Г. И. Беневич

Богословие II-III веков. Полемика с гностицизмом

Св. Ириней Лионский (Г. И. Беневич)

Св. Ириней, епископ Лионский, занимает в истории христианской мысли исключительное даже для своего времени место. Едва ли не на всем, что связано с его именем и наследием, лежит печать новизны. Богословие св. Иринея, хотя оно было развито в первую очередь в контексте полемики с главной ересью его времени – гностицизмом, по своему влиянию далеко выходит за пределы II в., когда жил св. Ириней. Достаточно сказать, что в VII в. прп. Максим Исповедник активно обращался ко многим идеям, восходящим к св. Иринею, иногда прямо называя его. Впрочем, тот факт, что два главных сочинения Лионского епископа до нас дошли не в оригинале, погречески, а одно (Adversus baereses, «Против ересей») – на латыни, другое же («Доказательство апостольской проповеди», далее – «Доказательство») – по-армянски, говорит о том, что судьба его сочинений в грекоязычной святоотеческой традиции складывалась не столь уж благополучно. Прежде чем обратиться к основным аспектам наследия св. Иринея, приведем краткую его биографию.

Наиболее вероятная дата рождения Иринея: 130–140 гг.34, место его рождения, как и этническая принадлежность, точно неизвестны, хотя традиционно считается, что он родом из Малой Азии. Родным языком для св. Иринея был греческий. Грекоязычным, вероятно, было большинство христиан Лиона (Лугдуна), города в Галлии, где впоследствии он был епископом. В своих сочинениях св. Ириней выказывает знание риторики и диалектики, сочинений Платона, Гомера, Гесиода и Пиндара. Вероятно, ему были известны и сочинения стоиков и средних платоников его времени.

Духовное формирование св. Иринея происходило в Церкви Смирны. Он вспоминает, что молодым человеком слушал св. Поликарпа Смирнского († 155/6 г.), который, в свою очередь, знал апостолов, в частности, Иоанна Богослова. Преемственность мужам апостольским, к каковым относится св. Поликарп, укорененность в апостольской традиции – одна из характерных черт богословия св. Иринея. Еще достаточно молодым человеком Ириней отправился из Малой Азии на Запад и через Рим прибыл в Лион, где к тому времени уже сформировалась христианская община, главным образом, грекоязьгчная. Ириней стал вскоре пресвитером в этой общине. Во время гонений 177 г. он был отправлен лионскими исповедниками с письмом к римскому епископу Елевферию (f 189 г.), который, к слову сказать, тоже был греческого происхождения. Письмо содержало обращение лионских исповедников, служившее примирению церквей в их разногласиях из-за монтанистов. В нем же было высказано и высокое мнение о самом Иринее35, который, видимо, был сохранен Церковью Лиона в те гонения, и, когда принял мученическую кончину Лионский девяностолетний епископ Пофин, Ириней стал во главе Церкви этого оплота христианства в Галлии36. Пришлось св. Иринею участвовать в качестве примирителя и в споре, возникшем при папе Викторе, между римской и малоазийскими Церквями относительно дня празднования Пасхи и длительности поста перед Пасхой. Св. Ириней, хотя и был согласен скорее с римским обычаем, как известно, отстаивал мнение, что разница в обычаях допустима, если она не угрожает единству веры37. Церковное предание подчеркивает, что, как бы являя смысл своего имени, св. Ириней был исполнен духовного мира и способствовал сохранению его в Церкви. Мученическую кончину св. Ириней принял, как считается, во время гонений Септимия Севера (ок. 202–203 гг.), хотя известия об этом в современной науке не считаются надежными.

Обратимся теперь к богословскому наследию св. Иринея. Он может по праву считаться первым из отцов Церкви, у которого мы находим более или менее полное разработанное учение по всем основным богословским вопросам. На целостные гностические системы, к тому же весьма разнообразные, авторы, старавшиеся стоять на почве церковного предания – и в этом ряду первым является св. Ириней, – ответили своим развернутым изложением христианского учения. «Против ересей» св. Иринея – первый из дошедших до нас систематических ересиологических и антиеретических трактатов38, хотя содержание его вовсе не сводится к полемике против ересей.

Опишем кратко основные положения св. Иринея в его полемике с гностиками и некоторые черты его собственного богословия.

Вопреки гностическому разделению на Бога благого, трансцендентного миру и низшего демиурга, сотворившего материальный мир, св. Ириней настаивает на тождестве и единственности «философского», абсолютно трансцендентного творению Бога39 и Бога как Творца (Против ересей 2.1.1). Многообразие материального творения, множество видов тварей служит для него доказательством преизбыточной благости и мощи Бога; никакой завистливый и слабый демиург, каким его изображают гностики, не может быть творцом такого мира (Гам же).

Св. Ириней энергично отрицал множественность внутри самой Божественной реальности, т. е. учение об эонах. По его мнению, гностические зоны происходят от платоновского мира идеи. Подобные «идеи», однако, как считали и средние платоники, не могут существовать нигде, кроме как в мысли Бога40, т. е. не могут быть «частями» Божественной плеромы в качестве, как сказали бы более поздние богословы, отдельных «ипостасей». То, что гностики называют зонами, на самом деле – силы Божии. Бог же един и неделим.

Считать, что ангелы сотворили мир независимо от Бога (как полагали некоторые из гностиков), значит подразумевать, что они могущественнее Бога (могут сделать нечто, что неспособен сделать Он). На самом деле гностики утверждали, что непосредственное соприкосновение трансцендентного Бога с материальным творением в акте творения «запятнает» Его, т. е. нарушит Его трансцендентность и благость (т. к. в творении есть смерть, тление и несовершенство), и именно поэтому они вводили опосредующие звенья в виде демиурга или ангелов, однако св. Ириней, отстаивая благость Бога и Его абсолютное бесстрастие, в то же время настаивал на том, что именно этот трансцендентный Бог является Творцом, сотворившим мир Своей силой и мудростью (Против ересей 4.38.3; ср.: Платон. Тимей 29d-30а). Это ставило перед св. Иринеем проблему теодицеи, к которой мы обратимся ниже.

Если мир сотворен против Божией воли или не по Божией воле, Бог ограничен в Своей воле и веденин. Главное отличие св. Иринея от гностиков в понимании творения состоит в том, что он настаивает на радикальной трансцендентности Бога (тварь ни в каком смысле не может быть причастна сущности Бога), и в то же время на том, что Он как Творец творит мир Своей волей. Мир существует потому, что он сотворен по воле Божией из ничего (Против ересей 2.10.2). Как говорит св. Ириней: «Его воля есть субстанция всего» лГам же 2.30.9).

Как замечает Осборн, автор недавно вышедшей монографии об Иринее Лионском41, св. Ириней и св. Феофил Антиохийский (см.: К Автолику 2.4,13) первыми из христианских богословов развивают учение о творении «из ничего». При этом между этими богословами есть отличие: св. Феофил считает, что первой фазой того, что называется creatio ex nihilo, является творение бесформенной материи лГам же 2.10), для св. Иринея же, как впоследствии для св. Василия Великого в его «Шестодневе», творение материи не выделяется в отдельный акт – это два аспекта одного действия Божия, в котором творение сразу создается оформленным и материальным.

Что касается происхождения греха, то его источником никак не может быть Бог, но исключительно непослушание разумных тварей – во-первых, ангелов, а затем людей. Бог сотворил человека и ангелов свободными от необходимости подчиняться Ему. люди должны были утвердиться в свободно избранной любви и послушании Богу, поэтому и была возможность непослушания. Адам и его жена полумили все необходимое для жизни от Бога, но, павший первым, сатана соблазнил их, которые были детьми по неведению зла (Против ересей 4.38). Он предложил им совершить нечто по своей воле, а именно стать богами. Согласно св. Иринею (и в этом моменте он один из первых в святоотеческой литературе), уподобление человека Богу, т. е. обожение, было в изначальном плане Божием, но человек должен был получить этот дар от Бога, а не захватить сам. Однако первая чета не дождалась дара Божия. Здесь имеется интересная параллель с учением валентиниан о Софии, которая в нетерпении захотела познать высший эон – Глубину, прежде чем знание о нем было ей дано Умом; у св. Иринея нечто подобное говорится применительно к библейской истории падения. Итак, зло заключается в непослушании разумных тварей, оно повлекло за собой появление смерти п тления, которые, вопреки тому, чему умили гностики, не являются сами по себе злом. Более того, они даны человеку Богом для научения и прекращения греха, иначе человек грешил бы вечно. Смерть – это конец греха (Против ересей 2.28.5). Таким образом, смерть была создана ради свершения замысла Божия, чтобы люди поняли, что уподобление Богу должно совершиться в подобающее время и быть даром Божиим, а не захвачено людьми, словно они имеют на это право Там же 4.38.4).

Полемизируя против умения гностиков о спасении только духовной части человеческого состава, св. Ириней настаивает на том, что спасен должен быть весь человек. Человек – это не только тело, душа или дух, но все это в целом (Там же 5.6.1). Дух Божий облечет всего человека и преобразит его так, что и тело, не перестав быть гелом, будет блистать славой Божией (Там же 5.9.4 и 10.2). Так св. Ириней отвечает на ссылку гностиков на 1Кор. 15, 50, где говорится, что только дух наследует Царствие Божие, а не плоть. Он ясно показывает, что ап. Павел имеет в виду под «плотью» здесь, во-первых, греховность души, а во-вторых, состояние смертности и тления тела, возникшем в результате грехопадения.

Св. Ириней – первый отец Церкви, который опирается практически на весь корпус Священного Писания Ветхого и Нового Заветов, какими мы их знаем, хотя полной кодификации Нового Завета в его время еще не было (Там же 4.9.1). Вопреки гностикам, утверждавшим о существовании учения, сохраняемого в тайне от обычных людей, св. Ириней говорит, что есть лишь одно учение, проповедуемое открыто по всему миру, которое было передано Христом апостолам, а от них – Церкви. Св. Писание следует толковать только в рамках этого учения лГам же 4.38.8, 5.20.2). Продолжая традицию типологичекого толкования Ветхого Завета св. Иустина Философа, св. Ириней отвергает методы, воспринятые гностиками из школ аллегорического толкования Гомера. Все события и образы Ветхого Завета должны толковаться как «типы» и «сени» Нового, г. е. как образы спасительного пришествия Христа. Так, про тив Маркиона св. Ириней утверждает единство Ветхого и Нового Заветов во Христе.

Таким образом, как отмечает Осборн42, св. Ириней отстаивает против гностиков единство Бога, единство человека (как духовнодушевно-телесного) и единство истории спасения, а также единство Писания и Церкви. Единый Бог посредством Своего Духа единит Церковь, ибо где Церковь, там и Дух Божий, а где Дух Божий, там Церковь и благодать (Против ересей 3.24.1). Только единый Дух может сообщать истину и святость Церкви, единой в своей кафоличности, утвердить по всему миру и единое предание. Вопреки делению гностнками всех людей на три группы (духовных, душевных и плотских), св. Ириней отстаивает единство человеческого рода. Все люди созданы по образу и подобию Бога и наделены разумом и свободной волей. Никто из людей не единосущен Богу, не может знать Его сущности, но все могут быть причастны Ему43.

В сфере триадологии св. Ириней утверждает веру в Отца, Сына и Святого Духа (Против ересей 1.10.1, 5.20.1; Доказательство 3). Как Отец, так и Сын именуется им Богом и Господом (Доказательство 47). Св. Дух тоже божественен (Против ересей 5.12.2). Им говорили пророки (Доказательство 6), Он печать Отца и Сына, которой знаменуется и запечатлевается верный (Против ересей-3.17.3). Св. Троица питает верных, чтобы они возрастали в своем совершенстве (Там же 4.38). В самой Святой Троице Отец-Ум является источником Слова-Сына (Там же 2.28.4–6). Отец и Сын пребывают Друг в Друге, согласно Прологу Евангелия от Иоанна, Они совершенным образом знают Друг Друга. Святой Дух именуется св. Иринием «Премудростью» («Софией»). Вероятно, здесь сказалось не только наследие апологетов, в первую очередь, св. Иуттина, восходящее к Филону, но и необходимость полемики с гностиками, у которых, в частности у валентиниан, София – низший эон божественной плеромы. Отец и Дух (София) извечно пребывают друг в друге (Там же 2.25.3, 2.30.9, 3.18.1,4.13.4, 4.20.13). Св. Ириней постоянно подтверждает предвечное бытие и единство Отца, Сына (Слова) и Духа (Софии) (Доказательство 11, 30, 43), Они едины и в Своем действии в творении, и в спасении (Против ересей 5.18.2). Вместе с тем св. Ириней говорит о постепенности в познании в отношении Отца, Сына и Св. Духа (Против ересей 4.20.5, 6; 5.36.2 и Доказательство 7). Чаще всего у св. Иринея встречается концепция восхождения силою Духа к познанию Сына, а через Сына к познанию Отца, Который в совершенном боговидении дарует нетление (Там же 4.20.5, 5.36.2). Некоторые исследователи толкуют это в том смысле, что совершенное боговидение св. Ириней, полемизируя с харизматами-гностиками и, возможно, монтанистами, относил лишь к жизни будущего века, отрицая возможность его в этой жизни. Применительно к Сыну и Духу св. Ириней неоднократно (Там же 4, 5) использует свою знаменнтую метафору двух рук Отца, с помощью которых Он сотворил человека и которые никогда не покидают Его (Там же 5.1.3)44. Тем самым подчеркивается прямое и непосредственное участие Троицы в творении и спасении (Там же 4.20.1). Эта метафора, возможно, подразумевает определенный субординационизм, хотя в целом св. Ириней больше других авторов II в. подчеркивает единство Святой Троицы, как и троичность, и в этом смысле предваряет богословие Никейского периода. Из богословов IV в., по мнению ряда исследователей, триадологшо, да и многие другие аспекты учения св. Иринея, включая его учение о рекапитуляции (см. ниже), унаследовал Маркелл Анкирский, оказавшийся, однако, «отставшим» от богословских требований своего времени, которым ответили во всей полноте Каппадокийцы45.

Одним из самых известных учений св. Ирннея, в отличие от его триадологии вошедшим практически без изменений в церковное предание, стало умение о рекапитуляции (лат. recapitulatio, греч. άνακεφαΛαίωσις). Учение это, впрочем, в свернутом виде встречается уже у ап. Павла (см.: Еф 1.10; Рим. 5 и 1Кор. 15 и в Ин. 12 и 17). К св. Иринею оно пришло от св. Иустина Философа и было им всесторонне развито. В самом общем виде понятие άνακεφαΛαίωσις может быть понято как означающее сведение воедино, а именно, начала Божия Домостроительства, бывшего в творении мира и Адама, и Его завершения, происшедшего и имеющего произойти во Христе. Это понятие в контексте учения св. Иринея означает и восстановление во Христе Адама в первозданной красоте, но и более того – возведение человеческой природы в богоподобное совершенство. Кроме этого, άνακεφαΛαίωσις в буквальном смысле слова означает «возглавление», а именно то, что Сын Божий, Христос, явил Себя главою Церкви, возглавив все человечество, всю тварную природу не только как Бог и Творец, но, так сказать, «изнутри», совершив в Себе Самом ее спасение. Именно этот смысл άνακεφαΛαίωσιςл всячески обыгрывает прп. Максим Исповедник в своей знаменитой 7-й трудности, толкуя сложное место св. Григория Богослова46. Метафизический смысл άνακεφαΛαίωσιςл у св. Иринея тесно связан с Домостроительством спасения и раскрывается во всех основных моментах земной жизни Христа, Который в Себе исправляет и приводит к совершенству нашу природу (Против ересей 3.166). В качестве истинного Бога и истинного человека Он – достигнутая цель и завершение всего (Там же 4.6.7, 1.10.3). Люди всех времен и народов собраны под Его началом (Гам же 3.16.6). Дело нашего искупления и приведения к Отцу могло совершить только Божественное Слово, ставшее человеком и искупившее все в акте послушания Богу, Которое покрыло древнее непослушание Адама (Там же 5.16.3, 3.16.9). При этом св. Ириней объединяет «моральный» аспект искупления, связанный с восстановлением человека в послушании Богу и Творцу, с аспектом «физические, связанным с воскресением – победой над смертью и тлением, причастие которому в этой жизни начинается с причастия Телу Христову. Впрочем, άνακεφαΛαίωσις касается вообще всех людей, даже и не верующих во Христа, т. к. одной из его сторон является всеобщее Воскресение, ибо Новый Адам дарует его всему человеческому роду (Гам же 3.187). Моральное восстановление человеческого рода было совершено не только Христом, Новым Адамом, но и Девой Марией, Новой Евой, исправившей непослушание ветхой Евы (Там же 3.22.4, 5.19.1). Христос проживает в Своей жизни все основные «возрасты» человека, чтобы спасти нас в каждом из них. Соединение во Христе начала и конца, точнее – исправление «неудачного» начала подчеркивается полемикой о спасении Адама св. Иринея с Татианом, учеником св. Иустина, отклонившимся от православия. В отличие от Татиана, св. Ириней учит, что Адам спасен (Гам же 3.23). Понятно, что учение о рекапитуляции совершенно исключало разделение, которое вводили валентиниане, между Иисусом и Христом, Словом и Спасителем, с одной стороны, и Словом и Единородным – с другой. Сын Божий Един (Гам же 1.10.1), именно Он воспринял человека, т. е. всю полноту нашей природы – дух, душу и тело, принял Крест и воскрес. В духе раннего иудеохристианства св. Ириней провозглашает святость и Божественную силу Имени Христа (Там же 1.27.4). Во Христе начало, середина и конец всей человеческой истории и истории спасения сведены воедино (Гам же 3.24.1), и не только человек, но и все творение в Нем получает свое исполнение, завершение и цель. Все события Ветхого Завета во Христе получают свой истинный смысл. Христос дал нам таинства, именно Евхаристия является мерилом истинности нашего учения, а учение должно быть в согласии с Евхаристией (Гам же 4.18.5).

Учение о рекапитуляции у св. Иринея тесно связано с его учением о человеке, созданном по образу и подобию Божию. Валентиниане считали, что богоподобие характерно только для высшей касты людей – пневматиков, остальные же несут образ Божий, но не могут уподобиться Ему. Для св. Иринея образом Божиим в собственном смысле является Сын Божий, поскольку Он являет Отца; Он приходит в последние времена для того, чтобы показать, что созданный по Его образу человек подобен Ему (Доказательство 22). Только новое человечество во Христе имеет истинное богоподобие. Уподобление Богу совершается Святым Духом, Который отличается от дыхания Божия, сообщенного первому Адаму. Динамика творения человека и его спасения вписана у св. Иринея в его учение о сотворении человека по образу Христа:

Слово Божие сделалось человеком, уподобляя Себя человеку и человека Себе Самому, дабы чрез подобие с Сыном человек стал драгоценен для Отца. Ибо, хотя в прежние времена было сказано, что человек создан по образу Божию, но это не было показано (самым делом), ибо еще было невидимо Слово, по образу Которого создан человек. Поэтому он и легко утратил подобие. Когда же Слово Божие сделалось плотью, Оно подтвердило то и другое, ибо и истинно показало образ, Само сделавшись тем, что было Его образом, и прочно восстановило подобие, делая человека чрез видимое Слово соподобным невидимому Отцу47.

Именно во Христе человеческая природа стала поистине духовной, т. е. получила неотъемлемое приобщение к Богу в Духе Святом. Динамика перехода от Адама душевного к Адаму духовному описывается св. Иринеем так:

Прежняя жизнь изгнана потому, что была дана не чрез Дух, а чрез дыхание.<…>Дыхание временно; Дух же вечен. Дыхание, несколько увеличиваясь и пребывая некоторое время, потом уходит, оставляя то, в чем прежде было, бездыханным. Дух же, окружая человека внутри и вне, всегда пребывает и никогда не оставляет его.<…>Надлежало человеку прежде быть созданным и созданному получить душу, потом же принять общение Духа. Посему и первый Адам стал от Господа «живою душою, второй Адам [есть] Дух животворящий» (1Кор. 15, 45). Итак, как сотворенный живою душою, обратившись к худшему, потерял жизнь; так тот же самый, возвращаясь к лучшему и получая животворящего Духа, найдет жизнь48.

Таким образом, св. Ириней противопоставляет временную жизнь, которая могла стать у Адама вечной, если бы он не нарушил заповедь Божию, и вечную жизнь, которая подается во Христе.

Как отмечает Осборн49, именно св. Ириней более других ранних отцов Церкви потрудился, чтобы сделать причастие или приобщение человека Богу категорией богословской мысли. Учение о причастии тесно связано у него с динамикой перехода от душевного человека к духовному, совершенного во Христе. Первый человек был причастен жизни, дыхание Божие делало его способным не только жить, но и получить в дальнейшем дар вечной жизни, т. е. приобщиться Богу непреложно (за эту возможность в антропологии св. Ириния, судя по всему, ответственен дух человеческий). Но этого не произошло, душевный человек стал плотским и умирал как всякая плоть. Только во Христе человек приобщается Богу, а значит, вечной жизни, неотъемлемо. Общение с Богом, причастие Богу означает причастие Божественной славе, которое и доставляет человеку нетление и бессмертие (Там же 3.19.1, 4.14.1), боговидение – это обретение бессмертия (Там же 4.38.2–3). При этом св. Ириней не перестает подчеркивать, что дар любви много драгоценнее знания и превосходит все другие духовные дары (Там же 1.26, 4.38.8), так что гностики, стремившиеся к знанию и не стяжавшие истинной любви к Богу и ближним, не имели и истинного знания.

В сущности, св. Ириней заложил едва ли не все основные ставшие впоследствии классическими положения православного учения, хотя учение о таинственной, «мистагогической» составляющей христианской жизни, возможности богопознания, как и целый ряд других моментов учения св. Иринея, обусловленных полемикой с гностиками (например, отсутствие у него аллегорического толкования Писания, развитого впоследствии александрийцами), потребовам дальнейшего уточнения и восполнения. Совершенно отказалась Церковь впоследствии лишь от милленаризма50 св. Иринея, который он разделял вместе со многими ранними отцами, в частности Папием Иерапольским.

Cв. Ириней Лионский. Против ересей (фрагменты)51

1. Надлежит начать с самой первой и важнейшей главы, с Бога Творца, Который сотворил небо и землю и все, что в них, и Которого они богохульно называют плодом недостатка, и показать, что нет ничего ни выше, ни ниже Его: что Он, не принужденный кем-либо, но по Своей воле и свободно сотворил все, так как Он един есть Бог, един Господь, един Творец, един Отец и един содержит все и всему дает бытие.

2. Ибо как может выше Его быть другая полнота, начало или сила или другой бог, когда необходимо, чтобы Бог, Полнота всего, содержал все в Своей неизмеримости и никем не был содержим? Но если есть нечто вне Его, то Он уже не Полнота всего, и не все содержит. Ибо Полноте, или возвышенному над всем Богу, недостает того, что, как они говорят, вне Его. Но что имеет недостаток, и от чего отнято что-либо, то не есть Полнота всего. Он также будет иметь начало, средину и конец в отношении к находящимся вне Его. Но если Он имеет конец во отношении к тому, что ниже, то имеет и начало в отношении к тому, что выше. Равным образом необходимо Он должен испытывать то же самое с прочих сторон и содержаться, ограничиваться и замыкаться теми [существами], которые находятся вне Его, ибо предел снизу необходимо ограничивает и окружает того, кто оканчивается на нем. Таким образом, по их мнению, Отец всего – Которого они называют Предсуществующим и Первоначалом – с их Полнотою [Плиромою] и благой Бог Маркиона будет во что-то вделан, включен и окружен другою силою, которая должна необходимо быть больше Его, потому что то, что содержит, больше того, что содержится; большее же сильнее и наиболее могущественно, а то, что есть больше, сильнее и могущественнее, то будет Бог.<…>

1. Итак, весьма неразумно, обходя истинного и всеми засвидетельствованного Бога, искать выше Его другого, который не существует и никогда не был никем возвещаем. Ибо, что о нем ничего ясно не было сказано, они и сами свидетельствуют, потому что, превратно приспособляя к вымышленному ими существу притчи, которые сами еще требуют изъяснения, они очевидно производят ныне на свет другого [Бога], прежде никогда не существовавшего. Желая объяснить обоюдные места Писания – обоюдные конечно не в отношении к другому Богу, но в отношении к распоряжениям [истинного] Бога – они сделали другого Бога, свивая, как я сказал, веревки из песка и к меньшему вопросу приплетая больший вопрос. Ибо один вопрос не может получить решение посредством другого, который сам еще требует решения; и у людей, имеющих смысл, обоюдность не будет объясняема посредством другой обоюдности, или загадка – посредством другой труднейшей загадки, напротив, такого рода вещи получают свое разъяснение из того, что ясно и согласно между собою.

2. Но сии [еретики], стараясь объяснить места Писания и притчи, поднимают другой, больший и вместе нечестивый вопрос, – выше Бога Творца мира есть ли еще другой Бог, – и не разрешают вопроса, – ибо откуда же? – но с малым вопросом соединяют великий вопрос, и таким образом завязывают неразрешимый узел. И давая знать, что они также знают что Господь в тридцатилетием возрасте приходил к крещению истины, но не разумнее сего, нечестиво унижают Самого Бога Творца, пославшего Его для спасения людей; и чтобы казаться, что они могут объяснить, откуда существо материи, – не веруя, что Бог все сотворенное призвал, как хотел, в бытие из ничего и пользовался для сего Своею волею и могуществом, – составили свои нелепые речи и показали только свое неверие истине, ибо, не веруя в существующее, впали [в веру] в то, что не существует.<…>

4. Приписать существо сотворенного силе и воле Того, Кто есть Бог всего, – это достойно веры и удобоприемлемо, согласно с разумом и вполне одобрительно, ибо «невозможное человекам возможно Богу» (Лк. 18, 27). Между тем как люди могут делать что-либо не из ничего, но из подлежащей материи, Бог особенно превосходит людей тем, что Он Сам призвал в бытие материю Своего создания, которая прежде не существовала. Говорить же, что материя произведена Помышлением блуждающего зона, и что этот эон отделился от своего Помышления, и что потом его страсть и чувство опять отдельно от него самого стало материею, – это невероятно, нелепо, невозможно и несостоятельно.<…>

3. Отец всего весьма далек от чувств и страстей, бывающих у людей; Он прост, несложен, равночленен, всегда Себе равен и подобен, весь будучи разумение, вес дух, весь мысль, весь чувство, весь разум, весь слух, весь глаз, весь свет и весь источник всякого блага, как свойственно богобоязненным и благочестивым людям говорить о Боге.

4. Но Он выше всего этого и потому неизречен. Он может справедливо быть назван всеобъемлющим Умом, но не подобен человеческому разуму, и весьма справедливо может быть назван светом, но светом, нимало не похожим на наш свет. Таким же образом и во всем остальном Отец всего ни в чем не сходен с малостью человеческою, и хотя Он по любви называется такими именами, но чувствуется, что Он по величию выше этих выражений. И если таким образом уже у людей ум сам не производится и, производя остальное, не отделяется от живого человека, а только обнаруживаются его же возбуждение и состояние, – тем более ум Бога, Который есть весь Ум, не может отделяться от Него Самого, ни производиться от иного как нечто иное.<…>

9. Ибо какой разумный и сколько-нибудь постигающий истину допустит их учение, будто кроме Создателя Бога есть другой Отец, и будто иное – Единородный, и иное – Слово Божие, которое, по их словам, произведено несовершенным, и иное Христос, Который, как они говорят, произведен вместе со Святым Духом позже прочих эонов, и иное – Спаситель, Который, по их словам, произведен не Отцом всего, но составлен и сложен созданными в несовершенстве зонами, и по необходимости был порожден вследствие этого несовершенства, так что если бы зоны не находились в неведении и в уничижении, то не были бы произведены ни Христос, ни Святой Дух, ни Предел, ни Спаситель, ни Ангелы, ни их Матерь, ни Ее семя, ни остальное мироздание, но вселенная была бы пустынею и лишена столь великих благ? Поэтому они нечестивы не только по отношению к Творцу, называя Его плодом несовершенства, но и по отношению к Христу и Святому Духу, Которые, по их учению, порождены по причине этого несовершенства, и Спаситель произведен также вследствие [бытия] несовершенства. И кто допустит их прочую болтовню, которую они стараются хитро приспособить к евангельским притчам и таким образом вводят в величайшее нечестие себя самих и тех, которые верят им?<…>

1. Поэтому лучше и полезнее оставаться простыми и малознающими и приближаться к Богу посредством любви, нежели, считая себя много знающими и очень опытными, оказываться хулителями своего Бога, сочиняя себе другого Бога Отца. И потому-то Павел восклицает: «Знание надмевает, а любовь назидает» (1Кор. 8, 1); не то, чтобы он порицал истинное знание о Боге, – ибо иначе он первого обвинил бы самого себя, – но он знал, что некоторые, надмеваясь под предлогом знания, оставляют любовь Божию и, считая себя совершенными, вводят несовершенного Творца; и потому, отсекая их тщеславие таким знанием, говорит: «Знание надмевает, а любовь назидает». Но самое большое надмение состоит в том, когда кто считает себя лучше и совершеннее Того, Кто создал его, даровал ему дыхание жизни и это самое призвал в бытие. Итак, гораздо лучше, как я сказал, если кто-либо ничего не зная, не постигая ни одной причины, почему какая-либо из сотворенных вещей создана, верует в Бога и пребывает в любви к Нему, чем, надмеваясь таким знанием, отпадать от любви, которая животворит человека; [лучше] если он не гонится ни за каким другим знанием, кроме знания Иисуса Христа Сына Божия, распятого за нас, чем чрез хитрые вопросы и тонкие речи впадать в нечестие.<…>

1. Что души не только продолжают существовать, не переходя из тела в тело, но и сохраняют тот же характер тела, какой они имели в соединении с ним, и помнят дела, которые делали здесь и которые теперь уже перестали делать, – это весьма полно Господь изъяснил в рассказе о богатом и Лазаре, покоившемся в недре Авраама. Здесь он говорит, что богатый знал Лазаря после смерти, а также Авраама, и каждый из них находится в своем месте, и богатый просит, чтобы к нему послан был, наконец, Лазарь, которому он не давал даже крупиц от своего стола. [Он говорит] также об ответе Авраама, который знал не только свое собственное состояние, но и состояние богатого, и повелел тем, которые не желают попасть в место мучения, слушать Моисея и пророков и принять проповедь Того, Кто имел воскреснуть из мертвых. Чрез это весьма ясно показано, что души продолжают существовать и не переходят из тела в тело, что они сохраняют образ человека, так что могут быть узнаваемы, и помнят о том, что здесь [в этом мире], что Авраам имел дар пророческий, и что каждый класс душ получает достойное жилище еще прежде суда.<…>

4. Но как душевное тело не есть сама душа, но бывает причастно душе, пока это угодно Богу, так и самая душа не есть жизнь, но участвует в жизни, дарованной ей Богом. Поэтому и пророческое слово о первозданном говорит: «он стал душою живою» (Быт. 2, 7), научая нас, что душа, чрез причастие жизни, стала живою, так что особо разумеется душа и особо жизнь, которую она имеет. Когда таким образом Бог дарует жизнь и ее непрерывное продолжение, то возможно, что и души, прежде не существовавшие, будут продолжать свое бытие, когда Бог захочет, чтобы они существовали и продолжались. Ибо во всем должна господствовать и управлять воля Божия, а все прочее должно уступать Ему, подчиняться и быть в служении Ему. Доселе довольно сказано о происхождении и пребывании душ.<…>

1. Итак, по величию Божию нельзя познать Его, ибо невозможно измерить Отца, а по любви Его, ибо она ведет нас чрез Слово Его к Богу – мы, когда Ему повинуемся, всегда познаем, что есть столь великий Бог, и Он Сам по Себе устроил, избрал и украсил и содержит все, а во всем и нас и этот наш мир. И мы созданы Им вместе со всем, что Им содержится. О Нем именно говорит Писание: «И Бог создал человека, взяв персть от земли, и вдунул в лице его дыхание жизни» (Быт. 2, 7). Итак, не ангелы создали нас или образовали, и ангелы не могли создать образ Божий, никто другой, кроме Слова Господа, ни какая-либо сила, далеко отстоящая от Отца всего. Ибо Бог ни в чем этом не имел нужды для создания того, чему быть Он предопределил у Себя, как будто бы Он не имел Своих рук. С ним всегда присутствует Слово и Премудрость, Сын и Дух, чрез Которых и в Которых Он свободно и по доброй воле Своей все сотворил и к которым Он говорит: «сотворим человека по образу и подобию нашему» (Быт. 1, 26), Сам у Себя заимствуя сущность тварей и образец сотворенных вещей и начертание украшений в мире.

2. Хорошо говорит Писание: «Прежде всего веруй, что Один Бог, все создавший и устроивший и все приведший из небытия в бытие. Он все объемлет, а Сам ничем не объемлется». Хорошо и пророк Малахия говорит: «не Один ли Бог создал нас? Не Один ли Отец у всех нас» (Мал. 2, 10)? Согласно с сим и Апостол говорит: «Один Бог Отец, Который над всеми и во всех нас» (Еф. 4, 6). Подобно и Господь сказал: «Все Мне предано Отцом Моим» (Мф. 11, 27), очевидно, Тем, Который все сотворил, ибо Он предал Ему не чужое, но Свое собственное. А во «всем» ничто не исключено, и поэтому Он есть Судия живых и мертвых, «имеющий ключ Давида: откроет и никто не запрет, запрет и никто не откроет» (Откр. 3, 7). Ибо никто ни на небе, ни на земле, ни под землею не мог открыть книгу Отца и видеть ее, кроме Агнца, закланного и Своею кровью искупившего нас, Который от Него же, все создавшего Словом Своим и устроившего Премудростью Своею, получил власть над всем, когда «Слово стало плотию» (Ин. 1, 14), дабы как Слово Божие имело начальство на небесах, так имело начальство и на земле; потому что Он был человек праведный, Который «греха не совершил и не обрелось никакого обмана в устах Его» (1Пет. 2, 22); дабы имело начальство и над тем, что под землею, само сделавшись «первенцем из мертвых» (Кол. 1, 18); дабы все, как я уже сказал, видело Своего Царя, и дабы свет Отца сошел на плоть Господа нашего и от Его сияющей плоти перешел на нас, и таким образом человек, окруженный Отчим светом, получил нетление.

3. Что Слово, то есть Сын, всегда было с Отцом, я уже подробно показал; а что и Премудрость, то есть Дух, была у Него прежде всякого создания, Он говорит чрез Соломона: «Бог премудростью основал землю и разумом утвердил небо, Его разумом разверзлись бездны и облака источили росу» (Прит. 3, 19; 20). И еще: «Господь создал Меня, как начало путей Своих к делам Своим, прежде веков основал Меня в начале, прежде чем Он сотворил землю, прежде чем уставил бездны и прежде чем произошли источники вод, прежде чем утвердились горы; прежде всех холмов Он родил Меня» (Прит. 8, 22–25). И еще: «Когда Он устроял небо, Я была с Ним, и когда утверждал источники бездны, когда укреплял основания земли, Я была с Ним и устрояла. О Мне Он радовался и Я ежедневно веселилась пред лицом Его всегда, когда Он веселился о совершении вселенной и радовался о сынах человеческих» (Притч. 8, 27–31).

4. Итак, Один Бог, все сотворивший и устроивший Своим Словом и Премудростию; Он есть и Творец, даровавший мир сей человеческому роду, Который по величию Своему неведом всем тварям Своим, – ибо никто ни из древних почивших, ни из ныне живущих не исследовал Его высоты, – но по любви Своей всегда познается посредством Того, Которым Он все устроил. Это есть Слово Его, Господь наш Иисус Христос, Который в последние времена сделался человеком среди человеков, чтобы конец соединить с началом, то есть человека с Богом. Поэтому пророки, получая от того же Слова пророческое дарование, предсказали Его во плоти пришествие, чрез которое по благоволению Отца совершилось соединение и общение Бога и человека; ибо Слово Божие изначала предвозвещало, что Бог будет видим человеками и будет жить с ними на земле и говорить, и будет присутствовать с Своим созданием, спасая его и делаясь доступным ему и освобождая нас от рук всех ненавидящих нас, то есть от всякого духа преступления, и делая нас [способными] служить Ему в святости и праведности во все дни наши, дабы человек, приняв Духа Божия, вошел в славу Отца.

5. Это пророчески возвещали пророки, а не то, чтобы, как некоторые говорят, тот [Бог], Который видим был пророками, был различен от Отца всего, Который невидим. Люди, это говорящие, совсем не знают, что такое пророчество. Ибо пророчество есть предсказание будущего, то есть предыизвещение о том, что после будет. Итак, пророки предвозвещали, что Бог будет видим людьми, как и Господь говорит: «Блаженны чистые сердцем, ибо они увидят Бога» (Мф. 5,8). По величию же Его и дивной славе «никто не увидит Бога и жив будет» (Исх. 33,20), ибо Отец непостижим; но по любви и благоволению к людям, а также по Своему всемогуществу Он любящим Его дарует и это, то есть видеть Бога, что и предсказывали пророки. Ибо «невозможное у людей возможно у Бога» (Лк. 18,27). Человек сам по себе не видит Бога. Но Он, когда хочет, бывает видим людьми, которыми видим быть хочет, когда и как Он хочет. Ибо Бог всемогущ: тогда Он был видим пророчески чрез Духа, видим [и теперь] чрез Сына по усыновлению и будет видим отечески в Царстве Небесном, так как Дух приготовляет человека к Сыну Божию, а Сын приводит к Отцу, Отец же дарует нетление в жизнь вечную, которая для всякого происходит от видения Отца. Как видящие свет находятся внутри света и причастны его сиянию, так видящие Бога находятся в Боге и причастны Его сияния. Сияние же Его животворит их, поэтому, видящие Бога причастны жизни. И потому Он непостижимый, необъятный и невидимый сделал Себя видимым, объемлемым и постижимым для верующих, дабы оживотворить приемлющих и видящих Его верою. Ибо как величие Его неисследимо, так и неизреченна Его благость, по которой Он бывает видим и дарует жизнь видящим Его. Невозможно жить без жизни, а бытие жизни происходит от общения с Богом; общение с Богом состоит в познании Бога и в наслаждении Его благостью.

6. Итак, люди будут видеть Бога, чтобы жить, чрез видение сделавшись бессмертными и достигая даже до Бога. Это, как я сказал, пророки образно показали, [именно] что будут видеть Бога люди, носящие Дух Его и всегда ожидающие Его пришествия. Так, Моисей во Второзаконии говорит: «в тот день увидим, что Бог будет говорить с человеком и жить» (Втор. 5,24). Ибо некоторые из них видели Дух пророческий и Его действия, простиравшиеся на все роды дарований; другие [видели] пришествие Господа и бывшее от начала домостроительство, чрез которое Он совершил волю Отца как на небе, так и на земле; иные же [видели] славы Отца, сообразные с временами и с теми, которые видели и которые тогда их слышали, и всеми, которые потом имели слышать. Так открывался Бог; ибо чрез все это является Бог Отец, так как Дух действует, Сын служит, Отец одобряет, а человек совершается ко спасению. Так говорил Он чрез пророка Осию: «Я умножил видения и явился в подобиях руками пророков» (Ос. 12, 10). То же самое изложил и Апостол, говоря: «Различны дарования, но Тот же Дух; и различны служения, но Тот же Господь, и различны действия, но Тот же Бог, делающий все во всем. Каждому же дается проявление Духа на пользу» (1Кор. 12, 4–7). Но поелику Бог все действует во всем, то Он, хотя по Своей природе и величию невидим и неизречен для всех тварей, однако не неведом; ибо все они чрез Его Слово познают, что Один Бог Отец, все содержащий и всему дающий бытие, как написано в Евангелии: «Бога никто не видел, кроме Единородного Сына, сущего в недре Отца: Он объявил Его» (Ин. 1, 18).

7. И так, Сын Отца, изначала сущий с Отцом, изначала открывает [Его]: Он и пророческие видения, и различные дарования [Духа], и Свое служение и славу Отца показывал роду человеческому последовательно и связно в надлежащее время для пользы его. Ибо где последовательность, там постоянство, где постоянство, там и благовременность, где благовременность, там и польза; и: потому Слово сделалось раздаятелем благодати Отца для пользы людей, ради которых Он сделал столь великие распоряжения, людям показывая Бога, а человека представляя Богу, и сохраняя невидимость Отца, дабы человек не сделался презрителем Бога и всегда имел, к чему бы мог стремиться, а с другой стороны, чрез многие распоряжения, указывая видимо Бога людям, дабы человек не отпал совсем от Бога и не перестал существовать. Ибо слава Божия есть живущий человек, а жизнь человека есть видение Бога. Если откровение Бога чрез творение доставляет жизнь всем на земле живущим, тем более откровение Отца чрез Слово дарует жизнь видящим Бога.<…>

1. Если же кто скажет: Что же? Не мог ли Бог вначале представить человека совершенным? То пусть знает, что Бог всегда Один и Тот же, безначален, и относительно Его Самого все возможно Ему. Сотворенные же [существа], поскольку они впоследствии получили свое начало, постольку должны быть меньше Того, Кто создал их; ибо не могло быть не сотворенным то, что недавно только произошло.

А так как они не суть несотворенные, то и не имеют совершенства. Как недавние [существа], они поэтому находятся в состоянии младенческом, а потому необучены и еще неупражнены в отношении к совершенному образу жизни. Как мать может доставить младенцу совершенную пищу, но он еще не может принять пищи старшего возраста, так и Бог мог вначале даровать человеку совершенство, но человек не мог принять его, ибо он был еще младенец. Посему и Господь наш в последние времена, восстановляя в Себе все, пришел к нам не так, как Он мог, но как мы могли Его видеть. Ибо Он мог прийти к нам в неизреченной славе Своей, но мы не могли вынести величия Его славы. И поэтому Он, совершенный хлеб Отца, представил нам, младенцам, Себя Самого как молоко – таково было Его человеческое пришествие, – дабы, как бы вскормленные от сосцов Его плоти и чрез такое млекотворение приученные есть и пить Слово Божие, мы могли содержать в себе самих хлеб бессмертия, который есть Дух Отца.

2. И поэтому Павел говорит коринфянам: «Я питал вас молоком, а не [твердою] пищею, ибо вы были еще не в силах принимать такую пищу», то есть вы узнали пришествие Господа как человека, но Дух Отца еще не почивает на вас по причине вашей слабости, ибо – говорит – «если между вами зависть, споры и разногласия, то не плотские ли вы? и не по человеческому ли [обычаю] поступаете»? (1Кор. 32; 3). Это значит, что Дух Отца еще не был с ними по несовершенству их и немощи их в жизни. Итак, как апостол мог дать пищу, ибо на кого апостолы возлагали руки, те получали Святого Духа, Который есть пища жизни, но они не были в силах принять Его, потому что имели душевные чувства свои еще слабые и неприученные к обращению с Богом, так и Бог мог дать вначале совершенство человеку, но он, только что получивший бытие, не был в силах принять Его, или, приняв, вместить, или, вместив, удержать Его. И поэтому Сын Божий совершенный сомладенчествовал человеку, и не Сам по Себе, но ради младенчества человека сделался так доступным, как человек мог принять Его. Итак, неспособность и скудость не в Боге, но в человеке, только что созданном, потому что он не был [существо] несотворенное.

3. У Бога оказывается зараз могущество, премудрость и благость: могущество и благость в том, что Он добровольно создал и устроил то, что еще не существовало, а мудрость в том, что создал это в стройном порядке и согласии. Некоторые же [существа], которые по Его неизмеримой благости получают приращение и пребывают долгий период времени, отражают славу Несозданного, ибо Бог независтно дает благо. Поскольку они сотворены, они не суть несозданные [существа]; поколику же продолжают бытие в течение долгих веков, они воспринимают силу Несозданного, ибо Бог даром дает им вечное пребывание. Таким образом, Бог во всем первенствует, единый Несозданный, прежде всего сущий и виновник бытия всего; все же прочее находится в подчинении Богу. Подчинение же Богу есть неразрушимое пребывание, а неразрушимость есть слава Несозданного. Таким-то порядком, по таким распоряжениям и руководству сотворенный и созданный становится по образу и подобию несозданного Бога, потому что Отец хочет и повелевает, Сын действует и исполняет, а Дух питает и возращает, человек же постепенно преуспевает и восходит к совершенству, то есть приближается к Несозданному, ибо несозданный совершен, а таков есть Бог. Человеку надлежало сперва произойти и произошедши возрастать, возросши возмужать, возмужавши размножаться, умножившись укрепляться силами, укрепившись прославиться и прославившись видеть своего Владыку. Ибо Бог имеет быть видим; видение же Бога производит нетление, а нетление приближает к Богу.

4. Посему вполне неразумны те, которые не дожидаются времени приращения и слабость своей природы приписывают Богу. Не зная ни Бога, ни самих себя, ненасытные и неблагодарные, они, во-первых, не хотят быть тем, чем созданы, людьми, подверженными страданиям, но, преступая закон человеческого рода и прежде чем сделались людьми, хотят уже быть подобными Богу-Творцу, и не полагают никакого различия между Богом несозданным и ныне сотворенным человеком. Они неразумнее бессловесных животных; последние не обвиняют Бога за то, что Он не создал их людьми, но каждое из них, как оно создано, благодарит за то, что создано. А мы обвиняем Его за то, что не вначале сотворены мы богами, но сперва людьми, а потом уже богами, хотя Бог по чистой благости Своей сделал это для того, чтобы кто не почел Его завистливым или скупым. «Я сказал, – говорит Он, – вы все боги и сыны Вышнего», но так как мы не могли вынести силы Божества, то прибавляет: «Впрочем, вы умрете, как люди» (Пс. 81, 6–7), – показывая то и другое: и благосклонность Своего даяния, и слабость нашу, и то также, что мы свободные существа. Ибо по Своей благости Он милостиво дал нам добро и создал нас подобными Ему – свободными людьми; по Своему провидению Он знал слабость людей и имеющие от нее произойти последствия, а по Своей любви и могуществу Он победит сущность сотворенной природы. Надлежало, чтобы прежде явилась природа, а потом смертное было побеждено и поглощено бессмертием и тленное – нетлением, и человек сделался по образу и подобию Божию, получив познание добра и зла.<…>

1. Мы никак иначе не могли бы познать того, что относится к Богу, если бы Учитель наш, Слово, не сделался человеком. Ибо никто иной не мог нам поведать об Отце, кроме собственного Его Слова. Ибо «кто другой познал ум Господа? или кто был Его советником» (Рим. 11, 34)? И опять никак иначе не могли бы научиться, если бы не видели нашего Учителя и своими ушами не слышали Его голоса, чтобы, сделавшись подражателями Его дела и исполнителями Его слов, иметь общение с Ним. Недавно созданные единым Всеблагим и Добрым, мы получаем совершенство от Совершенного и Сущего прежде всякого создания, и от Имеющего дар нетления сотворенные для уподобления Ему – ибо мы еще не бывшие, по предведению Отца, были предопределены к бытию – созданные же как начаток творения, мы в предзнаемые времена, согласно с служением совершенного во всем Слова, получили то, что могущественное Слово и человек истинный, разумно искупая нас кровью Своею, Самого Себя дал в искупление за подвергшихся плену. И поелику отступничество несправедливо возобладало нами, и нас, по природе составляющих достояние всемогущего Бога, противоестественно отчуждало [от Него] и сделало нас своими собственными учениками, то Слово Божие, всемогущее, но нескудное в Своем правосудии, праведно обратилось против самого отступничества и искупило от него свое достояние не силою, как то [отступничество] возобладало над нами, ненасытно похищая чужое, но убеждением, как подобает Богу, убеждая, а не насилуя получать, что Ему угодно, – так, чтобы ни правда не была нарушена, ни древнее создание Божие не погибло. Итак, когда Господь искупил нас Своею кровью и дал Свою душу за души наши и Свою плоть за плоти наши и излил Духа Отца для воссоединения и общения Бога с человеком, Бога полагая к человекам чрез Дух, а человека с другой стороны привлекая к Богу чрез Свое воплощение и несомненно и истинно Своим пришествием даруя нам нетление чрез общение с Богом, – то разрушаются все учения еретиков.

2. Безрассудны те, которые говорят, что Он явился призрачно. Ибо это было не мнимо, но в существе истины. Если же Он, не будучи человеком, казался человеком, то Он не оставался и тем, что Он по истине был Духом Божиим, потому что Дух невидим, и не было в Нем истины, потому что Он не был тем, чем казался. Я уже говорил, что Авраам и прочие пророки пророчески созерцали Его и чрез видение предрекали имеющее быть. Если же и ныне Он явился таким, не будучи действительно тем, чем казался, то с людьми произошло какое-то пророческое видение, и должно ожидать другого пришествия Его, когда Он будет таким, каким ныне Он пророчески созерцается. А я уже показал, что это самое значит говорить, что Он явился призрачно и ничего не принял от Марии. Ибо Он не имел бы, действительно, плоти и крови, посредством которых Он искупил нас, если бы не воссоединил в Себе древнее создание Адама. Итак, безрассудны последователи Валентина, утверждающие это, чтобы исключить спасение плоти и отринуть создание Божие.

3. Безрассудны также эвиониты, которые не принимают в свою душу верою соединения Бога и человека, но пребывают в старой закваске [плотского] рождения и не хотят уразуметь, что Дух Святой сошел на Марию и сила Вышнего осенила ее, почему и рожденное есть свято и Сын Вышнего Бога-Отца всего, произведшего воплощение Его и показавшего новое рождение, дабы как чрез прежнее рождение мы наследовали смерть, так чрез это рождение наследовали жизнь. Итак, они отвергают соединение небесного вина и допускают только воду мирскую, не принимая Бога в соединение с собою, а пребывая в Адаме, побежденном и изгнанном из рая; ибо не понимают, что как в начале создания нашего в Адаме дыхание жизни от Бога, соединившись с созданием, одушевило человека и показало его разумным существом, так в конце Слово Отца и Дух Божий, соединившись с древним существом Адамова создания, сделало человека живым и совершенным, вмещающим совершенного Отца, чтобы как в душевном [Адаме] все мы умерли, так в духовном все оживились. Ибо Адам некогда не избежал рук Божиих, к которым Отец говорил: «Сотворим человека по образу и подобию нашему» (Быт. 1, 26). Посему и в конце руки Его ни от хотения плоти, ни от хотения мужеского, но по воле Отца сделали человека живым, чтобы Адам стал по образуй подобию Божию.<…>

Климент Александрийский (А. И. Иваненко, В. Р. Рокитянский, А. М. Шуфрин)

Первым значительным представителем византийской богословской традиции, который во многом наметил основные черты и средневекового дискурса, был Климент Александрийский (150–215 гг.).

О жизни Климента известно немного. Родился он, по-видимому, в Афинах, которые к тому времени превратились в провинциальный город Римской империи. Судя по его полному имени, Климент родился в семье римских граждан. Климент путешествует по Средиземноморью, изучая и испытывая различные духовные традиции. Его творчество демонстрирует глубокое погружение в философию гнозиса. По сообщению Евсевия, в Александрии Климент становится слушателем лекций христианского «дидаскала»52 Пантена. Кризис Римской империи приводит к кризису в жизни Климента. Слабеющее государство пытается укрепиться посредством решительной и бескомпромиссной борьбы с неофициальными культами, в которых оно усматривает угрозу своей целостности и авторитету. Император Септимий Север в 202 г. начинает гонения на христиан. Климент оказывается вынужден оставить Александрию и перебраться в провинциальную Кесарию Каппадокийскую (ныне территория центральной Турции). Там он нашел свою кончину.

В своих трудах Климент обосновывает необходимость философии для Церкви; он пишет, что Сам Бог даровал философию эллинам как инструмент богопознания. Климент подвергает решительной критике взгляды тех, кто полагает, будто философия – это мирское мудрствование, от которого происходят одни ереси. Согласно Клименту, эллины через философию пришли к мысли о едином Боге.

© В. Р. Рокитянский, А. М. Шуфрин, статья, 2009.53

Имя Климента Александрийского, с одной стороны, и термины «гностик», «гнозис», «гностицизм» – с другой, связаны между собой, по меньшей мере, трояко. Во-первых, Климент был, наряду со св. Иринеем Лионским, основным источником сведений о воззрениях тех, кого принято относить к этому религиозному течению, и фрагментов их сочинений – до публикации в середине XX в. новооткрытых текстов (прежде всего, из «библиотеки Наг Хаммади»). Во-вторых, Климент и сам характеризовал идеал совершенного христианина как идеал гностика и его богословие часто называют «христианским гнозисом» – в отличие от гнозиса «лжеименного» (термин Иринея, восходящий к ап. Павлу – 1Тим. 6, 20). Наконец, в-третьих, творчество Климента представляет собой, по мнению многих исследователей, богословско-философский синтез, в котором усвоены и переосмыслены в православно-христианском духе достижения греческой философии, иудейской мысли и гностицизма.

Вопросу о том, что именно было Климентом из этих источников усвоено и как переосмыслено, и посвящена книга А. Шуфрина, который, в оппозиции к прежде делавшимся попыткам (особенно, к работе С. Лиллы54) представить Климента эклектиком, а его труд – философской системой, воспроизводящей основные линии современного ему философского образования, формулирует свой методологический принцип как деконструкцию идеи «зависимости»: «Мышление – то, по крайней мере, которое заслуживает этого имени – определяется (как и всякая специфически человеческая деятельность) не столько своим материалом («источниками»), сколько своей целью: тем, ради чего мыслитель мыслит, даже если он сам (как Климент) не формулирует свои цели явно и однозначно. Понять вопрос, ответом на который стала мысль античного автора, входит в этом случае в герменевтическую задачу историка»55.

Представление о зависимости Климента от своих предшественников и о его роли в «эллинизации» библейского откровения восходит к таким авторитетным историкам христианства, как Ф. Овербек, который рассматривал замысел Климента как «введение в христианство» и, точнее, «посвящение… в сокровеннейшее и высочайшее в самом христианстве»56, в то, что не достигается одной лишь верой. Для этого, по словам А. Гарнака, Климент воспринял и связал с церковным христианством «возвышенный нравственный и религиозный идеал человека, достигающего совершенства в союзе с Богом, который греческая философия выработала со времен Платона»57. Притом что эта характеристика во многом справедлива, она требует уточнения в трех моментах, которые как раз и составляют «центральный локус» Климентовой мысли: 1) достижение совершенства равно для Климента обожению; 2) идеал обожения не мог быть им почерпнут из платонизма; зато он мог быть им усвоен в виде формулы Иринея: «Бог стал человеком для того, чтобы человек мог стать богом»; 3) этот идеал основан для него на событии Боговоплощения.

Однако трактовка обожения у Климента существенно отличается от того, как его понимал Ириней – 1) в отношении эсхатологии: если ν Иринея она «футуристическая» (обожение посмертно) и даже хилиастическая, то у Климента – «осуществившаяся» (жизнь во Христе, начинающаяся в крещении); 2) в том, что событие Боговоплощения Климент рассматривает не только как условие, но и как парадигму обожения.

Мысль Климента, прочитанного таким образом – «изнутри Церкви» и, еще точнее, изнутри византийско-православной богословской традиции, одной из отличительных черт которой является отождествление спасения с обожением, – сосредоточена не на какой-то группе проблем, поднятых в эллинистическом академическом мире, а на событии Боговоплощения в двух его аспектах – откровения Бога и обожения человека. Но эта сосредоточенность на Боговоплощении и есть то, что он разделяет с ранними александрийскими христианскими учителями, Василидом и Валентином, и их последователями.

Василидиан и валентиниан, с которыми полемизировал Климент и к которым он, несомненно, находится в отношениях богословского преемства, принято считать гностиками, даже «образцовыми» гностиками. Внимательное прочтение сохранившихся текстов заставляет, однако, существенно скорректировать это представление.

Но что такое «гностицизм» вообще и в каких отношениях он находится к христианству?

«Отношения между гнозисом и христианством по-прежнему спорны и не прояснены» – эти слова Барбары Аланд, одного из ведущих исследователей в этой области, справедливы и сейчас. Понимание этих отношений зависело и зависит как от доступных и привлекаемых к рассмотрению источников, так и от общей мировоззренческой перспективы, в которую их помещают.

В истории представлений о «гностицизме», в том числе о христианском гнозисе II в., связанном с именами Василида и Валентина, можно выделить несколько узловых точек, смен объяснительной парадигмы.

Для Фердинанда Баура58 гнозис Василида и Валентина был религиозным умозрением, претендующим на то, чтобы возвыситься над «непосредственностью» простой веры к ее ноэтическому завершению («гнозису»); его истоки он видел в иудео-платоническом синтезе Филона.

Под влиянием религиозно-исторической школы гностицизм стал рассматриваться как часть «восточного» синкретизма, со свойственными последнему фатализмом и дуализмом. В русле этого подхода лежит экзистенциалистская интерпретация относящихся к Василиду и Валентину источников, предложенная Гансом Ионасом59 и получившая признание на конференции 1996 г. в Мессине (именно ей противостоит концепция, развиваемая в первой главе книги, на которой по преимуществу основан настоящий реферат). При таком понимании общим для учения Климента и взглядов его оппонентов является лишь термин «гнозис», принятый Климентом будто бы из тактических соображений.

Эго представление было оспорено Г. Лангербеком60 и его немецкими последователями61. Согласно их революционно новому прочтению источников (не повлиявшему, впрочем, на консенсус англоязычных исследователей), мифология (космического падения, Софии и т. д.), считающаяся отличительным признаком «гностицизма», появилась у василидиан и валентиниан на позднейших этапах; в источниках же, где эта мифология не слишком ярко выраженапредполагается, что они ближе по времени (и тем самым по содержанию) к изначальному выражению мысли Василида и Валентина – «гнозис» означает знание кем-либо не столько «тайных учений», сколько простого факта своей искупленности Христом. Вывод: их мысль, даже если с церковной точки зрения она инославна, имеет христианское происхождение.

Более того, использование терминов «гностик», «гнозис» и «гностицизм» в качестве специфицирующего обозначения василидиан и валентиниан вообще не имеет для себя, как показывает исторический анализ, серьезных оснований. Термин «гнозис» не является специфическим обозначением какого-либо религиозного или философского направления, ибо представление о знании (гнозисе) как признаке совершенства было в античную эпоху общепринятым, так что любая школа, претендовавшая на то, что ей удалось разрешить проблему человеческого бытия, должна была вместе с тем претендовать и на обладание истинным гнозисом. Ириней, поставивший выражение «лжеименное знание» в название своего труда, относил его ко всякому неправославному воззрению, не только к «гностицизму» в современном смысле слова. Нигде в сохранившихся источниках главные «гностические» оппоненты Климента валентиниане не используют слово «гностик» в качестве самоназвания; не используется оно и в качестве их специфического обозначения в текстах ересиологов, Иринея и самого Климента. Что же касается современного термина «гностицизм», то, с одной стороны, он приложим ко всякой тенденции в христианском богословии, связанной с акцентом на знании, в том числе и вполне ортодоксальной62, с другой же стороны, нет оснований считать, что учение василидиан и валентиниан существенно совпадает с гностицизмом, каким его описывают в обобщающих характеристиках современные ученые.

До сих пор среди исследователей пользуется признанием идея Ионаса о том, что отправной точкой для всех вариантов гностицизма является установка на мироотрицание («антикосмический», пессимистический дуализм), ситуация отчуждения «между миром и Богом»: «Именно то, что существовало такое восприятие мира, плоти и отчужденной души, греха и смерти, раскола между миром и Богом, сделало возможным появление у них символической теории происхождения этого раскола. И тогда, в рамках такой схемы, преодоление раскола Крестом было одним из средств исцеления, допускаемых системой…»63 Но этой точке зрения противостоит другая, высказанная, в частности, Барбарой Аланд на обсуждении 1978 г. в Йейле, согласно которой такой отправной точкой, напротив, являлось «бесконечное чувство свободы, искупленности… безграничная радость избавления. В гностических писаниях это объясняется как некая форма знания. Когда у нас есть это знание, мы можем видеть, что пребывали в незнании и смерти»64.

Для выяснения того, какая из этих двух характеристик валентинианского «гнозиса» справедлива, в книге выбран отрывок из «Евангелия истины» (Evangelium Veritatis) – текста, авторство которого приписывают либо самому Валентину, либо по меньшей мере кому-то из его ранних учеников:

Было множество заблуждений, которыми они были одержимы.

И было множество бессмыслиц пустых, как если бы они были погружены в сон и захвачены кошмарными видениями: то они убегают, то бессильны догнать, преследуя кого-то или что-то; то бьют кого-то, то получают удары; то падают с высоты, то поднимаются в воздух, хотя и не имеют крыльев. Иногда это похоже на то, как если бы кто-то хотел их заколоть, хотя никто их не преследует; то они убивали своих ближних, ибо были запятнаны их кровью. До того как пробуждаются те, кто через всё это проходит, они ничего не видят – те, кто пребывают среди этих кошмаров, ибо ничем было всё такое. Так они отбросили прочь от себя неведение, как сон, который они не считают чем-либо, равно как дела его не считают чемто реальным, но оставляют позади, подобно ночному сновидению, и знание [гнозис] Отца приравнивают к свету. Так поступали, будто спя, все, когда пребывали в неведении; и так они выпрямляются, и таким образом пробуждаются. Хорош тот, кто обратился к себе и был разбужен, и блажен открывший глаза слепым!65.

Он к тому же интересен и некоторыми мотивами, общими с теми, которые характерны для Климента, в частности метафорой гнозиса как пробуждения. Климент использует ее, когда в контексте своей, предположительно антивалентинианской, полемики впервые развивает свое богословие крещения (Педагог 1.25–32). В «Евангелии нстины» крещение прямо не упоминается, но косвенным свидетельством в пользу того, что именно оно имеется в виду, служит упоминание «Духа» в тексте, непосредственно следующем за этим отрывком:

И Дух устремился за ним, спеша разбудить его. Простерши руку свою к нему, лежащему на земле, он поставил его на ноги, ибо он еще не пробудился66.

Изображение перехода от неведения к гнозису как пробуждения вполне типично для текстов, которые принято именовать «гностическими». При этом «сон» неведения может представляться как некоторое помрачение сознания, вроде того что бывает при опьянении, потере памяти, в состоянии обычного сна, или как иллюзия. Иллюзия может быть в эмоциональном отношении как негативной, так и позитивной, приятной. Таким, например, представлено состояние неведения у Климента в «Строматах» – как состояние самообмана, поддерживаемого соблазнительными образами:

Никто не предпочитает зло как зло; но под воздействием заключающегося в нем удовольствия, и воображая его благом, считает его желательным… и, поскольку дело обстоит так, в нашей власти освободить себя от незнания и от дурного, но соблазнительного выбора, и, самое главное, не соглашаться с этими лживыми порождениями воображения67.

Иначе – в том отрывке из «Евангелия истины», который выбран для анализа; в нем «сон», от которого пробуждается гностик, представлен как кошмар, в котором нет ничего соблазнительного. Но это значит, что за его поддержание должен быть ответственен не самообман, а какой-то другой механизм. Вместо классической проблемы: за счет чего зло может казаться предпочтительней добра? – здесь возникает другой вопрос: что может удерживать человека в узах столь хрупких, как сновидение?

На этот вопрос Ганс Йонас и Барбара Аланд (с которой в этом согласен и автор книги) дают разные ответы.

Ионас объясняет этот парадокс так. Кошмар не может восприниматься как зло кем-либо, пока он у него в плену. Это ситуация полного неведения самой идеи блага. Ничто даже не кажется благим: действуют только такие мотивы, как «зависть и соперничество», о которых говорится в «Евангелии истины» немного раньше (24.25–26). Погруженность в ситуацию причинения зла и страдания от него столь полная, что никакого осознания того, что это зло, просто не может появиться, поскольку такое осознание подразумевало бы по меньшей мере некоторую степень отстранения от ситуации. «Лишь пробуждение из бессознательного состояния («неведения»), совершенное воздействием извне, открывает человеку его ситуацию, до тех пор от него сокрытую»68. Пробуждение как раз и выявляет это полное неведение спавшего о том, что у него нет знания о благе. Оно, таким образом, приносит сперва не отсутствующее знание, а лишь знание о его отсутствии. Эмоциональным коррелятом этого знания является не радость, а «приступ ужаса и отчаяния»69; от него и защищает себя сознание, поддерживая себя в состоянии делюзии (негативного самообмана), символизируемом метафорой сна. И эта самозащита может быть пробита только «явлением сверхмирного в мир», которое происходит в форме «зова», когда Бог «окликает» человека по его «мистическому духовному имени… от вечности «вписанному» у Бога в «книгу жизни»70.

«Зов» первым делом пробуждает «от глубокой дремоты мира»71; он заставляет человека впервые осознать, что тот нуждается в знании и искуплении. И уже как ответ на этот «зов» становится возможным «радостное и благодарное приятие»72.

Таким образом, «Евангелие истины» в интерпретации Йонаса говорит о трех фазах, которые последовательно проходит пробуждающийся:

1) сновидение-кошмар неведения;

2) знание о своем незнании (привативный модус знания), вызванное «зовом» и сопровождаемое «приступом ужаса и отчаяния»;

3) истинный гнозис (позитивный модус знания) как следствие отклика на зов, высший уровень пробужденности, уверенность в своей спасенности.

Поскольку, согласно Ионасу, «каждое из этих состояний следует из предыдущего, целое можно рассматривать как единое грандиозное движение «знания», в его позитивном и привативных модусах.<… >Это поступательное движение образует временнную ось гностического мира…»73. В рамках этого движения пробуждение не столько разрываем причинно-следственную цепь кошмара, сколько помогает понять его содержание; это содержание, в свою очередь, оказывается лишь отражением реальной ситуации человека в мире.

Слабость этой эффектной интерпретации состоит в том, что она не соответствует действительному содержанию отрывка.

Во-первых, кошмар представлен в нем как сплошной самообман, никоим образом не отражающий реальную ситуацию человека. Лишь пробуждение, напротив, впервые помогает пробужденному понять истинную природу его кошмара, а именно то, что этот кошмар – «ничто» («ибо ничем было всё такое»74). Показывая, что прошлое (т. е. кошмар) не было реальным, пробуждение разрывает причинноследственную цепь сновидения и начинает совершенно новый ряд – никак не зависящий от непосредственно предшествовавшего прошлого. Более того, сновидение и реальность, таким образом, никогда не совпадают не только в том смысле, что нет ни одного общего для них момента времени, но и в более сильном смысле, а именно – в том, что у них нет даже общей временной оси.

Во-вторых, в отрывке нет места для какой-либо промежуточной фазы между кошмаром и радостью: как в подлинном сновидении, вполне захватывающем сновидца в «сеть» своего сюжета («захвачен» – слово, которым состояние сновидца охарактеризовано в «Евангелии истины» (29.10)), в кошмаре неведения нет никакого внутреннего мотива для пробуждения; последнее происходит внезапно и немотивированно, будучи вызвано толчком (зовом) извне, из другой реальности, в которую оно и переносит. Это, иными словами, непосредственный и внезапный опыт искупленности, каковая не ощущалась как потребность и не рассматривалась как цель, но является осуществлением абсолютно неведомой возможности.

Принято считать75, что идея гнозиса, развитая Климентом и Оригеном в полемике с их оппонентами – «гностиками», отличается от соответствующей идеи «гностиков» как раз в этом пункте: то, что в представлении последних открывается внезапно (как это представлено в разбираемом отрывке из «Евангелия истины»), у первых обретается со временем и с трудом. Это различие демонстрирует, например, отрывок из «Увещевания к язычникам» Климента, где впервые в корпусе его произведений встречается термин γνώσις:

[Сивилла], вдохновенно уподобляя заблуждение мраку, а познание Бога – солнцу и свету, и, сопоставляя то и другое, учит выбору; ибо ложь не рассеивается простым сравнением с истиной, но изгоняется, вынуждаемая [к бегству] применением истины76.

Гнозис, таким образом, не является здесь для Климента прямым результатом действия света божественного откровения, он опосредован личным выбором и усилием человека. Но для того, чтобы существовала возможность выбора, предметы, из которых нужно сделать выбор, а именно свет и тьма, должны быть даны выбирающему одновременно (т. е. со-существовать в какой-то момент времени). Временное соотношение между незнанием и гнозисом будет поэтому существенно различным в зависимости от того, понимать ли гнозис как пробуждение или как выбор. Если теперь вернуться к тому, как время незнания и время гнозиса соотносятся в картине, нарисованной в «Евангелии истины», то она там совершенно другая. Контраст становится еще яснее, если обратиться к другому месту из «Евангелия истины», где для описания гнозиса и неведения использованы те же, что и у Климента, метафоры света и тьмы:

Так как Недостаток возник потому, что не знали Отца, когда узнают Отца, никакого Недостатка не будет. Так же, как чье-то неведение: когда он знает, его неведение рассеивается; так же, как тьма рассеивается, когда явлен свет, – так и Недостаток рассеивается в Завершении77.

Предлагается, однако, увидеть в том, как взаимная несовместимость неведения (сна) и гнозиса (бодрствования) представлялась автору «Евангелия истины», разрыв еще более радикальный, чем между такими следующими друг за другом событиями, как ночь (всеохватывающая тьма) и день (всеохватывающий свет), которые несовместимы просто потому, что не могут иметь место в один и тот же промежуток времени. Дело в том, что в случае смены ночи днем – как и в случае «выбора» между светом и тьмой – всегда можно помыслить гипотетического наблюдателя, идентичность которого не задета этим изменением и который поэтому мог бы гарантировать непрерывность времени, в течение которого происходит это изменение. Такого наблюдателя невозможно, однако, помыслить в случае перехода от сновидения к бодрствованию. Идентичность единственно возможного наблюдателя этой ситуации впервые восстанавливается лишь в момент пробуждения. Гнозис в «гностическом» смысле есть, таким образом, восстановление в полноте того универсума, которым является «мир» данного человека путем «искупления» того, что составляет его сущность как целого, а именно его «я». По выражению Р. Хардта, речь идет об «освобождении сущности» (die Wesensfreiheit)78.

Эта идея гнозиса как освобождения представляется несовместимой с предпосылкой о наличии у человека способности liberum arbitnum (свободного выбора), которая, если судить на основании цитированного выше отрывка из «Увещевания» неотъемлема от Климентовой идеи гнозиса.

Мы, таким образом, получаем два альтернативных понимания знания-гнозиса. Согласно одному, знание есть непосредственный и внезапный опыт искупленности. Согласно другому, знание накапливается постепенно, посредством научения. Первое понимание присутствует в «Евангелии истины» и других текстах «гностиков» (христиан, но отнесенных Церковью к еретикам), в частности, в текстах из библиотеки Наг-Хаммади (например в «Евангелии от Филиппа»). Второе, как прннято считать, свойственно православным авторам, писавшим об истинном гнозисе, в том числе – Клименту.

Эти выводы делались, однако, без учета того, что в другом своем произведении, «Педагоге», Климент использует «гностическую» метафору пробуждения – для истолкования крещального опыта как гнозиса. Причем парадоксальность ситуации – в контексте темы «Климент и гностики» – в том, что по некоторым важнейшим аспектам темы он оказывается единомышленником одних «гностиков» (валентиниан) и противостоит другим «гностикам"…

Вот то место в «Педагоге», где говорится о крещении-пробуждении:

Как стряхнувшие с себя сон уже пробуждены изнутри, но лучше сказать: как пытающиеся удалит катаракту с глаз не свет извне себе доставляют, которого у них нет, но, удаляя с глаза препятствие, оставляют [его] зрачок свободным, – так и мы в крещении, счистив грехи, затемнявшие, подобно туману, [наш] божественный дух79, держим око духа свободным, не запинаемым и ясным, то око, которым только и зрим божественное, когда втекает к нам с неба Святой Дух80.

Здесь использованы те же метафоры пробуждения и прозрения, что и в «Евангелии истины», передающие качества внезапности и непосредственности. И дальнейшее сопоставление «Педагога» и «Евангелия истины» показывает, с одной стороны, весьма последовательное совпадение в основных позициях между Климентом и валентиннанами, с другой же – их отличие от позиций по тем же вопросам тех «гностиков», с которыми Климент в «Педагоге» полемизирует.

3.1 Валентиниане, стоящие за «Евангелием истины», по всей вероятности, рассматривали – как и Климент – крещение как предпосылку гнозиса. И если это так, то гнозис для них мог быть только немедленным результатом крещения, а не чем-то приобретаемым в последующее время. В этом вопросе они, таким образом, были бы в антигностнческой полемике, которую вел Климент в «Педагоге», на его стороне, а не на стороне его оппонентов.

То же справедливо относительно по меньшей мере трех других пунктов расхождения между Климентом и его оппонентами – «гностиками».

1) Климент оспаривает представление своих оппонентов о детстве (традиционно ассоциируемом с крещением) как о состоянии несовершенства. И автор «Евангелия истины» согласно с Климентом (и евангелистами-синоптиками) видит в детстве условие подлинной мудрости, противопоставляемой ложной мудрости ученых:

И подошли к Нему те, что мудры в своих собственных [глазах], испы гывая Его; но Он их посрамил, [показав, что] они в Пустоте. Они же возненавидели Его, ибо были воистину не благоразумны. После всех них к Нему подошли дети, у которых и есть знание [гнозис] Отца…81

В «Евангелии истины», далее, нет никаких признаков двух основных различий, характерных, как можно заключить из аргументации Климента, для позиции его оппонентов, а именно 2) различия между «гностиками» и «психиками» и 3) различия между гнозисом (как вышей ступенью инициации) и крещением (как низшей ступенью).

3.2 Хотя в «Педагоге» используются те же «гностические» метафоры света (для гнозиса) и тьмы (для неведения), что и в цитированном выше отрывке из «Увещевания к язычникам» (77.3), но если в последнем он утверждает, что «ложь не рассеивается простым сравнением с истиной», то мысль, которую он развивает в «Педагоге», диаметрально противоположна:

Как опытом упраздняется неопытность, а средством [преодоления] – затруднение, так светом или просветлением] необходимо истребляется тьма; но неведение – это тьма; из-за него впадаем в грехи, так как не видим ясно истину; значит, гнозис, истребляющий неведение, есть свет [или просветление]…82

Особый род знания, который здесь имеет в виду Климент («гнозис, истребляющий неведение»), – это «просветление», обретаемое в крещении. Его аргументация в этом отрывке, направленная против безымянных «гностиков», построена на том, что само слово φωτισμός подразумевает присутствие света (φως). Логика этой аргументации такова:

1) Свет вытесняет тьму; но крещение – это «просветление»; следовательно, оно разрушает то, что ему противостоит как «тьма».

2) Неведение – это «тьма» по преимуществу (взгляд, который Климент разделяет со своими оппонентами); вытесняется неведение гнозисом; следовательно, дух, сообщаемый в крещении, наделяет знанием и, поскольку это знание Бога, – совершенством:

Чего же еще недостает тому, кто познал Бога?…значит едва только вступившие в пределы Жизни уже совершенны83.

3.3 Общим для Климента и для валентиниан является понимание ими искупления как исцеления, очищения от страстей, которое начинается в крещении-пробуждении. Это выявляется путем лексического анализа соответствующих мест из «Евангелия истины» и «Педагога».

Ибо неведение Отца вызвало муку и страх. Мука же сгустилась как туман, чтобы никто не мог видеть. Поэтому укрепилось заблуждение84.

Конечным источником «заблуждения», которое здесь синонимично греху, является незнание, приводящее ко греху через опосредующие состояния муки (απορία) и страха (φόβος). В других валентинианских текстах термин απορία использовался как предикат персонифицированной Мудрости (Софии) – вместе с φόβος (как в «Евангелии истины») и с Λύπη (печаль, скорбь); обо всех трех говорится как о «страстях» (πάθη) Софии. В валентинианской мифологии страсти имеют космогоническое значение: именно из «муки» (απορία) Демиург сотворил материальные элементы мира и от нее исцеляет Софию Спаситель.

У Климента в цитированном ранее отрывке из «Педагога» (1.29.4) причиной греха также является неведение («неведение – тьма; изза него впадаем в грехи, т. к. не видим ясно истину»). Присутствует там и термин απορία – в одной из двух оппозиций: опыт (πείρα) – неопытность (απειρία) и πόροςαπορία. Причем если понимание и перевод первой оппозиции достаточно очевидны, то во второй то, что противополагается «средству», переводят по-разному, например, как «нужда», «смущение» или «недоумение». Между тем есть основания предполагать, что и у Климента здесь этим словом обозначена страсть, мешающая видеть истину и требующая исцеления. В пользу такого понимания говорят и другие лексические параллели между «Евангелием истины» и «Педагогом» (например, использование таких образов, как «туман», который, «сгущаясь», мешает видеть и тем самым ведет к греху). Наконец, и у валентиниан, и у Климента правдоподобно уъидеть отголоски стоической теории четырех основных страстей – Λύπη, φόβος, έπιθυμία (желание), и ηδονή (удовольствие). О том, что эту теорию усвоил Климент, прямо свидетельствуют его произведения – «Педагог» (см.: 1.101.1) и «Строматы» (см., например: 3.42.1), но вполне вероятно, что он мог черпать (по крайней мере в «Педагоге») и из валентинианской модификации этой теории.

3.4 Объективным коррелятом пробуждения является для Климента отделение от материи. Чтобы выразить воздействие крещения, он использует заимствованную (как он сам признает) метафору «цежения», или «фильтрации» (διυΛισμός):

Не будет неуместным воспользоваться выражениями даже самих тех, которые утверждают, что памятование о лучшем – это отцеживание духа. А под «отцеживанием» они понимают [происходящее] от памятования о лучшем отделение худшего. У вспомнившего о лучшем с необходимостью следует [за этим] раскаяние в худшем. Они признают, конечно, что сам дух, раскаявшись, восходит обратно. Таким же образом, стало быть, и мы, раскаявшись в [своих] грехах, расставшись с [причиненным] ими ущербом, «процеженные» в крещении, восходим обратно к присносущему свету как дети к [своему] Отцу85.

Глагол «отцеживать» употреблен уже в Новом Завете (Мф. 23,24), но в негативном контексте. Слова этого корня встречаются и в валентинианских источниках, цитируемых Климентом в «Извлечениях из Феодота»), где они, правда, относятся к необходимости «отцеживания» нечистых духов перед крещением (чтобы эти духи, «получив печать» крещения, не стали впредь «неизлечимы»86) или к «отцеживанию» во Христе «семян, вошедших вместе с Ним в Плирому», т. е. к тому, что происходило прежде создания мира. Вдохновить Климента на использование алхимического образа «цежения» могло, скорее, другое место – «Извлечения» (41.3), где про страсти, уничтожаемые просветлением (согласно всему, что выяснено прежде, оно вполне могло связываться с крещением), сказано, что они συναναμεμιγμένα (смешаны) с человеческой сущностью просветляемого.

Чем могла привлечь Климента эта «алхимическая» метафора? В еще одном его произведении, «Избранных местах из пророческих книг», говорится, что крещение «отцеживает» нечистых духов, примешанных к душе:

Воистину знак того, что и невидимое наше освящается – то, что и сплетшиеся с душой нечистые духи отцеживаются от нового, то есть духовного, рождения87.

В другом месте того же произведение (14.2) Климент проясняет это, утверждая, что душа «очищается» удалением из нее «материи». Можно предположить, что его могла привлечь сама идея освобождения духа от материи (ύλη), подсказываемая внутренней формой термина διυΛισμός. С другой стороны, в «Избранных местах» (46) он отождествляет «нечистых духов» со «страстями; согласно «Избранным местам» (46.2), «духи», которых, как сказано, душа «берет на» себя, суть на самом деле модификации той же (единочастной) души, т. е. различные приобретаемые ею «дурные качества». Идеи нечистоты и «цежения» – очищения имеют, таким образом, для Климента и онтологический, и моральный смысл.

Более того, если принять во внимание, что страсть – это привязанность души к миру, а бесстрастие – отрешенность от него, обнаруживается, что эти два аспекта идеи крещального пробуждения у Климента прекрасно стыкуются друг с другом. В текстах, посвященных сновидческой жизни и пробуждению от нее (у Климента, как и у валентиниан), характерным для сновидения является отождествление сознания со своими объектами (т. е. неспособность различать между своим бытием и материей мира):

Грезит тот, чья душа [без проверки] согласилась со [своими] впечатлениями88.

О том, что сознание – в отличие от низшего уровня жизни (растительного) – соприкасается только с формой, но не с материей своих объектов, писал уже Аристотель (О душе 424а17-bЗ). Однако только на уровне разутиа, отсутствующего у животных, это сознание способно понять, что воспринимаемое им, даже посредством чувств, суть только формы. Максим Исповедник назвал такое восприятие чувственных форм (как именно форм) «естественным созерцанием» (Мистагогия 4), и, по-видимому, эта его идея восходит к Клименту, который весьма почитался в традиции, воспринятой Максимом. Тот факт, что, по Максиму, указанный уровень созерцания достигается за счет духовного «обрезания», очищающего формы чувственного опыта от материи (Мистагогия 4: логосы чувственных вещей, начисто обрезанием в духе очищенные от материи), ретроспективно проливает свет на идею «цежения» у Климента, указывая на ее субъективный коррелят, а именно преобразование отношения человека к чувственно-воспринимаемому миру, происходящее, по Клименту, впервые в крещении.

Гнозис, понимаемый как пробуокдение, выступает, таким образом, как у Климента, так и в «Евангелии истины», в качестве опыта, формирутощего космологическуто (дух/материя) и эпистемологическую (субъект/объект) дифференциации. В обоих случаях он выполняет функцию разделения между гетерогенными составляющими (сознанием и материей), «смешанными» в теперешнем (сновидном) состоянии мира.

3.5 Итак, для понимания отношений между Климентом и такими «гностиками», как валентиниане и василидиане, важнейшим обстоятельством является то, что это были отношения между христианами, хотя и расходящимися в богословской интерпретации ключевых моментов Благой Вести. Валентиниане и василидиане, как свидетельствуют их тексты и как это уже признано многими исследователями, не отвечают расхожему представлению о спекулятивном и мифотворческом, синкретическом «гностицизме»:

«Не чистая теория, а спасение интересовало «гностиков». Об этой тенденции свидетельствуют «Евангелие Истины» и «Евангелие от Фомы""89.

«В нем [валентинианстве] нет туманных спекуляций относительно далекой предыстории; скорее, оно – поэтическое изображение искупления человека Спасителем. Человек и Спаситель – единственные протагонисты в этой сотериологической драме»90.

«Какого же рода знанием был этот гнозис? Многие исследователи утверждали, что гностики увлекались спекулятивными теориями, замысловатыми космологиями и строительством богословских систем. Про некоторых эго, конечно, можно сказать; но не про христианских гностиков, представленных в этих текстах. Автор «Евангелия ог Филиппа» критикует одновременно и взгляды наивных христиан, и концепцию христианского гнозиса как некоторого рода интеллектуального «знания""91.

Это относится и к их мифологии, представляющей собой осмысление, хотя и в мифологической форме, совершенного Христом.

Согласно учению василидиан, как оно передано Ипполитом Римским в его «Опровержении всех ересей»:

Все, что относится к Спасителю, произошло так, как написано в Евангелиях. Но происходило это так… чтобы Иисус стал начатком разделения смешанного. Ибо, поскольку’ мир разделен на Огдоаду [Восьмерицу], которая есть глава всего мира (глава же Огдоады – Верховный Правитель) и Гебдомаду [Седмерицу], которая есть глава подлунного мира (глава же Гебдомады – Демиург всего, что внизу), и на зону (διάστημα), где находимся мы и где пребывает бесформенность, – в силу всего этого необходимо было смешанным [элементам] разделиться (φιΛοκρινηθήναι) через процесс разделения, [начатый] Иисусом92.

В отличие от Христа халкидонского догмата, Христос василидиан, таким образом, пришел разделить небо и землю, а не соединить их. О разделении/различении говорится и в василидианском отрывке, который содержится у Климента:

Последователи Василида, толкуя эти слова, утверждают, что сам Правитель, услышав заявление духа-служителя, был потрясен услышанным и увиденным, вопреки ожиданиям получив Благую Весть; это его потрясение и было названо страхом, став началом мудрости, различающей (φυλοκρινητικής), разделющей (διακριτικής), совершенствующей и устанавливающей в конечном состоянии; ибо Тот, Кто превыше всех, различив (διακρίνας), производит не только мир, но и избранное93,

где слова, василидианское толкование которых излагает Климент, это не совсем точная цитата из Притч Соломона: «Начало мудрости – страх Божий» (ср.: Притч. 1, 71 Пс. 110,10).

Кто такой «Правитель» (A­ρχων)? Климент ошибочно отождествляет его с «величайшим Богом», «Тем, кто превыше всех» и, соответственно, приписывает своим оппонентам представление, что величайший Бог был захвачен врасплох Евангелием.

Они не замечают того, что величайшего Бога, прославляемого ими в гимнах, вообразили пребывающим, из-за «потрясения», в страсти и – прежде «потрясения» по меньшей мере – в неведении94.

Однако приведенная в изложении Климента василидианская интерпретация Притч. 1, 7 не дает оснований для отождествления «Правителя» с «величайшим Богом»; не дает их и никакой другой гностический фрагмент у Климента. Ничего похожего не находится и в каких-либо других источниках. В то же время надежно засвидетельствовано гностическое представление о Боге, которому поклоняются евреи, поскольку он обманом выдал себя за величайшего95. Заявление: «Я Господь Бог и нет другого Бога, кроме Меня» (Ис. 45, 5) и аналогичные (Ис. 44, 6; 45, 6; Втор. 32, 39) служат примерами, показывающими высокомерие этого Бога. Основанием для такой надменности является, согласно большинству гностических источников, тот факт, что этот Бог, каким Его изображает «Книга Бытия», и в самом деле был тем, кто привел все существующее в бытие и потому знал всякое сущее как свое творе! – ие. Qh не был, однако, тем, кто создал дщности вещей, и не был, таким образом, единственным творцом, как он ошибочно считал. Но из-за неведения им высшего источника, из которого пришли осуществленные им идеи, этот Демиург имел неверное представление и о себе самом. Именно на это указывает, например, валентинианское умение, сообщаемое Иринеем:

Он сотворил небо, не зная неба, и образовал человека, не зная человека, и явил землю, не понимая земли, и во всех этих случаях, утверждают они, он не знал идей того, что творил… но полагал, что он один есть всё96.

Ипполит приписал такую интерпретацию указанных мест из Ветхого Завета также и Василиду; у него высокомерный еврейский Бог представлен не как Демиург, а как Правитель:

«От Адама же до Моисея дарствовал грех», как написано (Рим. 5, 13–14), ибо царствовал Великий Правитель, простиравший власть свою до самой тверди [небесной] и полагавший себя единственным богом и никого над собой97.

Если принять, что василидианский «Правитель» у Ипполита тождествен «Правителю» василидианского фрагмента, приводимого Климентом, то это позволяет объяснить «потрясение» последнего крушением его преувеличенного представления о себе при встрече с Благой Вестью…

Однако «Евангелие» – это для них не столько весть, сообщенная через Иисуса, сколько Богоявление, теофания, имевшая место при крещении Иисуса в Иордане. Результат искупительного действия этого события оказывается, таким образом, двояким. Во-первых, это покаяние (μετάνοια; «перемена ума») на высочайшем (или глубочайшем) возможном уровне, соответствущем космическому Уму. Во-вторых, это разделение смешанных составляющих космоса и их «поставление» в соответствующее им положение. Итак:

Василидиане… подобно валентинианской школе рассматривали мировой процесс и историю спасения как взаимосвязанные: с крещения в Иордане начинается также процесс отбора и разделения, ведущий к разрушению, вернее, завершению мира98.

Поскольку же, по свидетельству Климента, для василидиан страсти «привязывались к разумной душе из-за некоторого смешения и первичного слияния»99, «отбор и разделение» можно понять и как уничтожение страстей, что соответствует идее «цежения», неотъемлемой и от Климентова богословия крещения. Крещение для Климента – это выход (έκβασις) из материи посредством учения Спасителя – из великого и бурного потока, всегда несущегося и уносящего нас [с собой]. Итак, Господь, выводя нас из беспорядка (τής αταξίας), просвещает, ведя в свет без тени и уже не материальный100.

Так же как «разделение» для василидиан, «цежение» для Климента начинается, следовательно, с события крещения Иисуса в Иордане. Для него, однако, «отцеживающий» эффект этого события не сводится к нашему покаянию. Как можно заключить из процитированного отрывка, в котором он рассматривает наше крещение как «процеживание», покаяние для Климента предшествует крещению как зависящее от нас; но все же «процеживание», как явствует из его «Избранных мест из пророческих книг», было бы невозможным, если бы Спаситель не разделил прежде с нами физически человеческую участь Своим погружением в «реку материи». Он принял крещение, не нуждаясь в нем Сам, но для того, чтобы иметь возможность «освятить всю воду для возрождаемых»101, прообразом чего было рассечение вод Иордана надвое Иисусом Навином, носившим имя Спасителя. Это означает, что «освящение» связано с актом «разделения» (что отвечает и представлению о сакральном как выделяемом, отделяемом); для Климента оно является параллелью тому творческому акту, которым Бог впервые отделил «воду от воды» (Быт. 1,6). Климент к тому же толкует его как разделение между «невидимым», воспринимаемым только умом, и «видимым», воспринимаемым только чувствами (Избраные места 8.1). В первотворении, отнесенном в «Книге Бытия» к «дню единому», «бездна» материи была «ограничена» «силой» (τή δυνάμει; Избраные места 2.2–3) Божией, которой для Климента «было, по всей вероятности, Слово»102. В событии на Иордане «река» (т. е. уже ограниченная «бездна») материи снова «ограничивается», на этот раз Божией «волей» (βουλήσει; Избраные места 6.1; при этом в «Увещевании язычникам» (120.4) Климент называет Логос τό θέλημα τού πατρός, «отчее желание»). Получается, что, согласно Клименту, в крещении «святой дух» («небесная вода»; Избранные места 8.1) освящает (можно сказать, пробуждает) «невидимое в нас» (Избраные места 7.3) – наш дух, или Я, – тем, что совершенно отделяет его от этого потока чувственного восприятия и таким образом позволяет ему подняться к Богу наподобие фимиама бескровной жертвы.

3.6. Еще один из моментов сходства между Климентом и «гностиками» состоит в том, что пробуждение, производимое крещением, высвобождает некую духовную «сущность», которая трактуется им близко к тому, что мы находим в «Евангелии истины», и в терминах, напоминающих некоторые из вален гинианских «Извлечений» Климента. Свободным делается, согласно Климент)’, орган гнозиса – «зеница ока» (κόρη οφθαλμού) души, ее «божественный дух», «наилучшее, что есть в душе, очищенное и освобожденное» (Избранные места 31.3), то самое «дыхание», которое Бог вдунул в Адама при его создании (Быт. 2, 7).

Одним из центральных для валентинианского гнозиса является представление о «сизигии» – паре персонифицированных взаимодополнительных качеств – «эонов», одно из которых (мужское) понимается как форма, другое (женское) – как материя, а вместе они образуют «плирому» (полноту). Присутствует этот мотив и у Климента: будучи «пробужден», Божественный дух в человеке обретает свою небесную пару, «святой дух». Согласно учению валентиниан о Церкви, Спаситель вложил в «избранные души» при их создании пневматические семеня (женские зоны), чтобы вновь «пробудить» их Своими логосами (мужские зоны) при Своем явлении во плоти. Это и есть искупление; искупленные образуют видимую Церковь. Климент, когда переформулирует для себя эту валентинианскую идею Церкви как «избранного семени», использует, наряду с другими, то же самое выражение «зеница ока», которое он относит к орган гнозиса в душе, пробужденному крещением:

Мы говорим, что избранное семя есть «искра», оживляемая Словом, «зеница ока», «горчичное зерно», «закваска», объединяющая в вере ролы, казавшиеся разделенными103.

Источником выражения «зеница ока» здесь является Втор. 32, 10, где оно относится к Израилю; при этом, согласно как Клименту, так п Валентинианам, имя «Израиль» означает «видящий Бога» – по всей вероятности, такое понимание возникло под влиянием платоновской идеи «душевных очей» (Пир 219а; Государство 533d; Софист 254а). Квинтэссенция человечества, Церковь, прообразованная Израилем, выступает, таким образом, для Климента также и органом гнозиса.

«Только на фоне [согласия по многим пунктам, существующего между Климентом и гностиками] можно оценить характерные различия»104 – различия в интерпретации общего, как было показано, христианского наследия.

И Климент, и его оппоненты принадлежали к единой александрийской богословской традиции, в которой христианское откровение отождествлялось с иорданской теофанией – нисхождением Света во время крещения Иисуса – и тем самым с христианским крещением, техническим термином для обозначения которого стало ко времени Климента – возможно, под влиянием языка мистернальных религий – слово φωτισμός (просветление). Но, разумеется, Климент никак не разделял отношение своих оппонентов к творению – отвергая представление об «изначальном смешении» как порочащее его – и к Творцу. Соответственно, для него священная история Ветхого и Нового Заветов есть единая «история спасения» и единая история Боговоплощения, спасительного и обоживающего действия Света-Логоса как в ветхозаветных праведниках, так и в крещаемых христианах. Посредством крещения человек находит обратный путь к своему истоку в таинстве изначального творения.

В этом направлении Климент отходит от ранее существовавшего в Александрийском богословии представления – того, которое отстаивали его оппоненты: василидиане и валентиниане, – и делает он это за счет обращения к некоторым экзегетическим идеям Филона.

Климент – самый ранний из известных христианских авторов, «в отношении которого мы можем быть абсолютно уверены», что он читал Филона105, и христианское учение приобретает у него характерно «филоновский поворот», в котором иногда видят его «зависимость» от Филона. Однако в соответствии с принятым в данном исследовании подходом можно утверждать, что это не простая зависимость и что у Климента была своя богословская мотивация для такого поворота, а именно его неудовлетворенность тем, как его предшественники понимали временные характеристики Боговоплощения.

Для последних, как показывает анализ «Евангелия истины», откровение Бога во Христе начинает временной ряд, не имеющий общей «временной оси» не только со временем «сновидения», но и с мифом о сотворении мира или с «историей спасения», как они рассказаны в Ветхом Завете.

Иначе мыслит время Филон, для которого все оно одинаково нереально. Пробуждение и возвращение к реальности есть для него – переход из мира временного (чувственного) в мир вечного (интеллектуального), мир Логоса, отождествляемого им с Днем Единым творения, вневременным, не принадлежащим к последовательности сменяющих друг друга дней и ночей, составляющей время. А значит, Свет этого Дня может просветить мудреца в любой момент истории.

Но ν Филона Богоявление, просветляющее явление Логоса, никак не сказывается на течении времени. В историософии Филона отсутствует «событие Христа», Его вторжение в историю и, соответственно, вызванная этим вторжением эсхатологическая трансформация времени. Напротив, для Климента время «истории спасения» – вполне реальное – заканчивается для просветленного. Климент выражает э го за счет прочтения Филона сквозь призму традиции, в которой День Един творення отождествляется с Восьмым Днем христианской эсхатологии.

Он, далее, отождествляет сотворение Дня, о котором говорится в Пс. 117, 24, с рождением Сына, о котором говорится во втором стихе Пс. 7, цитируемом в рассказе о Богоявлении на Иордане (см.: Мк. 1,11 и параллельные места в других Евангелиях). Это Богоявление выступает для Климента важнейшим откровенным свидетельством происхождения Христа от Отца, в котором участвует новообращенный христианин. Получаемое в крещении просветленне обоживает – как воплощение Света и как рождение со Светом, т. е. рождение «свыше» Вхместе с Христом, Который есть довременной День Един творения.

Климентова эсхатологическая концепция крещения задает нужную перспективу для понимания того, как он использует традиционное представление о крещении ветхозаветных праведников в Аду Христом. Для него и это крещение есть просветление, φωτισμός (Извлечения из Феодота 18.2), сошествие Самого Христа как Света в «плоть» усопших. Необходимым условием спасения для него является не сам обряд крещения, но, прежде всего, просветляющее присутствие (παρουσία) Христа, которое, как он считает, открывается и Аврааму в Аду, и всякому христианину-неофиту. В этом «осуществляющаяся» эсхатология Климента радикально отличается от «футуристической» эсхатологии Иринея, для которого видение Авраамом Дня Господня (Ин. 8, 56) было видением «посредством духа пророчества» рождества Христа по плоти (Против ересей 4.7.1). Востребовав Филонову идею просветляющей παρουσία Логоса Аврааму – для того лишь, чтобы сочетать эту идею с традицией относительно крещения Авраама в Аду, – Климент виртуозно реализовал богословскую возможность, заложенную в идее Павла об истории Авраама как прецеденте христианского спасения.

В. Р. Рокитянский, А. М. Шуфрин

Климент Александрийский Педагог (фрагменты)106

© А. И. Иваненко, примечания, 2009.

Являясь и человеком, и Богом, Господь во всем помогает человеку и всем радует его. Будучи Богом, прощает Он грехи; являясь человеком, Он воспитывает его до безгрешности. Потому с правом человек любезен Богу, [потому] что он есть творение рук Божиих.

Все остальные вещи Бог произвел Своим всемогущим Словом [Логосом], а человека сотворил собственноручно и вдохнул в него нечто такое, что одному Ему, Богу, свойственно. Человек, рукой Божией и по образу Божию сотворенный, самим Богом созданный, собою представляет, значит, существо Богу любезное или из-за самого себя, или же он создан из-за чего-либо другого. Если человек любезен Богу из-за самого себя, то безусловно благой Бог решил относительно человека в Своем совете, значит, нечто доброе, и очарование любви в человеке, значит, есть нечто такое, что мы называем дыханием Божиим.

Если же предположить, что человек любезен Богу из-за чего-либо другого, то Бог, значит, и сотворил человека не из-за чего другого как из-за этого чего-то; значит, творение без человека не могло быть совершенным: потому что тогда оно не могло бы дойти до мысли о своем Творце. Без людей Бог не создал бы и тех вещей, которые Он сотворил ради людей. Первоначально сокровенную в Нем одном волю Свою Бог выполнил в совершенстве через внешний акт творческого Своего всемогущества, так что человек сам в себе, значит, состоит причиной своего бытия107. И Бог видел, кого имеет в человеке; и человек стал тем, чем сделать его благоволил Бог.

Нет ничего такого, чего Бог не мог бы привести в исполнение. Следовательно, человек – творение Божие, любезен Богу непременно из-за самого себя. Но этим сказывается, что и вообще любезное кому-либо достойно расположенности к нему и любви. Если же не существует ничего достолюбезного, что вместе с тем не составляло бы собой предмета любви Божественной, а человек, как показано, есть существо любви достойное108, то, значит, он и любезен Богу. Да и каким образом он не был бы любим Богом, когда ради него послан был долу из самых недр Отца единородный Сын Божий, Слово [Логос], предмет, преизобильный источник нашей веры, Господь, который сам ясно исповедует и объявляет: Сам Отец любит вас, потому что вы возлюбили Меня (Ин. 16, 27); и опять: и возлюбил их, как возлюбил Меня (Ин. 17, 23)?

Итак, чего же хочет от нас Педагог109? О чем проповедует Он и словом, и делом? Он дает заповеди и запрещения; одни – ясно – для исполнения, другие – в предупреждение с нашей стороны деяний, противоречащих тем заповедям. Но столь же несомненно, что есть еще и другой род слова, учительное слово; оно обращено к интеллектуальной способности, излагает тонкости, содержанием его служит созерцание тайн. Однако же на сей раз мы не будем говорить об этом слове. Но прилично, чтобы и мы, со своей стороны, самим делом свидетельствовали любовь к Тому, который столь любвеобильно ведет нас стезей совершенства, – чтобы мы жили по предписаниям Его заповедей, чтобы заповеданное мы не только творили, а запрещенного избегали, но и примерами нравственной жизни частью себя предостерегали, частью ободряли; таким образом, мы будем уподобляться в своем образе действий Педагогу, а слово Его об образе и подобии (Быт. 1, 26) по возможности будет исполняться.

Живя, блуждаем мы как бы в густой какой тьме; поэтому необходим нам верный и сведущий путеводитель по жизни. Но лучшим путеводителем является, конечно, не кто-либо из слепых, который, по выражению Писания, слепых заведет в яму, но Логос, имеющий глаз проницательный и презирающий в сердце. Как нет света, который не светит. Как нет ничего подвижного, что не двигалось бы. Никакой любви, которой не была бы вызываема любовь; так не существует и ничего нравственно доброго, что не было бы полезно и спасительно110 . Итак, последуем заповедям, которые Господь Своей жизнью возвещает. Потому что Логос, видимой плотью облекшийся, наставлял то той, то иной добродетели вместе и словом, и примером. Если Логос будет принят нами за закон, то узнаем мы, что Его законы и заповеди – пути к небу кратчайшие и ближайшие. Это – законы любви, а не устрашения.

Климент Александрийский Строматы (фрагменты)111

© А. И. Иваненко, примечания, 2009.

<…>(67, 1) Непреложное отделение от телесного и связанных с ним страстей – это жертва, приятная Богу. И в этом состоит истинное благочестие112.

2) Не потому ли философия именовалась Сократом «попечением о смерти». Ведь только тот, кто в своем мышлении опирается не на зрительные образы или данные чувств, но обращается к предмету лишь силою одного разума, может по праву быть назван истинным философом.

3) Эту же цель преследовал и Пифагор, когда предписывал своим ученикам пятилетнее молчание в начале обучения для того, чтобы дать им возможность отвернуться от чувственного и в чистоте ума созерцать божественные предметы. Этот способ философствования лучшие из эллинов позаимствовали у Моисея.

4) Ибо это он заповедовал «снять кожу с жертвы всесожжения и рассечь ее на части» (Лев. 1, 6), поскольку считал необходимым, чтобы душа гностика113 освободилась от благ материального мира и страстей и, оставшись без сохраняющих пустоту и ложь призраков воображения, оставила все телесные желания и просветилась светом.

2) Что же касается нас, то мы достигаем очищения через исповедь, а созерцания – через отвлечение, продвигаясь к первоосновам мышления, приходя посредством отвлечения114 из всего подлежащего ему к началу, отделяя от тела его чувственно воспринимаемые качества, оттесняя измерение глубины, а затем – ширины и длины. Оставшаяся точка является монадой, имеющей, впрочем, расположение [в пространстве]. Если же отвлечься и от этого расположения, она станет умопостигаемой монадой.

3) Если теперь, отвлекшись от всего, присущего телам и вещам, именуемым бестелесными, мы всецело отдадимся величию Христа, устремившись в безмерность святости, то, возможно, сумеем какимлибо образом постичь Всемогущество, через знание не того, что оно есть, но того, чем оно не является.

4) Что же касается формы, движения, неподвижности, покоя, седалища, места, десницы, шуйцы, то они не должны мыслиться как реальные атрибуты Отца всего, хотя так и написано. Что же именно означает каждый из них, будет прояснено в соответствующем месте.

5) Первопричина, следовательно, не пребывает в каком-либо месте, но превыше места, времени, именования и помышления. Поэтому и Моисей говорит: «Покажи мне Себя» (Исх. 33,13), тем самым ясно намекая, что Бог непостижим и невыразим словами, но познаваем только через Его силы. Поэтому напрасен поиск, нет формы, в которую можно облечь невидимое и безобразное, благодать же знания115 дается нам через Сына.<…>

(73.1) И еще, «На третий день Авраам, придя на то место, которое указал ему Господь, возвел очи свои и увидел то место издалека» (Быт. 22, 3).

2) Это значит, что первый день наполнен удивлением перед тем, что прекрасно, второй – лучшими устремлениями души, и, наконец, ум воспринимает духовные сущности глазами разума, которые открываются учителем, воскресшим на третий день. Эти три дня знаменуют тайну священного запечатления116, и по их истечении новообращенный достигает истинной веры в Бога.

3) Собственно поэтому и говорится, что Авраам видел это место издалека, ведь труднодостижим тот мир, где находится Бог, – тот, который Платон называл миром идей, позаимствовав у Моисея представление о нем как о месте, где все содержится в целокупности.

4) Поэтому и видел его Авраам «издалека», когда находился в изменчивом мире становления, и таинственно был возведен туда ангелом.

(74.1) Вот почему апостол сказал: «Видим сейчас как через [тусклое] стекло, тогда же-лицом к лицу» (1Кор. 13,12), через одно только чистое и ни с чем не смешанное приложение рассудка.

2) Ведь, в соответствии с Платоном, «рассуждением» каждый может исследовать божественное, если «минуя ощущения, посредством одного лишь разума устремится к сущности любого предмета» и «не отступит» из сферы сущего, пока, поднявшись к тому, что находится за его пределами, «с помощью самого мышления не охватит, что есть благо, оказавшись, таким образом, на вершине умопостигаемого»117.

3) Моисей, не позволяя возводить алтари и святилища в различных местах на том основании, что должен быть только один храм Богу, тем самым провозгласил, что мир был единожды создан (как говорят и такие, как Василид118) и что Бог един (чего уже не найти в учении Василида).

4) И поскольку гностик Моисей не стремился ограничить определенным местом то, что не может быть ограничено, он запретил помещать в храме какие-либо образы для поклонения, тем самым говоря, что Бог невидим и неописуем. Таким способом он подводил иудеев к понятию Бога через почитание в храме Его Имени.

5) Далее, Логос, запрещая возводить храмы и совершать жертвенные церемонии, тем самым указывает, что Вседержитель не может быть найден в ограниченном пространстве, или, словами Писания, «какой дом построите Мне? – говорит Господь, – Небо – престол Мой» (Ис. 66, 1) и так далее.

6) Также и о жертвах: «Крови тельцов и тука овец не желаю» (Ис. 1, 11). Видите, и через пророка запретил Он это.

(75, 1) И преславный трагик Еврипид вполне в согласии с этим говорит:

Обителью достойной

Не сможет камень стать для божества.

2) Также и о жертвах:

[нет!], божество само себе довлеет,

Все это бредни жалкие певцов.

3) «Не по нужде Бог сотворил мир, чтобы прославиться перед человеком или перед другими богами или демонами, – говорит Платон, – добывая некоторого рода прибыль от творения, и от нас, подобных дыму, и от демонов, его домашних слуг».

4) Павел в Деяниях апостолов поучительно говорит: «Бог, сотворивший мир и все в нем, Он, будучи господином неба и земли, не в рукотворных храмах живет и не требует служения рук человеческих, как бы имея в чем-то нужду, Сам дающий всему дыхание и жизнь и все» (Деян. 17, 24).

(76, 1) Зенон, основатель стоической школы, в книге «Государство» также говорит, что мы не должны создавать ни храмов, ни изображений, ибо ничто из сотворенного не достойно богов, и, не сомневаясь, пишет буквально следующее: «Нет необходимости создавать храмы. Храм ведь не есть что-то действительно очень достойное, и его не стоит называть святым. Потому что ничто не может быть достаточно достойным и святым из того, что создано руками ремесленника».

2) По справедливости и Платон, рассматривая космос как храм Бога, только небольшое место в городе отводил под статуи богов, совершенно запрещая создавать их для домашних храмов:

3) «Пусть же никто не посвящает храмов богам, они и так принадлежат им. Золото и серебро у других, лично у граждан ли, или же в храмах, вызывает завистливую страсть к обладанию. И слоновая кость, тело, лишенное души, не есть благочестивое приношение. Железо и медь – это орудия войны. Если же кто и желает что посвятить, то пусть это будет изделие из цельного куска древесины или же камень для общего храма»119.

(771) Совершенно справедливо говорит он же в самом большом из своих писем: «Это невыразимо в словах, как остальные науки. Только как результат великой общности с вещью, некоторого рода сердечного союза с нею, внезапно, как свет, засиявший от искры, возникает в душе это сознание и само себя там питает»120.

2) Не так ли говорит и пророк Софония: «И дух Божий взял меня и вознес на пятое небо, и я созерцал ангелов, именуемых господствами, и на них была диадема, возложенная Святым Духом, и у каждого из них трон сиял семикратно сильнее восходящего Солнца. Они живут в доме спасения. Они в нем – гимн невыразимому высшему Богу».

(78, 1) «Отыскать Отца и создателя всего – нелегкая задача, если же мы Его найдем, то о Нем невозможно будет рассказать», поскольку «это невыразимо никоим образом, в отличие от других наук», – говорит правдолюбивый121 Платон.

2) Он наслышан, очевидно, о том, как премудрый Моисей, восходя на гору для совершения святых созерцаний на вершине умопостигаемого, запретил всему остальному народу следовать за ним.

3) Ибо, как сказано в Писании, «Моисей вступил во мрак, где Бог» (Исх. 20, 21), – и это ясно показывает тем, кто в силах понять, что Бог невидим и неизречен, тьма же, которая воистину есть неверие и неведение большинства122, заслоняет собою сияние истины.

4) Теолог Орфей123 по той же причине говорит: «Один совершенен, все остальное рождено, как потомство одного», – или же происходит по природе, согласно другой записи. Он же добавляет: «Его никто не видит из смертных. Он все видит».

5) А после поясняет: «Его я не вижу, поскольку он окружен облаком, у всех же смертных тленные зрачки в их глазах, только плоть да кости».<…>

(83, 1) Все, что именуемо, имеет начало, независимо от того, хотите вы это признать или нет.

Одно из двух: или Отец притягивает124 к Себе всех тех, кто ведет чистую жизнь, достигнув понимания блаженной и нетленной природы, или же свободная воля, заложенная в нас, сама достигает знания блага, преодолевая, как говорят гимнасты, все барьеры. Но не без особой благодати душа окрылена и воспаряет вверх к высшим сферам, оставляя все тяжелое и предаваясь тому, что ей более сродно.

2) И Платон в «Меноне» говорит о добродетели как о чем-то богоданном, как это явствует из следующего: «Из этого нашего рассуждения, о Менон, нам становится ясно, что если нам и достается добродетель, то достается она по божественному уделу».

3) Не кажется ли тебе, что нисходящий на всех дар познания он называет божественным уделом?

4) И далее он поясняет: «…и коль скоро мы с тобой на протяжении всей нашей беседы хорошо искали, то получается, что нет добродетели ни от природы, ни от учения, но дается она только по божественному уделу, и не помимо разума, в тех, в ком она присутствует».

5) Богоданная мудрость, сила Отца, поднимает нашу свободную волю125, принимает веру и венчает собою тесное сообщество избранных.

(84, 1) Здесь я добавил бы высказывание самого Платона126, который убеждает нас верить тому, что говорят дети бога. Он так говорит в «Тимее» о видимых и рожденных богах: «Повествовать о прочих демонах и выяснять их рождение – это слишком много для нас. Здесь остается только довериться тем, кто говорил об этом ранее. Поскольку они сами были, по их словам, потомками богов, они должны были ясно знать своих прародителей. Детям же богов отказать в доверии никак нельзя, даже если они говорят без правдоподобных и убедительных доказательств».

2) Не думаю, что греки способны предоставить нам свидетельство более ясное, чем то, которое явил наш Спаситель, или то, о котором возвестило пророчество – истинные свидетели божества. Ведь последние названы детьми бога, в то время как Господь есть его истинный Сын. Поэтому он [Платон] и добавляет, что им должно верить, поскольку они вдохновенны.

3) Если же кто трагическим голосом воскликнет: почему должны мы верить.

Ибо не Зевс возвестил мне слова сии127, то пусть он вспомнит, что именно Сам Бог через Своего Сына возвестил нам Писание. Тем же, кто возвещает своим, должно верить. «Никто ведь, – говорит Господь, – не знает Отца, кроме Сына и тех, кому Сын открыл».

(85, 1) Поэтому-то тому, что проповедано Ветхим и Новым Заветами, верить должно, даже если это представлено, говоря словами Платона, «без правдоподобных и убедительных доказательств». «Если не поверите, – говорит Господь, – умрете в грехах своих» (Ин. 8,24), напротив, «верующий же имеет жизнь вечную», «блаженны вы, уверовавшие в Него», с…>

(130, 1) Итак, я утверждаю, что совершенства можно достичь различным образом, смотря по природе избранной добродетели. Можно совершенствоваться в благочестии, в терпении, умеренности, трудолюбии, исповедничестве или гносисе.

2) Но дано ли кому, пока он остается еще человеком, достигнуть совершенства в каждой из этих добродетелей, я не знаю – разве только тому, кто ради нас воспринял человеческую природу128. Ибо кто из людей в глазах закона может считаться вполне совершенным? Очевидно, тот, кто мог бы похвалиться непричастностью к какому бы то ни было злу. Но это путь, ведущий к Евангелию и ко зсякого рода добродетелям.

3) Поэтому гностическим совершенством для каждого человека, живущего под законом, будет вера в Евангелие. Только она возводит подзаконного к совершенству. Вот почему Моисей, живший под властью Ветхого завета, предвозвестил, что нужно повиноваться этим древним постановлениям для того, чтобы принять Христа129, Который, по апостолу, есть «полнота закона» (Рим. 10, 4).

4) Истинный мудрец естественным путем130 приходит к этой вере в Евангелие, и не потому только, что закон служит ему ступенью к восприятию этого нового закона, но и потому, что он пользуется законом и понимает его смысл именно так, как тот изъяснен был апостолам самим Господом, автором обоих Заветов.

5) Ведя правильный образ жизни (поскольку невозможно, чтобы гностик медленно подвигался в добродетели), он свидетельствует о Боге своей безупречной жизнью и оказывается мучеником ради любви. Избрав этот жребий, он приобретает и ту высшую славу, какая только возможна среди людей. Но, несмотря на все эти заслуги, он все-таки не может стать в полной мере совершенным до тех пор, пока заключен в это тело. Совершенства истинно мудрый свидетель о Христе достигает лишь в конце жизни, ибо только тогда ему представляется случай выказать свою веру совершеннейшим делом и в великий день Суда увидеть совершенство своих трудов, а также и следствия их. Поддержанный милосердием Божиим, просвещенный божественной мудростью, он запечатлевает свое самоотвержение кровью и, истекая ею131, испускает дух, полученный от Бога.

(131, 1) Отныне он блажен и по праву считается совершенным, «чтобы преизбыточная сила была приписываема Богу, а не нам» (2Кор. 4, 7). Спасаемся мы, с одной стороны, только добрым своим произволением в выборе, и с другой стороны, милосердием божественным132. «Мы отовсюду притесняемы, но не стеснены; мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся; мы гонимы, но не оставлены; низлагаемы, но не погибаем» (2Кор. 4, 8–9).

2) Нужно, продолжает апостол, чтобы стремящиеся к совершенству никому ни в чем не служили соблазном, но чтобы они во всем оказывались достойными одобрения не только от людей, но и от Бога.

3) Следует добавить: и чтобы они были послушны людям: этого требует рассудительность ввиду тех казней и проклятий, которые на себя навлекают непокорные.

4) Слава наша «в великом терпении, в бедствиях, в нуждах, в трудных обстоятельствах, под ударами, в темницах, в изгнании, в трудах, в бдениях, в постах, в чистоте, в знании, в великодушии, в благости, в Духе Святом, в нелицемерной любви, в слове истины, в силе Божией» (2Кор. 6, 4–7); чтобы быть нам храмами Бога, «очищенными от всякой скверны плоти и духа» (2Кор. 7, 1).

5) И Я, продолжает он, прииму вас и буду вам Отцом и вы будете Моими сынами и дщерями, говорит Господь Вседержитель.

6) «Итак, будем совершать освящение, – говорит апостол, – в страхе Божием». «Ибо хотя страхом и порождается печаль, но я радуюсь, – говорит он же, – не потому, что вы опечалились, но что вы опечалились к покаянию, ибо опечалились ради Бога, так что нисколько не понесли от нас никакого вреда. Ибо печаль ради Бога производит неизменное покаяние ко спасению, а печаль мирская производит смерть. Ибо то самое, что вы опечалились ради Бога, смотрите, какое произвело в вас усердие, какие извинения, какое негодование, какой страх, какое желание, какую ревность, какое взыскание! По всему вы показали себя чистыми в этом деле» (2Кор. 7, 1; 9–11).

(132, 1) Такова предварительная подготовка к гностической жизни. Но так как Вседержитель Бог Сам «поставил одних апостолами, других пророками, иных евангелистами, иных пастырями и учителями к совершению святых, на дело служения, для созидания тела Христова, доколе все придем в единство веры и познания Сына Божия, в мужа совершенного, в меру полного возраста Христова» (Еф. 4, 11–13); то мы должны стремиться к этому зрелому возрасту через познание и улучшать себя, хотя и облечены еще плотью, чтобы при возникающем отсюда всецелом единомыслии заботиться о соединении своей воли с волей божественной для восстановления нашего поистине высшего благородства133 и единства в «полноте Христа» – наивысшем совершенстве.

2) Мы понимаем теперь, отчего, как и когда, согласно божественному апостолу, человек бывает совершенен и чем, по его мнению, друг от друга разнятся совершенные.

3) Каждому дается проявление Духа на пользу: одному дается Духом слово мудрости, другому – слово знания тем же Духом; иномувера тем же Духом; иному – дары исцелений тем же Духом; иному чудотворения, иному – пророчество, иному – разные языки, иному – истолкование языков. Все же сие производит один и тот же Дух, разделяя каждому особо, как ему угодно.

(133, 1) Так пророк оказывается совершенным в своем пророчестве, праведник – в своей праведности, мученик – в своей жертве за Христа, другие же – в проповеди о нем. Мы не хотим сказать, что о. чи не заняты обычными добрыми делами, но подразумеваем, что они наилучшим образом показали себя в именно том виде добродетели, к которой были призваны Богом. Ибо кто может утверждать, не греша против разума, что пророк действует не по правде? Но и праведным, равным образом, не свойственен ли, как и Аврааму, дар пророчества134?

(2) «Бог одного одаряет способностью к брани, другому Зевс танца искусство дарует или игры на кифаре», – говорит Гомер135.

3) «Но каждый имеет свое дарование от Бога, один так, другой иначе» (1Кор. 7, 7). Только апостолы исполнены были всеми дарами.

(134, 1) Если пожелаешь, то сможешь увидеть из их деяний и писаний, что свойственны им были и знание, и добродетель, и дар проповеди, и непорочность, и дар пророчества.

2) Заметим, что хотя Павел и ближе остальных к нам по времени, ибо процветал уже после вознесения Спасителя, но и его послания имеют тесную связь с ветхозаветными. В них он черпает свое вдохновение, их выражениями говорит.

3) Ибо закон истолковывается и пополняется верой во Христа и знанием Евангелия.

4) Потому и говорится евреям: «Если не уверуете, не уразумеете» (Ис. 7, 9), то есть, если не будете веровать в Того, Чье пришествие предсказано и таинственно показано в законе, то и Ветхого Завета не уразумеете, потому что Спаситель своим воплощением объяснил его.<…>

(163, 1) Отрицающие творение и считающие тело злом поступают неразумно. Они забывают о том, что человек создан прямоходящим для того, чтобы созерцать небо, его органы чувств предназначены для познания, а члены и различные части его тела созданы вполне соразмерно и их функция не ограничивается лишь получением наслаждения.

2) Это вместилище является обителью души, творением, наиболее дорогим для Бога, и прославляется святым духом, освящающим душу и тело, которые совершенствуются благодаря совершенству Спасителя.

3) В гностике сосуществуют три добродетели – этическая, физическая и логическая, – благодаря которым он имеет дело с Божественными вещами.

4) Мудрость есть знание Божественного и человеческого, праведность – согласие различных частей души, а святость – служение Богу.

5) Если же желающий принизить плоть и творение вместе с ней, вспомнит слова Исайи: «Всякая плоть – трава, и вся красота ее, как цвет полевой. Засыхает трава, увядает цвет, лишь слово Господа пребудет вечно» (Ис. 40, 6–8), (164, 1) то пусть он вспомнит и слова Иеремии, написанные в Духе: «Поэтому развею их как прах, разносимый ветром пустынным. Вот жребий твой, отмеренная тебе часть, говорит Господь. Потому что ты забыла меня и надеялась на ложь. За то будет поднят подол твой на лицо твое, чтобы открылся твой срам, твое прелюбодейство и похоть», и так далее (Иер. 13, 24–27).

2) Цветами полевыми, ходящими по плоти и телесными и апостол называет тех, кто впал во грех.

3) Душа считается лучшей частью человека, тело же подчинено ему. Однако душа не является благой по природе, и тело не есть по природе зло. Ведь то, что не есть добро, не является обязательно злом.

4) Есть вещи, стоящие посреди добра и зла, и среди них некоторые следует предпочитать, а некоторые же отвергать136.

5) Человек, живущий среди вещей телесного мира, с необходимостью создан из различных, однако не противоположных частей – из души и тела.

(1651) Благие дела, как нечто наилучшее, происходят от руководящего духовного начала, в то время как сластолюбивые и греховные приписываются влиянию низшего и грешного.

2) Но душа мудрого и гностика, будучи заключена в тело лишь на короткое время, подобно страннику, пришедшему в чужую землю, пользуется телом умеренно, готовая покинуть эту обитель, едва лишь заслышит призыв.

3) «Странник, – говорит она, – я в этой земле и чужак среди вас». Василид полагает на этом основании, что избранные являются странниками в мире и имеют внеземное происхождение.

4) Однако это неверно, поскольку все творение создано единым Богом. Поэтому никто не может быть чуждым ему по природе, поскольку природа одна как един Бог. И все же избранный живет здесь как чужой, зная, что рано или поздно придется оставить все, чем он владеет.<…>

Ориген (А. И. Иваненко)137

Ориген имеет не менее важное значение для византийской и средневековой философии, чем Климент Александрийский, а его вклад в становление христианского богословия трудно переоценить. Считается, что именно Ориген написал первый систематический трактат по христианской теологии. Он первый ввел именование Девы Марии Богородицей. Он разрабатывал доктрину о трех уровнях постижения Священного Писания, открывая дорог) аллегорическому истолкованию как методу толкования Писания, впрочем, опираясь на подход, разработанный еще Филоном Александрийским.

Ориген родился в Александрии ок. 185 г. и носил египетское имя, означающее «рожденный (богом) Гором». Его родители были христианами; возможно, его отец, Леонид, сам дал ему христианское образование. Несомненно, на Оригена произвела сильное впечатление мученическая смерть его отца во время гонений имп. Севера (202 г.). Имущество семьи Оригена было конфисковано. Хорошо известна история про самооскопление Оригена в юности, вследствие буквального понимания Евангелия (Мф. 19, 12).

Не имеется свидетельств в пользу того, что Ориген учился у Климента Александрийского; впрочем, христианская община Александрии была небольшой, так что Ориген мог знать о Клименте, как и о его учении. Репрессии императора Севера едва не привели к разгрому зарождающейся Александрийской школы христианской теологии. Огласительное училище было закрыто, и Ориген окунается в глубины языческой премудрости. В 209–210 гг. он слушает лекции неоплатоника Аммония Саккаса, изучает труды Платона, пифагорейцев и стоиков. Однако Ориген не отрекается от христианства. В 216 г. александрийский архиепископ Димитрий (189–231 гг.) назначает Оригена главой восстановленного огласнтелного училища; полтора десятка лет преподавания, проповедей и размышлений над основами христианского вероучения увенчались трактатом «О началах», а также многочисленными комментариями к Библии. Ориген много сделал для превращения огласительного училища в настоящую богословскую академию.

Из-за испортившихся отношений с архиепископом Димитрием (не признавшим его священства, полученного в Палестине), Ориген был вынужден переселиться в Палестину и создает там новое учебное заведение, подобное Александрийскому, где преподает около двадцати лет. Ориген собирает на новом месте прекрасную библиотеку. Среди его учеников – целый ряд выдающихся церковных деятелей, в том числе Григорий Чудотворец, будущий епископ Неокесарийский, составивший похвальное слово Оригену при выпуске из его школы. В Палестине Оригена настигает новая волна антихристианских гонений. Подобно другим христианским лидерам, Оригена арестовывают за антигосударственную деятельность, после чего он умирает в тюрьме города Тир в 253 г.

Наследие Оригена неоднозначно. Несмотря на весь свой авторитет и значение, он не только не был канонизирован Церковью, но ряд положений его учения был объявлен ересью138. Однако некоторые современные исследователи склонны смягчать древние обвинения, называя спорные утверждения теологуменамн, т. е. частными богословскими мнениями. В пользу этого говорит тот факт, что все высказывания Оригена носят вероятностный характер.

Приведенные ниже фрагменты взяты из ключевого трактата Оригена «О Началах» и сгруппированы по четырем темам: теология, физика, ангелология и этика.

В своей теологии Ориген противопоставляет сотворенной природе природу Божественную, которая невидима и вечна. Божественная природа выражается в трех сущностях в Троице, из которых только одна является Богом. Вторая сущность – это Сын Божий, Логос, София или Премудрость. Она представляет собой идею разума, к которой причастны все разумные существа. Третья сущность – это Святой Дух, принцип озарения, внезапно приходящего знания. Бог обладает пятью атрибутами – это способность, энергия, благодать, свет и слава.

В физике – умении о природе – Ориген придерживается мнения, что природа гварна и двойственна. Одну ее часть составляют разумные существа, разделяемые по характеру воплощения на ангелов, людей и демонов, а другую – телесная материя. Нынешний мир создан Богом как реакция на грехопадение разумных существ. Материальное разнообразие форм есть следствие греховного разнообразия пожеланий. Мир ограничен в пространстве и во времени, поскольку в противном случае он был бы непроницаем для Бога. Однако наш космос не единственный. Прежде сотворения и после конца света были и будут иные Вселенные, которые не идентичны друг другу, поскольку Сын Божий воплотился только в нашем мире. Ориген в духе своего времени придерживается концепции геоцентризма.

Ангелология Оригена вслед за ап. Павлом насчитывает пять чинов (у Дионисия Ареопагита – девять): престолы, господства, архонты (начальства), власти и силы. Все разумные существа одной природы и причастны идее разума, т. е. Сыну Божиему. Демоны – это падшие ангелы, а совершенные люди ничем не отличаются от ангелов. Разумные существа не рождаются и не умирают, но переселяются из одного тела в другое соответственно своим поступкам.

Этика Орнгена направлена на достижение совершенства. Ориген обращает внимание, что Бог задумал сотворить человека «по образу и подобию» Своем)’, однако сотворил его только по образу. Отсюда следует вывод о незавершенной природе человека, которая должна быть завершена. Этот проект в христианском богословии получил название «спасения».

Ориген. О началах (фрагменты)139

© А. И. Иваненко, примечания, 2009.

5.<…>Опровергши, по возможности, всякую мысль о телесности Бога, мы утверждаем, сообразно с истиной, что Бог непостижим и неоценим. Даже если бы мы получили возможность знать или понимать что-либо о Боге, мы все равно должны верить, что Он несравненно лучше того, что мы узнали о Нем140.<…>

1. Прежде всего, нам нужно знать, что во Христе природа Его Божества, потому что Он есть единородный Сын Божий; а что – человеческая природа, которую Он воспринял в последнее время согласно домостроительству. Ввиду этого сначала должно рассмотреть, что же такое единородный Сын Божий. Известно, что Он называется многими и различными именами, смотря по обстоятельствам и по понятиям называющих. Так, Он называется Премудростью141, как это мы встречаем в словах Соломона: «Господь имел меня началом пути Своего, прежде созданий Своих, искони. Я родилась, когда еще не существовали бездны, когда еще не было источников, обильных водою. Я родилась прежде, нежели водружены были горы, прежде холмов» (Притч. 8,22,24–25). Называется Он и перворожденным, или как говорит апостол: «Рожденный прежде всякой твари» (Кол. 1, 15). И, однако, перворожденный не есть иной по природе, чем Премудрость, но один и тот же (с Нею). Наконец, апостол Павел говорит: «Христос Божия сила и Божия Премудрость» (1Кор. 1, 24).

2. Однако пусть никто не думает, что, называя Сына Премудростью Божией, мы признаем Его чем-то не субстанциальным, – будто мы, например, считаем Его не каким-либо разумным живым существом, но некоторою вещью, которая может делать (людей) мудрыми и сообщаться умам тех, которые делаются восприимчивыми к свойствам и к пониманию ее. Итак, если однажды принято надлежащим образом, что единородный Сын Бога есть Премудрость Его, существующая субстанциально, то, по моему мнению, наш разум уже не должен блуждать в догадках вроде той, не имеет ли самая ύττόστασις, то есть субстанция (substantia) Сына чего-либо телесного; ведь все телесное имеет или вид, или цвет, или величину, но какой же здравомыслящий человек будет искать цвет или величину размера в Премудрости как именно премудрости? Бог Отец никогда, ни на один момент не мог конечно существовать, не рождая этой Премудрости: так должен думать и веровать всякий, кто только умеет благочестиво думать и мыслить о Боге. В самом деле, если Бог родил к бытию Премудрость, прежде не существовавшую, то Он не мог родить Ее прежде, нежели родил, или мог, но не хотел родить. Но этого нельзя сказать о Боге: всем ясно, что подобные предположения и нелепы и нечестивы, ибо в том и другом случае обнаруживается, что Бог или возвысился из состояния неспособности в состояние способности, или же – при предположении Его способности, – что Он медлил и откладывал родить Премудрость. Вот почему мы всегда признаем Бога Отцом единородного Сына Своего, от Него рожденного и от Него получающего бытие, однако без всякого начала, не только такого, которое может быть разделено на какие-либо временные протяжения, но и такого, какое обыкновенно созерцает один только ум сам по себе и которое усматривается, так сказать, чистою мыслью и духом. Итак, должно веровать, что Премудрость рождена вне всякого начала, о каком только можно говорить или мыслить. В этой самой ипостаси Премудрости находилась вся сила и предначертание будущего творения142 – и того, что существует с самого начала мира, и того, что происходит впоследствии: все это было предначертано и расположено в Премудрости силою предвидения.

Ввиду этих творений, которые были как бы предсказаны и предначертаны в Самой Премудрости, Премудрость и говорит чрез Соломона о Себе Самой, что Она сотворена началом путей Божиих, или что то же – содержит в Себе начала, или формы, или виды всего творения.

3. Итак, когда говорится, что Премудрость есть начало путей Божиих и что Она сотворена, – это, по нашему пониманию, значит, чго Премудрость содержит в Себе начала и предначертание всей твари. Также должно понимать и наименование Премудрости Словом Божиим, а именно в том смысле, что Премудрость открывает всем прочим (существам), т. е. всей твари, познание тайн и всего сокровенного, содержащегося внутри Божией Премудрости: Она называется Словом потому, что служит как бы толкователем тайн духа. Поэтому мне представляется правильным изречение, написанное в «Деяниях Павла»143: «Сей есть Слово, существо живое». Что касается Иоанна, то он говорит еще возвышеннее и прекраснее, когда в начале своего Евангелия дает собственное определение, что Слово есть Бог. Он так говорит: «Слово было Бог. Оно было в начале у Бога» (Ин. 1, 1–2). Но кто при этом приписывает начало Слову Божию, или Премудрости Божией, тот, очевидно, простирает свое нечестие даже и на Самого нерожденного Отца, так как тогда будет отрицать ту истину, что Он всегда был Отцом и рождал Сына и имел Премудрость во все предшествующие времена, или века, – словом, в продолжение всего того, что может быть как бы то ни было обозначено на человеческом языке.<…>

7. Но так как мы привели изречение Павла, что Сын есть сияние славы Божией и образ ипостаси (substantiae) Его, то посмотрим, какая же мысль должна вытекать из этого изречения. «Бог», по Иоанну, «есть свет» (1Ин. 1, 5). Итак, единородный Сын есть сияние этого света, освещающее всю тварь и происходящее от Него неотделимо наподобие того, как сияние происходит от света. Дело же света нужно понимать сообразно с вышеизложенными рассуждениями о том, в каком смысле Сын есть путь, приводящий к Отцу, в каком смысле Он есть Слово, изъясняющее и предлагающее разумной твари таинства премудрости и знания, в каком смысле Он – истина, и жизнь, и воскресение. Итак, чрез сияние познается и чувствуется, что такое есть самый свет. Это сияние, которое для слабых и хрупких очей смертных представляется сравнительно мягким и постепенно подготовляет их к восприятию блеска самого света, удаляя от них все, что препятствует зрению, по слову Господа: «Вынь прежде бревно из твоего глаза» (Лк. 6,42). Это сияние делает их способными к восприятию славы света и становится как бы некоторым посредником между людьми и светом.

8. Но, по слову апостола, Он есть не только сияние Славы, но и отпечатленный образ сущности (substantiae) и даже ипостаси (subsistence) Его. Поэтому не излишне обратить внимание на то, в каком смысле какая бы то ни было иная сущность и ипостась, помимо самой сущности Бога, может быть названа образом Его? Сын Божий, Который называется Словом Божиим и Его Премудростью, один только знает Отца и открывает Его тем, кому желает, т. е. тем, которые могут сделаться способными к восприятию самого Слова и Премудрости. Итак смотри, не потому ли Он и может называться отпечатленным образом сущности и даже ипостаси Его, что Он дает возможность чрез Себя Самого постигать и познавать Бога? Иными словами: не в том ли смысле Он может называться отпечатленным образом сущности Божией, что, будучи Премудростью, Он прежде всего в Самом Себе отображает все то, что желает открыть и прочим и на основании чего эти последние познают и постигают Бога? И чтобы еще понятнее было, в каком смысле Спаситель есть образ сущности и ипостаси Бога, мы воспользуемся примером, который, правда, не вполне обозначает предмет, о каком идет речь, однако приложим для выяснения того положения, как Сын Божий, будучи образом Божиим, уничижил Себя и чрез самое Свое уничижение старается показать нам полноту Божества. Допустим, например, что сделаны две статуи. Одна громадна настолько, что занимает весь круг земли и не доступна ничьему наблюдению, а другая является точной копией первой, но не таких громадных размеров. Тогда люди, видя вторую статую, могут знать и о первой статуе, ибо меньшая статуя имеет те же очертания членов и лица, тот же вид и тот же материал, что и первая. Подобным образом и Сын Божий, уничижив Себя в Своем равенстве Отцу и указывая нам путь к познанию Его, делается образом сущности Его. Цель этого в том, чтобы мы, не способные видеть славу Божественного света, могли получить доступ к его созерцанию, благодаря тому, что Он делается для нас этим сиянием. Конечно, грубое сравнение со статуями объясняет только то, как Сын Божий, вселившись в малейшую форму человеческого тела, отобразил в Себе неизмеримое и невидимое величие Отца, вследствие сходства с делами и силою Его. Вот почему Он и говорил Своим ученикам: «Видевший Меня видел Отца» (Ин. 14, 9), «Я и Отецодно» (Ин. 10, 30). В этом же смысле нужно понимать также и слова: «Отец во Мне, и Я в Отце» (Ин. 10, 38).

1. Теперь следует вкратце рассмотреть учение о Святом Духе. Все каким бы то ни было образом признающие Промысл исповедуют, что существует нерожденный Бог, сотворивший и устроивший все. Все они признают Его родителем вселенной. Не одни мы проповедуем и о том, что у Него есть Сын. Так, хотя греческим и варварским философам144 это учение представляется довольно удивительным и невероятным, но все же некоторые из них выражают мнение о Сыне, когда исповедуют, что все сотворено словом или разумом Божиим. Мы же убеждены, что учение о Сыне Божием можно изложить и ввести в сознание людей не иначе, как только посредством Писания, вдохновенного Святым Духом145, а именно посредством Евангелия и Апостола, а также закона и пророков, как в этом удостоверил и Сам Христос. Что же касается ипостаси Святого Духа, то относительно ее никто не мог иметь даже какого-либо предположения, за исключением тех, которые знакомы были с законом и пророками, или тех, которые исповедуют веру во Христа. Хотя, конечно, и о Боге Отце никто не в состоянии высказать (полной истины), но о Нем можно получить некоторое понятие через посредство видимых тварей и на основании того, что естественным путем познает человеческий ум, сверх того, это понятие можно подтвердить и Священным Писанием. Правда также и то, что и Сына никто не знает, кроме Отца, но, однако, человеческий разум из Священного Писания научается, как должно думать о Нем. Не только из Нового, но и из Ветхого Завета, именно чрез деяния святых, которые служат прообразами Христа, при посредстве этих деяний можно усмотреть или божественную природу Его, или человеческую природу, принятую Им.

2. Но о существовании Святого Духа учат нас многие Писания. Давид в 50-м псалме говорит: «Духа Твоего Святого не отними от меня» (Пс. 50, 13). И в книге Даниила говорится: «В тебе Дух Святого Бога» (Дан. 4, 6). В Новом же Завете подобных свидетельств еще больше, из них мы знаем, что Святой Дух сошел на Христа, и что Господь, после воскресения, дунул на апостолов, говоря: «Примите Духа Святого» (Ин. 20, 22). Ангел говорит Марии: «Дух Святой найдет на Тебя» (Лк. 1, 35). Павел же говорит: «Никто не может назвать Иисуса Господом, как только Духом Святым» (1Кор. 12, 3). По Деяниям апостольским Святой Дух давался в крещении чрез возложение рук апостольских (Деян. 8, 18). Из всех этих свидетельств мы делаем вывод, что существо Святого Духа обладает таким достоинством и властью, что и спасительное крещение может совершаться властью всех [Лиц] высочайшей Троицы [триады], то есть через совместное упоминание Отца, и Сына, и Святого Духа, и чрез соединение с нерожденным Богом Отцом и единородным Его Сыном также и имени Святого Духа. И кто не изумится величию. Святого Духа, когда услышит, что сказавший слово на Сына человеческого может надеяться на прощение, а изрекший хулу на Святого Духа не получит прощения ни в настоящем веке, ни в будущем (Мф. 12,32)? с…>

8. От этих свидетельств о единстве Отца, и Сына, и Святого Духа возвратимся теперь к тому, о чем мы, собственно, начали рассуждать. Бог Отец дает всем существам бытие, участие во Христе [Логосе], делает существа разумными. Отсюда следует, что эти существа достойны или похвалы, или наказания, так как они способны к добродетели и пороку. Поэтому существует также и благодать Святого Духа, дабы существа, которые не святы по природе, делались святыми через участие в этой благодати. Итак, существа имеют свое бытие от Бога Отца, разумность от Слова, святость же от Святого Духа. Причем к восприятию Христа как правды Божией делаются способными те существа, которые предварительно освятились через Святого Духа, да и те, которые уже удостоились достигнуть этой ступени [нравственного перерождения] чрез освящение Святого Духа, – все равно будут получать дар премудрости по силе и действию Святого Духа. Эту мысль и выражает апостол Павел, когда говорит, что некоторым дается слово премудрости, другим же – слово знания тем же Духом. Но при всем этом, указывая строгэ определенное различие даров, апостол относит все эти дары к источнику всего и говорит: «Действия различны, а Бог один и тот же, производящий все во всех» (1Кор. 12, 6). Вот почему и действие Отца, сообщающее всем существам бытие, оказывается особенно славным и величественным в том случае, когда каждый преуспевает и восходит на высшие ступени совершенства, посредством участия во Христе, как премудрости, знании и освящении. Действие Отца прославляется тогда, когда кто-нибудь очищается через участие в Святом Духе и по достоинству воспринимает благодать знания так, что достигает такого совершенства, при которых полученное им от Бога бытие становится вполне достойным Бога146. А Бог дает бытие для совершенства, чтобы оно было достойным Бога. Таким образом, и возможность вечного существования получит от Бога тот, кто осуществит волю Бога. Впрочем, чтобы совершилось это, чтобы сотворенные существа неразлучн<) предстояли пред Сущим, их непременно должна наставлять и научать Премудрость и возводить их к совершенству через утверждение Святым Духом и чрез постоянное освящение, при посредстве которого они и могут держаться одного только Бога. Итак, при постоянном действии Отца и Сына и Святого Духа, возобновляемом на всех ступенях совершенства, мы, возможно, будем созерцать святую и блаженную жизнь. Когда же нам удастся приблизиться к этой жизни, мы должны быть твердыми, чтобы не пресытиться этой жизнью. Напротив, при постепенном все большем и большем проникновении в это блаженство, в нас все более и более должна увеличиваться и возрастать жажда к нему, при условии все более и более горячего и ревностного восприятия и хранения в себе Отца, и Сына, и Святого Духа. Впрочем, если кем-нибудь и овладеет пресыщение, то я не думаю, чтобы он опустел и отпал от совершенства внезапно. Он необходимо должен падать понемногу и постепенно. Следовательно, если кто-либо иногда случайно подвергнется легкому падению, но скоро одумается и придет в себя, то он, собственно, не может совершенно разрушить [свое нравственное состояние], но может снова восстать и возвратиться на прежнюю ступень. Он может снова восстановить то, что было потеряно им по небрежности.

1. После этого нам остается исследовать, был ли иной мир прежде ныне существующего мира. Если и был, то был ли он тем же самым или несколько отличался от него, или был ниже его, или же вовсе не было мира, но было нечто подобное нашему представлению о будущем конце, когда царство будет предано Богу и Отцу? Такой же конец имел мир предыдущий, но разнообразное падение разумных существ побудило Бога к созданию этого разновидного и разнообразного мира147. Необходимо также исследовать возможность исправления для грешников после [конца] этого мира. Речь идет о суровом и полном страдания исправлении посредством научения, при помощи которого грешники постигнут истину по примеру тех, которые в нашей жизни предались подвигам и, очистившись умом, уже здесь получили способность к постижению божественной мудрости. И не наступит ли опять всеобщая кончина после этого. Не появится ли опять новый мир148 для исправления и усовершения нуждающихся, который будет подобным настоящему, лучшим или гораздо худшим? И каков бы ни был этот последующий мир, как долго он будет существовать? И настанет ли когда-нибудь такое время, когда вовсе не будет мира. Или, может быть, было и такое время, когда вовсе не было мира? Или же – и было, и будет еще много миров? И бывает ли так, что один мир выходит во всем похожим на другой до безразличия.<…>

1. Теперь возвратимся к рассуждению о начале твари, каким бы ни созерцал это начало ум Творца – Бога. Должно думать, что в этом начале Бог сотворил определенное число разумных, или духовных, тварей (которые мы наименовали выше умами), сколько, по Его предвидению, могло быть достаточно. Ведь, не должно думать, что тварям нет конца, как этого желают некоторые, потому что где нет конца, там нет и никакого познания, и невозможно никакое описание. Если бы это было так, то Бог не мог бы содержать сотворенное или управлять им, потому что бесконечное по природе – непознаваемо149. И Писание говорит, что Бог «все расположил мерою, числом и весом» (Прем. 11, 21), поэтому справедливо применять к разумным существам количественные характеристики. Их столько, сколько может распределить, управлять и содержать божественный Промысл. Сообразно с этим нужно приложить меру и к материи, которая сотворена Богом в таком количестве, какое могло быть достаточно для украшения мира. Итак, вот что было сотворено Богом в начале, то есть прежде всего. Мы думаем, что на это указывает то начало, которое таинственно вводит Моисей, когда говорит: «В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт. 1,1). Ведь здесь говорится не о тверди и не о суше, но о том небе и земле, от которых заимствовали свои названия эти видимые небо и земля.

2. Разумные существа в начале были сотворены из ничего, то есть прежде не существовали, а (потом) начали существовать, поэтому они получили по необходимости изменчивое бытие, ибо добродетель не была присуща им по природе, но была произведена по милости Творца. И самое бытие у них – не собственное и не всегдашнее, но данное от Бога. Все же, что дано, может быть отнято и прекратится. Причина же этого прекращения будет заключаться в том, что движения душ направляются не согласно с законом и правдою. Ибо Творец предоставил созданным Им умам произвольные и свободные движения, конечно, для того, чтобы добро было собственным их добром в том случае, если оно будет сохраняться по собственной воле. Но леность и нерасположение к труду в деле сохранения добра, а также отвращение и пренебрежение к лучшему положили начало отступлению от добра. Отступить же от добра означает не что иное, как сделать зло. Ибо известно, что зло есть недостаток добра. Отсюда вытекает, что в какой мере кто-нибудь отпадал от добра, в такой же мере он предавался злу. Следовательно, каждый ум, пренебрегая добром, вовлекался в противоположное добру, то есть зло. Отсюда Творец получил некоторые семена и причины различия и разнообразия, так что сотворил мир различным и разнообразным, соответственно различию умов, т. е. разумных тварей, – тому различию, которое эти твари получили, нужно думать, по вышеуказанной причине. А что именно мы называем различным и разнообразным, это мы сейчас укажем.<…>

2. Хотя в конце, по обетованию, Бог будет всем и во всем, однако не должно думать на этом основании, что этого конца достигнут животные, скоты или звери. В противном случае нужно было бы признать, что Бог будет присутствовать также и в животных, скотах и зверях. Точно так же дело обстоит с деревьями и камнями, иначе нужно было бы сказать, что Бог будет присутствовать и в них. Не должно также думать, что этого конца достигнет какой-нибудь порок. Иначе пришлось бы сказать, что когда Бог будет во всем, то он будет и в каком-нибудь сосуде зла. Правда, мы говорим, что теперь Бог тоже присутствует везде и во всем, так как ничто не может быть свободным от Бога. Но Он присутствует не так, чтобы составлять все в том, в чем присутствует. Поэтому нужно более тщательно рассмотреть, в чем именно будет состоять совершенное блаженство и конец всех вещей, когда Бог не только будет во всем, но и будет составлять все во всем. Итак, исследуем, что такое это «все», которым Бог будет во всем?<…>

6. В это состояние вся эта наша телесная субстанция будет приведена тогда, когда все будет восстановлено в первоначальное единство, и Бог будет все во всем. Но это произойдет не внезапно, а постепенно в течение бесконечных и неисчислимых веков. Очищение и исправление будет совершаться постепенно и в отдельности для каждого существа. Одни будут идти впереди и будут стремиться к высшим степеням скорее, другие будут следовать в ближайшем расстоянии, а иные далеко позади. Таким образом, через многие и бесчисленные ряды воссоединяющихся с Богом из состояния вражды дойдет [очередь] до последнего врага, именуемого смертью, и он также истребится, чтобы уже не быть врагом. Когда же все разумные души будут восстановлены в такое состояние, тогда и природа этого нашего тела будет возведена во славу тела духовного. Мы видим, что разумные твари, которые жили в бесславии, не иные существа, чем твари, за свои заслуги призванные к блаженству. Те же самые существа, которые прежде были грешными, впоследствии, обратившись и воссоединившись с Богом, призываются к блаженству. Точно так же нужно думать и о природе телесной. Тело, каким мы будем пользоваться в нетлении, в силе и в славе будет не иное, чем то, каким мы пользуемся теперь, в уничижении, в тлении и в немощи; но то же самое тело, освободившись от немощей, в каких оно существует теперь, изменится в состояние славы и сделается духовным. То, что было сосудом бесславия, по очищении станет сосудом чести и жилищем блаженства. В таком состоянии тело останется уже всегда неизменно, по воле Творца. Достоверность этого подтверждается изречением апостола: «…жилище имеем нерукотворное, вечное на небесах» (2Кор. 5, 1). Церковная вера не признает, вслед за некоторыми греческими философами, что помимо четырех элементов, из которых состоит тело, существует еще пятый элемент150. Ведь на основании Священного Писания никто не может составить даже какого-нибудь предположения об этом. Равным образом и самое исследование вещей не дозволяет признать его, тем более что апостол ясно определяет, что воскресшим из мертвых не даются какие-нибудь новые тела, но они получают те самые тела, какие они имели при жизни, [только] преобразованные из худших в лучшие. Он говорит: «…сеется тело душевное, восстает тело духовное: сеется в тлении, восстает в нетлении; сеется в немощи, восстает в силе; сеется в уничижении, восстает в славе» (1Кор. 15, 42–44). Известно, что у человека есть некоторое совершенствование: сначала он бывает душевным человеком и не разумеет того, что от духа Божиего, а потом, путем учения, доходит до того, что делается духовным и судит обо всем, его же самого не судит никто151. Точно так же должно мыслить о состоянии тела. Теперь тело служит душе и потому называется душевным. Но когда душа, соединившись с Богом, сделается одним духом с Ним, тогда это же самое тело будет служить духу и, благодаря некоторому усовершенствованию, достигнет духовного состояния и качества, поскольку телесная природа легко принимает то качество, какого пожелает Бог или потребуют обстоятельства.<…>

9. Итак, в совершении и восстановлении всего дело будет происходить таким образом. Постепенно преуспевая и восходя, [святые] сначала достигнут той земли и того знания, какое на ней, чтобы здесь приготовиться к лучшим установлениям, к которым уже ничего нельзя прибавить. При этом после помощников и правителей царство примет сам Христос Господь, царь всего, то есть после научения святыми силами Христос Сам будет наставлять тех, которые могут воспринять Его как Премудрость. Он будет царствовать над ними до тех пор, когда они сделаются способными принять Бога, и Бог будет для них все во всем. Тогда и телесная природа примет то высшее состояние, к которому уже ничего нельзя прибавить. Доселе мы рассуждали о сущности телесной природы или духовного тела. Мы предоставляем воле читателя выбрать то, что он признает лучшим. Мы же на этом закончим третью книгу.<…>

4. Далее необходимо рассмотреть вопрос, одушевлены ли светила вместе с сотворением тел или же Бог вложил в них души после того, как были сотворены тела их. Я предполагаю, что дух вложен извне, но это предположение нужно еще доказать из Священного Писания, потому что на основании свидетельств Писания оно утверждается во всяком случае с большею трудностью, чем с помощью одних только догадок. А посредством догадок это положение можно доказать следующим образом. Если человеческая душа не сотворена вместе с телами, но вселена извне, то тем более это нужно сказать о душах живых существ, называемых небесными. Что же касается людей, то разве можно думать, что вместе с телом образована, например, душа того, кто во чреве запинал своего брата, т. е. душа Иакова? (Быт. 25, 22). Разве вместе с телом была сотворена и образована душа того, кто, находясь еще во чреве матери своей, исполнился Святого Духа? Я разумею Иоанна Крестителя, взыгравшего во чреве матери и с великим восхищением игравшего, когда голос приветствия Марии достиг ушей Елизаветы, матери его (Як. 1,41). Разве также вместе с телом была сотворена и образована душа того, кто еще прежде образования во чреве известен был Богу и был освящен Им еще прежде, чем вышел из чрева? (Иер. 1, 5). Конечно, не без суда и не без заслуг Бог исполняет некоторых людей Святого Духа, так же как не без заслуг и освящает. И, действительно, как мы уклонимся от голоса, который говорит: «Неужели неправда у Бога? Никак!» (Рим. 9, 14). Или: «Неужели есть лицеприятие у Бога?» (ср. Рим. 2, 11). Но именно этот вывод и следует из того положения, которое утверждает существование души вместе с телом.

Итак, все, что разум и авторитет Писания показывают относительно людей, должно также думать и о небесных [светилах].

5. Но посмотрим, нельзя ли найти в Священном Писании свидетельства собственно о самых небесных существах. Такое свидетельство дает апостол Павел: «Тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего её; в надежде, что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих» (Рим. 8, 20–21). Какой же, спрашиваю я, суете покорилась тварь, какая тварь, и почему не добровольно, и в какой надежде? И каким образом сама тварь освободится от рабства тлению? В другом месте тот же апостол говорит: «Тварь с надеждой ожидает откровения сынов Божиих» (Рим. 8, 19). Еще: не только мы, но и «вся тварь совокупно стенает и мучится доныне» (Рим. 8, 22). Итак, нужно еще исследовать, что это за стенание и что за страдания разумеются здесь? Но прежде посмотрим, какова та суета, которой покорилась тварь.

Я думаю, что эта суета не что иное, как тела, ибо, хотя тело святых и эфирно, но все же материально. Вот почему и Соломон всякую телесную природу называет как бы тягостною в некотором роде и задерживающею силу духов, он говорит: «Суета сует, сказал Екклезиаст. Суета сует – все суета, с…>Видел я все дела, какие делаются под солнцем, и вот, все суета и томление духа» (Екк. 1,2; 14). Этой суете и покорена тварь, в том числе и имеющая в своей власти величайшее и высшее начальство в этом мире, т. е. солнце, луна и звезды. Эти светила покорены суете, они облечены телами и назначены светить человеческому роду. «Тварь покорилась суете не добровольно» (Рим. 8, 20). В самом деле, тварь не по своей воле приняла служение суете, но вследствие того, что этого хотел Покоривший ее. Ради Покорившего, Который в то же время обещал существам, невольно покоренным суете, что по исполнении служения великому делу, когда настанет время искупления славы сынов Божиих, они освободятся от рабства тлению и суете. Восприняв эту надежду и надеясь на исполнение этого обетования, вся тварь совокупно стенает теперь, имея любовь к тем, кому она служит, и соболезнует с терпением, ожидая обещанного. Смотри же теперь, нельзя ли применить к этим существам следующее восклицание Павла: «Имею желание разрешиться и быть со Христом, потому что это несравненно лучше» (Флп. 1, 23). Я думаю, что подобным образом могло бы сказать и солнце: «Желание имею разрешиться и быть со Христом, ибо это много лучше». Но Павел прибавляет еще: «А оставаться во плоти нужнее для вас» (Флп. 1, 24). И солнце может сказать: «Оставаться же в этом небесном и светлом теле нужнее ради откровения сынов Божиих». То же самое нужно думать и говорить также и о луне, и о звездах.<…>

1. Теперь необходимо сказать о человеческих искушениях, рождающихся иногда от плоти и крови, которая, говорят, враждебна Богу. После изложения учения о тех искушениях, которые мы испытываем от начальств и властей, и правителей тьмы века сего, и от небесных духов непотребства, а также от злых духов и нечистых демонов, мы скажем и о том, справедливо ли мнение некоторых, будто у каждого человека – по две души. В этом вопросе уместно исследовать, есть ли в нас, людях, состоящих из души и тела и жизненного духа, еще что-нибудь иное, что имеет собственное возбуждение и волнение, влекущее ко злу? Некоторые обыкновенно ставят следующие вопросы.

Во-первых, не следует ли признать в нас две души: одну – божественную и небесную, другую же – низшую?

Во-вторых, склоняемся ли мы ко злу, приятному для тела, по факту соединения с телами? А тела, как известно, по своей природе совершенно неодушевленны, потому что материальное тело оживляется нами, то есть душами, и оно противоположно и враждебно духу.

В-третьих, наша душа, как думали некоторые греки, едина по сущности, но состоит из многих частей, и одна часть ее называется разумной, другая неразумной, а та часть, которую они называют неразумной, в свою очередь, разделяется на две страсти – похоти и гнева?

Итак, относительно души некоторые имеют эти три вышеизложенных мнения. Впрочем, мнение греческих философов относительно трех частей души не подтверждается авторитетом божественного Писания. Для остальных же двух мнений в божественных Писаниях можно найти некоторые места, по-видимому, применимые к ним.

3.<…>Для души лучше следовать духу в том случае, если дух победил плоть. Но, возможно, для души иногда полезнее быть во власти плоти, ибо не будучи, как говорят, ни горячею, ни холодною, она нескоро и с трудом может найти обращение. Если же душа прилепляется к плоти, то насыщенная и исполненная теми несчастьями и как бы утомленная тяжелейшим бременем невоздержанности и похоти, она легче и скорее может когда-нибудь обратиться от материальных нечистот к небесному желанию и духовной красоте. Апостол говорит, что дух воюет против плоти, а плоть – против духа, для того чтобы мы делали не то, что хотим. В последних словах указано то, что находится вне воли духа и вне воли плоти.

Иными словами, можно сказать, что для человека лучше быть или в добродетели, или в пороке, нежели ни в том, ни в другом. Душа, которая еще не обратилась к духу и все еще продолжает помышлять о плотском, не находится ни в добром, ни в явно злом состоянии. Такая душа подобна душе животного. Для нее лучше, насколько это возможно, прилепиться к духу и сделаться духовной. Если же это невозможно, то для нее полезнее даже следовать плотскому пороку, чем находиться в состоянии неразумного животного.

Мы рассуждали об этом, желая рассмотреть различные мнения. При этом мы отступили в сторону больше, нежели хотели, дабы не показалось, что нам неизвестны те сомнения, какие возбуждают обыкновенно люди, спрашивающие, есть ли в нас, кроме этой небесной и разумной души, еще другая душа, по природе враждебная той и называемая или плотью, или мудрованием плоти, или душой плоти.

4. Теперь посмотрим, что обыкновенно отвечают на это152 защитники той мысли, что в нас одна душа, спасение или погибель которой, смотря по ее действиям, приписывается собственно ей. И посмотрим, какие душевные страдания мы испытываем, когда душа наша разрывается на части, когда в сердцах наших происходит какая-нибудь борьба мыслей, и какие представляются нам вероятия, которые склоняют нас то к тому, то к другому, и то обличают нас, то одобряют. Нет никакого преувеличения в том, если мы называем плохим тот ум, который имеет суждение различное, противоречивое и несогласное с самим собой. Между тем так именно бывает у всех людей, когда им приходится рассуждать о неизвестном предмете или и посоветовать, что правильнее или полезнее избрать.

Итак, нет ничего удивительного, если две вероятности, взаимно противоречащие и внушающие противоположное, влекут дух в разные стороны. Например, если размышление побуждает кого-нибудь к вере и страху Божиему, то нельзя сказать, что плоть враждует против духа. Нет, но дух влечется к различному, пока истина неизвестна. Точно так же, когда тело склоняет к похоти, лучшее же намерение противится этим побуждениям, то не должно думать, что какая-то особая жизнь борется с другой жизнью, но – телесная природа, исполненная семенной влаги, жаждет опорожнить член через истечение. Ведь нельзя думать, что какая-то противная сила или жизнь другой души возбуждает в нас жажду и заставляет пить, или производит голод и побуждает есть. Но как пища и питье требуются и извергаются благодаря естественным движениям тела, точно так же и влага природного семени, собравшаяся в течение известного времени в своем месте, стремится извергнуться и выйти. И это до такой степени не зависит от действия какого-нибудь иного возбуждения, что иногда совершается даже само собой. Слова же о том, что плоть борется с духом, означают, что потребность плоти отвлекает человека от вещей духовных. Действительно, отвлеченные телесной нуждой, мы не имеем возможности заниматься вещами божественными и вечными. С другой стороны, душа, занимающаяся божественным и духовным, противится плоти, потому что не дозволяет ей изнеживаться в удовольствиях и плавать в наслаждениях, по природе приятных для тела. Так же они понимают и изречение: «Плотские помышления суть вражда против Бога» (Рим. 8, 7). По их толкованию, эти слова не означают, что тело действительно имеет душу или собственную мудрость. Как мы обыкновенно говорим, что земля жаждет и хочет пить воду, употребляя слово «хотеть» не в собственном, а в переносном смысле, точно так же нужно понимать и мудрование плоти или изречение о том, что «плоть желает противкиго духу». Обыкновенно они прибавляют еще изречение: «Голос крови брата твоего вопиет ко Мне из земли» (Быт. 4,10). То, что вопиет к Богу, не есть в собственном смысле пролитая кровь, но в переносном смысле говорится, что кровь вопиет до тех пор, пока еще требуется наказание пролившему кровь.

Слова же апостола: «В членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего» (Рим. 7, 23) нужно разуметь так: кто хочет заниматься словом Божиим, того телесные нужды и потребности, присущие телу в качестве некоторого закона, отрывают и затрудняют, дабы, занимаясь этой премудростью, он не мог с полным вниманием созерцать божественные тайны.

5. Но между делами плоти указаны также и ереси, зависть, споры и прочее. Это указание они понимают так, что душа, вследствие подчинения телесным страстям, делается плотью и заимствует это название от того, к чему оказывает больше усердия и расположения.

Они дополняют свое исследование еще таким вопросом: кого можно назвать создателем этого злого чувства, называемого чувством плоти, ибо не должно веровать ни в какого иного творца души и плоти, кроме Бога? И если мы скажем, что благой Бог в самом создании Своем сотворил нечто, враждебное Себе, то это окажется нелепостью. Ведь если написано, что «плотские помышления суть вражда против Бога», и это мудрование мы называем сотворенным от самого создания, то нужно будет сказать, что Сам Бог сотворил некоторую природу, враждебную Себе, которая не может подчиниться Ему и Его закону, если только мы признаем душевным то мудрование, о котором говорится это. Но если принять это мнение, то чем же мы будем отличаться от тех, которые признают, что души сотворены различными по природе и по природе должны или погибнуть, или спастись? Такое учение нравится, конечно, одним только еретикам, которые сочиняют эти выдумки, не умея разумно и благочестиво доказать правду Божию. По мере возможности мы привели от лица различных людей то, что можно сказать о каждом отдельном мнении в виде размышления. Читатель же пусть выбирает из этого, какую мысль принять лучше.

* * *

34

Benoit A. Saint-Irenee, introduction a letude de sa theologie. Paris, 1960. P. 50.

35

См.: Евсевий Кесарийский. Церковная история 5.3.4–5.4.1.

36

См.: Евсевий Кесарийский. Церковная история 5.5.8.

37

См.: Там же 5.24.

38

Известно, что до св. Иринея против гностиков писал св. Иустин Философ, но его сочинение, направленное против гностиков, не сохранилось; это, вероятнее всего, свидетельствует, что Церковь приняла в качестве образца антигностической полемики все же сочинение св. Иринея.

39

Трансцендентность Бога соответствует, в частности, Его непознаваемости по сущности (Против ересей 3.24.2). Бог неисслелим и непостижим, всегда ускользает от познания Его тварью (Там же 4.20.4, ср.: 4.19.3, 4.20.6). Он превыше чувственного восприятия, определения, меры, понимания и речи (Там же 1.10.3, 4.6.3, 4.19.2, 4.20.4–5).

40

См.: Armstrong А. Н. The background of the doctrine «that the intelligibles are not outside the intellect» // Les sources de Plotin. Geneva, 1960. Pp. 391–413.

41

Osborn E. Irenaeus of Lyons. New-York, 2003. P. 40.

42

См.: Osborn Е. Irenaeus of Lyons… P. 47.

43

См.: Andta Y, de. Irenee, theologien de l’unite // Nouvelle Revue Theologie. 109, 1987. P. 46.

44

Как отмечает Осборн, «рука Божия – это символ нисходящей любви, позволяющей познать Бога. Ибо мы не только познаем Бога лицом к лицу, но и созданы Божественными руками в непосредственной близости. Бог не только говорит с человеком и является ему, но и касается его и формирует его». Сын Божий – «та самая рука Божия, Которой Отец творил Адама, и Он же, оформивший Адама, воспринял человеческую природу, которую согворил. Так образ формирующей рукн-Сына Божия, бывшего первообразом для человека, подготавливает учение о рекапитуляции (восстановлении) Адама во Христе» (Osborn Е. Irenaeus of Lyons… P. 92).

45

См.: Pams S. Marcellus of Ancyra and the Last Years of the Arian Controversy. 325–345. Oxford, 2006. В то же время отмечается и влияние св. Иринея на св. Афанасия Александрийского (см.: Anatolios К. Athanasius: The Coherence of his Thought. London, New-York, 1998. P 25).

46

См. рус. пер. в изд: Прп. Максим Исповедник: полемика с оригенизмом и моноэнергизмом / Сост. Г. И. Беневич, Д. С. Бирюков, А. М. Шуф-рнн. СПб., 2007. Сс. 256–257, 284–285.

47

Против ересей 5.16.2, цит. по изд.: Ириней Лионский, св. Творения / Пер. П. Преображенского. М., 1996. С. 480.

48

Там же 5.12.1–3, цит. по изд.: Ириней Лионский, св. Творения… Сс. 480–481.

49

См.: Osborn Е. Irenaeus of Lyons… P. 224.

50

Учения о тысячелетнем царстве на земле Христа со святыми.

51

Текст приводится по изд.: Ириней Лионский, св. Творения / Пер. П. Преображенского. М., 1996.

52

"Διδάσκαλοι и πρεσβύτεροι в александрийском христианстве II в… отвечали за все формы религиозного образования, от огласительного наставления до высокого богословия. Они были, однако, не церковными чинами, а мирянами.<… >Они были твердо убеждены не только в своей принадлежности апостольской традиции, но и в своем пребывании в том же Духе, Который руководил апостолами. Это были действительно харизматические διδάσκαλοι, а не держатели академических кафедр в какой-то школе с утвержденной программой.<…>Все эти люди могли разделять некоторые типично александрийские взгляды, как, например, тот, что Священное Писание имеет более глубокий, мистический смысл, открываемый лишь методом аллегорической интерпретации.<…>Существовала непрерывная традиция, которая передавалась внутри этой школы от Пантена до Дидима Слепца» (Quispel G. The Original Message of Valentinus the Gnostic / / Vigiliae Christianae. 50, 1996. P. 342, пер. B. P. Poкитянского).

53

Реферат по книге: Choufnne A. Gnosis, Theophany, Theosis: Studies In Clement Of Alexandrias Appropriation Of His Background. New-York, 2002. (Patristic Studies 5).

54

Lilia S. Clement of Alexandriä A Study in Christian Platonism and Gnosticism. Oxford, 1971.

55

Choufnne A. Gnosis, Theophany, Theosis… Pp. 4–5.

56

Overbeck F. LJber die Anfange der patristischen Literatur. Basel: Benno Schwabe, n. d. [4882]. S. 52.

57

HarnackA. History of Dogma. Vol. 2. London, 1910. P. 325.

58

Baur F. Der christliche Gnosis: oder, Die christliche Religionsphilosophie in ihrer geschichtliche Entwicklung. Tubingen, 1835.

59

Jonas H. The Gnostic Religion: The Message of Alien God and the Beginnings of Christianity. Boston, 1958.

60

Langerbeck H. Aufsatze zur Gnosis / Ed. H. Dorries. Gottingen, 1967.

61

См. особенно: Aland B. Erwahlungstheologie und Menschenklassen-lehrë Die Theologie des Herakleon als Schlussel zum Verstandnis der Christ-lichen Gnosis? // Gnosis and Gnosticism: Papers read at the Seventh International Conference on Patristic Studies (Oxford, сентября 8th-13, h, 1975) / Ed. M. Krause. Leiden, 1977. S. 148–181 (и др. работы).

62

Принято говорить об «истинном гностицизме» Климента и о том, что оно получило дальнейшее развитие у св. Максима Исповедника. По мнению Ганса фон Бальтазара, уже «Григорий Нисский в некоторых отношениях полагает начало тому гностическому динамизму в византийской философии, логическим завершением которого был гнозис Достоевского, Соловьева и Бердяева» (Balthasar Н., von. Presence et penseë essai sur la philosophie religieuse de Gregoire de Nysse. Paris, 1988. P. 90).

63

Aland B. Gnosis und Christentum // The Rediscover) of Gnosticism: Proceedings of the International Conference on Gnosticism at Yale New Haven, Connecticut, марта 28–31, 1978 / Ed. B. Layton. Vol. 1. Leiden, 1980. P. 348.

64

Ibid., p. 349.

65

Евангелие истины 29.5–30.16.

66

Там же 30.16–23.

67

Строматы 1.84.4–5.

68

Jonas Н. The Gnostic Religion… Pp. 68–69.

69

Ibid., p. 69.

70

Ibid., pp. 74–75.

71

Ibid., p. 86, ср.: p. 81.

72

Ibid, p. 88.

73

Idem., Delimitation of the Gnostic Phenomenon // Le origini dello Gnostdcismö Colloquio di Messina 13–18 апреляe 1966 / Ed. U. Bianchi. Leiden, 1967. P. 92.

74

Евангелие истины 29.31–32.

75

Aland В. Erwahlungstheologie… S. 150; Mebat A. «Vraie» et «fausse» gnose d’apres Clement d’Alexandrie // The Rediscovery of Gnosticism: Proceedings of the International Conference on Gnosticism at Yale New Haven, Connecticut, марта 28–31, 1978 /Ed. B. Lavton. Vol. 1. Leiden, 1980. P. 429.

76

Климент Александрийский. Увещевание к язычникам 77.3.

77

Евангелие истины 24.28–25.3.

78

Haardt R. Gnosis und Freiheit. ‘Die Gnosis ist Freiheit’ (Evangelium nach Phillipus 132,10): Einige Bemerkungen zur Exposition des Problems // Ex Orbe Religionum: Studia Geo Widengren. Pars Prior. Leiden, 1972. S. 443.

80

Климент Александрийский. Педагог 1.28.1.

81

Евангелие истины 19.21–29.

82

Климент Александрийский. Педагог 1.29.4.

83

Климент Александрийский. Педагог 1.26.3, 1.27.1.

84

Евангелие истины 17.9–14.

85

Климент Александрийский. Педагог 1.32.1.

86

Он же, Извлечения из Феодота 83.

87

Он же, Избранные места 7.3.

88

Климент Александрийский. Строматы 4.116.1.

89

Mehat A. Etude sur les ‘Stromates de Clement d’Alexandrie. Paris, 1966. P. 406.

90

Qnispel G. La Conception de l’homme dans la gnose valentdnienne // Eranos-Jahrbuch. 15, 1947. S. 250.

91

Pagels E. The Orthodox Against the Gnostics: Confrontation and Inferiority in Early Christianity // The Other Side of God: A Polarity in World Religion / Ed. Peter Berger. New-York, 1981. Pp. 71–72.

92

Ипполит Римский. Опровержение всех ересей 7.27.36–52.

93

Климент Александрийский. Строматы 2.36.1.

94

Там же 2.37.5.

95

Например, у Иринея (Против ересей 1.5.4, 1.29.4, 1.30.6), у Ипполита (Опровержение всех ересей 6.33, 6.36.2), в текстах из Наг-Хаммади (II, 4.86.30, 94.22).

96

Ириней Лионский. Против ересей 1.5.3.

97

Ипполит Римский. Опровержение всех ересей 7.25.12–15.

98

Lobr W. Basilides und seine Schulë Eine Studie zur Theologieund Kirch-engeschichte des zweiten Jahrhunderts. Tubingen, 1996. S. 76.

99

Климент Александрийский. Строматы 2.112.1.

100

Он же, Избранные места 5.2–3.

101

Климент Александрийский. Избранные места 7.2.

102

Alessatidmio С. Estratd profetdci. Firenze, 1985. P. 101.

103

Климент Александрийский. Извлечения из Феодота 1.3.

104

Aland В. Gnosis und Kirchenvater: Ihre Auseinandersetzung um die Interpretation des Evangeliums / / Gnosis: Festschrift fiir Hans Jonas. Gottingen, 1978. S. 203.

105

Rumia D. Philo of Alexandria and the Timaeus of Plato. Leiden, 1986. P. 132.

106

Текст приводится по изд.: Климент Александрийский. Педагог / Пер. Η. Н. Корсунского. Ярославль, 1889.

107

Т. е. человек был сотворен согласно самой совершенной идее в уме Создателя. Здесь есть угроза, что Климент может дойти до утверждения того, что творение человека было детерминировано самой его идеей.

108

Любовь здесь понимается в смысле платоновского эроса – стремление к совершенству. Однако Климент приписывает подобную любовь Богу, что с позиций античной метафизики было абсурдом, поскольку Бог не может стремиться ни к чему, кроме Себя, но Собой Он уже обладает, поэтому Он не испытывает любви. Этот парадокс задал тему для последующих поколений теологов и философов вплоть до Спинозы (любовь Бога к человеку – это фрагмент любви Бога к Самому Себе) и Гегеля (Дух стремится постичь себя посредством людей).

109

Так (дословно: «Детоводитель») Климент обозначает Слово (Логос), воплощенное в Иисусе Христе.

110

Климент демонстрирует единство этики, мистического учения о спасении (сотериологии) и педагогики (теории воспитания) – все это имеет единую цель: совершенствование человека.

111

Текст приводится по изд.: Климент Александрийский. Строматы / Пер. с древнегреч. Е. В. Афонасина. СПб., 2003.

112

Для Климента этика (благочестие, бесстрастие) тождественна с ритуальной практикой (жертвоприношением).

113

десь явная модернизация. Климент приписывает учению Моисея (а дальше и античной поэзии) содержание популярного в интеллектуальных кругах Александрии гностического учения.

114

Метод абстракции. Для Климента (как и для эллинской традиции философии начиная с Парменида) это путь проникновения в суть вещей.

115

Знание (информация) трактуется как благодать.

116

Климент описывает три ступени совершенствования: удивление (интерес к сверхъестественному, богоискательство), нравственная безупречность и обладание совершенным знанием всего (просветление).

117

Платон. Государство 7. Василид – христианский ересиарх, один из основоположников гностицизма, старший современник Климента – определял Бога посредством отрицания. Владыкой мира считал падшего ангела.

118

Платон. Законы 12.

119

Платон. Письмо 7.

120

Климент колеблется между тем, чтобы считать античных философов «ворами», и тем, чтобы признавать у них альтернативный способ постижения Бога. Можно предположить, что Климент склоняется ко второму, а первое – риторический оборот, введенный под влиянием антиэллинских настроений среди христиан.

121

Здесь мы наблюдаем парадоксальный тезис Климента о том, будто Бог обитает во тьме неверия.

122

Орфей – легендарный фракийский певец и прорицатель, которого Климент, вслед за древними греками, называет теологом. Эллины считали его предшественником Гомера, а секта орфиков видела в нем своего основателя. Согласно философии орфизма, люди появились из праха злых великанов (титанов), испеиеленных богом Зевсом за убийство его сына. Отсюда жизнь есть страдание во искупление вины титанов. Боги являются порождением Хаоса.

123

Климент имеет в виду, что совершенствование, прогресс или эволюция продиктована не механическими, но телеологическими причинами. Будущий предел инициирует развитие.

124

Информация детерминирует выбор. Однако совершенная информация способна привести нас к такой развилке возможностей, которая делает нас более свободными, чем прежде.

125

Информация детерминирует выбор. Однако совершенная информация способна привести нас к такой развилке возможностей, которая делает нас более свободными, чем прежде.

126

Софокл. Антигона.

127

Т. е. Иисусу Христу.

128

Климент связывает фрагмент из Второзакония («Пророка из среды тебя, из братьев твоих, как меня, воздвигнет тебе Господь Бог твой – его слушайте» (Втор. 18, 15)) с предсказанием миссии Иисуса Христа.

129

Т. е. путем разума. Климент настаивает на взаимозаменяемости пути разума и пути веры (Откровения).

130

Климент восхищается подвигом первых христиан, которые, сталкиваясь с преследованием властей, даже перед лицом смерти демонстрировали несгибаемость воли и несокрушимость своей веры.

131

Климент декларирует принцип синергии – согласия человеческой и Божественной воли в деле спасения.

132

Наше высшее благородство – наше богосыновство.

133

21 Нравственность (праведность) соединяет различные совершенства воедино.

134

Илиада.

135

В соответствии с философией стоицизма нравственно нейтральные вещи (недобрые и незлые одновременно) могут быть полезными или вредными.

136

Неизвестный фрагмент. Мотив характерно гностический, ср., например, «Толкование о душе» (Наг-Хаммади II, 6).

137

В последнее время сочинения Оригена и посвященные ему исследования неоднократно издавались в России, поэтому составители данной «Антологии», в рамках заданного объема, желая уделить в ней больше места менее известным в России авторам, ограничились лишь самой краткой статьей об Оригене и небольшими выдержками из его сочинений. Эго не означает, разумеется, что нами недооценнвается значимость этого мыслителя. В ряде других статей «Антологии» обсуждается судьба учения Оригена, оригенизм и полемика с ним. – Сост.

138

Общецерковное осуждение Оригена произошло в VI в. по инициативе императора Юстиниана. Впрочем, в современной науке считается, что анафемы времен Юстнниана были направлены не только, а может, и не столько против Оригена, сколько против позднего оригенизма, берущего свое начало от Евагрия Понтийского (см. статью о нем в данном томе «Антологии»). Как бы то ни было, приведем для справки перечень анафематизмов на учение Оригена, как они сформулированы в письме Юстиниана к патриарху Константинопольскому Мине.

139

Текст приводится по изд.: Ориген. О началах. Самара, 1993.

140

Ориген утверждает трансцендентность Бога.

141

Ориген отождествляет Сына Божиего и Премудрость (Софию); в русской философии этот тезис отвергался или игнорировался.

142

Ориген уподобляет Премудрость платоновскому миру идей.

143

«Деяния Павла» – апокриф. Ко времени Оригена канон Библии еще не устоялся.

144

Ориген хотя и не считает себя эллином, но все же принимает эллинский этноцентризм, согласно которому все не-греки – варвары, в том числе и он сам.

145

Разрыв с традицией платонизма. Платон утверждал, что вдохновленные поэты изрекают ложь и вредны для идеального государства, ибо содействуют неразумной части души. Истинное же знание добывается философами. Ориген, напротив, считает, что истинное знание должно быть вдохновлено.

146

Славословие Бога заключается в реализации своей ирироды (Божественного замысла).

147

Т. е. грех предшествует миропорядку.

148

Ориген высказывает предположение о существовании множества миров, разделенных во времени.

149

Сотворенная Вселенная ограниченна в пространстве и времени.

150

Четыре элемента: вода, воздух, огонь и земля. Пятым элементом, согласно Аристотелю, считался эфир – материя небесных тел.

151

Различие на «психиков» и «пневматиков», т. е. душевных и духовных людей, было принято и в гностицизме.

152

Приведенные выше мнения являются предметом критики и заимствованы от гностиков.


Комментарии для сайта Cackle

Открыта запись на православный интернет-курс