<span class=bg_bpub_book_author>Куприн А.И.</span><br>Тапёр

Куприн А.И.
Тапёр

(112 голосов4.0 из 5)

Две­на­дца­ти­лет­няя Тиночка Руд­нева вле­тела, как раз­рыв­ная бомба, в ком­нату, где ее стар­шие сестры оде­ва­лись с помо­щью двух гор­нич­ных к сего­дняш­нему вечеру. Взвол­но­ван­ная, запы­хав­ша­яся, с раз­ле­тев­ши­мися куд­ряш­ками на лбу, вся розо­вая от быст­рого бега, она была в эту минуту похожа на хоро­шень­кого мальчишку.

- Mesdames, а где же тапер? Я спра­ши­вала у всех в доме, и никто ничего не знает. Тот гово­рит — мне не при­ка­зы­вали, тот гово­рит — это не мое дело… У нас посто­янно, посто­янно так, — горя­чи­лась Тиночка, топая каб­лу­ком о пол. — Все­гда что-нибудь пере­пу­тают, забу­дут и потом начи­нают сва­ли­вать друг на друга…

Самая стар­шая из сестер, Лидия Арка­дьевна, сто­яла перед трюмо. Повер­нув­шись боком к зер­калу и изо­гнув назад свою пре­крас­ную обна­жен­ную шею, она, слегка при­щу­ри­вая бли­зо­ру­кие глаза, зака­лы­вала в волосы чай­ную розу. Она не выно­сила ника­кого шума и отно­си­лась к “мелюзге” с холод­ным и веж­ли­вым пре­зре­нием. Взгля­нув на отра­же­ние Тины в зер­кале, она заме­тила с неудовольствием:

- Больше всего в доме бес­по­рядка дела­ешь, конечно, ты, — сколько раз я тебя про­сила, чтобы ты не вбе­гала, как сума­сшед­шая, в комнаты.

Тина насмеш­ливо при­села и пока­зала зер­калу язык. Потом она обер­ну­лась к дру­гой сестре, Татьяне Арка­дьевне, около кото­рой вози­лась на полу модистка, под­ме­ты­вая на живую нитку низ голу­бой юбки, и затараторила:

- Ну, понятно, что от нашей Несме­яны-царевны ничего, кроме настав­ле­ний, не услы­шишь. Танечка, голу­бушка, как бы ты там все это устро­ила. Меня никто не слу­ша­ется, только сме­ются, когда я говорю… Танечка, пой­дем, пожа­луй­ста, а то ведь скоро шесть часов, через час и елку будем зажигать…

Тина только в этом году была допу­щена к устрой­ству елки. Не далее как на про­шлое Рож­де­ство ее в это время запи­рали с млад­шей сест­рой Катей и с ее сверст­ни­цами в дет­скую, уве­ряя, что в зале нет ника­кой елки, а что “про­сто только при­шли поло­теры”. Поэтому понятно, что теперь, когда Тина полу­чила осо­бые при­ви­ле­гии, рав­няв­шие ее неко­то­рым обра­зом со стар­шими сест­рами, она вол­но­ва­лась больше всех, хло­по­тала и бегала за деся­те­рых, попа­да­ясь еже­ми­нутно кому-нибудь под ноги, и только уси­ли­вала общую суету, царив­шую обык­но­венно на празд­ни­ках в руд­нев­ском доме.

Семья Руд­не­вых при­над­ле­жала к одной из самых без­ала­бер­ных, госте­при­им­ных и шум­ных мос­ков­ских семей, оби­та­ю­щих испо­кон века в окрест­но­стях Пресни, Новин­ского и Конюш­ков и создав­ших когда-то Москве ее репу­та­цию хле­бо­соль­ного города. Дом Руд­не­вых — боль­шой вет­хий дом дое­ка­те­ри­нин­ской постройки, со львами на воро­тах, с широ­ким подъ­езд­ным дво­ром и с мас­сив­ными белыми колон­нами у парад­ного, — круг­лый год с утра до позд­ней ночи кишел наро­дом. При­ез­жали без вся­кого пре­ду­пре­жде­ния, “сюр­при­зом”, какие-то соседи по наров­чат­скому или инсар­скому име­нию, какие-то даль­ние род­ствен­ники, кото­рых до сих пор никто в глаза не видал и не слы­хал об их суще­ство­ва­нии, — и гостили по меся­цам. К Аркаше и Мите десят­ками ходили това­рищи, меняв­шие с годами свою обо­лочку, сна­чала гим­на­зи­стами и каде­тами, потом юнке­рами и сту­ден­тами и, нако­нец, без­усыми офи­це­рами или щего­ле­ва­тыми, пре­уве­ли­ченно серьез­ными помощ­ни­ками при­сяж­ных пове­рен­ных. Дево­чек посто­янно наве­щали подруги все­воз­мож­ных воз­рас­тов, начи­ная от Кати­ных сверст­ниц, при­во­див­ших с собою в гости своих кукол, и кон­чая при­я­тель­ни­цами Лидии, кото­рые гово­рили о Марксе и об аграр­ной системе и вме­сте с Лидией стре­ми­лись на Выс­шие жен­ские курсы. На празд­ни­ках, когда вся эта весе­лая, задор­ная моло­дежь соби­ра­лась в гро­мад­ном руд­нев­ском доме, вме­сте с нею надолго водво­ря­лась атмо­сфера какой-то общей наив­ной, поэ­ти­че­ской и шалов­ли­вой влюбленности.

Эти дни бывали днями пол­ной анар­хии, при­во­див­шей в отча­я­ние при­слугу. Все услов­ные поня­тия о вре­мени, раз­гра­ни­чен­ном, “как у людей”, чаем, зав­тра­ком, обе­дом и ужи­ном, сме­ши­ва­лись в шум­ной и бес­по­ря­доч­ной суете. В то время когда одни кон­чали обе­дать, дру­гие только что начи­нали пить утрен­ний чай, а тре­тьи целый день про­па­дали на катке в Зоо­ло­ги­че­ском саду, куда заби­рали с собой гору бутер­бро­дов. Со стола нико­гда не уби­рали, и буфет стоял откры­тым с утра до вечера. Несмотря на это, слу­ча­лось, что моло­дежь, про­го­ло­дав­шись совсем в неука­зан­ное время, после конь­ков или поездки на бала­ганы, отправ­ляла на кухню депу­та­цию к Акин­фычу с прось­бой при­го­то­вить “что-нибудь вкус­нень­кое”. Ста­рый пья­ница, но глу­бо­кий зна­ток сво­его дела, Акин­фыч сна­чала обык­но­венно долго не согла­шался и вор­чал на депу­та­цию. Тогда в ход пус­ка­лась тон­кая лесть: гово­рили, что теперь уже пере­ве­лись в Москве хоро­шие повара, что только у ста­ри­ков и сохра­ни­лось еще непри­кос­но­вен­ным ува­же­ние к свя­то­сти кули­нар­ного искус­ства и так далее. Кон­ча­лось тем, что заде­тый за живое Акин­фыч сда­вался и, про­буя на боль­шом пальце острие ножа, гово­рил с напуск­ной суровостью:

- Ладно уж, ладно… будет петь-то… Сколько вас там, галчата?

Ирина Алек­се­евна Руд­нева — хозяйка дома — почти нико­гда не выхо­дила из своих ком­нат, кроме осо­бенно тор­же­ствен­ных, офи­ци­аль­ных слу­чаев. Урож­ден­ная княжна Озно­би­шина, послед­ний отпрыск знат­ного и бога­того рода, она раз навсе­гда решила, что обще­ство ее мужа и детей слиш­ком “мес­кинно”[1] и “брютально”[2], и потому рав­но­душно “игно­ри­ро­вала”[3] его, раз­вле­ка­ясь визи­тами к архи­ереям и под­дер­жа­нием зна­ком­ства с такими же, как она сама, ока­ме­не­лыми потом­ками родов, ухо­дя­щих в седую древ­ность. Впро­чем, мужа сво­его Ирина Алек­се­евна не уста­вала даже и теперь тайно, но мучи­тельно рев­но­вать. И она, веро­ятно, имела для этого осно­ва­ния, так как Арка­дий Нико­ла­е­вич, извест­ный всей Москве гур­ман, игрок и щед­рый покро­ви­тель балет­ного искус­ства, до сих пор еще, несмотря на свои пять­де­сят с лиш­ком лет, не утра­тил заслу­жен­ной репу­та­ции дам­ского угод­ника, поклон­ника и поко­ри­теля. Даже и теперь его можно было назвать кра­сав­цем, когда он, опоз­дав на десять минут к началу дей­ствия и обра­щая на себя общее вни­ма­ние, вхо­дил в зри­тель­ную залу Боль­шого театра — эле­гант­ный и само­уве­рен­ный, с гордо постав­лен­ной на оса­ни­стом туло­вище, поро­ди­стой, слегка седе­ю­щей головой.

Арка­дий Нико­ла­е­вич редко пока­зы­вался домой, потому что обе­дал он посто­янно в Англий­ском клубе, а по вече­рам ездил туда же играть в карты, если в театре не шел инте­рес­ный балет. В каче­стве главы дома он зани­мался исклю­чи­тельно тем, что закла­ды­вал и пере­за­кла­ды­вал то одно, то дру­гое недви­жи­мое иму­ще­ство, не загля­ды­вая в буду­щее с бес­печ­но­стью изба­ло­ван­ного судь­бой гран-сеньора. При­вык­нув с утра до вечера вра­щаться в боль­шом обще­стве, он любил, чтобы и в доме у него было шумно и ожив­ленно. Изредка ему нра­ви­лось сюр­при­зом устро­ить для своей моло­дежи неожи­дан­ное раз­вле­че­ние и самому при­нять в нем уча­стие. Это слу­ча­лось боль­шею частью на дру­гой день после круп­ного выиг­рыша в клубе.

- Моло­дые рес­пуб­ли­канцы! — гово­рил он, входя в гости­ную и сияя своим све­жим видом и оча­ро­ва­тель­ной улыб­кой. — Вы, кажется, скоро все заснете от ваших серьез­ных раз­го­во­ров. Кто хочет ехать со мной за город? Дорога пре­крас­ная: солнце, снег и моро­зец. Стра­да­ю­щих зуб­ной болью и миро­вой скор­бью прошу оста­ваться дома под над­зо­ром нашей почтен­ней­шей Олим­пи­ады Савичны…

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

1 Комментарий

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки