Тайна Лермонтова — Игумен Нестор (Кумыш)

Тайна Лермонтова — Игумен Нестор (Кумыш)

(12 голосов5.0 из 5)

Оглав­ле­ние

Тайна Лер­мон­това
От автора
Драма бытия чело­ве­че­ского (Лирика)
Вехи духов­ного пути (Поэмы)
Свя­щен­ный дар жизни («Чер­кесы»)
Неумо­ли­мая тра­ге­дий­ность бытия («Кав­каз­ский пленник»)
Диа­лек­тика чело­ве­че­ского пре­ступ­ле­ния («Пре­ступ­ник»)
Жесто­кий обы­чай и обыч­ная жесто­кость («Каллы»)
Аспекты поня­тия «воль­ность» («Послед­ний сын вольности»)
Про­за­ич­ность роман­ти­че­ского героя («Ангел смерти»)
Истоки и скром­ная кра­сота любви-состра­да­ния («Лит­винка»)
Ковар­ные ловушки роман­тизма («Хаджи Абрек»)
Неувя­да­е­мое вели­чие хри­сти­ан­ской любви («Песня про царя Ивана Васи­лье­вича, моло­дого оприч­ника и уда­лого купца Калашникова»)
«Вели­кий живо­пи­сец рус­ского быта» («Там­бов­ская казначейша»)
Лич­ность перед лицом демо­низма («Демон»)
Бес­ко­ры­стие и выс­шая при­ми­рен­ность как итог неудав­ше­гося бытия («Мцыри»)
Аспекты рели­ги­оз­но­сти (Драма «Мас­ка­рад»)
Пости­же­ние образа (Роман «Герой нашего времени»)
«Тамань»
«Княжна Мери»
«Бэла»
«Мак­сим Максимыч»
«Фата­лист»
При­ме­ча­ния

Тайна Лермонтова

В основе иссле­до­ва­ния лежит цель­ная кон­цеп­ция, кото­рая поз­во­ляет про­честь твор­че­ство Лер­мон­това в кон­тек­сте хри­сти­ан­ского миро­по­ни­ма­ния. Автор исхо­дит не из фило­соф­ских постро­е­ний и рели­ги­оз­ных посту­ла­тов, искус­ственно «встра­и­вая» их в про­из­ве­де­ния, а исклю­чи­тельно из тек­стов самого Лер­мон­това. Нена­си­лие над сло­вом поэта явля­ется одним из досто­инств книги. Ана­ли­зи­руя тек­сты от ран­ней лирики к роману «Герой нашего вре­мени», автор не только пред­ла­гает новое и под­час неожи­дан­ное про­чте­ние став­ших хре­сто­ма­тий­ными про­из­ве­де­ний, но и про­ни­кает в сокро­вен­ную тайну лич­но­сти поэта. Иссле­до­ва­ние напи­сано вели­ко­леп­ным рус­ским язы­ком, подоб­ные образцы кото­рого редко встре­ча­ются в прак­тике фило­ло­ги­че­ского анализа.

Все мы знаем, что науч­ное иссле­до­ва­ние как тако­вое должно дер­жаться на доста­точ­ной дистан­ции от ути­ли­тарно-дидак­ти­че­ского целе­по­ла­га­ния; но мы знаем и дру­гое — лишь жиз­нен­ный, вне­а­ка­де­ми­че­ский инте­рес спо­со­бен дать энер­гию также и самой строго науч­ной работе.

С. С. Аверинцев

От автора

Фило­ло­ги­че­ская наука, стре­мясь к объ­ек­тив­ному пости­же­нию замысла худо­же­ствен­ного про­из­ве­де­ния, увя­зы­вает его с лите­ра­тур­ным, фило­соф­ским, куль­тур­ным, идей­ным, миро­воз­зрен­че­ским окру­же­нием дан­ной эпохи, иначе говоря — поме­щает его в кон­текст вре­мени. Суще­ствен­ный недо­ста­ток такого метода заклю­ча­ется в том, что про­из­ве­де­ние искус­ства нередко без остатка рас­тво­ря­ется в про­шлом и ста­но­вится худо­же­ствен­ной иллю­стра­цией к тому или иному исто­ри­че­скому отрезку При таком под­ходе оно неиз­бежно теряет свою сущ­ность, а тот смыс­ло­об­ра­зу­ю­щий ком­по­нент, кото­рый опре­де­ляет уни­каль­ность про­из­ве­де­ния и кото­рый фор­ми­рует его после­ду­ю­щую жизнь в веках, ока­зы­ва­ется нераскрытым.

При иссле­до­ва­нии твор­че­ства писа­теля нелиш­ним было бы про­из­во­дить дви­же­ние в про­ти­во­по­лож­ном направ­ле­нии. Для пол­но­цен­ного пони­ма­ния про­из­ве­де­ния необ­хо­димо не только впи­сать, но и, что пред­став­ля­ется гораздо более важ­ным, осво­бо­дить его от сво­его вре­мени, выде­лить в нем то, что имеет непре­хо­дя­щее зна­че­ние, обра­тить его к веч­но­сти. Ведь если про­из­ве­де­ние сохра­няет свою акту­аль­ность в изме­нив­шихся исто­ри­че­ских усло­виях, если вызы­вает непод­дель­ный, глу­бо­кий инте­рес у после­ду­ю­щих поко­ле­ний, то это озна­чает, что оно несет в себе непре­хо­дя­щую правду о чело­ве­че­ской жизни, заклю­чает в себе некое надвре­мен­ное содер­жа­ние. Любое про­из­ве­де­ние искус­ства, пере­ша­ги­ва­ю­щее барьеры сто­ле­тий, при­ко­вы­ва­ю­щее к себе вни­ма­ние не только насто­я­щего, но и буду­щего, раз­ры­вает связи со своим вре­ме­нем и выво­дит лич­ность на про­стор веч­но­сти. В силу каких при­чин, напри­мер, драмы Шекс­пира, напи­сан­ные в XVI веке, при­вле­кают чита­те­лей XXI сто­ле­тия? Объ­яс­не­ние фено­мена Шекс­пира с точки зре­ния идей­ных тече­ний эпохи Воз­рож­де­ния нисколько не про­яс­няет этого вопроса. Между тем, как пред­став­ля­ется, именно он и явля­ется опре­де­ля­ю­щим в твор­че­стве вели­кого дра­ма­турга. И если мы не най­дем ответа на этот вопрос, Шекс­пир так и оста­нется нераз­га­дан­ным, непро­чи­тан­ным, так и не рас­кроет нам глав­ных своих тайн. Твор­че­ство гения ста­но­вится понят­ным только тогда, когда ока­зы­ва­ется сопря­жен­ным с непре­хо­дя­щей сто­ро­ной чело­ве­че­ского бытия.

Лер­мон­тов — один из тех немно­гих авто­ров, чье твор­че­ство может быть рас­крыто и понято до конца лишь в том слу­чае, если оно будет рас­смот­рено в свете тех зако­но­мер­но­стей чело­ве­че­ского бытия, кото­рые непод­властны вли­я­нию вре­мени. В своем твор­че­стве Лер­мон­тов выра­зил уни­вер­саль­ные осо­бен­но­сти внут­рен­ней жизни чело­века, и при­бли­же­ние к тайне поэта воз­можно только в том слу­чае, если иссле­до­ва­тель поста­ра­ется уви­деть в его твор­че­стве не столько то, что род­нит его с совре­мен­ной ему лите­ра­тур­ной жиз­нью, сколько то, что глу­боко отли­чает его от сво­его вре­мени, что свя­зы­вает его с цен­но­стями, име­ю­щими надвре­мен­ный харак­тер. Именно это направ­ле­ние и было выбрано мною в каче­стве осно­во­по­ла­га­ю­щего в иссле­до­ва­нии твор­че­ства Лер­мон­това. Дума­ется, что духов­ное погру­же­ние в про­бле­ма­тику твор­че­ства вели­кого писа­теля про­яс­нит его зага­доч­ный облик.

Рабо­тая над кни­гой, я стре­мился также к тому, чтобы мои раз­мыш­ле­ния о поэте не были отвле­чен­ными, не носили каби­нет­ного харак­тера. Мне хоте­лось сде­лать книгу полез­ной не только для узких спе­ци­а­ли­стов-лер­мон­то­ве­дов, но в первую оче­редь для широ­кого круга чита­те­лей, ищу­щих в твор­че­стве поэта ответы на те вопросы, кото­рые ста­вит перед лич­но­стью наша совре­мен­ность. Дума­ется, насле­дие Лер­мон­това хра­нит в себе много цен­ного и может сыг­рать нема­ло­важ­ную роль в жизни всех тех, кому небез­раз­ли­чен любой опыт про­ти­во­сто­я­ния лжи, кто про­дол­жает поиск духов­ных ори­ен­ти­ров, кото­рые необ­хо­димы лич­но­сти для сохра­не­ния себя в истине.

С.-Петербург, 2010

Драма бытия человеческого (Лирика)

Лер­мон­това при­нято счи­тать пев­цом уны­ния, тоски, разо­ча­ро­ва­ния, гру­сти. У В. О. Клю­чев­ского есть неболь­шой очерк, посвя­щен­ный памяти поэта, кото­рый так и назы­ва­ется «Грусть». С этим уста­но­вив­шимся мне­нием трудно спо­рить: Лер­мон­тов и в самом деле явля­ется поэтом разо­ча­ро­ва­ния. Довольно рано он познал ту горечь раз­лада, кото­рая рож­да­ется в чело­веке от несо­от­вет­ствия запроса души с повсе­мест­ной ску­до­стью жизни, обре­ка­ю­щей лич­ность на жал­кое про­зя­ба­ние. В 1829 году, в воз­расте пят­на­дцати лет, он пишет сти­хо­тво­ре­ние «Моно­лог», в кото­ром гово­рится о том, что нере­а­ли­зо­ван­ность иде­аль­ных устрем­ле­ний чело­века, ока­зав­ше­гося посреди одно­об­раз­ной и моно­тон­ной дей­стви­тель­но­сти, обо­ра­чи­ва­ется для него преж­де­вре­мен­ным увя­да­нием душев­ных сил. «Глу­бо­кие позна­нья, жажда славы, талант и пыл­кая любовь сво­боды» — каче­ства юного поэта, кото­рые настой­чиво ищут раз­ви­тия и точки при­ло­же­ния в «здеш­нем свете», однако кос­ность жизни и повсе­мест­ное заси­лие без­дар­но­сти делают эти каче­ства ненуж­ными, при­во­дят к тому, что они гиб­нут в лич­но­сти без долж­ного упо­треб­ле­ния. Это вынуж­ден­ное само­уни­что­же­ние при­во­дит чело­века к состо­я­нию глу­бо­кой тоски, угне­тен­но­сти, к утрате живого инте­реса к жизни:

Поверь, ничто­же­ство есть благо в здеш­нем свете.

К чему глу­бо­кие позна­нья, жажда славы,

Талант и пыл­кая любовь свободы,

Когда мы их упо­тре­бить не можем?

Мы, дети севера, как здеш­ние растенья,

Цве­тем недолго, быстро увядаем…

Как солнце зим­нее на сером небосклоне,

Так пас­мурна жизнь наша.

Так недолго

Ее одно­об­раз­ное теченье…

И душно кажется на родине,

И сердцу тяжко, и душа тоскует…

Не зная ни любви, ни дружбы сладкой,

Средь бурь пустых томится юность наша,

И быстро злобы яд ее мрачит,

И нам горька осты­лой жизни чаша;

И уж ничто души не весе­лит[1].

(I, 65)

Читая эти строки, невольно зада­ешься вопро­сом: откуда у моло­дого чело­века, еще не всту­пив­шего в жизнь, могут быть столь без­ра­дост­ные, бес­по­щадно прав­ди­вые о ней пред­став­ле­ния? Где свой­ствен­ная моло­до­сти окры­лен­ность буду­щим, где слад­кие надежды и мно­го­обе­ща­ю­щие мечты? Где дерз­но­вен­ные порывы и без­огляд­ная вера в себя? Где при­ят­ные вол­не­ния души, всту­па­ю­щей в неиз­ве­дан­ную и маня­щую даль жизни? Где стрем­ле­ния лич­но­сти испы­тать свои силы? Ничего этого нет. «Ничто­же­ство есть благо в здеш­нем свете» — вот без­ра­дост­ное резюме пят­на­дца­ти­лет­него поэта, с кото­рого он начи­нает свою жизнь. Это тот вывод, к кото­рому обык­но­вен­ный чело­век при­хо­дит после дол­гих лет мучи­тель­ных оши­бок. Но у Лер­мон­това такой зре­лый взгляд на жизнь сфор­ми­ро­вался слиш­ком быстро, без при­об­ре­те­ния пер­во­на­чаль­ного жиз­нен­ного опыта. Суро­вая правда жизни пред­ста­вала перед его мыс­лен­ным взо­ром во всей своей непри­гляд­но­сти и наготе, без каких бы то ни было иллю­зий, свой­ствен­ных его воз­расту. Он ничего не доду­мы­вал в своих пред­став­ле­ниях о жизни, ничего не при­укра­ши­вал в ней, не иде­а­ли­зи­ро­вал ее в соот­вет­ствии с потреб­но­стью юного сердца. Он вгля­ды­вался в нее трез­вым, про­ни­ца­тель­ным взо­ром и имел ред­чай­шее муже­ство видеть ее такой, какая она есть на самом деле.

Стр. 1 из 100 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

1 Комментарий

  • Энна, 24.01.2019

    Можете уточ­нить биб­лиогпа­фи­че­скую ссылку, пожалуйста?)

    Ответить »
Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки