Штопальная игла
Жила-была штопальная игла; она задавала такого тону, точно была настоящею швейною иголкой.
— Смотрите, смотрите, что вы держите! — сказала она пальцам, которые вынимали ее. — Не уроните меня! Если я упаду на пол, я, пожалуй, затеряюсь: я слишком тонка!
— Будто уж! — ответили пальцы и крепко обхватили ее за талию.
— Вот видите, я иду с целой свитой! — сказала штопальная игла и потянула за собой длинную нитку, только без узелка.
Пальцы ткнули иглу прямо в кухаркину туфлю, — кожа лопнула, и надо было зашить дыру.
— Фу, какая черная работа! — сказала штопальная игла. — Я не выдержу! Я сломаюсь!
И вправду сломалась.
— Что, не говорила я? — сказала она. — Я слишком тонка!
«Теперь она никуда не годится», — подумали пальцы, но им все-таки пришлось крепко держать ее: кухарка накапала на сломанный конец иглы сургучу и потом заколола ею свой шейный платок.
— Вот теперь я — брошка! — сказала штопальная игла. — Я, ведь, знала, что войду в честь: в ком есть толк, из того и выйдет толк.
И она засмеялась про себя, — никто, ведь, не видал, чтобы штопальные иглы смеялись громко — и самодовольно поглядывала по сторонам, точно ехала в карете.
— Позвольте спросить, вы из золота? — обратилась она к соседке-булавке. — Вы очень милы, и у вас собственная головка… Только маловата она! Постарайтесь отрастить ее, — не всякому, ведь, достается сургучная головка!
При этом штопальная игла так гордо выпрямилась, что вылетела из платка прямо в трубу водостока, куда кухарка в это время выливала помои.
— Отправляюсь в плаванье! — сказала штопальная игла. — Только бы мне не затеряться!
Но она затерялась.
— Я слишком тонка, я не создана для этого мира! — сказала она, сидя в уличной канавке. — Но у меня совесть чиста, а, ведь, это что-нибудь да значит.
И штопальная игла держалась в струнку, не теряя хорошего расположение духа.
Над ней проплывала всякая всячина: щепки, соломинки, клочки газетной бумаги…
— Ишь, как плывут! — говорила штопальная игла. — Они и понятия не имеют о том, что скрывается тут, под ними. Я скрываюсь, я тут сижу. Вон плывет щепка: у нее только и мыслей, что о щепке, ну, щепкой она век и останется! Вон соломинка несется… Вертится-то, вертится-то как! Не задирай так носа! Смотри, как бы не наткнуться на камень! А вон газетный обрывок плывет. Давно уж забыть успели, что и напечатано-то на нем, а он, гляди, как расплылся!.. А я сижу себе тихо, смирно. Я знаю себе цену, и этого у меня не отнимут!
Раз возле нее что-то заблестело, и штопальная игла вообразила, что это бриллиант. Это был бутылочный осколок, но он блестел, и штопальная игла заговорила с ним. Она назвала себя брошкой и спросила его:
— Вы, должно быть, бриллиант?
— Да, нечто в этом роде.
И оба думали друг про друга, и про самих себя, что они необыкновенно драгоценны, и говорили между собой о невежественности и надменности света.
— Да, я жила в коробке у одной девицы! — рассказывала штопальная игла. — Девица эта была кухаркой. У нее на каждой руке было по пяти пальцев, и вы представить себе не можете, до чего доходило их чванство! А, ведь, и все-то их дело было — вынимать меня и обратно прятать в коробку!
— Что ж, они блестели? — спросил бутылочный осколок.
— Блестели? — отвечала штопальная игла. — Нет, блеску-то в них не было, зато высокомерия..! Их было пять братьев, все — урожденные «пальцы»; они шли всегда в ряд, хотя были различной величины. Крайний — «Толстопузый», впрочем, выдавался из ряда; у него был всего один сгиб в спине, так что он мог кланяться только раз; зато он говорил, что если его отрубят у человека, то весь человек не годится больше для военной службы. Второй — «Тычок-Лакомка», тыкал свой нос всюду: и в сладкое, и в кислое, тыкал и в небо, и в землю; он же нажимал перо при письме. Следующий — «Долговязый» смотрел на всех свысока, «Златоперст» носил вокруг пояса золотое кольцо и, наконец, самый маленький — «Петрушка-Бездельник» ничего не делал и этим чванился. Да, чванство, чванство… и вот — я вылетела в трубу!
— А теперь сидим и блестим! — сказал бутылочный осколок.
В это время воды в канаве прибыло, так что она хлынула через край и унесла с собой осколок.
— Он пошел в ход! — вздохнула штопальная игла. — А я осталась сидеть! Я слишком тонка, слишком деликатна, но я горжусь этим, и это благородная гордость!
И она сидела, вытянувшись в струнку и много, много думала.
— Я просто готова думать, что родилась от солнечного луча, — так я тонка! Право, кажется, солнце ищет меня под водой! Ах, я так тонка, что даже отец мой не может меня найти! Не лопни тогда мой старый глазок[29], я бы, кажется, заплакала от жалости! Впрочем, нет, я бы этого не сделала: это не принято!
Раз пришли уличные мальчишки и стали копаться в канавке, выискивая старые гвозди, монетки и пр. Пачкотня была страшная, но это-то и доставляло им удовольствие!
— Ай! — закричал вдруг один из них; он укололся о штопальную иглу. — Ишь, штука какая!
— Я не штука, а барышня! — заявила штопальная игла, но ее никто не расслышал. Сургуч сошел с нее, и она вся почернела, но в черном платье кажешься еще тоньше, и игла воображала, что стала еще тоньше прежнего.
— Вон плывет яичная скорлупа! — закричали мальчишки, взяли штопальную иглу и воткнули ее в скорлупу.
— Белое идет к черному! — сказала штопальная игла. — Теперь, по крайней мере, можно разглядеть меня! Только бы мне не схватить морской болезни, тогда я не выдержу: я такая хрупкая!
Но она не схватила морской болезни — выдержала.
— Против морской болезни хорошо иметь стальной желудок и притом всегда помнить, что ты — нечто повыше простого смертного! Теперь я совсем оправилась. Чем. тоньше, деликатнее создан, тем больше можешь перенести!
— Крак! — сказала яичная скорлупа: ее переехала ломовая телега.
— Ух, как давит! — завопила штопальная игла. — Теперь уж я схвачу морскую болезнь! Не выдержу! Не выдержу!
Но она выдержала, хотя ее и переехала ломовая телега; она лежала на мостовой в растяжку, и — пусть себе лежит!
[29] Игольное ушко по-датски «Naaleöje», т. е. игольный глаз. Примеч. перев.
Комментировать