<span class=bg_bpub_book_author>Борис Шергин</span><br>Дневник (1939-1970)

Борис Шергин
Дневник (1939-1970)

(10 голосов4.4 из 5)

Оглавление
След. глава

Дневник

1939

Вот я все­гда писал о цве­точ­ках, да облач­ках, о птич­ках да лесто­воч­ках. А миру надобны ведь реше­ния вопро­сов смысла вот этого суще­ство­ва­ния. Реше­ние вопро­сов вот этих болез­ней самого чело­века или его близ­кого. Вот как у врача: целый день люди с болез­нями, кото­рые надо сей­час лечить. Они смерти боятся, нужды, голода. Им не до лесто­во­чек и белых берё­зок. Как изба­виться «от вся­кия скорби, гнева и нужды» — вот по каким вопро­сам нужна консультация.

Если около тебя пла­чет семья, то корми её, во-пер­вых, телесно. Вос­пи­тай, пособи, подыми, успо­кой. А там, ежели в силах, дак и душевно поучи. Но знай, что: голод­ное брюхо к уче­нью глухо.

Как я радо­сти-то этой в сердце хочу! Она ум рождает.

Радость из себя, в себе радость дорога, кото­рая всё пре­об­ра­жает. Бес­ко­рыст­ная радость, так сказать.

Мрачно шёл по пере­улку, горюя, что денег нет в анти­квар­ный или буки­ни­сти­че­ский мага­зин идти. И вдруг в пере­улочке веточка и дерево на небе вечер­нем, меж туч осен­них, тяжких.

1939 <?> осень

Какая радость ино­че­ские те писа­ния мне! Какую тишину на сердце сво­дят, какой мир! Какой-то веч­ный кис­ло­род в воз­духе для меня пре­бы­ва­ние ино­ком в мире.

Жили ли они в XV, XVI, XVIII веке. А наи­бо­лее живы, жив­шие в XIX веке. К сло­вам, к рас­ска­зам о них, не говоря уж об их сло­ве­сах и писа­ниях, как к веш­нему утру при­ни­каю. Их дело, их жизнь — под­лин­ный элик­сир жизни. Как богата, как полна была жизнь XIX века! А я увле­кался архео­ло­гией, эсте­ти­кой ста­ро­об­ряд­че­ства. Не скажу, что в рас­коле нет жизни, но у нас есть… Есть… Как же есть. Sic! Ведь они умерли, эти оба свя­тые иноки. Вот сей­час ты читал в Соло­вец­ком пате­рике об Иеро­ниме иерос­хи­мо­нахе и обра­до­вался. А ведь и книга та, изда­ние 1873 года. И Иеро­нима нет давно.

Во-пер­вых, (веро­ятно, один из заме­ча­тель­ных ино­ков пле­яды Паи­сия Велич­ков­ского) жив. (Но о сем после.) А во-вто­рых, помни рас­сказ Гей­ден­рейха, ездив­шего на Соловки, по пере­писи и видев­шего в дебрях пустын­ника, 30 лет без­мол­ству­ю­щего в пещере.

Пустын­ник только посмот­рел на «пере­пис­чи­ков». И моло­дежь бого­хуль­ная от взгляда при­сми­рела и убра­лась молча в лодку да обратно.

Зна­чит, есть свя­тые иноки и в наши дни. Сколько их, пре­бы­ва­ю­щих сокро­венно, ведо­мых еди­ному только Богу. А «мир» вооб­ра­жает, что нет ныне свя­тых. Под­лин­ное скрыто для «широ­ких масс» и как бы про­па­дает для тех..

…но, кроме, конечно, Досто­ев­ского, Сама­рина, К Леон­тьева, кто созна­вал себя совре­мен­ни­ком свя­того. Знали о<тца>Иоанна К<ронштадтского>, но если «тот берег» Амвро­сия Оптин­ского не желал заме­чать, то Иоанна Крон­штадт­ского «те» поно­сили и забра­сы­вали гря­зью. Вот тут-то акси­ома «мир во зле лежит» и под­твер­жа­ется. Узнав о свя­том, если свя­того поста­вят на свещ­ницу, наш век не только не уми­лится, не только не почтит свя­того, а будет тщиться в грязь имя свя­тое втоптать.

Как досадно, что нач­нёшь об <нрзб.>, о внут­рен­нем гово­рить и сразу свер­нёшь на внеш­нее, на ничтожное…

Уди­ви­тель­ное свой­ство «мира» искать, видеть и пом­нить в людях, от мира отрёк­шихся, только худое. Одни поно­сят их созна­тельно, по зада­нию, дру­гие бес­со­зна­тельно, по глу­по­сти. Слово «монах» у них руга­тель­ное. Мнихи «все дар­мо­еды, пара­зиты, обман­щики, при­твор­щики». Мона­хини — «мок­ро­хвост­ницы, смут­ницы, ханжи и т. д.». Конечно, были такие, и таких-то мир знал, потому что был их достоин. А кото­рых мир не был достоин, тех и не знал.

И вот ещё дока­за­тель­ство, что мир пал и лежит во зле нев­склонно. (Это мно­гие чут­кие отме­чают и пора­жа­ются): в зло вера отнюдь не малится. Верят в вол­шеб­ство, в кол­дов­ство, в при­меты, боятся мерт­ве­цов, несчаст­ли­вых дней. Лизка Харит<оновна> нена­ви­дит Бога, попов, иконы, а кол­дов­ство, чер­тов­щина, при­меты… тут самым диким и неле­пым бас­ням и бабьим запу­кам верит.

Апо­стол: «В велице дому не суть точию сосуды сереб­ря­ные и золо­тые, но и гли­ня­ные и деревянные».

Я отча­ялся, горе душу сжало: почему иные хапают, и у них тыся­чами насы­пано, не знают, что при­ду­мать. …И вдруг кос­ну­лось сердца: а ты кем быть обе­щался? Не ино­ком ли? На что ты родился? Забыл ты пре­по­доб­ного Сер­гия? Не нищету ли и он, чуд­ный, при­нял на себя? И тебе ли наду­ваться и над­ме­ваться теперь, когда все­чест­ные кости вели­кого отца нашего Сер­гия Радо­неж­ского валя­ются в плену? Тебе ли, сору, навозу воз­вы­шаться?? Отнята кра­сота от нас Божиим промыслом.

А «тем» не зави­дуй: черви они, киша­щие в трупе.

1939 года

Тишину ты, Гос­поди, дай мне в сердце, чтобы слу­шать-то мне тебя. Редка, мимо­лётна была эта радость в сердце. Конечно, может быть, раньше я неда­ро­ван­ное вос­хи­щал. Встают в уме «началь­ники тишины», манят светло в мир покоя, тишины немер­ца­ю­щего света. Оптин­ские<?> «сбор­ники» сколько осно­во­по­лож­ники ино­че­ства в каж­дом месте, друга столько тепе­реш­ние уми­ляют, радуют. Ведь жили эти иноки теперь, в нашей обста­новке, ещё домы те стоят, где они, чуд­ные, обитали.

То, что сей­час не рисуют так, как прежде, не можут так рисо­вать, гово­рит о скле­розе человечества.

Не вовсе без ума некто гово­рил, что луч­шие про­из­ве­де­ния, напр<имер>, писа­тель создаёт до 30 лет. (Я бы ска­зал, наи­бо­лее взвол­но­ван­ные.) Ну… до 50 лет. А мир ведь уж дряхл, дряхл… Европа осо­бенно. В моло­до­сти, можно ска­зать, всяк поэт, всяк худож­ник. В моло­до­сти твор­че­ское живёт. Весело смо­лода жить. «Что это иду да наит­тись не могу. А теперь, — гово­рит ста­руха, — радость вся поте­ря­лась». Это болезнь, это сей­час в искус­стве ненор­маль­ное состо­я­ние, что рисо­ва­ние иссякло. «Senectus ipse morbus»1… И надо, конечно, лечиться. Но не надо отча­и­ваться. Надо только знать, что это болезнь, это состо­я­ние ненор­маль­ное в искус­стве. В нездо­ро­вом теле сей дух. Далё­кие от искус­ства, от худо­же­ства, нико­гда не касав­ши­еся рисо­ва­ния, гро­мят и рас­ка­ты­вают, топ­чут копы­тами рису­ю­щих. Мнят себя быть, может быть, убеж­дённо, пра­выми. А они боль­ные, жал­кие скле­ро­тики, дети дека­данса, дети дрях­ло­сти и упадка. Это нев­ра­сте­ния, пси­хо­сте­ния. Но ежели и ты, и я поте­ряли здо­ро­вье, веру, дак всё же не счи­тай своё такое состо­я­ние нор­маль­ным, а лечись, пони­май, верь, что пра­виль­ными были убеж­де­ния (рода чело­ве­че­ского) в цве­ту­щих годах, при разуме, при рас­цвете сил умствен­ных, душев­ных и телес­ных. А наши вре­мена — упа­док, болезнь, иди­о­тизм, маразм. Болезнь века: так тому быть.

Книга как чело­век Книга — мир бога­тей­ший (говорю о насто­я­щей книге) собран в ней. Она неве­лика стоит на полке, а всё в ней. И чело­век, её напи­сав­ший, и мир, им опи­сан­ный. Возьми пате­рик Оптин­ский, возьми Дамас­кина (Вала­ам­ский). …Волны, небо, море, ост­рова, исто­рия; века и люди сохра­нены пре­крас­ные, чуд­ные. Всё перед тобой ожи­вает, как только книгу рас­кро­ешь. Дела их, речи, поступки живые, яркие, бле­щу­щие, искря­щи­еся. Люди пате­ри­ков, они более живы, чем все мы, ещё тас­ка­ю­щие ноги по земле. Посмотри, повто­ряю, на в чёр­ном пере­плёте пате­рики. Какая сила, какая мысль, какие харак­теры, какой геро­изм! Сколько света, воли! И всё это чуд­ным, див­ным обра­зом собрано, оста­лось в малой кни­жице. Такая книга, как оконце в мир свет­лый, бод­рый, радост­ный, здо­ро­вый. Такая книга — чуд­ные духи во фла­коне. Книгу такую рас­кро­ешь – как из чёр­ной ночи в золо­той, веш­ний день вой­дёшь; из нищеты в богат­ство. Да, я‑то беден, нищ, а цар­ское оде­я­ние у меня на полке. Я‑то озяб, тря­сусь, а лет­нее солнце у меня вон стоит. Я‑то болен, а вон лекар­ство веч­ное, испы­тан­ное. Я в грязи, а вон моя баня. Я в тос­ках, в печа­лях, а вон моя радость. Про­тяни руку… Я в безу­мии, а вон вер­ный разума настав­ник Востину книга такая — «цар­ство небес­ное дома роди­лось» (Авва­кум Пет­ров). Я слепну телес­ными гла­зами, а оная книга очи душев­ные рас­кры­вает. Ты заблу­дился, а она путе­во­ди­тель. Ты голо­ден, а оная свя­тая книга — хлеб неис­то­щи­мый. Вот что силы най­дёшь, чело­века искать куда пой­дёшь? А книга та тут с тобой. И аз, памя­туя о доб­рых кни­гах, помыш­ляю оные изобильно у иных лежа­щие; почи­таю их акибы сокро­вище некое. И в оных по горло увя­зал, оные при­об­ре­сти тщуся, и сия моя страсть несть добро, понеже не похва­ляют отцы, чту­щих мно­гие книги.

20 ноября (по ст. стилю)2

Учись-ко ты не ждать «соло­вьев с неба», что настро­е­ние и вдох­но­ве­ние сни­дёт на тебя откуда-то. Учись в себе нахо­дить и самому созда­вать. Но как близ десятка лет писал и разо­рялся на себя, что де «слово про­сто оби­дит мя, мала печаль повер­жет мя», то и теперь едва ли не хуже стало. Собе­рёшься иное, и хочется от радо­сти отрыг­нуть слово, аужи отле­тело «настроение»-то. А тишину, уми­ле­ние хочется полу­чить. Это всего дороже, это насто­я­щее сча­стье, «радость» эта, источ­ник, ключ отмы­ка­ю­щая. Когда бывает эта радость, это уми­ле­ние, не знаю откуда в душу при­хо­дя­щие, то всё ладно, всему раду­ешься, всем дово­лен, всем счаст­лив… Да, рас­пла­кался Адам, перед раем стоя: «Раю мой, раю, пре­крас­ный мой раю!». Где ты, моё уми­ле­ние, где та тишина, где то «настро­е­ние», так неожи­данно, бывало, нахо­див­шее? Метёшь пол, постель уби­ра­ешь, и вдруг тихость эта при­дёт. …Бро­сишь веник и ста­ра­ешься посильно свет­лую минуту на бумаге запечатлеть.

…Да, невоз­можно это с людьми, даже с род­ными, живя3.

В каком надо быть устро­е­нии, пре­успе­я­нии, чтобы рав­но­душно, не говорю уж «бла­го­душно» пере­но­сить житей­ские щелчки, пинки, под­за­тыль­ники. А в жизни ведь не то что еже­днев­ные, а еже­ми­нут­ные раз­дра­же­ния да пере­коры… «Тер­пе­ния надо не воз, а целый обоз» (гова­ри­вал ст. Амвро­сий Оптин­ский). Конечно, ежели в себе самом на каплю нет тер­пе­ния и бла­го­ду­шия, то нельзя от людей тре­бо­вать. Верно гово­рено, что надо с людьми как с детьми обхо­диться, а часто как с боль­ными. И то понять крепко надо, что сам-от ты «боль­ной» и не по-здо­ро­вому всё дела­ешь и посту­па­ешь. Не смог я нико­его добра доспеть «ближ­нему» сво­ему. Истинно: сле­пой сле­пого пове­дёт, оба… (это всё я ведь с горя, в раз­дра­же­нии пишу. И себя со зло­сти угры­заю. И лютую на брата. И вдруг помя­нул, что он хотел зав­тра насчёт книг схо­дить: еле жив сый побредёт…).

…Насчёт книг… Теп­лее кряду стало, как о любом-то, желан­ном помя­нул… Насчёт книг… Как я жадаю кни­гами, кото­рые годятся-то мне.

Книги моё удо­воль­ствие. Насто­я­щие, конечно, книги. Вот ещё, кабы воз­можно было, «костюм­чик чёр­нень­кий»4.

Ещё кабы име­нем псев­до­ним-то свой сме­нить. Впро­чем, пока-то и сво­его имени недо­стоин, а «бала­бол» — самое мне назва­нье под­хо­дя­щее. А зав­тра ведь мой празд­ник Вве­де­ния.… Там у Жиз­дры снега лежат, и ели стоят, и тишина… «Я не видал своей свя­тыни, не знаю я твоих кра­сот», пре­крас­ная Оптина пустыня, «одно, одно я знаю верно», что ты ныне «таин­ственна без­мерно», но жива ты, жива душа твоя!

И ныне тамо «силы небес­ные неви­димо слу­жат». Есть Оптина, «не умерла, но спит»… О, вос­стани, вос­стани, моя оби­тель! Жив Бог, жива душа моя!

Видимо свя­тыня Оптин­ская в еди­ном месте была. А неви­ди­мая она везде стала. Раз­ру­шена моя пустыня и тем пере­се­ли­лась во мно­гие и мно­гие сердца. И в моё. И в моё! Нет, не слу­чайно и пате­рик Оптин­ский <?>, завет­ней­шая кни­жица с дет­ства, с оптин­скими над­пи­сями в руки попал. А порт­рет люби­мей­шего отченька моего Амвро­сия. А чуд­ные эма­ле­вые иконы зна­ме­ни­того ростов­ского мастера, зна­ме­ни­тыми отцами Мои­сеем и Анто­нием при­не­сён­ные. И это диво мне доста­лось! Это всё оттуда мне бла­го­сло­ве­ние див­ным образом.

Я вот что хочу давно ска­зать: Бог подаёт, веро­ятно, милость всем, о ней вопя­щим, но тём­ным и сле­пым, сла­бым жиз­нью неявно для них от них смерт­ную беду отво­дит. Они думают «так про­ка­ти­лось», а это Он отвёл. Но чистые душой явно дес­ницу Божию видят.

* * *

Ох, эти «пар­ши­вые настро­е­ния»! Когда наста­нет такое «пло­хое настро­е­ние», то уж вся­кое неустрой­ство и про­срочки, и долги давят и стра­шат; глав­ное, угнетают.

А как радость или хоть тень радо­сти, дак уж «ладно», «как-нибудь», «обой­дётся», «авось да небось», «Живём мол, да маемся, а всё впе­рёд пиха­емся», «Не горюй, мол, Параша, не потонем».

Всё равно: худо, бедно, здо­ров, болен — пова­дишься писать, дак оно и пой­дёт само. А я себя писать не пова­дил. У дру­гого льётся само, а я себя выжи­маю. А се и тес­нота мешает. Хочется писать то, что из души, хоть не клю­чом бьёт, а стру­ится. Хоть тонень­ким ручей­ком, а от сердца. А выду­мы­вать, выму­чи­вать — скучно это. Бывало, как на дро­ждях от пол­ного-то сердца ходишь: ско­рей бы листок где схва­тить, каран­да­шик найти.

Бывало, по доро­гам на берё­зах запи­сы­вал бла­гие-то мысли… А теперь я увял, орав­но­ду­шел. Не поды­мусь, не полечу весё­лой-то думой, лёг­кой, свет­лой. Сел, сижу. Нету в сердце радости…

* * *

Все­гда всё хорошо в при­роде. Все­гда она пре­красна, во вся­кую пору. Не говорю уж о весне и лете. А зимой в лесу разве не чудно хорошо. Нет, не умерло всё, но спит. Тишина, сне­жок А тона куда более бла­го­род­ные, чем летом. Чёр­ный цвет, как сталь воро­нё­ная, как тушь китай­ская. Чуд­ная гамма серых тонов: и серебро, и жем­чуг, и белые тона — вспо­ми­наю ста­рин­ные опре­де­ле­ния белого цвета: сахар­ный, бла­кит­ный. А мы всё: «белый». «Пале­вый» ска­жут ещё. Своих-то, вишь, нет, дак фран­цуз­ское «pale». А ста­рые крас­ного цвета опре­де­ле­ния: «мяс­ной», «брус­нич­ный» и т. д. А жёл­тые: «светло-соло­мен­ный», «русый». «Камень тот рус живёт» (гиа­цинт).

* * *

Как у отдель­ного чело­века при­туп­ля­ется острота вос­при­я­тия по отно­ше­нию к тому или иному пред­мету, так и у целого народа. Отсюда смена вку­сов, мод, сти­лей в искус­стве. Нам кажется стран­ным, напри­мер, как это в Рос­сии с конца XVII века могли сме­нить стро­гий, вели­ча­вый, высо­кий дори­че­ский ордер на барокко, тогда уже рас­про­стра­нив­ше­еся по всей Европе. Да потому что захо­те­лось чего-то поляр­ного давно при­гля­дев­шейся древ­ней ико­но­писи. А в бароч­ных (затем рокайль) обра­зах-кар­ти­нах и была как раз новая острота. И более чем на сто лет барокко чув­стви­тель­ный полю­бился. Такова была реак­ция про­тив мно­го­сот­лет­него еди­но­об­ра­зия. Долго матушка Русь от «запад­ных» сти­лей отво­ра­чи­ва­лась и небрегла, да вдруг сразу «с руч­ками» (как гово­рят ребята-купа­лы­цики) в барокко утонула.

* * *

Они свя­тые-то, ведь древ­ние… А что есть древ­ность?? О, как она отно­си­тельна… Ведь и матери нет, а вот их письма, и чер­нила ещё не пожел­тели. Вот кофта мате­рина, коше­лёк её. А вот Нинуш­кины все вещи. Отец Вик­тор Васи­лье­вич, уж и вещей его мало: пис­мецо, запись из кни­жечки. Бабушки Олёны Кирил­ловны что есть ли? А тётино, она давно ли умерла, а что есть? Пате­рик Соло­вец­кий, спо­рок шуб­ный. А иные и про­шлый год умерли, а ни синь пороха не оставили.

Да ещё вот что, фото­гра­фии мно­гих есть, кои покой­ные и тряпки по себе не оста­вили. Но я знаю, что они были. Со мной они, во мне они живы. Поко­лику я помню их, своих род­ных, бабу­шек, деду­шек, отцов, мате­рей, я о них рас­ска­зы­ваю, их порт­реты пока­зы­ваю, пишу о них. И таким обра­зом они живы во мне и через меня. Я сви­де­тель. Не было бы меня да фото­гра­фий, дак и недав­ние они, недавно умер­шие уж как бы небыв­шими ока­за­лись. Всё равно, что сто лет умерли они, что десять лет. Это в малом, в моём роду. Но так и в боль­шом, и в вели­ком. Не было бы о вели­ких людях сви­де­те­лей, опи­сав­ших их, не было бы порт­ре­тов их, не было бы име­нья их, и мир не знал бы о них. И их бы всё равно что не было. Конечно, от вели­ких дела оста­лись, писа­ния их И это живёт, этим ещё живы вели­кие. «Умолкли Иоанна Зла­то­уста уста, он оста­вил нам дру­гие свои уста — книги». Так что вели­кие вдвойне живы. Не только тем, чо о них сви­де­тель­ство­вали совре­мен­ники, а по совре­мен­ни­ках пре­да­ние уст­ное и пись­мен­ное, не только потому, что вещи их оста­лись, но и потому, что дела они оста­вили приснопамятные.

Но всё равно: я хочу дока­зать, что всё равно, что десять лет, что пять­де­сят, что сто лет, что три­ста лет назад и пять­сот, а может быть, и тысячу лет назад жил чело­век Уж как нет в теле чело­века, дак всё равно, всё равно, что десять годов не вижу, что два­дцать пять лет, что сто лет (мамы нет 18 лет, сест­рёнки 8 лет, отца 35 лет… А разве не всё равно… Какая раз­ница, что, ска­жем, мамина бабушка умерла в 1863 году, отец отца в 1865… 75 лет назад… А Нина — 7 лет? Живы бы, дак меня­лись, ста­ри­лись. А нет их в теле, дак они пере­стали меняться. Время для них не суще­ствует. Они уж веч­ные. При­ло­жи­лись ко отцам своим и стали вне времени.

Отно­си­тель­ная вещь время. Оно только для этого боле­ю­щего тела суще­ствует. А так, вообще, вре­мени нет. Условно это счис­ле­ние вре­мени. Онто­ло­ги­че­ски не время про­хо­дит, а про­хо­дим мы. Т. е. вот этот уча­сток бытия в теле сво­его и изме­ряй, а как в веч­ность канешь, дак пустое дело — вычис­лять. Особ­ливо об ото­шед­шем, канув­шем в веч­ность. Там 1000 лет, яко день един. Там, в пучине веч­но­сти, и IX век со све­ти­лами его всё одно, что XIX век Там они живут без кален­да­рей, без дат, без чис­лен­ни­ков, без годов. Там Иоанн Зла­то­уст со свя­тым Фила­ре­том Дроз­до­вым бесе­дует, Дамас­кин с Тихо­ном Задон­ским, Анто­ний Вели­кий с Сера­фи­мом Саров­ским. Пома­хи­вают они века-то.

Таким обра­зом, как сде­лался чело­век неви­дим здесь, ушёл туда, где нет вре­мени, но жизнь веч­ная, где нетле­ние, дак и не глупи, не счи­тай, что, вот, те древ­ние отцы, «чудо­творцы», а эти «новые»: мы их застали. Ты этих знал, а бабка твоя тех дав­них видела и слы­шала. Ты Нек­та­рия знал, а бабушка твоя Амвро­сия знала лично. Этих не молоди, «недав­них», тех не старь. Погляди-ко на иконы-те. Иоанн Пред­теча со свя­ти­те­лем Филип­пом (Колы­че­вым) вме­сте. То и пра­вильно. Так и есть. Законы насто­я­щей-то жизни, бес­ко­неч­ной, иные, чем тут, в жизни вре­мен­ной. Тут у нас всё, как в ящичке или в инку­ба­торе, всё в мел­ких, жал­ких, огра­ни­чен­ных мас­шта­бах. У нас всё тут игрушечное.

Игру­шеч­ный дет­ский мы домик «нащо­кин­ский»5. А «тамо» — «не тот материал‑с!». (И как смешно, что мы тут нады­ма­емся, топор­щимся да пыхаем.) Дак вот: дет­ское рас­суж­де­ние, что «те древ­ние, а эти новые». Все они «в Боге почи­вают». Зна­чит, жал­кая зем­ная мерка о вре­мени не суще­ствует для них.

..Я начал было с того писать, что дока­зы­вал о вещах да об остат­ках. Любим (верим) за то новых, что сами их видели. О том гово­рил, что и древ­нее столь же досто­верно сви­де­тель­ство… что де остатки оста­лись, дак и живы. И что де всё равно, что 75 лет, как деда нет, что 7 лет, как сестры нет. Дурова голова! Не в остат­ках дело, а в том, что с Веч­ным Солн­цем, вез­де­су­щим, они соеди­ни­лись. А там раз­би­рай, какой оттуда тебе луч све­тит — древ­ний или новый. Все там равно сияют. Там, «идеже лики свя­тых Гос­поди и пра­вед­нии сияют, яко светила».

Впро­чем, по-сесвет­скому я не неправ. Мы в теле, дак и судить вправе телесно, веще­ственно. Ино, веч­ная правда и здесь права. Как увижу калиги да ложку, да чашку Сер­ги­евы (а он жил мно­гонько веков назад), дак нисколько он не древ­нее Оптин­ского Амвро­сия. У Амвро­сия тоже и посох, и чётки, и шапка оста­лись. И XIV, XIX век, вот они: заде­ваю их руками. А вот кости их. А вот рука — под­пись Филиппа Колы­чева (XVI век), а вот Фила­рета Дроз­дова (XIX в.). А се спи­саны речи их; а се постройки, ими возведённые.

Очень близки к нам (по-сесвет­ски-то) опи­са­ния жизни их, дан­ные совре­мен­ни­ками ярко и про­сто. Поэтому изу­ми­тель­ные харак­те­ри­стики, прямо ска­зать кар­тинки быто­вые, ска­жем, из пате­рика Скит­ского и т. п. отцов наших южных древ­них (начала Сред­не­ве­ко­вья) очень к нам при­бли­жают, к нашему вре­мени под­во­дят. О какое благо было бы, ежели бы эти пате­рики, про­логи, минеи четьи и слу­жеб­ные стали нашими настоль­ными кни­гами; люди эти (а ведь это не тени — герои сочи­нён­ные романа, а био­гра­фии) близки были бы для нас. Конечно, время, поскольку мы на земле и во вре­мени, чув­ству­ется. Но, чуть оста­вили книгу, опять это: ох какая древ­ность! И вот поэтому легко и светло нам видеть во свя­тых совре­мен­ни­ков (XIX) век. Вот почему любим и ликуем их оби­та­лища видеть, их гор­ницы, их вещи, даже фото­гра­фии сохра­ни­лись подвиж­ни­ков XIX в. Как-то нам надёж­нее, что вот в этих сте­нах жил и душу Гос­по­деви пре­дал Сера­фим Саров­ский. …Вот его рука­вицы, сапоги на пря­мую колодку. Чудно это и радостно. И об Оптин­ском радо­ва­нии, Амвро­сии, знаем, что хоть пол­сотни годов пре­ста­вился, а кел­лия его ещё вчера тут вот была сохранна. А кар­точки с живого везде и ста­рики о. Амвро­сия помнят.

Древ­ние в «те» эпохи жили. Жизнь, куль­тура, быт — всё иное было. А эти-то в наше время, в нашей обста­новке, среди зна­ко­мых нам вещей жили. Они по-нашему оде­ва­лись, гово­рили, сни­ма­лись, на таких же сту­льях сидели, вот эти книги в руках держали.

Уж очень это любо и светло, и радостно, что среди нас они жили, среди наших отцов и матерей.

Но вот тут ещё воро­чусь назад. Радуйся, зовый, ликуя, что заде­ва­ешь сапоги, рука­вицы Сера­фи­мовы, и уми­лись, что он перед этой вот самой ико­ной Уми­ле­ния отыде ко Господу.

И сразу же сооб­рази: а вот две келей­ных пре­по­доб­ного Сер­гия иконы, перед коими так же точно, как Сера­фим Саров­ский, молился, на коих Сер­гий уга­са­ю­щий взор остановил.

Сера­фим бли­зок, а Сер­гий почему далёк?? Вот тебе и ризы Сер­ги­евы пест­ря­дин­ные, и его уче­ника фелонь и книга тут.

Добавлю, нако­нец, что и тому раду­ешься о свя­тых нашего вре­мени, что они дока­за­тель­ство пре­бы­ва­ния бла­го­дати в церкви Хри­сто­вой и в наши дни.

Убоги, жалки, ска­редны цен­но­сти мира сего. Только вера Хри­стова есть дей­стви­тель­ность. Только Мес­сия истин­ная реальность.

* * *

Люблю свя­тых Божиих угод­ни­ков Севера, сво­его род­ного края. Зосима и Сав­ва­тий Соло­вец­кие, Анто­ний Сий­ский, Кирилл Бело­зер­ский и мно­гие, мно­гие… Но вот живу в Сред­ней Рос­сии два десятка лет, и уж близки стали не только, напр<имер>, боже­ствен­ный Сер­гий и Никон, его уче­ник чуд­ный, люблю уж не только свя­тых обще­име­ни­тых «всея Рос­сии чудо­твор­цев»; Сера­фима и про­чих вели­ких, не только люблю Оптин­ского Амвро­сия и Льва, и Мака­рия, и Анто­ния, и Ана­то­лия, в Оптин­ской под­ви­зав­шихся, Димит­рия Ростов­ского, Тихона Задон­ского, Мит­ро­фана Воро­неж­ского. Их все знают и убла­жают. Везде их лики. О них мог бы как-то и на Севере узнать.

Живя в Средн<ей> Рос­сии, люблю, полю­бил и по брату став­шего близ­ким сердцу моему Савву Зве­ни­го­род­ского. И кто ещё? Да всех свя­тых угод­ни­ков, что в ста­рых мос­ков­ских гра­дах и оби­те­лях почивают.

А свя­тые угод­ники Севера рису­ются мне: море шумит, волны бегут, ветры, бегут корабли, белые парусы. И они: Зосима и Сав­ва­тий, Анто­ний Сий­ский, Ели­сей Сум­ский, Гер­ман, Ири­нарх; Пер­то­мин­ские Вас­сиан и Иона, Яренг­ские Иван и Логгин… Везде они по север­ным морям. Они как чайки, нигде им не заго­ро­жено. С кораб­лями они плы­вут, обо­ро­няют попав­ших в относ на льди­нах, видят их у руля, направ­ля­ю­щих в гавань шкуны, видят с веслом пра­виль­ным на краю льдины.

Угод­ни­ков Соло­вец­ких Зосиму, Сав­ва­тия, Гер­мана, Ири­нарха, Еле­азара, Свя­ти­теля Филиппа (Колы­чева) в XVII, XVIII, XIX веках видали мно­га­жды на судах, сто­я­щими, как мачты, с ман­ти­ями, напол­нен­ными вет­ром, про­во­дя­щими гиб­ну­щий корабль в гавань.

Похоже на сагу скан­ди­нав­скую житие Ели­сея Сум­ского6. Жену убил люби­мую, поло­жил тело в кораб­лец перед собой, погру­зил све­чей и хлеба. Отво­рил паруса и уплыл в дали мор­ские. Плыл оке­а­ном весну, лето и осень. Зимо­вал в мур­ман­ском диком уще­лье, не сводя глаз с лица люби­мой, мало изме­нив­ше­гося, хотя иссох­шего от мор­ских солё­ных вет­ров. Вес­ной Ели­сей спра­вил в Белое море. Полу­ноч­ное солнце, бес­пре­дель­ное море, кораб­лец с чёр­ными пару­сами, посе­ре­дине мумия пре­крас­ной жен­щины. В тихую погоду над нею горят свечи. У руля ока­ме­нел человек

Когда лицо люби­мой изме­ни­лось от чёр­ных зим­них вет­ров, Ели­сей высек в Сум­ском берегу «печеру», схо­ро­нил жену. И сам в нече­ло­ве­че­ских подви­гах поста, молитвы, наготы скон­чался здесь, стя­жав посмертно дар чудотворений.

Или вот ещё живая чёр­точка о свя­тых, жив­ших в XV веке. Чёр­точка, сти­ра­ю­щая без вся­ких пре­одо­ле­ний и тру­дов, без вся­ких про­ник­но­ве­ний «в древ­ность», чёр­точка, раз­ру­ша­ю­щая время по самому обык­но­вен­ному, зем­ному: «Лета 7032 (1524), 2‑го марта, пытал у Евпрок­се­ньи Васи­лье­вой. И Евпрок­се­ния ска­зы­вала: «Помню маму его, кото­рая его кор­мила. А звали её Ефи­мия7. А жила 106 лет…». Выхо­дит, мама-та ещё в XIV веке жила. Ибо и «дитя» (св. Мака­рий Каля­зин­ский), ею выкорм­лен­ное, пре­ста­ви­лось в 1483 г. «в ста­ро­сти глу­боце». А справка пона­до­би­лась при обре­те­нии мощей Мака­рия Каля­зин­ского в 1521 году.

Про­чтёшь, и как будто сам про­ник и при­ник к тем векам, и обо­ня­ешь их аро­мат. Видишь, как легко через века шагают, как время малится.

Тётка Гла­фира Васи­льевна гово­рила мне, что её дедушка ей рас­ска­зы­вал, что видел чело­века, кото­рый при­сут­ство­вал при казни стрельцов.

По рас­чё­там, это она от деда слы­шала в 1850 году. Деду было 80 лет. Деду рас­ска­зы­вали тоже в юно­сти, при­мерно в 1780 г. Рас­ска­зы­вал 100-лет­ний ста­рик, ещё застав­ший XVII век

Если читать исто­рию, исто­ри­че­ские «романы», как это всё все­гда «было давно». А послу­ша­ешь такой рас­сказ и высоко над вре­ме­нем взле­тишь, два века видишь… И это ещё в «сесвет­ных» усло­виях такой взлёт, такой охват и кон­ден­са­ция вре­мени возможны.

И ещё почто люблю наших север­ных свя­тых Имена их с дет­ства на окте­ниях слы­шал. Ещё мама на руках в цер­ковь водила, за руку к Вос­кре­се­нью водила. По порядку из уст о. Миха­ила помню: Зосиму и Сав­ва­тия Соло­вец­ких, Анто­ния Сий­ского, Нико­дима Коже­озёр­ского, Три­фона Печенг­ского, Вар­ла­ама Важе­ского… Пер­то­мин­ских.. Яренг­ских, Арте­мия Вер­коль­ского чин.

А в Соло­вец­ком подво­рье с дет­ства выучил на слух Зосиму, Сав­ва­тия, Гер­мана, Ири­нарха, Еле­азара Анзер­ского и про­чих Соло­вец­ких чудотворцев…

И ещё почто раду­юсь о таких свя­тых, как Фила­рет Мит­ро­по­лит? И иные, нам по вре­мени близ­кие? Потому что с ними, как на одном корабле плы­вёшь. Они ещё кораб­лём-то пра­вят. Тут ещё они, близко.

* * *

Сто лет для жизни в церкви ничто, и 200 ничто. Напри­мер, «пет­ров­ское» — это уже как бы наше. Но 300 лет, XVII век — это уже древ­ность. При­скорбно это, конечно. Там-то самое «наше». Но после­пет­ров­ских людей как бы больше пони­ма­ешь. Они уже как бы совре­мен­ники. Они уже на твоём корабле. А то всё «древ­ние». «Там» всё «рази­тельно» отли­ча­ется от жизни, от быта, ска­жем, столь близ­кого нам века XIX, в нед­рах кото­рого мы роди­лись. (Деды наши роди­лись из недр XVIII века.) Вот, как худож­ник и как убо­гий, но всё же име­ну­ю­щий себя сыном церкви, люблю, ска­жем, град Сер­гиев, Лавру пре­по­доб­ного Сер­гия (сокро­вищ­ницу и искус­ства, и веры). Но кипе­ние её, цен­тры тяже­сти её ведь вот куда надо отне­сти — к пре­по­доб­ному её осно­ва­телю, к его уче­ни­кам, к Дио­ни­сию XVI века. Вот где основ­ной акцент Лавры.

Цве­туща была сия сокро­вищ­ница и в после­ду­ю­щие века, но, как бы уто­мясь и убо­ясь вели­чием и рос­ко­шью сей свя­тыни древ­ней, цен­траль­ной, исто­ри­че­ской, геро­и­че­ской, зна­ме­ни­той, иное робко ищет душа.

Бре­мени веков, бре­мени исто­рии «суе­верно дивится посе­ти­тель». Отча­сти вот почему воз­ни­кают новые и новые оби­тели. Да и про­сто­душ­ный чело­век любит, что поближе. Древ­ние пре­по­доб­ные… их издревле навыкли знать в серебре.

Пере­чёл напи­сан­ное и сму­тился. Лишь плод утом­лён­ного ума эти умо­за­клю­че­ния… Неужто только музей прис­но­си­я­ю­щая лавра Сер­ги­ева?! Неужто не жив бого­нос­ный отец наш Сер­гий… Никон… Дионисий?

Нету «древ­него» и «нового» в вере Хри­сто­вой. Вечно юнеет цер­ковь Хри­стова и всё, что в ней и от неё. Нету вре­мени в Боге. Не ста­реет ничто, во Хри­сте живущее.

* * *

Неза­могла ты, ворона, по под­не­бе­сью-то летать… Вот и ста­ра­ешься каче­ство коли­че­ством заме­нить. Вон на Свя­тей Горе велено одну икону, одну книгу дер­жать. А ты хапа­ешь, хва­та­ешь сюду и сюду И уж не из чего хва­тать-то, кар­ман-от пуст, от хлеба у семьи рвёшь, а полки заби­ва­ешь. И не чита­ешь уж, а лишь бы полки ломи­лись. Тужишь, что не как у людей, что нет кар­мана. А пёс ли тебе в целой-то биб­лио­теке?! Хоть два­дцать ком­нат кни­гами забей. Хоть Бот­ки­ным, хоть Ост­ро­ухо­вым будь, а кому то оста­лось?! И на что тебе много книг? Сам будешь читать?

И на насто­я­щие книги одну полку отряди: их немного, тво­ему убо­же­ству насущ­ных. А это ведь обжи­ра­нье: всё одно не пере­ва­рить, не усвоить.

И вот, знаю, и не только знаю, но и чув­ствую, что одна, две книги нужны. Потому что «одно на потребу». А жад­но­сти не могу пре­одо­леть. Пода­вай коро­бами. Старцы учи­тели ска­жут, что это пло­хая при­мета. В сто­рону это от самых пер­вых сту­пень пре­успе­я­ния. Хоть и об одном книги соби­ра­ешь, да для тебя-то много. Да и каж­дому чело­веку не мно­же­ство книг надо об этом «одном». Только «клас­си­че­ские» книги об «еди­ном на потребу» надо читать. И будешь их читать деся­ток, а одну изберёшь.

Но в боль­шой надо быть мере, чтобы, как Фео­фан Затвор­ник Соло­вец­кий, гово­рить: «Читай Псал­тырь! Одну Псалтырь».

А вот как, по-сесвет­ному-то судя, для радо­сти всё это охота собрать оби­лие-то книг об ино­че­стве, об оби­те­лях, о свя­тых… Я раду­юсь над ними. Кабы можно, «сухой бы я короч­кой питался», а книги поку­пал. Спал бы с кни­гами, кото­рые люблю. Ужа­сти как они дух мне весе­лят и надымают…

При­ту­пи­лось вос­при­я­тие-то, не шеве­лят меня при­выч­ные-то одни и те же вещи и книги; надо новые. И это свой­ство, веро­ятно, всех люби­те­лей и соби­ра­те­лей «искус­ства и ста­рины». Помню, гово­рил Н. А. Кл(юев): «Я сме­нил бы эти иконы: не чув­ствую их» (!!!) Люби­тель-анти­квар Анто­нов, поку­пая у нас фар­фор, гово­рил: «При­гля­дятся они мне, я их за ту же цену отдам». А моло­дой ещё биб­лио­фил пред­ло­жил меняться кни­гами: «У меня все неразрезанные»…

Дети могут, конечно, в игрушки играть. Но даже и для «буду­щего» инока очень это несе­рьёзно. Помню, кажется, у Лер­мон­това: «Не мно­же­ством кар­тин ста­рин­ных масте­ров…». Насто­я­щая книга, насто­я­щая икона — как дро­жди неи­жди­ва­е­мые, век она бро­дит, мысли родит и над­ме­вает тебя.

5 Декабря

Зим­ний зав­тра Никола. Так по белым сне­гам его и про­ка­ты­вает Русь-та. Краше его, света, мало, а про­сла­вить соборно некуда схо­дить. Да ещё и раде­ния мало… В Клен­ни­ках у Мечёва Сер­гия, бывало…

Я вот тол­кую: «древ­ние» свя­тые да «новые» свя­тые. Ближе-де новые. А в народ­ной вере вопроса о древ­но­сти или совре­мен­но­сти того или дру­гого свя­того не существует.

На шку­нах в море кого гры­зут? Мно­гих гры­зут, а Николу пер­вого. Не плес­не­веет этот хлеб. Цвет сей не теряет бла­го­уха­ния. Чуд­ное дело: знать, хоро­ший хозяин заботится!

Он жил на далё­ком юге. Жил много веков назад. И тут вот какое див­ное дело: Русь его при­сво­ила, на Руси Никола — «ско­рый помощ­ник». «Никола — ско­ро­по­мо­га­тель­ное имя». Мона­стыри, храмы, деревни, корабли — сколько их, посвя­щен­ных свя­тому Николе.

Русь (как и греки) не сде­лала из св. Нико­лая ёлоч­ного деда, как в Аме­рике. Как он есть, таким Николу имеет Свя­тая Русь. Жив­ший в Малой Азии в Мирах Ликий­ских в IV веке, живёт уж много веков на Рус­ском Севере. «От Кол­мо­гор до Колы трид­цать три Николы» — церкви Нико­лины. Мона­стырь Николы Корель­ского на Двине, Никола Вер­коль­ский на реке Пинеге. В каком доме не было его лика пре­чест­ного? И много ли ликов краше, люби­мее лика Николы Мило­сти­вого?.. А в хра­мах сия­ние свеч, тём­ный измож­дён­ный лик с высо­ким челом, взгляд, про­ни­ка­ю­щий в душу…

Мало­ази­ат­ский грек, жив­ший в IV веке. Но кто более жив, чтим и любим, чем он?? Кто не знает его? Про кого больше рас­ска­зов и легенд?! Жизнь свя­ти­теля Нико­лая на Руси — рази­тель­ный при­мер тому, что счис­ле­ние веков — IV, V… XX — важно только для учеб­ни­ков. А в церкви «древ­ность» и совре­мен­ность сли­ва­ются. Могут не знать и «новых чудо­твор­цев», кано­ни­зи­ро­ван­ных в XIX веке, а «древ­ний» Никола живёт и чудо­тво­рит в народе. На Пинеге «вырез­ной» Никола еже­годно сна­ши­вает сапоги. «Погля­дишь: под­мё­точки все уж сно­шены… Он ходит».

Да где только не рас­ска­жут вам о новых чуде­сах св. Николы. На Север­ной Двине в 1930 году жен­щины пере­гру­жали кар­бас с сеном. Кар­бас зато­нул на пес­ча­ной кошке. И жен­щины враз закри­чали: «Свя­ти­тель Никола, убавь воды!». Вот вам мало­ази­ат­ский «мифи­че­ский» грек. Пол­ной жиз­нью живёт «свя­тый Нико­лае» на Руси. Что там 70 его лет на даль­нем юге, в без­вест­ном тогда граде: его жизнь, жизнь в Визан­тии, в Рос­сии, в Ита­лии, во Фран­ции, в Гер­ма­нии… насто­я­щая жизнь свя­ти­теля Нико­лая — это послед­ние пол­торы тысячи лет. Ска­жем, с V по XX сто­ле­тие! Вот этот «период» жизни свя­ти­теля как раз богат собы­ти­ями, про­ис­ше­стви­ями… Европа, Азия, Аме­рика… Везде он!

..Да… В церкви, в рели­гии всё так В теле жив, неве­лико место зани­мал, а сбро­сил и везде стал. Ото­шёл свя­той ко Гос­поду, и сразу «дея­тель­ность» его кры­лья, раз­мах получает.

Как только чело­век свя­той жизни, о Гос­поде почив­ший и Гос­поду уго­див­ший, ко Гос­поду пре­ста­вился, он, ино­гда сразу, ино­гда посте­пенно (это самое рази­тель­ное!) со всеми рядом, с людьми-то, ста­но­вится. Жив-то, дак куда-то писать или ехать куда-то надо, добы­вать старца-то. А пре­ста­вился — и рядом около тебя ока­зался. Жив, годы счи­тал: «Ох, стар де… немо­щен». А помре, и счёт годов отпал. Время пере­стало для ото­шед­шего ко Гос­поду. Пол­торы тысячи или тысячу лет назад жил в теле свя­тый, но, начав жить жизнь веч­ную, стал оди­на­ков и XV веку, и веку XX. Века сего света про­хо­дят, а живу­щий жизнь веч­ную всё тот же. Тамо жизнь неиз­ме­ня­е­мая, нестареемая.

7 Декабря

Анто­ний Сий­ский… Сего­дня с Двин­ской земли стру­ится тихий, но настой­чи­вый свет. Анто­ний Сий­ский — одна из звёзд Севера. Он как север­ное сия­ние в ночи. Но и сюда дости­гает свет его свя­то­сти… Там, на далё­ком Севере, четы­ре­ста лет назад затеп­ли­лась эта свеща неуга­си­мая. Сего­дня там празд­ник Разо­рена оби­тель, но: жив Гос­подь, жива свя­тыня. Ныне силы небес­ные тамо неви­димо слу­жат. Нет людей, но горят свещи празд­нич­ные, оза­ряя снега и дре­му­чие ели, и ско­ван­ные во льдах реки и озеро. Анто­ний Сий­ский, бла­го­дат­ный луч север­ного сия­ния. Сего­дня в день его бла­жен­ного успе­ния стре­мится на Север душа моя, хочет слу­шать тихость без­молв­ную ночи. Вот я вижу Двин­скую землю в зим­нем сне. Вели­кие реки, бес­пре­дель­ные леса и озеро, и ост­ров, и как ков­чег дра­го­цен­ный — оби­тель Анто­ни­ева. Род сей, в смраде срамно лику­ю­щий, не видит света свя­тых. Но тем, кто взыс­кует оного света, сияет имя Анто­ния Сий­ского, любо его житие и эти леса, и реки, освя­щён­ные его пре­бы­ва­нием, его чудесами.

Све­тиль­ник ино­че­ства, зажжён­ный Анто­нием Сий­ским, равно как и сия­ние иных бла­го­дат­ных огней Севера о дне света, дак именно что на суд тебе. Весь мрак твой только осве­тит, всю мглу и ночь.

Как надо рабо­тать, как учиться… с азов, с азбуки, чтобы как-то при­бли­зиться к оси­ян­ному чину ино­че­скому, к пре­чест­ному имени пре­по­доб­ного. А то смот­реть так со сто­роны, без­участно, не учась, не тру­дясь, не борясь с соб­ствен­ным ничто­же­ством, не стоит. Кру­гом дети смерти не спят, не дрем­лют: рас­тле­вают, раз­вра­щают, хулят правду. Что же ты-то хоть две лепты, хоть одну в дело Божие, в дело правды не отдашь?

Любить цер­ков­ную куль­туру, любо­ваться ею, соби­рать книги и иконы — это всё внеш­нее для тебя. Книги и собра­ние икон кому-то оста­нется. А ты что с собою возьмёшь?’

7 Декабря

Вчера вот шёл по пере­улку… Снег на высо­ких кры­шах ста­рых доми­ков. Снег на вет­ках. Вспом­нил о дне свя­ти­теля Николы. Бре­дучи, за без­лю­дьем пел вели­ча­нье. И дума­лось: куда вот эти сер­деч­ные изли­я­ния о свя­том и песня уст идут?.. Частью в эфир, частью туда, где его лики на свя­тых ико­нах, где чтут свя­тую его память. А больше, может быть, в своё сердце посы­лаю ему вели­ча­нье, стихи. Сердце чело­ве­че­ское, даже такое убо­гое, как моё, целый мир. Туда и посы­лаю слова бла­го­дат­ные. …Куда идут слова молитвы?

А пом­нишь: «Ищи Бога, а не ищи, где пре­бы­вает». Отцы, стя­жав­шие подви­гом вели­ким молитву, знают, где молитва и куда молитва идёт. Но вели­ким подви­гом свет­лое сие зна­ние дости­га­ется. А твоё дело — пой да молись, как запо­ве­дано по свя­тым уста­вам. Бог велик, непо­сти­жим. Знай, что он во всём и всё в нём, и молись. Нико­лин день, дак читай святителю

канон, пой ему, ско­рому помощ­нику, уми­лись о нём, помни и люби, и чти дни свя­тых угод­ни­ков Божиих. Жития их, службы им одна дру­гой див­нее и уми­ли­тель­нее. И Гос­подь даст тебе уми­ле­ние и молитву, и зна­ние свет­лое, радостное.

* * *

Сам-то я уладь, тля, дак надо с утра-то хлеб­нуть живой водицы. Кое и родится в пустой-то башке.

Тво­ре­ния свя­тых вели­ких отцов, вели­кие книги (их с тебя надо не много). Фило­ка­лия, Исаак Сири­я­нин, Лествица.

(Уж, я чай, чтиво вся­кое мусорно-газет­ное ты давно оста­вил.) А в вели­ких кни­гах вся­кая строка — жизнь, вся­кое слово — маяк Эти книги не будешь читать на ходу, за чаем. Но и не только совре­мен­ное сифи­ли­ти­че­ское, гну­са­вое, смрад­ное чтиво. И клас­си­ков новых и ста­рых, где стра­сти любов­ные рас­пи­саны и раз­ма­заны, взыс­ку­ю­щий града читать не будет: не инте­ресно, ни к чему, не про нас писано.

Нет пользы, когда «Любовь к кра­соте» — Фило­ка­лия, будет у тебя рядом с «1001 ночью» лежать… Тут уж послед­няя честь горше пер­вых. Тем любо­ваться и дру­гое любить.

Жиз­нью надо про­хо­дить эти книги. Нет пользы после сыт­ного обеда, раз­ва­лясь в крес­лах с папи­ро­сой в зубах, про­честь пол­стра­ницы, нет пользы, когда, бле­стя кореш­ком, постав­лены «Сло­веса пост­ни­че­ские» Иса­ака Сирина вме­сте со «Ста­рыми годами», «Апол­ло­ном», сти­хами, «Дека­ме­ро­ном».

А вот польза, когда одну-един­ствен­ную для себя книгу носил «стран­ник» в котомке, храня её больше жизни и жиз­нью своей про­ходя эту Боже­ствен­ную книгу.

Стран­ник «алкал» див­ных сло­вес этой книги, читал, забы­вая мир, в лесу, сидя в сто­рожке, про­ходя Сибирь и Рос­сию, пустын­ными доро­гами, пита­ясь суха­рём, уто­ляя жажду водой из рек и болот. Имея в сердце только вели­кое уче­ние «доб­ро­то­лю­бия».

Конечно, бес­печ­ность и про­фа­на­ция — вот и так, как я, молитву Ису­сову твер­дили. Зда­ние надо не с крыши стро­ить, а с оклад­ного бревна, с фундамента

Quod licet Jovi, non licet bovi8. Без­молв­ни­ков дело есть — упраж­не­ние в молитве Ису­со­вой. По уче­нию свя­тых отцов, это уже завер­ше­ние подви­гов, крыша.

Конечно, и лесто­вичка, и молитва Ису­сова могут укра­шать быт. Но при таком «деко­ра­тив­ном» отно­ше­нии в труд­ную минуту и забу­дешь о ней.

Я довольно гово­рил, тол­ко­вал, меч­тал, вооб­ра­жал о «цер­ков­ном». Но то всё было или от эсте­тики, <или плот­ское, буй­ствен­ное, страстное>,красивые башенки, а зда­ния-то и не было. Пави­льон был воз­душ­ный, на песке строен. Каких вещей я касался, рас­пи­сы­вал настро­е­ния, уте­ше­ния самые доб­рые, самые здоровые.

А вот поди ж ты! Граб­люсь за «барокко»! Пре­сы­тился хле­бом чистым бес­при­мес­ным север­ной род­ной речи. Нра­вятся вот такие выра­же­ния, как «тра­титься» и т. д., и т. п.

В этих же пла­нах и моя любовь, ска­жем, к ели­са­ве­тин­скому «барокко».

P.S. Заме­ча­те­лен язык царя Гроз­ного. До него вели­ча­вая арха­ика (есть изу­ми­тель­ные образцы рус­ской речи и до Гроз­ного, конечно). Не зна­ешь, к чему при­ме­ниться. А у Ивана царя креп­кая, ёмкая ост­рая рус­ская речь.

25 Декабря 1939. Рождество Христово

…С тем умру. Тут только падать да пла­кать, да величать.

Откуда это чув­ство при­хо­дит… Это выше моих поня­тий. Это чуд­ное нечто, и не знаю, откуда, и не помню, когда яви­лось. Говорю о любви моей к худо­же­ству и старцу Амвро­сию Оптин­скому.

Даже вот теперь, когда я себя плохо чув­ствую целыми днями, когда голова не рабо­тает, иное еле брожу, час какой-то при­дёт, и дума­ешь о чуд­ном старце. Канун сочель­ника видел его во сне даже.

Будто он, отец наш, остав­ляет «дом». В спину отченька видел. Уж не помню всего. Высо­кий будто, суту­лый. В выцвет­шей, виш­нё­вого как бы цвета дол­гой одежде. Власы седые с ушей… Горь­кое и сла­дост­ное чув­ство что, вот, уви­дел. И во сне-то как бы созна­ние было что не явь, а виде­ние вижу.

Бывает почи­та­ние свя­того народ­ное, кото­рого мно­гие любят. У меня к отченьку моему как бы лич­ное чув­ство. Я не жил с ним в одно время, но его рож­де­ние в веч­ную жизнь и моё рож­де­ние на сей свет сопри­кос­ну­лись. Год возле год. Не огонь, не пламя оста­вил он, бла­гост­ный, на земле, но тысячи огонь­ков, как бы све­че­чек. И одна све­чечка в моей душе. Искорка, может быть, одна шает. «Сла­бый ого­нё­чек то совсем замрёт, то дро­жа­щим све­том “стены” души моей обольёт»…

Частыми стали рав­но­ду­шие и хлад сер­деч­ный… Все цветы опали… И уж как рад, когда ожи­вёт искорка-та Божья, согреет сердце.

Что это за чув­ство, эта любовь, если можно так выра­зиться, к свя­тому, кото­рого не знал, кото­рого не видал, о кото­ром я мало и слы­шал, но больше читал, о кото­ром и книги-то нет у меня, ниже бро­шю­рочки. Оче­видно, только в церкви такие отно­ше­ния воз­можны. Это, конечно, не инсти­тут­ское обо­жа­ние. Но хотел бы за ноги оте­че­ские держаться.

И такое отно­ше­ние воз­можно только в церкви, отно­ше­ние к отшед­шему как к живому. Цер­ковь смерти не при­знаёт, не знает. В церкви все живы. И отченько твой жив. И близко он. Есть в иных обла­стях чело­ве­че­ских явле­ний и отно­ше­ний чув­ства, почи­та­ние, ска­жем, обще­ствен­ных дея­те­лей, исто­ри­че­ских героев: «Суво­ро­вых», «Вашинг­то­нов», «Напо­лео­нов». Почи­та­ние таких героев, граж­дан­ских, воен­ных, иное по при­роде, нежели при­гор­но­ва­ние к избран­ному авве.

Здесь у послуш­ника отно­ше­ния глу­боко лич­ные, интим­ные, таин­ствен­ные и сокро­вен­ные. Здесь сын и отец, но в пла­нах гор­них, чуд­ных, высо­ких. Вни­мать ему, бесе­до­вать с ним, учиться делом, молиться с ним. За его риз вос­кры­лия дер­жаться: в радость Гос­пода ведёт отец твой тебя!

Чудно и давно писано: от пелены избе­рёшь себе авву (хоть бы по рас­ска­зам, хоть бы по кни­гам) и устре­мишься к нему, от того часа и авва (на земле живый или уже ото­шед­ший ко Гос­поду) тебя знать будет.

Не малое бы дело, ежели бы меня, нищего, таков авва, как отче Амвро­сий Оптин­ский, знать стал! Такие, как уж ежели кого «знают», дак о том не худо промышляют.

Пути Божии неис­по­ве­димы. Доб­рому, чест­ному чело­веку вольно Богу и явно помощь послать. А таким, как я, окольно Бог подаёт, на догадку всяко. И эта любовь моя к херу­вим­скому отцу моему Амвро­сию — не ору­дие ли сча­стия моего и моего спа­се­ния? Не есть ли это «объ­я­тия отча»?

* * *

Как я раду­юсь, как я весе­люсь душою, когда люби­мого-то, обо­жа­е­мого-то чело­века лице гляжу. Когда посто­янно он гля­дит на меня со стены моей. Да, раз­ные бывали люди. Ина слава солнцу, ина луне, ина звёз­дам. И это не обида. Не можешь быть боль­шой, дак будь поне малой звездой.

Малые звёз­дочки — это мои род­ные отшед­шие: мама, сестра Нина. Оне гля­дят с порт­ре­тов скром­ных. А звёзды вели­кие или луны это, или сол­нышко в гор­нице моей — это ангелы зем­ные, отцы мои о Гос­поде. Не с гру­стью лики их вижу, нет: сердце мне они ростят, душу нады­мают. Кры­лья даруют и будят, и гово­рят: давай поле­тим! Это помощ­ники мои.

Дума­ется, что в деле рели­ги­оз­ного вос­пи­та­ния хорошо, чтоб моло­дёжь во-пер­вых чув­ство­вала кра­соту, потом уж знала. Это, конечно, о тех, у кого есть искорка Божия, у кого вло­жено это стрем­ле­ние или вле­че­ние к вере, к церкви, к Богу.

Добро и то, когда, ещё не имея выно­шен­ной любви к «духов­ному», к «цер­ков­ному», уже желают иметь эту любовь, хотят этой потребности.

Но когда жела­ю­щие учиться вере Хри­сто­вой есть, но потреб­но­сти к кра­соте нет, когда эсте­ти­че­ски люди неуяз­вимы, тогда вели­чие, авто­ри­тет, уни­вер­саль­ность, гран­ди­оз­ность и вели­ко­ле­пие исто­ри­че­ской церкви надо пока­зать. Удив­ле­ние сна­чала внушить.

* * *

Рас­ска­зы­ваю в послед­ние годы, для школь­ни­ков осо­бенно, всё одно и то же. И я уже абсо­лютно не чув­ствую, не пере­жи­ваю ничего, когда о море ребя­там говорю… «путём-доро­гой, здрав­ствуйте!» И в сказ­ках не смешно мне и даже чудно́, что ауди­то­рия моя сме­ётся. Говорю все­гда с одними и теми же инто­на­ци­ями. Глу­боко я рав­но­ду­шен к своим сказ­кам. Рав­но­душно пою былины Где оно, моё былое увле­че­ние были­нами, любовь к ним? Чув­ство оча­ро­ва­ния были­нами ото­шло. Может быть, заме­ни­лось каким-то чув­ством «пуб­лики».

* * *

А честна эта работа: вот хоть что-нибудь гоно­шишь, а по пути у тебя родятся мысли в голове угод­ные, и ты их знай зано­сишь да зано­сишь. Добро это, когда сто­ю­щий днев­ник, записки подён­ные хоро­шие, год­ные чело­ве­кам кто оста­вил. И самому любо. Как он жела­нья-то, от ума и сердца мысли, сооб­ра­же­нья, наблю­де­ния оста­лись за тот, за дру­гой период жизни, дак зна­чит, ты добро шёл этот путь, видел, слы­шал там, где был. А как ничего-то не запи­сано, дак этим путём тебя как кошку в мешке всле­пую тащили. Про­пало это время напрасно. Ника­кого ты при­купу не сотворил.


1 Пра­вильно: Senectus ipsa morbus est — Ста­рость при­хо­дит не с радо­стью, но со сла­бо­стью (лат.).

2 Даты в днев­нике даны по ста­рому стилю, кроме ого­во­рён­ных мест.

3 «Мне­ние незре­лое, оши­боч­ное» — при­ме­ча­ние Б.Ш.

4 ряса?

5 Извест­ный игру­шеч­ный домик П.В. Нащо­кина, друга А.С. Пушкина.

6 Речь идёт о В. Керет­ском (см. ста­рину о Вар­ла­аме Керет­ском во 2‑м томе).

7 Мате­рью Мака­рия была Ирина Кожина.

8 Что доз­во­лено Юпи­теру, не доз­во­лено быку (лат.).

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

1 Комментарий

  • Адми­ни­стра­тор, 07.12.2019

    Дмит­рий, файл заме­нен, попро­буйте еще раз.

    Ответить »
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки