Фрагменты из бесед. О духовничестве

про­то­и­е­рей Нико­лай Ведер­ни­ков

Чело­век жив, чело­век красив прежде всего связью с Богом. Связь с Богом и обще­ние с Ним — это то, что необ­хо­димо чело­веку как выс­шему тво­ре­нию Божию. Это изна­чально: чело­век был сотво­рен по образу Божию и по подо­бию, и у него было полное еди­не­ние с Богом. Это был полный, насто­я­щий чело­век.

Как чело­век поте­рял эту связь в раю? Диавол внес прежде всего недо­ве­рие — а что если Бог не прав, а что пло­хого в том, что если люди будут есть с дерева позна­ния добра и зла, то они будут, как боги, знать добро и зло? И появи­лось коле­ба­ние в душе Евы, засе­я­лось недо­ве­рие. А недо­ве­рие — это уже отчуж­де­ние от Бога, и вслед­ствие этого отчуж­де­ния она взяла и ела, потому что пове­рила этой кле­вете. И когда дала своему мужу, он тоже ел, и в резуль­тате они спря­та­лись от Бога; спря­та­лись в кустах, потому что уже воз­никло раз­де­ле­ние. И Бог воз­звал: Адам, где ты? где ты? И люди вместо того, чтобы пока­яться, стали отпи­раться: Ева ска­зала, что змей меня соблаз­нил; Адам сказал, что жена, кото­рую Ты дал мне… В конце концов они обви­нили Бога в своем же грехе, и в резуль­тате полу­чи­лась тра­ге­дия…

Тем самым фак­ти­че­ски грех — это раз­об­ще­ние с Богом; именно раз­об­ще­ние с Богом уже ведет к гре­хов­ным поступ­кам. Чело­век, поте­ряв­ший связь с Богом, с Твор­цом, с Источ­ни­ком жизни — это духов­ный труп, он духовно мертв; от этого всё и про­ис­хо­дит. И это надо пом­нить: грех не есть только то, что мы назы­ваем поступ­ком, грех, гре­хов­ный посту­пок — это след­ствие раз­об­щен­но­сти с Богом.

Вос­ста­нав­ли­вает связь чело­века с Богом пока­я­ние, то есть воз­вра­ще­ние к Богу, как блуд­ный сын вер­нулся к отцу. Это и было пока­я­ние, и с этого надо начи­нать, — и тогда всё встает на свои места.

Когда чело­век с Богом, то он уже и смот­рит на все иначе, у него совесть уже чуткая… Голос Божий в душе — со-весть, то есть сов­мест­ное знание, но можно ска­зать и так, что это как бы сове­ща­ние: чело­век сове­ща­ется с этим голо­сом, что хорошо делать, а что нет. Пред­ставьте себе, напри­мер, идут два чело­века по дороге, видят — лежит коше­лек с день­гами. Один чело­век огля­ды­ва­ется: никого нет; — о, как заме­ча­тельно, сколько я смогу про­жить спо­койно, сколько денег у меня ока­за­лось… Кладет его в карман и идет дальше. А другой видит и гово­рит: нет, не я поло­жил, не я буду брать; я не возьму, потому что это будет грех и я поте­ряю связь с Богом. У одного совесть чуткая, а у дру­гого она молчит и спит. Вот такое отно­ше­ние к жизни дает чут­кость сове­сти. Помните, в Еван­ге­лии: мирись с сопер­ни­ком твоим, пока ты на пути… А если ты не при­ми­ришься, он тебя отдаст судье, судья — слуге, и поса­дит тебя в тюрьму, и ты не уйдешь оттуда, пока не рас­пла­тишься (ср. Мф. 5:25–26). Сопер­ник — это в данном случае совесть, а дорога — это путь жизни.

Необ­хо­димо мириться со своей сове­стью и с Богом, пока мы на пути жизни, что мы и делаем через испо­ведь, через пока­я­ние; чтобы не ока­заться в таком состо­я­нии, когда ты подав­ля­ешь голос сове­сти. А чело­век часто наме­ренно подав­ляет, ста­ра­ется заглу­шить голос сове­сти, чтобы делать по-своему. Резуль­тат этого — омерт­ве­ние духа, духов­ное бес­пло­дие; ведь когда чело­век без Бога, он бес­пло­ден духовно. Как бес­плодно увя­дает рас­те­ние, кото­рое поте­ряло связь с источ­ни­ком жизни, так и чело­век.

Надо понять, что не посту­пок важен, а важно то, что ты отде­лен от Бога, нахо­дишься вне Бога, и забо­титься прежде всего о при­ми­ре­нии с Ним. Поэтому мы при­ми­ря­емся, мы просим про­ще­ния, и Гос­подь нас снова при­ни­мает, — и мы воз­вра­ща­емся к Богу.

А духов­ник — это только сви­де­тель, только чело­век, кото­рый только помо­гает. Он не судья; свя­щен­ник — совсем не судья испо­ве­да­ю­ще­гося. Он должен быть помощ­ни­ком на пути, но не более того. Он не должен втор­гаться в какие-то обла­сти, в кото­рые ему не поз­во­лено втор­гаться.

…Бог хочет от нас любви, хочет, чтобы мы не теряли любовь. А к любви при­ну­дить никого нельзя, любовь — это вещь доб­ро­воль­ная, пони­ма­ете, это очень важно — доб­ро­воль­ная. Потому что можно, скажем, ребенка бить палкой до тех пор, пока он не послу­ша­ется, или бить до тех пор, пока он не скажет: “я тебя люблю, я тебя слу­ша­юсь”. Но ни любви там не будет, ни послу­ша­ния, если палкой бьют, то есть насильно: это вещи сугубо сво­бод­ные. Бог хочет от нас любви в сво­боде, не из-под палки, а сво­бод­ной; это глав­ное. Так и в семей­ных отно­ше­ниях все зиждется на сво­боде, и сво­бод­ное про­яв­ле­ние любви — это дра­го­цен­ный дар в сози­да­нии каж­до­днев­ной жизни.

Ведь можно тво­рить жизнь, пони­ма­ете, тво­рить жизнь. Сама жизнь, каждый ее день — это сози­да­ние. Когда чело­век живет с кем-то в семье, это сози­да­ние Цар­ства Божия; семья чело­ве­че­ская — это малая ячейка Цар­ства Божия. И устро­е­ние ее, сози­да­ние вза­им­ных отно­ше­ний — это каж­до­днев­ный про­цесс, это раз­ре­ше­ние слож­ных момен­тов, каких-то про­ти­во­ре­чий и споров, кото­рые воз­ни­кают внутри семьи. Умение рас­су­ди­тель­но­стью и сове­том все ста­вить на свои места — не каким-то, знаете ли, при­каз­ным раз­дра­же­нием, а именно сове­том, внут­ренне сози­да­тель­ным, чтобы не раз­ру­шить отно­ше­ния любви, тепла, доб­ро­же­ла­тель­но­сти между род­ными, ста­ра­ние сози­дать образ жизни и климат семьи — вот что важно, потому что Бог хочет, чтобы мы не теряли любовь.

А тво­ре­ние жизни — это всегда сози­да­ние кра­соты, целост­но­сти. Это каждый ощу­щает своим внут­рен­ним чув­ством, — ощу­щает пол­ноту и тепло отно­ше­ний любви, кото­рая ничем не раз­ру­шима при всех про­ти­во­ре­чиях, кото­рые раз­ре­ша­ются спо­кой­ной рас­су­ди­тель­но­стью, — не гневом, не окри­ком, не при­ка­зом, а именно сове­том и рас­су­ди­тель­но­стью. Это очень важный момент сози­да­ния насто­я­щей жизни как Цар­ства Божия, семьи как ячейки Цар­ства Божия. Бывает только поло­вина семьи, двое, но все равно, даже два чело­века — это уже тоже про­цесс сози­да­ния вза­им­ной любви; этот про­цесс достав­ляет чело­веку радость и удо­вле­тво­ре­ние, и полу­ча­ется некая внут­рен­няя пол­нота, кото­рая спо­соб­ствует духов­ному росту каж­дого чело­века, и при этом он как чело­век сво­бо­ден и ува­жаем. Он сво­бо­ден — он знает, что он ответ­стве­нен за свои поступки — сам ответ­стве­нен, пони­ма­ете, не кто-то за него отве­чает, а он сам, и это очень важно; никто за него жить не будет. Вот такая сво­бода, такое ощу­ще­ние сво­боды про­ис­те­кает из вза­им­ного внут­рен­него дове­рия друг к другу, из веры в чело­века.

А верить в чело­века нужно — в любого, нужно при­ни­мать каж­дого чело­века, тер­петь его. Я это говорю, потому что тер­пе­ние — это Боже­ствен­ное свой­ство, и оно при­суще нашим рус­ским святым, кото­рым мы сейчас празд­но­вали1. Это Гос­подне тер­пе­ние, — вот и апо­стол Петр в своем Посла­нии гово­рит, что Гос­подь не медлит Своим судом, но терпит2 (см. 2Пет. 3:9), ждет, потому что Он любит. А любовь всему верит, всего наде­ется <…>нико­гда не пере­стает (1Кор. 13:7–8). Вот эта тер­пе­ли­вая, выжи­да­ю­щая любовь Хри­стова свой­ственна рус­скому свя­тому: тер­пе­ние не только в вынос­ли­во­сти подвига — а умение тер­петь, выно­сить, бывает, что и все без­об­ра­зия и ужасы земли, пока не испол­нится воля Божия. Умение тер­петь чело­века, греш­ника, не отвер­гать, не отво­ра­чи­ваться от него, а каж­дого чело­века при­ни­мать как крест, вынося его, на своих плечах нести каж­дого чело­века до конца.

Про это свой­ство рус­ской свя­то­сти, про такую вот тер­пи­мость и тер­пе­ние, было просто ска­зано к слову, но обра­тите на это вни­ма­ние. Рус­ские святые были всегда очень тер­пе­ливы и тер­пимы, какое бы высо­кое поло­же­ние они ни зани­мали. Ведь они нико­гда не пося­гают на сво­боду чело­века, они всегда верят в него и в своей сво­боде покры­вают любо­вью его недо­статки, грехи, ста­ра­ются верить в него до конца и нести его до конца, верить в лучшее, что в нем есть. Не отвер­гать, не отво­ра­чи­ваться от греш­ника, как бы страшно он ни был грешен. И это каче­ство Боже­ствен­ной любви.

…Бывает, чело­век осо­знает, что он грешит, но это вошло в его натуру, он вос­при­ни­мает этот грех уже как часть себя, хотя совесть ему и под­ска­зы­вает, как надо бы посту­пать. И это тоже про­яв­ле­ние того, что чело­век сво­бо­ден. Хорошо уже и то, что он сознает, — это уже вели­кая вещь, это начало; соб­ственно, начало пока­я­ния — это созна­ние своего греха. Чело­век во грехе отде­лен от Бога, но вот сде­лать шаг навстречу Богу — тут уже тре­бу­ется реши­мость, пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский сето­вал, что в рус­ском чело­веке ослабла реши­мость ко спа­се­нию и к стя­жа­нию Свя­того Духа, — сето­вал и горе­вал об этом. Поэтому всё дело в сво­бод­ной реши­мо­сти. Здесь нельзя заста­вить, при­ка­зать — делай так-то; значит, надо уметь тер­петь, про­яв­лять выжи­да­ю­щую любовь. Бывают ближ­ние, кото­рые умеют тер­петь и выжи­дать, — и именно они часто имеют хоть какой-то успех, если про­явят тер­пе­ние, чут­кость к чело­веку сла­бому, немощ­ному, и спо­соб­ствуют тому, чтобы он проснулся, веря в него. Надо верить, всегда верить до конца, наде­яться до конца; не отвер­гая чело­века, не пере­ста­вать верить, что он все-таки когда-то придет к Богу и изме­нится. Вера — это очень боль­шая сила, поэтому можно только сове­то­вать… ведь каждый чело­век сво­бо­ден, и каждый из нас слаб и немо­щен, и вполне понятно, что чело­веку безумно трудно иско­ре­нять грех, тем более если он вошел в при­вычку, и надо состра­дать ему, жалеть его: ведь грех все равно что болезнь, кото­рая может быть заста­ре­лой, долгой. И тут все зави­сит от чут­ко­сти и от сте­пени любви, кото­рую мы имеем к чело­веку: всё покры­вать любо­вью. Умение при­нять чело­века какой он есть — вели­кая вещь. Очень трудно бывает при­нять чело­века в его грехе, в таком его состо­я­нии, кото­рое, так ска­зать, не чело­ве­че­ское, а на какой-то уже низшей сту­пени… при­нять его, состра­дать ему, жалеть его и под­дер­жи­вать по мере сил своей любо­вью. Только любовь — и больше ничего, ни осуж­де­ния, ни отвер­же­ния, но только любовь, кото­рая дей­ствует в словах, в пове­де­нии, в отно­ше­нии, — вот задача, вот так можно чему-то помочь. И глав­ное — верить, что в конце концов — не сразу, но все-таки, — все изме­нится. Вот как Бог в нас верит, так надо верить и в чело­века.

Бог в нас верит, поэтому Он нас и не уни­что­жает. Ведь что могло бы быть: если бы Бог не любил чело­века, чело­ве­че­ский род, Ему ничего не стоило бы его уни­что­жить. Ведь если бы земной шар сдви­нулся на какой-то малень­кий угол по отно­ше­нию к Солнцу — все бы сго­рело или зале­де­нело, и чело­ве­че­ский род бы погиб, шесть мил­ли­ар­дов людей сразу бы погибло. Бог этого не делает, а мог бы сде­лать и начать заново тво­рить чело­века. Но Он этого не делает, потому что Он чело­века любит.

Был такой момент: потоп, когда Гос­подь видел без­на­деж­ность греха чело­века и уни­что­жил боль­шин­ство чело­ве­че­ства того вре­мени. Это Он совер­шил один раз — и ска­зано, что больше Он этого делать не будет. Он ждет. Он наде­ется, хоть и знает, что чело­век отпал от Него, он в паде­нии, но такова Божия любовь — она бес­пре­дельна… вот и нам надо ста­раться так.

Вы спра­ши­ва­ете, как Гос­подь вра­зум­ляет? — Раз­ными спо­со­бами: Он сту­чится в сердце через болезни, через кон­чину близ­ких или через людей, у кото­рых что-то слу­чи­лось. Вот, Я стоюу двери и стучу (см. Откр. 3:20), приду только к тому, кто откроет. Надо пом­нить, что Гос­подь ста­ра­ется со-дей­ство­вать вся­кому добру, но Он нико­гда не наси­лует волю, нико­гда не застав­ляет дей­ство­вать, что назы­ва­ется, из-под палки, потому что Он знает, что нельзя любить из-под палки, нельзя слу­шаться из-под палки; Он ценит только сво­боду, кото­рую даро­вал чело­веку. Вот живот­ные живут инстинк­том, вло­жен­ным в них (бобры, скажем, пло­тины строят не потому, что они творцы, а потому, что это зало­жено в них от Бога как инстинкт), а чело­век в отли­чие от живот­ного обла­дает сво­бо­дой, и эту сво­боду Бог ува­жает, и это надо пом­нить. Он нико­гда ее не нару­шает, ничего не делает насильно. Он может нака­зать — но что значит нака­зать? — вра­зу­мить через какие-то обсто­я­тель­ства жизни. Но какое бы испы­та­ние Бог ни послал, все равно реше­ние-то за чело­ве­ком, вос­пря­нет он или не вос­пря­нет; у него всегда есть выбор вправо или влево. Надо пом­нить, что любое испы­та­ние, кото­рое Бог посы­лает, — это Божий про­мы­сел о чело­веке, попе­че­ние.

Но это и при­знак дол­го­тер­пе­ния Божия, кото­рое, может быть, в какой-то момент и кон­чится, как во вре­мена потопа, когда Гос­подь терпел, терпел, а потом уни­что­жил боль­шую часть людей, потому что видел, что они без­на­дежно раз­вра­ти­лись, это как бы ядо­ви­тый корень, тут ничего уже не сде­ла­ешь… или как Содом и Гоморра: дошло до того, что при­шлось уни­что­жить их серным дождем, огнем сжечь людей и города. Значит, Бог знает меру Своего дол­го­тер­пе­ния, но всё равно Он не уни­что­жает чело­ве­че­ский род и до конца не уни­что­жит, — надо думать, до Вто­рого при­ше­ствия. Тер­пе­ние Божие дей­стви­тельно велико.

…Сейчас раз­ви­ва­ется система пси­хо­ло­ги­че­ской помощи, но не всегда она полезна. Если пси­хо­лог неве­ру­ю­щий и паци­ент неве­ру­ю­щий — резуль­тат может быть страш­ным; подчас при­хо­дится гово­рить об отри­ца­тель­ном воз­дей­ствии. Я думаю, что всякое подав­ле­ние сво­боды чело­века недо­пу­стимо; недо­пу­стимо ника­ким спо­со­бом — через слово, через гипноз — воз­дей­ство­вать на волю чело­века. Это явле­ние недо­пу­стимо и в хри­сти­ан­стве. Бог дает чело­веку полную сво­боду; Бог ува­жает сво­боду чело­века. Какое же право имеет чело­век подав­лять сво­боду дру­гого? Мне кажется, не имеет. Если чело­век вос­пи­ты­вает малого ребенка, он, мне кажется, может фор­ми­ро­вать его — до опре­де­лен­ного воз­раста, до извест­ного пре­дела, тогда, когда это дела­ется просто с целью помочь тому встать на какие-то рельсы, под­няться на нрав­ствен­ную высоту… Но вообще подав­ле­ние воли — вещь очень опас­ная. Могут быть разъ­яс­ни­тель­ные беседы, может быть ссылка на запо­веди Божии, на Свя­щен­ное Писа­ние. А глав­ное, у нас в Церкви есть опре­де­лен­ное сред­ство: испо­ведь, пока­я­ние и при­ча­ще­ние Святых Таин; вот к чему надо при­ве­сти чело­века. Если пси­хо­лог настра­и­вает его на пока­я­ние, на испо­ведь, то это нор­мально и хорошо. Если он не настра­и­вает на пока­я­ние — это вредно и ненужно, и мне дума­ется — может быть вредно абсо­лютно. Такое воз­дей­ствие не может при­ве­сти к хоро­шим резуль­та­там. Пра­во­слав­ный пси­хо­лог должен бесе­до­вать так, чтобы настро­ить чело­века на пока­я­ние, на про­буж­де­ние сове­сти, и это может быть много бесед, они будут длиться, идти посте­пенно. Вот что реально и пра­вильно, вот что воз­дей­ствует поло­жи­тельно. Но не иное! Чело­век должен при­бег­нуть к лечеб­ным сред­ствам Церкви, придти к пока­я­нию, к созна­нию своей гре­хов­но­сти. Вот когда он осо­знает, поймет, что он раз­лу­чился с Богом, осо­знает глу­боко, он будет сокру­шаться об этом. Когда чело­век раз­лу­чен с Богом, это очень боль­шая беда. Можно давать ему соот­вет­ствен­ные при­меры, про­бу­дить пони­ма­ние, что он бес­пло­ден духовно. И глав­ное, настра­и­вать на пока­я­ние, на испо­ведь и при­ми­ре­ние с Богом, на вос­ста­нов­ле­ние союза с Богом. Вот тогда может быть какой-то толк.

Очень важно при­ве­сти чело­века к Богу — вот какова должна быть задача пси­хо­лога. Про­бу­дить его. И все. Пусть он ника­ких других задач себе не ставит. Если он достиг того, что его боль­ной осо­знал, что на нем боль­шой груз грехов, что он отде­лен от Бога, почув­ство­вал духов­ный голод, ощутил, что он изгнан­ник из рая, как Адам, почув­ство­вал неодо­ли­мое жела­ние вос­ста­но­вить свой союз с Богом, — тогда пси­хо­лог на пра­виль­ном пути, пра­вильно на него воз­дей­ствует. И пусть тогда он оста­вит его, предо­ста­вит его свя­щен­нику и таин­ству пока­я­ния, испо­веди. Если он этого добьется — этого доста­точно.

…А еще в “пра­во­слав­ной пси­хо­ло­гии” встре­ча­ется сме­ше­ние душев­ного и духов­ного планов, пси­хо­лог, грубо говоря, начи­нает “лезть” в аске­тику, заме­щать собой свя­щен­ника… И вот этого делать нельзя. Это, знаете ли, отсут­ствие вся­кого сми­ре­ния, а где нет сми­ре­ния, там нет ни-че-го; сми­ре­ние — это самая глав­ная доб­ро­де­тель, это надо просто учесть на буду­щее. Ника­кие другие доб­ро­де­тели в очах Божиих цены не имеют, если чело­век не имеет сми­ре­ния. Научи­тесь отМеня, ибо Я кроток и смирен серд­цем, и най­дете покой душам вашим (Мф 11:29), — гово­рит Хри­стос. Была и лекция вла­дыки Анто­ния о сми­ре­нии3, и надо сми­ряться; а погру­жаться в такие высо­кие вещи, как аске­тика, как школа воз­дер­жа­ния, в систему спе­ци­аль­ных упраж­не­ний — это опас­ная вещь; можно в такую пре­лесть впасть — не при­веди Бог. Просто может воз­ник­нуть гор­дыня, пре­лесть и под­мена насто­я­щего иллю­зией, бесов­щи­ной. Так что это очень опасно. Должно быть очень высо­кое духов­ное руко­вод­ство, дове­рие к пас­тырю, кото­рый дей­стви­тельно имеет опыт. А в общем плане, мне кажется, если это пре­по­да­ется как дис­ци­плина, то это может быть и страшно.

Каждый чело­век — един­ствен­ная, непо­вто­ри­мая лич­ность, и духов­ник должен смот­реть: а как Святой Дух воз­дей­ствует на дан­ного чело­века. Он должен очень вни­ма­тельно при­смат­ри­ваться к воз­дей­ствию Свя­того Духа и не мешать этому воз­дей­ствию, а наобо­рот, ста­раться быть в сто­роне, быть как бы другом Жениха, как ска­зано об Иоанне Кре­сти­теле, то есть тем, кто всё делает, чтобы состо­я­лась встреча Жениха и неве­сты. Он хранит их союз, встречу; он, когда при­во­дит их в брач­ную ком­нату, оста­ется за дверью. Он не втор­га­ется; он свою роль выпол­нил. Вот таким, мне кажется, должен быть и свя­щен­ник по отно­ше­нию к тем, кто при­хо­дит к нему на испо­ведь. Он должен помочь доне­сти испо­ведь до Христа и смот­реть, как дей­ствует бла­го­дать Божия, и, наблю­дая это, ста­раться помочь чело­веку, но не мешать, а рас­кры­вать дей­ствие Свя­того Духа. Это глав­ная задача. И больше ничего, — ника­ких втор­же­ний, ника­ких наси­лий. Это очень важная, очень тонкая и труд­ная вещь.

Мне гово­рили, что в совре­мен­ной пра­во­слав­ной лите­ра­туре можно встре­тить мысль о том, что духов­ник — это скуль­птор чело­ве­че­ской души. Мысль эта очень сомни­тельна, как и всё, что порож­дает отно­ше­ние несво­боды, и когда этого не пони­мают, это ужасно. Есть такое поня­тие аске­тики — мла­до­стар­че­ство, когда свя­щен­ник думает, что, приняв сан, он уже и старец, и имеет право руко­во­дить и вести чело­века на небо. Это полный абсурд: у него ни опыта нет, ни соот­вет­ству­ю­щих знаний. Он не имеет такого права. Вот и полу­ча­ется мла­до­стар­че­ство, и бывает, что при этом оба попа­дают в яму, потому что это ведет в поги­бель, а не на небо. Сейчас это, к сожа­ле­нию, имеет место; бывает с моло­дыми пас­ты­рями, недавно руко­по­ло­жен­ными, что они уже мнят себя стар­цами. Это страш­ная вещь.

Старец — это явле­ние хариз­ма­ти­че­ское, это, можно ска­зать, духов­ный гений, и это не каж­дому дается, а еди­ни­цам. Отец Иоанн (Кре­стьян­кин) пра­вильно гово­рил: “Сейчас нет стар­цев, но есть опыт­ные ста­рички”… Так что сейчас совер­шенно нельзя под­хо­дить к свя­щен­ни­кам как к стар­цам. Руко­вод­ствуй­тесь свя­то­оте­че­ской лите­ра­ту­рой, своим духов­ни­ком, и сми­ренно идите этим путем, — спо­койно, без каких-то взры­вов, без каких-то особых сверх­мощ­ных подви­гов, Боже сохрани. Сейчас время скром­ное, люди святые должны быть в тени, не должны сооб­щать ника­ких внеш­них чудес, а скромно идти испол­нять волю Божию на своей долж­но­сти, сми­ренно жить по Про­мыслу Божию и ника­ких сверх­за­дач себе не ста­вить, — вот таков путь сейчас, в наше время. И это очень важное ука­за­ние стар­цев.

Но духов­ник вправе дать оценку самого греха, потому что грех есть грех. Духов­ник, есте­ственно, помо­гает чело­веку его осо­знать, если тот сам не осо­знает; назы­вает над­ле­жа­щим именем грех, кото­рый тот совер­шил. Он должен помочь, для этого он и суще­ствует, — но без наси­лия, а только чтобы чело­век осо­знал, разо­брался в себе, — вот задача духов­ника, и больше ничего. А уже втор­гаться в сво­боду чело­века, в его отно­ше­ния с Богом духов­ник не должен; он должен при­смат­ри­ваться, как Гос­подь воз­дей­ствует — и помо­гать чело­веку рас­кры­ваться навстречу этому воз­дей­ствию. Духов­ник очи­щает путь, как Иоанн Пред­теча, кото­рый своей про­по­ве­дью пока­я­ния очищал путь-дорожку Христу к серд­цам чело­ве­че­ским. И каждый духов­ник должен помо­гать, очи­щать путь, рас­чи­щать дорожку, — и в этом задача духов­ника.

Абсо­лютно непра­виль­ное впе­чат­ле­ние создает подчас совре­мен­ная духов­ная лите­ра­тура, будто бы духов­ник должен ока­зы­вать дав­ле­ние. И среди моло­дых свя­щен­ни­ков встре­ча­ется, так ска­зать, импе­ра­тив­ное руко­вод­ство: делай так и так, не делай так… Этого нельзя, это очень плохо, так не должно быть. Почи­тайте у вла­дыки Анто­ния о духов­но­сти и духов­ни­че­стве4 и что такое духов­ник, у него есть спе­ци­аль­ная заме­ча­тель­ная беседа. Духов­ник — это стар­ший друг; он такой же греш­ник, но просто он по некоей опыт­но­сти и по своему сану может помо­гать, при­смат­ри­ва­ясь к тому пути, кото­рым идет данный чело­век, — именно к его инди­ви­ду­аль­ному пути. Задача духов­ника — выпол­нять замы­сел Божий о чело­веке, а не свой замы­сел, и притом о данном чело­веке, выявить то, что Гос­подь заду­мал о каждом чело­веке. Никак нельзя ничего нару­шать, втор­гаться своей волей, а “это делай”, “это не делай” и так далее — такого не должно быть. Тут должна быть именно боль­шая чут­кость и, конечно, любовь. Если есть любовь, она всё опре­де­ляет и под­ска­зы­вает. Есть любовь в сердце — она под­ска­жет и нужные слова, и выра­же­ния и все прочее. Тогда и у чело­века появится ответ­ствен­ность за свои поступки, и даже какой-то страх, — добрый страх оскор­бить, огор­чить, но не духов­ника, а прежде всего Бога, потому что духов­ник ведет к Богу, а не к себе. А многие духов­ники ведут к себе, то есть именно при­вя­зы­вают к себе как к лич­но­сти, и это очень плохо, этого не должно быть. К Богу нужно при­ве­сти, ко Христу, все вни­ма­ние напра­вить на это. Поэтому тому, кто испо­ве­ду­ется, надо пом­нить, что духов­ник — это путе­во­ди­тель ко Христу; Хри­стос здесь глав­ный — и никто другой. Он умер за нас, Он имеет право совер­шать литур­гию и другие таин­ства, — именно только Хри­стос. А свя­щен­ник — это только види­мый посред­ник. Так что это очень боль­шая задача — чут­кость и дели­кат­ность, дели­кат­ность и чут­кость по отно­ше­нию к пасо­мому, к при­хо­дя­щему. А дав­ле­ние, есте­ственно, исклю­чено, — всякое дав­ле­ние и какие бы то ни было при­казы.

Ощу­ще­ние сво­боды пасо­мым не вредно, наобо­рот, оно должно быть всегда. Выбор пути обя­за­тельно оста­ется за чело­ве­ком; даже ребе­нок, кото­рый только что достиг какого-то воз­раста, должен чув­ство­вать себя сво­бод­ным, ува­жа­е­мым. Он лич­ность, и роди­тели всегда должны вос­пи­ты­вать созна­ние лич­но­сти; все вос­пи­та­ние — на этой основе. Гово­рить с ним, убеж­дать; не давить, а объ­яс­нять, чтобы он чув­ство­вал, что сво­бо­ден. Вот так и духов­нику всегда сле­дует посту­пать: нико­гда не давить, не наси­ло­вать, чтобы пасо­мый был сво­бо­ден. Он только помощ­ник; он может скор­беть с ним вместе, пла­кать с ним вместе о его гре­хо­па­де­ниях, именно состра­дать ему. Духов­ник должен иметь дар состра­да­тель­ной любви к пасо­мому греш­нику, кото­рому трудно, кото­рый не справ­ля­ется… Такая любовь — это вели­кое дело, труд­ное, но задача насто­я­щего пас­тыря — именно быть состра­да­тель­ным.

К слову ска­зать, у людей, “при­вык­ших” к несво­боде, про­яв­ля­ется сугу­бое жела­ние быть руко­во­ди­мым, обя­за­тельно кроме “рядо­вого” духов­ника иметь еще и “старца”. Это жела­ние очень нездо­ро­вое, более того — ужас­ное; это уход от всякой ответ­ствен­но­сти за свою жизнь, за свои поступки, пере­кла­ды­ва­ние своей ответ­ствен­но­сти на духов­ника. А в случае неудачи, бывает, духов­ника и обви­няют.

А вот если чело­век при­хо­дит к свя­щен­нику, испо­ве­ду­ется у него, но далеко не всегда слу­ша­ется и только с тече­нием лет посте­пенно начи­нает при­слу­ши­ваться — это вполне нор­мально. Чело­век должен пони­мать целе­со­об­раз­ность слов духов­ника, их соот­вет­ствие Божиим запо­ве­дям. Начи­нает пони­мать — тогда начи­нает и больше при­слу­ши­ваться, и больше ста­ра­ется испол­нить, — но по своей воле, по своему дове­рию к Богу, а не то что сразу, по при­казу, но именно исходя из внут­рен­него духов­ного дове­рия, из убеж­ден­но­сти, что в этом есть правда Божия. Чело­век начи­нает при­слу­ши­ваться и ста­ра­ется испол­нять, потому что есть дове­рие, потому что он знает, что его духов­ник — это про­вод­ник Божией воли, а не своей воли. Свя­щен­ника только так можно рас­смат­ри­вать: чем он сми­рен­нее, тем лучше. Если у него нет сми­ре­ния, это воз­дей­ствует очень отри­ца­тельно, а если у него есть хоть какое-то сми­ре­ние пред Гос­по­дом, — он пере­дает это и своему пасо­мому, тот чув­ствует это сми­ре­ние.

По-моему, отец Алек­сандр Вете­лев5 имел какое-то такое сми­ре­ние, что чув­ство­ва­лось, даже если просто на него посмот­реть; у него был дар состра­да­тель­ной любви, “дыха­ние любви”. Уди­ви­тель­ный был чело­век, я его помню, он был другом моего отца.

…Иногда задают вопрос: когда люди “обя­заны” слу­шаться свя­щен­ни­ков, а когда “не обя­заны”? Насколько “обя­заны” слу­шаться? Воз­можно ли непо­слу­ша­ние свя­щен­нику? Послу­ша­ние свя­щен­нику — это не слепое под­чи­не­ние при­казу, а всегда осо­знан­ное сво­бод­ное реше­ние пасо­мого сле­до­вать совету свя­щен­ника, осно­ван­ное на дове­рии к опыту, муд­ро­сти и зна­ниям свя­щен­ника. Люди не “обя­заны” никого слу­шаться; слу­шаться можно только по любви и только в сво­боде. Если есть свой духов­ник, кото­рый знает вас, знает ваши недо­статки, вы можете при­слу­шаться к его голосу как к голосу стар­шего, опыт­ного чело­века; — просто при­слу­шаться, но сво­бод­ный выбор всё равно только за вами. Ника­ких “обя­зан­но­стей” здесь нет, есть сво­бода; всегда оста­ется сво­бода под­чи­ниться или не под­чи­ниться, в том числе даже и своему духов­нику. Каждый чело­век сво­бо­ден. Хри­стос гово­рит: кто хочет идти за Мной (Мк. 8:34), — кто хочет — это Хри­стос гово­рит, и эти слова надо пом­нить, потому что Он не гово­рит просто идите за Мной (Мф. 4:19), — это Он гово­рил Апо­сто­лам, кото­рых Он знал, — а другим людям гово­рил: если кто хочет, то есть только по сво­боде. Ника­кой “обя­занности”, ника­кого дав­ле­ния, при­каза, ничего воле­вого, ни в коей мере. “Обя­зан­ность” здесь — очень плохая вещь и при­во­дит к плохим резуль­та­там, а нужно только сво­бод­ное реше­ние самого чело­века: вот, пред­ла­гают тебе, пожа­луй­ста, выби­рай. Тебе пред­ла­гают с любо­вью, а когда есть любовь, она может дать очень много, если духов­ник любит свое чадо и есть вза­им­ное дове­рие и любовь. Тогда можно и при­слу­шаться, но не по обя­зан­но­сти, а уже по любви, и это совсем другое дело. Вот, скажем, есть сынов­ство, есть наем­ни­че­ство, а есть раб­ство. Раб­ский страх — это “обя­зан­ность”; раб обязан, потому что иначе его нака­жет хозяин. Наем­ник пови­ну­ется за награду. А сынов­ство — это по сво­боде, не по обя­за­тель­ству, а по любви к отцу. Все, что делает сын, он делает только по любви к отцу.

О хри­сти­ан­ской сво­боде

В Совете Святой Троицы было ска­зано: сотво­рим чело­века по образу Нашему и по подо­бию Нашему (Быт. 1:26). Образ Божий в чело­веке — это Божии каче­ства: разум, сво­бода, дар твор­че­ства; это спо­соб­ность к любви; а бого­по­до­бие дано только зача­точно, и это то, что надо взрас­тить; чело­век должен упо­доб­ляться Богу, ста­но­виться пре-подоб­ным.

Задача и подвиг нашей жизни — совер­шен­ство­ваться, как запо­ве­дал Хри­стос: будьте совер­шенны, как совер­шен Отец ваш Небес­ный (Мф. 5:48). Вся хри­сти­ан­ская нрав­ствен­ность постро­ена на том, чтобы делать так, чтобы чело­век упо­доб­лялся Богу: в твор­че­стве, в сози­да­нии, в само­от­даче, в полной, все­це­лой любви.

Гос­подь гово­рит: кто любит Меня, тот запо­веди Мои соблю­дает6; и запо­ведь новую даю вам: да любите друг друга, как Я воз­лю­бил вас (см. Ин. 13:34). А любовь Божия бес­пре­дельна; Хри­стос Свою чело­ве­че­скую жизнь принес в жертву за людей, Он отдал Свою душу; в Нем мы видим пример все­це­лой любви, как ска­зано: нет­больше той любви, как если кто поло­жит душу свою за друзей своих (Ин. 15:13). И мы должны упо­доб­ляться Богу в такой любви, с такой же жерт­вен­ной само­от­да­чей отно­ситься к ближ­нему. Это не значит, что мы физи­че­ски должны уми­рать, но каждый день мы должны исто­щать свою жизнь для ближ­него. Каждый из нас — слуга ближ­него; забы­вая себя, мы служим друг другу и через ближ­них — Богу; всё наше вни­ма­ние должно быть направ­лено на то, чтобы сде­лать для ближ­него то, что ему хорошо, что ему нужно именно во спа­се­ние; это и есть любовь, само­от­дача, забве­ние себя по слову Христа: Кто хочет идти за Мною, отверг­нись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною (Мф. 16:24; Мк. 8:34; Лк. 9:23); а идти за Мной — это значит упо­доб­ляться Христу, Богу.

Но идти сво­бодно, без ропота, туда, куда Гос­подь нас ведет, мы сможем только тогда, когда мы отверг­немся себя, своего эго­изма, само­сти, само­лю­бия, сосре­до­то­чен­но­сти на себе; это первый шаг. После этого мы и крест свой сможем при­нять без­ро­потно из рук Божиих как дар Божий. И только приняв свой крест, мы сможем идти за Хри­стом: на стра­да­ния ли, на радость, куда бы Он ни повел нас.

Вот, мне кажется, очень ясно выра­жена суть нашего упо­доб­ле­ния Богу в запо­веди: любите друг друга, как Я воз­лю­бил вас (Ин. 15:12); а Хри­стос воз­лю­бил нас до смерти, и смерти крест­ной (Флп. 2:8), принял стра­да­ния, отдал ради нас Свою чело­ве­че­скую жизнь; больше, чем жизнь, отдать невоз­можно.

Святые муче­ники первых веков хри­сти­ан­ства испол­няли именно эту запо­ведь. Они любили Христа так, что перед враж­деб­ным миром не дока­зы­вали это логи­че­ски, не при­во­дили дока­за­тельств истин­но­сти веры; они просто без­молвно отда­вали жизнь; как Гос­подь за нас отдал жизнь, так и они отда­вали жизнь за Него; и потому удо­сто­и­лись такого про­слав­ле­ния, что они всё отдали за Христа, при­несли самое доро­гое, самый дра­го­цен­ный дар — свою жизнь; вот упо­доб­ле­ние Богу, Христу в Его любви.

Дар любви дан нам потен­ци­ально; мы должны раз­ви­вать его, как талант в притче о талан­тах (Мф. 25:14–30), взра­щи­вать его подви­гом, про­яв­ляя любовь к людям до полной отдачи себя, до отдачи жизни, и таким обра­зом умно­жая данный нам дар, упо­доб­ляться Богу в Его любви.

Именно над этим тру­ди­лись вели­кие подвиж­ники: ради того, чтобы себя забыть и быть все­цело отдан­ным ближ­нему и Богу; к этому они гото­вили себя суро­вым подви­гом. Они рабо­тали над собой, над тем, чтобы отверг­нуться себя, чтобы жить не для себя, а для мира. Перед тем как выйти к людям, нужен подвиг пол­ного само­от­ре­че­ния через пост, через молитву. Когда одер­жана победа над плотью и плоть не мешает уже ни в чем, когда дух постав­лен во главу, вос­тор­же­ство­вал пол­но­стью, и чело­век уже сво­бо­ден от самого себя, от эго­изма, само­сти, само­утвер­жде­ния и всего того, что с этим свя­зано, тогда он по бла­го­сло­ве­нию выхо­дит и отдает себя людям, помо­гает им. Это подвиг стар­че­ства, подвиг насто­я­щего подвиж­ни­че­ства, подвиг пустын­ни­че­ства; и это — упо­доб­ле­ние Богу в Его любви к людям, когда чело­век пол­но­стью пре­дает себя на слу­же­ние людям; мне кажется, и в этом должно быть бого­по­до­бие наше.

Так вот, образ Божий в нас — разум, сво­бод­ная воля, твор­че­ство; но как мы упо­треб­ляем эту дан­ность, это уже зави­сит от нас. Потому что Самим Богом в нас как потен­ция, как зача­ток зало­жены дары любви, обще­ния с Богом в молитве, мило­сер­дие, чув­ство состра­да­ния; и нам вме­нено в обя­зан­ность эти дары раз­ви­вать и умно­жать. И именно к этому должна быть направ­лена чело­ве­че­ская сво­бода. Ведь чело­век может обра­тить свою сво­боду на себя, стать эго­и­стом: мне дана сво­бода, и я буду уго­ждать себе; это путь отри­ца­тель­ный. Поло­жи­тель­ный путь — упо­треб­лять сво­боду по образу Христа Спа­си­теля; само­от­ре­че­ние, отвер­же­ние себя в под­ра­жа­ние Христу.

Часто люди не очень пони­мают, в чем же соб­ственно состоит сво­бода и когда чело­век бывает дей­стви­тельно сво­бод­ным.

А Хри­стос нам сказал: Истина сде­лает вас сво­бод­ными (Ин. 8:32), именно Истина — то, что есть, реаль­ность; и в другом месте Он сказал: Я есмь путь и истина и жизнь (Ин. 14:6). И когда Хри­стос стоял перед Пила­том, Он гово­рил: Кто от истины, слу­шает слова Моего (Ин. 18:37). Но на вопрос Пилата: Что есть истина? (Ин. 18:38), Хри­стос ничего не отве­тил, потому что вопрос “что?” нельзя ста­вить; поэтому Хри­стос про­мол­чал. Истина — не “что”, а только Кто; Истина была перед ним.

Так вот, Истина сде­лает вас сво­бод­ными. Соблазн первых людей построен на лжи. А ведь всё это повто­ря­ется, и это слу­ча­ется с каждым чело­ве­ком; это не то чтобы когда-то бывшее, это и в нашей жизни будет повто­ряться. Диавол заста­вил людей пове­рить в то, чего на самом деле нет. Помните, в начале книги Бытия змей, то есть диавол, сказал жене: Под­линно ли сказал Бог, не ешьте ни от какого дерева в раю? (Быт. 3:1). Она отве­чала: мы всё можем есть, кроме плодов с дерева позна­ния добра и зла, чтобы нам не уме­реть. Тогда змей сказал жене: Нет, не умрете, но <…> будете, как боги, зна­ю­щие добро и зло (Быт. 3:4–5). То есть он сказал таким обра­зом, что Бог не прав и что Бог не хочет, чтобы люди были подобны Ему; и полу­ча­ется, что Бог не то чтобы зави­до­вал чело­веку, а как будто бы не хотел, чтобы чело­век стал подоб­ным Богу. А это ложь; и первые люди почув­ство­вали недо­ве­рие к Богу и попа­лись на удочку этой лжи.

И узнали они, что они наги <…>и сде­лали себе опо­я­са­ния (Быт. 3:7) — то есть того еди­не­ния, кото­рое было в раю, уже не стало. В раю они не видели, что они наги, потому что каждый из них, смотря на дру­гого, видел дивную кра­соту, и настолько видел себя в другом, что видел в нем “второе я” — Адам в Еве, и Ева в Адаме; такое было еди­не­ние, как бы одно целое. А когда совер­ши­лось гре­хо­па­де­ние, они начали видеть себя как особи, то есть — это уже “другой” я. Они ощу­тили себя отдельно друг от друга, и воз­никла совер­шенно другая пси­хо­ло­гия. С ними это слу­чи­лось потому, что они ослу­ша­лись Бога.

И первое, что они сде­лали — спря­та­лись: скрылся Адам и жена его от лица Гос­пода (Быт 3:8), у них появился стыд; а потом воз­никло само­оправ­да­ние: Адам стал сва­ли­вать все на жену… Так вот, будете, как боги, будете знать добро и зло (см. Быт 3:5); ложь заклю­ча­лась в том, что обе­щан­ная людям боже­ствен­ная сво­бода ока­за­лась мнимой; чело­век стал думать, что он сво­бо­ден, но сво­бода, постро­ен­ная на лжи — это раб­ство, страш­ное состо­я­ние чело­века, отвер­нув­ше­гося от Бога… И тогда Бог с горь­ким, скорб­ным юмором сказал в недрах Святой Троицы: вот, он “стал одним из Нас”, зна­ю­щим добро и зло… но как бы он не вкусил от древа жизни, чтобы стать бес­смерт­ным7. В Писа­нии чув­ству­ется скры­тый, горест­ный юмор у Бога; Бог сказал: как бы он не стал бес­смерт­ным; пред­ставьте себе: чело­век в грехе, и вдруг станет вечно жить; поэтому Гос­подь и удалил его из рая, чтобы он не вкусил от древа жизни; чтобы такой, пони­ма­ете ли, гре­хо­вод­ник, не стал во главе мира. Это при­го­вор Божий в резуль­тате ослу­ша­ния, и чело­век стал смер­тен; и тогда уже нача­лась исто­рия чело­ве­че­ства.

Как гово­рил кто-то из древ­них Отцов, на этом же спо­ткнулся сна­чала и сам диавол8; один из первых анге­лов, Ден­ница, настолько был про­ни­зан Боже­ствен­ным светом, что почув­ство­вал, что Бог ему как будто бы и не нужен. И он, как бы засмот­рев­шись на себя, сказал: “Бог мне не нужен, зачем? Я поставлю свой пре­стол”. Он поду­мал, что он может суще­ство­вать без Бога, то есть воз­никла ложь, и на этой лжи он спо­ткнулся, и насту­пила гибель. Он забыл, что этот свет, кото­рым он про­ни­зан – Боже­ствен­ный, Божий свет, не его, не ему при­су­щий.

И этим же путем он соблаз­нил и чело­века на ложь. Когда чело­век пове­рил в ложь, отвер­нулся от Бога, тогда ему оста­ва­лось только уме­реть, потому что ложь несет в себе смерть. Надо вду­маться в то, где кро­ется несво­бода. Потому что только в Боге, только если мы верны Богу, если мы живем в Боге, Кото­рый есть Истина, — только тогда мы дей­стви­тельно сво­бодны. А грех — это когда мы отво­ра­чи­ва­емся от Бога, верим иллю­зии, мареву, лжи и начи­наем этим жить, под­ме­нять реаль­ность ложью. В этом заклю­ча­ется при­рода вся­кого греха, начи­ная с первых людей; отсюда и насту­пила смерть. Потому что Бог есть жизнь, и если чело­век отвер­нулся от Истины и Источ­ника жизни, то ему оста­ется только уме­реть.

Так что чело­век, кото­рый есть образ Божий, изна­чально имел дар сво­боды, и сво­бода уко­ре­нена только в Боге, чело­век может быть сво­бо­ден только в еди­не­нии с Богом. Но обычно с нами слу­ча­ется то, что слу­чи­лось с пер­выми людьми: во-первых, недо­ве­рие к Богу, потом само­оправ­да­ние… Мы начи­наем думать, что мы ни в чем не будем себе отка­зы­вать, будем делать всё, что хотим, дадим сво­боду своим жела­ниям, стрем­ле­ниям, не огля­ды­ва­ясь на Бога, будем сами себе богом, и тогда мы будем сво­бодны.

Об этом нам гово­рится в притче о блуд­ном сыне (Лк. 15:11–32): блуд­ный сын захо­тел именно сво­боды. Он не то чтобы не дове­рял отцу, но ему стало скучно, тесно в роди­тель­ском доме, он утра­тил пред­став­ле­ние об истин­ной сво­боде, эту радость еди­не­ния с Отцом; ему захо­те­лось сво­боды от отцов­ской опеки; он пере­стал чув­ство­вать, что только в доме Отца у него была под­лин­ная сво­бода, когда он жил в еди­не­нии с Отцом, — в полном доволь­стве, еди­не­нии и любви. Но он не оценил этой любви и этой сво­боды в любви. И поже­лал отде­литься от Отца: зачем ему Отец? Так воз­никло недо­ве­рие к Богу и у первых людей: им обе­щано, что они будут как боги, поэтому Бог им теперь не будет нужен. А блуд­ному сыну стал не нужен Отец; а образ Отца — это Сам Гос­подь; и сын сказал, что хочет быть сво­бод­ным.

И он захо­тел жить на широ­кую ногу, ни в чем себе не отка­зы­вая, по прин­ципу “что хочу, то и делаю”, захо­тел испы­тать это “будете как боги, будете знать добро и зло”. Ложь внед­ри­лась в его душу так же, как у первых людей; и он почув­ство­вал вна­чале как будто сво­боду, хотя он был уже в раб­стве, он попался на удочку лжи. Он попро­сил у отца свою долю имения — ту долю, кото­рую он должен был полу­чить по смерти отца. И вот, думая только о себе, о том, чтобы жить широко — он сразу пред­ста­вил себе эту широ­кую жизнь, все удо­воль­ствия — он фак­ти­че­ски сказал отцу: “Ты мне не нужен как тако­вой. Но дай мне то, что ты должен будешь дать, когда ты умрешь. Давай дого­во­римся, что ты как будто умер. Ты мне не нужен, мне нужно только то, что ты зара­бо­тал своим трудом. А я буду делать всё, что захо­чется”. И отец молча, со скор­бью, раз­де­лил то наслед­ство, кото­рое сын должен был полу­чить после смерти отца; обра­тите вни­ма­ние, что отец ему дал эти сред­ства.

И он, как сказал вла­дыка Анто­ний, пре­зри­тельно сбро­сив с себя дере­вен­скую одежду9, оделся в город­скую рос­кош­ную одежду и отпра­вился в даль­нюю страну; там его окру­жали и жен­щины, и муж­чины… была сплош­ная широ­кая жизнь. Но потом его сред­ства исто­щи­лись и он стал голо­дать, искать работу. Работу ему никто не давал, и нако­нец он был вынуж­ден пасти свиней. Это тоже ведь не слу­чайно ска­зано: пасти свиней; ведь это нечи­стые живот­ные, и чело­век, кото­рый пасет свиней, это уже общник этих нечи­стых живот­ных, фак­ти­че­ски он ста­но­вится изгоем обще­ства. И питался он тем, чем пита­лись свиньи. Так в резуль­тате свое­во­лия он пришел к тому, к чему пришел первый чело­век, кото­рому было ска­зано: со скор­бью будешь питаться от нее <земли> во все дни жизни твоей; терния и волчцы про­из­рас­тит она тебе; и будешь питаться поле­вою травою (Быт 3:17–18). Но и это кон­чи­лось; он стал голо­дать и дошел до пол­ного пре­дела… и нищий, и обо­рван­ный, и у него уже ничего нет; то есть такое полное обни­ща­ние, духов­ный голод, полная поги­бель. Он это осо­знал; и только тогда он пришел в себя. И вспом­нил, что Отец, несмотря на то, что сын так посту­пил с ним, любит его.

Пони­ма­ете, его спасло то, что он вспом­нил, что отец-то его любит; то есть он пове­рил в любовь отца; и это самое глав­ное. Он вспом­нил об отце; и что отец отпу­стил его, не ото­гнал, не отверг его с гневом, как мог бы сде­лать, когда он попро­сил свою часть имения, а со скор­бью, но пошел ему навстречу, отдал ему эту часть со скор­бью; то есть он дал ему сво­боду и сред­ства: пожа­луй­ста, вот. Живи, вкуси той жизни, какой ты захо­тел. Отец несо­мненно знал, чем это для его сына может кон­читься, поэтому он выхо­дил из дома, смот­рел вдаль на дорогу, по кото­рой ушел сын, всмат­ри­вался, не вер­нется ли… Ведь отец чув­ство­вал и знал, что этот путь, по кото­рому пошел его сын — это путь гибели, что это не может кон­читься хорошо. И отец несмотря на это несо­мненно в душе верил, хоть это и не гово­рится в Еван­ге­лии, что сын всё-таки обра­зу­мится. Он верил — и так и слу­чи­лось: это вера отца уже, любя­щего отца; любовь-то отца к такому сыну, даже недо­стой­ному, не пре­кра­ти­лась.

И вот сын решился, встал и пошел. Самое глав­ное, что сын не просто осо­знал свое состо­я­ние и пришел в отча­я­ние: это была бы гибель. Сын рас­ка­ялся, то есть он почув­ство­вал, что он не прав, что он плохо посту­пил. Но если бы он на этом оста­но­вился, то это ника­кой пользы ему бы не при­несло; наобо­рот, это его ввело бы в полную поги­бель. Но он вспом­нил об отце — вот что самое глав­ное — вспом­нил об отце, о его любви к нему, пове­рил в эту любовь, в то, что отец его любит. Вот тут начи­на­ется раз­ница между рас­ка­я­нием и пока­я­нием: пока­я­ние начи­на­ется с пово­рота к Отцу; он повер­нулся лицом к своему отцу, пове­рив, что отец его любит до сих пор, и есть надежда на эту любовь: если он любит меня, то, конечно, и про­стит, и примет. Он повер­нулся лицом к Богу, принял реше­ние, встал и пошел; вот в этом состоит пока­я­ние.

Он почув­ство­вал правду в том, что отец-то его любит. Вот любовь Отца — вот это та правда, истина, кото­рая его окры­лила, заста­вила при­нять реше­ние. И он, рас­ка­яв­шись в том, что он сделал, пошел с верой в любовь Отца, и гото­вил свою испо­ведь, испо­ведь пока­ян­ную: я согре­шил на небо и пред Тобою и недо­стоин назы­ваться Твоим сыном… прими меня в число Твоих работ­ни­ков, наем­ни­ков. И помните, как под­чер­ки­ва­ется, что отец-то ведь ждал его; он вышел к нему навстречу, потому что видел, что идет сын, обо­рван­ный, нищий, в лох­мо­тьях, но его сын идет. Отец сжа­лился, бро­сился к нему, пал к нему на шею, цело­вал его; вот это любовь Божия, вот радость пока­я­ния, радость воз­вра­ще­ния. Сын стал гово­рить свою испо­ведь: я согре­шил на небо и пред Тобою, недо­стоин назы­ваться твоим сыном… И тут отец его оста­но­вил; обра­тите на это вни­ма­ние. Ска­зать ему, что “я буду Твоим работ­ни­ком” — этого он не дал, потому что нико­гда в жизни отец не примет его работ­ни­ком, только сыном, недо­стой­ным, но сыномвсегда, потому что сынов­ства он не поте­рял, сынов­ство оста­лось. Отец в своей любви не лишил его сынов­ства; недо­стой­ный сын — да!; но не чужой, не раб, не работ­ник. И поэтому отец сам пошел к нему навстречу.

Всё было забыто, всё про­шлое было зачерк­нуто, абсо­лютно всё. Вот про­ще­ние; вот где правда. Отец не потре­бо­вал каких-то спе­ци­аль­ных изви­не­ний, каких-то, знаете, обе­ща­ний; ничего не потре­бо­вал. А только просто принял. Раз ты пришел, значит, уже всё, ты прочно пришел, ты вер­нулся. Был мертв — и ожил, про­па­дал и нашелся. Зачерк­нуто всё про­шлое — и насту­пила общая радость. Радость не в том, что сын обещал что-то такое в буду­щем: я не буду больше того, не буду этого. Он ничего не обещал, а именно вер­нулся сам, воз­вра­тился. Вот в этом всё дело: раз ты вер­нулся, значит, всё будет уже совер­шенно по-дру­гому, новая жизнь начи­на­ется.

И вот так с любым греш­ни­ком, кото­рый кается. Это очень важно. Любого греш­ника, кото­рый кается, надо именно под­дер­жать, радо­ваться о нем, что он пришел. Не тре­бо­вать от него ника­ких спе­ци­аль­ных обе­ща­ний; а вот ты пришел — и я верю в это. Пове­рить, что пришел прочно. В притче о блуд­ном сыне любовь отцов­ская всё покрыла, и Божия любовь всё покры­вает; в ней истина, пони­ма­ете; отец — это образ Самого Гос­пода. Вот так Он при­ни­мает каю­ще­гося греш­ника; пока­я­ние — это воз­вра­ще­ние к правде, к истине от лжи, от иллю­зии, от марева всего того, в чем чело­век пре­бы­вал там, в даль­ней стране.

А когда чело­век живет вне Бога, он во лжи; в том, что несет в себе смерть, тление, гибель, — вот раз­ница, кото­рую надо почув­ство­вать. Чело­век может быть рабом греха, помните, как гово­рится, что такой чело­век раб греха (Ин 8:34, тж. Рим 6:16,17), раб соб­ствен­ных стра­стей и греха. Потому что чело­век ста­но­вится рабом своих стра­стей, рабом этого “что хочу, то и делаю”… Это совер­шенно другое состо­я­ние, он на крючке нахо­дится, он не может выбраться из этого своего лаби­ринта, хотя думает, что сво­бо­ден. Любой алко­го­лик, нар­ко­ман, блуд­ник или, скажем, чре­во­угод­ник нахо­дится в зави­си­мо­сти от своей стра­сти. Эта зави­си­мость может дохо­дить до кли­ни­че­ских состо­я­ний, и вот это уже под­линно раб­ство: раб­ство греху.

Мне пред­ло­жили такой вопрос: вот, интел­ли­гент­ный поря­доч­ный чело­век, неве­ру­ю­щий, кото­рый не имеет силь­ных стра­стей, хорошо рабо­тает, всеми ува­жаем, — он не счи­тает себя рабом греху и оби­жа­ется на такую фор­му­ли­ровку, она его оттал­ки­вает. Я как-то с этим просто не встре­чался. Думаю, мы можем только ува­жать сво­боду такого чело­века, в том смысле, что да — он сво­бо­ден; но у нас диа­лога быть не может, потому что у нас совер­шенно другая плат­форма. У нас есть вера в буду­щую жизнь и в то, что мы несем ответ­ствен­ность перед Богом. Пони­ма­ете, у нас нет общей плат­формы, и поэтому не может быть диа­лога. Можно гово­рить с чело­ве­ком, име­ю­щим хоть какую-то веру, и это при­об­ре­тает совер­шенно другое зна­че­ние, не то, что с абсо­лютно неве­ру­ю­щим.

Но неве­ру­ю­щий чело­век опять-таки в плену иллю­зии. Он чув­ствует себя бла­го­по­луч­ным; он обычно хочет взять всё от жизни сейчас, якобы в сво­боде взять всё от жизни. И для себя он как будто прав, для своего пол­но­стью неве­ру­ю­щего созна­ния. Если я чув­ствую сейчас жела­ние насла­диться радо­стью жизни — то почему же мне не насла­диться? А дальше меня не будет вообще. Это особое созна­ние. Но ведь у него в прак­тике смерти не было, не было уни­что­же­ния, поэтому он не знает, что будет дальше за гробом… если он дей­стви­тельно неве­ру­ю­щий искренне, если он дей­стви­тельно верит в то, что после смерти — пустота. И он опять-таки верит в иллю­зию, что за гробом ничего вообще нет — это ведь тоже своего рода вера. Значит, если он так верит — пока его что-то не сдви­нуло — он этой иллю­зией и живет. И он как будто бы прав в своей вере: в том, что он сво­бо­ден насла­диться своими стра­стями, гре­хами — а дальше он пре­вра­ща­ется в ничто. Вы гово­рите: “неве­ру­ю­щий поря­доч­ный чело­век”; да, он дей­стви­тельно может быть поря­доч­ным, потому что в нем жива совесть, кото­рую он не сознает как голос Божий, а просто сознает, что так надо сде­лать, это нужно, я иначе не могу, мои роди­тели так делали, мои бабушки и дедушки так делали, и я поря­доч­ный чело­век. Ему это как бы есте­ственно — в быто­вом смысле, в смысле чисто, я бы сказал, прак­ти­че­ском; он иначе не может. Он не может воро­вать, он не может делать какие-то пакост­ные поступки, потому что в душе у него есть созна­ние того, как надо делать. Но без веры в Бога это — чисто внеш­ний момент, кото­рый не может при­не­сти пользы духов­ной, поскольку со смер­тью всё кон­ча­ется; и у него совсем другие кри­те­рии: он не хочет уда­рить лицом в грязь перед дру­гими людьми; пони­ма­ете, может быть тще­сла­вие, чисто чело­ве­че­ское: “я поря­доч­ный чело­век, как и многие поря­доч­ные люди; не поз­волю себе хамить, ругаться, посту­пать пакостно”. Но это его есте­ствен­ное состо­я­ние, осно­ван­ное на про­ис­хож­де­нии, вос­пи­та­нии, он живет в интел­ли­гент­ной, куль­тур­ной среде. Неве­ру­ю­щий отве­чает перед судом чело­ве­че­ским, и на этом осно­вы­вает свое пове­де­ние, чтобы не ослож­нять себе жизнь, не нару­шать зако­нов, обес­пе­чить себе бла­го­по­луч­ную, даже может быть и рос­кош­ную жизнь здесь, на земле. С таким чело­ве­ком гово­рить как будто уже не о чем совер­шенно. Диалог может быть с веру­ю­щим чело­ве­ком; и духов­ник-то может быть у чело­века, кото­рый стре­мится к духов­ной жизни и уже знает что-то о ней; тогда другое дело.

Люди часто пред­став­ляют себе хри­сти­ан­скую сво­боду в шорах внеш­них послу­ша­ний, внеш­них пред­пи­са­ний; хри­сти­ан­скую жизнь иногда пред­став­ляют себе как рабо­леп­ство, под­чи­не­ние каким-то посто­ян­ным пра­ви­лам, и думают, что в хри­сти­ан­стве нет сво­боды, что нельзя раз­вер­нуться широко. И ищут сво­боду; это в каком-то смысле есте­ственно, потому что в нас есть стрем­ле­ние к сво­боде, и чело­век — неважно, веру­ю­щий или неве­ру­ю­щий — сво­бо­ден, это изна­чально зало­жено в нем. Только реа­ли­за­ция чело­ве­че­ской сво­боды бывает разная. Неве­ру­ю­щий стре­мится создать земной рай без Бога, таким обра­зом упо­тре­бить свою сво­боду. В сущ­но­сти, вся идео­ло­гия рево­лю­ций была постро­ена на этом; когда речь шла о сво­боде, равен­стве и брат­стве — это же всё хри­сти­ан­ские тер­мины, но ложно пони­ма­е­мые. И все рас­смат­ри­ва­лось как раб­ство, монар­хия и все прочее, было стрем­ле­ние чело­века от всего осво­бо­дить, якобы уни­что­жить несво­боду. Только сво­боды ника­кой не полу­чи­лось; мы знаем, каков резуль­тат этой сво­боды, плоды ее нам известны; она при­во­дит только к боль­шему пора­бо­ще­нию.

Это такая сво­бода, кото­рую искал блуд­ный сын: он хотел сво­боды и думал, что сво­бо­ден, то есть он почув­ство­вал сво­боду удо­вле­тво­рять все свои стра­сти и жела­ния; его душа была рас­крыта — то есть широ­кая жизнь, широ­кие врата… но сред­ства окон­чи­лись, исто­щи­лись, потому что он пол­но­стью пре­бы­вал во лжи, вне Отца, Источ­ника жизни, от Кото­рого он отвер­нулся. И он почув­ство­вал нако­нец духов­ный голод — и вот это его про­бу­дило, он понял, что он нищ, у него ничего нет; оста­лась только память об Отце, о любви Отца — и поэтому он и вер­нулся.

Вот так и всякий из нас, если он осо­знает это, то поймет, что под­лин­ная хри­сти­ан­ская сво­бода заклю­ча­ется только в Боге, во Христе, Кото­рый сказал: Я есмь Истина. В Боге чело­век сво­бо­ден, под­линно сво­бо­ден, потому что он в Истине.

О хри­сти­ан­ской ответ­ствен­но­сти

Сво­бода чело­века нераз­рывно свя­зана с ответ­ствен­но­стью. Хри­сти­ан­ская ответ­ствен­ность — это ответ­ствен­ность в первую оче­редь за свои отно­ше­ния с Богом. Она осно­вана на любви — любви к Богу и к себе самому в Боге; не эго­и­сти­че­ской любви, но любви к своему внут­рен­нему, сокро­вен­ному сердца чело­веку (см. 1Пет. 3:4), образу Божию, тому замыслу Божию, кото­рый есть у Бога о каждом чело­веке.

Осу­ществ­лять этот замы­сел так, как Бог о нас заду­мал, и не откло­няться от замысла Божьего о себе — это тре­бует от нас опре­де­лен­ной ответ­ствен­но­сти за свои поступки, слова и дела, потому что Бог — Творец каж­дого из нас и каж­дого вос­при­ни­мает как един­ствен­ную, непо­вто­ри­мую лич­ность; каждый чело­век дра­го­це­нен для Него и душа чело­ве­че­ская дороже всего мира10, как гово­рит Хри­стос. Гос­подь любит нас так, как никто, потому что это любовь к уни­каль­ной лич­но­сти. Но Гос­подь не просто одно­сто­ронне любит чело­века, любовь Божия ждет ответа от нас: Бог всегда хочет, чтобы чело­век ото­звался на эту любовь. И в Своей любви Он воз­буж­дает у нас ответ­ствен­ность за всё, что мы делаем, как отно­симся к жизни и друг к другу. Ответ­ствен­ность хри­сти­ан­ская — жела­ние именно не огор­чить Бога, не оби­деть Его; это и есть страх Божий: страх оскор­бить Гос­пода грехом, совер­шить какие-то поступки или про­из­не­сти слова, кото­рые, мы знаем, Гос­поду не понра­вятся. Све­рять всё с Самим Спа­си­те­лем, с Еван­ге­лием, све­рять с волей Божией: что поду­мает обо мне, о моем пове­де­нии Хри­стос? Вот это и есть чув­ство ответ­ствен­но­сти за свое пове­де­ние из любви к Гос­поду. То есть ответ­ствен­ность рож­да­ется из любви к Гос­поду и к себе в Боге.

Здесь не идет речь об эго­и­сти­че­ской любви к себе, когда чело­век, имея какую-то страсть, ста­ра­ется вся­че­ски удо­вле­тво­рить ее и счи­тает, что он себя любит — скажем, мне нра­вится курить или я люблю выпить и ста­ра­юсь так и делать. Под­лин­ная любовь к себе — это любовь к луч­шему, что есть в нас, то есть к нашему внут­рен­нему, сокро­вен­ному чело­веку, нашей внут­рен­ней сущ­но­сти, кото­рую мы часто не видим. Часто мы живем вовне, только внеш­ней жизнью, и не загля­ды­ваем внутрь себя.

Загля­нуть вглубь, остаться с самим собой нам бывает трудно и страшно, поэтому мы как бы про­хо­дим мимо себя и живем пол­но­стью вне себя. А ведь если мы хотим жить духов­ной жизнью, то должны вос­пи­ты­вать себя в опре­де­лен­ном направ­ле­нии, — вос­пи­ты­вать в дей­ствиях, в словах, в мыслях. Ведь часто мы живем сплеча, что назы­ва­ется: ну ладно мол, ну выру­гался, сказал неправду, осудил — ну поду­ма­ешь, ну и что; вот это ужасно, вот это и есть без­от­вет­ствен­ность.

Но когда мы вни­ма­тельны к себе, мы вос­пи­ты­ваем себя не только по отно­ше­нию к себе, но и по отно­ше­нию к замыслу Божию о нас. Надо ста­вить себе вопрос: а что Гос­подь хочет от нас каждый день, каждый час, что бы Его радо­вало? Вот это — чув­ство ответ­ствен­но­сти по отно­ше­нию к Богу именно из любви к Нему; мы хотим радо­вать Его, мы хотим сде­лать при­ят­ное Богу. Любя­щий чело­век всегда стре­мится сде­лать при­ят­ное люби­мому, доста­вить ему удо­воль­ствие и радость. А это можно сде­лать только тогда, когда мы очень ответ­ственно отно­симся к тому, что делаем. Это и есть страх Божий; не раб­ская боязнь того, что Гос­подь нака­жет нас, нет!; не этого мы боимся, а боимся Его оскор­бить, потому что мы знаем, как Он нас любит: Он нас любит так, что жизнь Свою отдал за каж­дого из нас. Каждый для Него — это такая дра­го­цен­ность, кото­рая дороже всего, дороже целого мира. Если мы только пред­ста­вим себе это, то как же нам нужно отно­ситься к Богу, как вни­ма­тельно нужно про­хо­дить каждый день жиз­нен­ного пути. Вот это и есть чув­ство страха Божия, хри­сти­ан­ская ответ­ствен­ность — когда мы дей­стви­тельно живем в Боге и для Бога. Когда мы каждый день спра­ши­ваем Божьего бла­го­сло­ве­ния на пред­сто­я­щий день, а в конце бла­го­да­рим Гос­пода, потому что мы созданы не для себя, не для лич­ного сча­стья, а для Бога и для ближ­него. Вот это должно быть глав­ным в нашем созна­нии, и жить надо именно соот­вет­ственно этому прин­ципу: мы созданы для Бога и своих ближ­них, кото­рые нам даны в лице родных, друзей, зна­ко­мых, кото­рые нас окру­жают. Отсюда и рож­да­ется чув­ство ответ­ствен­но­сти.

Мы гово­рили об ответ­ствен­но­сти перед Богом; здесь наша ответ­ствен­ность, осно­ван­ная на любви к Богу, про­яв­ля­ется в молитве, в посе­ще­нии храма, в посто­ян­ной памяти о Боге, в жела­нии быть с Богом; не нару­шать по воз­мож­но­сти цер­ков­ного устава, то есть того, что, как мы веруем, уста­нов­лено Богом; регу­лярно испо­ве­до­ваться, при­ча­щаться; всё это — ответ­ствен­ность непо­сред­ственно по отно­ше­нию к Нему. Но кроме того мы про­яв­ляем ответ­ствен­ность по отно­ше­нию к Богу в том, что мы любим Бога через чело­века, в чело­веке. И это уже ответ­ствен­ность и по отно­ше­нию к ближ­нему; если мы про­яв­ляем любовь к ближ­нему, то тем самым полю­бим и Бога через него. То есть запо­ведь о любви к Богу и к чело­веку дву­едина; неда­ром же Хри­стос гово­рит, что: наи­боль­шая запо­ведь <…> воз­люби Гос­пода Бога твоего всем серд­цем твоим и всею душою твоею и всем разу­ме­нием твоим: сия есть первая и наи­боль­шая запо­ведь; вторая же подоб­ная ей: воз­люби ближ­него твоего, как самого себя (Мф. 23:37–39); и это вза­и­мо­свя­зано. Любить ближ­него как самого себя — это не так просто. Мы гово­рили сейчас о любви к себе, к своему внут­рен­нему чело­веку; и таким же обра­зом мы должны и в ближ­нем видеть не его ничто­же­ство, а его внут­рен­нюю сущ­ность, внут­рен­него чело­века, его образ Божий в нем, его икону любить, часто затем­нен­ную, изуро­до­ван­ную грехом, но все равно ста­раться видеть эту икону и под­дер­жи­вать чело­века в добре, в его добром устро­е­нии, в его стрем­ле­нии к добру, во всем содей­ство­вать его росту, а не топить чело­века осуж­де­нием, отвер­же­нием, руга­тель­ством — вот основа ответ­ствен­но­сти по отно­ше­нию к чело­веку.

Отно­ше­ние к ближ­нему про­яв­ля­ется в словах, в обще­нии; если ты, будучи веру­ю­щим хри­сти­а­ни­ном, при ближ­нем поз­во­ля­ешь себе выру­гаться, вести себя непри­стойно, то это уже без­от­вет­ствен­ное отно­ше­ние к ближ­нему. Ты соблаз­ня­ешь ближ­него; вво­дишь его в грех осуж­де­ния — а это боль­шой грех — или в грех соблазна: а почему я не могу так попро­бо­вать? В этом ты вино­вен перед ближ­ним; ввести чело­века в грех можно неосто­рож­ным словом, пове­де­нием, небреж­но­стью: если ты раз­дра­жился, то ты согре­шил, ты обидел ближ­него; можно было без этого обой­тись, можно было не раз­дра­жаться, не оскорб­лять чело­века. Может быть, пожерт­во­вать даже каким-то делом, я бы сказал, кажу­щимся тебе более важным, и пред­по­честь отно­ше­ние к чело­веку; ува­жить чело­века бывает важнее вся­кого дру­гого дела. То есть важнее соблю­сти мир, не раз­дра­житься, не повы­сить голоса, не обра­титься фами­льярно, небрежно. Ответ­ствен­ность перед ближ­ним заклю­ча­ется в первую оче­редь в том, чтобы своим пове­де­нием давать пример хри­сти­ан­ской любви, то есть соот­вет­ство­вать своему миро­воз­зре­нию, жить по своей вере. Значит, ответ­ствен­ность перед ближ­ним должна быть за каждое слово, за каждый жест.

Бывает, мы про­яв­ляем напле­ва­тель­ское отно­ше­ние к чело­веку, неува­же­ние, необя­за­тель­ность, не выпол­няем обе­ща­ний. Это ужас­ная вещь, когда чело­век обещал — и не выпол­нил, скажем, работу в срок; так он под­во­дит других людей; лучше вообще не обе­щать. Когда ты чув­ству­ешь, что у тебя сомне­ния, успе­ешь ты или не успе­ешь, — прямо говори: я не обещаю; буду ста­раться, при­ложу силы, но обе­щать не могу; это уже чест­ность. Тогда другой чело­век не будет на вас злиться, потому что вы пре­ду­пре­дили честно. А если уж ты обещал, значит, уж извини, пожа­луй­ста: ты взве­сил все свои обсто­я­тель­ства, и ты мог сде­лать; не сделал по лени, по нера­де­нию, и ты вино­ват. Это очень непо­ря­дочно и нехо­рошо; пунк­ту­аль­ность и педан­тич­ность тре­бу­ется в отно­ше­ниях с ближ­ним; мне так кажется. Так же, когда люди, как сейчас бывает, опаз­ды­вают: если ты опаз­ды­ва­ешь — сообщи, если ты не можешь — тем более; это зара­нее надо ска­зать; сейчас можно позво­нить по теле­фону; надо сооб­щать всегда, об этом поза­бо­титься. Даже если кто-то забо­лел, он все равно должен сооб­щить. Ведь как, скажем, свя­щен­ник служит? Уж он обя­за­тельно должен прийти на службу; если у него слу­чился инсульт, даже и тогда кто-то сооб­щает, что он забо­лел, но обя­за­тельно сооб­щает; а если не сооб­щили — вот это без­от­вет­ствен­ность, напле­ва­тель­ство; то есть всегда тре­бу­ется эле­мен­тар­ная ответ­ствен­ность и поря­доч­ность. По Пат­ри­арху Алек­сию (Симан­скому) можно было про­ве­рять часы, это же известно; а опоз­дать к нему немыс­лимо было, это скан­дал, этого нельзя.

Мы еще не ска­зали об ответ­ствен­но­сти перед вещами и перед при­ро­дой — перед мате­ри­аль­ным миром, вве­рен­ным нам Богом. Перед при­ро­дой мы ответ­ственны: покор­мить кота или собачку, дать корм кана­рей­кам; и делать это акку­ратно. И по отно­ше­нию к вещам неоду­шев­лен­ным, есте­ственно, есть ответ­ствен­ность, надо их дер­жать в акку­рат­но­сти, потому что они служат нам, вещи — наши слуги, они на слу­же­ние нам даны, и надо отно­ситься к ним с любо­вью. У Пат­ри­арха Алек­сия поря­док был иде­аль­ный; все вещи, обла­че­ния, даже самые старые, были совер­шенно как новые. Я даже не встре­чал такой акку­рат­но­сти, чтобы так отно­си­лись к вещам; к митрам, обла­че­ниям, всем аксес­су­а­рам, кото­рые он имел; к своей одежде, к своему телу, — такая чисто­плот­ность; это всем было известно. Его ответ­ствен­ность даже перед вещами была потря­са­ю­щей. Так вот, в душев­ную доб­ро­по­ря­доч­ность входит и чистота поме­ще­ния, и акку­рат­ность с вещами, кото­рые у тебя есть, с пись­мен­ными при­над­леж­но­стями, словом, со всем, чем ты рабо­та­ешь. Все это входит в ответ­ствен­ность к самому себе, к своему телу, не только к душе; телес­ную чистоту соблю­дать, не делать ничего во вред своему здо­ро­вью — это ведь тоже ответ­ствен­ность. Другое дело, когда чело­век забо­ле­вает; это уже Божья воля.

И чисто­плот­ность тела необ­хо­дима: тело — храм живу­щего в нас Духа Божия11. К нему нельзя отно­ситься кое-как, небрежно — не мыться, напри­мер; это как раз без­от­вет­ствен­ное отно­ше­ние к себе — к телу, к душе, к духу, то есть ко всему своему составу, к твоим внут­рен­ним силам. Так что к телу должно быть ответ­ствен­ное отно­ше­ние; и потом уже, конечно, и к пред­ме­там, ко всему внеш­нему. Отно­ше­ние к своему здо­ро­вью тоже входит сюда, но не мни­тель­ность; бывают такие люди, кото­рые чуть что — уже готовы только лечиться, лечиться и лечиться. Нужно просто здра­вое отно­ше­ние: если забо­лел — прими меры, зная, что лекар­ства от Бога, но и резуль­тат, выздо­ро­ве­ешь ты или не выздо­ро­ве­ешь, это всё равно от Бога. Но спе­ци­ально во вред своему здо­ро­вью, своему телу чело­век не должен ничего делать: куре­ние, алко­голь, тем более нар­ко­тики; и всякие непо­мер­ные вещи, когда чело­век, скажем, знает, что ему нельзя под­ни­мать тяже­сти, а он под­ни­мает, игно­ри­руя свое здо­ро­вье. Это непра­вильно: здо­ро­вье — дар Божий; если оно тебе дано, ты должен его беречь, отно­ситься к нему ответ­ственно. Но не больше того: если нужно пожерт­во­вать своим здо­ро­вьем ради ближ­него, ты, конечно, пожерт­ву­ешь; это вполне есте­ственно, если нужно помочь ближ­нему. Ты идешь, скажем, спа­сать замер­за­ю­щего; забы­вая себя, ты можешь делать что-либо для ближ­него, это одно дело, когда ради дру­гого про­яв­ля­ешь само­от­вер­жен­ность. Но не для себя, не для того, чтобы бра­ви­ро­вать своим здо­ро­вьем, — вот этого не надо этого делать. Гос­подь знает меру, когда, что и как; поэтому надо дове­риться Богу в отно­ше­нии своего здо­ро­вья и не совер­шать вред­ных дей­ствий. Куре­ние, алко­голь, или когда чело­век поздно ложится — это он явно делает во вред себе; правда, среди людей бывают “совы”, тут уж трудно что-то сде­лать. Это как мед­лен­ное само­убий­ство, когда чело­век всё делает во вред себе и зная это, все равно про­дол­жает делать.

Чре­во­уго­дие — это именно нару­ше­ние ответ­ствен­но­сти по отно­ше­нию к своему телу, а через это, есте­ственно, и к душе, потому что это страсть или жела­ние удо­вле­тво­рить свои вку­со­вые при­стра­стия, жить этим и мечтой об этом — то, что назы­ва­ется в аске­тике гор­тан­обе­сием; словом, всякое удо­вле­тво­ре­ние своим стра­стям, кото­рое неесте­ственно, про­ти­во­есте­ственно, чрез­мерно, ненужно, изли­ше­ство вся­кого рода, лаком­ство — всё это без­от­вет­ствен­ное отно­ше­ние к своему телу. Отсюда и душе вред нано­сишь, потому что это грех, нару­ше­ние внут­рен­ней гар­мо­нии.

Но для хри­сти­а­нина суще­стве­нен еще один род ответ­ствен­но­сти: ответ­ствен­ность перед обще­ством, перед зако­ном, перед своей стра­ной, перед сотруд­ни­ками учре­жде­ний, с кото­рыми мы свя­заны — перед почтой, скажем, перед теле­фо­нист­кой. Это кажется фор­маль­но­стью: ну поду­ма­ешь, ну что такого — опоз­дал с платой, скажем, за квар­тиру. Но это уда­рило по тем чинов­ни­кам, кото­рые этим зани­ма­ются, с них будут спра­ши­вать голо­вой: что же ты не вос­тре­бо­вал и так далее; а потом их могут уво­лить с работы из-за нашей небреж­но­сти — вот ведь это во что упи­ра­ется, и об этом тоже надо думать; и о тех, с кем ты рабо­та­ешь в учре­жде­нии, если рабо­та­ешь. Это все не мелочи, к этому нельзя небрежно отно­ситься, так что и здесь должна быть пре­дель­ная пунк­ту­аль­ность и педан­тич­ность даже; это без­условно тоже нрав­ствен­ная кате­го­рия.

Очень обши­рен круг тех вещей, перед кото­рыми мы ответ­ственны. Мы отве­чаем перед госу­дар­ством, перед теми поряд­ками, в кото­рых мы нахо­димся, перед зако­ном и перед людьми, кото­рые свя­заны выпол­не­нием всех этих правил. Ну, напри­мер: если ты в партии, ты ответ­стве­нен перед пар­тий­ным уста­вом, так я пони­маю; а если там пункт “борьба с рели­ги­оз­ными пред­рас­суд­ками”, так ведь было? Значит, если ты всту­пил в партию, ты совер­шил ком­про­мисс со своей сове­стью; если ты не хочешь выпол­нять этого пункта, значит, ты ответ­стве­нен перед пар­тией. То есть все равно обя­за­тельно есть чув­ство ответ­ствен­но­сти. Ты мог бы не всту­пать в партию, а раз ты всту­пил, значит, изволь сле­до­вать уставу; лучше тогда не всту­пай. А если ты всту­пил из своих личных амби­ций, а на устав напле­вал — так нельзя. И если ты веру­ю­щий чело­век, ты совер­шил фак­ти­че­ское отре­че­ние — пре­да­тель­ство, или ком­про­мисс, или как это назы­вать. Так что все равно ответ­ствен­ность перед зако­ном страны, в кото­рой живешь, оста­ется, законы нужно соблю­дать; мне кажется, в этом плане тоже должна быть чисто­плот­ность.

Но если мы посту­паем по своей вере, но вопреки каким-то зако­нам госу­дар­ствен­ным, то тут мы имеем право, я думаю. Как ска­зано у Апо­стола: должно пови­но­ваться больше Богу, нежели чело­ве­кам (Деян. 5:29); если закон вопреки нашим убеж­де­ниям и сове­сти, то мы не можем гре­шить перед своей сове­стью и перед Богом. Но к закону надо отно­ситься серьезно: так, муче­ни­кам первых веков гово­рили: вот статуя импе­ра­тора, что тебе стоит, положи ладана, воз­ложи венок, покло­нись ей, и ты будешь совер­шенно сво­бо­ден; а верь хоть в Христа, хоть в кого хочешь верь. Они отве­чали: нет, мы этого делать не будем; импе­ра­тор только чело­век. Если мы будем покло­няться импе­ра­тору, мы отре­чемся от Христа, мы пре­да­дим Христа. И они этого не делали, они шли на муче­ния, жизнь отда­вали — это не просто так. И, конечно, в наши вре­мена были такие вещи, в совет­ское время в период гоне­ний. Были люди, кото­рые отре­ка­лись, навер­ное: писали “неве­ру­ю­щий” вместо “веру­ю­щий” — думали, что это пустяк; а это не пустяк, это отре­че­ние. А другие шли на рас­стрел, в ссылку; вот это и есть про­яв­ле­ние ответ­ствен­но­сти.

В неве­ру­ю­щей или просто мало­цер­ков­ной, или свет­ской среде пред­став­ле­ние об ответ­ствен­но­сти часто имеет другое осно­ва­ние: оно чисто внеш­нее. Чело­век ста­ра­ется дер­жаться в рамках при­ли­чия, эти­кета, свет­ских обы­чаев, ради какой-то своей выгоды, чтобы его не изгнали из сооб­ще­ства ува­жа­е­мые им люди. Пред­ставьте: пришли вы куда-то, допу­стим, на пра­ви­тель­ствен­ный банкет, и… высмор­ка­лись в сал­фетку; как на вас посмот­рят, при­гла­сят ли вас в сле­ду­ю­щий раз? Вряд ли; вот и всё, и кон­чена ваша карьера — свет­ская, конечно. И это совсем другая ответ­ствен­ность; здесь нет духов­ной цели.

А ответ­ствен­ность перед Богом тре­бует иногда того, чтобы мы посту­пи­лись и свет­скими обы­ча­ями, и какими-то при­ня­тыми в обще­стве отно­ше­ни­ями ради чего-то более суще­ствен­ного; поэтому чело­век, отве­ча­ю­щий перед Богом, не всегда при­ем­лется миром, свет­ским обще­ством; духом мира сего не при­ем­лется. Внеш­ние инте­ресы — тще­сла­вие, карьера, стя­жа­ние денег — ему чужды; и обще­ство, кото­рое живет этими целями, не при­ни­мает такого чело­века, потому что у них разные инте­ресы; его могут ува­жать за вер­ность своим убеж­де­ниям, но он не свой в таком обще­стве. Дух мира сего от князя мира сего (ср. Ин 14:30), вот это очень надо пом­нить. А князь мира сего — это диавол, кото­рый руко­во­дит всей анти­ду­хов­но­стью, анти­лю­бо­вью; и дух мира сего — это дух эго­изма, себя­лю­бия, короче говоря, слу­же­ния своим стра­стям. Так вот когда чело­век живет не по Богу, идет в ногу со всем анти­ду­хов­ным обще­ством, именно когда он служит всем стра­стям и уго­ждает себе, его часто начи­нают ува­жать, и он при­ем­лется миром: если бы вы были от мира, то мир любил бы свое; а как вы не от мира, но Я избрал вас от мира, потому нена­ви­дит вас мир (Ин 15:19), гово­рит Хри­стос. А тому, кто хочет жить духов­ной жизнью, бывает в мире нелегко… нелегко в обще­стве такому чело­веку, он может быть чужим. Он должен гото­виться быть изгнан­ным, отвер­жен­ным, вообще забы­тым; вот это надо пом­нить. Дух Хри­стов чужд духу мира сего; и Гос­подь гово­рит нам: будут гнать вас <…> и пове­дут пред царей и пра­ви­те­лей за имя Мое (Лк. 21:12), и воз­не­на­ви­дят вас (Лк. 6:22); Сам Хри­стос сказал, что мир Меня прежде вас воз­не­на­ви­дел (Ин. 15:18).

Поэтому чело­век, живу­щий духов­ной жизнью, не может быть в един­стве с миром; его путь совер­шенно особый. Вот, есть мона­стырь; и есть мона­стырь в миру; то есть в любом случае насто­я­щий подвиг должен быть. Это и есть идеал в том смысле, что чело­век может жить в кругу своей семьи духов­ной жизнью. Есть бла­жен­ные семьи, насто­я­щие, где есть един­ство миро­воз­зре­ния, взгля­дов на жизнь, и надо доро­жить таким вот един­ством, если оно есть, это вели­кая вещь.

Но бывает, когда близ­кие люди начи­нают жалеть чело­века, это то, про что ска­зано: враги чело­веку — домаш­ние его (Мф. 10:36); они ста­ра­ются отвра­тить его от духов­ной жизни из само­жа­ле­ния, воз­бу­дить у него жалость к себе. Вот, ты не с нами; ты не раз­вле­ка­ешься, не дела­ешь того, что мы делаем, не ходишь в гости и так далее; начи­нают пре­уве­ли­чи­вать, гово­рят: что ты изну­ря­ешь себя, постишься. Вот так ближ­ние, даже самые близ­кие люди, могут быть вра­гами; потому что в семье часто бывает раз­де­ле­ние: одни — одного миро­воз­зре­ния, другие — дру­гого миро­воз­зре­ния. Это бывает даже внутри хри­сти­ан­ской, каза­лось бы, семьи; один чело­век стре­мится к актив­ной духов­ной жизни, а другой, наобо­рот, плывет по тече­нию, живет как при­дется: я, мол, верю в душе, мне доста­точно. И часто в семье воз­ни­кает непо­ни­ма­ние и раз­но­гла­сия; это очень тяжко бывает, осо­бенно если это между близ­кими — между мужем и женой, между мате­рью и доче­рью. Один стоит на почве мира сего, а другой на почве духов­ной; один Богу хочет слу­жить, а другой хочет слу­жить себе и вкусам и обы­чаям мира сего, быть достой­ным в глазах людей. И надо знать, что всегда воз­можно отри­ца­тель­ное и враж­деб­ное отно­ше­ние к духов­ной жизни, потому что дух мира сего всегда враж­де­бен духу Хри­стову; знать, но не бояться ничего. Даже у свя­щен­ни­ков со своей семьей бывают раз­но­гла­сия такого рода; может быть совер­шен­ное отчуж­де­ние. Но бояться этого не надо, потому что нам это пред­ска­зано Гос­по­дом. И это в порядке вещей: люди разные, и у них разные духов­ные даро­ва­ния или отсут­ствие этих даро­ва­ний в какой-то сте­пени, и разная сте­пень их духов­ной при­об­щен­но­сти. Так что здесь и осуж­дать нельзя, и вместе с тем нельзя идти на поводу у духа мира сего, вот самое глав­ное. Поэтому хри­сти­а­нину — насто­я­щему хри­сти­а­нину, конечно, не по назва­нию, а по сущ­но­сти — бывает трудно жить; трудно, но можно. Только всегда надо пом­нить, что хри­сти­ан­ская ответ­ствен­ность — это ответ­ствен­ность особая: непо­сред­ственно перед Богом.

Но и веру­ю­щие, воцер­ко­в­лен­ные люди, кото­рые живут как будто цер­ковно, часто отвле­ка­ются, то есть ста­ра­ются обра­щать вни­ма­ние на всё внеш­нее, на скор­лупу: нужно покло­нов столько-то, молитв столько-то, или боятся оско­ро­миться в чем-то, забы­вая о том, что за этим кро­ется другое; что всё это только сред­ство. Ответ­ствен­ность в этих вещах нужна, и нужна стро­гость к себе, но это не должно быть на первом месте в нашем созна­нии. Помните, что это сред­ство; а глав­ное — любовь к Богу; и быть чело­ве­ком среди людей — вот что самое важное. Задача хри­сти­а­нина — быть чело­ве­ком среди людей, быть чело­веч­ным; а мы до этого часто не под­ни­ма­емся. Мы часто бываем бес­че­ло­вечны; то есть мы рав­но­душно про­хо­дим мимо и стра­да­ния чело­ве­че­ского, и нужды чело­ве­че­ской. Вот что самое страш­ное, вот что Гос­подь спро­сит с нас. Он даже не спро­сит на Страш­ном суде, веро­вал ли ты, и как веро­вал. Он спро­сит, был ли ты чело­ве­ком среди людей, был ли ты чело­веч­ным, пони­ма­ете.

Вла­дыка Анто­ний Сурож­ский при­во­дит заме­ча­тель­ный пример — жалко, что это не его слова будут — поэтому я могу пере­дать просто вкратце. Один чело­век решил жить по-хри­сти­ан­ски, то есть выучить запо­веди Божии и точно, очень строго их испол­нять: накорми голод­ного, напои жаж­ду­щего… и так далее. И вот при­хо­дит к нему голод­ный нищий. Он ему гово­рит: “Знаешь, ты не заходи, ты испач­ка­ешь здесь пол, стой в дверях”; берет тарелку супа, кусо­чек хлеба, выно­сит, и дает ему: “Иди, ешь где-нибудь там за дверью и уходи”. Вот и всё; и этот чело­век будет счи­тать, что он выпол­нил запо­ведь, и будет дово­лен, что он накор­мил голод­ного12. А другой пример — это кон­крет­ные при­меры из жизни — чело­век, очень солид­ный, навер­ное стро­гий, кото­рый был учи­те­лем рус­ской гим­на­зии в Париже, шел, и на его пути у дороги сидел нищий с шапкой, просил мило­стыню, как у нас обычно просят, и ему пода­вали. И вот вла­дыка Анто­ний, кото­рый тогда был маль­чи­ком, шел сзади и увидел, что его учи­тель оста­нав­ли­ва­ется около этого нищего, сни­мает шляпу… и вдруг этот нищий вска­ки­вает со своего места, обни­мает его и целует. Потом Вла­дыка спро­сил: почему это про­изо­шло, что такого ты сделал, что нищий вдруг вско­чил и обнял тебя? Тот отве­чал: «Ничего; я просто снял шляпу перед ним и сказал: “Прости меня, сейчас у меня нет ничего, у меня нечего тебе подать; прости меня”». И когда спро­сили у нищего, почему он так посту­пил, он сказал: “Он во мне чело­века увидел; он снял шляпу передо мной, изви­нился”. У него не было денег, чтобы подать; но дороже всех денег именно то, что “он увидел во мне чело­века”. Вот такого отно­ше­ния хочет от нас Хри­стос. Пони­ма­ете, не фор­маль­ного отно­ше­ния: накор­мил, но не увидел чело­века, то есть даже не посмот­рел на чело­века: дал тарелку супа с хле­буш­ком — и уходи. Вот это фор­маль­ность. А чело­веч­ность — это умение дей­стви­тельно в каждом видеть чело­века. Вот на что надо обра­тить вни­ма­ние, вот этого хочет Гос­подь: нашего сердца; дать сердце дру­гому чело­веку: сыне, дай Мне сердце твое(см. Притч 23:26). Бывают часто неве­ру­ю­щие как будто бы люди; но у них в душе совесть всё-таки есть, и они имеют сердце; хотя они могут и в цер­ковь не ходить и не молиться как будто. Но руко­вод­ству­ясь зако­ном сове­сти, вло­жен­ным в них, они дей­ствуют сооб­разно ему, и чело­вечно, и по-доб­рому, и отзыв­чиво. Вот на что Гос­подь обра­тит вни­ма­ние на Страш­ном суде; а суд-то — это не только в конце, суд — по смерти каж­дого из нас, част­ный суд; и ведь всё это насту­пает, это при­бли­жа­ется.

О при­хо­дя­щих кре­ститься

Сейчас много людей, при­хо­дя­щих к вере. Это про­ис­хо­дит очень по-раз­ному: путем раз­мыш­ле­ний, чтения, встреч с людьми или просто лич­ного опыта, как у вла­дыки Анто­ния, кото­рый в дет­стве был совер­шенно неве­ру­ю­щим, начал читать Еван­ге­лие и встре­тился со Хри­стом непо­сред­ственно.

Но обычно бывает так, что чело­век при­хо­дит к созна­нию, что не может быть пустоты за гробом, при­хо­дит к вере в буду­щую жизнь. То есть сна­чала появ­ля­ется вера вообще; дальше воз­ни­кают вопросы: хорошо, я пришел к вере; но можно на этом оста­но­виться. Есть такое поня­тие — деисты; их много среди ученых; они при­знают суще­ство­ва­ние выс­шего разума, но на этом всё кон­ча­ется. Да, где-то есть Бог; Он создал мир, но Он теперь не имеет к нему совер­шенно ника­кого отно­ше­ния. Но если чело­век заду­мы­ва­ется дальше, то сле­ду­ю­щий вопрос, сле­ду­ю­щий шаг — это жела­ние всту­пить в какие-то отно­ше­ния с Богом. Тут воз­ни­кает вопрос о выборе веры, о выборе рели­гии. И чело­век думает, изу­чает, смот­рит: есть ислам, иуда­изм, буд­дизм, разные кон­фес­сии в хри­сти­ан­стве; дальше воз­ни­кает выбор. И если он, читая Библию, потом Еван­ге­лие, узнает о Христе и оста­нав­ли­ва­ется на хри­сти­ан­стве — как князь Вла­ди­мир, кото­рый из всех вер выбрал наи­бо­лее близ­кую его сердцу, наи­бо­лее отве­ча­ю­щую его мечтам, — то встает вопрос: раз я избрал хри­сти­ан­ство и избрал его не просто абстрактно, но чтобы стать хри­сти­а­ни­ном, то теперь я хочу при­об­щиться Христу, стать Ему ближе. То есть чело­век может про­чи­тать Еван­ге­лие и душой потя­нуться ко Христу; захо­теть стать членом еди­ного бого­че­ло­ве­че­ского орга­низма, кото­рым явля­ется Цер­ковь, и тем самым при­об­щиться Христу.

К вере обычно при­хо­дят неза­ви­симо от свя­щен­ника; ведь неве­ру­ю­щий со свя­щен­ни­ком как пра­вило и не обща­ется, он же не пойдет к свя­щен­нику, чтобы спо­рить, дока­зы­вать свое неве­рие, а тот будет дока­зы­вать свою веру; это полная бес­смыс­лица, ведь он не на диспут пойдет. Когда у чело­века нет веры, с ним нельзя гово­рить ни о чем духов­ном, это бес­по­лезно, и уро­вень будет совсем низкий; у отца Андрея Кура­ева есть срав­не­ние — это все равно, что со слепым гово­рить об осо­бен­но­стях живо­писи Рем­брандта. А с уве­ро­вав­шим чело­ве­ком уже воз­мо­жен диалог, и вот тут уже воз­можно обще­ние со свя­щен­ни­ком.

Если чело­век при­хо­дит к жела­нию кре­ститься, то он, как пра­вило, впер­вые встре­ча­ется даже не с духов­ни­ком еще, а просто со свя­щен­ни­ком, кото­рый может его кре­стить. Сейчас люди часто при­хо­дят и по каким-то с нашей точки зрения неле­пым сооб­ра­же­ниям, неле­пым даже путем; и тут прин­цип такой: в кре­ще­нии чело­веку нико­гда нельзя отка­зы­вать, мне кажется, потому что надо верить и в силу таин­ства, потому что здесь уже всту­пает Гос­подь. Конечно, бывает так, что чело­век кре­стится, а потом все это забы­ва­ется и оста­ется только форма, доку­мент — кре­стился, и больше ничего, а ника­кой цер­ков­ной жизни не воз­никло, это очень часто бывает так; и люди кре­ще­ные разу­ве­ря­ются в рели­гии, разо­ча­ро­вы­ва­ются, теряют веру; но это уже даль­ней­ший путь чело­века.

В древ­но­сти людей к кре­ще­нию гото­вили, испы­ты­вали их веру; сейчас так, к сожа­ле­нию, далеко не везде, хотя где-то допус­кают к кре­ще­нию людей не сразу, а с какой-то под­го­тов­кой; но по боль­шей части не отка­зы­вают никому из при­хо­дя­щих; мини­маль­ные вопросы задают о вере — и все. Потом гово­рят — читай Еван­ге­лие; то, другое… и так кре­стят.

Мне кажется, что в наше время, в отли­чие от древ­но­сти, не надо отка­зы­вать чело­веку в кре­ще­нии, если у него хоть какое-то жела­ние, хоть какое-то дви­же­ние к Богу есть. Но всегда нужно сразу пре­ду­пре­ждать, что кре­ще­ние — это не пана­цея от зла; это не сде­лает твою семей­ную жизнь счаст­ли­вой, и это не гаран­тия того, что ты не будешь болеть; это не маги­че­ский способ изба­вить тебя от жиз­нен­ных испы­та­ний, от иску­ше­ний, — ничего подоб­ного. Нужно предо­сте­речь чело­века от маги­че­ского взгляда на Таин­ство; при­знак такого взгляда — это когда чело­век хочет полу­чить какую-то выгоду от Таин­ства: допу­стим, кре­стить ребенка, только чтобы не болел… так же, как, напри­мер, чтобы не раз­ва­ли­лась семья, я должен палом­ни­че­ство совер­шать, песо­чек откуда-то брать, мас­лице и так далее; или если я хочу изба­виться, скажем, от пьян­ства, то я должен сде­лать то-то. Это чисто маги­че­ский подход к Церкви, кото­рый сейчас очень рас­про­стра­нен, и от магии надо предо­сте­речь, это очень важный вопрос. Вот так я думаю; не надо отка­зы­вать чело­веку, но всегда нужно все-таки его пре­ду­пре­дить, просто ска­зать чело­веку правду: ты будешь тер­петь все, что и любые другие люди; это надо всегда вну­шать; но отно­ше­ние у тебя может изме­ниться. Может быть, неко­то­рые разо­ча­ру­ются, скажут: я думал одно, а вышло другое; не знаю. Но все-таки отка­зы­вать чело­веку в кре­ще­нии не надо. Надо верить в силу Таин­ства, оно имеет дей­ствие и силу.

Надо ска­зать, что это начало жизни в Боге, что ты ста­но­вишься другом Божиим; если хочешь подру­житься с Богом, то путь к этому есть — только и всего. Но знаешь: чело­век всегда сво­бо­ден, и друзья всегда сво­бодны, и это отно­ше­ния сво­боды. Ты оста­ешься сво­бод­ным нрав­ственно, ты духовно сво­бо­ден. Гос­подь не деспот, кото­рый стре­мится под­чи­нить тебя своей воле — нет! Ты сво­бо­ден испол­нять волю Божию. И верь в любовь Божию; надо, чтобы чело­век пове­рил, что Гос­подь любит нас.

Но имей в виду, если ты хочешь при­бли­зиться к Богу — если ты хочешь опять-таки — то нужно вот то-то и то-то… и больше ничего не гово­рить. Вот таким обра­зом, мне кажется, надо дей­ство­вать духов­нику, если он встре­тился с жела­ю­щим кре­ститься. Отка­зы­вать не надо, но пре­ду­пре­дить надо. Уж как отре­а­ги­рует чело­век, это его дело, это уже его сво­бода; он может повер­нуться и уйти, а может остаться и при­нять кре­ще­ние.

Ново­кре­щен­ного надо на первых порах под­дер­жи­вать; ска­зать: при­ходи еще… начни читать Еван­ге­лие, а глав­ное — начни молиться. Обра­щайся к Богу своими сло­вами и испы­тай, что ты будешь чув­ство­вать.

И здесь духов­ник должен сразу ска­зать, что глав­ное — любовь ко Христу, в этом заклю­ча­ется всё. Всё то, что ты видишь в Церкви: и бого­слу­же­ние, и пред­пи­са­ния о посте, о молитве, об уча­стии в Таин­ствах — это ведь не глав­ное. Это никак не цель, не само­цель; это только сред­ство к тому, чтобы полю­бить Христа, чтобы соеди­ниться с Ним и дости­гать Цар­ства Божия. Чтобы ново­кре­щен­ный не думал, что это нечто маги­че­ское, и что обя­за­тельно если ты сде­ла­ешь то-то и то-то, то тебе будет то-то — нет! Ты всегда сво­бо­ден; как Бог сво­бо­ден, так и ты сво­бо­ден; Бог — Лич­ность, и я — лич­ность. Всегда надо остав­лять место сво­боде; если ты наде­ешься на Бога, если ты будешь жить по запо­ве­дям и если Он захо­чет, если Гос­подь собла­го­во­лит по мило­сти Своей, то Он тебе помо­жет. Мы спа­са­емся мило­стью Божией, а не своими заслу­гами. И думать, что если ты будешь то-то и то-то делать, то ты обя­за­тельно спа­сешься — вот от этого изба­виться надо. Так фари­сей думал — что это его право; а ника­кого права нет. Цар­ство Божие — не Цар­ство прав, а Цар­ство мило­сти и любви. Только по любви и мило­сти Божией мы можем спа­саться, веруя, что Гос­подь нас любит и захо­чет нас спасти; этой верой мы и живем.

А вот на пути при­об­ще­ния ко Христу духов­ник может помочь. У вла­дыки Анто­ния есть очень хоро­ший образ: дикая ветвь при­ви­ва­ется к стволу; вот садов­ник идет и видит росто­чек, отре­зает его; он уже начи­нает уми­рать, из него как бы течет жизнь. Но садов­ник под­хо­дит к боль­шому дереву, взре­зает кору и при­кла­ды­вает этот росто­чек к стволу; росто­чек при­ви­ва­ется к дереву, врас­тает, и жизнь заго­ра­ется в нем во всей пол­ноте. И росто­чек — а это образ чело­века — не просто ожил, он стал именно до конца живым, при­об­щив­шись к источ­нику жизни, к стволу, кото­рый есть образ Христа. Вот так и каждый чело­век, кото­рый еще не крещен, это дикая ветвь, кото­рая при­ви­ва­ется к стволу, кото­рый есть Хри­стос. И в Таин­стве кре­ще­ния эта дикая веточка при­ви­ва­ется к еди­ному стволу, ко Христу. Вот почему, когда чело­век хочет при­об­щиться ко Христу, свя­щен­ник ему гово­рит: если ты хочешь ближе быть ко Христу, един­ствен­ный путь — при­ня­тие кре­ще­ния. А дальше, после кре­ще­ния, начи­на­ется уже жизнь во Христе; начи­на­ется жизнь в Церкви.

И ново­кре­щен­ный спра­ши­вает: что мне нужно дальше делать? Гос­подь отве­чает ему: соблюди Мою волю, Мои запо­веди; а запо­веди — о любви. Тогда духов­ник гово­рит чело­веку, что глав­ное в хри­сти­ан­стве — это не свод правил и пред­пи­са­ний; хри­сти­ан­ство — это прежде всего любовь ко Христу. Вот это глав­ная мысль, кото­рую духов­ник должен при­вить при­хо­дя­щему: любовь ко Христу и больше ничего; вот что нужно. А уже исходя из любви ко Христу ты ста­ра­ешься соблю­дать запо­веди, как Он сказал: Кто любит Меня, тот соблю­дет слово Мое (Ин. 14:23), Мои запо­веди; а глав­ная запо­ведь — о любви: Да любите друг друга, как Я воз­лю­бил вас (Ин. 15:12). И чело­век учится любви к Богу, кото­рая про­яв­ля­ется в первую оче­редь в любви к чело­веку; чтобы через каж­дого чело­века, в каждом чело­веке как бы видеть Христа. Духов­ник ведет чело­века по этому пути: именно чтобы он полю­бил Христа, и духов­ник помо­гает ему взрас­тить эту любовь. Ведь духов­ник — путе­во­ди­тель ко Христу; не куда-нибудь… только чтобы не сде­лать из пасо­мого такого, знаете, выму­штро­ван­ного сол­дата, кото­рый испол­няет все пра­вила, а Христа остав­ляет где-то за бортом, и счи­тает, что эти пра­вила — это и есть всё хри­сти­ан­ство. Ничего подоб­ного; вот как фари­сей — он ведь все испол­нял, но не имел ника­кой любви к Богу, фак­ти­че­ски у него была любовь к себе, потому что он себе при­пи­сы­вал всё, и Богу как бы предъ­явил счет: вот Ты мне должен, потому что я не пре­лю­бо­дей, я не хищник, не тот, не другой (Лк. 18:9–14). Как будто это вход­ной билет в Цар­ство Божие; и он был осуж­ден; потому что любви-то у него не было ни грана, одна гор­дыня и самость.

Так что глав­ное то, что дея­тель­ность духов­ника по отно­ше­нию к пасо­мому должна быть постро­ена именно на любви ко Христу. Но мало ска­зать: читай Еван­ге­лие, посе­щай службу; важно, ради чего это всё дела­ется. Ведь все это только для того, чтобы в сердце воз­греть, взрас­тить любовь ко Христу. Свя­щен­ник должен не только при­ве­сти ко Христу, но взра­щи­вать в чело­веке эту любовь Духом Святым. Если ты это дела­ешь, то ты будешь выпол­нять пра­вильно свое назна­че­ние как духов­ника. Здесь уже начи­на­ется дей­ствие Свя­того Духа на чело­века, потому что никто не может назвать Иисуса Гос­по­дом, как только Духом Святым (1Кор. 12:3), так ска­зано в Свя­щен­ном Писа­нии. И духов­ник смот­рит, мы уже гово­рили об этом, смот­рит на дей­ствие Свя­того Духа на чело­века, сам ста­ра­ясь быть в сто­роне, только при­смат­ри­ва­ясь и помо­гая ему; ника­кого наси­лия, ника­ких при­ну­ди­тель­ных дей­ствий; просто видеть, как чело­век идет по своей сво­боде. Просто надо уметь напра­вить его, напра­вить вовремя, под­ска­зать; может быть, что-то и со стро­го­стью ска­зать: жела­тельно, чтобы ты так делал; но опять-таки всегда остав­ляя чело­веку сво­бод­ное реше­ние, хотя бы и со стро­го­стью: нужно то-то и то-то, если ты хочешь; но имей в виду, что ты сво­бо­ден, пожа­луй­ста. Хри­стос сказал: если кто хочет идти за Мной… (Мф. 16:24; Мк. 8:34; Лк. 9:23); так что если ты хочешь, вот как ты должен посту­пать, — но опять-таки если ты хочешь; то есть во всех слу­чаях не лишать сво­боды воли, вот что важно.

Чело­век сам всту­пает в отно­ше­ния со Хри­стом, и это самое глав­ное. Духов­ник видит уже, что чело­век идет ко Христу, он уве­ро­вал в Бога, позна­ко­мился с Еван­ге­лием, выбрал хри­сти­ан­ство, выбрал Христа, потому что почув­ство­вал серд­цем свою бли­зость ко Христу и хочет срод­ниться с Ним. Хорошо, ты хочешь срод­ниться со Хри­стом — но путь к этому вот такой: Таин­ство кре­ще­ния. Ты всту­па­ешь в ту область, где Хозяин Хри­стос. Цер­ковь — это мисти­че­ский духов­ный бого­че­ло­ве­че­ский орга­низм, Тело Хри­стово; то, что Хри­стос оста­вил на земле; Он пре­бы­вает в Своей Церкви, как в едином орга­низме.

А вво­дить в Цер­ковь надо поти­хо­нечку; питать жидень­ким молоч­ком, немно­жечко, как ребе­ночка малого, а не твер­дой пищей сразу. Надо, чтобы чело­век радо­вался о самом кре­ще­нии, о том, что он стал другом Христа Спа­си­теля, другом Божиим; вот что надо под­чер­ки­вать. “Ты начни с неболь­шого; вот, давай начнем молиться; попро­буй, помо­лись; потом при­ходи, рас­скажи, чув­ству­ешь ли ты что-нибудь… Почи­тай Еван­ге­лие; может быть, тебе еще захо­чется спро­сить; вот с чего начи­най. Ходи поне­мно­жечку в храм, хотя бы раз в две недели или в неделю, когда смо­жешь. Немножко постой, послу­шай; как ты себя будешь чув­ство­вать?”.

Чтение реко­мен­до­вать ново­кре­щен­ному надо тоже не все. Бывает, что чело­век только при­хо­дит в Цер­ковь и начи­нает читать Иоанна Лествич­ника или кого-то еще вместо того, чтобы читать самые про­стые вещи. Но это нельзя сразу, читать надо начи­нать посте­пенно: вла­дыку Анто­ния, скажем; отца Алек­сандра Меня “Сын Чело­ве­че­ский” — вот эту книгу пусть ново­кре­щен­ный почи­тает, чтобы почув­ство­вать Христа, бли­зость Его Самого, вот самое глав­ное; а пред­пи­са­ния об уставе — это вто­рично.

Ни в коем случае не при­нуж­дать его к соблю­де­нию устава; это очень боль­шая опас­ность, если духов­ники сразу начи­нают: вот тебе пра­вило — постись, то, другое, устав соблю­дай; боль­шую ошибку можно совер­шить с чело­ве­ком. Боль­шая осто­рож­ность должна быть, чут­кость, вни­ма­ние. Бывает, что люди кре­стятся, а потом из-за необ­хо­ди­мо­сти соблю­дать устав боятся войти в Цер­ковь, между ними и Цер­ко­вью стоит пост, пра­вило, долгие службы; надо отби­вать поклоны, вычи­ты­вать какие-то неве­ро­ятно длин­ные вещи, пра­вила — и всё это совер­шенно чуждо их опыту. Сразу нале­гать на полное пра­вило совер­шенно не нужно, ни в коей мере. Одну-две моли­товки выучить: “Отче наш”, “Бого­ро­дице Дево, радуйся” хотя бы; “Символ веры” выучить прежде всего, это основа основ, чтобы знать, во что мы веруем. “При­ни­ма­ешь ты это? — Да, при­ни­маю”. Вот и все, и доста­точно, и хватит с тебя. На первых порах обра­щайся к Богу своими сло­вами, а потом посте­пенно будешь вхо­дить в Цер­ковь и читать молитвы, напи­сан­ные уже свя­тыми людьми. Надо объ­яс­нять, что это их вели­кий опыт, для нас недо­ся­га­е­мый; но кое-что мы можем при­нять; и задача наша — сде­лать их молитвы нашими молит­вами, чтобы мы сами уже могли молиться их сло­вами. Сде­лать эти слова своими — это посте­пен­ный, очень долгий путь. Чело­века надо настра­и­вать сна­чала на самое жидень­кое молочко, как мла­денца, кото­рый только ходить начи­нает: вот, ты еще только начи­на­ешь ходить, ты еще совер­шен­ный мла­де­нец, тебя надо под­дер­жи­вать; не всё сразу…

Так же и с постом. Духов­ник должен ска­зать: не надо, сейчас не постись, если ты пришел к вере только что, недавно кре­стился. Пост — это только сред­ство; это тебе помо­жет, может быть, в буду­щем овла­деть собой, своими стра­стями, помо­гает бороться с грехом; но как помощь, как сред­ство, глав­ное не это, глав­ное — плод духов­ный. Поэтому, мне кажется, не надо застав­лять поститься ново­кре­щен­ного, а то он дей­стви­тельно может свих­нуться на этом; это ни к чему, это при­не­сет ему боль­шой вред и может отвра­тить от Церкви. Бес­по­лез­ной диеты чтобы не было, это духовно важно; пост имеет духов­ное зна­че­ние, это надо под­чер­ки­вать. И предо­сте­ре­гать от край­но­стей, всякие край­но­сти вредны. Осо­бенно на первых порах мне кажется ни в коем случае не нужно; пост как раз надо отло­жить до более позд­него вре­мени созре­ва­ния в Церкви. Так что насчет поста — это неверно, когда начи­нают сразу, на этом сорваться очень просто. Тут роль духов­ника, если он есть, очень важна: надо предо­сте­речь от всего этого. Я имею в виду ново­кре­щен­ного, а не уже живу­щего в Церкви чело­века, тут другой раз­го­вор. Но если гово­рить насчет поста, то опять-таки у каж­дого свое: состо­я­ние здо­ро­вья и много других фак­то­ров.

А то можно сде­лать боль­шую ошибку, если слу­ча­ется такое слиш­ком суро­вое води­тель­ство или недо­смотр; это не годится. И эта ошибка часто бывает в духов­ном руко­вод­стве. Тут, конечно, ново­кре­щен­ному очень важно выбрать свя­щен­ника. Ходи, если хочешь, просто посе­щай; если хочешь иметь себе настав­ника — это доброе дело, доброе жела­ние, но не сразу, не думай, что тебе нужно идти к пер­вому попав­ше­муся. Для этого нужно молиться, искать; к одному пойти, к дру­гому, к тре­тьему… если най­дешь свя­щен­ника просто, и почув­ству­ешь вле­че­ние сердца, почув­ству­ешь, что ты можешь, тебе захо­те­лось этому чело­веку открыть душу. Про­стому, сер­деч­ному, кото­рый тебя примет при­вет­ливо, с любо­вью, кото­рый выслу­шает тебя, и ты почув­ству­ешь жела­ние с ним иметь обще­ние. На этой основе воз­ни­кает путь обре­те­ния духов­ника. Это не сразу бывает, тут тре­бу­ется какое-то время, пока ты най­дешь, это не так просто найти чело­века по сердцу. По сердцу — вот это очень важно; а дальше уже от духов­ника зави­сит, как и что, от его опыта и муд­ро­сти.

И всегда надо пом­нить, что в руко­вод­стве духов­ника самое глав­ное — напра­вить ко Христу. Любовь ко Христу — вот на это надо устре­мить всё вни­ма­ние. Полю­бить Христа — но как это сде­лать; как я могу Его полю­бить, как я с Ним встре­чусь?

Вот поэтому духов­ник сразу должен гово­рить: читай Еванге­лие; такое про­стое, каза­лось бы, пред­пи­са­ние. Чело­век может ска­зать: “Я знаю Еван­ге­лие на память”. Вот тут объ­яс­нять надо, что Еван­ге­лие — свя­щен­ная книга, бла­го­дат­ная, это как бы письмо Хри­стово, адре­со­ван­ное к каж­дому из нас; с его стра­ниц с нами гово­рит Сам Хри­стос. И читая Еван­ге­лие, мы встре­чаемся духовно с Самим Хри­стом Спа­си­те­лем, вот ведь в чем дело. Но сове­то­вать надо не жестко; всегда ста­раться убе­дить чело­века, что нужно каждый день хоть главу слова Божия читать; и чтобы он именно понял, почему. Духов­ник может посо­ве­то­вать — не то, чтобы пред­пи­сать, но просто ска­зать: “А вот, испы­тай: попро­буй молиться; таким-то обра­зом молись; попро­буй каждый день читать Еван­ге­лие… Попро­буй, это тебя напра­вит ко Христу, зажжет в сердце огонек любви ко Христу. Поэтому я тебе сове­тую вот это делать”. Вот так должен под­хо­дить духов­ник; не так, что “я тебе при­ка­зы­ваю — читай, делай, молись”, нет! Но если ты пришел ко мне и хочешь полу­чить что-то, — вот, я тебе сове­тую как добрый совет­чик; это не моя при­хоть, это опыт многих людей, как можно полю­бить Христа, встре­ча­ясь с Ним через чтение Еван­ге­лия, посе­щая бого­слу­же­ние, участ­вуя в Таин­ствах, в личной молитве — цер­ков­ной, домаш­ней; вот и все наши сред­ства соб­ственно, и вот на что направ­лено руко­вод­ство духов­ника — на любовь ко Христу.

Дру­гого ничего не надо, ника­ких муд­ре­жей, не тре­бу­ется захо­дить в какие-то бого­слов­ские дебри. Научись в про­стоте сердца любить Христа, в дет­ской про­стоте, непред­взя­то­сти: будьте как дети (ср. Мф. 18:3). Чтобы не ослож­нять ново­на­чаль­ному путь, чтобы он не почув­ство­вал: “в какие дебри, Боже мой, надо захо­дить, как это сложно всё, это надо учиться спе­ци­ально, и я не могу того или дру­гого”… Вот этого не должно быть. От духов­ника чело­век не должен ухо­дить в таком состо­я­нии. Нет; ока­зы­ва­ется, всё очень просто. Полюби Христа; это не сразу тебе может даться. Но ты проси у Него сло­вами: даруй мне любовь к Тебе, научи меня Тебя любить всем серд­цем, всем суще­ством. Вот так, чтобы чело­век и про­стой мог, и интел­ли­гент­ный, и ученый — знал, что это каса­ется абсо­лютно всех — и детей, и взрос­лых, и ученых, и про­стых; все равны в этом плане и ника­ких слож­но­стей, вот что надо понять. Если ты захо­чешь изу­чать — это твое дело; ты можешь изу­чать и фило­со­фию и исто­рию рели­гий… Но раз ты уже пришел в Цер­ковь, то я как духов­ник тебе говорю — учись любви ко Христу. Этому надо учиться; к этому надо стре­миться и про­сить, выпра­ши­вать; выда­вить это из себя мы не можем; выжать из себя, знаете, из пальца высо­сать, этого нельзя; это можно только испро­сить у Бога. “Гос­поди, прости; дай мне любовь к Тебе, согрей мое сердце любо­вью к Тебе!”. Вот, проси этого у Гос­пода, проси неустанно, проси неот­ступно, и Он тебе даст, потому что Он Сам гово­рит: про­сите, и дано будет вам (Мф 7:7).

Вот что духов­ник может ска­зать ново­при­шед­шему: я тебе сове­тую, только сове­тую; если ты пришел ко мне, я говорю тебе как стар­ший друг, кото­рый этим же путем ста­ра­ется идти: читай Еван­ге­лие каждый день, главу, не больше; мед­ленно, не спеша, и почув­ству­ешь в конце концов, что Хри­стос гово­рит с тобой, ты с Ним встре­ча­ешься. А встре­тив­шись с Ним, ты и любо­вью про­ник­нешься к Нему. Вот, мне кажется, таким путем надо идти; а осталь­ное всё уже при­ло­жится… Чтобы не оза­да­чи­вать, не ослож­нять, не запу­ты­вать ново­на­чаль­ному путь к Богу, а наобо­рот, рас­чи­щать, про­яс­нять, чтобы чело­век видел цель — быть с Богом, жить с Богом, во Христе. Это всё; ничего больше, ника­ких сверх­за­дач, ника­ких сверх­по­дви­гов; сухари есть, хлебом и водой питаться — этого Гос­подь не тре­бует от нас; а ты живи, иди цар­ским про­стым путем, не мудр­ствуя лукаво. Вот на что должен направ­лять духов­ник, потому что он — путе­во­ди­тель ко Христу. Поэтому истин­ные духов­ники — всегда очень про­стые люди, доступ­ные, любя­щие; и к такому духов­нику при­шед­ший чело­век тянется серд­цем. Пре­по­доб­ные Амвро­сий Оптин­ский, Сера­фим Саров­ский — вот духов­ники насто­я­щие; и в наше время были — отец Нико­лай Голуб­цов13, отец Вла­ди­мир Смир­нов14, отец Алек­сандр Вете­лев15— к ним сердце людей тяну­лось.

В связи с темой духов­ни­че­ства был постав­лен такой вопрос: какую роль в обще­нии с духов­ни­ком играет само­со­зна­ние пасо­мого, сфор­ми­ро­вав­ша­яся лич­ность чело­века? Если чело­век не сознаёт себя лич­но­стью, с ним встре­чаться весьма трудно. Кто перед тобой — робот, ходя­чий набор каких-то правил, знаний, све­де­ний? Где же ты сам? Хочется встре­титься просто с чело­ве­ком, с лич­но­стью, един­ствен­ной, непо­вто­ри­мой. Ведь каждый чело­век, каков бы он ни был, оста­ётся лич­но­стью. В нём это может быть сильно задав­лено внеш­ними пред­пи­са­ни­ями, свет­скими обы­ча­ями, средой, кото­рая его окру­жает. Он может всегда играть какую-то роль среди людей: с одними он один, с дру­гими он другой; а где же сам чело­век?

Вот в чём задача; только с “просто чело­ве­ком” и можно иметь дело. Когда чело­век не знает себя, когда он с тобой играет опре­де­лён­ную роль, хочет под тебя под­де­латься, чтобы не уда­рить лицом в грязь перед тобой, чтобы выста­вить себя в лучшем свете, то это опять-таки игра; нет про­стоты, не про­яв­ля­ется тот, кто он на самом деле. Поэтому когда он попа­дает в другую среду, он ста­но­вится совсем другим, и ты его можешь даже совер­шенно не узнать; и по рас­суж­де­ниям, и по взгля­дам он вдруг ока­зы­ва­ется совер­шенно другим чело­ве­ком; к тре­тьему он по-тре­тьему под­хо­дит, к своим близ­ким и родным — тоже совер­шенно по-дру­гому. Поэтому есте­ственно, что и по отно­ше­нию к Богу он тоже может быть неесте­ствен, непрост, а ведь по отно­ше­нию к Богу чело­век не может играть роль: Бог видит его насквозь, таким, какой он есть, а не его внеш­ние обо­лочки. Вот доко­паться до его лич­но­сти, до его сути — это бывает не так просто. Где же сам чело­век? — Вот в чём вопрос; вот в чём задача.

И только от муд­ро­сти духов­ника, от его опыта, от его духов­ного зрения зави­сит, сможет ли он раз­гля­деть в чело­веке его самого. И вот с этим внут­рен­ним ядром, сущ­но­стью чело­века, он может и встре­чаться, и вести беседу, то есть когда свя­щен­ник знает, что это, нако­нец, он сам, это его Я.

Как это сде­лать? Это, мне кажется, в какой-то мере вопрос искус­ства духов­ника, искус­ства очень боль­шого, вопрос его пси­хо­ло­гич­но­сти, умения войти в пси­хику чело­века, а всю шелуху как-то сбро­сить с него. Чело­век, при­шед­ший на испо­ведь, будет гово­рить тебе одно, допу­стим, рас­ска­зы­вать о себе; а ты чув­ству­ешь, что за этим кро­ется извест­ное лице­ме­рие и какая-то фальшь, неесте­ствен­ность, что это не глав­ное, это то, что скры­вает самую его сущ­ность.

Но духов­ник должен, может быть, задать ему какие-то вопросы, кото­рые помо­гут ему войти в себя, то есть узнать, что он есть, кто он есть на самом деле. Вот из этих вопро­сов, лично адре­со­ван­ных чело­веку, каса­ю­щихся, скажем, его отно­ше­ний с роди­те­лями или супру­же­ских, отно­ше­ний с окру­жа­ю­щими, духов­ник поймёт, что же за чело­век перед ним стоит. И вот когда духов­ник, так ска­зать, доко­па­ется до его сущ­но­сти, вот тогда может быть диалог и пра­виль­ное вза­и­мо­по­ни­ма­ние.

Духов­ник осо­бенно должен понять чело­века; потому что то, что духов­ник ему гово­рит, он только тогда услы­шит, когда будет слы­шать не его обо­лочка, не его внеш­няя, игро­вая роль, а самая суть, сущ­ность его. Вот к этой сущ­но­сти и нужно обра­щаться, до неё нужно доко­паться. Это внут­рен­ний, сокро­вен­ный сердца чело­век, кото­рый у каж­дого есть; это чело­век, кото­рый часто запря­тан под шлаком все­воз­мож­ных внеш­них атри­бу­тов и внеш­них впе­чат­ле­ний, кото­рые как бы нагро­мож­дены на нём… Это надо выявить, рас­чи­стить, как икону, кото­рая потем­нела от вре­мени и утра­тила свою кра­соту и блеск. Надо доко­паться до сути чело­века; и ока­зы­ва­ется, что там много необык­но­вен­ного света и кра­соты; до них-то надо добраться. По каким-то вопро­сам, я не знаю каким — Гос­подь под­ска­жет, конечно, что спро­сить — но это обя­за­тельно нужно, потому что духов­ник должен раз­го­ва­ри­вать именно с этим внут­рен­ним чело­ве­ком; вот тогда будет толк, и встреча, и обще­ние, и какое-то, может быть, и пра­виль­ное вли­я­ние. Потому что нельзя влиять на ту роль, кото­рую ты игра­ешь передо мной, а только на то, что ты на самом деле есть.

Важна самая внут­рен­няя сущ­ность, внут­рен­ний чело­век; это и есть лич­ность; это тот образ Божий, кото­рый в каждом есть, потому что каждый чело­век — икона Божия, образ Бога Живого. Это ядро чело­века — со своими чув­ствами, со своим духов­ным зре­нием, ρξ ρβξθμ βθδενθεμ μθπΰ.

Духов­ник должен забо­титься о выяв­ле­нии, взра­щи­ва­нии и вос­пи­та­нии этого духов­ного внут­рен­него чело­века. Поэтому всякая испо­ведь — это веха вос­пи­та­ния внут­рен­него чело­века. То есть духов­ник рабо­тает не над обо­лоч­ками чело­века, а над его сущ­но­стью, чтобы он познал свою сущ­ность и любил бы быть с самим собой. Потому что очень часто люди не любят быть в себе, не любят быть наедине с собой. И у них воз­ни­кают отвле­че­ния; напри­мер, когда смот­рят теле­ви­зор в тече­ние целого дня или бес­ко­нечно слу­шают радио. Это именно жела­ние уйти от себя; потому что чело­веку бывает страшно остаться с самим собой; страшно познать себя: что же он такое собой пред­став­ляет, ока­зы­ва­ется? Не так это просто. Он хочет обя­за­тельно уйти вовне куда-то, пойти ли в гости, в театр; раз­влечься, только чтобы не быть с самим собой. Это страшно; и это бывает у боль­шин­ства людей, мне кажется; они при­ко­ваны к чему-то внеш­нему, стре­мятся к раз­вле­че­ниям, лишь бы отвлечься от себя. Потому что быть с самим собой бывает очень тяжко, тем более что гре­хов­ная пелена стра­стей, мрак, тьма очень густые бывают, и страшно в этом мраке быть чело­веку. Ока­зы­ва­ется, как страшно! Я думал, что я хоро­ший, а вон какой у меня внутри мрак в душе. И это бывает страшно познать, и поэтому чело­век уходит от этого, ста­ра­ется уйти, убе­жать.

А надо наобо­рот, чтобы чело­век полю­бил быть с самим собой, потому что тогда бывает встреча с Богом: Бог встре­ча­ется именно с этим внут­рен­ним чело­ве­ком. И внутри нас пре­бы­вает Гос­подь, именно во внут­рен­нем нашем чело­веке; вот в этом-то чело­веке образ Божий. И задача духов­ника — как-то рас­ко­пать это; это как клад найти, выявить золото из всей внеш­ней руды, отде­лить и выявить самую серд­це­вину: вот где я, вот где ты; и радо­ваться этой находке.

Да, познать себя — это как находка; неда­ром само­по­зна­ние — это боль­шая духов­ная задача. Без само­по­зна­ния не может быть ни насто­я­щей испо­веди, ни пока­я­ния; поэтому наша цель — познать себя самого. Знаете, есть образ змеи, дер­жа­щей себя за хвост? Это, по-моему, символ само­по­зна­ния.

И позна­вая себя, чело­век как бы сни­мает слой за слоем; сверху сни­мает один слой, другой, — всё нанос­ное, это всё надо отбро­сить; и нако­нец он доби­ра­ется до какого-то клада. И до самой серд­це­вины дока­пы­ваться — это задача и духов­ника и, конечно, самого пасо­мого, но того, кто хочет сам к этому стре­миться.

А путь к само­по­зна­нию есть: надо прежде всего прийти в состо­я­ние именно внут­рен­него покоя. При­крыть глаза и так побыть, чтобы у нас не было ни одной мысли и ни одного образа; и поста­раться несколько минут побыть просто в полном мол­ча­нии; и почув­ство­вать еди­не­ние с самим собой. Вот, ты сам с собой сейчас; ни мыслей, ни чувств; ничего внеш­него, на тебя воз­дей­ству­ю­щего. Вот это первый этап, мне кажется… очень важно, чтобы чело­век это делал. Этому помо­гает молитва, конечно, потому что Гос­подь в нас пре­бы­вает, Он именно с нашей внут­рен­ней сущ­но­стью, поэтому если ты будешь молиться, это тоже помо­жет рас­крыть тебя самого.

Но тут нужна твоя искрен­ность к Богу; не сла­во­сло­вие бес­ко­неч­ное, повто­ре­ние каких-то слов, а именно живая молитва, то есть встреча с Богом. Если чело­век не встре­тится с собой, то ему трудно встре­титься и с Богом. Поэтому — мол­ча­ние, покой, тишина, сосре­до­то­чен­ность в себе самом… вот что надо полю­бить. Совре­мен­ные люди часто не любят этого; а это надо куль­ти­ви­ро­вать; мне кажется, еже­дневно надо упраж­няться в этом. И тогда можно почув­ство­вать и Бога, почув­ство­вать Его при­сут­ствие. А так мы не чув­ствуем даже при­сут­ствия Божия, мы живём поверх­ностно, сколь­зим по поверх­но­сти, вот что самое страш­ное, и так вся жизнь может быть сколь­же­нием по поверх­но­сти; а вглубь ника­кого дви­же­ния. А жизнь имеет глу­бину, глу­бин­ное изме­ре­ние.

В этом смысле очень страшна про­фес­сия актёра, потому что чело­век пере­во­пло­ща­ется в совер­шенно дру­гого и какое-то время живёт жизнью дру­гого чело­века. В тече­ние целого боль­шого спек­такля он живёт уже не сам. А после спек­такля актёры обычно чув­ствуют себя опу­сто­шён­ными; мне кажется, потому что они ухо­дили от себя, ста­но­ви­лись дру­гими, были как будто в другой кожуре, в другом оде­я­нии, жили в совер­шенно другой судьбе. Это могла быть роль пра­вед­ника или роль чело­века очень греш­ного, пре­ступ­ника. А войти в плоть и кровь этого суще­ства, то есть жить его грехом, его паде­ни­ями в тече­ние целого спек­такля — это пере­жи­вать не так просто.

Вы знаете, святые Отцы в основ­ном довольно отри­ца­тельно отно­си­лись к про­фес­сии актёра. Конечно, во время Димит­рия Ростов­ского был особый театр, где пред­став­ля­лись Еван­гель­ские собы­тия, напри­мер, вход Гос­по­день во Иеру­са­лим на осляти, но это нечто другое. Но глу­боко вхо­дить в чужую роль, в роль дру­гого, мне кажется, очень страшно и очень опасно в духов­ном смысле, потому что чело­век должен потом когда-то ста­но­виться самим собой; а ему это трудно, потому что он выхо­ло­щен весь, опу­сто­шён, он весь живёт в другом. Это у актё­ров бывает наи­бо­лее ярко выра­жено. Но и у каж­дого из нас это бывает; в мень­шей сте­пени, но мы всё же бываем актё­рами в отно­ше­ниях с дру­гими людьми.

Вот, я говорю, и я с одним один, с другим другой, с другим третий — вот это лице­ме­рие… Задача духов­ника непро­стая, но муд­рость и опыт могут под­ска­зать ему; он по каким-то несколь­ким вопро­сам, может быть, поймёт, где же сам чело­век, где его внут­рен­няя сущ­ность — вот это очень важно.

***

Сейчас бывает так, что чело­век “не умеет хотеть”; когда он всю жизнь был задав­лен роди­те­лями, внеш­ними обя­зан­но­стями и даже не счи­тает себя вправе хотеть чего-то само­сто­я­тельно; это очень серьёз­ная про­блема. Он при­хо­дит в Цер­ковь и с трудом начи­нает осво­бож­даться от этой зави­си­мо­сти, но зрелым отно­ше­ниям он ещё не научился.

С таким чело­ве­ком должен быть именно раз­го­вор; надо общаться с ним по-дру­же­ски, очень посте­пенно. Он ещё ничего не знает, он только чув­ствует серд­цем, что он встре­тил Бога, Гос­подь посту­чался в его сердце — это един­ствен­ное, что совер­ши­лось. Вот это очень важный момент; это начало: “Гос­подь зовёт меня”. Этого чело­века лучше напра­вить к дру­гому чело­веку, даже не к книгам. Это может быть просто веру­ю­щий друг — в семье или среди зна­ко­мых — и не обя­за­тельно свя­щен­ник. Друг, кото­рый мог бы взять его под своё крыло, и через беседы с ним, через раз­го­воры напра­вить на пра­виль­ный путь.

Сейчас он ещё ничего не знает — пред ним только откры­лось нечто новое. А куда идти — направо, налево, сюда, туда, он не знает; он ещё не знает даже, чего захо­теть… Вот тут должно напра­вить его; важно, чтобы его позна­ко­мили с чело­ве­ком или со свя­щен­ни­ком, именно зна­ю­щим путь; чтобы было брат­ское отно­ше­ние.

Ведь и в древ­но­сти так бывало, навер­ное: когда языч­ники, кото­рые не знали Еди­ного истин­ного Бога, слу­шали про­по­ведь Апо­сто­лов, и эта про­по­ведь была настолько вдох­но­венна, настолько вдох­нов­лена Богом, что это прон­зало сердца людей, и они начи­нали откли­каться, отзы­ваться. Они ещё ничего не знали, но уже шли, и Апо­столы настав­ляли их. Апо­столы посте­пенно испы­ты­вали, насколько прочно пришёл чело­век, опре­де­ляли какой-то срок перед тем, как кре­стить его; это так назы­ва­е­мая кате­хи­за­ция. Сейчас, к сожа­ле­нию, это не везде про­ис­хо­дит, это трудно из-за изоби­лия народа; но, по-моему, где-то это есть. Должна быть под­го­товка к кре­ще­нию, под­го­товка к вступ­ле­нию в Цер­ковь. Беседа с чело­ве­ком должна быть очень, я бы сказал, сер­деч­ной; чтобы он захо­тел открыться дру­гому, открыть свою душу: что с ним про­изо­шло, как Гос­подь посту­чался.

И друг его может ска­зать: “да, у меня так же бывало; или немножко по-дру­гому; или — вот у меня было иначе; ведь и я тоже не знал когда-то…”. Может быть, с дет­ства вос­пи­ты­вался в вере; а может быть, было только внеш­нее, роди­тели в храм водили, и почув­ство­вал себя с Богом только в какой-то опре­де­лён­ный момент. Обя­за­тельно должен быть чело­век, кото­рый поде­лится своим соб­ствен­ным опытом. Вот это очень важно, потому что тут обя­за­тельно должно быть содру­же­ство, помощь, под­держка.

“Ведь Бог посту­чался в твоё сердце, значит, у тебя уже есть какая-то вера, созна­ние, что наша земная жизнь вре­менна, что мы гото­вимся к чему-то…”, — это часть беседы; надо раз­ви­вать это отно­ше­ние: “помни, что это боль­шое собы­тие в твоей жизни, что ты уве­ро­вал… что ты ощу­ща­ешь?” — и чело­век будет посте­пенно делиться; воз­ник­нет дру­же­ский диалог, без при­нуж­де­ния. То есть личная беседа, встреча очень важна; через встречу с другим чело­ве­ком помочь адре­со­ваться и к Богу. “Хочешь при­бли­жаться к Богу; хочешь врас­тать в это, раз­ви­ваться в этом направ­ле­нии; хочешь ста­но­виться нам собра­том — сест­рой или братом?”. Надо, так ска­зать, под­ве­сти чело­века к хоте­нию. Такие беседы — одна, другая, третья — помо­гут чело­веку рас­крыться Богу навстречу.

Чело­век должен пройти какой-то путь, испы­та­ние, испы­тать себя, прочно ли уве­ро­вал; именно сам себя чело­век должен познать, испы­тать, почув­ство­вать, чего он дей­стви­тельно хочет. Гос­подь посту­чался, но отзо­вусь ли я, открою ли Ему дверь своего сердца? Вот для этого испы­та­ния должно пройти какое-то время; и должны быть беседы с чело­ве­ком. Вот тогда он поймёт, чего он хочет, к чему он должен стре­миться и как. Но само реше­ние надо предо­ста­вить его внут­рен­ней сво­боде. И он может ещё больше рас­крыться, вне­запно и самым неожи­дан­ным обра­зом — но это всё дли­тель­ный про­цесс, про­цесс твор­че­ский.

***

Вот чело­век, при­шед­ший к духов­нику, осо­знаёт, что “хотеть он ещё не умеет”, но уже гово­рит, что он “хочет хотеть”, — какова роль духов­ника в таком случае? — очень ответ­ствен­ная и, я бы сказал, очень нелёг­кая; потому что духов­ник должен наблю­дать за раз­ви­тием души этого чело­века, кото­рый ещё только на пути.

Но воз­можно, он ещё и к духов­нику-то не пришел, вот в чём вопрос. В каком-то состо­я­нии это может быть ещё рано; может быть, чело­век ещё не осо­знал, что ему нужно вообще придти к духов­нику; он ещё только ищет, нахо­дится во внут­рен­нем поиске.

Ведь когда он придёт к духов­нику, это уже серьёз­ный шаг, значит, у него есть какая-то реши­мость, он уже захо­тел полу­чить настав­ле­ние, руко­вод­ство к дей­ствию. Пусть какое-то началь­ное, при­ми­тив­ное, как в первом классе или нуле­вом, но он хочет начать какие-то дей­ствия, направ­лен­ные к соб­ствен­ному хоте­нию. Если он захо­тел этого, почув­ство­вал, что сам не может, и ищет помощ­ника — не коман­дира какого-то, именно доб­рого помощ­ника, друга. Но это не обя­за­тельно духов­ник, это может быть хоро­ший зна­ко­мый, хоро­ший чело­век, кото­рому он дове­ряет, кото­рого любит чисто по-чело­ве­че­ски и чув­ствует, что тот пришёл к чему-то более серьёз­ному, тогда он к нему тянется, потому что от него может полу­чить какое-то ука­за­ние, как дей­ство­вать. Он будет бесе­до­вать — не обя­за­тельно со свя­щен­ни­ком, это может быть обык­но­вен­ный чело­век, кото­рый может напра­вить на пра­виль­ный путь.

Друг, кото­рый рядом с чело­ве­ком, с кото­рым тот чув­ствует себя равным, хотя он ему и стар­ший това­рищ, более опыт­ный и зна­ю­щий, этот друг может под­ска­зать что-то, напра­вить к лите­ра­туре, рас­ска­зать что-то от своего опыта… И тот посте­пенно может при­об­щиться к созна­нию того, что да, что ты мне гово­ришь, это хорошо, это пра­вильно, я согла­сен; но мне хочется чего-то боль­шего, мне хочется полу­чить нечто от Бога.

Тогда друг нако­нец может ска­зать: я тебе могу под­ска­зать, как делать, но я ведь не свя­щен­ник, я просто говорю от своего опыта, просто как това­рищ. Но я тебе реко­мен­дую пойти к свя­щен­нику, он может тебе ска­зать от Бога нечто, что я тебе не могу ска­зать, потому что он от Бога обла­дает особой бла­го­да­тью апо­столь­ской власти — и надо объ­яс­нить обя­за­тельно, что именно в таин­стве пока­я­ния, испо­веди — бла­го­да­тью вязать и решить грехи. И посте­пенно ищущий чело­век поймёт, что роль свя­щен­ника несколько другая. Свя­щен­ник для него вна­чале — это что-то очень высо­кое. Пока ещё до него не дошло, что свя­щен­ник — это чело­век, кото­рый пол­но­мо­чен от Бога, имеетапо­столь­скую бла­го­дать, апо­столь­скую власть от Бога вязать и решить грехи; свя­щен­ник имеет духов­ное право путе­вож­де­ния к Богу.

Вот если он пойдёт к свя­щен­нику, и будет такое путе­вож­де­ние, то роль свя­щен­ника уже — смот­реть, в каком он состо­я­нии. Он может быть на очень ранней стадии… Но глав­ное, чтобы всё-таки была вера, дове­рие; это первое усло­вие, что чело­век про­ник­нут дове­рием, а не просто идёт и ищет какой-то команды, какого-то при­каза: делай так-то или эдак… Нет, он не этого ищет! Он ищет, я бы сказал, береж­ного, дру­же­ского и очень вни­ма­тель­ного отно­ше­ния к своей душе. Он ищет именно такого свя­щен­ника, кото­рый может чутко, вни­ма­тельно выслу­шать всё, до мель­чай­ших подроб­но­стей, весь его путь. И чутко может под­ска­зать: “с этой дорожки не сво­ра­чи­вай, а вот иди немножко влево… или немножко вправо”; то есть именно под­ска­зать так чутко, что чело­век может через свя­щен­ника уви­деть любовь Божию к нему.

Он может ходить к одному, потом к дру­гому, к тре­тьему, чет­вёр­тому свя­щен­нику; и выбе­рет себе такого, кото­рый дей­стви­тельно примет его с любо­вью, с вни­ма­нием, кото­рые он почув­ствует, тогда он оста­но­вится на нём и будет ему дове­рять свою душу на самом раннем пути, и идти посте­пенно… А свя­щен­ник будет смот­реть — а не коман­до­вать или при­ка­зы­вать, — просто чутко смот­реть и гово­рить: как ты себя чув­ству­ешь, что у тебя на душе? Рас­спра­ши­вать будет обя­за­тельно; как ты сейчас, в каком состо­я­нии, веру­ешь ли до конца? Или совсем ещё полу-веришь? И может ска­зать: да, я тебя не осуж­даю за это, ты иди, я тебе дам воз­мож­ность почи­тать такую-то книгу; а если хочешь — можешь опытно при­об­щиться к нашей молитве. Если ты ещё не молишься — ну хорошо, пока нет; но ты побудь в храме хоть немножко, посмотри, почув­ствуй бла­го­дат­ную атмо­сферу храма… Не стой ты всю службу, а хотя бы часть побудь. Если свя­щен­ник чуткий, то он всегда под­ска­жет какие-то мини­маль­ные ещё вещи; и чело­веку это будет при­ятно и радостно…

А бывает так, что и не нахо­дят духов­ника, хотя ищут долго. Но глав­ное, чтобы чело­век именно хотел хотеть, как кто-то пра­вильно сказал, потому что без хоте­ния нет спа­се­ния; оно зави­сит от нашего жела­ния. А жела­ние рож­дает реши­мость.

Так что путь у разных людей бывает очень непро­стой. И нужно только не оттолк­нуть, не загра­дить, не засло­нить… бывает так, что чело­век идёт к Богу, чего-то хочет, потом раз — заслон… Пони­ма­ете, он видит, допу­стим, что чело­век веру­ю­щий, а как-то не по вере живёт в неко­то­рых своих про­яв­ле­ниях. Чув­ству­ется, что гово­рит одно, а дей­ствует по-дру­гому; как фари­сеи, кото­рые гово­рили пра­вильно, а дей­ство­вали совер­шенно наобо­рот.

И задача — чтобы не было заслона на пути, чтобы никто не заграж­дал путь, наобо­рот, чтобы рас­чи­щали дорожку, помо­гали идти и ука­зы­вали — вот иди туда-то, сейчас спо­койно иди туда сам, а здесь мы тебя под­дер­жим… Должна быть про­яв­лена любовь к чело­веку, и это то, чего не хва­тает у всех нас; вообще на духов­ном пути часто в наше время очень мало бывает про­яв­лено любви к чело­веку, к ново­на­чаль­ному, кото­рый только что начи­нает рас­кры­ваться. К сожа­ле­нию, и фор­маль­ность бывает, и сухость; короче говоря, всё то, из-за чего именно хулится имя Божие у языч­ни­ков (ср. Рим. 2:24), как ска­зано у Апо­стола. Вот чтобы такого не было; это страшно, когда люди отвра­ща­ются от веры из-за зна­ком­ства с подоб­ным веру­ю­щим, кото­рый так ведёт себя… это очень страшно, очень опасно.

Но надо верить в Божий про­мы­сел; бывает, хоть один чело­век, да Гос­подь под­ска­жет. Поэтому мы и молимся друг за друга, поэтому не дове­ряем себе. И свя­щен­ник не дове­ряет себе, он всегда молится о том, кто при­хо­дит к нему, в молит­вах его поми­нает. Потому что знает, что чело­ве­че­ские силы слабы, и он чело­век и немо­щен; саном он обле­чён, но оннемо­щен и под­вер­жен греху, и сам-то часто спо­ты­ка­ется. Но он сознаёт это; и он обле­чён саном, поэтому может гово­рить чело­веку что-то от Бога, и поэтому он очень ответ­ственно отно­сится к тому, что скажет своему под­опеч­ному и тому, кто к нему пришёл хотя бы в первый раз, чтобы не оттолк­нуть его. Нужно исклю­чи­тельно береж­ное отно­ше­ние, особое, и бывает здесь трудно… Ведь надо почув­ство­вать, что чело­век дей­стви­тельно искренно чего-то хочет, а не так, как бывает по настро­е­нию: нахлы­нуло — а потом охла­жде­ние… Так что должна быть особая чут­кость; но в каждом отдель­ном случае всё бывает по-раз­ному. Да, очень это труд­ный путь.

***

А бывает, что чело­век только что при­хо­дит к вере, он ещё далёк от Церкви; и чем дальше он от Церкви, тем более внеш­ние вещи его инте­ре­суют. Зако­но­мер­ность ли это? Да, именно так; при­шед­шего может инте­ре­со­вать внеш­нее, какие-то обря­до­вые моменты и это совсем не порок. Я знаю это; у меня лично так было. Мы были веру­ю­щие, есте­ственно, но в дет­стве меня осо­бенно вол­но­вали пред­меты: кадило, каж­де­ние, запах ладана, обла­че­ния; даже при­ча­стие просто, к кото­рому меня начали водить рано, сам цвет при­ча­стия меня при­вле­кал — то есть все атри­буты внеш­ней цер­ков­ной, обря­до­вой сто­роны. Меня как-то радо­вало это — видеть и вос­при­ни­мать внеш­нюю сто­рону цер­ков­ной жизни. В этом нет ничего страш­ного, мне кажется; от внеш­него идут к внут­рен­нему, а не от внут­рен­него к внеш­нему; это есте­ственно и пре­красно.

Внутри уже что-то совер­ши­лось, чело­век уже как будто уве­ро­вал, но вот он пришёл в храм, и его при­вле­кают иконы, мер­ца­ние лам­па­док, кра­си­вые обла­че­ния, откры­тие цар­ских врат, тор­же­ствен­ные моменты. Если он музы­ка­лен, он вос­при­ни­мает музыку, хоро­вое пение — во всяком случае эта внеш­няя сто­рона может его при­влечь и захва­тить.

Потом он ещё раз захо­чет прийти; и через внеш­нее посте­пенно идёт внут­рен­нее; это мне кажется вполне воз­мож­ным, и это можно при­вет­ство­вать. Но чтобы чело­век не застрял на внеш­нем, надо посте­пенно рас­кры­вать смысл совер­ша­е­мого, объ­яс­нять — если чело­век потя­нулся душой и инте­ре­су­ется: что это значит, как и почему это про­ис­хо­дит — надо ему в про­стой форме отве­чать на какие-то вопросы.

Но бывает, как вы гово­рите, и наобо­рот: чело­века оттал­ки­вает обря­до­вая сто­рона, и он спра­ши­вает: и что же, я всё это должен?.. Но он абсо­лютно ничего не “должен”. Всё должно идти от глу­бины сердца. Это убий­ство — смерть любви, когда чело­век гово­рит: я должен, я по долгу делаю добро, я должен любить… Если полю­бишь что-то, то ты и будешь делать, без вся­кого “долга”; а когда по “долгу” — это не то.

Если ты дела­ешь чело­веку любое доброе дело “по долгу”, при­нуж­дая себя с нату­гой, то это не имеет ника­кой цены — ни для тебя, ни для кого. Ты, может быть, и сде­ла­ешь; но если с нату­гой, с чув­ством: “ах, как мне это тяжело”, — это совсем не то. И это почув­ствует другой чело­век. Он может даже не при­нять подарка, даже оби­деться, потому что чув­ствует, что это не от сердца. Вот что самое глав­ное: чтобы было от сердца, то есть всё исклю­чи­тельно по любви.

Поэтому ни в коем случае ты ничего не “должен”, ника­ких обря­дов. Ты видишь, что люди молятся, кладут поклоны… но это ты не “должен” делать. Ты должен просто при­смат­ри­ваться, при­слу­ши­ваться; попро­буй — и ты сам испы­та­ешь; чтобы чело­век сам чув­ство­вал, сам испы­ты­вал. Вот такое само­ис­пы­та­ние, а не то что тебя при­ну­дили к чему-то и ты должен поклоны отби­вать и так далее — нет! Этого не должно быть. Ты сам смотри, куда тебя повле­чёт твоя душа. И друг, сто­я­щий рядом, всегда напра­вит в нужное русло; скажет, что не это глав­ное, что это всё только внеш­ние вещи.

В отно­ше­ниях с людьми ведь не ска­жешь: я люблю кого-то — но мне его не нужно, я не буду с ним встре­чаться. Нет; ты захо­чешь к нему пойти, уви­деть его; ведь так? Захо­чешь пожать ему руку, обнять его, поце­ло­вать. Это внеш­нее про­яв­ле­ние твоего внут­рен­него чув­ства; то, что мы, живя в теле, здо­ро­ва­емся за руку, обни­маем чело­века — это внеш­нее дей­ствие и обряд. Если у тебя сейчас нет жела­ния встре­чаться, общаться — ты ничего не “должен”.

Так же и по отно­ше­нию к Богу: если появится жела­ние, то ты захо­чешь придти в храм, почув­ство­вать, что ты к Богу идёшь… И рас­ска­зать надо чело­веку, что такое храм, что это место при­сут­ствия Божия, место бла­го­дат­ное. Вот почему люди идут туда, почему они так посе­щают храм.

Спра­ши­ва­ется, а как же быть, если чело­век всё делает с нату­гой, но из-за болезни; а делать всё равно хочется? Но это другое дело. Это благо, если хочется; Гос­подь и хоте­ние при­ни­мает. “Гос­поди, я хотел к Тебе придти, но я болен, к сожа­ле­нию; у меня сил нет сейчас; прости меня… я очень хотел к Тебе придти, но я болею — и скорблю, что я не могу… Просто сейчас не могу, я нездо­ров, или просто нет сил, я очень устал — но я Тебя люблю, Ты помни, я готов всё делать, но просто у меня нет сил физи­че­ских или душев­ных, нет сил сейчас ничего совер­шить”. Это совсем другое дело, когда чело­век хочет, но в силу нездо­ро­вья, сла­бо­сти — ничего не может; это не то что просто так….

А Гос­подь смот­рит на сердце; Он примет в любом поло­же­нии. Глав­ное — ска­зать, что Гос­подь смот­рит на сердце чело­века: сыне, дай Мне сердце твое (см. Притч. 23:26); если у тебя сердце испол­нено любви к Богу, если ты чув­ству­ешь тре­пет­ное состо­я­ние любви, то вот это и хорошо, это и нужно. Оно само при­хо­дит; это не то что ты должен выдав­ли­вать из себя какую-то любовь. Гос­подь Сам даёт: про­сите, и дано будет вам (Мф. 7:7, Лк. 11:9).

Если ты почув­ство­вал хоть одну секунду в жизни при­кос­но­ве­ние бла­го­дати — это уже хорошо. И это тебе на всю жизнь запом­ни­лось — при­кос­но­ве­ние бла­го­дати Божией в твоей душе. Вот это и помни, это держи в сердце. Потом всё как будто прошло, ушло; ты мог забыть об этом. На самом деле ты просто вспомни, что это было, что это никуда не ушло, что это придёт, и этим живи. Живи тем, что это было. Так по отно­ше­нию к чело­веку, так и по отно­ше­нию к Богу; очень важно вос­по­ми­на­ние; живи вос­по­ми­на­нием, если оно есть. А сейчас нет сил, нет воз­мож­но­стей. И Гос­подь нико­гда не осудит такого чело­века; и не надо его из-за этого обес­ку­ра­жи­вать.

Для немощ­ных людей, осо­бенно для тех, кто пришёл к вере уже немо­ло­дым, обря­до­вая сто­рона бывает тяжела. Надо всегда вну­шать такому чело­веку: не думай, что в этом всё дело, что в этом вся сущ­ность хри­сти­ан­ства. Твоё сердце дай Гос­поду, вот самое глав­ное; а чтобы сердце дать Гос­поду, попро­буй молиться, молиться тебе не трудно, просто обра­тись к Гос­поду своими сло­вами, в интим­ной обста­новке, в уеди­не­нии. Попро­буй, обра­тись к Гос­поду; и посмотри, что будет.

Если в храм пришёл — постой там хоть несколько минут, посиди, потом пойди домой. Но попро­буй, посиди немножко, и ты почув­ству­ешь; если тебе хорошо — и хорошо, если нет — уйди, не надо.

Здесь должна быть полная сво­бода воле­изъ­яв­ле­ния по отно­ше­нию к Богу, без при­нуж­де­ния; вот что очень важно. Тогда чело­век скорее откро­ется Гос­поду, если он к этому уже внут­ренне направ­лен, а не оттолк­нётся. Это очень важно, не оттолк­нуть какими-то своими ука­за­ни­ями, труд­но­стями: как трудно стоять, много народа, как тяжело и душно в храме, слу­ша­ешь — и ничего не пони­ма­ешь. Вот чтобы не оттолк­нуть — просто пусть побу­дет немножко, закроет глаза, поси­дит или постоит в сто­ро­ночке — и доста­точно бывает чело­веку, пона­чалу осо­бенно. А потом, если он захо­чет, захо­чет уже своей волей, он может втя­нуться посте­пенно; захо­те­лось ему при­об­щиться больше — он уже и подольше постоит… Какие-то слова свя­щен­ника до него дойдут, воз­гласы. Тогда можно объ­яс­нить ему, что к чему, напом­нить это. И счаст­лив тот, кто имеет рядом с собой друга, путе­во­ди­теля, когда это просто обык­но­вен­ный чело­век — сестра, брат, муж, жена; друг, просто зна­ко­мый — люди, кото­рые могут помочь; духов­ник — это уже нечто боль­шее. Но самое важное — про­явить любовь к чело­веку, тогда он скорее откро­ется и Богу, и людям. Всё осно­вы­ва­ется на любви, и только в этом суть дела.

***

Вот ещё одна про­блема совре­мен­ной цер­ков­ной жизни: чело­век кре­стился; прошло немного вре­мени, и он начи­нает искать себе духов­ного отца. Духов­ни­ков сейчас ищут многие, но ведь и свя­щен­ни­ков сейчас стало очень много. Было даже ска­зано, что сейчас едва ли не счи­та­ется “при­лич­ным” иметь духов­ного отца. Я этого не знал. Вот кон­крет­ный случай из совре­мен­ной цер­ков­ной прак­тики: люди, недавно кре­стив­ши­еся, про­сили свя­щен­ника быть им духов­ным отцом, а он отка­зался, сказав, что не берёт “духов­ных чад”; а были и другие случаи, когда люди просто ждали, не сло­жатся ли такие отно­ше­ния сами.

Я думаю, что ждать надо; отно­ше­ния между свя­щен­ни­ком и тем, кто при­хо­дит к нему на испо­ведь, дей­стви­тельно скла­ды­ва­ются сами. Просто надо ходить на испо­ведь — и всё. Сам я просто говорю: если хотите — пожа­луй­ста, при­хо­дите на испо­ведь тогда-то, по таким-то дням — больше ничего. Если чело­век при­хо­дит, бывает, что какое-то время ходит, а потом может пере­стать; ему не нра­вится, и всё, и ушёл; или остался — это его воля. Вот и всё. Труд­ный вопрос, что значит быть “духов­ным отцом”.

Если чело­век, кото­рый ходит на испо­ведь к свя­щен­нику, чув­ствует себя так, что он может спра­ши­вать совета; если духов­ник к нему рас­по­ло­жен серд­цем, чисто по-чело­ве­че­ски, то есть воз­ни­кает какое-то чело­ве­че­ское отно­ше­ние, он оста­ётся. Назы­вает ли он себя духов­ным чадом или не назы­вает — это уже другой вопрос; но он более серьёзно отно­сится к тому, что гово­рит ему свя­щен­ник. А свя­щен­ник может ска­зать не совсем при­ят­ное, но чело­век это при­ни­мает. Бывает, свя­щен­ник по головке не погла­дит, и чело­век от него отхо­дит. А когда чело­век при­ни­мает какие-то более стро­гие вещи и всё равно оста­ётся — вот это уже о чём-то гово­рит. Значит, он дей­стви­тельно может на этом расти. Значит, он может назвать свя­щен­ника, допу­стим… ну, хоть отцом… тут уж, как гово­рится, хоть горш­ком назови, только в печку не ставь.

И тогда могут дей­стви­тельно сло­житься такие отно­ше­ния, только без назва­ния, без эти­ке­ток, без вывески; именно вот таким путём, а не то что я “согла­ша­юсь быть вашим отцом”. Ведь если я согла­ша­юсь, то это уже отно­ше­ния на всю жизнь, значит, закреп­ляю во что бы то ни стало: что бы там ни было, а чело­век должен. А надо ещё при­смот­реться — может быть, тебе не понра­вится; может быть, и мне не понра­вится что-то. Вот так, как мне кажется, может рож­даться отно­ше­ние духов­ни­че­ства. Не так просто, как вывеска какая-то, как вра­чеб­ный каби­нет: “Дан­тист такой-то. Рвёт зубы без боли”, — вот такого чтобы не было. Надо, чтобы была посте­пен­ность; вопрос этот исклю­чи­тельно дели­кат­ный.

Часто духов­ник при­во­дит к себе, а не ко Христу. Это ошибка, нельзя так делать, чтобы люди шли к тебе как к лич­но­сти, ради тебя, потому что ты оба­я­тель­ный чело­век. Бывает такая ошибка у свя­щен­ни­ков, если на это не обра­щают вни­ма­ния. Свя­щен­ник должен очень чётко, даже строго отсе­кать такие стрем­ле­ния, когда “при­ли­пают” к нему душевно. Но по этому вопросу очень много напи­сано. Бывает, что неза­муж­ние жен­щины могут искать в духов­нике вос­пол­не­ния своей “неполно­ценности”, вос­пол­не­ния того, чего у них нет — допу­стим, нет семьи, нет мужа, и они ищут в духов­нике такого чело­века, кото­рый может вос­пол­нить этот пробел, и полу­ча­ются не совсем здо­ро­вые отно­ше­ния. Поэтому из-за таких отно­ше­ний потом оби­жа­ются на духов­ника, что он прошёл мимо, начи­нают исте­рики зака­ты­вать: “вы не обра­тили на меня вни­ма­ния… вы со мной невни­ма­тельны”; бывают нездо­ро­вые раз­го­воры. Это не должно иметь места.

Духов­ник — это руко­во­ди­тель к Богу, только к Богу, только ко Христу. Вот это задача духов­ника; не к себе при­во­дить, а именно ко Христу. Если этого не будет, то это ложный путь, это может на пре­лесть наве­сти, душу заве­сти не в ту сто­рону. Это очень тонкий вопрос, осо­бенно в обще­нии с жен­ским полом. Бывает, воз­ни­кают нездо­ро­вые отно­ше­ния. Но не обя­за­тельно; это просто надо иметь в виду. А бывают явно очень трез­вые и хоро­шие отно­ше­ния. Так что это вопрос тонкий и дели­кат­ный; и роль свя­щен­ника очень ответ­ственна.

***

Как скла­ды­ва­ются отно­ше­ния со свя­щен­ни­ком, к кото­рому чело­век при­хо­дит на испо­ведь? Если духов­ник имеет дело с уве­ро­вав­шим чело­ве­ком, даже если он верит ещё в малой сте­пени, это уже значит, что с ним можно гово­рить: “Я тебе могу ука­зать, куда мы идём, куда мы стре­мимся, где сча­стье, где радость жизни… Я такой же чело­век, как ты, такой же греш­ник, хотя обле­чён саном, но я могу тебе помочь, потому что у меня есть какой-то опыт, знания; если ты только хочешь, можешь этим вос­поль­зо­ваться”. Чтобы не чув­ство­ва­лось, не было такого состо­я­ния, что чело­век пигмей какой-то; чтобы духов­ник не воз­вы­шался над ним: “я вот выше тебя, а ты где-то ещё там…”; нет, духов­ник такой же чело­век; должны быть отно­ше­ния дружбы и равен­ства, я бы сказал. Духов­ник должен пом­нить, что он такой же греш­ник; это очень важный момент.

Если пасо­мый почув­ство­вал, что духов­ник состра­да­тельно отно­сится к нему, знает про себя, что он сам такой же греш­ник, и не осудит, не отверг­нет, то скорее рас­кро­ется такому духов­нику, потому что он знает, что он такой же, как и ты. Духов­ник просто к чему-то уже пришёл сейчас, хотя может быть, каким-то другим путём, и он может тебя под­дер­жать, помочь; нако­нец, просто выслу­шать.

И бывает, духов­ник вообще ничего не скажет; пришёл чело­век испо­ве­до­ваться и долго рас­ска­зы­вает; а духов­ник, может быть, одно слово скажет и всё, и сразу даст раз­ре­ши­тель­ную молитву. Просто молча выслу­шать, этого бывает доста­точно. Чело­век выго­во­рился и в какой-то момент — это очень важно бывает — почув­ство­вал, что здесь при­сут­ствует Кто-то третий.

***

Люди, кото­рые при­хо­дят сейчас в цер­ковь на испо­ведь, часто бывают душевно изло­маны, иногда даже душевно больны, напри­мер, в депрес­сии; спра­ши­ва­ется, как духов­ник может себя дер­жать с ними? Осо­бенно вна­чале важно, чтобы духов­ник был братом и другом, а не коман­ди­ром. Быть соли­дар­ным с чело­ве­ком; пока­зы­вать ему, что и я — такой же греш­ник, что и у меня такие труд­но­сти есть — может быть, и боль­шие душев­ные труд­но­сти есть — но я ста­ра­юсь; вот что ста­ра­юсь делать, так и так. Надо, чтобы духов­ник пока­зал, что и он ста­ра­ется вместе с пасо­мым, чтобы тот почув­ство­вал, что он брат, он рядом и такой же чело­век, как и он, просто обле­чён саном.

И не нужно настра­и­вать чело­века на “подвиги”; ведь не в этом дело, не в подви­гах. Гос­подь нас спа­сает не за наши подвиги, а исклю­чи­тельно по Своей мило­сти и любви; вот это сле­дует вну­шить, вот на это надо наде­яться, а не на какие-то свои подвиги: “я не буду есть чего-то…”. Ничего подоб­ного; это совер­шенно в данном случае тебе не нужно; тебе нужно укреп­ляться в созна­нии, что Бог нас любит.

Вот чем окры­ляйся: созна­нием, что любит нас Гос­подь, что любовь Божия бес­пре­дельна, чтобы тебя это под­дер­жи­вало; а ты ста­райся так жить, чтобы не оскор­бить Бога, Его любви. Это так же, как ты любишь чело­века и ста­ра­ешься его не оби­деть, сде­лать ему при­ят­ное, чтобы он не оскор­бился твоим отно­ше­нием — небреж­ным, грубым, небла­го­дар­ным.

Всегда надо вос­пи­ты­вать на бла­го­дар­но­сти к Гос­поду за жизнь, за то, что у тебя есть. Вот так духов­ник бесе­дует; это не просто сухое пере­чис­ле­ние чего-то, это должна быть беседа, я бы сказал, осо­бенно с ново­при­шед­шим надо бесе­до­вать и вся­че­ски его побуж­дать к любви, потому что глав­ное — это пове­рить в Божию любовь и ста­раться отве­чать на эту любовь тоже любо­вью, а не каким-то чисто фор­маль­ным испол­не­нием чего-то. Надо объ­яс­нить, что все запо­веди стро­ятся на любви к Богу и к чело­веку; что ближ­него нельзя уби­вать, ближ­него нельзя обкра­ды­вать, ближ­нему нельзя гово­рить ложь, кле­ве­тать на него и так далее — все эти запо­веди стро­ятся на любви к Богу и к чело­веку, вот что надо вну­шать: воз­люби Бога и ближ­него, как самого себя (см. Втор. 6:4–5; Лев. 19:18; Мк. 12:30–31; Иак. 2:8; Рим. 13:9); не желай дру­гому того, чего себе не жела­ешь (Деян. 15:20,29); это так просто, каза­лось бы. Вот это и вну­шать, на этом стро­ить все отно­ше­ния духов­ника с ново­на­чаль­ным. Не отпу­ги­вать его какими-то жёст­кими вещами, а то можно так совсем отпуг­нуть чело­века. Или наобо­рот: он сразу решится, сразу дви­нется; нач­нётся такой спор­тив­ный инте­рес: вот, я буду делать то-то и то-то; буду голо­дать, ничего не есть. Это очень плохая вещь; сорвётся чело­век обя­за­тельно, ничего хоро­шего не про­изой­дёт. Наобо­рот: сейчас не надо поститься… ты не постись, ты просто по мере сил и воз­мож­но­стей молись, бесе­дуй с Богом; читай слово Божие, про­ни­кайся любо­вью ко Христу прежде всего. И на этом строй целе­устрем­лён­ность своей воли, волю устрем­ляй на любовь ко Христу; ты пришёл не ко мне, а ты к Гос­поду пришел, Ему гово­ришь, Он глав­ный, я только помощ­ник твой…

И всегда вести по такой линии, что каждый чело­век дра­го­це­нен бес­ко­нечно; духов­ник должен с боль­шой любо­вью отне­стись к тому, кто пришёл. Если даже он ещё не справ­ля­ется, если много делает того, что не нужно — тем более; больше про­явить любви, — вни­ма­ния и любви. Чтобы чело­век почув­ство­вал душев­ное, чело­ве­че­ское рас­по­ло­же­ние к духов­нику. И на чело­ве­че­ском уровне и гово­рить, именно на чело­ве­че­ском, не на каком-то очень воз­вы­шен­ном духов­ном, не нужно этого вна­чале. Просто чело­ве­че­ский уро­вень должен быть; и так стро­ить и отно­ше­ния с духов­ни­ком, и со своими ближ­ними. Говоря педа­го­ги­че­ски, на это надо настра­и­вать пасо­мого.

Чело­ве­че­ское досто­ин­ство пасо­мого надо вся­че­ски под­дер­жи­вать и нико­гда не уни­жать, нико­гда не подав­лять, вот что самое глав­ное. Сейчас можно встре­тить и такое, что чело­ве­че­ское досто­ин­ство при­шед­шего в Цер­ковь подав­ля­ется. Я не пред­став­ляю себе этого. Думаю, что это немыс­ли­мая вещь, так не должно быть, чело­ве­че­ское досто­ин­ство должно быть, мы же не рабы какие-то; во Христе какое же может быть уни­же­ние? Ты не червь, а сын, сын ты Гос­поду, брат и друг! Да, ты греш­ник, конечно; я греш­ник, но всё равно я знаю, что я могу испра­вить свою жизнь. Знаю, что надо ста­раться исправ­лять свою жизнь, потому что я люблю Христа, я не хочу Его оскорб­лять, я хочу жить с Ним в мире. Вот в чём дело; из этого надо исхо­дить.

И духов­ник не может при­нуж­дать к каким-то вещам, он просто друг, брат. Сам Хри­стос гово­рил уче­ни­кам: братья Мои, друзья Мои (см. Ин 15:14–15; Ин 20:17); Он, будучи Бого­че­ло­ве­ком, так отно­сился к ним. В Молитве Гос­под­ней мы гово­рим Отче наш. Бог-Отец, Отец Небес­ный, Источ­ник и Началь­ник всего — наш Отец. И мы явля­емся Его детьми вместе со Хри­стом; мы Христу братья, мы Его сёстры, и поэтому-то мы гово­рим именно Отче наш. Вот это надо вну­шать людям, чтобы люди полю­били Христа; такой должен быть путь руко­вод­ства, только такой — путе­во­ди­тель­ство ко Христу.

Апо­стол Павел гово­рит: для меня жизнь — Хри­стос (Флп. 1:21); уже не я живу, но живет во мне Хри­стос (Гал. 2:20); живу во плоти <…> верою в Сына Божия <…>постра­дав­шего за меня (Гал. 2:20). Это его личная свя­тость; нам можно только учиться у него этой пла­мен­ной любви ко Христу. Это я говорю просто как пример; а вообще на этом надо стро­ить свои отно­ше­ния с духов­ни­ком. Духов­ник не должен быть каким-то вообще недо­ся­га­е­мым; он такой же, равный тебе чело­век; он должен созна­вать про себя, что я такой же греш­ник, но просто хочу ему помочь, под­дер­жать его хочу, потому что я этим путём тоже шёл и иду сейчас; давай будем ста­раться вместе. Вот когда так поста­вят вопрос, то совсем другое отно­ше­ние будет с духов­ни­ком, чело­век потя­нется к нему, потому что знает, что это друг, что это не кто-то недо­ся­га­е­мый, к кому он боится подойти, под­хо­дит с тре­пе­том. Он друг, он рядом, как любой друг. А духов­ник помо­жет быть в дружбе со Хри­стом, своим Спа­си­те­лем; духов­ник укажет, что истин­ный друг — Сам Гос­подь Иисус Хри­стос. Он ему укажет, что Хри­стос нас всех назы­вает бра­тьями и сёст­рами, что мы не рабы Его, а в дей­стви­тель­но­сти братья и сёстры. Как миро­но­си­цам сказал Гос­подь: иди к бра­тьям Моим и скажи им (Ин 20:17), что Я вос­крес16. А бра­тьям — это уче­ни­кам; Он назы­вает их бра­тьями и дру­зьями Своими; отно­ше­ние Христа к нам и наше ко Христу вот такое; на это должен настра­и­вать духов­ник. А если ко Христу такое отно­ше­ние, то к духов­нику тем более, потому что он такой же греш­ный чело­век. Хри­стос без­гре­шен, Он Гос­подь, но Он соли­да­рен с нами, пол­но­стью соли­да­рен; а мы идём к Нему, наше стрем­ле­ние — ко Христу, мы должны идти к Нему всю жизнь, полю­бить Его и быть во Христе, со Хри­стом всю жизнь. Вот тогда совер­ша­ется наше личное спа­се­ние; а спа­се­ние — это жизнь в Боге и с Богом, больше ничего. А грех и поги­бель — это отде­ле­ние от Бога, духов­ная смерть. Жизнь — это Хри­стос: и в Нём, и с Ним. Вот к этому надо ста­раться вести пасо­мого, больше ни к чему абсо­лютно: к жизни во Христе и со Хри­стом. Тогда и выпол­нена задача духов­ника.

пуб­ли­ка­ция А. Пет­ро­вой


При­ме­ча­ния:

1. Речь идет о дне Всех святых, в земле Рос­сий­стей про­си­яв­ших.
2. 2Пет 3:9: Не медлит Гос­подь испол­не­нием обе­то­ва­ния, как неко­то­рые почи­тают то мед­ле­нием; но дол­го­тер­пит нас, не желая, чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к пока­я­нию.
3. Анто­ний, мит­ро­по­лит Сурож­ский. Об истин­ном досто­ин­стве чело­века // Анто­ний, мит­ро­по­лит Сурож­ский. Труды. М., 2002.
4. Анто­ний, мит­ро­по­лит Сурож­ский. Духов­ное руко­вод­ство в Пра­во­слав­ной Церкви // Там же; см. также Мит­ро­по­лит Сурож­ский Анто­ний. Пас­тыр­ство. Минск, 2005.
5. Об отце Алек­сан­дре Вете­леве см. Вете­лева О. Отец Алек­сандр Вете­лев гла­зами дочери // Альфа и Омега. 2005. № 1(42); Схи­мо­на­хиня Игна­тия (Петров­ская). Об отце Алек­сан­дре Вете­леве // Альфа и Омега. 2005. № 2(43). — Ред.
6. Ср. Кто имеет запо­веди Мои и соблю­дает их, тот любит Меня (Ин 14:21) и кто любит Меня, тот соблю­дет слово Мое (14:23).
7. И сказал Гос­подь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не про­стер он руки своей, и не взял также от древа жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно (Быт 3:22).
8. Ср. в: Анто­ний, мит­ро­по­лит Сурож­ский. Труды. М., 2002. С. 580, 784–785, 790–791; пер­во­на­чально у Лак­тан­ция.
9. Ср. Анто­ний, мит­ро­по­лит Сурож­ский. Труды. С. 793.
10. Ср. Мф 16:26, Мк 8:36, Лк 9:25.
11. Ср. 1Кор 3:16; 6:15,19.
12. Анто­ний, мит­ро­по­лит Сурож­ский. Труды. С. 383, 557–558.
13. Об отце Нико­лае Голуб­цове см.: Мудрый серд­цем. М., 2001.
14. Об отце Вла­ди­мире Смир­нове см.: Горе имеим сердца. Про­то­и­е­рей Вла­ди­мир Смир­нов (духов­ные дети о духов­ном отце). М., 2004.
15. Об отце Алек­сан­дре Вете­леве см.: Вете­лева О. Отец Алек­сандр Вете­лев гла­зами дочери // Альфа и Омега. 2005. № 1(42); Схи­мо­на­хиня Игна­тия (Петров­ская). Об отце Алек­сан­дре Вете­леве // Альфа и Омега. 2005. № 2(43); см. тж. его книгу:Про­то­и­е­рейА­лек­сан­дрВе­те­лев. Путь к про­буж­де­нию. Сбор­ник вели­ко­пост­ных и пас­халь­ных поуче­ний и бесед. М., 2002.
16. Точная цитата: иди к бра­тьям Моим и скажи им: вос­хожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему (Ин 20:17).

аль­ма­нах “Альфа и Омега”, № 47, 48, 53; 2006, 2007, 2008.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки