Лен
Лен цвел чудесными голубенькими цветочками, мягкими и нежными, как крылья мотыльков, а, пожалуй, и того нежнее! Солнышко светило на лен, тучки поливали его дождичком, и это ему было так же полезно и приятно, как ребенку купанье и поцелуй матери, — детишки расцветают от того еще пуще; так и лен.
— Все говорят, что я уродился на славу! — сказал лен. — Говорят, что я еще вытянусь в длину, и потом из меня выйдет отличный кусок холста! Ах, какой я счастливый! Право, я счастливее всех! Мне так хорошо, и я пригожусь па что-нибудь! Солнышко меня веселит и оживляет, дождичек питает и освежает! Ах, я так счастлив, так счастлив! Я счастливее всех!
— Да, да, да! — сказали колья изгороди. — Ты еще не знаешь света, а мы так, вот, знаем, — видишь какие мы сучковатые!
И они жалобно заскрипели:
Оглянуться не успеешь,
Как уж песенке конец!
— Вовсе не конец! — сказал лен. — И завтра опять будет греть солнышко, опять пойдет освежающий дождик! Я чувствую, что расту и цвету! Я счастливее всех на свете!
Но вот, раз явились люди, схватили лен за макушку и вырвали с корнем. Больно было! Потом его положили в воду, словно собирались утопить, а после того держали над огнем, будто хотели изжарить. Ужас, что такое!
— Не вечно же жить в свое удовольствие! — сказал лен. — Приходится и испытать кое-что. Зато поумнеешь!
Но льну приходилось уж очень плохо. Чего-чего только с ним ни делали: и мяли, и тискали, и трепали, и чесали — да просто и названий всему не приберешь! Наконец, он очутился на прялке. Жжж! Тут уж поневоле все мысли в разброд пошли!
— Я, ведь, так долго был несказанно счастлив! — думал он во время этих мучений. — Что ж, надо быт благодарным и за то хорошее, что выпало нам на долю! Да, надо, надо!.. Ох!
И он повторял то же самое, даже попав на ткацкий станок. Но вот, наконец, из него вышел великолепный, большой кусок холста. Весь лен до последнего стебелька пошел на этот кусок.
— Но, ведь, это же бесподобно! Вот уж ни думал, ни гадал-то! Как мне, однако, везет! А колья-то все твердили: «оглянуться не успеешь, как уж песенке конец!» Много они смыслили, нечего сказать! Песенке вовсе не конец! Она только теперь и начинается. Вот счастье-то! Да, если мне и пришлось пострадать немножко, то зато теперь из меня и вышло кое-что. Нет, я счастливее всех на свете! Какой я теперь крепкий, мягкий, белый и длинный! Это, небось, получше, чем просто расти или даже цвести в поле! Там никто за мною не ухаживал, воду я только и видал, что в дождик, а теперь ко мне приставили прислугу, всякое утро меня переворачивают на другой бок, всякий вечер поливают из лейки! Сама пасторша держала надо мною речь и сказала, что во всем околотке не найдется лучшего куска! Ну, можно ли быть счастливее меня!
Холст взяли в дом, и он попал под ножницы. Ну, и досталось же ему! Его и резали, и кроили, и кололи иголками, — да, да! Нельзя сказать, чтобы это было приятно! Зато из холста вышло двенадцать пар… таких принадлежностей туалета, которых не принято называть в обществе, но в которых все нуждаются. Целых двенадцать пар вышло!
— Так вот когда только из меня вышло кое-что! Вот каково было мое назначение! Да, ведь, это же просто благодать! Теперь и я приношу пользу миру, а в этом, ведь, вся и суть, в этом-то вся и радость жизни! Нас двенадцать пар, но все же мы одно целое, мы — дюжина! Вот так счастье!
Прошли года, и белье износилось.
— Всему на свете бывает конец! — сказало оно. — Я бы и радо было послужить еще, но невозможное — невозможно!
И вот, белье разорвали на тряпки. Они было уж думали, что им совсем пришел конец — так их принялись рубить, мять, варить, тискать… ан глядь — они превратились в тонкую белую бумагу!
— Нет, вот сюрприз, так сюрприз! — сказала бумага, — Теперь я тоньше прежнего, и на мне можно писать! Вот так счастье!
И на ней написали чудеснейшие рассказы. Слушая их, люди становились добрее и умнее, — так хорошо и умно они были написаны,
— Ну, этого мне и во сне не снилось, когда я цвела в поле голубенькими цветочками! И могла-ли я в то время думать, что мне выпадет на долю счастье распространять между людьми радость и знание! Я все еще не могу прийти в себя от счастья! Самой себе не верю! Но, ведь, это так! Господь Бог знает, что сама я тут не причем, я старалась только по мере слабых сил своих недаром занимать, место! И вот, Он ведет меня от одной радости и почести к другой! Всякий раз, как я подумаю: «ну, вот, и песенке конец», тут-то как раз и начинается для меня новая, еще высшая, лучшая жизнь! Теперь я думаю отправиться в путь-дорогу, обойти весь свет, чтобы все люди могли прочесть написанное на мне! Так, ведь, и должно быть! Прежде у меня были голубенькие цветочки, теперь каждый цветочек расцвел прекраснейшею мыслью! Счастливее меня нет никого на свете!
Но бумага не отправилась в путешествие, а попала в типографию, и все, что на ней было написано, перепечатали в книгу, да не в одну, а в сотни, тысячи книг. Они могли принести пользуй доставить. удовольствие бесконечно, большему числу людей, нежели одна, та бумага, на которой были написаны рассказы: бегая по белу-свету, она бы истрепалась на полпути.
— Да, конечно, так дело-то будет вернее! — подумала исписанная бумага. — Этого мне и в голову не приходило! Я останусь дома отдыхать, и меня будут почитать, как старую бабушку! На мне, ведь, все написано, слова стекали с пера прямо на меня! Я останусь, а книги будут бегать по белу-свету! Вот это дело! Нет, как я счастлива, как я счастлива!
Тут, все отдельные, листы бумаги собрали, связали вместе и положили на полку.
— Ну, можно теперь и опочить на лаврах! — сказала бумага. Не мешает тоже собраться с мыслями и сосредоточиться! Теперь только я поняла, как следует, что́ во мне есть! А познать себя самое — большой шаг вперед. Но что же будет со мной потом? Одно я знаю — что непременно двинусь вперед! Все на; свете постоянно идет вперед!
В один прекрасный день бумагу взяли, да и сунули под плиту; ее решили сжечь, так как ее нельзя было продать в мелочную лавочку на обертку масла и сахару.
Дети обступили плиту; им хотелось посмотреть, как бумага вспыхнет и как потом по золе начнут перебегать и потухать одна за другою шаловливые, блестящие искорки! Точь-в-точь ребятишки бегут домой из школы! После всех выходит учитель, — это последняя искра. Но иногда думают, что, он уже вышел — ан нет! Он, выходит еще долго-долго спустя после самого последнего школьника!
И вот, огонь охватил бумагу. Как она вспыхнула!
— Уф! — сказала она и в ту же минуту превратилась в столб пламени, которое взвилось в воздух так высоко, как никогда не мог поднять своих голубеньких цветочных головок лен, и сияло таким ослепительным блеском, каким никогда не сиял белый холст. Написанные на бумаге буквы в одно мгновение раскалились до красна, и все слова и мысли обратились в пламя!
— Теперь я взовьюсь прямо к солнцу! — сказало пламя, словно тысячами голосов зараз, и взвилось в трубу. А в воздухе запорхали крошечные, незримые существа, легче, воздушнее пламени, из которого родились. Их было столько же, сколько, когда-то было цветочков на льне. Когда пламя погасло, они еще раз проплясали по черной золе, оставляя на ней блестящие следы в виде золотых искорок. Ребятишки выбежали из школы, за ними вышел и учитель; любо было поглядеть на них! И дети запели над мертвою золой:
Оглянуться не успеешь,
Как уж песенке конец!
По незримые крошечные существа говорили:
— Песенка никогда не кончается, вот что самое чудесное! Мы знаем это и потому мы счастливее всех!
Но дети не расслышали ни одного слова, а если-б и расслышали — не поняли бы. Да и не надо! Не все же знать детям!
Комментировать