Русское православное церковное пение в ХХ веке. Советский период. 1920–1930-е годы. Том IX. Книга 1. Часть 1

Том I • Том II (1) • Том II (2) • Том III • Том IV • Том V • Том VI (1) • Том VI (2) • Том VII (1) • Том VII (2) • Том VIII (1) • Том IX (1,1) • Том IX (1,2)

Содержание

Вступление

«С нами Бог!» Время. Люди. Деяния. Хроника 1917–1930-х годов

Первая часть. Церковно-певческая жизнь: 1920-е Города Церковно-приходская жизнь Москвы в начале 1920-х годов по донесениям московских благочинных архиепископу Крутицкому Никандру (Феноменову) 1922 года Митрополит Виленский и Литовский Елевферий (Богоявленский). Неделя в Патриархии Никита Окунев. Дневник москвича Николай Розов. О церковных хорах и диаконах в Ленинграде Николай Любимов. Неувядаемый цвет. Мудрые звуки Священник Павел Чехранов. Две тюремные Пасхи Вера Корнеева. Воспоминания о храме свв. Бессребреников Кира и Иоанна на Солянке Софья и Наталья Самуиловы. Отцовский крест Монастыри Александро-Невское братство Данилов монастырь Киево-Печерская лавра Портреты 1920-х Священник Василий Зиновьев (Людмила Зуммер) О. Василий Зиновьев. Постановка хора (воспитание хора) Сергей Ляпунов (Владимир Миллер) Александр Оленин: народная литургия Церковно-певческая жизнь: 1930-е Андрей Козаржевский Церковно-приходская жизнь Москвы 1920–1930-х годов Анатолий Свенцицкий. Невидимые нити Протоиерей Анатолий Правдолюбов Письмо к Геннадию Нефедову Портреты 1930-х Протоиерей Георгий Извеков Протодиакон Сергий Голубцов. Протоиерей Георгий Яковлевич Извеков: жизнь и судьба 1874–1937 Владимир Иванов-Корсунский Регенты и хоры Александр Смирнов. Воспоминания о Синодальном училище и хоре Николай Данилин Биографическая хроника: 1917–1928 Александр Ведерников. Некролог Воспоминания о Николае Данилине Василий Постников. Перечень церковных песнопений с указанием композиторов, произведения которых исполнялись хорами под управлением Н. М. Данилина на службах в храмах Москвы Павел Чесноков Биографическая хроника: 1917–1928 Василий Алексеев. [Юбилей Чеснокова] Из писем Владимира Вильшау к Сергею Рахманинову Павел Чесноков. Предисловие к 1-й части книги «Хор и управление им» Андрей Каютов. Письма о духовном пении Павлу Чеснокову Иван Юхов. Дневник хора (1924–1928) Михаил Косаткин. Владимирский архиерейский хор и его деятели Дмитрий Пышкин. Дневник старообрядческого певца Духовные концерты: 1920-е

Вступление

Тема данного тома в серии «Русская духовная музыка в документах и материалах» (далее – РДМ) необычайно интересна и в то же время необычайно сложна. Казалось бы, советская эпоха в жизни Русской Православной Церкви оставила мало исторических материалов, пригодных для публикации и осмысления, то есть работ о церковном пении, рецензий на выступления духовных хоров, размышлений об этом искусстве, писем церковно-музыкальных деятелей – того, что наполняло предшествующие тома серии. Однако «погружение в тему» постепенно стало открывать иное: оказалось, что исторические материалы на самом деле имеются, и их совсем не мало.

Пожалуй, на первый план здесь – наряду, конечно, с документами иного рода – выходят воспоминания об ушедшей эпохе. Особенность ситуации состоит в том, что отдельных, специальных текстов о церковном пении в советскую эпоху действительно не так уж много, гораздо больше – отдельных эпизодов, замечаний, оценок, скрывающихся в текстах церковной, и не обязательно церковной, мемуаристики. Редкие из мемуаристов пишут пространно и профессионально о собственно пении, хотя такие тоже есть, и среди них замечательные авторы – к примеру, знаменитый переводчик Николай Любимов, артист Малого театра Анатолий Свенцицкий, профессор Московского университета Андрей Козаржевский, а среди церковных людей – протоиерей Анатолий Правдолюбов, священник Сергий Желудков (их тексты широко представлены в настоящем томе). Гораздо чаще мемуаристы по ходу развертывания свитка своей жизни вспоминают о службе в том или ином храме, в том или ином городе или селе, в те или иные годы, и в числе прочего – о пении. Подобные эпизоды могут давать хотя и краткие, но очень важные, ценные штрихи к создаваемой общей картине. Правда, сложить из них убедительную «мозаику», конечно, непросто.

Неожиданно большим оказался нотный материал, оставленный советской эпохой; его объем вряд ли возможно сейчас определить с какой-либо точностью: хотя некоторая часть этого наследия нашла отражение в изданиях последних лет, все же очень многое существует пока в рукописном (и часто в не выявленном) виде – иногда в государственных хранилищах, чаще в архивах и нотных библиотеках разных храмов, монастырей, духовных учебных заведений, в личных собраниях. Во всяком случае, можно указать, что в списке агентства по авторским правам 1920-х годов, где имелась хоровая секция, зарегистрировано более сотни авторов духовных композиций (конечно, с разным объемом творчества; см. далее в разделе «Драмсоюз»); в очень большой и преимущественно рукописной библиотеке известного московского регента Василия Локтева, собиравшейся на протяжении 1920–1970-х годов и хранящейся ныне в Синодальной библиотеке, представлено около полутора сотен современных собирателю авторов и т.д. Вообще же сохранившиеся до наших дней регентские, клиросные библиотеки – исключительно ценный источник не только для выявления созданных в советскую эпоху композиций, но и для воссоздания общего репертуара церковного пения в это время.

Работа над такими материалами по существу только начинается: важный почин был положен в конце 1990–2000-х годах изданием трех выпусков Трудов Московской регентско-певческой семинарии, несколько позже – работами выпускников Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, опубликованными преимущественно в периодике этого учебного заведения. Выдающееся значение имеют также статьи о регентах и композиторах советского периода, появляющиеся по мере выхода в свет очередных томов Православной энциклопедии (и здесь следует обязательно назвать автора целого ряда энциклопедических статей – Н.Ю. Плотникову). Мы стремились учесть все подобные публикации и упомянуть (а часто – и процитировать) их в соответствующих разделах обеих книг тома. Несомненно, однако, что здесь еще предстоит многолетняя собирательская деятельность, которая пока ведется все же разрозненно, главным образом частными усилиями отдельных регентов и исследователей в разных городах (некоторые из них принимали участие в осуществлении данного проекта, имена других непременно появятся на страницах обеих книг этого тома).

Конечно, православное церковное пение русской традиции развивалось в ХХ веке не только в России, но и за рубежом, в русской эмиграции. Но это – совершенно особая область, в целом активно разрабатывающаяся в последние десятилетия, хотя и, безусловно, далеко не исчерпанная. По русскому зарубежью материалов очень много, поскольку люди там свободно писали письма, печатали мемуары, существовало много периодических изданий, уделявших внимание церковной жизни, в том числе пению. Не все публиковалось, но часто сохранялось в разных архивах и ныне постепенно, тоже не без серьезных трудностей, становится доступным¹. Конечно, хотя ситуации «там» и «здесь» складывались совсем разные, было и общее, а именно исторический опыт певцов и регентов старшего поколения. Любопытный материал для размышлений могут дать сопоставления репертуаров отечественных церковных хоров с репертуарами церковно-певческого зарубежья. Вероятно, такие исследования – важная задача ближайшего будущего.

Особую тему, находящуюся как бы на скрещении «здесь» и «там», образует церковная жизнь и пение на оккупированных территориях в годы Второй мировой войны. Ныне такими исследованиями весьма плодотворно занимается С.Г. Зверева².

Хотелось бы сразу подчеркнуть: настоящее вступление (либо предисловие) к первой книге IX тома РДМ отнюдь не является аналитическим очерком по истории русского церковного пения всей советской эпохи или даже только периода между 1917 и 1941 – скорее это попытка наметить контуры, основные параметры. До некоторой степени и задачу тома в целом в известном смысле можно определить как попытку дать некую хрестоматию отобранных и прокомментированных текстов по основным направлениям темы, создать перспективу для дальнейших исследований.

В разных томах РДМ, начиная с первого, неоднократно появлялись «выходы» в советскую эпоху, что совершенно естественно, ибо многие люди, жившие и работавшие в конце XIX – в первые десятилетия ХХ века, продолжали жить и работать после 1917, а творческие явления, возникшие в начале ХХ века, находили то или иное продолжение в последующую эпоху. Среди подобных «выходов» можно упомянуть хотя бы опубликованные в I томе воспоминания «синодала» А. П. Смирнова о судьбах его товарищей по Синодальному училищу в советскую эпоху (эти воспоминания частично приводятся и в настоящей книге); публикацию в III томе большого фрагмента из книги А.В. Преображенского «Культовая музыка в России», созданной уже в 1920-е; многое из материалов, связанных с деятельностью А. Д. Кастальского и ее осмыслением современниками, в V томе, где имеется также аналитическая статья С. Г. Зверевой «О судьбах церковно-музыкального наследия после 1917 года»; целый ряд текстов советского периода будет опубликован и в VIII томе, посвященном многообразной деятельности А. В. Никольского.

И все же тема, подобная той, которой посвящен настоящий том, до сих пор не ставилась как отдельная и самостоятельная, а главное, в охвате не только примыкающего к 1917 десятилетия, но всего исторического периода. Между тем осмысление искусства советской эпохи в целом все отчетливее ныне осознается как одна из основных задач актуального искусствознания. Свидетельствами тому могут быть как целый ряд опубликованных исследований, состоявшихся выставок и проч., так и работа, которая ныне ведется в Государственном институте искусствознания в рамках проекта новой многотомной Истории русского искусства, куда входит несколько томов по советскому периоду ХХ века. Конечно, для нашей темы огромное значение имеют фундаментальные работы по истории Русской Церкви ХХ века, которые вышли в течение последних двух десятилетий и в которых, по словам автора многочисленных интереснейших публикаций на данную тему историка С. Л. Фирсова, «исследователи сумели достигнуть существенных высот в осмыслении недавнего прошлого Русской Православной Церкви»³.

Пытаясь охватить все стороны такого сложного и выходящего за пределы собственно искусства явления, каковым является церковное пение, необходимо учитывать, что пение всегда имело как «письменную», так и «устную» форму существования, а главное, что любая тема по церковному пению многосоставна, потому что оно никогда не существует само по себе, отражая и жизнь Церкви вообще, и конкретно богослужебную практику – в данное время и в данном месте, и вкусы духовенства, певцов, регентов, прихожан, и, наконец, – жизнь страны, государства. В советский период диктат государства был необычайно мощным, что сказывалось – и чаще всего сказывалось сокрушительным образом – на всех сторонах церковной жизни, в том числе на пении.

Если говорить о периодизации, то ясно, что первый период советской эпохи заканчивается в 1928–1929, совпадая со свертыванием нэпа⁴. Хотя буквально с первых месяцев после октябрьского переворота Церковь начала испытывать жестокие гонения, хотя в это время масса церковных людей была казнена, арестована, сослана, – все же «запрета на профессию» для регентов, певцов, композиторов тогда еще не было. И даже более того: в 1920-е годы количество служб с участием лучших хоров, певцов, регентов, количество духовных концертов в храмах резко выросло – и в столицах, и в провинции. Причин тому было много. Не последнюю роль играли причины материальные – необходимость дополнительного заработка в голодное время начала 1920-х, с одной стороны, свобода от каких-либо стеснений со стороны церковной власти – с другой. Но было в этом пышном цветении церковного и богослужебного искусства и нечто иное: предчувствие надвигающихся еще больших бед, когда люди, в том числе церковные певцы, стали находить в Церкви последнее прибежище.

Д. С. Лихачев вспоминал, например, о начале двадцатых годов в Петрограде:

Богослужения в остававшихся православными [то есть не обновленческих] церквах шли с особой истовостью. Церковные хоры пели особенно хорошо, ибо к ним примыкало много профессиональных певцов (в частности, из оперы Мариинского театра). Священники и весь причт служили с особым чувством. <…> Чем шире развивались гонения на церковь и чем многочисленнее становились расстрелы на «Гороховой, 2», в Петропавловке, на Крестовском острове, в Стрельне и других местах, тем острее и острее ощущалась всеми нами жалость к погибающей России⁵.

Поскольку рухнула всяческая цензура, в храмах можно было исполнять все, что хотелось причту, регентам и прихожанам. С другой же стороны, рухнула государственная поддержка Церкви, а следовательно, чтобы выжить и сохранить храм (малопосещаемый храм имел все шансы быть тут же закрытым советскими органами), причту и регентам приходилось думать о привлечении туда народа. С этой целью, в частности, проводились духовные концерты – с лучшими солистами, лучшими регентами во главе хора (такие концерты в Москве весьма поддерживал Патриарх Тихон – из просветительских соображений). А также служились во множестве особые торжественные службы – тоже с мыслью о привлечении народа, но, кроме того, и потому что множество духовенства осталось без мест (храмы были закрыты) и стекалось в Москву (или вообще в крупные города), в действующие церкви. Духовным концертам 1920-х и их программам посвящается в книге особый раздел.

В это время создавалось – и очень известными авторами, и, так сказать, второстепенными – довольно много новой музыки для клироса. Значительная ее часть (в виде разного рода списков) отражается в документах, сохранившихся в архивном фонде упомянутого выше агентства Драмсоюз (РГАЛИ). Там имеются также анкеты, в которых вступавшие излагали свои биографии; всего было зарегистрировано, как уже говорилось, более ста авторов, в том числе очень известные – например, А. В. Никольский, о. Димитрий Аллеманов, Виктор Калинников, Н. С. Голованов, П. Г. Чесноков, К. Н. Шведов. Как ни удивительно, но до конца 1920-х члены Драмсоюза получали авторские отчисления от исполнения их песнопений в храмах.

Деятельность Драмсоюза была свернута к 1930. Несколько ранее, в 1928, музыканты с крупными именами вынуждены были уйти из Церкви. Так, профессора Московской консерватории Н. М. Данилин, П. Г. Чесноков, А. В. Александров дотянули «до последнего», регентуя в храмах. Далее они, а также еще один профессор консерватории – известнейший духовный композитор А. В. Никольский дали в каком-то виде (пока не прояснено, в каком именно) подписку в том, что не будут более регентовать и распространять свои духовные композиции, подразумевалось – не будут и сочинять новые⁶. Усилились и ранее проводившиеся так называемые чистки с последующими увольнениями «классово чуждых» из разных учреждений – учебных, научных и проч. (образцовое описание такого собрания в Государственном институте музыкальной науки читатель найдет в письме Я. А. Богатенко к В. В. Пасхалову в разделе «Борьба с “церковщиной”»). Музыканты, еще в середине 1920-х называвшие себя в анкетах «регентами» и «духовными композиторами», к концу десятилетия стали писать – «кружковод», «хоровой работник» и проч., старались не упоминать о своих церковных композициях, а многие совершенно сменили род занятий. Работа над проектом позволила проследить судьбы целого ряда лиц, ранее остававшихся в безвестности: впервые стало возможно опубликовать конкретные данные по нескольким десяткам персоналий церковных композиторов, а иногда также регентов и певчих.

Иной период – 1930-е годы, когда в связи с жестокими репрессиями закрытие храмов приобрело обвальный характер – становилось просто негде служить и петь, а к концу 1930-х – часто некому служить и петь.

Среди репрессированных в это время были конечно же регенты и певчие (а также бывшие священники, которые после закрытия их храмов были вынуждены работать регентами в храмах еще действующих). Среди канонизированных к настоящему времени новомучеников есть два очень талантливых музыканта. Один – протоиерей Георгий Извеков, который после окончания Киевской Духовной академии учился музыкальному искусству в Европе, где служил в причтах русских храмов, а в послеоктябрьские времена, вплоть до 1937, когда был расстрелян на Бутовском полигоне, занимался разной музыкальной работой, немало сочиняя по заказам регентов Москвы и других городов. Второй – Михаил Лебедев, архидиакон Патриарха Тихона, один из самых любимых петроградских, а потом московских диаконов эпохи 1920-х (незадолго перед расстрелом в 1930 он принял священство). Им посвящаются в книге отдельные очерки.

Духовные концерты в 1930-е, конечно, стали категорически невозможны. На остававшихся клиросах пели то, что отложилось на них в предшествующие времена. И так продолжалось до послевоенного периода – эпохи, пусть недолгого, церковного возрождения (вернее – относительно мирного сосуществования Церкви и государства), о котором подробнее пойдет речь во второй книге тома. Однако и в тридцатые годы – вопреки всему – появлялись и, что самое удивительное, исполнялись в храмах новые композиции: примеры этого будут приведены в книге.

Следующий период начинается с восстановлением патриаршества, то есть в 1943, а кончается во второй половине 1980-х, с празднованием 1000-летия Крещения Руси и, по сути, вместе с концом советской власти (что произошло тремя годами позже). Есть в нем и внутренние подразделения.

Так, для общецерковной истории очень существенная хронологическая веха связана даже не столько со смертью И. В. Сталина в 1953, сколько с гонениями на Церковь в годы правления Н. С. Хрущева (1958–1964); для пения эти гонения тоже имели большое значение – и ввиду нового обвального закрытия и уничтожения храмов, и ввиду огромных налогов, которые часто препятствовали сохранению профессиональных хоров.

Кроме того, этот период в церковно-певческом отношении естественно делится надвое по патриаршествам Алексия I и Пимена, то есть с гранью в 1970 году. Регенты с большим церковным стажем, мемуаристы, описывающие ту эпоху, отчетливо проводят такую грань, объясняя дело, помимо всего прочего, разницей во вкусах двух святителей, из которых один, Патриарх Алексий, имел строгие взгляды на пение, восходящие к решениям Поместного Собора 1917–1918 годов, а другой, Патриарх Пимен, бывший в молодости прекрасным соборным регентом, имел взгляды более широкие, по крайней мере в отношении репертуара.

От послевоенного периода уже сохранились звукозаписи церковных хоров (начиная с середины 1940-х), в это время уже действуют духовные школы, возобновляется монастырская певческая традиция. Возобновляется и постепенно расширяется научное осмысление церковно-певческого искусства, пока почти исключительно – древнего его периода, иногда XVIII века, исполнение отдельных образцов в светских концертах, издание памятников.

Обо всем этом пойдет речь во второй книге, по проблематике которой будет написана специальная вступительная статья.

* * *

Если иметь в виду высокое искусство, продолжавшее расцвет русского церковного пения в первые десятилетия ХХ века – так называемое Новое направление, то круг имен окажется весьма тесен как в России, так, кстати, и в зарубежье. В течение 1920-х ушли из жизни или покинули Россию большинство выдающихся церковно-певческих деятелей предшествующего периода. Своего рода «мартиролог» по этому десятилетию читатель найдет в упомянутой выше статье С. Г. Зверевой в V томе РДМ. Если говорить о композиторах, то это – С. В. Рахманинов (уехал в 1917), А. Т. Гречанинов (уехал в 1925), А. Д. Кастальский (умер в 1926), Н. Н. Черепнин (уехал в 1918), А. А. Архангельский (умер в 1924), о. Михаил Лисицын (умер в 1918), о. Димитрий Аллеманов (умер в 1928), Виктор Калинников (умер в 1927), К. Н. Шведов (уехал в 1925), А. Г. Чесноков (уехал в 1925). Если говорить о крупных ученых, то это – о. Василий Металлов (умер в 1926), А. В. Преображенский (умер в 1929), Н. Ф. Финдейзен (умер в 1928). Некоторые из уехавших за рубеж авторов (Гречанинов, Черепнин, Шведов) продолжали сочинять церковные композиции, но это другая тема.

В России, как уже упоминалось, в 1928 перестали регентовать и сочинять Павел Чесноков и Александр Никольский (оба они до 1928 создали ряд духовных произведений, о которых будет сказано в данной книге); Н. М. Данилин вынужденно сосредоточился на светском хоровом дирижировании. Из больших мастеров, выдвинувшихся до 1917 и оставшихся в России, продолжал сочинять духовную музыку вплоть до начала 1950-х великий русский дирижер Николай Голованов; сочинял он, разумеется, «в стол»: его духовные хоры были впервые опубликованы в наше время.

Начиная с середины 1920-х, никакая православная духовная музыка в России не издавалась, а к концу 1920-х официально и вообще не существовала (в двадцатых еще предпринимались попытки частной издательской деятельности – путем гектографирования или переписки от руки отдельных композиций и рассылки их интересующимся лицам – см. в разделах «Драмсоюз» и «Издательская деятельность»).

Тем не менее новые переложения и композиции появлялись на клиросе даже в самые сложные времена, как уже говорилось, даже в мрачнейшей второй половине 1930-х. Авторами их бывали часто действовавшие регенты, но могли быть и «приглашенные» композиторы. Откуда возникала потребность в новом при труднейших условиях жизни Церкви? С одной стороны, могли быть богослужебные потребности: допустим, наличие каких-то нераспетых богослужебных текстов или распетых так, что данный хор не мог их почему-либо исполнять; причиной могла быть и недоступность необходимого нотного материала. Но, с другой стороны, явно имелась и непреодолимая потребность в пусть подспудном, необъявляемом творческом продолжении традиции, некое эхо того мощного толчка, который был задан русскому церковному пению в начале ХХ столетия.

Долгие десятилетия на русских православных клиросах вопреки всем препятствиям удерживался некий общий образ русского церковного пения. Об этом говорят, прежде всего, сохранившиеся библиотеки опытных и вдумчивых регентов, в которых представлен широчайший диапазон стилей – от сочинений Сарти и Галуппи до опусов владельца библиотеки. Просматривая такие библиотеки, приходишь в изумление: это какой-то особый, параллельный мир; во внешнем мире в это время выполняли пятилетки, проводили партсъезды, строили коммунизм, выражали надежду вскоре увидеть «последнего попа», в музыкальных кругах сочиняли оперы и симфонии, вели дискуссии о советском интонационном строе, – а наши регенты тщательно переписывали ноты, выстраивали певческое оформление целых служб, обменивались между собой копиями разных композиций и старались вовремя получить то, что оставалось от коллег, уже ушедших в мир иной. На регентских нотах часто встречаются записи о том, от кого и когда получена или переписана та или иная композиция, – ведь множительная техника была совершенно недоступна, даже наличие дома обычной пишущей машинки требовало санкции властей.

Кем они ощущали себя, эти регенты, – «последними из могикан» или хранителями сокровищ для будущего?

Все исследователи русского церковного пения знают, что такое «Словарь Семенова», хотя труд этот никогда не издавался. Скромный преподаватель Дмитрий Сергеевич Семенов, живя в далекой Кукарке на Вятке (Советске Кировской области), всю свою долгую жизнь, с ранней юности, упорно собирал сведения о русской духовной музыке, прежде всего о современных ему духовных композиторах – путем встреч и переписки с ними самими и их родными, копируя массу материалов от руки, а когда удавалось – слушая разные хоры. В результате он создал замечательный, в ряде отношений уникальный, Словарь православного русского церковного пения (вторая редакция – 1960), а также собрал значительную коллекцию нот и трудов по церковному пению⁷. В предисловии к Словарю этот энтузиаст православной певческой культуры пишет, что церковное пение «имеет в перспективе печальный конец», что многое утеряно безвозвратно, другое недоступно, а немногочисленные любители и знатоки – на грани вымирания; сам же он стремится к сохранению памяти о прошлом только в интересах той полной истории русского искусства, которая будет создана в будущем. Позже, в 1976, петербургский регент и композитор старшего поколения Сергей Морозов обращается к Патриарху Пимену с письмом, в котором предлагает срочно организовать «фундаментальные нотные хранилища при библиотеках духовных академий, и в первую очередь Московской»: «Тянуть с этим делом, – пишет он, – однако, нельзя: пройдет лет пять–десять, и многих из нас, творцов, не станет»⁸. Морозов, по-видимому, все же надеялся на будущее. Надеялся на него и московский регент Василий Локтев, чью огромную, собиравшуюся всю жизнь регентскую библиотеку, в конце концов подаренную Патриарху Пимену, автор этих строк описывала, с изумлением взирая как на масштаб коллекции, так и на количество мало кому ведомых имен композиторов, принадлежащих именно ХХ веку. Впрочем, не столь уж мало кому: целый ряд этих авторов представлен не в нашем музыковедении, а на тех сайтах, где современные регенты и хористы обмениваются клиросной литературой в сканированном виде. Наследие это, таким образом, живет.

* * *

Небольшое отступление на тему о значении для данной темы такого источника, как Интернет.

Казалось бы, Церковь – по определению консервативная институция. Тем не менее церковные люди очень быстро освоили виртуальное поле и выстроили на нем множество структур разных уровней, пригодных для обсуждения любых проблем: от деятельности конкретного священника, прихода, архиерея до сложнейших вопросов догматики и церковного устава (в числе прочего – и пения в церкви).

Когда с конца 1980-х отдельные лица, приходы, епархии начали публиковать мемуары и документы по церковной жизни советских десятилетий (конечно, не только советских), это происходило по преимуществу спонтанно, самыми дешевыми и простыми способами; могли быть какие-то предисловия и комментарии к тексту, а могли и не быть, часто обходились без этого. Подобная продукция никакому учету не подлежала, в библиотеки в основном не поступала. Даже в специализированной Синодальной библиотеке многие издания того времени отсутствуют.

То же самое можно сказать и о церковной периодике: она начинала выходить по мере появления потребности и накопления средств в том или ином храме или епархии, могла иметь какой угодно формат (и газетный, и журнальный, и, так сказать, смешанный), любую периодичность (или вообще не иметь таковой); некоторые издания выходили на протяжении ряда лет, некоторые – нескольких месяцев.

Опять-таки учет этого потока не велся, да и вряд ли был возможен, и в библиотеки эти издания главным образом не поступали, продаваясь там, где были выпущены, иногда – на православных ярмарках или в церковных магазинах. Несколько позже появились более стабильные «епархиальные ведомости», но и тут все зависело – и зависит сейчас – от материальных возможностей епархии, а также от вкусов правящего архиерея по отношению к печатному слову. Есть среди этой периодики регулярно выходящие содержательные, прекрасно оформленные издания, есть и простые «листовки» с упоминанием текущих событий и архиерейских указов и служений. Искать подобные издания и подобную периодику целесообразнее всего в Интернете. Если даже там не выложены какие-либо тексты, то имеются упоминания о времени и месте их выпуска, что делает возможным поиск.

С церковными аудиодисками – ситуация подобная, только, пожалуй, еще сложнее. Правда, их учет долгое время велся в издательском отделе Данилова монастыря, но, во-первых, невозможно все учесть, а во-вторых, накопленная информация не является общедоступной. Кроме того, в последние годы многие лица или хоровые коллективы просто выкладывают свои записи в YouTube, без выпуска дисков. И тут тоже Интернет оказывается незаменимым источником.

Как известно из истории, регенты православных храмов всегда держали на клиросах так называемые тетрадки, то есть переписанные от руки сочинения (партитуры, а также партии), принятые к исполнению там, где служил регент. Переписано могло быть с изданных нот, либо с рукописей, либо сочинено данным регентом. В XIX веке пытались «тетрадки» запрещать, требуя, чтобы все пели только по нотам, изданным Придворной капеллой, – но добиться этого было невозможно. При советской власти тетрадки расцвели пышным цветом, о чем и свидетельствуют сохранившиеся регентские библиотеки. В основном писали от руки, при поздней советской власти появляются ксерокопии, ныне же подобная литература, отсканированная или набранная при помощи разных программ, обитает в Сети, часто на специальных сайтах для регентов и певчих. Конечно, при таких условиях точность атрибуции того или иного сочинения тому или иному автору может быть сомнительной, как и точность выложенного текста.

Но и любые тексты, почерпнутые в Сети, нуждаются в тщательной проверке – если возможно, по архивным источникам, если нет, то хотя бы по более поздним, желательно выпущенным солидными издательствами, книгам и нотам.

Очень полезным материалом являются также фильмы о крупных событиях в жизни Церкви, относящиеся к послевоенному периоду. Снятые по заказу Церкви, но также, разумеется, и с государственными пропагандистскими целями («в СССР с религией все в порядке»), эти фильмы, как правило, отлично сделаны в профессиональном смысле. Можно даже утверждать: чем раньше снят фильм – тем лучше он сделан. Абсолютный шедевр – фильм 1945 года о выборах и интронизации Патриарха Алексия I: местами видеоряд здесь прямо напоминает об «Иване Грозном» Эйзенштейна, снимавшемся в те же годы. Да и смысловой ряд вызывает такие ассоциации: церковь и государство, Филипп Колычев (дальний предок Патриарха) и царь Иван, война, визиты иностранных послов (глав восточных церквей, которые были приглашены на Собор 1945 года с далекоидущими – и не оправдавшимися – государственными планами). При аристократической внешности и величественных манерах Патриарха Алексия эти ассоциации становятся совсем рельефными. Кажется, стоит только посмотреть внимательно эту ленту – и уже ничего не надо писать, ничего не надо объяснять. Но это только кажется: надо многое узнать, многое понять, чтобы не только отождествить тех, кого видишь в кадре, но и расшифровать подтекст фильма. Многие из этих фильмов выложены на сайте http://www.net-film.ru (см. раздел «Религия» в каталоге сайта).

Звуковые ряды старых фильмов тоже хороши, хотя звучание церковных хоров там дается лишь краткими отрывками. И тут с благодарностью вспоминаешь замечательную инициативу Московского Подворья Троице-Сергиевой лавры, которое в 2000-е годы выпустило несколько реставрированных с ветхих пленок записей церковных хоров былых времен, и во главе их – грандиозный духовный концерт в Большом зале консерватории в 1948. А, например, храм во имя иконы Всех Скорбящих Радость на Ордынке издал диск, где в формате мр3 собраны записи, сделанные очень известным в свое время регентом этого храма Николаем Матвеевым. Полностью собраны и изданы записи архимандрита Матфея (Мормыля) и проч. Конечно, все эти записи относятся уже к послевоенному периоду, но ранние среди них, несомненно, хранят и память о предвоенной поре.

* * *

С музыковедческой точки зрения (которая отнюдь не является главенствующей в этом томе) очевидный вопрос по отношению к данной эпохе – вопрос о стиле и художественной ценности нового творчества. Вопрос этот очень сложен, и его решение явно выходит за пределы традиционных методов музыкознания.

Естественно, у разных авторов, сочинявших для клироса в течение советских десятилетий, – стили разные. В принципе, у авторов, писавших и издававших церковные композиции до 1917, сохраняются те же основные стилевые параметры. У некоторых ощущаются веяния Нового направления, что исторически вполне естественно: в это время в разных местах работали выпускники Синодального училища, имевшие уже и своих учеников. У других слышится опора на петербургскую школу – на творчество сверхпопулярного тогда (и сейчас) А. А. Архангельского, на обобщенный стиль Придворной капеллы, что тоже исторически естественно: целый ряд регентов, в том числе сочинявших регентов, советского периода учились в регентском классе Капеллы, а у них самих – церковные музыканты следующего поколения. Ясно ощутимы, условно говоря, «оперные» и «романсовые» веяния, вплоть до отражения в духовной музыке интонационного строя окружавшей действительности, в частности даже советской песни. В 1920-х возникает явление, которое упомянутый выше Д. С. Семенов удачно назвал «нэповским стилем», перечисляя среди его примечательных черт засилье всяких «соло», а также «слезливость», «ложный подъем», «смешение всевозможных стилей». Такое явление надолго, на десятилетия, задержалось на наших клиросах. Нередки в эту и особенно в послевоенную эпоху случаи «перепевания» высоких образцов западного религиозного искусства на православный манер – например, «Со святыми упокой» на тему «Лакримозы» Моцарта, – что вообще-то случалось и раньше, и не только в XVIII веке: достаточно назвать хотя бы Херувимскую Балакирева на «Ave verum» Моцарта.

Церковное искусство по определению консервативно. И конечно же, кроме вкусов священноначалия и собственных, регенты не могли не учитывать привычки прихожан, по крайней мере прихожан «маститых», знающих. Об этом говорят все московские современные регенты старшего поколения. Например, Владимир Кондратьев, регент, воспитавшийся в Богоявленском соборе, а затем служивший в одном из самых любимых московских храмов – Знамения на Рижской:

– Вполне понятно, что в первый день Рождества обязателен, допустим, за обедней концерт Бортнянского «Слава в вышних Богу» – и ничто другое. Или в первый день Пасхи «Да воскреснет Бог» того же Бортнянского, или в Троицу «Преславная днесь»… Это было везде… Да, раньше народ понимал. Мне кажется, если спой не то, так, пожалуй, тебя и с клироса-то вытолкают прихожане. Ко мне, бывало, подходили: «А что же вы вот это или вот то не спели?!» Да петь, допустим, не с кем, певчие заболели. «Ну вот, а мы стояли, ждали».

Или регент хора храма Воскресения Словущего на Успенском Вражке Ариадна Рыбакова:

– Как же не спеть на Рождество «С нами Бог» Зиновьева? Зиновьев – это традиция в Москве, обязательно надо спеть, народ ждет. У меня еще, по-моему, не было такого, чтобы не пели Зиновьева, даже при малом составе хора. На Успение мы поем «В молитвах неусыпающую Богородицу» – концерт Рахманинова. И вот один раз я подумала: стихиру споем вместо концерта, потому что певчих-то немного у меня. А в храме говорят: «Как же так, чтобы на Успение да не спеть “В молитвах неусыпающую”?!» Спели. Так Шорина каждый год поется «Прежде шести дней бытия Пасхи», тоже традиционно⁹.

Действительно, это песнопение «синодала» Михаила Шорина, ставшего потом главным хормейстером Большого театра, отражено на многих современных московских аудиодисках. По воспоминаниям А. П. Смирнова, сам Шорин раз в году потихоньку приходил в храм Всех Скорбящих Радость на Ордынке послушать свое сочинение, которое регент Н. В. Матвеев всегда там исполнял.

Подобная традиционность способствовала устойчивости церковно-певческого репертуара вообще, а также репертуара данного города и данного храма. Понятно, что здесь возникала противоречивая ситуация: хорошего регента и превозносили, и одновременно ограничивали; на первый план выходили специальные клиросные традиции, благодаря которым и сохранялось многое в церковном обиходе¹⁰.

* * *

Еще одну заметную, особенно в послевоенный период, тенденцию можно обозначить как стремление Церкви, если так можно выразиться, адаптировать русскую классику, не только музыкальную, также и художественную, литературную. Для создания своего образа, для противостояния происходящему вокруг Церкви важно было найти утверждение и опору в классической традиции. Об этом могут свидетельствовать и многочисленные материалы Журнала Московской Патриархии, исправно отмечавшего юбилейные даты крупных русских композиторов (особенно тех, кто обращался к духовной композиции, – о них твердо и безоговорочно говорилось как о верных сынах Церкви), и программы очень редких (конечно, совершенно закрытых) духовных концертов послевоенной эпохи, и дружеские связи выдающихся иерархов с выдающимися артистами, художниками, писателями, характерные для всего советского периода.

Многие архиереи той эпохи, и прежде всего оба патриарха советского периода, любили и ценили классическую музыку, хорошо разбирались в ней; в возрождавшихся после войны духовных школах Москвы и Ленинграда преподавалась игра на разных инструментах, создавались студенческие оркестры; в программах вечеров к разным церковным датам постоянно звучала классика, преимущественно русская.

Известно, что многие замечательные певцы советской эпохи пришли на концертную эстраду и в оперный театр с клироса, что некоторые продолжали иногда там петь не только в двадцатых годах, но и в последующие десятилетия. Слушая сейчас их записи, сравнивая их пение с пением других, тоже прекрасных, исполнителей, можно утверждать, что певцов, прошедших клиросную школу, выделяет удивительная подача слова, а также особенная интонация. Иногда это может даже действовать против них: например, запись выросшего на монастырском киевском клиросе Ивана Козловского в партии Лоэнгрина сейчас слушать трудновато, но Юродивый в «Борисе Годунове» Мусоргского он – на все времена единственный. Другой пример: к юбилею Римского-Корсакова на радио искали запись прощального ариозо Снегурочки из одноименной оперы – запись такого качества, какое можно было бы сопоставить в радиопередаче с прекрасным исполнением «Смерти Изольды» Вагнера известной немецкой певицей. И только одна запись «вытягивала» на такое сопоставление, то есть на очень высокое, религиозное понимание музыки Римского-Корсакова, и это была запись Елизаветы Шумской, с которой занимался ее муж, талантливый выпускник Синодального училища хормейстер Сергей Шумский. Есть случаи, когда к сочинению духовной музыки в советский период обращались композиторы вполне «светские», академической, консерваторской школы; такие явления мы тоже попытаемся отразить (во второй книге). Любопытный материал дают программы послевоенных духовных концертов к разным церковным памятным датам, в которых принимали участие выдающиеся артисты и в которых звучали обычно как церковные, так и светские классические композиции.

Еще необходимо хотя бы вскользь напомнить о тех великолепных образах храма, священников, диаконов, церковных служб, вообще – Русской Православной Церкви, которые во все времена, даже в самые трудные, появлялись на страницах современной русской литературы. В лучших своих образцах литература иной раз создавала такие яркие картины, какие трудно было бы воспроизвести иными средствами.

В обеих книгах тома читатель найдет отрывки из литературных произведений, однако конечно же большинство из таких произведений может быть только упомянуто в этом томе. В частности, считаем необходимым назвать здесь совершенно недооцененный (и, кажется, вообще непрочтенный) огромный по масштабам роман классика отечественной литературы Леонида Леонова «Пирамида». Цитировать его на страницах тома краткими отрывками очень трудно ввиду особенностей авторского стиля, но, на наш взгляд, это – наиболее глубокое раскрытие темы трагедии Русской Церкви в ХХ столетии.

* * *

В определенный момент стало понятно, что собранные материалы, во-первых, даже в «чистом виде», без комментариев и вступительных статей, не могут поместиться в одну книгу, а во-вторых, что специфика материалов в периодах до 1943 и после 1943 существенно различается. Кроме того, в конце тома сразу были запланированы масштабные материалы – фрагменты Словаря Семенова с дополнениями и комментариями, певческая хроника по страницам Журнала Московской Патриархии, аннотированный именной указатель, – то есть тексты, сильно увеличивающие объем тома. В итоге было принято решение поделить том на две книги – условно говоря, «довоенную» (фактически – до 1943) и «послевоенную» (после 1943 и до 1988, то есть празднования 1000-летия Крещения Руси).

Что касается композиции первой книги, то, при внутреннем естественном подразделении на «двадцатые» и «тридцатые», она все же выстроилась по темам (иначе: блокам, разделам), имеющим – за некоторым исключением – отношение к обоим десятилетиям. Разумеется, такая тема, как частная издательская деятельность, связана только с двадцатыми годами, равно и раздел Драмсоюза как организации, упраздненной к началу тридцатых. Но в последнем случае речь идет о многих людях, чья деятельность продолжалась в последующую эпоху, о произведениях, которые нередко и до сих пор бытуют на певческих клиросах.

Понятно, что невозможно было дать равномерно полный материал по разным темам, поскольку, повторим еще раз, эта книга – только опыт приближения к огромной по объему и значению сфере, опыт первичного обобщения материала. С целью «схватить» разные лики времени много сил и времени было потрачено на создание открывающей книгу Хроники – подборки фрагментов из самых разных по жанру текстов – мемуаров, писем, официальных документов, периодики и художественных произведений, – авторы которых не имели в виду писать отдельно о церковном пении, а рассказывали о нем в «контексте жизни». Именно в Хронике представлены многие лица и явления, которым не нашлось места в других разделах.

В первой части первой книги отражена церковно-певческая жизнь двадцатых и тридцатых годов в целом, причем по каждому из десятилетий дается своя подборка воспоминаний. В двадцатых годах представлены еще существовавшие тогда монастыри – те из них, о церковно-певческой жизни которых имеются интересные свидетельства; в тридцатых годах такой рубрики, по понятным причинам, быть не может. По возможности воспоминания подобраны так, чтобы в них отражалась жизнь не только Москвы, но и Петрограда/Ленинграда и провинции; тот же принцип – опять-таки по возможности – проводится и в Хронике, и в других разделах тома. В каждом из десятилетий есть рубрика, условно названная «Портреты»: очерки о тех лицах, чей творческий облик показался нам и характерным для эпохи, и возможным для раскрытия с помощью разных свидетельств, в значительной мере – ранее не публиковавшихся. В разыскании материалов для этой рубрики, в создании этих образов оказалась незаменимой помощь коллег – Владимира Миллера, Людмилы Зуммер, Олега Бычкова, Тамары Сквирской, которым и приносим сердечную благодарность. Кроме того, рубрика «Портреты» дает возможность рассказать не только о человеческих судьбах, но и о собственно творчестве этих людей.

Вторая часть первой книги строится по тематическому принципу. Ее основные разделы: «Регенты и хоры», «Духовные концерты», «Диаконы», «Колокола», «Исследователи», «Дело Драмсоюза», «Издательская деятельность (П. М. Киреев)» и, наконец, «Борьба с “церковщиной”». В этой части нет «портретов», но осуществляется публикация более полусотни драмсоюзовских анкет, воссоздающих достоверные, хотя и схематические, биографии духовных композиторов и регентов. Кроме того, рубрика «Диаконы» практически тоже состоит из портретов знаменитых диаконов послереволюционной эпохи (преимущественно московских, хотя и не только их). Как показало углубление в тему, исследования по церковному пению продолжались не только в двадцатых, но даже и в тридцатых годах, – что и отражено в разделе «Исследователи». Финальный раздел книги появился в результате подробного знакомства с «антирелигиозной» литературой той эпохи, в которой колокольный звон и церковное пение нередко выделялись «красной строкой», – очевидно, как непосредственно воздействующие на сознание народа; особенно усердствовали в этом направлении так называемые пролетарские журналы, подборка фрагментов из которых, вместе с другими материалами, приводится в данном разделе.

В отличие от предыдущих томов РДМ, в этой книге нет какой-либо единообразной формы подачи материалов классического типа: «вступление – текст – комментарии». Форму подачи здесь диктует характер имеющегося материала; это может быть и «чистая» публикация архивного (или опубликованного ранее) текста полностью со вступлением и комментариями, и извлечение из разных текстов необходимых фрагментов, и обзор с многочисленными цитатами, и проч. В любом случае мы старались подходить к текстам разных жанров с максимальной бережностью и, безусловно, с глубокой благодарностью к их авторам, здравствующим и почившим.

Считаю необходимым подчеркнуть, что, помимо общих очень ценных указаний, касающихся всех текстов тома и комментариев к ним, А. А. Наумовым в большой мере сформированы разделы «Николай Данилин», «Павел Чесноков», «Духовные концерты», составлен каталог изданий П. М. Киреева, а также дополнения к анкетам, публикующимся в разделе «Дело Драмсоюза».

Что касается второй книги тома, то к ней, как уже говорилось, будет дано отдельное вступление, сосредоточенное на выдвинутых 1940–1980-ми годами темах. В принципе во второй книге будет сохраняться общая структура первой.

Как и первая книга, вторая будет открываться Хроникой по всей эпохе, на этот раз охватывающей половину столетия. Особым разделом будет представлена также хроника церковно-певческой жизни, отраженная на страницах начавшего в 1943 выходить вновь Журнала Московской Патриархии.

В соответствии с внутренней периодизацией послевоенной эпохи будут, как и в первой книге, даны подборки воспоминаний. Особый раздел составит такая важная тема, как возрождение Троице-Сергиевой Лавры и пения в ней. Также особые разделы будут посвящены обоим патриархам этой эпохи.

Как и в первой книге, во второй будут рубрики «Регенты и хоры», «Диаконы», «Исследователи». В разделе «Портреты» могут быть представлены не только композиторы (как в первой книге), но и выдающиеся регенты и другие деятели на церковно-певческой ниве.

Этот период дает возможность ввести раздел «Дискуссии о церковном пении»: они разворачивались и в публикациях на страницах Журнала Московской Патриархии, и в других печатных текстах либо личных документах.

Особый раздел предполагается посвятить судьбам обиходного пения разных традиций в советский период.

Мы сознаем, что, в силу новизны темы и, если можно так выразиться, разножанровости текстов данной книги, здесь особенно велика опасность и ошибок, и всякого рода пропусков и недомолвок. Остается только просить прощения и снисхождения у читателей IX тома РДМ.

Марина Рахманова

«С нами Бог!» Время. Люди. Деяния. Хроника 1917–1930-х годов¹¹

Для коммунистов кончилась «предыстория» и началась история, кончилось царство буржуазии и началось царство социализма, кончилось царство необходимости и началось царство свободы, в которое они, следуя известному слову Маркса, стремились не постепенно перейти, а мгновенно «переброситься».

Антибольшевистской Россией события воспринимались, конечно, иначе. Православному сознанию и исповедничеству большевизм представлялся не началом истории, а ее концом, не утреннею звездою грядущего светлого царства, а вечернею зарею запутавшегося в грехах мира. Многие ощущали Ленина антихристом и ждали Божьего суда. В гонимых церквах звучало «покайтесь» и в сердцах, наперекор творящемуся ужасу, крепла вера в новое небо и новую землю. <...>

Насколько страшны были первые годы революции классоненавистническим растлением общества и революционным перекрашиванием России, настолько же значительны они были тем, что все вещи, чувства и мысли начали постепенно обнаруживать свой удельный вес, входить в истину своей сущности, своего подлинного значения. Не только верующим, но и неверующим становилась понятной молитва о хлебе насущном, так как вся Россия, за исключением большевистской головки, ела свой ломоть черного хлеба как вынутую просфору, боясь обронить хоть крошку на пол. Тепло, простор, уют исчезли из наших квартир, но в новых, часто убогих убежищах глубже ощущалось счастье иметь свой собственный угол, крышу над головой. Маленькие железные печурки, по прозванию «буржуйки», вокруг которых постоянно торчали голод и холод, благодарно и первобытно ощущались почти что священными очагами жизни. По всей линии разрушающейся цивилизации новый советский быт почти вплотную придвигался к бытию. Становясь необычайным, все привычное своеобразно преображалось и тем преображало нашу жизнь. Сквозь внешнюю оболочку вещей всюду видимо проступали заложенные в них первоидеи. <…>

Жизнь на «вершинах» становилась биологическою необходимостью; абсолютное «бытие» переставало быть возвышенным предметом философского созерцания и поэтического вдохновения, с каждым днем оно все больше становилось единственно возможною опорою нашей каждодневной жизни. Без веры в свой долг, в свою звезду, в свою судьбу, в Бога нельзя было трястись в тифозном вагоне за хлебом для стариков и детей, нельзя было быть уверенным, что близкий человек не предаст тебя на допросе и что ты сам скорее умрешь, чем предашь его. <…>

Это вынужденное восхождение душ – о, конечно, не всех, но тех, в которых спасалась душа России, – к вечным ценностям глубже всего совершалось в Москве…

Федор Степун. Бывшее и несбывшееся. С. 203–205

Начало революции – 1917–1919 годы – было временем удивительного духовного подъема, духовной легкости. Душа тогда стояла у открывшихся врат новой, великой церковной эпохи, и, страшась и как бы уже изнемогая от ясно видимых туч, она в то же самое время вдруг задышала воздухом небывалой духовной свободы.

Что-то в истории Церкви возвращалось к первоисточной чистоте и простоте, освобождаясь от вековых пут, от тяжелых риз обмирщения, внешности и лицемерия. <…> Над Церковью восходила заря жертвенности. Было тогда нам, молодым, и страшно и радостно.

Сергей Фудель. У стен Церкви. С. 152–153

1917 – конец 1920-х

Москва

Московский листок. 1917. 27 мая

На Всероссийском съезде регентов и учителей церковного пения собралось более 150 членов, прибывших со всех концов России.

Почетным председателем съезда был избран директор Синодального училища А. Д. Кастальский, председателем съезда – А. В. Никольский. <…>

Съезд внес целый ряд постановлений: обязательное введение обучения пению в программу всех учебных заведений, признание за регентами и учителями пения права на государственную или общественную службу и на получение пенсий, объединение всех регентов и учителей пения во всероссийский союз. Съезд избрал делегатом на Всероссийский съезд духовенства и мирян и Поместный Собор одного из старейших знатоков и учителей церковного пения Д. И. Зарина.

Московский листок. 1917. 9 июня

Вчера в Духовной семинарии состоялось многочисленное собрание диаконов и псаломщиков г. Москвы с участием делегатов, приехавших на Всероссийский съезд духовенства и мирян.

Было доведено до сведения собравшихся, что съездом утвержден проект Всероссийского союза диаконов и псаломщиков для объединения их и восстановления в правовом и материальном положении. Союз является юридическим лицом и управляется центральным советом, находящимся в Москве и состоящим из 6 членов, избираемых от столичных диаконов и псаломщиков.

Собрание постановило просить совет возбудить ходатайство о введении правила, чтобы псаломщик после 10 лет беспорочной службы рукополагался во диаконы, а диакон после 15 лет службы – во священника. При исключительных обстоятельствах сроки могут быть уменьшены.

Постановлено также, чтобы настоятели церквей не препятствовали диаконам и псаломщикам говорить поучения в церквах, и о должной справедливости деления кружечных доходов.

14–15 августа 1917, Москва

Утром 13-го я пошел к обедне в Успенский собор. Служил архиепископ Тихон [Беллавин]. <…> Раздавали воззвание об учреждении братства Кремля, составленное мной и напечатанное за подписью протопресвитера [Любимова]. Розов возгласил многолетие братству, а протопресвитер сказал о нем проповедь на текст: «Забвена буди десница моя, аще забуду тебе, Иерусалиме». После все перешли в Мироварную палату, где и произошло открытие братства. <…>

14-го вечером, с Сережей Фуделем и Мокринским, я пошел ко всенощной в Успенский собор. Стояла толпа желающих попасть в собор. В соборе было густо народом и жарко. Служило семь архиереев во главе с Тихоном. Я ходил с блюдом – со сбором в пользу братства Кремля. Всенощная длилась с 6 до 10 1/2. По середине собора стояли члены Собора. <…> Синодальный хор пел всенощную киевским распевом. Лития совершалась на паперти собора, и вслед за ней был крестный ход вокруг собора. Архиепископа впервые поминали митрополитом, и среди службы принесен был белый клобук, которым и заменил преосвященный Тихон свой черный. Перед Евангелием всеми архиереями читан был акафист Успению. Меня поразил художественной, сжатой, строгой силой своего чтения преосвященный Анастасий Кишиневский. Но лучше и сильнее всего действовал на душу сам собор, озаряемый множеством свечей, оживляемый тихим и строгим пением, наполненный народом, насыщенный молитвой. Он весь снаружи был как бы охвачен звоном: это было пенье над пеньем, Успенская служба над службой. Нет, это не прибой волн, – это что-то в воздухе творящееся, от воздуха, от атмосферы идущее, природное, простое, всегда бывшее, не человеком содеянное, – этот звон. И в то же время чувствуется, что он такой же старый, такой же неколебимый, как эти стены собора, сияющие золотом и ликами мучеников. А П. Б. Мансуров шепчет мне: «Смотрите, эти колонны как пальмы. Бывает в мире прекрасное, великое, – и вот оно. Такое есть еще только у Марка в Венеции, такие же колонны-пальмы, но ведь и там – Византия, православный храм». За стенами собора – сотни народа, жаждущие попасть на службу. Их впускают по мере выхода богомольцев из собора. Во время прикладывания к выносной иконе милиционер – парень с безусым лицом, в глупом красном воротнике, все бросался словами: «Товарищи, не напирайте», «товарищи тó, товарищи другое». Женщины около меня роптали: «Какие тут товарищи? Тут братия христиане». Мне тоже надоело это, и я сказал ему: «Тут слову “товарищи” не место. Тут все православные, а не товарищи». Он удивленно посмотрел на меня и стал обращаться к толпе со словами: «Господа!»

Наутро к обедне начали звонить на Иване Великом в 9 часов. <…> Членов Собора пускали через северные двери, имевших билеты на вход в собор – через южные.

Служба шла с обычным торжеством. Служил митрополит Владимир с двумя новыми митрополитами – Петроградским и Тифлисским, которые не могли еще достать себе белых клобуков. Я опять ходил со сбором и узнавал многих знакомых среди членов Собора. <…> Перед «Отче наш» разнесся слух, что приехал Керенский. В это же время стали собираться в собор архиереи, участвовавшие в крестных ходах. Середина собора наполнилась ими. Потом они стали прикладываться один за другим к святым мощам. Я видел, как они прикладывались к мощам митрополита Ионы. Они подходили один за другим – в золотых саккосах, с жезлами, – снимали митры, передавали их мальчикам-служкам, гробовой иеромонах возглашал: «Святителю отче Ионо, моли Бога о нас», и они прикладывались к мощам, склоняясь над ними. Я видел их всех. Среди них были глубокие старцы, но более всего были заметны те, у кого старость еще соединялась с силой, с явным еще упором в жизни, – и я дивился их лицам. Это были русские лица, даже не просто русские, а великорусские лица – хоть сейчас в образец этнографический взять их, и ни одного лица незначительного, вялого, внутренне скучного. Не интеллигенты: это бесспорно, явно, ясно; есть на лицах морщины, и умные складки, и жизненные отметы борьбы, думы, может быть, страсти, – но это скорее лица умных бояр XVII века, какого-нибудь Ртищева, Матвеева, Стрешнева. Два-три подвижнических лица – тонких и изнутри значительных, остальные – крепкие земле, народные, полнообразные житейским и бытовым содержанием лица. Да, в жизни у них, чтобы о них ни говорили, есть уклад, мера, – и красота. [Михаил Васильевич] Нестеров прав; когда я ему это рассказывал, он молвил: «Они так ходить умеют, так двигаются, так идут, как века только могут научить ходить и двигаться. Это – строй, это – чин!»

После заамвонной молитвы митрополит Владимир прочел грамоту Синода о созыве Собора, члены Собора – миряне и клир – попарно стали выходить из собора и строиться для шествия в Чудов монастырь на площади, а все архиереи, стоя посредине собора, запели «Символ веры». Это был сильнейший момент богослужения. Их было сто архиереев и архимандритов, и «Символ веры» звучал с силой незабываемой. Давно, давно не раздавалось такого голоса Церкви под успенскими сводами. А это золото, а это вниманье стен пятивековых, а это пустое царское место, а эти штатские фигурки «временного правительства», не могущие подтвердить ни слова из того, что поет архиерейский сонм! Все это – сколько дум, сколько чувств давало и сменяло одни на другие. Вековое – и минутное, плещущее с силой на недвижное вековое. Я вышел на паперть. Началось выхождение архиереев из собора. Они шли попарно начиная с Димитрия и Арсения – викариев московских. У них нет ни слова, ни движения, не связанного с тем, в чем они участвуют: вековой чин, вековой «ход». Великая истовость – и какая красота! А за ними вышел Керенский. Он был в костюме цвета хаки – во френче. <…> Керенский держался как-то неестественно прямо, начеку, на выдержке. Казалось, в руке у него должен был быть стек, непременно стек. Его наряд – военный и невоенный, наряд военного «штатского» – подчеркивал случайность и нелепость его присутствия тут, в соборе, где шли люди в одеждах вековых, переживших столетия, рассчитанных на какую-то известную мистическую прочность и неотменимость. Я четко и близко видел его лицо. Оно было землисто и худо, и мне показалось оно – в глазах, в искривлении губ, в линиях ноздрей – усталым до злости и злым до усталости. Оно и было, и казалось молодым, но молодость эта еще усиливала в нем черты случайности, измученности, злости. Все это было на лице так явно и открыто, что мне стало неприятно смотреть: вот он закусил губу, вот двинул плечом, и в фигуре его еще заметней стало какое-то надрывное, истерическое высокомерие, злобная душевная надменность, холодом и обреченностью веяло от него.

Я перестал смотреть на него. Звон гудел и шумел в воздухе. Народ напирал со всех сторон. Шествие еще только повернуло за угол Успенского собора. Милиционеры не могли сдержать толпу, она хлынула на шествие, и Керенский оказался в толпе, смешавшись с ней. Сзади его нельзя было отличить от любого военного, каких было много в толпе. И тут я опять посмотрел на него. <…> Все это – кресты соборов, хоругви, сонм архиереев, самый Собор – ему чуждо, враждебно, ненавистно. Его рука не может подняться для креста – для того, для чего поднимаются теперь одновременно тысячи рук. Я видел: он ни разу не перекрестился! А он стоит здесь на месте того, кто здесь крестился, кто венец принимал у алтаря, кто читал вслух в этом же соборе этот же «Символ веры», каждое слово которого для него вздор. А этот народ, сюда пришедший? Разве это та «демократия», о которой он говорит, которой что-то обещает, чем-то грозит? Это все чужое, он до нестерпимости «не свой» здесь, и, конечно, он это чувствует, и он – умный, он, дерзкое дитя, злится, вероятно: «Кой черт меня принес сюда? И на кой черт все это нужно?» – эти архиереи, соборы, колокольни, иконы, мощи. Ведь это все с тем связано, что он ненавидит, что ему ненавистно от альфы до омеги. Идет он в своем хаки – грустный и злой, со своими штатскими. <…> Вчера, 14-го, Любимову предложили отменить крестные ходы из-за того, что совещание не кончилось и будет еще и 15-го¹². Любимов отвечал: «Отмените, если можете». Вместо отмены, они приехали в собор. Человек в хаки прошел от Успенского собора до монастыря с усталостью, со злостью, с грустью. Или он не нужен, или не нужно все, что не-он: эти колокола, архиереи, паперти, крестящиеся люди. Соединения быть не может.

Солнце сияло. Звон гудел. Мы входили в Чудов монастырь. Вся площадь была залита народом. Ослепительно сверкали в воздухе золотые хоругви.

Сергей Дурылин. Из «Олонецких записок». С. 135–136

15 августа 1917, Москва

Ходил на Красную площадь посмотреть на крестный ход и молебствие по случаю открытия Всероссийского Церковного Собора. Тысячи хоругвей, сотни священнослужителей в золотых ризах, торжественный звон по всей Москве, и все это под куполом жаркого ясного дня. Зрелище великолепное и умилительное, но, к сожалению, оно не привлекло несметных толп народа. Не то ему теперь нужно – не хоругви, а красные флаги ведут его за собой. И это очень грустно: сердца грубеют, развивается эгоизм, исчезает красота жизни.

Никита Окунев. Дневник москвича. С. 70

Московский листок. 1917. 12 сентября

12 сентября состоялось заседание Синода, на котором был сделан доклад о. протопресвитером Н. А. Любимовым о забастовке в Синодальном хоре. Взрослые певчие потребовали увеличения содержания и жалованья начиная с нынешнего года, что составляет сумму до 52 000 рублей. Малолетние певчие в забастовке не участвовали.

Синод постановил: уволить всех взрослых певчих Синодального хора, а предложить петь за богослужениями в Успенском соборе местному клиру¹³.

21 ноября/4 декабря 1917, Москва

Деяние 47-е Священного Собора Православной Российской Церкви

…В лето от Рождества Бога Слова 1917-е, в праздник Введения во храм Пресвятыя Богородицы, месяца ноября в день 21-й (4 декабря), в Московском Большом Успенском соборе совершается поставление нареченного Патриарха, митрополита Московского и Коломенского Тихона в Патриарха Московского и всея России.

1. К 9 часам утра в Мироварную, бывшую Патриаршую, палату прибывают все епископы, присутствующие на Соборе, священнослужители, имеющие участвовать в богослужении, и 30 мирян – членов Собора. Архиереи, облачившись в мантии, а прочие священнослужители – в ризах и стихарях ожидают прибытия нареченного Патриарха. Здесь же собираются к этому времени синодальные (бывшие патриаршие) дьяки, певчие, протодиакон Большого Успенского собора и диаконы с кадилами, пресвитеры Успенского собора с запрестольною иконою и с корсунскими крестами. [Его Святейшеству сослужат иерархи <…>, священнослужители пресвитерского сана <…> протодиаконы и диаконы: Московского Большого Успенского собора протодиакон Константин Розов, того же собора – протодиакон Николай Румянцев, диакон Василий Ризположенский, диакон Василий Рыбнов, диакон Александр Уткин, диакон Алексей Головин, пономарь диакон Петр Антушев, пономарь диакон Василий Солнцев.

2. По прибытии нареченного Патриарха его сретают при входе на лестницу очередной сакелларий Успенского собора, помощник синодального ризничего и иподиаконы; на верхней площадке лестницы миряне – члены Собора, в соборе Двенадцати Апостолов митрополит Тифлисский Платон [Рождественский], архиепископы и епископы, присутствующие в Синоде, синодальный ризничий архимандрит Арсений [Денисов] с крестом и один иеромонах с святою водою.

3. При пении «Достойно есть» нареченный Патриарх шествует в алтарь, целует святый престол и осеняет с солеи предстоящих.

4. При осенении нареченным Патриархом предстоящих митрополит Тифлисский Платон обращается к нареченному Патриарху с приветствием от Святейшего Синода <…>.

5. На приветствие Святейшего Синода Святейший Патриарх ответствует следующим словом <…>

6. По окончании слова нареченный Патриарх со всеми присутствующими в соборе Двенадцати Апостолов направляется в Мироварную палату.

7. По вступлении нареченного Патриарха со всеми присутствующими в Мироварную палату митрополит Киевский Владимир [Богоявленский] начинает молебствие возгласом: «Благословен Бог наш…», на что все присутствующие воспевают: «Аминь. Царю Небесный. Трисвятое по Отче наш». Митрополит Владимир возглашает: «Яко Твое есть Царство…», все присутствующие воспевают «аминь», по сем тропарь и кондак Пятидесятницы. Митрополит Киевский Владимир возглашает ектенью о Святейшем Синоде, о нареченном Патриархе Тихоне, о Богохранимой державе Российской, о правителях ее, воинстве и о всех православных христианах. После сего совершает отпуст без многолетствования и по троекратном отпустительном, всеми поемом «Господи помилуй» дает нареченному Патриарху святый крест для целования.

8. По совершении отпуста открывается шествие в Успенский собор в следующем порядке: пресвитеры со святынею, синодальные певчие, миряне – члены Священного Собора, священнослужители, епископы по старшинству и, в заключение, нареченный Патриарх в предшествии иподиаконов с трикирием и дикирием. Все участвующие в шествии воспевают тропари Введения и Успения Пресвятыя Богородицы. Шествие вступает в Успенский собор чрез северные двери. Здесь миряне – члены Священного Собора занимают заранее указанные им места, епископы и священнослужители, участвующие в совершении литургии, входят в алтарь для облачения, прочие епископы становятся в мантиях направо и налево от облачального места, на устроенных для них возвышениях.

9. По вступлении в Успенский собор нареченного Патриарха Синодальный хор, под управлением Н.М. Данилина, поет входное «Яко одушевленному Божию Кивоту…». Во время сего пения нареченный Патриарх совершает поклонение и целование святых и царских дверей, Владимирской иконы Божией Матери и святых мощей. По сем нареченный Патриарх входит в алтарь и совершает поклонение и целование святого престола при пении Синодального хора «На гору Сион..»

10. По молитве же «Господи, ниспосли» обращается нареченный Патриарх к западу и благословляет, яко же обычай есть, поющим певцом: «Тон деспотин» и прочая.

11. Егда начинают облачать нареченного Патриарха, поют певцы «Свыше пророцы» (напев М.А. Балакирева). Облачают нареченного Патриарха по чину святительского облачения во обычные архиерейские одежды, токмо прежде подризника возлагают параман патриаршеский да возлагают же поручи и палицу патриаршеские.

12. По облачении, при осенении нареченным Патриархом молящихся дикирием и трикирием, часть малолетних певчих поет в алтаре «Тон деспотин», заключительное «Ис полла эти деспота» – поет весь хор.

13. По сем чтут часы и совершается литургия по обычаю. По обходе и обычном каждении и пении «Ис полла эти деспота» сущие во алтаре поют тропарь Пятидесятнице, а правый лик поет тропарь празднику.

Во алтаре поют «Слава», кондак Пятидесятнице. Левый лик поет «И ныне», кондак празднику.

И егда исполниша кондак сей, исходит протодиакон из святых дверей и возглашает: «Господу помолимся».

Певцы: «Господи, помилуй».

Нареченный Патриарх: «Яко свят еси, Боже наш…» И поют Трисвятое по обычаю. При сем все жезлоносцы, стоящие на солее, кроме жезлоносца нареченного Патриарха, отходят в диаконник и во святой алтарь.

14. После Трисвятого возжигают свещи вся пред иконы, такожде же и сущим во алтаре дают свещи, и всем людем. Свещеносец нареченного Патриарха имеет всю литургию свещу, витую из трех свещ.

По третьем Трисвятом нареченный Патриарх исходит из святых дверей со крестом и дикирием и благословляет люди, лики по обычаю, возглашая: «Призри с небесе, Боже…»

По сем идет на горнее святительское место и благословляет трикирием по обычаю, поющим во алтаре священнослужителям: «Святый Боже…»

15. Егда же лик поет конечное Трисвятое, тогда становятся рядом с нареченным Патриархом старейшие два митрополита: Киевский Владимир и Тифлисский Платон – и обращаяся к востоку трижды с Патриархом вкупе, и имут митрополиты нареченного Патриарха под руки и возводят его на патриаршее горнее место.

16. И обращаются нареченный Патриарх и митрополиты к западу, и возглашает митрополит Тифлисский: «Вонмем».

А Киевский митрополит велегласно чтет: «Божественная благодать, немощная врачующи, оскудевающая восполняющи и промышление всегда творящи о Святых Своих Православных Церквах, посаждает на Престол Святых Первосвятителей Российских Петра, Алексия, Ионы, Филиппа и Ермогена отца нашего Тихона, Святейшего Патриарха Великого Града Москвы и всея России, во имя Отца. Аминь».

И абие посаждают митрополиты нареченного Патриарха на горнее седалище и воздвизают его, вземше под руки. И паки возглашает митрополит: «И Сына. Аминь».

И абие посаждают паки Патриарха на седалище.

И воздвизают митрополиты Патриарха под руки и третицею посаждают его на место, возглашающу митрополиту Киевскому: «И Святаго Духа. Аминь».

«Аксиос» (воспетое в первый раз Святейшему Патриарху в 10 часов 45 минут утра).

И поют третицею «Аксиос» сущии во алтаре, и по них правый лик с людьми тоже поют.

17. Тогда архиепископ Новгородский Арсений [Стадницкий] становится в святых дверях и, обращься к востоку, глаголет велегласно ектенью сию: «Миром Господу помолимся». <…>

18. Егда же глаголют ектению сию, митрополит Киевский Владимир чтет молитву: «Владыко Вседержителю и Господи всяческих…» <…>

19. Глаголемей же ектеньи, приходит к Святейшему Патриарху ключарь со диаконы, несущими на блюде сак и омофор патриаршеский, панагии и патриаршую шапку. <…>

20. И егда сконча архиепископ Арсений вышереченную ектенью, возглашает митрополит Киевский:

«Ты бо Всесилен Вседержитель Бог еси, и Твое есть царство и сила и слава Отца и Единороднаго Твоего Сына и Всесвятаго и Благаго и Животворящаго Твоего Духа». Лик: «Аминь».

21. И исходит протодиакон в Святые двери и встает лицом к западу и кличет похвалу сице:

«Святейшему Герману, архиепископу Константинопольскому, Вселенскому Патриарху, многа лета». Правый лик поет такожде.

«Блаженнейшему Фотию [Пероглу], Патриарху Александрийскому, многа лета». Левый лик тожде.

«Блаженнейшему Григорию [Аль-Хаддаду], Патриарху Антиохийскому, многа лета».

Правый лик тожде.

«Блаженнейшему Дамиану [Касатосу], Патриарху Иерусалимскому, многа лета». Левый лик тожде.

«Святейшему Тихону, Отцу нашему и Патриарху Московскому и всея России, многа лета». (Сие возглашение последовало в 10 часов 55 минут утра.)

Правый лик тожде.

«Преосвященным митрополитом, архиепископом и епископом и всему Священному Собору Церкви Российския многа лета».

Левый лик тожде.

«Богохранимей державе Российстей и воем ея и всем православным христианом многа лета».

Правый лик тожде.

22. И егда скончаша многолетие, глаголет протодиакон, шед во алтарь: «Вонмем».

И Святейший Патриарх: «Мир всем».

И лики с людьми вкупе: «И духови твоему».

Паки протодиакон: «Премудрость. Вонмем».

И второй диакон, ему же Апостол чести, сказывает прокимен Апостолу, яко же обычай.

23. По прочтении Евангелия Святейший Патриарх первый раз в сем сане осеняет народ дикирием и трикирием в 11 часов 12 минут утра.

24. На велицем входе первее несут свещи две в надсвещницах пономари, по сем свешу триплетенную, по сих крест патриаршеский, шапку и омофор. Также несут диаконы сионы и по сих иподиаконы с дикирием и трикирием, диаконы с кадилы, диак с рипидою, протодиакон со святым дискосом, другой диак с рипидою, третий диак такожде с рипидою, архимандрит с потиром святым и еще диак с рипидою. По сих же идут архимандриты и священницы по обычаю.

Святейший Патриарх, взем святый дискос, глаголет:

«Всех вас, православных христиан, да помянет Господь Бог во Царствии Своем всегда, ныне и присно и во веки веков».

Приемляй же потир, митрополит Киевский Владимир глаголет:

«Да помянет Господь Бог всех вас во царствии Своем, всегда, ныне и присно, и во веки веков». И ино ничто же.

[Херувимская песнь исполнена сочинения Львова № 2, «Милость мира» – Архангельского № 4.]

25. По освящении же святых даров, егда скончаша «Яко одушевленному Божию Кивоту» (вместо «Достойно»), протодиакон возглашает: «И всех и вся».

И певцы поют такожде.

По сем Святейший возглашает:

«В первых помяни, Господи, Святейшия Патриархи и всяко епископство Православных, их же даруй святым Твоим Церквам целых…»

26. Протодиакон исшед во святые двери и зря к западу кличет: «Германа Святейшего и Вселенского Патриарха, Фотия Александрийского, Григория Антиохийского, Дамиана Иерусалимского, Благочестивых Православных Патриархов и Великого Господина нашего, Святейшего Тихона Московского и всея России Патриарха, приносящего святые дары сия Господеви Богу нашему».

И обращься к людем, глаголет:

«О преосвященных митрополитах, архиепископах и епископах, о честнем пресвитерстве, и еже во Христе диаконстве, и о всем священническом чине, о Богохранимей державе Российстей, о победе, о пребывании мира, о здравии и спасении властей наших, о мире всего мира, и о благостоянии святых Божиих Церквей, и о избавлении братий наших, в темницах и пленении сущих, о поспешении и укреплении Христолюбивого воинства, и о спасении людей предстоящих и помышляющих кийждо их о своих согрешениях, и о всех и за вся».

27. По причастном стихе хор певчих поет догматик второго гласа [«Прейде сень законная» (большого знаменного роспева, переложение А. Д. Кастальского)]. По сем все присутствующие воспевают «Тебе, Бога, хвалим», под управлением диакона В. П. Богословского.

28. Архиепископ Кишиневский Анастасий [Грибановский ] произносит слово о церковном и нравственно-общественном значении восстановления Российского патриаршества. По окончании сего слова присутствующие в храме многократно возглашают «аминь».

29. По отпусте же литургии певцы поют новолетний [тропарь], и по сих тропарь и кондак храму¹⁴.

Акты Святейшего Патриарха Тихона. С. 49–56

28 января 1918

Чтение воззваний Патриарха и Собора

Приближаясь к Красной площади, я примкнул к одной из бесчисленных процессий и так дошел до Лобного места, где в первом часу дня Патриарх отслужил молебен. В ожидании его выхода из Спасских ворот, в предшествии многочисленных хоругвей, икон и сонма духовенства, на Красной площади (как и в пути до нее, и по окончании крестного хода, в пути по церквам) духовенством и народом распевались разные песнопения и между прочим «Христос воскресе». Все чувствовали себя, безусловно, благоговейно, но вместе с тем и нервно.

Никита Окунев. Дневник москвича. С. 143

1/14 февраля 1918, Москва

Завтра праздник Сретения Господня, и потому я должен идти ко всенощной. <…> Я надумал идти в церковь Воскресения в Кадашах, находящуюся близ Третьяковской галереи. Там священником состоит мой однокашник по семинарии Н. И. Смирнов, один из выдающихся работников на духовно-приходском поприще в Москве. Он является, прежде всего, пионером в деле насаждения в церквах так называемого общенародного пения…¹⁵ <…>

Меня поразило необычайно стройное и проникнутое какою-то особенной воодушевленностью и задушевностью пение народа, до отказа переполнившего очень вместительную церковь… Вся масса именно молилась и, молясь, пела эти дивные церковные песнопения…

Протоиерей Георгий Голубцов

Поездка на Всероссийский Церковный Собор

С. 157–158

25 февраля/10 марта 1918, Москва

Сегодня в первый раз в жизни участвовал в патриаршем служении литургии [в Храме Христа Спасителя]. <…>

Сослужили патриарху архиепископы Анастасий Кишиневский и Иоасаф, помощник патриарха по управлению Московской Патриархией, епископ Димитрий Можайский и брат Черниговского епископа Пахомия, три архимандрита и пять протоиереев. Протодиаконствовал знаменитый Розов; пели народные хоры московских храмов, в коих введено общенародное пение под управлением священника Н.И. Смирнова и какого-то иеромонаха, стоявших лицом к алтарю на предпоследней ступени лестницы, ведущей на солею, около клиросов. Пело, как говорили, не менее 5000 человек. Пение было стройное и громкое, но в меру. Особенно мощно было исполнено: «Верую», «Достойно есть яко воистину» и «Отче наш». На меня это пение произвело потрясающее впечатление не только своею мощностью, но, главным образом, какою-то особою проникновенностью и молитвенностью…

Протоиерей Георгий Голубцов

Поездка на Всероссийский Церковный Собор

С. 207–208

1917/18, зима, Москва

На Тверской движение, шум, гам, проститутки, а ниже, у Иверской, толпа молящихся. Стоят без шапок, много коленопреклоненных. Все молятся, крестятся, кое-кто вытирает слезы, а случается, и рыдает. Я тоже снял фуражку, перекрестился. А молящиеся запели: «Не имамы иныя помощи. Не имамы иныя надежды!»

1918, весна – осень, Москва

Таганская тюрьма

Оказалось, что в Таганской тюрьме церковь имеется. Богослужения совершаются нормально. В церкви могут молиться не только заключенные (желающие), но и родственники служащих. Мы всей камерой пошли.

Церковь находилась в конце нашего коридора. Она помещалась в большом двусветном зале с большими окнами без решеток. Как положено, у нее был алтарь с иконостасом, перед иконостасом – амвон с двумя клиросами. У икон теплились лампадки, стояли свечи. Впереди, перед алтарем, за легкой оградой, стояли «вольные» служащие с женами и детьми. За ними, по сю сторону ограды, теснились заключенные следственного корпуса. Вверху, на хорах, были арестанты из «одиночек». <…>

На правом клиросе люди, должно быть, певчие. <…> На левом клиросе стоит и смиренно смотрит в Часослов архиепископ. От кого-то узнал, что это Варнава [Накропин], ставленник Распутина (позже связанный с «живой церковью»). Он арестован, но его скоро выпустят. Он нужен советской власти.

1918, осень, Москва

Бутырская тюрьма

У самой дорожки – примитивная колокольня: два столба с перекладиной, на которой висят колокола, над ними двухскатный козырек. <…> Должно быть, колокольня была без присмотра. В один из мокрых и ветреных ноябрьских дней вдруг в тюремном дворе раздался заунывный грохот, один только раз грохнул колокол, и его удар расплылся по тюрьме. В нашей камере заключенные бросились к двери. Приоткрылся «волчок», и надзиратель сообщил, что свалилась колокольня. <…> Церковь безрадостно глядела на нас, когда мы в первый раз проходили возле нее. И мне стало стыдно при виде заброшенной церкви…

1918, ноябрь, Москва

Бутырская тюрьма

Дверь всегда закрытого храма открыта. В храме серо. Не теплятся лампадки, не горят свечи. Людей полно, как в пересыльном поезде. Стоят впритык, как булыжники в мостовой: один к одному, один к одному. Впереди, у местной иконы Спасителя, светятся две свечечки. И это весь свет.

Молящиеся склонились в земном поклоне и затихли: много голов от пола не отрывается. Все как мертвые застыли. Случается, кто приподнимется, с умилением перекрестится и опять – бух об пол. <…>

А в храме заброшенном, открытом только сегодня – перед праздником Рождества Божьей Матери или Воздвижения Животворящего Креста Господня (точно не помню), – уже стало сумрачно. Пришел священник – смиренный, согбенный, будто с тяжелой ношей на спине¹⁶. <…> В алтаре свет засиял: все семь свечей загорелись в запрестольном подсвечнике. <…> И наконец в застывшей, мертвой тишине старого храма, с разбитыми стеклами в окнах, раздалось властно и могуче:

– Слава Святей, Единой и Нераздельной Троице всегда, ныне и присно и во веки веков.

– Аминь! – неуверенно и робко потянули на клиросе подошедшие хористы. Передохнули и стройно запели: «Приидите поклонимся и припадем к Христу!»

Смолкли в храме шепотки и покашливания. Повалился народ на колени, вместе со стражей истово молился, крестился:

– Господи помилуй, Господи помилуй!..

А хор из нескольких человек не дружно, но с сердцем пел:

– Благослови душе моя Господа!

1918/19, зима, Москва

Бутырская тюрьма

Смежным с нашим был 15-й коридор (кажется, шесть камер по 25 человек). У нас этот коридор назывался «поповским», потому что там томилось духовенство. Вход в 15-й коридор был общим с нашим 14-м. И вся жизнь «поповского» коридора шла через этот совместный вход. <…>

…Каждое утро, когда только-только начинали сереть замерзшие окна, все заключенные 15-го коридора (все батюшки и диаконы) торопливо поднимались, омывались от сна и брались за молитвенники. А затем по камерам вполголоса служили панихиды и отпевания «по православным християнам, в муках скончавшимся, и о всех братиях наших, готовящихся в день сей принять венец мученический за Веру и Правду Божию…»

И так было трогательно это песнопение, что шум у нас стихал, движение замедлялось. Заключенные одни крестились, другие – богохулы – насмешливо улыбались. Но старший не давал задерживаться:

– Давай проходи! Чего стали? Попов не слыхали?! – кричал он с тыла. <…>

…Вечером… в наступившей мимолетной тишине из далекого далека, из-за запертых дверей, уловит настороженное ухо такое милое, такое родное (оно таким стало казаться только теперь, в страдании) плавное пение «Благословен еси Господи, научи мя оправданием Твоим».

В это время, почти ежедневно, из 15-го коридора забирают «с вещами» в «комнату душ» очередных иереев. Уходящие целуйно прощаются с остающимися. Узелков с имуществом не берут – уже не нужные они! Дверь широко открывается, и отчетливо слышится: «Помощник и Покровитель бысть мне во спасение».

Пасха 1919, Москва

Бутырская тюрьма

Сидит в «одиночке» епископ Никандр [Феноменов]¹⁷. Так ВЧК милость ему оказала: ордер на освобождение выставила и с печатями в контору препроводила. Вызывают «отца преподобного» в «комнату душ» с «вещами», а он не идет. «Да это на свободу, а не куда-нибудь!» – уговаривает дежурный помощник.

Крестится широким крестом владыка и не идет. У нас-де через два дня Пасха. Дайте мне с моими пасомыми этот Великий Праздник провести вместе, а потом берите куда хотите!

ВЧК разрешила остаться владыке в тюрьме до воскресенья включительно, а там «за ворота вытянем»! <…>

Слух об этом вмиг облетел наше узилище. Все стали чиститься да камеры прибирать. Авось к нам владыка с причастием придет. Как можно Святые Дары в непорядке принимать! Вычистились да пригладились, совсем «как раньше» тюрьма заблестела. <…>

Словом, Христос Воскресе! Да вот храм Божий закрыт и стоит забытый как бы на посрамление православных. <…>

В 6-м коридоре хлопнула дверь. Вошли несколько человек в ближайшую камеру и смиренно запели: «Христос воскресе из мертвых…» Наши все кинулись к своим местам. Стоят и ждут. <…>

И вот не в пасхальном, а в повседневном архипастырском облачении в дверях появился архиепископ Никандр [Феноменов]. Он в скуфейке, а не в парадной митре. Глаза у владыки блестят слезой, лицо горит, руки дрожат, благословляя. А голос, охрипший от скорби и тоски, смело возглашает: «Христос воскресе!» <…>¹⁸

А Святого Причастия не было. Не позволили власти лубянские ни вина, ни хлеба церковного пронести в тюрьму.

1919, канун Введения, Москва

Бутырская тюрьма

Целый день верующие заключенные чистили и мыли выбранную для богослужения камеру. Стол от грязи отскоблили, прикрыли простынкой, маленькую икону Божьей Матери кто-то дал, поставили ее на столе, а перед ней стаканчик со свечечкой. Вот и готова церковь Божия! Батюшка после ужина из 7-го коридора подошел. <…> Народу собралось в камере полным-полно. <…>

Где-то в отдалении загремело дружное пение, бравурное, насмешливое. Орали во все горло смело и уверенно упитанные социалисты Рубинок и другой «левак». Несли на швабренных палках красный транспарант, растянутый во всю ширину коридора. <…>

По знаку Фишмана демонстранты остановились у запертой двери: «Открывай!» Надзиратель заслонил собой дверь.

В камере за дверью тихонько пели. <…> Входная дверь в коридор раскрылась, и ввалились дежурные. Все с винтовками. Впереди комендант Попкович с наганом.

– Гони их на места! – закричал комендант.

Надзиратели дежурной части кинулись на демонстрантов. Те – бежать. Стража за ними.

Захлопали двери, защелкали замки. Наступила тишина.

«Церковная» камера открылась. Богослужение продолжалось. Пели нестройно, но с умилением: «Днесь спасения нашего преображение и человеков спасение».

3 и 4 декабря в околотке Бутырской тюрьмы было совершено наше православное богослужение как положено: вечером 3 декабря – всенощная, утром 4 декабря – литургия.

Василий Клементьев

В большевицкой Москве (1918–1920)

С. 40, 229, 285, 296–297, 319–320

29 января 1919, Москва

Из постановления по докладу П.А. Красикова о тюремных церквях

Поручить… разработать и издать общую инструкцию о порядке использования помещений, занятых в настоящее время под тюремные церкви, для устройства в них лекций, чтений и школ, с выделением алтарей перегородками… и передаче таких церквей на основании инструкции о проведении в жизнь декрета об отделении церкви в пользование и непосредственное распоряжение тюремных служащих.

Православная Москва. С. 195–196

1919, Москва

Журнал «Революция и церковь»

1919, № 1

«Практика антирелигиозной борьбы»

И если некоторые из священников были на местах действительно расстреляны, если некоторые из них были действительно заключены в тюрьму, – то вина за эту кровь и за эти страдания «серой поповской массы» лежит не на советской власти, которая со своей стороны делала тысячи предостережений, а прежде всего на тех ответственных руководителях церковной политики, которые прекрасно учли всю остроту политического момента и которые, толкая отдельных представителей религии на путь открытой политической борьбы, конечно отдавали себе ясный отчет, куда их зовут и на что толкают (С. 9).

«Молитвенные вечера»

Москва буквально обклеена афишами церковников. Аршинными буквами москвичи оповещаются, что в таком-то храме, при участии Неждановой, Смирнова и Петрова, состоится или лекция-концерт, или «вечер духовных песнопений», или «молитвенное собрание верующих христиан». Неизменною принадлежностью этих религиозных вечеров является слово или речь, которую произносит какой-либо экс-профессор бывшей духовной академии.

Устройство вечеров дает церковникам настолько колоссальный доход, что они имеют возможность не только покрывать гонорары артистам в три, четыре и пять тысяч рублей, но и уделять толику в пользу «бедствующего» духовенства.

В последнее время в практику церковников вошло афишами же оповещать Москву о патриарших служениях, совершаемых «при участии архидиакона Розова». Афиши выпускаются и в том, наконец, случае, когда в каком-либо храме, по случаю ли престольного праздника или иного церковного торжества богослужение совершает и рядовой архиерей.

Все это, вместе взятое, возбуждает целый ряд весьма серьезных вопросов.

1. Где церковники получают на свои афиши неимоверное количество бумаги, которой не хватает на печатание советских изданий и даже на нужды фронта? Ведает ли о сем Главбум? Какие меры предпринимал к устранению явно недопустимого явления? Или же нецелесообразная трата бумаги производилась с его молчаливого одобрения и по его разрешениям?

2. Допустимо ли артистам государственных театров, как известно состоящим на советской службе, выступать на вечерах, определенно имеющих реакционный характер? Чем вы объясните тот факт, когда один и тот же крупный артист в один и тот же день утром за пять тысяч рублей перед спекулянтами, попами и помещиками поет «Да возвеселится царь!»¹⁹, а вечером перед рабочими «Никто не даст нам избавленья, ни бог, ни царь и ни герой»?!

Сознательные пролетарии, как вы смотрите на этих «артистов»?! (С. 22)

Ликвидация «черных гнезд»

Из большей части московских монастырей монахи выселены, опустевшие так называемые общежительные корпуса занимаются под учреждения, имеющие общеполезное значение. Так, в богатейшем Спасо-Андрониевом монастыре устроены пролетарские квартиры для рабочих Рогожско-Симоновского района, Новоспасский монастырь превращен в концентрационный лагерь, Страстной монастырь занят Военным Комиссариатом, в кремлевском Чудовом монастыре помещается рабочий кооператив «Коммунист» и детский сад (С. 27).

1919, № 6–8

Радио и малиновый звон

В вышедшем на четвертый день Пасхи номере екатеринбургской газеты «Уральский рабочий» напечатано:

«Сегодня в нашей газете очень мало радиотелеграмм, хотя газет не было целых три дня. Причиной этого является колокольный звон. Радиостанция помещается над Вознесенской церковью, и пасхальные звонари так усердствовали, что радиостанция совсем не могла принимать дневных радиопередач».

Почему же, однако, местный совет не смог принять необходимых мер и прекратить в интересах всех, без различия исповеданий, граждан назойливый малиновый звон, мешавший работе радиостанции? (С. 103).

1921, Москва

Таганская тюрьма

Согласно желанию заключенных, были разрешены богослужения. <…> Было отведено школьное помещение в тюрьме. <…> Это небольшой светлый зал со школьными скамьями. На боковых выступах стен нарисованы портреты: слева – Карла Маркса, справа – Троцкого. <…>

Все просто, как, может быть, было в первохристианских катакомбах. Семисвечник сделан арестантами из дерева. Служит обычно митрополит Кирилл [Смирнов], обладающий величественной фигурой, высокий, с правильным лицом и широкой седой бородой. Сослужат ему епископы Феодор (Поздеевский) и Гурий (Степанов). Тут же стоят игумен Иона [Фиргуф], с сосредоточенным, несколько суровым лицом, и о. Георгий [Лавров], простой и серьезный. Хором управляет бывший обер-прокурор Св. Синода А.Д. Самарин. А как поют! Только страдание может так одухотворить песнопение…

Владимир Марцинковский. Записки верующего. C. 170–171

1917–1921, Москва

…Крестные ходы и молебствия, бывшие до революции, совершались и в советское время, в условиях большевистской диктатуры и преследований верующих. Разумеется, они претерпевали изменения – Кремль был недоступен, и потому верующим приходилось выбирать другие маршруты. Но из документации Моссовета заметно, что советская власть в лице Федора Ивановича Маркова, заведующего организационно-учетным (церковным) отделением Юридического отдела Московского Совдепа, как правило, без всякой волокиты давала разрешение на совершение молебствий. При этом Ф.И. Марков ничуть не смущался из-за того, что основными их участниками были рабочие – вроде бы опора большевистского режима. Смеем предположить, что местная власть делала это потому, что не желала обострять отношения с верующими, которые хотя и не любили эту власть, но относились к ней лояльно и достаточно терпимо. С другой стороны, московская власть не желала идти на поводу у выскочек из VIII отдела Наркомата юстиции (питерцев по своему происхождению) – И.А. Шпицберга и М.В. Галкина, которые, разжигая пожар ненависти, предоставляли дело его тушения и улаживания отношений с верующими местной власти.

В советской Москве в эту пору проживало много владык и сановитых священнослужителей. Поэтому и в крестных ходах, и в иных богослужениях они принимали деятельное участие. Среди бумаг организационно-учетного отделения Моссовета сохранились уведомления-автографы митрополита Нижегородского Сергия (будущего Патриарха) о совершении им в 1920–1921 еженедельных богослужений в Крестовой церкви при Патриаршем доме и в Храме Христа Спасителя. В 1920 он также служил: 6 марта – в Даниловом монастыре, 7 марта – в церкви Иоанна Предтечи в Кречетниках, 10 и 14 марта – в храме во имя иконы Богородицы «Нечаянная Радость» в Марьиной роще, 12 марта – у св. Василия Исповедника в Рогожской (вместе со Святейшим Патриархом). 26 марта 1920 владыка служил пассию по приглашению прихожан в церкви св. Николая в Драчах, 27–28 июля – всенощную и Литургию во Владимирской церкви (б. Епархиального дома), 11 и 12 августа – в церкви св. Иоанна Воина на Б. Якиманке, 10–11 октября – в храме св. Василия Исповедника, что в Новой деревне. <…>

Разрешения на служение владыкам выдавались местной советской властью беспрепятственно, без всяких оговорок. Но архиереи все же обязаны были уведомлять власть. <…>

Архиерейское богослужение в приходских храмах Москвы, чрезвычайно редкое до революции, безусловно, привлекало в храмы множество людей, как привлекает и сейчас. Но люди, и в особенности те, кто хорошо разбирался в литургике, усматривали в служении владык нечто иное, до времени полузабытое, скрытое в недоступных для простого народа толкованиях и научных трудах. <…>

Не только архиереи служили в приходских храмах, придавая торжественность богослужению и способствуя тому, что в храмы стекалось множество народа. Достаточно часто служил в них о. Николай Любимов, бывший настоятель Успенского собора, протоиерей того же собора о. Николай Пшеничников, протоиерей Храма Христа Спасителя о. Александр Хотовицкий, архимандрит Варфоломей (Ремов) – настоятель Димитриевской, на Тверской улице, церкви, архимандрит Иларион (Троицкий).

Часто по просьбам прихожан на приходах служили в 1920–1921 патриарший архидиакон о. Константин Розов, а также диакон церкви Никитской на Старой Басманной о. Михаил Холмогоров. Духовенство за службу получало вознаграждение – от 1000 до 3000 рублей.

Вместе со священнослужителями в богослужениях принимали участие и хоры. Конечно, Синодальный хор, как и Синодальное училище, был упразднен, детям уже не дозволялось петь в церкви, но их партии хорошо исполняли женские голоса, причем спевки хора были зачастую публичными, на что обращали внимание все, в том числе и поэт Е. Придворов, более известный под псевдонимом Демьян Бедный.

Но, разумеется, в богослужении участвовали не только хоры, но и сам народ, который во все века всегда является хранителем благочестия. Остался он хранителем и в послереволюционные годы.

Преображение 19 августа 1919 года… На советскую фабрику (бывш. Чернышева) приезжает видный иерарх и совершает Литургию. Приходский совет вместе с бывшим фабрикантом Медниковым собрал для этого «десяток тысяч народных денег». Богослужение было торжественным – газетный хроникер упомянул об облачении архиерея. В богослужении принимали участие и дети местного священника, и учитель советской школы II ступени Василий Колоколов – он, надев на себя сияющий стихарь, служил чтецом (Правда. 1919. 28 августа).

При этом молебны и службы совершались отнюдь не тайно. Так, на заводе «Поставщик» женщины-работницы на собрании «подняли вопрос» о необходимости в один из дней совершить молебен у местной иконы. Мужчины – участники этого собрания согласились с работницами, и в итоге было принято решение запросить средства на молебен у заводского комитета. Заводской комитет вроде бы «отказал» ради приличия, но предоставил православным пользоваться средствами из культурно-просветительного фонда, не занося, впрочем, свое решение в протокол. Культурно-просветительная комиссия не протестовала – и богослужение состоялось (Правда. 1919. 11 мая). В молебнах и службах на предприятиях принимали участие не только приглашенные певцы, но и сам народ, причем не «черносотенные» лавочники, а молодой пролетариат, казалось бы, верная опора большевиков. Корреспондент «Правды» решил выяснить, как проводит молодежь досуг, и в этих поисках он оказался в комнате Всеобуча Александровской железной дороги, близ ее вокзала. Услышал слаженное хоровое пение – около 12 часов дня – и сам себе не поверил: поют в несколько сотен могучих молодых голосов «Христос воскресе». Ужаснулся корреспондент (писавший под кличкой Старик): «Сегодня пасхальные стихи, завтра – “Боже, царя храни”» (Правда. 1923. 2 апреля).

Мы видим, что народ Москвы в послереволюционные годы стал ценить богослужение, тем более что многие сферы церковной деятельности – просвещение, благотворительность, духовная миссия, в сущности, прекратили свое существование. Православные до революции на многое из церковной жизни не обращали внимания, как зачастую не обращали и не обращают внимания люди на воздух, воду, хлеб. Но стоило появиться декрету 1918, стоило начаться гонениям, стоило появиться голоду и карточкам на продукты питания – и люди стали ценить то, чем они некогда пренебрегали. Трудами московских архипастырей и пастырей, их словом, изъясняющим Слово Божие, и прежде всего – богослужением укреплялась и направлялась на светлый путь спасения паства московской земли. «Не бывает, чтобы ночную тьму сразу сменил ослепительный свет солнца, – говорил на Литургии Великой субботы в 1921 епископ Дмитровский Серафим (Звездинский). – Сначала за мраком наступает переходное время, сумерки предрассветные, и только тогда, когда привыкнет глаз к свету, появляется яркое солнце… Воспрянь духом, – убеждал святитель, – подыми скорбно поникшую голову и слушай, как хор в честь Воскресения наполняет небо и землю, спускается в самый сад, куда несется весть Воскресения и прощения». Закрыт Кремль, который так много значил в богослужебной жизни Москвы. Но кремль благочестивые москвичи в эти годы стали строить в своей душе, «необходимый для того, чтобы охранить от врагов внутреннее духа». И никакие бури, никакие волны возмутившегося моря житейского не обрушили его в те годы. В хор небесных сил влились голоса святых новомучеников и исповедников, страстотерпцев, тяжелой борьбою достигших светлого рая, нового Иерусалима. А к ним через служение Богу и через богослужение присоединились голоса и силы тех москвичей, которые молились и трудились во спасение русского народа и родной земли.

Православная Москва в 1917–1921 годах. С. 403–405

Демьян Бедный

Спевка

На вечерней на заре

Спевка хора в алтаре.

В нарушение канона

От престола

До амвона

Зазывают оба пола:

И премьер, и примадонна,

И хористки, и хористы –

Все советские «артисты»!

Встречный гимн поют «невесте»,

Левый-правый клирос вместе,

Разукрашенные ложи,

В полумраке (нет свечей)

Раскрасневшиеся рожи

Всех московских богачей.

Мироедам честь и место,

Скачет регент впереди,

Вот хор: «Гряди, гря-ди

От Лива-ана не-вес-то!»

(От Деникинского стана.)

«Этот – лучше Колчака!» –

Стонут сладко живоглоты.

Хор глаза уставил в ноты,

А в окно глядит… Че-Ка!

(Правда. 1919. 23 августа)

К нам! К нам!

Нынче Тихон служит сам!

– А у нас, а у нас

Знаменитый дьякон-бас!

Хором певчих слух пленим.

Там во все колокола

Церковь гомон подняла.

На заборах прокламашки

Клеют служки и монашки.

(Безбожник. 1923. 12 августа)

1921, Москва

Из отчета о деятельности МЧК за время с 15 июня по 1 июля 1921

Внимание духовенства за последнее время направлено по преимуществу на возбуждение и усиление религиозных чувств и настроений в широких массах населения, и ввиду этого деятельность его главным образом выражается в устроении крестных ходов и процессий из церкви в церковь, приурочивая их к каким-либо годовщинам, согласно местным преданиям, в служении молебнов на домах, в церквах и на открытом воздухе, обставляя все это большой пышностью, совершая служения нередко собором, в составе духовенства нескольких церквей и при участии епископов, выделяя для этого из своей среды лучшие силы, как, например, епископ Дмитровский Серафим [Звездинский], Верейский Иларион [Троицкий], московский протодиакон Розов, священник Кедров и др., и привлекая артистические силы московских государственных театров. Кроме исключительно церковных церемоний устраиваются также духовные концерты в церковных помещениях с участием артистов государственных театров. Такой концерт, например, был устроен 12 июня в Московском уезде, в Ленинском районе, в Перервинском мужском монастыре, с продажей билетов, коих было продано на 4 миллиона.

Православная Москва. С. 472–473

Начало 1920-х, Москва

…Я продолжал прислуживать в церкви [Николы в Плотниках] и после смерти о. Иосифа Фуделя, при новом священнике [протоиерее Владимире] Воробьеве. Он был хорошим батюшкой, и он потом за веру пострадал… <…>

Служил у нас в церкви как-то раз сам святейший патриарх Тихон и при нем знаменитый, огромный протодиакон Розов… Громоподобный бас его исходил, как из горы, и рядом с ним сам Патриарх казался маленьким и невзрачным, но от него исходил какой-то «тихий свет». Был в Москве и другой знаменитый протодиакон Холмогоров, который больше пел, чем провозглашал. Был он высокий, худощавый и рыжий, имел баритон. Помню его тоже в служении у нас в церкви. <…>

Научился я и звонить в колокола. Моя сестра Верочка [Вера Александровна Угримова²⁰] очень музыкальна и обладает великолепным слухом. Она пела в хоре и даже была одно время у нас в церкви регентом (когда профессионального хора не стало). Ее многому научил наш милейший о. диакон, который приходил к нам, когда сестра заболела, и учил ее гласам, сам придумывая слова для запоминания гласа, например: «Наши с дровами приеха-а-ли»; или: «Я сама без каши остала-а-а-ла-ся, занимая отца диакона». <…>

Уже тогда среди образованной молодежи Москвы возник интерес к Православной Церкви. Моя сестра всецело принадлежала к этому движению, тесно общалась с церковными людьми (из которых я хорошо помню Марию Федоровну Мансурову, урожденную Самарину, Сережу Сидорова, Колю Киселева). Все они впоследствии, конечно, прошли длинный лагерный путь, а некоторые там и погибли (Сидоров). Это была талантливая начитанная молодежь, готовая достойно принять и нести огонь русской культуры, унаследованной от славянофилов и полностью уничтоженной. Даже моя двоюродная сестра Машура, скаут и мальчишка по натуре, лошадница и собачница, принадлежала к кружку отца Медведя – известного московского священника²¹. <…>

Еще помню, как в начале 20-х годов по Москве прошла волна «обновления церквей» – то там, то тут вдруг купола начинали со дня на день блестеть, как заново покрытые, или какая-нибудь икона светлела и начинала сиять, как свеженаписанная. Я лично не наблюдал таких явлений, не очень-то верил в них и тогда. Но свидетели клялись, было много толков, а потом все затихло и про это как-то забыли…

Александр Угримов. Из Москвы в Москву через Париж и Воркуту. С. 458–460

1919–1920-е, Москва

Где найти слова, чтобы рассказать о вас, Толмачи?!

Вспоминая жизнь под кровом вашим, вижу не только быт наш в двадцатые годы, не только перекресток в Замоскворечье, тенистые сады, заросшие бурьяном дворы, белый чудный храм или красный кирпичный дом. Вижу большее. Самое необыкновенное из всего, что выпало на мою долю.

И слова мне были бы нужны особые… Жизнь влачилась в скудости – и кипела богатством. Возрастало утеснение – и расширялись дали.

Оплакивались горькие потери – и радостно приобретались друзья. Все оборвалось разрушением, разлукой, рассеянием. Но разрушение, разлука, рассеяние коснулись лишь внешнего.

Так происходил посев. Была раздача талантов. Можно было их умножить, можно зарывать в землю. Однако нельзя вернуть, чтобы избежать отчета…

…В Замоскворечье из Сокольников мы переехали 5/18 июля 1919 года, в Сергиев день. Через десять лет, в конце июня 1929 года, храм Сошествия Святого Духа, попросту – Николо-Толмачевский, был закрыт. Через полгода отец [новомученик священник Илья Четверухин] и мать вынуждены были перебраться на край Москвы, совсем. Вскоре арестовали отца. Он не вернулся. Мать переселилась к братьям, в комнатку, оставшуюся от прежней нашей квартиры, и прожила там тридцать пять лет, на углу Большого и Малого Толмачевских переулков, напротив изуродованного здания – бывшего храма. Потом и она уехала в другой район Москвы. <…>

Прекрасен был наш белый храм!

Затерявшийся в тихих переулках, полуприкрытый крышами и деревьями, не привлекал он внимания прохожих. Пятиглавый куб главного храма был украшен простыми наличниками и изящными раковинами под карнизом, как у Архангельского собора в Кремле. Сбоку прилепились приделы, а над всем высилась красивая, стройная колокольня. Крутая темная лестница на нее, в толще стены, пугала, зато какой простор открывался из-под колоколов. Кремль был виден как на ладони. Золотая шапка Храма Христа Спасителя, Донской, Симонов, Новоспасский монастыри. Зеленая излучина Нескучного и Воробьевых гор. Трубы, крыши, сады. Облака чуть не задевают. На колокольне был хорошо подобранный набор колоколов, начиная с самых маленьких и звонких и кончая главным – весом 300 пудов (4,5 тонны), обладавшим чудесным бархатным басом.

В стены храма кое-где вделаны полустертые плиты с древней вязью, погост зарос сиренью, а вокруг – простая решетка между каменными столбиками. На погосте – вросшая в землю оградка – могила старосты церкви, убитого наполеоновскими мародерами на паперти храма, заполненного спасающимися от огня и насилий женщинами и детьми.

Внутри храма – белизна и тишина. Пение, чтение и осторожные шаги не нарушали тишины. Они таяли в ней, как огоньки лампад и свечей, растворялись в благоговейном сумраке. <…>

Толмачевский приход испокон веку не был многолюдным. К нему было приписано считанное количество особнячков, богатые хозяева которых – мануфактурщики Лосевы, рыбники Калгановы, книжники Ферапонтовы, фабриканты-меценаты Третьяковы – умерли или уехали. В особнячках поселилась беднота.

После избрания отца в настоятели дьякон и псаломщик уволились… Хора не было. Дров тоже. И муки, и свечей, и церковного вина, и деревянного масла. Да не осталось и славных когда-то традиций. Они были нарушены предшественником отца, ученым протоиереем о. М.П. Фивейским, который все время отдавал науке, а церковные службы сократил до минимума.

Отец решил служить каждый день. Мама, имевшая музыкальное образование и хорошие слух и голос, стала постоянно читать и петь в храме. Мы с братом помогали в алтаре и забирались по праздникам на колокольню, учась звонить в колокола. В будни звонили снизу за длинную веревку в малый колокол.

Первую зиму храм искрился от инея. Богомольцы почти не приходили. Но всегда оказывалась нужная горсточка муки и на донышке масла, и служба не прекращалась, и мамочка вспоминала вдовицу из Сарепты Сидонской… Постепенно в храм стали заглядывать, приходить, приезжать. Появились помощницы и помощники. Слагалось общество людей, уважавших и любивших друг друга и привязанных к храму и к духовному отцу. Потом их стали называть толмачевцами. Они стали похожи на родню. Все хотели принимать участие в уборке и украшении церкви, в пении и чтении. Аналои с книгами спустились с амвона, стояли около клироса и не были отгорожены.

Пение в Толмачах повелось простое, обиходное, без вычурности. Употребляли «вятские», «владимирские», в торжественных случаях – «симоновские», «киевские» или «болгарские» напевы. Бортнянский казался светским и допускался редко. Чтение было неспешное, четкое, громкое. Папа довольно часто приходил к певчим, великолепно читал и учил этому других. Устав, по возможности, соблюдался. Жившие по соседству старообрядцы иногда заходили в наш храм.

Не только за обедней, но и за каждой службой произносилась проповедь. Иногда это была импровизация на прочитанный текст, приуроченная к теме дня или высказанным нуждам слушателей. В таких случаях отец, не готовясь заранее, приникал на несколько минут головой к святому престолу – и выходил на амвон. Говорить папа мог и час, и полтора. Речь его лилась ясно и свободно… В другое время было чтение бесед Иоанна Златоустого о нравственной ответственности человека за себя, за других, за полученные им блага: здоровье, имущество и прочее. Или творений пустынных отцов: аввы Дорофея, Иоанна Лествичника, Исаака Сирина и других… <…>

Серафим Четверухин. Толмачи. С. 541–542

1923–1926, Москва

М. В. Нестеров – С. Н. Дурылину, декабрь 1923

Как знать, если бы не стали мы лицом к лицу с событиями 17 года, я, вероятно, попытался бы еще более уяснить себе лик «русского» Христа, сейчас же приходится останавливаться над этими задачами и, по-видимому, навсегда их оставить.

Однако художники будущего еще не раз поставят себе задачей обрести путь к пониманию русского Христа.

М. В. Нестеров – А. В. Турыгину, 5 декабря 1924

Вчера и я был у Васнецова – хлопочем о Владимирском киевском соборе. Его забрала обновленческая группа, а так как у них денег нет (никто к ним не ходит), то и топить будет собор зимой нечем, а из этого вывод один – живопись собора погибнет.

М. В. Нестеров – С. Н. Дурылину, 1–3 августа 1926

Отпевание и погребение В. М. Васнецова

[В церкви Адриана и Наталии] гроб поставили перед «Распятием» – одной из самых последних работ Виктора Михайловича, подаренной своему приходу. Служил о. Александр, сослужило ему восемь священников и два диакона, один из них – великолепный протодиакон – сибиряк. Прекрасный хор, певший все время песнопения старых композиторов Бортнянского и Турчанинова… Прекрасное чтение Евангелия о. Иоанном Кедровым… <…>

Пока говорились речи – на [Лазаревское] кладбище с колокольни шел такой радостный, пасхальный звон. Это привезли Иверскую, и когда мы покидали кладбище, провожали икону, тоже со звоном, народу множество, тут и слезы, и умиление… и вот опять святая Русь!

Михаил Нестеров. Из писем. С. 293, 303, 314

1925, Москва

Черкизово, церковь Введения «на платочках»

Они были в детстве крещены. Набожные семьи воспитали их в православной вере. Были они из разных семей. Родители некоторых из них имели доходы – кустарничали, у других родители были совсем никудышные – сапожники-пропойцы; ребенок мог быть из тихой мещанской служащей семьи, желавшей воспитать ребенка в своем непритязательном духе ежедневного служения, да Бог не привел.

Они были разных возрастов. Рябая – старше всех, но смешлива, как малыш. Была еще вдова, довольно молодая, никто не знал, когда она стала вдовой, но все ее звали «вдова»; она была набожная и строгая. С ними были трое мужчин, видно, не очень большого разума и прилежания, охотно выпивавшие, когда подносили.

Может быть, они, такие далекие друг от друга, и не сошлись бы вместе, да уж так судьба решила – они хорошо пели, и их молитвенное ровное и стройное чистое звучание отверзало души слушателей. Вероятно, им и удалось бы быть хорошим, а то и лучшим хором, да беда, что они знали наизусть только несколько молитв да знали еще, как ведется служба, сопровождали ее, искренне выпевая полагающиеся песнопения, не меняя известную им мелодию на какую-нибудь другую. Когда их просили спеть «Многая лета», они пели, когда надо было спеть еще раз, они пели тот же самый вариант, и так много раз одно и то же. Если им говорили, что духовная музыка так несказанно богата, что одних «многолетий» существует в издании больше ста двадцати – только взять сборник да взглянуть в ноты, они угрюмо замолкали, а советчик, опомнившись, стыдливо отходил.

Они, такие голосистые и от природы музыкальные, не могли читать ноты. Они были слепы. Кто от рождения, кто от несчастного случая. Кто смиренно нес свое убожество, кто осерчал на весь мир. Поют они одни и те же молитвы, которые однажды услышали в храме, и сами понимают, что надо бы знать и выучить больше, да как это сделать? Слава Богу, дают спеть, слушают, а то и угостят.

Они пытались петь в разных храмах. Их хвалили, благодарили, но больше не приглашали. Конечно, один набор выученных молитв – это мало. Но была главная причина, по которой они не были желанными гостями на богослужении.

Во время богослужения хор своим пением следует за течением службы, согласуя свое пение с возгласами священника или диакона. <…> Если слышится возглас «и ныне и присно и во веки веков», то нужно спеть «аминь». Это так просто. Но не для слепых. Для людей со зрением есть рука регента, дающая начало и конец пения. <…> У человека, лишенного зрения, слух, как и осязание и обоняние, особенно обострен. Он может уловить любое колебание воздуха. И такое колебание может заменить руку регента. Итак, нужен звук. Он и есть невидимая рука невидимого дирижера. Это звук – голос слепого регента. Он запевает, окружающие быстро, ловко, осторожно пристраиваются. <…>

Вот с чем пришлось столкнуться отцу Павлу, когда в храм Введения «на платочках», где он в то время регентовал, цепочкой, держась друг за друга, пришли слепые певцы и попросились попеть на левом клиросе, не беря на себя ведение богослужения, а только помогая ему.

В двадцатые–тридцатые годы… совершение богослужений проходило в неослабевающей тревоге. Каждое мгновение могла свершиться революционная кара – закрытие храма, арест молящихся, начиная с церковного служителя и кончая сторожем или случайным посетителем.

Ходить в храм стало опасно. <…> И совсем неудивительно, что богослужения иногда сводились к тому, что священник читал и пел и за себя, и за диакона, и за псаломщика, и за хор.

Слепцы знали, что их, тишайших, принять за противников власти при всем усилии невозможно. Поэтому они смело пели, не боясь, но просились они петь в храме на самое скромное место, зная особенности своего странного пения.

Отец Павел сам начал с ними заниматься. Прослушав певцов и поняв их сильные и слабые места, он стал расширять их репертуар. Из произведений для церковного хора, написанных многими авторами, надо было найти по возможности одолимые для слепых певцов. <…> Он пел, а они повторяли: отдельно один голос, потом второй, затем все вместе, потом еще раз, еще раз, чтобы мелодия вросла в поющего. <…>

Пока шли разучивания, отец Павел стучал камертоном по столу или по стулу, отбивая ритм пения. Как только камертон переставал стучать, ритм пропадал, пение растягивалось, размазывалось, необходимая стройность уходила.

Нужен был какой-то ориентир. То ли стук, то ли щелчок, то ли скрип, причем звук должен был быть четкий и очень тихий. Тогда кто-то из слепцов предложил стучать по пустой спичечной коробочке. Пустая коробочка от стука резонирует, стук, как легкий щелчок, обостренный слух слепцов его воспринимает, окружающим он совсем или почти совсем не слышен. Слепые певцы сами щелкали по коробочке и пели. <…>

Во многих храмах хоры распадались. Безденежье, опасения, а то и просто страх уничтожали когда-то прекрасные коллективы. Настало время, когда все меньше оставалось храмов и еще меньше в них хоров. На клиросах стояли (если вообще стояли) несколько человек, и все знали, что за свое пение во славу Божию они могут подвергнуться каре, сроки и формы которой неизвестны и поэтому особенно грозны.

Только жалкая цепочка держащихся друг за друга слепых певцов продолжала приходить в храм, постукивая перед собой палкой. Слепцы в храме пели с особым прилежанием, и когда у них почти пропали преследовавшие их недостатки, обнаружилась особенность, присущая пению и характеру именно этих певцов – талантливых и немощных, вдохновенных и убогих. В их пении, что бы они ни пели, был какой-то беспокойный, необъяснимый стон, который делал пение этих слепых особенно волнующим, стон, вносивший щемящий оттенок даже в светлое «Христос воскресе!»²²

Георгий Ансимов. Уроки отца, протоиерея Павла Ансимова,

новомученика Российского. С. 35–40

1926, Москва

12 февраля 1926

Был на редком для Советских порядков концерте: слушал «Всенощную» Рахманинова, красота которой здорово поблекла от исполнения с плохой звучностью, нечистыми интонациями и искажениями авторского текста и ремарок. Где же роль дирижера?!²³

18 декабря 1926

Навестил скончавшегося А.Д. Кастальского. Печальная и тяжелая потеря. Странный рок, судьба, что умирают музыканты на букву К! Как юбилей Катуара, так и юбилей Кастальского Консерватория проспала, – странное, недопустимое отношение М.Г.К. к квалифицированным музыкантам и деятелям, столь вообще ведь малочисленным…²⁴

Сергей Евсеев. Фрагменты записных книжек. 1922–1932

1926, Москва

Недалеко от Варварских ворот, в тихом переулке, и доныне стоит чудный старинный храм Святой Троицы [в Никитниках]. В то время храм уже был закрыт. Только внизу, в полуподвальном помещении, где находился чудотворный образ Грузинской Божией Матери, еще совершалась служба. <…> Под Крещение, в одиннадцатом часу ночи мы пошли туда.

Низкий тусклый иконостас, низкие своды, сырые стены, маленькие окна под потолком, холод, дым – таковы были наши первые впечатления. Служил священник лет пятидесяти, лысый, немного опухший. Тонким хрипловатым голосом он старательно произносил ектеньи, и он же вместе с молящимися пел «Господи помилуй» и другие песнопения, которые полагалось петь по уставу. Пели благозвучно, часто ошибались, но с вдохновеньем. После литии почти все свечи и лампады были погашены, и храм погрузился во мрак. Молящиеся – их было немного, человек тридцать – сели на скамьи и сидя слушали поучение, полагавшееся на этот праздничный день.

После чтения поучения и кафизм все светильники вновь были зажжены, и певчие дружно запели псалом «Хвалите имя Господне», и не в четырех стихах, как поется обычно в храмах, а полностью. В этот момент из алтаря вышел священник, держа в руке пук горящих свечей, которые были тут же розданы молящимся. В храме стало светло, тепло и богато. Большие восковые свечи перед иконами горели ярко; подсвечники блестели золотом; паникадило сияло от восковых свечей; тихо мерцали разноцветные лампады; белоснежные узорчатые полотенца нежно облегали темные лики старинных икон; лица молящихся светились радостью, а певчие дружно, обиходным московским роспевом продолжали петь стихи хвалебного псалма. «Иже порази языки многи и изби цари крепки», – пели вдохновенно на одном клиросе, и столь же вдохновенно продолжал другой клирос: «Сиона, царя Аморрейска, и Ога, царя Васанска, и вся царствия Ханаанска».

Окончив этот псалом, певчие с еще большим подъемом запели другой псалом, в котором повествуется о том, как велик и чуден наш Господь Бог. По окончании этого псалма пели величание. Последний раз величание пели все присутствующие в храме. Это был момент наибольшего молитвенного подъема. Было так радостно, так светло, так празднично, как бывает только на Пасху. <…>

…В молитвенной тишине закончилась праздничная утреня. Был ранний утренний час, хотя и было еще темно. Искренняя молитва, простые люди, простое пение, теплый свет восковых свечей и лампад, уставной порядок, ночное время, полуподвальное помещение, напоминавшее время жизни первых христиан, – все это не могло не оставить в нас глубокого впечатления. <…>

Мы стали посещать этот храм и мало-помалу сжились с ним. В нем все было убого, нищенски и в то же время все просто, искренно и совсем необычно. <…> Нас, вошедших в общину, было семь человек. Некоторые из нас взялись помогать в хозяйственных делах, а другие стали на клирос, чтобы осваивать церковное пение. А это дело было нелегким. Гласов-то – восемь стихирных, да восемь тропарных, да восемь роспевов канонов, да восемь прокимных. Всего тридцать два. А к ним надо еще прибавить целый ряд других обиходных напевов. Хотя руководителя у нас не было, но мы все-таки не утонули и даже кое-чему научились, имея в руках ценнейшие сборники обиходных роспевов синодального издания.

Самое дорогое для нас было то, что мы вошли в строй уставной церковной службы с ее божественно мудрой красотой. <…> По окончании службы была братская трапеза. Она была убогая, так, кое-что, но и в ней сладость духовная была неизъяснимой. Она была отзвуком «вечери любви» первых христиан (С. 24–26).

Протоиерей Сергий Голощапов <…> был убежден, что уставное богослужение найдет горячий отклик среди верующих и поддержка ему будет обеспечена. Но этому не суждено было осуществиться. Оказалось, что совершение уставных служб с «неуставными» людьми было таким трудным и неблагодарным делом, что даже и любители старины не проявляли рвения к тому, чтобы его поддержать. <…> В 1927 году [после Декларации митрополита Сергия] в числе его непримиримых противников и оказался настоятель Грузинской общины протоиерей Сергий Голощапов.

<…> Это вынудило нас искать для себя новое прибежище.

[Таковым стала церковь Космы и Дамиана в Старопанском переулке.]

Но и на новом месте враг рода человеческого позавидовал нам, и однажды на нашу крохотную общину обрушился удар: пятерых из нас арестовали. Это случилось в ночь на 29 октября 1929 года.

[Архимандрит Сергий (Савельев)]. Далекий путь. С. 24–26, 39–40

Священномученик Сергий (Голощапов)

В 1917–1918 годах в Москве проходил Поместный Собор РПЦ, к работе которого Сергий Голощапов был привлечен в качестве делопроизводителя, и здесь он познакомился с Патриархом Тихоном. <…> Окружающие страдания, гонения, любовь к отечеству привели его к решению принять сан священника, которое окончательно утвердилось после беседы с Патриархом Тихоном. В феврале 1920 года Сергий Иванович был рукоположен в сан диакона, а в мае того же года – в сан священника и назначен настоятелем храма святителя Николая в Покровском, напротив Покровской общины сестер милосердия. <…> Кроме богослужений он организовал при храме некое подобие начальной школы для прихожан, где в доступной форме разъяснял содержание Священного Писания, церковных служб и учил прихожан церковному пению. <…> Уйдя из Никольского храма, отец Сергий служил без зачисления в штат в Никольском единоверческом монастыре, где в то время служил его товарищ по Московской Духовной академии епископ Никанор (Кудрявцев). <…>

В 1926 году отец Сергий был назначен настоятелем в храм Св. Троицы в Никитниках. <…> 30 сентября 1929 храм был закрыт, а 28 октября его настоятель был арестован и заключен в Бутырскую тюрьму. <…> 20 ноября Особое Совещание при Коллегии ОГПУ приговорило отца Сергия к трем годам заключения в Соловецком лагере. <…> Летом 1931 года протоиерей Сергий был выслан в город Мезень Архангельской области. <…> Летом 1934 года он с женой поселились в Можайске Московской области. <…> В крохотной комнатке, которую он снимал в Можайске, отец Сергий устроил маленький алтарь и здесь совершал утренние и вечерние службы²⁵.

Протоиерей Сергий был арестован 7 декабря 1937 года во время совершения всенощной. Расстрелян 19 декабря 1937 года.

Игумен Дамаскин (Орловский)

Мученики, исповедники и подвижники благочестия РПЦ ХХ столетия

Кн. 7. С. 248–256

18 января 1926, Москва

Протокол заседания Главного репертуарного комитета

Совершенно секретно

Присутствовали: тт. Пельше, Маркарьян, Бирже, Блюм, Мельников.

Постановили:

А) об исполнении духовной музыки.

Принять предложения т. Рославца за основу инструкции, каковую разослать местным органам, предварительно согласовав ее с комиссией по церковным делам при ВЦИК. <…>

Докладчиком в Комиссию выделить тов. Рославца.

Приложение к протоколу из предложения политредактора тов. Рославца

1. По вопросу о публичном исполнении музыкальных произведений церковного и религиозного характера.

Считать возможным исполнение муз. произведений церковного и религиозного характера (так. наз. «духовной» музыки) при соблюдении следующих условий:

1) В случае устройства исполнений частными организациями и лицами таковые должны происходить исключительно в храмах и им подобных помещениях (синагогах, молитвенных домах и т.п.), без оповещения об исполнении местного населения посредством печати (газетные объявления, афиши, листовки и т. п.).

2) Исполнения, устраиваемые государственными или общественными организациями в культурно-просветительных целях, могут происходить в любых помещениях по их выбору, причем они имеют право оповещения населения любыми удобными для них способами.

3) Правила эти не исключают обычного порядка получения организаторами исполнений от установленных госорганами разрешений на устройство исполнений или печатание объявлений о концертах.

2. По вопросу о печатании и распространении музыкальных произведений церковного и религиозного характера.

Внести в Главлит следующие предложения:

Считать возможным разрешение на печатание музыкальных произведений церковного и религиозного характера (так называемой «духовной» музыки) при соблюдении следующих условий:

1) издателями таковых должны являться исключительно частные лица, не ограниченные законом в правах;

2) продажа изданий должна производиться из собственных складов или магазинов, торгующих предметами культа;

3) для издателей остается в силе обычный порядок получения от Главлита разрешений на печатание своих изданий.

Леонид Максименков. С. 62–64

1927, Москва

В храме Всемилостивого Спаса на Б. Спасской исполнена Литургия св. Иоанна Златоуста А.А. Оленина хором под управлением Н.Н. Драчева – к 30-летнему юбилею композиторской деятельности автора (см. подробнее в материале «Народная литургия»).

1929, Москва

Бутырская тюрьма

Состав камеры был разный, немало было верующих. Уже в один из первых дней мы, собравшись в кучку, стали тихонько петь. Кто не знает «Не имамы иныя помощи…», «Под Твою милость…» и т.д. Были хорошие голоса, особенно два альта. Одна из них была послушницей какого-то монастыря, лет 17–18-ти (позднее она «канонаршила» многое на память), а вторая была работница какого-то завода. <…> Однажды кто-то заметил, что в «глазок» смотрят. Мы замолчали и вдруг услышали голос:

– Пойте, пойте, дорогие. Я вам постучу, если нельзя будет.

С этих пор мы уже не стеснялись…

[Архимандрит Сергий (Савельев)]. Далекий путь

Из воспоминаний матушки Евфросинии

(сестры архимандрита Сергия Савельева). С. 55, 61

1920-е, Москва

Храм свт. Николая в Кленниках

Отец Алексий и отец Сергий [Мечевы] не признавали «нотного» пения в храме, считая, что оно мешает молитве, затягивает и обезличивает богослужение, развлекая «оперными» напевами, изобретенными неверующими композиторами. Простые древние напевы создавались глубоко верующими и, быть может, святыми людьми. На Маросейке пение было простым – на гласы. Пользовались старинными напевами (Херувимская песнь – Симоновская, Скитская, Софрониевская), а литургийный канон в будни и в праздники пелся просто – на двух нотах. Отец Сергий не позволял петь его иначе, чтобы разнообразие не мешало молитве в высшие моменты богослужения. В последние годы стало вводиться пение стихир на «подобны» Оптинского роспева.

Отец Сергий любил «красоту церковную» во всех ее проявлениях. Любил и понимал древнюю иконопись и старался духовных детей просвещать, объясняя сам, посылая на выставки икон и лекции о древней иконе… Любил отец Сергий красивые старинные парчовые облачения и старался приобретать их для храма, хотя в будни всегда служил в простых холщовых.

Богослужение не было растянутым, но по возможности полным. «Не по-монастырски служим, а так, как полагается по богослужебным книгам», – говорил он. Пение с канонархом помогало глубже понимать стихиры и чувствовать их.

Маросейка. Жизнеописание о. Сергия Мечева

Письма. Проповеди. Воспоминания. С. 81–82, 365

До того времени богослужение в маросейском храме совершалось по общепринятому в приходских храмах порядку, при участии наемных певчих и довольно сокращенно. Особенностью было только совершение утрени с вечера, тогда как везде она предваряла Литургию.

Но когда около батюшки сплотились ревнители духовной жизни, создалась возможность более точного соблюдения устава. Инициатором этого был о. Сергий Мечев, особенно его поддержали духовные дети владыки Арсения (Жадановского), привыкшие к чину церковной службы Чудова монастыря. Сам Батюшка [о. Алексий Мечев] тяготился и поспешностью, и сокращением службы, и театральным пением наемного хора, и неблагоговейным служением своего старого диакона.

Конечно, он благословил начинание о. Сергия и однажды обратился к чудовским «прихожанкам»: «Я откажу наемным певчим, которых прямо-таки не переношу, а пойте и читайте вы». Старшей из них он предложил быть канонархом, поскольку она четко и громко произносила стихи, и народ мог без труда за ней петь стихиры: «Я надеюсь, что с Божией помощью, – сказал он, – вы справитесь с церковной службой. Господь да благословит вас начать и исполнить это дело».

На первых порах большая длительность богослужения, новые, более строгие порядки вызывали недовольство и ропот у прихожан, но Батюшка не любил отступать от раз принятого пути, ободрял и клиросных, и всех остальных: «Ничего, не смущайтесь, потом все будут утешаться и вас благодарить. А я таков, что если в добром деле на пути встают препятствия, то мне тем более хочется их преодолеть». <…>

Батюшка был очень музыкальным человеком, любил строгое и молитвенное пение и потому не любил за богослужением концертов, создающих настроение, а не устроение.

Но и при введении уставного богослужения долго не налаживалось такое пение. Пение в храме в основном было общенародное, но ведущими должны были быть клиросы, а тут было много недочетов, на что некоторые богомольцы Батюшке жаловались. <…>

Однажды побывала у Батюшки регентша одного из закрытых монастырей – вероятно, она приходила за советом, как ей лучше устроить в дальнейшем свою жизнь. Батюшка попросил ее наладить пение в его храме, взяв на себя то же послушание, какое она несла в своем монастыре. Она согласилась, но недолго выдержала, хотя Батюшка не раз ее одобрял, поддерживал, советовал потерпеть и подождать. «А если уйдешь, – сказал он ей наконец, – то выйдешь замуж». (Трудность заключалась в том, что в монастыре она привыкла к постоянному составу певчих, а клиросные маросейского храма не были певчими-профессионалами, все они или были обременены семьями, или служебными обязанностями, в силу чего не могли регулярно посещать спевки, а иногда и само богослужение, что парализовало усилия регента.) Она так и не выдержала Батюшкиного послушания, покинула храм и действительно вышла замуж.

Предложил однажды Батюшке свои услуги и регент прославленного Синодального хора, известный всей Москве Николай Михайлович Данилин. Он, видимо, чем-то был обязан Батюшке и в качестве благодарности хотел ему помочь в том, в чем Батюшка в данное время больше всего нуждался. Но и Данилин продержался всего месяца полтора-два, так как встретился с теми же трудностями, что и регентша-монахиня.

Только когда из самого хора подросли одаренные слухом и музыкальными способностями девушки, хорошо познавшие особенности маросейского клиросного послушания, то их трудами, взаимным терпением друг друга, а главное, молитвами, неусыпным надзором и попечением Батюшки над каждым пение постепенно получило подобающее благолепие и слаженность.

Поначалу регенты допускали некоторые вольности, например выбирали для пения тот глас, который казался им полегче, чтобы пение получалось более стройным и дружным, но Батюшка не позволял этого делать. Не позволял он и выбирать стихиры по своему усмотрению (какие казались певчим более содержательными), наказывая брать то, что установлено, и петь непременно на указанный в богослужебной книге глас. «Когда я был псаломщиком в храме Знамения Пресвятой Богородицы (на Знаменке), – при этом вспоминал Батюшка, – однажды ошибся и взял стихиру на “Господи воззвах” с малой вечерни. Настоятель как выбежит из алтаря да ударит меня по щеке: “Так-то ты закончил семинарию, чтобы искажать устав Святых Отцов, которые Духом Святым его составляли!”»

На вопрос, почему нельзя менять гласы, Батюшка говорил: «Потому что каждая стихира по смыслу и гармонии подходит именно к тому гласу, который указан. Вот, например, какая-либо стихира покаянная, умилительная помечена 8-м или 3-м гласом, а ты запоешь 5-м или 4-м – и уже нет того умилительного чувства. Ну запой стихиру на 5-й глас, и что получится у тебя и у всех молящихся? Вот, взгляни, – в Минее или в Октоихе на “Господи воззвах” все меняются гласы. И это не потому, что как вздумали, так и написали. Нет, – твердо сказал Батюшка, – так по внушению Святого Духа Отцы Церкви составили твердый порядок стихир, и каждый глас по музыке гармонирует со смыслом песнопения. Поэтому прошу тебя, Манюшка, не смей менять гласы по своему измышлению. Они составлены Святыми Отцами Духом Святым в строгом согласии смысла напева этой святой музыки. И в этом состоит наша молитва и симфония Божия, которая пелась у Святых Отцов и в их сердцах. И пусть лучше певчие соврут разок-другой, зато потом научатся. И если кто будет шуметь и не слушаться, все мне скажи, а я уж знаю, кому что сказать».

Со временем молитвами Батюшки и еще более трудами отца Сергия (Мечева) после Батюшки певчие и богомольцы поняли силу и красоту строгого церковного пения.

Священник Георгий Тревогин. Батюшкина любовь. С. 253–255

1920-е, Москва

Вспоминаю, как с увлечением я пел на правом клиросе Покровской церкви в родном городе Рыбинске и как с трепетом воспринимал произведения Бортнянского, Чеснокова. Позже, будучи студентом, певал в церковных хорах Москвы, в частности в храме Св. Троицы, что на Шаболовке. Там же я впервые услышал могучий бас Максима Дормидонтовича Михайлова. «Великая ектенья» в исполнении великого протодьякона производила ошеломляющее впечатление. Кстати, церковь Троицы была последним объектом общения выдающегося певца с церковной службой перед переходом его солистом в Большой театр.

<…> Эта страница в биографии А.В. Александрова по понятным причинам замалчивалась. Художественно-исполнительские качества и проникновенная духовность церковного хора Храма Христа Спасителя, созданного Александровым, вполне соответствовали величию и великолепию неповторимого по красоте православного собора. Я неоднократно посещал богослужения в этом храме, проходившие при участии хора Александрова.

Трудно найти подходящую характеристику удивительной акустике собора. Она была, как бы сказать, поистине божественной, всепроникающей. Изумительное ее качество проявлялось совершенно чудотворным образом, когда тишайший звук проникал в самые укромные уголки. Однако даже при переполненном помещении сильно проявлялся эффект эха, красоту которого нельзя передать словами. Казалось, хору певчих отвечает сонм ангелов и святых, запечатленных на стенах храма кистью великих русских художников… Для Александрова это волшебное свойство было предметом особой заботы. Он говорил, что хору трудно приспосабливаться к такой акустике, особенно при исполнении подвижных частей песнопений; «жаловался», что после снятия любого аккорда необходимо выработать навык «выжидания», то есть научиться ждать, когда смолкнет эхо от предыдущего созвучия, и лишь потом продолжать пение. <…>

А рядом с Храмом Христа Спасителя в то же время был построен красивый трехэтажный дом. Он сейчас стоит на своем месте и охраняется как памятник архитектуры. Он был предназначен для проживания в нем священнослужителей храма. Удостоился этой чести и молодой регент Александров…

Владислав Соколов. Жизнь в хоровом искусстве. С. 206, 81

1920-е, Москва

…Внешне и внутренне, стилистически, [Серафимо-Дивеевское] подворье перекликалось с Марфо-Мариинской обителью: оба эти здания были проникнуты одним настроением. Там и тут чистота и порядок были идеальными. <…>

Пели монахини подворья прекрасно. Хор имел какое-то совершенно своеобразное звучание; ансамбль был настолько спетым, что слышался как бы единый нежный звук какого-то неведомого музыкального инструмента вроде небольшого органа или фисгармонии. Поэтому, когда в порядке очереди с другими московскими монастырями на Троицком Патриаршем подворье пели монахини Серафимо-Дивеевского подворья, то служение Святейшего Патриарха Тихона приобретало особо нарядный и очень своеобразный колорит. Впрочем, это было нечасто.

<…> По определенным дням недели в часовне совершалось молебствие с чтением акафиста преподобному Серафиму, и тогда проникнуть в нее бывало невозможно. В таких случаях часть богомольцев, не попавшая внутрь, толпилась снаружи, на тротуаре.

Часовня была закрыта в 1929, ныне подворье возобновлено.

М. Е. Губонин. Кратко о Серафимо-Дивеевском подворье в Москве / Акты

С. 281–282

Петроград /Ленинград

1917, Петроград

24 апреля состоялось общее собрание певчих Митрополичьего хора, которые выбрали своим депутатом в Петроградский совет певчего В.И. Сильванова, избрали двух представителей в Духовный Собор Лавры, свой руководящий орган – исполнительный комитет, а также выдвинули ряд экономических требований, прежде всего повышение жалованья. Волна недовольства охватила и певчих братского хора. 26 апреля они провели свое собрание, на котором выбрали исполнительную комиссию из четырех человек, признали Сильванова общим депутатом двух хоров в Петросовет и также выдвинули ряд экономических требований. 2 мая Духовный Собор, заслушав эти претензии, постановил указать послушникам «жить в Лавре на тех условиях, на которых они поступали, а недовольным предложить оставить обитель». Это решение было утверждено архиепископом Вениамином (Казанским).

Негативно отнесся Духовный Собор и к требованиям исполкома Митрополичьего хора. 4 мая он известил архиепископа Вениамина о своем мнении, что «предложенное является совершенно неприемлемым, особенно при тяжких во всех отношениях переживаемых ныне обстоятельствах», и вообще Собор не признает себя вправе проводить реформы до избрания и вступления в управление Лаврой ее священноархимандрита – митрополита Петроградского. 5 мая Владыка написал резолюцию: «Согласен», и 6 мая об этом известили исполком. В ответ в тот же день на общем собрании взрослых певчих Митрополичьего и братского хоров они «ввиду явного нежелания Духовного Собора идти мирным путем к разрешению вопросов, выдвинутых певцами, единогласно решили бороться с Духовным Собором всеми доступными им мерами» и заявили об отказе «исполнять службы и требы впредь до удовлетворения их требований».

Этот конфликт стал широко известен в городе. 8 мая в газете «Новое время» появилась заметка «Комическая забастовка», а затем было опубликовано письмо в редакцию В. Сильванова «О комической забастовке».

М. В. Шкаровский. РПЦ в ХХ веке. С. 64

Осень 1918, Петроград

Храм Рождества Пресвятой Богородицы был устроен в 1891–1896 годах при Консерватории ИРМО в ходе перестройки для нее возведенного в XVIII веке здания бывшего Большого театра. Церковь заняла большой двусветный зал на верхних – третьем и четвертом этажах передней части здания, над главным входом. На третьем этаже также размещались помещение ризницы и церковная комната. Храм был устроен по проекту архитектора В.В. Николя и оформлен в стиле XVII века. Его роспись выполнили художники В.В. Беляев и А.П. Рябушкин, последний также написал иконы в двухъярусном дубовом иконостасе. <…>

После издания инструкции Наркомата юстиции о закрытии всех домовых храмов при правительственных, учебных, медицинских и т. п. учреждениях художественный совет Консерватории обратился в Наркомат с ходатайством о сохранении консерваторской церкви. Оно увенчалось успехом, и 23 октября 1918 года заведующий Музо Наркомпроса Артур Лурье написал руководству Консерватории, что «нарком А.В. Луначарский присоединяется к мнению Музо о том, что как учреждение, дающее возможность особому образцовому хору знакомить учащихся специального класса композиции с необходимыми теоретическими познаниями в области духовной музыки, сохранить церковь Консерватории, в виде исключения, представляется желательным и полезным».

Это письмо более трех лет сохраняло храм от закрытия²⁶.

М. В. Шкаровский. Город на все времена. С. 358–359

1919, Петроград

Когда Патя [Павел, брат мемуариста] выздоровел, но был еще слаб и не мог приступить к работе, мы 27 июля 1919 пошли в церковь вмч. Пантелеимона, где был престольный праздник. Служил митрополит Вениамин [Казанский]. Было много священников, но мое внимание больше всего привлекли диаконы, которых было трое. Незнакомый мне протодиакон был довольно молод, имел могучую фигуру и был как гражданское лицо. Когда началась служба, все поразились его очень сильному и красивому басу. Патя спросил кого-то из молящихся, откуда протодиакон. Ему ответили – из Сенновской церкви. Звали его Михаил Лебедев²⁷. Вторым диаконом был Алексей Алексеевич Быстреевский, много лет служивший в Пантелеимоновской церкви и уже состарившийся. В третьем диаконе я, к своему удивлению, узнал баса из хора Казанского собора, которого мы с Сережей прозвали «Чубом». Нам недавно прочитали «Ночь перед Рождеством», и мы наглядно представляли себе, как должен выглядеть казак Чуб.

Василий Дягилев²⁸. Из моей долгой жизни. С. 87

1920, Петроград

Когда мы входили в [Казанский] собор, в глаза сразу бросалось большое Распятие, стоявшее напротив, в конце южного крыла. Слева от входа находился северный придел преподобных Антония и Феодосия Киево-Печерских. На правом клиросе придела находилась икона св. Митрофана Воронежского, около которой часто молилась наша мама. Как я помню, в северном приделе служб не было, а если они и были, то крайне редко. При ближайшем пилоне находилась кафедра проповедника, несколько сходная с католической. Одно время на ней размещались псаломщики, но чаще они читали с архиерейского места. Однажды с кафедры выступал с богословской лекцией Ф.К. Андреев, в то время еще не имевший сана священнослужителя и потому облаченный в стихарь. <…>

В правом приделе Рождества Богородицы служили очень часто. Ежедневно бывали ранние обедни, на которые мы ходили постоянно, особенно если служил о. Тимофей Налимов. Я часто стоял в алтаре, и мне позволяли отдергивать и задергивать завесу. Внимательно следя за порядком службы, я запомнил его на всю жизнь. <…>

О службах в Казанском соборе и о замечательном хоре, которым руководил В.А. Фатеев, можно написать большую книгу. Ограничусь рассказом о двух священнослужителях, особенно запомнившихся: протодиаконе Илье Евгеньевиче Аркадьеве²⁹ и протоиерее Тимофее Александровиче Налимове. Аркадьеву в то время было лет за сорок. Протодиаконом он стал недавно, после смерти старого И.Т. Федорова. Он был ниже среднего роста, брюнет с лысинкой и с небольшой черной бородой. Жил он в доме № 3 или 5 по Казанской улице. <…> Илья Евгеньевич был очень музыкален и руководил хором, составленным из диаконов всего города. Мне довелось присутствовать на концерте этого хора в Казанском соборе. Говорили, что Аркадьев певал и в опере – исполнял с большим успехом партию Мефистофеля в «Фаусте».

Помню, как перед обедней Аркадьев, в зеленой рясе и широкополой шляпе, идет по правому крылу колоннады. Мы подбегаем к нему, здороваемся и спрашиваем, когда начнется служба. «В свое время, в 10 часов», – отвечает протодиакон, тем же размеренным шагом продолжая путь. Аркадьев был подлинным артистом. Ектеньи он произносил спокойно, без лишних «рулад», обычно на одной ноте, не гоняясь за ложным эффектом. Особенное впечатление оставалось от чтения Евангелия и еще больше от выклички. Начинал он выкличку на умеренных тонах: «И господина Преосвященнейшего Алексия…», постепенно давал крещендо, уходя в алтарь и заканчивая нараспев: «Го-о-осподу и Богу нашему». Возвращаясь на амвон, он начинал на низких нотах пиано: «О честнем пресвитерстве…» Далее постепенно усиливал и повышал звук. Когда доходил до слов: «И помышляющих кийждо их о своих согрешениях», его голос звучал мощно и разносился по всему храму. «И о всех и за вся…» Произнося эти слова, он выставлял вперед губы и нижнюю челюсть, отчего резонанс еще более усиливался. Громогласное «и о всех и за вся» хор подхватывал, но не мог перекрыть эхо от колоссальной силы, оставшейся после выклички протодьяконского баса. Иногда во время будничной службы Аркадьев увлекался пением и забывал о необходимости начать вовремя ектению.

К сожалению, умер Аркадьев рано. В 1922 он долго болел пневмонией, осложнившейся плевритом. Без него прошел Великий пост, Страстная неделя и Пасха. В середине весны протодиакона не стало.

Василий Дягилев. Из моей долгой жизни. С. 89–91

1920, Петроград

…В 1920 году, прибыв однажды в Дом ученых, я узнал от академика Н.Я. Марра, что только что скончался академик А.А. Шахматов от последствий голода и непосильных личных физических трудов по рубке, колке и переноске дров. На панихиде по нем с большим чувством пел тенором библиотекарь университета и Географического общества И.П. Мурзин. Около того же времени умер от дизентерии академик-египтолог Б.А. Тураев, у которого я успел приобрести экземпляр его печатного курса истории Ближнего Востока. Говорили, что он скончался в то время, когда сам пел себе отходную. Удивительная сила человеческого духа! Женат он был на старинной знакомой семьи Ламанских Елене Филимоновне Церетели, сделавшейcя потом «монахиней в миру».

Вениамин Семенов-Тяншанский

То, что прошло. С. 405

1921, Петроград

Было этой весною и другое памятное совпадение дат: Светлое воскресение пришлось на 1 мая, когда, по установившемуся революционному обычаю, всем школьникам надлежало шествовать процессией по указанному маршруту, за красным флагом. Однако на сей раз их оказалось необычайно мало. Зато утро Фомина воскресения отметилось небывалым стечением народа в стенах и около Александро-Невской Лавры, потому что… там собрали с иконами и хоругвями все приходы города, включая, конечно, и наш, пустившийся в путь от подъезда Первой гимназии. <…> В самом конце вытянувшегося чуть ли не на километр крестного хода выступал Лаврский клир в блистательном подборе золотых риз и посреди него благословлявший окружающих дикирием и трикирием Митрополит [Владимир].

Борис Лосский. Наша семья в пору лихолетия 1914–1922 годов. С. 81–82

1921, Петроград

6/19 апреля

В воскресенье, 4 августа, я служил первый раз литургию в Казанском соборе и говорил слово. Пели удивительно хорошо, хор огромен, гибкий в руках Фатеева, и исполнение прямо художественное, словно инструмент (хор стоит полтора миллиона в месяц…), кроме того, песнопения все были строго церковного характера. С этой стороны ничего лучшего желать нельзя.

9/22 апреля

Жду с большой любовью, когда Вы приедете сюда… А я согреюсь и утешусь общением с Вами. С праздником собора Вашего Вас поздравляю³⁰. Он теплее чувствуется у Вас, чем здесь, в громаде Казанской, где народ, чуждый тебе, созерцает с любопытством пышное служение и где души мало чувствуется. Пойдем мы с Вами, Бог даст, в единоверческий храм ко всенощному бдению и там окунемся в древле-церковную атмосферу³¹. Я рад служить там в Великую Субботу и готовлюсь к служению по старопечатному чиновнику!

3/16 апреля

Эти дни я служил все в Казанском соборе. Служба здесь – я не сказал бы торжественнее наших [новгородских], она обстановочная, но эта обстановочность сама по себе не дает настроения, какое дает согласованность действий, благоговейная торжественность и уставность. Здесь что хорошо, это – протодиакон со стороны художественности исполнения, а также хор. Вчерашняя служба 12-ти Евангелий прошла очень хорошо, без пропусков, с прекрасным, можно сказать исключительным по выполнению, чтением и пением антифонов. «Разбойника» тоже пели изумительно; три раза разными напевами, причем не было театральности.

14/27 мая

Был я на акте в Богословском институте. Сначала была литургия на Троицком подворье, которую мы втроем совершали с огромным числом сослужащих, так что приобщалось нас тридцать человек. Потом был акт, оставивший самое хорошее впечатление. Проректор Верков прочел не сухой, а очень жизненно составленный отчет, а Мироносицкий – в высшей степени содержательный доклад по вопросу о богослужебном языке, где очень ясно и интересно, с множеством типичных примеров, провел мысль о несообразности самого предположения перевести богослужение с славянского на русский язык. <…>

12-го числа я был на акте после окончания занятий Законом Божиим в церкви Экспедиции заготовления государственных бумаг. Огромное дело там делается в этом отношении. Девятнадцать учащих. Ежедневно девятьсот человек детей обучается в разных помещениях, по группам… Пение поставлено Мироносицким очень хорошо…

Письма патриарха Алексия [Симанского]

своему духовнику [митрополиту Арсению (Стадницкому)]

С. 197, 204, 208, 233–234

1922–1923, Петроград

Тюрьма на Шпалерной

25 ноября/8 декабря 1922

Службы наши проходят [в камере] с соблюдением возможно полного чина. <…> Каноны, ввиду предстоящего на утро причащения священникам, читает епископ Венедикт [Плотников]³² – Иисусу Сладчайшему, о. [Георгий] Чуков – воскресный, я – Божией Матери и Богоявленский – Ангелу Хранителю. Пение совершаем все вместе; руководителем и запевалой является Парийский, бывший регент архиерейского хора в Минской семинарии. Неизвестное для общего пения – стихиры, ирмосы поют трое: Парийский – бас, Богоявленский и о. Арсеньев – тенора. Иногда эти, как хорошие знатоки нот и пений, пытаются петь партесное, но я и епископ Венедикт (тоже знаток особенного церковного пения, как бывший в молодости регентом архиерейского хора в Петрозаводске) противимся и стоим всецело за простое церковное пение как лучше располагающее к молитве. <…>

Нас не раз уже предупреждали, что недоброжелатели наши внезапным находом на нас собираются представить нас как контрреволюционеров за совершение богослужения. Поэтому бывают недели, когда мы или совершенно прекращаем пение, или поручаем его одному только Парийскому, обладающему счастливым талантом – петь тихо, но разборчиво и вразумительно³³.

19 февраля/4 марта 1923

…Наше богослужение с пением (а как бы мы ни старались быть тихими, оно разносилось по всему коридору) в случае, если бы оно стало известным в Москве, принесло бы большие неприятности, вплоть до увольнения от должности, нашему тюремному начальству. И мы бы так жестоко заплатили ему за его к нам снисхождение и внимание, оставив его с детьми без куска хлеба и с постоянной потом бранью по адресу «неблагодарных попов»… Из-за чего же бы это? Стоило ли того само дело? Чего мы лишаемся? От нас не требуют, чтобы мы не молились или не причащались, а требуют, чтобы мы публично, через богослужение, не выражали нашей молитвы. Каждый про себя с молитвенником в руках может молиться, сколько и когда ему угодно. Будем, конечно, и причащаться так, как бы каждый из нас делал, если бы он оказался в тюрьме в одиночестве. <…> Я уверен, что из древних святителей никто нас не осудит за отказ наш от совершения общественного богослужения в тюрьме при создавшихся обстоятельствах.

Протоиерей Михаил Чельцов. Когда отменили расстрел

(Письма к жене из заключения). С. 401–402, 431–432

Начало 1920-х, Петроград

В состав Филармонии вошел не только большой симфонический оркестр, но и хор бывшей Императорской Певческой капеллы, возглавлявшийся регентом Климовым. Его талант хорошо проявился в широко задуманной программе концерта русского церковного пения допетровской эры, от раннесредневековых одноголосных «знаменных роспевов» до 12-хорной оратории дьяка Титова³⁴. Стоит отметить, что когда после исполнения первых номеров в зале начались аплодисменты, Климов их остановил, мотивируя это как мог, – не установившейся до революции традицией молчаливого одобрения «духовных концертов», а тем, что в средневековой Руси пения рукоплесканиями не приветствовали. Особое место на вечере заняла костюмированная инсценировка новгородского «Пещного действа» (кажется, XVI века) вокруг изготовленной для случая «Вавилонской пещи» наподобие той, что хранится в иконном отделе Русского музея.

Борис Лосский. Наша семья в пору лихолетия. С. 105

Петроград, 1921–1926

1 мая 1921

В пол-второго ночи встали и отправились к заутрене в Консерваторию с Ольгой Артемьевной [женой В.Н. Римского-Корсакова]. <…> Поют хорошо, но музыка слабая и косная.

22 декабря 1921

Принялся опять за «Страстную седмицу», но пока идет очень плохо; надо еще втянуться в работу³⁵.

10 ноября 1923

В половине первого позвонил по телефону Каплан и сообщил про заседание в Политпросвете… где удалось отстоять Баха, Генделя и Всенощную Рахманинова. <…>

12 декабря 1923

Днем узнал от [М.Г.] Климова, что вся духовная музыка запрещена, кроме двух классических вещей. Значит, нет надежды услышать «Страстную седмицу».

24 апреля 1926

Возобновление «Китежа»³⁶. Незабываемый праздник! Исполнение в общем превосходное; если бы не несколько быстрых темпов и не купюры, то его можно было бы считать совершенным. <…> Превосходен, конечно, Ершов, а также Андреев. <…> Последняя картина несколько переставлена в смысле освещения и отсутствуют свечи; говорят, это из цензурных соображений (?). Восторг публики большой и успех колоссальный.

Из Записных книжек М. О. Штейнберга. С. 95–112

1927, Ленинград

В воскресенье, 8 августа, выходя из петергофского собора, я увидел приклеенное к дверям воззвание временно управляющего епархией епископа Николая (Ярушевича), в котором он призывал к соблюдению лояльности по отношению к советской власти и, ссылаясь на указания митрополита Сергия, говорил о необходимости поминовения властей во время службы. Несколько месяцев раскол по этому поводу оставался не очень заметен, но к концу года размежевание было налицо, хотя большая часть тихоновского духовенства подчинилась указаниям митрополита Сергия. <…>

Другая, меньшая часть духовенства не подчинилась митрополиту Сергию, руководствуясь принципом, что власть в стране – атеистическая, глубоко враждебная Церкви и преследующая ее, не нуждается в том, чтобы Церковь за нее молилась. Отстранение митрополита Иосифа незаконно. Так возник церковный раскол, известный под именем «иосифлянского»; его центром стал храм Воскресения на Крови. Большинство иосифлян были принципиальные, образованные, известные своей высокой нравственной жизнью пастыри: архиепископ Димитрий Гдовский, епископ Сергий Нарвский, о. Феодор Андреев, причт храма Воскресения и другие, менее известные священники.

Перед Сережей (братом) и мной встал вопрос – с кем мы? Для Сережи ответ был легким, ибо он и раньше в течение двух-трех лет посещал храм Воскресения, где любимые им очень сложные песнопения Рахманинова, Чеснокова, Гречанинова, Глинки, Кастальского, Чайковского пел самый лучший в городе церковный хор под руководством А.П. Рождественского. Поэтому Сергей без колебаний продолжал оставаться прихожанином своего любимого храма.

Василий Дягилев. Из моей долгой жизни. С. 137–138

Ленинград, 1927

11 января

…На днях в трамвае рабочий говорил о предстоящем празднике. Какой-то сознательный его перебил: «Какие праздники, они уже прошли, и прошел ваш день отдыха»³⁷ – «Но наш праздник еще будет послезавтра, и мы будем молиться, еще пока мы не татары!» Церкви были переполнены и в сочельник, и утром Рождества. Некоторые церкви служили в 8 утра, давая возможность помолиться до службы.

Были на концерте Капеллы – «Страсти» Баха чудно исполняются, и всегда битком набито. Нам достает билеты Соня Носович³⁸, которая поет в хоре и может записать на очередь до выхода афиши. Сегодня хотят вскладчину попасть в Мариинский на «Хованщину».

10/23 января

Алина [Александра Владимировна Жуковская-Воейкова] вернулась сейчас с концерта в церкви Захария и Елизаветы. Хор под управлением бывшего регента Смольного института и большого друга Жуковских, так как он еще был в Праге при консульстве. Вся музыка была его сочинения³⁹.

28 февраля

Летние туфли мне сделает Волков из кожи козы, томышевского происхождения, которую задавил поезд⁴⁰. Мара отдала кожу в выделку, купила к ней подошву, а Волков, церковный регент и музыкант, шьет сапоги, сочиняя при этом церковное пение без всякого музыкального инструмента. Пробует иногда на чужих роялях. Какой-то феномен. Напоминает Жан-Кристофа. Не знаю, что выйдет из этой необыкновенной комбинации томышевской козы и бывшего регента Смольного хора….

3 июня 1927, Симбирск

В Соборе Виссарион, местный мордвин, сидит там, точно в крепости, и все остальные священники против него, другой архиерей на покое, Александр, в Ильинской церкви, возглавляет враждующую державу, у него больше сторонников, а в соборе большого Вознесения епископ Живой церкви привлекает хорошим хором и новизной – очень мало заметной – в службе. Святые отцы делают больше для разрушения веры, нежели те, кто нападает на нее!⁴¹ Обидно и больно, что все сводится к пустым денежным счетам. В больших столицах лучше в этом отношении. Наш Питер стал очень богомолен, церкви полны, есть хорошие проповедники.

25 декабря

…Вечером наши в Капелле на «Всенощной» Рахманинова, которая будет 7 января пропета в Кенигсберге капеллой, которая едет за границу в турне⁴².

Русская семья. Dans la tourmente déchaînée

Письма О. А. Толстой-Воейковой 1927–1939. С. 20, 21, 26, 42, 97, 164

Середина 1920-х, Петроград / Ленинград

Богослужения в остававшихся православными церквах шли с особой истовостью. Церковные хоры пели особенно хорошо, ибо к ним примыкало много профессиональных певцов (в частности, из оперы Мариинского театра). Священники и весь причт служили с особым чувством. Мой педагог Пантелеймон Юрьевич Германович особенно часто ходил в церковь. <…> Тогда же крестилась Мария Вениаминовна Юдина, мой школьный товарищ Володя Раков стал прислуживать в церкви на Петровском острове у отца Викторина Добронравова… Чем шире развивались гонения на церкви и чем многочисленнее становились расстрелы на «Гороховой, 2», в Петропавловке, на Крестовском острове, в Стрельне и других местах, тем острее и острее ощущалась всеми нами жалость к погибающей России.

Дмитрий Лихачев

Беседы прежних лет. С. 35

Конец 1920-х, Ленинград

С.А. Козин (проректор Восточного института) был одним из редчайших в России людей, по самой натуре своей принадлежащих к европейскому Ренессансу. <…> Его национализм никак не был петушково-самоварным. Он не выносил, например, балалаечных оркестров и «русского» стиля церквей эпохи Александра III. Помню его спор с Марией Вениаминовной Юдиной, которую он любил и уважал чрезвычайно. М.В., прихожанка того же Храма на Крови, что и Сергей Андреевич, жаловалась, что хор в этом храме упорно исполняет песнопения итальянизированного Бортнянского, Чайковского, Рахманинова, а не старорусские знаменного роспева, так что это скорее опера, а не церковная музыка…

– Богу нужна всякая красота, – возражал Козин, – и оперная музыка прекрасна, и итальянизированная хороша, – почему же им не место в церкви? <…>

[Бас Павел Захарович Андреев] был одним из наиболее фрондирующих любимцев петербургской публики. <…>

…Заканчивая монолог [Шакловитого] молитвой: «Ей, Господи, вземляй грех мира, услышь меня, не дай Руси погибнуть от лихих наемников!», Андреев как бы невольно и ненамеренно широким жестом указывал на ложу новых властителей. Весь театр замирал в неизъяснимом восторге… Когда в 1933 году торжественно чествовали Андреева по случаю тридцатилетия его артистической деятельности, ему вместе со званием «народного артиста» собирались вручить орден Ленина. Но артист дал понять властям предержащим, что не примет ордена. «Мне, – намекнул он, – будет, конечно, плохо, но и вам конфузно, если явно откажусь. Лучше не давайте». <…>

– Вот, Владимир Иваныч, – ласково-укоризненно выговаривал Андреев замечательному певцу Касторскому, – я не задолиз, пою в храме Божием частенько, а уж «Разбойника благоразумнаго» в Посту – обязательно, а народного мне все-таки дали. А ты, Владимир Иваныч, вот и в Союз воинствующих безбожников вступил (хотя знаю, тайно крестишь лоб перед каждым спектаклем), а все дальше «заслуженного деятеля» не пошел. <…>

Слушать Андреева ходили даже в пащенковском «Черном Яре»⁴³. Ходили, собственно, на один акт. Тот, в котором на торжественном молебне в соборе белый генерал поет вместе с громадным двухсотголосным хором Мариинского театра в сопровождении оркестра, еще усиленного тридцатью медными инструментами, молитву о ниспослании белому воинству победы над безбожниками агарянами-большевиками: «Спаси, Господи, люди Твоя»…

Борис Филиппов. Всплывшее в памяти. С. 147–148, 169–170

1920-е, Петроград / Ленинград

Семья Симанских, записанная в Бархатной книге Москвы, действительно была всегда близка к придворным сферам. <…> Отец будущего Патриарха, Владимир Андреевич Симанский, камергер двора Его Величества, занимал важный пост: он был заместителем («товарищем», как тогда называлось) знаменитого обер-прокурора Синода Саблера. Владимира Андреевича я видел много раз: он уцелел после революции (умер только в 1929 году) и жил на покое, на Большой Дворянской улице. Высокий, важный старик, очень красивый, с белыми волнистыми волосами, всегда чисто выбритый, он появлялся часто в Троицкой церкви, где служил его сын. Он стоял всегда у двери, статный, стройный, в белом камергерском мундире. Жена его умерла еще в 1920 году, и он жил вдвоем с сыном. Помню, как владыка однажды, улыбаясь, рассказывал епископу Николаю (я в это время, будучи прислужником, стоял с дорожным посохом в руках, чтобы подать разоблачившемуся архиерею, и ожидал, когда владыки окончат разговор): «Вчера отец поздно пришел. Я отпустил прислугу и оставил ему ужин в термосе. Сегодня встаю – ужин не тронут. Спрашиваю: почему ж ты не ужинал? Отвечает: “Но мне же никто не подал”…» <…>

Сам владыка [Алексий] также казался сошедшим со старинного портрета. С черными как смоль, вьющимися волосами и с такой же бородкой. Из-под воротника шелковой рясы всегда виднелся крахмальный воротник белоснежной чистоты. Говорил он особенно, по-гвардейски: букву «е» он выговаривал как «э», букву «р» слегка картавил, букву «и» произносил протяжно, как французы. Мне запомнилась на всю жизнь интонация, с которой он служил. <…>

Его проповеди мне всегда напоминали речь губернатора при открытии нового моста: строго официально, логично, ровно, никогда ни одной задушевной нотки, никакого повышения голоса, никакой лирики: «Мы собрались сюда, дабы почтить память святого (имярек) и чтобы вознести наши молитвы к Богу», – и дальше следовал краткий очерк жизни святого, напоминающий формулярный список. Первый раз я видел его под праздник Святителя Николая – 22 мая 1927 года, в Николо-Богоявленском соборе, на верхнем этаже, в Богоявленском храме, владыка совершал всенощную.

Обычно же он служил в небольшом Троицком храме. Этот храм, построенный Петром I и сгоревший в 1915 году, реставрировался с большой любовью настоятелем, отцом Николаем. Все восстанавливалось так, как было при Петре. Приглашали лучших специалистов, подбирали редкие иконы. Денег не было, народ нес по копеечкам. И восстановили древний памятник во всей его чарующей красоте. Восстановили в 1925 году, а в 1936 году он был варварски снесен, неизвестно зачем и почему.

Иногда владыка служил в будние дни без диакона. Тогда он оставлял иераршую, аристократическую важность; служба его становилась более теплой, одухотворенной. Официально владыка не имел в это время канонического отношения к Петроградской епархии. После возвращения из ссылки патриарший местоблюститель назначил его епископом Хутынским, управляющим Новгородской епархией. В Новгород его, однако, власти не пустили. Он жил в неопределенном положении в Питере. <…>

Почти одновременно с епископом Алексием вернулся из зырянской ссылки епископ Петергофский Николай (Ярушевич), получивший впоследствии широкую международную известность в качестве митрополита Крутицкого, – один из умнейших и талантливейших церковных деятелей за последние полвека.

<…> Что касается епископа Николая, то первое впечатление от него у всех было совершенно обворожительное. Светлые русые волосы, падающие с двух сторон, как на иконе Нерукотворного Спаса, такая же светлая борода. Белое лицо, голубые глаза. У него была своеобразная манера служить – мягкая, лирическая, голос музыкальный, напевный, грудной. Епископ Николай славился как проповедник… <…> Если народ уважал епископа Алексия, то епископа Николая буквально обожал: толпы поклонниц (реже поклонников, ваш покорнейший слуга в том числе) ходили за ним из храма в храм, ловили каждое слово, упивались его красноречием, восхищались его добротой, ласковостью, любезностью (С. 80–83).

<…> Главным центром [иосифлянского движения] был величественный храм Воскресения Христова, на канале Грибоедова, или, как его называли, храм Спаса на Крови. <…> Из всех питерских храмов этот был самый красивый. По сравнению с Казанским и Исаакиевским соборами он имел преимущество более пропорциональных форм. В Казанском и Исаакиевском соборах, ввиду их громадных масштабов, совершенно пропадала красота богослужения: молящиеся видели лишь маленькие фигурки, одетые в парчу, суетящиеся на амвоне, причем слов, произносимых священнослужителями, никто не слышал. Храм Спаса на Крови, наоборот, обладал прекрасной акустикой: каждое слово было слышно.

Настоятель этого храма, отец Василий Верюжский, – энергичный, глубоко верующий человек – открыл двери алтаря для всех священнослужителей, порвавших с митрополитом Сергием. Здесь служили монахи и священники со всех концов России, никакой регистрации у властей никто не спрашивал и мнением ГПУ никто не интересовался. Очень часто здесь служили епископ [Гдовский] Димитрий [Любимов] и епископ Сергий [Дружинин]. Храм всегда был переполнен. Пел хор под управлением Рождественского – лучший хор Питера. Во время богослужения произносились вдохновенные проповеди. Идеологи иосифлянского движения обычно сравнивали своих вождей с Григорием Богословом, который лишь один сохранял верность православию на Востоке в конце IV века, во время арианской смуты. Были популярны также сравнения с преп. Феодором Студитом и Максимом Исповедником, которые в одиночестве противостояли иконоборческим императорам (С. 105–106).

Вспоминая митрополита [Петроградского] Серафима [Чичагова], я ловлю себя на том, что невольно им любуюсь: яркая индивидуальность всегда импонирует. В его лице Питер увидел <…> настоящего барина. <…> В нем не было ничего искусственного, натянутого, деланого. Он держал себя естественно и просто. Когда его облачали посреди храма, когда он стоял в полном облачении перед престолом, он держался так, как будто был один в комнате, а не перед несколькими тысячами человек, которые не спускали с него глаз. В его молчаливых, повелительных жестах чувствовалась привычка командовать; служил он негромким старческим голосом, благословлял слабым движением подагрических рук, генеральски, снисходительно шутил с духовенством. «Ты когда это успел, такой молодой, получить палицу?» – «Что вы, ваше высокопреосвященство, у меня уже дочь взрослая». – «Не верю, не верю, пока не увижу, не поверю». Так же просто он говорил с народом: отчитает, отругает, почему плохо стоят, зачем разговаривают, почему поздно приходят к исповеди; народ смущенно молчит… Потом барски снисходительный жест: «Ну, ладно, давайте помиримся». И начинается проповедь.

1930 год, начало пятилетки, колхозный переворот, разгар борьбы против «классовых врагов»… А герой Плевны и в старости остался верен себе. <…> Митрополит приехал к нам 75-летним старцем, уехал от нас в 80 лет. Тяжелобольной, страдающий гипертонией, подагрой, склерозом, митрополит, однако, не утратил ни ясности мысли, ни глубокой преданности своим убеждениям… (С. 112–115).

…Весна 1926 года. Великий пост. В 4-ю неделю Великого поста – пассия. Чтение Евангелия о страданиях Христовых. Верующие с зажженными свечами. После Евангелия – духовный концерт. На кафедру проповедника всходит архиепископ (он получил это звание от обновленческого синода через 3 месяца после епископской хиротонии) Николай Платонов. Говорит о страстях Христовых 2 часа. Речь прерывается песнопениями Страстной седмицы в прекрасном исполнении великолепного хора Андреевского собора. Платонов говорит горячо, все более и более возбуждаясь под влиянием собственной речи.

И наконец, вершина! Платонов сказал о наших грехах, которыми мы распинаем Господа.

«Но ты мне скажешь, я такой, как все! О, если такой, как все, не надо было приходить Господу! Не надо, не надо было идти на крест!

О, если такой, как все? Зачем было так страдать, так мучиться на кресте?

О, если такой, как все? Излишен крест, излишне распятие, излишен Христос!»

Вся толпа, переполнявшая собор, дрогнула в едином порыве, и сейчас, через 50 лет, я слышу этот голос и вижу искаженное какой-то судорогой лицо проповедника. И мне стало тоже чего-то мучительно стыдно, и я дал себе слово никогда не быть, как все (С. 126–127)⁴⁴.

В то же время [обновленческий] епископ [Антонин Грановский] провел (по собственному почину) литургическую реформу. Он стал совершать литургию (как сейчас в католических храмах) посреди храма. Литургию он перевел на русский язык и дополнил ее некоторыми трогательными моментами из древних (коптской и сирской) литургий. Все тайные молитвы он читал вслух. Он ввел общенародное пение, которое должно было заменить наемные хоры. Владыка Антонин провел каноническую реформу, отменив все награды для духовенства: камилавки, набедренники, палицы. Он восстановил древний апостольский обычай выборов епископа и свел к минимуму внешний этикет: отменил ношение митры и саккоса, оставил только отличия епископского сана, имеющие мистическое значение: омофор, панагию и посох.

В то же время, следует сказать, епископ не навязывал никому нового обряда, а лишь настаивал на праве его на существование.

Когда он стоял во главе обновленчества, то обычно по воскресениям служил литургию в Храме Христа Спасителя, с большим торжеством, по старому традициональному архиерейскому обычаю, а по четвергам служил в Заиконоспасском монастыре (по-новому). Строгий аскет, он жил совершенным бессребреником: имел только одну рясу и связку книг. Его монашеская келья была открыта всегда, для всех. И в то же время он не делал никаких уступок в принципиальных вопросах и не постеснялся открыто, во время литургии, бросить в лицо обер-агенту ГПУ [протоиерею Владимиру] Красницкому: «Нет Христа между нами!» И не допустил его к Святой Чаше. Аббат (впоследствии епископ) д’Эрбиньи совершенно не понял епископа Антонина и нарисовал в своей книге о поездке в Россию карикатурный его портрет; но другой гость с Запада, немецкий пастор, сказал об Антонине: «Я приехал посмотреть нового Лютера, а увидел нового апостола Павла»⁴⁵.

<…> У нас, в Питере, к Союзу Церковного Возрождения принадлежал (с 1924 по 1926) Преображенский собор на Литейном. Но крохотная община не могла содержать огромного здания. Собор был вскоре передан староцерковникам. А приверженцы Антонина собирались на Загородном проспекте, в частном помещении, в полуподвальном этаже, где по вечерам совершалась молодым священником, отцом Львом Бунаковым, литургия по антониновскому чину… (С. 146–147).

Анатолий Краснов-Левитин. Лихие годы: 1925–1941

Провинция

1920-е, Кинешма

Епископ Кинешемский Василий (в миру Вениамин Сергеевич Преображенский) родился в 1876 году в городе Кинешме Костромской губернии в семье священника Сергия и жены его Павлы… <…> После окончания гимназии Вениамин поступил в Киевскую Духовную академию, которую окончил в 1901 году со степенью кандидата богословия, и был определен преподавателем в Воронежскую Духовную семинарию. <…> Зная в совершенстве как древние, так и новые европейские языки, Вениамин для более углубленного изучения европейской культуры 1910–1911 годы прожил в Лондоне. <…> В 1914 году переехал в Москву и устроился преподавателем латинского языка в Петровской гимназии. <…> …В октябре 1917 года поступил псаломщиком в Вознесенскую церковь, где служил его престарелый отец. <…> В 1918 году он стал ездить по приходам епархии. <…> В начале 1918 года власти запретили преподавание Закона Божия в школах… Вениамин стал собирать детей в Вознесенском храме. 16 июля 1920 года был рукоположен в сан священника в городе Костроме митрополитом Серафимом (Мещеряковым). Вскоре после этого скончался его отец, протоиерей Сергий, и о. Вениамин принял постриг с именем Василий – в память Василия Великого; 19 сентября 1921 года он был хиротонисан во епископа Кинешемского, викария Костромской епархии. <…>

Утонченный аскет и подвижник, святитель был любвеобильно прост в общении. Когда владыка ездил по епархии и навещал кружки, слух о его приезде распространялся быстро, люди торопились увидеться с ним, и обстановка здесь была самая простая. Пришедшие располагались где кто мог. Владыка часто устраивался на полу и пел духовные песни, играя на цитре. И столько было простоты и любви в его проповедях, евангельских беседах и пении, что и сам он, казалось, был как цевница духовная в руках Божиих⁴⁶.

Игумен Дамаскин (Орловский)

Мученики, исповедники и подвижники благочестия

Русской Православной Церкви ХХ столетия. Т. 2. С. 216

1924, Богородицк Тульской губернии

Помню приезд в Богородицк тульского архиерея⁴⁷. Он прибыл не на поезде, а в огромной карете, запряженной шестеркой лошадей попарно в дышло. Толпы людей, и наша семья в том числе, встречали его в поле между городом и Земледелкой. Когда он проезжал мимо, все кланялись ему в пояс. <…>

Высокий, очень красивый и благообразный, с длинной седой бородой архиерей… служил с большим чувством, молитвы произносил так, что я искренно молился и крестился. Его золотые одежды, золотая митра на голове, золото на ризах нескольких священников, дьяконов и мальчиков – все это благолепие захватывало, возвышало душу молящихся. А когда архиерей начал произносить проповедь… вдохновенно, то повышая, то понижая голос, да еще неожиданно стал декламировать стихи – «Отцы пустынники и жены непорочны» и «По небу полуночи ангел летел», то все молящиеся, начиная со старушек и кончая взрослыми мужчинами, заплакали навзрыд.

1929, Гефсиманский скит Троице-Сергиевой Лавры

Молящихся было много. Женщины, молодые, а больше старые, в тот год впервые получили разрешение войти в скит; они теснились толпой. Длинноволосые монахи стояли отдельно, иные совсем древние седобородые, иные молодые, с черными и русыми бородами, такие, как на этюдах Корина. Два хора монахов пели молитвы на правом и левом клиросах. Сотни свечей, разноцветные лампады освещали молящихся. <…>

Я впервые попал в монастырь. Служба тянулась долго и утомительно, от множества свечей, лампад, от дыхания богомольцев было душно, но я терпеливо стоял, слушал протяжное пение монахов.

Все случайное, наносное ушло из монастырских стен, а остались те иноки, которые ради прославления имени Христова готовы были идти на любые страдания. Они стояли и низко кланялись, шепотом повторяли молитвы.

Служил сам наместник Лавры отец Израиль⁴⁸ – в черной, с золотом, ризе, почтенный, полный, еще бодрый старец с пышной бородой. Он служил вдохновенно, слова молитвы произносил четко. Великая ответственность лежала на его плечах: суметь продержаться в скиту как возможно дольше, уберечь доверившихся ему иноков от земных соблазнов, разговаривать с властями с достоинством, высоко держать знамя православия и знать, что рано или поздно отца неминуемо ждут тягчайшие муки…

Сергей Голицын. Записки уцелевшего. С. 99, 104–105

Середина 1920-х, Ташкент

…Не менее примечательной личностью был опальный митрополит Арсений [Стадницкий], в прошлом государственный сановник, первоприсутствующий член при правительствующем Синоде, бессменный председатель Собора в отсутствие патриарха, доктор богословия. Жил он в Ташкенте в вольной ссылке, снимая чуть ли не у узбеков малюсенькую комнатушку с терраской, выходившей прямо во двор. Даже он ходил в узбекском халате, что, помню, меня поразило, сам стряпал себе пищу и жил в убогости и смирении, но и в этом униженном виде сказывался вельможа до мозга костей⁴⁹. <…>

<…> Наибольшее впечатление оставила на нас встреча и знакомство с архимандритом Вениамином (Троицким), высланным в Ташкент из Вышнего Волочка в вольную ссылку⁵⁰. Младший брат вышневолоцкого иерея [о. Павла Троицкого], он еще в отрочестве был иподиаконом у епископа [Новоторжского] Феофила [Богоявленского], большого знатока и любителя церковных служб. Очень рано приняв монашество, он в возрасте 20 с небольшим лет был уж иеромонахом, попал в тюрьму, где встретился с епископом Андреем [Ухтомским], сошелся с ним и был возведен им в тюрьме же в сан архимандрита. Это был молодой, красивый монах, живой, деятельный, всегда окруженный молодежью, на которую он умел воздействовать. Он поселился за городом, сняв на Никольском шоссе небольшой домик, скрывавшийся от любопытных взоров проходящих в густом фруктовом саду. С ним поселились несколько старушек-монахинь… и девушка лет 30-ти, некрасивая, скромная, болезненная, по имени Тоня. Все они образовали общину, бывшую на послушании у о. Вениамина. Постоянными спутниками о. Вениамина были два брата Куликовы – старший Николай, принявший впоследствии монашество с именем Неофита и скончавшийся в молодых годах на далеком Севере, и младший Миша, совсем еще мальчик. Был и еще брат, но он появлялся изредка. Все братья обладали хорошими голосами и вскоре составили прекрасный хор. Приятный голос – мягкий баритон – был и у самого о. Вениамина.

В домике, в котором поселилась община, самая большая комната была оборудована под молельню. <…> В воскресенье и праздничные дни о. Вениамин стал совершать богослужения. Службы были уставные, хор пел слаженно, Тоня прекрасно читала, и вскоре слава о прекрасном богослужении, в маленьком домике на Никольском шоссе разнеслась по всему городу. В скором времени молельня перестала вмещать всех желающих присутствовать на богослужении и опоздавшие размещались в саду, под деревьями, у открытых окон. Особенно запомнилось богослужение под Пасху. Темно, звездная ночь, блещущий огнями домик, горящие плошки под деревьями, отбрасывающие фантастические тени, народ, в благоговейном молчании расположившийся под кущами деревьев у открытых окон, откуда раздавалось ликующее пение пасхальных ирмосов. На рассвете кончилась литургия, и тут же в саду была организована трапеза для народа. Такие праздничные угощения архимандрит Вениамин устраивал всегда в дни двунадесятых праздников, а иной раз и в воскресенье. Его намерением было возродить порядки древней (первохристианской) церкви – ее простоту и одушевление, ее общинный строй и живую трепетную веру в Спасителя.

Н.Ю. Фиолетова. История одной жизни (о Н.Н. Фиолетове). С. 66–70

1927–1930, Соловки

В мое время в Соловках жили шестьдесят вольных соловецких монахов из братии уничтоженного Соловецкого ставропигиального монастыря. Остались главным образом старики, у которых в миру не было уже родных, к которым они могли бы поехать на жительство. УСЛОН отвел им кладбищенскую церковь св. Онуфрия Великого для богослужения. Туда ходили молиться заключенные – духовные и миряне. Теперь закрыта и эта последняя церковь в Соловках, что вытекает из полученного мною письма оттуда. Полагаю, что монахи теперь содержатся на средства заключенных епископов, но не представляю, откуда и каким порядком они могут доставать продукты. В мое время работали еще кооперативы, отпуская каждому (до 1929 года) сколько бы он ни захотел – лишь бы были деньги. С 1929 года, с марта, соловецкие узники посажены были на пайки, величина которых определяется тяжестью выполняемой заключенным работы. Некоторые из вольных монахов приняты были на работу в УСЛОН плотниками, столярами, слесарями и т. д. Подлость Управления СЛОН заключалась в том, что им давали ничтожную плату не по тарифной сетке. Отговаривались тем, что монахи не принимаются в союз и, следовательно, тарифная сетка к ним не приложима.

В кладбищенской церкви богослужение совершалось по Уставу ежедневно. В мое время пел хор заключенных, и иногда в праздники настолько хорошо, что многие рыдали, я сам плакал навзрыд. Монашеское пение соловецкого напева очень грубое, особенно в исполнении иеромонаха Мартина, которому «подмартынивать» (любимое выражение владыки Илариона [Троицкого], обычно певшего с монахами на правом клиросе) было очень тяжело ввиду своеобразия соловецкого напева. В 1927 году регентом был преосвященный [Каменец-Подольский и Браславский] Амвросий Полянский, а за его ссылкой в Сибирь на три года его заместил Дехтярев, работник отдела труда, а потом наш лесник. Он управлял хором в Пасху 1928 года, когда мы служили в Знаменской церкви Кремля, только в этот день, имея во главе епископа Гомельского Тихона [Шарапова]. Обычно в этой церкви помещалась одиннадцатая «отрицательная рота», впоследствии превращенная в карцер.

В Соловках законы и порядки меняются чуть ли не ежемесячно. За два года в Соловках я служил 13–14 сентября 1927 года, 1 октября 1927 года, 26 декабря 1927 года, Крестопоклонную неделю 1928 года, Страсти Господни 1928 года, Св. Пасху тогда же, 2–3 воскресения. Мало? В Соловках одних священников во втором отделении до 112 человек было в одно время. Литургию служили в праздники обычно 3–7 епископов. В Анзере (шестое отделение) я уже не служил – там все церкви закрыты. В 1927 году все заключенные, не «шпана», свободно ходили в церковь, правда, по особым спискам, но они не контролировались. Требовалось при выходе из Кремля только «рабочее сведение», своего рода паспорт. Потом списки стали урезываться. Потом в списках можно было писать только духовных лиц, а мирян вычеркивали, и хор почти распался. Потом в церковь (Великий Пост 1928 года) стали водить только парами, под конвоем с особым счетом, как институток. В Пасху 1928 года из Кремля желающих помолиться выпустили после большого скандала, устроенного перед старостатом. Потом духовенству запретили служить и разрешили только молиться. Потом стало еще хуже, но я уже жил в Анзере.

В январе 1929 года пробовали в Кремле ввести стрижку духовенства и потребовали от него хождения в гражданской одежде. В Анзере трех духовных, и меня, конечно, остригли, а воспротивившегося стрижке иеромонаха Пафнутия остригли насильно, предварительно связав ремнями и избив.

Архимандрит Феодосий (Алмазов)⁵¹

Мои воспоминания. Записки Соловецкого узника. С. 98–100

1928–1929, Соловки

Онуфриевская церковь

Службы в Онуфриевской церкви нередко совершали по нескольку епископов. Священники и диаконы выстраивались шпалерами вдоль прохода к алтарю. Сверкали митры и облачения, ярко горели паникадила… В двух хорах пели искусные певчие – оперные актеры. Богослужения были приподнято-торжественными, чуть парадными. И патетическими. Ибо все мы в церкви воспринимали ее как прибежище, осажденное врагами. Они вот-вот ворвутся… <…>

С клироса, глазами пронзительными и невидящими одновременно, озирал стоящих в храме иеромонах. Лицо его под надвинутым на брови клобуком – как на древних новгородских иконах: изможденное, вдохновленное суровой верой. Он истово следил, чтобы чин службы правили по монастырскому уставу, и не разрешал регенту отклоняться от пенья по крюкам. Знаменитые столичные диаконы при нем не решались петь молитвы на концертный лад. Еще об этом монахе знали, что был он из вятских мужиков-богомольцев, приехавших на месяц потрудиться по обету на Соловках. И прожил здесь пятьдесят лет.

Суриков написал бы с него стрельца – непреклонного, для которого дьявольское в любом новшестве. Мы все были для него пришельцами, несшими гибель его святыне. <…>

Службы были долгими. Мы выходили из церкви, когда вокруг уже лежал покой летней беломорской ночи.

Олег Волков. Погружение во тьму. С. 70–71

1928–1929, Соловки

…Я ездила на это свидание в 1929 году на две недели, а не на три дня. Я оттуда нормально уехала 13 октября (ст. ст.), а расстрелы в 40 человек были 16 октября. <…>

Один мне описывал, как Георгий шел и вместе с другими осужденными пел молитвы «Христос воскресе» и другие, выходя из Святых ворот. Я очень хорошо помню эти ворота, они выходили на залив, в котором стоял старый пароходик и где нам с Георгием отвели каюту на четыре недели, когда я ездила в Соловки в 1928 году на первое свидание в августе. Я была тогда на всех чудных службах в кладбищенской церкви преп. Онуфрия (у меня даже есть фотографии), где всегда служило не менее трех епископов. <…> Все хоры были особенно хороши, так как пели все монахи, справа был местный, из еще оставшихся из Соловецкого монастыря, а слева из арестованных духовных лиц и монахов⁵².

По кн.: Сергей Голицын. Записки уцелевшего. С. 42

1924–1926, Печоры и Валаам

Печоры. Мы видели ансамбли церковных построек и келий и било посреди одного из дворов, превращенных в сад около древнего колодца. Осмотрели ризницу, прошли по садам, которые в этот момент все цвели, и казалось, что все благоухает. Нас поразили церковные службы, хор монахов, певший знаменитый акафист перед иконами: «Царице моя преблагая! Надеждо моя Богородице!»

Валаам. Впечатление теперь было, пожалуй, даже более сильное [чем в 1915], потому что уже не было парадной публики, блестящих платьев, дамских зонтиков, шляп, как тогда. Монастырский хор был теперь гораздо меньше, но пел столь же выразительно.

Н. Е. Андреев. То, что вспоминается. С. 181, 186

1920-е – начало 1930-х, Иваново – Юрьев-Польский

Священномученик Зосима (Трубачев)

В середине двадцатых годов православные Иванова переживали один из самых тяжелых периодов своей церковной истории. Обновленцы при поддержке властей захватили почти все храмы в городе. Епископу Августину (Беляеву) запретили жить в кафедральном городе, и он приезжал в Иваново только для совершения богослужений. В отце Зосиме владыка нашел твердого и мужественного защитника православия и в 1925 направил его служить в Введенский храм в Иванове, так как настоятель этого храма отпал в обновленчество и многие из клира храма склонялись к переходу к обновленцам. Отец Зосима был назначен настоятелем и возведен в сан протоиерея. Приход здесь оказался разрушенным, богослужение совершалось небрежно, церковное пение к тому времени было почти полностью заменено концертным исполнением молитв. Отец Зосима тратил много сил, чтобы наладить уставное совершение богослужений, преодолеть среди причта привычку к небрежному отправлению чинопоследований, в особенности таинства исповеди. Он настойчиво отстаивал обиходные традиции церковного пения, не совместимые с концертностью, стремился передать хору свое молитвенное настроение. <…>

В 1926 власти арестовали епископа Августина и выслали в Среднюю Азию. В Иванове остались его дочери, которые еще в младенчестве лишились матери. Протоиерей Зосима обратился к прихожанам Введенского храма с просьбой оказать помощь сиротам. Как только это стало известно властям, они арестовали священника. <…>

В 1932 отцу Зосиме было разрешено переехать в Юрьев-Польский. Он устроился работать счетоводом, а в свободные дни управлял хором в единственном действующем в городе храме во имя святых бессребреников и чудотворцев Космы и Дамиана. На клиросе под его руководством пели тогда старые монахини из закрытого властями Петропавловского монастыря (С. 67–70).

Середина 1920-х, Воронеж

Священномученик Петр (Зверев), архиепископ Воронежский

Церковное положение в Воронеже [в 1926] было таково, что многие храмы к этому времени были захвачены обновленцами… <…>

Пребывание архиепископа на Воронежской кафедре, его истовое совершение богослужений, любовь к верующим – все это действовало на обновленцев уничтожающе. <…> В Воронеже архиерей был особенно дружен с народом, который собирался на его службы в великом множестве. С ним архиерей проводил все свои дни – в церкви и дома… <…>

Служил архиепископ по афонскому чину: каноны, кафизмы, стихиры – все читалось и пелось неспешно, без пропусков, поэтому службы длились по несколько часов, но народ не уходил из храма до окончания богослужения.

Архиепископ Петр не любил партесного пения и наладил в храме пение народа, чтобы пела вся церковь. Часто, стоя на кафедре, он сам запевал «Хвалите имя Господне», и затем все пели полностью оба псалма афонским роспевом. Центр народного пения в храме составлял небольшой хор, который в шутку называли «капеллой»; управлял им талантливый и неутомимый регент архимандрит Игнатий (Бирюков). Клиросному послушанию он отдал много лет жизни, собирая от многих мест и затем вводя в церковный обиход древние роспевы. После службы люди подходили к архиепископу под благословение, а в это время весь храм пел стихиры и тропари (С. 54–55).

1920-е, Воронежская область

Преподобноисповедник Игнатий (Бирюков)

Преподобноисповедник Игнатий (в миру Иван Адрианович Бирюков) родился 25 мая 1865 года в городе Бирюче Острогожского округа Воронежской губернии в семье крестьян… <…> 9 октября 1878 года, когда Ивану было тринадцать лет, родители, помолившись, благословили его поступить в ближайший к городу Валуйский монастырь. <…> Послушание ему было дано клиросное… <…> Когда скончался в монастыре регент, настоятель благословил управлять монастырским хором Ивана.

При монастыре была школа для детей-сирот… <…> Дети участвовали и в монастырском хоре. Правый клирос состоял из двадцати человек: басы и тенора набирались из монашествующей братии, а дисканты и альты из детей монастырской школы.

Став регентом, Иван принялся за изучение теории вокальной и инструментальной музыки, научился играть на скрипке и фисгармонии; игра его на этих инструментах хотя и не была профессиональной, но вполне достаточной для изучения вокала. В 1888 году он издал нотный сборник – догматики восьми гласов знаменного роспева. Было у него несколько произведений собственного сочинения, но Иван по смирению не стал их издавать, и они все остались в рукописи. <…>

[В 1894 совершил семимесячное путешествие на Святую Землю и Афон. В 1912 был избран братией настоятелем Валуйского монастыря в сане архимандрита.]

В 1924 году власти закрыли монастырь. Отец Игнатий уехал в город Бирюч, где некоторое время жил у родственников. <…> Архиепископ Петр (Зверев) назначил его на место, которое наиболее соответствовало дарованиям отца Игнатия и намерениям владыки привлечь народ к участию в богослужении: он поставил его руководить церковным народным хором (С. 376–377).

Игумен Дамаскин (Орловский)

Мученики, исповедники и подвижники благочестия

Русской Православной Церкви ХХ столетия. Кн. 4

1920–1930-е, Нижегородская область

Священник Николай Державин

Николай Державин родился в городе Козьмодемьянске на Волге в семье священника о. Василия Державина. <…> Поступил в Нижегородскую семинарию, которую окончил в 1918 году. Недавнего семинариста и сына священника власти мобилизовали в рабочий батальон. Здесь на положении полузаключенного Николай пробыл два года, до конца Гражданской войны.

По возвращении он поступил псаломщиком в храм села Мухино, неподалеку от Бора. Кроме клиросного послушания он с усердием обучал прихожан пению. <…>

В то время во многих городах устраивались диспуты с безбожниками. Должен был быть такой диспут и в Городце. Архиерей послал туда Николая, и он произвел на слушателей такое впечатление, что про безбожника было сразу забыто. Его пламенная чистая вера пленила горожан, и они отправили делегацию к архиерею с просьбой рукоположить молодого чтеца в священники. <…>

В 1927 году епископ Городецкий Неофит (Коробов) рукоположил его во священника. <…> В декабре 1928 года о. Николай был арестован и заключен в Нижегородскую тюрьму.

Это был удивительный период жизни в неволе. Надзиратели и администрация тюрьмы не препятствовали совершению церковных служб, но часто сами стояли у дверей и слушали вместе с уголовниками дивное пение, когда со вдохновением и умилением пело одновременно двадцать–тридцать голосов. Бывали дни, когда все камеры, где находились епископы, священники и миряне, начинали петь сразу, и тогда тюрьма обращалась в подобие храма… (С. 24–26)⁵³.

Регент Ветлужского собора Михаил Алексеевич Вячеславов

Родился в 1888 году в селе Ильинском Великоустюжского уезда в семье священника. Окончил духовную семинарию. В конце 1936 года епископ Городецкий Неофит пригласил его в Ветлугу. Расстрелян в 1937 (С. 180).

Регент храма села Борятино Владимир Михайлович Козлов

В трудные для крестьян годы (1928–1932) храм остался совсем без священника и так достоял до середины тридцатых годов, когда в нем стал служить последний в селе священник о. Михаил Козлов. <…>

Сын о. Михаила Владимир тоже был когда-то священником, имел семью, четверых детей, но, овдовев, пленился страстью к молодой девице, певшей на клиросе, у которой от природы был дивной красоты голос. Отец Владимир снял с себя священнический сан и женился. Обретя вожделенное, он не обманывал себя, зная, что выбрал худшее, небесному предпочел земное, свободному – страстное, рабское. Теперь Владимир служил в храме у отца регентом. Регентом он был ревностным и не желал ни при каких обстоятельствах покидать храм. <…>

В 1937 году о. Михаил и его сын Владимир были арестованы. В тюрьме безбожники предлагали Владимиру отречься от веры, обещая свободу, но он предпочел более выгодный торг, ценою мученической смерти приобрести душе первые одежды. Вместе с ним в заключении скончался о. Михаил (С. 202).

Игумен Дамаскин

Мученики, исповедники и подвижники благочестия

Русской Православной Церкви ХХ столетия. Том 1

Рубеж 1920-х–1930-е

Василий Алексеев

Невидимая Россия

Фрагменты из романа

1928, март, Москва

Храм Большое Вознесение

Григорьев и Павел вышли на улицу. Лицо Григорьева было мрачно.

– Эх, выпить бы! – выдавил парторг сквозь стиснутые зубы.

– Следующая лекция по истории империализма, Лукина, – осторожно напомнил Павел.

– Не пойду, – решительно отрезал Григорьев.

Неожиданная мысль блеснула в уме Павла:

– Знаешь, сегодня похороны знаменитой русской артистки… заупокойная литургия в церкви Большого Вознесения, совсем близко. Служит архиепископ Трифон, архиерей очень образованный, умный и прекрасный проповедник. Пойдем, наверно, ты таких служб еще никогда не видал.

Мрачное выражение лица Григорьева сменилось удивлением и даже стало несколько растерянным.

– Ну, что же, сходим, – наконец решил он, и в серых хитрых глазах парторга блеснуло озорное любопытство.

Большой ампирный храм был полон, стояли плечом к плечу. Невысокий Григорьев совсем потерялся в толпе и сразу утратил свой обычный апломб. Величественные заупокойные песнопения звучали над толпой. «Отче наш» пропели молящиеся.

– Будем петь все, – обернулся протодьякон с амвона и повел общенародный хор звонким металлическим баритоном⁵⁴.

Середина храма была полна мужчинами. Москвичи привыкли и любили петь всем народом – храм дрогнул от торжественного гимна.

Павел искоса взглянул на Григорьева. Лицо парторга было бледно, на лбу от непривычной тесноты выступил пот.

«Но избави нас от лукаваго»… И сразу наступила тишина.

На амвоне, вместо высокого, широкоплечего протодьякона, появилась худенькая фигурка старика. Старчески проникновенный и в то же время неожиданно мощный голос заговорил:

– Таинственны явления смерти и рождения. Пути Господни неисповедимы. Невидимая рука направляет материальные процессы физической жизни. Из неведомого нам небытия, темной стезей утробного развития родится на земле новый гений, очаровывающий человечество своим дивным дарованием, разгорается необыкновенным светом и внезапно тухнет, сходит опять в неведомое небытие. Значит ли это, что все земные ценности безвозвратно исчезнут после физической смерти, как говорят материалисты, или есть что-то, что не поддается тлению?

Толпа замерла. Голос проповедника стал громче и тверже. Павел взглянул на Григорьева. Он еще более побледнел, в глазах чувствовалось напряжение и мука: от ответа на вопрос зависел смысл жизни, но ответ архиепископа был предрешен, и это не был ответ самого Григорьева. <…>

– Ну, как? – спросил Павел утомленного непривычным стоянием Григорьева.

– Как? – конечно, хорошо, – не сразу ответил парторг. – Знаешь, надоело повторять, подобно попугаю, то, что тебе на сегодняшний день партия мелом на доске напишет… надоело… Я попов не люблю, но то, что он говорил сегодня, выше жвачки, которой нас пичкают каждый день! (С. 44–45)⁵⁵.

1929–1931, Москва

Храм св. Николая в Кленниках

Храм был небольшой и полутемный. Не совсем обычная, очень тихая, напряженная толпа наполняла его. Павел с интересом вглядывался в лица окружающих. Среди молящихся поражало большое количество молодежи. Молодежь эта тоже была необычная. Павлу вспомнились слова Николая: «У нас пострижено несколько священников тайным посвящением». Очевидно, есть и тайные монахи – вот бледный большеглазый юноша, совсем похож на послушника… рыжеватая редкая борода, стоит и никого кругом не замечает. Вот две девушки сосредоточенные, в темных шапочках – тоже, может быть, монашки… что-то уж слишком молоды! А вон… – Павел очень удивился – он увидел ассистентку известного профессора древнерусской литературы. Было как-то совсем непривычно думать, что человек, которого часто видел в советском университете, может ходить в церковь, да еще в такую, как эта. А это кто? – Павел был совсем поражен: мимо прошла бледная девушка, студентка его факультета.

За этих можно не бояться, – думал Павел, – они уже и сейчас больше походят на христиан эпохи катакомбной церкви, чем на современных людей, а все-таки жаль их… Николай говорил, что в подвале храма систематически работали иконописные и богословские курсы. К закрытию прихода они, конечно, готовы, но без церковного здания им будет много труднее и рискованнее.

Павел сильно опоздал к началу всенощной. Когда он вошел, уже начали читать Шестопсалмие. Традиционная вязь альта чтицы как нельзя более гармонировала с полумраком и общим торжественно грустным настроением.

Главный их священник в ссылке, его заменяет бывший юрист, совсем недавно посвященный… Шестопсалмие кончилось. Безголосый дьякон, тоже совсем молоденький, возгласил Великую ектению. Хор пел нестройно, чувствовалось, что певчие любители. После чтения Евангелия на амвон вышел старичок, похожий на Николая Угодника.

– Братья и сестры! Два года тому назад мы с вами осиротели: не стало нашего настоятеля. Теперь у нас отнимают храм. Не унывайте! Спаситель сказал: «Там, где двое или трое соберутся во имя Мое, там и Я посреди них». Мужайтесь! Церковь Христова сильна не богатыми храмами, не пышными богослужениями, но подвигами, постом, трудами, делами добрыми, любовью и кровью мучеников. Ныне Господь посылает и нам с вами испытание. Примем его с любовью и смирением!

Все стояли тихо-тихо. Где-то в углу храма истерически зарыдала женщина. Молящиеся медленно, без толкотни стали подходить под благословение. Священник благословлял и целовал каждого подходившего в лоб (С. 86–87)⁵⁶.

Начало 1930-х⁵⁷, Москва

Глава четырнадцатая. В Елохове

Павел по освобождении почти не бывал в церкви. В это время на весь город, вместо нескольких сот дореволюционных храмов, осталось всего около десятка незакрытых церквей. Лучшие священники и архиереи погибли в тюрьмах, лагерях и ссылках; к оставшимся относились с недоверием – каждый из них мог оказаться секретным сотрудником НКВД. Из-за того, что прихожан на оставшиеся церкви было слишком много, и для того, чтобы избежать недоверия со стороны верующих, обычная исповедь почти всюду была заменена исповедью общей. Священник выходил на амвон и говорил о покаянии, толпа в несколько сот человек каялась про себя, затем все по очереди подходили получить отпущение и при этом могли говорить со священником отдельно, если хотели. Почти то же самое было с крещением: крестили одновременно, нося кругом купели вереницу плачущих младенцев.

Архитектор Мельников, у которого жил нелегально Павел, был очень верующим человеком, любителем торжественных богослужений. От него Павел узнал, что все протодьяконы, по тем или иным причинам, перестали служить. Михайлов, лучший бас, любимый протодьякон святейшего Патриарха Тихона, перешел, по-видимому не без нажима, в Большой театр и там быстро делал карьеру. Холмогоров, второй русский Шаляпин, был выслан из города и служил в провинции. Лебедев, еще лучший бас, чем Михайлов, был расстрелян, остальные арестованы, высланы или вынуждены перейти на сцену. Об архиереях и говорить не приходилось. Патриарший местоблюститель митрополит Сергий, став на путь компромисса, потерял любовь и уважение верующих. Служил он в храме Богоявления в Елохове, в единственном незакрытом в Москве соборе. С тяжелым сердцем Павел поехал туда к обедне. Когда он входил, вспомнились прежние, так любимые им богослужения. Народу было много, но большинство уже составляли женщины. Пели слепые, по сравнению с прежними хорами – нестройно и незвучно. Вышел сам Сергий. Длинная борода, большое круглое лицо, холодные глаза… Павел не чувствовал к несчастному старику ни уважения, ни любви – только жалость. Женщины подходили к нему под благословение, мужчины избегали это делать. Что-то было надломлено, чувствовалось, что немногое, еще оставленное властью, будет скоро отнято (С. 327–328).

1930, Сергиев Посад

16 января

Сколько лучших сил было истрачено за 12 лет борьбы по охране исторических памятников, и вдруг одолел враг, и все полетело: по всей стране идет теперь уничтожение культурных ценностей, памятников и живых организованных личностей.

24 января

– Православный? – спросил я.

– Православный, – ответил он.

– Не тяжело было в первый раз разбивать колокол?

– Нет, – ответил он, – я же за старшими шел и делал, как они, а потом само пошло.

И рассказал, что плата им на артель 50 копеек с пуда и заработок выходит по восемь с половиной рублей в день. <…>

К этому рассказ Попова: прошлый год вся великолепная академическая библиотека (500 000 томов) чуть-чуть не попала на свалку в колокольню из-за того, что помещение ее понадобилось для какой-то затеи. Так! Почему бы в таком случае инициативу уничтожения монастырей не объяснить просто попыткой отдельных лиц выслужиться; инициативу питает выслуга, мотивировка: потребность в кирпиче и цветном металле. И все! Это, конечно, так, если смотреть в упор, но, с другой стороны, возможность действия негодяев является результатом, во-первых, окончательного разложения церкви (семинаристы же действуют), во-вторых, при перегонке мужиков в коллективы необходимостью потрясающего их миросозерцание эффекта (мы все можем, нет чудес против нас).

6 мая

– Покажите же, за что вы хотите гореть, мы, может быть, вас удовлетворим.

– Крест.

– Пожалуйста, несите крест, у нас Голгофа для всех открыта. Не хотите истинной Голгофы, идите в Живую церковь: там недурно.

Михаил Пришвин. Дневники. 1930–1931. С. 11, 16, 17, 19, 101–102

23 марта 1930, Ленинград

Как ни было плохо [дочери] Алене, когда я заходила в церковь помолиться перед Распятием, я не могла не молиться за Россию. Когда я закрываю глаза и думаю о России, мне представляется она живым существом, с которого сдирают кожу, кровь хлещет. Такого разорения, такого наказания, конечно, Россия не переживала никогда, даже при татарах. Тогда можно было защищаться, геройски умирать, жив был дух, мог быть «злой городок Козельск», Китеж Божья Матерь накрыла своим покровом. Какое счастье опуститься в бездонную глубину, слушать благовест святых колоколов и не быть. Кстати, Пришвин у Шишковых рассказывал (показывал снимки), как сбрасывали в Троицкой лавре колокола Годунова и других. Когда их уже свалили и вокруг толпились официальные лица, случайно подошел мужик, ничего не знавший об этом. Он остановился и долго и удивленно смотрел на разбитые колокола, потом взглянул наверх, понял. «Сукины дети», – единственно, что он мог сказать. Я передавала это [П.Е.] Щеголеву. «Ну, если это единственный протест русского народа, то это не страшно, надо все колокола снять, к чему они и кому нужны?»

Людмила Шапорина. Дневник. Т. 1. С. 90

1931, февраль, Москва

<…> Сергий живет теперь где-то высоко в наемной угрюмой казарме на Воздвиженской улице, в сердце Москвы, на шумном проездном пути, который проходит от Александровского сада около кремлевских стен к Арбатским воротам. Он живет там в бедной комнате, скорее в монастырской келье, чем комнате; жизнь более суровая, чем монастырская, в бедности, христианском смирении, мучеником за свою Церковь, за свою веру, за свой народ. В так называемой беседе с 12-ю журналистами, как бы стоя перед мировым микрофоном, он все же не хотел говорить и не все хотел сказать, чтобы не выдать свое бедное стадо. Когда европейское христианство иногда обвиняло его в трусости и измене – оно было неправо. Нужно самому видеть в Москве страдающую Церковь, понять, что здесь применяется в буквальном смысле древлехристианское, древлеславянское «непротивление злу», и тогда поведение митрополита Сергия будет понятным. Если Православная Церковь хочет спасти свою автономию, то это есть единственный путь. <…>

О, эта картина как бы из другого мира, видеть Сергия, старца с седой бородой, едущим в своей серой длинной рясе, с единственным украшением – крестом на груди, на трясущейся извозчичьей кабриолетке – служить литургию в одной из московских церквей. Я сам был свидетелем, как он, чрез шумные улицы, среди мчащихся трамваев и автобусов, ехал из своей квартиры на Воздвиженке в церковь св. Николы [на Щепах]; я не знаю, что было наиболее удивительным, чудесным в этой неземной сфере там, в этой отдаленной и для иностранца трудно находимой церковке, где-то позади Смоленского бульвара: торжествующая ли музыка или дивные церковные службы, совершаемые медленными движениями старцем, или же сияющие взоры и мокрые от слез глаза всех этих несчастных, бедных и убогих, которые, на миг оторвавшись от своего несчастья, пристально внимают святой Мистерии, совершающейся там, среди икон и кадильного благоухания. И это не есть исключение; каждое воскресенье можно видеть старого митрополита, совершающего святую литургию в какой-либо из бесчисленных, еще не закрытых церквей… Нужно самому часами простоять в московских храмах, когда митрополит служит Божественную литургию среди крестящихся, в великом смирении коленопреклоненных верующих, чтобы понять, какое «небо на земле» представляет все это для страждущих людей. Почти райское блаженство доставляет эта мистическая служба, нежные мелодии псалма «Благослови душе моя Господа», «Благословен еси Господи» или старовизантийская зачаровывающая мелодия «Достойно есть», любимая песнь в честь святой Богоматери. И, как противоположность этому, позади осаждающих церковные ворота нищих шумные выкрики радио, непрерывные звонки трамваев и гудки автобусов, резкие выкрики продающих газеты мальчишек… <…>

Нужно только видеть тот древлехристианский экстаз, когда народ выступает вперед, к открытым вратам иконостаса, чтобы приобщиться Тайн Христовых, как они целуют потир, священника и друг друга… Здесь видишь русский народ в его чистейших настоящих русских, глубоко христианских чувствованиях. Это есть собственно осуществление нового человека, так как в этом и заключается глубокий, существенный смысл Евхаристии, новый человек и новое общество… <…>

О, эта утонченная и умилительная сфера славных церквей святой Москвы. Этот священник в открытых вратах, перед блистающим алтарем, среди пристально смотрящих из икон святых, священник, простирающий свои руки к своему созерцательному, внимательно слушающему стаду, с простертыми руками к дикой, шумной Москве, и далее к широкой русской земле, этот тихий священник, страдающий Христос-человек среди своей страдающей и все же тихо умиленной Тайной Мистерии Церкви, сияющей паствы, этот старый священник – есть коллектив всего христолюбивого славянского народа… <…>

Кто видел Церковь такою в ее святом центре в Москве, тот должен верить в ее миссию, в то великое дело, которая Православная Русская Церковь имеет еще совершить. Тяжело грешила она последние века своим «содружеством» с государством, но в настоящее время Она преображается в мученичестве. <…> Истекающей кровию Православный народ, страждущее тело Христово, уже не протестует больше против большевизма, он борется с обоготворением большевиками государства лишь в душе, чисто подвижническим образом, силою духовного преображения, носителем которого он является. Так учит он Европу, как нужно по-настоящему бороться с большевизмом, чрез абсолютное самоуничижение, смиренною братскою любовью. Мир (Европа) мало понимает тот путь, которым идет Православная Церковь.

<…> Кто жил и молился с этим бедным «Богоносцем» в их разрушающихся и обедневших церквах, среди икон и поющих священников, тот не может уже больше верить в мрачный Запад; он может верить лишь только в Святую Россию, в третье вечное царство Достоевского, в Москву, в матушку Москву, в золотоголовую церковную крепость, видение Достоевского, его прибежище и его спасение: новая Россия будет Третьим Царством…

В России скрываются неиссякаемые семена конечной славы божественной жизни. В этом заключается глубокий смысл торжествующего крика Пасхальной русской ночи: «Воистину воскресе»!

Петр Гендрикс. Впечатления от поездки в Москву (Акты… С. 796–799)

Рубеж 1920-х и 1930-х, Кострома⁵⁸

Папа ежедневно по утрам уходил рано в церковь. Очень скоро по приезде он стал посещать храм Всех Святых, красиво стоявший в конце Муравьевского бульвара, высоко над Волгой. Там был чудесный священник отец Сергий Никольский, скромнейший, достойный всякого уважения иерей. По возрасту он был близок к отцу, но производил впечатление древнего старичка, убеленного сединами. С моим отцом они хорошо поняли и искренне полюбили друг друга. Отец стал незаменимым чтецом, певцом и регентом. <…>

[В 1931] церковь Всех Святых на Муравьевке была закрыта, и о. Сергий, а с ним и отец мой перешли неподалеку, тоже над Волгой, в церковь свв. Бориса и Глеба.

Иногда в будние дни мы с отцом пели вдвоем, если мне удавалось пойти в церковь до работы. Особенно помню, как любил он две Херувимские песни: одна называлась «На разорение Москвы» (другого названия ее я не знаю), печальная, минорная, тягучая, и вторая «Софрониевская» – очень красивая по мелодии и простая. Я-то была далеко не первостепенной певицей, но на фоне его прекрасного голоса и опоры – получалось. Еще очень часто пели мы канон Божией Матери «Скорбных наведения» московским роспевом.

Е. А. Чернышева-Самарина. Александр Дмитриевич Самарин. С. 195, 199

1930–1933, Калуга

Владыка Павлин любил службу Божию и служил часто. По окончании божественной службы он всегда всех благословлял, стоя на амвоне. Благословляя, он обычно начинал петь общеизвестные церковные песнопения, всех привлекая к общему пению. Преподав благословения и направляясь к выходу из храма, он останавливался у дверей, окруженный прислуживающими ему мальчиками и народом, – и опять пели различные церковные песнопения. В воскресные дни, а также в Господские и Богородичные праздники и в дни памяти особенно чтимых святых обязательно пели тропари, а также и другие песнопения, соответствующие воспоминаемому евангельскому событию. Часто пелись: «Воскресение Христово видевше», «Заступнице усердная», «Под Твою милость» и другие. Особенно полюбился преосвященному умилительный припев к акафисту иконе Божией Матери Казанской – «Радуйся, Заступнице усердная рода христианскаго».

Владыка очень любил церковное пение. Когда он пел вместе с окружающими его людьми, видно было, что в пение он вкладывал всю душу. Казалось, что он и не ушел бы из храма, а все стоял бы и пел.

Надо полагать, что, привлекая молящихся к общему пению, он имел в основном одну высокую цель – приучить их к сознательному произношению слов молитвенных, чтобы не только устами, но и умом, и сердцем возносились они к Небу.

Это общее пение, это «братание» с народом некоторыми, по наущению диаволю, было принято крайне недоброжелательно. Последовали насмешки, а в отдельных случаях даже грубые, оскорбительные выражения по адресу преосвященного. Но он как бы не замечал ничего… Перед собой он видел только одно – Господа Вседержителя, чрез святую Церковь призвавшего его на апостольское служение. Это служение он и стремился по возможности выполнять, несмотря ни на какие препятствия… <…>

В 1933 преосвященный Павлин принимал участие в сессиях Св. Синода. С этой целью поездки в Москву совершались им несколько раз в год. Из последней своей поездки на сессию им была привезена фотография – групповой снимок участников сессии во главе с Патриаршим Местоблюстителем, блаженной памяти митрополитом Сергием. В числе участвующих на сессии был и Ленинградский митрополит – впоследствии Святейший Патриарх Алексий, тогда еще совсем не старый.

Деятельность Преосвященного Павлина как архипастыря Калужской епархии была, конечно, по независящим от него обстоятельствам крайне ограничена. Она вообще, можно сказать, была заключена в тесные рамки, которые с каждым последующим годом сжимались все теснее. Он страдал, видя Церковь, раздираемую извне и изнутри… Вдвойне страдал, сознавая свою беспомощность и невозможность развернуть свою апостольскую деятельность во всей силе. Молча страдал, смиренно преклоняясь пред непостижимыми для человеческого разума судьбами Божиими…

Не считая неоднократных поездок в Москву, предпринимаемых преимущественно по делам Церкви, преосвященный из Калуги никуда не выезжал. За время своего служения на Калужской кафедре он не только не был ни в одном городе своей епархии, но и вообще никуда не выезжал за пределы города. <…>

Служил преосвященный Павлин часто, не только в большие праздники и воскресные дни, но и в дни празднования многих особенно почитаемых им святых и вообще в памятные для него, по какому-либо случаю, дни.

В первый же год своего служения в Калуге он привлек в Казанский храм любителей церковного пения, из которых составился довольно приличный хор. Певчие, мужчины и женщины, до такой степени полюбили преосвященного, что всегда старались узнать, когда и где он предполагает служить или только присутствовать при богослужении. Узнав об этом, они в полном составе являлись петь. Однажды владыка, выразив приятное удивление, увидев их в хоре одной из церквей, где он присутствовал, услышал в ответ слова: «Мы, владыка, – ваша тень. Где вы – там и мы…»

Иногда он приглашал певчих к себе. Преимущественно это бывало в праздничные дни. После скромного угощения он всегда просил их петь, причем сам принимал участие в пении. Пелись, главным образом, церковные песнопения и изредка «псалмы», духовные стихи.

Во время пения он иногда останавливал певчих на некоторых словах, повторяя их раздельно. Так, например, во время пения «С нами Бог» из великого повечерия он останавливался на словах: «Отец будущаго века». Или из «Величит душа моя Господа» он останавливал внимание поющих на словах: «Восприят Израиля, отрока Своего», поясняя при этом, что, как отрока, держит Господь руками Своими избранных Своих… Взор его при этом становился глубоким и проникновенным…

У владыки в приемной комнате стояла очень хорошая фисгармония. Особенно владыка любил тропарь Великой Субботы «Благообразный Иосиф». Даже не только во время Великого поста он предлагал пропеть это умилительное песнопение. Причем во время пения он как бы уходил от всех. Лик его становился отрешенным, казалось, что в этот миг он всецело переносится душою туда, где совершилось много веков назад искупление человеческого рода…

Преосвященным Павлином впервые в Калуге были введены вечерние богослужения по воскресным дням. Они отличались особой торжественностью и совершались по особому, необычному чину, возможно составленному им самим. Воскресные вечерни совершались в честь прославления Воскресшего Господа и проводились даже тогда, когда по Уставу полагалась служба какому-либо особенно прославленному святому, как, например, в канун памяти преп. Серафима Саровского.

Начало вечерни было обычное. По окончании вечерни совершался крестный ход внутри храма с пением «С нами Бог» (вокруг храма шествия не разрешались). Затем следовал акафист Спасителю. После акафиста – Евангелие, чтенное на Литургии в этот день. После Евангелия – пение всеми молящимися «Воскресение Христово видевше». Все заканчивалось поучением, которое произносил владыка и которое особенно жаждали услышать присутствующие⁵⁹.

Священномученик Павлин (Крошечкин), архиепископ Могилевский. С. 39–45

2 августа 1931, Архангельская область

В Ляховский сельсовет

дер. Звягинской

Биография гражданина И.С. Карпова

В 1898 году остались мы от отца впятером: дед, старик 84-х годов, мать 41-го года, я девяти лет, сестра двух лет и брат Василий трех месяцев. Отец был самый прегорький пьяница и пропил все хозяйство… <…>

В 1902 году мать отправила меня в Соловецкий монастырь на год, чтобы выполнить данное Богу обещание при моем рождении… <…> В монастыре у меня нашли приличный голос – альт – и взяли в соборный хор, предварительно изучив ноты, так что в течение года выработали из меня певца, самостоятельно ведущего свою партию альта. Тут стал у меня развиваться певческий вкус, так что я вполне понимал ту мысль или чувство, которое было вложено композитором при сочинении песнопения или концерта. Прожив в монастыре один год три месяца, я вернулся домой, чтобы заняться хозяйством. <…>

Пробившись три года, я никак не мог свести концы с концами в своем хозяйстве… <…> Проезжал по школам инспектор-наблюдатель, через которого было сообщено устюжскому архиерею обо мне, деревенском парне, имеющем голос тенор и знающем нотное пение. Через месяц было предложено мне явиться в Устюг к регенту хора на испытание. Вот тут-то и решилась моя судьба, что я ушел из дома и был принят в хор. Обеспечение мне было: своя одежда, готовый стол с квартирой да доход хора 3 рубля 50 копеек. При таком обеспечении я едва дотянул год, и то благодаря тому, что иногда находил столярную работу. Нужно было устраиваться иначе. Согласно прошению я был определен исправлять должность псаломщика к лябельской церкви Красноборского района… <…>

24 мая 1928 года я отказался от должности псаломщика лябельской церкви…

Из воспоминаний И. С. Карпова

[В 1931 или 1932] я решил идти на Пасху в [соседнюю] черевковскую церковь, услыхал, что там будут петь хором административно высланные, а они певчие. Один из них артист императорских театров, контроктава. Поразительно было пение, хотя трио – бас и два тенора. Даже приятно слышать один такой бархатный бас. Поразительно хорошо исполнили концерт Дегтярева «Днесь всяка тварь».

Вокруг церкви на стенах зажжены фонари с буквами: «С сегодняшнего дня колокольный звон умолкнет навсегда». При входе в храм сделана трибуна, и в начале богослужения открыли митинг.

<…> В 1934 году перед Пасхой была объявлена антипасхальная неделя. Учительство, члены сельсовета и актив обязаны были обойти все дома колхозников с разъяснением о Пасхе как суеверном пережитке старых некультурных людей и чтобы Пасху ничем не отмечали: не украшали ничем своих квартир, не пекли ничего праздничного. В пасхальную ночь всем колхозникам выйти на субботник.

Я, как свободный [лишенец], пошел в ягрышскую церковь к пасхальной утрени, запели первую часть канона «Воскресения день», и вдруг заиграла гармонь. Трое комсомольцев стояли на лавке с гармонью. Народ возмутился, но все были женщины-старушки. Колхозники все были на субботнике по вывозке на поле навоза. Священник вышел из алтаря и заявил, что он не может совершать богослужение, пойдемте, православные, из церкви. При выходе из церкви на крыльцо пришли два человека, член райисполкома, председатель колхоза, с трехметровой доской, отобрали у сторожа ключ и приколотили на двери церкви доску, и церковь закрылась навсегда.

Иван Карпов. По волнам житейского моря. История моей жизни⁶⁰

С. 392–395, 192–193

1931, 17/4 октября, Москва

То было несколько лет тому назад в сочельник. Наступал рождественский вечер. Мы с Михаилом Всеволодовичем спешили ко всенощной в Шереметевский храм⁶¹. Скрипели полозья извозчичьих саней по снегу. Было морозно, но не ветрено. Луна сияла и освещала своим тихим, бледно-голубым светом землю. Царило какое-то величавое спокойствие и тишина, они заполняли душу, и чудилось, что в эту ночь нечто особенно торжественное и таинственное должно совершаться на земле. В короткие мгновения многое вспомнилось и перечувствовалось; всколыхнулись воспоминания, пережитые с раннего детства; все, что переживалось в разные эпохи жизни в этот праздник.

Тут были и картины раннего детства, елка, освещенная восковыми свечами, запах хвои, радостные лица детей; и одновременно: темный иконостас полуосвещенного деревенского храма, красная штофная занавесь алтаря, рождественские песни: «Христос раждается, славите», «Дева днесь Пресущественнаго раждает», Праздничное настроение в доме среди слуг и родных. Священник пришел с крестом, звучит песнь «Рождество Твое Христе Боже наш, возсия мирови свет разума». А затем далее: монастырь, ночная величавая, долгая служба, девяностолетний Оптинский архимандрит в тяжелой, шитой золотом ризе и митре, древние иконы, древние напевы, батюшка старец Амвросий в своей маленькой келье, его светлое личико, его дрожащая благословляющая ручка, запах росного ладану, иконы по стенам… А там, еще позднее, я сам священник и архиерей… Успенский древний собор, дивное ангельское пение Синодального хора, великолепный Храм Христа Спасителя, необъятные толпы богомольцев… А вот и родной мне Богоявленский монастырь, мои духовные дети; как многие из них состарились, а я их помню еще почти детьми. Все вспомнилось, промелькнуло и… погасло!!!

Но вот мы въехали в ворота обширного двора. Величавый дворец Шереметевской больницы в стиле ампир, высокий подъезд, белые колонны, множество народа на ступенях огромного крыльца, а среди них на возвышении Екатерина Владимировна, вся в белом, залитая лунным голубым светом, лучезарная и радостная, как ангел с неба, ждет с ангельским приветствием «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение»,

Распахнулись широкие входные врата. Море огня, беломраморный храм, духовенство встречает в золотых ризах, а с клироса несется гимн «Рождество Твое Христе Боже наш». Незабвенные минуты. Как много в них и духовной высшей красоты, и высшей духовной радости и света. И как больно за тех, кто их не испытывал и не может их понять. Бедна их безотрадная жизнь. И где и в чем им найти верную радость и утешение, какие не покидали бы их во время горестей и страданий, неизбежных в жизни.

Благодарю же Тебя, Боже мой, за себя и за всех моих духовных детей за то, что Ты дал нам понять и почувствовать сердцем и душой великие ангельские слова «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение».

Митрополит Трифон (Туркестанов). Из моих воспоминаний

1932, Москва

1932 год нужно считать годом рождения той стройной системы хорового образования, которая существует и по сей день во всех высших музыкальных учебных заведениях страны.

Автору этих строк, тогда студенту первого курса, довелось быть восторженным свидетелем этой творческой эпопеи – создания в Московской консерватории первого в Советском Союзе учебно-методического центра по воспитанию молодых деятелей советского хорового искусства – дирижерско-хорового факультета, когда в 1932 году блестящая плеяда маститых популярнейших хоровых дирижеров – Н.М. Данилин, П.Г. Чесноков, А.В. Александров, А.В. Никольский⁶² – отдавали все свои знания и опыт, закладывая крепкие основы нового, советского высшего дирижерско-хорового образования.

Владислав Соколов. Жизнь в хоровом искусстве. С. 99–100

1933, Ленинград

Следующий тяжелый удар по духовенству епархии был нанесен весной 1933 года при проведении в Ленинграде паспортизации населения. 16 марта на совещании районных инспекторов по вопросам культов представитель ОГПУ Медведев проинформировал их о проживании в городе около 600 служителей культов, из которых только 60% прошли регистрацию, и указал, что выдача паспортов для них с момента данного совещания устанавливается в следующем порядке:

«1. Ни один из паспортных столов не выдает паспортов служителям культов, и выдача таковых устанавливается в тройке при Райсовете…

2. Не выдавать академикам (то есть с высшим духовным образованием) и со средним образованием (семинарии), при этом обращая особое внимание на их полезность оставления в Ленинграде.

3. Не выдавать паспортов служителям культов иосифлянского вероисповедания.

4. Не выдавать паспортов дьяконам и регентам хоров, хотя бы он и был любитель… <…>

При выдаче справок и получении паспортов особенно крепко подходить к Сергиевской ориентации и мягче к обновленцам. <…>

…Также надо принять меры к устранению выступления в церковных хорах артистов…»

М. В. Шкаровский. Город на все времена. С. 213

1930-е, Ленинград

5 апреля 1933

Паспортизация ввергла всех в невероятное уныние. Подавленность, отчаяние, стон стоит. Я зашла на днях к Знаменью [в Детском Селе] ко всенощной, пели «Владычице, к Тебе припадем», не помню слова, толпа вся запела вполголоса, в полутьме, и мне казалось: это вопль, стон всей России.

22 октября 1937

В Ярославской губернии, в тех местах, где мы жили, арестованы все священники, псаломщики, церковные старосты, все, кто имел какое-нибудь отношение к религии, пастухи и проч.

9 апреля 1939

Кажется, первый раз в жизни я не пошла к заутрене. Некуда идти. В городе осталось три церкви⁶³, все переполнены людом. Крестного хода нет, с улицы даже «Христос Воскресе» не услышишь.

Людмила Шапорина. Дневник. Т. 1. С. 132, 215, 233

Вторая половина 1930-х, Ленинград

Между тем несметные толпы наполняли оставшиеся храмы. В 1936 году, чтобы попасть к светлой заутрене в Князь-Владимирском соборе, мне пришлось занять место на клиросе в 2 часа дня. Так же обстояло дело и в 1937-м, и в 1939-м. В 1938-м, 1940-м и 1941-м я был у заутрени в Никольском соборе. Так как этот храм двухэтажный, то здесь можно было занять место гораздо позже – в 7–8 часов вечера. В Великом посту сотни тысяч человек приступали к исповеди и причастию. Оставшиеся священники буквально сбивались с ног, падали от усталости. Подавалось огромное количество записок о здравии «скорбящих» (термин «заключенный» был запрещен). По всей стране храмы были закрыты. Оставалось менее 100 церквей.

Возникает вопрос, почему все-таки Сталин, истреблявший в это время даже зародыш какого бы то ни было инакомыслия, все-таки сохранил остаток церкви – патриаршего местоблюстителя, обновленческого первоиерарха, нескольких епископов. Видимо, уже тогда коварный и дальновидный диктатор предусматривал, что настанет время, когда он сможет использовать и этот козырь в своей азартной, сложной, кровавой игре за мировое господство.

Анатолий Краснов-Левитин. Лихие годы: 1925–1941. С. 324

1936, Москва

М. В. Нестеров – П. М. Керженцеву, май

Моя выставка имела бы смысл только тогда, когда могла бы появиться моя большая, написанная в 1916 году картина «Крестный ход», но время для ее появления, полагаю, еще не настало, и я ни в каком случае не решусь дать эту картину на выставку, если на то не последует согласие И.В. Сталина, а он год тому назад обращавшимся к нему в этом отказал…

М. В. Нестеров – П. М. Керженцеву, сентябрь

Моих картин «Под благовест» и «Святой Руси», висевших в музее в самые суровые для меня годы, сейчас вовсе нет; «Под благовест» – одна из самых удачных, по общим отзывам, моих вещей – лет десять как находится в реставрационной мастерской и никак оттуда выбраться не может. «Святая Русь», получившая на международной выставке большую золотую медаль, убрана «в запас». Картин с фигурой Христа, с монахами как в Русском музее, так и в Третьяковской галерее много… того больше их в нашей классической литературе, и худого от того нет: прошлое – прошло.

М. В. Нестеров. Письма. С. 403, 408

1936, Москва

В марте 1936 председатель Всесоюзного комитета по делам искусств П.М. Керженцев докладывал Сталину и Молотову об ошибках в деятельности Голованова в Большом театре и предлагал уволить его и назначить С.А. Самосуда. Это назначение состоялось в апреле 1936.

В конце 1936 Самосуд… говорил Л.З. Мехлису:

«Голованов и Нежданова бравируют тем, что у них иконы в доме, что они не перекрашиваются, они не против советской власти, они аполитичны. Голованов в частной беседе говорил мне, что у нас в Большом театре трудно делать то, что вы делаете. У нас ведь Людовики все… Он хотел сказать, что театр к искусству не имел отношения потому, что мешали наверху вкусы правительственные. Людовики были сумасбродные люди. А это он говорит о нашем правительстве».

Деятели русского искусства и М. Б. Храпченко. 1939–1948. С. 506

Из беседы С.А. Самосуда с Л.З. Мехлисом в конце 1936:

«В смысле общеполитических качеств Большой театр – это черносотенный остров. <…> Оркестр по составу очень хороший. Хор недурен, может быть, даже лучший в стране. Но он поет по-церковному, и вся его художественная линия построена на этом. Политическая и общественная стороны его очень низки. Вся труппа низко стоит в этом отношении. Объясняется это тем, что фактический руководитель этой кучки Голованов – это глубочайший черносотенец, необычайный антисемит, который преследовал воздух, не только людей, и старался в театр не подпускать никакой общественности».

Леонид Максименков. С. 442

1938, Москва,

Узнаю, что ночная Пасхальная служба, ввиду ожидаемого большого наплыва народа, будет служиться трижды – в полночь, в три и в пять утра: осталось слишком мало церквей, а потребность в религии большая… В громадной церкви тесно. Стою в стороне, прижатый к дверям. А толпа все вливается… Многие плачут…

На паперти среди нищих вижу священников. Когда я подаю рубль, обычно слышу: «Ваше имя, я помолюсь за вас, спаси вас, Господи…» Одетые в тряпки, нищие кланяются, снимают шапки, крестятся. И я не могу не поклониться и не снять шляпы. Не таинственный ли это русский Христос стоит тут в дверях Церкви Своей?..

Из темного алтаря, окруженный десятью священниками, выходит архиепископ с зажженными свечами в руках.

– Приимите свет от Вечного Света.

Быстро перебегает свет от свечи к свече, превращая собор в волнующееся море огней. Архиерей и духовенство сходят с амвона и, отступив несколько шагов, останавливаются. Не только о крестном ходе (он запрещен), но и о выходе в притвор нечего и думать. Диаконы с трудом сдерживают напор толпы.

– Слава Святей, Единосущней, Животворящей и Нераздельней Троице всегда, ныне и присно, и во веки веков.

Хор отвечает: «Аминь».

И через некоторое время – победная песнь: «Христос Воскресе!» Подхватывает весь собор. И снова, и снова поет… Здесь – вся сущность Православия. Чувствую, как радость, подобно волне, перекатывается по этому людскому морю… Я никогда еще не слышал, чтобы толпа могла так петь и с таким чувством. Это – не человеческие голоса, это – поющие души!

А потом началось христосование. Бесконечное целование архиепископа с народом. Это, быть может, высшая точка этой ночи. Не присутствую ли я при древнейших временах христианства первых веков, которые ученые стараются найти и понять? Так, должно быть, было тогда. И христианство это – здесь. «Прииди и виждь…»

Между тем на дворе – зрелище необычайное. Такое же людское море. Счастливцы стоят на подоконниках и у раскрытых окон, оттуда наблюдая службу. Через них передаются наружу зажженные свечи. Люди держат их и поют. Тут же, среди двора, сидят и лежат десятки нищих. И эти бедняки в лохмотьях тоже поют: «Христос Воскресе!» Нищий священник, в рваном и заплатанном подряснике, христосуется со всеми. Когда я ему подаю, – целует мне руку…

Слышу, как вокруг меня плачут от умиления, и сам чувствую себя умиленным… Который час сейчас? Мы как будто вне времени. Тут я познал, что Пасха Православия действительно вне времени, а в бесконечной радости, что это не воспоминание чего-то случившегося когда-то и что это не обещание будущего рая, а рай здесь – на земле, подлинная жизнь в Боге, вот в этой церкви, в эту дивную ночь Воскресения и жизни…

Поздно вечером автомобиль Интуриста увозит меня на вокзал к ночному поезду. Все дальше уходит свет города…

С глубокой благодарностью вспоминаю о Святой Православной Церкви в советской России.

Петр Гендрикс. Пасха в Москве

Конец 1930-х, Ленинград

Центр тяжести деятельности верующей молодежи стал переноситься на нелегальные формы. Это хорошо видно по изменению возрастного состава приходских советов. К концу 1930-х годов в них остались почти одни пенсионеры. Менялся и состав церковных хоров, прислуживавших в храмах, которые теперь также стали регистрироваться. Органы НКВД целенаправленно уничтожали легальный молодежный церковный актив, фабрикуя соответствующие дела. В качестве примера можно привести инсценированное весной 1934 года «дело Захарие-Елизаветинского братства», якобы контрреволюционной организации, смыкавшейся с троцкистами. <…> В феврале 1936 года в Ленинграде прошли аресты по делу контрреволюционного молодежного кружка в Патриаршей Церкви, который будто бы возглавлял протоиерей Иоанн Орнатский. В итоге 12 молодых людей, прислуживавших в храмах, были приговорены к 5–10 годам лишения свободы и т. д.

Михаил Шкаровский. РПЦ в ХХ веке. С. 136

Конец 1930-х, Ленинград

Критиковать действия митрополита Сергия (Московского) мы страшились. Не был ли он в течение первого года своего служения непоколебимо твердым, бесстрашным и мудрым стражем патриаршего престола, к которому с надеждой обращались все взоры? И если он затем пошел по иному пути, чем ожидали от него его пасомые, значит ли это, что сразу же надо было потерять к нему всякое доверие? Не он ли нес ответственность за духовную жизнь народа русского перед Богом и своею совестью?

Настроение митрополита Сергия было нам хорошо знакомо из писем к настоятелю нашего [Царскосельского] собора о. Николаю Смирнову (скончался в Гатчине от голода во время немецкой оккупации в 1942), его старому товарищу по Духовной академии. О. Николай не раз давал мне читать эти письма, и из них нетрудно было убедиться, что митрополит Сергий по собственной инициативе писать инкриминируемые ему декларации и декреты не был способен. Но тяжелой скорбью смертельно измученного человека и какой-то горькой иронией над самим собой дышала каждая строка его. <…>

Не надо забывать, что поколения широких народных масс, воспитанных в Православии, постепенно вымирают, часто, из боязни репрессий, не смея своим детям передать заветов русской старины. Дети их растут, как язычники, и лишь в тех, что сохранили еще остатки внутренней самостоятельности, Бог живет в виде очень смутного понятия о чем-то хорошем, связанном с ранним детством, с каким-то ушедшим невозвратно сном – «старой Россией». И вот они, не зная сущности Православия, каким-то внутренним инстинктом угадывая в нем «единое на потребу», цепляются за протянутую всем руку Церкви? Можно ли было вырвать у них эту последнею опору? Можно ли было от них, нуждающихся еще в «детской пище», ожидать «поклонения в духе и истине», оставив их совсем без храмов? <…>

Священники служили истово и бескорыстно, исчезла совсем практика урезывать службу, где было возможно и невозможно. Наоборот, всюду заметно было стремление вернуться к древней уставной службе, что хотя и очень затягивало богослужение, но лишь больше воодушевляло священников и привлекало множество молящихся. В Царскосельском соборе у «Знаменья» богослужение в последние годы мало чем отличалось от монастырского, пели на два лика, с канонархом. Были храмы, в которых ничего из положенного по уставу не выпускалось. Вычитывались все кафизмы, пелись с канонархом все стихиры, читался даже синаксарий, причем всенощная продолжалась иногда от 5.30 до 10.30 вчера. Усталости не замечалось. Священники наши научили нас понимать и любить несравненную глубину и красоту православного богослужения, богатство и образность славянского языка. Чтецы и певцы были, в большинстве своем, безвозмездными любителями, священники лично обучали их неторопливому, внятному, уставному чтению.

Но – планом советской власти «отрицательная Церковь» в России была заранее приговорена к смерти, и храмы закрывались один за другим. В Петербурге оставались до последних лет лишь знаменитый храм Николы Морского, св. кн. Владимира на Петроградской стороне и маленькая кладбищенская церковь на Большой Охте. В Царском Селе – лишь маленький бывший лицейский храм с древней новгородской чудотворной иконой Знамения Божией Матери. Богослужения в этих храмах совершались несколькими «великодушно» оставленными «помирать» старцами-священниками (свыше 70 лет) – ежедневно утром и вечером. В воскресные и праздничные дни эти храмы были так переполнены, что не могли вместить всех притекавших, так как во всей области не осталось, кажется, ни единого открытого храма. В эти дни причащались почти все поголовно.

В Пасхальную ночь 1941 года тысячные толпы народа стояли плечо к плечу вокруг храмов, с горящими свечами в руках, и единодушно пели пасхальные песнопения, не обращая внимания на беснование конной милиции, тщетно пытавшейся их разогнать…⁶⁴

Наталия Китер. Православная церковь в СССР в 1930-е годы. С. 44–61

Владимирская область, 1937

Священномученик Вениамин (Благонадеждин)

Родился 24 марта 1880 года в селе Опарино Александровского уезда Владимирской области в семье псаломщика Ильи Благонадеждина. Закончил Московскую духовную семинарию, в 1906 году был рукоположен во священника ко храму в селе Чеково Владимирского уезда Владимирской области.

В 1926 году был привлечен в качестве свидетеля по делу епископа Афанасия (Сахарова). В 1920 храм в Чекове был закрыт, однако о. Вениамин не оставлял надежды служить в нем, и ему при поддержке верующих в том же году удалось добиться разрешения на возобновление богослужения. Храм не закрывался до ареста священника – 8 сентября 1937.

Из показаний священника:

– Следствию известно, что вами из женщин был организован церковный хор. Вы подтверждаете это?

– Действительно, из женщин в селе Чеково организован хор.

– Расскажите, в церковном хоре участвует молодежь?

– В хоре принимает участие и молодежь. Всего участвуют 15–20 человек, исключительно из села Чеково.

Священник был расстрелян 1 октября 1937.

Московская область, 1937

Священномученики Павел Андреев и Александр Зверев

В конце сентября и начале октября 1937 года были арестованы благочинный Волоколамского, Шаховского и Лотошинского районов Московской области протоиерей Павел Андреев, священник храма Рождества Богородицы в селе Возмище протоиерей Александр Зверев, священник Димитрий Розанов, а также жившие в этом селе монахини, состоявшие певчими в церковном хоре.

Отец Павел Андреев в феврале 1929 был назначен настоятелем церкви Воскресения Словущего на Остоженке, 25 июля 1929 – ключарем Богоявленского кафедрального собора, что в Дорогомилове, и награжден митрой. Арестован 21 марта 1932 и приговорен к трем годам ссылки в Казахстан. Вернувшись в 1935, был назначен настоятелем Вознесенской церкви в Теряевой Слободе Волоколамского района, в 1937 – Рождества Богородицы церкви в селе Возмище там же. Арестован 7 октября 1937. Из допроса:

– Следствие располагает данными, что вы для сопровождения служб привлекали монашествующий состав за плату.

– Монашествующие пели до моего поступления в приход. Регулярной платы им не выплачивалось, за исключением некоторых больших праздников, в виде так называемых праздничных. В церковных службах участвовали монахини Евдокия, Раиса, Татьяна, Екатерина, Ксения, Надежда, кроме них – в пожилых летах Рафаила, Валентина и Татьяна.

– Назовите фамилии монашек.

– Фамилий я не знаю, все они живут в селе Возмище.

Расстрелян 16 ноября 1937 года.

Игумен Дамаскин (Орловский). Кн. 7. С. 137–141, 158–175

Источники

1. Акты Святейшего Патриарха Тихона и позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти. 1917–1943 / Сост. М. Е. Губонин. М., 1994.

2. Алексеев Василий. Невидимая Россия. Нью-Йорк, 1952.

3. Андреев Н. Е. То, что вспоминается. СПб., 2008.

4. Ансимов Георгий. Уроки отца, протоиерея Павла Ансимова, новомученика Российского. М., 2005.

5. Волков Олег. Погружение во тьму. М., 2000.

6. Гендрикс Петр. Впечатления от поездки в Москву // Акты Святейшего Патриарха Тихона и позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти. 1917–1943 / Сост. М. Е. Губонин. М., 1994.

7. Гендрикс Петр. Пасха в Москве // Последние новости (Париж). 1938. 24 июля

8. Голицын Сергей. Записки уцелевшего. М., 1990.

9. Голубцов Георгий, протоиерей. Поездка на Всероссийский Церковный Собор. Дневник (29 января – 18 апреля 1918) // Российская Церковь в годы революции. М., 1995.

10. Дамаскин (Орловский), игумен. Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви ХХ столетия. Т. 1–7. Тверь, 1992–2003.

11. Деятели русского искусства и М. Б. Храпченко. 1939–1948 / Сост. В. В. Перхин. М., 2007.

12. Дурылин Сергей. Из «Олонецких записок» // Наше наследие. 2011. № 100.

13. Дягилев Василий. Из моей долгой жизни // Невский архив. Вып. 6 / Авт.-сост. В. В. Антонов, А. В. Кобак. СПб., 2003.

14. Евсеев С. В. Фрагменты записных книжек. 1922–1932 / Публ. О. А. Бобрик // ИМТИ. 2015. № 12: http://sias.ru/publications/magazines/musik/

15. Карпов Иван. По волнам житейского моря. История моей жизни / Сост. В. И. Щипин. М., 2014.

16. Китер Наталия. Православная церковь в СССР в 1930-е годы // Церковно-исторический вестник. 1998. № 1.

17. Клементьев Василий. В большевицкой Москве (1918–1920). М., 1998.

18. Краснов-Левитин Анатолий. Лихие годы: 1925–1941. Париж, 1977.

19. Лихачев Дмитрий. Беседы прежних лет // Наше наследие. 1993. № 26.

20. Лосский Борис. Наша семья в пору лихолетия 1914–1922 годов // Минувшее. Т. 12 / Ред.-сост. В. Е. Аллой. М.; СПб., 1993.

21. Маросейка. Жизнеописание о. Сергия Мечева. Письма. Проповеди. Воспоминания. М., 2001.

22. Марцинковский Владимир. Записки верующего. Прага, 1929. Цит. по репринту: Новосибирск, 1994.

23. Михаил Нестеров. Из писем. Л., 1988

24. Музыка вместо сумбура: композиторы и музыканты в Стране Советов. 1917–1991 / Сост. Л. В. Максименков. М., 2013.

25. Окунев Никита. Дневник москвича. Париж, 1990.

26. Письма Патриарха Алексия своему духовнику. М., 2000

27. Православная Москва в 1917–1921 годах / Авторы-сост. А. Н. Казакевич, В. В. Марковчин, Т. С. Тугова, А. М. Шарипов. М., 2004. Глава «Богослужение» (А. Н. Казакевич).

28. Пришвин Михаил. Дневники. 1930–1931. СПб., 2006.

29. «Революция и церковь». Журнал Народного комиссариата юстиции. Редактор П. А. Красиков. М., 1919.

30. Русская семья. Dans la tourmente déchaînée… Письма О. А. Толстой-Воейковой 1927–1939. СПб., 2009.

31. Самарины. Мансуровы. Воспоминания родных. М., 2001.

32. Священномученик Павлин (Крошечкин), архиепископ Могилевский. М., 2007.

33. Семенов-Тяншанский Вениамин. То, что прошло. В 2 т. Т. 2. М., 2009.

34. [Сергий (Савельев), архимандрит]. Далекий путь. История одной христианской общины. М., 1998.

35. Современники о Патриархе Тихоне / Сост. М. Е. Губонин. В 2 т. Т. 1. М., 2007.

36. Соколов В. Г. Жизнь в хоровом искусстве. М., 2011.

37. Степун Федор. Бывшее и несбывшееся. Лондон, 1990.

38. Тревогин Георгий, священник. Батюшкина любовь // Свет негаснущих звезд. О новомучениках российских / Сост. А. И. Яковлев. М., 2009.

39. Трифон (Туркестанов), митрополит. Из моих воспоминаний. Рукопись из частного собрания.

40. Угримов Александр. Из Москвы в Москву через Париж и Воркуту. М., 2004.

41. Феодосий (Алмазов), архимандрит. Мои воспоминания (Записки Соловецкого узника) / Подготовка текста и публ. М. И. Одинцова, коммент. И. В. Соловьева. М., 1997.

42. Филиппов Борис. Всплывшее в памяти. Лондон, 1990.

43. Фиолетова Н. Ю. История одной жизни // Минувшее / Ред-сост. В. Е. Аллой. Вып. 9. М., 1992.

44. Фудель Сергей. У стен Церкви. М., 2001.

45. Чельцов Михаил, протоиерей. Когда отменили расстрел… // Минувшее / Ред.-сост. В. Е. Аллой. Вып. 24. СПб., 1998.

46. Чернышева-Самарина Е. А. Александр Дмитриевич Самарин // Самарины. Мансуровы. Воспоминания родных. М., 2001.

47. Четверухин Серафим. Толмачи. Воспоминания об отце / Доп. и ред. Сергея Четверухина. М., 1993.

48. Шапорина Людмила. Дневник. В 2 т. Т. 1. М., 2011.

49. Шкаровский М. В. Город на все времена. СПб., 2010.

50. Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь в ХХ веке. М., 2010.

51. Штейнберг М. О. Из Записных книжек / Публ. О. Л. Данскер // Из фондов Кабинета рукописей РИИИ. Вып. 1. СПб., 1998.