Перестройка в Церковь — протодиакон Андрей Кураев

Перестройка в Церковь — протодиакон Андрей Кураев


Как апо­столы пони­мали свое при­зва­ние? Каким было мис­си­о­нер­ство в их вре­мена? Каким оно стало в эпоху муче­ни­ков и апо­ло­ге­тов? В чем спе­ци­фика мис­си­о­нер­ских про­ек­тов импе­ра­тора Юсти­ни­ана? Почему воз­ник ислам в про­стран­стве визан­тий­ской мис­сии? Как кон­стан­ти­но­поль­ский пат­ри­арх Фотий отно­сился к сла­вян­ской мис­сии Кирилла и Мефо­дия? Какие про­блемы под­сте­ре­гали послед­них в Моравии?

 

 

Оглав­ле­ние

 

Предисловие: миссия или…?

Как апо­столы пони­мали свое при­зва­ние? Каким было мис­си­о­нер­ство в их вре­мена? Каким оно стало в эпоху муче­ни­ков и апо­ло­ге­тов? В чем спе­ци­фика мис­си­о­нер­ских про­ек­тов импе­ра­тора Юсти­ни­ана? Почему воз­ник ислам в про­стран­стве визан­тий­ской мис­сии? Как кон­стан­ти­но­поль­ский пат­ри­арх Фотий отно­сился к сла­вян­ской мис­сии Кирилла и Мефо­дия? Какие про­блемы под­сте­ре­гали послед­них в Мора­вии? Какими кано­нами кон­стан­ти­но­поль­ский пат­ри­арх Нико­лай Мистик сове­то­вал пожерт­во­вать визан­тий­скому епи­скопу-мис­си­о­неру на тер­ри­то­рии нынеш­ней Абха­зии? Нако­нец, какова исто­рия мис­си­о­нер­ства на Руси и что зна­чит быть мис­си­о­не­ром в совре­мен­ной Рос­сии? Вот лишь малая толика тех вопро­сов, кото­рые затра­ги­вает в этой книге один из самых извест­ных пра­во­слав­ных бого­сло­вов и мис­си­о­не­ров наших дней — диа­кон Андрей Кураев. Но эскиз его учеб­ника по мис­сио­ло­гии зна­ко­мит не только с исто­рией и мето­до­ло­гией пра­во­слав­ной мис­сии, но и с соб­ствен­ным опы­том автора, с теми апо­ло­ге­ти­че­скими при­е­мами, кото­рые поз­во­ляют ему нахо­дить общий язык с очень раз­ными и зача­стую враж­дебно настро­ен­ными к хри­сти­ан­ству ауди­то­ри­ями. «Мастер и Мар­га­рита» и книги про Гарри Пот­тера, рус­ский рок в наи­бо­лее близ­ких к пра­во­сла­вию его пред­ста­ви­те­лях (Юрий Шев­чук, Кон­стан­тин Кин­чев, Вяче­слав Буту­сов), интер­нет­про­стран­ство — всё это, равно как и мно­гое дру­гое, лишь поводы для начала раз­го­вора, пер­вая задача кото­рого — не сде­лать дистан­цию между собе­сед­ни­ком и Богом больше, чем она была до этой встречи.

Во мно­гих обла­стях автор — пер­во­про­хо­дец. Он откры­вает новые тер­ри­то­рии, осва­и­вает про­стран­ства совре­мен­ной куль­туры, засе­и­вает их хри­сти­ан­скими интер­пре­та­ци­ями и смыс­лами, ста­вит ост­рые вопросы и ищет те ответы на них, кото­рые дает Пре­да­ние Церкви. При этом его выводы не непо­гре­шимы. Кого-то это заста­вит заду­маться, кого-то — выра­зить несо­гла­сие и всту­пить в дис­кус­сию; важно отме­тить, что сам факт подоб­ных спо­ров и дис­кус­сий озна­чает, что Цер­ковь жива.

Апо­сто­лов не шоки­ро­вали дис­кус­сии, поле­мика и даже вза­им­ные огор­че­ния. Вот завет апо­стола Павла: Ибо над­ле­жит быть и раз­но­мыс­лиям между вами, дабы откры­лись между вами искус­ные (1 Kop 11:19).

Мол­чит мерт­вое или запу­ган­ное, или то, чему нечего ска­зать. Спо­рит живое. С диа­ко­ном Андреем Кура­е­вым есть, о чем вести дис­кус­сию. Важна её тональ­ность и её сверх­за­дача — эффек­тив­ность проповеди.

Рас­ска­зы­вают, что один при­волж­ский мулла выучился в Сау­дов­ской Ара­вии, нашёл спон­со­ров и мог бы, вер­нув­шись в Рос­сию, постро­ить не одну мечеть. Но он этого не делает. Он выпус­кает газету, одну из луч­ших в городе, адре­со­ван­ную прежде всего моло­дёжи и настолько мис­си­о­нер­скую, что в ней слово Аллах заме­нено на при­выч­ное Бог. Это попу­ляр­ное изда­ние зна­ко­мит с исла­мом, демон­стри­руя то, что может при­влечь: моно­те­изм, стой­кость к эпи­де­мии ком­пью­тер­ных игр и “муль­тя­шек”, экзо­тич­ность тра­ди­ции, сов­ме­сти­мость с жиз­нен­ными удо­воль­стви­ями. И этот мулла-изда­тель везде заяв­ляет что он очень даже оад тому, что Рус­ская Пра­во­слав­ная Цео­ковь повсе­местно воз­во­дит храмы и часовни и вос­ста­нав­ли­вает мона­стыри. Во-пер­вых, потому, что сред­ства вкла­ды­ва­ются не в людей, кото­рые могли бы при­во­дить к Пра­во­сла­вию, а во-вто­рых, потому что через трид­цать лет в этих хра­мах дети нынеш­них при­хо­жан будут молиться уже не Хри­сту. Вот почему пока мы “про­раб­ствуем”, он издаёт…

Разу­ме­ется, судьбы Пра­во­сла­вия решает Гос­подь, а не обра­зо­ван­ный мулла. Но ведь правда: совре­мен­ные пра­во­слав­ные хри­сти­ане в Рос­сии за немно­гими исклю­че­ни­ями — не мис­си­о­неры, между тем как мис­сия — это сама при­рода Церкви. Это пас­халь­ный завет Спа­си­теля: идите, научите все народы (Мф.28:19). Вос­крес­ший Хри­стос про­сит Своих уче­ни­ков после­до­вать Ему и стать учи­те­лями. И коль скоро Цер­ковь есть Тело Хри­стово, она не может не сви­де­тель­ство­вать. Гос­подь при­шёл спа­сти, но как при­зы­вать Того, в Кого не уве­ро­вали? как веро­вать в Того, о Ком не слы­хали? как слы­шать без про­по­ве­ду­ю­щего? (Рим.10:14). Вопло­тив­ше­еся и воче­ло­ве­чив­ше­еся Слово про­дол­жает Своё слу­же­ние людям — через хри­стиан, кото­рые в Нём полу­чили бла­го­дать и апо­столь­ство, чтобы во имя Его поко­рять вере все народы (ср. Рим.1:5).

О ком эти слова? Отно­сятся ли они только к непо­сред­ствен­ным уче­ни­кам Спа­си­теля или и к совре­мен­ным хри­сти­а­нам тоже? И если да, озна­чает ли это, что каж­дый — апо­стол [1] про­сто по факту кре­ще­ния? Если же нет, то что стоит за про­по­ве­дью и посла­ни­ями апо­сто­лов Павла, Петра, Иакова, Иуды и Иоанна, за Еван­ге­ли­ями и Откро­ве­нием, не говоря уже о кор­пусе вет­хо­за­вет­ных текстов?

В пра­во­слав­ном оби­ходе у всех на слуху слова о немуд­рых “рыба­рях”, кото­рые стали лов­цами чело­ве­ков. Но вот вопрос: а такими ли уж неучами были эти рыбари? Их начи­тан­ность в Писа­нии, их уме­ние при­ме­нять и сопо­став­лять книж­ные дан­ные далеко пре­вос­хо­дят тре­бо­ва­ния, предъ­яв­ля­е­мые к нынеш­ним носи­те­лям учё­ных сте­пе­ней и зва­ний. Стоит вспом­нить сво­бод­ное цити­ро­ва­ние вет­хо­за­вет­ного кор­пуса, ска­жем, апо­сто­лом Пет­ром, кото­рый с ходу, без заминки при­во­дит обшир­ное про­ро­че­ство Иоиля (Деян.2:17–21), объ­яс­няя народу, что же свер­ши­лось в день Пяти­де­сят­ницы. Вет­хо­за­вет­ными цита­тами и аллю­зи­ями про­ни­заны все ново­за­вет­ные тек­сты. У апо­стола Луки и осо­бенно апо­стола Павла мы нахо­дим пре­крас­ное зна­ние элли­ни­сти­че­ской куль­туры, при­чём во всём её мно­го­об­ра­зии — ота­ри­сто­фа­нов­ских коме­дий до язы­че­ской гим­но­гра­фии. Они умели писать так, что ими зачи­ты­ва­лись. Они в совер­шен­стве вла­дели рито­ри­че­скими при­ё­мами антич­но­сти, рас­по­зна­ва­ние и коди­фи­ка­ция кото­рых стали мате­ри­а­лом не одной дис­сер­та­ции уже в наши дни. И если апо­стол Лука был вра­чом, что в те вре­мена озна­чало и вла­де­ние навы­ками эпи­сто­ляр­ного жанра, то апо­стол Павел насле­до­вал учё­но­сти Гама­ли­ила, учё­ней­шего тол­ко­ва­теля Вет­хого Завета, не имев­шего себе рав­ных среди совре­мен­ни­ков. То же самое, что и об Апо­сто­лах, можно ска­зать и об авто­рах тек­стов Вет­хого Завета.

Без­гра­мот­ность нико­гда не была доб­ро­де­те­лью — ни до Хри­ста, ни во время Его зем­ной жизни, ни после. Вот почему мно­гие из тех свя­тых, чьи тек­сты вошли в Пре­да­ние, учи­лись в язы­че­ских и хри­сти­ан­ских ака­де­миях и уни­вер­си­те­тах. Вот почему на излёте Сред­не­ве­ко­вья Като­ли­че­ская Цер­ковь, а затем по её при­меру и Пра­во­слав­ная учре­дили семи­на­рии. Вот почему, по мысли диа­кона Андрея Кура­ева, раз­го­вор о мис­сии в эпоху гло­ба­ли­за­ции от епар­хи­ально-при­ход­ских слу­же­ний неиз­бежно пере­хо­дит к про­бле­мам цер­ков­ной науки, обра­зо­ва­ния и в конеч­ном итоге — мис­сии в про­стран­стве куль­туры, при­чём не только русской.

Эта задача не столь уто­пична, как может пока­заться на пер­вый взгляд. XX век явил мис­си­о­нер­ский потен­циал рус­ского Пра­во­сла­вия. Правда, это была мис­сия поне­воле — её вела рус­ская эми­гра­ция. Но даже в усло­виях войн и гоне­ний именно рус­ское Пра­во­сла­вие стало в XX веке все­лен­ским ликом Церкви. Иконы пре­по­доб­ного Андрея Руб­лёва, романы Досто­ев­ского, подвиг пре­по­доб­ных Сера­фима Саров­ского и Силу­ана Афон­ского и наших ново­му­че­ни­ков, нако­нец, книги Бер­дя­ева, Бул­га­кова, про­то­и­е­рея Геор­гия Фло­ров­ского, про­то­пре­сви­те­ров Алек­сандра Шме­мана и Иоанна Мей­ен­дорфа— вот образ живой древ­ней тра­ди­ции, кото­рую донесла до Запада рус­ская эми­гра­ция. За всю новей­шую исто­рию это была наи­бо­лее успеш­ная куль­тур­ная пра­во­слав­ная миссия.

По всему миру в като­ли­че­ских и во мно­гих про­те­стант­ских хра­мах мы встре­чаем копии руб­лёв­ских ‘Тро­ицы” и “Спаса”, иконы Вла­ди­мир­ской Бого­ма­тери. Этого не надо стес­няться: перед нами факт куль­тур­ного и духов­ного пре­вос­ход­ства. Когда-то Европа дала Рос­сии Баха, Ген­деля и Вивальди — и через сто­ле­тие у нас появи­лась уже своя пле­яда вели­ких ком­по­зи­то­ров. Сей­час идёт обрат­ный про­цесс: Рос­сия раз­даёт миру свои дары.

Задача внут­рен­ней мис­сии в эту эпоху — при­об­щить этим дарам и себя самих, позна­ко­мить с ними своих детей, чтобы каж­дый пра­во­слав­ный хри­сти­а­нин мог дать отчёт о своём упо­ва­нии любым сово­прос­ни­кам века сего (см. 1Пет.3:15 и 1Kop.1:20).

Гло­ба­ли­за­ция — это ещё и эпоха кон­ку­рен­ции. Это рынок идей, смыс­лов, обра­зов жизни, пони­ма­ния добра и зла. Гло­баль­ное инфор­ма­ци­он­ное поле — это про­стран­ство поиска, и каж­дый вхо­дя­щий в него — наш потен­ци­аль­ный собе­сед­ник. Нам есть что ска­зать миру, но для этого мы должны сами при­кос­нуться к своей соб­ствен­ной куль­туре. И тут ника­кая гло­ба­ли­за­ция не помеха; поме­хой может стать только леность.

Ведь прав апо­стол Павел: как при­зы­вать Того, в Кого не уве­ро­вали? как веро­вать в Того, о Ком не слы­хали? как слы­шать без про­по­ве­ду­ю­щего? (Рим.10:14).

Или так и будем ждать тех, кого “Бог Сам приведёт”?

Это изда­ние Эскиза учеб­ника по мис­сио­ло­гии диа­кона Андрея Кура­ева явля­ется так назы­ва­е­мой бета-вер­сией, к недо­стат­кам кото­рой можно отне­сти то, что сноски даются в автор­ской редак­ции; соот­вет­ственно, спра­воч­ный аппа­рат не све­ден в еди­ную систему, созда­вая опре­де­лен­ные труд­но­сти при работе с кни­гой. В тече­ние года гото­вится пере­из­да­ние учеб­ника уже с пол­но­стью оформ­лен­ным и коди­фи­ци­ро­ван­ным спра­воч­ным аппа­ра­том. Мы будем бла­го­дарны чита­те­лям за отзывы и содер­жа­тель­ную критику.

Иеро­мо­нах Димит­рий (Пер­шин)

Культурный импорт в Церковь

Цер­ковь живет своей жиз­нью, из себя, точ­нее, из источ­ника вся­че­ской жизни. Она живет Богом.

Но любой живой орга­низм что-то вби­рает из внеш­ней среды. Вби­рает и пере­стра­и­вает в себя в соот­вет­ствии со своим кодом жизни. Когда видишь закон­чен­ную и совер­шен­ную кра­соту, не заду­мы­ва­ешься — а как она возникла.

Лев пре­кра­сен — но, ока­зы­ва­ется, он в основ­ном пита­ется пада­лью (боль­шая грива не поз­во­ляет ему скрытно подо­браться к живой добыче). Львица пре­красна — но она пожи­рает не менее пре­крас­ных оле­нят. Цве­ток что-то берет от свет­лого сол­нышка, а что-то, напро­тив — в тем­ной земле. А уж «когда б вы знали, из какого сора рас­тут стихи, не ведая стыда…».

Бог ни в чем не испы­ты­вает недо­статка (см. Деян.17:25). Цер­ковь — Его зем­ное тело. Зна­чит, у нее также есть все и ника­кой «импорт» ей не нужен?

На уровне «дог­ма­ти­че­ского бого­сло­вия» на этот вопрос ответ был дан еще в визан­тий­ские вре­мена: зем­ное тело Хри­ста имело нужду в при­я­тии внеш­них веществ. Он алкал и жаж­дал. Его тело не было неис­тлен­ным. Он потел [2]. Пища, кото­рую Он вку­шал, дей­стви­тельно пере­ва­ри­ва­лась в Его Бого­че­ло­ве­че­ском теле, и отча­сти извер­га­лась вон [3].

Вот и Цер­ковь мно­гое берет из того, чего нет в ее небес­ной жизни, но что ей нужно для про­рас­та­ния на земле.

Так что же за века своей зем­ной исто­рии Цер­ковь импор­ти­ро­вала из мира чело­ве­че­ской куль­туры, что она вос­при­няла из того, что создано было людьми до хри­сти­ан­ства и вне православия?

Во-пер­вых, языки своей про­по­веди. Сам язык про­по­веди Хри­ста — раз­го­вор­ный ара­мей­ский, а не свя­щенно-цер­ков­ный иврит. Апо­столы же стали вести про­по­ведь на языке Гомера и Пла­тона, Вер­ги­лия и Цице­рона (кстати, не без сти­ли­сти­че­ских и грам­ма­ти­че­ских оши­бок [4]). Затем — еще сотни и тысячи наречий.

Во-вто­рых, хри­сти­ан­ство не само раз­ра­ба­ты­вало, но заим­ство­вало из свет­ского сво­его окру­же­ния искус­ство логи­че­ской мысли, аргу­мен­та­ции, опро­вер­же­ния и убеж­де­ния. Свя­ти­тель Васи­лий Вели­кий пола­гал, что «сила диа­лек­тики есть стена для дог­ма­тов и она не поз­во­ляет рас­хи­щать и брать их в плен вся­кому, кто захо­тел бы» [5].

Главы по логике, откры­ва­ю­щие фун­да­мен­таль­ный труд пре­по­доб­ного Иоанна Дамас­кина «Источ­ник зна­ния», постро­ены по «Кате­го­риям» Ари­сто­теля, сопро­вож­да­е­мым­ком­мен­та­ри­ями Пор­фи­рия (язы­че­ский фило­соф тре­тьего века, кото­рого бла­жен­ный Авгу­стин пред­ста­вил так: «уче­ней­ший из фило­со­фов, хотя и вели­чай­ший враг хри­стиан» (О Граде Божием. 19,22)) и Аммо­ния (V век, нео­пла­то­ник, уче­ник Прокла) [6].

А пре­по­доб­ный Фео­дор Сту­дит предо­сте­ре­гал: «Ты не дол­жен учить… у тебя нет и такого позна­ния дог­ма­ти­че­ской науки, чтобы уметь гово­рить с точ­но­стью, ведь ты не изу­чал ни грам­ма­тику, ни фило­со­фию» [7].

В‑третьих, хри­сти­ан­ство взяло у антич­ного мира рито­ри­че­ские каноны. Свя­ти­тель Васи­лий Вели­кий посы­лал своих духов­ных чад на вос­пи­та­ние к нецер­ков­ным учи­те­лям. «Сты­жусь, — писал Васи­лий сво­ему быв­шему учи­телю, зна­ме­ни­тому ритору Либа­нию, — что пред­став­ляю тебе кап­па­до­киан (зем­ляки свя­ти­теля Васи­лия — А. К.) пооди­ночке, а не могу убе­дить всех взрос­лых зани­маться сло­вес­но­стью и нау­ками и избрать тебя в этом заня­тии настав­ни­ком. А так как невоз­можно достиг­нуть, чтобы все за один раз избрали, что для них самих хорошо, то и посы­лаю к тебе, пооди­ночке, кого только уго­ворю» [8].

Это тот самый Либа­ний, кото­рый на смерт­ном одре со скор­бью отве­тил своим близ­ким на вопрос, кого из своих вос­пи­тан­ни­ков он желал бы назна­чить своим пре­ем­ни­ком по школе, — «Иоанна, если бы не похи­тили его у нас хри­сти­ане» (Созо­мен. Цер­ков­ная исто­рия. 8,2). Так языч­ник Либа­ний ска­зал об Иоанне, кото­рому пред­сто­яло войти в исто­рию с про­зви­щем Златоуст.

Либа­ний был сво­его рода язы­че­ским мис­си­о­не­ром в уже хри­сти­ан­ской импе­рии. Именно он укре­пил в язы­че­стве буду­щего импе­ра­тора Юли­ана. Впро­чем, Либа­ний был дей­стви­тельно достой­ный чело­век — напри­мер, он хода­тай­ство­вал перед импе­ра­то­ром Юли­а­ном о поми­ло­ва­нии хри­стиан: «Если Орион думает о богах иначе, чем мы, то это заблуж­де­ние вре­дит только ему одному, но нисколько не слу­жит при­чи­ной его пре­сле­до­вать» [9].

В‑четвертых, хри­сти­ан­ство готово учи­ты­вать или даже при­ни­мать не только методы поиска зна­ния, но и кон­крет­ные зна­ния, что копятся вне его гра­ниц. Тот же Иоанн Дамас­кин, как и свя­ти­тель Васи­лий Вели­кий, и бла­жен­ный Авгу­стин насы­щали свои труды све­де­ни­ями, почерп­ну­тыми из натур­фи­ло­соф­ских энцик­ло­пе­дий сво­его вре­мени. Сего­дня эти вкрап­ле­ния кажутся курьез­ными, но это не вина Отцов. Они про­сто дове­ряли совре­мен­ной им науке. И с той поры «Вера Хри­стова не во вражде с истин­ным зна­нием, потому что не в союзе с неве­же­ством» [10].

В‑пятых, хри­сти­ан­ство взяло то, что не смогло отме­нить. Напри­мер — те или иные даты празд­ни­ков и обы­чаи. Именно так была опре­де­лена дата празд­но­ва­ния Рож­де­ства Хри­стова. Древ­ней­шая хри­сти­ан­ская Цер­ковь слиш­ком остро пере­жи­вала тайну Пасхи, чтобы обра­щать вни­ма­ние еще и на Рож­де­ство. Пасха — это пере­ход (таково бук­валь­ное зна­че­ние этого еврей­ского слова). Хри­сти­ане вос­при­ни­мали муче­ни­че­скую смерть как пасху, как исход. Оттого дни памяти муче­ни­ков — это дни их рож­де­ния в веч­ность, то есть дни зем­ной смерти. А потому дни зем­ного рож­де­ния не отме­ча­лись. До чет­вер­того сто­ле­тия Цер­ковь не отме­чала даже день рож­де­ния Христа.

Пер­выми шаг к рож­де­ствен­скому празд­нику сде­лали в начале тре­тьего сто­ле­тия ере­тики — гно­стики-васи­ли­ди­ане. Они стали отме­чать день Кре­ще­ния Гос­подня 15 числа месяца Туби (6 января) [11]. В этот день они освя­щали Нил. Хри­сти­ане вынуж­дены были при­дать это­му­празд­нику свой смысл, и отго­ло­сок той поле­мики до сих пор слы­шен в наших служ­бах Бого­яв­ле­ния: «Есте­ства нашего роды сво­бо­дил еси, дев­ствен­ную освя­тил еси утробу рож­де­ством Твоим». Это пес­но­пе­ние, кроме собы­тий­ного напол­не­ния, несет в себе опро­вер­же­ние уче­ния гно­сти­ков о дето­рож­де­нии как об акте вме­ша­тель­ства злой силы. «Вся тварь вос­пе­вает Тя явль­ше­гося» — это утвер­жде­ние Хри­ста как Творца помимо соб­ственно сла­во­сло­вия пре­ду­пре­ждает про­тив уче­ния гно­сти­ков о том, что Бог-Тво­рец Вет­хого Завета явля­ется вра­гом доб­рого Бога-Спа­си­теля Нового Завета. «Ты бо еси Бог наш на земли явился еси и с чело­веки пожил еси» — про­ти­во­по­став­лено уче­нию о том, что Хри­стос лишь казался чело­ве­ком, но не стал им на самом деле. «Ты и Иор­дан­ские струи освя­тил еси, с небесе нис­по­сла­вый Свя­таго Тво­его Духа» — про­тив уче­ния, согласно кото­рому Иисус стал Сыном Божиим только тогда, когда Он вошел в Иор­дан. «И главы тамо гнез­дя­щихся сокру­шил еси змиев» — про­тив гно­сти­че­ского пред­став­ле­ния, согласно кото­рому Хри­стос полу­чил дар веде­ния в Иор­дане от змея, кото­рый обо­льстил в раю Еву [12].

В прав­ле­ние рим­ского папы Юлия (337–352 гг.) впер­вые празд­ну­ется Рож­де­ство — 25 декабря. На Восток этот празд­ник при­хо­дит через чет­верть века (при свя­ти­теле Гри­го­рии Бого­слове — в 379 году [13]). В Антио­хии свя­ти­тель Иоанн Зла­то­уст в 386 (или 388) году гово­рит, что тра­ди­ция празд­но­ва­ния Рож­де­ства в этот день не насчи­ты­вает еще и десяти лет [14]… Было и сопро­тив­ле­ние этой кален­дар­ной реформе: свя­той Филаст­рий Брик­сий­ский как ересь осуж­дает обы­чай празд­но­вать Бого­яв­ле­ние в дру­гой день, нежели Рож­де­ство Хри­стово (Про­тив ере­сей, 140) [15].

Почему была избрана именно эта дата? В Риме (откуда она и при­шла) к этому вре­мени закан­чи­ва­лось празд­но­ва­ние Сатур­на­лий (17–23 декабря). Завер­ша­лись они гла­ди­а­тор­скими боями (форма заву­а­ли­ро­ван­ных чело­ве­че­ских жерт­во­при­но­ше­ний). За этим сле­до­вал празд­ник «непо­бе­ди­мого солнца» — он был при­уро­чен ко дню зим­него солн­це­во­рота. Именно культ Солнца в сере­дине IV сто­ле­тия активно насаж­дался импе­ра­то­ром Юли­а­ном Отступ­ни­ком. Культ Солнца стоял и в цен­тре мит­ра­изма — рели­гии, кото­рая была серьез­ным кон­ку­рен­том христианства.

День зим­него солн­це­во­рота — это день ожи­да­е­мый. День, кото­рый нельзя не заме­тить чело­веку, кото­рый живет от земли. Это грань, сочле­не­ние. Рели­ги­оз­ное чув­ство все­гда ощу­щает такие пере­лом­ные моменты как потен­ци­ально опас­ные. Это опас­ность про­рыва в наш мир сил хаоса (помните о Древ­нем Ужасе, кото­рый про­бу­дили тол­ки­нов­ские гномы, перейдя гра­ницу в пеще­рах Мории?). Это чув­ство опас­но­сти взы­вает о необ­хо­ди­мо­сти освя­ще­ния погра­нич­ных минут. Поэтому основ­ные риту­алы в самых раз­ных рели­гиях совер­ша­ются на гра­нице света и тьмы (утрен­ние или вечер­ние молитвы и жерт­во­при­но­ше­ния), на гра­нице вре­мен года, на гра­нице чело­ве­че­ских возрастов.

Так что чело­век про­сто дол­жен совер­шать космо-укреп­ля­ю­щие риту­алы на гра­нице вре­мен. В самых раз­ных рели­гиях мира есть вера в то, что мир (упо­ря­до­чен­ный кос­мос) стоит до той поры, пока при­но­сятся пра­виль­ные жертвы. Жрецы, соот­вет­ственно, и есть те атланты, кото­рые поз­во­ляют «и жить еще надежде до той поры, пока атланты небо дер­жат на камен­ных руках». Поис­тине — «их тяж­кая работа глав­ней иных работ: из них ослаб­нет кто-то — и небо упадет».

Цер­ковь не стала спо­рить с убеж­де­нием в том, что именно чело­век и есть та живая нитка, на кото­рую нани­заны и кото­рою скреп­лены створы все­лен­ной. Цер­ковь не стала спо­рить с этой чело­ве­че­ской потреб­но­стью: через молитву соеди­нять пере­пады вре­мен. Она про­сто испра­вила образ этих молитв. Вме­сто бога солнца — Митры — она пред­ло­жила в этот пере­лом­ный день, день воз­рож­да­ю­ще­гося света, молиться «солнцу правды» — Христу.

Позже и в дру­гой куль­туре дру­гой соляр­ный культ — сла­вян­ская язы­че­ская мас­ля­ница (блин — это сим­вол сол­неч­ного круга) — был пере­осмыс­лен как часть под­го­товки к Пасхе, как вхож­де­ние в Вели­кий Пост. Мас­ле­ница стала послушно сле­до­вать не за весен­ней пого­дой, а за цер­ков­ным кален­да­рем и кон­трастно при­го­тов­лять людей к Вели­кому посту.

Смысл этой педа­го­гики поня­тен: надо осла­бить быто­вое обще­ние ново­об­ра­щен­ного хри­сти­а­нина с его еще язы­че­скими сопле­мен­ни­ками и сосе­дями. Жела­тельно — через раз­рыв празд­нич­ного обще­ния. «Уста­но­вить хри­сти­ан­ский празд­ник в день празд­ника язы­че­ского зна­чило созвать хри­стиан в цер­ковь и поста­вить их под вли­я­ние таких вос­по­ми­на­ний, что для мно­гих ста­но­ви­лось потом пси­хо­ло­ги­че­ски невоз­можно участ­во­вать в язы­че­ских празд­ни­ках. Кто утром слы­шал о том, что среди шум­ного пира пове­лено было усек­нуть голову боль­шего из рож­ден­ных женами, у того язы­че­ски ново­год­нее настро­е­ние было уже на весь день испор­чено» [16].

Итак, даже язы­че­ские празд­ники Цер­ковь смогла под­би­рать и пере­осмыс­лять (а язы­че­ские храмы — переосвящать).

В‑шестых, хри­сти­ан­ство брало («узна­вало») из антич­ных авто­ров то, что было и в нем самом, но еще не было настолько ясно арти­ку­ли­ро­вано и кра­сиво выра­жено [17]. Это и неко­то­рые эти­че­ские фор­мулы, и фило­соф­ские аргу­менты в пользу единобожия.

То, что древ­ние хри­сти­ане не замкну­лись от антич­ной куль­туры, по-сво­ему уди­ви­тельно. Ведь это была куль­тура их палачей.

И тем не менее апо­стол Павел четы­ре­жды цити­рует антич­ных писа­те­лей. Спу­стя сто­ле­тие свя­той Иустин, стя­жав­ший два про­звища — «Иустин Фило­соф» и «Иустин Муче­ник», гово­рит очень зна­чи­мые и доб­рые слова о язы­че­ской философии:

«Все, что когда-либо ска­зано и открыто хоро­шего фило­со­фами и зако­но­да­те­лями, все это ими сде­лано соот­вет­ственно мере нахож­де­ния ими и созер­ца­ния Слова… Хри­стос, кото­рого отча­сти познал и Сократ… Все, что ска­зано кем-либо хоро­шего, при­над­ле­жит нам, хри­сти­а­нам» (Апо­ло­гия 2,10 и 13). «У всех, кажется, есть семена истины, но они не точно выра­зу­мели их… Те, кото­рые жили согласно с Сло­вом, суть хри­сти­ане, хотя бы счи­та­лись за без­бож­ни­ков: таковы между элли­нами — Сократ и Герак­лит, и им подоб­ные, а из вар­ва­ров — Авраам, Илия и мно­гие дру­гие» (Апо­ло­гия 1,22 и 46).

Для свя­того Иустина хри­сти­ан­ство — не аль­тер­на­тива не-хри­сти­ан­ству, а рас­кры­тие его скры­тых потен­ций, зало­жен­ных туда, однако же, нашим Богом.

Дру­гой апо­ло­гет вто­рого сто­ле­тия — Мину­ций Феликс — также был настроен на поиск общего: «Или истин­ные фило­софы сей­час — хри­сти­ане, или хри­сти­а­нами были фило­софы тех вре­мен» (Окта­вий, 20).

Для пер­вых поко­ле­ний хри­стиан это было не про­яв­ле­нием такта и даже не про­сто мис­си­о­нер­ским при­е­мом. Отно­ше­ние к язы­че­ству было внут­рен­ним вопро­сом хри­сти­ан­ского бого­сло­вия. Глав­ный дог­мат хри­сти­ан­ства — «Бог есть любовь». Но если это и в самом деле так, то отчего эта любовь про­яви­лась так поздно, только «в наши дни». Был ли Бог неиз­ме­нен в своей любви к людям в былые сто­ле­тия? И если да — то где про­яв­ле­ния этой Его заботы?

Тут выбор был очевиден:

Или вслед за гно­сти­ками при­знать появ­ле­ние Бога любви на земле неждан­ной импро­ви­за­цией. И в этом слу­чае Бог при­шел не «к своим», а к чужим, и Сам Он в нашем­мире — Чужак. И тогда у хри­сти­а­нина-гно­стика нет права доб­рым гла­зом смот­реть на до-еван­гель­скую исто­рию. И мир язы­че­ских наро­дов, и мир Вет­хого Завета для него равно кошмарны.

Или же при­знать, что Логос — не нови­чок в мире людей. Но тогда нужно рас­смот­реть сви­де­тель­ства о Его пре­бы­ва­нии в мире людей, при­чем не только евреев. Так цер­ков­ное бого­сло­вие с пер­вых своих шагов подъ­яло два гран­ди­оз­ных про­екта: доб­рое истол­ко­ва­ние еврей­ского Танаха и, пусть и более поле­ми­че­ское, но все же при­ем­лю­щее, пере­осмыс­ле­ние греко-рим­ского куль­тур­ного наследия.

Люди, кото­рые не пони­мают такой задачи бого­слов­ской мысли, — в Церкви долго не удер­жи­ва­ются [18]. Так про­изо­шло с риго­ри­стами Тер­тул­ли­а­ном и Татианом.

И позд­нее не все цер­ков­ные писа­тели осо­знали неиз­беж­ность и такого вопроса и именно такого ответа. Поэтому внут­ри­цер­ков­ная дис­кус­сия по вопросу о «язы­че­ском насле­дии» идет до сих пор.

Соб­ственно, те Отцы, что про­шли искус уни­вер­си­тет­ского обра­зо­ва­ния до обре­те­ния веры или при­ня­тия мона­ше­ства и свя­щен­ства, обычно не ана­фе­мат­ство­вали свое биб­лио­теч­ное про­шлое. Они имели опыт без­опас­ного обра­ще­ния с «внеш­ней муд­ро­стью» и выра­жали надежду, что и уче­ники их смо­гут столь же успешно пройти через испы­та­ние свет­ским обра­зо­ва­нием и выне­сут из него лучшее.

А те Отцы, что и в мир­скую пору своей жизни жили без книг, как пра­вило, и встав на путь подвиж­ни­че­ства, не откры­вали в себе тягу к изу­че­нию свет­ской лите­ра­туры [19] (а ино­гда даже и церковной).

При сопо­став­ле­нии раз­но­ре­ча­щих суж­де­ний двух равно почи­та­е­мых свя­тых по одному и тому же вопросу есте­ственно было бы отда­вать пред­по­чте­ние тому из них, кто лучше знает пред­мет раз­го­вора, кто изнутри изу­чил его. Поэтому можно ска­зать, что цер­ков­ная пози­ция по отно­ше­нию к науке, обра­зо­ва­нию, разуму и свет­ской куль­туре была выра­жена не Отцами пустыни, а апо­ло­ге­тами и епи­ско­пами, учи­те­лями Церкви — теми, кто, оста­ва­ясь в миру, в миру и про­по­ве­до­вал Еван­ге­лие. Если мы рассмотРим.ее — то убе­димся, что «хри­сти­ан­ство не обя­зы­вает быть глу­пым» [20].

Откры­тая пози­ция апо­ло­ге­тов вто­рого века, при всей ее сим­па­тич­но­сти с совре­мен­ной точки зре­ния, все же не была без­упреч­ной. Ее опас­ность ясно обо­зна­чи­лась в сло­вах свя­того Иустина: «И Сивилла, и Истасп гово­рили, что тлен­ные вещи будут истреб­лены огнем. Итак, если мы иное утвер­ждаем согласно с ува­жа­е­мыми у вас поэтами и фило­со­фами, то почему так неспра­вед­ливо нена­ви­дят нас более всех? Когда гово­рим, что все устро­ено и сотво­рено Богом, то ока­жется, что мы выска­зы­ваем уче­ние Пла­то­ново; когда утвер­ждаем, что мир сго­рит, то говоРим.согласно с мне­нием сто­и­ков; и когда учим, что души зло­деев, и по смерти имея чув­ство­ва­ние, будут нака­заны, а души доб­рых людей будут жить во бла­жен­стве, то мы говоРим.то же, что и фило­софы. Утвер­ждая, что не должно покло­няться делу рук чело­ве­че­ских, мы говоРим.то же, что Менандр. И если мы гово­рим, что Иисус Хри­стос, Учи­тель наш, родился, то мы не вво­дим ничего отлич­ного от того, что вы гово­рите о так назы­ва­е­мых у вас сыно­вьях Зевса» (Апо­ло­гия 1,20–21).

Такого рода разъ­я­тие хри­сти­ан­ской веры на состав­ные эле­менты и нахож­де­ние для них ана­ло­гий во внеш­нем мире имеет право на суще­ство­ва­ние и не должно сму­щать хри­сти­а­нина. В конце кон­цов, каж­дый атом, вхо­дя­щий в состав цветка, когда-то был вне его, но из этого осно­ва­ния не стоит делать вывод, будто цве­ток ничем не отли­ча­ется от тех кам­ней, среди кото­рых он вырос.

При этом, однако, «Коли­че­ство эле­мен­тов, из кото­рых «рели­гио­вед» скла­ды­вает хри­сти­ан­ство, прямо про­пор­ци­о­нально объ­ему дан­ного «уче­ного созна­ния»… В таких упраж­не­ниях, кото­рые уместны у сле­до­ва­теля, ули­ча­ю­щего кого-нибудь в воров­стве, нет только одного — хри­сти­ан­ства… В исто­ри­че­ской науке давно пора заме­нить гине­ко­ло­ги­че­ское любо­пыт­ство любо­страст­ного люби­теля меди­цины рели­ги­оз­ным ува­же­нием к таин­ству рож­де­ния» [21]. «Гисто­ло­ги­че­ски и хими­че­ски между орга­низ­мами чело­века и сви­ньи почти нет раз­ницы; только про­цент­ное отно­ше­ние состав­ных частей немножко раз­лич­ное; но зна­чит ли это, что чело­век и сви­нья почти одно и то же, и что с появ­ле­нием на земле чело­века ничего нового и важ­ного не слу­чи­лось? Так и здесь: не даром же древ­ние хри­сти­ане и себе, и языч­ни­кам пред­став­ля­лись чем-то неслы­ханно-новым — genus tertium, осо­бой поро­дой людей. Не похож ли в виду этого мифо­лог, объ­яв­ля­ю­щий, что древ­няя цер­ковь вся соста­ви­лась из еврей­ских и из язы­че­ских эле­мен­тов и состав­ляет лишь один из мно­гих видов син­кре­тизма, на гисто­лога, кото­рый бы увлекся своим мик­ро­ско­пом до потери спо­соб­но­сти раз­ли­чать чело­века и сви­нью? Уголь не заме­нит алмаза, хотя хими­че­ски они — одно; цветы и листья не заме­нят плода; Пла­тон, Филон, Аве­ста и даже Исайя не заме­нят Еван­ге­лия» [22].

Но путь для такого «рели­ги­озно-исто­ри­че­ского спорта» [23] открыли все же не немец­кие уче­ные ате­и­сты XIX века, а бла­го­че­сти­вые хри­сти­ан­ские апо­ло­геты вто­рого сто­ле­тия. Их чита­тели могли слиш­ком все­рьез вос­при­нять их уве­ре­ния в сход­стве рели­гий гони­те­лей и гонимых.

И поэтому для сохра­не­ния цер­ков­ной иден­тич­но­сти было важно, чтобы на апо­ло­ге­ти­че­ский тезис вто­рого века после­до­вал анти­те­зис тре­тьего века — Тер­тул­лиан (а отча­сти и Ори­ген с жестко-бес­ком­про­мисс­ным «Уве­ща­нием к мученичеству»).

Тер­тул­лиан прак­ти­че­ски напря­мую оппо­ни­рует Иустину: «Что Афины — Иеру­са­лиму? Что Ака­де­мия — Церкви? Что общего между Афи­нами и Иеру­са­ли­мом, между ере­ти­ками и хри­сти­а­нами? Наша секта воз­никла с пор­тика царя Соло­мона, научив­шего нас искать пря­мым и чистым серд­цем. О чем помыш­ляли люди, меч­тав­шие соста­вить хри­сти­ан­ство сто­и­че­ское, пла­то­ни­че­ское и диа­лек­ти­че­ское?» (Пре­скрип­ция про­тив ере­ти­ков, 7).

Он убеж­ден, что язы­че­скую лите­ра­туру хри­сти­а­нин изу­чать не может: «Сле­дует также задаться вопро­сом и о школь­ных учи­те­лях, а также об учи­те­лях про­чих дис­ци­плин. Нет ника­кого сомне­ния, что они также во мно­гом близки к идо­ло­по­клон­ству. Прежде всего потому, что им необ­хо­димо про­по­ве­до­вать язы­че­ских богов, воз­ве­щать их имена, про­ис­хож­де­ние, мифы, а также рас­ска­зы­вать о подо­ба­ю­щих им укра­ше­ниях. А как же тогда нам отка­заться от мир­ского обра­зо­ва­ния, без кото­рого невоз­можно и рели­ги­оз­ное? Что ж, для нас тоже оче­видна необ­хо­ди­мость обра­зо­ван­но­сти, и мы пола­гаем, что отча­сти его сле­дует допус­кать, а отча­сти — избе­гать. Если хри­сти­а­нин будет обу­чать дру­гих, то, обу­чая вкрап­лен­ным там и сям обра­ще­ниям к идо­лам, он будет их под­дер­жи­вать, пере­да­ва­яих, будет под­твер­ждать, упо­ми­ная о них, — давать о них сви­де­тель­ство. Он даже будет назы­вать идо­лов богами, в то время как закон, мы об этом гово­рили, запре­щает назы­вать кого-либо Богом и вообще поми­нать это имя всуе. Таким обра­зом, с самого начала обра­зо­ва­ния начи­нает воз­во­диться зда­ние почи­та­ния дья­вола. Ясно, что вино­вен в идо­ло­по­клон­стве тот, кто пре­по­дает науку об идо­лах» (Об идо­ло­по­клон­стве, 10).

И наи­бо­лее зна­ме­ни­тое: «К чему ты устра­ня­ешь позор, необ­хо­ди­мый для веры? Все, что недо­стойно Бога, для меня полезно. Я спа­сен, если не посты­жусь Гос­пода моего. Я, пре­зрев стыд, счаст­ливо бес­сты­ден и спа­си­тельно глуп. Сын Божий рас­пят — это не стыдно, ибо достойно стыда; и умер Сын Божий — это совер­шенно досто­верно, ибо нелепо; и, погре­бен­ный, вос­крес — это несо­мненно, ибо невоз­можно» (Тер­тул­лиан. О плоти Хри­сто­вой, 5).

Тер­тул­лиан прав. Хри­сти­ан­ство должно было идти своим путем, выра­ба­ты­вая новые модели раци­о­наль­но­сти, вновь и вновь напря­га­ясь для рефлек­сии своей новизны и находя для нее новые слова и новые образы.

Слова Тер­тул­ли­ана (кстати, нико­гда не про­из­но­сив­шего фор­мулы «верую, ибо абсурдно») отнюдь не отри­цают воз­мож­но­сти разума в бого­сло­вии. Напро­тив, в этих его сло­вах изощ­рен­ная интел­лек­ту­аль­ная рефлек­сия над еван­гель­ским сюже­том. Это рас­кры­тие новых воз­мож­но­стей (и рече­вых, и пости­га­ю­щих), откры­тых обра­зом Бого­че­ло­века. Позд­нее в хри­сти­ан­ской мысли для этого будет создан спе­ци­аль­ный тер­мин пери­хо­ре­сис: вза­им­ный пере­ход имен и свойств с одной при­роды Хри­ста на дру­гую вслед­ствие един­ства Его Бого­че­ло­ве­че­ской Лич­но­сти. Тер­тул­лиан про­сто заме­тил, что опре­де­лен­ные крас­ные флажки пали, и то, что раньше было нельзя, теперь — можно.

И все же тре­тий век — это дей­стви­тельно век боль­шего цер­ков­ного риго­ризма, нежели вто­рой [24].

Но после тер­тул­ли­а­нова анти­те­зиса в чет­вер­том веке насту­пает пора «син­теза».

Свя­ти­тель Васи­лий Вели­кий не счи­тает постыд­ным пере­ни­мать зна­ния у языч­ни­ков и при­зна­ваться в этом: «Надобно учиться не сты­дясь, учить не ску­пясь: и если что узнал от дру­гого, не скры­вать сего, упо­доб­ля­ясь жен­щи­нам, кото­рые под­ки­ды­вают неза­кон­но­рож­ден­ных детей, но с при­зна­тель­но­стью объ­яв­лять, кто отец слова» [25].

Зна­ком­ство с нехри­сти­ан­ской клас­си­кой он счи­тает необ­хо­ди­мым — «Нам пред­ле­жит подвиг, для при­го­тов­ле­ния к кото­рому надобно бесе­до­вать и со сти­хо­твор­цами, и с исто­ри­ками, и с ора­то­рами, и со вся­ким чело­ве­ком, от кого только может быть какая либо польза к попе­че­нию о душе… Не лишено при­ят­но­сти, если обле­чена душа внеш­нею муд­ро­стию, как листьями, кото­рые слу­жат покро­вом плоду и про­из­во­дят не непри­лич­ный вид. Почему гово­рится, что и тот слав­ный Мои­сей, кото­рого имя за муд­рость у всех людей было весьма велико, сперва упраж­нял ум еги­пет­скими нау­ками, а потом при­сту­пил к созер­ца­нию Сущего.Подобно ему, и о пре­муд­ром Дани­иле повест­ву­ется, что он в Вави­лоне изу­чал хал­дей­скую муд­рость, и тогда уже кос­нулся Боже­ствен­ных уро­ков» [26].

Но бла­го­слов­ляя хри­сти­ан­ских юно­шей на изу­че­ние тру­дов язы­че­ских муд­ре­цов, свя­ти­тель Васи­лий уже не забы­вает и об осто­рож­но­сти: «Не должно одна­жды навсе­гда пре­дав сим мужам кор­мило корабля, сле­до­вать за ними, куда ни пове­дут, но заим­ствуя у них все, что есть полез­ного, надобно уметь иное и отбро­сить» [27].

Свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов — пер­вый из цер­ков­ных авто­ров, кото­рым при­шлось при­нять на себя «мра­ко­бес­ные» удары цер­ков­ных рев­ни­те­лей, по мне­нию кото­рых любое доб­рое слово о нецер­ков­ной куль­туре или заим­ство­ва­ние из нее недо­пу­стимы. Он гово­рит, что пона­чалу хотел опи­раться лишь на Писа­ние. Но изоби­лие спо­ров пону­дило его вспом­нить об обра­зо­ва­нии, полу­чен­ном в Афин­ском уни­вер­си­тете [28] — и потому «всту­пил я на новый путь слова, кото­рый хорош или худ, но мне при­я­тен… Хотел я горечь запо­ве­дей под­сла­стить искус­ством. Да и натя­ну­тая тетива тре­бует послаб­ле­ния… Стихи мои вме­щают в себе нечто дель­ное и нечто игри­вое. В них иное из нашего уче­ния, а иное из уче­ний внеш­них, и это или похвала доб­ро­де­тели, или охуж­де­ние поро­ков, или мысли, или крат­кие изре­че­ния, заме­ча­тель­ные по соче­та­нию речи» [29].

Ему чужда пози­ция тех, кто пола­гает, «будто бы эллин­ская сло­вес­ность при­над­ле­жит язы­че­ству, а не языку» [30]. А потому — «Да раз­де­лят со мною мое него­до­ва­ние все люби­тели сло­вес­но­сти, зани­ма­ю­щи­еся ею как своим делом, люди, к числу кото­рых и я не отка­жусь при­над­ле­жать» [31]. Как видим, свя­ти­тель Гри­го­рий здесь назы­вает себя фило­ло­гом. МотйЪ сво­его обра­ще­ния к сокро­ви­щам антич­ной лите­ра­туры свя­ти­тель Гри­го­рий объ­яс­няет забо­той о досто­ин­стве хри­сти­ан­ской веры: «Не хочу, чтобы чужие имели перед нами пре­иму­ще­ство в слове» [32]. И потому в своих пись­мах свя­ти­тель Гри­го­рий едва ли не чаще при­во­дит цитаты из язы­че­ских авто­ров, чем из Писа­ния. «Хвалю ска­зав­шего это, хотя он не наш» [33]. Кри­тика после­до­вала с двух сторон.

Языч­ники воз­му­ти­лись тем, что гали­ле­яне смеют при­ка­саться к тому, что сами языч­ники счи­тали глав­ным своим пре­иму­ще­ством — к вели­кой лите­ра­тур­ной тра­ди­ции, рож­ден­ной с име­нем олим­пий­ских богов на устах: «Нас колют нашими же сти­лями [34], то есть ведут про­тив нас войну, воору­жив­шись про­из­ве­де­ни­ями наших же писа­те­лей» (слова Юли­ана Отступ­ника; цит. по: Фео­до­рит Кир­ский. Цер­ков­ная исто­рия 3,8) [35].

Но и среди хри­стиан нашлись люди с «худым разу­ме­нием» [36], кото­рые сочли свет­ское обра­зо­ва­ние чем-то «опас­ным и уда­ля­ю­щим от Бога». Появ­ля­ется цер­ков­ный типаж, назван­ный о. Иоан­ном Мей­ен­дор­фом — «кол­лек­ци­о­неры ере­сей» [37]. Свя­ти­телю Гри­го­рию нередко при­хо­ди­лось выслу­ши­вать рез­ко­сти от мона­хов [38]. «Неко­то­рые из числа­чрез меру у нас пра­во­слав­ных» [39] уко­ряли Свя­того и за то, что он пишет сти­хами и за то, что гово­рит кра­сиво, и за то, что цити­рует язы­че­ских авторов.

С ними свя­ти­тель Гри­го­рий резок:

«Не должно уни­жать уче­ность, как рас­суж­дают о сем неко­то­рые; а напро­тив того, надобно при­знать глу­пыми и невеж­дами тех, кото­рые, дер­жась такого мне­ния, желали бы всех видеть подоб­ными себе, чтобы в общем недо­статке скрыть свой соб­ствен­ный недо­ста­ток и избе­жать обви­не­ния в неве­же­стве» (Слово 43, над­гроб­ное Васи­лию) [40].

«Вы нудите нас к совер­шен­ству, как будто бы не обя­зав­шихся слу­жить чем-либо людям. Как мра­чен и бле­ден ты, юноша! Никто, по-тво­ему, не берись за плуг, не плати пода­тей, никто не заботься о про­пи­та­нии роди­те­лей; но были бы у тебя густая борода и воло­ся­ная одежда, кото­рая бы нати­рала шею, и тогда пред­ла­гай новые дог­маты! А если гово­ришь про­тив пра­вил языка и мечешь во вся­кого кам­нями, то ты — ангел, у тебя и волосы имеют не малую силу» [41].

«Если это мало­важно, сде­лай сам что-нибудь более важ­ное… Какой сле­пец узна­вал видя­щего? Кто, не дви­га­ясь с места, дого­нял бегу­щего?.. Недавно была обе­зьяна, а теперь стала львом?.. И ты, рев­ни­тель стро­го­сти, нахму­ри­ва­ю­щий брови, и само­углуб­ля­ю­щийся в себя, разве не под­кла­ды­ва­ешь сла­до­стей в куша­нье? За что же охуж­да­ешь мою речь, дела ближ­него изме­ряя своею мерой? Не схо­дятся между собою пре­делы мидян и фри­гиян; не оди­на­ков полет у галок и орлов» [42].

«Но что и про­тив кого пишешь ты… Пишешь про­тив чело­века, кото­рому так же есте­ственно писать, как воде течь и огню греть. Какое безу­мие… Коня вызы­ва­ешь, доро­гой мой, поме­ряться с тобой в бегу на рав­нине; бес­силь­ной рукой нано­сишь раны льву» [43].

Что, неожи­данно встре­тить такие экс­прес­сив­ные само­оправ­да­ния у свя­тых? Плохо это вяжется с ожи­да­е­мым у них «хри­сти­ан­ским сми­ре­нием»? Что ж — мир Церкви дей­стви­тельно мно­го­об­ра­зен и таит в себе много неожиданностей.

И кстати, печаль­ная иро­ния тех дис­кус­сий состо­яла в том, что те рев­ни­тели, что счи­тали бого­сло­вов слиш­ком «тер­пи­мыми» к миру язы­че­ской куль­туры, порой сами в своей неум­ной «про­стоте» пол­ными при­горш­нями чер­пали язы­че­ские суе­ве­рия и вно­сили их в цер­ков­ную жизнь.

Тут уместно будет ска­зать и о част­но­сти — об одежде хри­сти­а­нина (мис­си­о­нера). Под вли­я­нием свя­ти­теля Гри­го­рия кон­стан­ти­но­поль­ский фило­соф Ирона, из школы кини­ков обра­тился в хри­сти­ан­ство. «Форма одежды» у учи­те­лей фило­со­фии была узна­ва­е­мой: плащ киника и неост­ри­жен­ные длин­ные волосы. Поскольку в боль­шин­стве своем фило­софы были языч­ни­ками и пре­по­да­вали уче­ния антич­ных (то есть язы­че­ских) мыс­ли­те­лей, то есте­ственно, что для хри­стиан IV века встре­тить чело­века с длин­ными воло­сами в церкви было столь же подо­зри­тельно и необычно, как в конце 80‑х годов встре­тить там же чело­века с голу­быми гэбист­скими погонами.

Чтобы защи­тить ново­об­ра­тив­ше­гося про­по­вед­ника от напа­док, свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов пишет: «Он при­сты­жает высо­ко­ме­рие кини­ков сход­ством наруж­но­сти, а малосмыс­лен­ность неко­то­рых из наших — ново­стию оде­я­ния, и дока­зы­вает собою, что бла­го­че­стие состоит не в мало­важ­ных вещах и фило­со­фия — не в угрю­мо­сти, но в твер­до­сти души, в чистоте ума. А при сем можно иметь и наруж­ность какую угодно и обра­ще­ние с кем угодно» (Слово 25. В похвалу фило­софа Ирона).

Духа Богом в целях недо­пу­ще­ния оче­ред­ного цер­ков­ного рас­кола. «Такой береж­ли­во­сти не одоб­рили при­сут­ству­ю­щие, возо­пи­яли же на нас, что ограж­даем более робость свою, нежели уче­ние Церкви» — пишет далее свя­ти­тель Гри­го­рий (Свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов. Письмо 41 (26) К Васи­лию Вели­кому // Тво­ре­ния. Т. 2. С. 443–444).

Тут свя­ти­тель Гри­го­рий ока­зался согла­сен с вроде бы нетер­пи­мым Тер­тул­ли­а­ном (кото­рый сам с гор­до­стью носил плащ фило­софа). К одежде Тер­тул­ли­ана также цеп­ля­лись все: хри­стиан раз­дра­жал его плащ, а обыч­ных языч­ни­ков — то, что рим­скую тогу он про­ме­нял на гре­че­скую одежду. Оттого он нап­сиал спе­ци­ал­ньый трак­тат «О плаще» с таким ехид­ным зачи­ном: «Мужи кар­фа­ге­няне! Я раду­юсь, что вы столь про­цве­та­ете во вре­мена, когда име­ется при­ят­ная воз­мож­ность обра­щать вни­ма­ние на одежду. Ибо это — досуг мира и бла­го­по­лу­чия. Благо снис­хо­дит от вла­стей и от небес».

И в пятом веке Авгу­стин учил цер­ков­ных людей радо­ваться «пере­беж­чи­кам» из враж­деб­ного, но куль­тур­ного лагеря: «Града Божия вовсе не каса­ется, какого кто дер­жится внеш­него образа и обы­чая жизни, лишь бы это не было про­тив Боже­ствен­ных запо­ве­дей и про­тив веры, кото­рая при­во­дит к Богу. Поэтому и самих фило­со­фов, когда они ста­но­вятся хри­сти­а­нами, он застав­ляет пере­ме­нить не одежду и образ жизни, вовсе не пре­пят­ству­ю­щие рели­гии, а лож­ные дог­маты» (О Граде Божием. 19,19).

Под огнем кри­тики за излиш­нюю свет­скость ока­зался и дру­гой Отец Церкви IV века — бла­жен­ный Иеро­ним Стри­дон­ский.

Иеро­ним был обра­зо­ван­ней­шим чело­ве­ком. Ред­чай­шее в те вре­мена явле­ние: Иеро­ним вла­дел тремя язы­ками — латы­нью (даже свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов латыни не знал), гре­че­ским (бла­жен­ный Авгу­стин и пре­по­доб­ный Ефрем Сирин не знали гре­че­ского) и еврей­ским [44] (кроме свя­ти­теля Епи­фа­ния Кипр­ского, его из отцов вообще никто не знал). Он дышал воз­ду­хом клас­си­че­ской куль­туры и греко-рим­ских язы­че­ских авто­ров цити­ро­вал не реже, чем хри­сти­ан­ское Писание.

В 397 году в Виф­ле­еме он отправ­ляет в Рим.письмо, посвя­щен­ное как раз отно­ше­нию хри­сти­ан­ских писа­те­лей к язы­че­ской литературе:

«В конце письма ты спра­ши­ва­ешь, зачем я в своих сочи­не­ниях ино­гда при­вожу при­меры из свет­ских наук и белизну Церкви осквер­няю нечи­сто­тами языч­ни­ков. Вот тебе на это крат­кий ответ. Ты нико­гда бы не спра­ши­вал об этом, если бы тобою все­цело не вла­дел Цице­рон, если бы ты читал Свя­щен­ное Писание.

В самом деле, кому неиз­вестно, что и у Мои­сея, и в писа­ниях Про­ро­ков есть заим­ство­ва­ния из язы­че­ских книг и что Соло­мон пред­ла­гал вопросы и отве­чал фило­со­фам из Тира? Поэтому в начале книги Прит­чей он уве­ще­вает, чтобы мы пони­мали пре­муд­рость, лукав­ство слов, притчи и тем­ные речи, изре­че­ния муд­ре­цов и загадки — что пре­иму­ще­ственно свой­ственно диа­лек­ти­кам и философам.

Но и апо­стол Павел в посла­нии к Титу упо­тре­бил стих из поэта Эпи­ме­нида: “Кри­тяне все­гда лживы, злые звери, утробы празд­ные” (Тит.1:12), — полу­сти­шие, впо­след­ствии упо­треб­лен­ное Кал­ли­ма­хом. На латин­ском языке бук­валь­ный пере­вод не сохра­няет ритма, но это и неуди­ви­тельно: даже Гомер бес­свя­зен в пере­воде на прозу того же самого языка.

В дру­гом посла­нии он при­во­дит также шести­стоп­ный стих Менандра: “Злые беседы рас­тле­вают доб­рые нравы”. И, высту­пая перед афи­ня­нами в Аре­о­паге, при­во­дит сви­де­тель­ство Арата: “Его же и род есмы”, — что и состав­ляет полу­сти­шие гекза­метра. И кроме этого вождь хри­сти­ан­ского воин­ства и непо­бе­ди­мый ора­тор, защи­щая перед судом дело Хри­ста, даже слу­чай­ную над­пись упо­треб­ляет в дока­за­тель­ство веры.

У вер­ного Давида научился он истор­гать меч из рук вра­гов и голову над­мен­ней­шего Голиафа отсе­кать его соб­ствен­ным мечом. Во Вто­ро­за­ко­нии (гл. 21) он читал пове­ле­ние Гос­пода, что у плен­ной жены нужно обрить голову и брови, обре­зать все волосы и ногти на теле и тогда всту­пать с нею в брак.

Что же уди­ви­тель­ного, если и я за пре­лесть выра­же­ния и кра­соту чле­нов хочу сде­лать свет­скую муд­рость из рабыни и плен­ницы изра­иль­тян­кою, отсе­каю или отре­заю все мерт­вое у ней — идо­ло­по­клон­ство, сла­сто­лю­бие, заблуж­де­ние, раз­врат — и, соеди­нив­шись с ее чистей­шим телом, рож­даю от нее детей Гос­поду Сава­офу? Труд мой­умно­жает семей­ство Хри­стово, тогда как любо­де­я­ние с чужою уве­ли­чи­вает число врагов.

По сви­де­тель­ству Лак­тан­ция, Кипри­ана — мужа, зна­ме­ни­того крас­но­ре­чием и муче­ни­че­ством, — упре­кают за то, что в сочи­не­нии про­тив Демет­ри­ана он при­во­дит сви­де­тель­ства про­ро­ков и апо­сто­лов, кото­рые тот счи­тал вымыш­лен­ными и под­лож­ными, а не сви­де­тель­ства фило­со­фов и поэтов, авто­ри­тета кото­рых Демет­риан, как языч­ник, не мог отрицать.

Про­тив нас писали Цельс и Пор­фи­рий; весьма муже­ственно про­ти­во­сто­яли им: пер­вому — Ори­ген, вто­рому — Мефо­дий, Евсе­вий и Апполинарий…

Почи­тай их — и ты уви­дишь, что я, в срав­не­нии с ними, очень мало знаю и, про­ведя столько вре­мени в празд­но­сти, как сквозь сон при­по­ми­наю только то, чему учился в дет­стве. Юлиан Август во время пар­фян­ского похода избле­вал семь книг про­тив Хри­ста и, по бас­ням поэтов, умерт­вил себя своим мечом. Если я попы­та­юсь писать про­тив него, неужели ты запре­тишь мне бить эту беше­ную собаку пал­кой Гер­ку­леса — уче­нием фило­со­фов и сто­и­ков? Хотя в битве он тот­час узнал нашего Гали­ле­я­нина, и, про­ко­ло­тый копьем в живот, полу­чил воз­мез­дие за свой бес­стыд­ней­ший язык.

Иосиф, дока­зы­вая древ­ность иудей­ского народа, напи­сал две книги про­тив Апи­она, алек­сан­дрий­ского грам­ма­тика; в них пред­став­ляет он столько сви­де­тельств из свет­ских писа­те­лей, что мне кажется чудом, каким обра­зом еврей, с дет­ства вос­пи­тан­ный на Свя­щен­ном Писа­нии, пере­чи­тал всю биб­лио­теку гре­ков. Что же ска­зать о Филоне, кото­рого кри­тики назы­вают вто­рым, или иудей­ским, Платоном?..

[Книги Кли­мента Алек­сан­дрий­ского] — что в них не уче­ное? Даже есть ли в них что-нибудь, что не отно­си­лось бы к общей фило­со­фии? [Кап­па­до­кийцы Васи­лий, Гри­го­рий, Амфи­ло­хий] — все они напол­няют свои сочи­не­ния таким мно­же­ством фило­соф­ских док­трин и мне­ний, что не зна­ешь, чему нужно больше удив­ляться в них — свет­ской ли обра­зо­ван­но­сти или зна­нию свя­щен­ного Писания.

Пере­хожу к писа­те­лям латин­ским. Кто обра­зо­ван­нее, кто ост­ро­ум­нее Тер­тул­ли­ана? Его «Апо­ло­ге­тик» и книги «Про­тив языч­ни­ков» вклю­чают в себя всю язы­че­скую уче­ность. Мину­ций Феликс, адво­кат с рим­ского форума, в книге под загла­вием «Окта­вий» и в дру­гой, «Про­тив мате­ма­ти­ков» (если только над­пись не оши­ба­ется, назы­вая автора), что оста­вил нетро­ну­тым из сочи­не­ний языч­ни­ков? Если ты захо­чешь про­чи­тать книги Лак­тан­ция «О гневе» и «О дея­нии Гос­пода», ты най­дешь в них не что иное, как сокра­ще­ние диа­ло­гов Цицерона…

Ила­рий, испо­вед­ник и епи­скоп моего вре­мени, и в слоге, и в числе сочи­не­ний под­ра­жал две­на­дцати кни­гам Квин­ти­ли­ана, и в коро­тень­кой книжке про­тив врача Дио­скора пока­зал, что он силен в свет­ских нау­ках. Пре­сви­тер Ювенк при Кон­стан­тине в сти­хах изоб­ра­зил исто­рию Гос­пода Спа­си­теля: не побо­ялся он вели­чие Еван­ге­лия под­чи­нить зако­нам метра. Умал­чи­ва­нию о дру­гих, как живых, так и умер­ших, в сочи­не­ниях кото­рых оче­видны как их позна­ния, так и их стремления.

И не обма­ны­вайся лож­ной мыс­лью, что это поз­во­ли­тельно только в сочи­не­ниях про­тив языч­ни­ков и что в дру­гих рас­суж­де­ниях нужно избе­гать свет­ской уче­но­сти — потому что книги всех их, кроме тех, кото­рые, как Эпи­кур, не изу­чали наук, изоби­луют све­де­ни­ями из свет­ских наук и фило­со­фии. Я при­вожу здесь только то, что при­хо­дит на ум при дик­товке, и уве­рен, что ты сам зна­ешь, что все­гда было в упо­треб­ле­нии у людей ученых.

Однако я думаю, что через тебя этот вопрос пред­ла­гает мне дру­гой, кото­рый, может быть, — при­по­ми­наю люби­мые рас­сказы Сал­лю­стия — носит имя Каль­пур­ний, по про­зва­нию Шер­сто­бой. Пожа­луй­ста, скажи ему, чтобы он, без­зу­бый, не зави­до­вал зубам тех, кто ест, и, сам будучи слеп, как крот, не уни­жал бы зре­ния диких коз. На этот счет, как видишь, можно рас­суж­дать долго, но, по недо­статку места для письма, пора кон­чать» [45].

Этот же образ бла­жен­ный Иеро­ним исполь­зует и в пере­писке с папой Дама­сом: «Свет­ская муд­рость опи­сана во Вто­ро­за­ко­нии под видом плен­ной жен­щины: боже­ствен­ное слово гово­рит о ней, что если бы изра­иль­тя­нин захо­тел иметь ее женой, то дол­жен обна­жить ее, сре­зать ей ногти и остричь волосы, и когда она ста­нет чистой, тогда пусть перей­дет в объ­я­тия побе­ди­теля. Мы обык­но­венно так посту­паем, когда читаем фило­со­фов, когда в наши руки попа­дают книги свет­ской муд­ро­сти: если нахо­дим в них что-нибудь полез­ное — при­ла­гаем к всему уче­нию, если же что ненуж­ное — об идо­лах, о любви, о заня­тиях свет­скими делами, то мы очи­щаем, обна­жаем, сре­заем, будто ногти, ост­рым желе­зом» [46].

При­мер обра­ще­ния нецер­ков­ной муд­ро­сти на пользу хри­сти­ан­ской вере он видит и в том, как апо­стол Павел исполь­зо­вал муд­рость Гама­ли­ила для борьбы с иуда­из­мом. Еван­гель­скую притчу о невер­ном домо­пра­ви­теле он пони­мает как при­зыв исполь­зо­вать нехри­сти­ан­ские зна­ния [47].

Для Иеро­нима кон­фликт между кра­со­той язы­че­ской лите­ра­туры и опас­но­стью ее содер­жа­ния был внут­рен­ним конфликтом.

Узнав о появ­ле­нии мона­ше­ства, он из Рима бро­са­ется в Пале­стин­скую пустыню на выучку к тамош­ним мона­хам. Но то, что было есте­ственно в Риме, ока­за­лось стран­ным в пустыне. Он при­ла­гал колос­саль­ные уси­лия, чтобы пону­дить себя к согла­сию со всем, что гово­рили ему монахи. Обе­щал забыть пре­лест­ную кра­соту язы­че­ской рито­рики… И — не мог этого сде­лать. О том, что в итоге про­изо­шло с ним (в 374 году), он пове­дал мона­хине Евстохии:

«Много лет назад, когда я хотел ради цар­ства небес­ного уда­литься от дому, роди­те­лей, зна­ко­мых, и, что еще труд­нее этого, от при­вычки к рос­кош­ной жизни, и отпра­виться в Иеру­са­лим, я не мог вовсе оста­вить биб­лио­теку, с такими забо­тами и тру­дами состав­лен­ную мною в Риме. И таким обра­зом я, ока­ян­ный, постился и наме­ре­вался читать Цице­рона. После частых бес­сон­ных ночей, после слез, из самой глу­бины души исторг­ну­тых у меня вос­по­ми­на­нием о преж­них пре­гре­ше­ниях, я все-таки дер­жал в руках Плавта. Чуть ино­гда я при­хо­дил в себя, и начи­нал читать про­ро­ков, — меня ужа­сала необ­ра­бо­тан­ность речи; сле­пыми гла­зами не видя света, я думал, что виною этого не глаза, а солнце. Почти посре­дине четы­ре­де­сят­ницы, напала на мое исто­щен­ное тело лихо­радка. Неда­леко было до похо­рон. Как вдруг, вос­хи­щен­ный в духе, я был пред­став­лен к пре­столу Судии, где было столько света, что я не осме­ли­вался взгля­нуть наверх. На вопрос о том, кто я, я назвал себя хри­сти­а­ни­ном. Но Вос­се­дав­ший ска­зал: лжешь! Ты цице­ро­ни­а­нин, а не хри­сти­а­нин, ибо где сокро­вище ваше, там и сердце ваше. Я начал рыдать: поми­луй мя, Гос­поди. Между тем пред­сто­яв­шие, при­пав к коле­нам Воз­се­дав­шего, умо­ляли, чтобы Он дал место рас­ка­я­нию с тем, чтобы нака­зать меня впо­след­ствии, если я когда-нибудь стану читать сочи­не­ния язы­че­ской лите­ра­туры. Постав­лен­ный только под это усло­вие, я начал клясться и гово­рить: Гос­поди, если когда-нибудь я буду иметь свет­ские книги, если я буду читать их, — зна­чит, чрез это самое я отрекся от Тебя. Отпу­щен­ный после этих клят­вен­ных слов, я воз­вра­ща­юсь на землю» [48].

Письмо, в кото­ром свя­той Иеро­ним рас­ска­зы­вал это собы­тие, обле­тело все выс­шее обще­ство в Риме и снис­кало там огром­ный успех.

«К несча­стью, Иеро­ним вовсе не делает того сам, что сове­тует дру­гим. Находя, что Гора­ций и Псал­тырь, Вер­ги­лий и Еван­ге­лие не под­хо­дят друг к другу, он их пере­ме­ши­вает при вся­ком удоб­ном слу­чае. Вос­по­ми­на­ние о язы­че­ских писа­те­лях про­скаль­зы­вает у него везде, даже в про­из­ве­де­ниях, где они наи­ме­нее уместны (в начале жиз­не­опи­са­ния свя­того Илла­ри­она он цити­рует Сал­лю­стия и Дани­ила, Гомера и свя­того Епи­фа­ния). Онкак бы не может от них защи­титься; они оса­ждают его память, без его воли появ­ля­ются под его пером. В том самом письме, где он сми­ренно обви­няет себя, что чрез­мерно поль­зо­вался рито­ри­кой, сове­туя Гели­о­дору уда­литься от мира, он не может удер­жаться и после­до­ва­тельно цити­рует Феми­стокла, Пла­тона, Исо­крата, Пифа­гора, Демо­крита, Ксе­но­крата, Зенона, Кле­анфа, затем поэтов: Гомера, Геси­ода, Симо­нида, Сте­си­хора, Софокла, не счи­тая Катона Цен­зора и дру­гих — целый поток язы­че­ской эру­ди­ции. Вся клас­си­че­ская древ­ность так близка ему, что пер­вой при­хо­дит на ум, когда он сильно воз­буж­ден; она — есте­ствен­ное и само­про­из­воль­ное выра­же­ние его чувств. При посе­ще­нии ката­комб, впе­чат­ле­ние, про­из­во­ди­мое на него свя­щен­ной тиши­ной этих длин­ных гале­рей, и ужа­са­ю­щие смены света и мрака немед­ленно выра­жа­ются сти­хом Вер­ги­лия: “Всюду ужас овла­де­вает душою, и самая тишина вну­шает страх”. Опи­сы­вая нам бед­ствия напа­де­ния и опа­са­ясь, что не в состо­я­нии будет их пере­чис­лить, он снова при­по­ми­нает стих Вер­ги­лия: “(Я не выра­зил бы этого), если бы у меня было сто язы­ков, сто уст и желез­ный голос”. У Вер­ги­лия он нахо­дит все, даже сред­ство опи­сать ухищ­ре­ния и лукав­ства соблаз­ни­теля: “Врага, у кото­рого тысяча имен и тысяча спо­со­бов вре­дить”, и пове­ше­ние Иуды: “Несчаст­ный при­вя­зы­вает пагуб­ную петлю на высо­ком дереве”. В пустыне, когда завист­ли­вые отшель­ники пре­сле­дуют его, бес­по­коят и хотят про­гнать из убо­гой кельи, он выра­жает свою жалобу также сти­хом из Вер­ги­лия: “Что это за порода людей и какая вар­вар­ская страна допус­кает такие обы­чаи?” Понятно, что такая мания еже­ми­нутно цити­ро­вать свет­ских авто­ров нако­нец воз­му­тила неко­то­рых слиш­ком рели­ги­оз­ных людей. Его враги, а их было очень много, вос­поль­зо­ва­лись слу­чаем, чтобы напасть на него. Руфин, кото­рого он назы­вал скор­пи­о­ном и сви­ньей, напом­нил ему сон, так пре­ду­пре­ди­тельно рас­ска­зан­ный всему миру, и обви­нял в нару­ше­нии тор­же­ственно дан­ного обета. Тщетно утвер­ждал Иеро­ним, защи­ща­ясь, что вино­вата только его память, что он дал обе­ща­ние только не читать язы­че­ских писа­те­лей, чего и не делает уже более пят­на­дцати лет, но что вовсе не брался их забы­вать; его упор­ный про­тив­ник дока­зы­вал ему, что эти утвер­жде­ния неверны. Так как они долго жили в тес­ном обще­нии, то он заме­тил у Иеро­нима спря­тан­ными труды Пла­тона и Цице­рона; разве он их берег не для того, чтобы читать? Во-пер­вых, мог ли он отри­цать, что в Виф­ле­ем­ском мона­стыре пре­по­да­вал детям грам­ма­тику, а можно ли было пре­по­да­вать ее, не объ­яс­няя вели­ких клас­си­че­ских авто­ров? Свя­той Иеро­ним, кото­рому при­шлось с этим согла­ситься, удо­вле­тво­рился отве­том, что обе­ща­ние было дано во сне, а такого рода обеты не обя­за­тельно испол­нять, проснув­шись» [49].

Но порой ему надо­едало сми­рен­ни­чать — и его ум вос­ста­вал: «Свя­тое неве­же­ство хорошо только для себя; и поскольку оно устро­яет Цер­ковь свя­то­стью жизни, постольку же вре­дит ей тем, что не может сопро­тив­ляться напа­да­ю­щим на нее» (PL XXII, 542); «За что тер­зают меня враги мои и про­тив мол­ча­щего хрю­кают эти жир­ные сви­ньи? Ведь для них вся наука, больше того — вер­шина вся­кой муд­ро­сти состоит в том, чтобы поно­сить чужое и дока­зы­вать неве­рие древ­них даже до потери соб­ствен­ной веры. Мое же пра­вило: читать древ­них, одоб­рять неко­то­рых, усва­и­вать, что хорошо в них, и не отсту­пать от веры Церкви Кафо­ли­че­ской» (PL XXII, 980); «А что ты в конце письма спра­ши­ва­ешь, зачем я в своих сочи­не­ниях ино­гда пред­став­ляю при­меры из свет­ских наук и белизну Церкви осквер­няю нечи­сто­тами языч­ни­ков, — на это вот тебе мой крат­кий ответ… пожа­луй­ста, скажи ему, чтобы он, без­зу­бый, не зави­до­вал зубам тех, кто ест, и, сам будучи кро­том, не уни­жал зре­ния диких коз» (PL XXII, 669)…

Отме­тив совет пре­по­доб­ного Иоанна Дамас­кина: «Если мы смо­жем полу­чить что-либо полез­ное для себя из внеш­них (писа­ний), то и это не запре­щено. Будем только искус­ными меня­лами, накоп­ляя лишь насто­я­щее и чистое золото, под­дель­ного же избе­гая. Наи­луч­шие мысли возь­мем себе; богов же, достой­ных посме­я­ния, и неле­пые басни бро­сим псам, ибо из этих писа­ний мы могли бы при­об­ре­сти весьма боль­шую силу (защиты) про­тив них же самих» — Точ­ное изло­же­ние пра­во­слав­ной веры. 4,17.О Писа­нии), перей­дем к кон­фликту IX века. В Царь­граде на пат­ри­ар­шем пре­столе пооче­ред­но­сме­няли друг друга два свя­тых мужа — Игна­тий и Фотий (именно так: каж­дый из них по два раза был пат­ри­ар­хом). Харак­теры их были совер­шенно различны.

Свя­той Игна­тий — монах, при­чем такой, что иных слов для его харак­те­ри­стики уже не надо [50]. Свя­той Фотий — уче­ный муж.

Когда его назна­чили послом в Пер­сию, он коро­тал там время, по памяти (!) рефе­ри­руя про­чи­тан­ные им книги. И таких рефе­ра­тов ока­за­лось около 300. Они и соста­вили зна­ме­ни­тую фоти­еву «Биб­лио­теку» («Когда в сенате и цар­ским ука­зом я был назна­чен послом к асси­ри­я­нам, ты попро­сил меня изло­жить тебе содер­жа­ние про­чи­тан­ных в твое отсут­ствие книг, чтобы ты имел доста­точно точ­ное и вме­сте с тем цель­ное пред­став­ле­ние о кни­гах, кото­рые ты не про­слу­шал вме­сте с нами (а они состав­ляют в общем три­ста без пят­на­дца­той части с при­бав­ле­нием одной, именно это число, я пола­гаю, слу­чайно мино­вало тебя из-за тво­его отсут­ствия). Пере­сказы книг рас­по­ло­жены в таком порядке, какой для каж­дого из них под­ска­зала мне память. Если же тебе пока­жется, что неко­то­рые рас­сказы вос­про­из­ве­дены по памяти недо­ста­точно точно, не удив­ляйся. Ведь для чита­ю­щего каж­дую книгу в отдель­но­сти охва­тить памя­тью содер­жа­ние и обра­тить его в пись­мена — дело, если хотите, почет­ное; однако не думаю, чтобы было делом лег­ким охва­тить памя­тью мно­гое, — и при­том, когда про­шло много вре­мени, — да еще соблю­сти точ­ность» (Мири­о­биб­лион, Вступ­ле­ние) [51]. При­чем раз­брос книг по тема­тике весьма обши­рен: от бого­сло­вия до эро­ти­че­ских пьес… При­чем о семи­де­сяти из пере­ска­зан­ных им книг мы теперь можем знать лишь бла­го­даря его пере­ска­зам — их руко­писи не сохранились.

Фотий — про­фес­сор, нахо­дя­щий радость в своем педа­го­ги­че­ском труде: «Когда я оста­вался дома, я испы­ты­вал вели­чай­шее из насла­жде­ний, созер­цая при­ле­жа­ние уче­ни­ков, — то рве­ние, с кото­рым они зада­вали вопросы, их дли­тель­ные упраж­не­ния в искус­стве вести беседу, бла­го­даря кото­рым и фор­ми­ру­ется зна­ние; их изыс­ка­ния в труд­ней­ших вопро­сах мате­ма­тики, их настой­чи­вое изу­че­ние мето­дов логики, чтобы отыс­кать истину; их обра­ще­ние к тео­ло­гии, кото­рая ведет разум к бла­го­че­стию. И такой хоро­вод был в моем доме» (Письмо 3. Папе Нико­лаю, 861 год) [52].

Про­стота, состав­ляв­шая идеал пат­ри­арха Игна­тия, воз­му­щала Фотия. Позже, в начале X века, Никита Пафла­гон, соста­ви­тель «Жития свя­того Игна­тия», с упре­ком ска­жет о Фотии: «Он не раз­де­лял того мне­ния, что ежели кто хочет достичь муд­ро­сти в этом мире, то он прежде дол­жен обе­зу­меть, чтобы стать муд­рым» [53]; «Фотий утвер­дил свое сердце и ум на гни­лом и пес­ча­ном осно­ва­нии свет­ской муд­ро­сти» [54].

И правда — Игна­тия Фотий не любил. Никита Пафла­гон гово­рит, что у Фотия даже был экзем­пляр дея­ний кон­стан­ти­но­поль­ского собора 861 г. (на кото­ром сто­рон­ники Фотия доби­лись отставки Игна­тия и избра­ния Фотия) с кари­ка­ту­рами на Игна­тия с непри­стой­ными над­пи­сями [55].

Фотий был дивом сво­его вре­мени по его уче­но­сти. Боль­шая часть обще­ства счи­тала уче­ность Фотия делом неесте­ствен­ным, чем-то демо­ни­че­ским. Враж­дебно отно­ся­щийся к нему визан­тий­ский писа­тель X века Симеон Магистр видел в нем Фау­ста [56]. Про­ис­хож­де­ние необык­но­вен­ной уче­но­сти Фотия он объ­яс­нял так: «Раз попался Фотию нав­стре­чу­волхв родом из евреев, рас­ска­зы­вает Симеон, и обра­тился к нему с пред­ло­же­нием: “что ты дашь мне, юноша, если я сде­лаю так, что ты про­ник­нешь во всю муд­рость и пре­взой­дешь всех ученостью?”“Отец мой, — отве­чал Фотий, с удо­воль­ствием отдаст тебе поло­вину сво­его иму­ще­ства”. “Но я не нуж­да­юсь в день­гах, воз­ра­зил еврей, и даже не хочу, чтобы отец твой знал об этом деле, а иди со мною в одно место и отре­кись от зна­ме­ния, на кото­ром мы рас­пяли Хри­ста; я дам тебе чуд­ного стража, и ты про­ве­дешь свою жизнь в бла­го­ден­ствии и высо­кой муд­ро­сти”. Фотий, по Симеону, совер­шенно отдался волхву. Какого же это стража дал волхв Фотию, это видно из дру­гого рас­сказа Симеона о том же Фотии. Рас­сказ вла­га­ется в уста монаха Иоанна Мол­чаль­ника. Этот будто бы рас­ска­зы­вал: «Одна­жды я лег спать, но прежде чем я заснул, явился мне огром­ный и страш­ный эфиоп и хотел схва­тить меня за горло и заду­шить. Тот­час я сде­лал крест­ное зна­ме­ние, и обод­рив­шись, схва­тил его руку, и говорю: кто ты, как тебя зовут, кто послал тебя сюда? Я, отве­чал тот, силь­ный у Вел­тара, но подру­чен Фотию, имя мое Левуфа; я спо­спеш­ник чаро­деев и волх­вов, в осо­бен­но­сти же я друг элли­нам и тай­ному моему почи­та­телю Фотию». Клас­си­че­ская уче­ность Фотия каза­лась совре­мен­ни­кам делом до того пора­зи­тель­ным, что о нем, может быть, не без иро­нии рас­ска­зы­вали неле­пицу, что даже во время литур­гии, когда Фотий стал пат­ри­ар­хом, вме­сто слов молитв он бор­мо­тал изре­че­ния поэтов» [57].

Ну, а теперь самое инте­рес­ное. Когда Фотий еще был про­сто про­фес­со­ром, он одна­жды услы­шал, что пат­ри­арх Игна­тий отри­цает логику. Фотий не стал спо­рить с пат­ри­ар­хом. Он про­сто решил над­сме­яться над ним и для этого тут же при­ду­мал неболь­шую ересь — мол, раз ска­зано в Писа­нии о «двое­душ­ных» (Иак 4,8), то это надо понять бук­вально и при­знать, что у чело­века есть две души.

Рим­ский писа­тель Ана­ста­сий Биб­лио­те­карь в письме Гауде­риху Вел­ле­трий­скому (870–875 гг.) [58] рас­ска­зы­вает, что Фотий позвал сво­его друга свя­того Кон­стан­тина (Кирилла) к себе, дал ему тет­радку и попро­сил зане­сти к пат­ри­арху (Кон­стан­тин был хар­то­фи­лак­сом — сек­ре­та­рем пат­ри­арха), дабы посмот­реть — смо­жет ли тот заме­тить тут ересь и обли­чить ее без помощи логи­че­ских сил­ло­гиз­мов и фило­со­фии — «Не из жела­ния кого-либо соблаз­нить я пред­ла­гал ска­зан­ное, но для испы­та­ния, что стал бы делать пат­ри­арх Игна­тий, если бы в его время обна­ру­жи­лась какая-нибудь ересь, под­креп­ля­е­мая сил­ло­гиз­мами, Игна­тий, кото­рый так гонит люби­те­лей свет­ской муд­ро­сти» [59].

Про­ти­во­сто­я­ние пат­ри­ар­хов Фотия и Игна­тия — это ярчай­шее про­яв­ле­ние почти пер­ма­нент­ного внут­ри­цер­ков­ного кон­фликта между двумя типами отно­ше­ний к «внеш­ней муд­ро­сти» [60].

Обычно «либе­ралы» ссы­ла­ются на пове­ле­ние Бога при Исходе из Египта: «Каж­дая жен­щина выпро­сит у соседки своей и у живу­щей в доме ее вещей сереб­ря­ных и вещей золо­тых, и одежд, и вы наря­дите ими и сыно­вей ваших и доче­рей ваших, и обе­рете Егип­тян» (Исх 3:22 и 11:2).

Для свя­того Гри­го­рия Нис­ского этот образ озна­чает отно­ше­ния цер­ков­ных людей к свет­ской муд­ро­сти; он видит тут пове­ле­ние «заго­тов­лять богат­ство внеш­него обра­зо­ва­ния, кото­рым укра­ша­ются ино­пле­мен­ники по вере. Ибо нрав­ствен­ную и есте­ствен­ную фило­со­фию, гео­мет­рию и аст­ро­но­мию, и сло­вес­ные про­из­ве­де­ния, и все, что ува­жа­ется пре­бы­ва­ю­щими вне Церкви, настав­ник доб­ро­де­тели пове­ле­вает, взяв в виде займа у бога­тых подоб­ным сему в Египте, хра­нить у себя, чтобы упо­тре­бить в дело при вре­мени, когда должно будет боже­ствен­ный храм таин­ства укра­сить сло­вес­ным богат­ством… Мно­гие внеш­нюю уче­ность, как некий дар, при­но­сят Церкви Божией. Таков был и вели­кий Васи­лий, пре­красно во время юно­сти купив­ший еги­пет­ское богат­ство, при­нес­ший его в дар Богу» [61]. Ана­ло­гично у Авгу­стина («Какими только богат­ствами не был нагру­жен, выходя из Египта, Киприан. Сколько богатств унесли с собой Лак­тан­ций, Вик­тор, Оптат, Илла­рий, не говоря уже о живых. Сколько их похи­тили гре­че­ские хри­сти­ане!» — Авгу­стин. О хри­сти­ан­ской вере 2:40 и 2:18) и у мно­гих дру­гих Отцов.

В свя­то­оте­че­ской пись­мен­но­сти встре­ча­ются четыре вер­сии отве­тов на вопрос о том, откуда могли знать истину небиб­лей­ские муд­рецы. 1) они унесли с собой древ­ние обще­че­ло­ве­че­ские рели­ги­оз­ные пре­да­ния и хра­нят их со вре­мен вави­лон­ского стол­по­тво­ре­ния; 2) в них сра­бо­тала про­сто чело­ве­че­ская совесть [62]; 3) Гос­подь про­явил о них заботу и послал им фило­со­фов также, как Он послал про­ро­ков евреям [63]; 4) они про­сто украли свои зна­ния у Мои­сея, втайне про­чи­тав Биб­лию и скрыв источ­ник цитат [64].

Эти объ­яс­ня­ю­щие модели [65] поз­во­лили защи­титься от риго­ри­стов и дать куль­туре, создан­ной в антич­ные вре­мена, сохра­ниться в хри­сти­ан­ском мире и про­рас­тать сквозь него, твор­че­ски меня­ясь в поле нового смыс­ло­вого напряжения.

Обви­не­ние в воров­стве помогло спа­сти от казни. В исто­рии много пара­док­сов. Бывает, что мистика защи­щает раци­о­на­лизм, и голос ангела велит изу­чать язы­че­ские книги: «Я слы­шал голос, кото­рый ясно пове­ле­вал мне, говоря: «Читай все, что попа­дется под руки, потому что ты можешь обсу­дить и иссле­до­вать каж­дую мысль”» (свя­той Дио­ни­сий Вели­кий; III век) [66].

Ста­тус, кото­рый полу­чило «внеш­нее зна­ние» в сред­не­ве­ко­вой хри­сти­ан­ской куль­туре ока­зался весьма высок — «слу­жанка бого­сло­вия». То есть не нечто тер­пи­мое, а прямо необ­хо­ди­мое для хри­сти­ан­ской жизни. Вспом­ним, что сред­не­ве­ко­вое обще­ство есть обще­ство иерар­хи­че­ское, и ста­тус чело­века опре­де­лялся тем, чьим под­дан­ным онсчи­тался. Тот, кто уха­жи­вает за конями импе­ра­тора («коню­ший»), далеко на равен дере­вен­скому пас­туху. В Визан­тии бого­сло­вие счи­та­лось выс­шим авто­ри­те­том, перед кото­рым скло­няли голову импе­ра­торы. Антич­ные стан­дарты обра­зо­ван­но­сти были «при­няты при дворе» этого выс­шего авто­ри­тета и тем самым обрели отнюдь не мар­ги­наль­ный и даже не част­ный ста­тус. Нам неиз­вестно о суще­ство­ва­нии спе­ци­ально бого­слов­ских школ в Визан­тии, но уни­вер­си­теты с пре­по­да­ва­нием антич­ных наук там были, при­чем и част­ные, и госу­дар­ствен­ные [67], и патриаршие.

Кроме того, модель сред­не­ве­ко­вых отно­ше­ний между бого­сло­вием и нау­кой (гос­пожа-слу­жанка), не стоит пони­мать слиш­ком на совре­мен­ный лад. Сего­дня при слове наука вспо­ми­на­ется прежде всего мате­ма­тика и есте­ство­зна­ние. И тогда, конечно, диким кажется пред­ста­вить совре­мен­ных уче­ных в каче­стве при­слуги для бого­сло­вов. Однако, антич­ная наука — это прежде всегофило­ло­гия, работа со сло­вом: грам­ма­тика и рито­рика. Искус­ство читать текст, пони­мать его, обос­но­вы­вать свое пони­ма­ние (тут еще нужен ана­лиз фило­соф­ских кате­го­рий и логика). Хоро­шим тоном счи­та­лось демон­стри­ро­вать свою эру­ди­цию, насы­щая свою речь мно­же­ством аллю­зий, явных и скры­тых цитат из клас­си­че­ских авторов.

Так ведь все эти уме­ния и по сути своей явля­ется слу­жеб­ными. Они помо­гают людям понять друг друга. Именно об этом и гово­рит фор­мула о «слу­жанке бого­сло­вия»: «И заня­тия гре­че­ской сло­вес­но­стью, отдай, как и подо­бает, на слу­же­ние дерз­но­вен­ной про­по­веди истин­ных дог­ма­тов, муд­рому созер­ца­нию смысла Писа­ний. Ибо спра­вед­ливо, чтобы муд­рость духа, при­шед­шая свыше от Бога, была гос­по­жой доль­него обра­зо­ва­ния, как слу­жанки, кото­рая не должна гор­диться напрасно, но при­вы­кать к при­леж­ному слу­же­нию» (свя­той Амфи­ло­хий Ико­ний­ский. К Селевку) [68]. Кстати, сама эта фор­мула вос­хо­дит еще к иудей­скому фило­софу Филону [69].

Итак, буквы хри­сти­ан­ская пись­мен­ность взяла из антич­ной типо­гра­фии, но с их помо­щью соста­вила свой и новый текст. Иссле­до­вать, сопо­став­лять, заим­ство­вать можно что угодно — но быть при этом надо все равно самим собой.

«Хри­сти­ан­ство от гре­ко­рим­ской куль­туры изби­рает и вос­при­ни­мает “свое”, то, что при­над­ле­жит ему как “хри­сти­ан­ство до Хри­ста” в язы­че­ском мире, подобно тому как маг­нит при­тя­ги­вает к себе желез­ные опилки. Здесь сле­дует гово­рить не о вли­я­нии на хри­сти­ан­ство, но о вли­ва­нии в хри­сти­ан­ство того, чему было есте­ственно в него вли­ваться, силою внут­рен­него срод­ства» [70]. А поэтому можно гово­рить лишь о вли­я­нии хри­сти­ан­ства на хри­сти­ан­ство же.

В этом отно­ше­нии и самый факт вли­я­ния эллин­ской фило­со­фии на цер­ков­ную дог­ма­тику полу­чает совер­шенно новый смысл. «Он был не пре­вра­ще­нием хри­сти­ан­ства в элли­низм, а наобо­рот: обра­ще­нием элли­низма в хри­сти­ан­ство» [71].

Душа строит свое тело — эле­менты могут раз­ниться, но един устро­я­ю­щий прин­цип. Тер­мин душа тут надо понять по Лосеву — «душа как смыс­ло­вое изва­я­ние жизни» [72]. Однако надо иметь в виду, что, с точки зре­ния Отцов Церкви, не могло быть и речи — допу­ще­нии вли­я­ния язы­че­ства на хри­сти­ан­ство. Не то, что спе­ци­фично в язы­че­стве, вли­яет на хри­сти­ан­ство, а то, что «обще­че­ло­вечно». И речь идет о вли­я­нии куль­туры, а не соб­ственно рели­гии. Те же авторы, что гово­рят доб­рое слово о язы­че­ской лите­ра­туре, не нахо­дят доб­рых слов для язы­че­ских богов и обрядов.

Клас­си­че­скую фор­мулу отно­ше­ния пра­во­слав­ного бого­сло­вия к язы­че­ской фило­со­фии дал свя­ти­тель Гри­го­рий Палама: «Мыникому не мешаем зна­ко­миться со свет­ской обра­зо­ван­но­стью, если он этого желает, разве только он вос­при­нял мона­ше­скую жизнь. Но мы никому не сове­туем пре­да­ваться ей до конца и совер­шенно запре­щаем ожи­дать от нее какой бы то ни было точ­но­сти в позна­нии Бога» (Свя­ти­тель Гри­го­рий Палама. Три­ады в защиту свя­щен­но­без­мол­ству­ю­щих. 1,1,12).

«Гарри Поттер» в Церкви: между анафемой и улыбкой [73]

Цель ска­зоч­ни­ков заклю­ча­ется в том, чтобы какой угодно ценой вос­пи­тать в ребенке чело­веч­ность — эту див­ную спо­соб­ность чело­века вол­но­ваться чужими несча­стьями, радо­ваться радо­стями дру­гого, пере­жи­вать чужую судьбу как свою.

Кор­ней Чуков­ский [74].

То, что реак­ция на «Гарри Пот­тера» будет в цер­ков­ной среде нега­тив­ной, можно было пред­ви­деть. К этому под­тал­ки­вали и агрес­сив­ность рекламы, и дву­смыс­лен­ность сюжета. Но эмо­ции надо сдер­жи­вать, реак­ции надо проверять.

Далее речь пой­дет о том, в какой слож­ной ситу­а­ции ока­за­лись цер­ков­ные педа­гоги в связи с выхо­дом новой сказки. Эта ситу­а­ция тра­ди­ци­онно сложна. Ведь не пер­вый раз за послед­ние две тысячи лет людям нра­вится книга, кото­рую трудно назвать «духовно полез­ной». А раз это не пер­вый кри­зис, то должна же была Цер­ковь выра­бо­тать спо­соб своей реак­ции на подоб­ные ситуации!

Вот только не надо мне тут про инквизицию!

Если бы инкви­зи­ция сжи­гала всё, что не похоже на хри­сти­ан­ство, до нас не дошла бы язы­че­ская антич­ная лите­ра­тура. Неспе­ци­а­ли­сту кажется, что где-то в глу­хом под­вале хра­ни­лись тома Пла­тона и Еври­пида, пере­пи­сан­ные еще древними гре­ками; хри­сти­ан­ские цен­зоры до этого под­вала не добра­лись, и потому спу­стя сто­ле­тия эти руко­писи нашли архео­логи, опуб­ли­ко­вали, и таким обра­зом, минуя «тем­ные века», антич­ная муд­рость дошла до нас… Но вот вопрос: а кем же и когда были напи­саны те древ­ней­шие (из дошед­ших до нас) руко­писи антич­ных тво­ре­ний, что теперь так активно пере­во­дятся и пуб­ли­ку­ются? Ока­зы­ва­ется, все руко­писи антич­ных авто­ров, с кото­рыми рабо­тают совре­мен­ные иссле­до­ва­тели, на самом деле напи­саны не ранее IX–XI веков по Рож­де­стве Хри­сто­вом. Самые древ­ние списки про­из­ве­де­ний антич­ной лите­ра­туры отстоят по вре­мени созда­ния ори­ги­нала на мно­гие сто­ле­тия: списки Вер­ги­лия — на 400 лет, Гора­ция — на 700 лет, Пла­тона — на 1300 лет, Софокла — на 1400 лет, Эсхила — на 1500 лет. Тво­ре­ния Еври­пида, жив­шего в V веке до Рож­де­ства Хри­стова, известны нам бла­го­даря четы­рем руко­пи­сям Xll-Xlll веков [75], и, зна­чит, в этом слу­чае дистан­ция пре­вы­шает 1600 лет. «Анналы» Тацита сохра­ни­лись в составе одной руко­писи (ее назы­вают Меди­цей­ская I), кото­рая дати­ру­ется IX веком и содер­жит лишь пер­вые шесть книг, в то время как после­ду­ю­щие десять известны лишь по еще более позд­ней руко­писи (Меди­цей­ская II) Xl сто­ле­тия4.

Выни­маю наугад из своей биб­лио­теки несколько науч­ных изда­ний антич­ной клас­сики — и ока­зы­ва­ется, что мно­го­ве­ко­вая про­пасть, отде­ля­ю­щая время напи­са­ния от вре­мени созда­ния доступ­ных нам копий, весьма при­вычна для уче­ных: «Руко­писи Ари­сто­фана, сохра­нив­ши­еся до нас, — Равенн­ская (XI век) и Вене­ци­ан­ская (XII век), к кото­рым при­со­еди­ня­ются еще три XIV века» [76]. «Текст “Исто­рии” Фуки­дида дошел до нас в руко­пи­сях визан­тий­ского вре­мени (древ­ней­шая фло­рен­тий­ская руко­пись отно­сится к X веку н. э., осталь­ные — к Xl-Xll векам)» [77]. «Текст” Киро­пе­дии” сохра­нился в ряде сред­не­ве­ко­вых руко­пи­сей», ста­рей­шей из кото­рых ока­зы­ва­ется Codex EscoriaIensisT III 14, дати­ру­е­мый Xll веком [78]. А ведь речь идет об авто­рах, кото­рые жили в V веке до Рож­де­ства Христова.

Не по антич­ным, а по сред­не­ве­ко­вым руко­пи­сям при­хо­дится уче­ным выве­рять совре­мен­ные изда­ния древ­них авто­ров. Это обсто­я­тель­ство стоит вспом­нить, прежде чем слепо повто­рять зады ате­и­сти­че­ско-школь­ной про­па­ганды про «неве­же­ствен­ное Сред­не­ве­ко­вье», якобы уни­что­жив­шее свет­лое насле­дие антич­но­сти. Если все руко­писи антич­ных авто­ров известны нам по их сред­не­ве­ко­вым копиям — это зна­чит, что именно сред­не­ве­ко­вые монахи и пере­пи­сы­вали антич­ные книги, и только бла­го­даря мона­ше­ским тру­дам антич­ная лите­ра­тура дошла до нас.

Зна­чит — гра­ница между Цер­ко­вью и нехри­сти­ан­ской куль­ту­рой не есть линия фронта. Не все рож­ден­ное вне Церкви надо от имени Церкви осуж­дать и разрушать.

Зна­ком­ство с цер­ков­ной исто­рией (или, шире — с исто­рией хри­сти­ан­ских стран) остав­ляет впе­чат­ле­ние, что Цер­ковь на сло­вах стре­ми­лась соот­не­сти с Еван­ге­лием все сто­роны чело­ве­че­ской и обще­ствен­ной жизни, но на деле она как бы мол­ча­ливо и с неко­то­рой реа­ли­сти­че­ской горе­чью при­знала, что Цар­ство Божие на земле в исто­рии может быть лишь горуш­ным зер­ном (см. Мф.13:31). Тор­го­вым людям раз­ре­ша­лось про­да­вать с при­бы­лью [79]; госу­да­ре­вым людям — при­ме­нять наси­лие, дипло­ма­там — лукав­ство. Даже у пала­чей были духов­ные отцы (кото­рые, оче­видно, не ста­вили в вину то, что их духов­ные чада делали по «про­фес­си­о­наль­ной необ­хо­ди­мо­сти» [80]).

И всем раз­ре­ша­лось весе­литься. То есть, конечно, цер­ков­ные про­по­вед­ники обли­чали смех и сме­хо­твор­ство. Но ведь и началь­ник, кото­рый на собра­нии объ­яв­ляет бой опоз­да­ниям, но при этом не заво­дит «книгу при­бы­тий и отбы­тий» сотруд­ни­ков и реально не нака­зы­вает их за опоз­да­ния, по сути — раз­ре­шает опаздывать.

Вот и на Руси уди­ви­тель­ным обра­зом соче­та­лись цер­ков­ные про­по­веди, осуж­да­ю­щие игру и смех, — и госу­дар­ствен­ная (по край­ней мере до XVI века [81]) под­держка ско­мо­ро­хов. Даже в начале XVII века ряже­ных при­ни­мали в архи­ерей­ских домах. И лишь «бого­любцы» сере­дины XVII века при­ня­лись все­рьез пере­ина­чи­вать народ­ную и госу­дар­ствен­ную жизнь на все­цело цер­ков­ных нача­лах (так, на сва­дьбе царя Алек­сея Михай­ло­вича впер­вые не было ско­мо­ро­хов). Эта серьез­ность очень скоро кон­чи­лась сры­вом: «бого­любцы» стали лиде­рами рас­кола. Люди, кото­рым запре­тили сме­яться, вскоре начали себя сжи­гать [82].

Рус­ские народ­ные сказки (если зна­ко­миться с ними не по автор­ским, лите­ра­тур­но­при­гла­жен­ным пере­ло­же­ниям) тоже полны вол­шеб­ства. Но голос обы­чая — все же на сто­роне тех, кто сказку не под­ме­няет при­ход­ской былью.

Кри­тики «Гарри Пот­тера» любят про­ти­во­по­став­лять это не-нашен­ское изде­лие рус­ской народ­ной сказке. Там, мол, очень четко обо­зна­чено, где добро и где зло.

В итоге они заста­вили меня обра­титься к рус­ским сказ­кам. Дол­жен при­знать, что в жизни я не читал более без­нрав­ствен­ной лите­ра­туры, нежели рус­ские народ­ные сказки в их дей­стви­тельно народ­ном варианте.

Вот, напри­мер, сказка про Ива­нушку-дурачка (номер 396 в афа­на­сьев­ском собра­нии [83]):

«Жил-был ста­рый бобыль со своею ста­ру­хой; у него было три сына: двое умных, млад­ший — Иван-дурак. Вот как-то посе­яли умные бра­тья горох в ого­роде, а Ивана-дурака от воров кара­у­лить поста­вили. Пона­до­би­лось ста­рухе, их матери, в ого­род схо­дить; только влезла туда, Иван-дурак запри­ме­тил и гово­рит само с собой: “Погоди ж, изловлю я вора; будет меня пом­нить!”. Под­крался поти­хоньку, под­нял дубинку да как трес­нет ста­руху по голове — так она и не ворох­ну­лась, навеки уснула! Отец и бра­тья при­ня­лись ругать, корить, уве­щать дурака, а он сел на печи, пере­гре­бает сажу и гово­рит: “Черт ли ее на кражу нес! Ведь вы сами меня кара­у­лить поста­вили”. “Ну, дурак, — гово­рят бра­тья, — зава­рил кашу, сам и рас­хле­бы­вай; сле­зай с печи-то, уби­рай мясо!”. А дурак бор­мо­чет: “Небось не хуже дру­гого слажу!” Взял ста­руху, сря­дил в празд­нишну одежу, поса­дил на повозку в самый задок, в руки дал /что дал?/ и поехал дерев­нею. Навстречу ему чинов­ник едет: “Сво­роти, мужик!”. Дурак отве­чает: “Сво­роти-ка сам, я везу цар­скую золо­то­швейку”. “Мни его, мошен­ника!” — гово­рит барин кучеру, и как скоро повер­ста­лись ихние лошади — заце­пи­лись повозки коле­сами, и опро­ки­нулся дурак со ста­ру­хою: выле­тели они далёко! “Госу­дари бояре! — закри­чал дурак на весь народ. — Убили мою матушку, цар­скую золо­то­швейку!” Чинов­ник видит, что ста­руха совсем лежит мерт­вая, испу­гался и стал про­сить: “Возьми, мужи­чок, что тебе надобно, только не сзы­вай народу”. Ну, дурак не захо­тел хло­по­тать много, гово­рит ему: “Давай три­ста руб­лей мне, да попа сладь, чтоб покой­ницу при­брал”. Тем дело и кон­чи­лось; взял дурак деньги, пово­ро­тил оглобли домой, при­е­хал к отцу, к бра­тьям, и стали все вме­сте жить да быть».

Вари­ант этой сказки (395): «Дурак поло­жил ста­руху на дровни и поехал в ближ­нее село; про­брался задами к попу на двор, залез в погреб, видит — стоят на льду кринки с моло­ком. Он сей­час посни­мал с них крышки, при­во­лок свою ста­руху и уса­дил возле на солому; в левую руку дал ей кув­шин, в пра­вую — ложку, а сам за кадку спря­тался. Немного погодя пошла на погреб попа­дья; глядь — незнамо чья ста­руха сме­тану с кри­нок сымает да в кув­шин соби­рает; попа­дья ухва­тила, палку, как трес­нет ее по голове — ста­руха сва­ли­лась, а дурак выско­чил и давай кри­чать: “Батюшки-светы, караул! Попа­дья матушку убила!” При­бе­жал поп: “Молчи, — гово­рит, — я тебе сто Руб­лев заплачу и мать даром схо­роню”. “Неси деньги!” Поп запла­тил дураку сто руб­лев и похо­ро­нил ста­руху. Дурак воро­тился домой с день­гами; бра­тья спра­ши­вают: “Куда мать девал?” — “Про­дал, вот и денежки” Завидно стало бра­тьям, стали сго­ва­ри­ваться: “Давай-ка убьем своих жен да про­да­дим. Коли за ста­руху столько дали, за моло­дых вдвое дадут”. Ухло­пали своих жен и повезли на базар; там их взяли, в кан­далы зако­вали и сослали в Сибирь. А дурак остался хозя­и­ном и зажил себе при­пе­ва­ючи, мать поминаючи».

Тор­го­вать тру­пом («мясом») соб­ствен­ной матери — это в каких же еще сказ­ках такое встретишь!

Обра­щает на себя вни­ма­ние и та лег­кость, с кото­рой пер­со­нажи ска­зок идут на убий­ство своих жен. Сие дея­ние не счи­та­ется там чем-то «вол­ни­тель­ным» (397–399). Бес­чув­ствие к чужой боли про­сто пора­жает (см. мас­со­вое и немо­ти­ви­ро­ван­ное убий­ство в сказке 446).

Весьма мно­гие рус­ские сказки учат жуль­ни­че­ству и лукав­ству. Вспом­ним хотя бы сол­дат­ский цикл: как сол­дат счи­тает за честь обма­нуть жен­щину, пустив­шую его на постой, и что-то у нее украсть (см. сказки 392–394 в афа­на­сьев­ском собра­нии). В 452‑й сказке без­условно поло­жи­тель­ный герой соучаст­вует в ограб­ле­нии церкви. Лукав­ство и воров­ство вос­пе­ва­ются в «Шемя­ки­ном суде» (319), «Воре» (383–390), «Слеп­цах» (382).

Добыча денег лука­вым путем (в стиле Остапа Бен­дера) состав­ляет сюжет неожи­данно боль­шого числа рус­ских ска­зок. Чудес там явно меньше, нежели обманов.

В 402‑й сказке Ива­нушка-дурак уби­вает цер­ков­но­слу­жи­теля про­сто из-за денег. А в 400‑й Ива­нушка-дура­чок «при­нялся овец пасти: видит, что овцы раз­бре­лись по полю, давай их ловить да глаза выди­рать; всех пере­ло­вил, всем глаза выдол­бил, собрал стадо в одну кучу и сидит себе раде­хо­нек». Гарри Пот­тера невоз­можно себе пред­ста­вить за таким заня­тием, да еще с такой реакцией.

Кри­тики «Гарри Пот­тера» воз­му­ща­ются сце­ной, когда «кто-то из тре­тье­курс­ни­ков неча­янно забрыз­гал лягу­ша­чьими моз­гами весь пото­лок в под­зе­ме­лье»: «Сколько ж лягу­шек нужно было изве­сти, чтобы забрыз­гать весь пото­лок?!» [84]. И ста­вят диа­гноз: «садизм».

Но есть все же раз­ница между лягуш­кой и овцой и между «неча­янно» и тем, что сде­лал люби­мей­ший герой рус­ской сказки…

Гарри муча­ется, что не может защи­тить свое созна­ние от втор­же­ния туда Волана-деМорта, а вот пер­со­нажи рус­ских ска­зок сплошь и рядом по своей охоте при­слу­ши­ва­ются к нечи­стой силе и исполь­зуют ее во вполне корыст­ных целях.

При­чем если в мире «Гарри Пот­тера» вол­шеб­ство не счи­та­ется злом, то в рус­ских сказ­ках и автор, и чита­тели, и сами пер­со­нажи пре­красно знают, что такое «нечи­стая сила», знают, что за связь с ней надо рас­пла­чи­ваться душой и веч­ной гибе­лью (см. сказку «Неумойка», № 278). И тем не менее игра­ючи идут на «кон­такт» и договор.

Фор­мула весьма мно­гих рус­ских ска­зок не «добро побеж­дает зло», а «хит­рость побеж­дает зло». И эта «наход­чи­вость» может исполь­зо­вать и обман, и кол­дов­ство, и воровство.

А уж анти­кле­ри­ка­лизм рус­ских ска­зок хорошо изве­стен. Напомню, как в под­лин­нике зву­чала пер­вая сказка, кото­рую слы­шал рус­ский малыш: сказку о Курочке-Рябе. «Жил­был ста­рик со ста­руш­кою, у них была курочка-тата­рушка, снесла яичко в куте под окош­ком: пестро, востро, костяно, муд­рено! Поло­жила на полочку; мышка шла, хво­сти­ком трях­нула, полочка упала, яичко раз­би­лось. Ста­рик пла­чет, ста­руха возры­дает, в печи пылает, верх на избе шата­ется, девочка-внучка с горя уда­ви­лась. Идет про­свирня, спра­ши­вает: что они так пла­чут? Ста­рики начали пере­ска­зы­вать. “Как нам не пла­кать? Есть у нас курочка-тата­рушка, снесла яичко в куте под окош­ком…”. Про­свирня как услы­хала — все про­свиры изло­мала и побро­сала. Под­хо­дит дья­чок и спра­ши­вает у про­свирни: зачем она про­свиры побро­сала? Она пере­ска­зала ему все горе; дья­чок побе­жал на коло­кольню и пере­бил все коло­кола. Идет поп, спра­ши­вает у дьячка: зачем коло­кола пере­бил? Дья­чок пере­ска­зал все горе попу, а поп побе­жал, все книги изо­рвал» [85].

Так что раз­ли­че­нию добра и зла Гарри Пот­тер учит лучше: в том числе и по той про­стой при­чине, что он адре­со­ван детям того воз­раста, кото­рые уже не читают народ­ных ска­зок и потому не могут у них ничему научиться.

Народ­ные сказки — они именно народ­ные. Народ же — это «пест­рое собра­ние глав». Одни головы ода­рены нрав­ствен­ным рас­суж­де­нием, дру­гие — не очень. Оттого и сказки такие пест­рые: бывают див­ные, хри­сти­ан­ские, нрав­ствен­ные, сер­деч­ные. А бывают — «хоть свя­тых выноси». Отно­ситься к ним поэтому тоже надо по-раз­ному. А вот чего нельзя делать — так это выда­вать индуль­ген­цию рус­ским сказ­кам про­сто потому, что они рус­ские. Про­ти­во­по­став­ле­ние “Гарри Пот­тер” — плох, а вот рус­ские сказки хороши выдает пло­хое зна­ком­ство с мате­ри­а­лом рус­ских ска­зок. Ника­кой общей этики, морали в рус­ских сказ­ках нет. Одни рус­ские сказки вос­хи­ща­ются тем, что с точки зре­ния хри­сти­ан­ства явля­ется злом, дру­гие — доб­ром. Да, замечу еще, что я не при­во­дил при­ме­ров из «завет­ных ска­зок» афа­на­сьев­ского собра­ния — то есть брал далеко не самые бес­со­вест­ные образцы фольклора.

Так что ска­зать, что рус­ские народ­ные сказки как тако­вые, в своей массе чем-то лучше «Гарри Пот­тера», никак нельзя. Но ведь — были же они. И как-то сосу­ще­ство­вали с цер­ков­но­стью того же рус­ского народа. И раз дета­лью рус­ской цер­ковно-народ­ной­тра­ди­ции было тер­пи­мое отно­ше­ние к сказ­кам, то я, как кон­сер­ва­тор, не вижу осно­ва­ний к тому, чтобы сего­дня эту тра­ди­цию ломать. Тем более, что тра­ди­ция эта идет не только из глу­бин рус­ской исто­рии, но и из более дав­них веков — из пра­во­слав­ной Византии.

Визан­тий­ские дети тоже читали вол­шеб­ные сказки. При­чем не только дома. Изу­че­ние язы­че­ских мифов про­ни­зы­вало все школь­ное обра­зо­ва­ние. «Импе­ра­тор Фео­до­сий, неми­ло­сердно пре­сле­ду­ю­щий повсюду язы­че­ство, не реша­ется изгнать его из школы… Как только хри­сти­ан­ство про­никло в зажи­точ­ные классы, оно столк­ну­лось с систе­мой вос­пи­та­ния, кото­рая поль­зо­ва­лась все­об­щим рас­по­ло­же­нием. Оно не скры­вало от себя, что это вос­пи­та­ние было ему враж­дебно, могло необык­но­венно вре­дить его успе­хам и что даже в побеж­ден­ных им душах оно под­дер­жи­вало вос­по­ми­на­ние и сожа­ле­ние о ста­ром культе. Хри­сти­ан­ство уве­рено, что вос­пи­та­ние про­длило суще­ство­ва­ние язы­че­ства и что в послед­них столк­но­ве­ниях грам­ма­тики и риторы были луч­шими помощ­ни­ками его врагу, чем жрецы. Цер­ковь это знала, но ей было также известно, что у нее не хва­тит сил отда­лить моло­дежь от школы, и она охотно пере­несла зло, кото­рому не могла поме­шать. Всего стран­нее, что после победы, сде­лав­шись все­силь­ной, она не искала воз­мож­но­сти при­нять уча­стие в вос­пи­та­нии, изме­нить его дух, вве­сти туда свои идеи и своих писа­те­лей и таким обра­зом сде­лать его менее опас­ным для юно­ше­ства. Она этого не сде­лала. Мы уже видели, что до послед­них дней язы­че­ство царило в школе, а Церкви, гос­под­ство­вав­шей уже два века, не при­шло на ум или у нее не было воз­мож­но­сти создать хри­сти­ан­ское вос­пи­та­ние» [86].

Но был, был импе­ра­тор, кото­рый пред­ло­жил хри­сти­а­нам начать реши­тель­ную борьбу за осво­бож­де­ние хри­сти­ан­ского вос­пи­та­ния от язы­че­ского насле­дия. К этому аске­ти­че­скому мак­си­ма­лизму в свое время под­тал­ки­вал хри­стиан импе­ра­тор Юлиан Отступ­ник (правда, госу­дар­ственно-насиль­ни­че­скими мерами, а не про­по­ве­дью или примером).

Вос­по­ми­на­ние об этом исто­ри­че­ском дея­теле чет­вер­того сто­ле­тия хри­сти­ан­ской эры вполне уместно: тогда, как и теперь в дис­кус­сиях вокруг «Гарри Пот­тера», обсуж­дался вопрос о том, каково отно­ше­ние Церкви к нецер­ков­ной куль­туре. Сле­дует ли Церкви очер­тить вокруг себя огнен­ный круг, через кото­рый ничто внеш­нее не должно про­ни­кать? Должно ли отно­ше­ния между Цер­ко­вью и миром нехри­сти­ан­ской куль­туры мыс­лить в кате­го­риях войны: «удар», «защита», «бло­када», «захват»?

Итак, в том самом IV веке стар­шие цар­ствен­ные род­ствен­ники хотели отда­лить юного Юли­ана от пре­стола. И ради этого гото­вили его к карьере епи­скопа. Он полу­чил непло­хое пред­став­ле­ние о цер­ков­ных пра­ви­лах, но пред­по­чел язы­че­скую фило­со­фию (как ни странно, но исто­ри­че­ский триуМф.христианства при­шелся на пору выс­шего — со вре­мен Пла­тона и Ари­сто­теля — взлета антич­ной фило­со­фии). Не про­шло и полу­века с той поры, как дядя Юли­ана — импе­ра­тор Кон­стан­тин Вели­кий — обра­тился к хри­сти­ан­ству. Когда же Юлиан все же взо­шел на трон, он попро­бо­вал повер­нуть вспять колесо исто­рии. И для этого он исполь­зо­вал не только свою власть, но и свое зна­ние христианства.

Импе­ра­тор, при­зна­вав­шийся: «Я хотел бы уни­что­жить пол­но­стью книги об уче­нии нече­сти­вых гали­леян» (Письмо 8, Эвди­кию, пре­фекту Египта) [87], ссы­лался на те же нена­вист­ные ему книги, чтобы при­тес­нять и про­во­ци­ро­вать хри­стиан («гали­леян», в его лек­си­коне). Так, ссы­ла­ясь на еван­гель­ские запо­веди, осуж­да­ю­щие сутяж­ни­че­ство, Юлиан издал законы, запре­ща­ю­щие хри­сти­а­нам обра­щаться в суды. Ссы­ла­ясь на еван­гель­ский при­зыв к нес­тя­жа­нию, Юлиан кон­фис­ко­вы­вал иму­ще­ство хри­стиан, при этом ядо­вито заме­чая, что он «облег­чает хри­сти­а­нам путь к Небу» [88]. Ссы­ла­ясь на то, что «воен­ное дело несов­ме­стимо с заве­тами Еван­ге­лия», он изгнал хри­стиан из армии.

Но тогда свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов рас­су­ди­тельно воз­ра­зил ему: «Ты, муд­рей­ший и разум­ней­ший из всех, ты, кото­рый при­нуж­да­ешь хри­стиан дер­жаться на самой высо­те­доб­ро­де­тели, — как не рас­су­дишь того, что в нашем законе иное пред­пи­сы­ва­ется как необ­хо­ди­мое, так что не соблю­да­ю­щие того под­вер­га­ются опас­но­сти, — дру­гое же тре­бу­ется не необ­хо­димо, а предо­став­лено сво­бод­ному про­из­во­ле­нию, так что соблю­да­ю­щие оное полу­чают честь и награду, а не соблю­да­ю­щие не навле­кают на себя ника­кой опас­но­сти? Конечно, если бы все могли быть наи­луч­шими людьми и достиг­нуть высо­чай­шей сте­пени доб­ро­де­тели, — это было бы всего пре­вос­ход­нее и совер­шен­нее. Но поелику Боже­ствен­ное должно отли­чать от чело­ве­че­ского и для одного — нет добра, кото­рого бы оно не было при­частно, а для дру­гого — велико и то, если оно дости­гает сред­них сте­пе­ней, — то почему же ты хочешь пред­пи­сы­вать зако­ном то, что не всем свой­ственно, и счи­та­ешь достой­ными осуж­де­ния не соблю­да­ю­щих сего? Как не вся­кий, не заслу­жи­ва­ю­щий нака­за­ния, достоин уже и похвалы, так не вся­кий, не достой­ный похвалы, посему уже заслу­жи­вает и нака­за­ние» (Слово 4. Пер­вое обли­чи­тель­ное на царя Юли­ана) [89].

Запом­ним эти слова. Ока­зы­ва­ется, для хри­сти­а­нина доз­во­ли­тель­ное может не сов­па­дать с «духо­подъ­ем­ным». Свя­ти­тель Васи­лий Вели­кий — друг свя­ти­теля Гри­го­рия Бого­слова — так гово­рил о поступ­ках и жиз­нен­ных ситу­а­циях, кото­рые в этике назы­ва­ются «адиа­фор­ными» (нрав­ственно без­раз­лич­ными, то есть и не доб­рыми, и не гре­хов­ными): «Есть как бы три состо­я­ния жизни, и рав­но­чис­ленны им дей­ство­ва­ния ума нашего. Ибо или лукавы наши начи­на­ния, лукавы и дви­же­ния ума нашего, каковы, напри­мер, пре­лю­бо­де­я­ния, воров­ство, и дол осл уже­ния, кле­веты, ссоры, гнев, про­иски, над­ме­ние и все то, что апо­стол Павел при­чис­лил к делам плот­ским (см. Гал 5:19–21); или дей­ство­ва­ние души бывает чем-то сред­ним, не имеет в себе ничего достой­ного ни осуж­де­ния, ни похвалы, каково, напри­мер, обу­че­ние искус­ствам ремес­лен­ным, кото­рые назы­ваем сред­ними, потому что они сами по себе не кло­нятся ни к доб­ро­де­тели, ни к пороку. Ибо что за порок в искус­стве пра­вить кораб­лем или в искус­стве вра­чеб­ном? Впро­чем, искус­ства сии сами по себе и не доб­ро­де­тели, но по про­из­во­ле­нию поль­зу­ю­щихся ими скло­ня­ются на ту или дру­гую из про­ти­во­по­лож­ных сто­рон» [90].

Вот про­дол­же­ние этой мысли «о сред­нем и без­раз­лич­ном» в дру­гом письме свя­ти­теля Васи­лия: «Здра­вие и болезнь, богат­ство и бед­ность, слава и бес­че­стие, поелику обла­да­ю­щих ими не делают доб­рыми, по при­роде своей не суть блага; поелику же достав­ляют жизни нашей неко­то­рое удоб­ство, то прежде поиме­но­ван­ные из них пред­по­чти­тель­нее про­ти­во­по­лож­ных им, и им при­пи­сы­ва­ется неко­то­рое досто­ин­ство» [91].

Кроме того, ари­сто­теле-сто­и­че­ское уче­ние об адиа­фор­ных поступ­ках было вос­при­нято бла­жен­ным Авгу­сти­ном, Кли­мен­том Алек­сан­дрий­ским (Стром. IV 26), Ори­ге­ном (На Числа. 16, 7; На Иоанна. 20,55), Тер­тул­ли­а­ном, Лак­тан­цием, свя­ти­те­лем Амвро­сием Медио­лан­ским, бла­жен­ным Иеро­ни­мом, свя­ти­те­лем Иоан­ном Зла­то­устом [92], пре­по­доб­ным Иоан­ном Кас­си­а­ном [93].

Пре­дельно ясной иллю­стра­цией к тому, что счи­та­ется в хри­сти­ан­ской этике «адиа­фо­рой», может послу­жить легенда про като­ли­че­ского свя­того Людо­вика де Гон­заго. Одна­жды во время пере­мены во дворе семи­на­рии Людо­вик играл в мяч. Ребята решили «под­ко­лоть» сво­его бла­го­че­сти­вого одно­каш­ника: «Зачем ты тут игра­ешь с нами? Ты же слы­шал, как пре­по­да­ва­тель ска­зал, что жить надо так, как если бы зав­тра был конец света! Зачем же ты игра­ешь, а не гото­вишься к кон­чине?». Буду­щий свя­той заду­мался и отве­тил: «Если игра в мяч — это грех, то этому заня­тию не надо пре­да­ваться и за сто лет до конца света. А если это не грех, то почему бы не делать это за день до кон­чины?». И про­дол­жил играть в мяч.

Зна­чит, и несо­вер­шен­ное может быть при­нято и раз­ре­шено. Зна­чит — хотя бы «на полях» хри­сти­ан­ской куль­туры может быть и чисто рито­ри­че­ское (а не духов­ное) упраж­не­ние и улыбка. И сказка.

Однако импе­ра­тор Юлиан Отступ­ник пред­ло­жил хри­сти­а­нам быть пре­дельно серьез­ными. Зако­ном от 17 июня 362 года он пред­ло­жил им не изу­чать клас­си­че­скую лите­ра­туру (ибо она вся про­пи­тана мифами), не бесе­до­вать об этих кни­гах с детьми, то есть — отка­заться от пре­по­да­ва­ния в свет­ских школах.

Даже среди язы­че­ских писа­те­лей эта мера вызвала воз­му­ще­ние: «Жесто­кой и достой­ной веч­ного забве­ния мерой было то, что он запре­тил учи­тель­скую дея­тель­ность рито­рам и грам­ма­ти­кам хри­сти­ан­ского веро­ис­по­ве­да­ния», — писал язы­че­ский исто­рик Аммиан Мар­цел­лин (Рим­ская исто­рия. 22:10).

Надежда Амми­ана не сбы­лась. Спу­стя пол­сто­ле­тия Авгу­стин, прежде чем упо­мя­нуть о муче­ни­ках Юли­а­но­вой эпохи, как самый яркий при­мер стра­да­ния хри­стиан при том цар­ство­ва­нии вспо­ми­нает именно эту меру: «Разве он не гнал Цер­ковь — он, запре­тив­ший хри­сти­а­нам и учить, и учиться сво­бод­ным нау­кам?» (О Граде Божием. 18,52).

Про­жив­ший юно­ше­ские годы в хри­сти­ан­ской среде, Юлиан знал боле­вые точки Церкви. И своим запре­том уда­рил по одной из них. Мол, это ведь будет только честно: раз вы счи­та­ете, что эллин­ские мифы — выдумки и сказки, а школь­ная хре­сто­ма­тия состоит из тек­стов, посто­янно пере­ска­зы­ва­ю­щих или упо­ми­на­ю­щих эти мифы, то зачем же вам, хри­сти­а­нам, изу­чать эти наши, язы­че­ские книги? Юлиан гово­рил, что вос­пи­та­ние моло­дежи можно дове­рить только тем учи­те­лям, чья чест­ность вне подо­зре­ний. А при­ки­ды­ваться, будто вос­хи­ща­ешься Гоме­ром и Пла­то­ном, на деле видя в их сочи­не­ниях сплош­ную цепь заблуж­де­ний, озна­чало, по его мне­нию, отсту­пить от чест­ного пове­де­ния и выка­зать тем самым неспо­соб­ность учить дру­гих. «Вся­кий, кто думает одно, а уче­ни­ков настав­ляет в дру­гом, кажется мне, так же чужд обу­че­нию, как и поня­тию о чест­ном чело­веке. Все, при­тя­за­ю­щие назы­ваться настав­ни­ками, должны не сооб­щать взгля­дов, непо­до­ба­ю­щих и про­тив­ных народ­ным веро­ва­ниям; прежде всего они должны настав­лять юно­шей в тво­ре­ниях древ­них… Гомер, Гесиод, Демо­сфен, Геродот, Фуки­дид, Исо­крат, Лисий при­зна­вали богов источ­ни­ком вся­кого зна­ния. Разве не счи­тали они себя посвя­щен­ными — одни Гер­месу, а дру­гие музам? Поэтому мне кажется неле­пым, что те, кто истол­ко­вы­вает их книги, бес­че­стят почи­та­е­мых ими богов. Но, счи­тая это неле­пым, я не при­ка­зы­ваю, чтобы они ради своих уче­ни­ков меняли убеж­де­ния; я лишь пред­ла­гаю им на выбор: либо не учить тому, что они счи­тают недо­стой­ным ува­же­ния, либо, если они все-таки хотят зани­маться обу­че­нием, пусть прежде всего убе­дят уче­ни­ков в том, что ни Гомер, ни Гесиод и никто из тех, кого они, истол­ко­вы­вая, назы­вают нече­сти­выми и безум­ными и кому они при­пи­сы­вают ошибки и суж­де­ния о богах, на самом деле вовсе в этом не повинны. А в про­тив­ном слу­чае, если они кор­мятся тво­ре­ни­ями древ­них и берут плату за их истол­ко­ва­ние, они выка­зы­вают себя крайне алч­ными и нечи­сто­плот­ными, гото­выми ради несколь­ких драхм взяться за что угодно. Мне пред­став­ля­ется неле­пым, если люди обу­чают тому, что ими самими при­зна­ется недо­стой­ным ува­же­ния. Ибо если они при­знают муд­рыми тех, чьи тво­ре­ния они разъ­яс­няют и чьими при­знан­ными тол­ко­ва­те­лями себя счи­тают, пусть прежде всего научатся у них почте­нию к богам. Если же они пола­гают, будто древ­ние мужи заблуж­да­лись, почи­тая богов, пусть идут в храмы гали­леян и тол­куют там Мат­фея и Луку, пове­рив кото­рым, вы реша­ете воз­дер­жи­ваться от жерт­во­при­но­ше­ний» [94].

Импе­ра­тор пред­ло­жил оста­вить школь­ные и уни­вер­си­тет­ские кафедры тем, кто еще верен язы­че­ству (пара­док­саль­ность сло­жив­шейся ситу­а­ции состо­яла в том, что жрецы тра­ди­ци­он­ных язы­че­ских куль­тов почему-то отка­зы­ва­лись браться за перо и защи­щать свои веры [95], — так что насаж­дать язы­че­ство пером и мечом при­шлось самому императору).

Юлиан знал, что в цер­ков­ной тра­ди­ции уже зву­чали голоса, изнутри Церкви при­зы­ва­ю­щие разо­рвать связи Церкви и школы (цер­ков­ная прак­тика III века, как ни странно, строже прак­тики пред­ше­ству­ю­щего Il сто­ле­тия хри­сти­ан­ской исто­рии отде­ляет жизнь Церкви от язы­че­ской повседневности).

Таков был голос Тер­тул­ли­ана: «Сле­дует также задаться вопро­сом и о школь­ных учи­те­лях, а также об учи­те­лях про­чих дис­ци­плин. Нет ника­кого сомне­ния, что они также вомно­гом близки к идо­ло­по­клон­ству. Прежде всего потому, что им необ­хо­димо про­по­ве­до­вать язы­че­ских богов, воз­ве­щать их имена, про­ис­хож­де­ние, мифы, а также рассказывать

О подо­ба­ю­щих им укра­ше­ниях. Также людям этих заня­тий необ­хо­димо соблю­дать обряды и празд­ники этих богов, чтобы полу­чать свое жало­ва­нье. Какой учи­тель отпра­вится на Квин­ква­тры без изоб­ра­же­ния семи идо­лов? Даже пер­вый взнос нового уче­ника учи­тель посвя­щает чести и имени Минервы, так что, если он сам себя и не посвя­щает идолу, то по край­ней мере на сло­вах о нем можно ска­зать, что он ест от идо­ло­жерт­вен­ного и его сле­дует избе­гать как идо­ло­по­клон­ника. Что, разве в этом слу­чае осквер­не­ние не так зна­чи­тельно? Настолько ли пред­по­чти­тель­нее жало­ва­нье, посвя­ща­е­мое чести и имени идола? Как Минерве при­над­ле­жит Минер­вино, так Сатурну — Сатур­ново, так как празд­но­вать сатур­на­лии необ­хо­димо даже маль­чиш­кам-рабам. Также необ­хо­димо строго соблю­дать и празд­ник Семи­хол­мия, совер­шать все необ­хо­ди­мое на празд­ник зим­него солн­це­сто­я­ния и на Кари­стии, а в честь Флоры укра­шать школь­ное зда­ние вен­ками; фла­ми­ники и эдилы свя­щен­но­дей­ствуют, а школа в празд­нич­ном убран­стве. То же самое совер­ша­ется для идола рож­де­ния, когда при боль­шом сте­че­нии народа справ­ля­ется празд­ник диа­вола. Кто сочтет все это подо­ба­ю­щим хри­сти­а­нину, кроме разве того, кто согла­сится, что такое подо­бает делать вся­кому, а не только учителю?

Мы знаем, нам могут воз­ра­зить, что если рабам Божиим не подо­бает учить, то не сле­дует им и учиться. А как же тогда полу­чать необ­хо­ди­мые чело­веку позна­ния в нау­ках, да что там — как вообще вос­пи­ты­вать чув­ства и пове­де­ние, когда обра­зо­ван­ность явля­ется необ­хо­ди­мым вспо­мо­га­тель­ным сред­ством для всей жизни? Как нам отка­заться от мир­ского обра­зо­ва­ния, без кото­рого невоз­можно и рели­ги­оз­ное? Что ж, для нас тоже оче­видна необ­хо­ди­мость обра­зо­ван­но­сти, и мы пола­гаем, что отча­сти его сле­дует допус­кать, а отча­сти — избе­гать. Хри­сти­а­нину подо­бает ско­рее учиться, нежели учить, поскольку учиться — это одно, а учить — дру­гое. Если хри­сти­а­нин будет обу­чать дру­гих, то, обу­чая вкрап­лен­ным там и сям обра­ще­ниям к идо­лам, он будет их под­дер­жи­вать, пере­да­вая их, будет под­твер­ждать, упо­ми­ная о них, — давать о них сви­де­тель­ство. Он даже будет назы­вать идо­лов богами, в то время как закон, мы об этом гово­рили, запре­щает назы­вать кого-либо Богом и вообще поми­нать это имя всуе [96]. Таким обра­зом, с самого начала обра­зо­ва­ния начи­нает воз­во­диться зда­ние почи­та­ния диавола.

Ясно, что вино­вен в идо­ло­по­клон­стве тот, кто пре­по­дает науку об идо­лах. Когда это изу­чает хри­сти­а­нин, то если он уже пони­мает, что такое идо­ло­по­клон­ство, он его не при­ем­лет и до себя не допус­кает, тем более если он это пони­мает давно. Или когда он нач­нет разу­меть, то сна­чала пусть он ура­зу­меет то, что выучил раньше, — а именно о Боге и вере. После этого он смо­жет отверг­нуть лже­уче­ние и будет так же невре­дим, как чело­век, кото­рый созна­тельно при­ни­мает яд из рук невежды, но не выпи­вает. Ссы­ла­ются на то, что по-дру­гому, мол, учиться невоз­можно. Но куда проще отка­заться от пре­по­да­ва­ния, чем от учебы. И уче­нику-хри­сти­а­нину проще, чем учи­телю, избе­жать уча­стия в мерз­ких обще­ствен­ных и част­ных свя­щен­но­дей­ствиях» (Об идо­ло­по­клон­стве, 10).

Мягче была пози­ция свя­того Иппо­лита Рим­ского: «Кто учит детей, то хорошо, если пре­кра­тит это, если же он не имеет ремесла, то пусть будет доз­во­лено ему» (Апо­столь­ское пре­да­ние, 16).

Юлиан рас­счи­ты­вал, что среди хри­стиан побе­дят настро­е­ния тех рев­ни­те­лей, кото­рые боя­лись всего нецер­ков­ного. Такие люди в тогдаш­ней Церкви были. Они все­рьез были оза­бо­чены вопро­сами типа «можно ли хри­сти­а­нам поку­пать и есть плоды из ого­ро­дов, при­над­ле­жа­щих язы­че­ским хра­мам», — и Авгу­стину Бла­жен­ному при­хо­ди­лось их успо­ка­и­вать (Авгу­стин. Посла­ние 46) [97].

Афри­кан­ский поме­щик Пуб­ли­кола сму­щался, что его арен­да­торы, нани­мая языч­ни­ков для охраны полей, брали с них клятвы. Пуб­ли­кола встре­во­женно вопро­шает Авгу­стина: «Не осквер­ня­ется ли этим уро­жай, и не согре­шит ли хри­сти­а­нин, кото­рый будет есть хлеб с этого поля?». Дру­гие его недо­уме­ния, кото­рыми он осы­пает Авгу­стина: «Еслисо склада, или с поля, или из рощи языч­ник возь­мет пше­ницу (масло, дрова…) для при­не­се­ния своих жертв, то не согре­шит ли хри­сти­а­нин, поль­зу­ясь всем остальным?».

Авгу­стин отве­чал, что тот, кто поль­зу­ется клят­вой языч­ника не для зла, сам не гре­шит. А вот если хри­сти­а­нин раз­ре­шит при­не­сти в жертву язы­че­ским богам нечто из сво­его уро­жая — то это грех. Если же хри­сти­а­нин узнал о про­ис­шед­шем после собы­тия, коему он не мог поме­шать, то он сво­бодно может поль­зо­ваться всем своим доб­ром. Ведь чер­паем же мы воду из источ­ни­ков, в кото­рых заве­домо брали воду для жертв, и дышим мы тем же воз­ду­хом, в кото­рый под­ни­ма­ется дым с алта­рей языч­ни­ков. Авгу­стин заме­чает, что если бы кто-нибудь стал брез­го­вать ово­щами, вырос­шими на ого­роде язы­че­ского храма, то осу­дил бы апо­стола, кото­рый при­ни­мал пищу в Афи­нах, хотя это был город, посвя­щен­ный богине Афине (Минерве).

Люди типа Пуб­ли­колы, конечно, охотно под­чи­ни­лись бы указу Юли­ана. И тем самым стали бы жерт­вой про­во­ка­ции: «Дру­гие меры, при­ня­тые про­тив хри­стиан, вре­дили им в насто­я­щем, это же отни­мало у них буду­щее. Их детям при­дется или про­дол­жать зани­маться в шко­лах ора­то­ров и фило­со­фов, обра­тив­шихся совер­шенно в языч­ни­ков, и тогда они не устоят про­тив соблазна этого уче­ния, кото­рое воз­вра­тит их к преж­ней вере; или же они пере­ста­нут посе­щать школы и мало-помалу утра­тят пре­крас­ные каче­ства гре­че­ского ума и обра­тятся в вар­ва­ров, и секта таким обра­зом мало-помалу окон­ча­тельно угас­нет во мраке и неве­же­стве» [98].

Но, к сча­стью для хри­стиан, устами Церкви той поры были не пуг­ли­вые суе­веры, а свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов. Себя он назы­вал фило­ло­гом («люби­те­лем сло­вес­но­сти») и об указе Юли­ана он ото­звался так:

«Тогда как дар слова есть общее досто­я­ние всех сло­вес­ных тва­рей, Юлиан, при­свояя его себе, нена­ви­дел его в хри­сти­а­нах, и о даре слова судил крайне нера­зумно. Во-пер­вых, нера­зумно тем, что зло­на­ме­ренно, по про­из­волу тол­ко­вал наиме­но­ва­ние, будто бы эллин­ская сло­вес­ность при­над­ле­жит язы­че­ству, а не языку. Почему и запре­щал нам обра­зо­ваться в слове, как будто такое наше обра­зо­ва­ние было похи­ще­нием чужого добра. Но сие зна­чило то же, как если бы не доз­во­лять нам и всех искусств, какие изоб­ре­тены у гре­ков, а при­сво­ять их себе по тому же сход­ству наиме­но­ва­ния» [99]. «Но я дол­жен опять обра­тить мое слово к сло­вес­ным нау­кам; я не могу не воз­вра­щаться часто к ним: надобно поста­раться защи­тить их по воз­мож­но­сти. Много сде­лал бого­от­ступ­ник тяж­ких неспра­вед­ли­во­стей, но осо­бенно, кажется, в этом он нару­шал законы. Да раз­де­лят со мною мое него­до­ва­ние все люби­тели сло­вес­но­сти, зани­ма­ю­щи­еся ею как своим делом, люди, к числу кото­рых и я не отка­жусь при­над­ле­жать. Ибо все про­чее оста­вил я дру­гим, жела­ю­щим того: оста­вил богат­ство, знат­ность породы, славу, власть. Одно только удер­жи­ваю за собою — искус­ство слова. Если же вся­кого гне­тет своя ноша, как ска­зал Пин­дар, то и я не могу не гово­рить о люби­мом пред­мете. Итак, скажи нам, лег­ко­мыс­лен­ней­ший из всех: откуда при­шло тебе на мысль запре­тить хри­сти­а­нам учиться сло­вес­но­сти? Это была не про­стая угроза, но уже закон. Откуда же вышло сие и по какой при­чине? Какой крас­но­ре­чи­вый Гер­мес (как ты мог бы выра­зиться) вло­жил тебе сие в мысли? “Сло­вес­ные науки и гре­че­ская обра­зо­ван­ность, — гово­рит он, — наши, так как нам же при­над­ле­жит и чество­ва­ние богов; а ваш удел — необ­ра­зо­ван­ность и гру­бость, так как у вас вся муд­рость состоит в одном: веруй”... Как же ты дока­жешь, что сло­вес­ные науки тебе при­над­ле­жат? А если они и твои, то почему же мы не можем в них участ­во­вать, как того тре­буют твои законы и твое бес­смыс­лие? Какая это гре­че­ская обра­зо­ван­ность, к кото­рой отно­сятся сло­вес­ные науки, и как можно упо­треб­лять и разу­меть сие слово? Ты можешь ска­зать, что гре­че­ская обра­зо­ван­ность отно­сится или к язы­че­скому веро­ва­нию, или к народу и к пер­вым изоб­ре­та­те­лям силы языка гре­че­ского. Если это отно­сится к язы­че­скому веро­ва­нию, то укажи, где и у каких жре­цов пред­пи­сана гре­че­ская обра­зо­ван­ность, подобно как пред­пи­сано, что и каким демо­нам при­но­сить в жертву? Кому же из богов или демо­нов посвя­щена обра­зо­ван­ность гре­че­ская? Да если бы это было и так: все же, однако, не видно из сего, что она должна при­над­ле­жать только языч­ни­кам или что общее досто­я­ние есть исклю­чи­тель­ная соб­ствен­ность какого-нибудь из ваших богов или демо­нов; подобно тому, как и дру­гие мно­гие вещи не пере­стают быть общими оттого, что у вас уста­нов­лено при­но­сить их в жертву богам» [100].

Почему те свя­тые могли таким спо­кой­ным взо­ром смот­реть на язы­че­скую куль­туру? Да потому, что они верили в Хри­ста. Хри­сти­а­нам ли — бояться? Если Бог за нас, кто про­тив нас? (Рим.8:31). Оттого и гово­рил в III веке Кли­мент Алек­сан­дрий­ский: «Для нас вся жизнь есть празд­ник. Мы при­знаем Бога суще­ству­ю­щим повсюду… Радость состав­ляет глав­ную харак­те­ри­сти­че­скую черту Церкви» (Стром Vll 7 и 16). Так пере­жи­вая Еван­ге­лие, Кли­мент мог улыб­нуться и по инте­ре­су­ю­щему нас поводу: «Есть между нами немало людей, боя­щихся эллин­ской фило­со­фии, подобно тому как дети боятся при­ви­де­ний» (Ctrom VI 10).

Это было в III веке. Сей­час уже век два­дцать пер­вый. И дис­кус­сии воз­об­но­ви­лись по тем же самым вопро­сам: можно ли хри­сти­ан­скому ребенку читать не-хри­сти­ан­ские книги? Вспо­ми­ная реак­цию свя­ти­теля Гри­го­рия Бого­слова на Юли­а­нов указ, я и сего­дня спра­ши­ваю: зачем же хри­сти­а­нам ухо­дить из мира дет­ской и школь­ной куль­туры? Зачем помо­гать Отступнику?

Чего мы испу­га­лись? Про­сто того, что где-то рядом с нами кто-то читает дет­ские сказки, в кото­рых дей­ствуют пер­со­нажи язы­че­ских мифов…

Так, может, не будем выстав­лять свое мало­ве­рие напо­каз? Не будем позо­рить Пра­во­сла­вие? Ну почему мы счи­таем апо­столь­скую веру столь сла­бой, что все время про­буем ее спря­тать от дис­кус­си­он­ного сопо­став­ле­ния, защи­тить поли­цей­скими и цен­зор­скими ограждениями?

Катится какая-то цеп­ная реак­ция: пре­и­зоби­лие наших стра­хов мешает понять суть нашей веры и надежды; пло­хое зна­ние своей веры опять же порож­дает увле­чен­ность новыми вол­нами паники…

Чтобы не сорваться в апо­ка­лип­ти­че­ской исте­рике, надо знать цер­ков­ную тра­ди­цию — во всей ее слож­но­сти и мно­го­об­ра­зии. Цер­ков­ная исто­рия учит реа­лизму: ну, не все свя­тые и не всё свято. Не все­гда жизнь идет по пра­ви­лам [101]. Если эту пест­роту (не в себе, не в своей душе, а в дру­гих) не тер­петь, то легко стать инкви­зи­то­ром, сжи­га­ю­щим прежде всего свою душу (в посто­ян­ном раз­дра­же­нии и осуж­де­нии), а затем — тела и книги дру­гих людей.

Легко, очень легко раз­гро­мить «Гарри Пот­тера» с пози­ций пра­во­слав­ного «Закона Божия» (при том усло­вии, что при­зна­ком опро­вер­же­ния и раз­грома согла­ситься счи­тать откло­не­ние от цер­ков­ного канона).

Раз­гро­мить легко. Доста­точно любой дет­ской книжке и игре задать вопрос: «А одоб­рил бы это пре­по­доб­ный Иосиф Волоц­кий?». Ну, конечно, не одоб­рил бы.

Сред­не­ве­ко­вые подвиж­ники не одоб­рили бы ни этих, ни дру­гих ска­зок. Прежде всего потому, что цер­ков­ная сред­не­ве­ко­вая книж­ность была все­цело мора­ли­стична, нази­да­тельна, она все­гда про­по­ве­до­вала идеал и тре­бо­вала ему соответствовать.

Отчего-то сред­не­ве­ко­вая — гос­под­ству­ю­щая — Цер­ковь стала более опас­ли­вой, чем Цер­ковь позд­не­ан­тич­ная — гони­мая. В сред­не­ве­ко­вом мире, в кото­ром языч­ни­ков стало совсем мало, хри­сти­ане стали отчего-то их бояться больше, чем в «золо­той» (и погра­нич­ный) век Гри­го­рия Бого­слова, Иеро­нима, Васи­лия Великого…

Наши новые «оприч­ники» боятся, что сказки про Гарри Пот­тера толк­нут детей в объ­я­тия анти­хри­сти­ан­ства. Им и в голову не при­хо­дит, что именно в слу­чае осу­ществ­ле­ния их мечты о тор­же­стве пра­во­слав­ных инкви­зи­то­ров и пала­чей люди, уви­дев зло, тво­ри­мое «пра­во­слав­ными», и кинутся к «добру», тво­ри­мому гума­ни­стом-анти­хри­стом. По заме­ча­тель­ному слову иеро­мо­наха Мака­рия (М. Мар­киша), «чело­век оста­ется чело­ве­ком: непри­язнь к неправде в нем неис­ко­ре­нима. Когда нас уже будет тош­нить от мел­ких скуч­ных частых полу­правд — в каж­дой кон­фес­сии, в каж­дой церкви своя, — тогда пред­ло­жат нам вза­мен супер­не­правду, одну, гло­баль­ную, мощ­ную, яркую — послед­нюю» [102]

А раз уж ока­за­лись упо­мя­нуты оприч­ники, то не стоит забы­вать о том, что отно­ше­ние Гроз­ного царя к «забаве» бывало трез­вым, то есть — не-суро­вым, не-гроз­ным. Поле­ми­зи­руя с показ­ным бла­го­че­стием Андрея Курб­ского, царь писал ему: «Что же до игр, то лишь снис­ходя к чело­ве­че­ским сла­бо­стям, ибо вы много народа увлекли сво­ими ковар­ными замыс­лами, устра­и­вал я их для того, чтобы он нас, своих госу­да­рей, при­знал, а не вас, измен­ни­ков, — подобно тому, как мать раз­ре­шает детям забавы в мла­ден­че­ском воз­расте, ибо когда они вырас­тут, то отка­жутся от них сами или, по сове­там роди­те­лей, к более достой­ному обра­тятся, или подобно тому, как Бог раз­ре­шил евреям при­но­сить жертвы — лишь бы Богу при­но­сили, а не бесам. А чем у вас при­выкли забав­ляться?» [103].

В общем — пока сказка не под­ме­няет собою веру, а «игра» — серьез­ность «общего слу­же­ния», литур­гии, до той поры мир игры обы­чен (Сред­не­ве­ко­вье хорошо умело раз­ли­чать и порою при­ми­рять то, что пред­пи­сано цер­ков­ным кано­ном, а что — народ­но­го­су­дар­ствен­ным «обы­чаем»). Вол­шеб­ная сказка — это обы­чай. Нали­чие нечи­сти и вол­шеб­ства в сказке — тоже обы­чай. Бунт же про­тив обы­чая есть что? — Модер­низм. Что бы ни думали о себе сами хри­сти­ане, про­те­сту­ю­щие про­тив сказки про Гарри Пот­тера (себе они кажутся тра­ди­ци­о­на­ли­стами), на деле их пози­ция — пози­ция модернизма.

Совсем недавно ради­кал-модер­ни­сты — боль­ше­вики — про­бо­вали запре­тить сказки (слиш­ком много сверхъ­есте­ствен­ного и чудес­ного). Но вовремя оду­ма­лись. Сего­дня пра­во­слав­ные нео­фиты про­буют лишить своих малы­шей ска­зок («нечи­стая сила» и тому подоб­ное). И это тоже модер­ново и тоже неумно.

Кри­тики вол­шеб­ных ска­зок исхо­дят из фор­мулы, умест­ной в бого­сло­вии, но вряд ли при­ме­ни­мой к лите­ра­ту­ро­ве­де­нию. Эта фор­мула гла­сит, что суще­ство, наде­лен­ное разу­мом, но при этом не явля­ю­ще­еся ни чело­ве­ком, ни Анге­лом, несо­мненно явля­ется бесом. Тре­тьего не дано. «Выду­ман­ные пер­со­нажи не из ангель­ского мира, зна­чит, по отно­ше­нию к чело­веку они враж­деб­ные духи… Тре­тьего здесь быть не может… С при­ня­тием Пра­во­сла­вия рус­ский чело­век научился тому, что воис­тину доб­рыми по отно­ше­нию к чело­веку могут быть только Бог и чины ангель­ские. Мир духов­ный раз­де­лен чет­кой гра­нью: есть доб­рые духи — Ангелы, и злые духи — слу­жи­тели сатаны… Хри­сти­ан­ство научило нас, что добро и зло не могут друг другу помо­гать» [104], — пишет пра­во­слав­ная пуб­ли­цистка о рус­ских сказ­ках, забыв, что в них и черти, и Баба Яга нередко помо­гают «доб­рым молодцам».

Вот, напри­мер, всем извест­ная сказка «Морозко». Ее глав­ный герой (как видно и из назва­ния) — не бед­ная девочка, а именно Морозко. Кто он? Чело­век? — Нет. Ангел?

— Тоже не так. Сестер Мар­футки он замо­ро­зил до смерти, а ста­рик (отец Мар­футки) потом «вну­чат Мороз­ком стра­щал» [105]. Злой ли он бес? И это не так. Кто же? — Да про­сто Дед Мороз (в дру­гих вари­ан­тах этой сказки он так и име­нует себя). В иных мифах есть «бог солнца», а у нас был «дух мороза» [106].

И тем не менее сего­дня пат­ри­арх Алек­сий так отве­чает на вопрос:

— Ваше Свя­тей­ше­ство, Как Вы отно­си­тесь к таким пер­со­на­жам ново­год­них празд­ни­ков, как Дед Мороз и Снегурочка?

— Отно­си­тельно Деда Мороза и Сне­гу­рочки могу ска­зать, что это тра­ди­ция. В Запад­ном мире — Санта Клаус, у нас — Дед Мороз. Думаю, все, что несет в себе добро, нужно при­вет­ство­вать. А Дед Мороз раз­дает подарки, уте­шает, обод­ряет, радует детей. И если что-то спо­собно пода­рить радость нам и нашим детям, это надо при­вет­ство­вать, поощ­рять и радо­ваться вме­сте с тем моло­дым поко­ле­нием, кото­рому Дед Мороз и Сне­гу­рочка дарят доб­рое, весе­лое настро­е­ние [107].

А что каса­ется «тре­тьего здесь быть не может» — то это верно при­ме­ни­тельно к бого­слов­скому трак­тату. А в сказке могут быть свои системы коор­ди­нат и изме­ре­ний. Ну, кто такой Чебу­рашка? Даже страшно пред­ста­вить, что напи­шут о нем дву­цвет­ные бого­сло­вицы, попади он к ним на зубок. С хоб­би­тами они раз­де­ла­лись мгно­венно — на зависть оркам-урук­хаям: «Герои Тол­ки­ена — оче­ред­ная нелюдь, гномы, хоб­биты. Как будто бы гномы — доб­рые и свет­лые суще­ства. Как будто бы им при­суще стрем­ле­ние к добру, как будто бы они могут нена­ви­деть то, что их поро­дило» [108]. Тол­ки­е­ни­сты отды­хают. Такой ярой веры в реаль­ное суще­ство­ва­ние хоб­би­тов нет даже в их среде. А тут так прямо ска­зано: хоб­биты суще­ствуют, и порож­дены они сата­ной. А не писа­те­лем по имени Толкиен.

С помо­щью фор­мулы «тре­тьего не дано» легко раз­гро­мить хоть «Вла­сте­лина колец», хоть «Гарри Пот­тера». Но эта фор­мула камня на камне не оста­вит и от поэ­зии, и от фольк­лора, и от всех вообще ска­зок… Она настолько узка, что в ней нет места для детства.

И тут уже име­нем Того, Кто ска­зал: если не будете как дети, не вой­дете в Цар­ство Небес­ное [109], я закли­наю этих бого­сло­виц: уйми­тесь! Я верю, что вы уже не ком­му­нистки, что вы уже усво­или азы бого­сло­вия. На пра­вах про­фес­сора бого­сло­вия я ставлю вам «пятерку». Но помните: жизнь — это уни­вер­си­тет, а не только факуль­тет бого­сло­вия. Поэтому теперь, отдав кате­хи­зису — кате­хи­зи­сово, вер­ните же детям — детство.

Впро­чем, и на бого­слов­ском факуль­тете можно узнать кое-что инте­рес­ное о «нелюди».

В «Жизни Павла Пустын­ника», напи­сан­ной бла­жен­ным Иеро­ни­мом Стри­дон­ским в 374 году, есть уди­ви­тель­ное место. Свя­той Анто­ний Фива­ид­ский, по вдох­но­ве­нию свыше, идет отыс­ки­вать этого Павла, еще раньше Анто­ния сде­лав­ше­гося отшель­ни­ком в той же пустыне и являв­ше­гося, таким обра­зом, в неко­то­ром роде стар­шим по дли­тель­но­сти бла­го­че­сти­вого подвига. «Как только заня­лась заря, почтен­ный ста­рец, под­дер­жи­вая посо­хом свои сла­бые члены, решает идти в неве­до­мый путь. И уже пылал сожи­га­ю­щим солн­цем пол­день… вдруг уви­дел он полу­ло­шадь и полу­че­ло­века, суще­ство, у поэтов назы­ва­е­мое гип­по­кен­тав­ром. Уви­дев его, он спа­си­тель­ным зна­ме­нем осе­нил чело свое. «Эй ты, — ска­зал он, — в какой сто­роне оби­тает раб Божий?”. Тот бур­чал что-то вар­вар­ское, ско­рее выво­ра­чи­вая слова, чем про­из­нося их, и ста­рался выра­зить лас­ко­вый при­вет щети­ни­стым ртом. Потом про­тя­ну­той пра­вой рукой ука­зал путь и, про­но­сясь окры­лен­ным бегом в откры­тых рав­ни­нах, скрылся из глаз удив­лен­ного отшель­ника. Не знаем, было ли это нава­жде­ние диа­вола, чтобы устра­шить его, или же пустыня, пло­до­ви­тая на чудо­вищ, поро­дила также и этого зверя. И так изум­лен­ный Анто­ний, рас­суж­дая с собой о слу­чив­шемся, шел дальше. Про­шло немного вре­мени, и вот он видит среди каме­ни­стого дола неболь­шого чело­века с крюч­ко­ва­тым носом, с рогами на лбу, с парою коз­ли­ных ног. Анто­ний при этом зре­лище, как доб­рый воин, взял щит веры и броню надежды. Тем не менее упо­мя­ну­тое живот­ное про­тя­ги­вало ему паль­мо­вые плоды на дорогу, как бы в залог мира. Уви­дев это, Анто­ний задер­жал шаг и, спро­сив, кто он такой, полу­чил ответ: «Я — смерт­ный, один из оби­та­те­лей пустыни, кото­рых язы­че­ство, руко­во­дясь мно­го­об­раз­ным заблуж­де­нием, чтит под име­нем фав­нов, сати­ров и инку­бов. Я испол­няю пору­че­ние собра­тий моих. Мы про­сим тебя, чтобы ты помо­лился за нас нашему общему Гос­поду, — Кото­ром мы знаем, что Он неко­гда при­хо­дил для спа­се­ния мира. По всей все­лен­ной про­шел слух о Нем”. Когда он ска­зал это, пре­ста­ре­лый пут­ник изобильно оро­сил лицо сле­зами, кото­рые истор­гала радость из его сердца. Он радо­вался славе Хри­ста и гибели сатаны» (PL XXII, 22–23) [110].

Для меня это не сви­де­тель­ство о реаль­ном суще­ство­ва­нии кен­тав­ров и фав­нов. Но это вполне аутен­тич­ное сви­де­тель­ство о миро­воз­зре­нии бла­жен­ного Иеро­нима и пре­по­доб­ного Симеона Мета­ф­ра­ста [111]. Это сви­де­тель­ство того, что свя­тые мужи могли допу­стить суще­ство­ва­ние (хотя бы на стра­ни­цах хри­сти­ан­ской лите­ра­туры) таких пер­со­на­жей язы­че­ских мифов, кото­рые тем не менее про­сят молиться о них Хри­сту. Бес-то этого точно делать не стал бы… [112]

Впро­чем, может, подоб­ные пове­сти Иеро­ним не столько при­ни­мал сам, сколько про­по­ве­до­вал дру­гим: «В этом сочи­не­нии (речь идет именно о Житии свя­того Павла Фивей­ского, — А К.) для пользы про­стей­ших мы много ста­ра­лись об уни­что­же­нии сло­вес­ных укра­ше­ний. Но не знаю, отчего сосуд, даже напол­нен­ный водой, издает все тот же запах, каким был про­пи­тан, пока не был в упо­треб­ле­нии» [113].

И все же эта его довер­чи­вость или уступ­чи­вость оста­вила замет­ный — и инте­ре­су­ю­щий нас — след в исто­рии запад­ной лите­ра­туры, про­пи­сав в ней фав­нов и кен­тав­ров по раз­ряду «див», а не «бесов». Ведь слова бла­жен­ного Иеро­нима были про­из­не­сены в ту пору, когда каноны хри­сти­ан­ства только фор­ми­ро­ва­лись, — и потому ока­зали серьез­ное вли­я­ние на мир евро­пей­ской культуры.

Вслед за Иеро­ни­мом и дру­гой чело­век, став­ший «учи­те­лем Церкви» для запад­ного мира — жив­ший в Vll сто­ле­тии архи­епи­скоп Иси­дор Севиль­ский (архи­епи­скоп, пред­се­да­тель­ство­вав­ший на Толед­ских собо­рах 619 и 633 годов, и энцик­ло­пе­дист), верил в фав­нов и сати­ров (и счи­тал, что дикари явля­ются их потом­ками) [114]. На кни­гах Иеро­нима и Иси­дора взра­щена запад­ная хри­сти­ан­ская куль­тура. Это озна­чает, что ее худо­же­ствен­ный мир не дву­цве­тен, а пестр…

А в сере­дине XX века Кон­стан­ти­но­поль­ский пат­ри­арх Афи­на­гор I вспо­ми­нал о моза­ике в мав­зо­лее Галла Пла­нида в Равенне: «Вот под­лин­ный хри­сти­ан­ский Орфей, в своей юной красе Вос­крес­шего. Инте­рес вызы­вают здесь сатир и кен­тавр, рез­вя­щи­еся у ног музы­канта. О них так и хочется ска­зать, что они вышли из зна­ме­ни­тых исто­рий свя­того Иеро­нима. У них лица восточ­ных мона­хов с длин­ными воло­сами, длин­ными боро­дами, огром­ными гла­зами. Волосы и борода рас­тре­паны, остав­лены в небре­же­нии, как и все, что дается от при­роды, зато глаза их полны нена­сыт­ного огня, они как будто хмельны Богом, ибо чело­век освя­щен­ный, по слову свя­того Мака­рия, весь дол­жен стать «одним гла­зом», чистым вос­при­я­тием незри­мого. По всей оче­вид­но­сти, как и у Иеро­нима, этот сатир и кен­тавр — ново­об­ра­щен­ные хри­сти­ане. Они хотят быть лич­но­стями, а не кос­ми­че­скими энер­ги­ями» [115].

Впро­чем, и рус­ские цер­ков­ные люди не все­гда ста­вили знак равен­ства между пер­со­на­жами язы­че­ских мифов и биб­лей­ским сата­ной. В рус­ских сказ­ках XVIII сто­ле­тия былины пере­пле­та­ются с пере­ска­зами гре­че­ских мифов. В итоге в «Пове­сти о слав­ном князе Вла­ди­мире Киев­ском Сол­нышке Все­сла­вье­виче и о силь­ном его могу­чем бога­тыре Доб­рыне Ники­тиче» мы читаем: «Ним­род — царь Вави­лон­ский, кото­рый был испо­лин из числа вое­вав­ших про­тиву Перуна, и при­том вели­кий чаро­дей. Когда они гро­мо­стили горы на горы, желая изойти на небо и овла­деть жили­щем богов, при низ­ло­же­нии всех их гро­мо­вым Перу­но­вым уда­ром остался жив только один Ним­род, ибо ему отшибло только ногу. Он успел схва­тить отло­мок гро­мо­вой стрелы и скрыться с оным в уще­лии зем­ном. Из сего отломка с помо­щию сво­его чаро­дей­ного искус­ства ско­вал он копие сие, но гнев богов постиг его за сие свя­то­тат­ство… Когда Кир погиб от руки царицы саков, копие сие похи­щено волх­вом Зоро­астром. Сей по зави­сти, что Ним­род воз­мог достать часть боже­ствен­ного Перуна и сде­лать тако­вое непо­бе­ди­мое ору­жие, хотел оное уни­что­жить… Он воз­двиг волх­во­ва­нием желез­ного испо­лина, пре­по­руча ему уби­вать всех мимо­хо­дя­щих… Сего вол­шеб­ного испо­лина раз­дро­бил дуби­ною одно­гла­зый испо­лин Ари­масп. Про­ве­дав от слав­ного волхва Хору­зана о месте, где копие хра­нится, достал оное…» [116].

Вопрос: для автора и слу­ша­те­лей этой былины все ли ее пер­со­нажи, упо­мя­ну­тые здесь, были демо­ничны? Счи­тали ли они, что все это борьба демо­нов между собою? Эти вол­шеб­ные пове­сти, конечно, не веро­учи­тель­ная лите­ра­тура. Но если уж давать оценку сказ­кам Ролинг — то надо давать ей оценку через срав­не­ние с дру­гими про­из­ве­де­ни­ями ее жанра, а не через срав­не­ние с катехизисом.

Это пони­мал луч­ший ум Рус­ской Церкви XIX века — свя­ти­тель Фила­рет, мит­ро­по­лит Мос­ков­ский. В одном спек­такле, пред­став­лен­ном на его суд, кудес­ник вос­кли­цал: «Слава, сатана!». Свя­ти­тель Фила­рет счел нуж­ным устра­нить эту реплику — на том осно­ва­нии, что «чти­тели Перуна и Бел­бога не сла­вят сатану именно» [117].

Ну, у нас-то обыч­ный сту­дент или семи­на­рист об этих стра­ни­цах рус­ской книж­но­сти не пом­нит. А вот в англий­ской лите­ра­туре эта тема не-бесов­ской не-люди зву­чит громче.

В англий­ской куль­туре сло­жи­лись несколько иные отно­ше­ния с фольк­ло­ром, нежели в рус­ской книж­но­сти. В рус­ской цер­ков­ной лите­ра­туре больше стро­го­сти. Все пер­со­нажи народ­ных дохри­сти­ан­ских веро­ва­ний были безо вся­ких исклю­че­ний отне­сены к миру демо­нов, созна­тель­ных и упор­ных Божьих вра­гов. Англий­ская хри­сти­ан­ская книж­ность сочла воз­мож­ным сде­лать здесь раз­ли­че­ния. Некие «духи при­роды» оста­лись в каком-то своем, «авто­ном­ном пла­ва­нии». Эльфы и гномы при­сут­ствуют здесь в каче­стве «сосе­дей по пла­нете» — с теми же про­бле­мами, что и люди, без пре­тен­зий на власть над людьми и без тре­бо­ва­ний покло­не­ния себе со сто­роны людей. Им тоже не все­гда ясно, что добро и что зло. Им тоже, как и людям, бывает трудно все­гда жить в добре, но, как и люди, они боятся бес­при­мес­ного зла.

У Клиф­форда Сай­мака есть пора­зи­тель­ная повесть «Брат­ство талис­мана» (пора­зи­тель­ная потому, что она являет собой ред­чай­ший при­мер хри­сти­ан­ской про­по­веди в жанре фэн­тези). По ее сюжету, армия демо­нов встала на пути участ­ни­ков пер­вого кре­сто­вого похода, шед­ших осво­бож­дать Иеру­са­лим. С той поры орды демо­нов и вар­ва­ров пери­о­ди­че­ски опу­сто­шают Европу, язы­че­ство тор­же­ствует… Архи­епи­скоп с горе­чью оце­ни­вает поло­же­ние: «Свет ухо­дит, — гово­рит он, — ухо­дит из всей Европы. Я чув­ствую, что мы погру­жа­емся снова в древ­нюю тьму». Повест­во­ва­тель про­дол­жает: «В архи­епи­скопе ино­гда бывало что-то хан­же­ски-болт­ли­вое, но он вовсе не был глуп. Если он тор­же­ственно заявил, что свет ухо­дит, зна­чит, можно пред­по­ло­жить, что это так и есть: свет уйдет и впол­зет древ­няя тьма. Цер­ков­но­слу­жи­тель не ска­зал, почему дока­за­тель­ство под­лин­но­сти ману­скрипта может сдер­жать при­ход тьмы, но теперь Дун­кан сам понял: если будет точно дока­зано, что чело­век по имени Иисус дей­стви­тельно жил две тысячи лет назад и гово­рил то, что пере­дано нам как Его слова, и умер так, как гово­рит Еван­ге­лие, тогда Цер­ковь снова ста­нет силь­ной, а у силь­ной Церкви будет власть ото­гнать тьму. Ведь две тысячи лет она была вели­кой силой, гово­рила о поря­доч­но­сти и состра­да­нии, твердо сто­яла среди хаоса, давала людям тон­кий трост­ник надежд, за кото­рый они могут уце­питься перед лицом кажу­щейся без­на­деж­но­сти». И вот Дун­кан (рыцарь-хри­сти­а­нин) всту­пает в борьбу с силами зла. С един­ствен­ным древним ману­скрип­том, спо­соб­ным под­твер­дить досто­вер­ность Еван­ге­лия, он про­би­ра­ется по окку­пи­ро­ван­ной стране. И ему в его стран­ствиях помо­гают маг, гоблин, гри­фон. Гоблин так объ­яс­няет Дун­кану, почему он решил помочь хри­сти­а­нину: «“Мы не можем любить вас”. — “Вы нена­ви­дите нас, так почему же вы пред­ла­га­ете нам помощь?” — “Потому что мы нена­ви­дим раз­ру­ши­те­лей еще силь­нее, чем вас. Что бы ни думало ваше глу­пое чело­ве­че­ство, раз­ру­ши­тели — не наш народ. Мы очень далеко отстоим от них. Для этого есть несколько при­чин. В этом втор­же­нии раз­ру­ши­те­лей мы стра­даем вме­сте с людьми, может, чуть меньше, потому что у нас есть своя малень­кая магия, кото­рой мы поде­ли­лись бы с чело­ве­че­ством, если бы оно захо­тело при­нять нас. Итак, мы нена­ви­дим раз­ру­ши­те­лей больше, чем людей, и именно поэтому хотим помочь вам”».

Таков же рас­клад сил в ска­зоч­ных мирах Лью­иса. В его «Мер­зей­шей мощи» перед лицом сата­нин­ского зла к людям при­хо­дят неожи­дан­ные помощ­ники: «‘Тогда еще жили на земле ней­траль­ные суще­ства…” — “Ней­траль­ные?” — “Конечно, разум­ное созна­ние или пови­ну­ется Богу, или нет. Но по отно­ше­нию к нам, людям, они были ней­тральны”. — “Это ты про эль­ди­лов… про Анге­лов?” — “Слово «Ангел» не одно­значно. Строго тер­ми­но­ло­ги­че­ски, они — силы. Но суть в дру­гом. Даже эль­ди­лов сей­час легче раз­де­лить на злых и доб­рых, чем при Мер­лине. Тогда на земле были твари… как бы это ска­зать?., заня­тые своим делом. Они не помо­гали чело­веку и не вре­дили. У Павла об этом гово­рится. А еще раньше… все эти боги, феи, эльфы… обще­ние с ними могло быть невин­ным, но небез­опас­ным. Они как бы сор­ти­ро­вали тех, кто всту­пал с ними в кон­такт. Не нарочно, они иначе про­сто не могли. Мер­лин бла­го­че­стив и сми­рен, но чего-то он лишен. Он слиш­ком спо­коен, словно ограб­лен­ная усадьба. А все потому, что он знал больше, чем нужно. Это как с мно­го­жен­ством. Для Авра­ама оно гре­хом не было, но мы ведь чув­ствуем, что даже его оно в чем-то обез­до­лило… Именно эль­дилы открыли Рэн­сому, что суще­ствует заго­вор про­тив чело­ве­че­ства. Более того, именно они сове­туют ему, как бороться”».

Так и в фан­та­сти­че­ских мирах Толкиена.

Так и в вол­шеб­ном мире, кото­рый создала Ролинг. Не будем забы­вать, что книга напи­сана англичанкой.

Мы можем с ней не согла­шаться, но про­сто нельзя воз­во­дить на чело­века напрас­лину: то, что может пока­заться неумест­ным, запре­дель­ным с точки зре­ния рус­ской книжно-хри­сти­ан­ской тра­ди­ции (хотя и она знала опи­са­ния «див», подоб­ных тем, кото­рыми полны стра­ницы «Ска­за­ния об Индий­ском цар­стве») совсем не явля­ется тако­вым в гла­зах автора, вос­пи­тан­ного в тра­ди­циях англий­ской культуры.

Не бесами порож­дены хоб­биты и эльфы, а дет­ской и народ­ной фан­та­зией. А фан­та­зия — вещь, ребенку необ­хо­ди­мая. И не надо советы, неко­гда дан­ные мона­хам, пере­на­прав­лять на детей (мол, «Собор­ная муд­рость отцов Церкви реши­тельно про­те­стует про­тив зло­упо­треб­ле­ния вооб­ра­же­нием. Такое дей­ствие вооб­ра­же­ния может при­ве­сти к тяж­ким слу­чаям духов­ного заблуж­де­ния, или пре­ле­сти») [118]. Фан­та­зи­ро­вать нельзя на молитве. А помеч­тать, видя себя лет­чи­ком или прин­цес­сой, ребенку совсем не вредно. Если монаху почу­ди­лось, будто икона улыб­ну­лась ему во время молитвы, — это тре­вож­ный симп­том. А если ребе­нок в своей палочке уви­дел меч или коня — то это нормально.

Ребе­нок без мечты, дитя без фан­та­зии — вот это дей­стви­тельно печально. Прежде чем не по делу оглу­шать детей исих­аст­ским запре­том на «образ­ную молитву», лучше было бы задаться вопро­сом: «А к чему при­ве­дет вытрав­ли­ва­ние из детей дара фан­та­зер­ства?». И с чем оста­нутся дети? В такой сте­риль­ной атмо­сфере оста­нется ли с ними их дет­ство и дет­скость? И когда они узнают о том, кто и почему лишил их дет­ства, — оста­нутся ли они сами в Церкви?

Про вся­кую сказку можно ска­зать, что «книга была напи­сана с целью вос­пе­ва­ния демо­ни­че­ских чар» [119]. Во мно­гих сказ­ках гра­ница про­хо­дит не между людьми и вол­шеб­ни­ками, а между доб­рыми вол­шеб­ни­ками и злыми кол­ду­нами. В этом смысле сказка Poлинг опять же традиционна.

Сказка, кото­рая честно гово­рит о себе, что она — сказка, и должна быть судима по зако­нам сво­его жанра. Вот когда Бла­ват­ская и Рерихи гово­рят, что богиня Изида при­несла пше­ницу зем­ля­нам с Венеры, и на пол­ном серьезе уве­ряют, что этот факт под­твер­жда­ется иссле­до­ва­ни­ями бота­ни­ков (кото­рые, мол, не нашли на Земле пред­ков пше­нич­ных зла­ков) [120], — вот тут дей­стви­тельно налицо хули­ган­ское сме­ше­ние мифа и науки. И поде­лом: madame Blavatsky (Е. П. Бла­ват­ская) пред­став­лена в книжке о Гарри Пот­тере как «Кас­сандра Ваб­лат­ски» [121].

Это закон рели­гио­ве­де­ния: миф уми­рает в сказке; сказка — это над­гроб­ный камень на могиле мифа. То, что когда-то было серьезно (и жиз­ненно, и смер­тельно серьезно), ста­но­вится сна­чала фор­маль­ным, затем непо­нят­ным, потом стран­ным, потом смеш­ным, потом фан­та­сти­че­ским и, нако­нец, ска­зоч­ным. Чело­ве­че­ство рас­ста­ется с про­шлым не только сме­ясь, но еще и рас­ска­зы­вая о нем сказки.

Так «Баба Яга» когда-то была боги­ней, отве­ча­ю­щей за пере­ход от жизни к смерти (и к новой жизни). В эпоху мега­лита были рас­про­стра­нены изоб­ра­же­ния «сови­но­гла­зой богини», кото­рая спу­стя тыся­че­ле­тия стала «Бабой Ягой» ска­зок: «Круг­лый, часто напо­ми­на­ю­щий колесо с втул­кой и спи­цами, глаз богини и связь с ней боль­ших хищ­ных птиц обу­слов­лены пло­то­яде­нием — сар­ко­фа­гией. Кельты по сей день име­нуют это суще­ство Old Над (Олд Хег) от древ­не­кельт­ского “енгу”, созвуч­ного с само­ед­скимwHra”. Так поныне назы­вают богиню смерти заураль­ские угры. От этого же корня про­ис­хо­дит и наша Баба Яга. Ее обя­за­тель­ный длин­ный отвис­ший нос, кото­рый “в при­то­локу врос”, — не что иное, как вос­по­ми­на­ние о клюве хищ­ной птицы; ее склон­ность поедать “доб­рых молод­цев” и “крас­ных девиц”, слу­чайно ока­зав­шихся в избушке на курьих нож­ках, — это сар­ко­фа­гия Матери-Земли, при­ни­ма­ю­щей в себя умер­ших в пре­вра­тив­шейся в избушку могиле, и, нако­нец, сова или филин, сидя­щий на плече Яги или на коньке крыши ее избушки, — это свя­щен­ная птица “сови­но­гла­зой” мега­ли­ти­че­ской богини» [122].

Когда-то это было боже­ство, подоб­ное Харону гре­че­ской мифо­ло­гии, свя­зан­ное с так назы­ва­е­мыми «обря­дами пере­хода» (испы­та­ния, ини­ци­а­ции, совер­ша­е­мые над юно­шами и девуш­ками при их пере­ходе во взрос­лое состо­я­ние) [123]. Но теперь миф обме­лел. И стал про­сто сказкой.

Суще­ство, про­пи­сан­ное в сказке, — это суще­ство, исклю­чен­ное из реаль­ной жизни и из реаль­ного культа. Ему не молятся и не при­но­сят жертв (вновь вспом­ним, что в мирах Тол­ки­ена и Ролинг отсут­ствуют храмы и жертвы, при­но­си­мые пусть даже самым высо­ким пер­со­на­жам; в «Силь­ма­рил­ли­оне» Тол­ки­ена нуме­норцы под воз­дей­ствием Caу­рона про­буют вве­сти культ не-Творца — и в итоге их город гиб­нет). «Теперь о язы­че­стве. Вспом­ним апо­столь­ское опре­де­ле­ние — “покло­не­ние твари, а не Творцу” [124] — и все ста­нет на свои места. В кни­гах о Гарри Пот­тере нет “покло­не­ния твари”. Там вообще нет покло­не­ния, если там и при­сут­ствует Бог — то в виде фигуры умол­ча­ния. В этом плане можно ска­зать, что Ролинг пошла по пути Тол­ки­ена: в его книге Про­мысл Божий тоже не выпи­рает, отчего и зву­чат мно­го­чис­лен­ные обви­не­ния в “неоязы­че­стве”. Обви­ни­те­лине оста­нав­ли­ва­ются ни на минутку, чтобы чуть-чуть шевель­нуть моз­гами и вспом­нить: основ­ной кри­те­рий язы­че­ства — покло­не­ние богам, а не Богу, чего ни у Ролинг, ни у Тол­ки­ена в помине нет» [125]. Это дей­стви­тельно важно: «магия» в мире Роулинг не свя­зана с при­зы­ва­нием духов или чер­тей. Это не сата­низм. Это фан­та­сти­че­ское допу­ще­ние, что есть в нашем мире иные законы, неве­до­мые нью­то­но­вой науке. В фан­та­стике так при­нято: а пред­по­ло­жим, что…

При этом об аде мир Роулинг знает. В финаль­ном томе появ­ля­ется «адский огонь» — и магия перед ним бес­сильна: он уни­что­жает все, вклю­чая маги­че­ские созда­ния самого Волан-да-Морта. Это важ­ная тема: кол­дун может вызвать силы, кото­рые послушны ему лишь пона­рошку и пона­чалу, силы, перед кото­рыми он сам ничто­жен и кото­рые его же могут убить…

Ребе­нок, игра­ю­щий в сказку, все­гда пом­нит, что он именно играет, что это «невза­правду». А уж тем более это пом­нят дети того воз­раста (от 11 лет и старше), на кото­рых рас­счи­таны сказки Ролинг.

Поезд в школу вол­шеб­ства ухо­дит с плат­формы номер «Девять и три с чет­вер­тью». Таких плат­форм не бывает? Ну, зна­чит, и поезд ухо­дит в страну небы­валь­щины, сказки и фан­та­зии. И ломиться в эту страну с тре­бо­ва­нием, чтобы там все было столь же про­за­ично и чистенько, как на уро­ках пра­во­пи­са­ния, — зна­чит выве­сить на своей шее таб­личку: «Я тупица. Детей мне не дове­ряйте. Иначе я их отучу фан­та­зи­ро­вать и смеяться».

А ведь есть такие «педа­гоги». При­чем такие педа­го­ги­че­ские казусы могут слу­чаться с людьми самых раз­ных рели­ги­оз­ных взгля­дов: от ате­и­стов до иудеев. В одной еврей­ской школе малы­шам запре­щали читать сказку «Три поро­сенка» по при­чине ее неко­шер­но­сти (сви­де­тель­ство Е. А. Ямбурга на круг­лом столе радио «Эхо Москвы», 22 октября 2002 года). А в неко­то­рых пра­во­слав­ных листов­ках гово­рится, что бесы все­ля­ются в мяг­кие игрушки (а потому их нельзя давать детям) и что кро­ко­дил Гена — «пото­мок древ­него змия»…

Впро­чем, таким про­по­вед­ни­кам можно поста­вить и дру­гой диа­гноз: «Про­тив­ники Гарри Пот­тера — это без­на­дежно повзрос­лев­шие люди. Они совер­шенно неза­ме­нимы и полезны в любой сфере дея­тель­но­сти» [126]. Кроме педагогики.

Нет, кри­ти­че­ское отно­ше­ние к «Гарри Пот­теру» — не глу­пость. Про­сто если уж читать эту книгу так, чтобы каж­дую строчку сказки сопо­став­лять с пра­во­слав­ным кате­хи­зи­сом, то пусть тогда такой ана­ли­тик и сам не выхо­дит за рамки хри­сти­ан­ского уче­ния и хри­сти­ан­ской этики.

Вот при­мер забве­ния хри­сти­ан­ских истин ради поле­ми­че­ских нужд. Кри­ти­кесса, обна­ру­жив­шая «мета­фи­зику Гарри Пот­тера», уви­дела сплош­ной оккуль­тизм в том, что в сказке есть такие пер­со­нажи, как кошка, собака, птица феникс и еди­но­рог. Оправ­ды­вать кошек и собак я уж не буду. Посмот­рим, в чем обви­ня­ются вол­шеб­ные животные:

«Сим­вол бес­смер­тия, феникс издавна исполь­зо­вался в язы­че­ских, масон­ских и мно­гих дру­гих ини­ци­а­циях… Еди­но­рог. Это кра­си­вое мифи­че­ское живот­ное озна­чает в оккуль­тизме, помимо про­чего, про­свет­лен­ную духов­ную при­роду ини­ци­и­ро­ван­ного. Рог еди­но­рога обла­дает леча­щими свой­ствами (напри­мер, изгна­ние яда из орга­низма) и слу­жит сим­во­лом «пыла­ю­щего меча” для защиты эзо­те­ри­че­ской док­трины от непо­свя­щен­ных» [127].

Тут забве­нию ока­за­лась пре­дана хри­сти­ан­ская тра­ди­ция обра­ще­ния с этими символами.

Свя­щен­но­му­че­ник Кли­мент Рим­ский в конце пер­вого сто­ле­тия писал: «Около Ара­вии есть… птица, кото­рая назы­ва­ется феникс. Она рож­да­ется только одна и живет по пяти­сот лет. При­бли­жа­ясь к сво­ему раз­ру­ше­нию смерт­ному, она… делает себе гнездо, в кото­рое, по испол­не­нии сво­его вре­мени, вхо­дит и уми­рает. Из согни­ва­ю­щего же тела рож­да­ется червь, кото­рый, пита­ясь вла­гою умер­шего живот­ного, опе­ря­ется… Итак, почтим ли мы вели­ким и уди­ви­тель­ным, если Тво­рец всего вос­кре­сит тех, кото­рые свято слу­жили Ему, когда Он и посред­ством птицы откры­вает нам Свое вели­кое обе­ща­ние?» (1‑е посла­ние к корин­фя­нам, 25–26) [128].Также писал Тер­тул­лиан — с добав­ле­нием: «Должны ли навсе­гда поги­бать люди, если ара­вий­ские птицы спо­койны за свое вос­кре­се­ние?» (О вос­кре­се­нии плоти, 13).

Понятно, что со вре­ме­нем феникс и в орто­док­саль­ной хри­сти­ан­ской про­по­веди, и в апо­кри­фах стал сим­во­лом именно Хри­ста. «Есть птица в Индии, назы­ва­е­мая феникс, и через пять­сот лет при­хо­дит она в дре­веса ливан­ские, и напол­няет кры­лья свои бла­го­во­ни­ями, и изве­щает о том жреца Илио­поля в месяце новом нисане или адаре, то есть в фаме­нофе или в фар­муфи. Изве­щен­ный же жрец при­хо­дит и напол­няет алтарь вино­град­ными дро­вами, а птица при­хо­дит в Илио­поль, нагру­жен­ная бла­го­во­ни­ями, и вос­хо­дит на алтарь, и огонь его зажи­гает, и себя самое сжи­гает. А на дру­гой день жрец, осмат­ри­вая (алтарь), нахо­дит червя в пепле, и на вто­рой день отрас­тают (на нем) перья и ока­зы­ва­ется он пти­чьим птен­цом, и на тре­тий день ока­зы­ва­ется став­шим (таким), как (был) прежде, и лоб­зает он жреца и уле­тает, и ухо­дит в ста­рое свое место. Итак, если птица та имеет силу себя самое уби­вать и живо­рож­дать, (то) как (же) безум­ные люди него­дуют, когда Гос­подь наш ска­зал: область имам поло­жити душу Мою, и область имам паки при­яти ее [129]. Ведь феникс образ Спа­си­теля нашего при­ем­лет» [130].

Так же был вос­при­нят в хри­сти­ан­скую сим­во­лику и единорог.

Мой рог Ты воз­но­сишь, как рог еди­но­рога, и я ума­щен све­жим елеем (Пс 91:11). Свя­ти­тель Иоанн Зла­то­уст гово­рит, что «еди­но­роги суть пра­вед­ники, а Хри­стос по пре­иму­ще­ству, потому что Он одним рогом — Кре­стом — побе­дил враж­деб­ные силы. Он (Хри­стос) даро­вал нам рог про­тив вра­гов — веру в Него, кото­рая имеет высоту, подоб­ную Вла­дыч­нему рогу, то есть Кре­сту» [131]. Свя­ти­тель Васи­лий Вели­кий объ­яс­няет, что когда Хри­стос при­но­сит Себя в жертву, то име­ну­ется Агн­цем, «а когда нужно Ему отмстить и низ­ло­жить вла­ды­че­ство, пре­воз­мог­шее над родом чело­ве­че­ским, тогда назы­ва­ется сыном еди­но­рога… Заме­ча­тельно и то, что Писа­ние дво­яко упо­треб­ляет подо­бие еди­но­рога: и в похвалу, и в осуж­де­ние. По мсти­тель­но­сти сего живот­ного часто берется оно для упо­доб­ле­ния в худую сто­рону, а по высоте рога и по любви к сво­боде упо­треб­ля­ется вме­сто­по­до­бие и в хоро­шую сто­рону. Поелику в Писа­нии слово рог часто берется в зна­че­нии силы, а Хри­стос есть Божия сила, то Он как име­ю­щий один рог, то есть одну силу — силу Отца, назы­ва­ется еди­но­ро­гом» [132]. «Итак, при­ла­га­ется (это) к лицу Спа­си­теля нашего; ибо воз­ста из дома Давида отца нашего рог во спа­се­ние наше (ср. Лк 1:69). Не смогли удер­жать Его силы ангель­ские, но все­лился во чрево истинно-Девы Марии, и Слово плоть бысть и все­лися в ны (Ин 1:14)» [133].

И вели­кан Хагрид тоже зна­ком древ­не­хри­сти­ан­ской лите­ра­туре. Ран­не­хри­сти­ан­ская легенда — «Рас­сказ о свя­том Хри­сто­мее» (BHG, 2056), вхо­дя­щий в круг апо­кри­фи­че­ских «хож­де­ний» апо­сто­лов Андрея и Вар­фо­ло­мея, — повест­вует о том, как к неко­ему людо­еду, рыс­кав­шему в поис­ках добычи, явился Ангел и запре­тил ему тро­гать апо­сто­лов с уче­ни­ками, кото­рые как раз нахо­ди­лись непо­да­леку. Устра­шен­ный небес­ным огнем, дикарь согла­ша­ется выпол­нить при­ка­за­ние Ангела, но когда тот велит ему помо­гать апо­сто­лам, осме­ли­ва­ется воз­ра­зить: «Гос­поди, не обла­даю я сво­бод­ным чело­ве­че­ским мыш­ле­нием и не знаю их языка. Если я после­дую за ними, то как смогу питаться, когда ого­ло­даю?». Ангел отве­чает ему: «Бог дарует тебе доб­рые мысли и обра­тит сердце твое к кро­то­сти». Будучи «запе­ча­тан [крест­ным зна­ме­нием] во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа, стал он крот­ким и не дела­ю­щим ника­кого зла; в нем посе­лился Свя­той Дух, Кото­рый, укре­пив его сердце, смяг­чил его и повер­нул к бого­по­зна­нию». В таком про­свет­лен­ном виде людоед явился перед апостолами.

«Ростом он был в шесть лок­тей, лицо его было диким, глаза горели, как огнен­ные лам­пады, зубы све­ши­ва­лись изо рта, словно у дикого кабана, ногти на руках были кри­выми, как серпы, а на ногах — будто у круп­ного льва. Он выгля­дел так, что, уви­дав его лицо, невоз­можно было остаться в живых». При виде этого чудища уче­ник апо­сто­лов Алек­сандр рух­нул наземь, Андрей, «померт­вев», пока­зал на людо­еда Вар­фо­ло­мею, после чего оба пусти­лись нау­тек, «бро­сив своих уче­ни­ков». Но тут Бог упрек­нул апо­сто­лов в тру­со­сти, а тем вре­ме­нем людоед объ­явил о своем духов­ном пре­об­ра­же­нии их уче­ни­кам Руфу и Алек­сан­дру, отчего те при­ня­лись звать своих учи­те­лей обратно. Андрей и Вар­фо­ло­мей вер­ну­лись, но все равно «от страха не могли смот­реть ему в лицо». Он же, рас­крыв им объ­я­тия, про­из­нес: «Почему вы бои­тесь смот­реть на мой вид? Я — раб Бога Все­выш­него». Здесь же при­ру­чен­ный людоед назы­вает свое имя — Христомей.

Перед тем как всей ком­па­нии войти в «город пар­фян», укро­щен­ный дикарь пред­ло­жил закрыть ему лицо, чтобы жители не испу­га­лись. Но когда горо­жане в цирке натра­вили на апо­сто­лов диких зве­рей, Хри­сто­мей попро­сил Бога вер­нуть ему его преж­нюю при­роду. «И внял Бог его молитве и обра­тил его сердце и разум к преж­ней дико­сти… Открыл он лицо свое… и бро­сился на зве­рей и разо­рвал их… перед наро­дом. Уви­дев, как он рвет на части зве­рей, толпа сильно пере­пу­га­лась, ее охва­тил вели­кий ужас. Все бро­си­лись вон из цирка, попа­дали в панике друг на друга, и мно­гие в толпе погибли от страха перед его обли­ком. Уви­дев, что все бежали… Андрей подо­шел к Хри­сто­мею, воз­ло­жил руку на его голову и ска­зал: “При­ка­зы­вает тебе Свя­той Дух, чтобы отсту­пила от тебя при­род­ная дикость”… И в тот же час вер­ну­лась ему доб­рая при­рода». Тем вре­ме­нем горо­жане послали к апо­столу Вар­фо­ло­мею с прось­бой: «Не попу­сти нам уме­реть от страха перед обли­ком того чело­века!». Когда апо­стол велел людям опять собраться в цирке для кате­хи­за­ции, они отве­чали: «Про­стите нас, мы боимся идти туда из-за того зве­ро­по­доб­ного мужа, ведь мно­гие из нас умерли от ужаса перед ним». Вар­фо­ло­мей обод­рил их: «Не бой­тесь, сле­дуйте за мной, и вы узрите его лас­ко­вым и крот­ким». И дей­стви­тельно, «уви­дев [горо­жан], иду­щих с апо­сто­лами, Хри­сто­мей взял за руки двух их уче­ни­ков, Руфа и Алек­сандра, подо­шел к апо­сто­лам, покло­нился им и обло­бы­зал. И уди­вился весь народ, и вос­сла­вил Бога, видя облик Хри­сто­мея, — до чего тот стал кро­ток». Обла­го­ро­жен­ный людоед кре­стил всех горо­жан, потом ожи­вил и также кре­стил тех, кто умер от страха перед ним, а под конец вер­нул к жизни даже рас­тер­зан­ных им зве­рей! Затем, попро­щав­шись с апо­сто­лами, он отпра­вился к импе­ра­тору Декию (здесь повест­во­ва­ние окон­ча­тельно сов­па­дает с Житием Хри­сто­фора) и при­нял муче­ни­че­ский венец [134].

И если уж не «обо­ротни», то сво­его рода «кен­тавры» (полу­люди-полупсы) — были даже среди свя­тых древ­ней Церкви! В «Стра­да­ниях свя­того Хри­сто­фора» рас­сказ ведется от имени вар­вара Репрева, кото­рый «был из рода песье­го­ло­вых». В Кре­ще­нии он при­нял имя Хри­сто­фор. Впро­чем, и после его обра­ще­ния люди в ужасе раз­бе­га­лись, зави­дев его, а импе­ра­тор Декий упал с трона от ужаса [135]. На рус­ских ико­нах его нередко можно уви­деть в облике, похо­жем на еги­пет­ского шака­лье­го­ло­вого бога Анубиса.

Итак, упо­ми­на­ние в «Гарри Пот­тере» еди­но­рога, феникса, вели­кана чело­веко-пса не есть сви­де­тель­ство оккульт­ного под­тек­ста этой сказки. Напро­тив, только если прежде чте­ния поста­вить ей диа­гноз, в этих сим­во­лах, в спек­тре зна­че­ний кото­рых есть и хри­сти­ан­ское зву­ча­ние, можно будет раз­гля­деть оккуль­тизм. Но это зна­чит ста­вить телегу впе­реди лошади. Или «мета­фи­зику» впе­реди сказки.

Там, где можно было бы уви­деть заме­ча­тель­ную осто­рож­ность автора, отчего-то кри­тики Ролинг видят все тот же оккуль­тизм. И выво­дят: «В бес­смер­тие души Джоан Ролинг, оче­видно, не верит: напри­мер, в 34‑й главе чет­вер­той книги рас­ска­зы­ва­ется, как из вол­шеб­ной палочки Волан-де-Морта в резуль­тате маги­че­ских пас­сов Гарри появ­ля­ются, по всей види­мо­сти, души уби­тых Волан-де-Мор­том людей. Слово душа Ролинг ни разу не исполь­зует. Харак­тер­ное опи­са­ние этих «суб­стан­ций» таково: «при­зрак или тень — неважно, что это было». В вос­кре­се­ние тел писа­тель­ница не верит тоже: «Ника­кое закля­тие не может ожи­вить покой­ника», — «тяжело заме­чает» Дам­бл­дор в ответ на надежду Гарри, что «тени», выле­тев­шие из вол­шеб­ной палочки Волан-де-Морта, могут ожи­вить тела» [136].

А ведь именно с хри­сти­ан­ской точки зре­ния Ролинг дей­ствует верно. Да, душа не может быть пле­нена магом. В его рас­по­ря­же­нии могут быть лишь «при­зраки или тени». О бес­смер­тии души вполне ясно гово­рит Дам­бл­дор: «Такому моло­дому чело­веку, как ты, это кажется неве­ро­ят­ным. Но для Нико­ласа и Пер­неллы уме­реть — зна­чит лечь в постель и заснуть после очень дол­гого дня. Для высо­ко­ор­га­ни­зо­ван­ного ума смерть — это оче­ред­ное при­клю­че­ние» [137]. Из книги в книгу пере­ле­тает феникс — уми­рая и снова рож­да­ясь… В пятом томе Дам­бл­дор ска­жет Волан-де-Морту, что худ­шее из всех заблуж­де­ний — это мне­ние, будто нет ничего хуже смерти. И именно это неве­рие Дам­бл­дор счи­тает самым сла­бым местом сво­его врага… В послед­нем томе мы уви­дим как раз телес­ное вос­кре­се­ние Гарри.

Нет, слиш­ком поспешно «пра­во­слав­ные пси­хо­логи» ска­зали, будто «смерть вообще ’ ста­ра­тельно деваль­ви­ру­ется в “Гарри Пот­тере”» [138]. Смерть любого чело­века пере­жи­ва­ется в «Гарри Пот­тере» как тра­ге­дия. И как опре­де­лен­ный катар­сис: чело­век, видев­ший смерть, после этого начи­нает видеть и нечто иное, ранее незри­мое (в пятом томе эта тема очень ярко про­пи­сана в связи с «неви­ди­мыми лоша­дями» — фестра­лами). Ничья чело­ве­че­ская смерть в этой сказке не может вызвать согла­сия и удо­вле­тво­ре­ния чита­теля (для Гарри невы­но­сима мысль даже о смерти Волана-де-Морта). В отли­чие от под­рост­ко­вой теле­про­дук­ции, в «Гарри Пот­тере» смерть не девальвирована.

Но в то же время смерть не есть точка. За гро­бом есть про­дол­же­ние: «Они про­сто пря­чутся от взгля­дов. Вот и все» (слова из заклю­чи­тель­ной главы пятого тома).

«Смерти нет, это всем известно.

Повто­рять это стало пресно.

А что есть — пусть рас­ска­жут мне…»

(Анна Ахма­това).

Сказка Ролинг цело­муд­ренно укло­ня­ется от иску­ше­ния пере­ра­сти в «англий­скую Книгу мерт­вых». Даже при­ви­де­ния, оби­та­ю­щие в Хогвартсе, ничего не знают о посмер­тии людей:

— Хм… Ну ладно, — покорно ска­зал Ник. — Не буду при­тво­ряться. Я ожи­дал, что ты будешь меня искать, — ска­зал Ник, про­скольз­нув к окну и глядя на улич­ную темень. — Такое про­ис­хо­дит ино­гда… Когда кто-то кого-то теряет…

— Ты… — ска­зал Гарри, чув­ствуя себя более неудобно, чем он мог ожи­дать. — Ты… мертв. Но ты нахо­дишься тут, так?

Ник вздох­нул, про­дол­жая смот­реть на улицу.

— То есть ты вер­нулся оттуда, так? — настой­чиво про­дол­жил Гарри. — Люди могут воз­вра­щаться, верно? Они не ухо­дят навсе­гда. Так? — доба­вил он, когда Ник снова про­мол­чал… Ник отвер­нулся от окна и печально посмот­рел на Гарри:

— Он не вернется.

— Кто?

— Сириус Блэк, — ска­зал Ник.

— Но ты-то вер­нулся! — вос­клик­нул Гарри. — Ты вер­нулся. Ты умер, но не исчез.

— Он не вер­нется, — повто­рил Ник. — Ему при­дется уйти.

— Что зна­чит «уйти»? — быстро спро­сил Гарри. — Уйти куда? Слу­шай… что вообще про­ис­хо­дит, когда чело­век уми­рает? Куда он ухо­дит? Почему не все воз­вра­ща­ются? Почему это место не запол­нено при­зра­ками? Почему?..

— Я не могу отве­тить, — ска­зал Ник.

— Ты же мертв! — раз­дра­женно вос­клик­нул Гарри. — Кто же может знать лучше, чем ты?

— Я испу­гался смерти, — мягко ска­зал Ник. — Я захо­тел остаться. Ино­гда я зада­юсь вопро­сом, не дол­жен ли я был… дол­жен ли я был попасть ТУДА или СЮДА… Ну, на самом деле, я ни ТАМ, ни ТУТ, — он грустно улыб­нулся. — Я не знаю ничего о смерти, Гарри, я выбрал эту сла­бую ими­та­цию жизни здесь».

Так что и о посмер­тии, и о вос­кре­се­нии ролин­гов­ская сказка гово­рит (и мол­чит) вполне здраво. Вос­кре­сить тело под силу только Богу, но не дано магии и заклятиям.

Увы, руга­тели книги Ролинг читают ее с пози­ции заве­до­мой пре­зумп­ции винов­но­сти писательницы…

Ну ладно, ну решил ты, что книга вред­ная, и с ней нужно всту­пить в поле­мику, — но врать в этой поле­мике все равно не стоит.

Не надо врать, будто «маль­чик-кол­дун Гарри Пот­тер борется со злом (свя­щен­ни­ками) с помо­щью магии и духов» [139]. Ну, нет в этих кни­гах ника­ких хри­сти­ан­ских свя­щен­ни­ков, тем более таких, с кото­рыми борется Гарри.

Не надо врать, будто в этих сказ­ках «Иисус пред­став­лен жал­ким сла­ба­ком, заслу­жи­ва­ю­щим пре­зре­ния» [140]. Иисус вообще не упо­ми­на­ется в этой сказке (разве что чита­тель сам может вспом­нить о Том, Чье Рож­де­ство и Пасха все же празд­ну­ются в вол­шеб­ной школе).

Не надо врать, будто «Алекс Кро­ули, миро­вой вождь сата­ни­стов, высо­чайше оце­нил это цикл пове­стей» [141]. Алек­сандр Кро­ули (Алек­сандр — хри­сти­ан­ское имя; в сата­низме он взял себе имя Али­стер) дей­стви­тельно миро­вой вождь сата­ни­стов. Но он умер в 1947 году — за 50 с лиш­ним лет до появ­ле­ния этих книг.

Не надо врать, будто бес­со­вест­ный Гарри раду­ется неудаче, про­изо­шед­шей с учи­те­лем, кото­рый «ранее спас Гарри жизнь» [142].

Некая гре­чанка Елена Анд­ру­лаки напи­сала гнев­ную отпо­ведь — от имени Пра­во­слав­ной Церкви. Она уве­ряет, что уже во вто­рой книге о Гарри Пот­тере «мы читаем о жерт­во­при­но­ше­нии живот­ного, школь­ной кошки (кото­рую, заметьте, зовут “гос­пожа Нор­рис”), и об одер­жи­мо­сти малень­кой уче­ницы, кото­рая, теряя кон­троль над собой, душит пету­хов и напа­дает на все живое и мерт­вое в школе. Атмо­сфера все более напо­ми­нает трил­лер, тем более, что все уче­ники каж­дую секунду под­вер­жены опас­но­сти быть уби­тыми» [143].

Ну, что тут ска­зать… Уж больно стран­ная эта гре­чанка, кото­рая умуд­ри­лась не узнать в сюжете с кош­кой «римейк» гре­че­ского мифа о Медузе Гор­гоне. Так что же — теперь и гре­че­ские мифы, в кото­рых рас­ска­зы­ва­ется о пара­ли­зу­ю­щем взгляде Медузы Гор­гоны, будем пря­тать от детей?

Что же каса­ется сюжета из «Гарри Пот­тера», то: 1) кошка не была убита. Она была лишь пара­ли­зо­вана. В конце этого же тома она изле­чи­ва­ется; 2) ее пара­ли­за­ция не была жерт­вой, при­но­си­мой кому бы то ни было; вид ее пара­ли­зо­ван­ного тельца дол­жен был напу­гать детей; 3) вообще люди не имели отно­ше­ния к этому слу­чаю: кошка оце­пе­не­ла­от­того, что в луже уви­дела отра­же­ние глаз васи­лиска; 4) васи­лиска выпу­стил на волю самый нехо­ро­ший пер­со­наж книги, а Гарри убил васи­лиска и про­гнал его хозя­ина… И как же из этого можно было сде­лать вывод, будто книжки про Гарри Пот­тера учат при­но­сить кошек в жертву сатане?!

Верно, есть в этой книге [144] девочка, кото­рая стала жерт­вой магии, «зомби». Но это собы­тие опла­ки­вает потом и она сама, а писа­тель­ни­цей состо­я­ние «одер­жи­мо­сти» оце­ни­ва­ется как крайне нега­тив­ное. Счи­тать, что в этом сюжете есть про­по­ведь сата­низма, — все равно что видеть ее в еван­гель­ских рас­ска­зах об исце­ле­нии Хри­стом бесноватых.

Верно, что «атмо­сфера все более напо­ми­нает трил­лер, тем более, что все уче­ники каж­дую секунду под­вер­жены опас­но­сти быть уби­тыми». Но верно и то, что поло­жи­тель­ные герои про­ти­во­стоят этим ужа­сам, нахо­дят в себе сме­лость для борьбы. И побеждают.

Как-то даже неудобно пояс­нять гре­чанке, что в любой дет­ской эпо­пее есть минута «катар­сиса» — победа добра сле­дует за, каза­лось бы, уже без­на­деж­ным, три­ум­фом сил зла. И все же — при­хо­дится напо­ми­нать ей этот тер­мин гре­че­ской фило­со­фии и дра­ма­тур­гии, объ­яс­нен­ный еще Ари­сто­те­лем: катар­сис есть очи­ще­ние «путем состра­да­ния и страха» (Поэ­тика. 1449b 28).

В тек­сте книги это менее заметно, а вот во вто­рой серии фильма, сня­той именно по вто­рому тому сказки (это тот, что так впе­чат­лил гре­че­скую Елену), заме­ча­тельно именно быст­рое чере­до­ва­ние страш­ных и смеш­ных эпи­зо­дов. Ребе­нок не успе­вает еще все­рьез испу­гаться — а уже сле­дует щадя­щая его пси­хику раз­вязка и шутка.

Конечно, легко давать советы: «Вообще в искус­стве для детей должно быть как можно меньше ужа­сов, осо­бенно снаб­жен­ных физио­ло­ги­че­скими подроб­но­стями. Вспом­ните мни­мую смерть Бело­снежки или Спя­щей Кра­са­вицы, вспом­ните отруб­лен­ную голову бога­тыря, кото­рую при­став­ляли к туло­вищу и оро­шали живой водой. Где опи­са­ние выпу­чен­ных глаз и выва­лив­ше­гося языка? Ника­кой пато­ло­го­ана­то­мии» [145].

Но этих сове­тов не слы­шал Джек Лон­дон. И те поко­ле­ния под­рост­ков, что, не послу­шав бла­го­че­сти­вых жен­ских сове­тов, успели полу­чить уроки муже­ства при чте­нии его рассказов…

Впро­чем, тут трудно ска­зать: клас­си­че­ские под­рост­ко­вые авторы не успели послу­шать сове­тов наших педа­го­гов и потому так «лоха­ну­лись», или же эти педа­гоги в про­цессе сво­его воцер­ко­в­ле­ния забыли, как выгля­дят дет­ские сказки.

Ну что, каза­лось бы, может быть зна­ко­мее исто­рии про Золушку? Тем более, что именно «Золушку» наши кри­тики про­ти­во­по­став­ляют «Гарри Пот­теру» [146]. Но что же мы там читаем? Когда дело дошло до при­мерки туфельки — «мать подала нож и гово­рит: «А ты отруби боль­шой палец; когда ста­нешь коро­ле­вой, все равно пеш­ком ходить тебе не при­дется». Отру­била девушка палец, натя­нула с тру­дом туфельку, заку­сила губы от боли и вышла к коро­ле­вичу. И взял он ее себе в неве­сты. Но надо было про­ез­жать мимо могилы, а сидели там два голубка, и запели они: «Погляди-ка, посмотри, а баш­мак-то весь в крови”… Посмот­рел коро­ле­вич на ее ногу, видит — кровь из нее течет». Сле­ду­ю­щая сестра отре­зала уже кусок своей пятки… А когда, нако­нец, принц нашел Золушку, то уже по дороге в цер­ковь те самые голубки выкле­вали по глазу сест­рам Золушки, а по дороге из церкви эти милые птички, ничего не дела­ю­щие без пове­ле­ния Золушки, окон­ча­тельно осле­пили ее сест­риц [147]… Про «Отруб­лен­ную руку» Гауфа и «Элик­сир сатаны» Гоф­мана я вообще молчу.

Так что лучше уж — «Гарри Поттер».

Ну, любят дети «страш­ное». Должны ли мы сами стра­шиться этой дет­ской тяги или, напро­тив, счи­тать, что эта стран­ная дет­ская сим­па­тия к стра­шил­кам про «чер­ную-чер­ную ком­нату» есть один из спо­со­бов их взрос­ле­ния и борьбы со страхами?

Разве пло­хой девоч­кой выросла Таня Ларина? А ведь дет­ство ее было «труд­ным»:

Дика, печальна, мол­ча­лива, Как лань лес­ная бояз­лива, Она в семье своей род­ной Каза­лась девоч­кой чужой. Она лас­каться не умела К отцу, ни к матери своей; Дитя сама, в толпе детей Играть и пры­гать не хотела И часто целый день одна Сидела молча у окна. И были дет­ские про­казы Ей чужды: страш­ные рас­сказы Зимою в тем­ноте ночей Пле­няли больше сердце ей.

Как видим, и в пуш­кин­скую пору «страш­ные рас­сказы» нахо­дили место в дет­ской жизни.

И в житиях свя­тых есть подроб­но­сти, рис­ку­ю­щие ока­заться излиш­ними — если к ним при­кос­нутся те педа­го­гини, кото­рые счи­тают, что ничто «острое» не должно касаться слуха пра­во­слав­ного ребенка.

Муче­ника Оре­ста, согласно житий­ному тек­сту, «били пал­ками, верев­ками и воло­вьими жилами… ору­дия сло­ма­лись и разо­рва­лись… обна­жи­лись внут­рен­но­сти свя­того… Потом князь при­ка­зал опа­лять ребра свя­того рас­ка­лен­ным желе­зом, воз­ли­вать на раны его уксус и посы­пать их солью… Тогда мучи­тель пове­лел при­не­сти 12 желез­ных гвоз­дей и вбить их в пятки Оре­сту». И это не все: свя­ти­тель Димит­рий Ростов­ский, соста­ви­тель сбор­ника житий, вспо­ми­нал, что «в 1685 году в Филип­пов пост, в одну ночь окон­чив пись­мом стра­да­ния свя­того муче­ника Оре­ста, за час или меньше до заут­рени, лег отдох­нуть не раз­де­ва­ясь, и в сон­ном виде­нии узрел муче­ника Оре­ста, лицом весе­лым ко мне веща­ю­щего сими сло­вами: “Я больше пре­тер­пел за Хри­ста мук, нежели ты напи­сал”. Сие рек, открыл мне перси свои и пока­зал в левом боку вели­кую рану, сквозь во внут­рен­ность про­хо­дя­щую, ска­зав: «Сие мне желе­зом про­жжено”. Потом, открыв пра­вую по локоть руку, пока­зал рану на самом про­тиву локтя месте и рече: «Сие мне пере­ре­зано”. При сем видны были пере­ре­зан­ные жилы. Также и левую руку открывши, на таком же месте такую же ука­зал рану, ска­зуя: “И то мне пере­ре­зано”. Потом, накло­нясь, открыл ногу и пока­зал на сгибе колена рану, также и дру­гую ногу до колена открывши, такую же рану на том же месте пока­зал и рече: “А сие мне косою раз­се­чено”. И став прямо, взи­рая мне в лице, рече: “Видишь ли? Больше я за Хри­ста пре­тер­пел, нежели ты напи­сал”» [148].

А в анти-пот­те­ров­ском как-бы-очень-пра­во­слав­ном романе «Дети про­тив вол­шеб­ни­ков» есть более чем нату­ра­ли­сти­че­ские стра­шилки: «Удач­ным выстре­лом из «Мосс­бер-га» вто­рого добер­мана разо­рвало попо­лам. Клочки раз­ле­те­лись, обдав гряз­ный склон гряз­ными внут­рен­но­стями. — Офи­геть, — честно при­знался кадет Цари­цын, пере­дер­ги­вая затвор. — Мне начи­нают нра­виться вол­шеб­ные зон­тики». «‘Теперь мы акку­ратно втыка-а-а-аем эти нож­ницы кошке в живо-от. И начи­наем поти­хоньку раз­ре­зать ей шкурку, — с блед­ной полу­улыб­кой пояс­нил аспи­рант Гаафс. — Нужно, чтобы вы-ы-ыпали кишочки. Кто-нибудь хочет попро­бо­вать?”.. Хво­стик упал вниз с дере­вян­ным зву­ком, из обрубка толч­ками захле­стала чер­ная кровь. Кошка зашлась в хрипе, раз­ди­рая ког­тями пла­сти­ко­вую под­ставку шта­тива». ТАКОГО в «Гарри Пот­тере» нет…

Когда же мы говоРим.о «Гарри Пот­тере», то стоит пом­нить, что сама писа­тель­ница для каж­дого тома вполне четко опре­де­ляет воз­раст сво­его чита­теля: в отли­чие от обыч­ных «все­воз­раст­ных» ска­зок, в этом сери­але с каж­дым томом взрос­леют и пер­со­нажи, и чита­тели книжки. Так, самый мрач­ный (из про­чи­тан­ных пра­во­слав­ными кри­ти­ками) — чет­вер­тый — том рас­счи­тан уже не на 11-лет­них детей, а на 14-лет­них под­рост­ков. Эти уж сами кого угодно запу­гать могут…

Так что Ролинг не вино­вата ни в какой «жесто­ко­сти». И дети не вино­ваты в том, что любят «страш­ное». Кри­ти­кессы же повинны в том грехе, кото­рый честно испо­ве­дует Дам­бл­дор перед Гарри (в кон­цовке пятого тома): «Гарри, я задол­жал тебе объ­яс­не­ние. Объ­яс­не­ние оши­бок ста­рика. Поскольку я теперь вижу, что все то, что и я сде­лал и не сде­лал в отно­ше­нии тебя, несет отпе­ча­ток неудач воз­раста. Юноше не дано понять, как думает и чув­ствует ста­рик. Но ста­рики вино­ваты, если они забы­вают, как это — быть моло­дым» [149].

Ролинг сама отри­цает свою связь с миром магии. Но это нимало не мешает ее «пра­во­слав­ным» кри­ти­кам обви­нять ее во лжи: «Встре­ча­ю­щи­еся в неко­то­рых интер­вью с Ролинг заяв­ле­ния о том, что она якобы ни сном, ни духом не ведала о кон­крет­ном содер­жа­нии маги­че­ских прак­тик, что она “не верит в кол­дов­ство, 95 % магии в книж­ках при­ду­мала сама”, — не более, чем реклам­ная уловка, а то и про­сто ложь» [150].

Ано­ним­ная ста­тья «“Гарри Пот­тер” гла­зами пра­во­слав­ных» утвер­ждает: «Насто­я­тель храма (он про­сил не упо­ми­нать его имя и при­ход) объ­яс­нил при­чину непри­я­тия книги пра­во­слав­ными веру­ю­щими: “Гарри Пот­тер — про­воз­вест­ник анти­хри­ста. Он гото­вит почву для того, кто при­дет под­ме­нить собой Хри­ста! По Еван­ге­лию, Иисус отверг иску­ше­ния вла­стью, хле­бом и чудом, а анти­христ их обя­за­тельно при­мет. Чем ору­дует этот ска­зоч­ный маль­чишка? Власть — его вол­шеб­ная палочка, хлеб — это его богат­ства, чудо — его вол­шеб­ство, с помо­щью кото­рого он овла­де­вает душами наших детей. Видите? Все при­знаки налицо! Мы, слу­жи­тели Пра­во­сла­вия, при­ло­жим все силы для того, чтобы не допу­стить в тре­пет­ные сердца сми­рен­ных чад бого­мерз­кое загра­нич­ное изоб­ре­те­ние”» [151].

Не верю я, что свя­щен­ник мог гово­рить на таком жут­ком жар­гоне. О «тре­пет­ных серд­цах сми­рен­ных чад» насто­я­щие, живые свя­щен­ники не гово­рят; так выра­жа­ются только герои газет­ных очер­ков на цер­ков­ные темы.

А по сути — много же «пред­теч анти­хри­ста» выстра­и­ва­ется в «гла­зах пра­во­слав­ных»! Все ска­зоч­ные герои, кото­рые дер­жали в руках вол­шеб­ные палочки, — у всех у них, ока­зы­ва­ется, «все при­знаки налицо»! [152]

Итак, уро­вень анти­пот­те­ров­ских аргу­мен­тов поня­тен: тут и пря­мая ложь, и откро­вен­ное наси­лие над смыс­лом тек­ста, и нескры­ва­емо пред­взя­тое его пере­тол­ко­ва­ние. Но если дока­зать оккульт­ный харак­тер этой сказки уда­ется лишь с помо­щью таких необыч­ных средств, зна­чит, сама-то сказка обычна.

Ну чем мы отли­ча­емся от ста­ро­ве­ров, кото­рые в былые века обли­чали «нико­ниан» даже в том, что «нынеш­ние рос­си­яне, подобно лати­нам, аптеки и гоф­шпи­тали имеют, и в них вся­кия мер­зо­сти упо­треб­ляют и людей мерт­вых на уды, аки зве­рие дивии, тер­зают» [153]?

И тут уже мы под­хо­дим к гораздо более серьез­ному и печаль­ному вопросу: ну почему в пра­во­слав­ной среде сего­дня при­нято всего пугаться (начи­ная с Интер­нета, фото­вспы­шек, ИНН и кон­чая сказ­ками)? Почему кри­те­рием орто­док­саль­но­сти сего­дня ста­но­вится мера испу­ган­но­сти? Почему наши цер­ков­ные пере­суды и изда­ния сего­дня ста­но­вятся шко­лой зло­сло­вия и нена­ви­сти, страха и осуж­де­ния? Почему все новое пере­тол­ко­вы­ва­ется в воз­можно худ­шую сторону?

Странно: в совет­ские вре­мена хри­сти­ане не боя­лись отда­вать своих детей в пио­неры, а сего­дня боятся даже пра­во­слав­ных ска­ут­ских орга­ни­за­ций. В совет­ские вре­мена не боя­лись, что в школе про­хо­дят совет­ские мифы; сего­дня все не-пра­во­слав­ное страшит…

Эти волны стра­хов, рас­хо­дя­щи­еся от неко­то­рых цер­ков­ных про­по­вед­ни­ков (и от всех при­ход­ских сплет­ниц), не есть ли симп­том серьез­ной болезни?

Неужели непо­нятно, что, уви­дев такого уровня поле­мику, уви­дев, чего боятся пра­во­слав­ные, люди пере­ста­нут вообще вос­при­ни­мать какие бы то ни было предо­сте­ре­же­ния из цер­ков­ных уст. Спра­вед­ливо отверг­нув пере­держки нашей пуб­ли­ци­стики по поводу сказки, люди уже неспра­вед­ливо будут игно­ри­ро­вать и цер­ков­ные предо­сте­ре­же­ния, каса­ю­щи­еся реаль­ных угроз и гре­хов: «Ну что Вы мне гово­рите по поводу моего люби­мого экс­тра­сенса! Что Вас слу­шать? Вы даже в Гарри Пот­тере сата­ни­ста увидели!».

Нет, не сказки Ролинг я защи­щаю. По про­чте­нии выше упо­мя­ну­тых анти-ролин­гов­ских опу­сов мне кажется необ­хо­ди­мым защи­тить честь своей род­ной Церкви — от имени кото­рой гово­рят ложь и дурь.

И неум­но­стью своих про­те­стов делают пре­крас­ную рекламу хули­мой ими сказке и при­но­сят допол­ни­тель­ную при­быль ее издателям.

Вот диа­лог «пот­те­роборца» с пра­во­слав­ным бого­сло­вом С. Хуци­е­вым на интернет-форуме:

«— Пока что ни Вы, ни кто-либо из Ваших сто­рон­ни­ков не изло­жили своей точки зре­ния: в чем же при­чины кол­лек­тив­ного поме­ша­тель­ства детей на ее книгах?

— В том, что они дети. Я помню себя ребен­ком — мы каж­дые пол­года на чем-нибудь поме­ши­ва­лись. После фильма «про Робин Гуда» бегали с дере­вян­ными мечами (помню, мне набили пару синя­ков), после «муш­ке­те­ров» — вовсю дра­лись на шпа­гах (боюсь, что в мас­шта­бах страны даже выко­лоли один-два глаза). «Пот­те­ро­ма­ния», по край­ней мере, не тре­бует ост­рых и тяже­лых предметов.

— К чему может при­ве­сти «пот­те­ро­ма­ния» (игру­шеч­ная магия) как мас­со­вое явле­ние, охва­тив­шее весь хри­сти­ан­ский мир?

— Да ни к чему. К чему при­вела «робин­гу­до­ма­ния» или «муш­ке­те­ро­ма­ния»? А вот к чему при­вела «пот­те­ро­фо­бия», уже видно — людей оттолк­нули от Церкви, враги хри­сти­ан­ства ликуют и сма­куют «ведь­мо­ис­ка­тель­ские» выска­зы­ва­ния хри­стиан… Суще­ствует интен­сив­ная кам­па­ния по выстав­ле­нию хри­стиан агрес­сив­ными, неум­ными и недоб­ро­со­вест­ными людьми — это есть на самом деле. Суще­ствуют цен­ней­шие услуги, ока­зан­ные анти­хри­сти­ан­ской про­па­ганде. За такие услуги надо награж­дать какой-нибудь воль­те­ров­ской пре­мией… Все анти­хри­сти­ан­ские сайты с кри­ками радо­сти цити­руют анти­пот­те­ров­ские заяв­ле­ния христиан:”Ну, мы же вам гово­рили, какие они, эти хри­сти­ане”» [154].

Педа­го­гика, как и поли­тика — это искус­ство воз­мож­ного, искус­ство ком­про­мис­сов. Не всё в окру­жа­ю­щем мире зави­сит от нас. Даже дети — несмотря на то, что «долг веру­ю­щих роди­те­лей вос­пи­тать ребенка в послу­ша­нии» [155] — не все­цело в нашей вла­сти. И что же — каж­дый раз тре­бо­вать, чтобы все было по-нашему? Все под­ми­нать под себя и свою мерку? И нико­гда не при­спо­саб­ли­ваться самим? Но в жизни так не бывает. В чем-то реаль­ность изме­нится под моим уси­лием, а в чем-то дол­жен буду усту­пить я.

Ино­гда надо жестко ска­зать нет.

Но ино­гда умест­нее не заме­тить, про­мол­чать. Ино­гда цер­ков­ным людям при­хо­дится отка­зать себе в удо­воль­ствии гро­мо­гласно оспо­рить нехри­сти­ан­ские дей­ствия и убеж­де­ния [156].

А порой можно перейти к актив­ному дей­ствию — но не с целью опро­вер­же­ния или уни­что­же­ния, а с целью при­об­ре­те­ния (в куль­туре это озна­чает — перетолкования).

Так когда-то про­изо­шло пре­об­ра­же­ние япон­ского дзюдо в рус­ское самбо: «Я хотел бы напом­нить о про­ис­хож­де­нии рус­ского самбо. Рус­ское самбо воз­никло уди­ви­тель­ным спо­со­бом. Свя­той рав­ноап­о­столь­ный архи­епи­скоп Нико­лай, осно­ва­тель Япон­ской Пра­во­слав­ной Церкви, в какой-то момент понял, что япон­ская борьба дзюдо — это не только фор­ми­ро­ва­ние физи­че­ской силы, но это еще и спо­соб духов­ной закалки. Он тогда послал одного из своих семи­на­ри­стов в самую луч­шую школу дзюдо. И семи­на­рист овла­дел этой тех­ни­кой, оста­ва­ясь пра­во­слав­ным хри­сти­а­ни­ном, а затем пред­при­нял попытку напол­нить тех­нику тем, что дает пра­во­слав­ная духов­ная тра­ди­ция. Этот чело­век, кото­рый позже стал совет­ским раз­вед­чи­ком, был осно­во­по­лож­ни­ком школы самбо» [157]. «10 апреля 2003 года в зда­нии Союза писа­те­лей Рос­сии состо­я­лась пре­зен­та­ция книги пре­зи­дента Все­рос­сий­ской феде­ра­ции самбо А. П.Хлопецкого «И веч­ный бой…». Эта книга рас­ска­зы­вает о жиз­нен­ном пути, духов­ном ста­нов­ле­нии, совер­шен­ство­ва­нии мастер­ства созда­теля рус­ской системы еди­но­бор­ства самбо («само­за­щита без ору­жия») В. С. Ощеп­кова. Пер­вая книга три­ло­гии, «Ста­нов­ле­ние», напи­сана в соав­тор­стве с пред­се­да­те­лем Отдела внеш­них цер­ков­ных свя­зей Мос­ков­ского Пат­ри­ар­хата мит­ро­по­ли­том Смо­лен­скими и Кали­нин­град­ским Кирил­лом. В ней повест­ву­ется о годах, про­ве­ден­ных Васи­лием Ощеп­ко­вым в Япо­нии, учебе в духов­ной семи­на­рии, о вли­я­нии, кото­рое ока­зал на его ста­нов­ле­ние и жиз­нен­ный выбор выда­ю­щийся мис­си­о­нер архи­епи­скоп Нико­лай (Касат­кин), при­нес­ший Пра­во­сла­вие на япон­скую землю и про­слав­лен­ный Цер­ко­вью в лике свя­тых. Высту­пая на пре­зен­та­ции, мит­ро­по­лит Кирилл отме­тил: «Для мно­гих совре­мен­ных людей Цер­ковь — ува­жа­е­мый, но не слиш­ком понят­ный инсти­тут обще­ства, поэтому рели­ги­оз­ные цен­но­сти зани­мают лишь малое место в миро­воз­зре­нии совре­мен­ного чело­века и не ока­зы­вают вли­я­ние на его поступки». В пер­вой части три­ло­гии чита­телю пред­ла­га­ется совре­мен­ный вари­ант жития свя­того Нико­лая Япон­ского, ибо «для того, чтобы пра­во­слав­ный идеал свя­то­сти сде­лался для наших совре­мен­ни­ков не отвле­чен­ным поня­тием, а при­ме­ром для под­ра­жа­ния, нужно рас­ска­зы­вать о свя­тых язы­ком, доступ­ным нево­цер­ко­в­лен­ному чело­веку», — счи­тает вла­дыка Кирилл» [158].

Так когда-то антич­ная фило­со­фия была пере­тол­ко­вана столь ради­кально, что стала «слу­жан­кой» хри­сти­ан­ского богословия.

Про­по­ведь раз­рыва всех свя­зей с миром нецер­ков­ной куль­туры, про­по­ведь бег­ства из совре­мен­но­сти есть ведь форма капи­ту­ля­ции. Хри­сти­ане ухо­дят из спор­ных куль­тур­ных про­странств — остав­ляя их в рас­по­ря­же­нии бес­спор­ного антихристианства.

Впро­чем, про­кля­тия в адрес совре­мен­ной куль­туры — это всего лишь извра­щен­ная форма испо­веди. Такой про­кли­на­тель по сути про­сто при­зна­ется в своей соб­ствен­ной бес­та­лан­но­сти. Он не умеет тво­рить хри­сти­ан­скую куль­туру, а потому, ощу­щая это бес­си­лие своих слов и своей мысли, сво­его пера и своей кисти, — про­кли­нает свет­скую куль­туру вообще.

Так что недо­ста­точно защи­щать Пра­во­сла­вие перед лицом куль­туры. Еще нужно защи­щать куль­туру перед лицом тех людей, кото­рых еще в IV веке свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов назвал: «неко­то­рые из числа чрез меру у нас пра­во­слав­ных» [159].

Так есте­ственно замкнуться, отго­ро­диться от мира нехри­сти­ан­ской и порой открыто анти­хри­сти­ан­ской куль­туры, ана­фе­мат­ство­вать все то, что за поро­гом храма, стать духов­ным луд­ди­том. Но апо­столы Павел и Иоанн в I веке, свя­той Иустин Фило­соф и Кли­мент Алек­сан­дрий­ский [160] во Il сто­ле­тии хри­сти­ан­ства смогли уви­деть доб­рое в куль­туре своих гони­те­лей. И сего­дня Церкви нужны люди, кото­рые могли бы защи­щать хри­сти­ан­ство от напа­док извне не только путем ответ­ной кри­тики, но и тем, что они обра­щали бы вни­ма­ние своих оппо­нен­тов на те грани в их же соб­ствен­ной куль­туре, кото­рые род­нят ее с Евангелием.

Эта пози­ция была заме­ча­тельно выра­жена в книге совре­мен­ной пра­во­слав­ной поэтессы Олеси Нико­ла­е­вой «Пра­во­сла­вие и совре­мен­ная куль­тура». Не счи­тая, что спа­се­ние при­дет к чело­веку через куль­туру, Олеся тем не менее убеж­дена, что и куль­тура достойна защиты и освя­ще­ния: «Идо­ло­ла­трия в отно­ше­нии ее столь же уто­пична, сколь и ее пол­ней­шее отвер­же­ние. Вто­рую тен­ден­цию можно было бы назвать «око­ло­цер­ков­ным народ­ни­че­ством»: это вера в то, что в Цер­ковь можно прийти только через отказ от куль­туры и твор­че­ства, через опро­ще­ние. Стой­кие при­вер­женцы обску­ран­тист­ского взгляда невольно впа­дают в мани­хей­ство. Не то чтобы твор­че­ство было вовсе сво­бодно от греха, но оно не сво­бодно именно в той мере, в какой не сво­бодно от него любое чело­ве­че­ское бытие, любое чело­ве­че­ское про­яв­ле­ние, будь то любовь, молитва и даже само­по­жерт­во­ва­ние: пле­велы, засе­ян­ные лука­вым, воз­росли повсюду, а без­гре­шен лишь один Гос­подь. Пра­во­слав­ная куль­тура пока слиш­ком слаба. Ее нельзя пере­са­дить из про­шлого, ее можно воз­де­лы­вать лишь в насто­я­щем. К ней нельзя при­ка­саться брезг­ли­выми обску­рант­скими руками — она тре­бует любви к твор­че­ству, подвига жизни, мысли и чувства».

Клайв Льюис любил при­во­дить пого­ворку: «Вся­кая дорога из Иеру­са­лима должна быть доро­гой в Иеру­са­лим» [161].

С «Гарри Пот­те­ром» можно уйти из Церкви. А можно с нею повстречаться.

Книги Ролинг рас­кры­вают такое про­стран­ство, в кото­ром можно вести диа­лог. В это про­стран­ство уже вошли мил­ли­оны детей. Выта­щить их оттуда «ана­фе­мами» невоз­можно. А вот запе­реть их там с помо­щью пред­взя­тых «низ-з-зя» можно [162].

Так что как неко­гда хри­сти­ан­ские мис­си­о­неры пер­вых веков погру­жа­лись в мир язы­че­ской фило­со­фии, чтобы в ее мире и на ее языке гово­рить с людьми о Боге, так и сего­дня можно было бы выучить язык Ролинг для раз­го­вора с нашими детьми.

Вот рас­сказ пра­во­слав­ного роди­теля. «Сам я при­сту­пил к чте­нию сери­ала исклю­чи­тельно из цен­зор­ских сооб­ра­же­ний. Что мне оста­ва­лось делать? Два абсо­лютно бла­го­на­ме­рен­ных магла — бабушка и дедушка, — про­кон­суль­ти­ро­вав­шись у юной ведь­мочки-про­дав­щицы книж­ного мага­зина, пода­рили первую книгу о Гарри Пот­тере на день рож­де­ния сво­ему внуку — моему сыну. Ребе­нок начал было читать, но доста­точно скоро его не слиш­ком горя­чий чита­тель­ский энту­зи­азм угас. Может быть, его уто­мили весьма схе­ма­тич­ные кар­тины без­ра­дост­ного дохо­гвард­ского дет­ства глав­ного героя, а может быть, он поба­и­ва­ется заяв­лен­ного магизма, чего я еще кос­нусь ниже. Так или иначе, книгу он отло­жил — а у меня тем самым появи­лась воз­мож­ность спо­койно оце­нить этот текст… Я верю, что бывают пра­виль­ные пра­во­слав­ные семьи, где дети настолько чисты, что нико­гда не видели теле­ви­зора, а все глум­ли­вые попытки их школь­ных това­ри­щей рас­ска­зать, что такое там­паксы, немед­ленно и с нази­да­нием пре­се­кает низ­вер­га­ю­ща­яся на охаль­ника с небес сера и жупел. Увы — по гре­хам моим, моя семья не такая. Мой сын уже в дошколь­ном воз­расте по телику и кро­ва­вых мор­до­боев насмот­релся, и сла­до­страст­ных сто­нов наслу­шался, а от про­смот­рен­ных мисти­че­ских ужа­сти­ков еще и сей­час спать без света боится. Что до чер­тей-дья­во­лов — то они у нас прямо в подъ­езде на стен­ках весьма живо­писно теми же детьми и нама­ле­ваны: с синими рогами и крас­ными гла­зами. Так вот, не для пра­виль­ных детей, а для тех, кото­рые уже ужа­лены змеей магизма, — нет ли надежды, что озна­ком­ле­ние с тек­стом сыг­рает ту же роль, какую сыг­рало муже­ствен­ное созер­ца­ние ужа­лен­ными евре­ями воз­двиг­ну­того в пустыне мед­ного змея? “И сде­лал Мои­сей мед­ного змея и выста­вил его на знамя, и когда змей ужа­лил чело­века, он, взгля­нув на мед­ного змея, оста­вался жив” (Чис 21:9)» [163].

Рис­ко­ванно? Но мис­си­о­нер­ство — все­гда риск. А отказ от риска разве все­гда без­опа­сен? Тот, кто про­сто от имени Церкви обли­чит Гарри Пот­тера, — не рис­кует ли и он чужими судьбами?

Я пре­красно пони­маю, что пуб­ли­ка­цией этих своих «бого­слов­ских досу­гов» я вызову всплеск осуж­да­ю­щей реак­ции в свой адрес со сто­роны нема­лого числа цер­ков­ных людей. Ну что же, как гово­рится в книжке про Гарри и фило­соф­ский камень, «храб­рость бывает раз­ной. Надо быть доста­точно отваж­ным, чтобы про­ти­во­сто­ять врагу. Но не меньше отваги тре­бу­ется для того, чтобы про­ти­во­сто­ять дру­зьям», — когда дру­зья совер­шают ошибку [164].

Книги про вол­шеб­ную школу могут стать реаль­ным рас­сад­ни­ком анти­хри­сти­ан­ских настро­е­ний и среди детей, и среди взрос­лых — в том слу­чае, если Цер­ковь объ­явит этим книж­кам войну. Но мис­си­о­нер­ски и педа­го­ги­че­ски умнее было бы или про­сто не заме­чать их, или же, заме­тив их суще­ство­ва­ние как объ­ек­тив­ный, не зави­ся­щий от нас факт, дать этому факту такое тол­ко­ва­ние, при кото­ром эти книжки стали бы мости­ком на дороге в Церковь.

Я не сове­тую читать эти книги тем, кто еще их не про­чи­тал [165]. Я лишь исхожу из того, что они уже есть в мире наших детей. И пред­ла­гаю истол­ко­вать этот факт так, чтобы дети не оста­лись с этим фак­том один на один, без хри­сти­ан­ского ком­паса. Я про­сто пред­ла­гаю читать эту книгу вме­сте с детьми — иначе они все равно будут ее читать. Но без нас — в гостях или в биб­лио­те­ках. Вам нужна такая «пар­ти­зан­ская война» в вашей семье?

Я не говорю, что со всем, что напи­сано в этих сказ­ках, хри­сти­ан­ские педа­гоги должны согла­ситься. Но и осуж­де­ние не должно быть огуль­ным [166].

Если мил­ли­оны детей во всем мире полю­били эту книжку — зна­чит, есть в ней добро и свет: ибо детям вряд ли может понра­виться зло. Поэтому и реак­ция педа­гога должна быть выве­рен­ной, как дви­же­ния глаз­ного хирурга.

Надо раз­ли­чить: где вме­сте почи­тать, где поиг­рать, где попе­ре­жи­вать, а где и — вышу­тить. «Ты что, малыш, все­рьез в вол­шеб­ную школу запи­саться захо­тел? Да тебя самого, кажется, закол­до­вали! По-моему, к тебе при­ме­нили закля­тие на пара­лич разума! Зна­ешь, это когда палочку наце­ли­вают на голову и кри­чат: «Сума­сше­сти­кус!». Вот мы с тобой сей­час пой­дем купим газету с фото­ре­кла­мой насто­я­щих кол­ду­нов. Видишь — вот тут их фото­гра­фии. При­смот­рись к гла­зам этих «цели­те­лей». Неужели тебе хочется, чтобы и твои глазки стали такими же пустыми, фаль­ши­выми и злыми? Ты разве не зна­ешь, что в нашей реаль­ной жизни рядом с каж­дым насто­я­щим кол­ду­ном стоит дементор?».

Если вы про­сто отбе­рете книгу у ребенка — вы поте­ря­ете право на подроб­ный кри­ти­че­ский раз­го­вор о ней с вашим малы­шом. А если вы будете вме­сте ее читать и вме­сте ее пере­жи­вать — то у вас будет воз­мож­ность кор­рек­ти­ро­вать реак­цию малень­кого чита­теля так, чтобы не книжка вос­поль­зо­ва­лась им, а ребе­нок — книжкой.

Забро­шен­ное поле зарас­тает сор­ня­ками. В своей сего­дняш­ней дан­но­сти это поле труд­ное. На нем куча кам­ней, на нем есть пятна, выеден­ные солью, и так далее. Но если про­сто пройти мимо него, если огра­ни­читься вывес­кой таб­лички «Осто­рожно: мины!», то это поле все равно при­не­сет уро­жай. Но — не нам. Таб­личке детвора не пове­рит. Сочтет за шутку (ско­рее всего — за неум­ную шутку). А дру­гие «агро­номы» спе­ци­ально засеют его сор­ня­ками своих перетолкований.

У нас перед гла­зами уже немало подоб­ных при­ме­ров. Биб­лия, забы­тая цер­ков­ными про­по­вед­ни­ками, пре­вра­ща­ется в источ­ник под­руч­ных цитат для сек­тан­тов. И сатана ведь иску­шал Хри­ста в пустыне, под­би­рая цитаты из Биб­лии [167]… Если сего­дня в элек­тричке или метро видишь, как чело­век достает из сумки Биб­лию и начи­нает ее читать, — в 99 слу­чаях из ста можно быть уве­рен­ным, что это сектант.

По этой же логике раз­ви­ва­ется и исто­рия тол­ки­е­нист­ского дви­же­ния в Рос­сии. Книга, напи­сан­ная хри­сти­ан­ским авто­ром с целью про­по­веди хри­сти­ан­ской системы цен­но­стей [168], вко­нец оди­чала в наших пост­со­вет­ских усло­виях. Нема­лое число тол­ки­е­нист­ских групп извра­щенно, сата­нист­ски про­чи­тали ее. Уже есть анек­дот о четы­рех ста­диях раз­ви­тия тол­ки­е­низма. Пер­вая: «вчера видел хоб­бита». Вто­рая: «пора за коль­цом». Тре­тья: «Про­фес­сор (обра­ще­ние к Тол­ки­ену), Вы были неправы!» [169]. Чет­вер­тая: «Про­кля­тые тол­ки­е­ни­сты! Они играют в нас!».

Тол­киен под­чер­ки­вал, что в его сказке никто никому не молится по той при­чине, что Бог не может быть дей­ству­ю­щим лицом сказки, а молиться не-Богу есть язы­че­ство. Но тол­ки­е­ни­сты готовы совер­шать обряды «во имя вала­ров». А кто-то дохо­дит до пря­мого слу­же­ния тому «Мраку», с кото­рым борются поло­жи­тель­ные герои Толкиена…

И какой же вывод из этой печаль­ной исто­рии сде­лали наши бого­сло­вицы? — «Конечно, Тол­киен не обя­за­тельно дол­жен нести ответ­ствен­ность за то, как истол­ко­вы­вают его книги. Однако то, что сами тек­сты поз­во­ляют делать сата­нин­скую интер­пре­та­цию, застав­ляет по край­ней мере быть осто­рож­ным. Так что выводы можно сде­лать вполне одно­знач­ные» [170]. Ну, а поскольку есть умельцы, кото­рые и из чте­ния Биб­лии могут выце­жи­вать сата­нист­ские и сек­тант­ские выводы, то и тут, наверно, уместны «одно­знач­ные» выводы о самой Библии…

А ведь все проще: хри­сти­ан­скую куль­туру надо уметь защи­щать. Сред­ство защиты — еже­днев­ная про­по­ведь ее цен­но­стей и тол­ко­ва­ние, разъ­яс­не­ние ее тек­стов. Нехри­сти­ан­скую куль­туру надо уметь вовле­кать в диа­лог, и те ее пла­сты, кото­рые не про­тив вас, объ­яс­нять так, чтобы они были за вас (см. Мк.9:40).

Но это ведь трудно, правда? А так хочется лег­ко­сти… Эх, раз­зу­дись плечо, да раз­мах­нись рука!..

В кои-то веки детей заин­те­ре­со­вало что-то помимо жвачки. Согласно социо­ло­ги­че­ским опро­сам, наши, рос­сий­ские дети почти пого­ловно меч­тают пере­ехать в Аме­рику. И вдруг появи­лась сказка, заро­нив­шая в них дру­гую мечту — о поездке к Хогвартс (так назы­ва­ется школа, в кото­рой учится Пот­тер). Но угрю­мые тети гово­рят им: «Не смей и думать об этом!». Что ж, дети тогда вер­нутся к своим преж­ним меч­там. И что-то под­ска­зы­вает мне, что эти мечты будут отнюдь не о пра­во­слав­ном мона­ше­стве… А вот если бы им ска­зать: «Мир чуда дей­стви­тельно суще­ствует. Но путь к нему лежит по иным тро­пин­кам. Вол­шеб­ству мы вас, пожа­луй, не научим, но молитве научить можем. А ведь только молитва может поро­дить чудо, кото­рое не раз­да­вит тебя сво­ими последствиями»…

В кои-то веки появился роман для под­рост­ков, в кото­ром нет сек­су­аль­ных про­во­ка­ций. Но и тут вме­сто бла­го­дар­но­сти — поток обви­не­ний: кри­ти­кес­сам секс видится даже там, где его нет: уже во вто­рой сказке они узрели «зло­ве­щие закли­на­ния с сек­су­аль­ным при­вку­сом» [171]. «Сек­су­аль­ный при­вкус» они ощу­тили в шепоте васи­лиска… Ну, ясное дело, раз исход­ная акси­ома «экс­пер­тизы» состоит в том, что «Гарри Пот­тер» плох, то вскры­тие должно обна­ру­жить в нем все пло­хое: «Вот и при­плыли, все то же и все те же: опять смычка рок-музыки, секса и нар­ко­ти­ков — новых, сата­нин­ских “цен­но­стей”» [172]. Ни рок-музыки, ни секса, ни нар­ко­ти­ков в «Гарри Пот­тере» (как в книге, так и фильме) нет, но если док­тор ска­зал в морг — зна­чит, в морг! Так что пот­те­ро­фо­бия ничем не лучше пот­те­ро­ма­нии. «Пот­тера» выбро­сить из своей квар­тиры легко. Но фобии-то оста­нутся! «Плакса Миртл» под цер­ков­ным пла­точ­ком най­дет дру­гой повод для слез и причитаний.

Итак, пред­ла­гаю экс­пе­ри­мент. Пусть один и тот же цер­ков­ный про­по­вед­ник вой­дет в два раз­ных класса свет­ской школы. И в одном классе он будет запре­щать детям читать книжки про Гарри Пот­тера, а в дру­гом пред­ло­жит читать эти книжки вме­сте. Как вы дума­ете, дети из какого класса через пол­года ста­нут при­хо­жа­нами его Церкви?

Вот ради этих детей я и говорю своим цер­ков­ным «дру­зьям»: подо­ждите пугаться, подо­ждите пугать, подо­ждите осуж­дать и раз­об­ла­чать, подо­ждите верить слу­хам. Оттолк­нуть детей от Церкви легко. Оттолк­нуть — и остаться в гор­де­ли­вом созна­нии един­ствен­но­сти своей чистоты. А если впу­стить детей в храм — будет шум, будет бес­по­ря­док, будет мусор. Но зато будут и дети.

Сами сказки про Игоря Горш­кова (так на рус­ский лад зву­чит имя Гарри Пот­тера) — это обыч­ные книжки. Вот только появи­лись они в необычно пло­хие вре­мена. Если бы такая книга появи­лась сто лет назад — она была бы про­сто доб­рой фан­та­зией. Вокруг была хри­сти­ан­ская куль­тура, и она при­няла бы в себя ребенка, про­чи­тав­шего сказку про Гарри. И в совет­ской куль­туре такая сказка была бы без­обидна. Но сего­дня она стала капель­кой, несо­мой мощ­ной и мут­ной вол­ной неоязы­че­ства: к детям, влюб­лен­ным в Гарри Пот­тера, при­хо­дят вполне взрос­лые тетеньки и дяденьки и гово­рят: «А теперь давайте кол­до­вать по-насто­я­щему, запи­сы­вай­тесь в реаль­ный “Хогг­вартс”».

Посо­бия для «начи­на­ю­щих эзо­те­ри­ков» про­да­ются на каж­дом углу, идеи «мадам Ваб­лат­ской» про­по­ве­ду­ются на школь­ных уро­ках так назы­ва­е­мой «валео­ло­гии», и совсем не нужно искать «Косой пере­улок», чтобы найти мага­зин­чик с маги­че­скими аму­ле­тами и учеб­ни­ками. От сказки к реаль­ному язы­че­ству пере­ход может ока­заться слиш­ком неза­мет­ным и быстрым.

В этих усло­виях пря­тать от детей книжки про Гарри Пот­тера глупо. Надо про­сто поду­мать о про­ти­во­весе. О том, как ребенку дать зна­ния о вере его народа, а не о суе­ве­риях дале­ких и дав­них кельтов.

Пер­вые книги Ролинг не были оче­вид­ным обра­зом свя­заны с миром хри­сти­ан­ства. Но из этого еще не сле­дует, будто они были сата­нин­скими. Если даже хри­сти­ан­ский кри­тик не заме­тил в пер­вых же томах саги о Пот­тере про­по­ведь после­до­ва­тельно хри­сти­ан­ской морали [173], он все же ничем не был понуж­даем к демо­ни­за­ции этой сказки.

Это сво­его рода «ничей­ная полоса», и тот «дела­тель», кото­рый сту­пит на эту полосу, тот и будет выра­щи­вать на ней свои плоды. Тол­ко­ва­тели и впрямь могут раз­вер­нуть книги Ролинг в про­ти­во­по­лож­ные сто­роны. Сата­ни­сты про­яв­ляют оче­вид­ный и, как все­гда, гряз­ный инте­рес к этим сказ­кам. Они не оста­нав­ли­ва­ются перед пря­мыми фаль­си­фи­ка­ци­ями — вроде того, что эти книги одоб­рил мэтр сата­низма Кро­ули, или при­ду­мы­вают интер­вью Ролинг лон­дон­ской газете, в кото­ром она якобы выра­зила свои сим­па­тии сатанизму.

Эти порож­де­ния отца лжи [174] уве­ряют, что 20-мил­ли­он­ный тираж этих книг при­ве­дет к попол­не­нию их армии два­дца­тью мил­ли­о­нами юных ново­бран­цев. И если хри­сти­ане будут жечь эти книги и пле­ваться в их адрес, то, пожа­луй, так оно и будет. Вино­ваты тут будут не книги, а мы, ибо дадим повод сра­бо­тать вполне обыч­ной (а не кол­дов­ской) чело­ве­че­ской логике: раз мне книга нра­вится, а хри­сти­ане про­тив нее, раз хри­сти­ане сжи­гают сказки, в кото­рых ни одного дур­ного слова в адрес их веры не ска­зано, зна­чит, что-то и в самом деле у этих хри­стиан не так, зна­чит, стоит при­слу­шаться к их критикам.

Каж­дое новое сооб­ще­ние о том, что вот, еще один ребе­нок после про­чте­ния «Гарри Пот­тера» попался на про­па­ганду магии и язы­че­ства, для меня будет озна­чать лишь одно: вот и еще раз мы опоз­дали… Но давайте хотя бы сей­час пото­ро­пимся и дадим детям хри­сти­ан­ское про­чте­ние той сказки, кото­рую они так полю­били! Вот стоит ребе­нок с «Гарри Пот­те­ром» в руках. За эту книжку его к себе тянут языч­ники. А тут еще цер­ков­ная тетя под­хо­дит и оттал­ки­вает эту книжку — вме­сте с ухва­тив­шимся за нее юным чита­те­лем. Две эти силы не про­ти­во­дей­ствуют! Напро­тив, соеди­нив­шись, они дей­ствуют в одном и том же направ­ле­нии: под­тал­ки­вая ребенка к сатанистам…

Мир Церкви — он сло­жен, потому что чело­ве­чен. Раз­ные люди. Раз­ные вкусы. Раз­ные пони­ма­ния и раз­ная спо­соб­ность пони­мать. В этом мире надо учиться жить, ори­ен­ти­ро­ваться, думать. Един­ство Церкви опре­де­ля­ется един­ством нашей веры во Хри­ста, а не еди­но­об­ра­зием наших суж­де­ний о сказ­ках. Прин­цип цер­ков­ного устро­е­ния прост: In necessariis unitas, in dubiis libertas, in omnibus caritas («В глав­ном — един­ство, во вто­ро­сте­пен­ном — сво­бода, и во всем — любовь») [175]. Отно­ше­ние к «Гарри Пот­теру» есть «вто­ро­сте­пен­ное».

Если бы вдруг было сфор­му­ли­ро­вано именно отно­ше­ние Церкви (всей Церкви) к этой сказке, это озна­чало бы, что из раз­ряда «вто­ро­сте­пен­ного» сей сюжет пере­шел бы в раз­ряд «глав­ного». А уж чем-чем, а «глав­ным» «Гарри Пот­тер» никак не может быть в жизни хри­сти­а­нина: ни как пред­мет его любви, ни как пред­мет его ненависти.

Я рас­ска­зал про­сто о своем, сугубо част­ном опыте вос­при­я­тия «Гарри Пот­тера» и раз­го­вора о нем с детьми. Рас­ска­зал с чув­ством бла­го­дар­но­сти к сказке за то, что она поз­во­лила мне на несколько часов вер­нуться в мир дет­ства. Напи­сал же я эту работу с тем, чтобы ска­зать людям, у кото­рых подоб­ное, доб­рое отно­ше­ние к этой сказке: если вы ее полю­били, то не стоит счи­тать, будто между вами и миром Церкви про­легла линия фронта. Слухи о «нетер­пи­мо­сти» Пра­во­сла­вия преувеличены.

P/S. В октябре 2007 года, после завер­ше­ния всей семи­том­ной эпо­пеи, Дж. К. Ролинг ездила с турне по Аме­рике: высту­пала перед поклон­ни­ками, раз­да­вала интер­вью жур­на­ли­стам. И при­зна­лась и в своих хри­сти­ан­ских убеж­де­ниях и в том, что книги писала с мис­си­о­нер­ской целью:

Вопрос: — «Дары Смерти» — един­ствен­ная книга из сери­ала, у кото­рой есть эпи­графы. Пер­вый взят из Эсхила, вто­рой — из книги аме­ри­кан­ского фило­софа Уильяма Пенна «Новые плоды уеди­нен­ных размышлений».

Ответ: — Я их с любо­вью выби­рала. Смот­рите, одна фраза — из язы­че­ской тра­ге­дии, вто­рая — из книги фило­софа-хри­сти­а­нина. Я поняла, что исполь­зую их в послед­ней книге, еще когда опуб­ли­ко­вала вто­рую. Я все­гда знала, что, если смогу исполь­зо­вать их в начале седь­мой книги, зна­чит, я пра­вильно пред­ста­вила себе ее финал. Еще когда Гарри при­хо­дит в Год­ри­кову лощину, он видит могилы и эпи­та­фии на них. Одна — на могиле его роди­те­лей: “Послед­ний враг, кото­рого пред­стоит побе­дить, — Смерть”. Вто­рая — на могиле матери и сестры Дам­бл­дора: Тде сокро­вище ваше, там будет и сердце ваше”. И это пря­мая цитата из Еван­ге­лия от Мат­фея. Я думаю, эти две над­писи резю­ми­руют весь сериал; это прак­ти­че­ски смысл всей “Пот­те­ри­аны”.

Вопрос: — В послед­нем романе оче­видны парал­лели с Еван­ге­лием: Гарри идет на смерть во имя любви к людям и именно бла­го­даря этому воз­вра­ща­ется с того света.

Ответ: — Для меня эти парал­лели все­гда были оче­видны. Я с самого начала знала, что в конце кон­цов слу­чится с Гарри. Про­сто в преды­ду­щих шести рома­нах не хотела об этом гово­рить. Хри­сти­ан­ство там никак не упо­ми­на­ется, и не потому, что я боя­ласьв­став­лять рели­ги­оз­ные мотивы в дет­скую книжку, про­сто поклон­ники Пот­тера могли бы раньше вре­мени понять, куда ветер дует.

Вопрос: — Мно­гие като­лики высту­пают про­тив “Пот­те­ри­аны”: дескать, она дет­ские души совра­щает с пути истинного.

Ответ: — Да, про­тив них высту­пают неко­то­рые веру­ю­щие, и что? Они же не еван­ге­ли­сты, чтобы счи­тать свои рас­суж­де­ния исти­ной в послед­ней инстан­ции. Я сама хожу в цер­ковь и не соби­ра­юсь нести ника­кой ответ­ствен­но­сти за мне­ние луна­ти­ков-ради­ка­лов, раз­де­ля­ю­щих со мной религию.

(Дж. К. Ролинг: Гарри Пот­тер ста­нет мра­ко­бор­цем, а Гер­ми­она — осо­бист­кой // Ком­со­моль­ская правда 1 ноября 2007)

В общем, еще раз под­твер­ди­лась ста­рая истина: напо­ло­вину сде­лан­ную работу дура­кам не показывают…

Агрессивное миссионерство

При встрече с «вар­ва­ром» мис­си­о­нер дол­жен прежде всего решить нрав­ствен­ноас­ке­ти­че­скую задачу: кто передо мной — враг или зав­траш­ний брат.

Мис­си­о­нер дол­жен доб­рым гла­зом смот­реть на того, к кому обра­ща­ется. А у нас сего­дня при­нято бояться всего того, что не «воцер­ко­в­лено».

Мно­гие цер­ков­ные люди несут в себе совет­ский взгляд на мир. «Пси­хо­ло­гия оса­ждён­ной кре­по­сти». Ощу­ще­ние того, что кру­гом враги-вре­ди­тели, кото­рые под­ка­пы­ва­ются под пра­во­сла­вие. Эта мысль, кстати, очень хорошо про­сле­жи­ва­ется в недав­нем письме чукот­ского епи­скопа Дио­мида. Да, мир сло­жен, но не всё в этом мире нам враждебно.

Несо­мненно, есть созна­тель­ные враги Церкви.

Но есть люди, кото­рые, поле­ми­зи­руя с нами, все же готовы нас слышать.

Есть люди, кото­рые по мно­гим вопро­сам хоть и не согласны с нами, однако они не видят цель своей жизни в борьбе с нами. Они про­сто выска­зы­вают свою точку зрения.

А есть кате­го­рия людей, выра­жа­ю­щая наши же мысли, но на языке дру­гой куль­туры, через дру­гие сим­волы, образы. Надо про­сто найти общий язык с этими людьми. И через их же сим­волы доне­сти до них слово Божие.

Мис­си­о­нер дол­жен пере­сту­пать «грани» и выхо­дит за рамки при­вычно-цер­ков­ного — иначе он не рас­про­стра­нит свет Еван­ге­лия. Надо при­хо­дить «нево­время» — туда, где нас не ждут, где, каза­лось бы, все закрыто от «кле­ри­ка­лизма».

Это так­тика агрес­сив­ного мис­си­о­нер­ства. Прин­цип «агрес­сив­ного мис­си­о­нер­ства» — это не цеп­ля­ние к людям на улице. Это право хри­сти­ан­ского про­по­вед­ника непо­ле­ми­че­ски цити­ро­вать такие про­из­ве­де­ния, кото­рые не поме­чены зна­ком сде­лано в Церкви.

Она озна­чает, что даже в тех слоях и про­из­ве­де­ниях куль­туры, кото­рые сами не осо­знают себя как хри­сти­ан­ские, мы должны уметь видеть их хри­сти­ан­ские смыслы.

Агрес­сия состоит в том, чтобы пону­дить людей к мысли и пони­ма­нию, к тому, чтобы они уви­дели в созер­ца­е­мой ими кар­тинке больше, чем пона­чалу они хотели сами.

Пер­вое поле такого агрес­сивно-мис­си­о­нер­ского уси­лия — это рас­сказ о хри­сти­ан­ском смысле про­из­ве­де­ний хри­сти­ан­ской куль­туры. Напри­мер, пояс­не­ние того, что глав­ное в Еван­ге­лии — соб­ственно рели­гия, мистика и бого­сло­вие, а не «обще­че­ло­ве­че­ские эти­че­ские цен­но­сти». И в хри­сти­ан­стве глав­ное — вера в Хри­ста, а не «любовь к мень­шин­ствам». Руб­лев напи­сал икону Свя­той Тро­ицы, а не пла­кат с при­зы­вом к соби­ра­нию рус­ских земель. И мона­стыри — это не стро­и­тельно-мон­таж­ные управ­ле­ния, исто­рия кото­рых сво­дится к исто­рии стро­и­тель­ства хра­мов и коло­ко­лен, а места духов­ной борьбы и роста. На этом же поле при­хо­дится рас­тол­ко­вы­вать вещи, понят­ные в хри­сти­ан­ском кругу и непо­нят­ные за его пре­де­лами — напри­мер, цер­ков­ные аллю­зии в про­из­ве­де­ниях Досто­ев­ского. Или «Хро­ники Нар­нии» Лью­иса. Дети (и взрос­лые), незна­ко­мые с Пер­во­ис­точ­ни­ком — Биб­лией — не узнают ее пере­ло­же­ния и в сказ­ках Лью­иса, тем самым обед­няя свое вос­при­я­тие этого писателя.

В неко­то­оых слу­чаях хои­сти­ан­ская идея в свет­ском поо­из­ве­ле­нии и не поя­чется. но чи.

Тут опять же мис­си­о­нер может пред­ло­жить заме­реть и подольше посто­ять мыс­лью на этой, вроде бы про­ход­ной фразе. Так обстоит дело с детек­ти­вами Честер­тона про отца Брауна.

Агрес­сия может состо­ять и в том, чтобы сде­лать стоп-кадр, пону­дить детей заме­тить такие детали в про­смот­рен­ном ими фильме, мимо кото­рых они, ско­рее всего, про­шли. Напри­мер, в фильме «Пер­вый рыцарь» король Артур (Шон О’Кон­нори) перед нача­лом засе­да­ний Круг­лого стала и суда) про­из­но­сит чекан­ные слова: «Да нис­по­шлет нам Гос­подь жела­ние найти Истину, муд­рость открыть ее и муже­ство ее при­нять». По-моему, пре­крас­ный повод для серьез­ной беседы… Кстати, еще одна гени­аль­ная фраза из этого фильма: «По дру­гую сто­рону войны все­гда лежит мир. И если ради него нужно сра­зиться — мы сразимся!».

А в фильме «Эскад­ри­лья Лафайет» хри­сти­ан­ская тема при­сут­ствует на уровне про­сто жеста — один из аме­ри­кан­ских лет­чи­ков пишет на фюзе­ляже своей «эта­жерки» «2 Тим 4:7». Умный зри­тель дога­да­ется, запом­нит код-не-да-винчи и дома рас­кроет Биб­лию по этой ссылке и про­чи­тает — «Подви­гом доб­рым я под­ви­зался, тече­ние совер­шил, веру сохранил».

Вто­рое поле агрес­сивно-мис­си­о­нер­ского дей­ствия — обна­же­ние того глу­бин­ного следа, кото­рое века хри­сти­ан­ства оста­вили в свет­ской куль­туре. Есть двух­ты­ся­че­лет­няя инер­ция хри­сти­ан­ского вос­пи­та­ния, и она ска­зы­ва­ется даже в тех совре­мен­ных людях, кото­рые сами себя не счи­тают свя­зан­ными с рели­гией. Но неза­метно для себя самих они мно­же­ством нитей все же соеди­нены с миром Еван­ге­лия. Однако то, что неза­метно для них, может быть заме­чено взгля­дом со сто­роны. Именно так рабо­тает пси­хо­те­ра­певт: он про­бует заме­тить то, что в чело­веке есть, что вли­яет на его мыш­ле­ние и пове­де­ние, но что сам чело­век не заме­чает. Так рабо­тает куль­ту­ро­лог: он пока­зы­вает такие логи­че­ские цепочки и такие ассо­ци­а­тив­ные связи, кото­рые в куль­туре есть, но кото­рые сама дан­ная куль­тура и ее носи­тели могут не осо­зна­вать. Так может рабо­тать и бого­слов: узна­вая неза­ка­вы­чен­ные цитаты из древ­них Книг в совре­мен­ных лите­ра­тур­ных испо­ве­дях. Хри­сти­ан­ские под­тек­сты и смыслы были даже в совет­ской высо­кой куль­туре — в луч­ших кни­гах и филь­мах той поры (напри­мер, в филь­мах Эль­дара Ряза­нова). Даже если в них не упо­ми­на­лось имя Бога, но в них было столь доб­рое и глу­бо­кое виде­ние чело­века, кото­рое могло появиться только в про­стран­стве еван­гель­ского вос­при­я­тия чело­ве­че­ской трагедии.

Гра­ницы хри­сти­ан­ской куль­туры и цер­ков­ной жизни не сов­па­дают. Чело­век может фор­мально являться чле­ном Церкви, но смот­реть на людей не по-еван­гель­ски, а потре­би­тель­ским взгля­дом языч­ника. Воз­можно и обрат­ное. Люди, живу­щие вне созна­тель­ной хри­сти­ан­ской веры и даже в фор­маль­ном про­ти­во­сто­я­нии ей, могут про­дол­жать тво­рить по сути именно хри­сти­ан­скую культуру.

Тре­тье поле — это узна­ва­ние того общего, дей­стви­тельно обще­че­ло­ве­че­ского, что есть в раз­ных рели­гиях. Напри­мер, неко­то­рые пра­вила аскезы будут оди­на­ковы у йога и у хри­сти­ан­ского монаха. И тогда в той ауди­то­рии, где со сло­вом йога сопря­жен знак «Ух ты!», а со сло­вом пра­во­сла­вие сопря­га­ется разве что послед­няя скан­даль­ная ста­тья из «Мос­ков­ского ком­со­мольца», лучше ска­зать «В буд­дизме есть такая прак­тика… Кстати, и в пра­во­слав­ной тра­ди­ции есть нечто похо­жее». Может быть и за пре­де­лами Церкви най­ден такой образ, такой жест, выра­жа­ю­щий бла­го­го­ве­ние перед свя­ты­ней, кото­рый может быть вне­сен в нашу жизнь. Это заим­ство­ва­ние не из язы­че­ства, а из человечества.

Даже если свя­тыня дру­гого чело­века неверна — она по мило­сти Бога и такту мис­си­о­нера — может стать Хри­сто­вым жерт­вен­ни­ком. Свя­ти­тель Нико­лай Япон­ский рас­смат­ри­вал Нагано, извест­ное своим буд­дист­ским хра­мом Дэн­кон­дзи, как «место, совсем гото­вое для про­по­веди: между про­чим и то, что там зна­ме­ни­тый идоль­ский храм, делает народ более гото­вым к вос­при­я­тию истин­ного уче­ния, чем в дру­гих местах; все же так почва ума и сердца при­го­тов­лена, хоть думою об идоле» [176].

И еще это зна­чит, что если есть какие-то про­стран­ства, не до конца сожжен­ные, не откро­венно анти­хри­сти­ан­ские, то эти про­стран­ства надо захва­ты­вать и брать под свой кон­троль. Суще­ствует извест­ный прин­цип зем­ле­де­лия: поле, за кото­рым никто не уха­жи­вает, зарас­тает сор­ня­ками. Возь­мем, напри­мер, «Гарри Пот­тера». Ведь легче всего испу­гаться этой книжки и убе­жать. Но в этом слу­чае мы это поле остав­ляем нашим вра­гам, кото­рые засеют на нем свои сор­няки, и эти сор­няки дадут очень хоро­ший уро­жай. Так про­изой­дет в том слу­чае, если Цер­ковь ска­жет: «Да, Гарри Пот­тер — сата­нист». Сата­ни­сты дан­ное утвер­жде­ние, конечно, с удо­воль­ствием под­дер­жат, и тогда с каж­дым экзем­пля­ром этого изда­ния их число будет уве­ли­чи­ваться, а сама книга ста­нет их рекламой.

При­мер агрес­сив­ного мис­си­о­нер­ства я вижу в про­по­ве­дях апо­стола Павла. В своих посла­ниях апо­стол четы­ре­жды цити­рует язы­че­ских поэтов и фило­со­фов. При этом по мень­шей мере три раза он застав­ляет этих фило­со­фов под­дер­жи­вать те идеи, кото­рые были им чужды.

Напри­мер, в Тит.1:12–15 содер­жится цитата из Кал­ли­маха: «Из них же самих один сти­хо­тво­рец ска­зал: «Кри­тяне все­гда лжецы, злые звери, утробы лени­вые». Сви­де­тель­ство это спра­вед­ливо. По сей при­чине обли­чай их строго, дабы они были здравы в вере, не вни­мая Иудей­ским бас­ням и поста­нов­ле­ниям людей, отвра­ща­ю­щихся от истины. Для чистых все чисто».

Это цити­ро­ва­ние ста­но­вится совсем необыч­ным, если обра­титься к его источ­нику. У поэта III века до P. X. Кал­ли­маха ска­зано: «Лгут кри­тяне все­гда: измыс­лили гроб твой кри­тяне; ты же не умер, но жив, о Зевс, прис­но­сущ­ный вла­дыка!» (Гимн Зевсу, 8). Ложь кри­тян была в том, что они пока­зы­вали гроб­ницу Зевса — рядом с Khoccom [177]. Кипр гор­дился тем, что он явля­ется местом рож­де­ния Афро­диты. Пока­зы­вали кипри­оты и пещеру, где родился Зевс Но за осо­бую плату тури­стам готовы были пока­зать гроб­ницу Зевса — что и вызы­вало воз­му­ще­ние бла­го­че­сти­вых палом­ни­ков, по веро­ва­нию кото­рых Зевс бес­смер­тен… Итак, ложь кри­тян была о смерти Зевса. Кал­ли­мах же — «реак­ци­он­ный» писа­тель, посвя­тив­ший свое перо защите древ­них обря­дов и обы­чаев, кото­рые его совре­мен­ни­кам стали казаться бес­смыс­лен­ными. Оттого его глав­ное про­из­ве­де­ние назы­ва­ется «При­чины» — при­чины появ­ле­ния на свет став­ших непо­нят­ными пре­да­ний. И тут появ­ля­ется повод воз­му­титься «нераз­бор­чи­во­стью» апо­стола: как это Павел апо­ло­гета язы­че­ства назвал «про­ро­ком» [178]? Как же это он согла­сился с осуж­де­нием кри­тян за то, что те не верили в бес­смер­тие Зевса? Неужто Павел и сам раз­де­лял веру в бес­смер­тие олим­пий­ских богов?..

В дру­гом месте (Деян.17:28)апостол Павел при­во­дит слова гре­че­ского поэта Арата (III в. до Р.Х.): мы Его и род. А о чьем же роде гово­рится о пер­во­ис­точ­нике этой цитаты? — «Нач­нем с Зевса. Имя его посто­янно должно жить на устах смерт­ных; улицы, места обще­ствен­ных собра­ний, гавани, неиз­ме­ри­мый океан, все, все должно сви­де­тель­ство­вать об его вели­чии. Всех нас его рука под­дер­жи­вает и сохра­няет. Потому что мы его род» (Арат. О фено­ме­нах. Цит. по: Кли­мент Алек­сан­дрий­ский. Стром. V14). Опять есть повод упрек­нуть «апо­стола язы­ков»: неужто он счи­тал себя при­над­ле­жа­щим к роду язы­че­ского бога Зевса?

Кстати, так уже посту­пал со сти­хами Арата иудей­ский про­по­вед­ник Ари­сто­бул (II век до P. X.): три­жды поме­няв Зевс (Zeus) на Бог (Feos), он при­зна­ется: «Мы, впро­чем, при­дали сти­хам Арата долж­ный смысл, заме­нив назван­ное в них имя Зевса. Ведь по смыслу они отно­сятся к Богу, оттого у нас так и ска­зано. Таким обра­зом, мы при­вели эти строки в согла­сие с иссле­ду­е­мым пред­ме­том» (Цит. по: Евсе­вий Кеса­рий­ский. Еван­гель­ское при­уго­тов­ле­ние. 13.12.4)

Неко­то­рые иссле­до­ва­тели видят в этой фразе Павла и еще одну скры­тую цитату: «Мы Им живем и дви­жемся и суще­ствуем», — пола­гая, что она взята из Эпи­ме­нида Крит­ского (VII–Vl века до P. X.), — жреца и шамана, жив­шего в Vll веке [179]. Кстати, афин­ские безы­мян­ные алтари, поми­нав­ши­еся апо­сто­лом в его про­по­веди, также свя­заны с Эпи­ме­ни­дом: «В это время афи­нян постигла моро­вая болезнь, и пифия пове­лела им очи­стить­го­род; и они послали корабль с Никием, сыном Нике­рата, на Крит за Эпи­ме­ни­дом. Эпи­ме­нид при­е­хал в 46‑ю олим­пи­аду, совер­шил очи­ще­ние города и оста­но­вил мор вот каким обра­зом. Собравши овец, чер­ных и белых, он при­гнал их к Аре­сову холму и оттуда рас­пу­стил куда глаза гля­дят, а сопро­вож­да­ю­щим велел: где какая ляжет, там и при­не­сти ее в жертву долж­ному богу. Так покон­чил он с бед­ствием; а в память о том искуп­ле­нии и поныне в раз­ных кон­цах Аттики можно видеть безы­мян­ные алтари» (Дио­ген­Лаэрци. Жиз­не­опи­са­ния фило­со­фов, 1,110). Осо­бый коло­рит несет обра­ще­ние к гре­че­скому зву­ча­нию слов апо­стола: именно в связи с этими безы­мян­ными алта­рями Павел гово­рит о какой-то осо­бой бого­бо­яз­нен­но­сти афи­нян. Бук­вально же они названы апо­сто­лом демоно-при­вет­ли­выми 8ai|iove<xuepoi (‘гестия’ — очаг и богиня очага; отгла­голь­ная форма со зна­че­нием при­ни­мать у себя дома).

Тре­тье цити­ро­ва­ние Пав­лом язы­че­ского авто­ри­тета — для меня смерть при­об­ре­те­ние (ср. Флп 1:21). Источ­ник цитаты — пла­то­нов­ская «Апо­ло­гия Сократа». Тут мы читаем: «Сколько есть надежд, что смерть — это благо! Смерть — это одно из двух: либо уме­реть зна­чит стать ничем, так что умер­ший ничего уже не чув­ствует; либо же, если верить пре­да­ниям, это какая-то пере­мена для души, пере­се­ле­ние из здеш­них мест в дру­гое место. Если ничего не чув­ство­вать, то это все равно что сон, когда спишь так, что даже ничего не видишь во сне; тогда смерть — уди­ви­тель­ное при­об­ре­те­ние. По-моему, если бы кому-нибудь пред­сто­яло выбрать ту ночь, в кото­рую он спал так крепко, что даже не видел снов, и срав­нить эту ночь с осталь­ными ночами и днями своей жизни, и поду­мавши, ска­зать, сколько дней и ночей про­жил он в своей жизни лучше и при­ят­нее, чем ту ночь, — то, я думаю, не только самый про­стой чело­век, но и вели­кий царь нашел бы, что таких ночей было у него напе­ре­чет с дру­гими днями и ночами. Сле­до­ва­тельно, если смерть такова, я, что каса­ется меня, нахожу ее при­об­ре­те­нием» (Пла­тон. Апо­ло­гия Сократа, 40d‑e). И опять тут повод изречь про­ку­рор­ским тоном: неужели апо­стол Павел такое ате­и­сти­че­ское пред­став­ле­ние о смерти счи­тал уте­ши­тель­ным? [180]

Подоб­ного рода бес­страш­ное обра­ще­ние к язы­че­ским тек­стам и понуж­де­ние их к под­твер­жде­нию хри­сти­ан­ских истин было харак­терно и для цер­ков­ных апо­ло­ге­тов Il-Ill веков. Пла­тон вряд ли дога­ды­вался, что в нем вычи­тают апо­стол Павел и Иустин Муче­ник. Апо­ло­геты весьма «непо­лит­кор­ректно» обра­ща­лись с пер­во­ис­точ­ни­ками, когда брали язы­че­ские тек­сты и нагру­жали их столь высо­кими еван­гель­скими смыс­лами, о кото­рых авторы не подо­зре­вали. Но тем не менее в резуль­тате полу­ча­лось эффек­тив­ное мис­си­о­нер­ское ору­жие (очень важ­ное прежде всего для самих цер­ков­ных людей: память о созву­чии их веры с иде­ями мир­ских фило­со­фов мешала им забо­леть сек­тант­скими комплексами).

Сам же прин­цип агрес­сив­ного мис­си­о­нер­ства был сфор­му­ли­ро­ван свя­ти­те­лем Гри­го­рием Вели­ким в письме к Мелитту, одному из чле­нов мис­си­о­нер­ской группы, кото­рую он сам послал в Англию для обра­ще­ния англов, сак­сов и ютов в хри­сти­ан­ство (письмо от 18 июля 601 года). В этом письме свя­ти­тель Гри­го­рий предо­сте­ре­гает от ради­ка­лизма: «Мое реше­ние, при­ня­тое после дол­гих раз­ду­мий отно­си­тельно народа англов. Я решил, что храмы идо­лов этого народа не должны быть раз­ру­шены. Уни­что­жив нахо­дя­щихся в них идо­лов, возь­мите свя­тую воду, и окро­пите эти капища, и воз­двиг­ните в них алтари, и поме­стите свя­тые релик­вии. Ибо если храмы выстро­ены прочно, весьма важно заме­стить в них слу­же­ние идо­лам служ­бой Истин­ному Богу. Когда эти люди уви­дят, что свя­ти­лища их не раз­ру­шены, они изго­нят заблуж­де­ния из своих сер­дец и с боль­шей охо­той при­дут в зна­ко­мые им места, чтобы при­знать Истин­ного Бога и молиться Ему. Также можно заме­нить каким-либо празд­ни­ком при­су­щий им обы­чай закла­ды­вать быков в жертву демо­нам. Так, в день освя­ще­ния даров или в празд­ники свя­тых муче­ни­ков, чьи релик­вии поме­щены в храме, сле­дует поз­во­лить им воз­во­дить вокруг храма шалаши из веток и празд­но­вать там. Так через внеш­ние радо­сти им легче будет прийти к радо­стям внут­рен­ним; ведь невоз­можно в один миг лишить всего их непо­дат­ли­вые умы.

Чело­век, наме­ре­ва­ю­щийся взойти на вер­шину, караб­ка­ется по усту­пам вме­сто того, чтобы пере­пры­ги­вать через них. Так и Гос­подь, явив себя изра­иль­тя­нам в Египте, пове­лел им слу­жить Ему теми же жерт­вами, что до того они при­но­сили дья­волу, и при­ка­зал им закла­ды­вать живот­ных в жертву Ему. Уже с иными чув­ствами они откла­ды­вали часть жертвы и остав­ляли про­чее, и хотя они закла­ды­вали тех же самых живот­ных, но при­но­сили их в жертву Истин­ному Богу, а не идо­лам, и, зна­чит, это была уже иная жертва» (Беда Досто­по­чтен­ный. Цер­ков­ная исто­рия наро­дов англов 1,30).

В Мага­дане в начале XXI века при епи­скопе Фео­фане (Ашур­кове) зда­ние, стро­ив­ше­еся для мест­ного ком­му­ни­сти­че­ского обкома, было пере­стро­ено в вели­че­ствен­ный пра­во­слав­ный собор. В Мон­ре­але и Торонто сина­гоги были пере­стро­ены в соборы Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви за рубе­жом. И опять же это не модер­низм, а цер­ков­ная тра­ди­ция. Визан­тий­ская исто­рия знает слу­чаи пере­стройки бань (терм) в храмы [181]. Перео­свя­ща­лись и сина­гоги [182] и язы­че­ские храмы. Напри­мер, Папа Бони­фа­ций 13 мая 609 г. освя­тил храм в честь девы Марии и всех муче­ни­ков язы­че­ский рим­ский Пан­теон (храм всех богов): «он полу­чил от импе­ра­тора Фоки в дар рим­ской церкви свя­ти­лище, издревле назы­ва­е­мое Пан­теон, поскольку там нахо­ди­лись изоб­ра­же­ния всех богов. Уда­лив оттуда всю скверну, он осно­вал там цер­ковь, посвя­щен­ную свя­той Матери Божьей и всем муче­ни­кам Хри­сто­вым, дабы по изгна­нии сон­мища демо­нов слу­жила она памя­тью сонму свя­тых» (Беда Досто­по­чтен­ный. Цер­ков­ная исто­рия наро­дов англов 2,4). Кстати, это и стало датой пер­вого «Хэл­ло­уина» — «Дня всех святых».

Но если сего­дня я скажу в цер­ков­ной среде, что я вот в раз­гар Вели­кого Поста пошел в цирк и высту­пил там с про­по­ве­дью — реак­ция будет одно­знач­ной: «Совсем, мол, Kypaев в шута пре­вра­тился!». Что ж, вот новость не из моей жизни: «В эти дни в нашем городе про­хо­дят гастроли Мос­ков­ского госу­дар­ствен­ного цирка. По бла­го­сло­ве­нию архи­епи­скопа Ека­те­рин­бург­ского и Вер­хо­тур­ского Викен­тия, для уче­ни­ков цер­ковно-при­ход­ских школ и вос­пи­тан­ни­ков дет­ских домов нашей обла­сти в Ека­те­рин­бург­ском цирке про­шло бла­го­тво­ри­тель­ное пред­став­ле­ние. Зал цирка был полон — на пред­став­ле­нии побы­вало более 2,5 тысяч детей из самых раз­ных горо­дов нашей обла­сти. Сотруд­ники Мис­си­о­нер­ского отдела Ека­те­рин­бург­ской епар­хии взяли на себя орга­ни­за­цию рас­про­стра­не­ния бла­го­тво­ри­тель­ных биле­тов в дет­ских домах и соци­аль­ных при­ю­тах. С боль­шой радо­стью все ребята реа­ги­ро­вали на появ­ле­ние на арене живот­ных, дружно апло­ди­ро­вали мастер­ству дрес­си­ров­щи­ков, акро­ба­тов, воз­душ­ных гим­на­стов… По окон­ча­нии пред­став­ле­ния к юным зри­те­лям обра­тился при­сут­ство­вав­ший в зале архи­епи­скоп Ека­те­рин­бург­ский и Вер­хо­тур­ский Викен­тий. Вла­дыка ска­зал, что соблю­де­ние запо­ве­дей Божиих осо­бенно важно для всех нас в дни Вели­кого поста. По сло­вам Архи­пас­тыря, при­ме­ром доб­рого отно­ше­ния к живот­ным может слу­жить работа дрес­си­ров­щи­ков рифо­вых акул. Даже акулы, по при­роде своей при­зван­ные уязв­лять людей, чув­ствуют доб­роту люд­скую, и не тро­гают дрес­си­ров­щи­ков-ныряль­щи­ков, спус­ка­ю­щихся к ним в бас­сейн» [183].

И в древ­но­сти зву­чала порой цер­ков­ная про­по­ведь в местах «раз­вле­ка­тель­ных». Апо­стол Павел про­по­ве­до­вал в афин­ском Аре­о­паге на собра­нии язы­че­ских фило­со­фов, а отнюдь не цер­ков­ных ста­рост. А в Визан­тии теат­ром назы­ва­лось место дис­кус­сий интел­лек­ту­а­лов. Спек­такли, пред­став­ля­е­мые в таком театре, — это были зара­нее под­го­тов­лен­ные высо­ко­ри­то­ри­че­ские речи или дис­путы [184]. И эти речи каса­лись и бого­слов­ских тем.

Нет недо­пу­сти­мых мест пово­дов и вре­мен для про­по­веди Еван­ге­лия. Есть недо­пу­сти­мое иска­же­ние самой про­по­веди. Если же слово пра­во­славно — то оно уместно и «вовремя и невовремя».

Именно в тра­ди­ции пра­во­сла­вия в любом месте и ситу­а­ции искать повод для памяти и речи о Боге. Прав совре­мен­ный исто­рик, говоря о визан­тий­ском писа­теле Никите Хони­ате (XII век): «В этой озор­ной сло­вес­ной игре нет и капли раци­о­на­ли­сти­че­ских сомне­ний: скеп­сис ее — лишь кажу­щийся, иллю­зор­ный. По сути дела, она вос­хо­дит к арха­и­че­скому интим­ному обще­нию со свя­щен­ным, устой­чиво дер­жав­ше­муся в сред­не­ве­ко­вом аграр­ном обще­стве. Она отнюдь не состав­ляла спе­ци­фику миро­воз­зре­ния Хони­ата, мы най­дем такую игру, к при­меру, в сти­хах Нико­лая Музо­лона, опи­сы­ва­ю­щего свое пла­ва­ние на Кипр: Бог Отец натя­ги­вал канаты, Сын управ­лял кораб­лем, а Дух наду­вал паруса — с такими моря­ками корабль бла­го­по­лучно добрался до гавани на деся­тый день» [185].

Если апо­стол гово­рит «Все­гда радуй­тесь, непре­станно моли­тесь, за все бла­го­да­рите» (1 Фесс 5:15–18), зна­чит в жизни и речи не должно быть бого­слов­ских «резер­ва­ций»: как дышишь — так и молись! Дышишь в цирке? Ну, так и молись и там тоже!

Есть про­фес­си­о­нально-бур­сац­кий анек­дот. Два семи­на­ри­ста поспо­рили, что смо­гут у духов­ника полу­чить бла­го­сло­ве­ние на сов­ме­ще­ние куре­ния и молитвы. К духов­нику они подо­шли порознь и услы­шали раз­ные советы. Везун­чик и более опыт­ный сту­дент спра­ши­вает неудачника:

— А ты как вопрос-то поставил?

— Ну, я спро­сил: «Отче, а можно ли мне курить во время молитвы?».. Он и раскричался…

— Ну и дурак! Я спро­сил его иначе: «Отче, а можно ли во время пере­кура молиться?» — И он ска­зал: «Конечно!».

Вот так и с мис­си­о­нер­ством. Если ста­вить вопрос «можно ли хри­сти­а­нину ходить туда-то?» — ответ может быть один. А если спро­сить иначе — «можно ли о Хри­сте напо­ми­нать там?» — ответ ока­жется иным…

Фор­мулу мис­си­о­нер­ства можно уви­деть в сле­ду­ю­щем случае:

В 60‑х годах XX века упол­но­мо­чен­ный Совета по делам рели­гий (то есть офи­ци­аль­ный гони­тель Церкви) вызы­вает к себе мит­ро­по­лита Иосифа Алма­А­тин­ского (ныне про­слав­лен­ного в лике свя­тых) и гово­рит: «Вы должны про­из­не­сти про­по­ведь на тему «Гага­рин в кос­мос летал, Бога не видал!». Не ска­жешь такой про­по­веди — реги­стра­ции лишаю, собор закры­ваю!». Вла­дыка ответ­ствует: «Хорошо». И вот в назна­чен­ный день мит­ро­по­лит выхо­дит на амвон и мол­вит: «Бра­тья и сестры! Гово­рят, Гага­рин в кос­мос летал, Бога не видал! А Бог Гага­рина видел и бла­го­сло­вил его!». Это и есть фор­мула пра­во­слав­ного айкидо или «агрес­сив­ного миссионерства».

Жизнь Православия: точки роста

У цер­ков­ных и свет­ских людей есть общая иллю­зия, каса­ю­ща­яся цер­ков­ной жизни: и тем и дру­гим весьма часто пред­став­ля­ется, что Цер­ковь вне пере­мен. Нере­ли­ги­озно настро­ен­ные люди гово­рят об этом в диа­па­зоне от сожа­ле­ния до него­до­ва­ния. Пра­во­слав­ные же пред­по­чи­тают гор­диться соб­ствен­ной неизменностью.

А пере­мены все же есть. Нужно только настро­ить глаза так, чтобы раз­ре­шить себе их заме­тить. Так что же меня­ется в рус­ском пра­во­сла­вии на рубеже тысячелетий?

Сей­час в исто­рии Рос­сии ста­вится небы­ва­лый экс­пе­ри­мент над тем, смо­гут ли хри­сти­ане убе­дить в своей правоте целый народ без помощи поли­ции и государства.

Раньше хри­сти­ан­ство, как пра­вило, про­дви­га­лось так: пер­вые мис­си­о­неры начи­нали про­по­ведь новому язы­че­скому народу. Их слу­шали — а потом кушали. При­ез­жали новые мис­си­о­неры. Их тоже кушали, но про­буж­дался пер­вый инте­рес: а что это за люди такие, что дают себя кушать так без­ро­потно? Про­хо­дили волны гоне­ний — но посте­пенно число хри­стиан дости­гало числа 10–15 % от общего числа насе­ле­ния… И тогда появ­лялся вождь (князь, царь, импе­ра­тор [186]), кото­рый ощу­щал себя хри­сти­а­ни­ном и заяв­лял: «Кто не хочет быть мне вра­гом, при­ходи на Днепр кре­ститься» (Это мяг­кий вари­ант, киев­ский; были и более жест­кие, напри­мер, при хри­сти­а­ни­за­ции гер­ман­ских племен).

А вот такого слу­чая, чтобы все насе­ле­ние страны было кре­щено по сво­ему выбору, без под­тал­ки­ва­ния со сто­роны госу­дар­ства, мне не известно. Поэтому сего­дняш­няя ситу­а­ция зна­чима прежде всего с бого­слов­ско-антро­по­ло­ги­че­ской точки зре­ния. Что такое хри­сти­ан­ство в мире людей? Дей­стви­тельно ли «душа чело­века по при­роде — хри­сти­анка»? Хри­сти­ан­ство открыто для всех, или же его могут понять и при­нять только люди опре­де­лен­ного склада?

Есть одна (весьма оза­да­чи­ва­ю­щая) парал­лель между еван­гель­ским утвер­жде­нием и дан­ными социо­ло­гии. У социо­ло­гов есть свои кри­те­рии для выяв­ле­ния числа реально рели­ги­оз­ных людей: надо поста­вить вопрос о вли­я­нии рели­ги­оз­ных убеж­де­ний на повсе­днев­ную жизнь чело­века. Вли­яет ли вера на его дела? В като­ли­че­ских стра­нах число при­хо­жан под­счи­ты­ва­ется по числу при­част­ни­ков в Вели­кий Чет­верг (день вос­по­ми­на­ния Тай­ной Вечери, то есть пер­вого При­ча­стия). Выяс­ня­ется, ходит ли чело­век на испо­ведь и на мессу. В про­те­стант­ских стра­нах социо­логи спра­ши­вают, читает ли чело­век Еван­ге­лие у себя дома или он слы­шит Биб­лию только на вос­крес­ных собраниях…

Так вот, в совет­ские вре­мена социо­логи сви­де­тель­ство­вали, что про­цент веру­ю­щих граж­дан ате­и­сти­че­ской дер­жавы состав­ляет от 8 до 12 про­цен­тов. Во Фран­ции опрос 1986 года, пока­зы­вает, что лишь 10 % взрос­лого насе­ле­ния отно­сятся к числу реально прак­ти­ку­ю­щих като­ли­ков (с регу­ляр­ным посе­ще­нием мессы). При­чем прак­ти­ку­ю­щие като­лики состав­ляют всего 13 % от числа всех людей, заявив­ших о своей при­вер­жен­но­сти като­ли­че­ству [187]. В про­те­стант­ском мире ситу­а­ция ана­ло­гич­ная — «Если гово­рить об актив­ных чле­нах Церкви, то они состав­ляют, воз­можно, около 10 % от всего насе­ле­ния» [188].

Бли­зость этих цифр застав­ляет пред­по­ло­жить, что число людей, все­рьез вос­при­ни­ма­ю­щих соб­ствен­ные рели­ги­оз­ные убеж­де­ния, не зави­сит от кон­фес­си­о­наль­ного или поли­ти­че­ского кли­мата в стране. 10–15 про­цен­тов людей спо­собны раз­ре­шить своим убеж­де­ниям реально и посто­янно вли­ять на свою жизнь. Это про­цент людей, кото­рые все­рьез живут так, как они это испо­ве­дуют. Они спо­собны пере­стра­и­вать свою судьбу в соот­вет­ствии со своей верой. Осталь­ные же не при­дают осо­бого зна­че­ния вопро­сам миро­воз­зре­ния и готовы счи­тать своей верой то, что им ска­жет власть (не обя­за­тельно госу­дар­ствен­ная: это может быть авто­ри­тет масс-медиа, мод­ных кино­ку­ми­ров и т. п.).

Еван­гель­ская парал­лель оче­видна: притча о талан­тах. Те, кто спо­со­бен на лич­ную рели­ги­оз­ную жизнь, на лич­ный рели­ги­оз­ный выбор и на лич­ное рели­ги­оз­ное твор­че­ство, есть полу­чив­шие «десять талан­тов». Это люди, изна­чально рели­ги­озно более ода­рен­ные, чем дру­гие. Может быть, их сограж­дане более ода­рены в дру­гих обла­стях (в музыке, в науке, в любви…), но талант веры особо ярок у этих 15 про­цен­тов [189].

Если рели­ги­оз­ная ода­рен­ность сопря­га­ется с ода­рен­но­стью в обла­сти нрав­ствен­ной — полу­ча­ется свя­той (если нет — инкви­зи­тор). Если на рели­ги­оз­ную и нрав­ствен­ную ода­рен­ность нала­га­ется ода­рен­ность эсте­ти­че­ская — миру явля­ется Андрей Рублев…

И как бы ни были талант­ливы в дру­гих обла­стях осталь­ные 85 про­цен­тов — но в рели­ги­оз­ной сфере им суж­дена участь ведо­мых. На кото­рую они, впро­чем, довольно охотно согла­ша­ются. Им гово­рят: «Вы ате­и­сты», — и они согла­ша­ются: «Да, в самом деле. Это попы нарочно от нас скры­вали, что мы от обе­зьяны про­изо­шли». Затем им гово­рят: «Да что ж вы забыли веру ваших отцов?! Мы же пра­во­слав­ные!» — и они опять согласны: «Как же это мы слу­шали байки этих ком­му­ни­стов и стали ива­нами, не пом­ня­щими род­ства!». Когда же им ска­жут: «Да что вы! Хри­сти­ан­ство — это ино­зем­ная рели­гия, ее жиды нарочно при­ду­мали, чтобы нашу, исконно арий­скую веди­че­скую веру заме­нить, чтобы заста­вить нас, сла­вян, вме­сто Кры­шеня-Кришны покло­няться ихнему Хри­сту!» — толпа опять послушно воз­му­тится: «Да сколько ж можно от нас пря­тать нашу род­ную экс­тра­сен­со­рику и магию!».

Судьбы наро­дов зави­сят в рели­ги­оз­ной сфере оттого выбора, что сде­лают 10–15 про­цен­тов рели­ги­озно само­сто­я­тель­ных граж­дан. А зна­чит, мис­си­о­неру для обра­ще­ния народа в свою веру не нужно обра­щать боль­шин­ство насе­ле­ния. Доста­точно ока­зать­сяв поле зре­ния тех, кто сам ищет рели­ги­оз­ную истину, и не оттолк­нуть их. А затем эти десять-пят­на­дцать про­цен­тов уже пере­да­дут свой опыт и свои убеж­де­ния осталь­ным [190]

Но вот тут и воз­ни­кает глав­ный вопрос пас­тыр­ства и глав­ный пара­докс хри­сти­ан­ской жизни. Формы и нормы цер­ков­ной жизни выра­ба­ты­ва­ются людьми, при­над­ле­жа­щими к рели­ги­озно ода­рен­ной, отзыв­чи­вой части чело­ве­че­ства. Есте­ственно, что они скра­и­вали их по сво­ему бога­тыр­скому раз­меру. Осталь­ным она дается «на вырост». И как же найти баланс между тем, к чему рвутся души ода­рен­ных, и тем, что вме­стимо для тех, чья рели­ги­оз­ная талант­ли­вость малоприметна?

Две край­но­сти уже были в исто­рии Церкви.

Одна — край­ность мон­та­ни­стов, дона­ти­стов, нова­циан. Они пола­гали, что Цер­ковь должна самым серьез­ным и бук­валь­ным обра­зом вос­при­нять свою харак­те­ри­стику как «общины свя­тых». Те, кто не могут поне­сти всей высоты еван­гель­ских тре­бо­ва­ний, должны быть раз и навсе­гда выве­дены из Церкви. В их замысле Цер­ковь ста­но­вится по сути мона­ше­ской общи­ной. В этом «дви­же­нии риго­ри­стов, не вынес­ших исто­ри­че­ской Церкви, нашла свое выра­же­ние тоска по пер­во­на­чаль­ной чистоте, по напря­жен­но­сти жизни пер­вых хри­стиан. Нельзя отри­цать того, что уро­вень хри­сти­ан­ской жизни начи­нает пони­жаться в те годы. И все же победа Церкви над «нова­ти­ан­ским бес­че­ло­ве­чием» [191] — одна из вели­чай­ших ее побед. Она была одер­жана в тот момент, когда перед Цер­ко­вью стоял роко­вой вопрос: остаться куч­кой «совер­шен­ных», отго­ро­диться от всего, не спо­соб­ного это совер­шен­ство выне­сти, или же, не меняя ничего в послед­нем своем иде­але, при­нять в себя «массу», всту­пить на путь мед­лен­ного ее вос­пи­та­ния? Остаться вне мира, вне исто­рии, или же при­нять ее, как свое поле для тяже­лого и длин­ного труда?» [192].

Но вскоре стала наме­чаться иная опас­ность. Как быть с теми, кто вроде бы уже нахо­дится в сфере вли­я­ния и ответ­ствен­но­сти Церкви, но не испы­ты­вает доста­точно энту­зи­азма в дости­же­нии ее иде­а­лов? Как быть с людьми, у кото­рых «нет органа, кото­рым верят» [193]?

И здесь легко встать на путь наси­лия: как бы ни было тебе непо­нятно, непри­ятно, тяжко то, что пред­ла­гают тебе цер­ков­ные пра­вила, ты обя­зан их испол­нять. Иначе…5

И посте­пенно в обще­ствен­ном мало­ре­ли­ги­оз­ном боль­шин­стве копится про­тест про­тив того, что они вос­при­ни­мают как «навя­зы­ва­ние». И тогда начи­на­ются взрывы.

Итак, на пороге тре­тьего тыся­че­ле­тия хри­сти­ан­ской исто­рии перед нами вновь встает вопрос: как Цер­ковь может увлечь Еван­ге­лием боль­шин­ство? Зажечь своей верой мень­шин­ство — воз­можно. Добиться пас­сив­ного согла­сия боль­шин­ства, исполь­зу­ядля этого авто­ри­тет госу­дар­ства — тоже можно. А вот удастся ли нам это сде­лать без помбщи свет­ской вла­сти? Вопрос открыт.

Дру­гая пере­мена в совре­мен­ной цер­ков­ной жизни — это изме­не­ние жен­ской роли в цер­ков­ной жизни. Жен­щины все­гда были боль­шин­ством в Церкви. Но это было мол­ча­щее боль­шин­ство. «Высо­кая куль­тура» — то есть куль­тура школ и хра­мов — была муж­ской. Сего­дня же появи­лась жен­ская цер­ков­ная лите­ра­тура. Жен­щины стали пре­по­да­ва­те­лями бого­слов­ских дис­ци­плин [194].

Вто­рая зна­чи­мая пере­мена — изме­ни­лась цер­ков­ная молодежь.

При­зна­юсь: поба­и­ва­юсь я совре­мен­ных семи­на­ри­стов. Сего­дня впер­вые за 2000 лет мы, пре­по­да­ва­тели духов­ных школ, учим своих сту­ден­тов навы­кам раци­о­наль­ной кри­тики рели­ги­оз­ной веры.

В семи­на­риях XVIM-XIX веков (а раньше их в пра­во­сла­вии про­сто не было) ребята про­сто зуб­рили фор­мулы. В луч­шем слу­чае — учи­лись пони­мать их смысл [195]. Семи­на­рии XX века учили защи­щать свое, но там и заик­нуться нельзя было о кри­тике боль­ше­виц­кой веры.

Сего­дня же за сте­нами семи­на­рий наших выпуск­ни­ков ждет мир, в кото­ром изобильно встре­ча­ются секты и суе­ве­рия (в том числе и пра­во­слав­ного про­ис­хож­де­ния). И тут надо уметь не хло­пать дверь. Не воз­во­дить молит­вен­ные очи к небу, а спо­койно и аргу­мен­ти­ро­ванно раз­би­рать нагро­мож­де­ние мифов.

Зна­чит, семи­на­ри­стов необ­хо­димо гото­вить к защите Пра­во­сла­вия от кри­тики со сто­роны самых раз­ных идео­ло­гий. И это в свою оче­редь озна­чает, что они сами должны быть спо­собны кри­ти­че­ским взо­ром посмот­реть на мифо­ло­ги­че­ские постро­е­ния сект.

Они должны уметь кри­ти­ко­вать секты не только с точки зре­ния соот­вет­ствия пра­во­слав­ным нор­мам веры, но и с точки зре­ния здра­вого смысла, обще­че­ло­ве­че­ской этики, науки, обще­ствен­ной пользы или вреда, соот­вет­ствия тем или иным дей­стви­тельно авто­ри­тет­ным тек­стам рели­ги­оз­ных традиций…

Надо гото­вить семи­на­ри­стов к встрече с неимо­вер­ным коли­че­ством раз­лич­ных сек­тант­ских, оккульт­ных и пара­на­уч­ных пред­став­ле­ний, запол­нив­ших собой мас­со­вое созна­ние. Плюс к тому нужно уметь сопро­тив­ляться мод­ным пове­рьям в самой цер­ков­ной среде (будь то страх перед ИНН или жела­ние видеть в лике свя­тых Гри­го­рия Распутина).

Зна­чит, семи­на­рист дол­жен уметь найти раци­о­наль­ные аргу­менты для кри­тики пред­мета веры его собе­сед­ника. Зна­чит, раци­о­нально-кри­ти­че­ское начало рас­ши­ряет свое при­сут­ствие в системе его обра­зо­ва­ния и усво­ен­ных им навыков.

А хва­тит ли у так вос­пи­тан­ных людей такта, чув­ства внут­рен­ней оче­вид­но­сти, чтобы с этими кри­ти­че­скими навы­ками не обра­титься к самому Пра­во­сла­вию? Можно ли быть уве­рен­ным, что эти кри­ти­че­ские навыки не будут со вре­ме­нем пере­не­сены на само вос­пи­ты­ва­ю­щее его Пра­во­сла­вие? Смо­жет ли чело­век, научен­ный такому ана­лизу чужой веры удер­жаться от ана­ло­гич­ного кри­ти­че­ски-при­сталь­ного взгляда на веру свою? Смо­жет ли он сов­ме­стить этот раци­о­на­лизм с любо­вью к своей святыне?

Чело­век, научен­ный сто­ро­ниться совре­мен­ных апо­кри­фов, зна­ю­щий, как сего­дня созда­ются псев­до­цер­ков­ные легенды (про «свя­того старца Гри­го­рия Рас­пу­тина», напри­мер) — смо­жет ли он сохра­нить бла­го­че­сти­вое отно­ше­ние к тра­ди­ци­он­ным Житиям? Одно дело — мир «пред­ва­ри­тель­ной цен­зуры». Это тот мир, в кото­ром бого­слов-цен­зор отсе­и­вает апо­криф еще до его пуб­ли­ка­ции. Тут его кри­тика оста­ется в пре­дельно узком кругу. Одно дело кри­ти­ко­вать руко­пись. Дру­гое дело — гласно кри­ти­ко­вать уже опуб­ли­ко­ван­ный «житий­ный» текст, сопро­вож­да­е­мый ико­но­гра­фи­че­ским изоб­ра­же­нием ново­яв­лен­ного «старца» и даже «ака­фи­стом» ему…

В этом слу­чае в созна­нии мно­гих людей может пасть пси­хо­ло­ги­че­ский барьер: ока­зы­ва­ется, не все, напи­сан­ное на цер­ковно-сла­вян­ском языке и окру­жен­ное ним­бом, и в самом деле цер­ковно и свято.

У нас сего­дня свыше 5 ООО семи­на­ри­стов. По закону боль­ших чисел с ними может про­изойти все что угодно. Кто-то пой­дет одним путем, кто-то совсем дру­гим, кто-то вос­пи­тает в себе над­ле­жа­щее чув­ство меры и такта. Но кто-то из тысяч семи­на­ри­стов этого точно сде­лать не смо­жет. И нач­нет копиться масса бого­слов­ски обра­зо­ван­ных людей с жела­нием что-то все­рьез изме­нить в цер­ков­ной жизни и вере. Появится группа людей с доб­рот­ным бого­слов­ским и цер­ковно-исто­ри­че­ским обра­зо­ва­нием, но кон­ту­жен­ная поряд­ками бурсы. Без теп­лого внут­рен­него чув­ства к Церкви их зна­ния могут быть при­ло­жены к ее кри­тике и к ее пере­кра­и­ва­нию под их пред­став­ле­ние о том, «как надо».

Оттого одна из пер­спек­тив цер­ков­ного раз­ви­тия в XXI веке для меня выра­жа­ется вопро­сом — «Как скоро имя диа­кона Андрея Кура­ева ста­нет в гла­зах семи­на­ри­стов сим­во­лом отста­ло­сти и мра­ко­бе­сия?». Я пони­маю, что без пере­мен в отно­ше­нии к свет­ской и моло­деж­ной куль­туре не обой­тись. Но где пре­делы этих пере­мен? Будут ли они затра­ги­вать более глу­бо­кие слои соб­ственно цер­ков­ной жизни и веры? Нетрудно сдви­нуть с места ваго­нетку. Слож­нее ее затор­мо­зить. Рево­лю­ции обычно захо­дят гораздо дальше того, о чем меч­та­лось их ини­ци­а­то­рам. «Есть у рево­лю­ции начало, нет у рево­лю­ции конца».

Да и семи­на­ри­сты сего­дня дру­гие. В совет­ские годы юноша, посту­пав­ший в семи­на­рию, совер­шал посту­пок: бег­ство из «зоны». Он, правда, попа­дал в такое про­стран­ство, в кото­ром его сво­бода также была изрядно огра­ни­чена. Игу­мен Никон (Воро­бьев) так оце­ни­вал семи­нар­ские порядки 60‑х годов XX века: «Я счи­таю пре­ступ­ле­нием со сто­роны “стар­ших”, что они без испы­та­ния, без ука­за­ния пути при­ни­мают в мона­ше­ство полич­ным рас­че­там. Уве­рен, что они этого не сде­лают по отно­ше­нию к соб­ствен­ным детям, а чужих не жалеют… Это — плод лож­ной поста­новки духов­ной школы. Взяли меха­ни­че­ски внеш­ний строй ста­рой школы без его досто­инств, без его опыт­ных и обра­зо­ван­ных пре­по­да­ва­те­лей, без учета нынеш­них обсто­я­тельств — и спо­койны. Даже отно­ше­ние к уча­щимся как к лагер­ни­кам, а не сво­бод­ным живым лич­но­стям, кото­рым надо вся­че­ски помочь утвер­диться прежде всего в вере, в живой вере в Бога, а не тре­бо­вать зна­ния на память кучи сырого мате­ри­ала. Дохо­дит ли, не говорю — до сердца, а даже до ума хоть один пред­мет? Дела­ется ли он своим для уча­ще­гося? Сомне­ва­юсь. Это куча фак­тов, сырой, непе­ре­ва­рен­ный мате­риал. Хуже того. При малой вере рас­смот­ре­ние «лже­имен­ным» разу­мом духов­ных истин при­во­дит к «сни­же­нию» зна­че­ния этих истин. С них сни­ма­ется покров таин­ствен­но­сти, глу­бины Боже­ствен­ной муд­ро­сти. Эти истины дела­ются пред­ме­том «пре­ре­ка­ния язы­ков», чуж­дым для души уча­щихся. Вера сла­беет и даже исче­зает… Все надо бы пере­де­лать, начи­ная с про­грамм и кон­чая адми­ни­стра­цией, даже поме­ще­ни­ями. Ска­жут, не такое теперь время. Пусть всего нельзя сде­лать, а кое-что можно. А глав­ное, всем надо бы иметь в виду эту цель, что можно — с своей сто­роны делать, а о про­чем скор­беть. Тогда само собой и отно­ше­ние к уча­щимся было бы не такое, как теперь, а как к живым душам, перед кото­рыми все, начи­ная с рек­тора и кон­чая при­слу­гой, должны были бы счи­тать себя долж­ни­ками, не могу­щими выпла­тить свой долг» [196].

Сего­дня эта «казар­мен­ность» семи­на­рий не ослабла [197]. Но если в совет­ские годы она каза­лась воль­ни­цей по срав­не­нию с тем, что тво­ри­лось в свет­ском обще­стве, то теперь-то все наобо­рот. Теперь ребята при­хо­дят в семи­на­рию с нема­лым (и порой излиш­ним) опы­том лич­ной сво­боды. Теперь семи­на­ри­стам есть куда ухо­дить из духов­ной школы. И если таким людям свои дог­маты пре­под­но­сят без пояс­не­ний, без вдох­но­ве­ния и без любви, а зато чужие дог­маты учат кри­ти­ко­вать, то весьма скоро наши семи­на­ри­сты научатся обо­ра­чи­вать этот огонь кри­тики про­тив своих учителей.

В семи­на­рии при­хо­дят уже не дети духов­ного сосло­вия. Свою дорогу они выбрали среди мно­же­ства иных. И при этом им есть куда с нее сво­ра­чи­вать, при­чем даже не поры­вая с Цер­ко­вью. Моло­дой чело­век, не при­жив­шийся в семи­на­рии, может стать свя­щен­ни­ком в сосед­ней епар­хии, а может и оста­ва­ясь миря­ни­ном рабо­тать в какой-либоиз цер­ков­ных струк­тур. Он может стать свет­ским жур­на­ли­стом, пишу­щим на цер­ков­ные темы (при­чем далеко не все­гда в стиле, при­ят­ном для епископата).

Зна­ние об этих воз­мож­но­стях делает сту­ден­тов более рас­кре­по­щен­ными, менее зави­си­мыми от адми­ни­стра­ции духов­ных школ.

И зна­чит, нас ждут новые рефор­ма­ци­он­ные попытки. Так что дорога цер­ков­ной исто­рии в XIX веке не будет глад­кой. Правда, если кол­до­бины на ней в XX веке для нас выры­вали боль­ше­вики, то в этом сто­ле­тии это не менее успешно сде­лаем мы соб­ствен­ными руками.

Еще одна рефор­ма­ция уже у нас в доме. Это — «Оприч­ная рефор­ма­ция», о кото­рой я уже писал в книге «Цер­ковь в мире людей». Это дви­же­ния мирян в защиту сво­его права иметь свои суе­ве­рия, игно­ри­руя голос епи­ско­пата и богословов.

Пере­мены кос­ну­лись и мона­сты­рей. По край­ней мере в одном отно­ше­нии они сего­дня более похожи на рус­ские оби­тели XVI века, чем на мона­стыри XIX сто­ле­тия. Допет­ров­ские мона­стыри — это соци­аль­ные модели всего древ­не­рус­ского обще­ства. В них были и цар­ские дети, и дети кре­стьян. Оттого они были тем, чем их назвал Геор­гий Федо­тов — «свя­тые заро­дыши неро­див­шихся уни­вер­си­те­тов». Или, более при­вычно — цен­трами куль­туры и книжности.

В 1661 г. пат­ри­архи Паи­сий Иеру­са­лим­ский, Мака­рий Антио­хий­ский и Иоасаф Мос­ков­ский издают «Выписку от Боже­ствен­ных писа­ний о бла­го­леп­ном писа­нии икон и обли­че­ние на неистово пишу­щих оныя», в кото­рой утвер­жда­ется, что к напи­са­нию икон допус­ка­ются лишь сво­бод­ные, а не рабы и плен­ники — «токмо бла­го­род­ных чада и совет­ни­чии сынове тому худо­же­ству навы­кают» [198].

Но в XVIII сто­ле­тии исче­зает еди­ная обще­на­ци­о­наль­ная куль­тура. Теперь у «совет­ни­чих сынов» свои худо­же­ства, свой стиль жизни и свой круг чте­ния, а у про­сто­лю­ди­нов — свои. Начи­тав­ши­еся Воль­тера бояр­ские дети уже не идут в монастыри.

Кроме того, серия пет­ров­ских ука­зов запре­щает мона­хам дер­жать в кельях бумагу и чер­нила: «Мона­хам ника­ких по кельям писем, как выпи­сок из книг, так и гра­мо­ток совест­ных без соб­ствен­ного бде­ния насто­я­теля под жесто­ким на теле нака­за­нием никому не писать, чер­нил и бумаги не дер­жать, кроме тех, кото­рым соб­ственно от насто­я­теля для обще­ду­хов­ной ползы поз­во­лится; и того над монахи при­лежно над­зи­рать, понеже ничто так мона­ше­ского без­мол­вия не разо­ряет, как сует­ные их и тщет­ные письма. А ежели кото­рому брату слу­чится насто­я­щая письма потреба, и тому писать в тра­пезе из общей чер­ниль­ницы и на бумаге общей за соб­ствен­ным насто­я­теля сво­его поз­во­ле­нием, а само­волно того не дер­зать под жесто­ким нака­за­нием» [199].

Так был пере­крыт основ­ной ручеек древ­не­рус­ской куль­туры и книж­но­сти: мона­ше­ское лето­пи­са­ние и книж­ное твор­че­ство. В устро­я­е­мом Пет­ром регу­лярно-поли­цей­ском госу­дар­стве не должно было быть кон­ку­рен­тов для сто­лич­ных газет.

Мона­стыри ста­но­вятся соци­ально одно­род­ными — кре­стьян­скими. В резуль­тате кре­стьяне в рясах на Солов­ках умуд­ря­ются выра­щи­вать арбузы. Но мона­стыри теряют свое преж­нее про­све­ти­тель­ское и мис­си­о­нер­ское зна­че­ние. В 1918 году на Помест­ном Соборе ниже­го­род­ский мит­ро­по­лит Арсе­ний при­вел такую ста­ти­стику: «У меня в епар­хии 45 мона­сты­рей. Но у меня среди мона­ше­ству­ю­щих лишь два лица со сред­ним обра­зо­ва­нием» [200].

Это — монахи-тру­дяги. Но Досто­ев­ский выше «дела­те­лей» ста­вил «созер­ца­те­лей». Кажется, также счи­тал и физик Резер­форд. Одна­жды вече­ром он зашел в лабо­ра­то­рию, в кото­рой, несмотря на позд­нее время, уви­дел сво­его уче­ника скло­нен­ным над при­бо­рами. — Что вы дела­ете так поздно? — спро­сил Резер­форд. — Рабо­таю, — после­до­вал ответ. — А что вы дела­ете днем? — Рабо­таю, разу­ме­ется, — отве­чал уче­ник. — И рано утром тоже рабо­та­ете? — Да, про­фес­сор, и утром рабо­таю, — под­твер­дил уче­ник, рас­счи­ты­вая на похвалу из уст зна­ме­ни­того уче­ного. Резер­форд помрач­нел и раз­дра­женно спро­сил: — Послу­шайте, а когда же вы думаете?

Сего­дня снова стали появ­ляться дума­ю­щие монахи.

Сего­дняш­ние мона­стыри снова стали точ­ным слеп­ком обра­зо­ва­тель­ной стра­ти­фи­ка­ции рос­сий­ского обще­ства. В стране «все­об­щего сред­него» и среди мона­хов нет неучей. А про­цент мона­хов с уни­вер­си­тет­ским обра­зо­ва­нием, пожа­луй, даже выше, чем в целом в обще­стве. Зна­чит, можно ожи­дать роста «уче­ного мона­ше­ства» и появ­ле­ния мис­си­о­нер­ских мона­сты­рей. Можно ожи­дать дивер­си­фи­ка­ции рус­ского мона­ше­ства, то есть появ­ле­ния мона­ше­ских орде­нов [201].

В Рос­сии есть пого­ворка про мона­стырь с чужим уста­вом. Но на деле все мона­стыри живут по сути по одному и тому же уставу. С точки зре­ния като­ли­ков все мона­стыри пра­во­слав­ного мира отно­сятся к одному ордену — «бази­лиан» (поскольку живут по уставу свя­ти­теля Васи­лия Вели­кого). Неглас­ные попытки вве­сти раз­но­об­ра­зие в жизнь мона­хов — прежде всего чрез выде­ле­ние мона­ше­ской интел­ли­ген­ции — отно­сятся лишь к концу XIX сто­ле­тия (а в начале XX века более всего об этом хло­по­тали Петер­бург­ский мит­ро­по­лит Анто­ний Вад­ков­ский и архи­епи­скоп Анто­ний Хра­по­виц­кий — буду­щий созда­тель Зару­беж­ной Церкви).

Мало кто знает, что сего­дня в сте­нах Тро­ице-Сер­ги­е­вой Лавры живут два мона­стыря, две мона­ше­ские общины с раз­ным уста­вом, с раз­ными насто­я­те­лями, духов­ни­ками, раз­ным поряд­ком служб и постов. Есть соб­ственно Лавра, а есть мона­ше­ское брат­ство пре­по­да­ва­те­лей Мос­ков­ской Духов­ной Ака­де­мии. Ока­за­лось, что если монах-пре­по­да­ва­тель Ака­де­мии будет честно жить по всем пра­ви­лам Лавры, то у него не доста­нет сил для соб­ственно науч­ных и педа­го­ги­че­ских трудов.

Эта логика хорошо видна из совре­мен­ной прак­тики рус­ского Пан­те­ли­и­мо­нова мона­стыря на Афоне. Устав жизнь весьма суров: подъем в час ночи. Час — на келей­ные молитвы. В два часа начи­на­ется утреня, пере­хо­дя­щая в литур­гию. В шесть-семь утра монахи поки­дают храм. В непост­ный день (а пост­ными там счи­та­ются все поне­дель­ники, пят­ницы и среды, плюс четыре мно­го­днев­ных обще­цер­ков­ных поста) затем пред­ла­га­ется зав­трак. Далее — сво­бод­ное время до начала рабо­чего дня (послу­ша­ний). С 9 часов до 1 б — работа. С 1 б до 18 — вечер­няя служба. Затем обед (он же ужин, он же зав­трак в пост­ные дни). С19 до 21 — снова храм, снова служба («парак­лис»). В 21 час — отбой. Сво­бод­ное время только утром. И его дли­тель­ность для каж­дого монаха раз­ная. Час — для тех, кто несет работу тяже­лую, физи­че­скую или же авто­ма­ти­че­скую. Два-три часа — для тех, кто имеет дело с «бумаж­ками»: бух­гал­те­рия, кан­це­ля­рия, биб­лио­тека. Прин­цип прост: рабо­чий инстру­мент надо дер­жать в порядке. Ска­зать «паки и паки» можно и на авто­пи­лоте, «не при­ходя в созна­ние». А вот при­ни­мать реше­ния и совер­шать дей­ствия, от кото­рых зави­сит весь мона­стырь, осо­бенно в его свя­зях с внеш­ним миром, надо с пре­дель­ной осо­знан­но­стью и осторожностью.

Так что и в пра­во­слав­ном мона­ше­стве есть пони­ма­ние того, что пути даже мона­хов могут быть раз­ными. Схема жизни схим­ни­ков не обя­зана быть оди­на­ко­вой (это не игра слов: гре­че­ское слово стхлца было исто­ком обоих этих слов рус­ского языка). Вот только зна­ние об этом не должно быть внутрикорпоративным.

Лучше изда­лека пре­ду­пре­ждать палом­ни­ков и иска­те­лей мона­ше­ского кре­ста: у нашего мона­ше­ского брат­ства такая-то спе­ци­а­ли­за­ция. Это нужно, чтобы чело­век, кото­рый стоит на пороге мона­стыря, не обма­ны­вался, а честно пони­мал: это город­ской мона­стырь, и поэтому «всяк сюда вхо­дя­щий» дол­жен оста­вить надежду на то, чтоб стать затвор­ни­ком и молчальником.

Сколько судеб было иска­ле­чено из-за отсут­ствия таких пре­ду­пре­жде­ний! Ведь понятно, что нельзя при­хо­дить в город­ской мона­стырь (напри­мер, в мос­ков­ский Дани­лов) с меч­той о без­молвно-уеди­нен­ном житии. Город­ской мона­стырь — это мис­си­о­нер­ский центр. Сюда нельзя при­ни­мать тех, кто боится людей и хочет от них спрятаться.

Тем, кто желает уеди­не­ния, лучше сразу ехать в такую даль, кото­рая не обо­зна­чена в турист­ско-палом­ни­че­ских рекла­мах. Если тебе неин­те­ресны люди, если ты людей вос­при­ни­ма­ешь как помеху своей сосре­до­то­чен­но­сти — уез­жай в какой-нибудь скит, постро­ен­ный на руи­нах кол­хоза «Заветы Ильича», и там себе зани­майся иси­хаз­мом. Ты дол­жен понять, где тебе место: в Дани­ло­вом мона­стыре — или, в таком дале­ком мона­стырьке, о кото­ром к сча­стью его насель­ни­ков еще не напи­сано ни одной книги?

Под­сказка при выборе очень про­ста: когда ты видишь дев­чонку в мини-юбке на тер­ри­то­рии город­ского мона­стыря — тебя это радует или воз­му­щает? Если воз­му­щает — именно тебе не место в этом мона­стыре, а не этой девчонке.

Когда на воро­тах мона­стыря висит объ­яв­ле­ние «ПРОСЬБА В КОРОТКИХ ЮБКАХ НЕ ВХОДИТЬ», то это я рас­це­ни­ваю как пуб­лич­ную испо­ведь бра­тии этого мона­стыря. «Про­стите, мол, мы настолько сек­су­ально подвижны и воз­бу­димы, что не можем спо­койно смот­реть на мини-юбки». Что ж — спа­сибо, отцы, за вашу испо­ве­даль­ность, и да хра­нит вас Гос­подь. Но это ваши про­блемы, а не про­блемы этих девчонок.

Город­ские монахи-мис­си­о­неры должны смот­реть не в асфальт, а в лица людей и встре­чать улыб­кой туристов.

Если ты хоро­ший город­ской монах-мис­си­о­нер, то ты спо­койно посмот­ришь на эту дев­чонку в майке или в мини-юбке и обра­ду­ешься ей и ее виду! Вид мини-юбки дол­жен порож­дать в тебе радость, а не воз­му­ще­ние: «Надо же, вон какая нецер­ков­ная дев­чонка по про­мыслу Божию зашла к нам! Слава Богу, что и в ней есть еще живая душа!». Да, это нецер­ков­ная дев­чонка, и по ее виду это понятно. Но она тем не менее при­шла же сюда! И это — радостно!

Нельзя не заме­тить, что среди тех черт, что род­нят слу­же­ние врача и свя­щен­ника, есть общее уме­ние про­фес­си­о­нально радо­ваться при виде запу­щен­ных слу­чаев. Врачу неин­те­ресно про­сто выре­зать аппен­ди­цит, а вот какой-нибудь инте­рес­ный слу­чай с необыч­ными ослож­не­ни­ями: «какой мате­риал для моей док­тор­ской!» У свя­щен­ника похо­жая реак­ция: «ты был так далеко, но ты нашелся, ты, с такой стран­ной судь­бой, дурак, так себя изло­мав­ший, но тем не менее ты при­шел сюда! Аллилуйя!..»

В общем, будет чест­нее, если в мона­ше­стве XXI века сло­жатся некие ана­логи като­ли­че­ских орде­нов: мона­стыр­ские брат­ства с ясным раз­ли­чием уста­вов и с раз­ными задачами.

Уче­ное мона­ше­ство воз­ро­дится. Вопрос в том — захо­чет ли оно свои таланты (в том числе талант мона­ше­ской сво­боды) ста­вить на защиту обще­цер­ков­ных инте­ре­сов, выра­жа­е­мых епи­ско­па­том, или же пред­по­чтет слиться с низо­вой рефор­ма­цией, или же воз­гла­вит рефор­ма­цию клас­си­че­ского образца.

Еще один новый вызов, обра­ща­е­мый миром к Церкви — это сво­бода сове­сти. Из двух тысяч лет своей исто­рии Пра­во­слав­ная Цер­ковь лишь 15 лет живет в усло­виях сво­боды сове­сти. Она может про­по­ве­до­вать, но не может понуж­дать. Зна­чит — надо уметь объ­яс­няться. Не нази­дать, не настав­лять, а именно объ­яс­няться: не вы должны, а нам пред­став­ля­ется.

Несо­гла­сие мно­гих людей и тече­ний мысли с хри­сти­ан­ством, но такое несо­гла­сие, кото­рое раз­ре­шает поле­мику, а не бро­сает в тюрьмы, при­ве­дет к тому, что Цер­ковь вспом­нит язык своих ран­них апо­ло­ге­тов. И все более замет­ным будет ста­но­виться слой мирян и свя­щен­ни­ков, кото­рые о своей вере будут гово­рить на языке уни­вер­си­тет­ской культуры.

Попытка быть оптимистом

(Тен­ден­ции в рели­ги­оз­ной жизни Рос­сии начала нового тысячелетия)

1. Реинкарнация Ленина

Годы гос­а­те­изма стали для Рос­сии сво­его рода маши­ной вре­мени, точ­нее — маши­ной борьбы со вре­ме­нем, маши­ной, отме­ня­ю­щей исто­рию. Все то, что было выстра­дано чело­ве­че­ством за тыся­че­ле­тия его рели­ги­оз­ной эво­лю­ции, было смято и сдав­лено. Ате­изм отбро­сил на нуле­вой уро­вень рели­ги­оз­ную мысль, осу­ще­ствил обвал рели­ги­оз­ной куль­туры [202].

Куль­тура как тако­вая созда­ется для того, чтобы сдер­жи­вать и пре­об­ра­жать инстинкты чело­века. Любой инстинкт нуж­да­ется в вос­пи­та­нии и кон­троле. Надо вос­пи­ты­вать наци­о­нально-пат­ри­о­ти­че­ское чув­ство (чтобы оно было сози­да­ю­щим, а не раз­ру­ша­ю­щим), надо уметь вла­деть поло­вым инстинк­том, надо учить чело­века вла­деть искус­ством речи и мысли. Вот точно так же нужно учить чело­века вла­деть его рели­ги­оз­ным инстинк­том. Но дис­ци­плина рели­ги­оз­ной мысли и жизни, что в тече­ние тыся­че­ле­тия созда­ва­лась в Рос­сии Пра­во­слав­ной Цер­ко­вью, была в одно­ча­сье отброшена.

Рели­ги­оз­ный инстинкт не исчез. Любой инстинкт (в том числе рели­ги­оз­ный) явля­ется неиз­мен­ным антро­по­ло­ги­че­ским фак­то­ром, а потому он неуни­что­жим. Но рели­ги­оз­ный инстинкт в СССР остался без­над­зор­ным. И совсем неуди­ви­тельно, что он начал выки­ды­вать стран­ные штуки.

Прежде всего он сме­нил пред­мет сво­его поиска и формы сво­его выра­же­ния. То, что прежде счи­та­лось свя­ты­ней, пере­стало счи­таться тако­вым. Но немед­ленно яви­лись иные «нумены», иные свя­тыньки, риту­алы и мифы…

Уже фор­мула Мая­ков­ского «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить» отме­чена печа­тью несо­мнен­ного рели­ги­оз­ного энту­зи­азма. Его же уве­ре­ние, что «Мы говоРим.Ленин — под­ра­зу­ме­ваем пар­тия; Мы говоРим.партия — под­ра­зу­ме­ваем Ленин» довольно точно вос­про­из­во­дит хри­сти­ан­скую фор­мулу отно­ше­ний Хри­ста и Церкви. Более того — в поэме «Вла­ди­мир Ильич Ленин» доста­точно ясно про­пи­сы­ва­ется раз­ли­че­ние Улья­нова и Ленина. Ленин — это «дух Рево­лю­ции»; Улья­нов — вре­мен­ное вопло­ще­ние этого духа.

До вполне дог­ма­ти­че­ской отчет­ли­во­сти это рево­лю­ци­о­нист­ское веро­ва­ние будет дове­дено позд­нее Андреем Вознесенским:

Я в Шушен­ском. В лесу слоняюсь.
Такая глушь в лесах моих!
Я думаю, что гениальность
Пере­се­ля­ется в других.

Ухо­дят вре­мена и числа.
Меняет гений свой покров.
Он — дух народа. В этом смысле
Был Лени­ным — Андрей Рублев.

Как по архан­ге­лам келейным
пор­хал огонь неукрощен.
И, может, на секунду Лениным
Был Лер­мон­тов и Пугачев.

Но вот в стране узкоколейной,
шуг­нув испу­ган­ную шваль,
в Улья­нова все­лился Ленин,
так что пиджак тре­щал по швам!

Он дик­то­вал его декреты.
Улья­нов был его техредом.
Наце­лен и лобаст, как линза,
он в гнев­ный фокус собирал,
Что думал зал. И афоризмом
Обру­ши­вал на этот зал.

И часто от бес­сон­ных планов,
упав лицом на кулаки,
Устало гово­рил Ульянов:
«Мне трудно, Ленин. Помоги!»

Когда он хажи­вал с ружьишком,
Он не был Лени­ным тогда,
А Ленин с про­фи­лем мужицким
Брал леген­дарно города!

Вно­сили тело в зал нетопленный,
А он — в тулупы, лбы, глаза,
Ушел в нахму­рен­ные толпы,
Как пар­ти­зан идет в леса…

Он строил, све­тел и двужилен,
страну в такие холода.
Не гово­рите: «Если б жил он!»
Я в Шушен­ском. В лесу слоняюсь.

Такая глушь в лесах моих!
Я думаю, что гениальность
Пере­се­ля­ется в других.
Ухо­дят вре­мена и числа.
Меняет гений свой покров.
Он — дух народа. В этом смысле
Был Лени­ным — Андрей Рублев.

Как по архан­ге­лам келейным
пор­хал огонь неукрощен.
И, может, на секунду Лениным
Был Лер­мон­тов и Пугачев.
Но вот в стране узкоколейной,
шуг­нув испу­ган­ную шваль,
в Улья­нова все­лился Ленин,
так что пиджак тре­щал по швам!

Он дик­то­вал его декреты.
Улья­нов был его техредом.
Наце­лен и лобаст, как линза,
он в гнев­ный фокус собирал,
Что думал зал. И афоризмом
Обру­ши­вал на этот зал.

И часто от бес­сон­ных планов,
упав лицом на кулаки,
Устало гово­рил Ульянов:
«Мне трудно, Ленин. Помоги!»

Когда он хажи­вал с ружьишком,
Он не был Лени­ным тогда,
А Ленин с про­фи­лем мужицким
Брал леген­дарно города!

Вно­сили тело в зал нетопленный,
А он — в тулупы, лбы, глаза,
Ушел в нахму­рен­ные толпы,
Как пар­ти­зан идет в леса…

Он строил, све­тел и двужилен,
страну в такие холода.
Не гово­рите: «Если б жил он!»
Вот если бы умер — что тогда? [203]

Индо­лог Алек­сей Пиме­нов, обра­тив­ший вни­ма­ние на рели­ги­оз­ную нагру­жен­ность поэ­зии Мая­ков­ского и Воз­не­сен­ского, про­чи­тал их строки в соот­вет­ствии со сво­ими про­фес­си­о­наль­ными инте­ре­сами. Он пола­гает, что в них имеет место вос­про­из­ве­де­ние тра­ди­ци­он­ного веди­че­ского веро­ва­ния в пери­о­ди­че­ские вопло­ще­ния без­лич­ност­ного Абсо­люта на земле: «Итак, если Улья­нов-Ленин — еди­ница, то “това­рищ Ленин” с его “дол­гой жиз­нью” — это и есть “мозг”, “сила”, “совесть” рабо­чего класса, т. е. глав­ная цен­ность на Земле. Иными сло­вами: это — выс­шее бытие. Абсо­лют в рож­дав­шейся тогда рели­ги­озно-мифо­ло­ги­че­ской тра­ди­ции боль­ше­визма. Абсо­лют, назы­ва­е­мый Ленин­пар­тия, по суще­ству, не пер­со­ни­фи­ци­ро­ван. Его гра­ницы во вре­мени раз­мыты. Не вечен ли он? Мая­ков­ский не дово­дит до конца этот мотив, но вывод напра­ши­ва­ется именно такой. Без­лич­ность Абсо­люта не делает его, однако, отвле­чен­ным и рас­плыв­ча­тым. Наста­и­вая на ней, поэт, соб­ственно говоря, стре­мится к тому, чтобы как можно ярче выра­зить его неис­чер­па­е­мость, его несво­ди­мость к какой-либо “еди­нице”, пусть самой­вы­да­ю­щейся. Между про­чим, и все­зна­ние, спо­соб­ность “Землю всю охва­ты­вая разом, видеть то, что вре­ме­нем закрыто” — тоже полу­чает допол­ни­тель­ное обос­но­ва­ние, ока­зав­шись при­су­щей не про­сто “герою”, а суб­стан­ции, име­ю­щей много допол­ня­ю­щих друг друга личин. Но ее-то, эту суб­стан­цию, обра­зуют, в нее сли­ва­ются пальцы “мил­ли­о­но­па­лой руки”, “еди­ницы”, утра­тив­шие свою еди­нич­ность в сомкну­том строю. Траур пре­вра­ща­ется во вспышку энту­зи­азма в тот момент, когда масса при­хо­дит в дви­же­ние; и когда именно марш “желез­ных бата­льо­нов про­ле­та­ри­ата” (выра­же­ние реаль­ного, исто­ри­че­ского Ленина) ста­но­вится отве­том на вопрос: кем его заме­нить? Его не надо никем заме­нять, он по-преж­нему здесь, в “страш­ном рывке” Крас­ной пло­щади и в крас­ном зна­мени, раз­ве­ва­ю­щемся над ней. Все скор­бев­шие и шед­шие за гро­бом — они и есть вечно живой Ленин. Инте­ресно, что очень сход­ную трак­товку образа боль­ше­вист­ского вождя можно встре­тить у поэтов — совре­мен­ни­ков Мая­ков­ского, но чрез­вы­чайно дале­ких от него и по поли­ти­че­ским убеж­де­ниям, и по пред­став­ле­ниям о зада­чах поэ­зии. Харак­терно, напри­мер, опре­де­ле­ние, дан­ное Есе­ни­ным: “Скажи, кто такое Ленин? Я тихо отве­тил: он — вы” (Есе­нин С. Сочи­не­ния в двух томах. Т. 2. М, 1956. С. 177). Образ “без­лич­ного” Ленина мы встре­чаем и у собрата В. В. Мая­ков­ского по футу­ризму Вас. Камен­ского! (“Ленин — наше бес­смер­тие” [ЦГАЛИ, фонд 14/97, опись 1])… Мая­ков­ский вос­про­из­вел два важ­ней­ших момента, харак­те­ри­зу­ю­щие пред­став­ле­ния о сакраль­ном, при­су­щие арха­и­че­ским рели­гиям; идею “все­зна­ния” учи­теля и идею без­лич­ного Абсо­люта… Пора­зи­тельно, что, живо­пи­суя свой идеал, они, сами того не желая, совер­шенно бес­со­зна­тельно вос­про­из­во­дили черты арха­и­че­ского рели­ги­оз­ного мыш­ле­ния, важ­ней­шие типо­ло­ги­че­ские осо­бен­но­сти без­от­кро­вен­ных рели­гий древ­него Востока» [204].

К этим наблю­де­ниям стоит только доба­вить, что воз­можна и иная, уже не восточ­ная, а запад­ная и исто­ри­че­ски более близ­кая парал­лель к при­ве­ден­ным поэ­ти­че­ским тек­стам. Это — гно­сти­цизм, про­во­дя­щий чет­кое раз­ли­чие между Иису­сом и Хри­стом. Хри­стос — Боже­ствен­ный дух, под­се­ля­ю­щийся к душе Иисуса в минуту кре­ще­ния в Иор­дане и остав­ля­ю­щий его перед рас­пя­тием… Впро­чем, сам гно­сти­цизм есть попытка язы­че­ского про­чте­ния хри­сти­ан­ского сюжета; попытка пере­тол­ко­вать новизнуНового Завета в кате­го­риях архаики.

Можно также вспом­нить твор­че­ство Андрея Пла­то­нова. В одной из его пове­стей ком­муна назна­чает точ­ную дату постро­е­ния Ком­му­низма. И вот, когда в назна­чен­ный день рано утром глав­ный герой выхо­дит из сво­его барака, он зами­рает, пора­жен­ный и воз­му­щен­ный. Пора­жен он тем, что Солнце всхо­дит на Востоке! Как так — при ком­му­низме све­тило смеет всхо­дить по ста­ро­ре­жим­ному, по-цар­ски?.. Это воз­му­ще­ние пла­то­нов­ского пер­со­нажа довольно точно пере­дает поис­тине кос­ми­че­ский раз­мах замыс­лов и чувств, надежд и веро­ва­ний, кото­рый был при­сущ народ­ному вос­при­я­тию боль­ше­визма. Боль­ше­визм вос­при­ни­мался не как соци­аль­ная про­грамма, а как поис­тине кос­ми­че­ский пере­во­рот, то есть наде­лялся ста­ту­сом рели­ги­оз­ной мисте­рии, кото­рая обла­дает маги­че­ской силой пере­бра­сы­вать адепта с одного плана бытия в дру­гой, «из цар­ства необ­хо­ди­мо­сти — в цар­ство сво­боды» [205].

Когда же энту­зи­азм рели­ги­оз­ного пере­жи­ва­ния ком­му­низма угас, обна­ру­жи­лось, что без крип­то­ре­ли­ги­оз­ной идеи страна не смогла про­жить более срока жизни одного поколения…

Впро­чем, в конце 80‑х гг. рели­ги­оз­ный инстинкт нашей страны про­явил себя неви­дан­ным обра­зом. У нас роди­лась неслы­хан­ная на Земле рели­гия — рели­гия кон­су­мизма. Это форма рели­ги­оз­ного инстинкта, кото­рая исхо­дит из того, что смысл жизни состоит в том, чтобы потреб­лять. Клич «будем есть вкус­нее, больше, пикант­нее» стал вос­при­ни­маться с рели­ги­оз­ным фана­тиз­мом, даже над­ры­вом. Интел­ли­генты бро­си­лись под­счи­ты­вать, «чьи пироги пыш­нее», именно пыш­ность пиро­гов счи­тая кри­те­рием «циви­ли­зо­ван­но­сти» и пре­дель­ным смыс­лом обще­ствен­ной и чело­ве­че­ской жизни… На теле­экраны, нако­нец-то начав­шие пока­зы­вать кар­тинки изоби­лия в запад­ных супер­мар­ке­тах, смот­рели с вос­тор­гом не мень­шим, чем дикари на своих идо­лов… В каче­стве само­оче­вид­ного довода, демон­стри­ру­ю­щего пре­иму­ще­ства одной рели­гии над дру­гой, при­во­ди­лись выкладки социо­ло­гов о том, в стра­нах какой рели­ги­оз­ной тра­ди­ции выше уро­вень мате­ри­аль­ного потребления…

Нако­нец, в начале 90‑х годов рели­ги­оз­ный инстинкт, доселе заго­ня­е­мый в под­по­лье, был рас­кре­по­щен. И начал себя про­яв­лять в самых про­стых, то есть — в самых арха­ич­ных формах.

2. Постсоветская архаика

При­ми­тив­ней­шая форма рели­ги­оз­но­сти — «культ пред­ков». Именно он явля­ется самым мас­со­вым куль­том в пост­со­вет­ской Рос­сии — о чем сви­де­тель­ствуют нескон­ча­е­мые вере­ницы авто­бу­сов, отправ­ля­е­мые город­скими вла­стями на при­го­род­ные клад­бища в день Пасхи (и это при том, что цер­ков­ные пра­вила не пред­по­ла­гают ника­ких заупо­кой­ных молитв в девя­ти­днев­ном про­ме­жутке от Пасхи до Радоницы!).

Не менее арха­ич­ная форма рели­ги­оз­но­сти — тоте­мизм, пред­по­ла­га­ю­щий зави­си­мость чело­века от некиих зве­ру­шек (теле­зри­те­лям тотем­ные веро­ва­ния зна­комы по реклам­ному ролику: «Я — Белый Орел!»). Но разве не тоте­миз­мом явля­ется поваль­ный инте­рес к «восточ­ным кален­да­рям», когда люди с гор­до­стью сви­де­тель­ствуют о себе: «Я — Крыса!» — «А я — Скор­пион! При­ятно позна­ко­миться!»? Люди поис­тине не слы­шат, что они гово­рят. Нарас­хват идут ста­тьи, нося­щие прямо-таки непри­лич­ные назва­ния — «Какое ты дерево?». Запре­дель­ного гра­дуса эти язы­че­ские игрища дости­гают в пред­но­во­год­ние дни. Тут их мас­штаб таков, что впору про­во­дить язы­ко­вую реформу. И вме­сто тра­ди­ци­он­ного «С новым годом» поздрав­лять: «С новым гадом!». Напри­мер: «Закон­чился Год Голу­бой Сви­ньи! Начи­на­ется Год Крас­ной Крысы! С новым гадом вас, доро­гие товарищи!».

Пом­нится, еще апо­стол Павел что-то гово­рил о людях, кото­рые, «назы­вая себя муд­рыми, обе­зу­мели» и вме­сто Бога воз­двигли подо­бия «пти­цам, и чет­ве­ро­но­гим, и пре­смы­ка­ю­щимся, и слу­жили твари вме­сто Творца» (Рим.1:23–25).

Еще одна форма рели­ги­оз­ной арха­ики — это шама­низм. Но что же есть нынеш­ний «кашпир во время чумака», как не форма шаманизма?

Так что надо отда­вать себе отчет в том, что не столько пра­во­сла­вие про­буж­да­ется и наби­рает силу на про­сто­рах Рос­сии, сколько арха­ика. Язычество.

Поста­вим хотя бы мыс­лен­ный экс­пе­ри­мент. Пред­ста­вим, что сред­ний «рос­си­я­нин» ока­зался в ситу­а­ции важ­ного жиз­нен­ного выбора (менять квар­тиру или нет, пере­ез­жать в дру­гой город или нет, сохра­нять семью или нет, менять ли место работы…). И вот он решил зару­читься санк­цией Небес на свой посту­пок. Вопрос: куда он пой­дет за иско­мым бла­го­сло­ве­нием? Вари­анты ответа: 1) Обра­тится к пра­во­слав­ному свя­щен­нику с прось­бой дать совет и бла­го­сло­ве­ние; б) рас­кроет Биб­лию, чтобы в ней попро­бо­вать найти ответ; 3) пой­дет к гадалке; 4) рас­кроет горо­скоп… Доста­точно оче­видно, что сред­ний обы­ва­тель выбе­рет послед­ние два вари­анта. Это и озна­чает, что живем мы в стране прак­ти­ку­ю­щего язы­че­ства [206].

От абсо­лют­ного нуля нам теперь пред­стоит под­ни­маться к вер­шине. Направ­ле­ние этого дви­же­ния доста­точно точно пере­дано назва­нием одной из книг про­то­и­е­рея Алек­сандра Меня: «От магизма к еди­но­бо­жию». Только теперь это уже не век­тор, опи­сы­ва­ю­щий дви­же­ние дале­кой исто­рии, но век­тор пред­по­ла­га­е­мого буду­щего. Несколь­ким поко­ле­ниям теперь пред­стоит про­хо­дить этот труд­ный путь от шама­низма к Запо­ве­дям Вет­хого Завета. Затем еще нужно будет дорасти до Еван­ге­лия. Потом ста­нут понятны Свя­тые Отцы Православия…

3. Революция в языке

Пожа­луй, одним из самых оче­вид­ных сви­де­тельств о глу­бине про­ис­шед­шей рели­ги­оз­ной ката­строфы явля­ется язык. Каж­дый народ, каж­дая куль­тура выра­ба­ты­вает свой базо­вый лек­си­кон основ­ных духовно-нрав­ствен­ных поня­тий. Этот язык поня­тен всем, неза­ви­симо от соци­аль­ного ста­туса и обра­зо­ва­тель­ного ценза. Смерд и князь, стоя в храме, оди­на­ково пони­мали клю­че­вые слова типа «грех», «пока­я­ние», «запо­ведь», «молитва», «бла­го­дать», «спа­се­ние»…

Но сего­дня в нашей стране про­ис­хо­дит смена языка рели­ги­оз­ной куль­туры. Базо­вые слова хри­сти­ан­ской, сре­ди­зем­но­мор­ской куль­туры ухо­дят из нашей жизни. Они либо забы­ва­ются [207]. Либо пере­тол­ко­вы­ва­ются. Как, напри­мер, было пере­тол­ко­вано зна­че­ние слова «пока­я­ние» в зна­ме­ни­том фильме Абу­ладзе (где оно ока­за­лось при­рав­нено к обли­че­нию гре­хов своих пред­ков, для како­вого дея­ния в биб­лей­ском языке есть вообще-то совер­шенно иной тер­мин: хамство).

На место забы­тых и обо­лган­ных слов хри­сти­ан­ской тра­ди­ции в оби­ход при­хо­дят дру­гие. Страна заго­во­рила на оккульт­ном жар­гоне: «карма», «нир­вана», «эгре­гор», «энер­ге­тика», «аст­рал» и т. п.

Одна­жды я общался с пер­во­клаш­ками в самой обыч­ной, свет­ской школе. Начал раз­го­вор с глав­ного — с темы о смерти. Говорю: «Пред­ставьте, что в класс, где учатся малень­кие гусе­ницы, при­шла стар­шая гусе­ница и ска­зала: «Вам ведь уже дово­ди­лось видеть наших сест­ре­нок, гусе­ниц, кото­рые вдруг зами­рают, пере­стают дви­гаться, играться, пре­кра­щают листики жевать… Вы, наверно, дума­ете, что они уми­рают? Нет! Они живут. И даже более того — именно тогда, когда они лежат недвижно, у них рас­тут кры­лышки и они пре­вра­ща­ются в бабочку». Как вы дума­ете, эти малень­кие гусе­ницы пове­рят такому рас­сказу?». Класс дружно кри­чит: «Нет!». — «Но ведь вы-то зна­ете, что и в самом деле из гусе­ниц полу­ча­ются бабочки?» — «Да!». — «Вот также и с чело­ве­ком про­ис­хо­дит. Когда чело­век лежит и ничего уже не может делать, то не думайте, что он и в самом деле совсем умер. Про­сто у его души отросли кры­лышки, и она уле­тела… Понятно?». Класс дружно и радостно согла­ша­ется… Но тут один малец тянет руку, вска­ки­вает из-за парты и воз­гла­шает: «А я знаю, как это назы­ва­ется! Это аст­раль­ное тело называется!»…

Вряд ли именно роди­тели вло­жили это сло­вечко в малыша. Ско­рее это из нью-эйдже­ров­ских мульт­филь­мов и вообще из «эфира», кото­рый весь напол­нен «аст­ра­лом». Блю­сти­тели «отде­ле­ния школы от Церкви» не впус­кают пра­во­сла­вие в школы; а итоге оккульт­ный мусор запол­няет их речь и их головы…

И так ведь отнюдь не только с детьми. Одна­жды после моей лек­ции в Инсти­туте пере­под­го­товки пре­по­да­ва­те­лей при МГУ одна из слу­ша­тель­ниц спро­сила меня: «Ска­жите, почему так бывает, что захо­дишь в один храм и пони­ма­ешь, что вот этому свя­щен­нику не страшно испо­ве­до­ваться. А в дру­гом храме вот так же с пер­вого взгляда ста­но­вится ясно, что к этому свя­щен­нику не то что на испо­ведь, а даже для беседы под­хо­дить не стоит?». Но не успел я открыть рот, как ее соседка уже дает свой ответ: «Ну, это понятно. У пер­вого свя­щен­ника энер­ге­тика поло­жи­тель­ная, а у вто­рого — отри­ца­тель­ная». И зал дружно ее под­дер­жал… От изум­ле­ния я сре­а­ги­ро­вал резко: «Да вы пони­ма­ете, что озна­чает такой ваш отклик? Это зна­чит, что вы уже сек­танты!». Ауди­то­рия, конечно, с этим не согла­си­лась: «Ну, какие же мы сек­танты! Мы ни на какие собра­ния не ходим, гуру не поклоняемся!».

И тут уже спо­кой­нее при­шлось пояс­нять: «При чем тут собра­ния! Вам ведь не нужно дока­зы­вать, что обра­тить чело­века в мою веру озна­чает прежде всего навя­зать ему мой язык. Если он будет гово­рить моим язы­ком, зна­чит он уже будет смот­реть на мир моими гла­зами. Поточ­ному выра­же­нию Вит­ген­штейна, «Гра­ницы моего языка — это гра­ницы моего мира». Чело­век не видит того, обо­зна­че­ния чего нет в его лек­си­коне. Так что язык — это совсем не мелочь. Тот орган, кото­рым чело­век смот­рит на мир — это отнюдь не глаза. Чело­век смот­рит на мир своим язы­ком. То, для чего в моем языке нет слов, для меня не суще­ствует. Я не вижу того, что не могу поиме­но­вать. Хоть пять пар очков будь у меня на носу, но в лабо­ра­то­рии физика я ничего не увижу — ибо нет у меня в запасе тех слов, через кото­рые я могу заме­тить его при­боры. И то, что вы так охотно пере­шли на оккульт­ный лек­си­кон, озна­чает, что именно он вам бли­зок. А это, в свою оче­редь озна­чает, что по сути ваше миро­воз­зре­ние уже про­пи­тано оккуль­тиз­мом — может быть, даже не вполне созна­тельно для вас самих. Ведь сколько есть в рус­ском языке слов для опи­са­ния этой тайны дове­ри­тель­но­сти! Отчего между душами мель­кает искорка дове­рия и пони­ма­ния? — Оттого, что встреч­ный чело­век ока­зался чело­веч­ным, откры­тым, душев­ным, духов­ным, глу­бо­ким; сер­деч­ным, рас­по­ла­га­ю­щим... Сколько еще таких слов есть в нашем языке! Но зачем же все это мно­го­об­ра­зие сми­нать в одно, жар­гон­ное и совер­шенно негу­ма­ни­тар­ное сло­вечко—энер­ге­тика?!».

Слово оче­ло­ве­чи­вает мир, пре­тво­ряет его из «мира в себе» в «мир для меня». Не слу­чайно, что пер­вая запо­ведь, дан­ная Адаму — запо­ведь наре­че­ния имен. Не слу­чайно, что пере­се­ленцы прежде всего дают имена мест­ным рельеф­ным реа­лиям. Горы, леса, ручьи должны пере­стать быть безы­мян­ными — только тогда среди них можно по-чело­ве­че­ски жить. Вообще задача рели­гии — назвать имена, оче­ло­ве­чить мир, окру­жа­ю­щий чело­века. Как? Чело­век оче­ло­ве­чи­вает мир, окуль­ту­ри­вает его тем, что он видит в нем свои смыслы, узнает в нем себя самого, видит свои инте­ресы, дает всему свои имена. Имена — это ори­ен­тиры. Ори­ен­тиры появ­ля­ются там, где есть раз­но­об­ра­зие. Через име­но­ва­ние вещи пере­стают быть рав­ными себе, они начи­нают раз­ли­чаться и отве­чать на наши вопро­ша­ния… Для чело­века очень важно, чтобы мир пере­стал быть безы­мян­ным, чтобы в нем появи­лись чело­ве­че­ские ори­ен­тиры. Важно, чтобы поток жизни, кото­рый про­но­сится через нас, был соот­не­сен с нами.

Поэтому так необ­хо­димо сле­дить за своим язы­ком: слово наде­ляет реаль­но­стью то, что име­нует. Если мы будем гово­рить на оккульт­ном жар­гоне, то мир оккульт­ных духов и энер­гий ста­нет для нас реаль­но­стью и засло­нит собою Бога Еван­ге­лия. Тут поис­тине: от слов своих оправ­да­е­тесь и от слов своих осудитесь.

Типич­ный при­мер исполь­зо­ва­ния ново­яза для совер­ше­ния рели­ги­оз­ного пере­во­рота — это «Роза мира» Дани­ила Андреева.

Самое пока­за­тель­ное в «Розе мира» Дани­ила Андре­ева — это ее язык. Назвать этот язык рус­ским крайне затруд­ни­тельно. Подоб­ный язык — искус­ствен­ный язык, пере­на­сы­щен­ный ново­изоб­ре­тен­ными тер­ми­нами — обы­чен не для хри­сти­ан­ской (в т. ч. и рус­ской) рели­ги­оз­ной тра­ди­ции, а для сек­тан­ской про­па­ганды. Искус­ствен­ный «пти­чий» язык поз­во­ляет уйти от дис­кус­сии и кри­тики. Ведь будь у чита­теля хоть пять выс­ших обра­зо­ва­ний, но он все равно ни в одном уни­вер­си­тете не изу­чал слов, подоб­ных «уиц­ра­ору» и «зато­мису». И тут чита­тель ока­зы­ва­ется перед выбо­ром: или при­нять пра­вила игры, пред­ло­жен­ные про­по­вед­ни­ком и смот­реть на мир его язы­ком и его гла­зами, или отло­жить книгу в сто­рону. Но диа­лог и обсуж­де­ние уже невоз­можны. Как невоз­можна дис­кус­сия на ору­эл­лов­ском «ново­язе».

Для чте­ния этой лите­ра­туры нужно выучить новые тер­мины, опре­де­лить их один через дру­гой, понять их связь между собой и тем самым уже при­нять пра­вила пред­ла­га­е­мой оккульт­ной игры. Чело­век еще не согла­сился стать оккуль­ти­стом, а его уже понуж­дают мыс­лить именно в оккульт­ных тер­ми­нах. Дают спе­ци­аль­ный язык, кото­рый тво­рит свой мир. В резуль­тате про­ис­хо­дит пере­стройка созна­ния. И даже если она еще не про­изо­шла, чело­веку про­сто жалко своих сил, потра­чен­ных на изу­че­ние этого вола­пюка, и потому он будет про­дол­жать дви­гаться в этом направ­ле­нии или сохра­нять хотя бы неко­то­рую вер­ность ему, не будет дистан­ци­и­ро­ваться или осуж­дать этот вари­ант оккультизма.

Также и с мно­го­томьем Бла­ват­ской и Рери­хов. Они нава­ли­ва­ются своей плот­ной гру­дой, окру­жают со всех сто­рон и понуж­дают мыс­лить в их тер­ми­нах и по их зако­нам. Так что то, что не вошло в эти книги или про­ти­во­ре­чит им — уже как бы и не суще­ствует, исче­зает из поля зре­ния и из языка.

В отли­чие от оккульт­ных трак­та­тов, Еван­ге­лие напи­сано на под­черк­нуто народ­ном языке. В нем нет ни одного «бого­слов­ского» или фило­соф­ского тер­мина. Цар­ство Божие в нем упо­доб­ля­ется дрож­жам. Отно­ше­ния Церкви и Хри­ста («тайну гла­голю») — отно­ше­ниям жены и мужа. Язык Еван­ге­лия — это даже не лите­ра­тур­ный язык, а диа­лект койнэ. Еван­ге­лию нечего пря­тать. То, что оно откры­вает, само по себе слиш­ком необычно: Бог при­шел к людям.

И срав­ним эту еван­гель­скую про­зрач­ность с рядо­вой фра­зой из каб­ба­ли­сти­че­ского трак­тата: «После рож­де­ния пар­цуфа Атик в кат­нут он сам делает зивуг на реши­мот 4,3 и рож­дает таким обра­зом свой гад­лут» [208]. Кто воз­мется пере­ве­сти это на язык людей?

Так вот, уже сам язык Д. Андре­ева замы­кает его вне мира хри­сти­ан­ской тра­ди­ции [209].

О «науч­но­сти» и «про­ве­ря­е­мо­сти» постро­е­ний Андре­ева можно судить по его интер­пре­та­ции рас­те­рян­но­сти Ста­лина в начале пер­вых воен­ных дней и по его опи­са­нию всей Вто­рой миро­вой войны: «Вождь испы­ты­вал страх за то, что этой мину­той он дис­кре­ди­ти­ро­вал себя в гла­зах Урпарпа: ею он вызвал в демо­ни­че­ском разуме Шада­на­кара сомне­ние: не хлю­пик ли он?.. Ему всей своей мощью помо­гает Жругр, и Вели­кий Игва Друк­карга поль­зу­ется его спо­соб­но­стью к состо­я­нию «хохха», чтобы вра­зум­лять его и откор­рек­ти­ро­вать его дей­ствия… Деми­ург и Син­клит Рос­сии пре­кра­тили свою транс­фи­зи­че­скую борьбу с Друк­кар­гом в тот момент, когда на эту под­зем­ную цита­дель обру­ши­лись орды чуже­зем­ных игв их цар­ства Клинг­зора. Как отра­же­ние этого, была пре­кра­щена и борьба с теми, кто руко­во­дил Рос­сий­скою дер­жа­вою в Энрофе… К концу войны Жру­гра рас­пи­рала неслы­хан­ная сила. Мно­же­ство игв и раруг­гов пали в борьбе, но уиц­раор окреп так, как нико­гда еще не видели… В состо­я­нии хохха Ста­лин мно­го­кратно вхо­дил в Гаш­шарву, в Друк­карг, где был виден не только вели­ким игвам, но и неко­то­рым дру­гим. Изда­лека ему пока­зы­вали Дигм. Он осто­рожно был про­ве­ден, как бы инког­нито, через неко­то­рые участки Муд­га­бра и Юну­камна, созер­цал чисти­лище и слои магм. Издали, извне и очень смутно он видел даже зато­мис Рос­сии и одна­жды явился сви­де­те­лем того, как туда спу­стился, при­няв про­свет­лен­ное тело, Иисус Хри­стос» [210].

Так что и по языку, и по аргу­мен­та­ции, и по содер­жа­нию, и по источ­ни­кам «Роза мира» Дани­ила Андре­ева — типич­ный при­мер сек­тант­ской литературы.

А то, что эта книга стала «куль­то­вой», озна­чает, что неоязы­че­ство стало самой мас­со­вой рели­ги­оз­ной фор­мой сознания.

Этот диа­гноз не дол­жен изум­лять. Обвал рели­ги­оз­ной куль­туры страны был настолько глу­бок, что совер­шенно понятно, что из этой веч­ной мерз­лоты ате­изма рели­ги­оз­ное чув­ство не смо­жет сразу пере­прыг­нуть к высо­там. Наша страна сего­дня обре­чена на то, чтобы вкратце пройти всю рели­ги­оз­ную исто­рию чело­ве­че­ства (наде­юсь, что это будет вкратце).

4. Прощание с мифом о науке

Но есть такие осо­бен­но­сти совре­мен­ной жизни, кото­рые дают осно­ва­ния пра­во­слав­ным с осто­рож­ным опти­миз­мом смот­реть в свое буду­щее… Да, конечно, хри­сти­а­нин дол­жен чер­пать осно­ва­ния для опти­мизма в своей вере. «Все упо­ва­ние мое на Тя воз­ла­гаю…». Но Гос­подь нередко Свою волю осу­ществ­ляет через пере­ком­би­ни­ро­ва­ние исто­ри­че­ских фак­то­ров. Вспом­ним: от еги­пет­ского раб­ства Гос­подь спас Изра­иль «мыш­цею Своею». А от вави­лон­ского плена? — Не анге­лов послал Гос­подь для облег­че­ния поло­же­ния Своей пле­нен­ной Церкви, а пер­сов… Чудо нельзя вклю­чать в свои зем­ные рас­четы: не иску­шай Гос­пода Бога тво­его (Мф.4:7). Не смея утвер­ждать, что вот тогда-то, при таких обсто­я­тель­ствах и с такой-то целью Гос­подь явит нам нечто чрез­вы­чай­ное, я про­бую рас­смот­реть волю Про­мысла в житей­ских подроб­но­стях… Итак, что же в совре­мен­ном мире может спо­соб­ство­вать росту Церкви Хри­сто­вой? Когда-то Про­мысл при­звал рим­лян опо­я­сать мир кир­пич­ными доро­гами, по кото­рым сна­чала шли рим­ские леги­оны, поч­та­льоны и чинов­ники, а затем пошли апо­столы. Какие же дороги Про­мысл раз­во­ра­чи­вает под ногами совре­мен­ных миссионеров?

На наших гла­зах завер­ша­ется эпоха Про­све­ще­ния. Ухо­дят два ее фун­да­мен­таль­ных мифа: миф о Науке и миф о Прогрессе.

Ослаб­ле­ние мифа о Науке при­вело к зату­ха­нию кон­фликта между хри­сти­ан­ством и наукой.

Обще­ствен­ное созна­ние конца XX века стало более тер­пи­мым и более плю­ра­ли­стич­ным, нежели сто лет назад. Во вся­ком слу­чае, язык есте­ствен­но­на­уч­ной мысли, при­зна­вав­шийся един­ственно пра­во­моч­ным сто лет назад, теперь уже не счи­та­ется таковым.

Во-пер­вых потому, что XX век стал веком оформ­ле­ния иных, нежели мате­ма­ти­че­ская, науч­ных пара­дигм. Обрели строго науч­ные и про­ве­ря­е­мые методы мно­гие гума­ни­тар­ные дис­ци­плины. Линг­ви­стика, пси­хо­ло­гия, исто­рия, социо­ло­гия, эпи­сте­мо­ло­гия пока­зали, что воз­можно науч­ное иссле­до­ва­ние мира людей, при­чем такое, кото­рое будет вестись на языке именно людей, а не посред­ством только мате­ма­ти­че­ских фор­мул и сим­во­лов. И это открыло путь для нового инте­реса к рели­ги­оз­ной жизни, и для нового пони­ма­ния рели­ги­оз­ного опыта людей.

Во-вто­рых, к концу XX века поте­рял оча­ро­ва­ние сци­ен­тист­ский миф. Этот миф пола­гал, что наука есть не только мерило всех чело­ве­че­ских дей­ствий, мыс­лей, чувств и фан­та­зий, но и един­ствен­ное сред­ство к раз­ре­ше­нию всех чело­ве­че­ских про­блем (позна­ва­тель­ных, соци­аль­ных, пси­хо­ло­ги­че­ских и т. п.). Этот сци­ен­тист­ский миф о все­си­лии науки ухо­дит. Обще­ство (в том числе науч­ное сооб­ще­ство) откры­вает, что одного языка недо­ста­точно для того, чтобы опи­сать все мно­го­об­ра­зие мира, в кото­ром живет чело­век — даже если это язык науки. Рядом должны быть и иные языки. Иные объ­яс­ни­тель­ные модели. Язык музыки и язык фило­со­фии, язык поэ­зии и язык мифа…

Еще в начале века обще­рас­про­стра­нен­ным было убеж­де­ние, что даже этика должна быть науч­ной [211]. Сего­дня акцент ско­рее иной: наука должна быть нрав­ствен­ной. А зна­чит, наука может быть откры­той для сопо­став­ле­ния с еван­гель­ским уче­нием — но уже не для того, чтобы судить Еван­ге­лие по своим лека­лам, а ради того, чтобы самой впу­стить в себя чело­ве­че­ское, нрав­ствен­ное измерение.

Еще в 1968 году Юрий Куз­не­цов отра­зил эту перемену:
Эту сказку счастливую

Слы­шал я на тепе­реш­ний лад:
Как Ива­нушка во поле вышел
И стрелу запу­стил наугад.
Он пошел в направ­ле­нье полета
По среб­ри­стому следу судьбы.

И попал он к лягушке в болото
За три моря от отчей избы.
«При­го­дится на пра­вое дело» —
Поло­жил он лягушку в платок.
Вскрыл ей белое цар­ское тело
И пустил элек­три­че­ский ток.

В дол­гих муках она умирала
В каж­дой жилке сту­чали века,
И улыбка позна­нья играла
На счаст­ли­вом лице дурака.
Эту сказку счастливую

Слы­шал я на тепе­реш­ний лад:
Как Ива­нушка во поле вышел
И стрелу запу­стил наугад.
Он пошел в направ­ле­нье полета
По среб­ри­стому следу судьбы.
И попал он к лягушке в болото
За три моря от отчей избы.

«При­го­дится на пра­вое дело» —
Поло­жил он лягушку в платок.
Вскрыл ей белое цар­ское тело
И пустил элек­три­че­ский ток.
В дол­гих муках она умирала
В каж­дой жилке сту­чали века,
И улыбка позна­нья играла
На счаст­ли­вом лице дурака.

И то, что Цер­ковь отсто­яла свое право на иной язык, иной путь позна­ния, иное изме­ре­ние чело­века, теперь ока­за­ва­ется пред­ме­том не кри­тики, а понимания.

Исчезла необ­хо­ди­мость в натуж­ных уси­лиях по адап­та­ции Биб­лии к «послед­ним науч­ных дан­ным». Можно про­сто гово­рить: «Это повест­во­ва­ние озна­чает то-то, и оно нахо­дится в такой-то смыс­ло­вой связи вот с этим и созна­тельно кон­тра­сти­рует вот с таким-то утвер­жде­нием и верованием».

Обе сто­роны осо­знают гра­ницы своей ком­пе­тент­но­сти — спу­стя века вос­при­няв муд­рые слова кар­ди­нала Баро­ния, повто­рен­ные Гали­леем: «Наме­ре­ние Свя­щен­ного Писа­ния в том, чтобы научить нас тому, как идти на небо, а не тому, как вра­ща­ется небо» [212]. А зна­чит, резко сни­жа­ется воз­мож­ность втор­же­ния в то про­стран­ство, кото­рое под­ле­жит осмыс­ле­нию иным язы­ком, и соот­вет­ственно, сни­жа­ется воз­мож­ность кон­фликта с хра­ни­те­лями иного языка.

Впро­чем, и в былые вре­мена не было кон­фликта Церкви и науки. Был (и будет) лишь кон­фликт Церкви со сци­ен­тиз­мом как с идео­ло­гией. Но хотя все­рьез кон­фликта с нау­кой не было нико­гда, миф о кон­фликте хри­сти­ан­ства и науки был. Сего­дня же есть осно­ва­ния к тому, чтобы этот миф изжить. Осно­ва­ние довольно про­стое: все позна­ется в сравнении.

Пока хри­сти­ан­ство было един­ствен­ным вне­на­уч­ным, рели­ги­оз­ным сек­то­ром обще­ствен­ной жизни, каза­лось, что оно нахо­дится в несов­ме­сти­мых отно­ше­ниях с нау­кой. Но когда в конце XX века в мас­со­вое созна­ние стали активно вли­ваться нехри­сти­ан­ские рели­ги­оз­ные идеи, стало оче­видно, что они несрав­нимо дальше отстоят от науч­ных стан­дар­тов дока­за­тель­но­сти и раци­о­наль­но­сти, нежели хри­сти­ан­ское богословие.

Обще­ствен­ное созна­ние, отходя от сци­ен­тист­ской край­но­сти, уда­ри­лось в край­ность про­ти­во­по­лож­ную. Прежде оно склонно было забы­вать, что вера есть необ­хо­ди­мый «экзи­стен­циал» чело­ве­че­ской жизни. Теперь верую! още­ти­ни­лось про­тив любых попы­ток выве­сти его на диа­лог с разумом.

Совет­ское созна­ние твердо усво­ило тезис о несов­ме­сти­мо­сти разума и веры. И в былые годы обы­ва­тель делал из этого тезиса вполне чет­кий вывод: «Раз вера и зна­ние несов­ме­стимы, я выби­раю разум — и долой пред­рас­судки!». Сего­дня пост­со­вет­ский обы­ва­тель делает свой выбор, исходя из всё того же убеж­де­ния. Только вот мода изме­ни­лась, и потому этот вывод зву­чит так: «Раз вера и разум несов­ме­стимы, я выби­раю веру — и отстаньте от меня вы с вашей логикой!».

И потому впору выра­ба­ты­вать у себя мили­цей­скую инто­на­цию: при встрече с про­по­вед­ни­ками и авто­рами сен­са­ци­он­ных откры­тий постав­лен­ным голо­сом надо строго так и спо­койно спра­ши­вать: «Граж­да­нин! Предъ­явите Ваши аргументики!».

К моему сожа­ле­нию, из нашего оби­хода ушло сло­вечко, столь пугав­шее меня в сту­ден­че­ские годы. Пред­став­ля­ете, высту­пает сту­дент-вто­ро­курс­ник на семи­наре. При под­го­товке к докладу он про­чи­тал пол­торы ста­тьи на задан­ную тему, допол­нил их всем неимо­вер­ным запа­сом своей эру­ди­ции — и зали­ва­ется соло­вьем, и откры­вает новые зако­но­мер­но­сти все­лен­ной и исто­рии, и идеи выдви­гает столь оше­лом­ляще новые, что даже Нильс Бор (с его афо­риз­мом «Эта идея недо­ста­точно безумна, чтобы быть истин­ной») не усо­мнился бы в их двух­сот­про­цент­ной истин­но­сти. Если бы сту­денту предо­ста­вили еще две минутки — он бы несо­мненно открыл «все­об­щую тео­рию всего»… И тут этот лысый доцент скучно смот­рит на тебя поверх очков и уны­лым голо­сом гово­рит: «Обос­нуйте, коллега…».

Какое там «обос­нуйте!» — «А я так ощу­щаю!». «А мне вчера был голос!», «Да ведь так ска­зал сам Учи­тель!», «Хотите про­ве­рить? — Как вый­дете в аст­рал, так сразу направо!».

Ушли в про­шлое те вре­мена, когда хри­сти­а­нину надо было с опас­кой всмат­ри­ваться в науч­ные сферы. Сего­дня и цер­ковь, и науку тес­нит общий недуг нашего наци­о­наль­ного бытия: воин­ству­ю­щий оккуль­тизм. Так мы ока­за­лись объ­еди­нены непри­яз­нью попу­ляр­ного оккульт­ного про­по­вед­ника В. Нали­мова: «Наша задача — открыть путь Кос­ми­че­скому созна­нию. Этому мешает наша куль­тура, в част­но­сти, такие ее состав­ля­ю­щие, как уста­рев­шая дог­ма­ти­зи­ро­ван­ность рели­гии, излиш­няя логи­зи­ро­ван­ность (а потому и меха­ни­стич­ность) науки… В дру­гих рабо­тах я уже писал об ожи­да­нии кос­ми­че­ского вме­ша­тель­ства в зем­ные дела: в нынеш­ней пла­не­тар­ной ситу­а­ции можно наде­яться на вме­ша­тель­ство кос­ми­че­ских сил… Марк­сист­ско-ленин­ское пра­во­сла­вие не изме­нит соци­аль­ную ситу­а­цию» [213].

В мире, для кото­рого харак­терно все­ве­рие, про­по­ведь веры только хри­сти­ан­ской — это при­зыв к раз­ли­че­нию, огра­ни­че­нию, дис­ци­плине. То есть — при­зыв к ответ­ствен­но­сти и интел­лек­ту­аль­ной работе. Во вре­мена, в кото­рые судьба разума выра­жа­ется при­сло­вьем «Крыша едет не спеша, тихо шифе­ром шурша…», схо­ла­стич­ность, стро­гость и логич­ность тео-логии — это контр­форс, укреп­ля­ю­щий стену раци­о­наль­ной тра­ди­ции. Без этого контр­форса, сне­сен­ного еще в начале XX века, и всё зда­ние евро­пей­ского раци­о­на­лизма начало расползаться.

Сим­во­лом того, что про­изо­шло с нами, для меня стал район Страст­ной пло­щади. Korда-то здесь стоял Страст­ной мона­стырь. Его как «цита­дель мра­ко­бе­сия и неве­же­ства» взо­рвали. Рели­гию заме­нили Куль­ту­рой. Пло­щадь вме­сто Страст­ной стала Пуш­кин­ской. Вме­сто мона­стыря поста­вили кино­те­атр «Рос­сия». Напро­тив него открыли круп­ней­ший мага­зин науч­ной лите­ра­туры в Москве — «Ака­де­мкнигу».

Но нача­лись демо­кра­ти­че­ские 90‑е годы. Поскольку Куль­тура эли­тарна — она была изгнана с этих пло­ща­дей. При­вок­заль­ная (по сути своей) забе­га­ловка «Мак­до­нальдс» стала глав­ной точ­кой при­тя­же­ния всего рай­она. Кино­те­атр стал ноч­ным клу­бом со стрип-шоу. У памят­ника Пуш­кину встала рав­но­ве­ли­кая ему реклам­ная пив­ная бутылка. А еще раньше книж­ный мага­зин закрылся на перестройку.

Когда же я зашел в него по окон­ча­нии ремонта, то был сра­жен запа­хом, встре­тив­шим меня у две­рей. Нет, это не был запах све­жей краски. Это был запах горя­щего коро­вьего помета (из кото­рого дела­ются «аро­ма­ти­че­ские палочки» индий­ских куль­тов). «Ака­де­мкнига» пре­вра­ти­лась в центр тор­говли аму­ле­тами, книж­ками по магии, кол­дов­ству и «эзо­те­рике»…

Не «сво­бо­до­мыс­лие» при­хо­дит в мас­со­вом созна­нии на смену хри­сти­ан­ской дог­ма­тике, а баналь­ней­шее без­мыс­лие. Если оста­вить свой рели­ги­оз­ный инстинкт бес­при­зор­ным, если кор­мить его чем попало и поз­во­лять ему питаться обрыв­ками мод, спле­тен и «эзо­те­рик», то вырас­тет он в нечто стран­ное, бес­связ­ное и язы­че­ское. Эсте­ти­че­ский вкус в чело­веке вос­пи­ты­вают. К логи­че­ски-после­до­ва­тель­ному и взве­шен­ному мыш­ле­нию — при­учают. Искус­ству речи — обу­чают. Так почему же рели­ги­оз­ное чув­ство совре­мен­ные интел­ли­генты остав­ляют без при­смотра, без систе­ма­ти­че­ского обра­зо­ва­ния и вос­пи­та­ния? Тот, кто не при­ла­гает уси­лий к изу­че­нию пра­во­слав­ной мысли (мне, мол, не нужны догмы), ока­зы­ва­ется в плену у без­мыс­лия. Он под­чи­няет себя неуло­вимо-туман­ным и логи­че­ски бес­связ­ным соб­ствен­ным «ощу­ще­ниям» и обще­при­ня­тым «мне­ниям». Отка­зав­шись от изу­че­ния мно­го­ве­ко­вой тра­ди­ции хри­сти­ан­ской мысли, он со сво­ими хилыми позна­ни­ями из обла­сти «науч­ного ате­изма» ока­зы­ва­ется один про­тив леги­о­нов неоязы­че­ских и сек­тант­ских проповедников.

От неве­рия мода бро­са­ется во все­ве­рие, минуя трез­вую сере­дину Традиции.

Сего­дня впору не зазы­вать в храмы, а оса­жи­вать вхо­дя­щих в них: Ты все­рьез пони­ма­ешь, куда ты при­шел и зачем? Ты зна­ешь, как твоя жизнь изме­нится, если ты ста­нешь хри­сти­а­ни­ном? Ты готов выне­сти эти изме­не­ния? Именно бого­сло­вие тут уместно — как спо­соб соот­не­се­ния с пред­ме­том веро­ва­ния всей пери­фе­рии, всех подроб­но­стей жизни чело­века. Бого­сло­вие при­звано спра­ши­вать: в вер­ном ли месте ты про­вел гра­ницу между твоей хри­сти­ан­ской верой и тво­ими взгля­дами по иным вопро­сам жизни? Ино­гда чело­век ста­но­вится слиш­ком мни­тель­ным, и тогда он скло­нен видеть соблазн и угрозу для своей веры, там, где их на самом деле нет. Но чаще про­ис­хо­дит наобо­рот: чело­век слиш­ком рано раз­во­дит хри­сти­ан­ство и жизнь, пола­гая, что вере нет дела до таких-то запо­вед­ни­ков его души и при­вы­чек его жизни и речи.

Бого­сло­вие напо­ми­нает, что думать надо и в мире рели­гии. Мысль же есть раз­ли­че­ние. Раз­ли­че­ние пред­по­ла­гает уме­ние выби­рать. Выбор пред­по­ла­гает реши­мость ска­зать нет тому, что несов­ме­стимо с тем, чему уже ска­зано да.

В пер­вые же дни моей учебы в семи­на­рии в нашем классе про­изо­шел весьма зна­ме­на­тель­ный раз­го­вор. При нашем зна­ком­стве друг с дру­гом, уяс­няя, «кто как дошел до жизни такой», мы вдруг обна­ру­жили, что один из нас был ком­со­моль­цем… Нет, ком­со­моль­цами были мы все. Но в моем классе прак­ти­че­ски все шли одним и тем же путем: в 14 лет всту­пали в ком­со­мол, в 17 — в инсти­тут, лет в 20 кре­сти­лись, апо­сле инсти­тута шли в семи­на­рию… Но один из быв­ших ком­со­моль­цев, как, ока­за­лось, был попо­ви­чем. Это зна­чит, что, будучи в отли­чие от нас с дет­ства цер­ков­ным чело­ве­ком, он тем не менее всту­пил в орга­ни­за­цию, мягко говоря, нецер­ков­ную. Но в ответ на мой воз­му­щен­ный воз­глас: «Да как же ты посмел всту­пить в ате­и­сти­че­скую орга­ни­за­цию!» — он спо­койно отве­тил: «А с чего это ты взял, что это ате­и­сти­че­ская орга­ни­за­ция?». Я, конечно, тут же цити­рую пункт 1 Устава ВЛКСМ: «Член ВЛКСМ обя­зан вести борьбу с рели­ги­оз­ными пред­рас­суд­ками»… И что же я слышу в ответ? — «Пра­вильно. Но ведь в этом же и состоит моя пер­вей­шая обя­зан­ность в каче­стве христианина!».

И по сути это глу­боко верно: вера все­гда вклю­чает в себя эле­мент борьбы с суе­ве­ри­ями. Бого­слов­ский разум все­гда оса­жи­вает рели­ги­озно-фольк­лор­ные, маги­че­ские и язы­че­ские «пред­рас­судки».

Тра­ди­ции мысли, поз­во­ля­ю­щие про­ве­рять «духов­ные ощу­ще­ния», были устра­нены ате­и­сти­че­ским вос­пи­та­нием. А ведь эти тра­ди­ции и так не были проч­ными в нашей стране. Рос­сия была един­ствен­ной евро­пей­ской стра­ной, в кото­рой в состав уни­вер­си­те­тов не вхо­дили факуль­теты тео­ло­гии. Эта дистан­ция между бого­сло­вием и уни­вер­си­те­тами ока­за­лась вза­имно вред­ной. Без воз­мож­но­сти посто­ян­ного обще­ния, дис­кус­сии, диа­лога, бого­словы нередко не заме­чали тех аспек­тов своей про­по­веди, кото­рые ста­но­ви­лись все более про­бле­ма­ти­зи­ру­е­мыми в созна­нии свет­ской интел­ли­ген­ции. А уни­вер­си­тет­ская интел­ли­ген­ция, будучи лишен­ной воз­мож­но­сти част­ного, неофи­ци­аль­ного, повсе­днев­ного кон­такта с бого­сло­вами, ока­за­лась пора­зи­тельно бес­по­мощ­ной перед лицом сна­чала спи­ри­ти­че­ских, а потом и ате­и­сти­че­ских бро­шю­рок [214]. И вот в эту лакуну и при­шли кафедры «науч­ного ате­изма», сего­дня сме­ня­е­мые кафед­рами оккуль­тизма (ино­гда назы­ва­ю­щего себя «валео­ло­гией»). И уже «заве­ду­ю­щий лабо­ра­то­рией синер­ге­тики МГУ» в уни­вер­си­тет­ском изда­тель­стве издает книгу «Вве­де­ние в совре­мен­ную магию» [215].

А вроде бы обра­зо­ван­ные люди зачи­ты­ва­ются аст­ро­ло­ги­че­скими про­гно­зами в стиле гло­бов­ских: «Деся­тый век — начало кре­сто­вых похо­дов. Раз­ру­ши­тель­ные войны, кре­ще­ние Руси. Еще пять­сот лет назад — паде­ние Рима, вели­кое пере­се­ле­ние наро­дов. Еще пять­сот — эпоха Авгу­ста, и, нако­нец, еще пять­сот — появ­ле­ние Спа­си­теля Хри­ста. Нынеш­ний парад пла­нет начался в 1982 году… В 1996 году Уран вой­дет в знак Водо­лея, что будет озна­чать новые реформы, новые пово­роты, новые имена и новое, если хотите, прав­ле­ние. Не исклю­чено, что во главе госу­дар­ства ста­нет жен­щина. После жен­щины-пра­ви­теля в Рос­сии ожи­да­ется еще один лидер, по раз­маху реформ подоб­ный Петру I. В 97 или 98 году будет пред­при­нята попытка вер­нуться назад, в про­шлое, однако она не увен­ча­ется успе­хом. И нако­нец, 11 авгу­ста 1999 года про­изой­дет пер­вое зача­тие эпохи Водо­лея, за кото­рым после­дует рож­де­ние нового Спа­си­теля мира Сау­ше­анты, что озна­ме­нует вто­рое при­ше­ствие Хри­ста. 11 авгу­ста — не слу­чайно дата рож­де­ния Кашпи­ров­ского. Появ­ле­ние гос­по­дина Кашпи­ров­ского обу­слов­лено тем, что он вольно или невольно под­го­то­вит при­ше­ствие Спа­си­теля мира… Роко­вым для США ста­нет 44‑й пре­зи­дент, во время прав­ле­ния кото­рого раз­ви­тие Аме­рики пой­дет по обрат­ному пути (Буш (стар­ший — А.К) — 41‑й). Штаты снова рас­ко­лются на два враж­ду­ю­щих лагеря — Север и Юг. В XXI веке Европу ожи­дает чер­ное наше­ствие, ибо в Африке про­изой­дет мута­ция, при кото­рой чело­век может заново пре­вра­титься в обе­зьяну. Оста­но­вят афри­кан­цев только народы Рос­сии» [216].

Ну ладно — того, что на деле слу­чи­лось в 90‑х годах, слу­ша­тели и пуб­ли­ка­торы этих откро­ве­ний не знали. Но в какое же место засу­нул свой разум жур­на­лист, про­пу­стив­ший мимо ушей заве­ре­ния аст­ро­лога, о том, будто кре­сто­вые походы нача­лись в деся­том веке (вме­сто конца один­на­дца­того), а Хри­стос якобы родился за пять­сот лет до импе­ра­тора Авгу­ста, то есть в пятом веке до Рож­де­ства Хри­стова? [217]

Итак, к началу XXI века вновь созда­лись усло­вия для стра­те­ги­че­ского союза Церкви и науки. Ведь самый про­стой путь к соеди­не­нию — это обре­те­ние общего врага. Таким общим вра­гом уче­ных и свя­щен­ни­ков явля­ется оккуль­тизм (трудно под­счи­тать — кому доста­ется больше бран­ных слов из уст Е. П. Бла­ват­ской — пер­вым или вто­рым) [218].

Когда-то (в Сред­ние века и в начале Нового Вре­мени) хри­сти­ан­ство бук­вально выпе­сто­вало рож­де­ние науч­ной кар­тины мира. Меха­ни­цизм (а именно меха­ни­цист­ской была пер­вая науч­ная кар­тина мира) был нужен Церкви для того, чтобы изгнать из созна­ния людей остатки ани­мизма. Не жела­ния духов и не капризы сти­хий («при­рода не тер­пит пустоты») явля­ются при­чи­ной собы­тий, про­ис­хо­дя­щих в мире, но без­лич­ност­ные законы, создан­ные Твор­цом и доступ­ные мате­ма­ти­че­скому опи­са­нию. В XVIII веке наука под­росла, и как вся­кий под­ро­сток, начала скан­да­лить с мате­рью. Сей­час уже доста­точно оче­видно, что пово­дов для скан­да­лов нет. Но есть повод для союза: пора оса­жи­вать не в меру буй­ные изли­я­ния рели­ги­оз­ной фантазии.

6. Прощание с мифом о прогрессе

Вто­рая черта, при­су­щая совре­мен­ному мас­со­вому созна­нию, и дела­ю­щая его более откры­тым для диа­лога с пра­во­сла­вием, состоит в суще­ствен­ных изме­не­ниях в вос­при­я­тии времени.

В раз­ные эпохи чело­век по-раз­ному ори­ен­ти­ру­ется во вре­мен­ном про­стран­стве. Он по-раз­ному ощу­щает свое место в потоке вре­мен. Напри­мер, в Древ­нем Меж­ду­ре­чьи «про­шлое по-аккад­ски — ум пани, дословно дни лица/переда. Буду­щее — ахрату, обра­зо­вано от корня со зна­че­нием быть позади. Обра­щен­ность к про­шлому свой­ственна куль­ту­рам древ­но­сти и сред­не­ве­ко­вья» [219]. Это озна­чало, что чело­век арха­и­че­ского образа мыс­лей жил, будучи обра­щен­ным в про­шлое. Для чело­века арха­ич­ного, тра­ди­ци­он­ного склада, допу­стимо только такое дей­ствие в совре­мен­но­сти, кото­рое имеет свой архе­тип в про­шлом. И поэтому он вос­про­из­во­дит его сегодня.

И должна была появиться рели­гия древ­него Изра­иля для того, чтобы изме­нить такое пере­жи­ва­ние исто­рии. У евреев эпохи Исхода не было такого про­шлого, кото­рым можно было гор­диться и кото­рому можно было под­ра­жать. Не было своей земли, а был Бог и была надежда на буду­щее. И в резуль­тате скла­ды­ва­ется мес­си­ан­ская кар­тина исто­рии, в кото­рой в буду­щем нас ожи­дает гораздо более важ­ное собы­тие, чем всё, что могло быть в про­шлом. Так в сере­дине I тыся­че­ле­тия до н. э. под вли­я­нием мес­си­ан­ских уче­ний и эсха­то­ло­ги­че­ских ожи­да­ний и выс­шая зна­чи­мость, и глав­ное вни­ма­ние людей были пере­не­сены с про­шлого на будущее.

Хри­сти­ан­ство услож­нило такую линей­ную кар­тину мира, потому что хри­сти­а­нин ощу­щает себя нахо­дя­щимся в отрезке вре­мени, для кото­рого оди­на­ково важны и про­тон и эсха­тон. Под про­то­ном в дан­ном слу­чае име­ется в виду собы­тие пер­вого при­хода Хри­ста, а эсха­тон — это послед­няя точка миро­вой исто­рии, вто­рое при­ше­ствие Хри­ста. И хри­сти­а­нин обра­щен в буду­щее. Когда хри­сти­ане полу­чили в дар от импе­ра­тора Кон­стан­тина пуб­лич­ные зда­ния рим­ской импе­рии, то есть бази­лики, хри­сти­ане внесли только одну новую деталь в архи­тек­тур­ное устро­е­ние этих зда­ний. Появи­лась алтар­ная апсида, полу­кру­жие в восточ­ной части этих зда­ний, и свя­зана эта деталь была с самой сутью хри­сти­ан­ской надежды. Хри­сти­ане молятся на восток, потому что с Востока ожи­дают зна­ме­ние при­ше­ствия Сына Чело­ве­че­ского, и эта жажда выйти за пре­делы исто­рии, обра­щен­ность к послед­нему буду­щему смогла выгнуть даже камен­ную укладку храма.

Но затем, в своей секу­ляр­ной форме это мес­си­ан­ское пере­жи­ва­ние линей­ной исто­рии и поро­дило миф о про­грессе. С точки зре­ния Маркса вся исто­рия до про­ле­тар­ской рево­лю­ции это пре­ди­сто­рия, а насто­я­щая исто­рия нач­нется в буду­щем, когда пра­виль­ная пар­тия пра­виль­ного класса возь­мет власть в свои руки. Рели­ги­оз­ная жажда Гря­ду­щего Цар­ства Божия сме­ни­лась верой в воз­мож­ность само­сто­я­тель­ного удо­вле­тво­ре­ния чело­ве­че­ством своих сущ­ност­ных потреб­но­стей (в том числе позна­ва­тель­ных и экзи­стен­ци­аль­ных). В рам­ках исто­рии, не выходя за ее пре­делы, не транс­цен­ди­руя ее, «добьемся мы осво­бож­де­нья своею соб­ствен­ной рукой». И каж­дый час, и каж­дое поко­ле­ние при­бли­жают нас к этому конеч­ному тор­же­ству «иде­а­лов демократии».

Миф о про­грессе пред­по­ла­гал, что каж­дое поко­ле­ние обре­чено на то, что бы жить лучше своих отцов. Чем совре­мен­нее — тем умнее. Чем умнее — тем совер­шен­нее. Чем совер­шен­нее — тем нрав­ствен­нее. И поэтому век­тор, про­чер­чен­ный от про­шлого к буду­щему, в общих чер­тах сов­па­дает с дви­же­нием от неве­же­ства ко зна­нию, от зла к добру («Из тени в свет перелетая»).

И вот этот фун­да­мен­таль­ный миф о Про­грессе на наших гла­зах рушится. Опыт два­дца­того века ока­зался слиш­ком стра­шен, опыт граж­дан­ских и миро­вых войн, опыт Гулага и Холо­ко­ста ока­зался слиш­ком тра­ги­чен, чтобы про­дол­жать верить в некий авто­ма­ти­че­ский опти­мизм миро­вой истории.

Уже немыс­лимо ломо­но­сов­ское лико­ва­ние: «Бла­жен­ство Обще­ства все­дневно воз­рас­тает» [220]. Меня­ется цен­ност­ная окраска слов. Еще несколько лет назад такие слова, как «про­грес­сив­ный», «новый», «новей­ший», «модер­нист­ский», «аван­гард­ный», «совре­мен­ный» вос­при­ни­ма­лись как одно­значно пози­тив­ные. Напро­тив, слова типа «кон­сер­ва­тив­ный», «тра­ди­ци­он­ный», «арха­ич­ный», «древ­ний», «ста­рый» счи­та­лись эпи­те­тами, несу­щими в себе нега­тив­ную харак­те­ри­стику. Сего­дня же это уже явно не так.

Если бы лет два­дцать назад, в пору гор­ба­чев­ской «модер­ни­за­ции соци­а­лизма», я попро­бо­вал бы напи­сать фило­соф­скую книгу, кото­рая стала бы рыноч­ным бест­сел­ле­ром, и решил бы для этого при­спо­со­биться к гос­под­ству­ю­щим обще­ствен­ным вку­сам, я дол­жен был для своей книги при­ду­мать назва­ние в стиле «Новей­шие дис­кус­сии в совре­мен­ной запад­ной фило­со­фии». Но если бы я поже­лал напи­сать столь же про­да­ва­е­мую книгу в послед­ние годы XX века, то мне нужно было бы поис­кать иную тема­тику и иное назва­ние. Ска­жем — «О риту­а­лах и магии древ­него Востока».

Изме­не­ние в вос­при­я­тии вре­мени видно даже из того, как люди кри­ти­куют пра­во­сла­вие. Еще в начале 90‑х годов самый рас­хо­жий упрек в адрес пра­во­сла­вия, выска­зы­ва­е­мый нецер­ков­ными людьми, зву­чал так: «Ну, что вы ко мне при­стали с этими вашими сред­не­ве­ко­выми дог­мами! Пора бы уже мыс­лить по-совре­мен­ному! Вот берите при­мер с про­те­стан­тов — какие они совре­мен­ные, дина­мич­ные, не то что вы, пра­во­слав­ные, застыв­шие в своей сред­не­ве­ко­вой непо­движ­но­сти». Но уже в конце 90‑х годов дежур­ное блюдо анти­цер­ков­ного меню пере­ме­ни­лось. Теперь все чаще при­хо­дится слы­шать: «Да как вы, хри­сти­ане, можете пре­тен­до­вать на зна­ние под­лин­ного Уче­ния! Вы же ведь слиш­ком молоды для того, чтобы быть истин­ной Тра­ди­цией. Вам всего-то две тысячи лет. А вот то ли дело древ­ний буд­дизм и вообще муд­рость древ­ней Индии!»

О том, как в наше (как все­гда, пере­ход­ное) время дво­ятся иде­алы, можно судить по заве­ре­ниям оккульт­ных сект. Одни и те же изда­ния, лек­торы и кружки то реко­мен­дуют себя в каче­стве «новей­шего уче­ния», гораздо более отве­ча­ю­щего совре­мен­ным запро­сам духа, нежели уста­рев­шее хри­сти­ан­ство. А то гово­рят, что их оккульт­ное уче­ние явля­ется истин­ным именно потому, что оно явля­ется древ­ней­шим, и потому лучше сохра­нив­шим изна­чаль­ные Зна­ния, нежели недавно воз­ник­шее и все по-модер­нист­ски иска­зив­шее хри­сти­ан­ство. То нас при­гла­шают на сеансы «нетра­ди­ци­он­ной меди­цины», а то (по тому же адресу) на курсы «тра­ди­ци­он­ного цели­тель­ства»… Созна­тельно, или под­со­зна­тельно, но про­па­ган­ди­сты оккуль­тизма учи­ты­вают меня­ю­щи­еся обще­ствен­ные сим­па­тии, и потому ради дости­же­ния про­па­ган­дист­ского эффекта не стес­ня­ются бро­сать вза­имно про­ти­во­ре­чи­вые реклам­ные лозунги.

Впро­чем, сам оккульт­ный бум конца XX сто­ле­тия внес суще­ствен­ный вклад в раз­ру­ше­ние мифа о Про­грессе. Неоязы­че­ская попытка воз­ро­дить до-хри­сти­ан­ское мыш­ле­ние, до-ново-завет­ный уклад рели­ги­оз­ной жизни тре­бо­вала пре­одо­леть одно­знач­ность урав­не­ний: «новое = хоро­шее», «ста­рое = пло­хое». Но, пре­сле­дуя свои цели, неоязы­че­ская про­па­ганда тем не менее поспо­соб­ство­вала созда­нию такого идео­ло­ги­че­ского кли­мата, в кото­ром именно Пра­во­сла­вие чув­ствует себя более есте­ственно, нежели в среде, веру­ю­щей мифу о Прогрессе.

В 1996 г. в несколь­ких уни­вер­си­те­тах Фин­лян­дии я встре­тил пра­во­слав­ных про­фес­со­ров. Все они была этни­че­скими фин­нами, а зна­чит, урож­ден­ными люте­ра­нами (пра­во­слав­ные в Фин­лян­дии, в основ­ном, карелы или рус­ские). И все они при моих рас­спро­сах гово­рили, что в пра­во­сла­вие они при­шли через… Блаватскую.

Поскольку моему изум­ле­нию не было пре­дела, я наста­и­вал на подроб­но­стях. Логика их поис­ков ока­за­лась такой:

Вырос­шие в люте­ран­стве, они не видели в рели­гии источ­ника вдох­но­ве­ния. Mopa­ли­за­тор­ские про­по­веди, скуд­ная литур­гика, отсут­ствие лич­ного мисти­че­ского опыта (и путей к нему) при­вели их к убеж­де­нию, что хри­сти­ан­ство — это лишь слова, слова, слова… Куда же было уйти фин­нам из мира люте­ран­ской блек­ло­сти? По точ­ной оценке немец­кого тео­лога Гар­нака, «мистика — это то, что снова и снова манит вер­нуться из про­те­стан­тизма в като­ли­цизм, так как тот, кто явля­ется мисти­ком, но не стал като­ли­ком, оста­ется диле­тан­том» [221].

Но этим фин­нам в руки попа­лась Бла­ват­ская (или иная оккульт­ная лите­ра­тура). И ока­за­лось, что рели­гия может быть не скучной.

С ними про­изо­шло то, что еще прежде испы­тал Гер­ман Гессе (он рано позна­ко­мился с рели­ги­оз­ным миром Индии, поскольку вырос в семье хри­сти­ан­ских мис­си­о­не­ров, рабо­тав­ших в Индии). Гессе так пояс­няет при­чины сво­его «палом­ни­че­ства на Восток»: «Для моей жизни имело реша­ю­щее зна­че­ние, что хри­сти­ан­ство впер­вые пред­стало передо мной в своей осо­бой, закос­не­лой, немощ­ной и пре­хо­дя­щей форме. Я имею в виду пие­тист­ски окра­шен­ный про­те­стан­тизм… Но как бы ни судить о вели­чии и бла­го­род­стве хри­сти­ан­ства, кото­рым жили мои роди­тели, хри­сти­ан­ства, поня­того как жертва и как слу­же­ние, кон­фес­си­о­наль­ные, отча­сти сек­тант­ские формы, в кото­рых оно пред­стало перед нами, детьми, очень рано стали казаться мне сомни­тель­ными и в сущ­но­сти нестер­пи­мыми. Мно­гие изре­че­ния и стихи, кото­рые про­из­но­си­лись и рас­пе­ва­лись, уже тогда оскорб­ляли во мне поэта, и став чуть постарше, я не мог не заме­тить, как стра­дали люди, подоб­ные моему отцу и деду, как их мучило то, что в отли­чие от като­ли­ков они не имели ни стро­гого веро­уче­ния, ни догмы, ни усто­яв­ше­гося как сле­дует риту­ала, ни насто­я­щей нор­маль­ной церкви. Что так назы­ва­е­мой «про­те­стант­ской» церкви, по сути, не суще­ствует, что она рас­па­да­ется на мно­же­ство мел­ких мест­ных церк­вей, что исто­рия этих церк­вей и их руко­во­ди­те­лей, про­те­стант­ских кня­зей, была ничуть не бла­го­род­нее, чем исто­рия пори­ца­е­мой папист­ской церкви, — все это с довольно ран­ней юно­сти не состав­ляло для меня сек­рета… Дей­стви­тельно, за все годы моей хри­сти­ан­ской юно­сти у меня не было свя­зано с цер­ко­вью ника­ких рели­ги­оз­ных пере­жи­ва­ний. Домаш­ние службы, уеди­нен­ные молитвы, сам образ жизни моих роди­те­лей — все это нахо­дило пищу в Биб­лии, но не в церкви, а вос­крес­ные бого­слу­же­ния, заня­тия для детей ничем меня не обо­га­тили. Насколько при­вле­ка­тель­ней в срав­не­нии с этими слад­ко­ва­тыми сти­хами, скуч­ными пас­то­рами и про­по­ве­дями был мир индий­ской рели­гии и поэ­зии. Здесь ничто меня не давило, здесь не было ни трез­вых серых кафедр, ни пие­тист­ских заня­тий Биб­лией — здесь был про­стор для моей фан­та­зии» [222].

Вот так и фин­ские люте­ране пред­по­чли уйти из мира пие­тист­ских слов и «сим­во­лов» в мир оккульт­ных реаль­но­стей. Но, ока­зав­шись в «пеще­рах и дебрях Индо­стана», они поти­хоньку начали там ози­раться и заме­тили некую стран­ность. Да, конечно, экзо­тики они повстре­чали очень много. Вот тут — чудеса, вон там леший бро­дит, а вот — русалка на вет­вях сидит… Но одного там нет. Хри­ста. А инер­ция про­те­стант­ского хри­сто­цен­трич­ного вос­пи­та­ния все же была в них сильна. И со вре­ме­нем их начало бес­по­ко­ить то, что вся эта кра­соч­ная и чудо­обиль­ная жизнь оккуль­ти­стов про­хо­дит мимо еван­гель­ского Христа.

И тогда они снова начали искать хри­сти­ан­ство. Вер­нуться в преж­нее люте­ран­ство сво­его дет­ства они уже не могли. Но и быть нехри­сти­а­нами не могли тоже. Они мно­гому научи­лись в своих восточ­ных стран­ствиях. Они поняли зна­че­ние тра­ди­ции. Они научи­лись пони­мать язык жестов. Они оце­нили зна­че­ние аскезы и мона­ше­ства. Они убе­ди­лись в реаль­ной силе язы­че­ской магии и потому осо­знали, что и защи­щаться от нее тоже надо реаль­ной силой Хри­сто­вой бла­го­дати и цер­ков­ных таинств, а не про­сто бла­го­че­сти­выми «вос­по­ми­на­ни­ями». В общем, им нужно было такое хри­сти­ан­ство, кото­рое было бы «восточ­ным». И именно его они и нашли в православии.

Они научи­лись сидеть у ног гуру. А в пра­во­сла­вии встре­тили стар­цев. Они осо­знали зна­че­ние непре­рыв­ной пре­ем­ствен­но­сти в пере­даче духов­ного опыта («парамп­тора»), и в пра­во­сла­вии встре­тили Свя­щен­ное Пре­да­ние. Они осо­знали, что рели­ги­оз­ный опыт глу­бок и свое­об­ра­зен, что он не сво­дим к опыту бла­го­тво­ри­тель­но­сти и что мир рели­гии все же не сво­дится к миру морали. И пере­стали видеть «рели­ги­оз­ных эго­и­стов» в мона­хах, кото­рые уеди­ненно молятся вме­сто того, чтобы зани­маться «соци­аль­ной диа­ко­нией». Они поняли, что даже поза и одежды вли­яют на внут­рен­ний мир йога. Что ж — о том же гово­рит и пра­во­сла­вие. Глав­ное — они поняли, что евро­пей­скому потре­би­телю и прак­ти­че­скому ате­и­сту конца XX века не стоит счи­тать себя «обще­че­ло­ве­ком». Мир людей раз­но­об­раз­нее и глубже. И потому строп­ти­вость пра­во­сла­вия, отка­зы­ва­ю­ще­гося рас­тво­ряться в «совре­мен­но­сти», заслу­жи­вает не осуж­де­ния, а как мини­мум понимания.

И в итоге они обрели «восточ­ное хри­сти­ан­ство». Они поняли Пра­во­сла­вие и при­няли его.

Так испа­ре­ние мифа о Про­грессе делает совре­мен­ных людей более откры­тыми для пра­во­слав­ной про­по­веди. Истина не обя­зана быть нашей ровес­ни­цей. Более того, для сво­его вхож­де­ния в мир людей она может избрать не только мир «свет­лого буду­щего», но и мир про­шлого… Совре­мен­ное обще­ство, осо­бенно в Рос­сии, не счи­тает истину про­из­вод­ной, взя­той от кон­тек­ста современности.

Еще при­мер, под­твер­жда­ю­щий серьез­ность исто­риософ­ских пере­мен. В кор­пусе гума­ни­тар­ных факуль­те­тов МГУ весь пер­вый этаж застав­лен лот­ками с кни­гами. Пре­иму­ще­ственно это науч­ная лите­ра­тура по гума­ни­тар­ным нау­кам. И вот одна­жды я спро­сил кни­го­тор­гов­цев — какие книги по фило­со­фии рас­ку­пают лучше всего. Ответ был неожи­дан­ным. Ока­за­лось, очень хорошо раз­би­ра­ется совре­мен­ная запад­ная фило­со­фия (Лакан, Фуко, Дер­рида…). Довольно плохо идет рус­ская рели­ги­оз­ная фило­со­фия «сереб­ря­ного века». И быстро рас­хо­дится лите­ра­тура по пра­во­слав­ной дог­ма­тике, пат­ри­стике, цер­ков­ной исто­рии и византинологии…

Это озна­чает, что дума­ю­щая часть сту­ден­че­ства довольно четко делится на две группы. Одна — это те, кто стре­мится «адап­ти­ро­ваться» к совре­мен­но­сти путем рас­тво­ре­ния в совре­мен­ном запад­ном интел­лек­ту­аль­ном мире. Это новое поко­ле­ние «запад­ни­ков» [223]. Однако, немало и таких сту­ден­тов, кото­рых встреча с весьма агрес­сив­ной запад­ной куль­ту­рой, навя­зы­ва­ю­щей свои стан­дарты во всех обла­стях жизни, застав­ляет заду­маться над тем, кто же мы такие, в чем наше свое­об­ра­зие. В поис­ках ответа они, есте­ственно, прежде всего обра­ща­ются к рус­ской рели­ги­оз­ной фило­со­фии начала XX века. Но пора­бо­тав неко­то­рое время с этими тек­стами, они начи­нают пони­мать, что рус­ская рели­ги­оз­ная фило­со­фия не есть нечто вполне само­сто­я­тель­ное. Это всего лишь необыч­ный цве­ток на древе тра­ди­ции. И сами труды рус­ских фило­со­фов насы­щены ссыл­ками на эту тра­ди­цию. Ста­но­вится оче­видно, что без зна­ния этой тра­ди­ции, т. е. есть без зна­ния пра­во­сла­вия и свя­то­оте­че­ской пись­мен­но­сти, нельзя рабо­тать в теме «рус­ского рели­ги­оз­ного ренес­санса». Кроме того, тра­ди­ция эта, ока­зы­ва­ется, не явля­ется чисто книж­ной, равно как и не явля­ется умер­шей. И если самые выда­ю­щи­еся фило­соф­ские умы Рос­сии XX века смогли найти свой путь к этой арха­ич­ной тра­ди­ции, то почему бы не попро­бо­вать пойти тем же путем и нам…

7. Миссионерская нужда в консерватизме

Когда модер­ни­за­ция ока­зы­ва­ется более навяз­чи­вой и тоталь­ной, чем тра­ди­ция, то юно­ше­ский «про­те­стан­тизм» начи­нает бун­то­вать про­тив бунта. Все больше дума­ю­щих моло­дых людей оскорб­ля­ются лозун­гом, в кото­ром за них сде­лали их выбор — мол, «Новое поко­ле­ние выби­рает пепси-колу».

Для под­ростка есте­ственно быть про­те­стан­том. Для него есте­ственно выби­рать свой путь через отли­че­ние себя от веры и образа жизни отцов. Но сего­дня те «отцы», что опре­де­ляют стиль жизни и систему цен­но­стей пост­со­вет­ского обще­ства — это люди, твер­дя­щие «реформы» и «модер­ни­за­ция». Есте­ственно, что появ­ля­ются сту­денты, в порядке про­те­ста про­тив тра­ди­ции реформ ухо­дя­щие на поиски тра­ди­ци­о­на­лизма. И опять же именно пра­во­сла­вие с его «кос­но­стью», точ­нее — устой­чи­во­стью, негиб­ко­стью — ока­зы­ва­ется для них более понят­ным: «Не стоит про­ги­баться под измен­чи­вый мир: пусть лучше мир про­гнется под нас!».

И вот уже ока­зы­ва­ется, что именно моло­дежь склонна под­дер­жи­вать арха­ич­ный язык нашего бого­слу­же­ния. «34,6 % опро­шен­ных моск­ви­чей счи­тают, что было бы лучше, если бы бого­слу­же­ние велось на совре­мен­ном рус­ском языке, 27,7 % — про­тив такого ново­вве­де­ния. При­чем ока­за­лось, что при­вер­жен­цев суще­ству­ю­щей ныне формы бого­слу­же­ния больше среди моло­дежи и интел­ли­ген­ции, а мало­гра­мот­ные и пожи­лые люди выска­зы­ва­ются за службу на понят­ном языке» [224].

Если же учесть, что опыт все­воз­мож­ных реформ был слиш­ком сокру­ши­тель­ным для Рос­сии в XX веке, то ста­но­вится понят­ноймис­си­о­нер­ская нужда в цер­ков­ном кон­сер­ва­тизме. Для душев­ного здо­ро­вья народа, устав­шего от затя­нув­шихся пере­мен, необ­хо­димо, чтобы в обще­ствен­ной жизни была бы сфера, в кото­рой все ста­бильно, неиз­менно. Нужен такой «запо­вед­ник», в кото­рый можно войти без страха встре­титься с чем-то ради­кально новым. Чело­век дол­жен уметь быть раз­ным. И чем более захва­ты­вающ ветер пере­мен в соци­ально-куль­тур­ной жизни, тем важ­нее уметь перейти на иную ско­рость в дру­гой сфере чело­ве­че­ского бытия. Обще­ству нужны зоны «застоя» — при усло­вии, что оно все не явля­ется такой сплош­ной зоной.

Своей кос­но­стью Цер­ковь дает воз­мож­ность людям модер­нист­ской эпохи реа­ли­зо­вать то право, кото­рое не запи­сано в «Декла­ра­ции прав чело­века», но кото­рое очень кстати про­воз­гла­сила Марина Цве­та­ева: «У меня есть право не быть соб­ствен­ным совре­мен­ни­ком!» [225]. Чело­век вхо­дит в храм — и одна из тех радо­стей, что он может в нем встре­тить, состоит в осо­зна­нии того, что он вхо­дит в мир, кото­рый создали его предки. Он раду­ется, что слы­шит и про­из­но­сит те же слова, что и люди дале­ких сто­ле­тий. Для сироты из модер­нист­ской циви­ли­за­ции одно из самых радост­ных слов — «Боже отцов наших!» [226].

И было бы неми­ло­сердно и мис­си­о­нер­ски неумно раз­ру­шать то, что мно­гими людьми вос­при­ни­ма­ется как отду­шина — цер­ков­ную тра­ди­ци­он­ность [227]. Не только кон­сер­ва­тив­ность пра­во­сла­вия спо­соб­ствует сего­дня успеху его мис­сии. Но и обратно, мис­си­о­нер­ский успех 90‑х годов при­вел к тому, что Цер­ковь стала более кон­сер­ва­тив­ной: «В 50–80‑е годы рус­ское Пра­во­сла­вие пред­став­ляло собой нечто гораздо более либе­раль­ное, чем мы видим ныне. Но без деба­тов, без обли­чи­тель­ства, без вся­кой аги­та­ции боль­шин­ство ново­бра­щен­ных, кото­рых никто не ори­ен­ти­ро­вал поли­ти­че­ски, утвер­ди­лись именно на кон­сер­ва­тив­ной пози­ции, вос­тор­же­ство­вали именно тра­ди­ци­он­ные взгляды! Цер­ковь очень раз­рос­лась — не десятки, а даже сотни новых при­хо­дов по всей стране с моло­дыми пас­ты­рями во главе. Такое раз­ви­тие вполне могло про­ис­хо­дить иначе, вдох­нов­ляться дру­гими, более «про­грес­сив­ными» лозун­гами и иде­ями. Более того, на фоне гор­ба­чев­ской «пере­стройки» — явле­ния по своей сути более чем либе­раль­ного — модер­нист­ский вари­ант выгля­дел бы более логич­ным» [228]. Но Цер­ковь моло­дых нео­фи­тов стала более кон­сер­ва­тив­ной… Кажется, по той же при­чине, по кото­рой выбрал место житель­ства сын Льва Нар­во­зова — «Мой сын сбе­жал из Аме­рики в Англию, ска­зав: «Все же Европа отстает от Аме­рики лет на два­дцать. Можно пока еще поне­житься в послед­них тенях евро­пей­ской отста­ло­сти» [229].

Цер­ковь не должна слиш­ком адап­ти­ро­ваться к духу совре­мен­но­сти — иначе она утра­тит свое назна­че­ние. Рели­гия дает чело­веку воз­мож­ность бывать иным. Хотя бы на время поме­щать себя вне при­выч­ных соци­аль­ных свя­зей и забот. Опять скажу сло­вами Цве­та­е­вой:«На том свету. Пой­мите: вещи, иначе осве­щен­ные, иначе уви­ден­ные. Пока будет жить это выра­же­ние в рус­ском языке, будет жить и рус­ский народ!».

На про­тя­же­нии веков соци­аль­ная роль церкви заклю­ча­лась в рас­тож­деств­ле­нии чело­века с его соци­аль­ной ролью, в стрем­ле­нии предо­ста­вить чело­веку воз­мож­ность быть дру­гим. В одном из рас­ска­зов Сол­же­ни­цина гово­рится, что осо­бен­ность рус­ского пей­зажа раньше была в том, что в Рос­сии не было места, где не был бы слы­шен коло­коль­ный звон. С каж­дой коло­кольни можно было уви­деть три-четыре коло­ко­ленки в сосед­них селах. Конечно же, кре­стья­нин не мог быть на всех служ­бах. Он рабо­тал. Но во время работы, когда он слы­шал звон, зову­щий на службу, он под­ни­мался, смот­рел в сто­рону коло­коль­ного при­зыва, кре­стился и про­сил Небо бла­го­сло­вить его труд. И вот то, что кре­стья­нин хотя бы на минуту под­ни­мался с колен и смот­рел на небо, не давало ему окон­ча­тельно опу­ститься на четвереньки.

Если на Западе авто­ри­тет рели­ги­оз­ных орга­ни­за­ций во мно­гом зави­сит от того, насколько активно они вме­ши­ва­ются в поли­тику и дают свои оценки теку­щим собы­тиям свет­ской жизни, то в Рос­сии наобо­рот. Если и есть у Церкви авто­ри­тет, то лишь потому, что она счи­та­ется нахо­дя­щейся вне поли­ти­че­ской круговерти.

8. Миссионерские технологии

И еще в одной пер­спек­тиве именно несо­от­вет­ствие пра­во­сла­вия «духу века сего» спо­собно делать пра­во­сла­вие более при­вле­ка­тель­ным. В каче­стве при­мера возь­мем про­блему мис­си­о­нер­ских тех­но­ло­гий. Совре­мен­ная циви­ли­за­ция тех­но­ло­гична. И вос­пи­тан­ный ею чело­век также всюду ищет тех­но­ло­гий. «Как выучить англий­ский язык за 20 уро­ков?». «Как изба­виться от запоя за 5 сеан­сов?». «Как самому постро­ить дач­ный домик за один месяц?». «Как попасть в Цар­ствие Божие в пять шагов». А пра­во­сла­вие нетех­но­ло­гично. В отли­чие от совре­мен­ных сект, у нас нет гото­вой тех­но­ло­гии, кото­рую можно было бы пред­ло­жить «кли­енту». Поэтому мы про­иг­ры­ваем тем, у кого эти тех­но­ло­гии есть.

Очень тех­но­ло­ги­чен оккуль­тизм: «Хочешь достичь про­свет­ле­ния? — Вот тебе ман­тра, вот тебе гуру, вот тебе поза; иди и пой!».

Весьма тех­но­ло­ги­чен неопро­те­стан­тизм. «Ты при­ни­ма­ешь Хри­ста как лич­ного Спа­си­теля? Алли­луйя! Ты спа­сен! Рас­пи­шись вот тут и поставь дату!». Неопро­те­стант пом­нит, как его обра­тили. Он пом­нит, как к нему подо­шли, как обра­ти­лись, в каком порядке зада­вали вопросы и какие биб­лей­ские цитаты или аргу­менты при­во­дили в ответ… А потому обра­щен­ный про­те­стант и сам в состо­я­нии вопро­из­во­дить эту мис­си­о­нер­скую тех­но­ло­гию уже в своем обще­нии с дру­гими людьми.

Но в пра­во­сла­вии нет таких мис­си­о­нер­ских тех­но­ло­гий. Я сам теря­юсь, когда от тео­ре­ти­че­ских вопро­сов мои собе­сед­ники пере­хо­дят к вопро­сам прак­ти­че­ским. Одна­жды меня поста­вил в тупик самый про­стой вопрос: «Что мне сде­лать, чтобы стать пра­во­слав­ным?». Этот вопрос мне задал юноша после моей лек­ции в сибир­ском городе Ноябрьск. И я рас­те­рялся. Если бы он спро­сил меня об отно­ше­нии к «Розе мира» или о харак­тер­ных чер­тах цер­ков­ного бого­сло­вия тре­тьего сто­ле­тия, я бы ему отве­тил… Если бы он меня спро­сил — что почи­тать, я бы посо­ве­то­вал… А он спро­сил о самом важ­ном… В Еван­ге­лии есть ответ Спа­си­теля на ана­ло­гич­ный вопрос. Юноше, спро­сив­шему, что ему делать (делать, а не читать!) ради насле­до­ва­ния жизни Веч­ной, Хри­стос пред­ло­жил оста­вить все и идти за Ним. Но я же не Хри­стос… Тем не менее я пред­ло­жил нечто схо­жее. У меня не было в те дни и полу­часа, чтобы пого­во­рить с этим юно­шей наедине. Но и одной минуты хва­тило, чтобы выяс­нить, что он только что окон­чил уни­вер­си­тет и при­е­хал на Север искать работу. «Но если ты ищешь работу, зна­чит, сей­час ты без­ра­бот­ный?» — «Да». — «Если ты без­ра­бот­ный, зна­чит, у тебя есть сво­бод­ное время?» — «Да» — «Тогда цеп­ляйся за мою рясу и походи за мной на все лек­ции, что я буду читать здесь в бли­жай­шие три дня… Может быть, ты что-то свое рас­слы­шишь…». На тре­тий день про­ща­емся — и в поляр­ной ночи я вдруг вижу, что он пла­чет… Пред­став­ля­ете: стоит такая здо­ро­вен­ная детина и пла­чет. Что-то, зна­чит, сдви­ну­лось в его душе, что-то свое он рас­слы­шал. А что — я и до сих пор не знаю…

Пра­во­слав­ная про­по­ведь дей­стви­тельно нетех­но­ло­гична. Нет в ней ни пиара, ни созна­тельно про­счи­тан­ного воз­дей­ствия на под­со­зна­ние. Нет кон­вей­ерно-поточ­ной «обра­ботки» умов нео­фи­тов. Все — инди­ви­ду­ально и непред­ска­зу­емо, нега­ран­ти­ро­ванно… Но именно поэтому она может при­вле­кать людей, кото­рые боятся тех­но­ло­гий. Ведь в обще­стве, пере­жив­шем деся­ти­ле­тия тота­ли­та­ризма, есте­ственно, есть немало людей, в кото­рых живет страх, при­су­щий щенку из одного див­ного совет­ского мульт­фильма. Помните, тот щено­чек все­гда боялся — «А меня посчи­тали!». Эта осто­рож­ность перед миром тех­но­ло­гий и номе­ров понуж­дает людей сто­ро­ниться от той рели­ги­оз­ной про­по­веди, кото­рая откро­венно тех­но­ло­гична, и в своей откро­вен­но­сти не скры­вает, что ее инте­ре­сует лишь потреб­ле­ние неким сооб­ще­ством еще одной дове­рив­шейся души.

Пра­во­сла­вие мол­чит. Оно не зовет и не зазы­вает. И это тихое пра­во­сла­вие про­по­ве­дует самой своей неслыш­но­стью, неагрессивностью.

То, что мы нетех­но­ло­гичны, озна­чает наш про­иг­рыш тех­но­ло­гич­ным сек­там в одном и победу в дру­гом. Мы усту­паем в мас­со­во­сти, во вли­я­нии на созна­ние обы­ва­те­лей. Но ока­зы­ва­емся инте­ресны людям, ценя­щим сво­боду и слож­ность. Нена­вяз­чи­вое пра­во­сла­вие вызы­вает больше дове­рия у тех людей, кото­рые стре­мятся защи­тить свое созна­ние от идео­ло­ги­че­ской обра­ботки, чем агрес­сив­ное мис­си­о­нер­ское пове­де­ние протестантов.

Да, мас­со­вое созна­ние любит про­стые ответы. А пра­во­сла­вие нельзя вме­стить в про­стень­кий рецепт. В пра­во­сла­вии много слож­но­стей, про­ти­во­ре­чий, неяс­ных вопро­сов, спо­ров… То, что сложно и неясно, может отпуг­нуть чело­века, не при­вык­шего к само­сто­я­тель­ному интел­лек­ту­аль­ному труду. Но это же при­вле­чет людей дума­ю­щих. То, что пугает одних, вызы­вает дове­рие у дру­гих. А в резуль­тате в круп­ных горо­дах пра­во­сла­вие пре­вра­ща­ется в рели­гию интел­лек­ту­а­лов. Оно при­вле­ка­тельно для людей, у кото­рых есть вкус к исто­рии, вкус к мело­чам, вкус к сложности.

В общем, новизна нового тыся­че­ле­тия не так уж нова для пра­во­слав­ной тра­ди­ции. Мы уже жили в город­ской циви­ли­за­ции позд­ней Рим­ской импе­рии. Мы уже жили в состя­за­нии с язы­че­скими фило­со­фами. Мы уже жили в мире поваль­ного кол­дов­ства. Все это было в нашей исто­рии. Было на самой ее заре. И вот повто­ря­ется вновь.

И само это сход­ство таит в себе вызов и угрозу. Если сего­дняш­ний день так похож на начало нашей исто­рии, то впору задаться пастер­на­ков­ским вопро­сом: «Какое ж, милые, у вас тыся­че­ле­тье на дворе»? Ведь на начало свой­ственно похо­дить… концу. Точка Омега воз­вра­щает нас к точке Альфа… Мы вер­ну­лись к началу. Не озна­чает ли это, что при­бли­зился Конец? Что это — оче­ред­ной виток спи­рали, или послед­няя оста­новка? Но нужно делать все от нас зави­ся­щее, чтобы про­дол­же­ние последовало…

Если уж и суж­дено исто­рии про­дол­житься, то нам сле­дует вести себя так, чтобы хри­сти­ане после­ду­ю­щих поко­ле­ний не бро­сали нам упрек: «Хри­сти­а­нами конца XX века овла­дели апо­ка­лип­ти­че­ские настро­е­ния. Они выбе­жали из исто­рии, из куль­туры, из обще­ства. Они боя­лись буду­щего, а не стро­или его. И потому нам так тяжело сейчас».

Буду­щее у нас есть. Оно очень труд­ное. Но даже самый труд­ный путь — это все же не тупик.

9. Языческое возрождение как условие роста Церкви

Еще одна надежда для пра­во­сла­вия свя­зана с ростом угрозы ему. Ведь нарас­та­ю­щее язы­че­ство — это не только интел­лек­ту­аль­ная мода. Это еще и реаль­ная прак­тика. Люди бро­са­ются в «духов­ные» экс­пе­ри­менты, не счи­та­ясь с мно­го­ве­ко­вым опы­том Церкви. Им кажется, что все пути хороши, что в духов­ном мире нет ничего опас­ного. Огра­ни­че­ния, кото­рые цер­ков­ная тра­ди­ция нала­гает на рели­ги­оз­ную все­яд­ность, им кажутся излиш­ними и тяж­кими. Что ж — в мир­ное время дей­стви­тельно тяжело носить бро­не­жи­лет. Рыцар­ские латы в музее кажутся неле­пыми — ведь гораздо удоб­нее бегать в крос­сов­ках и в шор­тах… Но это иллю­зия, есте­ствен­ная для мир­ного вре­мени. Когда чело­век попа­дает в зону бое­вых дей­ствий и угроз — он начи­нает заново ценить полез­ность укры­тий и доспе­хов. Стены, окру­жа­ю­щие кре­пость, могут казаться стес­ня­ю­щими раз­рас­та­ние города и сужа­ю­щими кру­го­зор город­ских обы­ва­те­лей. Но появ­ле­ние оче­ред­ной орды хорошо осту­жает стрем­ле­ния тех, кто хотел бы про­ло­жить пар­ко­вое кольцо по пери­метру сне­сен­ных кре­пост­ных валов…

Вот и пра­во­сла­вие стало яснее, когда язы­че­ский энту­зи­азм вызвал к новой жизни тех духов, что питают язы­че­ство. Стало яснее — зачем суще­ствует Цер­ковь. Тут мы встре­ча­ется с про­еци­ро­ва­нием т. н. апо­фа­ти­че­ского бого­сло­вия в область эккле­зио­ло­гии (уче­ния о Церкви). Апо­фа­ти­че­ское бого­сло­вие (отри­ца­тель­ная тео­ло­гия) при­бли­жает нас к пони­ма­нию тайны Бога через после­до­ва­тель­ный пере­бор и отри­ца­ние тех при­зна­ков, кото­рые нельзя при­ла­гать к Боже­ству: «Бог — это не то„ не то„ не то…».

Вот также сего­дня начи­нает рабо­тать «апо­фа­ти­че­ская эккле­зио­ло­гия». Мы начи­наем пони­мать под­лин­ное при­зва­ние Церкви, а потому осо­знаем недо­ста­точ­ность мно­гих при­выч­ных фор­мул. Ока­зы­ва­ется, Цер­ковь суще­ствует не для того, чтобы вос­пи­ты­вать «под­рас­та­ю­щее поко­ле­ние». Цер­ковь суще­ствует не для укреп­ле­ния дер­жав­но­сти и наци­о­наль­ного духа… Цер­ковь суще­ствует не ради укреп­ле­ния семьи или куль­турно-нрав­ствен­ного про­гресса… Глав­ная задача Церкви — спа­сать. Это очень серьез­ное утвер­жде­ние. Ведь спа­сают там, где нельзя помочь. Спа­сают там, где мало только помочь… И если чело­век не чув­ствует угрозу, то ему непо­нятно, от чего же его норо­вят «спа­сти».

Но когда угрозы обо­зна­чи­лись доста­точно ясно — стало понятно защит­ное пред­на­зна­че­ние Церкви. Задача Церкви в том, чтобы сужать спектр рели­ги­оз­ного опыта людей. Ее при­зва­ние в том, чтобы опре­де­лен­ная часть этого спек­тра оста­ва­лась для нас незна­ко­мой, чтобы она была нам известна лишь по кни­гам, но не по лич­ному опыту.

Увы, этот, мягко говоря, пест­рый опыт появился у совре­мен­ных людей. Что ж, диа­лек­ти­кой Про­мысла и этот про­рыв может послу­жить на пользу: стало ясно, что стены дог­ма­тов и кано­нов — не тюрем­ные стены, а кре­пост­ные. Людям сей­час стало тяже­лее жить, зато мис­си­о­не­рам — легче проповедовать.

Я не могу пред­ста­вить, как можно было зани­маться про­по­ве­дью о Хри­сте сто лет назад. Пред­ставьте, был бы я мис­си­о­не­ром той поры. И вот, ска­жем, в купе поезда Санкт­Пе­тер­бург-Москва встре­ча­юсь с «сво­бо­до­мыс­ля­щим» сту­ден­том. Он начи­нает отпус­кать шпильки в адрес «этого пра­во­сла­вия» [230]. Есте­ственно, что собе­сед­ник наста­и­вает, чтобы я объ­яс­нил ему, зачем нам нужен «этот ваш Хри­стос». Я ему отве­чаю, что Хри­стос нас спас… А в ответ слышу: «Да от чего Он нас спас-то? Вот от двойки на экза­мене Он разве меня спас? А от жан­дарм­ской плетки на недав­ней маевке? А от выго­вора, что мне вле­пило уни­вер­си­тет­ское началь­ство? Так от чего Он меня спас-то?». Я ему про­бую пояс­нить основы хри­сти­ан­ства (есте­ственно, опи­ра­ясь на семи­нар­ские учеб­ники той поры)… Увы, как позже заме­тит мит­ро­по­лит Анто­ний (Хра­по­виц­кий), «Школьно-кате­хи­зи­че­ское (я нико­гда не назову его цер­ков­ным) уче­ние об искуп­ле­нии дает повод вра­гам хри­сти­ан­ства к гру­бым, но труд­но­опро­вер­жи­мым изде­ва­тель­ствам. Так, Тол­стой гово­рит: “Ваша вера учит, что все грехи за меня сде­лал Адам, и я почему-то дол­жен за него рас­пла­чи­ваться, но зато все доб­ро­де­тели за меня испол­нил Хри­стос, и мне оста­ется только рас­пи­саться в той и дру­гой получке”» [231].

И вот, вспо­ми­ная школь­ные про­писи, я про­из­ношу сакра­мен­таль­ную фразу: «Хри­стос нас спас от пер­во­род­ного греха». И наты­ка­юсь на реак­цию: «А этот ваш пер­во­род­ный грех — это что за гло­кая куздра такая? Кто его видел-то? Что это за стра­ши­лище такое? Сколько у него рогов, зубов, огне­ды­ша­щих глав? Вы сами при­ду­мали какую-то угрозу, а теперь хва­ста­е­тесь, что вы же от нее нас и спасли! И все это ради того, чтобы народ дер­жать в неве­же­стве и деньги из него выши­бать!». И в самом деле — как же мне было бы объ­яс­нить, от чего нас спас Христос…

А ведь это по мило­сти Божией мы не знали ответа на этот вопрос. Нет, книж­ный ответ знали, но как-то не осо­зна­вали его ужа­са­ю­щей серьез­но­сти. В Кон­стан­ти­нову эпоху «сим­фо­нии» с Импе­рией мы и в самом деле жили «как у Хри­ста за пазу­хой». Линия фронта была ото­дви­нута далеко от нашего быта, и только монахи (и то далеко не все) знали, со сколь страш­ным про­тив­ни­ком ведется их незри­мая духов­ная брань.

Так, в мир­ное время офи­церы кажутся «дар­мо­едами». После 1945 года в СССР про­шла жизнь несколь­ких поко­ле­ний офи­це­ров, нико­гда не быв­ших на войне. И в граж­дан­ском «обще­ствен­ном мне­нии» утвер­ди­лось пре­не­бре­жи­тель­ное отно­ше­ние к армии (есте­ственно, под­пи­ты­ва­е­мое «Голо­сом Аме­рики») — вот, мол все деньги идут на армию, а народ живет в нищете, хотя и армия-то никому не нужна… Но в годы чечен­ской войны в прессе мне попа­лась одна цифра. Ока­зы­ва­ется, согласно воен­ной науке (и, увы, прак­тике), время жизни танка во время боя — при­бли­зи­тельно 15 минут… Вот, зна­чит, зачем живет офи­цер: все годы его учебы и службы — ради этих пят­на­дцати смер­тель­ных минут…

Рос­сия вновь всту­пила в пору кон­флик­тов (дай Бог, чтобы они были лишь реги­о­наль­ными). И вновь стала ясна необ­хо­ди­мость армии. И вновь осо­зна­ется непре­хо­дя­ща­яс­пра­вед­ли­вость фор­мулы, пре­ду­пре­жда­ю­щей, что тот народ, кото­рый не хочет кор­мить свою армию, будет кор­мить чужую…

Но не только обо­рон­ный пояс СССР ока­зался взло­ман в конце XX века. Еще раньше взрывы, про­гре­мев­шие по всей стране, снесли ее мисти­че­скую ограду — храмы и мона­стыри, а глав­ное — были взо­рваны души несколь­ких поко­ле­ний людей, отлу­чен­ных от молитвы и жизни во Хри­сте. И однако, как ни странно, время тоталь­ного ате­изма было вре­ме­нем отно­си­тель­ной рели­ги­оз­ной без­опас­но­сти. Ате­ист закрыт для Бога. Но как пра­вило, его душа задра­ена и от тем­ного рели­ги­оз­ного опыта. А вот когда в рас­хри­стан­ной стране начал про­буж­даться рели­ги­оз­ный инстинкт, и люди без вся­кой робо­сти начали втор­гаться в мир рели­гии, сразу стала ясна их без­за­щит­ность. Пока чело­век сидит в окопе или в укры­тии, ему нет дела до того, какие пули летают выше его головы. Но если он выпры­ги­вает из окопа без вся­кой боязни и даже без подо­зре­ния о суще­ство­ва­нии снай­пера, то он очень рис­кует. Так ате­изм всех при­жи­мал к земле, всех дер­жал в око­пах — а потому и тяж­ких духов­ных повре­жде­ний было меньше, чем в эпоху «сво­боды совести».

И тем, кто полу­чил пер­вые ране­ния, стало ясно, что для путе­ше­ствий в духов­ный мир дей­стви­тельно нужны сред­ства защиты. Печаль­ный опыт пону­дил их к согла­сию с при­зы­вом соблю­дать тех­нику рели­ги­оз­ной без­опас­но­сти. В наши храмы стали при­хо­дить испу­ган­ные люди. Их любо­пыт­ство к опыту меди­та­ций, йог, спи­ри­ти­че­ских сеан­сов, гада­ний и цели­тельств вдруг обер­ну­лось ужасом.

… Одна­жды после моей пуб­лич­ной мос­ков­ской лек­ции под­хо­дит ко мне жен­щина и гово­рит: «Отец Андрей, Вы во время лек­ции пили чай. А вот этого делать не сле­дует». Я поду­мал, что это опять Гос­подь на меня какую-то криш­на­итку наслал, и будет она теперь меня уве­рять, что чай и кофе — это нар­ко­тики, от них стра­дает энер­ге­тика и вообще пор­тится карма… Исходя из этого пред­по­ло­же­ния (помно­жен­ного на уста­лость) я посмот­рел на собе­сед­ницу настолько недру­же­любно, что она осек­лась на полу­слове: «Ой, про­стите, отец Андрей, я не пред­ста­ви­лась. Я — Жанна Бичев­ская. И мой совет — это совет певицы: чай сушит голо­со­вые связки, и голос садится…». Затем же, когда мы позна­ко­ми­лись поближе, певица рас­ска­зала мне о своем пути в Пра­во­сла­вие: «Все нача­лось, как и обычно: оккульт­ная лите­ра­тура. Бла­ват­ская, Рерихи, Виве­ка­нанда, Рамак­ришна… И вот одна­жды ночью читаю оче­ред­ную оккульт­ную книжку и наты­ка­юсь на вполне дежур­ный оккульт­ный тезис — “путь вверх и путь вниз — один и тот же… Что вверху, то и внизу… добро и зло едины../’ И вдруг меня объял такой ужас. При­шло осо­зна­ние — ведь это же урав­ни­ва­ние Бога и диа­вола, это же по сути сата­низм!.. И от объ­яв­шего меня страха я не могла оста­ваться на месте, я бро­си­лась вниз, к сво­ему “жигу­ленку” и помча­лась в Тро­ице-Сер­ги­еву Лавру испо­ве­до­ваться и причащаться!».

На исходе XX века можно сомне­ваться в том, что суще­ствует Бог, но сомне­ваться в том, что суще­ствуют сатана уже нельзя… Сего­дня в наших пра­во­слав­ных хра­мах очень много людей, кото­рые при­хо­дят к нам не потому, что они Хри­ста полю­били, а из страха. Но это вели­кий и доб­рый страх. Это не страх от того, кто побе­дит на сле­ду­ю­щих выбо­рах, не страх от того, выпла­тят пен­сию или нет, а страх от того, что люди попро­бо­вали войти в мир рели­гии через чер­ную дверь и обо­жглись. Они уви­дели, что дья­вол — это реаль­ность. Так вот, чем без­бо­яз­нен­нее люди вхо­дят в зону оккульт­ного, тем чаще они пони­мают, из какого источ­ника идет неко­гда воз­люб­лен­ная ими безы­мян­ная «Сила» или «Энер­гия». Испы­тав же этот страх, они ищут защиты от него. И обра­ща­ются в Цер­ковь. И теперь цер­ков­ная жизнь ста­но­вится для них понятнее.

Лишь один при­мер того, сколь зна­чимы эти пере­мены. Еще десять лет назад пра­во­сла­вие было при­нято кри­ти­ко­вать за «обря­до­ве­рие». Хри­сти­ан­ская фило­со­фия в духе Бер­дя­ева — это инте­ресно; еван­гель­ская мораль (осо­бенно в пере­ло­же­нии Льва Тол­стого) — заме­ча­тельно; сим­во­лика пра­во­слав­ной иконы, истол­ко­ван­ная Фло­рен­ским — про­сто здо­рово. Но вот зачем у вас так много обря­дов? К чему все эти мани­пу­ля­ции со «свя­той водой» и «освя­щен­ными просфор­ками»? Но сего­дня стало гораздо понят­нее, почему цер­ковь при­зы­вает к освя­ще­нию чело­ве­че­ского быта. Именно пра­во­слав­ные обряды, поз­во­ля­ю­щие окру­жить свою жизнь свя­тынь­ками, испол­няют защит­ную, а потому сего­дня — и мис­си­о­нер­скую функцию.

Вот вполне типи­че­ская сценка. В храм при­хо­дит жен­щина и про­сит освя­тить ее квар­тиру. Пред­ста­вим, что ей попался либе­рально и фило­соф­ски мыс­ля­щий батюшка. «Освя­тить квар­тиру? Ну, зачем же сво­дить хри­сти­ан­ство к обря­дам? Вы Еван­ге­лие читали?»

— Да, читала когда-то… Но при­дите, освя­тите мне квар­тиру!». — «Так, может, похо­дите к нам на биб­лей­ские чте­ния при нашем храме?» — «Да я ходила одна­жды… В тот раз Вы там как раз о тер­пи­мо­сти и эку­ме­низме рас­ска­зы­вали… Но пони­ма­ете, мне нужно сей­час квар­тиру освя­тить». — «Ну что там у Вас с квар­ти­рой?» — «Да, зна­ете ли, что-то нелад­ное стало у нас тво­риться… Мы тут Новый год встре­чали по восточ­ному кален­дарю. Ну, как водится, все подо­брали по горо­скопу, на славу отме­тили… Только вот после этого что-то тяжело в доме стало нахо­диться. “Бара­башка” какая-то заве­лась». — «Ну что, Вы, в самом деле, вся­ким суе­ве­риям дове­ря­ете. Вы почи­тайте что-нибудь о хри­сти­ан­ской фило­со­фии. Кстати, вот новая книжка диа­кона Андрея Кура­ева вышла. Возь­мите ее почи­тать». — «Батюшка, да я про­бо­вала. Читала. Но Кура­ева эта бара­башка не боится. Вы лучше со свя­той водой к нам зайдите!»…

Именно нынеш­ний оккультно-маги­че­ский бум поз­во­ляет людям понять, что рели­гия — это не только «мысли о духов­ном». Это реаль­ность. И в этой реаль­но­сти идет война. И в ней есть потери [232]. Но, ока­зы­ва­ется, пра­во­слав­ная тра­ди­ция уже давно выра­бо­тала сред­ства защиты к этой войне. Именно поэтому рост неоязы­че­ства делает ост­рее потреб­ность в церковности.

Моя надежда не на всплеск мис­си­о­нер­ской актив­но­сти Пра­во­слав­ной Церкви. Моя надежда на «физио­ло­гию». Ну не может же не сра­бо­тать эле­мен­тар­ный рвот­ный рефлекс! Людей пере­карм­ли­вают оккуль­тиз­мом. И во все боль­шем коли­че­стве людей будет сра­ба­ты­вать чув­ство отвра­ще­ния: «Ну сколько можно чушь нести! Поба­ло­ва­лись в горо­скопы — и ладно… но чтобы так настой­чиво и с такой серьез­но­стью рас­суж­дать про магию и Шам­балу — это слиш­ком!». Чем гуще миазмы оккуль­тизма — тем отчет­ли­вее будет осо­зна­ваться осво­бо­ди­тель­ность правды, сто­я­щей за сло­вами Ман­дель­штама: «Я хри­сти­ан­ства пью холод­ный гор­ный воздух!».

Итак, к исходу тыся­че­ле­тия своей хри­сти­ан­ской исто­рии, Рос­сия вновь ока­за­лась язы­че­ской. Ничего непре­одо­лимо-тра­гич­ного в этом нет. Хри­сти­ан­ство хорошо при­спо­соб­лено для мис­сии в язы­че­ском обще­стве. Но очень мно­гое зави­сит теперь от нас. Смо­жет ли Цер­ковь трезво осо­знать свое новое поло­же­ние и сде­лать из него над­ле­жа­щие выводы? Созда­тель пра­во­слав­ной мона­ше­ской тра­ди­ции пре­по­доб­ный Анто­ний Вели­кий очень неожи­данно отве­тил на вопрос о том, что именно явля­ется глав­ной доб­ро­де­те­лью монаха. В каче­стве такой доб­ро­де­тели он назвал не пост, не молитву и даже не любовь, но — трез­вость. Трез­вость как уме­ние верно оце­ни­вать себя, свои духов­ные состо­я­ния, свое поло­же­ние, мотивы своих дей­ствий… И вот именно эта доб­ро­де­тель мне кажется наи­ме­нее вос­тре­бо­ван­ной в совре­мен­ной цер­ков­ной про­по­веди и публицистике.

В какой стране мы живем? Слиш­ком часто при­хо­дится со стра­ниц цер­ков­ных изда­ний слы­шать несо­мнен­ное: «Пра­во­слав­ная Рос­сия… 85 % насе­ле­ния нашей страны — пра­во­славно-кре­ще­ные люди… Мы на нашей Свя­той Руси…». Кре­ще­ных дей­стви­тельно много… А вот сколько из них хри­стиан? На Страст­ной Сед­мице в Москве при­ча­ща­ется не больше 300 тысяч чело­век (если пред­по­ло­жить, что в каж­дом храме под­хо­дят к Чаше в эти свя­тые дни по тысяче чело­век; за сред­ний я беру свой храм Иоанна Пред­течи на Пресне). Но даже в этом слу­чае число воцер­ко­в­лен­ных людей не пре­вы­шает 4 про­цен­тов от насе­ле­ния Москвы. Да ведь будь в Москве 85 % пра­во­слав­ных, разве была бы здесь почва для про­цве­та­ния тысяч «про­ри­ца­тель­ниц» и «цели­тель­ниц»? Замечу, что Москва — самый, пожа­луй, воцер­ко­в­лен­ный город Рос­сии [233]. Столь интен­сив­ной и раз­но­об­раз­ной духов­ной жизни, как здесь, нет нигде…

Почему так важно осо­зна­вать, живем ли мы в пра­во­слав­ной стране, в рели­ги­оз­но­ней­траль­ной (чисто свет­ской) или же в про­язы­чен­ной? Да потому что от этого зави­сит образ цер­ков­ной дея­тель­но­сти в этом обще­стве. Одно дело — если обще­ство уже хри­сти­ан­ское. Оно согласно с основ­ными нор­мами хри­сти­ан­ского уче­ния и морали. Оно не все­гда их соблю­дает, но во вся­ком слу­чае при­знает их нор­ма­тив­ность. В этом слу­чае мона­стырь высту­пает есте­ствен­ным пре­де­лом, иде­аль­ной целью цер­ков­ной про­по­веди. Хри­стос уже воз­гла­шен, изве­стен. Теперь надо не узна­вать о Хри­сте, а воз­рас­тать во Хри­сте. И это есть прежде всего мона­ше­ское призвание.

Но в обще­стве язы­че­ском нужно не столько ухо­дить от мира, сколько идти в него. Тут даже мона­ше­ство ста­но­вится под­спо­рьем в миссионерстве.

Если обще­ство уже хри­сти­ан­ское, то Церкви при над­ле­жит есте­ствен­ное право нрав­ственно судить пове­де­ние его чле­нов и лиде­ров, осу­ществ­ляя свою оценку пове­де­ния своих чад именно с хри­сти­ан­ских пози­ций. Но если обще­ство язы­че­ское, то надо быть очень осто­рож­ным, чтобы наши хри­сти­ан­ские оценки не пока­за­лись непо­нят­ными, натя­ну­тыми, а то и прямо абсурд­ными. По вер­ной мысли А. Б. Зубова, «Церкви сле­дует вер­нуться к прак­тике пер­вых веков ее суще­ство­ва­ния, когда хри­сти­ане жили в еще не хри­сти­а­ни­зи­ро­ван­ном госу­дар­стве. Тогда они при­ла­гали уси­лия не к тому, чтобы изме­нить, хри­сти­а­ни­зи­ро­вать законы госу­дар­ства (ска­жем, запре­тить гла­ди­а­тор­ские бои, рабо­тор­говлю, кон­ку­би­нат, лупа­нары, мучи­тель­ные казни, общие термы или теат­раль­ное порно), но к тому, чтобы хри­сти­ане избе­гали всех этих явле­ний, ситу­а­ций и соблаз­нов. Свя­ти­тель Киприан Кар­фа­ген­ский, напри­мер, сове­то­вал хри­сти­ан­ским девуш­кам и мат­ро­нам не посе­щать общие бани, «дабы не ста­но­виться соблаз­ном для глаз дру­гих», но ему, кажется, и в голову не могло прийти тре­бо­вать от про­кон­сула Африки закрыть термы Кар­фа­гена по мораль­ным сооб­ра­же­ниям. Здесь очень кстати совет апо­стола Павла об отно­ше­нии к блуд­ни­кам и лихо­им­цам внеш­ним и внут­рен­ним для Церкви (1Kop.5:9–13): «Не внут­рен­них ли вы судите? Внеш­них же судит Бог…». Так же как немыс­лимо пред­ста­вить себе епи­скопа, при­ми­ря­ю­щего Доми­ци­ана с Нер­вой, так же почти невоз­можно наде­яться, что могут увен­чаться успе­хом пере­го­воры дум­ских фрак­ций и Пре­зи­дента бла­го­даря посред­ни­че­ству Пат­ри­арха» [234]. «С госу­дар­ством свя­той Киприан хотел жить в мире и ста­рался — сред­ствами ему доступ­ными — обес­пе­чить это мир­ное сожи­тель­ство; скрылся из Кар­фа­гена потому, что его при­сут­ствие “может вызвать у языч­ни­ков взрыв ярой нена­ви­сти” и он ока­жется “винов­ным в нару­ше­нии мира”; напо­ми­нал, что “спо­кой­ное пове­де­ние, скром­ность и тихий доб­рый нрав при­ли­че­ствуют всем хри­сти­а­нам”; предо­сте­ре­гал кар­фа­ге­нян от боль­ших сбо­рищ: “Мы должны… соблю­дать спо­кой­ствие”. Вспом­ним его наказы испо­вед­ни­кам, его печаль по поводу их слиш­ком шум­ного и бес­такт­ного пове­де­ния. Как в его пись­мах, так и в его трак­та­тах не видно ни жела­ния вме­шаться в дела госу­дар­ства, ни, тем более, стрем­ле­ния на них повли­ять. Такое стрем­ле­ние шло бы враз­рез с самыми осно­вами миро­воз­зре­ния свя­того Кипри­ана. Как мно­гие его совре­мен­ники, и он был убеж­ден, что мир, обвет­ша­лый иобес­си­лен­ный, идет к концу; тре­воги и беды того вре­мени под­дер­жи­вали это ожи­да­ние ско­рой и все­об­щей гибели; не сто­ило при­ла­гать уси­лий к зем­ному устро­е­нию, но всё вни­ма­ние сле­до­вало обра­тить на то, чтобы из нынеш­них и гря­ду­щих бурь выве­сти целым и невре­ди­мым тот корабль, на кото­ром только и можно уце­леть и спа­стись, — Цер­ковь. О ней и о ее людях, об их спа­се­нии и душев­ном здо­ро­вье все мысли и заботы свя­того Кипри­ана» [235].

Пикеты хри­стиан про­тив ТВ — помо­гают ли они сего­дня рас­ши­ре­нию еван­гель­ского света в обще­стве? Или, напро­тив, вызы­вают у свет­ских обы­ва­те­лей чув­ство недо­уме­ния и раздражения?

Пас­тырь может обли­чить сво­его духов­ного сына. Но к внеш­нему чело­веку далеко не все­гда надо обра­щаться именно со сло­вом осуж­де­ния. В житии пре­по­доб­ного Мака­рия Еги­пет­ского есть слу­чай, нередко нами сего­дня забы­ва­е­мый. Одна­жды в дороге Мака­рий послал сво­его уче­ника идти впе­реди него. Когда тот про­шел впе­ред, то встре­тил эллина. Это был жрец Падала, несу­щий боль­шую вязанку дров. Послуш­ник оклик­нул жреца со всем жаром нео­фита: «Эй ты, демон, куда бежишь?» Жрец, оби­дев­шись, избил уче­ника Мака­рия. Затем же он встре­тил и самого старца. Авва Мака­рий его при­вет­ство­вал совер­шенно иначе: «При­вет тебе, при­вет тебе, тру­до­лю­бец». Уди­вив­шись, жрец подо­шел к нему и ска­зал: «Что доб­рого ты уви­дел во мне, что почтил при­вет­ствием?». Ска­зал ста­рец ему: «Я уви­дел тебя труж­да­ю­щимся, но ты не зна­ешь, что ты утруж­дал себя впу­стую». Жрец отве­тил: «Я тро­нут твоим при­вет­ствием и я знаю, что ты слу­жишь вели­кому Богу. Дру­гой же злой монах, кото­рый встре­тил меня, оскор­бил меня, и я избил его до смерти. Я не отпущу тебя, если ты не сде­ла­ешь меня мона­хом!». Так доб­рое слово пре­по­доб­ного Мака­рия обра­тило сердце эллин­ского жреца — и тот по кре­ще­нии при­нял мона­ше­ство [236]. Мы сего­дня дей­ствуем ско­рее по образу не слиш­ком муд­рого мака­ри­ева уче­ника, чем по образу самого Преподобного.

Надо про­сто сми­риться с Про­мыс­лом Божиим, кото­рые дал нам жить не в хри­сти­ан­ское время и не в хри­сти­ан­ской стране. Надо радо­ваться тем немно­гим, что готовы слу­шать нас, а не тра­тить жизнь в него­до­ва­ниях по поводу тех, кого наши слова остав­ляют рав­но­душ­ными. Апо­сто­лам не запо­ве­дано пики­ти­ро­вать врата тех горо­дов, в кото­рых не желают слу­шать их про­по­веди. Им пове­лено в таких слу­чаях про­сто идти в дру­гие дома.

В поисках Золотого века

Когда лука­вый дух удер­жи­вает чело­века вдали от Церкви, он это делает не одно­об­разно. Порой в созна­ние чело­века вла­га­ется мысль о том, что Цер­ковь — место гнус­ных фари­сеев, коры­сто­люб­цев, тор­га­шей и раз­врат­ни­ков. И под­ска­зы­ва­ется вывод: «Сам пони­ма­ешь, тебе, поря­доч­ному чело­веку, в такой ком­па­нии не место!».

Но ино­гда чело­век удер­жи­ва­ется вдали от Церкви рас­суж­де­ни­ями совер­шенно про­ти­во­по­лож­ными. Ему кажется, что Цер­ковь — это собра­ние свя­тых и только свя­тых (при­чем свя­тость пони­ма­ется как абсо­лют­ная неот­мир­ность, без­греш­ность и «ангель­ская» кро­тость). Там такие духов­ные люди — а я… Нет, мне там не место. У чело­века фор­ми­ру­ется слиш­ком завы­шен­ное, слиш­ком иде­а­ли­зи­ро­ван­ное пред­став­ле­ние о жизни Церкви, а потом его взгляд падает на не то что бы даже грех, а про­сто на какую-то быто­вую, зем­ную подроб­ность жизни цер­ков­ных людей — и вот уже готово: «Я разочаровался…».

Я по себе помню, какие иде­а­ли­зи­ро­ван­ные пред­став­ле­ния о веру­ю­щих людях были у меня в пору, когда я сам стоял еще на пороге веры («Ум жаж­дет Боже­ства, а сердце не нахо­дит..»). Монахи, думал я, — все такие аскеты, они в день кушают по одной просфорке и запи­вают ее ложеч­кой свя­той воды… Батюшки туа­ле­том не поль­зу­ются… Семи­на­ри­сты весь день ходят молит­венно сло­жив «ручки» на груди (как херу­вимы на като­ли­че­ских кар­тин­ках)… И вот одна­жды, едва ли не в пер­вый раз созна­тельно-палом­ни­че­ски при­е­хав в Лавру, я вдруг вижу на своем пути монаха очень круп­ного объ­ема. Изум­лен­ный, я смотрю на него: мол, ника­кого «аске­тизма»! Батюшка же неожи­данно обра­ща­ется ко мне и гово­рит: «А ты дума­ешь, отчего я такой тол­стый? Это потому что, когда я юно­шей был, я тол­стого монаха осу­дил!». Надо заме­тить, что в ту пору я и сам был еще вполне худенький…

Позд­нее мне один архи­ерей рас­ска­зы­вал, что он сам из-за такой быто­вой мелочи едва не ока­зался вне свя­щен­но­слу­же­ния. Он при­е­хал посту­пать в семи­на­рию, пошел прямо с поезда на ран­нюю литур­гию — и вдруг уви­дел, что диа­кон, сто­яв­ший на солее в ожи­да­нии своей екте­нии, зев­нул. «Ну все — вижу я теперь, какие они тут молит­вен­ники и свя­тые! — про­нес­лось в голове кан­ди­дата в семи­на­ри­сты. — Все это лице­ме­рие и пока­зу­ше­ство!». И ему сто­ило немало труда, чтобы рас­по­знать, откуда же взялся этот якобы бла­го­че­сти­вый помы­сел, ото­гнать его от себя и все-таки всту­пить на путь слу­же­ния Церкви.

А в сере­дине 90‑х годов мне при­шлось уви­деть уже в дру­гих людях работу этого иску­ше­ния. Дело было, если не оши­ба­юсь, в Яро­славле. Про­хо­дила кон­фе­рен­ция город­ских учи­те­лей. После моей лек­ции вдруг встает одна учи­тель­ница и гово­рит: «Вы тут нам про духов­ность рас­ска­зы­вали. Ну, не знаю, — может, у вас там, в Москве, духов­ность и есть, а у нас городе ника­кой духов­но­сти в помине нет. У нас даже духо­вен­ство без­ду­ховно. Вот вы пред­ставьте: захожу как-то в храм. Там какая-то служба ваша идет. Посе­ре­дине батюшка в этих ваших золо­тых одеж­дах стоит. И пред­став­ля­ете, при этом паль­цем в носу ковы­ряет. Ну какая же тут духов­ность!». Я рас­те­рялся. Сцена прямо из Шук­шина «Сре­зал!». И пока я соби­ра­юсь с мыс­лями — на помощь мне при­хо­дит один муд­рый и опыт­ный батюшка из Москвы. Он из моих хлад­ных рук берет мик­ро­фон и обра­ща­ется к моей собе­сед­нице: «Про­стите, милая, я что-то не понял Ваш вопрос. Если Вы захо­дите в храм и видите, что там стоит батюшка и ковы­ряет паль­цем в носу, то это озна­чает, что у батюшки сопли. При чем здесь духовность?!».

Это было заме­ча­тель­ным про­яв­ле­нием трез­во­сти. Но если этого уме­ния трезво раз­ли­чать немощи людей и силу Божию нет [237], если нет уме­ния про­ве­рять свои пер­вые впе­чат­ле­ния, то легко впасть в пре­лесть. В том числе и в ту, кото­рая застав­ляет скру­пу­лезно под­счи­ты­вать при­знаки «ско­рого воца­ре­ния» анти­хри­ста и выре­зать из газет ново­сти соот­вет­ству­ю­щей тема­тики. «Ты глянь-ка — вон снова само­лет раз­бился. Не иначе как скоро конец света!» — «А что на сосед­нем при­ходе-то про­изо­шло, ты слы­шал? Ну уж если духо­вен­ство у нас нынче такое стало, — то уже точно конец скоро!».

Итак, рас­по­ло­жен­ность людей к рас­ска­зам о том, что послед­ние вре­мена уже настали, пита­ется не только лите­ра­ту­рой и листов­ками. Есть еще и самые обы­ден­ные наблю­де­ния. Для чело­века веру­ю­щего тяжело видеть нестро­е­ния и болезни в цер­ков­ной жизни, мер­зость запу­сте­ния на свя­том месте (см. Мф.24:15). Слиш­ком мрач­ный взгляд на цер­ков­ную жизнь может вытолк­нуть чело­века из Церкви. А взгляд этот тем мрач­нее, чем более свет­лой ему пред­став­ля­ется пред­ше­ству­ю­щая цер­ков­ная история.

Семи­нар­ские лек­ции гово­рят об исто­рии Церкви как исто­рии свя­тых. Только имена свя­тых или ере­ти­ков оста­ются в памяти слу­ша­те­лей ввод­ных исто­рико-цер­ков­ных кур­сов. Пом­нят мит­ро­по­лита Филиппа и пат­ри­арха Гер­мо­гена, пре­по­доб­ного Сер­гия и муче­ника мит­ро­по­лита Арсе­ния (Маци­е­вича). Но не пом­нят, что именно Собо­рами осталь­ных епи­ско­пов-собра­тий лиша­лись сана и осуж­да­лись и Филипп (весь епи­ско­пат рус­ской церкви — 10 чело­век — еди­но­гласно про­го­ло­со­вал за низ­ло­же­ние мит­ро­по­лита, неугод­ного Ивану Гроз­ному), и Гер­мо­ген, и Арсений…

Именно бла­го­ду­шие пре­по­да­ва­те­лей цер­ков­ной исто­рии порож­дает у их вос­пи­тан­ни­ков апо­ка­лип­ти­че­ский испуг, судо­ро­гой сво­дя­щий их чув­ство и мысль, едва уча­щи­еся взгля­нут на реаль­ную цер­ков­ную жизнь. Раньше-то: что ни монах — то пре­по­доб­ный, что ни епи­скоп — то свя­ти­тель, а ныне — «оскуде пре­по­доб­ный». И вот уже про­сто невоз­можно не уйти в рас­кол («в знак про­те­ста») и так хочется, чтобы дву­смыс­лен­ность и бес­ко­неч­ная ответ­ствен­ность исто­ри­че­ского бытия раз­ре­ши­лись мол­нией Апокалипсиса.

Поэтому и имеет смысл напом­нить о плаче, кото­рый про­хо­дит сквозь всю свя­то­оте­че­скую лите­ра­туру, но никак не может про­рваться на стра­ницы школь­ных посо­бий по цер­ков­ной исто­рии. Имеет смысл напом­нить о том, что нико­гда в исто­рии Церкви не было века, кото­рый сам себя счи­тал бы «золо­тым». Не найти в исто­рии хри­сти­ан­ства бес­про­блем­ного вре­мени. Мы не научи­лись гре­шить как-то по-новому. Конечно, если не знать цер­ков­ной исто­рии, то рас­про­стра­не­ние «неустав­ного» бого­слу­же­ния можно вос­при­нять как при­знак «апо­ста­сии». А если цер­ков­ную исто­рию знать? Тогда при­дется ска­зать сло­вами К. Побе­до­нос­цева: «В исто­рии древ­ней Церкви мы не можем ука­зать такого вре­мени, когда бы, по сви­де­тель­ству памят­ни­ков, цер­ков­ная служба в при­ход­ских хра­мах совер­ша­лась в доб­ром порядке и бла­го­го­ве­нии, упо­ря­до­ченно. Все памят­ники XVI и после­ду­ю­щих сто­ле­тий сви­де­тель­ствуют про­тив­ное» [238].

И не только в храме было «все не так, как надо». И не только начи­ная с шест­на­дца­того века.

Уже апо­сто­лам при­хо­ди­лось писать горь­кие слова о своих уче­ни­ках: Если же друг друга угры­за­ете и съе­да­ете; бере­ги­тесь, чтобы вы не были истреб­лены друг дру­гом (Тал 5:15). Вы шли хорошо: кто оста­но­вил вас, чтобы вы не поко­ря­лись истине? (Тал 5:7). Все ищут сво­его, а не того, что угодно Иисусу Хри­сту (Флп 2:21). Уже апо­столу Иоанну при­хо­ди­лось слы­шать гроз­ные слова о пер­во­хри­сти­ан­ских Церк­вах (см. обра­ще­ние к Лаоди­кий­ской Церкви в Откро­ве­нии 3:15–17).

Тем меньше осно­ва­ний для само­влюб­лен­но­сти у хри­стиан после­ду­ю­щих сто­ле­тий. Итак:

Il век

«Вам теперь говорю, кото­рые началь­ству­ете в Церкви и пред­се­да­тель­ству­ете: не будьте подобны зло­деям. Зло­деи, по край­ней мере, яд свой носят в сосу­дах, а вы отраву свою и яд дер­жите в сердце» [239].

«Вся слава была дана вам и испол­ни­лось что напи­сано: «Он ел и пил, раз­жи­рел и рас­тол­стел и сде­лался непо­ко­рен воз­люб­лен­ный» (ср. Втор 32:15). А отсюда рев­ность и зависть, вражда и раз­дор, гоне­ние и воз­му­ще­ние, война и плен. Поэтому уда­ли­лись правда и мир — так как вся­кий оста­вил страх Божий, сде­лался туп в вере Его, не ходит по пра­ви­лам запо­ве­дей Его и не ведет жизни, достой­ной Хри­ста» [240].

Шеек.

Ори­ген, убеж­ден­ный, что совре­мен­ная ему цер­ков­ная жизнь зна­чи­тельно хуже, чем в былые вре­мена (см. Беседа 4 на книгу про­рока Иере­мии. 3; Тол­ко­ва­ния на Еван­ге­лие от Мат­фея. 17, 24), так пояс­няет вер­ность еван­гель­ского пре­ду­пре­жде­ния об оби­лии невер­ных хри­стиан: «Ясно, что и в неводе всей Церкви нахо­дятся и доб­рые и злые. Если бы все были чистыми, что оста­лось бы для Суда Божия? По дру­гой притче, на гумне вме­сте — зерно и мякина. Я не говорю, что гумно весь мир, но гумно — сово­куп­ность народа хри­сти­ан­ского. Гумно опи­сы­ва­ется таким, что оно полно зерна и мякины, — не все зерно, но не все и мякина, так и в зем­ной Церкви: один — зерно, дру­гой — мякина. Если кто когда уви­дит в собра­ниях наших греш­ника, пусть не сму­ща­ется и не гово­рит, что вот греш­ник в сонме свя­тых. Пока мы в насто­я­щем веке, т. е. на гумне и в неводе, и доб­рые и злые нахо­дятся вме­сте» (Беседа 1 на книгу про­рока Иезе­ки­иля. 11). А потому: «Если у Иисуса были осно­ва­ния опла­ки­вать Иеру­са­лим, гораздо более их у Него для опла­ки­ва­ния Церкви, кото­рая воз­двиг­нута, чтобы стать домом молитвы, но постыд­ной алч­но­стью, помра­ча­ю­щей ум нена­ви­стью неко­то­рых (к несча­стью, столь мно­го­чис­лен­ных!) пре­вра­щена в «раз­бой­ни­чье гнездо». Поэтому Иисус мог бы, имея в виду пре­бы­ва­ю­щих в воз­двиг­ну­том Им живом свя­ти­лище греш­ни­ков, повто­рить слова псал­мо­певца: Что пользы в крови моей, когда я сойду в могилу? (Пс 29:10)… Он бро­дит в поис­ках остат­ков уро­жая, но нахо­дит лишь несколько раз­дав­лен­ных гроз­дей и жал­ких пло­дов. Ни одного пре­крас­ного плода, да и пло­хих немного. Кто из нас мог бы пред­ло­жить Ему гроз­дья доб­ро­де­тели? Кто мог бы при­не­сти плоды бла­го­да­тью Божией?» (Тол­ко­ва­ния на Еван­ге­лие от Мат­фея. 16,21; Беседа 15 на книгу про­рока Иере­мии, З) [241]. Ори­ген «жалу­ется на раз­ви­тие дес­по­тизма в Церкви, ибо епи­скопы пере­стали быть рабами Хри­сто­выми, а сде­ла­лись в Церкви как бы гос­по­дами. Они забыли запо­веди Хри­ста о снис­хож­де­нии ко всем, о кро­то­сти, с какою они должны научать про­тив­ля­ю­щихся, о том, что они должны под­дер­жи­вать и обод­рять сла­бых… те, кому пору­чены попе­че­ния о насы­ще­нии алчу­щих — пас­тыри — сами пир­ше­ствуют с пья­ни­цами и поз­во­ляют себе дру­гое подоб­ное». Дья­кона, «при­ни­мая уча­стие в управ­ле­нии цер­ков­ными сокро­ви­щами, поль­зу­ются послед­ними для лич­ной выгоды: в целях соб­ствен­ного обо­га­ще­ния они отда­вали деньги под про­центы, пре­вра­ща­ясь в ростов­щи­ков» [242].

Жизнь мирян не мно­гим отрад­нее жизни духо­вен­ства: «Не должны ли мы пла­кать и сте­нать, видя, что вы не при­хо­дите слу­шать слово Божие, что вы явля­е­тесь в цер­ковь лишь по празд­нич­ным дням и то не столько из жела­ния послу­шать слово Божие, сколько увле­ка­е­мые тор­же­ствен­но­стью и под пред­ло­гом при­нять уча­стие в обще­ствен­ном тор­же­стве? Боль­шая часть вашего вре­мени, скажу больше, — почти все ваше время вы про­во­дите на пуб­лич­ных местах, в мир­ских заня­тиях или зани­ма­е­тесь тор­гов­лей. Что же каса­ется слова Божия, то никто об нем не забо­тится или по край­ней мере мало най­дется таких, кото­рые нахо­дили бы для себя удо­воль­ствие слу­шать его. Но зачем жалетьоб отсут­ству­ю­щих? Даже вы, при­сут­ству­ю­щие в церкви, — вы ока­зы­ва­е­тесь мало вни­ма­тель­ными; рабы при­вычки, обра­ща­ете спину к слову Божию или к свя­щен­ному тек­сту, чте­ние кото­рого вам пред­ла­гают. Я опа­са­юсь, чтобы Гос­подь не отнес также и к вам сле­ду­ю­щих слов про­рока: Они обра­тили ко Мне спину, вме­сто того, чтобы пред­ста­вить Мне лице (ср. Иер 2:27). Какое сред­ство пере­не­сти эти жем­чу­жины свя­того слова в глу­хих, к народу, отвра­ща­ю­щему слух?» (Ори­ген. Беседа 10 на книгу Бытия) [243].

«Так как про­дол­жи­тель­ный мир повре­дил уче­ние, пре­дан­ное нам свыше, то сам небес­ный Про­мысл вос­ста­но­вил лежа­щую и, если можно так выра­зиться, почти спя­щую веру… Стали все забо­титься о при­умно­же­нии наслед­ствен­ного сво­его досто­я­ния и, забыв о том, как посту­пали веру­ю­щие при апо­сто­лах и как все­гда посту­пать должны, с нена­сыт­ным жела­нием устре­ми­лись к уве­ли­че­нию сво­его иму­ще­ства. Не заметно стало в свя­щен­ни­ках искрен­него бла­го­че­стия, в слу­жи­те­лях — чистой веры, в делах — мило­сер­дия, в нра­вах — бла­го­чи­ния. С гор­дой над­мен­но­стью пре­зи­рают пред­сто­я­те­лей Церкви, ядо­ви­тыми устами кле­ве­щут друг на друга, упор­ной нена­ви­стью про­из­во­дят вза­им­ные раз­доры. Весьма мно­гие епи­скопы, кото­рые должны уве­ще­вать дру­гих и быть для них при­ме­ром, пере­став забо­титься о Боже­ствен­ном, стали забо­титься о мир­ском: оста­вивши кафедру, поки­нувши народ, они ски­та­ются по чужим обла­стям, ста­ра­ясь не про­пу­стить тор­го­вых дней для корыст­ной при­были, и, когда бра­тья в Церкви алчут, они, увле­ка­е­мые любо­с­тя­жа­нием, коварно завла­де­вают брат­скими дохо­дами и, давая чаще взаймы, уве­ли­чи­вают свои барыши… Тот­час, при пер­вых сло­вах угро­жа­ю­щего врага, боль­шое число бра­тьев пре­дало свою веру и, не быв опро­ки­нуто бурей гоне­ния, само себя низ­вергло доб­ро­воль­ным паде­нием. Они не дожи­да­лись даже, чтобы идти, по край­ней мере, когда их схва­тят; отречься, когда будут спра­ши­вать. Мно­гие побеж­дены прежде сра­же­ния, низ­вер­жены без боя и даже не оста­вили для себя види­мого пред­лога, будто они при­но­сили жертву идо­лам по при­нуж­де­нию. Охотно бегут на тор­жище, доб­ро­вольно поспе­шают к смерти, — как будто рады пред­ста­вив­ше­муся слу­чаю, кото­рого все­гда ждали с нетер­пе­нием! Сколь мно­гим пра­ви­тели делали там отсрочку по при­чине насту­пив­шего вечера и сколь мно­гие про­сили даже, чтобы не отсро­чи­вали их пагубы!» [244].

«В преж­ние вре­мена реши­тельно упо­треб­ля­лась крат­кость в изъ­яс­не­нии, потому что ста­ра­лись не о том, чтобы доста­вить удо­воль­ствие, а — пользу при­сут­ству­ю­щим. Впо­след­ствии, когда изъ­яс­нять Писа­ния стало без вся­кого затру­де­ния доз­во­лен­ным для всех и все, испол­нив­шись само­мне­ния, сде­ла­лись тупы к дела­нию добра, а начали пре­успе­вать в крас­но­ре­чии, тогда обра­ти­лись к пустым спо­рам и бого­хуль­ствам» [245].

IV вeк.

Пер­вый цер­ков­ный исто­рик Евсе­вий Кеса­рий­ский дает весьма нелест­ный отзыв о цер­ков­ной жизни в период между гоне­ни­ями в конце III века: «И вот эта пол­ная сво­бода изме­нила тече­ние наших дел: все пошло кое-как, само по себе, мы стали зави­до­вать друг другу, осы­пать друг друга оскорб­ле­ни­ями и только что при слу­чае не хва­таться за ору­жие; пред­сто­я­тели Церк­вей — ломать друг о друга сло­вес­ные копья, миряне вос­ста­вать на мирян; невы­ра­зи­мое лице­ме­рие и при­твор­ство дошли до пре­дела гнус­но­сти. Божий суд, по обык­но­ве­нию, щадил нас… Словно лишив­шись вся­кого разу­ме­ния, мы не бес­по­ко­и­лись о том, как нам уми­ло­сти­вить Бога; будто без­бож­ники, пола­гая, что дела наши не явля­ются пред­ме­том заботы и попе­че­ния, тво­рили мы зло за злом, а наши мни­мые пас­тыри, отбро­сив запо­ведь бла­го­че­стия, со всем пылом и неистов­ством ввя­зы­ва­лись в ссоры друг с дру­гом, умно­жали только одно: зависть, вза­им­ную вражду и нена­висть, раз­доры и угрозы, к вла­сти стре­ми­лись так же жадно, как к тира­нии — тираны. Тогда, да, тогда испол­ни­лось слово

Иере­мии: Омра­чил Гэс­подь в гневе Своем дочь Сиона; сверг с небес на землю славу Изра­иля и уни­что­жил все ограж­де­ния его (ср. Плач 2:1–2)… Все это дей­стви­тельно испол­ни­лось в наши дни. Сво­ими гла­зами видели мы, как молит­вен­ные дома рушили от верха до самого осно­ва­ния, а Боже­ствен­ные свя­тые книги посе­ре­дине пло­щади пре­да­вали огню; как цер­ков­ные пас­тыри постыдно пря­та­лись то здесь, то там, как их грубо хва­тали и как над ними изде­ва­лись враги… Тогда, именно тогда мно­гие пред­сто­я­тели Церк­вей муже­ственно пре­тер­пели жесто­кие муче­ния; мно­гое можно рас­ска­зать об их подви­гах. Тысячи дру­гих, не пом­нив­ших себя от тру­со­сти, при пер­вом же натиске лиши­лись всех сил» [246].

Цер­ковь, нако­нец, ста­но­вится гос­под­ству­ю­щей. Зна­чит ли это, что более бла­го­ден­ству­ю­щей и более духовной?

Нет — уро­вень духо­вен­ства ста­но­вится еще более низ­ким: Церкви уже ничего не гро­зит. Нужно откры­вать мно­же­ство новых при­хо­дов, потребно огром­ное коли­че­ство новых свя­щен­ни­ков. Итог: мно­гие ста­но­вятся пас­ты­рями, не имея к тому при­зва­ния от Бога.

Есть целое про­из­ве­де­ние свя­ти­теля Гри­го­рия Бого­слова, посвя­щен­ное этой беде. Но оно даже не вошло в доре­во­лю­ци­он­ное изда­ние его тво­ре­ний — столь жестко оно звучало.

«Ты можешь дове­риться льву, лео­пард может стать руч­ным и даже змея, воз­можно, побе­жит от тебя, хотя ты и боишься ее; но одного осте­ре­гайся — дур­ных епи­ско­пов! Всем доступно высо­кое поло­же­ние, но не всем бла­го­дать. Про­ник­нув взо­ром сквозь ове­чью шкуру, раз­гляди за ней волка. Убеж­дай меня не сло­вами, но делами. Нена­вижу уче­ния, про­тив­ни­ком кото­рых явля­ется сама жизнь. Хваля окраску гроба, я испы­ты­ваю отвра­ще­ние к зло­во­нию раз­ло­жив­шихся чле­нов внутри него.

Но доб­ро­по­ря­доч­ные и бла­го­вос­пи­тан­ные мои сопас­тыри, лопа­ясь от зави­сти (вы зна­ете Фра­со­ни­дов: неоте­сан­ность не пере­но­сит куль­туры), воз­люб­лен­ные охотно выслали меня оттуда, выбро­сив, как выбра­сы­вают какой-нибудь лиш­ний груз из отя­го­щен­ного корабля.

Ведь в гла­зах дур­ных я был гру­зом, поскольку имел разум­ные мысли. Затем они воз­де­нут руки, как если бы были чисты, и пред­ло­жат Богу #/от сердца” очи­сти­тель­ные дары, освя­тят также народ таин­ствен­ными словами.

Это те самые люди, кото­рые с помо­щью ковар­ства изгнали меня оттуда (хотя и не совсем про­тив моей воли, ибо для меня было бы вели­ким позо­ром быть одним из тех, кто про­дает веру).

Из них одни, явля­ясь потом­ками сбор­щи­ков пода­тей, ни о чем дру­гом не думают кроме неза­кон­ных при­пи­сок; дру­гие яви­лись из меняль­ной лавки, после денеж­ного обмена, тре­тьи — от сохи, опа­лен­ные солн­цем, чет­вер­тые — от своей каж­до­днев­ной кирки и мотыги, иные же при­шли, оста­вив флот или вой­ско, еще дыша кора­бель­ным трю­мом или с клей­мами на теле. Они вооб­ра­зили себя корм­чими и пред­во­ди­те­лями народа и не хотят усту­пить даже в малом.

Они стре­мятся вверх, как ска­ра­беи к небу, катя шар, только сде­лан­ный уже не из навоза, и не опус­кая голову к земле как раньше: они думают, что имеют власть над небом, хотя бол­тают вся­кий вздор и даже не могут сосчи­тать, сколько у них рук или ног.

Но разве все это не вели­кое зло, недо­стой­ное епи­скоп­ского сана, о дра­жай­ший?! Поэтому-то и должны быть тобой изби­ра­емы луч­шие люди: ведь едва ли кому-нибудь из людей сред­них спо­соб­но­стей, даже если бы он и рев­ностно побо­ролся, дове­лось бы одо­леть луч­ших людей.

Они — львы по отно­ше­нию к более сла­бым, но псы по отно­ше­нию к власть иму­щим; они — хищ­ники с пре­крас­ным чутьем на вся­кое уго­ще­ние; они исти­рают пороги две­рей власть иму­щих, но не пороги муд­рых; они думают только о своей выгоде, но не об обще­ствен­ной пользе.

Не вла­дея речью сами, они свя­зы­вают с помо­щью закона язык тех, кто более красноречив.

Таин­ствен­ная вещь: в то время как уже почти вся все­лен­ная полу­чила от Бога столь вели­кое спа­се­ние, сколь недо­стой­ных пред­сто­я­те­лей мы имеем [в Церкви]!

Я буду кри­чать о правде, хотя она крайне непри­ятна. Мне стыдно ска­зать, как обстоят дела, но я все же скажу. Хотя мы постав­лены быть учи­те­лями блага, мы явля­емся мастер­ской всех зол и наше мол­ча­ние кри­чит (даже если будет казаться, что мы не гово­рим). Мы же с лег­ко­стью постав­ляем на кафедру всех, если только они желают этого, делаем их началь­ни­ками над наро­дом, и при этом не иссле­дуем вни­ма­тельно ни их насто­я­щее, ни про­шлое, ни дея­тель­ность, ни под­го­товку, ни круг зна­ко­мых, но поспешно [постав­ляем] тех, кото­рые пока­за­лись нам достой­ными престолов.

В самом деле, если мы знаем, что избран­ного власть в боль­шин­стве слу­чаев делает хуже, то какой же бла­го­ра­зум­ный чело­век пред­ло­жит того, кого не знает? И в то время как в дур­ных кля­чах нет недо­статка повсюду, чисто­кров­ных лоша­дей раз­во­дят в домах бога­чей, — то почему пред­сто­я­теля нахо­дят с лег­ко­стью, да еще новичка, кото­рый не понес трудов.

О быст­рая пере­мена нра­вов! О дело Божие, дове­рен­ное играль­ным костям! Или: о коми­че­ская маска, оде­тая неожи­данно на одного из самых сквер­ных и ничтож­ных людей: и вот перед нами новый блю­сти­тель бла­го­че­стия! Поис­тине велика бла­го­дать Духа, если среди про­ро­ков и дра­жай­ший Саул!

Вчера ты был среди мимов и теат­ров (а что было, кроме теат­ров, пусть раз­уз­нает кто-нибудь дру­гой), сей­час же ты сам для нас необык­но­ве­ное зре­лище. Сей­час ты сте­пе­нен, твой взгляд напол­нен только кро­то­стью (за исклю­че­нием того, что втайне ты пре­дан ста­рой стра­сти). Вчера, ора­тор­ствуя, ты про­да­вал судеб­ные про­цессы, пово­ра­чи­вая то в одну, то в дру­гую сто­рону все, что каса­ется зако­нов. Сей­час же ты вне­запно стал мне судьей и как бы вто­рым Дани­и­лом. Вчера ты нахо­дился среди жено­по­доб­ных тан­цов­щи­ков, выво­дил песни и гор­дился попой­ками. Сей­час ты блю­сти­тель цело­муд­рия дев и замуж­них жен­щин. Вчера Симон Волхв, сего­дня Симон Петр! Ax какая быст­рота: вме­сто лисы — лев!

Скажи мне, любез­ный, ты, быв­ший сбор­щи­ком пода­тей или оста­вив­ший какую-нибудь долж­ность в армии, как ты, будучи прежде бед­ным, а затем пре­взо­шед­ший Креза сво­ими дохо­дами (вла­дея домом, кото­рый полон слез), про­ник в свя­ти­лище и завла­дел престолом?

Тебя изме­нило кре­ще­ние, кото­рое явля­ется очи­ще­нием? Постой! Пусть это будет явлено! Ведь кре­ще­ние не есть очи­ще­ние харак­тера чело­века, но очи­ще­ние лишь того, что про­из­рас­тает из его харак­тера, Пред­по­ло­жим, что некто непло­хой чело­век. Доста­точно ли будет этого? И что же, мы будем любить самое вос­ко­вую дощечку, кото­рая пере­пи­сана и с нее стерты преж­ние отпе­чатки? Ищи бла­го­дать! Потому что сей­час я вижу в тебе долж­ника, хотя кафедра под­ни­мает тебя на боль­шую высоту.

Допу­стим также, что епи­скоп­ство есть совер­шен­ное очи­ще­ние. Высо­кое поло­же­ние изме­нило тебя: я вижу ангела. Веру­ю­щий, ува­жа­ю­щий те же законы, что и я, при­мет это с готов­но­стью, потому что верит уче­нию [Церкви]. Но тот, кто стоит вне [Цер­ков­ной ограды], не знает, как иначе судить о благе веры, если [у свя­щен­но­слу­жи­те­лей] нет доб­рого имени: и хотя он не видит ни одного сво­его недо­статка, он ста­но­вится стро­гим обли­чи­те­лем твоих. Как, скажи, мы убе­дим его соста­вить о нас иное мне­ние, отлич­ное оттого, кото­рое уже вну­шили ему своей жиз­нью? Как загра­дим ему уста? И какими доводами?

До какой же сте­пени все перепуталось!

На каком осно­ва­нии наше уче­ние ока­зы­ва­ется столь дешевым?

Кто ора­тор­ство­вал или же исце­лял недуги прежде нежели изу­чил искус­ство про­из­не­се­ния речей или харак­тер болез­ней? Сколь малого бы сто­или искус­ства, если, только захо­тев, можно было бы тот­час овла­деть ими! Но довольно всего лишь при­каза, и пред­сто­я­тель в один миг ока­зы­ва­ется пол­ным совершенством!

Но как же ты можешь, взи­рая сверху вниз на того, кто оста­ется слу­жи­те­лем Божиим, раз­ду­ваться от спеси и стре­миться к вла­сти пре­стола, вме­сто того, чтобы, пре­бы­вая на нем, содро­гаться и тре­пе­тать от мысли, что ты пасешь волов, кото­рые лучше сво­его волопаса?

Вот таковы они. Может быть, они и сде­ла­лись бы лучше, но им мешают пре­столы, ибо власть делает безумца еще хуже. И если такой чело­век ста­но­вится у нас епи­ско­пом, если он наи­худ­ший и полон мер­зо­сти, то тогда [испол­ня­ется напи­сан­ное: ] «тер­нов­ник цар­ствует над дере­вьями». Тем не менее он с блес­ком вос­се­дает посре­дине, поль­зу­ясь пло­дами чужого стола, и пре­зи­рает всех как недо­нос­ков. Он имеет один только повод для высо­ко­ме­рия— зна­чи­тель­ный город. Разве какой-нибудь город­ской осел стре­мится иметь пре­иму­ще­ство перед дру­гим, дере­вен­ским ослом? Он есть таков, каков он есть, хотя и живет в городе.

Итак, про­дол­жайте дер­жать в своих руках пре­столы и власть, если это кажется вам выс­шей награ­дой: весе­ли­тесь, бес­чин­ствуйте, бро­сайте жре­бий о пат­ри­ар­ше­стве — пусть вели­кий мир усту­пает вам; меняйте кафедру за кафед­рой; одних бро­сайте вниз, дру­гих — воз­вы­шайте: все это вы любите. Сту­пайте своей доро­гой! Я же обра­щусь мыс­лями к Богу, для Кото­рого я живу, дышу, й только на Него обра­щаю взгляд» (Сти­хо­тво­ре­ние о себе самом и о епи­ско­пах) [247].

«Не хвалю бес­по­рядка и неустрой­ства, кото­рое у нас. Теперь есть опас­ность, как бы самый свя­тей­ший чин не соде­лался у нас наи­бо­лее осме­и­ва­е­мым, потому что пред­се­да­тель­ство при­об­ре­та­ется не доб­ро­де­те­лью, но про­ис­ками… Нет врача, кото­рый бы прежде не вни­кал в свой­ства неду­гов… А пред­се­да­тель в Церкви удобно выис­ки­ва­ется; не тру­див­шись, не гото­вив­шись к сану: едва посеян, как уж и вырос, подобно испо­ли­нам в басне име­ется в виду миф о Тита­нах. В один день про­из­во­дим мы во свя­тые и велим быть муд­рыми тем, кото­рые ничему не учи­лись и, кроме одного про­из­во­ле­ния, ничего у себя не имеют, вос­ходя на сте­пень… Он думает, что, полу­чив могу­ще­ство, стал он пре­муд­рее — так мало знает он себя, до того власть лишила его спо­соб­но­сти рас­суж­дать!» [248].

Один из моти­вов, по кото­рым сам свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов после дол­гих укло­не­ний все же при­нял свя­щен­ство: «Мне стыдно было за дру­гих, кото­рые, будучи ничем не лучше про­чих (если еще не хуже), с неумы­тыми, как гово­рится, руками, с нечи­стыми душами берутся за свя­тей­шее дело и, прежде нежели сде­ла­лись достой­ными при­сту­пить к свя­щен­ству, вры­ва­ются в свя­ти­лище, тес­нятся и тол­ка­ются вокруг Свя­той Тра­пезы, как бы почи­тая сей сан не обра­зом доб­ро­де­тели, а сред­ством к про­пи­та­нию, не слу­же­нием, под­ле­жа­щим ответ­ствен­но­сти, но началь­ством, не даю­щим отчета. И такие люди, скуд­ные бла­го­че­стием, жал­кие в самом блеске своем, едва ли не мно­го­чис­лен­нее тех, над кем они началь­ствуют» [249]. «Никто не оста­нав­ли­вайся вдали (от свя­щен­ства): зем­ле­де­лец ли, или плот­ник, или кожев­ник, или зве­ро­лов, или куз­нец, — никто не ищи себе дру­гого вождя, т. е. пас­тыря над собой; лучше самому власт­во­вать, т. е. свя­щен­ство­вать, чем поко­ряться власт­ву­ю­щему. Брось из рук: кто — боль­шую секиру, кто — руко­ять плуга, кто — мехи, кто — дрова, кто — щипцы, — и вся­кий иди сюда, все тес­ни­тесь около Боже­ствен­ной Тра­пезы» [250].

«Я не увлекся епи­скоп­ским духом, не воору­жа­юсь вме­сте с вами, чтобы драться, как дерутся между собою псы за бро­шен­ный им кусок» [251].

В резуль­тате: «Спра­ши­ва­ешь, каковы наши дела? Крайне горьки… Церкви — без пас­ты­рей; доб­рое гиб­нет, злое наружи; надобно плыть ночью — нигде не све­тят путе­ука­за­тель­ные огни, Хри­стос спит» [252].

«Все мы бла­го­че­стивы един­ственно потому, что осуж­даем нече­стие дру­гих… Для всех отверзли мы не врата правды, но двери зло­сло­вия и наг­ло­сти друг про­тив друга. У нас не тот совер­шен­нее, кто из страха Божия не про­из­но­сит празд­ного слова, но тот, кто как можно больше зло­сло­вит ближ­него или прямо, или наме­ками, нося под язы­ком своим болезнь. Мы ловим грехи друг друга не для того, чтобы опла­ки­вать их, но чтобы пере­су­дить, не для того, чтобы увра­че­вать, но чтобы уяз­вить и раны ближ­него иметь оправ­да­нием своих недо­стат­ков. У нас при­зна­ком доб­рых и злых — не жизнь, но дружба или несо­гла­сие с нами… Как во время ноч­ной битвы, не раз­ли­чая в лицо вра­гов и своих, мы напа­даем друг на друга и друг от друга гиб­нем. И не миря­нин только так, свя­щен­ник же иначе. Напро­тив, мне кажется, что ныне явно испол­ня­ется изре­чен­ное древле в про­кля­тии: Яко­же­лю­дие, такой жрец (Ос 4:9)… С кем бывает сие потому, что он стоит за веру, за самые высо­кие и пер­вые истины, того не пори­цаю… Но ныне есть люди, кото­рые с край­ним неве­же­ством и с наг­ло­стью сами стоят за мало­сти и вовсе не полез­ные вещи…. До сего довели нас меж­до­усо­бия; до сего довели нас те, кото­рые чрез меру под­ви­за­ются за Бла­гого и Крот­кого, кото­рые любят Бога больше, нежели сколько тре­бу­ется… Ужели же под­ви­за­ю­щийся за Хри­ста не по Хри­сту уго­дит тем миру (см. Еф 2:14), рато­бор­ствуя за Него недоз­во­лен­ным обра­зом?.. Не боюсь я внеш­ней брани… Но что каса­ется пред­сто­я­щей мне брани, не знаю, что мне делать, какой искать помощи, какого слова муд­ро­сти, какого дара бла­го­дати» [253]. «Пред­ло­гом спо­ров у нас Тро­ица, а истин­ною при­чи­ной — неве­ро­ят­ная вражда» [254]. «По-види­мому, насто­я­щая жизнь наша во всем остав­лена без Божия попе­че­ния, кото­рое охра­няло Церкви во все вре­мена, нам пред­ше­ство­вав­шие» [255].

«Где смыло землю стре­ми­тель­ным пото­ком, там оста­ются одни мел­кие камни. Страш­ный же, изры­тый про­па­стями овраг, — это мы, то есть наше, забыв­шее чин свой, сосло­вие; это мы, не на добро вос­шед­шие на высо­ких пре­сто­лах, мы, пред­се­да­тели народа, учи­тели пре­крас­ного <…> И эта решетка <речь идет об алтар­ной пре­граде, про­об­разе нынеш­него ико­но­стаса> отде­ляет нас не нра­вом, а высо­ко­ме­рием» [256].

«Иные пороки по вре­ме­нам то уси­ли­ва­лись, то пре­кра­ща­лись; но ничего нико­гда и ныне, и прежде не бывало в таком мно­же­стве, в каком ныне у хри­стиан сии постыд­ные дела и грехи» [257].

У свя­ти­теля Васи­лия Вели­кого не менее трез­вый и скорб­ный взгляд на реа­лии цер­ков­ной повсе­днев­но­сти: «А Церкви почти в таком же поло­же­нии, как и мое тело: не видно ника­кой доб­рой надежды: дела непре­станно кло­нятся к худ­шему» [258].

«Епи­скопы, состо­я­щие со мною в обще­нии, по лено­сти ли, по подо­зри­тель­но­сти ли и не искрен­нему рас­по­ло­же­нию ко мне не хотят вспо­мо­ще­ство­вать мне. Не помо­гают мне ни в чем само­нуж­ней­шем» [259].

«Я, быв когда-то на духов­ных празд­не­ствах, встре­тил едва одного брата, кото­рый, по-види­мому, боялся Гос­пода, но и тот был одер­жим диа­во­лом. Много, правда, слы­шал я и душе­по­лез­ных речей; впро­чем, ни в одном из учи­те­лей не нашел доб­ро­де­тели, соот­вет­ству­ю­щей речам» [260].

«Очень при­скорбно мне, что оте­че­ские пра­вила уже не дей­ствуют и вся­кая стро­гость из церк­вей изгнана» [261].

«Любовь охла­дела, разо­ря­ется уче­ние отцов, частые кру­ше­ния в вере, мол­чат уста бла­го­че­сти­вых… И хотя скорби тяж­кие, но нигде нет муче­ни­че­ства, потому что при­тес­ни­тели наши имеют одно с нами име­но­ва­ние»10.

«Когда обра­щаем вни­ма­ние на дела, при­хо­дим о себе в пол­ное отча­я­ние. Рас­сла­бе­вает вся Цер­ковь» [262].

«Здеш­ними жите­лями ни один род жизни не подо­зре­ва­ется уже столько в пороке, как обет жизни подвиж­ни­че­ской» [263]. «Кого обу­чал, воз­вра­ти­лись к преж­нему навыку жизни» [264].

«Гос­подь види­мым обра­зом остав­ляет нас, в кото­рых от пре­умно­же­ния без­за­ко­ния иссякла любовь» [265].

«Тогда, в древ­ние вре­мена, мы, хри­сти­ане, хра­нили между собою мир, тот мир, кото­рый оста­вил нам Гос­подь, кото­рого теперь нет у нас и следа, — с такою жесто­ко­стию отг­нали мы его друг от друга!» [266].

«Не могу не восте­нать от стра­да­ния! Досто­я­нием нашим была неко­гда любовь — это оте­че­ское наше насле­дие, кото­рое через уче­ни­ков Своих сокро­ви­щем нашим соде­лал Гос­подь. Это насле­дие после­ду­ю­щие пре­ем­ники, полу­чая каж­дый от отцов, хра­нили до наших отцов; этот только раз­вра­щен­ный род не соблюл сего. Как из рук наших утекло и исчезло это богат­ство нашего жития? Обни­щали мы любо­вью, и дру­гие гор­дятся нашими бла­гами… Они (ере­тики) соеди­нены друг со дру­гом, а мы друг от друга отде­ля­емся. Они вза­имно себя ограж­дают, а мы раз­ру­шаем свою ограду… Сердца бра­тий оже­сто­чены и пре­бы­вают в упор­стве, ссы­ла­ются на общих отцов и не при­ни­мают сле­ду­ю­щего от них насле­дия, изъ­яв­ляют при­тя­за­ние на общее бла­го­род­ство и чуж­да­ются род­ства с нами. Про­ти­вятся вра­гам нашим, но и нам непри­яз­ненны» [267].

Свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский нано­сит визит неко­ему епи­скопу Елла­дию: «Сде­лав при­вет­ствие Елла­дию и постояв немного в ожи­да­нии, не будет ли при­гла­ше­ния сесть, — поелику ничего тако­вого не после­до­вало, я обра­тив­шись, при­сел на одной из даль­них сту­пе­ней, ожи­дая не ска­жет ли он чего-либо дру­же­ствен­ного, чело­ве­ко­лю­би­вого, или по край­ней мере не пока­жет ли чего такого хотя взгля­дом. Но все было вопреки нашим ожи­да­ниям… Про­шло немало вре­мени в тишине, будто среди глу­бо­кой ночи… Это без­мол­вие мне пред­став­ля­лось подо­бием жизни в аде… То, что было тогда, дей­стви­тельно каза­лось адом, когда я раз­мыш­лял, каких бла­гих обы­чаев наслед­ни­ками мы были от отцов наших, и что ска­жут о нас потомки..» [268].

«Если бы боль­шая была бла­го­дать в сте­нах иеру­са­лим­ских, то грех не водво­рился бы в живу­щих там. А теперь нет вида нечи­стоты, на кото­рый бы они не дер­зали; у них и лукав­ство, и пре­лю­бо­де­я­ние, и воров­ство, и идо­ло­слу­же­ние, и отрав­ле­ние, и зависть, и убий­ство, осо­бенно между ними обык­но­венно послед­него вида зло, так что нигде нет такой готов­но­сти к убий­ству, как в сих местах; еди­но­пле­мен­ные подобно зве­рям ищут крови друг друга, ради гнус­ной коры­сти» [269].

«Сколько уже слу­чи­лось гибель­ных кораб­ле­кру­ше­ний в церкви от неопыт­но­сти пра­ви­те­лей! Кто исчис­лит про­ис­шед­шие на наших гла­зах несча­стия, кото­рые не слу­чи­лись бы, если бы пред­сто­я­тели церкви имели сколько-нибудь пра­ви­тель­ствен­ной опыт­но­сти?» [270].

«Оску­дело в мире пре­по­до­бие, уда­ли­лась от нас истина; прежде хотя имя мира было у всех нас в устах, теперь же не только нет у нас мира, но не оста­лось даже самого имени его» [271].

«В Церкви водво­ри­лась губи­тель­ная бес­печ­ность»11. «Болит мое сердце, стра­дает душа моя! Где взять мне слез и воз­ды­ха­ний, чтобы опла­кать оску­де­ние свя­то­сти сре­ди­нас? Где у насъ отцы? Где свя­тые? Где бодр­ствен­ные? Где трез­вен­ники? Где сми­рен­ные? Где крот­кие? Где без­молв­ники? Где воз­держ­ники? Где бого­бо­яз­нен­ные? Где сокру­шен­ные серд­цем, кото­рые в чистой молитве сто­яли бы пред Гос­по­дом, как Ангелы Божии, и оро­шали бы землю сле­зами уми­ле­ния? Где бес­среб­рен­ники, кото­рые не стя­жали бы ничего тлен­ного на земле, но непре­станно сле­до­вали бы за Хри­стом по тес­ному пути, с кре­стом на груди, гото­вые на каж­дый крест жизни? Нет ныне между нами их доб­ро­де­те­лей, нет их подвиж­ни­че­ства. Воз­дер­жа­ние их нам тягостно, на молитву мы ленивы, на без­мол­вие нет у нас сил, а к пусто­сло­вию мы очень склонны; на доб­рое у нас нет охоты, а на злое мы все­гда готовы — вот, в какие живем мы вре­мена» [272].

«Хри­сти­ане губят при­над­ле­жа­щее Хри­сту более вра­гов и непри­я­те­лей» [273]. «По имени мы бра­тья, а по делам — враги; назы­ва­емся чле­нами одного тела, а чужды друг другу как звери» [274].

«Под­линно все пали и не хотят вос­стать; и нам сле­дует вну­шать не то, чтобы не падали, но чтобы лежа­щие поста­ра­лись вос­стать. Вос­ста­нем же, воз­люб­лен­ные! Доколе мы будем лежать? Так все сде­ла­лись глухи к уче­нию о доб­ро­де­тели, и потому испол­ни­лись мно­же­ства поро­ков! Если бы можно было обна­жить души, то как между вои­нами после пора­же­ния, видны то мерт­вые, то ране­ные, такое зре­лище мы уви­дели бы и в Церкви» [275].

«Ангелы, кото­рым мы верны, все в уны­нии; никто не обра­ща­ется, все у нас про­па­дает напрасно, и мы вам пред­став­ля­емся шутами. Вся­кий много оза­бо­чен, как бы при­ба­вить денег, и никто — как бы спа­сти свою душу. Одна боязнь объ­ем­лет всех: как бы гово­рят, нам не стать бед­ня­ками» [276].

«Все­по­жи­ра­ю­щий пла­мень зави­сти окру­жает свя­щен­ни­ков. Как тиран боится своих тело­хра­ни­те­лей, так и свя­щен­ник опа­са­ется своих близ­ких и сослу­жа­щих более всех, потому что никто столько не домо­га­ется его вла­сти и никто лучше всех дру­гих не знает дел его, как они» [277].

«Где Мар­кион, где Валент, где Манес, где Васи­лид, где Нерон, где Юлиан, где Арий? Где все про­ти­во­бор­ство­вав­шие истине, о кото­рых Цер­ковь вос­кли­цала: Обы­доша мя пси мнози (Пс 21:17)1 Рас­се­яны они, потому что встре­тили себе бор­цов в лице тогдаш­них пред­сто­я­те­лей Церк­вей: то были истин­ные пас­тыри! Но я вижу боль­шое раз­ли­чие между тогдаш­ними пас­ты­рями и совре­мен­ными. Те были борцы, а эти бег­лецы; те совер­шен­ство­ва­лись в кни­гах и уче­нии, а эти изощ­ря­ются в наря­дах и укра­ше­ниях. Эти, как наем­ники, остав­ляют овец и бегут, а те душу свою пола­гали за овец» [278].

«Берут в свя­щен­ники ничтож­ных людей и постав­ляют их над теми делами, для кото­рых Еди­но­род­ный Сын Божий не отрекся уни­чи­жить славу свою» [279]. «Никого я так не боюсь, как епи­ско­пов, за исклю­че­нием немно­гих» [280].

«Или ты не зна­ешь, что тело Церкви под­вер­жено боль­шим болез­ням и напа­стям, нежели плоть наша, ско­рее ее повре­жда­ется и мед­лен­нее выздо­рав­ли­вает» [281].

К При­ча­стию «при­сту­пают не с тре­пе­том, но с дав­кою, уда­ряя дру­гих, пылая гне­вом, крича, зло­словя, тол­кая ближ­них, пол­ные смя­те­ния» [282]. Мно­гие выхо­дят из храма сразу­по­сле сво­его При­ча­стия — не дожи­да­ясь, пока при­ча­стятся все. И свя­ти­тель вос­кли­цает: «Быв при­гла­шен на обед, ты… не осме­ли­ва­ешься выхо­дить прежде дру­зей… а здесь, когда еще совер­ша­ются… Таин­ства Хри­стовы… ты… остав­ля­ешь все и выхо­дишь?!» [283].

И этот «золо­той век пат­ри­стики» был похож на наш даже в том, что слу­ша­те­лями Иоанна Зла­то­уста и Гри­го­рия Бого­слова были столь зна­ко­мые нам «бабушки». «Мы — гали­ле­яне, люди пре­зрен­ные, уче­ники рыба­рей, мы, кото­рые засе­даем и поем псалмы вме­сте со ста­ру­хами» [284]. И еще узна­ва­е­мая черта: и в ту эпоху «уши народа ока­зы­ва­лись свя­тее сер­дец иерар­хов» (Свя­той Ила­рий Пик­та­вий­ский) [285].

И нет ничего для нас незна­ко­мого в такой кар­тине: «Стыдно ска­зать, сколько девиц еже­дневно теряют невин­ность, сколь­ких из них оттор­гает от сво­его лона мать Цер­ковь. Смотри, как мно­гие из них, став вдо­вами раньше, чем женами, при­кры­вают свою нечи­стую совесть обман­чи­вой одеж­дой. Если их не выдает взду­тый живот или крик мла­денца, они ходят тан­цу­ю­щим шагом с высоко под­ня­той голо­вой. Неко­то­рые зара­нее пьют сна­до­бья про­тив зача­тия и совер­шают убий­ство чело­века еще до его зарож­де­ния. Дру­гие, чув­ствуя себя зачав­шими в грехе, хва­та­ются за яды для вытрав­ли­ва­ния плода и при этом нередко уми­рают сами и отправ­ля­ются в ад, винов­ные в трех пре­ступ­ле­ниях: само­убий­стве, пре­лю­бо­де­я­нии по отно­ше­нию к Хри­сту, убий­стве еще не родив­ше­гося ребенка. Это те, что любят повто­рять: «Для чистых все чисто. Мне доста­точно моего убеж­де­ния. Бог желает чистого сердца. Почему я должна воз­дер­жи­ваться от еды, кото­рую Бог создал для нас?». А когда они, чтобы казаться милыми и весе­лыми, упи­ва­ются нераз­бав­лен­ным вином, то попойку сопро­вож­дают свя­то­тат­ством, говоря: «Да не будет того, чтобы я отка­за­лась от крови Хри­сто­вой!». И если уви­дят груст­ную блед­ную жен­щину, назы­вают ее муче­ни­цей, монаш­кой, мани­хей­кой и дру­гими подоб­ными име­нами, ведь для них пост явля­ется ере­сью… Мне стыдно гово­рить об этом. Печально, но все обстоит именно так» [286].

А кстати, из тек­ста свя­ти­теля Кипри­ана (III в.) цен­зо­рами про­шлого века была устра­нена такая подроб­ность: «Пусть никто из дев не гово­рит, что ее легко может осви­де­тель­ство­вать аку­шерка и удо­сто­ве­рить ее невин­ность. Разве глаз и рука аку­шерки не могут оши­баться? Да если бы и най­дено было, что дева оста­лась не пору­гана в отно­ше­нии той части ее тела, по кото­рой она счи­та­ется жен­щи­ной, то ведь, может быть, она запят­нала гре­хом дру­гую часть тела, кото­рая хотя и сохра­ни­лась в цело­сти, но однако же это запят­на­ние оста­ется непри­мет­ным для глаза» [287].

Впро­чем, не только быт мирян вызы­вает горечь у бла­жен­ного Иеро­нима. Хуже то, что «не все епи­скопы — истин­ные епи­скопы. Ты обра­ща­ешь вни­ма­ние на Петра, но не забудь и Иуды. Цер­ков­ный сан не делает хри­сти­а­ни­ном» [288].

V век

Епи­скоп­ство «при­лично только… немно­гим… дер­жа­щимся той мысли, что оно есть оте­че­ская попе­чи­тель­ность, а не само­управ­ное само­за­ко­ние. Поелику же изме­нили оное во вла­сти­тель­ство, лучше же ска­зать… в само­управ­ство, то знай, что об этом вид­ном и вожде­лен­ном началь­стве… поня­тие не высоко. Ибо всего чаще над одними началь­ствуют, а дру­гим рабо­леп­ствуют, одним дают при­казы, а дру­гим услу­жи­вают, одних давят, перед дру­гими сами падают. Поэтому не дивись, что пре­сви­тер Иеракс, как чело­век умный, бежал от этого сана, как от самой труд­ной болезни» [289].

«При таком состо­я­нии Рим­ской импе­рии люди, кото­рым вве­рено было свя­щен­но­слу­же­ние, не пере­ста­вали, ко вреду хри­сти­ан­ства, стро­ить друг другу козни, ибо в это самое время духов­ные забот­ливо напа­дали один на дру­гого» [290]. «Епи­скопы же нашего вре­мени, епи­скопы лишь по виду, гли­ня­ный род, устре­ми­лись к богат­ству, долж­но­стям и поче­стям, дары же Свя­того Духа рас­тра­тив на заго­воры, пре­сле­до­ва­ния, зато­че­ния и тюрьмы», — сви­де­тель­ствует автор «Лав­са­ика» в 408 г. [291]

«Спро­сил некто старца: “Каким обра­зом неко­то­рые тру­дятся в горо­дах и не полу­чают бла­го­дати, как древ­ние?”. Ста­рец ска­зал ему: ‘Тогда была любовь и каж­дый увле­кал ближ­него сво­его горе, а ныне, когда охла­дела любовь, каж­дый вле­чет ближ­него сво­его долу и потому мы не полу­чаем бла­го­дати”» [292].

VI  вeк

Север Антио­хий­ский сви­де­тель­ствует о бла­го­че­стии сво­его вре­мени: «Есть дни, когда слу­жат поми­но­ве­ния, на кото­рые все должны были бы прийти в первую оче­редь, но на кото­рых, по правде ска­зать, мы не видим ни одного веру­ю­щего. Только одни мы и при­сут­ствуем на бого­слу­же­нии и должны одно­вре­менно воз­но­сить молитвы и отве­чать на них» [293].

Авва Орент одна­жды в вос­кре­се­нье вошел в Синай­скую цер­ковь, вывер­нув свою одежду:

«— Старче, зачем ты бес­че­стишь нас перед чужими?

— Вы извра­тили Синай, и никто вам ничего не гово­рит, а меня уко­ря­ете за то, что я выво­ро­тил одежду? Подите — исправьте то, что вы извра­тили, и я исправлю то, что я извра­тил» [294].

«Отцы наши до самой смерти соблю­дали воз­дер­жа­ние и нес­тя­жа­тель­ность, а мы только рас­ши­ряем чрево и кошельки», — гово­рил авва Афа­на­сий [295].

В виде­нии ста­рец видит душу ново­пре­став­лен­ного инока в огнен­ном озере по шею и сетует: «Не ради ли этой муки я молил тебя, чадо, чтобы ты поза­бо­тился о своей душе?». В ответ же слы­шит: «Бла­го­дарю Бога, отец мой, что хотя голова моя сво­бодна от муче­ний. По молит­вам твоим я стою над голо­вою епи­скопа» [296].

«И то, что ска­зал Гос­подь наш, сетуя на фари­сеев, я при­ла­гаю к нам, нынеш­ним лице­ме­рам. Не свя­зы­ваем ли и мы бре­мена тяж­кие и неудо­бо­но­си­мые и не воз­ла­гаем ли их на плечи людей, а сами и пер­стом не хотим дотро­нуться до них? Не делаем ли мы все дела свои, чтобы пока­заться перед людьми? Не любим ли мы вос­се­дать на пер­вом месте на тра­пе­зах и сон­ми­щах, а тех, кото­рые не слиш­ком рьяно воз­дают нам такую честь, не делаем ли мы смерт­ными вра­гами? Не взяли ли мы ключ веде­ния и не закры­ваем ли им Цар­ство Небес­ное пред людьми, вме­сто того чтобы и самим войти, и дать им войти? Не обхо­дим ли мы море и сушу, дабы обра­тить хотя одного, и когда это слу­ча­ется, делаем его сыном геенны, вдвое худ­шим нас? Не вожди ли мы сле­пые, оце­жи­ва­ю­щие комара, а вер­блюда погло­ща­ю­щие? Не очи­щаем ли мы сна­ружи чаши и блюда, а внутри полны хище­ния, жад­но­сти и невоз­дер­жа­ния? Не строим ли мы над­гро­бий над моги­лами и не укра­шаем ли раки апо­сто­лов, а сами упо­доб­ля­емся убий­цам их?» [297].

Понятна ли теперь горечь про­фес­сора патро­ло­гии Мос­ков­ской Духов­ной Ака­де­мии (и рас­стре­лян­ного в 1938 г. ново­му­че­ника) И. В. Попова, заме­тив­шего при чте­нии «аре­о­паги­ти­че­ского кор­пуса»: «Когда зна­ешь, что такое были епи­скопы IV–VI вв., и чита­ешь эти лице­мер­ные уве­ре­ния в их свя­то­сти и бого­вдох­но­вен­но­сти, ста­но­вится тошно» [298]?..

VII вeк

Ска­зано Гос­по­дом — «Ce Аз посы­лаю вы яко овцы посреде вол­ков». «Но мно­гие, когда при­ни­мают права прав­ле­ния, вос­пла­ме­ня­ются к тер­за­нию под­чи­нен­ных, с ужа­сом власт­вуют и вре­дят тем, кото­рым дол­жен­ство­вали бы быть полез­ными. И поскольку они не имеют внут­рен­ней любви, то желают казаться гос­по­дами… Но что мы, пас­тыри, делаем? Помыс­лим, какого осуж­де­ния достойно без труда полу­чать награду за труд? Вот мы живем от при­но­ше­ния веру­ю­щих — но сколько мы тру­димся для душ веру­ю­щих? Мы непре­станно должны пом­нить, что напи­сано о неко­то­рых: грехи людей Моих­с­не­дят (Ос 4:8). И мы, живу­щие от при­но­ше­ний верюу­щих, дела­е­мых ими за грехи свои, если едим и мол­чим, то, без сомне­ния, сне­даем грехи их. Смот­рите, мир полон свя­щен­ни­ков, но редко встре­ча­ешь дела­теля на жатве Божьей, ибо мы согласны обле­каться епи­скоп­ским саном, но не испол­нять обя­зан­но­стей нашего сана. Есть, люби­мей­шие бра­тья, в жизни епи­ско­пов вели­кое зло, кото­рое сокру­шает меня. Дабы кто не поду­мал, что я желаю при­чи­нить кому-либо лич­ную обиду, я самого себя пер­вого в этом зле обли­чаю: вопреки моей воле я под­да­юсь тре­бо­ва­ниям вар­вар­ской эпохи. Это зло заклю­ча­ется в том, что мы вда­лись в заня­тия века сего и что наши дей­ствия не соот­вет­ствуют досто­ин­ству сана. Мы бро­саем дело про­по­веди. Если мы при­званы к епи­скоп­скому зва­нию, то это, веро­ятно, в наше же нака­за­ние, ибо у нас только имя епи­скопа, но нет досто­инств. Те, кто нам вру­чены, отхо­дят от Бога, а мы мол­чим; они гиб­нут во зле, а мы им и руки не про­тя­ги­ваем, чтобы вытя­нуть их. Заня­тые мир­скими делами, мы без­раз­личны к судьбе душ… Я думаю, что Бог ни от кого не тер­пит более, как от свя­щен­ни­ков… Винов­ни­ками смерти для гиб­ну­щего народа мы, кото­рые дол­жен­ство­вали быть вождями его к жизни… Чему мы упо­до­бим злых свя­щен­ни­ков, если не воде кре­ще­ния, кото­рая, омыв грехи кре­ще­ных, посы­лает их к Цар­ству Небес­ному, а сама после сте­кает в нечи­стые места?.. Боже, бла­го­во­ли­вый наиме­но­вать нас пас­ты­рями в народе, сотвори, молим Тя, да имеем силу быть в очах Твоих тем, чем мы назы­ва­емся на языке чело­ве­че­ском» [299].

«Сколь много вас собра­лось на тор­же­ство муче­ника; вы пре­кло­ня­ете колена, уда­ря­ете в грудь, испус­кает вздохи, и молитвы, и испо­ве­да­ния, оро­ша­ете лица сле­зами. Но обсу­дите, прошу, свои про­ше­ния, посмот­рите, во имя ли Иисуса вы моли­тесь, т. е. про­сите ли вы радо­стей Веч­ной Жизни? Ибо в доме Иисуса вы ищете не Иисуса, если в храме Веч­но­сти небла­го­вре­менно моли­тесь о вре­мен­ном. Вот один на молитве про­сит жены, дру­гой желает деревни, тре­тий тре­бует одежды, чет­вер­тый молится о даро­ва­нии ему про­пи­та­ния. Иной про­сит смерти врагу, и кого не может пре­сле­до­вать мечом, того пре­сле­дует молит­вой» [300].

VIII вeк

«Весьма раз­вра­тился нынеш­ний век и весь пре­ис­пол­нен воз­но­ше­ния и лице­ме­рия. Труды телес­ные по при­меру древ­них отцов наших, может быть, и пока­зы­вает, но даро­ва­ний их не спо­доб­ля­ется, — потому что не тру­дам, но про­стоте и сми­ре­нию являет себя Бог» [301].

В этом же веке импе­ра­тору Кон­стан­тину Копро­ниму адре­су­ется посла­ние, под­пи­сан­ное име­нем пре­по­доб­ного Иоанна Дамас­кина: «Епи­скопы нашего вре­мени только и забо­тятся о лоша­дях, о ста­дах, о поле­вых уго­дьях и денеж­ных побо­рах, о том, как бы повы­год­нее про­дать свою пше­ницу, как лучше раз­ли­вать вино, как про­да­вать масло, как при­быль­нее сбыть шерсть и шелк-сырец, и рас­смат­ри­вают тща­тельно только цен­ность и вес монеты; они ста­ра­тельно наблю­дают за тем, чтобы стол их еже­дневно был сиба­рит­ским — с вином бла­го­вон­ным и рыбами вели­чины необы­чай­ной. Что же каса­ется паствы, то о душах пасо­мых нет у них ни малей­шей думы. Пас­тыри века сего истинно стали, по выра­же­нию Писа­ния, вол­ками. Как только заме­тят они, что кто-нибудь в под­ве­до­мой их пастве совер­шил хотя бы малый какой про­сту­пок, мгно­венно вос­пря­нут и раз­ра­зятся все­воз­мож­ными епи­ти­мьями, нисколько не помыш­ляя при этом о дей­стви­тель­ном назна­че­нии пас­тыр­ского слу­же­ния, отно­сясь к пастве не с помыс­лами пас­ты­рей, а с рас­че­том наем­ных поден­щи­ков» [302]. Если учесть, что лишь уче­ные позд­ней­шего вре­мени оспо­рили автор­ство этого посла­ния, то ста­нет оче­вид­ным, что хри­сти­ане того сто­ле­тия не счи­тали кар­тину, нари­со­ван­ную в нем, не соот­вет­ству­ю­щей дей­стви­тель­но­сти и бро­са­ю­щей тень на имя свя­того отца.

IX век

«На то епи­скопы, чтобы учить народ, как нужно веро­вать и как молиться… А епи­скопы рода сего ни о чем ином не хло­по­чут, как только когда воз­лечь и как и чем пообе­дать» [303].

X век

Визан­тий­ский импе­ра­тор Ники­фор Фока (чело­век, лично склон­ный к мона­ше­ству и близ­кий к пре­по­доб­ному Афа­на­сию Афон­скому) в 964 г. издает новеллу о мона­стыр­ских вла­де­ниях. Текст нового закона вклю­чает в себя и нрав­ствен­ную оценку налич­ных цер­ков­ных обсто­я­тельств: «Боже­ствен­ное слово Отчее, имея попе­че­ние о нашем спа­се­нии и ука­зы­вая пути к нему, научает нас, что мно­гое стя­жа­ние слу­жит суще­ствен­ным пре­пят­ствием. Предо­сте­ре­гая нас про­тив излиш­него, Спа­си­тель запре­щает даже пещись о пище на зав­траш­ний день, а не только что о жезле, суме и дру­гой пере­мене одежды. И вот, наблю­дая теперь совер­ша­ю­ще­еся в мона­сты­рях и дру­гих свя­щен­ных домах и заме­чая явную болезнь (ибо лучше всего назвать это болез­нью), кото­рая в них обна­ру­жи­ва­ется, я не мог при­ду­мать, каким вра­че­ством может быть исправ­лено зло и каким нака­за­нием сле­дует нака­зать чрез­мер­ное любо­с­тя­жа­ние. Кто из свя­тых отцов учил этому и каким вну­ше­ниям они сле­дуют, дошедши до такого изли­ше­ства, до такого сует­ного безу­мия? Не каж­дый ли час они ста­ра­ются при­об­ре­тать тысячи деся­тин земли, строят вели­ко­леп­ные зда­ния, раз­во­дят бес­ко­неч­ные стада волов, вер­блю­дов и дру­гого скота, обра­щая на это всю заботу своей души, так что мона­ше­ский чин ничем уже не отли­ча­ется от мир­ской жизни со всеми ее суе­тами. Разве слово Божие не гла­сит нечто тому про­ти­во­по­лож­ное и не запо­ве­дует нам пол­ную сво­боду от таких попе­че­ний? Разве оно не постав­ляет в посрам­ле­ние нам без­за­бот­ность птиц? Взгляни, какой образ жизни вели свя­тые отцы, кото­рые про­си­яли в Египте, Пале­стине, Алек­сан­дрии и дру­гих местах, и ты най­дешь, что жизнь их была до такой сте­пени про­ста, как будто они имели лишь душу и достигли бес­те­лес­но­сти Анге­лов. Хри­стос ска­зал, что только уси­ли­ва­ю­щийся дости­гает Цар­ствия Небес­ного и что оно при­об­ре­та­ется мно­гими скор­бями. Но когда я посмотрю на тех, кто дает обет уда­ляться от сей жизни и пере­ме­ной одежды как бы зна­ме­нует о пере­мене жизни, и вижу, как они обра­щают в ложь свои обеты и как про­ти­во­ре­чат пове­де­нием своим наруж­но­сти, то я не знаю, как назвать это, как не коме­дией, при­ду­ман­ной для посрам­ле­ния имени Хри­стова» [304].

В итоге закон запре­щает созда­вать новые мона­стыри с зара­нее отве­ден­ными для H^x земель­ными уго­дьями и селами, но раз­ре­шает стро­ить пустын­ные кельи для тех, кто будет сам кор­мить себя и готов дей­стви­тельно жить в нищете, молитве и упо­ва­нии на Божий Промысл…

Печаль­ная оценка цер­ков­ной жизни импе­ра­то­ром под­твер­жда­ется и свя­тым. В том же веке пре­по­доб­ный Симеон Новый Бого­слов печа­лится: «Но что ска­зать тем, кото­рые любят быть важ­ными лицами и хотят быть постав­лен­ными в иереи, архи­ереи и игу­мены, когда вижу, что они не знают ничего из необ­хо­ди­мых и Боже­ствен­ных предметов…

0 нечув­ствие наше и пре­зре­ние Бога и всего Боже­ствен­ного! Ибо ни чув­ством не пони­маем, что гово­рится, ни того, что есть хри­сти­ан­ство, не пони­маем и не знаем в точ­но­сти Таинств хри­стиан, а дру­гих поучаем. Отри­ца­ясь же Его зре­ния, мы явно пока­зы­ваем, что мы не рож­дены, не про­изо­шли в свете, схо­дя­щем свыше, но — еще в чреве носи­мые мла­денцы или, лучше ска­зать, выки­дыши, а домо­га­емся свя­щен­ных мест, вос­хо­дим на апо­столь­ские пре­столы. А что всего хуже, боль­шею частию день­гами поку­паем свя­щен­ство и, нико­гда не бывши овцами, желаем пасти цар­ское стадо, и это для того только, чтобы напо­до­бие зве­рей напол­нить чрево свое» [305]. «Мы изгнали отли­чи­тель­ный знак нашей веры — любовь» [306].

Печаль­нее же всего кар­тина, рису­е­мая пре­по­доб­ным Симео­ном в «Общем настав­ле­нии с обли­че­нием ко всем: царям, архи­ереям, свя­щен­ни­кам, мона­хам и миря­нам, изре­чен­ном и изре­ка­е­мом от уст Божьих»:

Среди же епи­ско­пов есть и такие, Кото­рые саном гор­дятся без­мерно, Все­гда пре­воз­но­сятся над осталь­ными, Счи­тая их всех за ничтож­ных и низких.

Немало епи­ско­пов есть, что по жизни
Весьма далеки от досто­ин­ства сана.
Я здесь говорю не о тех, у которых
Слова согла­су­ются с жиз­нью, делами,
А жизнь отра­жает уче­нье и слово,
Но я говорю о епи­ско­пах многих,
Чья жизнь не похожа на их назиданья,
И кто Мои страш­ные тайны не знают
И мнят, что Мой огнен­ный хлеб они держат,
Но хлеб Мой они, как про­стой, презирают,
И думают, будто кусок они видят
И хлеб лишь едят, а неви­ди­мой славы
Моей совер­шенно уви­деть не могут.
Итак, из епи­ско­пов мало достойных.
Есть много таких, что высоки по сану,
А видом сми­ренны — но лож­ным смирением,
Про­тив­ным, дур­ным, лице­мер­ным смирением.
Гоня­ясь все­гда за люд­ской похвалою,
Меня пре­зи­рают, Творца всей вселенной,
Как будто бед­няк Я худой и презренный.
Они Мое Тело берут недостойно,
Стре­мясь пре­взойти всех людей, не имея
Одежды Моей бла­го­дати, которой
Они нико­гда и никак не имели.
Незванно и дерзко в Мой храм они входят,
Всту­пают вовнутрь неска­зан­ных чертогов,
Куда недо­стойны смот­реть и снаружи.
Но Я, мило­серд­ный, терплю их бесстыдство.
Войдя же, со Мной гово­рят, словно с другом:
Себя не рабами хотят, но друзьями
Они пока­зать — и стоят там без страха.
Совсем не имея Моей благодати,
Они обе­щают хода­тай­ства людям,
Хоть сами во мно­гих гре­хах виноваты.
Они наде­вают бле­стя­щие ризы,
Но чистыми кажутся только снаружи:
Их души — гряз­нее болот­ной трясины,
Ужас­ней они смер­то­нос­ного яда
У этих зло­деев, что пра­ведны с виду…
Осо­бенно главы епар­хий, престолов
Свя­щен­но­на­чаль­ники часто имеют
И прежде При­ча­стья сожжен­ную совесть,
И после — совсем осуж­ден­ную совесть.
Входя в Мой Боже­ствен­ный двор с дерзновеньем,
Бес­стыдно стоят в алта­рях и бол­тают, Не видя Меня…
Да, все, что напи­сано мной, это правда.
И вся­кий жела­ю­щий в том убедиться
По нашим делам, иереев негодных,
И лжи ника­кой не най­дет и признает,
Что Бог чрез меня гово­рит всем об этом.
При­знает он все, если сам он, конечно,
Не кто-то один из тво­ря­щих все это
И если не тщится он этим обманом
Свой соб­ствен­ный срам при­кры­вать, но однако
Пред всеми людьми и пред силами неба
«Все тай­ное тьмы» Бог соде­лает явным.
Но кто же из нас, иереев, сегодня
Сна­чала очи­стил себя от пороков
И только потом уж дерз­нул на священство?
Кто мог бы ска­зать дерз­но­венно, что славу
Зем­ную пре­зрел и свя­щен­ство воспринял
Лишь ради небес­ной Боже­ствен­ной славы?
Кто только Хри­ста воз­лю­бил всей душою,
А золото все и богат­ство отринул?
Кто скромно живет и дово­лен немногим?
А кто нико­гда не при­своил чужого?
Кого же за взятки не мучает совесть?
И кто не ста­рался при помощи взяток
Сам стать иереем и сде­лать другого,
Купив и про­дав бла­го­дать и священство?
Кто в сан не воз­вел недо­стой­ного друга,
Ему пред достой­ным отдав предпочтенье?
А кто не хотел бы епи­скоп­ским саном
Дру­зей наде­лить, чтоб в епар­хиях чуждых
Во всем обла­дать и вли­я­ньем и властью?
Но это обыч­ным счи­та­ется делом
И даже без­греш­ным у тех, кто вмешаться
Хотят непре­менно в дела всех епархий.
А кто не давал по указке начальства,
По просьбе мир­ских, и кня­зей, и богатых
Свя­щен­ного сана тому, кто не должен
И кто не достоин быть пас­ты­рем в Церкви?
Поис­тине, нет никого в наше время
Из всех их, кто чистое сердце имел бы,
Кого бы не мучила совесть за это,
Ведь он непре­менно соде­лал что-либо
Одно из того, о чем ска­зано выше…
Так будет и с нами слу­жа­щими в церкви,
Беру­щими смело цер­ков­ные деньги
Для соб­стве­ных нужд, для род­ных и знакомых,
Совсем не забо­тясь о бед­ных и нищих,
Дома воз­во­дя­щими, бани и башни,
Оби­тели, замки. Так будет со всеми.
Кто копит при­дан­ное, сва­дьбы играют,
А церкви свои совер­шенно не любят,
Совсем не забо­тясь о них и не помня.
На дол­гое время от них отлучаясь,
Живем мы в дру­гих госу­дар­ствах и странах,
А жен своих вдо­вами мы оставляем,
Не помня о них и совсем не заботясь.
Иные из нас оста­ются на месте,
Но не из любви к при­хо­жа­нам и храму,
А только что б жить от бога­тых доходов,
Их тратя на вся­кое злое распутство
А кто же из нас, иереев, стремится
Спа­сти свою душу, Хри­стову невесту?
Хотя бы одного среди нас покажи мне —
Я буду и этим, поверь мне, доволен!
Но горе всем нам — иереям, монахам,
Епи­ско­пам, кли­ри­кам века седьмого.
И если бы где-то такой оказался,
Кто мал пред людьми, но велик перед Богом,
Кто, познан­ный Богом, к стра­стям не снисходит,
Его, как зло­дея, все­гда изгоняем
Из нашей среды и из наших собраний,
Подобно тому, как Хри­ста отлучили
От Храма началь­ники, архи­ереи» [307].

В том же сто­ле­тии, сто­ле­тии кре­ще­ния Руси бол­гар­ский книж­ник поп Косьма (970 г.) объ­яс­няет, отчего так неоста­но­вима бого­миль­ская ересь: «Откуду бо исхо­дят волци сии, злии пси, ере­ти­че­ская уче­ния? Не от лено­сти ли и гру­бо­сти пас­тушь­скы?» [308]. Отец Косьма при­знает правоту бого­милов, обви­ня­ю­щих пра­во­слав­ное духо­вен­ство в лено­сти, пьян­стве и каз­но­крад­стве… «Послу­шайте, пас­ту­ше­ские ста­рей­шины, не почи­вайте, не крыйте бисера Гос­подня в пьянстве».

За пре­де­лами Визан­тии не лучше. Напри­мер, в Xlll веке париж­ский епи­скоп Гийом д’О­вернь гово­рит о том, что оди­ча­ние Церкви стало таково, что вся­кий, узрев­ший его, повер­га­ется в оце­пе­не­ние и ужас: «То уже не неве­ста, то чудо­вище, ужа­са­юще без­об­раз­ное и сви­ре­пое» [309].

А мит­ро­по­лит Вла­ди­мир­ский свя­ти­тель Сера­пион своей пра­во­слав­ной пастве адре­сует отнюдь не лас­ка­ю­щие слова: «Даже языч­ники, закона Божия не ведая, не уби­вают еди­но­вер­цев своих, не гра­бят, не обви­няют напрасно, не кле­ве­щут, не кра­дут, не зарятся на чужое; ника­кой языч­ник не про­даст сво­его брата, а если кого пости­гает беда, то иску­пят его и в нужде его помо­гут ему, и най­ден­ное на торгу всем пока­жут. Мы же счи­таем себя пра­во­слав­ными, кре­щены во имя Божие и запо­веди Его слы­шали, но все­гда неправды испол­нены, и зави­сти, и неми­ло­сер­дия. Бра­тьев своих гра­бим, невер­ным их про­даем; если б могли, доно­сами, зави­стью съели бы друг друга, но Бог нас охра­няет. Вель­можа или про­стой чело­век — каж­дый добычи желает, ищет, как бы оби­деть кого. Ока­ян­ный, кого поеда­ешь?» [310].

Позд­не­ви­зан­тий­ские кано­ни­че­ские памят­ники рисуют весьма без­от­рад­ную кар­тину цер­ков­ных без­за­ко­ний. В XIVeeKe Мат­фей Вла­старь сокру­ша­ется: «Здесь уместно было бы возо­пить: аще без­за­ко­ния назриши, Гос­поди, Гос­поди, кто постоит, ибо кто при­ни­мает управ­ле­ние чест­ным домом, или какое бы то ни было слу­же­ние в Церкви, или дела­ется кли­ри­ком, или полу­чает мона­стырь в управ­ле­ние без неко­то­рого дая­ния? А если всех сих, — и даю­щих, и при­ни­ма­ю­щих без­за­конно, — свя­щен­ные пра­вила под­вер­гают край­ним нака­за­ниям, то какая надежда спа­се­ния нам, не отсту­па­ю­щим от обще­ния с ними» [311].

Кон­стан­ти­но­поль­ский Пат­ри­арх Валь­са­мон печа­лится: «Я не знаю, какой это миря­нин без вся­кой подачки полу­чает управ­ле­ние бого­угод­ным домом или цер­ков­ную долж­ность, или дела­ется кли­ри­ком, или полу­чает мона­стыр­скую келью?» [312]. О том же грехе гово­рится и в «Пида­ли­оне»: «Симо­ния так ныне уко­ре­ни­лась и дей­ствует, как будто счи­та­ется доб­ро­де­те­лью, а не бого­мерз­кой ере­сью. Ныне все кли­рики без­за­конно полу­чают свою сте­пень, без­за­конно живут и уми­рают; оттого цепи раб­ства ста­но­вятся все тяже­лее» [313].

В рус­ской цер­ков­ной лите­ра­туре начи­ная с Xll века, то есть с домон­голь­ских вре­мен, известно «Слово о лож­ных пас­ты­рях». В «Зла­то­струе» оно при­пи­сы­ва­ется свя­ти­телю Иоанну Зла­то­усту [314]. Кто бы ни был автор этого слова, важно, что в тече­ние мно­гих сто­ле­тий рус­ские цер­ков­ные чита­тели узна­вали свою ситу­а­цию в его горь­ких сло­вах: «Рекше, егда пас­туши въз­вол­чатся, тогда подо­ба­еть овци овце паствити — в день глада насы­тяться. Рекше: близ смьрть на години, не сущю епи­скопу, ни учи­телю, да аще добре научить и про­стый — и то добро. В притци лепо есть разу­мети: егда бы посла рать к неко­ему граду, ти некто бы про­стъ­лю­дин въскли­кал: “Люди, побег­нете в град, рать идеть на BbiIffTo быша слы­шавъше, людие смыш­ле­нии бежали быша в град и избыли бы зла, а несмыш­ле­нии ръкли быша: “Не князь мужь пове­да­еть, не бежим в град”. Пришьдши бы рать избила, а дру­гых пово­е­вала… Разу­мейте же, бра­тие, како ти есть ныне: Рат­ници суть беси, а уча­щего свя­ти­теля несть, како бы убе­жати зла. Век бо сий коро­ток, а мука долга, а кон­цина близ, а вожа нетуть, рекше учи­теля. Учи­тели бо наши напол­ни­шася богать­ством име­ния и осле­поша, да уже ни сами учать, ни им велять. О них же про­рок рече: уде­беле бо сердце людий сих, ушима сво­има тяжко слы­шать, очи свои съм­жиша, и не хотять при­яти разума спа­се­ного, но и прии­ма­ю­щих нена­ви­дять. И сами быша врази сво­ему спа­се­нию… Откуду убо вниде в ны неве­де­ние? Яве ли яко от непо­чи­та­ния книж­наго! <…> К ним же ныне бла­гое время рещи: о горе вам, настав­ници сле­пии, не учив­шися добре и не утвер­жени книж­ным разу­мом, ризами кра­ши­тели, а не кни­гами, остав­ля­шеи слово Божие, а чреву рабо­та­ю­щей, их же Бог — чрево и слава, иже от овець волну и млеко взи­ма­ете, а овець моих не пасу­ице» [315].

В XVI веке пре­по­доб­ный Мак­сим Грек гово­рит о Руси точно в той инто­на­ции, с кото­рой вет­хо­за­вет­ные про­роки гово­рили об Изра­иле: «Вне­зап­ная поги­бель вели­ко­леп­ного и силь­ней­шего гре­че­ского цар­ства, постиг­шая его по пра­вед­ному гневу за несколько лет пред сим, пусть заста­вит вас отстать от про­гнев­ле­ния Меня, если не хотите под­верг­нуться тому же. Вспом­ните, какое бла­го­леп­ное пение, с каким бла­го­звуч­ным зво­ном коло­ко­лов и с какими бла­го­вон­ными куре­ни­ями обильно совер­ша­лось Мне там каж­дый день; сколько совер­ша­лось все­нощ­ных пений во дни цер­ков­ных празд­ни­ков и тор­же­ствен­ных дней; какие воздви­за­лись там Мне пре­крас­ные, высо­кие и чуд­ные храмы, и в них сколько хра­ни­лось апо­столь­ских и муче­ни­че­ских мощей, точа­щих обиль­ные источ­ники исце­ле­ний; какие хра­ни­лись там сокро­вища высо­чай­шей муд­ро­сти и вся­кого разума. И все это ника­кой не при­несло им пользы, так как вдо­вицу и сир­а­у­мо­риша, и при­шел­цау­биша, как напи­сано (Пс 93:6). Оста­вив упо­ва­ние на Мои щед­роты, они при­пи­сали все звез­дам; будучи побеж­дены зла­то­лю­бием, воз­не­на­ви­дели вся­кий закон пра­во­су­дия, оправ­ды­вая за мзду вся­кого обид­чика; также и в свя­щен­ные саны воз­во­дили не тех, кото­рые сего достойны, но кто при­не­сет наи­боль­шую мзду, того и ста­вили учи­те­лем над Моими людьми. Убой­тесь же этого при­мера! Пере­станьте без­за­кон­но­вать! Каким же слу­же­нием вы можете бла­го­уго­дить Мне? Видя Меня изоб­ра­жен­ным на иконе, вы укра­ша­ете изоб­ра­же­ние Мое золо­тым вен­цом, а Самого Меня, живу­щего среди вас, остав­ля­ете гиб­нуть голо­дом и холо­дом, тогда как сами все­гда вкусно пита­е­тесь и упи­ва­е­тесь и укра­ша­ете себя раз­лич­ными одеж­дами. Снабди Меня тем, в чем Я нуж­да­юсь! Не прошу у тебя золо­того венца, ибо Мое укра­ше­ние и кован­ный Мне венец — это то, чтобы посе­щать нищих, сирот и вдо­виц, достав­лять им доста­точ­ное про­пи­та­ние. Какую же радость может доста­вить Мне ваше слад­ко­го­лос­ное пение, соеди­нен­ное с рыда­ни­ями и воз­ды­ха­ни­ями ко Мне по при­чине силь­ного голода нищих Моих?» [316]. В одной притче пре­по­доб­ный Мак­сим встре­чает в пустынно-скорб­ном месте жену по имени Васи­лия, то есть Цар­ство, и слы­шит от нее: «Этот пустын­ный путь обра­зует собою нынеш­ний послед­ний, ока­ян­ный век, как лишен­ный уже царей бла­го­че­сти­вых и опу­стев­ший рев­ни­те­лями Отца моего Небес­ного, ибо все теперь ищут сво­его, а не Божия, не того, чтобы про­сла­вить Его доб­рыми делами, бла­го­тво­ре­ни­ями и борь­бою про­тив тех, кото­рые посто­яннно уси­ли­ва­ются сте­реть с лица земли истин­ную веру в Бога; ста­ра­ются же только об уве­ли­че­нии пре­де­лов своей дер­жавы и из-за этого друг на друга враж­дебно воору­жа­ются, друг друга оби­жают, раду­ясь кро­во­про­ли­тию тех и дру­гих вер­ных людей; лукав­ством своим строят друг про­тив друга раз­ные наветы, как звери. А что всего более ввер­гает меня в окон­ча­тель­ную печаль, это то, что нету меня таких побор­ни­ков, какие были у меня прежде, кото­рые бы засту­пи­лись за меня по рев­но­сти Божией и испра­вили бы само­чин­ных обруч­ни­ков. Нет у меня вели­кого Саму­ила, свя­щен­ника, кото­рый дерз­но­венно вос­стал про­тив Саула, ослу­шав­ше­гося меня, нет чуд­ного Амвро­сия, архи­ерея Божия, кото­рый не убо­ялся цар­ской вла­сти Федо­сия Вели­кого, нет Васи­лия Вели­кого, кото­рый пре­муд­рым своим уче­нием навел ужас на гони­теля Валента, нет вели­кого Иоанна Зла­то­уста, кото­рый изоб­ли­чил среб­ро­лю­бие и лихо­им­ство царицы Евдок­сии. Лишен­ная таких побор­ни­ков и рев­ни­те­лей, не спра­вед­ливо ли упо­доб­ля­юсь я вдов­ству­ю­щей жене и сижу при пустын­ном пути насто­я­щего ока­ян­ного века?» [317].

В конце XVII века гре­че­ский про­по­вед­ник свя­ти­тель Илия Миня­тий обо­зре­вает свою паству и вспо­ми­нает Дио­гена, кото­рый ярким сол­неч­ным днем с фона­рем в руке на пло­щади искал чело­века. «Мне тяжело про­во­дить срав­не­ние, но ска­зать правду нужно. В то время, когда, как солнце в пол­день, сияет Пра­во­сла­вие, воз­жи­гаю и я све­тиль­ник еван­гель­ской про­по­веди, при­хожу в цер­ковь и ищу хри­сти­а­нина. Я хочу найти хоть одного в мно­го­люд­ном хри­сти­ан­ском городе, но не нахожу. Хри­сти­а­нина ищу, хри­сти­а­нина! Я пере­хожу с места на место, чтоб найти его. Ищу его на пло­ща­дях, между вель­мо­жами, но вижу здесь одно только тще­слав­ное само­мне­ние. Нет хри­сти­а­нина! Ищу егона база­рах среди тор­гов­цев, но вижу здесь одну нена­сыт­ную жад­ность. Нет хри­сти­а­нина! Ищу его на ули­цах среди моло­дежи и вижу край­нее раз­вра­ще­ние. Нет хри­сти­а­нина! Выхожу за стены города и ищу его среди посе­лян, но вижу здесь всю ложь мира. Нет хри­сти­а­нина… Я хотел бы взойти во дворцы вель­мож и силь­ных людей, чтобы посмот­реть, нет ли там хри­сти­а­нина, но не осме­ли­ва­юсь, боюсь… Все кли­рики и миряне, кня­зья и бед­ные, мужи, жены и дети, юноши и старцы укло­ни­лись от веры, стали жить непо­треб­ною жиз­нью, нет ни одного, кто жил бы по вере. Хри­сти­ане, без слез вни­ма­ю­щие этому! Если вы не хотите пла­кать из сокру­ше­ния, плачьте из стыда!» [318].

В XVIII веке цер­ков­ная жизнь Нов­го­рода опи­сы­ва­ется такими сло­вами: «От пре­сви­тер­ского небре­же­ния уже много нашего рос­сий­ского народа в поги­бель­ные ереси укло­ни­лись. В Вели­ком Нов­граде так было до сего­дняш­него, 1723, года в церк­вах пусто, что и в недель­ный день чело­век двух-трех насто­я­щих при­хо­жан не обре­та­лося. А ныне архи­ерей­ским ука­зом, слава Богу, мало-мало почи­нают ходить ко свя­тей церкви. Где бывало чело­века по два-три в церкви, а ныне и десятка по два-три бывает по вос­крес­ным дням, а в боль­шие празд­ники бывает и больше, и то страха ради, а не ради истин­ного обра­ще­ния» [319].

Свя­ти­тель Димит­рий Ростов­ский про­из­но­сит про­по­ведь в неделю жен-миро­но­сиц и вспо­ми­нает слова, ска­зан­ные Анге­лом женам при гробе Вос­крес­шего Спа­си­теля («Воз­ста, несть зде!» [Мф.28:6]): «Где же Хри­стос по Своем Вос­кре­се­нии? Конечно, везде, как Бог, но не везде Своею бла­го­да­тию… Не в хра­мах ли Он, воз­двиг­ну­тых в Его честь? Нет, Его дом свя­той сде­лался раз­бой­ни­чьим вер­те­пом. Собе­рутся люди в цер­ковь, будто на молитву, а между тем празд­но­сло­вят о купле, о войне, о пир­ше­ствах, осуж­дают дру­гих, руга­ются над ближ­ними, раз­би­вают хуль­ными сло­вами их доб­рое имя. Иные, стоя в храме, будто и молятся устами, а в уме своем помыш­ляют о семье, о богат­стве, о сун­ду­ках, о день­гах. Иной дрем­лет, стоя в церкви, а иной помыш­ляет о воров­стве, убий­стве, пре­лю­бо­де­я­нии или замыш­ляет месть ближ­нему. Слу­ча­ется вдо­ба­вок, что духов­ные лица, пья­ные, бра­нятся между собой, сквер­но­сло­вят и дерутся в алтаре. Нет, не храм это Божий, а вер­теп раз­бой­ни­ков: бла­го­дать Божия отго­ня­ется от свя­того места, как пчела, гони­мая дымом. Неко­гда Гос­подь бичом изгнал про­да­ю­щих и купу­ю­щих из церкви. А что, если бы Он теперь видимо при­шел в свя­той Свой храм с этим бичом? Но нет, Гос­поди, уже то время про­шло, когда Ты изго­нял бес­чин­ни­ков из храма; ныне наше ока­ян­ное время настало; уже мы Тебя изго­няем; теперь можно ска­зать о храме Гос­под­нем: несть зде Бога; был, да пошел прочь. Воз­ста, несть зде… Мно­гие кре­щены и про­све­щены истин­ною верою, но мало таких, в кото­рых бы Гос­подь оби­тал, как в Своем храме: и вор кре­щен, и тать, и раз­бой­ник, и пре­лю­бо­дей, и вся­кий зло­дей про­све­щен пра­во­ве­рием, но Хри­ста в нем не спра­ши­вай: несть зде. Разве давно когда-то был Хри­стос в этом воре в мла­ден­че­ские годы, а когда он при­шел в воз­раст, ото­шел от него Хри­стос! Воз­ста, несть зде! Иной на вид кажется доб­ро­де­тель­ным, бла­го­че­сти­вым: он бого­мо­лец, пост­ник, нище­лю­бец, подвиж­ник… Но все это лице­ме­рие. Не ищи в нем Хри­ста. Несть зде! Трудно сыс­кать дра­го­цен­ный жем­чуг в мор­ской глу­бине, золото, серебро — в нед­рах земли; а еще труд­нее — Хри­ста, оби­та­ю­щего в людях. Мно­гие из нас только по имени хри­сти­ане, а живут по-скот­ски, по-свин­ски. Кре­стом Хри­сто­вым ограж­да­емся, а Хри­ста на кре­сте рас­пи­наем мерз­кими делами. ПосмотРим.на духов­ного санов­ника и спро­сим его: с каким наме­ре­нием и жела­нием достиг ты сво­его сана? Ради славы и чести Божией или для своей чести и славы? Ради ли при­об­ре­те­ния душ чело­ве­че­ских во спа­се­ние или для при­об­ре­те­ния соб­ствен­ных богатств? Поис­тине не один бы нашелся, кото­рый достиг этого сана не для пользы людей, а для своей коры­сти. Не слу­жить при­шел спа­се­нию чело­ве­че­ских душ, а для того, чтобы ему слу­жили под­на­чаль­ные. ПосмотРим.на низ­шие духов­ные вла­сти, на иереев и дья­ко­нов, и спро­сим каж­дого: что тебя при­вело в свя­щен­ный чин? Жела­ние ли спа­сти себя и иных? Нет, ты пошел сюда для того, чтобы про­кор­мить себя, жену и детей. Поис­кал Иисуса не для Иисуса, а для хлеба куса. Иной, взявши ключи разу­ме­ния, и сам не вхо­дит, и вхо­дя­щих не пус­кает, а иной и ключа разу­ме­ния не брал. Сам ничего не разу­меет: сле­пец слеп­цов вождит и купно в яму впа­дают. Не скоро здесь сыщешь Хри­ста: несть зде! Может­быть в мона­сты­рях поис­кать Хри­ста? Но и в них все испор­ти­лось. Ничего не стало. Не в народе ли поис­кать Хри­ста? Но где же более воров­ства, как не в народе? Если есть в народе какие-нибудь доб­рые люди, так и те за сво­ими делами и утес­не­ни­ями забыли Бога и от молитвы отсту­пили. Не в людях ли вели­ких, боярах и судиях, искать Хри­ста? Но к ним нет доступа. В них едва ли когда и бывал Хри­стос: в наши злые вре­мена и правда скудна, и мило­сер­дия нет, а где нет ни правды, ни мило­сер­дия, там не ищи Хри­ста: несть зде! Где же обре­сти Его? При­дется сето­вать с Маг­да­ли­ной, гово­ря­щей: Взяша Гос­пода от гроба, и не вем, где поло­жиша Его (Ин 20:13 — ред.). Грехи наши взяли от нас Гос­пода нашего, и не знаем, где искать Его. Иной кто-нибудь ска­жет: “Гос­подь со мною, и я с Ним, я верую в Него, молюсь Ему и покло­ня­юсь Ему”. А что из того, что ты покло­ня­ешься? Покло­ня­лись Ему и те, кото­рые во время Его воль­ного стра­да­ния пре­ги­бали перед Ним колена, а потом били по голове тро­стью. Ты кла­ня­ешься Хри­сту и бьешь Хри­ста, потому что озлоб­ля­ешь и мучишь сво­его ближ­него, наси­лу­ешь его и гра­бишь, отни­ма­ешь у него непра­вильно досто­я­ние; ты молишься Хри­сту и плю­ешь Ему в лицо, испус­кая из уст своих сквер­ные слова, уко­ряя и осуж­дая сво­его ближ­него» [320].

«Оле ока­ян­ному вре­мени нашему! Иереи небре­гут, а людие заблуж­да­ются; иереи не учат, а людие неве­же­ствуют; иереи слова Божия не про­по­ве­дуют, а людие ниже хотят слу­шати. От обою страну худо: иереи глупы, а люди нера­зумны; сле­пые сле­пых водят, а купно в яму упа­дут!» [321]. Неко­то­рые свя­щен­ники «по вче­раш­нем пьян­ство­ва­нии не про­трез­вив­шеся и похме­льем одер­жими не при­уго­тов­ль­шеся к слу­же­нию дер­зают литур­ги­сати. Дру­зии же зло­нрав­нии в церкви и свя­том олтаре сквер­но­сло­вят, матерно бра­ня­шеся» [322]. «Кли­рицы чтут и поют без вни­ма­ния, свя­щен­ники со диа­коны во олтари сквер­но­сло­вят, а ино­гда и дерутся» [323].

А одна­жды свя­ти­телю Димит­рию его собор­ные сослу­жи­тели пове­дали, что видели, как некий свя­щен­ник совер­шал литур­гию без слу­жеб­ника. На их вопрос — «почему не чита­ешь тай­ных молитв?», он отве­тил, что про­чи­тал их на дому… [324].

«Если мы поста­вим вопрос: уда­лось ли духо­вен­ству заста­вить народ наш исправно говеть, т. е. еже­годно испо­ве­да­ваться и при­об­щаться, то ряд пока­я­ний в наших источ­ни­ках, начи­ная с Xl века и до XVII-ro, отве­тят нам, что во все пери­оды древ­не­рус­ской цер­ков­ной исто­рии не говели очень и очень мно­гие хри­сти­ане… Свя­ти­тель Димит­рий Ростов­ский сви­де­тель­ствует, что в Вели­ко­рос­сии не только про­сто­лю­дины, но и «иерей­стии жены и дети мнози нико­гдаже при­ча­ща­ются… иерей­стии сыны при­хо­дят ста­ви­тися на места отцев своих, кото­рых егда спра­ши­ваем: давно ли при­ча­ща­лися? мно­зии пои­стинне ска­зуют, яко не пом­нят, когда при­ча­ща­лися». И. Т. Посош­ков (16701726) сооб­щает, что «не соста­ревся, дере­вен­ские мужики на испо­ведь не хажи­вали; и тако инии, и не дожив до ста­ро­сти, и уми­рали». Это вызы­вало нема­лую оза­бо­чен­ность уже царя Алек­сея Михай­ло­вича. В гра­моте, послан­ной в Сви­яжск в 1650 г., он сетует, что «в горо­дах и селах и дерев­нях хри­сти­ане живут без отцов духов­ных, мно­гие и поми­рают без пока­я­ния, а о том нимало не радеют, чтоб им испо­ве­дать грехи своя и Телу и Крови Гос­под­ней при­ча­ща­тися». В дру­гой гра­моте тот же царь сви­де­тель­ствует о нов­го­род­цах, что мно­гие из них, «раз­ных чинов люди… николи не имели духов­ных отцов» и только перед смер­тью заду­мы­ва­лись о при­ча­ще­нии [325].

Несколько деся­ти­ле­тий спу­стя свя­ти­тель Тихон Задон­ский сетует: «Нынеш­ние хри­сти­ане по боль­шей части про­ти­вятся Хри­сту, а не учатся от Хри­ста… Хри­стос учит от зла укло­няйся, но мно­гие хри­сти­ане зло делают. Хри­стос учит трезво жить, но мно­гие хри­сти­ане пиян­ствуют. Хри­стос учит чисто жить, но мно­гие хри­сти­ане блу­до­дей­ствуют <…>. Хри­стос учит мило­сер­дыми быть, но мно­гие хри­сти­ане, видя бед­ного, гово­рят бес­стыдно: «Чтомне до него нужды?» Видя нагого, не хотят одеть… видя алчу­щего, не хотят накор­мить <…> О! Как у мно­гих хри­стиан в пре­зре­нии нахо­дится Хри­стос! О, как час от часу ума­ля­ется плод семени слова Божия, как умно­жа­ются пле­велы… как воз­рас­тает нече­стие! Оску­де­вает истин­ное бла­го­че­стие, и изоби­лует лице­ме­рие, оску­де­вают хри­сти­ане, и умно­жа­ются лице­меры! <…> Не смотри; что нынеш­ние хри­сти­ане делают, но что слово Божие про­по­ве­дует и учит. Понеже един от дру­гого при­мер берет и соблаз­ня­ется… и оску­де­вают истин­ные хри­сти­ане, и вхо­дит лице­ме­рие. Вот тебе гости­нец! Спа­сайся оХристеЬ\

А вот наблю­де­ние родо­на­чаль­ника рус­ской науки М. В.Ломоносова: «При­бли­жа­ется свет­лое Хри­стово вос­кре­се­ние, все­об­щая хри­сти­ан­ская радость; тогда хотя почти бес­пре­станно читают и мно­го­кратно повто­ря­ются Стра­сти Гос­подни, однако мысли ваши уже на Свя­той Неделе. Иной пред­став­ляет себе при­ят­ные и ско­ром­ные пищи, иной думает, поспеет ли ему к празд­нику пла­тье, иной пред­став­ляет, как будет весе­литься с род­ствен­ни­ками и дру­зьями, иной ожи­дает, при­бу­дут ли запасы из деревни, иной гото­вит живо­пис­ные яйца и несо­мненно чает слу­чая поце­ло­ваться с кра­са­ви­цами или по-милее сви­даться. Нако­нец заут­реню в пол­ночь начали и обедню до свету отпели. Хри­стос Вос­кресе! только в ушах и на языке, а в сердце какое Ему место, где житей­скими жела­ни­ями и самые малей­шие сква­жины все напол­нены. Как с при­вязу спу­щен­ные собаки, как накоп­лен­ная вода с отво­рен­ной пло­тины, как из облака про­рвав­ши­еся вихри, рвут, ломят, валят, опро­вер­гают, тер­зают. Там раз­бро­саны раз­ных мяс раз­дроб­лен­ные части, раз­би­тая посуда, текут про­ли­тые напитки, там лежат без памяти отяг­чен­ные объ­яде­нием и пьян­ством, там валя­ются обна­жен­ные и блу­дом утом­лен­ные недав­ние стро­гие пост­ники. О истин­ное хри­сти­ан­ское лоще­ние и празд­не­ство! Не на таких ли Бог него­дует у про­рока: Празд­ни­ков ваших нена­ви­дит душа Моя и кадило ваше мер­зость есть предо Мною! Между тем бед­ный желу­док, при­вык­нув чрез дол­гое время к пищам мало­пи­та­тель­ным, вдруг при­нуж­ден при­ни­мать туч­ные и силь­ные брашна в сжав­ши­еся и осла­бев­шие про­ходы и, не имея тре­бу­е­мого доволь­ства жиз­нен­ных соков, несва­рен­ные яде­ния по жилам посы­лает, они спи­ра­ются, пре­се­ка­ется тече­ние крови, и душа в отво­рен­ные тогда рай­ские двери из тес­ноты тела прямо уле­тает. Для уве­ре­ния о сем можно спра­виться по цер­ков­ным запис­кам: около кото­рого вре­мени в целом году у попов больше меду на кутью исхо­дит?» [326].

В XIX веке свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов рисует кар­тину духов­ного раз­ру­ше­ния: «Ску­дость в духов­ных све­де­ниях, кото­рую я уви­дел в оби­тели вашей, пора­зила меня. Но где, в каком мона­стыре не пора­жала она? Свет­ские люди, заим­ству­ю­щие окорм­ле­ние духов­ное в Сер­ги­е­вой Пустыни, имеют све­де­ния несрав­ненно боль­шие и опре­де­лен­ные, нежели эти жители мона­сты­рей. Живем в труд­ное время. “Оскуде пре­по­доб­ный от земли”. Настал голод слова Божия! Ключи разу­ме­ния у книж­ни­ков и фари­сеев. Сами не вхо­дят и воз­бра­няют вход дру­гим. Хри­сти­ан­ство и мона­ше­ство при послед­нем их изды­ха­нии. Образ бла­го­че­стия кое-как, наи­бо­лее лице­мерно, под­дер­жи­ва­ется, а от силы бла­го­че­стия отрек­лись люди. Надо пла­кать и мол­чать» [327]. «О мона­ше­стве я писал Вам, что оно дожи­вает в Рос­сии, да и повсюду, дан­ный ему срок. Отжи­вает оно век свой вме­сте с хри­сти­ан­ством. Вос­ста­нов­ле­ния не ожи­даю. В совре­мен­ном мона­ше­ском обще­стве поте­ряно пра­виль­ное поня­тие об умном дела­нии» [328]. «Мно­гие мона­стыри из при­ста­нищ для нрав­ствен­но­сти и бла­го­че­стия обра­ти­лись в про­па­сти без­нрав­ствен­но­сти и нече­стия. Мне­ние раз­го­ря­чен­ное слеп­цов, кото­рые все видят в цве­ту­щем виде, не должно иметь ника­кого веса» [329]. «Мне­ние Ваше о мона­сты­рях вполне раз­де­ляю. Поло­же­ние их подобно весен­нему снегу… сна­ружи снег как снег, а под низом его повсюду едкая весен­няя вода; она съест этот снег при пер­вой вспо­мо­га­тель­ной атмо­сфе­ри­че­ской пере­мене. Важ­ная при­мета кон­чины мона­ше­ства — повсе­мест­ное остав­ле­ние внут­рен­ного дела­ния и удо­вле­тво­ре­ние себя наруж­но­стью напо­каз… За такое житель­ство, чуж­дое внут­рен­него дела­ния, сего еди­ного сред­ства к обще­нию с Богом, чело­веки дела­ются непо­треб­ными для Бога, как Бог объ­явил допо­топ­ным про­грес­си­стам. Однако Он даро­вал им 120 лет на пока­я­ние» [330].

«У нас есть хоро­шая внеш­ность: мы сохра­нили все обряды и сим­волы пер­во­быт­ной Церкви; но все это мерт­вое тело, в нем мало жизни» [331].

Свя­ти­тель Фео­фан Затвор­ник выра­жает поже­ла­ние, чтобы в ту епар­хию, где про­жи­вает его адре­сат, назна­чен был бы архи­ерей «умный, доб­рый и, глав­ное — пра­во­слав­ный. Ибо есть, гово­рят, и очень непра­во­слав­ные» [332].

Несколь­кими деся­ти­ле­ти­ями позже буду­щий мит­ро­по­лит Евло­гий (Геор­ги­ев­ский), после про­вин­ци­аль­ной семи­на­рии ока­зав­шись в Мос­ков­ской ака­де­мии в Сер­ги­е­вой лавре и заме­тив, что неко­то­рые сту­денты и пре­по­да­ва­тели еже­дневно перед нача­лом заня­тий молятся у свя­тых мощей, — пора­жа­ется столь необыч­ному про­яв­ле­нию веры [333](а после ката­строф XX века для всех нынеш­них семи­на­ри­стов, напро­тив, прийти с утра к Пре­по­доб­ному — это потреб­ность внут­рен­няя, недисциплинарная).

В том, XIX, веке, кото­рый из нашего нынеш­него «чада» кажется столь цер­ков­но­бла­го­по­луч­ным, Е. Голу­бин­ский, про­фес­сор Мос­ков­ской духов­ной ака­де­мии, счи­тает пер­во­оче­ред­ной необ­хо­ди­мо­стью — «заста­вить в учи­ли­щах и семи­на­риях учить и учиться хорошо и выве­сти в семи­на­риях пьян­ство про­фес­со­ров и уче­ни­ков» [334]. Но — «что при­скорбно — пьян­ство не только не убы­вает, но, пожа­луй, еще при­бы­вает: лет сорок назад мы росли дитя­тей в селе среди гоме­ри­че­ского пьян­ства духо­вен­ства всей окрест­ной мест­но­сти, но, по край­ней мере, мы не слы­хали слу­чаев, чтобы люди уми­рали от пьян­ства, а из наших това­ри­щей и близ­ких сверст­ни­ков по уче­нию мы знаем до пятка, кото­рые отпра­ви­лись на тот свет поло­жи­тельно от пьян­ства» [335].

А вот горь­кие слова свя­ти­теля Нико­лая, про­све­ти­теля Япо­нии: «Недавно кон­чился собор здесь. На нем и после него до сих пор, сколько я стра­дал, Боже упаси! Цер­ковь при­во­дит в отча­я­ние. Кажется по вре­ме­нам, что ничего ровно, кроме пены, — дунуть — и все раз­ле­тится» [336]. И в Рос­сии не иначе, чем в Япо­нии: «Как бес­цветна, как про­тивна жизнь здесь <в Рос­сии> без живого дела! Все сочув­ствуют Мис­сии, но неснос­ная фор­ма­ли­стика тянет в бес­ко­неч­ность. Такова система! Хороша ли? И сам-то дела­ешься скуч­ным, гад­ким, точно нежи­вым» [337].

ВXXвеке, нака­нуне печаль­ных собы­тий новей­шей рус­ской исто­рии, послед­ний про­то­пре­сви­тер рус­ской цар­ской армии видел также отнюдь не радуж­ную кар­тину цер­ков­ной жизни: «Трудно пред­ста­вить себе какое-либо дру­гое на земле слу­же­ние, кото­рое под­верг­лось бы такому извра­ще­нию и изуро­до­ва­нию, как архи­ерей­ское у нас. Стоит только бег­лым взгля­дом оки­нуть путь вос­хож­де­ния к архи­ерей­ству, чтобы при­знать, что враг рода чело­ве­че­ского много потру­дился, дабы, извра­тив, обез­вре­дить для себя самое высо­кое в Церкви Божией слу­же­ние» [338].

О тех же годах пре­по­доб­ный ста­рец Вар­со­но­фий Оптин­ский гово­рит: «Смот­рите, в семи­на­риях духов­ных и ака­де­миях какое неве­рие, ниги­лизм, мерт­ве­чина, а все потому, что только одна зуб­режка без чув­ства и смысла. Рево­лю­ция в Рос­сии про­изо­шла из семи­на­рии. Семи­на­ри­сту странно, непо­нятно пойти в цер­ковь одному, встать в сто­ронке, попла­кать, уми­литься, ему дико. С гим­на­зи­стом такая вещь воз­можна, но не с семи­на­ри­стом. Буква уби­вает» [339].

А вот наблю­де­ния про­фес­сора Мос­ков­ской духов­ной ака­де­мии архи­епи­скопа Ила­ри­она (Тро­иц­кого): «Деся­тый год наблю­дая ака­де­ми­че­скую жизнь, я невольно с гру­стью и печа­лью, ино­гда с него­до­ва­нием, заме­чал, что сту­денты ака­де­мии слиш­ком мало зани­ма­ются бого­сло­вием и еще меньше бого­сло­вием инте­ре­су­ются. Полу­ча­ется крайне ненор­маль­ное явле­ние: сту­дент духов­ной ака­де­мии, окан­чи­вая курс, имеет неко­то­рые взгляды фило­соф­ские, исто­ри­че­ские, даже поли­ти­че­ские, но не имеет опре­де­лен­ных взгля­дов бого­слов­ских. Чисто бого­слов­ские вопросы его не вол­нуют; он будто даже и не пони­мает, как это бого­слов­ский вопрос может заде­вать за самую серд­це­вину души, ломать и пере­во­ра­чи­вать всю жизнь чело­века, застав­лять его ввер­гаться в огонь и в воду» [340]. И уже скоро про­фес­сору при­дется стать новомучеником…

В письме свя­ти­теля Сера­фима (Чича­гова) от 14 ноября 1910 г. гово­рится: «Пред гла­зами еже­дневно кар­тина раз­ло­же­ния нашего духо­вен­ства. Ника­кой надежды, чтобы оно опом­ни­лось, поняло свое поло­же­ние! Все то же пьян­ство, раз­врат, сутяж­ни­че­ство, вымо­га­тель­ство, свет­ские увле­че­ния! Послед­ние веру­ю­щие — содро­га­ются от раз­вра­ще­ния или без­чув­ствия духо­вен­ства, и еще немного, сек­тант­ство возь­мет верх… Никого и нет, кто бы мог понять, нако­нец, на каком краю гибели Цер­ковь, и отдать себе отчет в про­ис­хо­дя­щем… Время бла­го­при­ят­ное про­пу­щено, болезнь духа охва­тила весь госу­дар­ствен­ный орга­низм, пере­лома болезни больше не может слу­читься и духо­вен­ство катится в про­пасть, без сопро­тив­ле­ния и сил для про­ти­во­дей­ствия. Еще год — и не будет даже про­стого народа около нас, все вос­ста­нет, все отка­жется от таких безум­ных и отвра­ти­тель­ных руко­во­ди­те­лей… Что же может быть с госу­дар­ством? Оно погиб­нет вме­сте с нами! Теперь уже без­раз­лично, какой Синод, какие Про­ку­роры, какие Семи­на­рии и Ака­де­мии; все охва­чено аго­нией и смерть наша при­бли­жа­ется» [341].

Но и во время самих гоне­ний на Цер­ковь в ней ока­зы­ва­ются отнюдь не только испо­вед­ники и диа­манты веры. М. Ново­се­лов, по неко­то­рым све­де­ниям в начале 20‑х годов став­ший епи­ско­пом гони­мой Ката­комб­ной церкви [342], уте­шал паству неслад­кими сло­вами: «Не будем сму­щаться и невер­но­стью мно­же­ства пас­ты­рей и архи­пас­ты­рей как явле­нием неожи­дан­ным: это не новость для Церкви Божией, нрав­ствен­ные потря­се­ния кото­рой, исхо­див­шие все­гда от иерар­хии, а не от веру­ю­щего народа, бывали так часты и сильны, что дали повод к поучи­тель­ной остроте: «Если епи­скопы не одо­лели Цер­ковь, то врата адовы не одо­леют ее» [343].

Свя­ти­тель Лука (Войно-Ясе­нец­кий) в посла­ниях духо­вен­ству Крым­ской епар­хии конца 40‑х — начала 50‑х годов скор­бит о пас­ты­рях: «Отвык наш несчаст­ный народ еже­дневно бывать в церкви, как было в ста­рину. Забыли и свя­щен­ники свой долг быть все­гдаш­ними молит­вен­ни­ками о народе. Никем не совер­ша­ется память свя­тых, кото­рым поло­жены службы на каж­дый день. Мно­гие сель­ские свя­щен­ники прямо гово­рят мне, что им нечего делать целую неделю, от вос­кре­се­нья до вос­кре­се­нья… Не есть ли свя­щен­но­слу­же­ние вообще, а в наше время в осо­бен­но­сти, тяже­лый подвиг слу­же­ния народу, изны­ва­ю­щему и муча­ю­ще­муся от глада и жажды слы­ша­ния слов Гос­под­них? А мно­гие ли свя­щен­но­слу­жи­тели ста­вят своей целью такой подвиг? Не смот­рят ли на слу­же­ние Богу как на сред­ство про­пи­та­ния, как на ремесло тре­бо­ис­прав­ле­ния?.. Тяж­кие испы­та­ния и стра­да­ния пере­несла Цер­ковь наша за время Вели­кой рево­лю­ции, конечно, не без вины. Давно, давно накоп­лялся гнев народ­ный на свя­щен­ни­ков коры­сто­лю­би­вых, пья­ных и раз­врат­ных, кото­рых, к стыду нашему, было немало. И с отча­я­нием видим мы, что мно­гих, мно­гих таких и рево­лю­ция ничему не научила. По-преж­нему, и даже хуже преж­него, являют они гряз­ное лицо наем­ни­ков — не пас­ты­рей, по-преж­нему из-за них ухо­дят люди в секты на поги­бель себе… Пас­тыри мол­чат… Когда я говорю с вами об этом, то чаще всего слышу в ответ: “У нас нет посо­бий для про­по­веди”. Не стыдно ли так отве­чать? Разве про­по­ведь состоит в повто­ре­нии чужих про­по­ве­дей? Разве не слы­шали вы от свя­того апо­стола Павла: И слово мое и про­по­ведь моя не в убе­ди­тель­ных сло­вах чело­ве­че­ской муд­ро­сти, но в явле­нии духа и силы (1Kop.2:4 — ред.)? Так что же? Зна­чит, нет в вас ни духа, ни силы, если не хотите про­по­ве­до­вать; не имея сбор­ни­ков чужих про­по­ве­дей, не име­ете своих мыс­лей о Боге, а ищете чужих? Зачем вам сбор­ники чужих про­по­ве­дей, если сама Биб­лия есть неис­чер­па­е­мое руко­вод­ство для про­по­ве­дей? Но к стыду нашему, я дол­жен ука­зать вам на сек­тан­тов, неустанно про­по­ве­ду­ю­щих только по Биб­лии и усердно, еже­дневно чита­ю­щих ее. А я видел мно­гих свя­щен­ни­ков, кото­рые ни разу не про­чи­тали всей Биб­лии. Не позор ли это?.. Знаю, что готов у мно­гих ответ на обви­не­ние в нера­ди­во­сти. Знаю, что мно­гие ска­жут: вино­вен ли я в том, что не полу­чил от Бога дара крас­но­ре­чия и не могу состав­лять про­по­веди, а сбор­ни­ков печат­ных про­по­ве­дей теперь почти невоз­можно найти? Не лукавь, нера­ди­вый иерей, ибо дело не в сбор­ни­ках про­по­ве­дей, а в сердце твоем… Если не про­по­ве­дует свя­щен­ник или епи­скоп, то зна­чит, что не только нет свя­того избытка в сердце его. Но пусто оно, и не о чем ему гово­рить и про­по­ве­до­вать» [344].

31 авгу­ста 1950 г. архи­епи­скоп Лука напра­вил всем свя­щен­ни­кам и диа­ко­нам своей епар­хии «Брат­ское уве­ща­ние о бра­то­лю­бии»: «Знал я доб­рых и бла­го­че­сти­вых свя­щен­ни­ков, вся­че­ски избе­гав­ших близ­кого обще­ния с дру­гими свя­щен­ни­ками; знаю мно­гих, отка­зы­ва­ю­щихся от службы в мно­го­кли­ро­вых при­хо­дах; знаю про­то­и­е­рея, с кото­рым почти все отка­зы­ва­ются слу­жить. Рас­при и ссоры между духо­вен­ством, выжи­ва­ние друг друга — тяже­лая язва церкви нашей. Пишут мне веру­ю­щие из Керчи: “Опро­ти­вели нам рас­при в духо­вен­стве, нам нужно бла­го­че­стие и моле­ние в храме, а не выслу­ши­ва­ние поно­ше­ний свя­щен­ни­ков друг с дру­гом”. С болью в сердце дол­жен я после­до­вать завету свя­того Апо­стола Павла: Согре­ша­ю­щих обли­чай пред всеми, чтобы и про­чие страх имели, и назвать имя про­то­и­е­рея Вик­тора Куце­па­лова, всеми силами выжи­вав­шего вто­рых свя­щен­ни­ков и довед­шего до отча­я­ния несчаст­ного моло­дого свя­щен­ника Петра Гор­ба­чева, довел до того, что он в заяв­ле­нии упол­но­мо­чен­ному Совета но делам Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви про­сил вычерк­нуть его из списка духо­вен­ства и за это лишился свя­щен­ного сана. Впро­чем, не один про­то­и­е­рей Куце­па­лов вино­вен в этом… Мно­гие ото­шли от церкви в наше тяже­лое время и раньше того, мно­гие ушли в секты; и немало виновны в этом те свя­щен­ники, о кото­рых мне пишут: “Опро­ти­вели нам рас­при в духо­вен­стве. Нам нужны бла­го­че­стие и молитва в храме, а не выслу­ши­ва­ние поно­ше­ний свя­щен­ни­ков друг с дру­гом”. В основе тяж­кого греха небра­то­лю­бия и раз­до­ров между свя­щен­ни­ками и диа­ко­нами лежит прежде всего их небла­го­че­стие, отсут­ствие страха Божия, леность в молитве и в чте­нии слова Божий. Вто­рая и столь же важ­ная при­чина небра­то­лю­бия — это среб­ро­лю­бие, кото­рое свя­той Павел глу­боко мудро назвал кор­нем всех зол. Именно из-за дохо­дов цер­ков­ных враж­дуют свя­щен­ники и диа­коны и выжи­вают друг друга» [345].

О несколько более позд­них годах вспо­ми­нает мит­ро­по­лит Санкт-Петер­бург­ский Иоанн (Сны­чев). Тогда, в хру­щев­ское гоне­ние, под дав­ле­нием вла­стей архи­ереи изда­вали — от сво­его имени! — чудо­вищ­ные рас­по­ря­же­ния о недо­пу­ще­нии детей в храмы. «Да, скорб­ные дни пере­жи­вает Рус­ская Цер­ковь. Сами епи­скопы раз­ру­шают ее устои, тер­зают бед­ную и вся­че­ски изде­ва­ются. Вот они, епи­скопы послед­них дней, о кото­рых умо­лял пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский и полу­чил ответ, чтобы он не молился о них, так как Гос­подь не поми­лует их! За что же, поис­тине, мило­вать? Нака­зы­вать сле­дует. Как Ты, Гос­поди, дол­го­тер­пе­лив к нам, греш­ным! Спаси, Созда­тель, Цер­ковь Твою, изны­ва­ю­щую от безу­мия упра­ви­те­лей» [346].

В те же годы в Рос­сии жил чело­век, чьи строки, по моему вос­при­я­тию, явля­ются едва ли не един­ствен­ным образ­цом бес­при­мес­ной «свя­то­оте­че­ской пробы» среди огром­ной массы цер­ков­ной и око­ло­цер­ков­ной лите­ра­туры вто­рой поло­вины XX века — игу­мен Никон (Воро­бьев). Для его писем харак­терна та доб­ро­де­тель, кото­рую пре­по­доб­ный Анто­ний Вели­кий назы­вал пер­вей­шей для хри­сти­а­нина — трез­вость (при­чем очень есте­ствен­ная и очень свет­лая). И вот его взгляд на нашу Цер­ковь вре­мен хру­щев­ских гоне­ний, изло­жен­ный в пись­мах семи­на­ри­сту Алек­сею: «Я счи­таю пре­ступ­ле­нием со сто­роны “стар­ших”, что они без испы­та­ния, без ука­за­ния пути при­ни­мают в мона­ше­ство по лич­ным рас­че­там. Уве­рен, что они этого не сде­лают по отно­ше­нию к соб­ствен­ным детям, а чужих не жалеют… Я очень жалею отца Павла. Ни в коем слу­чае не надо его осуж­дать, а вся­кий раз, как вспом­нишь его, от всего сердца вздохни: “Гос­поди, помоги рабу Тво­ему, спаси его!” Он нуж­да­ется в нашем сочув­ствии и молит­вах. Это — плод лож­ной поста­новки духов­ной школы. Взяли меха­ни­че­ски внеш­ний строй ста­рой школы без его досто­инств, без его опыт­ных и обра­зо­ван­ных пре­по­да­ва­те­лей, без учета нынеш­них обсто­я­тельств — и спо­койны. Даже отно­ше­ние к уча­щимся как к лагер­ни­кам, а не сво­бод­ным живым лич­но­стям, кото­рым надо вся­че­ски помочь утвер­диться прежде всего в вере, в живой вере в Бога, а не тре­бо­вать зна­ния на память кучи сырого мате­ри­ала. Дохо­дит ли, не говорю — до сердца, а даже до ума хоть один пред­мет? Дела­ется ли он своим для уча­ще­гося? Сомне­ва­юсь. Это куча фак­тов, сырой, непе­ре­ва­рен­ный мате­риал. Хуже того. При малой вере рас­смот­ре­ние “лже­имен­ным” разу­мом духов­ных истин при­во­дит к “сни­же­нию” зна­че­ния этих истин. С них сни­ма­ется покров таин­ствен­но­сти, глу­бины Боже­ствен­ной муд­ро­сти. Эти истины дела­ются пред­ме­том “пре­ре­ка­ния язы­ков”, чуж­дым для души уча­щихся. Вера сла­беет и даже исче­зает… Все надо бы пере­де­лать, начи­ная с про­грамм и кон­чая адми­ни­стра­цией, даже поме­ще­ни­ями. Ска­жут, не такое теперь время. Пусть всего нельзя сде­лать, а кое-что можно. А глав­ное, всем надо бы иметь в виду эту цель, что можно — с своей сто­роны делать, а о про­чем скор­беть. Тогда само собой и отно­ше­ние к уча­щимся было бы не такое, как теперь, а как к живым душам, перед кото­рыми все, начи­ная с рек­тора и кон­чая при­слу­гой, должны были бы счи­тать себя долж­ни­ками, не могу­щими выпла­тить свой долг… Невольно вспом­нишь слова свя­ти­теля Тихона Задон­ского, что хри­сти­ан­ство неза­метно ухо­дит от людей, оста­ется одно лице­мер­ство. Это ска­зано две­сти лет назад. А теперь что? Духов­ная школа мертва и выпус­кает окон­ча­тель­ных мерт­ве­цов. Скоро мерт­вые погре­бут и этих мерт­ве­цов (ср. Мф.8:22 —ред.), что уже и дела­ется. Гос­поди, спа­сай нас всех!» [347].

И нельзя ска­зать, что все эти болезни были пре­одо­лены к тому моменту, когда Про­мысл Божий осво­бо­дил нашу цер­ков­ную жизнь от ате­и­сти­че­ского ига. В момент пере­лома цер­ков­ная жизнь была отнюдь не более здо­рова, чем прежде. Вот голос, про­зву­чав­ший на Помест­ном Соборе 1988 года: «Я 14 лет явля­юсь пра­вя­щим архи­ереем. Я не знаю, чем вообще зани­ма­ется Пат­ри­ар­хия. Я 10 лет посы­лал отчеты из Кур­ской епар­хии. Ни разу не полу­чил ни одного заме­ча­ния — пра­вильно ли я управ­ляю, есть ли ошибки… Я думаю, что каж­дый из вас, пра­вя­щих архи­ереев, знает, что, несмотря на то что мы живем в одних и тех же усло­виях, мы так далеки друг от друга. Каза­лось бы, когда люди живут в труд­ных усло­виях, они спла­чи­ва­ются. Мы все раз­об­щены… Мы созна­тельно сами раз­ла­гаем Цер­ковь… Что мы можем ска­зать веру­ю­щим и неве­ру­ю­щим не только сло­вом, а прежде всего своим при­ме­ром? Наше тор­же­ство нача­лось слу­же­нием литур­гии в Бого­яв­лен­ском соборе. Его совер­шали члены Синода, пре­красно пели хоры, но как мы себя вели, архи­ереи, кли­рики? Мне было стыдно за всех нас. Если бы мы посмот­рели на себя идруг на друга со сто­роны, гла­зами неве­ру­ю­щего чело­века, то мы бы выгля­дели не луч­шим обра­зом. Служба была хоро­шая, но мы даже не отно­си­лись к ней как к спек­таклю, ибо на спек­такле зри­тели так себя не ведут, как мы себя вели. Мно­гие иерархи сто­яли на вид­ном месте, раз­го­ва­ри­вали, сме­я­лись, и весь их облик пока­зы­вал, что они не были про­ник­нуты молит­вой. И это тоже про­по­ведь, только чего? Как мы можем про­по­ве­до­вать, при­зы­вать к молитве, если мы сами разу­чи­лись молиться?.. Помню соро­ко­вые годы… с 1943 по 1954 годы у нас тоже было воз­рож­де­ние: откры­лись храмы тыся­чами. Свя­щен­но­слу­жи­тели имели воз­мож­ность и адми­ни­стра­тив­ной, и пас­тыр­ской дея­тель­но­сти. С чего они начали и чем они кон­чили, я думаю, все, кто жил в то время, знают. Начи­нали с того, что поку­пали себе рос­кош­ные дома на самом вид­ном месте, кра­сили заборы в зеле­ный цвет. При­ез­жай в любое место: луч­ший дом (с зеле­ным забо­ром и злой соба­кой) — дом свя­щен­ника. А машины — не про­сто Волги, а ЗИЛы… Мы должны при­не­сти пока­я­ние, должны уви­деть свои соб­ствен­ные недо­статки, должны отка­заться от соб­ствен­ного вели­чия… Наша Цер­ковь выжила не бла­го­даря нам и нашим уси­лиям» [348].

Дальше кон­ча­ется про­шед­шее и начи­на­ется насто­я­щее время. Мно­гие его черты, печально зна­ко­мые всем цер­ков­ным людям, мы видели в сви­де­тель­ствах из про­шлых эпох. Впро­чем, «ходить бывает склизко по камеш­кам иным. О том, что с нами близко, мы лучше помолчим…».

Лишь одно суж­де­ние, заим­ство­ван­ное отнюдь не из газет, при­веду сей­час. Монах, напи­сав­ший пре­ди­сло­вие к изда­нию писем игу­мена Никона, хоть и остался безы­мян­ным, но ссы­ла­ется на таких наших совре­мен­ни­ков, чьи имена дороги для любого пра­во­слав­ного чело­века. «Когда один из высо­ко­по­став­лен­ных иерар­хов несколько лет назад всту­пал в долж­ность, он посе­тил Псково-Печер­ский мона­стырь. Один из духов­ни­ков, имя кото­рого известно всей Рос­сии, не сове­то­вал ему откры­вать новых оби­те­лей, пока не будет вос­ста­нов­лена мона­ше­ская жизнь в уже откры­тых (тогда их было чуть более 100). Осо­бенно тяже­лое поло­же­ние было в жен­ских мона­сты­рях. Духов­ник Тро­ице-Сер­ги­е­вой лавры архи­манд­рит Кирилл (Пав­лов) в беседе с уча­щи­мися Мос­ков­ской духов­ной ака­де­мии (фев­раль 1996 г.) на вопрос, знает ли он в насто­я­щее время жен­ские оби­тели, в кото­рые без­бо­яз­ненно может посту­пить чело­век, име­ю­щий бла­го­сло­ве­ние на мона­ше­ство, отве­тил: “Я этого не знаю”, — посо­ве­то­вав поез­дить и посмот­реть, какая в них духов­ная атмо­сфера. “Беда в том, — про­дол­жил отец Кирилл, — что нет духов­ных лиц: в муж­ских мона­сты­рях нет опыт­ных духов­ни­ков, в жен­ских — нет таких духов­ных ста­риц, кото­рые бы окорм­ляли моло­дых, ново­на­чаль­ных. Это боль­шой про­бел. Отсут­ствие под­лин­ных духов­ных настав­ни­ков при­во­дит к тому, что их место зани­мают люди пре­льщен­ные или даже про­хо­димцы. Такие “настав­ники” зани­ма­ются отчи­ты­ва­нием бес­но­ва­тых, исце­ле­нием боль­ных, при вся­ком удоб­ном слу­чае демон­стри­руют свою про­зор­ли­вость, про­по­ве­дуя край­ний аске­ти­че­ский подвиг, пред­став­ляя хри­сти­ан­ство и мона­ше­ство как нееде­ние и неспа­ние. Чело­век, кото­рый подолгу не ест и не спит, в наше время, ско­рее, насто­ра­жи­вает, как и духов­ники, тре­бу­ю­щие абсо­лют­ного и бес­пре­ко­слов­ного послу­ша­ния себе. При­зна­ками под­лин­ной пра­вед­но­сти прежде всего явля­ются сми­ре­ние и любовь к ближ­нему”» [349].

Цер­ковь все­гда ощу­щала свое недо­сто­ин­ство и опла­ки­вала его. Но только поэтому она и смогла сохра­нить свой дух. И именно плач ее свя­тых о своих гре­хах и о поро­ках цер­ков­ных и был при­зна­ком еще неиз­жи­того до конца духов­ного здоровья.

Вот древ­нее сви­де­тель­ство об этом плаче: «Такие мысли [350] не остав­ляют меня день и ночь, сушат во мне мозг, исто­щают плоть, лишают бод­ро­сти, не поз­во­ляют ходить с подъ­ятыми высоко взо­рами. Сие сми­ряет мое сердце, нала­гает узы на язык и застав­ляет думать не о началь­стве, не об исправ­ле­нии дру­гих, но о том, как самому сколько-нибудь сте­реть с себя ржав­чину поро­ков» [351]. А вот новейшее:
Спа­си­телю она целует ноги.

И шум волос ее дошел до нас,
И боль ее, упав­шей на дороге,
И тем­нота ожжен­ных болью глаз.
И баг­ря­ницы кло­чья и лохмотья,
Ее брас­ле­тов погре­баль­ный звон.

Она гре­шила помыс­лом и плотью
И попи­рала милость и закон.
Вла­чила грязь из всех вер­те­пов мира,
И, поды­ма­ясь, падала сто крат.

Но на главу Его стру­ится миро
И гор­ницу запол­нил аромат.
Не так ли Цер­ковь в муке и паденьи
Каса­ется Его пре­чи­стых ног,
И слезы льет, и молит о прощеньи,
И сознает недуг свой и порок.
Спа­си­телю она целует ноги.

И шум волос ее дошел до нас,
И боль ее, упав­шей на дороге,
И тем­нота ожжен­ных болью глаз.
И баг­ря­ницы кло­чья и лохмотья,
Ее брас­ле­тов погре­баль­ный звон.

Она гре­шила помыс­лом и плотью
И попи­рала милость и закон.
Вла­чила грязь из всех вер­те­пов мира,
И, поды­ма­ясь, падала сто крат.
Но на главу Его стру­ится миро
И гор­ницу запол­нил аромат.

Не так ли Цер­ковь в муке и паденьи
Каса­ется Его пре­чи­стых ног,
И слезы льет, и молит о прощеньи,
И сознает недуг свой и порок.

И вновь встает она в одежде света, Очи­щена, омыта, про­щена, О, наша Цер­ковь, вся в лучах рас­света, Неве­ста Слова, веч­ная Жена! [352]

Незна­ние реаль­ной цер­ков­ной исто­рии при­во­дит к неспо­соб­но­сти жить в сего­дняш­нем дне не убе­гая в уто­пию, спро­еци­ро­ван­ную в дале­кое и иде­а­ли­зи­ру­е­мое про­шлое. Уто­пия же — это и есть то место, где рож­да­ются секты и рас­колы. Чтобы их было поменьше — мы не должны дожи­даться, пока чело­век, изда­лека бре­ду­щий к нам, вдруг сам раз­гля­дит наши болезни и ужас­нется им.

Мы сами должны честно пре­ду­пре­ждать окру­жа­ю­щих: мы — больны. С нами жить тяжело и трудно. Мы сами только учимся быть хри­сти­а­нами и по боль­шей части заслу­жи­ваем разве что «двойки». И все же — Хри­стос не изго­няет нас, Он тер­пит нас и порою дает пере­жить и понять, как именно Он исце­ляет людей. «Если бы Цер­ковь зем­ная была Цер­ковь свя­тых, то она не имела бы цели сво­его бытия. Цер­ковь есть вра­чеб­ница, не обще­ство спа­сен­ных, а обще­ство спа­са­е­мых» [353].

И потому, по уте­ши­тель­ному слову пре­по­доб­ного Ефрема Сирина, «вся Цер­ковь есть Цер­ковь каю­щихся… вся она есть Цер­ковь поги­ба­ю­щих» [354]… Мы ведь — в Церкви; мы — такие, какие мы есть. И, зна­чит, Цер­ковь болеет нами…

Вывод же из всего, ска­зан­ного здесь для темы насто­я­щей книги, прост: не вся­кий уви­ден­ный в Церкви грех нужно счи­тать при­зна­ком без­бла­го­дат­но­сти Церкви или без­бла­го­дат­но­сти вре­мен, в кото­рые мы живем. От заме­чен­ного греха свя­щен­но­слу­жи­теля не стоит сразу заклю­чать к сата­нин­ской пле­нен­но­сти всей Церкви, как это нередко делают сто­рон­ники раз­лич­ных рас­ко­лов [355]. Дело не в том, насколько мы пра­ведны. Дело в Божием тер­пе­нии. Хри­стос — Бог чело­ве­ко­лю­бия. Ему при­шлось много выне­сти от хри­стиан за две тысячи лет. Поэтому есть надежда на то, что Он потер­пит еще и наши беззакония.

Крест демографический и миссионерский

Когда меня спра­ши­вают: «Что Вы можете ска­зать о буду­щем Рос­сии?», — я говорю: буду­щее у Рос­сии ясное, корот­кое и печаль­ное. Рос­сии оста­лось не больше 60 лет. И этот ответ я беру не из виде­ний «стар­цев», а из мате­ма­тики. При рож­да­е­мо­сти 1,2 ребенка на семью [356] про­гноз оче­ви­ден: у четы­рех бабу­шек и деду­шек оста­нется один внук. Люди остав­ляют по себе вдвое мень­шее число своих детей и вчет­веро мень­шее число своих вну­ков. Вот лишь один каме­шек из этого демо­гра­фи­че­ского обвала: дан­ные о числе школь­ни­ков в бога­тей­шем Крас­но­дар­ском крае: 2000/2001 учеб­ный год—690 817;2001/2002—663 816;2002/2003—633 337;2003/2004 — 593 481; 2004/2005 — 551 376; 2005/2006 — 518 157; 2006/2007 — 492 870 [357]. За семь лет школь­ни­ков стало меньше почти на треть…

После 20-ти лет пере­стройки и реформ нако­нец обо­зна­чи­лась наша дол­го­ис­ко­мая наци­о­наль­ная идея: выжить бы… Страна тихо уми­рает под гром­кие звуки реклам­ных пауз.

Есть очень печаль­ный кри­те­рий — это реши­мость людей жить и бороться за свою жизнь. Сокра­ще­ние про­дол­жи­тель­но­сти жизни муж­чин — это без­молв­ный бунт. Пси­хо­логи давно заме­тили — чем более куль­ту­рен народ, тем больше дис­про­пор­ция между коли­че­ством само­убийств и убийств. В обще­стве при­ми­тив­ного созна­ния агрес­сия все­гда выплес­ки­ва­ется вовне, а когда обще­ство и куль­тура более раз­виты, агрес­сию чело­век сдер­жи­вает в себе, и она обра­ща­ется внутрь него. Рос­сия 90‑х годов кажется безумно вар­вар­ской стра­ной, но обра­тите вни­ма­ние — не было ни одного погрома, ини­ци­и­ро­ван­ного рус­ским насе­ле­нием. И при этом — ката­стро­фи­че­ская смерт­ность, само­убий­ствен­ный про­тест рус­ских мужи­ков. Мы выми­раем «куль­турно» — без кри­ков, без бар­ри­кад или погро­мов. Стре­ляя в свое сердце, а не в тех, кто это сердце зажи­мает в тиски безнадежности.

И еще есть про­тест жен­щин — в виде отказа от детей.

Ни одному народу в мире не под­хо­дит в боль­шей мере такой печаль­ный тер­мин, как «само­еды». Как еще назвать народ, в кото­ром только одному ребенку из четы­рех зача­тых раз­ре­шают родиться? Народ, кото­рый ради ком­форта уби­вает своих детей и отка­зы­ва­ется от своих ста­ри­ков? То, что сего­дня сред­няя про­дол­жи­тель­ность жизни муж­чины в нашем обще­стве — всего 58 лет, это озна­чает, что обще­ство не готово песто­вать даже своих ста­ри­ков… Это только у самых диких наро­дов было такое отно­ше­ние к своим детям и своим старикам…

А обра­до­ваться улуч­ше­нию жилищ­ных усло­вий у наших вну­ков вре­мени уже не будет: мы не одни на пла­нете. Под боком наби­ра­ю­щий силу пере­на­се­лен­ный Китай, креп­ну­щий (в том числе и чис­ленно) мусуль­ман­ский мир. При­рода не тер­пит пустоты, а пере­пад демо­гра­фи­че­ских дав­ле­ний по нашим южным гра­ни­цам уж слиш­ком велик. Уже в 90‑е годы Рос­сия при­няла 11 мил­ли­о­нов мигран­тов (в сред­нем по 781 ООО чело­век в год) — это тре­тий пока­за­тель в мире после США и Гер­ма­нии [358].

Страна, в кото­рой девочки не хотят рожать, а маль­чики слу­жить в армии, обре­чена. И хотя уж много лет рас­тут цены на нефть, но жите­лей Рос­сии это, кажется, не убеж­дает и не радует. По преж­нему пред­но­во­год­ние каль­ку­ля­ции высве­чи­вают чер­ные цифирки: и за этот год рос­сиян стало почти на мил­лион меньше… И так уже 15 лет…

Тер­мин «рус­ский крест» стал уже почти офи­ци­аль­ным тер­ми­ном демо­гра­фии. Крест этот обра­зу­ется двумя почти пря­мыми лини­ями на гра­фике: уже более полу­века число рож­де­ний стре­мится вниз, а число смер­тей — вверх. Хоро­шая линия в начале гра­фика была вверху, в 1965 году она пере­сек­лась со злой линией, а затем с каж­дым годом все более уда­ля­ется от нее — вниз.

Люди не хотят детей. Что ж поде­ла­ешь… Что поде­ла­ешь? Но ведь жела­ния людей далеко не все­гда — их соб­ствен­ный выбор. Весьма нередко пред­мет их гнева или любви, а также спо­соб и время выра­же­ния своих чувств под­ска­зы­ва­ются им со сто­роны. «Так при­нято». Кем при­нято? Кто зако­но­да­тель? Нельзя ли его потеснить?

Если за пол­века пред­став­ле­ния о нор­маль­ной семье столь оче­видно (и по послед­ствиям — страшно) [359] шат­ну­лись в одну сто­рону, то неужто нельзя при­вле­ка­тельно для людей опи­сать воз­мож­ность раз­во­рота? Если речь идет о жела­ниях и сооб­ра­же­ниях людей — зна­чит, мы говоРим.не об «объ­ек­тив­ной реаль­но­сти» и не о непре­одо­ли­мой при­род­ной силе.

Абор­тов в год совер­ша­ется в стране два мил­ли­она. Если бы число абор­тов сни­зи­лось вдвое — уже паде­ние было бы остановлено.

Для этого доста­точно убрать из боль­ниц тер­ро­ри­стов в белых хала­тах. Что же это за стран­ная мода заве­лась на Руси — врачи отго­ва­ри­вают жен­щин от родов, запу­ги­вают рож­де­нием урода и инва­лид­но­стью в слу­чае про­дол­же­ния бере­мен­но­сти! Уже сама по себе такая угроза есть при­чи­не­ние вреда здо­ро­вью и жен­щины и носи­мого ею малыша.

Такие угрозы должны быть фик­си­ру­емы и нака­зу­емы. Если врач счи­тает целе­со­об­раз­ным пре­ры­ва­ние бере­мен­но­сти, а жен­щина отка­зы­ва­ется — об этом должна быть сде­лана запись в лич­ном деле врача. Если бере­мен­ность и роды про­шли успешно — и об этом в деле врача дела­ется запись, а он пре­ду­пре­жда­ется о непол­ном слу­жеб­ном­со­от­вет­ствии. Повто­ре­ние подоб­ного слу­чая должно при­во­дить к уволь­не­нию. Повто­ре­ние такой же исто­рии на новом рабо­чем месте — к анну­ли­ро­ва­нию диплома и лицен­зии врача, зани­ма­ю­ще­гося пси­хо­ло­ги­че­ским террором.

А еще в рас­по­ря­же­нии госу­дар­ства есть теле­ви­де­ние и школа… Это в XIX веке выми­ра­ние «по соб­ствен­ному жела­нию» нельзя было бы раз­вер­нуть. А в XXI веке сред­ства мас­со­вой инфор­ма­ции при жела­нии могут очень даже много. Если в 1997 страну убе­дили про­го­ло­со­вать за пья­ного Ель­цина — неужто вер­нуть людям любовь к соб­ствен­ным же детям задача более слож­ная? [360].

…Демо­гра­фи­че­ская обста­новка в Рос­сии известна в крем­лев­ских каби­не­тах. И там активно раз­ра­ба­ты­ва­ются методы «повы­ше­ния имми­гра­ци­он­ного ими­джа страны», чтобы при­влечь больше ино­стран­ной рабо­чей силы. Но Рос­сии нужны не чужие рабо­чие руки, а свои дети!

А еще в Рос­сии есть Пра­во­слав­ная Церковь.

Упо­ми­на­ние о ней здесь вполне уместно по той при­чине, что к концу XXI века ате­и­стов вообще в стране не оста­нется. В совре­мен­ных семи­на­риях уже не нужно учить сту­ден­тов искус­ству вести дис­кус­сию с ате­и­стами. В Рос­сии конца XXI века ате­и­стов не будет вообще. Я глу­боко убеж­ден, что Рос­сия конца XXI века будет глу­боко рели­ги­оз­ной страной…

Но это не потому, что у нас появятся заме­ча­тель­ные мис­си­о­неры. А про­сто в силу тор­же­ства зако­нов дар­ви­низма. Именно по дар­ви­нист­ским кри­те­риям Неве­ров при­хо­дится харак­те­ри­зо­вать как тупи­ко­вую ветвь эво­лю­ции: ате­и­сты раз­мно­жаться не умеют. Они про­сто вымрут как мамонты. Дар­вин с того света будет пока­зы­вать на неухо­жен­ную могилу послед­него без­дет­ного ате­и­ста как на оче­вид­ное дока­за­тель­ство правоты своей теории.

Уже сего­дня плот­ность насе­ле­ния в Рос­сии соот­вет­ствует нор­мам эпохи нео­лита: 1 чело­век на 1 кв. км территории.

Кто же оста­нется в стране, в кото­рой вымерли ате­и­сты? Слова о том, что Рос­сия в конце XXI века будет рели­ги­оз­ным обще­ством, слиш­ком общи и потому могут создать иллю­зию опти­мизма. Но давайте уточ­ним — какова будет струк­тура этой религиозности.

Если выжив­шие и умно­жив­ши­еся будут пра­во­славны — то страна про­дол­жит быть Россией.

Но ведь есть и иные варианты…

Одной зна­ко­мой мне мно­го­дет­ной пра­во­слав­ной семье несколько лет назад мос­ков­ская мэрия дала бес­плат­ную путевку на Чер­ное море. Среди сол­неч­ных впе­чат­ле­ний, с кото­рыми они вер­ну­лись, было и одно с оттен­ком горечи. Несколько ваго­нов в их поезде были цели­ком закуп­лены мэрией для помощи мно­го­дет­ным мос­ков­ским семьям. Прин­цип под­бора был понят­ный: семья, где было больше четы­рех детей, полу­чала бес­плат­ную путевку. Но во всем поезде Поля­ковы ока­за­лись един­ствен­ной рус­ской семьей. Все осталь­ные были хоть и мос­ков­скими, но мусульманскими.

Зай­дите в обыч­ную школу и попро­сите класс­ный жур­нал один­на­дца­того класса и пер­вого. Срав­ните имена детей. И вы уви­дите буду­щее Рос­сии. Буду­щее, кото­рые мы сами и создаем — ибо «сред­не­взве­шен­ная вели­чина, озна­ча­ю­щая жела­е­мое коли­че­ство детей в семье «актив­ных пра­во­слав­ных» — 2,8 чело­века, в то время как в семье «актив­ных мусуль­ман» — 3,4» [361]. Что уж гово­рить об атеистах…

Уже сей­час «по све­де­ниям Инсти­тута эко­но­мики и социо­ло­гии сего­дня доля азер­бай­джан­цев в общем коли­че­стве сто­лич­ных школь­ни­ков — 12 %… При этом опрос уча­щихся обыч­ных школ пока­зал сле­ду­ю­щее (по дан­ным депар­та­мента образования

Москвы): 75 % под­рост­ков из среды мигран­тов заяв­ляют, что высту­пят в этни­че­ских кон­флик­тах на сто­роне своей нации» [362]. Надо еще заме­тить, что фран­цуз­ские социо­логи выяс­нили — когда про­цент мигран­тов пре­вы­шает планку в 12 %, у корен­ного насе­ле­ния дан­ного квар­тала воз­ни­кает ощу­ще­ние «окку­па­ции»… В Гер­ма­нии же экс­перты уста­но­вили, что при нали­чии в классе трети ино­стран­ных школь­ни­ков с язы­ко­выми про­бле­мами заня­тие пре­вра­ща­ется в хаос, и дети корен­ных нем­цев начи­нают гово­рить на непра­виль­ном немец­ком языке. В отдель­ных зем­лях Гер­ма­нии широко дис­ку­ти­ру­ется вопрос пре­по­да­ва­ния в шко­лах ислама, так, напри­мер, земель­ное мини­стер­ство обра­зо­ва­ния Баден-Вюр­темб­ерга уже под­го­то­вило учеб­ные планы пре­по­да­ва­ния ислама в шко­лах, начи­ная с 2003 года. Так и кто же кого интегрирует?

Вот ста­ти­стика и про­гноз по Москве. Иссле­до­ва­ние про­ве­дено Инсти­ту­том общей гене­тики РАН [363]:

В 1994 году в Москве рус­ских было 7 мил­ли­о­нов 959 тысяч. В 2002 — 7 мил­ли­о­нов 753 тысячи. Про­гноз на 2025 год — б мил­ли­о­нов 340 тысяч.

Чечен­цев в 1994 году в Москве было 2,9 тысячи. В 2002 году—8,5 тысяч. Про­гноз на 2025 год — 643 тысячи.

Ингу­шей в 1994 году было 0,9 тысячи, в 2002 — 2,9 тысячи, в 2025 году их будет 270 тысяч.

Это озна­чает, в Москве уже через чет­верть века будет мил­лион «вай­на­хов» (чечено-ингу­шей), при­чем один вай­нах будет при­хо­диться на шесть рус­ских. Вспом­ните, что про­ис­хо­дит при таком соот­но­ше­нии кав­каз­цев и сла­вян в армей­ских частях…

Ольга Кур­ба­това, сотруд­ник Инсти­тута общей гене­тики им. Вави­лова про­гно­зи­рует: «Ген­ный поток по линии отцов при­во­дит к тому, что через десять поко­ле­ний гено­фонд рус­ских Москвы на 70 % будет состо­ять из «чужих» генов. Будет меняться и антро­по­ло­ги­че­ский вид насе­ле­ния Мос­ков­ского реги­она» [364]. Ну, «десять поко­ле­ний» — это 200 лет. А этни­че­ская ката­строфа для Рос­сии гораздо ближе:

«По про­гно­зам, на сере­дину нынеш­него сто­лети” я число имми­гран­тов и их потом­ков в Рос­сии, нра­вится нам это или нет, пре­вы­сит поло­вину ее насе­ле­ния. В резуль­тате к 2050 году Рос­сия пре­вра­тится более чем напо­ло­вину в мусуль­ман­скую страну. Выра­же­ние “ислам­ская опас­ность” — не наш лек­си­кон» [365]. Демон­стри­рует див­ную «диа­лек­ти­че­скую логику» кон­суль­тант Адми­ни­стра­ции пре­зи­дента Рос­сии Вла­ди­мир Дер­га­чёв. Хан Батый с носи­те­лями древ­ней степ­ной куль­туры уже в Рязани, в Киеве они будут после­зав­тра, и поэтому в лек­си­коне «Вечер­него Киева» нет выра­же­ния «мон­голь­ская угроза». Мы ж зара­нее рас­сла­бимся и попро­буем полу­чить мак­си­мум удо­воль­ствия от пода­рен­ной нам «поли­куль­тур­но­сти».

Заметьте, что в интер­вью пре­зи­дент­ского кон­суль­танта речь идет не о мусуль­ма­нах, а об имми­гран­тах. Зна­чит, не про­сто ислам, но ислам, совер­шенно чуж­дый рос­сий­ской тра­ди­ции, зато­пит нашу страну. Не татары и баш­киры, не вполне евро­пе­и­зи­ро­ван­ные мусуль­ман­ские нации будут пра­вить бал, а те, кому была посвя­щена книга Павла Хлеб­ни­кова «Раз­го­вор с вар­ва­ром» (ими же и убитого).

Зачем нам в этом брать при­мер с Запада? У каж­дого — своя смерть… «Евро­пейцы выдают жела­е­мое за дей­стви­тель­ное из-за неже­ла­ния ввя­зы­ваться в кон­флик­тыи силь­ного инстинкта само­со­хра­не­ния. Они вос­при­ни­мают дей­стви­тель­ность, но лишь выбо­рочно. Как далеко может зайти отри­ца­ние реаль­но­сти, ясно пока­зало «Слово к вос­кре­се­нью» от 11 фев­раля 2006, про­из­не­сён­ное Бурк­хар­дом Мюл­ле­ром (Burkhard Muller). «Ислам — это вели­ко­леп­ная рели­гия», ска­зал свя­ще­но­слу­жи­тель, через несколько минут после вечер­них теле­ви­зи­он­ных ново­стей, в кото­рых можно было видеть горя­щие флаги, раз­гром­лен­ные посоль­ства и вои­нов Аллаха, вопя­щих «смерть невер­ным». Откуда всё-таки берётся эта реши­мость отри­цать факты или так их истол­ко­вы­вать, чтобы они под­ме­няли собой дей­стви­тель­ность?.. Если про­тест про­тив несколь­ких без­обид­ных кари­ка­тур при­вёл сво­бод­ный мир к капи­ту­ля­ции перед наси­лием, как ста­нет реа­ги­ро­вать этот сво­бод­ный мир, если речь пойдёт

0 чём-то дей­стви­тельно суще­ствен­ном?.. Когда всё закон­чится, уце­лев­шие спро­сят себя: почему мы не хотели видеть знаки на стене, пока ещё не было поздно?.. Более 30 лет назад, в 1972 году, дат­ский адво­кат и поли­тик-люби­тель Могенс Гли­струп (Mogens Glistrup) выска­зал идею, кото­рая мгно­венно сде­лала его зна­ме­ни­тым. Чтобы эко­но­мить налоги, надо рас­пу­стить дат­скую армию и поста­вить в мини­стер­стве обо­роны авто­от­вет­чик с тек­стом: «Мы капи­ту­ли­руем!». Это меро­при­я­тие поз­во­лило бы не только сэко­но­мить деньги, но и, в слу­чае кон­фликта, спа­сти чело­ве­че­ские жизни. С этой «про­грам­мой» его Про­грес­сив­ная Пар­тия на выбо­рах 1973 года стала вто­рой по вели­чине фрак­цией в дат­ском пар­ла­менте. «Гли­струп опе­ре­дил своё время на мно­гие годы. Сей­час насту­пил под­хо­дя­щий момент для вклю­че­ния авто­от­вет­чика» [366].

Пер­спек­тива Мос­ков­ского Хали­фата устроит наших либе­ра­лов? Какую страну вы оста­вите вашим детям? Если в вашей семье будет один ребе­нок — то своих вну­ков вы обре­ка­ете на судьбу «нац­мень­шин­ства» в Мос­ков­ском Халифате.

И именно потом­кам либе­ра­лов в хали­фате точно не выжить: ислам тер­пит суще­ство­ва­ние на своей земле хри­стиан и иудеев, но никак не либе­рал-ате­и­стов и йогов-языч­ни­ков. По этой при­чине я пора­жа­юсь спо­кой­ствию нынеш­них либе­ра­лов-гума­ни­стов, кото­рые почи­ты­вают язы­че­ские горо­скопы, гово­рят о полит­кор­рект­но­сти, а на самом деле сами все­рьез ни в Бога, ни в черта не верят. Людям такого склада при­дется очень плохо и в Рос­сии, и во Фран­ции, когда вос­пе­ва­е­мые ими якобы недо­фи­нан­си­ро­ван­ные мусуль­ман­ские под­ростки повзрос­леют и все­рьез поло­жат свои руки на рычаги вла­сти. Оттого, глядя на пожары во Фран­ции, я при­го­ва­ри­ваю: «Гори, гори ясно, чтобы не погасло!». В этих пожа­рах виден финал про­све­ти­тель­ской «пост­хри­сти­ан­ской» циви­ли­за­ции. В этих пожа­рах должны бы сго­реть бла­го­душ­ные надежды на то, что Европа смо­жет всех пере­ва­рить и всех пре­вра­тить в себе подоб­ных теп­лохлад­ных ате­и­стов «гума­ни­стов».

«Муль­ти­куль­тур­ного эми­грант­ского рая не слу­чи­лось. Вме­сто запла­ни­ро­ван­ных дру­же­люб­ных новых граж­дан Дании или Вели­ко­бри­та­нии, улы­ба­ю­щихся про­хо­жим и про­да­ю­щих на ули­цах вкус­ные горя­чие кебабы, из глу­бин этни­че­ских гетто, воз­ник­ших в евро­пей­ских горо­дах, на улицы вылезли совсем несим­па­тич­ные исла­ми­сты, тре­бу­ю­щие каз­нить жур­на­ли­стов и вве­сти законы шари­ата. В декабре во Франк­фурте турец­кий под­ро­сток избил бере­мен­ную от него одно­класс­ницу, по соб­ствен­ному при­зна­нию, чтобы вызвать выки­дыш. При­чем 17-лет­ний турок при­знался, что глав­ной при­чи­ной его напа­де­ния на девушку стали слова отца, заявив­шего, что «не потер­пит ребенка от хри­сти­анки». Впро­чем, кон­фликты в евро­пей­ских шко­лах про­во­ци­ру­ются и дру­гой сто­ро­ной. В сере­дине января трое имми­гран­тов-мусуль­ман (два бос­нийца и один чече­нец) обра­ти­лись с пись­мен­ной жало­бой к руко­вод­ству госу­дар­ствен­ной школы австрий­ского города Линц, где учи­лись их сыно­вья [367]. Усло­вия обу­че­ния в школе оскорб­ляют ислам­ских под­рост­ков, гово­ри­лось в раз­вер­ну­том письме. Раз­гне­ван­ные отцы тре­бо­вали, чтобы все сотруд­ницы школы жен­ского пола, вклю­чая дирек­тора, появ­ля­лись на работе только в плат­ках, чтобы учи­тель­ни­цам было запре­щено делать заме­ча­ния муж­чи­нам, пус­кай и школь­ного воз­раста; чтобы уче­ни­кам-мусуль­ма­нам было поз­во­лено обра­щаться к учи­тель­нице на «ты» (так как боль­шего жен­щина не заслу­жи­вает), а также чтобы ислам­ские под­ростки были осво­бож­дены от уро­ков пения, явля­ю­щихся «про­сти­ту­цией». Жалоба отцов­му­суль­ман оста­лась без удо­вле­тво­ре­ния, а пре­зи­дент австрий­ского совета по делам школ Фриц Энцен­хо­фер назвал ее чушью, но и австрийцы и немцы вос­при­няли этот сиг­нал с боль­шой серьез­но­стью. Вче­раш­ние беженцы готовы начать дик­то­вать нам пра­вила игры — именно таков был лейт­мо­тив боль­шин­ства газет­ных пуб­ли­ка­ций в немец­кой прессе»1.

На общем печаль­ном фоне выми­ра­ния есть все же точки роста. Мно­го­дет­ные семьи есть — у бом­жей и рели­ги­оз­ных фана­ти­ков. У бом­жей — потому, что им все «фио­ле­тово». У рели­ги­оз­ных людей — потому что им вну­шили, что заро­дыш — тоже чело­век, и уби­вать его грешно. Делать ставку в спа­се­нии Рос­сии на бом­жей было бы стран­ным. Зна­чит — буду­щее Рос­сии (Рос­сии, а не хали­фата!) зави­сит от пра­во­слав­ных людей. Точ­нее говоря — от того, сколько именно пра­во­слав­ных фана­ти­ков будет в нашем обществе.

Слово «фана­тик» здесь не руга­тель­ство, а при­зна­ние факта. Фана­тик — слово чисто вку­со­вое: фана­тик тот, кто отно­сится к рели­гии чуть серьез­нее, чем я сам. Люди, все­рьез отно­ся­щи­еся к цер­ков­ным запо­ве­дям, в гла­зах своих сосе­дей — фана­тики. Да и в самом деле нужно фана­тично верить, чтобы послу­шать советы духов­ника: «Ну и что, что ты раз­лю­бил свою жену? Не смей раз­во­диться, оста­вайся с ней и с детьми!.. Ну и что, что врачи угро­жают? А ты не уби­вай малыша, выноси его, дай ему шанс, а мы за тебя молиться будем!».

И хотя ска­зал Путин на Афоне, что в Рос­сии сто два­дцать мил­ли­о­нов пра­во­слав­ных хри­стиан, но людей, спо­соб­ных при­нять такиеслова свя­щен­ника, в Рос­сии не больше пяти процентов.

Для того, чтобы при­нять еще одного ребенка в свой дом, нужна нема­лая реши­мость. Это реше­ние обо­ра­чи­ва­ется отста­ва­нием в карьере, замо­ра­жи­ва­нием или паде­нием уровня жизни. Чтобы пойти на эту боль и эту радость одно­вре­менно — нужна сверх­мо­ти­ва­ция. А мир сверх­мо­ти­ва­ции — это мир сверх­цен­но­стей, то есть мир рели­гии. При­чем не «рели­ги­оз­ной куль­туры», а именно — рели­гии. Рели­ги­оз­ная жизнь пред­по­ла­гает не про­сто «зна­ние» о вере и обря­дах, а пря­мое лич­ност­ное про­еци­ро­ва­ние узнан­ных кано­нов в свою жизнь, реши­мость открыть свою жизнь для суда со сто­роны рели­ги­оз­ных запо­ве­дей. И вот обна­жа­ется пара­докс: именно фана­тики (те, чью веру счи­тают без­жиз­нен­ной) стали — источ­ни­ком жизни.

А, зна­чит, выбор очень вня­тен: Пра­во­сла­вие или смерть. Это не лозунг рели­ги­оз­ных фана­ти­ков, а суро­вая дей­стви­тель­ность. Если мы хотим, чтобы Рос­сия была насе­лена по нор­мам камен­ного века, то ничего менять не надо. Надо тихо­нечко осво­бож­дать тер­ри­то­рию от сво­его эко­ло­ги­че­ски вред­ного присутствия.

У нашей исто­рии появи­лась мате­ма­ти­че­ски пред­ска­зу­е­мая ясность. Именно мате­ма­ти­че­ски оче­видно: не будет рели­ги­оз­ной моти­ва­ции, рели­ги­оз­ного бла­го­го­ве­ния перед зача­той жиз­нью — не будет и России.

В этой ситу­а­ции любая анти­кле­ри­каль­ная кам­па­ния в прессе или в классе явля­ется неумыш­лен­ным (наде­юсь) гено­ци­дом. Любая попытка атаки на хри­сти­ан­скую, тра­ди­ци­он­ную семью, в том числе под видом тер­пи­мо­сти к гомо­сек­су­а­лизму, в этой пер­спек­тиве вос­при­ни­ма­ется как еще один нож, доби­ва­ю­щий физи­че­ское суще­ство­ва­ние: а) рус­ского народа, б) вообще евро­пей­ской куль­туры в целом, так как весь «белый» мир идет к тому же бес­слав­ному концу.

Но и среди дей­стви­тельно рели­ги­оз­ных людей боль­шин­ство не имеют ни малей­шего шанса услы­шать такие советы из уст свя­щен­ника по при­чине сво­его воз­раста, давно уже сде­лав­шего неак­ту­аль­ными про­блему абор­тов и кон­тра­цеп­ции… Обра­щаться к нашим бабуш­кам с про­по­ве­дью о вреде абор­тов немножко позд­но­вато. Обра­щаться надо к молодым.

1 Сум­лен­ный С. Закры­тое обще­ство // Экс­перт Укра­ина. 2006, № 9 (60). 6 марта

Однако обра­щаться к тем, кто заве­домо нахо­дится вне пре­де­лов слы­ши­мо­сти, вполне бес­смыс­ленно. Если моло­дые люди нахо­дятся вне Церкви, наши обыч­ные про­по­веди, столь умест­ные под сво­дами наших древ­них хра­мов и в окру­же­нии наших тра­ди­ци­он­ных при­хо­жан, до них ну никак не доле­тят, а зна­чит, и ни в чем не убе­дят. Зна­чит, люди Церкви после молитвы с бабуш­ками должны пойти в места оби­та­ния моло­дежи для раз­го­вора с нею.

По пути этого мис­си­о­нер­ского исхода можно не менять одежду. Уж точно не надо менять саму веру. Но вот сме­нить язык раз­го­вора о вере при­дется. И еще при­дется сме­нить тему раз­го­вора. С при­хо­жа­нами можно гово­рить «о смысле сего­дняш­него нашего празд­ника». С нецер­ков­ной моло­де­жью при­дется гово­рить об ином. Един­ственно допу­сти­мый здесь пред­мет раз­го­вора: «наш взгляд на ваши проблемы».

И еще при­дется идти на «уступки»: пере­стать ругаться с моло­де­жью из-за ее стиля жизни и речи, из-за джин­сов и рок-музыки. Это уступки не в «нашем», а в «их». Это не уступки в вере. Это про­сто раз­ре­ше­ние моло­дежи быть моло­де­жью. То, что и так у них есть, надо научиться хотя бы не заме­чать, не вырвать из их рук. А еще лучше — заме­тить, но не для обзы­ва­тель­ства и кри­тики, а для того, чтобы и в «их» уви­деть отблеск «нашего» и с этих общих ноток начать стро­ить разговор.

Все это оче­видно. Все это много раз ска­зано даже с Пат­ри­ар­шей кафедры [368]. Но оста­лось ска­зать еще одно: в цер­ков­ной среде слиш­ком много людей, кото­рые резко про­тив такого рода пере­мены. Прежде чем менять моло­деж­ную без­дет­ную моду, при­дется цер­ков­ным мис­си­о­не­рам изме­нить парочку черт в самой цер­ков­ной среде — изжить нашу неулыб­чи­вость и пуг­ли­вость (и порож­ден­ную этой пуг­ли­во­стью готов­ность осуждать).

Во-пер­вых, это нужно потому, что звать моло­дежь при­со­еди­ниться к людям, кото­рые пере­дви­га­ются по городу испу­ган­ными межхра­мо­выми пере­беж­ками, про­сто невоз­можно. Пока сами пра­во­слав­ные не научатся вновь радо­ваться своей вере, пока из-под пла­точ­ков (кото­рые когда-то были белые, а сей­час все больше тем­ные) будут смот­реть не лас­ко­вые, а угрю­мые глаза, мис­си­о­нера могут ждать лишь ред­кие удачи.

Во-вто­рых, в самой Церкви отно­ше­ние к неиз­беж­ным стран­но­стям мис­си­о­нер­ского пове­де­ния должно стать более терпимым.

Здесь и должно ска­зать свое слово сред­нее поко­ле­ние: поко­ле­ние свя­щен­ни­ков и епи­ско­пов. Им при­дется сде­лать выбор — будут ли они пере­убеж­дать тра­ди­ци­он­ных при­хо­жан и под­дер­жи­вать мис­си­о­не­ров, или же будут сами пере­да­вать бабуш­кины пере­суды с мона­стыря на при­ход, с листовки в газету.

Не надо заму­ро­вы­вать Цер­ковь в прошлом.

Именно недруги Церкви хотели бы видеть нас заце­мен­ти­ро­ван­ными нашим про­шлым. И мно­гие соб­ственно цер­ков­ные люди чув­ствуют себя уют­нее вдали от совре­мен­ной куль­туры и жизни. Но неужели не понятно, что со сво­ими нынеш­ними гипер­тро­фи­ро­ван­ными стра­хами, с меч­той о пра­во­слав­ном гетто, с чая­нием ухода «в келью под елью» мы гро­бим буду­щее пра­во­слав­ной Рос­сии? Об этих двух раз­ры­ва­ю­щих Рос­сию тягах хорошо ска­зал Вален­тин Рас­пу­тин: «И эти гонки на чужом были теперь во всем — на тряп­ках и коже, на чай­ни­ках и ско­во­род­ках, на семе­нах мор­ковки и кар­тошки, в обу­че­нии ребя­ти­шек и пере­обу­че­нии про­фес­со­ров, в устрой­стве любов­ных утех и пуб­лич­ных потех, в кар­ман­ных при­бо­рах и само­лет­ных дви­га­те­лях, в улич­ной рекламе и госу­дар­ствен­ных речах. Все хлы­нуло разом, как в пустоту, вытес­нив свое в отвалы. Только хоро­нили по-ста­рому. И так часто теперь хоро­нили, отпе­вая в церк­вах, что каза­лось: одно­вре­менно с сума­сшед­шим рыв­ком впе­ред, в искря­щу­юся и горя­чую неиз­вест­ность, про­ис­хо­дит и испу­ган­ное спя­чи­ва­ние назад, в зна­ко­мое устрой­ство жизни, закан­чи­ва­ю­ще­еся похо­ро­нами. И каза­лось, что поровну их — одни, как бабочки, рвутся к огню, дру­гие, как кроты, зака­пы­ва­ются в землю» («Дочь Ивана, мать Ивана»).

Вот чтобы не слиш­ком реши­тель­ным было наше доб­ро­воль­ное зары­ва­ние в под­по­лье, в про­шлое, я и про­бую ска­зать: в Пра­во­сла­вии доста­точно силы, чтобы дер­зить совре­мен­но­сти, но при этом в Пра­во­сла­вии доста­точно любви, чтобы повер­нуться к совре­мен­но­сти. Мы доста­точно жиз­не­спо­собны, чтобы отста­и­вать свою, древ­нюю, сред­не­ве­ко­вую систему цен­но­стей. И Цер­ковь доста­точно зряча, чтобы видеть доб­рое и в мире совре­мен­ных людей.

И когда я защи­щаю «Гарри Пот­тера» или Интер­нет, «Мат­рицу» или рок-музыку, я это делаю не ради Гол­ли­вуда, а ради Рос­сии XXI века. Сво­ими ста­тьями и кни­гами о совре­мен­ной моло­деж­ной куль­туре я про­сто ставлю ряд про­стых вопро­сов: а можно ли быть пра­во­слав­ным хри­сти­а­ни­ном сего­дня? Тож­де­ственны ли поня­тия Пра­во­сла­вие и Сред­не­ве­ко­вье? Можно ли быть пра­во­слав­ным в мире совре­мен­ной куль­туры, не эми­гри­руя в былые века? Должна ли гра­ница между миром куль­туры цер­ков­ной и куль­ту­рой свет­ской пре­вра­щаться в сплош­ную линию фронта? На эти вопросы я отве­чаю: да, нет, да, нет.

Через самые раз­ные сюжеты я хочу доне­сти до моло­дежи один мес­седж: в Церкви есть место для вас. Цер­ковь и бабушки — не одно и то же. Между сло­вами Пра­во­сла­вие и Сред­не­ве­ко­вье нет знака равен­ства. А если я в своей про­по­веди поставлю знак равен­ства бабушки = пра­во­сла­вие, то тогда моло­дые люди ска­жут: «Да, мы так и подо­зре­вали. Вы под­твер­дили наши худ­шие подо­зре­ния. Мы ухо­дим. До встречи через 50 лет».

Впро­чем, чтобы обос­но­вать право хри­сти­а­нина на про­писку в XXI веке, я при­вожу ссылки на свя­тых отцов Средневековья.

Три мощ­ных анти­мис­си­о­нер­ских пред­рас­судка живут в духо­вен­стве: «На наш век бабу­шек хва­тит!»; «Кого надо — Гос­подь сам при­ве­дет!»; и — «Надо быть проще!». Да уж что может быть проще типи­че­ского диа­лога «пас­тыря» и паствы: «С празд­нич­ком, пра­во­слав­ные! — Спаси Гос­поди, батюшка!». Хуже такого безъ­язы­чия горе-про­по­вед­ника разве что энту­зи­азм поли­цей­ски-насаж­да­е­мой обя­за­тель­ной веры. Вот между этими харибдами и торит свой путь миссионер…

Не меч, а лень сего­дня угро­жает Рос­сии. Лень рабо­тать («пусть уж таджики пашут!»). Лень рас­тить детей. Лень пону­дить себя про­явить тер­пи­мость к моло­деж­ному стилю жизни, к моло­деж­ной куль­туре, повер­нуться к своим же детям со сло­вом о душе и о Евангелии.

От того, смо­жем ли мы в наших хра­мах создать атмо­сферу дру­же­лю­бия по отно­ше­нию к моло­дым, зави­сит буду­щее и Церкви, и Рос­сии. Нужна цер­ков­ная моло­деж­ная поли­тика. А для этого нужно пони­ма­ние, что поли­тика и навя­зы­ва­ние — отнюдь не одно и то же. Поли­тика вклю­чает в себя и уме­ние слу­шать, слы­шать, усту­пать. Смо­жем ли мы хоть на деся­тую долю стать столь же тер­пи­мыми к увле­че­ниям и глу­по­стям наших детей, сколь мы тер­пимы по отно­ше­нию к суе­вер­ным глу­по­стям наших бабушек?

Надо уви­деть доб­рое в тех вол­нах совре­мен­ной куль­туры, что при­шли к нам с Запада, — уви­деть ради того, чтобы отсто­ять то, что нам дорого в нашей России.

А пра­во­слав­ной Рос­сии не будет, если из наших детей мы не смо­жем вос­пи­тать пра­во­слав­ных людей, кото­рые могли бы, вла­дея всей слож­но­стью совре­мен­ной куль­туры и тех­ники, сде­лать ради веры своей, ради народа сво­его успеш­ную соци­аль­ную карьеру. Если мы хотим видеть Рос­сию пра­во­слав­ной, ей нужны пра­во­слав­ные элиты. Пра­во­слав­ные депу­таты, эко­но­ми­сты, мини­стры, биз­не­смены, учи­теля, жур­на­ли­сты и так далее. Зна­чит, пра­во­слав­ным людям надо при­ви­вать вкус к успеху, к жизни, к твор­че­ству, к карьере.

Но те немно­гие свя­щен­ники, что дер­зают обра­щаться к моло­дежи за пре­де­лами храма, слы­вут белыми воро­нами среди своих сослу­жи­те­лей [369]. Они ско­рее тер­пимы, нежели под­дер­жи­ва­емы сво­ими епи­ско­пами. А оттого они могли бы вслед за офи­це­рами ска­зать и о себе: «Рос­сия нас не жалует ни сла­вой, ни руб­лем. Но мы ее послед­ние сол­даты. А, зна­чит, надо высто­ять, покуда не помрем…».

Сухие кре­сто­об­раз­ные линии демо­гра­фи­че­ских гра­фи­ков неумо­лимо гово­рят: при­шло время рас­ста­ваться с обык­но­ве­нием видеть в бабуш­ках пред­мет тра­ди­ци­он­ной, глав­ной и почти исклю­чи­тель­ной цер­ков­ной заботы.

Если это обык­но­ве­ние не будет отло­жено, при­чем не когда-нибудь, а в бли­жай­шие десять лет, то буду­щие авторы «Заката и паде­ния Рос­сий­ской импе­рии» будут иметь право ска­зать о пре­ступ­ле­нии рус­ской Церкви перед рус­ским наро­дом. «Не поняли рус­ские свя­щен­ники боли сво­его уми­ра­ю­щего народа. Не заме­тили его уми­ра­ния. Не смогли найти ни слов, ни аргу­мен­тов. Не поже­лали выйти из при­выч­ных и потому ком­форт­ных образ­цов и клише».

И немно­го­чис­лен­ные рус­ские свя­щен­ники той поры (еще и нерож­ден­ные ныне), читая такие слова исто­ри­ков (тоже еще ныне нерож­ден­ных), будут недо­уме­вать: «А что, разве могло быть иначе?».

Да, могло. Было время, когда у рус­ских еще были дети. Было время, когда хотя бы неко­то­рые свя­щен­ники про­бо­вали гово­рить с детьми не на «цер­ковно-китай­ском» языке. Было время, когда Пат­ри­арх Рус­ской Церкви при­зы­вал к тому, чтобы Цер­ковь стала мно­го­язы­кой и могла нахо­дить общий язык и с бабуш­ками и с их вну­ками. Но что-то не сра­бо­тало… Госу­дар­ство ото­шло в сто­ронку. Орга­ни­за­ци­он­ные и финан­со­вые ресурсы Церкви обо­шли сво­ими пото­ками те делянки, где рабо­тали мис­си­о­неры. Епи­скопы не при­крик­нули на сплет­ни­ков, кося­щихся на мис­си­о­не­ров… В итоге все оста­лось по-преж­нему. Парус не поме­няли. И пря­мой курс при­вел к рифам, кото­рые нельзя было не заме­тить, но лень было обходить…

И в итоге эти люди, счи­та­ю­щие себя тра­ди­ци­о­на­ли­стами, моро­зят послед­нее дви­же­ние импер­ского инстинкта пра­во­сла­вия — мис­си­о­нер­ское. Импер­ская пози­ция — актив­ная, живая, убеж­ден­ная в том, что свое можно вне­сти в мир сосе­дей и своим пре­об­ра­зить их жизнь.

4 мая 1799 года Синод поста­но­вил печа­тать като­ли­че­скую духов­ную лите­ра­туру в типо­гра­фии Поча­ев­ской Лавры [370]. Когда я зачи­тал это импе­ра­тор­ское и сино­даль­ное реше­ние семи­на­ри­стам, они были воз­му­щены — что, мол, за эку­ме­низм такой. А на самом деле это не эку­ме­низм, а нор­маль­ная импер­ская муд­рость. Раз мил­ли­оны като­ли­ков вошли в состав Импе­рии после раз­дела Польши, и эти като­лики нуж­да­ются в духов­ной и бого­слу­жеб­ной лите­ра­туре, то зачем же эту лите­ра­туру импор­ти­ро­вать? Ведь даже в изда­нии Еван­ге­лия можно поме­стить такое пре­ди­сло­вие или ком­мен­та­рий, кото­рый ока­жется враж­де­бен инте­ре­сам пра­во­сла­вия и Рос­сии. Так зачем же ждать этих изда­ний из Вены или Вар­шавы? Лучше все необ­хо­ди­мые в при­ход­ском оби­ходе книги издать здесь, под при­смот­ром обра­зо­ван­ных мона­хов пра­во­слав­ного Почаева….

Мис­си­о­нер несет свое в мир дру­гих: «очень нужен я там, в тем­ноте. Ничего, рас­по­го­дится!». Без обра­ще­ния этих «дру­гих» (точ­нее — наших же детей, но не полю­бив­ших нашу демон­стра­цию нашей веры) в Цер­ковь Рос­сия не выжи­вет. Наши пять про­цен­тов, из кото­рых три чет­верти — бабушки, не засе­лят и не отстоят Рос­сию. Зна­чит, надо выйти из тихого покоя кел­лий и пойти на сквоз­няки пло­ща­дей и моло­деж­ных аудиторий.

Если Цер­ковь смо­жет выйти за пре­делы кадиль­ного зана­веса, пере­сту­пить через неко­то­рые свои сте­рео­типы — не догмы, а пси­хо­ло­ги­че­ские сте­рео­типы — и обра­титься к моло­дежи и детям на языке понят­ном и доход­чи­вом для них, а не для тех, чьи юби­леи мы отме­чаем, то в этом слу­чае у этих детей будут дети, а зна­чит, будет буду­щее и у России.

Тем, кто не смог пожерт­во­вать при­выч­ным покоем (пси­хо­ло­ги­че­ски покойно жить, когда все по «уставу» и «пре­да­ниям»), скажу опять по армей­ски — «Гос­пода офи­церы, я прошу вас учесть: кто сбе­рег свои нервы, тот не спас свою честь!».

Цифра в 60 лет, кото­рые, как кажется, у нас еще есть впе­реди, может рас­хо­ло­дить: мол, что-нибудь да успеем, да придумаем.

Но, во-пер­вых, 60 лет — это по опти­ми­сти­че­скому сце­на­рию, пред­по­ла­га­ю­щему, что мы будем тихо выми­рать сами, без войн и внут­рен­них ката­клиз­мов. (А в такой тихий сце­на­рий пове­рить трудно — если сопо­ста­вить три цифры: 20,15 и 3.20 — это про­цент миро­вых ресур­сов, рас­по­ло­жен­ных на тер­ри­то­рии Рос­сии; 15 — про­цент тер­ри­то­рии Рос­сии от тер­ри­то­рии земли; 3 — про­цент жите­лей Рос­сии в общем насе­ле­нии нашей пла­неты. Трем про­цен­там вряд ли дадут кон­тро­ли­ро­вать 20 про­цен­тов ресурсов).

Во-вто­рых, думать о демо­гра­фи­че­ской про­па­сти надо было еще поза­вчера, сего­дня надо дей­ство­вать. Так врач гово­рит боль­ному: если все оста­вить как есть, у вас впе­реди еще пять лет жизни. Но если вы хотите пре­одо­леть болезнь, то для этого у вас есть бли­жай­ший месяц. Потом про­цесс ста­нет необ­ра­ти­мым. Так что если вы сей­час вый­дете из боль­ницы и уедете в пла­ни­ро­вав­шй­ися вами отпуск, то вы про­гу­ля­ете свои послед­ние шансы… И не гово­рите мне, что отпуск вы хотите про­ве­сти на Афоне! Пока еще есть шанс — давайте бороться за вашу жизнь обыч­ными сред­ствами. Если на этом пути нас ждет неудача (а удача или неудача обо­зна­чатся очень скоро — уже через месяц), то потом у вас еще будет пять лет для молитв, палом­ни­честв и состав­ле­ния завещания.

Вот также нерав­но­мерна зна­чи­мость остав­шихся нам 60 лет. Бли­жай­шие 5–10 лет опре­де­лят всю буду­щую исто­рию: оста­немся мы в ней, или уже к концу начав­ше­гося сто­ле­тия мы уйдем в мир пре­да­ний, и о нас будут писать дис­сер­та­ции так же, как сего­дня их пишут о пече­не­гах и шумерах.

Для меня это и лич­ный вопрос: мне самому оста­лось 5–10 лет актив­ной мис­си­о­нер­ской жизни. Неужто так до конца и при­дется мне оправ­ды­ваться и «пар­ти­за­нить»? Ибо каж­дая моя поездка, книга, ста­тья и лек­ция есть плод или моей ини­ци­а­тивы, или зова кон­крет­ной цер­ков­ной общины, но нико­гда не заказ и не помощь Пат­ри­ар­хии, и при том изряд­ную долю своих сил и нер­вов при­хо­дится тра­тить на опро­вер­же­ние диких и враж­деб­ных слу­хов, сее­мых обо мне в неко­то­рых пра­во­слав­ных же кругах.

От каж­дого цер­ков­ного чело­века сего­дня зави­сит выжи­ва­ние рус­ского народа. Даже от бабушки-при­хо­жанки. Тут уж пря­мой долг каж­дого при­ход­ского свя­щен­ника объ­яс­нить ей: в ту секунду, когда ты выгнала девушку из храма (за ее джинсы, кос­ме­тику, без­плат­ко­вость…), ты стала убий­цей пяти детей. Цена вопроса тут никак не ниже. Ведь по печаль­ным дан­ным ста­ти­стики рос­сий­ская жен­щина в сред­нем за свою жизнь про­хо­дит через пять абор­тов. Дев­чонка, оскорб­лен­ная в храме, ско­рее всего и далее будет стро­ить свою жизнь парал­лельно Церкви, а зна­чит, не вни­мая еван­гель­ским запо­ве­дям и тем более цер­ков­ной про­по­веди о гибель­но­сти абор­тов. Она оста­нется неве­ру­ю­щим свет­ским чело­ве­ком. И судьба ее будет сред­не­ста­ти­сти­че­ской со всеми абор­тами, при­чи­та­ю­щи­мися на ста­ти­сти­че­скую еди­ницу… Но в этом ее неве­рии и в этой ее без­дет­но­сти вина будет не только ее — но и того, кто пере­крыл ей воз­мож­ность цер­ков­ного обновления.

Ответ­ствен­ность вообще на каж­дом цер­ков­ном чело­веке. Я сей­час на всех своих встре­чах говорю: люди, пра­во­слав­ные, от вас самих ведь зави­сит, какие сплетни вы потом будете пус­кать по городу об этих наших встре­чах. Если вы пой­дете лег­ким путем и будете искать к чему при­драться — «а Кураев так ска­зал, а еще он такой анек­дот рас­ска­зал» и т. д. — это будет озна­чать, что вы встав­ля­ете штыки в дело пра­во­слав­ного миссионерства.

Цер­ковь выжи­вет и при смерти Рос­сии. Пра­во­сла­вие старше Рос­сии и может ока­заться дол­го­веч­нее Рос­сии. Пра­во­сла­вие точно дожи­вет до конца миро­вой истории.

А о Рос­сии такого не ска­зано. Рос­сия без Пра­во­сла­вия жить не может, а вот Пра­во­сла­вие без Рос­сии — может1. Может быть, плохо, но оно будет жить, потому что Пра­во­сла­вие — все­лен­ская вера. Если не ста­нет Рос­сии, Пра­во­сла­вие на неко­гда рус­ской земле все равно останется.

Но в каком каче­стве будет жить Цер­ковь без России?

Вымрут семьи рус­ских ате­и­стов. Оста­нется жить малое число пра­во­славно-мно­го­дет­ных семей. Воз­можно, в Мос­ков­ском Хали­фате мой пре­ем­ник не смо­жет читать лек­ции в МГУ. Но храм, где я слу­жил, оста­нется, и в этом храме пра­во­слав­ные будут спо­койно слу­жить и молиться. Ста­тус пра­во­слав­ных в мос­ков­ском хали­фате конца XXI века будет, как у хри­стиан в араб­ских хали­фа­тах эпохи Иоанна Дамаскина.

И это будет тор­же­ством анти­мис­си­о­нер­ской цер­ков­ной идео­ло­гии. Вот тут уж поис­тине — «кого надо — Гос­подь Сам при­ве­дет». Мис­сия будет запре­щена. По шко­лам и уни­вер­си­те­там ходить будет нельзя. Молись и без­мол­ствуй. Тогда уж точно жизнь пра­во­слав­ных будет тож­де­ственна жизни храма: молитвы, отпе­ва­ния, вен­ча­ния, кре­стины — и всё. Если вас такая кар­тинка устра­и­вает — пожа­луй­ста. Кусайте меня и дальше. А я еще слиш­ком импер­ский чело­век, я счи­таю, что у Церкви много дел и за пре­де­лами храма и алтаря.

А, может, и не будет хали­фата. И в 2100 году в кафешке напро­тив Мед­ного всад­ника один китаец спро­сит дру­гого: «Лунь Юй, пом­нишь, дедушка рас­ска­зы­вал нам о таком смеш­ном народе, кото­рый жил здесь до того, как мы при­е­хали? Как он назы­вался? — Как это не помню? Помню. Кажется, его звали Джи Гит».

Среди мусуль­ман или языч­ни­ков, но в самый послед­ний период мы неиз­бежно ока­жемся в кап­су­ли­ро­ван­ном состо­я­нии (оттого этот период и ста­нет послед­ним). В конце вре­мен мы будем изгнаны из «при­лич­ного обще­ства», ста­нем мар­ги­на­лами (как это было и в апо­столь­ский век). Но сами мы к такому состо­я­нию стре­миться не должны. Пока есть время — лучше дей­ство­вать по фран­цуз­ской пого­ворке: «Делай то, что ты дол­жен, — и будь, что будет».

У нас есть 10–15 лет — не больше — чтобы повер­нуться лицом к моло­дежи, чтобы ее повер­нуть к вере. После­зав­тра будет поздно, дина­мика ста­нет совер­шенно необ­ра­ти­мой. А если при этом немно­гие пока еще моло­деж­ные мис­си­о­неры будут посто­янно слы­шать сплетни за своей спи­ной в цер­ков­ной среде — это и будет озна­чать пара­ли­за­цию цер­ков­ными же уси­ли­ями цер­ков­ной мис­сии среди молодежи.

От свя­щен­ника зави­сит — есть ли в его при­ход­ской икон­ной лавке книги, инте­рес­ные для моло­дого и сомне­ва­ю­ще­гося чело­века, а не только сбор­ники ака­фи­стов и люби­мые бабуш­ками «жития ста­риц». Ну посмот­рите вы на свой храм гла­зами «посто­рон­него», а не «бла­го­чин­ного». Вот зашел в храм чело­век, спо­соб­ный читать и думать, ста­вить новые для себя вопросы и слы­шать новые ответы. У него появился вопрос о сути нашей веры. По при­вычке он и в храме обра­ща­ется прежде всего к книж­ной вит­рине и про­бует там найти ответ. Пред­ставьте, что у него вопрос не о том, «как вести себя на клад­бище», а о том, почему хри­сти­ане верят в Тро­ицу. Най­дет ли он в храме ответ на свой вопрос? В боль­шин­стве наших хра­мов не найти ни одной книги по осно­вам хри­сти­ан­ской фило­со­фии и бого­сло­вия, ни одной книги о Хри­сте… Все про бла­женно-юро­ди­вых ста­риц и осо­бен­но­сти риту­аль­ного пове­де­ния… Не стыдно ли за пра­во­сла­вие при виде убо­же­ства при­ход­ской кни­го­тор­говли? Неужели пра­во­сла­вие состоит в почи­та­нии царя Нико­лая, обли­че­нии масо­нов и колдунов?

1 Кон­стан­тин Леон­тьев писал об этом так: «Вера в Хри­ста, апо­сто­лов и в свя­тость Все­лен­ских Собо­ров, поло­жим, не тре­бует непре­менно веры в Рос­сию. Жила цер­ковь долго без Рос­сии, и если Рос­сия ста­нет недо­стойна, — Веч­ная цер­ковь най­дет себе новых и луч­ших сынов. И хотя сила церкви необ­хо­ди­мее для Рос­сии, чем сила Рос­сии для церкви, но все-таки пока Рос­сия дышит и стоит еще под зна­ме­нем пра­во­сла­вия, цер­ковь отка­заться от нее не может. И не только рус­ский веру­ю­щий, но и япон­ский про­зе­лит дол­жен желать блага Рус­скому госу­дар­ству, как наи­луч­шей все-таки опоре пра­во­сла­вия. Если же сила Рос­сии полезна для церкви, то для веру­ю­щего члена той же церкви (хотя бы и вре­менно, поло­жим) должно быть если не дорого, то хоть сносно все то, что, хотя бы кос­венно и невольно, охра­няет Рос­сию, все, что кла­дет пре­поны сово­куп­но­сти основ­ных рус­ских зол: либе­ра­лизму, без­бо­жию, ути­ли­тар­ному миро­воз­зре­нию… и т. д.» (Леон­тьев К. Н. Наши окра­ины / Цве­ту­щая слож­ность: избр. ста­тьи. M., 1992. С. 169–170.) — прим. ред.

Так что свя­щен­ник обя­зан напол­нить свою тор­го­вую точку кни­гами, кото­рые могут заин­те­ре­со­вать сту­ден­тов и учи­те­лей, очка­ри­ков и голо­ва­сти­ков. Даже если пона­чалу это будет убы­точно — надо идти на это омертв­ле­ние капи­тала, при­учая людей к хоро­шему бого­слов­скому вкусу. И один чело­век, взяв­ший в храме Лос­ского и через него вошед­ший в Цер­ковь, потом при­ве­дет в храм еще деся­ток своих друзей.

От епи­скопа зави­сит — напра­вит ли он епар­хи­аль­ные доходы и воз­мож­ные пожерт­во­ва­ния спон­со­ров на стро­и­тель­ство оче­ред­ного собора или на созда­ние пра­во­слав­ной жен­ской кон­суль­та­ции, в кото­рой пра­во­слав­ные врачи радо­ва­лись бы бере­мен­ным и мно­го­дет­ным жен­щи­нам, в отли­чие от своих ате­и­сти­че­ских кол­лег, по сути тер­ро­ри­зи­ру­ю­щих жен­щин и скло­ня­ю­щих их к абортам.

От епи­ско­пов зави­сит — какие именно тен­ден­ции цер­ков­ной жизни они готовы под­дер­жи­вать. Готовы ли они под­дер­жи­вать и созда­вать про­екты, обра­щен­ные к моло­дежи, или они готовы тер­петь и даже умно­жать сплетни неумех — тех, кто не умеет про­по­ве­до­вать моло­дежи и гово­рит, что это невоз­можно, что это поте­рян­ное поко­ле­ние с сата­нин­ской куль­ту­рой, и даже идти к ним не стоит…

От епи­скопа зави­сит — будут ли в его епар­хии «курсы повы­ше­ния ква­ли­фи­ка­ции» при­ход­ского духо­вен­ства. Боль­шин­ство совре­мен­ных свя­щен­ни­ков не имеет семи­нар­ского обра­зо­ва­ния. Те, кто имеют, за годы, есте­ственно, мно­гое под­за­были. Жизнь ста­вит все новые и новые вопросы, да и у самой Церкви копится опыт. Так отчего бы раз в пол­года не соби­рать свя­щен­ни­ков на двух-трех­днев­ные курсы в епар­хи­аль­ном мона­стыре? И встре­чался бы с ними в эти дни то опыт­ный духов­ник из дру­гой епар­хии, то спе­ци­а­лист по цер­ков­ному искус­ству, то сек­то­вед, то педа­гог, а то и про­сто бого­слов. Нужны были бы и встречи с миссионерами.

Но самое труд­ное дело на свете — это обра­тить в пра­во­сла­вие пра­во­слав­ного попа. Я тут бес­си­лен, а вот для епи­скопа это должно быть посто­ян­ной голов­ной болью. «Если бы вам, как мне, при­шлось много лет про­жить в деревне и изу­чить дея­тель­ность наших сель­ских “батю­шек” и слы­шать посто­ян­ные жалобы кре­стьян, вы бы убе­ди­лись, подобно мне и мно­гим, что глав­ный наш недуг духов­ный в них (хотя, конечно, они лишь таковы, какими их делают) и что они более всего виновны в отпа­де­нии от церкви, а не те несчаст­ные, тем­ные изу­веры, кото­рые изоб­ре­тают вся­кие без­об­раз­ные секты. И вме­сто того, чтобы посы­лать мис­си­о­не­ров пере­убеж­дать сбив­шихся с пути фана­ти­ков (что вообще дело бес­плод­ное) — сле­до­вало бы посы­лать их к нашему сель­скому духо­вен­ству и его обра­щать в хри­сти­ан­ство и настав­лять на путь истин­ный, чтобы они дей­стви­тельно были слу­жи­те­лями Церкви и отцами духов­ными, а не чинов­ни­ками, дель­цами, и даже, что так грустно видеть, ростов­щи­ками нетрез­выми» [371]. От каче­ства духо­вен­ства зави­сит отно­ше­ние народа к своей Церкви. А каче­ство духо­вен­ства зави­сит от епи­скопа [372].

А от мис­си­о­нера зави­сит лишь одно: надо­едать и не отча­и­ваться, не опус­кать руки.

«Помни послед­няя своя — и во век не согре­шишь» — есть такая цер­ковно-сла­вян­ская пого­ворка. Memento mori. Помни о смерти. Память о воз­мож­ной ско­рой и мате­ма­ти­че­ски пред­ска­зу­е­мой смерти рус­ского народа и Рос­сии должна стать поли­ти­че­ским, обра­зо­ва­тель­ным и бого­слов­ским импе­ра­ти­вом, опре­де­ля­ю­щим эко­но­ми­че­скую, воен­ную, школь­ную, куль­тур­ную и мис­си­о­нер­скую поли­тику. Это то «сбе­ре­же­ние народа», о кото­ром давно уже гово­рит Сол­же­ни­цын. Он ведь тоже — миссионер.

«Господь Сам приведет!»

Есть такая стран­ная вещь — кон­фес­си­о­наль­ная сле­пота. У каж­дой кон­фес­сии есть свои бельма на гла­зах — места в Биб­лии, кото­рые эта кон­фес­сия не заме­чает и не вдох­нов­ля­ется ими.

Про­те­станты, напри­мер, пола­гают, что доста­точно Биб­лии, а цер­ков­ные тра­ди­ции излишни. И потому ока­зы­ва­ются слепы к сло­вам апо­стола Павла о пре­да­ниях, кото­рым мы научены (см. 2 Фес 2:15). Про­те­станты отри­цают иконы, а потому не заме­чают в Биб­лии же рас­сказ о том, что Гос­подь пове­лел Мои­сею сде­лать из золота двух херу­ви­мов (см. Исх 25:18).

Като­лики не заме­чают, что слова апо­стола о том, что на нем лежит забота о всех церк­вах (см. 2Kop.11:28), ска­заны Пав­лом, а не Пет­ром, и потому гло­ба­лист­ские пре­тен­зии Пет­ро­вой, рим­ской Церкви необос­но­ванны [373].

А пра­во­слав­ные не пом­нят слов Хри­ста: убеди придти (Лк 14:23). Это в притче о зва­ных на цар­ский пир гос­по­дин гово­рит слуге: «Вот собери бом­жей с улиц и понуди их внити сюда». В отли­чие от рус­ского пере­вода, латин­ское слово compellere несет в себе отте­нок понуж­де­ния. Гре­че­ский ори­ги­нал — avayKa^co, — в кото­ром нетрудно рас­слы­шать зна­ко­мый нам всем тер­мин «ананкэ» (судьба, необ­хо­ди­мость), — также несет в себе при­вкус актив­ного воз­дей­ствия. Тот же гла­гол стоит в гре­че­ском тек­сте Дея­ний (26:11): И по всем сина­го­гам я мно­го­кратно мучил их и при­нуж­дал хулить Иисуса—и далее (Деян. 28:19): я при­нуж­ден был потре­бо­вать суда у кесаря». Цер­ковно-сла­вян­ский пере­вод ино­гда зву­чал — «понуди внити» [374].

Ну, как это сов­ме­стить с этой мод­ной ныне цер­ков­ной при­сказ­кой: — «Кого надо — Гос­подь Сам при­ве­дет»? [375]

Выхо­дит, Гос­подь Сам дол­жен пойти на улицу. Мы же подо­ждем во дворце, когда Царь под­ве­дет к нам тех, кого Он най­дет сна­ружи. И в самом деле — не пач­кать же нам свои рясы улич­ной гря­зью, а наши бла­го­увет­ли­вые уста улич­ным языком!

И вот такого сорта апо­ло­гия соб­ствен­ной без­дар­но­сти и лено­сти счи­та­ется бла­го­че­сти­вым рас­суж­де­нием. Как хорошо, что апо­столы не были похожи на нынеш­них отцов бла­го­чин­ных! Если бы апо­столы жили по этому бла­го­чин­ному прин­ципу («кого надо — Гос­подь Сам при­ве­дет»), то они огра­ни­чили бы свою про­по­ведь узким круж­ком спон­со­ров, нала­дили ли бы доб­рые кумов­ские отно­ше­ния с мест­ной адми­ни­стра­цией, постро­или бы два десятка хра­мов с золо­тыми купо­лами. И сидели бы, ждали, когда при­дет кто-нибудь, жела­ю­щий совер­шить требу.

На этом исто­рия хри­сти­ан­ства и кон­чи­лась бы. Ибо хри­сти­ан­ство несов­ме­стимо с язы­че­ством не на уровне треб, а на уровне про­по­веди, фило­со­фии. Наши требы нра­вятся всем. Все кол­ду­ньи при­хо­дят за кре­щен­ской водич­кой. Даже ате­и­сты при­хо­дят вен­чаться. Языч­ни­кам не нра­вится наша фило­со­фия. Языч­ни­ков цара­пала апо­столь­ская про­по­ведь. А если бы про­по­веди не было — не было бы и кон­фликта Церкви и импе­рии. И вме­сте оно мирно стухло бы в обще­язы­че­ском болоте.

Наша Цер­ковь должна ощу­щать себя апо­столь­ской не только по сво­ему про­ис­хож­де­нию, но и по сво­ему при­зва­нию. Хри­стос завер­шает Свою зем­ную про­по­ведь при­зы­вом: идите и учите все народы\ Он не ска­зал: «Сидите на при­ходе в ожи­да­нии дохода!».

Уже давно пра­во­слав­ная жизнь болеет пси­хо­ло­ги­че­ским моно­фи­зит­ством в пони­ма­нии мис­си­о­нер­ства, счи­тая его делом исклю­чи­тельно Божиим.

И все же не ангелы раз­но­сят Еван­ге­лие по земле. В «Луге духов­ном» есть ред­кий в нашей тра­ди­ции анти-моно­фи­зит­ский, синер­гий­ный рас­сказ о мис­сии. Там повествуется

0 свя­том старце, кото­рый совер­шал литур­гию с упо­треб­ле­нием ере­ти­че­ского Сим­вола веры, но в сослу­же­нии анге­лов. Встре­тив воз­ра­же­ние со сто­роны пра­во­слав­ного, ста­рец спро­сил анге­лов — почему они сами не пре­ду­пре­дили его об опас­но­сти. «Бог так устроил, чтобы люди были исправ­ля­емы людьми же», — был ему ответ [376].

Можно вспом­нить и дру­гую див­ную мона­ше­скую исто­рию. Некий ста­рец при­шел в гору Синай­скую, и услы­шал жалобу тамош­него монаха: мы скор­бим, авва, о без­до­жии. Ста­рец гово­рит ему: почему не моли­тесь и не при­зы­ва­ете Бога? Брат ска­зал ему: и молитву твоРим.и про­ше­ние, — но нет дождя. Ста­рец гово­рит: почему же не моли­тесь с уси­лием? Хочешь ли знать, что это такое? Вста­нем на молитву. И про­стерши на небо руки, помо­лился, — и тот­час сошел дождь (см. Древ­ний пате­рик 12,17).

Вот он — ясный кри­те­рий раз­гра­ни­че­ния Божия и чело­ве­че­ского соуча­стия в синер­гии: по твоей молитве идет дождь — зна­чит, ты молит­вен­ник, не остав­ляй ни на минуту этого тво­его чудо­твор­ного дела­ния. А коли дождя на твои молитвы нет и нет — нечего при­ду­ри­ваться, бери ведро и тас­кай воду.

Так и в про­по­веди: если твои глаза не про­буж­дают в людях немед­лен­ного жела­ния молиться вме­сте с тобой — при­дется идти дол­гим путем чело­ве­че­ского объ­яс­не­ния. Путем диа­лога. И поис­тине — как при­зы­вать Того, в Кого не уве­ро­вали? как веро­вать в Того; о Ком не слы­хали? как слы­шать без про­по­ве­ду­ю­щего? (Рим.10:14).

Есть еван­гель­ский эпи­зод, очень мно­гое гово­ря­щий о соот­но­ше­нии дей­ствия Божия и уси­лий чело­ве­че­ских. Это кон­цовка Еван­ге­лия от Иоанна [377]. Апо­столы без­успешно ловят рыбу на Тиве­ри­ад­ском море, а вос­крес­ший Иисус явля­ется им и спра­ши­вает: есть ли у вас что снед­ное? Апо­столы при­зна­ются в неудаче: нет. И тогда с берега Хри­стос гово­рит апо­сто­лам, кото­рые были мет­рах в шести­де­сяти от берега: закиньте сеть. Они бро­сают и вытас­ки­вают пол­ные сети. И вот лодка, пере­гру­жен­ная этими рыбами, плы­вет к берегу… И что же — достиг­нув берега, они начи­нают чистить рыбу и жарить ее? Нет — ока­зы­ва­ется, ужин уже готов. Вот что уди­ви­тельно в этом еван­гель­ском рас­сказе. С одной сто­роны, Гос­подь сотво­рил чудо. Он Сам дал апо­сто­лам рыбу, как неко­гда Он

Сам умно­жал хлеба. Но Он не про­сто накор­мил апо­сто­лов без их труда. Он ска­зал: «Вы сна­чала пой­дите и потрудитесь»…

Итак, чело­ве­че­ское уси­лие, стре­мя­ще­еся добиться пони­ма­ния, должно быть у мис­си­о­не­ров (хотя на него и не стоит чрез­мерно полагаться).

Есть инте­рес­ная новизна еван­гель­ского тек­ста в срав­не­нии с вет­хо­за­вет­ным. В Еван­ге­лии ска­зано: Воз­люби Гос­пода Бога тво­его всем серд­цем твоим и всею душею твоею и всем разу­ме­нием твоим (Мф.22:37). Вроде бы это цитата из вет­хо­за­вет­ного Писания

— Вто­ро­за­ко­ния 6:5: И люби Гос­пода, Бога тво­его, всем серд­цем твоим, и всею душею твоею и всеми силами тво­ими. Но есть нюанс: там, где Вет­хий Завет гово­рит о силе, Еван­ге­лие гово­рит о разуме.

В праве есть упо­ми­на­ние о таком дея­нии, как «остав­ле­ние в опас­но­сти». Зако­но­да­тель­ство это дея­ние ква­ли­фи­ци­рует как пре­ступ­ное. Могут ли те люди, что замо­ра­жи­вают мис­си­о­нер­ские ини­ци­а­тивы по прин­ципу «кого надо — Гос­подь Сам к вере при­ве­дет», быть уве­рены, что на Божьем суде они не услы­шат об этом своем «бла­го­че­стии» осуж­да­ю­щий приговор?

Ну как можно сло­жить с себя мис­си­о­нер­скую заботу? Свя­ти­тель Иоанн Зла­то­уст, рас­суж­дая о пра­во­слав­ных и сек­тан­тах, гово­рил: «И не говори мне таких бес­сер­деч­ных слов: «Что мне забо­титься? У меня нет с ним ничего общего». У нас нет ничего общего только с дья­во­лом, со всеми людьми мы имеем очень много общего. Они имеют одну с нами при­роду, насе­ляют одну и ту же землю, пита­ются одной и той же пищей, имеют Одного и Того же Вла­дыку, полу­чили одни и те же законы, при­зы­ва­ются к тому же самому добру, как и мы. Не будем поэтому гово­рить, что у нас нет с ними ничего общего, потому что это голос сата­нин­ский, дья­воль­ское бес­че­ло­ве­чие. Не ста­нем же гово­рить этого и пока­жем подо­ба­ю­щую бра­тьям забот­ли­вость. А я обе­щаю со всей уве­рен­но­стью и руча­юсь всем вам, что если все вы захо­тите раз­де­лить между собою заботу о спа­се­нии оби­та­ю­щих в городе, то послед­ний скоро испра­вится весь… Раз­де­лим между собою заботу о спа­се­нии наших бра­тьев. Доста­точно одного чело­века, вос­пла­ме­нен­ного рев­но­стью, чтобы испра­вить весь народ. И когда на лицо не один, не два и не три, а такое мно­же­ство могу­щих при­нять на себя заботу о нера­ди­вых, то не по чему иному, как по нашей лишь бес­печ­но­сти, а отнюдь не по сла­бо­сти, мно­гие поги­бают и падают духом. Не без­рас­судно ли, на самом деле, что если мы уви­дим драку на пло­щади, то бежим и миРим.дерущихся, — да что я говорю — драку? Если уви­дим, что упал осел, то все спе­шим про­тя­нуть руку, чтобы под­нять его на ноги; а о гиб­ну­щих бра­тьях не забо­тимся? Хуля­щий свя­тую веру — тот же упав­ший осел; подойди же, под­ними его и сло­вом, и делом, и кро­то­стью, и силою; пусть раз­но­об­разно будет лекар­ство. И если мы устроим так свои дела, будем искать спа­се­ния и ближ­ним, то вскоре ста­нем желан­ными и люби­мыми и для самих тех, кто полу­чает исправ­ле­ние» [378]. «Нет ничего холод­нее хри­сти­а­нина, кото­рый не забо­тится о спа­се­нии дру­гих… Никто не был осуж­ден за соб­ствен­ные грехи, но за то, что не был поле­зен дру­гому» [379].

А вели­кий сред­не­ве­ко­вый книж­ник Алкуин, жив­ший в Vlll веке, гово­рил, что «труды свя­щен­ни­ков, зани­ма­ю­щихся еван­гель­ским бла­го­ве­стием, должны оце­ни­ваться выше, чем любые чудеса» [380].

К сожа­ле­нию, в Визан­тии чудеса апо­сто­лов пере­жи­ва­лись как нечто более важ­ное, чем про­по­вед­ни­че­ский труд апо­сто­лов. Отсюда сле­до­вало, что под­ра­жать апо­сто­лам нельзя: ведь это Гос­подь их вел, Гос­подь обра­щал сердца языч­ни­ков. Чело­ве­че­ское уси­лие по дости­же­нию пони­ма­ния на столь Боже­ствен­ном фоне меркло, ста­но­ви­лось чем-то неваж­ным и неин­те­рес­ным. Мис­сия счи­та­лась делом прежде всего чудес­ным. А чудо­тво­ре­нию научиться нельзя… Мис­сия в исто­рии пра­во­слав­ной Церкви — все­гда чудо, и почти нико­гда — систе­ма­ти­че­ская работа.

Так что созда­ние в совре­мен­ном Тихо­нов­ском бого­слов­ском инсти­туте мис­си­о­нер­ского факуль­тета, а в Бел­го­роде — мис­си­о­нер­ской семи­на­рии надо честно при­знать шагами столь же необ­хо­ди­мыми, сколь и модернистскими.

Поэтому я свои семи­нар­ские лек­ции по мис­сио­ло­гии начи­наю с пре­ду­пре­жде­ния: «Я ни одного чело­века к вере не при­вел. Вам это тоже не удастся. Только у Творца есть воз­мож­ность касаться этой глу­бины чело­ве­че­ского сердца. Без бла­го­дати, помо­га­ю­щей про­по­вед­нику, наше слово не дой­дет до этой глу­бины… Ну, вот и все. Больше вы от меня о бла­го­дати ничего не услы­шите. Стя­жа­нию Духа Свя­того на лек­циях в семи­на­рии вообще научить нельзя. И неважно — это лек­ции по дог­ма­ти­че­скому бого­сло­вию, по литур­гике или по мис­сио­ло­гии. Научить можно только тому, что в пре­де­лах чело­ве­че­ских сил. Вот об этом мы и будем с вами гово­рить все сле­ду­ю­щие годы. Как самому не стать пре­пят­ствием на пути дей­ствия Про­све­ти­теля. Как помочь разо­брать эти пре­пят­ствия, уже нагро­мож­ден­ные дру­гими людьми или самим неве­ром. А прак­ти­кума по чудо­тво­ре­нию у нас не будет».

Надо честно заме­тить зазор между нуж­дами совре­мен­ного мис­си­о­нер­ства и тем обра­зом апо­столь­ства, кото­рый был в визан­тий­ской цер­ков­ной памяти. В много-тыся­че­стра­нич­ном днев­нике равно-апо­столь­ного (!) свя­ти­теля Нико­лая Япон­ского посто­янно гово­рится о про­по­ве­дях и бесе­дах, про­во­ди­мых им. Но нет рас­сказа о чуде­сах, кото­рые он тво­рил для уве­ре­ния япон­цев в истине Православия.

Пре­по­доб­ный Мака­рий Алтай­ский также гово­рил о том, что дело Божие совер­ша­ется «под покры­ва­лом обы­ден­но­сти» (пояс­няя, что явных чудес Гос­подь не дает ради нашей же немощи — чтобы Его мис­си­о­неры не впа­да­лив гор­дость) [381].

А много ли известно чудес из жизни свя­ти­теля Иоанна Зла­то­уста? На чудо ли он наде­ется? — «Но почему, — гово­рят неко­то­рые, ныне чудес не бывает?». А ныне я не имею нужды в зна­ме­ниях — почему? Потому что и без чудес научился веро­вать Гос­поду. Залога тре­бует тот, кто не верит, а я, как веру­ю­щий, не тре­бую ни залога, ни чудес. Поэтому им дава­лись зна­ме­ния не как вер­ным, но как невер­ным, дабы они уве­ро­вали. Таким обра­зом, и свя­той Павел гово­рит: зна­ме­ния суть не веру­ю­щим, но невер­ным (1Kop.14:22 — ред.). Видите, что не для бес­че­стия нашего, но паче для боль­шей поче­сти Гос­подь сокра­тил явле­ние чудес своих. Он тво­рит так, желая открыть нашу веру, что мы веруем Ему без зало­гов и без вся­ких чудес. Те люди, не полу­чив пред­ва­ри­тельно види­мых зна­ков и залога, не пове­рили бы Ему каса­тельно пред­ме­тов неви­ди­мых, а я и без того пока­зы­ваю Ему всю веру. Вот при­чина, почему теперь не бывает чудес» [382].

Зна­чит, Гос­подь может помо­гать мис­си­о­неру не через внеш­ние чудеса, а через помощь в его речи. Чудо будет в под­боре слов и аргу­мен­тов, в выборе вер­ной инто­на­ции, в дости­же­нии понимания.

Про­по­ве­до­вать же надо сло­вами и аргу­мен­тами. А для этого и то и дру­гое необ­хо­димо носить с собою. При­чем и слова, и аргу­менты должны быть понятны не только одно­курс­ни­кам по Духов­ной Ака­де­мии, но и тем, еще вне­цер­ков­ным людям, ради кото­рых и ведется хри­сти­ан­ская проповедь.

В исто­рии Церкви известны чудеса мис­си­о­не­ров. В Vl веке непо­дат­ли­вость языч­ни­ков выну­дила свя­того Лав­рен­тия поки­нуть Англию. При­няв реше­ние, «он велел на ночь посте­лить ему постель в храме бла­жен­ных апо­сто­лов Петра и Павла. Воз­неся мно­же­ство молитв и про­лив немало слез о печаль­ном состо­я­нии церкви, он лег и уснул. И во сне явился ему бла­жен­ней­ший пред­во­ди­тель апо­сто­лов, и в тишине ночи биче­вал его долго и тяжко. Потом он спро­сил с апо­столь­ской стро­го­стью, почему Лав­рен­тий бро­сает вве­рен­ное ему стадо и какому пас­тырю соби­ра­ется он пре­по­ру­чить овец Хри­сто­вых, поки­дая их среди вол­ков. «Неужели ты забыл мой при­мер? — доба­вил он, — ведь для блага малых сих, дове­рен­ных мне Хри­стом ради любви Его, пре­тер­пел я цепи, бичи, тем­ницу и вся­че­ские муки. Нако­нец я при­нял смерть, даже смерть крест­ную, от рук невер­ных и вра­гов Хри­ста, даб­ыспо­до­биться венца вме­сте с Ним». Глу­боко тро­ну­тый биче­ва­нием и сло­вами бла­жен­ного Петра, слуга Хри­стов Лав­рен­тий рано утром отпра­вился к королю сак­сов и, под­няв оде­я­ние, пока­зал ему следы уда­ров. Изу­мив­шись, король спро­сил, кто осме­лился нане­сти ему эти уве­чья и узнав, что нанес их ради его спа­се­ния апо­стол Хри­ста, испол­нился вели­кого страха. Тогда же он оста­вил слу­же­ние идо­лам, ото­слал прочь свою неза­кон­ную сожи­тель­ницу, при­нял веру Хри­стову и кре­стился; впредь он изо всех своих сил слу­жил делу Церкви (Беда­До­сто­по­чтен­ный. Цер­ков­ная исто­рия наро­дов англов. Кн. II. Гл. 6).

В Хро­нике Виду­кинда (III, 65) гово­рится, что одна­жды дат­ский король Харальд (X век) стал сви­де­те­лем дол­гого и ярост­ного спора между его при­бли­жен­ными и мис­си­о­не­ром Поппо. Даны при­зна­вали Хри­ста богом, но утвер­ждали, что асы куда могу­ще­ствен­нее его. Поппо отве­чал на это, что есть только один Бог, Отец, Сын его Иисус Хри­стос и Свя­той Дух, а асы — это сонм демо­нов. Харальд пред­ло­жил мис­си­о­неру дока­зать свою правоту орда­лией, на что епи­скоп, уве­рен­ный в успехе, сразу согла­сился. На сле­ду­ю­щий день Поппо про­шел орда­лию рас­ка­лен­ным желе­зом, и конунг, убе­див­шись, что на ладо­нях епи­скопа нет и следа ожо­гов, тут же при­знал Хри­ста един­ствен­ным истин­ным Богом и согла­сился, что только Его сле­дует почи­тать в Дании.

В IV веке свя­ти­тель Спи­ри­дон Три­ми­фунт­ский так дока­зы­вал тро­ич­ность Бога тем, кто сомне­вался, что Три могут рав­няться Одному: он сжал кир­пич, и из руки потекла вода, на кото­рой была заме­шана глина, в руке оста­лась сама глина, а вверх взвился огонь, кото­рым глина была обо­жжена [383].

Сего­дня, как и все­гда, важ­ней­шим аргу­мен­том мис­сии явля­ется «схватка сил» — явле­ние силы Духа Свя­того, пре­воз­мо­га­ю­щей потуги язы­че­ских магов и их духов. Тут бывает важно не только самому вымо­лить чудо, но и своей молит­вой поме­шать явиться чуду с про­ти­во­по­лож­ным духов­ным зарядом.

В самом конце XIX века рус­ский иеро­мо­нах-мис­си­о­нер был на сеансе магии, кото­рый демон­стри­ро­вал индий­ский факир для евро­пей­ских тури­стов на Цей­лоне. Чудеса факира были столь пора­зи­тельны, что по при­зна­нию рас­сказ­чика, «я совер­шенно забыл о том, что я свя­щен­ник и монах, что мне вряд ли при­ли­че­ствует при­ни­мать уча­стие в подоб­ных зре­ли­щах. Нава­жде­ние было так необо­римо, что и сердце и ум мол­чали. Но мое сердце тре­вожно и больно заби­лось. Все мое суще­ство охва­тил страх. Мои губы сами собой заше­ве­ли­лись и стали про­из­но­сить слова: «Гос­поди Иисусе Хри­сте, Сыне Божий, поми­луй мя греш­ного!». Я почув­ство­вал немед­лен­ное облег­че­ние. Каза­лось, что какие-то неви­ди­мые цепи, кото­рыми я был опу­тан, начи­нали спа­дать с меня. Молитва стала более сосре­до­то­чен­ной, и с ней вер­нулся мой душев­ный покой. Я про­дол­жал смот­реть на дерево, как вдруг, будто под­хва­чен­ная вет­ром, кар­тина зату­ма­ни­лась и рас­се­я­лась. Я больше ничего не видел, кроме гро­мад­ного дерева, оза­рен­ного све­том луны, и факира, сидя­щего под дере­вом, в то время как мои спут­ники про­дол­жали рас­ска­зы­вать о своих впе­чат­ле­ниях, вгля­ды­ва­ясь в кар­тину, кото­рая для них не исче­зала. Но вот что-то как будто стало тво­риться и с самим факи­ром. Он сва­лился набок. Встре­во­жен­ный юноша под­бе­жал к нему. Сеанс неожи­данно пре­рвался. Глу­боко взвол­но­ван­ные всем уви­ден­ным, зри­тели под­ня­лись, ожив­ленно обме­ни­ва­ясь впе­чат­ле­ни­ями и не пони­мая, почему все так вне­запно и неожи­данно обо­рва­лось. Юноша объ­яс­нил, что факир устал, а тот уже сидел, опу­стив голову и не обра­щая ника­кого вни­ма­ния на при­сут­ству­ю­щих. Уже уходя, я невольно в послед­ний раз обер­нулся, чтобы запе­чат­леть в памяти всю сцену, и вдруг — я содрог­нулся от непри­ят­ного ощу­ще­ния. Мой взгляд встре­тился со взгля­дом факира, пол­ным нена­ви­сти. Это про­изо­шло в крат­чай­ший миг, и он снова при­нял свою преж­нюю позу, но этот взгляд раз и навсе­гда открыл мне глаза на то, чьей силой в дей­стви­тель­но­сти про­из­ве­дено это “чудо”» [384]. Не столь яркие, но подоб­ные слу­чаи дово­ди­лось мне слы­шать и от совре­мен­ных свя­щен­ни­ков, да и самому порой при­хо­ди­лось ощу­щать и оккульт­ную угрозу, и защит­ную силу молитвы.

Но если потреб­ность в мис­си­о­нер­ском ответе и дей­ствии есть, а чудо не гаран­ти­ро­вано? Если ты не уве­рен в том, что чудеса будут каж­дый раз сопут­ство­вать тебе при вся­кой поле­мике, в кото­рую ты вовлечен?

Хорошо бы сотво­рить явное чудо (сокру­шить своим пер­стом язы­че­ского идола или сжать кир­пич так, чтобы из него исшел огонь и истекла вода) или своей внут­рен­ней молит­вой повер­нуть сердце спор­щика. Но если это нам не под силу — должны ли мы про­сто сдаться и замолк­нуть с осо­зна­нием сво­его недо­сто­ин­ства? — Нет. Немощь сердца в этом слу­чае должна быть под­креп­лена уси­лием мысли и речи. Бог бла­го­датно помо­гает людям, но не заме­няет наш труд, в том числе и труд интел­лек­ту­аль­ный, труд проповеднический.

«Как Павел при­во­дил в заме­ша­тель­ство иудеев, живу­щих в Дамаске, когда он еще и не начи­нал совер­шать зна­ме­ний? Как пре­одо­лел элли­ни­стов? Не потому ли, что сильно побеж­дал сло­вом? Тогда он еще не начи­нал тво­рить чудес; и никто не может ска­зать, что народ удив­лялся ему по молве о его чудо­тво­ре­ниях; доселе он побеж­дал только сло­вом своим» (Свя­ти­тель Иоанн Зла­то­уст. О свя­щен­стве. 4,7).

Или: «Нам не угро­жают ни тем­ницы, ни вла­сти, напро­тив, мы сами началь­ствуем. И при всем том мы не побеж­даем» (На Еван­ге­лие от Мат­фея. 33,5). «Если две­на­дцать чело­век “заква­сили” всю все­лен­ную, поду­май, сколь велика наша ник­чем­ность, если мы, пре­бы­вая в таком коли­че­стве, не в состо­я­нии испра­вить остав­шихся — а ведь в нас должно было хва­тить закваски на тысячи миров… Но то, ска­жешь, были апо­столы. Что же из этого? Разве они Ангелы были? Но, ска­жешь, они имели дар чудо­тво­ре­ния. Долго ли эти чудеса будут слу­жить для нас при­кры­тием нашего нера­де­ния?..» (На Еван­ге­лие от Мат­фея. 46,2–3).

«Не все­гда все совер­шала бла­го­дать. Ведь если бы этого не было, то можно было бы упо­до­бить апо­сто­лов про­сто дере­вьям. Поэтому мно­гое и сами они совер­шали сво­ими дей­стви­ями» (На Дея­ния. 20:4) [385].

Зла­то­уст ясно гово­рит о синер­гии в апо­столь­ском труде: «Чтобы не все каза­лось делом одной бла­го­дати и чтобы они не думали, что полу­чат венцы ни за что, — гово­рит: будьте мудры как змеи и кротки как голуби» (Беседы на Еван­ге­лие от Мат­фея 33, 2) [386]. «Иной ска­жет: Он им дал власть очи­щать про­ка­жен­ных и изго­нять бесов. А я на это скажу, что это-то самое и должно было при­ве­сти их еще в боль­шее сму­ще­ние, когда, несмотря на дан­ную им власть вос­кре­шать мерт­вых, им сле­до­вало тер­петь бед­ствия за суди­ли­щах, напа­де­ние от всех, общую нена­висть все­лен­ной, и под­вер­гаться таким бед­ствиям, имея власть тво­рить чудеса» (На Мф.33:1).

Апо­сто­лам не нужно было зна­ние ино­стран­ных язы­ков ради про­по­веди Еван­ге­лия. Но наши мис­си­о­неры и бого­словы должны учить языки, а не выжи­дать вто­рую Пяти­де­сят­ницу. Пре­по­доб­ный Сер­гий Радо­неж­ский полу­чил дар чте­ния и разу­ме­ния книг через вку­ше­ние просфорки, пре­по­дан­ной ему ангель­ской рукою. Но стоит ли этот эпи­зод­де­лать зако­ном для Церкви и системы цер­ков­ной учебы? Стоит ли вме­сто уро­ков гре­че­ского языка вво­дить еже­днев­ные посе­ще­ния просфорни?

Не надо надеж­дой на чудо отме­нять свой соб­ствен­ный труд.

Можно ли пред­ста­вить себе свя­щен­ника, кото­рый, при­сту­пая к стро­и­тель­ству храма, откло­няет необ­хо­ди­мость полу­че­ния им хотя бы базо­вых пред­став­ле­ний о стро­и­тель­ных тех­но­ло­гиях ссыл­кой на то, что «Гос­подь Сам сози­ждет Свой дом и сохра­нит его!»? А те семи­на­ри­сты, что не видят смысла в мис­си­о­нер­ских уси­лиях, неужто столь же бла­го­че­стиво-рав­но­душны к уро­кам по финан­со­вой дис­ци­плине? Неужто и финан­со­вые отчеты они будут состав­лять «как Бог на душу положит»?

Неболь­шое, но мис­си­о­нер­ски-зна­чи­мое уси­лие по силам всем хри­сти­а­нам. Мис­сию ведь можно начать не за три­де­вять земель, а прямо на бли­жай­шем рынке. Эта мис­сия может и должна быть обра­щена к пле­мени по имени «пона­е­ха­ли­тут». Смо­жем мы уви­деть в них не мало­при­ят­ных чужа­ков, а людей, для кото­рых Еван­ге­лие пред­на­зна­чено не в мень­шей сте­пени, чем для нас? Такое изме­не­ние при­выч­ных реак­ций с раз­дра­же­ния на «мис­си­о­нер­скую при­вет­ли­вость» неужто так трудно? Неужели для этого надо ждать чудес и изли­я­ния осо­бой Бла­го­дати? Не проще ли про­сто уси­лием воли взять под кон­троль мышцы сво­его лица?

Православные или правоскулящие?

… Дума­ется, что не столько они молятся, сколько тихо анафематствуют

Михаил Бул­га­ков. Киев-город.

О груст­ных гла­зах наших при­хо­жан знают все. Шила в мешке не ута­ишь: в нашей Церкви про­изо­шла рево­лю­ция бас­сет-хаун­дов. Зна­ете такую собачку с вечно-груст­ными боль­шими еврей­скими газами?

Отчего-то в 90‑х годах, на исходе XX сто­ле­тия, уже выйдя из полосы гоне­ний, мы где-то поте­ряли Пра­во­сла­вие. Про­изо­шла рево­лю­ция уны­лых пес­си­ми­стов. Фера­пон­тов дух явно оттес­нил дух Зоси­мов (это если гово­рить тер­ми­нами «Бра­тьев Кара­ма­зо­вых»). Сера­фи­мово Пра­во­сла­вие, уме­ю­щее радо­ваться Богу, Пасхе и чело­веку, стало редкостью.

Гре­че­ское слово орто-док­сия имеет два смысла: право-верие и право-про­слав­ле­ние. Можно быть пра­во­вер­ным и непра­во­слав­ным. Быть пра­во­слав­ным — это зна­чит стя­жать уме­ние пра­вильно сла­вить Гос­пода, жить молит­вой, радо­ваться ей.

Есть три типа молитвы. Самый рас­про­стра­нен­ный и самый низ­кий — про­си­тель­ный. Почему самый низ­кий? Потому что про­сить Бога может даже ате­ист. Я помню свою первую молитву в жизни, когда я был еще юным пио­не­ром и ате­и­стом: «Гос­поди, хоть бы учи­тель­ница заболела!».

Вто­рая молитва, более высо­кая, — бла­го­дар­ствен­ная: Гос­поди, бла­го­дарю Тебя за те дары, что Ты мне дал. Здесь память о Боге уже начи­нает тес­нить заботу о себе, люби­мом. Такая молитва встре­ча­ется уже гораздо реже просьб. В Еван­ге­лии мы пом­ним, что только один из десяти исце­лен­ных Хри­стом про­ка­жен­ных вер­нулся бла­го­да­рить (Лк 17:17). Но и в про­си­тель­ной молитве, и в бла­го­дар­ствен­ной: я — на пер­вом месте, Бог на втором.

А вот тре­тья, сла­во­сло­вя­щая молитва бес­ко­рыстна. Но глав­ное в ней то, что ее нельзя тво­рить вдали от Бога. Про­сить Бога можно из гре­хов­ного и мрач­ного далека: Из глу­бины воз­звах к Тебе, Гос­поди. Но сла­во­сло­вить Бога можно только внутри Бога. Сла­вить Бога, петь может только сердце, кото­рого Гос­подь уже коснулся.

В Еван­ге­лии мы видим два слу­чая, когда люди не про­сят Бога и не бла­го­да­рят, а именно раду­ются Ему: при встрече апо­сто­лов с вос­крес­шим Спа­си­те­лем горело… в нас сердце наше (Лк 24:32). И так же было на Фаворе: Гос­поди, хорошо нам здесь быть (Мф.17:4). Вот эта радость встречи — это и исток Пра­во­сла­вия, и его цель.

С дру­гой сто­роны, еще с апо­столь­ских вре­мен известно и обрат­ное: «Молитва печаль­ного чело­века не имеет силы вос­хо­дить к пре­столу Божию» (Ерм. Пас­тырь. Запо­ведь 5,10). «Нельзя верить, стис­нув зубы: это очень нена­дежно и это оскорб­ле­ние Гос­поду… Вели­кий подвиг сей­час — сохра­нить веру, и не угрю­мую, точно загнан­ную в какой-то подвиж­ни­че­ский тупик, а веру-любовь, любя­щую веру, веру, весе­ля­щу­юся о своем Хри­сте»1.

У Иоанна Лествич­ника есть упо­ми­на­ние о людях, кото­рые «одер­жимы бесом печали» (Лествица 5,29). А пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский гово­рил, что «как боль­ной виден по цвету лица, так обла­да­е­мый стра­стию обли­ча­ется от печали» [387]. И напро­тив, «волю же Божью узнать легко по сле­ду­ю­щему при­знаку: если после молитвы, после серьез­ных раз­мыш­ле­ний Вы не чув­ству­ете тяготы, печали, отвра­ще­ния к делу, а чув­ству­ете себя легко, с улыб­кой, с лег­ким серд­цем помыш­ля­ете о пред­ла­га­е­мом Вам деле, то — явный при­знак, что оно не про­тив воли Божией», — делился своим опы­том улыбки свя­ти­тель Нико­лай Япон­ский [388].

Я помню, когда был еще семи­на­ри­стом, то водил экс­кур­сии по Тро­ице-Сер­ги­е­вой лавре. Офи­ци­аль­ные свет­ско-совет­ские экс­кур­со­воды рас­ска­зы­вали исто­рию мона­стыря так, как будто это была исто­рия какого-то стро­и­тельно-мон­таж­ного управ­ле­ния: «Этот храм построен тогда-то; высота коло­кольни такая-то». Я же ста­рался позна­ко­мить именно с мона­сты­рем, с людьми. И в конце такого дня я потом не раз спра­ши­вал своих гостей: «Ска­жите, а что для вас было самым неожи­дан­ным из того, что вы сего­дня уви­дели и услы­шали?». И очень мно­гие люди, для кото­рых тот день был днем пер­вого сопри­кос­но­ве­ния с Цер­ко­вью, по раз­ду­мьи отве­чали: «А зна­ешь, самым неожи­дан­ным ока­за­лось то, что монахи — это, ока­зы­ва­ется, радост­ные люди».

В те вре­мена Лавра дей­стви­тельно была уни­каль­ней­шим местом на земле по кон­цен­тра­ции счаст­ли­вых людей на квад­рат­ный кило­метр тер­ри­то­рии. Такая свет­лая, спо­кой­ная радость была в тогдаш­них мона­хах… И в самом деле: Бла­жени людие, веду­щие вос­клик­но­ве­ние (Пс 88:16).

Сего­дня же, заходя в новый мона­стырь, я прежде всего загля­ды­ваю в глаза мона­хам: не посе­ли­лась ли там застыв­шая миро­вая печаль. Если да — зна­чит, что в этой оби­тели людей не обна­де­жи­вают, а пугают. О таких мона­сты­рях при­ход­ские свя­щен­ники, напут­ствуя туда своих при­хо­жан на палом­ни­че­ство, пре­ду­пре­ждают: к свя­ты­ням при­ло­жись, а мона­хов не слу­шай! [389]

Вот ана­ло­гич­ное вос­по­ми­на­ние мит­ро­по­лита Кирилла: «Лет шести-семи от роду я был при­ве­зен роди­те­лями в Псково-Печер­ский мона­стырь к извест­ному в то время старцу Симеону. Помню, я страшно боялся этого старца, его кельи. Но вот повели меня к нему, в высе­чен­ную в горе келью близ Успен­ского собора. Войдя в поме­ще­ние с малень­ким око­шеч­ком, я уви­дел выхо­дя­щего мне навстречу из дру­гой ком­наты ста­ричка в свет­лом под­ряс­ничке. Этот чело­век словно све­тился, зна­ете, как будто солнце загля­нуло в тень. Радост­ным, весе­лым, све­тя­щимся был ста­рец Симеон, и это теп­лое вос­по­ми­на­ние о встрече с ним я сохраню до конца своих дней. Тогда я ска­зал себе, что это, навер­ное, и есть свя­той чело­век. Хри­сти­ан­ство — это веч­ная радость, но не наро­чи­тая сто­дол­ла­ро­вая улыбка, а неоску­де­ва­ю­щее радо­ва­ние о Гос­поде и мире Божием. Прямо про­ти­во­по­лож­ный и зна­чи­тельно более рас­про­стра­нен­ный слу­чай — одежда в черно-серо-корич­не­вой гамме, мрач­ное выра­же­ние лица, ни тени улыбки. Какое радо­ва­ние, разве это можно веру­ю­щему чело­веку? У меня есть род­ствен­ница, кото­рая меня по теле­фону все корит: “Почему ты улы­ба­ешься, высту­пая по теле­ви­де­нию? Архи­ерею не пола­га­ется улы­баться”. Это глу­боко оши­боч­ное пред­став­ле­ние о том, каким дол­жен быть облик хри­сти­а­нина. Взгляд веру­ю­щего чело­века на жизнь отли­ча­ется спо­кой­ствием и муд­ро­стью, а вера сооб­щает внут­рен­нюю радость. У веру­ю­щего во Хри­ста нет при­чины посы­пать главу пеп­лом. Мы должны быть сво­бодны от необ­хо­ди­мо­сти соот­вет­ство­вать лож­ному, фари­сей­скому пони­ма­нию бла­го­об­ра­зия. Рав­ным обра­зом не сле­дует и при­хо­дя­щих в Цер­ковь моло­дых людей ста­вить в жест­кие огра­ни­чи­ва­ю­щие рамки: отныне оде­ваться сле­дует так, а не иначе, о весе­лье и радо­сти надо забыть, от заня­тий спор­том отка­заться, свет­скую музыку больше не слу­шать. Потому что, ско­вы­вая всеми воз­мож­ными спо­со­бами сво­боду дви­же­ния вновь при­шед­ших бра­тьев и сестер, мы не только совер­шаем недо­пу­сти­мое и нера­зум­ное наси­лие над их волей, но и соб­ствен­ными руками оттал­ки­ваем от Церкви людей, ищу­щих Хри­сто­вой Истины. И чем мы в этом слу­чае лучше иудей­ских закон­ни­ков, воз­ла­гав­ших на свой народ “бре­мена неудо­бо­но­си­мые” (Лк 11:46)? Хри­стос ска­зал им: “Вы — как гробы скры­тые, над кото­рыми люди ходят и не знают того” (Лк 11:44). Да не про­зву­чат и над нашими гла­вами тако­вые сло­веса в час вели­кого суда наших дел» [390].

Так почему же сего­дня устав­ным выра­же­нием лица у слиш­ком замет­ной части наших при­хо­жан счи­та­ются тоск­ли­вые глаза бассет-хаунда?

Почему столь мрачны наши одежды? Один из зна­ков ката­строфы, кото­рая с нами про­изо­шла, это рево­лю­ция в цер­ковно-наци­о­наль­ном костюме (наци­о­наль­ный костюм и цер­ков­ное пла­тье для меня одно и то же, ибо с нацией можно встре­титься только в храме, а не в метро). Если в XIX веке жен­щины оде­вали в храм самые яркие, самые сара­фа­ни­стые пла­тья [391], то сего­дня, напро­тив, пре­об­ла­дают черно-корич­не­вые тона. А где зна­ме­ни­тые «белые пла­точки»? Срав­ните фото­гра­фии цер­ков­ных служб соро­ка­лет­ней дав­но­сти и совре­мен­ную кар­тину. Именно белых пла­точ­ков в хра­мах стало меньше. Тем­ные цвета стали основ­ными. Вер­ный знак пере­мены рели­ги­оз­ной психологии.

Одна­жды меня потрясло письмо бла­жен­ного Авгу­стина. Он жестко выго­ва­ри­вает одной своей при­хо­жанке — Экди­ции — за то, что та при живом муже стала носить чер­ную одежду вдовы [392]. Такой выго­вор озна­чает, что в пра­во­слав­ных хра­мах пятого сто­ле­тия по одежде можно было опо­знать: это — девица, это муж­няя жена, а это — вдо­вица. Но в наших хра­мах, судя по одежде, теперь все вдо­вицы. Начи­ная с трех­лет­него возраста!

Одно­тонно мрач­ный стиль наших цер­ков­ных одежд озна­чает, что ушла куль­тура празд­ника. И это ката­строфа не мень­шая, чем демо­гра­фи­че­ская. Ушло радост­ное пере­жи­ва­ние наро­дом своей веры. И дам этому народу сердце, иссу­шен­ное печа­лью, взор уны­лый и потух­ший, душу, сне­да­е­мую скор­бью… (Втор 28:65; пере­вод с гре­че­ского [393]).

Вот, читаю как-то кни­жечку об одной ново­яв­лен­ной чудо­твор­ной иконе Божией Матери, и какая-то жен­щина гово­рит в этой бро­шюрке: «Когда чудо­твор­ную икону при­несли к нам в храм, я как ее уви­дела, мне тут же захо­те­лось уме­реть» [394]. Но почему же ей, бед­няжке, не хочется жить и рабо­тать во славу Божией Матери, почему сразу уми­рать? Не слиш­ком ли часто наши «миро­но­сицы» так все и про­дол­жают нести миро и слезы на могилу Того, Кто Все­мо­гущ и Пасхален?

В какой морок мы впали, я вижу по тому, как цер­ков­ные ауди­то­рии реа­ги­руют в слу­чаях, когда обра­ща­ешь к ним про­стой вопрос: «Ска­жите, при каком именно царе-батюшке стро­и­лось так много хра­мов на Руси, как сей­час?». Напо­ми­наю: к началу 90‑х годов в Рос­сии (РСФСР) было порядка трех тысяч дей­ству­ю­щих хра­мов. Сего­дня их — 17 ООО. По тысяче хра­мов в год откры­ва­лось в годы тех «реформ», что при­нято сей­час про­кли­нать! По три храма в день!

Да, боль­шин­ство из них — вос­ста­нов­лены. Но ведь любой стро­и­тель вам ска­жет, что вос­ста­но­вить труд­нее и дороже, чем постро­ить заново. И это не про­сто триуМф.современных стро­и­тель­ных тех­но­ло­гий. Идет воз­рож­де­ние внут­рен­ней жизни Церкви, а не только ее кир­пично-камен­ных оград.

К исходу 2006 года в Рос­сии дей­ство­вало 443 мона­стыря (208 муж­ских и 235 жен­ских), не счи­тая 167 мона­стыр­ских под­во­рий и 45 ски­тов. Всего же в Рус­ской Церкви — 713 монастырей.

А в 1875 году в Рос­сий­ской Импе­рии (т. е. вме­сте с Укра­и­ной, Бело­рус­сией, Гру­зией, Мол­да­вией и т. д.) было 494 мона­стыря (350 муж­ских и 143 жен­ских) [395]. А в 1988 году в Рос­сии было только три с поло­ви­ной мона­стыря: Тро­ице-Сер­ги­ева Лавра, Псково-Печер­ский мона­стырь, Дани­лов мона­стырь в Москве и только начи­нала раз­во­ра­чи­ваться Оптина пустынь. Зна­чит, к концу 90‑х годов темп откры­тия мона­сты­рей достиг сотни в год!

А ведь за каж­дым из нынеш­них насель­ни­ков мона­сты­рей стоит как мини­мум десять тех, кто про­бо­вал подъ­ять мона­ше­ский крест, был послуш­ни­ком (или даже при­нял постриг), но через неко­то­рое время все же ушел в мир. Но давайте обра­тим вни­ма­ние не на неудачу, а на сам факт такой попытки: Гос­подь ведь и наме­ре­ние лоб­зает! Сего­дня в мона­сты­рях Рос­сии около 8 000 чело­век [396]. Зна­чит, десятки тысяч людей в 90‑е годы настолько искренне пере­жи­вали обре­те­ние своей веры, что про­бо­вали идти верх­ним, мона­ше­ским путем! При­ба­вим сюда тысячи моло­дых семи­на­ри­стов, тысячи новых свя­щен­ни­ков, при­шед­ших на при­ходы без семи­нар­ского этапа, десятки тысяч жен­щин, оста­вив­ших мир­ской (пен­си­он­ный) покой или работу и став­ших труд­ни­цами при хра­мах… Нет, отнюдь не только внеш­нее воз­рож­де­ние цер­ков­ной жизни про­ис­хо­дит на наших глазах!

Так вот, когда я задаю вопрос цер­ков­ным ауди­то­риям — когда же еще знала Русь такой мощ­ный и быст­рый подъем цер­ков­ной жизни, то в ответ если и слышу что-то кон­крет­ное, то только сдав­лен­ный шепот: «При Иване Грозном»…

У аввы Доро­фея есть заме­ча­тель­ное напо­ми­на­ние: «Каж­дый полу­чает вред или пользу от сво­его душев­ного устро­е­ния, и никто дру­гой не может повре­дить ему; но если мы и полу­чаем вред, то вред сей про­ис­хо­дит, как я ска­зал, от устро­е­ния души нашей. Поло­жим, что кому-нибудь из город­ских жите­лей слу­чи­лось сто­ять ночью на неко­то­ром месте. И вот мимо него идут три чело­века. Один думает о нем, что он ждет кого-нибудь, дабы пойти и соде­лать блуд; дру­гой думает, что он вор; а тре­тий думает, что он позвал из ближ­него дома неко­его друга сво­его и дожи­да­ется, чтобы вме­сте с ним пойти куда-нибудь в цер­ковь помо­литься. Вот трое видели одного итого же чело­века, на одном и том же месте, однако эти трое не соста­вили о нем одного и того же мне­ния; но один поду­мал одно, дру­гой дру­гое, тре­тий еще иное, и оче­видно, что каж­дый сооб­разно со своим устро­е­нием» [397]. Как тут не вспом­нить вет­хо­за­вет­ного муд­реца — Видяй право поми­ло­ван будет (Притч 28:13, цер­ковно-сла­вян­ский перевод).

Так что же с нами про­изо­шло, что мы пред­по­чи­таем копить печа­ля­щие нас самих слухи и не заме­чать радост­ных пере­мен? Жизнь таких людей пре­красно опи­сана Тол­ки­е­ном в «Силь­ма­рил­ли­оне». «Тем­ный лорд» Мор­гот пле­нил доб­лест­ного воина Хурина. Но не убил. «Горька была доля Хурина, ибо все, что узна­вал Мор­гот об испол­не­нии своих лихо­дей­ских замыс­лов, ста­но­ви­лось извест­ным и Хурину: только ложь была пере­ме­шана с прав­дой, и все, что ни было доб­рого, скры­ва­лось либо иска­жа­лось… И тогда мол­вила Мелиан: “О Хурин, Мор­гот оплел тебя чарами, ибо тот, кто взи­рает на мир гла­зами Врага, желая или не желая того, видит все искаженным”».

В цер­ков­ной среде доб­рые слухи гас­нут, а вот печаль­ные, пуга­ю­щие — быст­рее ско­ро­сти звука. И это уже наш диа­гноз. Готов­ность всего бояться и всё осуж­дать — это при­знак болезни, духов­ной болезни и ста­ре­ния. Мы стали похожи на Сви­де­те­лей Иеговы. У них в конце каж­дого жур­наль­чика обя­за­тельно поме­щен спи­сок пло­хих ново­стей, при­зван­ных под­твер­ждать бли­зость конца света. Если все должно погиб­нуть не позже чем после­зав­тра — зна­чит, и сего­дня всё уже очень плохо. Всё должно быть плохо. «Док­тор ска­зал в морг, зна­чит, — в морг».

Впро­чем, отец Сера­фим (Роуз) в эми­грант­ских кру­гах, осуж­дав­ших Мос­ков­скую Пат­ри­ар­хию, видел эту беду раньше: «Они постро­или себе карьеру в Церкви на зыб­ком, хотя внешне и кра­си­вом фун­да­менте: на пред­по­сылке, будто глав­ная опас­ность для Церкви в недо­ста­точ­ной стро­го­сти. Но нет, истин­ная опас­ность сокрыта глубже — это потеря аро­мата Пра­во­сла­вия, чему они сами и спо­соб­ствуют, несмотря на всю свою стро­гость» [398].

«Аро­мат Пра­во­сла­вия» можно пере­дать одним див­ным цер­ков­но­сла­вян­ским сло­вом — радо­сто­пе­ча­лие. Радость без печали — это бап­ти­сты и хариз­маты, кото­рых народ уже про­звал «хал­ли­лу­ями». Печаль без радо­сти — это шизо­фре­ния. А Пра­во­сла­вие не то и не дру­гое. Пра­во­сла­вие — это радость со сле­зами на гла­зах. Это — «вера, пол­ная тре­воги» [399]. Люди не должны пре­вра­щаться в какие-то мут­ные стек­лышки, не спо­соб­ные отра­зить Свет Господа.

Увы, слиш­ком мно­гие наши про­по­веди и изда­ния напи­саны лишь тремя крас­ками, при? чем теми, кото­рым как раз не должно бы быть места в пра­во­сла­вии: а) идео­ло­ги­че­ский пусто­звон («пре­пре­хом, побе­ди­хом!»; б) мерт­во­рож­ден­ный кан­це­ля­ризм; в) страхи и стоны.

И только улыбки, «мис­си­о­нер­ской при­вет­ли­во­сти» почти не встретишь.

А кому же в этом мире и радо­ваться, как не христианам!

В декабре 2003 года в Сара­тове на улице под­хо­дит ко мне жен­щина с 10-лет­ним маль­чи­ком. «Батюшка, бла­го­сло­вите меня сына на отчитку в мона­стырь отвезти!». Жен­щина завер­нута в три платка, глаза тоск­ли­вые. Маль­чик стоит тоже вполне усми­рен­ный и груст­ный… «А что, — спра­ши­ваю в ответ, — у него разве есть при­знаки одер­жи­мо­сти? Он лает при чте­нии Еван­ге­лия, кусает свя­щен­ни­ков?.. В чем его одер­жи­мость?» — «А он меня не слушается!».

Понятно. Замо­лен­ная мама при­знак роста сво­его сына и его муж­ской при­роды сочла за при­знак его бес­но­ва­то­сти. Гово­рить бес­по­лезно. Пово­ро­чи­ва­юсь к ребенку, накло­ня­юсь к нему и шепчу: «Я тебе сей­час скажу одну вещь, а ты мне ответь на нее, ладно?». Полу­чив мол­ча­ли­вый кивок, говорю: «Хри­стос Вос­кресе!». Про­ка­те­хи­зи­ро­ван­ное дите огры­за­ется заучен­ным шепо­том: «Воис­тину вос­кресе…». «Не, — говорю, — такне годится. Давай громко!..». На чет­вер­той попытке я пожа­лел, что я не Тер­ми­на­тор. В смысле что у меня в глазу нет посто­янно вклю­чен­ной видео­ка­меры. Потому что это была див­ная кар­тина: маль­чик на всю улицу про­кри­чал «Воис­тину вос­кресе!» — и… В общем, был Гэн­дальф серый, а стал Гэн­дальф белый. Мгно­вен­ное пре­об­ра­же­ние. Снова миру пред­стал радост­ный нор­маль­ный ребе­нок, сбро­сив­ший с себя искус­ствен­ную кожу преж­де­вре­мен­ного исихазма.

Такого же счаст­ли­вого чело­века я видел вес­ной 2002 года в казан­ском Раиф­ском мона­стыре. Это был пяти­лет­ний маль­чик, подо­бран­ный мона­хами: он спал на вок­зале в коробке из-под обуви. Ну так вот, мы посмот­рели друг другу в глаза, и этот счаст­ли­вый Кирюша взды­хает и шеп­чет: «Хочешь, я тебе покажу самое доро­гое, что у меня есть?». И пока­зы­вает зим­ние сапожки, кото­рые ему пода­рили монахи: пер­вая в жизни вещь, ему пода­рен­ная! При­чем он хохо­чет от сча­стья, ну и я с ним. И дело не в сапож­ках. Про­сто кли­мат жизни в этом мона­стыре — хоро­ший. Там люди инте­ресны друг другу и друг другу рады.

Таков кри­те­рий душев­ного и духов­ного здо­ро­вья: уметь заме­чать доб­рое и быть бла­го­дар­ным за него.

Но вой­дите с видео­ка­ме­рой в обыч­ный наш храм и сни­мите поли­е­лей в суб­боту вече­ром. Празд­ник. Хор гре­мит «Хва­лите имя Гос­подне». Дома же при про­смотре записи отклю­чите звук. И кар­тинку с лицами при­хо­жан пока­жите любому сто­рон­нему чело­веку (а лучше свет­скому пси­хи­атру) и спро­сите — что, по-Вашему, делают эти люди? Раду­ются они, ликуют или же уны­вают и скор­бят? Или попро­буйте нало­жить туда дру­гой звук, ска­жем, из мира Вели­кого поста: «На реках Вави­лон­ских тамо седо­хом и пла­ка­хом». В каком слу­чае будет боль­шее соот­вет­ствие видео­ряда и саунда?

Что мы чер­паем из нашей веры — скорбь или радость? Право-сла­вя­щие мы или право-ску­ля­щие? Мне очень дорог такой рас­сказ из Древ­него Пате­рика. Два моло­дых послуш­ника пошли в город, там нагре­шили, воз­вра­ща­ются в мона­стырь и каются. Старцы опре­де­ляют епи­ти­мью, каж­дого запи­рают в отдель­ной келье: кай­тесь, моли­тесь. Через неделю откры­вают дверь пер­вого монаха. Он выхо­дит весь исху­дав­ший, покрас­нев­шие глаза, блед­ные щеки. Спра­ши­вают его: «Что ты делал в эти дни?» — «Я каялся и молил Гос­пода про­стить мой грех». Старцы гово­рят: «Хорошо» — и откры­вают вто­рую келью. Вто­рой монах выхо­дит румя­ный, весе­лый. Спра­ши­вают: «А ты что делал в эти дни?» — «Я молился и бла­го­да­рил Бога за то, что Он про­стил мне мой грех». Старцы посо­ве­ща­лись и ска­зали: «Оба пути равно хороши» [400].

Пони­ма­ете, это ведь вид духов­ной болезни, когда мы, слиш­ком много помня о своих гре­хах, забы­ваем о Боге. Это тоже идол — посто­ян­ная меди­та­ция о себе (пусть даже осу­ди­тель­ная меди­та­ция на тему «какая я сво­лочь»). Да подо­жди, ведь ты к Богу молишься, ты о Боге дол­жен пом­нить, а не о своем прошлом.

В цер­ков­ной тра­ди­ции есть время скорби и время радо­сти. Наш суточ­ный круг молитв полон пока­я­ния. Но на гра­нице Литур­гии исся­кают пока­ян­ные молитвы. Все молитвы Литур­гии — свет­лые: «Бла­го­слови, душе моя, Гос­пода… Хвали, душе моя, Господа».

Кстати, я думаю, одна из при­чин фера­пон­тов­ской контр­ре­во­лю­ции в том, что у нас стали испо­ве­до­ваться во время Литур­гии. Полу­ча­ется абсурд: хор ликует от имени при­част­ни­ков (смысл Литур­гии: «свя­тая — свя­тым»), а сами винов­ники тор­же­ства ску­чи­лись где-то в уголке и там бьют себя по пер­сям и каются. Когда я был семи­на­ри­стом, одна­жды полу­чи­лось так, что испо­ведь затя­ну­лась, и я не успел к при­ча­стию на ран­ней Литур­гии. И тогда решил остаться на позд­нюю обедню. В итоге полу­чи­лось, что я впер­вые про­стоял Литур­гию, на кото­рой при­ча­щался, не в оче­реди на испо­ведь. Грехи мои были уже позади. А При­ча­стие и вся Литур­гия — вот, передо мной. И вдруг Литур­гия рас­кры­лась передо мной в своем лику­ю­щем, радост­ном измерении…

Точно также оса­жи­ва­ется пока­я­ние в лич­ных гре­хах нака­нуне Страст­ной Сед­мицы и Пасхи. За несколько дней до Пасхи пре­кра­ща­ется вели­ко­пост­ная пока­ян­ная молитва Ефрема Сирина, отме­ня­ются зем­ные поклоны (исклю­че­ние Типи­кон делает только для покло­нов перед Пла­ща­ни­цей). Почему огра­ни­чи­ва­ется интен­сив­ность пока­ян­ных молитв? Потому что иначе тварь (твоя память о твоих делах) засло­нит собой память о Творце. Если я все время помню только о себе, о своих гре­хах, зна­чит Бог оста­ется где-то далеко. Вели­кий пост не будет путем к Пасхе, если навстречу ко мне Хри­стос не сде­лает Свой шаг. Сколько бы мы ни кая­лись, если бы Хри­стос не пошел на крест, не были бы мы спа­сены. На Страст­ной сед­мице насту­пают дни, когда ты дол­жен чуть-чуть забыть о себе и вме­сте с Гос­по­дом сле­до­вать за Ним в Иеру­са­лим и дальше на Гол­гофу, во ад и затем к пас­халь­ному вос­кре­се­нию. Теперь ты дол­жен вспо­ми­нать уже не свое про­шлое, а путь тво­его Спасителя.

В Пра­во­сла­вии нужно обре­сти какое-то рав­но­ве­сие между зна­нием сво­его греха и стрем­ле­нием прочь от него — к Богу.

И не слу­чайно в период Вели­кого поста, в пер­вые дни осо­бенно, и в наших молит­вах, и в наших хра­мах царит радост­ная атмо­сфера. Если этой радо­сти при начале Поста нет — зна­чит пока­я­ние наше «пре­лестно». Пре­по­доб­ный Исаак Сирин гово­рил, что пока­я­ние — это тре­пет души перед вра­тами рая. Зна­чит, пока­я­ние в хри­сти­ан­ской тра­ди­ции — это вто­рич­ное чув­ство. Свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский так пояс­нял смысл запо­веди бла­женств бла­женны пла­чу­щие, ибо они уте­шатся: Не вся­кий пла­чу­щий будет уте­шен. Ска­жем, если чело­век пла­чет о потере кошелька, за этот плач он не полу­чит небес­ной награды. А если чело­век пла­чет о своих гре­хах? Нет, и плач о гре­хах несо­вер­ше­нен. Ад полон людьми, кото­рые пла­чут о своих гре­хах, но этот плач не спа­сает. Гри­го­рий Нис­ский пояс­няет: бла­жен чело­век, кото­рый пла­чет о Боге. То есть, этот чело­век когда-то испы­тал радость бого­об­ще­ния, но затем это чув­ство и радость пер­вой любви он утра­тил и мается без этого, и желает вер­нуть Гос­пода в свою душу, в свою жизнь. Такой плач будет уте­шен. Пер­ви­чен свет, вто­рично всё осталь­ное в жизни Православия.

Так именно свет пер­ви­чен в пра­во­слав­ной иконе… Зна­ете, в коми­тете ком­со­мола МГУ я был ответ­ствен­ным за ате­и­сти­че­ское вос­пи­та­ние сту­ден­тов. Но я честно при­зна­юсь: это направ­ле­ние работы я зава­лил. Я орга­ни­зо­вал только три меро­при­я­тия: кон­церт рок­группы «Вос­кре­се­ние» в под­шеф­ном ПТУ, экс­кур­сию в Спасо-Анд­ро­ни­ков мона­стырь в музей ико­но­писи; экс­кур­сию в зал ико­но­писи Тре­тья­ков­ской гал