Разделы портала «Азбука веры»

О блаженствах

Источник

Перевод с древнегреческого, вступительная статья и примечания1

См. также: Беседы о блаженствах

Содержание

Вступительная статья Автор Повод и жанр Время написания Толкования блаженств до свт. Григория Состав и ход рассуждения Богословие цикла Блаженство и Благо Восхождение и уподобление Богу Кротость и бесстрастие Плач и утраченное блаженство Видение Бога Миротворчество и усыновление Восьмой день Спорные места и их церковная оценка «Восстановление на небесах» Вечность мучений Философские образы Рецепция Рукописи и издания Прежние переводы О настоящем переводе Литература Источники Переводы Исследования на русском языке Исследования на иностранных языках О блаженствах Слово первое Слово второе Слово третье Слово четвертое Слово пятое Слово шестое Слово седьмое Слово восьмое Библейский указатель Бытие (Быт.) Исход (Исх.) Левит (Лев.) Числа (Чис.) 4 Царств (4 Цар.) Псалтирь (Пс.) Притчи (Притч.) Екклесиаст (Еккл.) Песнь песней (Песн.) Исаия (Ис.) Аввакум (Авв.) От Матфея (Мф.) От Марка (Мк.) От Луки (Лк.) От Иоанна (Ин.) Деяния (Деян.) Иакова (Иак.) К Римлянам (Рим.) 1 Коринфянам (1 Кор.) 2 Коринфянам (2 Кор.) К Галатам (Гал.) К Ефесянам (Еф.) К Филиппийцам (Флп.) К Колоссянам (Кол.) 1 Фессалоникийцам (1 Фес.) 1 Тимофею (1 Тим.) 2 Тимофею (2 Тим.) К Евреям (Евр.) Именной указатель Указатель терминов

Вступительная статья

Автор

Свт. Григорий Нисский – брат свт. Василия Великого; вместе с ним и свт. Григорием Богословом его относят к каппадокийским отцам. Он родился в начале 330-х гг. (в литературе называют 331/335 или 335 г.) и скончался около 394 г.; память его совершается 10 января2. В 372 г. свт. Василий рукоположил брата во епископа Ниссы. После кончины свт. Василия свт. Григорий стал одним из главных защитников никейской веры, а в 381 г. был в числе самых деятельных участников Второго Вселенского Собора3.

Повод и жанр

«О блаженствах» (Λόγοι εἰς τοὺς μακαρισμούς) – цикл из восьми слов на заповеди блаженства Нагорной проповеди (Мф. 5:3–10; ср.: Лк. 6:20–23)4. Каждое слово открывается одним изречением Господа и толкует его. Это церковные проповеди: свт. Григорий обращается к слушателям «братия», призывает их к общей молитве о разумении слова (GNO 79), и каждое слово завершается славословием.

Н. И. Барсов в очерке о свт. Григории как проповеднике относит восемь бесед о блаженствах к бесспорно подлинным. Вместе с беседами «О молитве Господней» он называет их «гомилиями синтетическими». В них толкование стиха служит лишь исходной точкой, а большая доля принадлежит «самодеятельности мысли проповедника»5. Л. Карфикова также видит в обоих циклах один метод: это проповеди с разбором текста стих за стихом6.

Блаженства свт. Григорий понимает как лестницу из восьми ступеней, по которой душа восходит к Богу7. Этот образ задан уже в начале второго слова: восходящий по лестнице, вступив на первую ступень, поднимается с нее на следующую (GNO 89). Д. И. Тихомиров в исследовании о нравственном учении свт. Григория излагает весь цикл именно как последовательность ступеней нравственного совершенства8.

Кротких свт. Григорий толкует прежде плачущих: слово второе посвящено Мф. 5:5, слово третье – Мф. 5:4. Порядок стихов в Синодальном переводе иной; в настоящем переводе сохранен порядок свт. Григория.

Время написания

Сам текст точного времени не указывает. В статье «Православной энциклопедии» о свт. Григории датировка «О блаженствах» не приводится9. Прот. Николай Баринов прямо пишет, что точное время написания цикла не установлено10. Л. Карфикова относит «О блаженствах» и «О молитве Господней» к ранним сочинениям святителя11.

Ж. Даниэлу сначала считал «О блаженствах» поздним сочинением. Впоследствии он ставил его рядом с трактатом «О девстве» и полагал, что слова произнесены, возможно, вскоре после возвращения свт. Григория из изгнания12. Эти сведения мы приводим по изложению Карфиковой. С. Дуглас в «Словаре Григория Нисского» (Brill, 2010) говорит об общем согласии исследователей: цикл относят к середине или концу 370-х гг., к первым годам епископства свт. Григория13. Окончательно этот вопрос не решен.

Толкования блаженств до свт. Григория

Л. Карфикова, ссылаясь на исследование М. Джирарди, называет «О блаженствах», вероятно, первой в истории попыткой последовательно истолковать этот текст. Джирарди и Г. Гульд сравнивали толкования свт. Григория и свт. Василия Великого. Оба исследователя отмечают, что у свт. Василия толкования блаженств ситуативны и преимущественно поучительны. У свт. Григория же это продуманное систематическое исследование, обращенное к философски образованным слушателям14. С. Дуглас осторожнее называет «О блаженствах» самым ранним из сохранившихся подробных толкований на блаженства15.

Отдельные блаженства толковали и прежде. Дуглас указывает на Климента Александрийского: в IV книге «Стромат», рассуждая о мученичестве и совершенном христианине, он касается и блаженств. Прямого влияния Климента на свт. Григория исследователь, однако, почти не находит. Комментарий Оригена на Евангелие от Матфея мог бы дать больше, но начальные его книги, где речь шла о Нагорной проповеди, утрачены16. Самих этих текстов в связи с «О блаженствах» мы не проверяли.

Состав и ход рассуждения

Восемь слов следуют порядку блаженств (в квадратных скобках – страницы GNO VII/2):

1. Слово первое [77–89]: Блаженны нищие духом (Мф. 5:3). Господь возводит учеников на гору, и толкование начинается с образа восхождения17. Сначала свт. Григорий определяет само блаженство: это «совокупность всего, что мыслится как благое», и истинно блаженное есть само Божество (GNO 79–80). Нищета духом понята как добровольное смиренномудрие; образец его – Христос, Который обнищал ради нас (2Кор. 8:9). 2. Слово второе [89–98]: Блаженны кроткие (Мф. 5:5). Тот, кто вступил на первую ступень лестницы, поднимается на следующую. Господь не предписывает человеку полного бесстрастия, которое невозможно в жизни во плоти, но ублажает кротость как достижимую меру добродетели (GNO 95–96). 3. Слово третье [99–109]: Блаженны плачущие (Мф. 5:4). Блажен плач о благе, которого человек лишился; нынешняя жизнь уподоблена мрачной пещере (GNO 103–104). Человек, воспитанный в бесстрастии рая, получил взамен жизнь страстную и тленную (GNO 106). 4. Слово четвертое [110–123]: Блаженны алчущие и жаждущие правды (Мф. 5:6). Слово начинается с врачебного наблюдения о пище. Насыщение, обещанное алчущим, есть сама добродетель: она и дело преуспевающих, и награда за преуспеяние (GNO 121). 5. Слово пятое [123–136]: Блаженны милостивые (Мф. 5:7). Слово начинается с лестницы, которую видел Иаков. Милость, как и прочие блаженства, есть свойство Самого Бога; уподобляясь Ему, человек становится блаженным18. Праведный суд Божий уподоблен зеркалу, которое отражает наши собственные расположения (GNO 130). Слово заканчивается напоминанием о «плаче и скрежете зубов» и о «нескончаемом черве» (GNO 136). 6. Слово шестое [136–148]: Блаженны чистые сердцем (Мф. 5:8). Восходящий смотрит с высоты, словно с горного хребта, в бездну: Бога «не может увидеть человек и остаться в живых» (Исх. 33:20). Однако чистый сердцем, взирая на собственную чистоту, созерцает в образе первообраз, как солнце в зеркале (GNO 143). 7. Слово седьмое [148–160]: Блаженны миротворцы (Мф. 5:9). Слово начинается с образа скинии свидетельства. Наградой миротворцам обещано усыновление Богу (GNO 151). В собственном смысле миротворец – тот, кто приводит к мирному согласию плоть и дух в самом себе (GNO 160). 8. Слово восьмое [161–170]: Блаженны изгнанные за правду (Мф. 5:10). Восьмое блаженство – вершина лестницы и образ «восьмого дня». Гонение уподоблено бегу на поприще. Подвигоположник становится соподвижником гонимых (GNO 166). Он же, по слову свт. Григория, и венец побеждающих: все, на что мы надеемся, есть Сам Господь (GNO 170)19.

Богословие цикла

Блаженство и Благо

Цикл начинается с вопроса, что такое само блаженство. Античная этика видела в счастье цель жизни; Дуглас напоминает об Аристотеле («Никомахова этика») и Сенеке («О блаженной жизни»). Свт. Григорий отвечает на этот вопрос по-христиански: истинно блаженное есть само Божество, а человек блажен лишь по причастию Ему20. Мысль «не достигает Сущего», и всякое слово о Божественном блаженстве недостаточно (GNO 80). Поэтому желание блаженства в конце концов есть желание Самого Бога. Вершина цикла – слова о том, что «все, на что мы надеемся, есть не что иное, как Сам Господь» (GNO 170).

Восхождение и уподобление Богу

Главная тема цикла – восхождение души к Богу через очищение от страстей и уподобление Ему. Согласно «Православной энциклопедии», здесь свт. Григорий развивает учение Оригена о борьбе со страстями ради бесстрастия и уподобления Богу21. Карфикова подчеркивает, что блаженства суть свойства Самого Бога. Поэтому путь по ним есть путь уподобления Богу22.

Это уподобление у свт. Григория христоцентрично. Образец нищеты духом – Христос, Который, «будучи образом Божиим», «уничижил Себя Самого» (GNO 84; Флп. 2:5–7). Восхождение по ступеням блаженств есть подражание Христу. Его венец – Сам Господь, Который есть «и Подвигоположник подвизающихся, и венец побеждающих» (GNO 170).

Карфикова отмечает и другую черту цикла. Насыщение, обещанное алчущим правды, не угашает желания, а воспламеняет его: добродетелью нельзя пресытиться. В этом исследовательница видит полемику с мыслью о пресыщении души, которую предположительно связывают с Оригеном. Вместе с тем она подчеркивает, что в «О блаженствах» свт. Григорий еще не говорит прямо о пути без конца: восьмое блаженство понято как вершина и победа23.

Кротость и бесстрастие

Цель добродетельной жизни, по свт. Григорию, – уподобление Божеству. Однако Божественное бесстрастие «совершенно недоступно подражанию людей» (GNO 82). Во втором слове святитель делает отсюда трезвый вывод: Господь «не предписывает человеческой природе полного бесстрастия», ибо закон должен соответствовать силам того, кому он дается (GNO 95–96). Мерой добродетели в жизни во плоти названа кротость.

Это место важно для верного понимания бесстрастия у свт. Григория. Бесстрастие здесь не есть уничтожение душевных сил, а освобождение от господства страстей. Полнота его относится к первозданному состоянию и к будущему веку (GNO 106, 132). Д. И. Тихомиров, опираясь и на другие сочинения святителя, обобщает: «блаженство, по Григорию, в том и состоит, чтобы не иметь страстей». Восхождение к нему он излагает как постепенный путь по ступеням блаженств24.

Плач и утраченное блаженство

Слово третье касается изначального состояния человека. Блажен плач не о земных потерях, а о благе, которого лишилась человеческая природа. «Высокое унижено; созданное по образу Небесного стало земным» (GNO 105–106). Этот плач есть уже знание блага, и потому он ведет к утешению. Та же мысль повторяется в пятом слове: «Вместо того бесстрастия мы получили бесчисленные напасти страстей» (GNO 132).

Видение Бога

Слово шестое – одно из главных мест учения свт. Григория о видении Бога. «Вечная жизнь – это видеть Бога» (GNO 137; ср.: Ин. 17:3). Однако «блаженно не знать нечто о Боге, а иметь Бога в себе» (GNO 142)25.

Свт. Григорий утверждает здесь две истины. Во-первых, Божественная природа сама по себе «превосходит всякое постигающее помышление» (GNO 140). Во-вторых, «Невидимый по природе становится видимым в действиях» и созерцается в свойствах, окружающих Его (GNO 141). А. Р. Фокин показывает, что святитель опирается здесь на правило: по действию можно судить о том, каков действующий26.

Но и этого святитель считает недостаточным. Познать Бога из благоустройства мира могли бы и «мудрецы века сего»; величие же ублажения указывает на нечто иное (GNO 142). Чистый сердцем видит Бога в самом себе: «доступная тебе мера богопознания в тебе самом» (GNO 143). Божество есть чистота, бесстрастие и отчуждение от всякого зла; кто имеет это в себе, тот имеет в себе Бога (GNO 144). С «очей души» очистившегося снята вещественная мгла (GNO 142, 144)27.

Это место стало одним из опорных в православном учении о боговидении. Свт. Григорий Палама в «Триадах» приводит его против Варлаама. Природное знание о Боге из устройства мира доступно и внешним мудрецам; блаженство же чистых сердцем, по свт. Григорию Нисскому, «предполагает нечто иное». Это иное есть сверхприродное общение с Богом, даруемое Духом28. Так различение недоступной сущности Божией и Его действий, ясно высказанное в шестом слове, вошло в богословие Церкви.

В. Н. Лосский подробно разбирает шестое слово в книге «Боговидение». Он отмечает, что свт. Григорий не довольствуется созерцанием Божественных свойств в творении. Блаженство – в том, чтобы иметь Бога в себе29. В другой работе Лосский противопоставляет эту мысль учению Евагрия. Для свт. Григория блаженство не в видении Бога умом, будто бы сродным Ему, а в соединении с Богом: сознание различия между тварью и Творцом побуждает предпочесть соединение знанию30.

Образ зеркала (GNO 143) не означает, что человек видит в себе саму Божественную сущность. Он видит отблеск Первообраза в образе, очищенном от «ржавчины» греха. Видимое в чистом сердце – это «чистота, святость, простота» и подобные «отблески» Божественного естества (GNO 144).

Миротворчество и усыновление

Миротворцам обещано именоваться сынами Божиими. Свт. Григорий говорит здесь с особой силой: человек «из человека» становится «богом», ибо удостоившийся сыновства имеет в себе достоинство Отца (GNO 151). Сразу же святитель подчеркивает, что это дар человеколюбия и «благодать усыновления». То, что Бог «Сам есть по природе, Он дарует людям», и возводит их «почти в равночестие Себе» (GNO 151). Так понимают обожение все отцы: человек становится богом по благодати, а не по сущности. В собственном же смысле миротворец – тот, кто примиряет в себе плоть и дух (GNO 160). Тихомиров видит в этом одну из высших ступеней нравственного совершенства31.

Восьмой день

В слове восьмом восьмое блаженство связано с «восьмым днем», то есть с днем воскресения (GNO 161–162)32. Очищение в восьмой день по закону свт. Григорий толкует как возвращение человека к чистоте и к тому, что «согласно с природой» (GNO 161). Понятие «согласного с природой» (τὸ κατὰ φύσιν) А. Р. Фокин относит к признакам влияния стоической этики33. Обрезание означает сбрасывание «мертвых кож», надетых после преслушания (ср.: Быт. 3:21). Гонимые за правду переселяются с земли на небо, и Сам Господь становится им наградой (GNO 169–170).

Спорные места и их церковная оценка

«Восстановление на небесах»

В восьмом слове сказано, что восьмое блаженство «заключает в себе восстановление на небесах» (τὴν εἰς τοὺς οὐρανοὺς ἀποκατάστασιν) тех, кто ниспал в рабство, но снова призван к царству (GNO 162). Слово «апокатастасис» здесь не означает учения о всеобщем спасении. Речь идет о блаженных, гонимых за Христа, которым обещано Царство Небесное (Мф. 5:10). Восстановление – это возвращение человеческой природы к первозданному достоинству через Христа.

«Мертвые кожи» (ср.: Быт. 3:21) у свт. Григория означают смертность, а не само тело. Прот. Георгий Флоровский показал, что под «кожаными ризами» свт. Григорий разумеет огрубение и смертность тела, а не телесность как таковую. Святитель настаивает на целостности человеческого состава, вероятно, против оригенистов34. Учения о предсуществовании душ, осужденного Церковью, в этом месте нет.

Вечность мучений

В «О блаженствах» нет мысли о конце мучений. Напротив, свт. Григорий говорит о «неугасимом огне» и «бесконечном черве» (GNO 101; ср.: Мк. 9:44). В конце пятого слова он спрашивает: «Кто осветит тьму? Кто угасит пламя? Кто отвратит нескончаемого червя?» (GNO 136). Прот. Николай Баринов, разбирая эти слова, заключает, что «весь контекст указывает на нескончаемость мучений»35. Это вывод одного автора, притом полемиста. Но так же читал это место и свт. Филарет Черниговский: он приводит слова пятого слова среди мест, где свт. Григорий «ясно и определенно говорит о вечности мучений»36.

Однако в других сочинениях свт. Григория («Огласительное слово», «О душе и воскресении») есть места, где он говорит об очищении всех и об исцелении самого «изобретателя зла». Церковь эту мысль не приняла. Прп. Варсонофий Великий, отвечая на вопрос о святых, учивших о восстановлении, сказал, что они иногда сохраняли от прежних учителей и неправое учение37. Свт. Марк Ефесский на Флорентийском Соборе признал, что свт. Григорий «видится явно соглашающимся с догматами оригениан и вводящим конец мучениям». Он допускал вставки оригенистов; если же мнение принадлежит самому святителю, то он, «будучи человеком», погрешил. Само же учение о конечном восстановлении душ и об освобождении от мучения, по словам свт. Марка, «было запрещено и предано анафеме Пятым Вселенским Собором»38. Свт. Филарет называет такие рассуждения святителя «гаданием» и «личным мнением», которое было «неверное, ошибочное, – потому что откровение говорит не то об этом»39.

Учение Церкви ясно выражено у прп. Иоанна Дамаскина: диавол, демоны его, антихрист, нечестивые и грешники «будут преданы во огнь вечный»40. Н. И. Барсов, высоко ценя проповедь свт. Григория, во всей массе его сочинений указывает «лишь на одно мнение, которое казалось противным символическому учению Церкви». Это мнение, по словам Барсова, в древности старались объяснить в свою пользу оригенисты, а позднее латиняне41.

Для читателя «О блаженствах» из этого следует простое правило. Мысли цикла о вечной участи согласны с учением Церкви. Если же в других творениях свт. Григория встречается мнение о временности мучений, его следует оценивать по соборному суждению Церкви, а не по авторитету святого учителя.

Философские образы

Свт. Григорий свободно пользуется образами философов. Пещера, в которой томится человеческая природа (GNO 104), восходит к «Государству» Платона. «Хребет небесного свода» (GNO 90) – к «Федру». «Просверленный сосуд» ненасытного удовольствия (GNO 119) – к «Горгию». Все три параллели указаны издателем GNO и оговорены в примечаниях42.

Однако эти образы подчинены толкованию Писания: «просверленный сосуд» взят из книги Притчей по тексту Семидесяти. Ж. Даниэлу, на которого ссылается Лосский, видел в учении шестого слова о вхождении в себя «полный переворот платоновской перспективы». Умопостигаемое у свт. Григория остается вершиной лишь тварного мира. У платоников же, а отчасти и у Оригена, умопостигаемый мир принадлежал к сфере божественного43. Тем самым платоновский язык служит у святителя христианскому учению о Творце и твари.

Рецепция

Сирийский перевод VI в. показывает, что цикл рано распространился за пределы греческого мира44. Н. И. Сагарда пишет, что беседы «На блаженства», «весьма настойчиво и искусно раскрывающие нравственное значение заповедей», очень высоко ценились христианами45. Свт. Филарет Черниговский также пишет о беседах на блаженства «с основательными уроками о смирении, кротости, бедности духа»46. По словам Барсова, беседы на молитву Господню и на блаженства особенно хвалили прп. Иоанн Дамаскин и прп. Анастасий Синаит; сами их отзывы мы не проверяли47.

Важнейшее свидетельство рецепции – «Триады» свт. Григория Паламы, где шестое слово служит доводом в споре о боговидении48. А. И. Сидоров в комментарии к «Трем словам об устроении человека» прп. Анастасия Синаита приводит это же место как толкование Мф. 5:8, близкое мысли прп. Анастасия49.

В русской науке цикл разбирали Д. И. Тихомиров (как свидетельство нравственного учения святителя) и Н. И. Барсов (как образец его проповеди). В XX в. к шестому слову обращался В. Н. Лосский, в наши дни – Л. Карфикова и прот. Николай Баринов. За рубежом цикл стал предметом VIII Международного коллоквиума о свт. Григории Нисском (Падерборн, 1998)50.

Рукописи и издания

«О блаженствах» почти всегда переписывали вместе со словами «О молитве Господней», и в рукописях они стоят рядом. Соотношение рукописей обоих сочинений сходно; серьезных текстуальных трудностей в «О блаженствах» меньше51. Все греческие рукописи и сирийский перевод восходят к единому архетипу V–VI в. Дж. Каллахан считает, что он, возможно, был очень близок ко времени самого свт. Григория52.

Издатель выделяет две семьи рукописей53:

– семья Φ: Vat. gr. 2066 (IX в.; V), Vat. gr. 448 (IX–X в.; W), Messan. univ. 80 (XII в.; M);

– семья Ψ: Monac. gr. 370 (X в.; O), Marc. gr. 67 (XI в.; K), Monac. gr. 107 (XVI в.; R).

Смешанную традицию представляют Angelic. D.3.10 (XI в.; A), Cantabr. Trin. B.9.1 (XI–XII в.; C), Paris. gr. 584 (XII в.; N), Vat. gr. 1907 (XII–XIII в.; S) и Paris. Coislin. gr. 58 (X в.; E)54.

Особое значение имеет сирийский перевод VI в., сохранившийся в рукописях Vat. syr. 106 (Z) и Brit. Mus. syr. 564 (add. 14,550). Он много старше греческих рукописей и близок к семье Φ55. Грузинские переводы для издания были недоступны. Еще несколько десятков греческих рукописей сверено, но в аппарат они не включены, так как ничего существенного для текста не дают56.

Впервые «О блаженствах» издал Клод Морелль (Париж, 1615). Второе Парижское издание 1638 г. перепечатано в Patrologia Graeca (PG 44, 1193–1301). Его текст основан на рукописи или рукописях семьи Ψ57. Критическое издание выпустил Дж. Ф. Каллахан в собрании Gregorii Nysseni Opera (т. VII/2, 1992)58.

Прежние переводы

Русский перевод под заглавием «О блаженствах» (восемь слов) вышел во второй части «Творений святого Григория Нисского» (М.: Тип. В. Готье, 1861), с. 359–47859. Его язык архаичен; настоящий перевод сделан заново по критическому тексту.

Английский перевод Х. Грэф вместе с «О молитве Господней» вышел в серии Ancient Christian Writers (т. 18, 1954)60. Французский перевод Ж.-И. Гийомена и Ж. Парана издан в 1979 г. в серии Les Pères dans la foi61. Итальянский перевод помещен в собрании избранных творений под редакцией К. Морескини (1992)62. Новый английский перевод С. Дж. Холла с комментарием и исследованиями издан в трудах VIII Международного коллоквиума о свт. Григории Нисском (Падерборн, 1998)63. Итальянский перевод А. Пенати Бернардини и немецкий перевод четвертого слова И. Похошаева известны нам только по библиографии и не проверены64.

О настоящем переводе

Перевод выполнен заново по изданию Дж. Ф. Каллахана; номера его страниц даны в квадратных скобках ([GNO 77] и т. д.). Распознанный греческий текст в сомнительных местах сверялся со сканом страниц издания. Patrologia Graeca привлекалась для справки65.

Перевод следует тексту издания. Где Каллахан принимает чтение, отличное от PG, это оговорено в примечаниях. Слова, добавленные для ясности, заключены в квадратные скобки.

Цитаты из Нового Завета приводятся по Синодальному переводу, из Ветхого – по переводу П. А. Юнгерова, а при его отсутствии – по Синодальному. Свт. Григорий часто приводит Писание свободно и соединяет стихи из разных мест; заметные отступления оговорены в примечаниях. Пересказ и свободное соединение стихов обозначены пометой «ср.:».

Литература

Помета «проверено» означает, что выходные данные сверены по самому изданию, по описанию на портале «Азбука веры» или по библиотечному каталогу; «частично» – что часть данных взята из вторичных ссылок; «не проверено» – что данные известны только по ссылкам других авторов.

Источники

1. Gregorii Nysseni Opera. Vol. VII/2: De oratione dominica. De beatitudinibus / ed. J. F. Callahan. Leiden; New York; Köln: Brill, 1992. P. 77–170; Praefatio. P. IX–LI. – проверено (по изданию). 2. Patrologiae cursus completus. Series Graeca / ed. J.-P. Migne. T. 44. Paris, 1863. Col. 1193–1302 (греческий текст – col. 1193–1301). – проверено (по скану PG 44). 3. Анастасий Синаит, прп. Три слова об устроении человека по образу и по подобию Божию / пер. и коммент. А. И. Сидорова // Анастасий Синаит, прп. Избранные творения. М.: Паломникъ; Сибирская благозвонница. 477 с. (Библиотека отцов и учителей Церкви. 13). С. 25–189. – частично (по описанию на «Азбуке веры»; год издания в описании не указан). – https://azbyka.ru/otechnik/Anastasij_Sinait/tri-slova-ob-ustroenii-cheloveka-po-obrazu-i-po-podobiju-bozhiemu/ 4. Варсонофий Великий и Иоанн, прпп. Руководство к духовной жизни в ответах на вопросы учеников. М.: Сибирская благозвонница, 2013. Ответ 610. – проверено (по описанию на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Varsonofij_Ioann/rukovodstvo-k-duhovnoj-zhizni-v-otvetah-na-voprosy-uchenikov/610 5. Григорий Палама, свт. Триады в защиту священно-безмолвствующих / пер. В. Вениаминова. М.: Канон, 1995. 380, [3] с. (История христианской мысли в памятниках). – проверено (по описанию на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Palama/triady-v-zashhitu-svjashhenno-bezmolvstvujushhih/ 6. Иоанн Дамаскин, прп. Точное изложение православной веры / пер. А. А. Бронзова. 4-е изд. М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2011. 591 с. (Духовная сокровищница). – проверено (по описанию на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Damaskin/tochnoe-izlozhenie-pravoslavnoj-very/ 7. Марк Ефесский, свт. Первое слово об очистительном огне // Амвросий (Погодин), архим. Святой Марк Ефесский и Флорентийская уния. М.: Сирин, 1994. 434 с. – проверено (по описанию на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Mark_Efesskij/svjatoj-mark-ehfesskij-i-florentijskaja-unija/3

Переводы

8. Творения святого Григория Нисского. Ч. 2. М.: Тип. В. Готье, 1861. [1], 479, II с. Беседы о блаженствах: с. 359–478. – проверено (по описанию на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/o-blazhenstvakh/ 9. St. Gregory of Nyssa. The Lord's Prayer. The Beatitudes / transl. H. C. Graef. Westminster (Md.): Newman Press, 1954 (Ancient Christian Writers. 18). – частично (по каталогам; в части описаний издателем назван Paulist Press). 10. Grégoire de Nysse. Les Béatitudes / trad. J.-Y. Guillaumin, G. Parent; introd. A.-G. Hamman. Paris: Desclée de Brouwer, 1979. 125 p. (Les Pères dans la foi. 10). – проверено (по библиотечному каталогу). 11. Gregorio di Nissa. Opere / a cura di C. Moreschini. Torino: UTET, 1992. 675 p. – частично (по каталогу; наличие «О блаженствах» – по библиографии С. Дугласа). 12. Drobner H. R., Viciano A. (ed.). Gregory of Nyssa: Homilies on the Beatitudes. An English Version with Commentary and Supporting Studies. Proceedings of the Eighth International Colloquium on Gregory of Nyssa (Paderborn, 14–18 September 1998). Leiden: Brill, 2000 (Supplements to Vigiliae Christianae. 52). – частично (по каталогам; имя переводчика – по описанию книготорговца). 13. Penati Bernardini A. (trad.). Итальянский перевод «О блаженствах». – не проверено (по библиографии С. Дугласа; заглавие, место и год не установлены). 14. Pochoshajew I. Немецкий перевод четвертого слова «О блаженствах». – не проверено (по библиографии С. Дугласа; заглавие, место и год не установлены).

Исследования на русском языке

15. Баринов Н., прот. Учение об апокатастасисе в трудах святителя Григория Нисского. К вопросу о вечных муках. М.: Зерна-Слово, 2016. 112 с. – проверено (по описанию на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj-Barinov/uchenie-ob-apokatastasise-v-trudah-svjatitelja-grigorija-nisskogo/ 16. Барсов Н. И. Святой Григорий Нисский как проповедник // Христианское чтение. 1887. № 9–10. С. 312–347. – проверено (по описанию на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj_Barsov/svjatoj-grigorij-nisskij-kak-propovednik/ 17. Иларион (Алфеев), иером. (сост.). Восточные отцы и учители Церкви IV века: Антология: в 3 т. Т. 2. М.: Изд-во МФТИ, 1999. 416 с. – проверено (по описанию на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Ilarion_Alfeev/vostochnye-ottsy-i-uchiteli-tserkvi-4-veka-tom-2/ 18. Карфикова Л. Святитель Григорий Нисский. Бесконечность Бога и бесконечный путь к Нему человека / пер. с чеш. И. Бея. Киев: Дух і Літера, 2012. 330 с. (Bibliotheca Clementina). – проверено (по описанию на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/svjatitel-grigorij-nisskij-beskonechnost-boga-i-beskonechnyj-put-k-nemu-cheloveka/ 19. Лосский В. Н. Боговидение / пер. с фр. В. А. Рещиковой. М.: АСТ, 2006. 759 с. (Боговидение: с. 311–454; По образу и подобию: с. 552–757). – проверено (по описанию на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Vladimir_Losskij/bogovidenie/ 20. Максимов Г., свящ. Пятый Вселенский Собор и осуждение оригенизма. – частично (текст на «Азбуке веры»; выходные данные первой публикации не установлены). – https://azbyka.ru/otechnik/Georgij_Maksimov/pjatyj-vselenskij-sobor-i-osuzhdenie-origenizma/ 21. Несмелов В. И. Догматическая система святого Григория Нисского. Казань: Тип. Имп. ун-та, 1887. 635, XV с. – проверено (по описанию на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Nesmelov_Viktor/dogmaticheskaja-sistema-svjatogo-grigorija-nisskogo/ 22. Попов И. В., мч. Конспект лекций по патрологии. Тверь: Булат, 2006. 372, [3] с. – проверено (по описанию на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Popov/konspekt-lektsij-po-patrologii/ 23. Сагарда Н. И. Лекции по патрологии I–IV века. М.: Изд. Совет РПЦ, 2004. XLIV, 752 с. – проверено (по описанию на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj_Sagarda/lektsii-po-patrologii-1–4-veka/ 24. Тихомиров Д. И. Св. Григорий Нисский как моралист: Этико-историческое исследование. Могилев на Днепре: скоропечатня и лит. Ш. Фридланда, 1886. 384 с. – проверено (по описанию на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Dmitrij_Tihomirov/sv-grigorij-nisskij-kak-moralist-etiko-istoricheskoe-issledovanie/ 25. Филарет (Гумилевский), свт. Историческое учение об Отцах Церкви. Т. 2. СПб.: Тип. II-го Отд-ния собств. Е. И. В. Канцелярии, 1859. VIII, 384 с. § 155–156. – проверено (по описанию на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Filaret_Chernigovskij/istoricheskoe-uchenie-ob-ottsah-tserkvi-tom-2/ 26. Фокин А. Р. Святитель Григорий Нисский: жизнь, труды, учение. М.: Центр библейско-патрологических исследований; Империум Пресс, 2006. 243 с. – проверено (по описанию на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Aleksej-Fokin/svjatitel-grigorij-nisskij-zhizn-trudy-uchenie/ 27. Фокин А. Р. [и др.]. Григорий Нисский // Православная энциклопедия. Т. 12. С. 480–526. – проверено (по тексту статьи). – https://www.pravenc.ru/text/166529.html 28. Флоровский Г., прот. Восточные отцы IV века. Минск: Изд. Белорусского Экзархата, 2006. 303 с. – проверено (по описанию на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Georgij_Florovskij/vostochnye-ottsy-iv-veka/

Исследования на иностранных языках

29. Douglass S. De beatitudinibus // The Brill Dictionary of Gregory of Nyssa / ed. L. F. Mateo-Seco, G. Maspero; transl. S. Cherney. Leiden; Boston: Brill, 2010 (Supplements to Vigiliae Christianae. 99). – проверено (по тексту статьи; страницы не установлены). 30. Daniélou J. Platonisme et théologie mystique. Paris: Aubier, 1944 (Théologie. 2). – частично (по иезуитской библиографии Jesuit Online Bibliography и библиографиям статей; само издание не просматривалось). 31. Girardi M. Annotazioni alla esegesi di Gregorio Nisseno nel «De beatitudinibus» // Augustinianum. 1995. Vol. 35. P. 161–182. – не проверено (по ссылке Л. Карфиковой). 32. Girardi M. Basilio e Gregorio Nisseno sulle beatitudini // Vetera Christianorum. 1995. Vol. 32. P. 91–129. – не проверено (по ссылке Л. Карфиковой). 33. Gould G. E. Basil of Caesarea and Gregory of Nyssa on the Beatitudes // Studia Patristica. 1989. Vol. 22. P. 14–22. – не проверено (по ссылке Л. Карфиковой).

О блаженствах

Слово первое

Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное (Мф. 5:3).

Кто же из собравшихся таков, чтобы быть учеником Слова и вместе с Ним взойти от земли, из впадин и низин помыслов, на духовную гору высокого созерцания? Эта гора избегла всякой тени, которую отбрасывают возвышающиеся холмы зла. Отовсюду озаряемая лучом истинного Света (ср.: Ин. 1:9), она в чистой ясности истины позволяет с высоты обозревать все, что [GNO 78] незримо для заключенных в низине.

А что именно и сколь многое открывается взору с этой высоты, перечисляет Сам Бог Слово, ублажая взошедших вместе с Ним. Он словно перстом указывает: здесь – Царство Небесное, там – наследие вышней земли, а затем – милость, и правду, и утешение, и родство с Богом всяческих, и плод гонений, то есть возможность стать сожителем Бога. И многое другое можно увидеть сверху с горы, когда Слово перстом указывает на то, что в надеждах открывается взору с высокой сторожевой вершины. Итак, поскольку Господь восходит на гору, послушаем Исаию, который взывает: Придите, и взойдем на гору Господню (Ис. 2:3). И если мы немощны от греха, то, как наставляет пророчество, укрепим ослабевшие руки и колена расслабленные (ср.: Ис. 35:3). Ведь если мы окажемся на вершине, то найдем Того, Кто исцеляет всякую болезнь и всякую немощь (Мф. 4:23), Кто берет на Себя наши немощи и несет болезни (ср.: Мф. 8:17).

Итак, устремимся и мы к восхождению, чтобы, оказавшись вместе с Исаией на вершине надежды, увидеть с высоты те блага, которые Слово показывает взошедшим вслед за Ним. Но пусть Бог Слово и нам отверзет уста и научит нас тем истинам, слушание которых есть блаженство. Началом же созерцания да будет для нас начало сказанного в Его учении: Блаженны, говорит Он, нищие духом, ибо их есть [GNO 79] Царство Небесное.

Если какой-нибудь любитель золота найдет записи, указывающие на клад в некоем месте, а место, где лежит клад, сулит желающим им завладеть много пота и труда, – неужели он падет духом перед трудами и пренебрежет прибылью? Неужели он сочтет, что не прилагать никакого усердия слаще богатства? Нет, не так, не так! Напротив, он созовет на это дело всех друзей, отовсюду, насколько сможет, соберет себе помощь и множеством рук сделает сокрытое богатство своим. Вот он, братья, этот клад, на который указывает написанное; но богатство сокрыто неясностью. Так воспользуемся и мы, желающие беспримесного золота, многорукостью молитв, чтобы богатство вышло для нас на свет, чтобы все поровну разделили клад и каждый приобрел его целиком. Ведь таково разделение добродетели: она и распределяется между всеми, кто ее добивается, и вся пребывает у каждого, не умаляясь оттого, что ей причастны многие. При разделе земного богатства тот, кто урвал больше, обижает получивших равные доли: кто увеличил свою часть, тот непременно уменьшает часть соучастника. А духовное богатство подобно солнцу: оно и разделяет себя между всеми, кто видит, и целиком присутствует у каждого. Итак, поскольку каждый надеется на равную прибыль от труда, пусть у всех будет равным и содействие молитвами в том, что мы ищем.

Прежде всего, говорю я, следует уразуметь, что же такое само ублажение. Блаженство, по крайней мере на мой взгляд, есть совокупность всего, что мыслится как благое; в нем нет недостатка ни в чем, что [GNO 80] составляет предмет благого желания. Значение слова «блаженство» может стать нам понятнее и из сопоставления с противоположным. А противоположно блаженному злополучное. Итак, злополучие – это изнурение от горестных и нежеланных страданий.

И расположение души у находящихся в том и другом состоянии противоположно. Тому, кого ублажают, свойственно веселиться и радоваться тому, что предложено ему для наслаждения, а тому, кого почитают несчастным, – скорбеть и мучиться из-за того, что с ним случилось. Итак, истинно блаженное – это само Божество. Ведь что бы мы ни предполагали о Нем, блаженство – это та чистая жизнь, неизреченное и непостижимое благо, неописуемая красота, сама благодать, премудрость и сила, истинный Свет, источник всякой благости, власть, превосходящая все, единственно вожделенное, всегда пребывающее одинаковым, непрестанное ликование, вечное веселие. Кто говорит о нем все, что может, не скажет ничего достойного. Ведь мысль не достигает Сущего; и даже если мы сумеем помыслить о Нем нечто более возвышенное, помысленное не выражается никаким словом.

Но поскольку Создавший человека сотворил его по образу Божию (Быт. 1:27), то во вторую очередь блаженным можно назвать того, кто получает это имя по причастности истинному блаженству. Возьмем телесную красоту: первообразная красота находится в живом и действительно существующем лице, а на втором месте после нее – та, что показана в изображении через подражание. Так и человеческая природа, будучи образом [GNO 81] превосходящего блаженства, и сама отображает благую красоту, когда являет в себе отблески блаженных черт.

Но поскольку скверна греха обезобразила красоту образа, пришел Тот, Кто омывает нас Своей водой, живой и текущей в жизнь вечную (Ин. 4:14; ср.: Ин. 4:10). Он пришел, чтобы мы, отложив позор греха, снова обновились, приняв блаженный облик. Знаток живописного искусства мог бы сказать неопытным, что прекрасно то лицо, которое составлено из таких-то частей тела: у которого такие-то волосы, глазные круги, очертания бровей, расположение щек и все подробности, из которых складывается красота. Так и Тот, Кто заново пишет нашу душу в подражание единому Блаженному, начертывает словом по отдельности все, что ведет к блаженству, и говорит прежде всего: Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.

Но какая польза будет нам от этой щедрости, если нам не откроется смысл, заключенный в словах? Ведь и во врачебном искусстве многие драгоценные и труднодоступные лекарства остаются для нас, несведущих, бесполезными и ненужными, пока мы не услышим от знатоков этого искусства, для чего полезно каждое из них. Что же значит обнищать духом, так чтобы благодаря этому овладеть Царством Небесным?

Из Писания мы узнали о двух богатствах: одно заслуживает усердия, другое осуждается. Усердия достойно богатство добродетелей, а порицается богатство вещественное и земное. Ведь первое становится достоянием души, а второе приспособлено к [GNO 82] обману чувств. Поэтому Господь запрещает собирать это богатство, так как оно отдано на съедение моли и на добычу подкапывающим стены ворам (ср.: Мф. 6:19). А заботиться Он повелевает о богатстве горнем, к которому не прикасается губительная сила (ср.: Мф. 6:20). Назвав же моль и вора, Он указал на губителя сокровищ души. Итак, если бедность противопоставляется богатству, то, соответственно, непременно можно узнать и о двоякой бедности: одна заслуживает отвержения, другая удостаивается ублажения. Кто нищ целомудрием, или драгоценным достоянием правды, или премудростью, или рассудительностью, или каким-либо иным из дорогих сокровищ, кто оказывается бедным, неимущим и нищим, тот злополучен в своей бедности и жалок оттого, что лишен драгоценного. А кто добровольно нищ всем, что мыслится как порок, кто не хранит в своих кладовых ничего из дьявольских сокровищ, но духом пламенеет (ср.: Рим. 12:11) и тем самым собирает в себе сокровище – нищету зол, того, пожалуй, и имеет в виду Слово, говоря об ублажаемой нищете, плод которой – Царство Небесное.

Но вернемся снова к разработке клада и не отступимся, раскрывая сокрытое словом, подобным труду рудокопа. Блаженны, говорит Он, нищие духом. Отчасти об этом говорилось и прежде, и теперь будет сказано снова: цель добродетельной жизни – уподобление Божеству. Однако бесстрастное и чистое совершенно недоступно подражанию людей. Ведь жизнь, подверженная страстям, никак не может вполне уподобиться природе, не приемлющей страстей.

Итак, если блаженно лишь [GNO 83] Божество, как называет Его апостол (ср.: 1Тим. 6:15), а приобщение людей к блаженству совершается через уподобление Богу, подражание же невозможно, то, следовательно, блаженство недостижимо для человеческой жизни. Однако есть в Божестве нечто доступное, что предложено желающим для подражания. Что же это? Мне кажется, нищетой духа Слово называет добровольное смиренномудрие. Образец его апостол показывает нам, говоря о нищете Бога, Который ради нас обнищал, будучи богат, дабы мы обогатились Его нищетою (ср.: 2Кор. 8:9)66. Все прочее, что усматривается в божественной природе, превосходит меру человеческой малости. А смирение как-то сродно нам и привычно для тех, кто ходит по земле, имеет состав из земли и в землю распадается (ср.: Быт. 3:19). Поэтому, подражая Богу в том, что свойственно твоей природе и возможно для тебя, ты и сам облекаешься в блаженный облик.

И пусть никто не думает, что подвиг смиренномудрия дается без труда и добывается легко. Напротив, оно труднее любого другого добродетельного занятия. Почему? Потому что, когда человек, принявший добрые семена, спал, в нем укоренился плевел гордости – главное, что посеял враг нашей жизни в противоположном посеве (ср.: Мф. 13:24–25). Ведь чем враг низверг на землю себя самого (ср.: Ис. 14:12; Лк. 10:18), тем же способом он увлек за собой к общему падению и несчастный человеческий род. И нет в нашей природе другого такого зла, как недуг, [GNO 84] происходящий от гордости.

Итак, поскольку страсть превозношения как-то врождена почти каждому, кто причастен человеческой природе, Господь с этого и начинает блаженства. Он изгоняет гордость, вошедшую у нас в навык, как некое изначальное зло, советуя подражать Тому, Кто добровольно обнищал и Кто воистину блажен. Так, уподобившись Ему, насколько можем и в чем можем, через нищету по произволению, и мы приобщимся к блаженству.

Ибо в вас должны быть те же чувствования, говорит [апостол], какие и во Христе Иисусе: Он, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя Самого, приняв образ раба (Флп. 2:5–7). Что может быть нищее для Бога, чем образ раба? Что может быть смиреннее для Царя всего сущего, чем добровольно вступить в общение с нашей нищей природой? Царь царствующих и Господь господствующих (1Тим. 6:15) по Своей воле облекается в образ рабства. Судия всего становится данником властителей. Господь всей твари рождается в пещере. Объемлющий все не находит места в гостинице и брошен в ясли бессловесных животных (ср.: Лк. 2:7). Чистый и непорочный принимает на Себя скверну человеческой природы и, пройдя через всю нашу нищету, доходит до опыта смерти. Видите меру добровольной нищеты? Жизнь вкушает смерть, Судия приводится на суд, Господь жизни всего сущего оказывается под приговором судьи, Царь всей премирной силы не отталкивает рук палачей. С этим примером, говорит [апостол], пусть сообразуется мера твоего смиренномудрия.

[GNO 85] Пожалуй, уместно рассмотреть и неразумие этой страсти, чтобы блаженство стало для нас легко достижимым, когда смиренномудрие стяжается с большой легкостью и удобством. Ведь как искусные врачи, сначала устранив причину болезни, легче одолевают недуг, так и мы, обуздав рассуждением напыщенность надменных, сделаем для себя путь смиренномудрия удобопроходимым. Чем же лучше всего можно показать тщету надменности? Чем же иным, как не показав, какова наша природа? Ведь кто смотрит на себя, а не на то, что вокруг него, тот нелегко впадет в такую страсть. Итак, что такое человек? Хочешь, я приведу самое величественное и почетное из определений? Но даже тот, кто превозносит наш род и ради пущей пышности расписывает благородство человека, выводит родословие нашей природы от глины67. Так что благородство и величавость гордеца состоят в родстве с кирпичом. А если бы ты захотел сказать о ближайшем и очевидном начале нашего рождения – прочь, не говори об этом! Ни звука! Не открывай, как говорит закон, наготы отца и матери твоей (ср.: Лев. 18:7), не разглашай словом того, что достойно забвения и глубокого молчания.

И после этого ты не краснеешь, земная статуя, вскоре – прах? Ты носишь в себе, подобно пузырю, недолговечную надутость, а между тем полон гордости, воспален надменностью и пустым высокомерием раздуваешь свой ум. Разве ты не видишь обоих пределов [GNO 86] человеческой жизни – как она начинается и чем оканчивается?

Но ты кичишься молодостью, смотришь на цветущую пору возраста и красуешься своей юностью. Руки твои полны сил для движения, ноги легки для прыжка, кудри развеваются по ветру, первый пушок обрисовывает щеку. Одежда твоя цветет пурпурной краской, шелковые ткани пестрят узорами – битвами, или охотами, или какими-нибудь сказаниями. А может быть, ты смотришь и на свою обувь, старательно начищенную до черного блеска и затейливо украшенную строчками швов? На это ты смотришь, а на себя не глядишь? Я покажу тебе, как в зеркале, кто ты и каков ты. Не видел ли ты в общей гробнице таинств нашей природы? Не видел ли груды наваленных друг на друга костей, черепов, обнаженных от плоти, которые страшно и отвратительно глядят пустыми глазницами? Видел оскаленные рты и прочие члены, разметанные как попало? Если ты видел их, то в них созерцал и себя.

Где признаки нынешнего цветения? Где румянец щек? Где цвет губ? Где грозная красота очей, сияющая под сенью бровей? Где прямой нос, разделяющий красивые щеки? Где волосы, ниспадающие на шею? Где кудри у висков? Где руки, натягивающие лук, ноги, правящие конем? Где пурпур, виссон, плащ, пояс, обувь, конь, скачка, гордое ржание – все, от чего теперь растет твоя надменность? Скажи, где среди тех костей [GNO 87] то, чем ты ныне превозносишься и о чем высоко мнишь? Какой сон так несуществен? Какие сонные видения таковы? Какая тень так бессильна и так ускользает от осязания, как сон юности, который и является, и тотчас пролетает мимо?

Это я говорю тем, кто в юности безумствует по незрелости возраста. А что сказать о тех, кто уже вошел в зрелые лета: возраст у них устоялся, а нрав неустойчив, и болезнь гордости растет? Такой недуг нрава называют «чувством достоинства». А поводом к гордости по большей части становится начальствование и связанная с ним власть. Ведь одни испытывают это, находясь у власти, другие – готовясь к ней, а рассказы о ней нередко вновь раздувают даже утихшую уже болезнь. И какое слово сможет проникнуть в их слух, заложенный голосами глашатаев? Кто убедит таких людей, что они ничуть не отличаются от тех, кто красуется в торжественном шествии на сцене? Ведь и на тех надета искусно сделанная изящная маска, и багряница, расшитая золотом, и шествуют они на колеснице. И все же это не вселяет в них никакой болезни гордости. Каким был их образ мыслей до сцены, такое же состояние души они сохраняют и во время шествия, а после не огорчаются, когда сходят с колесницы и снимают наряд.

А те, кто красуется своей властью на сцене жизни, не помышляют ни о том, что было незадолго, ни о том, что будет вскоре. Как пузыри раздуваются от дуновения, так и они надуваются от громогласия глашатая. Они надевают на себя чужую личину и меняют естественное выражение лица на хмурое и устрашающее. Они придумывают себе голос погрубее и, чтобы навести страх на слушателей, переделывают его на звериный лад.

Они уже не остаются в человеческих пределах, но присваивают себе божественную [GNO 88] силу и власть. Ведь они мнят себя господами жизни и смерти, потому что одному из подсудимых выносят спасительный приговор, а другого осуждают на смерть. И не видят даже того, Кто воистину Господь человеческой жизни, Кто определяет и начало бытия, и конец. А ведь для обуздания напыщенности было бы достаточно уже того, что многие начальники, как мы видели, на самой сцене власти были похищены прямо с престолов и вынесены в гробницы, и плач над ними сменил голоса глашатаев. Как же может быть господином чужой жизни тот, кто чужд своей собственной? И вот если такой человек нищ духом – взирает на Того, Кто ради нас добровольно обнищал, видит равное достоинство нашей природы и ничем из той обманчивой трагедии власти не оскорбляет сродных ему, – то он воистину блажен, ибо за временное смиренномудрие получил взамен Царство Небесное.

Не отвергай, брат, и другого смысла нищеты, который ведет к небесному богатству. Продай, говорит Он, все имение твое и раздай нищим, и приходи и следуй за Мною, и будешь иметь сокровище на небесах (ср.: Мф. 19:21; Лк. 18:22). Мне кажется, и такая нищета не расходится с нищетой ублажаемой. Вот, мы оставили все, что имели, и последовали за Тобою, – говорит Владыке ученик, – что же будет нам? (ср.: Мф. 19:27). И каков ответ? Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.

Хочешь понять, кто нищ духом? Тот, кто променял телесный достаток на богатство души, кто нищ ради духа, кто стряхнул с себя земное богатство [GNO 89] как некую тяжесть, чтобы, поднявшись в воздух, нестись ввысь и, как говорит апостол, вместе с Богом шествовать в высоте на облаке (ср.: 1Фес. 4:17). Тяжелая вещь – золото, тяжело всякое вещество, которого ищут ради богатства, а добродетель – нечто легкое и устремленное ввысь. Но тяжесть и легкость противоположны друг другу. Итак, невозможно стать легким тому, кто пригвоздил себя к тяжести вещества. Поэтому если нужно приблизиться к горнему, обнищаем тем, что влечет вниз, чтобы оказаться в вышних. А каков способ, указывает псалмопение: Расточил, дал нищим, правда его пребывает в век века (Пс. 111:9)68. Кто поделился с нищим, тот войдет в удел Того, Кто ради нас обнищал. Обнищал Господь – не бойся же нищеты и ты. Но Обнищавший ради нас царствует над всей тварью. Итак, если ты обнищаешь вместе с Обнищавшим, то непременно и воцаришься вместе с Царствующим (ср.: 2Тим. 2:12). Ибо блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. Да удостоимся его и мы во Христе Иисусе, Господе нашем, Которому слава и держава во веки веков. Аминь.

Слово второе

Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю (Мф. 5:5).

Те, кто восходит по лестнице на высоту, вступив на первую ступень, поднимаются с нее на следующую. Затем вторая подводит восходящего к третьей, та – к последующей, а эта – к той, что за ней. Так восходящий, [GNO 90] все время поднимаясь от той ступени, на которой стоит, к вышележащей, достигает вершины восхождения.

С какой целью я начинаю с этого? Мне кажется, что блаженства расположены по порядку наподобие ступеней и одно через другое облегчают слову восхождение. Ведь того, кто мыслью взошел на первое блаженство, по некой необходимой последовательности мыслей принимает следующее за ним, хотя бы его смысл и казался несколько непривычным по сравнению с первым. Однако слушатель, может быть, скажет, что невозможно, как при расположении ступеней, после Царства Небесного получать в наследие землю. Если уж слово должно следовать природе сущего, то последовательнее было бы поставить землю прежде неба, поскольку отсюда нам предстоит восхождение туда. Но если бы мы как-нибудь окрылились разумом и встали поверх хребта небесного свода69, то нашли бы там пренебесную землю, уготованную в наследие тем, кто прожил добродетельно. Тогда не покажется, будто нарушен порядок в последовательности блаженств, когда Бог в обетованиях предложил нам сначала небо, а потом землю. Ведь все, что является телесному чувству, сродно между собой. И пусть одно из этого кажется высоким по расстоянию в пространстве, но все же оно ниже умной сущности. А вступить в нее рассудок не может, если прежде не перешагнет разумом того, чего достигает чувство.

Если же горний удел назван именем земли, ничуть не удивляйся. Ведь Слово снисходит к низости нашего слуха; потому Оно и сошло к нам, что мы не могли подняться к Нему. [GNO 91] Поэтому Оно передает божественные таинства через знакомые нам речения и имена и пользуется теми словами, которые в ходу в обыденной человеческой жизни. Ведь и в предыдущем обетовании Оно назвало то неизреченное блаженство на небесах Царством. Неужели этим словом Оно указывало на что-то подобное тому, что заключает в себе дольнее царство? На диадемы, блистающие сиянием камней, и цветущие багряницы, источающие нечто приятное для жадных глаз, на преддверия и завесы, высокие престолы, ряды выстроившихся копьеносцев и все прочее, чем в духе трагедии обставляют эту сцену жизни те, кто таким убранством еще больше возвеличивает пышность власти?

Нет, но поскольку царская власть в этой жизни – нечто великое и превосходящее почти все, что у людей считается завидным, Оно и воспользовалось этим именем, чтобы обозначить превышние блага. Будь у людей что-либо выше царства, Оно, несомненно, через то имя окрылило бы душу слушателя к желанию неизреченного блаженства. Ведь невозможно открыть людям собственными именами те блага, которые выше чувства и человеческого знания. Не видел того глаз, говорит [апостол], не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку (1Кор. 2:9). Но чтобы ожидаемое блаженство не ускользнуло совсем от догадки, мы слышим о неизреченном в той мере, в какой вмещаем его по низости нашей природы.

Так пусть же одинаковое имя земли не влечет снова твою мысль после небес вниз, к дольней земле. Но если ты возвысился разумом через прежние [GNO 92] блаженства и вступил в небесную надежду, исследуй, прошу, ту землю, наследие которой принадлежит не всем, а лишь тем, кто по кротости жизни будет признан достойным того обетования. Мне кажется, эту землю заранее уразумел по наставлению Духа и великий Давид, о котором божественное Писание засвидетельствовало, что он самый кроткий и незлобивый из всех, кто жил в его время (ср.: Пс. 131:1). Верою он уже обладал тем, на что надеялся, когда сказал: Верю, что увижу блага Господни на земле живых (Пс. 26:13)70. Ведь, по-моему, пророк назвал землей живых не эту землю, которая производит все смертное и снова разлагает в себе весь происходящий от нее род.

Нет, он знает землю живых, на которую не ступала смерть, на которой не проторен путь грешных (ср.: Пс. 1:1), которая не приняла на себя и следа порока. Ее не взрезал плугом лукавства сеющий плевелы (ср.: Мф. 13:25), она не рождает терния и волчцов (ср.: Быт. 3:18). На ней – вода покоя и место злачное (ср.: Пс. 22:2), источник, разделяющийся на четыре реки (ср.: Быт. 2:10), виноградная лоза, которую возделывает Бог всяческих (ср.: Ин. 15:1), и все прочее, о чем мы слышим в загадках боговдохновенного учения.

Итак, если мы уразумели высокую землю, созерцаемую превыше небес, на которой основан город великого Царя (ср.: Пс. 47:3; Мф. 5:35) и о которой, как говорит пророк, сказано преславное (Пс. 86:3)71, то уже не станем удивляться порядку и последовательности блаженств. Ведь, думаю, неуместно было бы, чтобы здешнюю землю предлагали в благословениях [GNO 93] как предмет надежды тем, кто, как говорит апостол, будет восхищен на облаках в сретение Господу на воздухе, и так всегда с Господом будет (ср.: 1Фес. 4:17). Какая еще нужда в дольней земле тем, чья жизнь в надеждах вознесена ввысь? Ведь мы восхищены будем на облаках в сретение Господу на воздухе, и так всегда с Господом будем (1Фес. 4:17).

Но посмотрим, за какую добродетель в награду уготовано наследие той земли. Блаженны, говорит Он, кроткие, ибо они наследуют землю. Что такое кротость? И в чем именно кротость ублажает Слово? Мне кажется, не следует считать добродетелью все, что совершается кротко, если этим словом обозначается лишь спокойное и медлительное. Ведь в беге кроткий, то есть неторопливый, не лучше спешащего, и неповоротливый в кулачном бою не получает венка за победу над противником.

И когда мы бежим к почести вышнего звания (ср.: Флп. 3:14), Павел советует ускорять бег: Так бегите, говорит он, чтобы получить (1Кор. 9:24). Ведь и сам он, забывая заднее, все стремительнее простирался вперед (ср.: Флп. 3:13). И в кулачном бою он был подвижен, потому что прозревал выпад соперника. Твердо стоя на ногах и вооружив руки, он не метал оружие рук в пустоту, в то, чего нет (ср.: 1Кор. 9:26), но поражал соперника в уязвимые места, нанося удары по самому телу.

Хочешь узнать кулачное искусство Павла? Посмотри на раны его соперника, на синяки противника, на рубцы побежденного. Ты, конечно, знаешь того противника, который борется через плоть. Его Павел усмиряет (ср.: 1Кор. 9:27) в кулачном бою, раздирая ногтями воздержания; его члены он умерщвляет голодом, жаждой, [GNO 94] стужей и наготой (ср.: 2Кор. 11:27); на него налагает язвы Господа (ср.: Гал. 6:17). Его он побеждает и в беге, оставив позади себя, чтобы противник, забегая вперед, не заслонял ему взора. Итак, Павел быстр и подвижен в состязаниях; Давид, преследуя врагов, расширяет свои шаги (ср.: Пс. 17:37–38); и Жених в Песни уподобляется по своей подвижности серне, перепрыгивая через горы и скача по холмам (ср.: Песн. 2:8–9). Можно привести и много подобных мест, где быстрота движения оказывается предпочтительнее кротости. Почему же здесь Слово ублажает кротость как подвиг? Ибо блаженны, говорит Он, кроткие, ибо они наследуют землю. Несомненно, ту землю, которая обильна добрыми плодами, осенена древом жизни, орошена источниками духовных дарований; на ней произрастает истинная лоза, и виноградарь ее, как мы слышим, – Отец Господа (ср.: Ин. 15:1).

Но, по-видимому, Слово учит нас здесь любомудрию вот в чем. Ко злу у нас большая податливость, и природа легко склоняется к худшему. Так тяжелые тела в направлении вверх совершенно неподвижны; но если сбросить их с высокой вершины по склону, они несутся вниз с таким напором, что скорость их превосходит всякое вероятие, потому что собственная тяжесть усиливает их падение. Итак, поскольку стремительность в этом пагубна, то, несомненно, блаженным будет противоположное.

А это и есть кротость – навык, медлительный и трудноподвижный к таким порывам природы. Огонь по природе вечно движется вверх, но в противоположном направлении неподвижен. Так и добродетель стремительна в движении к горнему и превышнему и никогда не [GNO 95] ослабляет скорости, но для противоположного порыва она скована. Итак, поскольку в нашей природе преобладает быстрота ко злу, справедливо ублажается то, что в этом пребывает в покое. Ведь спокойствие в этом становится свидетельством движения к горнему. Но лучше, пожалуй, пояснить мысль самими примерами из жизни. Движение произволения у каждого двояко: по собственной власти оно идет к тому, что ему угодно, – то к целомудрию, то к распущенности. А что сказано об одном частном виде добродетели и порока, то пусть будет понято и обо всем.

Ведь человеческий нрав непременно раздваивается между противоположными порывами: гнев противостоит мягкости, надменность – умеренности, зависть – благожелательности, вражда – любовному и мирному расположению. Итак, человеческая жизнь вещественна, страсти связаны с вещами, а всякая страсть быстро и неудержимо стремится к исполнению желания, потому что вещество тяжело и тянет вниз. Поэтому Господь ублажает не тех, кто живет сам по себе вне страсти: ведь в вещественной жизни невозможно вести жизнь совершенно невещественную и бесстрастную. Напротив, Он называет кротость возможным пределом добродетели в жизни во плоти и говорит, что для блаженства достаточно быть кротким.

Ведь Он не предписывает человеческой природе полного бесстрастия: праведному законодателю не свойственно повелевать то, чего природа не вмещает. Это было бы подобно тому, как если бы кто-то переселял водных животных к жизни в воздухе или, наоборот, тех, кто живет в воздухе, – в воду. Нет, закону подобает соответствовать собственной, природной силе того, кому он дается. Поэтому блаженство предписывает умеренность и кротость, а не [GNO 96] совершенное бесстрастие72: последнее вне природы, а первое достигается добродетелью. Если бы блаженство предполагало полную неподвижность по отношению к желанию, благословение было бы бесполезным и непригодным для жизни. Ведь кто из соединенных с плотью и кровью достиг бы такого? Ныне же Слово говорит, что осуждения достоин не тот, кто возжелал по какой-то случайности, а тот, кто преднамеренно привлек к себе страсть.

Ведь то, что подобный порыв иногда возникает, часто производит даже помимо воли немощь, смешанная с природой. А не увлечься порывом страсти, подобно потоку, но мужественно противостать такому расположению и отразить страсть рассуждениями – это и есть дело добродетели. Итак, блаженны те, кто не склоняется стремительно к страстным движениям души, но сдерживается разумом. У них рассудок, словно некая узда (ср.: Иак. 3:2–3), удерживает порывы и не позволяет душе нестись к бесчинству.

Еще лучше можно увидеть это на страсти гнева – насколько достойна ублажения кротость. Когда какое-нибудь слово, или поступок, или подозрение в чем-то неприятном возбудит этот недуг, кровь вскипит вокруг сердца73 и душа поднимется к отмщению, тогда происходит то же, что в мифах. Там природа через питье зелья превращается в облик бессловесных; так и здесь можно увидеть, как человек от гнева вдруг становится свиньей, или псом, или барсом, или каким-нибудь другим подобным зверем. Глаз наливается кровью, волосы встают дыбом и щетинятся, голос становится грубым и все резче звучит в словах. Язык немеет от страсти и не служит внутренним порывам; губы [GNO 97] каменеют и не выговаривают слов, не удерживают во рту влагу, появляющуюся от страсти, но непристойно выплевывают пену вместе с голосом. Таковы и руки, таковы и ноги, таково и все состояние тела, потому что и каждый член подпадает страсти.

Итак, один таков. А другой, взирая на блаженство, рассуждениями укрощает недуг, сохраняя спокойный взгляд и тихий голос, подобно врачу, который своим искусством лечит бесчинствующего в горячке. Разве и ты сам, сопоставив одного с другим, не скажешь, что тот звероподобный жалок и мерзок, а достоин ублажения кроткий, который не исказил своего благообразия вслед за злобой ближнего?

Что Слово имеет в виду преимущественно эту страсть, ясно из того, что кротость узаконена для нас после смиренномудрия. Ведь одно, по-видимому, держится другого, и состояние смиренномудрия – как бы мать навыка кротости. Если отнимешь от нрава надменность, гневной страсти не будет случая возникнуть. Ведь причиной такого недуга для гневающихся становятся оскорбление и бесчестие. А бесчестие не касается того, кто воспитал себя в смиренномудрии. Допустим, кто-нибудь очистил свой рассудок от человеческого обмана и видит ничтожество той природы, которая досталась ему в удел: от какого начала она получает свой состав и к какому концу несется краткая и скоротечная здешняя жизнь. Он видит и соединенную с плотью нечистоту, и скудость природы: она сама по себе недостаточна для собственного существования, если не восполнит недостающее избытком бессловесных. А сверх того он видит печали, скорби, несчастья и многообразные виды болезней, [GNO 98] которым подвержена человеческая жизнь и от которых никто по природе не освобожден и не свободен.

Тот, кто тщательно рассматривает это очищенным оком души, не станет легко негодовать на недостаток почестей. Напротив, он сочтет обманом честь, которую оказывает ему за что-нибудь ближний. Ведь в нашей природе нет ничего такого, что может быть причастно чести, кроме одной лишь души, а честь души состоит не в том, чего ищут в этом мире.

Хвалиться богатством, или величаться родом, или гоняться за славой, или казаться выше ближнего – все то, из чего складываются человеческие почести, – становится унижением и поношением для чести души. Поэтому рассудительный человек не согласился бы осквернить чем-нибудь подобным чистоту души. А быть таким – не что иное, как пребывать в глубоком навыке смиренномудрия. Если же оно достигнуто, гнев не найдет никакого входа в душу. Когда же гнева нет, достигается тихая и безмятежная жизнь, а это не что иное, как кротость. Конец же ее – блаженство и наследие небесной земли во Христе Иисусе, Которому слава и держава во веки веков. Аминь.

Слово третье

Блаженны плачущие, ибо они утешатся (Мф. 5:4).

Мы еще не взошли на вершину горы, но пока находимся внизу, [GNO 99] у подножия мыслей. Правда, мы уже миновали два холма, когда блаженства возвели нас к блаженной нищете и к стоящей выше нее кротости. После них Слово ведет нас к более высокому и показывает нам в блаженствах третью высоту, следующую по порядку. На нее непременно нужно взбежать, отложив всякую медлительность и запинающий нас грех, как говорит апостол (ср.: Евр. 12:1)74. Тогда, став на вершине легкими и проворными, мы душою приблизимся к более чистому свету истины.

Итак, что значат слова: Блаженны плачущие, ибо они утешатся? Конечно, тот, кто смотрит на мир, засмеется и, насмехаясь над этим словом, скажет: «Если в этой жизни ублажаются те, кого изнуряет всякое несчастье, то, следовательно, злополучны те, чья жизнь проходит без печали и без бед». И, перечисляя таким образом виды несчастий, он еще больше умножит смех. Он представит перед глазами беды вдовства и горе сиротства, убытки, кораблекрушения, военный плен, несправедливые судебные приговоры, изгнания, конфискации и бесчестия. Назовет он и несчастья от болезней – увечья, отсечения членов и всякое повреждение тела. И всякое страдание, какое постигает людей в этой жизни, касаясь тела или души, – все это он разберет в своей речи и этим, как он думает, покажет, что слово, ублажающее плачущих, достойно смеха. Мы же, мало заботясь о тех, кто малодушно и низменно рассматривает божественные мысли, попытаемся, насколько возможно, увидеть богатство, заложенное в глубине сказанного. Пусть и через это станет явно, сколь велико различие между плотским и [GNO 100] перстным разумением и разумением высоким и небесным.

С первого взгляда можно, конечно, счесть достойным ублажения тот плач, который бывает о прегрешениях и грехах. Это согласно с учением Павла о печали: он сказал, что печаль бывает не одного вида, но одна – мирская, а другая действует по Богу, и дело мирской печали – смерть, а другая через покаяние производит спасение для печалящихся (ср.: 2Кор. 7:10). И в самом деле, такое состояние души не чуждо ублажения, когда она, ощутив худшее, оплакивает жизнь во зле. Так бывает при телесных недугах. Если у кого-нибудь от какого-то повреждения отнимется часть тела, то признаком омертвения расслабленной части становится нечувствительность к боли. Если же с помощью врачебного искусства жизненное чувство снова вернется в тело, то, когда эта часть уже болит, радуются и сам больной, и те, кто его лечит. Они видят признак того, что болезнь склонилась к выздоровлению, в том, что член уже начал чувствовать жгучие средства.

Так и некоторые, как говорит апостол, дойдя до бесчувствия, предают себя жизни во грехе (ср.: Еф. 4:19). Став поистине мертвыми и расслабленными для жизни по добродетели, они нисколько не чувствуют того, что делают. Но вот их касается врачующее слово, словно какими-то горячими и жгучими лекарствами, – я имею в виду мрачные угрозы будущего суда, – и страхом ожидаемого глубоко уязвляет сердце. Слово, разогревая, втирает онемевшему от [GNO 101] страстей наслаждения, словно какие-то горячие и едкие лекарства, страх геенны, неугасимый огонь и бесконечного червя (ср.: Мк. 9:44), скрежет зубов, непрестанный плач и тьму внешнюю (ср.: Мф. 8:12) и все подобное.

И если слово приведет его к чувству той жизни, в которой он пребывал, то сделает его достойным ублажения, произведя в душе болезненное чувство. Так и Павел бичует словом того, кто в неистовстве посягнул на ложе отца (ср.: 1Кор. 5:1), до тех пор, пока тот был нечувствителен ко греху. А когда врачевство обличения коснулось этого человека, Павел начинает утешать его, как уже ставшего блаженным через плач, дабы, говорит он, он не был поглощен чрезмерною печалью (2Кор. 2:7).

Пусть и эта мысль при созерцании предложенного блаженства не будет для нас бесполезной в жизни по добродетели: ведь грех как-то преизобилует в природе людей, а лекарством от него явлен плач покаяния. Но мне кажется, что слово указывает на нечто более глубокое, чем сказанное. Тем, что действие плача выражено в нем как длящееся75, оно наводит нас на мысль об ином. Если бы слово указывало лишь на раскаяние в проступке, то последовательнее было бы ублажать восплакавших, а не непрестанно плачущих. Так, если взять для примера и сравнения то, что бывает при болезни, мы называем блаженными исцеленных, а не тех, кто лечится непрестанно: ведь продолжительность лечения показывает вместе с тем и неотступность недуга.

Да и вообще, мне кажется, хорошо не останавливаться на одной этой мысли, будто слово уделяет блаженство только плачущим о грехах. Ведь мы найдем многих, кто провел жизнь безупречную и засвидетельствованную во всяком добром деле самим божественным гласом. Какое любостяжание было у Иоанна? Какое идолослужение у Илии? Какой малый или больший проступок в их жизни знает [GNO 102] история? Что же? Неужели слово поставит вне блаженства тех, кто вовсе не болел и не имел нужды в этом лекарстве, то есть в плаче покаяния? Или же нелепо было бы считать таких отверженными от божественного блаженства за то, что они и не согрешили, и не исцеляли греха плачем? Иначе грешить оказалось бы предпочтительнее, чем жить безгрешно, если только кающимся определена благодать Утешителя. Ибо сказано: Блаженны плачущие, ибо они утешатся (Мф. 5:4). Итак, следуя, насколько возможно, как говорит Аввакум, Тому, Кто на высоту возводит (ср.: Авв. 3:19)76, снова поищем смысл, заключенный в сказанном, чтобы узнать, какому плачу предлежит утешение Святого Духа. Рассмотрим же прежде всего, что такое сам плач в человеческой жизни и от чего он возникает. Всем, конечно, ясно, что плач есть мрачное расположение души, возникающее при лишении чего-либо желанного; у тех же, кто живет в благодушии, ему нет места.

Например, кто-то благоденствует в жизни, и все дела у него идут гладко и приятно. Он радуется жене, гордится детьми, огражден поддержкой братьев. На площади его уважают, властители чтут, противники боятся, подвластные не смеют презирать, друзьям он доступен. Он изобилует богатством, умеет наслаждаться, приятен, не знает печали, крепок телом и имеет все, что в этом мире почитается ценным. Такой человек, конечно, будет жить в веселии, радуясь каждому из своих благ. Если же это благоденствие [GNO 103] постигнет какая-нибудь перемена и злой случай принесет разлуку с самыми дорогими, или утрату имущества, или какое-нибудь повреждение телесного благополучия, – тогда с исчезновением того, что веселило, возникает противоположное расположение, которое мы называем плачем.

Следовательно, верно данное ему определение: плач есть некое болезненное ощущение лишения того, что веселит. Если же мы поняли, что такое плач человеческий, пусть очевидное станет руководством к неведомому, чтобы стало ясно, какой плач ублажается и за каким плачем следует утешение. Если здесь плач вызывается лишением имеющихся благ, то никто не стал бы оплакивать утрату неведомого. Поэтому надлежит сначала узнать, что такое само благо поистине, а затем уже рассмотреть человеческую природу: так мы и сумеем достичь ублажаемого плача.

Посмотрим, что бывает с живущими во тьме. Один родился во мраке, а другой, привыкший наслаждаться светом снаружи, по чьему-то злому умыслу оказался взаперти. Постигшая обоих беда касается их неодинаково. Тот, кто знает, чего лишился, тяжело переносит утрату света. А тот, кто вовсе не знал такого дара, будет жить без печали: свыкшись с мраком, он полагает, что не лишился никаких благ. Поэтому первого желание наслаждаться светом подвигнет на всякую попытку и всякую выдумку, лишь бы снова увидеть то, чего он лишился по злому умыслу. А второй, не зная лучшего, состарится в мрачной жизни и будет считать то, что есть, своим благом.

Так и в предложенном [GNO 104] рассуждении: кто сумел увидеть истинное благо, а затем рассмотрел нищету человеческой природы, у того душа непременно будет удручена, и он станет оплакивать то, что нынешняя жизнь не пребывает в том благе. Итак, мне кажется, слово ублажает не печаль, а знание блага, за которым следует страдание печали, потому что в жизни нет искомого.

Следует, стало быть, исследовать, что же такое тот свет, которым в нынешней жизни не освещается эта мрачная пещера человеческой природы77. Не к тому ли, что недостижимо и непостижимо, устремлено это желание? Какой рассудок в нас способен исследовать природу искомого? Какое значение имен и слов способно вложить в нас достойное представление о превышнем свете? Как назову невидимое? Как изображу невещественное? Как покажу безвидное? Как охвачу то, что не имеет ни величины, ни количества, ни качества, ни очертания? То, что не обретается ни в месте, ни во времени, что лежит вне всякого предела и всякого ограничивающего представления? Его дело – жизнь и существование всего, что мыслится как благое. Вокруг Него созерцаются всякая высокая мысль и всякое имя: Божество, царство, сила, вечность, нетление, радость, ликование и все, что мыслится и называется возвышенным. Как же и какими рассуждениями может предстать нашему взору такое благо – созерцаемое, но не видимое, дарующее всему сущему бытие, а само всегда сущее и не нуждающееся в том, чтобы получить начало?

Но чтобы слово не трудилось напрасно, простираясь к невместимому, перестанем допытываться о природе превышних благ, [GNO 105] ибо невозможно, чтобы такое стало доступно постижению. Извлечем из исследования лишь ту пользу, чтобы самой невозможностью увидеть искомое запечатлеть в себе некоторое представление о величии искомого. И насколько выше нашего знания по природе, как мы веруем, это благо, настолько больше мы усиливаем в себе плач: ведь благо, от которого мы отлучены, таково и столь велико, что мы не можем вместить даже знания о нем. Однако этому благу, превосходящему всякую силу постижения, мы, люди, были некогда причастны. И то благо, что выше всякой мысли, настолько присутствовало в нашей природе, что человеческое казалось как бы вторым таким же благом, будучи образовано по образу Первообраза в точнейшем подобии. Ведь все, что мы ныне гадательно созерцаем в Нем, было и в человеке: нетление и блаженство, самовластность и независимость, беспечальная и беззаботная жизнь, пребывание в божественном и способность взирать на благо мыслью обнаженной и чистой от всякого покрова.

Все это немногими словами прикровенно являет нам повествование о сотворении мира. Оно говорит, что человек создан по образу Божию, живет в раю и наслаждается тем, что там насаждено (ср.: Быт. 1:27; 2:8–9, 15). А плод тех растений – жизнь, знание и тому подобное. Если же это было в нас, то как, сравнивая и сопоставляя тогдашнее блаженство с нынешним злополучием, не стенать о бедствии? Высокое унижено; созданное по образу Небесного стало земным; поставленное царствовать [GNO 106] порабощено; сотворенное для бессмертия растлено смертью. Жившее в усладе рая переселилось в это место болезней и трудов; воспитанное в бесстрастии получило взамен жизнь страстную и тленную. Не знавшее господина и самовластное теперь находится во власти стольких и таких зол, что нелегко даже перечислить наших тиранов. Ведь каждая из наших страстей, когда возьмет верх, становится госпожой порабощенного. Подобно некоему тирану, она захватывает акрополь души и через самих подвластных угнетает подданных, пользуясь нашими помыслами как слугами для того, что ей угодно. Таков гнев, таков страх, малодушие, дерзость, страсть печали и страсть удовольствия, ненависть, распря, безжалостная жестокость, зависть, лесть, злопамятство и бесчувствие. И все страсти, мыслимые в нас как противоположные [добру], – это перечень неких тиранов и господ, которые подчиняют душу своей власти, словно пленницу, взятую копьем.

Если же кто примет в расчет и телесные бедствия, которые сплетены с нашей природой и растут вместе с ней, – я имею в виду разнообразные и многоразличные виды болезней, которых изначально человек вовсе не изведал, – то слез у него станет гораздо больше. Ведь он видит рядом скорби вместо благ и сопоставляет худшее с лучшим. Вот чему, по-видимому, прикровенно учит Тот, Кто ублажает плач: чтобы душа взирала на истинное благо и не погружалась в нынешний обман жизни. Ибо невозможно, невозможно жить без слез тому, кто [GNO 107] внимательно рассмотрел положение вещей; и нельзя не считать бедствующим того, кто погружен в житейские удовольствия. Это можно видеть на бессловесных: устроение их природы жалко – ибо что жалче лишения разума?

Однако никакого ощущения своего бедствия у них нет, и их жизнь тоже проходит в некоем удовольствии. Конь горделиво красуется, бык взметает пыль, вепрь щетинит загривок, щенки играют, телята резвятся, и всякое животное, как можно видеть, какими-то знаками обнаруживает удовольствие. Если бы они имели понятие о даре разума, то не проводили бы в удовольствии свою безгласную и жалкую жизнь. Так и у людей: кто не имеет никакого знания о благах, которых лишилась наша природа, у тех нынешняя жизнь проходит в удовольствии. А кто наслаждается настоящим, тот не ищет лучшего. Кто же не ищет, тот не найдет того, что приходит только к ищущим.

Поэтому слово и ублажает плач: оно считает его блаженным не ради него самого, а ради того, что из него рождается. А сочетание слов показывает, что плач блажен потому, что ведет к утешению. Ибо сказано: Блаженны плачущие, – и слово не остановилось на этом, но прибавило: ибо они утешатся (Мф. 5:4). Мне кажется, это предузнал великий Моисей – вернее, Слово, которое через него это установило. В таинственных уставах о Пасхе он узаконил [израильтянам] в праздничные дни пресный хлеб, а приправой к еде сделал горькие травы (ср.: Исх. 12:8). Это для того, чтобы через такие [GNO 108] загадки мы узнали: нельзя приобщиться к тому таинственному празднику иначе, как добровольно примешав горькие травы этой жизни к жизни простой и бесквасной.

Поэтому и великий Давид, хотя и видел вокруг себя высшую меру человеческого благополучия – я имею в виду царскую власть, – щедро добавляет горьких трав к своей жизни. Он стенает и вопиет, оплакивает долготу переселения во плоти и изнемогает от желания большего. В одном месте он говорит: Горе мне, что жизнь моя в переселении продолжительна (Пс. 119:5)78. А в другом, пристально взирая на красоту божественных селений, говорит, что изнемогает от желания (ср.: Пс. 83:2–3), и считает для себя предпочтительнее быть последним там, чем первенствовать в настоящем (ср.: Пс. 83:11).

Если же кто хочет точнее понять силу этого ублажаемого плача, пусть рассмотрит для себя повествование о Лазаре и богаче: там это учение раскрыто нам яснее. Авраам говорит богачу: Вспомни, что ты получил уже доброе твое в жизни твоей, а Лазарь – злое; поэтому он утешается, а ты страдаешь (ср.: Лк. 16:25)79.

По-видимому, дело в следующем. Безрассудство, а вернее, злое решение отвратило нас от благого домостроительства Божия о человеке. Бог узаконил нам наслаждение благом, не смешанным со злом, и запретил примешивать к доброму опыт зла. Но мы по чревоугодию добровольно пресытились противоположным, то есть вкусили непослушания божественному слову. Поэтому человеческой природе непременно должно побывать в том и другом и поочередно приобщиться и печального, и веселящего. [GNO 109] Но жизнь двояка: есть два ее рода, и в каждом она созерцается по-своему; и веселие также двойное: одно – в этой жизни, другое – в той, что предлежит нам в уповании. Поэтому блаженно было бы долю веселия вместе с истинными благами отложить для вечной жизни, а служение печали исполнить в этой краткой и временной жизни. При этом утратой надо считать не лишение каких-либо приятностей этой жизни, а то, что наслаждение ими отнимает у нас лучшее.

Итак, если блаженно иметь в бесконечных веках нескончаемое и непрестанно длящееся веселие, а человеческой природе непременно должно вкусить и противоположного, то уже нетрудно понять намерение слова: почему блаженны те, кто плачет ныне? Потому что они будут утешены в бесконечные века. А утешение бывает от причастности Утешителю80: ведь благодать утешения есть собственное действие Духа. Да удостоимся ее и мы благодатью Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава во веки веков. Аминь.

Слово четвертое

Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся (Мф. 5:6).

Знатоки врачебной науки говорят, что страдающие желудком и плохо принимающие пищу, когда дурные соки и излишки [GNO 110] стекаются в верхнюю часть чрева, всегда кажутся себе полными и пресыщенными. Поэтому они отвращаются от полезной пищи: природное влечение к ней угасает у них от мнимой сытости. Если же к ним приложить врачебную заботу и разрежающим питьевым лекарством смыть то, что задержалось во впадинах желудка, то, когда чуждое уже не тяготит природу, у них, по словам врачей, возвращается влечение к полезной и питательной пище. И признак здоровья – принимать пищу уже не по принуждению, а с желанием и охотой. К чему мне это вступление? Слово, которое по порядку ведет нас за руку к высшим ступеням лестницы блаженств и, по слову пророка, полагает в нашем сердце прекрасные восхождения (ср.: Пс. 83:6), после пройденных подъемов показывает нам это четвертое восхождение, говоря: Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся (Мф. 5:6). Поэтому, думаю, хорошо очистить, насколько возможно, душу от пресыщенности и переполненности и возбудить в себе блаженное влечение к такой пище и питию.

Ведь человек не может быть сильным, если его силу не поддерживает достаточная пища; нельзя насытиться пищей, не поев, и нельзя питаться без влечения. Итак, сила есть некое благо в жизни. Она сохраняется достаточной сытостью, сытость бывает от еды, а еда – от влечения. Поэтому для живущих блаженно было бы влечение, ставшее началом и причиной силы в нас. С этой чувственной [GNO 111] пищей бывает так: не все желают одного и того же, но желание вкушающих часто разделяется по видам яств. Один услаждается сладким, другого тянет к острому и горячительному, третий любит соленое, а иной – вяжущее. Часто бывает и так, что охота к пище появляется у кого-нибудь не на пользу. Ведь кто по особенности своего сложения склонен к какой-нибудь болезни, тот питает недуг свойствами неподходящих яств; а если бы его тянуло к полезному, он, конечно, жил бы в здравии, потому что пища сохраняла бы его крепость. Так и в душевной пище не у всех желания склоняются к одному и тому же.

Одни жаждут славы, богатства или какого-нибудь мирского блеска; у других влечение направлено на трапезу; третьи охотно принимают зависть, словно какую-то ядовитую пищу. Но есть и такие, у кого влечение обращено к тому, что прекрасно по природе. А прекрасно по природе всегда и для всех то, что избирается не ради чего-то другого, но желанно само по себе, всегда пребывает неизменным и никогда не притупляется пресыщением. Поэтому слово ублажает не просто алчущих, а тех, чье желание склоняется к истинной правде.

Что же такое правда? Думаю, это следует сначала раскрыть в нашем рассуждении, чтобы, когда обнаружится ее красота, в нас пробудилось влечение к прелести явленного. Ведь нельзя желать того, что не явлено: к неведомому наша природа как-то косна и неподвижна, пока через слух или зрение [GNO 112] не получит некоторого представления о желанном. Итак, некоторые из исследовавших подобные вопросы говорят, что правда есть навык, уделяющий каждому равное и должное по достоинству81. Например, если кто-нибудь получит власть распределять деньги, то праведным называется тот, кто смотрит на равенство и соразмеряет даяние с нуждой получающих. И если кто, получив власть судить, подает голос не из благосклонности или вражды, но, следуя природе дел, наказывает достойных наказания, подает спасительный голос в пользу невиновных и о прочих спорных делах судит по истине, – и этот называется праведным.

Так же и тот, кто налагает подати на подвластных, – когда налагает подать, соразмерную их силам. Так же хозяин дома, начальник города и царь народов, если каждый из них подобающим образом правит подчиненными. Он не движим безрассудными порывами, которые рождает власть, но судит подданных с прямотой и сообразует свое решение с произволениями подвластных. Все это относят к понятию правды те, кто определяет праведное как такой навык. Я же, взирая на высоту божественного законодательства, догадываюсь, что в этой правде подразумевается нечто большее сказанного. Ведь спасительное слово обращено ко всей человеческой природе, а быть в упомянутых положениях доступно не всякому человеку. Немногим дано царствовать, начальствовать, судить, распоряжаться деньгами или иметь какое-либо иное управление, а множество людей находится среди подвластных и управляемых. Как же можно согласиться, что та правда истинна, если она не предлежит одинаково всей природе? Ведь если, по учению внешних, цель праведного – равенство, а превосходство заключает в себе неравенство, то нельзя считать истинным это [GNO 113] определение правды: его сразу же обличает неравенство в жизни.

Какова же та правда, которая простирается на всех? Желание ее предложено всякому, кто взирает на евангельскую трапезу, – богат ли он или беден, раб или господин, благородного рода или куплен за серебро, – так что никакое обстоятельство не прибавляет и не убавляет понятия праведного. Ведь если бы такая правда обреталась только у того, кто выдается властью и превосходством, то как праведен Лазарь, брошенный у ворот богача (ср.: Лк. 16:20)? У него не было никакого материала для такой правды: ни начальства, ни власти, ни дома, ни трапезы, ни иного жизненного средства, чтобы творить ту правду. Ведь если праведность состоит в том, чтобы начальствовать, распределять или вообще чем-либо управлять, то не имеющий этого непременно находится вне праведности. Как же удостаивается покоя тот, у кого не было ничего из того, чем, по мнению многих, отличается правда? Итак, нам надо искать ту правду, наслаждение которой желающий ее имеет в обетовании. Ибо сказано: Блаженны алчущие правды Божией, ибо они насытятся (Мф. 5:6)82.

Для причастности нам предлежит многое и разнообразное, к чему человеческая природа испытывает влечение. Поэтому нам очень нужно знание, чтобы различать среди таких яств питательное и ядовитое: иначе то, что душа как будто принимает в пищу, произведет в нас смерть и тление вместо жизни. Может быть, будет кстати разъяснить смысл этого через другое место из тех, что исследуются в Евангелии. [GNO 114] Тот, Кто во всем, кроме греха, стал нам общником (ср.: Евр. 4:15) и разделил с нами те же страдания, не счел голод грехом и не отстранил от Себя связанного с ним страдания, но принял природное влечение к пище. Пробыв без пищи сорок дней, Он напоследок взалкал (Мф. 4:2): Он дал природе, когда Сам восхотел, время действовать по-своему.

Но изобретатель искушений, узнав, что и Он испытал страдание голода, посоветовал Ему утолить влечение камнями, то есть отклонить желание от природной пищи к тому, что вне природы. Ибо сказано: скажи, чтобы камни сии сделались хлебами (Мф. 4:3). Чем же провинилось земледелие? Почему возгнушались семенами, так что пища от них оказалась в бесчестии? В чем обвиняется премудрость Зиждителя – неужели в том, что она недолжным образом питает род человеческий семенами? Если камень теперь оказывается более подходящим для пищи, значит, премудрость Божия погрешила в должном предусмотрении о человеческой жизни. Скажи, чтобы камни сии сделались хлебами (Мф. 4:3). Это искуситель говорит и доныне тем, кого искушает собственное влечение, и этими словами по большей части убеждает взирающих на него печь хлеб из камней. Ведь когда влечение переступает необходимые пределы нужды, что это, как не совет диавола? Он тогда отвергает пищу из семян и вызывает влечение к тому, что вне природы. Из камней едят те, кто подает себе хлеб любостяжания, кто неправдами готовит себе трапезы, стоящие многих талантов и раздутые пышностью. Убранство их пиров – некое показное зрелище, придуманное, чтобы поражать, [GNO 115] и выходящее за пределы необходимого для жизни. Что общего с нуждой природы у несъедобного вещества серебра, которое ставят на стол тяжелым, неподъемным грузом?

Что такое страдание голода? Не стремление ли к недостающему? Когда сила иссякнет, недостающее снова восполняется соответствующим прибавлением. А природа желает хлеба или иного съедобного. Если же кто поднесет ко рту золото вместо хлеба, разве он исцелит нужду? Итак, кто ищет несъедобного вещества, предпочитая его съедобному, тот поистине занят камнями: природа ищет одного, а он занимается другим. Природа через страдание голода едва ли не голосом говорит, что ей сейчас нужна пища, потому что надо снова восполнить телу иссякшую силу. А ты не слушаешь природы: ты не даешь ей того, чего она ищет. Ты заботишься о том, чтобы на твоем столе было побольше тяжелого серебра, разыскиваешь мастеров, искусных в этом материале, и хлопочешь о сюжетах изображений, вырезаемых на утвари. Ты хочешь, чтобы искусство точно передало в резьбе и страсти, и нравы. Пусть можно будет узнать и гнев воина, когда он заносит меч для удара, и боль раненого, который, скорчившись от смертельной раны, всей позой будто стонет, и порыв охотника, и свирепость зверя, и все прочее, над чем с такой суетной тщательностью трудятся на настольной утвари пустые люди.

Природа искала хлеба, а ты готовишь треножники во много талантов, умывальные чаши, кратеры, амфоры и тысячи других вещей, не имеющих ничего общего с той нуждой, которая ищет удовлетворения. Разве не очевидно, что ты своими делами слушаешься того, кто советует тебе смотреть на камень? Да и стоит ли перечислять все остальное в этой [GNO 116] каменной пище? Это постыдные зрелища, страстные песни и представления, которыми люди прокладывают себе путь к целой череде зол, приправляя пищу тем, что разжигает распутство.

Таков совет противника о пище: вот что он внушает, когда велит смотреть на камни вместо обычного употребления хлеба. Но Тот, Кто низлагает искушения, не изгнал из природы голод как причину зол. Он отверг только суетное излишество, которое по совету противника входит вместе с нуждой, а природе предоставил устраиваться в ее собственных пределах. Те, кто процеживает вино, не пренебрегают его пользой из-за примешавшейся к нему мути: отделив цедилом лишнее, они не отказываются пить чистое. Так и Слово, созерцающее и различающее то, что чуждо природе, тонкостью точного созерцания не изгнало голода, потому что он поддерживает нашу жизнь. А сплетенные с нуждой излишества Оно процедило и отбросило. Ибо Оно сказало, что признает питательным тот хлеб, который словом Божиим усвоен природе (ср.: Мф. 4:4).

Итак, если Иисус взалкал, то алкать блаженно, когда и в нас это совершается в подражание Ему. Если же мы узнаем, чего алчет Господь, то, конечно, узнаем и силу предложенного нам теперь блаженства. Какова же та пища, желания которой Иисус не стыдится? После беседы с самарянкой Он говорит ученикам: Моя пища есть творить волю Отца Моего (ср.: Ин. 4:34). [GNO 117] А воля Отца очевидна: Он хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины (1Тим. 2:4).

Итак, если Он желает нашего спасения и пищей Ему служит наша жизнь, то мы узнали, на что следует обратить такое расположение души. Что же это? Взалкаем собственного спасения, возжаждем божественной воли, а она в том, чтобы мы спаслись. Как же можно стяжать в себе такой голод, мы теперь поняли из этого блаженства. Тот, кто возжелал правды Божией, нашел поистине желанное и исполнил свое желание не одним из способов, какими действует влечение. Ведь он стремился к причастности праведному не только как к пище: влечение было бы половинчатым, если бы остановилось только на таком расположении. А теперь он сделал это благо и питьем, чтобы страданием жажды показать жар и пламенность желания. Ведь в пору жажды мы становимся в некотором роде сухими и пылающими и с удовольствием принимаем питье как лекарство от такого состояния.

Итак, влечение к пище и к питью одно по роду, но расположение к каждому из них различно. Поэтому, чтобы узаконить для нас высшую степень желания блага, слово ублажает тех, кто испытывает к правде оба эти состояния – голод и жажду. Ведь желанное способно соответственно приспособиться к тому и другому влечению: стать твердой пищей для алчущего и питьем для того, кто с жаждой впивает благодать. Блаженны алчущие и жаждущие правды Божией, ибо они насытятся (Мф. 5:6).

Неужели блаженно иметь влечение только к правде, а если кто так же [GNO 118] стремится к целомудрию, или мудрости, или благоразумию, или иному виду добродетели, того слово не ублажает? Но, вероятно, сказанное имеет примерно такой смысл. Правда – одно из того, что мыслится в составе добродетели. А божественное Писание часто по своему обычаю упоминанием части обнимает целое, как, например, когда изъясняет божественную природу через некоторые имена. Так, пророчество говорит как бы от лица Бога: Я Господь (Ис. 42:8); вот имя Мое на веки, и памятование о Мне из рода в род (Исх. 3:15)83. В другом месте опять сказано: Я есмь Сущий (Исх. 3:14), и еще в ином: Я милосерд (Исх. 22:27)84. И бесчисленными другими именами, означающими высоту и богоприличие, умеет называть Его святое Писание. Из этого мы точно узнаем: когда оно произносит какое-то одно имя, вместе с этим одним безмолвно произносится весь перечень имен. Ведь если Он называется Господом, невозможно, чтобы не было и прочего: через одно имя именуется все. Итак, отсюда мы узнали, что богодухновенное слово умеет через какую-то часть обнимать многое.

Значит, и здесь слово, сказав, что блаженно алчущим предлежит правда, обозначает через нее всякий вид добродетели. Поэтому одинаково блажен и тот, кто алчет благоразумия, мужества, целомудрия и всего иного, что охватывается тем же понятием добродетели. Ведь невозможно, чтобы какой-то один вид добродетели, отделенный от прочих, сам по себе был совершенной добродетелью. Если с какой-либо добродетелью не созерцается вместе что-либо из мыслимого как благо, при ней неизбежно найдет место противоположное.

А [GNO 119] целомудрию противостоит распутство, благоразумию – неразумие, и каждому из качеств, признанных лучшими, непременно соответствует нечто мыслимое как противоположное. Итак, если вместе с правдой не созерцаются все добродетели, то неполное никак не может быть благом. Ведь никто не назовет правду неразумной, или дерзкой, или распутной, или чем-либо иным из того, что усматривается в пороке. Если же понятие правды не смешано ни с чем худшим, то оно, конечно, заключает в себе всякое благо, а благо – все, что усматривается в добродетели. Итак, здесь именем правды обозначается всякая добродетель. Алчущих и жаждущих ее слово ублажает и обещает им насыщение желаемым. Ибо сказано: Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся (Мф. 5:6).

Мне кажется, сказанное имеет такой смысл. Ничто из того, к чему в жизни стремятся ради удовольствия, не насыщает стремящихся. Как где-то загадочно говорит Премудрость, погоня за удовольствиями – это просверленный сосуд (ср.: Притч. 23:27)85. Кто усердно к ним стремится, непрестанно черпает и льет в него, являя некий неисполнимый и бесконечный труд. Такие люди все время вливают что-нибудь в пучину желания и подбавляют пищи удовольствию, но желания до пресыщения не доводят.

Кто узнал предел сребролюбия оттого, что сребролюбец получил желанное? Кто из одержимых жаждой славы перестал, достигнув того, к чему стремился? А тот, кто досыта насладился песнями, зрелищами или неистовым бешенством чрева и того, что ниже чрева, – что нашел он оставшимся у себя от этого наслаждения? [GNO 120] Разве всякий вид удовольствия, исполняемого через тело, не улетает, едва к нему приблизишься, и не покидает прикоснувшихся к нему, не задерживаясь даже на краткий миг? Итак, у Господа мы научаемся высокому учению: прочно и подлинно существует лишь одно – усердие в добродетели, которое возникает в нас. Ведь тот, кто преуспел в чем-либо высоком, – в целомудрии, скромности, благочестии к Богу или в ином из возвышенных евангельских наставлений, – получает от каждого преуспеяния веселие не мимолетное и непостоянное. Оно укореняется, пребывает и простирается на все протяжение жизни. Почему? Потому что этим можно заниматься всегда, и во всей жизни нет такой поры, которая вызывала бы пресыщение благой деятельностью. Ведь целомудрие, чистота, неизменность во всяком благе и непричастность злу действуют всегда, пока человек смотрит на добродетель, и вместе с их действием простирается веселие.

А у тех, кто предался неуместным вожделениям, удовольствие бывает не всегда, хотя душа их постоянно смотрит на распутство. Пресыщение останавливает лакомство в еде, удовольствие пьющего гаснет вместе с жаждой. И все прочее таким же образом требует некоторого времени и перерыва, чтобы влечение к приятному, увядшее от удовольствия и насыщения, снова пробудилось. А обладание добродетелью, однажды прочно укоренившись в людях, [GNO 121] не измеряется временем и не ограничивается пресыщением. Живущим по ней оно всегда дает чистое, свежее и цветущее ощущение собственных благ. Поэтому Бог Слово и обещает алчущим этого насыщение – такое насыщение, которое влечения не притупляет пресыщением, а разжигает. Вот чему Он учит, беседуя с высокой горы мыслей: не тратить нашего желания ни на что такое, где стремящимся не предстоит никакого предела, где усердие суетно и бесполезно. Так бывает с теми, кто бежит за головой своей тени: бег их никогда не достигает цели, потому что преследуемое всегда с той же скоростью ускользает от догоняющего. А влечение надо обратить туда, где предмет усердия становится достоянием стремящегося. Ведь кто возжелал добродетели, тот делает благо собственным достоянием, видя в себе то, чего пожелал.

Итак, блажен взалкавший целомудрия: он исполнится чистоты. А насыщение, как сказано, производит не отвращение, а усиление влечения, и то и другое возрастает вместе в равной мере. Ведь за желанием добродетели последовало обладание желанным, и возникшее в нас благо принесло душе непрестанное веселие. Такова природа этого блага: оно услаждает вкушающего не только в настоящем, но во все времена доставляет ему действенное веселие. Преуспевшего веселит и память о правильно прожитом, и нынешняя жизнь, когда она проходит в добродетели, и ожидание воздаяния. А воздаянием, полагаю, будет не что иное, как опять же сама добродетель: она и дело преуспевающих, и награда за их преуспеяния.

[GNO 122] Если же надо коснуться и некоего дерзновенного слова, то мне кажется, что в слове о добродетели и правде Господь, может быть, предлагает влечению слушающих Самого Себя. Ведь Он сделался для нас премудростью от Бога, праведностью и освящением и искуплением (1Кор. 1:30), а также хлебом, сходящим с небес (Ин. 6:50), и водой живой (Ин. 4:10). Давид в одном из псалмов исповедует, что жаждет Его, и приносит Богу это блаженное страдание души, когда говорит: Возжаждала душа моя к Богу крепкому, живому: когда приду и явлюсь лицу Божию? (Пс. 41:3).

Думаю, что он, силою Духа заранее наученный этим величественным наставлениям Господа, предрек себе и насыщение такого влечения. Ибо он говорит: Я в правде явлюсь пред лице Твое, насыщусь, когда явится мне слава Твоя (Пс. 16:15). Итак, по моему разумению, это и есть истинная добродетель – благо, не смешанное с худшим, в котором заключено всякое представление о том, что мыслится лучшим. Это Сам Бог Слово, добродетель, покрывшая небеса, как повествует Аввакум (ср.: Авв. 3:3). И недаром ублажены те, кто алчет этой правды Божией.

Ведь поистине вкусивший Господа, как говорит псалом (ср.: Пс. 33:9), то есть принявший в себя Бога, исполняется того, чего возжаждал и взалкал. Так обещал Сказавший: Я и Отец придем, и обитель у него сотворим (ср.: Ин. 14:23), – разумеется, когда прежде вселится Святой Дух. Так, мне кажется, и великий Павел, вкусивший тех неизреченных плодов рая (ср.: 2Кор. 12:4), был и полон тем, что вкусил, и всегда алкал. Ведь он исповедует, что исполнен желанного, когда говорит: [GNO 123] живет во мне Христос (Гал. 2:20). И как всегда алчущий, он простирается вперед (Флп. 3:13) и говорит: не потому, чтобы я уже достиг, или усовершился; но бегу, чтобы достигнуть (ср.: Флп. 3:12).

Позволим себе в виде допущения сказать о том, чего нет в природе. Представим, что при чувственной пище ничто из принятого в пищу не выводилось бы как излишек, а все целиком шло бы на прибавление роста тела. Тогда тела поднялись бы на большую высоту, потому что ежедневная пища сама собой умножала бы их величину. Так и та правда, и вся добродетель, что с нею, не выводится вон, когда ее вкушают умопостигаемым образом. Поэтому она всегда делает причастных ей выше, постоянно умножая их величину собственным прибавлением. Итак, если мы поняли, что такое блаженный голод, то, извергнув все переполнение, происходящее от порока, взалкаем правды Божией, чтобы прийти и к насыщению ею во Христе Иисусе, Господе нашем, Которому слава и держава во веки веков. Аминь.

Слово пятое

Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут (Мф. 5:7).

Может быть, чему-то подобному Иаков был таинственно научен в некоем видении, когда увидел лестницу, простирающуюся от земли до небесной высоты, и Бога, утвержденного на ней (ср.: Быт. 28:12–13). То же самое делает теперь и для нас учение блаженств: оно всегда поднимает восходящих по нему ко все более высоким мыслям. Ведь там, думаю, патриарху в образе лестницы изображается жизнь по добродетели, чтобы и сам он [GNO 124] узнал, и наставил потомков: нельзя иначе вознестись к Богу, как всегда смотря вверх и храня неутолимое желание высшего. Не следует довольствоваться пребыванием на уже достигнутом, но надо считать потерей, если не коснешься того, что выше. Так и здесь высота блаженств, следующих одно за другим, готовит нас к тому, чтобы приблизиться к Самому Богу, истинно Блаженному и утвержденному на всяком блаженстве. Ведь, конечно, как к Премудрому мы приближаемся через мудрость и к Чистому через чистоту, так и с Блаженным мы сродняемся путем блаженств. Ибо блаженство поистине свойственно Богу; поэтому Иаков и рассказал, что Бог утвержден на этой лестнице. Итак, причастность блаженствам есть не что иное, как общение с Божеством, к которому Господь возводит нас Своими словами.

Мне кажется, что наставлением о блаженстве, предложенным здесь по порядку, Он неким образом делает богом слушающего и разумеющего слово. Ибо сказано: Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут (Мф. 5:7). Знаю, что во многих местах божественного Писания святые мужи призывают божественную силу, называя Ее Милостивой. Так именует Божество Давид в песнопениях (ср.: Пс. 85:15), Иона в своем пророчестве (ср.: Иона 4:2), великий Моисей во многих местах законодательства (ср.: Исх. 34:6). Итак, если Богу подобает наименование Милостивого, то к чему же иному призывает тебя слово, как не к тому, чтобы ты стал богом, как бы приняв образ отличительного свойства Божества? Ведь если богодухновенное Писание называет Бога милостивым, а истинно блаженное есть Божество, то ясно [GNO 125] и то, что отсюда следует: если и человек станет милостивым, он удостоится божественного блаженства, достигнув того, чем именуется божественное. Милостив Господь и праведен, и Бог наш милует (Пс. 114:5)86. Как же не блаженно для человека называться и стать тем, чем Бог именуется по тому, что Он творит?

Правда, ревновать о бо́льших дарах советует своими словами и божественный апостол (ср.: 1Кор. 12:31). Наша же цель не в том, чтобы убедить себя стремиться к прекрасному: это само собой заложено в человеческой природе – склонность к прекрасному. Цель в том, чтобы не ошибиться в суждении о прекрасном. Ведь больше всего наша жизнь погрешает именно в этом: мы не в силах точно распознать, что прекрасно по природе, а что лишь по обману почитается таковым. Если бы зло было выставлено в жизни нагим, а не прикрашено неким призраком прекрасного, род человеческий не перебежал бы к нему. Итак, чтобы понять предлежащее изречение, нам нужно разумение: тогда, познав истинную красоту заключенной в нем мысли, мы и сами примем ее образ. Мнение о божественном по природе заложено во всех людях, но, не зная истинно Сущего Бога, они ошибаются в предмете своего стремления. Одни чтут истинное Божество, созерцаемое в Отце, и Сыне, и Святом Духе. Другие же уклонились к нелепым домыслам, предполагая нечто такое в твари, и так небольшое отклонение от истины открыло дорогу нечестию. Подобно этому и в предлежащей мысли: если мы не постигнем ее истинного смысла, то, отступив от истины, понесем немалый урон.

[GNO 126] Итак, что такое милость и в чем она действует? И как блажен тот, кто получает взамен то, что дает? Блаженны, говорит Он, милостивые, ибо они помилованы будут (Мф. 5:7). Ближайший смысл изречения призывает человека ко взаимной любви и состраданию, потому что жизненные обстоятельства неравны и неровны: не все живут в одинаковом положении – ни по достоинству, ни по устроению тела, ни по прочему достатку. Ведь жизнь большей частью разделена противоположностями и рассечена рабством и господством, богатством и бедностью, славой и бесчестием, немощью тела и здоровьем и всем подобным.

Поэтому, чтобы обделенный сравнялся с имеющим преимущество и нехватка восполнилась избытком, Он узаконивает для людей милость к тем, кто в худшем положении. Ведь невозможно устремиться к врачеванию несчастья ближнего, если милость не смягчит душу для такого порыва: милость и мыслится как противоположность жестокости. Как жестокий и дикий неприступен для приближающихся, так сострадательный и милостивый как бы срастворяется своим расположением с нуждающимся, становясь для скорбящего тем, чего ищет удрученный ум. И милость, если кто захочет истолковать ее, обняв определением, есть добровольная скорбь, возникающая о чужих бедах. Если же мы недостаточно точно передали ее смысл, то, может быть, ее яснее раскроет другое определение: милость есть исполненное любви сопереживание тем, кто тяготится чем-либо горестным.

Ведь как жестокое и звероподобное берет начало в ненависти, так милость как бы вырастает из любви и ни из чего иного не могла бы возникнуть. И если кто тщательно [GNO 127] исследует особенность милости, то найдет в ней усиление любовного расположения, смешанное с чувством скорби. Ведь к общению в благах одинаково стремятся все – и враги, и друзья, а желать общения в горестях свойственно лишь тем, кем овладела любовь. Но все признают, что из всего, чем занимаются в этой жизни, лучшее – любовь; а усиление любви есть милость. Итак, в собственном смысле достоин ублажения тот, чья душа пребывает в таком расположении, ибо он касается вершины добродетели.

И пусть никто не усматривает эту добродетель лишь в вещественных средствах: тогда она была бы доступна не всякому, а лишь тому, у кого есть какая-то возможность благотворить. Мне же кажется, справедливее видеть ее в произволении. Ведь тот, кто только пожелал добра, но не смог совершить доброго дела, ничуть не уступает по расположению души тому, кто явил свое намерение делами. Сколь велика польза для жизни, если кто понимает смысл этого ублажения так, излишне и разбирать: ведь даже совсем малым детям очевидно, какие блага приносит жизни этот совет. Если бы, допустим, у всех возникло такое отношение души к обделенному, то не было бы уже ни превосходящего, ни обделенного. Тогда жизнь больше не будет разделяться противоположными именами: бедность не опечалит человека, рабство не унизит, бесчестие не огорчит. Ведь все будет у всех общим, и в жизни людей водворятся равноправие и равная свобода слова, потому что имеющий избыток добровольно сравняется с нуждающимся.

А если бы это совершилось, не осталось бы уже никакого повода к вражде: праздна зависть, [GNO 128] мертва ненависть, изгнана злопамятность, ложь, обман, война – все это порождения жажды большего. Когда же это черствое расположение изгнано, вместе с ним, как со злым корнем, непременно исторгаются и ростки зла. С устранением же худого на его место вступает сонм благ: мир, правда и вся череда того, что мыслится как лучшее.

Что же может быть блаженнее такой жизни, когда безопасность нашу мы вверяем уже не засовам и замкам, а находим ограждение друг в друге? Ведь как жестокий и звероподобный делает своими недругами тех, кто испытал его дикость, так, напротив, все мы становимся благосклонны к милующему, потому что милость по природе рождает любовь в тех, кому она оказана. Итак, милость, как показало слово, – родительница благосклонности, залог любви, союз всякого дружеского расположения. А что можно придумать в жизни крепче такой ограды? Поэтому слово по праву ублажает милостивого, ибо в этом имени являются столь великие блага. Что такой совет полезен для жизни, никто не может не знать. Мне же кажется, что мысль [изречения], говоря о будущем, прикровенно указывает на нечто большее, чем то, что разумеется с первого взгляда. Блаженны, говорит Он, милостивые, ибо они помилованы будут (Мф. 5:7), – как будто воздаяние за милость уготовано милующим на будущее.

Итак, оставим, насколько можем, этот удобопонятный смысл, который многие находят с первого взгляда, и попытаемся по мере сил заглянуть [GNO 129] словом во внутреннейшее за завесу (Евр. 6:19). Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут. Из этого слова можно извлечь и некое более высокое учение. Тот, Кто создал человека по Своему образу (ср.: Быт. 1:27), вложил в природу Своего создания задатки всех благ. Поэтому ничто прекрасное не привносится в нас извне, но в нашей власти иметь то, чего мы хотим, извлекая благо из природы, словно из некой кладовой.

Ведь по части мы познаем целое: невозможно достичь чего-либо желанного, если человек сам себе не дарует блага. Поэтому Господь и говорит где-то способным слышать: Царствие Божие внутрь вас есть (Лк. 17:21), и еще: Всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят (Мф. 7:8). Значит, и получить желаемое, и найти искомое, и оказаться внутри желанного – в нашей власти, когда пожелаем, и зависит от нашей воли. Этим же, как следствие, доказывается и противоположное: склонность к худшему тоже возникает не под давлением какой-либо внешней необходимости. Зло получает бытие одновременно с тем, как мы его избираем, и появляется тогда, когда мы его изберем. Само же по себе, как нечто самостоятельно существующее, вне произволения зло нигде не обретается. Из этого ясно обнаруживается самодержавная и самовластная сила, которую Господь природы вложил в природу людей. Все – и доброе, и худшее – зависит от нашего произволения, а божественный суд, [GNO 130] следуя за нашим намерением, неподкупным и праведным приговором воздает каждому то, что он сам себе заранее приготовил. Как говорит апостол, тем, которые постоянством в добром деле ищут славы и чести, – жизнь вечную, а тем, которые не покоряются истине, но предаются неправде, – гнев и скорбь (Рим. 2:7–9)87 и все прочие имена сурового воздаяния.

Ведь точные зеркала показывают такие отражения лиц, каковы сами лица: светлые – у сияющих, угрюмые – у хмурых. И никто не станет винить природу зеркала, если отражение вышло мрачным оттого, что первообраз был удручен. Так и праведный суд Божий уподобляется нашим расположениям: каково то, что исходит от нас, таким он и воздает нам – из нашего же. Приидите, говорит Он, благословенные, и: Идите, проклятые (Мф. 25:34, 41). Разве какая-то внешняя необходимость присуждает здесь стоящим справа сладостный глас, а стоящим слева – суровый? Не потому ли одни обрели милость, что сами творили ее, а другие, будучи жестоки к соплеменникам, сделали Божество жестоким к себе? Не помиловал богач, утопавший в усладах, нищего, изнывавшего у его ворот (ср.: Лк. 16:19–21). Поэтому он и отсекает от себя милость: просит помиловать его – и не бывает услышан (ср.: Лк. 16:24). Не оттого, что одна капля нанесла бы ущерб великому источнику рая, а оттого, что капля милосердия несоединима с жестокостью. Что общего у света с тьмою? (2Кор. 6:14).

Что, говорит [апостол], [GNO 131] посеет человек, то и пожнет, ибо сеющий в плоть от плоти пожнет тление, а сеющий в дух от духа пожнет жизнь вечную (Гал. 6:7–8). Посев, думаю, – это человеческое произволение, а жатва – воздаяние за произволение. Обилен колос благ у тех, кто избрал такой посев; тяжек сбор терний у тех, кто бросает в свою жизнь колючие семена. Ведь каждому непременно надлежит пожать то, что он посеял, и иначе быть не может.

Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут. Какое человеческое слово изъяснит глубину мыслей, заложенных в этом изречении? Ведь неограниченность и неопределенность выражения позволяют исследовать и нечто большее сказанного: не прибавлено, к кому подобает проявлять милость, а сказано просто: Блаженны милостивые. Может быть, этим слово намекает нам на то, что понятие милости следует за блаженным плачем. Ведь и там ублажается тот, кто проводит здешнюю жизнь в плаче, и здесь, мне кажется, слово подразумевает такое же учение. Посмотрим, как мы расположены к чужим несчастьям, когда кто-нибудь из близких нам попадает в непрошеную беду. Он лишился отчего очага, или спасся нагим после кораблекрушения, или оказался в руках пиратов или разбойников, из свободного стал рабом, из счастливого – пленником, или претерпел иное подобное зло, хотя до тех пор жил в благополучии. Если о таких людях в наших душах возникает болезненное сопереживание, то, может быть, гораздо уместнее, чтобы [GNO 132] такие же мысли пробуждались в нас о нас самих, потому что наша жизнь изменилась вопреки нашему достоинству.

Рассудим же, каков тот светлый очаг, из которого мы выпали; как мы попали в руки разбойников (ср.: Лк. 10:30); как, погрузившись в пучину здешней жизни, были обнажены; каких и скольких господ навлекли на себя вместо свободной и независимой жизни; как пресекли блаженство жизни смертью и тлением. Если мы примем такие представления, разве сможем мы еще тратить милость на чужие несчастья? Разве душа не станет жалеть саму себя, помышляя, что она имеет и чего лишилась?

Что жалостнее этого плена? Вместо райской услады нам выпало в удел это нездоровое и многотрудное место жизни. Вместо того бесстрастия мы получили бесчисленные напасти страстей. Вместо той высокой жизни, жизни с ангелами, мы осуждены обитать вместе со зверями земли, променяв ангельскую и бесстрастную жизнь на скотскую. Кто легко исчислит горьких тиранов нашей жизни, неистовых и свирепых господ? Горький господин – гнев; таков же и другой – зависть; ненависть, страсть гордости – какой-то неистовый и дикий тиран. Как над купленными за серебро рабами, глумится над нами необузданный помысел, порабощающий природу для страстных и нечистых услуг. А тирания любостяжания – какую только меру горечи она не превосходит? Поработив несчастную душу, она вечно заставляет ее исполнять свои ненасытные желания. Она всегда принимает и никогда не насыщается, словно некий многоглавый зверь, бесчисленными пастями отправляющий пищу в ненаполнимое чрево. Для нее никогда [GNO 133] не наступает пресыщения наживой: все, что она приобретает, становится лишь топливом и растопкой для жажды большего.

Кто же, вдумавшись в эту бедственную жизнь, останется безжалостным и жестоким к таким несчастьям? Но мы не жалеем самих себя потому, что не чувствуем своих бед. Это подобно тому, что бывает с людьми, которые от безумия вне себя: чрезмерность беды отняла у них и ощущение того, что они терпят. Итак, если кто познает себя – каким он был прежде и каков ныне (ведь и Соломон говорит где-то: Знающие себя самих – мудры (Притч. 13:10)88), – такой никогда не перестанет быть милостивым. А за таким расположением души, естественно, последует и божественная милость.

Поэтому и сказано: Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут. Именно они, а не другие. Этим слово поясняет мысль, как если бы кто сказал: «Блаженно заботиться о телесном здоровье», ведь кто заботится о нем, тот сам и будет жить в здоровье. Так и милостивый достоин ублажения, потому что плод милости становится собственным достоянием милующего. Это верно и по только что найденному нами смыслу, и по прежде исследованному – я говорю о том, который указывает на сострадание души к чужим несчастьям. Одинаково благо и то и другое: и миловать себя указанным образом, и сострадать злоключениям ближних. Ведь праведный божественный суд прилагает к человеку со стороны высшей власти то самое произволение, которое человек являл к низшим. Так что человек некоторым образом становится судьей самому себе и выносит себе приговор, когда судит подвластных.

Итак, мы веруем, и [GNO 134] веруем истинно, что вся человеческая природа предстанет пред судилищем Христовым, чтобы каждому получить соответственно тому, что он делал, живя в теле, доброе или худое (2Кор. 5:10). Поэтому, может быть, – хотя и дерзко это сказать, – возможно постичь мыслью неизреченное и незримое и уже теперь уразуметь блаженство того воздаяния, которое принесут те, кому оказана милость. Ведь благорасположение, которое возникает в душах к тем, кто являл милость в этой жизни, вероятно, навсегда пребудет в той жизни у тех, кто был причастен этого благодеяния.

Чего же естественно ожидать, если во время испытания облагодетельствованные узнают своего благодетеля? В каком расположении будет его душа, когда благодарные голоса будут прославлять его перед Судией всей твари? Нужно ли будет еще какое-то ублажение тому, кого перед таким собранием зрителей чествуют за доблестнейшие дела? Ведь что облагодетельствованные будут присутствовать, учит глас Евангелия, повествуя о суде Царя над праведниками и над грешниками (ср.: Мф. 25:31–46). Ибо к тем и другим Он обращается с указательным словом, словно перстом показывая предмет: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших (Мф. 25:40). Слово «сих» и указывает на присутствие облагодетельствованных.

Пусть же теперь скажет мне тот, кто бездушное вещество богатства предпочитает будущему блаженству: какой блеск золота [GNO 135], какое сияние драгоценных камней, какое убранство одежд сравнится с тем благом, которое сулит надежда? Когда Царь твари откроет Себя человеческой природе, величественно восседая на высоком престоле славы (ср.: Мф. 25:31), когда вокруг Него явятся бесчисленные тьмы ангелов, когда пред очами всех предстанет неизреченное Царство Небесное, а напротив разверзнутся страшные места наказаний, – тогда посреди них будет стоять вся человеческая природа.

Все жившие от первого создания до завершения всего будут в страхе и надежде, в неизвестности о грядущем, и не раз содрогнутся, ожидая, каким окажется исход для тех и для других. Даже прожившие с доброй совестью не будут уверены в будущем, когда увидят, как других их лукавая совесть, словно некий палач, влечет в ту мрачную тьму. И если тогда милостивого, окруженного хвалебными и благодарными голосами облагодетельствованных, сияющего дерзновением, его дела подведут к Судии, – неужели он сочтет, что тот блаженный удел подобен вещественному богатству? Неужели он согласится вместо тех благ получить все горы, равнины, долины и море, превращенные для него в золото?

А вот другой: он тщательно скрыл мамону под печатями, засовами, окованными железом дверями и надежными тайниками и предпочел всякой заповеди, чтобы зарытое в тайнике вещество лежало у него в запасе. Что, если его повлекут вниз головой в темный огонь, а все, кто испытал в этой жизни его жестокость и бесчеловечие, станут укорять его и говорить: «Вспомни, [GNO 136] что ты получил уже доброе твое в жизни твоей (Лк. 16:25). Ты запер милость вместе с богатством в твердынях и оставил сострадание на земле, не принес сюда человеколюбия. Нет у тебя того, чего ты не имел; не находишь того, чего не отложил; не собираешь того, чего не расточил; не пожинаешь того, чего не посеял. Жатва достойна твоего посева. Ты сеял горечь – собирай снопы. Ты чтил безжалостность – имей то, что возлюбил. Ты не взглянул с состраданием – и на тебя не взглянут с жалостью. Ты презрел угнетенного – и тебя презрят, когда будешь погибать. Ты бежал милости – и милость убежит от тебя. Ты гнушался нищим – и тобой погнушается Тот, Кто ради меня обнищал» (ср.: 2Кор. 8:9)?

Если будет сказано это и подобное, где тогда золото? Где блестящая утварь? Где надежность, которую сокровищам давали печати? Где псы, приставленные к ночной страже? Где оружие, припасенное против злоумышленников? Где описи, внесенные в книги? Что все это против плача и скрежета зубов (Мф. 8:12)? Кто осветит тьму? Кто угасит пламя? Кто отвратит нескончаемого червя (ср.: Мк. 9:44)?89 Итак, братья, уразумеем изречение Господа, которое в немногих словах научает нас столь многому о будущем. Будем милостивыми, чтобы благодаря этому стать блаженными во Христе Иисусе, Господе нашем, Которому слава и держава во веки веков. Аминь.

Слово шестое

Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят (Мф. 5:8).

Что, вероятно, испытывают люди, которые с высокого горного хребта [GNO 137] смотрят вниз в безбрежное море, то испытал и мой ум, когда с высоты изречения Господня, словно с некой горной вершины, взглянул в неисследимую глубину его мыслей. Во многих приморских местах можно увидеть гору, будто рассеченную пополам: со стороны моря она отвесно стесана от вершины до самой глубины, а на верхнем ее краю выдается вперед и нависает над пучиной какой-то утес. Что, вероятно, испытывает человек, который с такой вышки, с огромной высоты, смотрит вниз на море в глубине, то же самое испытывает сейчас и моя душа: у нее кружится голова, когда она вознеслась на высоту этого великого изречения Господа: Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

Бог предлежит для созерцания очистившим сердце. Но это Бог, Которого не видел никто никогда, как говорит великий Иоанн (Ин. 1:18). Подтверждает это и возвышенный умом Павел, говоря: Которого никто из человеков не видел и видеть не может (1Тим. 6:16). Это и есть та гладкая и отвесная скала, которая не являет на себе никакой опоры для мыслей. Ее и Моисей в своих учениях так же объявил неприступной, так что наш ум нигде не может к ней подступиться: отрицание стесало всякую зацепку. Нет, говорит он, никого, кто увидел бы Господа и остался жив (ср.: Исх. 33:20)90. А ведь вечная жизнь – это видеть Бога (ср.: Ин. 17:3). Но это невозможно, утверждают столпы веры – Иоанн, Павел и Моисей. Видишь головокружение, которое увлекает душу в глубину созерцаемого в этом слове? Если Бог – жизнь, то не видящий Его не видит жизни. А что видеть Его невозможно, свидетельствуют богоносные пророки и [GNO 138] апостолы. Что же остается людям для надежды?

Но Господь поддерживает падающую надежду, как сделал Он с Петром: когда тот был в опасности утонуть, Он снова поставил его на воду, ставшую твердой и плотной (ср.: Мф. 14:29–31). Если и к нам придет рука Слова и поставит нас, нетвердо стоящих в пучине умозрений, на прочную мысль, мы избавимся от страха, крепко ухватившись за ведущее нас за руку Слово.

Блаженны, говорит Он, чистые сердцем, ибо они Бога узрят. Обетование это так велико, что превосходит высший предел блаженства. Ведь чего еще пожелает кто-либо после такого блага, если в Том, Кого он увидел, он имеет все? Ведь в обычном словоупотреблении Писания «увидеть» означает то же, что «иметь». Так, в словах увидишь благо Иерусалима (Пс. 127:5) слово означает «найдешь». И в словах Да будет изъят нечестивый, и да не видит он славы Господней (Ис. 26:10) пророк выражением «не видеть» показывает «не быть причастным». Итак, увидевший Бога через видение обрел все, что входит в перечень благ: бесконечную жизнь, вечное нетление, бессмертное блаженство, нескончаемое Царство, непрестанное веселие, истинный свет, духовный и сладостный глас, неприступную славу, непрерывное ликование, всякое благо.

Таково и столь велико то, что предлагается надежде в обетовании блаженства. Но поскольку способом видения наперед указано стать чистым сердцем, у меня опять кружится голова: не относится ли чистота [GNO 139] сердца к невозможному и превосходящему нашу природу? Ведь если Бог видим благодаря ей, а Моисей не видел и Павел утверждал, что ни сам он, ни кто-либо другой не может видеть, то предлагаемое ныне словом в этом ублажении кажется чем-то невозможным.

Какая же нам польза знать, каким образом можно видеть Бога, если к этой мысли не прибавлена возможность? Это подобно тому, как если бы кто говорил, что блаженно оказаться на небе, потому что там увидишь то, чего не видно в дольней жизни. Ведь если бы слово заранее указало какое-то средство добраться до неба, тогда слушающим было бы полезно узнать, что быть там – блаженно. Но пока восхождение невозможно, какую пользу приносит знание о небесном блаженстве? Оно только огорчает узнавших, каких благ мы лишены из-за невозможности восхождения. Неужели же Господь повелевает нечто вне нашей природы и величием заповеди превосходит меру человеческих сил? Нет, это не так. Ведь Он не велит становиться птицами тем, кому не вложил в природу крыльев, и жить под водой тем, кому определил жизнь на суше. Итак, если во всем прочем закон соразмерен силе принимающих его и ничего не требует насильно сверх природы, то и здесь мы, конечно, последовательно поймем, что предуказанное в ублажении не безнадежно.

Поймем и то, что и Иоанн, и Павел, и Моисей, и всякий другой, подобный им, не лишились этого высокого блаженства, которое приходит от видения Бога. Не лишился его ни сказавший: готовится мне венец правды, [GNO 140] который даст мне праведный Судия (2Тим. 4:8)91, ни возлежавший на груди Иисуса (ср.: Ин. 13:25), ни услышавший от божественного гласа: Я знаю тебя более всех (ср.: Исх. 33:17)92. Итак, нет сомнения, что достойны ублажения те, кем было возвещено, что постижение Бога выше наших сил. Но блаженство происходит от видения Бога, а видение – от того, что человек становится чистым сердцем. Следовательно, чистота сердца, благодаря которой можно стать блаженным, не невозможна. Как же тогда можно сказать, что и подобные Павлу говорят правду, утверждая, что постижение Бога превышает наши силы, и что слово Господа не противоречит им, обещая, что в чистоте Бог будет увиден? Мне кажется, будет хорошо сначала кратко разобрать это, чтобы созерцание предлежащего шло у нас по порядку.

Божественная природа сама по себе, чем бы она ни была по сущности, превосходит всякое постигающее помышление. Она недоступна и неприступна для догадок и предположений. Среди людей еще не найдено никакой силы, способной постичь непостижимое, и не измышлено никакого постигающего пути к недосягаемому. Поэтому великий апостол и называет неисследимыми пути Его (Рим. 11:33). Этим словом он показывает, что для рассуждений непроходим тот путь, который ведет к познанию божественной сущности: никто из прошедших жизнь прежде нас не оставил ни малейшего следа постигающей мысли на пути к знанию предмета, превышающего знание.

Но, будучи таков по природе, Тот, Кто выше всякой природы, иным образом и видим, и постигаем, хотя Он невидим [GNO 141] и непостижим. Способов такого постижения много. Можно ведь путем догадки увидеть Того, Кто все премудростью сотворил (ср.: Пс. 103:24), через мудрость, являющуюся во вселенной. Так и в человеческих изделиях мыслью некоторым образом видят мастера произведения, лежащего перед глазами, потому что он вложил в работу свое искусство. Видна же при этом не природа мастера, а только знание искусства, вложенное в изделие. Так и мы, глядя на благоустройство творения, запечатлеваем в себе представление не о сущности, а о мудрости Того, Кто все сотворил премудро. Если мы помыслим о причине нашей жизни – о том, что Он приступил к созданию человека не по необходимости, а по благому произволению, то скажем, что и этим путем узрели Бога, – постигнув Его благость, а не сущность. Так и все прочее, что возводит мысль к лучшему и более высокому, мы называем постижением Бога. Ведь каждое из высоких помышлений приводит Бога пред наши очи. Сила, чистота, неизменность, несмешанность с противоположным и все подобное запечатлевают в душах образ некоего божественного и высокого представления.

Итак, сказанным показано, как и Господь говорит истину, обещая, что чистые сердцем увидят Бога, и Павел не лжет, утверждая в своих словах, что никто Бога не видел и видеть не может. Невидимый по природе становится видимым в действиях и созерцается в некоторых свойствах, окружающих Его.

Но смысл ублажения [GNO 142] не к тому лишь направлен, чтобы из некоего действия можно было по аналогии заключить, каков Действующий. Ведь постижение превосходящей мудрости и силы, вероятно, могло бы прийти и к мудрецам века сего (ср.: 1Кор. 2:6) через благоустройство мира. Мне же кажется, что величие ублажения указывает способным принять совет нечто иное. Пришедшая мне мысль прояснится на примерах. В человеческой жизни здоровье тела – некое благо. Но блаженно не просто знать, что такое здоровье, а жить в здоровье. Если кто-нибудь произносит похвалы здоровью, а выбирает болезнетворную и вредную пищу, какую пользу получит он от этих похвал, изнуряемый недугами? Так поймем и предлежащее слово: Господь говорит, что блаженно не знать нечто о Боге, а иметь Бога в себе93. Ведь блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

Мне кажется, Он предлагает Бога очистившему око души не как некое зрелище перед лицом. Скорее величие этого изречения внушает нам то, что слово, обращаясь к другим, показывает яснее, говоря: Царствие Божие внутрь вас есть (Лк. 17:21). Это сказано, чтобы мы научились: тот, кто очистил свое сердце от всякого страстного расположения, в собственной красоте созерцает образ божественной природы.

И мне кажется, в немногих словах изречение заключает такой совет: «О люди, у которых есть хоть какое-то желание созерцать истинное благо! Когда вы слышите, что божественное величие вознесено превыше небес, [GNO 143] что слава его неизъяснима, красота неизреченна и природа необъемлема, – не впадайте в отчаяние, будто не можете узреть желанное. Ведь доступная тебе мера богопознания в тебе самом. Создавший тебя с самого начала вложил такое благо в самую сущность твоей природы. Бог запечатлел в твоем устроении подобия благ Своей природы, как бы оттиснув на воске очертания резьбы. Но порок, разлившись по богоподобному образу, сделал для тебя бесполезным это благо, сокрытое под постыдными покровами. Если же ты снова смоешь прилежной жизнью приставшую к твоему сердцу грязь, тебе воссияет богоподобная красота. Так обычно бывает с железом: когда точильный камень очистит его от ржавчины, недавно черное, оно начинает блестеть на солнце и испускать лучи и сияние. Так и внутренний человек, которого Господь называет сердцем, когда соскоблит ржавую грязь, проступившую на его облике от дурной плесени, снова обретет подобие первообразу и станет благим. Ведь подобное благу непременно благо.

«Итак, кто смотрит на себя, в себе видит желанное. Так чистый сердцем становится блаженным: взирая на собственную чистоту, он в образе созерцает первообраз. Те, кто видит солнце в зеркале, хотя и не смотрят пристально на само небо, видят солнце в сиянии зеркала ничуть не меньше, чем смотрящие на самый солнечный круг. Так, говорит Он, и вы: хотя у вас и нет сил постичь неприступный свет (ср.: 1Тим. 6:16), но если вы возвратитесь к [GNO 144] благодати образа, изначально вложенной в ваше устроение, то имеете искомое в себе самих. Ведь Божество – это чистота, бесстрастие и отчуждение от всякого зла. Итак, если это в тебе, то Бог непременно в тебе. И вот, когда твой ум не смешан ни с каким пороком, свободен от страсти и отделен от всякой скверны, ты блажен остротой зрения. Ведь, очистившись, ты постиг то, что незримо для неочищенных. С очей души снята вещественная мгла, и в чистом ясном небе сердца ты отчетливо видишь блаженное зрелище. Что же это такое? Чистота, освящение, простота – все подобные светоносные отблески божественной природы, через которые видим Бог».

В том, что это так, мы после сказанного не сомневаемся. Но для нашего слова изначальное недоумение все еще остается в той же безвыходности. Оказавшийся на небе причастен небесным чудесам, но для этого восхождения нет способа, и потому ничто из признанного не приносит нам пользы. Так и здесь: нет сомнения, что блаженство происходит от очищения сердца, но как очистить сердце от того, что его осквернило, – это кажется поистине равным восхождению на небо. Какая же найдется лестница Иакова (ср.: Быт. 28:12), какая огненная колесница, подобная той, что вознесла на небо пророка Илию (ср.: 4Цар. 2:11)? На чем наше сердце, вознесшись к горним чудесам, стряхнет с себя эту земную тяжесть?

Если кто вдумается в неизбежные страсти души, то сочтет трудным и [GNO 145] невозможным освобождение от сопряженных с нами зол. Уже само наше рождение начинается со страсти, через страсть совершается возрастание, и страстью кончается жизнь. Зло некоторым образом срастворено с природой через тех, кто изначально принял страсть, кто через преслушание вселил в себя болезнь. Как у каждого вида животных природа проходит через преемство потомков, так что рожденное по природному смыслу тождественно тому, от чего оно произошло, так и человек рождается от человека, страстный от страстного, грешник от грешника. Поэтому грех некоторым образом возникает вместе с рождающимися: вместе с ними рождается, вместе растет и вместе с пределом жизни кончается.

Что добродетель трудно достижима и совершается лишь бесчисленными потами и трудами, усердием и изнурением, мы во многих местах узнали из божественного Писания. Мы слышали, что путь Царства тесен и проходит через узкое место, а путь, ведущий через порок в погибель, широк, покат и легок (ср.: Мф. 7:13–14). Однако Писание не определило, что высокая жизнь совершенно невозможна. Ведь оно изложило нам в священных книгах чудные дела стольких мужей.

Но обетование видеть Бога имеет двоякий смысл. Один – познать природу, превосходящую все; другой – соединиться с Ним через чистоту жизни. Первый вид постижения, как определяет голос святых, невозможен. Второй же Господь обещает человеческой природе в этом [GNO 146] учении, говоря: Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. А как можно стать чистым, ты можешь узнать почти из всего евангельского учения. Пробежав последующие заповеди, ты ясно найдешь, чем очищается сердце. Разделив порок на два вида – тот, что совершается делами, и тот, что состоит в помышлениях, – Он прежде через древний закон наказал явную в делах неправду. Теперь же Он обратил закон к другому виду греха: не дурное дело Он карает, а заботится о том, чтобы зло вовсе не возникало. Ведь исторгнуть порок из произволения – это с избытком сделать жизнь чуждой дурных дел. Порок многочастен и многообразен, и потому против каждого запрещенного Он поставил в заповедях особое врачевство.

И так как недуг гнева на протяжении всей жизни обычно чаще всего дает о себе знать, Он начинает врачевание с того, что более всего преобладает, и узаконяет безгневие в первую очередь. «Ты научен, – говорит Он, – древнейшим законом не убивать; теперь научись удалять из души гнев на соплеменников» (ср.: Мф. 5:21–22). Он не вовсе запретил гнев: ведь таким движением души можно иногда пользоваться и во благо. Но заповедью Он погасил гнев на брата, не имеющий никакой доброй цели. Всякий, говорит Он, гневающийся на брата своего напрасно (Мф. 5:22). Прибавление «напрасно» показывает, что пользоваться гневом часто бывает уместно, когда страсть вскипает для наказания [GNO 147] греха.

Такой вид гнева слово Писания засвидетельствовало о Финеесе, когда он избиением беззаконников утолил гнев Божий, воспылавший на народ (ср.: Чис. 25:7–13). Затем Он переходит врачеванием к грехам, совершаемым через удовольствие, и заповедью исторгает из сердца непотребное вожделение прелюбодеяния (ср.: Мф. 5:27–28). Так и все прочее ты найдешь в последующем: Господь исправляет каждое в отдельности, противопоставляя законоположения каждому виду порока. Он запрещает первым поднимать руку, не позволяя даже отражать нападение (ср.: Мф. 5:39). Он изгоняет страсть любостяжания, повелевая отнявшему отдать в придачу и остальное (ср.: Мф. 5:40). Он врачует малодушие, приказывая презирать смерть (ср.: Мф. 10:28). И вообще в каждой из заповедей ты увидишь рассекающее, наподобие плуга, слово. Оно выкапывает из глубины нашего сердца дурные корни грехов, и благодаря этому можно очиститься от тернистого плодоношения.

Итак, Он благодетельствует природе и тем и другим: и тем, что обещает благо, и тем, что предлагает нам учение, ведущее к цели. Если же ты считаешь стремление к добру трудным, сравни его с противоположной жизнью – и найдешь, насколько порок тягостнее, если смотреть не на настоящее, а на последующее. Ведь услышавший о геенне уже без особого труда и усилия отделится от греховных удовольствий: довольно будет одного страха, поселившегося в [GNO 148] помыслах, чтобы изгнать страсти.

Более того, хорошо, вникнув в то, что подразумевается в умолчанном, почерпнуть отсюда более сильное желание. Если блаженны чистые сердцем, то, конечно, жалки оскверненные умом, потому что они смотрят на лицо противника. И если на добродетельной жизни запечатлевается сам божественный образ, то ясно, что порочная жизнь становится обликом и лицом противника. Если же Бог по различным понятиям именуется каждым из того, что мыслится как благо, – светом, жизнью, нетлением и всем, что этого рода, – то, конечно, изобретатель порока, напротив, будет назван тем, что противоположно каждому из этих имен: тьмой, смертью, тлением и всем, что им однородно и родственно. Итак, мы узнали, чем образуются порок и добродетельная жизнь. И власть над тем и другим предоставлена нам по самовластию произволения. Поэтому бежим облика диавола, сбросим злую личину, восприимем божественный образ, станем чистыми сердцем, чтобы стать блаженными, когда божественный образ изобразится в нас через чистую жизнь во Христе Иисусе, Господе нашем, Которому слава во веки веков. Аминь.

Слово седьмое

Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими (Мф. 5:9).

Законодатель устроил для израильтян [GNO 149] священную скинию свидетельства по образцу, показанному Богом на горе (ср.: Исх. 25:40). Все, что заключалось внутри ее ограды, было свято и священно. Но самое внутреннее в ней было недоступно и непроходимо и называлось Святое святых. Это усилительное наименование, думаю, показывает, что и это место причастно святости не наравне с прочим. Насколько посвященное и святое отличалось от общего и нечистого, настолько это недоступное место было священнее и чище окружающих его святынь. Так и здесь, думаю я, из блаженств, прежде показанных нам на этой горе, все, что предварительно устроило божественное Слово, по отдельности священно и свято, а то, что предлежит теперь созерцанию, есть поистине сокровенное святилище и Святое святых. Ведь если видеть Бога – благо, которого ничто не превосходит, то стать сыном Божиим, без сомнения, превыше всякого счастливого удела. Какие изобретенные слова, какое значение имен обнимет дар столь великого обетования? Что бы ни помыслил человек, напрягши свой разум до предела, означаемое, конечно, выше этого. Назовешь ли ты благим, досточтимым или высоким то, что предлагается в обетовании этого блаженства, – означаемое больше, чем выражают эти имена: достигнутое – выше желания, дар – выше надежды, благодать – выше природы.

Что такое человек в сравнении с божественной природой? Чей голос из святых привести мне, которым уничижается человеческое? По Аврааму – земля и пепел (Быт. 18:27), по Исаии – трава, по Давиду – даже не трава, а подобие травы. Ибо один говорит: Всякая плоть – трава (Ис. 40:6), а другой: Человек – как трава (Пс. 102:15). По Екклесиасту – [GNO 150] суета (ср.: Еккл. 1:2), по Павлу – злополучие: ведь теми словами, которыми апостол назвал самого себя (ср.: Рим. 7:24), оплакивается все человеческое.

Таков человек; а Бог – что? Как мне выразить это «что» о Том, Кого нельзя ни увидеть, ни вместить слухом, ни постигнуть сердцем (ср.: 1Кор. 2:9)? Какими словами возвещу эту природу? Какой пример этого блага найду среди познаваемого? Какие новые слова изобрету, чтобы обозначить неизреченное и невыразимое? Я слышал, как богодухновенное Писание повествует о превысшей природе великое; но что это в сравнении с самой природой? Ведь слово сказало столько, сколько я мог вместить, а не столько, сколь велико означаемое. Дышащие вбирают воздух каждый по вместимости своей груди, один больше, другой меньше. Однако и тот, кто вобрал в себя много воздуха, не заключил внутри себя всю стихию: и он взял от целого сколько мог, а целое осталось целым. Так и богословские речения Святого Писания, изложенные нам мужами, которых носил Святой Дух, по мере нашего разумения высоки, велики и превосходят всякую величину, но истинного величия не касаются.

Кто измерил, говорит [пророк], пядию небо, и горстию воду, и всю землю ладонью? (Ис. 40:12). Видишь величие мысли того, кто описывает неизреченную силу? Но что это в сравнении с истинно Сущим? Пророческое слово в таких величественных речениях показало лишь некую часть божественного действия. А самой силы, от которой исходит действие, – не говоря уже о природе, от которой исходит сила, – оно не назвало и даже не пыталось назвать. Более того, оно обличает тех, кто по каким-то догадкам изображает Божество в подобиях, и говорит об этом как бы [GNO 151] от лица Бога: Кому вы Меня уподобили? – говорит Господь (ср.: Ис. 40:25; 46:5). Тот же совет вкладывает в свои слова и Екклесиаст: Не спеши произнести слово пред лицем Божиим, ибо Бог высоко на небе, а ты – низко на земле (ср.: Еккл. 5:1). Расстоянием между стихиями он, думаю, показывает, в какой мере божественная природа возвышается над земными помыслами. И все же с Тем, Кто так велик и таков, Кого нельзя ни увидеть, ни услышать, ни помыслить, сродняется человек – тот, кто среди сущего почитается за ничто, пепел, трава, суета. Бог всяческих принимает его в достоинство сына. Какое благодарение можно найти, достойное этой благодати? Какой голос, какую мысль, какое движение ума, чтобы им воспеть преизбыток благодати?

Человек выходит за пределы своей природы: из смертного он становится бессмертным, из тленного – нетленным, из однодневного – вечным и вообще из человека – богом. Ведь тот, кто удостоился стать сыном Божиим, непременно будет иметь в себе достоинство Отца и станет наследником всех отеческих благ (ср.: Рим. 8:17; Гал. 4:7). О щедрость богатого Владыки! О широкая длань! О великая рука! Как велики дары неизреченных сокровищ! По человеколюбию Он возводит природу, обесчещенную грехом, почти в равночестие Себе94. Ибо если то, что Он Сам есть по природе, Он дарует людям как сродное им, то что иное Он обещает, как не некое равночестие через сродство?

Итак, награда так велика; а каков подвиг? Если ты станешь творить мир, говорит Он, то будешь увенчан благодатью усыновления. Мне же кажется, что само дело, за которое обещана столь великая плата, [GNO 152] есть еще один дар. Что из того, к чему люди стремятся в жизни ради наслаждения, слаще для них мира? Какое бы из приятных в жизни благ ты ни назвал, ему нужен мир, чтобы быть приятным. Пусть будет все, что в жизни ценится: богатство, крепкое здоровье, жена, дети, дом, родители, слуги, друзья, земля и море, обогащающие каждое своими благами, сады, охоты, бани, палестры, гимнасии, места услад и увеселений и все изобретения удовольствия. Прибавим к этому приятные зрелища, музыкальные представления и все прочее, чем услаждается жизнь живущих в усладах. Если все это будет, а блага мира не будет, то какая польза от всего этого, когда война пресекает наслаждение благами?

Итак, мир и сам приятен для причастных ему, и подслащает все, что ценится в жизни. Более того, даже если в мирное время мы потерпим какую-нибудь беду, как бывает у людей, то зло, смешанное с добром, легче для пострадавших. Когда же жизнь охвачена войной, мы как бы теряем чувствительность к подобным поводам для скорби, ибо общая беда превосходит болью частные. Врачи говорят о телесных страданиях: если в одном теле разом сойдутся две боли, ощущается только сильнейшая, а боль меньшего зла каким-то образом остается незамеченной, скрадываемая силой преобладающей. Так и бедствия войны, превосходя своей мучительностью, делают каждого бесчувственным к собственным несчастьям. Если же душа, пораженная общими [GNO 153] бедствиями войны, как бы цепенеет и не чувствует собственных зол, то как она ощутит приятное? Оружие и кони, отточенное железо, гремящая труба, фаланги, ощетинившиеся копьями, сомкнутые щиты, шлемы, грозно качающие гребнями, сшибки, натиск, рукопашные схватки, битвы, убийства, бегство, погони, вопли, боевые клики, земля, напоенная кровью, попираемые мертвые, брошенные раненые и все, что бывает в горьких превратностях войны, – найдет ли когда-нибудь тот, кто среди этого пребывает, досуг, чтобы обратить помысл к воспоминанию о веселящем? А если и вкрадется в душу память о чем-то самом сладком, то разве напоминание о самом дорогом, проникнув в помысл во время опасностей, не прибавит беды?

Итак, Тот, Кто дает тебе плату, если ты будешь далек от бедствий войны, даровал тебе два дара. Один дар – награда, другой дар – сам подвиг. Поэтому, даже если бы такому человеку ничего не было предложено в надежде, сам мир ради себя самого был бы для имеющих разум дороже всего, к чему стремятся. Вот в чем можно познать преизбыток человеколюбия. Добрые воздаяния Он даровал не за какие-то труды и пот, но, можно сказать, за отраду и радование, поскольку мир – главное из всего, что веселит. И Он хочет, чтобы мира у каждого было столько, чтобы каждый не только сам имел его, но и от великого избытка уделял неимущим.

Ибо блаженны, говорит Он, миротворцы (Мф. 5:9). Миротворец же – тот, кто дает мир другому; а другому никто не даст того, чего не имеет сам. Поэтому Он хочет, чтобы сначала [GNO 154] ты сам исполнился благ мира, а затем уже распространял их на тех, кто нуждается в таком достоянии. Но пусть слово мое не слишком углубляется в созерцание сокровенного: для приобретения блага нам достаточно и того смысла, который лежит на поверхности. Блаженны миротворцы (Мф. 5:9). В немногих словах это изречение дарует исцеление от многих недугов: обобщающим и более широким речением оно обняло все частное. Поймем прежде, что такое мир. Что иное, как не любовное расположение к соплеменникам? А что мыслится противоположным любви? Ненависть, гнев, ярость, зависть, злопамятство, лицемерие, бедствия войны. Видишь, от скольких и каких недугов противоядием служит одно это речение? Ибо мир одинаково противостоит каждому из названного и своим присутствием истребляет зло. Как с наступлением здоровья исчезает болезнь и при появлении света не остается тьмы, так и с явлением мира рассеиваются все страсти, возникающие из противоположного.

Сколь это великое благо, думаю, нет нужды излагать словами. Ты и сам рассуди, какова жизнь тех, кто питает друг к другу подозрение и ненависть. Встречи их тягостны, все друг в друге им отвратительно, уста безмолвны, взоры отведены, и слух закрыт для голоса ненавидящего и ненавидимого. Каждому из них мило все, что не мило другому, и, напротив, все, что по душе недругу, ему враждебно и ненавистно. Итак, как благоуханные ароматы наполняют своим благовонием окружающий воздух, [GNO 155] так и Он хочет, чтобы благодать мира преизобиловала в тебе и твоя жизнь была исцелением чужой болезни. Насколько велико такое благо, ты узнаешь точнее, если рассудишь, какие бедствия несет каждая из страстей, рождающихся в душе от враждебного произволения. Кто достойно опишет страдания гнева? Какое слово изобразит безобразие этой болезни? Видишь, как у одержимых гневом обнаруживаются признаки бесноватых? Сопоставь проявления беса и гнева и посмотри, есть ли между ними различие. У бесноватых глаза налиты кровью и косят, язык заплетается, речь груба, голос резок и похож на лай. И у гнева, и у беса одинаково трясется голова, руки беспорядочно движутся, все тело содрогается, ноги не стоят на месте: эти признаки рисуют одну картину обеих болезней.

Различаются они лишь тем, что одно – зло добровольное, а другое нападает на тех, в ком появится, против их воли. Но насколько жалостнее попасть в беду по собственному побуждению, чем претерпеть что-то против своей воли! Видя болезнь от беса, всякий непременно пожалеет страждущего. А исступление от гнева человек и видит, и тут же ему подражает: он считает для себя потерей, если не превзойдет своею страстью того, кто заболел первым. Притом бес, корча тело одержимого, этим и ограничивает зло, бесцельно разбрасывая по воздуху руки безумного. Бес же гнева делает движения тела небесцельными. Когда страсть возьмет верх и кровь вокруг сердца закипит, а черная желчь, как говорят, от гневного состояния разольется по всему телу, тогда сдавленные изнутри испарения стесняют все органы чувств в голове. Глаза выкатываются за края [GNO 156] век и глядят на обидчика кроваво, по-змеиному. Внутренности сжимает удушье, на шее вздуваются жилы, язык толстеет. Горло сужается, и голос невольно становится пронзительным. Губы от растекшейся холодной желчи цепенеют, чернеют по краям и едва могут совершать естественное для них движение – размыкаться и смыкаться. Поэтому человек не может удержать скопившуюся во рту слюну и извергает ее вместе со словами, а натужный крик брызжет пеной.

Тогда можно увидеть, как болезнь приводит в движение руки, а равно и ноги. Но эти члены движутся уже не напрасно, как бывает у бесноватых, а во зло тем, кто из-за этой болезни сцепился друг с другом. Ведь бьющие друг друга сразу метят в самые уязвимые органы чувств. А если в схватке рот окажется близ чужого тела, то и зубы не остаются без дела, но, как у зверя, впиваются во все, к чему приблизятся. И кто перечислит по отдельности все беды, которые рождаются от гнева? Поэтому тот, кто препятствует такому безобразию, по справедливости может быть назван блаженным и достойным чести как величайший благодетель. Если тот, кто избавил человека от какого-нибудь телесного недомогания, удостаивается почета за такое благодеяние, то насколько больше будет признан у разумных людей благодетелем жизни тот, кто освободил от этой болезни душу? Ибо насколько душа выше тела, настолько тот, кто врачует души, почтеннее врачующих тела.

И пусть никто не думает, будто я считаю тягость гнева величайшим из зол, производимых ненавистью. [GNO 157] Мне кажется, что страсть зависти и лицемерия гораздо тяжелее названной, ибо скрытое зло страшнее явного. Ведь и из собак мы больше остерегаемся тех, чью злобу не выдает заранее ни лай, ни нападение в открытую. Под кротким и смирным видом они подстерегают миг, когда мы не ждем и не бережемся. Такова и страсть зависти и лицемерия. У одержимых ею ненависть, как огонь, тайно тлеет внутри, в глубине сердца, а внешний облик лицемерие подделывает под дружелюбие. Если спрятать огонь под мякиной, он сначала тлеет внутри, сжигая то, что рядом. Пламя наружу не вырывается, но сквозь мякину с силой пробивается сдавленный едкий дым; а когда огонь найдет какую-нибудь тягу, тогда он раздувается в яркое и явное пламя. Так и зависть изнутри пожирает сердце, как огонь пожирает плотно сложенный стог мякины. Из стыда завистник скрывает свою болезнь, но совершенно утаить ее не может. Как едкий дым, горечь зависти проступает в признаках его внешнего облика. А если постигнет беда того, кому он завидует, тогда он обнаруживает свою болезнь, обращая скорбь другого в веселие и удовольствие для себя.

Тайное в этой страсти, пока она думает остаться незамеченной, обличается явными признаками [GNO 158] на лице. Те предсмертные знаки, что бывают у безнадежных больных, нередко появляются у иссохшего от зависти: сухие глаза, ввалившиеся под сморщенными веками, опущенные брови, кости, проступающие сквозь плоть своими очертаниями. А какова причина болезни? То, что брат, родственник или сосед живет в благополучии. О, неслыханные обиды! Вменять в вину тому, чьи успехи причиняют боль, то, что он не бедствует! Обиду завистник определяет не по тому, что сам потерпел от этого человека какое-то зло, а по тому, что другой, ни в чем его не обижая, живет так, как ему желанно. «Что с тобою, несчастный? – сказал бы я ему. – Отчего ты иссох, глядя исподлобья горьким оком на успехи соседа? В чем можешь ты его обвинить? Пусть он красив телом, украшен даром слова, выше тебя родом; пусть, достигнув какой-нибудь власти, он блистает в своем достоинстве; пусть у него появился достаток; пусть в собраниях его почитают за благоразумие, а многие уважают за благодеяния; пусть он гордится детьми, радуется жене, славится доходами от своего имения. Почему же все это вонзается тебе в сердце, словно наконечники стрел? Ты бьешь в ладоши, ломаешь пальцы, томишься помыслами, глухо и мучительно стонешь. Тебе не в радость наслаждаться тем, что у тебя есть: стол твой горек, дом угрюм, ухо готово слушать клевету на преуспевающего. А если кто скажет о нем доброе, слух твой для этих слов закрыт. Если так настроена твоя душа, зачем ты прикрываешь болезнь лицемерием? Как ты надеваешь личину дружбы, изображая [GNO 159] притворное расположение? Зачем приветствуешь благожелательными обращениями, желая ему радости и здравия, а втайне, в душе, призываешь на него противоположное?»

Таков был Каин, который разъярился на Авеля за то, что тот был угоден Богу. Зависть изнутри побуждала его к убийству, а лицемерие стало палачом. Приняв дружелюбный и приветливый вид, он увел брата в поле, подальше от защиты родителей, и тогда обнаружил свою зависть убийством (ср.: Быт. 4:8). Итак, тот, кто изгоняет из человеческой жизни такую болезнь, связывает соплеменников благорасположением и миром и приводит людей к дружескому единодушию, – разве не творит дело поистине божественной силы? Ведь он удаляет из человеческой природы зло и вводит вместо него общение в благах. Потому Он и называет миротворца сыном Божиим, что тот, кто дарует все это человеческой жизни, становится подражателем истинного Сына. Итак, блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими (Мф. 5:9). Кто они? Подражатели божественного человеколюбия, которые в собственной жизни являют то, что свойственно действию Бога. Благодетель и Господь благ совершенно уничтожает и приводит в небытие все, что чуждо и несвойственно благу. Это действие Он предписывает и тебе: изгонять ненависть, прекращать войну, истреблять зависть, удалять распрю, искоренять лицемерие, [GNO 160] угашать изнутри злопамятство, тлеющее в сердце, а на их место вводить все, что встает взамен, когда противоположное устранено.

Как с отступлением тьмы приходит свет, так и вместо каждого из этих пороков входит плод Духа: любовь, радость, мир, благость, долготерпение (ср.: Гал. 5:22) – весь перечень благ, названных апостолом. Как же не блажен раздаятель божественных даров, подражатель Божиих дарований, уподобляющий свои благодеяния божественной щедрости? Но, может быть, это блаженство имеет в виду не только благо другого. Думаю, в собственном смысле миротворцем называется тот, кто распрю плоти и духа в самом себе (ср.: Гал. 5:17), эту междоусобную войну природы, приводит к мирному согласию. Это бывает, когда закон тела, противоборствующий закону ума (ср.: Рим. 7:23), более не действует, но, покорившись высшему царству, становится служителем божественных повелений. Впрочем, не будем думать, будто изречение советует, чтобы жизнь преуспевших мыслилась как двойственная. Когда в нас будет разрушена стоявшая посреди преграда зла (ср.: Еф. 2:14), тогда двое, срастаясь в соединении с лучшим, становятся одним (ср.: Еф. 2:15). Мы веруем, что Божество просто, несложно и не имеет внешнего облика. Поэтому когда и человеческое через такое миротворчество освободится от двойственного сложения, в точности вернется к благу и станет простым, без внешнего облика и поистине единым, так что видимое будет одним и тем же с сокровенным, а сокровенное – с видимым, – тогда воистину исполняется это блаженство. Тогда такие люди в собственном смысле называются сынами Божиими, ублаженные по обетованию Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава во веки веков. Аминь.

Слово восьмое

[GNO 161] Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное (Мф. 5:10).

Порядок возвышенного учения возводит нынешнее созерцание изречения на восьмую ступень. Но я говорю, что хорошо бы сначала рассмотреть, какова тайна «восьмого», которое у пророка стоит в надписании двух псалмов (ср.: Пс. 6:1; 11:1). И что такое очищение и законоположение об обрезании, которые закон соблюдает в восьмой день (ср.: Лев. 12:2–3; Быт. 17:12; Лк. 2:21)? Может быть, это число имеет нечто сродное с восьмым блаженством, которое, словно вершина всех блаженств, стоит на самом верху благого восхождения. Там пророк прикровенным образом обозначает «восьмым» день воскресения. Очищение указывает на возвращение оскверненного человека к чистоте и к тому, что согласно с природой. Обрезание означает сбрасывание мертвых кож, которые мы надели, когда после преслушания обнажились от жизни (ср.: Быт. 3:21). Так и здесь восьмое [GNO 162] блаженство заключает в себе восстановление на небесах тех, кто ниспал в рабство, но из рабства снова призван к царству95. Ибо блаженны, говорит Он, изгнанные за Меня, ибо их есть Царство Небесное (ср.: Мф. 5:10–11)96. Вот конец подвигов ради Бога, воздаяние за труды, награда за пот: удостоиться Царства на небесах.

Надежда на счастливый удел больше не блуждает среди непостоянного и изменчивого. Ведь околоземное пространство – область того, что превращается и изменяется. А в том, что видимо и движется на небе, мы не знаем ничего, что не пребывало бы всегда тем же и одинаковым: все небесное совершает свой бег в сцеплении, порядке и последовательности. Видишь преизбыток дара? Величие достоинства Он дарует не среди изменчивого, чтобы никакой страх перемены не омрачал добрых надежд. Говоря же о Царстве Небесном, Он показывает, что дар, предложенный нам в надежде, неизменен и всегда пребывает одинаковым.

Но из сказанного у меня возникает недоумение. Во-первых, нищих духом Он уравнивает с гонимыми за Него, предлагая и тем и другим одно воздаяние. Ведь у кого награда одна и та же, у тех, очевидно, и подвиги равны. Во-вторых, как же Он, отделив стоящих справа от стоящих слева, призывает их в Царство Небесное (ср.: Мф. 25:33–34), называя иные причины [GNO 163] такой чести? Ведь там Он говорит о сострадании, щедрости и взаимной любви, но нигде не упоминает ни о нищете духовной, ни о гонении за Него. А между тем на первый взгляд все это далеко отстоит друг от друга. Что общего у нищеты с гонением? И в чем согласуется то и другое с делами любящего сострадания? Кто-то накормил нуждающегося, или одел нагого, или принял странника под кров, или оказал посильную помощь больному и заключенному (ср.: Мф. 25:35–36). Что общего у этого с нищетой и гонением по самой сути занятия? Этот врачует чужие беды, а из тех двоих каждый – и нищий, и гонимый – сам нуждается во врачующих. Однако конец у всех одинаков. Одинаково возводит Он на небеса и нищего духом, и гонимого за Него, и тех, кто явил сострадание к соплеменникам.

Что же мы на это скажем? Что все это держится одно за другое, склоняясь к одной цели и согласно стремясь к ней. Ведь нищему легко сняться с места97, и любовь к нищим не чужда нищеты. Но мне кажется, лучше сначала исследовать настоящее изречение, а затем уже вдуматься в согласие исследованного.

Блаженны изгнанные за правду (Мф. 5:10). Изгнанные – откуда и кем98? Ближайший смысл указывает нам на поприще мучеников и означает бег веры. Ибо гонение подразумевает напряженное стремление бегущего к быстроте, а еще больше указывает на победу в беге. Ведь бегущий может победить [GNO 164] только тогда, когда оставит позади себя бегущего с ним. Бегущий к почести вышнего звания (ср.: Флп. 3:14) и тот, кого ради этой почести гонит враг, одинаково имеют за спиной: один – соперника, другой – преследователя. Таковы те, кто совершает бег мученичества: в подвигах за благочестие их гонят, но не настигают. Поэтому, по-видимому, Слово и поставило в самом конце, словно некий венец, вершину блаженства, предлежащего нам в надежде. Ведь поистине блаженно быть гонимым ради Господа.

Почему? Потому что, когда зло изгоняет человека, это становится для него причиной оказаться в благе. Отчуждение от лукавого становится началом сроднения с благом. А благо, превосходящее всякое благо, – Сам Господь, к Которому бежит гонимый. Итак, поистине блажен тот, кто пользуется врагом как помощником в достижении блага. Человеческая жизнь лежит на границе блага и худшего. Поэтому как тот, кто соскользнул с доброй и высокой надежды, оказывается в пропасти, так и тот, кто выселился из греха и отчуждился от тления, достигает праведности и нетления. Так и в гонении, которое мучители воздвигают на мучеников, внешний вид, судя по тому, что лежит на поверхности, представляется чувству мучительным, а цель происходящего превосходит всякое блаженство. Впрочем, лучше рассмотреть мысль этого слова на примерах. Кто не знает, насколько тяжелее считается терпеть козни, чем быть любимым? Однако то, что кажется тяжким, нередко становится для многих причиной счастливого удела и в этой жизни. Это Писание показывает на примере Иосифа. [GNO 165] Братья строили ему козни и отлучили от совместной жизни с собой, а он, проданный ими, стал царем над злоумышленниками. Пожалуй, он и не достиг бы такого достоинства, если бы зависть своими кознями не проложила ему путь к царству. Если бы кто-нибудь, зная будущее, предсказал Иосифу: «Претерпев козни, ты станешь блаженным», – то на первый взгляд это показалось бы ему неубедительным. Ведь он смотрел бы на скорбь, которая уже наступила, и не счел бы возможным, чтобы злое произволение пришло к доброму концу.

Так и здесь: гонение, которое мучители воздвигают на верных, причиняет чувству много боли. Поэтому людям более плотским трудно принять надежду на Царство, предложенную им через страдания. Но Господь, укрепляя немощь природы, заранее возвещает более слабым, каков конец этой борьбы, чтобы надеждой на Царство они легко одолели временное ощущение страданий. Потому и радуется великий Стефан, когда его со всех сторон побивают камнями. Частые вьюги камней он охотно принимает телом, словно сладкую росу, и воздает убийцам благословениями, моля, чтобы грех не был вменен им (ср.: Деян. 7:60). Ведь он и услышал обетование, и увидел, что надежда сбывается в видимом. Услышав, что гонимые ради Господа будут в Царстве Небесном, он увидел ожидаемое в самом том, за что был гоним. Ибо ему, бегущему поприщем исповедания, показывается то, на что он надеялся: отверзается небо, божественная слава из премирной области склоняется к подвигу бегущего, и является Сам Тот, о Ком подвижник свидетельствует в своих подвигах (ср.: Деян. 7:55–56). Ведь [GNO 166] то, что Подвигоположник стоит, прикровенно указывает на Его помощь подвизающемуся. Отсюда мы можем узнать, что один и Тот же и устанавливает подвиги, и выступает вместе со Своими подвижниками против соперников. Что же может быть блаженнее гонимого за Господа, у которого Сам Подвигоположник – соподвижник?

Нелегко, а может быть, и совсем невозможно предпочесть невидимое благо видимым удовольствиям этой жизни. Нелегко с готовностью избрать изгнание из родного дома или разлуку с женой и детьми, с братьями, родителями и сверстниками, со всем, что приятно в жизни, – если Сам Господь не содействует ко благу тому, кто стал призванным по изволению (ср.: Рим. 8:28). Ибо кого Он предузнает, как говорит апостол, того и предопределяет, и призывает, и оправдывает, и прославляет (ср.: Рим. 8:29–30). Душа через телесные чувства как бы срастается с удовольствиями жизни. Глазами она услаждается красками вещества, слухом склоняется к приятному для слуха, а с обонянием, вкусом и осязанием она связана той близостью, какую по природе имеет к каждому из них. Поэтому, словно пригвожденная чувственной силой к удовольствиям жизни, она с трудом отрывается от того, к чему приросла и прилепилась. Подобно черепахам или улиткам, заключенная как бы в раковину, она медлительна для таких движений, потому что тащит на себе все бремя жизни. Оттого душа в таком состоянии без труда попадает в руки гонителей: при угрозе отнятия имущества или потери чего-либо иного из того, к чему стремятся в этой жизни, она легко уступает и оказывается во власти гонителя.

Но вот в того, кто истинно принял веру, входит, как говорит апостол, [GNO 167] живое слово, действенное и острее всякого меча обоюдоострого (ср.: Евр. 4:12). Оно рассекает то, что дурно срослось, и разрубает узы привычки. Тогда он, словно бегун, стряхнувший с плеч мирские удовольствия, как привязанное к душе бремя, налегке и проворно пробегает поприще подвигов, и вожатым на пути ему служит Сам Подвигоположник. Он смотрит не на то, что оставил, а на то, к чему стремится. Он не оборачивается на приятное, оставшееся позади, а устремляется к предлежащему благу (ср.: Флп. 3:13). Его не печалит потеря земного – он радуется приобретению небесного. Поэтому всякий вид мучений он с готовностью принимает как повод к предлежащей радости и содействие ей. Огонь он принимает как очищающий от вещества, меч – как отсекающий сращение ума с вещественным и плотским. Всякое измышление трудов и мук он охотно встречает как противоядие от злой отравы удовольствия. Люди, страдающие от избытка соков и желчи, с готовностью пьют горькое лекарство, чтобы оно смыло причину болезни. Так и тот, кого гонит враг и кто бежит к Богу, принимает натиск страданий как средство, угашающее действие удовольствия: ведь страдающий не может испытывать удовольствия. Итак, поскольку грех вошел через удовольствие, он непременно будет изгнан противоположным.

Поэтому гонители, измышляя за исповедание Господа невыносимые мучения, через муки приносят душам некое врачевание: натиском страданий они исцеляют [GNO 168] болезнь удовольствия. Так Павел принимает крест99, Иаков – меч, Стефан – камни, блаженный Петр – распятие вниз головой. И все, кто после них подвизался за веру, претерпевали многообразные виды мучений: зверей, пропасти, костры, замораживание на холоде, сдирание плоти с ребер, пробивание голов гвоздями, выкалывание глаз, отсечение пальцев, разрывание всего тела надвое за ноги, истощение голодом. Все это и подобное святые принимали с веселием как очищение от греха, чтобы в сердце не сохранилось никакого следа, оставленного удовольствием. Это мучительное и острое ощущение изглаживает все отпечатки, которые удовольствие оставило в душе.

Итак, блаженны изгнанные за Меня (ср.: Мф. 5:10–11). Чтобы понять и другой смысл, скажем так. Если бы кто дал слово здоровью, оно сказало бы: «Блаженны отлученные от болезни ради меня: ведь отчуждение от тягостного дает тем, кто некогда болел, оказаться во мне». Так будем слушать это речение, как если бы сама Жизнь возглашала нам такое блаженство: «Блаженны гонимые смертью ради меня». Или как если бы свет говорил: «Блажен гонимый тьмою ради меня». Так же и правда, и освящение, [GNO 169] и нетление, и благость, и всякое понятие о том, что мыслится и говорится как лучшее.

Господь есть все то, чем Он мыслится. Поэтому считай, что сообразно каждому такому понятию Он говорит тебе: «Блажен всякий, кого изгоняют от всего противоположного – от тления, тьмы, греха, неправды, любостяжания, от всякой вещи и всякого понятия, противостоящих началам добродетели». Ибо оказаться вне зла – значит утвердиться внутри благ.

Делающий грех есть раб греха, говорит Господь (ср.: Ин. 8:34). Следовательно, тот, кто отступил от того, чему служил, обретает достоинство свободного. А высший вид свободы – стать самовластным. Достоинство же царской власти не имеет над собою никакого владычества. Итак, если чуждый греху самовластен, а свойство царской власти – самодержавие и независимость от всякого господина, то, значит, ублажается гонимый злом, ибо гонение оттуда доставляет ему царское достоинство. Не будем же скорбеть, братия, когда нас изгоняют от земного. Ведь тот, кто переселился отсюда, водворяется в небесных чертогах.

В творении сущего для жительства словесной природы отведены две стихии: земля и небо. Земля – место для тех, кому выпало жить во плоти, а небо – для бесплотных. Наша жизнь непременно должна быть где-то. Если мы не будем изгнаны с земли, то, конечно, останемся на земле; если же нас прогонят отсюда, мы переселимся на небо. Видишь, куда ведет это блаженство, через кажущееся скорбным доставляя тебе столь великое благо? Понимая это, и апостол говорит: Всякое наказание в настоящее время кажется не радостью, [GNO 170] а печалью; но после наученным через него доставляет мирный плод праведности (Евр. 12:11).

Итак, скорбь – цвет ожидаемых плодов: ради плода сорвем и цвет. Будем гонимы, чтобы бежать. А побежав, побежим не напрасно (ср.: 1Кор. 9:26): пусть наш бег будет к почести вышнего звания (ср.: Флп. 3:14). Будем бежать так, чтобы получить (ср.: 1Кор. 9:24). Что же мы получаем? Какова почесть? Каков венец? Мне кажется, что все, на что мы надеемся, есть не что иное, как Сам Господь. Ибо Он – и Подвигоположник подвизающихся, и венец побеждающих. Он – Тот, Кто разделяет наследие (ср.: Кол. 1:12), и Он же – благое наследие. Он – благая часть (ср.: Лк. 10:42; Пс. 15:5), и Он же дарует тебе эту часть. Он – обогащающий, и Он же – богатство. Он показывает тебе сокровище и Сам становится для тебя сокровищем. Он возбуждает в тебе желание прекрасной жемчужины и Сам предлагается тебе, когда ты ведешь добрую торговлю, как то, что можно купить (ср.: Мф. 13:44–46). Итак, чтобы приобрести тамошнее, лишим себя здешнего, обменивая, как на торжище, то, что имеем, на то, чего не имеем.

Не будем же скорбеть, когда нас гонят, а лучше будем веселиться, потому что, изгоняемые от того, что ценится на земле, мы устремляемся к небесному благу. Так обещал Тот, Кто сказал, что блаженны изгнанные ради Него, ибо их есть Царство Небесное (ср.: Мф. 5:10–11), – по благодати Господа нашего Иисуса Христа, ибо Ему слава и держава во веки веков. Аминь.

Библейский указатель

Сделано скриптом `tools\make_indexes_gno.py`. Формат: ссылка – страницы издания GNO (в тексте перевода – в квадратных скобках); «ср.» – аллюзия; «сн.» – в примечании. Нумерация Псалмов синодальная.

Бытие (Быт.)

Исход (Исх.)

Левит (Лев.)

Числа (Чис.)

4 Царств (4 Цар.)

Псалтирь (Пс.)

Притчи (Притч.)

Екклесиаст (Еккл.)

Песнь песней (Песн.)

Исаия (Ис.)

Аввакум (Авв.)

От Матфея (Мф.)

– Мф. 4:2 – 114

– Мф. 4:3 – 114

– Мф. 4:4 – 116 ср.

– Мф. 4:23 – 78

– Мф. 5:3 – 77

– Мф. 5:4 – 98, 102, 107

– Мф. 5:5 – 89

– Мф. 5:6 – 109, 110, 113, 117, 119

– Мф. 5:7 – 123, 124, 126, 128

– Мф. 5:8 – 136

– Мф. 5:9 – 148, 153, 154, 159

– Мф. 5:10 – 161, 162 сн., 163

– Мф. 5:10–11 – 162 ср., 168 ср., 170 ср.

– Мф. 5:11 – 162 сн.

– Мф. 5:21–22 – 146 ср.

– Мф. 5:22 – 146

– Мф. 5:27–28 – 147 ср.

– Мф. 5:35 – 92

– Мф. 5:39 – 147 ср.

– Мф. 5:40 – 147 ср.

– Мф. 6:19 – 82 ср.

– Мф. 6:20 – 82 ср.

– Мф. 7:8 – 129

– Мф. 7:13–14 – 145 ср.

– Мф. 8:12 – 101 ср., 136

– Мф. 8:17 – 78 ср.

– Мф. 10:28 – 147 ср.

– Мф. 13:24–25 – 83 ср.

– Мф. 13:25 – 92 ср.

– Мф. 13:44–46 – 170 ср.

– Мф. 14:29–31 – 138 ср.

– Мф. 19:21 – 88 ср.

– Мф. 19:27 – 88 ср.

– Мф. 25:31–46 – 134 ср.

– Мф. 25:31 – 135 ср.

– Мф. 25:33–34 – 162 ср.

– Мф. 25:34, 41 – 130

– Мф. 25:35–36 – 163 сн. ср.

– Мф. 25:40 – 134

От Марка (Мк.)

– Мк. 9:44 – 101 ср., 136 ср.

От Луки (Лк.)

От Иоанна (Ин.)

Деяния (Деян.)

Иакова (Иак.)

К Римлянам (Рим.)

1 Коринфянам (1 Кор.)

2 Коринфянам (2 Кор.)

К Галатам (Гал.)

К Ефесянам (Еф.)

К Филиппийцам (Флп.)

– Флп. 2:5–7 – 84

– Флп. 3:12 – 123 ср.

– Флп. 3:13 – 93 ср., 123, 167 ср.

– Флп. 3:14 – 93 ср., 164 ср., 170 ср.

К Колоссянам (Кол.)

1 Фессалоникийцам (1 Фес.)

– 1Фес. 4:17 – 89 ср., 93 ср.

1 Тимофею (1 Тим.)

2 Тимофею (2 Тим.)

К Евреям (Евр.)

Именной указатель

Формат: страницы издания GNO; «сн.» – в примечании. Имена Бога в указатель не входят.

– Авраам – 108, 149

– Арий – 96 сн., 112 сн.

– Аристотель – 96 сн., 112 сн.

– Давид, пророк – 92, 94, 108, 122, 124, 149

– Иаков, апостол – 123, 124, 144, 168 сн.

– Иоанн, апостол – 101, 136 сн., 137, 139

– Исаия, пророк – 78, 149

– Моисей, пророк – 107, 124, 137, 139

– Павел, апостол – 93, 94, 100, 101, 122, 137, 139, 140, 141, 150, 168 сн.

– Петр, апостол – 138, 168 сн.

– Платон – 90 сн., 104 сн., 119 сн.

– Соломон – 133

– Стефан – 165, 168 сн.

Указатель терминов

Формат: страницы издания GNO; «сн.» – в примечании. Греческие соответствия – по глоссарию перевода.

– Божество (θεότης) – 80, 82, 83, 104, 124, 125, 130, 140, 144, 150, 160

– действие (ἐνέργεια) – 101, 109, 120, 142, 150, 159, 167

– домостроительство (οἰκονομία) – 108

– имя, наименование (ὄνομα, προσηγορία) – 80, 90, 91, 104, 109 сн., 118, 119, 124, 128, 130, 140 сн., 149

– лицо (πρόσωπον) – 80, 81, 87, 118, 122, 130, 148, 151, 158

– обычай (συνήθεια) – 118

– описуемый / неописуемый – 80

– определение (ὅρος, λόγος) – 85, 96 сн., 103, 113, 126

– понятие (ἐπίνοια) – 107, 112, 113, 118, 119, 131, 148, 169

– природа (φύσις) – 80, 82, 83, 84, 85, 86, 88, 90, 91, 94, 95, 96, 97, 98, 101, 103, 104, 105, 106, 107, 108, 109, 110, 111, 112, 113, 114, 115, 116, 118, 121, 123, 125, 128, 129, 130, 132, 134, 135, 139, 140, 141, 142 сн., 143, 144, 145, 147, 149, 150, 151 сн., 159, 160, 161, 165, 166, 169

– причина / причиненное (αἴτιον / αἰτιατόν) – 85, 97, 110, 116, 141, 158, 162, 164, 165, 167

– сила (δύναμις) – 80, 82, 84, 88, 95, 104, 105, 108, 110, 112, 115, 116, 124, 129, 139, 140, 142, 150, 159

– созерцание, созерцать (θέα, θεᾶσθαι) – 77, 78, 86, 92, 101, 104, 105, 109, 116, 118, 119, 125, 137, 140, 141, 142, 143, 149, 154, 161

– сущность (οὐσία) – 90, 140, 141, 143

– тварь, творение (κτίσμα, ποίημα) – 84, 89, 125, 134, 135, 141, 169

* * *

Примечания

1

Перевод с древнегреческого, вступительная статья и примечания выполнены сотрудниками портала «Азбука веры» с использованием нейросети. Полноценное литературное и научное редактирование не проводилось, в тексте могут сохраняться отдельные смысловые неточности, языковые и стилистические погрешности.

2

Фокин А. Р. [и др.]. Григорий Нисский // ПЭ. Т. 12. С. 480–526, разд. «Жизнь»; https://www.pravenc.ru/text/166529.html. Так же: «Григорий Нисский, святитель (331/5–~394)» в описании издания на портале «Азбука веры»: https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/asketicheskie-sochinenija-i-pisma/.

3

Фокин А. Р. [и др.]. Григорий Нисский // ПЭ. Т. 12. С. 480–526; https://www.pravenc.ru/text/166529.html.

4

Греческое заглавие – по ПЭ и описанию на портале «Азбука веры»; у Карфиковой – Εἰς τοὺς μακαρισμούς. Описание цикла: Фокин А. Р. [и др.]. Григорий Нисский // ПЭ. Т. 12; https://www.pravenc.ru/text/166529.html.

5

Барсов Н. И. Святой Григорий Нисский как проповедник // Христианское чтение. 1887. № 9–10. С. 312–347; https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj_Barsov/svjatoj-grigorij-nisskij-kak-propovednik/.

6

Карфикова Л. Святитель Григорий Нисский. Гл. «О блаженствах»; https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/svjatitel-grigorij-nisskij-beskonechnost-boga-i-beskonechnyj-put-k-nemu-cheloveka/8.

7

Там же; аннотация к переводу 1861 г. на портале «Азбука веры»: https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/o-blazhenstvakh/. Лестница Иакова, «восхождение» (ἄνοδος) и «лестница» (κλῖμαξ): GNO VII/2, 89–90; 123–124 (по Карфиковой).

8

Тихомиров Д. И. Св. Григорий Нисский как моралист. Могилев, 1886; https://azbyka.ru/otechnik/Dmitrij_Tihomirov/sv-grigorij-nisskij-kak-moralist-etiko-istoricheskoe-issledovanie/. Тихомиров приводит место по PG 44 и по русскому переводу 1861 г.

9

Фокин А. Р. [и др.]. Григорий Нисский // ПЭ. Т. 12; https://www.pravenc.ru/text/166529.html.

10

Баринов Н., прот. Учение об апокатастасисе в трудах святителя Григория Нисского. М., 2016. Разд. 7 «Апокатастасис»; https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj-Barinov/uchenie-ob-apokatastasise-v-trudah-svjatitelja-grigorija-nisskogo/.

11

Карфикова Л. Гл. «О блаженствах»; https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/svjatitel-grigorij-nisskij-beskonechnost-boga-i-beskonechnyj-put-k-nemu-cheloveka/8.

12

Карфикова Л. Гл. «О блаженствах», прим. 267; гл. «Жизнь и труды»; https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/svjatitel-grigorij-nisskij-beskonechnost-boga-i-beskonechnyj-put-k-nemu-cheloveka/5. Первое мнение Даниэлу Карфикова приводит по его книге «Platonisme et théologie mystique» (с. 12). Сочинения Даниэлу мы не проверяли.

13

Douglass S. De beatitudinibus // The Brill Dictionary of Gregory of Nyssa. Leiden; Boston, 2010 (VCSup 99). Страницы статьи не установлены.

14

Карфикова Л. Гл. «О блаженствах», прим. 279; https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/svjatitel-grigorij-nisskij-beskonechnost-boga-i-beskonechnyj-put-k-nemu-cheloveka/8. Она ссылается на: Girardi M. Annotazioni alla esegesi di Gregorio Nisseno nel «De beatitudinibus» // Augustinianum. 1995. Vol. 35. P. 161–182; Girardi M. Basilio e Gregorio Nisseno sulle beatitudini // Vetera Christianorum. 1995. Vol. 32. P. 91–129; Gould G. E. Basil of Caesarea and Gregory of Nyssa on the Beatitudes // Studia Patristica. 1989. Vol. 22. P. 14–22. Сами эти статьи мы не видели.

15

Douglass S. De beatitudinibus // The Brill Dictionary of Gregory of Nyssa. 2010. В подлиннике: «earliest extant extended treatment».

16

Там же.

17

GNO VII/2, 77; ср.: Карфикова Л. Гл. «О блаженствах».

18

GNO VII/2, 124–125; Карфикова Л. Гл. «О блаженствах».

19

Восьмое блаженство как «вершина»: GNO VII/2, 161; «восьмой день»: 161–162; бег на поприще: 163–164 (по Карфиковой, гл. «О блаженствах»).

20

Douglass S. De beatitudinibus // The Brill Dictionary of Gregory of Nyssa. 2010. Определение блаженства: GNO VII/2, 79–80.

21

Фокин А. Р. [и др.]. Григорий Нисский // ПЭ. Т. 12, разд. об аскетике; https://www.pravenc.ru/text/166529.html. Там указаны: De beat. 1–8; ср.: Ориген. О началах III, 4, 1–5.

22

Карфикова Л. Гл. «О блаженствах»; GNO VII/2, 124–125.

23

Карфикова Л. Гл. «О блаженствах»; https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/svjatitel-grigorij-nisskij-beskonechnost-boga-i-beskonechnyj-put-k-nemu-cheloveka/8. Ср.: GNO VII/2, 120–121.

24

Тихомиров Д. И. Св. Григорий Нисский как моралист; https://azbyka.ru/otechnik/Dmitrij_Tihomirov/sv-grigorij-nisskij-kak-moralist-etiko-istoricheskoe-issledovanie/. Эту мысль Тихомиров подтверждает «Огласительным словом» (гл. 8).

25

Ср.: Фокин А. Р. Святитель Григорий Нисский: жизнь, труды, учение. М., 2006. Разд. о богопознании, прим. 326, 397 (по PG 44, 1264D; 1269C); https://azbyka.ru/otechnik/Aleksej-Fokin/svjatitel-grigorij-nisskij-zhizn-trudy-uchenie/.

26

Фокин А. Р. Святитель Григорий Нисский: жизнь, труды, учение. М., 2006. Разд. «Естественное богопознание», прим. 347–348 (по PG 44, 1268B–1269B); https://azbyka.ru/otechnik/Aleksej-Fokin/svjatitel-grigorij-nisskij-zhizn-trudy-uchenie/.

27

Ср.: Фокин А. Р. Святитель Григорий Нисский: жизнь, труды, учение. М., 2006. Разд. о богопознании, прим. 352, 358; https://azbyka.ru/otechnik/Aleksej-Fokin/svjatitel-grigorij-nisskij-zhizn-trudy-uchenie/.

28

Григорий Палама, свт. Триады в защиту священно-безмолвствующих. II, 3, 68; https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Palama/triady-v-zashhitu-svjashhenno-bezmolvstvujushhih/. В примечании издания указано: «Григорий Нисский. О человеческом блаженстве 6: PG 44, 1269В». В настоящем переводе – GNO 142.

29

Лосский В. Н. Боговидение. Гл. 4 «Каппадокийцы»; https://azbyka.ru/otechnik/Vladimir_Losskij/bogovidenie/. У Лосского место ошибочно отнесено к четвертой заповеди блаженства.

30

Лосский В. Н. По образу и подобию. Гл. 2 // Лосский В. Н. Боговидение. М., 2006; https://azbyka.ru/otechnik/Vladimir_Losskij/po-obrazu-i-podobiyu/2. Лосский ссылается на «второе слово» «О блаженствах»; на деле это слово шестое.

31

Тихомиров Д. И. Св. Григорий Нисский как моралист; https://azbyka.ru/otechnik/Dmitrij_Tihomirov/sv-grigorij-nisskij-kak-moralist-etiko-istoricheskoe-issledovanie/.

32

Карфикова Л. Гл. «О блаженствах»; https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/svjatitel-grigorij-nisskij-beskonechnost-boga-i-beskonechnyj-put-k-nemu-cheloveka/8.

33

Фокин А. Р. Святитель Григорий Нисский: жизнь, труды, учение. М., 2006. Разд. о философских источниках, прим. 212: De beat. 8 (PG 44, 1292); ср.: Диоген Лаэртий VII, 86–87; https://azbyka.ru/otechnik/Aleksej-Fokin/svjatitel-grigorij-nisskij-zhizn-trudy-uchenie/.

34

Флоровский Г., прот. Восточные отцы IV века. Минск, 2006; https://azbyka.ru/otechnik/Georgij_Florovskij/vostochnye-ottsy-iv-veka/6.

35

Баринов Н., прот. Учение об апокатастасисе. Разд. 7; https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj-Barinov/uchenie-ob-apokatastasise-v-trudah-svjatitelja-grigorija-nisskogo/. Прот. Николай цитирует это место по переводу 1861 г.

36

Филарет (Гумилевский), свт. Историческое учение об Отцах Церкви. Т. 2. СПб., 1859. § 155, прим. 689; https://azbyka.ru/otechnik/Filaret_Chernigovskij/istoricheskoe-uchenie-ob-ottsah-tserkvi-tom-2/60.

37

Варсонофий Великий и Иоанн, прпп. Руководство к духовной жизни. Ответ 610; https://azbyka.ru/otechnik/Varsonofij_Ioann/rukovodstvo-k-duhovnoj-zhizni-v-otvetah-na-voprosy-uchenikov/610. Имя свт. Григория названо в вопросе монаха; в ответе говорится о святых вообще.

38

Марк Ефесский, свт. Первое слово об очистительном огне, 11 // Амвросий (Погодин), архим. Святой Марк Ефесский и Флорентийская уния. М., 1994; https://azbyka.ru/otechnik/Mark_Efesskij/svjatoj-mark-ehfesskij-i-florentijskaja-unija/3. Об осуждении оригенизма см.: Максимов Г., свящ. Пятый Вселенский Собор и осуждение оригенизма; https://azbyka.ru/otechnik/Georgij_Maksimov/pjatyj-vselenskij-sobor-i-osuzhdenie-origenizma/.

39

Там же. § 155; https://azbyka.ru/otechnik/Filaret_Chernigovskij/istoricheskoe-uchenie-ob-ottsah-tserkvi-tom-2/60.

40

Иоанн Дамаскин, прп. Точное изложение православной веры IV, 27; https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Damaskin/tochnoe-izlozhenie-pravoslavnoj-very/4.

41

Барсов Н. И. Святой Григорий Нисский как проповедник; https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj_Barsov/svjatoj-grigorij-nisskij-kak-propovednik/.

42

GNO VII/2, 90 (Платон. Федр 246c; 247b–c), 104 (Государство VII, 514a слл.), 119 (Горгий 493b). Подробнее – в примечаниях к соответствующим местам.

43

Лосский В. Н. Боговидение. Гл. 4 «Каппадокийцы»; https://azbyka.ru/otechnik/Vladimir_Losskij/bogovidenie/. Лосский излагает здесь мысль Ж. Даниэлу (у Лосского – Даниелу); сочинения Даниэлу мы не проверяли.

44

GNO VII/2. Praefatio. P. XI, XLI–XLII.

45

Сагарда Н. И. Лекции по патрологии I–IV века. М., 2004; https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj_Sagarda/lektsii-po-patrologii-1–4-veka/15.

46

Там же. § 156; https://azbyka.ru/otechnik/Filaret_Chernigovskij/istoricheskoe-uchenie-ob-ottsah-tserkvi-tom-2/61.

47

Барсов Н. И. Святой Григорий Нисский как проповедник; https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj_Barsov/svjatoj-grigorij-nisskij-kak-propovednik/. Места у прп. Иоанна Дамаскина и прп. Анастасия Синаита Барсов не указывает; нами не проверено.

48

Григорий Палама, свт. Триады. II, 3, 68; https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Palama/triady-v-zashhitu-svjashhenno-bezmolvstvujushhih/.

49

Анастасий Синаит, прп. Три слова об устроении человека по образу и по подобию Божию. Прим. 147 переводчика; https://azbyka.ru/otechnik/Anastasij_Sinait/tri-slova-ob-ustroenii-cheloveka-po-obrazu-i-po-podobiju-bozhiemu/. А. И. Сидоров цитирует «О блаженствах» по московскому изданию 1997 г. (с. 92–93); это издание мы не видели.

50

Drobner H. R., Viciano A. (ed.). Gregory of Nyssa: Homilies on the Beatitudes. Leiden: Brill, 2000 (Supplements to Vigiliae Christianae. 52).

51

GNO VII/2. Praefatio. P. XXX–XXXI.

52

Там же. P. XIV (о единстве архетипа обоих сочинений); P. XXXI (о «О блаженствах»).

53

Там же. P. XXI–XXIII; в «О блаженствах» – P. XXXI–XXXII.

54

Там же. P. XXIV–XXIX.

55

Там же. P. XI, XLI–XLII. Сигла второй сирийской рукописи в распознанной копии неразборчива.

56

Там же. P. XLII–XLIV (разд. III–IV).

57

Там же. P. L–LI (разд. VI). Сигла этого текста в аппарате – v.

58

GNO VII/2. P. 77–170.

59

Описание издания на портале «Азбука веры»: https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/o-blazhenstvakh/.

60

Данные по библиотечным каталогам и рецензиям. В части описаний издателем назван Paulist Press; по самой книге не проверено.

61

Grégoire de Nysse. Les Béatitudes / trad. J.-Y. Guillaumin, G. Parent. Paris: Desclée de Brouwer, 1979 (Les Pères dans la foi. 10). Данные по библиотечному каталогу.

62

Gregorio di Nissa. Opere / a cura di C. Moreschini. Torino: UTET, 1992. Издание – по каталогу; наличие в нем «О блаженствах» – по библиографии статьи С. Дугласа в «Словаре Григория Нисского».

63

Drobner H. R., Viciano A. (ed.). Gregory of Nyssa: Homilies on the Beatitudes. Leiden: Brill, 2000 (Supplements to Vigiliae Christianae. 52). Сведения взяты из библиотечных каталогов; имя переводчика – по описанию книготорговца, по самой книге не проверено.

64

По библиографии статьи С. Дугласа в «Словаре Григория Нисского» (2010). Год и точные выходные данные не установлены.

65

Подробнее об основе перевода – в «Описании источника» в конце книги.

66

У свт. Григория – «ради нас... мы». В Синодальном переводе: «Он, будучи богат, обнищал ради вас, дабы вы обогатились Его нищетою».

67

Ср.: Быт. 2:7. Издатель GNO (VII/2, 85) указывает здесь и на греческое сказание о Прометее, вылепившем людей из глины.

68

Псалмы и другие ветхозаветные цитаты даются, как правило, по переводу П. А. Юнгерова с греческого текста Семидесяти. В Синодальном переводе: «Он расточил, роздал нищим; правда его пребывает во веки».

69

Образ восходит к Платону (Федр 246c; 247b–c): окрыленные души поднимаются и встают «на хребте неба». Параллель указана издателем GNO (VII/2, 90).

70

В Синодальном переводе: «Но я верую, что увижу благость Господа на земле живых».

71

В Синодальном переводе: «Славное возвещается о тебе, град Божий!»

72

Свт. Григорий не требует от человека в нынешней жизни уничтожения душевных сил. Бесстрастие для него – освобождение от господства страстей; полнота его принадлежит первозданному состоянию и будущему веку (GNO 106, 132). Ср.: «блаженство, по Григорию, в том и состоит, чтобы не иметь страстей» (Тихомиров Д. И. Св. Григорий Нисский как моралист. Могилев, 1886; https://azbyka.ru/otechnik/Dmitrij_Tihomirov/sv-grigorij-nisskij-kak-moralist-etiko-istoricheskoe-issledovanie/).

73

Ср. определение гнева как кипения крови вокруг сердца у Аристотеля (О душе I, 1, 403a30–31); ср. также: свт. Григорий Нисский. О молитве Господней (GNO VII/2, 47). Параллели указаны издателем GNO.

74

У свт. Григория – ὄκνον («медлительность») вместо ὄγκον («бремя») послания. В Синодальном переводе: «свергнем с себя всякое бремя и запинающий нас грех».

75

В лемме стоит причастие настоящего времени πενθοῦντες («плачущие»), а не аориста («восплакавшие»).

76

По тексту Семидесяти; у Юнгерова: «на высоту возведет меня». В Синодальном переводе: «и на высоты мои возведет меня».

77

Образ пещеры восходит к Платону (Государство VII, 514a слл.); параллель указана издателем GNO (VII/2, 104).

78

В Синодальном переводе: «Горе мне, что я пребываю у Мосоха».

79

В Синодальном переводе: «чадо! вспомни, что ты получил уже доброе твое в жизни твоей, а Лазарь – злое; ныне же он здесь утешается, а ты страдаешь».

80

Игра слов: παρακληθήσονται («утешатся») и Παράκλητος («Утешитель»), имя Святого Духа (ср.: Ин. 14:16, 26; 15:26).

81

Греческое δικαιοσύνη означает и «правду» евангельской заповеди, и «справедливость» философов. Определение восходит к Аристотелю (Никомахова этика V, 3–4); параллель указана издателем GNO (VII/2, 112).

82

Слово «Божией» (τοῦ θεοῦ) читается в рукописи O и в сирийском переводе; в рукописи V и в прежних изданиях (PG) его нет (аппарат GNO VII/2, 113). В Синодальном переводе: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся».

83

Григорий соединяет два места: Ис. 42:8 и Исх. 3:15.

84

В Септуагинте – Исх. 22:26.

85

По тексту Семидесяти; у Юнгерова: «Чужой дом – просверленный сосуд». В Синодальном переводе: «блудница – глубокая пропасть». Ср. образ дырявого сосуда у Платона (Горгий 493b); параллель указана издателем GNO (VII/2, 119).

86

По Юнгерову (у него Пс. 114:4). В Синодальном переводе: «Милостив Господь и праведен, и милосерд Бог наш».

87

Цитата сокращена. В Синодальном переводе: «тем, которые постоянством в добром деле ищут славы, чести и бессмертия, – жизнь вечную; а тем, которые упорствуют и не покоряются истине, но предаются неправде, – ярость и гнев. Скорбь и теснота всякой душе человека, делающего злое...».

88

По тексту Семидесяти; у Юнгерова: «Злой от высокомерия делает зло, а знающие себя самих – мудры». В Синодальном переводе: «От высокомерия происходит раздор, а у советующихся – мудрость».

89

Здесь и в GNO 101 («неугасимый огонь и бесконечного червя») свт. Григорий говорит о будущих муках как о нескончаемых. Прот. Николай Баринов, разбирая это место, заключает, что «весь контекст указывает на нескончаемость мучений» (Учение об апокатастасисе в трудах святителя Григория Нисского; https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj-Barinov/uchenie-ob-apokatastasise-v-trudah-svjatitelja-grigorija-nisskogo/). Свт. Филарет Черниговский приводит эти слова среди мест, где свт. Григорий «ясно и определенно говорит о вечности мучений» (Историческое учение об Отцах Церкви. Т. 2. СПб., 1859. § 155; https://azbyka.ru/otechnik/Filaret_Chernigovskij/istoricheskoe-uchenie-ob-ottsah-tserkvi-tom-2/60). Ср. учение Церкви: грешники «будут преданы во огнь вечный» (прп. Иоанн Дамаскин. Точное изложение православной веры IV, 27).

90

Свободная передача. В Синодальном переводе: «человек не может увидеть Меня и остаться в живых».

91

Цитата сокращена. В Синодальном переводе: «а теперь готовится мне венец правды, который даст мне Господь, праведный Судия, в день оный».

92

У свт. Григория – Ἔγνων σε παρὰ πάντας; в Септуагинте – οἶδά σε παρὰ πάντας («знаю тебя более всех»). В Синодальном переводе: «Я знаю тебя по имени».

93

Это место приводит свт. Григорий Палама против Варлаама как свидетельство того, что блаженство чистых сердцем выше природного знания о Боге (Триады в защиту священно-безмолвствующих. II, 3, 68; https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Palama/triady-v-zashhitu-svjashhenno-bezmolvstvujushhih/).

94

«Почти» и следующие слова («то, что Он Сам есть по природе, Он дарует людям») показывают, что речь идет об обожении по благодати усыновления, а не о слиянии естеств: человек становится сыном Божиим по дару, а не по природе.

95

«Восстановление» здесь относится к гонимым за Христа, призванным в Царство, а не ко всеобщему спасению. «Мертвые кожи» (ср.: Быт. 3:21) – смертность и огрубение тела, а не телесность как таковая (прот. Георгий Флоровский. Восточные отцы IV века; https://azbyka.ru/otechnik/Georgij_Florovskij/vostochnye-ottsy-iv-veka/6).

96

Григорий соединяет Мф. 5:10 («изгнанные за правду») и Мф. 5:11 («за Меня»); так же ниже и в конце слова. Ср.: Лк. 6:22 (аппарат GNO VII/2, 162). В Синодальном переводе Мф. 5:11: «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня».

97

Μετανάστασις – «переселение», «уход с места»: нищий, ничем не связанный, легко переносит изгнание. Так первое блаженство (нищета) связано с восьмым (гонение), а любовь к нищим (ср.: Мф. 25:35–36) – с нищетой.

98

Глагол διώκω значит и «гнать, преследовать», и «бежать вдогонку, стремиться». Отсюда толкование гонения как бега. Причастие οἱ δεδιωγμένοι в Синодальном переводе передано словом «изгнанные»; в толковании ему соответствует также слово «гонимые».

99

Издатель GNO (VII/2, 168) указывает здесь Гал. 2:19 («я сораспялся Христу»), отмечая, что, по Евсевию (Церковная история II, 25), Павел был обезглавлен. Об Иакове см.: Деян. 12:2; о Стефане – Деян. 7:58–59; о распятии Петра вниз головой – Евсевий. Церковная история III, 1.

Источник:
Григорий Нисский, святитель (331/5–~394).
Григорий Нисский, свт. О блаженствах (Λόγοι εἰς τοὺς μακαρισμούς) : Восемь слов : Перевод с древнегреч., вступ. ст. и прим. ⓘ (Gregorius Nyssenus. De beatitudinibus / ed. J. F. Callahan // Gregorii Nysseni Opera. Vol. VII/2: De oratione dominica. De beatitudinibus. Leiden; New York; Köln: Brill, 1992. P. 77–170; PG. T. 44. Col. 1193–1302). [Электронный ресурс] // Азбука веры. 18.11.2026.
Комментарии для сайта Cackle