Миссионерские записки — протоиерей Андрей Ткачев

Миссионерские записки — протоиерей Андрей Ткачев


Книга извест­ного пра­во­слав­ного пуб­ли­ци­ста про­то­и­е­рея Андрея Тка­чёва о мис­си­о­нер­стве. В неё вошли раз­мыш­ле­ния автора об одном из самых слож­ных, но в то же время, самых важ­ных и необ­хо­ди­мых дел для каж­дого свя­щен­ника — о про­по­веди веры Хри­сто­вой и о тех слож­но­стях, с кото­рыми свя­зана она в совре­мен­ном мире.

 

Оглав­ле­ние

 

О миссионерстве

При­гла­сили свя­щен­ника в школу с детьми побе­се­до­вать. И пока по кори­дору в ауди­то­рию шли, завуч свя­щен­ника про­сит: «Вы им ска­жите, чтоб они себя вели хорошо, не курили на пере­ме­нах, на уро­ках sms-ками не обме­ни­ва­лись, в туа­ле­тах на кафеле гадо­сти не рисо­вали фломастером».

При­гла­сили свя­щен­ника в армию. И пока через плац с дежур­ным офи­це­ром в акто­вый зал шли, офи­цер свя­щен­ника про­сит: «Вы им ска­жите, чтоб они при­казы коман­ди­ров испол­няли без­ро­потно, чтоб с ору­жием вели себя осто­рожно, чтоб в село за само­гон­кой в само­волку не бегали, чтоб деды млад­ших сильно не обижали».

При­вели роди­тели ребенка пер­вый раз на испо­ведь. Гово­рят ему: «Ты ж обя­за­тельно батюшке скажи, что ты нас с папой не слу­ша­ешься». А батюшке гово­рят: «Уж вы его пожу­рите, чтоб он не был таким строп­ти­вым, чтоб ел то, что дают, не спо­рил с нами, слушался».

Куда бы свя­щен­ник ни при­шёл и кого бы к нему ни при­вели, всем, в первую оче­редь, жела­тельно, чтобы в мире умно­жи­лось послу­ша­ние. Чтобы умно­жи­лась молитва и роди­лось бого­по­зна­ние – так этого нет. Глав­ное – послу­ша­ние пода­вай. Архи­меду нужен был рычаг и точка опоры, чтобы пере­вер­нуть мир. Началь­ники и коман­диры всех сор­тов, кажется, видят в свя­щен­ни­ках рычаг для пере­во­ра­чи­ва­ния моз­гов под­чи­нен­ных в сто­рону послу­ша­ния. Это неправильно.

Упре­кают доре­во­лю­ци­он­ную Цер­ковь в том, что она слиш­ком была свя­зана с монар­хи­че­ским режи­мом, что она пре­вра­ти­лась в одну из глав­ных его под­пор. И постра­дала, дескать, затем так жестоко из-за кру­ше­ния режима, кото­рый под­пи­рала и под­дер­жи­вала. Может быть, это и так, но ведь сего­дня от Церкви хотят того же самого – под­пи­рать и под­дер­жи­вать. В Церкви ищут не Цер­ковь, но неко­то­рые из ее функ­ций, далеко, кстати, не основ­ные. Любая власть стоит пред соблаз­ном потре­би­тель­ского отно­ше­ния к Церкви в своем госу­дар­стве. «Помо­гите нам бороться с нар­ко­ма­нией, ска­жите народу, чтоб не бун­то­вал, помо­гите бед­ным тер­пе­ливо дожить до смерти и не смейте учить нас, как нам самим поступать».

Рабо­вла­дельцы были бесов­ски про­зор­ли­выми мис­си­о­не­рами. Они созна­тельно кре­стили рабов, чтоб дядя Том сми­ренно жил в соло­мен­ной хижине, сочи­няя оче­ред­ной «спи­ри­чуэл», и нож в руки брал только для сре­за­ния пло­дов при уборке уро­жая. Может, рус­ская Цер­ковь до рево­лю­ции и была вино­вата, но тогда не стоит забы­вать, что под угро­зой ока­заться в таком состо­я­нии нахо­дятся все Церкви в любом хри­сти­ан­ском народе.

Бога надо любить не за то, что Он даст. Бога надо любить как Бога, а не как спон­сора. Луч­шие сыны Изра­иля до при­ше­ствия Хри­стова поняли, что Тору нужно читать и изу­чать не «для», а ради сла­до­сти самой Торы.

Известны слова Хри­ста из Еван­ге­лия: Мило­сти хочу, а не жертвы (Мф., 9, 13). Эти слова про­ци­ти­ро­ваны из книги про­рока Осии, и у них есть про­дол­же­ние: Мило­сти хочу, а не жертвы, и Бого­ве­де­ния более, нежели все­со­жже­ний (Ос., 6, 6). Бого­ве­де­ние – это зна­ние Бога, такая память о Нём, кото­рая стре­мится стать непре­стан­ной, поуче­ние в Его слове, испол­не­ние запо­ве­дей. Послу­ша­ние млад­ших стар­шим и под­чи­нен­ных – началь­ни­кам, мило­сер­дие, спра­вед­ли­вость в судах, вер­ность в бра­ках – это лишь плоды бого­ве­де­ния. Нельзя искать пло­дов, не ока­пы­вая и не поли­вая корни. Когда умно­жа­ются грехи, тогда Гос­подь готов в гневе судиться с жите­лями земли, и суд у Него с людьми потому, что нет ни истины, ни мило­сер­дия, ни Бого­по­зна­ния на земле (Ос., 4, 1).

Все про­роки гово­рят о Мес­сии, даже если мы не все­гда видим это и пони­маем. И все про­роки словно еди­ными устами и еди­ным серд­цем гово­рят: Итак, познаем, будем стре­миться познать Гос­пода; как утрен­няя заря – явле­ние Его, и Он при­дет к нам как дождь, как позд­ний дождь, оро­сив землю (Ос., 6, 3). Не нужно думать, что этот горя­чий вопль обра­щён только к вет­хо­за­вет­ным людям. Не нужно думать, что нам, веру­ю­щим во Хри­ста, людям Нового Завета, уже нечего позна­вать больше и стоит успо­ко­иться чте­нием Сим­вола веры. Позна­вать Гос­пода, искать Его с ран­него утра до позд­него вечера обя­заны все, кто знает, что Бог есть. Более того, сыны Еван­ге­лия должны рас­па­ляться боль­шей жаж­дой бла­го­дати, чем сыны Закона. Слова Исайи и Осии должны быть более нам близки, нежели совре­мен­ни­кам пророков.

Исто­рия хри­сти­ан­ского мира – это исто­рия дра­ма­ти­че­ских вза­и­мо­от­но­ше­ний между Богом и Его новыми людьми. Гос­подь изби­рал и воз­вы­шал неиз­вест­ные дотоле, сидев­шие в исто­ри­че­ской тьме народы. Гос­подь дарил им Себя, и было им хорошо, покуда Он был их глав­ным богат­ством. Когда же они хотели пре­вра­тить Его бла­го­дать в свою част­ную соб­ствен­ность или начи­нали хва­литься Его подар­ками, будто сво­ими заслу­гами, Он отво­ра­чи­вал Своё Лицо. Он также мог гне­ваться на людей, когда они больше вни­ма­ния уде­ляли рели­ги­оз­ному искус­ству: резьбе по камню, цер­ков­ному злату, строй­ному пению, витий­ству­ю­щему бого­сло­вию – и забы­вали о Боге как о Цен­тре, о сердце, об Источ­нике. Любили лучи и забы­вали солнце – можно так кратко ска­зать. Это было не бого­по­зна­ние, но цве­ти­стый куль­тур­ный обман, раз­рос­шийся на месте быв­шего бого­по­зна­ния. Тогда испол­ня­лись слова: Истреб­лен будет народ Мой за недо­ста­ток веде­ния: так как ты отверг веде­ние, то и Я отвергну тебя от свя­щен­но­дей­ствия предо Мною (Ос., 4, 6).

Всё это было у евреев, но не у них одних. Про­сто на их исто­рии эти про­цессы видны, как на мат­рице. Впо­след­ствии они про­яви­лись мно­го­кратно в исто­рии раз­ных наро­дов, познав­ших Бога, в том числе и нашего.

Когда свя­щен­ника зовут в школу или армию, это уже хорошо. И не страшно, что его про­сят повли­ять на под­чи­нен­ных с целью улуч­ше­ния их дис­ци­плины. Пусть про­сят. А свя­щен­ник все равно пусть глав­ной своей зада­чей счи­тает раз­го­вор с людьми о Боге. Улуч­ше­ние дис­ци­плины будет побоч­ным про­дук­том свет­лых зна­ний о Гос­поде Иисусе Хри­сте. И пере­дача этих свя­тых зна­ний – глав­ная задача свя­щен­ника, ибо уста свя­щен­ника должны хра­нить веде­ние, и Закона ищут от уст его, потому что он – вест­ник Гос­пода Сава­офа (Мал., 2, 7).

Кто-то из муд­рых мис­си­о­не­ров ска­зал: «Когда гово­ришь с ере­ти­ком, не говори про­тив него, говори выше». Говоря про­тив, мы ничего не достиг­нем, поскольку в силу одного лишь инстинкта само­со­хра­не­ния чело­век будет спо­рить, защи­щаться, не согла­шаться. Но если в нед­рах нашего цер­ков­ного созна­ния мы богаты тем, чего нет и не может быть у отко­лов­шихся от Церкви, то мы должны суметь ука­зать им на те высоты, о кото­рых они еще не думали, пока­зать им сокро­вища, кото­рых они не видели.

Так же и с обыч­ными слу­ша­те­лями. Мало толку пере­же­вы­вать пове­ле­ния с части­цей «не»: «не ругай­тесь, не курите, не гре­шите, не скор­бите». Мы – регенты. Нам нельзя гово­рить «не фаль­шивьте» – нам нужно дать чистую настройку. Кроме отри­ца­тель­ной частицы «не», в про­по­веди дол­жен при­сут­ство­вать пози­тив­ный при­зыв: «Познайте Истину, и Истина сде­лает вас сво­бод­ными. Взы­щите Бога, и жива будет душа ваша».

Дру­гими сло­вами, «пой­дем к Нему, а не к Его дарам; к Нему Самому, а не к Его свой­ствам; пой­дём вверх и пере­ста­нем рас­те­каться по плоскости».

Выбор веры

Пре­по­доб­ный Нестор рас­ска­зал нам в «Пове­сти вре­мен­ных лет» о том, как Вла­ди­мир князь выби­рал веру. Словно перед «Витя­зем на рас­пу­тье» на кар­тине В. Вас­не­цова, перед кня­зем откры­ва­лись три дороги: хри­сти­ан­ство, ислам, иуда­изм. Пока про­по­вед­ники рас­хва­ли­вали перед кня­зем каж­дый свою веру, мир небес­ный замер в напря­жен­ном ожи­да­нии. Куда скло­нится сердце князя? В какую сто­рону поте­чет жизнь мно­го­чис­лен­ного народа?

Сердце царя – в руках Божиих. И Богу часто нужно при­звать одного, чтобы через него обра­тить мно­гих. Так слу­чи­лось с Вла­ди­ми­ром. Но ведь не только он ценен в очах Созда­теля. Ценен каж­дый чело­век. И если тогда вождь выби­рал за всех своих под­дан­ных, то сего­дня каж­дый выби­рает за себя. В наше время небеса замол­кают в ожи­да­нии поми­нутно, потому что еже­ми­нутно где-то в мире совер­ша­ется миро­воз­зрен­че­ский выбор, реша­ются вопросы рели­ги­оз­ного самоопределения.

Мы при­выкли смот­реть на вопросы веры как на вопросы все­на­род­ные. Словно вет­хо­за­вет­ный Изра­иль, мы мыс­лим кате­го­ри­ями боль­ших чисел: «весь народ гре­шен – весь народ свят», «все веруют – все отсту­пили». А ситу­а­ция, между тем, давно изме­ни­лась. Мно­гие соци­аль­ные скрепы рас­па­лись. Слово «собор­ность» зву­чит арха­ично и мало­по­нятно, зато всем понятно слово «инди­ви­ду­а­лизм». На плечи отдель­ного инди­вида (заме­тим: чаще всего отнюдь не бога­тыря) легла тяжесть лич­ного рели­ги­оз­ного выбора. Есть Бог или нет?! Если есть, то в какую общину войти, по какому закону жить, как молиться? Какой фак­тор в этом выборе реша­ю­щий: голос крови, авто­ри­тет пред­ков, лич­ный опыт? Вопросы более чем серьез­ные. Нечув­ствие их остроты рож­дает пре­ступ­ное лег­ко­мыс­лие, рож­дает соблазн лег­кими спо­со­бами лечить глу­бо­кие раны.

Я боюсь веры по при­вычке. Если верить только в силу тра­ди­ции и в силу про­ис­хож­де­ния, то тогда есть своя неру­ши­мая правда и у языч­ни­ков, а князь Вла­ди­мир нару­шил обы­чаи отцов. Вопрос о вере – это вопрос об истине. Если тра­ди­ция про­ти­во­ре­чит истине, такую тра­ди­цию надо отвер­гать ради еван­гель­ской новизны, сколько бы сто­ле­тий за этой тра­ди­цией ни сто­яло. Рели­ги­оз­ное само­опре­де­ле­ние в нашем мире и в нашу эпоху, таким обра­зом, тре­бует рас­тре­во­жен­ной сове­сти и внут­рен­него огня. Рели­ги­оз­ное само­опре­де­ле­ние меньше всего соче­та­ется с само­до­воль­ным спокойствием.

Наш народ, несколько поко­ле­ний кото­рого выпали из пазов и очу­ти­лись в огнен­ном водо­во­роте, полу­чил реаль­ный шанс уве­ро­вать заново, ощу­тить и понять Цер­ковь как истин­ную Мать и Лест­ницу к Небу, а не как куль­турно-быто­вой дове­сок к при­выч­ной дей­стви­тель­но­сти. Этот пода­рок тяжел, как шапка Моно­маха, как меч Ильи Муромца. Такие подарки Бог кому попало не раз­дает, но лишь тем, кто эту бла­го­род­ную тяжесть спо­со­бен выне­сти. Мы воз­вра­ща­емся домой. Но воз­вра­ща­емся не строй­ными колон­нами, а пооди­ночке, словно бойцы, бежав­шие из плена или вырвав­ши­еся из окру­же­ния. Про­цесс воз­вра­ще­ния к свя­ты­ням рас­тя­нут во вре­мени и ослож­нен тыся­чами услов­но­стей. Все это тре­бует повы­шен­ной чут­ко­сти от пас­ты­рей и от уже воцер­ко­в­лен­ной части народа.

Кому из нас не изве­стен тот факт, что мно­гие, очень мно­гие люди, прежде чем пере­сту­пить порог храма и выпла­каться у Рас­пя­тия или на испо­веди, обо­шли десятки сект, про­пу­стили через себя тонны рели­ги­оз­ной лите­ра­туры и маку­ла­туры? Факт слиш­ком извест­ный, но мало осо­знан­ный. Не от глу­по­сти и не от лег­ко­мыс­лия люди зани­ма­ются дыха­тель­ной гим­на­сти­кой, сидя в стран­ных позах, мучают себя дие­тами и голо­да­ни­ями, читают муд­ре­ные книги и с тос­кой смот­рят на Восток, вооб­ра­жая рери­хов­ские пей­зажи. Душа чело­ве­че­ская взыс­кует глу­бины. Цер­ковь пред­став­ля­ется ей погряз­шей в обряде и сухом мора­лизме. Чтобы Цер­ковь и истина в созна­нии чело­века сбли­зи­лись, чтобы чело­век смог повто­рить слова апо­стола Павла о том, что «Цер­ковь есть столп и утвер­жде­ние истины», нужно пройти нема­лый путь. Пока путь не прой­ден, цер­ков­ная жизнь кажется баналь­ной. А истина баналь­ной быть не может. Вот и мечется душа. Вот и про­бует себя то в оккульт­ных прак­ти­ках, то в опы­тах по рас­кры­тию в себе глу­бин­ных сил и спо­соб­но­стей. Все это, по сути, ски­та­ния блуд­ного сына «на стране далече», все это – духов­ный голод, застав­ля­ю­щий пасти сви­ней и питаться их рожками.

Они вер­нутся. Нужно верить в это. Этого нужно хотеть и об этом молиться. Боже сохрани при­нять на себя образ стар­шего брата из притчи, кото­рый не искал млад­шего, не ску­чал по нем, а когда тот при­шел, не пора­до­вался и даже начал упре­кать отца. Отец ждет и любит. Блуд­ный сын кается. И только стар­ший брат зло­веще тем­неет на зад­нем плане притчи. Ино­гда блуд­ный сын и не идет домой только из страха перед упре­ками стар­шего брата.

Чело­века нужно ино­гда пору­гать, чело­века можно сми­рять. Но для начала чело­века нужно учить. Если же он, утом­лен­ный духов­ными ски­та­ни­ями, при­шел сам, то ни учить, ни ругать его сразу не надо. Нужно радо­ваться о нем, ибо он «мертв был и ожил; про­па­дал и нашелся». Мисти­че­ские глу­бины Востока обма­нут своей пусто­той, и годы, потра­чен­ные на меди­та­ции, ока­жутся годами, про­жи­тыми зря. Тогда люди при­дут в храм. Они при­дут голод­ные, истос­ко­вав­ши­еся по слову Божи­ему и по молитве, жаж­ду­щие свя­того при­ча­ще­ния. Если мы нахо­димся в числе испо­вед­ни­ков истины, то мы должны ждать этих людей, выгля­ды­вать их с поро­гов наших хра­мов. Не воз­вра­ща­ются, не идут ли? И это – мини­мум нашей ответ­ствен­но­сти, не говоря уже о том, что и помочь надо, и руку протянуть.

Вер­нутся и про­те­станты. Пусть не все, но мно­гие. Они ведь в боль­шин­стве своем и кре­щены в дет­стве, да и в про­те­стант­стве очу­ти­лись только оттого, что кто-то дру­гой, а не пра­во­слав­ный свя­щен­ник впер­вые открыл перед ними Еван­ге­лие. Они вер­нутся, и мы будем счи­тать, что в тех, преж­них общи­нах они про­хо­дили углуб­лен­ный курс по изу­че­нию Свя­щен­ного Писа­ния. Таков был Про­мысл Божий. Так и запи­шем. Все это про­ис­хо­дит уже сего­дня, но не так мас­сово, чтобы заметно было обы­ва­тель­скому, неза­ин­те­ре­со­ван­ному взгляду. Со вре­ме­нем же, по воле Вос­крес­шего из мерт­вых, этот про­цесс ста­нет заме­тен боль­шин­ству людей и у нас, и за рубежом.

Чело­век со вре­ме­нем теряет жиз­нен­ные силы. И все чело­ве­че­ство как еди­ный орга­низм посте­пенно исто­ща­ется и сла­беет. Оно уве­ли­чи­ва­ется в коли­че­стве и обрас­тает тех­ни­кой, но все же чах­нет. Так вот, несмотря на это обще­че­ло­ве­че­ское исто­ща­ние, нас может ожи­дать период, очень похо­жий на ска­зан­ное в Откро­ве­нии: «Вот, Я отво­рил перед тобою дверь, и никто не может затво­рить ее; ты не много име­ешь силы, и сохра­нил слово Мое, и не отрекся имени Моего» (Откр. 3: 8).

Наша Цер­ковь будет содер­жать со вре­ме­нем в своих нед­рах мно­же­ство хри­стиан, про­шед­ших через мыс­ли­мые и немыс­ли­мые духов­ные соблазны. Этих хри­стиан уже никто и ничем не соблаз­нит. Они будут спо­собны к все­мир­ному сви­де­тель­ству. Я не фан­та­зи­рую, но говорю о том, что вполне воз­можно, о том, что я лично предчувствую.

Ну, а до тех пор нужно спо­рить, про­по­ве­до­вать, читать, гово­рить. Нужно под­ни­маться, если упал, и будить друга, если тот уснул. Нужно пройти сквозь эпоху рели­ги­оз­ных шата­ний так, чтобы на выходе опять назы­ваться по праву Свя­той Русью.

Одно только стоит доба­вить: свя­щен­ство к этим про­цес­сам должно быть готово лучше всех и раньше всех.

Инкультурация

Если вдруг при­дется про­по­ве­до­вать в чужой стране, то мало будет овла­деть язы­ком. Нужно будет полю­бить людей этой страны. При­дется вна­чале про­сто пожить среди них. Молча. Нужно будет понять, над какими шут­ками они сме­ются, и над чем сме­яться у них кате­го­ри­че­ски запре­щено. Нужно будет вслу­шаться в мело­дии их пла­чев­ных песен, тех самых, что поются на похо­ро­нах. Нельзя будет обойти вни­ма­нием и дру­гие песни, те, что поются на сва­дьбах. При­дется всмот­реться в глаза тамош­них ста­ри­ков, сидя у костра по вече­рам и слу­шая вме­сте со всеми их рас­сказы о преж­них вре­ме­нах. На все это уйдет немало вре­мени. На одно только изу­че­ние языка уйдут годы. То, что апо­сто­лам дава­лось даром и сразу, нам нужно при­об­ре­тать долго и с тру­дом. Впро­чем, апо­сто­лов ждала неми­ну­е­мая смерть муче­ни­ков, а мы наде­емся уме­реть в своей постели на руках род­ствен­ни­ков или забот­ли­вой сиделки. Может здесь и скры­ва­ется при­чина того, что мы с тру­дом полу­чаем крохи, а апо­столы без осо­бого труда полу­чали целые ломти? Но как бы то ни было, язык – не главное.

Глав­ное срод­ниться с теми, кто полу­чит от тебя, вер­нее, через тебя, пищу бес­смер­тия. На умном языке это назы­ва­ется “инкуль­ту­ра­ция”. Она нужна везде. Если при­шлось свя­щен­нику тянуть лямку пас­тыря в ВДВ, то при­дется ему раз­де­лить мно­гие “тяготы и лише­ния воен­ной службы”. Зато когда он про­бе­жит с бой­цами кросс, прыг­нет разок с пара­шю­том, похле­бает каши из общего котла, бойцы со вре­ме­нем ска­жут: “Батя – наш чело­век. Говори, отец. Чего там у тебя? Мы слушаем”.

Это – инкуль­ту­ра­ция в суб­куль­туру. Она спе­ци­фи­че­ская в слу­чае с воен­ными, меди­ками, пре­по­да­ва­те­лями, шах­те­рами, гео­ло­гами. И она, конечно же, необ­хо­дима в слу­чае встречи с куль­ту­рой иного народа.

Запад­ная спесь сто­ле­ти­ями при­ви­вала мис­си­о­не­рам пред­взя­тость и высо­ко­ме­рие. Они шли к языч­ни­кам нередко, как к гово­ря­щим живот­ным, чтобы пре­вра­тить их в людей. На самом деле мы все­гда идем к людям, у кото­рых есть все­гда какие-то нрав­ствен­ные нормы и поня­тия. Ино­гда они могут уди­вить мис­си­о­нера высо­той своих нра­вов. У них есть поэ­зия? Потру­дись озна­ко­миться с ней. Ведь в ней про­пела и выра­зила себя душа народа, кото­рый ты хочешь обла­го­ро­дить Хри­сто­вой верой. У них есть пре­да­ния о героях, эпос, легенды? Позна­комься с ними, поскольку в них, как в зер­кале, уви­дишь нрав­ствен­ный облик народа, его духов­ный портрет.

В общем, дол­гое время мол­ча­ния ожи­дает успеш­ного в буду­щем мис­си­о­нера. Дол­гое время мол­ча­ли­вого жева­ния мест­ного хлеба, зара­бо­тан­ного вме­сте с тузем­цами. Потом они сами ска­жут: “Рас­скажи нам о своей Родине. Как у вас молятся? Какому Богу? Какими сло­вами?” И это будет Самим Богом бла­го­сло­вен­ный момент для пер­вой насто­я­щей проповеди.

Города

Наш хри­сти­ан­ский мир нико­гда не был до конца хри­сти­ан­ским. Есть только один до конца, до донца, до капельки хри­сти­ан­ский город. Это тот, в осно­ва­нии кото­рого – две­на­дцать апо­сто­лов, а ворота – из цель­ных жем­чу­жин. Его стены изме­рил люби­мый уче­ник Вос­крес­шего Гос­пода. Солнца и Луны там нет, а све­тиль­ник его – Агнец. В этот город не вой­дет ничто нечи­стое. Именно он и есть – сооб­ще­ство спа­сен­ных, город бес­при­мес­ного христианства.

Вдох­нов­лен­ные опи­са­нием этого виде­ния, люди неод­но­кратно пыта­лись постро­ить и создать на Земле мак­си­мально близ­кую копию этого города. Успехи бывали раз­ными, от пол­ных про­ва­лов до узна­ва­е­мых подо­бий. Теперь же боль­шин­ство горо­дов пла­неты, кажется, решили сорев­но­ваться в том, кто из них менее всего похож на Небес­ный Град. Сход­ные черты или стыд­ливо при­кры­ва­ются реклам­ными щитами, или с остер­ве­не­нием выма­ры­ва­ются мас­ля­ной крас­кой. Но это не должно нас пугать. Город, как был, так и остался глав­ным местом еван­гель­ской про­по­веди. Павел шел в Антио­хию и Петр стре­мился в Рим, не взи­рая на то, что там были амфи­те­атры, лавки ростов­щи­ков, рос­кошь власть иму­щих, толпы блуд­ниц и празд­ного люда. Наобо­рот, именно этот факт и влек апо­сто­лов в города. Уто­мив­ши­еся от раз­врата, издер­гав­шие нерв­ную систему в поис­ках удо­воль­ствий, жители горо­дов лучше хит­рых и нето­роп­ли­вых кре­стьян реа­ги­ро­вали на про­по­ведь. Сби­тые в кучу, оглох­шие от веч­ного улич­ного шума, горо­жане больше кого бы то ни было жаж­дали, чтобы к ним отнес­лись, как к лич­но­сти, как к чело­веку люби­мому и неповторимому.

В наше время ситу­а­ция должна повто­риться. Нас не должны пугать смог, улич­ная тол­чея, сырая тень, отбро­шен­ная небо­скре­бами. Там живут люди, исто­мив­ши­еся без бла­го­дати. У этих людей есть иллю­зия зна­ком­ства с хри­сти­ан­ством, но она уле­ту­чится от пер­вой услы­шан­ной, уви­ден­ной пра­во­слав­ной Литур­гии или про­по­веди. Хри­стос пред­ста­нет перед их взо­ром, как Дол­го­ждан­ный Незна­ко­мец, как Тот, о Ком слы­шали, но Чьей бла­го­дати еще не ощу­щали. Для этого нужно иметь в себе часть некую апо­столь­ского огня. В ров­ную меру этой части задача будет и пони­маться, и испол­няться. Это не дер­зость и не хариз­ма­ти­че­ские мечты. Это – вызов Телу Церкви и при­част­ни­кам бла­го­дати. Это – инди­ка­тор при­над­леж­но­сти к Еди­ной Свя­той и Апо­столь­ской Церкви. Нет жела­ния бла­го­вест­во­вать жите­лям Москвы и Токио так, как Павел бла­го­вест­во­вал рабам и граж­да­нам Веч­ного Города, зна­чит и при­над­леж­ность к Церкви, начав­шейся от Апо­сто­лов сомнительна.

Не надо бояться горо­дов. Надо бояться своих похо­тей, глу­по­сти и гор­до­сти. Павел был дол­жен и уче­ным, и невеж­дам. Пра­во­сла­вие сего­дня должно и жите­лям Рио, и жите­лям Нью-Йорка. Они ведь тоже по замыслу должны ока­заться в том городе, где нет болез­ней, печали и воздыхания.

Простые вещи

Про­по­вед­нику часто кажется, что про­стые вещи, эле­мен­тар­ные поло­же­ния веро­уче­ния людям понятны. А зна­чит нужно нырять в глу­бину и доста­вать оттуда сокро­вища, т.е. искать и рас­кры­вать слож­ные темы. Но это – ошибка.

Темы про­стые, эле­мен­тар­ные сплошь и рядом непо­нятны. Все­знай­ство в обла­сти раз­лич­ных наук, услож­не­ние соци­аль­ного обще­жи­тия озна­ме­но­ва­лись быто­вой дико­стью в вопро­сах рели­гии. Поэтому пас­тырь обре­чен на повто­ре­ние баналь­но­стей. Баналь­но­стей, кото­рые, вме­сте с тем, похожи на откры­тие Америки.

Апо­стол Павел в посла­нии к Евреям сето­вал на то, что по воз­расту им давно пора быть учи­те­лями дру­гих, а он вынуж­ден гово­рить с ними о нача­лах веры и об обра­ще­нии от мерт­вых дел к Богу Живому. Нечто подоб­ное про­ис­хо­дит и с нами. Уже все вели­кое в исто­рии было. И вели­кая аскеза, и бого­слов­ские взлеты, и стра­да­ния за веру, и извле­че­ние сотен смыс­лов из каж­дой чер­точки в Писа­нии. Но нам опять пред­ле­жит, оста­вив на время иси­хазм и столп­ни­че­ство, гово­рить о том, Бог есть и будет Страш­ный Суд. Нужно гово­рить о том, что поиск незыб­ле­мого сча­стья в этом мире есть обман­чи­вая мечта, что мир испор­тился вме­сте с чело­ве­ком из-за греха, что вме­сто того, чтобы стать все­це­лым раем, мир стал все­це­лым испра­ви­тельно-тру­до­вым лаге­рем. После того, как вос­крес Хри­стос, смерть для веру­ю­щего стала амни­стией и выхо­дом на волю. А до этого дня осво­бож­де­ния нужно с жало­стью и состра­да­нием отно­ситься к таким же, как ты, узни­кам, делать добро ради Хри­ста, а не для воз­врата или похвалы и запа­саться тер­пе­нием. Еще молиться надо. Поне­множку, но часто. Молиться, но не замаливаться.

И не надо пус­каться в слож­но­сти. С упор­ством чело­века, кое-кому могу­щего пока­заться огра­ни­чен­ным, нужно еже­дневно гово­рить про­стые вещи на про­стом языке. Это нам они кажутся баналь­но­стями. Людям, сплошь и рядом, они – откры­тие Америки.

Тяжелый труд

Мастер­ство не может суще­ство­вать без еже­днев­ного упраж­не­ния. Еже­днев­ный тяже­лый труд по раз­ви­тию мастер­ства все­гда сопря­жен с само­от­ре­че­нием, само­по­жерт­во­ва­нием. Уже не себе при­над­ле­жит музы­кант, по шесть часов в день, а то и больше, тер­за­ю­щий скрипку. Его заня­тия трудно назвать рабо­той. Это ско­рее слу­же­ние. Не будем хму­риться и бур­чать, что к этим тру­дам под­ме­шано тще­сла­вие, гор­дыня и т.д. В мире людей тще­сла­вие под­ме­шано ко всему вообще. Но мы обра­тим лучше вни­ма­тель­ный взор на этот пот и нерв­ное напря­же­ние, на этот труд затвор­ника, про­дол­жа­ю­щийся годами.

Жал­кие десятки или сотни часов про­во­дит на сцене во фраке музы­кант за всю жизнь. Зато в дол­гие годы сум­ми­ру­ются часы, про­ве­ден­ные вдали от чужих глаз, наедине с инстру­мен­том и пар­ти­ту­рой. Я говорю это не в целях про­па­ганды искус­ства. Вер­нее, не только в этих целях. Мне хочется лишь ска­зать, что если репе­ти­ции заме­нить на домаш­нюю молитву, на чте­ние и раз­мыш­ле­ние, а кон­церт – на обще­ние с паст­вой с кафедры, то там, где в музыке мы видим Ойстраха, на кафедре уви­дим Златоуста.

Люди нас не слу­шают. Люди к нам не идут. Они до конца оне­че­сти­ви­лись? А может, с нами что-то не так? Может, мы хотим жать там, где не сеяли; сре­зать гроз­дья там, где не ока­пы­вали лозу? Для явного успеха нужен тяже­лый тай­ный труд. Иначе музы­кант смо­жет быть только тапе­ром в немом кино или бая­ни­стом на сва­дьбе, что тоже неплохо, но искус­ством не является.

Апо­стол Павел срав­ни­вал духов­ный труд с уси­ли­ями атлета. Гово­рил “не бейте воз­дух” и “бегите, чтобы полу­чить венок нетлен­ный” А каж­дый житель тех вре­мен знал, сколько пота про­ли­вает атлет на тре­ни­ров­ках. Образ про­зра­чен и парал­лель очевидна.

Офи­цер кра­сив в парад­ной форме, но за спи­ной у него грязь уче­ний и пот тре­ни­ро­вок. Спортс­мен кра­сив на поди­уме при награж­де­нии, со сле­зами на гла­зах от зву­ков гимна. А за спи­ной у него – целая жизнь, про­ве­ден­ная в спорт­зале, порван­ные мышцы, пре­одо­ле­ние страха, сборы, пере­езды. Про музы­кан­тов мы уже гово­рили. Можем ска­зать об уче­ном или о худож­нике. С какой стати за свя­щен­ни­ком, жела­ю­щим при­ве­сти к вере во Хри­ста мно­гие души, не должно сто­ять ничего, кроме обра­зо­ва­ния в семинарии?

Сокровища

У Церкви много сокро­вищ. Мы вправе ими гор­диться, но не тогда, когда сокро­вища сло­жены в сун­дуке, а мы сидим на нем, тол­ком не зная всего, что нахо­дится внутри. Нужно рас­крыть и пере­брать сокро­вища, нужно начать ими поль­зо­ваться. Тогда можно будет немножко и погор­диться, за Цер­ковь, а не за себя, поскольку сокро­вища накоп­лены и сотво­рены лично не нами.

Вот, к при­меру, одно из сокро­вищ. Назы­ва­ется “воз­вра­ще­ние Символа”

Епи­скоп соби­рает людей, хотя­щих кре­ститься, и объ­яс­няет им Сим­вол веры. Тот самый, кото­рый им потом пред­стоит осмыс­ленно про­из­не­сти на Кре­ще­нии. Епи­скоп гово­рит – они сле­дят по тек­сту. Они спра­ши­вают – епи­скоп отве­чает. В таких заня­тиях про­хо­дит несколько вече­ров. Затем люди, гото­вя­щи­еся к Кре­ще­нию, соби­ра­ются вме­сте перед лицом епи­скопа и “отдают” Сим­вол. Это зна­чит, что они про­из­но­сят его вслух и отве­чают на вопросы вла­дыки. Что зна­чит “прежде всех век”? Как пони­мать: “вос­крес­шего согласно с Писа­ни­ями”? Когда епи­скоп видит, что смысл Сим­вола усвоен, он может обра­титься к молитве. Вскоре огла­шен­ным при­дется “вер­нуть” ему молитву “Отче наш”.

Это так про­сто и так необ­хо­димо, но именно это про­стое и необ­хо­ди­мое напрочь отсут­ствует в повсе­днев­но­сти. Слож­но­сти могут воз­ник­нуть только с нехват­кой вре­мени и мно­же­ством огла­шен­ных. Тогда вла­дыка дол­жен деле­ги­ро­вать свою власть и часть тру­дов пре­сви­те­рам, спо­соб­ным эти труды поне­сти. Больше труд­но­стей быть не должно. И мы непре­менно вер­немся к древ­ней прак­тике, к древним сокровищам.

Не захо­тим вер­нуться доб­ро­вольно и сей­час, будем вынуж­дены вер­нуться тогда, когда рас­те­ряем боль­шую часть паствы. Во мно­гих епар­хиях, напри­мер в Польше, епи­скопы лично ездят на уроки Закона Божия в сель­ские школы, где его ждут пять-шесть детей. Им это не зазорно. Никто не ска­жет, что, мол, “не цар­ское это дело”. Там каж­дая душа на счету, все важны, все – в памяти. Где паствы мало, там людьми не раз­бра­сы­ва­ются. Но лучше, все же, вер­нуться к сокро­ви­щам Пре­да­ния раньше, то есть до обваль­ного и ката­стро­фи­че­ского ухода людей из Церкви. Этот уход будет неиз­бе­жен, если мы в виде глав­ной жиз­нен­ной задачи при­мем рестав­ра­цию доре­во­лю­ци­он­ных оши­бок и не выне­сем ника­кого опыта из совет­ской эпохи, то есть не пой­мем при­чин ее появления.

Незыблемый фундамент веры

Факт вос­кре­се­ния Хри­ста из мерт­вых – вот незыб­ле­мый фун­да­мент веры Церкви и жизни Церкви. Рас­сказ еван­ге­ли­стов о Вос­кре­се­нии Спа­си­теля раз­де­лен на один­на­дцать зачал, чита­е­мых в тече­ние года на вос­крес­ном все­нощ­ном бде­нии. И именно эта глав­ней­шая часть Нового Завета оста­ется не истол­ко­ван­ной, необъ­яс­нен­ной, поскольку у нас нет тра­ди­ции про­из­но­сить про­по­веди на Все­нощ­ной службе.

«Писа­ние – это не то, что чита­ется, а то, что пони­ма­ется», – ска­зали древ­ние. Пони­ма­ние при­хо­дит только после про­по­веди в молит­вен­ном собра­нии, после изъ­яс­не­ния и тол­ко­ва­ния. Необ­хо­димо вве­сти про­по­ведь в вечер­нюю службу нака­нуне вос­кре­се­ния, когда чита­ется о победе Хри­ста над смер­тью. Не нужно ника­ких цир­ку­ля­ров, при­ка­зов и окруж­ных посла­ний. Нужна одна лишь только тре­вога пас­тыря о пастве; одно лишь только жела­ние поде­литься радо­стью о Хри­сте; одно лишь только стрем­ле­ние уто­пить в Чуде вос­кре­се­ния фара­о­ново вой­ско зем­ных печа­лей. Больше ничего не надо. Все осталь­ные права у свя­щен­ника есть.

Пасху Цер­ковь празд­нует каж­дое вос­кре­се­нье, то есть 52 раза в году, и, зна­чит, нет ника­кого смысла лишать чело­ве­че­ские души еже­не­дель­ной про­по­веди о Вос­крес­шем Иисусе. Лучше на вечерне, сразу после про­чи­тан­ного Слова.

Прекрасная традиция

Есть тра­ди­ция читать Пас­халь­ное зачало – про­лог Еван­ге­лия от Иоанна – на раз­ных язы­ках во время Литур­гии. Это пре­крас­ная тра­ди­ция! Звуки гре­че­ского, латин­ского, араб­ского и дру­гих язы­ков поз­во­ляют ощу­тить дыха­ние Духа Божия, вдох­но­вив­шего апо­сто­лов на все­лен­скую про­по­ведь. Живые слова на всех наре­чиях! Это же часть того сошед­шего с небес огня, о кото­ром Хри­стос, живя на земле, гово­рил, что хотел бы, чтобы он уже воз­го­релся. Стоит поду­мать о том, чтобы выве­сти эту тра­ди­цию за рамки Пас­халь­ной ночи и вве­сти, хотя бы, в празд­ник Пятидесятницы.

Именно Пяти­де­сят­нице мы обя­заны зву­ча­нию про­по­веди на всех зем­ных язы­ках. Воз­можно, что именно с того зачала из Дея­ний, где гово­рится о соше­ствии Духа и раз­но­языч­ной про­по­веди, и стоит вво­дить в бого­слу­же­ние, хотя бы изредка, чте­ние и пение тек­стов на раз­ных языках.

В наших горо­дах учатся вьет­намцы и китайцы, персы и арабы. Мно­гие из них посе­щают наши храмы, вна­чале из любо­пыт­ства, затем – обра­тив­шись в хри­сти­ан­ство. Дадим им в руки Писа­ние на их языке. Пусть они про­чтут, а мы услы­шим. Наша душа пой­мет в это время, что хри­сти­ан­ство – не только рус­ская или гре­че­ская вера. А они, быть может, про­сле­зятся, ощу­тив себя вдвойне на Родине: через род­ной язык – на зем­ной родине, а через Слово Божие – в Доме Отца.

Утраченное нами

Синак­са­рий мясо­пуст­ной суб­боты очень инте­ресно объ­яс­няет поми­на­ние усоп­ших в тре­тий, девя­тый и соро­ко­вой день. В тре­тий день, гово­рится там, после зача­тия начи­нает пуль­си­ро­вать сердце. В девя­тый – появ­ля­ется оформ­лен­ный образ, и в соро­ко­вой – уже виден человек.

При смерти же про­ис­хо­дят обрат­ные про­цессы. В тре­тий день изме­ня­ется вид. В девя­тый – раз­ла­га­ется телес­ный состав, но оста­ется сердце. В соро­ко­вой – раз­ла­га­ется и само сердце. Ну а поскольку чело­век – это не тело отдельно и не душа отдельно, а тело и душа вме­сте, то про­ис­хо­дя­щее с телом вли­яет на душу, и – наобо­рот. Замет­ные этапы в про­цес­сах, отно­си­тельно тела, неиз­бежно отра­жа­ются син­хронно на душе. И в эти дни нужна молитва.

Мне инте­ре­сен этот текст с той точки зре­ния, что совре­мен­ная наука, со всеми хит­ро­стями и пре­муд­ро­стями изу­ча­ю­щая чело­века, под­твер­ждает нали­чие этих эта­пов фор­ми­ро­ва­ния и раз­ло­же­ния телес­ного состава. Но у науки есть лазер, уль­тра­звук и еще много вся­ких раз­но­стей. Откуда у древ­них были такие точ­ные зна­ния? Полу­ча­ется, что совре­мен­ная циви­ли­за­ция много муча­ется и тру­дится, а в итоге лишь экс­пе­ри­мен­тально под­твер­ждает то, что было известно тысячу лет назад. Оче­видно, что у древ­них были иные источ­ники зна­ний. Оче­видно, что нынеш­няя циви­ли­за­ция идет по направ­ле­нию к глу­хому тупику.

Или еще при­мер. Зна­токи Закона под­счи­тали, что всего в Танахе 613 запо­ве­дей. Из них 365 – пове­ли­тель­ные, и их коли­че­ство соот­вет­ствует коли­че­ству дней в году. Остав­ши­еся 248 – запре­ти­тель­ные, и их число равно числу костей в теле чело­века. Так счи­тали зна­токи Закона. Откуда они знали коли­че­ство костей в чело­ве­че­ском теле, если под стро­гим запре­том были любые мани­пу­ля­ции с тру­пами, т.е. вся­кая тео­ре­ти­че­ская и прак­ти­че­ская ана­то­мия? А ведь по чис­лам все схо­дится, если не счи­тать те малые косточки, кото­рые обна­ру­жи­ва­ются лишь при помощи совре­мен­ной техники.

У древ­них было что-то, утра­чен­ное нами. А наша пласт­мас­сово-бетон­ная циви­ли­за­ция летит, как паро­воз, в сто­рону про­па­сти, и, что самое жут­кое, мил­ли­оны слеп­цов этой циви­ли­за­цией гордятся.

Предтеча молитвы

В Биб­лии есть книги, ни разу не упо­ми­на­ю­щие и не назы­ва­ю­щие Бога. Это “Есфирь” и самый дра­го­цен­ный камень в биб­лей­ском венце – Песня пес­ней. Этот факт гово­рит очень о мно­гом, и, в част­но­сти, о том, что и Бога можно про­по­ве­до­вать, и тайны откры­вать, и от гибели спа­саться верой, нарочно не назы­вая вещи сво­ими именами.

Запад­ный под­ход: забрало под­нято, точки над “i” рас­став­лены, акцент – на пол­ное усво­е­ние информации.

Восточ­ный под­ход: притча. Гово­рим о зерне и рыбе, имеем в виду Цар­ствие Небес­ное. Во- пер­вых, миры вза­имно про­ни­кают друг в друга, и, поняв одно, ощу­тишь дру­гое. Во-вто­рых, слы­шат все, но пони­мают лишь те, кто кроме обыч­ных ушей имеет еще и слы­ша­щее сердце. Бисер перед сви­ньями не мечется.

Слово о вере необ­хо­димо. Но есть и невер­баль­ная про­по­ведь. Разве коло­кол не бла­го­вест­вует? Бла­го­вест­вует, да еще как сми­ренно! Имя Божие не названо, а душу позвали молиться! Разве птицы, по утрам начи­ная петь, не слу­жат пти­чью полу­нощ­ницу? Да и вся при­рода разве есть что иное, как непре­стан­ный шепот о Творце и ука­зу­ю­щий перст на Него?

Шме­ман в “Днев­нике” про­зор­ливо обмол­вился о том, что бого­сло­вию должно быть по пути с поэтами и фило­со­фами, а мы, вме­сто этого, подру­жи­лись с каби­нет­ной нау­кой. Там, где уче­ный пишет про­стран­ное вве­де­ние, затем рас­кры­вает тему на сотне стра­ниц, фор­му­ли­рует важ­ные выводы и добав­ляет в конце справку об исполь­зо­ван­ной лите­ра­туре, поэт гово­рит одну минуту. Внут­рен­них уси­лий поэт затра­тил не меньше, чем уче­ный, но он их утаил и про­сто поде­лился резуль­та­том. Для физики лучше пер­вый путь. Для бого­сло­вия – вто­рой. Кроме того, совре­мен­ная наука и про­мыш­лен­ное про­из­вод­ство есть не везде и были не все­гда. А поэ­зия есть везде и все­гда, где есть чело­век. Раз Еван­ге­лие должно быть воз­ве­щено всем людям, зна­чит поэ­зия нам важ­нее и ближе.

И вовсе не обя­за­тельно писать стихи о Боге. Как раз наобо­рот, лучше не писать о Нем открыто, но писать так, чтобы захо­те­лось выучить сти­хо­тво­ре­ние и часто цити­ро­вать его по памяти в оди­но­че­стве. Такое заня­тие – пред­теча молитвы.

Диалоги

Все виды рече­вой актив­но­сти сво­дятся к диа­логу. Если нет того, кто услы­шит и пой­мет, пой­мет и отве­тит, то гово­рить ни к чему. Есть про­стей­шие и понят­ней­шие диа­логи, вроде:

– Сосиски свежие?

– Утром завезли.

– Взвесьте мне килограммчик.

– Вам охот­ни­чьих или любительских?

– Люби­тель­ских.

– Две­сти руб­лей. Следующий.

Таких диа­ло­гов, в кото­рых собе­сед­ники стоят лицом к лицу, слы­шат и пони­мают друг друга, мно­же­ство. Из них состоит повседневность.

Но есть и более слож­ные формы диа­лога. Напри­мер, писа­теля и чита­теля. Они оба – участ­ники слож­ней­шего ком­му­ни­ка­ци­он­ного про­цесса, хотя раз­де­лены и вре­ме­нем, и рас­сто­я­нием. Еще один вид “услож­нен­ного” диа­лога – диа­лог между Богом и человеком.

Этот диа­лог ослож­нен тем, что один из его участ­ни­ков – Бог – не виден глазу и, чтобы всту­пить в обще­ние с Ним, чело­веку нужна вера и бла­го­дать. Но у этого диа­лога есть пре­иму­ще­ства. Чело­век все­гда будет понят, понят гораздо глубже, чем сам того хочет. И ответы он будет полу­чать, исходя не из того, что ска­зали уста, а из того, что шеве­лится в сердце, на самом донышке.

Ответы будут дво­яки. Пер­вые ответы – слова Писа­ния. “Молясь, мы раз­го­ва­ри­ваем с Богом, читая Писа­ние, слу­шаем, что Он гово­рит нам” Это клас­си­че­ская сен­тен­ция Авгу­стина Бла­жен­ного. Она жива, и ею нужно поль­зо­ваться. Вто­рые ответы – обсто­я­тель­ства жизни. Птица не про­поет, цве­ток не завя­нет, волос не посе­деет без Его воли. И вот мы про­сим у Него нечто, а Он отве­чает не сло­вом, а делом. Сего­дня про­сили сми­ре­ния – зав­тра нас обру­гают. Зав­тра попро­сим тер­пе­ния – через неделю забо­леем. Нужно учиться не роп­тать, а про­сле­жи­вать вза­и­мо­связь между нашими прось­бами и Божи­ими отве­тами. Ведь Он отве­чает нам, как уже ска­зано, не столько на дви­же­ния уст, сколько на скры­тые дви­же­ния сердца.

Конечно, есть и такой диа­лог: “Помоги!” – при­шла помощь. “Исцели!” – при­шло исце­ле­ние. “Избавь!” – при­шло избав­ле­ние. Это самый жела­тель­ный вид диа­лога. Его мы жаж­дем, и он, слава Богу, про­ис­хо­дит. Но это не един­ствен­ный его вид. И мы обя­заны знать, что и мол­ча­ние Бога, и Его ответы, кажу­щи­еся нам “стран­ными”, – это тоже ответы. При­чем, самые лучшие.

Ну и послед­нее. Цер­ков­ные службы невоз­можны без диа­ло­гов. Нельзя вен­чать пару, если мы их не спро­сили, имеют ли они бла­гое и непри­нуж­ден­ное жела­ние быть вме­сте, а они не отве­тили, что имеют. Нельзя кре­стить чело­века, если он не отрекся от диа­вола и на вопрос, соче­та­ется ли он Хри­сту, не отве­тил, что сочетается.

А уж в Литур­гии хорошо бы забрать у хора и отдать людям диа­лог со свя­щен­ни­ком. Свя­щен­ник: Мир всем!

Люди (син­хронно, хором): И духови тво­ему. Свя­щен­ник: Главы ваши Гос­по­деви при­к­ло­ните. Люди: Тебе, Господи.

Свя­щен­ник читает молитву и закан­чи­вает ее воз­гла­сом: … во веки веков! Люди: Аминь.

Миссионерский компонент

Свой мис­си­о­нер­ский ком­по­нент есть у каж­дой требы. Напри­мер, освя­ще­ние квар­тиры. Ведь можно взять уже освя­щен­ную воду, про­честь молитву, окро­пить, выпить рюмочку и ска­зать: “С Богом оста­вай­тесь”. А можно отслу­жить пол­но­стью малое водо­свя­тие, пре­вра­тить на пол­часа жилище в храм, про­длить молитву. Обя­за­тельно ска­зать слово. Для этого нужно иметь две-три заго­товки на раз­ные слу­чаи. Один из эпи­зо­дов жития Васи­лия бла­жен­ного под­хо­дит как нельзя лучше.

Творя раз­лич­ные стран­но­сти, Васи­лий, среди про­чего, бро­сал в неко­то­рые дома грязь и камни, а у неко­то­рых домов, опу­стив­шись на колени, цело­вал стены. Люди при­смот­ре­лись к этим домам и уди­ви­лись. Грязь летела туда, где жили скромно и пра­ведно. А политы сле­зами и обце­ло­ваны были стены домов, где жили пья­ницы, зло­деи, раз­врат­ники. Васи­лий бла­жен­ный видел ангель­ский мир. Он видел, как вокруг домов, где живут пра­вед­ные люди, рыщут демоны, но внутрь войти не могут. Там, внутри – свет­лые Ангелы. В бесов, кото­рые сна­ружи, метал камни Васи­лий. Наобо­рот, там, где в жили­щах угнез­дился грех, там демоны нашли приют рядом с людьми. А свет­лые духи со сле­зами нахо­дятся сна­ружи. Рядом с ними и вме­сте с ними молился Хри­ста ради юродивый.

Эта исто­рия рас­ска­зы­ва­ется быстро. А рас­ска­зав ее, самое время поже­лать, чтобы бла­жен­ный Васи­лий бро­сал камни в стены вашего дома, если бы он, или подоб­ный ему свя­той, ока­за­лись бы в нашем городе. Дру­гими сло­вами: “Живите чисто, живите пра­ведно, дайте место свет­лым анге­лам нахо­диться рядом с вами”.

За стол при­гла­сят – надо согла­ситься. Люди все­гда имеют несколько вопро­сов к свя­щен­нику. Имеют, но годами их не задают, поскольку далеко не все рвы между кли­ром и миром уже засы­паны. Пока чело­век при­дет в храм, пока дождется к себе вни­ма­ния, могут дей­стви­тельно пройти годы. Но у себя дома он чув­ствует себя ком­фортно и защи­щено. Ему легче рас­крыться. Тогда-то и про­ис­хо­дят, зача­стую, дол­го­ждан­ные и серьез­ные раз­го­воры о “еди­ном на потребу”.

По-раз­ному, конечно, бывает. И из неко­то­рых жилищ сразу после освя­ще­ния хочется выле­теть пулей. В неко­то­рых не хочется ни пить, ни есть, ни раз­го­ва­ри­вать. Но из десяти освя­ще­ний одно-два все­гда имеют шанс стать миссионерскими.

Пять скудных хлебов

Рели­ги­оз­ность неис­тре­бима уже только по при­чине смерт­но­сти. “Боль жизни все­гда силь­нее, чем инте­рес к жизни, – гово­рил Роза­нов и добав­лял, – поэтому рели­гия все­гда будет силь­ней фило­со­фии”. Со смер­тью свя­заны слезы и страх, еще – омерт­ве­ние и без­раз­ли­чие ко всему сует­ному, что тво­рится под солн­цем. Мир этот блек­нет в гла­зах того, кто столк­нулся со смер­тью, мир тот ста­но­вится ощу­тим, реа­лен. Даже те, кто не умеет или не хочет молиться, при встрече со смер­тью нуж­да­ются в обряде и ритуале. Поэтому даже в худ­шие свои вре­мена Цер­ковь про­дол­жала жить, пусть и в режиме похо­рон­ной команды.

Это горь­кие слова, но и в них есть пози­тив. Пусть на некоем при­ходе N дол­гими меся­цами нет ни вен­ча­ний, ни кре­стин. Пусть глав­ной тре­бой оста­ются похо­роны и пани­хида, все равно у свя­щен­ника оста­ется воз­мож­ность воз­дей­ствия на чело­ве­че­ские души. Лишь бы свя­щен­ник не устал, не отча­ялся, не опу­стил руки. Ведь нужно отучить людей пьян­ство­вать на помин­ках. Нужно научить их вслух и вме­сте читать Три­свя­тое по Отче наш. Людям очень важно не только слу­шать молитву кли­ри­ков, но и себя самого слы­шать. Слы­шать свой голос, чита­ю­щий молитвы Богу. Так обу­чал вере бес­хит­рост­ных але­утов Гер­ман Аляс­кин­ский. Так посту­пал Мака­рий Алтай­ский и дру­гие мис­си­о­неры. Так нужно посту­пать и нам, поскольку чело­век сего­дня зача­стую – такой же дикарь в вопро­сах веры, как и пред­ста­ви­тели тех пле­мен, к кото­рым при­хо­дили миссионеры.

Заупо­кой­ное бого­слу­же­ние наше очень кра­сиво. Оно само, даже без про­по­веди, про­по­ве­дует веч­ную жизнь, пока­я­ние и надежду на имя Иисуса Хри­ста. Хотя, конечно, нужна и про­по­ведь. По глав­ному смыслу заупо­кой­ная молитва это – просьба Церкви об упо­ко­е­нии и поми­ло­ва­нии души усоп­шего. Но у этой молитвы есть и побоч­ная цель, ино­гда вырас­та­ю­щая до раз­ме­ров глав­ной. Эта цель – воз­дей­ствие на живу­щих, воз­мож­ность напом­нить им о глав­ных смыс­лах жизни. О том, что смерть – не стена, но дверь; что в ней есть рас­ста­ва­ние, но есть и встреча. Рас­ста­ва­ние с зем­лей и всем, что на ней, а встреча – с Вос­крес­шим из мерт­вых Гос­по­дом Иису­сом Хри­стом. О том, что глав­ный враг чело­века – его грехи. Именно грехи отрав­ляют вре­мен­ную жизнь и не поз­во­ляют войти в веч­ную радость. О том, что усоп­шие уже ушли, а мы еще оста­емся. Но оста­емся не навсе­гда, а лишь до вре­мени. О том, что у Бога “нет мерт­вых” и наши ото­шед­шие отсюда срод­ники ждут молитвы. Таких смыс­лов внутри погре­бе­ния и пани­хиды – сотни. Нужно только не мол­чать. Нужно взять те скуд­ных пять хле­бов, начать раз­ла­мы­вать и раз­да­вать народу. Откуда что появится! Хлебы умно­жатся, народ наестся и короба будут полны остат­ков. Нужно только, повто­ряю, не испу­гав­шись изна­чаль­ной ску­до­сти, начать раз­ла­мы­вать хлебы и раз­да­вать народу.

Хвала и покаяние

Ска­жут: идем в Цер­ковь хва­лить Бога! Эти слова подобны музыке, и Бога, воис­тину, надо хва­лить. Есть и вто­рой при­зыв, не менее важ­ный: идем в Цер­ковь каяться в грехах!

Отни­мите от Церкви один из этих при­зы­вов, и вы вынете из Нее душу. Плохо будет и если в церкви будут, забыв о хвале, только пла­кать о гре­хах; и если будут только хва­лить, закрыв глаза на свои беззакония.

Истин­ная хвала пере­те­кает в пока­я­ние, и истин­ное пока­я­ние закан­чи­ва­ется хва­лой. Они нерас­тор­жимы. “Хва­лим Тя, бла­го­сло­вим Тя, кла­ня­емся Ти, сла­во­сло­вим Тя”, – гово­рится в Вели­ком сла­во­сло­вии. Но уже к концу этого гимна слы­шим: “исцели душу мою, яко согре­ших Тебе”.

“Поми­луй мя, Боже, по вели­цей мило­сти Твоей”, – начи­нает Давид. Но к концу псалма тон его молитвы меня­ется: “Гос­поди, устне мои отвер­зеши и уста моя воз­ве­стят хвалу Твою”.

Пом­ним ли мы это? Если да, то мы бла­женны. У птицы нашей молитвы здо­ровы оба крыла. Если же забы­ваем, если допус­каем в молитве пере­кос, то либо рис­куем убить душу печа­лью, либо соскольз­нем в опас­ней­шее про­те­стант­ское бла­го­ду­шие. Но истин­ная хвала напом­нит о пока­я­нии, а истин­ное пока­я­ние названо “радо­сто­твор­ным”, т.е. рож­да­ю­щим и при­но­ся­щим радость о Господе.

Когда “совер­шены были небо и земля и все воин­ство их” (Быт. 2:1) мир еще был не полон. Кра­сив был и без­гре­шен, но непо­лон. Кра­сота мира дово­дится до пол­ноты моля­щимся чело­ве­ком. Нужно, чтобы небо и землю со всем воин­ством их чело­век позвал на молитву.

“Хва­лите Его все Ангелы Его… Хва­лите Его, солнце и луна, хва­лите Его все звезды света. Хва­лите Его огонь и град, снег и туман,… горы и все холмы, древа пло­до­нос­ные и все кедры, звери и вся­кий скот, пре­смы­ка­ю­щи­еся и птицы кры­ла­тые” (Пс. 148) Послед­ние псалмы словно допи­сы­вают книгу Бытия.

Лишь когда этот голос моля­ще­гося чело­века раз­дастся, а мир на него отре­а­ги­рует, Все­лен­ная ста­нет полна. Она ста­нет не только домом, но и хра­мом, постро­ен­ным и освященным.

Одно только мешает чистой хвале. Грех. Именно поэтому, созер­цая при­роду, Давид гово­рит: “Да исчез­нут греш­ницы от земли” (Пс. 103).

Миру нужна хвала, чтобы мир жил, а чело­веку нужна борьба с гре­хом и пока­я­ние, чтобы хвала была чистой и нелицемерной.

“Жертва хвалы про­сла­вит Мя и ту путь, имже явлю спа­се­ние Мое” (Пс. 49).

Когда причащаются другие

Мы не все при­ча­ща­емся за каж­дой служ­бой. Даст Бог, дожи­вем до тех вре­мен, когда после слов свя­щен­ника “со стра­хом Божиим и верою при­сту­пите” к Чаше будет идти подав­ля­ю­щее боль­шин­ство моля­щихся. Но и тогда оста­нется кто-то не могу­щий при­ча­ститься по состо­я­нию здо­ро­вья, или удер­жан­ный епи­ти­мьей, или по дру­гой при­чине. О чем думать и о чем молиться чело­веку, кото­рый не при­ча­ща­ется сей­час сам, но видит дру­гих бра­тьев и сестер, со скре­щен­ными на груди руками при­бли­жа­ю­щихся к причащению?

Во-пер­вых, стоит радо­ваться о людях, при­ча­ща­ю­щихся Хри­сту. Нужно молиться о них, да будет им при­ча­стие Свя­тых Таин не в суд и не в осуж­де­ние, но в умно­же­ние веры, в исце­ле­ние души и тела, во все­це­лое освя­ще­ние. Молиться о себе – все­гдаш­няя обя­зан­ность, рав­ная обя­зан­но­сти все­гда дышать. Но молиться о дру­гих – дело любви, и нужно чаще рас­ши­рять свое сердце, вме­щая в него чужие нужды.

Во-вто­рых, глядя на дру­гих, невольно вспом­нишь и о себе. Вспом­нишь и попро­сишь о том, чтобы Гос­подь “не лишил и меня при­ча­ще­ния Свя­тых Тайн”. Попро­сишь о том, чтобы при­ча­щаться достойно и неосуж­денно, точно так, как гово­рит свя­щен­ник: “со стра­хом Божиим и верою”. Это будет истин­ное при­го­тов­ле­ние к При­ча­стию. Ведь “при­го­то­виться” не зна­чит только перед служ­бой вычи­ты­вать поло­жен­ные молитвы. Готов тот, кто часто думает о достой­ном при­ча­ще­нии Хри­сту, хочет этого един­ства, молится о нем чаще, чем того тре­бует дис­ци­плина церковная.

В‑третьих, у каж­дого из нас есть люди, кото­рые нашему сердцу дороги, но в самом глав­ном – в вере, с нами не согласны. Если они не кре­щены, то мы молимся о них на екте­нии “об огла­шен­ных”. Но если они кре­щены, но не воцер­ко­в­лены, самое время молиться о них во время при­ча­ще­ния. “И их при­зови, Вла­дыко. И их спо­доби напи­таться бес­смерт­ной пищей. И к их серд­цам при­кос­нись, да будем вме­сте – они и мы – перед Лицом Твоим”.

Эти и дру­гие подоб­ные молитвы пусть рвутся к Небу в то время, как хор поет “Тело Хри­стово при­мите, источ­ника бес­смерт­ного вкусите”.

Надо ли напо­ми­нать, что время при­ча­ще­ния, даже если вы лично не при­ча­ща­е­тесь, не есть время выхода из храма или хож­де­ний внутри него, не есть время раз­го­во­ров или про­чих празд­ных занятий?

Небо отвер­сто! Хри­стос питает Своей Пло­тью и Кро­вью вер­ных! Совер­ша­ется пир­ше­ство веры и таин­ствен­ное очи­ще­ние любез­ных Гос­поду душ!

Это – время вни­ма­тель­ной и горя­чей молитвы как для тех, кто при­бли­жа­ется к Чаше, так и для тех, кто почему-то сего­дня лишен приобщения.

“Примите, ядите”

Если Бог гово­рит: “иди”, то лука­вый обя­за­тельно ска­жет: “стой”. Если Бог гово­рит: “молчи”, то враг нашего спа­се­ния будет непре­менно раз­за­до­ри­вать на сло­во­охот­ли­вость. Он – обе­зьяна, он – крив­ляка, он дей­ствует от противного.

В Раю Гос­подь ска­зал, чтобы люди не ели от дерева позна­ния. А злой хит­рец ска­зал: “съешьте”. Хри­стос гово­рит: “ешьте”, “пейте все”, а злой хит­рец гово­рит: “не ешьте”, “вы недо­стойны”, “нужно долго и сложно готовиться”.

Так он дей­ствует все­гда. Но горе в том, что мы впи­тали его образ мыс­лей и отго­няем людей от Чаши на осно­ва­нии мыс­лей и тео­рий сомнительных.

При­гла­сите к себе в гости дру­зей, накройте рос­кош­ный стол. А теперь пред­ставьте, что гости при­шли, скромно сели на кра­ешке стула, опу­стив глаза в пол, немножко пого­во­рили с хозя­и­ном. Затем встали и ушли. Ничего не съели, не выпили. Ни одного тоста не про­из­несли, ни одной песни не про­пели. Что это, как не вели­кая обида хозяину?!

Бог нам еже­не­дельно накры­вает стол, при­гла­шает на пир­ше­ство, гово­рит: “При­мите, ядите”. А мы при­хо­дим в храм пустые и ухо­дим пустые. Как будто у нас нет гре­хов. Как будто нас не каса­ются слова: “Сие есть Тело Мое, за вас ломи­мое во остав­ле­ние грехов”.

И ладно бы свя­щен­ники звали, а люди не шли. Так нет. Люди шли бы, да свя­щен­ники отго­няют. “Ты не готов”. “Ты недавно при­ча­щался”, и про­чие безум­ные глаголы.

Болезнь не нова. Это – сред­не­ве­ко­вая като­ли­че­ская язва, по при­вычке счи­та­ю­ща­яся образ­цом пра­во­слав­ного бла­го­че­стия. Она вошла в ткани Цер­ков­ного Тела много сто­ле­тий назад и за год ее не выго­нишь. Но выго­нять надо, мед­ленно и посте­пенно. Ведь мы даже не подо­зре­ваем, что тво­рится в глу­бине нашего сердца. Это истин­ный хаос и адская без­дна. Наве­сти там поря­док чело­ве­че­скими уси­ли­ями невоз­можно. Нужно поз­во­лить Хри­сту, одна­жды схо­див­шему в ад, сойти в нашу соб­ствен­ную сер­деч­ную без­дну, чтобы наве­сти там поря­док. Иначе мы обре­чены стра­дать от неуем­ных дви­же­ний соб­ствен­ного раз­врат­ного сердца. Так лава извер­га­ется из ожив­шего вул­кана и с этим бес­по­лезно бороться.

Не во всем я согла­сен со Шме­ма­ном. Но один его тезис согла­сен выве­сить, как бан­нер, на каж­дом пере­крестке. Он ска­зал, что рево­лю­ция в Рос­сии была бы невоз­можна, если бы люди не были лож­ными обы­ча­ями отлу­чены от Чаши, если бы люди при­ча­ща­лись часто.

Спасаться спасая

Свя­щен­ник может спа­саться, только спа­сая. Отшель­ник бежит от всех, чтобы найти Еди­ного. Свя­щен­ник от всех бежать не может, не имеет права. Он может спа­стись, лишь помо­гая спа­саться мно­гим. Поэтому он не имеет права мол­чать. “Отверзу уста моя и напол­нятся Духа”, – это не только ирмос Бого­ро­дич­ного канона. Это свя­щен­ни­че­ское кредо.

Обра­ща­ясь к дру­гим, свя­щен­ник обра­ща­ется и к себе самому. Не сверху вниз, как боль­ший – мень­шим, а лицом к лицу, как брат – братьям.

Древ­ний Пате­рик рас­ска­зы­вает об одном подвиж­нике, кото­рый, побеж­ден­ный бурей бесами при­но­си­мых помыс­лов, решил уйти из пустыни и посе­литься в миру. По дороге он стал гостем одной из оби­те­лей, где его знали как раба Божьего, моля­ще­гося в оди­но­че­стве в пустыне. Ему омыли ноги, с ним пре­ло­мили хлеб, его попро­сили ска­зать бра­тьям слово в уте­ше­ние. Подвиж­ник стал гово­рить о тер­пе­нии, с кото­рым нужно пере­но­сить козни и напа­де­ния врага, о любви к Богу, о крат­ко­сти зем­ной жизни, о буду­щих вен­цах и награ­дах. Монахи сидели вокруг него на земле, как дети вокруг отца, и на их гла­зах бле­стели слезы духов­ного утешения.

Ночью бег­лец почув­ство­вал укоры сове­сти. “Ты так хорошо гово­рил им слова правды, – гово­рил ста­рец сам себе, – Что ж ты себя не учишь? Что ж ты под­дался злобе врага? Иди обратно и про­дол­жай труды”.

В ту же ночь он вер­нулся на место преж­них подви­гов и про­дол­жил молит­вен­ное слу­же­ние Хри­сту. Так слово, от сердца ска­зан­ное дру­гим, спа­сает и воз­вра­щает на пра­вый путь самого гово­ря­щего. Каж­дого свя­щен­ника напря­мую каса­ется то, что про­изо­шло одна­жды с этим отшельником.

Величие земное

Хри­сти­а­нам Рим­ской импе­рии часто при­хо­ди­лось слы­шать, что вели­чие Рима было рож­дено почте­нием к богам. “Боги сде­лали Веч­ный город сто­ли­цей мира, а вы раз­ру­ша­ете обы­чаи отцов, под­ру­ба­ете корни нашего вели­чия. Вы – язва обще­ства”, – гово­рили хри­сти­а­нам языч­ники. Бороться с подоб­ными мне­ни­ями – задача тяже­лая. Оче­вид­ному внеш­нему могу­ще­ству нужно про­ти­во­по­ста­вить един­ственно воз­мож­ную аль­тер­на­тиву – глу­бо­кий внут­рен­ний бла­го­дат­ный опыт. Опыт того, что “Гос­подь воца­рися, в лепоту обле­чеся”. Опыт того, что “Хри­стос – един­ствен­ный истин­ный Царь”, на фоне кото­рого жалок Траян и гну­сен Нерон.

Но такой бла­го­дат­ный опыт не может стать досто­я­нием мно­гих в крат­кое время. Боль­шин­ство будет стро­ить миро­воз­зре­ние, опи­ра­ясь на внеш­нее вели­чие, на кра­соту фору­мов, пыш­ность три­ум­фов, на “хлебе и зре­ли­щах”, на мифах и бас­нях. Люди, пре­не­бре­га­ю­щие види­мой сла­вой, будут казаться сму­тья­нами, раз­ру­ши­те­лями устоев, вра­гами рода чело­ве­че­ского. Соб­ственно, так хри­стиан и называли.

Внеш­нее могу­ще­ство. Оно, как мираж в пустыне, вырас­тает перед гла­зами каж­дого поко­ле­ния, соблаз­няя, отвле­кая от цели, сби­вая с пути. “Учи­тель, посмотри какие зда­ния”, -– гово­рили одна­жды Хри­сту уче­ники. А Он, вме­сто вос­тор­гов и похвал, отве­тил: “Аминь говорю вам, не оста­нется здесь камень на камне”.

Будет вера, и камни лягут друг на друга, обра­зуя стены свя­ти­лища. Умень­шится вера – трес­нут стены и про­ху­дится крыша. Уйдет вера – рух­нет храм. Рух­нет и зада­вит собою тех, кто наде­ялся на твер­дость кам­ней и ося­за­е­мое могу­ще­ство. Истин­ное могу­ще­ство руками не осязается.

Нужно иметь поис­тине несо­кру­ши­мую веру, чтобы испо­ве­до­вать ее перед лицом неудач и пора­же­ний. Когда Свя­тая София была зава­лена тру­пами и с нее был снят Крест, какую веру нужно было иметь хри­сти­а­нам, чтобы не усо­мниться в Боге! Турки гово­рили: “Наша вера лучше. Бог дал нам победу”. И эти слова были опас­нее и ост­рее кри­вой турец­кой сабли. “Бог нас сми­рил. Мы согре­шили. Поми­луй нас, Гос­поди! Но Бог не в силе, а в правде. Вы силь­нее. Но наша вера – истин­ная”, – отве­чали луч­шие из остав­шихся в живых. Там, где такие слова зву­чали, про­иг­рав­шие меня­лись местами с победителями.

Так и евреи поки­дали свою землю, уво­ди­мые в плен Наву­хо­до­но­со­ром, неся в груди горечь недо­уме­ния. “Неужели Мар­дук силь­нее Гос­пода Сава­офа?” Одни коле­ба­лись в вере. Дру­гие брали на себя вину и, подобно трем отро­кам, гово­рили: “Бог свят и исти­нен. Мы согре­шили, мы и нака­зы­ва­емся” Эти вто­рые сохра­нили веру и про­дол­жили Свя­щен­ную историю.

Пора­же­ние может пре­вра­титься в победу, если выне­сти из него урок, если потер­петь и пока­яться. А вели­чие может стать пре­лю­дией вели­кого краха и неис­цель­ного сокру­ше­ния, если, ослеп­нув от блеска успе­хов и побед, не заме­чать за каж­дым собы­тием жизни Недре­ман­ное Око, зорко наблю­да­ю­щее за каж­дым шагом человеческим.

За победы и успехи про­сла­вим Гос­пода. В пора­же­ниях и неуда­чах уви­дим горь­кое лекар­ство, вра­чу­ю­щее гор­дыню. Но глав­ное – будем пом­нить о Боге Вели­ком и Все­мо­гу­щем. Тогда ника­кое зем­ное вели­чие не обо­льстит нас своей фаль­ши­вой позолотой.

Сила прихода

Раз­об­щен­ные люди мало на что спо­собны. Напро­тив, люди спло­чен­ные, орга­ни­зо­ван­ные могут, если и не горы свер­нуть, то сде­лать очень много. В исто­рии все­гда хва­тало людей, стре­мя­щихся “орга­ни­зо­вы­вать” народ­ные массы в корыст­ных целях. Одна из цер­ков­ных задач – ради Хри­ста, а не ради коры­сти, ради одного только выжи­ва­ния даже, орга­ни­зо­вы­вать живые при­ходы, объ­еди­нен­ные молит­вой, общим делом и руко­вод­ством при­ход­ского духовенства.

Можно начать с про­стых вещей. Свя­щен­ник перед служ­бой, сразу после часов обра­ща­ется к при­хо­жа­нам: “Бра­тья и сестры, в бли­жай­шие дни будет рожать наша при­хо­жанка N. Прошу вас сего­дня на службе помо­литься об успеш­ном исходе ее пер­вых родов” Дело не хит­рое, но вели­кое. Мы настолько погрязли в эго­изме, что даже на “Общее дело” – Литур­гию, при­хо­дим только с лич­ными прось­бами и жела­ни­ями. Подоб­ные же просьбы свя­щен­ника о молитве рож­дают любовь и сопе­ре­жи­ва­ние. Жизнь в свою оче­редь не даст заску­чать, под­бра­сы­вая новые поводы для молит­вен­ного уча­стия в чужой судьбе. “Муж ушел”. “Дети забо­лели”. “Работу нужно искать”. При­чем сов­мест­ная молитва людей, часто, если не все­гда, будет рож­дать ответы в виде чуда. Дети выздо­ро­веют. Муж обра­зу­мится. Работа най­дется. Люди почув­ствуют, что молитва вли­яет на мир. Это не пустой обряд, но рычаг, о кото­ром меч­тал Архи­мед. Как гово­рил Пас­каль, Бог, Кото­рый есть Пер­во­при­чина бытия, через молитву дает и нам побыть причиной.

Начи­нать нужно именно с молитвы. И когда она, хоть и с тру­дом, но поте­чет, тогда воз­ник­нут новые неот­лож­ные задачи. Напри­мер, вопросы денеж­ные. Сфера вра­ще­ния денеж­ных зна­ков, это сфера про­верки чело­века “на вши­вость”. Тот, кто не знает “таб­лицы деле­ния”, не умеет отда­вать, попро­сту говоря, не может быть хри­сти­а­ни­ном в прин­ципе. Это – пара­зит, равно дале­кий от вся­кой морали, в том числе хри­сти­ан­ской. И дух эпохи именно заклю­чен, как джин в кув­шине, в кате­го­риях жад­но­сти и мате­ри­аль­ной коры­сти. Поскольку Цер­ковь состоит не только из спа­сен­ных, но и из спа­са­ю­щихся, то есть тех, в ком грех не умер, но дей­ствует, все это каса­ется Церкви напря­мую. Жад­ность и зацик­лен­ность на мате­ри­аль­ном внутри Церкви есть Иудин грех. Это даже и не Цер­ковь уже, но тем­ный двой­ник Ее, и об этом стоит гово­рить отдельно и обсто­я­тельно. Не сейчас.

Мы все бед­ные по оди­ночке. Вме­сте мы, если и не богаты, то уж точно не бедны. Любой при­ход, при муд­ром руко­вод­стве пас­тыря, обла­да­ю­щего авто­ри­те­том в гла­зах паствы, может решать мно­же­ство житей­ских вопро­сов. В склад­чину можно не только ремон­ти­ро­вать и стро­ить, но и помо­гать друг другу. Лекар­ства, кварт­плата, теку­щий ремонт, одежда, еда, все это может время от вре­мени при­об­ре­таться для нуж­да­ю­щихся силами общины. Никто пусть не счи­тает себя, по нищете, неспо­соб­ным на мило­стыню. Неспо­соб­ный на мило­стыню обре­чен быть нищим по жизни до послед­него вздоха. Еван­гель­ская вдо­вица с ее двумя леп­тами – живой упрек всем, не хотя­щим думать о чужих нуждах.

Зла­то­уст в одном из слов сове­то­вал в вос­крес­ный день каж­дому хри­сти­а­нину откла­ды­вать некую сумму денег, пусть даже самую малень­кую. Эти деньги надо счи­тать свя­тыми, и брать из них для себя кате­го­ри­че­ски запре­щено в любом слу­чае. Они именно святы, ибо отло­жены ради Бога для тех, кому хуже, чем тебе. При таком обы­чае самый бед­ный чело­век раз в месяц будет спо­со­бен на реаль­ную мило­стыню. И давать он ее будет тому, о ком знает, там нужда реальна. В слу­чае же обще­ствен­ных нужд не нужно будет отры­вать что либо от семьи. Деньги уже будут собраны. Все это оче­видно до баналь­но­сти, но в силу неза­дей­ство­ван­но­сти зву­чит, как неиз­ре­чен­ные гла­голы, слы­шан­ные Пав­лом на тре­тьем небе.

Молитва и при­шед­шие вслед за ней вза­им­ная любовь и сгла­жи­ва­ние иму­ще­ствен­ного нера­вен­ства, вра­че­ва­ние житей­ских ран хри­сти­ан­ским мило­сер­дием, вот что от нас ожи­да­ется. При­чем эпоха накла­ды­вает на жизнь свою осо­бен­ную печать. Мы при­выкли к тому, что раньше кто- то один (Анто­ний, Сера­фим, Сер­гий) дости­гал реаль­ной свя­то­сти, и к нему стя­ги­ва­лись уче­ники. Люди тяну­лись к свя­тым, словно к сол­нышку – погреться. Воз­ни­кали оби­тели, возле кото­рых с радо­стью сели­лись мир­ские люди. Свя­тость одной души грела тысячи душ, устра­и­вала быт, давала смысл бытию. Нынче мно­гое изменилось.

Если все мы будем ждать или искать реаль­ную, чудо­твор­ную свя­тость, чтобы возле ее ног найти покой и смысл жизни, то мы рис­куем уме­реть в состо­я­нии бес­по­кой­ства и бес­смыс­лицы. Жизнь нашей эпохи при­дется стро­ить не вокруг стол­пов свя­то­сти, а вокруг живых при­хо­дов, где цен­тром явля­ется Евха­ри­стия, а за ее пре­де­лами дей­ствует вза­и­мо­по­мощь и брат­ские отно­ше­ния, воз­ник­шие на фун­да­менте общей веры и молитвы.

От свя­щен­ника свя­тость ожи­да­ется. Она жела­тельна. Но начи­нать надо сего­дня, а зна­чит не со свя­то­сти, кото­рой нет, а с искрен­но­сти без хан­же­ства и с энер­гич­но­сти без дер­зо­сти. Будут шишки и сса­дины. Будут паде­ния и вос­ста­ния. Но “бой идет не ради славы. Ради жизни на Земле”. Хри­сти­ан­ство пра­во­слав­ное при­звано явить миру свой Лик – евха­ри­стич­ный, дея­тель­ный и мило­серд­ный одно­вре­менно. И пусть никто не отлы­ни­вает, поскольку каж­дому при­ходу есть, что вло­жить в общую копилку.

Вслушиваемся в возгласы

Бог мно­го­име­нит. Каж­дое Его Имя выра­жает одну из гра­ней Его отно­ше­ний к миру и людям. Все это мы слы­шим в воз­гла­сах свя­щен­ника на службе. Такие крат­кие сла­во­сло­вия и молитвы, как воз­гласы или про­кимны, редко ста­но­вятся темами раз­мыш­ле­ний и поуче­ний. Между тем, они бездонны.

Вели­кая, или мир­ная, екте­ния и на вечерне, и на утрене, и на Литур­гии окан­чи­ва­ется все­гда одним и тем же воз­гла­сом свя­щен­ника: Яко подо­бает Тебе вся­кая слава, честь и покло­не­ние, Отцу и Сыну и Свя­тому Духу, и ныне, и присно, и во веки веков. Что можно выне­сти из этих слов? Во- пер­вых, при­зыв к, насколько воз­можно, боль­шему про­слав­ле­нию Бога. Он – Царь Славы и пол­но­власт­ный Хозяин мира. Люди, постро­ив­шие или при­ду­мав­шие что-то, нередко поль­зу­ются огром­ным поче­том и ува­же­нием. Бог создал все! “Глу­би­ною муд­ро­сти” Он про­дол­жает управ­лять сотво­рен­ным миром. И мы так мало хва­лим Его и при­но­сим Ему славу. Между тем, Ему “подо­бает вся­кая слава”, и больше всего это понятно тем, кого хва­лят люди, но кто чув­ствует себя недо­стой­ным похвал. “Хва­лить и бла­го­да­рить нужно Бога”, – гово­рил свя­ти­тель Лука после удач­ной опе­ра­ции. “Мы Богу молимся. Бог – наш гене­рал”, – гово­рил Суво­ров. Вели­кие успехи дава­лись таким людям потому, что они не при­пи­сы­вали себе удачу, а воз­да­вали “честь и покло­не­ние” Тому, от Кото­рого полу­чили милость. Итак, еще не про­зву­чал Херу­вим­ский при­зыв “отло­жить вся­кое житей­ское попе­че­ние”, еще только нача­лась служба, а мы уже слы­шим при­зыв при­не­сти Богу вся­кую славу, честь и поклонение.

Соб­ственно, и слово Аминь нельзя про­из­но­сить небрежно и по при­вычке. Аминь, это – Имя Хри­стово. В Апо­ка­лип­сисе гово­рится: “Так гово­рит Аминь, Сви­де­тель вер­ный и истинный”

Без этого слова молитва не полна, не закон­чена. Мы похожи на тех, кто про­сит, но не верит в то, что полу­чит про­си­мое, если не закан­чи­ваем молитву этим сло­вом. Его нужно про­из­но­сить так, словно уда­ря­ешь печа­тью по мяг­кому воску или сур­гучу, окан­чи­вая и запе­ча­ты­вая важ­ное письмо.

Воз­глас на Литур­гии после пер­вого анти­фона похож по смыслу на воз­глас после шестой песни на утрене. Там: Ты бо еси Царь мира и Спас душ наших. На Литур­гии: Яко Твоя Дер­жава, и Твое есть Цар­ство, и сила и слава… И там, и там речь идет о Царстве.

Рай ассо­ци­и­ру­ется с без­за­бот­но­стью, без­опас­но­стью и невин­но­стью. Счаст­ли­вое дет­ство более всего похоже на Рай. Но Цар­ство пред­по­ла­гает взрос­лость. Цар­ство, это – доб­ро­воль­ное слу­же­ние, под­чи­не­ние, пред­сто­я­ние Царю. Это менее всего спо­кой­ная без­за­бот­ность. Ско­рее, это – трез­ве­ние и реши­мость испол­нить волю Божию. Екте­нии нам об этом напоминают.

Напо­ми­на­ние тем более важ­ное, что в повсе­днев­ной жизни нам кажется, что не Бог пра­вит миром, но жизнь отдана на волю тысяч и мил­ли­о­нов мяту­щихся чело­ве­че­ских “хочу – не хочу – очень хочу”. Заме­чать, чув­ство­вать волю Божию в повсе­днев­ной сумя­тице можно не иначе, как после дол­гого упраж­не­ния и обу­че­ния. Литур­ги­че­ская молитва именно гото­вит нас к тому, чтобы мы вышли в мир, оде­тые в броню силы и реши­мо­сти тво­рить волю Бога.

Пожа­луй, не стоит ста­вить перед собою цель разо­брать все воз­гласы. Мы так часто их слы­шим и про­из­но­сим, они так часто пред­ла­га­ются в виде духов­ной пищи нашему сердцу и уму, что каж­дый жела­ю­щий может удобно про­дол­жить этот труд, извле­кая для себя пользу. Царе­вичи во двор­цах могут играться дра­го­цен­ными кам­нями. Чем мы хуже царе­вича, если можем, словно рубины и изу­мруды, пере­би­рать в памяти такие слова: “Благ и Чело­ве­ко­лю­бец Бог еси”, “Под дер­жа­вою Твоею все­гда хра­нимы и Тебе славу вос­сы­лаем”, “Яко Тя хва­лят вся силы Небесные”…

Канон

Среди нашего брата свя­щен­ника есть много тех, что ска­жут: “Читай каноны”, – или спро­сят: – “Каноны читал?” Но нелегко найти свя­щен­ника, соглас­ного разо­брать с чело­ве­ком смысл кано­нов, хотя бы неко­то­рых ирмо­сов. А между тем это дело вели­кое и полез­ное, отсут­ствие кото­рого колос­сально сни­жает пользу от чте­ния и слу­ша­ния кано­нов. Но все пре­крас­ное – редко, а все полез­ное – трудно. Труд­ность осно­ва­тель­ного зна­ком­ства с кано­нами заклю­ча­ется в том, что канон есть область тес­ного вза­и­мо­дей­ствия трех важ­ней­ших и довольно авто­ном­ных явле­ний: молитвы, биб­лей­ской исто­рии и поэзии.

Каноны как форма сов­мест­ной молитвы роди­лись на осно­ва­нии собы­тий свя­щен­ной исто­рии. Пер­вое собы­тие – пере­ход евреев через Крас­ное море, по дну. Это было вели­кое про­яв­ле­ние Боже­ствен­ного все­мо­гу­ще­ства. Бог явно вме­шался в исто­рию людей, не остав­ляя сомне­ний в том, что Он не далек и не без­раз­ли­чен к нам, но бли­зок, ино­гда – страшно бли­зок. Это и про­об­раз Кре­ще­ния, при кото­ром враг-фараон гиб­нет, а чело­век всту­пает в область дли­тель­ного путе­ше­ствия к обе­щан­ному бла­жен­ству. Отсюда бес­чис­лен­ные вари­анты пере­пе­вов этой темы: “Яко по суху пеше­ше­ство­вав Изра­иль, по без­дне сто­пами…”; “Воду про­шед, яко сушу, и еги­пет­ского зла избе­жав…” и про­чее. Вся­кий раз, начи­ная слу­шать канон на утрене или читать его дома, мы должны вспо­ми­нать об этом гран­ди­оз­ном собы­тии миро­вой исто­рии, кото­рое не имеет право быть забытым.

Вто­рой песни ни в минеях, ни в молит­во­сло­вах нет. Каноны, состо­я­щие из девяти песен, поются так, что после пер­вой песни поется сразу тре­тья. Это потому, что основа этой песни – обли­чи­тель­ная песнь Мои­сея из книги Вто­ро­за­ко­ния. Она полна упре­ков и про­ро­че­ских угроз, поэтому вклю­ча­ется в службу только Вели­ким постом.

Ну а дальше после­до­ва­тельно нам пред­стоит позна­ко­миться с исто­рией Саму­ила и бла­го­дар­ствен­ной молит­вой его матери Анны (3‑я песня), кни­гой про­рока Авва­кума, про­ро­че­ствами Исаии, исто­рией Ионы, собы­ти­ями, про­ис­хо­див­шими с плен­ными отро­ками в Вави­лоне. Это темы, соот­вет­ственно, сле­ду­ю­щих песен, вклю­чая пред­по­след­нюю. Девя­тая посвя­щена Бого­ро­дице, и ее ирмос пред­ва­ря­ется уми­лен­ным пением слов Самой Пре­свя­той Девы: “Вели­чит душа Моя Господа”.

Стоит ли гово­рить о том, что любовь к свя­щен­ным тек­стам и зна­ние их спо­собны пре­вра­тить посе­ще­ние службы в бого­мыс­лие и даже в созер­ца­ние? Пожа­луй, не стоит. Это и так понятно. Но на деле мы зеваем на кафиз­мах из-за пло­хого зна­ния Псал­тыри и муча­емся на кано­нах из-за непо­ни­ма­ния смысла этих пес­но­пе­ний. И та, и дру­гая беда нередко усу­губ­ля­ется невнят­ным или бег­лым чте­нием и пением. Так во что же мы рис­куем пре­вра­тить – а то местами и пре­вра­тили – наше Бого­слу­же­ние? И это при том что оно – глав­ное богат­ство Православия.

Пра­во­слав­ная вера литур­гична. Пони­мает хри­сти­ан­ство, гово­рил Хомя­ков, тот, кто пони­мает литур­гию. Между Пра­во­сла­вием и Бого­слу­же­нием можно без страха ста­вить знак равен­ства. Это не будет ни гре­хом, ни пре­уве­ли­че­нием, но испо­ве­да­нием истины: Пра­во­сла­вие = Бого­слу­же­нию. Пусть внеш­няя мис­сия изу­чает языки и, словно к зам­кам с сек­ре­тами, под­би­рает клю­чики к серд­цам ино­слав­ных, ино­вер­ных, ино­род­ных. Внут­рен­няя мис­сия не может обой­тись без погру­же­ния в смыс­ло­вую кра­соту Богослужения.

Ведь это – не про­сто сила ко спа­се­нию вся­кому веру­ю­щему. Это – сила и кра­сота одно­вре­менно. Сколь мно­гие люди пыта­ются писать стихи о Боге и рели­ги­оз­ных пере­жи­ва­ниях! Этот поток рифм, стре­мя­щийся к бес­ко­неч­но­сти, ино­гда напо­ми­нает навод­не­ние пош­ло­сти. А ведь оно пере­сохло бы, пере­сохло бы изрядно это навод­не­ние, будь мы чув­стви­тель­нее хоть на грамм к поэ­зии Бого­слу­же­ния! Вот один ирмос:

“Услы­шах слух силы Кре­ста, / Яко Рай отвер­зеся Им, / И возо­пих: Слава силе Твоей, Гос­поди”. Стоит вчи­таться только в эти крат­кие от гени­аль­но­сти строчки, чтобы пере­стать изли­вать душу в тет­радку из 18 листов. Если душа нашла себя в силь­ных сло­вах дру­гого, свои сла­бые слова спле­тать уже нет смысла.

Зна­ком­ство с кано­нами, их изу­че­ние – это тро­я­кая задача. Задача молит­вен­ная, бого­слов­ская и куль­тур­ная. При­чем при всей ее неот­лож­но­сти и неиз­беж­но­сти далеко ходить не надо. Стоит, поми­ная почив­ших род­ствен­ни­ков, выучить ирмосы пани­хиды. Они пре­красны! Или открыть свой молит­во­слов. Три канона и после­до­ва­ние к при­ча­стию должны быть в каждом.

Писание

Два­жды в сим­воле веры гово­рится о Свя­том Писа­нии. Хри­стос вос­крес в тре­тий день, согласно с Писа­нием, и Дух Свя­той гово­рил через про­ро­ков. То есть слова Мои­сея, Давида и про­чих вели­ких мужей были вдох­нов­лены Уте­ши­те­лем. Оче­видно, что изу­че­ние Писа­ния должно быть одним из наших глав­ных заня­тий. Чело­век – сло­вес­ное суще­ство, и ему не меньше хлеба нужна сло­вес­ная пища. Еди­ным хле­бом жить чело­век не может. Эту цитату мы хорошо знаем. Важно делать из нее прак­ти­че­ские выводы. Вывод, соб­ственно, один. Сло­вес­ных овец Хри­стова стада нужно выво­дить на туч­ные паст­бища с соч­ной тра­вой Боже­ствен­ных слов. Не к силос­ной яме с чело­ве­че­скими пре­да­ни­ями, а именно на туч­ные пастбища.

Рас­кры­вая на службе Еван­ге­лие, мы совер­шаем дей­ствие, сход­ное по смыслу с раз­вер­ты­ва­нием анти­минса для евха­ри­стии. Эти малень­кие буквы таят в себе незем­ную силу. Они смело бла­го­вест­вуют правду Божию вся­кому уме­ю­щему читать. Книж­ники древ­но­сти дога­да­лись, почув­ство­вали, что в Писа­нии нет лиш­них слов и даже чер­то­чек, что и под­твер­дил Гос­подь Иисус Хри­стос. Все важно, все таин­ственно, все нази­да­тельно. Книж­ники счи­тали, что в бук­воч­ках и чер­точ­ках заклю­чена Слава Божия. Она подобна узнику, сидя­щему в тем­нице, где каж­дая буква и слово подобны пру­тьям и заклеп­кам ограды. Пони­ма­ние смысла Писа­ния есть, таким обра­зом, осво­бож­де­ние Боже­ствен­ной силы и пре­муд­ро­сти. Эти же книж­ники поняли и ска­зали, что в Писа­нии реши­тельно все, даже самые дале­кие, каза­лось бы, тек­сты, гово­рят о Мес­сии. И эту мысль тоже под­твер­дил Гос­подь Иисус, говоря: “Иссле­дуйте Писа­ния. Вы дума­ете через них иметь жизнь веч­ную, а они сви­де­тель­ствуют о Мне”.

Еще не было сфор­ми­ро­ван­ного кодекса ново­за­вет­ных книг, и апо­стол Павел, имея в виду Вет­хий Завет, гово­рил, что все Писа­ние бого­дух­но­венно и полезно для вра­зум­ле­ния, обли­че­ния, нази­да­ния. Не имеет оправ­да­ния, ни бого­слов­ского, ни про­стого чело­ве­че­ского, невни­ма­ние к свя­щен­ным тек­стам, нелю­бовь к ним. Это – опо­сре­до­ван­ная холод­ность к Самому Богу, гово­рив­шему через пророков.

Писа­ние не только напи­сано о Хри­сте. Оно также напи­сано и обо мне. Я имею право спра­ши­вать Бога: Гос­поди! Вот я про­чел стра­ницу. А где здесь я? И где здесь Ты? Что Ты хочешь мне сказать?

Луч­шая про­по­ведь мит­ро­по­лита Анто­ния (Блума) была та, где он ска­зал, что ничего не понял в про­чи­тан­ном. Вот, дескать, Хри­стос с нами только что раз­го­ва­ри­вал, а я, гово­рит мит­ро­по­лит, ничего не ощу­тил, ни на что не ото­звался. Люди потом со сле­зами бла­го­да­рили пас­тыря, говоря, что теперь они поняли, как слу­шать Евангелие.

Изум­ле­ние и вопро­ша­ние необ­хо­димы при чте­нии и слу­ша­нии Писа­ний. А еще – вни­ма­тель­ное и мол­ча­ли­вое ожи­да­ние ответа. Так, когда Гос­подь звал Саму­ила при ски­нии, говоря: “Самуил, Самуил”, тот думал, что зовет его ста­рец-пер­во­свя­щен­ник. Но, научен­ный тем, Самуил понял, что это его зовет Гос­подь. И в сле­ду­ю­щий раз в ответ на голос, назы­ва­ю­щий его по имени, отрок ска­зал: “Говори, Гос­поди. Слу­шает раб Твой”.

Вот и нам, стоя в храме на чте­нии Еван­ге­лия и Посла­ний, можно и нужно ска­зать в сердце: “Говори, Гос­поди. Слу­шает раб Твой”.

Мы можем удив­ляться той пере­мене, кото­рая насту­пала в жизни мно­гих свя­тых после услы­шан­ного отрывка из Писа­ний. Анто­ний Вели­кий услы­шал: “Раз­дай все и сле­дуй за Мной”, – и тут же посту­пил по услы­шан­ному. И не только Анто­ний. Дело не только в глу­бине души и в жаре сердца, кото­рыми отли­ча­лись свя­тые. Дело также в том ува­же­нии к литур­гии слова, кото­рое было харак­терно для Древ­ней Церкви. Пение псал­мов, чте­ние Писа­ния и про­по­ведь – все то, что пред­ва­ряет Евха­ри­стию, – зани­мало, а кое-где и сей­час зани­мает час и более. Копты и сей­час читают пять отрыв­ков из Нового Завета, неко­то­рые – на двух язы­ках. В литур­гии Иакова непре­менно чита­ется отры­вок из Вет­хого Завета. Слово Божие прон­зает совесть, смяг­чает раны души, напи­ты­вает чело­века. Когда ска­жут: “Бла­го­да­рим Гос­пода”, вся цер­ковь будет уже разо­грета, насы­щена сло­вом, готова для евхаристии.

Оче­видно, не зав­тра мы вер­немся к этой древ­ней и бла­го­сло­вен­ной прак­тике. Но тогда надо читать Писа­ние самим или соби­раться для этой цели вме­сте хотя бы раз в неделю. Не надо бояться, что подоб­ная прак­тика кому-то напом­нит про­те­стан­тизм. Во-пер­вых, это не так. Во-вто­рых, хоро­ший опыт не грех и “опра­во­сла­вить”. Кто сей­час пом­нит о том, что вос­крес­ные школы в нынеш­нем виде сфор­ми­ро­ва­лись в Англии? Какая нам раз­ница, где они сфор­ми­ро­ва­лись, если опыт полез­ный, и мы с тру­дом пред­став­ляем при­ход­скую жизнь без подоб­ных школ.

Да и какой здесь про­те­стан­тизм, если в утрен­них молит­вах Мака­рий гово­рит: “Даруй мне, вос­ставшу, сло­ве­сем Твоим поучи­тися”. Если об Афа­на­сии Вели­ком гово­рили, что он так знает все книги Писа­ния, как редко кто знает хотя бы одну книгу. Если Зла­то­уст, не умол­кая, во время и не вовремя, по апо­столу, разъ­яс­нял народу свя­тые тек­сты. Если отцы пустыни учили целые книги наизусть.

Пра­во­слав­ный чело­век – это чело­век Чаши и Книги. Если только Книги, то, да, это – про­те­стант­ству­ю­щий чело­век. Но если только Чаши, то это чело­век, воз­можно, свя­той, но бес­сло­вес­ный. “Свят, но не иску­сен”. Опыт же гово­рит, что бла­го­че­сти­вое неве­же­ство есть бомба вели­кой раз­ру­ши­тель­ной силы. Мило­серд­ный Иисусе, вра­зуми нас и научи испра­виться. Тем более что читать мы все умеем.

Главный враг проповедника

Глав­ный враг про­по­вед­ника – это совесть, свя­зы­ва­ю­щая язык. “Чему я могу научить людей, если я глуп и гре­шен?”, – думает пас­тырь и мол­чит. А раз мол­чит, зна­чит, лишает паству сло­вес­ной пищи. Пас­тырь боится фари­сей­ство­вать, боится того, что жизнь его не оправ­ды­вает про­из­не­сен­ные слова. В этом страхе есть бла­го­че­стие, но есть в нем и неразумие.

Было бы неплохо, если бы про­по­ве­до­вали только свя­тые. Но, во-пер­вых, сами свя­тые отка­жутся себя такими при­знать. Во-вто­рых, если Петр отрекся, а Павел был гони­те­лем, то не зна­чит ли это, что поиск абсо­лют­ной свя­то­сти может при­ве­сти к ошибке ско­рее, чем к тор­же­ству Пра­во­сла­вия? Что, если бы Петр отка­зался бла­го­вест­во­вать и писать посла­ния на осно­ва­нии того, что он сильно согре­шил? Ответ, кажется, очевиден.

Если у миря­нина от объ­еде­ния, от осуж­де­ния или от злобы бесов­ской ночью, нака­нуне вос­крес­ного дня, слу­чится осквер­не­ние, то ему нужно воз­дер­жаться от при­ча­стия. Но если то же самое слу­чится со свя­щен­ни­ком, он не может не при­ча­щаться, поскольку не может не слу­жить. То же самое каса­ется и про­по­веди. Лич­ное совер­шен­ство – вожде­лен­ная цель, но не лишать же людей службы до тех пор, пока цель не достигнута.

Пра­во­слав­ный хри­сти­а­нин есть чело­век Чаши и чело­век Книги. И литур­гия есть не только при­не­се­ние Бес­кров­ной Жертвы и вку­ше­ние от Нее, но в службе есть также место для литур­гии слова. Литур­гия слова пред­по­ла­гает чте­ние, вни­ма­тель­ное слу­ша­ние свя­щен­ных тек­стов и их истол­ко­ва­ние, то есть про­по­ведь. Как нельзя лишать людей литур­гии и при­ча­стия, исходя из соб­ствен­ной “греш­но­сти”, точно так же их нельзя лишать сло­вес­ной пищи.

Совесть будет обли­чать, и свя­щен­ник не раз выпла­чет в оди­но­че­стве ту боль, кото­рая рож­да­ется от столк­но­ве­ния высо­кого при­зва­ния и лич­ного недо­сто­ин­ства. И сами про­по­веди свя­щен­ник будет гово­рить не сверху вниз, как зна­ю­щий – невеж­дам, но он будет гово­рить в режиме состра­да­ния пастве и един­ства с ней, словно самому себе.

Свя­щен­ник, осквер­нив­шийся во сне, но обя­зан­ный слу­жить, дол­жен вычи­тать “Пра­вило от осквер­не­ния”. Эти молитвы и сми­рят, и уте­шат чело­века. Но о чем думать и что читать чело­веку, кото­рый дол­жен про­по­ве­до­вать, а совесть скле­и­вает ему уста? Не думаю, что пред­ложу пана­цею, но меня самого уте­шают и обод­ряют мысли, кото­рыми хочется поделиться.

Если я буду свя­тым, то ничего не добавлю к свя­то­сти Бога. Если я буду гре­шен, как есть, и еще больше гре­шен, то ничего не отниму от свя­то­сти Бога. Бог свят без меня и неза­ви­симо от меня. Он достоин хвалы, и Его нужно хва­лить неза­ви­симо от наших лич­ных внут­рен­них состо­я­ний. Я обя­зан это делать, если я верю в Бога. И я обя­зан про­по­ве­до­вать, если я священник.

Было бы странно, если бы мы ска­зали: “Сего­дня я чув­ствую себя пре­вос­ходно. Совесть ни в чем меня не обли­чает. Зна­чит, я буду хва­лить Бога и (в слу­чае, если я свя­щен­ник) про­по­ве­до­вать”. Зато в дру­гой день мы бы ска­зали: “Я гре­шен и слаб. У меня болит душа. Совесть меня истер­зала. Я не буду молиться и проповедовать”.

Свя­щен­ник не имеет право на такой сен­ти­мен­таль­ный волюн­та­ризм. Он обя­зан бла­го­вест­во­вать день ото дня спа­се­ние Божие, обя­зан бла­го­вест­во­вать “силою мно­гою”, и это не должно зави­сеть от его лич­ных переживаний.

Вет­хо­за­вет­ный закон запре­щал свя­щен­нику раз­ди­рать ризы даже в слу­чае смерти соб­ствен­ного ребенка. Этот же закон пове­ле­вал при­но­сить еже­днев­ные жертвы неза­ви­симо от бед и слож­но­стей, пере­но­си­мых иереем. Нам тоже нелишне отвя­зать свя­щен­ные обя­зан­но­сти от сен­ти­мен­таль­ных пере­жи­ва­ний. В этом и заклю­ча­ется, быть может, един­ствен­ное отли­чие свя­щен­ника от миря­нина. Свя­щен­нику нельзя уста­вать, опус­кать руки, оста­нав­ли­ваться. Никто не знает, что внутри у него тво­рится. Никому и не надо это знать, поскольку никто из жало­сти не сни­мет с него груз одна­жды взя­тых обя­зан­но­стей. И Нико­лай Серб­ский гово­рит о том, что никто не знает, какие вихри и огнен­ные смерчи бушуют на Солнце. Глав­ное, что к нам энер­гия све­тила при­хо­дит в виде теп­лых и жиз­не­твор­ных лучей.

Итак, Гос­подь свят. Если гово­рить при­вычно-умным язы­ком, то Он объ­ек­тивно свят, свят неза­ви­симо от наших поро­ков и доб­ро­де­те­лей. Спа­се­ние, кото­рое Он “соде­лал посреди земли”, тре­бует непре­стан­ного напо­ми­на­ния и бла­го­вест­во­ва­ния. У свя­щен­ника нет ни одной отго­ворки, если он не проповедует.

Конечно, необ­хо­димо гото­виться. То есть делать выписки, читать, запо­ми­нать, думать, перед про­по­ве­дью молиться. Но глав­ное – отка­заться раз и навсе­гда от той лож­ной мысли, что мы недо­стойны про­по­ве­до­вать. Не может быть недо­стой­ным тот, кого Сам Гос­подь при­звал к этому труду, нелег­кому, но благословенному.

Апостол Павел в Афинах

Глава 17‑й книги Дея­ний апо­сто­лов опи­сы­вает пре­бы­ва­ние апо­стола Павла в Афи­нах. Там, в част­но­сти, гово­рится, что Павел не имел покоя духу сво­ему, видя город, пол­ный идо­лов. Душа апо­стола, вос­пи­тан­ного в пра­во­вер­ном иуда­изме, могла возг­ну­шаться этим местом. Ведь для иудея не только явный идол, то есть изоб­ра­же­ние язы­че­ского бога, но и любая ста­туя, осо­бенно если в руках у ста­туи есть какой-либо пред­мет (яблоко, копье, ски­петр), явля­ется идо­лом и мер­зо­стью. Афины могли лишиться про­по­веди и не услы­шать о Хри­сте, будь Павел чело­ве­ком, ста­вя­щим лич­ные вкусы и при­вычки вос­пи­та­ния выше задач благовествования.

Вме­сто этого апо­стол отыс­кал повод для про­по­веди посреди самих ста­туй, укра­шав­ших обще­ствен­ные места. Он нашел жерт­вен­ник с над­пи­сью “Неве­до­мому богу” и эту над­пись взял как повод для про­по­веди. Любой писа­тель, любой про­по­вед­ник знает, как важно не оши­биться в начале слова, как важно найти повод для диа­лога. Это все­гда – поло­вина нача­того дела, и даже больше. Пло­хое начало слова – это нерас­крыв­шийся пара­шют. Раз­би­тым чув­ствует себя неудачно начав­ший слово про­по­вед­ник. Павел начал гени­ально, и урок, пре­по­да­ва­е­мый апо­сто­лом, изумителен.

Он, насту­пая на горло соб­ствен­ному воз­му­ще­нию, назы­вает афи­нян людьми, “осо­бенно набож­ными”, поскольку, не зная всех богов, но боясь оскор­бить невни­ма­нием кого-либо неиз­вест­ного из них, они воз­двигли безы­мян­ный жерт­вен­ник этому богу. “Вот этого Бога, Кото­рого вы, не зная, чтите, я воз­вещу вам”, – гово­рит апо­стол. В мире рели­ги­оз­ного плю­ра­лизма, в мире, где знают все, но не знают глав­ного, он нахо­дит повод для про­по­веди о Творце и об Искупителе.

Этот урок учит нас тер­пе­нию и поиску тех заце­пок, кото­рые поз­во­ляют начать с людьми раз­го­вор о “еди­ном на потребу”. Мы ведь часто склонны махать рукой и ссы­латься на невоз­мож­ность еван­ге­ли­за­ции там, где все не по-нашему. Ока­зы­ва­ется, зря. Любой народ и любая замкну­тая группа внутри народа тре­буют спе­ци­фи­че­ского под­хода и нето­роп­ли­вого вни­ма­ния. С афи­ня­нами нельзя гово­рить так, как с евре­ями. Для тех нужны дока­за­тель­ства от писа­ний про­ро­ков, а для этих – фило­соф­ские рас­суж­де­ния. Так и нам: с вра­чами нужно гово­рить на одном языке, а с воен­ными на дру­гом, с моло­де­жью на тре­тьем и с уче­ными на чет­вер­том. Везде есть зацепка и повод, но везде их нужно искать, не поз­во­ляя себе эмо­ци­о­наль­ного оттор­же­ния и ложно-бла­го­че­сти­вого раздражения.

Вот свя­той Нико­лай Серб­ский пишет о япон­цах и хва­лит их за то, что у них нет в лек­си­коне матер­ной брани. Эта брань не запре­щена. Она вовсе отсут­ствует. Отсут­ствует то уни­зи­тель­ное отсы­ла­ние к телес­ному низу и сло­вес­ное осквер­не­ние собе­сед­ника, кото­рое так въелось в нашу повсе­днев­ную речь. Это зна­чит, что япон­цам можно было бы ска­зать: “Я нахожу вас как-то по осо­бен­ному набож­ными и хочу рас­ска­зать вам о Слове Божием, ибо я вижу, что вы бла­го­ра­зумно и цело­муд­ренно поль­зу­е­тесь сло­вом”. Живя среди народа, бережно отно­ся­ще­гося к ста­ри­кам и ува­жа­ю­щего седину, можно ска­зать, что и они по осо­бен­ному набожны, испол­няя запо­ведь о почи­та­нии роди­те­лей и стар­ших. Такие при­меры мно­го­чис­ленны. Можно со стра­хом, но не без надежды пред­по­ла­гать, что эти при­меры есть везде. Мораль оправ­ды­вает чело­ве­че­скую жизнь. И мораль все­гда пита­ется стра­хом Божиим, даже если ясного позна­ния о Боге в народе нет.

Сего­дняш­ний мир плю­ра­ли­сти­чен и тер­пе­лив к любым мне­ниям. “Говори, что хочешь. Только не ущем­ляй мою гор­дыню и не мешай мне жить”, – вот кредо сего­дняш­него циви­ли­зо­ван­ного чело­ве­че­ства. “Мы не хотим вам мешать жить, – отве­тим мы. – Мы не обе­щаем не затра­ги­вать вашу гор­дыню. Но раз вы готовы слу­шать, мы будем гово­рить. Тем более что поводы для раз­го­вора мы в изоби­лии най­дем у вас же. Хотите слы­шать о бла­го­род­стве – мы ска­жем о Сыне Бога и Чистой Девы. Хотите знать о богат­стве – мы ска­жем о Том, Кто богаче всех. Любите кра­соту – мы воз­ве­стим вам о Крас­ней­шем паче сынов чело­ве­че­ских. Почи­та­ете цело­муд­рие – мы рас­ска­жем о Том, Кто чист, на Ком нет пятна”. Все мораль­ные досто­ин­ства, непре­менно при­сут­ству­ю­щие, пусть и в малом коли­че­стве, у любого народа, во Хри­сте нахо­дят пол­ноту и завер­ше­ние. Это нужно учиться показывать.

В притче о мило­серд­ном сама­ря­нине упо­ми­на­ются две монеты, кото­рые были даны хозя­ину гости­ницы для ухода за изби­тым раз­бой­ни­ками чело­ве­ком. Эти монеты – два завета: Вет­хий и Новый. Из них нужно чер­пать все необ­хо­ди­мое для исце­ле­ния ране­ного Адама. Ведь “все Писа­ние бого­дух­но­венно и полезно для науче­ния, для обли­че­ния, для исправ­ле­ния, для настав­ле­ния в пра­вед­но­сти” (2 Тим. 3: 16). И “вся­кий книж­ник, научив­шийся Цар­ствию Небес­ному, выно­сит из своей сокро­вищ­ницы вет­хое и новое”.

Гости­ница – это Цер­ковь. И там же в притче, где Гос­подь Иисус обе­щает вер­нуться (ведь мило­серд­ный сама­ря­нин – это Он), хозя­ину гости­ницы обе­ща­ется воз­да­я­ние, если он потра­тит (издер­жит) на лече­ние боль­ного что-то сверх двух упо­мя­ну­тых монет. Что же можно издер­жать на лече­ние сверх Биб­лии и обоих ее Заве­тов? Оче­видно, что вся­кое полез­ное зна­ние, исполь­зо­ван­ное ради науче­ния в вере, заклю­ча­ется в этих допол­ни­тель­ных рас­тра­тах. Апо­стол Павел ведь был широко и глу­боко обра­зо­ван по мер­кам тогдаш­него элли­ни­сти­че­ского мира. Он знал уче­ния раз­лич­ных фило­соф­ских школ (сто­ики и эпи­ку­рейцы упо­ми­на­ются среди его слу­ша­те­лей в Афи­нах), он не сты­дился цити­ро­вать язы­че­ских авто­ров в про­по­ве­дях и посла­ниях. Это – нечто сверх двух монет. Потому и в про­по­веди Павел потру­дился больше про­чих, что вое­вал не одним мечом, но в ору­жие обра­щал вся­кую вещь, попав­шую в руки.

Это тоже урок для нас, для уче­ни­ков Павла и позд­них родов. Зна­ешь одну из наук или несколько – зна­чит смо­жешь гово­рить с уче­ными, да и обыч­ную про­по­ведь сде­ла­ешь более убе­ди­тель­ной. Слу­жил в армии – зна­чит смо­жешь общаться со слу­жи­выми на понят­ном для них языке. Любишь искус­ство – докажи слу­ша­ю­щим, что оно в луч­ших своих про­яв­ле­ниях есть сплошь дитя хри­сти­ан­ской куль­туры. Зна­ешь языки, путе­ше­ство­вал, име­ешь бога­тый лич­ный опыт – все обрати на пользу рас­про­стра­не­ния Хри­сто­вой бла­го­дати. Иными сло­вами, умно­жай зна­ния, при­бав­ляй к двум моне­там, трать больше. Гос­подь вер­нется и воз­даст. Только ни от кого не отма­хи­вайся. Пре­одо­ле­вай лич­ную непри­язнь. Те, кто не нра­вится тебе, весьма любимы Богом, Кото­рого ты про­по­ве­ду­ешь. Они не знают Его еще, как должно, но они навер­няка чтут Его как Бога неве­до­мого. Среди их идоль­ских капищ най­дется рас­чи­щен­ное место для хри­сти­ан­ского алтаря.

Со вре­ме­нем этот труд будет иметь плоды. Или в сто, или в шесть­де­сят, или в трид­цать раз, как в притче. Так и напол­нен­ный неко­гда идо­лами город Афины стал горо­дом хри­стиан, горо­дом епи­скоп­ской кафедры, горо­дом, вос­пи­тав­шим мно­же­ство свя­тых. Не во время Павла, а гораздо позже. И наш труд не для зав­траш­него дня, а для веч­но­сти. Будь вни­ма­те­лен, про­по­вед­ник. Со вре­ме­нем там, где не знали Бога, напи­шут то, что начер­тано на одном из хра­мов Тро­иц­кой лавры: “Ведо­мому Богу”.

Идеальный приход

Давайте пред­ста­вим себе иде­аль­ный при­ход. Если наше пред­став­ле­ние будет пра­виль­ным, то не факт, что мы вопло­тим идеал в нашей дей­стви­тель­но­сти. Не вопло­тим. Но дея­тель­ность свою будем соот­но­сить с нор­мой и будем, таким обра­зом, к норме и иде­алу приближаться.

Так, к при­меру, суще­ствуют эта­лоны мер и весов. Взве­ши­вая нам поми­доры, про­дав­щица назы­вает вес, а зна­чит, и цену далеко не по аптеч­ным мер­кам. Она погре­шает с точки зре­ния эта­лона. Но именно эта­лон дает воз­мож­ность что-либо вообще взве­ши­вать и счи­тать. Так же и сто­ляр, заме­ряя раз­меры буду­щего шкафа, руко­вод­ству­ется эта­ло­ном метра и сан­ти­метра, хотя неиз­бежно погре­шает в точ­но­сти. Норма дает воз­мож­ность срав­не­ния и посту­па­тель­ного дви­же­ния при сми­рен­ном осо­зна­нии того, что пол­ного сов­па­де­ния нормы и факта не будет.

Каков же он, иде­аль­ный при­ход? Во-пер­вых, евха­ри­сти­чен. Таин­ство Тела и Крови Хри­ста для такого при­хода – это пуль­си­ру­ю­щее и живое сердце. Все осталь­ное полу­чает импульс роста и дви­же­ния отсюда. При­ход – это семья при­ча­ща­ю­щихся от одной Чаши людей – людей, еди­но­кров­ных бла­го­даря Причащению.

Во-вто­рых, при­ход дол­жен вклю­чать в себя пред­ста­ви­те­лей всех име­ю­щихся в обще­стве слоев и групп. Там должны быть гар­мо­нично пред­став­лены интел­ли­генты и про­стецы, ста­рики и моло­дежь, семей­ные и оди­но­кие. Плохо, если в храме одни лишь люди стар­шего воз­раста. Зна­чит, для моло­дежи в храме ничего не при­го­тов­лено. Но плохо также, если в храме одна моло­дежь. Зна­чит, ста­ри­ков вытес­нили “за ненадобностью”.

Хорошо, если среди при­хо­жан есть про­фес­сора, актеры, архи­тек­торы. Но плохо, если при­ход сплошь состоит из интел­ли­ген­тов. Тогда на лицо угроза иллю­зии избран­но­сти и, как след­ствие, сно­бизма прихожан.

Древ­ность должна вос­крес­нуть и ожи­виться на наших гла­зах. Бога­тые и бед­ные должны вновь сой­тись у одной Чаши. При­чем в про­пор­циях, суще­ству­ю­щих в обще­стве: один бога­тый на сто бед­ных и про­стых. Изоби­лие бога­тых тоже спо­собно родить сомнение.

Итак, “если в собра­ние ваше вой­дет чело­век с золо­тым перст­нем, в бога­той одежде, вой­дет же и бед­ный в скуд­ной одежде, и вы, смотря на оде­того в бога­тую одежду, ска­жете ему: тебе хорошо сесть здесь, а бед­ному ска­жете: ты стань там, или садись здесь, у ног моих, — то не пере­су­жи­ва­ете ли вы в себе и не ста­но­ви­тесь ли судьями с худыми мыс­лями?” (Иак. 2:2–4).

При­ходы должны общаться между собою. При­хо­жане должны ходить в дру­гие при­ходы на празд­ники, должны с любо­вью общаться с дру­гими пас­ты­рями. Духов­ники не должны пре­пят­ство­вать этому обще­нию из зави­сти или коры­сти. Древ­ние ска­зали: если двое делают одно и то же, то это не одно и то же. При всей оди­на­ко­во­сти бого­слу­жеб­ного чина и Таинств в каж­дом при­ходе они совер­ша­ются со сво­ими осо­бен­но­стями. Таков закон могу­ще­ствен­ного вли­я­ния лич­но­сти на все, чем она зани­ма­ется. Оди­на­ко­вость устава не пре­вра­щает нас в близ­не­цов. И при­хо­жа­нам нужно видеть эти раз­ли­чия, отме­чать их как в хоро­шую, так и в дур­ную сто­рону, чтобы “испы­тан­ная вера ока­за­лась дра­го­цен­нее гиб­ну­щего, хотя и огнем испы­ты­ва­е­мого золота” (1 Пет. 1:7).

Если же свя­щен­ник рев­нует при­хо­жан к дру­гим пас­ты­рям, вну­шает мысли об избран­ни­че­стве его общины, кри­ти­кует всех осталь­ных, то его при­ход рис­кует пре­вра­титься в секту, а сам пас­тырь – либо в “гуру”, либо в баналь­ного гор­деца и завистника.

Все про­чие виды актив­но­сти, в том числе соци­аль­ной, родятся сами собой. В мире нет людей бес­та­лан­ных. И стоит согреть чело­ве­че­скую душу молит­вой и Евха­ри­стией, как она устре­мится к твор­че­ской само­ре­а­ли­за­ции. Один разо­бьет во дворе храма клумбу, дру­гая возь­мется шить обла­че­ния, тре­тий пожерт­вует деньги на новый коло­кол, чет­вер­тый нач­нет про­во­дить вос­крес­ные дни у посте­лей боль­ных. Кому-то со сто­роны может пока­заться, что это плоды орга­ни­за­ци­он­ных талан­тов насто­я­теля. А это на самом деле сово­куп­ный труд, общее дело, то есть “литур­гия”, став­шая воз­мож­ной после того, как чело­век при­об­щился к самой важ­ной Литур­гии – Причастию.

Спра­ши­вать: зачем нам такие при­ходы? – как-то язык не пово­ра­чи­ва­ется. Они нужны как воз­дух. Но можно спро­сить: что общего между этими гипо­те­ти­че­скими иде­аль­ными общи­нами и мис­си­о­нер­ством? Ответ прост. Такие общины оправ­ды­вают Еван­ге­лие в гла­зах мира и дают при­мер. Все про­блемы хри­сти­ан­ства заклю­чены в одном сло­во­со­че­та­нии – “пло­хие хри­сти­ане”. Раз­ру­шить дур­ные сте­рео­типы, дать место славе и бла­го­дати Божией – что может быть для мис­сии лучше?

Можно ска­зать, что иде­аль­ный при­ход – это то место и тот образ жизни, кото­рый делает воз­мож­ным рас­кры­тие глу­бин­ных талан­тов чело­века, делает чело­века самим собой. Ведь до при­хода ко Хри­сту мы не знаем самих себя. Из всех мыс­ли­мых потерь после потери Рая самая горь­кая – потеря себя самого. При­ходя же к Вос­крес­шему Гос­поду, мы себя вновь – или даже впер­вые – нахо­дим. А найдя, начи­наем жить в ту меру общей пользы, на какую способны.

Но поскольку при­ход ко Хри­сту не есть при­ход одного к Одному, но есть вхож­де­ние также и в семью – в Цер­ковь, то чело­веку нужна среда для вос­при­я­тия пол­ноты веры и для само­рас­кры­тия в вере. Этой сре­дой именно явля­ется при­ход. Боль­ной при­ход рож­дает боль­ных при­хо­жан и делает боль­ными здо­ро­вых. Здо­ро­вый при­ход спо­со­бен вос­кре­шать людей из гро­бов отча­я­ния и бес­смыс­лицы и пре­вра­щать Еван­ге­лие из чита­е­мой Книги в вопло­тив­шийся факт.

Мысли по поводу иде­аль­ного при­хода можно и раз­вить, и про­дол­жить. Одно только не стоит забы­вать: Абсо­лют­ная Истина не лежит у нас в кар­мане, мы лишь на пути к ней. Ну, а эта­лон, как уже ранее ска­зано, помо­гает решать кон­крет­ные задачи, но вопло­ща­ется в жизни очень и очень редко.

Задача-минимум

При всех нуж­дах эпохи и при всех вызо­вах совре­мен­но­сти, сто­я­щих перед лицом пас­тыря и про­по­вед­ника, нельзя не при­знать, что не все оди­на­ково спо­собны на борьбу с гре­хом и ложью во все­ору­жии духов­ного опыта и житей­ских зна­ний. Есть молит­вен­ники, есть про­по­вед­ники, есть орга­ни­за­торы, есть про­стые души, дра­го­цен­ные перед Богом именно своей про­сто­той. Не всем Бог дает все, и “дары раз­личны, но Дух один и тот же” (1 Кор. 12:4).

Чтобы не было уны­ния от осо­зна­ния своих спо­соб­но­стей, чтобы не хва­таться за дела непо­силь­ные, нужна мыс­лен­ная ограда. Попро­буем выстро­ить хотя бы ее часть.

В своем мини­маль­ном пре­деле Цер­ковь обя­зана сохра­нить саму себя, то есть сохра­нить испо­ве­да­ние Хри­сто­вой истины, молитву и таин­ства. Это должно сохра­ниться, даже если нет тон­кой апо­ло­ге­тики, тер­пе­ли­вой мис­сии и неустан­ной про­по­веди. На этот мини­мум спо­со­бен каж­дый пас­тырь. Древ­ние ска­зали, что “между поэтами есть место не только Гомеру”. Мы знаем лучше всего из числа апо­сто­лов Петра и Павла, Иакова и Иоанна. Остав­шихся из две­на­дцати можем знать не всех и тем более не пом­ним все имена апо­сто­лов из числа семи­де­сяти. А ведь они – носи­тели бла­го­дати, оче­видцы чудес, иери­хон­ские трубы, сокру­шив­шие стены вет­хого мира. Это озна­чает, кроме про­чего, что есть много менее извест­ных, или мало извест­ных, или даже забы­тых людьми тру­же­ни­ков, кото­рых пом­нит Бог и труды кото­рых Он оце­нил по достоинству.

Стоит в одном из угол­ков Божи­его мира неболь­шая церк­вушка. Слу­жит в ней не бле­щу­щий ни талан­тами, ни свя­то­стью про­стой свя­щен­ник. При­ни­мает испо­ведь, кре­стит мла­ден­цев, вен­чает браки, при­но­сит Богу в вос­кре­се­нье и празд­ники Бес­кров­ную Жертву. Вокруг него и его при­хода бушует мир. Схо­дят с ума люди, уби­вая себя алко­го­лем и нар­ко­ти­ками, руга­ются с мужьями жены, ходит моло­дежь с немыс­ли­мыми при­чес­ками и мало­по­нят­ным слен­гом. Цве­тут буй­ным цве­том секты, уве­рен­ные в своей избран­но­сти, охо­тя­щи­еся за душами. Эфир напол­нен теле­фон­ными раз­го­во­рами, радио­вол­нами и пад­шими духами. А в храме у неза­мет­ного батюшки – горстка при­хо­жан. Он не спо­рит с сек­тан­тами, не вытя­ги­вает со дна жизни тех, кто упал туда доб­ро­вольно. Он – не хариз­мат и не ора­тор, он – не подвиж­ник, про­сто – обыч­ный батюшка. Но именно он и его при­ход хра­нят Истину в ее послед­нем пре­деле. Он и его при­ход с регу­ляр­ными служ­бами – это столп, на кото­рый опи­ра­ется небо. Есте­ственно, что ни в чьих гла­зах, равно как и в своих соб­ствен­ных, он никому таким не кажется. Это вели­кое чудо и вели­кая милость сми­рен­ного Иисуса.

Совре­мен­ный чело­век трудно при­хо­дит к Богу. В силу своей внут­рен­ней слож­но­сти и запу­тан­но­сти чело­веку непо­сильны пря­мые и про­стые пути. Нужно истос­ко­ваться и изму­читься, обма­нуться на рели­ги­оз­ных под­дел­ках, пора­бо­тать пас­ту­хом на “стране далече” и поесть сви­ной пищи (вспом­ним притчу о блуд­ном сыне), чтобы дозреть до пока­я­ния и домо­литься до Пра­во­сла­вия. Бог эту ситу­а­цию допу­стил, Бог ее тер­пит. Дерзну ска­зать, что ино­гда в этом длин­ном и пет­ля­ю­щем пути заклю­чена пря­мая воля Божия. И вот для всех тех, кто нахо­дится пока вне пре­де­лов нашего взгляда, кто про­ры­ва­ется к Церкви, пол­зет к ней, пре­одо­ле­вает пре­пят­ствия, нужны про­стые и мало­при­мет­ные храмы, “зер­но­хра­ни­лища Все­лен­ского добра и риги Нового Завета” (О. Мандельштам).

У А. Май­кова есть такие стихи:

И ангел мне сказал:
“Уйди, оставь их грады,
В пустыню спрячься ты, чтоб там огонь лампады –
Све­тиль­ник Истины до срока уберечь.
Чтобы когда тщету сует они познают,
Воз­жаж­дут Истины и света пожелают –
Им было б чем све­тиль­ники возжечь”.

Слова в сти­хах обра­щены к неко­ему подвиж­нику, поки­да­ю­щему мир. Свя­щен­ник же мир не поки­дает, но он тоже при­зван хра­нить лам­паду непо­тух­шей. Это нужно ради тех, кто еще не в храме, но уже на пути к нему. Если бы мы могли парить в небе­сах, подобно пти­цам! И если бы мы видели не только при помощи зрачка и хру­ста­лика, но и при помощи любя­щего, веру­ю­щего сердца! Что уви­дели бы мы?

Мы уви­дели бы мир, подоб­ный бушу­ю­щему морю, а малень­кий храм с нека­зи­стым свя­щен­ни­ком словно камен­ный утес посреди пучины. Мы уви­дели бы мно­гих жертв кораб­ле­кру­ше­ния, кото­рые на дос­ках, на облом­ках корабля, в надув­ных жиле­тах и без них, вплавь доби­ра­ются до утеса. Их манит сия­ю­щий крест и ого­нек в окнах. Они изне­мо­гают от борьбы со сти­хией и хотят спа­стись. Для них и суще­ствует храм. Ради них Гос­подь сооб­щил камен­ному утесу несо­кру­ши­мость перед лицом волн. Они – буду­щие прихожане.

Поэтому свя­щен­ник не дол­жен отча­и­ваться, видя свою паству мало­чис­лен­ной. Это вре­мен­ное явле­ние. Со всех сто­рон к храму дви­жутся люди, ощу­тив­шие, что они поги­бают без бла­го­дати и без таинств.

В своем послед­нем пре­деле как мини­мум задач свя­щен­ник дол­жен сохра­нить свой храм и при­ход. Сохра­нить ради молитвы, литур­гии и испо­ве­да­ния Истины. Все обле­чен­ные саном и бла­го­да­тью свя­щен­ства спо­собны на это, невзи­рая на раз­ли­чие спо­соб­но­стей и даро­ва­ний. Дело это столь дра­го­ценно, что “хорошо слу­жив­шие при­го­тов­ляют себе выс­шую сте­пень и вели­кое дерз­но­ве­ние в вере во Иисуса Хри­ста” (1 Тим. 3:13).

Само суще­ство­ва­ние Церкви есть мис­сия без всех внеш­них при­зна­ков мис­сии. Кто-то может идти в дале­кие страны на про­по­ведь или писать бого­слов­ские книги только бла­го­даря тому, что вели­кое мно­же­ство неиз­вест­ных миру пас­ты­рей про­сто и бес­хит­ростно совер­шают свой повсе­днев­ный труд. Такая ситу­а­ция будет про­дол­жаться до самого Страш­ного суда: одни будут бла­го­вест­во­вать силою мно­гою, дру­гие будут обес­пе­чи­вать эту “мно­гую силу”, под­дер­жи­вая мисти­че­ское бытие Церкви. Тем более что сама царица служб – литур­гия – будет совер­шаться тоже до послед­него пре­дела, как напи­сано: “Вся­кий раз, когда вы едите хлеб сей и пьете чашу сею, смерть Гос­подню воз­ве­ща­ете, доколе Он при­дет” (1 Кор. 11:26).

Зажечь другого

Дерево, таким обра­зом, живет, что стоит полить корни, и рас­пу­стятся ветви. Чело­ве­че­ское тело таково, что стоит пальцу опух­нуть, и весь чело­век ходить не смо­жет. Совер­шенно по тем же зако­нам живет и чело­ве­че­ское обще­ство. Один вли­яет на всех, и все вли­яют на одного. Слож­но­под­чи­нен­ные связи про­ни­зы­вают чело­ве­че­ство. Нико­гда зара­нее не уга­да­ешь, как и в каком месте про­рас­тет посев, сколько еще огней зажжется от малого огня, зажжен­ного тобой.

Вот она и радость. Вот и уте­ше­ние. Телес­ное око очень огра­ни­чено в спо­соб­но­стях. Чтоб видеть дальше и глубже, нужны мик­ро­скопы и теле­скопы. И житей­ский взгляд выхва­ты­вает только то, что “здесь и сей­час”. А какова даль­ней­шая судьба при­ме­ров, слов, идей, дер­за­ний и уси­лий, пока не видно.

Вот как гра­мотно, со зна­нием дела, сер­дечно изла­гает пра­во­слав­ную веру епи­скоп Кал­лист (Уэр). Но кто мог пред­ви­деть это, когда он, еще юным сту­ден­том, вошел “слу­чайно” в пра­во­слав­ную цер­ковь и стоял за литур­гией, кото­рую слу­жил архи­епи­скоп Иоанн (Мак­си­мо­вич)? А ведь тогда-то все и началось.

Вот как много тру­дов взял на свои плечи иеро­мо­нах Сера­фим (Роуз), про­буж­дая спя­щих от сна, защи­щая веру отцов, обли­чая козни врага. А ведь тоже все нача­лось в пра­во­слав­ном храме, куда он зашел “слу­чайно” и почув­ство­вал, что двери за спи­ной закры­лись, а сердце ска­зало: “Ты дома”.

Хри­сти­ан­ское про­све­ще­ние Эфи­о­пии нача­лось с того, что евнух, хра­ни­тель цар­ской казны, читал в колес­нице книгу Исаии. Читал и не пони­мал, что читает. И апо­столу Филиппу было велено анге­лом при­стать к колес­нице и начать раз­го­вор. И потом был недол­гий сов­мест­ный путь, и про­по­ведь о Иисусе, и кре­ще­ние в пер­вом встреч­ном источ­нике воды. И дальше ангел унес Филиппа, а ново­кре­щен­ный евнух в радо­сти про­дол­жил путь домой. Там, дома, его уже ждали люди, кото­рых он дол­жен был научить и при­ве­сти к вере (См.: Деян. 8:26–40).

Один начи­нает дело и не видит еще, даже не пред­чув­ствует буду­щих пло­дов. Но начи­нает с верой в буду­щую пользу и с надеж­дой на силь­ного Бога. А дальше, вопреки закону энтро­пии, нача­тое дви­же­ние не пога­сает, не схо­дит на нет, но, словно веч­ный дви­га­тель, наби­рает обо­роты и дви­жет иные души.

По всем зем­ным рас­че­там хри­сти­ан­ство могло закон­читься вме­сте с зем­ной жиз­нью тех, кто лично видел и слы­шал Иисуса. Это – по зем­ным рас­че­там. А оно не закон­чи­лось, набрало силу и закан­чи­ваться не соби­ра­ется. Вот и Напо­леон в ссылке раз­мыш­лял о Хри­сте и удив­лялся: как это за Него жизнь отда­вали, Самого в глаза не видя, но только веруя? За Напо­леона ведь тоже на штыки и под пули шли, но для этого надо было обо­жеств­ля­е­мого импе­ра­тора лично видеть в клу­бах дыма, на холме, коман­ду­ю­щим сра­же­нием. А тут – только по зову сердца, только по вере, и – на смерть. Да не оди­ночки, а мил­ли­оны. Да не в древ­но­сти только, а всюду, и даже до сего дня. Как тут усо­мниться в истин­но­сти Еван­ге­лия и во все­силь­ной помощи Свя­того Духа? Никак невоз­можно усо­мниться, если только задуматься.

Вот и мы, под­да­ва­ясь мир­скому духу, раз­ре­шаем себе думать, что хри­сти­ан­ство вывет­ри­лось и поте­ряло силу. И, уве­ро­вав в эту лож­ную мысль, пере­стаем сами гореть и зажи­гать дру­гих. А ведь стоят на наших служ­бах – непре­менно стоят – Алеши Кара­ма­зовы, жадно ловят каж­дое слово и смот­рят не по сто­ро­нам, а внутрь, туда, где колеб­лется и горит ого­нек веры. В нашем деле ведь всего-то и надо порою, что, зажи­гая чужие све­тиль­ники, зажечь и тот один, кото­рый ярче всех разгорится.

Нельзя не видеть, что чело­ве­че­ство исчер­пы­ва­ется, устает и про­дол­жает безум­ство­вать. Но нельзя также не видеть и того, что чело­ве­че­ский ресурс все еще очень велик, что не все слова еще ска­заны и не все дела сде­ланы. Свя­ти­тель Нико­лай Япон­ский, нахо­дясь почти в оди­но­че­стве в дале­кой стране, слыша о пер­вых рас­ка­тах рево­лю­ци­он­ного грома в люби­мом и дале­ком Оте­че­стве, писал все же, что чело­ве­че­ство еще – ребе­нок. А наша страна – тем паче. И у мира, и у нас, как части этого мира, по мысли рав­ноап­о­столь­ного свя­ти­теля, еще вели­кое и ответ­ствен­ное буду­щее. Сомне­ваться в этом свя­ти­тель Нико­лай счи­тал рав­но­знач­ным хуле на Про­мысл Божий.

А из нас мно­гих хле­бом не корми, дай только голову в песок спря­тать и оттуда, из-под земли, гуг­нить о том, что все про­пало, что всему конец и дела без­от­радны. Да с таким под­хо­дом к жизни и без беды беду нажи­вешь! Но прежде чем затрав­ленно метаться в страхе перед при­бли­жа­ю­щимся анти­хри­стом, надо спро­сить себя: сде­лал ли я хоть что-то для того, чтоб этому при­ходу вос­пре­пят­ство­вать? Не в смысле: раз­бил ли кам­нем ком­пью­тер, раз­ре­зал ли нож­ни­цами кре­дит­ную кар­точку? Ведь не тех­ни­че­ские же нов­ше­ства этого зверя, выхо­дя­щего из без­дны, при­ве­дут к вла­сти и воца­рят, а тоталь­ное без­бо­жие, мел­кая жизнь и раз­врат. И только борьба с без­бо­жием, раз­вра­том и мелоч­но­стью этому отвра­ти­тель­ному цар­ство­ва­нию мешают стать реаль­но­стью. Вот вам и поле для вспашки, вот вам и точка для при­ло­же­ния уси­лий. Если ты – душа твор­че­ская, зака­ты­вай рукава. Но если ты – нытик пере­пу­ган­ный и спо­со­бен только на то, чтобы своей рас­тре­во­жен­ной душой без толку тре­во­жить чужие души, я тебя прошу: купи пачку “Орбита”. Ведь ино­гда дей­стви­тельно лучше жевать, чем говорить.

А уж если гово­рить, то нужно гово­рить о Хри­сте, о том, что Он силен, как прежде и, как прежде, от рабов Своих неот­лу­чен. Конца вре­мен ждать не надо, поскольку, имея Хри­ста, мы в Нем имеем и начало, и конец. “Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, гово­рит Гос­подь, Кото­рый есть и был и гря­дет, Все­дер­жи­тель” (Откр. 1:8). Он и родился на Земле, “когда при­шла пол­нота вре­мени” (Гал. 4:4). Дру­гой пол­ноты ждать не надо. Дру­гой пол­ноты нет, но есть ску­дость и пустота, рож­да­е­мая гре­хами и без­дей­ствием либо гре­хами и непра­виль­ным дей­ствием. В эту пустоту и вва­лится анти­христ, как вор – в раз­би­тое окно. В пустоту вва­лится, а не в полноту.

Я несо­мненно уве­рен в том, что в мире живет вели­кое мно­же­ство людей, кото­рые лучше нас. Они сильны, про­сты, отзыв­чивы, сооб­ра­зи­тельны. Они тер­пе­ливы и после­до­ва­тельны. У них есть все, что нужно хри­сти­а­нину, но нет пока глав­ного – веры. Ради них нужно жить и тру­диться. Ведь когда они уве­руют, они не опо­зо­рят Еван­ге­лие в гла­зах вра­гов лич­ным при­ме­ром, как мы, а оправ­дают Его делами и про­сла­вят имя Гос­пода Иисуса. Они живут в раз­ных стра­нах, и у них кожа раз­ных цве­тов. Неко­то­рые из них уже в воз­расте, а неко­то­рые еще не роди­лись. Жизнь мира про­дол­жа­ется ради того, чтобы в каж­дом поко­ле­нии Хри­стос был узнан людьми и полюб­лен ими.

Ради этого стоит жить. Мне эта мысль дает силы. Так ране­ный зна­ме­но­сец без печали закры­вает глаза, видя, что знамя не упало, но под­хва­чено силь­ной рукой.

И, между про­чим, все это не “когда-нибудь” совер­шится, а уже сей­час совер­ша­ется. Даже в эти самые минуты.

Культура

У веры сего­дня есть инте­рес­ный помощ­ник в лице куль­туры. Были, правда, вре­мена, когда ходьба по длин­ным кори­до­рам куль­туры хорошо не закан­чи­ва­лась. Эти вре­мена и сего­дня не закон­чи­лись. Но мы вправе сего­дня ждать от куль­туры и нема­лой помощи.

Помощь заклю­ча­ется в том, что К. Льюис назы­вал «про­вет­ри­ва­нием моз­гов воз­ду­хом иных эпох». Ведь если с про­шед­шей жиз­нью мира ты зна­ком поверх­ностно, то выхо­дит, что и мир зарож­да­ется, и вело­си­пед изоб­ре­та­ется, и закат баг­ро­веет крас­ками Апо­ка­лип­сиса в пре­де­лах твоей малень­кой жизни. Отсюда чрез­мер­ная страст­ность исто­ри­че­ских оце­нок, уско­рен­ный ана­лиз и поспеш­ные выводы. Отсюда чрез­мер­ная увле­чен­ность своей соб­ствен­ной пер­со­ной и своим исто­ри­че­ским моментом.

Не сек­рет, что Пра­во­сла­вие в нашей стране при­хва­ры­вает (мягко говоря) нерв­ным эсха­то­ло­гиз­мом, вожди кото­рого искренне рели­ги­озны, но именно мало­куль­турны. Не в смысле смор­ка­ния в кулак вме­сто платка и не в смысле неже­ла­ния встать в транс­порте при виде стар­шего чело­века. А в смысле неже­ла­ния сопо­ста­вить свои выводы с исто­ри­че­ским опы­том. Поэтому их твор­че­ские уси­лия больше похожи на тороп­ли­вое скла­ды­ва­ние чемо­дана, чем на стро­и­тель­ство дома. А ведь нам именно нужно стро­ить дом после дол­гих лет без­быт­но­сти и кре­сто­вых похо­дов за все­че­ло­ве­че­ским счастьем.

Обще­из­вест­ный факт: среди сек­тан­тов нет или почти нет серьез­ных уче­ных. Сек­тант­ство слиш­ком увле­чено сего­дняш­ним днем и быст­рыми пло­дами. Оно стре­мится вски­пя­тить кровь своих адеп­тов и пред­ста­вить сего­дняш­ний день днем пред­по­след­ним. Серьез­ный чело­век, про­чи­тав­ший много книг и любя­щий думать, в такой атмо­сфере себя будет чув­ство­вать неуютно. Напро­тив, Пра­во­сла­вие уче­ному чело­веку близко. Там есть мно­го­ве­ко­вая тра­ди­ция, там за каж­дой дета­лью видна дол­гая работа мысли. Да и с Мака­рием Вели­ким гораздо пло­до­твор­нее позна­ко­миться, чем с бро­шюр­кой все­зна­ю­щего пас­тыря. Каза­лось бы, уче­ное сооб­ще­ство должно мас­сово воцер­ков­ляться. Так и есть, да только не очень мас­сово. При­чина – сек­тант­ское мыш­ле­ние мно­гих пра­во­слав­ных, для кото­рых Мака­рия и Иса­ака читать уже поздно, поскольку вре­мена послед­ние. Им бы посо­ве­то­вать взять на воору­же­ние окс­форд­скую посло­вицу: «Живи так, как в послед­ний день, но учись так, словно живешь вечно».

Мы обед­няем свою жизнь и создаем кос­вен­ные пре­пят­ствия для при­хода в Цер­ковь глу­бо­ких людей, когда ведем себя, словно кли­куши или пере­пу­ган­ная курица. Цер­ковь может сего­дня пере­ина­чить под себя лозунг одного очень нехо­ро­шего чело­века и ска­зать: «Учиться, учиться и еще раз учиться». От этого наша вера ста­нет тверже и осо­знан­ней, а наше сви­де­тель­ство – пол­но­вес­ней. Нельзя быть похо­жим на Мит­ро­фа­нушку, гово­рив­шего: «Зачем гео­гра­фию учить, коль извоз­чик дове­зет?» Нельзя спра­ши­вать, зачем нам латынь и гре­че­ский, зачем поэ­зия и мате­ма­тика. Нам нужно все, поскольку все вели­кое при­ка­са­ется к Богу, все изощ­ряет ум, все развивает.

Кто-то ска­жет, что, мол, Сера­фим Саров­ский этого не делал. А мы спро­сим у подоб­ных людей: «Вы во всем под­ра­жа­ете Сера­фиму? И в сто­я­нии на камне? И в без­мол­вии? И в отшель­ни­че­стве?» Ско­рее всего, нет. Так знайте, что Сера­фим очень высоко отзы­вался о свя­ти­те­лях Васи­лии Вели­ком и Гри­го­рии Бого­слове. Он счи­тал их истин­ными анге­лами во плоти и защит­ни­ками истины. А теперь позна­комь­тесь, прошу вас, с их жити­ями. Почи­тайте, как они, еще не кре­щен­ные, жили в Афи­нах, зная только учи­лище и цер­ковь. Как они бесе­до­вали с умней­шими людьми сво­его вре­мени, ото всех, словно пчелы с цвет­ков, заби­рая луч­шее. Хотите ссы­латься на Сера­фима – ухо­дите из мира молча и тер­пе­ливо мона­ше­ствуйте, под­ра­жая Сера­фиму. А иначе живите в миру, воору­жа­ясь вся­ким зна­нием, чтобы не отпасть от истины. Ведь это – вызов совре­мен­но­сти. Была эпоха стра­да­ний и ката­комб­ного, скры­того бытия. Была эпоха воцер­ко­в­ле­ния импе­рии, куль­туры и выра­ботки языка для бого­слов­ского сви­де­тель­ства. Была эпоха сбе­ре­га­ния апо­столь­ского огня в про­стоте ски­тов и пустынь. Были эпохи дроб­ле­ния и обособ­лен­ной жизни. Были эпохи под­лин­ного мис­си­о­нер­ства и мис­си­о­нер­ства, сме­шан­ного с ком­мер­че­ским инте­ре­сом. Чего только не было! Но сей­час эпоха соби­ра­ния кам­ней для все­мир­ного сви­де­тель­ства, эпоха усво­е­ния пло­дов про­шлого с тем, чтобы буду­щее встре­тить во все­ору­жии. Бежать некуда и неза­чем. Во-пер­вых, везде най­дут. А во-вто­рых, вре­мена бла­го­датны и бла­го­при­ятны именно для глу­бо­кого воцер­ко­в­ле­ния и осво­е­ния исто­ри­че­ски накоп­лен­ных богатств.

Мы ведь и живем так пар­шиво не потому ли, что веру, эту небес­ную силу, ото­дви­нули на пери­фе­рию жизни и счи­таем, что жизнь по вере воз­можна только вдали от прак­ти­че­ской дея­тель­но­сти? А разве не было в исто­рии людей, соче­та­ю­щих глу­бо­кую веру и под­лин­ную рели­ги­оз­ность с госу­дар­ствен­ной служ­бой, или с тру­дом архи­тек­тора, или с фун­да­мен­таль­ной нау­кой, или с попри­щем пол­ко­водца? Были такие люди. Мно­же­ство их было. Врачи-испо­вед­ники были, уче­ные-монахи были, педа­гоги-подвиж­ники были. Отчего же их теперь быть не должно? Бог изме­нился? Но это – ересь. Чело­век не тот? Пол­ноте. Чело­век тот же, и бла­го­дать все так же «немощ­ных вра­чует и оску­де­ва­ю­щих вос­пол­няет». А вре­мена все­гда, если угодно, были под­лые, и карье­ри­стам все­гда жилось воль­гот­нее, чем тру­же­ни­кам. Но это недо­стой­ная отго­ворка. Про­сто для того, чтобы понять драму жизни и найти себя, понять, что во все эпохи мы решаем одни и те же задачи, нужно всмат­ри­ваться в про­шлое, как в книгу. Всмат­ри­ва­ние в про­шлое – это и есть погру­же­ние в культуру.

Вот еще какое чван­ство можно рас­смот­реть в сынах чело­ве­че­ских: они с лег­ко­стью хва­лят свое, как бы запи­сы­вая заслуги пред­ков на свой счет, и с лег­ко­стью ругают чужое, словно оно все сплошь негод­ное. А ведь учиться можно у всех. Не только можно, но и нужно. Он не шпион и не пре­да­тель, чело­век, усво­ив­ший чужой поло­жи­тель­ный опыт. Он – купец, при­во­зя­щий на родину чуже­стран­ный полез­ный товар. И нужно насту­пить на горло соб­ствен­ной гор­дыне, лич­ной или наци­о­наль­ной, нужно, говоря язы­ком Еван­ге­лия, попро­сту сми­риться, чтобы при­знать чужой успех и сде­лать его своим через обучение.

Вот арабы гово­рят: «За зна­ни­ями иди даже в Китай». Китай для них был, видимо, сино­ни­мом «края света». Схо­дим и мы в Китай за одной цита­той. Схо­дим в Китай, не сходя с места.

Кон­фу­ций гово­рил: «Учиться, не думая, бес­по­лезно, а думать, не учась, опасно».

Учатся, не думая, те, кто запо­ми­нает мате­риал ради сдачи экза­мена, а потом забы­вает, или те, кто гло­тает книги без раз­бора ради тще­сла­вия или по нена­сыт­но­сти. Или те, кто не имеет выстра­дан­ного миро­воз­зре­ния и веры. Такие, по апо­столу, «вечно учатся и нико­гда в разум не при­хо­дят». Эти – бес­по­лезны. А вот думают, не учась, те, у кого пожар в сердце и энер­гии хоть отбав­ляй. Если им не учиться, то они опасны. Из таких как раз появ­ля­лись и рас­ко­ло­учи­тели, и ере­тики, и бала­муты с боль­шим раз­ма­хом. Народ наш по душев­ным свой­ствам широк до нево­об­ра­зи­мо­сти. Ему-то как раз и надо учиться больше всех дру­гих. Потому что отсут­ствие в нашем народе обра­зо­ва­ния и куль­тур­ной мно­го­гран­но­сти – тех самых качеств, что успо­ка­и­вают душу и дают энер­гии твор­че­ский, нето­роп­ли­вый выход, – гро­зит катастрофой.

Ведь что такое рево­лю­ция в Рос­сии? Это болез­нен­ная реак­ция на запад­ную интел­лек­ту­аль­ную при­вивку. Запад идейно родил ком­му­низм, но пере­бо­лел им мягко. А мы забо­лели так, что чуть не умерли, и именно из-за того, что не имели куль­тур­ного имму­ни­тета для пере­ва­ри­ва­ния чужих идей. Точно так же мы сей­час эсха­то­ло­гиз­мом болеем. Оттого, что спе­шим сразу до точки дойти, спе­шим в книжке послед­нюю главу про­честь. Уме­реть спе­шим в то самое время, как Гос­подь на нас с надеж­дой смот­рит и тру­дов от нас ждет. У Него, быть может, не так уж много тру­же­ни­ков в вино­град­нике оста­лось. А мы то и дело поры­ва­емся бро­сить заступ и сбе­жать. Нам, видите ли, опять пока­за­лось, что конец света приблизился.

Кстати, нож­ницы для обрезки гроз­дьев и лопата суть ору­дия зем­ле­дель­че­ской куль­туры, при­ду­ман­ные давно и пере­да­ва­е­мые из поко­ле­ния в поко­ле­ние. Так что в вино­град­нике Гос­пода тоже нельзя обой­тись без куль­тур­ных пло­дов и исто­ри­че­ской преемственности.

Паскаль

Если бы наука неумо­лимо отво­дила чело­века от Бога, в мире не было бы ни одного веру­ю­щего уче­ного. И если бы наука неумо­лимо при­во­дила чело­века к Божи­ему страху и покло­не­нию Уму Высо­чай­шему, в мире не было бы ни одного серьез­ного уче­ного, кото­рый бы не молился и не лил слезы над Евангелием.

Вме­сто этого видим в исто­рии и совре­мен­но­сти два вели­ких мно­же­ства мыс­ли­те­лей и уче­ных. Одно мно­же­ство состоит из тех, кто в уче­ную еду добав­ляет соль веры, а дру­гое мно­же­ство – прес­но­пи­та­ю­ще­еся. Это те, кому Бог не нужен ни в быту – как Помощ­ник, ни в науке – как гипо­теза (см. диа­лог П.-С. Лапласа с Напо­лео­ном). Не важно, в каком мно­же­стве наблю­да­ется чис­лен­ный пере­вес. В таком деле пара лиш­них голо­сов не изме­нит глав­ного вывода, ибо оба мно­же­ства по числу велики. А глав­ный вывод заклю­ча­ется в том, что наука не при­во­дит к вере и не уво­дит от нее.

Она может помочь, под­толк­нуть как в одну, так и в дру­гую сто­рону, но суть дела не в ней. Есть что-то дру­гое в чело­веке, отлич­ное от ана­ли­зи­ру­ю­щего ума, где, соб­ственно, зарож­да­ется и зреет вера.

Блез Пас­каль: “Есть только три раз­ряда людей: одни, обрет­шие Бога и слу­жа­щие Ему, дру­гие не нашед­шие Его, но стре­мя­щи­еся к тому, тре­тьи те, кото­рые живут без Бога и не ищут Его. Пер­вые рас­су­ди­тельны и счаст­ливы, послед­ние безумны и несчастны, сред­ние несчастны, но разумны” (Мысли XXII:L)

Б. Пас­каль гово­рил, что у сердца есть иная логика, отлич­ная от логики позна­ю­щего ума. Этот же самый чуд­ный Пас­каль гово­рил, что Бог при­хо­дит к чело­веку не как Бог фило­со­фов и уче­ных, а как Бог Авра­ама, Иса­ака и Иакова.

Люди, подоб­ные Пас­калю, дра­го­ценны. Они нужны хотя бы для того, чтобы выбить кар­тон­ную шпагу у спор­щика-ате­и­ста, когда тот моти­ви­рует свое неве­рие баналь­ным выпа­дом “наука дока­зала”. Какая наука? Что дока­зала? Пас­калю вот не дока­зала. Более того, Пас­каль при помощи мате­ма­ти­че­ской веро­ят­но­сти дока­зал необ­хо­ди­мость веры во Хри­ста. Если смысл жизни состоит в стрем­ле­нии к благу и бег­стве от стра­да­ний и если наука при­звана обес­пе­чить или при­бли­зить чело­ве­че­ское сча­стье, то верить во Хри­ста разумно и необ­хо­димо, а не верить в него – безумно и опасно. Смот­рите сами.

Допу­стим, веру­ю­щий чело­век ошибся. Что же он поте­рял? Ничего. Он жил, подобно про­чим людям, ел, пил, рабо­тал, отды­хал. Он только ста­рался соблю­дать нрав­ствен­ный закон, за что его, воз­можно, ува­жали окру­жа­ю­щие. Потом он умер, и – все. То есть в слу­чае, если он ошибся. Он рас­пался на пер­во­эле­менты, и, как гова­ри­вал О. Хаям, “Эти гор­сти песка под ногами у нас / Были прежде зрач­ками пле­ни­тель­ных глаз”.

Но что будет, если он не ошибся? Тогда его ожи­дает слава, Цар­ство, содру­же­ство анге­лов, зна­ком­ство с луч­шими людьми мира, лице­зре­ние Хри­ста, лико­ва­ние, мир души.

Теперь взгля­нем на чело­века неве­ру­ю­щего. Что выиг­рал он, про­ведя в жизнь после­до­ва­тельно свое миро­воз­зре­ние? Он не мучил себя постами и посе­ще­нием дол­гих служб. На грехи, совер­шен­ные пло­тью, смот­рел как на закон при­роды. Он не хотел сми­ряться перед Богом, более того, хотел гор­диться слав­ным име­нем чело­века. Но сми­ряться при­хо­ди­лось перед началь­ни­ками и перед обсто­я­тель­ствами жизни. Вели­ких дел, конечно, не совер­шил, но пожил в свое удо­воль­ствие. Правда, и оно, удо­воль­ствие, было измен­чи­вым. Болезни и воз­раст, несов­па­де­ние жела­е­мого и дей­стви­тель­ного, быто­вые кон­фликты отра­вили боль­шую часть воз­мож­ного сча­стья. Но в ате­изме своем чело­век остался тверд. И вот теперь он умер, чтобы исчез­нуть. Как же он уди­вится, когда исчез­но­ве­ние убе­жит от него, а краски мира, наобо­рот, ста­нут ярче! Что он выиг­рал бы, исчез­нув? Ничего. Он не только не выиг­рал бы ничего в срав­не­нии с веру­ю­щим чело­ве­ком, но даже в срав­не­нии с домаш­ней соба­кой он бы тоже ничего не выиг­рал, а ско­рее бы проиграл.

А вот потеря его (в слу­чае, если он не прав) ока­жется боль­шей, чем выне­сти воз­можно. Потеря будет такова, что невольно возо­пишь от отча­я­ния и заскре­же­щешь зубами. Так и ска­зано: “Будет плач и скре­жет зубов”.

Итак, из двух вари­ан­тов “верить – не верить” лучше верить. Ничего не утра­тишь, зато выиг­рыш может стать нево­об­ра­зи­мым. Все равно что игра­ешь в рулетку на мил­лион боль­шим коли­че­ством пода­рен­ных фишек. Это гово­рит баналь­ный мате­ма­ти­че­ский расчет.

И наобо­рот. Ате­ист ничего не выиг­ры­вает, ста­но­вясь пищей червя и тле­ния. Но уж если про­иг­рает, так про­иг­рает колоссально.

Вывод: отсут­ствие Бога наука дока­зать не в силах. Напро­тив, адепты неве­рия не зна­комы с эле­мен­тар­ными зако­нами пра­виль­ного мыш­ле­ния. Так пусть тогда на науку не ссы­ла­ются. Так бы и гово­рили: “Не верю, потому что сердце черст­вое”, “суета заела”, “боюсь к Богу глаза под­нять”. Это было бы честно, и, зна­чит, это был бы шаг к буду­щему пока­я­нию и испо­ве­да­нию. А так – “наука дока­зала…” Стыдно должно быть.

Есть Ари­сто­те­лева логика, не допус­ка­ю­щая про­ти­во­ре­чий. С ней не суйся туда, где чудо. Напри­мер в область Еван­ге­лия. Там Дева рож­дает Сына и оста­ется Девой. Там Бог вопло­ща­ется, мерт­вые вос­кре­сают, пять хле­бов питают пять тысяч людей. Оче­видно, какой-то иной мир вошел в “этот” мир, и законы иного мира “потес­нили”, мягко ото­дви­нули при­выч­ную неиз­ме­ня­е­мость жизни. Жили себе люди, жили, и парал­лель­ные пря­мые у них нико­гда не пере­се­ка­лись. Бог на небе, мы на Земле, Эвклид прав: парал­лель­ные пря­мые не пере­се­ка­ются. Как вдруг стра­ничка пере­вер­ну­лась и нача­лась гео­мет­рия Лоба­чев­ского. Не то что пря­мые пере­сек­лись – Бог сошел на землю. Два мира соеди­ни­лись нераз­дельно, но и нес­ли­янно. И при­выч­ные законы мира стали отсту­пать, пока­зы­вая, что “Царь не от мира сего” нахо­дится рядом.

Есть такая наука, кото­рая бы мыс­лила дерз­но­венно, вопреки види­мому миру? Есть. Это – мате­ма­тика. Она же – царица науки. У нее сплошь и рядом под руками вещи умные, кото­рые не пощу­па­ешь. Никто из нас не видел и не уви­дит ноль. “Ничто” не вооб­ра­зимо и не изоб­ра­зимо. А мате­ма­тика опе­ри­рует нолем при­вычно, как хозяйка – игол­кой и ниткой.

Стоит заго­во­рить о бес­ко­неч­но­сти, как начи­на­ются чудеса. Любой мате­ма­тик на паль­цах вам дока­жет, что в бес­ко­неч­но­сти часть мно­же­ства равна целому, что бес­ко­неч­ная пря­мая – это окруж­ность с бес­ко­неч­ным ради­у­сом. И наобо­рот, окруж­ность с бес­ко­неч­ным ради­у­сом – это бес­ко­неч­ная пря­мая. Это даже я мог бы дока­зать. И зна­чит, стоит нам вве­сти в науку один из атри­бу­тов Бога – бес­ко­неч­ность, как тут же мы спо­собны вести раз­го­вор на языке науки, очень близ­ком к языку веры. Уже сти­ра­ются с лица улыбки скеп­ти­ков при раз­го­воре о том, что в Боге одна при­рода и три Лич­но­сти. Да, гос­пода. Ари­сто­тель остался за две­рью, а мы вхо­дим в свя­ти­лище мыс­лен­ных созер­ца­ний, где никто не удив­ля­ется ни Бого­че­ло­ве­че­ству, ни Прис­но­дев­ству, ни един­ству Тро­ицы. Вер­нее, удив­ля­ется, но не отри­цает, а созерцает.

Так мешает ли наука верить? Можно ли кухон­ным ножом убить? Можно ли мик­ро­ско­пом колоть орехи? Все это воз­можно при жиз­нен­ном век­торе, направ­лен­ном не туда. Разум, как счет­ная машинка, будет послушно про­во­дить вычис­ле­ния как в без­греш­ных, так и в воров­ских схе­мах. Важно, чтобы разум был управ­ляем серд­цем, у кото­рого (по Пас­калю) своя соб­ствен­ная логика. И важно, чтобы это сердце моли­лось. Тогда бояться будет нечего. Вер­нее, есть чего, все­гда есть. Но осно­ва­ния для страха будут (выра­зимся мате­ма­ти­че­ски) стре­миться к нулю.

Честертон, Льюис, митрополит Антоний

Кем-то было удачно под­ме­чено, что в XX веке среди всех про­по­вед­ни­ков Еван­ге­лия в Вели­ко­бри­та­нии (а их там в это время было немало) лишь голоса трех людей были рас­слы­шаны и глу­боко при­няты. Эти про­по­вед­ники – Гил­берт Честер­тон, Клайв Льюис и мит­ро­по­лит Анто­ний (Блюм). Стоит при­смот­реться к этим трем «послед­ним из моги­кан», поскольку именно в тру­дах, подоб­ных тем, что понесли они, нуж­да­ется любое обще­ство, сохра­ня­ю­щее свою связь с Хри­стом и Церковью.

Честер­тон и Льюис – миряне. Они не зани­мают ника­кого места в иерар­хии, не свя­заны кор­по­ра­тив­ной эти­кой, на них не лежит печать школь­ного, спе­ци­аль­ного обра­зо­ва­ния. Поэтому они спе­ци­фи­че­ски сво­бодны. Там, где епи­скоп и свя­щен­ник три­жды огля­нутся на мне­ние выше­сто­я­щих, на воз­мож­ный обще­ствен­ный резо­нанс и про­чее, эти двое гово­рят, что думают, под­ку­пая слу­ша­те­лей про­сто­той и сме­лой искрен­но­стью. Они гово­рят не в силу необ­хо­ди­мо­сти, не в силу обя­за­тельств, нало­жен­ных саном и поло­же­нием в обще­стве, а в силу одной лишь веры и сер­деч­ной обес­по­ко­ен­но­сти. Невольно вспо­ми­на­ется наш оте­че­ствен­ный «рыцарь веры», как назы­вали его с ува­же­нием даже враги, а именно – Алек­сей Хомя­ков. Он боролся за Цер­ковь не потому, что окон­чил ака­де­мию, а потому, что жил в Церкви и Цер­ко­вью. В обла­сти уче­ния о Церкви никто из иерар­хов не был так свеж, как этот мирянин.

Впро­чем, Хомя­ков, хотя и поэт, но в бого­сло­вии был именно бого­сло­вом, а отнюдь не бого­слов­ству­ю­щим сочи­ни­те­лем. Он писал не ста­тьи или очерки, а боль­шие серьез­ные труды. Честер­тон же и Льюис бого­сло­вами были вряд ли. Каж­дый из них начи­нал как поэт. Но извест­ность они при­об­рели: один – как жур­на­лист, эссе­ист и кри­тик; вто­рой – как писа­тель и истол­ко­ва­тель хри­сти­ан­ских основ, некий кате­хи­за­тор с ака­де­ми­че­скими знаниями.

В отли­чие от них обоих мит­ро­по­лит Анто­ний не писа­тель и не про­фес­сор, не жур­на­лист и не поле­мист. Он – сви­де­тель. Его слова – это все­гда сви­де­тель­ство о том, что, каза­лось бы, известно с дет­ства. Но вла­дыка мит­ро­по­лит умеет все­гда дать извест­ному ту глу­бину, на кото­рую редко кто нырял. Про­чув­ство­ванно, с боль­шой силой досто­вер­но­сти, про­ис­те­ка­ю­щей из лич­ного опыта и глу­бо­кой убеж­ден­но­сти в правде про­из­но­си­мых слов, он вся­кий раз откры­вает слу­ша­телю Еван­ге­лие заново. Слово Божие в его устах нико­гда не сухо и нико­гда не скучно. Он не раз­ма­хи­вает цита­тами, словно дуби­ной, устра­шая несо­глас­ных. Но он воз­ли­вает слово, как елей; он вра­чует души от язв неве­рия, сует­но­сти, безответственности.

Все трое не роди­лись хри­сти­а­нами, но стали ими. Каж­дый из них спо­со­бен на чест­ный рас­сказ о своих сомне­ниях, о поиске Бога и обре­те­нии Его. Эта под­ку­па­ю­щая чест­ность спо­собна при­кос­нуться к самой серд­це­вине совре­мен­ного чело­века, кото­рый боится тра­ди­ции, для кото­рого хри­сти­ан­ство «слиш­ком отяг­чено» гру­зом минув­ших эпох. Изнутри тра­ди­ции, не отвер­гая ее вовсе, ско­рее – утвер­ждая, трое бла­го­вест­ни­ков вос­кре­шают чув­ство еван­гель­ской све­же­сти. В их устах Новый Завет поис­тине Новый, а Еван­ге­лие – бла­гая весть, и лучше не скажешь.

Любо­пытно, что, в отли­чие от Честер­тона и Лью­иса, мит­ро­по­лит Анто­ний ничего не писал. Он дей­ство­вал по-сокра­тов­ски: спра­ши­вая, отве­чая, замол­кая по вре­ме­нам и раз­мыш­ляя вслух перед лицом Бога и собе­сед­ни­ков. Это потом его речи пре­вра­ща­лись в книги бла­го­даря уси­лиям дру­зей и почи­та­те­лей. Благо, он жил в эпоху средств ауди­о­за­писи, и уси­лия ско­ро­пис­цев не тре­бо­ва­лись. Кстати, об эпохе. Тех­ни­че­ский про­гресс, уве­ли­че­ние наро­до­на­се­ле­ния, рас­пав­ша­яся связь вре­мен и общее смя­те­ние… Кто не ругал новей­шую исто­рию и духов­ную дикость совре­мен­ного люд­ского мура­вей­ника?! «Желез­ный век, желез­ные сердца». Но эта эпоха все же поз­во­ляет тира­жи­ро­вать речи муд­рых с помо­щью тех­ни­че­ских средств и доно­сить эти речи до тысяч и мил­ли­о­нов слушателей.

По-хоро­шему нужно, чтобы в каж­дом городе был свой мит­ро­по­лит Анто­ний, в каж­дом уни­вер­си­тете – свой Льюис и в каж­дой газете – свой Честер­тон. Но это – по-хоро­шему. А если по-пло­хому? А по-пло­хому люди такие явля­ются ред­ко­стью, и была бы для мно­гих непо­пра­ви­мой утра­той та ситу­а­ция, при кото­рой их слы­шало бы только бли­жай­шее окру­же­ние. В сред­ние века при негра­мот­но­сти боль­шин­ства паствы, при доро­го­визне книг и отсут­ствии мас­со­вых ком­му­ни­ка­ций все зави­село от воз­мож­но­сти послу­шать муд­рого чело­века вжи­вую. Сего­дня, уда­лен­ные друг от друга вре­ме­нем и рас­сто­я­ни­ями, мы можем нази­даться бла­го­дат­ным сло­вом при помощи книг и раз­лич­ных аудио- и видео­за­пи­сей. Все трое это пони­мали. Все трое в раз­ное время и с раз­ной интен­сив­но­стью высту­пали по радио с бесе­дами, лек­ци­ями и про­по­ве­дями. То есть они вполне совре­менны, чтобы быть поня­тыми сего­дняш­ним чело­ве­ком, и вполне устрем­лены в веч­ность, чтобы не уго­ждать минут­ному вкусу, но защи­щать истину или воз­ве­щать ее.

Нам нужны эти трое, конечно же, с дру­гими фами­ли­ями. Нужны фех­то­валь­щики, подоб­ные Честер­тону, гото­вые извлечь из ножен отто­чен­ную шпагу неоспо­ри­мых аргу­мен­тов и при­ну­дить к сдаче любого скеп­тика или недоб­ро­со­вест­ного кри­тика, хуля­щего то, чего не знает. Этот фор­мат наи­бо­лее под­хо­дит для всех видов журналистики.

Нужны про­фес­сора, гораздо уют­нее чув­ству­ю­щие себя в ком­па­нии древ­них руко­пи­сей, нежели на авто­бус­ной оста­новке. Эти, зовя на помощь бес­чис­лен­ный сонм жив­ших ранее писа­те­лей и поэтов, спо­собны пред­ста­вить взору людей, учив­шихся «чему-нибудь и как-нибудь», хри­сти­ан­ство как пло­до­твор­ную силу, во всех эпо­хах зажи­гав­шую сердца и даю­щую радость.

Нужны, нако­нец, епи­скопы, спо­соб­ные гово­рить о Хри­сте не сверху вниз, а лицом к лицу, не как уча­щие, а как неза­вистно деля­щи­еся истиной.

Эти трое нужны для обще­ства, счи­та­ю­щего себя обра­зо­ван­ным и умным; обще­ства, даже несколько устав­шего от сво­его все­знай­ства и, подобно Пилату, пожи­мая пле­чами, спра­ши­ва­ю­щего: «Что есть истина?» Для про­стых людей нужны про­стые про­по­вед­ники. Но про­стота исче­зает. На ее место при­хо­дит недо­учив­ша­яся спесь, все­гда гото­вая спо­рить с Богом по при­чине недо­учен­но­сти. При­хо­дит при­вычка про­из­но­сить лег­кие слова о тяже­лых темах и давать чужие, лично не выстра­дан­ные ответы на веч­ные вопросы. Вот им-то, людям, зара­зив­шимся мета­фи­зи­че­ской несе­рьез­но­стью, и полезно было бы за одним из жиз­нен­ных пово­ро­тов повстре­чать кого-то из этих трех: Честер­тона, или Лью­иса, или мит­ро­по­лита Анто­ния. С дру­гими фами­ли­ями, конечно.

Так что же такое миссия?

Так что же такое мис­сия? На что она похожа?

На пере­ли­ва­ю­щу­юся чашу, на такую чашу, кото­рая полна до краев, и от ее избытка доста­ется влага тем, кто рядом, но сама чаша не оску­де­вает. Но разве мы таковы? Вряд ли.

Каковы же мы, и воз­можна ли мис­сия в нашем случае?

Мы похожи на чашу, кото­рая ничего никуда не пере­ли­вает, поскольку сама полна лишь отча­сти. Нам нужно хра­нить свое содер­жи­мое, беречь его от празд­ных взгля­дов и от чужого жела­ния поозор­ни­чать и вылить наше сокро­вище. Такие озор­ники все­гда под боком. Нужно жить тем, что тебе пода­рено. Жить и молчать.

А если спро­сят? При­ста­нут и спро­сят “о нашем упо­ва­нии”? Тогда нужно гово­рить как бы нехотя. Гово­рить в созна­нии того, что сам бы ни за что не дерз­нул рас­ска­зы­вать, поскольку в самом жизнь не пле­щет через край, а хра­нится на донышке. Гово­рить. И это будет миссия.

А что, если один спра­ши­вает серьезно, дру­гой, сто­я­щий рядом, спра­ши­вает от скуки, а тре­тий хитро улы­ба­ется и не прочь чашу опро­ки­нуть? Тогда неясно, что делать. Защи­щать сокро­вище и спа­саться бег­ством или все же гово­рить, делиться? Или отмал­чи­ваться, зани­ма­ясь собой и попол­няя соб­ствен­ный запас? Неясно. А ведь это именно и есть наша ситу­а­ция. Ничего не понятно. Бежать, оста­ваться, гово­рить, мол­чать, сми­ряться, дер­зать, смот­реть по сто­ро­нам или только в себя? Вопро­сов больше, чем ответов.

“Если ты дей­стви­тельно тот, кем себя назы­ва­ешь, если ты зна­ешь Бога и не боишься смерти, то почему ты мол­чишь? Твое сокро­вище нужно всем. Ты – вор, ты – хра­ни­тель источ­ника во время засухи и не поз­во­ля­ешь никому напиться”. – “Нет, нет. Я не ута­и­ваю воду. Ее у меня про­сто очень мало. Ее так мало, что напиться можно только немно­гим. У меня есть тео­ре­ти­че­ские зна­ния. Я знаю фор­мулу воды: H2O. А самой воды у меня чуть-чуть”. – “Так ты – лжец. Мы давно гово­рили, что ты – игрок сло­вами и люби­тель попу­сту тре­во­жить души. Ты будишь нас не для того, чтобы ука­зать путь, а лишь для того, чтобы лишить нас слад­кого забве­ния и ноч­ных грез. Тебя надо выгнать. Или убить. Или исполь­зо­вать силу твоих сла­бых рук на стро­и­тель­стве свет­лого города, где будут жить счаст­ли­вые люди. Выби­рай: вот у при­чала стоит “фило­соф­ский паро­ход”; вот взвод латыш­ских стрел­ков и китай­ских доб­ро­воль­цев ждет команды “Пли!”; а вот состав товар­ных ваго­нов ждет сиг­нала сема­фора, чтобы отпра­виться в дале­кие края на стройку века. Выби­рай!” – “Нет, нет. Все это было. Это тупи­ко­вые пути. Дол­жен быть дру­гой путь. Он есть на самом деле, а не про­сто дол­жен быть. Только я слаб, чтобы пове­сти вас по нему. Дайте мне срок, потер­пите немного. Быть может скоро, очень скоро я позову вас в дорогу”. – “Ты, видимо, хочешь уве­сти нас в пустыню. И не на год, а на 40 лет. Этот номер не прой­дет. Мы не так глупы, чтобы повто­рять исто­рию одного упер­того и всему миру извест­ного пле­мени. Тебе повезло. Живи мы лет сто назад, не мино­вать бы тебе пули, или эми­грант­ской нищеты, или изну­ря­ю­щей работы с кай­лом под при­смот­ром охран­ника. А теперь – прочь от нас! Мы не запре­щаем тебе зво­нить в коло­кола. Да их и не так сильно слышно днем из-за шума город­ских улиц, а ночью из-за рева дискотек”.

Так гово­рил мир с чело­ве­ком, сто­яв­шим понуро и смот­рев­шим в землю. Он знал и так, этот чело­век, что вся про­блема в нем самом. Будь он полон жиз­нью, полон тем, во что верит, все было бы по-дру­гому. Но он не полон. И это – беда. Кто пове­рит бед­няку, рас­суж­да­ю­щему о богат­стве? Кто пове­рит сло­вам о цело­муд­рии, ска­зан­ным чело­ве­ком, не име­ю­щим цело­муд­рия? Кто пове­рит сло­вам о победе над смер­тью, если про­из­не­сены они чело­ве­ком, боя­щимся боли, оди­но­че­ства, голода, даже – зуб­ного врача? “Все верно. Я вино­ват”, – гово­рил сам себе чело­век, слу­шая дерз­кие речи собеседника.

Но не много ли я беру на себя, говоря, что от меня все зави­сит и я сам во всем вино­ват? Я так мал, так крат­ко­вре­ме­нен. Кроме меня ведь есть и дру­гие. И разве ложь все то, что греет меня изнутри, то, что удер­жи­вает меня от безу­мия и дает силу жить? Соб­ственно, не “то”, а “Тот”. Ведь Он есть! Он жив! Где Он? Где Ты, Господи?

“Я здесь”, – ска­зал чело­веку Тот, Кто все­гда рядом, Тот, кто идет по пустыне в шаге от тебя и чьи стопы не остав­ляют сле­дов на песке.

“Я жив. Я здесь. Я слышу вас обоих”.

И Он стал гово­рить с понуро сто­яв­шим чело­ве­ком. Недо­лог был Его раз­го­вор. Но чело­век рас­пра­вил плечи, под­нял лицо и на время стал неузна­ваем. Он не был больше понур. Он явственно знал, чув­ство­вал, пони­мал, что эта немощь, кото­рая бро­са­ется всем в глаза, нужна и бла­го­сло­венна. “Сила Его в немощи совер­ша­ется”. Таков закон. Нужно, несмотря ни на что, потру­диться для имени Его. И там, где сей­час сухо, заки­пят род­ники, а там, где ночует филин, посе­лятся люди и родят детей. И те, кото­рые гово­рят о себе, что они иудеи, но не таковы, познают, что Он воз­лю­бил тебя. И те, кото­рые гово­рят, что они апо­столы, но лгут, замолк­нут, устыдившись.

Разве много было муки и масла у вдо­вицы из Сарепты Сидон­ской во дни Илии? Мало. Но не оску­дели масло и мука, потому что Бог пове­лел им умно­жаться сми­ренно, умно­жаться еже­дневно ровно настолько, сколько съели сего­дня. Вот и он, чело­век, быв­ший пону­рым, дол­жен будет тру­диться и не изне­мо­гать, и его ску­дость вос­пол­нится. Живая вода на дне его чаши при­бу­дет и умно­жится. Напьются все те, кто не отка­жется прийти и попросить.

Солнце дошло до зенита и све­тило на Землю в пол­ную силу. Мир, усме­ха­ясь, ушел, оста­вив чело­века оди­ноко сто­ять. Он был не в себе, этот чело­век, дер­за­ю­щий гово­рить об Истине. Мир усты­дил его и даже напу­гал. Но потом чело­век стал вести себя так, словно он слу­шает не мир, но кого-то дру­гого. Чело­век под­нял голову, и лицо у него стало вна­чале серьез­ным, а потом, кажется, даже чуть засве­ти­лось. “Но он извест­ный фан­та­зер, – поду­мал мир. – Он – артист и немного – безу­мец. Стоит ли тра­тить время на беседу с таким?” И мир оста­вил его одного на время. А тот остался сто­ять на месте.

“Все оста­ется в силе, – думал чело­век. – Я опять обод­рен. В кото­рый раз! Бла­го­дарю Тебя!” Жизнь про­дол­жится, а вме­сте с нею и миссия.

Дом

Чтобы гово­рить с малень­ким ребен­ком “на рав­ных”, нужно при­сесть или согнуться и под­ра­жать зву­кам дет­ского языка. Подоб­ным обра­зом посту­пает Гос­подь с чело­ве­ком, когда заво­дит речь о монетке, о рыбе и о зерне, рас­кры­вая через эти при­выч­ные образы уче­ние о небес­ных тай­нах. Если образ непо­ня­тен, то как через него ура­зу­меть истину? По необ­хо­ди­мо­сти Гос­подь изби­рал такие при­меры, что будут до скон­ча­ния века понятны боль­шин­ству жите­лей Земли, к кото­рым будет обра­щена про­по­ведь. Одним из таких обра­зов, зна­ко­мых и хорошо понят­ных боль­шин­ству людей, явля­ется образ проч­ного и посто­ян­ного жилья, то есть дома.

Этим обра­зом окан­чи­ва­ется Нагор­ная про­по­ведь Спа­си­теля. Вся­кого, кто слу­шает Хри­ста и испол­няет слова Его, Гос­подь упо­доб­ляет мужу бла­го­ра­зум­ному, кото­рый построил дом свой на камне. Такому дому не будут страшны дожди, раз­ливы рек и силь­ные ветры, непре­менно име­ю­щие устре­миться на зда­ние. Напро­тив, чело­век, слу­ша­ю­щий, но не испол­ня­ю­щий слова Хри­ста, подо­бен чело­веку без­рас­суд­ному, постро­ив­шему дом на песке. Этот дом от напора сти­хии упа­дет, и его раз­ру­ше­ние будет вели­кое (см.: Мф. 7:24–27).

Подоб­ным обра­зом гово­рит и апо­стол Павел. Он назы­вает себя тем, кто поло­жил осно­ва­ние веры, а чело­век, уве­ро­вав, затем обя­зан воз­во­дить зда­ние из бла­го­род­ного веще­ства: золота, серебра, дра­го­цен­ных кам­ней (см.: 1 Кор. 3:10–15). Тому, кто строит из дерева, сена и соломы, апо­стол угро­жает уро­ном, поскольку “огонь испы­тает дело каж­дого”. Под огнем разу­меем вели­кий день все­об­щего вос­кре­се­ния и послед­него суда.

При­зыв апо­стола стро­ить из дра­го­цен­ных мате­ри­а­лов напо­ми­нает о виде­нии Иоан­ном Бого­сло­вом Небес­ного Иеру­са­лима, где “осно­ва­ния стены города укра­шены вся­кими дра­го­цен­ными кам­нями… А две­на­дцать ворот – две­на­дцать жем­чу­жин: каж­дые ворота были из одной жем­чу­жины. Улица города – чистое золото, как про­зрач­ное стекло” (Откр. 21:19,21).

Это, кроме про­чего, озна­чает то, что утра­чен­ный рай не равен буду­щему бла­жен­ству, но оно больше его. Больше и слож­нее настолько, насколько город слож­нее дев­ствен­ного леса. Согре­шив, люди были изгнаны из цве­ту­щего сада. А в буду­щем им пред­стоит насле­до­вать город. Об этом прямо ска­зано в Писа­нии: “Они (пра­вед­ники древ­но­сти) стре­ми­лись к луч­шему, то есть к небес­ному; посему и Бог не сты­дится их, назы­вая Себя их Богом: ибо Он при­го­то­вил им город” (Евр. 11:16).

Таким обра­зом, стро­и­тель­ство, зод­че­ство впи­сано в Боже­ствен­ные планы, и при помощи него можно объ­яс­нять и уяс­нять духов­ные тайны точно так, как это можно делать, всмат­ри­ва­ясь в рас­ту­щий колос, в невод, пол­ный рыбы, в под­рас­та­ю­щую квашню, во все то, чем изоби­луют притчи.

Г. Честер­тон в “Веч­ном чело­веке” дает себе труд оста­но­виться на образе клю­чей, дан­ных Петру. Ключ, гово­рит Честер­тон, есть вещь замыс­ло­ва­тая, хит­рая. Это не камень и не дубина, но про­из­ве­де­ние ремесла и худо­же­ства. Побор­ники ради­каль­ной про­стоты должны на этих сло­вах при­за­ду­маться. Кроме того, ключ дол­жен под­хо­дить к замку. Если ключ кра­сив и кре­пок, но дверь не откры­вает, то что пользы в нем? Итак, ключи от Цар­ства Небес­ного должны быть именно клю­чами от этого Цар­ства, а не про­сто клю­чами. И без сомне­ния, ключ есть плод труда, доступ­ного не всякому.

Гля­нем теперь на стро­и­тель­ство духов­ного дома с того же ракурса. Что явля­ется оди­на­ково необ­хо­ди­мым в духов­ных тру­дах и сози­да­нии дома?

И то, и дру­гое есть про­цессы дли­тель­ные и тре­бу­ю­щие спе­ци­аль­ных зна­ний. Раз­ме­ши­вать рас­твор и носить кир­пич может каж­дый, у кого доста­точно здо­ро­вья. Но ровно под­ни­мать стены и свя­зы­вать углы, уга­ды­вать неза­мет­ные для непо­свя­щен­ного глаза нюансы может лишь тот, кто имеет опыт. Это первое.

Вто­рое подо­бие кажется мне еще более важ­ным. Дом стро­ится посте­пенно, этап за эта­пом, и ни одним из про­ме­жу­точ­ных эта­пов нельзя пре­не­бречь, ничто нельзя отбро­сить, забыть, ни от чего нельзя отмах­нуться. Нельзя, чтобы кре­пость фун­да­мента не соот­вет­ство­вала запла­ни­ро­ван­ной тяже­сти стен. Нельзя, чтобы кри­визна пре­вы­сила допу­сти­мый пре­дел откло­не­ния. Нельзя эко­но­мить на мате­ри­а­лах, заме­няя нуж­ное коли­че­ство цемента пес­ком. Нельзя стро­ить дом, начи­ная с крыши, словно ты рису­ешь его на мони­торе ком­пью­тера, но нужно зары­ваться в землю и затем под­ни­маться вверх, в стро­гом соот­вет­ствии с направ­ле­нием рас­ту­щего дерева. Ибо искус­ство все­гда под­ра­жает при­роде и не имеет права пре­не­бре­гать ее зако­нами. Соб­ственно, циви­ли­за­ци­он­ные навыки чело­века и есть некая “вто­рая при­рода”, в кото­рой живет человек.

Наш духов­ный дом стро­ится так трудно и так мед­ленно, его стены так часто обру­ши­ва­ются, неза­вер­шен­ное стро­е­ние столь некра­сиво, а завер­ше­нию работ не видно конца именно потому, что мы строим абы как и сикось накось. Строим по прин­ципу “и так сой­дет”, словно строим не для себя, а рабо­таем в строй­бате и соору­жаем казарму для чужого под­раз­де­ле­ния. Мы допус­каем гру­бей­шие ошибки в пла­ни­ро­ва­нии, не соблю­даем тех­но­ло­гии. И души наши, охва­чен­ные одним взгля­дом, воз­можно, похожи на недо­стро­ен­ный дач­ный горо­док, где куп­лена земля и начаты работы, но ни один домик не дове­ден до ума. Там нет крыши и отсы­рели стены. А вот там ночуют бомжи и выбиты стекла. Ну, а там из фун­да­мента выросло дерево и стены под­няты лишь на локоть. Спа­се­ние – не такое про­стое дело, и глу­боко неправы про­те­станты, в своем бла­го­ду­шии убеж­ден­ные, что сам факт при­хода ко Хри­сту через веру делает их раз и навсе­гда спасенными.

Этот образ стро­я­ще­гося дома при­сут­ствует не только в Писа­нии, но и в свя­то­оте­че­ских тво­ре­ниях. Авва Доро­фей, к при­меру, подробно оста­нав­ли­ва­ется на этом образе тоже. Он гово­рит о пола­га­нии фун­да­мента, како­вым явля­ется бес­при­мес­ная апо­столь­ская вера. Затем насту­пает черед воз­ве­де­ния стен. Стены скла­ды­ва­ются из кир­пи­чей. Кир­пичи – доб­рые дела, совер­шен­ные ради Гос­пода, испол­не­ние запо­ве­дей. Про­стил обиду – поло­жил кир­пич. Сдер­жал гнев и не дал раз­вя­заться заче­сав­ше­муся на зло языку – поло­жил еще кир­пич. Помо­лился вни­ма­тельно и от сердца – еще кир­пич. Чтобы кир­пичи дер­жа­лись друг друга, нужен цемент. Цемент – это сми­ре­ние. Гордо совер­шен­ные доб­ро­де­тели рано или поздно рух­нут, словно кир­пичи, не дер­жа­щи­еся один за дру­гой. Такое стро­и­тель­ство про­дол­жа­ется долго. И нако­нец, когда стены воз­ве­дены и не падают, можно покры­вать дом кры­шей. Крыша – это любовь, она же и венец всех добродетелей.

Очень важно отме­тить, что любовь как отдель­ная доб­ро­де­тель отсут­ствует. Ее, любовь, невоз­можно воз­де­лы­вать и взра­щи­вать отдельно от всех осталь­ных доб­ро­де­те­лей. Наобо­рот, нужно вос­пи­ты­вать в себе тер­пе­ние, состра­да­ние, уме­рен­ность, воз­держ­ность, молитву, отзыв­чи­вость. И лишь когда эти труды про­дол­жа­ются упорно и начи­нают при­но­сить плод, есть надежда, что Бог увен­чает их подар­ком. Бог пода­рит любовь, и она явится сама, как небес­ный дар, как венец всех ранее поне­сен­ных тру­дов. У нас нет любви. Это надо при­знать. Но в наших силах делать дела любви без самой любви. А в Божией вла­сти пода­рить нам любовь, когда Ему будет угодно.

Сен­ти­мен­таль­ные рас­суж­де­ния о любви не имеют ника­кого смысла, если парал­лельно не вос­пи­ты­ва­ются все пред­ше­ству­ю­щие любви доб­ро­де­тели. Это закон. Так, Ной долго строил ков­чег, чтобы войти в него с семьей и живот­ными. А когда вошел, “затво­рил Гос­подь Бог за ним ков­чег” (Быт. 7:16). То есть Ной строил, а когда закон­чил, послед­нее дело оста­лось за Богом. За Богом все­гда оста­ется послед­нее дело, и Он Сам вен­чает наши труды. Это тоже закон.

Подоб­ное поло­же­ние вещей видим и при слу­же­нии литур­гии. Перед ее нача­лом свя­щен­ник гово­рит: “Время сотво­рити Гос­по­деви”, то есть “настало время Гос­поду дей­ство­вать”. Мы слу­жим, и про­сим, и молимся, а Он совер­шает, тво­рит. Так что о любви лиш­ний раз гово­рить не стоит, но стоит тру­диться ради полу­че­ния любви в пода­рок. В про­тив­ном слу­чае мы рис­куем раз­дра­жать Бога неумест­ными сло­вами и нару­ше­нием стро­гой после­до­ва­тель­но­сти духов­ных действий.

Трудно ска­зать, на какой ста­дии нахо­дится наш бес­ценно важ­ный стро­и­тель­ный объ­ект. У кого-то выросли стены. У кого-то только поло­жен фун­да­мент. Но с кры­шей точно про­блемы у всех. А у неко­то­рых про­блемы, быть может, даже с осно­ва­нием. Гор­диться нечем, а труды всех ожи­дают нема­лые. Посему стоит поду­мать об убе­га­ю­щем вре­мени и о жизни, стре­мя­щейся на встречу с Вос­крес­шим Гос­по­дом. Он будет при­ни­мать работу. И не только при­ни­мать работу, но и посе­литься захо­чет в соору­жен­ном жилище, поскольку ска­зано: “Се, стою у двери и стучу: если кто услы­шит голос Мой и отво­рит дверь, войду к нему, и буду вече­рять с ним, и он со Мною” (Откр. 3:20). Стыдно будет предо­ста­вить Гос­поду недо­стро­ен­ное и неукра­шен­ное жилище без крыши, не могу­щее укрыть пут­ника ни от дождя, ни от зноя.

Кажется, ска­зано довольно. Пора и за работу приниматься.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки