Второй период. Деятельность Арсения Мацеевича на Ростовской кафедре

Значение ростовского владыки – Встреча – Внешний вид архиерейского дома – Бедность епархии и защита ее интересов Арсением – Резкость его представлений в правительственные учреждения – Выговоры Арсению и запросы от Синода – Арсений на придворных торжествах 1744 года

Весть о приезде Арсения должна была обрадовать ростовцев. После 33-летнего перерыва кафедра в Ростове опять стала митрополичьею. После злосчастного епископа Досифея, четвертованного при Петре Великом, ростовским архиереям давали титул архиепископа²⁸⁵. Нельзя было надеяться, что новый владыка будет постоянно проживать в епархии. Предшественники его, состоя членами Синода, почти всегда отсутствовали из епархии; не было там даже викария их, как предположено было при учреждении Синода. Вместо таких викариев, велено (5 февраля 1724 года) определять приказных²⁸⁶. Прибывший ещё 9 ноября из Москвы от владыки эконом для управления архиерейским домом, иеродиакон Амвросий, стал делать пышные приготовления к торжественной встрече²⁸⁷. В Ростове Амвросий был человек новый, но видимо в устройстве архиерейских церемоний уже опытный. Несколько лет он служил в Нижнем в должности архиерейского секретаря, видал чествования владык и за рубежом. Когда обстановка встречи была готова, сам Амвросий, вместе с несколькими дворянами Ростовского архиерейского дома и с секретарем, Иваном Горицким, выехал 10 декабря в Переяславль для личной встречи митрополита. От Ростова до самой Москвы поставили курьеров для передачи немедленного известия о выезде Арсения. Первая тревога оказалась напрасною: Арсений, действительно, выехал из Москвы; но, заехавши в Троице-Сергиев монастырь, прожил там несколько дней. 20 декабря пришло верное известие, что владыка едет близ Переяславля. Вся свита, с экономом во главе, «побежали» к нему на встречу. Ночью на дороге произошла первая встреча Арсения с пасомыми. На другой день, в 12 верстах от Ростова, встретили его купцы, чтобы взять у него благословение. Приезда его ожидало в Яковлевском монастыре множество горожан, народа и все городское начальство. Владыка, войдя в храм, осенил собравшихся своим благословением и прошел в настоятельские покои. Здесь ему явился Ростовский воевода Кисловский с канцелярскими служителями.

На другой день настоятельские кельи с утра осаждались народом, желающим посмотреть на нового владыку. Внутрь дома допускалось одно только духовенство. За то пасомые могли его видеть в тот же день у службы, совершаемой архимандритом. По окончании службы, он сам совершил панихиду по погребенном здесь митрополите Димитрии, умершем в 1709 году. Другие почившие святители не помянуты молитвенным приветствием своего нового преемника потому, что похоронены были не здесь, а в городском соборе. Народ неотступно следовал за ним из храма до самых покоев, куда прошло опять одно духовенство.

Вслед за тем совершилось оригинальное торжественное вступление Арсения в управление епархиею. Утром раздалось 5 пушечных выстрелов. По этому сигналу из гор. Ростова выехал эконом архиерейского дома в следующем церемониальном шествии. Сначала ехали 10 человек дворян в богатом убранстве, за ними карета эконома в четверку лошадей, затем, следовали архиерейские управители и служители в санях и верхом на лошадях. По прибытии поезда в Яковлевский монастырь эконом явился к владыке и говорил речь о том, чтобы он изволил переселиться в свои архиерейские палаты. Владыка его благословил и высказал намерение в 2 часа дня ехать в соборную церковь. Наконец, начался въезд Арсения в Ростов. Пред его каретою, запряженною 6 лошадьми, особый служитель вез на виду всех золотой (золоченый) жезл, украшенный драгоценными камнями. Вслед за ним ехали дворяне, в числе 20 человек. Сам Арсений сидел в особенной карете, одетый в белый клобук и архиерейскую мантию. Карету окружали придворные лакеи, а назади её ехало верхом 6 дворян. Карету эконома и архидиакона тоже сопровождали придворные лакеи. Власти и управители сопровождали владыку в таком множестве, что ряд карет, запряженных в 2, 4 и 6 лошадей, растянулся по дороге на протяжении полуверсты. Во всех ростовских приходских и монастырских церквах звон не прерывался во все время шествия. У храма Петра и Павла в Ростове Арсения, вместе с городским духовенством, встретили власти, дворяне и офицеры. Митрополит взошел в церковь, облачился и служил тут молебен. Следуя далее, в городских воротах он читал Евангелие и молитву, в которой ниспосылалось благословение граду и людям²⁸⁸. При этом раздался залп из 9 пушек. В соборе началась литургия. Во время литургии митрополит говорил приветственное слово к новой своей пастве. По окончании службы, он с торжеством вступил в свой архиерейский дом. Тут опять устроили ему встречу у Святых Ворот, при входе в архиерейский дом: эконом держал икону, управитель Иван Горицкий – хлеб-соль, а из пушек дали новый залп. Самый путь к дому устлан коврами и лимонными листьями, по сторонам его поставили зеленые хвойные деревья. В крестовой палате владыке опять поднесли хлеб-соль. Торжество закончилось многолюдным на 10 столов для духовных и знатных светских лиц обильным обедом. Во время тостов производили салюты из 23 пушек и, вообще, палили во весь день, а ночью зажгли иллюминацию из разноцветных плошек, освещавших палаты, балясы, крепость с домами, древние стенные башни, и пускали вверх ракеты. Народ радовался и дивился такой редкой встрече²⁸⁹.

Сан митрополита соответствовал значению, богатству и привилегиям Ростовской кафедры. У Арсения было 58 предшественников по кафедре²⁹⁰. Значение владыки здесь наживалось веками; он имел громадное влияние на жизнь полночных стран, нося титул «ростовского, ярославского и устюжского». Ростовского владыку принимали в северных городах, как «государя»²⁹¹. Ему принадлежали с XI по XVIII век суд и дани со всех церквей северного края, утверждение советных грамот причта и проч. Ростов для поклонения местным святыням посещали царские особы. В Ростовскую Архиерейскую казну обращались и за деньгами в случае острой государственной нужды; так в конце XVII века, по царским указам, взято 15 000 рублей²⁹² Архиепископ Георгий Дашков²⁹³, заправляя всеми делами в Синоде, правил епархиею издали. Он был освобожден от общей зависимости Коллегии Экономии и никому не давал отчета в доходах с церковных своих вотчин²⁹⁴. Архиепископ Иоаким состоял с 1732 года старшим членом Московской Синодальной Конторы; после он был присутствующим в Канцелярии синодального управления (до 1735 г.) и, судя по его резолюциям, заведовал Синодальным Казенным Приказом²⁹⁵.

Милости императрицы Елизаветы Петровны к Арсению давали и ему надежду поддерживать авторитетное значение Ростовской кафедры. «Архиерейский дом» был центром управления всей епархии, куда все обращались за судом, расправою, назначениями и распоряжениями. Приказы по разным отраслям епархиального управления были только подручными учреждениями владыки²⁹⁶.

Однако, при первом беглом взгляде на свой архиерейский дом, вступившему в него новому владыке, нельзя было не заметить, что здесь больше пищи для хозяйственных хлопот, чем для честолюбивых планов. Внешний вид архиерейского дома далеко не соответствовал славе его, как пышного центра религиозной жизни. Строения возбуждали одну тревогу. При двухтысячных колоколах, звонницы были ветхи²⁹⁷. В величественном снаружи соборном храме внутренняя его живопись носила следы давнего (1730 года) пожара. На лестницах, ведущих в «верхния церкви», кидалось в глаза отсутствие перил, давно обвалившихся. Многие дома, службы и даже храмы имели слюдяные стекла, а иные темными пятнами зияли без рам. Разваливались Святые Ворота, у которых встречали Арсения, стены, строение, с величественных Кремлевских башен слезала крыша; каменное строение крыто «дранью». Богатым представлялся архиерейский дом только издали, в глазах завистливых людей; несмотря на 16 527 душ крепостных крестьян, на всем лежал отпечаток бедности. Бедность происходила оттого, что, тогда как на государственные надобности была дробная единица обложения, – с души, на духовную власть сбор шел не с души, а по старому – со двора; дворов было только 4 412²⁹⁸. Все 16 527 душ, были заопределенными. Вносили в Коллегию Экономии все, что получали с них²⁹⁹, так что, при богатых доходах с епархии, часто нечем было уплатить великому господину, т. е. архиерею. – 100 р. годового жалованья. У Арсения невольно вырывались такие сетования: «в том то и горе наше, что дом архиерейский считают, как дом царский, как прежде бывало, а у нас – ничего!»³⁰⁰

Вследствие своего столкновения в Москве с требованием Коллегии Экономии порций и помещений для инвалидов, Арсений первое внимание обратил на монастыри. При первом знакомстве с епархией нельзя было не заметить, что всех властей монастырских и церковных давила одна забота – выполнить для Коллегии Экономии сборы окладные, венечные, особенно недоимки. В монастырских палатах жило «не столько монахов, сколько солдат», что составляло обязательную натуральную повинность обители. В одном Спасо-Ярославском монастыре солдат было около 70³⁰¹. Государственные соображения сковали в своеобразную семью солдата и монаха, не имевших, в сущности, ничего общего, кроме пищи. Монахи тяготились воинами, заставлявшими их делиться своим помещением и содержанием. Солдаты, часто увечные и почти все престарелые, не делили монастырских трудов. Иные от бездельничанья пьянствовали в обители, вздорили, переносили за стены всякие дрязги и кляузы, до оказывания страшного «слова и дела» – включительно³⁰². Кроме отставных военных, в монастырях много было умалишенных, за которыми требовался от монастыря уход³⁰³. Самые надежные здания, построенные для спокойного монашеского житья, отведены были под тюрьмы, где, кроме убийц, преступников и провинившихся монахов, сидели скованные раскольники, изливавшие свое негодование на невольных тюремщиков. Высший надзор за всем этим муравейником лежал на владыке³⁰⁴. Так в архиерейском подворье Борисоглебского монастыря новую избу в 1734 году заняли колодниками с караульными. Затем, Воеводская Канцелярия устроила тут застенок. Так как из за этого нельзя было совершать и службы, то архиепископ Иоаким 1738 года просил свести колодников из монастыря и уничтожить застенок; но его не слушали. В 1743 г. Арсений распорядился послать промеморию в Воеводскую Канцелярию, чтобы монастырские здания немедленно очищали от колодников³⁰⁵.

Арсений видел причину бедности своей епархии не в случайных опущениях домоправителей, а в отношении светских властей к Церкви. В устройстве страшных застенков для пытки преступников³⁰⁶ подле самых храмов, в церковных зданиях, нельзя было не видеть, с какою беззастенчивостью кто-то, чуждый молитвенному настроению, распоряжается тут. Везде в Ростове видно было то же порабощение Церкви, что и в Сибири. Ещё святитель Димитрий возмущался, когда отчаянные крики на правежах вблизи храмов мешали богослужению³⁰⁷. Принципиальная решимость Арсения бороться «с нахальными приметками» нашла здесь соответствующую почву. Все ему давало новые толчки для борьбы с Коллегией Экономии за церковную независимость и скудные свои средства: и поборы туда, и указания подчиненных³⁰⁸. Ранее, в сибирских и московских протестах в нём сказался малороссиянин, привыкший к борьбе за независимость, теперь в Ростове у него проснулась озабоченность хозяина. О своей материальной нужде он извещает Синод, при этом, представляет подробные доказательства материального и нравственного принижения Церкви. На запрос Сената от 18 октября 1742 г. о причинах отказа принять инвалидов в ростовские монастыри, Арсений теперь объясняет эти причины так³⁰⁹. Коллегия Экономии доносила Сенату о хлебных остатках в ростовских монастырях, но такое доношение, по проверке, оказалось самым «посягательным и неправдивым». Если ранее и были остатки хлеба, то теперь их нет, так как людей там, благодаря милостям государыни, увеличилось: по манифесту, много расстриженных монахов возвращается в обители; позволено также принимать монашество и вновь³¹⁰, так что об остатках хлеба не может быть и речи. Состояние монашества таково, что само говорит за себя, если писать о нём «без всякого похлебства и богомерзкого посягательства, по христианской справедливости». Всех годовых монашеских порций 562; из них пятирублевых – 339, прочие же от 4 руб. 90 коп. до 1 рубля³¹¹. Что тут делит монаху с солдатами? Этого сделать и совесть не допустит, а в особенности обидеть монаха, получающего 2 рубля и даже 1 рубль годового пропитания. Во всех ростовских монастырях монахи занимают лишь 306 порций, все остальное отдано солдатам, из которых многие и послушания не исполняют, и туне хлеб едят. Их уже предовольно в епархии на пропитании и вины за собой в непринятии новых не признаю, так как обидеть нищих монахов совесть не позволяет. – «Что мною усмотрено, например, в Толгском монастыре, продолжает Арсений, то кто бы ни увидал там положение монахов, – всякому будет нестерпимо их жалко». Все доходы отбираются у них в Коллегию Экономии; а монастырские крестьяне ничего не дают, отправляя только сделье; Коллегия же Экономии и ныне не оставляет монастырь тот в покое. Если бы и средства на содержание вновь насылаемых солдат в епархии были, то принять их все же нельзя, – для них нет помещений в обветшавших строениях. На поправки зданий просить денег из Коллегии Экономии трудно: столько не получишь, сколько издержишь по хлопотам, да ещё «наволочишься беспутно». Все это, заключает Арсений, оставляю правосудию Божию и усмотрению Св. Синода.

Почти одновременно со своим ответом на запрос Сената о причинах непринятия солдат, Арсений уличает пред Синодом Коллегию Экономии в том, что она вторично взыскивает платежи с Петровского и Спасского монастырей в свою пользу. Благодаря тому, что Синод получил такие же жалобы на Коллегию Экономии и из других епархий, этот доклад Арсения, а равно как и о скудости средств, представили в Сенат³¹². Ответ на горячие заявления Арсения получился в том же октябре: из Синода послали ему указ с прописанием требования Сената, чтобы уразительных речей впредь при доношениях своих отнюдь ему не употреблять³¹³. Однако, с неопровержимыми доводами его не могли не согласиться. – Такую же картину безотрадного состояния хозяйства в монастырях Арсений описал по поводу доноса солдата Лисина. Лисин, беглый солдат, живший в ростовском монастыре, в августе подал в Синод донос, что в Ростовском архиерейском доме распоряжается всем архидиакон Иоанникий, не имеющий даже посвящения. Этот Иоанникий, будто бы, разогнал школу в Ростове, подписывается под указами и самовольно наградил канцелярских служителей шпагами. В Синод тотчас затребовали из Ростова объяснений. Арсений отвечал, что Иоанникий, действительно не произведен по чиновнику, «но токмо от моего смирения архидиаконом наречен»: так бывает у других архиереев, потому что молитва производства во архидиакона и диакона одна и та же; Иоанникий ничем в архиерейском доме не управляет- и под указами не подписывается; шпаги служителям носить приказал он сам, Арсений, по случаю радостного объявления наследника престола, по прежним указам и примерам; равно не Иоанникий делал разбор ученикам; уволены ученики излишние, при введении славянограмматической школы, вместо латинской, содержать которую не стало средств. – Вскоре после доноса Лисин был лишен порции в монастыре, как говорил Арсений: за самовольную отлучку и беспокойство он сам себя лишил жалованья. Лисин не унимался. Приехавши в Петербург, он опять подал в Синод жалобы на ростовские непорядки, – на то, что уже 11 месяцев ему не дают жалованья, что Арсений отрешил его от монастыря за то только, что им послано донесение в Синод о непорядочных поступках архидиакона Иоанникия и келейника Федора Никифорова³¹⁴.

Арсений опять принужден был повторять пред Синодом, что все монашеские порции в Авраамиевом монастыре, куда Лисин просится, – заняты и принять туда Лисина нельзя. Нет для него и помещения: Арсений «самоперсонально» осматривал монастырь и не находит возможности помещать туда солдат, так как самому настоятелю отведена одна келья, да и та ветхая, а о братских кельях, об ограде, пострадавшей от пожара 1730 г., и говорить нечего: так они жалки³¹⁵.

В Сенате признали на этот раз силу за доводами Арсения и в сентябре отдали Коллегии Экономии приказание тщательно разузнавать и, если порций подлинно нет в ростовских монастырях для солдат, то перевести их в другую епархию. Кроме того, членам Коллегии Экономии сделано от Сената внушение и чрез Синод³¹⁶ – впредь поступать с распределением солдат осмотрительно. – Лисин в Петербурге добился того, что из средств Синода ему выдали деньги на проезд до Москвы³¹⁷, чтобы он просил там себе денег из Сената³¹⁸; после его вывели в Островский монастырь. 13 сентября 1743 г. из Сената послали в ту же Коллегию ещё предупреждение и выговор, чтобы и других инвалидов, неотступно просящих содержание, не отправлять в ростовские монастыри, когда там порций нет, и, вообще, поступать осмотрительно. А так как в доношении Ростовского митрополита есть «речи уразительные» и так как ещё в 1742 г., 12 октября, ему было запрещено употреблять их в деловых сношениях, то Синоду предложено вновь учинить запрещение таких речей, иначе будет донесено её величеству.

Не задолго пред этим члены Синода читали доношение Арсения с такими же несдержанными речами и по своему адресу. Содержалась в Угличском Богоявленском девичьем монастыре сумасшедшая служанка графини Шафировой, присланная туда из Тайной Канцелярии. Теперь она выздоровела. Куда её отправить? Арсений, не задумываясь, послал ее в самый Синод. Когда женщину доставили туда, то синодальные члены пришли в изумление и раздражение и приняли меры опять сдать ее в Контору Тайной Канцелярии. Поступок Арсения они нашли дерзким. «Что за скудостью монастыря нечем довольствовать колодницу, то это не резон, ибо таких указов, чтобы из монастырей колодников в Синод посылать, – нет», писали Арсению из Синода, подтверждая ему, чтобы впредь в подобных случаях поступал осторожно³¹⁹.

Выселяя колодников из монастырей, Арсений менее всего был расположен принимать их вновь, если бы их послали даже при указе Синода. Велико было его раздражение, когда 9 марта 1743 года ему прислали из Провинциальной Ярославской Канцелярии нового колодника, сумасшедшего Крылова, для водворения в Спасо-Ярославский монастырь.

На этот раз Арсений пишет в Ярославль приказным Провинциальной Канцелярии сначала, как своим пасомым, в назидательном тоне, что в 1723 году сумасбродов посылать в монастыри отречено, а по указу 1741 г. 13 дек. все распоряжения Петра I велено крепко содержать. По петровскому указу, «не токмо продерзателя или смертельных убийц, но и просто сумасбродов та посылка в монастыри, яко в места честные и святые, отречена». Из христианского установления, а равно из высочайших указов видно, что «монастыри устроены и снабдены награждением для пребывания богоугодного честных и беспорочных и неподозрительных лиц, вечного спасения желающих, отдавших совсем себя и посвятивших всю жизнь свою на службу Богу; они – суть, потому, места святые и освященные на всегдашнюю службу Богу, а не для содержания сумасбродов, воров, смертных убийц и колодников, для которых есть устроенных, по их заслугам, острогов, и тюрем, и арестантских изб, для содержания и хранения их в светской команде». С этой промеморией Арсений послал Крылова обратно.

Об отказе Арсения принять колодника и ответе его пошло особое донесение из Ярославля в Московскую Тайную Канцелярию, так как Крылов послан в Ярославль оттуда. Из Тайной донесли обо всем в Синод; при чем напоминали, что после петровского указа 1728 г. о не-посылании колодников в монастыри вышли указы императрицы Екатерины I, 1727 г. 15 марта, и Анны Петровны, 1735 г. 6 сентября; их должен знать Арсений, как член Синода. Затем Тайная высказывает следующее свое недоумение; в промемории Ростовского архиерея упоминается зачем-то о ворах и убийцах, что де для них есть тюрьмы; в означенных указах про это речи нет: там приказано ссылать в монастыри только престарелых и в уме поврежденных колодников, без упоминания о ворах и смертоубийцах. В заключение, Тайная Канцелярия предлагает Синоду принять Крылова в монастырь близ Ярославля и подтвердить всем архиереям о принятии впредь в монастыри колодников из Тайной, чтобы не было напрасной переписки.

В Синоде пошли справки. У синодальных членов тоже не было охоты принимать на себя снова обязанность содержать сумасшедших. По их справке оказалось именно так, как писал Арсений. Петр Великий 1723 г. освободил обители от этой тяжелой обязанности. Но в 1727 г. Верховный Совет велел снова принимать в монастыри колодников, так как распоряжение Петра I было только на словах и сообщено в Синод устно Ф. Прокоповичем. Синод немедленно стал просить у государыни, как о милости, отметить эту повинность, так как в монастырях, особенно в заопределенных, стало мало служек и доходов: смотреть там за колодниками некому. Дошла ли эта просьба до верховников, Синоду оставалось неизвестным, а колодников все продолжали насылать в монастыри. Чрез 7 лет Синод снова повторил свою просьбу, ссылаясь на тот же петровский указ 1723 г. После кончины Петра II Ф. Прокопович имел разговор с страшным начальником Тайной Канцелярии, А. И. Ушаковым, прося не рассылать более сумасбродов по монастырям, а отвести для них один, например, Александро-Свирский, монастырь. В ответ на это вышел высочайший указ 1735 г. 5 сент., по поводу необходимости пристроить пяти в уме поврежденных колодников. Этим указом велено их препроводить в Синод, да и впредь посылать таковых в Синод же. 24 марта 1735 года Синод постановил донести царице, что Петр Великий не без причины отрёк такую монастырскую повинность: ему стало тогда известное положение заопределенных монастырей. Таково же положение их и теперь. Там нет и служителей для караула сумасшедших. С приездом Арсения из Сибири в Москву, во время борьбы его с Коллегиею Экономии, вопрос о колодниках принял новое направление. В Синоде не стали вовсе принимать их из Тайной под предлогом, что все доходы у духовенства отобраны в Коллегию Экономии и на пересылку их по монастырям у Синода денег нет; монастырям от такой повинности большая тягость, так как число колодников увеличивается и много людей там занято караулом их. Синод согласился только посылать указы в епархии о принятии их, а от рассылки самых колодников отказался. В то время Арсений хлопотал в самом дворце об совершенной отмене повинности. Тогда в Тайной решили отсылать колодников сначала в Коллегию Экономии, а последние должны распределять по обителям, где кормить их оставшимися порциями, караулить же их отставным солдатам. – Синод счел и это немалою тягостию, так как лишних порций в монастырях нет; он заподозрил, что Коллегия станет посылать колодников и в московские монастыри. Наконец 1743 г. 31 марта, по отъезде Арсения из Москвы, Синод опять согласился принимать колодников в дальние монастыри, но склонен был снова просить императрицу об отмене подобной повинности. Однако, теперь он решил пока успокоить Тайную, уведомлением, что Крылов будет принят, но впредь обещал принимать только в том случае, «если дозволят преосвященные». В Синоде согласились с мнением Тайной, что Ростовский архиерей привнес слова «о ворах и смертоубийцах» неосмотрительно, так как таких слов в указах 1727 и 1735 гг. нет, он уведомляет о своем постановлении впредь ему в письменных сношениях с коллегиями этого не делать. В то же время Арсению из Синода послали приказ, что хотя он колодника Крылова «принять приказать не благоволил», но теперь, «по изобретению, принять велеть», как и вообще должно принимать их всем архиереям до указу; упомянули, чтобы он впредь не употреблял неосмотрительных выражений, какие допустил в промемории к Ярославской Провинциальной Канцелярии; извещали его, что Синод сам теперь подаст к императрице представление об отмене тюремной повинности.

Из Ярославской Провинциальной Канцелярии после этого не замедлили снова привести Крылова в Домовую Архиерейскую Контору в Ярославле для сдачи духовным властям. В Конторе случился сам митрополит. Крылов был лично им допрошен, признан здоровым и тут же дал подписку в том, что он здоров. Из Воеводской Канцелярии немедленно было вытребовано Арсением дело о преступлении его. На другой день его опять препроводили обратно в Провинциальную Канцелярию, а в Синод Арсений послал резкое объяснение. Он заявляет, что отнюдь не считает себя виновным за то, что не принял Крылова в монастырь и высказал свой взгляд о распределении воров и убийц по монастырям. Крылов – смертоубийца, он убил свою жену. Нас не касается вопрос, – говорит он далее, – в уме ли он тогда находился, но ярославские граждане знают его и уверяют, что он был в уме, каковым показался и мне теперь, так что указы 1727 и 1735 гг. к нему не применимы: он – сознательный убийца. Не-следовало мне его принимать, хотя бы он был и сумасшедший, так как в указах велено принимать «в уме поврежденных престарелых», а Крылов не престарелый, имеет меньше 40 л. от роду. Воеводская Канцелярия тоже не права, пославши его прямо в монастырь, без определения на то Синода. Но если бы и Синод определил Крылова в монастырь, то даже тогда исполнять это сомнительно и опасно. Есть высочайшее распоряжение петровские указы выполнять неотменно, а послепетровские исполнять «с разбором», так как не все они «состоянию и пользе государственной соответствуют». Указы 1727 и 1735 гг. не соответствуют нынешнему времени, а распоряжение государыни об исполнении указов Петра I устраняет их. Каким образом, послепетровские указы теперь кажутся благопотребными для Синода, непонятно; равно и определение Синода выполнять их «я скудодумием своим не могу рассудить», а потому прошу наставления, пишет с иронией Арсений. По моему, продолжает он, первая государственная польза – это благопотребность благочестия. Если набрать в монастыри сумасшедших, да ещё воров и убийц, или притворяющихся сумасшедшими, то что же это будет за созидание благочестия? Обители, устроенные для содержания ангельского чина, будут «каторжными жилищами и разбойников вертепами». Определение Синода исполнять аннинские указы: 1) «зело неосмотрительное и 2) продерзостное», если станем говорить про них без лицемерия и простодушным сердцем, как говорил апостол Павел апостолу Петру.

3. Оно несогласно даже с самыми указами 1727 и 1735 гг., так как по монастырям распределять велено не архиерею, а Синоду; раньше архиереи знали только один Синод, свою главную команду, тогда как ныне они пожалованы быть не только в команде Тайной Канцелярии, но и губернских и воеводских... Не осмотрительно оно и потому, что 31 августа 1742 г. я представлял в Синод свое мнение и был в надежде, что это мнение представлено в Сенат и к императрице, пишет далее Арсений: «мне самому был случай словесно её величеству о присланных из Тайной в Коллегию Экономии, а оттуда в монастырь сумасбродов предлагать» и после того посылок таких в Ростовскую епархию не было.

Указов Синода о колодниках по епархиям не было, лишь Коллегия Экономии извещала 30 июля 1742 г. о решении Синода снова обязать монастыри содержать колодников. В этом случае удивительно, что Синод не изволил опубликовать сам ещё прошлогоднего своего решения о сумасбродах и привести в действие, а теперь приводить в действие определение о том же Ярославской Воеводской Канцелярии, идущей в разрез синодальному решению.

Если причина молчания Синода не иная, как ревность его о Церкви Божией и соображение, что порций для сумасбродов в монастырях взять неоткуда, так как Коллегия все отбирает от них и насылает излишних солдат, – то как же не удивляться, что теперь таковая ревность и сожаление у Синода в забвении «и не знать куда, девалися». Обители раззорены, доходы их обобраны в Коллегию Экономии; солдат посылают туда из Коллегии Экономии «глухою статьею». Если, при этом, Синод сам ещё будет твердить о насылке в монастыри сумасбродов, тогда, конечно, все разорится, от благочестия останется только след, «а после и тот переведется».

4. Определение Синода и предерзостно, так как сделано, по-видимому, без монаршего соизволения и доклада императрице.

Если Синод решил сделать доклад ей об освобождении монастырей от тюремной повинности, то «для чего же по сему, не окончивши своего намеренного дела и резолюции от государыни– не получивши и не дождавшись, дерзнули, ваше святейшество, собою о непринимании в монастыри сумасбродов указ Петра I опровергнуть?» «Того ради нынешнего определения отнюдь исполнять не буду, бояся и опасаясь гнева монаршего и гнева Божия. Боюсь гнева монархини, которая в 1741 г. не велела исполнять указов, вышедших спустя 2 года после смерти Петра I; боюсь и гнева Божия, ибо апостол Павел «гремит»: «аще кто храм Божий растлит, растлит того Бог».

Около 3 недель (15 июля – 3 авг.) объяснение Арсения лежало в Синоде без движения. Потом принялись там за него с лихорадочною поспешностью, посвятили ему несколько заседаний н, затем, немедленно представили во дворец. Синод усмотрел тут «противление себе, порицательные и уразительные представления». Составлено было «в скорости» росписание о всех прежних противных поступках Арсения. Вспомнили, что на указ ему 18-го апреля 1742 г., чтобы впредь не писать укорительных слов в доношениях в высшие учреждения, он даже не дал ответа не только в исполнении ого, но и в получении. Потом он называл воевод сибирских бессовестными, будто бы, они «чинят зло коварные, неправедные и лихоимственные следственные дознания». Синод недоумевает, зачем в доношении Арсения написано об ярославских гражданах и их убеждении, что Крылов в совершенном уме. Все доводы его найдены не заслуживающими внимания, напр., Крылова велено принять не по преклонному, как пишет Арсений, возрасту, а по сумасбродству, – и не в тот монастырь, куда указывает Провинциальная Канцелярия, но по изобретению архиерея; Синод не всегда может останавливать исполнение высших распоряжений, если бы они показались ему сомнительными; он должен выполнять всякий указ, если этого настойчиво требует Сенат, имея лишь право донести об этом монарху. В деле Крылова Синодом не нарушен указ Петра Великого и «оный архиерей, знать, не чувствуя себя, дерзнул представить», что указы 1727 и 1735 г. не соответствуют нынешнему времени. Что монастыри, принявшие сумасбродов из Тайной, «вменяются за вертепы разбойников, такового рассуждения употребить благую совесть имеющим отнюдь не можно»; он не о благочестии поборает, потому что содержать несчастных в обителях – есть «милость сугубая»: не только телесная, но и духовная. Не публикован до сего времени указ о принятии колодников в монастыри по епархиям потому, что не архиереи, а сам Синод распределяет их; теперь же публикуется, по случаю упорства Арсения. По поводу опасения Арсения гнева монаршего за нарушение Петровского указа, Синод нашел, что «весьма не собрався с совестью это... написал, ибо другого такого, как он архиерей, преступника и нарушителя указов, не точию из подобночинных ему и из нижних, чего и ныне, и впредь никогда не дай Бог, а из духовных властей Синод не обретает». Он то, Арсений, и есть нарушитель и преступник, делающий такое представление главной своей команде, – Синоду.

Через день подняли в Синоде дело от 1741 г. о присяге Арсения и приписке в текст её; но так как к делу Крылова это не относилось, напротив, в принципе он ратовал за независимость духовной власти, то рассмотрение этого оставили, пока не приготовят копий с его ответа об изменении присяги.

Настойчивость Арсения стоила ему долголетних неприятностей. В заседании Синода, 13 августа, епископ Стефан Псковский заявил, что государыня узнала о предерзостном представлении Арсения в Синод и чрез своего духовника, протоиерея Дубянского, передала приказание учинить ему жестокий выговор с предостережением, что за подобные представления он впредь может и клобука лишиться. Амвросия Юшкевича, покровителя Арсения, в Синоде не было, по болезни. Всем руководил Стефан. Сделать публичный выговор решено в Москве при архимандрите и Успенских соборянах. Предполагали посильнее внушить Арсению его вину, зачем он дерзнул написать в Синод уразительно с надменною злобою, доказывал свое представление к Синоду доводами, противными и истине, и совести, обнаруживал ревность свою не по разуму, сообщал, что указ 1723 г. отменен указом 1741 г. 21 декабря; затем, подтвердить ему, что сумасброды посылаются в обители по указу 1727г.; а нынешняя государыня указов своей матери не отменила: о тех же указах, которые не соответствуют нынешнему состоянию вещей, давно велено учинить особенный реестр, чтобы нельзя было всякому, по произволу, отменять. Из предосторожности, чтобы Арсений не уклонился от выговора, дело обставили следующим образом. В Московскую Синодальную Контору послали «ведение», чтобы вызвали туда Ростовского митрополита «на скоро», как бы о некотором благословном деле. Когда он явится в Москву, то позвать его в Синодальную Контору, вручить ему пакет из Синода, не распечатывая последний. Затем, в присутствии нескольких архимандритов и других духовных лиц, при полном составе членов, распечатать тот пакет и учинить все то, что там написано.

Посланный из Синода с указом, солдат нашел Арсения 27 августа в Ярославле. Арсений и не подозревал причины его вызова, благодушно отнесся к посланному: когда тот с дороги тяжко заболел, то поместил его в своем архиерейском доме, и велел ему жить тут, пока не выздоровеет, сам же поспешил отправиться в Москву. 3 сентября в Синодальную Контору в назначенный день прибыл архиепископ Иосиф Московский, два духовных асессора, заседавших в ней, 12 архимандритов, ключарь Успенского собора, 4 священника и протодиакон. По особому предписанию из Синода, Арсению, при входе его, «не дали стула». Секретарь стал громко («голостно») читать указ Синода, Арсению здесь строго внушалось, чтобы он впредь не дерзал писать свои доношения в Синод с такою «надменною злобою» и нарушать бесстрашием своим высочайших указов, запрещающих неуважительное отношение к Синоду; впредь за подобные доношения Арсений подвергнется лишению не только сана архиерейского, но и клобука. При этом в указе выяснялось, что колодников посылают в монастыри по высочайшим указам 1727 и 1735 гг.

После произнесения публичного выговора, от Арсения отобрали такую подписку: «сей выговор Арсений митрополит слышал и во исполнении подписался», затем отпустили в Ростов³²⁰.

Осудивши Арсения за резкость протеста против насылки в монастыри колодников, Синод с настойчивостию и сам хлопочет о том, как бы избавиться от исполнения этой «сугубой милости», которая стала тяжелой церковной повинностию пред государством. 17 августа³²¹ сделано им постановление ходатайствовать об этом пред императрицею, а 21 октября он снова повторяет свою просьбу об этом пред нею. Посылать сумашедших колодников в монастыри и после не переставали³²².

Более года продолжалось такое отношение синодальных членов к Арсению. Не раз оно выражалось в резких выговорах³²³ и запросах к нему. В продолжение 1743 года повсюду отбирали присяжные листы бывшему малолетнему императору, Иоанну Антоновичу; уничтожали это имя и титул во всех надписях на антиминсах, на бумагах и металле, вместе с тем, проверяли, – все ли присягнули новой государыне и её наследнику. Непринятие Арсением присяги на звание члена Синода дало повод Синоду сделать запрос ему: почему он не принял присяги и отчего не является в Синод³²⁴.

Арсений отвечал из Ростова в Синод, что никто не может сомневаться в верности его государыне, которой он присягал ещё в Тобольске; о причине же своего отъезда в Ростов без принятия присяги он уже дал свои объяснения пред самой государынею, и письменно, и словесно. Но теперь он пишет ей новое доношение, где напоминает о представленном ей своем проекте о необходимости изменить присягу и просит защитить его от клеветы.

18 мая, того же 1743 года, в Синоде рассматривали присяги архиереев, – все ли они засвидетельствованы присутствовавшими при хиротонии архиереями. При этом было усмотрено, что рукою Арсения на его присяге на архиерейство прибавлены излишние слова. Свидетелем присяги подписался Амвросий Юшкевич, Стефан Псковский и Симон Суздальский. У присутствующих в Синоде возникло сомнение, не прибавлены ли эти слова Арсения после хиротонии. Очевидно, Стефан Псковский, председательствовавший на этом собрании, под опасением ответственности, что подписал измененную присягу, сам подал эту мысль Синоду.

Теперь Арсений, – ратовавший в проекте о присяге, что «без особливого ведома и высочайшего повеления в присягах собою убавливать или прибавлять» нельзя³²⁵, поставлен был в щекотливую необходимость оправдывать свое прибавление и его «благословную вину»³²⁶. Его принудили отписываться в Синод, почему «и за чьим позволением или одним своим рассуждением и в каком разуме те, сверх печатного экземпляра, речи и прежде ли чтения в церкви той присяги, или уже по хиротонисании; буде же по хиротонисании, то когда ж, именно, и чрез кою тое присягу паки к себе достав, его преосвященство приписал. Ответствие послать, «очистив каждую оных вопросительных речей от слова до слова, в самой скорости неотменно»³²⁷.

В том присяжном листе находилось прибавление Арсения, гласившее, что власть Синода «происходит от Христа и апостолов чрез хиротонию». На запрос Синода о такой прибавке Арсений отвечал, что он не считает ее оскорбительною ни для кого; она необходима, так как теперь хулят церковь раскольники, уверяющие, что в ней прекратилось священство Христово³²⁸.

В Синодальном присутствии 1 июля постановлено рассмотреть все это в полном собрании «незабвенно». Но 19 октября, когда не было в общем собрании Стефана Псковского, решили: все присяги Арсения, в силу сенатского указа, отнести к числу обреченных на сожжение.

По поводу забот правительства уничтожить титул Иоанна Антоновича на грамотах у Арсения опять произошло такое же столкновение с членами Синода.

Грамота Арсения на архиерейство подлежала сожжению, так как в ней значились «известные титулы»³²⁹. Арсений отвечал в Синод, что грамота у него утеряна, а хранил ее келейник. Синод опять обрушился на Ростовского владыку выговором. Было вторично ему приказано грамоту отыскать и прислать в Синод немедленно. «Оную нужно хранить при себе или в ризнице, а не у келейников в небрежении; ее следовало и без всякого запроса предъявить, как скоро взошла на престол нынешняя государыня, тем более теперь, когда изданы повеления об уничтожении патентов, обмене монет и исправлении титулов в церковных книгах³³⁰ в бывшие два правления. Это проступок не извинительный, так как грамоты даются для всегдашнего хранения. На долю Симона, епископа Суздальского, выпало написать обидное внушение Арсению, так как все члены Синода уезжали тогда, 16 февраля 1744 года, в Москву. Синод ещё раз подтвердил выговор. Однако злополучная грамота к октябрю 1744 года нашлась; из неё выписали все необходимое, а самую ее сожгли³³¹. После жестокого выговора 1743 г. Арсений отвечал на все запросы Синода с заметною сдержанностию, хотя поводов к резким ответам было довольно. Когда Синод сделал запрос ему относительно доноса солдата Лисина, то он не хотел и отвечать. Ему повторили запрос и только чрез полгода он отвечал с плохо сдерживаемою досадою, вылившеюся с желчной иронии: «если церковь валится, то как тут устраивать школу?» «По моему же мнению, таковое учение (т. е., латинская школа) стало быть, кажется, не очень нужное, понеже у нас уж и Лисин – учитель, ещё же богослов, архидиаконскую хиротонию рассуждать высоко искусен и архиереев наставник и управитель». На запросы о чине хиротонии, о неприбытии своем в Синод и др., он отвечал уже сдержанно.

Чрез полгода отношение членов Синода к Арсению совершенно изменилось во всех делах, касающихся Ростовской епархии³³². Объясняется это тем, что Арсения опять, по желанию двора, вызвали в Москву для участия в придворных торжествах.

Дело о Лисине кончилось полным торжеством Арсения над Коллегией Экономии и Сенатом. 15 июня 1744 г. Синод переехал в Москву. В нём участвовали близкие к нему люди: архиепископы Новгородский, Амвросий Юшкевич, Крутицкий, Платон Малиновский, Иосиф (у 1745 г. 10 июня) Московский. При выслушании объяснений Арсения они, в синодальном присутствии, решили, что, действительно, в 15 вотчинных монастырях ростовских 133 отставных военных получают денег больше, чем все местные монахи (1277 р. 59 к.), кроме того, ещё и хлеб. У монастырей образовалась передержка до 500 рублей, которую Коллегия Экономии не покрыла. Она к Сенату рапортовала о деле Арсения без законных справок; обеспокоила этим и Синод. Не только в Ростовской епархии, но и везде от излишества солдат в монастырях монахи терпят глад. В Ростове, вследствие недорода в хлебе и долгов, уже денег монахам не выдается. Коллегия Экономии без всяких законных оснований взыскивает на солдат половину монашеских порций, тогда как им следует лишь порции убылые. В виду этого Ростовская епархия облегчения «весьма достойна». Коллегия Экономии обязана вывести солдат из Ростовских монастырей в другое место немедленно («без продолжения» ) и дач на них оттуда не требовать, вообще, везде строго исследовать о положении солдат и не давать денег праздным, богатым и пьяницам. Относительно Лисина Синод узнал, что он крамольник, беглый солдат и бродяга; что он уволен из Ростовского монастыря за недостатком там порций и бродит из монастыря в монастырь. Что касается укоризненных речей Арсения и непристойной его резолюции о Лисине, то все это решено предложить в полное собрание Синода.

А. Низкий уровень образования и нравственности – Пожар в Ярославском Соборе – Защита Арсением духовенства от помещиков – Б. Черное духовенство – Привлечение в монашество лиц из вдового духовенства – Заполнение монастырей ссыльными и инвалидами – Грубость отношений. Гойлевич – Пороки монахов и воздействие на них Арсения – Монахи образованные – В. Паства ростовская

Ещё до прибытия в Ростов Арсений высказывался об опасности страшного там застоя в религиозном, умственном, нравственном развитии³³⁴. При личном же ознакомлении с ростовскою жизнию ему пришлось узнать, что и духовенство разделяет недостатки паствы. Народная вековая привязанность к вере, поддерживалась более обычаями, чем наставлениями пастырей или их примерною жизнию.

А) Белое духовенство являлось для Арсения непосредственным помощником в управлении паствою. Но его поразила «глушь и дичь», именно, среди духовенства. Он живо представлял себе положение среди малоразвитого ростовского духовенства такого просвещенного митрополита, каким был святитель Димитрий Ростовский³³⁵. «Окаянное наше время!» – возмущался этот Святитель, – не знаю за кого приниматься нужнее; за сеятелей или за землю, за иереев или за сердца человеческия?.. Сеятель не сеет, а земля не принимает; иереи небрегут, а люди заблуждаются. Со всех сторон худо: иереи глупы, а люди неразумны»³³⁶.

При Арсении ростовское духовенство находилось в той же степени развития, потому что в таких же красках рисует положение и преемник его, архиепископ Афанасий, или, по крайней мере не стояло выше того уровня, который характеризуется современными писателями. О состоянии духовенства в России Посошков в своем сочинении «О скудости о богатстве» говорит, что в духовном чину все люди неученые и в писании неискусные, все пьяницы; можно ожидать от этого, что все пасомые уйдут в ереси и раскол. В своих сатирах Кантемир тоже укоряет священников, что они «красноречивы только в кружале, а не на амвоне»³³⁷. Конечно, подобная характеристика отзывается послепетровскими веяниями, когда считали за признак образованности отзываться о духовных лицах критически и предъявлять требования достоинств, какие могла дать светская наука, но тут много было и правды.

Св. Димитрий Ростовский рассказывает о возмутительных поступках, допускаемых духовными лицами в пьяном виде³³⁸. Арсению постоянно приходилось тоже слышать о малообразованности своего духовенства, зазорной жизни и корыстолюбии.

Священники получали сан за выслугу из дьячков и диаконов, а не за преимущества школьного образования: школа в 30–40 учеников, учившихся до великовозрастия, не могла дать ученых священников на 800 приходов. В самом гор. Ростове были священники, вышедшие из богословия, синтаксимы, грамматики, риторики; были даже вовсе нигде не учившиеся. По клировым ведомостям о церквах города Ростова времени Арсения изо всех священников значится только один «уволенный по окончании курса школ»³³⁹.

Из всего ростовского духовенства оказывалось немного лиц, стоявших на высоте своего звания. В ведомостях значатся, за малыми исключениями, все такие аттестации о них: «в чтении и пении не худ», или «средственный», «замечен в некотором упущении по должности», «замечен в пьянстве», «в подозрении пьянства», «в многопитии вина», «поведения хорошего», а чаще «сумнительного»³⁴⁰. Слухи о слабостях ростовского духовенства доходили до новой столицы и оттуда обращали внимание на поведение его во время частых и людных ростовских ярмарок, тем более беспокоило все это Арсения. Ему приводилось разбирать мелочные жалобы, в роде, например, доноса жены приказчика на попа Борисова, передавившего у неё яйца в пьяном виде во время торга на лодке³⁴¹, или о диаконе Иванове, занимавшемся кормчеством и продажею бумаги с фабрики Затрапезного³⁴².

Необеспеченность духовенства ещё более принижала его. Будь священник «философом или богословом, он больше ничего не получал», сколько достанет с земли и с требоисправлений, говорил и Арсений³⁴³.

Усилие духовенства обеспечить себя кидалось всем в глаза и архиереям и пастве. Под давлением нужды обнаруживалась корысть и унижение своего достоинства. Святитель Димитрий Ростовский и Тихон Воронежский сетовали, что за великое дело пастырства берутся лишь из-за куска хлеба³⁴⁴. Унижение из-за необеспеченности и отсутствия авторитета у духовных лиц отметил и предшественник Арсения, архиепископ Георгий Дашков: «деревенские священники хуже нищих, понеже многих из данных денег на правежах бьют и отплатиться не могут»³⁴⁵.

Преемник Арсения о белом духовенстве писал, что оно само обрабатывает землю; для своего пропитания, обременено этим и не может заниматься обучением народа, отвлекаясь и от службы. Поэтому, церковнослужители «обращаются» с крестьянством, навыкают грубости и не стараются вести себя в добром порядке. От светских людей почтения их сану нет³⁴⁶. Светские лица находили в этом повод к глумлению. Даже относительно столичного духовенства подавались такие отзывы самой императрице: «священник церкви Казанской (в Петербурге) обхожденья, как сказывают, грубого, к прибыткам, по поповскому обыкновению, склонного и к оказыванию проповедей столько неспособности, сколько и лености имеющий». Священнику Николаевской морской церкви «похвалу приписывают; о способности к оказыванию проповедей неизвестен, а в служении громогласен и статен»³⁴⁷: едва ли могло стоять выше столичного духовенства и ростовское?

Арсений в приходских упущениях духовенства нередко обнаруживал у виновных корысть, усматривал её при неправильных венчаниях браков в родстве, в потачке духовенства знатным лицам, напр., купцам Затрапезновым, ссыльному Бирону, проискам раскольников и т. п.

Впрочем, он, как и другие архиереи, не был склонен объяснять стремление духовенства к своему обеспечению жадностью его; священников он называл «бедными», в смысле необеспеченности и беззащитности их. «Приходские священники, по большей части, в крайней бедности обретаются, податьми государевыми не меньше мужиков обложены, делая землю к своему пропитанию» уверял он Синод. Из принципа защиты Церкви он никогда не давал священников и причетников в обиду светским властям. Но сам строго держал их на возможной высоте нравственности, прибегая к мерам крутой и резкой строгости, для искоренения, несоответствующих сану, наклонностей. Ещё до приезда в Ростов он показал свое отвращение к доносчикам и крутые меры против них. К заявлениям на духовенство он относился более с подозрительностию, чем с внимательностью, особенно тогда, когда доносы шли от светских лиц. Это ясно показывают такие его резолюции: за ябеды (ссыльного священника на иеромонаха) надо бы попа – в светскую команду, но освобождаем и быть ему простолюдином³⁴⁸ (от 1760 г.), или «исследовать (донос об «известном титуле», т. е. императора Иоанна Антоновича), и сего доносителя (попа) послать в Андрианов монастырь без священнослужения»³⁴⁹. Будучи ещё в Москве в 1742 г., он получил донос от служки Фонарникова на архимандрита Спасо-Ярославского монастыря Рафаила, который, будто бы, пьянствует, обидит своих подчиненных и разрешает иеромонахов от наложенного на них запрещения. Арсений немедленно послал из Москвы распоряжение, – прежде всего, бить самого доносчика нещадно плетьми за то, что пишет об обидах не себе, а по сторонним людям³⁵⁰, а потом Консистории исследовать, – не раз решал ли, действительно, Рафаил иеромонахов от запрещения.

Доносы и просьбы подавались часто и настойчиво. Священник Кузьма Семенов закидал его просьбами о переводе с бедного прихода на старый, где его обвинил дьячек в потворстве раскольникам, и, наконец, подал жалобу на высочайшее имя, что страдает от архиерейского секретаря Горицкого, который, взяв с него взятку 50 рублей, требовал ещё, но дать ему проситель по бедности, не мог. Владыка в то время, будто бы, по немощи, в Консисторию сам не ездил, а положил резолюцию: отрешить его, Кузьму, от прихода, так как это надо было Горицкому. Теперь раскольники оказались не в его половине прихода, и он мог бы сказать на духу владыке о хулениях их на церковь; причем, необходимо привести к присяге крестьян. На свое предложение этого владыке проситель получил такую резолюцию: «не утруждать, ибо дело это миновалось». Просьба Кузьмы от императрицы передана в Синод, который велел все это рассмотреть в Московской Синодальной Конторе³⁵¹. Один из первых испытал на себе крутую его расправу протодиакон Димитрий Иванов. В 1743 г. Иванова посвятили в протодиакона в Ростов и потребовали обычные ставленнические пошлины; но он стал просить владыку об освобождении от уплаты их, ссылаясь на то, что такая льгота оказана диаконам Исаиеву и Фролову. Но Арсений припомнил, что Исаиев деньги платил, и усмотрел в просьбе протодиакона скрытую зависть и мелочные происки. Он дал распоряжение освободить Иванова от пошлин, но за то перевести его на место Фролова в село, и немедленно выдать переводные грамоты тому и другому³⁵².

В другой раз дьякон жалуется на священника и дьячка, что они не хотят ему давать земельных церковных угодий. Осведомленный с причтовою жизнию, Арсений предписал: «за малоприходством и оскудением при сей церкви диакону не быть, а велеть ему искать себе инде порожнего священнического или диаконского места». Но диакон уходить не хотел, землю стал захватывать, да и дани архиерею не платил (6 р. 3 к. с причта). Арсений тогда подтвердил: «быть по прежнему нашему определению, понеже при оному попу (с 145 прих. дворами) диакону быть и Регламент не повелевает»³⁵³. Иногда он защищал приходских священников и от монахов-управителей. Арсению стало в 1759 г., известно, что в Угличе обыватели состоят прихожанами не к ближайшей церкви, а к дальним. Он усмотрел в этом неудобство и распорядился распределить их к ближайшим церквам. Управитель Углицкого Духовного Правления, архимандрит Иосиф, по своему усмотрению, расписал объемы приходов и Арсений согласился: «благословляем быть по сему». Но углицкие священники протестовали против нового распределения, прося у него «милостивого рассмотрения», так как пользы людям от этого не будет, а приходы и храмы обеднеют. Арсений тогда приказал: «ответствовать правлению». За священников вступился президент магистрата и купечество, прося нового росписания приходов не делать, так как и весь то город имеет 1–2 версты протяжения; владыка приказал: «оставить по прежнему до дальшего рассмотрения»³⁵⁴.

С тою же внимательностью относился он к приходскому духовенству и в других случаях. Подмечая слабость, он терпел ее до времени, но взыскивал за всякое упущение по небрежности. В 1743 году был такой случай: заказчик донес, что священник повенчал брак без венечных пошлин. Арсений велел их обоих сыскать и допросить в Домовой своей Конторе. Священник оправдывался своею «простотою» и разлитием реки Мологи, будто, из-за этого не мог представить пошлин. Арсений нашел такое оправдание «недельным», потому что жених оказался родственником повенчавшего (внуком), и велел «взыскать пошлин... вдвое и за то (опущение) учинить ему цепками наказание»³⁵⁵.

В 1744 году в Ярославле от небрежности ключаря сгорели святые мощи князей Василия и Константина. Арсений давно подметил нетрезвость ключаря ярославского собора, который, при внезапных посещениях Арсением храма, оказывался неисправным в других отношениях. 20 февраля 1744 г., церковные служители в соборе после часов с вечернею погасили свечи, складывали их наскоро в деревянный ящик, стоявший у самой раки мощей, и ушли. Нагар свечей не был потушен, как следует, и воспламенился. Загорелся ящик, огонь перешел на деревянную сень над мощами. В соборе никого не было и св. мощи сгорели³⁵⁶. Мощи сохранялись в Ярославле 243 года, и потеря их была очень тяжелою. Из Синода пришел к Арсению запрос, каким образом это случилось. По строгому дознанию Арсения оказалось, что причиною несчастия послужило пьянство соборного ключаря, Димитрия. Ключарь «не возбранил» старосте складывать у самой раки обожженные свечи, не взыскивал со сторожей за их небрежность; не сразу пошел и на пожар после того, как узнал о нем. Он и ранее проводил время в пьянстве, совершенно предавшись этой страсти. Староста и очередной сторож должны были ожидать особого решения владыки, но ключаря, за небрежное отношение к святыне, он немедленно лишил священства и послал в ответный суд, в распоряжение Ярославской Провинциальной Канцелярии, «чтобы праздным не был». Отрешены также от должности протопоп и два священника, их перевезли в села, а диаконы, пономарь и псаломщик наказаны плетьми³⁵⁷.

Арсений зорко следил и за теми духовными лицами, которые посланы были за свои вины в монастыри. Архимандрит Иларион докладывает Арсению об одном ссыльном священнике, просившем об освобождении, что он «имеется в монастырских трудах, по должности послушание исполнял, а ныне в монастыре нашем за ним остановки не будет», если его владыка освободит. Но Арсений в таком отзыве заподозрил неладное: «засвидетельствовать поясняя и пополняя», приказывает он. И архимандрит принужден высказать горькую правду о пьянстве, ссорах и зазорном поведении в монастыре священника, когда дети его живут в крайней скудости. Арсений вспомнил, что дети и ранее, за пьянством отца, жили в нужде, а теперь и надежды нет, что он будет воспитывать их, поэтому, велел определить их в семинарию, «ко обучению русской грамоты и нотного пения, а названного попа определяем в Островский монастырь»³⁵⁸.

Положение духовенства заставляло Арсения ополчаться за него на властей и помещиков. Так, когда в 1747 г. объявлен был разбор лишних церковников и детей духовенства, для записи в подушный оклад, Арсений выполнил его, но когда в 1757 г. снова вышло приказание переписать их, то Арсений чрез Воеводскую Канцелярию возражает, что, за окончанием только что минувшего в 1756 году такого же разбора, нового производить не следует. Так как его протест поддержали Феофилакт Воронежский и Гедеон Смоленский (Вишневский), то Синод согласился удержаться от разбора до времени, пока не будет указа от Сената³⁵⁹.

Не оставлял также Арсений церковников без своей защиты против произвола помещиков. Церковник Бояршинской волости, Борис Васильев, при переписи в подушный оклад, записан за помещиком Аничковым, а в 1733 г. стал диаконом и его подушные окладные тяжести взял на себя свой помещик, со взятием заручной челобитной от старосты с крестьянами. Но в 1742 г. диакона, по приказанию Аничкова, схватили, заковали и вымучили 50 рублей на уплату подушных. Той же участи подвергались два дьячка в Шелмодановской волости со стороны двух лейб-гренадер, получивших волости, где дьячки значились в окладе. С них требовали оброк, угрожая, в противном случае, перевести к себе во крестьянство. – Арсений вступился за них и просит Синод защитить их от произвола новых помещиков³⁶⁰.

Неуклонно преследовал Арсений своими внушениями и воевод и дворян за их несправедливое отношение к духовенству. Однажды переславский воевода, князь Щепин, нанес ростовскому иерею такие тяжкие побои, что тот умер. Арсений приказал наместнику и келарю произвести следствие, но остался недоволен результатами и доносит в Синод, что оно сделано пристрастно, под воздействием воеводы; при том, не приняты были во внимание показания и доказательства заказчика. Синод приказал следователю явиться для объяснений в Московскую Губернскую Канцелярию, следствие произвести вновь в Ярославской Провинциальной Канцелярии а самого Щепина доставить туда. Князя Щепина чрез Сенат заставили ехать в Ярославль и быть там до окончания дела безотлучно³⁶¹. Дело обратилось против князя только благодаря тому, что Арсений тогда был в Москве (1744 г.) и имел там влияние на решение дела.

Надворный советник Горяйнов обвинил попа Федотова в краже серебряной посуды и других вещей. Арсений оправдал Федотова. Горяинов жалуется в Синод, что Углицкое правление, дружа и норовя ответчику, решило неправо, а владыка несправедливо утвердил. Несмотря на требование Синодом дела в Петербург, Арсений не выслал, под предлогом, что истец Горяйнов не списывает копии и не платит гербового сбора, что он снова возобновляет обвинение только для того, чтобы не взыскивали с него пошлинных денег³⁶².

Б) Монашествующее духовенство поглощало наибольшее внимание митрополита. Принявши монашество в раннем юношеском возрасте, он ставил его высоко, ничуть не ниже священства. По его словам, как христианство, так и монашество есть дело воплощения Спасова. Впрочем, основываясь на свидетельстве Филона, он утверждает, что собственно монашество явилось после 240 года по Р. Хр., а ранее, со времен апостолов, предшественниками монахов по жизни были аскеты.

В своем «Возражении на пасквиль лютеранский»³⁶³ Арсений, ссылаясь на сочинения западных писателей, говорит, что монахи, именно, и есть те скопцы, которые оскопили себя ради Царствия Божия (112 л.). Монашество состоит в том, чтобы распинать свою плоть со страстями (124 л.). Фунгер, лютеранский писатель, говорит: «монах, рече, потому, яко един живет, един печалится и печалию себя истощает» (124 л.). Арсений идет далее: монашество наше, как и христианство, «дело воплощения Господа и сам Христос первый монах». Образцом для монашествующих может служить Пресвятая Дева Мария, «Богу освященная». «О Иоанне же Крестителе что и говорить'? Его имели себе в наставление первоначальные монахи (24 л.). И апостолы не монашество ли восприяли? Ведь они оставили с женами брачное совокупление» (112 л.): Петр, Марк, Матвей, Иаков «не были персоны светские» (155 л.). Фунгер говорит, «что имя аскитов и монахов один чин и сан представляет, особенной розни между аскетами и монахами не показывает, а производит от имени монах-уединенный, аскета же безмолвник толкуется» (24 л.). Арсений не без удовольствия повторял мнение Ванозия, что монах может быть назван «лучшим гражданином и красотою церкви» (160 л.). Оттого, уверяет Арсений, и епископов от самых времен апостольских поставляли из монахов, а если избирали из женатых, то с обязательством, «чтобы на архиерейской степени детей не плодили» (24, 112, 114, 125 л.). Иногда Арсений в увлечении своей полемикой с обвинениями на монашество почти буквально повторяет те средневековые схоластические тирады о значении монашества, которые зло осмеяны гуманистами³⁶⁴. Вероятно, более спокойное изложение о сущности иночества находилось в приписываемом ему сочинении «Образ иноческого жития», но его не сохранилось³⁶⁵.

На практике Арсений держался взглядов пр. Иосифа Волоцкого на строй монашества. Обилие монастырей в Ростовской епархии могло только радовать такого горячего защитника монашества. У Арсения в епархии считалось монастырей и пустынь 34 с 342 монахами³⁶⁶. Многие из монастырей были приписными³⁶⁷. Самостоятельных было лишь 15. Петр Великий из желания обеспечить их, велел малобратственные обители соединять в одну. В Малороссии объединение обителей существовало ранее, по образцу западно-европейских конгрегаций, чтобы защитить слабые обители от обид сильных. В Великороссии и цели приписки были иные, и результаты оказались не в пользу бедных монастырей. Распоряжение Петра Великого подало повод большим монастырям наложить свою руку на вотчины мелких Так в 1723 г. Толгский игумен просит приписать 7 монастырей, так как у его монастыря мало вотчин (на 60 монахов и 200 служителей приходилось 250 дворов). Но его предупредили игумены Афанасьевского и Островского монастырей, успевшие пораньше прибрать к себе эти вотчины³⁶⁸. Так возникли приписные монастыри. При Арсении начался деловой распорядок.

Но прибытии в Ростовскую епархию в 1743 г., он распорядился привести в известность движимое и недвижимое имение в монастырях. В каждом из них составили «описные книги» о церквах, монашествующих, постройках, вещах³⁶⁹. Велено также составить опись мужским и женским богадельням в Ростове и Ярославле³⁷⁰. После ознакомления со своими приписными монастырями Арсений, ввиду скудости средств архиерейского дома, запретил принимать в них лишних монахов «для того, что за скудость дому архиерейского снабдения довольного... чинить, за отобранием в Коллегию Экономии домовых доходов, не из чего»³⁷¹.

Наличные монахи, по большей части, были люди без образования и простые. По словам Арсения, в стены монастырей принимался всякий желающий: «в монашестве не смотрят откуда пришел, но как будет жить»³⁷². Но Духовным Регламентом было ограничено поступление в монашество, а равно и содержание монахам, из расчета, чтобы этим сэкономить побольше средств и обратить их на содержание инвалидов. Охотников идти на мизерные порции в 1–8 руб. в год было мало. Постриженики подвергали себя опасности попасть в «разборы», производимые правительством. В недавнее царствование Анны Иоанновны в Ростовской епархии подверглись расстрижению после разборов 156 человек, как постриженные не по указу³⁷³. Более всего принимали иночество отставные солдаты, но они мало приносили пользы монастырскому делу. Арсений старался привлекать образованных отставных офицеров. Так, в 1748 году он просит у Синода позволения постричь в монашество даже женатого старого полковника Серпенинова, жившего в Авраамиевом монастыре. Но Синод нашел это неудобным, так как жена у него была не старая, 46 лет. Позволили только жить обоим супругам в монастыре (без пострижения)³⁷⁴.

Арсений дважды просил Синод, чтобы позволили ему постригать обратившихся из раскола, но ему ответа оттуда не давали³⁷⁵.

Ряды убылого монашества обычно пополнялись вдовым духовенством. Хотя Арсений и уверяет в своем «Возражении на пасквиль лютеранский», что не постригают вдовых священников в монашество насильно, но косвенные побуждения их к тому были. Вдовым священникам разрешалось священнослужение только в том случае, если они имеют особенные орарные грамоты, а вдовые диаконы – стихарные. Без таких грамот служить им воспрещалось. Давались же они с разбором. В том же «Возражении» Арсений не скрывает, что архиереи «повелевают» вдовым духовным лицам жить в монастырях, пока не «усмотрят нужды позволить им служить в приходе»³⁷⁶. На не желающих монашества он наводил этим повелением такой страх, что те иногда, по вызове в архиерейский дом, предались бегству оттуда. Вдовых священнослужителей, находившихся под опасением своего пострижения, всегда было не мало³⁷⁷. Например, священник Афанасьев отрешен им от места за вдовством и зачислен в Зачатьевский монастырь. Здесь обвинили его в непослушании, и Арсений перевел его в Спасо-Ярославский монастырь. Афанасьев убежал оттуда в Петербург и просился у Синода в полк или во флот. Синод отослал его к Арсению обратно, как слишком беспокойного³⁷⁸. Один диакон Миронов в 1758 г. поведал Синоду, что владыка вызвал его в свой архиерейский дом с прочими вдовыми церковнослужителями. После 10 дневного служения ему объявили чрез ризничего, чтобы готовился к пострижению. «Убоясь его преосвященства», Миронов убежал к князю Голицыну, в вотчине которого он служил, в расчёте получить здесь место священника. Но посвятить во священника Миронова, как вдового, до 40 летнего возраста было нельзя, и он просит Синод оставить его диаконом без пострижения, так как у него есть дети. Синод предписал Арсению не постригать Миронова без его согласия, по силе Духовного Регламента, если нет за ним других зазорных проступков. Арсений отвечал, что он и не принуждал его к пострижению, а держал при архиерейском доме за неимением для него места, напротив, ему своевременно выдана и орарная грамота, хотя он долго сам ее не просил. Лгал Миронов и относительно детей, которых у него не бывало³⁷⁹. – В 1759 г. священник просил Синод о непринуждении его жить в Спасо-Ярославском монастыре, хотя и места не имел: в 1732 году он не был у присяги; в 1737 году его «сыскали» и отдали в солдаты, приписавши к вотчине князя Голицына; при правительнице Анне Леопольдовне ему дали место дьячка, в 1758 г. ему возвратили сан Он исправлял должность за своего зятя – священника. Синод приказал Арсению не принуждать его жить в монастыре и оставить при зяте³⁸⁰.

В другой раз вдовый священник жалуется в Синод, что Арсений, будто бы, сам взял ножницы, стриг ему волосы и говорил: «я за то тебя постригаю, что ты жаловался Синоду на своего архиерея»³⁸¹. Вероятно, Арсений всем старым вдовцам из духовных предлагал монашество. В 1759 г. один дьячек, пострадавший ещё в 1732 г. от правительственных подозрений искал у Синода защиты, чтобы архиерей не принуждал его идти в монашество³⁸². В подобных делах Арсений всегда представлял туда оправдательные объяснения. По и из них несомненно, что вдовое духовенство очень боялось Арсениевой ревности о пополнении у себя состава монашества.

Помимо предписаний Духовного Регламента, Арсениевой ревности об увеличении монашества препятствовала крайняя скудость в материальных монастырских средствах, так что он издавал иногда распоряжения не увеличивать числа братии; если же определял лишних, то по особенной надобности; например, монахиню Афолею допускает в Ростовский девичий монастырь, в виде исключения, «по благословной вине», понеже она давняя того монастыря монахиня»; точно также увеличивает число братии Зачатьевского монастыря в 1757 г., по необходимости. Там до 1757 г. игумен Киприян состоял одновременно и казначеем (с 1754 г.), а потом уехал в Малороссию. Иеромонаху Илариону, определенному настоятелем, вместо него, ни братия, ни служители, ни крестьяне, «по разврату своему, яко не игумену», не стали повиноваться; Арсений поставил его, поэтому, игуменом, а казначеем быть решил другому³⁸³. Исправных монахов Арсений отличал. Например, при смещении игумена Южской пустыни, Иринарха, он пишет такую резолюцию: хотя и не надо бы смещать его с места, но преосвященный Крутицкий, Амвросий Зертис-Каменский, уведомляет, что без места находится архимандрит Бонифатий Борецкий, поэтому, определяется он, Бонифатий, настоятелем пустыни³⁸⁴.

Ростовские монастыри, как и повсюду в России, не имели замкнутого характера. В них всегда предлагалось мирянам религиозное утешение. Монастырские ворота с утра стояли гостеприимно открытыми, как для входа богомольцев, так и выхода иноков для управления земельными владениями и других дел. Самый монастырь, во времена архиерейства Арсения не походил на тихую пристань. Сюда загнаны были насельники не одними жизненными бурями, но и нуждою пропитания, равно как и правительственными распоряжениями.

Помимо отставных военных, питавшихся половинным количеством монашеских порций, здесь не мало сидело ссыльных: раскольников, беглых, мужчин и женщин; там заключались, по распоряжению правительства, и сумасшедшие. Монахи поневоле мирились с теснотою, скудостию и беспокойством. Самая жизнь в обедневших обителях способствовала к выполнению святого обета нестяжательности. Не только рядовые монахи, но и начальствующие в обителях бывали очень бедны. Правительство не верило этой бедности и, со времени Петра В., издавались строгие законы – продавать пожитки, оставшиеся после умерших монахов. Иногда такие «пожитки» оказывались так ничтожны, что Синод не соглашался выставлять их на публичную продажу. Например, после игумена Афанасьевского монастыря, Феофана, оказалось скарбу такое малое число и такое все «подлое, и ветхое, и негодное», что показывать его на торг сочли зазорным для Синода³⁸⁵. Точно также у знаменитого архимандрита Владимира Каллиграфа ценного оказался только один затейливый погребец для вина, а остальные пожитки оценены в один рубль³⁸⁶. Игумены в иных обителях получали по 1 рублю в год на свое содержание, а простые монахи по 25 копеек в год и не всегда ещё аккуратно³⁸⁷.

Ещё Дмитрий Ростовский жаловался на состояние современного ему монашества: «в монастырях все попортилось, говорил он, токмо ропот да клопот, печаль да воздыхание»³⁸⁸. Естественным последствием малообразованности и бедности в обителях была грубость нравов. Наказания телесные применялись не только к узникам, но и к инокам. До Арсения доходили и такие жалобы, что один игумен бил плетьми своего духовного отца³⁸⁹.

Участь же узников была так безотрадна, что Арсений принужден был неоднократно заступаться за них, например, за обратившихся колодников из раскола в православие, или за случайных выходцев из-за польского рубежа, к которым он проявлял заметное тяготение. Так, в 1743 году он ходатайствует пред Синодом о ссыльном иеромонахе, Иосифе Гойлевиче.

Гойлевич жил в Ростовском Борисоглебском монастыре с 1741 года. Уличенный в нетерпимых в монахе поступках ещё во время пребывания своего в Типическом монастыре, он теперь порядочным поведением и певческим талантом заслужил такое внимание владыки, что последний стал ходатайствовать пред Синодом о полном прощении его вины и возвращении ему священнослужения. Такое участие, быть может, навсегда исправило бы узника, но Синод в то время не благоволил к Арсению и отверг его представление: оттуда подтвердили Иоасафу «во всю его жизнь» оставаться в запрещении, как блуднику. Решение Синода подействовало на преступника развращающим образом. Несмотря на поддержку Арсения, он спускался все ниже и ниже. Его сделали капельмейстером при архиерейском доме. С полгода он исполнял свое дело порядочно, а потом предался пьянству. Его опять послали в Борисоглебский монастырь на исправление. Отсюда Гойлевич стал присылать к Арсению письма и доношения «не потребные и досадительные»; просил, напр., послать его в Заиконоспасский монастырь для слушания философии, или же в Спасо-Ярославский монастырь – писать иконы и в клиросное послушание; на своего игумена, Иринарха, он жаловался, что тот раз прибил его в церкви четками. По справке оказалось, что Гойлевича, действительно, «вразумляли», чтобы перестал читать «носогнусно и весьма тихо». После этого уже и Арсений стал относиться к нему, как к человеку, обманувшему заботы и доверие, с оттенком личного недоброжелательства. От Гойлевича отняли бумагу и чернила, чтобы впредь не писал «недельных» просьб. В своей резолюции Арсений припомнил, что он и сам слышал, как Гойлевич тихо читает: «не токмо слышащему не можно разознать его чтенья, но ниже голоса можно в тонкость слышать; между тем сказано, что «проклят всяк, творяй дело Божие с небрежением». Архимандриту Борисоглебского монастыря было приказано что, если Гойлевич и впредь будет неисправен, то, чтобы вразумить зарывающего свой талант в землю, «определить его в мужичью работу дрова рубить и прочее делать, что мужики делают». Однако, Гойлевич был не из таких людей, на которых можно воздействовать строгостью или унижением. В 1745 году доносили о постоянном его пьянстве и мелких проделках, что поет он в церкви по своему произволу, – иногда прилично, а в другой раз тихо и безобразно³⁹⁰. На просьбы Арсения, – вывесть Гойлевича из епархии, – из Синода отвечали только внушением жить трезво и прилично, «никаких шалостей не притворять» и от проступков воздерживаться. Через два года беспокойный монах бежал, сделался дорогою болен и был пойман в соседней епархии. Беглецу учинили наказание плетьми. В 1749 году Гойлевич ещё раз заявил о себе просьбою уволить его в Троице-Сергиев монастырь, чтобы заняться там иконописанием³⁹¹. В 1757 году от него поступила просьба к Арсению из Толгского монастыря, где его сделали уставщиком, но не платили за то дохода, как его предшественнику, Пырскому. Арсений решил «давать сему просителю Пырского доход»³⁹².

Были и другие случаи, указывающие, как Арсений поддерживал слабых монахов, вразумлял назначением им физического труда, чтобы устыдить их, и, по мере истощения средств вразумления, подвергал их, по установившемуся обычаю, наказанию. Одного архимандрита, Николая, проживавшего в Островском монастыре, Арсений заметил пьяным и думал, что он пьянствует по слабости настоятеля. Николая перевели в Улейминский монастырь в братство. Но там стали отзываться о нем, как о неспособном нести монастырское послушание. Тогда неисправного архимандрита посадили на полгода в заключение на хлеб на воду. Затворника не могли и этим исправить: настоятель просил владыку Николая от них «вывесть». Перевели его в Покровский монастырь, но вскоре и оттуда получилась просьба «вывесть» от них беспокойного архимандрита³⁹³.

Ещё более снисхождения оказал Арсений архимандриту Иосифу Пырскому, лишившемуся за пьянство настоятельства и поставленному в братство. Арсений взял его к себе в архиерейский дом на казначейскую должность, но здесь Иосиф не ужился с приближенным Арсения, польским выходцем, келейником Жабокрицким, из-за жестокого обращения последнего с вотчинными крестьянами. Иосифа перевели опять в братство в Авраамиев монастырь. Здесь стали жаловаться, что он своею непорядочною жизнию причиняет позор монастырю, и его перевели в Улейминский монастырь. Но Пырский без паспорта уехал оттуда самовольно в Петербург к своей дочери. Вскоре сам добровольно вернулся к Арсению, прося прощения. Ему грозило за побег тяжкое наказание, но Арсений все простил³⁹⁴.

Так как перевод невоздержных монахов не исправлял их, то Арсений принимал общие меры против пьянства. Так, он распорядился братских доходов на руки никому из монашествующих не выдавать, а на эти деньги покупать им одежду³⁹⁵. Но распоряжение это не поддерживалось, так как пошли жалобы на настоятелей, удерживающих доходы себе. Подобно Гойлевичу досаждал ему один священник, заключенный в монастырь ещё в 1741 году за небытие у присяги. Тогда ему назначили: «по учинении, при собрании других священников, плетьми наказания, послать в монастырь». Из монастыря священник много раз просил рассмотреть его дело, так как он страдает, будто бы, невинно, и «навел его преосвященству утруждение – досаду». Арсений в резолюции своей по этому делу писал, что беспокойный узник, по силе правил св. отец, должен быть извергнутым из сана, но взамен этого, взять его из монастыря в Консисторию и наказать цепками, при чтении псалма 50. – Наказанный «не почувствовал в этом милосердия его преосвященства» и затеял новое дело (сказав «слово и дело»). Тогда его уже передали в светскую команду.

Не мало неприятностей доставляли и ученые монахи, – ректоры семинарий. Первым ректором назначили архимандрита Варфоломея Любарского. Арсений был рад ему. Чтобы предоставить ему и должность настоятеля Спасо-Ярославского монастыря, он перевел архимандрита Иосифа с этой должности в Толгский монастырь. Как настоятелю знатного монастыря, он предоставил Любарскому служить у себя с рипидами и осенением свечным.

Но сам Арсений мало видел внимания к себе, как от этого ректора, так и от преемников его. Вскоре до него дошли слухи, что Любарский стал служить с рипидами и осенением не только у себя, в Спасском монастыре, но и в Ярославском соборе. Арсений немедленно запросил, почему он расширил свои привилегии? Недоразумение кончилось тем, что ректор в приезд митрополита в Ярославль, в том же (1748) году, лично просил у него прощения в проступке. С этого времени отношения его ко владыке уже стали натянутыми и вели к неприятным столкновениям. Во вторичный приезд Арсения в Ярославль ректор избегал встречи с ним. Несмотря на продолжительную болезнь, постигшую здесь гостя, ректор к нему не являлся, не участвовал и в богослужении с ним. После этого особенно возмутило Арсения следующее невнимание к нему. Арсений, проезжая из Ярославля в Ростов, остановился обозом на лугу, где раскинуты были палатки для него самого и для Походной его Канцелярии. Ректор проезжал тою же дорогою и, узнавши, что здесь находится митрополит, не остановился и не явился к нему, – напротив, намеренно объехал место остановки архиерея, чтобы не поклониться ему. Поведение его казалось вызывающим и Арсений сделал запрос: «почему он ведет себя, яко посторонний человек, чем чести архиерейской сделал не малое уничтожение, подая не токмо учителям, но и ученикам к презрению священной особы митрополита повод, прочему же народу соблазн, а раскольникам радость и к большему злохулению Церкви и архиереев след». Сделано было даже распоряжение, чтобы Любарскому не совершать и священнослужения, пока, не объяснит этих своих поступков. Тогда Любарский в оправдание свое сослался на свою «животную болезнь», вследствие которой не имел, будто бы, возможности являться ко владыке ни в Ярославле, ни в дороге. Спросили свидетелей и из показаний их объяснения ректора оказались ложными. Арсений простил его и на этот раз, но лишил преимуществ архимандричьего богослужения. Чрез год все было совершенно забыто, и Любарский сделан присутствующим в Ярославском Духовном Правлении (1749 г.). Немного спустя опять стало известно о Любарском, что он подущал своих служителей бить учителя Кушелевича и прикрывал буянов в продолжение 4 месяцев. Ему опять был сделан от Арсения выговор³⁹⁶. Любарский провел в должности ректора 12 лет, пока не назначен был епископом в Вятку.

Истинным испытанием для Арсения было время управления Спасо-Ярославским монастырем и семинариею архимандрита, Илариона Завалевича, бывшего униата из Литвы. Арсений просил ещё при основании семинарии, в 1747 г., назначить к нему этого самого Завалевича, но тогда Синод отказал ему в просьбе и послал Любарского. Теперь такого назначения сильно не желал сам Арсений. О Завалевиче ходили нелестные слухи. Сообщали, что у него неуживчивый характер и нет способности к управлению. Впрочем. Арсений ещё ранее сношений с Синодом сам назначил преемника Любарскому; это был архимандрит Зачатьевского Ростовского монастыря, тоже Иларион. Поэтому, он стал упрашивать Синод, чтобы не посылали к нему Завалевича насильно. Он слывет упрямым человеком, досадил и самому Арсению, подговоривши Московскую Консисторию сноситься с ним, архиереем, не промемориями, а указами; наконец, дал повод Ростовскому воеводе Спиридову оказывать упорное неуважение к владыке; благодаря этому, и нынешний воевода. Постовский, причиняет ему досаду. «От показанного игумена... следует ожидать токмо непокорства и всегдашния противности... и, при старости моей и застарелой болезни, безвременно умирать... Прошу таковым человеком не опечаливать моей старости без всякой вины моей» Одновременно Арсений пишет и в Московскую Синодальную Контору, чтобы Завалевича к нему не присылали, так как праздного места у него в Ярославле для него нет. Синодальная Контора ещё ранее известила Арсения (21 мая 1758 г.), что новый ректор к нему уже был отправлен, но теперь отъездом велено ему повременить. Получился и ответ Синода. Синод ставит на вид Арсению, что он сам же ранее просил к себе Завалевича. Завалевич известен как дельный человек, а упрямство его не доказано. Поэтому, он определяется в Спасо-Ярославский монастырь с обязательством слушать во всем митрополита, но с тем, чтобы и Ростовский владыка поступал с ним по-пастырски³⁹⁷. Уверенный в прочности своего положения, Завалевич и не спешил к Арсению, а наперед потребовал от него подвод для дороги и служителей. Ему не замедлили все это послать из Ростова. 1 сентября 1758 года он прибыл в Ростов и, вслед затем, водворен в Спасо-Ярославском монастыре. Его облекли теми же должностями и привилегиями служения, какие нес Любарский.

Предположения Арсения оправдались. Завалевич оказался человеком вздорным и неспособным к управлению. В первый год на него поступила жалоба вдовы, Ксении Димитриевой, у которой он взял к себе в келейники сына. Вдова пожаловалась, что он подвергал мальчика жестоким побоям. Арсений предписал: «архимандриту ответствовать, а сына просительнице отдать, от кельи его освободить и более ничем его не озлоблять». Завалевич на такое решение обиделся и, поэтому, от Арсения был послан секретарь Волков произвести следствие. Жалоба вдовы подтвердилась. Завалевич оправдывался «недельно», тем не менее протестовал против следствия, будто, оно сделано неправильно, именно: следователем над ним был светский человек, а свидетели были только со стороны обвинителей. Тогда Арсений написал в Консисторию такое определение. С архимандритом Иларионом мы поступали по отечески, возвысили его до звания, присутствующего в Духовном Правлении. Все, требуемое им, было исполняемо. В угоду ему, лишили достойного иеромонаха, Трифилия, звания келаря монастыря; снисходительно отнеслись к нему по случаю справедливых жалоб на него Мухиной. Но он из гордости оказал нам свое презрение: написал в Консисторию язвительные речи лично против нас, будто бы, нами неправильно принята та просьба Мухиной; возражал против нашего суда, как будто, нет у нас и власти подвластного своего судить. Слово Божие внушает ему о непротивлении власти и скромности. По церковным правилам, он также, «верстаясь с иереем», обязан подчиняться архиерею. Однако, им обнаружена злоба, дерзость и неукротимая неуживчивость. Мухину он бил в царский день, бил так, что сломал палку свою, подвергаясь сам опасности убить человека, а после драки шел служить литургию. На него жалуются подчиненные его: конюхи и повар за удержание им полугодового их жалованья и бесчеловечные обиды, какие претерпевают от него; не выдавал он жалованья из кружки братии монастырской, оставляя в свою пользу, хотя «от нас указу и запрещения на раздел кружечных по монастырям доходов не было, а только указ о монастырских жалованных денег монашествующим, дабы оные, по рукам им не выдавая, употреблять им же на одежды, но и то более оставлялось на рассмотрение настоятелей монастырских». И Иларион сам же и жалуется на конюхов, как на неспокойных, хотя сам озлобляет их. – За все такие проступки архимандрит должен подвергнуться штрафу и лишению прав начальства и служения. Но мы ещё раз увещеваем его, чтобы начал он, наконец, рачительно исполнять свои обязанности и не заводил крамолы в монастыре.

В 1759 году Завалевич уехал в Москву и долго там жил со служителями, взятыми из Спасо-Ярославского монастыря. В самом монастыре были рады, что освободились из под непосредственной власти его, но он скоро опять напомнил о себе, требуя от монастырских управителей денег на свое содержание. Власти монастыря, однако, таких приказаний, под разными предлогами, не выполняли. Тогда Завалевич опять обратился к Арсению с просьбою выслать ему деньги, так как он проживает в Москве по делам своего монастыря. Арсений позволил и ему выдали 190 рублей.

В том же году Завалевича уволили от должности, по его болезни³⁹⁸, и в Спасо-Ярославский монастырь он более не являлся. Вместо него, в Синоде предполагали назначить архимандрита из Харьковского Преображенского монастыря, Константина Бродского, про которого уверяли, что он «может устроить Ярославскую семинарию». Но это назначение не состоялось³⁹⁹.

В 1759 году в Спасо-Ярославский монастырь послан был от Синода архимандрит Владимир Каллиграф, «перекрест из межиборских евреев». Он учился в Киевской академии. Киевский митрополит Тимофей не захотел иметь у себя Каллиграфа, по окончании им академии, и его перевели в Московскую академию. Более приветливо его принял в Троицкой лавре «многоученый» Кирилл Флоринский. Сюда он прибыл, вместе «с приятелем своим. Сковородою»⁴⁰⁰. Арсений не мог не знать о Каллиграфе, как талантливом, во своеобразном ораторе. Незадолго пред тем временем в Москве он всех привел «в крайнее сумнительство» своими резкими обличениями тех, «кто на одних святых, на иконы их или на Богоматерь всю надежду свою полагает»⁴⁰¹. Синодальная Контора возбудила дело об этой «сумнительной и несколько соблазнительной» проповеди, наделавшей шуму. Так как он состоял тогда префектом славяно-греко-латинской академии, то в Синоде возник вопрос о том, не опасно ли такого проповедника иметь в академии. Мнения синодальных членов разделились. Епископ Иларион с Симоновским архимандритом высказались за то, что Каллиграфу «богословское учение преподавать надлежит»: Амвросий, епископ Переславский, с Новоспасским архимандритом, Мисаилом, стояли за то, что, из-за чрезвычайной соблазнительности проповеди, не следует допускать его до учительства в академии. Последнее мнение одержало верх. После этого приговора Каллиграф явился в Синодальную Контору в Москве, просил прощения, объясняя, что об иконах высказано им без умыслу и от неразумения, и обещал впредь быть осмотрительным. Синод смягчил свой приговор, но обязал Каллиграфа подпискою, чтобы впредь ничего ни в проповедях, ни в преподавании богословия противного Церкви не было, иначе с ним будет поступлено без всякого снисхождения. Сверх этого, он должен был произнести другую проповедь уже о необходимости почитания св. угодников и икон⁴⁰².

Арсений разделял взгляды епископа Переславского, Амвросия Зертис-Каменского, с которым состоял тогда в письменных сношениях, и теперь из опасения, чтобы отец ректор «не всеял ереси ростовской пастве», не хотел допустить его в свою семинарию. По прибытии Каллиграфа в Ростов ему дано позволение лишь жить в Ярославском Спасском монастыре. – Вскоре Арсений настойчиво потребовал от него осудить свою соблазнительную проповедь с церковной кафедры всенародно. Каллиграф возразил на это, что дело о московской проповеди уже решено самим Святейшим Синодом. Тогда Арсений объявил чрез своего архидиакона Игнатия, что если он, ректор, не хочет повиноваться, то ему запрещается служить и куда либо ездить. Каллиграф обратился к Святейшему Синоду с просьбою уволить его из Ростовской епархии, или же защитить от здешнего архиерея.

Митрополит Арсений в то же время в рапорте Святейшему Синоду объяснял все дело по своему; он усмотрел в проповеди Каллиграфа, «жидовство и кальвинство».

Рапорт его в Синод таков. «Прошедшего сентября 25 дня, 1759 года, явился ко мне определенный от вашего святейшества в Спасо-Ярославский монастырь архимандрит, Владимир Каллиграф. Я спросил его о говоренной им в Москве проповеди, которая у нас по рукам ходит и у меня копия имеется. Архимандрит Владимир не восхотел признать в ней никакой погрешности, выправляя себя тем, будто, ваше святейшество ту проповедь апробовали. Я ему на то ответствовал: ежели бы апробовали, то для чего тебе другое поучение велено в опровержение прежнего говорить? Он на сие сказал: это – де для простых. И я ему больше не прекословил, а по указу вашего святейшества отправил в Спасо-Ярославский монастырь. Будучи в монастыре, оный архимандрит занемог и отпросился для излечения в Москву, в которую его отлучность получил я с указу, присланного о нём в Синодальную Контору, копию, из которой видно, что, не токмо апробации вашего святейшества не имеется, но ещё и обязан он за ту соблазнительную проповедь крепкою подпискою, что, ежели впредь, паче чаяния, хотя мало в чем соблазнительное за ним усмотрено будет, то без всякого снисхождения, по правилам св. отец, жесточайше истязан будет. А сего мая 20, он, Каллиграф, из Москвы в Ярославль возвратился и меня тут улучил; мне же невозможно было и нестерпимо на совести о той его проповеди паки ему не воспомянуть; и когда я ему возобличение сказал, что апробации вашего святейшества о его прежней проповеди отнюдь не имеется и многое в той его проповеди писано и учению Церкви противное и самое жидовство заключается, то он и тут стал в крайнем упрямстве и погрешность свою признавать крайне отказался. Того ради я его с такою резолюциею отпустил: когда ты, говорю, своей погрешности не признаешь, то я тебя не признаю за христианина. И дал ему на волю: или в моей епархии жить, или вспять возвратиться. Однако, он, архимандрит, архидиакону моему объявил, что, как он по указу сюда прислан, так без указу не будет возвращаться; и я паки ему объявил, что, по силе указа, пусть он архимандритом настоящим в монастыре до крайнего решения вашего святейшества будет, токмо со мной пусть не служит и ко мне впредь не является». Затем, митрополит Арсений указывает на мнение Каллиграфа, высказанное в его проповеди, будто призывание святых «к богоугождению и спасению не нужно»... «Не дерзая того явственно сказать, что и нам не надобно также призывать святых, заключил свою злоковарную проповедь таковым образом, что-де как Бог один и тот же в ветхом завете, так и путь спасения не иной ветхозаветным, а другой новоблагодатным определил»; тогда, заключает Арсений, надо отвергнуть призывание святых, самое крещение, как не нужное, а следует принимать обрезание, приносить жертвы и т. п. Таким образом, в проповеди Каллиграфа он усмотрел не только кальвинство, но и жидовство. «Хотя он (Каллиграф) и сочинил другое в опровержение прежнего (поучения), – пишет Арсений в Синод, – однако, по большей части, притворно сие делал; следовательно такова его совесть является, какова была у некоего из дворян Возницына, которого во время государыни, Анны Иоанновны, смертию казнили (за жидовство же)... Прошу убо покорно ваше святейшество от такового волка и врага Божия, как меня, так и епархию мою, освободить».

18 июня того же года Духовная Консистория получила такой указ своего митрополита: «наша совесть архиерейская не терпит его (Каллиграфа) содержать настоятелем монастыря Спасо-Ярославского. Того ради властию нашею архиерейскою, от Бога и от её императорского величества нам данною, отрешаем оного архимандрита от власти и настоятельства в оном монастыре и вручаем всю власть монастырского правления тамошнему келарю и казначею, которым, как вся братия, так и служители и крестьяне монастырские, должны повиноваться, а оному архимандриту знать келию, да церковь и ни в какое дело монастырское не мешаться, но ожидать решения от Святейшего Синода, и в церкви на месте не стоять, ниже служить, ниже на молебны и панихиды облачаться. Повелеваем же келарю и казначею давать оному архимандриту надлежащее пропитание». В то же время он извещает и Синод, что долей даться синодального решения относительно Каллиграфа и оставлять его при управлении монастырем долее не стерпела совесть его архиерейская. Со своей стороны, и Каллиграф заявляет Святейшему Синоду, что ему в Ярославской епархии «жить никак нельзя».

Святейший Синод, однако, не согласился ни с представлением Арсения, ни с просьбою Каллиграфа, а указал Костромскому епископу Дамаскину расследовать вины архимандрита, самому же Арсению представить в Синод более веские доказательства еретичества Каллиграфа. Дело все прекратилось смертию Каллиграфа, последовавшею в августе 1760 г. в Троице-Сергиевском монастыре⁴⁰³.

Нет сомнения, что на такое отношение Арсения к Каллиграфу, главным образом, повлиял отзыв Амвросия Переславского, признававшего, что Каллиграфу «преподавать богословское учение не следует дозволять». Арсений смотрел на Каллиграфа, как на «волка под овечьей кожей»⁴⁰⁴, и потому, что ещё задолго до московской проповеди против него был расположен друг Арсения, Киевский митрополит. Тимофей, который ещё в 1744 г., вопреки синодальному указу, выслал его от себя из Киева в Московскую академию⁴⁰⁵.

После Каллиграфа архимандритом Спасо-Ярославского монастыря назначили законоучителя Сухопутного Кадетского Корпуса, иеромонаха Тихона Якубовского. Его представили и наследнику Петру Феодоровичу, как человека учительного и способного самостоятельно вести учебное дело. Таким образом, Ярославская семинария получила достойного и исполнительного ректора. Тихона произвели в сан архимандрита⁴⁰⁶ и уже выслали ему из Ярославля на дорогу 300 рублей, но в Петербурге ему поручили устроить временно церковные дела во вновь завоеванных городах: Кенигсберге, Мемеле и Пилау⁴⁰⁷. Здесь он производил, по поручению Синода, следственное дознание о юнкере Орлове (Андрее) и о дрязгах, возникших между Кенигсбергским православным духовенством. Вследствие увольнения настоятеля Кенигсбергской церкви, на Тихона возложили временно нести эту должность, но он все ещё именовался и считал себя архимандритом Спасо-Ярославского монастыря и даже произносил за границей на богослужении имя Арсения. Заочно он оказывал Арсению глубокое уважение, со смирением просил позволения иметь преимущества архимандричьего богослужения с рипидами и с осенением свечным, но лично с ним он и не виделся⁴⁰⁸.

Наиболее исправных из монашествующего духовенства Арсений отличал и выдвигал по службе, предпочитая их лицам из белого духовенства. Так экзаменатором ставленников, даже над священниками он назначал архидиакона или иеродиакона. В Угличе в Духовное Правление назначает для присутствия, вместо протопопа, архимандрита.

В) О пастве ростовский Арсений ещё до своего прибытия на епархию писал, что её скоро надо будет вновь в веру христианскую приводить⁴⁰⁹. Воеводы смотрели на народ, как на свою добычу и пользовались властью для своего обогащения. Разбои были обыкновенным явлением. По Волге разбойники разъезжали даже с пушками. Были случаи ограбления церквей⁴¹⁰. Нравственный и религиозный уровень паствы поддерживался обычаем и установившимся бытовым строем. Школьное же образование не тронуло массу. Если при начале XIX века ученье считалось и правителями, и отцами лишней и опасной затеей, то что сказать о том времени? Любовь к книжному делу жила в народе, здесь хранили старинные книги, любили слушать чтение, но такую наклонность никто не развивал. Преемник Арсения, архиепископ Афанасий, говорит, что никаких школ в народе нет, и признавал их крайне необходимыми⁴¹¹, а пока нравственное, эстетическое и религиозное развитие русский человек получал только в храме.

Отличаясь внешним благочестием, ростовцы не держались добрых нравов. Священники доносили, что в народе – сильное пьянство, ссоры, драки. Арсений принял против этого всевозможные меры. Он проповедывал против пьянства. Раз даже потребовал от магистрата закрыть кабаки, стоящие вблизи храмов, но магистрат не соглашался⁴¹².

Епископ Афанасий ростовский изображает пред комиссией по Уложению состояние своей паствы, оставшейся после Арсения, так⁴¹³: как и во всей Российской империи, крестьянские дети растут безграмотными, не зная ни веры своей, ни молитв. Редкий крестьянин имеет надлежащее понятие о Боге. Беззаконные дела и в грех не ставят. Поднять умственный и нравственный уровень необходимо. Надо завести, по мнению Афанасия, обязательное обучение всех грамоте и катихизису чрез духовенство. Для поощрения священников, диаконов и дьячков освободить их от земледелия, установивши платить за ученье и службу хлебом или ругою. Дворяне обучают детей своих разным языкам, а катихизис никто не знает, хотя они обязаны знать в силу высочайших указов 1743 г. По Духовному Регламенту велено семинаристов определять к лучшим приходам. Но этому противятся не только крестьяне, но и помещики, под тем предлогом, что священники должны быть только по их выбору; поэтому, семинаристы живут без мест и пропитания. Такое же состояние паствы было и при Арсении.

Состояние раскола – Меры против раскола – Уничтожение часовен

В Ростовском краю раскол появился ранее чем в Москве.

В Данилове ещё с 1634 года славился неистовый (строгий) по жизни чернец Капитон († 1687 г.), предвозвестник старообрядческой беспоповщинской секты; в Пошехонье в течение 10 лет проповедывал старообрядство Григорий Неронов (1591–1690 г.); у романовцев жил долгое время поп Лазарь († 1681 г.), проповедующий ненависть к православному духовенству. Совместно с этими расколоучителями, «взустившими всех людей», работало в пользу раскола многие другие. В начале XVII века святитель Димитрий Ростовский писал, что раскольники «умножились в епархии зело». Не стало старых расколоучителей, но «плодились» раскольнические письма, тетради и свитки, «лаятельные и богохульные».

Арсений нашел паству, в которой уже кишели раскольники. Незадолго до его прибытия в Романове считалось 149 человек; в Борисоглебске почти все жители держались старообрядчества⁴¹⁵. В некоторых приходах одних записных было свыше 10% всего населения. Оно проникло даже в архиерейские и монастырские вотчины. Так в 1746 году обнаружилось, что крестьянин архиерейского села Поречья, Тучин, совращен в Петербурге и занес раскол в вотчину⁴¹⁶. Тут были и «записные», и беглые, и «потаенные». Указами Петра Великого разрешалось открыто пребывать в расколе за внесение подушного оклада в двойном размере и особенной платы за ношение бороды⁴¹⁷. Другие, не желая быть «записными и покупать себе право совести, убегали в лесные дебри в «сузёмок» или во мхи на берега океана»⁴¹⁸ и там оставались. Государственная казна от этого терпела ущерб. Беглых преследовали уже из фискальных видов, как уклоняющихся плательщиков. К отысканию их привлекалось духовенство, как высшее, так и низшее. В 1739 году, по делу о раскольнике Кушешникове, велено Ростовскому архиепископу, Иоакиму, арестовать («сыскать») не только отца, но и всю семью, даже работника Кушешникова и держать всех в провинциальной канцелярии, пока раскольник сам не явится, или не будет сыскан⁴¹⁹. И Арсений получал от Синода подобные поручения. В 1747 году ему предписано разыскать и допросить романовских купцов, Илью Федорова и Никиту Прокофьева, с крестьянином, Емельяном Олсуфьевым. Для розыска посланы были нарочные, но никого не отыскали; захватили только купца Пищальникова, так как у него нашлись старопечатные книги, да хулительные на Церковь тетради⁴²⁰. В ростовских монастырях ещё до прибытия Арсения на паству сидело в заключении много раскольнических монахов и монахинь, присланных с Ветки и из других мест. Рассылать пойманных по монастырям не переставали и при нем. Когда в Яицком городе были «выисканы и переловлены» 42 раскольнических лжеучителя, то на долю Ростовской епархии выслали четырех человек⁴²¹.

Арсения крайне тяготили такие насельники.

В 1756 году в Ростов послали раскольницу. Агафью Иванову, в черную монастырскую работу. Ее велено держать скованной в ножных железах до тех пор, пока она не оставит раскола. Из расспросов от Ивановой узнали, что родом она не Ростовской епархии, а Крутицкой.

Арсений, поэтому не принял ее, а отослал обратно в Московскую Синодальную Контору, сославшись на указ Синода 1723 года Дашкову, чтобы колодников рассылать по месту их происхождения. По его мнению, Крутицкий владыка, Иларион, не имеет никакой благословной вину свою овцу в чужую епархию отправлять.

Если он ссылается на неприсобленность крутицких девичьих монастырей к содержанию колодниц, то в епархии Ростовской таких монастырей тоже нет, «понеже ростовский, ярославский, угличский и пошехонский девичьи монастыри не крепкожительны, но самый нищий и бедный без каменных оград»; стены у них деревянные и ветхия, караулов там нет и монахини престарелые.

Арсений просил Синод «ту девку от него взять и Синодальной Конторе впредь таких нападок на него не делать и его не оскорблять». Синод с ним согласился⁴²².

Все заключенные находились «в тягчайших трудах». Днем их держали скованными даже во время работ, а ночью приковывали к стене.

Указы о содержании раскольников повелевали отводить им кельи вблизи настоятельских покоев, так как настоятелю вменялось в обязанность зорко смотреть за колодниками и почаще увещевать их, чтобы они оставили свои заблуждения. Узники, решившиеся пострадать за старую веру, обыкновенно упорствовали; если же и обращались в православие, то, по большей части, притворно, чтобы покорностию усыпить бдительность стражей и вырваться из неволи. Понятно, что строгость из-за таких случаев усиливалась и обратившихся из раскола остерегались освобождать от оков. При Арсении из-под караула бежало не мало раскольников. Так в Николин день 1747 года, бежал один, присланный 1736 года с Ветки, раскольник, Иона Иванов. Солдат, стерегший этого колодника, сознался, что из жалости к нему, ради великого праведника, он отковал его на одну ночь от стены и тем допустил возможность побега. Сердобольного солдата жестоко наказали и отослали из монастыря в светскую команду⁴²³.

За записными раскольниками строго следили, чтобы они не совращали православных. В 1745 году Алексей Мухин, финн по происхождению, доносил на записного раскольника Борисоглебской слободы, Гурьева, что тот учит его раскольническому суемудрию и не допускает до св. Причастия⁴²⁴.

Все такие дела поступали на рассмотрение архиерея и требовали особенной бдительности и ответственности пред правительством. Совращенные от православия в раскол таились, чтобы не платить двойных подушных податей. Чтобы уличить таких «потаенных» раскольников духовенство наблюдало над тем, не избегает ли кто-нибудь исповедываться у священников и бывает ли у причастия. Если же и при этом возникали подозрения, то заподозренных приводили к «отрицательной присяге». Таким образом, каждый обязан был давать ежегодно отчет, что он, по званию христианина, исполняет долг совести.

Правительство не желало видеть недовольства паствы, которое, прежде всего, обрушивалось на священников, ведущих записи: их брали и винили в неправильной записи. Иногда происходили массовые возмущения. В 1723 году в Ростовской епархии крестьяне оказали сопротивление при сборе штрафных денег за небытие у исповеди. В селе Великом, вотчине генерала Репнина, неисповедавшихся крестьян оказалось «многое число».

За штрафными деньгами послали туда подьячего со священниками. Но выборные и бургомистр денег сбирать не дали и священников своих ругали⁴²⁵. «Потаенные раскольники», под разными предлогами, уклонялись от исполнения от причастия. Один ярославский посадский арестован при Арсении за небытие у исповеди; за то же самое арестовали очень многих в 1756 году. В 1742 году уличили одну девицу бродягу в том, что она, принявши Св. Дары, извергла их на пол. Она не сознавалась, но свидетели доказали, что она сделала это намеренно, держась раскола, и причащалась лишь для вида. Арсений нашел поступок раскольницы тяжелее, чем преступление того волхва, которого епископ Лев Катанский удавил омофором. Ее отослали для наказания в Ярославскую Провинциальную Канцелярию. Синод отдал приказание Арсению увещевать ее⁴²⁶.

Притеснения само собою давали удобную пищу для развития среди раскольников фанатизма. Иные, считая себя гонимыми за древнюю веру, сами искали случаев к смерти. 26 февраля 1754 года пришел в Ростовский собор к протопопу незнакомый человек и просил поучить его о крестном знамении. Протопоп взял, существовавшие тогда, противораскольнические книги, «Увет Духовный» и «Розыск», и стал ему читать по ним. Слушатель прервал протопопа.

– Эти книги не те, сказал он, а которые настоящие книги у вас в подполье схоронены.

Затем, он стал говорить о хождении вокруг храма «посолонь», о семи просфорах на литургии, о двоеперстии. Ссылаясь на Кириллову книгу, Стоглав и старопечатные книги, он прибавлял, что ныне уже ни архиереев, ни попов нет.

– Есть ли у тебя духовник? – спросил протопоп.

– Мои пастыри на том свете, – отвечал собеседник.

Тогда протопоп представил его в Консисторию.

Там его обыскали и нашли у него в суконной кисе книгу, именуемую «Кирилла Иерусалимского», раскольнические книжки полууставом, такие же скорописные тетрадки, где выписаны раскольнические мудрования из книги «Тиктон» и др., нашлись медные складни, восковые свечи, ладан, кадило и четки. Себя он назвал Иваном, не помнящим родства, и объявил старообрядцем. Паспорта при нём не оказалось. При распросе он выразил недовольство на Церковь и в том ещё, что «напред сего просфоры были квасные с солью и делались на квасной гуще и ныне де те просфоры делаются на дрожжах и без соли». О себе Иван ничего не сообщил: под караулом он не стал принимать ни хлеба, ни другой пищи. Несмотря на многократные распросы, причем, употреблены были и увещания, и плети, – раскольник ничего не объявил, а наставления «весьма отвергал». 11 марта он умер с голода. Пред смертию вытребовал у сторожа хлеба, но не ел его. Тело его зарыли в поле. Донося о таком событии в Синод, Арсений присовокупляет, что от раскольника до его смерти и после происходил несносный смрад, который долгое время выкуривали из палаты, где он сидел⁴²⁷. Как и прежде раскольники искали случая пострадать за древнее благочестие, а некоторые из них решались на самосожжение.

В 1761 году воинская команда подошла к островному лесу, в Пошехонском уезде, где жили раскольники «перекрещенцы», выбравшие себе привольное место в вековом березовом лесу, в 20 верстах от жилья. Здесь их могли беспокоить одни звери, которых они боялись, впрочем, менее, чем людей. Крестьяне из деревень заходили в такие дремучие леса драть лыки на лапти. Прежде чем солдаты подступили к избе, построенной среди леса, раскольники уже заперлись там и не впускали никого из команды. Увещания выйти оттуда на раскольников не подействовали; тогда солдаты стали ломать двери у избы. Раскольники, по приказу своего учителя, Леонтия, подложивши сухих драниц и скалы с лучиною, зажгли внутренность избы и сгорели все, числом 68 человек. Остались в живых только те из них, которые ушли по деревням за милостынею. Арсений, в силу указов, приказал тщательно их разыскивать чрез Ярославскую Провинциальную Канцелярию и представить найденных в Духовную свою Консисторию⁴²⁸. Но такие розыски оказывались, большею частию, безуспешными.

Так развивался фанатизм среди раскольников, считавших себя мучениками за древнее благочестие. Строгости преследования усиливали его. Арсений иногда отступал от предписаний в применении строгих мер, но за это ему посылали из Синода строгие внушения. Так, вначале его управления Ростовскою епархиею Синод отметил излишнюю снисходительность его к раскольникам. Однажды Арсений сделал попытку облегчить положение одного колодника, обратившегося из раскола в православие, так как с ног обращенного в продолжение 9 лет не снималось ужасное железо. Когда он спросил об этом Синод, нельзя ли к несчастному применить указ 1737 года 12 марта, позволявший таким ходить в церковь и быть во время богослужения свободным от оков, то Синод сухо посоветовал ему держаться указа 1736 г. 12 марта о строгом наблюдении за обращенными, в виду постоянных побегов их из монастырей⁴²⁹

В другой раз ему напомнили энергичнее разыскивать раскольников⁴³⁰. В 1746 году Синод опять делает выговор Арсению за послабление в розыске раскольников⁴³¹. Такие предостережения посылались из Синода и другим архиереям. Повсюду раскольников схватывали, допрашивали в Консисториях и подвергали наказаниям⁴³².

Поэтому, дела о них Арсений поручал разбирать в Консистории «по надлежащему», по указам: там допрашивали раскольников и применяли к ним требования указов. Сам же он старался не подавать и вида послабления или «потачки врагам Божиим». Чрез 10 лет после пребывания своего в Соловецком монастыре он вспомнил было с теплым участием об Иоасафе Мошенском; «рад бы я ведать о сем, – пишет он туда в 1743 году, – оный раскольщик, бывший игумен Иоасаф, ныне жив ли и, ежели жив, то как ныне обретается, ежели умре, то каковым случаем или болезнию, и при смерти не обратился ли?» Из Соловецкого монастыря на это отвечали, что Иоасаф жив и коснеет в расколе. Арсении, видимо, опасаясь, как истолкуют его участие в судьбе фанатика, пишет снова туда, но – в ином духе: «о раскольщике Иоасафе, былом игумене Мошнегорском нужда бы нам не очень крайняя, пусть бы погибал, когда само вольно возлюбил погибель; токмо в том некоторая нужда, что другие безумнии на нём утверждаются и рассеевают безумным глаголы безумные: «игумен киевский за старину страждет». Того ради надобно бы, сколько возможно, его во увещании не оставлять»⁴³³.

Таким образом, отношение к расколу уже теперь установилось: его преследовали, при чем применяли суровые меры: розыски, аресты, допросы, пытки и заточения.

Пастырские меры увещаний были направлены к двум задачам: обратить заблуждающихся и предохранить православных от заражения расколом. В противораскольнических сочинениях дореформенного времени предметом полемики избирались отдельные раскольнические заблуждения; учение о двоеперстии, сугубой аллилуии и т. п. Но с XVIII века начинаются попытки найти причины возникновения раскола. Так Св. Димитрий Ростовский сознается в непонимании раскола: «ведь я, смиренный, не в этих странах рожден и воспитан, никогда ранее и не слыхал о расколе, писал Святитель, но, когда уже начал жить здесь, по Божьей воле и указу государя, узнал (его) по слухам»⁴³⁴. Как человек ученый, он усмотрел причину появления и существования раскола в невежестве людей. Арсений в Ростовском крае тоже был человек пришлый, но он давно боролся с расколом и знал, что неудача словесных увещании происходила не от одного невежественного упорства, так как раскол поддерживался в наиболее развитом народном слое: за него стояли бургомистры, купцы; многие убежденные расколоучители происходили даже из духовенства. Поэтому, причину раскола он видел не в одном невежестве, а главным образом – в противлении Церкви. Соответственно этому взгляду на раскол он избирал и меры борьбы: благолепность богослужения, проповедь, требование незазорной жизни в среде духовенства и охранение простого народа от совращения в раскол. Беглые раскольники, порвавши связь с податным обществом, ставши «перекрещенцами», не прерывали, однако, знакомства с деревнями. Эти невольные отшельники, не находя себе пропитания в лесах, выходили оттуда за милостынею в села и деревни. Под видом нищих или монахов бродили они в народе и совращали простых людей в раскол. Довольно им было указать на неученых православных священников, не отличающихся от своих пасомых по жизни, чтобы бросить в темном народе опасную искру недоверия к Церкви и сочувствия к старообрядчеству. Тех раскольников, которые совращали православных, велено было хватать и под караулом отправлять в Духовные Правления с подробным объяснением владыке, где и по какому подозрению они взяты. Заказчикам строго внушалось разузнавать, нет ли тайного раскола, ходят ли в домы крестьян чернецы и учителя раскольнические, не развивается ли в народе суеверие, нет ли разглашений о ложных чудесах.

Строгости правительства к расколу сделали борьбу духовенства с ним очень трудною. Архиерею надо было зорко следить за населением. Трудно поддавалась наблюдению та черта, которая разделяла православных от старообрядцев. Иные не отрицали Церкви, не избегали и не гнушались духовных отцов, но, по привычке, держались двоеперстия и старых икон. Купцы романовские выдавали себя за православных, а имели тяготение к устройству раскольнических мольбищ. Требовалась большая напряженная наблюдательность и долгий опыт, чтобы уследить признаки раскола. Сочувствие населения к обрядовому благочестию, как и везде, стало удобной почвой для пропаганды. Существование тайного раскола создавало неразрешимые осложнения. Самих священников обвиняли в потворстве раскольникам.

В 1757 г. один пономарь подал донос на своего священника, будто бы, тот укрывает раскольников в своем приходе. Однако, свидетелей представить не мог. За прихожанами посылали много раз звать их в Консисторию, но никто не являлся, а раскола и признаков не могли отыскать. Долго томили священника в Консистории, вместе с его двоюродным братом, потому что, как догадывались, они не могли дать управителю Горицкому удовлетворительной взятки.

Улик против него не нашлось и ему дали приход, но бедный. Чтобы перейти на старый приход, он обвинил своего товарища по прежнему приходу, – священника, тоже в укрывательстве раскольников. Тут открылось, что раскол гнездился не в его половине прихода, а у другого священника. Когда посланы были туда ростовский протопоп, да ярославский ключарь и стали всех поголовно приводить к присяге, то многие к ним не явились; кроме того, были и такие люди, которые над духовенством ругались. К этому присоединились ещё корыстные побуждения. Первый священник доносил на своего товарища из за того, чтобы получить прежнее место, где у него был свой дом. Положение дела так было неприятно Арсению, что он не допустил к себе доносчика, пожелавшего сказать своему владыке «духовно»⁴³⁵, какие хулы раскольники произносят на Церковь.

В другой раз священник Иванов, по доносу пономаря, обвинялся в употреблении при богослужении старопечатных книг. У него сделали обыск с понятыми, все найденные книги забрали, но улик не нашли. По приказанию владыки, Консистория сделала распоряжение об освобождении обвиняемого от подозрений⁴³⁶.

Незазорную жизнь духовенства Арсений считал главным условием успешности противораскольнической борьбы. Он рекомендовал духовным лицам держать себя пристойно, избегать вражды, чтобы не подать «к презрению повода, а раскольникам радость и повод к злохулению Церкви и архиереев»⁴³⁷. Священникам предписывалось довольствоваться только доброхотным награждением за требоисправления и из-за взяток отнюдь не потворствовать расколу⁴³⁸. Особенное внимание обращено им на благолепие в богослужении. Инструкциями поповским заказчикам предписано наблюдать по церквам, чтобы «в храме пение было не мятежное и чтение внятное по новоисправленным книгам, а люди стояли бы со безмолвием и благоговением». Много раз издавались Арсением указы, чтобы священники за литургией учили народу молитвам и катехизису.

Он дал им за своею подписью обычный катехизис, но со своими собственными разъяснениями заблуждений раскола. Так как главным основанием раскола у него считалось непризнание ими Церкви на земле, то девятый член символа веры он пополнил: «Сам Христос основал ее Своею кровию, говорилось в его катехизисе, а не двумя перстами или бородою», и вне Церкви благодати нигде нет. Еретики, осужденные на 4 вселенском соборе, здесь сопоставляются с русскими раскольниками. Владыка поручал увещание раскольников не только священникам, но и диаконам.

Сам Арсений «много проповедывал» против раскола. Начал он в Соловецком монастыре, продолжал в Тобольске, не оставлял и в Ростове. Церковные беседы его против раскольников имеют догматический характер.

Здесь указывается непонимание ими сущности религии, обличается привязанность к букве и обряду, возведение обычаев в догматы веры, как перстосложение, ношение бороды и т. п.⁴³⁹.

Однажды в своей проповеди он стал говорить об изображении Тихвинской иконы Божией Матери, указывая, что раскольники неправильно ссылаются на эту икону в доказательство двоеперстия: никакого двоеперстия тут нет. Стоящие раскольники закричали, что у Младенца на иконе одна рука изображена двоеперстною. Арсений возразил, что «остальные Его персты не по вашему сложены». Беседа Арсения имела тот результат, что раскольники перестали молиться пред этою иконою⁴⁴⁰.

К числу строгих мер Арсения против раскола относится уничтожение раскольнических тетрадей, направленных против Церкви, а также раскольнических икон и мольбищ.

Беглые раскольники разносили и рассылали пасквили на православие. В народе появлялись книги, свитки, письма, рукописные тетради, иногда с рисунками раскольнического происхождения. Например, с целью возбудить отвращение к троеперстию, расколоучители рисовали руку с трехглавыми красными змеями, вместо пальцев, или изображали апокалипсических зверей с прозрачными указаниями на недостатки духовенства. Часто такие тетради попадали в руки Арсения⁴⁴¹. В 1748 году в архиерейской вотчине села Поречья сысканы крестьянами у раскольника, бывшего купца города Романова, Прокопья Пищальникова. хулительные и «приличествующия раскольническому заблуждению» письма, а также книга в тетрадях под названием «Палея письменная». Взятый для допроса к владыке, Пищальников показал, что книги у него остались от его сына, Никиты, ныне сбежавшего и известного у раскольников под именем Игнатия. Ранее Никита занимался хлебною торговлею в Петергофе; теперь же о себе пишет, что находится он близ Океана моря во мхах, послал оттуда своему отцу и братьям, Борису и Прокопью, живущим в Петербурге, тетради с книгами, а себе требует из дому денег и запаса (муки). Арсений, представляя сысканные тетради с книгами в Синод, доносит, что по этому следствию случайно обнаружилось местопребывание Василия Филимонова, записавшегося в петербургское купечество; между тем брат его и отец, записавшись в раскол, бежали неизвестно куда, со многими другими. Арсений предлагает Синоду допросить Филимонова, куда раскольники скрылись. Со своей стороны, и Пищальникову им даны указные сроки представить для допроса всех своих детей и жену. Синод принял меры к розыску бежавших чрез магистрат, рассмотреть же присланную Арсением «Палею» поручил архангельскому архиерею, Варсонофию⁴⁴².

Репрессивные меры были направлены к тому, чтоб прекратить тайное распространение раскола. Иконы, писанные по раскольническому суемудрию, уничтожались, часовни, служащие местом старообрядчего богослужения, разрушались.

Нуждаясь в мольбищах, раскольники ловко обходили правительственные указы и Духовный Регламент. В городе Романове купцы, придерживавшиеся тайно раскола, обманули в 1741 году архиепископа Иоакима и отстояли каменную свою часовню, где они, как доносил управитель духовных дел, молились без духовенства⁴⁴³. Подобные часовни раскиданы были по большим дорогам, при торговых городских рядах, в лесных и горных местах, у родников, у перевозов на Волге, в Ярославле, Ростове, Романове, в селах и деревнях. С часовнею связывалось имя какого нибудь подвижника, составлялись легенды о строителях её. Выборный крестьянин здесь собирал от богомольцев холсты и другие пожертвования и продавал им восковые свечи. Иногда около часовни совершались настоящие крестные ходы с участием священников и светских провинциальных властей, которые потворствовали расколу.

Арсений, будучи 1746 года в Борисоглебской слободе, заметил там крест неискусной работы и велел распятие на нём написать вновь. Ему вскоре стало известно, что, вопреки запрещению Духовного Регламента, при этой часовне находится раскольническое кладбище, тогда как раскольники должны были погребать умерших в пустынных местах. Тогда им приказано часовню разломать, иконы из неё взять и поставить в ближайшую церковь⁴⁴⁴.

Из той же слободы заказчик в 1749 году донес митрополиту, что в 3 верстах от жилья, между горами у ручья, есть деревянная часовня. Из под горы выведен родник по желобам во внутрь часовни. В Ильинскую пятницу (пред 20 числом июля) съезжаются сюда люди, иногда вместе с бургомистром, молятся, ставят свечи пред иконами, пьют воду из родника и берут ее с собою, как святую. Съезд оживляется походною торговлею. Крестьянин Тимофеев собирает с людей пожертвования холстом, шерстью и проч. Слободские крестьяне гнушаются священниками, в церковь не ходят, так как имеют «потаенное раскольническое суемудрие». Один из местных священников даже потворствует такому «крамольничеству». Сочувствует этому и бургомистр Горбунов.

Для исследования дела Арсением были посланы в Борисоглебскую слободу ключарь со священником Ярославской соборной церкви. Им поручалось узнать, кто из местных жителей держится раскола. Простым дознанием достичь этого было трудно: добровольно никто не признавал себя приверженцем раскола. Тогда следователи всех жителей привели ко отрицательной грамоте, согласно указания в Духовном Регламенте. К присяге явилось 1106 человек, они были приобщены св. Тайн. В раскол же записалось 150 человек.

Однако, и такие меры оказывались недействительными. Арсений узнал, что в той же слободе, в каменной часовне, находятся иконы раскольнического письма: у Спасителя и Иоанна Предтечи благословляющая рука написана двоеперстно. По осмотре оказалось, что все иконы здесь – громадного размера от 3 до 4 аршин высоты и писаны «необычно». Явились сюда священники с людьми, чтобы взять их, по распоряжению владыки, в церковь. Одновременно с ними пришли сюда и раскольники толпою человек в 100; тут был и бургомистр. Он толковал с народом, что иконы эти – старинные, писаны более 100 лет тому назад и отдавать их из часовни не следует. Толпа заволновалась и не допустила вынести иконы. Донесли митрополиту. Он послал туда снова тех же священников, но толпа собралась более многочисленная и опять отстояла часовню в целости. Только в третий раз, при содействии военной силы, иконы были уже взяты, а самая часовня разобрана⁴⁴⁵.

В том же году Арсений узнал, что есть ещё такие часовни: на Волге у перевоза, у торговых рядов каменная с уважаемою раскольниками Тихвинскою иконою Божией Матери, а также вверх по Волге, посреди раскольнических поселений. К одной из таких часовен ежегодно бывают крестные хождения с многолюдными сборищами. В Ямской слободе было то же самое: в часовне, чрез которую проведен из-под горы родник, стоят иконы, писанные по раскольнически: благословляющая рука у Спасителя имеет двоеперстное сложение. Для осмотра был послан от Арсения местный священник Тимофеев. Но он нашел только ясные следы того, что несколько икон из часовни, пред прибытием его, были куда-то убраны.

Почти все подобные часовни Арсений, опираясь на предписания Духовного Регламента, велел разобрать; потворствующие расколу причты подверглись допросам и прощены только после годового пребывания под следствием и семимесячного запрещения совершать богослужение. Арсений «не давал потачки врагам церкви Божией и жидоверам»: уничтожение раскольнических мольбищ в его епархии было и впоследствии. Однажды узнал он, что по дороге из Ярославля в Толгский монастырь стоит часовня с иконами, писаными тоже «по раскольническому суемудрию», и приказал икон не выносить, а тут же изображения покрыть сверху краскою. Но в следующую ночь свежая краска с них была кем-то смыта и на утро пред ними опять горели поставленные раскольниками свечи. Тогда уже велено часовню сломать. В назначенный для этого день собралось много народа, который окружил явившееся духовенство и солдат и бросился на них. С большим трудом удалось отогнать толпу и приступить к разобранию здания⁴⁴⁶.

Так простой народ оказывал свое противодействие мерам против раскольников. Все считали себя православными, однако, в массе почти все тяготели к старым обрядовым приемам благочестия.

Один из жителей города Романова Петр Волчков заявляет: «мы тутошные жители за собою никаких расколов не имеем и... всегда ходим к Божиим приходским церквам..., к отцам духовным...» И тот же Волчков обнаруживает упорное фанатическое тяготение к часовне, предпочитая ее своей приходской церкви. В часовне никто не стеснял их праздничного настроения. Там был свой выборный для приема пожертвований, за операциями которого по часовне они могли следить. Волчков, имея родовую икону Казанской Божией Матери с изображением вокруг неё ярославских чудотворцев, поместил ее сначала в своей приходской церкви, а потом вздумал перенести в каменную часовню близ г. Романова. В народе ходили слухи, что под часовнею покоятся мощи Онуфрия⁴⁴⁷. Про Онуфрия старики говорили, что он, при своей жизни, «хаживал из Ярославля до Романова в летнее время водяным путем пешком, аки посуху», а после смерти источает чудесные исцеления. Икону Волчкова хотели в 1749 году поставить на видное место, «для подаяния от прохожих на свечи и прочую церковную утварь». Когда об этом услышал митрополит, то распорядился икону взять в Ростов и осмотреть, нет ли на ней раскольнических особенностей. Оказалось, что «Предвечного Младенца благословляющая рука, да у благоверного князя Василия Ярославского правая рука в молении написана по раскольнически». По поручению владыки в Духовной Консистории повытчик Петр Пчелин снял с иконы венец и оклады, чтобы отдать ее для исправления. Волчков впоследствии уверял, что Пчелину приказано не только «отодрать икону, но и валы с неё соскоблить». Пчелин, по его словам, «и стал было скалывать валы, токмо оная Богородица своими явными чудесы Пчелина до такого поругания не допустила, понеже оный Пчелин оторопел и был на него великий страх», уверял после Волчков. На самом же деле он сам остановил его:

– Что ты, Петр Иванович, над ликом Богоматери ругаешься! – закричал он.

Пчелин, будто бы, ударил Волчкова по лицу, избранил и сказал, что надо слушать волю преосвященного; «преосвященному и государыня не может ни в чем указать и запрещать, а ты, плут, хочешь указать». Волчков тогда обратился к стоящим людям и кричал, – слушайте, что говорит он про государыню».

Между тем на шум явился секретарь Консистории, Горяйнов, который, узнавши дело, ударил Пчелина и объявил, что владыка велел взять Волчкова под караул. Он возразил, что на это нет законных причин. Но Горяйнов, крикнув, – «что ты, т... м..., разговорился», – приказал бить его плетьми. Между тем, люди стали расходиться из Консистории. Волчков шумел. Его хотели заставить молчать угрозами, но от страха он стал кричать ещё ужаснее, «сколько было мочи, что губят смертельно», и сказал за собою «слово и дело». На крики: «караул», выбежал из смежных покоев архимандрит и, видя занесенный над Волчковым кем-то стул, выбросил стул за окно. Волчкова сковали и отослали колодником в Борисоглебский монастырь. И там при колодниках он кричал «слово и дело». Чрез полгода его перевели в село Шестаково.

Однажды Арсений приезжал в Шестаково и после литургии шел из церкви в свои покои. Волчкову удалось на это время выйти из-под караула. Он подошел к владыке и начал говорить, – для чего ему отказано в просьбе – поставить икону в часовню и зачем велел снять с иконы оклада и его самого держать под караулом. Волчков грозил о всем донести государыне.

– А я кто? – возразил ему владыко. – Я над ликом Божиим (властен) и государыня мне ни в чем не запретит. Я что хочу, то и делаю.

Волчков на это громко закричал, что о таких словах будет донесено государыне, и чтобы тогда владыка от них не отказался. За ними шло много народа и Арсений, по словам Волчкова, велел своему келейнику отогнать от него людей.

В мае 1751 года Волчков подал челобитную на высочайшее имя, где, рассказав историю о своей иконе, доносил, что «митрополит Арсений, не ведомо, ради какой причины во всем городе Романове, как деревянные, так и каменные часовни, которые построены были при больших разных дорогах ради прохожих людей, все приказал разломать, – все до подошвы, а из под каменных часовен и фундаменты все вырыть», образа же и мощи преподобного Онуфрия, неизвестно куда, увез. Волчков просил, чтобы владыку Ростовского и Пчелина в Петербург выслать и во всем допросить, для чего часовни разорили и свое руганье чинили.

Волчкова самого представили 11 июня в Канцелярию Тайных Розыскных Дел и расспрашивали. Он подтвердил, что и ранее говорил «слово и дело», и теперь скажет «о некотором злодее», т. е. Арсении, по первому и второму пунктам⁴⁴⁸. Однако, граф А. И. Шувалов, начальник Тайной, по рассмотрении дела, заключил, что слова его бездоказательны, и, по подозрению его в расколе, постановил бить его кнутом в наказанье за то, что «все высочинил», а также – в предупрежденье, чтобы впредь этого делать не дерзал. Во время побоев Волчков «азартно кричал, что терпит наказание напрасно, и не поверили напрасно, и весьма неучтиво говорил, и (грозил) донести самой императрице», что есть у него другое особое дело о некотором злодее, о котором никому, кроме самой императрицы, не объявит. Оказалось, что он хотел императрице сообщить о своем столкновении с владыкою в селе Шестакове, но не мог назвать ни одного из свидетелей и донос его признали бездоказательным.

Пчелин показал, что получил приказание от митрополита Арсения – отдать икону для исправления иконописцу и для этого снимал с неё украшения. Арсения запрашивали чрез Синод. Он подтвердил слова Волчкова, что часовни в городе Романове, по его приказанию, разломаны в силу правил святых отец, Духовного Регламента и высочайших указов, как притоны раскола. Волчкова сослали колодником в Оренбург⁴⁴⁹.

Открытие мощей св. Димитрия Ростовского стало торжеством ростовских борцов с расколом. Св. Димитрий во всю жизнь обличал заблуждения раскольников. Явное прославление Угодника Божия особенно чудеса, происходившие от его мощей, были поражением всех противников православия.

«Бога надо благодарить, писал Арсений к самой императрице Елизавете Петровне, что Он проявляет такое попечение о Своей церкви в посрамление врагов её и неправды их». Раскольники, со своей стороны, были так поражены, что принимали меры к уничтожению мощей, ругались над изображениями новоявленного Угодника и внушали народу, что теперь, после патриарха Никона, не может быть угодников.

В 1759 году производилось дело о купце Мотошкине и работнике Кошуркине, произносивших хульные слова против св. Димитрия⁴⁵⁰.

Другой пример такого ярого фанатизма со стороны тайных раскольников упоминается в 1760 году. Крестьянин вотчины Борисоглебского монастыря, Герасимов, после обедни кричал при народе: «креститеся де все двоеперстным сложением», затем, схватил с полки образ св. Димитрия Ростовского, топтал его ногами и поносил Святителя, говоря, что за святого почитать его не надобно. Взятый в Ярославскую Провинциальную Канцелярию, он объявил сначала, что сделал все это по откровению, бывшему ему во сне. Тогда его отослали к Арсению. Арсений в то время совершал поездку по епархии; на допросе в архиерейской Походной Конторе раскольник показал, что ему велели так сделать апостолы Петр и Павел с Василием Великим; но по увещании сознался, что подучил его к тому какой-то житель города Романова, Егор, который внушает всем, что идет ныне последнее время и чудотворцев не может быть, так что и митрополита Димитрия за святого почитают напрасно. После этого Герасимов сам отказался от раскольнических заблуждений и был поставлен Арсением при гробе св. Димитрия на покаяние⁴⁵¹.

При написании службы св. Димитрию составитель её, архиепископ Амвросий Зертис-Каменский, не без указания Арсения, отметил в церковных песнопениях прославление Богом угодника, как совершенное посрамление расколоучителей и их суетной обрядности, обличаемой Чудотворцем при его земной жизни.

Многие раскольники, видя явные чудеса, обратились к покаянию, иные из покаявшихся по нескольку месяцев стояли у раки его мощей⁴⁵².

Несмотря на меры строгости, убеждения и такого внушительного для всех события, как прославление св. Димитрия, обличавшего при своей жизни раскольников, последние были упорны. Вынося строгости, они мнили себя мучениками, разумные доводы называли «прелестью», и слушать их считали грехом.

Чтобы возбудить в народе отвращение к фанатизму старообрядцев, Арсений предложил называть их «жидоверами». Мысль заклеймить старообрядцев обидным прозванием приписывают самой императрице Елизавете Петровне. Она приказала называть их не староверами, а раскольниками. Мера эта, однако, не принесла желательных результатов, они сами охотно подписывались таким названием и считали его себе за честь; оно указывало на их обособленность от ненавистного им православия.

Арсений мотивировал свое предложение – назвать старообрядцев «жидоверами» – так: святая обязанность духовной власти подавить «богомерзкий и богохульный раскол». Одним из надежных способов к тому, – это заклеймить приверженцев старообрядства названием «раскольников, так и жидоверов», публиковать во всем государстве обязательно называть их так. Умудрил Господь государыню назвать их раскольниками; однако, безчестья себе они не возчувствовали, а название «жидовера» едва ли они полюбят. По мнению Арсения, они заслуживают такого названия потому, что хулят церковь и св. Тайны хуже жидов. Затем, как и жиды, образ Божий видят не в душе человеческой, а в бороде⁴⁵³. Только одного и не достает раскольникам быть жидами, – его обрезание. Раскольника никак нельзя не подвести под евангельское правило: если церковь прослушает, пусть будет тебе, как язычник и мытарь, т. е., некрещеный, так что название «жидоверов» вполне им применимо⁴⁵⁴.

В Синоде, однако, не согласились с предложением Ростовского владыки, ссылаясь на то, что без именного высочайшего указа Синод не может утвердить новое название, а предложить на ближайшую конференцию Синода с Сенатом.

Во все время своего управления епархией Арсений не переставал проповедывать против раскола и подозрительно следил за ним. В 1754 году он заметил, что стало мало ходить народу к нему на проповедь, в особенности, когда стал упоминать «о богоненавистном расколе». У него возникло предположение, что тут действуют приверженцы раскола и отдал приказание привести к «отрицательной присяге» поголовно всех людей в Ростове⁴⁵⁵. К «присяге» явились все ростовцы до одного человека⁴⁵⁶. Подобные присяги, разумеется, были обставляемы соответствующею торжественностию и от них не смело уклоняться даже городское начальство. Такою торжественностию сопровождались и обращения раскольников к православию. О них Арсений доносил в Синод⁴⁵⁷. Купца Пищальникова Арсений заставил в течение недели читать в Ростовском соборе при народе клятвенное противораскольническое исповедание⁴⁵⁸.

В конце управления Арсения епархиею пошли другие веяния, более благоприятные для раскольников. В январе 1761 в Синоде обратили внимание на то, что в 1757 году в Архангельской епархии сожглось 27 раскольников, в 1760 году в Новгородской епархии уклонилось в старообрядство 15 человек; раскольники заявляли, что, если их будут ловить и притеснять, то они все сожгутся или убегут. По этому поводу и в Ростов пришло синодальное распоряжение – не раздражать раскольников. Ростовская Консистория уведомляла Духовные Правления Ростовской епархии, чтобы там приняли меры к удержанию раскольников на местах их жительства⁴⁵⁹.

Архиерейский дом. Посещение Арсением паствы. Крестные ходы – Заказчики. Характер наказаний – Приемы наказаний – Влияние на эти приемы времени и пребывания Арсения в Сибири

Арсений любил и привык вникать во все события церковной жизни. Отличительною особенностью его двадцатилетнего управления епархиею было стремление самому налагать порядки и зорко следить за нестроениями с оттенком иногда мелочной подозрительности.

В первые годы он неустанно ездил по своей епархии. Проведши рождественскую неделю 1742 года в Ростове и обозревши церкви там, он 7 января осматривает их в Ярославле. В течение 1743 года мы видим его в этом городе не менее 4 раз: 6 февраля ездит по городским церквам; 5 июля оттуда пишет письма к Геннадию Соловецкому; 27 августа его увозят отсюда же в Москву; с 7 по 12 октября он опять ездит по ярославским церквам, несмотря на свою болезнь, от которой «только начал в себя приходить и возмогаться»⁴⁶¹. В начале следующего года он снова уже в Ярославле⁴⁶². После побывки в Москве предпринимает поездку туда же, и т. д. Нового митрополита встречают, затем, то в городах, то в разных селах, служащим по церквам, по случаю освящения⁴⁶³ их, или храмового праздника, иногда по просьбе купцов⁴⁶⁴. Из оставшихся от него проповедей видно, что они произнесены в селах и в монастырях, например, Никольском на Спольи, Яжелеве, Толгском и т. д., а большая часть в Ярославских церквах: в Петропавловской, Иоанно-Предтеченской, Богоявленском монастыре и др. Поездки в Ярославль падали на большие праздники: праздник Рождества Христова 1748 года, как и 1744 года, им проведен там; весною он проживает опять там же с Пасхи до Духова дня; 23 мая служил в Леонтьевской церкви, а в Троицын день в Ярославском соборе. Наезды его были неожиданны для духовенства; он и сам замечал, что его прибытия часто «нечаяли». Так, будучи приглашен в приходскую церковь города Ярославля для служения литургии, он заезжает сначала в местный собор, служит там царскую панихиду и тщательно проверяет порядок: от его внимания не ускользнули мелочи обстановки, скамейки, ящики, поведение соборян⁴⁶⁵. В первый же год он побывал в Романове, в Толгском монастыре, где знакомится с вотчинным состоянием обители, с келейными достатками монахов. Заметно, что пробуждающаяся торговая и фабричная жизнь Ярославля привлекала особенный его интерес, так как сопровождалась постройкою новых каменных храмов, устройством теплых церквей и проч.

Нельзя было Арсению не видеть, что при всей необразованности, при всей грубости и нравственной неразвитости у народа внедрилась любовь к внешнему обрядовому благочестию и, прежде всего, к церковному благолепию. Крестные ходы несомненно имели воспитательно-религиозное значение. Поэтому, Арсений тщательно поддерживал те из них, которые были ранее установлены. Так, например, в 1756 году подтверждена «благословенная грамота святителя Димитрия Ростовского от 1704 года совершать крестное хождение из Ярославской соборной церкви в Спасов монастырь с образом Толгской Божией Матери»⁴⁶⁶. Устраивал Арсений и новые духовные процессии, сам участвуя в них. При нём 1753 года стали ходить с Владимирскою иконою Божией Матери из Ростова в Ярославль а также в Петровск. В тот же год с торжеством обнесены вокруг Рубленого города мощи св. князей Василия и Константина. Говорят, что владыка и сам шел всю дорогу с крестным ходом из Ростова до самого Ярославля⁴⁶⁷.

Обращал Арсений также внимание на соблюдение в народе постов. До него дошли слухи, что простые люди не постятся 29 августа и 14 сентября, потому что не знают значения этих дней. Тогда он распорядился, чтобы приходские священники говорили в храмах народу о важности и необходимости воздержания в такие дни. Распоряжения следить за соблюдением в народе церковных правил благочестия при нём издавались очень часто⁴⁶⁸. Всеми подобными мерами рассчитано поддержать народное уважение к церковным установлениям, возбудить в народе «прилежание, дабы в церквах славословие Божие благочинно и нелепостно и при церквах бы кабаки не были и в церковь бы ходили, как на молитву, так и на слушание Слова Божия, а церковь бы не делали вертепом разбойников»⁴⁶⁹. Впрочем, это были общепринятые меры в царствование Елизаветы Петровны. Все «предложения» к Синоду нового обер-прокурора направлено на установление порядков в храмах. Так, 23 марта 1742 г., князь предлагает меры, чтобы во время обедни не бродили по церкви нищие, бродяги, колодники и не просили милостыни; 19 мая требует распоряжений Синода, чтобы во время богослужения запретить разговоры; 19 ноября просит издать указы о том, чтобы «принуждать «подлых людей» ходить по праздникам в церковь, возбуждал вопрос о кресцовых попах за Спасскими воротами⁴⁷⁰.Тогда как князь Шаховский предлагал все это сделать полицейскими мерами⁴⁷¹, Арсений привлекал церковные средства, чтобы на страже порядков стояла своя духовная команда: священники, экзаменаторы, поповские заказчики со старостами и, наконец, приказные архиерейского дома. Священников он обязал с церковной кафедры внушать народу чувства благочестия и религиозные познания. Но и эта мера рассчитана на силы духовенства. Заметно, что о способности священников к проповедыванию Арсений был невысокого мнения. Когда из новой столицы все настойчивее стали говорить об усилении проповеди, то Арсений нашел возможным только воздыхать к «Господину жатвы, да изведет делателей». Пример архимандрита Каллиграфа, наделавшего шуму в 1757 году своею проповедию о почитании святых, дал ему повод высказаться, что верными изъяснителями православия могут быть только архиереи, да и из них не все могут иметь дар учительного слова. Он приводит свидетельство Никифора Каллиста «церковного достоверного летописателя», что, например, в Александрии, после пресвитера Ария, проповедывавшего ересь, «кроме архиереев, никому не велено поучения наизусть проповедывать». По мнению Арсения, ныне важнее всего охранение «правоверия и страха Божия», «читать (в церквах) слова и поучения готовые, от различных книг св. отец, на нашем языке имеющияся и печати преданные; только бы таких книг умножить»⁴⁷². Надлежит также, чтобы по своей жизни священники не подвергались осуждению пасомых. Он подпискою обязывал их проповедывать по следующим указаниям: внушать народу о том, «в какое время на литургии делать поклоны», а также учить необходимым молитвам: «Отче наш», «Богородице Дево, радуйся», пред причащением, разъяснять катихизис в беседах за литургиею. При этом, детей велено подзывать к самому амвону, твердить с ними тут молитвы, «хотя понемногу», и показывать, как изображать на себе крестное знамение. Подобные распоряжения рассылались по Ростовской епархии в 1743, 1746, 1750 и 1753 годах⁴⁷³. При соблюдении таких рамок, ростовские иереи, разумеется, не могли проповедывать ни ересей, ни раскола. Священников крепко обязывали (1751 г) подпискою, чтобы заставлять народ ходить в храмы, наблюдать за этим и доносить владыке⁴⁷⁴.

За отсутствием живой проповеди в приходских церквах. Арсений принимал меры, чтобы, по крайней мере, по своей жизни духовные лица не производили соблазна в народе. Обычай ходить с пасхальной славой Арсений ограничил. Духовенство спешило это сделать в первый день Пасхи, интересуясь, конечно, поборами в свою пользу по приходу, так как были крайне бедны и приходские священники; викарные же священники даже не имели своего двора, а ютились в домах дьячков⁴⁷⁵; положение кресцового духовенства, допускаемого Арсением в городах, было ещё бедственнее⁴⁷⁶. Арсений запретил ходить с крестом по приходским домам в первый день Пасхи: день этот, говорилось в его указе, надо предоставить людям на отдых. Начать хождение предписывалось со второго дня. Причина этого распоряжения ясна: предохранить духовенство от пьянства и соблазнительного поведения в великий день, так как усталое духовенство иногда не могло служить и вечерни в тот день. – По указу Сената, в 1743 году были рассылаемы по всем церквам катехизисы, «ради прилежного чтения ученья». Но в пользу от этой меры Арсений не верил: чрез 7 лет он высказывал, что «у подлых людей такому исполнению быть не уповательно»⁴⁷⁷. Но священники обязаны были руководствоваться катехизисом. Для них Арсений сделал особые прибавления, необходимые для борьбы с расколом.

Чтобы иметь образованных и примерных пастырей, Арсений вызывал их из Украйны, а иногда привлекал к себе выходцев из Запольского рубежа. На должность экзаменатора ставленников на первых порах вызван из Киева иеромонах, Викарий Григорович, но когда он не пожелал жить в Ростове, то Арсений поставил экзаменатором архидиакона, Иоанникия Павлуцкого. «вытребованного» им из Тобольска (1742–1743 гг.).⁴⁷⁸

С 1743 года учил ставленников ризничий, иеродиакон Иоаким, и иподиаконы, которых Арсений определял сам, без сношения с Синодом. В ученье экзаменаторам отдавались у Арсения и пожилые священнослужители. Так, когда Тройский игумен, по испытании, оказался в катехизисе «хуже посредственного», то от него взяли подписку выучить символ веры «неотменно», а если не затвердит его, то будет повинен за то но св. правилам. Смотря по успехам научаемого, Арсений, по представлению духовника, решал или «прослужить» ему ещё известное время в крестовой церкви, или же «отпустить» его домой⁴⁷⁹. Монаха Рафаила. Арсений велел обучить молитвам, а потом причастить⁴⁸⁰. Когда Арсений ставил в священники людей, вовсе не учившихся в школах⁴⁸¹, или из светских лиц, то не доверял обучение их никому, но сам восполнял их знания; он обучал их «довольно всему тому, что до совершенного познания священнической должности принадлежит, а особливо катихизису и прочего»⁴⁸². О скудости образования кандидатов на священство свидетельствует ничтожность требований: при производстве в игумены у Арсения предписывалось: «отведать его в символе и чтении»⁴⁸³. Так приводилось Арсению учить сначала по пасомых, а самих иереев.

За неисправность приходского духовенства отвечали у Арсения заказчики, несшие обязанности нынешних благочинных. На имя их сохранились строгие инструкции от митрополита. Инструкции касались выполнения Духовного Регламента. Заказчики свидетельствовали представляемых прихожанами кандидатов во священники и церковнослужители, – не имеют ли они телесных недостатков. В предписаниях заказчикам излагались требования Духовного Регламента следить, чтобы не развивались в народе суеверия и не было разглашений о ложных чудесах, а также за поведением священнослужителей, «не шумят ли пьяны в церквах, не ссорятся ли по мужичьи, не храбрствуют ли в боях кулачных, и не пили бы по кабакам, и не ложились бы по улицам»⁴⁸⁴.

Строго относился Арсений к поповским заказчикам. Они отвечали у него за все церковные непорядки. Каждые полгода от них поступали отчетные сведения о состоянии вверенного им района. За недосмотр они подвергались наказанию. Одного заказчика в 1753 году били кошками за то только, что в селе Согиле было усмотрено Арсением на престоле много пыли; виновного священника той церкви сослали в монастырь «на вечное» пребывание. К заказчикам посылались строгие инструкции о том, чтобы им наблюдать за приходскою жизнию «весьма прилежно и неотложно»⁴⁸⁵.

Все распоряжения Арсения проникнуты одним стремлением – укрепить уважение к церковным установлениям, послушание и уважение к святыне, или, как он сам выражался, «хранить древнее свое обыкновение, сиречь, к созиданию правоверия и страха Божия»⁴⁸⁶; при чем, правоверия он требовал в смысле благоговения пред святынею, а Страх Божий у него отожествляется с уважением к авторитету Церкви и послушания иерархии, особенно архиереям. Про архиереев он говорит, как о преемниках и наследниках власти, полномочий и решений апостолов, даже более: по его убеждению, архиерейство – «главизна христианства и власть воплотившагося Христа Бога нашего»; любил Арсений в полемике с лютеранами и раскольниками повторять, что в архиерейской власти «вся сила воплощения Спасова состоит», что одна иерархия есть – священное стадо Христово. В доношениях к Синоду 1763 г. он напоминает, что архиереи имеют полную власть вязать и решить, хотя бы они и находились у светских правителей в положении узников. В иных выражениях недвусмысленно звучат убеждения театинца. Например, восхваляя решимость Елизаветы Петровны уничтожить Коллегию Экономии, он уверяет, что когда деревни опять стали собственностию духовенства, то «не только мы (архиереи) возрадовались, но и Сам Христос велию радость возымел». Желая выделить архиерейство из других степеней иерархии, как властителей вселенских, он уверяет, что 70 апостолов были «простые священники», а 12 апостолов, преемниками которых состоят архиереи, были вселенскими епископами. В резолюциях Арсения нередко проскальзывает тоже сознание высоты власти своей и как бы царственное значение её. Доклады Консистории он скрепляет: «быть по сему»⁴⁸⁷, или: «наказать (сказавшего за собой «слово и дело»), с делом справиться немедленно и доложить нам»⁴⁸⁸. Консисторию называет: домовая наша Консистория. На него доносили, будто, он говаривал, что в делах веры ему и государыня не укажет⁴⁸⁹. Отсюда у него требовательность к подчиненным. Не только духовенству, но и приказным он сумел внушить, что «надо слушать волю только его, преосвященного»⁴⁹⁰. Ростовский магистрат с купечеством на грозные речи Арсения смиренно, в тоне подданных, доказывал, что они желают быть в послушании ему: «и во время учиненной определением вашего преосвященства в прошлых годах присяги, ни единого посацкого человека не оказалось» не послушным⁴⁹¹. В деловых бумагах его называли «великий господин».

На Ростовской епархии Арсений был полным распорядителем. Члены Синода, имея свои епархии, не вмешивались в епархиальные дела других архиереев. Не раз Арсению они внушали решать дела самому, не обращаясь к Синоду. Это давало ему возможность устроить свой архиерейский дом, как он желал. Кроме канцелярий, Экономической, Казначейской, местного Монастырского Приказа⁴⁹², он завел Консисторию в Ростове, в Ярославле – свою Домовую Контору. В четырех городах: Ярославле, Угличе, Пошехоньи и Романове попрежнему оставались Духовные правления, во главе с управителями из лиц духовных.

В 1743 году Арсений сократил самый штат служащих в архиерейском доме, как канцеляристов, так и служителей, чтобы излишние, по выражению его: «праздно не жирели». Управители архиерейского дома привыкли при предшественниках Арсения вершить все дела собственною своею властию. В отсутствие архиереев и викариев, на их имя посылались из Синода указы и из светских учреждений промемории: им приводилось все это выполнять. Уменье их клонилось к тому, что течение дел «с приказными порядками было сходственно». По ознакомлении с делами, Арсений говорил, что до него было самое воровское и беспутное управление. Поэтому, он все взял в свои руки. В Консисторию он ездил чуть ли не ежедневно⁴⁹³ и сам направлял дела. Просители и ответчики чувствовали себя более обезопашенными от пристрастного решения их дел. Отсутствие его в Консистории служило иногда поводом к апелляции на приказных.

Телесные наказания употреблялись тогда повсюду, как меры необходимой строгости. Орудия наказаний употреблялись везде одинаковые: как для обычных преступников, так и для духовных лиц содержание в оковах, битье плетьми, шелепами, батогами⁴⁹⁴. Наказывали крайне жестоко, иногда за дела маловажные, с целью устрашить, не столько наказуемого, сколько других. Меры строгости Арсения Мацеевича в этом отношения были общепринятыми. Так у Амвросия Зертис-Каменского плети и розги служили обыкновенными средствами исправления подчиненных. Его не любили за строгость.⁴⁹⁵ В Малороссии у архиереев наказания для духовенства упоминаются те же: плети, розги, батоги⁴⁹⁶. Все вообще архиереи, выходившие из Киева отличались суровым отношением к великорусскому духовенству. Мягкий разговор митрополита Тимофея Московского плохо понимали его пасомые, но меры строгости у него были весьма внушительны и помогали ему управлять обширною епархиею. О жестокости Павла Конюскевича знала императрица Екатерина II⁴⁹⁷. Есть свидетельства о личной расправе архиереев: Пахомия Тамбовского, Кирилла Флоринского, Димитрия Сеченова (великоросс)⁴⁹⁸. Очень исполнительный архиерей Екатерининского века, бывавший за границей, Тихон Севский (Якубовский) малоученых ставленников приказывал сечь при Консистории «хорошенько, при собрании ставленников, и обучать словарю»⁴⁹⁹. Варлаам Устюгский приемы телесных наказаний использовал для удовлетворения своего честолюбия. Множество провинившихся духовных лиц, вызываемых в архиерейский дом, он заставлял рыть землю, для углубления или расширения мельничного пруда, при чем, для увековечения архиерейского имени, землю рыли в виде громадного вензеля «В». И теперь с окружающих высот эта буква, литая из гладкой водной поверхности пруда, ярко говорит о геростратовой затее, исполненной на раменах виноватого духовенства. Жестокость Гедеона Смоленского к провинившимся доводила последних до самоубийства⁵⁰⁰. Били духовенство не за одни преступления, а иногда просто за неимение грамот⁵⁰¹. При внимательном обзоре архивных сведений об Арсении и при сопоставлении его деятельности с бытовыми условиями тогдашнего времени говорить об исключительной жестокости Арсения Мацеевича нельзя. Век реформ не только не смягчил нрав, но ознаменован ещё учреждением Преображенского приказа и канцелярий тайных розыскных дел, а равно усилением крепостничества. Приказной и помещичий строй отражался и на архиерейском управлении. Недоимки с духовенства добывали правежом. Сам обер-прокурор Синода распоряжается (1724 г.) ставить на правеж синодальных дьяков⁵⁰². О тяжелых для духовенства временах аннинского царствования и говорить нечего: тогда никого не щадили.

Строгость в архиерейских домах происходила и от крайнего недостатка духовенства и других причин. Арсений считал крутую расправу с виновными неизбежною. В Синод он писал, что без суровых мер нет у него возможности управлять такою обширною и разбросанною епархиею, как Ростовская, а Синод все предоставлял архиереям: обычно предписывая им: «достодолжное рассмотрение и решение учинить, по силе св. правил и высочайших указов»⁵⁰³.

Предшествующая служба Арсения располагала к мерам примерной строгости. Живя в Сибири около 3 лет, он видел обесцененную личность виновных и бесчеловечные меры к исправлению их. Законы применялись там без всякого послабления. Где требовалось применение правительственных распоряжений, милосердию не было места. Арсению естественно было смотреть на Ростовскую паству сначала глазами сибиряка и по-сибирски оценивать все нестроения. Меры исправлений, практикуемые в Ростове, показались бы слабыми для искоренения непорядков в Сибири, и наоборот: применение сибирских взысканий для ростовских жителей было жестоким. Много нестроений открылось благодаря чуткости Арсения. Он сам сознается, что при ином, более спокойном архиерее, некоторые дела не были бы подняты. Начиная дела, он говаривал: «совесть моя не стерпела», «по ревности пишу», «не стерпел я», «не стерпимо мне было смолчать». Так он оправдывал свои начинания преследований. По резкому своему характеру, он не стеснялся уразительных речей. Императрица Екатерина II, в гневе на него, приписывала ему «властолюбие» и даже «бешенство».

Главным побуждением к строгости было печальное состояние епархии. Усилие раскола требовало особенного внимания. Мерами строгости приводилось останавливать распространение его и поднять нравственный уровень духовенства. При чем духовные лица наказывались за пьянство, за оплошность, несмотрение и небрежение⁵⁰⁴.

При определении наказания указывалась цель строгости: «чтобы и другим было не повадно», «на страх прочим», «чтобы все смотрели, все ли в церквах исправно, под опасением жесточайшего наказания» и т. п. За неплатеж венечных пошлин, которые шли в государственную казну, он приказывал взыскивать вдвое⁵⁰⁵; за непредставление денег в семинарию – втрое⁵⁰⁶, «чтобы и другим было неповадно». Все стоящие на ответственных должностях управители, старосты с выборными, старшие конюхи жили под угрозами за ссоры и опущения «ждать плетей»⁵⁰⁷.

Чтобы устранить чаще всего встречающиеся непорядки, Арсений издавал особые указы⁵⁰⁸, например, при крестинах он велел ставить не двух восприемников, а одного, чтобы избежать случаев духовного родства, считавшегося тогда препятствием к браку; браки венчать он велел в один день на неделе, в понедельник, как это было в Малороссии, чтобы избежать разгульного пьянства в воскресный день; велел пономарям спать в церкви для охраны их и т. п.

Наказанию подвергались все те, которые нарушали церковные установления, но особенно строг к тому, кто «презрил» его личные распоряжения по епархии⁵⁰⁹.

Для разбора дела и применения наказания он отсылал виновных в присутствия с приказанием: «сделать по надлежащему Консистории», «отослать в Ростовскую Воеводскую» (Канцелярию)⁵¹⁰, а наказания уже были там известны. В применении их у Арсения встречалась особенность: он пытался их смягчить, объяснить строгость наказания и не отдавать виновных в светские учреждения, где подсудных лиц истязали без всякой пощады. При наложении наказаний после следствий он писал: «хотя и надо бы их (служителей семинарии, побивших учителя, по наущению ректора) отослать в светскую команду, но это отменяем, наказать их в Консистории»⁵¹¹. «Надо бы попа (за ябеды и пьянство) в светскую команду, но освобождаем и быть ему простолюдином»⁵¹². Раз воеводская Канцелярия донесла в Консисторию, что один поп с пьянства сказал за собой слово и дело; Арсений приказал: «наказать, а с делом справиться немедленно и доложить» (1760 г.)⁵¹³. Был такой случаи: священник взялся у дворового человека переплести молитвенник, где на первом листе значились «известные титулы», т. е., имя бывшего императора, Иоанна Антоновича. Вместо того, чтобы донести об этом по начальству, он заклеил самые титулы. За это ему угрожало жестокое наказание в светских учреждениях, но Арсений, наказавши его цепками и заключивши в монастырь, стал ходатайствовать пред Синодом о прощении виновного, так как титул им заклеен «без умыслу»⁵¹⁴. Хотя такие попытки Арсения смягчить наказания бросают свет на его образ мыслей, но нельзя не заметить об его непонятной попытке найти оправдания «градских казней» в Св. Писании. Схоластическими изворотами мыслей, повторяя, оправдывая взгляды «Камня Веры», он доказывает в полемике с врагами православии, что Христос прощал только «свою собственную обиду», а не досаду Богу. При том, он кроток во время земной своей жизни. Его апостолы применяют казни: Петр поражает смертию Ананию и Сапфиру, апостол Иуда велит «страхом спасать»⁵¹⁵. Соответственно такому взгляду, утверждая наказания виновных, велел их производить с прочтением 50 псалма. Он считает нисколько не удивительным, что митрополит Стефан Яворский, поэтому, раскольников несколько пожег»⁵¹⁶. Понятно, что такой защитник «градских казней» дал повод приписывать себе всевозможные жестокости. Его называют даже изобретателем орудий наказания, а в постройках Ростовского кремля показывают «каменный мешок», где, будто бы, Арсений истязал провинившихся⁵¹⁷. Относительно этого подвала можно сомневаться: он возник ранее за целые столетия до Арсения, по тесноте не применим для истязаний; не заметны в нём и следы запоров.

О цепках уверяют, что такие плети на конце снабжались гирьками или железными крючками для наибольшего истязания виновных. Арсений, будто бы, издал «пастырское распоряжение» о наказании провинившихся духовных лиц такими кошками. Однако, известно, что этот род наказании давно применялся в морском обиходе. В Тобольске духовенство их знало ещё до прибытия туда Арсения. Их не считали таким тяжким наказанием, как кнут, изуродованные которым теряли способность к воинской службе. Сошки заменялись плетьми, менее пагубными для здоровья⁵¹⁸. Предание об истязании у Арсения цепками виновных есть, о них напоминает такой почитатель Арсения, как П. Вл. Лопухин.

Впрочем, защиту гражданских казней над лицами духовного сана он ведет в неспокойном полемическом тоне.

Арсений одинаково преследовал, как нравственные, так и церковные нестроения, то есть, все то, что принижало православие: разгул, пьянство, зазорную жизнь духовенства и неуважение к церкви. Нравственная распущенность неразрывна была и с религиозной. Кабаки ютились около церквей, как центра народной жизни; церковное богослужение принимало вид народного празднества. Помещики отнимали земли у церквей, простирали виды и на вотчины монастырей и архиерейского дома. «Многие изволят лучше кормить собак, нежели священников, церковников и монахов», негодовал Арсений, «ко исповеди и причастию Св. Таин на силу в год, и то не всегда и не по доброхотству, но больше по указу приготовляются»⁵¹⁹. Чем выше стояло лицо, виновное в неуважении церкви и её служителям, тем требовательнее он был к нему. Рассказывают, что один помещик заставил своего священника в праздник славить Христа в хлеве. Митрополит, узнавши это, зазвал этого помещика к себе и приказал высечь его плетьми⁵²⁰. В другой раз той же экзекуции подвергся тоже помещик, захвативший себе часть церковной земли⁵²¹. Купец Нащокин, оскорбивший монаха, посажен им в тюрьму⁵²². На других нарушителей церковных прав налагалось покаяние⁵²³, нередко доходило дело до отлучения их от церкви, так как других средств борьбы с помещиками он не находил.

По прибытии Арсения в Ростов ему донесли, что богатый ярославский фабрикант, майор Лакостов, наследник именитых гостей Затрапезных, имевших подряды с государственною казною, произвел мятеж в церкви. 14 ноября 1742 года, в 3 часа ночи, он приказал в Ярославской церкви ударить в церковный колокол, заставил священника служить обедню и читать манифест о вновь объявленном наследнике престола, великом князе. Петре Феодоровиче, а затем привести народ к присяге. После многолетья пьяный майор подбрасывал шапку вверх и кричал в церкви «ура». Народ по его приказанию тоже кричал. Причт церкви, не имея распоряжения относительно служения молебна, испугался и обо всем донес владыке, который тогда проживал в Москве. Арсений сделал чрез своих приказных дознание и сообщил Синоду, что, при всей благонамеренности Лакостова, он – «не без вины», так как учинил церковный мятеж. Синод поручил Арсению поступить с виновным по силе правил святых и наложить на него епитимию⁵²⁴.

Тем более требовательным был Арсений к духовным лицам, виновным в нестроениях в церковной жизни. Церковная жизнь в Ростовской епархии давно определилась. Правила её, по выражению Арсения, даже «в народе затвердилися». Уважение к святыне он поддерживал: ни сторожа, ни пристава не смели входить в алтарь; туда только входили «пономари, часто исповедующияся и Божественным Тайнам причащающияся, трезвенно же и благоговейно в добродетелях пребывающии. Сии пономари должны суть просфоры, вино, воду, фимиам и огнь во алтарь внести, свещи же вжигати и угашати, кадильницу и теплоту приуготовлять и иерею подавати, алтарь весь чинно и часто умести, и очищати сице землю от всяких уметий; якоже и стены, и верх кровный от праха и паучины»⁵²⁵. В 1743 году указом он подтвердил, чтобы свечи к иконам ставили и гасили их не сторожа, а пономари⁵²⁶. Духовным лицам, подвергшимся расстрижению, вход в алтарь был совсем у него запрещен⁵²⁷.

Потворство духовенства порокам пасомых и к расколу строго преследовалось. В 1759 году у него был такой случай: священник Сретенской церкви в Ярославле помазал св. миром больную женщину и, при том, всё её тело, с произнесением слов: «печать дара Духа Святого», давал ей и пить миро в воде. Арсений лишил этого священника места и только ради детей позволил ему искать место дьячка⁵²⁸. Народные суеверия, видимо, разделяло и духовенство.

В 1756 году был случай, обративший внимание Синода без всякого доноса, по одному годовому отчету из Ростова о состоянии епархии. Один поп расстрижен им по обвинению в волшебстве без явных улик. Донес на него Арсению дьячек Степанов. За попом посылали от владыки нарочных, которые нашли в доме его камень ноздреватый с начертанным крестом, мешочек с чем-то, несколько цветов, трав и коренья в узеньких пузыречках с жидкостью и старопечатный каноник. При аресте попа все найденное заперли в горенку. Но вскоре все вещественные доказательства кто-то выкрал. Поп стал уверять, что у него ничего этого не было. Понятые, однако, его уличили, а в руках у Арсения было приворотное письмо, доставленное дьячком. По спутанности показаний, обвиняемый показался ему подозрительным. Его лишили сана. Синод в этом деле заподозрил. не сам ли дьячек и сочинил приворотное письмо, так как не мог сказать, чьей оно руки. Без ясного доказательства в преступлении подвергать расстрижению нельзя, да и предание расстриженного светскому суду обидно. Все дело поручили пересмотреть Московско-Синодальной Конторе⁵²⁹. Сам Арсений, видимо, не был уверен в беспристрастном отношении Конторы к делам его епархии и протестовал против перенесения дела туда: с ней у него была тогда «приказная ссора». Но Синод не почел за ссору простую переписку о колоднице Крутицкой епархии, не принятой к себе Арсением, и с ним не согласился⁵³⁰.

Во всех распоряжениях Арсения видно его стремление возвысить сан священника, удалить пороки из среды духовенства и вывести его из унижения и угнетения..

Священника Аникиту Иванова Арсений заподозрил в корыстолюбии. Иванов служил в заводской церкви фабрикантов Затрапезновых. В 1756 году Арсению стало известно, что он допустил при крещении детей Затрапезновых быть восприемниками жену герцога Бирона с её сыном. Приказано было произвести дознание, по которому оказалось, что Бироны допущены были до восприемничества не в первый раз и что Аникита допускал и других иноверцев ещё в 1743 и 1744 годах. Он оправдывался, что поставить Биронов при купели приказал ему второй восприемник, Балашов. Арсений решил дело так: «оный поп, Иванов, знатно, из бездельной своей корысти то делал и к тому желание имел», потому что Балашов ему – не командир. Иванова приказано отрешить от церкви, наказать цепками с прочтением 50 псалма и после того служить ему кресцовым. Наказание, однако, было отменено, благодаря ходатайству Затрапезного⁵³¹.

От духовенства Арсений требовал точного исполнения церковных правил. Много возникало из-за этого дел, так как жизнь, особенно реформированная Петром Великим, не укладывалась в канонические рамки. Брачные обыски влекли наибольшее количество дел, наказаний и указов. В 1748 году один пономарь, боясь ответственности, сам на себя донес в Московскую Синодальную Контору, что он и его жена, по забывчивости, стали восприемниками близнецов.

По правилу большого московского требника, пономаря надо было развести с женою, «кто их простит, сказано там, тот сам проклят»; Синодальная Контора, со своей стороны, стала просить Синод не разлучать супругов в этом случае, так как они восприняли близнецов, по незнанию. И, кажется, пономаря, разлучили. Это видно из того, что дело заканчивается означенною выпискою из требника⁵³².

Только немного лет спустя в Синоде стали к этому вопросу относиться мягче. Так в 1757 году Арсений извещает Синод о своем решении подобного дела. При крещении близнецов восприемниками стали: по одному ребенку – дьячек и жена крестьянина Андреева; по другому ребенку – жена дьячка и сам Андреев. Священник Александров просил прощения, оправдываясь, что допустил это по необходимости и по незнанию правил Арсений с этим не соглашался, потому что по Большому Требнику позволяется, в случае нужды, крестить без всяких восприемников.

По номоканону, такие восприемники на 17 лет отлучаются от церкви на покаяние и сухоядение: «кто их простит, сказано там, да будет проклят» и от моего смирения, пишет Арсений, публиковано по епархии, чтобы священники «не дерзали допускать многих быть восприемниками, а токмо одному». Если бы священник Александров слушал указов, то не было и помешательства. Он «поступил противно и развратно». Правда, по номоканону, сожитие и дьячка, и Андреева с женами не воспрещается; но по большому московскому требнику, их надо разлучить, «которых я и разлучил и определил дьячку быть в монастыре, унивочтожать бо такового правила не дерзаю, потому что яко оно прещение преужасное в себе заключает, которое, если унивочтожать, то явственный повод будет противникам нашея веры»: все это и доселе печатается «во всенародное известие»: «еже аще не достоверно, то что и будет у нас достоверно?» И поп напрасно отговаривается незнанием, коли это «у народа затвердилося». Александрова, как вдового, вместе с разведенным дьячком, определили в монастырь без священнослужения. На это представление Арсения в Синоде выписали много правил св. отцов, номоканона и указов, но решили поступить по следующему примеру: в 1752 году духовник императрицы, протоиерей Дубянский, предлагал ей подобное же дело одного тобольского попа и протопопа. тоже разведенных, по причине близкого кумовства, с женами их, и она велела их, как невиновных, с женами жить допустить и впредь разлучений супругов не чинить без её ведома. Синод, со своей стороны, толкование Арсением канонических правил нашел сомнительным и велел дьячка из монастыря освободить, так как разлучение его с женою учинено вопреки высочайшему указу 1752 года, а священника, как вдового, держать в монастыре и, если пожелает, то сподобить его и монашества⁵³³.

Разлучения неправильно повенчанных не были редкостью и обусловливались взглядами Арсения на брак. В своем «Возражении на молоток» Арсений приводит во свидетельство «архиерейское уложение», выдержка из которого сохранилась в «Древностях Церковных» Вингама. Там говорится: первый брак – «законоправилен; второй брак, после обещания в чистоте жити, возбранен не ради супружества, но ради лжи; третий брак – не воздержание представляет. Всяко же после третьего брака супружество явственное есть блудодеяние и неизменное бесчиние»⁵³⁴.

Когда возникло (1756 г.) дело Микерина, женившегося на женщине, у которой первый муж, сосланный в Оренбург, находился в неизвестности, то Арсений велел их развести, при этом усмотрел, что сам Микерин вступил с ней в третий брак, который при 40-летнем возрасте, если есть дети, «не прощен», по кормчей. Арсений отдал приказание впредь не дозволять третьего брака, Микерину учинить плетьми наказание, чтобы и другим неповадно было, и разлучить с женою⁵³⁵.

В 1743 году им обращено внимание на неравные браки. Он ещё тогда воспретил 15-летним юношам жениться на 20-летних девицах. При неравенстве в летах жениха и невесты их даже приводили ко владыке для осмотра, если они происходили из духовного звания⁵³⁶. При нарушении его предписаний виновных жестоко наказывали.

Несмотря на строгие меры, неравные браки повторялись. В 1761 году Арсению стало известно, что священник села Солонца, вотчины графа Мусина-Пушкина, венчает 12-летних мальчиков с 17-летними девицами, при том в позднее время дня. По этому поводу послан был грозный указ, осуждающий обычай женить сыновей 8, 10 и 12 лет с 20-летними девицами и старше, так как с последними живут свекры. Арсений писал: «аще и не книжный разум иметь», но рассудить можно, как же такой муж будет главою жены? «Не паче ли она будет ему глава?» Отец жениха сам имеет всего 25 лет, а его сыну, которого хочет он женить, 13 годов! Без сомнения, этот мальчик тоже прижит со стороны, да и теперь, при неравном браке, непременно также сбудется. Такой брак дорога к Содому и Гоморре и не имеет никакого христианского значения.

За совершение неравных браков Арсений распорядился трех священников расстричь, грамоты от них отобрать и, если не пожелают идти в светскую команду, то предоставить места дьячков. без права входить в алтарь. Мальчикам предписали ждать выполнения возраста, девицам ждать другого жениха. Родители повенчанных «довольно наказаны» в Ярославском Духовном Правлении и отосланы в монастырь на полгода.

На будущее время Арсением приказано, если невеста окажется старше жениха, не венчать, хотя бы для этого и в церковь приехали, венчанных развести, а их родителей, по наказании плетьми, разослать по монастырям⁵³⁷.

В 1744 году поп Иван Григорьев повенчал в родстве крестьянина вотчины графов Шереметевых. Арсений высказал пред Синодом недоумение, что с такими виновными впредь чинить? Для новобрачных сам он назначил такое наказание: вывести их пред народное собрание на площадь и «учинить им кнутом довольное наказание»; для приведения наказания в исполнение они уже были отправлены в Ярославскую Провинциальную Канцелярию. Однако, Синод с таким определением не согласился, на том основании, что «духовным персонам определять кровавое наказание чинить весьма неприлично», что назначать таковые могут те учреждения, которые и приводят их в исполнение. Арсению внушили впредь таких наказаний не практиковать, виновных же отсылать в светские канцелярии⁵³⁸.

В следующем году Арсений опять обращается к Синоду за разъяснениями по поводу брака. Арсению стало известно (1745 года), что поп Степан Иванов взял себе жену в родстве. Несмотря на 9-летнее сожительство священника (с 1735 года), у которого уже был сын 8 лет, Арсений разлучил его с женою и сыном, лишил сана и послал в светскую команду. Несчастный просил было хотя бы дьячковского места для пропитания, но владыка был неумолим. Иванову не оставалось другого исхода, как просить Синод – возвратить ему жену с ребенком, дать место дьячка, а если можно, то возвратить и сан. На запрос Синода к Арсению относительно обстоятельств дела, последний отвечал, что брак совершен в 6 степени родства и, в силу кормчей книги, а также и других св. правил «весьма беззаконен есть»; Иванову, поэтому, не следует называть ту женщину, с которою он жил, своею супругою, а участников брака постановлено подвергнуть наказанию, именно: брат виновного лишен диаконского сана, зять, состоявший священником, расстрижен; затем, многих, знавших о браке, наказали цепками, а женщин плетьми и всех разослали по монастырям. В отчаянии Иванов изъявил желание принять монашество. Арсений позволил. Но Иванов скоро раздумал. Дело тянулось до 1747 года⁵³⁹. Синод утвердил лишение сана, но назвал «не человеколюбивою мерой» отсылку виновного в Губернскую Канцелярию, так как он тогда «претерпит дважды муку»⁵⁴⁰. Даже третий брак Арсений воспрещал по силе правил⁵⁴¹.

Все эти соображения восполняются отзывом местной летописи об Арсении, как о человеке безукоризненно справедливом; он характеризуется, как архиерей распорядительный и «для тех, которые пренебрегали своими обязанностями»; даровитым и ревностным оказывал всегда внимание: «с радостию и удовольствием смотрел на них». Утверждают даже, что он «был ко всем милостив». Служа в соборе и прочих церквах, после богослужения, «нищих наделял деньгами во вся воскресные и праздничные дни»⁵⁴². Есть и косвенные указания на его справедливость. Во-первых, жалоб в Синод на обиды от него и жестокость ни от кого не было; во-вторых, самые ожесточенные враги Арсения впоследствии тщательно старались выставить его в непривлекательном виде, приписывали ему не без натяжки много неприглядных свойств, называя плутом, лицемером, даже алчным, но не находили повода указать на его бессердечие или жестокость. Екатерина II, приказавшая лишить кафедры митрополита Павла Тобольского за жестокое обращение с пасомыми, не находила повода обвинить в этом Арсения. Это был человек сильных нравственных начал. Настойчив он был в искоренении пороков, но не известно случая, когда он не простил бы провинившихся; не отказывал в христианском прощении даже палачу, который принес пред ним покаяние⁵⁴³.

Заслуга русского духовенства в деле просвещения. Школы в Тобольске и Ростове – Учреждение Ярославской семинарии. Ректора её при Арсении – Материальное обеспечение и внутренняя жизнь семинарии. Взгляд Арсения на образование – Сочинения Арсения

Основатель Ярославской семинарии, Арсений Мацеевич, резко выделялся изо всех архиереев того времени своим нерасположением к школам латинского строя и гонением в своих школах латинского языка. Между тем сам учился в академиях, где преподавание шло на этом языке, и знал его настолько, что в 19 лет от роду состоял уже учителем детей по латыни. Затем, в молодых летах, в лице митрополита Антония Стаховского, пред ним был блестящий пример идейного служения науке и просвещению и борца за существование латинской школы. На глазах Арсения шла борьба этого достойного иерарха с неблагоприятными условиями для существования школ при недостатке денежных средств, учителей, даже книг и учебников. В 1726 году Антоний доносил из Сибири в Синод, что денег на школу там совсем нет; в 1730 году безуспешно повторил свою просьбу о высылке ему на школы 1 000 рублей; то же было и в 1739 году⁵⁴⁵. Та же безотрадная нужда у него была и в учителях латинских школ; сколько их ни вызывал Антоний с своей родины в Тобольск, все они, в том числе и Арсений, уезжали опять обратно, а потом ехать к нему никто не желал, так что семинария латинских школ сама собою замирала за отсутствием преподавателей латинского и греческого диалекта. Дело дошло до того, что митрополит принужден был в 1739 году договориться уже с каким-то, вероятно, ссыльным «распопою, Иваном Якимовичем, обучать учеников нашкольно, начен от фары, включая и риторику». Донося о таком договоре в Синод, Тобольский владыка не скрывает тревоги, пойдет ли школьное дело под руководством одного учителя: «а понеже чтобы то учение порядочно и достаточно под присмотром единого человека может быть произведено, в том надеяться весьма небессомнительно»⁵⁴⁶. При таких затруднениях, велось дело духовного просвещения Сибири. Достойно удивления, как Стаховскому удалось довести число учеников в своей семинарии до 90, тогда как всех церквей у него в епархии считалось около 160. Несмотря на такие неблагоприятные условия для развития латинских школ, требующих немалых средств, Синод не допускал и мысли о закрытии их при архиерейских домах, хотя недостатки в средствах были везде. При императрице Анне Иоанновне просвещение народа объявлено исключительною заботою высшей правительственной власти. При этом, организацию школ возложили опять на духовенство; ему же поручили отыскать материальные и просветительные средства. В манифесте повторялось требование Духовного Регламента: «дабы ученики и кормлены, и учены были туне и на готовых книгах епископских». – Теперь уже заслуги архиереев, помимо пастырских трудов, стали соизмеряться старанием их к просвещению. Когда Арсений ехал на Тобольскую митрополию, то ещё дорогою получил распоряжение Синода озаботиться обучением священнических детей⁵⁴⁷. Двухлетнее отсутствие архиерея там печально отозвалось на школьном деле. В 1739 году вместо Тобольской семинарии существовала славянорусская школа с 41 учениками⁵⁴⁸. Ее пополнили пред самым прибытием туда Арсения учениками из заводской Екатеринбургской славяно-латинской школы.

По прибытии в Тобольск Арсения, там во всем терпели нужду. Для устройства латинских школ так же, как и ранее, не было ни учителей, ни книг, ни денежных средств; ученики, переведенные из Екатеринбурга, оказались совсем плохо подготовленными. Арсений немедленно приступил к организации школы. Сделан был разбор всем ученикам. Помог Арсению в этом освобожденный из ссылки, архимандрит Платон Малиновский, знакомый с учебной постановкой Киевской и Московской академий и со взглядами Синода на учебное дело, так как состоял до своей ссылки синодальным членом. Неспособных великовозрастных и безнадежных учеников выделили, лучших оставили для обучения. После разбора Арсений, как человек практичного склада, решил устроить для Сибири простые славянорусские школы, так как латинский язык не имел в Сибири практического применения. Здесь оказывались нужными миссионерские школы, для обращения язычников и раскольников, которых в епархии было много⁵⁴⁹. И вот, не смотря на то, что Синод ещё Стаховскому предписывал не заводить даже речи о закрытии в Сибири семинарии латинских школ, Арсений представил туда свое решение, чтобы «за скудость епаршеских доходов, латинским школам в Тобольску не быть». Таким образом он ещё в Сибири видел, что для преподавания латинского языка там нет ни надлежащих средств, ни прямой необходимости, тогда как крайняя нужда состояла в русской школе для духовенства.

Более благоприятных условий для школьного дела можно было ожидать Арсению в Ростовской епархии, куда его вскоре перевели из Сибири. Там при святителе Димитрии в архиерейской школе собиралось до 200 учеников. Правда, вследствие тяжелого военного времени она существовала только три года (1702 – 1705 г.)⁵⁵⁰, но в 1725 году возникли уже две школы: в Ростове и Ярославле⁵⁵¹ тоже с 200 учеников. На содержание их определялись, по предписанию Духовного Регламента, неустойчивые статьи прихода, именно: из 8% сбор хлебного урожая с церквей и 20% таковой же сбор с монастырей. Школе не посчастливилось: на другой же год случился неурожай, сбора хлеба не было и учеников распустили по домам с внушением, чтобы учились дома «показанным наукам», то есть, чтению и письму. Потом дела опять наладились и, притом, так успешно⁵⁵², что спустя 12 лет в одной славянорусской Ростовской школе уже было 77 учеников и архиепископ Иоаким называл ее «семинарией»; кроме того, открыли славяно-латинскую школу в Угличе с 56 учениками. Впрочем, Угличская существовала только 4 года⁵⁵³. Пред прибытием Арсения в Ростов школа при архиерейском доме падала. В 1741 году нашли возможным содержать всего 10 человек, вместо 50, как того требовал Духовный Регламент; но и при таком количестве ее содержали «чрез силу», потому что годы пошли неурожайные; сбор хлеба стал скудным, да и управление делами оказалось неважным. 9 великовозрастных учеников школы, Яков Петров с товарищами, подали жалобу в Синод на несправедливое отношение к ним экзаменатора при архиерейском доме. Синод, по рассмотрении её, приказал просителям обучаться в тех школах попрежнему; экзаменатору предписано освидетельствовать студентов, кто сколько школ прошел, «и кто явится быть надежны, и кто ж далее продолжать наук зачем, именно, неспособны», и дать сведения о возрасте учащихся; «о том, чтобы студенты экзаменатору были послушны в вышеповеленном, послать к управителям архиерейского дома указ»⁵⁵⁴. Летом 1742 года прибыл в Ростов новый экзаменатор из Киева, иеромонах Викарий Григорович. Он сделал разбор ученикам. Оказалось, что ученики дошли до 4 школы синтаксимы. Способных к учению оказалось мало. Чрез две недели после этого экзаменатор, под предлогом болезни, уехал в Киев⁵⁵⁵.

По прибытии в Ростов Арсений сам увидел печальное состояние своей школы. Казначей Иосиф сначала устно доложил владыке о скудости средств на содержание её. Арсений велел, как Иосифу, так и Консистории, изложить об этом же письменно. По единодушному заявлению всех, оказывалось, что «не только школ славяно-латинского или греческого диалекта, но и единой славянороссийской грамматической содержать не на что⁵⁵⁶. Много доходов архиерейского дома поступало на содержание отставных военных. Для школы в 50 человек, по подробному подсчету, требовалось деньгами и хлебом 1170 рублей, тогда как с трудом можно содержать 10 учеников. Узнавши о таком материальном состоянии своего дома, Арсений велел приехавшему из Тобольска, экзаменатору Иоанникию Павлуцкому, сделать разбор ученикам. Оказалось, что из 39 наличных учеников годных к латинскому обучению только 5; из остальных 11 человек умели читать и писать исправно и все были великовозрастные: младший из них имел свыше 20 лет.

Проверивши разбор, Арсений решил так: «которые ничего не умеют, или мало что умеют, тех отпустить при пашпортах в домы их и велеть им учиться чтению исправно в доме своем на своем коште, ежели хотят быть в причте церковном; а тех, которые читают исправно или посредственно, удержав при домовом архиерейском училище, приказать определенному (от архиерея) славяно-российской грамматической школы учителю обучать ко исправному чтению и в твердость катехизиса, для произведения их, по достоинству, на степени священническия и причетническия, кто чего явится быть достоин»⁵⁵⁷. Таким образом, семинарии латинских школ не стало, возникла школа русская, при одном учителе.

В Синоде узнали о распущении школы в Ростове из доноса отставного солдата Лисина, который представлял дело так, что ученики разогнаны иеродиаконом Павлуцким «из-за бездельной корысти». Арсению послали запрос, почему уничтожено у него латинское преподавание? Арсений сообщил тогда Синоду результаты школьных разборов и причиною роспуска учеников выставил скудость средств, о чем приложены были и сведения Консистории. В своем ответе он не преминул провести свою излюбленную идею освобождения церковных вотчин из-под ведения Коллегии Экономии, мешавшей архиереям употреблять свои средства на просветительные дела. Если бы один Спасо-Ярославский монастырь освободить от платежной зависимости ей, то там нашлись бы вполне достаточные средства содержать не только семинарию, но даже академию, уверял Арсений: там были бы доходы с 14 306 душ вотчинных крестьян, есть и здания; архиерейская Экономическая канцелярия подробно выясняла скудость средств, но, несмотря на это, помощи Коллегия Экономии не оказывает: на весь архиерейский дом она отпускает 2 014 рублей, тогда как и без содержания школы необходимо 3 200 рублей; прежде получались доходы с конских заводов, но теперь этого нет, так как в 4 набора 178 лошадей взято для драгунских полков; на уплату жалованья служащим в архиерейском доме хотели сделать заем в 500 рублей, но никто из купцов не согласится дать такую сумму; средства для школы заключаются только в хлебном сборе с церквей; но его так мало, что едва достаточно только для содержания 10 учеников⁵⁵⁸. – Такое требование Арсением средств из Коллегии Экономии было вполне законно. В заопределенный дом, как Ростовский, она обязана была выдавать деньги из доходности архиерейского дома, как на служащих, так и на школу, и только остатки могла оставлять себе в экономию. Положение Спасо-Ярославского монастыря, за который так ратовал Арсений, было обиднее, чем какого-либо: из 14 306, а, по другим сведениям, 13 981, душ крестьян, там было заопределено 11 187 душ, тогда как другие монастыри этого не испытывали⁵⁵⁹.

Из Синода, по поводу жалобы Арсения на Коллегию Экономии, её не запрашивали, но через год снова предложили ему расширить школьное дело при своем доме. А он опять сослался на то же доношение своей Экономической Канцелярии и казначея о скудости средств, уверяя, что если Синод это доношение о скудости в Ростове «возблаговолит внятно (внимательно) взять в рассуждение, то, без сомнения, возможет уразуметь», что и славянороссийская грамматическая школа содержалась «чрез силу». В Синодальном заседании 9 сентября 1745 г., когда первоприсутствующим тогда был архиепископ Стефан Псковский, сделали внушение в Ростов руководствоваться прежними указами на имя архиепископа Иоакима, где предписывалось «семинарии славяно-латинского учения учредить неотменно без отрицательств». В других епархиях, например, в Тверской, Суздальской, Вологодской, Нижегородской, Вятской, есть семинарии и не в 11, а в 200 учеников, там архиереи сами содержат учителей. Если такие примеры «не довольны» для ростовского владыки, то, ему можно набирать учеников богатых родителей на своем коште.

Такие выговоры и советы тогда были обычным средством побуждать архиереев заняться делом просвещения. Например, и Антонию Стаховскому, в ответ на его жалобы о недостатке учителей, из Синода посоветовали довольствоваться своими местными учителями⁵⁶⁰; в другой раз, на его сообщение о необходимости закрыть семинарию велели: «требовать ему учителей латинского диалекта из Киевской и других епархий с договором о жалованьи, о чём возыметь попечение»; а если денег на это нет, то у него много за то хлеба; в других епархиях «студентов много не только низших наук учителей, но философическим и богословским учением снабдены»⁵⁶¹.

Подобные увещания считались практичной мерой по отношению и к другим архиереям⁵⁶². Ранее и Арсению посылали уже внушения в Сибирь – не уничтожать латинских школ, хотя бы они были с неполным количеством студентов; при чём, аналогические книги советовали купить; альвары выписать, а пока довольствоваться книгами умершего митрополита Антония. Но теперь к нему обратились уже с угрозами за допущение укоризн по отношению к Синоду, будто, там невнимательно разбирают его доношения; этого «архиерею не следовало чинить, писали ему: знатно, указы и выговоры Синода у его преосвященства (Арсения) преданы уже забвению». Напомнивши ему выговор 1743 года, нашли своевременным пригрозить, что и теперь его надо бы вызвать для публичного выговора в столицу, но пока прощают с тем, «чтобы впредь таких дерзостей ему не чинить»⁵⁶³.

В 1747 году семинария Арсением была основана, но не при архиерейском доме, а в Ярославле, в Спасском монастыре. В Ростове все жаловались на тесноту; там жило одних женатых отставных солдат 88, да холостых 61; для всех требовались помещения. Между тем в Спасо-Ярославском монастыре свободные помещения нашлись. Здесь школа существовала ещё в 1725 году⁵⁶⁴. Все здешние ученики, в количестве 33, зачислены во вновь открытые латинские школы.

Открывши семинарию 21 февраля, Арсений 9 мая пишет в Синод, чтобы к нему послали на должность ректора ученого человека. В октябре прибыл назначенный Синодом архимандрит Любарский. Он считался любимым учеником митрополита Стаховского⁵⁶⁵, слушал курс Киевской Академии и состоял уже при школах Александро-Невского монастыря. Арсений остался доволен назначением Любарского, выслал ему подводы для дороги и слуг; по приезде же в Ростов определил его настоятелем Спасо-Ярославского монастыря. Прежнего, Иосифа, временно побывавшего в должности ректора, перевели в Толгский монастырь. Новому ректору вручен особый указ, где в звучных выражениях засвидетельствовано, что семинария вверяется ему от архиерея в полную власть с тем, чтобы смотреть за нею и содержать ее по силе Духовного Регламента, по примеру Александро-Невской семинарии⁵⁶⁶.

Ярославская семинария много обязана Любарскому. Благодаря 12-летнему его опытному управлению, установились порядки в обучении. При следующих ректорах Арсению уже привелось бояться и беспокоиться за направление в преподавании и внутренние порядки. После Завалевича и Каллиграфа назначили деятельного и исполнительного иеромонаха Тихона Якубовского, который знал образцы учебной постановки в лучших светских учреждениях, так как занимал должность законоучителя в Кадетском Шляхетном Корпусе и в гимназии при Академии Наук. Но ему не привелось увидать своей семинарии. Временное пребывание его в новозавоёванных краях Пруссии оказалось весьма продолжительным и семинария оставалась без ректора.

Забота ректоров простиралась, главным образом, на внутреннюю учебную часть дела. В вопросе же о содержании, помещениях, учителях и даже учениках требовались распоряжения митрополита.

Архиереи везде следили за тем, чтобы дети духовенства своевременно поступали в школу. Поповские старосты наблюдали за этим в своих районах и давали отчет владыке. Однажды Арсений и сам определил двоих сыновей беззаботного вдового священника в семинарию, в возрасте 7 и 10 лет: он велел их обучать русской грамоте и нотному пению.

Преподаванием богословия владыка, видимо, интересовался. Он ввел изучение в семинарии «Православного веры Исповедания», мотивируя это тем, что эта книга «от святейших патриархов апробованная и иностранным известная, у них на их языке печатающаяся, в которой книжице три богословские добродетели, вера, надежда и любовь изъясняются и в ней о Бозе, о воплощении Христове, о тайнах церковных, о грехах, и о добродетелях, и о заповедях Божиих довольное есть учение, не токмо священнику, но и всякому христианину нужное и ко страху Божию приводящее». Арсений не стеснялся сознаваться и пред Синодом, что та книжица по Закону Божию, которая предлагалась Духовным Регламентом, в Ярославской семинарии «не бывала, да и быть не нужна»⁵⁶⁷. Помимо «Православного Исповедания», он давал для изучения в семинарии катихизис за своим подписанием (рукописный).

Школьное образование, насаждавшееся киевскими учеными в великорусских епархиях, прививалось тихо, не смотря на то, что люди книжные по всюду в Великороссии всегда пользовались уважением. То же было и в Ростове. Любовь к книжности издавна здесь приняла трогательное направление. В XIV веке существовал ростовский монастырь «Затвор», имени Григория Богослова; в стенах его изучали богословие и языки: греческий и латинский; на богослужении, наравне с славянским языком, употребляли и греческий. Стефан Пермский, получивший здесь образование, просветил своею проповедию Евангелия зырян на своей родине и составил для них азбуку⁵⁶⁸. Распространение такого просвещения в религиозно-аскетическом направлении считалось у народа неотъемлемою заслугой и обязанностию русского духовенства. Но киевская ученость встречена была с нерасположением, которое исходило из более глубоких, старинных, корней, чем простая неохота к ученью. По направлению своему она мало имела общего с древне-русскою книжностию. Так, вразрез установившемуся в Великороссии убеждению об естественной связи науки с нравственными и религиозными началами, в школах южно-русского типа даже упражнения, письменные и словесные, начинались хитрыми изворотами мысли, замысловатыми силлогизмами и, ничем невызываемым, полемическим задором. Недовольство юго-западным влиянием выходило за пределы школы, и ещё ранее существовало на литературной и религиозной почве. Петр Великий, сначала считавший киевских ученых полезными для своих преобразовательных планов, потом разочаровался в них⁵⁶⁹. Помимо внешних приемов, заимствуемых из иезуитских коллегий, неприятною казалась настойчивость в преподавании латыни. В ростовской школе Святителя Димитрия (1702–1705 гг.) предпочтение отдавалось латинскому языку. Ученики у него делились не на классы, а на две группы: лучших и худших; первая называлась латинскою, второю – греческою; лучших уподобляли кедру ливанскому, кипарису, или финику, тогда как худших величали ракитою, горькою осиною и другими подобными сравнениями. Между тем ученики латинского языка не любили, уходили с уроков под разными предлогами и этим огорчали Святителя⁵⁷⁰. – Духовенство тоже не уважало западной учености. Святителя Димитрия упрекали в латинстве⁵⁷¹. Прозвище латынщика давали не только тем, кто отличался настойчивостью в преподавании наук по киевской системе, но сами учителя в ссорах так бранили друг друга⁵⁷². Однако, принятой системы архиереи держались несмотря ни на общее нерасположение к ней, ни на безрезультатность её. Замечательно, что в течение 200 лет, до 1777 года, не составлено ни одного учебника латинского языка, а все время пользовалось старым «альваром»⁵⁷³. В Киеве такая школьная постановка имела свое значение в защите православия от католичества. Но не видел практического применения её Арсений ни в Тобольске, ни в Ростове. Такое образование, по его мнению, – ничем не вызываемая роскошь: оно нужно в больших городах, а не по грязям и болотам, с таким убеждением он остался до конца своего управления епархиею. Но семинарию латинских школ, при всём этом, у себя завел. Это случилось вслед за тем, как императрица не согласилась на увольнение его от епархии, о чём он просил сам в 1745 году.

Всякое нерасположение к ученью подавлялось в семинарии суровым школьным режимом: ученики подвергались телесным истязаниям, отцов штрафовали за опоздание сына после каникул в школу, за непринятие мер против его побега из семинарии. Родители должны были опасаться, чтобы сын их, не стерпя учительских побоев, не прибежал к ним из школы и не подверг их хлопотам и волоките; им запрещалось принимать беглецов у себя дома, хотя бы то были и свои сыновья, а если родители выдавали бежавшего, то в семинарии его сковывали, наказывали нещадно плетьми на страх других и, по наказании, до рассмотрения, держали в железах, чтобы «не дал вновь утечки»⁵⁷⁴. Так Григорий Андреев, проведший 10 лет в Ярославской семинарии, не стерпел побой учителя Хрещатского, бежал из семинарии и успешно скрывался и только в 1752 году он решился просить у митрополита себе места⁵⁷⁵. О всех таких явлениях, нарушавших порядок школьной жизни, доносили Архиерею.

Низшее духовенство не сочувственно относилось к латинским школам и потому ещё, что состояло плательщиком на их содержание⁵⁷⁶. Недаром семинарии латинских школ в Ростове не могли прочно основать ни всесильный Дашков, ни Иоаким, находившийся почти постоянно в Москве при распределении денежных средств с церковных вотчин.

Как это ни странно, но несомненно, что недовольство духовенства отчасти разделяли и ректоры семинарии. Они несли одновременно две совершенно разные должности. Состоя и ректорами, и архимандритами Спасо-Ярославского монастыря, они семинарским интересам всегда предпочитали выгоды монастырские⁵⁷⁷. Учебное заведение стесняло монахов; то же чувствовал и их настоятель. Там жалели самых помещений, занятых под семинарию, и даже возбуждали дела об очищении их. Земельные и другие богатства свои монахи считали только кажущимися. Из 14 306 душ крестьян, принадлежавших монастырю, денежные и натуральные повинности несло лишь 2 813, что составляло 1 028 дворов. Остальные, считая себя «заопределенными», платили только оброки в Коллегию Экономии. Из Коллегии Экономии на монастырь в год полагалось 903 рубля 18 копеек. Из этой суммы на содержание живущих в монастыре отставных военных шло 423 рубля 30 копеек и 153 четверти хлеба. Остальными деньгами едва покрывались необходимые расходы обители. При громадных вотчинных запашках сам монастырь иногда покупал даже и хлеб для продовольствия. На монастыре тяготели постепенно возрастающие с 1744 года недоимки в Синодальную Экономическую Канцелярию хлебом и деньгами; к 1755 году их было деньгами 2 316 рублей 51 коп. и хлебом 954 четверти 4 четверика. Недоимка числилась на разных селах и полуселках. С одних нельзя взыскать потому, что они в другом уезде, Переславском; в других пашенная земля захвачена под фабрику богатых Затрапезных; в третьих – крестьяне в ослушании и ничего не хотели платить⁵⁷⁸; в четвертых – недоимка «на пустоте». Наконец, во многих местах плательщики выбыли, разбежались, умерли, отданы в рекруты, приписаны к фабрике.

До 1753 года государственные сборы и повинности выполнялись монастырскими властями независимо от владыки, при чём, ответственность за неисправности и недоимки падала на них. Семинария, при таких обстоятельствах, стала совсем лишнею тяжестью: Спасский монастырь давал помещение, чего не несли другие епархиальные монастыри; по этому поводу были попытки в нём уклониться даже от обязательного 20% хлебного сбора на содержание её⁵⁷⁹. Внимание ректора отвлекалось от учебного дела совершенно в другую сторону. Настоятельная его рука также заставляла мужиков страдать и жаловаться, как и у других вотчинников. Выборные крестьяне села Никольского с товарищами в 1755 году подали жалобу самой императрице, что от них отнята пашенная земля; архимандрит Любарский вынуждал постепенно излишние поборы, держал под караулом выборных, наложил, сверх прежнего, поборы с них за косцов, за свадьбы по 40 копеек вместо 10, за выводных девок по 3 и по 5 рублей, со старост по 8 рублей, на проезд владыки из Ростова в Ярославль 15 рублей 15 копеек, на каменщиков архиерейского дома 46 рублей, на покупку строевого камня 73 рубля и на рассыльных 30 руб. Затем, они обвиняли Любарского в несправедливом наказании крестьян плетьми и ложном доносе на них в Провинциальную Канцелярию в непослушании ему, будто, они не стали засевать полей своими семенами. Выборные просили царицу дать очную ставку с ним, пока он в Петербурге, надеясь уличить его во всём; но «для правды» желали исследования дела не в присутствии митрополита, а при светских лицах⁵⁸⁰. Интересы монастыря для ректора стояли не ниже забот о семинарии. Может быть, это обстоятельство породило некоторую холодность в отношениях Любарского к владыке, который, при том иногда давал чувствовать ректорам, что они «подвластные его»⁵⁸¹.

При таком отношении ректоров к своей семинарии продовольственная часть её всецело лежала на архиереях. И Арсений взялся за это с присущей ему энергией, выразившейся в крутых приемах по отношению к плательщикам. Консистории строго было приказано следить за исправностию хлебного сбора, потому что при остановке или уменьшение его грозило успешности всего учебного дела. Все епархиальные церкви и монастыри обязаны были свою хлебную ежегодную доходность обозначать верно, без утайки, и платить свою долю на семинарию сполна. Время от времени издавались строгие архиерейские указы, подтверждающие требование, чтобы ведомости об урожаях были правдивы и верны. За ложное показание полевого урожая виновным грозили штрафом, лишением чинов и даже истязанием. При обнаружении неправильности в показаниях, сразу же по основании семинарии, Арсений постановил брать с виновных за утайку даже не вдвое, а втрое, чтобы так поступать «и другим было не повадно». В 1756 году хлебный сбор Арсений заменил денежным окладом с церквей и монастырей⁵⁸². Таким образом, он заставил свое духовенство содержать семинарию в 50 человек, когда ранее считалось трудным иметь и 10 учеников. Учителям полагалось жалованье по 100 руб. в год, то есть, столько, сколько получал и сам митрополит⁵⁸³.

Внутренними распорядками школы ведал ректор. Часто владыка навещал Ярославль, но незаметно, чтобы каждый раз посещал ее. Из его же слов и видно, что, проживая по несколько месяцев в Ярославле, он ни разу не видал там ректора⁵⁸⁴. Причиною этого служила постоянная «суета», о которой говорит Арсений, частые службы в приходских церквах или болезни. Но ко всем нуждам семинарии он оказывал внимание.

В 1749 году ректор пожелал приобрести книг высших наук на латинском языке на 200 рублей 59 копеек. Арсений принял меры найти эту сумму и написал содержателю ярославских мануфактур и фабрик, П. А. Лакостову, свою просьбу купить книги в Лондон⁵⁸⁵. В 1757 году он выхлопотал у Синода позволение передать в семинарию книги покойного архиепископа Иоакима⁵⁸⁶. Арсений приобретал сам необходимые для своей семинарии книги: альвары и другия, помогал и соседним архиереям доставать их⁵⁸⁷.

Помимо хозяйственной стороны учебного дела, владыку беспокоили и вызывали на расправу ненадежные ректора, неуживчивые учителя, а также поведение школьников. Ссоры их между собою, кляузы, взаимные обиды всё это доходило до его ведома и причиняло досаду, так как уничтожать «крамолу» внутри монастыря считалось у него обязанностию самого ректора. Арсений присужден был внушать учителям, чтобы жили все в дружбе и согласии, а ректору следить за этим и своевременно доносить⁵⁸⁸.

Сам Арсений высказал такой свой взгляд на духовные школы. «Нужны суть воистину и школы и академии», – писал он в Синод по поводу проектов народного образования, – но надлежащим порядком... на коште государственном». Обязанность пастыря учить народ благочестию, влиять на сердце и волю пасомых. Для развития ума требуются школы с положительными науками математическими и астрономическими. Священники от высшего образования ещё не могут получить полного умения для исполнения прямых своих пастырских обязанностей. При архиерейских домах нужны простые школы обучать чтению и письму и никак не латинские, а русские, так как богослужение у нас совершается не на латинском языке, как у католиков. Соответственно запросам ростовской паствы довольно и того, чтобы священники умели читать народу по книге готовые поучения, разуметь, что читают и уметь совершать богослужение. Тот же взгляд на духовную школу Арсений изложил и в своем «Возражении на Молоток»⁵⁸⁹.

Таким образом, он защищал практическое направление в школьном образовании.

Заслуга Арсения в деле просвещения несомненна. Основанная им семинария энергично поддерживалась им. В конце его управления епархиею в ней считалось 30 семинаристов⁵⁹⁰. Ярославская семинария существует до настоящего времени.

«Увещание раскольнику». Дополненное обличение раскола. Издание «Обличения раскольников», сочиненное архиепископом Феофилактом Лопатинским. «Дополненное Обличение» и содержание его – Возражение на Пашквиль лютеранский – Сочинения, приписываемые Арсению – Проповеди

В 1733–4 году Арсений написал первое свое противораскольническое сочинение: «Увещание бывшему Мошенскому игумену Иоасафу, за раскол в Соловецком в заключении содержащемуся, мною нижайшим в той же обители Соловецкой сочиненное»⁵⁹².

Увещание содержит в себе учение о Церкви Христовой, что она пребывает не только на небе, но и на земле, что в церковных таинствах, совершаемыми священниками и епископами, и теперь изливается верующим благодать Христова, и что нынешние иерархи Церкви, подобно древним, имеют достоинство апостольских преемников.

Раскольники утверждали, что Церкви теперь нет на земле, Арсений обличает узость такого взгляда. Понятие Церкви гораздо шире, говорит он: Церковь на небе – не вся: там только торжествующая, на земле же и поныне пребывает та самая воинствующая Церковь, которой Христос дал обещание хранить ее до скончания века. Кто не так понимает 9 член символа веры, для того возникают неразрешимые противоречия в Слове Божием. Например, Господь дает совет претерпевшему обиду: поведать ее Церкви (повеждь Церкви) [Мф.18:17]. Ясно, что Христос говорит здесь о Церкви земной и велит у неё искать суда и защиты. Церковь земная в самых этих словах Христа получила непрерывающуюся власть суда до скончания века. Совершенно над тобою церковное крещение здесь, на земле, убеждает Арсений Иоасафа: ведь не сходил же для крещения тебя с неба какой либо апостол, или святой угодник: совершил его поп сельский; и посвящали тебя не на небе, – а рукоположил в Переяславле архиерей, Петр Шумлянский. Без признания земной Церкви человек уже не христианин, он – язычник и мытарь, для него отпадают вопросы об обрядах: не христианину их не надобно. То же самое показывают и слова апостола, применяемые раскольниками только к себе: «вы есте церкви Бога жива» [2Кор.6:16]. Если нет Церкви на земле, тогда и Христос имеет, как бы, несовершенство: был бы главою без тела. – Итак, Церковь должна быть на земле, только раскольники, как и язычники, – не в общении с нею.

В Церкви необходимы таинства; без причащения Христовых Таин нельзя наследовать жизни вечной и Причастия не может заменить Богоявленская вода, как уверяют беспоповцы.

Таинства могут совершаться не только непорочными священниками, но и заблуждающимися: те и другие одинаково имеют «Божественный сан». Иоасаф утверждал, что все растлилось, давно уже Церковь с тайнами своими пропала, все люди стали теперь, как волки, все житием и умом растленны, в храмах молятся за грешных, вопреки завету апостола Иоанна, запретившего молиться за отпущение смертного греха. – Арсений же возражал ему и доказывал, что священство доныне сохранилось неизменно: отпал Иуда, но это не опорочило звания апостольства у других учеников Христовых. Он перестал быть апостолом тогда, когда Господь осудил его. Так и священник, – пока не осужден Церковью, – всегда носит достоинство священного звания; в гражданских чинах власть отнимается от человека тоже по осуждении⁵⁹³. Точно также и Валаам был пророком и Каиафа пророчествует, будучи архиереем. – Нельзя отвергать значения таинств на том основании, что в них молятся за грешников. По толкованию Златоуста, молиться нельзя за тех лишь грешников, которые умерли в своем противлении Богу. Если нельзя за грешника молиться, как говорят раскольники, – то в таком случае как мы можем признать Тайную Вечерю, которая и совершена только за грешников, во оставление их грехов? Чем же тогда будет все дело искупления Христова, совершенное для грешников?⁵⁹⁴

Поэтому, никак нельзя утверждать, что все погибло на земле⁵⁹⁵. Такие убеждения не древняя вера, а новшество, не проповеданное ни Христом, ни апостолами. При таком воззрении, из христианства не останется ничего. Мыслимо ли тогда благовествовать Евангелие? Можно ли обратить ко Христу жида или доказывать истинность слов Христа: «небо и земля прейдут, а слова мои не прейдут», если Церковь Его уже погибла?

Толкования расколоучителей о таинственном седьмитысячном периоде времени и об Антихристе Арсений признает не имеющими никакого основания. Сам Христос не устыдился сознаться, что не знает «лет определения», завещал последователям своим не исследовать тайн судеб Божиих. Сказание о седьмитысячном периоде сохранилось, как частное мнение; неизвестно даже, кто придерживался его, кроме одного Оригена. Андрей Критский толкует в смысле долгого времени. Раскольники же лишь по суеверию своему хотят постигнуть тайну чисел.

Арсений всегда, при этом, ссылается на источники, признаваемые раскольниками, каковы: Маргарит, номоканон. Превосходство образования и природного ума помогло ему легко ориентироваться в массе святоотеческих выдержек из творений Златоуста, Андрея Критского, Симеона Нового Богослова, Исаака Сирина и др.

Все увещание звучит непоколебимою убежденностью в превосходстве православия пред старообрядством. Он обещает Иоасафу доказывать это не от своего ума, а словом Божиим; однако, главная сила доводов его не в выписках, а в неотразимости логических выводов. Иногда такие доводы переходят даже в софизмы⁵⁹⁶. В сравнении с другими противораскольническими сочинениями XVIII века, «Увещание» производит благоприятное впечатление, в нём нет и мысли о насильственных мерах по отношению к хулителям веры. Арсений держит свои чувства в пределах некоторой сдержанности и, если характеризует противника «кротом», «совой», «нечестивым», то это был обычный тогда способ полемики. Такие приемы употреблялись у всех борцов за православие. Что они были оскорбительны для расколоучителей, это признавал и сам обличитель: «если найдешь досадное что в Увещании, – не гневайся, говорит он раскольнику, – ты и сам ещё больше хулишь Церковь»⁵⁹⁷.

В общем все «Увещание» представляет вероучительный трактат. Автор уличает расколоучителей в непоследовательности их положений. Например, – они признавали одну Церковь – небесную, в «Увещании» доказывается и существование земной: в расколе средствами спасения признаются вера и добрые дела, у Арсения – и церковные таинства; расколоучители говорят об обещаниях Христа, данных Церкви, – Арсений указывает и на Его заповеди, которые можно относить только к земной Церкви.

Язык «Увещания» дышит замечательною силою и лёгкостью, которые поражали противника: «рассуди здравым смыслом, как ты исповедуешь (в 9 члене символа веры) Церковь, а говоришь, что её нет?» Или же ирония: «по твоему Бог задремал, что не мог сохранить Церковь свою на земле от погибели?»

В «Увещании» проводится светлое мировоззрение. Тогда как у раскольников развивался мрачный взгляд на жизнь, – по их мнению, все погибло: смерть и погибель вечная в мире; Арсений доказывает, что мы привиты к жизненной лозе чрез церковные таинства, что живительное воздействие Бога на нас не прерывается и теперь.

В заключение Арсений увещевает расколоучителя оставить заблуждение и обратиться к православию.

Уверенность тона во всем «Увещании» и ссылка местами на книгу «Камень Веры» обнаруживает, что автор руководился ею. В особенности это заметно в речи о важности иерархии, её необходимости в церкви. Она одна называется в «Увещании» «священным стадом»⁵⁹⁸.

Второе противораскольническое сочинение Арсения, написанное им 10 лет спустя, резко отличается от «Увещания». Оно озаглавливается так: «Дополненное обличение неправых и лжесловесных ответов раскольнических пустосвятами Выгоцкими, пустынножителями именуемыми, честному иеромонаху Неофиту, от Св. Правительствующего Синода ради увещания к ним посланному, в 1723 году предложенных, составленное благословением того же Св. Пр. Синода в нынешнем 1743 году». Это уже не увещание, а обличение хулителей Св. Церкви. Написано оно по следующему поводу.

Чтобы предохранить православных людей от совращения в раскол, Синод хотел напечатать два противораскольнических сочинения: «Розыск о Брынской вере», сочиненный св. Димитрием Ростовским, и «Обличение»⁵⁹⁹ архиепископа Феофилакта Лопатинского, двадцать лет лежавшее неизданным. 7 мая 1742 года, «Розыск» поручили приготовить к печати Крутицкому архиепископу, Платону (Малиновскому), а книгу Феофилакта – Арсению⁶⁰⁰.

Незадолго пред этим «Обличение» Феофилакта было исправляемо Стефаном, епископом Псковским, который сделал уже к нему приписки, а также какие-то латинские изречения. После этого окончательное исправление рукописи, 7 мая 1742 г., вверили Арсению, назначивши сотрудником ему Киево-Печерского архимандрита Тимофея. Все это сделано в том расчете, что оба они станут работать совместно в Москве.

Однако, в декабре 1742 г. Арсений уехал на новую свою епархию в Ростов и принужден был взять всю работу на одного себя. В Ростове помощников ему тоже не нашлось. В городе, некогда (XIV в.) славившемся библиотекою святоотеческих творений на греческом языке, теперь не кому было перевести даже некоторых фраз с греческого на русский язык⁶⁰¹.

Последовавшие затем столкновения Арсения с Синодом, жестокая его болезнь, приобретенная им во время морских путешествий, все это не давало ни времени, ни настроения исполнить синодальное поручение.

К нему посылали один за другими три указа о том, чтобы ускорить рассмотрение книги⁶⁰².

По требованию Арсения, к нему прислали из Синода подлинные возражения расколоучителей Неофиту и истребовали из Киево-Печерской лавры рисунки и сведения о перстосложении рук почивающих там святых. Арсений заявил Синоду, что к нему не прислано изображения руки преподобного Марка Гробокопателя и что самая рука этого угодника утрачена. Он уверяет, что она ранее была там и что он довольно проповедывал о ней, начиная с 1729 г. – Так как исчезновение целой правой руки могло случиться не иначе, как от слабости наблюдения за ними, то Арсений, сообщая об этом Св. Синоду, предлагает узнать причину утраты и озаботиться надежным охранением других мощей. Запросили об этом Киево-Печерского архимандрита, который отвечал, что о подобной утрате он ничего не знает. Присылая в Синод рисунок с левой руки, он недоумевает «не сию ли левую руку его преосвященство показанного времени и видел?»

В начале 1744 г. книга Феофилакта, исправленная Арсением для напечатания её, уже была в Синоде⁶⁰³.

Арсений критически отнесся и к содержанию «Обличения» Феофилакта, и к поправкам епископа Стефана. Он удалил из книги некоторые сообщения, могущие подвергнуть ее за неясность нареканию, например, сомнительное место, где говорилось о написании иконы Божией Матери Евангелистом Лукою; затем нашел нужным приложить к книге списки с икон, где угодники изображены с перстосложением. В книге были и ранее изображения рук от св. мощей, представленных Феофилактом, но Арсений нашел их несоответствующими действительности или же подложными и сам дополнил книгу новыми рисунками рук, подножий креста, римских опресноков, какие нашлись, и т. п.⁶⁰⁴. Также поступил он и с текстом: фразы на латинском и греческом языке, вписанные Степаном Псковским, оказались, по его рассуждению, лишними и подверглись уничтожению; вместо них, помещены выписки из номоканона, творений Иоанна Златоуста и даже часть деменственного пения⁶⁰⁵. Ответ Лопатинского на 5 пункт возражений раскольников он предложил совсем оставить, во избежание соблазна, а вместо этого, предложил свое дополнение. Греческие стихи тоже советовал отпечатать, но в переводе на русский язык⁶⁰⁶.

Для предисловия к книге Арсений составил «краткое изъяснение на предлежащую книгу» о том, почему она долго не была отпечатана (с 1721 года)? Здесь Арсению предстояло собрать все свое искусство, чтобы дать ответ на такой вопрос. Медленность издания лежала на совести членов Синода, раскольники глумились над тем обстоятельством, что на их ответы не дают возражений, а православные недоумевали. Арсением выставлены такие причины: во-первых раскольники сами до сего времени не могли ответить на многие печатные и рукописные книги, написанные в обличение их: во-вторых, автор книги, архиепископ Феофилакт, терпел гонения до кончины своей и заняться отпечатанием книги не мог; в третьих, Синод, не имея времени на издание книги, надеялся, что раскольники сами вразумятся.

В Синоде не удовлетворились работою Арсения и, 4 июля 1744 г., снова возвратили ее в Ростов, с приказанием выправить ее, «как надлежит»⁶⁰⁷, но Арсений отвечал на это, что исправлять более нечего; если же встретятся недоумения при напечатании, то их может разрешить Великоновгородский архиепископ, наиболее нуждающийся в этой книге.

Хотя, 8 октября 1744 г., решено было Синодом книгу печатать⁶⁰⁸, но предисловие, написанное Арсением, нашли не совсем исправным; усовершенствовать его поручили архимандриту Рождественскому Платону, а потом (19 марта 1745 г.) послали епископу Стефану. Стефан, однако, не принял поручения, сказавши посланному, что дело это неспешное, что он сам приедет в Синод и скажет свое мнение. Однако, Синод уже не медлил делом, а послал изъяснение в печать и без отзыва епископа Стефана.

Отпечатанная в 1746 г. книга «Обличение», как и «Розыск», не была пущена в обращение, «ради некоторых благословных вин». В следующем году Синод ещё колеблется как поступить с ними? Обер-Прокурор, кн. Я. П. Шаховской, выразил тревогу, чтобы задержка книги Феофилату не была истолкована в народе в пользу раскольников. И действительно, раскольники пользовались случаем выставить свое дело справедливым. Ещё в 1727 г. иеромонах Неофит уведомлял, что они очень опасались сначала разоблачений на свои ложные ответы и тогда многие приходили к нему на рассуждение. Но разоблачений не появлялось, расколоучители стали смелее, читали свои вопросо-ответы и разносили их по городам, а на Неофита все уже смотрели с презрением. Позже, в 1743 году, Амвросий Юшкевич писал, что своим вопросо-ответам раскольники больше верят, чем Евангелию. Князь Шаховской теперь высказывал понятную тревогу за народ, смущаемый расколоучителями. На это ему возразил Стефан Псковский, что в книге есть ещё некоторые сумнительства, и предложил всю ее прочесть в Синоде, вероятно, имея в виду обвинить Арсения в произвольном отношении к тексту «Обличения» и к его поправкам; но в Синоде отклонили такое громоздкое предложение.

При исправлении книги Феофилакта, Арсений, 12 января 1744 г., уведомляет Синод, что он пишет «Дополнение» к ней, и представляет туда начало своего труда⁶⁰⁹. Феофилакт писал в опровержение «Ответов расколоучителей», но не обратил внимания на «Предисловие» этих ответов. Теперь Арсений высказывает убеждение, что надо писать и против этого «Предисловия»: «по моему мнению надо все, конечно, раскольническое их предисловие писать все по пунктам и на каждый пункт (писать) возражение – так, как я зачал, понеже, по усмотрению моему, в том предисловии вся их канальская сила состоит». То, что для Феофилакта казалось неважным, теперь, чрез 20 лет, – получило новое освещение. Открылись новые стороны раскола: стойкость вожаков раскола за древнее благочестие не соответствовала их жизни; в скитах у них, в погоне за пышной обрядностью, развивалось вымогательство, послабление и упадок нравственности. «Розыск» Дмитрия Ростовского и столкновение с раскольниками в Ростовской епархии указали Арсению новые пути борьбы с расколом, помимо догматической и обрядовой стороны, именно: уличение раскольников в безнравственной жизни, лицемерии.

Он нашел необходимым «дополнить» – книгу Феофилакта своим обличением раскольнического «Предисловия». В 1746 году, 12 марта, им представлено «Дополненное обличение неправых и лжесловесных ответов раскольнических пустосвятами, Выгоцкими пустынножителями именуемыми, честному иеромонаху Неофиту, от Св. Правительствующего Синода ради увещания к ним посланному, в 1723 году предложенных, составленное благословением того же Св. Прав. Синода в нынешнем 1743 году».

Старообрядцы в своем «Предисловии» к Ответам Неофиту заявляли о своей полной правоте и своей принадлежности к православию. Они знали, как чутко прислушивается к их защите простой народ, и, поэтому, особенно настойчиво заявляли, что борются против немилосердных архиереев за правильные убеждения, что в своей жизни они подражают древним пустынножителям: также живут в скитах, держатся уставов и книг, исповедуя одну Церковь небесную. Они вовсе не «раскольники» и даже боятся подвергнуться древлецерковному отлучению. Нет у них архиереев, но это стало в силу необходимости, как у древних пустынников. В продолжение 20 лет архиереи не дают им возражений на «Поморские Ответы», – не ясно ли из этого, что расколоучители непобедимы в словопрении, и что архиереи способны только к брани и насилию. В конце «Предисловия» раскольники просят не подвергать их гонениям, но относиться к ним кротко по-пастырски, так как и они, гонимые теперь, веруют в Бога и заслуги Искупителя. – В общем «Предисловие» есть смелый вызов архиереев на борьбу. Раскольники здесь не просят для себя наставлений, а сами обвиняют представителей православия в искажении вероучения и несправедливой жестокости к ним. Арсений задался целию в «Обличении» раскрыть ложность таких заявлений, – показать извращение ими христианского вероучения и безнравственность их скитской жизни. В его «Дополненном Обличении»⁶¹⁰ высказываются следующие горькие для них истины: «У вас, – пустое благочестие, – уличает старообрядцев Арсений, – вам невозможно держаться уставов в смысле древних пустынножителей по одному тому, что нет у вас Церкви, священства и таинств, для которых существуют и самые уставы. Без этого и устав становится «простой бумажкою». Не вера у вас, – а одни обряды, – и, при том, такие, которых апостолы не думали уставлять, да и самим вам они не нужны»⁶¹¹.

В скитской жизни расколоучителей нет признаков древнего пустынножительства с его постничеством («истаяванием»), нестяжательностию и преданностию церковной иерархии. – Так, старообрядцами отвержено все, о чем пишется в старых уставах, а много нового, чего преподобные и не знали: перекрещивание, самосожигание, детоубийство, причащение кровию младенцев, содомские грехи, безбожие, хуление церкви и друг. Как же их назвать, как не раскольниками? Одного желания быть в недрах церкви мало. Такое желание есть и у жидов, и у кальвинов, но они – вне Церкви; для этого надо веровать, что церковь есть на земле и почитать священство, которое чрез преемственность до сего времени сохранило на земле благодать Христову. – При отсутствии просвещенных руководителей и вера раскольников стала антропоморфическою: Бога Отца представляют – старичком, Сына Божия – молодчиком, а Духа Святого – голубем.

Оставивши живую веру, вы и жизнь ведете не христианскую, говорит Арсений расколоучителям: скиты у вас кишат торговлею, у обитателей их есть жены, царит противоестественный свальный грех; православных туда сманивают с корыстною целью воспользоваться их имуществом. От вас все государство плачет и обязанность архиереев оберегать народ от таких волков.

Таковы главные пункты «Дополненного Обличения». Вся эта книга дышит непоколебимым убеждением, что православная Церковь на твердом камени. Он соглашается, что вера старообрядцев во Св. Троицу «непорочна и сходна с православною». Но согласие только этим и ограничивается. Наше спасение – Христос; по православному учению, Он живет в основанной Им Церкви, как Вечный Архиерей⁶¹²; священство Его на земле не перестанет никогда. Христос не в воспоминании только верующих и не в мистическом созерцании их, а в реальном общении с ними: Он сам лично дает нам благодать в таинствах, так что причащение – та же Тайная Вечеря. Церковь всегда имела жертвенники, даже среди гонений. Где нет священного жертвенника⁶¹³ и священника, там нет жизненного общения со Спасителем. «Созидательство» нашего спасения и состоит в получении нами благодатных средств чрез священника. В таких основных пунктах, по мнению Арсения, раскол отличается от православия.

Так как раскольники опирались на древнюю и святоотеческую письменность, то Арсений, не соглашаясь с ними, определяет достоинство её: значение одних книг он признает, подлинность других отрицает, на существование третьих ссылается. Излюбленною книгою у раскольников был «Маргарит»; значение святоотеческих выписок из этой книги высоко ставит и Арсений⁶¹⁴, но указывает на недобросовестное пользование ими со стороны их⁶¹⁵. Подложные книги, приводимые раскольниками: «книгу Кирилла Иерусалимского», писанную Зизанием, «Книгу соборного деяния в Киеве на Мартина Лютера» он подвергает критике; у него удачно объясняется происхождение Корсунских врат, – на изображения которых ссылались в доказательство двоеперстия, – именно, что эти изображения сделаны на западе из стремления возвысить значение папства приверженцами его, «а вы козней пап не разумеете», внушает им Арсений. Раскольники с предубеждением смотрели на разумные доказательства истины, – напротив, Арсений разъясняет уместность их в области веры и употребление их апостолом Павлом, Иустином Мучеником и другими. Для полноты обличения он ссылается на предшествующие противораскольнические книги: довольно о вас сказано, говорит Арсений, в «Увете Духовном», «Жезле Правления» и «Розыске». На уверение расколоучителей, что в пользу их мнений есть свидетельства в «Камне Веры» и «Розыске», – Арсений разражается полными негодования словами: «посмотрите, бессовестные плуты, – там ничего о двоеперстии нет»: там говорится только о двух дланях, которыми благословил Господь учеников при своем вознесении, а о сложении перстов умолчано.

В «Дополненном Обличении» нет ни глубины, ни последовательного плана, но оно отличается конкретностью изложения и силою обличений. Желчное негодование автора изливается в жестких сравнениях, сопоставлениях, аналогиях, противоположениях: на все у него приведен «живой образец».

Доказывая, что спасение человека не зависит от древности и происхождения богослужебных книг, он приводит свидетельство Максима Грека, что угодники совершали Богослужение по книгам поврежденным, а один святой пользовался псалтырью даже на латинском языке. Относительно раскольников у него употреблены сопоставления, обидные для них и внушительные для народа. По учению и жизни он указывает сходство их со всевозможными еретиками, жидами и даже разбойниками: как разбойники, засели вы в лесах, говорит им Арсений; как жиды отрицаете вы таинство. Величаетесь древностью своих книг? Но не так ли и жиды, обладая библиею считают себя оправданными? Не с полным ли правом и Птоломееву библиотеку, где была и библия, можно назвать святилищем? Вы ссылаетесь на патриарха Феофана, который хвалил веру московитов с обрядами, вами защищаемыми, но разве можно, например, Оригена одобрять потому только, что до 5 вселенского собора его считали православным?

Арсений находит справедливым отнести к раскольникам обличение Христом фарисеев, где последние названы гробами крашеными. Когда раскольники просят выслушать их без гнева, он указывает, что так и в басне волк убеждает пастуха удалить собак, так как они только ссорят их.

Из всех внешних приемов наиболее резки доводы по контрасту. Указывая противоречия между учением и жизнию в расколе, Арсений говорить: пустынники истаявали в гладе, презирали серебро, как вещь не нужную в пустыне, в скитах же раскольнических торги, раскольники говорят о целомудрии, а царит среди них свальный грех.

Благодаря таким приемам, в «Дополненном Обличении» являются неожиданные обороты речи и смысла. Он обвиняет раскольников уже не в слепой привязанности к старине, а в новшествах, в самосожигательстве, учении о двоеперстии, о предпочтении храмам часовен, где нет видимого святилища, перекрещивании и т. п. Он спрашивает: где показано, что святые отцы двоеперстием угодили Богу? Какой апостол или пророк проповедывал о 2 перстах? Кто пролил кровь за такое убеждение? Вы – не «великие трудники», вы только притворяетесь агнцами: Господь прежде наказывал людей чрез лендов, мы же теперь терпим от раскола. Кто кого обидит: мы ли, вразумляющие вас, или вы, хулители нашей веры, отторгающие от Церкви простых людей? Не от вас ли плачет Церковь и все государство наше? В каждой мысли раскольнического «Предисловия» Арсений видит ложь и безнравственный смысл. Он считает раскольников закоренелыми отщепенцами.

По мере развития его речи усиливается и строгий взгляд на раскол. По его выводам, раскольники уже не заблуждающиеся, а враги православия и общества. Сначала у Арсения говорится, что народу нужно беречься от раскольников, которые не Христу, а чреву работают. Потом он предупреждает, что эти враги православия обращаются к иерархам в своих «Ответах» льстиво, чтобы их не обличали и настоящим именем их заблуждений не называли, подобно тому, как и Арий когда то обольстил самого царя. Затем уже уверяет, что кротости евангельской, о которой просят расколоучители, «нельзя спроста принимать», чтобы не было потворства, так как от кротости иногда происходит и вред.

Такие слова Арсения уже не предвещают добра противникам. И действительно, далее уже говорится, что заповедь апостола быть христианину – «тиху» не применима к льстивым врагам веры. Тот же апостол сказал: «обличай их нещадно», и дал пример «правосудной жестокости», отлучал упорных грешников. Оберегая народ, и теперь расколоучителей надо обличать. Сам Христос принес меч на землю, а властям велено поступать не всегда кротко, но иногда и грозно. Что кротость бывает пагубна и не всегда может быть применяема, тому пример Константина Великого, который иудеям, за их попытку восстановить храм Иерусалимский, обрезал уши. С раскольниками надо поступать по примеру ревностного пророка Илии. Сам Господь произнес приговор Иерусалиму, чтобы не осталось от него и камня на камне.

Правда, при этом должны попираться человеческие чувства милосердия и жалости. Но разве не было слез во Иерихоне, когда убивали там жителей от взрослого до малого? Разве можно было удержать слезы, когда воины Израиля, повинуясь голосу Правосудного Бога: «да препояшется кийждо и да убиет каждый брата своего» (Исх. XXXII), исполняли волю Всемогущего?

Ужасно для нашего времени то, что в доказательство таких мер Арсением приводятся места Божественного писания, а также стихир церковных. И автор «обличения» заслуживал бы названия прелюбодея Слова Жизни, если бы его слова не были лишь повторением предшествующих борцов за православие, а раскольники, вместо умиления иерархов, своими книгами «лаятельными и богохульными», действительно, просили бы наставлений.

Те же самые выписки из св. книг против еретиков приводятся у пр. Иосифа Волоцкого и даже у Максима Грека⁶¹⁶, а также у последующих авторов противораскольнических обличений. Отрицая строгость существующих мер, не осуждал ли бы этим Арсений все направление столетней борьбы с расколом? Авторы и не боевой настроенности, как Стефан Яворский, советуют не щадить еретиков, но предавать их смертной казни. На его книгу «Камень Веры» даже и ссылается «Дополненное Обличение», как на непререкаемое указание на необходимость преследования еретиков. Такова была та почва, на которую стал Арсений. В силу установившихся взглядов, не задумались публично жечь живьем дворянина Возницына за принятие их жидовства (1738 г.); казнили и раскольников. Сами раскольники приписывали жестокие приемы борьбы с ними наветам западных выходцев: «тайные шиши те, кои приехали из Рима, зело горды и немилосердны», писал Аввакум⁶¹⁷. Русские на себе испытывали в то время, как жестоки были вообще «черкасы».

Нельзя забывать и того, что XVIII век принадлежит к числу таких, когда на спокойствие тона смотрели, как на слабость и бессилие мысли и правды. «Дополненное Обличение» имеет в виду не столько раскольников, сколько православных, которым расколоучители навязывали старообрядчество, как древнее благочестие.

Во всем «Обличении» господствует желчный тон, не гармонирующий ни с значением предметов речи, ни с саном автора⁶¹⁸.

Неспокойный тон породил и внутренние недостатки в виде преувеличений и пристрастного отношения к старообрядцам.

В пылу раздражения Арсений преувеличивает оценку заблуждений раскола: он называет их еретиками и отожествляет религиозное непослушание Церкви с политическою неблагонамеренностью⁶¹⁹.

Хотя Арсений и избегает состязаний с раскольниками об обрядовых разностях: троеперстии, сугубой аллилуии и проч., но в конце «Дополненного Обличения» касается отчасти и этого. Феофилакт в своем «Обличении» коснулся «50 ответа» расколоучителей. Арсений в заключении своего «Дополненного Обличения» разбивает ответы их на вопрос иеромонаха Неофита: 1-й, 5-й и 9-й. Раскольники на 1-й вопрос говорили, что церковь была чистою только до Никона, так как тогда существовали повсюду старые обряды двоеперстия, хождения посолонь и др. Арсений возражает, что о таких вещах нет и упоминания в символе веры. Сложение крестов безразлично при освящении Св. Даров, а важна молитва. Старообрядцы обоготворили 2 перста без всякого основания. Мелхиты также обоготворили крест на том основании, что крест убил Христа, а у раскольников нет даже и таких доводов. Обожить 2 перста – значит подражать Пифагорову суемудрию, который учил⁶²⁰, что Бог в творении мира зависел от чисел. По свидетельству «Розыска» верование у старообрядцев в обряды нечисто уже тем одним, что покрывается у них завесою тайны: так и еретики Валентиниана закрывали свои святилища завесами. Троеперстие при крестном знамении и естественнее, и выразительнее.

На 5 вопрос Неофита, как крестились до св. князя Владимира, 2 или 3 перстами, старообрядцы ссылались на свидетельство Максима Грека, на изображение на Корсунских вратах, на иконы Божией Матери Тихвинскую и Грузинскую (хранящейся в Архангельской губернии). Арсений называет такие свидетельства неясными. Корсунские врата писаны из папских видов, (а вы их козней не знаете), да и написано там перстосложение «неестественно». Неточностью отличается и перстосложение на указанных иконах Божией Матери. При том внимание христианина должно быть сосредоточено не на том, как живописец написал образ, а на учении о воплощении: дело нашего спасения ум не может постигнуть, тем более нельзя изобразить его вами.

На 9 вопрос Неофита, – принимают ли старообрядцы свидетельства отцов церкви о троеперстном сложении, заимствованном от греков, раскольники пытались доказать двоеперстие. Они ссылались на книгу Кирилла Иерусалимского, написанную Зизанием, а также на Стриковского и др. Арсений спрашивает раскольников: Зизаний от какого лика св. угодников? Кто такой Стриковский⁶²¹? Вы ссылаетесь на патриархов Иеремию и Феофана, которые хвалили веру москвичей, но это все равно, как если бы стали хвалить Оригена по свидетельствам до 5 вселенского собора, потому что до 5 собора его считали православным, а после он был осужден. Вы ссылаетесь на Златоуста, что не следует верить силлогизмам, но его запрещение касается догматов, которые непреложны, а не обрядов. Ведь только Магомет запрещает рассуждать о вере, принуждая к исламу мечом. Христианская вера не такова. Доводы употребляет и апостол Павел, и мученик Иустин. Ссылаетесь, что при Вознесении Господа упоминаются распростертые длани, но там о 2 перстах ничего не сказано. Второе ваше «омышление», говорит Арсений, состоит в том, что патриарх Парфений, посылая Царю Михаилу Феодоровичу руку св. Андрея, ничего не пишет о перстосложении. Но разве он знал, что в России крестятся двоеперстием, по-армянски?

Третье ваше сумнительство то, почему ранее не ссылались на руку ап. Андрея. Но рука могла храниться в забвении. В четвертых, недоумеваете, как, при распятии ап. Андрея, рука его могла иметь перстосложение. Но из пролога не видно, что пронзили его длани; ему, вероятно, привязали руки ко кресту. Наконец, вы говорите, как изображал на себе ап. Андрей крест? Но об этом свидетельствует сохранившаяся его рука, сложенная троеперстно.

Все ваши ссылки, говорит Арсений, темны! Да и стоит ли придавать важность количеству перстов для молитвы, если при крестном осенении и один имеет силу?

В сравнении с «Увещанием», «Дополненное Обличение» имеет ту особенность, что в нём преобладает уже не вероучительный, а нравственный элемент, именно обличение противников православия в худой нехристианской жизни. Там удачное построение системы вероучения, – а здесь проведен светлый взгляд на жизненное значение веры в обновлении человека. Сам Арсений из этих двух своих сочинений ставил выше «Дополненное Обличение», «понеже в тех книгах о том же пространнее написано»⁶²². В обоих сочинениях основою полемики служит положение о высоком значении на земле церковной иерархии, которой вверено дело спасения. В противлении ей автор видит и причину раскола.

Такую же энергию митрополит Арсений проявил и те же приемы употреблял в литературно-полемической борьбе с лютеранами. Борьба с ними в предшествующее царствование императрицы Анны Иоанновны сосредоточивалась на защите книги Стефана Яворского «Камень Веры»⁶²³. Благодаря проискам лютеран, издание этой книги было преследуемо; вышедшие же из печати экземпляры, вместе с письменными оригиналами, были забраны даже в крепость. В 30 годах какой то защитник лютеранства издал книгу «Рассуждение о книге Камень Веры», или «Молоток на Камень Веры»⁶²⁴. Здесь митрополит Стефан Яворский обвиняется, как приверженец папы, и отвергается православное учение об иерархии, монашестве, призывании святых, иконопочитании и необходимости добрых дел для спасения.

Гонения на книгу «Камень Веры» прекратились только с восшествием на престол императрицы Елизаветы Петровны; тогда же явилась возможность вновь издать самую книгу и защищать православие от лютеранских пасквилей без опасения преследований за то⁶²⁵.

Митрополит Арсений взял на себя это дело и написал свое «Возражение на пасквиль лютеранский, нареченный Молоток на книгу «Камень Веры», который Молоток показался быть восковой, яко воск от лица огня, сиречь от Слова Божия и самые истины исчезнувший»⁶²⁶. Здесь Арсений сначала опровергает злобные выходки автора «Молотка» о происхождении Стефана Яворского, об отношениях его к Петру Великому, о внешних и внутренних приемах его проповедей, о замедлении его подписать грамоту об учреждении Синода, а потом защищает православное учение о монашестве, о независимости архиерейской власти от светской, о почитании святых, о мощах, иконах, постах, о вере и добрых делах, о древности церковных обрядов, о духовенстве, о причинах недозволения 4 брака. Касается, затем, трактата «Камня Веры» о «градских казнях»; далее, на обвинение «Молотка» о несоответствии у русских между верою и жизнию, уверяет, что все нестроения и соблазны к нам проникли с запада. Наконец, после рассуждения о печатании библии и её значения он говорит о литургии, как жертве.

Защищая книгу «Камень Веры», митрополит Арсений говорит, что «правостию своею она, как солнце, светла и непорочна», это книга «настоящего богословского ума»⁶²⁷. Как от крестного знамения Юлианова исчезали мрачные силы демонов, так от «Камня Веры», рассеиваются лютеранские заблуждения⁶²⁸. Арсений не спорит с автором «Молотка», что «нынешний римский папа примером сатаны превознесся». И если «закон папский развращен (по мнению, как православных, так и лютеран), то как же могло из него родиться истинное христианство чрез противление ему и осуждение?»⁶²⁹ Как папство, так и лютеранство можно назвать одним христоборным сонмищем и потому что Лютера и по образованию, и по происхождению, и по присяге следует считать папистом.

Защищая митрополита Стефана от обвинений пасквиля в происках, властолюбии и недеятельности, Арсений, по поводу этого, много говорит о значении иерархии в Церкви Христовой. В пасквиле сообщается, что митрополит Стефан домогался восстановления патриаршества; Арсений на это говорит, что Петр Великий патриаршества совсем не отвергал и не уничтожал... «Есть след и вид достоверный, яко восприял было намерение, чтобы, вместо Синоду, паки устроить патриарха», именно: когда архиепископ Феодосий Яновский хотел вынести патриаршее место из соборной церкви, то царь ему запретил это «и за то жестокий напуск Феодосу дал, что аж принужден тот из собору бежать» (15 л.). Власть епископа и права его поддерживаются в Духовном Регламенте: например, епископов, Регламент обязывает, «дабы по благословному случаю персонально обличали явно грешников и иногда бы, по необходимой нужде, докладывали Синоду, анафеме предавали». – Когда же автор пасквиля назвал себя братом, говоря, что Стефан, не признавая постов у лютеран, лжет «на брата своего»; Арсений с необычайною резкостию на это отвечал: «и ты, лютеранский пасторишко, ч..., а не Христос согласник; должен ты брататься с ч..., или с татарином, абызом, у которого столько посвящения, как и у вас. С архиереем нашим, да ещё первоначальным, тебе, пасторишку бездельному и плуту известному, брататься и верстаться отнюдь не надлежит»⁶³⁰.

В пасквиле митрополит Стефан обвиняется в нерадении к народному просвещению; Арсений указывает на повеление императора Петра Великого, чтобы в домах архиерейских устраивать русские школы; академия же и при ней семинария философских и богословских учений должны быть там, «где Синода присутствие, на монаршем коште государственном». Поэтому, при архиерейских домах ни академий, ни семинарий нет, а школы везде есть.

На обвинение монахов в роскошной жизни Арсений отвечает, что «на одного вашего пастора идет (содержания) больше, чем на целый наш монастырь». Из свидетельств Филона Арсений усматривает, что аскеты были со времен апостольских. Хотя монашество появилось после 240 года по Рождестве Христовом, но следы аскетизма были ещё и ранее. Иосиф Вингам свидетельствует, что от времен апостолов избирали епископов из аскетов, иногда даже из женатых, с таким обязательством, «дабы на архиерейском степени детей не плодили». «Хотя убо нынешнее монашество, как и христианство, не в меру слабейшее противу Церкве первенствующей, однако, тунеядством назваться не может, понеже, как христианство, так и монашество – дело воплощения Господня и Сам Христос – первейший монах». Богородицу можно также назвать образцом монашества. Монахи своею жизнию подражают Иоанну Крестителю.

Потом Арсений доказывает, что архиереи имеют историческое церковное право на собственность; древние епископы имели деньги, например священномученик Киприан, ведомый на казнь, завещал окружающим дать палачу, имеющему совершить казнь над ним, 25 златниц из «его персональных – архиерейских денег». Если у епископа было право иметь собственность, то тем более неприкосновенна собственность церковная, находящаяся под смотрением епископа. Были примеры чудесного вразумления тех, кто посягал на церковное достояние. Император греческий, Лев IV, по свидетельству историка Кедрина, как только возложил на голову венец с драгоценными камнями, взявши его из церкви, то «абие курбункулы на челе его прозябóша».

Защита православного вероучения у Арсения изобилует многочисленными ссылками на писателей, как протестантских, так и католических: Беллярмина, Барония, Фунгера, Алляция, Стресона, Ванозия, Агриппы и новейших: Феофана Прокоповича, Адама Зерникова, и др. При чем, для указания противоречий в лютеранском учении, он ссылается на книги лютеранские же: «так говорит ваш Брахман (10 л.), ваш Полинарий (36), ваш Клюверий (40), ваш Пуффендорф (40), ваш М. Фляций (52), знатный ваш Фома Гоббес (83), ваш Каспар (110), ваш Арндт преславный (111), ваш Ванозий (113), ваш Смиделим (121), ваш историк Полинарий, Вингам, хотя не вашей веры, а кальвин», но правильно говорит (98), «положим, – говорит это иезуит Корнелий, но ему можно верить» (106) и т. п. На обвинение Стефана в неточности хронологии, Арсений говорит, что эти сведения взяты от ваших авторов: «брани своих!» советует он. В речи о призывании святых и об иконопочитании он смело ссылается на самую книгу «Камень Веры»: «он тебе силен зубы сокрушити», уверяет Арсений своего противника. Часто доводы Арсения полны замечательной и неожиданной силы; например, на утверждение автора «Молотка», что спасение приобретается единою верою без добрых дел, Арсений говорит: «ссылаешься на мучеников, ничего не сделавших по вере во Христа и спасшихся, но разве муки за Христа не те же добрые дела? Они то и есть лучшее свидетельство веры исповедника»⁶³¹. Иногда автор пасквиля удачно уличается в невежестве⁶³².

Сила убедительности теряется, однако, от внешних приемов и от раздражительного тона, которым проникнуто все «Возражение». Отметивши какое нибудь неправильное мнение пасквиля, Арсений, прежде чем представить против него доводы разумные, изливает по поводу высказанного свое непосредственное чувство негодования на клеветника, называя его то «зоилом», то «ежом» и т. п.: «ты, как ёж, все ёжишься»; иногда же употребляет такие фразы по адресу автора пасквиля: «собака лает, а ветер носит», «горох с капустою мешаешь», «заврался ты очюнь тем словом», «будет вам (лютеранам) погибель горше бесов!» Заключение же «Возражения» дышит несдержанным гневом. Во всем пасквиле, говорит Арсений, «на одно предисловие книги «Камень Веры» чрез десятое едиными околесицами и пустыми враками ответствуя, прямого же ответа на Слово Божие и самую истину, приводимую нигде не преподая, наконец... увидел, что тебе ниже таковых врак злоковарных более остается, принужден еси глаголати: что тебе язык устает. Пусть же по твоей вере так тебе и будет: онемей и совсем околей, ч... с тобою, тако бо псаломник глаголет: немы да будут уста льстивые»⁶³³.

Таковы полемические сочинения Арсения против раскола и лютеранства. Нет у него отдельного сочинения против католичества, но обличения папства обильно разбросаны в «Возражении на Молоток», есть они и в «Дополненном Обличении». Основное положение и приемы обличений, как раскольников, так и лютеран одни и те же. Иногда он проводит между ними параллель: те и другие, по его мнению, держатся беспоповщины. «Вы, лютеране, одной с ними кампании»⁶³⁴: лютеране говорят, что Антихрист воцарился уже в Риме, а раскольники ищут его в Москве. Но менее сурово Арсений относился к лютеранам, как людям, более рассудительным. Раскольников он сопоставляет, то с еретиками за извращение христианского учения, то с жидами за отрицание таинств, то с магометанами за нежелание уяснить свое вероучение; к лютеранам же обращается даже с такими мягкими словами: «не хочем вас опечаливать, что вы чужды Тела и Крови Христовой». Вместе с тем, характеризует пред ними русских раскольников так: не захотите и слышать, чтобы «в ваших государствах таковые злодеи обретались (как раскольники), не токмо веры государственной хульники и развратители, но и воры изрядные, самосожигатели, к сему лжехриста и беззаконники, во веки не слыханнии, детоубийцы»⁶³⁵.

Впоследствии Арсению старались приписать сочинения различного характера и содержания.

1) Катихизис, хранящийся в Имп. Публичной Библиотеке, имеющий такую надпись: «Вопросы и ответы о вере и о прочих к знанию христианскому нужнейших, творения преосвященного Арсения, митрополита Ростовского и Ярославского»⁶³⁶.

2) «Ставленническая тетрадь», отпечатанная в «Ярослав. Еп. Вед.» 1881 г., № 13, найденная в Ярославле, приписывается тоже Арсению, на основании внутренних признаков⁶³⁷.

3) «Житие преподобного Макария Римлянина, жившего в раю и обретенного от монахов». На полях книги имеется такая приписка «Житие Макария Римлянина преведена с греческого языка на Российский преосвященным Арсением, митрополитом Ростовским и Ярославским, в 1760 году»⁶³⁸.

Из этих трех сочинений два первых имеют большое сходство между собою по содержанию и имеют некоторые основания быть приписанными Арсению, а «Житие Макария Египетского» – есть несомненный апокриф русского происхождения XVII века по характерному для того века содержанию и слогу. Кто-то уже успел сделать и скептическое замечание о принадлежности «Жития» Арсению: на полях рукописи приписка о том, что немыслимо считать его сочинением Арсения⁶³⁹, кажется, не знавшего греческого языка.

Так называемый, «Катихизис Арсения» целиком и с тем же заглавием помещен в творениях св. Димитрия Ростовского⁶⁴⁰ и, таким образом, по-видимому, эти «Краткие вопросы» написаны ранее за полвека до Арсения. Сам Арсений в школьной епархиальной практике пользовался готовыми катехизисами: он требует их себе в 1738 г., рассылает в 1743 году по епархии готовые. Однако, в одной из рукописей этого «катихизиса» (Имп. П. Биб.) он приписывается прямо Арсению: «сей символ творения Арсения, митрополита Ростовского и Ярославского подлинный за своеручным его архипастырства подписанием»⁶⁴¹. Хотя подписи своеручной Арсения тут и нет, но название Арсения «его архипастырством» заставляет предполагать, что надпись на книге современна ему: умерших архиереев так не называли; не могли так назвать его тем более по снятии сана, уже опального.

Игнорировать этого свидетельства в пользу Арсения, однако, нельзя потому, что творения св. Димитрия издавались поздно (1786 г.) без надлежащей критики; в издание их могли войти сочинения и не принадлежащие ему. В первый раз собрал сочинения св. Димитрия Арсений и уже приписал ему сочинение «Алфавит Духовный»⁶⁴², написанного Исаиею Копинским и только переведенного на более понятный язык святителем. При том, в катехизисе есть ошибки, которых не мог допустить св. Димитрий, знавший греческий язык, и вполне могли быть допущены Арсением, напр., производство слова «патриарх» с латинского языка.

Надо предполагать, что «катихизис» составлен не Арсением и не св. Димитрием, а введен в употребление в Ростовской епархии из юго-западных епархий⁶⁴³. Но Арсений широко пользовался им. Подпись его под ним показывает, что он обязывал священников Ростовской епархии руководствоваться им не только для поучений, но и в борьбе с раскольниками.

Существование в помощь пастырской практике катехизического руководства имеет немаловажное значение для характеристики управления епархий. Книга постепенно пополнялась и изменялась по мере надобности, очевидно, Арсением. Он первый внес вопросо-ответы, выясняющие учение старообрядцев. Им внесена возникшая после северной кампании Беринга мысль, что арийцы попали в Америку Ледовитым океаном. Применительно к духовным болезням ростовской паствы он толковал 6 заповедь, что убивать человека можно порчею, в поединке, кулачном бою (63 л.). Для ставленников своих он видоизменял вопросо-ответы, сокращал и дополнял. Заметна его работа над катехизисом в 1748 г., когда он составлял свое «Возражение на Молоток». Несомненна также вставка Арсением выражения «жидоверов» по отношению к раскольникам, о каковом прозвании он хлопотал пред Синодом в 1756 г.⁶⁴⁴. Равным образом не ранее 1757 года внесено сообщение о начале брадобрития, что не имели бороды св. мученик Георгий и Димитрий Солунский, а носил ее Юлиан отступник: как на источник этих сведений указывается «Розыск» м. Димитрия Ростовского, причем, он назван Святым и Чудотворцем⁶⁴⁵.

Арсений был трудолюбивым и плодовитым писателем. После приготовления к печати книги Ф. Лопатинского два года у него (1744–1746 г.) ушли на составление «Дополненного обличения» на раскольников; в следующие годы (1746–1748) он писал «Возражение на Молоток»; до 1763 года он занимался толкованием на псалмы, знакомя с этим свою паству в своих поучениях. Всех сочинений его в рукописях находится 14 томов. Полемические его сочинения отличаются, если не глубиною мысли, то живостию изложения. Они полны схоластическими изворотами мысли и желанием блеснуть знанием истории, мифологии и народных обычаев. Толкование на псалмы, находящееся в его проповедях, очень утомительно. Оно составлено по образцам схоластических рассуждений и представляет свод святоотеческих толкований.

Проповедническая деятельность Арсения⁶⁴⁶ была очень продолжительною. В Ярославской семинарии находится 12 его рукописных объемистых томов, заключающих в себе 217 проповедей. Все вообще проповеди пространны; некоторые не могли быть произнесены за один приём и Арсений произносил их за два приёма; поучение о покаянии разделено на 5 бесед. – Иногда в начале проповеди показывается им связь с предыдущею: слово 30 марта 1752 г. у него начинается так: «речеся уже на вчерашнем поучении». В одной проповеди сделано такое пояснение: «отселе назад возвратяся чрез 8 листов, чти Златоуста овыи Павлова словеса и от того 4 листа переворотя, конец»⁶⁴⁷. Слово, предметом которого служит объяснение псалма, начинается так: «довольно описавши грешников прежде, теперь» продолжим толкование псалма: «праведник, яко финикс»⁶⁴⁸. Им произносились проповеди часто не только в Ростове, но и в других городах; во время случайных поездок в Москву он говорил там немало проповедей по разным церквам. Благодаря привычке Арсения помечать, где и когда произнесено слово, мы узнаем, что он проповедывал в селах, городах Ростовской епархии, в Москве и в Новом Иерусалиме. Не осталось письменных проповедей Арсения с 1727 г. до 1742 г., но и за это время он немало проповедывал, так как к этому обязывала его должность казнодея в Киеве, Чернигове и Тобольске. Будучи в Соловецком монастыре случайно в 1733 г., он называет сам себя «проповедником Слова Божия». В доношении своем в Синод 1743 года он уверяет, что им произносилось везде, где он бывал, много бесед. Только некоторые его слова 1742, 1744 и 1749 гг., произнесенные в высочайшем присутствии, отпечатаны. Проповеди 1760–1763 года не попали в состав 12 томов по той простой причине, что они конфискованы при его аресте и доныне сохранены в Синодальном Архиве. Начиная с 1747 г. по 1763 г. ни болезни, ни поездки не мешали Арсению не только произносить, но и писать их.

Тему и содержание проповедей Арсений заимствовал не из жизни и чаще всего произносил не по требованию обстоятельств.

Каждая проповедь была изложением христианского учения в строго ораторском направлении; излагались истины догматические, нравственные и другия. Она обосновывалась на Св. Писании, творениях св. отцов и на фактах. Ссылки на авторитеты мало оставляли места свободному исследованию. Если и проявляется самостоятельность оратора, то лишь в склонности его к аллегорическому пониманию догматических истин. В строе речи, в склонности искать обосновывания в авторитетных именах сказались последствия его схоластического образования. Пасомые тоже охотнее воспринимали мнения отцов, чем рассуждения о вере, а раскольники считали всякие рассуждения опасными силлогизмами. И время настало уже такое, что к принципу свободного исследования о вере относились подозрительно⁶⁴⁹. Мерилом истины стало согласие с церковными авторитетами. Поэтому в проповедях Арсения за него говорят разные отцы и учители церкви и христианские подвижники: Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, Афанасий Великий, бл. Августин, бл. Иероним, Арсений Великий, Андрей Кесарийский, Андрей Критский, Григорий Двоеслов, Ефрем Сирин, Руфин, I. Дамаскин, бл. Феофилакт, Анастасий, Петр Антиохийский, Кирилл Александрийский, Кассиан, Епифаний, Евсевий Кесарийский и др.

Проповеди Арсения изобилуют выписками из пролога, Меча Духовного, Обеда Душевного, книги Ключа. В этих выписках у него и заключается «пространное толкование», в этом объяснение текста, указание прямого его смысла и раскрытие аллегорического. Некоторые проповеди целиком состоят из таких выписок. Предполагают, что у него была под руками какая нибудь латинская конкордация, где на тексты писания приводились святоотеческие толкования. Действительно, в библиотеке Арсения находились подобные книги иностранного происхождения⁶⁵⁰. Но некоторые выдержки Арсения не могли быть заимствованы из комментариев, например выписки из Пролога⁶⁵¹, Вечери Душевной, Ключа⁶⁵². В числе выписок есть очень теплые рассказы, напр., из книги Иоики о милосердии⁶⁵³.

Такой прием составления проповедей из выписок давал Арсению возможность иметь помощниками простых писцов. Есть следы того, что Арсений лишь намечал святоотеческое место, а вписывалось оно в проповедь рукою другого лица, вероятно копииста или секретаря; после фразы, писанной рукою Арсения, «Златоуст святый на сии слова таково преподает толкование», самые слова Златоуста вписывались уже не его рукою. Нередко написанное постороннею рукою Арсений поправлял своеручно или сам вписывал часть текста, недописанного писцом.

Сухой ученый строй бесед, далекий от жизни и простонародного понимания, видимо, беспокоил Арсения. Сохранились его попытки приблизить содержание проповеди к жизни. После составления проповеди он на полях тетради делал приписки об еретиках, уклонившихся от догматического учения и нравственных требований. Приписки так обильны и резки, что и проповеди Арсения отзываются полемическим направлением против лютеран и раскольников и др. Заблуждения раскольников особенно волнуют проповедника. На читателя такие нападки производят резкое впечатление. Среди спокойных длинных объяснений догматического учения странно встретить брань по адресу заблуждающихся иногда в несдержанном тоне и форме. Полемический элемент единственный, придающий живость проповеди у Арсения.

Обличительный задор звучит у него и в назидании, напр., говоря о явлении св. Даров на литургии, Арсений обличает слушателей: егда слышим: «со страхом Божиим и верою приступите», (тогда) видим яко многий от нас, мало не все и в ту пору, как болваны и идолы, стоят без всякого поклонения и благоговения к Тайнам святым, раскольническим ли жидоверным духом дышущии или небрежением и бесстрашием одержимые, неизвестно». Также возмущается проповедник суевериями пасомых: волхвованием, колдовством, наговорами и убеждает для исцелений испрашивать благодать, указывая, что не признают благодати врачевания только лютеране, кальвинисты и наши раскольники. Они отвергают таинство елеосвящения потому лишь, что не признают священства, да и Христа едва ли признают, так как выше Христа почитают разных лжехристов.

Обличает в проповеди Арсений и эсхатологические заблуждения раскольников. Раскольников он называет безбожниками, так как почитают не Бога, а два свои перста. Они толкуют сходно с турками и лендами, что образ Божий не в душе человека, а в бороде его. Они представляют Божество человекообразно: Бога отца – стариком с бородою, Сына Божия – молодчиком. Подобными обличениями испещрены рукою Арсения поля проповедей. Он, видимо, искал случаев выставить на вид заблуждение старообрядцев; привязанность их к мертвой букве и обряду.

Впрочем, есть проповеди, всецело трактующие о заблуждении раскольников, напр., о необходимости и непрерывности священства, о преемственной власти архиереев. Указывая на благодать, преподаваемую архиереями, Арсений убеждает, что чрез архиереев ниспосылается освящение, а не чрез бороды и персты, как утверждают раскольники.

Таким образом, в догматических беседах ставится на первом месте изложение веры, по указанию и толкованию св. отцов. Проповеди нравственного содержания у Арсения отличаются более живым характером. Он говорит о христианских добродетелях, надежде и любви, как они изложены в Православном Исповедании, только с неизбежным наслоением многочисленных святоотеческих толкований. И здесь проповедник не пропускает случаев для обличения старообрядцев. Надежда должна быть на Христа, а не на двуперстное знамение креста или на бороду, говорит он. Такие нравственные положения проводятся у Арсения в катехизических беседах на разные тексты Св. Писания и в словах на праздники богородичные и святым. Он говорил о пороках и добродетелях, о гордости, благодарности к Богу, о суете мира сего, о Промысле Божием. Слово о «праведнике» он начинает так: довольно описавши грешников, теперь о праведниках... В особенности он охотно говорит о вере и добрых делах. Текст Св. Писания и жизнь св. угодника дает ему материал, которым он пользуется в обилии. Сделавши дробное подразделение основной мысли, он посредством аналогий, наведений, контраста и проч. выводит нравственное назидание иногда с большими натяжками. По принятым схоластическим приемам он дробит часто не основную мысль, а случайное сравнение, напр. олень, гусли, и подробно разбирает их свойства, дающие какой-нибудь повод к назиданию.

Помимо проповедей догматического и нравственного содержания, у Арсения множество слов экзегетических. Толкований на псалмы у него так много, что, по-видимому, у него была мысль написать толкования на всю псалтирь. Начавши их с 1746 г., он с особенным старанием продолжает это дело и в 1763 г.⁶⁵⁴. Есть проповеди на многие тексты Св. Писания нового завета. Как и всем схоластикам, заглавный текст давал ему материю для риторических упражнений. В толковании на 29 псалом он считает необходимым для слушателя знать, что «в славянском переводе описка здесь имеется: вместо подал еси его, положено «подожди», а в греческом языке и других переводах согласно «подал еси». Экзегетические проповеди составляют у Арсения свод святоотеческих толкований на каждый стих, на каждое выражение и даже на отдельное слово. Тут Арсений мог развернуть весь запас своих познаний. Разнообразие выписок поразительно. Он проявил огромную память и знание святоотеческой литературы.

К сожалению, все экзегетические проповеди его сухи и монотонны; в них нет живых мыслей, связь между отдельными толкованиями очень слабая и отдаленная. Масса материала затемняет речь. Речь, малопонятная для народа, переходит в полемику с лютеранами и кальвинистами, которых в ростовской епархии, кроме ссыльных, и не было. Понятно, поэтому, такое явление в проповеднической практике Арсения, что слушатели его разбегались. Подозрительный владыка нашел в таком невнимании – доказательство, что они заражены расколом и принимал крутые меры к отысканию приверженцев раскола между ними. Таким образом темнота проповеди вела даже к неприятностям⁶⁵⁵.

Основною любимою мыслию проповедей служило «дело воплощения Спасова». Здесь речь его оживлялась. Он настойчиво говорил, впрочем, не о величии искупления, а о практической стороне его, именно, что Христово дело и теперь совершается; в архиерействе и теперь все дело воплощения Спасова состоит, на архиереях и основывается вся церковь, оживляемая церковными таинствами.

Слог проповедей Арсения выразительный и яркий, в особенности, когда у него употребляются для сравнения такие явления, которые произвели на него когда-либо неизгладимое впечатление в жизни, или при чтении. Он любил упоминать об обычае оленей плавать друг за другом и класть голову на спину вперед плывущего оленя, чтобы тяжелые рога не утомляли его. Он ярко описывает штормы и морские волнения. Часто он делает схоластические экскурсии в область мифологии, рассказывает о храме Дианы, Герострате и о замечательном стихотворце Эсхиле и т. п., описывает технику гуслей. Иногда приводит пословицы: «у неправедных судей правило – знай нас, не забывай нас», у мздоимцев, – «когда дашь, так будешь князь, а не дашь, так будешь грязь».

Но когда он отдается схоластической риторике, начинает утомительные подразделения понятий, то яркость основной мысли тускнеет и проповедь сводится к сухому трактату. В числе характерных проповедей Арсения можно поставить придворные, отпечатанные по произнесении их.

29 июня 1742 года на Новой Басманной совершалось торжество присоединения наследника герцога Шлезвиг-Гольштинского Петра, к православию. Арсений в своем слове говорил, что великое имя Петра не умирает у нас. В заголовке он приводит текст: «кого мя глаголют человецы». В слове доказывается, что всякому человеку необходимо доброе имя, а особенно властителям, что честь имени не в мирской славе не в богатстве, а в звании христианина. Так приобрели своею жизнию доброе имя ап. Петр, и Павел. Вы – христиане, должны избегать зла. Петр Великий подражал апостолу и приобрел доброе имя «Отца отечества». Похвалив и дочь Петра, присутствующую при проповеди царицу, проповедник поздравляет наследника престола, высказывая ему пожелание носить славное имя Петра, быть твердым поборником Церкви.

В слове 5 сентября того же года в присутствии императрицы и её наследника, Арсений говорит об оправдании верою и добрыми делами. Этим оправдались праведные Захария и Елизавета; в жизни своей они соблюдали правду и шли к ней «прямиком». Оратор восхваляет императрицу так: у всякого пророка отец был пророк, а мать не была пророчицею; у Иоанна Предтечи и отец, и мать имели пророческое достоинство. Подобный образец видим и в тебе (императрице): и ты от монархов монархина, от императоров императрица.

16 октября 1742 г. на освящении домовой церкви князя Куракина присутствовала императрица. Арсений в проповеди говорил о любви к украшению храмов. Приводя слова Христа: «днесь в дому твоем подобает ми быти»[Мф.9:10], он говорит о 4 домах: вещественном (теле), мысленном (душе), храме и доме небесном. Говоря о храмах, проповедник напоминает о гневе Бога за пренебрежение ко храму: «что есть возлюбленный мой в дому моем сотвори срамоты многи? (ср. Иер.11:15). Он дому Божию не почитает, но грабит, и раззоряет. “Ты же (пророк) не мози молитися за люди сия!” [ср.Иер.7:16]. Так Бог объявляет на грабителей церкви свой гнев, а на созидателей – милость Божию. Господь теперь посадил на престол государыню, как вторую царицу Пульхерию, церкви защитницу. Она освободила церковь от немилостивого, христоненавистного грабительства».

29 июня состоялось обручение наследника престола с вел. кн. Екатериною Алексеевною, накануне присоединенною к православию. Арсений опять произнес в присутствии государыни проповедь (32 печатных стр.). Он говорил о двух Моисеевых скрижалях, из какого камня они сделаны, каким перстом Бог их писал и излагает содержание каждой заповеди. Далее говорится о вере и добрых делах, а также о протестантском учении, о превосходстве благодати в Церкви. Оратор уверен, что внук Петра Великого будет защитником Церкви, уверяет и слушателей, что все небо радуется присоединению к православию наследника русского престола. Остается только славить Бога и молиться, чтобы укрепить наше благополучие.

Проповедь Арсения 25 ноября 1744 года представляет утомительное толкование псалма: «кто Бог велий». В заключение вспоминает, что у императрицы было ранее много врагов внешних и внутренних.

Таковы придворные проповеди Арсения. Они отличаются стройностью, единством содержания и обилием текстов, которых можно насчитать до 50 в одном слове. Некоторые проповеди пользовались после уважением в народе, переписывались и хранились. В библиотеке графа Уварова сохранился один такой объемистый рукописный сборник⁶⁵⁶.

Здесь большая часть бесед заключает обвинения раскольников, «купно с жидами». Многие из бесед представляют толкование на псалмы 109, 29, 27, 92, 67, 91 с обычными ссылками на св. отцов и обличением раскольников. Выше всех слов по выдержанности стоит первое: на текст: «не от ангелов когда приемлет». Проповедник говорит о сотворении ангелов и человека, о падении их, затем обращает внимание, что Бог помиловал не ангелов, а людей, их спасти приходит на землю Христос, потому что злые ангелы пали самовольно, а человек прельщен ими на грех. Затем решается вопрос, почему Христос принял не ангельское естество, а человеческое. Нас губят 7 смертных грехов, вопиющих на небо. Духовенство должно избегать их, так как духовные должны быть выше по жизни, чем миряне, как учитель выше своего ученика. Бог не так сильно печалится о грехах мирян, как о падении духовных – священников и монахов, искуснейших в законе.

При ближайшем знакомстве с проповедями Арсения оказывается, что он не удержался на высоте запросов века реформы. Проповедник стоял на отдаленной выси умствований и не снисходил до степени понимания своих слушателей. При всей учености его ему не доставало теплоты и ораторского таланта. Проповедь его по содержанию стоит ниже современных ему церковных ораторов: Кирилла Флоринского, Амвросия Юшкевича, Димитрия Сеченова и Владимира Каллиграфа, касавшихся более интересов того времени, но по форме не уступает им, благодаря образности речи.

Библиотека – Общительность – Пристрастие Арсения к западным выходцам – Дело Амвросия Коссаковского – Отношения к Сеченову

Ростовские владыки жили в кремле, основанном ещё древними удельными князьями. Митрополичий дом, примыкавший к старым княжьим теремам, отличался от них громадными размерами и прочностию⁶⁵⁸. Первая комната по входе в палаты, с чугунным полом, называлась «крестовою палатой»; на стенах её в центре старинных икон большого размера находилось изображение распятия Христова на большом кресте. Здесь в праздничные дни совершали «крестовые» священники все богослужения, кроме литургии. В простые дни в «крестовую» являлись просители ко владыке и докладчики. Отрываясь от постоянных письменных занятий, Арсений выходил к ним из своих келий, примыкавших к крестовой. Он был высокого роста в очках, тепло одетый в рясу, в фуфайку и овчинные, покрытые китайкою, или же на кошках⁶⁵⁹, теплые сапоги, даже на голове почти постоянно находились, или колпаки, или шапка. Бледное лицо его и впалые щеки свидетельствовали о внутренней болезни, волосы были редкие, борода тоже редкая, но длинная, волнистая. Походка порывистая и осторожная, так как на ногах иногда открывались цинготные язвы. Говорил он образно, с малороссийским акцентом, не терпел возражений и легко приходил в раздраженное состояние духа. Это дало повод позднейшим исследователям о нём говорить, что он «нрава был строптивого, самонадеян и дерзок»⁶⁶⁰. За «крестовой» и двумя архиерейскими кельями, в томже этаже, были парадные комнаты, где помещалась Консистория и жило монашествующее духовенство⁶⁶¹, служившее в Ростовском соборе, совместно с белым духовенством. Внизу под этими комнатами жило множество служителей архиерейского дома. При кельях для архиерея был один келейник и «в помощь ему» два человека. В кельях поражало входящего обилие икон и книг. Помимо икон, оставшихся от прежних архиереев, Арсений много приобрел своих, малого и большого размера, простых и ценных, украшенных окладами, не только иконного византийского письма, но и западного художного, на полотне⁶⁶². В числе писанных на полотне были изображения коронования Божией Матери, Девы Марии со Спящим Младенцем, 2 изображения апостола Петра, Марии Магдалины, блаженного Иеронима и др. Кроме икон, находилось несколько ковчежцов с частицами св. мощей. Когда не мешали болезни, здесь Арсений непрерывно занимался писанием проповедей и сочинений и только поездки отрывали его от этого занятия. Времени свободного он не находил и времяпрепровождение свое называл «суетою». Не доставало досуга приводить в порядок и книги, которых у него к 1748 году, когда он писал свое «Возражение на Молоток», накопилось очень много. Келейники, вероятно, безграмотные не могли разбираться в книгах, писанных на латинском, чешском, польском и других языках. Часто не только книги, но и важные документы, в роде архиерейской ставленической грамоты, лежали у келейника так небрежно, что требовались большие усилия сыскать их. Потом Арсений стал хранить даже частную свою переписку в Консистории у секретарей. Имущества у Арсения было немного. Гардероб составляли 4–5 перемен люстриновой, гризетовой материи на холщевой подкладке, лисья туба, крытая нанкою, 7 белых клобуков и несколько кусков шелковой материи, которые могли быть подарены митрополиту купцами в благодарность за его частые богослужения по городам и селам. Тут же лежал компас, очки, и несколько для того времени любопытных безделушек. На 100 рублей жалованья, не всегда и выдаваемого, трудно было иметь большее⁶⁶³

Стол Арсения был небогатый, так как он держался строгой диеты⁶⁶⁴. Организм его навсегда остался надломленным внутреннею болезнию, которую врачи называли цинготною и болезнию морскою. Воздержностью в пище он ослаблял приступы болезни. Лечили его ваннами из сенной трухи с солью и муравейными. В качестве постоянного внутреннего лекарства он пил воду, настоенную сосновыми шишками⁶⁶⁵. О своей болезни Арсений писал Вологодскому епископу Пимену, который тоже страдал «болью в животе, ипохондриею именуемою», и находил его болезнь сходною со своею; жаловался и другим: «часто занемогаю» (1743 г.), «весьма слабосилен имеюся» (1745 г.); «час от часу ослабеваю» (1753 г.)⁶⁶⁶.

Регулярная воздержность владыки стала известною в народе и служила поводом к слухам о строгости его жизни. Не могли также не подмечать в народе его пожертвования на храмы, любовь к церковному благолепию. Так, когда 1758 года в Спасский монастырь им пожертвован серебряный ковчежец с частями св. мощей преподобных: Сергия, Иоанна, Патрикия и др., то эти мощи самим им перенесены из архиерейского дома торжественно с крестным ходом в храмовой праздник⁶⁶⁷. Слухи увеличивались и проникали далеко за пределы Ростовской епархии. Амвросий Зертис-Каменский, восхваляя келейные его подвиги, сравнивает их с древними аскетическими подвигами затворников. Незадолго перед этим письмом Амвросий сам был в Ростове и видел образ жизни Арсения⁶⁶⁸. После прославления мощей св. Димитрия, стали составляться уже легенды о чистоте жизни Арсения⁶⁶⁹ и во дворце знали, что народ почитает его исстари и привык считать ещё при жизни святым⁶⁷⁰. Если особенности его воздержной жизни давали повод к таким настойчивым слухам, то теперь обвинять его в зазорной жизни нет никаких оснований. Были у него постоянные, по его выражению, «приказные ссоры» с разными правительственными учреждениями, провинциальными и столичными, но это потому только, что, по цельности своей натуры, он неспособен был отделять личной обиды от служебных разногласий. В борьбе с ними он не щадил «уразительных речей». В конце его жизни и даже по смерти стали у него могущественные враги, ожесточенные непримиримою ненавистью к нему, готовы были указать на малейшие теневые стороны келейной его жизни; они все силы употребили бы опубликовать их, чтобы тем погубить дело его. Ничего этого, однако, не могли отыскать и, кроме предположений о его злобе, ничего не могли указать⁶⁷¹. Не оказалось этих улик как в Синоде, так и в Тайной розыскных дел Канцелярии. Искать их в Ростове считали немыслимым, как делали, например, по поводу дела об архиепископе Георгии Дашкове⁶⁷².

В первый год управления Арсением епархиею солдат Лисов в числе обвинений на иеродиакона Павлуцкого выставил присутствие при архиерейском доме женщин, вывезенных из Тобольска на казенные средства. Однако, выяснилось, что это – клевета. Вывезена из Тобольска была жена подъячего Ильина, который по поручению Павлуцкого, ездил с конюхом туда за пожитками. Ильин жил с женою в особых избах, отведенных для светских служителей, вместе с женатым секретарем, Поликарпом Феодоровым, и ничего соблазнительного в этом не было. Кроме этого, никаких заявлений о зазорных явлениях в архиерейском доме не было⁶⁷³.

При личной воздержанности, Арсений, однако, был хорошим общительным хлебосолом.

Открытие мощей св. Димитрия влекло в Ростов множество гостей. Из архиереев приезжали сюда: Платон Московский, Амвросий Крутицкий, Тимофей Киевский (Щербацкий), Сильвестр Переславский (Старогородский), Афанасий Тверской (Ольховский)⁶⁷⁴ и др., не было только Сеченова. Приезжали также многие придворные. Амвросий Зертис-Каменский отмечает Авраамле угощение в Ростове; епископ Черниговский Кирилл благодарит Арсения за принятие Новгородского архимандрита, Феоктиста, и архиерейского келейника, как в Ростове, так и в Москве, где они «роскошовали по панску»⁶⁷⁵.

Об общительности его характера свидетельствует обширная переписка с соседними и отдаленными архиереями, знатными столичными и незнатными людьми. Сохранилась лишь часть переписки его, а писем отовсюду было много, несмотря на то что многие упорно не отвечали ему на его письма: в этом извиняется пред ним Костромской епископ, Дамаскин. Молодой Кирилл Черниговский, сам получая из Ростова письма, lapidi nimirum similior factus, quam homini⁶⁷⁶. Некоторые представляют Арсения угрюмым. Между тем из дел видна его природная склонность к общительности. За эту общительность его любили ещё во время морских кампаний, остался он таким и до конца своей жизни, даже пострадал за это. Императрица Екатерина II называет его «словоохотливым».

В Ярославле жили тогда в ссылке временщики минувшего царствования, Бирон и Левенвольдт. В ссылке Бирон пользовался свободою, находил возможность хлопотать даже об увеличении себе удобств жизни, выпросил себе новый дворец, построил его по своему плану и, вообще, требовал себе спокойной, обеспеченой жизни. Вблизи его дома находилась старинная церковь с колокольнею. Бирон не переносил церковного звона и стал просить, чтобы звон в Надеинской церкви не производили. Это желание бывшего временщика пришлось выслушивать и Арсению. И в других случаях⁶⁷⁷ столкновения между Арсением и Бироном были возможны⁶⁷⁸, тем более, что Бирон дружил с воеводою, находящимся в ссоре с митрополитом⁶⁷⁹. Но судьба павшего временщика вызывала одно его сочувствие; когда он услышал о неудачах его 1762 года в Митаве занять герцогское кресло, то высказывал сожаление: «удивительная вещь счастье Биронов, как сырая головня горит»⁶⁸⁰.

В своей речи он употребляет попытки приноровить свой выговор к великороссийскому; неправильность его выговора лучше всего и доказывает это: вместо капитан, говорил – «капетан»; вместо Сибирь – «Сиберь»; вместо комиссия – «коммесия» и т. п. В 1730 году речь его была совершенно южно-русская; в 1744 г. он сохранил ещё южно-русский выговор: «об отцы Иякове, что с ным сделается в болезны, прошу мене уведомить»⁶⁸¹; в 1750–60-х годах он уже обладает правильным великороссийским выговором, с редким употреблением малороссийских слов: «напоследок того», «ажно» и т. д.

При архиерейском доме постоянно слышался украинский выговор, так как вблизи владыки жили южно-русские выходцы: например, Жабокрицкий, два брата Кордовские, из которых один Емельян, состоял секретарем⁶⁸², а другой, Игнатий, архидиаконом; иеросхимонах Лука, который не мог и писать без особенностей украинского своего происхождения и др. Этих лиц, как земляков, Арсений отличал: Емельяну Кордовскому исходатайствовал патент от герольдии, Игнатия сделал ещё в сане иеродиакона членом Консистории⁶⁸³. Он усердно покровительствовал всем землякам. Клессовского игумена, Руфа, обвинили в том, что он с недоброжелательством отнесся к назначению Арсения митрополитом и, кроме того, во время утрени не велел петь положенных слов: «утверди Боже». Арсений не только простил Руфу пренебрежение к себе, но стал усиленно хлопотать за него. Когда Руфа наказали плетьми и сослали в Соловецкий монастырь, то он нашел возможным вручить ехавшему в ссылку письмо свое к Соловецкому игумену Геннадию, где просил его содержать узника «в своем милостивом призрении и неоставлении». Затем, упросил Крутицкого архиерея показать, в оправдание Руфа, что в Малороссии во время утрени «утверди Боже» – не поют. Найдены были и другие свидетели в пользу пострадавшего, так что императрица велела его «из монастырских трудов освободить и быть ему игуменом попрежнему»⁶⁸⁴.

Тем из служащих, кто привыкал к неровностям его характера, жилось у него хорошо. Они знали, что владыка, сам будучи настойчив, не любил упорных и прощал виновных, при первом их желании повиниться⁶⁸⁵. Он один и не жил. Самое сочинительство не имело у него замкнутого характера. Проповеди, толкования на псалмы и трактаты он, видимо, писал по увлечению, которое заставляет автора в одиночестве сосредоточиться на одной идее и служит источником оригинального творчества. Помощники тут у него не были лишними. В кельи его присутствовали канцеляристы и протоколисты, которым поручались выписки для проповедей и сочинений, из святоотеческих творений и разных указов, и частные письма⁶⁸⁶.

В выборе деятелей Арсений отдавал предпочтение пришлым людям. Как и все тогдашние архиереи, происходившие из Малороссии, он не усматривал живых сил в своей епархии; только приходские священники, как люди несшие высокие пастырские обязанности, составляли исключение. Нередко он ошибался в своем выборе. Выдвинутые им люди ставили иногда его самого в тяжелое положение. Так, вывезенный им из Тобольска, архидиакон Иоанникий Павлуцкий⁶⁸⁷, своими крутыми сибирскими распоряжениями, как в архиерейском доме, так и в школе, подал повод к недовольству и доносам.

Другой выходец из литовских униатов, иеродиакон Амвросий Коссаковский⁶⁸⁸, совершенно расссорил его с епископом Димитрием Сеченовым. Сеченов аттестовал его, что он «притворно оставил папство, ради корысти, и что таких неправедных людей от времени апостолов нигде в историях не обретается». С 1740 г. до 1742 года этот Амвросий, принявши в Нижнем православие, монашество и сан иеродиакона, жил в качестве секретаря местного епископа Иоанна⁶⁸⁹, а также учителя при школе и заправлял всем в епархии. Во время приготовлений к коронации императрицы Елизаветы Петровны он, 8 марта, появился в Москве и, на запрос Синода, о причине своего приезда без всякого разрешения и паспорта, заявил, что прибыл по поручению епископа Нижегородского поднести государыне икону. Синод приказал ему немедленно ехать в Нижний, как только исправит свою надобность. Но он медлил выездом под тем предлогом, что икона ещё не приготовлена. Из своих соображений он решил в Нижний не ехать. В молодом митрополите Арсении, пользующемся большим доверием императрицы, имевшем громадное влияние на церковные дела, он усмотрел восходящее светило⁶⁹⁰ и искал случая перейти к нему на службу. Амвросию не стоило большого труда вкрасться в доверие Арсения, всегда расположенного к бывшим униатам. Принужденный летом возвратиться в Нижний, Коссаковский там убедился, что, с удалением епископа Иоанна на покой, ему не безопасно оставаться в Нижнем. Тогда он сочинил себе паспорт для поездки в Москву и явился к Арсению. В это время в Нижний назначили, по рекомендации Арсения, нового архиерея, Димитрия Сеченова. Кассаковский сумел поставить дело так, что Арсений сам просил Сеченова после хиротонии последнего – утвердить его паспорт. Сеченов, обязанный своим возвышением Арсению, не мог отказать ему в такой просьбе. Вскоре после этого Коссаковский был принят Арсением к себе на службу экономом Ростовского архиерейского дома и отправлен им, в качестве доверенного лица, из Москвы в Ростов. Из желания угодить Арсению, Коссаковский употребил большое старание, чтобы устроить на диво всем пышную встречу ему в Ростове.

Эконом думал спокойно устроиться в Ростове, рассчитывая на силу Арсения и согласие его с Сеченовым. На деле, однако, вышло иначе. Сразу по приезде Сеченова в Нижний, управители архиерейского дома подали ему донос на Амвросия, что он, обольстя болезненного своего епископа, совершил много беззаконий. Все священнические места он держал у себя на откупе, причем городские места стоили 20–30 рублей, а прочия по 6 рублей. Уплатившие такую взятку ему производились им в священный сан; многих просителей Коссаковский и обманывал, деньги с них брал, а мест не давал; грамоты за архиерея он подписывал сам. Помимо побора с просителей, и архиерейская казна стала источником, откуда он черпал деньги по своему произволу. На первую поездку в Москву им взято оттуда 200 р.; на вторую поездку, предпринятую под тем предлогом, что едет встретить нового архиерея, 45 рублей. Кроме того, много им удержано у себя разных пошлин, которые он собирал для архиерейской казны.

Сеченов обо всем этом донес в Синод, требуя выслать Коссаковского в Нижний к ответу. За иеродиаконом из Синода послали в Ростов копииста с двумя солдатами, чтобы они, с ведома митрополита Арсения, арестовали Амвросия, описали его имение и под крепким караулом препроводили в Нижний. Но Амвросий заранее сведал о грозе и деньги с ценными вещами припрятал. Когда его перевезли в Нижний с пожитками, то нашли у него вещи все же ценные: часы, печать, клюшка на заморской трости оказались серебряными, камилавка подбита лисицею. Денег оказалось только 9 рублей 35 копеек. При допросе Амвросий не винился ни в чем, но когда его изобличили, то стал просить прощения и повинился во многом. От него самого узнали, что 48 человек произведены во священный сан, по его проискам, «воровски»: 104 человека посвящены без экзаменов, без исповеди, причастия и без присяги. Сеченов уведомляет Синод, что между посвященными, по этой причине, есть «такие дураки, что не только тропаря и кондака, но и псалтыри читать не умеют». При посвящениях Амвросием получено взяток до 600 рублей, да похищено архиерейских пошлин 693 рубля 25 коп. Теперь он «троих архиереев обманул», пишет Сеченов: «первого – бывшего антицессора моего, а потом преосвященного Арсения и меня».

Амвросия сослали в Печерский монастырь. Но он, не теряя надежды на заступничество Арсения, нашел возможность послать в Ярославль к нему нарочного ямщика, с известием, что все дело возникло по наущению врагов, причем, Сеченова «ругал и лаял, о чем и упоминать стыдно». О содержании такого письма Сеченов узнал.

–Арсений поддался обману и послал Сеченову письмо, где высказал желчное негодование на легковерие его и на возбуждение дела. Сеченов письменно оправдывался и выставлял подвиги Амвросия в настоящем их свете. Но ему не удалось разуверить Арсения, который снова писал к нему «весьма уразительно с нареканием», защищая иеродиакона-земляка: «можно бы де сие дело, и не утруждая св. Синод, разобрать нам между собою». По поводу же оправдания Сеченова, Арсений дал ему понять, что он знает подробности следствия над Коссаковским, что оно произведено неправильно; при чем, сделаны ясные намеки, что, раздувая дело, Сеченов думает тем выслужиться пред Синодом; «напоминает мне аллегорично апостольскими словами», жалуется Сеченов в Синод: «пребудем ли во гресе, да благодать преумножится, – да не будет», и паки: «сотворим злая, да приидут благая, их же суд праведен есть». – Имея такого ярого защитника, как влиятельный Ростовский владыка, сам Коссаковский не унывал. Он даже укорял Сеченова, что, будто, в его архиерейском доме выкрадены письма Арсения, посланные к Коссаковскому. Из этого Сеченов понял, кто сообщает Арсению о следствии над ним, и снова донес в Синод, прося убрать из епархии такого человека, которого нет у него сил «обратить в чувство, чтобы он на молитву в церковь приходил, а другого добра и ждать нечего, ибо он весьма ожесточен, упрямен, противен, ни в чем покориться не хочет».

Синод в своем решении ни единым словом не упомянул, о столкновении в деле Коссаковского архиереев Нижегородского и Ростовского. Но оно было не случайно: с обеих сторон выразилась вражда великорусского духовенства к малороссийскому; этот антагонизм теперь лег в основание взаимных отношений между Арсением и Сеченовым. О Коссаковском оба они дали в Синод совершенно противоположные отзывы: тогда как Сеченов уверял, что Коссаковский притворно оставил папство, до школ не способен, понеже не трудиться, но лежать и в компаниях гулять обык, да и научить не может; Арсений свидетельствовал совершенно иное: «по счету начета на бывом экономе не явилось, по многим разговорам моим с ним, он от папския веры совсем отрекся и в православии не сумнителен, к послушанию угоден и предику может сказать, способен переводить с латинского языка и охоту к тому имеет».

В Синоде дали предпочтение отзывам из Нижнего и произнесли Коссаковскому суровый приговор: следовало бы обвиняемого послать за преступления на галеры, но из милосердия сослать его в Соловецкий монастырь. Так решил Синод.

Проездом чрез Ростов, 7 декабря 1743 г., Коссаковский получил от Арсения письмо к Соловецкому игумену, чтобы в обители содержали этого «юзника в своем призрении и неоставлении», который, надеюсь, из монастыря вашего скоро возвратится⁶⁹¹, уверяет игумена Арсений. 9 января 1744 г. Коссаковский был уже на острове, в августе того года Арсений спешит уведомить Геннадия: «покорно прошу о имеющемся в вашем монастыре узнике, монахе Амвросии Коссаковском, иметь милостивое призрение, понеже он от такавого содержания рассмотрением св. Синода освобожден и велено его возвратить ко мне попрежнему, о чем, надеюсь, к вашему преподобию и указ отправлен». Однако, освобождение Коссаковскому последовало не так скоро. 1 апреля 1745 г. Арсений благодарит игумена за неоставление «юзника».

В 1745 году Коссаковский приехал в Ростов и объявил пред Арсением желание принять схиму и проживать схимником в Соловецком монастыре, но Синод не позволил этого, найдши его слишком молодым для схимы и высказавши подозрение, что он затевает это не для спасения своего, а для какого нибудь происку; только предписал ещё строже надсматривать за ним⁶⁹².

С этого столкновения ссора между Ростовским и Нижегородским архиереями не прерывалась. Сеченов принимает к себе лиц, недовольных Арсением⁶⁹³. Так, в 1745 г. Арсений предлагает Синоду вывести беспокойного ссыльного монаха Гермогена из бедного Толгского монастыря в Москву, но Сеченов принимает его к себе⁶⁹⁴. Точно также у Сеченова оказался в приближении, когда то обласканный Арсением, Лодыженский, которому и Синод мало доверял⁶⁹⁵, и даже – Иоанникий Павлуцкий. В 1760 году в Нижний переехал префект и учитель Спасо-Ярославской семинарии, иеромонах Трифиллий⁶⁹⁶. Без сомнения все эти лица увеличивали недоразумения между архиереями. Со своей стороны Арсений зорко следил за делами в Нижнем. В 1744 году без всякого повода он доносит Синоду, что из Нижегородской епархии никогда ещё не вызывались на чреду священнослужения архимандриты, содержание которых в столице стоило очень дорого, и предлагает вызвать в ближайшую очередь Нижегородского архимандрита, Сергия. Синод уведомил об этом Сеченова, но тот сумел отписаться и архимандрита не выслал в Петербург, но в следующем году Сергий все же был вызван и служил в Петербурге целый год⁶⁹⁷.

Но у Арсения были и люди, преданные ему не за одни его благодеяния, а из уважения к его личности. Об опасности, постигшей его 1763 года, предупреждали его и много раз уговаривали не писать доношений в Синод его секретари: Ив. Волков, Жуков и архидиакон Кордовский. Они ни единым словом не оговорили его при следствии. Архимандрит Угличский Геннадий из преданности к нему вздумал поддержать непосильное ему дело протеста, который начат Арсением. Секретарь Арсения, Волков, тоже после поддерживал Арсения; о нём известно, что это был человек религиозный. От него осталась рукопись «Страсти Господни», писанная собственноручно им⁶⁹⁸.

В «воспоминаниях Артынова» упоминается посошник Арсения А. Златоустов, который до глубокой старости рассказывал об Арсении, как о своем благодетеле⁶⁹⁹.

Вотчины. Архиерейские помещики – Отлучения Терпигорева, Обрезкова и Лыткиных от Церкви – Защита Арсением крестьян от обид управителей – Натуральные повинности – Штат архиерейского дома – Злоупотребления управителей – Столкновение с воеводами – Пособия из Коллегии Экономии на ремонт – Конские заводы

Хозяйство Ростовского владыки было обширно и отличалось сложностию. Порядки там и вотчинные, и домовые Арсений нашёл крайне расстроенными. Обо всём этом ему писали ещё в 1742 года в Москву. Оскудение дома началось с Петра Великого. Тогда по монастырям и архиерейским домам разъезжали дворяне, стольники, приказные, стряпчие, производя строгую опись церковному имуществу с целью, что можно было взять оттуда на покрытие военных нужд, на строение кораблей и проч. Все церковные оброчные статьи отдавались в оброк с надбавкою уже через светские власти. Ростовский архиерейский дом «заопределили», то есть, всё, что было в нём, назначили на государственные нужды. Архиерей не мог без позволения из Монастырского Приказа, даже распорядиться ризницею. С митрополичьего двора забрали несколько пудов серебряной посуды и других вещей⁷⁰¹. У святителя Димитрия настала такая бедность, что он чрез знакомых людей просил милостыню у благодетелей⁷⁰². Благосостояние дома падало. Про Дашкова доносили, что он нажил долгу, так что «и оплатиться не чем, понеже всякие долговые доходы сбирались в Монастырский Приказ, никакого приходу нет и однодневной пищей пронимаются (служители архиерейского дома) с нуждою»⁷⁰³.

Донесения управителей о хозяйстве и недостатках в средствах постепенно втягивали Арсения в управление своими архиерейскими вотчинами. С переходом церковных вотчин из ведения Коллегии Экономии к духовенству с 1744 года, ему предстояло находить способы их ограждения от внутреннего упадка и от захвата их помещиками. На обязанности архиерея лежала забота защищать земельные границы, наблюдать за добросовестностию управителей, переписываться и сноситься с светскими властями, восполнять скудость средств, улучшать хозяйство, поддерживать строение и т. п.

Некоторые архиерейские вотчины, отдавались с давнего времени дворянам за их службу владыке, вместо жалованья. К приезду Арсения их было 10; детей боярских тоже 10 человек⁷⁰⁴. У Арсения помещики подверглись строгому наблюдению. Когда до него стали доходить жалобы крестьян, то он, по уничтожении Коллегии Экономии, отнял вотчины от тех своих помещиков, которые возбудили ропот, и приписал деревни к своему архиерейскому дому⁷⁰⁵. «Данные грамоты» прежних владык от всех помещиков им были отобраны. В 1750 г. Арсений распорядился взять все свои вотчины и от прочих помещиков, приписавши их к своему архиерейскому дому и только по неотступным просьбам отдал некоторым прежним помещикам одни земли без крестьян; некоторые по усиленной просьбе получили и крестьян, но с обязательством не делать им обид. Лишённые насиженных вотчин, дворяне жаловались в Сенат и «терпеливо ждали» оттуда решения⁷⁰⁶.

Один из таких помещиков, капитан Терпигорев, выпросил в 1748 г. у Арсения вотчину, какою владели его предки, ради его нужды, с обязательством крестьян своими не называть и не разорять. 4 года спустя до Арсения дошли слухи, что капитан смертными побоями заставляет крестьян везти запас хлеба в Москву на продажу. Тогда Арсений отнял у него вотчину и обязал подпискою других своих помещиков не присваивать себе архиерейских вотчин. Когда явились к Терпигореву посланные владыки принять деревню, то жена его велела их бить. Арсений подал об этом заявление в Воеводскую Канцелярию, но ответа оттуда не было, а в январе Терпигорев увез с архиерейских лугов сено. Тогда беспокойный капитан, вместе с женою, был отлучен Арсением от Церкви. Терпигорев подал жалобу самой императрице на неправильность такого отлучения. Жалоба передана была Синоду. На запрос Синода, почему Арсений не искал на Терпигорева в светском суде, а употребил духовное своё средство отлучения; он –ответил, что в поступке капитана он видит «самовольство, нахальство и озорничество, к дому Божию архиерейскому крайнюю обиду и озлобление, а мне… не малое презрение и уничтожение». В озлоблении капитана «является быти большая предерзость Анании и Сапфиры»⁷⁰⁷. Отлучены они с целью их смирить. Подана на Терпигорева у него челобитная в Воеводскую Канцелярию, но, судя по прежним примерам, нельзя надеяться получить оттуда удовлетворительный ответ. Простить Терпигорева, пока он не раскается, нельзя. «Терпигорев архиерейским хлебом воспитан, на горло архиерею наступает, а архиерей разрешай его, яко ни в чём не виноватого, а барыша – проси о прощении. И не будет ли явственный образец прочиим к крайнему презрению и уничтожению власти архиерейской?» В Синоде поступок Арсения не одобрили. К выпискам из постановлений соборов, указов и присяги о том, что архиерею не должно ради ссор никого проклинать, присовокупили и выговор Арсению 1743 года, где ему грозили за продерзости лишением сана и клобука.

Однако, и после этого примирения между владыкой и помещиком не состоялось: капитан не являлся к Арсению, а Арсений его не разрешал. Вскоре распространились слухи, что Терпигорев болен; тогда, Арсений, как сам он после говорил, «сожалея пастырски» больного, послал к нему эконома Амвросия с приготовленною подпискою, где от лица Терпигорева говорилось, что он подпал под архиерейское запрещение правильно, а потому приносит покаяние и обещает не обидеть крестьян впредь до решения его дела Сенатом. Родственники Терпигорева уговорили его это подписать, чтобы получить разрешение и причаститься. Вскоре капитан выздоровел и между ним и архиереем возгорелась ещё более ожесточенная ссора. Арсений сравнивает непокорного капитана с фараоном; фараон также «подложно» раскаивался пред Моисеем. Терпигорев крестьян продолжает обижать и хвалится донести Синоду на своего архиерея. В новом своём доношении Арсений уверяет Синод: если Терпигорева Синод разрешить от отлучения, то он станет причинять архиерею дерзости, крестьянам обиды и опечаливать «мене бедного архиерея, пастыря своего». «И по таковым убо правам, я архиерей имеюся, пишет Арсений в Синод, по таковым правам и по долгу моему сущему архиерейскому заступати немощные, не имея иного способу ко укрощению продерзостей и нападок от Терпигорева, несмотрящего ни на Бога, ни на своё пред Богом в покаянии обещание, ни на правительствующий Сенат, отлучил его от исповеди и причастия; к сему же пастырски о нём, яко о овце моей сожалея, так над ним сделал; кая бо есть польза от исповеди и причастия в злохулении пребывающему?»⁷⁰⁸.

Одновременно с Терпигоревым подвергся отлучению от Церкви у Арсения и другой помещик, Обрезков. Повод к отлучению заключался в том, что Обрезков выиграл в суде спорное дело с одним ростовским монастырем. Решение суда показалось владыке несправедливым и он постановил: «Обрезковых люди наносят Церкви Божией не малую обиду и раззорение; того ради учиненным за своим архиерейским подписанием повелел показанного майора, Обрезкова Матвея, и сына его, женам и домашним их того Пазушинского приходу дворовым их людям, и крестьянам, и домашним же их всем объявить Божие и его архипастырское неблагословение, и от входа церковного их всех отлучить, и как в Церкви Божии входить, так и до исповеди и причастия св. Таин не допускать, и в домы их не входить никому ни с какими требами»⁷⁰⁹.

Отлучение иногда распространял Арсений на целые деревни и приходы. В этих случаях Синод, не отвергая у архиерея права отлучения, всё же внушал Арсению, чтобы такая крайняя мера применялась только к упорным и виновным. Летом 1758 г. на смежных помещичьих и церковных землях Верховского стана произошло побоище. Местный причт Троицкой церкви, встретивши помещиков Лыткиных, ехавших с своими крестьянами, просил не захватывать причтовой пахотной земли под посевы. Помещики велели своим крестьянам бить просителей кольем и обухами. В свалке одного священника убили. Когда Арсений получил об этом убийстве извещение, то донес Губернской Канцелярии. Но там не спешили с решением, и горячий владыка немедленно отлучил Лыткиных с их крестьянами от церковного входа, запретивши священникам ходить в дома к ним с требами. Причту предписано при этом, что, если отлученные войдут в церковь во время богослужения, то пение остановить, пока они не выйдут из церкви. О таком своём решении Арсений донес в Синод, причём, сослался на Духовный Регламент, где сказано, что, доложа Синоду, можно архиерею явных грешников отлучать от церкви. Синод утвердил Арсениево отлучение, но с тем, чтобы оно распространялось на виновных, то есть, на Лыткиных, и тех крестьян, которые участвовали в побоище, а других, невинных, незаслуженному ими ничем отлучению не подвергать⁷¹⁰. 8 апреля следующего года Арсению послали приказание об этом. Арсений, однако, на решение Синода, что, послал новое объяснение правильности отлучения, в виду нераскаянности виновных, он вынужден, во-первых, потому, что за дальним расстоянием (около 300 верст) невозможно ему разобрать детально, кто там прав и кто виноват, во-вторых, священникам стало опасно ходить в деревни Лыткиных после убийства одного из них; в третьих, у владыки было «чаяние непременное, что они, убоявшеся такового Божьего и его преосвященства неблагословения и от церкви отлучения, яко сущие христиане, виноватые и невиноватые, прибегнут к своему пастырю со истинным покаянием и обращением и между собою виноватых объявят и представят. Но того де до сих пор не бывало и следа быть не имеется, того ради правильно надлежит признавать, что они все точно во оных псаломнических словесах заключаются, занеже не помяну сотворити милость и погна человека нища и убога и умилена сердцем умертвити, и возлюби клятву и прийдет ему, и не восхоте благословения и удалится от него» [Пс.108:16–17]. Однако, исполняя синодальный указ, Арсений разрешил, чтобы священники, по своему усмотрению, не лишали треб церковных тех, которые невиновны. На такое доношение Ростовского владыки Синод снова приказал считать отлученными только 2 помещиков Лыткиных и тех крестьян, участие которых в убийстве явно, а для остальных прихожан, особенно женщин и детей, совершать требы без всякого опущения; отлучение же всего прихода «непременно отменить», пока Провинциальная Канцелярия виновных не укажет⁷¹¹.

Столкновения в вотчинных отношениях случались у Арсения как с самими помещиками, так с управляющими их. Новый управляющий вотчинами графа Петра Чернышева, поляк Цавловский, во время своего проезда, потребовал к себе «с устрашиванием нового приходского попа», поступившего на место своего отца. Тот из страха убежал из своего дома. Староста и земский, исполняя приказание Цавловского, схватили тогда престарелого отца скрывшегося священника (тоже священника) и в одной рубашке представили к Цавловскому. Услышавши об этом, Арсений донес в Ярославскую Провинциальную Канцелярию на земского и старосту «о таком их озорничестве» и о том, что они угрожали, бранились, отняли у попа 5 лошадей, 2 воза сена и 3 воза ржи, и не пускали на пастбище скота, принадлежащего попу; сверх того, запретили ему кормить скот в выгонах и у других соседних помещиков и проч. Но из Провинциальной Канцелярии «не последовало не только никакой сатисфакции», но даже и ответа. Тогда Арсений отлучил земского и старосту с крестьянами от церковного входа, а священника перевел в другой приход. Но отлученные, из мести, не дали священнику взять с собою ничего из имения и скота, ссылаясь за распоряжение Цавловского. Поповский заказчик увещевал их раскаяться, но они не послушались. Тогда церкви в вотчине запечатали, имением владыки запретили зарывать при церкви мертвых, а непричастных к ссоре крестьян распределили в другие приходы в вотчинах князя Барятинского и Ростиславского. Крестьяне самовольно стали сами погребать умерших при церкви. Арсений донес Синоду, что, при таких обстоятельствах, «не его силы таковые… поступки ни укрощать, ни искоренять». Дело тянулось два года (1760–1762 гг.). Крестьяне упорно, со слов Цавловского, повторяли, что «они без попа де не будут», а Арсений никого к ним во священника не определял. 1762 г. (23 августа) крестьяне, наконец, сами явились к Арсению и просили прощения: причём, сознались, что делали всё по приказу своего управляющего. Все они были разрешены тогда же от отлучения. Синод нашёл поступок Арсения неправильным: так как виновные отлучены им без предварительного троекратного увещания; причём, он не выделил из состава отлученных ни жен, ни детей; между тем, вследствие отлучения, умерло без христианского напутствия 3 взрослых, 12 младенцев и четверо некрещенных. Нет также оснований утверждать, будто, крестьяне те заражены «жидоверным духом раскольническим» и что им, поэтому, следует дать присягу, что они состоят в православии. Такой взгляд с духом Регламента и обещанием архиерейским не схож: епископ должен быть долготерпелив, рассудителен, не отлучать ради ссор и не проклинать. Поэтому Арсению предписали к присяге крестьян не приводить, «турбации не чинить» и всех от отлучения разрешить. Обвинили также и Цавловского, своими происками поднявшего такую смуту⁷¹². Подобные отлучения практиковались не в одном Ростове. Их применял и Синод⁷¹³, и другие епархиальные архиереи. Так, напр., Смоленский епископ, Гедеон Вишневский, за обиду священнику от одного помещика, 1746 г., вступился за священника, церковь запечатал, а помещика потребовал на суд. Когда же тот не явился, то предал его отлучению, «дондеже придет в чувство»⁷¹⁴. После восшествия на престол императрицы Елисаветы Петровны число помещиков увеличилось лейб-кампании гренадерами. С притязаниями последних на смежные церковные земли Арсению тоже привелось бороться и церкви тоже искали защиту у него. Так, некто Степан Пуговщиков завладел церковною землею; Арсений приказал магистрату высечь его и с его сторонниками⁷¹⁵.

Помимо мелких помещиков, владельцами земель смежных с церковными, оказывались особы очень знатных фамилий: князья Урусовы, Вяземские, Ватбольские, Барятинские, графы Чернышевы, Румянцевы, Шереметевы, вельможи Репнины, Шафировы, Куракины, Мусин-Пушкины и мн. др.⁷¹⁶. Отбиваться от притязаний на земельные церковные угодья со стороны таких важных лиц было делом нелегким. В борьбе с князем Репниным, посягавшим на земельные интересы Ростовского архиерейского дома, Арсений воспользовался столичными связями. Архиерейские правители жаловались на большой убыток хозяйству от вновь выстроенной мельницы князя Репнина; от мельничной запруды пропадала вся трава с заливных приречных лугов. На просьбу о снесении мельницы из судебных мест никакого ответа не было, а убыток происходит ежегодно, Арсений стал письменно просить сильного при дворе князя Михаила Иларионовича Воронцова оказать свое содействие. Воронцов обещал Арсению в письме, что он будет просить «о благосклонности» к этому делу графа Влад. Сем. Салтыкова⁷¹⁷. К Салтыкову обратился с ходатайством и сам Арсений. Вскоре дело было решено в пользу Репнина. Суд мотивировал своё решение тем, что с Репнинской мельницы есть интерес для государственной казны. Тогда Арсений написал жалобу в Сенат и к князю Воронцову на то, что решение это неправильно и, вероятно, сделано по проискам князя. От мельницы не прибыль казне, а один убыток. Платится с неё оброку 17 рублей в год, а с архиерейских лугов, потопленных ею, платилось 100 рублей. Если мельницу не снесут, то с лугов такого оброка платить не с чего, вред один от мельницы и окружающему населению, так как загражденная плотиной река мешает судоходству. Арсений приложил к этому письму и копии с жалобы своей Сенату, прося его о помощи. Воронцов тогда уезжал в дальние края⁷¹⁸. Письмо Арсения возвращено в Ростов. Как только Арсений узнал о приезде князя из-за границы, – опять посылает ему ту же просьбу⁷¹⁹ о помощи против происков Репнина. Чем дело кончилось, – неизвестно.

Таким образом, Арсению приводилось зорко смотреть за целостию владений. Помещичья жизнь крепла, расширялась и вела к столкновениям с духовными лицами, как из-за земельных границ, так и за права. Жалоб от духовенства направлялось в архиерейский дом немало: то на обиды, унижение и побои от помещиков, то на угрозы сдавать духовных лиц в рекруты⁷²⁰, то в укрывательстве беглых попов⁷²¹, то в непринятии помещиком новых попов. Арсений не опускал ни одного случая заступиться за обижаемых, не из одной жалости к ним, а из принципа независимости своего суда и управления и имущественного права.

Помимо забот о целости вотчинной земли на владыке лежала прямая обязанность заботиться о подвижном составе деревень. Как и государственные крестьяне, прикрепленные к земле, монастырские крестьяне несли все тягости государственных повинностей: и «определенные» и «заопределенные» крестьяне одинаково платили подушные подати. Петр Великий для обеспечения правительности сборов с крестьян предоставлял им самим определять раскладку, но обязал их круговою порукою за исправность всего сбора. И Арсений, вместо обычного у тогдашних духовных властей отеческого усмотрения, проводил этот же петровский принцип самоуправления. Крестьянам представлялось самим определять количество подушного оклада с тем обязательством, чтобы они представили его и за беглых, и за умерших, и за выбывших из сословия. Ни в мирские раскладки, ни в выборы крестьянских старост, ни в поставку рекрут вмешиваться архиерейским управителям у Арсения было не позволено. На их обязанности лежало только объявить всенародно о повинности, «чтобы все знали, на какия мирския нужды» и сколько будет собираться с вотчины. Поставлять рекрут тоже предоставлялось у него крестьянским сходам, причём, вменялось в обязанность выбирать рекрутов «ватажных, а не одиноких». Вымогательство и взятки строго преследовались. С виновных взыскивали всё, излишне взятое, правежом. Исправностию в платеже подушного крестьяне получали себе право на получение от духовных властей паспорта в отпуски.

Несмотря на строгость Арсения к управителям, сборы на монастыри сопровождались нередко злоупотреблениями. Помимо подушных государственных платежей, «определенные» к монастырям крестьяне несли натуральные повинности работами: полевыми, сенокосными, плотничными и т. п., а также поставкою дров, леса, и т. д. Окладные сборы в Ростове, как и везде, поражают своею мелочностию. Крестьян обязывали доставлять лесные, огородные произведения, сельско-хозяйственные орудия: ягоды, грибы, грабли и т. п., на них возлагали уход за скотом, птицею. Натуральные повинности исполняли девицы и дети: под присмотром стариков, их высылали в поля собирать скотские кости, разрыхлять почву, после бороньбы разбивать глыбы земли. Кроме постоянных работ, было «сделье» случайное. Так, против архиерейского дома в Ярославле понадобилось укрепить берег, подмываемый Волгою; Арсений решил весь склон берега выложить диким камнем. Заготовка камня и работа производилась натурою. Крестьяне, живущие вверх по берегам Волги, по его приказанию, заготовили дикий камень, именно: Спасо-Ярославские 160 куб. саженей, Толгские 30 и т. д. Всё это было исправлено и камень доставлен на барках в Ярославль. Каменщики и плотники тоже высланы из монастырских и архиерейских вотчин⁷²².

При этом, личный труд монаха уже отходил в область преданий. Арсений считал физический труд не соответствующим монашескому сану, называл его «мужичьей работой»⁷²³. Вообще в России труд был изгнан из жизненного обихода больших монастырей, в особенности богатых. Когда крестьянин на своих лошадях доставлял дрова к монашеским кельям, сено в конюшни, или снаряжал подводу с монастырским хлебом в другие города или Москву, – монах в это время исполнял лишь роль созерцателя и выше всего этого ставил обрядовые церковные подвиги. От этого мелочность повинностей увеличивалась. Натуральные повинности налагались на крестьян иногда такие, что значения их не понимали и сами монахи. Архимандрит Пырский, человек искренний и преданный Арсению, доносит на эконома Жабокрицкого, что он делает крестьянам «великое отягощение, приказывая для копания в селе Предтечинском (Шестакове) у верхнего пруда землю с пригорка наряжать крестьян ста по четыре человек, кое число и работали более дву недель и ту землю носили чрез поток в поле»⁷²⁴.

При таком положении неудивительно, что крестьяне старались откупиться от личных повинностей. Однажды Арсений «благословил» настилать тесом крыши после пожара в зданиях Спасо-Ярославского монастыря натурою. Тогда старосты крестьянские стали просить позволения нанимать людей для назначенных работ на свой счет, взамен мастеровых, вызываемых из отдаленных вотчин⁷²⁵. «Заопределенные» крестьяне были свободны от натуральных повинностей. Положение их сделалось мечтою «определенных». Крестьяне села Резанова, принадлежащего к Спасо-Ярославскому монастырю, упорно и много лет выдавали себя за «заопределенных», несмотря на то что они жестоко страдали от этого.

В наиболее громадных церковных хозяйствах, как, например, в лаврах или в том же Ростовском архиерейском доме незаметно увеличивалось количество ненужной челяди⁷²⁶, от которой избавиться не знали средств и сами заведующие; и только при Арсении, в 1743 г., установлено количество священнослужителей духовных персон, консисторских приказных и служащих по Экономическому Управлению; вместе с тем таким «штатным» персонам у Арсения назначалось и «штатное жалованье» от 25 р. до 1 р. в год деньгами и от 15 до 2 четвертей хлеба. И при таком штатном ограничении количество служителей могло лечь тяжким бременем на крестьян. В случае освобождения какого либо места, митрополит Арсений предписал брать на праздные должности из служительских детей «беспорочных людей, а не из тяглых и пахотных крестьян и крестьянских детей, чтобы тем бедному крестьянству убавкою от них тягла не нанести напрасного озлобления и раззорения, а в домовых служителях не сделать излишества, непотребного тунеядства, ни к чему негодного»⁷²⁷. Арсений принимал меры уменьшить «излишних и непотребных дворников и служителей», которые «жиреют праздно». Тут были дворяне, боярские дети в разных посылках, канцелярские служители, отправлявшие свое дело и находившиеся у государственных сборов, секретари, канцеляристы, копиисты, сторожa, пристава, истопники, иконописцы, серебренники, стряпчие, дворецкие, кухмистеры, повара, приспешники, хлебники, лошкомои, хлебные надзиратели, пивовары, солодовщики, гвоздари, садовники, огородники, оконишники, шорники, конюхи. Было время, когда штат Ростовского архиерейского дома доходил до 498 человек⁷²⁸. По росписи начала XVIII в. на Ростовский архиерейский дом положено было 34 приказных и 85 домовых служителей. Но на деле требовался гораздо больший состав служителей. Какой-нибудь, зависимый от Ростовской кафедры, Толгский монастырь имел до 200 служителей; архиерейский же дом назначал служащих в казначейския, экономические и др. канцелярии не только в Ростове и в 4 духовных правлениях, но и в столичные и подмосковные подворья⁷²⁹. Держать большее количество не позволяли материальные средства. Все служители получали скудное содержание, некоторым из них жалованья хватало только на покупку дров и соли. Непосильною роскошью сочтено держать, как в других архиерейских домах, своего лекаря для больного владыки. Многие служители жили без жалованья, например, подъячие и пристава в духовных правлениях. Они брали с церквей «почестные», то есть, добровольные подаяния деньгами. В 1744 году 4 мая Арсений просит Синод увеличить штат его дома до 270 человек, именно: назначить 39 канцеляристов с жалованьем и 29 без жалованья, а также 202 служителя⁷³⁰. Вместе с тем просит освободить из подушного оклада домовых служителей, чтобы они вышли из нищеты и убожества. В 1747 году упоминается 287 человек, которым уплачено по штату жалованье⁷³¹. Доходы архиерейского дома распределялись следующим образом. Из 2 014 рублей, получаемой взамен пользования вотчинами, платили за пожни 131 р. 94 к., за выбылых служителей 34 р. 84 к., на приписной женский монастырь 75 р., за бездоходные мельницы 364 руб., на штат дома 1 397 р. Кроме этой определенной суммы, расходы покрывались доходами с духовенства, которое было податным сословием. Каждая церковь платила дань от 3 рублей и больше, а с духовенства брали установленные пошлины: ставленническия, епитрахильные, постихарные, перехожия, новоявленные, дьячковския, пономарския, просфорническия, когда выдавались грамоты на должность. Эти деньги шли в архиерейскую казну и покрывали расходы на жалованье казначею, иеромонахам, ризничему, низшим служителям.

Несмотря на строгость Арсения, в дому его было немало злоупотреблений. Управителя Горицкого сам владыка обвиняет в том, что, зная инструкцию, данную эконому, покрывал злоупотребления при раздаче жалованья служащим и сам в них участвовал. Для прекращения непорядков и для удобства в контроле велено было Экономическое и Казначейское правление соединить в одну Канцелярию, которая управляла бы казенным и экономическим повытьем. Ранее при переменах эконома и главного казначея обнажилось «самое воровское и беспутное правление», теперь прием хозяйства от одного должностного лица к другому велено производить по описи, в присутствии консисторских чинов, которые были обязаны о всём доносить самому владыке. В казенном повытье установлена строгая запись прихода и расхода по вотчинам в особые книги. Из повытья архиерею представлялись краткие годовые ведомости о казне. Приказывалось описать скот в имениях, количество пахотной и сенокосной земли. Канцелярии внушалось, чтобы своих людей, как домовых служителей, так и крестьян защищать от светских властей, до разорения их не допускать, в светские суды никого не отдавать, исключая виновных по первым двум пунктам (то есть, в богохульстве и оскорблении государыни), воров и разбойников⁷³².

Злоупотребления управителей Ростовского архиерейского дома давно беспокоили Арсения. Ещё в 1742 году 3 авг. один купеческий человек из Романова просит решить его дело в самом Синоде, а не отсылать к митрополиту Арсению; хотя он не имеет «никакого сумнительства» на самого владыку, которого ещё и не знает, но у него подозрение на ростовских архиерейских судей и приказных⁷³³. Подобные сведения не могли не возбудить подозрения и у самого Арсения к своим управителям, которые в нередкое отсутствие владык направляли правосудие по своему усмотрению. И действительно, раскрывалось, что и духовенство, и крестьяне терпят от приказных обиды, побои, несут лишние неуказные сборы, вымогательства взяток за решение дел, выдачу паспортов и т. п. Секретарь Волков взял с рязанских крестьян за труды по ведению тяжбы 5 руб. и гостинцев на 3 руб., – он и не запирался в этом. Спасо-Ярославские крестьяне жалуются на долгое нерешение их судебного дела и что они много передавали взяток канцеляристам, по 2, 3, 4 и 5 рублей; сам архимандрит взял с них деньгами 5 руб. и сайку в 9 коп.⁷³⁴. По приезде Арсения в Ростов обнаружилось, что из обычных платежей в Синодальную Канцелярию кто-то украл 60 рублей⁷³⁵. При открытии злоупотреблений владыка назначал следствия⁷³⁶. Но дорожил исправными управителями и поощрял их. В 1750 году он ходатайствует пред Синодом, чтобы определили секретарями к нему служителей Жабокрицкого и Ильина. Он пишет, что Жабокрицкий всякие дела исправляет, в вотчинных и в домовых всяких строениях смотрение имеет «с прошлого 1743 года тщательно, трудолюбно и бесподозрительно», а Ильин находится в Консистории копиистом и канцеляристом и с 1744 г. исправлял должность секретаря. Оба они жизни хорошей; начету на них не было; в подушный оклад не положены. В Синоде рассмотрели это представление и, так как из Синодальной Канцелярии никто не желал занять у Арсения должность секретаря, то всё утвердили. Однако, на обоих одобряемых владыкою его помощников сохранились обвинения: на Жабокрицкого в жестокости к крестьянам, на Ильина во взяточничестве, хотя такие обвинения остались бездоказательными. Один пономарь в 1757 году жалуется в Синод на секретаря Ильина, что во время разбора вымогал с него взятку в 30 рублей, заставлял приписаться к фабрике и посадил, наконец, в тюрьму. Чтобы избежать беды, пономарь изъявил согласие приписаться к купеческому цеху. Его записали в подушный оклад. Он много раз подавал просьбы владыке, что он в стихаре и свободен от окладов, однако, владыка, будто бы, по проискам Ильина, его не слушал. Пономарь в магистрат не явился, а прибыл в Синод жаловался на Ильина. Там предписали Арсению решить дело по указу о разборах, и, вообще челобитчиков до Синода не допускать⁷³⁷.

Помимо 16,000 своих архиерейских крестьян, на владыке Ростовском лежала задача оберегать порядки в других церковных вотчинах по всей епархии, где находилось 56,139 душ крестьян, закрепленных за монастырями⁷³⁸. Все непорядки управления, злоупотребления служек, волнения крестьян, увеличение недоимок и т. п., отражались на спокойствии Арсения, так как все жалобы направлялись к нему и только от него ждали авторитетного решения. Сам Арсений считает наиболее трудною порою для управления крестьянами время до 1744 года. Так как крестьяне, управляемые Коллегией Экономии, находились в ведении Сената, то в криминальных делах сносились с Воеводскою Канцеляриею, которая тянула и тормозила всякое дело. Человек горячего темперамента, Арсений не выносил этого. Возникали ссоры с присутственными местами и воеводами. С переменою одного воеводы натянутое отношение чрез канцеляристов передавалось новому. Первый ростовский воевода Кисловский оказывал уважение Арсению⁷³⁹, но следующий воевода Спиридов не ладил с ним⁷⁴⁰. Так, в 1756 году Арсений делает представление в Синод о самоуправстве воеводы. Указом 1755 г. 9 авг. велено сделать разбор людей духовного ведомства, не положенных в податной оклад. Арсений, выславши в Воеводскую Канцелярию своих приставов архиерейского дома с их детьми, поручил архимандриту Иосифу сделать надлежащее распределение вместе со Спиридовым. Воевода, совместно с архимандритом Иосифом ростовским, осмотрел и ничего не решил, а угличских приставов на смотр не допустил; между тем вскоре, без сношения с архимандритом, распорядился всех осмотренных отправить в военную службу, хотя тут были пристава, происходящие из духовного звания. Синод согласился с представлением Арсения, что такой разбор следует проверить, так как по постановлению конференции Сената с Синодом, 1754 года 23 декабря, велено брать в солдаты лишних приставов только из разночинцев, а не из детей духовенства⁷⁴¹.

Тот же воевода Спиридов донес в Синод на зазорную жизнь монаха Петрония, но владыка не только успешно опроверг обвинение, но даже уличил доносчика, что он чрез турка Егора сам подговорил девицу ложно показать на монаха в нарушении обета целомудрия⁷⁴². Арсений просил, по этому случаю, у Синода защиты себе от воеводы. Досаждал ему и преемник Спиридова, воевода Лостовский. В конце своего управления он жалуется в Сенат на воеводу, что тот не оказал никакой помощи по тушении большого пожара в архиерейском доме⁷⁴³. В 1763 году пишет в Петербург к графу А. П. Бестужеву: «нельзя ли убрать из Ростова воеводу Протасьева», который был придирчив при описи церковных имений в 1762 году.

Домовое хозяйство, при обширности земельных владений, требовало от владыки беспрерывных напряженных забот, при запущенности же его, немало огорчений и уменья. Ещё до прибытия Арсения в Ростов его извещали о необходимости исправлять строение в архиерейском дому. Повреждения от ветхости, пожара 1730 г., и запущенности снаружи и внутри оказывались так велики, что предшественник его, архиепископ Иоаким, не находил ни возможности, ни средств приступить к ремонту; от десятилетней запущенности всё приходило ещё в больший упадок.

Эконом донес, что денег нет не только на домовое исправление, но даже на покупку ладана, свеч, на жалованье певчим, на дачу монахиням и служителям, которые неотступно требуют содержания, нечем стало платить подати за беглых и умерших архиерейских крестьян; чрез Воеводскую Канцелярию немедленно потребовали денежный оброк за мельницу, которая и дохода не приносит, за оброчные пустоши, сено с которых потопило мельничною запрудою князя Репнина, пало много скота. Из архиерейских подворий тоже заявляли об исправлении зданий. В Петербурге осенью от наводнения пострадало архиерейское подворье⁷⁴⁴: разнесло пристань, так что остались одни сваи, рухнули заборы на конюшенном дворе, полы от наводнения всплыли. Уцелело только ветхое строенье, поварня обвалилась, крыши ветхи, у черепичных кровель – дождевые протоки, штукатурка обвалилась. Пожар 1747 года причинил новые разрушения. Между тем в Петербурге архиереев давно обязали устраивать и поддерживать подворья, чтобы скорее застроить его⁷⁴⁵. Убожество строений своего Московского подворья Арсений видел сам; там тоже требовался немедленный ремонт. Требовали денег в подворья в разных городах и селах: Угличе, Пошехонье, Борисоглебске, Ярославле, Шестакове и проч. Недостаточна была ризница для богослужения. Её надо было 4 перемены. Тот же эконом доносил, что на самый неотложный ремонт в одном Ростове необходимо 1 500 руб., а наличных у него только 200 рублей. Он воспользовался случаем, когда Арсений поехал в Москву на придворные торжества 1744 года, и подал ему мысль лично просить в Синоде, чтобы архиерейский дом совсем освободили от платежа ежегодной заопределенной суммы (4 395 р. 73 к.), как это было при Дашкове, так как отпускаемая на содержание дома сумма в 2 014 руб. недостаточна⁷⁴⁶. Хотя Арсений передал эти сведения о скудости своего дома в Синоде, но на освобождение от платы заопределенной суммы не мог надеяться, так как сама императрица на двукратную⁷⁴⁷ его просьбу о том не давала никакого ответа. Он стал просить отпуска сумм на ремонт из общих вотчинных средств, хранящихся в Синодальной Экономической Канцелярии. С этого времени у него шла беспрерывная переписка с синодальными учреждениями о деньгах⁷⁴⁸. При этом Синодальная Экономическая Канцелярия, обязанная хлопотам Арсения своим возникновением, была внимательна к его заявлениям о пособии на ремонт; тогда как в Синоде, по возможности, отклоняли их. По представлению своей Канцелярии, Синод разрешил Арсению удерживать у себя из заопределенной суммы по 500 рублей в течение 2 годов, 1744–1745. Ему, однако, этого показалось мало. Не спрашивая никого, он удержал оттуда ещё 1 500 рублей, под тем предлогом, что отпущенная 1 000 рублей истрачена на исправление прежних повреждений после пожара 1730 года, а 1 500 рублей необходимы на ремонт ветхих архиерейских подворий. Но Синод не согласился с этим, так что, когда из Ростовской Эконом. Канцелярии поступила просьба не требовать заопределенной суммы на следующий 1746 год⁷⁴⁹, то ей не только отказали, но заставили вернуть и удержанные 1 500 рублей. За архиерейским домом и без этой суммы тогда значилась недоимка в 3 003 рубля⁷⁵⁰. После этого, Арсений послал в Синод уже «генеральную ведомость о ветхостях» ростовских. Здесь высчитана громадная сумма, требующаяся на весь ремонт архиерейского дома, именно 81 591 рубль 41 копейка. Можно думать, что Арсений или замышлял какой-то грандиозный план восстановления архиерейских зданий, или же хотел дать понятие о крайнем упадке всех своих домовых и церковных строений. Синод не стал рассматривать генеральную ведомость. В 1748 году Арсений просит себе уже только годовую заопределенную сумму (4 395 р. 73 к.) на ремонт разрушившихся кремлевских башен, соборной ограды, Св. Ворот и др.; причём извещает, что в петербургское своё подворье, в виду неотложности его ремонта, -он выслал 300 рублей по векселю⁷⁵¹. Прошел год. Ответа из Синода не было. Между тем из Москвы пришло требование от полиции исправлять архиерейское подворье; в противном случае грозили всё место продать с молотка от казны. Здания там снаружи рушились, внутри не было печей, требовалось исправить полы, двери, погреба, кузницы. Это дало Арсению повод, 1749 г. 22 сентября, опять просить, чтобы не требовали от него взноса заопределенной суммы. Представленная им новая ведомость о необходимых исправлениях в зданиях архиерейского дома была составлена на более скромную сумму, чем генеральная, именно, на 26 154 руб. 72 коп. В 1750 году свою просьбу эту он безрезультатно повторил. Не удовлетворили желания Ростовского владыки даже в 1753 году, когда Синод сам запрашивал всех архиереев, где и какой необходим ремонт. Наконец, настало знаменательное для Ростова время открытия мощей св. Димитрия Ростовского, когда со всей России ехали сюда богомольцы на поклонение. Арсений, по этому случаю, вновь стал просить об отпуске из Синода сумм на починку строений, как в своём доме, так особенно и в Зачатьевском монастыре, где почивали св. мощи. Он напоминал, что не возобновлена ещё живопись в соборной церкви после пожара 1730 года, что необходимо поправить три колокольни, сделать в церкви стеклянные рамы и т. п. По представлению его домовой Канцелярии на это необходим весь заопределенный сбор (4 395 р. 73 к.) в течение трех лет. Синод, по представлению своей Экономической Канцелярии, разрешил, но не на 3, а на 1 ½ года, то есть, 6 543 рубля, и с тем, чтобы в расходовании их Арсений дал отчет. Деньги после этого из Синода в Ростов получены, но отчета в них не дано. В 1758 году, по случаю громадного пожара в Ростовском кремле, который причинил большие опустошения в архиерейском доме, у духовенства и обывателей, он опять требовал новых кредитов на возобновление погоревших архиерейских зданий и колокольни, именно чтобы заопределенной суммы не взыскивали в течение 5 лет. Синод разрешил на 1 год, но из Сената, где читали просьбу Арсения о том же пособии на высочайшее имя, приказали освободить его дом от всяких сборов, как он просил, на 5 лет⁷⁵².

В 50-х годах, благодаря чрезвычайному наплыву богомольцев, благосостояние церковное улучшилось, но заявления от Арсения об увеличении определенной на его архиерейский дом суммы не прекращались. В 1760 г., ссылаясь на петровский указ, он просит отпускать ему ежегодно не по 2 014 рублей, а по 4 000. Начались напрасные поиски такого указа; его не оказалось; происходила лишь переписка от 1710 года, по поводу приказания императора в Монастырский Приказ рассмотреть, есть ли надобность давать в Ростовскую епархию на архиерейский дом и монастыри 4 465 рублей? Мусин-Пушкин тогда нашёл возможным отпускать по 2 000 рублей. Так представление Арсения об увеличении определенной суммы ничем и не окончилось⁷⁵³. Подобные частые заявления тонули в общей массе архиерейских таких же челобитных об отпуске денег; но по своему внутреннему содержанию и по тону выделялись изо всех. Это не были просьбы о пособии, а скорее – смелые требования своего достояния; с присущею ему горячей настойчивостию он излагал пред Синодом о нуждах своего дома, который, по его убеждению, должен содержаться на заопределенные средства. По-видимому, ни неудачи, ни болезни не гасили его природной энергии; напротив, при столкновениях она вспыхивала ещё ярче. Так было после большого пожара 1758 года в архиерейском доме. Он пользуется этим случаем выжить не энергичного воеводу, расправиться тогда же с местным Магистратом за бездеятельность на пожаре; издает новые распоряжения духовенству, как поступать ему во время пожаров.

Один межевщик, Матюшкин, сообщил Арсению, что ни городской Магистрат, ни Воеводская Канцелярия не сделали обычного наряда людей тушить огонь в архиерейском доме, хотя набатный звон не прекращался всю ночь. Разгневанный владыка тогда написал грозное требование ростовским властям: члены Магистрата, как «недоброхоты Церкви» и архиерейского дома, не только не заставили народ, собравшийся на пожар с вёдрами, баграми и топорами, тушить пожар, но «ещё ополчились» против добровольных распорядителей, «за такое ж дело и ризничему моему досталось»; они дали и своим лавкам погореть, «абы токмо им увидеть пожар в доме архиерейском» и у духовенства. При этом, у Арсения ставятся в образец ярославцы. «Во граде Ярославле соборная церковь и её служители всё своё содержание и пропитание имеют от своих граждан… со всяким доброходством и всегдашним снабдением, а ростовцы, по своему благонравию, ради бы, как дом архиерейский и собор совсем сжечь». «Того ради, по самому правосудию и долгу христианскому, мы их пастырско увещеваем и повелеваем непременно от Магистрата дать 1000 рублей протопопу с братиею и о том послать им указ». Магистрат, ожидавший тогда скорого прибытия в Ростов императрицы, всегда благосклонной к их владыке, отвечал, что у него таких денег нет, что купечество разорено от того же пожара и не может собрать 1000 рублей; пожару в архиерейском доме никто не радуется и все жители желают быть в послушании своему архиерею. При этом, члены Магистрата, чтобы умилостивить, огорченного бедою, владыку, напоминают, что «и во время учиненной определением его преосвященства в прошлых годех присяги из них ни единого посадского человека не оказалось» в неповиновении ему. На пожаре же тушить огонь старались все и усердно выносили имущество из горевшего церковных зданий. Они просят владыку «от того требования (денег) милостиво уволить». Арсений согласился: «денег не требовать!»⁷⁵⁴

Требование денег писано Арсением в несдержанной досаде на беспечность властей, «не употребивших ни малого способу по утушению и оборонению», не сзывавших народ ни барабанным боем, ни трещотками, как это было принято тогда, не сделавших наряду, но «пребывающих бесстрашно и окамененно». Около архиерейского дома, вместо церковных построек, стояла теперь одна обгорелая площадь. Деревянные покои архиерея сгорели, «в каменном здании кровли и внутри – двери, полы, окошки и прочее подвержено крайнему разорению и разрушению». Избы, кладовые, сушила, поварни, столовые, подхлебные, приборные, – всё было снесено огнем. Остались одни каменные стены архиерейского дома и ледников, да копаный пруд⁷⁵⁵. Но он видел, что и жители тоже пострадали от пожара и не могут помочь своему духовенству, если бы и желали. Всем было известно, что, если ярославцы лучше снабдевают церкви, то не по излишеству доброхотства, а по своей большей состоятельности. Жизнь и торговая, и промышленная давно отливала на берега Волги. Ярославль развивался и богател; развивалась там и церковная жизнь. Ещё с XVII века в Ярославле появились красивые величественные храмы. Приезжим людям бросался в глаза контраст их с жалкими избами и грязными немощёными улицами, так как бедная часть населения не могла поддерживать красоту города своими постройками. Поэтому, Арсений тяготел к Ярославлю, подолгу проживал там и усиленно строился в своем ярославском подворье. Бойкая жизнь требовала особенного внимания: нужно было поощрять усердие к Церкви и охранять паству от расколоучителей, которые успевали совращать, если не купцов, то их приказчиков⁷⁵⁶. Этот город, по отзыву преемника Арсения, был тогда «примером и образцом союзного добропорядочного общества». Только в самом конце жизни там Арсения между горожанами возникли ссоры и кляузы на экономической почве из-за городских раскладок: мещане считали обложения на городские траты несправедливыми для себя и не хотели подчиняться городскому Магистрату. Когда Екатерина II в 1763 году приезжала в Ярославль, то купцы подали ей челобитную прекратить вражду, из-за которой многие жители уезжали из города в Москву и проживали там, и восстановить мир между горожанами. Вследствие этой просьбы, в Ярославль послали капитана Бахметева «восстановить мир, которого много лет чрез разные непорядки, ссоры и ябеды сей город лишился». При его содействии, была написана мировая, по которой Магистрат обязывался воздерживаться от сбора денег с мещан без их согласия. Кроме того, императрица тогда же поручила преемнику Арсения, архиепископу Афанасию, воздействовать на ссорившихся архипастырским словом, причём, дозволила ему пригрозить им за неповиновение и неуживчивость даже отлучением от Церкви⁷⁵⁷.

Имя Арсения занимает не последнее место в устройстве Ярославля. Он первый начал укреплять берег Волги, употребивши на это общеепархиальные вотчинные средства, и украшал город своими постройками. После пожара 1749 года, истребившего в ярославском его подворье кельи и конюшни, он выстроил хоромы на 8 x 5 саженях, провёл от них переходную каменную стену прямо в собор; разбил сад, окруживши его оградой; вместо дощатого сарая, устроил каретник и проч. В то же время у него производились исправления в Ростовском его доме. Слюдяные рамы переменили на стекольные прежде всего в церквах всех святых, Спаса на Сенях, Иоанна Богослова; крыши на трех церквах обиты деревянною черепицею и выкрашены. Засияли позолоченные главы и кресты. Появился около кремля, выстроенный владыкою, храм Николая Чудотворца, на Поозерье⁷⁵⁸. Покрыто тесом здание женской богадельни, гостиные палаты, поварня. Крыши часовен и башен выкрашены. На кремлевских стенах поправлены тесовые шатры. Выложена вновь каменная ограда вокруг соборной церкви, возобновлены «Святые Ворота»⁷⁵⁹. Ещё большее внимание уделено им на внутренние украшения. В церквах появились золоченые иконостасы; в церкви Григория Богослова каменный иконостас заменен деревянным и вызолочен; окна расширены; стены украшены лепной работой, и вся церковь возобновлена; из кельи митрополита устроены прямые каменные в нее переходы. Над Воскресенскою церковию воздвигнуты ворота и расписаны рисунками из «Эмблемата духовного». Есть основание думать, что Арсений задавался целью поставить свое архиерейское обширное сельское хозяйство на рациональных началах. Он приобрел книгу «Экономия» Иакова Казимира Гауры⁷⁶⁰, польского писателя, который пользовался огромной популярностью среди помещиков. Знакомство его с подобными книгами видно из его же инструкции конюху Федору, так как в ней заключаются не только определенные предписания о пахоте, посеве, но и о коневодстве, скотоводстве, с птицеводством, эксплуатации в хозяйстве детей со стариками и хозяйственных предосторожностях против пожаров, скотских падежей, порчи хлебов на корню и в кладях⁷⁶¹ и даже ветеринарные предписания. Некоторыми отраслями хозяйства он занимался не только со вниманием, но и с увлечением; сохранились рассказы о пристрастии к лошадям. Конские заводы в церковных вотчинах существовали ещё в Петровское время⁷⁶² и развивались благодаря требованию правительства времен Бирона⁷⁶³. Но в ростовских архиерейских деревнях они были ранее. Страстным охотником коннозаводства был архиепископ Г. Дашков (1726–1730)⁷⁶⁴. Арсений поддерживал заводы. Одних конюхов у него было 36⁷⁶⁵. В архиерейских конюшнях в Ростове стояло более 600 лошадей⁷⁶⁶. В одной рукописи сохранились о хозяйстве у Арсения такие рассказы. «Жизни митрополит был воздержанной, а характером, видно, строгий; имел большую охоту к лошадям. И по охоте этой, в некоторых селениях, принадлежащих архиерейскому дому, были, так называемые, «конные дворы», например, в Демьянах, Песочине, Ставотине и Никольском, что в горах. Это, по нынешнему, были, должно быть, заводы; ибо митрополит иногда де сам бывал при своде, желая иметь породы, улучшенные искусством, не доверяя заведующим конными дворами в точности исполнения приказов его. Для пастбищ его лошадей были отведены особые архиерейские луга; а в городе лошади помещались в каменном конюшенном дворе, который название это сохранил и по сие время. Величина здания этого даёт вероятие о большом числе лошадей, в нём могущем поместиться, без значительного количества коих не было бы нужно таковое построение, которое, быв двухэтажным, имело фигуру четырехугольника, состоящего из четырех корпусов. Полагать надо, что тут помещались экипажи, конюхи и другие прислужники. Нередко лошадей приводили к митрополиту на двор, где ставился чан с водою, и конюхи, по приказанию его, подводили лошадей к чану, и буде лошадь станет пить из него воду, то конюх, как не напоивший её, наказывался. С конюшни митрополита, будто бы, взято было к высочайшему двору несколько лошадей вороных, имевших хвосты, гривы и челки белые».

Очевидно, конские заводы, поддерживаемые Арсением, стояли очень высоко⁷⁶⁷.

Сельское хозяйство велось в церковных вотчинах так же, как у помещиков. Кроме лошадей, в вотчинах приписных монастырей выкармливали рогатый скот не для себя, а больше для продажи. Это был обычный способ добывания денежных средств на нужды обителей⁷⁶⁸. В иных монастырях держали мельницы на аренде. Везде, однако, жаловались на недостатки в средствах. Один Зачатьевский монастырь к концу управления Арсением епархиею стал настолько богат, что мог одарять ризницею архиерейский дом⁷⁶⁹.

Таково было хозяйство Ростовского владыки. Каждое время года давало особых докладчиков по хозяйству и челобитчиков. Осенью съезжались сельские старосты, выборные конюхи из архиерейских вотчин с ужинными книгами, с докладами: каков управитель с товарищами, об успешности работ, об урожае, сельских работах, о необходимости новых построек и переменах в хозяйстве, о скоте, птице, приплоде, пожарах⁷⁷⁰. Зимою, с 1-го декабря, являлись поповские старосты из всех городов и уездов епархии с собранными деньгами в пользу казны и архиерея: венечными пошлинами, данями с церквей на архиерейский дом, с «почестными» деньгами в пользу архиерейского штата, с окладными и неокладными сборами со всего духовенства, штрафными, напр., с незаконнорожденных детей на канцелярские принадлежности в Консисторию⁷⁷¹ и т. п. Помимо этого приходили попутчики из деревень с разными докладами о случайных нестроениях в деревнях. Сам владыка иногда ездил в свои вотчины, чтобы лично следить за порядками⁷⁷².

Отношения Синода к архиереям – Представления Арсения к Синоду о венечном сборе, исповедных росписях – Равнодушие Синода к подобным представлениям – Уничтожение Коллегии Экономии. Проект о преобразовании Церкви и расколе – Просьба Арсения на покой – Пререкания обер-прокурора с членами Синода о жалованье, о вотчинах, о вотчинных остатках – Недовольство обер-прокурора излишними расходами на ростовский архиерейский дом – Внимание к Арсению императрицы. Затруднения Синода – Новые архиереи и подбор их – Доклад императрице о церковных имениях. Крестьянский вопрос – Сношение Арсения с Козловским

Отношение Синода к Арсению представляет ряд непрерывных острых недоразумений, разрешавшихся выговорами, предупреждениями и напоминаниями ему о том, что архиерею следует повиноваться главной своей команде. Причины несогласия нельзя считать случайными, или объяснять одним характером Арсения, так как оно было слишком продолжительно, почти непрерывно, упорно и характерно по развязке. В нём не только ощутительно сказывалось глубокое принципиальное разногласие во взглядах, но ясна была борьба разнородных идейных течений во взгляде на церковное управление.

Что могли чувствовать члены Синода, когда сама императрица принимала горячие представления и проекты Арсения, о необходимости уничтожить синодальную форму управления, и восстановить единоличное управление во главе с патриархом или митрополитом, как было издревле? Как мог относиться к апрельскому докладу обер-прокурор, про которого там говорилось, что ему в Синоде нечего делать? Могли ли члены Синода с снисходительным благодушием выслушивать от молодого, сравнительно, архиерея резкие сопоставления коллегиального их правления с «синагогой жидовской», или «языческим ареопагом» и т. п.?⁷⁷⁴ Не должны ли были и по званию своему и из чувства самолюбия отстаивать своё положение, когда архиерей отказывался принимать присягу на звание члена Синода? Мысль о патриаршестве поддерживалась среди духовных и светских лиц; лелеяли её даже члены Синода, она ранее держалась скрытно, усиливалась по мере напряженности в проведении государственных реформ, служила церковным знамением всего русского; многие архиереи разделяли её, в том числе и сам первоприсутствующий Синода, А. Юшкевич. Арсений взял эту мысль готовою, но развивал её по своему. Ранее мечта о патриаршестве жила, как мечта национальная; Арсений нашёл и сообщил ей более широкие прочные обоснования: канонические и исторические. Патриаршество необходимо, по его мнению, «по чину власти апостольския, воплощением Христовым сделанные»⁷⁷⁵. В нём он видел более церковности, доказывал, что грамота об учреждении патриаршества в России имеет вечную обязательность, что Петр Великий его не уничтожал совсем, а имел «крайнее намерение» снова восстановить. Императрице, державшейся начинаний своего отца, представлял, что, принимая от Ф. Прокоповича Регламент, император введен был в заблуждение своими злоковарными советниками, но сам «неповинен», он даже не позволил вынести из Московского Успенского собора патриаршее место, которое «и ныне настоятеля своего ожидает». Желать патриарха Арсения заставляло и то соображение, что коллегиальных решений церковных дел, по мнению его, и не бывало: все ранее решалось в Верховном Совете и в Кабинете министров: Синод был тогда «пленником» у них. Не усматривал он церковности и в текущих делах; решения Синода подвергал критике и укорял, что там рассматривают дела «не внятно», забыли о защите Церкви, не смотрят за изданием библии, синодальные решения клонятся, будто бы, к унижению церкви, так что он, «по скудоумию своему», и понять всего этого не может⁷⁷⁶. Со своей стороны синодальные члены не могли не выражать своего недовольства, по поводу такого самоуверенного тона по отношению к себе и пренебрежительного отзыва о синодальной форме правления, как не свойственной Церкви, чуждой для народа и унизительной для самого государства. Но они не могли открыто протестовать против проектов ввиду неизменной благосклонности к Арсению императрицы.

Чрез 1½ года по отъезде Арсения из Москвы в Ростов; его вызвали туда на придворные торжества 1744 года⁷⁷⁷ и с его приездом опять здесь выдвинута мысль о восстановлении патриаршества. 10 мая Арсений, вместе с архиепископом Амвросием Юшкевичем видел императрицу, которая вступила с архиереями в разговор о раскольниках. Говорили о том, «какое причиняют раскольники зло, вред и губительство» не только Церкви, но и государству. Государыня спросила их: «как бы тому (делу) пособить?» Оба архиерея не нашлись, что отвечать сразу, «по скудоумию своему», как они после сознавались; но потом представили ей целый доклад о мерах «как искоренить и истребить пагубный раскол?»⁷⁷⁸. Здесь главным средством выставляется немедленное исполнение воли Петра Великого и высочайшего указа 12 июля 1726 года, чтобы церковное правление было не коллегиальное, а единоличное. Уже с Петра Великого начали замечать, говорят докладчики, что участие архиереев в Синоде приведет собственные их епархиальные дела в замешательство. Теперь же на практике обнаружилось, говорится далее в докладе, что отсутствие синодальных членов в их епархиях тормозит борьбу с расколом. Хотя и нет прямых распоряжении Петра Великого, однако, ясно, что он намерен был, «чтоб то духовное собрание (Синод) паки отставить» (уничтожить), т. е., быть по прежнему единоличному духовному правителю. Члены Синода, по закону, епархиями своими не заведуют, обременяя только их расходами на свое содержание. От викариев, если бы их назначить, тоже были бы одни убытки и отягощение челобитчикам, так как, без сношения с главным своим архиереем, они ничего решать не могут. Пока не будет единоличного церковного управления, – убыток и разорение епархиям будет продолжаться, так как разорительные сборы на штат Синода не могут быть прекращены. Если же будет патриарх или митрополит, то таких сборов не понадобится: на содержание его довольно было бы доходов с церковных вотчин одной Московской епархии. Пока не будет патриарха или всероссийского митрополита, надежды на истребление и умаление раскола нет. С раскольниками теперь спорить трудно, говорят докладчики: если и победим их в спорах об обрядовых разностях, то -никак не можем оправдать введения у нас Синода, о котором не говорится ни в Евангелии, ни у апостолов, ни в церкви первенствующей, ни на вселенских соборах. Когда мы их стали бы ускорять в неподчинении архиереям, они нам укажут, что и в Москве нет архиерея, а сидит там протопоп с братиею. Мы порицаем пренебрежение раскольников к Св. Тайнам, но у нас самих пустуют церкви. Мы обличаем их в развратной жизни и беззаконных браках, у нас же в Москве в синодальной епархии что делается? Там духовенство, не чувствуя над собой власти архиерея, сплошь венчают в самом близком родстве, за что нас могут осудить не одни раскольники, но и дикие народцы. От поповских бесчиний хранить там епархию не кому; никто за попами не смотрит. «О поповских же пьянствах, на кабаках козлогласованиях, в церкви драках, и иных бесчиниях и непотребствах нечего и сказывать: за вольницею бо без пастыря настоящего что не воспоследует?» Затвердили все патриаршество называть папством, потому что не хотят знать постановление об учреждении патриаршества в России теми самыми 4 вселенскими патриархами, которые проклинают римское папство. Итак, в самом устройстве нашей церкви раскольники не находят назидания. Как же их обращать, если у нас самих есть непорядки? Нужно удалить бесчиние у себя и тогда начать дело обращения раскольников, то есть, необходимо сначала восстановить единоличное управление.

Так Арсений с Амвросием воспользовались горячим участием императрицы к делу обращения раскольников для того, чтобы вновь поднять вопрос о восстановлении патриаршества и сказать, что «о синодальном нашем духовном правлении: отнюдь (нельзя)... показать, и засвидетельствовать, что оно – правление не нововводное и, как слову Божию, так и церкви нашей православновосточной согласное», но следует признать, что оно – «от единого образца протестантского взятое».

Проекты о восстановлении патриаршества не имели успеха. Арсений должен был уехать из Москвы, не дождавшись окончания придворных торжеств. Предложение его оказалось запоздалым. Церковь тогда уже вошла в общий план реформ и установилось мнение, что, кто дорожил петровскими заветами, тот должен стоять за новые учреждения. Со времени Петра Великого каждого выдающегося своими способностями архиерея считали кандидатом на патриаршество; таковы были: блюститель патриаршего престола, Стефан Яворский⁷⁷⁹, «дивный первосвященник» Ф. Прокопович, всесильный в своё время г. Дашков, ученый О. Лопатинский, Игнатий Смола и др.⁷⁸⁰ Но народная молва ни в котором из них не обретала той нравственной высоты, которая соответствовала бы быстро поднявшемуся росту государства и была бы залогом независимости церкви и восстановления «древнего благочиния и доброго благосостояния». Искатели патриаршества давали только пищу пасквилям, толкам и сатирам. В лютеранском пасквиле не без злорадства сообщали, что «Дашков с Лопатинским о тиранстве папежском трудились». Кантемир о Дашкове писал в своих сатирах, что он тогда сделался:

«Задумчив, как хотевший патриархом стати,

Когда лошади свои раздарил не кстати».

О тщетности искательств патриаршего сана есть отклики и в позднейшей литературе⁷⁸¹.

Проекты не находили поддержки в приближенных государыне лицах. Разумовский держал себя в стороне, а про П. И. Шувалова говорили после, что он все подобные проекты пресекал⁷⁸². Арсений «чувствовал», что за эти проекты и у «духовной братии» началась против него «вражда и негодование», испытывал это отношение к себе Синода в течение всего своего управления епархиею.

Несогласие у него с Синодом увеличивалось из-за его резкостей в представлениях; зависели они и от состава Синода, члены которого не все находились с ним в согласии. При том, часто он приводил всех в изумление и тревогу неожиданными своими предложениями, касавшимися церкви и государственной власти. На многие такие заявления из Синода ему не отвечали. Так, например, все церкви обложены были венечным сбором в известном количестве; его производили десятки лет; и вдруг Ростовский владыка в 1745 году пишет, что это неправильно, так как количество браков предвидеть нельзя, а следовательно, и венечный сбор должен поступать не окладным налогом, а случайною доходностию⁷⁸³. И действительно, с архиерейского его дома взималось ежегодно в казну венечных по 1 118 рублей, тогда как сбиралось денег гораздо менее, например, в 1710 году только 856 рублей 92 коп.⁷⁸⁴.

Подобные представления Арсения касались и церковной обрядности и письменности⁷⁸⁵. В 1746 году Арсений доносил Синоду⁷⁸⁶, что в Ростовской епархии на иконах во многих церквах священномученик Христофор изображён с пёсьею главою, «что весьма странно и ужасно». Он просил согласия Синода переписать везде иконы и святого изображать с человеческою главою. Синод, несмотря на доводы⁷⁸⁷ Арсения, не счёл себя в праве, по представлению его, уничтожить традиционные особенности иконографии в изображении Христофора, но не осудил и Арсения, который, не дожидаясь из Синода просимых им указаний, уже уничтожил такие иконы в своей епархии. Доношение Арсения оставлено без всякого синодального отзыва⁷⁸⁸.

При напечатании четьи-минеи в 1756 г. от Арсения 4 октября поступило в Синод такое представление. Он предложил сделать исправление в житии св. апостола Иакова, которому в старом издании четьи-минеи приписывалась проповедь в Испании. Таковое мнение не православное: его признают лишь паписты с лютеранами. По мнению Арсения, известие о пребывании ап. Иакова в Испании не следует печатать: «Иакову Заведееву отнюдь недосужно было в таковых глубочайших языках быти»⁷⁸⁹. Точно также, по мнению Арсения, из повествования об Успении Пресвятой Богородицы следует исключить известие, будто, апостолами составлен символ веры. Паписты так и утверждают, предлагая свой краткий символ, под видом апостольского, для чтения народу, вместо Никейского. Но что апостольского символа не было, это ясно из свидетельств о Флорентийском соборе, на котором опровергал это Марк Ефесский, а также из «Дщиц» Льва Третьего. Наконец, Арсений предлагает поместить в четьи-минейное житие Антония и Феодосия Киево-Печерских некоторые достоверные известия из прежних четий-миней. Исправить, по мнению Арсения, надо и хронологию: в четьи-минеи об Исаии, епископе Ростовском, говорится, что он жил после св. Леонтия. Арсений уверяет, при этом, Синод, что св. Леонтий жил, будто бы, задолго до князя Владимира и Св. Ольги, так как послан в Ростов от патриарха константинопольского Фотия⁷⁹⁰.

В 1759 году Арсений предложил Синоду своё мнение, что прелюбодействующие и любодействующие, помимо наказания от светской власти за это, должны очистить себя покаянием и эпитимиею от священников и епископов. Он настаивает на том соображении, что из распятых с Христом на кресте разбойников прощен Им только покаявшийся, а другой распятый, хотя и принял мучительное наказание по приговору светской власти, не прощен Христом, потому что не раскаивался⁷⁹¹.

Дважды просил Арсения о том, чтобы ему позволили постригать в монашество обратившихся из раскола; но ему из Синода не ответили⁷⁹².

На все подобные представления из Синода получался, под разными предлогами, или отказ или молчание. Смелость тона таких предложений била самолюбие синодальных членов и они, поэтому, тормозили, и не давали им ходу⁷⁹³. Особенно стало ясно такое отношение синодальных членов к Арсению при решении вопроса о скорейшем напечатании исправленной Арсением книги Феофилакта Лопатинского, «Обличение раскольников». Арсения торопили окончить исправление; когда же оно было у него готово, то, под разными предлогами, несмотря на протесты обер-прокурора, стали говорить, что спешить изданием обличения не для чего⁷⁹⁴. Равнодушно также отнесся Синод и к горячему заявлению Арсения, что надо отбирать у народа пасквили на книгу «Камень Веры» для уничтожения, так как их распространялось очень много. Он, например, получил 19 ноября 1744 г. такую тетрадь от Шацкого архимандрита Симона⁷⁹⁵; в 1745 году опять посылает такую же в Синод. Вследствие этого равнодушия Синода к Арсению и книга его, «Возражение на Молоток», лежала всё время с 1748 года неизданною⁷⁹⁶. Милости новой императрицы давали возможность пользоваться менее хлопотливым и простым способом борьбы с врагами Церкви, чем литературные, именно; обращаться к содействию светской власти. Так в 1756 г. в Синоде решено, ввиду появления противорелигиозных сочинений Фонтенеля и т. п., запретить их печатать в русском переводе⁷⁹⁷. В 1756 г. члены Синода просят о защите от словесных и литературных нападений на духовенство и обрядность, от вольных речей о втором браке духовенства⁷⁹⁸ и тому подобных «дерзостях» со стороны М.В. Ломоносова⁷⁹⁹. Встречая такое отношение Синода к себе, Арсений иногда избегал переписки с ним. Так, когда нашли в Ростове какую-то книгу «О победе над супостаты», то он приказал отправить её не в Синод, а в Контору Сената⁸⁰⁰.

Но не мог Синод не отвечать на запросы, где дело касалось предметов государственного интереса. 10 декабря 1742 г., Арсений подает в Синод и в Сенат запрос, как ему поступить с отставными военными в ростовских монастырях. Его правители и настоятели монастырей представили ведомости, из которых видно, что находящиеся на пропитании у них военные могут быть разделены на 4 разряда:

1) есть такие, которые исполняют положенные монастырские послушания; 2) кроме бедных солдат, есть состоятельные, имеющие свои поместья, от которых могли бы питаться; они живут дома, получая порции от монастыря; 3) живут на монастырском содержании и такие, которые имеют дома и послушаний никаких не несут; 4) есть и такие, которые всё время проводят в пьянстве. Арсений спрашивает и Синод, и Сенат, что чинить с такими, от которых обителям напрасное оскудение? В ведомости, представленной Арсением, показывалось, что половина военных, содержимых в ростовских монастырях: капитаны, вахмистры, сержанты, подпрапорщики и капралы, в количестве 71 человек, исполняли послушания, тогда как там же есть много солдат не послушных: в Спасо-Ярославском монастыре получали жалованье двое состоятельных офицеров, имевших свои вотчины и семьи. В каждом монастыре находилось ослушников не менее 3 человек. В Угличском Покровском монастыре было выдающееся обилие таких нахлебников (11 человек). В Авраамиевом монастыре замечено опасное брожение среди солдат, из которых 6 человек, будучи сами бездомными, ни в чём не слушали властей. Пьяниц больше всего жило в Романове. В своём запросе Арсений сослался на указ Петра Великого от 1722 года 12 октября – отпускать монашеские порции отставным солдатам только старым и увечным, а офицерам и унтер-офицерам усиленная порция давалась только живущим в монастыре, женатым же не велено давать; если кто из них был в состоянии заниматься делами монастыря, тем велено быть у дел; состоятельных, по указу 1723 года, против их желания, в монастыри посылать запрещено. Так как разбор солдат по представленным Арсением категориям повёл бы к осложнениям, беспокойным для Синода, то члены его отложили решение дела под тем предлогом, что в ведомости не обозначено, не по увечью ли солдаты избегают послушаний⁸⁰¹. Сенат тоже не дал никакого ответа на представление Арсения, так как для него ясна была цель его, именно отметить неспособность Коллегии Экономии, находившейся тогда под ведением Сената, в управлении её церковными имениями.

Пока Арсений жил в 1742 г. в Москве, таких представлений от него было подано несколько. Те из них, которые направлялись в Сенат или Коллегию Экономии, не могли не тревожить Синод. По приезде в Ростов, Арсений не перестает поднимать вопрос отношения Синода к светской власти. Когда в 1743 г. (19 декабря) сделано распоряжение о новой народной переписи (28 марта), то он высказывает пред Синодом своё мнение, что надо теперь войти с докладом к императрице, чтобы офицеры производили перепись с ведома архиереев и отнюдь не записывали в духовный чин детей духовенства, если на то не имеют согласия архиереев. Синод не только не согласился на такое предложение, но сделал Арсению выговор, что напрасно утруждать Синод, если есть на это особая инструкция⁸⁰².

Заявления Ростовского митрополита в Синод, большею частию, не походили к обычным доношениям из других епархий, ни по содержанию их, ни по тону. В одном стремлении, несомненно, сходились все архиереи с Арсением, это удержать за собой деревни. Тут единодушие у всех было натуральное и понятное. Оно поддерживалось вниманием царицы к просьбам духовенства⁸⁰³. Французский резидент при русском дворе видел в этом политическую особенность нового царствования и нашёл необходимым донести своему двору, что «духовенство допускают день ото дня приходить в большую силу и здешняя страна походит на страну инквизиции»⁸⁰⁴. Очевидно, единодушие духовенства в заявлениях о своих правах казалось выдающимся. Но какая разница между просьбами императрице, Синода и заявлениями Арсения! Тогда как в Синоде выпрашивали для Церкви имущественное право, изъявляли готовность принять его, как милость; обещали обильные «остатки» из вотчинной доходности на государственные нужды; один Арсений заявляет о необходимости полного возвращения всех деревень духовным властям как собственникам без всяких ограничений. Все духовные владельцы говорили только о себе, отовсюду, в челобитных у них говорилось, что монашествующему духовенству «нечем жить», «пропитаться нечем», что «без ружной дачи жить не могут»⁸⁰⁵; даже покровитель Арсения, Амвросий Юшкевич, в отсутствии Арсения, высказывал колебания, предпочитая свои частные интересы общецерковным. С Арсением в 1742 году он просит о благе всей Церкви, а без него, в 1743 году, опять ходатайствует о привилегиях одной Новгородской своей епархии, например, о том, чтобы венечные деньги, сбираемые на лазареты, оставлять у него в епархии на местные нужды, не в образец другим епархиям, как это было до императрицы Анны Иоанновны⁸⁰⁶.

С появлением при дворе Арсения в 1744 году опять, как и в 1742 году, поднимается и вопрос о возвращении деревень из ведомства Коллегии Экономии духовным властям в непосредственное владение.

Императрица, по свидетельству кн. Шаховского, призвавши его к себе, сообщила об этой просьбе членов Синода и пожелала, чтобы он, как обер-прокурор, высказал своё мнение об условиях передачи⁸⁰⁷. Шаховской, узнавши, что она уже обнадежила просителей, стал говорить, как ей и обещание исполнить, и доходы в казну удержать от напрасного растощения. Государыня осталась довольна его советами, как уверяет сам Шаховской, и на другой же день, пригласивши некоторых синодальных членов, объявила им, что Коллегию Экономии в синодальное ведомство отдает, но потребовала, чтобы они письменно изложили о том, на каких условиях они желают содержать церковные имения. Шаховской был польщен, как доверием к нему государыни, так и тем, что члены Синода поручили ему же составить доклад об этом императрице. Это была пора согласных отношений князя с членами Синода. По его собственному сознанию, он тогда чувствовал превосходство архиереев в знании духовных дел, слушал их и «поступал учтиво». Он так нравился им, что они все его хвалили⁸⁰⁸. Вероятно, в угоду Синоду, он доложил тогда о беспорядках в Коллегии Экономии императрице, которой уже известно было о грубом обращении членов этого учреждения с её кормилицею. По словам Шаховского, будто бы, тогда же сочинен им высочайший доклад такого содержания: «Св. Синод просит, чтобы Коллегии Экономии не быть, а все архиерейския и монастырския вотчины отдать в полное ведомство и управление Синода, который будет стараться, чтобы доходы с тех лучшими учреждениями приумножить и всё за надлежащими из тех в расходы употреблениями, остатки сохранить ко угодности и к повелениям её величества и о тех повсягодные подавать будет ведомости»⁸⁰⁹.

Так говорит о себе Шаховской. Однако, из дел⁸¹⁰ видно, что доклад был подан не скоро – и что целых два месяца, начиная с 14 июля, в Синоде шло совещание, – на каких основаниях принять вотчины? Мнения разделились. Епископы, Платон Крутицкий и Симон Суздальский с архимандритом Ипацким соглашались принять все ординарные расходы, какие наложены на владельцев петровскими указами, лишь бы возвращено было право управления недвижимыми имуществами. Но не согласился с ними архиепископ Амвросий Юшкевич. Он написал особое своё мнение о полном возвращении не только определенных, но и заопределенных вотчин, так как все доходные суммы неотложно надобны на возобновление архиерейских домов, монастырей с церквами и устройство школ. Церковь, принявши деревни, возьмет на себя содержание академий, дачу богаделенным нищим и палестинским духовным лицам, – вообще всё, что повелено Петром Великим, исключая расходов на госпиталь, так как это прямая обязанность государства. В деньгах церкви нуждаются на самые необходимые церковные поправки. Расходы же, наложенные после Петра Великого, именно: на грузинское духовенство, на архиереев и новокрещенские дела, теперь принять невозможно. Таково мнение Амвросия Юшкевича. К нему присоединился и Митрофан, епископ Тверской, новый член Синода⁸¹¹. Мнение это всецело взято из проекта, писанного Арсением императрице, совместно с Амвросием, ещё 17 ноября 1742 года.

15 июня Коллегия Экономии была, наконец, уничтожена⁸¹². Вместо неё, возникла Экономическая Канцелярия при Св. Синоде и Сенат сдал ему все дела о вотчинах. При этом, Синод настоял, чтобы, вместе с этим, сданы были и все денежные остатки, какие оказались в Коллегии Экономии⁸¹³.

После смерти архиепископа Амвросия Юшкевича у Арсения не осталось влиятельных покровителей в Синоде. Амвросия сменил епископ Стефан, получивший сан Новгородского архиепископа. Арсений тогда уехал из Москвы. На торжестве бракосочетания цесаревича наследника с великою княгинею, Екатериною Алексеевною, в 1745 г., его в Москве уже не было⁸¹⁴. На дела Ростовской епархии, разбиравшиеся в Синоде, теперь у Синода стал иной взгляд. Незадолго пред тем, дело Лисина решено согласно представлению Арсения: Лисина тогда обвинили. Теперь то же дело снова возбудил Стефан Псковский. В полном собрании Синода постановлено было сделать Ростовскому архиерею новый выговор за «продерзостные представления» его, что в Синоде, будто, не внимательно рассматривают дела.

Этот жестокий выговор так обидел Арсения, что он подал просьбу об увольнении его на покой.

В прошении своём он высказывал, что скорбуточная болезнь причиняет ему жестокие страдания и у него нет сил управлять епархией. Ссылаясь на своё прежнее обещание жить в Новгород-Северском Спасском монастыре, он просит Синод пожаловать, по увольнении его туда, «что ни есть на дорогу». Хотя в это время он действительно сильно болел⁸¹⁵, но причиною идти на покой служили не одни болезни. Из объяснения его с Синодом по делу Лисина видно, что он думал об уходе ранее из-за постоянных неприятностей: «лучше от всего отступиться», писал он ещё в 1743 г.⁸¹⁶.

В Синоде не только согласились, но заметно обрадовались уходу Арсения. С обидною для него поспешностью определено было, что ему за болезнями править епархией совершенно нельзя и «уволить его должно»⁸¹⁷; постановили, при этом, дать ему «содержание против 5 монахов», иметь 3 служителей на монастырском содержании, коляску с парою лошадей для разъездов, и, как архиерею, отпускать по 300 руб. в год на содержание; на переезд отпустить 200 руб. Императрица получила обо всём этом доклад из Синода, но, зная хорошо причины, доведшие Арсения до отказа от епархии, не утвердила решения Синода и Арсений остался на Ростовской митрополии⁸¹⁸.

После 1745 г. отношения между Арсением и Синодом изменились. Резких столкновений уже не видим в продолжение нескольких лет. С одной стороны, Арсений погрузился в мелочи архиерейского управления, не поднимая уже общих принципиальных вопросов о правах и положении Церкви, ни пред императрицей, ни в Синоде; с другой стороны, и внимание Синода было поглощено долголетними «пререканиями»⁸¹⁹ с своим обер-прокурором. Сначала у князя с Синодом царило полное согласие. Члены Синода пользовались доверием Елизаветы и все старания Шаховского к ограничению архиерейских прав умели «пресекать». Для него это стало раскрываться. Подозрительность князя возрастала и, при горячем несдержанном характере его, при его недалёком уме⁸²⁰, влекла неприглядные сцены. Князь выходил из себя⁸²¹. Ненависть его к членам Синода увеличивалась и от сознания, что он ничего не мог с ними сделать, даже при содействии самой императрицы⁸²². Главным противником всех стараний князя был архиепископ Стефан.

Первое столкновение с Синодом возникло по поводу жалованья синодальным членам ещё в 1743 г. Затем в 1745 г. по приезде, вслед за двором, в Петербург, они, по обычаю, хотели получить своё жалованье⁸²³. Шаховской заявил им, что, по указу Петра Великого, жалования им получать не следует, что оно излишне, если на них идут ещё и епархиальные доходы. Члены Синода «с неудовольствием» выслушали такой протест. Шаховской сначала уговаривал их спросить на этот предмет распоряжений государыни⁸²⁴, но получил решительный отпор с их стороны. Дело дошло до резких споров. Члены Синода сделали постановление на получку себе жалованья за сентябрьскую треть, но Шаховской опротестовал его и денег получить их не допустил. С этих пор начались многочисленные жалобы императрице от обеих спорящих сторон: члены Синода старались склонить на свою сторону государыню чрез влиятельных лиц, а Шаховской искал случая внушить императрице, что он старается в этом случае в интересах казны; но, пока князь искал случая сделать это, государыне уже доложили о возникшем споре. Он уже приготовил краткие выписки из указов о том, что получать жалованье им не следует: но, прежде чем вручил это императрице, она при встрече неожиданно стала говорить: «синодальные члены изъяснили мне, что ты не допускаешь брать денег. Отчего же и не получать им, когда все уже получали?» Шаховской представил тогда ей готовый экстракт. Но она решительно сказала: «я о жалованье синодальным членам дала указ, который ты завтра в Синоде увидишь». На другой день один из членов Синода привез высочайшее повеление, чтобы впредь получать им жалованье, но только «по указу Петра Великого». Между тем петровский указ изложен так, что его можно было понимать двояко: и в пользу членов Синода, и в подтверждение мнения Шаховского. Поэтому, споры возобновились опять и Шаховской упорно стоял на своём: при новых попытках синодальных членов получить себе деньги, он не позволял им трогать синодальных сумм. Кто-то из членов Синода нашёлся сказать, что нет указов платить жалованье из Синода и обер-прокурору. Другие члены воспользовались этим замечанием и, с своей стороны, предложили в присутствии тоже запретить князю брать жалованье из синодальных сумм. Они сделали даже особое, обидное для князя, определение, что синодальные суммы должны идти не на содержание светских лиц, а на церковные нужды, что и ранее обер-прокуроры получали жалованье не из церковных сумм, но из Штатс-Конторы, из сумм Коллегии Экономии, которая считалась в ведении Сената, следовательно шло из сенатских сумм, а не из средств духовных властей.

Долго князь оставался так и, наконец, принёс жалобу императрице, чтобы для «облегчения убожества» его дали указ о жалованье ему. Последовавшие по этому случаю справки оказались не в пользу его: первый обер-прокурор Синода, Болтин (с 1722 г.), получал по 300 р. в год из неокладных синодальных сборов; Баскаков в 1730 г. отрешен от должности и до 1741 г. обер-прокурора в Синоде не было. При определении Шаховского обер-прокурором (31 окт. 1741 г.) велено, до сочинения штата, выдавать по табелю, как генерал-майору, половинный оклад, по 1058 р. 10 к., из сумм Коллегии Экономии, находящейся под ведением Сената⁸²⁵. По справке выходило, что при уничтожении Коллегии Экономии не стало и источника для жалованья обер-прокурору⁸²⁶.

Пробовал Шаховской обратиться к синодальному покровителю, А. Г. Разумовскому, с просьбою помочь ему. Он горько жаловался могучему фавориту на своих «соседателей, которые, и отрекшися мира и яже в нём, да богатее меня живут»: но ответа не получил. Подал он жалобу самой императрице, о том, что 12-й месяц ему не выдают жалованья, но ему не отвечали. Лишь довольно долго спустя, императрица, увидя князя во дворце, сказала: «я виновата, что всё позабываю о твоем жалованье приказать». Забвение это продолжалось ещё 2 месяца. Наконец, Шаховской улучил момент снова подойти к императрице и напомнить ей о своём положении. «Вот я забыла о вашем жалованье», вспомнила она и тут же приказала Жеребцову оказать Синоду свой указ о выдаче Шаховскому денег⁸²⁷.

В конце 1747 г. Шаховской жалованье опять стал получать. Тогда и члены Синода решились в первую же треть следующего 1748 г. добиться своих прав. Они опять сделали определение о получении себе жалованья, но Шаховской до получения ими денег на этот раз тоже не допустил. Одного из близких людей к императрице он просит, что, если от членов Синода будут просьбы о жалованье и если А. Г. Разумовский не передаст ей экстракта о жалованье, то передать ей немедленно копии с того экстракта, чтобы ему, Шаховскому, дано было наставление, как в этих случаях поступать в Синоде, что «одному ему против шести спорить помощь весьма потребна». Члены Синода пожаловались на князя императрице, что «поднимая вопрос о жалованье, он причиняет им крайнюю обиду и озлобление».

Члены Синода не имели ясных указаний⁸²⁸ на своё право получать жалованье. По-видимому, даже некоторые из архиереев сомневались в таком праве. По крайней мере, м. Арсений с Амвросием в проекте о лучшем устройстве Церкви ясно показал, что, по возвращении деревень духовенству, члены Синода не будут брать из казны жалованья к обоюдному «удовольствию» Церкви и государства. При отсутствии оснований отстоять себе жалованье, члены Синода стали употреблять нравственное воздействие на упорного обер-прокурора. Они стали убеждать князя, что из епархий своих они получают лишь небольшую сумму «персональных денег» и что без казенного жалованья им не прожить. Шаховской на то сказал, что ему нужна только резолюция государыни, а без ясного повеления государыни, жалованья брать он им не позволит. На это ему заметил Симон архиепископ Псковский: «погрешили вы в том и вечный порок себе нажили». «Нисколько! возразил князь. Какой это грех, что имею сомнение и представил Христу Божию (т. е. императрице) для наставления». Затем он начал подробно говорить о приказании Петра Великого, чтобы в счёт положенного жалованья синодальным членам включены были все их епархиальные, хлебные и другие доходы, какие они могут получить оттуда. «Вы не осердитесь на меня, предупреждал вспыльчивого князя Симон, что я буду говорить не так, как судья, а приватно стану разговаривать». – «Я говорю без всякой злобы», согласился князь. – «Кто этот указ о жалованье так толкует, тот Бога не боится», высказался Симон. «К чему эти речи?» – «Кто этот о жалованье указ так толкует, тот Бога не боится», повторил Симон. Князь «осердился» и возразил, что много он мог бы привести против этого резонов, но теперь помолчит. Однако, помолчавши, не утерпел сказать, что речь та неприлична и ему весьма обидна. «Я говорил и говорю: того, кто оный указ так толкует, не признаю, чтобы он Бога знал», повторил ещё Симон. Князь видел в таком разговоре обиду себе, доложил обо всех этих разговорах самой императрице, прося её защиты. Наконец, дело о жалованье окончилось компромиссом. Елизавета велела всё удержанное Шаховским жалованье синодальным членам выдать, но взамен епархиальных их доходов удержать с них четвертую часть⁸²⁹.

Одновременно со спором Шаховского с Синодом о жалованье шли у них и другие несогласия. Его недоверие тяжело отозвалось на судьбе церковных вотчин. Ещё в 1743 г. он возбуждает в синодальном собрании вопрос, почему из епархий не присылается в Синод приходо-расходных книг и почему нет наблюдения над приходом и расходом денег и имущества в епархиях⁸³⁰. Синод тогда отстранил вопрос. В 1745 г. он предложил Синоду проверить хозяйство Новгородского архиерейского дома, так как бывший архиепископ Амвросий Юшкевич там не жил, состоя всегда при св. Синоде и находясь по большей части больным. Этот запрос был направлен против нового Новгородского архиепископа Стефана, с которым у него возникали мелкие недоразумения⁸³¹. Он возбуждает дело, куда уходят в монастырях доходы от лугового сена, и старается доказать, что они «на неведомые расходы властьми и управителями употребляются»⁸³². В 1747 г. он возбудил особое дело⁸³³ против Синода, которое длилось несколько лет. Члены Синода обвинялись им в неправосудии и в нарушении вотчинных обязательств пред самою императрицею. Шаховской подал императрице особый доклад. Похваливши в нём себя за свои старания в Синоде о пользе государственной, он отмечает свою настойчивость, чтобы синодальные дела не на столе только решались, но приводились в исполнение, и чтобы секретари не угождали своим принципалам, членам Синода, из корыстных видов. Шаховской сознается, что пользы от его стараний мало. У каждого монастыря или церкви, которые о чём либо просят, или на которых другие бьют челом, в Синоде всегда находятся защитники. В судопроизводстве из-за этого нет не только последовательности, но и справедливости: одни дела тянут, решением других спешат, нарушая очередь, начиная их по письменным и даже словесным заявлениям заинтересованных ими членов Синода. Узнавая об этом, Шаховской не молчал, но своевременно грозил донести о всём этом государыне. «Но они, по своей заобыклости, пренебрегая, и, по большей части, все те мои напоминания уничтожают». Теперь Шаховской опять просит у государыни помощи и наставления. Указавши синодальные непорядки, обер-прокурор прибавляет, что по управлению церковными вотчинами не всё благополучно. Об ущербе, какой приносится такими порядками государственным интересам, подробно он и писать не смеет. Однако же, краткий экстракт об этом представляет. Он особенно хвалит порядки бывшей Коллегии Экономии 1738 г.; тогда сбора в казну было 55,800 р. и хлеба 11,000 четвертей только с одних синодальных вотчин, 10 архиерейских домов и 74 монастырей, так как 738 монастырей и 8 архиерейских домов ничего не взносили со своих деревень. Синод, прося в 1744 г. вотчины себе, обещал водворить порядок в вотчинном управлении и сборах. Только на этом условии состоялся и указ о возвращении деревень духовенству. Шаховской уверяет, что он много раз представлял Синоду о его долге соблюдать государственные интересы, но его никогда не слушают и представления его отклоняют. Из шести его предложений приняты Синодом только три⁸³⁴; члены Синода не согласились допустить светских экономов до управления деревнями, не обязали архиереев, чтобы те не допускали недоимок в вотчинах, не уравняли сборы с вотчин. Теперь в вотчины отправлены одни духовные экономы, которые не внушали князю доверия. Все представления, все напоминания обер-прокурора, Синод оставляет без исполнения⁸³⁵. Принявши такой доклад князя, государыня велела представлять ей письменно о непорядках в Синоде.

Из дела видно, что советы князя казались Синоду не желательными. Духовенство только что выбилось из под контроля светских лиц, а он опять предлагает посадить в Экономическую Канцелярию прокурора.

Особенно острый характер приняло столкновение Шаховского с Синодом по поводу требований из Кабинета сведений о церковных вотчинах, чтобы узнать остатки от вотчинного хозяйства. Синод не мог дать таких сведений, хотя бы и желал. Он и сам не знал о количестве имений, а тем более о мелочных окладных и неокладных сборах. Сведения, по запросу из Кабинета, затребованы в Синод от всех духовных властей. Но время шло, переписка росла, а ведомости не поступали. В епархиях малороссийских никогда таких сведений не требовалось. Оттуда просили, под этим предлогом, позволения и на этот раз их не писать; в других местах, например, в селе Резанове⁸³⁶, Ростовской епархии, крестьяне отказались давать сведения, вследствие неопределенности своего положения; из иных мест, в чаянии помощи, писали в общем смысле, «что доходов нет или что они скудны»⁸³⁷ и т. п. Тогда из Кабинета стали требовать ведомости из Синода с угрозами: приказано было в 2 недели их подать, иначе с членами Синода будет поступлено, как с противниками высочайших указов⁸³⁸. После двух подтверждений Синод получает 26 июля 1749 г. приказание: «государыня, во исполнение предписания 1 октября 1748 г., сочинены ли оные известия, того ради благоволят Синод завтрешняго числа по утру для донесения о том в Кабинет прислать чрез секретарей подлинное известие»⁸³⁹.

Поступавшие постепенно в Синод ведомости, по мнению Шаховского, оказались негодными: из них неясны те стороны хозяйства, которые можно было обратить в пользу государственной казны. Но Синод нашёл, что такое заявление обер-прокурора превышает требование высочайшего указа, и отклонил его⁸⁴⁰. Тогда Шаховской пожаловался императрице чрез её личного секретаря Черкасова, что ведомости не исправны, и предлагает истребовать из Синода для примера ведомости из богатых епархий, – Ростовской и Московской. Из них ясно видно, по его мнению, «самопроизволие от властей и архиереев чинимым расходам», а также и намерение составителей этих сведений скрыть остатки, чтобы их не отобрали в казну, а всех ведомостей из Синода трудно получить: Синод хочет ждать их из всех епархий, под предлогом подать их государыне все вместе; но как только усмотрит в какой либо ведомости неисправности, то опять пошлёт во все епархии новые требования исправных⁸⁴¹, чтобы тянуть дело без конца.

Затем, Синод получает новое предложение Шаховского – истребовать из епархий ясные сведения о всех остатках во избежание того, чтобы на эти остатки духовные власти, в силу Духовного Регламента, лишних служителей не держали, строений не возводили, в кельи пищи из общей трапезы не брали⁸⁴². Шаховской старается выставить пред императрицею свою деятельность очень плодотворною. В 1749 году от него подано ей сообщение, что он «много спорил с духовными властями» из-за жалованья; с 1745 по 1749 г. ему удалось этим удержать 34 000 р. членского жалованья и до 50 000 р. других сумм, «доказуя, что они токмо Богу и вашему императорскому величеству принадлежат». Он доносит, что церковные суммы «напрасно лежа, от небрежности могут убывать», и просит приказать духовным властям, чтобы они объявляли о деньгах, равным образом, заставить Синод водворять порядки, обещанные им в 1744 году. Сами члены Синода не любят забот и занятий делами вотчин⁸⁴³. В 1751 г. он опять хвастает, что им удержано 100 тысяч руб., которые напрасно ранее тратились именно жалованья синодальным членам 1 треть – 30 000 р.; оставшихся после умерших монахов 30 944 р., и с Новгородского архиерейского дома 47 858 р. В том же 1751 г. он обвиняет пред императрицею Экономическую Канцелярию, что там должно быть больше остатков от вотчинных доходов, чем сколько их показывается, и уверяет, что, если бы его всегда слушали, то собирали бы большие суммы денег⁸⁴⁴.

Несмотря на то, что Шаховской внушал императрице выбирать в члены Синода архиереев послушных, в роде Димитрия Сеченова, и отстранять неуступчивых, отношение между ними и обер-прокурором стало невозможным. В 1753 году, выведенные из терпения Шаховским, архиереи явились к императрице, и «персонально, на коленях стоя пред её величеством, со слезами просили, что уже не стало их возможности чинимые им в собраниях (от обер-прокурора) докучные дерзкия и оскорбительные письменные и словесные предложения и по тех производимые им непристойные споры сносить, и просили, чтобы или их всех из членов и из присутствия в Синоде уволить, или его от них взять»⁸⁴⁵. Сам его покровитель, генерал прокурор Сената, князь Н. Ю. Трубецкой⁸⁴⁶, дружески ему советовал в Синод более не являться, так как приказано уже найти, вместо него, туда другого кандидата. На другой день Шаховской устроил ещё одну сцену в Синоде, а затем уже не появлялся там, получивши генерал-кригс-комиссара⁸⁴⁷, но не переставал доносить императрице, что дела в Синоде запущены. Императрица обещала ему рассмотреть его представления⁸⁴⁸.

Хлопоты князя об ограничении владельческих церковных прав заставляли его обращать внимание на богатую вотчинами епархию Арсения. Ежегодные субсидия из общих вотчинных сумм Арсению на ремонт зданий наводили его на подозрения, которые он высказывал самой государыне, что большие суммы выдаются не нуждающимся, а владельческим вотчинным монастырям без всякого контроля⁸⁴⁹; напоминал желание Петра Великого не дозволять лишних монастырских построек. В 1749 году при высылке вотчинных ведомостей от Арсения самая подробность, с какою, по обычаю, они составлены в Ростове, возбуждала тревогу князя. Князь их, по-видимому, и ждал. По поводу их, он пред Ив. Ант. Черкасовым возбуждает вопрос, кто обязал церковных крестьян в Ростове такими сборами, как грибы, яблоки, капуста, дрожжи, дробины⁸⁵⁰ и т. п. мелочные статьи обложения. По его мнению, тут очевидно произвол духовных владельцев⁸⁵¹. По усмотрению ли архиерея или по указам Монастырского Приказа эти оклады, – неизвестно. Там было окладных и неокладных сборов на 8 138 р., хлеба 10 999 четвертей; из этих денег вносилось в Экономическую и Ростовскую Воеводскую Канцелярию 4861 р. и 10 340 четвертей хлеба. Расходы по Ростовскому архиерейскому дому для князя были подозрительны тем, что они, по мнению князя, свидетельствовали о роскоши и произволе архиерея. Расход был показан: жалованья протопопу с братией, певчим служителям и в приписные монастыри и пустыни на 287 человек – 760 р., на ризы на известку и алебастр 67 р., тёс, скалу, дранницу 602 р., железа, котлов на 629 р., на вино, воск, кирпичи, иконы, рыбу, масло, мед, посуду, свечи и т. д. На жалованье владыке и прочим не додано 428 р. – Шаховской напоминает Черкасову, что по Духовному Регламенту лишних служителей нельзя держать, нельзя производить ненужные строения, не следует также умножать платье и ризы. Предлагает впредь все писать с такою раздельностью о статьях расхода, чтобы нельзя было скрыть нарушение требований Регламента. В выдаче хлеба служителям тоже не сказано о чинах людей, получающих хлебную дачу⁸⁵².

Нельзя не отметить, что с уходом князя Шаховского в марте 1753 г.⁸⁵³ к Арсению опять вернулось внимание императрицы. Когда в великом посту, 1753 года, государыня совершала свой поход в Москву, Арсений шлет ей восторженное приветствие: «всеусердно бы раз всенижайший и всеподданейший мой поклон вашему величеству отдать, ежели бы моя болезнь и слабость здравия не воспрепятствовала». Он присылает государыне две свои книги: «Обличение на книгу раскольническую олонецкую» и «Возражение на пашквиль лютеранский, на книгу – Камень Веры – сочиненный»; «и меня самого особенному вашему рассмотрению вручаю», просил он. – Государыня пожаловала его венгерским вином. Благодаря за такой подарок, полученный чрез московского архиепископа Платона, митрополит пишет ей, что он начал оное вино себе употреблять, по совету лекаря, с сальволятилем и, «чувствуя от этого пользу себе, сосновую воду пить оставил»⁸⁵⁴.

Несмотря на благосклонность императрицы к Арсению, прежнее отношение Синода к нему не изменялось. К его заявлениям относились невнимательно и подозрительно. Не обратили никакого внимания даже и на его доношение об открытии нетленных мощей Святителя Димитрия; а заявления его стряпчих вовсе отказывались принимать⁸⁵⁵, как бы опасаясь их. Попавшие на синодальное разбирательство ростовские дела отстраняли и предписывали Арсению впредь их самому решать, а Синод не беспокоить⁸⁵⁶: причем предоставляли ему свободу полного управления и средства расправы. Сам Синод поглощен был старыми распрями с новым обер-прокурором. В князе Львове члены Синода увидели ожесточенного врага себе. Императрице они доносили, что князь возбуждал монастырских крестьян против их духовных властей. 17 июля 1757 г. новый Переславский епископ, Амвросий Зертис-Каменский, жалуется в Синоде на незаконные действия обер-прокурора: вотчинные крестьяне Данилова, Никитского и Волоколамского монастырей не стали платить никаких оброков, не исполняют никаких установленных работ, не повинуются синодальным указам и намереваются подать свое челобитье на своих властей; подстрекает же их к тому синодальный обер-прокурор⁸⁵⁷. И Синод подал жалобу императрице, что кн. Львов ранее брал взятки с челобитчиков, а ныне опять обнаружились новые его происки: он сам один принимает челобитчиков, в Синод дела представляет не по реестру, незаконно брал под караул иеродиакона Афонского монастыря, скрывает некоторые челобитные, утаивает жалованье, синодальных служителей держит в повиновении только себе, волнует монастырских крестьян; он – руководитель плутов и ябедников⁸⁵⁸. – Вообще, архиереев объединяло одно убеждение, что обер-прокурор такой «враг, который не ест, не спит, но только ищет, как бы все в помешательство привесть»⁸⁵⁹.

Благодаря нетактичным действиям кн. Львова, он был уволен. Должность обер-прокурора занял князь Ал. Сем. Козловский. Политические обстоятельства побудили и этого обер-прокурора идти в разрез с интересами духовных властей. Семилетняя война истощила государственную казну. Императрица прямо приказывала Сенату искать средства для войны⁸⁶⁰: сановники обращались в невольных «прибыльщиков». Они указывали на доходность с церковных имений и на ту массу богатых вотчин, где 309,521 души пользовались ещё старинными привиллегиями свободы от окладных сборов. При представлениях государыне о финансовых затруднениях сенаторы кивали в сторону монастырей, на зарево начинавшихся восстаний и безобразных бунтов, освещавших пошатнувшееся доверие народа к управителям монастырских деревень, на озлобление крестьян, восстающих против своих духовных властей⁸⁶¹. Вопреки желанию и просьбе духовенства освободить его от содержания отставных военных, так как, по заявлению арх. Амвросия Юшкевича, это – обязанность государства⁸⁶², с 1753 г. возбужден в Петербурге вопрос об усиленном распределении по монастырям и содержании там военных чинов⁸⁶³. В 1757 г. из Военной Коллегии предупреждали духовных властей не отказываться принимать солдат в монастыри⁸⁶⁴. В 1756 г. вспомнили, что при имп. Анне Иоанновне пополняли комплект рекрутов из детей духовного ведомства и сделали подобный разбор⁸⁶⁵. Ещё большие надежды были у сенаторов найти у духовенства деньги, необходимые для войны. По случаю военных приготовлений, генерал-прокурор князь Трубецкой 1 марта 1757 г. докладывал в Сенате, что от духовенства можно взять на военные нужды 355 446 р., именно, от Конторы Св. Синода и из Экономической Канцелярии 100 000 р., из Типографской Конторы и Новгородского архиерейского дома около 20 000 р.⁸⁶⁶ и т. д. От слов приступили к делу. 30 сентября 1757 г. состоялась конференция Сената с Синодом. Целью конференции было узнать остатки от церковных вотчин, которые можно было бы обратить на нужды войны. Члены Синода, присутствовавшие на конференции, согласились с предложением сенаторов, чтобы деревнями управляли офицеры, крестьян обложить по помещичьим окладам⁸⁶⁷, расходовать на духовенство по штату, учредить инвалидные дома. Но когда дело дошло до согласия всего Синода, то дело остановилось, под предлогом, что нет сведений о штатах⁸⁶⁸. В 1759 г. Сеченов предложил Синоду сочинить хотя бы примерные ведомости расходов на духовенство, но и это не состоялось, так как в Синоде хранились неполные разрозненные и устаревшие от 1741–1748 гг., не соответствовавшие действительности⁸⁶⁹. Князь Козловский сделал попытку самому достать сведения из Экономической Канцелярии, но ему там отказали, потому что Синод «на то не дал разрешения». При такой неясности в церковно-имущественном хозяйстве, возбуждающей подозрения, в Сенате думали послать в Экономическую Синодальную Канцелярию светского прокурора, но там его не приняли, объясняя, что светское лицо не должно быть в синодальном управлении. В том же году Козловский стал настойчиво требовать отчетов в Синод от богатых монастырей, чтобы определить остаточные суммы⁸⁷⁰.

Таким образом, все обер-прокуроры заявили себя борьбою с членами Синода. Предметом пререканий было положение церковных имуществ. За это время вопрос о церковных имуществах принял новый, Елизаветинский, фазис развития.

Теперь настойчиво проводилась мысль о государственном значении церковных имений, непропорционально громадное количество которых невольно наталкивало на это. По крайней мере, вотчинные остатки от содержания монастыря стали считаться у правительства бесспорною принадлежностию казны. При Петре Великом они вносились в виде добровольных пожертвований на дело реформ; при преемниках же его этому взносу придали характер уже обычая и обязательности. Во все продолжение царствования Елизаветы также шла погоня за этими остатками, сопряженная с подозрениями, чтобы духовные власти не скрывали их. Остатков требуют все синодальные, обер-прокуроры и стараются определить количество их. Князь Шаховской выбрал предметом своих наблюдений богатые вотчины Новгородского и Ростовского архиереев. Так в 1748 году он поднимает вопрос, почему из Новгорода нет ведомостей, в целости ли там остатки средств от установленных расходов?⁸⁷¹. И это он делает не в первый раз⁸⁷². О том же шли запросы и от князя Козловского в 1759 и 1760 году⁸⁷³.

Борьба из за церковных имений отразилась на архиерейских назначениях и на отношении к ним обер-прокурора. В 1749 году не стало Стефана Новгородского, и Арсений в том же году дважды приезжал в Москву, куда прибыл из Петербурга Синод вслед за двором (с 19-го декабря 1748 г.). Пред своим прибытием он заявил Синоду, что намерен весною приехать в Москву, чтобы отдать поклон государыне и изложить об епархиальных своих нуждах, а также ради лечения от своей болезни. На доклад об этом государыня разрешила приехать не только Арсению, но и всем архиереям, кто будет просить о приезде в Москву⁸⁷⁴. 1-го февраля он являлся в Синод, но, невидимому, не встретил там приветливого приема. В журнале записано, что он, «объявляя чрез нарочно присланного прибытие свое из Ростова в Москву, требовал о представлении себя Синоду и, по учинении по оному требованию дозволения, предстал пред собрание и. объяви свой поклон Синоду, выступил»⁸⁷⁵. Вскоре он сопровождал императрицу в Новый Иерусалим и, в присутствии её, говорил там проповедь⁸⁷⁶. В августе того же года Арсений вторично прибыл в Москву и участвовал в небывалой до того времени церемонии избрания архиерея. После обычного слушания Синодом дел, в собрание вступили архиереи: Арсений Ростовский, Иларион Астраханский, Гавриил Устюгский, Лев, бывший Воронежский. Они сели вокруг присутственного стола, где лежали св. Евангелие и крест для избрания кандидата во архиереи на Коломенскую кафедру. Избраны были 2 кандидата: архим. Гавриил Новоспасский и архим. Донской, Иоанн. Избранных постановлено собранием представить на усмотрение и утверждение государыни⁸⁷⁷.

Из всех архиереев в Петербурге пользовался вниманием императрицы Платон Малиновский. В 1748 году ему предложена была чрез Симона Псковского Московская кафедра. Он отказался и просил отпустить его на покой в Киево-Печерскую лавру. Но его назначили в Москву и первоприсутствующим членом Синода⁸⁷⁸. Вслед затем, в Синоде выдвинулись новые лица Сильвестр Старогородский, крестник императрицы, Арсений Переславский, Амвросий Зертис-Каменский, учившийся в одной с Арсением академии (Львовской), заявивший себя литературными трудами⁸⁷⁹ и архимандрит Киевского Златоверхого монастыря, Тимофей Щербацкий, поставленный в 1748 г. 3 марта прямо в сан митрополита⁸⁸⁰.

Это была сплоченная группа малороссов, крепко стоявшая за своих земляков. Так, когда в число 3 кандидатов на Владимирскую кафедру попал архимандрит Гедеон, то Амвросий Зертис-Каменский возражал против него словесно, в присутствии Синода, что проводить его в архиереи «не следует», как великоросса, и рекомендовал во Владимир Велико-Устюгского архиерея, Иосифа Золотого, или Пахомия, архим. Волоколамского⁸⁸¹. Императрицею выдвигались иногда лица, не желательные для малороссов. Так, приехал в Россию, называвший себя католикосом Грузии, Антоний, изгнанный, будто бы, царем Теймуразом из своего отечества. Он просил себе архиерейской кафедры. Синод не желал допускать его до этого, но императрица сама назначила его на открывшуюся епархию во Владимире⁸⁸². С большим успехом отбивались члены Синода от другого выходца с востока Анатолия Мелеса. Он был по происхождению малоросс, родом из Золотоноши, брат епископа Симона Суздальского. Некоторое время он жил на Афоне, в 1750 году появился в Петербурге в сане архимандрита Афонской горы и поднес императрице часть от древа Господня и тех даров, которые принесены восточными волхвами Христу⁸⁸³. В Петербурге его наградили несколькими тысячами рублей и разрешили денежный сбор по России. В 1756 году он снова появился в России и уже в сане епископа не существующей Мелитинской епархии Константинопольского экзархата, но Синод не признал его епископом и требовал отчета в употреблении милостыни. При попытке священнодействовать в Запорожской Сечи Мелетия схватили и сослали в Сибирь. – Шаховской тоже, со своей стороны, принимал меры, чтобы в Синоде были архиереи, с ним согласные. В 1748 году Димитрий Сеченов просил, по болезни, уволить его на покой⁸⁸⁴. Князь предложил императрице назначить его членом Синода, давши ему небольшую епархию, в расчете, что от него не будет ему противоречий⁸⁸⁵. Члены Синода оказали Сеченову содействие в этом, хотя он ещё в 1747 году дал клятву «не священнодействовать»⁸⁸⁶. В 1757 году его перевели в Новгород⁸⁸⁷. С этого года значение Сеченова быстро возросло, так что Сильвестр Петербургский, состоявший до 1757 года первоприсутствующим Синода, должен был уступить ему это преимущество и занять при нём второе место⁸⁸⁸.

В Синоде, таким образом, находились архиереи с открытыми симпатиями к Арсению или с нескрываемою враждою к нему. Амвросий Юшкевич оставался неизменным его покровителем, выдвигал его и поддерживал его проекты, скрепляя последние своим именем. Платон Малиновский сам пользовался его покровительством пред Синодом и при дворе. Иосиф Московский назначен, по его представлению. С епископом Симоном, воспитателем наследника престола, у него заметна дружба. Не обнаруживалось согласия со Стефаном Псковским: первое столкновение из за «заседания по степеням» дало направление их натянутым отношениям на долгое время. Теперь выдвинулся, вместо Стефана, Димитрий Сеченов.

О синодальных делах Арсению было известно от своих стряпчих, из переписки с петербургскими своими знакомыми, а впоследствии от приезжавших из Петербурга на поклонение вновь открытым мощам св. Димитрия. В 1753 году к нему приезжал архиепископ Платон Московский (Малиновский), после же прославления были митрополит Тимофей Щербацкий⁸⁸⁹, епископ Кирилл и др. Все они сообщали новости. Так, в 1757 году Амвросий Зертис-Каменский рассказывал о делах Синода, об опасностях Церкви, о восточных выходцах, о новом обер-прокуроре, об московской истории Каллиграфа, о поведении цесаревича Петра Феодоровича, о переводе Иванушки из Холмогор в Шлиссельбург, уверял, что в Синоде не стало единодушия, все действуют разрозненно. От него Арсений узнал о той опасности, которая угрожала «общему церковному добру», то есть, церковным вотчинам. По словам Амвросия, он сам, по мере сил своих, старался отвратить опасность, ходатайствовал лично пред государыней, просил ее и чрез других избавить Церковь от «озлобления»; немного спустя, он писал Арсению, что для защиты её надобны теперь иерархи стойкие, а не «выходцы азиатские и прелазятаи афонские». Амвросий дал понять Арсению, что если Арсения не вызывают в Синод, то это происки светских лиц, которые держатся правила отдалять от Синода архиереев энергичных и независимых.

Когда, в ответ на слова Амвросия, Арсений написал ему проект доклада государыне о происках дворян против духовенства, то Амвросий пишет ему горячее письмо, что теперь не время обличать письменно дворян, теперь надо лично доложить государыне «обстоятельно и дельно». Он просит Арсения ехать в Петербург и ходатайствовать там за Церковь, заклиная его примером престарелого епископа Флавиана Антиохийского и великих подвижников, оставлявших затвор и молчание для того, чтобы содействовать миру Церкви. Так как все архиереи в столице находятся в унынии, то Ростовского митрополита там встретят, как новоявленного угодника (св. Димитрия Ростовского)⁸⁹⁰.

Арсений хорошо знал, что предубеждение против него в Синоде, где председательствовал Сеченов, не погасало и, если Амвросий заверял, что его встретили бы, как ангела Божия и как новоявленного Святителя Димитрия, то это он говорил о расположении к нему императрицы, особенно после прославления мощей св. угодника, преемником которого состоял Арсений. Он не поехал в Петербург, но не мог остаться безучастным, по своему горячему характеру, и к церковным делам. В тот же год стряпчий его посылает к нему из Петербурга копию доклада государыне от высшего дворянства о том, чтобы взять от духовенства управление деревнями. Доклад был подписан канцлером гр. А. П. Бестужевым-Рюминым «и другими знатными особами, кроме графа Петра Шувалова»⁸⁹¹. При известии о такой опасности Арсений обратился к графу Бестужеву с просьбой защитить пред государынею интересы духовного сословия. Бестужев передал это письмо на усмотрение императрицы. Имея в руках и доклад о необходимости взять деревни в светское управление, и просьбу преемника св. Димитрия, императрица Елизавета была в нерешительности и досаде. Она сама раздавала церквам земельные угодья, не хотела теперь отнимать их обратно. Наконец, она отказалась утвердить доклад; «как хотят после моей смерти, а я не подпишу», решила она. Приехавшие после этого в Ростов на поклонение вновь открытым мощам, придворные дамы передавали Арсению, что, только благодаря его письму и ходатайству графа Бестужева деревни были оставлены тогда за духовенством⁸⁹².

1757 г. 6 октября вышел указ, чтобы в церковных имениях, вместо служек, управителями поставить штаб и обер-офицеров, которые должны наблюдать, чтобы оставалось больше экономии для государства⁸⁹³. Вотчинные церковные «остатки» казались тогда необходимым источником для покрытия государственных расходов. В 1760 году снова состоялась конференция для обсуждения этого; снова подняли вопрос об управлении церковными вотчинами не духовными лицами, а офицерами, которые могли бы для отставных инвалидов извлекать наибольшую выгоду. На этот раз одержали верх члены Синода. Отстраняя офицеров от участия в своем ведомстве, они дали обещание отпускать ежегодно в казну из вотчинных доходов 300,000 рублей. Конференцию собрали вновь чрез 3 месяца, но решение представителей Синода было прежнее; согласились только с предложением Сената сбирать с крестьян рублевый оброк для взноса в казну и на духовных владельцев, пополам⁸⁹⁴. Так, стесненное положение Синода заставило его дать определенную сумму на дела военной благотворительности.

Опасность чувствовалась не со стороны только дворянства, но и крестьян. Отношение светской власти к духовным владельцам отозвалось на настроении последних. Переход из ведомства Коллегии Экономии в непосредственное заведывание духовенства дал повод к злоупотреблениям со стороны управителей и служек, вследствие чего во многих местах начались волнения, особенно после 1753 года, когда заопределенные крестьяне были лишены этого звания и обязаны были нести натуральные повинности, зависящие от случайностей и произвола духовных владельцев. Сначала все волнения подавлялись военною силою, как это было при Петре Великом. Но потом стали обращать внимание и на положение населения. Крестьяне подавали свои челобитные самой государыне. С 1757 г. по 1759 г. накопилось 13 крестьянских челобитных на духовных властей в притеснении и излишних поборах и насилии военных команд. В доказательство своей правоты крестьяне указывали, что они всегда исправно платили в Коллегию Экономии и теперь просят нарядить суд на притеснителей. На такие просьбы обращено было внимание Сената. В удовлетворение челобитчиков тогда велено взыскать с виновных управителей излишне взятое правежом⁸⁹⁵. Когда в 1760 году поступили 4 челобитных на несправедливость и разорение крестьян со стороны их духовных властей с управителями и служками, то Синоду, по этому поводу, внушали из Сената, что без излишнего отягощения крестьян со стороны духовных властей подобных жалоб, вероятно, не было бы, – что челобитники, должно быть, от нестерпимых обид отважились жаловаться самой государыне. Для разбора крестьянских жалоб назначили особую комиссию из духовных и 4 светских лиц: на беспристрастие духовных судей очевидно не надеялись⁸⁹⁶.

С 1756 года Арсений, как преемник новоявленного угодника, имел большой вес при дворе. Сама императрица сносилась с ним чрез своих приближенных лиц и выражала чрез своего духовника свое удовольствие по поводу его доношений к ней об открывающихся мощах; она высказала намерение прибыть самой в Ростов на перенесение мощей. Но нерасположение к нему в Синоде не погасало, выговоры ему не прекращались; также небрежно относились и к его заявлениям, как это было ранее; сделана даже попытка взвести на него обвинение, что он своевременно не донес об обретении мощей.

Первое его доношение 1752 г. о мощах в присутствии Синода и не рассматривалось. Но теперь Арсений уже не обращал внимания на враждебное отношение к нему синодальных членов: его положение, возраст и великое дело прославления мощей, возложенное на него, ставили его выше зависти и клеветы. Он теперь избегал уже сношений с Синодом, переписку о делах, требующих спешности непосредственно с синодальным обер-прокурором, князем Козловским. Сношения его с Козловским опять стали казаться подозрительными членам Синода и на этой почве снова возникли неприятные дела. Так, в 1753 г., 24 фев., из Синода отправлено Арсению приказание собрать все сочинения и проповеди Св. Димитрия Ростовского, какие найдутся в Ростове и послать их немедленно в Петербург, скрепивши все найденное своею подписью. Но Арсений не спешил исполнять синодального приказания; когда в следующем 1759 году обер-прокурор написал ему о намерении издать в печати сочинения Святителя Димитрия, то Арсений с тем же нарочным, синодальным экзекутором Веревкиным, послал к нему все, что нашлось из творений Святителя, с извинением, что «но слабости здоровья и по частым хлопотам, истинно нет времени к таковому всего собиранию и своеручному скреплению, понеже скреплять, не смотря, нельзя, а все исправлять – нет времени и сил...» «Даруй, Боже, – пишет князю Арсений, – чтобы такие душеспасительные поучения чрез ваше старание были выпечатаны». К переписанным сочинениям св. Димитрия Арсением приложены «ради куриозитету» и мелкие тетради от времен Димитрия тех же проповедей с ручными пометками самого почившего Святителя.

Одновременно с письмом к Козловскому Арсений посылает рапорт и в Синод, что проповеди уже посланы на имя синодального обер-прокурора. Но рапорт этот на рассмотрение Синода не предложили. 28-го января 1760 г. сам Козловский представил все посланное Арсением в Синод, предлагая исправить проповеди для печати, так как есть выражения «малороссийского тогдашнего наречия, с польских сходного». Поступок Арсения синодальные члены нашли оскорбительным для себя: они усмотрели с его стороны «непокорение и крайнее презрение, противление и ослушание Духовного Регламента»⁸⁹⁷ в том, что он послал проповеди не «прямо в Синод», «яко не доверяя» ему, да и тетради ни кем не скреплены. Митрополита Ростовского за такой поступок «следовало подвергнуть суду, говорилось в синодальном постановлении, но св. Синод, по снисхождению своему, в рассуждении его старости и слабого здоровья, то оставляет; однако с тем, чтобы впредь поступать с крайнею предосторожностию и главной своей команде с принадлежащим почтением». Не забыли напомнить и грозный выговор 1743 г., с предостережением выполнить его «без упущения», то есть, за ослушание лишить сана и клобука. – Но Арсений на этот раз нашел себе защитника. 16 марта 1760 г. Козловский сделал предложение уничтожить это синодальное постановление, как несправедливое. Он нашел, что, во время его продолжительной поездки в Москву, Синод поступал вопреки законам. Если проповеди Св. Димитрия из Ростова посланы не в Синод, а лично к нему, то и он, как обер-прокурор, не чужой человек: по Духовному Регламенту он там стряпчий о делах государственных и уполномочен смотреть за правильностью и спешностью дел. Так как Ростовский митрополит, выславши ему проповеди, в тот же день донес и Синоду об отправке их, то, с его стороны, нет следа непокорства. Князь высказывает, затем, свое возмущение, что этот рапорт Арсения от 22 ноября по 8 февраля 1760 г. был «ухищрено утаен» и синодальным членам не доложен. «Явно, что то сделано из единой к его преосвященству злобы, желая тем навесть Св. Синода на него гнев». Из рапорта же ясно, что владыка ни в чем невиновен; если бы Синод знал содержание рапорта, то едва ли бы стал огорчать владыку выговором! Князь требует исследовать, кто утаил рапорт и с виновным поступить по указам. В тот же день навели справку, требуемую обер-прокурором, и глухо подтвердили, что рапорт Арсения от 17 ноября получен в Синоде лишь 8 февраля; но кто задержал его, – не выяснили⁸⁹⁸.

Выговор Арсению, однако, не отменили. Во всем этом деле ясно настойчивое желание Сеченова унизить Ростовского владыку. К застарелой неприязни присоединилось у него ещё и соперничество⁸⁹⁹.

На долю Арсения выпало столько выговоров от Синода, как никому из архиереев. Особенно тяжелы для него были первые годы архиерейства. В течение 1743 и начала 1744 года он выслушал свыше 10 внушений, касающихся церковной дисциплины, отношений его к Синоду и к светской власти. От него неоднократно требовали повиноваться Синоду, не утруждать его заявлениями, не причинять докук⁹⁰⁰ и принуждали выполнять государственные обязанности: взносить вотчинные платежи, содержать колодников, отставных военных, платить им положенное жалованье⁹⁰¹. Выговоры ему, большею частию, были за «уразительные поносительные речи», за то, что он «привносил их весьма неосмотрительно», «неучтиво», «писал уразительно со злобою», проявлял «ревность Божию не по разуму», вообще советовали в доношениях ничего «лишнего не примешивать»⁹⁰². Иногда действиям его придавали опасную для него политическую окраску⁹⁰³. В следующие годы Синод шлет ему выговоры за крутую расправу с помещиками (1744 и 1762 гг.), за кровавые взыскания⁹⁰⁴ за многолюдные отлучения от церкви, за неповиновение Синоду, за отказ в церковных средствах на школу⁹⁰⁵. В 1756 году советовали «во всякия судные места писать укорительные слова всячески удерживаться»⁹⁰⁶.

Такая масса выговоров Арсению заставляет предполагать особенное несходство взглядов его с направлением деятельности Синода.

Как в борьбе с нестроениями в епархии, так и в сношениях с учреждениями, провинциальными и столичными, у Арсения проводится одна идея церковности. Отдельных лиц, как Гойлевича, Каллиграфа, Любарского, помещиков и др., он подозревал в неуважении представителям Церкви, ревниво оберегая свои права, так и в сношениях с целыми учреждениями он проводил принцип независимости церковного управления. Часто, «не стерпевши», он круто начинает дело там, где необходимо хладнокровие и спокойствие; ослушников отлучает от Церкви, дает непрошенные советы, доносит на губернаторов, воевод, на учреждения, защищая церковные свои права от посягательств светских властей. Начало выговоров ему положено Сенатом, потребовавшим уважения к его власти; самый страшный выговор сделан по требованию из Тайной Канцелярии. Испытавши прежнее унижение Церкви, все ещё продолжал стоять за её самостоятельность, тогда как у членов Синода росла готовность содействовать правительственным видам и даже посылать требования и выговоры архиереям, по представлению светской власти.

Доношение Арсения о нетленности мощей святителя – Составления жития – Служба св. Димитрию – Изготовление раки для мощей

18-го сентября 1752 года митрополиту Арсению донесли из Экономической Канцелярии, что в приписном Яковлевском монастыре в церкви Зачатия Пресвятой Богородицы от неизвестной причины образовались на полу такие неровности, которые могут быть опасными при народном стечении. Пол, составленный из чугунных плит, опускался по направлению к юго-западному углу церкви.

Владыка приказал тогда своему эконому, игумену Геннадию, освидетельствовать повреждение.

Приступили к работе. Сдвинули с пола деревянную гробницу, стоявшую над местом погребения бывшего митрополита Ростовского, Димитрия, разобрали половые плиты и удалили толстый слой песку, земли и щебня. Под ним оказался деревянный сруб, покрытый сверху, вместо потолка, деревянными толстыми брусьями. Деревянные брусья от времени уже подгнили и, переломившись под тяжестью чугунных половых плит и массы строевого мусора, упали в сруб, где, по свидетельству монахов, стоял гроб почившего митрополита.

Немедленно донесли Арсению, что повреждение произошло от отсутствия над могилою каменного свода.

Владыка приказал удалить сгнивший сруб. Вместе с удалением сруба и мусора освобождали из-под груды обломков и гроб Святителя. Он стоял у самой стены, на нём лежало несколько обрушившихся сверху бревен. Крышка гроба частию сгнила, частию была разрушена ими, так что видны были в нём покров, шапка и одеяние почившего. Стена храма тоже начала повреждаться от рыхлой земли и сруба; на ней появились расселины, и для предотвращения опасности необходимо было приложить к ней каменный «прибуток». Когда, 21 сентября, сообщили Арсению о состоянии гроба и повреждении церковной стены, у него, прежде всего, возникло предположение о нетленности тела м. Димитрия, который известен святою жизнию и благодатною помазанностию своих писаний. Он сам, вместе с экономом, духовником и другими духовными лицами, приехал в Яковлевский монастырь и сделал освидетельствование гроба. Сгнившую крышку гроба собрали, удалили землю, свалившуюся сверху во гроб. Возглавие гроба совсем отвалилось, так что видна была желтая шелковая затвердевшая обивка его. Под желтым покровом оказалась такая же шапка на главе почившего с вышитыми образами; одеяние было полное архиерейское: саккос, омофор и пр.; на груди медный крест с шелковою тесемкою, бархатное красное одеяние и четки. Сотлели лишь листы в Евангелии и рукописные книги под возглавием, да гвозди совершенно изоржавели. Волоса русые с проседью на голове и браде все целы, лицо почернело и повреждено: глаза впалые, хряща носового нет, не доставало и верхней губы, но значительная часть лица невредима.

Чтобы удалить рыхлую землю от поврежденной стены и обстоятельнее исследовать тело почившего, по приказанию владыки, гроб подняли с возможными предосторожностями наверх, и здесь, в церкви, архимандрит Спасо-Ярославского монастыря, Варфоломей, с духовенством⁹⁰⁸ вновь осматривали его.

Когда выбрали из гроба всю землю и тщательно осмотрели, то оказалось гораздо большее. Очевидно стало, что обрушившимися бревнами поврежден лик, а все почти тело цело и нетленно. Левая рука отделилась в локтевом суставе, у правой руки отделены 4 перста. Ноги целы и крепки, как бывает, обыкновенно, и у других мощей.

Тело почившего, удивительно сохранившееся среди общего могильного тления и разрушения предметов, переложили в новый дубовый гроб в том же виде и положении, как нашли, и поставили за правым клиросом. При осмотре тела составили подробную опись его и представили Арсению. На все это было употреблено более недели времени (с 21 по 29 сент.).

Между тем повреждение каменной стены быстро исправляли. Все помещение сруба сплошь снизу до верха заложили кирпичом, и на таком прочном фундаменте, уже сверх церковного пола, сделали особую каменную гробницу для мощей. К 8 октября работу окончили, а на другой день, сам митрополит с тем же архимандритом и с духовенством прибыли и приступили к проверке описи. После этого совершена была панихида над телом святителя. По окончании её, гроб взяли от правого клироса и поместили в устроенную каменную гробницу в том же юго-западном углу храма.

Как дубовый гроб, так и каменную гробницу сверху накрыли крышками: верхнюю сам митрополит запер, запечатал своею архиерейскою печатью и ключи отдал для хранения эконому Геннадию.

10-го октября послано было в Св. Синод доношение об обретении нетленного тела святителя; здесь оно уже названо мощами. Доношение отправили с домовым конюхом архиерейским, Иваном Федоровым, который в Москве передал его стряпчему, Петру Хухореву, для отправления почтою в Петербург.

Ответа из Синода в Ростов никакого не последовало. По традициям православия, хранителем которых состоял, со времени Петра Великого, Св. Синод, нетленность тела, сама по себе, не могла быть доказательством прославления почившего. При том, во весь синодальный период это был первый случай обретения мощей. В Духовном Регламенте не нашлось наставлений, соответствующих чувствам благоговейного удивления и развитию веры. Там, по поводу открытия мощей, Синоду предписывалось, прежде всего, осторожность и охлаждение доверия к ним: «О мощах святых, где какия явятся быть сумнительные, разыскивать; много бо о сем наплутано»; «аще где проявится нетленное тело или пройдет в слух видение чие или чудотворение, коллегиум должен испытывать тоя истины, призвав к допросу свидетелей»⁹⁰⁹.

Так как останки святителя извлечены уже Арсением из земли и приняты им надлежащие меры к охранению их, то Синод не высказал ни одобрения, ни порицания. О скромном при жизни покойном митрополите Димитрии не сохранилось рассказов о тех событиях, где, при незначительности их, проявилось величие его души, – веры и смирения. Творения же его, так любимые теперь в народе, почти все лежали тогда в разбросанных повсюду рукописях. Синод отнесся к распоряжениям Ростовского митрополита с заметным равнодушием. Мог он быть недоволен и торопливой распорядительностью его. Теперь начинал там входить в силу Димитрий Сеченов. Дело не двигалось целых четыре года. О невнимании членов Синода к Арсению все знали. Амвросий Зертис-Каменский считает положение Арсения «искушением». Прославлению памяти угодника Божия Церковию способствовала сила народного религиозного чувства и участие императрицы Елизаветы Петровны.

Почти тотчас по открытии мощей прошел слух об исцелениях от них. Слух этот рос и распространялся. Митрополит Арсений, ещё будучи в Чернигове, более двадцати лет тому назад, слышал о них⁹¹⁰. И в Петербурге не могли не знать их.

В 1753 году (июне) приехал в Ростов Московский архиепископ Платон (Малиновский), член Св. Синода. Посетивши гробницу св. Димитрия, он стал говорить о слухах, будто бы здесь многие получают исцеление от лихорадки, и спрашивал, – записываются ли такие чудеса? Арсений подтвердил, что исцеления бывают, но сознался, что записи их нет. С этого времени им дано было приказание эконому Иоакиму завести особую тетрадь и предлагать самим исцеленным, чтобы они записывали свое исцеление от мощей⁹¹¹.

Открытие нетленных останков всего раньше и благотворнее отразилось в духовной жизни народных масс. Слухи о новых мощах шли неразрывно с уверенностию о чудотворной целебности их. Думы и мечты несчастных и больных почили на них. За рождались видения. Многие больные видели святителя во сне, будто он благословлял их, обнимал, или приказывал им идти к своему гробу. С усилением таких рассказов возрастал и наплыв богомольцев в Ростов. У гроба шли панихиды о почившем святителе. Многие тут же исцелялись, а некоторые получали облегчение болезни ещё дома, по одной вере в святителя, иногда от 20-летних застарелых болезней. Особенно поразительны были исцеления от ломоты и расслабления, немых и глухих, сумасшествия и эпилепсии. «Не смею сказать, не могу умолчать, – сознается один из таких исцеленных, – какое великое чудо показал надо мною Святитель». Больной 22 года страдал от каменной болезни, словно от казни какой; в декабре 1752 года он получил из Москвы копию с сказания об обретении мощей; тогда «взмолился» он Святителю и получил совершенное облегчение⁹¹².

Целебная помощь от мощей подавалась и бедным, и знатным, не только христианам, но и иноверным. Персияне и татары одинаково испрашивали ее. Так получил исцеление от своей болезни один магометанин, который был к тому же и муллою у татар. Поэтому, у гроба можно было видеть людей из самых дальних местностей, окраин России и далекой Сибири, Верхотурья, Тобольска и проч. Записывали свои чудеса далеко не все исцеленные: таких записей сохранилось с 1753 по 1862 год по 20–38 в год. Среди них были крепостные, знатные господа которых жили в Петербурге (напр. крестьяне гр. Татищева, Адама Олсуфьева и др.), так что слухи о чудесах в Ростове дошли и до императрицы Елизаветы Петровны. Духовник её, протоиерей Ф. Я. Дубянский, 1756 г. 25 сентября, письменно передал митрополиту Ростовскому, что государыня желает знать от него, – подтверждаются ли слухи о чудесах и исцелениях. Митрополит послал Дубянскому записку о некоторых явных чудесных исцелениях от мощей св. Димитрия.

Записку эту читала сама императрица и осталась «весьма довольна» присылкою её. Здесь описано было два случая исцелений: княгини Вяземской в 1754 году и вдовы Марковой в 1753 году, получивших у мощей полное облегчение от лихорадки.

Вслед за тем из Кабинета государыни поступил, 20 ноября того года, запрос Синоду о мощах в Ростове – ответить «по присяжной своей должности», почему нет от него до сего времени извещения к государыне о совершающихся там чудесах, знает ли он, наконец, о слухах, распространенных повсюду? Синоду предписывалось послать указ митрополиту Ростовскому, чтобы он немедленно рапортовал, когда погребен почивший Святитель и кем совершено погребение?

Синод оправдывался пред Кабинетом тем, что от Арсения не получено им никаких извещений о чудесных исцелениях, кроме доношения 1752 года об обретении мощей, и, поэтому, доложить государыне было не о чем. К Арсению послали из Синода строгий запрос; почему он не сообщает о чудесах, если есть они в его епархии, в Синод, так как теперь и доносить государыне из Синода было, поэтому, не о чем? Где теперь находятся мощи? Были ли от них чудесные исцеления? Подвергнуты ли таковые освидетельствованию и что оказалось по проверке? Есть ли запись исцелений и почему ранее своевременно не донесено о всем этом в Синод?

Арсений на такой указ сообщает Синоду, 29 ноября, что тело преосвященного погребено было 1709 года октября⁹¹³ в земле, а в 1752 году, по обнаружении нетленности его, оно поднято из земли и находится в церкви. После открытия были чудесные исцеления при гробе, но он не представлял о них в Синод потому, «что исперва о том рассмотрения не имел; аж, когда в 1753 году, в июне месяце, покойный архиепископ Платон Московский в Ростов ко мне приезжал и, посещая гроб преосвященного Димитрия, мне объявил, что слышал от многих получающих исцеления от лихорадки, тогда и я после того взял себе в рассуждение, что надлежит о том рассмотрение и наблюдение иметь. Того ради приказал тогдашнему эконому, дабы он имел о том рачение и сделана потом тетрадь, в которой бы записывали они сами свое исцеление, аще могут... Однако, скоро не мог рапортовать о некоторых знатных чудесах «ово за суетами моими и болезнями, ово рассуждая, что таковое дело долгого ещё требует рассуждения»; сообщил о них лишь государыне чрез её духовника. Однако, уже и то одно надо признавать за чудо, что тело Святителя, «в продолжение 43 лет лежащее, не истлело и облачение в прах и пепел не обратилося, и такового чуда за чудо не признавать опасность есть моей совести, дабы не богословствовать и крайнее мне ума изнеможение, каковым образом противо раскольников и атеистов ответствовать».

К своему доношению в Синод Арсений приложил тетрадку, в которой значилось 22 чудесные исцеления. Сведения о них и легли в основание дела прославления памяти Чудотворца⁹¹⁴.

Пока Синод начинал формально дело о ростовских событиях, взволновавших народ, сама императрица желала слышать об этом от митрополита Арсения, к которому она привыкла питать доверие. По-видимому, она всегда помнила первые дни вступления своего на престол, когда она нуждалась в советах Арсения по управлению делами Церкви.

Когда из Петербурга отправлялась в Ростов на поклонение недавно открытым мощам княгиня Наталья Григорьевна Белосельская, то императрица поручила ей передать Арсению свое приказание, чтобы он сообщил ей, по совести, обо всем, касающемся мощей. Арсений написал ей об этом с присущей ему подкупающей искренностию: «я, что духовнику, по повелению вашему монаршему, представлял я и доносил, самою моею сущею совестию архиерейскою и христианскою; тако и ныне представляю и умирать в том готов», что чудеса, совершающиеся при гробе Святителя, явны и поразительны; надлежит, пишет он, 14-го декабря, благодарить Бога за то, что Он проявил в нынешнее царствование такое Свое призрение на Свою Церковь, на посрамление всех её врагов и хулителей. В заключение письма Арсений уведомляет, что после известия его о мощах в Синод чрез курьера ничего нового пока не было, а что будет, он не оставит государыню без известий; теперь же ссылается на свои доношения в Синод 1752–1756 г., как об обретении мощей, так и о чудесах, от них происходящих.

Так императрица возбудила внимание Св. Синода к ростовским событиям; она же ободрила своим доверием и митрополита Ростовского. Дело прославления памяти св. Димитрия быстро двигалось.

Руководясь примером открытия Ахтырской чудотворной иконы Божией Матери в 1744 году, когда для исследования чудес назначили особую Комиссию, и ныне, 13 декабря, в Синоде составили такую же Комиссию из духовных лиц, чтобы осмотреть тело преосвященного Димитрия и исследовать, как нетленность его, так и действительность чудесных исцелений от него. Свое мнение обо всем этом Комиссия должна была представить в Синод. В составе Комиссии были: сам Ростовский митрополит, Сильвестр (Главатский) митрополит Суздальский и Гавриил (Краснопольский) архимандрит Симонова монастыря, заседавший в Московской Синодальной Конторе.

9-го января (1757 г.) м. Сильвестр прибыл первым в Ростов. К архимандриту Гавриилу Арсений послал нарочного с известием о прибытии Суздальского митрополита и о том, что келии и для него, архимандрита, давно приготовлены.

К 15 января приехал Симоновский архимандрит и было приступлено к осмотру гроба и тела св. Димитрия. Гроб нашли дряблым, и, как доносил Арсений в Синод, без верхней доски, одежды на Святителе – обесцветшие, глава почти отделена от выи, «лицо землею взято», имеются не одни кости почившего, но отчасти и тело на них. При заметной осторожности Комиссии, она почти повторила доношение Арсения 1752 года в Синод.

Затем, Комиссия начала следствие о чудесных явлениях при гробе.

Исцеленные скоро отыскались; некоторые из них сами являлись в Комиссию. Из всех указанных в тетради Арсением исцеленных Комиссия допрашивала только местных и близко живущих, а из отдаленных городов положено было не вызывать. При допросе внушали свидетелям показывать по совести под страхом за неправильность показаний подвергнуться штрафованию и наказанию, по святым правилам и законам гражданским. Все исцеленные, подтверждая целебную помощь себе от мощей св. Димитрия, подробно рассказывали об этом. Нашлись и свидетели их прежних болезней, часто застарелых и неизлечимых. У членов испытательной Комиссии не могло оставаться и сомнения в целебности останков Святителя, когда на глазах их самих произошли случаи внезапных исцелений при гробе его. – Ввиду такой очевидности, они высказали пред Синодом такое свое мнение, что хотя у тела Святителя и не все кости покрыты плотию, но ради проявлений неложных чудес от них, надо его считать достойным почитания за святые мощи, и самого Святителя Димитрия за угодника Божия, Богом прославляемого.

28 января следователи уехали из Ростова, поручивши Арсению окончить допросы тех свидетелей и исцеленных, которые не были разысканы ими, как, напр., княгиня Вяземская, отлучившаяся в Москву. Вскоре и те были допрошены и подтвердили исцеления.

Закончив следственное дело, Арсений послал его в Петербург с случайно ехавшим туда из отпуска, архимандритом Новоторжского Борисоглебского монастыря, Адрианом. Тот принял на себя лестное поручение передать в Синод такое важное дело, но, вместе с тем, желал использовать весь свой отпуск до 1 марта, и дело целый месяц лежало у него.

В Синоде долго ждали и, наконец, послали всем следователям запрос, где находятся документы по следственному делу? Только в начале марта они появились в Синоде. – 10 марта Синод сделал такое определение: в виду доказанной нетленности тела Святителя Димитрия и происходящих от него многих чудесных исцелений, просить государыню, чтобы огласить таковое за совершенные святые мощи и переложить в новую раку, а преосвященному Димитрию – совершать память, как угоднику Божию, 21 сентября, в день открытия его мощей, служить пред мощами его всенощное бдение, молебны, а также составить и службу.

Государыне представили экстракт из записи чудесных исцелений, при чем, о многих из них было умолчано, именно, о тех, – где Святитель внял человеческому горю, выразившемуся в наиболее тяжкой форме: например, о кликушах или беснующихся. Таким образом, упомянуто было о нескольких случаях исцелений слепых, бесноватых и горячечных.

В день св. Пасхи, 1 апреля, после обедни, Синод, в полном своем составе, приносил поздравление свое государыне во дворце и поднес ей свой доклад о прославлении памяти угодника. Доклад был ею утвержден, но относительно переложения мощей в новую гробницу она приказала ждать особого указа. У государыни, всегда благоговейно настроенной, теперь возникло особенное желание быть самой в Ростове при торжестве перенесения мощей. 9-го апреля послан был указ об этом во все епархии. 15 апреля он получен в Ростове. Его читали в Ростовском соборе при народном стечении и отправили тут же молебен. Указ читан при народном стечении и в Яковлевском монастыре.

Ввиду важности предстоящего торжества Синодом предприняты меры к составлению службы, жития св. Димитрия и объявления в народе о прославлении его памяти. Но дело шло не гладко.

О скромном при жизни Святителе Димитрии Ростовском сведений сохранилось мало. Амвросию Зертис-Каменскому, члену Св. Синода и епископу Переславскому, удалось отыскать речь св. Димитрия при вступлении его на Ростовскую паству, духовное завещание и несколько строк его жизнеописания. При такой недостаточности письменного материала для составления его жития, сделали из Синода запрос в Ростовскую Духовную Консисторию, не находится ли там каких-нибудь известий о бывшем местном митрополите. Но и в Ростове ничего не отыскалось.

Однако, из наличного материала наскоро составили житие св. Димитрия в следующем виде. О прошлом его сказано только, что он – сын простого казака, Саввы Тупталенка: проходил разные монашеские послушания; будучи назначен митрополитом в Сибирь, он не видел её. Перечислены, затем, его труды в Ростове и целиком выписано его духовное завещание. За то подробно описано обретение его мощей так, как его описал митрополит Арсений в доношении своем в Синод 1752 года. Из жизни св. Димитрия нет ни одного рассказа о событиях, в которых выразилось величие духа Святителя: о смирении и любви к бедным.

Ввиду такой недостаточности сведений о Святителе и необходимости в церковной службе ему, Синод поручил ещё в указе 9-го апреля 1757 г. митрополиту Арсению составить службу, «купно с житием», а на себя взял принять меры к извещению народа о прославлении памяти новоявленного Чудотворца. В былые времена патриаршества и ранее той поры, как только от мощей являлись чудесные знамения, владыка или настоятель обители сам давал распоряжение немедленно «звонити по всему граду», «во вся колоколы»⁹¹⁵. В той же Ростовской епархии, как только начали совершаться чудеса от мощей князя Феодора и чад его, Давида и Константина, в 1463 году, игумен Спасского Ярославского монастыря, где лежали мощи, и священники, и Ярославский князь «начали звонити и проповедати всюду дивные их чудеса». Теперь времена наставали иные. Синод, приспособляясь к петровским порядкам, просил Сенат объявить во всенародное известие распоряжение императрицы о прославлении памяти новоявленного угодника Божия. Сенат, однако, усомнился в удобности применения его услуг в данном деле. Он сообщил Синоду, что его известия в народе обычно делаются на ярмарках и людных площадях с криками и барабанным боем, каковой способ объявлений едва ли приличен памяти святого человека.

Между тем Ростов оживлялся. Дивные останки Святителя источали благодатную силу исцелений, которая струилась на болящих и привлекала новые и новые толпы богомольцев. На уровне такого народного движения необходимо было стоять человеку энергичному, могущему зорко следить и справляться со всеми делами хозяйственного, церковного и административного порядка. Таким распорядителем стоял митрополит Арсений. Богомольцев съезжалось отовсюду очень много. При многолюдстве неизбежны были и беспорядки. Проезжая, знать из больших городов обижала население. Когда это стало известно Арсению, то он потребовал из Сената высочайшее повеление, чтобы едущие в Ростов богомольцы при проезде никаких обид обывателям не чинили, съестных припасов, подвод и прочего с них безденежно не брали, потому что от этого, как ямщики, так и крестьяне приходят в раззорение.

У самых мощей Арсений приставил для наблюдения за порядком архимандрита Илариона. Богомольцы требовали вскрывать раку св. мощей на целый день. Если этого не делалось, то они роптали и гневались. Арсений распорядился, чтобы ее открывали в определенное время, как в Киеве, именно, с утра до полдня. Богомольцам он советовал целовать мощи, совершенно воздерживаясь во весь день от пищи и пития. Заслуга Арсения в это время состояла в том, что он имел смелость отстранять неуместное применение формальных правил к живому церковному делу.

Вскоре по объявлении празднования памяти св. Димитрия (25 апр. 1757 г.) в Синоде получено было извещение о новом поразительном чуде исцеления майора Прончищева от каменной болезни, а равно и о других чудесах.

Синод проявил на этот раз поспешную распорядительность: он сразу посылает (4 и 9 июня) 2 предписания Арсению, чтобы он проверял чудеса, внесенные в тетради, и доносил не о всех чудесах, а только об удостоверенных особым следствием.

Поглощенный заботами о приготовлениях ко дню прославления мощей, владыка Ростовский не согласился на новое послушание, указывая на неприменимость правил Духовного Регламента к развивающимся ростовским событиям. Он отвечает Синоду, что не достанет и сил расследовать непрерывающийся ряд чудес и что у него нет на все то ни времени свободного, ни здоровья; игумену Яковлевского монастыря поручено следить за чудесными исцелениями, и он вполне полагается на него. Далее Арсений высказывает, что производство новых следствий и для народа тягостно. Если всех исцеленных станем забирать в Консисторию, то тем самым дадим повод к сомнению в подлинности чудес, а взятым в Консисторию исцеленным и свидетелям исцелений, будет тягость и непосильные убытки от проживания нескольких лишних дней, так как теперь в Ростове, по случаю небывалого народного стечения, все вздорожало: харч, сено, овес и проч. Иные же исцеленные, видя такое изнурение попавшимся в Консисторию, спеша домой, объявлять о своих исцелениях не станут, чтобы им не попасть под следствие. Поэтому, недовольно ли и тех чудес, о которых засвидетельствовано уже в 1757 году и за которые Синод признал Святителя за дивного Чудотворца? Нет никакой нужды производить дознание для богомольцев: «могий вместити, да вместит [Мф.5:20]., то есть желающий веровать, пусть верует». Когда же, наконец, бывало у нас, чтобы, после совершившегося прославления чудес, были новые следствия о них? Ныне довольно и того, чтобы новые чудеса записывать и представлять в Синод, по указу его, по третям года.

Вследствие такого энергичного представления, Синод, 8-го августа (1757 г.), согласился, чтобы новых следствий о происходящих чудесах не назначать, а Арсению облегчить дело, позволивши сообщать о них не за треть года, а за целый год.

С этого времени в Синод поступают ежегодные тетради о чудесах, которых было от 30 до 38 ежегодно. Самое большое число чудесных исцелений (38)⁹¹⁶ значится за 1762 год, когда игуменом Яковлевского монастыря сделан был иеросхимонах Лука. Запись прекращена 1762 года, когда на престол вступила императрица Екатерина II, которая не особенная была почитательница чудес⁹¹⁷.

При такой массе занятий на Арсения возложено было ещё дело составления службы новоявленному Чудотворцу, «купно с его житием». Понятно, поэтому, почему Арсений занялся сочинением одного жития; написавши один тропарь, он составление службы возложил на архимандрита Толгского монастыря, Вонифатия Борецкого, отличавшегося проповедничеством ещё на службе при Московской академии. Вонифатий летом 1757 года написал две службы; но ни одна из них не удовлетворила владыку.

Когда приехал вскоре в Ростов Переславский епископ, Амвросий Зертис-Каменский, то Арсений стал сетовать на свою неудачу. Амвросий имел дружеские отношения с Арсением. Обоих связывали воспоминания по Львовской академии, где они учились; Амвросий был переводчиком с еврейского языка на русский псалмов, на которые Арсений составлял теперь толкования; перевел с греческого языка на русский послания Игнатия Богоносца, творения Кирилла Иерусалимского, Иоанна Дамаскина и Грациевых рассуждений против атеистов и натуралистов. С Амвросием, как со знатоком церковных книг, Арсений говорил о недостатках составленных Вонифатием служб, не зная, на что решиться: их ли исправить, или вновь составлять, тем более что за болезнями своими и приняться за дело не может. Тогда Амвросий сам вызвался составить новую службу. Этим он успокоил Арсения, но ненадолго. Приближалось 21 сентября, а новой службы Переславский епископ к нему не посылал. Арсений торопил его; просил составить пока не всю, а седальны да на хвалитех стихиры; канон, по его мнению, можно бы оставить ранее сочиненный. Но и этого во время не мог сделать Амвросий. Служба к сроку не была написана; не было составлено и житие.

21 сентября 1757 года правили торжественную службу в Ростове по общей минеи. Также праздновалось прославление св. Димитрия по всей России.

В октябре месяце Амвросий извиняется пред Арсением, что не окончил ещё службу Святителю и посылает часть своего труда на его усмотрение, а в конце ноября посылает ему сразу две. При этом, он посоветовал Арсению послать в Синод службу, им составленную, и две прежние, в доказательство, как много труда и стараний потрачено на них, и во избежание нареканий в медлительности такого дела, в окончании которого заинтересована сама императрица. Никто, разумеется, не будет сомневаться, что и при дворе, и в Св. Синоде почувствовали бы уважение к усилиям составителей, если бы судили по количеству трудов, тем более что Амвросием сочинены были, сверх того, ещё три канона. Но в Синоде стали не взвешивать, а оценивать написанное и нашли службу Амвросия не удовлетворительною для помещения на ряду с освященными службами минеи. «Служба хотя и изрядна, но понеже высоко и вся почти аллегорически сочинена и тако простому народу – внятна и вразумительна быть не может». Так как Арсений не скрывал, что не он составлял службу, а трудился за него Переславский епископ, то Амвросию предложили сочинить службу новую, более понятную для народа.

Обиженный автор не пожелал подвергнуться неприятностям нового выговора и отказался сочинять «четвертую» службу, написав резкое письмо в Синод. Сообщая об этом в Ростов к Арсению, он пишет: «может быть, и ответ мой кем либо отцам нашим святым (т. е. членам Синода) не покажется, да что ж делать, когда я иначе писать не могу? Ваше преосвященство какого мнения об оном будете, о том рассмотря, прошу мене уведомить»⁹¹⁸.

10 апреля 1758 года от Арсения требовали в Синод остальные две службы с указанием их составителей. Но и Вонифатиевы службы, по усмотрению Синода, для напечатания их не были годны.

Впрочем, неудачи и медленность в составлении службы св. Димитрию зависели не от недостатка способности авторов или усердия их, но от иных причин. Во-первых, воображение всех сосредоточилось на чудесных останках. Самая близость небывалых событий мешала окидывать взором минувшие события земной жизни угодника. Песнопения в составленных теперь службах полны, поэтому, мыслей о гробе, суете нашей жизни и тленности мира. Хотя таковые думы свойственны всему XVIII веку, но в Синоде отметили узкость подобного взгляда песнопевцев на радостное христианское событие, как на победу над тлением. Во-вторых, вместо того, чтобы выразить в песнопениях могучее народное религиозное чувство, которое собственно и было двигателем настоящих событий и которое одно могло дать жизнь самым песнопениям, – составители служб не без натяжки связывали память Святителя с событиями при дворе; указали, что кончина его совпала с днем рождения императрицы, а открытие мощей с разрешением от неплодства вел. княгини и рождением вел. кн. Павла Петровича. Амвросий, кстати, хотел в службе Святителю опровергнуть и предику архимандрита Владимира Каллиграфа, сказанную незадолго пред этим временем в Москве. – В третьих, мешали простоте службы Амвросия отдаленные сравнения Святителя с ветхозаветными праведниками и гиперболические выражения в роде таких: «вселился еси в Киев паки у пещер от онудуже бисер житий с писанми твоими ископал его нам», или «днесь глас вопиющего сына Громова на тебе сбысться Димитрие» (в Синоде заменили: «днесь свидетельство сына Громова»), или же «пагубное брадоверие с суетным двоеперстием обличив, вся толки раскольническия посрамил еси» (в Синоде исправлено так: «раскольническое мудрование посрамил еси»). В Синоде, при поправке этой службы, уничтожили выражения: «похотствую аки конь», «валяюся, аки свиниа», и обратили внимание на резкость выражений, раскольники названы у него «козлищами благочестия», «фарисеями, седящими на Моисеевом седалище».

Но всего более отразилась недостатками в службах – это скудость сведений о жизни св. Димитрия. Не зная событий земной жизни его, конечно, нельзя было сделать из них и назидательного применения для молящегося. Составителям приходилось искусственно восполнять это. Народу он казался – «не от мира сего». Вот почему особенно горячо чувствовалась необходимость в подробном житии Святителя.

Арсений стал усиленно собирать всевозможные сведения для составления жития.

Из Св. Синода он получил, найденные Переславским епископом, материалы: слово Димитрия на паству, духовное завещание его и краткую биографию. Помимо этого, тщательно собраны все местные рассказы из его времени. Наконец, собирались, по возможности, сведения и из других мест. Так Арсений обращается 28 февраля 1758 года с просьбой к епископу Гедеону в Смоленск, сообщить, что можно, о Димитрии: где он родился, от каких родителей и чина, где учился и до каких дошел наук, где принял монашество, в каких был послушаниях и начальствах и в каких местах, откуда и каким случаем оказался в Великороссии и произведен во архиерейский сан? Какие были у него труды и заслуги Св. Церкви? Гедеон кратко отвечал, что он ничего о жизни угодника не знает⁹¹⁹. Поэтому Арсений пользовался при составлении жизнеописания тем, что у него было под руками: устными преданиями из его жизни, а также обильными выписками из «Апологии» Феофана Прокоповича и предисловий из четьи-минеи. 25-го июня 1758 года житие Димитрия было написано и представляло следующее:

Св. Димитрий родился в Киеве, где отец его Савва, Тупталенко, был сотником, и назван при рождении Даниилом. В 18-ти летнем возрасте он решил уже принять иночество и подражать св. Венедикту Нурсийскому⁹²⁰. В таком настроении он не нашел себе покоя в школе и вышел оттуда «ненаучен мудрец и разумный невежда». Постригшись в Киевском Кирилловском монастыре, он проводил жизнь аскетическую, и главным занятием его было изучение Слова Божия. Он здесь был проповедником Слова Божия. С любовию занимался этим не только в Киеве, но и за рубежом, в Слуцке. По сказанию слуцких жителей, ему покровительствовал здесь устроитель Братского Преображенского монастыря, Иван Скочкевич. Из Слуцка он опять прибыл в Киев. Отсюда его назначали на игуменство в некоторые монастыри (Киево-Кирилльский, Петропавловский, Глуховский, Спасский, Максаковский, Батуринский). Он имел глубокое уважение к Адаму Зерникову, борцу против католических заблуждений и притязаний, и книгу его (рукописную) приобрел себе. Когда он поселился в Киево-Печерской лавре, то архиепископ Варлаам поручил ему написать жития святых. Димитрий весь предался этому благочестивому труду и написал три книги. Книги имели большой успех. Московский патриарх Адриан послал ему в поощрение свою похвальную грамоту за труды. Из Киево-Печерской лавры его назначили игуменом в Елецкий Черниговский монастырь и, наконец, архимандритом Новгород-Северского монастыря. Отсюда его возвели в сан митрополита Тобольского и Сибирского. После своей хиротонии в Москве Димитрий заболел. Его посетил в болезни сам император Петр Великий. Св. Димитрий открылся государю, что болезнь у него началась с печали: отправляют его, против желания, в далекую, несносную и вредную для здоровья страну, а у него единственное желание – окончить составление своей четьи-минеи. Тогда государь внял его св. желанию и перевел в Ростов. Здесь он появился пред паствою с задушевным пастырским словом. Занявшись любимым своим трудом составления четьи-минеи, он окончил ее в три года. Всего на пастве он был почти 8 лет. Помимо «Житий святых», он сочинил книгу «Розыск», где впервые изобличил тайные беззакония и заблуждения раскольников. Будучи ещё в Малороссии, он сочинил «Алфавит Духовный»⁹²¹, «Руно орошенное», «Апологию» и много других поучений, которые трудно и собрать. – Очевидцы жизни св. Димитрия передают, что ещё при своей жизни исцелил бесноватую женщину.

Пред своею кончиною он ждал в Ростов царицу Прасковью Феодоровну, которая желала поклониться чудотворной Толгской иконе Божией Матери. Чтобы не затруднять царицу дальним путешествием в Толгский монастырь, икону несли оттуда в Ростов. «Вот идут сюда две царицы, говорил Димитрий: Царица Небесная и царица земная, токмо я уже видеть здесь не сподоблюся».

Сам будучи высокообразованным, св. Димитрий с любовию занимался образованием и своей паствы. Для детей им устроены три школы на 200 учеников и поставлены в них три учителя. Ученье школьника продолжалось 5 лет. Семинаристов он нередко учил сам, зазывал их к себе в свое любимое село Демьяны, проводил с ними время, занимал их истолкованием Евангелия.

Нередко посещал он и сельские церкви, искореняя здесь «глушь и невежество».

Димитрия уважали и посещали царские персоны. Он зазывал к себе нищих, оделяя их пищею и одеждою; милосердный святитель нередко скупал бедных людей с правежа, где их били за неуплату долгов.

Особенную дружбу он имел с митрополитом Стефаном Яворским. Они дали взаимное друг другу обещание, что кто из них переживет другого, тот обязан будет совершить погребение почившего друга. В болезни своей пред кончиною, преодолевая свою слабость, он ездил с духовным наставлением к своим пасомым.

28 октября 1709 года он в последний раз призвал к себе певчих и слушал пение любимых им псалмов. После этого, отпустивши всех, он оставил у себя одного из них и начал рассказывать, как он жил; затем, помолившись, сказал: «вот и вы так живите и молитесь», при чем низко поклонился ему. Певчий, направлявшийся уже к выходу, смутился и недоумевал по поводу такого трогательного обращения с ним Святителя. Димитрий снова поклонился ему, и певчий, заплакав, вышел. На другое утро нашли Димитрия уже скончавшимся.

Уведомленный о смерти Святителя, митрополит Стефан прибыл в Ростов почти чрез месяц (25-го ноября). Он много плакал над гробом, но не исполнил ни завещания друга, ни прямого распоряжения из Монастырского Приказа – могилу Святителя выкласть камнем; над гробом его сделали деревянный обруб.

Составленное таким образом житие, митрополит Арсений послал к Дубянскому для известия императрице и другой экземпляр – в Синод.

Напечатание «жития» затянулось. Более насущною потребностию оказалось иметь церковную службу новому Чудотворцу. Несмотря на отмеченные недостатки, служба, составленная Амвросием, стала печататься. Спрос на нее был так велик, что в продолжение одного года оттиснуто 4 стереотипных издания⁹²², и одно дополнительное 1763 г. Вскоре появился акафист новоявленному Чудотворцу⁹²³.

Между тем в народе не знали ещё сведений из жизни угодника, несмотря на понятное желание иметь что-нибудь подобное. В ответ на эту потребность народную стали появляться списки чудесных исцелений при мощах его⁹²⁴. Они жадно раскупались и распространялись. Равным образом, откуда-то появились и образки Чудотворца с изображением его чудес. Несмотря на то, что они были неискусного письма, их успешно продавали в Москве на Спасском мосту, в Петербурге и других местах. Когда узнали в Синоде о таких списках и изображениях, – могущих произвести соблазн в народе и среди иностранцев, – то велено было их отбирать от продавцов и покупателей. Распространились слухи, что все это раздавали в Ростове какие-то монахи. В Синоде возникло опасение, чтобы в тетрадках не вкрались «раскольническия выдумки». Митрополиту Ростовскому сделали запрос и приказание расследовать, «с чьего позволения, кем и давно ли раздаются» богомольцам такие тетради. Ему приказали запретить раздачу всяких записей о чудесах без апробации Св. Синода. Арсений отвечал, что у гроба св. Димитрия ничего не раздается богомольцам. Такие тетради, по его мнению, писаны самими очевидцами чудес, но могли быть списаны с его тетрадей, представляемых в Синод, и, потому, дознание о них надо производить не в Ростове, а в Св. Синоде. Впрочем, и запрещать такие списки нет надобности, чтобы не подать раскольникам повода «измышлять хулы на Чудотворца», писал Арсений к обер-прокурору, князю Козловскому⁹²⁵.

Ясно, однако, было, что для народа надо что-нибудь сделать в этом отношении. Меры против такого неуместного народного усердия приняла сама императрица; она озаботилась приобрести верное изображение Святителя Димитрия. От мощей не было возможности заимствовать лик Святителя, потому что характерные черты лица Угодника исчезли. Но государыня узнала, что у архиепископа Арсения, бывшего Переславского, хранится портрет св. Димитрия от того возраста, когда последний был ещё архимандритом. По справке в Синоде оказалось, что владелец портрета проживает на покое в Новгород-Северском Спас-Преображенском монастыре. Государыня послала архиерею письмо 5-го августа 1757 года, чтобы он немедленно послал портрет к ней. Посланный туда курьер Языков причинил царице немало томительного беспокойства. На обратном пути он заболел в Москве и, вместо портрета, доставил в Петербург почтою один только рапорт архиерея к императрице, где о портрете не упоминалось. Сам же писал в Кабинет о вещах, совершенно посторонних⁹²⁶. Кабинет-секретарь, Ив. Ант. Черкасов, заведовавший отправлением Языкова, теперь, 2-го сентября, шлет ему грозный выговор. «Зачем ты, быв послан, отправлено ли тобою или нет, о том ты в рапорте своем ничего не пишешь и для чего здесь ты не малую конфузию наделал? О том тебе прислать ответ почтою; а оное изображение, ежели при тебе, то отправь сюда с нарочным, а для чего по сие время не отправил, о том ответствовать, и, как скоро выздоровеешь, то и самому ехать в Петербург немедленно». В Ямскую канцелярию 12-го сентября присланы приказания принять меры к скорой пересылке «нужнейшей посылки».

Беспокойство улеглось только тогда, когда получено в Петербурге письмо архиерея о том, что портрет ещё до прибытия курьера, 15-го июля, послан в Петербург на имя духовника государыни⁹²⁷. В сентябре изображение Святителя было уже в руках её. Написание иконы с него поручили лучшему художнику, Ратори. Осенью 1757 г. Арсений просил Дубянского послать к нему в Ростов список с этой иконы или несколько их. Дубянский, 1 декабря 1757 г., послал ему поясное изображение Димитрия и обещает подрядить мастера списать образ Святителя во весь рост: чрез полгода посылает этот образ к нему с епископом Варфоломеем Вятским.

Переложение мощей в новую гробницу привелось отложить на несколько времени, потому что императрица пожелала сделать ко дню такого торжества богатую серебряную раку⁹²⁸. Высочайшим рескриптом, 7 декабря 1757 г., сооружение её возложено на генерал-фельдцейхмейстера, сенатора, графа Петра Ивановича Шувалова, которому вменялось в обязанность употребить на столь важное дело все «искусство и отличное трудолюбие» свое, чтобы богатое изящество раки выражало чувства царицы. Ближайшим руководителем работ назначен статский советник монетной канцелярии, главный судья, Ив. Андр. Шлятер. Граф сам выбирал мастеровых и работников, штаб и обер-офицеров и приказных, по своему усмотрению. В Ростове вскоре узнали о приготовляемом щедром даре государыни. 17 декабря (1757 г.) с кабинет-курьером послано было письмо графа к митрополиту, чтобы он позволил, в своем присутствии, гезелю А. Кокоринову снять меру гроба, в котором почивают мощи, а также план и профиль, необходимые для изготовления серебряной гробницы. Все это было быстро исполнено, и 20-го декабря Кокоринов уже вернулся с планами в Петербург.

Для работ были отведены особые палаты в крепости. Сначала изготовили модель под наблюдением капитана Лукошкова и поручика Рагозина, а потом отливали уже отдельные части раки. Для приготовления модели вызвали с фарфоровых заводов скульптора Вистериния и резчиков, которые на время порученных им работ поселились в крепости.

Главных наблюдателей за работами 9-го января вызвали к графу. Там им «со строгостию» было внушено, чтобы исполняли поручение с наивозможной тщательностию. Поэтому, ими употреблены были всевозможные меры для ускорения и улучшения работы. Не стесняясь, именем графа, требовали надобных людей, а также материалы и инструменты из других учреждений: 11-го марта потребовался чеканщик, – его стребовали с Петергофской шлифовальной мельницы, инструменты брали с порцеллионной фабрики, деньги неограниченно отпускались из монетного двора, а серебро с Колыванских заводов. Фигуры отливали на Сестрорецких заводах; надпись на раку – писали в академии.

К 17 августа 1758 г. раку изготовили, мастеров и работников уволили на место прежней их службы, а военным исходатайствовали чины и жалованье по рангу их. Отчет по сооружению раки со всеми бумагами, планами, профилями, проектом надписи на раке, полученной из академии, – представили в Кабинет.

Вес раки оказался с крышкою и со всеми приборами 10 пудов 24 фунта 31 зол. Кроме того, в серебряном иконостасе вокруг образа было 8 пудов 19 фунтов 8 зол. Всего расходов сделано на материал, угар серебра с задельными деньгами 16 384 р. 82½ копеек, что на наши деньги составило бы свыше 100 000 рублей.

В январе 1759 года Шлятер просил дать для хранения раки помещение сухое, так как от великой сырости, серы и пыли в мастерских палатах она может потерять свой вид. Однако, на представление Шлятера не обратили внимания; вероятно, государыня думала ехать в Ростов в скором времени и отправить раку прямо туда. Но случилась опять задержка. К приезду государыни необходимо было привести в надлежащий вид и самый храм, где почивали мощи: покрыть его железной крышей и обнести оградою.

Местных средств на ремонт не было; по представлению м. Арсения, государыня приказала отпустить из казны для исправления крыши 3 000 пудов железа.

Прошло лето, наступало сырое время. В помещениях, где стояла рака, был назначен ремонт. Шлятер доносил в Кабинет, что раку невозможно оставлять в палате на время каменных работ. Решено было поставить ее в Александро-Невском монастыре. От графа А. И. Шувалова попросили прислать туда для караула раки капрала и 4 солдат, а Петербургскому архиерею предложено дать сухой и безопасный от пожара покой. 17-го августа раку в разобранном виде перевезли в покой Александро-Невской лавры и оставили там под караулом. Время шло. Государыня томилась желанием съездить на поклонение мощам. Во имя св. Димитрия, с её дозволения, освящались храмы⁹²⁹, строилась пограничная крепость⁹³⁰. Но побывать в Ростове ей не удалось; в 1761 году она скончалась. Её преемник уже не разделял её горячих верований.

Указы императора – Доношение Арсения

По смерти императрицы Елизаветы Петровны, в кратковременное царствование императора Петра III у духовенства было немало основательной тревоги за церковные имущества. Боялись, что отнимут всякие права на них. Император не любил православной религии, оказывал «к церковным обрядам презрение⁹³¹ и не уважал духовенства. От прежнего времени осталось много крестьянских челобитных на духовных властей в обидах и несправедливости от них. Склонный всегда к крайностям, император обвинял членов Синода в нарушении правосудия. В высочайшем указе, изданном по атому поводу, говорилось, что челобитчиков на епархиальные власти ожидает всегда волокита, епархиальные архиереи находят в Синоде не судию строгого, а своего опекуна; продержавши челобитчиков в Синоде, их, обыкновенно, опять отправляли на рассмотрение тех, на кого они жаловались. «Впредь, – гласит указ 26 марта 1762 года, – малейшее нарушение истины накаляется, как злейшее государственное преступление»⁹³². Указ велено было иметь всегда на столе пред глазами присутствующих в Синоде для постоянного напоминания об ответственности их пред государем⁹³³. В вопросе о церковноимущественном праве император, по-видимому, и не думал, какие могут быть последствия от его распоряжений. Грозя духовенству и внушая ему править своими крестьянами справедливо, он, в то же время, совсем отнимал имения от них. Словом, распоряжался так поспешно и неумело, что, не принося никому пользы, оставил собственников церковных земель без всякого пропитания. Каждое распоряжение императора оскорбляло и обижало духовных лиц.

Таковы распоряжения его 4 и 17 января, 7 и 16 февраля, где он, то усиливает надзор за управлением церковными вотчинами⁹³⁴, то дает приказ назначенной им конференции увеличить семигривенный, установленный до него, сбор с монастырских крестьян до одного рубля 70 копеек⁹³⁵, то внушает Сенату «не тратить напрасно времени», но немедленно исполнить те предположения своей тетки, императрицы Елизаветы Петровны, которые клонились к ограничению вотчинных прав духовенства; затем он устраняет участие Синода в конференции по разбору жалоб на людей синодального ведомства⁹³⁶ и, наконец, производит полную секуляризацию церковных имений, передавши их Коллегии Экономии под ведомством Сената⁹³⁷. Император имел в виду облегчение участи монастырских крестьян и ограничение духовенства в правах земельной собственности.

Крестьяне могли только радоваться распоряжениям правительства, тогда как духовенству оставалось только воздыхать.

Именной указ 21 марта 1762 года был небывалым благодеянием для крестьян: они получали в свою собственность землю, которую обрабатывали до сего времени для духовных властей: тяжелая зависимость их от последних заменялась рублевым окладом. Говорят, что манифест об этом сочинил генерал-прокурор, Александр Иванович Глебов, и в числе доводов отобрания деревень привел слова Спасителя: «взгляните на лилии в поле: они не сеют, ни прядут, ни собирают в свои житницы» и проч.⁹³⁸. Духовенство, лишившись деревень, осталось без средств к существованию. Сборы с крестьян для духовенства запрещались и преследовались. Князь Трубецкой 4 апреля 1762 г. объявил высочайший указ в Синоде, что государю сделались известны попытки архиереев и членов Синода производить с крестьян поборы. Государь велел, поэтому, нарядить следствие и все собранное возвратить крестьянам⁹³⁹. Весною 1762 года в церковные вотчины отправились из Петербурга штаб и обер-офицеры для переписи всего имущества, не исключая церковные сосуды и утварь. Положение духовенства было тяжелое. «Ныне не токмо вашу святыню, но и всех нас печальная сия тронула перемена, которая жизнь нашу ведет к воздыханиям и болезням», – пишет Московский митрополит Тимофей к митрополиту Арсению в июне того года: «до сего мы дожили по заслугам нашим»⁹⁴⁰.

По словам митрополита Тимофея⁹⁴¹, офицеры, описавши хозяйство: скот, хлеб и прочее, оставили пока все под ведением духовных властей. Но когда крестьяне узнали об указе, обещавшем им независимость, то стали волноваться и производить беспорядки: начали рубить леса, увозить к себе с лугов сено, уводить мелкий скот, похищать птицу и рыбу из монастырских прудов. Сами офицеры подавали открытый повод к своевольству крестьян, так, что, по жалобам владыки, не раз были даже сменяемы. Чем отдаленнее были монастырские вотчины, тем более было дерзости со стороны офицеров: не ограничиваясь перепискою скота, они прямо угоняли его.

Подобные же «несчастные приключения⁹⁴²» были и в Ростовской епархии. По получении указа 21 марта, Ростовский воевода опечатал в монастырских вотчинах все житницы; затем, описавши скот и птицу, все взял в свое заведывание.

Для описи великолепного конского завода от генерала фельдмаршала, князя Никиты Трубецкого, послан был офицер иностранец. Он забрал весь завод и погнал лошадей. Желая польстить митрополиту Арсению, офицер говорил: «такого завода и на сорок тысяч не завести». Слова эти так огорчили владыку, что он долго не мог забыть их.

В монастыре у митрополита оставлено было только для выезда несколько лошадей, но без корма⁹⁴³.

Офицеры, кроме насилий, подозревались ещё и в том, что при описи производили сборы денег с выборных деревенских старост в свою пользу⁹⁴⁴.

Вообще прием императора, но отношению к церковным вотчинам был крутой и нерассчитанный; узел вотчинных отношений рассечен им поспешно и, вместе с тем, неумело, так что возбудил недовольство, прежде всего, духовенства, а потом и народа. На секуляризацию церковных имений, как на грубую ошибку⁹⁴⁵ молодого императора обратили внимание и враги, и друзья России. В Варшаве надеялись, что это событие произведет волнение в России⁹⁴⁶, и там не ошибались. В Пруссии, наоборот, тревожились при слухах о столкновении неопытного императора с духовенством, усилившимся за последние 20 лет.

Обиженное духовенство не скрывало своего неудовольствия. Симон, епископ Псковский, говорил при свидании митрополиту Ростовскому, что император Петр Федорович не тверд в законе⁹⁴⁷. Московский митрополит писал тому же митрополиту Арсению, что духовенству остается только «в терпении стяжать души», за все благодарить Бога и молить Его «в бедствии нашем привращением в наше владение деревень»⁹⁴⁸.

Иностранные дипломаты, интересовавшиеся внутренним спокойствием в России, отмечали даже решительный отпор духовенства распоряжениям императора Петра III. Петербургский посланник короля Прусского писал так: «духовенство подало императору представление на русском и латинском языках, где жалуется на насилие и странные поступки с собою, вследствие указа об отобрании церковных имуществ; таких поступков духовенство не могло ожидать и от варварского правительства, а теперь принуждено терпеть их от правительства православного, и это тем горестнее, что духовные люди терпят насилие потому только, что они суть только служители Божии. Эта бумага, подписанная архиепископами и многими из духовенства, составлена в чрезвычайно сильном тоне: это не просьба, а скорее протест против государя⁹⁴⁹. Однако, подтверждения, чтобы «архиепископы и многие из духовенства» протестовали против отобрания церковных имений, нет. Высшие иерархи, воздыхая, согласились с распоряжениями императора. Если же судить об этом протесте по тому доношению, которое подано митрополитом Арсением в Синод в 1763 году, то есть основание предположить, что протест подан тем же митрополитом Ростовским и что, по резкости и смелости доводов, равно и по силе исторических примеров, он мог показаться прусскому посланнику не единоличным делом Арсения. – В одном современном сказании⁹⁵⁰ так и говорится. «И пришед в келлию, уединился, (и) писал (митрополит Арсений) к его императорскому величеству прошение, которое состояло из книг пророческих и священного писания, весьма жалостно и плачевно, острого и высокого рассуждения; и отправлено оное с схимоиеромонахом Лукою в Петербург, которое и вручено было его величеству в собрании генералитетства и прочтено с остановкою секретарем, и государь был в великом азарте, а оной схимник от страху лишился ума, был послан в Невской монастырь, где шесть недель и находился под караулом и возвращен с указом, чтобы быть безысходну из келлии, за присмотром настоятеля; и никакого решения (на оное прошение) не учинено (тогда)»⁹⁵¹.

Подтверждением того, что, именно, Арсений подал против отобрания деревень императору свой протест, так поразивший иностранных дипломатов смелым тоном, служит упоминание в одной из «Выписок об Арсении» о том, что «по восшествии на престол государыни императрицы Екатерины Алексеевны, (Арсений) послал второе прошение, по которому послан был за ним гвардии поручик Дурнов».

О мотивах протеста говорит тот же Гольц. Недовольно было все духовенство. «Донесения, полученные вчера и позавчера от начальников дальних провинций свидетельствуют, что губернаторы не знают, какия принять меры для успокоения». Недовольство высказал за всех м. Арсений⁹⁵².