Разделы портала «Азбука веры»

О душе и воскресении

Источник

Перевод с древнегреческого, вступительная статья и примечания1

См. также: О душе и воскресении. Диалог с сестрой Макриной

Содержание

Вступительная статья Автор и повод Жанр Время написания Состав и ход рассуждения Учение о душе Определение души Душа и тело Страсти Платон и Ориген Учение о воскресении Писание в диалоге Учение о восстановлении и его церковная оценка Что сказано в диалоге Противоположные места Свидетельство рукописей Осуждение оригенизма Отеческая оценка Свт. Филарет Черниговский Прп. Иоанн Дамаскин Богословский смысл церковного суждения Мнение прот. Николая Баринова Итог Рецепция Рукописи и издания Прежние переводы О настоящем переводе Литература Источники Переводы Исследования на русском языке Исследования на иностранных языках О душе и воскресении Библейский указатель Бытие (Быт.) Левит (Лев.) Числа (Чис.) Второзаконие (Втор.) Псалтирь (Пс.) Притчи (Притч.) Премудрость Соломона (Прем.) Иезекииль (Иез.) Даниил (Дан.) От Матфея (Мф.) От Марка (Мк.) От Луки (Лк.) От Иоанна (Ин.) Деяния (Деян.) К Римлянам (Рим.) К Ефесянам (Еф.) К Филиппийцам (Флп.) К Колоссянам (Кол.) К Евреям (Евр.) Откровение (Откр.) Именной указатель Указатель терминов

Вступительная статья

Автор и повод

Свт. Григорий, епископ Нисский (331/335 – ок. 394), младший брат свт. Василия Великого, принадлежит к числу великих каппадокийских отцов. Седьмой Вселенский Собор назвал его «отцом отцов»2. Диалог «О душе и воскресении» (Περὶ ψυχῆς καὶ ἀναστάσεως; лат. Dialogus de anima et resurrectione) связан с самыми тяжелыми утратами его жизни.

По И. В. Попову, свт. Василий скончался 1 января 379 г. В сентябре того же года свт. Григорий участвовал в Антиохийском соборе. На обратном пути он узнал о болезни сестры, прп. Макрины, которую не видел около десяти лет. Последний разговор с ней, ее кончину и погребение он описал дважды: в послании к монаху Олимпию и в трактате о душе и воскресении3.

Послание, известное как «Житие Макрины», дополняет диалог. Там сказано, что «шел уже девятый месяц со дня этого печального события – или чуть больше», когда в Антиохии собрался Собор епископов. Там же описана сама беседа. Когда речь зашла о свт. Василии, прп. Макрина произнесла слово, «рассуждая о человеческом естестве и Божием домостроительстве», «рассказывая о грядущей жизни так, словно была вдохновляема Святым Духом»4. Диалог разворачивает эту беседу в целое философское и богословское сочинение.

Прп. Макрина подвизалась в Аннисе на берегу реки Ирис в Понте и была настоятельницей учрежденной там обители5. Для свт. Григория она была не только сестрой, но и учительницей. В диалоге он ни разу не называет ее по имени: она именуется «наставницей» (ἡ διδάσκαλος), а сам автор выступает как ученик, приводящий возражения.

Жанр

Сочинение построено как беседа у одра умирающей. Образцом его служит диалог Платона «Федон», где Сократ перед казнью беседует с учениками о бессмертии души. Л. Карфикова, вслед за исследователями, называет диалог «христианским Федоном». По ее данным, уже рукописное предание (Paris. gr. 1001) считает сочинение христианским продолжением «Федона». Прп. Макрина занимает здесь место Сократа, а свт. Григорий высказывает сомнения и возражения, которые она разрешает6.

Сходство, однако, только внешнее. Сократ утешает учеников доводами разума. Прп. Макрина также пользуется доводами, но последнее слово оставляет за Писанием. «Мы пользуемся Святым Писанием как правилом и законом всякого учения, – говорит она, – а потому по необходимости смотрим на него и принимаем лишь то, что согласно с целью написанного» (GNO 33). Платоновские образы приводятся, чтобы быть оставленными: «Итак, оставим платоновскую колесницу» (GNO 33). Так «Федон» становится не источником учения, а формой, в которую вложено христианское содержание.

Х. М. Мейснер, посвятившая диалогу отдельную монографию, связывает его с жанром утешения (consolatio mortis)7. Повод беседы – скорбь свт. Григория о брате. В начале он признается, что душа его «изнемогала, терзаясь такой утратой» (GNO 1). Прп. Макрина напоминает ему слова апостола о том, чтобы не скорбеть, «как прочие, не имеющие надежды» (ср.: 1Фес. 4:13; GNO 2). Все последующее рассуждение есть ответ на вопрос, на чем держится эта надежда.

Время написания

Беседа с прп. Макриной произошла вскоре после Антиохийского собора 379 г. В аннотации к старому русскому переводу на портале «Азбука веры» она отнесена к концу декабря 379 или началу января 380 г.8 Сам диалог написан после кончины сестры. Прот. Николай Баринов, следуя хронологии А. Р. Фокина, относит его к концу 379 – началу 380 г.9 «Послание о жизни преподобной Макрины», по аннотации портала, написано в конце 380 г. или в 382–383 гг.10 Таким образом, диалог принадлежит к ранним сочинениям свт. Григория. Он близок по времени и по содержанию к трактату «Об устроении человека», написанному вскоре после кончины свт. Василия.

Состав и ход рассуждения

Деления на главы в издании GNO нет. В рукописях текст сопровождается 96 «главами» (κεφάλαια, argumenta) – краткими изложениями содержания, которые издатель выделил в приложение11. Х. М. Мейснер делит диалог на шесть частей: о душе; о страстях; об участи души после смерти; об очищении; об эсхатологии души; об эсхатологии тела12. По страницам GNO ход рассуждения можно представить так.

Вступление (GNO 1–5). Свт. Григорий приходит к умирающей сестре, скорбя о свт. Василии. Прп. Макрина спрашивает, что именно в смерти кажется ему страшным. Он отвечает, что люди боятся смерти, потому что не видят ясного довода о пребывании души после разрушения тела.

О существовании и природе души (GNO 5–33). Возражения приводятся от лица «внешних» философов – эпикурейцев и стоиков, о которых упоминается и в Деяниях (Деян. 17:18; GNO 8). Эпикуреец уподоблял жизнь пузырю, который лопается без остатка (GNO 9). Прп. Макрина отвечает доводом от устройства мира. Как гармония вселенной указывает на невидимую Премудрость, так и человек, «малый мир», указывает на невидимую силу в себе (GNO 12–14; ср.: Пс. 18:2–4). Здесь дано и определение души: «Душа есть сущность сотворенная, сущность живая, умная, которая сама собой сообщает телу, наделенному органами и способному чувствовать, жизненную силу и силу восприятия чувственного, пока существует природа, способная это принять» (GNO 15). Ум постигает больше, чем дают чувства: глаз видит солнце величиной в стопу, а ум знает, что оно больше земли (GNO 17–19). Душа не телесна, но и не отделена от тела: как Бог присутствует во вселенной, не смешиваясь с нею, так и душа пребывает в стихиях тела (GNO 24–28). Душа – образ Божий; в маленьком осколке стекла отражается весь солнечный круг (GNO 27). Поэтому она остается при стихиях своего тела и после их разложения (GNO 28–32).

О страстях (GNO 33–47). Свт. Григорий спрашивает, тождественны ли душе гнев и вожделение. Прп. Макрина отказывается от платоновского образа возницы и двух коней. Она определяет душу через ее подобие Богу: все, что чуждо Богу, находится «вне определения души» (GNO 34). Страсти привзошли в природу после того, как человек был создан. Они сами по себе не злы и становятся добродетелью или пороком в зависимости от употребления. Так, кротость Моисея и ревность Финееса показывают, что гнев и вожделение могут служить доброму (Чис. 12:3; 25:7–11; GNO 36–39). Страсти уподоблены плевелам, которые Хозяин не велит вырывать прежде времени, чтобы не повредить пшеницу (ср.: Мф. 13:24–30; GNO 44–46).

Где душа после смерти (GNO 47–58). Под «адом» следует разуметь не подземное место, а переход в невидимое (GNO 48–49). Слова апостола о «преисподних», которые преклонят колено перед Христом (Флп. 2:10), прп. Макрина толкует как указание на души, уже отделившиеся от тел (GNO 50–52). Душа узнает рассеянные стихии своего тела так же, как гончар узнает свои сосуды среди чужих (GNO 53–58).

Притча о богаче и Лазаре и очищение (GNO 58–80). Притча (Лк. 16:19–31) истолкована не телесно, а духовно (GNO 58–66). Бог разделил жизнь человека на краткую, во плоти, и бесконечную, после нее. Каждому дана власть избрать добро «или в этой краткой и скоротечной жизни, или в тех нескончаемых веках, предел которых – беспредельность» (GNO 60). Затем говорится о том, что в будущей жизни угаснут надежда и память, а останется любовь (ср.: 1Кор. 13:8, 13; GNO 66–71). Душа, пригвожденная к вещественному, будет мучительно отделяться от него (GNO 72–75). Здесь же находятся главные места об очищении зла, о которых подробно сказано ниже.

Против переселения и предсуществования душ (GNO 80–98). Свт. Григорий переходит к воскресению, и прп. Макрина сначала разбирает мнения «внешних». Одни считают, что душа переходит из человека в животных и даже в растения. Другие учат, что душа прежде жила на небе, отяжелела от зла и низошла в тело (GNO 80–91). Оба мнения отвергнуты. Отвергнуто и учение манихеев о злом начале вещества (GNO 92–93). Душа и тело возникают вместе: как в семени уже заложен будущий колос, так и в человеке с самого начала соединены оба начала (GNO 94–98).

О воскресении (GNO 98–123). Прп. Макрина приводит свидетельства Писания: псалмы (Пс. 103:29–30; 117:27), видение Иезекииля (Иез. 37:1–10), слова Господа и апостолов, евангельские воскрешения (GNO 99–105). Затем она разрешает возражения: как может восстать то же тело, если оно постоянно меняется, стареет и разлагается (GNO 105–111). Воскресение определено как «восстановление нашей природы в первоначальное [состояние]» (GNO 112). В первой жизни, созданной Богом, не было ни старости, ни немощи. Это прибавилось вместе с «кожаными ризами» (GNO 113–115). Учение апостола о семени и колосе (1Кор. 15:35–44) раскрывает, что воскресшее тело будет тем же и вместе с тем преображенным (GNO 116–123).

Учение о душе

Определение души

Определение души у прп. Макрины начинается со слов «сущность сотворенная» (GNO 15). Этим оно сразу противостоит платоновскому учению о душе безначальной. Душа живет и мыслит, но не существует сама по себе прежде тела: она сообщает телу жизнь и восприятие, «пока существует природа, способная это принять». Л. Карфикова, вслед за Х. Апостолопулосом, отмечает в этом определении черты перипатетической школы и возможное влияние Фемистия13.

Свт. Григорий доказывает существование души не только философски. Главный довод – образ Божий. Человек как «малый мир» отражает устройство вселенной, а его ум, невидимый и непостижимый, отражает непостижимого Бога. Л. Карфикова особо отмечает эту аналогию космоса и человека и образ солнца, отраженного в осколке стекла14. А. Мартынов, автор первого русского исследования антропологии свт. Григория, писал о диалоге, что «с замечательною полнотой и обстоятельностью здесь обследуются различные предметы христианской эсхатологии и психологии»15.

Душа и тело

Душа, по учению диалога, не смешивается со стихиями тела и не тождественна им. Но она и не покидает их совсем. После смерти она остается в некой связи со своими стихиями и узнает их, где бы они ни были. Близкое учение о соединении души и тела изложено у младшего современника свт. Григория, Немесия Емесского, в трактате «О природе человека». Ф. С. Владимирский сопоставлял учение Немесия о душе, которая «вся во всем теле», с учением свт. Григория. Однако он опирался на трактат «Об устроении человека», а не на диалог16. Сходство поэтому следует считать общим, а не прямым заимствованием.

Страсти

Учение о страстях – одна из самых самостоятельных частей диалога. Платон в «Федре» изобразил душу в виде возницы и двух коней: благородного и дурного. Прп. Макрина этот образ отклоняет. Гнев и вожделение не входят в определение души, потому что их нет в Боге, а душа есть Его подобие (GNO 34). Аристотель, «философ, бывший после него», по словам прп. Макрины, из подобных наблюдений вывел, что душа смертна (GNO 33–34).

Вместе с тем страсти не объявлены злом. Они общи у человека с бессловесными и даны для сохранения жизни. Человек может обратить их к доброму: вожделение – к Богу, гнев – против греха. Отсюда толкование притчи о плевелах. Хозяин не позволяет вырывать плевелы, пока они растут вместе с пшеницей, но в конце отделяет их огнем (ср.: Мф. 13:30; GNO 44–46). Этот образ свт. Григорий повторит в конце диалога, говоря о воскресении (GNO 121–122).

Свт. Григорий сам оговаривает, что не все в этих рассуждениях есть твердое учение. О происхождении страстей сказано: «наше рассуждение об этом пусть будет пока предложено как бы для упражнения, чтобы избежать нападок тех, кто слушает с клеветническим умыслом» (GNO 40). Свт. Филарет Черниговский обращал внимание на то, что в диалоге свт. Григорий называет некоторые свои мысли «гаданием», а не твердым верованием17.

Платон и Ориген

В диалоге много философских образов: Платон, Аристотель, стоики, эпикурейцы. Аппарат GNO указывает десятки античных параллелей. Однако свт. Григорий ясно отделяет учение Церкви от мнений «внешних». Он прямо отвергает два учения, которые тогда считались платоническими и связывались с именем Оригена: переселение душ и их предсуществование. Против мнения, будто души прежде жили на небе и за грехи низошли в тела, прп. Макрина приводит доводы и от Писания, и от разума (GNO 85–93).

Это существенно для церковной оценки сочинения. Имп. Юстиниан в послании к патр. Мине, направленном против Оригена, приводит свт. Григория как свидетеля против предсуществования душ. Он цитирует сходное место трактата «Об устроении человека» (гл. 28)18. Тем не менее влияние Оригена в диалоге заметно, и прежде всего в учении о будущем очищении. Аннотация к старому русскому переводу на портале «Азбука веры» отмечает, что из всех влияний на диалог «заметнее всего» влияние Оригена19.

Учение о воскресении

Воскресение – вторая главная тема диалога. Прп. Макрина опирается прежде всего на Писание. Она приводит слова псалма о Духе, обновляющем лице земли (Пс. 103:29–30), видение сухих костей у пророка Иезекииля (Иез. 37:1–10), евангельские воскрешения дочери Иаира, сына вдовы и Лазаря, явление Воскресшего Фоме (GNO 99–105). Разум нужен лишь для того, чтобы ответить на возражения неверующих.

Главные возражения касаются тождества тела. Тело постоянно меняется; ребенок становится стариком; один и тот же человек был худым и полным, больным и здоровым (GNO 105–111). Какое же тело восстанет? Ответ дан через определение: «воскресение есть восстановление нашей природы в первоначальное [состояние]» (GNO 112). В первой жизни, сотворенной Богом, не было ни старости, ни младенчества, ни страданий. Все это вошло в природу вместе с «одеждой, которая была наложена на нас из кож бессловесных» (ср.: Быт. 3:21; GNO 113–114). В воскресении человек совлечется этих «кожаных риз», но сохранит свою природу.

Особенно подробно свт. Григорий толкует слова апостола о семени: «сеешь не тело будущее, а голое зерно… но Бог дает ему тело, как хочет» (1Кор. 15:37–38; GNO 117). Зерно, брошенное в землю, восстает колосом. Оно то же по природе, но иное по красоте и величию. Так и тело восстанет в нетлении, славе и силе (1Кор. 15:42–44; GNO 119).

Эта мысль принадлежит общему учению Церкви. Прп. Иоанн Дамаскин в «Точном изложении православной веры» пишет: «Итак, само тело, истлевающее и разрешающееся, оно само воскреснет нетленным». Он приводит тот же образ семени из 1Кор. 15:35–38: «рассмотри семена, зарываемые в бороздах, как бы в могилах»20.

С учением о воскресении у свт. Григория, однако, связано и учение о восстановлении. Определение воскресения как возвращения «в первоначальное» он относит ко всем людям. В конце диалога сказано, что и те, чья природа заглушена пороком, после того как огонь истребит в них противоестественное, «через долгие круговращения» достигнут общего вида, положенного на человека от Бога (GNO 121–122). Здесь учение о воскресении соединяется с мыслью о всеобщем очищении, которую Церковь не приняла.

Писание в диалоге

Свт. Григорий провозглашает Писание «правилом и законом всякого учения» (GNO 33). В диалоге около пятидесяти прямых ссылок и явных отсылок к Писанию. Кроме уже названных, важнейшие из них таковы.

– Флп. 2:10 – «преисподние» как души, отделившиеся от тел (GNO 50; 103).

– Лк. 16:19–31 – притча о богаче и Лазаре; пропасть между ними (GNO 58–66).

– 1Кор. 13:8, 13; Рим. 8:24; Евр. 11:1 – в будущем веке упразднится надежда, но пребудет любовь (GNO 68–70).

– Мф. 18:34 – должник, отданный истязателям, «пока не отдаст ему всего долга» (GNO 75–76).

– 1Кор. 15:28 – «да будет Бог все во всем» (GNO 76–77).

– Евр. 11:3 – о творении из ничего, против манихейского учения о веществе (GNO 92).

– Пс. 117:27; ср.: Лев. 16:2, 34 – праздник у рогов жертвенника как образ собрания всей разумной твари (GNO 100–103).

– 1Кор. 15:35–53 – учение о семени и воскресшем теле (GNO 116–122).

Свт. Григорий нередко приводит Писание свободно и толкует его иносказательно. Так, «преисподние» в Флп. 2:10 у него не подземные духи, а души умерших. Праздник у рогов жертвенника он понимает как образ будущего единства разумных сил. Эти толкования принадлежат автору. Они не обязательны для понимания самого текста Писания, и многие из них связаны с его учением о восстановлении.

Учение о восстановлении и его церковная оценка

Что сказано в диалоге

Диалог «О душе и воскресении» содержит самое подробное у свт. Григория изложение мысли о конечном очищении всех. Это учение называют «апокатастасисом» (ἀποκατάστασις, «восстановление»). Его главные места таковы.

В толковании Флп. 2:10 сказано, что «когда в продолжительных круговращениях веков зло будет уничтожено, вне блага ничего не останется». И от «преисподних» будет «единогласное исповедание господства Христова» (GNO 51–52). Здесь же упомянуто «восстановление всего» (GNO 50).

О душах, привязанных к вещественному, говорится, что «божественная сила по человеколюбию вытягивает Свое из неразумных и вещественных обвалов» (GNO 72). Это мучительно, как мучительно тащить человека за веревку сквозь узкое отверстие. Затем следует образ золота в горниле: «когда зло истребляется очистительным огнем», душа находится в огне, «пока все рассеянное в ней поддельное» не будет уничтожено (GNO 73). Мера боли соответствует количеству зла в каждом.

Прп. Макрина заключает: «зло должно во что бы то ни стало и непременно быть когда-нибудь изъято из сущего». И далее: «когда всякое произволение будет в Боге, зло перейдет в совершенное уничтожение, так как для него не останется никакого вместилища» (GNO 74–75). Слова апостола о том, что Бог будет «все во всем» (1Кор. 15:28), истолкованы как учение «о полном уничтожении зла» (GNO 76–77).

В конце диалога та же мысль повторена применительно к воскресению. «Те, кто ныне из-за зла находится вне, когда-нибудь окажутся внутри святилища божественного блаженства» (GNO 102–103). Природа, заглушенная пороком, «через долгие круговращения» вновь получит «общий вид, изначально положенный на нас от Бога» (GNO 122)21.

Противоположные места

Вместе с тем в том же диалоге есть мысли иного рода. Бог дал человеку власть избрать добро «или в этой краткой и скоротечной жизни, или в тех нескончаемых веках, предел которых – беспредельность» (GNO 60). Между богачом и Лазарем «утверждена великая пропасть» (Лк. 16:26), которую свт. Григорий толкует как различие избранного каждым при жизни (GNO 59–61). Сам свт. Григорий в диалоге возражает сестре. Если мука продлится «на вековое протяжение», то «какое утешение остается от позднейшей надежды тому, чье наказание соизмеряется с целым веком?» (GNO 75). Прп. Макрина отвечает не спором о сроке мучений, а нравственным призывом. Следует позаботиться о том, чтобы вовсе сохранить душу непричастной злу или чтобы ее погрешности были «как можно более умеренными и легко исцелимыми» (GNO 75).

Наконец, мысль о неизбежном очищении всех трудно согласовать с учением самого диалога о свободе. Свобода, по словам прп. Макрины, есть «уподобление неподвластному и полновластному»; она «изначально дарована нам Богом» (GNO 76). Если же очищение совершится и с теми, кто его не хочет, свобода оказывается упраздненной. На это противоречие указывали и православные исследователи, о чем сказано ниже.

Свидетельство рукописей

Уже в древности эти места вызывали возражения читателей и переписчиков. Рукописное предание диалога хранит следы этой борьбы. По данным Э. Мюленберга, в рукописях семьи, обозначенной им как «группа 32», текст «в духе церковной ортодоксии» частично исправлен. «Очистительный огонь» (GNO 73) заменен там «неусыпающим огнем», к слову «огонь» прибавлено «вечный», «очищение» (GNO 74) заменено «судом». Слова о том, что порочные будут нуждаться в «большом уходе со стороны земледельца», переделаны: они «встретят великую строгость у Судии» (GNO 121). Выпущены слова «через долгие круговращения» (GNO 122). «Врачевание огнем» заменено «подобающим попечением» (GNO 123)22.

В другой основной рукописи (у издателя – L) пространные рассуждения о восстановлении просто опущены: на GNO 71–76 и 77–78. В ней же отдельные «догматически подозрительные» места выскоблены или зачеркнуты (GNO 115; 122; 123)23. Эти исправленные чтения вошли в печатные издания XVII в. и через них – в Patrologia Graeca. Поэтому, по замечанию Э. Мюленберга, читатели текста Миня всегда имели дело с текстом, «очищенным в духе ортодоксии»24. Перевод, предлагаемый ниже, следует критическому тексту GNO, то есть первоначальному чтению.

В нескольких древних рукописях сохранились схолии. Большинство пространных примечаний к догматическим трудностям, по Э. Мюленбергу, принадлежит одному составителю с ясно выраженной антиоригенистской направленностью. Он старается показать православие свт. Григория и считает, что оригенистские места внесены в текст подделывателями. В схолиях упомянут «блаженный Герман», то есть свт. Герман I Константинопольский. Поэтому схолии составлены после его кончины и не позже X в., к которому относится одна из рукописей, их сохранивших25.

Одну из этих схолий приводит свт. Филарет Черниговский. Древний схолиаст ссылается на свт. Василия Великого: огонь, уготованный диаволу, «гласом Божиим разделится»; жгущая сила его останется для достойных муки, а просвещающая – для наследующих жизнь26. Схолиаст имеет в виду беседу свт. Василия на Пс. 28:7. Там сказано: «Думаю же, что огонь, уготованный в наказание диаволу и ангелам его, пресекается гласом Господним с той целью, чтобы из двух способностей огня: сожигающей и освещающей, – грозное и карательное в огне уготовано было для достойных сожжения, а светоносное и светозарное отделено было в отраду веселящихся»27. Так уже древний читатель противопоставил очистительному огню свт. Григория учение его брата о вечном огне.

Осуждение оригенизма

Мнение о конечном спасении всех восходит к Оригену. В эдикте имп. Юстиниана к патр. Мине (542/543) осуждается тот, кто говорит, что наказание демонов и нечестивых людей временно и что будет «восстановление» демонов и нечестивых людей28. Окончательно оригенизм был осужден в 553 г., при Пятом Вселенском Соборе; в 11-м анафематизме Собора Ориген назван среди еретиков29.

Ни эдикт, ни отцы Собора не называют имени свт. Григория. Как уже сказано, имп. Юстиниан даже приводит его как свидетеля против Оригена. Прот. Георгий Флоровский объяснял это тем, что осуждались заблуждения, построенные на учении о предсуществовании душ, а свт. Григорий это учение отвергал30. Диалог «О душе и воскресении» это подтверждает: предсуществование душ в нем прямо опровергнуто (GNO 85–93). Однако само мнение о временности мучений и о восстановлении демонов было осуждено Церковью независимо от того, на каких основаниях оно строилось.

Отеческая оценка

Первый известный отзыв об этом учении свт. Григория принадлежит прп. Варсонофию Великому (ок. 550 г.). Монах спрашивал его, почему святые, и среди них свт. Григорий Нисский, говорят о восстановлении. Прп. Варсонофий отвечал, что святые, сделавшись учителями, иногда сохраняли и то, что приняли от прежних учителей, «т. е. учение неправое». Святость учителя не делает каждое его мнение учением Церкви31.

Прп. Максим Исповедник в «Вопросах и недоумениях» (вопр. 19) истолковал мысль свт. Григория в православном смысле. «Церковь знает три апокатастасиса», – пишет он. Третий из них, которым «по-своему» воспользовался свт. Григорий, есть восстановление сил души. Душа, подпавшая греху, в будущем веке узнает, что Бог не причина зла, – «посредством ясного знания, а не причастия [Божественных] благ»32. Знание о правде Божией, таким образом, не означает блаженства. Слова диалога о «единогласном исповедании господства Христова» (GNO 52) в этом толковании означают признание истины, а не спасение. Сам прп. Максим учения о всеобщем спасении не разделял и признавал вечность мучений33.

Свт. Герман I, патриарх Константинопольский (VIII в.), доказывал, что эти места внесены в творения свт. Григория оригенистами. Его сочинение известно по пересказу свт. Фотия («Библиотека», cod. 233). Среди разобранных свт. Германом сочинений первым назван именно разговор с Макриной о душе34. Сам свт. Фотий пишет, что сказанное у свт. Григория об апокатастасисе Церковью не принимается35. Схолии древних рукописей диалога, как сказано выше, следуют той же линии.

Прот. Георгий Флоровский считал предположение о вставках неприемлемым: эти мысли слишком тесно связаны со всем строем богословия свт. Григория36. Того же мнения был и свт. Филарет. Критический текст GNO подтверждает их правоту: исправления сделаны поздними переписчиками, а первоначальный текст содержит учение о восстановлении.

Наиболее ясно церковную оценку выразил свт. Марк Ефесский на Ферраро-Флорентийском Соборе. Отвечая латинянам, он признал, что свт. Григорий «видится явно соглашающимся с догматами оригениан и вводящим конец мучениям». Если это мнение принадлежит самому свт. Григорию, то он высказал его, когда учение еще не было осуждено, и «сам, будучи человеком», погрешил. Пятый Вселенский Собор, напоминает свт. Марк, предал это мнение анафеме. Поэтому подобные слова «никоим образом не убедительны для нас, взирающих на общее суждение Церкви»37.

Свт. Филарет Черниговский

Подробный разбор вопроса дал свт. Филарет (Гумилевский), архиепископ Черниговский, в «Историческом учении об отцах Церкви» (т. 2, § 155). Среди мест, где свт. Григорий излагает мысли Оригена «о восстановлении всего в первоначальный богосозданный вид», он прежде всего указывает «разговор о душе». По старому парижскому изданию 1638 г. он называет девять страниц этого диалога38.

Свт. Филарет приводит отзывы прп. Варсонофия, патр. Германа и свт. Нила Солунского. Однако мнение о вставках он не принимает: эту мысль «нельзя признать ее вносною». Вместе с тем он подчеркивает, что свт. Григорий высказывал ее «в виде гаданий», а не как твердое учение. В диалоге, по его словам, свт. Григорий «сам говорит, что это предлагает он здесь в виде гадания, а не твердого верования»39. Вывод свт. Филарета ясен. Мнение о восстановлении всех – «неверное, ошибочное», потому что откровение говорит иное. Но оно «возвышало дух его мыслью о благости Божией». «Пусть мнение Григория остается мнением человеческим»: при этом мнении он «был и остается отцом Церкви»40.

По наблюдению митр. Макария (Оксиюка), у последующих церковных писателей – свт. Епифания, свт. Иоанна Златоуста, блж. Феодорита и Энея Газского – эти частные мнения свт. Григория «молчаливо исключаются». Прочие же его мысли, высказанные в согласии с церковным преданием, усваиваются41.

Прп. Иоанн Дамаскин

Учение Церкви, принятое после соборного осуждения оригенизма, кратко изложено у прп. Иоанна Дамаскина. Оно отвечает именно на те вопросы, которые обсуждаются в диалоге.

На мысль об исправлении падших духов прп. Иоанн отвечает: «Чем именно служит для людей смерть, этим для Ангелов служит падение. Ибо после падения для них невозможно покаяние»42. О последнем суде он пишет, что «диавол, и демоны его, и человек его, то есть антихрист, и нечестивые люди, и грешники будут преданы во огнь вечный». А «сотворшии благая, как солнце, воссияют вместе с Ангелами в жизни вечной»43.

Прп. Иоанн разрешает и тот вопрос, который делал мысль о восстановлении привлекательной: как согласить вечную муку с благостью Божией. Он различает в Боге предварительное и последующее желание. «Бог предварительно желает, чтобы все спаслись и сделались участниками Его Царства (см. 1Тим. 2:4). Ибо Он создал нас не для того, чтобы наказывать, но как Благий». А то, «чтобы согрешающие были наказываемы, этого Он желает как Правосудный». Первое желание «от Него», второе же «из нашей вины»44. Благость Божия не упраздняет свободы человека, и потому вечная мука не противоречит благости.

Богословский смысл церковного суждения

Прот. Иоанн Мейендорф указывал на главное возражение против апокатастасиса: он «по существу противоречит концепции свободы». «Согласно православной точке зрения, поскольку существует свобода, постольку неизбежен и ад»45. Сам диалог дает основание для этого вывода. Свобода в нем названа даром Божиим, а зло – порождением произволения: «вне произволения зло не имеет природы» (GNO 74). Но если зло существует только в произволении, то упразднить его вопреки воле можно лишь упразднив саму свободу.

Писание прямо говорит о вечности мучений: «И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную» (Мф. 25:46). Оно же свидетельствует, что страдание само по себе не ведет к покаянию: страдающие «хулили Бога небесного от страданий своих и язв своих; и не раскаялись в делах своих» (Откр. 16:11). Учение об очищении через муку, которое свт. Григорий здесь излагает, расходится с этими словами.

Мнение прот. Николая Баринова

Диалогу «О душе и воскресении» много внимания уделяет прот. Николай Баринов. По его оценке, это самое определенное изложение мысли об очистительном огне и апокатастасисе у свт. Григория. Он выделяет в диалоге две спорные мысли: очищение, совершаемое и против воли человека, и добровольное обращение всех. Против них он приводит слова Откровения о том, что мучимые «не раскаялись в делах своих» (Откр. 16:11). Он ссылается и на мысль свт. Василия Великого о том, что после смерти покаяние невозможно46.

Прот. Николай обращает внимание и на противоположные места того же диалога. Это толкование притчи о богаче и Лазаре, слова о выборе «в краткой жизни» или «в нескончаемых веках» и возражение о муке, соразмерной целому веку (GNO 59–61; 75). Он видит здесь ту же двойственность, которую находит во всех творениях свт. Григория. Одна линия ведет к мысли о всеобщем восстановлении, другая – к мысли о нескончаемости мучений47.

По хронологии автора, около 379–380 гг. в мысли свт. Григория произошел поворот к Оригену, возможно, под влиянием беседы с прп. Макриной. Позднее, по его мнению, святитель от мысли о всеобщем восстановлении отошел. Истоки этой мысли прот. Николай ищет прежде всего у Платона и в античной философии, а не у Оригена48.

Это мнение одного исследователя. Его хронология условна, а выводы носят апологетический характер и в науке не общеприняты. Автор приводит и мнение А. Р. Фокина: слова прп. Макрины выражают взгляды самого свт. Григория. Для православного читателя существенно другое: мерилом здесь служат Писание и соборное суждение Церкви, которое учит о вечности мучений, а не происхождение той или иной мысли свт. Григория.

Итог

Православная оценка диалога, таким образом, двояка. Свт. Григорий – святой и «отец отцов». Его учение о душе как образе Божием, о страстях, о воскресении тела, его опровержение переселения и предсуществования душ Церковь приняла и хранит. Его же мысль о том, что все разумные существа, включая падших, через очистительный огонь будут восстановлены, Церковью не принята. Она противоречит Писанию и соборному осуждению оригенизма.

Читатель должен воспринимать эти места так, как учат прп. Варсонофий, свт. Марк Ефесский и свт. Филарет: как частное мнение, высказанное «в виде гадания», в котором святой не был свободен от влияния Оригена. Благость Божия, о которой так горячо говорит свт. Григорий, Церковь исповедует вместе с правдой Божией. Бог желает спасения всем, но не спасает человека помимо его воли. Отвергший Бога до конца сам избирает вечное отлучение от Него.

О церковной оценке эсхатологии свт. Григория см. также работы А. В. Мартынова, митр. Макария (Оксиюка), свящ. Георгия Максимова и статью «Апокатастасис» в «Православной энциклопедии»49. В иноязычной литературе это учение подробно рассматривали Ж. Даниэлу и М. Ладлоу. Новейшие сторонники всеобщего спасения, прежде всего И. Рамелли, ссылаются на свт. Григория и на этот диалог, но их выводы расходятся с учением Церкви50.

Рецепция

Диалог рано стал известен за пределами греческого мира. Сохранились отрывки коптского перевода, изданные Р.-Ж. Кокеном и Э. Луккези51. В сирийской письменности известны пять выдержек во флорилегиях. Одна из них приведена у Севира Антиохийского в сочинении против Юлиана Галикарнасского. Это как раз слова о том, что зло исчезнет, не имея вместилища (GNO 74–75)52. Прп. Евфимий Святогорец (955–1028) перевел диалог на грузинский язык; издателем GNO этот перевод не использован53.

В Византии диалог читали вместе с его оценкой. Об этом свидетельствуют схолии, правка переписчиков и разбор свт. Германа, о которых сказано выше. Те части диалога, которые не касались восстановления, – учение о душе, страстях и воскресении – читались и переписывались без ограничений. Об этом говорит само число рукописей.

В латинском переводе диалог стал известен на Западе в XVI в. Переводы Д. Августина (Париж, 1557) и Л. Сифана (Базель, 1562 и 1571) появились раньше греческого текста54. В России сочинение было переведено в 1862 г. в собрании творений свт. Григория, издававшемся при Московской духовной академии. Вскоре появились и русские исследования: работы А. В. Мартынова об эсхатологии (1883) и о природе человека (1886), В. И. Несмелова (1887), позднее – книга Ф. М. Оксиюка (1914)55.

Рукописи и издания

Критическое издание диалога в собрании Gregorii Nysseni Opera имеет долгую историю. Первый вариант текста подготовила Х. Полак (1957–1961). В 1982 г. Геттингенская академия наук поручила издание А. Шпире. Он скончался в 2004 г., не закончив работы. Его материалы просмотрел, упорядочил и выправил В. Бринкер. Завершил издание и составил предисловие Э. Мюленберг. Издание вышло в 2014 г. (GNO III/3)56.

В перечне рукописей (Conspectus codicum) издания описано 70 рукописей, включая те, что содержат лишь выдержки. В аппарат включены 12 основных рукописей IX–XV вв. Древнейшая из них – Coisl. gr. 253 (IX или X в.); к X в. относятся также Harvard MS Typ 46 и Stavronikita 14. Рядом с ними учтен «общепринятый текст» издания Миня, сверенный с изданием И. Х. Вольфа (1722)57. Заглавие в рукописях различается. Нередко сочинение называется «О душе», с прибавлением «со своей сестрой Макриной» или «к сестре Макрине». В издании И. Х. Вольфа, по одной из его рукописей, диалог озаглавлен «Беседа преподобной Макрины со своим братом святым Григорием о душе»58.

Греческий текст был впервые напечатан в Париже в 1615 г. в собрании творений свт. Григория (т. 2, с. 613–692). Основой послужила поздняя рукопись; пробелы ее заполнены по рукописям «группы 32», а два места – обратным переводом с латыни Л. Сифана. Парижское издание 1638 г. (т. 3, с. 181–260) повторило этот текст с небольшими поправками. И. Х. Вольф (Гамбург, 1722–1723) напечатал собственный текст, а затем разночтения двух рукописей, которые считал древними, хотя они были поздними. Й. Г. Крабингер (Лейпциг, 1837) дал ученое издание по пяти мюнхенским рукописям. В Patrologia Graeca (т. 46) перепечатан текст издания 1638 г. с разночтениями Вольфа59.

Прежние переводы

Первый русский перевод вышел в «Творениях святых отцов в русском переводе»: Творения святого Григория Нисского. Ч. 4. М., 1862 (с. 201–326). Имя переводчика не указано60. Этот перевод размещен на портале «Азбука веры». Язык его устарел. Выполнен он по старым печатным изданиям, задолго до появления критического текста. Поэтому в нем, как и в тексте Миня, могут отражаться позднейшие исправления «группы 32».

Из иноязычных переводов назовем английские переводы К. Рот (Крествуд, 1993) и А. Сильвас (Тюрнхаут, 2008). Последний помещен в книге о прп. Макрине вместе с «Житием Макрины» и письмами. Итальянский перевод с обширным комментарием издала И. Рамелли (Милан, 2007). Однако Э. Мюленберг считает неудачной ее попытку восстановить собственный греческий текст по разночтениям Вольфа61.

О настоящем переводе

Перевод выполнен заново по изданию GNO III/3; номера страниц этого издания даны в квадратных скобках ([GNO 15] и т. д.). Греческий текст в сомнительных местах сверялся со сканом страниц издания. Patrologia Graeca привлекалась для справки. Следует помнить, что ее текст в местах о восстановлении отражает позднейшую правку переписчиков; перевод следует первоначальному чтению по GNO.

Деления на главы в переводе нет, как и в издании GNO. Ход рассуждения указан выше в разделе «Состав и ход рассуждения». Прп. Макрина, как и в подлиннике, названа «наставницей». Слова, добавленные для ясности, заключены в квадратные скобки.

Цитаты из Нового Завета приводятся по Синодальному переводу, из Ветхого – по переводу П. А. Юнгерова (по Септуагинте), а при его отсутствии – по Синодальному. Свт. Григорий часто приводит Писание свободно; заметные отступления оговорены в примечаниях. Пересказ и свободное соединение стихов обозначены пометой «ср.:». Античные параллели (Платон, Аристотель, стоики, Эпикур) указаны в примечаниях по аппарату GNO, выборочно.

Места об очищении и восстановлении переведены точно, без смягчений. Церковная оценка их дана в настоящей статье, а в примечаниях к переводу указаны лишь необходимые пояснения.

Литература

Помета «проверено» означает, что выходные данные сверены по самому изданию, по описанию на портале «Азбука веры» или по библиотечному каталогу; «частично» – что часть данных взята из вторичных ссылок; «не проверено» – что данные известны только по ссылкам других авторов.

Источники

1. Gregorius Nyssenus. De anima et resurrectione / ed. A. Spira; post mortem editoris praefationem accurate composuit E. Mühlenberg // Gregorii Nysseni Opera. Vol. III/3: Opera dogmatica minora. Pars III. Leiden; Boston: Brill, 2014. P. 1–123; Praefatio. – проверено (по изданию). 2. Patrologiae cursus completus. Series Graeca / ed. J.-P. Migne. T. 46. Col. 11–160. – частично (конечная колонка сверена по изданию; начальная дана по расчету, в Conspectus siglorum GNO – col. 12). 3. Gregorii Nysseni opera. T. 3. Paris, 1638. P. 181–260. – частично (по Praefatio GNO и свт. Филарету Черниговскому; само издание не открывалось). 4. Wolf J. Ch. Anecdota Graeca sacra et profana. T. 2–3. Hamburg, 1722–1723. – частично (по Praefatio GNO и свт. Филарету Черниговскому). 5. Krabinger J. G. Gregorii Nysseni de anima et resurrectione. Leipzig, 1837. – частично (по Praefatio GNO; заглавие приведено в сокращении издателя). 6. Григорий Нисский, свт. Послание о жизни преподобной Макрины // Аскетические сочинения и письма / подгот. Т. Л. Александрова; под общ. науч. ред. А. Г. Дунаева. М.: Изд. Совет Русской Православной Церкви, 2007. С. 143–172 (Творения святых отцов и учителей Церкви). – проверено (по описанию и тексту на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/poslanie-o-zhizni-prepodobnoj-makriny/ 7. Василий Великий, свт. Беседы на псалмы // Творения: в 2 т. Т. 1. М.: Сибирская Благозвонница, 2008. – проверено (по тексту на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Vasilij_Velikij/tvorenija-tom-1/ 8. Немесий Емесский. О природе человека / пер. Ф. С. Владимирского; общ. ред. М. Л. Хорькова. М.: Канон+; Реабилитация, 2011. 464 с. – проверено (по описанию «Азбуки веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Nemesij_Emesskij/o-prirode-cheloveka/ 9. Деяния Вселенских Соборов, изданные в русском переводе при Казанской духовной академии. Изд. 4-е. Т. 5. Казань: Центральная тип., 1913. 320, IV с. – проверено (по описанию и тексту на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/pravila/dejanija-vselenskikh-soborov-tom5/ 10. Варсонофий Великий и Иоанн, прпп. Руководство к духовной жизни в ответах на вопрошения учеников. М.: Сибирская Благозвонница, 2013. – проверено (по тексту на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Varsonofij_Ioann/rukovodstvo-k-duhovnoj-zhizni-v-otvetah-na-voprosy-uchenikov/ 11. Максим Исповедник, прп. Вопросы и недоумения / изд. подгот. Г. И. Беневич и Д. А. Черноглазов; пер. Д. А. Черноглазова. М.; Святая Гора Афон: Никея, 2010 (Византийская философия. Т. 6). – проверено (по тексту на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Maksim_Ispovednik/voprosy-i-nedoumenija/ 12. Иоанн Дамаскин, прп. Точное изложение православной веры / пер. А. А. Бронзова. 4-е изд. М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2011. 591 с. (Духовная сокровищница). – проверено (по тексту на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Damaskin/tochnoe-izlozhenie-pravoslavnoj-very/ 13. Марк Ефесский, свт. Первое слово об очистительном огне // Амвросий (Погодин), архим. Святой Марк Ефесский и Флорентийская уния. М.: Сирин, 1994 (репр.). – проверено (по тексту на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Mark_Efesskij/svjatoj-mark-ehfesskij-i-florentijskaja-unija/ 14. Photius. Bibliothèque / ed. R. Henry. T. 1–8. Paris: Les Belles Lettres, 1959–1977. Cod. 233. – не проверено (номер кодекса и греческое заглавие сочинения свт. Германа – по Praefatio GNO; издание не открывалось).

Переводы

15. Творения святого Григория Нисского. Ч. 4. М.: Тип. В. Готье, 1862. [1], 399 с. (Творения святых отцов в русском переводе. Т. 40). С. 201–326. – проверено (по описанию «Азбуки веры»; номер тома – по В. Я. Малахову). – https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/o_dushe_voskresenii/ 16. Gregory of Nyssa. On the Soul and the Resurrection / transl. C. P. Roth. Crestwood, NY: St Vladimir's Seminary Press, 1993 (Popular Patristics Series. 12). – проверено (по каталогу). 17. Silvas A. M. Macrina the Younger, Philosopher of God. Turnhout: Brepols, 2008. – проверено (по каталогу; серия и объем не сверены). 18. Ramelli I. Gregorio di Nissa sull'Anima e la resurrezione. Milano, 2007. – частично (по Praefatio GNO; издательство не сверено). 19. Gregory of Nyssa. On the Soul and the Resurrection / transl. W. Moore, H. A. Wilson // Nicene and Post-Nicene Fathers. Ser. 2. Vol. 5. Oxford; New York, 1893. – не проверено (по ссылкам). 20. Coquin R.-G., Lucchesi E. Une version copte du De anima et resurrectione («Macrinia») de Grégoire de Nysse // Orientalia Lovaniensia Periodica. 1981. Vol. 12. P. 161–201. – частично (по Praefatio GNO). 21. Van Roey A. Le De anima et resurrectione de saint Grégoire de Nysse dans la littérature syriaque // Orientalia Lovaniensia Periodica. 1981. Vol. 12. P. 203–213. – частично (по Praefatio GNO).

Исследования на русском языке

22. Попов И. В. Григорий Нисский // Православная богословская энциклопедия / под ред. А. П. Лопухина. Т. 4. 1903. Стб. 633–643. – проверено (по описанию «Азбуки веры»; место издания в описании указано неточно). – https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Popov/popov-grigorij-nisskij/ 23. Фокин А. Р. [и др.]. Григорий Нисский // Православная энциклопедия. Т. 12. С. 480–526. – проверено (по сайту энциклопедии). – https://www.pravenc.ru/text/166529.html 24. Иванов М. С. Апокатастасис // Православная энциклопедия. Т. 3. С. 39–46. – проверено (по сайту энциклопедии). – https://www.pravenc.ru/text/75604.html 25. Заболотный Е. А. Оригенистские споры // Православная энциклопедия. Т. 53. С. 261–268. – проверено (по сайту энциклопедии). – https://www.pravenc.ru/text/2581525.html 26. Филарет (Гумилевский), архиеп. Историческое учение об отцах Церкви. Т. 2. СПб.: Тип. II Отд-ния Собств. Е. И. В. Канцелярии, 1859. VIII, 384 с. – проверено (по описанию и тексту на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Filaret_Chernigovskij/istoricheskoe-uchenie-ob-ottsah-tserkvi-tom-2/ 27. Мартынов А. В. Эсхатология св. Григория Нисского // Прибавления к Творениям святых отцов. 1883. Ч. 32. Кн. 1. С. 86–197. – проверено (по описанию «Азбуки веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/eshatologija-svjatogo-grigorija-nisskogo-martynov/ 28. Мартынов А. Учение св. Григория, еп. Нисского, о природе человека: опыт исследования в области христианской философии IV века. М.: Тип. М. Г. Волчанинова, 1886. IV, 3–387 с. – проверено (по описанию «Азбуки веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Aleksandr_Martynov/uchenie-sv-grigorija-ep-nisskogo-o-prirode-cheloveka-opyt-issledovanija-v-oblasti-hristianskoj-filosofii-4-veka/ 29. Несмелов В. Догматическая система святого Григория Нисского. Казань: Тип. Имп. Университета, 1887. 635, XV с. – проверено (по описанию «Азбуки веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Nesmelov_Viktor/dogmaticheskaja-sistema-svjatogo-grigorija-nisskogo/ 30. Оксиюк М. Ф. [Макарий (Оксиюк), митр.]. Эсхатология св. Григория Нисского: историко-догматическое исследование. Киев: Тип. акц. о-ва «Петр Барский в Киеве», 1914. [10], XX, 666 с. – проверено (по описанию «Азбуки веры»; на сайте – часть книги). – https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/eshatologija-svjatogo-grigorija-nisskogo/ 31. Епифанович С. Л. По поводу книги Ф. М. Оксиюка «Эсхатология Григория Нисского» // Труды Киевской духовной академии. 1917. № 1. С. 135–166. – проверено (по описанию и тексту на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Sergej_Epifanovich/po-povodu-knigi-f-m-oksiyuka-eshatologija-grigorija-nisskogo/ 32. Флоровский Г., прот. Восточные отцы IV века. Минск: Изд. Белорусского Экзархата, 2006. 303 с. – проверено (по описанию «Азбуки веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Georgij_Florovskij/vostochnye-ottsy-iv-veka/ 33. Мейендорф И., прот. Введение в святоотеческое богословие: конспекты лекций. Минск: Лучи Софии, 2007. 384 с. – проверено (по описанию «Азбуки веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Mejendorf/vvedenie-v-svjatootecheskoe-bogoslovie/ 34. Фокин А. Р. Святитель Григорий Нисский: жизнь, труды, учение. М.: Центр библейско-патрологических исследований; Империум Пресс, 2006. 243 с. – проверено (по описанию «Азбуки веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Aleksej-Fokin/svjatitel-grigorij-nisskij-zhizn-trudy-uchenie/ 35. Карфикова Л. Святитель Григорий Нисский. Бесконечность Бога и бесконечный путь к Нему человека / пер. с чеш. И. Бея. Киев: Дух і Літера, 2012. 330 с. (Bibliotheca Clementina). – проверено (по описанию и тексту на «Азбуке веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/svjatitel-grigorij-nisskij-beskonechnost-boga-i-beskonechnyj-put-k-nemu-cheloveka/ 36. Максимов Г., свящ. Пятый Вселенский Собор и осуждение оригенизма // Православие.Ru. – проверено (по тексту на «Азбуке веры»; дата первой публикации не установлена). – https://azbyka.ru/otechnik/Georgij_Maksimov/pjatyj-vselenskij-sobor-i-osuzhdenie-origenizma/ 37. Баринов Н., прот. Учение об апокатастасисе в трудах святителя Григория Нисского. К вопросу о вечных муках. М.: Зерна-Слово, 2016. 112 с. – проверено (по описанию «Азбуки веры»). Мнение одного автора, православного полемиста. – https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj-Barinov/uchenie-ob-apokatastasise-v-trudah-svjatitelja-grigorija-nisskogo/ 38. Баринов Н. Н., прот. Возможность апокатастасиса: к платоновским истокам дихотомичности мысли святителя Григория Нисского // Научный результат. Социальные и гуманитарные исследования. 2024. Т. 10. № 4. С. 33–39. – проверено (по описанию «Азбуки веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj-Barinov/vozmozhnost-apokatastasisa-k-platonovskim-istokam-dihotomichnosti-mysli-svjatitelja-grigorija-nisskogo/ 39. Баринов Н. Н., прот. Системы всеобщего апокатастасиса в древнегреческой философии и их влияние на святителя Григория Нисского // Nomothetika: Философия. Социология. Право. 2025. Т. 50. № 2. С. 253–259. – проверено (по описанию «Азбуки веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj-Barinov/sistemy-vseobshhego-apokatastasisa-v-drevnegrecheskoj-filosofii-i-ih-vlijanie-na-svjatitelja-grigorija-nisskogo/ 40. Баринов Н. Н., прот. Влияние культурно-исторических событий Древней Греции и Римской Империи на дихотомию взглядов в проблеме апокатастасиса святителя Григория Нисского // Наука. Искусство. Культура. 2025. Вып. 1 (45). С. 172–182. – проверено (по описанию «Азбуки веры»). – https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj-Barinov/vlijanie-kulturno-istoricheskih-sobytij-drevnej-gretsii-i-rimskoj-imperii-na-dihotomiyu-vzgljadov-v-probleme-apokatastasisa-svjatitelja-grigorija-nisskogo/ 41. Баринов Н. Н., прот. Происхождение, персонификация и уничтожение зла у Платона и в святоотеческой мысли в контексте вопроса об апокатастасисе // Гуманитарные ведомости ТГПУ им. Л. Н. Толстого. 2024. Вып. 4 (52). С. 13–24. – проверено (по описанию «Азбуки веры»; в списке литературы самого автора – С. 13–25). – https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj-Barinov/proishozhdenie-personifikatsija-i-unichtozhenie-zla-u-platona-i-v-svjatootecheskoj-mysli-v-kontekste-voprosa-ob-apokatastasise/

Исследования на иностранных языках

42. Meissner H. M. Rhetorik und Theologie: Der Dialog Gregors von Nyssa De anima et resurrectione. Frankfurt a. M.: Lang, 1991. 474 S. (Patrologia. 1). – проверено (по каталогу). 43. Apostolopoulos Ch. Phaedo Christianus. 1986. – частично (по ссылке Л. Карфиковой; издательство и подзаголовок не сверены). 44. The Brill Dictionary of Gregory of Nyssa / ed. L. F. Mateo-Seco, G. Maspero; transl. S. Cherney. Leiden; Boston: Brill, 2010 (Supplements to Vigiliae Christianae. 99). – проверено (по каталогу). 45. Ramelli I. L. E. The Christian Doctrine of Apokatastasis: A Critical Assessment from the New Testament to Eriugena. Leiden; Boston: Brill, 2013 (Supplements to Vigiliae Christianae. 120). – проверено (по каталогу). Автор защищает учение о всеобщем спасении; выводы расходятся с учением Церкви. 46. Daniélou J. L'apocatastase chez saint Grégoire de Nysse // Recherches de science religieuse. 1940. Vol. 30. P. 328–347. – проверено (по каталогу). 47. Ludlow M. Universal Salvation: Eschatology in the Thought of Gregory of Nyssa and Karl Rahner. Oxford: Oxford University Press, 2000 (Oxford Theological Monographs). – проверено (по каталогу). Автор защищает универсалистское прочтение. 48. Zachhuber J. Human Nature in Gregory of Nyssa. Leiden: Brill, 2000 (Supplements to Vigiliae Christianae. 46). – проверено (по каталогу). 49. Diekamp F. Die origenistischen Streitigkeiten im sechsten Jahrhundert und das fünfte allgemeine Concil. Münster: Aschendorff, 1899. – проверено (по каталогу и «Православной энциклопедии»).

О душе и воскресении

[GNO 1] Когда Василий, великий среди святых62, переселился из человеческой жизни к Богу и для церквей это стало общим поводом к плачу, сестра и наставница была еще жива63. Я поспешил к ней, чтобы вместе с ней скорбеть о брате. Душа моя изнемогала, терзаясь такой утратой, и я искал кого-нибудь, кто разделил бы со мной слезы и нес бы равное со мной бремя печали. Когда же мы увиделись, [GNO 2] вид наставницы еще сильнее пробудил во мне страсть, ведь и сама она уже была охвачена смертельной болезнью. Она же, подобно знатокам верховой езды, позволила мне ненадолго отдаться порыву страсти64, а затем принялась осаживать меня словом, словно уздой65, и своим рассуждением выправлять беспорядочное движение моей души. Часто приводила она апостольское слово о том, что не следует скорбеть об усопших (ср.: 1Фес. 4:13)66: эта страсть свойственна лишь тем, кто не имеет надежды.

– Как же возможно людям достичь этого, – сказал я, когда сердце мое еще кипело печалью, – если в каждом есть какое-то природное отвращение к смерти67? Те, кто видит умирающих, нелегко выносят это зрелище, [GNO 3] а те, к кому подходит смерть, избегают ее, насколько возможно. Более того, и господствующие законы признают ее самым тяжким из преступлений и самым тяжким из наказаний68. Каким же средством можно добиться того, чтобы ни во что не ставить уход из жизни – пусть даже чужих людей, не говоря уже о близких, когда они расстаются с жизнью? Мы видим также, – сказал я, – что и все человеческие старания направлены на то, чтобы нам оставаться в живых. Ведь для этого и придуманы у нас жилища: чтобы тела не изнурялись от холода или зноя окружающего воздуха. А земледелие – что это, как не обеспечение жизни? Забота же о жизни, несомненно, рождается из страха смерти. А врачевание? Почему оно в чести у людей? Не потому ли, что своим искусством оно как будто борется со смертью? Панцири, щиты, поножи, шлемы, бесчисленное множество оборонительного оружия, кольца стен, окованные железом ворота, надежная защита рвов и все подобное – отчего все это появляется, если не от страха смерти? Итак, если смерть по природе столь страшна, как может оставшийся в живых легко послушаться того, кто велит ему не печалиться об отошедшем?

[GNO 4] – Но что же, – сказала наставница, – что именно в смерти самой по себе кажется тебе особенно печальным? Ведь привычка людей неразумных – недостаточное основание для обвинения69.

– Что же здесь не достойно печали, – ответил я ей, – когда мы видим, как тот, кто до сих пор жил и говорил, внезапно становится бездыханным, безгласным и неподвижным? Когда в нем угасли все природные органы чувств и не действует ни зрение, ни слух, ни что-либо иное, чем чувство производит восприятие? Поднесешь ли к нему огонь или железо, рассечешь ли тело мечом, бросишь ли его плотоядным зверям, зароешь ли в землю – ко всему одинаково безучастен лежащий. Итак, в нем видна такая перемена, а та жизненная причина, чем бы она ни была, вдруг становится невидимой и сокрытой. Так бывает с погасшим светильником70: пламя, до тех пор горевшее на нем, не остается на фитиле и не переходит куда-нибудь в другое место, но исчезает совершенно. Как же [GNO 5] можно без печали перенести такую перемену, не имея никакой явной опоры? Мы слышим об исходе души и видим то, что осталось, а об отделившемся не знаем ни того, что оно такое по своей природе, ни того, куда оно удалилось. Ни земля, ни воздух, ни вода, ни какая-либо иная из стихий не показывает в себе ту силу, которая покинула тело. А с ее уходом оставшееся мертво и уже обречено на истление.

Пока я говорил это, наставница, сделав знак рукой, прервала меня:

– Уж не такой ли страх, – сказала она, – исподволь смущает тебя и сковывает твое мышление, будто душа не пребывает вечно, но прекращает существование вместе с разложением тела?

Мой рассудок еще не оправился от страсти, и я ответил несколько дерзко, не вполне обдумав сказанное. Я сказал, что божественные изречения похожи на приказания, которыми нас принуждают верить, что душа пребывает вечно:

– Однако не каким-нибудь разумным доводом мы приведены к такому учению. Кажется, наш ум внутренне, по-рабски, из страха принимает повеленное, а не соглашается со сказанным по добровольному побуждению71. Потому и печаль об отошедших бывает для нас тяжелее, что мы не знаем точно, [GNO 6] существует ли еще эта животворящая причина сама по себе, и где, и как, или ее нет нигде и никак. Неясность того, что есть на самом деле, делает равносильными мнения в обе стороны: многим кажется одно, многим – противоположное. И среди эллинов есть люди, стяжавшие немалую славу в философии, которые так думали и так учили.

– Оставь, – сказала она, – вздор внешних72, в котором изобретатель лжи73 во вред истине правдоподобно сплетает обманчивые мнения. Ты же обрати внимание вот на что: так говорить о душе – значит не что иное, как быть чуждым добродетели, смотреть лишь на приятное в настоящем и утратить надежду на жизнь, созерцаемую в веках, хотя только в той жизни добродетель и получает преимущество.

– Но как, – сказал я, – может укорениться в нас твердое и незыблемое убеждение в том, что душа пребывает? Я и сам понимаю, что человеческая жизнь лишится прекраснейшего из того, что есть в жизни, – я говорю о добродетели, – если в нас не укрепится несомненная вера в это. Какое место может найти добродетель [GNO 7] у тех, кто считает нынешнюю жизнь границей бытия и ничего не ожидает после нее?

– Итак, нужно поискать, – сказала наставница, – откуда наше рассуждение могло бы взять должное начало для этого предмета. И, если угодно, пусть защита противоположных учений будет за тобой: я вижу, что твое мышление и так уже склоняется в эту сторону. А потом, после возражения, будем искать истинное слово.

Так как она велела это, я попросил ее не думать, будто я возражаю всерьез: я делаю это для того, чтобы учение о душе было надежно доказано, когда будут разрешены доводы, противоречащие этой цели.

– Пожалуй, – сказал я, – защитники противоположного учения сказали бы так. Тело, будучи сложным, непременно разлагается на то, из чего состоит. Когда же сращение стихий в теле расторгнуто, каждая из них, естественно, устремляется к тому, что ей свойственно: сама природа стихий в силу некоего необходимого притяжения возвращает свое однородному. Теплое в нас снова соединится с теплым, земляное – с твердым, и каждая из остальных стихий перейдет к родственному ей. Где же после этого будет душа? Если кто скажет, что она в стихиях, то по необходимости согласится, что она с ними одной природы, [GNO 8] ведь не может быть смешения разнородного с чуждым ему. А если так, то душа, смешанная с противоположными качествами, непременно окажется чем-то многообразным. Многообразное же не просто, но непременно усматривается в сложении. Все сложное по необходимости и разложимо, а разложение есть тление составленного. Подверженное же тлению не бессмертно – иначе и плоть можно было бы назвать бессмертной, раз она разлагается на то, из чего состоит. Если же душа находится где-то в ином месте, помимо стихий, то где, согласно такому рассуждению, ей быть? В стихиях ее не найти, поскольку она иной природы, а в мире нет ничего другого, где душа могла бы обитать сообразно своей природе. А чего нет нигде, того и вовсе нет.

Наставница тихо вздохнула при этих словах и сказала:

– Вероятно, это и подобное этому некогда выдвигали стоики и эпикурейцы, сойдясь в Афинах с апостолом74 (ср.: Деян. 17:18). Слышу, что особенно склонялся к таким мнениям Эпикур75. Он полагал, что природа сущего возникла случайно и сама собой, так как никакой промысл не проникает в происходящее. Поэтому, [GNO 9] последовательно рассуждая, он и человеческую жизнь считал подобной пузырю76. Наше тело, думал он, натянуто вокруг некоего дыхания, и жизнь продолжается до тех пор, пока это дыхание удерживается облекающей его оболочкой; когда же вздутие опадает, вместе с ним угасает и то, что было в ней заключено. Ведь для него пределом природы сущего было видимое, и мерой постижения всего он делал чувство. Органы чувств души он совершенно закрыл и не способен был смотреть ни на что умопостигаемое и бестелесное. Так человек, запертый в какой-нибудь каморке, лишен зрелища небесных чудес, потому что стены и кровля мешают ему видеть то, что снаружи.

Поистине, все чувственное, что видно во вселенной, – это словно земляные стены, которыми люди ограниченные отгорожены от созерцания умопостигаемого. Такой человек видит только землю, воду, воздух и огонь, а откуда каждое из них, в чем оно существует или чем удерживается, по ограниченности души разглядеть не может. Увидев одежду, всякий заключает о ткаче, по кораблю мысленно представляет корабельщика, и [GNO 10] рука строителя вместе с видом здания приходит на ум смотрящим. А эти, глядя на мир, слепы к Тому, Кто являет Себя через него. Отсюда и те мудрые и острые доводы, которые приводят учащие об уничтожении души: тело – из стихий, стихии – из тела, и душа не может существовать сама по себе, если она не есть что-либо из них и не находится в них.

Но если противники думают, что душа нигде не существует, поскольку она не одной природы со стихиями, то пусть они сначала станут учить, что и жизнь во плоти бездушна: ведь тело есть не что иное, как сочетание стихий. Пусть тогда не говорят, что и в этих [стихиях] есть душа, которая сама собой оживотворяет этот состав. Ведь, по их мнению, после [разложения] невозможно, чтобы при существующих стихиях существовала и душа; и выходит, что наша жизнь, по их доказательству, – не что иное, как мертвая. Если же они не сомневаются, что ныне душа находится в теле, то как они учат о ее уничтожении, когда тело разложится на стихии?

Затем пусть они отважатся на то же самое и против самой божественной природы. Как они объяснят, что умная, невещественная и безвидная природа проникает во влажное и мягкое, теплое и твердое и держит сущее в бытии? Ведь она не сродна тому, в чем [GNO 11] пребывает, и, однако, разнородность не мешает ей быть в нем. Значит, по их учению, пусть будет совершенно устранено и само Божество, которым держится сущее.

– Но как, – сказал я, – могло бы стать несомненным для противников именно это: что все от Бога, что в Нем содержится сущее и что вообще есть нечто божественное, превышающее природу сущего?

– На такие речи, – сказала она, – уместнее было бы молчать и не удостаивать ответа глупые и нечестивые положения. Ведь и одно из божественных изречений запрещает: Не отвечай неразумному по неразумию его (Притч. 26:4). А неразумен, по слову пророка, конечно, тот, кто говорит, что нет Бога (ср.: Пс. 13:1). Но так как нужно сказать и об этом, – продолжала она, – я скажу тебе слово не мое и не какого-либо другого человека: оно мало, каким бы ни было. Я скажу то самое слово, которое излагает своими чудесами тварь сущего. Ее слушателем становится глаз, когда через видимое звучит в сердце мудрое и искусное слово. Тварь громко возвещает о своем Создателе, когда сами небеса, как говорит пророк, безмолвными голосами поведают славу [GNO 12] Божию (ср.: Пс. 18:2–4). Пусть кто-нибудь посмотрит на гармонию вселенной – на небесные и земные чудеса. Пусть увидит, как стихии, по природе противоположные друг другу, все сплетаются ради одной и той же цели неким неизреченным общением и каждая вносит свою силу в сохранение вселенной. То, что по особенности своих качеств не смешивается и не сообщается одно с другим, не расходится врозь и не гибнет одно в другом, срастворяясь противоположными качествами. Напротив, даже то, что по природе стремится вверх, движется вниз, когда солнечный жар стекает по лучам, а тяжелые тела, истончаясь в испарениях, становятся легкими. Так и вода вопреки своей природе поднимается вверх, несомая ветрами по воздуху, и эфирный огонь приближается к земле, так что и глубины не лишены тепла. Пусть увидит, как дождевая влага, изливаясь на землю, – одна по природе – порождает бесчисленные различия растений, внедряясь в каждое из них сообразно ему. Пусть увидит быстрейшее вращение небесной сферы, обратное движение внутренних кругов, захождения, соединения и гармонические расстояния светил. Тот, кто видит это мыслящим оком души, разве не научается явно из видимого, что божественная сила, искусная и мудрая, являет себя в сущем [GNO 13] и, проходя через все, сочетает части с целым и восполняет целое в частях? Разве не видит он, что вселенная содержится некоей единой силой, пребывая в самой себе и вращаясь вокруг себя, никогда не прекращая движения и не переходя в иное место помимо того, в котором находится?

– Но каким образом, – сказал я, – вера в бытие Бога доказывает вместе с тем и бытие человеческой души? Ведь душа не тождественна Богу, чтобы, если признано бытие одного, непременно признавалось вместе с ним и другое.

– Мудрецы говорят, – ответила она, – что человек есть некий малый мир77, заключающий в себе те же стихии, которыми восполнена вселенная. Если это слово истинно – а оно, по-видимому, истинно, – то нам, пожалуй, не понадобится иной поддержки, чтобы утвердить наше мнение о душе. А мнение наше таково: душа существует сама по себе, в иной и особой природе, отличной от телесной грубости. Ведь, познавая весь мир чувственным восприятием, мы через само действие наших чувств приводимся к представлению о том, что превыше чувства, – и о предмете, и о понятии. Глаз становится для нас истолкователем всемогущей [GNO 14] премудрости, которая созерцается во вселенной и сама собой указывает на Того, Кто ею объемлет вселенную. Точно так же, взирая на мир в нас самих, мы имеем немалые основания, исходя из видимого, догадываться и о сокрытом. А сокрыто то, что, будучи само по себе умопостигаемым и безвидным, ускользает от чувственного уразумения.

– Но премудрость, превышающую вселенную, – сказал я, – можно постичь умозаключением через мудрые и искусные смыслы, которые усматриваются в природе сущего, в этом стройном благоустройстве. А какое познание души может возникнуть из того, что обнаруживается в теле, у тех, кто через видимое доискивается сокрытого?

– Вполне может, – сказала дева. – Для тех, кто, следуя тому мудрому наставлению, желает познать самих себя78, сама душа – достаточная наставница в мнениях о душе. Она учит, что сама невещественна и бестелесна, действует и движется сообразно собственной природе и через телесные органы обнаруживает свои движения. Ведь это устройство тела с его органами ничуть не меньше существует и у тех, кого постигла смерть. Но оно остается неподвижным и бездейственным, поскольку душевной силы в нем нет. А движется оно тогда, когда в органах есть чувство и через чувство проходит мыслящая сила, своими побуждениями приводя органы чувств в движение к тому, что ей угодно.

[GNO 15] – Что же такое душа, – сказал я, – если можно каким-либо словом очертить ее природу, чтобы через это описание мы получили некоторое уразумение предмета?

– Одни говорили о ней одно, другие другое, – сказала наставница, – и каждый давал определение по своему разумению. Наше же суждение о ней таково. Душа есть сущность сотворенная79, сущность живая, умная, которая сама собой сообщает телу, наделенному органами и способному чувствовать, жизненную силу и силу восприятия чувственного, пока существует природа, способная это принять.

Говоря это, она указала рукой на врача, сидевшего возле нее, чтобы лечить ее тело, и сказала:

– Свидетельство сказанного у нас рядом. Как, – продолжала она, – этот человек, прикладывая пальцы к артерии, через осязание некоторым образом слышит, как природа взывает к нему и рассказывает о своих страданиях? Он слышит, что недуг в теле усиливается, что болезнь началась с такой-то внутренности и что жар достиг такой-то силы. Подобному же научается он и от глаза, глядя на положение лежащего и на исхудание плоти. Внутреннее состояние выдает и цвет кожи, бледноватый [GNO 16] и желчный, и взгляд, невольно обращающийся к тому, что мучит и причиняет боль. Так же и слух становится наставником в подобном, распознавая страдание по частоте дыхания и по стону, вырывающемуся вместе с выдохом. Можно было бы сказать, что и обоняние сведущего врача не оставляет страдание без исследования, но по особому свойству дыхания узнает недуг, сокрытый во внутренностях. Итак, если бы не было мыслящей силы, присутствующей в каждом из органов чувств, чему научила бы нас рука сама по себе, если бы представление не вело осязание к познанию предмета? Чем помог бы распознанию искомого слух, отделенный от мышления, или глаз, или ноздря, или какой-либо другой орган чувств, если бы каждый из них был сам по себе?

Но всего вернее то, что, как помнят, хорошо сказал один из получивших внешнее образование: видит ум и слышит ум80. Ведь если не признать этого истинным, то скажи, как ты, глядя на солнце так, как научился смотреть у учителя, утверждаешь, что величина его круга не такова, какой кажется многим81, но [GNO 17] что оно многократно превосходит всю землю? Не потому ли ты смело заявляешь это, что мышлением следовал через являющееся за особым его движением, за промежутками времени и места и за причинами затмений? И, видя убывание и прибывание луны, ты научаешься иному через образ, который являет это светило. Ты узнаешь, что по собственной природе она лишена света, обходит ближайший к земле круг и светит от солнечных лучей, – так обычно бывает с зеркалами: принимая на себя солнце, они отдают свои лучи, потому что солнечный свет отражается обратно от гладкого и блестящего тела. А тем, кто смотрит без исследования, кажется, что сияние исходит от самой луны.

Что это не так, видно из следующего. Когда луна становится прямо против солнца по диаметру, она освещается всем кругом, обращенным к нам. Но, обходя свой круг в меньшем пространстве и потому быстрее, она прежде, чем солнце один раз пройдет [GNO 18] свой путь, обходит свой более двенадцати раз. Поэтому и бывает, что светило не всегда исполнено света. Ведь та, что часто и в короткий срок обегает свой круг, не остается при частоте обращения постоянно напротив того, кто долго обходит свою сферу. Как прямое противостояние солнцу сделало освещенной солнечными лучами всю обращенную к нам часть луны, так, когда она оказывается сбоку от солнца, обращенная к нам часть по необходимости затеняется. Ибо лучи своим охватом объемлют лишь то полушарие луны, которое всегда обращено к солнцу, и сияние переходит с части, которая не может смотреть на солнце, на ту, что всегда обращена к нему. Так продолжается, пока луна, пройдя прямо под солнечным кругом, не примет луча спиной. Тогда освещено верхнее полушарие, а обращенная к нам часть становится невидимой, потому что по собственной природе луна совершенно лишена сияния и света. Это и называется полным убыванием светила.

Если же она по собственному движению своего пути снова минует солнце и окажется сбоку от луча, то незадолго перед тем не светившая часть начинает понемногу светиться, потому что луч переходит с освещенной части на ту, что до тех пор была невидима. Видишь, в чем [GNO 19] зрение становится для тебя наставником? Само по себе оно не доставило бы тебе созерцания таких предметов, если бы не было чего-то, что видит через глаза и, пользуясь чувственно познаваемым как бы проводниками, проникает через являющееся к невидимому. Нужно ли добавлять геометрические методы, которые через чувственные начертания ведут нас за руку к тому, что выше чувства, и бесчисленное множество иного сверх того? Всем этим подтверждается, что постижение умной сущности, сокрытой в нашей природе, совершается через то, что телесно действует в нас.

– А что, – сказал я, – если рассудить так? В чувственной природе стихий вещественность есть общее, но различие по особенности каждого вида вещества велико. Ведь и движение у них противоположное: одна стихия стремится вверх, другая тяготеет вниз; и вид у них не один, и качество различно. Что если кто-нибудь скажет, что соответственно этому с одной из стихий соединена по сущности сила, которая по природному свойству и способности производит эти мысленные образы и движения? Ведь много подобного мы видим в произведениях механиков. [GNO 20] В них вещество, искусно устроенное, подражает природе: оно показывает подобие не только во внешнем очертании, но и приходит в движение и изображает некий звук, когда звучит голосовая часть машины. И при этом мы, конечно, не усматриваем в происходящем никакой мыслящей силы, которая производила бы в каждом случае очертание, вид, звук, движение. Итак, допустим, что об этом механическом орудии нашей природы мы скажем следующее. Все это происходит в нем без примеси какой-либо особой мыслящей сущности, но благодаря некой движущей силе, заложенной в природе стихий, из которых мы состоим. Такая деятельность есть ее следствие или не что иное, как некое побудительное движение, совершающееся ради познания того, к чему мы стремимся. Что же скорее доказывалось бы этим: что та умопостигаемая и бестелесная сущность души существует сама по себе или что ее вовсе нет?

– И пример этот на стороне нашего рассуждения, – сказала она, – и все построение выдвинутого против нас возражения немало поможет утвердить то, что мы уразумели.

– Почему ты так говоришь?

– Потому, – сказала она, – что люди умеют так обращаться с неодушевленным веществом и так его располагать, что вложенное в механизмы искусство становится для вещества едва ли не вместо души: через эти механизмы вещество изображает движение, звук, очертания и тому подобное. А это умение было бы доказательством [GNO 21] того, что в человеке есть нечто такое, что по природе способно созерцательной и изобретательной силой постигать это в себе и заранее устраивать механизмы мыслью. Затем оно искусством приводит их в действие и через вещество показывает свой замысел.

Ведь [изобретатель] сначала понял, что для извлечения звука нужно дуновение. Затем, [обдумывая,] как создать дуновение в механизме, он заранее исследовал рассудком природу стихий и увидел, что в сущем нет ничего пустого: легкое считается пустым лишь в сравнении с более тяжелым, тогда как сам по себе, в собственном существовании, воздух есть нечто сплошное и полное. Сосуд ведь называют пустым по неточности словоупотребления, когда в нем нет жидкости; но человек образованный скажет, что и тогда он не менее полон воздуха. Признак этого – то, что кувшин, опущенный в водоем, не сразу наполняется водой. Сначала он держится на поверхности, потому что запертый в нем воздух поддерживает полость кверху, пока кувшин, придавленный рукой черпающего, не окажется в глубине и не примет тогда воду в свое устье. Когда это происходит, обнаруживается, что и до воды он не был пуст. Ведь у устья видна некая борьба двух стихий. Вода своей тяжестью напирает в полость и втекает, а воздух, запертый в полости, через то же [GNO 22] устье выдавливается водой в обратную сторону и устремляется вверх. Поэтому вода отбрасывается и клокочет, вспениваясь от силы дуновения.

Итак, [изобретатель] понял это и придумал, как с помощью природы стихий вложить дуновение в механизм. Он устроил некую полость из непроницаемого вещества и отовсюду заключил в ней воздух так, чтобы тот не мог выйти. Затем он ввел в полость через устье воду, отмерив ее количество по мере надобности, а после этого дал воздуху выход с противоположной стороны в примыкающую трубу. Воздух, с силой выдавливаемый водой, становится дуновением, которое, ударяя в устройство трубы, производит звук82.

Так разве видимое не показывает ясно, что в человеке есть некий ум, нечто иное, чем видимое? Невидимым и умным [свойством] своей природы он заранее устраивает это в себе в замыслах, а затем с помощью вещества выводит наружу сложившуюся внутри мысль. Ведь если бы, согласно выдвинутому против нас доводу, такие чудеса искусства следовало приписывать природе [GNO 23] стихий, то механизмы, конечно, возникали бы у нас сами собой. Тогда и медь не ждала бы искусства, чтобы принять образ человека, но сразу была бы такой от природы. И воздух не нуждался бы в трубе, чтобы звучать, но всегда звучал бы сам по себе, струясь и двигаясь как придется. И вода поднималась бы вверх не по принуждению, через трубку, когда искусство давлением принуждает ее двигаться вопреки природе: она, конечно, сама собой шла бы к механизму, по собственной природе устремляясь вверх.

Но ничто из этого не совершается природой стихий само собой: всякая вещь направляется искусством к тому, что задумано. А искусство есть некое верное мышление, действующее через вещество ради определенной цели; мышление же есть некое движение и действие ума. Итак, последовательность сказанного доказала, что и через выдвинутые против нас доводы ум оказывается чем-то иным, нежели видимое.

Я же сказал:

– И сам я утверждаю, что это так: невидимое не то же самое, что видимое. Но искомого в этом рассуждении я не вижу. Мне еще не ясно, чем следует считать это невидимое. Что оно не есть нечто вещественное, рассуждение меня [GNO 24] научило, но я еще не узнал, что подобает о нем говорить. А мне больше всего хотелось узнать не то, чем оно не является, но то, что оно есть.

– Многое, – сказала она, – и о многом мы узнаем именно так: говоря, что бытие искомого не есть то или это, мы тем самым истолковываем, что оно такое. Назвав человека «незлым»83, мы представили доброго; назвав «немужественным», дали узнать труса. Можно привести и много подобного, где мы либо через отрицание худого получаем понятие о лучшем, либо, наоборот, обращаем мысль к худшему, указывая на худое отнятием прекрасного.

Так и в нынешнем рассуждении: кто это уразумеет, тот не погрешит против должного представления об искомом. А ищем мы, что следует думать об уме по самой его сущности. Итак, кто не сомневается, что предмет нашей речи существует, потому что нам это показывает его действие, но хочет узнать, что он есть, тот вполне найдет ответ, поняв, что ум не есть то, что постигает чувство. Он не цвет, не очертание, не осязаемость, не [GNO 25] тяжесть, не величина, не протяжение в трех измерениях, не положение в месте и вообще ничто из того, что постигается в веществе, если есть еще что-нибудь, кроме этого.

Я же, пока она еще говорила, сказал:

– Не знаю, как можно, отнимая от рассуждения все это, не стереть вместе с этим и искомое. Ведь к чему без всего этого может прилепиться пытливость, стремящаяся постигнуть, – этого, по крайней мере по моему мнению, пока не видно. Ибо, разыскивая искомое среди сущего, мы повсюду ощупываем его испытующим мышлением, как слепые, которые пробираются вдоль стен к двери. И мы непременно касаемся чего-нибудь из названного: находим цвет, или очертание, или величину, или что-то другое из перечисленного тобою сейчас. Когда же говорится, что [искомое] не есть ничто из этого, мы по ограниченности души склоняемся к мысли, что его вовсе нет.

Она же, вознегодовав, прервала мою речь:

– Увы, какая нелепость! – сказала она. – К какому концу приводит это мелочное и приземленное суждение о сущем! Если из сущего исключается все, что не познается чувством, то говорящий [GNO 26] так, конечно, не признал бы и самой Силы, которая начальствует над вселенной и объемлет все сущее. Узнав, что божественная природа бестелесна и невидима, он по такой последовательности непременно заключил бы, что ее вовсе нет. А если там отсутствие этих [свойств] не служит доводом против бытия, то как человеческий ум вытесняется из бытия, исчезая вместе с отнятием телесных свойств?

– Итак, – сказал я, – следуя этой последовательности, мы от одной нелепости переходим к другой. Ведь рассуждение привело нас к тому, чтобы считать и наш ум тем же самым, что и божественная природа, если и то и другое мыслится через изъятие того, что находит чувство.

– Не говори «то же самое», – сказала наставница, – ведь и это нечестивое слово. Но, как научил тебя божественный голос84, скажи, что одно подобно другому. Ибо происшедшее по образу непременно во всем имеет подобие первообразу: умное – умному, бестелесное – бестелесному. Как и первообраз, оно свободно от всякого объема и, подобно ему, не подлежит никакому измерению протяжением. Но по особенности природы оно есть нечто иное, чем первообраз. Ведь оно уже не было бы образом, если бы во всем было тем же самым, что и первообраз. Напротив, в чем усматривается первообраз в нетварной природе, в том же самом тварная [GNO 27] природа являет образ.

Часто в маленьком осколке стекла85, когда он лежит против луча, виден весь солнечный круг – не в собственной величине, но насколько малость осколка вмещает отражение круга. Так и в малости нашей природы сияют образы тех неизреченных свойств Божества. Поэтому разум, руководимый ими, не отпадает от постижения сущности ума, когда при исследовании этого вопроса отвлекается телесная особенность. Но он и не уравнивает малую и тленную природу с беспредельной и нетленной. Он считает сущность [ума] умопостигаемой, поскольку она есть образ умопостигаемой сущности, однако не называет образ тем же самым, что первообраз. Ведь по неизреченной премудрости Божией, являющейся во вселенной, мы не сомневаемся, что божественная природа и сила пребывают во всем сущем, чтобы все сохранялось в бытии. А между тем, если потребовать отчета о природе, сущность Божия бесконечно отстоит от каждой из вещей, которые являются и мыслятся в творении; и все же признается, что отличное от них по природе пребывает в них. Точно так же нет ничего невероятного и в том, что сущность души, будучи сама по себе чем-то иным, – чем бы ее ни предполагали, – не встречает препятствия к своему бытию оттого, что стихии, наблюдаемые в мире, не согласуются с нею по своей природе.

Ведь, как уже [GNO 28] было сказано, и в живых телах, существование которых состоит из смешения стихий, нет никакой общности по сущности между простым и невидимым естеством души и телесной грубостью. И все же не подлежит сомнению, что жизненное действие души пребывает в них, срастворенное [с ними] способом, превышающим человеческое разумение. Итак, когда стихии в теле разрешатся, каждая в свое, не погибает и то, что связывало их жизненным действием. Пока состав стихий еще держится, каждая его часть одушевлена, потому что душа равно и одинаково облекается во все части, восполняющие тело. И никто не скажет, что она тверда и осязаема оттого, что смешана с землистым, или что она влажна, или холодна, или имеет качество, противоположное холоду, хотя она пребывает во всем этом и каждому сообщает жизненную силу. Так же и когда состав разрушен и [части] снова устремились к сродному, нет ничего неправдоподобного в мысли, что та простая и несложная природа присутствует при каждой из частей и после распада.

Напротив, однажды неизреченным образом сросшись с составом стихий, она навсегда остается с тем, с чем смешалась, и никак не отторгается от однажды возникшего у нее сращения. Ведь оттого, что распадается сложенное, несложенному не грозит распасться вместе со сложным.

И я сказал:

– Никто не станет возражать против того, что стихии сходятся друг с другом и отделяются друг от друга и что в этом состоят [GNO 29] образование и распад тела. Но эти [стихии] разнородны между собою и по положению в месте, и по различию и особенности качеств, так что между ними мыслится большое расстояние. Пока стихии пребывают вместе в подлежащем, естественно, что эта умная и непротяженная природа, которую мы называем душой, сращена с соединенным. Если же они отделятся друг от друга и окажутся там, куда каждую влечет природа, что будет с душой, когда ее носитель рассеян во многие стороны? Так бывает с моряком86, когда грузовое судно потерпело крушение: он не может плыть, держась сразу за все обломки корабля, разбросанные по морю в разные стороны. Он, конечно, ухватится за первый попавшийся, а остальные оставит нести волнам. Так и душа, не имея природы, способной раздробиться вместе с разделением стихий, – если только она неразлучна с телом, – непременно пристанет к какой-то одной стихии и отделится от прочих. И последовательность рассуждения позволяет считать ее бессмертной оттого, что она живет в одной [стихии], ничуть не больше, чем смертной оттого, что ее нет в большинстве.

[GNO 30] – Но умопостигаемое и непротяженное, – сказала она, – не сжимается и не растекается: сжатие и растекание свойственны телам. По своей невидимой и бестелесной природе душа равно присутствует и при соединении стихий в теле, и при их разделении. Она не теснится, когда стихии сжаты в составе, и не отстает от них, когда они удаляются к сродному и естественному для них, хотя кажется, что разнородность стихий заключает в себе большое расстояние. Ведь велико различие между устремляющимся вверх и легким – и тяжелым и землистым, между теплым и холодным, между влажным и противоположным ему.

И все же умной природе нисколько не трудно присутствовать при каждой из стихий, с которыми она однажды срослась через срастворение: противоположность стихий не раздробляет ее. Ведь оттого, что эти [стихии] считаются далекими друг от друга по расстоянию в пространстве и по качественной особенности, непротяженная природа вовсе не изнемогает, соединяясь с тем, что разделено в пространстве. Ибо и теперь мышление может одновременно созерцать небо и в своих пытливых изысканиях простираться до пределов мира; и созерцательная сила нашей души, простираясь на такие расстояния, не раздирается. Итак, ничто не мешает душе одинаково присутствовать при стихиях тела – и тогда, когда они смешаны через сочетание, и тогда, когда они освободились от срастворения.

Когда золото и серебро [GNO 31] сплавлены, в них усматривается некая сила искусства, сплавившая эти вещества. И если снова отделить одно от другого, закон искусства тем не менее остается в каждом. Вещество разделилось, а искусство не рассеклось вместе с веществом: как можно разделить нерассекаемое? Так же и умная природа души усматривается в сочетании стихий и не отделяется от них, когда они распались. Она и пребывает в них, и, простираясь вместе с ними при их разлучении, не прерывается и не раздробляется на части по числу стихий.

Ибо это свойственно телесной и протяженной природе, а умная и непротяженная природа не принимает претерпеваний, происходящих от протяжения. Следовательно, душа находится в тех [стихиях], в которых однажды оказалась, и никакая необходимость не отрывает ее от сращения с ними. Что же мрачного в этом, если видимое сменяется невидимым? И почему твое мышление так враждебно смерти?

Я же, мысленно вернувшись к определению души, которое она дала в предшествующих речах, сказал, что это определение, по-моему, недостаточно показало силы, усматриваемые в душе. Оно гласит, что душа есть умная сущность и производит в теле, наделенном органами, жизненную [GNO 32] силу для действия чувств.

– Ведь наша душа действует не только в научном и созерцательном мышлении, совершая это умной [стороной] своей сущности, и управляет не одними лишь органами чувств для их естественного действия. Напротив, в природе усматривается и сильное движение вожделения, и сильное движение гнева. И то и другое присуще нам как родовое, и мы видим, что в действиях обоих движение расходится на многие и разнообразные виды. Можно видеть многое, чем руководит вожделевательное [начало], и многое, что порождается раздражительной причиной.

Ничто из этого не есть тело; а бестелесное непременно умно; умной же вещью определение и провозгласило душу. Так что из последовательности рассуждения вытекает одна из двух нелепостей. Либо и гнев, и вожделение – это иные души в нас, и в нас обнаруживается множество душ вместо одной. Либо и мыслящее [начало] в нас не следует считать душой. Ведь [признак] умности, одинаково приложимый ко всему этому, либо покажет, что все это – души, либо одинаково лишит каждое из них свойства души.

Она же сказала:

– Ты, как и следовало, и сам исследовал вопрос, который уже исследовали многие другие: чем следует считать эти [начала] – вожделевательное и раздражительное? Сосущественны ли они душе и существуют ли вместе с ней с самого начала, от ее устроения, [GNO 33] или это нечто иное, чем она, и возникает в нас позднее? Что они усматриваются в душе, все признают одинаково. Но что следует о них думать, разум еще не нашел с точностью, так чтобы иметь твердое мнение. Многие еще колеблются, держась о них блуждающих и разноречивых взглядов.

Если бы внешняя философия, искусно рассуждавшая об этом, была достаточна для доказательства истины, то, может быть, излишне было бы предлагать к исследованию учение о душе. Но у внешних рассмотрение души продвигалось по собственной власти, в той последовательности, какая им представлялась. Мы же такой власти лишены – я разумею власть говорить, что хотим. Мы пользуемся Святым Писанием как правилом и законом всякого учения, а потому по необходимости смотрим на него и принимаем лишь то, что согласно с целью написанного. Итак, оставим платоновскую колесницу87, и запряженную в нее пару коней, неодинаковых по своим побуждениям, и возницу над ними: через все это [Платон] иносказательно излагает свое философское учение о душе. Оставим и то, что сказал философ, бывший после него88, который искусно следовал явлениям [GNO 34] и тщательно исследовал то, что теперь предстоит нам: на этом основании он провозгласил душу смертной. Оставим и всех, кто философствовал до них и после них, прозой или в каком-либо ритме и размере, и сделаем целью нашего рассуждения богодухновенное Писание.

Оно узаконивает не считать ничего особенным достоянием души, если это не свойственно и божественной природе. Ведь сказавший, что душа есть подобие Божие89, тем самым провозгласил, что все чуждое Богу находится вне определения души: подобие не могло бы сохраниться в несходном. Итак, поскольку ничего такого не усматривается в божественной природе, никто не мог бы разумно предположить, что это сосущественно душе.

Утверждать и наши учения по правилам диалектического искусства90, с помощью силлогистической и аналитической науки, мы откажемся: такой вид рассуждения ненадежен и сомнителен для доказательства истины. Ведь всем очевидно, что диалектическая изощренность имеет равную силу в обе стороны – и для ниспровержения истины, и для обличения лжи. Поэтому и саму истину, когда ее излагают с помощью подобного искусства, мы часто встречаем с подозрением, как будто искусность в этом вводит наше мышление в обман и уводит его от истины. Если же кто-нибудь примет речь безыскусную и лишенную всякого украшения, мы скажем, [GNO 35] как сумеем, и предложим рассмотрение этого предмета, следуя ходу наставлений Писания. Что же мы говорим? Что разумное живое существо – человек – способно вместить ум и знание91, – это засвидетельствовано и теми, кто стоит вне нашего учения. Но определение не описывало бы так нашу природу, если бы видело в ней гнев, вожделение и все подобное как сосущественное ей. Ведь и ни о каком другом подлежащем никто не дал бы определения, называя общее вместо собственного.

Итак, поскольку вожделевательное и раздражительное [начала] усматриваются одинаково в бессловесной и разумной природе, никто не стал бы разумно обозначать собственное через общее. А то, что излишне и отбрасывается при описании природы, – как может оно, будто часть природы, иметь силу ниспровергнуть определение? Ведь всякое определение сущности смотрит на собственный признак подлежащего, а все, что лежит вне особенного, оставляется без внимания как чуждое определению. Но признано, что действие гнева и вожделения обще всей бессловесной и разумной природе; а все общее не то же самое, что особенное. Отсюда необходимо заключить, что эти [движения] не принадлежат к тому, чем преимущественно обозначается человеческая природа. Кто видит в нас чувствующее, питательное и возрастательное [начала], тот не разрушает этим данного определения души: ведь оттого, что в душе есть одно, не следует, что в ней нет другого. Так и тот, кто уразумел [GNO 36] движения нашей природы, связанные с гневом и вожделением, не стал бы разумно оспаривать определение, будто оно недостаточно показало природу.

– Что же следует об этом знать? – сказал я наставнице. – Я еще не могу усмотреть, как подобает отвергать то, что есть в нас, как чуждое нашей природе.

– Разве ты не видишь, – сказала она, – что рассудок ведет некую борьбу с этим и старается, насколько возможно, освободить от него душу? И есть люди, у которых это старание увенчалось успехом. Так, мы слышим о Моисее, что он был выше гнева и вожделения. История свидетельствует о нем и то и другое. Во-первых, он был кроток более всех людей (ср.: Чис. 12:3), а кротость показывает безгневие и отчуждение от гнева. Во-вторых, он не пожелал ничего из того, к чему, как мы видим, у многих устремляется вожделевательное [начало].

Этого не было бы, если бы гнев и вожделение были природой и относились к понятию сущности. Ведь тот, кто оказался вне своей природы, не может оставаться в бытии. А Моисей и пребывал в бытии, и не пребывал в этих [страстях]. Следовательно, они суть нечто иное, помимо природы, а не природа. Ведь истинная природа – это то, в чем постигается бытие сущности, [GNO 37] а отчуждение от этих [движений] в нашей власти. Поэтому их истребление для природы не только не ущерб, но и прибыль. Ясно, следовательно, что они принадлежат к тому, что усматривается в ней извне: это страсти природы, а не сущность. Ибо сущность есть то, что она есть.

Гнев же многие считают кипением крови около сердца92, другие – влечением причинить ответную боль93 тому, кто начал первым. А по нашему мнению, гнев есть побуждение причинить зло тому, кто раздражает. Ничто из этого не согласуется с определением души. И если мы определим вожделение само по себе, то назовем его стремлением к недостающему, или тоской по приятному наслаждению, или печалью о желанном, которое не в нашем распоряжении, или неким расположением к приятному, которым нельзя насладиться. Все это и подобное показывает вожделение, но не касается определения души.

Таково и все другое, что усматривается в душе и видится в противоположности одно другому: например, робость и смелость, печаль и удовольствие, страх и презрение и тому подобное. Каждое из них, по-видимому, сродно вожделевательному или раздражительному [началу], [GNO 38] но описывает свою собственную природу особым определением. Ведь смелость и презрение обнаруживают некое проявление гневного побуждения, а состояние, возникающее при робости и страхе, – некое ослабление и умаление его же. Печаль же черпает свой материал из того и другого. Ведь и ослабление гнева, когда нет сил отомстить тем, кто прежде причинил нам печаль, становится печалью; и отчаяние в получении желаемого, и лишение любезного сердцу производят в мышлении это мрачное расположение. И то, что рассматривается как противоположное печали, – я говорю о понятии удовольствия, – точно так же разделяется между гневом и вожделением: ведь удовольствие в равной мере руководит и тем и другим. Все это находится при душе, но не есть душа. Это как бы некие бородавки94, вырастающие на мыслящей части души: их считают частями души, потому что они с ней срослись, однако они не есть то, что составляет душу по сущности.

– И все же мы видим, – говорю я деве, – что от этого добродетельным бывает немалое содействие к лучшему. Даниилу в похвалу было вожделение (ср.: Дан. 9:23)95, Финеес гневом умилостивил Бога (ср.: Чис. 25:11)96, начало премудрости, как мы научены, – страх (ср.: Пс. 110:10; Притч. 1:7), а от Павла мы слышали, что конец печали ради Бога – спасение (ср.: 2Кор. 7:10). [GNO 39] Евангелие узаконивает для нас презрение к опасностям (ср.: Мф. 10:28), а слова «не бояться страха» – не что иное, как описание смелости, которую Премудрость причислила к благам (ср.: Притч. 3:25). Итак, этими примерами рассуждение показывает, что подобное не следует считать страстями: ведь страсти не были бы взяты в помощники для преуспеяния в добродетели.

А наставница говорит: – Кажется, я сама подала повод к такому смешению мыслей, потому что не разграничила рассуждение об этом так, чтобы придать рассмотрению некий последовательный порядок. Итак, теперь, насколько возможно, установим для исследования некий порядок, чтобы при последовательном ходе рассмотрения подобные возражения у нас уже не находили места. Мы утверждаем, что созерцательная, различающая и надзирающая за сущим сила свойственна душе и согласна с ее природой и что через это душа сохраняет в себе образ богоподобной благодати. Ведь и Божество, чем бы Оно ни было по природе, рассудок предполагает именно в этом: в том, чтобы надзирать за всем и отличать прекрасное от худшего.

А то, что лежит на рубеже души и по своей природе склоняется к той или другой из противоположностей, – то, чье употребление ведет к исходу либо [GNO 40] прекрасному, либо противоположному, например гнев, страх или иное подобное движение в душе, без которых нельзя представить человеческую природу, – все это, полагаем мы, привзошло в нее извне. Ведь в первообразной красоте мы не усматриваем никаких таких черт. Впрочем, наше рассуждение об этом пусть будет пока предложено как бы для упражнения, чтобы избежать нападок тех, кто слушает с клеветническим умыслом.

Слово [Писания] повествует, что Божество приступило к сотворению человека постепенно и в последовательном порядке. Ведь когда все уже составилось, как говорит повествование, человек появляется на земле не сразу: ему предшествовала природа бессловесных, а им – растения. Этим, думаю, слово показывает, что жизненная сила соединяется с телесной природой в некоей последовательности: сперва она проникает в бесчувственное, затем продвигается к чувствующему и наконец восходит к умному и разумному. Итак, из сущего одно, несомненно, телесно, а другое умно. Из телесного одно одушевлено, другое неодушевлено; одушевленным я называю причастное жизни97. Из живущего одно живет с ощущением, а другое ощущения лишено. Наконец, из чувствующего [GNO 41] одно разумно, а другое бессловесно.

Поскольку же чувствующая жизнь не могла бы существовать без вещества, а умное не могло бы оказаться в теле иначе, как привившись к чувствующему, то устроение человека и описано последним. Ведь человек объемлет всякий вид жизни – и тот, что созерцается в растениях, и тот, что в бессловесных. Питаться и расти он имеет от растительной жизни: это можно видеть и в растениях, у которых пища втягивается корнями и выводится в плодах и листьях. Управляться посредством ощущения он имеет от бессловесных. А мыслящее и разумное начало в этой природе несмешанно и обособленно и созерцается само по себе. Природа обладает способностью привлекать необходимое для вещественной жизни; в нас эта способность называется влечением98, и мы относим ее к растительному виду жизни, потому что и в растениях можно видеть как бы некие побуждения, природно действующие, когда растения наполняются свойственной им [пищей] и рвутся к росту. И как это свойственно растениям, так и все, что свойственно бессловесной природе, примешалось к умной части души. От них, – говорит она, – гнев, от них страх, от них и все прочее, что действует в нас противоположными движениями, – кроме разумной и мыслящей силы. Лишь она составляет в нашей жизни исключительное достояние, сама по себе, и, как сказано, носит в себе подражание божественным чертам.

Но, согласно изложенному прежде рассуждению, [GNO 42] разумная сила не может появиться в телесной жизни иначе, как через ощущения, а ощущение уже прежде получило бытие в природе бессловесных. Поэтому по необходимости через одно наша душа вступает в общение и с тем, что с ним сопряжено. Это и есть то, что, возникая в нас, называется страстями. Не на зло они достались в удел человеческой жизни: иначе Зиждитель был бы виновником зол, если бы неизбежность прегрешений была заложена Им в природе вместе с нею самой. Но такие движения души становятся орудиями добродетели или порока в зависимости от того, как употребит их произволение. Так и железо получает форму по замыслу мастера: к чему направлено помышление работающего, тем оно и становится – мечом или каким-нибудь земледельческим орудием. Итак, если разум, который составляет исключительное достояние нашей природы, будет владычествовать над тем, что привнесено в нас извне, – как прикровенно указало и слово Писания, повелев [человеку] обладать всеми бессловесными (ср.: Быт. 1:26, 28)99, – то ни одно из этих движений не будет действовать в нас на служение пороку. Страх будет производить в нас послушание, гнев – мужество, робость – осторожность, а побуждение вожделения доставит [GNO 43] нам божественное и чистое удовольствие.

Если же разум выпустит из рук вожжи и, как возница, запутавшийся в колеснице100, будет волочиться за ней, увлекаемый туда, куда несет неразумное движение запряженных, тогда побуждения обращаются в страсть. Это можно видеть и у бессловесных. Так как рассудок не управляет движением, природно в них заложенным, то свирепые животные, предводимые гневом, губят друг друга, а тучные и сильные не извлекают из своей силы никакого собственного блага: из-за неразумия они становятся достоянием разумного [существа]. И действие вожделения и удовольствия у них не занято ничем возвышенным, и ничто иное из того, что в них наблюдается, не направляется разумом к пользе. Так и в нас: если все это не будет рассудком направляться к должному, а страсти возьмут верх над властью ума, человек перейдет от мыслящего и богоподобного к неразумному и бессмысленному, оскотиниваясь под натиском таких страстных движений.

Я же, сильно тронутый сказанным, ответил:

– Для всякого, кто имеет ум, достаточно того, что рассуждение, продвигаясь просто, без искусственных доказательств и в последовательном порядке, оказывается правильным и нигде не уклоняется [GNO 44] от истины. Но тем, кто изучал искусственные приемы доказательств, для убедительности кажется достаточным силлогизм. А мы признаем, что достовернее всех искусственных заключений то, что открывается через священные учения Писания. Поэтому, думаю, следует исследовать, согласуется ли со сказанным богодухновенное учение.

– Кто же станет возражать, – сказала она, – что истину должно полагать только в том, на чем лежит печать свидетельства Писания? Итак, если нужно привлечь что-нибудь и из евангельского учения в защиту этого догмата, то кстати будет нам рассмотреть притчу о плевелах (Мф. 13:24–30)101. Там домовладыка посеял доброе семя, а дом – это, конечно, мы. Враг же, улучив время, когда люди спали, подсеял к питательному бесполезное, вложив плевел посреди самой пшеницы, и семена взошли вместе. Ведь не могло семя, вложенное в самую пшеницу, не взойти вместе с нею. Но надзирающий за земледелием запрещает слугам выпалывать бесполезное, потому что противоположные растения срослись корнями, – чтобы вместе с чужим не было вырвано и питательное. Под добрыми семенами, полагаем мы, слово разумеет такие побуждения души. Каждое из них, если бы возделывалось только ради блага, непременно принесло бы [GNO 45] нам плод добродетели. Но к ним была подсеяна ошибка в суждении о прекрасном, и то, что поистине и единственно прекрасно по своей природе, затмилось из-за выросшего вместе с ним ростка обмана. Ведь вожделевательное начало выросло и поднялось не к прекрасному по природе, ради которого и было в нас посеяно. Оно превратило свой росток в скотское и неразумное, потому что неразборчивость в прекрасном направила к этому побуждение вожделения. Так же и семя гнева не закалилось для мужества, а вооружилось на борьбу с соплеменниками. И сила любви отступила от умопостигаемого и, буйно разросшись сверх меры, обратилась на наслаждение чувственным. Подобным же образом и все прочее расцвело худшими ростками вместо лучших.

Поэтому мудрый Земледелец и оставляет выросший вместе с семенем побег в нем, из предусмотрения, чтобы мы не лишились совершенно лучшего, если вожделение будет вырвано с корнем вместе с бесполезным ростком. Ведь если это случится с природой, что будет возносить нас к сопряжению с небесным? Или если отнимется любовь, каким образом мы сопряжемся с божественным? Если же угаснет гнев, какое оружие будет у нас против того, кто с нами борется? Итак, Земледелец оставляет в нас незаконные семена не для того, чтобы они навсегда [GNO 46] возобладали над более драгоценным посевом. Он оставляет их, чтобы сама нива – так [слово] образно называет сердце – силой природы, заложенной в ней, то есть рассудком, одни побеги иссушила, а другие сделала плодоносными и цветущими. Если же этого не произойдет, то Он предоставляет огню разделение [плодов] земледелия (ср.: Мф. 13:30). Итак, если человек будет пользоваться ими по должному разумению, заключая их в себе, а не сам заключаясь в них, то, подобно царю, которому помогают многие руки подданных, он легче исполнит то, к чему стремится ради добродетели. Если же он окажется в их власти, как господин, против которого восстали рабы, то, малодушно склонившись перед рабским безумием, будет порабощен и станет достоянием тех, кто по природе ему подчинен. Тогда по необходимости он перейдет к тому, к чему его принудит владычество начальствующих [над ним].

Если же это так, то мы не назовем ни добродетелью, ни пороком сами по себе эти движения души, которые находятся во власти пользующихся ими и могут получить хорошее или иное направление. Когда их движение обращено к лучшему, они становятся поводом для похвал, как для Даниила вожделение (ср.: Дан. 9:23), для Финееса гнев (ср.: Чис. 25:7–11) и для того, кто плачет как должно, печаль (ср.: Мф. 5:4). Если же перевес будет в сторону худшего, тогда они становятся и называются страстями.

[GNO 47] Когда она изложила это и, помолчав, дала беседе небольшой перерыв, я собрал мыслью сказанное и снова вернулся к прежнему ходу рассуждения. Там доказывалось, что душа, после того как тело разложилось, может находиться в стихиях. И я сказал наставнице:

– Где же то имя ада (Ἅιδης)102, что у всех на устах? Оно часто звучит в обиходе жизни и часто встречается в писаниях, как внешних, так и наших. Все думают, что туда, словно в некое вместилище, отсюда переселяются души. Ведь стихии ты не назовешь адом.

И наставница сказала:

– Видно, что ты не слишком внимательно следил за рассуждением. Говоря о переселении души из видимого в невидимое (ἀειδές), я думала, что ничего не упустила из того, что требуется для исследования об аде. Ведь, мне кажется, и у внешних, и в божественном Писании это имя, означающее место, где, как говорят, пребывают души, указывает не на что иное, как на переход в сокрытое и невидимое.

[GNO 48] – Но почему же, – спросил я, – некоторые думают, что так называется подземное место103? Будто оно принимает в себя души, словно некое вместилище, способное вместить такую природу, и привлекает к себе те из них, которые уже отлетели от человеческой жизни.

– Наше учение, – говорит наставница, – нисколько не пострадает и от такого предположения. Пусть истинно твое рассуждение, что небесная сфера непрерывна и неразрывна сама с собой; своим кругом все объемлет; земля и то, что вокруг нее, висит посредине; движение всего, что обращается по кругу, совершается около неподвижного и твердого. Тогда совершенно необходимо, – говорит она, – чтобы все, что есть из стихий над верхней частью земли, было и на противоположной ее стороне. Ведь одна и та же сущность обтекает кругом всю ее громаду. Когда над землей появляется солнце, тень обращается на ее нижнюю сторону, потому что шарообразное тело не может быть сразу [GNO 49] охвачено кругом объятием луча. Напротив, по всей необходимости, на какую бы часть земли ни падали лучи солнца, – а оно всегда находится против какого-либо центра на сфере, – на другом конце прямого диаметра будет тьма. И так тьма непрестанно обходит вместе с солнечным бегом противоположную лучу сторону по прямой, так что надземное и подземное место поочередно и поровну бывают в свете и во тьме. Подобно этому и обо всем прочем, что наблюдается среди стихий в нашем полушарии земли, следует без сомнения думать, что то же самое есть и в другом.

А так как стихии одинаково окружают землю со всех сторон, то, думаю, не следует ни опровергать, ни поддерживать тех, кто настаивает, будто для душ, освободившихся от тел, должно быть назначено либо это место, либо преисподнее. Пока возражение не колеблет главного догмата – о том, что души существуют после жизни во плоти, – наше рассуждение не будет спорить о месте. Ведь оно признает, что положение в месте свойственно одним лишь телам, а душа, будучи бестелесной, по природе вовсе не обязана удерживаться в каких-либо местах.

[GNO 50] – Что же, – сказал я, – если возражающий сошлется на апостола, который говорит, что вся разумная тварь при восстановлении всего104 будет взирать на Того, Кто правит всем? Там он упоминает и неких преисподних, говоря в Послании к Филиппийцам, что Ему преклонится всякое колено небесных, земных и преисподних (Флп. 2:10)105.

– Мы останемся при своем учении, – говорит наставница, – даже если услышим такие слова. О том, что душа существует, мы и возражающего имеем единомышленником. А о месте, как сказано прежде, мы спорить не станем.

– Что же, – сказал я, – можно ответить тем, кто доискивается, каков смысл этого апостольского изречения, если отстранить от слова значение места?

– Мне кажется, – сказала она, – божественный апостол не по месту разделяет умную сущность, называя одну ее часть небесной, другую земной, третью преисподней. Существуют три состояния разумной природы106. Одно изначально получило в удел бестелесную жизнь: его мы называем ангельским. Другое сплетено с плотью: его мы называем человеческим. Третье смертью освобождено от плоти: его мы видим в душах. Видя это, думаю, глубиной мудрости, божественный апостол и указывает на согласие всей разумной природы в благе, которое некогда наступит. Небесным он называет [GNO 51] ангельское и бестелесное, земным – сплетенное с телом, преисподним – уже отделившееся от тела. И если среди разумных [существ] наблюдается еще какая-нибудь природа, кроме названных, которую кто-то захотел бы назвать бесами, или духами107, или как-нибудь иначе, мы спорить не будем. Ведь и по общему мнению, и по преданию Писаний верят, что существует некая природа вне таких тел, враждебно расположенная к прекрасному и вредоносная для человеческой жизни. Она добровольно отпала от лучшего удела и, отступив от прекрасного, произвела в себе то, что мыслится как его противоположность. Ее-то, говорят, апостол и причисляет к преисподним. Этим словом он показывает, что когда в продолжительных круговращениях веков108 зло будет уничтожено, вне блага ничего не останется, но и от них будет единогласное исповедание господства Христова. А если это так, то никто уже не принудит нас понимать под именем преисподних подземное место. Ведь воздух одинаково [GNO 52] разлит вокруг земли со всех сторон, так что ни одна ее часть не оказывается непокрытой воздушной оболочкой.

Когда наставница изложила это, я, немного помолчав, сказал:

– Я еще не вполне уяснил искомое: мысль моя еще несколько колеблется относительно сказанного. Прошу снова возвести рассуждение к тому же порядку, оставив то, в чем мы уже согласились. Ведь, думаю, сказанного довольно, чтобы те, кто не слишком упорствует, перестали после разложения тел сводить душу к уничтожению и несуществованию. Они уже не будут доказывать, будто душа нигде не может быть в сущем потому, что она иной природы, чем сущность стихий. – Ведь хотя умная и невещественная природа и не согласуется с ними, ей не препятствует ничто находиться в них. Это наше мнение подтверждается с двух сторон. Во-первых, душа и теперь, в этой жизни, находится в телах, хотя по сущности она есть нечто иное, чем тело. Во-вторых, рассуждение показало, что божественная природа, хотя она совершенно иное, чем чувственная и вещественная сущность, тем не менее проникает через каждое из сущих и, срастворяясь со всем, содержит сущее в бытии. Поэтому, по последовательности, и о душе не следует думать, что она вне сущего, когда она переселилась из жизни, созерцаемой в видимом облике (εἶδος), в невидимое (ἀειδές). Но как же быть? Когда стихии соединились и через взаимное смешение приняли некий иной вид, с ним и сроднилась душа. [GNO 53] А когда при разложении стихий, естественно, исчезнет вместе с ними и этот вид, по какому признаку душа последует за ними после этого, если знакомое ей уже не сохранилось?

Она, немного помолчав, сказала:

– Позволь мне по своему усмотрению сочинить в виде примера некое рассуждение, чтобы прояснить предмет, хотя бы сказанное и казалось выходящим за пределы возможного. Допустим, что искусство живописца109 может не только смешивать краски из противоположных, как обычно делают живописцы для сходства с обликом, но и разделять смешанное и снова возвращать каждой из красок ее природную окраску. Возьмем белое и черное, или красное и золотистое, или какую-нибудь иную окраску, которая смешивается для сходства с изображаемым. Если она снова отделится от смешения с другой и станет сама по себе, мы говорим, что мастер нисколько не хуже узнает самый вид краски. Он не забывает ни красного, ни черного, если, сделавшись при смешении друг с другом разноцветными, они снова вернутся к природной окраске. Помня способ, каким краски смешивались между собой, он знает, какая краска, соединившись с какой, произвела какой цвет и как, когда другая была смыта, [GNO 54] она снова вернулась к своему цвету. И если снова понадобится смешением произвести то же самое, работа будет ему легче, потому что он уже упражнялся в ней при прежнем создании.

– Если же, – говорит она, – наше рассуждение в этом примере последовательно, пора нам рассмотреть самый предмет. Вместо искусства живописи пусть в рассуждении будет предложена душа, а вместо красок, которыми пользуется искусство, пусть мыслится природа стихий. Смешение же пестрой окраски разноцветного и данное нам по предположению возвращение красок к своему пусть изображают сочетание и разделение стихий. Итак, мы говорим, что в нашем примере мастер не перестает узнавать окраску краски, когда после смешения она снова вернулась к своему цвету. Он распознает и красное, и черное, и всякую другую краску, которая через то или иное общение с разнородным произвела облик. Он знает, какой она была в смешении, какова она теперь, оказавшись в природном состоянии, и какой будет снова, если краски опять смешаются друг с другом тем же образом. Так и душа знает природную особенность стихий, которые сошлись для устроения тела, где она возникла, знает ее и после их разложения. Природа может далеко развести их друг от друга из-за заложенных в них противоположностей и удерживать каждую от смешения с противоположной. Но тем не менее душа будет находиться при каждой, касаясь своего познавательной силой и пребывая с ним, пока разошедшееся снова не сойдется в одно для пересоставления разложившегося. Это в собственном смысле и есть воскресение110, и так оно называется.

[GNO 55] И я сказал:

– Мне кажется, ты попутно прекрасно вступилась за учение о воскресении. Ведь этим можно было бы мягко привести противящихся вере к тому, чтобы они не считали невозможным, что стихии снова сойдутся друг с другом и образуют того же самого человека.

– Да, – говорит наставница, – ты говоришь правду. Ведь можно слышать, как возражающие против этого учения говорят: «Если стихии по родству разливаются во вселенную, то каким образом то теплое, что было в этом [человеке] и оказалось в целом, могло бы снова отделиться, не смешавшись с родственным, чтобы составился воссоздаваемый человек? Ведь если не вернется в точности собственное, а вместо особенного будет взято что-нибудь из однородного, то вместо одного получится другое. Такое уже не будет воскресением – это будет создание нового человека. Если же нужно, чтобы тот же самый снова вернулся к себе, то ему подобает быть во всем тождественным себе и во всех частях стихий воспринять изначальную природу».

– Итак, – сказал я, – и против этого возражения нам было бы достаточно такого мнения о душе. Она и после разложения пребывает с теми стихиями, в которых изначально возникла, становясь как бы стражем своего. При срастворении с однородным [GNO 56] она не упускает собственного. По тонкости и подвижности умной силы она нисколько не сбивается при мелкости частиц стихий, но проникает вместе со своими [стихиями], когда они смешиваются с однородным. Она не изнемогает, сопровождая их, когда они разливаются во вселенную, но всегда пребывает в них, куда бы и как бы ни распорядилась ими природа.

Если же сила, управляющая вселенной, снова подаст разложившемуся знак к сочетанию, то произойдет вот что. Когда к одному началу привязаны разные веревки111, все они вместе и разом следуют за тянущим. Так и различные стихии будут единой силой души увлечены все вместе при сочетании своего, и цепь нашего тела будет сплетена душой. Каждая [стихия] снова соответственно сплетется с прежним и привычным и обнимет знакомое.

– Но к тому, что мы исследовали, – сказала наставница, – можно с полным основанием прибавить и такой пример, чтобы показать, что душе нетрудно отличить в стихиях свое от чужого. Предположим, что перед горшечником лежит глина, и допустим, что ее много. Часть ее уже получила форму для [GNO 57] изготовления сосудов, а часть еще ждет этого. Сосуды же пусть будут сделаны не одинаковыми: один – бочка112, другой – амфора, третий – блюдо, или миска, или какой-нибудь иной предмет из нужных в обиходе. И пусть все это принадлежит не одному владельцу, но в нашем рассуждении у каждого сосуда будет свой хозяин.

Так вот, пока сосуды целы, они, конечно, известны своим владельцам. Но и если они разобьются, хозяева не хуже узнают и по черепкам, какой осколок от бочки, а какой от чаши. А если черепки смешаются еще и с необработанной глиной, то отличить от нее уже обработанное будет еще гораздо легче.

Так и каждый человек есть как бы сосуд: сочетанием стихий он сформован из общего вещества и, конечно, имеет свой особый вид, во многом отличающий его от других того же рода. Когда же этот сосуд разрушится, владевшая им душа не хуже узнает свое и по останкам. Она не отступает от своего ни тогда, когда оно смешано с черепками других, ни тогда, когда смешается с необработанным веществом стихий. Нет, она всегда знает свое: каким оно было, пока держалось в своем виде, – и после разрушения не ошибается в своем, узнавая его по признакам, сохранившимся в останках.

Я одобрил сказанное, потому что оно было найдено удачно и вполне отвечало предложенной цели, и сказал:

– Так [GNO 58] и говорить, и верить правильно. Но если кто-нибудь приведет против сказанного рассказ Господа в Евангелии о находящихся во аде113, утверждая, что он не согласуется с тем, что мы исследовали, – как следует приготовиться к ответу?

Она же сказала:

– Слово излагает этот рассказ довольно телесно, но рассеивает в нем много поводов, которыми призывает внимательного слушателя к более тонкому созерцанию. Оно разделяет худое и лучшее великой пропастью; страдающего заставляет нуждаться в капле, подносимой на пальце; тому, кто терпел зло в этой жизни, дает для упокоения лоно патриарха. А прежде этого рассказывает, что оба они умерли и были преданы погребению. Тем самым оно немало отводит от поверхностного понимания того, кто следует за сказанным не бездумно.

Какие, в самом деле, глаза поднимает богач во аде, если плотские глаза он оставил в гробу? Как бестелесное ощущает пламя? Какой язык желает он прохладить каплей, если плотского языка у него нет? Что за палец подносит ему каплю? И само лоно упокоения – что это такое? Ведь тела находятся в гробах, а душа и не пребывает в теле, и не состоит из частей. Поэтому невозможно приложить устройство этого рассказа к истине, если понимать его [GNO 59] поверхностно, – разве только кто-нибудь переведет каждую подробность в умное созерцание. Тогда и пропасть, которая отделяет несмешиваемое и не дает ему общения, не придется считать расселиной земли. Ведь бестелесному и умному какой труд перелететь пропасть, будь она даже очень велика? Умное по природе вне времени оказывается там, где пожелает.

– Что же тогда, – спросил я, – означают огонь, пропасть и прочее сказанное, если не то, о чем говорится?

– Мне кажется, – сказала она, – что каждой из этих подробностей Евангелие намекает на некоторые учения о том, что мы исследуем относительно души. Патриарх сначала говорит богачу, что тот в плотской жизни уже получил свою долю благ. Равным образом он говорит и о нищем, что и тот в течение жизни исполнил свою службу, приняв участие в бедах. И только после этого прибавляет о пропасти, которой они отделены друг от друга как стеной. Этим слово, по-видимому, указывает на некое великое учение.

Учение же это, по моему разумению, таково. Вначале жизнь людей была единовидной. Единовидной я называю ту жизнь, которая созерцается в одном только добре и не смешана со злом. О таком смысле свидетельствует первый закон Божий. Он дал человеку щедрую причастность ко всем красотам рая и удержал только от того, природа чего была смешана из противоположного, так как в нем зло было растворено с добром; нарушившему же закон назначил наказанием смерть. Но человек добровольно, [GNO 60] самовластным движением, оставил долю, не смешанную с худшим, и навлек на себя жизнь, растворенную из противоположностей. Однако Божие предусмотрение не оставило нашего безрассудства без исправления. За нарушившими закон неизбежно последовала смерть, назначенная за преступление. Тогда Бог разделил человеческую жизнь надвое: на эту, во плоти, и на ту, что после нее, вне тела. Разделил же не равной мерой протяжения: одну ограничил некоторым кратчайшим пределом времени, а другую продлил в вечность. И по человеколюбию Он дал власть каждому иметь то и другое, то есть добро и зло, где он захочет: или в этой краткой и скоротечной жизни, или в тех нескончаемых веках, предел которых – беспредельность.

Добро и зло называются одним именем в двух значениях. Каждое из них делится на два понятия – я имею в виду ум и чувство. Одни относят к доле блага то, что покажется приятным чувству. Другие убеждены, что только созерцаемое мыслью и есть, и называется благом. Те, у кого рассудок неупражнен и не рассматривает лучшего, по жадности заранее растрачивают в плотской жизни долю блага, причитающуюся их природе, и ничего не сберегают на последующую жизнь. Другие же устрояют свою жизнь рассудительным и целомудренным размышлением. В этой краткой жизни они огорчаются тем, что причиняет страдание чувству, но сберегают благо на следующий век, так что лучший удел простирается для них вместе с вечной жизнью.

Вот это, по моему разумению, и есть пропасть. Ее производит не расселина земли: ее создает суждение, которое выносится в течение жизни и раскалывается на противоположные произволения. Ведь тот, кто однажды избрал [GNO 61] приятное в этой жизни и не уврачевал своего безрассудства покаянием, делает для себя впоследствии недоступной область благ. Эту непреодолимую необходимость он сам выкапывает против себя, словно некую зияющую и непроходимую бездну.

Поэтому, мне кажется, и доброе состояние души, в котором слово упокоевает подвижника терпения, названо лоном Авраама114. Ведь об этом патриархе первом из всех когда-либо живших повествуется, что он променял наслаждение настоящим на надежду будущего. Лишившись всего, среди чего первоначально протекала его жизнь, он жил среди чужих и нынешними страданиями приобретал ожидаемое благополучие.

Мы называем лоном (κόλπος), то есть заливом115, по неточному употреблению слова, некоторое очертание моря. Так же, мне кажется, и слово именем лона указывает на те неизмеримые блага. Все, кто добродетельно переплывает настоящую жизнь, по отбытии отсюда вводят свои души в это доброе лоно, как в тихую гавань. Для прочих же лишение кажущихся им благ становится пламенем, иссушающим душу. Она нуждается для утешения хотя бы в капле из моря благ, омывающих святых, и не получает ее.

Ты видишь, что в разговоре бестелесных употреблены язык, глаз, палец и прочие [GNO 62] телесные названия. Но, рассмотрев смысл этих слов, ты признаешь, что они согласуются с тем учением о душе, которое мы уже уяснили путем догадки. Как сочетание стихий составляет сущность всего тела, так, вероятно, по той же причине восполняется природа и частей, находящихся в теле. Итак, если душа присутствует при стихиях тела, когда они разлились во вселенную, она не только узнает всю полноту того, что сошлось в целый состав, и будет пребывать в нем. Но и об особом устроении каждой из частей она не останется в неведении: какими частицами стихий были образованы наши члены. Поэтому нет ничего невероятного в том, что душа, присутствующая во всей полноте стихий, находится и в каждой из них в отдельности. Так, кто смотрит на стихии, в которых по силе заключены отдельные члены тела, и полагает, что Писание говорит о пальце, глазе, языке и всем прочем при душе после разрушения состава, – тот не погрешит против вероятного.

Итак, если каждая подробность отводит ум от телесного понимания рассказа, то, конечно, следует думать, что и упомянутый теперь ад – не какое-то место, носящее это имя, а некое невидимое и бестелесное состояние жизни, в котором, как учит нас Писание, пребывает душа.

Но из рассказа о богаче и нищем мы узнаем и другое учение, весьма близкое к тому, что мы исследовали. Слово заставило того страстного и плотолюбивого человека, [GNO 63] когда он увидел неизбежность своего бедствия, заботиться о родственниках, оставшихся на земле. Авраам сказал, что жизнь живущих во плоти не оставлена без промысла и что им по-прежнему открыто руководство Закона и Пророков. А богач продолжал настойчиво просить, чтобы проповедь стала для них убедительной благодаря чуду, если ее возвестит кто-нибудь, воскресший из мертвых.

– Какое же учение заключено в этом? – спросил я.

– Душа Лазаря, – сказала она, – занята настоящим и ни к чему из оставленного не обращается. Богач же и после смерти все еще прилеплен к плотской жизни, словно птичьим клеем116. Он не совлек ее с себя начисто даже тогда, когда перестал жить, но плоть и кровь все еще заботят его. Ведь, прося избавить от бед родных по крови, он явно показывает, что еще не освободился от плотского пристрастия.

Из этих рассказов, – сказала она, – мы заключаем, что Господь учит вот чему. Живущие во плоти должны непременно, насколько возможно, добродетельной жизнью как-то отделиться и освободиться от привязанности к ней. Тогда после смерти нам не понадобится снова другая смерть117, которая очищала бы остатки [GNO 64] плотской скверны. Напротив, словно с души спадут оковы, и путь ее к благу станет легким и свободным, так как никакая телесная тяжесть не будет тянуть ее к себе.

А если кто всей мыслью совершенно обратится в плоть, отдавая всякое движение и действие души плотским похотям, такой человек и вне плоти не отделяется от плотских страстей. Так бывает с теми, кто долго пробыл в зловонных местах. Даже если они выйдут на благоуханный воздух, они не очищаются от неприятного запаха, который впитали за долгое пребывание там. Так и плотолюбцы, когда совершится переход к невидимой и тонкой жизни, не смогут не увлечь за собой хоть сколько-нибудь плотского зловония. Этим их страдание еще более отягчается, ибо от такого обстоятельства душа становится более вещественной. С таким предположением, по-видимому, как-то согласуется и то, что, по словам некоторых, около мест, где положены тела, часто видны некие призрачные образы118 [GNO 65] умерших. Если это действительно так, то обличается пристрастие души к плотской жизни, превысившее ныне должную меру. Душа и вытесненная из плоти не желает чисто отлететь от нее и не позволяет себе совершенно преобразиться в невидимое из вида. Она остается при облике и после того, как облик разрушился, и, уже оказавшись вне его, по тоске о нем блуждает в вещественных местах и вращается около них.

Я же, немного помолчав и вновь обдумав смысл сказанного, сказал:

– Мне кажется, из сказанного возникает некое противоречие тому, что мы прежде исследовали о страстях. Мы признали, что такие движения души действуют в нас из-за родства с бессловесными. Это те, которые слово перечислило прежде: гнев, страх, удовольствие, желание и подобные. Было сказано, что доброе их употребление есть добродетель, а от ошибочного рождается порок. Слово прибавило также, какой вклад вносит каждое из них в добродетельную жизнь, и что желанием мы возводимся к Богу, словно влекомые к Нему цепью [GNO 66] снизу. Поэтому, – сказал я, – нынешнее слово как будто противоречит этой цели.

– Почему ты так говоришь? – спросила она.

– Потому, – сказал я, – что если после очищения всякое неразумное движение в нас угаснет, то, конечно, не будет и вожделевательного начала. А если не будет его, то не будет и стремления к лучшему, ибо в душе не останется никакого движения, которое пробуждало бы влечение к благам.

– На это, – сказала она, – мы отвечаем так. Способность созерцать и различать есть свойство богообразной части души, ибо и Божество мы постигаем в этом. Итак, если наша душа – то ли от нынешнего попечения, то ли от последующего очищения – освободится от сращения с неразумными страстями, ничто не будет препятствовать ей в созерцании прекрасного. А прекрасное по своей природе как-то привлекает к себе всякого, кто на него смотрит. Следовательно, если душа очистится от всякого порока, она непременно будет в прекрасном. Прекрасно же по своей природе Божество, с которым душа благодаря чистоте вступит в сопряжение, сопрягаясь с родственным себе.

Если же это совершится, уже не будет нужды в движении желания, которое вело бы нас к прекрасному. Ведь тот, кто проводит жизнь во тьме, будет желать света. Но если он окажется в свете, место желания займет наслаждение, а возможность наслаждаться делает желание праздным и [GNO 67] вялым. Значит, через это не будет никакого ущерба для причастности благу, если душа освободится от таких движений. Она вернется к самой себе и точно увидит себя, какова она по природе. Через собственную красоту она, словно в зеркале и образе, будет взирать на первообраз. Ведь поистине можно сказать, что точное подобие Божеству119 состоит в том, что наша душа как-то подражает превышней сущности. Ибо природа, превышающая всякое понятие и далеко отстоящая от того, что созерцается в нас, проводит свою жизнь каким-то иным образом, а не так, как мы ныне живем. Мы, люди, по природе всегда непременно находимся в движении и несемся туда, куда направится побуждение произволения. При этом душа неодинаково расположена к тому, что, так сказать, впереди нее, и к тому, что позади. Движением вперед руководит надежда, а за движением, идущим к надежде, следует память.

Если надежда ведет душу к прекрасному по природе, то движение произволения оставляет в памяти светлый след. Если же душа обманется в лучшем, когда надежда перехитрит ее каким-нибудь призраком красоты, то память, следующая за случившимся, становится стыдом. Так в душе [GNO 68] возникает эта междоусобная война120: память борется с надеждой из-за того, что та плохо руководила произволением. Именно такой смысл ясно выражает страсть, которую мы называем стыдом. Душа уязвляется случившимся, словно бичом поражает раскаянием свое нежеланное побуждение121 и призывает себе на помощь против того, что ее огорчает, забвение.

Но так как наша природа бедна прекрасным, она всегда стремится к недостающему. Это стремление к недостающему и есть вожделевательное расположение нашей природы. Оно или ошибается, не умея распознать истинно прекрасное, или достигает того, чего достичь хорошо. А природа, которая превосходит всякое благое понятие и превышает всякую силу, ни в чем не нуждается из того, что мыслится благом, ибо сама она есть полнота благ. Она пребывает в прекрасном не по причастию чему-либо прекрасному, но сама есть природа прекрасного, чем бы ни полагал прекрасное ум. Поэтому она не принимает в себя движения надежды, ведь надежда простирается только на то, чего нет. Если кто имеет, то чего ему и надеяться?122 – говорит апостол (ср.: Рим. 8:24). Не нуждается она и в действии памяти для познания сущего, ибо то, что видимо, не нуждается в том, чтобы его вспоминали.

Итак, божественная природа выше всякого блага, а благо, конечно, любезно благу. [GNO 69] Поэтому, созерцая себя, она желает того, что имеет, и имеет то, чего желает, ничего не принимая в себя извне. Вне же ее нет ничего, кроме одного только зла. Зло же, как ни странно это сказать, имеет бытие в небытии123. Ведь нет иного происхождения зла, кроме лишения сущего, а в собственном смысле сущее есть природа блага. Следовательно, то, чего нет в сущем, непременно пребывает в небытии.

Итак, когда и душа, отложив все разнообразные движения природы, станет богообразной и, превзойдя желание, окажется в том, к чему до тех пор возносилась желанием, она уже не дает в себе места ни надежде, ни памяти. Ведь то, на что она надеялась, она имеет, а погруженность в наслаждение благами вытесняет из ее мысли память. Так она подражает превосходящей жизни, восприняв образ от свойств божественной природы. Поэтому из всего прочего у нее не остается ничего, кроме любовного расположения, которое по природе срастается с прекрасным. Ибо любовь и есть внутренняя привязанность к милому сердцу.

Таким образом, когда душа станет простой, единовидной и в точности богоподобной, она найдет истинно простое и невещественное благо – то, что одно воистину достойно любви и вожделенно. Тогда она срастается с ним и срастворяется с ним через любовное движение и действие. Она образует себя по тому, что всегда постигает и находит, и через подобие благу становится тем, что есть природа того, чему она причаствует.

В том же благе нет желания, ибо в нем нет недостатка ни в каком благе. [GNO 70] Поэтому последовательно и душе, оказавшейся в том, что не знает нужды, изгнать из себя и вожделевательное движение и расположение. Оно возникает только тогда, когда нет при нас того, к чему мы стремимся. Это учение преподал нам и божественный апостол. Он предвозвестил, что все, о чем мы ныне усердно стараемся ради лучшего, некогда прекратится и уляжется, и только для любви не нашел предела. Пророчества, говорит он, прекратятся, и знания упразднятся, а любовь никогда не перестает (ср.: 1Кор. 13:8)124. Это равнозначно тому, что она всегда пребывает неизменной. Но и далее, говоря, что вместе с любовью пребывают вера и надежда, он справедливо ставит ее выше и их (ср.: 1Кор. 13:13). Ибо надежда движется до тех пор, пока нет наслаждения тем, на что надеются. Так же и вера становится опорой при неясности ожидаемого: так апостол ее и определил, сказав: Вера же есть осуществление ожидаемого (Евр. 11:1). Когда же приходит ожидаемое, все прочее успокаивается, а действие любви остается, не находя ничего, что пришло бы ему на смену. Поэтому любовь и первенствует среди всех добродетельных преуспеяний и заповедей закона.

Итак, если душа когда-нибудь достигнет этой цели, она не будет нуждаться в прочем, ибо обнимет полноту сущего. И, по-видимому, только она одна как-то сохраняет в себе черты божественного блаженства125. Ведь жизнь горней природы есть любовь, так как [GNO 71] прекрасное, конечно, любезно тем, кто его знает. А Божество знает Себя, знание же становится любовью, потому что познаваемое прекрасно по природе.

К истинно прекрасному не прикасается дерзкое пресыщение126. А поскольку никакое пресыщение не прерывает любовной привязанности к прекрасному, божественная жизнь всегда будет действовать любовью. Эта жизнь прекрасна по природе, по природе любовно расположена к прекрасному и не знает пресыщения в действии любви. Ведь и у прекрасного не постигается никакой предел, на котором вместе с пределом прекрасного кончилась бы и любовь. Прекрасное ограничивается только противоположным. А там, где природа не принимает худшего, любовь будет простираться к бесконечному и беспредельному благу. Итак, всякая природа привлекает к себе родственное. А человеческое как-то родственно Богу, поскольку носит в себе подобия первообраза. Поэтому душа со всей необходимостью влечется к Божественному и сродному ей, ибо Свое во что бы то ни стало и непременно должно быть спасено для Бога127. Если душа окажется легкой и не обремененной ничем лишним и никакая телесная тяжесть не будет давить ее, то ее приближение к Привлекающему бывает приятным и легким. [GNO 72] Если же она пригвождена гвоздями пристрастия128, привязанностью к вещественному, то с ней, вероятно, происходит нечто подобное тому, что претерпевают тела, придавленные землей при обвалах во время землетрясений.

Предположим, что они не только придавлены обвалом, но и проколоты насквозь какими-нибудь кольями или бревнами, оказавшимися в земле. Что, вероятно, претерпят тела в таком положении, когда родные станут вытаскивать их ради погребения? Их непременно изорвет и растерзает, и они испытают все самое тяжкое, потому что земля и гвозди будут раздирать их от силы тянущих. Нечто подобное, мне кажется, происходит и с душой, когда божественная сила по человеколюбию вытягивает Свое из неразумных и вещественных обвалов.

Ибо, по моему разумению, Тот, Кто притязает на все, что ради Него пришло в бытие, и привлекает это к Себе, налагает на согрешивших мучительные состояния не из ненависти и не в отмщение за дурную жизнь. Он влечет душу к Себе, Источнику всякого блаженства, с лучшей целью. Мучительное же состояние по необходимости сопутствует тому, что влекут. Те, кто огнем очищает золото129 от примешанного к нему вещества, расплавляют огнем не только поддельное. По всей необходимости вместе с примесью [GNO 73] плавится и чистое, но примесь истребляется, а золото остается. Так и когда зло истребляется очистительным огнем130, по всей необходимости и соединенная с ним душа находится в огне, пока все рассеянное в ней поддельное, вещественное и нечистое не будет поглощено и истреблено огнем.

Или представим, что веревку густо облепили какой-нибудь особенно вязкой глиной. Затем конец веревки продели через узкое отверстие и кто-то с силой тянет ее за конец внутрь. По всей необходимости веревка последует за тянущим, а облепившая ее глина от насильственного протягивания будет соскребаться и останется вне отверстия. Она же станет причиной того, что веревка проходит не легко, но терпит от тянущего насильственное натяжение. Нечто подобное, мне кажется, следует думать и о душе. Опутанная вещественными и земными пристрастиями, она страдает и растягивается, когда Бог влечет к Себе Свое, а чужое, как-то сросшееся с ней, насильственно соскребается и причиняет ей острые и невыносимые боли.

– Значит, – сказал я, – не Божий суд, как кажется по предыдущему рассуждению, наводит наказание на согрешивших. Он, как показало слово, совершает только добро, отделяя от зла и привлекая [GNO 74] к общению в блаженстве. А разрыв сращения становится болью для того, кого влекут.

– Так и я думаю, – сказала наставница. – И мерой боли служит количество зла в каждом131. Ибо невероятно, чтобы тот, кто погряз в запретных злодеяниях, и тот, кто впал в какие-то умеренные прегрешения, одинаково страдали при очищении от дурного навыка. Напротив, по количеству вещества то мучительное пламя разгорится сильнее или слабее, пока будет то, что его питает. Поэтому на кого налегает большой вещественный груз, на том по необходимости и поглощающее пламя будет большим и более продолжительным. А в ком истребляемого огнем примешано меньше, у того наказание настолько же ослабевает в силе и остроте своего действия, насколько по мере зла меньше то, что подлежит сожжению.

Ибо зло должно во что бы то ни стало и непременно быть когда-нибудь изъято из сущего. И, как было сказано прежде, того, что не есть в сущем, вовсе не должно и быть. Ведь вне произволения зло не имеет природы. Поэтому, когда всякое произволение будет в Боге, зло перейдет в совершенное [GNO 75] уничтожение, так как для него не останется никакого вместилища.

– Но какая польза от этой благой надежды, – сказал я, – тому, кто рассуждает, как велико зло – претерпеть хотя бы годичную боль? Если же та неудержимая мука продлится на вековое протяжение, какое утешение остается от позднейшей надежды тому, чье наказание соизмеряется с целым веком?

– Ему следует позаботиться о том, чтобы или вообще сохранить душу несмешанной со скверной от зла и непричастной ей, или, если это совершенно невозможно из-за страстности нашей природы, чтобы ее погрешности против добродетели были как можно более умеренными и легко исцелимыми. Евангельское учение знает и некоего должника десяти тысяч талантов132, и [должников] пятисот динариев и пятидесяти, и [должника] кодранта – а это самая мелкая из монет. Оно знает и то, что праведный суд Божий проходит через всех: соразмерно тяжести долга он усиливает неотвратимость взыскания и не пренебрегает даже самым малым. Уплата же долгов, по слову Евангелия, совершается не расчетом деньгами: должник отдается истязателям, пока133, говорит, не отдаст всего [GNO 76] долга (Мф. 18:34). Это означает не что иное, как через истязание выплатить неизбежный долг – долг причастности к скорбному. Этот долг человек принял на себя при жизни, когда по безрассудству избрал наслаждение, чистое и не смешанное с противоположной ему [скорбью]. Уплатив же долг, он отложит все чуждое себе, то есть грех, совлечется стыда долгов и окажется в свободе и дерзновении.

Свобода же есть уподобление неподвластному и полновластному134. Она изначально дарована нам Богом, но была прикрыта стыдом долгов. Всякая свобода по природе едина и сродна самой себе; следовательно, все свободное соединится с подобным. Добродетель же неподвластна; значит, все свободное окажется в ней, ибо свободное неподвластно. Но божественная природа есть источник всякой добродетели; следовательно, в ней окажутся освободившиеся от зла, чтобы, как говорит апостол, Бог был все во всем (1Кор. 15:28)135. Это изречение, по-моему, ясно подтверждает мысль, исследованную прежде: оно говорит, что Бог становится и всем, и во всем. Ведь в [GNO 77] нынешней жизни, которая действует в нас разнообразно и многовидно, много такого, чему мы причастны: время, воздух, место, пища и питье, одежда, солнце, светильник и многое другое, нужное для житейских потребностей. Ничто из этого не есть Бог. Ожидаемое же блаженство ни в чем из этого не нуждается: все для нас и вместо всего станет божественная природа, сообразно уделяя себя на всякую потребность той жизни. Это ясно и из божественных словес: Бог становится для достойных и местом, и домом, и одеждой, и пищей, и питьем, и светом, и богатством, и царством, и всякой мыслью и всяким именем того, что служит нам к благой жизни. А Тот, Кто становится всем, бывает и во всем.

В этом, мне кажется, изречение учит о полном уничтожении зла136. Ведь если Бог будет во всем сущем, то зла, очевидно, в сущем не будет. А если кто предположит, что и оно существует, как останется верным, что Бог во всем? Исключение зла делает неполной совокупность всего. Но Тот, Кто будет во всем, не будет в несуществующем.

– Что же, – сказал я, – следует говорить тем, кто малодушно переносит несчастья?

[GNO 78] – Скажем им, – говорит наставница, – так: «Напрасно, люди, вы негодуете и досадуете! Вы не знаете сцепления неизбежной последовательности событий и того, к какой цели идет все, что в отдельности устрояется во вселенной. Не знаете вы, что все должно в некоем порядке и последовательности, по искусной премудрости Предводителя, сродниться с божественной природой. Ведь разумная природа и пришла в бытие для того, чтобы богатство божественных благ не оставалось праздным. Поэтому премудрость, устроившая вселенную, создала вместилища душ как бы некими сосудами, наделенными произволением. Так возникла некая емкость, способная принимать блага и всегда становящаяся больше от прибавления вливаемого.

Такова причастность божественному благу: она делает того, в ком бывает, больше и вместительнее. Воспринятая принимающим, она служит к приращению его силы и величины, так что питаемый всегда растет и никогда не перестает расти137. Источник благ изливается неоскудно, а из получаемого ничто не бывает излишним и бесполезным. Поэтому природа причастника все втекающее обращает в приращение собственного величия и становится вместе и сильнее влекущей к себе лучшее, и вместительнее. То и другое возрастает взаимно: питаемая сила при обилии благ увеличивается, [GNO 79] а питающее подаяние разливается вместе с приростом растущих. Естественно поэтому, что [души] взойдут к такому величию, у которого никакой предел не пресекает роста. И вот, когда перед нами предлежит такое, вы досадуете, что природа идет к своей цели назначенным нам путем? Ведь иначе нам не совершить пути к тому [величию], если с нашей души не будет стряхнуто отягощающее нас бремя – я говорю об этой тяжкой и земной ноше. Нужно также, чтобы мы лучшим попечением очистились от пристрастия к ней, которое имели в этой жизни, и смогли по подобию сродниться с чистым. Если же у тебя есть некая привязанность и к этому телу и тебя печалит разлучение с любимым, пусть и это не будет для тебя безнадежным. Ты увидишь, что это телесное облачение, ныне разрушенное смертью, вновь соткано из того же самого. Но оно будет не в этом грубом и тяжелом устройстве: нить будет перепрядена138 в более тонкую и воздушную. Так и любимое будет при тебе, и оно вновь восстановится в лучшей и более привлекательной красоте».

[GNO 80] – Но, по-видимому, – сказал я, – в нашу беседу как следствие [сказанного] вошло учение о воскресении. Мне кажется, не следует сомневаться, что оно истинно и достоверно по учению Писаний. Но поскольку немощь человеческой мысли как-то больше утверждается в такой вере доступными нам рассуждениями, хорошо было бы и эту часть не оставить без рассмотрения. Посмотрим же, что следует сказать.

И наставница говорит:

– Те, кто вне нашей философии, держась различных мнений, каждый по-своему коснулись в какой-то части учения о воскресении. Они и не сошлись в точности с нашим [учением], и не во всем отпали от такой надежды. Одни оскорбляют человеческую [природу] общностью [с бессловесными]. Они определяют, что одна и та же душа становится попеременно душой человека и бессловесного139. Она переоблачается в разные тела, всегда переходит к тому, что ей угодно, и после человека становится то пернатым, то водным, то сухопутным животным, а от них вновь возвращается к человеческой природе. [GNO 81] Другие простирают этот вздор даже до кустарников140, так что считают и древесную жизнь соответственной и свойственной душе. А третьим кажется только то, что [душа] из человека всегда переходит в другого человека и человеческая жизнь всегда проходит через одни и те же [души]: одни и те же души непрестанно бывают то в одних, то снова в других [людях].

Мы же, исходя из церковных догматов, говорим, что хорошо принять от тех, кто так философствовал, лишь столько, сколько показывает их некоторым образом согласными с учением о воскресении. Они говорят, что душа после разлучения с этими телами вновь входит в какие-то тела. Это не очень расходится с ожидаемым нами возвращением к жизни. Ведь и наше учение говорит, что наше тело и теперь, и впоследствии составляется из стихий мира, и внешним [философам] кажется то же самое: они не могли бы помыслить иной природы тела, кроме сочетания стихий. Разница же лишь в том, что мы говорим: то [GNO 82] же самое тело, слагаемое из тех же стихий, вновь составляется вокруг той же души. А они думают, что душа переходит в какие-то иные тела – разумные, бессловесные и бесчувственные. Они признают, что эти тела имеют состав из частей мира. Но расходятся [с нами] в том, что считают их составленными не из тех же [стихий], которые изначально приросли к душе в жизни во плоти. Итак, пусть внешняя философия засвидетельствует, что возвращение души в тело не лишено вероятия.

А несостоятельность их учения пора бы рассмотреть. Истину же легко можно обнаружить через ту самую последовательность, которая открывается нам по здравому рассуждению. Что же можно сказать об этом? Те, кто переселяет душу в различные природы, по-моему, смешивают особенности природы и все вещи перемешивают и спутывают друг с другом – бессловесное, разумное, чувствующее, бесчувственное. Так будет, если они переходят друг в друга и никакое природное сцепление не отгораживает их одно от другого так, чтобы переход был невозможен. Говорят, будто одна и та же душа теперь через такое облачение тела становится разумной и мыслящей, а потом гнездится в норах с пресмыкающимися, или живет стаей с птицами, или носит тяжести, или пожирает плоть, или живет под водой. Она будто бы переходит даже в бесчувственное: пускает корни, становится деревом и [GNO 83] выращивает побеги ветвей, а на них производит то цветок, то шип, то что-нибудь съедобное или ядовитое. Но говорить так – не что иное, как считать все одним и тем же. Это значит полагать, что в сущем одна природа, смешанная сама с собою в какой-то слитной и неразличимой общности, и никакая особенность не отделяет одно от другого.

Ведь кто говорит, что одно и то же бывает во всем, тот утверждает лишь одно: все едино, и являющееся в сущем различие нисколько не препятствует смешению несообщимого. Поэтому такому человеку неизбежно, если он увидит какое-нибудь ядовитое или плотоядное [животное], считать увиденное соплеменным и сродным себе. Он и на цикуту не посмотрит как на чуждую своей природе, если видит человеческое и в растениях. Даже к самой виноградной грозди, которую возделывают для нужд жизни, он не отнесется без подозрения: ведь и она из числа растущего. И колосья хлебов, которыми мы питаемся, для нас тоже растения. Как же он поднесет серп, чтобы срезать колосья? Как он выжмет гроздь, или выкорчует с пашни терн, или сорвет цветок, или станет ловить птиц, или разожжет костер из дров? Ведь неизвестно, не на сродников ли, не на предков ли или соплеменников поднимается его рука, не их ли телом разжигается огонь, или смешивается вино в чаше, или готовится пища. Ибо [такой человек] [GNO 84] думает, что душа человека становится каждым из этих [существ], а нет знаков, по которым видно, какое растение или животное – из человека, а какое произошло иначе. Поэтому усвоивший такое мнение будет одинаково относиться ко всему. Ему неизбежно или быть жестоким даже к самим людям, живущим в своей природе, или же, если он по природе человеколюбив к соплеменникам, так же относиться ко всякому одушевленному существу, будь то пресмыкающееся или зверь. Более того, принявший это учение, войдя в лес, сочтет деревья народом людей.

Какова же жизнь такого человека? Он или ко всему относится с опаской из-за соплеменности, или и к людям жесток из-за безразличия к прочим [существам]. Итак, из сказанного следует, что такое учение должно быть отвергнуто. Да и много другого по здравому рассуждению отвращает нас от такого мнения. Я слышала от тех, кто учит такому, что они предполагают некие народы душ141. Эти народы прежде жизни в теле пребывают в каком-то особом жительстве и по тонкости и подвижности своей природы обращаются вместе с круговращением вселенной. Из-за некоторой склонности ко злу души теряют крылья142 и оказываются в телах – сначала в человеческих. Затем, после ухода из человеческой жизни, из-за общения с бессловесными страстями [GNO 85] они становятся скотами, а оттуда ниспадают до этой растительной и бесчувственной жизни. Так тонкое и подвижное по природе – а это и есть душа – сначала, вселяясь через зло в человеческие тела, становится тяжелым и устремленным вниз. Затем, когда угаснет разумная сила, оно живет в бессловесных. Оттуда же, лишившись и дара чувств, оно получает эту бесчувственную жизнь в растениях. А от нее вновь восходит по тем же ступеням и возвращается в небесную область.

Но такое учение для тех, кто хоть немного научился судить, сразу обличается: в нем нет никакой устойчивости. Ведь если душа из-за зла низвлекается с небесной жизни в древесную, а оттуда через добродетель вновь взбегает к небесной, то их учение оказывается в затруднении: что оно считает предпочтительнее – древесную жизнь или небесную? Ибо получается некий круг: душа всегда обходит подобные [состояния] и, где бы ни была, нигде не стоит твердо. Ведь если из бестелесной жизни она нисходит в телесную, из нее – в бесчувственную, а оттуда снова восходит к бестелесному, то у этих учителей подразумевается не что иное, как неразличимое смешение зол и благ. Ведь и небесное пребывание не останется блаженным, если зло касается живущих там, и деревья не будут лишены добродетели, если, [GNO 86] по их мнению, отсюда душа устремляется обратно к благу, а оттуда начинает жизнь во зле. Если душа, обращаясь вместе с небом, сплетается со злом и, увлеченная им вниз в вещественную жизнь, отсюда снова поднимается к пребыванию в высоте, то не доказывают ли они обратное? Выходит, что вещественная жизнь есть очищение от зла, а вращение неподвижной [сферы]143 становится для душ началом и причиной зол. Ведь отсюда, окрылившись через добродетель, души парят в вышине, а оттуда из-за зла теряют крылья, падают на землю и становятся приземленными, смешиваясь с грубостью вещественной природы.

И нелепость таких учений не ограничивается тем, что их мнения обращаются в свою противоположность. Даже само это предположение не остается у них твердым до конца. Если небесное, по их словам, непреложно, то как в непреложном находит место страсть? И если дольняя природа подвержена страстям, то как в страстном достигается бесстрастие? Но они смешивают несмешиваемое и соединяют несообщимое, усматривая непреложное в страсти и бесстрастие, наоборот, в изменчивом. И даже на этом они не останавливаются навсегда. Туда, откуда они выселили душу из-за зла, они вновь переселяют ее из вещественного [бытия], как в безопасную и неповрежденную жизнь. Они будто забыли, что оттуда она, во зле [GNO 87] отяжелев, смешалась с дольней природой. Итак, порицание здешней жизни и похвала небесной смешиваются и спутываются между собой. Порицаемое, по их мнению, ведет к прекрасному, а то, что почиталось лучшим, дает душе повод склониться к худшему. Поэтому из учений истины нужно изгнать всякое ошибочное и неустойчивое мнение об этом. Не будем следовать, как постигшим истину, тем, кому кажется, что души переходят из женских тел к мужской жизни или, наоборот, души, отделившиеся от мужских тел, оказываются в женщинах. Не последуем и тем, кто говорит, что они переходят из мужчин в мужчин и из женщин в женщин.

Первое учение отвергнуто не только потому, что оно неустойчиво и нетвердо и само в себе обращается к противоположным мнениям. Оно еще и нечестиво: оно утверждает, что ничто из сущего не приходит в бытие, если зло не положит начала природе каждого. Ведь если ни люди, ни растения, ни скоты не рождаются, пока на них не упадет свыше душа, а падение происходит из-за зла, то не думают ли они, что зло полагает начало [GNO 88] составу сущего? И как бывает, что в одно и то же время и человек рождается от брака, и падение души совпадает с брачным влечением? А вот еще нелепее: если большая часть бессловесной природы спаривается весной, то не сказать ли, что весна порождает зло и в горнем круговращении? Тогда одновременно и души, исполнившись зла, падают, и утробы бессловесных зачинают. А что сказать о земледельце, который сажает в землю черенки растений? Как его рука закопала вместе с растением человеческую душу, если утрата душою крыльев совпала с намерением человека сажать? Такая же нелепость и в другом учении: оно полагает, что душа выслеживает соития живущих в супружестве или подстерегает роды, чтобы войти в рождающиеся тела. А если муж откажется от брака, а жена освободит себя от неизбежности родовых мук, разве не отяготит душу зло? Значит, брак подает горнему злу знак [к нападению] на души? Или и без этого склонность к противоположному касается души? Тогда душа, бездомная скиталица144, будет блуждать посередине: [GNO 89] от небесного она отпала, а тела, которое приняло бы ее, если так случится, не получила.

И как же они при этом предположат, что Божество управляет сущим, если начала человеческой жизни возводят к этому случайному и бессмысленному ниспадению душ? Ведь непременно и последующее согласно с началом. Если жизнь началась от какого-то самопроизвольного случая, то и ее течение, конечно, становится случайным. Напрасно такие люди ставят сущее в зависимость от божественной силы. Они говорят, что происходящее в мире рождается не по божественному хотению, но возводят начала бывающего к некоему злому случаю: будто человеческая жизнь не могла бы составиться, если бы зло не подало жизни знак. Если же таково начало жизни, то, очевидно, и последующее будет двигаться сообразно с началом. Ведь никто не скажет, что из зла рождается прекрасное или из блага – противоположное: мы ожидаем и плодов сообразно с природой семени. Итак, всей жизнью будет управлять это самопроизвольное и случайное движение, и никакой промысл не будет проходить через сущее. Совершенно бесполезным станет и предусмотрение рассудка. От добродетели не будет никакой выгоды, а отчуждение от зла ничего не будет стоить. Ведь все непременно окажется во власти уносящего [потока]. Жизнь ничем не будет отличаться от кораблей без балласта145: самопроизвольные случаи, словно волны, то к одной, то к другой встрече с добрым или худым [GNO 90] будут ее перебрасывать.

Те, чья природа имеет начало от противоположного, не могут получить выгоды от добродетели. Если нашей жизнью домостроительствует Бог, то вместе с этим признается, что и зло не полагает начала нашей жизни. А если мы рождаемся через зло, то и жить будем совершенно и во всем по злу. Следовательно, так будет доказано, что вздор – и судилища после здешней жизни, и воздаяние по достоинству, и все прочее, что говорится и во что веруют ради уничтожения зла. Ибо как может быть вне зла человек, родившийся через него? И как может возникнуть у человека устремление по произволению к добродетельной жизни, если природа его, как они говорят, имеет начало от зла? Ни одно из бессловесных животных не пытается говорить по-человечески: оно пользуется голосом, врожденным и свойственным ему по природе, и не считает ущербом, что лишено слова. Точно так же и те, у кого началом и причиной жизни считается зло, не пришли бы к желанию добродетели, поскольку она вне их природы. Но для всех, кто очистил душу размышлениями, добродетельная жизнь есть предмет усердия и желания. Не ясно ли этим показывается, что зло не древнее жизни и природа не оттуда получила первые начала? Начало нашей жизни полагает премудрость Божия, домостроительствующая все. А душа, придя в бытие угодным [GNO 91] Создавшему образом, тогда по собственной власти, силой произволения, избирает по своей воле то, чего пожелает, и тем и становится.

Понять это слово мы можем на примере глаза. Видеть ему свойственно по природе, а не видеть – по произволению или от повреждения. Ведь иногда противоестественное может занять место природного: кто-нибудь или добровольно закроет глаз, или от повреждения лишится зрения. Так можно сказать и о душе. Состав она имеет от Бога, и, поскольку в Божестве не мыслится никакого зла, она находится вне необходимости [зла]. Став же такой, она своей волей ведется к тому, что ей кажется [хорошим]. Она или по произволению закрывает глаза перед прекрасным, или терпит повреждение ока от козней врага, который живет вместе с нами, и проводит жизнь во тьме обмана. Или же, наоборот, чисто взирая на истину, она оказывается далеко от темных страстей.

Когда же, спросит кто-нибудь, и как она возникла? Но исследование о том, как возникло каждое в отдельности, нужно совершенно исключить из беседы. Ведь даже о том, что легко доступно нашему уразумению и что мы воспринимаем чувством, разум при исследовании не смог бы понять, как получило бытие являющееся. Поэтому и богоносные, святые мужи не считали такое постижимым. Верою [GNO 92], говорит [апостол], познаем, что веки устроены словом Божиим, так что из невидимого произошло видимое (Евр. 11:3). Думаю, он не сказал бы этого, если бы считал исследуемое познаваемым через рассуждения. Апостол говорит, что уверовал в то, что божественной волей устроен и сам век, и все, что произошло из него. Что бы ни был век, в соотношении с которым созерцается вся видимая и невидимая тварь, «как» апостол оставил неисследованным.

Я думаю, что для ищущих это и недостижимо: вопрос об этом являет нам много неразрешимых затруднений. Как из неподвижной природы – движущееся, из простой и непротяженной – протяженное и сложное? Неужели из самой превысшей сущности? Но с этим не согласуется то, что сущее инородно ей. Тогда откуда-то из другого места? Однако разум не видит ничего вне божественной природы. Иначе мнение раздвоилось бы на различные начала, если бы мы признали что-нибудь вне творческой причины, откуда искусная премудрость собирает приготовленное для творения. Итак, причина сущего одна, но приведенное ею в бытие не однородно с превысшей природой. Равно нелепы оба предположения – и думать, что тварь из природы Бога, и что все получило бытие из какой-то иной сущности. Ведь если происшедшее однородно с Богом, придется предположить, что и Божество [GNO 93] пребывает в свойствах твари. Или же вне божественной сущности будет введена в противовес Богу какая-то вещественная природа, равная по несотворенности вечности Сущего. Именно это вообразили манихеи146, а некоторые из эллинской философии, сойдясь с ними в подобных предположениях, сделали эту мечту учением.

Итак, чтобы лучше всего избежать нелепости с обеих сторон, последуем в исследовании сущего примеру апостола и оставим без любопытного разыскания вопрос о том, как существует каждое. Отметим лишь одно. Устремление божественного произволения, когда [Бог] хочет, становится делом, и хотение получает сущность, тотчас делаясь природой. Ведь всемогущая власть не оставляет неосуществленной волю, чего бы она ни захотела премудро и искусно. А существование воли есть сущность. Все сущее разделено надвое – на умное и телесное. Умная тварь, по-видимому, нисколько не расходится с бестелесной природой: по близости к ней она являет в себе безвидное, неосязаемое и непротяженное, и кто предположит то же самое и о превосходящей [все] природе, не погрешит. Телесная же [GNO 94] тварь усматривается в свойствах, не имеющих ничего общего с Божеством, и этим особенно приводит в великое затруднение разум. Он не может понять, как из невидимого [происходит] видимое, из неосязаемого – твердое и плотное, из беспредельного – ограниченное, из не имеющего ни количества, ни величины – то, что непременно заключено в некие меры, усматриваемые по количеству, и все прочее, что постигается в телесной природе.

Об этом мы скажем лишь следующее. Ничто из усматриваемого в теле само по себе не есть тело: ни очертание, ни цвет, ни тяжесть, ни протяжение, ни величина, ни что-либо иное из относящегося к качеству. Каждое из них есть понятие, а их сочетание друг с другом и соединение становится телом. Итак, качества, восполняющие тело, постигаются умом, а не чувством, Божество же – умная [природа]. Какой же труд умопостигаемому [Божеству] произвести умопостигаемые [качества], сочетание которых друг с другом и породило для нас природу тела? Но это мы рассмотрели, отступив от предмета [беседы]. Вопрос же был в том, когда и как возникают души, если они не существуют прежде тел. Поэтому исследование о том, «как», наше рассуждение оставило без пытливого разбора, как недостижимое; а исследовать, когда души получают начало существования, нам остается, поскольку это вытекает из уже рассмотренного. Ведь если допустить, что прежде тела душа живет в [GNO 95] каком-то особом состоянии, то по всей необходимости придется признать силу за теми нелепыми выдумками в учении, которые вселяют души в тела за порок.

С другой стороны, никто из здравомыслящих не предположит, что рождение душ запаздывает и что они моложе образования тел. Ведь всем очевидно, что ничто неодушевленное не имеет в себе силы движения и роста, а у тех, кто питается во чреве, ни рост, ни движение с места на место не подлежат сомнению. Остается, следовательно, думать, что у души и тела одно и то же начало образования.

Земля, приняв от земледельцев отводок корня, делает [из него] дерево, но не сама вкладывает в питаемое силу роста, а лишь доставляет положенному [в нее] средства к росту. Так же, говорим мы, и то, что отделяется от человека для насаждения человека, само есть в некотором роде живое существо – одушевленное от одушевленного, питающееся от питающегося. Если же малый отводок не вместил всех действий и движений души, в этом нет ничего удивительного. Ведь и пшеница в семени не сразу оказывается колосом, видимым глазу: да и как столь великое вместилось бы в столь малом? Но когда земля вскармливает ее подходящей пищей, пшеница становится [GNO 96] колосом. Она не меняет в комке земли своей природы, а раскрывает себя и достигает совершенства при содействии питания. Как у прорастающих семян рост понемногу продвигается к совершенству, так и при образовании человека сила души проявляется соразмерно телесной величине. Сначала она присутствует в тех, кто созидается внутри [утробы], как сила питающая и растящая. Затем она приносит дар чувства вышедшим на свет. А после этого, словно плод уже подросшего растения, она в меру являет разумную силу – не всю сразу, но умножающуюся вместе с ростом растения в последовательном преуспеянии.

То, что отделяется от одушевленных как начало для образования одушевленного, не может быть мертвым: ведь мертвенность наступает при лишении души, а лишение не может предварять обладание. Отсюда мы постигаем, что у состава, образуемого из обоих, вход в бытие общий: ни одно не предшествует, ни другое не запаздывает. Но наше рассуждение по необходимости предусматривает, что когда-нибудь возрастание числа душ остановится. Иначе природа текла бы непрестанно, всегда изливаясь вперед через последующие поколения и никогда не прекращая своего движения. Причину же того, что и наша природа непременно должна когда-нибудь прийти в устойчивое состояние, мы видим в следующем. Поскольку вся [GNO 97] умопостигаемая природа пребывает в своей полноте, естественно, что и человеческое [естество] когда-нибудь придет к пределу. Ведь и оно не отчуждено от умопостигаемой природы, так что не должно навсегда оставаться в недостатке: постоянное прибавление последующих поколений обличает, что природа имеет недостаток. Итак, когда человечество достигнет своей полноты, это текучее движение природы непременно остановится, дойдя до необходимого предела. Тогда жизнь, ныне протекающую в рождении и тлении, сменит иное состояние, отличное от нее.

Ведь если не будет рождения, по всей необходимости не будет и тленного. Ибо если сложение начинается прежде разложения, а сложением мы называем вход [в бытие] через рождение, то непременно следует, что если сложение не предшествует, не последует и разложение. Итак, по последовательности веры открывается, что жизнь после этого будет устойчивой и неразложимой, не изменяемой ни рождением, ни тлением.

Когда наставница изложила это, многим из сидевших рядом показалось147, что слово пришло к подобающему [GNO 98] завершению. Я же опасался, что у нас уже не будет того, кто разрешил бы выдвигаемое внешними против воскресения, если с наставницей случится что-нибудь от болезни, – что и произошло. Поэтому я сказал: «Наше слово еще не коснулось самого насущного из вопросов этого учения. Богодухновенное Писание и в новом, и в древнем учении говорит, что наша природа в некоем порядке и сцеплении проходит через преходящее движение времени, но когда-нибудь это текучее стремление, продвигающееся через преемство последующих поколений, непременно остановится. И когда восполнение всего уже не будет допускать дальнейшего приращения, вся полнота душ снова вернется из безвидного и рассеянного [состояния] к составленному и видимому, причем те же стихии снова сойдутся друг с другом в том же сцеплении. Такое состояние жизни божественное учение Писаний называет воскресением, и по восставлению перстного этим именем называется все движение стихий».

«Что же из этого, – сказала она, – осталось в нашей беседе не упомянутым?» – «Само учение о воскресении», – сказал я. [GNO 99] «И все же, – сказала она, – многое из того, что сейчас подробно говорилось, ведет к этой цели». – «Разве ты не знаешь, – сказал я, – какой рой возражений об этой надежде выставляют против нас противники?» И вместе с тем я принялся излагать, что изобретают спорщики для ниспровержения воскресения.

Она же сказала: «Мне кажется, сначала нужно вкратце пройти то, что изложено об этом учении в разных местах божественного Писания, чтобы оттуда наше слово получило завершение. Так вот, я слышала, как Давид воспевает в божественных песнях. Сделав предметом гимна устроение вселенной, в сто третьем псалме, под конец песнопения, он говорит: возьмешь дух их, и исчезнут, и в землю свою возвратятся148. Пошлешь Духа Твоего, и будут созданы, и обновишь лице земли (Пс. 103:29–30). Так он говорит, что сила Духа, производящая все во всех (ср.: 1Кор. 12:6, 11), и оживотворяет тех, в ком окажется, и снова отлучает от жизни тех, от кого отойдет. Итак, он говорит, что с удалением Духа бывает исчезновение живущих, а с Его присутствием [GNO 100] – обновление исчезнувших, и по порядку речи исчезновение предшествует обновлению. Поэтому мы и говорим, что этим возвещается Церкви тайна воскресения: Давид пророческим духом заранее провозгласил эту благодать.

Но и в другом месте этот же пророк говорит, что Бог всего, Господь сущих, явился нам, чтобы составить праздник в густо покрывающих [ветвях] (Пс. 117:27)149. Словом «густое покрытие» он обозначает праздник кущей150. Этот праздник издавна был узаконен по преданию Моисея: законодатель, думаю, пророчески предвозвещал будущее. И праздник, совершаясь всегда, еще не совершился. Ибо истина прообразовательно предуказывалась в прикровенных образах совершавшегося, а самого истинного поставления кущей еще не было.

Но ради этого, по пророческому слову, Бог всяческих и Господь явил Себя нам: чтобы для человеческой природы составилось поставление кущи – нашего разрушенного жилища, снова телесно густо покрываемого через соединение стихий. Ведь слово «густое покрытие» в собственном своем значении обозначает облачение и украшение, которое им доставляется. Изречение же псалма звучит так:

[GNO 101] Бог – Господь, и явился нам, чтобы составить праздник в густо покрывающих [ветвях] до рогов жертвенника (Пс. 117:27). Мне кажется, это прикровенно предвозвещает, что для всей разумной твари составится один праздник, когда в собрании благ низшие будут вести общий хоровод с высшими. Ибо в прообразовательном устройстве храма не всем позволено было входить за внешнюю ограду: от входа было отлучено все языческое и иноплеменное. А из тех, кто входил внутрь, не все в равной мере имели доступ во внутреннюю часть, если только не освятились более чистым образом жизни и некими кроплениями.

И опять, даже из них не для всех был доступен внутренний храм: лишь одним священникам по закону дозволялось входить за завесу по надобности священнодействия. А потаенное и недоступное святилище храма, где стоял жертвенник, украшенный выступами рогов, было закрыто и для самих священников, кроме одного – поставленного во главе священства. Он один раз в год, в определенный законом день, входил внутрь один, принося некое более сокровенное и таинственное священнодействие (ср.: Лев. 16:2, 34; Евр. 9:7).

Таково было различие в этом храме, который был образом и подражанием умопостигаемого устроения. Телесное соблюдение [обрядов] учило, что не вся разумная природа приближается к храму Божию, то есть к [GNO 102] исповеданию великого Бога. Заблудившиеся в ложных мнениях находятся вне божественной ограды. А из тех, кто через исповедание оказался внутри, предпочтеннее других очищенные прежде кроплениями и освящениями, и из них еще большее преимущество имеют посвященные, так что удостаиваются внутреннего тайноводства. Если бы кто-нибудь пожелал яснее раскрыть смысл этого прикровенного образа, то от слова [Писания] можно научиться следующему. Из разумных сил одни водружены, подобно святому жертвеннику, во святилище Божества; другие, в свою очередь, выдаются среди них, словно выступающие рога; а иные вокруг них в некоем последовательном порядке занимают первые и вторые места. Род же человеческий из-за вошедшего [в него] зла был изгнан за божественную ограду; очистившись же омовением, словно кроплением, он оказывается внутри.

Но когда-нибудь должны рухнуть эти средостения, которыми зло отгородило нас от того, что за завесой (ср.: Еф. 2:14). Это будет, когда наша природа через воскресение снова будет поставлена, как куща, и все различие, вошедшее [в сущее] через зло, исчезнет из сущего. Тогда для густо покрытых через воскресение составится общий праздник вокруг Бога, так что всем будет предложено одно и то же веселие. Никакое различие уже не будет рассекать разумную природу в причастии равных [благ]. Те, кто ныне из-за зла находится вне, когда-нибудь окажутся внутри святилища божественного блаженства и соединятся с рогами жертвенника, [GNO 103] то есть с превосходнейшими из премирных сил.

Это яснее говорит апостол, раскрывая согласие всего в благе: Ему преклонится всякое колено небесных, земных и преисподних, и всякий язык исповедает, что Господь Иисус Христос в славу Бога Отца (Флп. 2:10–11). Вместо рогов он называет ангельское и небесное, а прочими [словами] обозначает тварь, мыслимую после них, – нас. И у всех них воцарится один согласный праздник. А праздник – это исповедание и познание истинно Сущего. Можно, – сказала она, – собрать из святого Писания и многое другое в подтверждение учения о воскресении. Так, Иезекииль пророческим духом151 переступает все промежуточное время и заключенное в нем протяжение и силой предведения становится у самой поры воскресения. Будущее он изображает в своем повествовании так, словно уже увидел его воочию. Он видел великое поле, раскинувшееся в беспредельную даль, и на нем – огромную груду костей, разбросанных как попало, одни здесь, другие там. Затем божественной силой они движутся к сродному и своему и врастают в свои сочленения. Затем покрываются жилами, плотью и кожей – то, что псалом называет «густо покрываться». И дух оживотворяет и пробуждает все, что [GNO 104] лежало (ср.: Иез. 37:1–10).

Что говорить о данном у апостола описании чудес воскресения, которое и так под рукой у читающих? Его слово гласит, что по некоему повелению и при звуке труб в мгновение времени все умершее и лежащее разом изменится в бессмертную природу (ср.: 1Фес. 4:16; 1Кор. 15:51–53). Оставим и евангельские слова, поскольку они всем известны. Ведь Господь не только словом возвещает, что мертвые воскреснут (ср.: Ин. 5:28–29), но и Сам совершает воскресение. Чудотворение Он начинает с того, что ближе к нам и чему труднее не поверить. Сначала Он являет Свою животворящую силу в смертельных недугах, изгоняя болезни повелительным словом. Затем воздвигает только что умершего ребенка (ср.: Мк. 5:41–42). Затем юношу, которого уже несли к гробнице, поднимает с одра и отдает матери (ср.: Лк. 7:12–15). После этого Он выводит из гробницы мертвеца, Лазаря, который за четыре дня уже начал разлагаться, оживотворив лежавшего гласом и повелением (ср.: Ин. 11:39–44). Затем Он воздвигает из мертвых на третий [GNO 105] день Своего человека, пронзенного гвоздями и копьем, и тот являет во свидетельство воскресения следы гвоздей и рану от копья (ср.: Ин. 20:25–27). Об этом, думаю, нет нужды распространяться: у тех, кто принял написанное, здесь нет никакого сомнения».

«Но и не о том был вопрос, – сказал я. – Что воскресение когда-нибудь будет и человек предстанет нелицеприятному суду, – с этим большинство слушающих согласится и на основании доказательств из Писания, и по уже рассмотренному. Остается рассмотреть, будет ли и ожидаемое таким же, как нынешнее. Если это так, – добавил я, – то от надежды на воскресение людям следует бежать.

Если человеческие тела вновь возвращаются к жизни такими, какими они становятся, когда перестают жить, то не нескончаемое ли бедствие ожидает людей через воскресение? Какое зрелище может быть жалче, чем тела, иссохшие в глубокой старости и превратившиеся в нечто безобразное и уродливое? Плоть в них истощилась от времени, а морщинистая кожа засохла на костях. Жилы стягиваются, потому что их уже не умащает естественная влага, и от этого съеживается все тело. Зрелище становится нелепым и жалким: голова склоняется к коленям, руки с обеих сторон бездействуют, не исполняя естественного своего дела, и [GNO 106] непроизвольно трясутся в постоянной дрожи. А каковы тела тех, кто истаял от долгих болезней? Они отличаются от обнаженных костей лишь тем, что кажутся прикрытыми тонкой и уже истощенной кожей. Каковы и те, кто распух от водянки? А безобразное увечье тех, кого поразила священная болезнь [проказа]152, – какое слово изобразит его? Как понемногу у них продвигается гниение и поедает все члены, и орудия действия, и органы чувств?

Что сказать о тех, кто изувечен при землетрясениях, на войне или по иной какой-нибудь причине и до смерти еще некоторое время живет в этом несчастье? Или о тех, кто от рождения сформировался с каким-нибудь увечьем, с искривленными членами? А о новорожденных младенцах – подкинутых, удушенных и умерших сами собой, – что можно подумать, если они такими же вернутся к жизни? Останутся ли они в младенчестве? Что может быть злополучнее? Или они достигнут зрелого возраста? Но каким молоком природа вновь будет их вскармливать?

Итак, если наше тело оживет снова во всем тем же самым, ожидаемое – бедствие. А если не тем же, то восстающий будет кем-то иным, нежели лежавший. Ведь если пал ребенок, а восстает взрослый, или наоборот, то как можно сказать, что восставлен сам [GNO 107] лежавший, когда павший изменился по возрасту? Кто видит вместо ребенка взрослого, а вместо старика – человека в расцвете сил, тот увидел одного вместо другого. Так же и вместо увечного – невредимого, вместо истаявшего – полнотелого, и все прочее подобным образом; не буду перечислять каждое в отдельности, чтобы не обременять слово. Если тело не оживет снова таким, каким было, когда смешивалось с землей, то восстанет не умершее: земля вновь будет вылеплена в другого человека.

Какое же мне дело до воскресения, если вместо меня оживет кто-то другой? Как мне узнать самого себя, если в себе я увижу не себя? Ведь я не был бы истинно я, если бы не оставался во всем тем же самым. Возьмем пример из нынешней жизни. Положим, я храню в памяти чей-нибудь облик: этот человек плешивый, толстогубый, курносый, белокожий, голубоглазый, с седыми волосами и морщинистым телом. Затем, разыскивая его, я встречаю юношу – с пышными волосами, горбоносого, смуглого и во всем остальном по облику иного. Неужели, увидев этого, я узнаю в нем того?

Впрочем, зачем задерживаться на меньших из возражений, [GNO 108] оставив более сильные? Кто не знает, что человеческая природа подобна некоему потоку153? От рождения к смерти она все время продвигается неким движением и прекращает движение тогда, когда перестает и быть. Это движение не есть некое перемещение с места на место: природа не выходит из самой себя, но продвигается путем изменения. А изменение, пока оно есть то, что так называется, никогда не пребывает в одном и том же: как изменяющееся могло бы сохраниться в тождестве? Возьмем огонь на фитиле. С виду он кажется всегда одним и тем же, ведь непрерывность движения показывает его нераздельным и единым с самим собой. Но в действительности он всегда сменяет сам себя и никогда не остается тем же. Влага, вытянутая теплом, тотчас воспламеняется, а сгорев, превращается в копоть. Движение пламени всегда действует изменяющей силой: само собой оно превращает в копоть то, что ему подлежит.

Дважды коснувшись пламени в одном и том же месте, невозможно дважды прикоснуться к одному и тому же пламени154. Быстрота изменения не дожидается того, кто касается во второй раз, даже если он делает это как можно скорее. Пламя всегда новое и свежее, все время рождается, всегда сменяет само себя и никогда не остается [GNO 109] тем же. Нечто подобное происходит и с природой нашего тела. Приток и отток в нашей природе, всегда совершаясь изменяющим движением, прекращают движение тогда, когда кончается и жизнь. Пока же природа жива, она не знает покоя: или наполняется, или испаряется, или постоянно проходит через то и другое вместе. Итак, если человек не тот же самый даже по сравнению со вчерашним, но от перемены становится иным, то, когда воскресение вновь возведет наше тело к жизни, один непременно станет целым народом людей155. Ведь восстающему не должно недоставать ничего: ни грудного младенца, ни малого дитяти, ни отрока, ни юноши, ни мужа, ни отца, ни старика, ни всех промежуточных возрастов. Целомудрие и распущенность совершаются через плоть. Через телесное чувство проявляется и то и другое: и у тех, кто ради благочестия терпит мучительные казни, и у тех, кто перед ними малодушествует. Как же на суде соблюсти справедливость?

Или вот один и тот же человек сейчас согрешил, потом очистил себя покаянием, а затем, может быть, снова соскользнул в грех. По естественному порядку сменилось и оскверненное, и неоскверненное [GNO 110] тело, и ни одно из них не сохранилось навсегда. Какое же тело будет наказано вместе с распутным? То, что сморщилось в старости перед смертью? Но оно было иным, нежели то, что совершило грех. Тогда то, что осквернилось страстью? Но где же старик? Либо он не восстанет, и тогда воскресение недейственно, либо восстанет он, и тогда виновный избежит наказания.

Сказать ли еще что-нибудь из того, что выдвигают против нас не принявшие учения? Природа, говорят они, не создала ни одной из частей тела напрасно. Одни из них заключают в себе причину и силу нашей жизни, и без них жизнь во плоти не может состояться: таковы сердце, печень, мозг, легкое, желудок и прочие внутренности. Другим отведено чувственное движение. Третьи служат деятельности и передвижению, а иные приспособлены к преемству потомков. Если же последующая жизнь будет у нас в тех же самых органах, то переход совершается ни к чему. Если же истинно слово, – а оно, конечно, истинно, – которое определяет, что в жизни после воскресения не будет брака и жизнь тогда не будет поддерживаться пищей и питием (ср.: Мф. 22:30; Рим. 14:17), то какая польза будет от частей тела? Ведь в той жизни уже не ожидается того, ради чего ныне существуют члены.

Если то, что служит браку, существует ради брака, то, когда его не будет, не понадобится нам и то, что для него [GNO 111] служит. Так же руки нужны для работы, ноги – для бега, рот – для приема пищи, зубы – для обработки еды, внутренности – для пищеварения, а выводящие протоки – для удаления ненужного. Итак, когда не будет того, то как или для чего будет существовать то, что возникло ради него? Так что неизбежно: если при теле не будет того, что ничем не будет содействовать той жизни, то не останется ничего из того, что ныне восполняет наше тело, ибо та жизнь – в ином. Но тогда такое уже никто не назовет воскресением, поскольку отдельные члены, бесполезные в той жизни, не восстанут вместе с телом. А если воскресение действует на все эти члены, то Совершающий воскресение создаст нам то, что для той жизни суетно и бесполезно. Но ведь верить нужно и в то, что воскресение есть, и в то, что оно не суетно. Поэтому надо внимательно рассмотреть учение, чтобы в этом догмате у нас во всем сохранялось правдоподобное».

Когда я изложил это, наставница сказала: «Неплохо по правилам так называемой риторики156 ты ополчился на учение о воскресении. Опровергающими доводами ты убедительно обошел истину кругом. Поэтому тех, кто не слишком вникал в таинство истины, это слово, вероятно, несколько [GNO 112] задело бы, и они подумали бы, что недоумение против сказанного выдвинуто не без оснований. Но истина, – сказала она, – не такова, даже если мы и не в силах возразить на это слово теми же риторическими средствами. Истинное слово об этом хранится в сокровенных сокровищницах премудрости (ср.: Кол. 2:3). Оно выйдет наружу тогда, когда мы на деле научимся таинству воскресения, и тогда нам уже не понадобятся слова, чтобы явить ожидаемое. Но бывает, что ночью бодрствующие ведут много речей о блеске солнца, каков он; и тогда одна лишь прелесть показавшегося луча делает праздным словесное описание. Так и всякое рассуждение, гадательно касающееся будущего состояния, оказывается ничего не стоящим, когда ожидаемое станет для нас опытом. Но поскольку нельзя совсем оставить без рассмотрения выдвинутые против нас возражения, мы поведем рассуждение о них так.

Прежде всего нужно понять, какова цель учения о воскресении и ради чего святое Писание его и возвестило, и оно принято верой. Итак, если бы кто-нибудь захотел очертить его, объяв неким определением, мы сказали бы так: воскресение есть восстановление нашей природы в первоначальное [состояние]157. Но в первой жизни, Зиждителем которой стал [GNO 113] Сам Бог, не было, естественно, ни старости, ни младенчества, ни страданий от многообразных болезней, ни чего-либо иного из телесных злосчастий: ведь не подобало Богу созидать подобное. Напротив, человеческая природа была чем-то божественным, прежде чем человеческое [существо] устремилось ко злу; все же это вторглось к нам вместе со вхождением порока. Итак, жизнь без порока не будет иметь никакой необходимости пребывать в том, что случилось из-за него. Ведь идущего в стужу непременно постигает озноб тела, а идущего под палящим лучом – загар кожи. Если же он окажется вне того и другого, то непременно избавится и от загара, и от озноба; и никто не станет разумно искать того, что происходит от некой причины, когда причины нет. Так и наша природа, став подверженной страстям, оказалась вовлечена в то, что необходимо сопутствует страстной жизни; вернувшись же снова к бесстрастному блаженству, она уже не будет вовлечена в последствия порока. Итак, все, что из бессловесной жизни примешалось к человеческой природе, не было в нас прежде, чем человеческое [существо] через порок впало в страсть. Поэтому, оставив страсть, мы необходимо оставим вместе с ней и все, что усматривается при ней. Так что никто не станет разумно искать в той жизни того, что привзошло к нам от страсти.

Если кто-нибудь, имея на себе рваную одежду, освободится от этого покрова, он уже не увидит на себе безобразия сброшенного. Так и мы снимем с себя ту мертвую и безобразную [GNO 114] одежду, которая была наложена на нас из кож бессловесных158. Слыша же о коже, я, кажется, понимаю под ней вид бессловесной природы, в который мы облеклись, сроднившись со страстью. И тогда вместе со снятием одежды будет снято и все, что было на нас от бессловесной кожи. А то, что мы приобрели от бессловесной кожи, – это совокупление, зачатие, рождение, нечистота, сосцы, питание, извержение, постепенный рост до совершенного возраста, зрелость, старость, болезнь, смерть. Итак, если той [кожи] на нас не будет, как останется у нас то, что от нее происходит? Поэтому, раз в будущей жизни ожидается некое иное состояние, тщетно возражать против догмата о воскресении, ссылаясь на то, что не имеет с этим состоянием ничего общего. Что общего у худобы и тучности, истощения и полнокровия и всего прочего, что случается с текучей природой тел, с той жизнью, которая чужда изменчивого и преходящего течения здешней жизни? Учение о воскресении спрашивает лишь об одном: появился ли человек на свет через рождение, или, лучше сказать, по слову Евангелия, родился ли человек в мир (Ин. 16:21).

А долгой ли была жизнь или краткой, так или иначе пришла смерть, – рассматривать это вместе с учением о воскресении излишне. Ведь как бы мы это ни предположили, все совершенно одинаково, потому что от такого [GNO 115] различия у воскресения нет ни трудности, ни легкости. Начавший жить непременно должен жить, когда разложение, постигшее его в промежутке через смерть, будет исправлено в воскресении. А как и когда происходит разложение – какое отношение это имеет к воскресению? Рассмотрение этого обращено к иной цели: например, жил ли кто в удовольствии или в скорби, в добродетели или в пороке, достойно похвалы или порицания, провел ли время жалко или блаженно. Все это и подобное открывается из меры жизни и из ее образа. Поэтому для суда над прожитым судии было бы необходимо исследовать страдание, увечье, болезнь, старость, зрелость, юность, богатство и бедность. Ему нужно было бы знать, как каждый, пройдя через все это, хорошо или худо провел доставшуюся ему жизнь. Воспринял ли он за долгое время много благ или зол, или же вовсе не коснулся даже начала того или другого, окончив жизнь при еще несовершенном разумении?

Но когда Бог через воскресение возводит природу к первоначальному устроению человека, праздно было бы говорить подобное и думать, будто такие возражения препятствуют силе Божией в достижении цели. Цель же у Него одна. Через отдельных людей уже восполнится вся полнота нашей природы: одни очистятся от порока сразу, еще в этой жизни, другие после будут уврачеваны огнем в положенные сроки159, а третьи в здешней жизни равно не изведают опыта ни добра, ни зла. И тогда Он предложит всем причастие сущих в Нем [GNO 116] благ, которых, по слову Писания, ни глаз не видел, ни слух не воспринял, и которых не могут достичь помыслы (ср.: 1Кор. 2:9). А это, по крайней мере по моему разумению, есть не что иное, как быть в Самом Боге. Ведь благо, превышающее слух, глаз и сердце, и есть, вероятно, То, что превыше всего. Различие же между жизнью добродетельной и порочной в последующем [веке] обнаружится больше всего в том, что одни скорее, а другие позднее станут причастниками ожидаемого блаженства. Ведь продолжительность врачевания непременно будет соразмерна мере порока, вошедшего в каждого, а врачеванием души было бы очищение от порока. Совершиться же оно, как было исследовано выше, не может без болезненного состояния.

Но еще лучше можно понять, насколько излишни и неуместны эти возражения, если вникнуть в глубину апостольской мудрости. Апостол разъяснял коринфянам таинство, касающееся этого. А они, вероятно, выдвигали против него то же самое, что приводят ныне нападающие на учение, чтобы ниспровергнуть предмет веры. И вот он силой своего достоинства пресекает дерзость их невежества и говорит так: Скажешь мне: как воскреснут мертвые? и в каком теле придут? Безрассудный! – говорит он, – то, что ты сеешь, не оживет, если не умрет. И когда ты сеешь, то сеешь не тело [GNO 117] будущее, а голое зерно, какое случится, пшеничное или другое какое; но Бог дает ему тело, как хочет (1Кор. 15:35–38)160.

Здесь, мне кажется, он заграждает уста тем, кто не знает меры своей природы и соизмеряет с собственной силой силу Божию. Они думают, будто Богу возможно столько, сколько вмещает и человеческое постижение, а то, что выше нас, превосходит и силу Божию. Тот, кто спросил апостола: как воскреснут мертвые? – заявляет, будто рассеянным стихиям тела невозможно снова сойтись воедино. Это, по его мнению, невозможно, а иного тела, помимо схождения стихий, не остается. Поэтому он говорит так, по примеру искусных спорщиков выводя из своих посылок заключение в некоей последовательности: если тело есть схождение стихий, а их вторичное соединение невозможно, то каким телом воспользуются восстающие? И вот то, что, как им кажется, сплетено с некоей искусной мудростью, апостол назвал безрассудством тех, кто не усмотрел в остальной твари превосходства божественной силы.

Он оставил более высокие из чудес Божиих, которыми можно было бы привести слушателя в недоумение. Например: что такое небесное тело и откуда оно? Что такое тело солнца, или луны, или то, что видно в звездах? Что такое эфир, воздух, вода, земля? Но он обличает неосмотрительность возражающих примерами того, что нам привычно и более обыденно. Разве и земледелие не учит тебя, говорит он, что суетен [GNO 118] тот, кто судит о божественной силе по своей мере? Откуда у семян облекающие их тела? Что предшествует их прорастанию? Не смерть ли, – если только смерть есть разложение составного? Ведь семя не взойдет, если не разложится в комке земли и не станет рыхлым и пористым, чтобы своим качеством смешаться с окружающей влагой и так претвориться в корень и росток. Но и на этом оно не останавливается, а изменяется в стебель, опоясанный посередине коленцами, словно некими связками, чтобы он мог держать прямо колос, отягченный плодом. Где же все это было у пшеницы до ее разложения в комке земли? А между тем оно произошло оттуда: ведь если бы прежде не было того, не появился бы и колос.

Итак, тело колоса вырастает из семени: божественная сила искусно созидает его из самого этого [семени], и оно не во всем тождественно семени, но и не совершенно иное. Так же, говорит он, и таинство воскресения уже заранее истолковано тебе чудесами, совершающимися в семенах. Божественная сила по избытку Своей власти не только возвращает тебе то, что разложилось, но и прибавляет к нему иное, великое и прекрасное, чем твоя природа устрояется к большему великолепию. Сеется, говорит он, в тлении, восстает в нетлении; сеется в немощи, восстает [GNO 119] в силе; сеется в уничижении, восстает в славе; сеется тело душевное, восстает тело духовное (1Кор. 15:42–44)161. Ведь пшеница в комке земли после разложения оставила свою малость по количеству и особенность своего вида по качеству, но себя самое не оставила: пребывая самой собой, она становится колосом, во много раз отличаясь от себя самой величиной, красотой, разнообразием и видом. Подобным же образом и человеческая природа оставляет смерти все свойства, которые приобрела через страстное расположение, – я говорю о бесчестии, тлении, немощи, различии по возрастам, – но себя самое не оставляет. Как бы в некий колос, она переходит в нетление, славу, честь и силу, в совершенство во всем. И жизнь ее уже не устрояется природными свойствами, но переходит в некое духовное и бесстрастное состояние.

Ведь свойство душевного тела в том и состоит, чтобы всегда через некое течение и движение изменяться из того состояния, в котором оно находится, и переходить в иное. А из того, что мы ныне видим не только у людей, но и у растений и скота, ничего не останется в тогдашней жизни. Мне кажется, что апостольское слово во всем согласуется с нашим мнением о воскресении и показывает то самое, что содержит наше определение. Оно гласит, что воскресение есть не что иное, как восстановление нашей природы в первоначальное [состояние]. Ведь о первом миротворении мы узнали от Писания, что сначала, как говорит слово, произрастила земля траву кормовую (Быт. 1:11–12)162, затем от [GNO 120] ростка появилось семя, а когда оно упало на землю, снова вырос тот же вид, что произрос изначально. Божественный же апостол говорит, что это происходит и при воскресении. Поэтому мы научаемся от него не только тому, что человеческое [существо] переходит к большему великолепию, но и тому, что ожидаемое есть не что иное, как то, что было вначале. Ведь вначале не колос произошел от семени, а семя – от ростка, после же этого колос вырастает вокруг семени. Итак, последовательность примера ясно показывает: все блаженство, которое произрастет у нас через воскресение, возвращается к изначальной благодати.

Ведь и мы вначале были в некотором роде колосом, но иссохли от зноя порока. Земля же, приняв нас, разрешенных смертью, снова, весной воскресения, явит это голое зерно тела колосом – рослым, пышным, прекрасным, простирающимся к небесной высоте. Вместо стебля и остей он будет украшен нетлением и прочими богоприличными признаками. Ибо тленному сему надлежит, говорит он, облечься в нетление (1Кор. 15:53). Нетление же, слава, честь и сила, по общему признанию, суть собственные свойства божественной природы. Они прежде были у созданного по образу и снова ожидаются: ведь первым колосом был первый человек. Но со вхождением порока природа раздробилась на множество, как это бывает с плодом в колосе. Так [GNO 121] и мы, каждый в отдельности, лишившись того вида колоса и смешавшись с землей, в воскресении снова прорастаем в изначальной красоте и становимся вместо одного первого колоса бесчисленными тьмами нив. Жизнь же добродетельная будет отличаться от порочной тем, что те, кто здесь, при жизни, возделал себя добродетелью, сразу вырастают совершенным колосом. А у других сила, заключенная в душевном семени, в этой жизни через порок выдохлась и была побита ветром, как, по словам знатоков этого дела, бывает с так называемыми «задетыми рогом» зернами163. Так и они, даже если прорастут через воскресение, будут нуждаться в большом уходе со стороны земледельца, чтобы когда-нибудь, в положенные сроки, с трудом подняться до вида колоса и стать тем, чем мы были до падения на землю.

Уход же того, кто надзирает за посевами, – это собирание плевел и терний, выросших вместе с семенем (ср.: Мф. 13:7, 30). Ведь вся сила, питающая корень, перетекла к незаконному, и потому подлинное [GNO 122] семя осталось без пищи и не принесло плода, заглушенное противоестественной порослью. Итак, когда все незаконное и чуждое будет вырвано из питаемого растения и исчезнет, после того как огонь истребит противоестественное, тогда и у них природа будет хорошо питаться. Через такое попечение она созреет в плод, когда-нибудь, через долгие круговращения164, вновь получив общий вид, изначально положенный на нас от Бога. Блаженны же те, у кого при прорастании через воскресение сразу восходит вместе с ними совершенная красота колосьев. Говорим же мы это не в том смысле, будто в воскресении у живших добродетельно и порочно обнаружится какое-то телесное различие, так что одного следует считать несовершенным по телу, а другого – совершенным. Но как в этой жизни узник и свободный оба сходны по телу, а между ними велико различие в удовольствии и печали, так, думаю, следует понимать и различие между добрыми и злыми в последующее время. Ведь совершенство тел, прорастающих из посева, по слову апостола, состоит в нетлении, славе, чести и силе (ср.: 1Кор. 15:42–43; Рим. 2:7). А умаление в этом означает не какое-то телесное увечье выросшего, [GNO 123] но лишение и отчуждение каждого от того, что мыслится как благо.

Итак, при нас непременно должно быть одно из того, что мыслится в противоположении, – или благо, или зло. Поэтому ясно, что сказать о ком-либо, что он не в благе, есть доказательство того, что он непременно во зле. Но при пороке нет ни чести, ни славы, ни нетления, ни силы. Значит, совершенно необходимо не сомневаться, что у кого этого нет, при тех находится противоположное: немощь, бесчестие, тление и все, что относится к такому роду. Об этом говорилось и в прежних рассуждениях: страсти души, рожденные пороком, становятся трудноотделимыми, потому что смешались с нею всей, срослись с ней и стали с ней одним. Итак, когда такие [люди] будут совершенно очищены и освобождены от скверны врачеваниями огнем, на место [противоположного] войдет каждое из того, что мыслится как лучшее. Это нетление, жизнь, честь, благодать, слава, сила и все иное подобное, что, как мы предполагаем, усматривается и в Самом Боге, и в Его образе, то есть в человеческой природе».

Библейский указатель

Сделано скриптом `tools\make_indexes_gno.py`. Формат: ссылка – страницы издания GNO (в тексте перевода – в квадратных скобках); «ср.» – аллюзия; «сн.» – в примечании. Нумерация Псалмов синодальная.

Бытие (Быт.)

Левит (Лев.)

Числа (Чис.)

Второзаконие (Втор.)

Псалтирь (Пс.)

Притчи (Притч.)

Премудрость Соломона (Прем.)

Иезекииль (Иез.)

Даниил (Дан.)

– Дан. 9:23 – 38 ср., 46 ср.

От Матфея (Мф.)

От Марка (Мк.)

От Луки (Лк.)

От Иоанна (Ин.)

Деяния (Деян.)

К Римлянам (Рим.)

К Ефесянам (Еф.)

К Филиппийцам (Флп.)

К Колоссянам (Кол.)

К Евреям (Евр.)

Откровение (Откр.)

Именной указатель

Формат: страницы издания GNO; «сн.» – в примечании. Имена Бога в указатель не входят.

– Авраам – 61 сн., 63

– Арий – 16 сн., 29 сн., 33 сн., 34 сн., 37 сн.

– Аристотель – 16 сн., 29 сн., 33 сн., 34 сн., 37 сн.

– Василий Великий, свт. – 1 сн., 69 сн.

– Геродот – 8 сн.

– Давид, пророк – 99, 100

– Моисей, пророк – 34 сн., 36, 100

– Павел, апостол – 38

– Платон – 1 сн., 2 сн., 4 сн., 14 сн., 15 сн., 24 сн., 33 сн., 38 сн., 43 сн., 47 сн., 48 сн., 51 сн., 53 сн., 63 сн., 64 сн., 67 сн., 68 сн., 72 сн., 74 сн., 76 сн., 79 сн., 80 сн., 84 сн., 86 сн., 108 сн., 121 сн., 122 сн.

– Плутарх – 121 сн.

– Порфирий – 40 сн.

Указатель терминов

Формат: страницы издания GNO; «сн.» – в примечании. Греческие соответствия – по глоссарию перевода.

– Божество (θεότης) – 11, 27, 39, 40, 66, 67, 71, 89, 91, 92, 94, 102, 118, 120

– действие (ἐνέργεια) – 13, 21, 23, 24, 28, 32, 35, 43, 64, 68, 69, 70, 71, 74, 95, 106

– домостроительство (οἰκονομία) – 90

– имя, наименование (ὄνομα, προσηγορία) – 47 сн., 50 сн., 51, 60, 61, 62, 77, 98

– лицо (πρόσωπον) – 99

– надзирать, надзор (ἐφορᾶν, ἐπιστασία) – 39, 44, 121

– неразличимость (τὸ ἀπαράλλακτον) – 83, 85

– нетварный (ἄκτιστος) – 26

– неточность обычной речи (κατάχρησις συνηθείας) – 21

– определение (ὅρος, λόγος) – 15, 31, 32, 33 сн., 34, 35 сн., 36, 37, 38, 112, 119

– подлежащее (ὑποκείμενον) – 29, 35, 70 сн.

– понятие (ἐπίνοια) – 13, 24, 36, 38, 60, 67, 68, 94

– природа (φύσις) – 2 сн., 3, 4, 5, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 26, 27 сн., 28, 29, 30, 31, 32, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 45, 46, 48, 49, 50, 51 сн., 52, 53, 54, 55, 56, 59, 60, 62, 66, 67, 68, 69, 70, 71, 74, 75, 76, 77, 78, 79, 80, 81, 82, 83, 84, 85, 86, 87, 88, 89, 90, 91, 92, 93, 94, 96, 97, 98, 100, 101, 102, 104, 106, 108, 109, 112, 113, 114, 115, 117, 118, 119, 120, 122, 123

– причина / причиненное (αἴτιον / αἰτιατόν) – 3 сн., 4, 6, 16, 17, 32, 37 сн., 38, 60, 62, 73, 86, 90, 92, 106, 110, 113

– промысл (πρόνοια) – 8 сн., 63, 89

– сила (δύναμις) – 5, 7, 12, 14, 15, 16, 19, 20, 22, 27, 28, 30, 31, 32, 34, 35, 39, 40, 41, 42, 43, 45, 56, 62, 68, 72, 74, 78, 85, 89, 95, 96, 99, 104, 110, 115, 117, 118, 119 сн., 120, 121, 122, 123

– созерцание, созерцать (θέα, θεᾶσθαι) – 6, 9, 14, 19, 21, 30, 32, 39, 41, 52, 58, 59, 60, 66, 67, 69, 92

– сущность (οὐσία) – 15, 19, 20, 24, 27, 28, 31, 32, 35, 36, 37, 38, 48, 50, 52, 62, 67, 69 сн., 92, 93

– тварь, творение (κτίσμα, ποίημα) – 11, 26, 27, 50, 92, 93, 94, 101, 103, 117

– человечество (ἀνθρωπότης) – 97

* * *

Примечания

1

Перевод с древнегреческого, вступительная статья и примечания выполнены сотрудниками портала «Азбука веры» с использованием нейросети. Полноценное литературное и научное редактирование не проводилось, в тексте могут сохраняться отдельные смысловые неточности, языковые и стилистические погрешности.

2

Филарет (Гумилевский), архиеп. Историческое учение об отцах Церкви. Т. 2. § 155, примеч. 692 (со ссылкой на деяния Собора: Mansi 13); https://azbyka.ru/otechnik/Filaret_Chernigovskij/istoricheskoe-uchenie-ob-ottsah-tserkvi-tom-2/60. Годы жизни – по ст.: Фокин А. Р. [и др.]. Григорий Нисский // ПЭ. Т. 12; https://www.pravenc.ru/text/166529.html.

3

Попов И. В. Григорий Нисский // Православная богословская энциклопедия. Т. 4. 1903; https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Popov/popov-grigorij-nisskij/. Здесь же диалог отнесен к эсхатологическим сочинениям свт. Григория.

4

Григорий Нисский, свт. Послание о жизни преподобной Макрины. Гл. 15; 17 // Аскетические сочинения и письма. М., 2007. С. 143–172; https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/poslanie-o-zhizni-prepodobnoj-makriny/. В рукописях адресат послания назван по-разному: Иерий, Евпрепий или Евтропий, монах Олимпий.

5

Там же, аннотация портала «Азбука веры»; о реке Ирис в Понте – в самом «Житии» (гл. 7).

6

Карфикова Л. Святитель Григорий Нисский. Бесконечность Бога и бесконечный путь к Нему человека. Киев, 2012. Гл. «О душе и воскресении»; https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/svjatitel-grigorij-nisskij-beskonechnost-boga-i-beskonechnyj-put-k-nemu-cheloveka/13. Выражение «христианский Федон» автор возводит к Ф. Берингеру (F. Böhringer); свидетельство рукописи приводит по неопубликованной диссертации Ж. Терье.

7

Там же (со ссылкой на: Meissner H. M. Rhetorik und Theologie. Frankfurt a. M., 1991).

8

Аннотация к изданию: Творения святого Григория Нисского. Ч. 4. М., 1862; https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/o_dushe_voskresenii/. Расхождение с хронологией И. В. Попова и «Жития Макрины» (Собор – в сентябре 379 г.) здесь не разбирается.

9

Баринов Н., прот. Учение об апокатастасисе в трудах святителя Григория Нисского. М., 2016. Разд. 7 и 10; https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj-Barinov/uchenie-ob-apokatastasise-v-trudah-svjatitelja-grigorija-nisskogo/. Сам автор признает свою хронологию условной.

10

Аннотация к «Посланию о жизни преподобной Макрины»; https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/poslanie-o-zhizni-prepodobnoj-makriny/.

11

Mühlenberg E. Praefatio // GNO III/3 (раздел об argumenta). В одних рукописях «главы» даны указателем перед трактатом, в других – на полях.

12

Карфикова Л. Святитель Григорий Нисский… Гл. «О душе и воскресении» (по Х. М. Мейснер; границы частей даны по колонкам PG 46: 20b–48c; 48c–68a; 68a–88c; 88c–108a; 108a–128c; 129a–160c). Деление по страницам GNO, предложенное ниже, – по содержанию настоящего перевода.

13

Там же (со ссылкой на работу Х. Апостолопулоса «Phaedo Christianus», 1986).

14

Там же.

15

Мартынов А. Учение св. Григория, еп. Нисского, о природе человека. М., 1886; https://azbyka.ru/otechnik/Aleksandr_Martynov/uchenie-sv-grigorija-ep-nisskogo-o-prirode-cheloveka-opyt-issledovanija-v-oblasti-hristianskoj-filosofii-4-veka/.

16

Владимирский Ф. С. [Вступительная статья] // Немесий Емесский. О природе человека. М., 2011; https://azbyka.ru/otechnik/Nemesij_Emesskij/o-prirode-cheloveka/3. Сопоставление сделано по трактату «Об устроении человека» (термины σχέσις, ῥοπή, διάθεσις).

17

Филарет (Гумилевский), архиеп. Историческое учение об отцах Церкви. Т. 2. § 155, примеч. 690 (по изд. 1638 г., р. 184, 205); https://azbyka.ru/otechnik/Filaret_Chernigovskij/istoricheskoe-uchenie-ob-ottsah-tserkvi-tom-2/60. Указанные им страницы со страницами GNO не сопоставлены; соответствие места GNO 40 одной из них – предположение.

18

Слово императора Юстиниана к Мине против Оригена // Деяния Вселенских Соборов. Т. 5. Казань, 1913; https://azbyka.ru/otechnik/pravila/dejanija-vselenskikh-soborov-tom5/1_8.

19

Аннотация к изданию 1862 г.; https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/o_dushe_voskresenii/. Там же отмечено, что мнения «наставницы» отражают взгляды самого свт. Григория.

20

Иоанн Дамаскин, прп. Точное изложение православной веры IV 27 (100); https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Damaskin/tochnoe-izlozhenie-pravoslavnoj-very/4. Ср.: 1Кор. 15:35–38.

21

GNO 50–52; 72–77; 102–103; 121–122. Ср.: Иванов М. С. Апокатастасис // ПЭ. Т. 3; https://www.pravenc.ru/text/75604.html.

22

Mühlenberg E. Praefatio // GNO III/3. P. LXV–LXVI. Чтения «группы 32»: GNO 73, 2 (ἀκοιμήτῳ вместо καθαρσίῳ); 73, 4 (прибавлено αἰωνίῳ); 74, 6–7 (κρίσει вместо καθάρσει); 121, 10–12; 122, 5 (μακραῖς ποτε περιόδοις опущено); 123, 11–12 (τῇ προσηκούσῃ ἐπιμελείᾳ вместо ταῖς διὰ τοῦ πυρὸς ἰατρείαις).

23

Там же. P. CXIX–CXX: в кодексе L опущены GNO 71, 10 – 76, 10 и 77, 1 – 78, 11; места GNO 115, 21–22; 122, 5; 123, 1–12 зачеркнуты или выскоблены. Эти пропуски, по издателю, обширнее того, что отвергал свт. Герман.

24

Там же. P. CXXXVII–CXXXIX: «Die Benutzer des Mignetextes sind immer einem orthodox bereinigten Text aufgesessen».

25

Там же. P. CXLV–CXLVI (о схолиях кодексов B и G; свт. Герман назван перед GNO 71, 15 и после 75, 7; кодекс B – IX или X в.). Схолии полностью изданы в приложении II к GNO III/3.

26

Филарет (Гумилевский), архиеп. Историческое учение об отцах Церкви. Т. 2. § 155, примеч. 691; https://azbyka.ru/otechnik/Filaret_Chernigovskij/istoricheskoe-uchenie-ob-ottsah-tserkvi-tom-2/60.

27

Василий Великий, свт. Беседа на Пс. 28, 6 // Творения. Т. 1. М., 2008; https://azbyka.ru/otechnik/Vasilij_Velikij/tvorenija-tom-1/4. Пс. 28:7 в Синодальном переводе: «Глас Господа высекает пламень огня».

28

Заболотный Е. А. Оригенистские споры // ПЭ. Т. 53; https://www.pravenc.ru/text/2581525.html (9-й анафематизм эдикта). Русский текст: Деяния Вселенских Соборов. Т. 5. Казань, 1913 (Слово императора Юстиниана к Мине).

29

Максимов Г., свящ. Пятый Вселенский Собор и осуждение оригенизма; https://azbyka.ru/otechnik/Georgij_Maksimov/pjatyj-vselenskij-sobor-i-osuzhdenie-origenizma/. Текст 11-го анафематизма: Деяния Вселенских Соборов. Т. 5. Казань, 1913; https://azbyka.ru/otechnik/pravila/dejanija-vselenskikh-soborov-tom5/1_8.

30

Флоровский Г., прот. Восточные отцы IV века. Гл. о свт. Григории Нисском; https://azbyka.ru/otechnik/Georgij_Florovskij/vostochnye-ottsy-iv-veka/6.

31

Варсонофий Великий и Иоанн, прпп. Руководство к духовной жизни. Ответ 610; https://azbyka.ru/otechnik/Varsonofij_Ioann/rukovodstvo-k-duhovnoj-zhizni-v-otvetah-na-voprosy-uchenikov/610. Имя свт. Григория названо в вопросе монаха; в самом ответе речь идет о святых вообще.

32

Максим Исповедник, прп. Вопросы и недоумения. Вопр. 19 (по изд. Ж. Деклерка; в PG 90 – вопр. 13); https://azbyka.ru/otechnik/Maksim_Ispovednik/voprosy-i-nedoumenija/1.

33

Там же, примечание переводчика (со ссылкой на исследования П. Шервуда и Ж.-К. Ларше: вопр. 99 и Amb. 65).

34

Филарет (Гумилевский), архиеп. Историческое учение об отцах Церкви. Т. 2. § 155, примеч. 686 (со ссылкой на cod. 233); https://azbyka.ru/otechnik/Filaret_Chernigovskij/istoricheskoe-uchenie-ob-ottsah-tserkvi-tom-2/60. Двойное заглавие сочинения свт. Германа («Ἀνταποδοτικὸς ἢ Ἀνόθευτος») – по: Mühlenberg E. Praefatio // GNO III/3. P. CXLVI.

35

ПЭ. Т. 12, ст. «Григорий Нисский» (Phot. Bibl. cod. 233); слова свт. Фотия – в передаче свящ. Г. Максимова (Пятый Вселенский Собор и осуждение оригенизма). Греческий текст не сверен.

36

Флоровский Г., прот. Восточные отцы IV века; https://azbyka.ru/otechnik/Georgij_Florovskij/vostochnye-ottsy-iv-veka/6. Ср.: ПЭ. Т. 53, ст. «Оригенистские споры».

37

Марк Ефесский, свт. Первое слово об очистительном огне, 11 // Амвросий (Погодин), архим. Святой Марк Ефесский и Флорентийская уния. М., 1994; https://azbyka.ru/otechnik/Mark_Efesskij/svjatoj-mark-ehfesskij-i-florentijskaja-unija/3.

38

Филарет (Гумилевский), архиеп. Историческое учение об отцах Церкви. Т. 2. § 155, примеч. 688 (р. 212, 222, 226, 227, 229, 254, 255, 259, 260 по изд. 1638 г.); https://azbyka.ru/otechnik/Filaret_Chernigovskij/istoricheskoe-uchenie-ob-ottsah-tserkvi-tom-2/60. Об изданиях диалога см. там же, § 154, примеч. 684; …/59.

39

Там же, § 155 и примеч. 690.

40

Там же, § 155.

41

Епифанович С. Л. По поводу книги Ф. М. Оксиюка «Эсхатология Григория Нисского» // Труды КДА. 1917. № 1. С. 135–166; https://azbyka.ru/otechnik/Sergej_Epifanovich/po-povodu-knigi-f-m-oksiyuka-eshatologija-grigorija-nisskogo/ (пересказ заключительной части книги: Оксиюк М. Ф. Эсхатология св. Григория Нисского. Киев, 1914).

42

Иоанн Дамаскин, прп. Точное изложение православной веры II 4 (18); https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Damaskin/tochnoe-izlozhenie-pravoslavnoj-very/2.

43

Там же IV 27 (100); https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Damaskin/tochnoe-izlozhenie-pravoslavnoj-very/4. Ср.: Мф. 13:43; Ин. 5:29.

44

Там же II 29 (43); https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Damaskin/tochnoe-izlozhenie-pravoslavnoj-very/2.

45

Мейендорф И., прот. Введение в святоотеческое богословие. Минск, 2007; https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Mejendorf/vvedenie-v-svjatootecheskoe-bogoslovie/14.

46

Баринов Н., прот. Учение об апокатастасисе в трудах святителя Григория Нисского. М., 2016. Разд. 7. Откр. 16:11 – по Синодальному переводу.

47

Там же. О двух линиях в эсхатологии свт. Григория см. также: Баринов Н. Н., прот. Возможность апокатастасиса: к платоновским истокам дихотомичности мысли святителя Григория Нисского // Научный результат. Социальные и гуманитарные исследования. 2024. Т. 10. № 4. С. 33–39; https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj-Barinov/vozmozhnost-apokatastasisa-k-platonovskim-istokam-dihotomichnosti-mysli-svjatitelja-grigorija-nisskogo/.

48

Баринов Н. Н., прот. Системы всеобщего апокатастасиса в древнегреческой философии и их влияние на святителя Григория Нисского // Nomothetika. 2025. Т. 50. № 2. С. 253–259; https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj-Barinov/sistemy-vseobshhego-apokatastasisa-v-drevnegrecheskoj-filosofii-i-ih-vlijanie-na-svjatitelja-grigorija-nisskogo/; его же. Влияние культурно-исторических событий Древней Греции и Римской Империи… // Наука. Искусство. Культура. 2025. Вып. 1 (45). С. 172–182. Об уничтожении зла у Платона и у отцов см. его же статью в «Гуманитарных ведомостях» (2024. Вып. 4 (52)).

49

Мартынов А. В. Эсхатология св. Григория Нисского // Прибавления к Творениям святых отцов. 1883. Ч. 32. Кн. 1. С. 86–197; Оксиюк М. Ф. Эсхатология св. Григория Нисского. Киев, 1914; Максимов Г., свящ. Пятый Вселенский Собор и осуждение оригенизма; Иванов М. С. Апокатастасис // ПЭ. Т. 3.

50

Daniélou J. L'apocatastase chez saint Grégoire de Nysse // RSR. 1940. Vol. 30. P. 328–347; Ludlow M. Universal Salvation. Oxford, 2000; Ramelli I. L. E. The Christian Doctrine of Apokatastasis. Leiden; Boston, 2013 (VCSuppl. 120).

51

Mühlenberg E. Praefatio // GNO III/3. P. CXXXIII (по изд.: Coquin R.-G., Lucchesi E. Une version copte… // OLP. 1981. Vol. 12. P. 161–201).

52

Там же. P. CXXXIV–CXXXV: Severus Antiochenus. Contra additiones Iuliani (CSCO 295. P. 39, 16–23) = GNO 74, 16 – 75, 2. Сирийские выдержки изданы: Van Roey A. // OLP. 1981. Vol. 12. P. 203–213.

53

Там же. P. CXXXV (по данным Н. Доборджгинидзе: четыре грузинские рукописи). В тексте Praefatio по ошибке сказано, что Евфимий перевел диалог «на греческий»; по смыслу – на грузинский.

54

Там же. P. CXXXVI–CXXXVII.

55

Мартынов А. В. Эсхатология св. Григория Нисского. 1883; Мартынов А. Учение св. Григория, еп. Нисского, о природе человека. М., 1886; Несмелов В. Догматическая система святого Григория Нисского. Казань, 1887; Оксиюк М. Ф. Эсхатология св. Григория Нисского. Киев, 1914.

56

Mühlenberg E. Vorwort // GNO III/3. P. IX–X.

57

Там же. Conspectus codicum. P. CLV–CLXXVI; Conspectus siglorum (перед текстом): «textus vulgatus editionis Mignei (PG 46, 12–160) cum editione Io. Christoph. Wolfii (1722) collata».

58

Там же. Conspectus codicum (напр.: περὶ ψυχῆς μετὰ τῆς ἰδίας ἀδελφῆς Μακρίνης; διάλογος πρὸς Μακρίναν τὴν ἀδελφὴν περὶ ψυχῆς); P. CXXXVIII (заглавие по Вольфу: Διάλεξις τῆς ὁσίας Μακρίνης μετὰ τοῦ ἰδίου ἀδελφοῦ τοῦ ἁγίου Γρηγορίου περὶ ψυχῆς).

59

Там же. P. CXXXVI–CXXXIX. О том же, кратко: Филарет (Гумилевский), архиеп. Историческое учение об отцах Церкви. Т. 2. § 154, примеч. 684; § 155, примеч. 688.

60

Творения святого Григория Нисского. Ч. 4. М., 1862. С. 201–326; https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/o_dushe_voskresenii/. Номер тома в общей нумерации ТСО (т. 40) – по В. Я. Малахову.

61

Gregory of Nyssa. On the Soul and the Resurrection / transl. C. P. Roth. Crestwood, NY, 1993; Silvas A. M. Macrina the Younger, Philosopher of God. Turnhout, 2008. P. 171 и сл.; Ramelli I. Gregorio di Nissa sull'Anima e la resurrezione. Milano, 2007. Оценка издания И. Рамелли – по: Mühlenberg E. Praefatio // GNO III/3. P. CXXXIX.

62

Свт. Василий Великий, архиепископ Кесарии Каппадокийской, старший брат свт. Григория, скончался 1 января 379 г. Беседа с прп. Макриной происходит в том же году, в последние дни ее жизни.

63

Прп. Макрина († 379), старшая сестра свт. Василия и свт. Григория. Диалог построен по образцу «Федона» Платона: беседа о душе у одра умирающего наставника (ср.: Платон. Федон 58e–59b; о наставнице Сократа Диотиме – Пир 201d; указано в аппарате GNO).

64

Греч. ῥύμη – «порыв, натиск». Его следует отличать от ὁρμή, которое в диалоге передано словом «побуждение» (см. GNO 5).

65

Образ из верховой езды. Ср. образ коней и возницы души: Платон. Федр 253d (указано в аппарате GNO).

66

Пересказ, а не цитата. В Синодальном переводе: «Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об умерших, дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие надежды».

67

Греч. διαβολή – «неприязнь, предубеждение», но также «обвинение, клевета». На GNO 4 то же слово передано как «обвинение» (смерти): природная неприязнь к смерти становится обвинением против нее.

68

Букв. «последнее в преступлениях и последнее в наказаниях»: смерть – худшее, что может причинить злодей, и высшая мера казни. Ср.: Эпикур. Письмо к Менекею 125: смерть – «самое страшное из зол» (указано в аппарате GNO).

69

Греч. εἰς διαβολήν; то же слово, что выше «отвращение» (GNO 2).

70

Довод противников бессмертия души. Ср.: Платон. Федон 70a: страх, что душа по смерти рассеется, «как дым»; Эпикур. Письмо к Менекею 124: смерть – лишение ощущения (указано в аппарате GNO).

71

Греч. ὁρμή – «побуждение, устремление» (в философии стоиков – движение души к предмету). В диалоге это слово последовательно передано как «побуждение», ῥύμη (GNO 2) – как «порыв».

72

«Внешние» (οἱ ἔξωθεν) – языческие философы и писатели, в отличие от учителей Церкви.

73

То есть диавол; ср.: Ин. 8:44.

74

См.: Деян. 17:18. Стоики считали душу телесной (огненным «дыханием»), эпикурейцы – соединением тончайших атомов, распадающимся при смерти.

75

Эпикур (341–270 до Р. Х.) учил, что все сущее состоит из атомов и пустоты и возникает без промысла. Ср.: Эпикур. Письмо к Геродоту 67 (указано в аппарате GNO).

76

Сравнение человеческой жизни с пузырем (πομφόλυξ), по аппарату GNO, восходит к Эпикуру (фрагм. 337 Usener).

77

Учение о человеке как «малом мире» (микрокосме) восходит к Демокриту (фрагм. B34 Diels–Kranz; указано в аппарате GNO).

78

Изречение «Познай самого себя» было начертано на храме Аполлона в Дельфах. Ср.: Платон. Алкивиад I 130e (указано в аппарате GNO).

79

Определение прп. Макрины начинается с сотворенности души и тем противостоит платоновскому учению о душе безначальной (ср.: Платон. Федр 245e; указано в аппарате GNO).

80

Изречение комического поэта Эпихарма (V в. до Р. Х.): «Ум видит и ум слышит, а прочее глухо и слепо» (фрагм. B12 Diels–Kranz; указано в аппарате GNO).

81

Солнце кажется величиной в стопу, хотя оно больше земли: ср.: Аристотель. О душе III 3, 428b2–4. Эпикур, напротив, считал, что Солнце таково, каким видится (Письмо к Пифоклу 91; указано в аппарате GNO).

82

Описан водяной орган (гидравлос), в котором воздух нагнетается давлением воды. Устройство его изложено у Герона Александрийского в «Пневматике» (указано в аппарате GNO).

83

Познание через отрицание: сказав, чем предмет не является, мы указываем, что он есть. Тем же путем ниже говорится о Боге и о душе (ср.: Платон. Государство 534b; указано в аппарате GNO).

84

Ср.: Быт. 1:26–27. Душа не тождественна Богу, а подобна Ему как образ первообразу.

85

Распространенное у отцов сравнение: малое зеркало вмещает отражение всего солнечного круга, как человеческая природа – образ Божий.

86

Образ души как кормчего или пловца при теле восходит к Аристотелю (О душе II 1, 413a8–9; указано в аппарате GNO).

87

Образ души как упряжки из двух коней и возницы: Платон. Федр 246a–b, 253c–254e (указано в аппарате GNO).

88

Аристотель, ученик Платона. Его определение души как «энтелехии» тела (О душе II 1–2) отцы понимали как отрицание ее бессмертия (указано в аппарате GNO).

89

Ср.: Быт. 1:26. Речь о Моисее как писателе книги Бытия.

90

Диалектика – искусство спора по правилам логики (ср.: Аристотель. Топика I 14; указано в аппарате GNO).

91

Ходячее в школьной логике определение человека: «живое существо разумное, смертное, способное вместить ум и знание».

92

Ср.: Аристотель. О душе I 1, 403a31: гнев есть «кипение крови около сердца» (указано в аппарате GNO).

93

Ср.: Аристотель. О душе I 1, 403a30–31: гнев определяют как «стремление ответно причинить боль» (указано в аппарате GNO).

94

Греч. μυρμηκίαι – «бородавки, наросты». Ср. образ души, обросшей ракушками и камнями, у Платона: Государство 611d (указано в аппарате GNO).

95

Даниил назван «мужем желаний»: пример доброго вожделения.

96

Ревность Финееса – пример гнева, обращенного на доброе.

97

Деление сущего (телесное – одушевленное – чувствующее – разумное) соответствует так называемому «древу Порфирия» из его «Введения» (указано в аппарате GNO).

98

Греч. ὄρεξις – «влечение»: общая с растениями способность привлекать нужное для жизни.

99

Ср. также: Быт. 1:31. Вожделение и гнев сами по себе не злы: зло – в злоупотреблении ими.

100

Снова образ из «Федра» Платона (246a, 253c; указано в аппарате GNO).

101

Пересказ притчи, а не цитата: поэтому без курсива.

102

Платон производил имя Аида от ἀειδής, «невидимый» (Кратил 403a; Федон 80d; указано в аппарате GNO). Прп. Макрина принимает это толкование.

103

Представление об аде как подземном вместилище душ; ср.: Платон. Федон 111c–114c (указано в аппарате GNO).

104

Греч. ἡ τοῦ παντὸς ἀποκατάστασις – «восстановление всего»; переведено буквально. Об учении свт. Григория о восстановлении см. вступление.

105

Синодальный перевод: «дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних». У свт. Григория – пересказ: «Ему преклонится».

106

Толкование «небесных, земных и преисподних» (Флп. 2:10) не по месту, а по состоянию: ангелы, люди в теле, души, отделенные от тела.

107

Ср.: Мф. 13:39. Прп. Макрина не входит в спор о природе падших духов, а лишь признает их существование.

108

Ср.: Платон. Федон 107e (μακραὶ περίοδοι; указано в аппарате GNO). О понимании этого места см. вступление.

109

Мысленный пример: краски, смешанные и снова разделенные, иллюстрируют, как душа узнает свои стихии в разложившемся теле. Ср.: Платон. Тимей 68d (указано в аппарате GNO).

110

Воскресение понято как новое составление (ἀναστοιχείωσις) тела из тех же стихий.

111

Образ связи души со стихиями своего тела после его разложения.

112

Греч. πίθος – большой глиняный сосуд для хранения вина, зерна или масла (пифос). Дано привычное «бочка»; ἀμφορεύς – «амфора», πινάκιον – «блюдо», τρυβλίον – «миска». Ср.: Рим. 9:21.

113

Притча о богаче и Лазаре: Лк. 16:19–31.

114

Ср.: Лк. 16:22. Об Аврааме, оставившем отечество ради обетования: Быт. 12:1–4; Евр. 11:8–9.

115

Игра слов: κόλπος – и «лоно», и «залив» моря. Употребление слова в переносном смысле названо «неточным» (ἐκ καταχρήσεως).

116

Греч. ἰξός – клей для ловли птиц. Ср. образ души, «склеенной» с телом: Платон. Федон 82e (указано в аппарате GNO).

117

Ср. «смерть вторая»: Откр. 2:11; 20:6, 14. Здесь – очищение души от остатков плотского по смерти.

118

Ср.: Платон. Федон 81c–d: отягощенные души бродят около могил как «тенеподобные призраки» (указано в аппарате GNO).

119

Ср.: Быт. 1:26. Об «уподоблении Богу» как цели жизни ср.: Платон. Теэтет 176b (указано в аппарате GNO).

120

Ср.: Платон. Государство 559e–561a: смута в душе как гражданская война (указано в аппарате GNO).

121

Греч. ἀβουλήτου ὁρμῆς. Понято как «побуждение, приведшее к нежеланному»; возможно и «неразумный, опрометчивый порыв».

122

Рим. 8:24 с изменением. В Синодальном переводе: «если кто видит, то чего ему и надеяться?».

123

Зло не имеет собственной сущности и есть лишение блага. Это учение свт. Григорий разделяет со свт. Василием Великим и другими отцами.

124

Сокращенная и переставленная цитата. В Синодальном переводе: «Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится».

125

Подлежащее понято как душа, достигшая цели (чтение αὐτή, принятое GNO). По чтению части рукописей (αὕτη) подлежащее – любовь: «только любовь как-то сохраняет…».

126

Греч. κόρος – «пресыщение». Ориген объяснял пресыщением отпадение умов от Бога (О началах I 3, 8; указано в аппарате GNO). Свт. Григорий утверждает обратное: прекрасное не пресыщает.

127

Греч. ἀποσωθῆναι τῷ θεῷ – букв. «сохраниться (спастись) для Бога»: Свое, то есть сродное Богу, непременно возвращается к Нему. Возможен и перевод «Богу надлежит спасти Свое».

128

Ср.: Платон. Федон 83d: каждое удовольствие и страдание «пригвождает» душу к телу (указано в аппарате GNO).

129

Ср.: Прем. 3:6; Притч. 17:3 (указано в аппарате GNO).

130

Об учении свт. Григория об очистительном огне см. вступление.

131

О соразмерности очищения тяжести греха ср.: Платон. Федон 113d–114b (указано в аппарате GNO).

132

Ср.: Мф. 18:24. Талант – крупнейшая денежно-весовая мера.

133

Ср.: Мф. 18:34. В Синодальном переводе: «отдал его истязателям, пока не отдаст ему всего долга»; ср. также: Мф. 5:26.

134

Ср.: Платон. Государство 617e: «добродетель не имеет над собой владыки» (указано в аппарате GNO).

135

В Синодальном переводе: «да будет Бог все во всем».

136

О понимании этого места см. вступление.

137

Мысль о бесконечном возрастании в благе – одна из главных у свт. Григория (ср. учение о «простирании вперед», Флп. 3:13).

138

Образ ткани: тело воскреснет из того же, но в более тонком устроении. Ср. сравнение тела с одеждой, которую ткет душа: Платон. Федон 87b–e (указано в аппарате GNO).

139

Учение о переселении душ (метемпсихоз) у пифагорейцев, Эмпедокла, орфиков и Платона (Федон 81e–82b; Федр 249b; указано в аппарате GNO).

140

Эмпедокл говорил о себе: «Был я уже некогда отроком, девой, кустом, птицей и рыбой» (фрагм. B117 Diels–Kranz; указано в аппарате GNO).

141

Ср. гомеровское ἔθνεα νεκρῶν – «толпы мертвых»: Гомер. Одиссея XI 632 (указано в аппарате GNO).

142

Образ из «Федра» Платона: душа теряет крылья и падает в тело (246c, 248c; указано в аппарате GNO).

143

Греч. ἡ ἀπλανὴς περιφορά – вращение сферы неподвижных звезд, в отличие от «блуждающих» планет. Ср.: Платон. Федр 247b–c (указано в аппарате GNO).

144

Греч. ἀλῆτις καὶ ἄοικος. Слово «скиталица», по аппарату GNO, восходит к Эмпедоклу (фрагм. B115, 13 Diels–Kranz).

145

Без балласта судно неустойчиво и становится игрушкой волн: жизнь без свободного выбора была бы во власти случая.

146

Манихеи (последователи Мани, III в.) учили о вечном противостоянии двух начал, света и тьмы; тьма отождествлялась у них с веществом.

147

Подражание «Федону»: после речи Сократа Симмий и Кевет выдвигают новые возражения (Федон 84c сл.; указано в аппарате GNO).

148

Пс. 103:29–30 по Септуагинте (перевод П. А. Юнгерова). В Синодальном переводе: «отнимешь дух их – умирают и в персть свою возвращаются».

149

По Септуагинте (συστήσασθε ἑορτὴν ἐν τοῖς πυκάζουσιν). У П. А. Юнгерова: «Соберитесь на праздник многолюдными толпами, (доходящими) до рогов жертвенника». В Синодальном переводе: «вяжите вервями жертву, ведите к рогам жертвенника». Свт. Григорий понимает πυκάζοντα как «густые ветви» кущей.

150

Ветхозаветный праздник в память странствия по пустыне: Лев. 23:39–43; Втор. 16:13–15.

151

Видение поля с сухими костями: Иез. 37:1–14.

152

Греч. ἱερὰ νόσος («священная болезнь») обычно означает эпилепсию. Здесь, судя по описанию гниения членов, – проказа; так и понято в переводе.

153

Ср. учение Гераклита о текучести всего: Платон. Кратил 402a (указано в аппарате GNO).

154

Ср. изречение Гераклита: «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку» (фрагм. B91 Diels–Kranz; указано в аппарате GNO).

155

Возражение в духе Эпихарма: изменяющийся человек сегодня – не тот, что вчера (фрагм. B2 Diels–Kranz; указано в аппарате GNO).

156

Ирония: свт. Григорий нарочно собрал возражения по всем правилам риторики, чтобы прп. Макрина их разрешила.

157

Греч. ἀποκατάστασις; переведено буквально, как и выше (GNO 50). Ср.: Деян. 3:21. См. вступление.

158

Ср.: Быт. 3:21. «Кожаные ризы» свт. Григорий толкует как смертность и страстность, принятые человеком после грехопадения.

159

Об учении свт. Григория об очищении по смерти см. вступление.

160

У свт. Григория: «Скажешь мне» (ἐρεῖς οὖν μοι); в Синодальном переводе: «Но скажет кто-нибудь». Далее текст близок к Синодальному.

161

Порядок членов у свт. Григория иной: в Синодальном переводе «сеется в уничижении, восстает в славе; сеется в немощи, восстает в силе».

162

Вольное соединение двух стихов по Септуагинте. У П. А. Юнгерова: «да произрастит земля траву кормовую» (ст. 11), «и произвела земля траву кормовую» (ст. 12).

163

Греч. κερασβόλα – зерна, «задетые рогом», то есть твердые, не размягчающиеся при варке и бесплодные. По народному поверью, таковы зерна, которых при посеве коснулся рог вола. Ср.: Платон. Законы IX 853d; Плутарх. Застольные беседы VII 2; свт. Григорий Богослов. Стихотворения I 2, 2, ст. 610–618 (указано в аппарате GNO).

164

Ср.: Платон. Федон 107e (указано в аппарате GNO). О понимании этого места см. вступление.

Источник:
Григорий Нисский, святитель (331/5–~394).
Григорий Нисский, свт. О душе и воскресении (Περὶ ψυχῆς καὶ ἀναστάσεως) : Перевод с древнегреч., вступ. ст. и прим. ⓘ (Gregorius Nyssenus. De anima et resurrectione / ed. A. Spira ; post mortem editoris praefationem accurate composuit E. Mühlenberg // Gregorii Nysseni Opera. Vol. III/3: Opera dogmatica minora. Pars III. Leiden; Boston: Brill, 2014. P. 1–123; PG. T. 46. Col. 11–160). [Электронный ресурс] // Азбука веры. 18.11.2026.
Комментарии для сайта Cackle