Христианские корни современной науки

А. Кожев

Terra est stella nobilis1.
Нико­лай Кузан­ский. De docta ign., II, 17.

Лишь неболь­шое число исто­ри­че­ских фактов срав­нимо по бес­спор­но­сти с фактом связи совре­мен­ной науки и тех­ники с рели­гией и именно с хри­сти­ан­ским бого­сло­вием.

Чтобы в этом убе­диться, доста­точно кон­ста­ти­ро­вать то, что неве­ро­ят­ное раз­ви­тие совре­мен­ной тех­ники со всей оче­вид­но­стью пред­по­ла­гает тео­ре­ти­че­скую науку с её уни­вер­саль­ным при­ме­не­нием. Это та наука, кото­рая поз­во­ляет пред­ста­вить все вос­при­ни­ма­е­мые нево­ору­жён­ным или воору­жён­ным глазом фено­мены как види­мые про­яв­ле­ния отно­ше­ний, пред­ста­вить их не тем, чем они явля­ются, то есть соот­вет­ству­ю­щими самым стро­гим обра­зом не какому бы то ни было дис­курсу, а — мате­ма­ти­че­ским фор­му­лам и функ­циям, име­ю­щим к ним непо­сред­ствен­ное отно­ше­ние. Если хотите, эту науку можно назвать мате­ма­ти­че­ской физи­кой. Сле­дует, однако, уточ­нить, что эта физика не огра­ни­чи­ва­ется какой-то частью Все­лен­ной либо одним каким-то её част­ным аспек­том: она должна и может вклю­чить в себя всё и без вся­кого исклю­че­ния, что спо­собна наблю­дать (то есть во всяком случае рас­смот­реть в послед­ней инстан­ции).

Не может быть воз­ра­же­ний против того, что мате­ма­ти­че­ская физика с её уни­вер­саль­ным при­ме­не­нием воз­никла в Запад­ной Европе в XVI веке и что её появ­ле­ние нельзя обна­ру­жить ни прежде, ни где-то в другом реги­оне. Несо­мненно, что в наше время она известна прак­ти­че­ски во всём мире. Тем не менее зарож­де­ние её мы можем кон­ста­ти­ро­вать лишь там, где рели­гией явля­ется хри­сти­ан­ство, во всяком случае, в той циви­ли­за­ции, кото­рую у нас нет ника­ких осно­ва­ний не назы­вать хри­сти­ан­ской.

Разу­ме­ется, диким наро­дам при всём их раз­но­об­ра­зии зани­маться мате­ма­ти­че­ской физи­кой поме­шало и мешает не только то, что они не были кре­щены. Однако что же могло поме­шать заняться этой наукой про­ни­ца­тель­ным китай­цам, кото­рые по край­ней мере мас­сово участ­во­вали в постро­е­нии циви­ли­за­ции, так отли­ча­ю­щейся от всех прочих своей край­ней рафи­ни­ро­ван­но­стью? Почему индийцы, поль­зу­ясь элли­ни­сти­че­ским искус­ством и наукой и рас­про­стра­няя их ещё и среди многих других наро­дов, нико­гда не пыта­лись пре­одо­леть доста­точно узкие гра­ницы той науки и тех тех­ни­че­ских дости­же­ний, наслед­ни­ками кото­рых они яви­лись? Как могло слу­читься, что несколько вели­ких древ­не­ев­рей­ских мыс­ли­те­лей, желав­ших объ­еди­нить иуда­изм с интел­лек­ту­аль­ными уси­ли­ями циви­ли­зо­ван­ных языч­ни­ков, нико­гда не пыта­лись каким бы то ни было спо­со­бом внести свой вклад в раз­ви­тие идей, спо­соб­ных одна­жды пре­вра­титься в науку в соб­ствен­ном смысле? Ислам не поме­шал арабам активно участ­во­вать в раз­ви­тии и рас­про­стра­не­нии элли­ни­сти­че­ской тра­ди­ции, и именно они первые поз­во­лили ей воз­ро­диться. Почему же, напри­мер, открыв для себя химию, они не попы­та­лись её мате­ма­ти­зи­ро­вать вместо того, чтобы доволь­ство­ваться асси­ми­ля­цией и усо­вер­шен­ство­ва­нием чистой или небес­ной мате­ма­тики древ­них?

В итоге ни один нехри­сти­ан­ский народ не смог или не захо­тел выйти за рамки эллин­ской науки. Тот факт, что все греки, не захо­тев­шие или не сумев­шие пре­взойти гра­ницы своей соб­ствен­ной науки, были языч­ни­ками, оста­ётся неопро­вер­жи­мым.

При­ни­мая во вни­ма­ние, сколь трудно обос­но­вать то обсто­я­тель­ство, что древ­ние греки были языч­ни­ками, поскольку они не зани­ма­лись мате­ма­ти­че­ской физи­кой, можно пред­по­ло­жить (по край­ней мере, с пре­тен­зией на то, что циви­ли­за­ция есть хаос раз­роз­нен­ных эле­мен­тов, лишён­ных вся­че­ской связи между ними), что они не могли создать такой физики потому, что поже­лали остаться языч­ни­ками. (Проще допу­стить, может быть, нечто неумест­ное в кон­тек­сте насто­я­щего сбор­ника, а именно, что эллин­ская наука и язы­че­ская тео­ло­гия пред­став­ляют собой неза­ви­си­мые про­яв­ле­ния, допол­ня­ю­щие друг друга, или один и тот же фено­мен, име­ю­щий, впро­чем, недис­кур­сив­ный харак­тер, поскольку он при­над­ле­жит к обла­сти дей­ствия.)

Итак, по край­ней мере на мой взгляд, данное утвер­жде­ние не столь несе­рьёзно, как оно может пока­заться вна­чале.

Чтобы при­нять все­рьёз подоб­ное утвер­жде­ние, необ­хо­димо пред­ва­ри­тельно прийти к согла­сию отно­си­тельно тер­мина “клас­си­че­ское” язы­че­ство или, точнее, отно­си­тельно тео­ло­гии, послу­жив­шей осно­ва­нием для гре­че­ской фило­со­фии от Пар­ме­нида до Прокла и, кроме того, хотим мы этого или нет, для всей эллин­ской науки. Однако, учи­ты­вая оче­вид­ную невоз­мож­ность прийти к такому согла­сию, я огра­ни­чусь крат­ким раз­мыш­ле­нием о язы­че­стве, каким оно должно пред­став­ляться, чтобы данное утвер­жде­ние стало при­ем­ле­мым или было при­нято без­условно.

В про­ти­во­по­лож­ность хри­сти­ан­ской тео­ло­гии, “клас­си­че­ская” язы­че­ская тео­ло­гия должна быть тео­рией транс­цен­дент­но­сти и даже двой­ной транс­цен­дент­но­сти Бога. Если выра­зить это в других тер­ми­нах, то для языч­ника было недо­ста­точно уме­реть, как доста­точно было для хри­сти­а­нина (в соот­вет­ству­ю­щих усло­виях), чтобы ока­заться лицом к лицу с Боже­ством. Даже пол­но­стью осво­бож­да­ясь от своего тела (в чём хри­сти­а­нин, впро­чем, вовсе не нуж­да­ется), языч­ник оста­нав­ли­вался на пол­пути в своём вос­хож­де­нии к Богу из-за неко­его непро­ни­ца­е­мого, по край­ней мере непре­одо­ли­мого экрана, являв­ше­гося, если хотите, “боже­ствен­ным” в транс-мате­ри­аль­ном или сверх-земном смысле, но в отно­ше­нии кото­рого именно Бог явля­ется и навсе­гда оста­ётся транс­цен­дент­ным. Θεός клас­си­че­ского “язы­че­ства” не просто нахо­дится по ту сто­рону мира, в кото­ром живёт языч­ник. Этот Θεός нахо­дится неумо­лимо по ту сто­рону этого “по ту сто­рону”, в кото­рое, веро­ятно, языч­ник мог попасть после смерти. Поки­дая землю, языч­ник нико­гда не мог всту­пить на путь, при­бли­жав­ший его к его Богу.

Впро­чем, не столь важно, что экран, пред­на­зна­чен­ный отде­лить Бога от мира, в кото­ром живут и уми­рают языч­ники, кон­сти­ту­и­ро­ван для Пла­тона как иде­аль­ный у‑топический2 Космос, а для Ари­сто­теля — как пла­не­тар­ное, звёзд­ное эфир­ное Небо без точ­ного поло­же­ния в бес­ко­неч­ном пустом про­стран­стве, однако откро­венно кос­ми­че­ском. В обоих слу­чаях важна лишь абсо­лют­ная невоз­мож­ность пре­одо­леть этот барьер — иде­аль­ный или реаль­ный, — как для самого языч­ника, так и для его Бога. Ибо если qewr…a (созер­ца­ние) пла­то­нов­ского κόσμος νοερός3 или ари­сто­те­лев­ского οὐρανός4, явля­ется вер­ши­ной, кото­рую язы­че­ский чело­век не мог пре­одо­леть ни при жизни, ни даже после смерти, эти οὐρανός и κόσμος явля­лись для него край­ней гра­ни­цей про­яв­ле­ний или воз­мож­ных инкар­на­ций его Бога. Кроме этого нечто, кото­рого нет нигде, всё нахо­дя­ще­еся по эту сто­рону небес, всё, всегда и везде счи­та­лось про­фан­ным в мире клас­си­че­ских языч­ни­ков.

В самом деле, если Θεός язы­че­ской тео­ло­гии есть nunc stans5 кон­крет­ной Веч­но­сти или неис­чис­ли­мое Единое-Все­об­щее-Един­ст­вен­ное, то транс­цен­дент­ный Мир, в кото­ром этот Θεός про­яв­ля­ется или вопло­ща­ется, не может быть ничем иным, кроме хорошо орга­ни­зо­ван­ного ансам­бля стро­гих отно­ше­ний, всегда фик­си­ро­ван­ных между веч­ными и точ­ными чис­лами. (Неважно, идёт ли речь об орди­нар­ных числах, кото­рые, кажется, Платон при­пи­сы­вает каждой идее, или о кар­ди­наль­ных числах, изме­ря­ю­щих лучи небес­ных евдоксо-ари­сто­те­лев­ских сфер.) И наобо­рот, в отно­ше­нии этого мира, ещё или уже боже­ствен­ного, про­фан­ный мир, в кото­ром мы живём (неважно, явля­ется ли он един­ством кос­моса или только его под­лун­ной частью), не может допус­кать мате­ма­ти­че­ские или мате­ма­ти­зи­ро­ван­ные отно­ше­ния. Далё­кий от того, чтобы быть единым или создан­ным из упо­ря­до­чен­ных или исчис­ля­е­мых частей, этот мир кон­сти­ту­и­ро­ван из измен­чи­вых эле­мен­тов, либо бес­ко­нечно рас­щеп­ля­ю­щихся неопре­де­лён­ным спо­со­бом, либо едва уло­вимо транс­фор­ми­ру­ю­щихся всегда и везде в свои “про­ти­во­по­лож­но­сти”, чисто каче­ствен­ные по опре­де­ле­нию.

Итак, с точки зрения клас­си­че­ской язы­че­ской тео­ло­гии невоз­можно найти “мате­ма­ти­че­ские законы”, то есть вечные и точные отно­ше­ния там, где мате­рии вообще не суще­ствует или по край­ней мере там, где она явля­ется лишь чистым эфиром, недо­ступ­ным для орга­нов чувств. С точки зрения этой тео­ло­гии будет без­бож­ным искать подоб­ные законы в вуль­гар­ной и грубой мате­рии типа той, что кон­сти­ту­и­рует живые тела, вре­менно слу­жа­щие нам тюрь­мой. И поэтому для убеж­дён­ных языч­ни­ков, како­выми явля­лись Платон и Ари­сто­тель, иссле­до­ва­ния в такой науке, как совре­мен­ная мате­ма­ти­че­ская физика, яви­лись бы не только чистым безу­мием, как и для всех циви­ли­зо­ван­ных и спо­соб­ных зани­маться нау­ками древ­них греков, но ещё и боль­шим позо­ром, как для древ­них евреев6.

Пред­по­ло­жим, что веру­ю­щий или убеж­дён­ный языч­ник не может зани­маться мате­ма­ти­че­ской физи­кой. Пред­по­ло­жим, чтобы ею зани­маться, недо­ста­точно не быть языч­ни­ком или пере­стать им быть, так как обра­ще­ния языч­ни­ков в буд­дизм, иуда­изм или в ислам были мало­про­дук­тивны с науч­ной точки зрения. Неужели дей­стви­тельно нужно быть или стать хри­сти­а­ни­ном, чтобы стать спо­соб­ным зани­маться мате­ма­ти­че­ской физи­кой?

На первый взгляд нас постиг­нет иску­ше­ние отве­тить отри­ца­тельно. С одной сто­роны, потому как в тече­ние при­бли­зи­тельно пят­на­дцати веков хри­сти­ан­ская циви­ли­за­ция хорошо обхо­ди­лась без мате­ма­ти­че­ской физики. С другой сто­роны, потому что созда­тели совре­мен­ной науки, как пра­вило, не были на хоро­шем счету у Церкви. Но эти два аргу­мента не могут быть выдви­нуты против более или менее вни­ма­тель­ного иссле­до­ва­ния.

Прежде всего, хотя пят­на­дцать веков, о кото­рых идёт речь, бес­спорно были хри­сти­ан­скими, тем не менее хри­сти­ан­ство в эту эпоху про­никло не во все куль­тур­ные обла­сти. Несо­мненно, что тео­ло­гия и в неко­то­ром смысле мораль (либо право) были доста­точно быстро хри­сти­а­ни­зи­ро­ваны (впро­чем, хри­сти­а­ни­за­ция самой тео­ло­гии вовсе не явля­лась тоталь­ной). Однако если поста­раться уви­деть, напри­мер, в готи­че­ском стиле первое спе­ци­фи­че­ски хри­сти­ан­ское искус­ство (созна­тельно про­ти­во­по­став­ля­ю­щее себя “при­роде” дерева и камня), не стоит забы­вать, что его при­хода нужно было ждать более десяти веков. Гро­мад­ное усилие всей фило­со­фии Сред­них веков имело если не целью, то по край­ней мере един­ствен­ным резуль­та­том стрем­ле­ние обре­сти более или менее аутен­тич­ные (или язы­че­ские) вна­чале пла­то­низм, а затем ари­сто­те­лизм, кото­рые отцы Церкви тен­ден­ци­озно не заме­чали “в пользу” своей новой тео­ло­гии, впро­чем, аутен­тично хри­сти­ан­ской в целом. (По край­ней мере, если абстра­ги­ро­ваться от чисто нео­платонических, но бла­го­на­ме­рен­ных заблуж­де­ний Ори­гена или Мария Вик­то­рина, даже от псев­до­пи­са­ний, опуб­ли­ко­ван­ных Дамас­ки­ным под именем Дио­ни­сия Аре­о­па­гита7, либо от иро­нич­ных писа­ний клас­си­че­ского язы­че­ского фило­софа, каким был Кли­мент Алек­сан­дрий­ский.) В том, что каса­ется науки в соб­ствен­ном смысле, ситу­а­ция была ещё хуже.

Заня­тая прежде всего и доста­точно эффек­тивно тем, чтобы сохра­нить чистоту веры, то есть аутен­тич­ность бого­слов­ских хри­сти­ан­ских дог­ма­тов, Цер­ковь при­смат­ри­вала доста­точно рас­се­ян­ным (и часто мало ком­пе­тент­ным) взгля­дом за наукой и фило­со­фией, где язы­че­ство наби­рало силу. Таким было раз­вле­че­ние иерар­хии, иногда идущей на то, чтобы защи­тить неко­то­рые фило­соф­ские и науч­ные теории, бес­спорно явля­ю­щи­еся язы­че­скими, от добрых хри­стиан, желав­ших их хри­сти­а­ни­зи­ро­вать.

Ибо хотим мы этого или нет, созда­тели совре­мен­ной науки, как пра­вило, не были ни языч­ни­ками, ни ате­и­стами, ни даже анти-като­ли­ками (впро­чем, не явля­ясь ими в той сте­пени, в какой като­ли­че­ская Цер­ковь каза­лась им всё ещё запят­нан­ной язы­че­ством). Эти учёные сра­жа­лись против схо­ла­стики в её наи­бо­лее раз­ви­той форме, то есть в форме вос­со­здан­ного ари­сто­те­лизма во всей его язы­че­ской аутен­тич­но­сти, несов­ме­сти­мость кото­рого с хри­сти­ан­ской тео­ло­гией была ясно заме­чена и пока­зана пер­выми пред­те­чами фило­со­фии Нового вре­мени (в первый раз попы­тав­шейся стать хри­сти­ан­ской через Декарта и дей­стви­тельно став­шей тако­вой через Канта).

По край­ней мере для себя, или фак­ти­че­ски для нас раз­лич­ные малые, сред­ние и вели­кие Гали­леи смогли выра­бо­тать новую науку. Ведь будучи хри­сти­а­нами, они боро­лись с антич­ной наукой как язы­че­ской, всё ещё явля­ю­щейся для них “нашей” или “совре­мен­ной”.

Учи­ты­вая, что совре­мен­ная наука роди­лась из созна­тель­ной и доб­ро­воль­ной оппо­зи­ции язы­че­ской науке, и кон­ста­ти­руя, что подоб­ная оппо­зи­ция появи­лась лишь в хри­сти­ан­ском мире (впро­чем, доста­точно поздно и только в неко­то­рых соци­аль­ных слоях), стоит поста­вить вопрос о том, какой именно догмат хри­сти­ан­ского бого­сло­вия в конеч­ном счёте явля­ется ответ­ствен­ным за (отно­си­тель­ное) гос­под­ство, кото­рое хри­сти­ан­ские народы (и только они одни) имеют сего­дня над атом­ной энер­гией8. (Гос­под­ство, про­яв­ля­ю­ще­еся во время конца исто­рии, спо­соб­ное внести свой вклад в быст­рое вос­ста­нов­ле­ние рая на земле, нико­гда не при­чи­няя зла кому бы то ни было, во всяком случае, физи­че­ского.)

Чтобы отве­тить на этот вопрос, кажется доста­точ­ным бегло пере­смот­реть вели­кие хри­сти­ан­ские дог­маты един­ства Бога, Тво­ре­ния из ничего, Троицы и Вопло­ще­ния, не при­ни­мая в расчёт все осталь­ные (впро­чем, про­из­вод­ные или вто­рич­ные, даже в отдель­ных слу­чаях отра­жа­ю­щие послед­ствия язы­че­ства).

Что каса­ется моно­те­изма, то оче­видно, он к делу непри­ча­стен, осо­бенно если учесть, что его можно найти в чистом виде и в среде раз­ви­тых языч­ни­ков, и в среде евреев или мусуль­ман, без­на­дёжно отстав­ших с науч­ной точки зрения. Что каса­ется кре­а­ци­о­низма, то мы его нахо­дим фак­ти­че­ски в аутен­тич­ной форме также в иуда­изме и в исламе. Он, конечно, также не несёт ответ­ствен­но­сти за совре­мен­ную науку. Впро­чем, отпа­дает и догмат о Троице, поскольку язы­че­ский <нео>платонизм далеко не пол­но­стью его игно­ри­рует, а самих хри­стиан он больше тол­кает на “мисти­че­скую” интро­спек­цию или на “мета­фи­зи­че­ские” спе­ку­ля­ции, чем на вни­ма­тель­ное наблю­де­ние над доступ­ными чув­ствам телес­ными фено­ме­нами или экс­пе­ри­менты с ними9. Итак, оста­ётся догмат о Вопло­ще­нии, один из вели­ких дог­ма­тов хри­сти­ан­ского бого­сло­вия, одно­вре­менно явля­ю­щийся с исто­ри­че­ской точки зрения аутен­тич­ным и спе­ци­фич­ным для хри­сти­ан­ства, то есть свой­ствен­ным всей хри­сти­ан­ской мысли и только ей10. Итак, если хри­сти­ан­ство ответ­ственно за совре­мен­ную науку, то исклю­чи­тель­ную ответ­ствен­ность за неё несёт именно хри­сти­ан­ский догмат Вопло­ще­ния.

Если это дей­стви­тельно так, то исто­рия или хро­но­ло­гия пре­красно соот­но­сится с “логи­кой”.

Что же такое Вопло­ще­ние, или, иначе говоря, воз­мож­ность для Веч­ного Бога дей­стви­тельно при­сут­ство­вать во вре­мен­ном мире, где живём мы, и вместе с тем не лишаться Своего абсо­лют­ного совер­шен­ства? Однако если при­сут­ствие в чув­ствен­ном мире не иска­жает этого совер­шен­ства, тогда этот мир есть (был или будет) тоже совер­шен­ным, по край­ней мере, в неко­то­рой сте­пени (впро­чем, не мешает уточ­нить эту сте­пень). Если, как утвер­ждают веру­ю­щие хри­сти­ане, земное (чело­ве­че­ское) тело может быть “в то же время” телом Бога, или Боже­ствен­ным телом, и если, как счи­тали гре­че­ские учёные, боже­ствен­ные (небес­ные) тела кор­ректно отра­жают вечные отно­ше­ния между мате­ма­ти­че­скими еди­ни­цами, ничто больше не мешает искать эти отно­ше­ния здесь-внизу так же как и там-в-небе. То есть именно такому иссле­до­ва­нию начи­ная с XVI века с полной стра­стью пре­да­ются всё более и более мно­го­чис­лен­ные хри­сти­ане, в послед­нее время им сле­дуют несколько евреев, мусуль­ман и языч­ни­ков11.

Что же кон­кретно про­изо­шло в XVI веке в обла­сти науки?

Веро­ятно, Кант первый при­знал реши­тель­ную роль, сыг­ран­ную “копер­ни­кан­ской рево­лю­цией” в гене­зисе совре­мен­ной науки. Итак, что сделал Копер­ник, если не спро­еци­ро­вал Землю, на кото­рой мы живём, со всем, что на ней нахо­дится, в ари­сто­те­лев­ское Небо? Слиш­ком часто повто­ря­лось, что этот поль­ский кано­ник пере­дви­нул Землю с при­ви­ле­ги­ро­ван­ного места, отве­дён­ного ей язы­че­ской кос­мо­ло­гией, забы­вая, однако, уточ­нить, что это место было “при­ви­ле­ги­ро­ван­ным” лишь в той сте­пени, в какой пред­на­зна­ча­лось быть чем-то самым низким в мире (как в прямом, так и в пере­нос­ном смысле).

Для всех языч­ни­ков, как и для учёных до Копер­ника, пред­по­ло­жи­тельно хри­сти­ан­ских, Земля со всем, что на ней нахо­дится, была на самом деле чем-то здесь-внизу, в отно­ше­нии кото­рой даже луна состав­ляла образ чего-то транс­цен­дент­ного, бес­по­во­ротно недо­ступ­ного в силу пред­по­ла­га­е­мого “эфир­ного” небес­ного совер­шен­ства по срав­не­нию с оче­вид­ной “тяже­стью” чего бы то ни было зем­ного. Ибо этот язы­че­ский способ виде­ния вещей не мог удо­вле­тво­рить чело­века, желав­шего зани­маться наукой, оста­ва­ясь при этом кано­ни­ком и, сле­до­ва­тельно, хри­сти­а­ни­ном. Однако не доволь­ство­ваться всеми древними спо­со­бами ещё недо­ста­точно для того, чтобы найти дей­стви­тельно новый способ. И если Копер­нику уда­лось то, в чём потер­пели неудачу другие добрые хри­сти­ане (впро­чем, не при­ла­гав­шие боль­ших усилий для дости­же­ния успеха), это потому, что он про­де­мон­стри­ро­вал не без­услов­ное вооб­ра­же­ние, а огром­ную (интел­лек­ту­аль­ную) сме­лость, свой­ствен­ную только гениям.

Как бы то ни было, именно Копер­ник устра­нил из науки всякий след “доке­ти­че­ского” язы­че­ства, отпра­вив в Небо тело вос­крес­шего Христа через систему зем­ного мира, в кото­ром Иисус умер после того, как родился. Итак, каким бы не пред­став­ля­лось Небо для веру­ю­щих хри­стиан, для всех учёных той эпохи это было “мате­ма­ти­че­ское” или мате­ма­ти­зи­ро­ван­ное небо. Про­ек­ти­ро­вать Землю в такое Небо было рав­но­значно при­гла­ше­нию для этих учёных без про­мед­ле­ния взяться за огром­ную (но не бес­ко­неч­ную) задачу раз­ра­ботки мате­ма­ти­че­ской физики. Именно этим зани­ма­лись хри­сти­ан­ские учёные. И по тому, как они этим зани­ма­лись в мире, в целом уже хри­сти­а­ни­зи­ро­ван­ном, они могли это делать, избе­гая гром­ких воз­гла­сов о безу­мии и даже о грехе.

Несо­мненно, безум­ная копер­ни­кан­ская про­ек­ция нашей земли в ари­сто­те­лев­ские небеса про­во­ци­ро­вала в этих послед­них некий бес­по­ря­док, являв­шийся грехом для клас­си­че­ского языч­ника. Однако под­линно хри­сти­ан­ские учёные не могли упре­кать в этом копер­ни­кан­скую аст­ро­но­мию, и, впро­чем, этого не сде­лали. Всё зна­чи­мое для них, а именно сугу­бая науч­ная иден­тич­ность земли и неба, в конце концов было пол­но­стью сохра­нено.

Однако, начи­ная с того момента, когда в мире (науч­ном и осталь­ном) наме­ти­лась тен­ден­ция ста­но­виться ате­и­стом вместо того, чтобы оста­ваться хри­сти­а­ни­ном, в упо­ря­до­чен­ной небесно-земной все­лен­ной (в хоро­шем или плохом смысле став­шей рай­ской, но без под­твер­жде­ния её Боже­ствен­ного харак­тера) начи­нают про­яв­ляться тре­вож­ные явле­ния.

Это значит, что про­стран­ство мно­го­мер­ных (“фаз”), где мате­ма­ти­че­ские законы совре­мен­ной физики (не только коли­че­ствен­ные, но ещё и кван­то­вые) с необ­хо­ди­мо­стью при­ме­ня­ются даже в малей­ших дета­лях, всё больше и больше похо­дит на зна­ме­ни­тый κόσμος νοερός, кото­рый неко­то­рые языч­ники ква­ли­фи­ци­ро­вали как транс­цен­дент­ный и назы­вали у‑топическим, поскольку речь шла о месте, нигде не уста­нов­лен­ном по отно­ше­нию к нам. Между тем мир, в кото­ром рож­де­ние, жизнь и смерть людей про­ис­хо­дят в доступ­ных и опре­де­лён­ных местах, кажется снова обре­чён­ным на самый полный бес­по­ря­док, где правит чистая слу­чай­ность.

Учёные-ате­и­сты нашего вре­мени также могли стать сви­де­те­лями опре­де­лён­ного вида реванша антич­ного и язы­че­ского Пла­тона… Однако если бы это было воз­можно, это была бы совер­шенно другая исто­рия. Впро­чем, — иная ещё и потому, что случай, кото­рому вновь уде­ля­ется вни­ма­ние, в отли­чие от древ­него случая, кажется, тоже может быть мате­ма­ти­зи­ро­ван, даже обо­жеств­лён в язы­че­ском смысле этого тер­мина: с учётом того, что он должен быть пре­красно изме­ри­мым и даже — grosso modo12 — точным, в любом случае, будучи вечным.

Пере­вод с фран­цуз­ского Ж. Гор­бы­лё­вой


При­ме­ча­ния:

1. Terra est stella nobilis (лат.) ‘земля — бла­го­род­ная звезда”. Выбран­ный А. Коже­вым эпи­граф под­чёр­ки­вает общ­ность его иссле­до­ва­ний вне­на­уч­ных фак­то­ров появ­ле­ния науки с иссле­до­ва­ни­ями А. Койре, кото­рому и был посвя­щён сбор­ник, вклю­чив­ший насто­я­щую статью. Этой цита­той из De docta ignorantia (“Об учёном незна­нии”, глава: “Поло­же­ние Земли”) Нико­лая Кузан­ского А. Кой­ре иллю­стри­ро­вал кри­тику ари­сто­те­лев­ской и сред­не­ве­ко­вой кон­цеп­ции кос­моса, впер­вые выска­зан­ную не аст­ро­но­мом Копер­ни­ком, а фило­со­фом Нико­лаем Кузан­ским, см. Koyré A. De la mystique à la science. Cours, conférences et documents 1922–1962 / Edités par P. Redondi. Editions de l’Ecole des Hautes Etudes en Sciences Sociales. Paris, 1986. P. 146. — Прим. пер.
2. U‑topique — игра слов автора: при­ла­га­тель­ное “уто­пи­че­ский” здесь в пер­во­на­чаль­ном смысле, то есть от греч. tÒpoj ‘место’ (u‑tÒpoj ‘не место’, ‘место, кото­рого нет’). Именно этот смысл придал Томас Мор назва­нию вымыш­лен­ного ост­рова в своём про­из­ве­де­нии “Утопия”. — Прим. пер.
3. κόσμος νοερός, (гр.) ‘умо­по­сти­га­е­мый мир’. — Прим. пер.
4. οὐρανός (гр.) ‘небо’. — Прим. пер.
5. Nunc stans (лат.). ‘теперь сто­я­щий’, то есть в данном кон­тек­сте ‘заме­ще­ние’. — Прим. пер.
6. По правде ска­зать, оста­ётся случай Тимея. Однако у меня есть пре­крас­ный повод пола­гать (хотя вполне веро­ятно, что это убеж­де­ние никем не раз­де­ля­ется), что теории, недву­смыс­ленно раз­ви­тые в Тимее, как и во всех диа­ло­гах Пла­тона, не имеют ничего общего с идеями самого автора. В этих диа­ло­гах Платон пока­зы­вает модные теории, считая их оши­боч­ными, даже вред­ными, против кото­рых он реши­тельно воз­ра­жает. Данная оппо­зи­ция при­ни­мает в целом форму более или менее замас­ки­ро­ван­ной насмешки, где кри­ти­ку­е­мая теория дове­дена до абсурд­ных, даже гро­теск­ных след­ствий. (См., напри­мер, Тимей 91 д‑е, где зна­ме­ни­тая “дар­вин­ская” теория про­ис­хож­де­ния видов, кото­рую Тимей выра­жает, застав­ляет спу­ститься птиц… аст­ро­но­мов (типа Евдокса): “Что каса­ется вида птиц, покры­тых перьями вместо шерсти, они ведут своё про­ис­хож­де­ние в резуль­тате неболь­ших (sic) изме­не­ний от этих людей, лишён­ных злости, но лег­ко­мыс­лен­ных, зани­ма­ю­щихся небес­ными явле­ни­ями, кото­рые в силу своей про­стоты верят, что дока­за­тель­ства, полу­ча­е­мые нами с помо­щью орга­нов зрения, явля­ются наи­бо­лее солид­ными”.) В диа­логе, кото­рый мы рас­смат­ри­ваем, в “Тимее”, именно Евдокс (назы­ва­е­мый всеми нами Ендок­сом в силу его боль­шой извест­но­сти) чрез­мерно раз­дра­жал Пла­тона не только фактом своего осно­ва­ния в Афинах Школы сопер­ни­ков (где пла­то­нов­ская теория идей была пол­но­стью дефор­ми­ро­вана с целью “физи­че­ского” при­ме­не­ния и сам Платон был под­верг­нут злоб­ной кри­тике за свой недо­ста­ток науч­ной куль­туры), осо­бенно в силу того, что мегаро-евдо­к­­со­вый сци­ен­тизм навя­зы­вал это лучшим уче­ни­кам Ака­де­мии во главе с Ари­сто­те­лем. (См. Фил. 62 а‑д, где мы видим, что реально думал Платон о науках в целом и, в част­но­сти, о евдок­со­вой “мате­ма­ти­че­ской физике”.) Как бы то ни было, иро­ни­че­ски выспрен­ная тирада, кото­рой закан­чи­ва­ется Тимей и кото­рую Сократ при­ни­мает с оче­видно осуж­да­ю­щим мол­ча­нием (Тим. 92 с), ясно пока­зы­вает, что именно Платон не при­знаёт в высме­и­ва­е­мой им теории. Для этой теории мир, где мы живём, явля­ется чув­ствен­ным Богом (Θεός φιλήδονος), что для хоро­шего языч­ника, каким был Платон, явля­лось про­ти­во­ре­чи­вым поня­тием в тер­ми­нах по типу псевдо-поня­тий, напри­мер, как квад­рат­ный круг. Итак, если Платон гово­рит, что согласно этой теории, (чув­ствен­ный) мир явля­ется боже­ствен­ным, это потому, что она пре­тен­дует найти в этом мире отно­ше­ния или даже мате­ма­ти­че­ские еди­ницы. Итак, это — базо­вая идея мате­ма­ти­че­ской физики, а именно “евдок­сова” попытка найти в чув­ствен­ных (про­стран­ственно-вре­мен­ных) фено­ме­нах опре­де­лён­ные отно­ше­ния, суще­ству­ю­щие между иде­аль­ными (веч­ными) мате­ма­ти­че­скими еди­ни­цами, что для Пла­тона могло быть только позо­ром и безу­мием одно­вре­менно. — Несо­мненно, можно ска­зать, что Евдокс также был языч­ни­ком. Однако в этом нельзя быть доста­точно уве­рен­ным, поскольку он мог быть и ате­и­стом с таким же успе­хом. Ибо мы знаем о его “мате­ма­ти­че­ской физике” лишь исходя из доб­ро­вольно потеш­ной насмешки, какую из неё хотел сде­лать Платон. Нако­нец, как это было верно отме­чено, нужно было дождаться XVI века, чтобы стать сви­де­те­лями первой попытки дать науч­ное при­ме­не­ние идеям, набро­сан­ным в Тимее (если не Пла­то­ном в “Сократе”, то, по край­ней мере, Евдок­сом в “Тимее”). До сих пор это всё было в конце концов при­нято все­рьёз (впро­чем, с похваль­ными исклю­че­ни­ями, в том числе с исклю­че­ни­ями фило­софа-импе­ра­тора Юлиана). Тимей имел лишь “мисти­че­ские” или “маги­че­ские” послед­ствия (не говоря о про­стых антич­ных или совре­мен­ных повто­рах, где отсут­ствует вся­че­ская попытка пони­ма­ния). — Впро­чем, сам Демо­крит тоже мог быть ате­и­стом. Не важно, что в демо­кри­тов­ском мире мы можем раз­ме­стить только язы­че­ский Θεός, то есть Бога с двой­ной транс­цен­дент­но­стью, поскольку Бог должен с необ­хо­ди­мо­стью быть там по ту сто­рону не только чув­ствен­ных фено­ме­нов (впро­чем, чисто “субъ­ек­тив­ных”), но ещё и (объ­ек­тив­ной) “ато­ми­че­ской” реаль­но­сти.
7. По-види­мому, А. Кожев был уверен, что авто­ром Кор­пуса Дио­ни­сия Аре­о­па­гита был пре­по­доб­ный Иоанн Дамас­кин. — Прим. пер.
8. Сейчас это далеко не так; кон­троль над атом­ной энер­гией имеют Китай, Индия, Паки­стан, Изра­иль и, воз­можно, ещё неко­то­рые нехри­сти­ан­ские страны. — Ред.
9. Разу­ме­ется, поня­тие хри­сти­ан­ской Троицы по сути дела отда­ля­ется от так назы­ва­е­мого нео­пла­то­ни­че­ского тро­ич­ного поня­тия (явля­ю­ще­гося в сущ­но­сти пла­то­нов­ским в чистом виде в том смысле, что оно вос­хо­дит по край­ней мере к сред­нему пла­то­низму, в свою оче­редь явля­ю­ще­муся лишь дог­ма­ти­зи­ро­ван­ной формой аутен­тич­ного пла­то­низма). Раз­ли­чие этих двух поня­тий имеет огром­ную фило­соф­скую (и, если хотите, “мета­фи­зи­че­скую”) зна­чи­мость. Однако это раз­ли­чие отно­сится только к факту Вопло­ще­ния Вто­рого Лица. Итак, оче­видно то, что не догмат о Вопло­ще­нии был выве­ден из дог­мата о Троице. Напро­тив, это хри­сти­ан­ский догмат о Троице явля­ется про­из­вод­ным дог­ма­том в том смысле, что язы­че­ское тро­ич­ное поня­тие под­верг­лось здесь ради­каль­ной транс­фор­ма­ции с целью быть соот­вет­ству­ю­щим тому, чем для хри­стиан явля­ется факт Вопло­ще­ния (как и факт “дара” Свя­того Духа, впро­чем, сле­ду­ю­щего за Вопло­ще­нием и про­из­вод­ного по отно­ше­нию к нему).
10. То, чем явля­ется Вопло­ще­ние для хри­сти­а­нина, не имеет ничего общего с так назы­ва­е­мыми “вопло­ще­ни­ями”, под­ра­зу­ме­ва­е­мыми в язы­че­ских мифах или в биб­лей­ских исто­риях: стать и быть Чело­ве­ком — это совсем иное, чем при­нять чело­ве­че­скую (или иную) форму (или види­мость). Святой Авгу­стин это пре­красно отме­тил и ясно пока­зал хри­сти­а­нам (см., напри­мер, О Троице, II, VII, 12 и IV, XXI, 31), тогда как при­вер­женцы иуда­изма нико­гда в этом не сомне­ва­лись.
11. Несо­мненно, науч­ные выводы из дог­мата о Вопло­ще­нии были сде­ланы посте­пенно (впро­чем, без всякой замет­ной помощи со сто­роны Церк­вей). Итак, напри­мер, науч­ное язы­че­ство смогло про­дер­жаться доста­точно долго в хри­сти­ан­ском мире бла­го­даря под­держке “демо­кри­тов­ского” раз­де­ле­ния между так назы­ва­е­мыми “вто­рич­ными” и “пер­вич­ными” каче­ствами, казав­ши­мися незна­чи­тель­ными с бого­слов­ской точки зрения. Однако утвер­жде­ние, что цвет волос или зву­ча­ние голоса Иисуса Христа явля­ются лишь “чисто субъ­ек­тив­ными” фено­ме­нами, рав­но­значно на деле тому самому тео­ло­ги­че­скому доке­тизму, кото­рый Цер­ковь дей­стви­тельно и эффек­тивно побо­рола, поскольку это было оче­вид­ное послед­ствие язы­че­ства. Ничего уди­ви­тель­ного, что хри­сти­ан­ская наука закон­чила тем, что сама уста­но­вила необ­хо­ди­мый поря­док в этом сквер­ном деле таким обра­зом, что ответ­ствен­ные и ком­пе­тент­ные иерар­хи­че­ские органы не должны были вме­ши­ваться, во всяком случае явно. Сего­дня, нахо­дясь далеко от того, чтобы абстра­ги­ро­ваться от “вто­рич­ных качеств” по при­меру Демо­крита, рас­це­ни­ва­е­мых им как пре­зи­ра­е­мые, мате­ма­ти­че­ская физика отно­сится к ним с глу­бо­ким ува­же­нием и пыта­ется изме­рить с целью мате­ма­ти­за­ции на тех же осно­ва­ниях, на кото­рых язы­че­ские учёные рас­це­ни­вали их как бла­го­род­ные и даже Боже­ствен­ные.
12. Grosso modo (лат.) ‘при­бли­зи­тельно’.

аль­ма­нах “Альфа и Омега”, № 59, 2010

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки