Русский Афон XIX–XX веков. Письма выдающихся церковных и светских деятелей России старцам Русского Свято-Пантелеймонова монастыря на Афоне. Том 10

Том 1 • Том 2 • Том 3 • Том 4 • Том 5 • Том 6 • Том 7, ч. 1 • Том 7, ч. 4 • Том 9, ч. 1 • Том 9, ч. 2 • Том 10 • Том 11 • Том 12 • Том 14 • Том 15

Содержание

Предисловие

Предисловие

За весь 1000-летний период существования русского монашества на Афоне судьба его всегда была неразлучно связана с отечеством, и всякое неблагополучие или благоденствие в России отражалось на его состоянии. В этом можно легко убедиться, если взглянуть на историю хотя бы со времен Петра I.

Современные исследователи истории Руссика характеризуют эту эпоху так: «Введенные Петром Первым реформы церковной жизни, обернувшиеся синодально-государственным давлением на монастыри, только усугубили и без того уже немощное состояние иноческой жизни в России. О старчестве в тот период речи и не было, так как даже само существование русского монашества было под вопросом»¹; «Разрешалось постригать только вдовых и заштатных священников, увечных солдат, отставных чиновников и учителей. Категорически, под страхом наказания запрещалось принимать молодежь. Монашеству фактически запрещалось исполнять просветительскую миссию среди православного народа»²; «Становились настоятелями не опытные подвижники, с ранних лет воспитавшиеся в стенах обителей и впитавшие опытом их дух и традиции, но овдовевшие приходские священники, отправленные в монастыри “на покой”. Монастыри, в результате этих реформ, становились теперь не столько училищами нравственности и благочестия, сколько пансионатами для стариков и инвалидов»³. Таким образом, петровские реформы подрывали самые основы монашества в России и вели к полному его уничтожению.

Такое положение дел не замедлило сказаться и на русском монашестве на Афоне. В течение 70 лет в Русский Пантелеимонов монастырь, существующий на Святой Горе с XII века, не поступило ни одного монаха. Этому способствовали и войны России с Турцией, в XVIII – начале XIX века, следовавшие друг за другом почти непрерывно («В один из промежутков между войнами длительностью в 10 лет на Русь приезжал игумен Свято-Пантелеимоновой обители Варлаам не столько с просьбой о милостыне, сколько с призывом пополнить угасающую Русскую обитель насельниками. На его отеческий зов не откликнулся ни один человек»⁴). В год смерти Петра I (1725) в Руссике оставалось только четверо монахов, русских же из них только двое, а в 1739 году не стало ни одного.

Из-за частых войн для русских на долгое время оставался закрытым проезд на Св. Гору. Русская обитель перешла во владение греков (как в свое время и Иверская, и Свято-Павловская, и была утрачена для русского иночества без малого на 100 лет. Сама память об Афоне в России предавалась забвению, вследствие чего между монастырем и верующими людьми в России не было никакого общения – ни духовного, ни культурного, ни научного.

Положение изменилось лишь после того, как в середине 30-х годов XIX века на Афон вновь потянулись русские подвижники.

Настоящий сборник писем выдающихся церковных и светских деятелей в Русский монастырь на Афоне охватывает довольно большой промежуток времени. Самое раннее письмо, датируемое 1848 годом, принадлежит еп. Порфирию (Успенскому): приступая к научной работе по истории св. горы Афон, куда «войдет подробное повествование» о Русском монастыре, автор просит предоставить ему необходимые архивные документы. При этом он имеет искреннее намерение употребить «перо свое к славе и пользам» обители. Эта запись говорит о том, что после долгого перерыва Русская обитель снова стала привлекать к себе внимание, в том числе внимание людей ученых.

Начало переписке, как и самому возрождению русского монашества, было положено старцем-духовником иеросхимонахом Иеронимом (Соломенцовым), который в 1840 году переселился со своей пустынной келлии в Русский Пантелеимонов Монастырь по просьбе греческих старцев, дабы привлечь помощь от России для обители, доведенной до крайней нищеты и убожества.

О. Иероним был избранным сосудом благодати Божией. С пятилетнего возраста у него возникло желание монашества, и ни разу он в нем не поколебался, живя в миру под отеческим кровом до 25 лет. Благодатные посещения, которые с ним случались в то время, еще больше распаляли в нем ревность и укрепляли любовь к Богу. Сын купца – он проявлял способности и в делах практических, и уже тогда к нему обращались за советом, не смотря на его юношеский возраст. От предлагаемой родителями женитьбы он уклонялся; юношеских увлечений у него не только не было – более того, вместе со своими друзьями и единомышленниками он дал клятву не жениться и быть монахом.

Четыре года проживал он по разным российским монастырям, желая отыскать строгое общежитие, как самый удобный путь спасения в монашестве, и имея при себе всегда единомышленного друга, с которым они открывали друг другу помыслы. Когда же архиерей, полюбивший его, сказал: «Мы тебя далеко поведем», он, избегая священного сана и неизбежного при этом повышения в должностях, власти над кем-либо, славы и почестей, не пожелал потерять внутреннее благодатное устроение ради необходимых при этом многих внешних попечений и решился уехать на Афон.

Весь этот период жизни с самого детства в формировании его личности видно непосредственное воздействие благодати Божией без участия какого-либо наставника, что бывает с людьми особо избранными, – хотя за советом к опытным людям при нужде он всегда обращался. На Афоне он предал себя в послушание опытному старцу Арсению, имевшему тогда абсолютный авторитет среди русских монахов. От его рук он принял постриг с именем Иоанникий и по его благословению тихо и мирно проживал на келлии:

Прозорливый старец Арсений, видя духовные дарования отца Иоанникия и ведая высокое назначение, отведенное ему Промыслом Божиим, поначалу благословил его на некоторое время на безмолвное житие, для того чтобы новопостриженный отец Иоанникий смог успокоить свою душу, умиротвориться, сосредоточиться и насладиться безмолвием, к которому он так стремился всю жизнь и которое вскоре должно было быть отнято от него ради духовнического служения многим братьям-инокам.

Истомившаяся духовной жаждой душа монаха Иоанникия погрузилась в такую углубленную, нерассеянную молитву, которую может дать только поистине безмолвное житие. Опыт сердечного обращения к Спасителю, обретенный им еще во время брани духовной посреди мира, стал для него здесь, в афонской пустыне, хлебом насущным, который он с алчбой и жаждой вкушал день и ночь, и по неложному обетованию Господню был насыщаем благодатью, укрепляем неведомыми нам утешениями и посещениями.

За совершенное послушание, безграничное доверие духовнику и исключительное самоотвержение монах Иоанникий пользовался особым взаимным доверием и любовью старца Арсения. Видя в нем сосуд избранный, испытанный и закаленный, чистый и вполне способный вместить высокое духовное научение, отец Арсений сделал его своим сотаинником в умном делании и руководил им в прохождении обучения молитве Иисусовой.

Получая великую пользу от своего старца, монах Иоанникий, преданный и верный его ученик, не считал нужным искать себе других советников, наставников и руководителей. От любых собеседований с другими монахами он всячески уклонялся, был всегда настолько самоуглублен, внимателен и благоговеен, что вскоре всем знающим его стало заметно его духовное преуспеяние, и о нем заговорили как об особом ученике духовника Арсения.

А вскоре отец Арсений благословил его и самому принять к себе учеников. Отец Иоанникий стал им за старца, а отец Арсений – общим руководителем и духовником, как и всем прочим русским инокам Святой Горы. Сделал это отец Арсений с великим разумением и мудрым расчетом, устраивая таким образом для отца Иоанникия переход как от пустынножительства к общежитию, так и от послушничества к наставничеству. Но даже после того как отец Иоанникий за послушание старцу Арсению принял на себя старческие обязанности, в душе своей он все равно остался смиренным учеником своего духовного наставника до самой его блаженной кончины.⁵

Таким образом, за четыре года пустынной жизни на келлии под руководством великого старца он укрепился в благодати для сложного и трудного послушания по возрождению Русского Афона. В уединении своем он стяжал в сердце непрестанную внутреннюю молитву, прочную и нерассеянную, что давало ему возможность и среди многочисленного братства, на много попечительной должности, быть в сердце своем с Богом, чтобы творить не свою волю, но волю Божию, находясь уже без своего руководителя-старца.

В Руссике о. Иоанникий был рукоположен в иеродиакона, затем в иеромонаха и назначен духовником русского братства. Здесь он принял великую схиму с именем Иероним и стал усердным помощником игумену Герасиму в управлении разноплеменной братией. С этого времени число русских иноков стало быстро увеличиваться, несмотря на то, что в монастыре на каждом шагу их преследовала гнетущая нищета. Это свидетельствует, что шли в обитель ради о. Иеронима, видя святость его жизни, желая стать подобными ему в христианских добродетелях; шли, чтобы стать членами духовной монашеской семьи, возглавляемой богоподобным в любви духовником.

А перед о. Иеронимом тогда, кроме налаживания духовной и церковной стороны жизни, стояли еще и громадные материальные проблемы, разрешить которые человеческими силами было невозможно: страшная нищета, обременяющие обитель огромные долги, незаконченное строительство, нехватка всего – от продуктов питания до стройматериалов и одежды. И всю эту тяготу покорно, склонив свою выю пред волей Божией, взвалил на свои плечи о. Иероним.

То, от чего он убежал из мира на Афон, настигло его здесь. Безмолвие и мир, тишина келлии и радость благодатных утешений в уединенной молитве принес он в жертву братской любви, восходя на голгофу духовнического служения. С юности у него было влечение к безмолвию, однако от Бога были ему дарованы противоположные способности, располагающие к обширной внешней деятельности. Потому и избрал его Господь ради большей славы своей послужить спасению многих и искать не безмолвия внешнего и не своей пользы, а яже суть ближнего.

Вскоре о. Иероним и сам убедился на опыте, что его собственное спасение и усовершенствование души находятся в искании пользы для других, а не для себя. Об этом ему всегда свидетельствовала добрая совесть, когда в награду за попечение о ближних он получал различные духовные удовольствия и утешения в самом себе. Он находил подтверждение и в Священном Писании, что начальствующим ниспосылаются от Бога особые дарования, если те живут по совести – как рабу доброму и верному, который все свои десять талантов пустил в оборот, а не скрыл их в своем уединении. Так вся его жизнь с тех пор и до самых последних дней была посвящена служению ближним.

В 1841 году о. Иероним обратился к своему отечеству с просьбой о помощи, и когда была объявлена высочайшая милость, дозволение сбора пожертвований, стал отправлять способных к этому делу братий в Россию.

Одновременно о. Иероним посылал письменные прошения от обители. В них он рассказывал русскому народу о нуждах и бедствиях монастыря, о значении его для России, обещая молиться о всех благодетелях.

Письма и воззвания о. Иеронима, рассказы возвратившихся на родину паломников об Афонской обители и ее духовнике привлекали к ней благотворителей в разных концах России, преимущественно из богатых людей купеческого сословия. Сам принадлежа к этому сословию и зная хорошо его обычаи и наклонности, отец Иероним пользовался этим во благо Пантелеимонова монастыря.

Он вел переписку со многими лицами в России и этим приобретал для своей обители помощь не только материальную, но и духовную – взаимную, общую молитву русского народа со своими избранными представителями в уделе Божией Матери. Он всегда был душой этой переписки, умел сделать ее душеполезной для многих в России, чем снискал уважение и любовь к своему монастырю.

В эти годы увеличилось число русских паломников на Святой Горе. Немало русских купцов, людей состоятельных, посещая Афон для паломничества, пленялись внутренним благоустройством Пантелеимонова монастыря, а более всего душеспасительной беседой и богомудрыми словами его духовника отца Иеронима, много жертвовали ему на пользу святой обители, а нередко и сами в ней оставались и оканчивали в подвигах иноческих земную жизнь. Одним из таких паломников был Михаил Иванович Сушкин из рода богатых тульских купцов, прибывший на Афон в 1851 году, – будущий игумен Руссика схиархимандрит Макарий.

В ведении переписки о. Иерониму помогали грамотные иноки. Среди них был иером. Серафим (Веснин), в схиме Сергий, известный как Сергий Святогорец, который в своих «Письмах к друзьям» впервые познакомил Россию с Афоном, что способствовало известности его среди образованных людей.

В 1845 году Афон и Пантелеимонову обитель посетил русский великий князь Константин Николаевич. Святогорец сообщает, что по прибытии парохода великого князя русский духовник Иероним с одним старейшим иеромонахом Пантелеимонова монастыря отправились туда для предварительных объяснений и удостоились представления его высочеству. Во время пребывания великого князя в монастыре дух смирения и благоговения, так поразительно ознаменовавшийся в поклонении его императорского высочества святым мощам великомученика, чрезвычайно растрогал греков, не видавших еще во дни своих бедствий торжества веры над сердцами царственных особ.

Смотря на это утешительное зрелище, греки сквозь слезы восклицали: «Слава Тебе, Боже!» А русские едва были в силах выдержать трепет неизъяснимой радости и порывы своего ликующего сердца. Милостивое, внимательное обращение великого князя с русскими иноками как представителями великой русской нации возвысило Руссик в глазах других афонских монастырей, укрепило авторитет отца Иеронима и заставило греков Пантелеимонова монастыря обходиться с ним намного уважительнее.

Это посещение считается значимым не только потому, что возвысило авторитет монастыря среди греков, а потому еще, что обратило внимание наших соотечественников в России на обитель. Императорский Дом принял самое живое участие в судьбе русской братии на Афоне. Высочайшее внимание способствовало возобновлению регулярного паломничества и милостыни из России. Обитель приобрела благотворителей из числа представителей разных сословий со всех концов родного Отечества. На милостыню, поданную ими, удалось начать выплату старых долгов, построить Покровский собор с корпусом братских келий и даже приступить к издательской деятельности.⁶

Согласно с многими дарованиями, и деятельность о. Иеронима в монастыре была самой обширной и разнообразной. В 1864 году он писал о себе в одном из писем: «ежедневная моя жизнь разнообразна, не всегда одинакова, иногда я имею довольно времени для занятия в келлии молитвою, чтением и прочим, а иногда нет или очень мало: братия постоянно занимают меня вопросами по экономии, а более всего по исповеди. Так как у нас приобщаются часто, потому и исповедуются часто, к тому же и чужих много приходит за советами и для исповеди, а многие – для испрошения вещественной помощи... <...> Для удовлетворения нужд этих рабов Божиих у меня много времени употребляется»^; «После обедни или принимаю гостей или поклонников, или иду осматривать экономические службы и заведения, которых есть довольно; посетивши больницу, побываю на гостинице, в поварне, в трапезе, в канцелярии, в живописной, в литографии, в типографии, в кожевенном заводе, в кузне, в слесарне, в ткацкой, в столярне, в портной, в сапожной, на пристани и на огороде и прочее»⁷. Под словом «прочее» здесь можно подразумевать и строительство новых храмов, келий, открытие подворий в России. «После обеда опять принимаю гостей и поклонников, или братию, или же мастеровых или с экономами занимаюсь, и потом если чувствую расположение ко сну, то поспешаю прилечь, иногда засну и посплю, а иногда и нет по милости спазмов, в таком случае или читаю, или письма подписываю, или диктую писарям; в настоящее время писем из России присылают много с разными вопросами, и на все нужнейшие письма мне требуется диктовать, а на исповедь и своеручно отвечаю»⁸.

Активная переписка велась тогда с архим. Леонидом (Кавелиным), письма которого в настоящем сборнике занимают значительное по объему место. Будучи на ответственных послушаниях Русской Церкви в Иерусалиме и Константинополе, он использовал всякую возможность посетить Св. Гору.

В первом письме от 28 сентября 1859 г. из Оптиной Пустыни он сообщает, что заочно познакомил старцев оптинских с афонскими: «Возвратясь в обитель, познакомил с Вами и наших старцев, беседами о Вашем многотрудном и подвижном житии, чем они весьма утешаются и благодарят Господа Бога, Вас подкрепляющего». «Посещение Св. Афонской Горы на возвратном пути в Россию и оказанное мне Вами внимание оставило в сердце моем самые отрадные и светлые воспоминания», – пишет он из Иерусалима 9 июля 1864 г. Как истинный монах он полюбил Русскую обитель и ее старцев, дорожил «честию и славою Св. Афонской Горы» не менее самых афонцев, «почитая душею подвизающихся тамо ради спасения своего и ближних», а тайно в сердце помышляет и сам стать афонским монахом: «Прошу передать мое сыновнее почтение геронте отцу Герасиму, о. Илариону, о. Савве и всем отцам и братьям св. обители вашей с искреннею благодарностью за радушие и память, которые будут присно со мною, и память о вас и вашем расположении ко мне грешному немало утешает и укрепляет меня в несении весьма тяжелого для моей общительной природы креста духовного одиночества. Авось когда-либо приведет Бог сложить этот крест у вас». О. Леонид исполнял разные поручения от афонских старцев в посольстве, был за них ходатаем, «приготовляя осторожно г. посланника к благосклонному принятию» того или иного прошения, называя себя их «усердным о Господе послушником», и находил себе утешение в этом служении. Как и «служащие своим обителям по послушанию», он имел надежду на предстательство за него ко Господу тех, кому он служит «искренним сердцем» (письмо от 31 августа 1866 г.). «Полетел бы к вам, да крылья подвязаны, или, лучше сказать, обрезаны», – пишет он в середине октября 1866 г. «За выраженное Вами от сердца, как искренне верю, чувство сожаления о моем от Вас отдалении – всесердечно благодарю, но весьма далек от мысли считать себя Вам нужным. По моей же сердечной любви к монашеству не мог не оценить по достоинству того, что видел собственными глазами, и должен, да и не боюсь свидетельствовать о сем всем, кому угодно будет знать и ведать о сем. Аще же Господь соизволит, то не только не прочь, но и весьма желал бы окончить и дни свои в св. обители Вашей, получив свободу, которой теперь еще не имею, и требовать усильно которой не позволяют обстоятельства, меня окружающие» (24 января 1867 г.).

Перед выездом в Россию на новое место назначения, в письме от 18 июля 1869 г., о. Леонид писал: «Еду без особой радости и без особого сожаления о Конст<антинопо>ле, но увожу в сердце Св. Афон и желание возвратиться в онь будет жить со мною. Помолитесь сугубо, да оно возрастет, укрепится и сбудется». Из России от него по-прежнему шли письма к афонским старцам.

Письма архим. Антонина (Капустина) также свидетельствуют о его «братски близком, сочувственном и взаимно благожелательном общении» с Русской обителью, ее старцами и братством на протяжении многих лет. В первом письме от 9 марта 1860 г. из Афин он писал о. Иерониму: «Трогательное радушие Ваше, о. Макария и всего братства Вашего присно памятно мне. Духовные удовольствия, полученные мною в обители Вашей, еще памятнее. С великою отрадою я вспоминаю время, проведенное мною на Св. Горе. Многое, недоученное мною в разных школах науки и жизни, я доучил в сей богоучрежденной школе христианского подвига и радуюсь, что давнее желание сердца моего видеть сей рассадник добродетелей исполнилось наконец». О своих впечатлениях на Афоне он сообщает своим знакомым: «Молитвами вашими я пребываю благополучно на Св. Горе. Чуть не всю уже ее объехал и высмотрел. Был и на вершине горы и служил литургию в церкви Св. Преображения двадцать четвертого августа. При спуске чуть не лишился жизни. Бог оставил мне ее еще на покаяние. Нередко служу то в Руссике, то в Серае, утешаясь русским пением, воистину умилительным, а равно и монастырским чином, каких нельзя не пожелать и нашей смиренной обители. Насматриваюсь и на здешнюю несравненную природу, которую только во сне можно увидеть жителю афинскому. Учусь и монашеской жизни, коей столько здесь дивных и самых разнообразных примеров. Одним словом, стараюсь обратить себе в пользу свое святогорство» (письмо от 7 сентября 1859 г.).

Из Иерусалима о. Антонин обращается к старцам Руссика за помощью в начатой им постройке на св. Горе Елеонской церкви в честь Вознесения Господня, которая «обещает быть великолепною и по внешности, и по внутреннему убранству. Копеек хватит на то, чтобы довесть ее до желанного освящения. Но я совершенно нищим оказываюсь ввиду основанной мною на самой высшей точке святой горы колокольни, которая по плану должна подняться настолько, чтобы быть видимой с великого моря и указывать собою поклонническому миру, еще на воде сущему, местность Св. Града. Не поможете ли мне, возлюбленнейший авво, вывесть хотя первый этаж ее (восемь метров в квадрате и десять в высоту), чтобы упрочить за нею право существования в будущем» (14 мая 1884 г.). В 1886 г. он пишет, прилагая к письму фотографию: «Полюбуйтесь на русскую колокольню елеонскую. Ваша великодушная помощь ей, так ко времени пришедшая, пусть высмотрит на Вас из каждого ряда ее камней. Теперь, надеюсь, уже никакие сопротивные силы не помешают ее росту». При этом и материальная помощь афонской обители заключалась не только в средствах на постройку: «В самый день освящения церкви <...> мне пришлось быть самослышцем весьма неблагоприятных отзывов местной благочестивой публики даже о местных иконах Спасителя и Богоматери, что и побудило меня ускорить свое намерение заменить по крайней мере главнейшие сии св. иконы другими, лучшего, совершеннейшего письма. поскольку же таковым прославилась на весь свет Ваша всечестная обитель, то не только естественно, но и простительно обратиться мне с моею докукою к Вам именно, благосклоннейший к сердечной памяти отец архимандрит. В полном уповании, что Вы не минете своим благоволением места Вознесения Господа нашего паки и паки, я посылаю Вам через подателя сего, иерусалимита, и мерку обеих местных икон иконостаса нашего, подлежащих замене».

Письма архим. Антонина касаются также издательской деятельности, множество писем адресовано библиотекарю обители о. Азарию, скончавшемуся в возрасте 54 лет. «Глубоко опечалила меня неожиданная и как бы преждевременная кончина приснопамятного труженика о. Азария. Я многого еще надеялся от его учено-археологических занятий и даже давал ему кое-какие поручения с своей стороны, имеющие церковно-исторический интерес. Господь да упокоит дух его!» – пишет о. Антонин в письме от 1 августа 1871 г.

Оптинские старцы отправляют на Афон изданные их обителью книги «в знак духовного общения и взаимного молитвенного воспоминания», и в свою очередь приносят «глубочайшую и незабвенную благодарность» за присланные в дар иконы, с надеждой «иметь утешение и благословение св. Афонской горы». Игумен Исаакий в письме от 23 апреля 1878 г. кратко передает свои впечатления о посещении афонской часовни «прошлого года в январе я по монастырской надобности был в Москве, и у Ваших иноков при часовне св. великомуч. Пантелеимона был неоднократно, которые меня по братски приветствовали, у них, я заметил, не московская, но пустынная простота <...> скромность у них царствует. Мне было очень приятно все это видеть в большом шумном городе, за что слава Богу и Великий угодник Пантелеимон хранит их».

В переписке с архивариусом и библиотекарем схимонахом о. Матфеем (Ольшанским) о. Амвросий Оптинский сообщает: «Получил я писание твое от 17 августа, и при оном книги, означенные в том письме. Благодарю за присылку. И если Господь поможет, при великих немощах и недугах наших, совершить перевод, то с охотой поделимся от своих грешных трудов с вашим братством. Но, во всяком случае, на это нужно немалое время и содействие ваших молитв»; «Посылаю вам через Новикова книжечки. На статью о Никодиме Святогорце просим вас и вообще Афонских книгочеев сообщить нам свои замечания. А если где требуется исправить, и где нужно будет пополнить, то сообщите. Не забывайте нас в Афонских молитвах» (письмо от 12 декабря 1865 г.); «я получил из вашей Афонской русской обители большую прекрасную написанную икону Св. великомученика и целителя Пантелеимона, заказанную для меня некоторыми усердствующими лицами из Белевского девичьего монастыря. Много был я утешен, что чудотворный безмездный врач благоволил явиться своей иконой ко мне недостойному в такое время, когда я именно и нуждался во врачебной помощи. Когда пред этой иконой в моей келье был отслужен Св. страстотерпцу и целителю молебен с акафистом, то с того дня болезнь моя остановилась; и теперь, хотя я по-обычному слаб, но, благодарение Господу, особенного ничего нет» (20 апреля 1871 г.).

О дарованиях о. Иеронима насельники монастыря рассказывали, что он был и философ, и астроном, и архитектор, и художник, и писатель, чтец и певец, и сочинитель нотного пения, а также духовный и телесный врач; что ни одной на земле премудрости не было, познанием которой бы премудрость Божия его не одарила.

В 1871–1872 гг. в Свято-Пантелеимоновом монастыре проживал русский консул в Салониках Константин Николаевич Леонтьев – даровитый писатель, гениальный мыслитель. С первой же встречи Леонтьев был поражен и духовно пленен отцом Иеронимом, его необыкновенной одаренностью. Кроме духовной премудрости, всепрощающей любви и отеческого внимания, которыми старец сразу привлекал и располагал раскрыть душу; кроме его тонкой и глубокой снисходительности к согрешающим; кроме способности его ума разбираться и во внешних делах, и в отвлеченных богословских и философских вопросах, Леонтьев ощутил в отце Иерониме какую-то непонятную и притягательную силу, которая невольно подчинила его старцу. Константин Николаевич, к своему удивлению, нисколько этому не противился, но с радостью отдавал в распоряжение старца все свои познания, всю свою образованность, свое самолюбие, свою «гордую раздражительность».

Видел он это влияние и на других, когда люди умные, самобытные, умеющие разбирать характеры отдавались старцу с изумлением и любовью. Одаренные люди особенно стремились к нему всем сердцем, и подчинение святому старцу было для них не в тягость, но напротив, доставляло утешение, так как помогало глубже раскрыть свои дарования и согласовать их с волей Божией.

Такая способность о. Иеронима воздействовать на людей позволила ему собрать вокруг себя способных деятелей, помощников в управлении обителью с постоянно увеличивавшимся числом братии, расширявшимся и крепнувшим хозяйством, растущими постройками.

Михаил Иванович Сушкин приехал как раз в тот момент, когда у о. Иеронима уже не хватало сил везде поспевать и он неотступно умолял Бога о помощи. Молодой Сушкин, в котором о. Иероним сразу узнал своего помощника, был и в миру достаточно религиозным человеком, обученным строгому семейному благочестию, верным помощником своему отцу в торговых делах. По этой причине отец с большой неохотой отпустил его в паломничество, строго наказывая вернуться обратно. Зная это, о. Иероним вопрос о принятии Михаила в обитель предал на волю Божию. Неожиданная болезнь, посланная от Бога, разрешила все недоумения – как уже безнадежного, его постригли сразу в схиму (с именем Макарий).

По выздоровлении о. Макарий проходил самые различные общие послушания, в 1853 г. был рукоположен в иеродиакона, в 1856 – в иеромонаха, был назначен вторым духовником и стал с тех пор ближайшим помощником о. Иерониму. В это время на него было возложено множество обязанностей. От старца он терпел жестокие искусы в виде незаслуженных оскорблений, а также и от братий, учился терпеть братские немощи, – и таким образом совершенствовался, приходя от силы в силу. Раз и навсегда предал он себя в волю старца и уже до конца жизни ничего своего не имел.

Уже одно это оставление своей воли и подчинение ее святому старцу сделало его великим. Господь одарил его исключительными административными способностями в сочетании с духовным рассуждением в управлении обителью, в ведении ее материальных дел и в мудром руководстве ко спасению каждой души и всего братства в целом. Он становился духоносным старцем – игуменом, который не имеет своей воли, но исполняет волю Божию.

Слава о нем и о его неутомимой деятельности распространялась далеко за пределы Афона. Вот некоторые рассказы о нем паломников:

Во время пребывания моего в монастыре святого Пантелеимона я не мог достаточно надивиться бодрости и энергии отца Макария. Участвует он, например, в служении всенощной, длящейся всю ночь, служит затем обедню, после которой председает за монастырской трапезой. А потом, глядишь, в полдень по нестерпимой жаре бредет через двор в сопровождении нескольких монахов. «Отдохнули ли Вы, отец игумен, после ночных трудов?» – спросишь его. «Нет, батюшка, не успел еще отдохнуть. Вот из трапезной на постройку ходили посмотреть, да жарко сегодня очень, утомительно. И до вечера повсюду видно его, постоянно занятого и спокойно, неторопливо отдающего приказания. Даже в «фондарике» за чаем ему не дают покою: явится монах, поклонится ему в ноги, примет благословение и вполголоса долго говорит ему что-то. Отец Макарий выслушает и одним словом, часто одним движением головы сделает распоряжение. Говорит ли или смеется не в меру кто-либо из монахов в «фондарике» за столом, игумен только взглянет в его сторону, и монах вдруг смолкает, смущенно и с виноватым выражением глядит вокруг. Немало надо тонкого ума, такта, кротости и сноровки, чтобы держать в порядке братию, ладить с протатом и со всеми властями. Нелегко с достоинством держать игуменский посох!⁹

Он не улыбался, но на лице была, так сказать, постоянная готовность к улыбке. Речь его не имела и тени книжности или вообще той искусственности, проповеднической приподнятости или молитвенной размягченности, которая часто свойственна духовным особам. Это была краткая, простая, всегда оживленная речь. И он беспрестанно шутил, он в каждом предмете находил веселую сторону, как бы отнимал серьезное значение у трудов, которые сам нес, и у всяких хороших и дурных житейских случаев, о которых заходила речь. Во всем монастыре, казалось, никто не чувствовал себя так легко и беззаботно, как этот игумен, тогда как никто не был так обременен, так ежеминутно поглощен занятиями, как он. Монахи благоговели перед тем высоким примером, который он подавал им собою. Никто в такой строгости не исполнял всех молитвенных упражнений. «Он, как свеча, горит перед нами», – говорили монахи. А остальное время было все занято управлением монастырем. Монах ничего не может сделать без благословения игумена, и каждый день из 700 человек братии длинные непрерывные ряды приступали к игумену или с просьбами, или за распоряжениями. Он спал, вероятно, не больше трех или четырех часов.¹⁰

Из воспоминаний о. Агафодора (Буданова):

О. Макарий исповедовал всю братию и всех поклонников и ежедневно служил. Ночью ложился спать после, как позвонят на канон, т. е. менее часу, после утрени до литургии спал 20 минут, и после обеда 2 часа, почему под глазами у него были синие впадины от малоспания. Литургию он служил 3 часа от множества имен, которые сам все поминал, а когда глаза стали болеть, тогда сам поминал на память, а написанные поминали два человека у него. Он кроме своих родных и знакомых, поминал всю усопшую в обители братию с самого начала монастыря (1803 г.), а также всю живущую братию, поклонников же всех посетивших обитель поминал целый год. Вот какими молитвенниками была собрана обитель! Он тоже обращался с братиею на исповеди отечески, любезно, и старался всячески успокаивать и утешать чад своих, насколько было возможно это по множеству его обязанностей. Ко всему этому надо прибавить еще и его громадную переписку личную со всеми отсутствующими братьями, находящимися на послушании вне обители, а также лично знакомыми благодетелями и высокопоставленными лицами, так что у него было пять писарей, которым он сам диктовал и в то же время писал и сам за что греки заочно называли его Оригеном. Этот человек был как бы бестелесный; так много он трудился. При всем же этом он имел крайнее повиновение к о. Иерониму, т. к. о. Иероним говаривал, что у него первый послушник о. Макарий. Взаимные их отношения были отца с сыном. Они во всем между собой имели полное согласие, они имели как бы одну душу в двух телах.

Под воздействием благодати, присущей о. Иерониму, формировались и другие личности. О себе о. Агафодор рассказал следующее:

В карейской школе преподавали только 5 гимназических классов, поэтому, по окончании в оной, я стал заниматься особо с учителем, учил следующие предметы, начатые еще в школе: латинский язык, греческий язык последних классических авторов Тукидида, Софокла и Пиндара (стихотворцев), антропологию (физиологию, соматологию и анатомию), психологию, логику, риторику, физику, метеорологию, стереометрию, метафизику и богословие; церковную историю имел еще в школе, а здесь особо богословские: введение в Священное Писание, изъяснение Священного Писания, герменевтику, историю философии, космографию. Так собрав из всех наук слова, мне стало понятно чтение греческих книг и разговоров. Я занимался по 18 часов в сутки, что мне с Божией помощью и за молитвы о. Иеронима и о. Макария в 4 года (1883–1887, с июня по август) удалось изучить, <на> то при обычном занятии надо было бы употребить 8–10 лет и более.

Тридцать лет на послушании монастырского эконома был иеросхимонах Павел (Дурнев; † 1895). Так же, как и о. Макарий, он имел добрый обычай приходить ночью к о. Иерониму для откровения помыслов и совета по хозяйству. Ума он был большого, энергичный и преданный своему делу до самоотвержения. Благодаря такой преданности старцу его природные способности, особенно в строительном деле, развились настолько, что его весьма сложные и смелые планы приводили в изумление даже специалистов. Он был главным сподвижником о. Иерониму и о. Макарию по хозяйственной части, все постройки были произведены под его надзором с одобрения старцев. Монастырь был выстроен за короткое время, при жизни старцев Иеронима и Макария – в отличие от других обителей, внешний вид которых формировался иногда не за одно столетие.

О. Нафанаил (Кобелев; †1890), антипросоп в Киноте, также окончил афонскую школу. Он в совершенстве знал греческий язык и настолько усвоил до мелочей греческий образ жизни, что переродился даже характером и его на Афоне считали за чистокровного грека. Эти приобретенные им способности позволяли ему умело отстаивать интересы своей обители и приводить все вопросы к благоприятному разрешению в Киноте, среди неблагосклонно настроенных коллег греков, так что те и сами удивлялись его ловкости и называли его хитрецом.

О. Матфей (Ольшанский; †1920 г.) после окончания афонской школы был на послушании в Константинополе певчим при посольской церкви. Здесь он брал уроки турецкого и французского языков, продолжал изучать греческий – древний и новый, а также общеобразовательные предметы. В течение тридцати трех лет он заведовал монастырской библиотекой, в это же время состоя секретарем по греческим делам, вел переписку с Константинопольской церковью, с правительством. Он был лингвист и ученый в точном смысле слова, обладал богатой эрудицией, которой может позавидовать любой исследователь. Своей начитанностью, знакомством с рукописями и печатной литературой он поражал многих ученых путешественников.

О. Матфей переписывался с выдающимися востоковедами России, был признанным авторитетом для Русского археологического института в Константинополе, сотрудником которого он состоял. Парижская академия наук присвоила ему звание члена-корреспондента, Афинское историко-этнографическое общество также считало его полезным своим членом. Труды о. Матфея, проделанные им в библиотеке, – неоценимы.

Много еще можно привести примеров, как под влиянием о. Иеронима творчески раскрывались дарования братий на пользу обители. Сам К. Н. Леонтьев, подметивший у старца такую способность, также переродился. Он стал православным писателем, нашел свой идеал в монашестве, по существу своему уже тогда стал монахом: его просьбу о пострижении о. Иероним отклонил лишь потому, что он был на государственной службе и многим еще был связан с миром.

Еще до своего обращения Леонтьев пришел к убеждению, что для прочности государства необходимо сохранять социальное разнообразие в положениях, т. е. неравноправность «лиц, классов, областей, вероисповеданий, полов и т. д.»; что идеи свободы и равенства, текущие с Запада – разрушительны. Теперь это убеждение дополнилось и завершилось другим убеждением: что реальное разнообразие не сможет «долго держаться без формирующего, сдерживающего, ограничительного мистического единства»; что без этого объединяющего мистического единства скоро произойдет то смешение в однообразии положений, которое он называет эгалитарным прогрессом и всемирной революцией; что этим мистическим единством в России является Православие и что российская государственность без строжайшего охранения православной дисциплины – разрушится скорее многих других держав.

Православие для него теперь – Вечная Истина. «Церковь вечна, – говорит он, – но Россия не вечна и, лишившись Православия, она погибнет. Не сила России нужна Церкви, а сила Церкви необходима для России». Поэтому Леонтьев даже при разрешении сложных политических вопросов ищет прежде всего пользу для Церкви, опирается на каноны церковные с уверенностью, что все остальное приложится по слову Господню. Человеком, желающим блага Церкви, называл Леонтьева о. Иероним.

Достоинством племени писатель теперь считает не саму лишь национальность по ее существу, но идею, присущую этому племени, которая существует как отвлеченное понятие, но в то же время реально воплощенная в жизни и быте этого племени, «живая сила». Само племя он сравнивает с телом человека, а идею – с духом, поэтому и на племя, которое не имеет своей идеи, смотрит как на ничего не значащее. «Что такое племя без идеи, по мере сил строго проводимой в жизнь? Что такое славянство без Православия? Плоть без духа! Груда неорганическая – без плана и цемента... легко дробимая тяжким молотом истории».

Еще до обращения Леонтьев писал, что для защиты от «всепожирающего» и «одуряющего» прогресса необходимо сохранять свою самобытность. Выйдя из славянофилов, он теперь указывает на их ошибки. «В славянофильстве не столько сами славяне важны, сколько то, что в них есть особенного славянского, отделяющего нас от запада. <.> Дело в своей культуре, а вовсе не в славянах», – иначе славянство есть просто «политическая сила, панславизм», который «грозит пошлой буржуазной европеизацией».

До обращения на Афоне Леонтьев в своей консульской деятельности часто поддерживал болгар, как близких по крови славян, в их борьбе с греками за свою независимость. Теперь он понял, что «болгары не только отложились своевольно от Патриарха, чего не сделали в свое время ни Россия, ни Сербия, ни Румыния, но преднамеренно искали раскола, преднамеренно всячески затрудняли мирный исход, чтобы произвести больше политических захватов»; что русская печать и дипломатия открыто потворствуют их необузданности и недоброжелательно относятся к грекам. Греки, в свою очередь, обрушили свой гнев на Россию, обвиняя ее в полной солидарности с болгарами.

Леонтьев, один из немногих, делает существенное различие между греками цареградскими – фанариотами – и афинскими демагогами. Греки-фанариоты, как светские, так и духовные, во главе с Патриархом, отличались тем, что строго хранили церковные каноны и православные предания. Афинские же руководствовались больше «племенными» чувствами и, по убеждению Леонтьева, были во многом гораздо вреднее турок. Он подчеркивает то значение, «которое имеют греки для православной России, как представители и носители церковной идеи на Востоке, как исторические (т. е. не принципиальные, а временные) местоблюстители четырех великих Патриарших Престолов, как самые верные, опытные, способные и твердые охранители самых древних и, так сказать, “из первых рук” полученных преданий и уставов Вселенского Православия. Говоря иначе и еще яснее: не греки должны быть важны для нас сами по себе, как греки, а важны Восточные Церкви, по исторической случайности оставшиеся в руках греков»¹¹... В другой своей работе он сообщает:

Я не мог ни на минуту забыть, что и для пользы Церкви, и для будущего России – нам в церковных делах на Востоке надо быть прежде всего в тесном союзе с греками и что греко-русский союз на почве (преимущественно, если не исключительно) церковной есть самая несокрушимая в мире сила, ибо последствия такого церковного единения неисчислимы, и ветви от этих вековых корней часто незаметной, но необъятной и несокрушимой сетью покрывают всю историческую жизнь христианского Востока от Новой Земли и Камчатки до берегов Нила, Вислы и Дуная...

С своей стороны и со своими политическими оттенками, афинские либеральные политики так и рвались тогда к разрыву с Россией под влиянием западных внушений и собственных демагогических инстинктов; они всячески склоняли к этому разрыву и цареградских греков... Но эти самые «фанариоты», на которых и до сих пор у нас, – одни по наивности и незнанию, а другие по истинно глубокому и неисчерпаемому коварству, – продолжают нападать, – эти фанариоты своею мудростью и воздержностью спасли почти погибающий корабль Православия. Раздражению, легкомыслию, западничеству со всех сторон: с афинской, с петербургской, с московской, с болгарской, даже и с турецкой, был дан тогда полный простор.

Никогда Греко-Российская Православная Церковь не была потрясена так опасно и глубоко на основаниях своих, как в эти годы лукавых и дерзких болгарских претензий, греческого гнева, турецких интриг и русского… как бы эго сказать?.. положим, русского либерального простосердечия.

Церковный же разрыв русских с греками был бы и для нас, и для них, и даже для югославян таким бедствием, о котором и подумать страшно.¹²

Письма К.Н. Леонтьева после его выхода с Афона полны любви и благодарности к старцам. Он спрашивает совета о своей сложной и запутанной жизни, пишет откровенную исповедь и несмотря ни на какие обстоятельства, имеет непременное желание стать монахом: «Благодарю Вас, мой незабвенный друг и учитель отец Макарий, за Ваше письмо. – Из него я увидал, что Ваши чувства ко мне не изменились и что Вы уделяете от ваших столь разнородных и обременительных занятий и трудов время для добрых мне духовных советов! Спаси Вас Господи и облегчи Он Вам и этот земной ваш, многотрудный, христианский путь!» (7 декабря 1874 г.); «Никогда не забуду я Ваших с батюшкой благодеяний и духовных и вещественных, и ежедневно молю Господа моего, чтобы сподобил Он меня грешным ли пером моим или деньгами или чем-нибудь в свою очередь послужить русской братии на Афоне» (6 ноября 1874 г.).

Из посольства в Константинополе он писал: «Я часто молил Бога улучшить мое мирское положение, чтобы мне не от внешнего горя уйти в монастырь, – но по внутреннему зову, вопреки внешним удачам» (18 декабря 1872 г.); из русского Николо-Угрешского монастыря: «Отвечу Вам прежде всего о старчестве. К несчастию, именно этого-то здесь и недостает; – послушание здесь какое-то внешнее, административное, вроде нашего бывшего послушания Игнатьеву и

Стремоухову, очень часто без искренности и со всякими утайками, за которые и совесть не упрекает по-видимому даже и хороших иноков. Пройдя, хоть и гостем, но все-таки вполне искренно, через афонскую школу внутреннего повиновения о. Иерониму, я в России очень часто чувствую неловкость какую-то от этих новых условий внутреннего самочиния» (7 декабря 1874 г.); «характер нашего архимандрита не имеет в себе ничего надежного ни духовно, ни практически; – его строгость совсем не та, что у нашего батюшки о. Иеронима» (12 апреля 1875 г.).

В этих письмах Леонтьев показывает свое истинно монашеское устроение, потребность своей души в старческом окормлении.

Далее по поводу греко-русской распри в Свято-Пантелеимоновой обители он рассуждает как зрелый дипломат, патриот, православный христианин, для которого важнее всего благо Церкви и спасение чад ее: «Вы согласитесь, конечно, что можно отдавать свою личную волю и свою частную жизнь в распоряжение духовника, даже и за 2000 и более верст, и при этом удерживать свое независимое мнение в общецерковных и церковно-государственных вопросах? <...> Русское общественное мнение ничего помочь вам прямо не может; если будут нападать опять много на греков в газетах наших и без разбора, не понимая даже разницы между греками более православными и вовсе неверующими, то от этого вам на Афоне будет не лучше, а хуже; и вся сила в руках Патриарха, а не русских»; «Спасение коренное было бы в том, чтобы притягивать к себе, к России, Патриархию и вообще ту часть греческого духовенства, которое еще не вконец испортилось национальным фанатизмом <.> цареградское духовенство, хотя и раздраженное противу славян, все-таки знает хорошо, что афинские эллины и деисты очень желают разрыва и раскола с Россией, между прочим и для того, чтобы у себя потом раздавить и растоптать постепенно свое духовенство, чтобы оно не мешало им более портить и по-своему просвещать греческий народ»; «я боюсь иногда, чтобы <.> Вы, временно оскорбляемые греками, как-нибудь не забыли общих интересов Церкви. Простите мне эту искренность, батюшка! Это от любви! И Вы люди, а гонение кого не ослепит иногда! Но, я надеюсь, что вы на все на это смотрите, как на временный крест, по-монашески, а не по-славянски. <...> полезнее точка зрения православная в греко-болгарском деле, чем чисто-славянская. Дай Бог, чтобы статья напечаталась, и тогда вы ее сами прочтете» (письмо от 7 декабря 1874 г.).

Благодатное воздействие о. Иеронима в разной степени испытывали на себе многие посетители Афона. Люди получали утешение не только в беседе со старцем, но и от его писем и фотографий. Некоторые вспоминали, что стоит только в трудную минуту вспомнить лики о. Иеронима и о. Макария, как печаль заменяется спокойствием. Были и случаи исцеления от писем о. Иеронима. Люди тянулись к святому старцу, как некогда ко Христу, видя «яко сила от Него исхождаше» (Лк.6:19), и желали оставаться с ним в общении хотя бы в переписке. О необходимости общения со старцами не только монахам, но и образованным людям Леонтьев писал:

Разум наш недостаточен; есть минуты в жизни, когда он нам неотступно твердит: «Я знаю только то, что я ничего не знаю!» Нужна положительная вера; у меня эта вера есть. Я знаю, положим, в общих чертах учение Церкви. Читал «Жития». Там я беспрестанно вижу примеры, как цари, полководцы, ученые и вообще миряне прибегали за советами к людям высокой духовной жизни, к людям, освободившимся, по возможности, по мере сил человеческих, от страстей и пристрастий. Я верю не в то, чтобы духовник или старец этот был безгрешен (безгрешен только Бог; и святые падали), ни даже что он умом своим непогрешим (это тоже невозможно). Нет! Я с теплою верой в Бога и в Церковь и, конечно, с личным доверием к этому человеку за его хорошую жизнь прихожу к нему, и что бы он мне ни ответил на откровение моих тайн, даже помыслов, я приму покорно и постараюсь исполнить. А при этом я, верующий мирянин, могу быть лично и очень умен, и чрезвычайно развит, и в житейских делах гораздо даже опытнее этого старца¹³.

Великая княгиня Александра Петровна (преп. Анастасия) удостоилась побывать у берегов Афона. Хотя нога ее и не ступила на берег, тем не менее она в полной мере испытала внимание и гостеприимство старцев, и благодать Св. Горы наполнила ее сердце:

«Неоднократно писала, и буду до конца дней моих говорить, что дни, проведенные у подножья Святой Горы, – лучшие воспоминания моей жизни. Присылаемые Вами гостинцы каждый раз принимаю и потребляю с благоговением. Да воздаст Вам Господь сторицей за любвеобильный и радушный прием, который Вы нам оказали» (письмо от 23 ноября 1883 г.); «Воспоминания о Святом Афоне неизгладимы, и когда мы беседуем о Вашей святой обители, то речь льется ручьем. Никогда не забуду Вашей строгости к себе, и великого Вашего снисхождения к другим!» (28 марта 1885 г.); «Ваш ладан поистине чудотворный. Если я слаба или мне хуже, стоит около меня покурить ладаном из вашей обители и Господь дает утешение» (1 декабря 1884 г.); «Письма Ваши утешают меня и глубоко смиряют, потому прошу молитв Ваших и о. Иеронима обо мне грешной. Каким елейным утешением усладил душу мою неоценимый о. духовник!» (28 марта 1885 г.); «Все напоминающее Св. Афон дорого моему сердцу и от всего веет чем-то родным» (9 января 1889 г.).

Афонская благодать также коснулась сердца студента Авксентия Стадницкого, будущего митрополита и священномученика Арсения. Он пишет о. Макарию, что и сама «величественная природа Афона» (т. е. камни, колючки, палящее солнце – всё то же, что и на соседнем полуострове. – Сост.) производит столь же прекрасное впечатление, как и благочестивая жизнь иноков (письмо от 9 августа 1883 г.). Позже он вспоминает: «Мое вторичное пребывание на Св. Афоне дало мне возможность еще больше убедиться в Вашей всеобъемлющей любви, плоды которой и я ощущал на себе в оба раза пребывания моего на Афоне. <...> Святость Афона воплощается в Вашей Святой жизни. Это не слова, а выражение теплых сыновних чувств, которыми полно мое юношеское сердце за ту любовь, за те отеческие попечения, которыми Вы окружали меня в оба раза пребывания моего на Афоне» (22 января 1885 г.).

О. Агафодору о. Арсений пишет: «В Вас, как в одном из старейших обитателей Пантелеимоновской обители, я усматриваю преемственность того великого наследия, которое оставили великие духом незабвенные о.о. Иероним и Макарий»; «С особенным интересом читаю я Ваши сообщения из местной жизни дорогого для меня Афона. После троекратного моего пребывания тут, он сделался для меня родным. Все клонящееся к его преуспеянию искренно радует меня. И дай Бог, чтобы он и впредь сиял святою жизнью насельников его, чтобы и во грядущая над ним витал дух векового благочестия безо всякой примеси каких-либо политических страстей» (9 января 1902 г.).

Никогда не забывая, что Русский монастырь на Афоне прежде всего обязан своим возрождением и благоустройством русским православным людям, паломникам и жертвователям в России, старцы Иероним и Макарий прикладывали все усилия, чтобы не оставаться в долгу перед своими благодетелями. Конечно, важнее всего то, что они были непрестанными молитвенниками за весь русский народ и ежедневно поминали в храме имена своих многочисленных жертвователей. Кроме того, Свято-Пантелеимонов монастырь, отличавшийся редкостным гостеприимством по отношению ко всем паломникам из России, стал для них надежным пристанищем на Афоне.

Обитель не требовала от паломников платы за пребывание, иногда длительное, – приемля, впрочем, с признательностью их добровольные приношения. Для всякого странника всегда были гостеприимно распахнуты двери, готовы трапеза и покой в гостиницах. Бедным поклонникам давался в дорогу хлеб. На Карее был построен обширный конак (гостевой дом. – Сост.), где русский паломник, путешествуя по Афону, всегда находил себе приют, пищу и духовное о себе попечение.

Благолепные и чинные церковные службы, строгое выполнение братией богослужебных и монастырских уставов, духовное окормление старцами в Пантелеимоновом монастыре полностью удовлетворяли те высокие духовные запросы русских православных людей, которые они предъявляли по отношению к монастырям вообще и святогорским в частности¹⁴.

Чтобы подвиг паломничества был осмысленнее для русского странника и приносил бы душе его большую пользу, благодарная обитель старалась путем распространения брошюр и книг ознакомить паломников с посещаемыми ими святынями и их значением для православных христиан. По благословению старцев Пантелеимоновой обители на одесском и константинопольском подворьях паломникам выдавали бесплатно по 50 нравственно-назидательных брошюр и по такому же количеству листков издания Русского Свято-Пантелеимонова монастыря, в которых содержались описания многочисленных афонских святынь, давались в простой удобопонятной форме сведения о первых потребностях и обязанностях всякого христианина, делались предостережения об опасности раскола и сектантства, приводились примеры христианской жизни святых угодников Божиих как в подробных, так и в кратких их житиях. На память об Афоне все поклонники наделялись иконками святого великомученика Пантелеимона, четками, крестиками.

Просветительно-издательская деятельность Афонского Свято-Пантелеимонова монастыря началась вскоре после переселения отца Иеронима в Руссик, и в этом старцу принадлежит по всей справедливости первая заслуга. Он был душой и двигателем этого важного благородного дела. Прозорливо провидев его успех и благотворность для паломников и всех русских людей в Отечестве, он не щадил ни трудов, ни расходов для его поддержания и расширения¹⁵.

Почти все книги Русского монастыря выдержали множество переизданий. Едва ли можно было найти в России обитель, духовное учреждение или учебное заведение, где не имелось бы изданий Афонской обители. Что же касается брошюр религиозно- нравственного содержания, противосектантских и противораскольнических, то их невозможно перечислить. Обителью ежегодно распространялось бесплатно 300 тысяч экземпляров брошюр и около 2 миллионов листков. «Раздавайте их в расширение славы Божией», – напоминал старец Иероним.

Этими трудами на душевную пользу православных в России Афонская обитель вполне отплачивала русским людям за их не прекращавшуюся благотворительную помощь¹⁶.

С открытием подворий в Москве, Одессе, Константинополе, Санкт- Петербурге, а также Новоафонского монастыря на Кавказе обитель Пантелеимонова еще больше сроднилась со своим отечеством. Многие благочестивые русские люди, по разным причинам не имевшие возможности посетить саму Св. Гору и приобщиться к ее духовным традициям, могли теперь восполнить этот недостаток в Новоафонском Симоно-Кананитском монастыре, где соблюдался уставной строй древнего афонского общежития.

Как в самом Пантелеимоновом монастыре, так и во всех его филиалах издательская деятельность, а также благотворительная, просветительская и миссионерская стали твердой, обязательной и плодотворной духовной традицией.

Святитель Николай Японский обращается на далекий Афон к игумену о. Макарию за помощью в строительстве храма Русской миссии в Токио: «“Будите убо милосердны, якоже и Отец ваш милосерд есть”, сказал Христос. <...> Вооруженный этим законным примером, который Сам Спаситель дал в руки, я смело обращаюсь к Вам: в подражание Отцу Небесному, сотворите новую милость Миссии, на этот раз еще большую, чем были все, доселе сотворенные. Вам Господь дал жар отверзать словом сердца людей к благотворениям: не скройте же этот дар ныне, по нашей усердной просьбе; употребите его во благо здешней церкви, вопиющей к Вам моим словом. <...> Для Вас ведомы рабы Божии, одаренные от Господа благами мира сего, и в то же время не скорчивающие свою руку, чтобы давать взаем Господу: введите меня к ним, укажите им на неотложную нужду Миссии, убедите их, что дать на первый Божий храм в языческой стране, при бессилии еще местных христиан построить таковой, есть истинно Божье дело, истинно – дать взаем Господу, переложить свое сокровище из тленной сокровищницы в нетленную. Ради Бога, не укосните сделать это!» (22 февраля 1885 г.). Более того – святогорская обитель снабжала Миссию иконами и крестами для раздачи японским христианам: «Очень уж хороши Афонские иконы и христиане больше всего просит их для своих домашних божниц. Весьма большое благодеяние нашей Церкви сделали бы, если бы нашли возможность пожертвовать еще этих икон. Здесь не столько книги нужны, как иконы и крестики, потому что русских книг читающих весьма мало» (16/28 мая 1883 г.).

Постоянное внимание уделяли управители Свято-Пантелеимонова монастыря благоустройству и пополнению монастырской библиотеки, для которой было выстроено новое здание.

...обширнейшая монастырская библиотека стала источником распространения в братии духовных богатств Священного Предания, святоотеческой аскетической и монашеской литературы, хранилищем знаний о богословии, христианской философии и обо всем, касающемся спасения человеческой души.

<...>

Если русский путешественник профессор В. И. Григорович в начале поселения русских в обители нашел в ней 500 печатных книг и 60 рукописей, то благодаря заботам старцев и усердию отца Матфея она увеличилась настолько, что при жизни отца Иеронима одних рукописей Х-XIX веков в ней стало насчитываться до 700 на греческом языке и до 100 на славянском, печатных книг на разных языках – до 20 тысяч. В монастырском архиве хранится драгоценное сокровище обители – более 50 царских и других грамот, в числе которых грамоты четырех русских царей: Феодора Иоанновича, Михаила Феодоровича, Алексея Михайловича, Иоанна и Петра Алексеевичей, и одна – святителя Иова, Патриарха Всероссийского, а также грамоты патриархов Константинопольских Каллиника и Иоакима и другие монастырские акты XI–XIX веков.

Приведенная старцами в образцовый порядок библиотека Русского Пантелеимонова монастыря встала в ряд с лучшими святогорскими библиотеками – Ватопеда и Великой лавры, благодаря редкому гостеприимству старцев Иеронима и Макария открывала двери многочисленным ученым, желавшим в ней поработать, и усердно послужила делу духовного просвещения и народного образования в России.

Старцами Пантелеимонова монастыря также постоянно посылались во многие губернии Отечества вспомоществования на нужды духовных учебных заведений. Русской духовной миссии в Японии, кроме высылки икон, картин и крестиков, всегда оказывалась денежная помощь, достигавшая 6000 рублей, равно как и Алтайской миссии. Оказывалось вспомоществование Русской духовной миссии в Иерусалиме при постройках на Елеоне.¹⁷

Такая громадная работа по созданию материальных и духовных ценностей Русского Пантелеимонова монастыря была проделана русскими святогорцами, совместно с паломниками и жертвователями, под руководством старцев Иеронима и Макария. Обитель стала весьма близка и дорога православному русскому народу, на средства и при участии которого была выстроена большая часть зданий, приобретена церковная утварь, собраны богатая ризница, библиотека и пр. Поэтому еще в старые времена говорили, что обитель по справедливости должна быть признана народным монастырем – слова, сполне соответствовавшие в действительности в то время.

Когда в 1846 г. умер старец Арсений, общий духовник русских монахов, которых было тогда человек около пятидесяти, то преемником своим он назначил о. Иеронима. За годы жизни о. Иеронима число иноков перевалило за тысячу. Самостоятельный, могущественный – и в духовном, и в материальном отношении – Русский Свято-Пантелеимонов монастырь на Афоне под управлением старцев Иеронима и Макария стал во главе всего русского монашества, живущего по скитам, келлиям, каливам, в разного рода уединении. Всем этим «меньшим братиям» старцы Руссика оказывали поддержку и защиту. Так сложилось то уникальное явление всемирного значения, которое называют Русским Афоном:

Русский Афон – это не только жившие во время старца Иеронима святогорские монахи, получавшие от него духовное окормление и всестороннюю материальную и бытовую поддержку, число коих на Святой Горе умножилось за период его духовничества в Пантелеимоновом монастыре многократно. Русский Афон – это и та духовная атмосфера, идущая от личности старца Иеронима через всех окормлявшихся у него за время его жизни на Афоне русских (и не только) монахов и влияющая на всю духовную атмосферу афонской монашеской жизни.

Русский Афон – это и та особая специфически русская духовная монашеская традиция, взращенная старцем Иеронимом на плодородной почве богатой эмоционально и чувственно русской души из семян древней византийско-афонской монашеской школы, насажденных еще великим русским старцем Арсением и принесшим обильнейший урожай трудами старца Иеронима.

Русский Афон – это еще и то огромное, трудно оценимое влияние духовной школы старца Иеронима на всю духовную жизнь его Родины – России, через вернувшихся после паломничества на Святую Гору русских «поклонников», через многочисленные письма старца к русским людям самых разных слоев общества, через те духовные советы и наставления, которые старец Иероним преподавал жаждущим духовной пищи русским душам, через издаваемую в Пантелеимоновом монастыре духовную литературу и распространение ее по всей великой Руси. Все это в совокупности и представляет собою то всемирное духовное явление, которое мы называем – Русский Афон.¹⁸

И все это совершилось в то время, когда православное монашество, по свидетельству о. Иеронима, было притесняемо и гонимо «безбожным духом времени», когда в России оно было «заклеймено именами тунеядства, пьяного развратного класса и непотребного общества»: «Покойный Муравьев говорил и писал, что у нас, то есть в России, стремятся стереть монашество с лица земли. Такой отзыв о состоянии духа современного общества в России подтверждает вышесказанное о нем, что оно не терпит монашества и желает избавиться от него, как от противоположного ему и всегда беспокоящего его общества. И вследствие этого оно старается уронить честь монашества пред народом и вовсе очернить его пред ним, дабы таким образом охладить или вовсе уничтожить охоту в народе к поступлению в монашество. Разумеется, что это измышление самого сатаны. Но Господь Сам, Ему ведомыми путями, разрушит это диавольское ухищрение»¹⁹.

В начале нашего краткого очерка было сказано, что состояние афонского монашества всегда зависело от России. Однако при жизни старцев о. Иеронима и о. Макария совершилось обратное. Неблагоприятная для монашества обстановка в России не послужила его угасанию – напротив, благодаря деятельности старцев Иеронима и Макария оно процвело в высшей степени, и стало оказывать свое влияние на Россию, разрушая таким образом то самое «диавольское ухищрение».

Афонское русское монашество засвидетельствовало России, что именно оно – та русская лампада или свеча, поставленная за Отчизну на свечнике Святой Горы, посольство или представительство Русской земли пред лицом Богоматери, призванное передать Ей в дар все то лучшее, на что способна русская душа.

И лучшие представители российской общественности, руководители дипломатической службы, представители правительственных кругов и члены священноначалия Церкви не могли не услышать этой деятельной старческой проповеди в защиту вверенной ему иноческой паствы, не могли не увидеть своими глазами, посещая Святую Гору и Русский Пантелеимонов монастырь, а после и не засвидетельствовать своим современникам в России, что русское монашество на Афоне – это действительно образец прекрасных монастырских порядков, истинно церковного русского православного духа и идеального способа организации монашеского общежития. Что русский монастырь – это единственный «клин» русского присутствия на Востоке, вбитый основательно и надежно, о подобном которому в том же Иерусалиме можно было только мечтать.²⁰

В то время как в Российское общество под влиянием Запада все больше стали проникать идеи, чуждые Православию, когда боголюбивое народное сердце все чаще и чаще оставалось духовно неудовлетворенным, Пантелеимонова обитель стала светом миру. Еще в 1860-х гг. о. Иероним говорил, что из России приходит много писем «с разными вопросами». Люди искали разрешения своим недоумениям, считали за счастье, подобно Леонтьеву, «поучиться не только вере, но и разуму у этих тульских и старо Оскольских купцов на далеком Афоне»²¹.

В записях преп. Силуана (Антонова) есть притча: орел пытался рассказать петуху о том, что он видел, летая под облаками, петух же, кроме своего двора ничего не видел, был этим доволен, и они не могли понять друг друга.

Человек с орлиным полетом мысли ищет достойного себе собеседника. Так К. Н. Леонтьев нашел для себя в о. Иерониме человека необыкновенно одаренного и практическим, и теоретическим разумом: «он и рассуждал занимательно, и делал дело превосходно. И учил общему, и руководил частностями».²²

Несмотря на свое всего лишь трех годичное школьное образование, о. Иероним мог успешно разбирать и богословские, и философские вопросы. Кроме бесконечного выслушивания «откровений» и хозяйственных вопросов, он занимался «чтением духовных и даже светских серьезных книг, чтобы быть на уровне современных понятий; он не мог устраниться вполне и от некоторого невольного участия в международных вопросах и движениях, отражающихся на Св. Горе неизбежно. Волей-неволей о. Иерониму приходилось не быть ничему чуждым, ибо он был незаменим»²³. Все это вполне удовлетворяло запросам духа Леонтьева, его также необыкновенно сильного ума, и они могли беседовать часами.

Монахи в своем подавляющем большинстве подобны деревенскому петуху, который о внешнем мире знает не много. Они все свои силы направляют на изучение «науки из наук» – спасения души. Люди же с обширными познаниями чувствуют, что им не хватает познания Бога, и тянутся к монастырям.

После кончины старцев Иеронима и Макария интерес русского общества к обители св. Пантелеимона не угас и переписка с разными лицами продолжалась. Та духовная атмосфера, которая исходила от о. Иеронима, сформировала уклад жизни монастыря, порождающий и добрых послушников, и добрых старцев. Вся монастырская жизнь теперь стала строго подчиняться уставу обители, составленному о. Иеронимом, сохраняя который, монастырь оставался на высоте своего положения. Посредством неукоснительного соблюдения старческих заповедей осуществилась та «преемственность» духа «векового благочестия» от о. Иеронима и о. Макария к их последователям, как заметил об этом свт. Арсений (Стадницкий).

В 1914 году связь Русской обители с отечеством прекратилась. Начался новый период в ее жизни, исполненный лишений и скорбей, без материальной и нравственной помощи от России. Возобновились притеснения от греков, прекратился доступ молодому пополнению, и над русским афонским монашеством навила угроза вымирания.

Переписка митрополита Антония (Храповицкого) с обителью начинаются с 1898 г. Поздравляя игумена о. Андрея и братию с праздником Св. Пантелеимона, он отмечает, что слава великомученика «дважды облетела весь мир: однажды в его святых и чудотворных страданиях, а вторично – подвигом его слуг, афонской братии»; «за его молитвы сугубо прославился Руссик и, в свою очередь, эта обитель прославила на русской земле память Великомученика, так что теперь день его стал праздником почти во всяком храме на земле русской, и это с недавнего времени».

Владыка трижды – в 1898, 1899 и 1900 г. – сообщает о «вразумлении и утешении», посланном ему «от сновидений в этот день и от иконы св. Пантелеимона». «Когда слабеет моя душа, то я вспоминаю о Вас, отцы святые, и о ваших за меня грешного, молитвах, и тогда снова бодрость и упование вселяются в мою скорбную душу» (14 января 1898 г.); «Получив огромное количество духовных книг, изданных обителью Вашей для раздачи народу, приношу преподобным отцам и братиям усерднейшую благодарность. Знал я, что Св. Руссик издает книги, но не думал, что их издано такое множество. Великая польза тем созидается для верующего народа и поистине Св. Афон украшает этим духовными светом, который от него изливается, как священной порфирой, так что по всей справедливости должен именоваться столицей всего православного мира, которая озаряет концы и светом для деяния духовного, и примером добродетельной жизни» (6 ноября 1900 г.). «Молитесь, отцы святые, чтобы Господь умилосердился над русской землей, поддержите колеблющуюся Русь», – пишет он в Страстную Пятницу 1905 года.

Не однажды владыка сообщал в своих письмах, что молится о том, чтобы «узреть когда-нибудь и Св. Афон и лобызать его святыни». В 1920 г. Господь сподобил митрополита Антония посетить Афон. В следующем, 1921 году он возглавил Русскую Православную Церковь Заграницей и в письме от 23 февр. (8 марта) с огорчением сообщает, что повидать братию лично не имеет возможности, так как греческие власти отказали ему в разрешении прибыть на Афон.

В 1931 г. митрополиту Антонию было отправлено письмо с просьбой дать совет по поводу требования патриарха Фотия принять новый Канонизм Св. Горы, который был составлен явно в интересах греческого монашества и в ущерб инокам других национальностей; также просили Его Блаженство «похлопотать перед сербскими духовными и светскими властями об оказании поддержки монастырю, дабы жить по старому внутреннему уставу». Ответа на данное письмо не имеется, но есть запись: «Очевидно, некоторые Ваши письма не дошли до меня, а мои до Вас, пропав на почте».

Афонские отцы писали владыке: «Скорбим и мы о зарубежном церковном нестроении. Тяжкие дни, переживаемые нашей Родиной и всеми русским и заграницей, казалось, обязывали бы нас к объединению и тесному сотрудничеству в деле помощи освобождения России от невыносимого красного ига. На деле видим обратное. Прискорбно это. Праздник св. Вмч. Пантелеимона провели, молитвами св. Угодника Божия, благополучно, с обычной торжественностью. Были посетители из других обителей, но таковых с каждым годом становится меньше и меньше: вымирает монашество св. Горы» (23 июля 1931 г.); «Вспоминали то незабвенное время, когда Вы в этот день вместе с нами прославляли угодника Божия Целителя Пантелеимона. За последние годы редко кто из русских появляется на св. Горе. О поступлении новых членов в обитель не приходится и думать. Оно связано с большими формальностями со стороны греческого правительства, которое предпочитает воздерживаться давать разрешение, особенно славянам. Но да будет на все воля Божия» (письмо 1933 г.).

Игумену Мисаилу, на протяжении всего игуменства свято хранившему устав о. Иеронима, Владыка писал: «При теперешнем оскудении монашества в России и на Востоке Пантелеимонова обитель осталась почти единственным прибежищем искателям ангельского образа, и не только русским, но и карпатороссам, грузинам и грекам и молдаванам» (письмо от 9/22 декабря 1931 г.).

Достоинством устава было то, что он был в согласии с постановлениями Сигиллиона (грамоты) Вселенского патриарха Каллиника, выданного им обители в 1803 г. и определявшего внутренний строй Руссика при утверждении в нем общежития. Некоторые же статьи нового Канонизма были в явном противоречии с патриаршим Сигиллионом. Заканчивается Сигиллион клятвой на тех, кто «нанесет посредственно или непосредственно обиду или вред» жительствующим в монастыре.

После смерти игумена Мисаила в 1940 г. Священный Кинот отказался утвердить нового игумена Иустина до тех пор, пока монастырь не примет Канонизм. Поставленные в затруднение отцы обратились за советом к предстоятелю РПЦЗ митрополиту Анастасию (Грибановскому): «В связи с постановлением нового игумена Священный Кинот требует подписания Устава св. Горы (Катастатикос хартис). Устав этот издан в 1925 г. Подтвержден правительством и Патриархией и имеет силу государственного закона. Он сразу был подписан всеми монастырями, за исключением нашего. Теперь этот вопрос поставлен категорически. Большинство братии боятся принять новый устав (канонизм) потому, что он нарушает ранее данный патриарший Сигиллион и подводит под анафему (?). Посылаем Вам почтой оба документа и усердно просим высказать Ваше высокоавторитетное мнение по этому вопросу». Вскоре в обители был получен ответ владыки: «Ныне, внимательно рассмотрев Ваше дело и сравнив новый устав с Патриаршим Сигиллионом, я пришел к убеждению, что нет никаких препятствий к принятию Вашей обителью вышеуказанного устава, или как его иначе называют, канонизма» (7/20 апр. 1940 г.).

Представители русской эмиграции, изгнанники, тоскующие на чужбине по своей «распятой и страждущей» родине, несмотря на множество препятствий, изредка все же достигали русской обители на Афоне, которая живо напоминала им родное отечество. Одним из таких паломников был Борис Зайцев, посетивший Св. Гору в 1927 году:

Делая итальянские корректуры своей книжки об Афоне, вновь пережил незабываемые дни мая 1927 года. Многое, даже на чужом языке, перечитывал с волнением и вновь переживал. Не забыть мне Афон вовеки! (15 июня 1933 г.);

Очень меня угнетает тяжелое положение иноков Ваших. Из келий Златоустовской и св. Николая дошли обращения сюда, кое-что собрано через газету, где печатается воззвание, и усердием Наталии Ивановны Кульман, жены здешнего профессора. Теперь // меня просят написать большую статью об Афоне, его жизненном положении – в целях сбора средств. Сборы эти тоже, разумеется, не могут быть большими, ибо и здесь кризис, эмиграция очень отощала, и, например, Высший Богословский Институт в Париже едва влачит существование – на полуголодном пайке. Тем не менее, что-то сделать надо.

Так вот, очень буду признателен, если соблаговолите прислать мне сведения – как о монастыре св. Пантелеймона, так и вообще о положении дел на Афоне. (15 июня 1933 г.).

В ответном послании писателю афонские старцы описывали свое положение так:

Мы очень тронуты Вашей памятью о св. Горе и заботой облегчить тяжелое положение ее насельников. За последнее время, попущением Божиим, мы испытали немало потрясений. Самое сильное из них было землетрясение в ночь на 14 сентября 1932 г. Оно еще не прекратилось; колебания почвы разной силы повторяются и теперь. Разрушения, причиненные землетрясением, довольно значительны. Только самый необходимый ремонт и то потребует больших расходов. Конечно, обходимся своими руками, но материалы надо приобрести. Несмотря на то, что все расходы сведены до минимума, мы едва сводим концы с концами. Все излишки проданы. Рубим и продаем лес. Послали по сбору в Сербию. Покупаем только самое необходимое; хлеб и материю для одежды, но и на это надо достать средства. Правительство увеличило таможенный тариф – для нас это потеря многих десятков драхм. Вздорожание медикаментов влечет сокращение на их покупки, что очень отразится на здоровье братии, которая, как Вам известно, уже престарелая и больная. В минувшем году у нас умерло 22 человека, а в текущем уже ушло в вечность 16 человек. Отсутствие медикаментов очень этому содействует. Между тем, сохранить живые силы монастыря необходимо до восстановления национальной России, когда опять пойдут свежие, новые, молодые силы и найдутся средства для их содержания. Остальные русские обители тоже умудряются как-то существовать.

Уже во второй половине ХХ века писатель, публицист Владислав Альбинович Маевский писал на Св. Гору: «Взволновало меня Ваше сообщение, что кончается русское монашество на Святой горе. Но разве к вам не приезжают молодые силы для пополнения? Ведь в прошлом году греки по всему миру оповестили, что будут допускать всех желающих. Разве никто к вам не приехал? Здесь идут разговоры, что и Симоненко, который гостил у вас, тоже добился от греков разрешения на приезд русских для пополнения афонских обителей и с этой целью одарил греков? Так писали и говорят. Но лично я не верю, что греки так изменились и подобрели» (письмо от 17/30 июля 1959 г.); «Скорбью наполнилось сердце мое, когда прочел Ваше сообщение, что на всем Афоне осталось всего около 100 русских монахов. Боже, какая это катастрофа для церковной жизни в будущем»; «Страшно и подумать, что будет, когда угаснет общерусский монашеский Светильник – славная в веках и святая гора Афонская с ее великими русскими обитателями. В особенности при гонении на веру и монашество на родине нашей. Может быть, смилуется Господь...» (7 октября 1959 г.); «Увенчались ли успехом хлопоты г. Симоненко, и кто-нибудь уже приехал к вам для пополнения монашества? Или на этот раз греки опять обманули?»

Подобные же вопросы о пополнении братии Свято-Пантелеимоновой обители молодыми иноками задавал в своих письмах и архиепископ Аверкий (Таушев). Сохранилось ответное послание монахов: «Что касается Вашего вопроса, и самого важного для нас – есть ли поступившие к нам в монастырь, в связи с данным на то разрешением власти? – К сожалению, до настоящего времени не только нет поступивших, но нет ни одного прошения, основываясь на котором, мы могли бы настаивать на допуске такого лица к нам». В этом же письме сообщается, что в Париже, в США, в Германии имеются кружки «друзей Русского Афона», которые «имеют целью знакомить широкие массы русских православных за границей с Афоном с тем, чтобы привлечь для поступления в русские Афонские обители. Приходится пожалеть, что наша Зарубежная церковь никак не проявляет себя в этом отношении и в “Православной Руси” этот вопрос не поднимался. Между тем, теперь именно назревает вопрос принципиально: необходимо ли существование Св. Афона как духовного центра православия, или он утерял свое бывшее значение и за ненадобностью подлежит уничтожению. Как это рассматривается теперь здесь. От зарубежной церкви не было здесь ни одного представителя, который мог бы ориентироваться, чтобы осведомить Ваш центр о всем, здесь происходящем, написать всего нельзя» (письмо от 19 мая 1957 г.).

Владыка в ответ дал понять что ни «кружки», ни «союзы» не смогут помочь беде – а только всенародное покаяние, которого, как тогда писали, в России очень мало, а в эмиграции вовсе нет: «Мы все очень переживаем, с великой скорбью, бедственное состояние, к котором находится ныне Св. Афон – тысячелетняя твердыня православного иночества и нашего св. Православия вообще. Все это получилось потому, что несчастной Родиной нашей Россией, по грехам нашим, завладели безбожники, поставившие себе задачей вытравить святую веру из души русского человека. И пока не избавится русский народ, через слезное покаяние, от «горького мучительства безбожной власти», невозможно помочь нашим святыням на Афоне. Остается только плакать и горько-горько каяться, моля Бога о помиловании» (10 мая 1957 г.). Афонские отцы написали о своей готовности до конца нести свой крест: «О наступлении последних времен: нам пишут о том же и другие духовные лица, проживающие в миру и имеющие непосредственное соприкосновение с этим миром. Но мы здесь на Афоне, удаленные от этого мира, надеемся, что Господь по Своей Благости за страдания русского народа и за мученическую кровь, пролитую им, смилуется и дарует еще на некоторое время русскому народу благочестивую жизнь, как то предсказывали наши святые. Во всяком случае, наше дело – молиться о мире всего мира и быть готовыми ко всему, что определит нам господь по Своей Святой Воле» (6/19 ноября 1957 г.).

В этот трудный период в Русский монастырь на Афоне регулярно поступали письма от соотечественников, в рассеянии сущих, нуждавшихся в религиозной литературе. Обитель высылала книги богослужебные, духовно-нравственные, брошюры и листки, предназначенные для раздачи, которых было такое множество, что некоторые из них по сей день лежат не розданные. В ответ обитель получала малые лепты на свое содержание.

Россия же – в те годы Советский Союз – была тогда занята построением нового общества. Святой Афон и славный прежде Руссик со своими великими старцами снова затерялись в народной памяти.