Книга III. Реформация во французской Швейцарии, или Кальвинистическое движение

Важные документы по Реформации во французской Швейцарии содержатся в архивах Женевы и Берна. Многие документы недавно были опубликованы учеными женевскими исследователями, такими как Галиффы, отец и сын, Греню, Ревильо, Э. Малле, Шапонньер, Фик и Женевское общество истории и археологии.

Лучшие кальвинистические библиотеки находятся в Женевской университете, где рукописи Кальвина хранятся в превосходной порядке, а также в Санкт-Томасштифте, в Страсбурга. Последняя собиралась профессорами Баумом, Куницем и Ройссом, редакторами трудов Кальвина, в течение полувека и содержит 274 публикации реформатора (среди них – 36 латинских и 18 французских изданий «Наставлений»), множество редких трудов той эпохи и 700 современных книг о Кальвине и его Реформации. В Париже Общество истории французского протестантизма (54 rue des Saints Pères) владеет большим собранием печатных трудов.

I. Переписка швейцарских реформаторов и их друзей

Письма в значительной степени заменяли современные газеты и памфлеты, поэтому их много, и в этом их важность.

*A. S. Herminjard: Correspondance des réformateurs dans les pays de langue française, etc. Genève et Paris (Fischbacher, 33 rue de Seine), 1866–’86, 7 vols. Продолжение следует. Самое полное собрание посланий реформаторов французской Швейцарии и их друзей, с историческими и биографическими примечаниями. Редактор выказывает поразительное знание истории французской и швейцарской Реформации. Первые три тома охватывают период с 1512 по 1536 гг.; тома IV–VII – с 1536 по 1642, или с публикации «Наставлений» Кальвина до принятая церковных законов Женевы. Из последующих лет до смерти Кальвина (1564) у нас есть переписка в издании трудов Кальвина в Страсбурга Брюнсвике, vols. Х–ХХ. См. ниже.

II. История Женевы до, во время и после Реформации

Jac. Spon: Histoire de la ville et de l’état de Genève. Lyon, 1680, 2 vols.: пересмотренное и расширенное издание – J. А. Gautier, Genève, 1730, 2 vols.

J. P. Berénger: Histoire de Genève jusqu’en 1761. Genève. 1772, 6 vols.

(Grénus) Fragments biographiques et historiques extraits des registres de Genève. Genève, 1815. Mémoires et Documents publiés par la Société d’histoire et d’archéologie de Genève. 1840 sqq., vol. I–XIV.

Francois Bonivard: Les chroniques de Genève. Publiés par G. Revilliod. Genève, 1867, 2 vols.

*Amédée Roget (профессор Женевского университета, ум. 29 сентября 1883 г.): Histoire du peuple de Genève depuis la réforme jusqu’à l’escalade. Genève, 1870–’83. 7 vols. C 1536 no 1567. Автор собирался продолжить историю до 1602 г., но этому помешала его смерть. Беспристрастное изложение. Лучшая история Женевы в период Реформации. Автор не хвалит и не принижает Кальвина. Его же: L’église et l’état à Genève du vivant de Calvin. Genève, 1867 (pp. 91).

Jacq. Aug. Galiffe: Matériaux pour l’histoire de Genève. Genève, 1829–’30, 2 vols. octavo; Notices généalogiques sur les families genévoises, Genève, 1829, 4 vols. – J. B. G. Galiffe (сын предыдущего, профессор Женевской академии): Besançon Hugues, libérateur de Genève. Historique de la fondation de l’indépendance Genévoise, Genève, 1859 (pp. 330); Genève historique et archéol., Genève, 1869; Quelques pages d’histoire exacte, soit les procès criminèls intentés à Genève en 1547, pour haute trahison centre noble Ami Perrin, ancien syndic, conseiller et capitaine-général de la république, et contre son accusateur noble Laurent Meigret dit le Magnifique, Genève, 1862 (135 pp. quarto); Nouvelles pages d’histoire exacte soit le procès de Pierre Ameaux, Genève, 1863 (116 pp. quarto). Отец и сын Галиффы происходят из древнего женевского рода, протестанты, но очень враждебно относятся к Кальвину и его наставлениям, в основном по политическим соображениям. Они утверждают, на основании фамильных документов и актов криминальных процессов, что Женева была свободной и независимой до Кальвина, а он ввел деспотическую систему. «Большая часть фактов, рассказанных лионским врачом (Бользеком), – говорит старший Галифф (Notices généalogiques, III. 547), – верна лишь отчасти». Он судит Кальвина на основании современных представлений о терпимости, каковых Кальвин и Беза, как и все в их время, не знали. «Настоящие женевские протестанты, – говорит Галифф, – это те, кто хотел, чтобы каждый был волен думать то, что подсказывает ему его разум, и делать только то, что он одобряет; и чтобы при этом никто не позволял себе нападать на веру своего ближнего, насмехаться над его убеждениями, оскорблять его коварными демонстрациями и фанфаронадами превосходства, которые не доказывают ничего, кроме смешной напыщенности тех, кто называет себя „избранными“». Галиффы симпатизируют Ами Перрену, Франсуа Фавру, Жану Филиппу, Жану Люллену, Пьеру Ванделю, Мигелю Сервету и всем прочим, кто выступал против Кальвина. Справедливую критику трудов Галиффов см. в La France Protestante, II. 767 sqq., 2^d ed.

III. Реформаторы до Кальвина

*Le Chroniqueur. Recueil historique, et journal de l’Helvétie remande, en l’an 1535 et en l’an 1536. Ed. L. Vulliemin, 1835. Lausanne (Marc Duclos), 326 pp. quarto. Описания и репринты документов, касающихся религиозной ситуации в те два года, в форме дневника современника.

Melchior Kirchhofer (из Шафхаузена, 1773–1853). Das Leben Wilhelm Farels aus den Quellen bearbeitet. Zürich, 1831–’33, 2 vols. (pp. 251, 190, без указателя). Очень хороший труд для того времени. Он написал также биографии Галлера, Гофмейстера и Микония.

С. Chenevière: Farel, Frement, Viret, réformateurs relig. Genève, 1835.

H. Jaquemot: Viret, réformateur de Lausanne. Strassburg, 1856.

F. Godet (профессор и пастор из Невшателя): Histoire de la réformation et du refuge dans le pays de Neuchatel. Neuchatel, 1859 (209 pp.). В основном посвящено трудам французских беженцев после отмены Нантского эдикта.

С. Schmidt (из Страсбурга): Wilhelm Farel und Peter Viret. Nach handschriftlichen und gleichzeitigen Quellen. Elberfeld, 1860, (в vol. IX труда «Leben und ausgewählte Schriften der Väter der reform. Kirche»).

T. Cart: Pierre Viret, le réformateur vaudois. Lausanne, 1864.

C. Junod: Farel, réformateur de la Swisse romande et réformateur de l’église de Neuchatel. Neuchatel et Paris, 1865.

IV. Труды и переписка Жана Кальвина

Joh. Calvini: Opera quae supersunt omnia, ed. G. Baum, E. Cunitz, E. Reuss, theologi Argentoratenses. Brunsvigae, 1863 sqq. (в Corp. Reform.). Пока (на 1892 г.) 48 vols. quarto. Самое полное и критическое издание. Три редактора умерли до завершения работ, но оставили материал для последующих томов (vols. 45 sqq.), которые редактировал Alf. Erichson.

Более старое латинское издание, Geneva, 1617, 7 vols. folio, и Amstelod., 1667–’71, 9 vols. folio. Отдельные латинские издания «Наставлений», Tholuck (Berlin, 1834–’46), и комментариев на Бытие, Hengstenberg (Berlin, 1838), на Псалтирь (Berlin, 1830–’34) и на Новый Завет, кроме Апокалипсиса (1833–’38, 7 vols.), Tholuck. Те же книги были отдельно изданы на французском.

Английское издание трудов Кальвина, усилиями «Calvin Translation Society», Edinburgh, 1843–’53, 52 vols. «Наставления» перевел Allen (London, 1813, часто переиздаются Пресвитерианским советом по печати в Филадельфии), также Henry Beveridge (Edinburgh, 1846). Немецкий перевод его «Наставлений», Fr. Ad. Krummacher (1834) и В. Spiess (первое издание 1536, Wiesbaden, 1887), и части его комментариев, С. F. L. Matthieu (1859 sqq.).

Обширная переписка Кальвина была впервые издана Безой и Жонвийером (секретарь Кальвина), Genevae, 1575, также другие издания; позже Bretschneider (письма из Готы), Lips. 1835; А. Crottet, Genève, 1850; намного более полно – Jules Bonnet, Lettres Françaises, Paris, 1854, 2 vols.; английский перевод (с французского и латыни) – D. Constable and М. R. Gilchrist, Edinburgh and Philadelphia (Presbyterian Board of Publication), 1855 sqq., 4 vols. (четвертый с указателем), послания приведены в хронологической порядке (до 1558). Последнее и лучшее издание подготовлено профессорами из Страсбурга в Calvini Opera, vol. X. Part II – vol. XX, с обширным Prolegomena о разных изданиях переписки Кальвина и рукописных источниках. Его письма до 1542 г. также приведены в Herminjard, vols. VІ–VІІ, см. выше.

V. Биографии Кальвина

*Theodor Beza (ум. в 1605): Johannis Calvini Vita. Впервые опубликовано с посмертный изданием комментария Кальвина на Иисуса Навина, в год его смерти. Переиздавалось во всех изданиях трудов Кальвина, а также в издании Толука комментариев Кальвина к Евангелиям. В том же году Беза выпустил французский вариант под заглавием L’Histoire de la vie et mort de Maistre Jean Calvin avec le testament et dernière volanté dudit Calvin: et le catalogue des livres par luy composez. Genève, 1564; второе французское издание, расширенное и улучшенное его другом и коллегой Николя Колладоном, 1565; лучшее издание – Genève 1657 (очень редкое, 204 рр.), которое было тщательно переиздано по копии из Мазаринской библиотеки, с введением и примечаниями Альфреда Франклина, Paris, 1869 (рр. lхi, 294). Рекомендуем консультироваться с этим изданием. Три биографии Безы (две на французской и одна на латыни) воспроизведены в брюнсвикском издании Opera Кальвина с notice littéraire, tom. XXI, рр. 6–172, к которому добавлена Epitaphia in Іо. Calvinum scripta (на еврейском, греческом, латыни и французском). Есть также переводы этой биографии на немецким, английским и итальянским. Английский перевод сделал Francis Sibson из Trinity College, Dublin, он переиздай (Philadelphia, 1836); еще один – Beveridge, Edinburgh, 1843.

Биография Безы была расширена Колладоном, местами в слишком хвалебной тоне; для составления биографии использовались послания и труды Кальвина, а также письма друзей, которые лучше всех его знали.

Hierosme Hermes Bolsec: Histoire de la vie, moeurs, actes, doctrine, Constance et mort de Jean Calvin, jadis ministre de Genève, dédié au Reverendissime archeuesque, conte de l’église de Lyon, et Primat de France, Lyon, 1577 (26 chs., 143 рр.); переиздание – Paris, 1582; c введением и примечаниями L. Fr. Chastel, Lyon, 1875 (рр. хххi, 328). Я использовал издание Шастеля. Латинский перевод, De J. Calvini magni quondam Genèvensium ministri vita, moribus, rebus gestis, studiis ac denique morte, вышел в Париже, 1577, также в Кельне, 1580; немецкий перевод в Кельне, 1581. Бользек был монахом-кармелитом, потом врачом в Женеве, был изгнан из-за пелагианских взглядов и оппозиции Кальвину в 1551 г.; потом вернулся в Римскую церковь, умер в Аннеси около 1584 г. Его сочинение – подлая и недобросовестная книжонка, воодушевленная чувством ненависти и мести, но некоторые из фактов точны, правдивы и подтверждены документами, которые опубликовал Галифф. Бользек написал похожую биографию Безы: Histoire de la vie, moeurs, doctrine et déportments de Th. de Bèze dit le Spectable, 1582. Один французский автор пишет: «Эти биографии – нагромождение клеветы, однако ни один серьезный историк, даже П. Мембур, не осмелился признать это; только недавно М. Минье дал им справедливую оценку» (А. Réville в Lichtenberger, «Encycl.», II. 343). См. также статью «Bolsec» в La France Protestante, 2^d ed. (1879), II. 745–776.

Antibolseccus. Cleve, 1622. От этой книги я сумел найти только заглавие.

Jacques le Vasseur (каноник и декан церкви Нуайона): Annales de l’église cathédrale de Noyon. Paris, 1633, 2 vols. quarto. Содержит информацию о рождении и родственниках Кальвина.

Jacques Desmay (католик): Remarques sur la vie de J. Calvin hérésiarque tirces des Registres de Noyon. Rouen, 1621, 1657.

Charles Drelincourt (пастор в Шарантоне): La défense de Calvin centre l’outrage fait à sa mémoire. Genève, 1667; на немецком – Hanau, 1671. Опровержение хулы Бользека и посмертной книги кардинала Ришелье о самом простом и верном методе обращения тех, кто отошел от Римской церкви. Бейль приводит его краткое содержание в своем Dictionnaire.

Melchior Adam: Vita Calvini, в его Vitae Theologorum., etc. 3^d ed. Francof., 1705 (part II, Decades duae, etc., pp. 32–55). В основном по материалам Безы.

Elijah Waterman (пастор пресвитерианской церкви в Бриджпорте, Коннектикут): Memoirs of the Life and Writings of John Calvin: together with a selection of Letters written by him and other distinguished Reformers. Hartford, 1813.

Vincent Audin (католик, 1793–1851): Histoire de la vie, des ouvrages et des doctrines de Calvin. Paris, 1841, 2 vols.; 5^th ed. 1851; 6^th ed. 1873. Английский перевод – John McGill; немецкий перевод – 1843. Написано как роман, смесь вымысла и правды. Автор – просто воскресший Бользек. Оден говорит, что сначала он отбросил в сторону книгу Бользека «как позорную книжонку. Все свидетельствовали против Бользека. Католики и протестанты в один голое осуждали его. Однако тщательное изучение жизни реформатора просто убеждает нас признать, что отчасти врач из Лиона был прав. Время подтвердило правоту Бользека. Каждый день делаются открытая, показывающие, что апологеты Кальвина лгут». Оден хвалится, что изучил более тысячи трудов о Кальвине, но выдает свою полемическую необъективность, когда признается, что «хотел доказать, что этот беженец из Нуайона стал губителем цивилизации, искусства, гражданской и религиозной свободы». Оден в том же духе написал историю Лютера (1839, 3 vols.), Генриха VIII (1847) и Льва X (1851). Его труд не принимают и, по сути, опровергают честные католики, такие как Кампшульте, Корнелий и Функ.

*Paul Henry, доктор богословия (пастор французской реформатской церкви в Берлине): Das Leben Johann Calvins des grossen Reformators, etc. (посвящено Неандеру). Hamburg, 1835–44, 3 vols. Английский перевод (но без примечаний и приложений и отличающийся от авторского в том, что касается дела Сервета) – Henry Stebbing, London and New York, 1851, 2 vols. Эта большая работа знаменует начало новой эпохи. В ней трудолюбиво собраны разные материалы, но всё плохо обработано и написано с чрезмерным преклонением перед Кальвином. Анри написал также, против Одена и Галиффа, сокращенную Leben Johann Calvin’s. Ein Zeugniss für die Wahrheit. Hamburg and Gotha, 1846 (pp. 498).

Thomas Smyth, доктор богословия: Calvin and his Enemies. 1843; новое издание – Philadelphia (Presbyterian Board of Publication), 1856, 1881. Апологетический труд.

Thomas H. Dyer: The Life of John Calvin. London (John Murray), 1850, pp. 560 (переиздание New York, 1851). Живой и беспристрастный труд, основанный на переписке Кальвина, Анри и Трешселя (Antitrinitarief).

Felix Bungener: Calvin, sa vie, son oeuvre, et ses écrits. Paris, 2^d éd. 1863 (pp. 468). Английский перевод – Edinburgh, 1863.

*E. Stähelin (реформатский служитель в Базеле): Johannes Calvin; Leben und ausgewählte Schriften. Elberfeld, 1863, 2 vols. (в «Väter und Begründer der reform. Kirche», vol. IV в 2 частях). Одна из лучших биографий, хотя не такая полная, как у Анри, и нуждается в модификациях и дополнениях из более недавних исследований.

Paul Pressel (лютеранин): Johann Calvin. Ein evangelisches Lebensbild. Elberfeld, 1864 (pp. 263). О трехсотлетии co дня смерти Кальвина (27 мая 1864 г.). Основано на Штагелине, Анри, Минье и издании писем Кальвина под редакцией Бонне.

Albert Rilliet: Bibliographie de la vie de Calvin. «Correspond, littéraire». Paris, 1864. Le premier séjour de Calvin à Genève. Gen. 1878.

*Guizot (великий историк и государственный деятель, потомок гугенотов, умер в Валь–Ришере 12 сентября 1874 г.): St. Louis and Calvin. London, 1868. См. также его очерк в Musée des protestants célèbres.

*F. W. Kampschulte (либеральный католик, профессор истории в Бонне, умер в старокатолической вере, 1872): Joh. Calvin, seine Kirche und sein Staat in Genf. Leipzig, 1869, vol. I (тома II и III так и не вышли). Самый способный, критичный и, для католического, самый замечательно справедливый и либеральный труд, отчасти основанный на неопубликованных источниках. – В том же беспристрастном духе начал писать статью о Кальвине профессор Функ из Тюбингена, во втором издании Wetzer and Welte, Kirchenlexicon (католический), II. 1727–1744.

Thomas M’Crie [the Elder], доктор богословия: The Early Years of John Calvin. A Fragment, 1509–1536. Посмертно изданный труд, под редакцией Вильяма Фергюсона. Edinburgh, 1880 (рр. 199). В своей области ценный.

Статья «Calvin» в La France Protestante, Paris, 2^d ed., vol. III (1881), 508–639.

Abel Lefranc: La jeunesse de Calvin. Paris, 1888 (pp. 229). Автор проливает свет на новые факты о протестантском движении в Нуайоне. – См. также его Histoire de la Ville de Noyon et de ses institutions. Paris, 1888.

Annales Calviniani, под редакцией авторов брюнсвикского издания Opera Кальвина. Том. XXI. 183–818. С 1509 по 1572 гг. Бесценно как справочник.

VI. Биографические очерки об отдельных вопросах, связанных с Кальвином

Fr. Aug. Alex. Mignet (выдающийся французский историк и академик, 1796–1884): Mémorie sur l’établissement de la réforme et sur la constitution du Calvinisme à Genève. Paris, 1834. To же на немецком, Leipzig, 1843.

G. Weber: Geschichtliche Darstellung des Calvinismus im Verhältniss zum Staat in Genf und Frankreich bis zur Aufhebung des Edikts von Nantes. Heidelberg, 1836 (pp. 372).

*J. J. Herzog: Joh. Calvin, Basel, 1843; также в его Real–Encyklop. 2 vol. III. 77–106.

*Jules Bonnet: Lettres de Jean Calvin, 1854; Calvin au val d’Aoste, 1861. Idelette de Bure, femme de Calvin (в «Bulletin de la société de l’histoire du Protest, français», 1856, Nos. 11–12); Récits du seizième siècle, Paris, 1864; Nouveaux récits, 1870; Derniers récits, 1876.

E. Renan: Jean Calvin, в Études d’histoire religieuse, 5^th ed. Paris, 1862; английский перевод О. B. Frothingham, Studies of Religious History and Criticism, New York, 1864, pp. 285–297).

J. H. Albert Rilliet: Lettre a M. Merle D’Aubigné sur deux points obscurs de la vie de Calvin, Genève, 1864. Le premier séjour de Calvin à Genève, в его с Дюфуром издании Французского катехизиса Кальвина, Genève, 1878.

Mönkeberg: Joachim Westphal and Joh. Calvin. Hamburg, 1866.

J. Köstlin: Calvin’s Institutio nach Form und Inhalt.

Edmond Stern: La théorie du culte d’après Calvin. Strassburg, 1869.

James Anthony Froude: Calvinism, an Address delivered to the Students of St. Andrews, 17 марта 1871 г. (в его Short Studies on Great Subjects, Second Series, New York, 1873, pp. 9–53).

William Cunningham (свободная церковь Шотландии, ум. в 1861): The Reformers and the Theology of the Reformers. Edinburgh, 1862.

John Tulloch (из церкви Шотландии, ум. в 1885): Leaders of the Reformation. Edinburgh, 1859; 3^d ed. 1883.

Philip Schaff: John Calvin, в «Bibliotheca Sacra», Andover, 1857, pp. 125–146, и в Creeds of Christendom (New York, 1877), I. 421–471.

A. A. Hodge (ум. в Принстоне, 1885): Calvinism, в Johnson, «Universal Cyclopaedia» (New York, 1875 sqq.), vol. I, pp. 727–734; новое издание 1886, vol. I, 676–683.

Lyman H. Atwater: Calvinism in Doctrine and Life, в «Presbyterian Quarterly and Princeton Review», New York, January, 1875, pp. 73–106.

Dardier and Jundt: Calvin, в Lichtenberger, «Encyclopédie des sciences religieuses». Tom. II, 529–557 (Paris, 1877).

P. Lobstein: Die Ethik Calvins in ihren Grundzügen. Strassburg, 1877.

W. Lindsay Alexander: Calvin, в «Encycl. Brit.», 9^th ed., vol. IV, 714 sqq.

Pierre Vaucher: Calvin et les Genevois. Gen. 1880.

A. Pierson: Studien over Joh. Kalvijn. Haarlem, 1881–’83.

J. M. Usteri: Calvin’s Sacraments und Tauflehre. 1884.

B. Fontana: Documenti dell’ archivio Vaticano e dell’ Estense, circa il soggiorno di Calv. a Ferrara. Rom. 1885. E. Comba в «Revisita Christ.», 1885, IV–VII.

C. A. Cornelius (либеральный католик): Die Verbannung Calvins aus Genf. im J. 1536. München, 1886. Die Rückkehr Calvins nach Genf. I. Die Guillermins (pp. 62); II. Die Artichauds; III. Die Berufung (pp. 102). München, 1888, 1889. Отдельное издание «Abhandlungen der K. bayer. Akademie der Wissenschaften», XIX. Bd. II. Аббат Корнелий, друг Доллингера, соглашается в высокой оценке Кальвина с Кампшульте, но в основной говорит о политических проблемах Женевы в отсутствие Кальвина (и приводит обширные цитаты из собрания переписки Герминьярда). Он останавливается на возвращении Кальвина в сентябре 1540 г.

Charles W. Shields: Calvin’s Doctrine on Infant Salvation, в «Presb. and Ref. Review», New York, 1890, pp. 634–651. Пытается доказать, что Кальвин учил всеобщему спасению детей (?).

Ed. Stricker: Johann Calvin ais erster Pfarrer der reformirten Gemeinde zu Strassburg. Nach urkundlichen Quellen. Strassburg, 1890 (vi, 66 pp.). – В связи с пребыванием Кальвина в Страсбурге можно также посмотреть R. Reuss: Histoire de l’église de Strassbourg, 1880; и A. Erichson: L’église française de Strassbourg au XVI^me siècle, 1886.

E. Doumeroue (профессор истории церкви из Монтобана): Essai sur l’histoire du culte réformé principalement au XVI^е et au XIX^е siècle. Paris, 1890. Первая часть, стр. 1–116, рассказывает о литургиях Кальвина и его трудах в области церковной поэзии и музыки.

Литература о Сервете будет приведена ниже, в разделе о Кальвине и Сервете.

VII. Истории Реформации во французской Швейцарии

Abr. Ruchat (профессор богословия в академии Лозанны, ум. в 1750): Histoire de lа réformation de la Suisse. Genève, 1727 sq., 6 vols.; новое издание с приложениями – L. Vulliemin, Nyon, 1835–’38, 7 vols. До 1566 г. Ярко выраженного антиримского характера. Автор предан Берну. Слог путаный и неизящный, но приводится много информации, «выдержек из ученых диссертаций, из документов» (Dardier, в Lichtenberger, «Enciclop.», XI. 345). – Сокращенное издание на английском в одной томе – J. Collinson: History of the Reformation, in Switzerland by Ruchat. London, 1845. До 1537 г.

Dan. Gerde (1698–1767): Introductio in Historiam Euangelii seculo XVI passim per Europam renovati doctrinaeque Reformatae; accedunt varia monumenta pietatis atque rei literariae. Groningae, 1744–’52, 4 vols. Содержит портреты реформаторов и интересные документы. В тт. I, II и IV есть разделы о швейцарской Реформации.

С. В. Hundeshagen (профессор в Верне, позже в Гейдельберга и Бонне, ум. в 1872): Die Conflicte des Zwinglianismus, Lutherthums und Calvinismus in der Bernischen Landeskirche von 1532–1558. Nach meist ungedruckten Quellen. Bern, 1842.

*J. Gaberel (бывший пастор): Histoire de l’église de Genève depuis le commencement de la réforme jusqu’en 1815. Genève, 1855–63, 3 vols.

P. Charpenne: Histoire de la réformation et des réformateurs de Genève. Paris, 1861.

Fleury: Histoire de l’église de Genève. Genève, 1880. 2 vols.

Труды Amad. Roget, См. пункт II.

*Merle d’Aubigne (профессор истории церкви в Свободной церковной богословской семинарии Женевы): Histoire de la réformation en Europe au temps du Calvin. Paris, 1863–’78. Английский перевод в нескольких изданиях, лучшее – Longmans, Green & Со., London, 1863–’78, 8 vols.; американское издание – Carter, New York, 1870–’79, 8 vols. Второй раздел труда Мерля о Реформации. Последние три тома были изданы после его смерти (21 октября 1872 г.), Duchemin and Binder, перевод William L. R. Cates. Здесь история Реформации в Женеве изложена до 1542 г., других реформатских церквей – до середины XVI века. Таким образом, труд не полон, но это самая подробная, красноречивая и драматическая история Реформации, созданная ее сторонником, ревностным поклонником Кальвина, полным энтузиазма, поддерживающим его позицию и веру, за исключением единства церкви и государства и гонений на еретиков. Первый раздел, который посвящен лютеранской Реформации до 1530 г., невероятно популярен в Англии и Америке. Ранке с его спокойным, вдумчивым темпераментом удивлялся, что такая книга могла быть написана в XIX веке. (См. предисловие к т. VII, р. vi, note).

Étienne Chastel (профессор истории церкви в Женевской университете, ум. в 1882): Histoire du Christianisme. Paris, 1882, 5 vols. Tom IV (66 sqq.) рассказывает о швейцарской Реформации.

G. P. Fisher: The Reformation. New York, 1873, ch. VII, pp. 192–241.

Philippe Godet (сын комментатора Фредерика): Histoire littéraire de la Suisse française. Neuchâtel and Paris, 1890. Гл. II, 51–112, рассказывает о реформаторах (Фареле, Вире, Фромане, Кальвине и Безе).

Virgile Rossel: Histoire littéraire de la Suisse romande. Genève (H. Georg), 1890, 2 vols. Первый том, Des origines jusqu’au XVIII^me siècle.

В историях Реформации во Франции также обычно говорится о трудах Фареля, Кальвина и Безы; например, в первом томе Gottlob von Polenz: Geschichte des französischen Calvinismus (Gotha, 1857 sqq.).

Потери Реформации в немецкой Швейцарии были более чем возмещены победами в Швейцарии французской – то есть в трех кантонах – Во, Невшателе и Женеве³³⁵. Протестантизм начал продвигаться на запад. Кальвин продолжил, улучшил и дополнил работу Цвингли и придал ей более широкое значение. Женева заняла место Цюриха и превзошла по влиянию город Цвингли и город Лютера. Она превратилась в «протестантский Рим», из которого исходили идеи и импульсы к реформатским церквям Франции, Голландии, Англии и Шотландии. Конечно, город Кальвина давно отошел от своего строгого символа веры и теократической дисциплины и никогда к ним не вернется, но евангельская вера до сих пор живет в нем с новой силой, и среди городов того же размера нет ни одного, который занимая бы более важное и влиятельное место в богословской и религиозной деятельности, а также в литературной и общественной культуре и был бы таким удобный центром для решения международных вопросов, как Женева.

Реформацию во французской Швейцарии нельзя отделить от Реформации во Франции. Жители двух этих стран относятся к одной и той же кельтской или галльской расе, с примесью германской (франкской и бургундской) крови. Первыми благовестниками западной Швейцарии были французы, которым пришлось бежать из родной страны. И они же стали в свою очередь, через своих учеников, основателями реформатской церкви во Франции. Реформатские церкви двух стран едины по духу. После отмены Нантского эдикта многие гугеноты нашли убежище в Женеве, Во и Невшателе. Французская Швейцария сочетает в себе лучшие особенности французского характера со швейцарской солидностью и свободолюбием. Она всегда готова протянуть руку помощи братьям из-за границы и образует связующее звено между Францией и протестантами немецкоязычных стран. Их превосходные учебные заведения привлекают студентов из-за рубежа и готовят учителей для других стран.

Территория французских кантонов, которая занимает 4312 кв. км., находилась в XVI веке под защитой Швейцарской конфедерации.

Во был отнят Берном у герцогства Савойского и управлялся бейлифами до 1798 г. ³³⁶

Княжество Невшатель и Валанген заключили содружество с Фрейбургом (1290), Берном (1307) и Золотурном (1324). В 1707 г. княжество перешло к королю Фридриху I Прусскому, который подтвердил права и свободы страны и ее древний союз со Швейцарией. Связь с Пруссией продолжалась до 1857 г., когда она разорвалась по взаимному согласию³³⁷.

Женева изначально управлялась епископом и графом, которые делили между собой духовное и светское правление. Герцог Каря III Савойский попытался подчинить себе город с помощью недостойного и раболепного епископа Пьера де ла Бома, которого он назначил из членов своей собственной семьи, с согласия папы Льва X³³⁸. Но патриотическая партия, под руководством Филибера Бертелье, Безансона Гюга и Франсуа Бонивара («Шильонский узник» Байрона), выступила против этой попытки и начала борьбу за независимость, которая продолжалась несколько лет и напоминает, в меньшем масштабе, героическую борьбу Швейцарии против иноземного угнетения. Поскольку патриоты были в союзе со Швейцарией, их называли Eidgenossen – немецкое слово для обозначения (швейцарских) конфедератов, которое из-за неправильного произношения превратилось в Eignots и в Huguenots, а позже перешло из Женевы во Францию как прозвище протестантов³³⁹. Партия герцога Савойского и епископа была прозвана мамелюкоми или «рабами». Патриоты одержали победу с помощью немецкой Швейцарии. 20 февраля 1526 г. Берн и Фрейбург заключили союз с Женевой и обещали ей военную помощь для защиты ее независимости. Граждане Женевы ратифицировали союз со Швейцарией большинством голосов, восклицая: «Швейцарцы и свобода!» Епископ тщетно взывал к папе и императору и уехал из Женевы в Сен-Клод. Ему пришлось смириться с положением вещей, и он правил еще десять лет (до 1536 г.)³⁴⁰.

Это политическое движение, главный героем которого стал Бертелье, не было связано с Реформацией, но подготовило для нее путь. За ним последовали евангельские труды Фареля и Вире и организация реформатской церкви при Кальвине. Во время войны за освобождение усилилась оппозиция Римской церкви и клиру Женевы, занявшим сторону Савойи и весьма развращенным, даже по свидетельству римско-католических авторов, таких как епископ Антуан Шампион, Бонивар, сестра Де Жюсси и Франциск Сальский. Вести о лютеранской и цвинглианской Реформации укрепляли эту оппозицию. Фрейбург остался римско-католическим³⁴¹ и расторг союз с Женевой, а Берн укрепил союз и обеспечил Женеве политическую свободу от Савойи и религиозную свободу от Рима.

Примечания

Для понимания географии и истории Швейцарской конфедерации полезно изучить следующие факты, сверяясь с при этом картой.

1. Изначальная конфедерация, состоявшая из трех лесных кантонов (Urcantone, Waldstätte), Ури, Швица и Унтервальдена, существовала с 1 августа 1291 г. (это дата возобновления более древнего соглашения, от 1244 г.) по 1332 г. Победа при Моргартене над герцогом Леопольдом Австрийским была одержана 15 ноября 1315 г. (После 1352 г. лесных кантонов было пять, включая Люцерн и Цуг).

2. Конфедерация восьми кантонов (Orte) с 1353 по 1481 гг.

Люцерн присоединился к лесным кантонам в 1332 г. (с тех пор конфедерация стала называться Bund der Vier Waldstätte, а в 1352 г. к ней добавился Цуг, как пятый лесной кантон, отсюда Fünf Orte, или пять кантонов.

Цюрих присоединился в 1351 г., Цуг – в 1352 г., Гларус – в 1352 г., Берн – в 1353 г.

Победы над австрийцами в Семпахе 9 июля 1386 г. (Арнольд фон Винкелрид) и в Нафельсе, 9 апреля 1388 г. Битва с французский дофином (Людовиком XI) 26 августа 1444 г. в Санкт-Якобе близ Базеля (швейцарские Фермопилы) и победы над Карлом Смелым Бургундским в Грансоне 22 июня 1476 г. и в Нанси 5 января 1477 г.

3. Конфедерация тринадцати кантонов, 1513–1798.

Фрейбург присоединился в 1481 г., Золотурн в 1481 г., Базель в 1501 г., Шафхаузен в 1501 г., Аппенцелль в 1513 г.

4. Конфедерация при Французской Директории, 1798–1802. Во, с помощью Франции, стал независимый от Берна (1798). Валтеллина, Кьявенна и Бормио отняты у Граубюндена и присоединены к Цизальпинской республике Наполеоном (1797). Невшатель отделился от Швейцарии.

5. Конфедерация девятнадцати кантонов в 1803–1813 гг., под влиянием Наполеона как «посредника».

6. Современная Швейцария из двадцати двух кантонов, с Венского конгресса 1815 г. по сей день. Новые кантоны таковы: Тичино, Вале, Санкт-Галлен, Ааргау, Тургау, Граубюнден, Женева, Во, Невшатель. Ранее они зависели от тринадцати кантонов, защищались ими или находились с ними в свободном союзе.

Письма Фареля и к Фарелю см. в Herminjard, начиная с vol. 1, 193, и в страсбургской издании переписки Кальвина, Opera, Х–ХХ.

Биографии: Beza (Icones, 1580, с портретом); Melchior Adam (Decades duae, 57–61); *Kirchhofer (1833, 2 vols.); Verheiden (Imagines et Elogia, 1725, p. 86 sq., с портретом); Cheneviere (1835); Junod (1865). Merle d’Aubigné приводит очень тщательный, но неполный рассказ о первых трудах Фареля, особенно в Женеве (vols. III, IV, V, books 5, 6, 9). См. также Ruchat, F. Godet и другие труды, упомянутые в § 58, также статью «Farel» в La France Protestante, tome VI. 886–416 (1888).

Через два года после политической эмансипации Женевы от савойского ига Берн принял протестантскую Реформацию (1528) и тут же использовал свое политическое и моральное влияние, чтобы ввести новую веру в соседних французских территориях, над которыми он получил контроль. Три благовестника были готовы к этой работе: один – родом из Во, а двое – беглые французы. Город Фрейбург, герцог Савойский, Карл V и папа пытались помешать распространению ереси, но тщетно.

Пионер протестантизма в западной Швейцарии – Гильом Фарель (1489–1565). Он был странствующим благовестником, всегда в движении, неустанно трудился, был полон веры и огня, так же смел и бесстрашен, как Лютер, но гораздо более радикален и лишен его гения. Фареля называли Илией французской Реформации, «бичом священников». Когда-то он был пылким папистом, а потом стал пылким протестантом, после чего видел уже только мрачную сторону папства, только преобладавший в католичестве разврат и злоупотребления. Он ненавидел папу как истинного антихриста, мессу – как идолопоклонство, изображения и реликвии – как языческих идолов, которых следует уничтожить, подобно идолам хананеев. Фарель не был рукоположен, но считал, что призван Богом, как пророки в древности, чтобы сокрушить идолопоклонство и расчистить путь для духовного поклонения Богу в соответствии с Его явленным Словом. Фарель был прирожденный борцом. Он пришел для того, чтобы принести не мир, но меч. Ему приходилось сталкиваться со священниками, которые носили под сутаной дубинки и огнестрельное оружие, а он сражался с ними мечом слова и духа. Однажды в него выстрелили, но ружье взорвалось. Он обернулся и сказал: «Мне не страшны ваши выстрелы». Он никогда сам не прибегал к насилию – только к словесному. Он обладал неукротимой волей и стойкостью. Гонения и насилие лишь побуждали его действовать активнее. Внешность его не производила впечатления: он был мал и слаб, с бледной от природы, но загорелой кожей, узким лбом, рыжей всклокоченной бородой, горящим взглядом и выразительным ртом.

Фарель отличался некоторыми из лучших качеств оратора: звучный и громким голосом, уместными жестами, беглой речью и искренностью, которая всегда привлекает внимание и часто убеждает. Его современники отмечали его громогласное красноречие и его захватывающее молитвы. Tua illa fulgura, – писал Кальвин. Nemo tonuit fortius, – говорит Беза. Его проповеди были импровизированными. До нас они не дошли. Их сила заключалась в устной подаче. Мы можем сравнить его с Уайтфилдом, который был также странствующим благовестником, наделенным харизмой оратора. По мнению Безы, Кальвин был самым ученым, Фарель – самым убедительным, Вире – самым кротким проповедником того времени³⁴².

Главный недостатком Фареля было отсутствие умеренности и сдержанности. Он был иконоборцем. Его неистовость порождала чрезмерный отпор и нередко приносила больше вреда, чем пользы. Эколампадий хвалил его рвение, но просил быть более спокойным и кротким. «Твоя миссия, – писал он Фарелю, – благовествовать, а не проклинать. Докажи, что ты благовестник, а не тиран-законник. Люди хотят, чтобы их вели, а не гнали». Цвингли, незадолго до смерти, просил его не быть грубый, но сдерживаться, ради лучшего служения Господу.

Труды Фареля были скорее разрушительными, чем созидающими. Он умел ломать, но не строить. Он был завоевателей, но не обустроителем завоеванного; человеком действия, а не писателем; бесстрашным проповедником, а не богословом. Он знал о своих недостатках и доверял дальнейшую работу могучему гению своего младшего друга, Жана Кальвина. В духе подлинного смирения и самоотречения он был готов умаляться, чтобы Кальвин мог расти. Это лучшая из черт его характера³⁴³.

Гильом Фарель, старший из семи детей из бедной, но благородной семьи, родился в 1489 г. (через пять лет после Лютера и Цвингли, за двадцать лет до Кальвина) в Гапе, маленьком городке в предгорьях Дофине, на юго-востоке Франции, где некогда были широко распространены религиозные взгляды вальденсов. Фарель унаследовал слепую веру своих родителей и ни в чем не сомневался. Он совершил вместе с ними, как вспоминая в старости, паломничество к чудотворному кресту, который считали сделанным из креста нашего Господа. Он разделял суеверное преклонение перед изображениями и реликвиями и склоняяся перед авторитетом монахов и священников. Он говорил, что был более папистом, чем сам папа.

В то же время он жаждал знаний и был послан учиться в Париж. Там он изучал древние языки (даже еврейский), философию и богословие. Его главный учитель, Жак Лефевр д’Этапль (Фабер Стапуленсис, 1455–1536), пионер Реформации во Франции и переводчик Писания, познакомил его с посланиями Павла и с учением об оправдании верой, а также пророчески предсказал ему, уже в 1512 году: «Сын мой, Бог обновит мир, и ты увидишь это»³⁴⁴. Фарель получил степень магистра искусств (в январе 1517 г.) и стая учителей в коллеже кардинала Лемуэна.

Влияние Лефевра и изучение Библии постепенно привели Фареля к убеждению, что спасение можно обрести только во Христе, что Слово Божье – единственное правило веры, а римская традиция и обряды – изобретения человека. Он был поражен тем, что в Новом Завете не нашлось ни одного упоминания о папе, об иерархии, об индульгенциях, о чистилище, о мессе, о семи таинствах, о целибате священников, о поклонении Марии и святым. Лефевр, обвиненный в ереси Сорбонной, удалился в 1521 г. к своему другу Гильому Брисонне, епископу Мо, который был убежден в необходимости реформ внутри Католической церкви, без отделения от Рима³⁴⁵. Там он перевел Новый Завет на французский язык (опубликован в 1523 г. без его имени, почти одновременно с немецким Новый Заветом Лютера). Несколько учеников Лефевра – Фарель, Жерар, Руссель, Мишель д’Аранд – последовали за ним в Мо, и Брисонне разрешил им проповедовать в своей епархии. Маргарита Валуа, сестра короля Франциска I (тогда герцогиня Алансона, позже королева Наварры), покровительствовала реформаторам и вольнодумцам. Но Фарель был слишком радикален даже для мягкого епископа, и ему запретили проповедовать 12 апреля 1523 г. Он отправился в Гап и обратил в свои взгляды несколько человек, в том числе четырех своих братьев, но народ счел его учение «очень странный» и изгнал его. Во Франции для него нигде не нашлось бы безопасного места. А скоро там начались серьезные гонения на протестантов.

Фарель бежал в Базель и был гостеприимно принят Эколампадием, по предложению которого он провел публичный диспут на латыни, по трем вопросам. В ходе диспута он доказывая совершенство Писания, христианскую свободу, обязанность пасторов проповедовать Евангелие и осуждая образы, посты, целибат и иудейскую обрядовость в церкви (23 февраля 1524 г.)³⁴⁶. Диспут прошел успешно и привел к обращению францисканского монаха Пелликана, выдающеюся знатока греческого и еврейского языков, который позже станет профессором в Цюрихе. Эколампадий писал Лютеру, что Фарель подходит для Сорбонны³⁴⁷. Эразм, которого Фарель неосторожно обвинил в трусости и назвал Валаамом, счел его опасным возмутителем спокойствия³⁴⁸, и городской совет (вероятно, по совету Эразма) изгнал Фареля из города.

Фарель провел около года в Страсбурге, с Буцером и Капитоном. Перед этим он совершил краткий визит в Цюрих, Шафхаузен и Констанц, познакомился с Цвингли, Миконием и Гребелем. У него было рекомендательное письмо к Лютеру от Эколампадия, но, скорее всего, в Виттенберг он не ездил, потому что об этом нет упоминаний в письмах ни его, ни Лютера. По просьбе Ульриха, герцога Вюртембергского, он проповедовал в Мемпельгарде (Монбельяре) и вызвал яростный отпор, который вынудил его вскоре вернуться в Страсбург. Здесь он встретил Лефевра и других друзей из Мо, которых гонения вынудили бежать.

В 1526 г. Фарель был опять в Швейцарии и по совету Галлера на время обосновался как школьный учитель под именем Гильома Урсина (имя происходит от Берна, «города медведей») в Эгле (Aelen)³⁴⁹, в Пэи-де-Во, на границах Вале, области, подчиненной Берну.

В январе 1528 г. Фарель присутствовал на синоде в Берне, который ознаменовал победу Реформации, и получил поручение от этого города проповедовать во всех подчиненных ему областях (8 марта 1528 г.). Соответственно, он работая своего рода миссионером в Мюра (Муртене), Лозанне, Невшателе, Валангене, Ивердене, Биле (Биенне), в долине Мюнстера, Орбе, Аванше, Сен-Блезе, Грансоне и других местах. Он превращал каждый камень и пень в кафедру, а каждый дом, улицу и рыночную площадь – в церковь. Он вызывал гнев монахов, священников и фанатичек. Его оскорбляли, обзывали «еретиком» и «дьяволом», на него плевали, не раз угрожали смертью. Везде, куда бы он ни отправился, он вызывая бурную реакцию народа и заставлял людей выступить или за, или против нового Евангелия.

Прибытие Фареля в Невшатель (в декабре 1529 г.) знаменует начало новой эпохи в его истории. Несмотря на яростное сопротивление, ему удалось ввести Реформацию в городе и соседних селениях. Потом он вернулся в Невшатель, завершая свой путь³⁵⁰. Робер Оливетан, кузен Кальвина, опубликовал первое издание его французского перевода Библии в Невшателе в 1535 г. Фарель просил Оливетана об издании, и этот перевод составляет основу многочисленных французских переводов Библии, сделанных с тех пор.

В 1532 г. Фарель со своим другом Соньером посетил вальденсов в Пьемонте, по просьбе Георга Мореля и Петра Массона, двух вальденских проповедников, которые возвращались после посещения Страсбурга и реформатских церквей Швейцарии. Фарель побывал на синоде, который собрался в Шанфоране, в долине Ангронь, 12 сентября 1532 г. и постановил принять учение Реформации. Фарель посоветовал им открыть школы. Позже он собрал для них средства и послал учителей, одним из которых стал Робер Оливетан, в то время частный преподаватель в Женеве. Это стало началом братских, продолжающихся по сей день отношений между вальденсами и реформатскими церквями.

Вернувшись из Пьемонта, Фарель и Соньер остановились в Женеве 2 октября 1532 г. Цвингли уже обращая внимание Фареля на этот город как важное поле деятельности для реформаторов. Оливетан был там и принял их.

На следующий день после прибытия, благовестников посетил ряд выдающихся горожан из партии гугенотов, среди которых был Ами Перрен, один из самых пылких сторонников Реформации, а позже – один из главных оппонентов Кальвина. Благовестники, открыв Библию, объяснили пришедшим протестантское учение, которое должно было дополнить и укрепить недавно обретенную горожанами политическую свободу. Однако результатом стали великие волнения. Совет был в тревоге и приказал им покинуть город. Фарель заявил, что не обольщает, но проповедует истину, за которую готов умереть. Он показал рекомендательные грамоты из Берна, которые произвели впечатление. Он был также призван на совет епископа в дом аббата де Бомона, генерального викария епархии. С ним обошлись высокомерно. «Иди сюда, грязный дьявол, – сказал ему один из каноников, – ты вообще крещен? Кто позвал тебя сюда? Кто дал тебе право проповедовать?» Фарель ответил с достоинством: «Я был крещен во имя Отца, Сына и Святого Духа, и я не дьявол. Я проповедую Христа, Который умер за наши грехи и воскрес ради нашего оправдания. Всякий, кто верит в Него, спасется. А неверующие погибнут. Я послан Богом как вестник Христа, и я обязан проповедовать Его всем, кто слушает меня. Я готов спорить с вами и дать отчет в своей вере и служении. Илия сказал царю Ахаву: „Не я смущаю Израиля, а ты“. Так и я говорю. Это вы возмущаете мир своими традициями, своими человеческими изобретениями, своей ложью». Но священники не собирались вступать в спор. Они знали и признавали простую истину: если они начнут спорить, их дело проиграно. Один из каноников воскликнул: «Он богохульствует! Нам не надо других доказательств. Он заслуживает смерти». Фарель ответил: «Говори словами Бога, а не Каиафы». Тогда всё собрание воскликнуло: «Бросить его в Рону! Убить лютеранского пса!» Фареля оскорбляли, били, в него стреляли. Один из синдиков вмешался, защищая его. Епископский совет велел ему покинуть Женеву в течение трех часов.

Фарель с трудом бежал от гнева священников, которые преследовали его с дубинками. Он был весь оплеван и в синяках. Несколько гугенотов пришло на его защиту. Они сопровождали его и Соньера в лодке до другого берега озера, в некое место между Моржем и Лозанной. В Орбе Фарель встретил Антуана Фромана, родом из Дофине, и убедил его идти в Женеву в качестве благовестника и учителя детей (ноябрь 1532 г.), но и оттуда пришлось бежать.

В такой критической ситуации римская партия, поддерживаемая Фрейбургом, призвала себе на помощь Ги Фюрбити, ученого доминиканского доктора из Сорбонны. Он проповедовал в рождественский пост 1533 г. против протестантской ереси с невероятной злобой. А 1 января 1534 г. епископ запретил любые проповеди без его разрешения.

Фарель вернулся, под защитой Берна, и провел публичный диспут с Фюрбити 29 января 1534 г. в присутствии большого и малого советов и делегатов Берна. Он не смог ответить на все возражения, но отрицал право церкви навязывать обряды, о которых ничего не сказано в Писании, и отстаивал положение Христа как единственного Главы церкви. Он воспользовался случаем, чтобы изложить протестантские учения и критиковать римскую иерархию. Христос и Святой Дух, сказал он, – не с папой, а с теми, кого папа преследует. Диспут продолжался несколько дней и закончился частичной победой Фареля. Неспособный доказать свои взгляды Писанием, Фюрбити признался: «То, что я проповедовал, не может быть доказано с помощью Библии. Я проповедовал на основании „Суммы“ святого Фомы», – и на кафедре собора Св. Петра он повторял свои обвинения против еретиков 15 февраля, но был посажен в тюрьму на несколько лет.

Фарель же продолжил проповедовать в частных домах. 1 марта, когда монах Франсуа Кутельер стая критиковать Реформацию, Фарель поднялся на кафедру, чтобы опровергнуть монаха. Это была первая его публичная проповедь в Женеве. Фрейбуржцы протестовали против этого и отказали Женеве в дружбе (12 апреля). Епископ объявил городу анафему (30 апреля); герцог Савойский угрожал войной. Но Бери поддерживая Женеву и, под его мощной защитой, Фарель, Вире и Фроман решительно продвигали Реформацию, хотя и встречали ожесточенное сопротивление.

Священники, монахи и монахини постепенно покинули город, а епископ переместил свою резиденцию в Аннеси – убежище, подготовленное герцогом Савойским. Сестра Жанна де Жюсси, одна из монахинь монастыря Св. Клары, оставила живой и наивный рассказ о переезде в Аннеси. «Печально было, – говорит она, – видеть это святое сообщество в такой беде, настолько переполненным усталостью и горем, что некоторые теряли сознание по дороге. Лил дождь, и всем пришлось идти по грязным дорогам, кроме четырех несчастных инвалидов, которых везли на повозке. Там было шесть несчастных пожилых женщин, которые приняли обет более шестнадцати лет назад. Двое из них, которым было уже больше шестидесяти шести и которые никогда не выходили в мир, постоянно падали в обморок. Они не могли выносить ветра. Когда они видели скот на полях, то принимали коров за медведей, а долгошерстных овец за волков. Те, кто видел их, был так переполнен состраданием, что не мог выговорить ни слова. И хотя наша мать, викаресса, дала им всем хорошую обувь, чтобы уберечь их ноги, большая часть не могла идти в этих туфлях, но вешала их на пояс. И так они шли с пяти часов утра, когда покинули Женеву, почти до полуночи, когда прибыли в Сен-Жюльен, на расстоянии всего лишь лиги от нее». Монахиням понадобилось пятнадцать часов, чтобы пройти всего лигу пути {ок. 5 км}. На следующий день (29 августа) они добрались до Аннеси, под звон колоколов всего города, и нашли приют в монастыре Святого Креста. Добрая сестра Жюсси видела в Реформации справедливое наказание за неверность клира. «Ах, – говорит она, – прелаты и деятели церкви не исполняли свои обеты, но бездумно растрачивали собственность церкви, жили с женщинами в прелюбодеянии и блуде и пробудили гнев Бога, Который послал на них Свой суд!»³⁵¹.

27 августа 1535 г. большой совет двухсот выпустил указ о Реформации, за которым последовал и другой, 21 мая 1536 г. Месса была упразднена и запрещена, а изображения и реликвии убраны из церквей. Горожане поклялись жить в соответствии с заветами Писания. Была учреждена школа для начального религиозного образования молодежи при монастыре Де Рив, под руководством Соньера. Позже она превратилась в коллеж и академию Кальвина. В Сен-Клере была создана больница. Ей были переданы средства старых католических больниц. Дворец епископа был превращен в тюрьму. Четырем служителям и двум диаконам была выделена постоянная зарплата из доходов церкви. В Сен-Пьере и Сен-Жерве были введены ежедневные проповеди. Причастие, в простой и торжественной манере, характерной для Цюриха, проводилось четыре раза в год. Крещение могло совершаться в любой день, но только в церкви и проводиться только служителем. В воскресенье все магазины не должны были работать. Начала вводиться строгая дисциплина, которая распространялась даже на прически невест.

Таков был первый акт истории Реформации в Женеве. Он был делом рук Фареля, но стал только подготовкой к более важным деяниям Кальвина. Народу не терпелось избавиться от правления Савойи и епископа, но у него не было представления о евангельской религии, и он не хотел подчиняться дисциплине. Жители принимали свободу за вседозволенность. Им угрожала опасность впасть в противоположную крайность – беспорядки и разброд.

Таким было положение вещей, когда Кальвин прибыл в Женеву летом 1536 г. и Фарель призвал его взяться за великую задачу созидания новой церкви на руинах старой. Хотя Фарель был старше на двадцать лет, он охотно принял подчиненное положение. В течение какого-то времени он трудился рядом с Кальвином и был изгнан вместе с ним из Женевы, потому что они требовали подчинения исповеданию веры и строгой дисциплине. Кальвин отправился в Страсбург. Фарель принял приглашение на место пастора в Невшателе (июль 1538 г.) – городе, в котором он уже работал раньше.

Оставшиеся двадцать семь лет своей жизни Фарель был главный пастором Невшателя и создал там протестантскую церковь вместе с Фабри, своим коллегой. Он попытался ввести строгую дисциплину, чем оскорбил многих новообращенных и даже своих друзей в Берне, тогда как Фабри был склонен к более мягкому курсу.

Из Невшателя Фарель, следуя своему миссионерскому порыву, совершал поездки в качестве проповедника в Женеву, Страсбург и Мец, в Лотарингии. В Меце он проповедовал на кладбище доминиканцев, а монахи звонили в колокола, чтобы заглушить его голос. Он сопровождал Кальвина в Цюрих, чтобы заключить Цюрихское согласно (Consensus Tigurinus) с цвинглианами (1549). Он шел за Серветом к костру (27 октября 1553 г.) и тщетно уговаривал его отречься от своих заблуждений. Он собирал средства для беженцев Локарно и посылая утешительные письма своим гонимым братьям во Франции. Он нанес два визита в Германию (1557), чтобы просить немецких князей активно ходатайствовать за вальденсов и французских протестантов, но безуспешно. В декабре 1558 г., когда ему уже было шестьдесят девять лет, он женился, вопреки советам своих друзей, на бедной девушке, которая бежала со своей вдовствующей матерью из Франции в Невшатель³⁵². Кальвин был весьма недоволен таким нескромным поведением, но просил проповедников города с терпением относиться к безумствам старого ученого.

Брак не остудил рвения Фареля. В 1559 г. он посетил французских беженцев в Эльзасе и Лотарингии. В ноябре 1561 г. он принял приглашение в Гап, где родился, и осмелился проповедовать публично, несмотря на королевский запрет, перед большим количеством сограждан, которые стали протестантами.

Незадолго до смерти (2 мая 1564 г.) Кальвин сообщил Фарелю о своей болезни в письме, написанном им собственноручно: «Прощай, мой лучший и самый верный брат! Так как Богу угодно, чтобы ты пережил меня в этом мире, помни о нашей дружбе, плоды которой ждут нас на небесах, ибо она была полезна для церкви Божьей. Молись неустанно обо мне. Мне трудно дышать, и каждое мгновение может быть последним. Достаточно того, что я живу и умираю для Христа, Который есть награда Своих последователей в жизни и в смерти. Еще раз прощай, ты и братья»³⁵³. Фарель, несмотря на старческие немощи, поехал в Женеву и нанес своему другу трогательный прощальный визит, но вернулся домой до его смерти. Он написал Фабри: «Если бы я мог умереть вместо него! Какую прекрасную жизнь он прожил! Бог даровал, чтобы мы могли закончить наше дело по благодати, нам дарованной».

Последнее путешествие Фареля было прощальным визитом к протестантам Меца, которые приняли его с распростертыми объятиями и были весьма утешены его присутствием (май 1565). Он проповедовал здесь так же пылко, как в юности. Вскоре после возвращения в Невшатель он мирно умер 13 сентября 1565 г. в возрасте семидесяти шести лет. На друзей, которые навещали Фареля в последние дни, произвела сильное впечатление его героическая стойкость и надежда. Он был беден и бескорыстен, как все реформаторы³⁵⁴. 4 мая 1876 г. ему был поставлен памятник в Невшателе.

Произведения Фареля – это полемические и практические трактаты, актуальные для той эпохи, в основном на французском языке.

Биографии Вире см. в Beza, Icones, в Verheiden, Imagines et Elogia (со списком его трудов, рр. 88–90), Chenevière (1835), Jaquemot (1856), С. Schmidt (1860). Ссылки на него есть в Ruchat, Le Chroniqueur, Gaberel, Merle d’Aubioné, и т. д.

Фарелю в его попытках благовестия весьма помогали Вире и Фроман, которые соглашались с его взглядами, но не использовали его неистовые методы.

Пьер Вире, реформатор Лозанны, был единственный швейцарцем из пионеров протестантизма в западной Швейцарии. Все остальные были беглыми французами. Он родился в 1511 г. в Орбе, в Пэи-де-Во, и учился на священника в Париже. Приобрел достаточно хорошее классическое и богословское образование, что видно из его произведений. Как Лютер и Фарель, прошел через жестокую умственную и моральную борьбу за истину и мир совести. Отказался от романизма, не успев получить рукоположение, и вернулся в Швейцарию. Фарель призвал его проповедовать в Орбе в 1531 г. Он начал делать это весьма успешно, но столкнулся и с большими трудностями, и с оппозицией священников и народа. Обратил в Орбе своих родителей и около двухсот человек и преподал им святое причастие в 1532 г. Помогая Фарелю и Фроману в Женеве. Когда была совершена попытка отравить их, он один попробовал отравленное блюдо, но выздоровел, хотя это навсегда повредило его здоровью.

Его главное служение проходило в Лозанне, где он трудился как пастор, учитель и писатель в течение двадцати двух лет. По приказу правительства Берна с 1 по 10 октября 1536 г. проводился публичный диспут³⁵⁵. Вире, Фарель, Кальвин, Фабри, Маркур и Кароли были позваны защищать реформатские учения. Присутствовало несколько священников и монахов, такие как Дроги, Мимар, Мишо, Луа, Берильи и французский врач Клод Бланшроз. Председательствовал депутат из Берна. Диспут проводился на французском языке. Фарель подготовил десять тезисов, в которых утверждая превосходство Библии, оправдание одной лишь верой, первосвященство и ходатайство Христа, духовное поклонение без обрядов и изображений, священство брака, свободу христианина соблюдать или не соблюдать незначительные правила, такие как посты и праздники. Фарель и Вире были главными выступающими. Результатом стало введение Реформации 1 ноября того же года. Вире и Пьер Кароли были назначены проповедниками. Вире в то же время преподавал в академии, основанной в Берне в 1540 г.

Кароли оставался там лишь краткое время. Родом из Франции, он был доктором Сорбонны и номинально стал протестантом, но завидовал Вире из-за его популярности, не любил его проповеди и напрасно обвинял его, Фареля и Кальвина в арианстве. Он был смещен за его хулу и вернулся потом в Католическую церковь³⁵⁶.

В 1549 г. Беза был назначен вторым профессором богословия академии, что весьма помогло Вире. Пять молодых французов, подготовленные ими к служению, вернулись на родину проповедовать Евангелие, но были схвачены в Лионе и сожжены 16 мая 1553 г., несмотря на просьбы реформатских кантонов, обращенные к королю Генриху II.

Вире попытался ввести строгую дисциплину с отлучением, но встретил столько же сопротивления, сколько Кальвин в Женеве, а Фарель в Невшателе. Бери не одобрил отлучения, как и проповедей строгого учения о предопределении. Беза был разочарован и принял приглашение в Женеву (в сентябре 1558 г.). Вире был смещен (20 января 1559 г.). Профессора академии и ряд проповедников уступили. Вире отправился в Женеву и стал проповедником там (2 марта 1559 г.). Его проповеди были более популярны и производили большее впечатление, чем проповеди Кальвина, и на них ходило больше народа.

С разрешения Женевы он в течение какого-то времени весьма успешно трудился благовестником в Ниме, Монпелье и Лионе. Он председательствовал как модератор на четвертом национальном синоде гугенотов в августе 1563 г. Он принял приглашение от Жанны д’Альбре в академию в Ортеце (Беарн), которую она основала в 1566 г. Там в 1571 г. он и умер, последний из триумвирата основателей реформатской церкви во французской Швейцарии. Он был женат дважды, в первый раз на женщине из Орба (1538), во второй – на жительнице Женевы (1546). Он был невысоким, болезненным, но обладал пылким духом и неустанно работал.

Вире был способным и плодовитым автором. Он являет необыкновенное знание классической и богословской литературы. Он написал, в основном в форме диалогов, разъяснения Апостольского символа веры, Десяти заповедей, Молитвы Господней, общих положений христианского учения, полемические книги против Тридентского собора, мессы и других учений католичества и трактаты о провидении, таинствах и практической вере. Самый важный из них – «Христианское наставление в учении Евангелия и закона, а также в истинной философии и богословии, естественной и сверхъестественной» (Женева, 1564, 3 тома). Его произведения очень редки³⁵⁷.

А. Froment: Les actes et gestes merveilleux de la cité de Genève, nouvellement convertie à l’Evangile. Ed. G. Revilliod, Genève, 1854. Хроника с 1532 по 1536 гг., свежая и живая, но пристрастная и часто неточная. Весьма активно используется Мерлем д’Обинье. Переписка в Herminjard, Tom. IV.

Не существует специальной монографии по Фроману, и о нем ничего не сказано в Beza, Icones, и в Verheiden, Imagines et Elogia (Hagae, 1725), вероятно, из-за небезупречности его характера. Очерки в La France Protest., VI. 723–733, и замечания в Roget, Merle d’Aubigné, Gaberel, Polenz. Хорошая статья Th. Schott в Herzog², IV. 677–699, и Roget в Lichtenberger, «Encycl.», V. 342–344. О его литературных заслугах См. Phil. Godet, Histoire littéraire de la Suisse Romande, 82 sqq.

Антуан Фроман родился в 1509 г. в Мансе, в Дофине, и был одним из первых учеников Фареля, его соотечественника. Он сопровождал Фареля в благовестнических поездках по Швейцарии, делил с ним горести, гонения и успехи. В 1532 г. он впервые попал в Женеву и открыл там начальную школу, в которой преподавая религию. Он рекламировал свою школу с помощью таких плакатов: «Приехал человек, который за один месяц научит всякого, большого или малого, мужчину или женщину, читать и писать по-французски, – а тот, кто не научится за это время, может ничего не платить. Он также лечит бесплатно от многих болезней». Народ потек к нему рекой. Он был способным учителем и превращая свои уроки в речи и проповеди.

В новогодний день 1533 г. он произнес свою первую проповедь в общественном месте, в Моларе, критиковал папу, священников и монахов как лжепророков (Мф.7:15 и далее), но был остановлен вооруженными священниками и был вынужден бежать и скрываться. Он покинул город февральской ночью, но возвращался снова и снова, помогал Фарелю, Вире и Кальвину.

К сожалению, он не остался верен своему призванию. Он пренебрегал своими пасторскими обязанностями, открыл магазин и в конце концов отказался от служения. Его коллеги, особенно Кальвин, горько жаловались на него³⁵⁸. В декабре 1549 г. Бонивар, официальный историк республики, попросил Фромана помогать ему в написании «Хроники», которую Фроман завершил в 1552 г. Потом Фроман стал нотариусом Женевы (1553). У него были проблемы в семье. Вскоре после смерти его первой жены, бывшей аббатисы монастыря, он женился во второй раз (1561), но совершил прелюбодеяние со служанкой, был смещен, посажен в тюрьму и изгнан (1562).

Его неудача, похоже, оказалась для него благотворной. В 1572 г. ему было позволено вернуться в Женеву ввиду его прошлых заслуг, а в 1574 г. он был восстановлен в должности нотариуса. Он умер в 1581(?) г. Жители Женевы чтили его память как одного из четырех реформаторов их города, пускай даже наименее важного и наименее достойного. Его главный трудом стали вышеупомянутые хроники, которыми были дополнены хроники Бонивара и сестры Жанны де Жюсси³⁵⁹.

Литература в § 58.

Сейчас настал черед поговорить о жизни и сочинениях Жана Кальвина, который трудился больше, чем Фарель, Вире и Фроман. Кальвин был главным основателем и устроителем в реформатской церкви Франции и французской Швейцарии и оказал влияние на все реформатские церкви Европы и Америки.

За революцией следует обустройство и закрепление достигнутого. Для этой задачи Кальвин и был предназначен. Он обладал необходимыми талантами, образованием и был помещен в нужные обстоятельства.

Кальвин не смог бы совершать дело Фареля, поскольку не был миссионером или популярным проповедником. А Фарель был еще менее пригоден для того, чтобы совершать дело Кальвина, потому что не был ни богословом, ни государственным деятелем. Кальвин, француз, был бы так же неуместен в Цюрихе или Виттенберге, как швейцарец Цвингли и немец Лютер были бы неуместны и непопулярны во французскоязычной Женеве. Каждый из них остается непревзойденным в выполнении своей конкретной миссии и на своем поле деятельности.

Общественное служение Лютера как реформатора охватывает период в двадцать девять лет, с 1517 по 1546 г.; Цвингли – только в двенадцать лет, с 1519 по 1531 г. (если считать не от его проповедей в Эйнзидельне в 1516 г.); Кальвина – двадцать восемь лет, с 1536 по 1564 г. Первый дожил до шестидесяти двух лет; второй – до сорока семи; третий – до пятидесяти четырех. Кальвин был на двадцать пять лет моложе, чем Лютер и Цвингли, и у него было большое преимущество в том, что он строил на их фундаменте. Он был менее гениален, но более талантлив. Он уступал им как человек действия, но превосходил их как мыслитель и организатор. Они тесали камень в каменоломнях, а он полировал его в мастерской. Они порождали новые идеи, а он оформляя их в систему. Это был труд скорее Аполлоса, чем Павла. Он скорее орошал, чем насаждал, а урожай посылая Бог.

Личность Кальвина менее притягательна, а жизнь менее драматична, чем у Лютера или Цвингли, но он оставил свою церковь в гораздо лучшем состоянии. Ему не хватало чувства юмора и шутливости. Он был христианским стоиком – суровым, строгим, непреклонным, однако под этой мраморной поверхностью скрывались страсть и любовь. Его имя никогда не вызывало народного энтузиазма, в отличие от имен Лютера и Цвингли, как при праздновании четырехсотлетия со дня их рождения. В память о нем не ставили памятников из мрамора и бронзы. Даже местонахождение его могилы на кладбище Женевы неизвестно³⁶⁰. Но Кальвин превзошел их в плане последовательности и самообладания, а также в своих экзегетических, вероучительных и полемических трудах, посредством которых он оказывал и продолжает оказывать на протестантские церкви латинской и англосаксонской расы больше влияния, чем любой другой реформатор. Благодаря ему маленькая Женева в течение ста лет была протестантским Римом и самой дисциплинированной церковью христианского мира. В истории нет более поразительного примера человека, который при столь незначительной личной популярности оказал бы столь большое влияние на народ и который при такой скромности и врожденной застенчивости обладая бы такой силой интеллекта и характера и такой властью над своим и будущими поколениями. По природе и пристрастиям он был ученый, предпочитающий уединение, однако провидение сделало его организатором и руководителем церквей.

Три ведущих реформатора были людьми разных национальностей и образования. Лютер, сын немецкого крестьянина, воспитывался в школе монашества и мистицизма под влиянием святого Августина, Таулера и Штаупица и сохранил устойчивые церковные убеждения и предрассудки. Цвингли, сын швейцарского члена городского совета, республиканец и патриот, преклоняющийся перед древними классиками и Эразмом, пришел к Реформации от Возрождения и почти полностью порвал со средневековьем. Кальвин, француз, патриций по образованию и вкусам, изучал право, а не только богословие, и его склад ума судьи и законодателя прекрасно подходил для строительства нового христианского государства.

Цвингли и Лютер однажды встретились лично в Марбурге, но не поняли друг друга. Швейцарец, несмотря на разные мнения о способе присутствия Христа в евхаристии, протянул немцу руку дружбы, но Лютер не принял ее, принуждаемый к этому своей более узкодогматической совестью. Кальвин же не встречался ни с тем, ни с другим, но был близок с Меланхтоном, которого встречал в Вормсе и Регенсбурге и с которым продолжал переписываться до самой смерти. Кальвин справедливо считал, что немецкий реформатор в плане гения и влияния выше швейцарского, и великодушно говорил, что даже если Лютер назовет его дьяволом, он все равно будет уважать Лютера как самого выдающеюся слугу Бога. Вероятно, Лютер видел только две книги Кальвина – его ответ Садолету и его трактат о вечере Господней. Первую он прочитал, как он говорит, с редким удовольствием (cum singulari voluptate). Насколько больше понравились бы ему «Наставления» или «Комментарии»! Он послал уважительный привет через Meланхтона, который сообщил Кальвину, что виттенбергский ученый относится к нему весьма благосклонно.

Кальвин в своем богословии занимает промежуточное положение между Цвингли и Лютером. А Меланхтон был посредником между Лютером и Кальвином. Меланхтон был другом обоих, хотя не был похож ни на одного из них по складу характера и темпераменту и был миротворцем между двумя воинственными личностями. Переписка Кальвина с Меланхтоном, в которой отражено их несогласие по вопросам предопределения и свободы воли, в очень благоприятном свете представляет их умы и сердца и доказывает, что богословские разногласия не обязательно должны мешать религиозному согласию и личной дружбе.

Сотрудничество и дружба между Лютером и Меланхтоном, между Цвингли и Эколампадием, между Фарелем и Кальвином, между Кальвином, Безой и Буллингером – одна из лучших глав в истории Реформации и указывает на руку Бога в этом движении.

Хотя реформаторы сильно отличались друг от друга в плане талантов, темперамента и отношения к сложный вопросам учения и дисциплины, они были великими и благочестивыми людьми, в равной мере честными и искренними, бескорыстными и далекими от мира, храбрыми и бесстрашными, готовыми в любой момент взойти на костер за свои убеждения. Они трудились ради одной цели – обновления Католической церкви посредством возвращения ее к чистому и вечному источнику совершенного учения и примера Христа.

1. Кальвин был прежде всего богословом. Он с легкостью занял ведущее место среди систематических разъяснителей реформатской ветви христианского учения. Он вряд ли сильно уступает Августину среди отцов церкви или Фоме Аквинату среди схоластов и более методичен и точен, чем любой из них. Меланхтон, который сам был князем лютеранских богословов и «наставником Германии», называя его с симпатией просто «Богословом»³⁶¹.

Богословие Кальвина основано на тщательной знании Писания. Он был самым способный экзегетом среди реформаторов, и его комментарии считаются одними из лучших в сравнении как с древними, так и с современными. Его богословие – скорее библейское, чем схоластическое. Оно обладает всей живостью ревностной преданности Слову Божьему. В то же время Кальвин был замечательным логиком и диалектиком. Он выстроил систему учения, которая названа в его честь и которая приобрела авторитет символа веры среди ведущих реформатских конфессий.

Кальвинизм – одна из великих догматических систем церкви. Он более логичен, чем лютеранство и арминианство, и так же логичен, как римское католичество. Однако ни кальвинизм, ни римский католицизм не обладают абсолютной логичностью. И тот, и другой, к счастью, нелогичны или непоследовательны, как минимум, по одному из важных вопросов: первая система отрицает, что Бог – творец греха, а этим ограничивается господство и высшая власть Бога; вторая система утверждает, что благодать крещения (т. е. рождения свыше или спасения) существует вне Римской церкви – чем нарушается притязание на исключительность³⁶².

Кальвинистическая система обычно (хотя и не вполне правильно) отождествляется с августиновской системой и разделяет ее заслуги в плане серьезного объяснения учений Павла о грехе и благодати. Но она обладает также существенным недостатком, поскольку ограничивает действие спасительной благодати Бога и искупительных деяний Христа небольшим кругом избранных, не обращая внимания на всеобщую любовь Бога ко всему человечеству (Ин.3:16). Она – богословие Божьего всемогущества, а не Божьей любви, тогда как любовь Бога во Христе – единственно истинный ключ к пониманию Его характера и деяний, и только она одна предлагает единственное удовлетворительное объяснение мрачной тайны греха. Арминианство – это реакция против схоластического кальвинизма, подобно тому как рационализм – (более радикальная) реакция против схоластического лютеранства³⁶³.

Кальвин не рос перед публикой, как Лютер и Меланхтон, которые прошли через много вероучительных перемен и противоречий. Он придерживался религиозных взглядов своей юности до конца своих дней³⁶⁴. Его «Наставления» вышли как Минерва во всеоружии из головы Юпитера. Эта книга была сильно расширена и улучшена по форме, но по сути оставалась той же в нескольких изданиях (последнее переиздание было в 1559 г.). Она затмила предыдущие протестантские богословские системы – такие как Loci Меланхтона и «Комментарий об истинной и ложной религии» Цвингли, – и вряд ли кто-то превзошел ее с тех пор. Как классическое произведение богословского гения, она стоит на одной уровне с De Principiis Оригена, De Civitate Dei Августина, Summa Theologiae Фомы Аквината и Der Christliche Glaube Шлейермахера.

2. Во вторую очередь Кальвин – законодатель и учредитель дисциплины. Им был установлен новый порядок организации церкви, который укрепил разобщенные силы протестантизма и позволил ему удержаться в борьбе с мощной организацией Римской церкви, с одной стороны, и с деструктивными тенденциями сектантства и неверия, с другой.

В этом отношении мы можем сравнить Кальвина с папой Гильдебрандом, но только есть одна большая разница: Гильдебранд, железный человек, реформировал папство своего времени на основании аскетических принципов и разработай средневековую теократию на иерархической основе исключительного и неженатого священства. Кальвин же произвел реформу церкви на общественных принципах и основал теократию на демократической основе всеобщего священства верующих. Первый утверждал превосходство церкви над государством, а второй – превосходство Христа над церковью и государством. Кальвин объединил духовную и светскую власть как две руки Бога на основе подчинения государства закону Христа. Последняя форма такого рода теократии или христократии была учреждена пуританами в Новой Англии в 1620 г. и продолжала существовать при жизни нескольких поколений. В XIX веке, когда государство приняло смешанно-религиозный и нерелигиозный характер и все больше и больше освобождается от законов какой бы то ни было церкви или символа веры, Кальвин, как его современные последователи во французской Швейцарии, Шотландии и Америке, без сомнения, был бы защитником свободы и независимости церкви и ее отделения от государства.

Кальвин нашел общество Женевы в состоянии развращенности на грани анархии, а оставил его после себя упорядоченный настолько, что Джон Нокс, реформатор Шотландии, на основании личных наблюдений объявил его «самой совершенной школой Христа из всех, когда-либо существовавших на земле со времен апостолов», а Валентин Андреа, светоч лютеранской церкви, также на основании личных наблюдений, через полвека после смерти Кальвина приводил его в пример для подражания церквям Германии³⁶⁵.

Моральная дисциплина, которую ввел Кальвин, отражает строгость его богословия, и она больше соответствует духу Ветхого Завета, чем Нового. Как система, она давно прекратила существовать, но ее лучшие результаты сохраняются в виде чистой, строгой и возвышенной морали, отличающей кальвинистские и пуританские общины.

Благодаря сочетанию строгого символа веры со строгой дисциплиной Кальвин стал отцом героических духовных племен – французских гугенотов, голландских бургеров, английских пуритан, шотландских ковенантеров и пилигримов Новой Англии, которые готовы были пожертвовать всем миром ради свободы совести. Немецкий историк Гауссер говорит: «Небольшая часть мировой истории разворачивалась в Женеве, но это – одна из частей, вызывающих наибольшую гордость в XVI–XVII веках. Ряд самых выдающихся людей во Франции, в Нидерландах и Великобритании исповедовали эту веру. Это были решительные и мрачные характеры, цельные, состоящие из сплава римско-католического, немецкого, средневекового и современного материала. Национальные и политические следствия новой веры были реализованы ими с предельной строгостью и последовательностью»³⁶⁶. Выдающийся шотландский богослов (Таллоч) вторит этому суждению³⁶⁷: «Именно дух дисциплины Кальвина, распространившись на Францию, Голландию и Шотландию, одной лишь своей силой поддерживая дело свободного протестантизма в этих странах. Тот же самый дух вдохновляя первых и жил среди более поздних пуритан. Он вооружил Парламент Англии против Карла I и направил великую душу Кромвеля к ее величайшим победам. Он питает все источники политической свободы в Старом Свете и пылает неугасимым огнем в величественной сообщество отцов-пилигримов „Мэйфлауэра“, которые первыми посеяли семя цивилизации на великом западной континенте»³⁶⁸.

Кальвин не терпел несогласий, как папских, так и еретических, и его первые последователи в Европе и Америке выступали против религиозной терпимости (т. е. равнодушного отношения) как губительного заблуждения. Однако в конфликтах с реакционным романизмом и политический деспотизмом они были первыми сторонниками гражданской и религиозной свободы, основанной на уважении к Божьему закону и властям. Разрешение этого кажущегося противоречия состоит в том факте, что кальвинисты боятся Бога, и ничего больше. Страх Божий делает их бесстрашными перед земными деспотами. Он смиряет человека перед Богом и возвышает его перед другими людьми. Страх Божий – основа морального самообладания, а самообладание – основа подлинной свободы³⁶⁹.

3. Влияние Кальвина не ограниченно религиозной и моральной сферой. Оно распространяется на интеллектуальное и литературное развитие Франции. Кальвин занимает выдающееся место в истории французского языка – как Лютер, только еще в большей степени, в истории языка немецкого. Лютер дал немцам, на их собственном разговорном языке, перевод Библии, катехизис и сборник гимнов. Кальвин не переводил Писание (хотя на основании его комментариев можно сделать почти полный перевод), а его катехизис и несколько стихотворных псалмов не стали популярными. Но он писал на классическом французском языке, как и на классической латыни, и превзошел своих современников в том и другом. Он был знатоком Возрождения, но вместо того, чтобы впасть в педантичное цицеронианство Бембо, он подчинил старый католический язык христианской мысли и возвысил французский язык до достоинства одного из основных органов современной цивилизации, выдающегося по своей прямоте, ясности, точности, живости и элегантности.

Современный французский язык и литература восходят к Кальвину и его современнику Франсуа Рабле (1483–1553). Эти два человека, совершенно разные, отражают противоположности французского характера. Кальвин был самым религиозным, Рабле – самым остроумным из людей своего поколения. Один был великим богословом, другой – великим юмористом Франции. Один – христианским стойком, другой – языческим эпикурейцем. Один представляя дисциплину на грани тирании, другой – свободу на грани вседозволенности. Кальвин создал богословский и полемический французский стиль – стиль, который подходит для серьезных обсуждений и нацелен на наставление и убеждение. Рабле создал светский стиль, который нацелен на развлечение и доставление удовольствия³⁷⁰.

Кальвин наточил оружие, с помощью которого Боссюэ и великие римско-католические богословы XVII века нападали на протестантизм, с помощью которого Руссо и философы XVIII века нападали на христианство и с помощью которого Адольф Моно и Эжен Берсьер в XIX веке проповедовали простое Евангелие Нового Завета³⁷¹.

Лучшее издание Opera Кальвина страсбургскими профессорами: Baum, Cunitz и Reuss (сейчас все они уже мертвы); в настоящий момент в нем 48 томов (1863–1892); остальные тома были подготовлены к публикации доктором Ройссом до его смерти (1891). Он написал мне из Нойгофа, под Страсбургом, 11 июля 1887 г.: Alles ist zum Druck vorbereitet und ganz fertig mit Prolegomenis, etc. Es bleibt nichts mehr zu thun übrig als die Correctur und die Fortsetzung des immer a jour gehaltenen Index rerum et nominum, et locorum S. S., was ein anderer nach meinern Tode besorgen kann. Denn ich werde die Vollendung nicht erleben. Für den Schluss habe ich sogar noch ein Supplement ausgearbeitet, nämlich eine französische Bibel, extrahirt aus den französischen Commentaren und Predigten, nebst alien Varianten der zu Calvin’s Zeiten in Genf gedruckten Bibeln. Vol. 45 sqq. изданы под редакцией Эрихсона.

Более старые издания выходили в Женеве (1617) в 7 томах, в 15 томах, и в Амстердаме, 1667–1671, в 9 томах. Английский перевод – Edinburgh, 1843–1854, 62 vols. octavo. Некоторые труды были опубликованы отдельно на латинском, французском, немецком, голландском, английском и других языках. См. хронологический список в Henry: Das Leben Joh. Calvins, vol. III. Beilagen, 175–252, и в La France Prot. III. 545–636 (2^d ed.).

Если обращать внимание на количество и значение трудов, то в плане литературной деятельности Кальвина не превзошел ни один церковный автор, древний или современный, и она вызывает особое восхищение, если мы подумаем, как коротка была его жизнь, каким слабым было его здоровье и как велики были его труды учителя, проповедника, руководителя церкви и человека, ведущего обширную переписку. Августин среди отцов церкви, Фома Аквинат среди схоластов, Лютер и Меланхтон среди реформаторов были не менее плодовиты, но они жили дольше, за исключением Фомы Аквината. Кроме того, Кальвин одинаково ясно, сильно и изящно писал на двух языках. Августин же и Фома Аквинат писали только на латыни. Лютер мастерски владел немецким. Меланхтон писал на латыни и греческом, а его немецкий был таким же неказистым, как латынь Лютера.

Труды Кальвина можно разделить на десять категорий.

1. Экзегетические труды. Комментарии к Пятикнижию и Иисусу Навину, Псалтири, Большим и Малый пророкам; гомилии по 1 Царств и Иову; комментарии ко всем книгам Нового Завета, кроме Апокалипсиса. Они образуют большую часть его произведений³⁷².

2. Доктринальные. «Наставления» (на латинском и французском), первое издание в Базеле, 1536; второе – в Страсбурге, 1539; пятое латинское издание – Женева, 1559³⁷³.

Менее значительные доктринальные труды: три катехизиса, 1537, 1542 и 1545; «О вечере Господней» (на латыни и французском), 1541; Consensus Tigurinus, 1549 и 1551 (на обоих языках); Consensus Genèvensis (на латыни и французском), 1552; Галликанское вероисповедание (на латыни и французском), 1559 и 1562³⁷⁴.

3. Полемические и апологетические³⁷⁵.

а) Против Римской церкви: ответ кардиналу Садолету, 1539; против Пигия, о свободе воли, 1543; о поклонении реликвиям, 1543; против преподавателей Сорбонны, 1544; о необходимости Реформации, 1544; против Тридентского собора, 1547.

б) Против анабаптистов: «О сне души» (психопаннихия), 1534; «Краткие наставления против заблуждений секты анабаптистов», 1544.

в) Против либертинов: Adversus fanaticam et furiosam sectam Libertinorum qui se Spirituales vocant (также на французском), 1545.

г) Против антитринитариев: Defensio orthodoxae fidei S. Trinitatis adversus prodigiosos errores Serveti, 1554; Responsum ad Quaestiones G. Blandatrae, 1558; Adversus Valentinum Gentilem, 1561; Responsum ad nobiles Fratres Polonos (социниане) de controversia Mediatoris, 1561; Brevis admonitio ad Fratres Polonos ne triplicem in Deo essentiam pro tribus personis imaginando tres sibi Deos fabricent, 1563.

д) Защита учения о предопределении против Бользека и Кастеллиона, 1554 и 1557.

е) Защита учения о вечере Господней против хулы Иоахима Вестфаля, лютеранского фанатика (две Defensiones и Admonitio ultima), 1555, 1556, 1557 и трактат на ту же тему против Гесса (ad discutiendas Heshusii nebulas), 1561.

4. Церковные и литургические. Законы женевской церкви, 1537; проект церковного устройства, 1541; формула клятвы служителей, 1542; правила заключения брака, 1545; о посещении церквей в стране, 1546; правила крещения, 1551; академические законы, 1559; церковные постановления и академические законы, 1561; литургические молитвы³⁷⁶.

5. Проповеди и гомилии. Их очень много, и в основной их записывали слушатели³⁷⁷.

6. Малые трактаты. Его академическая речь для Копа в Париже, 1533; «Против астрологии», 1549; «О некоторых распрях», 1550 и т. д.

7. Consilia О разных доктринальных и полемических вопросах.

8. Письма. Переписка Кальвина очень обширна, она заполняет десять томов последнего издания его трудов³⁷⁸.

9. Поэтические. Гимн Христу, вольные метрические переложения нескольких псалмов и поэма (Epinicion Christo cantatum, 1541)³⁷⁹.

10. Кальвин издал Сенеку, De Clementia, с примечаниями, 1532. Он сделал французский перевод Меланхтона, Loci, с предисловием, 1546; также написал предисловие к французской Библии Оливетана, 1535, и т. д.

Прощальное обращение к малому совету и служителям Женевы, произнесенное на его смертной одре в 1564 г., стало достойный завершением литературной деятельности этого выдающегося учителя.

См. большое собрание Opinions and Testimonies respecting the Writings of Calvin, в последнем томе английского издания его трудов, выпущенной Кальвинистическим обществом переводов (Edinburgh, 1854, рр. 376–464). Я позаимствовал из него несколько древних свидетельств.

Ни одно имя в истории церкви – даже имена Гильдебранда, Лютера или Лойолы – не вызывало столько любви и ненависти, восхищения и отвращения, так не восхвалялось и не обвинялось, не благословлялось и не проклиналось, как имя Жана Кальвина. Он жил в век яростной полемики и стоял на страже реформатского движения в Западной Европе, поэтому его видели все и нападали на него со всех сторон. Религиозные и сектантские страсти – самые глубокие и сильные. Меланхтон молился об избавлении от «злобы богословов». Римские католики боялись Кальвина как самого опасного врага, хотя немало из них достойный образом восхищались его добродетелями. Протестанты не все соглашались с его символом веры и предрассудками. Некоторые считали его первый среди реформаторов и самым близким к Павлу, а другие ненавидели его любимое учение о предопределении. Даже его участие в сожжении Сервета оправдывали как справедливое в XVI–XVII веках, но сейчас все сожалеют о нем и осуждают его³⁸⁰.

В целом, история вынесла вердикт в пользу Кальвина. Чем больше мы знакомимся с ним, тем лучше становится наше мнение о нем. И кто лучше его знает, тот больше его уважает. Плоды его трудов велики, особенно в англоязычной мире, и составляют самый благородный его памятник. Хуле и обвинениям Бользека, которому слабо вторит Оден, больше никто не верит. Все беспристрастные авторы признают если не святость его характера, то честность и цельность, а также его абсолютную свободу от любви к выгоде и славе. Один из самых выдающихся скептических историков Франции даже объявляет его «самым христианским» человеком той эпохи. Немногие из светил церкви Божьей вызывали столько восхищения и похвал у способных и компетентных судей.

Следующая подборка свидетельств может считаться справедливый описанием того влияния, которое этот необыкновенный человек оказал на людей разных эпох, национальностей и символов веры вплоть до нашего времени, скромно занимаясь в своем кабинете на юго-западной границе Швейцарии.

ОТЗЫВЫ СОВРЕМЕННИКОВ (XVI ВЕК)

Мартин Лютер (1483–1546)

Из письма к Буцеру, 14 октября 1539 г.

«Передай мой почтительный привет Штурму и Кальвину [тогда они были в Страсбурга], книги которого я читал с необыкновенным удовольствием (quorum libellos singulari cum voluptate legi)».

Мартин Буцер (1491–1551)

«Кальвин воистину ученый и на редкость красноречивый человек (vere doctus mireque Facundus vir), славный восстановитель более чистого христианства (purioris Christianismi instaurator eximius)».

Теодор Беза (1519–1605)

Из его Vita Calvini (на латыни), в конце (Opera, XXI. 172).

«Я был свидетелем жизни Кальвина шестнадцать лет, и я думаю, что вполне могу сказать: этот человек подал самый прекрасный пример жизни и смерти христианина (longe pulcherrimum vere Christianae tum vita tum mortis exemplum), которого легко хулить, но которому трудно подражать».

См. также заключительные замечания в его биографии на французском, vol. XXI. 46 (19 августа 1564 г.).

Иоганн Штурм из Страсбурга (1507–1589)

«Жан Кальвин был наделен самым острый умом, прекрасно образован и обладал замечательной памятью. Как автор, он выделялся разнообразием, обилием и чистотой произведений, что, например, видно из его „Наставлений в христианской вере“... Я не знаю труда, более пригодного для обучения вере, для наставления в морали и для устранения заблуждений».

Иероним Дзанки (1516–1590)

Итальянец, обращенный в протестантизм. Профессор в Страсбурге и Гейдельберге.

Из письма к ландграфу Гессенскому.

«Кальвин, память которого чтят, по свидетельству всей Европы, был чрезвычайно уважаем не только из-за своего выдающегося благочестия и высочайшей учености (praestanti pietate et maxima eruditione), но также благодаря исключительно ясным суждениям по всем вопросам (singulari in rebus omnibus judicio clarissimus)».

Епископ Джуэлл (1522–1571)

«Кальвин, досточтимый отец, достойное украшение Церкви Божьей».

Иосиф Скалигер (1540–1609)

«Кальвин – ученый богослов и наставник, обладавший большей чистотой и изяществом стиля, чем можно было бы ожидать от богослова. Два самых выдающихся богослова нашего времени – Жан Кальвин и Пьетро Мартири; и первый из них относился к здравому знанию так, как к нему следует относиться, – с истиной, чистотой и простотой, без схоластической изощренности. Наделенный божественным гением, он проникал во многие вещи, которые лежали за пределами постижения тех, кто не так хорошо знал еврейский язык, хотя он и сам не был лучшим знатоком еврейского.

Как же хорошо Кальвин постигает значение пророков! Никто не делает это лучше... Какая прекрасная книга – его „Наставления“!.. Кальвин стоит особняком среди богословов (Solus inter theologos Calvinus)».

Такое суждение величайшего ученого той эпохи, который знал тринадцать языков и был учителем филологии, истории, хронологии, философии и богословия, особенно весомо еще и потому, что он был одним из самых строгих критиков Кальвина.

Флоримон де Ремон (1540–1602)

Советник короля при Парламенте в Бордо. Католик.

Из его L’histoire de la naissanse, progrez, et décadence de l’hérésie de ce siècle, divisé en huit livres, dedié à nôtre saint Père le Pape Paul cinquième. Paris, 1605, bk. VII, ch. 10.

«Кальвин отличался более уравновешенным и спокойный нравом, чем N., и с ранней юности решил, что не позволит себе увлекаться чувственными радостями (plaisirs de la chair et du ventre)... Тело его было сухим и стройным, а интеллект живым и мощным, готовый реагировать, смелым в атаке; даже в юности он часто постился – либо по причине здоровья и для успокоения головных болей, от которых он постоянно страдал, либо чтобы ум его был более свободен для письма, исследований и развитая памяти. Кальвин мало говорил; но когда он говорил, это было нечто серьезное и внушительное (et n’estoit quepropos serieux et quiportoyent coup). Он никогда не появлялся в компаниях и всегда вел уединенный образ жизни. Вряд ли мог найтись равный ему, ибо в течение двадцати трех лет, когда он был епископом (l’evesché) Женевы, он проповедовал каждый день, а по воскресеньям часто и по два раза. Он читая лекции по богословию три раза в неделю, и каждую пятницу он участвовал в беседе, которую устраивая в своей общине. Остальное время он занимался сочинением трудов и ответами на письма, которые он, словно верховный понтифик, получая из всех краев еретического христианского мира (qui arrivoyent à luy de toute la Chrétienté hérétique, comme au Souveraine Pontife)...

Кальвин обладая блестящим духом, тонким суждением, чудесной памятью, выдающейся эрудицией и ораторский умением... Ни один из его предшественников не превосходил его в плане стиля, и немногие после него обладали такой красотой и легкостью слога».

Этьен Паскье (1528–1615)

Католик. Советник и генеральный адвокат короля в Счетной плате Парижа.

Из Les Recherches de la France, p. 769. Paris, 1633.

«...Он [Кальвин] одинаково хорошо писая на латыни и по-французски, и последний язык весьма обязан ему, потому что он обогатил его бесконечным количеством прекрасных выражений (enrichie d’une infinité de beaux traits), однако я хотел бы, чтобы он писая на другие темы. Короче говоря, этот человек был замечательно начитан и предай книгам Священного Писания, и, как таковой, если бы он мыслил в верном направлении, он мог бы стать одним из самых выдающихся учителей церкви».

Жак Огюст де Ту (Туан, 1553–1617)

Президент Парижского парламента. Католик-либерал, один из составителей Нантского эдикта.

Из тридцать шестой книги его Historia sui Temporis (1543–1607).

«Жан Кальвин, из Нуайона в Пикардии, человек с живым характером и великим красноречием (d’un esprit vif et d’une grande éloquence)³⁸¹, а также богослов, весьма ценящийся среди протестантов, умер от астмы 20 [27] мая 1564 г. в Женеве, где он учил двадцать три года, в возрасте почти пятидесяти шести лет. Хотя он семь лет страдал от различных болезней, это не сделало его менее усердным и никогда не мешало ему писать».

Де Ту не может сказать о Кальвине ничего отрицательного.

СВИДЕТЕЛЬСТВА ФРАНЦУЗСКИХ АВТОРОВ БОЛЕЕ ПОЗДНЕГО ПЕРИОДА

Шарль Дрелинкур (1595–1669)

«В этом великом множестве книг, написанных Кальвином, нет лишних слов. Вероятно, со времен пророков и апостолов не было человека, который мог бы передать так много разных понятий в нескольких словах в таких уместных и хорошо подобранных выражениях (en des mots sipropres et si bien choisis)... Никогда жизнь Кальвина не казалась мне такой чистой и невинной, как после тщательного изучения той дьявольской хулы, которой пытались опорочить его характер, и после рассмотрения всех похвал, которыми его величайшие враги вынуждены были почтить его память».

Мозе Амиро (1596–1645)

«...Этот несравненный Кальвин, которому в основном, после Бога, церковь обязана Реформацией не только во Франции, но и во многих других частях Европы».

Епископ Жак Бенинь Боссюэ (1627–1704)

Из его Histoire des Variations des Eglises Protestantes (1688), величайшего полемического труда на французской языке против Реформации.

«Я не знаю, подходит ли гений Кальвина для того, чтобы пробуждать воображение и будоражить население так, как гений Лютера, но после начала движения он стал популярен больше, чем сам Лютер, во многих странах, а особенно во Франции, и сделался главой партии, которая вряд ли уступит лютеранской. Своим проницательным интеллектом и смелыми решениями он повлиял на всех, кто пытался в этом веке учредить новую церковь, и дал новый поворот предполагаемым реформам.

Только из слабости нам хочется искать нечто исключительное в смерти подобных людей. Бог не всегда дает нам такие примеры. Так как Он допускает ересь для испытания Своего народа, неудивительно, что для довершения испытания Он позволяет духу обольщения преобладать в них до конца, скрытому за честной наружностью. И, не зная больше ничего о жизни и смерти Кальвина, нам достаточно знать, что он разжег в своей стране такое пламя, которое не смогла угасить вся пролитая ради него кровь, и что он отправился на Божий суд, не испытывая ни малейшего сожаления в содеянном преступлении...

Давайте же воздадим ему, как он того заслуживал славу человека, писавшего лучше, чем кто-либо в его время; давайте даже поместим его, если хотите, выше Лютера; потому что хотя последний в некоторых отношениях более оригинален и жив, Кальвин, уступающий ему в плане гения, превзошел его в учености. Лютер победил как оратор, но слог Кальвина более правилен, особенно на латыни, а его стиль, пускай и строгий, более последователен и чист. Они в равной мере прекрасно изъяснялись на языке своих стран и оба – с невероятной силой. Каждый благодаря своим талантам приобрел много учеников и поклонников. Каждый, опьяненный своим успехом, воображал, что поднялся выше отцов церкви. Ни один не мог терпеть противоречий, и их красноречие ярче всего проявилось в яростных оскорблениях».

Ришар Симон (1638–1712)

Один из величайших критиков и исследователей Библии в Римской Католической церкви.

Из его «Критической истории Ветхого Завета» (на латыни и французском).

«Так как Кальвин был наделен возвышенным гением, мы постоянно встречаем в его комментариях нечто доставляющее наслаждение уму (quo animus rapitur); а так как он был близко и в совершенстве знаком с человеческой натурой, его этика поистине прелестна, когда он изо всех сил старается согласовать ее со священным текстом. Если бы он менее находился под властью предрассудка и не так стремился быть вождем и знаменосцем ереси, он мог бы создать труд, весьма полезный для Католической церкви».

Тот же самый отрывок, с добавлениями, есть во французском тексте. Симон говорит, что ни один автор «лучше не знал о полной несостоятельности человеческого сердца» и что Кальвин «слишком большое внимание уделяет этой несостоятельности», «не упуская ни одной возможности опорочить Римскую церковь», – а потому эта часть его комментариев – «бесполезные декламации» (déclamations inutiles). «Кальвин в своих трудах демонстрирует больше ума и суждения, чем Лютер; он более осторожен и старается не выдвигать слабых доказательств, которыми могли бы воспользоваться его противники. Он чрезвычайно тонок в своих рассуждениях, и его комментарии полны умелых ссылок на текст – а это влияет на умы тех читателей, которые недостаточно хорошо знакомы с религией».

Симон сильно недооценивает знание Кальвином еврейского языка, когда говорит, что он знал всего лишь еврейский алфавит. Доктор Дистель (Geschichte des Alten Test. in der christl. Kirche, 1869, p. 267) справедливо заявляет, что это хула, которую легко можно опровергнуть любой страницей комментариев Кальвина. Он заявляет, что Кальвин знал еврейский очень хорошо: ausgewählt mit einer sehr tüchtigen hebräischen Sprachkenntniss.

Пьер Бейль (1647–1706)

Сын реформатского служителя, воспитывавшийся у иезуитов в Тулузе, обращенный в католичество, вернувшийся в протестантизм, скептик, автор Dictionnaire historique et critique.

«Этот человек, приобретший такую репутацию и такую большую власть, получал только сто крон жалования, не хотел большего и, прожив пятьдесят пять лет во всевозможных лишениях, оставил наследство стоимостью всего триста крон, включая библиотеку. Это настолько героическое обстоятельство, что одного его достаточно, чтобы восхищаться им. Это одна из наиболее исключительных побед добродетели и величия души над природой даже среди служителей Евангелия. У Кальвина есть подражатели в том, что касается деятельности, рвения и привязанности интересам партии. Они используют все свое красноречие, свои перья, свои старания, свои увещевания для распространения царства Божьего. Но они не забывают о себе, хотя в целом служат примером истинности того высказывания, что церковь – добрая мать, служа которой вы ничего не теряете.

Католики наконец-то были вынуждены отвергнуть как вымысел ту жестокую клевету (Zes calomnies atroces), которую они высказывали о моральных качествах Кальвина. Их лучшие авторы теперь ограничиваются лишь утверждением, что Кальвин, свободный от телесных пороков, не был свободен от пороков умственных, таких как гордость, страсть и хула. Я знаю, что кардинал Ришелье или тот умелый автор, который под его именем выпустил „Метод обращения“, повторяет нелепости Бользека. Но в целом уважающие себя авторы больше о них не говорят. Толпа же никогда от них не отречется. Эту клевету мы встречаем также в Systema decretorum dogmaticorum, опубликованной в Авиньоне в 1693 г. Франсуа Портером. Так что труд Бользека будут цитировать, пока у кальвинистов остаются соперники, но достаточно навеки заклеймить его как клевету, чтобы определенное количество серьезных авторов среди католиков уже больше не верило его басням».

Жан Альфонс Турретен (1671–1737)

Профессор богословия в Женеве и представитель умеренного кальвинизма. Самый выдающийся из богословов с этой фамилией, также называемый Турретеном-младшим, чтобы отличать его от его отца, Франсуа.

«Жан Кальвин был человеком, память которого будет благословенна до последнего (vir benedictae in omne oevum memoriae)... Его обширные труды наставили и украсили не только церковь Женевы, но и весь реформатский мир, а потому реформатские церкви в целом часто называют его именем».

Монтескье (1689–1755)

Автор De l’esprit des lois (пророчества сторонников умеренной свободы).

«Женевцы должны благословлять день рождения Кальвина».

Вольтер (1694–1778)

Essai sur les moeurs et l’esprit des nations.

«Знаменитый Кальвин, которого мы считаем женевским апостолом, поднялся до уровня протестантского папы (s’érigea en раре des Protestants). Он знал латынь и греческий, а также дурную философию того времени. Он писал лучше, чем Лютер, а говорил хуже. Оба были трудолюбивы и суровы, но грубы и склонны к насилию (durs et emportés)... Кальвинизм соответствует республиканскому духу, однако Кальвин был по духу тираном... Он требовал терпимости, которая нужна была ему во Франции, но пылал нетерпимостью в Женеве... Строгость Кальвина сочеталась с величайшим бескорыстием (au plus grand desintéressement)».

Жан-Жак Руссо (1712–1778)

Уроженец Женевы. Апостол Французской революции, подобно тому как Кальвин был апостолом французской Реформации.

Из Lettres écrites de la montagne.

«Был ли когда-либо кто из людей более выдающимся, более властным, более решительным и более божественно непогрешимым в собственных глазах, чем Кальвин, для которого малейшая оппозиция... всегда была делом рук сатаны и преступлением, достойным костра!»

Д’Аламбер (1717–1783)

«Кальвин по справедливости приобрел репутацию великого человека – прежде всего писателя первого ранга (homme de lettre du premier ordre) – пишущего на латыни настолько хорошо, насколько это вообще можно делать на мертвом языке, и изъяснявшегося по-французски с редкой для того времени чистотой (avec une pureté singulière pour son temps). Эта чистота, которой наши ученые филологи восхищаются даже сейчас, ставит его произведения намного выше почти всех трудов той эпохи, подобно тому как труды писателей Пор-Рояля отличаются даже в наше время, по той же причине, от варварских рапсодий их оппонентов и современников».

Фредерик Ансийон (1767–1837)

Tableau des Révolutions du Système Politique de l’Europe.

«Кальвин был не только глубоким богословом, но также и способным законодателем. Доля, которую он внес в формирование гражданских и религиозных законов и которая в течение нескольких веков составляла счастье Женевской республики, возможно, принесет ему больше славы, чем его богословские труды. И эта республика, повсюду известная, несмотря на свои малые размеры, умеющая сочетать нравственность с интеллектом, богатство с простотой, простоту со вкусом, а свободу с порядком, ставшая средоточием талантов и добродетелей, доказала, что Кальвин знал людей и умел ими управлять».

Ф. Пьер Гильом Гизо (1787–1874)

Известный французский историк и государственный деятель, из гугенотов.

St. Louis et Calvin, pp. 361 sqq.

«Кальвин велик по причине его чудесных способностей, его непреходящих трудов, моральной возвышенности и чистоты характера... Он искренне верил, был чист в побуждениях, строг в образе жизни и могуч в трудах. Кальвин – один из тех, кто заслужил свою великую славу. Три века отделяют нас от него, но невозможно изучать его характер и историю, не испытывая если не любовь и симпатию, то, как минимум, глубокое уважение и восхищение одним из великих реформаторов Европы и великих христиан Франции».

Из Musée des protestants célèbres.

«Лютер побеждал, чтобы разрушать, а Кальвин – чтобы строить. То и другое было в равной мере необходимо, но они были разными... Кальвин был человеком второй эпохи великих общественных преобразований, и, захватив посредством военных действий территории, им принадлежащие, они трудились, чтобы установить там мир по тем принципам и в той форме, которые соответствовали их природе... Распространенное представление, которым руководствовался Кальвин, отправляя Сервета на костер, принадлежало его веку, и мы не должны обвинять Кальвина за это».

Франсуа Огюст Мари Минье (1796–1884)

Известный французский историк и академик. Из его Mémoire sur l’établissement de la Réforme à Genève.

«В протестантизме Кальвин был после Лютера как следствие из предпосылки, а в Швейцарии он был порядком после революции... Кальвин не имел ни таланта изобретателя, ни качеств завоевателя. Он не был революционером, как Лютер, или миссионером, как Фарель, но обладал силой логики, которая должна была развить реформы первого, и организаторскими способностями, которые должны были довершить дело второго. Вот так он обновил облик протестантизма и создал Женеву».

Жюль Мишле (1798–1874)

Histoire de France, vol. XI (Les Guerres de Religion), Paris, 1884, pp. 88, 89, 92.

«Это был отчаянный труженик, со страдальческий видом, телосложения хрупкого и слабого. Он не щадил себя и работал, не отличая дня от ночи...

Язык его был неслыханным, это был новый французский. Через двадцать лет после Камина и за тридцать лет до Монтеня это был уже язык Руссо... Его самое несомненное качество – та пронзительная ясность, серебряный или, скорее, стальной блеск сверкающего лезвия, которое пронзает. Чувствуется, что свет этот исходит изнутри, из глубин совести, из сердца предельно убежденного, которое питается логикой...

По сути этот великий и мощный богослов был законодателем. Он был законодателем по воспитанию, по духу, по характеру. Он отличался двумя склонностями: с одной стороны, он призывал к справедливости, к истине, к необходимости правосудия; с другой – он обладал духом твердым, абсолютным, судейским и внес этот дух в богословие... На практике же такое предназначение Кальвина обернулось появлением механизма, умножавшего число мучеников».

Бон Луи Анри Мартен (1810–1883)

Histoire de France depuis les temps les plus reculés jusqu’en 1789, tom. VIII, p. 325, 4^th ed., Paris, 1860. Премия Французской академии.

Мартен, в своем классическом труде, так описывает влияние Кальвина на город Женеву: «Кальвин не только спасает ее, но придает этому маленькому городу величие, невероятную моральную мощь. Он делает ее столицей Реформации (если только у Реформации может быть столица), столицей половины протестантского мира, обладающей огромным влиянием, которое признает или которому даже подчиняется другая половина. Женева – ничто в плане населения, вооружения и территории. Но она – всё в плане духа. Единственное ее материальное преимущество гарантирует ей все моральные преимущества: ее замечательное положение, которое делает ее Францией в миниатюре, республиканской и протестантской, независимой от католической монархии Франции и защищенной от поглощения монархией и католицизмом. Протестантская Швейцария, обязательный союзник французских королей в борьбе против императора, защищает от императора Женеву благодаря политическим соглашениям с королем и силой шпаги обеспечивает ей свободу от домов Австрии и Савойи».

Эрнест Ренан (1823–1892)

Ренан, член Французской академии, блестящий ум, один из первых историков Франции, учился на католического священника, но стал скептиком. Это делает его поразительный отзыв еще более важным.

Из статьи о Жане Кальвине в его Études d’histoire religieuse, 7^th ed. Paris, 1880, pp. 337–367.

«Кальвин был одним из тех абсолютных людей, целиком отлитых в одной форме, которые воспринимаются сразу, с первого взгляда: чтобы о них судить, достаточно одного письма, одного действия. В этой непреклонной душе не было складок. Она не знала сомнений и колебаний... Он не думал о богатстве, титулах, почестях, был равнодушен к помпе, скромен в жизни, явно кроток, жертвовал всем из желания сделать других такими же, как он сам, и я вряд ли знаю человека, кроме Игнатия Лойолы, который мог бы сравниться с ним в этих поразительных чертах... Просто удивительно, каким образом человек, который при изучении его биографии и трудов кажется нам столь непривлекательным, мог стать центром грандиозного движения своего поколения и как этот резкий и суровый тон мог оказывать такое влияние на умы его современников. Как могло, например, случиться, что одна из самых выдающихся женщин того времени, герцогиня Рене Французская в своем дворе в Ферраре, окруженная цветом европейских умов, увлеклась этим суровым учителем и из-за него ступила на путь, обильно усыпанный терниями? Такое строгое обольщение может исходить только от человека, который руководствуется настоящими убеждениями. Не отличаясь ни тем ярким, глубоким, страстным пылом, который был одним из секретов успеха Лютера, ни обаянием и опасной, томной нежностью Франциска Сальского, Кальвин преуспел больше, чем они, в тот век и в той стране, которые требовали возвращения к христианству, и так вышло просто потому, что он был самым христианским человеком своей эпохи (l’homme le plus chrétien de son siècle, p. 342)».

Феликс Бунгенер (1814–1874)

Пастор Национальной церкви Женевы, автор нескольких исторических трудов.

Из Calvin, sa vie, son oeuvre et ses écrits, Paris, 1862; английский перевод, Edinburgh, 1863, pp. 338, 349.

«Давайте не будем воздавать ему хвалу, которой он не принял бы. Творит только Бог, а человек велик лишь потому, что Богу угодно бывает совершать великие дела через него. И ни один великий человек не понимал этого лучше, чем Кальвин. Ему нетрудно было воздавать за всё славу Богу, и ничто не указывает, чтобы у него когда-либо возникало искушение присвоить себе хоть часть этой славы. Лютер, во многих местах, выражает довольство тем, что „мелкий монах“, как он говорит, сумел заставить папу дрожать и потряс весь мир. Кальвин никогда не говорит подобного. Похоже, он не думает об этом даже в глубине своего сердца. В нем вы всегда чувствуете человека, который во всем – от малого до великого – считает творцом происходящего Бога. Прочтите снова, с этой точки зрения, те страницы, которые заставляют вас считать его высокомерным деспотом, и вы увидите, что даже там он – всего лишь труженик, искренне доверяющий всё своему господину... Но этот человек, несмотря на все свои ошибки, оставался человеком искренней веры, искреннего благочестия, преданности и смелости. Среди современной распущенности нет характера, за которым было бы более полезно наблюдать, ибо нет человека, о котором можно было бы с большей справедливостью сказать словами апостола: „он, как бы видя Невидимого, был тверд“».

ГОЛЛАНДСКИЕ УЧЕНЫЕ

Яков Арминий (1560–1609)

Основатель арминианства.

«После исследования Писания, к которому я искренне призываю, я прошу моих учеников изучать „Комментарии“ Кальвина, которые я прославляю в еще более возвышенных выражениях, чем самого Гельмиха [голландский богослов, 1551–1608]; ибо я утверждаю, что Кальвин непревзойден, вне всякого сравнения (incomparabilem esse), в толковании Писания и что его комментарии следует ценить более высоко, чем всё, что у нас в библиотеке дошло от отцов церкви. Я считаю, что он больше, чем большинство других людей, и даже больше, чем все другие люди, обладает тем, что можно назвать выдающимся духом пророчества (spiritum aliquem prophetiae eximium). Его „Наставления“ следует изучать после [Гейдельбергского] катехизиса, ибо они содержат более полное объяснение, – но, разумеется, вдумчиво (cum delectu), как подобает в отношении всех человеческих сочинений».

Д. Гердес (1698–1767)

Historia Euangelii Renovati, IV. 41 sq. Groningae, 1752.

«Труды Кальвина были столь полезны для церкви Христовой, что трудно найти в христианском мире область, которая не была бы затронута ими, – вряд ли существует ересь, с которой он успешно не боролся бы обоюдоострым мечом Слова Божьего, или фрагмент христианского учения, который он прекрасно не объяснил бы. Без сомнения, его комментарии к Ветхому и Новому Заветам – всё, чего можно желать. Все его проповеди полны помазания Духа. Его „Наставления“ предельно полны и совершенны. Его вероучительные трактаты отличаются весомостью. Его критические труды – пылом и рвением. Его практически произведения – добродетелью и благочестием. Его послания – кротостью, благоразумием, солидностью и мудростью».

СУЖДЕНИЯ НЕМЕЦКИХ УЧЕНЫХ

Иоганн Лоренс Мосгейм (1695–1755)

Из английского перевода его Institutes of Ecclesiastical History, автор James Murdock, доктор богословия, New York, 1854, vol. III, p. 163, 167, 192.

«Кальвина уважали даже его враги – за его гений, ученость, красноречие и другие дары, а больше всего уважал его друг, Меланхтон.

Немногие представители той эпохи могли бы сравниться с Кальвином в плане терпеливого трудолюбия, решительности, ненависти к римским суевериям, красноречия и гения. Он обладал самым способным умом и старался не только укрепить и благословить свою любимую Женеву с помощью лучших законов и наставлений, но также сделать ее матерью, источником света и влияния для всей реформатской церкви – тем же, чем стал для лютеранского сообщества Виттенберг.

Жан Кальвин по заслугам занимает место в первой ряду толкователей Библии того времени. Он попытался объяснить почти все священные книги.

Его „Наставления“ написаны ясным и изящным стилем. В его доводах и способе рассуждения нет ничего громоздкого и трудного для понимания».

Иоганн фон Мюллер (1752–1809)

Великий историк Швейцарии, называемый «немецким Тацитом».

Allgemeine Geschichte, bk. III.

«Жан Кальвин обладая духом древнего законодателя, и отчасти это дало ему несомненные преимущества, а недостатки его были лишь следствием его чрезмерных добродетелей, с помощью которых он осуществляя свои задачи. Он также, как и прочие реформаторы, был неутомимо трудолюбив, упорно стремился к определенной цели, был непоколебим в принципах и чувстве долга всю свою жизнь, а перед смертью явил отвагу и достоинство древнеримского цензора. Он внес огромный вклад в развитие и распространение человеческого интеллекта, причем более, чем предполагая он сам. Ибо именно среди женевцев и во Франции принцип свободного исследования, на котором он прежде всего был обязан основать свою систему и который затем он сам же тщетно пытался подавить, стая впоследствии более плодотворен, чем среди других народов, менее пытливых, чем женевцы, и менее дерзновенных, чем французы. Из этого источника постепенно появились философские идеи, которые хотя и не были достаточно очищены от страстей и взглядов своих основателей, но уничтожили массу мрачных и опасных предрассудков и открыли нам путь чистой практической мудрости и большего успеха в будущем».

Ф. Август Толук (1799–1877)

Commentary on the Epistle to the Romans, 3^d ed., 1831, p. 19.

«В его [Кальвина] комментарии на Послание к римлянам объединены прекрасная латинская ученость, здравый метод изложения и толкования, основанный на принципах грамматической науки и исторического знания, глубокая проницательность ума и жизненная добродетель».

Доктор Твестен (1789–1876)

Преемник Шлейермахера на кафедре систематического богословия в Берлине, ортодоксальный лютеранин из Единой евангельской церкви Пруссии.

Из его Dogmatik der evangelisch Lutherischen Kirche, I. 216, 4^th ed., Hamburg, 1838.

Весьма возвышенно и справедливо отозвавшись о Меланхтоне и Иоганне Герхарде, Твестен так характеризует «Наставления» Кальвина:

Mehr aus einem Gusz, als Melanchthon’s Loci, die reife Frucht eines tief religiösen und ächt wissenschaftlichen Geistes, mit groszer Klarheit, Kraft und Schönheit der Darstellung geschrieben, einfach in der Anlage, reich und gründlich in der Ausführung, verdient es neben jenen auch in unserer Kirche als eins der vorzüglichsten Werke auf dem Gebiete der dogmatischen Literatur überhaupt studirt zu werden.

Поль Анри

Доктор богословия и пастор французской реформатской церкви в Берлине, автор двух ученых биографий Кальвина: более крупной, в 3 томах (1833–1844), которая обычно ценится как сборник документов, и популярной, в одной томе.

Из Das Leben Johann Calvins. Hamburg and Gotha, 1846, pp. 443 sqq.

«В целом склонности Кальвина были практические; ученость занимала подчиненное положение; главным для него было спасение мира и истина. Его духовные склонности были не философскими, но его диалектический склад ума побуждая доводить принципы до предела последствий. Он замечал малейшие детали. Изучение права подготовило его к этому занятию... Он был стражем всей церкви... Все его богословские труды очень проницательны, диалектичны, проникнуты теплотой убеждения. Он был очень красноречив, но пренебрегал искусством риторики... Днем и ночью он занимался делом Господа. Он не обращая внимания на ежедневные просьбы коллег позволить себе немного отдохнуть. Он продолжал трудиться до своей последней болезни и перестал диктовать только за неделю до смерти, когда ему отказал голос... Все искали его совета, ибо Бог наделил его таким духом мудрости, что никто не жалел, если следовал его советам. Как велика была его эрудиция! Как прекрасны были его суждения! Как необыкновенна была его доброта, которая приходила на помощь даже самым малым и униженным, при необходимости, и его кротость и терпение несовершенств других!»

Доктор Л. Штагелин

Johannes Calvin. Leben und ausgewählte Schriften. Elberfeld, 1863. Vol. II, pp. 365–393.

Это описание характера Кальвина как человека и как христианина точно и в плане восхвалений, и в плане упреков, но слишком многословно, чтобы приводить его здесь. Доктор Штагелин подчеркивает логику интеллекта Кальвина и его совести, его твердую уверенность в вечном избрании, его постоянное ощущение близости Бога, «величие» его характера, преобладание ветхозаветных черт, его сходство с Моисеем и еврейскими пророками, его раздражительность, гнев и склонность к негодованию, смягченные искренней кротостью перед Богом, его верность друзьям, его постоянные молитвы, его полное бескорыстие и посвященность Богу. Штагелин также цитирует примечательное свидетельство Ренана о том, что Кальвин был «самым христианским человеком в христианском мире».

Доктор Фридрих Трешсель (1805–1885)

Die Protestantischen Antitrinitarier. Heidelberg, 1839–1844. I. 177.

«Люди нередко считали, что оскорбляют память Кальвина, называя его папой протестантизма! Но Кальвин был именно папой, в самом благородном смысле слова, благодаря духовному и моральному превосходству, которым Господь всей Церкви наделил его ради ее избавления, – благодаря его неустанному и незыблемому желанию воздать почести Богу, благодаря его мудрой заботе о созидании царства Христова – одним словом, благодаря всему тому истинному и почетному, что только может быть включено в представления о папстве».

Людвиг Гауссер (1818–1867)

Профессор истории в Гейдельберге.

The Period of the Reformation, ed. Oncken. 1868, 2^d ed. 1880, tr. Mrs. Sturge, New York, 1874, pp. 241, 244.

«Как немецкая Реформация связана с Мартином Лютером, а швейцарская – с Ульрихом Цвингли, так Реформация романских и западно-европейских народов связана с Жаном Кальвином, самым замечательным человеком того времени. Он не был равен ни Лютеру, ни Цвингли в плане общего таланта, умственной силы или спокойствия духа, но в плане логической остроты ума и таланта организатора он не уступал им обоим, если не превосходил. Он заложил основу развитая многих государств и церквей. Он придал форму Реформации в тех странах, в которых сам никогда не бывал. Французы отсчитывают от него начало развитая своей литературы, и его влияние не ограничивалось религиозной сферой, но охватывало интеллектуальную жизнь в целом. Никто не оказал столь длительного влияния на дух и форму письменного языка, как он.

В то время, когда Европа не могла продемонстрировать прочных результатов реформ, маленькое государство Женева стало великой силой. Год за годом оно посылало в мир апостолов, которые проповедовали повсюду ее учение, и стала самым опасным соперником Рима, когда у Рима больше не осталось бастионов для защиты. Миссионеры из этой маленькой общины отличались возвышенным и бесстрашным духом, который проистекает из стоического воспитания и образования. Они несли на себе отпечаток самоотверженного героизма, который в других местах был подавлен богословской узостью. Они были народом мощным и сильным, для которого не было ничего сложного, и придали новое направление протестантизму, заставив его порвать со старой традиционной монархической властью и приняв Евангелие демократии как часть своего символа веры. Они создали могучий противовес отчаянным попыткам, которые древняя церковь и монархическая власть предпринимали в намерении сокрушить дух Реформации.

Невозможно было победить Караффу, Филиппа II и Стюартов с помощью пассивного сопротивления Лютера. Нужны были люди, готовые воевать, и именно такой была кальвинистическая школа. Она повсюду принимала вызов. Во всей борьбе за политическую и религиозную свободу вплоть до момента первой эмиграции в Америку – во Франции, в Нидерландах, в Англии, в Шотландии мы узнаем женевскую школу».

Доктор Карл Рудольф Гагенбах (1801–1874)

Швейцарский реформат, из Базеля.

Geschichte des Reformation, 5^th ed., edited by Nippold, Leipzig, 1887, p. 605.

Calvin hatte so zu sagen kein irdisches Vaterland, dessen Freiheit er, wie Zwingli, zu wahren sich bewogen fand. Das himmlische Vaterland, die Stadt Gottes war es, in welche er alle zu sammeln sich berufen sah. Ihm gait nicht Grieehe, nicht Skythe, nicht Franzose, nicht Deutscher, nicht Eidgenosz, sondern einzig und allein die neue Kreatur in Christo. Es wäre thöricht, ihm solches zum Vorwurf zu machen. Es ist vielmehr richtig bemerkt warden, wie Calvin, obgleich er nicht die Grösze Genfs als solche gesucht, dennoch dieser Stadt zu einer weltgeschichtlichen Grösze verholfen, die sie ohne ihn niemals erreicht haben würde. Aber so viel ist richtig, dasz das Reinmenschliche, das im Familien – und Volksleben seine Wurzel hat, und das durch das Christenthum nicht verdrängt, aber wohl veredelt werden soil, bei Calvin weniger zur Entwickelung ham. Männer des strengen Gedankens und einer rigiden Gesetzlichkeit werden geneigt sein, Calvin uber Luther und Zwingli zu erheben. Und er hat auch seine unbestreitbaren Vorzüge. Poetisch angelegte Gemütsmenschen aber werden anfänglich Calvin und seiner vom Naturboden losgelösten, abstrakten Frömmigkeit gegenüber sich eines gewissen Fröstelns nicht erwehren können und einige Zeit brauchen. bis sie es überwunden haben; während sie sich zu dem herzgewinnenden Luther sogleich und auch dann noch hingezogen fühlen, wenn er schäumt und vor Zorn uebersprudelt.

Доктор И. Дорнер (1809–1884)

Geschichte der Protestantischen Theologie. München, 1867, pp. 374, 376.

«Кальвин был в равной мере велик в плане интеллекта и характера, любезен в общественной жизни, полон нежной симпатии и верности к друзьям, уступал и прощал личные оскорбления, но был непреклонно суров, когда считал, что кто-то упорно и коварно покушается на честь Бога. В нем французский пыл и практический здравый смысл сочетались с немецкой глубиной и здравостью. Он так же свободно владел миром идей, как и делом христианского управления. Он был архитектурный гений в науке и практической жизни и всегда помнил о святости и величии Бога» (сокращенный перевод).

Доктор Кахнис, лютеранин (1814–1888)

Die Lutherisehe Dogmatik. Leipzig, 1861, vol. II, p. 490 sq.

«Страх Божий был душой его благочестия, уверенность в предызбрании до сотворения мира была его силой, исполнение воли Бога было его единственной целью, к которой он стремился с трепетом... Ни один другой реформатор так полно не демонстрировал истину слов Христа о том, что в царстве Божьем власть есть служение. Никто другой не обладал такой энергией самопожертвования, такой непреклонной совестью как в великом, так и в малом, такой силой дисциплины. Этот человек, умирающее тело которого держалось только на воле, пылающей в его взгляде, обладая величием характера, которое заставляло его современников склоняться перед ним в почтении».

Ф. В. Кампшульте (1831–1872)

Католик, профессор истории в Боннском университете с 1860 по 1872 гг., автор талантливого и беспристрастного труда о Кальвине, который не был дописан из-за смерти. Тома II и III так и не вышли. Он протестовал против ватиканских постановлений 1870 г.

Johann Calvin. Seine Kirche und sein Staat in Genf. Erster Band, Leipzig, 1869, p. 274 sq.

Calvin’s Lehrbuch der christlichen Religion ist ohne Frage das hervorragendste und bedeutendste Erzeugniss, welches die reformatorische Literatur des sechszehnten Jahrhunderts auf dem Gebiete der Dogmatik aufzuweisen hat. Schon ein oberflächlicher Vergleich lässt uns den gewaltigen Fortschritt erkennen, den es gegenüber den bisherigen Leistungen auf diesem Gebiete bezeichnet. Statt der unvollkommenen, nach der einen oder andern Seite unzulänglichen Versuche Melanchthon’s, Zwingli’s, Farel’s erhalten wir aus Calvin’s Hand das Kunstwerk eines, wenn auch nicht harmonisch in sick abgeschlossenen, so doch wohlgegliederten, durchgebildeten Systems, das in alien seinen Theilen die leitenden Grundgedanken widerspiegelt und von vollständiger Beherrschung des Stoffes zeugt. Es hatte eine unverkennbare Berechtigung, wenn man den Verfasser der Institution als den Aristoteles der Reformation bezeichnete. Die ausserordentliche Belesenheit in der biblischen und patristischen Literatur, wie sie schon in den früheren Ausgaben des Werkes hervortritt, setzt in Erstaunen. Die Methode ist lichtvoll und klar, der Gedankengang streng logisch, überall durchsicktig, die Eintheilung und Ordnung des Stoffes dem leitenden Grundgedanken entsprechend; die Darstellung schreitet ernst und gemessen vor und nimmt, obschon in den späteren Ausgaben mehr gelehrt als anziehend, mehr auf den Verstand als auf das Gemüth berechnet, doch zuweilen einen höheren Schwung an. Calvin’s Institution enthält Abschnitte, die dem Schönsten, was von Pascal und Bossuet geschrieben warden ist, an die Seite gestellt werden können: Stellen, wie jene fiber die Erhabenheit der heiligen Schrift, aber das Elend des gefallenen Menschen, über die Bedeutung des Gebetes, werden nie verfehlen, ait den Leser einen tiefen Eindruck zu machen. Auch von den katholischen Gegnern Calvin’s sind diese Vorzüge anerkannt und manche Abschnitte seines Werkes sogar benutzt warden. Man begreift es vollkommen, wenn er selbst mit dem Gefühl der Befriedigung und des Stolzes auf sein Werk blickt und in seinen übrigen Schriften gem auf das ’Lehrbuch’ zurückverweist.

Und doch beschleicht uns, trotz aller Bewunderung, zu der uns der Verfasser nöthigt, bei dem Durchlesen seines Werkes ein unheimliches Gefühl. Ein System, das von dem furchtbaren Gedanken der doppelten Praedestination ausgeht, welches die Menschen ohne jede Rücksicht auf das eigene Verhalten in Erwählte und Verworfene scheidet und die Einen wie die Anderen zu blossen Werkzeugen zur Verherrlichung der göttlichen Majestät macht... ein solches System kann unmöglich dem deukenden, Belehrung und Trost suchenden Menschengeist innere Ruhe und Befriedigung gewähren.

Баум, Куниц и Ройсс

Joh. Calvini Opera, vol. I, p. ix.

Страсбургские издатели трудов Кальвина принадлежат к современной либеральной школе богословия.

Si Lutherum virum maximum, si Zwinglium civem Christianum nulli secundum, si Melanthonem praeceptorem doctissimum merito appellaris, Calvinum jure vocaris theologorum principem et antesignanum. In hoc enim quis linguarum et literarum praesidia, quis disciplinarum fere omnium non miretur orbem? De cujus copia doctrinae, rerumque dispositions aptissime concinnata, et argumentorum vi ac validitate in dogmaticis; de ingenii acumine et subtilitate, atque nunc festiva nunc mordaci salsedine in polemicis, de felicissima perspicuitate, sobrietate ac sagacitate in exegeticis, de nervosa eloquentia et libertate in paraeneticis; de prudentia sapientiaque legislatoria in ecclesiis constituendis, ordinandis ac regendis incomparabile, inter omnes viros doctos et de rebus evangelicis libere sentientes jam abunde constat. Imo inter ipsos adversarios romanos nullus hodie est, vel mediocri harum rerum cognitione imbutus vel tantilla judicii praeditus aequitate, qui argumentorum et sententiarum ubertatem, proprietatem verborum sermonemque. castigatum, stili denique, tam latini quam gallici, gravita tem et luciditatem non admiretur. Quae cuncta quum in singulis fere scriptis, tum praecipue relucent in immortali illa Institutione religionis Christianae, quae omnes ejusdem generis expositiones inde ab apostolorum temporibus conscriptas, adeoque ipsos Melanthonis Locos theologicos, absque omni controversia longe antecellit atque eruditum et ingenuum lectorem, etiamsi alicubi secus senserit, hodieque quasi vinctum trahit et vel invitum rapit in admirationem.

АНГЛИЙСКИЕ АВТОРЫ

(B ОСНОВНОМ ИЗ ЕПИСКОПАЛЬНОЙ ЦЕРКВИ)

Ричард Хукер (1553–1600)

Из его предисловия к Ecclesiastical Polity. Keble ed., vol. I, p. 158.

«Лично я считал его [Кальвина] без всякого сравнения мудрейшим человеком, которым обладала французская церковь с того момента, как в ней появился он. Он учился гражданскому праву. Знания о Боге он получал не столько слушая или читая, сколько обучая других. Ибо хотя тысячи людей были обязаны ему, соприкоснувшись с его знаниями, он не был обязан никому, кроме Бога, сотворившего самый благословенный источник, Книгу Жизни, и тем поразительным умственным способностям, а также помощи учености, которая его наставляла. – Мы оскорбили бы саму добродетель, если бы не воздали должное тем, кто прославился благодаря своему трудолюбию. Важны две вещи, которые заслуженно сделали его уважаемым человеком: его усердие при подготовке „Наставлений в христианской вере“ и, с другой стороны, его не менее неустанные труды по разъяснению Священного Писания, согласно тем же самым „Наставлениям“...

Чем был магистр сентенций [Петр Ломбардский] для Римской церкви, тем, и даже большим, был Кальвин среди проповедников церкви реформатской, так что самыми искусными богословами в ней считались те, кто лучше всего знал труды Кальвина. Его книги стали почти что каноном для суждения об учении и дисциплине».

Епископ Ланселот Эндрюс (1555–1626)

«Кальвин был замечательным человеком, и всегда, когда о нем упоминают, ему воздают высшие почести».

Доктор Джон Донн (1573–1631)

Королевский капеллан и декан собора Св. Павла в Лондоне; прославился как поэт и богослов.

«Святой Августин благодаря своей острой проницательности и здравому суждению в разъяснении мест Писания, которое он всегда делает таким прозрачным и доходчивым, вряд ли имел себе равных среди авторов церкви Божьей. Такую честь можно оказать разве что Кальвину, к которому, как я видел (когда речь не идет о спорных моментах), даже иезуиты относятся с величайшим уважением, хотя и не осмеливаются при этом называть его имя».

Епископ Холл (1574–1656)

«...Почтенный Кальвин, суждение которого я так уважаю, что считаю его одним из лучших толкователей Писания с тех пор, как апостолы покинули землю».

Епископ Сандерсон (1587–1663)

«Когда я начал изучать богословие всерьез, мне посоветовали „Наставления“ Кальвина, которые обычно советовали в то время всем начинающим богословам как лучшую и самую совершенную богословскую систему, подходящую для того, чтобы заложить основание знакомства с профессией. И действительно, мои ожидания оправдались, когда я изучал „Наставления“».

Ричард Бакстер (1615–1691)

«Я не знаю, со времен апостолов, человека, которого я ценил бы и уважал больше, чем Кальвина, и суждение которого обо всех вещах я больше чтил бы и принимал».

Епископ Уильсон из Калькутты

Из проповеди на смерть преподобного Бэзила Вуда.

«По истечении трех веков комментарии Кальвина остаются несравненными в плане силы ума, точности объяснения и практического взгляда на христианство».

Архиепископ Лоренс

Из его бэмптоновских лекций.

«Кальвин был одновременно мудрым и добрым человеком. Он ни одному из современников не уступал в плане способностей и почти всех превосходил в искусстве, а также изяществе композиции, обилии и организации идей, структуре фраз, учености изречений».

Архидиакон Джулиус Чарльз Хэер (1795–1855)

Из всех англичан он лучше всего знал и больше всего ценил Лютера.

Из его Mission of the Comforter, II. 449.

«Комментарии Кальвина, хотя они почти полностью доктринальны и практичны и в них мало говорится о критических и философских вопросах, намного ближе к тексту [чем у Лютера]. Значение выводится из самих слов Писания, с полнотой и точностью. Это делается в них великолепно. Истина мастерски украшена словами мудрости и знания. Это образцовый союз строго мужского понимания с глубоким проникновением в духовные глубины Писания, и они особо полезны для противостояния ошибочным тенденциям века, когда мы, похоже, увлечены всем фантастическим и иррациональным в экзегетическом мистицизме отцов церкви и склонны усматривать Божье могущество в аллегорических хитросплетениях и небесную жизнь в искусственных цветах. Я не хочу сказать, что принимаю и одобряю все взгляды Кальвина, доктринальные и по другим вопросам, но мы в любом случае должны относиться с благодарностью и любовью, с признанием великих интеллектуальных заслуг к тем, кто, по нашему мнению, в каких-то вещах ошибался».

Томас X. Дайер

The Life of John Calvin. London, 1850, p. 533 sq.

«То, что Кальвин был в некоторых отношениях воистину великим человеком и что красноречивый панегирик его друга и ученика Безы содержит много правды, вряд ли возможно отрицать. Его чудесные способности и великая ученость в любом случае сделали бы его светочем среди учителей Реформации. Его случайный или, как сказали бы его друзья и последователи, провиденческий и предопределенный приезд в Женеву сделал его главой многочисленной и влиятельной общины. Кальвину от природы не хватало той смелости, которая так выделялась в характере Лютера, побуждая сталкиваться лицом к лицу с королями и императорами, но Кальвин прибыл в Женеву в тот момент, когда грубая первоначальная задача Реформации была уже выполнена его более смелым и активный другом Фарелем. Своеобразные черты политических условий в этом месте благоприятствовали распространению его взглядов, которые, похоже, сформировались сразу же после прибытия...

В предыдущем повествовании мы уже показали, как, с этого момента и до его смерти, его заботы и труды постоянно были направлены на укрепление его власти и на развитие его схемы церковной политики. В достижении этих задач он был столь успешен, что можно с уверенностью утверждать: ни один из реформаторов, даже сам Лютер, не добился столь абсолютного и масштабного влияния».

Архидиакон Фредерик У. Фаррар, доктор богословия

History of Interpretation. London, 1886, pp. 342–344.

«Величайшим толкователем и богословом Реформации был, без сомнения, Кальвин. Это не очень привлекательная личность в истории великого движения. Масса людей восстает против безжалостной логической строгости его „ужасного промысла“. Им не хочется в него верить, и они восклицают: „Нет!“ – с естественный ужасом. Им не нравится тирания богословского священства [?], которая установилась в Женеве. Однако комментарии Кальвина, почти единственные в ту эпоху, продолжают обладать живой силой. Они гораздо более глубоки, чем у Цвингли, более тщательны и научны, даже если и менее оригинальны и духовны, чем у Лютера. Несмотря на его многочисленные недостатки – на разное качество трудов, на учительское высокомерие тона, на непоследовательные и нередко слишком реакционные взгляды касательно богодухновенности, на манеру, в которой он отвергает все места, идущие вразрез с его догматическими предпосылками, – а также несмотря на его „резкие выражения и оскорбительные замечания“, – он остается одним из величайших толкователей Писания, когда-либо живших на земле. Он обязан этим положением сочетанию заслуг. Он обладал мощным интеллектом, бесстрашным духом, логическим складом мышления, быстрой сообразительностью, прекрасным знанием человеческого сердца, богатым и разнообразным опытом, но прежде всего – мужественным и мощным ощущением величия Бога. Точность, краткость и ясность его стиля, его классическое образование и обширные знания, его методическая тщательность описания, его мужественная независимость, избегание ненужной гомилетики и общих мест, его глубокое религиозное чувство, его пристальное внимание к задаче и контексту каждого отрывка и тот факт, что он прокомментировал почти всю Библию, помогают ему возвыситься над подавляющим большинством тех, кто комментировал Священное Писание. Не может быть большего контраста со множеством беспомощных комментариев и с кучей разномастных аннотаций, наваленных в груду без определенной цели, чем четкие и веские замечания великого швейцарского богослова.

...Характерная особенность экзегетики Кальвина – его нелюбовь к пустой ортодоксии. Он считал ее печальным оскорблением Бога истины. Он не придерживался теории дословного надиктовывания Писания. Он никогда не отстаивает и не пытается логически увязывать то, что считает просто упущениями или ошибками авторов священных текстов. Он смеется над попыткой подтверждать благое дело нелогичными доводами... Но самая характерная и оригинальная особенность его комментариев в том, что он предвосхищает современную критику в отношении мессианских пророчеств. Он понимал, что слова псалмопевцев и пророков не только допускают, но и требуют их восприятия „в развитии“, однако в первую очередь относятся к событиям и обстоятельствам их собственного времени».

ШОТЛАНДСКИЕ АВТОРЫ

В Шотландии, стране Джона Нокса, который был учеником Кальвина, его принципы весьма уважаемы и получили полное развитие.

Сэр Уильям Гамильтон (1788–1856)

«Если смотреть только на ученость и способности, то Кальвин превосходил всех современных, а может, и древних богословов. В последующие века равного ему, точно, не появилось. Чтобы найти равного ему, мы должны обратиться, по крайней мере, к Аквинату или Августину».

Доктор Уильям Каннингем (1805–1861)

Директор Нового колледжа и профессор истории церкви в Эдинбурге. Пресвитерианин из Свободной церкви.

Reformers, and the Theology of the Reformation. Edinburgh, 1866, pp. 292, 294, 299.

«Жан Кальвин был явно величайшим из реформаторов по части талантов, которыми он обладал, по влиянию, которое он оказывал, и по заслугам, состоящим в утверждении и распространении важной истины...

Систематизация божественной истины и полная организация христианской церкви согласно Слову Божьему – вот великие и отличительные достижения Кальвина. Для этого Бог наделил его выдающимися талантами, дал ему величайшие дары природы и благодати, так что он смог выполнить свою задачу с огромной и длительной выгодой для церкви Христовой, а мы можем хвалить и благодарить его во все последующие века...

Кальвин, без сомнения, не был свободен от недостатков, которые всегда присутствуют, в некоторой степени, даже в лучших из людей. В частности, иногда он был груб и нетерпелив, если встречал противоречия и оппозицию. А иногда нападал на оппонентов истины и дела Божьего с насилием и оскорблениями, которые невозможно оправдывать и которым, конечно же, не стоит подражать. Он не был свободен от ошибок, и его толкование Писания, как и его объяснение учения, нельзя принимать безоговорочно. Однако смотрим ли мы на те способности и таланты, которыми наградил его Бог, или на то, как он их использовал, или на результаты его трудов, или же на христианскую мудрость, великодушие и преданность, отличавшие его характер и в основном управлявшие его поведением, – среди сынов человеческих, вероятно, не найдется ни одного (кроме чудом получавших от Бога откровение через Его Духа), кто был бы достоин большего почитания и благодарности».

В другом месте, на которое я не могу сослаться, Каннингем, преемник Чалмерса, говорит: «Кальвин – это человек, который сделал больше всего доброго человечеству после апостола Павла».

Доктор Джон Таллоч (1823–1886)

Директор колледжа Св. Марин в университете Сент-Эндрюс, из Государственной церкви Шотландии.

Luther and other Leaders of the Reformation. Edinburgh and London, 3^d ed., 1883, pp. 234–237, 243, 245.

«Так жил и умер Кальвин, великий, сильный и энергичный характер, который больше, чем кто-либо в ту великую эпоху, оставил свой отпечаток на истории протестантизма. Вероятно, ничто не поражает нас больше, чем контраст между цельной и чистой энергией его личности, а также тем, что стало символизировать его имя, – и великими делами, которые были ею порождены. Вряд ли где-либо еще мы можем наблюдать такую мощность интеллектуального и морального влияния, проистекающего из столь узкого центра.

Женевский и виттенбергский реформаторы во всех отношениях были не похожи друг на друга. В личной, моральной и интеллектуальной области они противоположны: Лютер был полный, с большим лицом и глубоким меланхоличный взглядом, а Кальвин – умеренного телосложения, бледный, с горящим взором, который сиял до самого момента его смерти (Beza: Vita Calv.). Лютер был общительный и веселый, любил пить пиво и устраивая семейные обеды с женой и детьми, а Кальвин был сдержанный и необщительный, на протяжении многих лет ел только раз в день и почти не нуждался во сне. В первой мы видим богатую, сложную, жизнерадостную и привязчивую личность, во всех отношениях человечную, а в другом – суровую и жесткую цельность морального характера. Оба были склонны от природы к гордости и несдержанности, но в Лютере эти вспышки были пылкими и шумными, а в Кальвине колючими и злыми. Меланхтон говорил, что попасть Лютеру под руку в момент бури было очень неприятно, однако когда буря проходила, он от всего сердца извинялся за свою несдержанность. А если кто становился объектом недовольства и гнева Кальвина, он был в ужасе не только в тот самый момент, но даже намного позже и на большой расстоянии, что прочувствовал несчастный Кастеллион, когда собирая сплавляемые бревна на берегах Рейна в Базеле.

В плане интеллекта Лютер, подобно его физическим качествам, также был велик, массивен и мощен, обладая глубоким пониманием и чувством, острой, иногда даже слишком дальнозоркой проницательностью и увлекающим красноречием. Но по части интеллекта и Кальвин был не менее велик и мощен, с его весомостью формулировок, ясностью и правильностью суждения, силой и последовательностью мысли. Их обоих будут чтить за услугу, которую они оказали своим родным языкам, – за ту емкость, гибкость и яркость выражения, которыми эти двое наделили их. Латинские труды Кальвина намного лучше в плане элегантности стиля, точности метода и уравновешенности доводов. Он сохраняет академическую возвышенность тона, даже когда гневается. Лютер же, как говорит об этом господин Галлам, иногда опускается до „мычания на плохой латыни“. Но в возвышенности Кальвина, в его правильных и уравновешенных фразах чувствуется холодность, так что у нас возникает желание поменять их на грубые парадоксы Лютера. Ум немца был богаче и разнообразнее, а ум женевца – прочнее, гибче и устойчивее. Беза говорит, что даже после нескольких часов перерыва в диктовке Кальвин начиная с того самого места, на котором остановился, и, несмотря на множество дел, он никогда ни о чем не забывая.

Как проповедник, Кальвин, похоже, имел не меньше успеха, чем Лютер, но это был успех другого характера. Один вдохновляя и будоражил, „бушуя во всех направлениях“, а другой наставлял, доказывал и успокаивал среди разгула страстей (Beza: Vita Calv.). Лютер выплескивал свои чувства наружу мгновенно. Он никогда не мог составить упорядоченной проповеди, но приступая сразу к главной теме и сосредотачивая внимание на ней. Кальвин же тщательно готовил свои проповеди, как и всё остальное. Один гремел и метая молнии, наполняя сердца слушателей сумрачный благоговением и энергичный светом духовного возбуждения, а другой, как дневной свет, наполнял их равномерной, хотя и менее будоражащей ясностью...

Когда мы говорим о Кальвине, мы чувствуем его величие, но нас наполняет и печаль. Он был велик, и мы им восхищаемся. Мир нуждался в нем, и мы чтим его. Но мы не можем его любить. Он угашает наши чувства, но требует нашего восхищения. И хотя мы признаём его ценность и божественную необходимость его жизни и деяний, мы рады возможности созерцать его на почтительной расстоянии и верить, что существуют и другие пути Божьего управления миром, распространения царства правды и истины.

В сравнении с влиянием Лютера личное влияние Кальвина ограниченно. Он меньше значил как человек в то время великого кризиса в развитии человечества, но он сильно возвышается над Лютером в плане общего влияния на мир мысли и на ход истории благодаря своему мощному интеллекту, непоколебимый убеждениям и созидательному гению».

Уильям Линдсей Александер доктор богословия (1808–1884).

Профессор богословия, один из составителей Пересмотренной Библии. Конгрегационалист.

Из Encyclopaedia Britannica, 9^th ed., vol. IV, 1878, p. 721.

«Кальвин был среднего роста. Лицо у него было бледное. Взгляд, до последнего ясный и сияющий, говорит об остроте его гения. Он скромно питался и просто одевался. Он мало спал и был способен на невероятные подвиги трудолюбия. У него была прекрасная память, но он пользовался ею, только подчиняя ее другим своим качествам. Редко кто мог сравниться с ним в разумности рассуждений. Его здравое и проницательное мнение было таким, что придавало его выводам в практических вопросах почти что вид предсказаний и побуждало всех его друзей верить в мудрость его советов. Как богослова, его превзошел только Августин. А в том, что касается умения объяснять Писание, сжатого и изящного стиля, он обладал преимуществами, которых у Августина не было. Его частное поведение не противоречило его общественной репутации и положению. Он был несколько суров и раздражителен, но в то же время скрупулезно справедлив, правдив и упорен. Он никогда не оставлял друзей и не пользовался преимуществом над врагами. Иногда, с ближними, он мог быть приветлив и даже шутлив».

АМЕРИКАНСКИЕ АВТОРЫ

Доктор Генри Б. Смит (1815–1877).

Профессор богословия в Богословской семинарии Союза, Нью-Йорк. Пресвитерианин.

Из речи перед Генеральной ассамблеей пресвитерианской церкви, Сент-Луис, 1855, произнесенной по просьбе Пресвитерианского исторического общества. См. Faith and Philosophy, рр. 98–99.

«Хотя Реформация, по воле Бога, началась с Лютера силой его веры, она была продолжена Кальвином с его великой энергией, с более созидательным гением как в области богословия, так и в области церковной политики, и более широко. Лютеранское движение в основной затронуло центр и север Европы. Реформатские же церкви были основаны на западе Европы, по берегу океана, на Британских островах, и само их географическое положение способствовало тому, что они сыграли свою самую важную роль – вышли за пределы Старого Света и колонизировали американские берега.

В общем обзоре истории реформатских церквей ничто не поражает больше, чем разнообразие стран, в которые проник их характерный дух, в учении и в политике. В Швейцарии это было всеобщим народным движением. Прежде всего там был Цвингли, герой из Цюриха, который уже в 1516 г. проповедовал против идолопоклоннического культа Марии. Это человек великой культуры и бестрепетного духа, который погиб на поле боя. В Базеле мы встречаем Эколампадия, а также Буллингера [в Цюрихе], хронолога швейцарских реформ. Фарель своим вдохновляющим красноречием подтолкнул Женеву на иконоборчество.

Затем, в 1536 г., из Франции, которая его не пожелала, приходит Кальвин, могущественный законодатель, великий проповедник, толкователь, учитель и правитель. Он был холоден внешне, но внутри него пылал огонь. Он в двадцать шесть лет создал свои несравненные „Наставления“, а в тридцать пять превратил Женеву, под почти что теократическим правительством, в образцовый город Европы с вдохновенным девизом post tenebras lux {свет после мрака}. Его боялись вольнодумцы того времени и выступали против него. То же самое происходит и сейчас. Его заблуждения принадлежали его эпохе. Его величие – на все времена. Хукер называет его „мудрейшим человеком французской церкви, не имеющим себе равных“. Он сравнивает его с „магистром сентенций“ и говорит, что „хотя тысячи людей были обязаны ему, соприкоснувшись с его знаниями, он не был обязан никому, кроме Бога“. Монтескье объявляет, что всякий женевец должен вечно благословлять день рождения Кальвина. Джуэлл называет его „досточтимый отцом, достойный украшением Церкви Божьей“. „Тот, кто не чтит память Кальвина, – говорит мистер Банкрофт, – мало знает о происхождении американской свободы“. Под его влиянием Женева стала „сеятелем“ реформ по всей Европе. Вместе с Цюрихом и Страсбургом она была убежищем для угнетенных с Британских островов, благодаря чему Англия и мы прониклись ее духом».

Из статьи доктора Смита в American Cyclopaedia Эпплтона.

«Система учения и политики Кальвина повлияла на большее количество умов и народов, чем деятельность какого-либо другого реформатора. Она побудила людей всех стран бороться против попыток вмешательства светской власти в дела христиан. Она укрепила гугенотов, она сформировала богословие Палатината, она подготовила голландцев к героической защите своих национальных прав, она управляла Шотландией до настоящего времени, она сформировала английское пуританство, она стала основой характера Новой Англии, и повсюду она возглавляла практические реформы. Его богословие принимало разный вид в разных странах, в которые проникло, но сохраняло свои основные черты».

Доктор Джордж П. Фишер (род. в 1827).

Профессор церковной истории в Йельской школе богословия. Конгрегационалист.

Из его History of the Reformation. New York, 1873, pp. 206, 238.

«Когда мы видим его необыкновенный интеллект, его культуру – которую вынуждены хвалить даже его противники, такие как Боссюэ, – непоколебимую энергию, которая побуждала его с более чем стоическим терпением сносить телесные немощи, которые победили бы большинство людей, и выполнять, несмотря на них, невероятное количество умственных трудов, когда мы видим его, ученого, от природы склонного к уединению, физически робкого, избегающего известности и раздоров, предпочитающего заниматься любимым делом, но устремляющегося, с решимостью, бескорыстным рвением и неукротимой волей, на жестокую и длительную борьбу, – когда мы следуем по его стопам и видим, что он совершил, мы не можем отрицать его величия...

Его последние дни были такими же, как и вся его жизнь. Вине сравнивая его биографию с ростом побегов дерева или с цепочкой логических рассуждений. Он был наделен чудесный даром понимания, хотя воображение и чувства были меньше в нем развиты. Его систематический дух сделал его способным выстроить фундаментальную систему мысли. В этом плане его можно сравнить с Аквинатом. Его правильно называли Аристотелем Реформации. Это был исключительно честный человек. Он подчинял свою волю вечному закону истины, насколько он мог ее обнаружить. Его побуждения были искренними. Он чувствовал, что Бог с ним, и жертвовал всем, чтобы подчиняться зову провидения. Страх Божий руководил его душой. Это был не раболепный страх, но принцип, который воодушевлял пророков Ветхого Завета. Сочетание этих качеств было таким, что он не мог не вызывать глубокое восхищение и почтение одних людей – и чрезвычайную неприязнь других. Ни об одной реформаторе в наше время не говорят с такой страстью, будь то уважение или отвращение. Но кто изучает его жизнь и произведения, особенно те немногие отрывки, в которых он искренне говорит о себе и пробуждает наши симпатии, – тот всё больше и больше понимает его интеллектуальное и моральное величие и прощает ему его ошибки».

Дж. Дж. Херрик, доктор богословия.

Служитель-конгрегационалист церкви Маунт-Вернон, Бостон.

Из Some Heretics of Yesterday. Boston, 1890, pp. 210 sqq.

«Кальвин собрал духовные и интеллектуальные силы, которые были приведены в действие движением Реформации, направил и систематизировал их и связал их в единство мастерством своей логической мысли, как река вбирает в себя дожди и ручьи, талые воды и росу и направляет всё это в одно русло силой и прямотой своего мощного течения. Деятельность Лютера была импульсивной, магнетической, популярной, взывала к чувствам и ощущениям, а деятельность Кальвина – логичной и конструктивной, взывала к пониманию и разуму. Он был систематизатором Реформации...

Труды Кальвина имели национальное значение, но не только. Он дал Реформации всеобщность, не уступающую всеобщности той гигантской системы, с которой они [реформаторы] воевали. Кальвин больше, чем кто-либо из живших на земле, заслуживает звания папы протестантизма. Уже при его жизни с его мнением считались короли и прелаты, и даже после его смерти его враги признают его власть. Паписты называют его „Наставления“ „Кораном“ еретиков... Он противопоставил авторитет авторитету. Он сохранил и продолжил то, о чем заявил с присущей его умственным убеждениям ясностью, энергией и силой. Авторитет Римского папы был основан на почтенной традиции прошлого, которая крепла веками, а авторитет протестантского папы – на логической структуре, которую он сам выстроил в камне, взятом из библейских утверждений, истолкованных правомерным способом...

Сам этот человек – одно из чудес всех времен, и его дело достойно восхищения. Оно выше всех похвал, какие я мог бы произнести. Хотя сам он не терпел других богословских мнений и хотел бы всякое рассуждение сковать цепью своей собственной логики, XIX век так же обязан ему, как и Лютеру. Его труды были важный шагом человеческого бытия по направлению к демократической свободе. Они помещали отдельного человека в присутствие живого Бога и заставляли любую душу, будь она принцем или нищим, чувствовать собственную ответственность и зависимость от Того, Кто один от вечности постановил, полетит птица или упадет. Из этого логического взгляда на равенство всех людей в присутствии Яхве он сделал вывод о подлинно республиканском характере церкви и положил начало теории, которой все американцы, особенно в Новой Англии, обязаны своим богатым наследством. Он дал миру то, чего не было раньше, – величественное и последовательное представление о царстве Божьем, управляющей делами людей, о красоте и блаженстве истинного христианского государства, о возможности существования града Божьего – всеобщего подчинения человеческих душ Божьей власти...»

Свидетельства о системе дисциплины Кальвина см. ниже, § 110.

Calvini Opera, vol. XXI (1879). – О Нуайоне и семье Кальвина, Jacques le Vasseur (доктор богословия, каноник и декан собора Нуайона): Annales de l’église cathédrale de Noyon. Paris, 1633, 2 vols. quarto. – Jacques Desmay (доктор Сорбонны, генеральный викарий епархии Руана): Remarques sur la vie de Jean Calvin tirées des Registres de Noyon, lieu de sa naissance. Rouen, 1621.

Thomas M’Crie [the Elder] (ум. в 1835): The Early Years of Calvin. A Fragment. 1509–1536. Ed. William Ferguson. Edinburgh, 1880 (199 pp.). Посмертный труд ученого автора биографий Нокса и Мелвилла.

Abel Lefranc: La Jeunesse de Calvin. Paris (33 rue de Seine), 228 pp.

См. также биографии Кальвина: Henry, полный труд, vol. I, chs. I–VIII (сокращенное издание 1846, pp. 12–29); Dyer (1850), pp. 4–10; Stähelin (1862) I. 3–12; *Kampschulte (1869), I. 221–225.

«Как Давид был взят из пастухов и вознесен к высшей власти, так Бог вывел меня из моего темного и неизвестного положения и счел меня достойным того, чтобы облечь почетной должностью проповедника и служителя Евангелия. Когда я был еще очень мал, мой отец хотел отправить меня изучать богословие. Однако затем, когда он посчитал, что профессия юриста обычно обогащает тех, кто занимается ею, такая перспектива вынудила его неожиданно поменять решение. И случилось так, что я перестал изучать философию и начал изучать право. Я усердно занимался этим, покорный воле своего отца, но Бог, тайно ведший меня Своим провидением, в конце концов направил мои стопы иначе. Поскольку я следовал суевериям папства слишком упорно, чтобы с легкостью выбраться из столь глубокой трясины, Бог сначала, внезапным обращением, подчинил мой разум, привел его в обучаемое состояние, так что я больше обеспокоился вопросами, интереса к которым вряд ли можно было ожидать от молодого человека. А вкусив истинного благочестия и познав его, я тут же воспламенился таким сильным желанием преуспеть в нем, что хотя и не оставлял прочих занятий, но стал заниматься ими с меньшим усердием»³⁸².

Это скупой рассказ самого Кальвина о юности и обращении в предисловии к его комментарию на Псалтирь, когда он говорит о жизни Давида, с которой перекликается его собственный духовный опыт. Только однажды он еще раз упоминает, очень кратко, о перемене своих религиозных взглядов. В ответе кардиналу Садолету он заверяет, что, оставив папскую партию, не думал о собственных мирских интересах. «Я мог бы, – говорит он, – без труда достичь предела своих желаний, а именно, наслаждаться работой литератора, вольным и почетным положением»³⁸³.

Лютер более пространно вспоминал о своей трудной юности, о своей монашеской жизни и о том, как он открыл для себя учение об оправдании одной лишь верой, которое умиротворило и успокоило его встревоженную совесть.

Жан Кальвин³⁸⁴ родился 10 июля 1509 г. – через двадцать пять лет после Лютера и Цвингли – в Нуайоне, древнем кафедральном городе, называемом Noyon-la-Sainte, так как в нем было много церквей, монастырей, священников и монахов, в северной провинции Пикардии, где родился также монах-крестоносец Петр Амьенский, вожди французской Реформации и контрреформации (лиги) и многие революционеры и реакционеры³⁸⁵.

Его отец, Жерар Ковен, человек с жестким и суровый характером, занимал важное положение как секретарь епископа Нуайона, проктор капитула епархии и фискальный прокуратор графства. Он был близок к самым известным семействам города³⁸⁶. Его мать, Жанна Лефранк, из Камбре, славилась своей красотой и благочестием, но умерла совсем молодой и не упоминается в его письмах. Отец женился во второй раз. У него начались финансовые затруднения, и он был отлучен, вероятно, по подозрению в ереси. Он умер 26 (или 25) мая 1531 г. после продолжительной болезни и был бы похоронен в неосвященной земле, если бы не вмешательство его сына Шарля, который обязался выплатить долги своего отца³⁸⁷.

У Кальвина было четыре брата и две сестры³⁸⁸. Двое братьев умерли молодыми, другие двое получили образование клириков и быстро удостоились бенефициев благодаря влиянию отца.

Шарль, старший брат, стал капелланом собора в 1518 г. и кюре в Рупи, но прослыл еретиком или неверующим, был отлучен в 1531 г. и умер 1 октября 1537 г., отказавшись от таинства на смертной одре. Он был похоронен ночью между четырьмя столбами виселицы³⁸⁹

Его младший брат, Антуан, был капелланом в Турнеролле, недалеко от Травереи, но принял евангельскую веру и, вместе со своей сестрой Мари, последовал за реформатором в Женеву в 1536 г. Антуан держал там книжную лавку, получил гражданство благодаря заслугам своего брата (1546), был избран членом совета двухсот (1558) и совета шестидесяти (1570), а также одним из директоров больницы и умер в 1573 г. Он был женат три раза и развелся со своей второй женой, дочерью беженца, из-за ее доказанного прелюбодеяния (1557). Кальвин вынужден был невинно пострадать из-за этого скандала, но сделал Антуана и его пятерых детей главными наследниками своего незначительного имущества³⁹⁰.

Другая сестра Кальвина вышла замуж в Нуайоне и, похоже, осталась в лоне Римской Католической церкви.

Родственник и соотечественник Кальвина Пьер Робер, прозванный Оливетаном, принял протестантизм за несколько лет до него и изучая греческий и еврейский языки с Буцером в Страсбурге в 1528 г.³⁹¹ Он присоединился к Фарелю в Невшателе и выпустил там свой перевод Библии на французский язык в 1535 г.

Больше чем через сто лет после смерти Кальвина другой представитель этой семьи, Элуа Ковен, монах-бенедиктинец, перебрался из Нуайона в Женеву и принял реформатскую веру (13 июня 1667 г.)³⁹².

Эти и другие факты показывают, сколь сильны были антипапские настроения в семействе Ковенов. В 1561 г. большое количество выдающихся жителей Нуайона подозревались в ереси, а в 1562 г. капитул Нуайона выпустил вероисповедание против учений Кальвина³⁹³.

После смерти Кальвина протестантизм был полностью искоренен в его родном городе.

Начальное образование Кальвин получил вместе с детьми благородного семейства де Моммор (не Монмор), к которому он был с благодарностью привязан. Он учился быстро, приобрел изящные манеры и отчасти аристократический вид, отличавший его от Лютера и Цвингли. Один сын де Моммора сопровождал его в Париж, а затем последовал за ним в Женеву.

Его амбициозный отец сначала предназначил его для профессии клирика и даже обеспечил для него, на двенадцатом году жизни (1521), часть дохода капеллана при соборе Нуайона³⁹⁴. На восемнадцатом году Кальвин получил вдобавок место каноника в Сен-Мартен-де-Мартвиль (27 сентября 1527 г.), хотя не достиг еще канонического возраста и только что получил тонзуру.

Такие шокирующие нарушения правил были частыми в то время. Совмещение многих служений и отсутствие клириков на месте служения были вопиющими, но распространенными злоупотреблениями в церкви, хотя очень часто осуждались и запрещались на соборах. Шарль де Анжест, епископ Нуайона, в возрасте пятнадцати лет получил от папы право «занимать любые должности, сочетаемые и несочетаемые, светские и церковные, etiam tria curata», а его племянник и преемник Жан де Анжест был избран епископом в девятнадцать лет. Оде де Шатильон, брат знаменитого Колиньи, стал кардиналом на шестнадцатом году жизни. Папа Лев X принял тонзуру мальчиком семи лет, стал архиепископом на восьмом году и кардиналом-диаконом на тринадцатом году жизни (с тем ограничением, что он не будет носить регалии своего сана и выполнять обязанности до шестнадцати лет), – не говоря уже о том, что он был каноником трех соборов, ректором шести приходов, приором трех монастырей, аббатом тринадцати аббатств и епископом Амальфи и от всего этого получал доход!

Кальвин отказался от капелланства в пользу своего младшего брата 30 апреля 1529 г. Он обменял Сен-Мартен на приход в Понт-л’Евеке (место рождения его отца) 5 июля 1529 г., но отказался и от него 4 мая 1534 г., перед тем как покинуть Францию. В последнем приходе он иногда проповедовал, но никогда не отправлял таинства, так как не был рукоположен священником³⁹⁵.

Доход от должности капеллана позволил ему продолжить обучение в Париже вместе с его благородными товарищами. Он поступил в коллеж Де-ла-Марш в августа 1523 г., на четырнадцатом году жизни³⁹⁶. Он обучался грамматике и риторике у опытного и знаменитого учителя Матурена Кордьера (Кордата). Он научился у него думать и писать по-латыни и посвятил ему, в благодарную память, свой комментарий на Первое послание к фессалоникийцам (1550). Кордьер потом стал протестантом и директором Коллежа Женевы, где и умер в возрасте восьмидесяти пяти лет, в том же году, что и Кальвин (1564)³⁹⁷.

Из коллежа Де-ла-Марш Кальвин был переведен в строго церковный коллеж Де-Монтань, где преподавали философию и богословие под руководством одного ученого испанца. В феврале 1528 г. Игнатий Лойола, основатель ордена иезуитов, поступил в этот же коллеж и учился у того же преподавателя. Вожди двух противоположных течений в религиозном движении XVI века жили под одной крышей и сидели за одним столом.

В этот ранний период жизни Кальвин уже проявил выдающиеся черты своего характера. Он был добросовестным, усердным, молчаливым, замкнутым, с чувством долга и чрезвычайно религиозным³⁹⁸. Предание, в достоверности которого мы не уверены, гласит, что соученики называли его «аккузативом» (обвинителем), потому что он всех упрекал³⁹⁹.

Примечание. Клеветнические описания юности Кальвина

Через тринадцать лет после смерти Кальвина Бользек, его злейший враг, некогда католик, потом протестант, а потом опять католик, написал клеветническую историю его жизни (Histoire de la vie, moeurs, actes, doctrine, Constance, et mort de Jean Calvin, Lyon, 1577, переизд. Louis-François Chastel, Magistral, Lyon, 1875, pp. 323, co вступлением в 31 стр.). Он представляет Кальвина как «человека амбициозного, несдержанного, высокомерного, жестокого, коварного, мстительного и невежественного (!) более, чем кто-либо в этом мире» (р. 12).

Помимо прочих невероятных историй, Бользек сообщает, что Кальвин в молодости был заклеймен (fleur-de-lysc, клеймо с национальным цветком французской лилии) в Нуайоне за ужасное преступление и бежал из Франции в позоре. «Кальвин, – говорит он (р. 28 sq.), – получив место кюре и капеллана, был пойман и осужден за содомский грех, за который его могли сжечь, как обычно было принято; но епископ этого города [Нуайона] из сострадания велел смягчить наказание и заклеймить его цветком лилии на плече. Кальвин, скрываясь от такого позора, отказался от двух своих бенефициев в пользу кюре Нуайона, от которого получил некоторую сумму денег, и отправился в Германию и Италию. Ища приключений, он проезжал через город Феррару, где получил пособие от госпожи герцогини». Бользек ссылается на господина Бертелье, секретаря Женевского совета, который, как он говорит, был послан в Нуайон, чтобы провести расследование о юных годах Кальвина и видел документ о его позоре. Но больше никто не видел такого документа, и если бы он существовал, враги использовали бы его против Кальвина. Этой истории противоречит всё, что мы знаем о Кальвине из первоисточников, и ее прекрасно опроверг Дрелинкур, а в недавнее время – Лефранк (р. 48 sqq., 176–182). Кампшульте (I. 224, note 2) объявляет ее недостойной серьезного опровержения. Однако католики часто ссылаются на нее, вплоть до Одена.

Эта история – либо коварная хула, либо она возникла вследствие путаницы между реформатором и более молодым человеком с тем же именем (Jean Cauvin), капелланом той же самой церкви в Нуайоне, который, похоже, был наказан за грех другого характера («за то, что держал в своем доме женщину легкого поведения») в 1550 г., то есть примерно двадцать лет спустя, и который не был еретиком, но умер как «добрый католик» (сообщает Левассер в Annales de Noyon, р. 1170, цит. в Lefranc, р. 182). Б. К. Галифф, враг Кальвина, склоняется к последнему мнению (Quelques pages d’histoire exacte, p. 118).

О реформаторе ходили и другие мифы. Например, что он был сыном наложницы священника, что он был неумерен в еде, что он украл в Орлеане серебряную чашу и т. д. См. Lefranc, рр. 52 sqq.

Подобные вымыслы распространяются о многих великих людях. Синедрион, который распял Господа, распространял слух о том, что ученики украли Его тело и обманывают всех. Еретики-евиониты говорили, что обращение Павла было вызвано разочарованием и местью за предполагаемое оскорбление со стороны первосвященника, который отказался дать ему в жены свою дочь. Давно забытый миф о самоубийстве Лютера был возрожден в нашем веке (1890) католическими священниками (Majunke и Honef) в интересах ожившего ультрамонтанства, и тысячи людей верят ему, несмотря на неоднократные опровержения.

Послания Кальвина с 1530 по 1532 гг., в основном адресованные его соученику Франсуа Даниэлю из Орлеана, в Jules Bonnet, эдинбургское издание Calvin, Letters, I. 3 sqq.; Herminjard, II. 278 sqq.; Opera, X. Part II. 3 sqq. Его первое письмо к Даниэлю датировано Melliani, 8 Idus Septembr., и Герминьярд с Ройссом относят его к 1530 (а не к 1529) г. Mellianum – это Мельян, к югу от Буржа (и его не следует путать с Мо, как произошло в эдинбургском издании).

См. также Beza-Colladon, В Op. XXI. 54 sqq., 121 sqq. L. Bonnet: Études sur Calvin, в «Revue Chrétienne», 1855. – Kampschulte, I. 226–240; M’Crie, 12–28; Lefranc, 72–108.

Кальвин получил лучшее образование – в области гуманитарных наук, права, философии и богословия, – какое могла тогда дать Франция. Он обучался по очереди в трех ведущих университетах – Орлеана, Буржа и Парижа с 1528 по 1533 гг., сначала на священника, потом, по желанию своего отца, на юриста, что обещало более удачную карьеру. После смерти отца он опять, с удвоенный рвением, вернулся к изучению гуманитарных наук и в конце концов богословия.

Он учился так хорошо, что иногда заменял профессоров. Его считали скорее учителем, чем студентом⁴⁰⁰. Память о том, как Кальвин ночами занимался до-поздна, сохранилась в Орлеане и Бурже на долгие годы. Благодаря чрезвычайному трудолюбию он наполнил свою память ценной информацией, но подорвал здоровье и страдал от головной боли, расстройств пищеварения и бессонницы, что будет продолжаться, в большей или меньшей степени, всю его последующую жизнь⁴⁰¹.

Хотя он избегал шумных развлечений студенческой жизни, в свободное время он наслаждался общением со студентами, которые были похожи на него по характеру. Среди них было три молодых юриста, Дюшмен, Коннан и Франсуа Даниэль, которые чувствовали необходимость реформ и были сторонниками прогресса, но остались в лоне старой церкви. Его послания этого периода короткие и сжатые. Из них видна любовь к порядку и пунктуальности, сознательное внимание как к великим вещам, так и к малый, но нет ни следа возражений против традиционной веры.

Его основным учителем греческого и еврейского был Мельхиор Фольмар, немецкий гуманист из Ротвейля, ученик Лефевра, преподававший в университетах Орлеана и Буржа, а потом в Тюбингене, где он и умер в 1561 г. Он открыто симпатизировал лютеранской Реформации и, возможно, оказал какое-то влияние в этом духе на своего ученика, но подлинной информации об этом у нас нет⁴⁰². Кальвин был очень близок с ним и не мог не обсуждать религиозные проблемы, которые тогда потрясали Европу. С благодарностью вспоминая о нем, он посвятил ему свой комментарий на Второе послание к коринфянам (1 августа 1546 г.)⁴⁰³.

Его учителями права были два великих юриста того времени, Пьер д’Этуаль (Петр Стелла) из Орлеана, который был консерватором и стал президентом Парижского парламента, и Андреа Альчати из Буржа, родом из Милана, который был сторонником прогресса и продолжил свою академическую карьеру в Болонье и Падуе. Кальвину интересен был спор этих соперников, и он написал небольшое предисловие к Antapologia своего друга, Николя Дюшмена, в поддержку Этуаля⁴⁰⁴. Он получил степень лиценциата, или бакалавра права, в Орлеане 14 февраля 1531 (1532) г.⁴⁰⁵ Когда он покидал университет, ему предложили степень доктора юриспруденции бесплатно, с единогласного согласия профессоров⁴⁰⁶. С ним советовались по поводу развода Генриха VIII, когда эту проблему решали все университеты и ученые континента. Он высказал мнение, что незаконно жениться на вдове брата⁴⁰⁷.

Изучение юриспруденции обострило его ум, обогатило знание человеческой природы и было очень полезно для организации и администрации в церкви Женевы, но, может быть, также усилило его внимание к букве закона и чрезмерную веру в логические доказательства.

Летом 1531 г., после посещения Нуайона, где он повидался со смертельно больным отцом, Кальвин опять отправился в Париж, в сопровождении своего младшего брата Антуана. Он встретил здесь несколько своих товарищей по Орлеану и Буржу. Один из них предложил ему дом своих родителей, но он отказался и поселился в коллеже Форте, где мы вновь встречаем его в 1533 г. Часть этого года он провел в Орлеане.

Теперь, когда он сам мог распоряжаться своей судьбой, он снова обратил внимание на классические науки. Он посещал лекции Пьера Дане, эллиниста, человека энциклопедической учености и прекрасной репутации⁴⁰⁸.

Он еще не был в оппозиции к Католической церкви. В его переписке говорится о дружбе и о делах, но не упоминается религиозных вопросов. Когда Даниэль попросил его представить его сестру настоятельнице женского монастыря в Париже, в который она хотела поступить, он выполнил просьбу и не пытался ее отговорить. Он только попросил ее не надеяться на собственные силы, но полностью уповать на Бога. Это, по крайней мере, показывает, что он потерял веру в заслуги обетов и добрые дела и приближался к сути евангельской системы⁴⁰⁹.

Он много общался с богатый и достойный торговцем Этьеном де ла Форжем, который позже был сожжен за благовестие (1535).

Похоже, в Париже он сильно страдал от денежных затруднений. Доходы от его бенефициев были нерегулярными, ему надо было платить за печатание своей первой книги. В конце 1531 г. он занял две кроны у своего друга Дюшмена. Он выразил надежду, что скоро отдаст свой долг, но всегда останется должником в том, что касается дружеской помощи.

Стоит отметить, что даже те из друзей, кто не захотел последовать его религиозным реформам, остались ему верны. Этим прекрасно опровергается обвинение в холодности, которое против Кальвина часто выдвигают. Франсуа Даниэль из Орлеана возобновил переписку с ним в 1559 г. и доверил ему обучение своего сына Пьера, который позже стал адвокатом и бейлифом Сен-Бенуа близ Орлеана⁴¹⁰.

L. Annei Senecae, Romani Senatoris, ac philosophi clarissimi, libri duo de Clementia, ad Neronem Caesarem: Joannis Caluini Nouiodunaei commentariis illustrati... Parisiis... 1532. Quarto. Репринты B 1576, 1597, 1612, и, по ed. princeps, в Opera, vol. V (1866), pp. 5–162. Комментарию предшествует письмо с посвящением, очерк о жизни Сенеки.

Н. Lecoultre: Calvin d’après son commentaire sur le «De Clementia» de Sénèque (1532). Lausanne, 1891 (pp. 29).

В апреле 1532 г. Кальвин, на двадцать третьем году жизни, осмелился представить публике свой первый труд, который был напечатан за его собственный счет и свидетельствует о его литературных вкусах и его образовании. Это комментарий на книгу Сенеки «О милосердии». Кальвин объявляет о выходе комментария Даниэлю словами: Tandem jacta est alea. Кальвин послал экземпляр Эразму, который опубликовал труды Сенеки в 1515 и 1529 гг. Он называет его «честью и наслаждением в мире литературы»⁴¹¹. Труд посвящен Клоду де Анжесту, его бывшему соученику из семейства Момморов, в то время бывшему аббатом Сен-Элуа в Нуайоне.

Эта книга принадлежит к области классической филологии и моральной философии. Она показывает характерную для Кальвина любовь к лучшему типу стоицизма, прекрасное знание греческой и римской литературы⁴¹², мастерское владение латынью, редкие экзегетические навыки, здравое и ясное мышление, проницательное восприятие зол деспотизма и недостатков правосудия, но о христианстве в ней ничего нет.

Это труд чисто гуманистический, а не труд апологета и не труд реформатора. У нас нет свидетельств того, что этот труд следует рассматривать как иносказательную просьбу о терпимости и милосердии к гонимым протестантам. Автор не обращается к королю Франции, а предполагаемое сравнение Франциска с Нероном в случайном упоминании о гонениях Нерона сделало бы такое обращение бесполезным⁴¹³.

Кальвин, подобно Меланхтону и Цвингли, начал как гуманист. И, как они, он поставил лингвистическую и литературную культуру Возрождения на службу Реформации. Все они восхищались Эразмом, пока тот не выступил против Реформации, для подготовки которой он столько сделал. Они смело пошли вперед там, где он робко отступил. Они любили религию больше, чем литературу. Они восхищались языческими классиками, но последовали за апостолами и евангелистами, как наставниками в высшей Божьей мудрости.

Предисловие к его комментарию на Псалтирь (Opera, XXXI. 21, 22, латинский и французский текст в параллельных колонках), также его ответ Садолету (Opera, V. 389). См. выше, § 69.

Henry, I, ch. II. Stähelin, I. 16–28. Kampschulte, I. 230. Lefranc, 96 sqq.

Перед Кальвином открывалась блестящая карьера гуманиста, юриста или церковного деятеля, когда он внезапно встал на сторону Реформации и связал свою судьбу с гонимой сектой.

Идеи Реформации витали в воздухе, и образованные люди не могли избежать их влияния. Семя, посеянное Лефевром, дало ростки во Франции. Влияния из Германии и Швейцарии ощущались все больше и больше. Клир был против новых мнений, но образованные люди поддерживали их. Даже при дворе возник раскол: король Франциск I преследовал протестантов, а его сестра, Маргарита Ангулемская, королева Наваррская, защищала их. Как мог молодой ученый с таким не по годам развитый умом и такой усердный в занятиях, как Кальвин, остаться равнодушным к религиозным проблемам, волновавшим университеты Орлеана, Буржа и Парижа? Должно быть, он долго и тщательно штудировал Писание, чтобы приобрести такое знание его, какое он демонстрирует уже в первых своих богословских трудах.

Он говорит о своем обращении как о внезапном (subita conversio), но это не исключает предыдущей подготовки, как и в случае апостола Павла⁴¹⁴. Город может быть взят одним приступом, но после долгой осады. Кальвин не был неверующим и развратником. Напротив, он был преданным католиком с безупречным характером. Его обращение, следовательно, было переходом от католичества к протестантизму, от папистских суеверий к евангельской вере, от схоластической традиции к библейской простоте. Он не упоминает людей, которые подтолкнули его к этому, – даже Фольмара, Оливетана или Лефевра. «Сам Бог, – говорит он, – совершил эту перемену. Он вдруг принудил мое сердце к послушанию». Абсолютное подчинение его интеллекта слову Бога, а его воли – воле Бога. Вот какой была суть его веры. Он напрасно старался достичь покоя совести механическими методами романизма и только все сильнее ощущал свою греховность и вину. «Единственная гавань спасения, – говорит он, – открыта для наших душ, и это – милость Бога во Христе. Мы спасены благодатью – не своими заслугами, не своими делами». Почтение к церкви в течение некоторого времени удерживало его, пока он не научился отличать истинную, незримую, божественную суть церкви от ее внешней, человеческой формы и организации. Тогда знание истины, как яркий свет с небес, просияло в его сознании с такой силой, что ему осталось только подчиниться небесному голосу. Он не советовался с плотью и кровью и сжег за собой мосты.

Точное время и место, а также обстоятельства этой великой перемены неизвестны. Он очень мало рассказывал о себе. Вероятно, случилось это в Орлеане или Париже в конце 1532 г. ⁴¹⁵ В письме от октября 1533 г. к Франсуа Даниэлю он впервые говорит о Реформации в Париже, о ярости Сорбонны и о сатирической комедии против королевы Наваррской⁴¹⁶. В ноябре того же года он публично выступил против Сорбонны. В известном письме к Буцеру в Страсбург, написанном в Нуайоне 4 сентября (вероятно, в 1534 г.), он рекомендует ему одного французского беженца, ложно обвиненного в поддержке мнений анабаптистов, и говорит: «Я прошу тебя, мастер Буцер, если мои молитвы и мои слезы приносят какую-то пользу, чтобы ты посочувствовал ему и помог в его несчастье. Бедняки находятся на твоем попечении; ты – помощник сирот... Прощай, ученейший господин; всею душою твой»⁴¹⁷.

Никогда не было перемены убеждений более чистосердечной, более радикальной, более плодотворной и более постоянной по результатам. Она поразительно похожа на еще более великое событие близ Дамаска, которое превратило фанатичного фарисея в апостола Иисуса Христа. Воистину, Кальвин был похож на апостола Павла по интеллектуальному и моральному складу характера, и у апостола высшей благодати и евангельской свободы не было более сочувственных толкователей, чем Лютер и Кальвин⁴¹⁸.

Без какого-либо намерения и усилий со своей стороны Кальвин стал главой евангельской партии менее чем через год после обращения. Искатели истины стекались к нему со всех сторон. Он напрасно пытался спрятаться от них. Каждое уединенное место превращалось в школу. Он утешал и укреплял робких братьев на тайных молитвенных собраниях. Он старался не демонстрировать свою учёность, но, как сообщает древняя хроника французской реформатской церкви, знания его были так глубоки, а речи так искренни, что никто не мог выслушать его и не оказаться под впечатлением. Обычно он начинал и завершал свои увещевания словами Павла: «Если Бог с нами, то кто против нас?» Такова основная идея его богословия и благочестия.

Кальвин оставался пока в Римско-католической церкви. Его задачей были реформы церкви изнутри, а не снаружи, но обстоятельства вынудили покинуть ее.

Как и в случае с Павлом, призвание Кальвина к делу его жизни совпало с его обращением и подтвердилось его трудами. «По плодам их узнаете их».

Мы должны различать естественное (ординарное) и чудесный образом получаемое (экстраординарное) призвание – или призвание на служение Евангелию и призвание к реформам в церкви. Естественное призвание необходимо для жизни, а чудесным образом получаемое призвание необходимо для благополучия церкви. Первое соответствует священству иудеев и продолжается посредством нерушимой преемственности, а второе напоминает миссию пророков и дается от случая к случаю, при необходимости. Служение реформаторов имеет много общего со служением апостолов. Есть основатели вселенской церкви, такие как Петр и Павел. А есть основатели отдельных церквей, такие как Лютер, Цвингли, Кальвин, Нокс, Цинцендорф, Весли. Но ни один из реформаторов не был непогрешимым.

1. Все реформаторы родились, крестились, прошли конфирмацию и воспитывались в исторической Католической церкви, которая отвергла их. И апостолы были обрезаны и учились в синагоге, которая тоже их отвергла. Реформаторы никогда не сомневались в значении католических таинств и отвергали мысль о повторном крещении. Кальвин, различая божественную сущность и человеческие дополнения, говорил о крещении: «Я отказываюсь от елея, но сохраняю крещение»⁴¹⁹.

Реформаторы были также рукоположенными священниками Римской церкви, кроме Меланхтона и Кальвина – величайших богословов из всех них. Примечательное исключение. Меланхтон оставался мирянином всю свою жизнь, однако его авторитет как учителя несомненен. Кальвин стал служителем, но каким образом?

Он был, как мы видели, подготовлен и воспитан, чтобы стать католическим священником, и рано принял свою церковную тонзуру⁴²⁰. У него было два бенефиция, и иногда он проповедовал в Понт-л’Евеке, а также в Линьере, небольшой городке близ Буржа, где у слушателей создавалось впечатление, что «он проповедует лучше, чем монахи»⁴²¹.

Но он никогда не совершал мессу и никогда не получал так называемых высших чинов.

Когда он оставил Римскую церковь, во Франции не нашлось епископа евангельской церкви, который мог бы рукоположить его. Епископы пока оставались верны старой церкви, кроме двух или трех в Восточной Пруссии и Швеции. Если бы ценность христианского служения зависела от нерушимой преемственности епископов, которую, опять же, еще требуется доказать исторически, трудно было бы отстаивать Реформацию и возражать против притязаний Рима. Но реформаторы основывались на обещании Христа, вечно присутствующего с нами Главы церкви, Который одинаково близок сердцам людей всех времен. Они отвергали римско-католическое представление о рукоположении как божественно учрежденном таинстве, которое может совершаться только епископами и которое одно дает священнику право приносить жертву евхаристии и отпускать грехи. Реформаторы учили всеобщему священству верующих и уповали на внутреннее призвание Святого Духа и внешнее призвание христианского народа. Лютер, в своих ранних трудах, вручая власть над ключами общине и отождествляя рукоположение с призванием. «Тот, кто призван, – говорил он, – тот рукоположен, и должен проповедовать: это посвящение Господа нашего и истинное помазание». Он даже посвятил, со смелым пренебрежением правилами, своего друга Амсдорфа в суперинтенданты Наумбурга, чтобы показать, что может быть епископом не хуже папы и без освященного елея.

Кальвин был законный образом выбран пастором и учителей богословия в Женеве в 1526 г. – пресвитерами и советом, с согласия всего народа⁴²².

Это народное избрание было возрождением первоначальных обычаев. Величайшие епископы ранней церкви – такие, как Киприан, Амвросий и Августин, – избирались голосованием народа, которому подчинялись как гласу Бога.

Мы не знаем, вступил ли Кальвин в должность с торжественной молитвой и возложением на него рук пресвитерами (такими, как Фарель и Вире), по апостольскому обычаю (1Тим.4:14), который соблюдается в реформатских церквях. Он не считал рукоположение обязательным, но считал его давним обрядом, санкционированным практикой апостолов и имевшим силу повеления⁴²³. Он даже приписывая ему характер полутаинства. «Возложение рук, – говорит он, – которое используется при введении в должность истинных пресвитеров и служителей церкви, я без возражений могу считать таинством, потому что, в первую очередь, это таинство основано на Писании, а во-вторую, Павел не говорил, что оно не нужно или бесполезно, но объявлял его знаком духовной благодати (1Тим.4:14). Я не объявил его третьим таинством, потому что оно касается не всех верующих. Это особый обряд для лиц особого служения. Однако столь почетное христианское служение не должно становиться причиной для гордости католических священников, ибо Христос велел рукополагать служителей для распространения Его Евангелия и Его тайн, а не для того, чтобы священники могли приносить жертвы. Он велел им проповедовать Евангелие и кормить Его стадо, а не приносить жертвы»⁴²⁴.

Евангельское служение в неепископальных церквях было обязательно пресвитериальным, то есть исходило от пресвитериата, который изначально был идентичен епископату. Даже Церковь Англии, во время ее формирования в правления Эдуарда VI и Елизаветы, признавала действенность рукоположения пресвитериатом не только в лютеранских и реформатских церквях континента, но и в ее собственной юрисдикции, как в случае Пьетро Мартири, профессора богословия в Оксфорде; Буцера, Фагия и Картрайта – профессоров в Кембридже; Джона Ласко, пастора в Лондоне; декана Уиттингема в Дареме и многих других⁴²⁵.

2. Но откуда взялось право Кальвина и других реформаторов проводить реформы в древней Католической церкви и основывать новые церкви? Тут мы должны обратиться к теме особого Божьего призвания и даров. Реформаторы не принадлежали к регулярному чину священников. Они были пророками, которых Бог призвал непосредственно через Своего Духа от сохи, пастушеского посоха или из кабинета ученого. Бог воспитывает людей и наделяет их редким даром поэзии, или искусства, или науки, или изобретений и открытий. Все благие дары исходят от Бога. И дар гения исключителен. Он не может быть порожден самим человеком. Божественные исключения из правил существуют точно так же, как и сами божественные правила. Бог может писать историю и прямо, и извилисто. Даже Павел был призван неожиданный образом и не искал рукоположения у Петра или другого апостола, но получил свой авторитет непосредственно от Христа и доказал его своими многочисленными трудами.

В апостольскую эпоху существовали как апостолы, пророки и благовестники всей церкви в целом – так и пресвитеры-епископы и диаконы отдельных общин. Первые несли исключительное служение. Но они существуют и сейчас, как существуют гении в других областях жизни. Они возникают там, где нужны, и тогда, когда нужны.

Мы ограничены обычными средствами благодати, но Бог свободен, и Его Дух работает когда, где и как пожелает. Бог призывает обычных людей для обычного, ординарного служения обычными способами, и Он же призывает необычных людей для исключительного, экстраординарного служения необычными способами. Он делал так в прошлой и будет делать так до последних времен⁴²⁶.

Хукер, самый «благоразумный» из английских богословов, говорит о Кальвине: «Хотя тысячи людей были обязаны ему, соприкоснувшись с его знаниями, он не был обязан никому, кроме Бога».

Calv. Opera, X. Р. I. 30; XXI. 123, 129, 192. Очень яркий рассказ в Merle D’Aubigné, bk. II, ch. xxx (vol. II. 264–284).

На какое-то время показалось, что ситуация благоприятна для реформ. Реакционное поведение Сорбонны и оскорбление ею королевы Маргариты, посредством осуждения ее «Зеркала грешной души» – болезненных и заунывных мистических грез⁴²⁷, – оскорбили ее брата и либеральных членов университета. Нескольким проповедникам, которые симпатизировали умеренной реформации, Жерару Русселю и августинианам Берто и Куро, было разрешено выйти на кафедру в Париже⁴²⁸. Сам король, который был против немецкого императора и дружил с Генрихом VIII, подозревался в помощи делу ереси и схизмы. Он пытался, по политический причинам и из уважения к сестре, примирить консервативную и прогрессивную партии. Он даже хотел пригласить Меланхтона в Париж в качестве советника, но Меланхтон благоразумно отказался.

Николя Коп, сын выдающегося королевского врача (Вильгельма Копа из Базеля) и друг Кальвина, был избран ректором университета 10 октября 1533 г. и произнес традиционную инаугурационную речь в день всех святых, 1 ноября, перед большим собранием в церкви Матуренов⁴²⁹.

Эта речь, по просьбе нового ректора, была подготовлена Кальвином. В ней говорилось о необходимости реформ на основании Нового Завета и содержалось нападение на богословов-схоластов того времени, которые были представлены как секта софистов, не знающих Евангелия. Кальвин говорит: «Они не учат ничему о вере, ничему о любви Бога, ничему о прощении грехов, ничему о благодати, ничему об оправдании; а если они и делают это, они извращают и подрывают всё своими законами и софистикой. Я прошу вас, присутствующих здесь, не терпеть больше эти ереси и злоупотребления»⁴³⁰.

Сорбонна и Парламент восприняли эту академическую речь как объявление войны католичеству и осудили ее на сожжение. Копа предупредили, и он бежал к своим родственникам в Базель⁴³¹. Кальвин, настоящий автор речи, как рассказывают, выбрался из окна с помощью простыней и бежал из Парижа, переодевшись виноградарем, с мотыгой на плече. Его комнаты обыскали, его книги и бумаги были изъяты полицией⁴³².

Beza в Vita Calv., vol. XXI. 124. – Jean Crespin: Livre des Martyrs, Genève, 1570. – Сообщение Bourgeois de Paris. – Gerdesius, IV. Mon. 11. – Henry, I. 74; II. 333. – Dyer, I. 29. – Polenz, I. 282. – Kampschulte, I. 243. – «Bulletin de la Soc. de l’hist. du Prot. franç.», X. 34; XI. 253.

Эта буря могла пронестись, не причинив никакого вреда. Но на следующий год реакция заметно усилилась благодаря знаменитый листовкам, из-за чего сам этот год прозвали «годом листовок». В ночь на 18 октября 1534 г. чрезмерно ревностный и фанатичный протестант по имени Фере, слуга королевского аптекаря, развесил трактат «об ужасном, великом, неприемлемом злоупотреблении папской мессы» по всему Парижу и даже на двери королевских покоев в Фонтенбло, где жил тогда король. В этой листовке месса описывалась как богохульственное отрицание единой и достаточной жертвы Христа, а папа вместе со всей его сворой (toute sa vermine) кардиналов, епископов, священников и монахов осуждались как лицемеры и слуги антихриста⁴³³.

Все умеренные протестанты сожалели об этой несвоевременной вспышке радикализма. Она замедлила и почти остановила распространение Реформации во Франции. Лучшему из дел можно повредить, если доводить его до крайности.

Король был очень возмущен, и справедливо. Он приказал посадить в тюрьму всех подозреваемых. Скоро тюрьмы были переполнены. Чтобы очистить город от скверны, которая запятнала его через столь суровое оскорбление святой мессы и иерархии, 29 января 1535 г. было устроено торжественное шествие от Лувра до Нотр-Дама. По улицам несли образ святой Женевьевы, покровительницы Парижа. Архиепископ, с гостией на великолепном помосте, король со своими тремя сыновьями, с непокрытыми головами, пешком, с горящими свечами в руках, возглавили процессию. За ними следовали князья, кардиналы, епископы, священники, послы и высокопоставленные лица государства и университета. Они шли парами, в полном молчании, с зажженными факелами. В соборе состоялась торжественная месса. Потом король обедал с прелатами и сановниками и объявил, что не поколеблется обезглавить любого из собственных детей, если узнает, что они виновны в этой новой, проклятой ереси, и готов принести их в жертву Божьему правосудию.

Кульминацией этого зловещего и торжественного дня стало ужасное аутодафе шести протестантов: их подвесили на веревке и опускали в огонь, после чего снова вынимали оттуда, а в конце окончательно предали пламени. Они умерли как герои. Самым образованным из них вырвали языки. Двадцать четыре ни в чем не повинных протестанта были сожжены живьем в общественных местах города с 10 ноября 1534 г. по 5 мая 1535 г. Среди них был Этьен де ла Форж (Стефан Форгей), близкий друг Кальвина. Многих других обложили штрафами, посадили в тюрьму и пытали. Многие, в том числе Кальвин и дю Тилле, бежали в Страсбург⁴³⁴.

Этим жестокостям приводили оправдание – виновность в ереси, аморальности и измене, со ссылкой на крайности фанатиков-анабаптистов в Мюнстере, проявившиеся в том же году⁴³⁵. Но гугеноты были тогда – и всегда были, как и их потомки, – самыми разумными, нравственными и порядочными гражданами Франции⁴³⁶.

Сорбонна призвала короля прекратить книгопечатание (13 января 1535 г.). Король согласился на временное его прекращение (26 февраля). Потом были назначены цензоры, сначала Парламентом, потом клиром (1542). Книгопечатание стимулировало свободную мысль и, в свою очередь, стимулировалось ею. До 1500 г. было напечатано четыре миллиона книг (в основной ин-фолио). С 1500 по 1536 г. – семнадцать миллионов. А после этого их количество уже невозможно было сосчитать⁴³⁷. Книгопечатание необходимо для свободы, как дыхание для здоровья. Есть воздух полезный, есть вредный. Но, тот или иной, он необходим для жизни.

Эти гонения стали непосредственный поводом для создания «Наставлений» Кальвина и предвестием ряда гонений, кульминация которых наступила в правление Людовика XIV и превратила реформатскую церковь Франции в церковь мучеников.

Почти три года Кальвин путешествовал как странствующий благовестник под вымышленными именами⁴³⁸ с места на место в Южной Франции, Швейцарии, Италии, пока не попал в Женеву, ставшую его пунктом назначения. Невозможно точно определить все факты и даты этого периода.

Он отказался от церковных бенефициев в Нуайоне и Понт-л’Евеке 4 мая 1534 г. и порвал окончательно с Римской церковью⁴³⁹. Этот год примечателен тем, что на Монмартре был основан орден иезуитов (15 августа), который возглавил контрреформацию; был избран папа Павел III (Александр Фарнезе, 13 октября), который разрешил данный орден, отлучил от церкви Генриха VIII и учредил в Италии инквизицию; а в Париже состоялись кровавые гонения на протестантов, описанные в предыдущем параграфе⁴⁴⁰.

Римская контрреформация начала действовать по-настоящему, и надо было консолидировать силы протестантов.

Кальвин провел большую часть 1533 года вплоть до 1534 года под защитой королевы Маргариты Наваррской в ее родном городе Ангулеме. Эта одаренная женщина (1492–1549), сестра короля Франциска I, бабушка Генриха IV, написавшая много книг в стихах и в прозе, странным образом сочетала в своем характере благочестие и либерализм, идеализм и сенсуализм. Она покровительствовала Реформации и Возрождению, Кальвину и Рабле. Она написала «Зеркало грешной души», а также «Гептамерон», в подражание «Декамерону» Боккаччо. Однако она была целомудренна и начинала и завершала свой день с религиозных размышлений и молитвы. После смерти своего коронованного брата (1547) она удалилась в монастырь в качество аббатисы, а на смертной одре, после елеосвящения, заявила, что защищала реформаторов из чистого сострадания и не хочет отходить от веры своих предков⁴⁴¹.

Кальвин жил в Ангулеме со своим богатым другом, Луи дю Тилле, который был каноником собора и кюре Кло, и в своих путешествиях собрал редкую библиотеку в три или четыре тысячи томов⁴⁴². Он обучал дю Тилле греческому языку и продолжал свои богословские изыскания. Он общался с известными литераторами и был весьма ими уважаем⁴⁴³. Тогда он начал готовить свои «Наставления»⁴⁴⁴. Он также помогая Оливетану в его пересмотре и завершении перевода Библии на французский язык, который вышел в Невшателе в июне 1535 г., с предисловием Кальвина⁴⁴⁵.

Из Ангулема Кальвин совершал поездки в Нерак, Пуатье, Орлеан и Париж. В Нераке (Беарн), маленькой столице королевы Маргариты, он лично познакомился с Лефевром д’Этаплем (Фабер Стапуленсис), восьмидесятилетним патриархом французского гуманизма и протестантизма. Лефевр, с его пророческим видением, разглядел в молодом ученом будущего реформатора французской церкви⁴⁴⁶. Возможно, он также предложил ему брать пример с Меланхтона⁴⁴⁷Руссель, капеллан и исповедник Маргариты, советовал ему очистить дом Божий, но не уничтожать его.

В Пуатье Кальвин склонил на сторону Реформации нескольких влиятельных людей. Согласно преданию, достоверность которого не доказана, он с несколькими друзьями впервые провел вечерю Господню на реформатский манер недалеко от города в пещере (grotte de Croutelles), которую долго потом называли «пещерой Кальвина»⁴⁴⁸.

В конце 1534 г. он осмелился посетить Париж. Там он впервые встретил испанского врача Мигеля Сервета, который недавно выпустил свою еретическую книгу «О заблуждениях Троицы» и который вызвал его на диспут. Кальвин принял вызов, хотя рисковал своей безопасностью, и ждал его в доме на улице Сен-Антуан, но Сервет не явился. Двадцать лет спустя он напомнил Сервету об этом разговоре: «Ты знаешь, что тогда я был готов сделать для тебя что угодно и даже не дорожил своей жизнью, чтобы отговорить тебя от твоих заблуждений». Если бы он преуспел тогда, ему уже никогда больше не пришлось бы сталкиваться с этим несчастным еретиком.

Psychopannychia. Aureliae, 1534; второе, пересмотренное издание – Basel, 1536; 3^d ed. Strassburg, 1542; французский перевод – Paris, 1558; переиздано в Opera, vol. V. 165–232. – См. также анализ в Stähelin, I. 36–40, и La France Prot. III. 549. Английский перевод в Calvin’s Tracts, III. 413–490.

Прежде чем покинуть Францию, Кальвин написал в Орлеане в 1534 г. свою первую богословскую книгу под названием Psychopannychia, или «Сон души». Он опровергает в ней гипотезу, которой придерживались некоторые анабаптисты, – о сне души между смертью и воскресением, и доказывает непрерывное и сознательное общение верующих со Христом, их живым Главой. Кальвин больше не опирается на философию и классиков, как в своей ранней книге о Сенеке, но только на Писание, как на единственное правило веры. Разум не может ничего сказать нам о грядущем мире, который лежит за пределами нашего опыта.

С помощью этой книги Кальвин желал защитить евангельских протестантов от обвинения в ереси. Их часто путали с анабаптистами, которые в том же году вызвали гнев немецких князей из-за крайностей радикальной и фанатичной секты в Мюнстере.

Начало кровавых гонений в октябре 1534 г. побудило Кальвина оставить родную страну и искать безопасности в Швейцарии. Его сопровождал его друг и ученик Луи дю Тилле, который последовал за ним до Женевы и оставался с ним до конца августа 1537 г., когда вернулся во Францию и в Католическую церковь⁴⁴⁹.

Путешественники пересекли Лотарингию. На границе с Германией, близ Meца, их ограбил неверный слуга. Они прибыли в Страсбург совершенно без средств. Тогда этот город был убежищем французских протестантов. Буцер тепло принял их и помог им.

После нескольких дней отдыха они направились в Базель, их пункт назначения. Там Фарель нашел гостеприимное пристанище в 1524 г., а Коп и Куро десять лет спустя. Кальвин хотел обосноваться в спокойном месте, чтобы исследовать Евангелие и способствовать его распространению своим пером. Он поселился вместе с другом в доме Катарины Клейн (Петиты), которая тридцать лет спустя приютит другого знаменитого беженца, философа Петра Рама, и будет с энтузиазмом рассказывать ему о молодом Кальвине, «светоче Франции»⁴⁵⁰.

Его сердечно приняли Симон Гриней и Вольфганг Капитон, руководители университета. Вместе с Гринеем Кальвин продолжил изучение еврейского. Он посвятил ему с благодарностью комментарий на Послание к римлянам (1539). Он познакомился также с Буллингером из Цюриха, который посетил встречу реформатских богословов для подготовки Первого Гельветического исповедания (1536)⁴⁵¹.

По одному католическому преданию, Кальвин, в компании с Буцером, общался с Эразмом, которому за три года до того послал копию своего комментария на Сенеку с прославлениями его учености. И, как утверждает это предание, старый гуманист сказал в тот раз Буцеру: «Великое бедствие – поднимать церковь против церкви»⁴⁵². Но Эразм был слишком вежлив, чтобы оскорблять незнакомого человека. Более того, он жил тогда во Фрейбурге, в Германии, и порвал всякую связь с протестантами. А когда он вернулся в Базель в июле 1536 г., по пути в Нидерланды, он был болен и умер. Но тогда Кальвин был в Италии. Так что этот рассказ – праздный вымысел⁴⁵³.

Кальвин избегал публичности и жил в уединении ученого. Он провел в Базеле год и несколько месяцев, с января 1535 г. примерно по март 1536 г.

Полное заглавие первого издания – Christianae religionis institutio totam, fere pietatis summam et quic quid est in doctrina salutis cognitu necessarium, complectens: omnibus pietatis studiosis lectu dignissimum opus, ac recens editum. Praefatio ad christianissimum regem Francae, qua hic ei liber pro confessione fidei offertur. Joanne Calvino Nouiodunensi authore. Basileae, M. D. XXXVI. Предисловие датировано X. Calendas Septembres (T. e. 23 августа), без указания года, но в конце книги как дата публикации указан март 1536 г. Первые два французских издания (1541 и 1545) правильно дополняют даты предисловия: De Basle le vingt-troysiesme d’Aoust mil cinq cent trente cinq. Следовательно, рукопись была завершена в августе 1535 г., но для того, чтобы напечатать ее, понадобился почти год.

2. Последнее улучшенное издание, выпущенное автором (пятое латинское) – очень внимательный пересмотр. Оно озаглавлено: Institutio Christianae Religionis, in libros quatuor nunc primum digesta, certisque distincta capitibus, ad aptissimam methodum: aucta et iam tam magna accessione utpropemodum opus novum haberipossit. Joanne Calvino authors. Oliva Roberti Stephani. Genevae. M. D. LIX. Последующие латинские издания – репринты издания 1559 г., с указателем Николя Колладона, еще одно подготовил Марлора. Лейденское издание Эльзевира (1654) особо ценилось из-за его красоты и точности. Удобное современное издание – Tholuck (Berlin, 1834, 2^d ed. 1846).

3. Первое французское издание появилось без названия типографии и указания на место (вероятно, это была типография Мишеля дю Буа в Женеве), под заглавием: Institution de la religion chrestienne en laquelle est comprinse une somme de piété... composée en latin par J. Calvin et translatée par luy mesme. Avec la préface addressée au tres chrestien Roy de France, François premier de ce nom: par laquelle ce présent livre luy est offert pour confession de Foy. M. D. XLI. 822 pp. octavo, 2^d ed. Genève, Jean Girard, 1545; 3d ed. 1551; 4^th ed. 1553; 5th ed. 1554; 6^th ed. 1557; 7^th ed. 1560, in fol.; 8^th ed. 1561, octavo; 9^th ed. 1561, quarto; 10^th ed. 1562, etc.; 15^th ed. Geneva, 1564. Elzevir ed., Leyden, 1654.

4. В страсбургском издании первые четыре тома посвящены разным изданиям «Наставлений» на обоих языках. Том I содержит editio princeps latina (Базель, 1536, рр. 10–247) и указывает на разницу в шести изданиях между первыми и последними, а именно, страсбургскими изданиями 1539, 1543, 1545 гг. и женевскими изданиями 1550, 1553, 1554 гг. (рр. 253–1152); том II – editio postrema 1559 г. (рр. 1–1118); тома ІІІ–ІV – последнее издание французского перевода или, скорее, вольного переложения (1560), с отличиями от предыдущих изданий.

5. Проблема приоритета латинского или французского текста уже решена в пользу первого. См. Jules Bonnet, в Bulletin de la Société de l’histoire du protestantisme français, 1858, vol. VI, p. 137 sqq., Stähelin, vol. I, p. 55, и страсбургских издателей Opera, в обширных Prolegomena к томам I и III. Сам Кальвин неоднозначно заявлял (в предисловии к французскому изданию 1541 г.), что сначала написал свои «Наставления» на латыни (premierement l’ау mis en latin), для читателей всех стран, а потом перевел или, скорее, воспроизвел их специально для французов (l’ау aussi translaté en notre langage). В письме к своему другу Франсуа Даниэлю, написанному в Лозанне 13 октября 1536 г., он говорит, что начал французский перевод вскоре после выхода латинского варианта (Letters, ed. Bonnet, vol. I, p. 21), но вышел он только в 1541 г. под заглавием, приведенным выше. Ошибочное предположение о том, что французский текст является оригинальным, столь часто повторяемое (Bayle, Maimbourg, Basnage, в недавнее время – Henry, vol. I, p. 104; III. p. 177; Dorner, Gesch. der protest. Theol., p. 375; также Guizot, H. B. Smith, Dyer), возникло при сопоставлении данных предисловия французского издания (23 августа 1535 г.) с более поздней датой публикации (март 1536 г.). Но вполне возможно, что посвящение Франциску I было сначала написано на французском, и это естественным образом объясняет более раннюю дату во французских изданиях.

6. По поводу разницы между несколькими изданиями См.: J. Thomas: Histoire de l’instit. chrétienne de J. Calv. Strasbourg, 1859. Alex. Schweizer: Centraldogmen, I. 150 sqq. (Zürich, 1854). Kostlin: Calvin’s Institutio nach Form und Inhalt, в «Studienund Kritiken», 1868.

7. О многочисленных переводах см. выше, § 58, 66; Henry, vol. III. Beilagen, 178–189; и La France Prot., III. 553.

В древнем и почтенном городе Базеле, на границе Швейцарии, Франции и Германии – в резиденции Эразма и Эколампадия, там, где в 1430 г. собрался католический реформаторский собор и где в 1516 г. на основании рукописей университетской библиотеки был напечатан первый Новый Завет на греческом языке, Жан Кальвин, тогда молодой человек двадцати шести лет, изгнанный с родины, написал и опубликовал, через двадцать лет после первой публикации Нового Завета на греческом языке, свои «Наставления в христианской вере», которые поразили мир и сразу заняли ведущее место среди литературных апологий евангельской веры.

Эта книга – шедевр не по годам развитого гения. Она обладает интеллектуальной и духовной глубиной и силой. Это одно из немногих действительно классических произведений в истории богословия, и автор его заслужил двойное звание – и Аристотеля, и Фомы Аквината реформатской церкви⁴⁵⁴.

Католики сразу же поняли смысл Institutio и прозвали его «Кораном» и «Талмудом ереси»⁴⁵⁵. Труд был сожжен по приказу парижской Сорбонны и в других местах. Его преследовали более яростно и упорно, чем любую другую книгу XVI века. Но мы должны добавить, что она нашла великих почитателей и среди католиков, которые, не соглашаясь с ее философской системой и антипапским настроем, признавали ее великие заслуги в неполемических частях⁴⁵⁶.

Евангельские христиане приветствовали Institutio с энтузиазмом и хвалили как самую ясную, сильную, логичную и убедительную защиту христианского учения со времен апостолов. Через несколько недель после публикации Буцер писал автору: «Очевидно, Господь избрал тебя как Свой орган, чтобы даровать Своей церкви богатейшее благословение»⁴⁵⁷.

Восхищались этим трудом не только ортодоксальные протестанты. Доктор Баур, основатель тюбингенской школы исторической критики, заявляет, что книга Кальвина – «во всех отношениях воистину классический труд, отличающийся большой оригинальностью, остротой восприятия, систематической последовательностью и ясным, понятным методом изложения»⁴⁵⁸. А доктор Газе называет его «величайшим научным оправданием августинианства, полным религиозной глубины и неистощимой последовательности мысли»⁴⁵⁹.

«Наставления» – не книга для народа. Она не обладает такой будоражащей силой, как для немцев – обращение Лютера к немецкой знати и его трактат о христианской свободе. Но это книга для ученых всех народов, и она оказала на них более сильное и долговременное влияние, чем любой другой труд реформаторов. Издание следовало за изданием, книга была переведена практически на все европейские языки⁴⁶⁰.

Кальвин систематическим образом обосновывает христианскую веру в целом и оправдывает евангельскую веру в частности – с апологетической и практической целью, чтобы защитить протестантских верующих от хулы и гонений, которым они подвергались, особенно во Франции. Он пишет под вдохновением героической веры, которая готова пойти на костер, и с пылким энтузиазмом по отношению к чистому Евангелию Христа, которое было затуманено и ослаблено человеческими традициями, но теперь поднялось из всего этого сора к новой жизни и силе. Догматика и этика образуют у него органичное единство.

Он твердо опирается на непоколебимую скалу Слова Божьего, как единственный надежный проводник в вопросах веры и долга. На каждой странице мы видим его тщательное и продуманное знание Писания, которое поразительно. Он не просто цитирует тексты для доказательства – механический образом, как делали схоласты-догматики XVII века, но рассматривает текст как органичное целое и вплетает его в свою систему. Он основывает авторитет Писания на присущем ему превосходстве и свидетельстве Святого Духа, говорящего с верующими через Писание. Он вдумчиво и критически использует высказывания отцов церкви, особенно святого Августина, – не как судей, но как свидетелей истины – и воздерживается от тех пренебрежительных замечаний, которые иногда делал в их адрес Лютер, когда, вместо своего любимого учения об оправдании верой, находил у них монашеский аскетизм и прославление человеческих заслуг. Кальвин говорит в предисловии: «Они поднимают бессмысленную шумиху, обвиняя нас за то, что мы якобы враги и хулители отцов церкви. Но если бы это входило в мой теперешний замысел, я с легкостью мог бы с помощью высказываний отцов церкви подтвердить большую часть того, во что мы верим. Мы используем их труды, но всегда помним, что „всё – наше“ для того, чтобы служить нам, а не для того, чтобы владеть нами, и что „мы – Христовы“ (1Кор.3:21–23) и обязаны подчиняться только Ему. Тот, кто не понимает этой разницы, ничего не понимает в религии, ведь эти святые люди многого не знали, часто противоречили друг другу и иногда даже сами себе». Он полностью признает необходимость разума для понимания и защиты истины и для опровержения заблуждений и использует превосходные и строгие логические доводы. В то же время он свободен от схоластической сухости и педантизма. Но разум и традицию он подчиняет высшему авторитету Писания, как он его понимает.

Стиль его ясен и полон энергии. Кальвин прекрасно владел величественный, достойный и изящным латинским языком. Его мысль развивается плавно и мелодично, как река, текущая среди зеленых лугов и высоких гор. Весь труд соразмерен. Он проникнут предельной искренностью и бесстрашной последовательностью, которая вызывает уважение даже тогда, когда не убеждают его аргументы, или же когда нас оскорбляет презрительный тон его полемики, или же когда мы вздрагиваем от его decretum horribile.

Система учения Кальвина соответствует вселенским символам веры в плане богословия и христологии; августинианству – в плане антропологии и сотериологии; но она не совпадает со средневековым преданием в том, что касается учений о церкви, таинствах и эсхатологии. Мы обсудим отличительные черты этой системы в главе о богословии Кальвина.

Institutio посвящены королю Франциску I Французскому (1494–1547), который в то время жестоко преследовал своих протестантских подданных. Как Иустин Мученик и другие древние апологеты обращались к римским императорам, пытаясь защитить презираемую и гонимую секту христиан, возражая на неразумные обвинения их в безбожии, в безнравственности и во враждебности к кесарю и прося о терпимости, так Кальвин обращался к французскому монарху, защищая протестантских соотечественников, которые тогда были небольшой сектой, не менее презираемой, хулимой, гонимой и столь же высокоморальной и невиновной, как христиане древней Римской империи, – причем делал это с мужественный достоинством, открытостью и энтузиазмом, которые не были превзойдены ни до, ни после. Кальвин последовал примеру Цвингли, который в вероисповедании, написанном перед смертью, обратился к тому же правителю (1531). Эти обращения, как и апологии доникейской эпохи, не достигли престола или не повлияли на него, но сформировали общественное мнение, которое могущественнее, чем престолы, и остаются живой силой до сих пор.

Предисловие к Institutio считается одним из трех бессмертных предисловий в литературе. Другие два – это предисловие президента французского парламента Де Ту к его «Истории моего времени» и предисловие Казобона к «Полибию». Предисловие Кальвина превосходит их по важности и интересу. Приводим в качестве образца его начало и конец⁴⁶¹.

Предисловие. Королю Франции

Когда я начал этот труд, Сир, мне и в голову не приходило написать книгу, которая потом будет представлена Вашему Величеству. В мои намерения входило только изложить несколько элементарных принципов, с помощью которых исследователи темы религии могли бы понять природу подлинного благочестия. Я предпринял этот труд в основном ради моих соотечественников, французов, среди которых, как я знаю, многие алчут и жаждут Христа, но очень немногие обладают реальными знаниями о Нем. Таков был мой замысел, и сама книга доказывает это своим простым методом и неприукрашенной композицией. Но когда я понял, что злоба некоторых грешников в Вашем королевстве достигла такой силы, что в стране нет места для здравого учения, я подумал, что сделал бы полезное дело, если бы в том же труде дал наставления им и представил свое вероисповедание Вам, чтобы Вы знали природу того учения, на которое обрушилась такая несдержанная ярость безумцев, будоражащих сейчас страну огнем и мечом. Ибо я не боюсь признать, что этот трактат содержит итоги того самого учения, которое, по их заявлениям, заслуживает наказания в виде заключения, изгнания и костра и должно быть стерто с лица земли. Я прекрасно знаю, сколь отвратительной клеветой они наполнили Ваш слух, чтобы выставить наше дело как можно более непривлекательным. Но Ваша милость подскажет Вам, что если бы все эти обвинения были правдивыми, это означало бы конец всякой невинности в словах и поступках.

* * *

Однако я возвращаюсь к Вам, Сир. Пусть Ваше Величество не слушает те беспочвенные обвинения, которыми наши противники стараются Вас устрашить. Например, что единственная цель и желание этого нового Евангелия, как они его называют, – стать предлогом обольщения и безнаказанно совершать преступления. «Но Бог не есть Бог неустройства, но мира», а Сын Божий пришел уничтожить дела дьявола, служителя греха. Несправедливо обвинять нас в таких помыслах и желаниях, в которых мы никогда не давали повода себя заподозрить. Может ли быть, что мы хотим государственных переворотов? Мы, от которых никогда не было слышно ни одного ведущего к расколу слова, и чья жизнь всегда была мирной и честной, когда мы жили под Вашим правлением, и кто даже сейчас, находясь в изгнании, не перестает молиться о процветании Вашем и Вашего королевства! Может ли быть, что мы боремся за право творить преступления безнаказанно? Ведь даже если нас и можно обвинить в каких-то вещах, мы не давали повода к упрекам в столь суровом грехе. Божьей благодатью мы приняли Евангелие для того, чтобы наша жизнь была примером целомудрия, щедрости, милосердия, умеренности, терпения, скромности и всех прочих добродетелей. Невозможно отрицать, что мы искренне боимся Бога и поклоняемся Ему, что мы хотим освятить Его имя своей жизнью и своей смертью, и сама зависть вынуждена свидетельствовать о невинности и гражданской честности некоторых из нас, подвергнутых смертной казни как раз за то, за что следовало бы больше остальных хвалить. Даже если бы благовестие и было предлогом к восстаниям, чего еще не случалось в Вашем королевстве, и даже если бы какие-то люди сделали свободу безвозмездной Божьей благодати оправданием для разнузданных пороков, чего мне еще не встречалось, то существуют законы и законные наказания, согласно которым каждый получает то, что заслуживает. Но не будем упрекать Божье Евангелие в преступлениях грешных людей. Теперь, Сир, подлость наших клеветников проявилась в достаточной количестве случаев, чтобы Вы не воспринимали их обвинения так же легковерно, как до сих пор.

Я боюсь, что слишком сильно вдавался в подробности и потому предисловие уже достигло размера целой апологии, хотя я как раз хотел в нем не оправдываться, а только подготовить Ваш разум к ходатайству за наше дело. И даже если сейчас Вы не принимаете нас, отчуждены от нас и настроены против нас, мы надеемся вернуть себе Вашу милость, если Вы хотя бы раз спокойно и внимательно прочитаете это наше вероисповедание, которое было задумано как наша защита перед Вашим Величеством! Если же, напротив, Ваш слух так внимает нашептываниям злодеев, что у Вас нет возможности позволить обвиняемым говорить за себя, и если эти свирепые недоброжелатели, с Вашего согласия, продолжат нас преследовать тюрьмой, бичами, пытками, конфискациями и кострами, мы воистину, как овцы, предназначенные для заклания, окажемся в крайне трудном положении. Но мы будем терпеливо хранить свою душу и ждать, когда подействует рука Господа, Который, без сомнения, явится в должное время и вооружится для избавления несчастных от их скорбей и для наказания их хулителей, которые сейчас радуются своей совершенной безопасности.

Да укрепит Господь, Царь царей, Ваш престол истиной, а Ваше королевство равенством.

Первое издание «Наставлений» было кратким учебником, содержавшим, в шести главах, объяснение: 1) Десяти заповедей; 2) Апостольского символа веры; 3) Молитвы Господней; 4) крещения и вечери Господней; 5) других так называемых таинств; 6) христианской свободы, христианского управления и дисциплины. Во втором издании было уже семнадцать, а в третьей – двадцать одна глава. Последнее авторское издание, 1559 г., выросло в сравнении с первоначальным в четыре – пять раз и было поделено на четыре книги. Каждая книга состояла из глав (от семнадцати до двадцати пяти), а каждая глава – из разделов. Оно, как и всякий хороший катехизис, следует порядку Апостольского символа веры, то есть порядку откровения Бога как Отца, Сына и Святого Духа. В первой книге говорится о познании Бога Творца (о собственно богословии, как знании о Боге); во второй – о познании Бога Искупителя (о христологии); в третьей – о Святом Духе и о применении спасительного служения Христа (о сотериологии); в четвертой – о средствах наделения благодатью, а именно, о церкви и таинствах⁴⁶².

Хотя труд был существенным образом улучшен рукой автора в плане объема и полноты изложения, но уже первое его издание содержало все существенные особенности системы Кальвина. Ex ungue leonem {лев узнаётся уже по когтям}. Однако учение Кальвина о предопределении изложено здесь в более простой и менее вызывающей возражения форме. Он говорит о светлой и утешительной стороне этого учения, а именно, о вечном предызбрании по безвозмездной Божьей благодати во Христе, и не упоминает о мрачной тайне осуждения и предопределения к погибели⁴⁶³.

Он представляет свет без тени, истину без заблуждения. Он избегает парадоксов Лютера и Цвингли и держится в рамках разумной умеренности. Более полное логическое развитие его взглядов на предопределение и церковь относится к его пребыванию в Страсбурге, где он подготовил второе издание своих «Наставлений» и комментарий на Послание к римлянам.

Следующие разделы последнего издания о некоторых главных учениях дают ясное представление о духе и методе его труда.

Связь между знанием Бога и знанием себя

(Книга I, гл. 1, §§ 1, 2.)

1. Истинная и существенная мудрость состоит в основной из двух частей – знания Бога и знания себя. Но хотя эти две части знания очень тесно связаны, непросто понять, какая из них предшествует другой и порождает другую. Ибо, во-первых, ни один человек не может посмотреть на себя со стороны, но должен непосредственно обратиться к созерцанию Бога, Которым он «живет и движется и существуете (Деян.17:28), поскольку очевидно, что таланты, которыми мы обладаем, происходят не от нас и что само наше существование есть всего лишь подсуществование в одном только Боге. Эти обильные блага, которые изливаются на нас с небес, образуют множество потоков, которые ведут нас к первоисточнику. Наша нищета помогает лучше понять безграничную полноту Бога. И особенно несчастье погибели, в которое мы погрузились из-за измены первого человека, вынуждает нас поднимать взгляд к небесам не только как жаждущим и оголодавшим, ища удовлетворения наших потребностей, но и как полным страха, чтобы научиться кротости.

Ибо поскольку человек живет в этом несчастном мире и его божественный облик запятнан, это печальное обстоятельство приводит к большому количеству скверны. Следовательно, всякий должен оказаться под таким впечатлением собственного несчастья, чтобы прийти к некоторому знанию Бога. Таким образом, ощущение нашей собственной несчастности, суетности, нищеты, немощи, скверны и греха ведет нас к восприятию и признанию того, что в одном лишь Господе можно найти истинную мудрость, твердую силу, совершенную благость и безупречную праведность, то есть наши несовершенства ведут нас к мыслям о совершенствах Бога. И мы не можем по-настоящему стремиться к Нему, пока не станем недовольны собой. Ибо кто же не успокоится, если он доволен собой? И разве человек не будет благодушно любоваться собой, если он не знаком со своим подлинным положением, если он доволен своими дарованиями и не знает или забывает о своем несчастье? Следовательно, знание себя не только побуждает нас искать Его, но и помогает нам Его найти.

2. С другой стороны, ясно, что ни один человек не может по-настоящему узнать себя, не размыслив сначала о Божьем характере и не начав потом рассматривать свой. Ибо природная гордость всех нас такова, что мы неизбежно считаем себя праведными, невинными, мудрыми и святыми, пока не получаем ясных доказательств своей неправедности, низости, безумия и нечистоты. Но мы никогда не убедимся в этом, если будем смотреть только на себя, а не на Господа, Который есть единственный образец, позволяющий нам составить верное суждение о себе...

Рациональные доказательства веры в Писание

(Книга I, гл. 8, §§ 1, 2.)

1. Без этой уверенности [т. е. без свидетельства Святого Духа], которая лучше и сильнее любого человеческого суждения, напрасно было бы приводить доводы в пользу авторитета Писания, говорить о всеобщей согласии церкви или о других доказательствах. Ведь если не заложить основание, вопрос навсегда останется подвешенным. И напротив, если рассматривать его с другой точки зрения, отличающейся от обыденной, мы сразу обнаруживаем в Писании все достоинства его превосходства и обретаем великое содействие в тех вопросах, которые не смогли бы с уверенностью решить силой собственного ума. Поразительно, какую уверенность внушает нам подробное изучение порядка и расположения божественной мудрости, которая содержится в Писании, небесной природы его учения, в котором нет ничего земного, прекрасной согласованности его частей между собой и других подобных качеств, вызывающих уважение к любому произведению. Но наши сердца убеждаются еще сильнее, когда мы сознаём, что Писание гораздо более восхитительно достоинством темы, нежели красотой языка. И даже этого не наблюдалось бы без особого Божьего провидения – поскольку возвышенные тайны небесного царства по большей части передавались низким и простым слогом, а если бы они излагались с большим великолепием красноречия, то нечестивые могли бы сказать, что именно в этом причина их успеха. Теперь же, когда необразованная и почти грубая простота вызывает даже больше почтения, чем все изящества риторики, какое еще мнение может у нас сложиться, если не то, что истина Священного Писания слишком могущественна, чтобы нуждаться в помощи словесных искусств? Итак, апостол справедливо утверждает, что вера коринфян была основана не на «убедительных словах человеческой мудрости», а на «явлении духа и силы», каковым была его проповедь перед ними (1Кор.2:4). Ибо истина освобождается от всех сомнений, когда может поддержать себя сама, без посторонней помощи. То, что такова особенность Писания, видно из неполноценности всех человеческих сочинений: сколь бы изысканно они ни были отполированы, они все же не могут произвести такое же впечатление на наши умы. Почитайте Демосфена или Цицерона, почитайте Платона, Аристотеля или любого другого автора из этой когорты, – и я гарантирую, что вам понравится. Вы будете в восторге, тронуты и увлечены ими поразительный образом. Но, прочитав их, вы вернетесь к священной книге, хотите вы того или нет, и она произведет на вас такое мощное действие, так проникнет в ваше сердце, так запечатлится в вашем сознании, что, в сравнении с ее мощный влиянием, все красоты ораторов и философов будут почти забыты, ибо в Священной Писании легко уловить то божественное, которое намного превосходит лучшие достижения и украшения человеческого трудолюбия.

2. Я согласен, действительно, слог некоторых пророков точен, изящен и даже великолепен, так что по красноречию они не уступают языческим авторам. Этими примерами Святому Духу угодно было показать, что Ему присуще красноречие, даже если в других местах Его стиль был грубый и простым. Но читаем ли мы Давида, Исайю и других подобных им по своему нежному и приятному течению слов – или же Амоса, пастуха, Иеремию и Захарию, чей грубый слог отдает сельской местностью, величие Духа, о котором я упомянул, видно везде... Хотя некоторые люди и стараются придираться к разный отрывкам, Священное Писание явно изобилует изречениями, превосходящими способности человеческого восприятия. Изучите всех пророков – и вы не найдете среди них ни одного, кто не превзошел бы намного человеческие способности. А если кому их учение безразлично, это объясняется лишенностью всяческого истинного вкуса...

11. Если мы обратимся к Новому Завету, то чем подкрепляется его истинность? Три евангелиста рассказывают свои истории низменным и простым слогом. Многим гордым людям неприятна эта простота, потому что они не понимают основных положений учения; но здесь легко увидеть, что речь идет о небесных тайнах, которые выше человеческих способностей. Те, кто обладает искрой истинной скромности, без сомнения, будут пристыжены, если пролистают первую главу Луки. А речи Христа, четко обобщающие всё, что присутствует в трех евангелиях, не позволяют презрительно отзываться об этих произведениях. Иоанн же, мощный в своей превознесенности, как удар грома, обращает в пыль упрямство тех, кто не хочет повиноваться в вере. Пусть все эти критики, высшее удовольствие которых состоит в изгнании любых ссылок на Писание из собственных сердец и сердец других людей, выйдут на всеобщее обозрение. Пусть они прочитают Евангелие от Иоанна. Хотят они этого или нет, они найдут там множество мест, которые, по меньшей мере, вызовут у них беспокойство и даже внушат им ужас, который пресечет их насмешки. Таков же метод Павла и Петра, в трудах которых, хотя они по большей части и туманны, присутствует небесная высота, привлекающая всеобщее внимание. Их учение возвышается над миром в силу уже одного того обстоятельства, что Матфей, который посвящал себя денежному ремеслу, и Петр с Иоанном, которые занимались рыбацкими лодками, все были простыми, неграмотными людьми и ни в одной человеческой школе не могли научиться ничему из того, что они поведали другим. А Павел, который был не только заклятый, но жестоким и кровожадный врагом, обратился в нового человека и своим внезапный и нежданный обращением доказывает, что он был вынужден по повелению небес защищать то самое учение, с которым раньше боролся. Пусть противники Писания отрицают, что на апостолов сошел Святой Дух, и пусть они спорят о достоверности этой истории, но сами факты громко провозглашают, что апостолов научил Дух, в результате чего они, ранее презираемые как последние из людей, вдруг начали в столь величественной манере говорить о небесных тайнах...

13. Следовательно, Писание только тогда будет эффективно порождать спасительное знание о Боге, когда уверенность в нем будет основана на внутренней убеждении Святого Духа. Только тогда те человеческие свидетельства, которые подтверждают его, не будут бесполезны, когда они будут следовать за первым и основным доказательством, как второстепенные подспорья в нашей глупости. Но безумны те люди, которые хотят логически доказать неверующим, что Писание есть Слово Божье, ибо этого нельзя узнать без веры. И Августин справедливо замечает, что человек может понять что-то в этих великих вопросах, лишь когда в нем уже присутствуют благочестие и спокойствие ума.

Размышление о будущей жизни

(Книга III, гл. 9, §§ 1, 3, 6.)

1. От каких бы скорбей мы ни страдали, мы всегда должны помнить о конце – приучая себя презирать эту жизнь, чтобы возвыситься до размышления о той жизни, которая грядет. Ибо Господь, прекрасно зная о нашем природной желании грубой любви к миру, использует самый превосходный метод, пытаясь вернуть нас к Себе и пробудить от нашей бесчувственности, чтобы мы не цеплялись так упорно за эту нелепую привязанность. Нет среди нас такого, кто не желал бы прожить всю свою жизнь целиком, кто не мечтал бы и не стремился бы к небесному бессмертию. Ибо мы стыдимся того, что ни в чем не превосходим грубый скот, положение которого было бы ничем не хуже нашего, если бы у нас не оставалось надежды на вечность после смерти. Однако если вы изучите желания, цели и поступки каждого человека, вы не найдете в них ничего, кроме земного. Отсюда та глупость, из-за которой умственный взор, ослепленный пустым сиянием богатств, власти и почестей, не видит далеко. Сердце тоже занято и подавлено жадностью, амбициями и другими беспорядочными желаниями и не может возвыситься. Одним словом, вся душа, очарованная плотскими радостями, ищет счастья на земле.

Чтобы противостоять этому злу, Господь, посредством постоянных уроков несчастья, учит Своих детей суетности текущей жизни. Чтобы они не уповали на глубокий и безопасный мир в ней, Он допускает у них частые тревоги, войны или бунты, грабеж или другие неприятности. Чтобы они не слишком жаждали преходящих и непостоянных богатств и не зависели от того, что имеют, – иногда посредством изгнания, иногда посредством бесплодия земли, иногда посредством наводнения, а иногда другими средствами – Он обрекает их на нищету или, по крайней мере, ограничивает средним доходом. Чтобы они слишком беспечно не радовались благословениям супружества, Он либо огорчает их греховностью жен, либо смиряет с помощью грешного потомства, либо огорчает отсутствием или потерей детей. Но если Он и делает всё это с ними, то затем, чтобы они не гордились напрасно и не были слишком самоуверенны. С помощью болезней и опасностей Он показывает им нестойкий и преходящий характер всех земных благословений. Итак, мы воистину получаем пользу из наказания креста, если узнаём, что эта жизнь, рассматриваемая сама по себе, беспокойна, тревожна, несчастна во многих отношениях, ни в чем не исполнена счастья, а все ее так называемые благословения сомнительны, преходящи, тщетны и к ним приметано множество зол. В результате Бог подсказывает нам вывод, что на земле нельзя найти или ожидать ничего, кроме борьбы, и в помышлениях о венце полезнее поднимать глаза к небу. Ибо следует признать, что ум никогда серьезно не желает будущей жизни и не размышляет о ней, если предварительно не проникся презрением к жизни текущей...

3. Но верующие должны примириться с таким пренебрежением этой жизнью, чтобы в них не возникло ненависти к жизни или неблагодарности к самому Богу. Ибо хотя эта жизнь и полна бесчисленных несчастий, она заслуженно считается одним из Божьих благословений, которым не следует пренебрегать. Поэтому если мы не видим в ней Божьей благости, мы уже виновны в немалой неблагодарности по отношению к Самому Богу. А для верующих она особенно должна быть свидетельством Божьего благоволения, потому что вся она предназначена для приближения их спасения. Ибо прежде чем открыть нам наследство вечной славы, Бог хочет явить нам Себя как нашего Отца в менее значительных вещах; и таковы блага, которые Он ежедневно дарует нам. Так как эта жизнь должна быть подчинена познанию Божьей благости, должны ли мы насмехаться над нею, как если бы в ней не было ничего благого? Следовательно, мы можем обладать таким чувством и привязанностью, чтобы причислять ее к изобилию Божьей доброты, которое нельзя отвергать. И даже если бы отсутствовали свидетельства Писания об этом – которых очень много и которые очень ясны, – то уже сама природа призывает нас благодарить Господа за то, что Он дал нам свет жизни, позволил нам пользоваться им и оказал всю необходимую помощь для устояния. И у нас возникает еще больше причин для благодарности, если вспомнить, что мы здесь в той или иной степени готовимся к славе небесного царства. Ибо Господь усмотрел, чтобы те, кто впоследствии будет увенчан на небесах, сначала претерпели страдания на земле и чтобы они пришли к славе, перенесши сначала трудности борьбы и одержав победу. Еще одна причина для благодарности в том, что мы уже здесь начинаем, в разных благословениях, вкушать сладость Божьей благости, а в результате устремляем свою надежду и желание к ее наиболее полному изъявлению. Когда же мы приходим к выводу, что наша жизнь в этом мире – дар Божьей милости, которой мы обязаны только Ему, и потому должны благодарить за нее, тогда для нас наступает самое время снизойти до мыслей о своем несчастной состоянии, чтобы избавиться от непомерного вожделения, к которому, как уже говорилось, мы склонны от природы...

6. Нет никаких сомнений в том, что вся семья верующих, пока они живут на земле, должна считаться «овцами, обреченными на заклание» (Рим.8:36), чтобы соответствовать Христу, своему Главе. Поэтому их состояние особенно плачевно, если они не возносят свои мысли к небесам, не поднимаются над всем подлунный миром и не всматриваются в будущее (1Кор.15:19). И напротив, когда они уже подняли свои головы над этим миром – то даже если они видят, как нечестивые процветают в богатствах и почестях и наслаждаются самым полный спокойствием, даже если они видят, как эти нечестивые хвалятся своим великолепием и роскошью, даже если они видят этих нечестивых погруженными в удовольствия и даже если эти нечестивые донимают их своей греховностью, оскорбляют своей гордостью, душат своей жадностью и подвергают прочим беззаконный соблазнам, – им все равно нетрудно будет устоять даже перед лицом таких испытаний, потому что они помнят о том дне, когда Господь примет Своих верных слуг в Свое мирное царство, утрет все слезы с их глаз (Ис.25:8; Откр.7:17), облачит их в одежды радости, украсит их венцами славы, будет ублажать Своими вечными наслаждениями, возвысит до общения с Собой, – одним словом, почтит участием в Своем счастье. А нечестивых, которые были великими в этом мире, Он низведет до крайнего бесчестия. Он превратит их наслаждения в мучения, их смех и мирт – в плач и скрежет зубов. Он нарушит их спокойствие ужасными муками совести и накажет их неугасимый огнем. Он даже подчинит их благочестивый, чьим терпением они злоупотребляли. Ибо, согласно Павлу, у Бога считается праведностью воздать скорбью тем, кто доставляя беспокойство святым, и дать покой тем, кто пребывает в мучении, когда Господь Иисус явится с небес (2Фес.1:6,7). Таково наше единственное утешение, и без него мы должны были бы обязательно впасть в отчаяние или обречь себя на погибель, предаваясь пустым развлечениям мира. Ибо даже псалмопевец признается, что впадая в сомнения, когда слишком много смотрел на текущее процветание нечестивых, и что утвердиться он смог, только войдя в святилище Бога и обратив свой взор на окончательную судьбу благочестивых и грешников (Пс.72:2 и т. д.).

Одним словом, крест Христов одерживает в сердце верующего победу над дьяволом и плотью, над грехом и над нечестивыми людьми, лишь когда его взор обращен на силу воскресения.

Христианская свобода

(Книга III, гл. 19, § 9.)

1. Следует отметить, что христианская свобода – во всех отношениях духовная вещь, и вся ее добродетель состоит в успокоении устрашающейся пред Богом совести, – тревожит ее вопрос отпущения грехов, или она хочет знать, угодны ли Богу ее труды, которые несовершенны и сметаны с плотской скверной, или же ее волнуют вещи, по поводу которых нет четких указаний. А потому виновны в извращении ее значения те, кто либо делает ее предлагай для удовлетворения своих желаний, злоупотребляя Божьими благословениями ради чувственности, либо полагает, что никакой свободы нет, кроме человеческой, то есть ею надо пользоваться, не обращая внимания на своих более слабых братьев.

2. Первый из этих грехов более распространен в наше время. Вряд ли тот, кому его богатство позволяет роскошествовать, не радуется изобильному великолепию своих развлечений, одежды и зданий, не желает превосходить других в излишествах всякого рода и не льстит сам себе своей изысканностью. И такой грешник находит оправдание себе в христианской свободе. Он утверждает, что всё это – «незначительные» вопросы. Но когда он этого так пылко желает, так гордо этим хвалится, придает этому столько значения, даже если вещи и действительно сами по себе незначительны, то он становится полностью осквернен этими пороками. В отрывке из Павла прекрасно показано, что именно не имеет значения: «Для чистых все чисто; а для оскверненных и неверных нет ничего чистого, но осквернены и ум их и совесть» (Тит.1:15). Ибо почему объявляется проклятие богатый, которые «получили свое утешение», которые «пресыщенные», «смеющиеся ныне» «лежат на ложах из слоновой кости», «едят лучших овнов из стада», «поют под звуки гуслей» и «пьют из чаш вино» (Лк.6:24,25; Ам.6:1; Ис.5:8)? Да, слоновая кость, золото и богатства всякого рода – это, без сомнения, благословения Божьего провидения. Они не только разрешены, но и специально созданы для людей. Нигде не запрещено ни смеяться, ни есть, ни умножать владения своих предков, ни наслаждаться музыкальными аккордами, ни пить вино. Да, это так. Но желание погружаться в чувственные удовольствия среди изобилия вещей, насыщать сердце и ум текущими радостями и постоянно желать новых очень далеко отстоит от правомерного использования Божьих благословений. А потому давайте избегать неумеренного веселья, чрезмерной расточительности, суетности и высокомерия и с чистой совестью, правильно пользоваться дарами Бога. Когда наши сердца привыкнут к такой трезвости, они смогут по праву наслаждаться благами. И напротив, без этой умеренности даже обычные радости простых людей становятся крайностями. Ибо правильно замечено, что гордое сердце часто скрывается под лохмотьями, а простота и кротость иногда оказываются спрятаны под пурпуром и льном.

3. Пусть все люди, в каком бы положении они ни находились – бедны они, среднего достатка или живут в изобилии, – помнят о той истине, что Бог дает Свои благословения для поддержания жизни, а не для роскоши, и пусть они считают это утверждение законом христианской свободы, смысл которой – преподать урок, который усвоил Павел, когда сказал: «Я научился быть довольным тем, что у меня есть. Умею жить в скудости, умею жить и в изобилии; научился всему и во всем, насыщаться и терпеть голод, быть и в обилии и в недостатке» (Флп.4:11–12).

Учение об избрании

(Книга III, гл. 21, § 1.)

1. Ничто иное [кроме избрания безвозмездной благодатью] не производит в нас достаточного смирения и на позволяет нам должный образом осознать, скольким мы обязаны Богу. Нет и другого основания для прочной веры, даже в словах Христа, Который, чтобы избавить нас от всякого страха и сделать непобедимыми среди стольких опасностей, ловушек и смертельной борьбы, обещает сохранить в безопасности всех, кого Отец вверил Его заботе... Обсуждение предопределения – темы, которая сама по себе весьма запутанна, – стало очень сложным и опасным из-за человеческого любопытства, поскольку никакие барьеры не могут удержать его от погружения в запретные лабиринты и от выхода за пределы его компетенции в желании не оставить неизученной и неисследованной ни одной Божьей тайны... Те тайны, которые Бог счел необходимым явить нам, Он открыл в Своем Слове, и Он сделал так, считая, что именно эти открытые Им тайны должны нас интересовать и пойти нам на пользу...

2. Давайте помнить, что желание иного знания о предопределении, нежели то, которое открыто в Слове Божьем, – это великое безумие. Это стремление идти непроходимыми путями или видеть в темноте. А потому не стоит стыдиться того, что мы остаемся невежественными в некоторых вопросах предопределения, ибо это ученое невежество (aliqua docta ignorantia)...

3. Другие, желая исправить это зло, вообще избегают упоминаний о предопределении, как если бы его не было... Их умеренность похвальна, ибо подобные тайны должны рассматриваться с великой здравостью, однако, опускаясь так низко, они не воздействуют на ум человека, который отказывается подчиняться не обоснованным разумно ограничениям... Писание – это школа Святого Духа, которая не обходит стороной ничего нужного и полезного и не учит знанию, которое не приносило бы пользы. ... Позволим христианину открыть свое сердце и слух для всех речей, с которыми обращается к нему Бог, с тем лишь ограничением, что когда Господь Сам затворяет Свои священные уста, это значит, что Он не желает и дальнейших исследований... «Скрытое, – сказал Моисей (Втор.29:29), – принадлежит Господу Богу нашему, а открытое – нам и сынам нашим до века, чтобы мы исполняли все слова закона сего».

5. Предопределение, посредством которого Бог одних усыновляет к упованию жизни, а других обрекает на вечную смерть, никто из стремящихся к благочестию отрицать не смеет... Предопределением мы называем вечный промысел Бога, посредством которого Он в Себе решил, что будет с каждый человеком. Ибо не все сотворены для одинаковой судьбы, но для одних предопределена вечная жизнь, а для других – вечное проклятие. Следовательно, каждый человек сотворен с одной из этих целей – мы сказали бы, что он предопределен к жизни или к смерти. Бог не только открывает нам это на примере отдельных людей, но дал нам в пример всё потомство Авраама, явно показывая: будущее каждого народа зависит от Его выбора (Втор.32:8–9).

Вскоре после публикации этого великого труда, если не до нее, в марте 1536 г. Кальвин в компании Луи дю Тилле пересек Альпы и отправился в Италию, на классическую почву литературного и художественного Возрождения. Он надеялся помочь делу Возрождения религиозного. Он отправился в Италию как благовестник, а не как монах, в отличие от Лютера, который в Риме своими глазами увидел, как осуществляется папское руководство на деле.

Несколько месяцев Кальвин провел в Ферраре, при блестящей дворе герцогини Рене, или Ренаты (1511–1575), второй дочери Людовика XII Французского, и произвел на нее сильное и стойкое впечатление. Вероятно, она слышала о нем от королевы Маргариты и пригласила его в гости. Она была невысокой и уродливой, но благородной, благочестивой и одаренной женщиной, как и ее подруги, королева Маргарита и Виттория Колонна. Она собрала вокруг себя самые яркие умы Возрождения из Италии и Франции, но еще больше симпатизировала духу Реформации и была явно увлечена Кальвином. Она избрала его наставником своей совести и позже советовалась с ним как с духовный отцом до конца его жизни⁴⁶⁴. Он выполнял эти обязанности с искренностью и верностью христианского пастыря. Нет ничего более достойного и мужественного, чем его письма к ней. Гизо утверждает, со всей компетентностью, что «великие католически епископы, которые в XVII веке управляли умами величайших людей Европы, выполняли эту трудную задачу с меньшей христианской твердостью, разумной справедливостью и знанием мира, чем Кальвин проявил в общении с герцогиней Феррары»⁴⁶⁵.

Ренан удивляется тому, что столь строгий моралист мог оказывать длительное влияние на такую даму, и объясняет это силой его убеждения. Но узы между ними были прочнее. Она увидела в Кальвине человека, который удовлетворит ее духовные потребности, и он действительно дал ей силу и утешение в битвах этой жизни, помог противостоять опасностям инквизиции, пережить заключение, а после смерти мужа и возвращения во Францию (1559) открыто исповедовать и сохранять евангельскую веру в самых сложных обстоятельствах, когда ее собственный зять, герцог Де Гиз, вел войну за уничтожение протестантов. Она продолжала открыто переписываться с Кальвином, и его последнее письмо на французском, написанное за двадцать три дня до его смерти, адресовано ей. Она была в Париже во время ужасной Варфоломеевской ночи, и ей удалось спасти жизнь нескольким выдающимся гугенотам⁴⁶⁶.

Столкнувшись с угрозой инквизиции, которая начала сокрушать и Возрождение, и Реформацию как двух опасных гадов, Кальвин направился, вероятно, через Аосту (место рождения Ансельма Кентерберийского) и Сен-Бернар, в Швейцарию.

Предание, достоверность которого сомнительна, связывает с этим путешествием преследования и бегство Кальвина в долине Аосты, которые были увековечены пять лет спустя (1541) мемориальным крестом с надписью Calvini Fuga⁴⁶⁷.

В Базеле он расстался с дю Тилле и нанес последний визит в свой родной город, чтобы окончательно уладить семейные дела⁴⁶⁸.

Затем он покинул Францию вместе со своим младшим братом Антуаном и своей сестрой Мари навсегда, надеясь обосноваться в Базеле или Страсбурге, чтобы вести спокойную жизнь ученого и писателя. Из-за войны между Карлом V и Франциском I короткий путь через Лотарингию был закрыт, а потому он отправился в объезд, через Женеву.

О 1536 г., а особенно о 1541 г. у нас есть, помимо трудов и посланий Кальвина, его корреспондентов и других современников, такие важные источники информации:

1. Registres du Conseil de Genève, 1536–1564. Tomes 29–58.

2. Registres des actes de baptême et de marriage, хранятся в архивах города Женевы.

3. Registres des actes du Consistoire de Genève, постоянный членом которой был Кальвин.

4. Registres de la Vénérable Compagnie, или Министерии Женевы.

5. Архивы Берна, Цюриха и Базеля того периода, особенно Берна, который был в близких отношениях с Женевой и осуществляя нечто вроде протектората над ее церковью и правительством.

На основании этих источников страсбургские издатели трудов Кальвина составили Annales Calviniani, в vol. XXI (или vol. XII Thesaurus Epistolicus Calvinianus), 185–818 (опубликован в 1879 г.). Этот же том содержит биографии Кальвина, написанные Безой (на французской и латыни) и Колладоном (на французской), эпитафию и Notice littéraire, 1–178.

J. Н. Albert Rilliet: Le prémier séjour de Calvin à Genève. В издании французского катехизиса Кальвина им и Дюфуром. Geneva, 1878. – Henry, vol. I, chs. VIII–IX. – Dyer, ch. III. – Stähelin, I. 122 sqq. Kampschulte, I. 278–320. – Merle d’Aubioné, bk. XI, chs. I–XIV.

Кальвин прибыл в Женеву в конце июля 1536 г.⁴⁶⁹, через два месяца после публичного учреждения Реформации (21 мая).

Он сам говорит, что собирался в Женеве только переночевать, но провидение распорядилось иначе. Это был решающий момент его жизни, когда спокойный ученый превратился в активного реформатора.

Фарель узнал о его присутствии благодаря неутомимому рвению дю Тилле, который прибыл из Базеля через Невшатель и оставался в Женеве больше года. Фарель инстинктивно почувствовал, что провидение послало этого человека, чтобы дополнить и сохранить Реформацию в Женеве. Он сразу же позвал Кальвина и удерживал его, как по Божьему велению. Кальвин протестовал, ссылался на свою молодость, неопытность, необходимость дальнейших исследований, природную робость и скромность, которые делали его непригодным для общественной деятельности. Но всё было напрасно. Фарель, «который пылал от ревностного желания распространять Евангелие», угрожая Кальвину проклятием Всемогущего Бога, если он предпочтет свои исследования делу Господа и собственные интересы – делу Христа. Кальвин был испуган и потрясен этими словами бесстрашного благовестника и испытал ощущение, «словно Бог свыше протянул к нему Свою руку». Он послушался и принял призвание на служение в качество учителя и пастыря евангельской церкви Женевы⁴⁷⁰.

Это был акт послушания, жертвование собственными желаниями ради долга и собственной волей ради воли Бога.

Фарель дал Женеве Реформацию и Кальвина – два дара, которыми он увенчал свои деяния и обессмертил свое имя как одного из величайших благодетелей этого города и реформатского христианства.

Кальвин был предназначен для Женевы, а Женева для Кальвина. Оба «определили свое призвание и избрание».

В городе на озере Леман Кальвин нашел «неустойчивую республику, колеблющуюся веру, нарождающуюся церковь», а оставил его после себя Гибралтаром протестантизма, школой народов и церквей⁴⁷¹.

В городе тогда было всего около двенадцати тысяч жителей, но благодаря своему расположению на границе Франции и Швейцарии, недавнему освобождению от политического и религиозного деспотизма и редкому опыту республиканского самоуправления Женева предоставляла исключительные возможности для решения великих общественных и религиозных проблей, волновавших Европу.

Первые труды Кальвина в этом городе явно не увенчались успехом. Женевцы не были еще готовы и изгнали его, но через несколько лет позвали обратно. Они могли бы изгнать его опять и навсегда, ибо он был бедным, слабый и беззащитным. Но постепенно они поддались формирующей силе его гения и характера. Те, кто называет его «женевский папой», невольно делают ему величайший комплимент. Его успех был достигнут моральными и духовными средствами. Это почти что уникальный случай в истории.

Кальвин начал свои труды 5 сентября 1536 г. с курса разъяснительных лекций о посланиях Павла и других книгах Нового Завета. Он читал их дней в церкви Св. Петра. Его слушали со всё большим вниманием. Он обладая редким учительским даром, а люди жаждали религиозных наставлений.

Вскоре он принял также должность пастора, от которой сначала отказался.

Фарель попросил у совета выделить жалование новому служителю, но члены совета не торопились это делать – они даже не догадывались, что Кальвин станет самым выдающимся гражданином Женевы, и называли его просто «француз»⁴⁷². Он не получал или почти не получал платы до 13 февраля 1537 г., когда совет выделил ему жалование в шесть золотых крон⁴⁷³.

Кальвин сопровождая Фареля в октябре на диспут в Лозанну (результатом которого стала Реформация в кантоне Во), но почти не принимая в нем участия и выступая только дважды. Фарель был старшим пастором и на двадцать лет старше. Он был главный. Но очень скоро Фарель с редким смирением и простотой уступил место своему более гениальному младшему другу. Он удовлетворился тем, что завоевал территорию для обновленного Евангелия, и предоставил другому право взращивать это Евангелие и наводить порядок в обстановке политического и церковного хаоса. Он с готовностью умалялся, чтобы Кальвин мог расти. А Кальвин, со своей стороны, всегда относился к Фарелю с радушием и благодарностью. Между ними не было и тени зависти или ревности.

Третьим реформатским проповедником был Куро, бывший монах-августинец, который, как и Кальвин, бежал из Франции в Базель в 1534 г. и был призван в Женеву, чтобы заменить Вире. Хотя он был очень стар и почти слеп, он проявляя не меньше рвения и энергии, чем его младшие коллеги. Соньер, ректор школы, активно симпатизировал Реформации, а вскоре после этого руководить школой стая Кордьер, любимый учитель Кальвина, который эффективно помогая служителям в их трудах. Вире иногда приезжал из соседней Лозанны. Брат Кальвина и его родственник Оливетан, который присоединился к ним в Женеве, укрепляли его влияние.

У новорожденной церкви Женевы возникли проблемы с анабаптистами. Два анабаптистских проповедника прибыли из Голландии и приобрели некоторое влияние, но после бесплодного диспута они были изгнаны большим советом с территории города уже в марте 1537 г.⁴⁷⁴.

Более серьезные проблемы создал Петер Кароли, доктор из Сорбонны, беспринципный, суетный и склонный к ссорам искатель приключений от богословия, который несколько раз менял свою веру, вел беспорядочный образ жизни и в конечной итоге помирился с папой и освободился от своей наложницы, которую называя женой. Он бежал из Парижа в Женеву в 1535 г., стая пастором в Невшателе, где женился, а потом в Лозанне. На синоде в Лозанне в мае 1537 г.⁴⁷⁵ он обвинил Фареля и Кальвина в арианстве, потому что в вероисповедании они избегали метафизических терминов Троица и ипостась (хотя Кальвин использует их в своих «Наставлениях» и катехизисе), а также потому, что они отказались, по просьбе Кароли, подписать Афанасьевский символ веры с его проклятиями, несправедливыми и немилосердными. Кальвин был возмущен его высокомерным и склочный поведением и обвинил его в безбожии. Он говорил: «Кароли ссорится с нами по вопросам природы Бога и различия ипостасей, но я пойду дальше и спрошу его, верит ли он вообще в Бога? Потому что я утверждаю перед Богом и людьми, что он верит в Слово Божье не более, чем пес или свинья, попирающие ногами святыни» (Мф.7:6). Это первое проявление его гневного темперамента и презрительною тона, характерных для его полемических произведений. Он составил вместе со своими коллегами вероисповедание о Троице⁴⁷⁶. Синод, рассмотрев вопрос, был удовлетворен их защитой собственной ортодоксии и объявил Кароли виновным в клевете и недостойным служения. Он умер в больнице в Риме⁴⁷⁷.

Confession de la Foy laquelle tous les bourgeois et habitans de Genève et subjects du pays doyvent jurer de garder et tenir; extraicte de l’instruction dont on use en l’église de la dicte ville, 1537. Confessio Fidei in quam jurare cives omnes Genèvenses et qui sub civitatis ejus ditione agunt, jussi sunt. Французский вариант в Opera, vol. IX, 693–700 (и в Rilliet-Dufour, См. ниже); латинский – в vol. V, 355–362. См. также vol. XXII, 5 sqq. (опубликован в 1880 г.).

Le Catéchisme de l’Eglise de Genève, c’est à dire le Formulaire d’instruire les enfans la Chretienté fait en manière de dialogue ou le ministre interroge et l’enfant respond. Первое издание 1537 г. не поделено на вопросы и ответы и называется Instruction et Confession de Foy dont on use en l’Eglise de Genève. Экземпляр его был обнаружен (Н. Bordier) В Париже и опубликован (Th. Dufour) вместе с первым изданием Confession de la Foy, Geneva, 1878 (См. ниже). Экземпляр латинского издания 1545 г. был найден раньше в Герцогской библиотеке в Готе.

Catechismus sive Christianae religionis institutio, communibus renatae nuper in evangelio Genevensis ecclesiae suffragiis recepta et vulgari quidem prius idiomate, nunc vero Latine etiam in lucem edita, Joanne Calvino auctore. Первый набросок, или Catechismus prior, вышел в Базеле в 1538 г. (с латинским переводом вероисповедания 1537 г.). Перепечатан в Opera на обоих языках, vol. V, 313–364. Второй, или Большой катехизис вышел на французском в 1541 г., на латыни в 1545 г. и т. д.; оба переизданы в параллельных колонках в Opera, vol. VI, 1–160.

(Niemeyer в своем Coll. Conf. приводит латинский текст Большого катехизиса вместе с молитвами и литургическими формами; см. его Proleg. XXXVII–XLI. Böckel в своем Bekenntniss-Shriften der evang. Reform. Kirche приводит перевод Большого катехизиса на немецкий, 127–172. Английский перевод был подготовлен мариинскими беженцами в Женеве в 1556 г. и переиздан в Dunlop, Confessions, II. 139–272.)

У Кальвина были под рукой практически все французские и гельветические вероисповедания того времени. См. Opera, IX. 693–772.

*Albert Rilliet and Théophile Dufour: Le Catéchisme français de Calvin publié en 1537, réimprimé pour la première fois d’après un exemplaire nouvellement retrouvé, et suivi de la plus ancienne Confession de Foi de l’église de Genève (avec un notice sur le premier séjour de Calvin a Genève, par Albert Rilliet, et une notice bibliographique sur le Catéchisme et la Confession de Foi de Calvin, par Théophile Dufour), Genève (H. Georg.), и Paris (Fischbacher), 1878, 16°, pp. CCLXXXVIII и 146; репринт в Opera, XXII.

Schaff: Creeds of Christendom, I. 467 sqq. Stähelin, I. 124 sqq. Kampschulte, I. 284 sqq. Merle d’Aubioné, VI. 328–357.

Женева больше всего остального нуждалась в сильном моральном правительстве, основанном на учении евангельской Реформации. Женевцы были легкомысленным и разгульным народом. Они любили развлечения, танцы, пение, маскарады и пирушки. Бездумные азартные игры, пьянство, прелюбодеяние, богохульство и прочие пороки встречались там в изобилии. Проституция была разрешена государством. Ею руководила женщина, которую называли «Царицей борделя». Народ был невежественным. Священники не старались обучать его и сами подавали дурной пример. Чтобы бороться с этим злом, были подготовлены вероисповедание и популярный катехизис, первое – Фарелем, как старшим пастором, с помощью Кальвина⁴⁷⁸; второй – Кальвином. И оба были приняты и одобрены советом в ноябре 1536 г.⁴⁷⁹.

Вероисповедание состоит из двадцати одной статьи, в которых кратко и ясно, понятно для народа, изложены основные учения евангельской веры. Оно начинается провозглашением Слова Божьего правилом веры и жизни и заканчивается утверждением о долге перед гражданскими властями. Учения о предопределении и осуждении тут нет, но ясно сказано, что человек спасается безвозмездной благодатью Бога без заслуг (ст. 10). Утверждается необходимость дисциплины посредством увещевания и отлучения ради обращения грешника (ст. 19). Эта тема вызвала много неприятностей в Женеве и других швейцарских церквях. Вероисповедание подготовило путь для более полных реформатских вероисповеданий, таких как Галликанское, Бельгийское и Второе Гельветическое. Оно было напечатано и распространено в апреле 1537 г., и каждое воскресение его читали с кафедры, чтобы подготовить горожан к его принятию⁴⁸⁰.

Катехизис Кальвина, который предшествовал вероисповеданию, является выдержкой из его «Наставлений», но прошел несколько доработок. По возвращении из Страсбурга Кальвин расширил его до большего объема, в форме вопросов и ответов, как диалог между учителем и учеником. Катехизис долгое время использовался в реформатских церквях и школах, распространяя разумное благочестие и добродетель посредством систематического обучения Библии. Он включает в себя объяснение символа веры, Десяти заповедей и Молитвы Господней. Он более полон, чем у Лютера, но менее пригоден для детей. Беза говорит, что катехизис был переведен на немецкий, английский, шотландский, бельгийский, испанский языки, на еврейский язык Э. Тремеллием и, «самым изящным образом», на греческий Г. Стефаном. Катехизис составляет базу и материал для ряда похожих трудов, особенно англиканского катехизиса (Ноуэлла), Палатинатского (Гейдельбергского) и Вестминстерского катехизисов, которые постепенно вытеснили его.

Кальвина называли отцом народного образованна и изобретателем бесплатной школы⁴⁸¹, но он должен разделить эту честь с Лютером и Цвингли.

Помимо вероисповедания и катехизиса, реформатские пасторы (т. е. Фарель, Кальвин и Куро) представили совету памятку о будущей организации и дисциплине церкви Женевы, в которой советовали часто и торжественно совершать вечерю Господню, как минимум раз в месяц, по очереди в одной из трех главных церквей, петь псалмы, давать молодежи регулярное образование, упразднить папские законы о браке, поддерживать общественный порядок и не допускать недостойных к причастию⁴⁸². Они считали апостольский обычай отлучения обязательным для сохранения чистоты церкви, но поскольку папские епископы злоупотребляли им, они просили совет выбрать некоторое количество надежных, благочестивых и безупречных горожан для морального надзора за разными районами и для осуществления дисциплины, вместе со служителями, посредством частного и публичного увещевания, а в случае упорного непослушания – и для отлучения от привилегий членства в церкви.

16 января 1537 г. большой совет двухсот издал ряд законов, запрещающих разврат, фривольные песни, азартные игры, осквернение дня Господня, крещение повитухами, а также приказал сжечь оставшиеся идолопоклоннические изображения, но об отлучении там ничего не было сказано⁴⁸³. Эта тема стала причиной споров между пасторами и горожанами, а также причиной изгнания реформаторов. Городские власти, избранные 5 февраля, были благосклонны к ним.

Служители неустанно проповедовали, обучали и посещали людей всех слоев общества. Каждое воскресенье произносилось пять проповедей, каждый будний день – по две, и народа приходило много. Школы процветали, общественная нравственность укреплялась. Соньер, в выступлении в школе, хвалил благочестивый город Женеву, и ее благочестие добавляло к ее природный преимуществам, прекрасный видам, плодородный полям, красивому озеру, чистым улицам и площадям венец славы чистого учения Евангелия. Городские власти были готовы заняться поддержанием дисциплины. Игроков в азартные игры сажали в колодки с цепью на шее. Трех женщин посадили в тюрьму за неподобающие прически. Даже Франсуа Бонивару, знаменитому патриоту и шильонскому узнику, часто выносили предупреждения за его безнравственность. Наказывали за любое открытое проявление симпатий к папству: употребление четок, поклонение реликвиям, празднование дней святых. Слава Женевы распространилась за ее пределы и стала привлекать ученых и беженцев. Еще до конца 1537 г. в Женеву стали приезжать английские протестанты, чтобы «посмотреть на Кальвина и Фареля»⁴⁸⁴.

29 июля 1537 г. совет двухсот приказал всем горожанам, мужчинам и женщинам, принять вероисповедание церкви Св. Петра⁴⁸⁵. Большая часть населенна так и сделала. 12 ноября совет даже велел отлучать всех, кто не принесет клятву⁴⁸⁶.

Итак, вероисповедание должно было стать законом церкви и государства. Это первый случай, когда целый народ должен был формально присягать символу веры.

Была проявлена вопиющая непоследовательность в том, что люди, только что сбросившие иго папства как невыносимое бремя, тут же подчинили свою совесть и разум человеческому символу веры. Иначе говоря, они заменили старое римское папство современным, протестантским. Конечно, они искренне верили, что на их стороне непогрешимое Слово Божье, но они не могли претендовать на безошибочность своего толкования. Та же непоследовательность и нетерпимость проявились сто лет спустя в более крупной масштабе – как «Торжественная лига и завет» шотландских пресвитериан и английских пуритан против папства и прелатов, санкционированные в 1643 г. Вестминстерской ассамблеей богословов, безуспешно попытавшихся навязать трем народам символ веры, церковную политику и правила поклонения. Но в те дни ни у протестантов, ни у католиков не было никакого представления о религиозной терпимости, а тем более о свободе веры как неотъемлемом праве человека. «Сила гражданской власти заканчивается там, где начинается сфера совести». Только Бог есть Господь совести.

Кальвинистские церкви в наше время по-прежнему требуют подписывать Beстминстерское вероисповедание, но только от служителей и только в профессиональном плане – как суть учения. Члены же церкви просто должны исповедовать веру во Христа как своего Господа и Спасителя⁴⁸⁷.

Переписка Кальвина с 1537 по 1538 г., в Op., vol. X, pt. II, 137 sqq. Herminjard, vols. IV–V. – Annal. Calv., Op. XXI, fol. 215–235.

Henry, I, ch. IX. – Dyer, 78sqq. – Stähelin, I. 151 sqq. – Kampschulte, I. 296–319. Merle d’Aubioné, bk. XI, chs. XI–XIV (vol. VI, 469 sqq.).

C. A. Cornelius: Die Verbannung Calvins aus Genf. i. J. 1538. München, 1886.

Подчинение жителей Женевы такой строгой дисциплине было лишь временным. Многие не стали принимать вероисповедание, несмотря на угрозу наказания, и среди них были самые влиятельные граждане республики⁴⁸⁸. Другие заявляли, что сделали это под принуждением. Невозможность добиться исполнения закона поставила совет в неловкое положение. Ами Порраль, вождь клерикальной партии в совете, был обвинен в самоуправстве и пренебрежении правами народа. Патриоты и либертины, которые приветствовали Реформацию в интересах политической независимости от ига Савойи и епископа, не собирались становиться рабами Фареля и ревновали к засилью чужеземцев. Обнаружение заговора, призванного присоединить Женеву к королевству Франции, усилило подозрения. Патриоты организовались в политическую партию и старались низвергнуть клерикальный режим. Им отчасти помогал Бери, который был против угроз отлучения и против радикализма реформаторов.

Была и другая причина для недовольства, даже среди самых умеренных, которая привела к кризису. Фарель в своем иконоборческой рвении, до прибытия Кальвина, упразднил все праздники, кроме воскресенья, крестильные купели и пресный хлеб причастия, а реформатская церковь Берна все это сохранила⁴⁸⁹. Синод в Лозанне, под влиянием Берна, посоветовал восстановить старые бернские обычаи, как их называли. Совет согласился с этим решением. Сам Кальвин считал такие вопросы не имеющими значения, но не собирался оставлять своих коллег.

Бурные споры разгорелись на общей собрании горожан 15 ноября 1537 г. На народных выборах 3 февраля 1538 г. антиклерикальной партии удалось добиться избрания из ее рядов четырех синдиков и большинства членов совета⁴⁹⁰.

Новые правители действовали осторожно. Они назначили новых проповедников для областей, которые очень нуждалась в них. Они запретили недостойные песни и ссоры на улицах и прогулки по ночам после девяти. За образец для подражания они взяли Берн. Они утвердили решение совета в Лозанне о церковных праздниках и о крестильных купелях.

Однако проповедники Реформации были готовы умереть, но не отступать ни на шаг. Они продолжали изобличать народные пороки и упрекали совет в недостаточно энергичной борьбе с грехом. В результате их предупредили, чтобы они не вмешивались в политику (12 марта)⁴⁹¹. Куро, который пылом превосходил даже Фареля, было запрещено проповедовать, однако он снова поднялся на кафедру 7 апреля, чтобы в грубой и оскорбительной манере осудить Женеву и ее жителей⁴⁹², и был отправлен в тюрьму, а шесть дней спустя изгнан, несмотря на энергичные протесты Кальвина и Фареля. Старик удалился в Тонон, на Женевском озере, был избран служителей в Орбе и умер там 4 октября того же года.

Кальвин и Фарель стали вести себя более дерзко после столь жестокого обращения с их коллегой. Они начали критиковать совет с кафедры. Даже Кальвин зашел настолько далеко, что назвал его «дьявольский советом». Против проповедников выпускали брошюры. Часто поздним вечером они слышали крик: «В Рону предателей!» – а по ночам их будили яростный стуком в двери их дома.

На Пасху, которая приближалась, им было приказано провести причастие по бернскому обычаю, но они отказались делать это среди преобладавшее разврата и неподчинения. И совет не смог найти им замену. В пасхальное воскресенье 21 апреля Кальвин поднялся все-таки на кафедру собора Св. Петра, а Фарель – на кафедру Св. Гервасия. Они проповедовали перед большой аудиторной, но объявили, что не могут причащать непокорный город, чтобы не осквернить таинство. И действительно, в сложившихся обстоятельствах совершенно Христовой вечери любви стало бы насмешкой. Многие слушатели были вооружены. Они вытащили мечи из ножен и криками заглушили голос проповедников, которые покинули церковь и отправились домой под защитой своих друзей. Кальвин проповедовал также вечером в церкви Св. Франциска в Риве, в нижней части города, где ему угрожали насилием.

После утренней службы, в великом волнении, собрался малый совет и созвал большой совет. В следующие два дня, 22 и 23 апреля, большой совет двухсот, собиравшийся в помещениях Св. Петра, сместил Фареля и Кальвина без разбирательства и приказал им покинуть город в три дня⁴⁹³.

Они приняли это известие с большим достоинством. «Очень хорошо, – сказал Кальвин. – Лучше служить Богу, нежели человеку. Если бы мы старались угодить людям, мы вряд ли получили бы награду, но мы служим высшему Господину, и награда нам обеспечена»⁴⁹⁴. Кальвин даже радовался этому больше, чем полагалось бы.

Народ ликовал, празднуя крушение клерикального режима. Постановления синода в Лозанне читались под звуки труб. Купели были восстановлены. На следующее воскресенье было проведено причастие с опресноками.

Смещенные служители отправились в Бери, но там к ним отнеслись без симпатии. Потом они отправились в Цюрих, где состоялся общий синод и их приняли тепло. Они признали, что были слишком строги, и согласились на восстановление купелей, опресноков (если они будут преломляться) и четырех церковных праздников, отмечаемых в Берне, но настаивали на введении дисциплины, на делении церкви на приходы, на более частом совершении причастия, на пенни псалмов при публичной поклонении и на контроле за дисциплиной совместными комитетами из мирян и служителей⁴⁹⁵.

Буллингер постарался привести Бери и Женеву к компромиссу, но женевцы, на общей ассамблее 26 мая, подтвердили свое решение об изгнании проповедников.

С мрачными прогнозами на будущее, но веря в Бога, Который всё обращает на благо, изгнанные служители верхом, в ненастную погоду, отправились в Базель. Когда они перебирались через поток, вышедший из берегов из-за дождей, их чуть не унесло течение. В Базеле их тепло приняли сочувствующие друзья, особенно Гриней. Здесь они и решили ждать призыва Провидения. Фарель, несколько педель спустя, в июле, получил и принял приглашение в Невшатель, на его прежнее место работы, при том условии, что ему будет дана свобода ввести его систему дисциплины. Кальвин, два месяца спустя, уехал из Базеля в Страсбург.

Во время этого кризиса друг и товарищ Кальвина по странствиям Луи дю Тилле, который, похоже, был мирным и тихим, потерял веру в успех Реформации. Он покинул Женеву в августе 1537 г., поехал в Страсбург и Париж и вернулся в Римскую Католическую церковь. У него были высокопоставленные знакомые, которые влияли на него. Его брат, Жан дю Тилле, был знаменитый секретарем Парижского парламента, а другой брат стал епископом Сент-Брие, а впоследствии Мо⁴⁹⁶. Он объяснил Кальвину свои угрызения совести и причины такой перемены. Кальвин считал эти причины недостаточно вескими и увещевал его, искренне, но по-доброму и вежливо. Разлука была для обоих очень болезненной, однако они не перестали уважать друг друга. Дю Тилле даже предложил помочь Кальвину в его затруднительном положении после изгнания, но Кальвин с благодарностью отказался от помощи. Он писал из Страсбурга 20 октября 1538 г.: «Ты сделал мне предложение, за которое я даже не знаю, как тебя благодарить. Я не так груб и невежлив, чтобы не понимать твоей безграничной доброты, и, даже отказываясь принять предложение, я никогда не смогу выразить, как я тебе обязан». А что до разницы в их мнениях, то он взывает к суду Бога, Который решит, кто настоящий раскольник, и завершает письмо молитвой: «Да поддержит тебя наш Господь и да хранит под Своей святой защитой, пусть Он направляет тебя, чтобы ты не сошел с Его пути»⁴⁹⁷.

I. Переписка Кальвина, 1538–1541 гг., в Opera, vols. Х–ХІ; Herminjard, vols. V–VІ; Bonnet-Constable, vol. I, 63 sqq. Beza: Vita Calv., в Op. XXI. 128 sq. – Ann. Calv., Op. XXI. 226–285. Содержит отрывки из Archives du chapitre de St. Thomas de Strasbourg.

II. Alf. Erichson: L’église française de Strasbourg au XVIе siècle, d’après des documents inédits. Strasb., 1885. См. также другие его труды по истории Реформации в Эльзасе. – С. А. Cornelius: Die Rückkehr Calvin’s nach Genf. München, 1889. – E. Doumeroue (профессор протестантского факультета в Монтобане): Essai sur l’histoire du Culte Réformé principalement au XIX^е Siècle. Paris, 1890. Ch. I, Calvin à Strasbourg, рассказывает о поклонении в первой французской реформатской церкви, образце для церквей во Франции. – Eduard Strioker: Johannes Calvin als erster Pfarrer der reformirten Gemeinde zu Strassburg. Nach urkundlichen Quellen. Strassburg (Heitz & Mündel), 1890 (65 pp.). В память о столетии со дня сооружения здания французской реформатской церкви (построена в 1790 г.), написано ее нынешним пастором.

III. Henry, I, ch. X. – Stähelin, I. 168–283. – Kampschulte, I. 320–368. – Merle d’Aubioné, bk. XI, chs. XV–XVII (vol. VI, 543–609).

Кальвин был так обескуражен пережитым, что не хотел больше заниматься общественный служением, и Куро одобрял его намерения. Поэтому Кальвин отказался от первого приглашения Буцера в Страсбург, тем более что его друга Фареля туда не приглашали. Но в конце концов он поддался неоднократным уговорам, помня о примере пророка Ионы. Фарель от души согласился с его решением.

Страсбург⁴⁹⁸ с 1254 г. был свободный имперским городом Германии. Он славился одним из самых прекрасных готических соборов, активной торговлей и книгопечатанием. Некоторые первые издания Библии были напечатаны именно здесь. Благодаря своему географическому положению, в нескольких километрах к западу от верховий Рейна, он образовывал связующее звено между Германией, Францией и Швейцарией, а также между лютеранством и цвинглианством. Он гостеприимно принимая гонимых протестантов из Франции, которые называли Страсбург Новым Иерусалимом. Его граждане приняли Реформацию в 1523 г., в духе евангельского союза между двумя ведущими типами протестантизма. Буцер, Капитон, Гедион, Нигер, Маттиас Целл, Штурм и другие трудились тут в согласии. Страсбург был Виттенбергом юго-западной Германии. Он состоял в дружеском союзе с Цюрихом и Женевой.

Главный реформатор города Мартин Буцер был воплощением великодушной и понимающей соборности. Он выразил ее в вероисповедании Четырех Городов, которое было представлено на Аугсбургской рейхстаге в 1530 г.⁴⁹⁹. Позже он, в том же миротворческой духе, участвовал в составлении Виттенбергского согласия (1536), чтобы примирить лютеранские и цвинглианские теории о вечере Господней, но слишком уступил Лютеру (даже в том, что недостойные причащающиеся также принимают тело и кровь Христа), а потому Виттенбергское согласие было отвергнуто Буллингером и швейцарскими церквями. Он писал в Бери в июне 1540 г., что после Виттенберга в Германии нет города, который бы так любил Евангелие и был бы таким великодушным, как Страсбург. Он завершил свое служение в англиканской церкви – как профессор богословия в Кембриджском университете, в 1551 г. Через шесть лет после его смерти, при королеве Марии, его тело выкопали, приковали к столбу и сожгли, но его могила была восстановлена, и память о нем чтили при королеве Елизавете. Его коллегу Фагия постигла та же участь.

Цюрихцы в письме к Кальвину называют Страсбург «Антиохией Реформации», Капитон – «убежищем сосланных братьев», а римско-католический историк Флоримон де Ремон – «убежищем и местом встречи лютеран и цвинглиан под контролем Буцера, приютом всех тех, кого изгнали из Франции»⁵⁰⁰. Среди выдающихся ранних беженцев из Франции были Франциск Ламберт, Фарель, Лефевр, Руссель и Мишель Д’Аранд. К сожалению, Страсбург недолго занимая такую благородную позицию и превратился в поле ожесточенной сектантской борьбы, хотя на какое-то время и был приютом узколютеранской ортодоксии. Город был захвачен Людовиком XIV и присоединен к католической Франции в 1681 г. в ущерб его протестантскому характеру, но был снова отнят императором Вильгельмом I и вошел в состав единой Германии как столица Эльзаса и Лотарингии в 1870 г. Университет был организован заново и стая еще лучше, чем прежде⁵⁰¹.

Кальвин прибыл в Страсбург в начале сентября 1538 г.⁵⁰². Он провел там три года в полезных трудах. Его с распростертыми объятиями приняли Буцер, Капитон, Гедион, Штурм и Нигер, ведущие служители церкви, и совет назначил его профессором богословия, со скромным жалованием. Вскоре он уже чувствовал себя как дома, на следующее лето купил гражданство и вступил в гильдию портных⁵⁰³.

Пребывание Кальвина в этом городе было плодотворный эпизодом в жизни и подготовило его к более успешным трудам в Женеве. Его взгляды стали шире и глубже. Он приобрел ценный опыт. Он вступил в контакт с лютеранской церковью и ее руководителями. Он научился понимать и ценить их, но на него произвело неблагоприятное впечатление отсутствие дисциплины и рабская зависимость клира от светских правителей. Он неустанно и успешно трудился как профессор, пастор и автор. Он сообщил Фарелю (20 апреля 1539 г.), что к моменту, когда посыльный зашел за экземпляром его книги (второго издания «Наставлений»), ему пришлось прочитать пятьдесят страниц, потом учить и проповедовать, написать четыре письма, решить несколько споров, и более десяти раз его прерывали посетители⁵⁰⁴.

Не случайно именно три ученых профессора из университета Страсбурга, жившие и при французской, и при немецкой власти и одинаково знакомые с языком и богословием обоих народов, дали миру последнее и лучшее издание трудов Кальвина.

Экономическое положение Кальвина в эти три года было очень скромным. Позор общине и гражданскому правительству, допустившим, чтобы такой человек боролся за свой хлеб насущный. Первые пять месяцев он вообще не получал платы, а только бесплатно проживал в доме друга. Его соотечественники были бедны, но могли хоть что-нибудь сделать. Он сообщил Фарелю в апреле 1539 г., что из его многочисленных друзей во Франции никто не предложил ему и гроша, кроме Луи дю Тилле, который надеялся убедить его вернуться, а потому он отказался от предложения⁵⁰⁵. Город платил ему весьма скудное жалование в пятьдесят два гульдена (около двухсот марок, за выполнение им профессиональных обязанностей, с мая 1539 г.⁵⁰⁶. Его книги не приносили дохода. Когда швейцарцы узнали о его затруднениях, они пожелали помочь ему, и Фабри послал Фарелю десять дукатов для Кальвина⁵⁰⁷. Но Кальвин предпочел продать свое величайшее сокровище – библиотеку, которую оставил в Женеве, и принимать студентов на пенсион (pensionnaires). Он верил, что Бог позаботится о нем⁵⁰⁸.

При всей своей бедности он был рад собственной независимости, общению с друзьями и широкому полю деятельности.

Кальвин сочетал должности пастора и профессора богословия в Страсбурге, как он делал и в Женеве. Благодаря первой он поддерживая контакт со своими соотечественниками-французами, а вторая распространила его влияние на ученых Германии.

Он организовал первую протестантскую общину французских беженцев, которая послужила образцом для реформатских церквей Женевы и Франции.

Количество беженцев составляло к тому моменту около четырех сотен человек⁵⁰⁹. Большинство из них принадлежало к «малой французской церкви»⁵¹⁰. Первая проповедь Кальвина прозвучала в церкви Св. Николая. На ней присутствовало много французов и немцев⁵¹¹. Он проповедовал четыре раза в неделю (дважды в воскресенье) и проводил библейские уроки. Он подготовил диаконов, которые ему помогали, особенно заботился о бедных, нужды которых он принимая близко к сердцу. Первых двух диаконов звали Никола Паран, который позже стал пастором в Невшателе, и Клод Дефер, или Фере (Клавдий Ферей), французский эллинист, который бежал в Страсбург, преподавая греческий и умер от чумы в 1541 г., к великому горю Кальвина.

Он ввел свою любимую дисциплину, а так как городские власти не мешали ему, добился большего успеха, чем во время первого пребывания в Женеве. «Как семья и общество не могут существовать без порядка и дисциплины, – говорил он, – так и церковь». Он уделял ей столько же внимания, сколько Лютер уделял учению, и считая ее лучшей защитой здравого учения и христианского образа жизни. Он запретил причащаться студенту, который в течение месяца не ходил на богослужения и впал в грех, и не допуская его к причастию, пока тот не покаялся⁵¹².

Многие молодые члены церкви, однако, возражали против отлучения, считая его папским установлением. Но Кальвин различая иго Христа и тиранию папы. Он был настойчив и преуспел. «Мне приходится бороться, – писал он Фарелю, – и это жестокая борьба, но для меня она – хорошая школа».

Он обратил многих анабаптистов, которых на территории Страсбурга мудро терпели, и они приводили к нему из города и прилегающих областей своих детей для крещения. Он сознательно относился к пасторским обязанностям и с добротой интересовался каждый членом своей паствы. За краткое время он создал процветающую церковь, которая вызывала уважение и восхищение у жителей Страсбурга⁵¹³.

К сожалению, эта церковь беженцев просуществовала только около двадцати пяти лет и была уничтожена огнем сектантского фанатизма – хотя и после того, как с этого образца было сделано много копий. В Страсбурге победило нетерпимое лютеранство, под руководством Марбаха, и кальвинистов стали воспринимать как опасных еретиков. Когда Кальвин проезжал через этот город по пути во Франкфурт в августе 1556 г., он был с почетом принят Иоганном Штурмом и студентами, которые встали в его присутствии, но ему не разрешили проповедовать перед его собственной общиной, так как он не верил в учение о пресуществлении. Несколько лет спустя реформатское поклонение вообще было запрещено приказом совета (19 августа 1563 г.)⁵¹⁴.

I. La forme des prières et chantzs ecclésiastiques, avec la manière d’administrer les sacremens et consacrer le marriage, selon la coutume de l’Eglise ancienne, a. d. 1542. B Opera, VI. 161–210 (с копии из Штутгарта; заглавие приведено в старой написании, без надстрочных знаков). В последующих изданиях (1543, 1545, 1562 и т. д.) добавлено: la visitation des malades и comme on l’observe Genève. Более раннее издание восемнадцати псалмов вышло в Страсбурге в 1539 г. (См. Douen, Clément Marot, I. 300 sqq.) Издание литургии с псалмами было напечатано в Страсбурга 15 февраля 1542 г. (См. Douen, l. с., 305, 342 sqq.) Копия растиренного страсбургского издания 1545 г., под заглавием La forme des prières et chantzs ecclésiastiques, хранилась в Публичной библиотеке Страсбурга до 24 августа 1870 г., когда сгорела в ходе осады города во время франко-немецкой войны (Douen, I. 451 sq.).

II. Ch. D’Héricault: Ouvres de Marot. Paris, 1867. – Felix Bovet: Histoire du psautier des églises réformées. Neuchâtel, 1872. – O. Douen: Clément Marot et le Psautier Huguenot. Étude historique, littéraire, musicale et bibliographique; contenant les mélodies primitives des Psaumes, etc. Paris (à l’imprimerie national), 1878 sq. 2 vols., royal 8^vo. Великолепный труд, выпущенный за счет Французской республики по рекомендации Института. Второй том содержит гармонии Гудимеля.

В 1533 г. Фарель напечатал в Невшателе, а в 1537 г. ввел в Женеве первую французскую реформатскую литургию, которая включает в себя, в составе регулярного воскресного богослужения, общую молитву, Молитву Господню (перед проповедью), Десять заповедей, исповедание грехов, повторение Молитвы Господней, Апостольский символ веры, заключительное увещевание и благословение⁵¹⁵. Она напоминает немецкую литургию Берна, которая была опубликована в 1529 г. и которую Кальвин попросил перевести на французский своего друга Морле⁵¹⁶. От литургии Фареля осталась лишь форма бракосочетания. Все остальное было переделано и улучшено Кальвином в литургии, которую он впервые ввел в Страсбурге, а после возвращения в Женеву – и там, с некоторыми видоизменениями.

Литургия Кальвина была опубликована в 1542 г. дважды. Она была введена в Лозанне в том же году и постепенно распространилась на другие реформатские церкви.

Кальвин построил свое поклонение на основании, заложенной Цвингли и Фарелем, а также богослужениями, которые уже проводились в швейцарских реформатских церквях. Как и его предшественники, он не одобрял католические церемонии, которые были перегружены традициями и суевериями, не подтвержденными Писанием. Мы добавили бы, что он был равнодушен к художественному и символическому, ко всем украшениям богослужения. Он отвергал мессу, все таинства, кроме двух, праздники святых, почти все церковные праздники, кроме воскресенья, изображения, реликвии, крестные ходы, всю помпезность и все те элементы поклонения, которые взывали к чувствам и воображению, а не к интеллекту и совести и развлекали умы внешней показухой вместо того, чтобы способствовать размышлениям о спасающей истине Евангелия.

Он заменил всё это простым и духовным поклонением, которое вполне разумно, когда оживлено присутствием и силой Божьего Духа, но становится сухим, бесплодным, холодным и формальным, если эта сила отсутствует. Он сделал проповедь центральной частью богослужения и заменил мессу на латыни наставлениями и назиданиями на народном языке. Он возвысил кафедру, как престол проповедника, над алтарем приносящего жертву священника. Он открыл неистощимый источник свободной молитвы в совместном поклонении с ее безграничными возможностями применения при разных обстоятельствах и к разный нуждам. Он вернул церкви, как и Лютер, неоценимое благословение совместного пения, которое есть истинная народная литургия и более эффективно, чем чтение написанных молитв.

Порядок церковного поклонения в страсбургской общине Кальвина был следующим.

Богослужение начиналось с обращения к Богу⁵¹⁷, с исповедания грехов и краткого их отпущения⁵¹⁸. Потом следовало чтение Писания, пение и молитва в свободной форме. Всё собрание, мужчины и женщины, вместе пели псалмы, то есть принимали активное участие в совместном поклонении, в котором раньше они были лишь пассивными слушателями или зрителями. Такой порядок соответствовал протестантскому учению о всеобщем священстве верующих⁵¹⁹. Потом следовала проповедь, а после нее длинная общая молитва и Молитва Господня. Богослужение завершалось пением и благословением⁵²⁰.

Тому же порядку, по сути, следуют и во французских реформатских церквях. Кальвин подготовил также литургические формы крещения и причастия. Формы для бракосочетания и посещения больных были подготовлены ранее, Фарелем. Сочетание литургических и импровизированных моментов продолжает существовать в реформатских церквях европейского континента. В пресвитерианских церквях Шотландии и в большинство диссентерских церквей Англии, а также среди их потомков в Америке литургический элемент был постепенно вытеснен свободной молитвой, тогда как англиканская церковь следовала в противоположном направлении.

Крещение всегда совершалось перед собранием в конце богослужения и самым простым образом – согласно установлению Христа, без традиционной церемонии экзорцизма и использования соли, без плевков и зажженных свечей, ибо этого нет в Писании и оно лишь подпитывало суеверия и переводило внимание от духовной сути таинства к внешним проявлениям. Кальвин считал погружение в воду изначальной формой крещения, но полагал, что окропление и обливание так же действенны⁵²¹.

Причастие проводилось раз в месяц, простым, но торжественный образом, всем собранием. Кальвин требовал, чтобы причащающиеся заранее заявляли о своем намерении, чтобы получить наставления, предостережения или утешения, в зависимости от необходимости. Недостойные к причастию не допускались.

Введение Псалтири на разговорной языке было самой важной особенностью и началом долгой и героической главы в истории поклонения и христианской жизни. Псалтирь занимает в реформатской церкви такое же важное место, как сборник гимнов – в лютеранской. Она была источником утешения и сил для гугенотской «церкви в пустыне» и для пресвитерианских ковенантеров Шотландии, в дни тяжких испытаний и гонений. Сам Кальвин сделал стихотворные переводы псалмов 24, 35, 42, 45⁵²², 90, 112, 119, 137, 141, а также стихотворный перевод песни Симеона и Десяти заповедей⁵²³. Позже он использовал более совершенный перевод Клемана Маро, величайшего французского поэта той эпохи, который был придворный поэтом и псалмопевцем церкви (1497–1544). Кальвин впервые встретился с ним при дворе герцогини Феррарской (1536), откуда бежал, а потом в Женеве (1542), где призвал его продолжить стихотворные переводы псалмов. Псалтирь Маро впервые вышла в Париже в 1541 г. и содержала тридцать псалмов, а также стихотворные переводы Молитвы Господней, ангельского приветствия, символа веры и Десяти заповедей. Несколько изданий, с пятьюдесятью псалмами, вышло в Женеве в 1543 г., одно – в Страсбурге в 1545 г. Более поздние издания были дополнены переводами Безы. Популярность и полезность его с Безой Псалтири существенно повысились благодаря чудесный мелодиям Клода Гудимеля (1510–1572), который вступил в реформатскую церковь в 1562 г. и погиб как мученик в Лионе в Варфоломеевскую ночь. Он посвятил Реформации свой музыкальный гений. Его мелодии отчасти были основаны на народных песнях. Они проникнуты простым и искренним духом реформатского поклонения. Некоторые из них попали в сборники лютеранской церкви.

Реформаторы Страсбурга, которым помогали ведущие миряне, такие как Якоб и Иоганн Штурмы, заботились о развитии начального и высшего образования. Они основали школы, которые привлекали учеников из Франции еще в 1525 г. Жерар Руссель, один из первых беженцев, очень уважительно отзывается о них в письме к епископу Мо⁵²⁴. Протестантский коллеж (гимназия), с богословским отделением, был учрежден 22 марта 1538 г., и его директором стал Иоганн Штурм, один из самых способных педагогов того времени. Это было ядро университета, который оставался немецким до Французской революции, когда наполовину офранцузился, а теперь снова стал немецким в плане языка и методов обучения. Первыми учителями коллежа были Буцер (преподавал Новый Завет), Капитон (Ветхий Завет), Гедион (история и богословие), Эрлен (математика), Якоб Бедрот или Педрот (греческий)⁵²⁵. Обращенный иудей преподавал там еврейский язык.

Кальвин был казначеи ассистентом профессора богословия в январе 1539 г. ⁵²⁶ Он читая лекции по Евангелию от Иоанна, по Посланию к римлянам и по другим книгам Библии. Чтобы послушать его, из Швейцарии и Франции приезжали студенты, которые возвращались домой благовестниками. Он с удовлетворением отзывается в своей переписке о нескольких студентах, а некоторыми был разочарован. Он председательствовал на общественных диспутах. В 1539 г. он опроверг некоего Роберта Мосгама, декана из Пассау, в диспуте о заслуге добрых дел, и эта победа доставила большую радость ученым города⁵²⁷.

Но был у него и неприятный диспут с богословский перебежчиком Петром Кароли, который появился в Страсбурге в октябре 1539 г., подобно «смущающему Израиля», – чем Кароли уже занимался в Лозанне. Он пытался даже Буцера и Капитона настроить против Кальвина в вопросе о Троице⁵²⁸.

При всех своих профессорских обязанностях Кальвин находил время для литературных трудов, которые были прерваны в Женеве. Он тщательно пересмотрел свои «Наставления» и написал комментарий на Послание к римлянам, которым было положено начало череде его бесценных экзегетических трудов. Обе книги были выпущены в Страсбурге известным печатником Венделином Ригелем в 1539 г. Комментарии на Римлян до Кальвина писали Меланхтон, Буцер и Буллингер, но он с легкостью превзошел их всех. Он написал также, на французском языке, популярный трактат о вечере Господней, в котором указал на средний путь между реализмом Лютера и духовным пониманием Цвингли. Обе партии, говорит он в конце, отошли от истины в своем страстном рвении, но это не повод забывать о том великом благе, которое Бог даровал человечеству через Лютера и Цвингли. Чтобы не быть неблагодарными и не забывать о том, чем мы им обязаны, мы должны простить им это и многое другое, не обвиняя их. Мы должны надеяться на примирение двух сторон.

На рейхстаге в Регенсбурге в 1541 г. он должен был, вместе с другими протестантскими делегатами, подписать Аугсбургское вероисповедание. И он мог сделать это искренне, понимая его, о чем он ясно заявил как автор, который, за год до того, выпустил пересмотренное издание с важным изменением десятой статьи (про учение о вечере Господней)⁵²⁹.

О его мастерском ответе Садолету мы поговорим отдельно.

Многочисленные письма этого периода показывают, что он всегда был верен друзьям и внимателен к обязательствам перед ними. Из его писем к Фарелю видно его сердце. Он разделяет тревоги и радости Фареля, знает обо всех общественных и частных событиях его жизни до мелочей. Фарель не мог вынести долгой разлуки и нанес ему два кратких визита, в 1539 и 1540 гг.

Calvin: письма из Вормса, Регенсбурга и Страсбурга, в Opera, XI, и Herminjard, vols. VI–VII. Его доклад на рейхстаге в Регенсбурге (Les Actes de la journée impériale en la cité de Regenspourg), в Opera, V. 509–684. – Melanchthon: доклад на встрече в Вормсе, на латинском, и акты встречи в Регенсбурге, на немецком, 1542.

См. его Epistolae, ed. Bretschneider, IV. 33–78, рр. 728 sqq. – Sturm: Antipappus. – Sleidan: De Statu Eccles, et Reipublicae Carolo V Caesare, Lib. XIII.

Henry, vol. I, ch. XVII. – Dyer, pp. 105 sqq. – Stähelin, I. 229–254. – Kampschulte, I. 328–342. – Stricker, pp. 27 sqq. – Ludwig Pastor (католик): Die kirchlichen Reunionsbestrebungen während der Regierung Karls V. Aus den Quellen dargestellt. Freiburg–i.–B., 1879 (507 pp.). Он отмечает влияние Кальвина, pp. 194, 196, 212, 230, 245, 258, 266, 484, но, очевидно, не читая его переписку, которая является одним из главных источников; он ссылается только на Кампшульте.

Кальвин, вместе с Буцером, Капитоном и Штурмом, был послан городом и церковью Страсбурга на несколько встреч, которые состоялись во время его пребывания в Германии с целью устранения раскола, вызванного Реформацией. Императора Карла V, по политический причинам, беспокоила проблема примирения протестантских князей с Римской церковью и обеспечение их помощи в борьбе с турками. Ведущими богословами на этих встречах были Меланхтон с лютеранской стороны и Юлий Пфлуг с католической. Они пытались обеспечить воссоединение церкви посредством взаимных уступок по незначительным вопросам учения и дисциплины. Но встречи не увенчались успехом, как это обычно и бывает с компромиссами. Лютер и Кальвин не хотели уступать папе, а самые решительные сторонники папской партии, такие как Экк, не хотели делать уступок протестантизму. Более подробное изложение вопроса читатель может найти в истории немецкой церкви.

Кальвин, который был иностранцем и французом и не знал немецкого языка, играл тут второстепенную роль, хотя и вызвал уважение обеих сторон своими способностями и ученостью, в которых никому не уступал. Он не верил ни в компромиссы, ни в искренность императора и, скорее, способствовал провалу этих мирных переговоров. Он был сторонником союза между лютеранскими князьями Шмалькальденской лиги с Франциском I, который, как соперник Карла V, склонялся к такому союзу. Кальвина поддерживала в этом и королева Маргарита, которая переписывалась с ним в то время через его друга, Слейдана, государственного деятеля и историка⁵³⁰. Ему удалось добиться, после неоднократных попыток, петиции от лютеранских князей, собравшихся в Регенебурге, к французскому королю, в которой они просили за гонимых протестантов Франции (23 мая 1541 г.)⁵³¹. Но во Франциска I он верил не больше, чем в Карла V. «Король, – писая он Фарелю (сентябрь 1540 г.), – и император, соперничая в жестоких преследованиях благочестивых людей, оба пытаются приобрести расположение римского идола»⁵³². Он верил в Бога и в тесный союз лютеранских князей друг с другом и с протестантами Франции и Швейцарии.

Он пристально наблюдал за религиозными и политическими движениями, справедливо судил о ситуации и основных действующих лицах. Ничто не избегало его внимания. Он информировал Фареля в Невшателе даже о малейших происшествиях.

Кальвин посетил первую встречу во Франкфурте в феврале 1539 г. в качестве частного лица, с целью лично познакомиться с Меланхтоном и просить того поддержать гонимых братьев во Франции, которые были ему ближе, чем вся германская политика.

Переговоры продолжились в Гагенау в июне 1540 г., но дело не пошло дальше предварительных заседаний.

Самая важная из встреч состоялась в Вормсе в ноябре того же года. В этом древнем городе Лютер сделал свое знаменитое заявление в поддержку свободы совести, и оно, несмотря на протест папы, оказало сильнейшее воздействие. Кальвин на сей раз был представителем Страсбурга и герцогов Люнебурга. Он отправился туда неохотно, потому что плохо себя чувствовал и считал себя неспособным справиться с поставленной задачей. Но на месте он собрал свои силы и воодушевился смелостью Меланхтона, который, в качестве оратора от лютеранских богословов, был менее склонен уступать, чем в предыдущие разы. Он принял активное участие в дискуссии. Он опроверг декана Роберта Мосгама из Пассау в ходе второго диспута и заслужил от Меланхтона и других лютеранских богословов, которые присутствовали там, почетный титул «Богослова»⁵³³.

Он также написал в Вормсе, для себя лично, а не для публикации, эпическую поэму, состоявшую из шестидесяти одного двустишия (сто двадцать две строки), прославляющую победу Христа над его врагами (Экком, Кохлеем, Нозеем, Пеларгом) после их кажущейся и временной победы⁵³⁴. Он не был прирожденным поэтом, но работа помогла ему преодолеть природные ограничения⁵³⁵.

Встреча в Вормсе, едва начавшись, была прервана в январе 1541 г., чтобы возобновиться на приближавшемся рейхстаге в Регенсбурге (Ратисбоне) в присутствии императора, по его возвращении.

Рейхстаг в Регенсбурге начался 5 апреля 1541 г. Кальвин опять явился как делегат Страсбурга, по особой просьбе Меланхтона, но неохотно и без надежды на успех. Он чувствовал, что не годится для такого дела и лишь понапрасну тратит время⁵³⁶. После долгих и утомительных отсрочек богословский коллоквиум был открыт. Вели его, с римско-католической стороны, доктор Иоганн Экк, профессор Ингольштадта (который дискутировал с Лютером в Лейпциге и был сторонником папской буллы об отлучении), Юлий Пфлуг, каноник Майнца (позже епископ Наумбурга), и Иоганн Гроппер, каноник и профессор канонического права Кельна; с протестантской стороны – Меланхтон из Виттенберга, Буцер из Страсбурга и Писторий из Нидды в Гессене. Гранвелла председательствовал от имени императора; кардинал Контарини, просвещенный и разумный прелат, который был благосклонен к евангельским взглядам и выступал за умеренные реформы, присутствовал как легат папы Павла III, который, однако, в то же время послал туда и нетерпимого епископа Мороне в качество особого нунция. Кальвин же не видел разницы между двумя легатами, кроме той, что Мороне был склонен подавлять протестантов, проливая кровь, а Контарини – без кровопролития. Его призывали поговорить с Контарини, но он отказался. Он благосклонно отзывается о Пфлуге и Гроппере, но с презрением об Экке, громогласном ораторе папской стороны, которого он считал высокомерным болтуном и пустым софистом⁵³⁷. Французского короля представляя Дювель, которого Кальвин назвал «суетливым болваном». Присутствовало также много епископов, князей германских государств и делегатов от имперских городов. Император, в искренней речи, призвал богословов, через переводчика, отказаться от личностей и искать только истины, славы Божьей, блага церкви и мира империи.

Беседа слегка затронула учения о первородном грехе и о порабощенности человеческой воли, в которых протестанты опирались на авторитет святого Августина. Католики согласились с евангельским взглядом на оправдание верой (без лютеранского sola) и уступили чашу евхаристии мирянам, но по вопросу об авторитете церкви и о реальном присутствии возник раскол. С Кальвином в особенности консультировались на последнюю тему, и он решительно высказался, на латыни, против пресуществления, которое отвергал как схоластический вымысел, и против поклонения облатке, как идолопоклонства⁵³⁸. Ему не понравилась уступчивость Меланхтона и Буцера, хотя он и не сомневался в искренности их побуждений. Он любил истину и последовательность больше, чем мир и единство. «Филипп, – писая он Фарелю (12 мая 1541 г.)⁵³⁹, – и Буцер составили двусмысленные и расплывчатые формулировки по поводу пресуществления, чтобы попытаться удовлетворить противника, ничего ему не дав⁵⁴⁰. Я не могу согласиться с этой уловкой, хотя у них есть разумные причины так поступать; они надеются, что в ближайшее время более ясно увидят, может ли быть оставлен открытым этот момент учения; а пока они хотят избежать дискуссий и не боятся такой двусмысленности, которая не может не быть вредной. Но я уверяю тебя, что оба действуют из наилучших побуждений и хотят только послужить царству Христа; однако в своих методах они слишком согласуются с веком сим... Я жалуюсь на это тебе частным образом, мой дорогой Фарель; так что постарайся не сообщать об этом широкой публике. Я благодарен за то, что никто не сражается с богом-облаткой⁵⁴¹, как он это называет, более ревностно, чем Бренц»⁵⁴².

Все переговоры в конечном итоге оказались неудачными из-за несогласия приверженцев крайних взглядов в обеих партиях⁵⁴³.

Император закрыл рейхстаг 28 июля и обещал использовать свое влияние на папу, чтобы созвать вселенский собор для решения всех богословских проблем⁵⁴⁴.

Кальвин покинул Регенсбург, как только представилась возможность, около середины июня, к великому сожалению Буцера и Меланхтона, которые хотели удержать его⁵⁴⁵.

Пребывание там было омрачено чумой, которая свирепствовала в Страсбурге и унесла его любимого диакона, Клода Фере (Ферея), его друзей Бедрота и Капитона, одного из его жильцов, Луи де Ришбура (ученика Клода), и сыновей Эколампадия, Цвингли и Гедиона. Кальвин впал в состояние крайней тревоги и депрессии и писал об этом Фарелю в грустном письме от 29 марта 1541 г.⁵⁴⁶: «Мой дорогой друг Клод, которого я чрезвычайно ценил, был унесен чумой. Луи (де Ришбур) последовал за ним три дня спустя. Мой дом пребывал в состоянии мрачного запустения. Мой брат (Антуан) вместе с Шарлем (де Ришбуром) перебрался в соседнее селение; моя жена уехала с братом; младший из учеников Клода [вероятно, Малерб из Нормандии] лежит больной в постели. К горечи потери добавляется тревога о тех, кто еще жив. День и ночь я думаю о своей жене, о том, что ей нужен совет, что она далека от своего мужа... ⁵⁴⁷. Эти события так огорчили меня, что, кажется, они полностью занимают мои мысли и подавляют дух. Ты не можешь поверить, как я горюю в связи со смертью моего дорогого друга Клода». Далее он трогательно отзывается о Фере, который жил в его доме и был для него ближе брата. Но самый драгоценный плод этой скорби – его утешительное письмо к скорбящему отцу Луи де Ришбура, которое мы процитируем в другом месте⁵⁴⁸.

Переписка между Кальвином (14 писем) и Меланхтоном (8 писем), а также несколько писем от Кальвина к Фарелю из Страсбурга и Регенсбурга.

Henry, vol. I, chs. XII, XVII, – Stähelin, I. 237–254. – Merle d’Aubioné, bk. XI, ch. XIX (vol. VII, 18–22, перевод Cates).

Одним из благ для Кальвина и евангельской церкви, порожденных пребыванием в Страсбурге, стала его дружба с Меланхтоном. Она была важна для отношений между лютеранской и реформатской конфессиями, а потому заслуживает особого рассмотрения.

Впервые они познакомились по переписке, через Буцера, в октябре 1538 г. Меланхтон сразу же свел Кальвина с Лютером, который с большим удовольствием прочитал ответ Кальвина Садолету (возможно, также его «Наставления») и передавал ему привет в Страсбурге⁵⁴⁹.

Лютер никогда не видел Кальвина и, вероятно, мало знал или ничего не знал о Реформации в Женеве. Его собственный труд тогда был уже почти завершен, и он жаждал отдыха. Впрочем, хорошо, что, в то время как он был непреодолимо враждебен Цвингли и Цюриху, в конфликт с Кальвином и Женевой он не вступал, но перед тем, как отойти от дел, передал Кальвину братский привет с уважительного расстояния. Его поведением предвосхищается отношение лютеранской церкви и богословия к Кальвину, который очень уважал Лютера и, в свою очередь, был ценим лютеранскими богословами, насколько они его знали.

Меланхтон был на двадцать лет старше Кальвина, а Лютер на тринадцать лет старше Меланхтона. Следовательно, Кальвин мог бы быть учеником Меланхтона. Он искал его дружбы и всегда относился к нему с почтительной привязанностью⁵⁵⁰. В посвящении своего комментария на Даниила он описывает Меланхтона как «человека, который благодаря несравненным умениям в самых важных областях знаний, благочестию и прочим добродетелям достоин восхищения во все века». Но если Меланхтон находился под влиянием личности Лютера, то женевский реформатор был совершенно независим от Меланхтона и мог общаться с ним на равных. Меланхтон, в искреннем смирении и при полном отсутствии зависти, даже признавал превосходство своего младшего друга как богослова и ученого и называя его просто «Богословом».

У них было много точек соприкосновения. Оба обладали умом, развитым не по годам; оба возвышались над своими современниками в плане гуманистической культуры и отточенности стиля; оба посвятили свою ученость обновлению церкви; оба были совестливы и бескорыстны; оба были благочестивы и соглашались в том, что касается основных учений; оба сожалели о расколах в рядах протестантов и искренне желали единства и согласия, подобающего приверженцам истины.

Но они были и очень разными. Меланхтон был скромным, кротким, чувствительным, женственным, мирным, гибким, неторопливым, всегда открытым для нового. Кальвин же хотя от рождения и был скромен, застенчив и раздражителен, но в том, что касается принципов и убеждений, был тверд, неуступчив, не боялся последствий и выступал против всяческих компромиссов. Они не соглашались в незначительных вопросах учения и дисциплины. Меланхтон, из сознательной любви к истине и миру и из уважения к требованиям практического здравого смысла, независимо изменил свои взгляды на два важных учения. Он отказался от лютеранской догмы телесного и вездесущего присутствия Христа в евхаристии и приблизился к теории Кальвина; также он заменил свои более ранние фаталистские взгляды на Божье предопределение зла, как и добра, синергической схемой, в которой обращение объяснялось сотрудничеством трех сил: Духа Божьего, Слова Божьего и воли человека. Он считал, что человек свободен либо принять, либо отвергнуть Евангелие спасения, но не считал заслугой принятие безвозмездного дара. В этом вопросе он отходил от более строгой и логичной системы Кальвина⁵⁵¹.

Таким образом, искренняя и долгая дружба двух этих великих и благих людей еще более примечательна и ценна как свидетельство того, что глубокое духовное единение и согласие может существовать независимо от богословских разногласий⁵⁵².

Кальвин и Меланхтон встречались во Франкфурте, Вормсе и Регенсбурге, в непростых обстоятельствах. Меланхтон был разочарован в перспективах протестантизма. Он жаловался на путаницу, которая последовала за отменой епископского надзора, на недостаток дисциплины, на жадность князей и на фанатизм богословов. Он позволил себе, вместе с Лютером и Буцером, дать согласие на скандальное двоеженство Филиппа Гессенского (май 1540 г.), которое было самым мрачным пятном на истории немецкой Реформации – еще худшим, чем последующее многоженство Генриха VIII. Его совесть была так обеспокоена этой слабостью, что в Веймаре, по пути на встречу в Гагенау и Вормсе, он почувствовал себя на краю могилы и умер бы, если бы Лютер не вымолил его из когтей князя ужасов. Какой контраст между Меланхтоном в Вормсе в 1540 г. и Лютером в Вормсе в 1521 г.! На рейхстаге в Регенсбурге, в 1541 г., Меланхтон чувствовал себя не лучше. Его сын был болен, и ему приснилось, что он умер. Звезды предвещали несчастья и войну. Его письма к близким друзьям полны печали и тревожных предчувствий. «Меня одолевает желание лучшей жизни», – писал он одному из них. Его угнетало чувство ответственности, которая довлела над ним как над глашатаем и вождей Реформации в последние годы жизни Лютера, который прежде вдохновлял и укреплял его. Естественно, что в таком состоянии он искал новой поддержки, и он нашел ее в лице Кальвина. Мы без труда понимаем его желание умереть на руках у Кальвина. Но сам Кальвин, хотя и более спокойный и сдержанный в общественных делах, был, как мы уже видели, сильно расстроен в Регенсбурге из-за новостей о чуме и о своих друзьях в Страсбурга, а также из-за многочисленных просьб вернуться в Женеву. Эти тревоги и горести сделали их еще ближе друг к другу.

Встретившись впервые лично во Франкфурте-на-Майне в феврале 1539 г., они сразу же стали близки и свободно обсуждали животрепещущие проблемы того времени, связанные с учением, дисциплиной и поклонением⁵⁵³.

В том, что касается учения, Кальвин предварительно выслал Меланхтону краткое изложение, в двенадцати статьях, своих взглядов на важный вопрос реального присутствия Христа в евхаристии. Меланхтон согласился с ними без споров⁵⁵⁴, но признался, что не надеется удовлетворить тех, кто упорно настаивал на присутствии более грубом и осязаемом⁵⁵⁵. Однако он желал сохранения текущего согласия, пока Господь не наставит обе стороны в единой истине. Без сомнения, это было причиной, по которой сам он не хотел полно и однозначно определить собственный взгляд, что могло бы привести к разрыву с лютеранской церковью. Он даже объявил, что благоразумно было бы изменить десятую статью Аугсбургского вероисповедания и опустить антицвинглианское высказывание (1540).

Что касается церковной дисциплины, то Меланхтон жаловался на ее недостаток в Германии, но не видел способа ее улучшить, пока народ не сможет отличать иго Христа от папской тирании.

В вопросах поклонения Кальвин открыто выступал против многих обрядов, которые касались ему слишком близкими к иудаизму⁵⁵⁶. Он был против пения на латыни, против изображений и свечей в церквях, против экзорцизма при крещении и тому подобного. Меланхтон не хотел обсуждать эту тему, но признал, что многие ненужные католические обряды были сохранены, несмотря на мнение канонистов, и выразил надежду, что некоторые из них будут отменены постановлениями.

После встречи в Регенсбурге два реформатора больше не виделись, но продолжали вести переписку, насколько им позволяло время и многочисленные обязанности. Эта дружеская переписка становилась менее регулярной по мере того, как участники старели и у них прибавлялось забот. Сохранилось несколько писем, и они производят самое благоприятное впечатление об обеих сторонах⁵⁵⁷.

Первое письмо Кальвина после Регенсбурга датировано 16 февраля 1543 г. Это длинный ответ на послание Меланхтона⁵⁵⁸.

Ты уже понял, – пишет он, – какому ленивому парню ты доверил свое письмо. Прошло четыре месяца, прежде чем он доставил его мне, к тому же потертое и измятое от небрежного обращения. Но хотя оно дошло до меня поздно, я очень ценю это приобретение... Хотелось бы, как ты справедливо замечаешь, чтобы мы могли чаще общаться посредством писем. Для тебя в этом не было бы никаких преимуществ, но для меня в мире нет ничего более желанного, чем получить утешение от кроткого и мягкого духа твоих посланий. Ты не поверишь, сколько у меня здесь дел, как я постоянно спешу; но среди них меня главный образом беспокоят две вещи. Прежде всего я сожалею, что труды приносят не столько плодов, сколько хотелось бы; во-вторых, я так далек от тебя и нескольких других людей, лишен того утешения и поддержки, которые так бы мне помогли.

Но выбирать не приходится. Каждый из нас должен возделывать, служа Христу, свой участок виноградника, и мы должны оставаться на том посту, который Он нам доверил. По крайней мере, мы можем утешаться тем, что не разлучимся более, – я имею в виду, что эта дружба освящена собственной кровью Христа, скреплена и подтверждена Его благословенный Духом в наших сердцах, – и пока мы живем на земле, мы должны радовать друг друга той благословенной надеждой, к которой призывает меня твое послание; и на небесах мы вечно будем ликовать в любви и постоянстве нашей дружбы⁵⁵⁹.

Не может быть более благородного выражения христианской дружбы.

В том же письме Кальвин сообщает Меланхтону, что посвятил ему свою «Защиту ортодоксального учения о рабстве и избавлении человеческой воли против хулы Альберта Пигия», которую Меланхтон призвал Кальвина написать и которая вышла в феврале 1543 г.⁵⁶⁰. После скромного рассказа о своих трудах в Женеве и вдумчивых рассуждений о положении церкви в Германии он завершает письмо так:

Прощай, о муж достославных свершений, которого я всегда буду помнить и чтить в Господе! Да хранит тебя Господь в безопасности, во славу Своего имени и ради созидания церкви. Не понимаю, по какой причине ты держишь дома своего „Даниила“⁵⁶¹. И я не могу тихо страдать и не жаловаться на то, что лишен возможности пользоваться им. Я прошу тебя передать доктору Мартину мой почтительный привет. Сейчас здесь с нами Бернардино из Сиены, выдающийся и превосходный человек, который вызвал немалые волнения в Италии. Он попросил меня передать тебе от него привет. Еще раз прощай, привет и твоей семье, и да хранит ее Господь.

11 мая Меланхтон поблагодарил Кальвина за посвящение, со словами⁵⁶²: «На меня сильное впечатление произвела твоя доброта, и я благодарю тебя за то, что тебе угодно было явить свою любовь ко мне перед всем миром, поместив мое имя в начале твоей прекрасной книги, где весь мир видит его». Он совершенно справедливо хвалит силу и красноречие, с которыми Кальвин опровергает Пигия, и, признавая собственное несовершенство как писателя, призывает его продолжать использовать свои чудесные таланты для созидания и укрепления церкви. Он уступал Кальвину в плане логики и полемики, однако лучше понимал тайну предопределения и свободы воли, хотя и не мог решить эту проблему. Он мягко намекает своему другу, что тот слишком большое внимание уделяет лишь одной из сторон Божьей власти и человеческой свободы, и говорит на эту тему:

Что же касается вопроса, рассматриваемого в твоей книге, вопроса о предопределении, то у меня в Тюбингене есть ученый друг, Франциск Стадиан, который имел обыкновение говорить: я считаю, что все случается по Божьему предопределению, однако согласно собственным законам, хотя он и не мог согласовать то и другое. Я считаю, что Бог не является творцом греха, то есть не может желать его. Давид⁵⁶³ по собственной воле согрешил⁵⁶⁴. Он мог бы удержать Святого Духа. В этом конфликте есть место для свободы воли... Давайте же обвинять собственную волю, если мы грешим, и не искать причины в Боге. Он поможет и помогает тем, кто искренне борется. Μόνον θέλησον, – говорит Василий, – καὶ θεός προαπαντᾶ. Бог обещает и дает помощь тем, кто хочет принять ее. Так сказано в Слове Божьем, и давайте уповать на него. Я далек от того, чтобы учить тебя, самого ученого и опытного человека во всем, что касается благочестия. Я знаю, что в целом ты согласен с моими взглядами. Я только предлагаю тебе выражения, более пригодные для практического использования⁵⁶⁵.

В письме к Камерарию (1552) Меланхтон выражает свое недовольство тем, сколь сильно Кальвин подчеркивал учение о предопределении и как пытался навязать швейцарским церквям его в Женевском согласии⁵⁶⁶.

Кальвин совершил в 1554 г. еще одну попытку завоевать Меланхтона на свою сторону, но напрасно⁵⁶⁷. С одним моментом, однако, Меланхтон в некоторой мере был согласен, ибо он ставил акцент на спонтанности воли и отвергая парадоксы Лютера, как и его сравнение природного человека с мертвой статуей.

К чести Кальвина следует отметить, что, несмотря на чувствительность и нетерпимость, проявлявшуюся к оппонентам его любимой догмы, он уважал суждение самого выдающегося лютеранского богослова и доказал это, опубликовав французский перевод улучшенного издания «Богословских общих мест» Meланхтона в 1546 г. с хвалебный предисловием собственного сочинения⁵⁶⁸, где он говорит, что эта книга представляет собой краткое изложение всего, что необходимо знать христианину на пути спасения, сформулированное самым простым образом чрезвычайно ученый автором. Кальвин не скрывает, что у них разные взгляды на вопрос о свободе воли, и говорит, что Меланхтон, похоже, считает человека участвующим в деле спасения, но таким образом, что это не умаляет благодати Божьей и не дает нам повода хвалиться.

Таков единственный пример того, чтобы один реформатор переиздавал и хвалил труд другого реформатора, причем соперничающий с его собственным главным трудом на ту же тему («Наставления») и расходящийся с ним в нескольких вопросах⁵⁶⁹.

Возобновление печально известных споров о евхаристии Лютером в 1545 г. и не менее печальный спор из-за императорского интерима в 1548 г. стали испытанием для дружбы реформаторов. Кальвин с уважением, но честно выразил свое сожаление по поводу нерешительности и робости, проявленных Меланхтоном из страха перед Лютером и из жажды мира.

Когда за год до смерти Лютер выпустил свою самую яростную и полную оскорблений книгу против «сакраментариев»⁵⁷⁰, которая сильно огорчила Меланхтона и вызвала праведное негодование цвинглиан, Кальвин писал Меланхтону (28 июня 1545 г.)⁵⁷¹:

Я хотел бы, чтобы те дружеские чувства, которые побуждают меня соболезновать тебе и сочувствовать в твоей печали, помогли бы тебе в какой-то степени и облегчили твою скорбь. Если дела обстоят так, как говорят цюрихцы, у них есть право писать то, что они пишут... Твой Перикл позволяет себе переходить все возможные границы из любви к громам, особенно видя, что его собственное дело – не лучшее из двух... Мы все признаем, скольким мы обязаны ему. Но в церкви мы всегда должны остерегаться, чтобы не возвеличивать слишком какого-либо человека. Когда кто-то один имеет больше власти, чем все остальные, это конец для церкви... Когда кругом столько несогласий и раздоров, как сейчас, непросто успокоить волнующиеся воды и всех привести в согласие... Ты скажешь, что он [Лютер] пылок и порывист от природы и этот пыл проявляется все более яростно, несмотря на то, что все терпимы к нему и никто не чинит ему препятствий. Если такая тирания расцвела уже в самом начале пробуждения церкви, чего нам ждать в будущей, когда она разовьется? Давай же оплакивать бедствие церкви и не страдать в тишине, но смело требовать свободы... Ты усердно старался, своими добрыми наставлениями, отговорить людей от раздоров и ссор. Я хвалю твою осторожность и умеренность. Но когда ты стараешься не вмешиваться в эту проблему, чтобы никого не оскорбить, ты оставляешь в недоумении и тревоге многих людей, которые ждут от тебя чего-то более определенного, на что они могли бы положиться... Может быть, сейчас есть воля Бога на то, чтобы ты полностью открыл твои собственные взгляды, чтобы те, кто уважает тебя, не оставались в постоянных сомнениях и раздумьях...

Тем временем давай проходить свое поприще со смелостью. Я благодарю тебя за твой ответ и чрезвычайную доброту, с которой ты отнесся к Клоду, как он мне сообщает⁵⁷². Я могу сделать вывод, что ты был бы так же добр и со мной, раз ты оказал такой добрый и вежливый прием моему другу. Я не перестаю благодарить Бога, Который послал нам согласие во мнениях по данному вопросу [о реальном присутствии]; ибо, хотя мы расходимся в незначительных деталях, мы вполне согласны по поводу проблемы в целом.

Когда после поражения протестантов в Шмалькальденской войне Меланхтон принял лейпцигский интерим вместе с унизительным условием соответствия римскому обряду, которое навязал им немецкий император, Кальвин был еще больше недоволен старым другом. В данном случае он был на стороне лютеранских нонконформистов, которые, под руководством Матфея Флация, сопротивлялись принятого интерима и были изгнаны из империи. Он написал Меланхтону 18 июня 1550 г. следующее письмо с упреками⁵⁷³:

Древний сатирик [Ювенал, I. 79] сказал однажды:

Si natura negat, facit indignatio versum.

В данном случае со мной все наоборот. Моя нынешняя скорбь совсем не помогает мне говорить, а, напротив, оставляет меня без слов... Я думаю, ты и ждешь, что я скорее буду стонать, чем говорить. Прекрасно известно, судя по их шуткам и насмешкам, как враги Христа радовались твоим спорам с богословами Магдебурга⁵⁷⁴... Хотя тебя в данной ситуации не в чем обвинять, мой дорогой Филипп, осторожность и справедливость требуют как-то исцелить или, по крайней мере, смягчить зло. Прости меня, если я не считаю тебя совершенно невиновным... Открыто увещевая тебя, я выполняю обязанности истинного друга, и если я более суров, чем обычно, не думай, что моя древняя привязанность к тебе и мое уважение ослабели... Я знаю, ничто не доставляет тебе большего удовольствия, чем искреннее рвение... Такова суть твоей защиты: если чистота учения сохранена, во внешних вопросах можно уступить... Но ты слишком широко понимаешь внешнее. Ты знаешь, что паписты осквернили поклонение Богу множеством способов. Некоторые из тех вещей, которые ты считаешь незначительными, явно противоречат Слову Божьему... Ты не должен был делать таких больших уступок папистам... Разве не знаешь ты, что Павел, когда обрезание было еще законным, не соглашался проводить с верующими обряд, некогда учрежденный Богом, потому что искусные и коварные обманщики ставили сети на верующих, ограничивая их свободу? Он хвалится тем, что не уступил им, чтобы правда Божья осталась неприкосновенной среди язычников (Гал.2:5)... Я напомню тебе о том, что однажды сказал тебе: мы слишком дорого ценим свои чернила, если колеблемся и не пишем о тех вещах, за которые многие из нашего стада каждый день проливают кровь... Колебания генерала более постыдны, чем бегство целого войска простых солдат... Один лишь ты, немного уступив, вызовешь больше жалоб и вздохов, чем открытое бегство сотни простых людей. И хотя я полностью убежден, что страх перед смертью никогда не заставлял тебя свернуть с истинного пути, есть другие виды страха, слишком сильные, чтобы твоя смелость могла преодолеть их. Ибо я знаю, как пугает тебя обвинение в суровости. Но мы должны помнить, что рабы Христа не должны думать о своей репутации, как и о своей жизни. Мы не лучше Павла, который бесстрашно оставался на своем пути, хорошо о нем отзывались или плохо... Ты знаешь, почему я так страстен. Я предпочел бы умереть вместе с тобой сотню раз, чем видеть, как ты уступаешь в вопросах учения...

Прости меня, если я заставил тебя исторгать из своей груди печальные, хотя и бесполезные стоны. Прощай, достославный господин, всегда достойный моего великого уважения. Да продолжит Бог наставлять тебя в Своем Духе, да укрепит Он тебя Своей силой. Да хранит Он тебя. Аминь.

Здесь мы видим повторение разногласий между Павлом и Петром в Антиохии в связи с обрядом обрезания. И хотя мы восхищаемся честностью и смелостью Павла и Кальвина, упрекающих старшего брата и отстаивающих принцип, мы можем восхищаться также кротостью и смирением Петра и Меланхтона, принимающих критику.

После краткого перерыва Меланхтон, в том же дружеском духе, сам возобновил переписку во время войны между электором Морицем и императором Карлом, которая положила конец адиафористическому спору {первому спору о «второстепенных» элементах поклонения – adiaphora, 1576}.

Насколько чаще, – писал Меланхтон 1 октября 1552 г.⁵⁷⁵, – я обращался бы к тебе, уважаемый господин и дражайший брат, если бы мог найти более доверенных письмоносцев. Ибо мне хотелось бы побеседовать с тобой о многих самых важных вещах, ведь я очень ценю твое суждение и знаю о рвении и чистоте твоей души⁵⁷⁶. Сейчас я живу в осином гнезде⁵⁷⁷, но, может быть, скоро от этой смертной жизни меня призовут к более светлому обществу, на небеса. Если же мне придется жить дальше, следует ожидать новой ссылки; в таком случае я намерен обратиться к тебе. Исследования прерваны из-за чумы и войны. Как часто я скорблю и вздыхаю из-за неистовости князей.

В длинном и интересном ответе Кальвин пишет⁵⁷⁸: «Ничто не могло быть для меня сейчас таким своевременный, как твое письмо, которое я получил через два месяца после отправления»⁵⁷⁹. Он заверяет его, что для него, в его испытаниях в Женеве, немалое утешение – знать о сохранении привязанности Меланхтона, за которую он боялся из-за письма с упреками, цитированного выше. «Я с радостью узнал, что дружба наша продолжается, так как, без сомнения, она основана на страстной любви к благочестию, то есть навеки священна и нерушима».

В печально известной истории с Серветом Меланхтон полностью одобрял поведение Кальвина (1554)⁵⁸⁰. Но во время споров о евхаристии, вызванных Вестфалем, он хранил зловещее молчание, что породило холодность между ними. В письме Меланхтону от 3 августа 1557 г. Кальвин жалуется, что три года не получал вестей, но выражает удовлетворение тем, что испытывает к Меланхтону прежнюю привязанность, и завершает пожеланием «насладиться на земле самой приятной беседой с тобой и почувствовать некоторое облегчение во время плача над тем злом, которое мы не в силах исправить»⁵⁸¹.

Это желание не исполнилось. В письме от 19 ноября 1558 г.⁵⁸². Кальвин, страдающий от квартаны, перемежающейся лихорадки, подробно рассказывает Meланхтону о своей болезни, о том, как его лечат врачи, о примечательной коалиции королей Франции и Испании против Женевы, и завершает словами:

Давай же будем искренне хранить братскую привязанность друг к другу, узы которой никогда не разорвутся от происков дьявола... Разум мой никогда не откажется от той святой дружбы и уважения, в которых я тебе поклялся... Прощай, славный светоч и выдающийся учитель церкви. Да управляет тобой Господь в Духе Его, да хранит тебя в безопасности, да умножает твои благословения. Ты же, в свою очередь, помолись о нас Богу, ибо мы попали в волчьи челюсти. Мои соработники и бесчисленное множество благочестивых передают тебе привет.

19 апреля 1560 г. Меланхтон избавился от «злобы богословов» и от всех своих проблем. Через год после его смерти Кальвин, которому предстояло бороться за веру еще четыре года, во время возобновившихся с новым ожесточением споров о евхаристии против фанатика Гесгузия трогательно обращается к своему святому другу на небесах:

О Филипп Меланхтон! Я обращаюсь к тебе, живущему теперь со Христом в лоне Божьем и ждущему, когда мы окажемся вместе с тобой в блаженном покое. Сто раз, утомленный от трудов и угнетенный множеством тревог, ты клал мне голову на грудь и говорил: «Хотел бы я умереть на твоей груди!» Я тысячу раз желал, чтобы нам было дано жить вместе, потому что так у нас было бы больше смелости для неизбежных состязаний, проще было бы пренебрегать завистью и не обращать внимания на обвинения. Так было бы сдержано коварство многих, которые называли твою кротость слабостью и потому отваживались на нападения⁵⁸³.

Видя такую дружбу, которая была сильнее смерти, кто обвинит Кальвина в неспособности к сердечной привязанности?

Sadoleti: Epistola ad Genèvenses (Cal. Apr., i. e. 18 марта 1539). – Calvini: Responsio ad Sadoletum (1 сентября 1539 г.), Argentorati ap. Wendelinum Richelium excusa. B Calv. Opera, vol. V, 385–416. Кальвин перевел этот труд на французский, 1540 (переиздан в Женеве, 1860). Английский перевод – Henry Beveridge в John Calvin, Tracts relate to the Reformation, Edinburgh (Calvin Translation Society), 1844, pp. 3–68. – Beza, Vita C., Opera, XXI. 129.

Henry, vol. I, ch. XI. – Dyer, 102 sq. – Stähelin, I. 291–304. – Kampschulte, I. 354 sq. (краткое, но важное замечание). – Merle d’Aubioné, bk. XI, ch. XVI, vol. VI, 570–594.

«Другое зло, более опасного характера, возникло в 1539 г. и было тут же уничтожено благодаря усердию Кальвина. Епископом Карпантры в то время был Иаков Садолет (Иакопо Садолето), человек великого красноречия, но использовал он его в основном, чтобы исказить свет истины. Он был сделан кардиналом лишь для того, чтобы своим вызывающим уважение моральным обликом придать глянца ложной религии. Увидев в обстоятельствах возможность для себя и полагая, что он с легкостью может обмануть стадо, лишенное своих пастырей, Садолет послал, под предлогом соседства (потому что город Карпантра находится в Дофине, у границы Савойи), письмо так называемый „возлюбленному сенату, совету и народу Женевы“, не упуская ничего, что могло бы привлечь их в лапы римской блудницы⁵⁸⁴. В то время в Женеве не было никого, кто был бы способен написать ответ, а потому, если бы письмо не было написано на иностранном языке (латыни), при сложившемся положении вещей оно вполне могло бы причинить городу большой вред. Но Кальвин, прочитав его в Страсбурге, забыл обо всех своих обидах и ответил на него с такой правдивостью и красноречием, что Садолет тут же отказался от всей своей затеи как невозможной».

Так Беза рассказывает об этом важном и интересном споре, имевшем место в немецкий период жизни Кальвина и оставившей неизгладимый след в истории.

Междуцарствие в Женеве предоставило прекрасные возможности Пьеру де ла Бому, который стал кардиналом и вернул себе утраченное епископство. В этом плане он лишь последовал примеру низложенных князей. Он провел, с помощью папы, совет епископов из соседних районов – Лиона, Вьенна, Лозанны, Безансона, Турина, Лангра и Карпантры. Собрание состоялось в Лионе, под председательством кардинала Турнона, впоследствии архиепископа Лионского, прославившегося фанатичными гонениями на вальденсов. Жан Филипп, главный инициатор изгнания Кальвина, помогал в осуществлении замысла. Исполнительным лицом был избран епископ Карпантры, города на границе Савойи. Лучшего выбора невозможно было сделать.

Якопо Садолето (род. в Модене в 1477 г., ум. в Риме в 1547 г.) был одним из секретарей папы Льва X, епископом Карпантры в Дофине с 1517 г., секретарем Климента VII в 1523 г. и кардиналом после 1536 г. Он часто участвовал в дипломатических переговорах папы с королем Франции и императором Германии. Он прославился как ученый, поэт, джентльмен безупречного характера и сильного благочестия. Он был прекрасным представителем итальянского Возрождения, тяготевшего к умеренной полуевангельской реформе в Католической церкви. Он был поклонником Эразма и Меланхтона, одним из основателей Оратории в Риме, с целью взаимного просвещения. Он, как и Контарини, действовал в роли посредника между римской и протестантской партиями, но не удовлетворял ни одну из них. В своем комментарии на Послание к римлянам он выражал мнение о Божьей благодати и свободе воли, которое показалось оскорбительным Риму и Испании. Его коллега, кардинал Бембо, предостерегал его от изучения сочинений Павла, чтобы он не испортил свой классический стиль. Садолет мешал распространению кальвинизма в своей епархии, но был против яростных гонений. Он милосердно принимал беглых вальденсов после ужасной бойни в Мериндоле и Кабриере в 1545 г. и просил Франциска I о помиловании для них. Ему не нравился непотизм папы Павла III, и он отказался председательствовать на Тридентском соборе в качестве папского делегата, объясняя это своей бедностью.

Этот весьма уважаемый представитель папской иерархии предпринял умелые и искренние попытки вернуть заблудшую церковь Женевы в римский загон. Так он невольно вступил в литературный конфликт с Кальвином, в котором потерпел полное поражение. Посетив папу, он обратился с посланием в двадцать или более страниц ин-октаво «к своим возлюбленный братьям, городским властям, сенату и гражданам Женевы». Оно написано на изящном латинском, с убедительным красноречием, которым он владел в совершенстве.

Он пользуется своим авторитетом кардинала и папского легата и начинает с апостольского приветствия: «Дражайшие братья во Христе, мир вам и с нами, то есть с Католической церковью, матерью всех, нас и вас, любовь и согласно от Бога, Отца Всемогущего, и от Его Сына Иисуса Христа, Господа нашего, вместе со Святым Духом, совершенный единством в Троице; слава и власть Ему во веки веков». Он льстит женевцам, хваля их благородный город, порядок, республиканскую форму их правления, достоинство горожан, а особенно «гостеприимство по отношению к странникам и иноземцам», но пытается вызвать подозрения в отношении характера и мотивов реформаторов. Эти немилосердные и недостойные рассуждения лишили его обращение красоты и достоинства. Они ослабили его влияние на жителей Женевы, которые, какими бы ни были их религиозные взгляды, не сомневались в искренности и честности Фареля, Вире и Кальвина.

После этого вступления Садолет весьма умело объясняет принцип католического учения, но не обращает внимания на Библию. Он допускает, что человек спасается одной лишь верой, но добавляет необходимость добрых дел. Затем он просит женевцев решить, «что более уместно для их спасения – верить и следовать за тем, что Католическая церковь одобряла с общего согласия более полутора тысяч лет, или же за изменениями, проведенными в последние двадцать пять лет хитрыми людьми». Далее он говорит о древности, всеобщности, единстве и непогрешимости церкви и о том, что уже произошедшим расколом протестантов на разные секты явно доказывается ложность их учения. Ибо «истина, – говорит он, – всегда одна, а заблуждений много, и они различны; то, что правильно, – просто, а то, что извращено, разнообразно. Неужели кому-то из исповедующих Христа может быть неясно, что такое учение о святой церкви – дело сатаны, а не Бога? Чего Бог требует от нас? К чему призывает Христос? Чтобы мы были едины в Нем».

Он завершает послание искренним увещеванием и заверяет женевцев: «Я сделаю все, что могу, хоть я и могу немногое, но все свои таланты, умения, авторитет и трудолюбие я предлагаю вам, в ваших интересах, и буду считать великой честью, если смогу пожать плоды своих трудов и помощи, в человеческом и божественном».

Совет Женевы вежливо поблагодарил кардинала за комплименты, сделанные женевцам, и обещал подробно ответить ему в должное время. Это было 27 марта. На следующий день ряд горожан, под руководством Франсуа Шамуа, выдвинул протест против принятая вероисповедания 29 июля 1537 г. и попросил освободить их от клятвы. Сторонники Римской церкви осмелели. В Женеве не было никого, кто мог бы ответить на письмо кардинала, а молчание было бы воспринято как знак согласия.

Кальвин получил копию этого обращения через Шульцера, служителя из Берна, написал ответ, почти вдвое длиннее, за шесть дней, и передал его в Женеву вовремя, чтобы нейтрализовать противодействие (1 сентября). Хотя кардинал и не упоминал его по имени, но косвенным образом критиковал как главного среди тех, кого осуждал как лжеучителей и возмутителей спокойствия Женевы. Поэтому Кальвин посчитал своим долгом выступить в защиту Реформации.

Он начинает с того, что воздает дань кардиналу, его «превосходной учености и достойному восхищения красноречию», ставящему его в ряд с главными учеными того времени. Он оценивает и побуждения кардинала. «Я воздаю вам должное, – пишет он, – ибо вы писали женевцам с чистыми намерениями, подобающими вашей учености, осторожности и серьезности, и искренне советовали им выбрать тот путь, который, как вы полагаете, ведет к их безопасности». Следовательно, он не имел желания выступать против кардинала и делал это только из чувства долга. Мы позволим ему самому говорить за себя⁵⁸⁵.

Я признаюсь, что я – один из тех, кого, с такой враждебностью, вы осуждаете и клеймите. Ибо хотя вера была уже утверждена и форма церкви исправлена до того, как меня пригласили в Женеву, я не только одобрил, но и старался сохранить и закрепить то, что сделали Фарель и Вире, и не могу отделить свое дело от них. Если бы вы критиковали лично меня, я с легкостью мог бы простить эти нападки, принимая во внимание вашу ученость и уважаемый характер. Но когда я вижу, что нападают на мое служение, которое, как я уверен, поддерживается и санкционируется Божьим призванием, молчать с моей стороны было бы вероломством, а не смирением.

В этой церкви я занимал должность сначала учителя, потом пастора. Я с уверенностью заявляю, что был призван, когда занимал эти должности. Не буду подробно рассказывать, насколько преданно и верно я работал. Я не стал бы хвалиться своим усердием, эрудицией, осмотрительностью, способностями и даже трудолюбием, но я, без сомнения, трудился искренне, что и подобает, когда делаешь дело Господа, и я сознательно могу призывать себе в свидетели Христа, моего Судью, и всех Его ангелов, а также всех добрых людей. Следовательно, это служение было от Бога (а вы поймете, что это так, внимательно изучив ситуацию). Так могу ли я молчать, позволяя вам хулить и порочить его? И кто бы не осудил такое молчание как предательство? Итак, теперь всякий видит, что мой долг – обязанность, которой я не могу пренебречь, – вынуждает меня ответить на ваши обвинения, чтобы не оставить и не предать то дело, которое Господь мне доверил. Хотя в настоящее время я не работаю в церкви Женевы, это обстоятельство не мешает мне относиться к ней с отеческой привязанностью. Когда Бог поручил мне ее, Он велел мне вечно быть верным ей.

Кальвин со скромным достоинством опровергает огульное обвинение в том, что принял сторону Реформации по причине разочарованных амбиций.

Я не хочу говорить о себе, но так как вы не разрешаете мне вообще молчать, я скажу, что могу, не противореча скромности. Если бы я хотел преследовать собственные интересы, я никогда не оставил бы вашей партии. Я не стану хвалиться тем, что передо мной лежала укатанная дорога. Я никогда не хотел этого и никогда не собирался ступать на этот путь, хотя я, без сомнения, знаю немало представителей нашего времени, которые добились известности – и некоторым из них я мог бы быть равным, а некоторых и превзойти. Удовлетворюсь лишь тем, что скажу: мне несложно было бы достичь вершины моих желаний, то есть наслаждаться литературными трудами, занимая свободную и почетную должность. Так что я не боюсь обвинений в том, что я, вне царства папы, искал личной выгоды, которой не мог получить в другом месте.

Реформатор шаг за шагом опровергает письмо кардинала. Он отвечает на его слова фактами и доводами. Он уничтожает, как паутину, его прекрасную картину идеального католицизма, описывая реальное папство того времени с его злоупотреблениями и коррупцией, ставшими истинной причиной Реформации. Он рисует очень мрачную картину, но она полностью подтверждается тем, что доподлинно известно о жизни таких пап, как Александр VI и Лев X, из обличений Савонаролы, из наблюдений Эразма и Лютера во время их пребывания в Риме, из таких беспристрастных свидетелей, как Макиавелли, который говорит, что религия в Италии была почти уничтожена из-за дурного примера, подаваемого папами, и даже из свидетельства такого чрезвычайно благочестивого папы, как Адриан VI, который, при всей его ненависти к лютеранской ереси, официально признал абсолютную необходимость моральной реформы главы и членов иерархии.

Мы не отрицаем, – говорит Кальвин, – что те, кем вы руководите, есть церкви Христовы, но мы утверждаем, что римский понтифик со всем его стадом лжеепископов, захвативших пастырские должности, – это алчные волки, которые стараются только рассеять и попрать царство Христа, наполнить его погибелью и опустошением. И мы не первые, кто жалуется на это. Разве Бернар не обличал Евгения и всех епископов своего времени с такой пылкостью? И разве не было положение тогда намного более терпимым, чем сейчас?

Ибо скверна достигла размаха, и теперь эти призрачные прелаты, которыми, как вы считаете, держится церковь и которые, как считаем мы, калечат и ранят ее, довели ее до самой грани погибели и не могут ни жить со своими грехами, ни исцелиться от них. Церковь была бы уничтожена, если бы Бог, в Его благодати, не вмешался. Ибо везде, где преобладает тирания римского понтифика, вы с трудом увидите лишь жалкие останки полупогребенной церкви. И вам не должно казаться это странным, ведь Павел говорит, что антихрист воссядет не где-нибудь, а посреди Божьего святилища (2Фес.2:4)...

Но каким бы ни был характер этих людей, вы ссылаетесь на написанное: «Делайте, что они говорят вам». Без сомнения, так, если они занимают место Моисея. Но когда, с престола истины, они опьяняют людей безумием, об этом написано: «Берегитесь закваски фарисейской» (Мф.16:6)...

Пусть ваш понтифик хвалится, что он преемник Петра. Даже если бы он мог это доказать, это означало бы лишь, что христианский народ должен слушаться его до тех пор, пока понтифик сам хранит верность Христу и не отходит от чистого Евангелия... Пророка должна судить община (1Кор.14:29). А тот, кто освобождает себя от этой ответственности, стирает свое имя из списка пророков...

Что же до вашего утверждения, будто наша единственная задача – свергнуть тиранию и освободиться для разнузданной вседозволенности (упаси Боже!), отбросив все мысли о будущей жизни, то сравните свое поведение с нашим. Да, у нас много заблуждений. Слишком часто мы грешим и оступаемся. Однако пусть истина позволит мне, хотя того и не позволяет скромность, похвалиться тем, сколь мы превосходим вас во всех отношениях, в то время как Рим, знаменитое святое место, порвавшее узы священной дисциплины, попирает всякую честь и столь переполнился разнообразной скверной, что вряд ли такая скверна наблюдалась прежде.

В конце своего письма Садолет говорил о реформаторах как о преступниках перед Божьим престолом суда и о воображаемой исповеди, в которой они признавались, что действовали из гордости и разочарованных амбиций, когда нападали на святую церковь и на наместника Христа, – то есть были виновны в «великих обольщениях и схизмах».

Кальвин отвечает на это встречной исповедью, которая вскрывает саму суть великой религиозной борьбы XVI века и, возможно, является самой умелой защитой Реформации в полемической литературе того времени. Он основывает это движение на Слове Божьем, противопоставляя его заповедям людей, и оправдывает протестами еврейских пророков против преступлений левитского священства и бесстрашными осуждениями Христом фарисеев и саддукеев, которые распяли Спасителя. Эта же исповедь содержит беглые упоминания о духовном опыте и об обращении автора, который рассказывает о себе и о своих соработниках. Мы приведем ее полностью.

Теперь подумайте, какой серьезный отчет вы должны дать за себя и за свою партию. Наше дело, которое подкреплено Божьей истиной, без труда может найти себе защиту. Я говорю не о нас как людях. Наша безопасность как людей – не в защите, но в смиренной исповеди и мольбе. А что касается нашего служения, то среди нас нет ни одного, кто не мог бы сказать следующее:

«О Господь, воистину, я понял, как трудно и печально терпеть обвинения завистников, обвинения, которые беспокоили меня на земле; но с той же уверенностью, с которой тогда я взывал к Твоему суду, я теперь стою перед Тобой, потому что я знаю: на Твоем суде всегда правит истина, истина, которая поддерживала меня, когда я впервые осмелился попытаться и с помощью которой я смог добиться того, чего добился в Твоей церкви.

Они обвинили меня в двух худших преступлениях – ереси и схизме. Ересь состояла в том, что я осмелился протестовать против учений, которые они переняли. Но что я мог сделать? Я слышал из Твоих уст, что нет другого света истины, направляющею наши души на путь жизни, нежели тот, что сияет в Твоем Слове. Я слышал: всё, что человеческие умы сами по себе могут придумать о Твоем величии, о поклонении Твоей божественности и о тайнах Твоей религии, есть суета. Я слышал, что они вводили в церкви, вместо Твоего Слова, учения, порожденные человеческим умом, с богохульственным самомнением.

Но когда я обратил свой взор к людям, я увидел, что там преобладают самые разные принципы. Те, кто считался вождями веры, не понимали Твое Слово и не беспокоились о нем. Они только сбивали несчастных людей с толку странными учениями и обольщали их всякими безумиями. Сам народ хотя и чтил Твое Слово, но делал это на расстоянии, считая его чем-то недоступным и уклоняясь от его исследования.

Из-за этих недостатков пастырей и глупости народа повсюду было полно опасных заблуждений, лжи и суеверий. Воистину, они называли Тебя единственный Богом, но переносили на других славу, которая подобает только Твоему величию. Они придумали и сделали для себя столько же богов, сколько у них было святых, которым они предпочли поклоняться. Твоему Христу действительно поклонялись как Богу и называли Его Спасителем, но там, где Его следовало почитать, Его оставляли без почестей. Ибо, лишенный Своей добродетели, Он был незаметен в толпе святых, был последним из них. Никто должным образом не чтил Его жертвы, принесенной на кресте, посредством которой Он примирил нас с Тобой; никто даже не думал о Его вечном священстве и ходатайстве; никто не верил в одну только Его праведность. Та уверенность в спасении, которая основана на Твоем Слове и подкрепляется им, почти исчезла. Нет, она принималась как некое заклинание, в нелепом высокомерии, и они полагали, что человек, просто верящий в Твою благость и праведность Твоего Сына, уже получает несомненную и неизбежную надежду на спасение.

Возникло немало мнений, подрывающих корни основных принципов учения, которые Ты дал нам в Своем Слове. Истинное значение крещения и вечери Господней также было искажено большим количеством лжи. Все, оскорбляя Твое милосердие, стали верить в добрые дела, когда добрыми делами они старались заслужить Твою милость и оправдание, искупить свои грехи и удовлетворить Твое правосудие (а всё это умаляло и принижало значение креста Христова), – но при этом совершенно не понимали, в чем заключаются добрые дела. Ибо, не зная праведность Твоего закона, они понапридумывали для себя много бесполезных правил, способов добиться Твоей милости, и так поднаторели в этом, что эти правила почти затмили нормы праведности, явленные в Твоем законе, – и человеческие желания, выйдя на первый план, умалили если не веру в Твои предписания, то, по крайней мере, их авторитет.

О Господь, чтобы я мог видеть всё это, Ты пролил на меня свет Твоего Духа; чтобы я понимал, сколь нечестивыми и вредными они были, Ты озарил мой путь факелом Твоего Слова; чтобы я ненавидел их, как они заслуживают, Ты тронул мою душу.

Когда я излагаю свое учение, Ты видишь (заявляю об этом от чистой совести), что у меня не было намерений выходить за границы, установленные для всех Твоих слуг. Когда я был уверен, что узнал нечто из Твоих уст, я хотел передать это церкви. Без сомнения, прежде всего я трудился, стремясь прославить Твою благость и справедливость, рассеяв туман, который скрыл их, чтобы они воссияли ярко, чтобы добродетель и благословения Твоего Христа (затмевающие всё остальное) явились во всей полноте. Ибо я считаю нечестивым оставлять во тьме вещи, над которыми мы должны размышлять. Я думаю также, что истины, величие которых невозможно описать словами, не должны провозглашаться коварно или ложно.

Я без колебаний больше внимания уделял тем вопросам, от которых зависело спасение моих слушателей. Ибо никогда не обманывает пророчество (Ин.17:3): „Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа“.

Что касается выдвинутого против меня обвинения в том, будто я покинул церковь, моя совесть меня в этом не упрекает, если не следует считать дезертиром того, кто, видя испуг и бегство воинов, покидающих свои посты, поднимает флаг и созывает их обратно. О Господь, все Твои слуги рассеялись, так что не слушали Твоей команды и почти забыли о своем вожде, своем служении и своей военной клятве. Чтобы собрать их вместе, тогда рассеянных, я поднял не чужое знамя, а Твое благородное знамя, за которым мы должны следовать, если хотим быть причислены к Твоему народу. И тогда на меня стали нападать те, кто должен был удерживать остальных в рядах, но позволил им сбиться с пути, а когда я не пожелал сдаться, применил ко мне насилие. Начались волнения, это привело к расколу.

Кто виноват во всем этом, решать Тебе, о Господь. Всегда, словом и делом, я выступая за единство. Но это должно быть единство церкви, которое начинается в Тебе и заканчивается в Тебе. Ибо хотя Ты и выступал за мир и согласие, в то же время Ты показывал, что единственное, на чем они должны держаться, – Ты Сам.

Но если бы я пожелал быть в мире с хвалящимися тем, что они – главы церкви и столпы веры, мне пришлось бы приобретать этот мир, отрекаясь от Твоей истины. А я прибег бы к такому выходу в последнюю очередь. Ибо Твой Помазанник Сам сказал, что небеса и земля прейдут, а Слово Твое будет стоять вечно (Мф.24:35).

Я не считал, что отошел от Твоей церкви, когда воевал с этими вождями; ибо Ты предупреждал меня, через Своего Сына и через апостолов, что эти посты могут занимать люди, с которыми я никоим образом не должен соглашаться. Христос предостерегал не от незнакомцев, но от людей, которые будут выдавать себя за пастырей, – что это будут хищные волки и лжепророки, и в то же время Он предупреждал меня, чтобы я остерегался их. Если Христос предупреждал меня остерегаться их, должен ли был я помогать им? И апостолы говорили, что у Твоей церкви не будет врагов более опасных, чем те, которые будут скрываться под именем пастырей (Мф.7:15; Деян. 20:29; 2Пет.2:1; 1Ин.2:18).

Так почему я не должен был удаляться от тех, на кого мне указывали как на врагов? У меня перед глазами был пример Твоих пророков, которые жили в такой же борьбе со священниками и лжепророками своего времени, хотя те и были, без сомнения, вождями церкви израильского народа. Но Твои пророки не были раскольниками, потому что они хотели возродить веру, которая пришла в упадок, и не сдавались, хотя и встречали яростное сопротивление. Они оставались в церкви, хотя грешные священники обрекали их на гибель и считали их недостойными занимать место среди людей, не говоря уже о святых.

Укрепляемый их примером, я тоже упорствовал. Хотя меня осуждали как покинувшего церковь, хотя мне угрожали, я не сдавался и не переставал твердо и смело выступать против тех, кто, под видом пастырей, подвергал Твою церковь самой нечестивой тирании. Моя совесть говорила мне, что та пылкая жажда единства Твоей церкви, которая горела во мне, – это жажда согласия, но при условии, что это согласие скрепляется истиной. Так как последовавшие волнения не были вызваны мною, нет оснований обвинять в них меня. Ты, Господь, знаешь, и сам этот факт – свидетельство для всех людей, что я всегда просил лишь о том, чтобы споры разрешались с помощью Твоего Слова, чтобы обе стороны пришли к согласию для учреждения Твоего царства; и я не отказался бы восстановить мир в церкви ценой своей головы, если бы оказалось, что я – причина ненужных беспорядков.

Но что сделали наши противники? Разве они не прибегли сразу же, как безумные, к огню, мечу и дубинам? Разве они не решили, что их безопасность – в оружии и жестокости? Разве они не стали всех подстрекать к такому же безумию? Разве они не отвергли все попытки примирения? По этой причине проблемы, которые могли быть улажены по-дружески, привели к таким раздорам. Но хотя среди смятения суждения людей и были различны, я свободен от страха, потому что теперь мы стоим перед Твоим судом, где справедливость и истина решат в пользу невинных».

Такова, Садолет, наша молитва – не вымышленная, с помощью которой вы хотели усугубить наши проблемы, но та, совершенная истинность которой известна уже сейчас и которая будет явлена всем в последние времена. Те, кто следовал нашим проповедям и перешел на сторону нашего дела, тоже найдут что сказать о себе, и у каждого готова будет такая защита:

«Я, о Господь, с детства воспитывался в христианской вере. Но сначала единственным основанием моей веры было лишь то, что эта вера преобладала повсеместно. Твое Слово, которое должно было бы светить Твоему народу, как светильник, было отнято или, по меньшей мере, затемнено для нас. И для того, чтобы никто не желал большего света, нам всем внушали, что исследование скрытой небесной философии – удел немногих, с которыми другие должны советоваться как с оракулами, а наивысшее знание, доступное плебейский умам, – это подчинение церкви. Начатки моего воспитания были таковы, что никто не мог правильно обучить меня поклонению Тебе, проложить для меня дорогу уверенности в спасении, объяснить мне обязанности христианина. Да, я научился поклоняться Тебе как единственному Богу, но так как истинный способ поклонения был мне совершенно неведом, я споткнулся на самом пороге. Я верил, как меня учили, что я искуплен смертью Твоего Сына от вечной смерти, но благодать того искупления, о котором я помышлял, не могла достигнуть меня. Я предвосхищал будущее воскресение, но боялся даже помыслить о нем, считая его ужасный событием. И это чувство овладевало не только мною одним. Оно было основано на том учении, которое тогда всем людям внушали их христианские учителя.

Да, они проповедовали Твое милосердие к людям, но ограничивали его теми, кто окажется его достоин. Более того, они связывали это достоинство с праведными делами, так что Твоей милости мог удостоиться лишь тот, кто примирился с Тобой своими делами. Конечно, они не скрывали того, что мы – несчастные грешники, что мы часто оступаемся вследствие немощи плоти и что Твоя милость – общая гавань спасения. Но способ ее достижения, говорили они, – это искупление преступлений перед Тобой. И прежде всего речь у них шла об исповедании всех наших грехов перед священником, о прошении простить и отпустить грехи; во-вторых, надо было делать добро, чтобы изгладить из Твоей памяти наши прегрешения. И наконец, чтобы дополнить недостающее, мы должны были приносить жертвы и участвовать в торжественных обрядах. Так как Ты был суровый Судьей и строго наказывал за скверну, они показывали, как ужасно может быть Твое присутствие. Поэтому они призывали нас сначала обращаться к святым, чтобы посредством их ходатайства наши молитвы были услышаны и принесли нам пользу.

Когда я делал всё это, я всё же был далек от истинного мира совести, хотя иногда меня и осенял покой; ибо, думал ли я о себе или возвышался в мыслях к Тебе, меня охватывая крайний ужас – ужас, который не исцелить никакими исповедями или жертвами. И чем лучше я узнавая себя, тем сильнее уязвляла меня моя совесть, так что единственный утешением, которое мне оставалось, было искать забвения. Так как мне не предлагали ничего лучшего, я продолжал тот путь, который начал, когда – вот! – появилось совершенно новое учение, которое не уводило нас от христианской веры, но возвращало к ее первоисточнику, удаляло все наносное и возвращало его первозданную чистоту.

Сначала я неохотно прислушивался к этому новшеству и, признаюсь, упорно и страстно сопротивлялся ему, ибо (а подобное упорство и сопротивление естественно для людей, которые стремятся продолжать тот путь, на который некогда ступили) мне очень трудно было признать, что всю жизнь я пребывал в невежестве и заблуждении. В частности, меня отвращало от новых учителей мое почтение к церкви.

Но когда мой слух открылся и я позволил учить себя, я понял, что мой страх повредить величию церкви был необоснованным. Мне напомнили, какая разница между уходом от церкви и исследованием заблуждений, оскверняющих ее. Эти люди с уважением отзывались о церкви и выражали искреннее желание хранить ее единство. Чтобы не показалось, что они относятся к церкви неуважительно, они доказали, что антихристы не раз занимали места пастырей. Они приводили множество примеров подобного отступничества, из которых стало видно, что их задача – не что иное, как созидание церкви, и в этом отношении они ничем не отличались от многих слуг Христовых, которых мы причисляем к святым.

Свои выступления против римского понтифика, который считался наместником Христа, преемником Петра и главой церкви, они объясняли таким образом: подобные титулы – пустые, и взор благочестивых людей не должен быть ослеплен ими. Мы должны взирать на реальность. Папа приобрел такое значение именно тогда, когда мир был повергнут в невежество и сон, и ни один из пап не был назначен главой церкви по Слову Божьему или по законному решению церкви, а они сами избирали себя по одной только собственной воле. Более того, тиранию, которой папа подвергая Божий народ, не следует терпеть, если мы хотим, чтобы царство Божье пребывало среди нас в безопасности.

И они могли подтвердить все свои положения самыми вескими доводами. Во-первых, они четко возражали на все аргументы, которыми обычно подкреплялось превосходство папы. Опровергнув всё это, они также, с помощью Слова Божьего, низвергли папу с его высот. В целом они ясно и понятно заявили, для образованных и необразованных, что правильного устройства церкви больше нет, – что ключи, управляющие дисциплиной в церкви, только развращают ее; что христианская свобода уничтожена, – короче говоря, что царство Христово было низвергнуто, когда возникло папство. Более того, они сообщили мне, будоража мою совесть, что я не могу не обращать внимания на эти вещи, как если бы они меня не касались; ведь Ты не поощряешь добровольные заблуждения, а потому даже тот, кто сбил кого-то с истинного пути по причине собственного невежества, не останется безнаказанный. Это они доказали свидетельством Твоего Сына (Мф.15:14): „Если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму“.

Теперь мой разум был готов внимать серьезно, и я, наконец, понял, как будто передо мной просиял свет, в каком заблуждении я прозябал, сколько скверны и нечистоты впитал. Встревоженный тем жалким состоянием, в которое я впал, и еще более – тем, что угрожало мне в виде вечной погибели, я, как и был обязан, постарался ступить на Твой путь, осудив свою прошлую жизнь, со стенаниями и слезами.

И теперь, о Господь, что остается для такого несчастного, как я? Только, не оправдываясь, искренне молить Тебя не судить меня за этот отход от Слова Твоего, от чего Ты, в Своей чудесной благости, наконец меня избавило.

А теперь, Садолет, если угодно, сравни это с молитвой, которую ты вложил в уста своего персонажа. Было бы странно, если бы ты колебался, какую из них предпочесть. Ибо на волоске висит безопасность того человека, который уповает лишь на то, что он преданно держался веры, доставшейся ему от его праотцев. Ведь в таком случае иудеев, турков и сарацин, твердо держащихся за свою веру, тоже не постигнет Божий суд.

Так откажемся же от пустых разглагольствований на суде, который состоится не для того, чтобы одобрить авторитет людей, но чтобы осудить всю плотскую тщету и ложь и оправдать единственно истину Божью.

Кальвин с праведным негодованием опровергает необоснованное обвинение в жадности, которое Садолет не постеснялся выдвинуть против реформаторов, с легкостью имевших возможность обрести почести и богатства епископов и кардиналов, но предпочитавших жить и умирать в бедности ради своих священных убеждений:

Разве не было бы самой короткой дорогой к богатствам и почестям, – спрашивает он, – принять те условия, которые предлагались изначально? Сколько заплатил бы ваш понтифик многим за их молчание? Сколько заплатит он за него и сейчас? Если бы они действовали из жадности, зачем терять всякую надежду на улучшение своего благосостояния и предпочитать жить в постоянной нищете, вместо того чтобы без труда и быстро обогащаться?

Но амбиции им не свойственны! Я не понимаю, какие у вас основания для такого оскорбления, ведь те, кто первый посвятил себя этому делу, могли ожидать только упреков от всего мира, и те, кто потом начал им заниматься, сознательно и добровольно подвергли себя бесконечным оскорблениям и хуле со всех старой.

Далее Кальвин отвечает на «самое серьезное обвинение из всех»: будто реформаторы «расчленили невесту Христову», в то время как на самом деле они пытались «представить ее непорочной девой Христовой» и, «видя, как ее оскверняют подлые обольстители, вернуть ее к супружеской верности» от осквернения идолопоклонством, культом изображений и многочисленными суевериями. Мир и единство могут быть найдены только во Христе и Его истине. Завершает он таким пожеланием:

Садолет, да дарует Господь тебе и твоей стороне возможность понять, наконец, что единственные узы единства церкви – это Христос Господь, Который примирил нас с Богом Отцом и выведет нас из нашего нынешнего рассеяния в общение Своего тела, чтобы через Его единое Слово и Дух мы могли возрастать вместе, с единым сердцем и душой.

Такова суть этого замечательного ответа – шедевра достойной и вежливой богословской полемики. Вряд ли ему найдутся равные в литературе того времени, полной немилосердных оскорблений и грубой ругани. Меланхтон мог бы сравниться с Кальвином в плане вежливости и хорошего вкуса, но не в прямоте и силе. Неудивительно, что старый лев из Виттенберга был в восторге от этого триумфального оправдания евангельской Реформации молодым французом, которому предстояло продолжить борьбу, начатую за двадцать лет до того с тезисов и героического выступления на Вормском рейхстаге. «Этот ответ, – сказал Лютер Круцигеру, который виделся с Кальвином на встречах в Вормсе и Регенсбурге, – полноценен, и я рад тому, что Бог возвышает людей, которые нанесут последний удар папству и закончат войну против антихриста, начатую мною»⁵⁸⁶.

Ответ произвел сильное и длительное впечатление. Его активно распространяли, вместе с посланием Садолета, в виде рукописей. Он был напечатан на латыни, сначала в Страсбурге, переведен на французский и опубликован на обоих языках советом Женевы за счет города (1540). Прелаты, собравшиеся в Лионе, утратили смелость; папская партия в Женеве отказалась от надежды вернуть себе народные массы. А три года спустя умер кардинал Пьер де ла Бом, последний епископ Женевы.

Письма Кальвина к Фарелю и Вире, см. ниже.

Jules Bonnet: Idelette de Bure, femme de Calvin. В «Bulletin de la Société de l’histoire du protestantisme français». Quatrième année. Paris, 1856, pp. 636–646. – D. Lenoir, ibid. 1860, p. 26 (краткий очерк).

Henry, I. 407 sqq. – Dyer, 99 sqq. – Stähelin, I. 272 sqq. – Merle d’Aubioné, bk. XI, ch. XVII (vol. VI, 601–608). – Stricker, l. c., 42–50. (Kampschulte ничего на эту тему не говорит).

Самым важным событием в частной жизни Кальвина в период пребывания в Германии стал его брак, который был заключен в начале августа 1540 г⁵⁸⁷. Он выражает свои взгляды на брак в комментарии на Ефесян (Еф.5:28–33). «Противоестественно, – пишет он, – не любить свою жену, ибо Бог предопределил брак, чтобы двое могли стать одним, – результат, к которому не приводит ни один другой вид союза. Когда Моисей говорит, что мужчина должен оставить отца и мать и прилепиться к своей жене, он показывает, что мужчина должен предпочитать брак всем прочим союзам, как самый святой из них. В нем отражается наш союз со Христом, Который наделяет нас собственной жизнью; ибо мы есть плоть от Его плоти и кость от Его кости. Это великая тайна, величие которой нельзя описать словами».

Сам он не спешил жениться и откладывал этот момент, пока ему не исполнилось тридцать. Он предпочитал хвалиться: никто не сможет обвинить его в том, будто он повел атаку на Рим ради женщины, подобно тому как греки осаждали Трою. Прежде всего он начал думать о браке из-за одиночества и необходимости, чтобы кто-то о нем заботился, ведь тогда он лучше мог бы служить церкви. У него была домработница, женщина с ребенком, со сварливый нравом, и она часто испытывала его терпение. Однажды она так оскорбила его брата, что тот покинул дом, и тогда она убежала, оставив своего сына. От этих волнений Кальвин почувствовал себя плохо⁵⁸⁸.

Его друг Фарель часто призывал его жениться, чтобы наслаждаться уютом ухоженного дома (сам Фарель вступил в брак только в старости); призывал его к этому и Буцер. Впервые Кальвин затрагивает тему брака в письме к Фарелю из Страсбурга от 19 мая 1539 г. и говорит: «Я не отношусь к числу тех безумных влюбленных, которые, увидев хорошенькое женское личико, готовы простить все ошибки. Единственный тип красоты, которая меня прельщает, – это женщина целомудренная, обязательная, не навязчивая, экономная, терпеливая и заботящаяся о моем здоровье⁵⁸⁹. Поэтому, если ты не против, выезжай немедленно, чтобы другой [Буцер?] не опередил тебя. Если же ты против, забудем об этом». Похоже, Фарель не мог найти женщину, которая сочетала бы в себе все эти качества, и решение проблемы было на несколько месяцев отложено.

6 февраля 1540 г. Кальвин, в письме к тому же другу, снова затрагивает тему брака, но лишь вскользь, как если бы это был второстепенный вопрос. Сообщив ему о неприятностях с Кароли, о споре с Германном, анабаптистом, о взаимопонимании между Карлом V и Франциском I и о волнениях протестантских князей в Германии, он пишет далее: «Однако, среди всех этих забот я чувствую себя так комфортно, что подумываю о женитьбе. Мне предложили одну благородную девицу⁵⁹⁰, и состояние у нее лучше, чем мое. Два соображения удерживают меня от такого решения: она не понимает нашего языка, и я боюсь, что она слишком большое внимание уделяет своему происхождению и воспитанию»⁵⁹¹.

Он послал своего брата за другой женщиной, которую ему очень рекомендовали. Он собирался жениться 10 марта и пригласил Фареля на свадьбу. Но этот проект также не увенчался успехом, и он уже хотел отказаться от дальнейших попыток.

Наконец, он женился на своей прихожанке, Иделетт де Бюр, вдове Жана Стордера из Льежа⁵⁹², выдающегося анабаптиста, которого он обратил в ортодоксальную веру⁵⁹³ и который умер от чумы в предыдущем феврале. Вероятно, она была дочерью Ламбера де Бюра, который, вместе с шестью своими согражданами, был лишен имущества и навеки изгнан после официального обвинения в ереси в 1533 г. ⁵⁹⁴. У нее было несколько детей, она была бедна и слаба здоровьем. Она жила в уединении, занималась воспитанием своих детей, и друзья уважали ее за ум и доброе сердце. Кальвин часто посещал ее как пастор, и его привлек ее спокойный, скромный, кроткий характер. Он нашел в ней то, что хотел найти: твердую веру, преданную любовь и умение вести домашнее хозяйство. Он называет ее «своей превосходной подругой жизни», «всегда преданной помощницей в служении», «редкой женщиной»⁵⁹⁵. Беза отзывается о ней как об «основательной и почтенной даме»⁵⁹⁶.

Кальвин жил в браке счастливо, но только в течение девяти лет. Его жена умерла в Женеве после продолжительной болезни в начале апреля 1549 г. Он сильно скорбел об этой утрате и находил утешение только в работе. От гроба жены он вернулся в свой кабинет и вновь принялся за выполнение обязанностей со спокойным самоотречением, словно ничего не случилось. Он оставался вдовцом все оставшиеся пятнадцать лет своей жизни. «Моя жена, женщина редких качеств, – писал он, – умерла полтора года назад, и теперь я предпочитаю жить в одиночестве».

О семейной жизни Кальвина мы знаем меньше, чем о семейной жизни Лютера. Он всегда был сдержан, говоря о себе и своих личных делах, а Лютер был очень откровенен. При выборе жен ни один из реформаторов не думал о красоте и богатстве, привлекающих большинство мужчин, и даже об интеллектуальных дарованиях; они искали лишь морального достоинства и домашней добродетели. Лютер женился в возрасте сорока одного года, Кальвин – тридцати одного. Женой Лютера стала бывшая католическая монахиня, после того как он тщетно рекомендовал ее своему другу Амсдорфу, от которого она гордо отказалась, ища более высокого положения. Лютер женился под действием внезапного порыва, к огорчению друзей, среди волнений Крестьянской войны, чтобы доставить удовольствие своему отцу, подразнить папу и посрамить дьявола. Кальвин, как и Цвингли, женился на протестантской вдове с несколькими детьми; женился он скорее из уважения, чем по любви, после размышлений и советов друзей.

Катарина Лютер предстает как важная фигура в личной истории ее мужа и его переписке. Она на несколько лет пережила его и провела эти годы в бедности и печали. Иделетт де Бюр жила в скромном уединении и умерла в мире за пятнадцать лет до Кальвина. Лютер, как «послушный раб», подчинялся правлению своей «госпожи Кати», но нежно любил ее, играл с детьми с детской простотой, обращался к ней в своих последних письмах и выразил свое отношение к семейному счастью в таких прекрасных словах: «Величайший дар Бога мужчине – это благочестивая, добрая, богобоязненная, домашняя жена»⁵⁹⁷.

Семейная жизнь Лютера была расцвечена и украшена юмором, поэзией и песней. Жизнь Кальвина была здравой, спокойной, управляемой страхом Божьим и чувством долга, однако не менее счастливой. Нет ничего более несправедливого, чем обвинение Кальвина в холодности и отсутствии чувств⁵⁹⁸.

Его переписка доказывает обратное. Его письма к близким друзьям после смерти жены показывают, с какой нежностью и любовью он к ней относился. Фарелю он писал 2 апреля 1549 г. ⁵⁹⁹:

Должно быть, ты уже получил известие о смерти моей жены. Я стараюсь, как могу, не поддаваться скорби. Мои друзья также делают все возможное, чтобы облегчить мои умственные страдания. Когда твой брат уехал, надежды на ее выздоровление уже не было. Когда братья собрались во вторник, они решили, что лучше нам помолиться вместе. Так и сделали. Когда Авель, от имени остальных, призвал ее к вере и терпению, она кратко (потому что была уже в изнеможении) описала свое состояние. Позже я добавил увещевание, которое показалось мне уместным. Затем, так как она не упоминала о своих детях, я, боясь, что из скромности она может не говорить о том, что причиняет ей больше страданий, чем сама болезнь, объявил в присутствии братьев, что буду заботиться о них, как о своих собственных. Она ответила: «Я уже вверила их заботе Господа». Когда я сказал, что это не помешает мне исполнять свои обязанности, она тут же ответила: «Если Господь позаботится о них, я знаю, что Он поручит их тебе». Ее благодушие было так велико, что, казалось, она уже покинула этот мир. Около шести часов дня, в который она отдала свою душу Господу, наш брат Бургуин обратился к ней с несколькими благочестивыми словами, и она заговорила так, что мы поняли: она уже не принадлежала этому миру. Ибо вот что она сказала: «О славное воскресение! О Бог Авраама и всех наших отцов, в Тебя мы верили много веков, и не напрасно. Я тоже буду надеяться». Она скорее выдохнула эти краткие фразы, чем произнесла их отчетливо. Ей никто не подсказывал этих слов. Они были основаны на ее размышлениях, так что из этих нескольких слов стало ясно, о чем она думает. В шесть часов мне пришлось уйти. После семи ее перенесли в другую комнату, и она тут же начала угасать. Когда голос стал изменять ей, она сказала: «Давайте молиться; давайте молиться. Все молитесь обо мне». Я вернулся. Она не могла говорить и казалась взволнованной. Я сказал ей несколько слов о любви Христа, надежде вечной жизни, нашей семейной жизни и ее уходе, а потом помолился. Она, в сознании, слушала молитву. Еще не было восьми, как она испустила дух, так спокойно, что присутствующие едва заметили ее переход от жизни к смерти. Я стараюсь не поддаваться скорби, чтобы она не мешала мне выполнять мои обязанности. Но тем временем Господь послал мне новые испытания. Прощай, брат мой и замечательный друг. Да укрепит тебя Господь Иисус в Своем Духе; да поддержит Он и меня в великой скорби, которая, без сомнения, сокрушила бы меня, если бы Он, поднимающий упавших, укрепляющий слабых и дающий отдохновение уставшим, не простер ко мне руку с небес. Передавай привет всем братьям и всей твоей семье.

К Вире он писал несколько дней спустя, 7 апреля 1549 г.:

Хотя смерть моей жены оказалась для меня мучительна, я сдерживаю свою скорбь, как могу. Друзья также помогают мне. Вряд ли они могли бы помочь мне больше; даже не могу описать, как меня укрепляет их внимание. Ты прекрасно знаешь, как нежен или, скорее, слаб мой разум. Если бы не умение владеть собой, которое меня спасало, я бы столько не протянул. Воистину, скорбь моя велика. Я лишился лучшего соратника в своей жизни, который был готов разделить со мной не только изгнание и нищету, но и саму смерть⁶⁰⁰. При жизни она была верной помощницей в моем служении.

Она никогда не создавала мне даже малейших препятствий. Она никогда не создавала проблем в течение всей своей болезни; она больше беспокоилась о своих детях, чем о себе. Так как я боялся, что эти заботы могут бесполезно тревожить ее, за три дня до смерти я сказал ей, что не буду пренебрегать своими обязанностями по отношению к ее детям. Она тут же ответила: «Я уже вверила их Богу». Когда я сказал, что это не помешает мне заботиться о них, она ответила: «Я знаю, что ты не сможешь пренебрегать тем, что вверено Богу». Позже, когда одна женщина стала настаивать, что она должна поговорить об этом со мной, я, впервые, услышал от нее такой краткий ответ: «Главное – чтобы они жили благочестиво и свято. Моего мужа не надо просить, чтобы он наставлял их в религиозном знании и страхе Божьем. Если они будут благочестивы, я уверена, что он с радостью будет им отцом; если же нет, они не заслуживают того, чтобы я о них просила». Такое благородство значит для меня больше, чем сотня похвал. Благодарю тебя за дружеское утешение.

Прощай, мой прекрасный и искренний брат. Да хранит тебя Господь Иисус, да наставляет тебя и твою жену. Передай мои лучшие пожелания ей и братьям.

В ответ на это письмо Вире писал Кальвину, 10 апреля 1549 г.:

Я утешился чудесным и невероятным образом, когда услышал не только одни лишь пустые слухи, но и когда многочисленные вестники сообщили мне, что ты, хотя сердце твое разбито и страждет, выполняешь все свои обязанности еще лучше, чем ранее... и прежде всего тем, что когда боль еще так сильна, когда терпеть ее труднее всего, она не подчинила себе твой разум. Продолжай в том же духе... и я искренне молю Бога, чтобы Он помог тебе в этом, чтобы с каждым днем ты получал все больше утешения и укреплялся.

Характер Кальвина предстает в том же благоприятном свете, когда мы читаем, как он потерял единственного сына, умершего во младенчество (1542). Кальвин благодарит Вире и его жену (он всегда передает приветы жене и дочери Вире) за их нежное сочувствие в этом горе и говорит, что Иделетт написала бы им сама, если бы не скорбь. «Господь, – говорит он, – нанес нам жестокий удар, отняв нашего маленького сына; но Он – наш Отец, и Он знает, что лучше для Его детей»⁶⁰¹. Но отсутствие у него природного потомства было восполнено множеством его духовных детей. «Бог послал мне маленького сына и отнял его; но у меня есть миллионы детей во всем христианском мире»⁶⁰².

О привязанности Кальвина к его друзьям говорит частная переписка, которая не предназначалась для публикации. Это лучшее доказательство его чрезвычайной верности как пастыря. Когда он был в Ратисбоне, чума унесла, помимо прочих друзей, Луи де Ришбура, который вместе со своим старшим братом Шарлем жил в доме Кальвина в Страсбурга в качество студента и pensionnaire, под надзором Клода Фере, любимого помощника Кальвина. Узнав эту печальную новость, в начале апреля 1541 г., Кальвин писал отцу молодого человека – господину из Нормандии, вероятно, лорду селения Ришбур, между Руаном и Бове, о котором мы знаем только из данного эпизода. Это длинное письмо с соболезнованиями и утешениями, из которого мы приведем следующие отрывки⁶⁰³:

Ратисбон (месяц апрель), 1541.

Когда я впервые узнал о смерти Клода и вашего сына Луи, я был в таком смятении чувств (tout esperdu et confus en mon esprit), что много дней мог только плакать; и хотя перед Господом я еще как-то держался за счет тех средств, которыми Он укрепляет в скорби наши души, перед людьми я не мог ничего сделать; я был так же непригоден к исполнению своих обязанностей, как если бы наполовину умер (un homme demi-mort). С одной стороны, я был сильно огорчен тем, что такой чудесный и верный друг [Клод Фере] у меня отнят, – друг, к которому я так привык, что никто не мог быть мне ближе, чем он; с другой стороны, я скорбел потому, что молодой человек, ваш сын, умер во цвете лет, а ведь он подавал столько обещаний, я любил его как сына, а он относился ко мне с уважением и привязанностью, как ко второму отцу.

К этой тяжкой скорби добавлялась не менее тяжкая и волнующая тревога о тех, кто по воле Господа остался в живых. Я узнал, что вся семья рассеялась кто куда. Опасность, угрожавшая Малербу⁶⁰⁴, очень огорчила меня, как и ее причина, и заставила меня беспокоиться об остальных. Я подумал, что жена моя должна быть в тревоге. Уверяю вас, что я постоянно думал и о вашем Шарле⁶⁰⁵; ибо, при его добром характере, который он всегда проявлял по отношению к своему брату и наставнику, я не сомневался, что он погружен в скорбь и обливается слезами. Меня успокаивало лишь то, что мой брат был рядом с ним и, как я надеялся, утешает его в этом бедствии; но и на это я не мог рассчитывать, потому что обоим угрожала опасность. Так что, пока я не получил письмо о том, что Малерб вне опасности и что Шарль и мой брат, вместе с моей женой и другими, спасены⁶⁰⁶, я находился бы в подавленном состоянии духа, если бы сердце мое не поддерживала молитва и размышления над Его Словом...

Сын, которого Господь послал вам на время, был Им взят. Но мы не должны предаваться неразумным и греховным сетованиям глупцов: «О слепая смерть! О тяжкая судьба! О непримиримые парки! О жестокий рок!» Господь послал его в этот мир ненадолго и забрал обратно. Мы должны понимать, что сделанное Господом не поспешно, не случайно, не определено внешними обстоятельствами, но соответствует Его воле, которую Он предопределяет и осуществляет и которая сама по себе праведна и справедлива, а для нас – блага и полезна. Когда правят справедливость и благо, было бы нечестиво роптать. Так как Он, по благости Своей, посылает нам то, что лучше для нас, сколь велика была бы наша неблагодарность, если бы мы не принимали, спокойно и рассудительно, всё, чего желает наш Отец...

Бог пожелал вернуть Себе вашего сына, которого вверил вам для воспитания, при том условии, что он всегда будет принадлежать Ему. И Он взял его, потому что лучше было для него покинуть этот мир, а также потому, что скорбь должна была смирить вас или испытать ваше терпение. Если вы не понимаете, какая в этом польза, то прежде всего, без промедления, отложите все прочие заботы и спросите у Бога, что Он хочет вам показать. Может быть, Его провидение обращено на то, чтобы еще испытать вас, скрывая от вас смысл происходящего, побуждая подчиниться Его воле, чтобы вы стали мудрее и поняли то, чего никогда не поняли бы собственным слабым умом.

В том, что касается вашего сына, если вы подумаете, как в наше трудное время тяжело идти всю жизнь по истинному пути, вы поймете, что благословен тот, кто, еще не встретившись со множеством опасностей, его подстерегающих, угрожающих в его время его поколению, так быстро избавился от всех них. Он подобен тому, кто отправился в плавание по бурному морю и, еще не добравшись до глубин, уже оказался в безопасной гавани. Воистину, долгая жизнь считается Божьим даром, однако в ней мы можем утратить всё, тогда как в случае смерти после недолгих лет – уже переходим к лучшей жизни. Так как Сам Господь, Отец всех нас, пожелал сделать Луи Своим сыном, Он даровал и вам, среди множества прочих благословений, возможность пожать прекрасный плод того воспитания, которое вы успели дать ему; знайте, что есть и ваша доля в благословениях, которые вам даны: «Я буду твоим Богом и Богом потомства твоего».

С юных лет, как только он достиг обучаемого возраста, Луи получал прекрасное образование и явил такие успехи, что мы возлагали большие надежды на его будущее. Его манеры и поведение одобряли все благочестивые люди. Если когда-нибудь он ошибался, он терпеливо слушал увещевания и упреки, был обучаем и послушен, всегда был готов выслушать совет... Но больше всего мы ценили в нем то, что он был проникнут принципами благочестия и не просто правильно и верно понимал суть веры, но остро ощущал страх Божий и трепет перед Богом.

Изобильная благость Бога, даровавшего вам потомство, должна помочь вам преодолеть горечь утраты, ибо она сильнее смерти, огорчающей вас.

Что касается моих собственных чувств, то если бы ваши сыновья не прибыли сюда, я сейчас не горевал бы по поводу смерти Клода и Луи. Эта сокрушительная скорбь, от которой я страдаю из-за их обоих, заставляет меня с болью вспоминать о том моменте, когда рука Бога, а не их собственные помыслы, привела их сюда с определенной целью, так что началась наша дружба, которая день ото дня росла и крепла. Какого бы образования они ни искали, я был рад тому, что они жили под одной крышей со мной. И раз уж им было суждено умереть, я рад также, что они умерли под моей крышей, где могли отдать Богу души более спокойно, в большем умиротворении, нежели в тех местах, где окружающие беспокоили бы их больше, чем сама смерть. Эти святые души устремились из общины братьев в лоно Христа среди благочестивых молитв, призывая имя Господа. Но я нисколько не хотел бы избавиться от всей своей скорби, если бы для этого понадобилось, чтобы я никогда их не знал. Память о них будет свята для меня до конца моих дней, и я убежден, что она будет также утешать и умиротворять меня.

Какой же смысл, скажете вы, иметь такого многообещающего сына, если он отнят у меня в расцвете юности? Но ведь и Сам Христос, смертью Своей, заслужил власть над живыми и мертвыми! И если мы принадлежим Ему (а мы должны Ему принадлежать), то почему бы Ему не иметь власти и над нашей жизнью и смертью? Какой бы краткой ни была, по моему или вашему мнению, жизнь молодого человека, мы должны быть довольны тем, что он прошел путь, отпущенный ему Господом.

Более того, не надо считать, что человек погиб во цвете лет, если он уже созрел для жатвы в глазах Господа. Ибо я считаю, что все, кого призывает смерть, уже достигли зрелости; в противном случае мы обвиняли бы Его в том, что Он кого-то забирает раньше срока. Это касается всех, но по отношению к Луи это еще более верно по несомненным причинам. Ибо он достиг того возраста, когда, по явным признакам, мог считать себя членом Тела Христова: он принес плод и был пересажен от нас. Вместо преходящего и суетного подобия жизни он получил подлинное бессмертие.

Вы не должны думать, будто лишились человека, если он получил блаженное воскресение в царстве Божьей. Оба они так жили и умерли, что я не сомневаюсь: теперь они с Господом. А потому давайте стремиться к той цели, которой они уже достигли.

Не может быть сомнений, что Христос присоединил их к тому нерушимому обществу, которое разделяет с Ним Его вечную славу. И не будем оплакивать вашего сына как утраченного, ведь вы же знаете, что он храним Господом, что он останется вашим навеки, что Бог, для удовлетворения собственной воли, одолжил его вам на земле лишь на время...

При всем этом я совсем не хочу сказать, что вы не должны плакать. Философия, которой мы учимся в школе Христа, не требует, чтобы мы отказывались от человеческой природы, которой Бог наделил нас, и превращались в камни⁶⁰⁷. Я хочу лишь сказать, что вы должны соразмерять границами и сдерживать свою подобающую случаю скорбь, чтобы не предаваться бессмысленному роптанию, проливая слезы, которые естественны для любящего отца. И я говорю так не потому, что не доверяю вашей сдержанности, твердости или возвышенности духа, а из желания до конца выполнить свой долг по отношению к вам.

Я попросил Меланхтона и Буцера, чтобы они также написали вам, потому что, надеюсь, они также могут засвидетельствовать вам свое расположение.

Прощайте, выдающийся и уважаемый в Господе. Да хранит Господь Христос вас и вашу семью и да наставляет вас в Своем Духе, пока вы не окажетесь там, куда уже отправились Луи и Клод.

Литературу для этой и следующих глав см. в § 81.

I. Переписка в Opera, vols. Х–ХІ, также Herminjard, vols. V, VI, VII. – Annal. Calv. XXI. 235–282. – Хроники Roset и Bonivard; истории – Spon, Gaberel, Roget и т. д.

II. Henry, I, ch. XIX. – Stähelin, I. 283–299. – Dyer, 113–123. – Kampschulte, I. 342 sqq. – Merle d’Aubigné, bk. XI, chs. XVIII (vol. VI, 610 sqq.), XIX (vol. VII, 1 sqq.).

C. A. Cornelius (католик): Die Röckkehr Calvins nach Genf. München, 1889. Продолжение его очерка, Die Verbannung Calvins aus Genf. München, 1886. To и другое – в Докладах Баварской Академии наук.

Ответ Садолету стал одним из средств, избавивших Женеву от лап папства, и он расположил к Кальвину всех защитников свободы. Но были и другие причины, которые требовали возвращения Кальвина. После его изгнания начались внутренние беспорядки, которые привели маленькую республику почти что на грань краха.

Кальвин был прав, когда предсказывая: правление его врагов будет коротким. Меньше чем за год они были деморализованы и раскололись на фракции. На место изгнанных реформаторов были избраны два местных проповедника и двое из Берна, по бернскому обычаю, но способности их были средними, и для кризисных условий они не годились. Гегемония государства сохранилась. Иностранцы, которые не могли доказать свое пребывание в городе практическими причинами, изгонялись. Среди них оказались даже Соньер и Кордьер, ректоры школ, которые были верпы Реформации.

В Женеве существовали три основные партии, с их ответвлениями.

1. Правительственной партией руководили синдики 1538 г. и другие враги реформаторов. Их называли артикулянтами, а в народе – artichauds⁶⁰⁸, из-за двадцати одного артикула в договоре с Берном, который после переговоров был подписан тремя советниками и депутатами города: Ами де Шапоружем, Жаном Люлленом и Монатоном. Правительство подчинило церковь государству, его защищал Бери, но оно не могло сохранить порядок. На улицах умножались беспорядки и мятежи. Школы закрывались из-за изгнания лучших учителей. Пасторскими обязанностями пренебрегали. Порок и разврат усиливались. Вновь распространились прежняя распущенность и фривольность, танцы, азартные игры, пьянство, маскарады, недостойные песни, прелюбодеяния. Люди бегали нагие по улицам под звуки барабанов и дудок.

Более того, договор с Берном, когда о нем стало известно, вообще не пользовался популярностью, потому что Берну уступались права власти. Совет двухсот не хотел подчиняться этому договору, потому что, сделав так, женевцы пожертвовали бы своей свободой и обычаями. Но судьи из Берна решили, что женевцы должны подписать договор и заплатить по счетам. Это вызвало сильное волнение. Народ кричал: «Измена!» – и требовал ареста трех депутатов, которых перехитрили бернские дипломаты, но депутаты бежали. Тогда их приговорили к смерти как мошенников и бунтовщиков. Недовольство распространилось на пасторов, которые были выбраны на место Фареля и Кальвина.

Через два года после изгнания реформаторов четыре синдика, которые постановили изгнать их, уже не существовали. Жан Филипп, капитан-генерал города и самый влиятельный вождь артикулянтов, человек неукротимого нрава, был обезглавлен за убийство и подстрекательство к бунту 10 июня 1540 г. Двое других, Шапоруж и Люллен, были приговорены к смерти как мошенники и бунтовщики. А четвертый, Ришарде, умер от ран, полученных при попытке к бегству от правосудия. Всё это было воспринято как возмездие Провидения и нанесло смертельный удар антиреформатской партии.

2. Партия римских католиков после изгнания реформаторов подняла голову и в течение какого-то времени находила большую поддержку в изгнанном епископе Пьере де ла Боме, которого Павел III сделал кардиналом, а также в послании кардинала Садолета. Ряд священников и монахов вернулся из Франции и Савойи, но ответ Кальвина разрушил все надежды и чаяния романистов, да и правительство не было к ним благосклонно.

3. Третья партия поддерживала реформаторов. Она пожала все выгоды от просчетов и неудач двух других партий и обратила их к лучшему. Оппоненты называли ее членов гиллерменами, по имени учителя Гильома (Фареля). Их возглавляли Перрен, Порраль, Пертам и Септ. Они были едиными, более активными, у них была определенная задача – возрождение Реформации. Они переписывались с изгнанными реформаторами, особенно с Фарелем в Невшателе, который давал им советы и ободрял их. Их подозревали в симпатии к Франции и в отсутствии патриотизма, но в ответ они обвиняли правительство в подчинении Берну. Они были склонны к крайним мерам. Кальвин призывал их быть терпеливыми, умеренными и прощать.

По мере того как артикулянты приходили в упадок, гиллермены начали укреплять влияние на народ. Вакантные места в городских органах власти заполнялись их представителями. Новая власть приняла тон смелой независимости по отношению к Берну и настаивала на древних свободах Женевы. Любопытно, что ее поощрял в письме император Карл V, неосознанно выступивший в поддержку Кальвина⁶⁰⁹.

Теперь всё было готово для возвращения Кальвина. Лучшие люди Женевы считали его спасителем своего города. Его имя символизировало порядок, мир, реформы церкви и государства.

Даже артикулянты, под влиянием общественного мнения, предложили на общем собрании граждан 17 июня 1540 г. вернуть городу прежний статус и выступили против папства. Двое новых проповедников, Маркур и Морлан, 10 августа отказались от должностей и уехали в Берн. Остальные двое, Анри де ла Мар и Жак Бернар, смиренно просили Кальвина вернуться. Поразительная дань уважения со стороны соперников и врагов! ⁶¹⁰

Литература в § 93, особенно переписка и хроники.

Кальвин не забыл Женеву. Он доказал интерес к ее благополучию своим ответом Садолету. Но он не хотел возвращаться, и склонить его к этому могли только безошибочные свидетельства того, что такова воля Провидения.

Он был весьма полезен в Страсбурге, где он мог выступать как посредник между Германией и Францией, на благо обеим странам. На его воскресные проповеди ходили толпы. Его богословские лекции посещали студенты из Франции и других стран. Он вступил в брак и наслаждался счастливой семейной жизнью. Правительство Страсбурга все больше и больше ценило его, и его коллеги хотели его удержать. Меланхтон считал, что на встречах в Вормсе и Ратисбоне Кальвин был полезнее, чем кто бы то ни было. А по прошлому опыту, вспоминая Женеву, он мог ожидать там лишь жестоких и суровых испытаний. Он писал к Вире: «В мире нет места, которого я боялся бы больше, – не потому, что оно мне ненавистно, но потому, что я чувствую себя неспособным справиться с трудностями, которые меня там ждут»⁶¹¹. Он называет Женеву пропастью, которой он опасается еще больше, чем в 1536 г. И он, в самом деле, не ошибся в своих опасениях, потому что последующая его жизнь была непрерывной борьбой. Неудивительно, что он отказывался от приглашений и просил Фареля и Вире не увлекать его туда⁶¹².

В то же время он был готов исполнять волю Бога, как только ему станет ясно, что этого хочет Провидение. «Когда я вспоминаю, – писал он Фарелю, – что не владею собой в таких вещах, я приношу свое сердце в жертву и предлагаю его Господу»⁶¹³. Весьма характерное высказывание, которое показывает суть его благочестия. На печати Кальвина начертан этот девиз и изображена рука, протягивающая сердце Богу. Семнадцать лет спустя, когда он вспоминал этот критический период своей жизни, он высказывал те же взгляды. «Хотя благополучие этой церкви было мне так дорого, что я без труда мог пожертвовать для нее свою жизнь, – писал он, – моя робость подсказывала мне множество причин для отказа от такого тяжкого бремени. Но чувство долга победило, и я вернулся к той пастве, от которой был оторван. Я сделал это с печалью, со слезами, с великой тревогой и в расстроенных чувствах, Господь тому свидетель, и многие благочестивые с радостью избавили бы меня от этой боли, если бы тот же самый страх не заграждая им уста»⁶¹⁴. Он, в частности, упоминает Мартина Буцера, «прекрасного слугу Христова», который угрожал ему примером Ионы, подобно тому как Фарель во время первого визита Кальвина в Женеву угрожая ему гневом Божьим.

Его друзья в Женеве, совет и народ были убеждены, что только Кальвин может спасти город от анархии, и они делали все, чтобы обеспечить его возвращение. Всерьез его приглашение обсуждалось советом еще в 1539 г., потом опять, в феврале 1540 г., и окончательное решение было принято 21 сентября 1540 г. Подготовительные шаги были сделаны, чтобы обеспечить сотрудничество Берна, Базеля, Цюриха и Страсбурга. 13 октября большой совет направил к Кальвину Мишеля дю Буа, его старого друга, с письмом, которое предписывалось подкрепить устным приглашением. Но, не дожидаясь ответа, были отправлены и другие письма и делегаты. 19 октября совет двухсот решил добиваться цели любыми средствами. Ами Перрен и Луи Дюфур были посланы (21 и 22 октября) делегатами, с глашатаем, в Страсбург, «чтобы привезти учителя Кальвина». И 27 октября им было выделено на расходы двадцать золотых экю⁶¹⁵. В регистрах заседаний совета за этот месяц есть множество упоминаний о мерах по возвращению «ученого и благочестивого господина Кальвина». Более полную победу дела Реформации невозможно было представить.

Просили помощи и у Фареля. С непревзойденным самоотречением он простил женевцам неблагодарность, проявившуюся в том, что его они не приглашали, и старался обеспечить возвращение своего младшего друга, которого первый убедил обосноваться в Женеве. Фарель засыпал Кальвина письмами. Он даже поехал из Невшателя в Страсбург и провел там два дня, убеждая его лично и стараясь внушить ему, как делали и Капитон с Буцером, что его возвращение в Женеву совершенно необходимо и что это, по его мнению, самое важное место в мире.

Дюфур прибыл в Страсбург в ноябре, обратился к сенату, последовал за Кальвином в Вормс, где тот посещал коллоквиум, и доставил формальное послание с приглашением, датированное 22 октября и подписанное синдиками и советом Женевы. Оно заканчивалось так: «От имени нашего малого, большого и общего советов (которые все решительно призывали нас предпринять этот шаг) мы очень убедительно просим вас, чтобы вы соизволили приехать к нам и вернуться на свою прежнюю должность и к служению. Мы надеемся, что, с Божьей помощью, это будет весьма на благо для распространения святого Евангелия, потому что наш народ очень хочет видеть вас, и мы постараемся, чтобы вы были довольны». Письмо было скреплено печатью с девизом: Post tenebras spero lucem. Таким образом, Кальвина срочно и с большим уважением призывали совместно совет, служители и народ города, который несправедливо изгнал его три года назад.

Кальвин был тронут до слез этим вниманием и доверием и начал колебаться. Но депутаты Страсбурга в Вормсе, согласно тайным наставлениям правительства, протестовали против его отъезда. Буцер, Капитон, Штурм и Гриней, когда Кальвин попросил у них совета, сказали, что Кальвин нужен Страсбургу как глава французской церкви, представлявшей протестантскую Францию; как учитель богословия, который привлекал из Германии, Франции и Италии студентов, отправлявшихся обратно в эти страны уже благовестниками; и как помощник в превращении церкви Страсбурга в семинарию служителей Евангелия. Никто, кроме Меланхтона, не может с ним сравниться. Женева действительно важное место, ворота во Францию и Италию, но она ненадежна. И там снова могут начаться политически осложнения, которые уничтожат евангельский труд Кальвина. Пасторы и сенаторы Страсбурга, поддерживаемые церквями Цюриха и Базеля, наконец, согласились на то, чтобы Кальвин, после встречи в Вормсе, вернулся в Женеву, но только на время. Они надеялись, что вскоре он постоянно поселится в их городе, на благо всей церкви⁶¹⁶.

Эти два города – мы даже могли бы сказать, два народа – спорили за обладание «Богословом». Вся его последующая жизнь и даже существенная часть церковной истории зависели от его выбора. В таких обстоятельствах он не мог давать окончательных обещаний, а обещал только, что после завершения встречи нанесет визит в Женеву, с согласия Страсбурга и Берна. Он выдвинул также, как генерал победившей армии, условия капитуляции – восстановление церковной дисциплины.

Ранее он советовал уже позвать Вире из Лозанны. Это было сделано 31 декабря 1540 г., с разрешения Берна, но только на полгода. Вире прибыл в Женеву 17 января 1541 г. На его убедительные проповеди приходило много народа, и городские власти проявили уважение к Слову Божьему. Но он столкнулся с таким количеством трудных вопросов в церкви и школе, в больницах и приютах, что призывал Кальвина приезжать скорее, иначе сам он удалится от служения или умрет.

1 мая 1541 г. всеобщий совет отменил, формальным образом, приговор об изгнании от 23 апреля 1538 г. и торжественно заявил, что все граждане должны с уважением относиться к Кальвину, Фарелю и Соньеру как к истинным слугам Бога⁶¹⁷. 26 мая сенат отправил еще одну настоятельную просьбу в Страсбург, Цюрих и Базель, чтобы те помогли Женеве обеспечить возвращение Кальвина⁶¹⁸.

Просто поразительно, какой интерес к возвращению Кальвина проявлялся по всей Швейцарии и Германии. Все чувствовали, что судьба Женевы зависит от Кальвина, а судьба евангельской веры во Франции и Италии зависит от Женевы. Приходили письма от частных лиц и организаций. Фарель продолжал уговаривать Кальвина и упрекал Страсбург за то, что тот его удерживает. Он негодовал из-за промедлений Кальвина. «Чего ты ждешь? – писая он ему. – Когда камни начнут звать тебя?»

В середине июня Кальвин покинул Регенсбург, до окончания встречи и к великому сожалению Меланхтона. Он уладил свои дела в Страсбурге и отправился в Швейцарию. Женевцы послали сопровождать его Евстахия Винсента, конного глашатая, и выделили тридцать шесть экю на расходы (26 августа).

Жители Страсбурга просили его сохранить гражданство и ежегодные доходы от пребенды, которую они выделили ему в качестве платы за его богословские труды. «Он с радостью принял первый знак уважения, – говорит Беза, – но не стал принимать второй, потому что заботы о богатстве волновали его меньше всего».

Буцер, от имени пасторов Страсбурга, вручил ему послание к синдикам и совету Женевы (1 сентября 1541 г.), в котором говорилось: «И вот наконец приезжает он, Кальвин, избранное и бесподобное орудие Бога, с которым никто не может сравниться в наше время, да и вообще не может возникнуть мысли сравнивать кого-то с ним». Он добавил, что Страсбург мог уступить такого человека лишь на время, при условии его обязательного возвращения обратно⁶¹⁹. Совет Страсбурга в тот же день написал совету Женевы, выражая надежду, что Кальвин скоро вернется к ним ради блага вселенской церкви⁶²⁰. Сенат Женевы, в письме с благодарностями (17 сентября 1541 г.), выражает решимость удержать Кальвина в своем городе навсегда, ибо там он может быть столь же полезен для вселенской церкви, как и в Страсбурге⁶²¹.

Кальвин навестил своих друзей в Базеле, которые страстно хвалили его перед Берном и Женевой (4 сентября)⁶²². Бери не очень благосклонно относился к Кальвину и к обретенной женевским клиром самостоятельности, но дал ему пропуск для безопасного проезда через свои территории.

В Золере (Золотурне) он узнал, что Фарель смещен, без разбирательства, городскими властями Невшателя за то, что критиковал с кафедры скандальное поведение высокопоставленного гражданина. Поэтому он отклонился от прямого пути и провел несколько дней со своим другом, стараясь поддержать его в трудный момент. Кальвину не сразу удалось добиться своего, но его поддержали Цюрих, Страсбург, Базель и Бери; так что в конце концов власти Невшателя решили оставить Фареля на должности, и он трудился там до самой смерти⁶²³.

Кальвин написал к совету Женевы из Невшателя 7 сентября, объясняя причину своей задержки⁶²⁴. На следующий день он отправился в Бери и доставил туда письма из Страсбурга и Базеля.

В Женеве его ждали 9 сентября, но, похоже, прибыл он не раньше 13-го. Ему хотелось избежать шумного приема. Он не любил подобные вещи⁶²⁵. Но, без сомнения, его прибытие вызвало всеобщее ликование среди народа⁶²⁶.

Совет предоставил реформатору дом с садом на рю де Шануан, недалеко от церкви Св. Петра⁶²⁷, и обещал ему (4 октября), из уважения к его великой учености и гостеприимству к странникам, фиксированное жалование в пятьдесят золотых экю, или пятьсот флоринов, а также двенадцать мер пшеницы и две фляги вина⁶²⁸. Ему также выделили ткань для одежды и меха на зиму. Все это было щедрым для того времени, но едва хватило, чтобы обеспечить расходы реформатора и его гостеприимство. Поэтому совет делал ему также дополнительные подарки, но он отказывался от этих подарков, когда мог без них обойтись. Он жил в великой простоте, соответствовавшей его положению. В церкви Св. Петра для него приготовили кафедру на широком и невысоком постаменте, чтобы собранию было лучше его слышно.

Совет выделил три лошади и повозку, чтобы привести жену и имущество Кальвина. Понадобилось двадцать два дня, чтобы проделать путь от Женевы до Страсбурга и обратно (с 17 сентября по 8 октября)⁶²⁹.

13 сентября Кальвин предстал перед синдиками и советом в городской ратуше, вручил им письма от сенаторов и пасторов Страсбурга и Базеля и извинился за задержку. Он не жаловался и не требовал наказания своих врагов, но попросил назначить комиссию для подготовки письменных законов церковного управления и дисциплины. Совет согласился выполнить эту просьбу и решил удержать его в городе, сообщив сенату Страсбурга о своем решении. Шесть выдающихся мирян, четыре члена малого совета и два члена большого совета – Пертам, Перрен, Розе, Ламберт, Гулаз и Порраль – должны были составить церковные правила (ордонансы) вместе со служителями⁶³⁰.

16 сентября Кальвин писал Фарелю: «Твое желание исполнилось, меня удерживают тут. Да благословит все это Бог»⁶³¹.

Он хотел сохранить Вире и вызвать Фареля в качестве постоянных сотрудников, но тут его ждало разочарование: Вире был нужен в Лозанне, а Фарель в Невшателе. Но Вире, с особого разрешения Берна, смог оставаться с ним до июля следующего года. Другие коллеги были «скорее препятствие, чем помощь» для него: «Им не хватает рвения и учености... я не могу им доверять». Бремя восстановления церкви в Женеве почти полностью легло на его плечи. Это была гигантская работа.

Никогда и никого так громко не призывали правительство и народ, никогда человек не принимал этот призыв более неохотно и никогда не исполнял свои обязанности более преданно и плодотворно, чем Жан Кальвин, когда, повиновавшись голосу Бога, во второй раз поселился в Женеве, чтобы жить и умереть там на своем посту.

«Из всех людей мира, – говорит один из лучших его биографов и величайших почитателей⁶³², – Кальвин больше всех трудился, писал, действовал и молился ради дела, которым был занят. Сосуществование высшей власти Бога и свободы человека – это воистину тайна, но Кальвин никогда не считал, что если Бог делает всё, то сам он может ничего не делать. Он, фактически, указывает на двусторонность этого процесса, зависящего и от Бога, и от человека. „Бог, – говорит он, – безвозмездно даровал нам Свою благодать, но требует и от нас ее принятия. Когда Он сказал Аврааму: ‘Я Бог Всемогущий’, – это было безвозмездное предложение; но в то же время Бог добавил, чего ждет от Авраама: ‘Ходи предо Мною и будь непорочен’. Это условие по умолчанию связано со всеми Его обетованиями. Оно должно подгонять нас, побуждать нас провозглашать славу Богу“. В другом месте он говорит: „Это учение должно вдохнуть новую силу во все ваши члены, чтобы вы были готовы и бдительны, чтобы у вас были силы и умения следовать призванию Бога“»⁶³³.

Кальвин сразу принялся за свои труды и продолжал их без перерыва в течение двадцати трех лет – до своей смерти 27 мая 1564 г.

Первые годы были полны забот и испытаний, как он и ожидал. Его обязанности были более многочисленными и ответственными, чем в период первого пребывания. Тогда он поддерживал более старшего Фареля, а теперь возглавлял церковь Женевы, хотя был еще молодым человеком тридцати двух лет. Он должен был реорганизовать церковь, ввести устав и порядок поклонения, обучать, решать споры, примирять соперничающие стороны, заботиться об образовании молодежи, давать советы даже в чисто светских делах. Неудивительно, что часто он чувствовал себя отчаявшимся и изнемогающим, но верил в Бога, и чувство долга помогало ему продолжать работу.

Вире был ему весьма полезен, но его отозвали обратно в Лозанну в июле 1542 г. Прочие его коллеги – Жак Бернар, Анри де ла Мар и Эме Шамперо – были не такими способными и надежными. В 1542 г. были назначены четыре новых пастора: Пьер Бланше, Маттиас де Гренестон, Луи Трапперо и Филипп Озиа (Озеа). В 1544 г. в Женевской республике было двенадцать пасторов, шесть из них работали в сельских церквях. Постепенно Кальвин воспитал коллектив благовестников, полных энтузиазма. Фарель и Вире посещали Женеву в связи с важными событиями. В последние годы самым способным и ученым коллегой Кальвина был его друг Теодор Беза.

Кальвин избрал мудрый и ориентированный на примирение курс, и мы еще больше уважаем его за это, когда вспоминаем о суровости его характера и созданной системы. Он проявил воистину христианское терпение по отношению к бывшим врагам и к слабостям своих коллег⁶³⁴.

Я попытаюсь, – писал он Буцеру в длинном письме от 15 октября 1541г., – выработать хорошее понимание и согласие с моими ближними, а также братскую доброту (если они мне это позволят), со всей преданностью и усердием, на какие я способен. Насколько это зависит от меня, я не стану давать никому повода для ссор... Если в чем-то я не оправдываю твои ожидания, ты знаешь, что я в твоей власти и подчиняюсь тебе. Увещевай меня, наказывай меня, проявляй власть отца по отношению к сыну. Прости мою поспешность... У меня здесь столько дел, что я ничего не успеваю⁶³⁵.

Миконию в Базель он писал 14 марта 1542 г.:

Я ценю общественное спокойствие и согласие так сильно, что ограничиваю себя; и даже мои соперники вынуждены хвалить меня за это⁶³⁶. Это чувство преобладает настолько, что день ото дня те, которые когда-то были моими явными врагами, становятся друзьями; других я примиряю с помощью вежливости и чувствую, что в какой-то степени преуспел, хотя и не везде и не всегда.

По прибытии я мог одержать полную победу над врагами, ополчившись против всех, кто причинил мне зло. Но я воздержался от этого. Если бы я хотел, я мог бы каждый день сурово упрекать их не только с разрешения, но и с одобрения многих. Я терплю. Я тщательно избегаю чего-либо подобного, чтобы не произносить ни единого слова, из которого показалось бы, что я кого-то преследую. Да укрепит меня Господь в этом намерении⁶³⁷.

Сначала он встретил не оппозицию, а сердечное сотрудничество народа. Примерно через две недели после прибытия он представил малому совету свое положение о порядке в церкви. Некоторые возражали против ежемесячного совершения вечери Господней, вместо того чтобы проводить ее четыре раза в год, как было принято. Кальвин, который решительно выступал за более частое совершение вечери, уступил, «принимая во внимание слабость эпохи» и ради согласия. Малый совет принял положение, с этим изменением, 27 октября; большой совет подтвердил решение 9 ноября. Общее собрание горожан ратифицировало его подавляющим большинством голосов в соборе Св. Петра 20 ноября 1541 г. Но меньшинство, в том числе некоторые из ведущих граждан, были против церковной дисциплины. Статьи, с некоторыми дополнениями и изменениями, были окончательно утверждены тремя советами 2 января 1542 г.⁶³⁸.

Это было большой победой. Церковные постановления, которые мы рассмотрим позже, заложили прочный фундамент для сильной и упорядоченной евангельской церкви.

Кальвин проповедовал в соборе Св. Петра, Вире – в соборе Св. Гервасия. Первые богослужения имели покаянный характер, и их торжественность усиливалась, так как в соседних городах свирепствовала чума. Немедленное совершение вечери Господней в первое воскресенье ноября и в еженедельный день смирения и молитвы должны были призвать милость Бога на Женеву и на церковь целиком.

Второй год после возвращения был очень тяжелым. Чума, которая в 1541 г. свирепствовала в Страсбурге и вдоль Рейна, проникла в Швейцарию, сократила население Базеля и Цюриха и достигла Женевы осенью 1542 г. Чуме сопутствовал голод, как часто бывает. Ситуация становилась еще более сложной, так как множество иноземцев, привлеченных проповедями Кальвина, искали под его кровом убежища от преследований. Чумные бараки за городом были переполнены. Кальвин и Пьер Бланше помогали больным, а остальные служители держались от них подальше⁶³⁹. Совет не хотел пускать туда Кальвина, потому что он был нужен церкви⁶⁴⁰. Бланше рисковал жизнью и пал жертвой своей филантропии через восемь или девять месяцев. Кальвин, в письме от октября 1542 г., так рассказывает обо всем Вире, который в июле уехал в Лозанну⁶⁴¹:

Чума начинает свирепствовать здесь с большей яростью, и немногим удается ее избежать. Один из наших коллег был выделен для помощи больным. Так как Пьер [Бланше] предложил свои услуги, все с готовностью на это согласились. Боюсь, что если с ним что-нибудь случится, мне придется рискнуть самому, ведь, как ты понимаешь, мы обязаны друг другу и не должны избегать тех, кто больше всего нуждается в нашем служении. Я не считаю, что, занимаясь родной группой людей, мы должны пренебрегать телом церкви в целом. Но пока мы несем служение, я не вижу повода, чтобы, несмотря на страх заражения, не выполнять свои обязанности тогда, когда наша помощь больше всего нужна.

Фарель, в похожей ситуации, навещал больных каждый день, богатых и бедных, друзей и врагов, не делая разграничений⁶⁴². Мы должны судить о Кальвине исходя из его духа и намерений. Без сомнения, он обладал духом мученика, но считал своей обязанностью слушаться властей и беречь свою жизнь до необходимого момента. Мы можем сослаться на пример Киприана, который бежал во время гонений Деция, но героически погиб как мученик при гонениях Валериана.

В 1545 г. в Женеве опять разразилась чума, которую принесли из Франции несколько швейцарских воинов. Ужас ситуации усугублялся из-за дьявольского заговора злодеев, среди которых было несколько женщин, связанных с чумными бараками. Они распространяли болезнь специально, чтобы грабить мертвых. Заговорщики снимали заразную одежду с тех, кто умер от болезни, и протирали ею запоры в домах. Одна женщина призналась под пыткой, что убила восемнадцать человек своими дьявольскими происками. Урон был велик. Население Женевы сократилось. Две тысячи человек из менее чем двадцати тысяч ее жителей умерли. Семеро мужчин и двадцать одна женщина были сожжены заживо за участие в этом преступлении. Врача из лазарета и двух его помощников четвертовали.

Кальвин скромно оценивал свои труды в первые годы, что видно из его писем. Он писал Миконию, первому служителю Базеля, 14 марта 1542 г.⁶⁴³:

Сообщаю тебе в нескольких словах текущее положение дел. В первый месяц после возобновлена служения у меня было столько работы и столько беспокойств, что я чуть не изнемог. Но именно столько трудов и требовалось, чтобы восстановить рухнувшее здание (collapsum edificium instaurare). Хотя, без сомнения, Вире уже успешно восстанавливал его, он воздерживался до моего прибытия от восстановления порядка и дисциплины, которые необходимо было созидать заново. Справившись с этими делами, я подумал, что теперь смогу передохнуть – и что же? Появились новые заботы, не проще, чем предыдущие. Но меня несколько утешает и радует то, что мы трудимся не напрасно. Есть некоторые плоды. Хотя они и не так многочисленны, как хотелось бы, они и не так малы. Есть перемены к лучшему. Будущее представлялось бы мне более радужным, если бы Вире был со мной. Я хочу также выразить тебе свою признательность, потому что ты разделяешь мою тревогу, что бернцы могут не позвать его. Когда я думаю о его уходе, я слабею и теряю остатки смелости... Прочие наши коллеги для меня скорее препятствие, чем помощь. Они грубы и полны самомнения, им не хватает рвения и учености. Но хуже всего то, что я не могу им доверять, хотя мне очень бы этого хотелось; ибо есть много свидетельств их отчуждения от нас, и я не вижу, чтобы они были искренне ко мне расположены. Однако я терплю их с великой кротостью, и я не хочу отходить от такого курса, даже если они будут плохо себя вести. Но если, в конечном итоге, понадобится строгость, я и тогда буду стараться, используя все возможные методы, не нарушать мира церкви нашими ссорами, ибо я боюсь расколов, которые почти неизбежно возникают при несогласии служителей. В первое пребывание здесь я бы прогнал их, если бы захотел, и сейчас это в моей власти. Но я никогда не стану жалеть об умеренности, с которой веду себя, потому что никто не может с достаточными основаниями пожаловаться на мою излишнюю строгость. Я упоминаю тебе об этом бегло, чтобы ты лучше понимал, как я буду несчастен, если у меня отнимут Вире.

Месяц спустя (17 апреля 1542 г.) он писал Миконию⁶⁴⁴:

Что касается внутреннего состояния данной церкви, то каким-то образом я, с помощью Вире, удерживаю ее бремя. Если Вире отнимут у меня, мое положение будет столь плачевным, что я просто не могу этого описать, но даже если он останется, существует опасность, что мы немногого добьемся в условиях такой тайной вражды [между Женевой и Берном]. Однако не буду терзать себя заранее, потому что Господь обо всем позаботится и даст мне кого-нибудь, на кого я смогу возложить эти заботы.

В феврале 1543 г. он писал Меланхтону:

Что касается наших дел, то я могу написать многое, но единственная причина, которая побуждает меня молчать, – та, что я не вижу им конца. Я тружусь тут изо всех сил, но достижения скромны. Однако все удивлены, что я добился такого успеха среди такого количества препятствий, большая часть которых исходит от самих служителей. Мое состояние облегчает то, что не только данная церковь, но и все соседние получают пользу от моего присутствия. Кроме того, нечто уходит отсюда во Францию и даже распространяется до Италии⁶⁴⁵.

Кальвин сочетал должность профессора богословия, проповедника, пастора, руководителя церкви, директора школ. Он выполнял и другие, не менее, а то и более важные дела, писал книги, вел переписку, руководил распространяющимся движением Реформации в Западной Европе. Он участвовал в серьезных спорах о дисциплине и богословии, против либертинов, романистов, пелагиан, антитринитариев и лютеран. Помогали ему только один или несколько молодых людей, живших в его доме и выполнявших функции секретарей. Когда он болел, он диктовал, лежа в постели. Он отличался поразительной работоспособностью, несмотря на слабое здоровье. Когда он прерывая диктовку, то после перерыва сразу же мог возобновить ее с того места, на котором остановился⁶⁴⁶. Он почти не отдыхал, только после еды четверть часа или полчаса прогуливался по своей комнате или саду, а иногда играл, бросая кольца в цель, или в le clef с близкими друзьями. Он позволяя себе спать очень немного и в последние десять лет жизни принимая пищу только один раз в день по причине плохого пищеварения⁶⁴⁷. Неудивительно, что он испортил себе здоровье и страдал от головной боли, лихорадки, диспепсии и прочих телесных немощей, приведших к его преждевременной смерти.

Лютер и Цвингли были такими же неутомимыми тружениками, как Кальвин, но они были крепче, полнокровнее и отличались лучшим здоровьем. Лютер любил играть со своими детьми и развлекать друзей веселыми застольными беседами. Цвингли находил отдых в поэзии и музыке и играя на разных инструментах.

За несколько лет до смерти Кальвин был вынужден, в одном из трудов, выступить в свою защиту против хулы неблагодарного студента Франсуа Бодуэна, родом из Арраса, который бежал, прихватив с собой бумаги Кальвина, перешел в католичество и публично оскорбил своего благодетеля. «Я не стану, – говорит Кальвин, – перечислять те удовольствия, удобства и богатства, от которых я отказался ради Христа. Скажу только, что если бы у меня были склонности Бодуэна, мне не очень трудно было бы получить все то, чего он всегда напрасно искал и что теперь так жадно поглощает. Пусть будет так. Я всегда был доволен своим скромным состоянием и никогда никого не обременял. Я спокоен в своем положении и даже отдал часть своего скромного жалования, вместо того чтобы просить о его повышении. Я отдаю все свои заботы, труды и исследования не только служению этой церкви, с которой я особо связан, но и помощи всем церквям, насколько это в моих силах. Я так выполняю свои обязанности учителя, чтобы в моей преданности и усердии не было никаких амбиций. Мне приходится сталкиваться с огорчениями и грубостью многих, но никто не ограничивает мою свободу. Я не пытаюсь льстить великим. Я не боюсь никого оскорбить. Благосостояние меня не прельщало. Я бестрепетно встречал самые жестокие бури и только милостью Божьей вышел из них невредимым. Я живу в добрых отношениях с ближними и стараюсь хранить дружбу»⁶⁴⁸.

Беза, сопровождавший Кальвина изо дня в день, так описывает его «обычные труды»: «В течение недели он проповедовал через день и читал лекции раз в три дня; в четверг он председательствовал на собрании пресвитеров (консистории); а в пятницу объяснял Писание на собрании, которое мы называли „конгрегацией“. Он подготовил к изданию несколько книг Писания с самыми учеными комментариями, отвечал на нападки врагов веры, а также вел обширную переписку по делам великой важности. Всякий, кто внимательно прочитает ее, поразится, как один человечек (unicus homunculus) мог совершить столько великих дел. Ему помогали Фарель и Вире⁶⁴⁹, но в то же время и он оказывал им большую поддержку. Их дружба и близость была ненавистна грешникам и радовала благочестивых. В самом деле, было чрезвычайно приятно видеть и слышать, как эти три выдающихся человека с такими разнообразными дарованиями делали дело Бога в церкви в таком согласии. Фарель отличался возвышенностью ума, так что никто не мог слышать его громогласных обличений, не испытывая дрожи, а его пылких молитв – не возносясь к небесам. Вире отличался таким утонченным красноречием, что слушателям хотелось прильнуть к его устам. А Кальвин наполнял умы слушателей многими весомыми мыслями, когда говорил. Я часто думал, что проповедник, который сочетал бы в себе дары этих троих людей, был бы совершенством. Помимо перечисленных занятий, у Кальвина было и много других, в связи с обстоятельствами внутренними и внешними. Господь так благословил его служение, что люди стекались к нему со всех концов христианского мира. Одни искали его совета в вопросах религии, другие хотели послушать его. Поэтому у нас в Женеве была итальянская, английская и даже испанская церковь и казалось, что город едва вмещает такое количество гостей. Но хотя Кальвина у нас любили благочестивые и боялись грешники, хотя он так чудесно всё организовал, были и люди, которые доставляли ему немало хлопот. Мы расскажем об этих спорах отдельно, чтобы потомство получило удивительный пример твердости, которой каждый может подражать в меру своих способностей»⁶⁵⁰.

Далее мы подробно рассмотрим поразительную деятельность Кальвина как реформатора: его церковную политику, его богословскую систему, его споры и его отношения и влияние на церкви других стран.

I. Calvin, Institutio Christ. Religionis, четвертая книга, где речь идет о церкви и таинствах. – Les ordinances ecclésiastiques de l’église de Genève. Item l’ordre des éscoles de la dite cité. Gen., 1541. 92 pp. quarto; другое издание 1562, 110 pp. Репринт в Opera, X, fol. 15–30. (Projet d’ordinances ecclésiastiques, 1541). В том же томе есть также L’ordre du Collège de Genève; Leges academicae (1559), fol. 65–90; и Les ordinances ecclésiastiques de 1561, fol. 91–124. См. также Prolegomena, IX sq., и более ранний документ об организации и поклонении в церкви Женевы, 1537, fol. 5–14.

II. Доктор Georg Weber: Geschichtliche Darstellung des Calvinismus im Verhältniss zum Staat in Genf und Frankreichbis zur Aufhebung des Edikts von Nantes, Heidelberg, 1836 (pp. 872). Только две первые главы (pp. 1–32) посвящены Кальвину и Женеве; большая часть книги – это история французской Реформации до 1685 г. – С. В. Hundeshagen: Ueber den Einfluss des Calvinismus auf die Ideen von Staat, und staats-bürgerlicher Freiheit, Bern, 1842. – *Amédée Roget: L’église et l’état à Genève du vivant de Calvin. Étude d’histoire politico-ecclésiastique, Genève, 1867 (pp. 92). См. также его Histoire du peuple de Genève depuis la réforme jusqu’à l’escalade (1536–1602), 1870–1883, 7 vols.

III. Henry, part II, chs. III–VI. См. его краткую биографию, pp. 165–196. – Dyer, ch. III. – Stähelin, bk. IV (vol. I, 319 sqq.). – Kampschulte, I. 385–480. Это конец труда; vols. II–III не вышли из-за его преждевременной смерти (3 декабря 1872 г.), и их издание было поручено профессору Корнелию из Мюнхена (другу и коллеге покойного доктора Доллингера), но до сих пор он опубликовал только несколько фрагментов на конкретные темы, в издании Мюнхенской академии. См. стр. 230. Merle d’Aubigné, bk. XI, chs. XXII–XXIV (vol. VII, 73 sqq.). Это его последние главы о Кальвине, до февраля 1542 г.; продолжению помешала его смерть в 1872 г.

Во время пребывания Кальвина в Страсбурге его взгляды на церковь и таинства созрели, и он воплотил их в четвертой книге второго издания своих «Наставлений», которое вышло в том же году, что и его «Комментарий на Послание к римлянам» (1539). Его идеал был возвышенный и емким. Он намного превышая то, что Кальвин мог реализовать на небольшой территории Женевы. «Может быть, ни в каком другом отношении, – говорит выдающийся шотландский ученый-пресвитерианин⁶⁵¹, – „Наставления“ не замечательны так, как в определенной всеохватности и католичности тона, что может многим показаться странным, когда мы говорим о Кальвине. Но Кальвин был слишком просвещенным, чтобы не признавать величие католической идеи, которая прошла через столько веков. Эта идея действительно обладала особой привлекательностью для такого ума, как его, и он в своей собственной системе пытался придать той же самой идее новую и более возвышенную форму. Узость и нетерпимость его церковного правления проистекает не столько из общих принципов, изложенных в его „Наставлениях“, сколько из его частного толкования и применения этих принципов».

Когда Павел был в заключении в Риме, прикованный к солдату-язычнику, а христианство представляло собой скромную группу верующих, рассеянных по враждебному миру, этот апостол возвещал ефесянам свое возвышенное представление о церкви как о мистическом «теле Христа, полноте Наполняющего всё во всём». Однако в этом же и других посланиях Павел считает нужный предостерегать членов того же самого святого братства верующих от таких вульгарных пороков, как воровство, несдержанность и блуд. Противореча здесь только кажущееся. Оно исчезает, когда мы вспоминаем о разнице между идеальный и реальный, сущностный и феноменальный, церковью, какой ее задумал Христос, и церковью как сообществом людей, называющих себя христианами.

То же самое кажущееся противореча мы находим и у Кальвина, Лютера и других реформаторов. Они с глубочайшим уважением относились к Святой Католической Церкви Христа, однако считали своей обязанностью протестовать со всей силой против злоупотреблений и развращенности реальной церкви своего времени, особенно против папской иерархии, которая правила ею деспотически. Мы можем здесь вспомнить и о протесте ветхозаветных пророков против развращенных священников. Сам Христос, Который признавая, что Бог руководил историей Израиля, и Который пришел, чтобы исполнить Закон и Пророков, очень сурово выступал против лицемерия и превознесения собственной праведности у книжников и фарисеев, которые заняли место Моисея. И Он был осужден первосвященником и иудейской иерархией на смерть на кресте. Эти прецеденты в Писании весьма помогают нам понять и оправдать курс реформаторов.

Ничто не может быть более католичным, чем описание исторической церкви у Кальвина. Оно напоминает лучшие фрагменты из святого Киприана или блаженного Августина. Объяснив смысл утверждений Апостольского символа веры о Святой Католической церкви как включающей в себя не только видимую церковь, но и всех избранных Богом, живых и усопших, Кальвин так говорит о видимой, или исторической, Католической церкви⁶⁵²:

Мы намерены сейчас поговорить о видимой церкви, и нам становится ясно даже из ее титула матери, сколь полезно и даже необходимо нам знать ее, так как нет другого способа вступить в жизнь, если мы не будем ею зачаты, рождены от нее, вскормлены ее грудью и постоянно хранимы ее заботой и попечением, пока мы не лишимся этой смертной плоти и не станем «как Ангелы» (Мф.22:30). Ибо наша слабость не допускает освобождения из ее школы; мы должны продолжать слушать ее наставления и принимать ее воспитание до конца своей жизни. Следует также отметить, что без ее груди не может быть надежды на отпущение грехов, или же на спасение, согласно свидетельству Исаии (37:32) и Иоиля (2:32); это подтверждает и Иезекииль (13:9), когда осуждает тех, кого Бог отлучает от небесной жизни, чтобы не причислять к Своему народу. Напротив же, те, кто посвящает себя служению Богу, как сказано, видят свои имена начертанными в списке граждан Иерусалима. Вот почему псалмопевец говорит: «Вспомни о мне, Господи, в благоволении к народу Твоему; посети меня спасением Твоим, дабы мне видеть благоденствие избранных Твоих, веселиться веселием народа Твоего, хвалиться с наследием Твоим» (Пс.105:4,5). В этих словах отеческая забота Бога и особое свидетельство духовной жизни⁶⁵³ ограничиваются Его стадом – чтобы мы усвоили, что всегда смертельно опасно отделяться от церкви⁶⁵⁴.

Притязания видимой церкви на нас так сильны, что даже ее повсеместная развращенность не может оправдать ухода из нее. Выступая против анабаптистов и других радикалов, которые попытались создать новую церковь обращенных непосредственно на основании Библии, без внимания к посредничеству исторической церкви, он говорит⁶⁵⁵:

Ужасны описания, в которых Исайя, Иеремия, Иоиль, Аввакум и другие оплакивают беспорядки в церкви Иерусалима. Всеобщая и крайняя развращенность народа, городских властей и священников была такова, что Исайя без колебаний сравнил Иерусалим с Содомом и Гоморрой. Религией отчасти пренебрегали, а отчасти она была извращена. Население страдало от воровства, грабежей, предательств, убийств и тому подобных преступлений.

Однако в связи с этим пророки никогда не создавали новые церкви и не строили новые жертвенники, чтобы приносить жертвы отдельно. Каким бы ни было поведение народа, они считали, что Бог поместил Свое Слово среди этого народа и учредил обряды для поклонения Себе, а потому воздымали к Нему чистые руки даже среди собрания нечестивых. Если бы они думали, что как-то осквернятся от этих богослужений, то, конечно же, они предпочли бы умереть сто раз, чем позволить себе участвовать в них. Им ничего не мешало туда не ходить, однако они хотели сохранить единство церкви.

Но если святые пророки из чувства долга не покидали церковь, несмотря на многочисленные и великие преступления, которые в ней творились, причем совершаемые не отдельными лицами, а почти всем народом, для нас было бы крайним высокомерием, если бы мы немедленно решили удалиться из церковной общины, поведение всех членов которой неприемлемо с нашей точки зрения и с точки зрения христианской веры.

А что творилось в век Христа и Его апостолов? Но ни предельная нечестивость фарисеев, ни распущенная жизнь народа не метали им использовать те же жертвы и собираться в том же храме, что и другие, для совместного поклонения. И они поступали так в уверенности, что не могут оскверниться тем, что сообщество грешников участвует вместе с ними в одних и тех же обрядах.

Если на кого-то не действует авторитет пророков и апостолов, пусть обратят внимание на авторитет Христа. Киприан прекрасно заметил: «Хотя в церкви встречаются плевелы и нечистые сосуды, это не причина, по которой мы должны удаляться из нее. Это лишь побуждает нас трудиться, чтобы быть пшеницей, и использовать все свои достижения и силы, чтобы быть сосудами из золота или серебра. Разбивать глиняные сосуды – дело одного лишь Господа, Которому также вручен железный жезл. Пусть никто не присваивает себе в высокомерии прав Сына Божьего, не пытается просеивать муку, убирать солому и отделять все плевелы человеческим суждением. Это гордое упрямство и святотатственное высокомерие, которым порождается нечестивое рвение».

Давайте же остановимся на двух этих положениях как на принятых: во-первых, нет оправдания тому, кто добровольно покинет внешнее общение церкви, где проповедуется Слово Божье и отправляются таинства; во-вторых, ошибки ни нескольких человек, ни многих не являются препятствием для должного исповедания нашей веры в ходе обрядов, учрежденных Богом, поскольку благочестивая совесть не страдает от недостойности кого-то другого, будь то пастор или частное лицо, и таинства не становятся менее чистыми и благотворными для святого и праведного человека от того, что одновременно с ним их принимает неправедный.

Как же Кальвин, с такими возвышенными представлениями о церкви, мог оправдывать свое отделение от Римской церкви, в которой он родился и воспитывался? Он оправдывал свою позицию в ответе Садолету, большие фрагменты⁶⁵⁶ из которого мы приводили⁶⁵⁷. Более полно он сделал это в своем мастерской труде «О необходимости реформы в церкви», который, «от имени всех, кто желает правления Христа», он посвятил императору Карлу V и рейхстагу, который должен был собраться в Шпейере в феврале 1544 г. Там много веских доводов и точных знаний, и вообще это одна из самых талантливых полемических книг той эпохи⁶⁵⁸. Вот отрывок на данную тему⁶⁵⁹:

Последнее и основное обвинение, которое они выдвигают против нас, состоит в том, что мы устроили раскол в церкви. И они яростно отстаивают ту мысль, что ни по какой причине не законно нарушать единство церкви. О том, что они к нам несправедливы, свидетельствуют книги наших авторов. Однако пусть они получат этот краткий ответ: мы вовсе не несогласны с церковью и не отстраняемся от общения с нею. Но сколь бы они, используя драгоценное имя церкви, ни пускали пыль в глаза людей благочестивых и праведных сердцем, я прошу Ваше Императорское Величество и вас, светлейшие князья, во-первых, освободиться от всяких предрассудков и беспристрастно выслушать нашу защиту; а во-вторых, не пугаться сразу же, услышав имя церкви, но вспомнить, что и пророки, и апостолы имели, в церкви своего времени, споры, подобные тем, что происходят у нас в наше время с римским понтификом и всей его свитой. Когда пророки и апостолы, по повелению Бога, выступали против идолопоклонства, суеверия и обмирщения храма и его священных обрядов, против беспечности и летаргии священников и против общей жадности, жестокости и разврата, они постоянно сталкивались с возражением, которое на устах и у наших оппонентов, – что будто бы самим своим несогласием с общим мнением они нарушают единство церкви. Тогда церковью управляли священники. Не они сами присвоили себе высокомерно это руководство, но Бог доверил им его согласно Своему закону. Потребовалось бы слишком много времени, чтобы перечислить все примеры, но давайте удовлетворимся одним, случаем Иеремии.

Иеремия вынужден был столкнуться со всей совокупностью священников, и оружие, с которым они выступили против него, было таким: «Придите, составим замысел против Иеремии; ибо не исчез же закон у священника и совет у мудрого, и слово у пророка; придите, сразим его языком и не будем внимать словам его» (Иер.18:18). Среди них был и первосвященник, отвергать суд которого было тяжким преступлением, и у них был весь орден, которому Сам Бог доверил управление иудейской церковью. Если единство церкви действительно нарушается человеком, который, руководствуясь исключительно Божьей истиной, выступает против властей, тогда пророк и правда был раскольником, потому что он, не боясь угроз, упорно продолжал бороться с грехами священников.

Мы готовы доказать, что вечная истина Бога, которую проповедовали пророки и апостолы, на нашей стороне, и воистину всякий с легкостью поймет это. Но на нас нападают с тараном, заявляя: «Ничто не оправдывает ухода из церкви». А мы вновь и вновь отрицаем, что так делаем. Что они возражают нам? Что им принадлежит управление церковью. Но разве враги Иеремии не имели право использовать этот аргумент? Они были законными священниками, которых поставил Бог, так что их призвание было несомненно. А те, кто в настоящее время носит имя прелатов, не могут доказать свое призвание никакими законами, человеческими или божественными. Даже если бы они, выступая против нас с драгоценным титулом церкви, могли это доказать, они все равно ничего не докажут, если прежде не заявят, что святой пророк Божий был раскольником.

Итак, я привел в пример одного пророка. Но все другие сообщают, что выдерживали такие же битвы – грешные священники пытались подавить их, используя слово «церковь». И как поступали апостолы? Разве для них не было необходимо объявить войну синагога, чтобы быть слугами Христа? Да, необходимо, но от этого не исчезли ни должность, ни сан священников. И правильно будет сказать, что пророки и апостолы хотя и не соглашались с грешными священниками в плане учения, однако продолжали общаться с ними в жертвоприношениях и молитвах. Я согласен, что они поступали так, если такое не оборачивалось идолопоклонством. Но читали ли мы, чтобы кто-то из пророков приносил когда-либо жертвы в Вефиле? А кто из верных участвовал в нечистых жертвоприношениях, когда храм был осквернен Антиохом и в нем отправлялись языческие ритуалы?

В целом мы делаем вывод, что слуги Божьи никогда не внимали возражениям, опирающимся на титул церкви, если эти возражения использовались для укрепления царства греха. Недостаточно просто произнести имя церкви. Надо еще с помощью разума убедиться, что это истинная церковь и какова природа ее единства. И здесь прежде всего не следует путать церковь со Христом, ее Главой. Когда я говорю о Христе, я включаю сюда и учение о Его Благой Вести, скрепленной Его кровью. Итак, если наши противники хотят убедить нас, что они – истинные христиане, они прежде всего должны показать, что с ними – истинное учение о Боге; и таков смысл того, что мы часто повторяем, а именно, что единство упорядоченной церкви состоит в проповеди здравого учения и в чистом отправлении таинств. Ибо Павел говорит (Еф.2:20), что церковь «утверждена на основании Апостолов и пророков», и отсюда обязательно следует, что всякая церковь, которая не покоится на этом основании, немедленно упадет.

Теперь я перехожу к нашим оппонентам.

Они, без сомнения, в возвышенных выражениях хвалятся тем, что Христос на их стороне. Когда это будет видно из их слов, мы поверим в это, но не раньше. Они также настаивают на термине «церковь». Но где у них, спрашиваем мы, то учение, которое Павел объявил единственным основанием церкви? Без сомнения, Ваше Императорское Величество теперь видит, что есть большая разница между обоснованным обличением нас и нападками на нас с одним лишь именем церкви. Мы, как и они, готовы признать, что люди, покидающие церковь, общую мать верующих, «столп и утверждение истины», отказываются и от Христа; но мы имеем в виду церковь, которая, из нетленного семени, порождает детей для бессмертия, а зачав их, питает духовной пищей (это семя и пища – Слово Божье) и которая своим служением сохраняет всю ту истину, которую Бог поместил в ее лоно. Это качество, несомненное и безошибочное, – знак того, что Сам Бог запечатлен в Своей Церкви, так что ее можно без труда узнать. Если же речь идет только о ее имени, то нам остается лишь процитировать известное место из Иеремии: «Не надейтесь на обманчивые слова: „здесь храм Господень, храм Господень, храм Господень“» (Иер.7:4). «Не соделался ли вертепом разбойников в глазах ваших дом сей, над которым наречено имя Мое? Вот, Я видел это, говорит Господь» (Иер.7:11).

Подобным же образом для нас священно единство церкви, как описывает его Павел, и мы объявляем анафему всем, кто каким-то образом нарушает его. Принцип, на котором Павел основывает единство, – «один Господь, одна вера, одно крещение, один Бог и Отец всех», Который призвал нас к единому упованию (Еф.4:4–6). Следовательно, мы – одно тело и один дух, и мы едины, если принадлежим только Богу, то есть связаны друг с другом узами веры. Более того, мы должны помнить о том, что сказано в другом месте: «Вера от слова Божия». Так что между нами обязательно должно существовать святое единство, чтобы мы, соглашаясь с чистым учением, были объединены во Христе. Воистину, если бы согласия только в каком-то одной из учений было бы достаточно, то как церковь Бога отличалась бы от нечестивых сект грешников? Поэтому апостол далее добавляет, что служение было учреждено «для созидания Тела Христова, доколе все придем в единство веры и познания Сына Божия, в мужа совершенного, в меру полного возраста Христова; дабы мы не были более младенцами, колеблющимися и увлекающимися всяким ветром учения, по лукавству человеков, по хитрому искусству обольщения, но истинною любовью все возращали в Того, Который есть глава Христос» (Еф.4:12–15). Мог ли апостол более ясно объять все единство церкви в святой согласии с истинным учением, нежели призывая нас обратно ко Христу и к вере, включающей в себя знание о Нем и послушание Его истине? Никакое более длинное доказательство этого не нужно тем, кто верит, что церковь – это стадо, Пастырь которого – Христос, где слышен только Его голос, отличный от голоса чужаков. И это подтверждает Павел, когда молится о римлянах: «Бог же терпения и утешения да дарует вам быть в единомыслии между собою, по учению Иисуса Христа, дабы вы единодушно, едиными устами славили Бога и Отца Господа нашего Иисуса Христа» (Рим.15:5, 6).

Пусть же наши оппоненты прежде всего приблизятся ко Христу, а потом пусть убеждают нас в расколе, когда мы осмеливаемся не соглашаться с их учением. Но так как я ясно объяснил, что Христа в их обществе нет и учения Его Евангелия тоже, то и их обвинения против нас просто означают, что мы служим Христу, а не они. Ибо какой человек поверит, что те, кто не разрешает уводить себя от Христа и Его истины в подчинение людям, превращаются в раскольников и покидают сообщество церкви?

Я, конечно, признаю, что священников следует уважать и что очень опасно выступать против властей. Если бы они говорили, что мы не имеем права сопротивляться властям, мы охотно согласились бы с ними. Мы не настолько бесчувственны, чтобы не видеть, какие беспорядки могут возникнуть, если правителей не уважают. Поэтому пусть к пастырям относятся с должным уважением – но это уважение никоим образом не умаляет высшей власти Христа, Которому подобает подчиняться им и всем людям. Ибо Бог заявляет через Малахию, что правление церковью Израиля было поручено священникам при том условии, что они будут преданно выполнять завет, с ними заключенный, то есть «уста» их «должны хранить ведение», а значит, разъяснять народу закон (Мал.2:7). Если священники не выполняли это условие, завет становился напрасный. Пастыри ошибаются, считая, что им поручено управление церковью на каких-то других условиях, кроме как на условиях служения и свидетельства о Божьей истине. И пока они, вопреки закону и природе собственного служения, ведут войну с Божьей истиной, пусть они не пытаются использовать ту власть, которую Бог не давал ни ранее священникам, ни сейчас епископам ни на каких других условиях, кроме упомянутых выше.

Когда сторонники Рима требовали от реформаторов чудес в доказательство истинности их нововведений, Кальвин отвечал, что это «неразумно, ибо мы не создаем нового евангелия, но сохраняем то же, истина которого была подтверждена чудесами Христа и апостолов. Оппоненты выдвигают против нас тот довод, что они подтверждают свою веру постоянными чудесами, вплоть до наших дней. Но эти якобы чудеса скорее будоражат умы, чем укрепляют их. Они поверхностны и смешны или пусты и ложны. Да будь они и сверхъестественны, они не перевешивают истину Божью, так как имя Бога свято во всех местах и во все времена, будь то в чудесных явлениях или в общих законах природы»⁶⁶⁰.

Лютеру было свойственно такое же отношение к Католической церкви, и он выступал в своих произведениях против радикализма. В послании к маркграфу Бранденбургскому и герцогу Прусскому (1532) он говорит: «Опасно и ужасно слышать или верить чему-либо, что выступает против единодушного свидетельства всей христианской церкви, которого от начала придерживались вот уже более полутора тысяч лет во всем мире»⁶⁶¹. Однако он защищал свободу совести и частного суждения на Вормском рейхстаге, против пап и соборов, потому что полагая «небезопасным поступать против совести, которая опирается на Слово Божье».

См. т. VII, § 85 и упомянутую там литературу.

Различие между реальный и номинальный христианством так же старо, как церковь, и никогда не отрицалось. «Много званых, но мало избранных». Мы можем знать всех, кто призван, но только Бог знает, кто на самом деле избран. Притчи о плевелах и неводе показывают, что в царстве небесной есть хорошие и плохие люди из этого мира и что окончательное их разделение произойдет только в судный день⁶⁶². Павел отличает внешнее обрезание плоти и внутреннее обрезание сердца, плотской Израиль и духовный Израиль. О язычниках же он говорит: даже если они и не знают письменный закон, но «по природе законное делают», то они оказываются в состоянии осудить «преступников закона при Писании и обрезании» (Рим.2:26–27). Как следствие, он утверждает, что Божья милость не ограничивается пределами видимой церкви⁶⁶³.

Августин различает истинное тело Христа, которое состоит из избранных детей Бога от начала, и смешанное тело Христа, которое включает в себя всех крещеных⁶⁶⁴. В средние века церковь отождествлялась с владениями папства, и постулат Киприана: extra ecclesiam nulla salus {«вне церкви никакого спасения»} сузился до extra ecclesiam Romanam nulla salus {«вне Католической церкви никакого спасения»}, что исключало не только любые еретические секты, но и Греческую Православную церковь. Виклиф и Гус, выступавшие против злоупотреблений папской церкви, обновили разграничение Августина, но с иным, и менее удачным делением на собрание предопределенных, или избранных, и на собрание тех, кто был только предузнан⁶⁶⁵.

Реформаторы ввели термины «видимая» и «невидимая» церковь. И они имели в виду не две разных и отдельных церкви, а, скорее, два класса христиан в одной и той же общине. Невидимая церковь находится в видимой, как душа в теле или зерно в оболочке, но только Бог с точностью знает, кто принадлежит к невидимой церкви и будет спасен. В этом смысле Его истинные дети незримы, то есть людям непросто узнать и увидеть, кто именно спасен. Мы можем спорить с терминологией, но это разграничение реально и важно.

Лютер, который открыто поддерживая взгляды Гуса, высказанные на диспуте в Лейпциге, первый применил термин «невидимый» к истинной церкви, о которой говорится в Апостольском символе веры⁶⁶⁶. В Аугсбургском исповедании церковь определена как «собрание святых (или верующих), в котором учат чистому Евангелию и правильно отправляют таинства». Это определение слишком узко для невидимой церкви и не касается баптистов и квакеров⁶⁶⁷.

Реформатское учение распространяет область невидимой (или истинной) церкви и саму возможность спасения сверх границ видимой церкви и утверждает, что Божий Дух не связан обычными средствами благодати, но может действовать и спасать «когда, где и как пожелает»⁶⁶⁸. Цвингли первый вводит в обиход совместное использование обоих терминов. Он подразумевает под «видимой» церковью сообщество всех, кто называет себя христианами, а под «невидимой» – совокупность истинных верующих всех времен⁶⁶⁹. Он включал в невидимую церковь всех благочестивых язычников и всех младенцев, умерших в раннем возрасте, независимо от того, были они крещены или нет. Но таких либеральных взглядов, предвосхищавших современные мнения, в то время придерживался почти что он один⁶⁷⁰.

Кальвин проводит более четкое разграничена, более полное, чем кто-либо из реформаторов, и его взгляды были отражены во Втором Гельветическом, Шотландском, Вестминстерском и других реформатских исповеданиях.

Слово «церковь», – говорит он⁶⁷¹, – используется в Священном Писании в двух смыслах. Иногда «церковь» – это та, которая действительно является таковой в глазах Бога (quae revera est coram. Deo) и в которую не принимается никто, кроме тех, кто посредством усыновления и благодати есть дети Божьи, а через освящение Духа – истинные члены Христа. И в таком случае она включает в себя не только святых, живущих на земле в одно время, а всех избранных, живших от сотворения мира.

Но слово «церковь» часто используется в Писании, чтобы обозначить и всё множество людей, рассеянных по миру, которые исповедуют поклонение единому Богу и Иисусу Христу, которые посвящены в эту веру посредством крещения, которые присоединяют себя к истинному учению и делам милосердия через участие в вечере Господней, которые соглашаются со Словом Господа и несут служение, предусмотренное Христом, чтобы распространялось Его учение. В такой церкви есть много лицемеров, у которых от Христа есть только Его имя и видимость, и много людей амбициозных, жадных, завистливых, богохульных, распущенных, которых такая церковь терпит какое-то время либо потому, что они не могут быть обличены в их греховности, либо потому, что дисциплина не всегда достаточно строга.

А поскольку, как мы полагаем, невидимая церковь, которую не видим мы, известна одному лишь Богу, то нам и велено чтить видимую церковь, которую видят люди, и общаться с нею.

Кальвин не заходит так далеко, как Цвингли, и не расширяет количество избранных, но в его принципах ничто не мешает такому расширению. Он утверждает, что спасение зависит от Божьей благодати, а не от видимых средств ее передачи. Он включает в невидимую церковь «всех избранных, которые жили от сотворения мира», в том числе тех, кто исторически не имел знания о Христе. Он говорит, соглашаясь с Августином: «Согласно тайному Божьему предопределению, есть много овец вне загона церкви и много волков внутри него. Ибо Бог знает и запечатлевает тех, кто не знает ни Его, ни себя. А среди тех, кто внешне носит Его печать, только Его взор может распознать святых, которые устоят до конца, до полноты спасения». Но в продолжение он говорит, что мы, в милосердии, должны признавать членами церкви «всех тех, кто исповедует веру, живет образцовой жизнью и участвует в таинствах, поклоняясь тому же Богу и Христу, что и мы»⁶⁷².

О гражданском управлении См. Institutes, IV, ch. XX, De politica administratione (в Tholuck ed. II. 475–496).

Кальвин обсуждает природу и функции гражданского управления в последней главе своих «Наставлений» подробно, проявляя талант и мудрость государственного деятеля.

Он утверждает, что церковь может сосуществовать с любой формой правления и с любыми социальными условиями, в том числе с рабством (1Кор.7:21). Правительство любого рода необходимо человечеству в этом мире, как хлеб и вода, свет и воздух; и хорошо, когда оно защищает жизнь и собственность, поддерживает закон и порядок, позволяет людям мирно жить вместе и добиваться своих целей.

Что касается разных форм правления, то Кальвин обсуждает достоинства монархии, аристократии и демократии. Все они совместимы с христианством и требуют нашего послушания. С каждой из систем связаны свои преимущества и опасности. Монархия легко вырождается в деспотизм, аристократия – в олигархию или возвышение немногих, демократия – во власть толпы и бунт. Кальвин предпочитает смесь аристократии и демократии. Он привнес более аристократический дух в демократическую республику Женевы и видел прецедент в правительство Моисея с семьюдесятью старейшинами, выбранными из самых мудрых и лучших представителей народа. Он полагает более безопасным, когда правление находится в руках многих, нежели одного, потому что эти многие могут помогать друг другу, сдерживать высокомерие и амбиции.

Гражданское правительство имеет божественное происхождение. «Существующие же власти от Бога установлены» (Рим.13:1). «Мною цари царствуют и повелители узаконяют правду» (Притч.8:15). Городские власти названы «богами» (Пс.81:1, 6, и это место использовал Христос, Ин.10:35), потому что Бог облек этих людей властью и сделал Своими заместителями. «Городские власти не только святы и законны. Это самое святое и уважаемое в человеческой жизни». Подчинение законному правительству – обязанность каждого гражданина. Сопротивляться правительству – значит пренебрегать Божьими законами (Рим.13:3, 4; см. также Тит.3:1; 1Пет.2:13, 14). Павел призывает Тимофея на совместных собраниях «совершать молитвы, прошения, моления, благодарения за всех человеков, за царей и за всех начальствующих, дабы проводить нам жизнь тихую и безмятежную во всяком благочестии и чистоте» (1Тим.2:1, 2). Мы должны подчиняться даже плохим правителям и молиться за них, в терпении и кротости снося все, пока Бог не совершит Свой суд. Наказание преступников – дело исключительно Бога и властей. Иногда Бог наказывает народ, посылая ему грешных правителей, а потом наказывает и их. Мы, как личности, должны терпеть, а не бунтовать. Мы должны не подчиняться только в одном случае – если гражданское правительство требует от нас того, что противоречит воле Бога и нашей совести. Тогда мы должны «повиноваться больше Богу, нежели человекам» (Деян.5:29)⁶⁷³.

Кальвин, таким образом, решительно поддерживал власть государства. Он не одобрял и не поощрял активное сопротивление гугенотов в начале гражданских войн во Франции, хотя и не выступал против него.

Кальвин распространял авторитет и обязанности гражданского правительства на обе скрижали закона. Он утверждает, что в христианском обществе правительство обязано «хранить и поддерживать поклонение Богу, хранить истинное религиозное учение, защищать законы церкви и управлять нашей жизнью так, как того требует общественное благополучие». Он подкрепляет это мнение строками Ветхого Завета и цитирует отрывок из Ис.49:23 о том, что цари должны быть «питателями», а царицы – «кормилицами» церкви. Он ссылается на примеры Моисея, Иисуса Навина и судей, Давида, Иосии и Езекии.

И такими взглядами оправдываются религиозные гонения со стороны государства, поскольку преступления против церкви есть преступления против государства, и наоборот. А потому преступления против церкви должны наказываться штрафами, тюремным заключением, изгнанием, а если необходимо, то и смертью. На этом основании казнь Сервета и других еретиков была оправдана всеми, кто придерживался той же теории. К счастью, такая теория не подкрепляется нигде в Новом Завете и прямо противоречит духу Евангелия.

Женева, после освобождения от власти епископа и герцога Савойского, была самоуправляемой республикой под протекцией Берна и Швейцарской конфедерации. Гражданское правительство обладало епископской властью и было сначала за Реформацию, потом против нее, а в конце стало постоянно ее поддерживать.

Республика состояла из граждан всех возрастов, которые собирались ежегодно на общей ассамблее (conseil général), обычно в соборе Св. Петра, под звук колоколов и труб, для ратификации законов и выбора должностных лиц. Административная власть находилась в руках четырех мэров, законодательная – в руках двух советов, совета шестидесяти и совета двухсот. Первый совет существовал с 1457 г., второй был учрежден в 1526 г., после союза с Фрейбургом и Берном, в подражание конституции этих и других швейцарских городов. Члены совета шестидесяти были и членами совета двухсот. В 1530 г. совет двухсот приобрел право выбирать малый совет, из двадцати пяти человек, который был частью двух других советов и ранее избирался мэрами. Реальной властью обладали мэры и малый совет двадцати пяти. Это была олигархия с законодательными, исполнительными и судебными функциями.

Кальвин не менял сложившиеся правительственные формы республики, но внес в них христианский и дисциплинарный дух и улучшил законодательство. Ему, вместе с мэрами Розе, Порралем и Баларом, было поручено составить новый свод законов уже 1 ноября 1541 г.⁶⁷⁴ Он посвятил этой работе много времени и обращал внимание на мельчайшие детали отправления правосудия, службы городской полиции, организации военных сил, пожарных, стражи на башнях и т. д.⁶⁷⁵

Город выразил благодарность, подарив ему «бочонок древнего вина» за эти услуги⁶⁷⁶.

Многие из законов Кальвина оставались в силе до XVIII века.

С Кальвином советовались насчет всех важных государственных дел и обычно прислушивались к его словам, но он никогда не занимал никакого политического или гражданского поста. Он даже не был гражданином Женевы до 1559 г. (через восемнадцать лет после его второго приезда) и никогда не появлялся на советах, если там не велись споры о каком-то церковном вопросе или если к нему не обращались за помощью. Так что называть его главой республики ошибочно, если не понимать это главенство в чисто интеллектуальном и моральном смысле.

Свод законов был пересмотрен, с помощью Кальвина, его другом Жерменом Колладоном (1510–1594), выдающимся юрисконсультом и представителем известного семейства французских беженцев, осевших в Женеве. Пересмотр законов был начат в 1560 г., новый закон был обнародован в 1568 г. ⁶⁷⁷

Среди законов Женевы мы упомянем закон о печати, древнейший в Швейцарии, датированный 15 февраля 1560 г. Законы, ограничивавшие свободу печати, существовали и раньше, особенно в Испании. Александр IV, испанец, в 1501 г. выпустил буллу, в которой велел немецким прелатам более тщательно следить за деятельностью печатников. Фердинанд и Изабелла Католики учредили цензуру, которая запрещала, под страхом строгого наказания, печатание, ввоз и продажу книг, которые не проходили предварительную проверку и не были разрешены. Рим перенял эту практику. Другие страны, как протестантские, так и католические, последовали его примеру. В России до сих пор существуют строжайшие ограничения свободы печати.

Закон о печати в Женеве был сравнительно умеренным. Надзор за нею должны были осуществлять три осмотрительных и опытных человека, назначенных правительством. Эти люди имели право назначать способных и достойных доверия печатников, изучать все книги перед их печатанием, предотвращать появление папистских, еретических и неверных трудов, защищать права печатников от пиратства. Но Библии, катехизисы, сборники молитв и псалмов могли печатать все. Издание новых переводов Писания поощрялось⁶⁷⁸.

Цензура печати просуществовала в Женеве до XVIII века. В 1600 г. совет запретил печатать очерки Монтеня, а в 1763 г. был приговорен к сожжению «Эмиль» Руссо.

Однако следует отметить, что под влиянием Кальвина Женева стала одним из важнейших центров книгопечатания. Знаменитый Робер Стефан (Этьен, 1503–1559), которого отвергла парижская Сорбонна, обосновался в Женеве после смерти своего отца Анри, как убежденный протестант, и выпустил здесь два издания еврейской Библии и одно издание греческого Нового Завета, а также Вульгату и переводы Эразма в 1551 г., в которых впервые используется разбиение текста на стихи, какое мы привыкли видеть сегодня. Ему мы обязаны существованием Thesaurus Linguae Latinae (3-е издание, 1543, в 4 томах), а его сыну Анри – существованием Thesaurus Linguae Graecae (1572, 4 тома). Беза выпустил несколько изданий своего греческого Нового Завета в Женеве (1565–1598), которые в основном использовались создателями Перевода короля Иакова. В этом же городе появился на свет перевод Нового Завета на английский язык Уиттингема (1557), а потом и перевод всей Библии (1560). Это так называемая Женевская Библия (она же – «бриджевская Библия», по переводу Быт.3:7 {где вместо «опоясания» стояло слово «бриджи»}), которая в течение долгого времени была самым популярным переводом на английский язык и с 1560 по 1630 г. выдержала около двухсот изданий⁶⁷⁹. Женева сохранила свою репутацию литературного города по сей день.

Кальвин был законодателем и основателем новой системы церковной политики и дисциплины. У него было юридическое образование, которое оказалось весьма полезно для организации реформатской церкви Женевы. Если бы он жил в средние века, он мог бы стать Гильдебрандом или Иннокентием III. Но дух Реформации требовал реконструкции церковного управления на евангельской и народной основе.

Кальвин уделял большое внимание внешней организации и порядку в церкви, но в подчинении здравому учению и внутренней духовной жизни. Он сравнивает внешнюю организацию и порядок с телом, в то время как учение, которое управляет поклонением Богу и указывает путь к спасению, есть душа, которая оживляет тело, делает его активным⁶⁸⁰.

Кальвинистическая система церковной политики основана на следующих принципах, которые оказали большое влияние на развитие протестантизма.

1. Автономия церкви, или ее право на самоуправление при единовластии Христа.

Римская Католическая церковь также претендует на автономию, но в иерархическом смысле и под контролем папы, который, как зримый наместник Христа, требует пассивного подчинения от священников и народа. Кальвин передает право самоуправления христианской общине и считает всех служителей Евангелия, в их официальном качестве, вестниками и представителями Христа. «Только Христос, – говорит он, – должен править и царить в церкви и обладать высшим положением в ней, и правление в церкви должно осуществляться и руководиться исключительно Его Словом. Однако, поскольку Он зримо не присутствует среди нас, чтобы объявлять нам о Своей воле, Он использует служение людей, которых назначает Своими делегатами, – но не передавая им Свое право и честь, а только совершая Свое дело их устами, подобно тому как ремесленник использует орудие труда для выполнения работы»⁶⁸¹.

Однако на практике автономия как римско-католической иерархии, так и протестантских церквей более или менее ограничивается и контролируется гражданским правительством, если церковь и государство едины и если государство поддерживает церковь. Ибо для самоуправления необходимо самофинансирование. Кальвин хотел учредить синоды и сделать клир независимым от патронажа государства, но не преуспел в этом.

Лютеранские реформаторы подчинили церковь светским правителям и сделали из церкви послушную служанку государства, но сильно жаловались на эгоистичное и деспотическое правление князей. Конгрегации большинства лютеранских стран Европы не имеют права голоса при выборе собственных пасторов. Реформаторы немецкой Швейцарии дали больше власти народу в демократической республике и ввели синоды, но тоже отдали верховную власть в руки гражданского правительства нескольких кантонов. В монархической Англии управление церковью узурпировал и осуществляя Генрих VIII и, в более мягкой форме, королева Елизавета и ее наследники, а епископы молчаливо соглашались с этим. Церкви под влиянием Кальвина всегда сохраняли, по крайней мере теоретически, независимость церкви в духовных вопросах и право отдельных общин избирать собственных пасторов. Кальвин подтверждает это право греческим глаголом, который используется там, где Павел и Варнава назначали пресвитеров на основании требований или голосования народа⁶⁸². «Эти два апостола, – говорит он, – рукоположили пресвитеров, но весь народ, по обычаю, принятому у греков, объявил посредством поднятая рук, кого они выбирают... Представляется невероятным, чтобы Павел дал Тимофею и Титу больше власти (1Тим.5:22; Тит. 1:5), чем он имел сам». Процитировав в подтверждение два отрывка из Киприана, Кальвин приходит к выводу, что самый апостольский и лучший способ выбора пасторов – с согласия всего народа; однако другие пасторы должны руководить избранием, «чтобы не дать толпе сделать неправильный выбор из-за непоследовательности, интриг и путаницы»⁶⁸³.

Пресвитерианская церковь Шотландии боролась и страдала за принцип единого главенства Христа больше, чем любая другая протестантская церковь, – сначала выступая против папства, потом против прелатов, и наконец, против патронажа. В Северной Америке этот принцип почти повсеместно признается.

2. Равенство клириков, в отличие от jure divino иерархии, будь она папской или прелатской.

Кальвин утверждал, вслед за Иеронимом, изначальное тождество епископов (блюстителей) и пресвитеров (старейшин). В этом его поддерживают современные толкователи и историки⁶⁸⁴.

Но на этом основании Кальвин не отрицал все различна между служителями, основанные на человеческом праве и законах исторического развития, и не отрицал необходимости приспосабливать устройство церкви к меняющимся условиям и обстоятельствам. Он не был сторонником исключительности или фанатичным пресвитерианином. Он не возражая против существования епископата в более крупных странах, таких как Польша и Англия, если там будет проповедоваться евангельское учение⁶⁸⁵. В своей переписке с архиепископом Кранмером и протектором Сомерсетом он предлагает различные улучшения, но не выступает против епископата. В длинном письме к королю Сигизмунду Августу Польскому он даже одобряет епископат в данном королевстве⁶⁸⁶.

Но пресвитерианство и конгрегационализм больше соответствуют духу кальвинизма, чем прелатство. В конфликте с англиканским прелатством в XVII веке кальвинистские церкви стали исключительно пресвитерианскими в Шотландии или индепендентскими в Англии и Новой Англии. В тот же период, в противовес насильственному введению англиканской литургии, пресвитериане и конгрегационалисты отказались от литургического поклонения, в то время как Кальвин и реформатские церкви на континенте одобряли эти формы поклонения при наличии свободы молитвы на общих богослужениях.

3. Участие верующих мирян в управлении церковью и ее дисциплине. Это очень важная особенность.

В Римской церкви миряне пассивны, они не участвуют в составлении законов. Их задача – слушаться священников. Лютер первый эффективно провозгласил учение о всеобщем священстве мирян, но Кальвин облек его в организованную форму и сделал мирян активной силой поместной общины, а также синодов и советов церкви. Его взгляды распространились и на другие деноминации. Они почти повсеместно признаны в Соединенных Штатах. Даже Протестантская Епископальная церковь дает мирянам в нижних палатах своих приходских и общих конвенций равные права с клиром.

4. Строгая дисциплина, за которой должны совместно следить служители и миряне-старейшины, с согласия всей общины.

Здесь Кальвин пошел дальше реформаторов старшего поколения и добился больших успехов, о чем мы поговорим позже.

5. Союз церкви и государства на теократической основе, если это возможно, или их разделение, если оно необходимо для сохранения чистоты и самоуправления церкви. Этот принцип требует более подробного объяснения.

Обычно церковную политику Кальвина называют теократией, причем друзья хвалят ее, а враги критикуют⁶⁸⁷. Это была действительно теократия, но следует уточнить значение термина. Кальвин говорил о единовластной правлении Христа и Его Слова в церкви и государство, но без смешения и взаимопроникновения. Эти две силы были почти в равновесии в Женеве. Ранние пуританские колонии в Новой Англии были подражанием женевскому образцу.

В теории Кальвин разграничивал духовные и светские власти более четко, чем было принято в его время, когда они были переплетены и перепутаны друг с другом. Он сравнивает церковь с душой, а государство с телом. Церковь занимается духовным и вечным благополучием человека, а государство – делами текущей, бренной жизни⁶⁸⁸. Оба независимы и обладают властью в своей сфере. Он был против вмешательства гражданского правительства во внутренние дела и дисциплину церкви. Ему не нравилось подчиненное положение клира в Германии и Верне, и он часто жаловался (даже на смертном одре) на вмешательство Берна в дела церкви Женевы. Но он был также против контроля клириков в гражданских и политических делах и ограничивал власть церкви духовным мечом. Он никогда не занимал гражданской должности. Служители не выбирались в городские власти и советы.

Однако он не пошел достаточно далеко, чтобы разделить две эти силы. Напротив, он объединял их так тесно, как только позволяли сделать их разные функции. Его основной идеей была следующая: Бог – единственный Господь на земле, как и на небесах, и Он должен править церковью и государством. В этом смысле Кальвин был теократом или христократом. Бог использует церковь и государство как две руки, которые помогают друг другу в созидании царства Христова. Закон для обоих – воля Бога, явленная в Священной Писании. Церковь оказывает моральную поддержку государству, а государство поддерживает церковь в вопросах этой жизни.

Идеал христианского общества у Кальвина напоминает тот, что был характерен для Гильдебранда, но отличается от него в следующих важных моментах.

1. Теория Кальвина основана на Писании как единственном законе веры и практики, а папская теократия подкрепляется в основном преданием и каноническим правом.

Однако доводы Кальвина взяты исключительно из Ветхого Завета. Кальвинистическая теократия, как и папская, основана, скорее, на законе Моисея, чем на Евангелии Христа. Апостольская церковь никак не была связана с государством, а только подчинялась его законным требованиям. И правление Христа описано в самых мудрых словах, какие когда-либо произносились на эту тему: «Итак отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» (Мф.22:21).

2. Кальвин признавал только незримое главенство Христа и отвергал притязания папы на власть над миром как антихристианскую узурпацию.

3. Для Кальвина было характерно более возвышенное представление о государстве, чем для пап. Он считал государство не менее божественным по происхождению и власти, чем церковь, и полностью независимым во всех земных делах. Папская же иерархия в средние века часто подавляла государство авторитетом церкви. Гильдебранд сравнивал церковь с солнцем, а государство – с луной, которая заимствует свет у солнца. Гильдебранд заявлял о своем праве смещать королей, освобождать подданных от клятв верности и пользовался этим правом. Бонифаций VIII сформулировал эти притязания в форме известной теории о двух мечах.

4. Теократия Кальвина была основана на власти христианского народа и все-общей священстве верующих, а папская теократия была исключительный правом священства.

На практике в Женеве эти две силы были не так разграничены, как в теории. Часто они смешивались друг с другом. Служители с кафедры критиковали действия городских властей, а городские власти просили от служителей отчета за их проповеди. Дисциплина была общим делом, и консистория была смешанным органом из клириков и мирян. Правительство определяло и выдавало зарплаты пасторов, одобряло их назначение и передавало приходы от одного другому. Никто не мог долгое время отсутствовать в городе и не потерять права участия в совете. Большой совет проголосовал за принятие вероисповедания и устава дисциплины и придал им силу закона.

Одним словом, реформатская церковь Женевы была государственной церковью и продолжает быть ею по сей день, хотя уже не в исключительном смысле, но с предоставлением свобод несогласным, будь то католики или протестанты, количество которых возросло вследствие иммиграции.

Союз церкви и государства либо признается по умолчанию, либо непосредственно утверждается почти во всех протестантских вероисповеданиях, поэтому обязанностью гражданского правительства становится поддерживать религию, защищать ортодоксию и наказывать ересь⁶⁸⁹.

В наше время характер государства и его отношение к церкви существенно изменились как в Швейцарии, так и в других странах. Государство больше не отождествляется с какой-то конкретной церковью. Оно стало либо равнодушным, либо враждебным, либо терпимым. Оно состоит из представителей разных вероисповеданий и должно, во имя справедливости, поддерживать все их или ни одного, в любом случае даруя всем полную свободу, насколько это позволяют требования всеобщего мира.

В таких обстоятельствах церкви приходится выбирать либо свободу и самостоятельность – либо зависимость при поддержке государства. Если бы Кальвин жил в наше время, он, без сомнения, предпочел бы первое. Кальвинисты и пресвитериане возглавили борьбу церкви за независимость против эрастиан и рационалистов, стремящихся к гражданской власти. Свободные церкви были организованы во Французской Швейцарии (Женева, Во, Невшатель), во Франции, Голландии, особенно в пресвитерианской Шотландии. Героические жертвы Свободной церкви Шотландии, которая отошла от официальной церкви и полностью заботится о себе с помощью добровольных пожертвований, – одна из ярчайших страниц в истории протестантизма. Несогласные в Англии всегда сохраняли принцип добровольности с того момента, как он был принят в Акте о веротерпимости в 1689 г. В Британских провинциях и в Северной Америке все деноминации равны перед законом и пользуются, под защитой правительства, полной свободой самоуправления, но при этом они обязаны сами о себе заботиться. Условия современного общества требуют либо мирного разделения церкви и государства, либо свободной церкви и свободного государства.

См. § 83 и § 86. Кальвин обсуждает обязанности служителей в третьей главе четвертой книги своих «Наставлений».

Рассмотрев общие принципы церковного управления Кальвина, мы перейдем к их введению и применению в маленькой Женевской республике.

Мы видели, что во время первой встречи с синдиками и советом после возвращения, 13 сентября 1541 г., Кальвин настаивал на введении церковного устава (ордонансов) и дисциплины, в соответствии со Словом Божьим и обычаями ранней церкви⁶⁹⁰. Совет согласился с его пожеланиями и доверил работу пяти пасторам (Кальвин, Вире, Жак Бернар, Анри де ла Мар и Эме Шамперо) и шести советникам (решительным гиллерменам), к которым присоединился Жан Балар в качестве советника. Документ был подготовлен под руководством Кальвина, передан советам, слегка изменен и торжественно ратифицирован на общем собрании горожан (Conseil général) 2 января 1542 г. как основной церковный закон Женевской республики⁶⁹¹. Его основные положения перешли в конституции и уставы большинства реформатских и пресвитерианских церквей Европы и Америки.

Официальный текст устава хранится в регистрах совета достопочтенных и начинается он со следующего вступления:

«Во имя Всемогущего Бога мы, синдики, малый и большой советы и наш народ, собрались под звуки труб и бой курантов, по древним обычаям, и решили, что достойное дело – хранить учение святого Евангелия нашего Господа в его чистоте, защищать христианскую церковь, правильно наставлять молодежь и содержать пристанище для подобающей заботы о бедных, – и всё это не может быть сделано без определенного закона и правила, из которого всякий мог бы узнать о своих обязанностях. По этой причине мы посчитали мудрым придать духовному управлению, какое явил и установил наш Господь в Своем Слове, подобающую форму, которую мы бы знали и соблюдали. Поэтому мы решили и постановили учредить и сохранять в нашем городе и его землях следующую церковную политику, взятую из Евангелия Иисуса Христа»⁶⁹².

Этот документ проникнут возвышенный представлением о достоинстве и ответственности служителей Евангелия, которое мы наблюдаем в посланиях Павла к коринфянам и ефесянам. «Можно с уверенностью утверждать, – говорит католический историк⁶⁹³, – что ни в одной религиозном общество христианской Европы клир не занимая положения такого достойного, выдающегося и влиятельного, как в церкви, которую Кальвин создай в Женеве».

В своих «Наставлениях» Кальвин выделяет в церкви три экстраординарных служения – апостолов, пророков и евангелистов, и четыре ординарных: пасторов (епископов), учителей, старцев (мирян-старейшин) и диаконов⁶⁹⁴.

К чрезвычайному служению Господь призывал в начало Своего царства. Такие служения появляются, когда возникает «потребность эпохи». И реформаторы должны считаться апостолами, пророками и благовестниками второй волны. Сам Кальвин намекает на такую параллель, когда говорит⁶⁹⁵: «Я не отрицаю, что и после того [апостольского] периода Бог иногда призывая апостолов и благовестников, как Он сделал и в наше время. Ибо такие люди были нужны, чтобы спасать церковь из пут антихриста. Однако я называю эти служения экстраординарными, так как в хорошо организованной церкви для них нет места»⁶⁹⁶.

Экстраординарное служение не может регулироваться законом. Так что в Уставе даются правила только для ординарных служений в церкви.

1. Пасторы⁶⁹⁷, или служители Евангелия, как Кальвину нравится называть их, должны «проповедовать Слово Божье, наставлять, увещевать, упрекать публично и частным образом, отправлять таинства и, вместе со старейшинами, следить за дисциплиной»⁶⁹⁸.

Никто не может быть пастором, если он не призван, не прошел экзамена, не рукоположен и не утвержден в должности. Во время экзамена кандидат должен доказать, что знает Писание, придерживается здравого учения, что его мотивы чисты, а характер честен. Если он доказал, что достоин должности, совет представляет его общине. Если он не выдержал экзамена, он должен ждать следующего призвания и пройти его снова. Лучший способ введения в должность – молитва и возложение рук, как делали апостолы и ранняя церковь; но делать это следует без суеверий.

Все служители должны еженедельно собираться для взаимного наставления, ободрения, исправления и укрепления. Никто не должен отсутствовать, если у него нет уважительной причины. Эта обязанность касалась также пасторов областных приходов. Если возникают доктринальные споры, служители должны улаживать их посредством дискуссии; если они не могут прийти к согласию, дело передается городским властям.

От служителей требуется строгое соблюдение дисциплины; перечислен ряд грехов и пороков, которые неприемлемы для них, такие как ересь, схизма, бунт против церковного порядка, богохульство, нечистота, ложь, ложные клятвы, ростовщичество, жадность, танцы, пренебрежение изучением Писания.

Устав предписывая, чтобы в воскресенье проводилась утренняя служба, затем катехизис – то есть обучение маленьких детей – в полдень, вторая служба – дней, около трех часов. Проповеди должны были читаться в течение недели: в понедельник, вторник и пятницу. В городских богослужениях должны были участвовать пять постоянных служителей и три помощника.

В «Наставлениях» Кальвин описывает обязанности пасторов как совпадающие с обязанностями апостолов (отличается только область их действия и степень власти). Они все – посланники Христа, служители Божьих тайн (1Кор.4:1). То, что Павел говорит о себе, относится ко всем им: «Горе мне, если не благовествую!» (1Кор.9:16).

2. Обязанность учителей⁶⁹⁹ – наставлять верующих в здравой учении, чтобы чистота Евангелия не искажалась из-за невежества или ложных мнений.

Кальвин основывая различие между учителями и пасторами на Ефесянам 4:11. По его мнению, разница состояла в том, что «учителя официально не отвечают за дисциплину, не отправляют таинства, не увещевают и не наказывают, но только истолковывают Писание, в то время как в обязанности пасторов входит все перечисленное»⁷⁰⁰. Он говорит также, что учителя похожи на древних пророков, как пасторы – на апостолов. Сам он обладая пророческий даром ясного и убедительного наставления, в редкой степени. Профессора богословия занимают высшее положение среди учителей.

3. Старцы (старосты), или миряне-старейшины, следят за поведением народа. Они должны быть богобоязненны и мудры, выше подозрений. Их надо было выбирать в количестве двенадцати человек: двух из малого совета, четырех из совета шестидесяти, шестерых – из совета двухсот. Каждому отдавался в ведение определенный район города.

Это очень важная должность в пресвитерианских церквях. В «Наставлениях» Кальвин пишет о даре управления⁷⁰¹. «С самого начала, – говорит он⁷⁰², – каждая церковь имела свой сенат или совет, состоящий из благочестивых, серьезных и святых людей, которые имели право исправлять пороки... Эта должность необходима во все века». Он разграничивает два класса старейшин – правящих и обучающих, на основании 1 Тимофею 5:17: «Достойно начальствующим пресвитерам должно оказывать сугубую честь, особенно тем, которые трудятся в слове и учении»⁷⁰³. Экзегетические основания для такого разграничения слабы, но управляющие миряне-старейшины оказались очень полезным институтом и весьма помогали служению обучения.

4. Диаконы должны заботиться о бедных и больных, надзирать за больницами. Они должны бороться с попрошайничеством, которое мешает установлению порядка⁷⁰⁴. Различается два класса диаконов – одни раздают милостыню, другие посвящают себя бедным и больным⁷⁰⁵.

5. Крещение должно осуществляться в церкви только служителями и их помощниками. Имена детей и их родителей должны вноситься в церковные списки.

6. Вечеря Господня должна отправляться каждый месяц в одной из церквей, а также на Пасху, Пятидесятницу и Рождество. Дары должны почтительно раздаваться служителями и диаконами. К причастию не допускался тот, кто ранее не получил катехетического обучения и не заявил о своей вере.

Дальнейшие правила говорят о браке, похоронах, посещении больных и заключенных.

Служители и старейшины должны собираться раз в педелю по четвергам, чтобы обсуждать состояние церкви и вопросы дисциплины. Задача наказания – вернуть грешника обратно к Господу⁷⁰⁶.

Устав церкви 1541 г. (Ордонансы) был пересмотрен и расширен Кальвином и принят малым и большим советами 13 ноября 1561 г. В этом издании присутствуют также клятвы, которые должны были приносить служители, пасторы, учителя, старейшины, диаконы и члены консистории, а также более полные правила по поводу отправления таинств, брака, посещения больных и заключенных, избрания членов консистории и отлучения⁷⁰⁷.

Следующее пересмотренное издание Устава было принято общим советом 3 июня 1576 г.

Церковь Женевы включала в себя всех крещеных и исповедующих веру христиан, подчиняющихся ее дисциплине. Во времена Кальвина у нее был единый символ веры; католики и сектанты в нее не входили. Ее представителями и управлением были совет достопочтенных и консистория.

1. Совет достопочтенных (venerable company) был чисто клерикальный органом, включавшим в себя всех пасторов города и земель Женевы. Он не имел политической власти. Ему было доверено общее руководство всеми чисто церковными делами, особенно образованием, оценкой служителей, рукоположением и введением в должность. Но для принятия окончательного решения необходимо было согласие гражданского правительства и общины. Таким образом, пасторы и народ должны были сотрудничать.

2. Консистория была смешанным органом из клириков и мирян. Она была многочисленнее и более влиятельной, чем совет достопочтенных. Она представляла союз церкви и государства. Во времена Кальвина в нее входили пять городских пасторов и двенадцать старейшин-мирян, двое из которых избирались из совета шестидесяти и десять – из совета двухсот. Миряне, таким образом, были в большинство, но клерикальный элемент был сравнительно постоянный, а старейшины избирались каждый год, под влиянием клира. Синдик был формальным главой консистории⁷⁰⁸. Кальвин никогда не председательствовал официально, но руководил процессом в силу своего высшею интеллекта и уважения к своему мнению⁷⁰⁹.

Консистория начала действовать практически сразу после принятая Устава и собиралась каждый четверг. Записи начали вестись с десятого собрания, которое состоялось в четверг 16 февраля 1542 г. ⁷¹⁰

Обязанность консистории – поддерживать дисциплину. Служители и старейшины раз в год посещали каждый дом в республике. Чтобы облегчить работу этой системы, город был поделен на три прихода: святого Петра, Магдалины и святого Гервасия. Кальвин нес служение в приходе святого Петра.

Суд консистории осуществлял контроль над церковью Женевы. Часто его функции понимают неправильно: как нечто вроде инквизиции или звездной палаты. Но он имел право использовать только духовный меч и не имел ничего общего с гражданскими и светскими наказаниями, которые осуществлял только совет. Имена Грюэ, Бользека и Сервета даже не упоминаются в его записях⁷¹¹. Кальвин писал служителям Цюриха 26 ноября 1553 г.: «Консистория не обладает гражданской властью, но только правом наказывать по Слову Божьему, и самое суровое ее наказание – отлучение»⁷¹². Он мудро позаботился о преобладании светского элемента.

Сначала совет, по примеру Базеля и Берна, не давал консистории права отлучать⁷¹³. Те, кого не допускали к причастию, обычно обращались к совету, который часто ходатайствовал за них или приказывал принести извинения консистории. Существовали также разные мнения о последствиях отлучения. Консистория требовала, чтобы лица, отлученные от церкви из-за тяжких преступлений и скандального образа жизни, изгонялись из государства на год или пока не раскаются, но совет на это не соглашался. Кальвин не всегда мог добиться победы своего мнения и терпел то, чего не мог уничтожить⁷¹⁴. Только после окончательной победы над либертинами в 1555 г. совет уступил консистории неоспоримое право отлучения⁷¹⁵.

Из этих фактов мы можем понять, почему Кальвина так часто называли «женевским папой» – как правило, упрекая его⁷¹⁶. Это определение лишь отчасти истинно и является невольной данью его гению и характеру, ибо у него не было материальной поддержки и он никогда не использовал свое влияние ради выгоды и в личных целях. Женевцы хорошо его знали и добровольно ему подчинялись.

Дисциплина – столь важная составляющая церковной политики Кальвина, что ее следует изучить подробно. По соображениям дисциплины Кальвина изгнали из Женевы. Дисциплина была основой процветания французской общины Страсбурга. Она стала главной причиной возвращения Кальвина, условием, при котором он согласился вернуться, борьбой и триумфом его жизни и секретом его морального влияния по сей день. Его строгой дисциплиной, основанной на его строгом символе веры, руководствовались героические французские, голландские, английские, шотландские и американские пуритане (мы используем это слово в широком плане, для обозначения строгих кальвинистов). Она укрепляла их среди испытаний и гонений и сделала их распространителями гражданской и религиозной свободы.

Ныне эта система уже далеко не так строга – даже в Германии, Шотландии и Новой Англии, – но следствия ее проявляются в силе самоуправления, в способной организации, в порядке и практической эффективности, характерных для реформатских церквей Европы и Америки.

Кальвин поставил великую задачу – сделать церковь настолько чистой и святой, насколько позволит человеческая слабость. Он постоянно помнил об идеале – «Церкви, не имеющей пятна, или порока, или чего-либо подобного». Этот идеал был описан Павлом в Послании к ефесянам (Еф.5:27). Он хотел, чтобы каждый христианин соответствовал этому идеалу, демонстрировал свою веру в добрых делах и старался быть совершенным, как совершенен Отец наш небесный. Кальвин был единственный из реформаторов, кто попытался и в некоторой мере сумел распространить эту возвышенную идею на всю общину.

Лютер считал, что сама проповедь Евангелия приведет ко всем необходимым переменам, однако в конце жизни ему было суждено жаловаться на распущенность своих студентов и жителей Виттенберга, и он серьезно подумывал о том, чтобы с отвращением покинуть этот город⁷¹⁷.

Кальвин достаточно хорошо знал, что идеал в этом мире может быть реализован не до конца, но тем не менее считал, что наша обязанность – стремиться к совершенству. Он часто цитирует возражения Августина донатистам, которые мечтали о воображаемой чистоте церкви, подобно анабаптистам, полагающим, как он замечает, «что ни одна община не принадлежит Христу, если она во всех отношениях не ангельски совершенна, и препятствующим, под предлогом рвения, всякому созиданию». Он соглашается с замечанием Августина о том, что «все замыслы об отделенности губительны и святотатственны, потому что исходят из гордости и нечестивости и больше беспокоят тех добрых людей, которые слабы, нежели исправляют грешников, которые смелы». Комментируя притчу о сети, в которую попали разные виды рыбы (Мф.13:47), он говорит: «Церковь, пока она на земле, – это смесь хорошего и плохого, и она никогда не будет свободна от нечистоты... Хотя Бог, Который есть Бог порядка, велит нам наводить дисциплину, Он позволяет лицемерам в течение какого-то времени находиться среди верующих, пока Он в последние времена не учредит Свое царство во всем его совершенстве. Что касается нас, мы должны бороться с пороком и очищать церковь от нечистоты, хотя она не будет свободна от всякого пятна и порока, пока Христос не отделит козлов от овец»⁷¹⁸.

Кальвин обсуждает тему дисциплины в двенадцатой главе четвертой книги своих «Наставлений». Его взгляды здравы и соответствуют Писанию. «Никакое общество, – говорит он в самом начале, – никакой дом не может пребывать в подобающем ему состоянии без дисциплины. Церковь должна быть самым упорядоченным обществом из всех. Как спасительное учение о Христе есть душа церкви, так дисциплина образует нервы и суставы, которыми объединяются члены и которыми каждый удерживается на подобающей ему месте. Нужна узда, чтобы сдерживать тех, кто сопротивляется учению Христа; или же шпоры, чтобы подгонять бездействующих; а иногда и отеческая палка, чтобы наказывать, милосердно, с кротостью, в духе Христа, тех, кто, к сожалению, отпал. Это единственное средство от печального упадка церкви».

Одним из главных его возражений против Римской церкви того времени было отсутствие дисциплины и постоянное нарушение канонов. Он заявляет, не боясь противоречий, что «вряд ли существует хоть один (католический) епископ и хоть один из священников на сотню, который, если бы его поведение судили по древним канонам, не был бы отлучен или, по меньшей мере, смещен с должности»⁷¹⁹.

Он различал дисциплину для народа и дисциплину для клира⁷²⁰.

1. Дисциплина для членов церкви делилась на три степени: частное увещевание; второе увещевание в присутствии свидетелей или перед церковью; и, в случае упорного непослушания, отлучение от вечери Господней. Это соответствует правилам, установленный Христом (Мф.18:15–17). Задача дисциплины состоит из трех частей: защитить тело церкви от осквернения и профанации; защитить отдельных членов церкви от губительного влияния грешников; и привести грешника к покаянию, чтобы он мог быть спасен и возвращен в общение верующих. Отлучение и последующее возвращение к церкви рекомендовал Павел в случае с коринфским грешником, и так поступала церковь в дни своей чистоты. Даже император Феодосий был отлучен от причастия епископом Амвросием Медиоланским, когда по приказу Феодосия состоялась бойня в Фессалонике⁷²¹.

Отлучение следует практиковать только в случае серьезных преступлений, которые порочат христианскую церковь; таких как прелюбодеяние, блуд, воровство, грабеж, обман, ложные клятвы, пренебрежение Богом и Его властью. Принимать решение об отлучении должен не один епископ или пастор, но все старейшины, и, как указывая Павел, «с ведома и одобрения общины; так, чтобы большинство народа не руководило процессом, но наблюдало за ним как свидетели и следило за тем, чтобы меньшинство ничего не сделало из неправильных побуждений». Более того, «строгость церкви должна уравновешиваться духом кротости. Потому что всегда нужно быть очень осторожными, как говорил Павел о наказуемых, „дабы они не были поглощены чрезмерной печалью“ (2Кор.2:7); ибо в таком случае лекарство может превратиться в яд».

Если грешник явно кается, его следует возвращать в церковь. Кальвин выступает против «чрезмерной строгости древних», которые отказывались вновь принимать к себе оступившихся. Он одобряет совет Киприана, который говорит: «Наше терпение и доброта и нежность ждут всех приходящих; я хотел бы, чтобы все вернулись в церковь; я хочу, чтобы все наши соратники собрались в лагере Христа, чтобы все наши братья были приняты в доме Бога, нашего Отца. Я прощаю всё; я не замечаю многого. С искренней привязанностью я обнимаю всех, кто возвращается в покаянии». Кальвин добавляет: «Мы можем отлучить кого-то от церкви, но не можем исключить их из числа избранных или считать их окончательно погибшими. Мы можем считать их чужими для церкви, а следовательно, и для Христа, но только пока они остаются отлученными. И даже тогда давайте надеяться на лучшее в их будущем и не прекращать молиться Богу о них. Давайте не осуждать на вечную погибель грешника и не устанавливать законов для Божьего милосердия, которое худшего из людей может изменить к лучшему». Он разграничивает отлучение и анафему; в первом случае речь идет о наказании, ведущем к преображению и восстановлению, а во второй прощение исключается и человек обречен на вечную погибель. К анафеме не следует прибегать никогда, или же очень редко. Члены церкви должны всеми силами добиваться преображения отлученного и увещевать его не как врага, но как брата (2Кор.2:8). «Если отдельные члены церкви и вся церковь целиком не будут вести себя с подобной кротостью, наша дисциплина быстро выродится в жестокость».

2. Что касается дисциплины клира, то Кальвин выступает против освобождения служителей от гражданского суда и хочет, чтобы они подвергались тем же наказаниям, что и миряне. Они более виновны, потому что должны подавать хороший пример. Он с одобрением цитирует древние каноны, которыми так постыдно пренебрегала Римская церковь его времени, против охоты, азартных игр, пирушек, ростовщичества, торговли и светских развлечений. Он рекомендует ежегодные посещения каждого прихода и синоды для наставления и наказания оступившихся клириков.

Запрет на брак священников он отвергает как «акт нечестивой тирании, противоречащий Слову Божьему и всем принципам справедливости. Нет необходимости говорить, что блуд безнаказанно свирепствует среди них [папского клира]; осмелевшие в своем оскверненном целибате, они ожесточились и готовы на любое преступление... Павел считает удачный брак одной из добродетелей епископа; люди же учат, будто это порок, неприемлемый для клира... Христос почтил институт брака, объявив его символом Своего священного союза с Церковью. Можно ли более похвалить достоинства брака? Как можно называть скверной и нечистотой то, что является символом духовной благодати Христа?.. Брак почетен для всех; блудников же и прелюбодеев будет судить Бог (Евр.13:4). Сами апостолы доказали собственным примером, что брак не нарушает святости служения; Павел свидетельствует, что они не только не отказались от своих жен, но и брали их с собой (1Кор.9:5)».

Кальвин преуспел, укоренив в женевской церкви свои взгляды на дисциплину после яростной борьбы. Консистория и совет соперничали друг с другом, вдохновляемые им, в пуританском рвении борясь с безнравственностью; иногда это рвение переходило границы мудрости и умеренности. Союз церкви и государства покоится на ложном предположении о том, что все граждане государства одновременно являются членами церкви и должны быть подчинены церковной дисциплине.

Танцы, азартные игры, пьянство, посещение таверн, мирские интересы, роскошь, излишества в общественных развлечениях, экстравагантность и нескромность в одежде, развратные или безбожные песни были запрещены и наказывались штрафом или тюремным заключением. Даже количество блюд при приеме пищи было определено законом. Пьяницы платили штраф в один су каждый раз, когда были пойманы. Игроков сажали в колодки с веревкой на шее. Чтение безнравственных книг и аморальных романов также было запрещено. Популярного «Амадиса Галльского» было приказано уничтожать (1559). Пьеса «Деяния апостолов», сыгранная несколько раз и посещавшаяся даже членами совета, была запрещена. Родителей предупреждали, чтобы они не называли своих детей в честь католических святых, с которыми были связаны определенные суеверия. Получили распространенно имена Авраам, Моисей, Давид, Даниил, Захария, Иеремия, Неемия. (Пуритане Англии и Новой Англии сохранили предпочтение к ветхозаветным именам). За ересь, идолопоклонство и богохульство карали смертной казнью. Был сохранен и варварский обычай пыток. Прелюбодеяние, совершенное повторно, также каралось смертью.

Эти запреты и законы были призваны предотвратить безнравственность и безбожие и наказать за них.

Но совет ввел также и принудительные законы, противные природе веры, порождавшие лицемерие или неверие. Посещение общих богослужений было обязательным, иначе требовалось уплатить штраф в три су⁷²²). Когда один беженец из Лиона однажды с благодарностью воскликнул: «Какой славной свободой мы наслаждаемся здесь!» – одна женщина с горечью ответила: «Раньше мы действительно могли свободно ходить на мессу, а теперь слушаем проповедь по принуждению». Были назначены лица, которые наблюдали за тем, ходят ли люди в церковь. Члены консистории посещали каждый дом раз в год, чтобы проверить, какова вера и нравы данной семьи. Обо всех неподобающих высказываниях и поступках на улицах докладывали, и преступников призывали на суд консистории для увещевания и предупреждения или передавали совету для строгого наказания. Не принимались во внимание ни положение, ни ранг, ни пол. Практиковалось строжайшее нелицеприятие, и представители самых древних и выдающихся семейств, как мужчины, так и женщины, отвечали за свои поступки с той же строгостью, что и бедные и никому не известные люди.

Расскажем о самых поразительных случаях применения дисциплины. Несколько женщин, в том числе жена Ами Перрена, капитана-генерала, были посажены в тюрьму за участие в танцах (которые обычно сопровождались прочими эксцессами). Бонивар, герой политической свободы и друг Кальвина, предстал перед консисторией, потому что играл в кости с Клеманом Маро, поэтом, на кварту вина⁷²³. Один мужчина был изгнан из города на три месяца, потому что, услышав рев осла, сказал в шутку: «Какой красивый псалом он поет!»⁷²⁴ Одного молодого человека наказали за то, что он подарил своей невесте поваренную книгу со словами: «Вот лучшая из Псалтирей». Дама из Феррары была изгнана из города за проявление симпатии к либертинам, а также за критику Кальвина и консистории. Трое мужчин, которые смеялись во время проповеди, были посажены в тюрьму на три дня. Еще один мужчина должен был публично покаяться, потому что не пришел на причастие в Пятидесятницу. Трое детей были наказаны за то, что во время проповеди оставались вне церкви и ели пироги. Мужчина, который поклялся «телом и кровью Христа», был оштрафован и осужден час стоять на столбе на площади. Ребенка высекли за то, что он назвал свою мать воровкой и «чертовкой» (diabless). Из желания подчеркнуть важность пятой заповеди было решено обезглавить девочку за то, что она ударила своих родителей. Банкира казнили за неоднократное прелюбодеяние, но перед смертью он покаялся и прославил Бога за победу правосудия. Некто по имени Шапюи просидел в тюрьме четыре дня, потому что упорно хотел назвать своего ребенка Клодом (именем католического святого), а не Авраамом, как хотел служитель, и говорил, что лучше не будет его крестить до пятнадцати лет⁷²⁵. Бользек, Джентиле и Кастеллион были изгнаны из республики за еретические мнения. Мужчин и женщин сжигали за колдовство. Грюэ обезглавили за подстрекательство к бунту и безбожие. Сервета сожгли за ересь и богохульство. Последний случай был самым вопиющим. Из-за него имя Кальвина оскорбляли и хулили больше, чем из-за всех остальных вместе взятых, но здесь можно вспомнить и то, что Кальвин хотел заменить сожжение более гуманной казнью, мечом, и по крайней мере в этом опережал общественное мнение и распространенную в тот век практику⁷²⁶.

Официальные акты женевского совета за 1541–1559 гг. – это мрачное повествование о цензуре, штрафах, заключениях и казнях. Во время чумы 1545 г. более двадцати мужчин и женщин были сожжены живьем за колдовство и коварный заговор по распространению ужасной болезни⁷²⁷. С 1542 по 1546 гг. пятьдесят восемь человек было приговорено к смерти и семьдесят шесть – к изгнанию⁷²⁸. В 1558 и 1559 гг. количество случаев наказания за разного рода преступления достигло четырехсот четырнадцати – это очень много для населения в 20.000 человек.

Враги Кальвина – Бользек, Оден, Галиффы (отец и сын) – активно используют эти факты и, не обращая внимания на всё совершенное им благо, осуждают великого реформатора как бессердечного и жестокого тирана⁷²⁹.

Невозможно отрицать, что такого рода законодательство больше проникнуто суровостью древнего языческого Рима и левитского закона, чем Евангелием Христа, и что реальное применение дисциплины часто было мелочным, педантичным и без нужды суровый. Кальвин, как он сам признавая, тоже не был свободен от нетерпимости, страсти и гнева, которые усиливались из-за его физической немощи; но он руководствовался искренним рвением к чистоте церкви, а не личными чувствами. Когда Перрен и семейство Фавров угрожало ему вторым изгнанием, он писал Перрену: «Такие угрозы не производят на меня впечатления. Я вернулся в Женеву не для отдыха и выгоды и покину ее снова без сожаления. Я вернулся ради благополучия и безопасности церкви и государства»⁷³⁰. О нем следует судить по стандартам его века, а не нашего. Самые жестокие из его законов – против колдовства, ереси и богохульства – были унаследованы от католического средневековья и продолжали действовать во всех странах Европы, как протестантских, так и католических, до конца XVII века. Терпимость – это современная добродетель. Мы снова вернемся к этой теме в главе о Сервете.

Contre lа secte phantastique et furieuse des Libertins qui se nomment Spirituelz. Geneva, 1545; 2d ed. 1547. Репринт в Opera, vol. VII. 145–252. Латинский перевод – Nic. des Gallars, 1546. Фарель также написал книгу на французском против либертинов, Geneva, 1550.

J. А. Galiffe и J. В. G. Galiffe о семействах Женевы и криминальных процессах Перрена, Амо, Бертелье и т. д., цитируемые выше, § 58. Враждебны к Кальвину. Audin, chs. XXXV, XXXVI, XLIII. Также враждебен.

F. Trechsel: Libertiner, в первом издании Herzog, Encycl., VIII. 375–380 (опущено во втором издании), и его Antitrinitarier, 1.177 sqq. – Henry II. 402 sqq. – Hundeshagen в «Studien und Kritiken», 1845, pp. 866 sqq. – Dyer, 177, 198, 368, 390 sqq. – Stähelin, I. 382 sqq.; 457 sqq. На стороне Кальвина.

Charles Schmidt: Les Libertins spirituels, Bale, 1876 (pp. xiv, 251). По рукописи некоего J. F., адепта секты, написанной между 1547 и 1550 г. Выдержка в La France Protest. III. 590 sq.

Конфликты продолжались десять лет, прежде чем Кальвину удалось утвердить свою систему дисциплины. Оппозиция начала проявляться в 1545 г., во время чумы; ее кульминацией стал суд над Серветом в 1553 г., и сломлена она была в 1555 г.

Кальвин сравнивает себя в этом споре с Давидом, который сражался с филистимлянами. «Если бы мне пришлось описывать, – говорит он в предисловии к своему комментарию на Псалтирь (1557)⁷³¹, – ход моей борьбы, посредством которой Господь наставлял меня в настоящее время, это была бы длинная история, но достаточно будет краткого упоминания. Меня немало утешает то, что Давид до меня вел эту борьбу. Потому что, как филистимляне и другие иноземные враги постоянно беспокоили святого царя, воюя с ним, как грех и предательство неверных из его собственной семьи огорчали его еще больше, так и на меня нападают со всех сторон, и мне с трудом удается найти минуту отдыха от внешней или внутренней борьбы. Но когда сатана предпринимает столько усилий, чтобы уничтожить нашу церковь, мне, каким бы невоинственным и робким я ни был⁷³², приходится подвергаться убийственным нападениям и отражать их. Пять долгих лет мне пришлось непрестанно сражаться ради поддержания дисциплины, ибо эти злодеи были слишком сильны, чтобы их легко можно было преодолеть, и часть народа, развращенная ими, желала только разнузданной свободы. Для этих недостойных людей, презирающих святой закон, погибель церкви была незначительным вопросом. Они хотели лишь получить ту свободу, которой желали. Многие были движимы нуждой и голодом, некоторые – амбициями или постыдной жаждой выгоды, когда стремились к перевороту и готовы были рисковать собственной жизнью и жизнью других, лишь бы не подчиняться законам. Мне кажется, они испробовали все средства в течение того долгого периода, когда мы и не подозревали, что именно готовится в мастерской сатаны. Их грешные замыслы закончились постыдным поражением. Передо мной предстала печальная драма; они заслужили всяческих наказаний, но я бы радовался, если бы они жили в мире и уважении; так и было бы, если бы они не отвергали все разумные увещевания».

В какой-то момент он почти не верил в успех. Он писал Фарелю 14 декабря 1547 г.: «Всё так запутано, что я отчаялся сохранять церковь и далее, по крайней мере, своими собственными силами. Да услышит Господь твои неустанные молитвы обо мне». Вире же он писал 17 декабря 1547 г.: «Грех достиг здесь такого размаха, что я почти не надеюсь сохранить церковь, по крайней мере силами моего служения. Поверь мне, мои силы иссякли, если Бог не протянет ко мне Свою руку»⁷³³.

Противниками Кальвина были, за небольшими исключениями, те же, кто изгнал его в 1538 г. И они не переставали сожалеть о его возвращении. На время они уступили давлению общественного мнения и политической необходимости, но когда Кальвин стал насаждать дисциплину гораздо более строгую, чем они ожидали, они проявили свою прежнюю враждебность и критиковали все акты консистории и совета, какие могли. Они возненавидели его больше, чем папу⁷³⁴. Им было ненавистно само слово «дисциплина». Они прибегали к личным нападкам и угрозам; они прозвали Кальвина «Каином» и называли его именем уличных собак; они оскорбляли его по дорога в лекционный зал; однажды ночью они сделали пятьдесят выстрелов перед окнами его спальни; они угрожали ему на кафедре; они приходили к причастию и пытались вырвать у него священные дары, но он не дал осквернить таинство. Он ходил среди возбужденной толпы и подставлял грудь кинжалам. 15 октября 1554 г. он писал старому другу: «Псы лают на меня со всех сторон. Везде меня называют еретиком, на меня обрушивают всевозможные проклятия; одним словом, враги из моей собственной паствы нападают на меня более ожесточенно, чем враги из папистов»⁷³⁵.

Однако среди всех этих волнений он продолжая выполнять свои обязанности и нашел время для написания некоторых из самых важных своих трудов.

Кажется невероятным, что человек такого хрупкого сложения и природной робости смог победить такое решительное и яростное сопротивление. Это объясняется справедливостью его дела, моральной чистотой и величием его характера, которые произвели сильное впечатление на женевцев.

Мы должны различать две партии среди врагов Кальвина: патриотов, которые выступали против него по политический причинам, и либертинов, которые ненавидели его религию. Но они объединились для свержения Кальвина и его ненавистной системы дисциплины. У них было много последователей среди недовольной разнузданной толпы, которая всегда есть в большом городе и всегда готова к революциям, которой нечего терять и нечего приобретать.

1. Патриоты, или дети Женевы (Enfants de Genève), как они себя называли, принадлежали к некоторым древнейшим и самым влиятельным семействам Женевы: Фавр (или Фабри), Перрен, Вандель, Бертелье, Амо⁷³⁶. Они или их отцы принимали активное участие в достижении политической независимости и даже в начале Реформации, видя в ней средство защиты этой независимости. Но их не интересовало учение Реформации. Они хотели свободы без закона. Они сопротивлялись всяким ограничениям своей личной свободы и любви к развлечениям. Они ненавидели евангельскую дисциплину еще больше, чем иго Савойи.

Они также невзлюбили Кальвина как иностранца, который даже не натурализовался до 1559 г. В своей гордости и национальных предубеждениях они осуждали беженцев, пожертвовавших своими домами и состоянием ради религиозных убеждений, как авантюристов, искателей приключений, банкротов и шпионов реформатора. «Из-за этих псов-французов, – говорили они, – мы стали рабами, мы должны кланяться Кальвину и исповедоваться в своих грехах. Пусть проповедники и их свора отправляются в...». Они не разрешали беженцам носить оружие, были против наделения их гражданскими правами, так как существовала опасность, что их будет слишком много и что они вытеснят местное население. Кальвин в 1559 г. большинством голосов совета за один раз добился принятая трехсот беженцев, в основном французов.

Патриотам не нравился также протекторат Берна, хотя Бери никогда не поддерживал строгого богословия и дисциплины Кальвина.

2. Либертины⁷³⁷ или спиритуалы, как они себя называли, были гораздо хуже патриотов. Они склонялись к крайности, противоположной дисциплине Кальвина. Он заявляет, что они – самая опасная из всех сект, какие появлялись со времен древних гностиков и манихеев, и что они соответствуют пророческому описанию во Втором послании Петра и Послании Иуды. Он прослеживает их происхождение до Коппина из Исселя и Квентина из Геннегау, в Нидерландах, и бывшего священника Поке или Пока, который провел некоторое время в Женеве и хотел получить место в церкви от Кальвина; но Кальвин был проницателен и отказал ему. Они возродили антиномианские учения средневековой секты «братьев и сестер вольного Духа» – ответвления бегардов, центром которых был Кельн и низовья Рейна и которые считали себя свободными не только от церкви, но и от законов нравственности⁷³⁸.

Либертины, которых описывал Кальвин, были антиномианскими пантеистами. Они путали истину и заблуждение, правильное и неправильное. Под предлогом свободы духа они выступали за неукротимую разнузданность плоти. Их спиритуализм приводил к плотскому материализму. Они учили, что существует только один дух, Дух Божий, Который живет во всех существах, и они – ничто без Него. «Всё, что мы с вами делаем, – говорил Квентин, – сделано Богом, и что делает Бог, то делаем мы; ибо Он в нас». Грех – это лишь отрицание или недостаток, праздная иллюзия, которая исчезает, если ее познать и отвергнуть. Спасение – это избавление от призрака греха. Нет ни сатаны, ни ангелов, добрых или злых. Они отрицали истинность истории Евангелия. В распятии и воскресении Христа они находили лишь символическое значение, цель которого – показать нам, что греха для нас уже не существует.

Либертины учили общности имущества и женщин и ставили духовный брак выше законного, который является плотским и ни к чему не обязывает. Жена Амо оправдывала свою распущенность учением об общении святых и первой заповедью, которую Бог дал человеку: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю» (Быт.1:28).

Либертины отвергали Писание как мертвую букву или же прибегали к странным аллегорическим толкованиям, чтобы подтвердить свои вымыслы. Каждому из апостолов они дали ироническое прозвище⁷³⁹. А некоторые довели свою систему до откровенного атеизма и антихристианской хулы.

Они использовали особый жаргон, как цыгане, и искажали обычные слова, придавая им тайное значение. Они умело притворялись и оправдывали «благочестивый» обман притчами Христа. Они приспосабливались к католикам или протестантам, в зависимости от обстоятельств, и скрывали от непосвященных свои настоящие взгляды.

Эта секта распространилась среди высших слоев общества во Франции. Они обратили около четырех тысяч человек. Квентин и Поке добились милости у королевы Маргариты Наваррской, которая защищала и поддерживала их при своем маленьком дворе в Нераке, хотя и не переняла их мнений и практик⁷⁴⁰. Она была оскорблена суровыми высказываниями Кальвина против них. Кальвин оправдывал свое поведение в ответе от 28 апреля 1545 г., который отличается вежливостью, искренностью и достоинством. Кальвин заверил королеву, которая и его тоже когда-то защищала от преследователей, что он не хотел нападать на ее честь или проявлять неуважение к ее королевскому величеству, а просто исполнял свой долг служителя. «Даже собака лает, когда видит, что на ее хозяина нападают. Как могу я молчать, если нападают на Божью истину⁷⁴¹?.. Вы говорите, что не хотите иметь такого слугу, как я, и я признаюсь, что не способен послужить вам, да вам и не нужна моя служба... Однако я привязан к вам, и ваше презрение не помешает мне быть в глубине души вашим скромный слугой. Что до остального, те, кто знает меня, прекрасно понимают, что я никогда не стремился попасть ко дворам князей и не искал мирских почестей⁷⁴². Ибо у меня есть причины удовлетворяться служением доброму Господину, Который принял меня и дал мне почетную должность, и я занимаю ее, какой бы презренной она ни была в глазах мира. Воистину, я был бы неблагодарным сверх меры, если бы не предпочитал это положение богатствам и почестям мира»⁷⁴³.

Беза говорит: «Благодаря Кальвину эта ужасная секта, в которой возродились все самые чудовищные ереси древних времен, не пересекла границ Голландии и прилегающих областей».

Во время суда над Серветом либертины от политики и религии совместно пытались свергнуть Кальвина в Женеве, но потерпели окончательное поражение после попытки восстания в мае 1555 г.

Теперь мы обрисуем портреты главных патриотов и либертинов, а также расскажем об их ссорах с Кальвином и его системой дисциплины. Еретики-оппоненты – Бользек, Кастеллион и Сервет – будут рассмотрены в отдельной главе о доктринальных спорах.

1. Жак Грюэ был первой жертвой дисциплины Кальвина, которая приняла смерть за подстрекательство к бунту и богохульство. Его случай – самый известный после случая Сервета. Грюэ⁷⁴⁴ был либертином наихудшего вида в политическом и религиозном отношении и был бы осужден на смерть в любой другой стране в те времена. Это был патриот, происходивший из древней и уважаемой семьи, бывший каноник. Его подозревали в попытке отравить Вире в 1535 г. Он писал против Кальвина и беженцев стихи, в которых (по словам Одена) было «больше злобы, чем поэзии». Он регулярно посещал таверны и был против всех законов церкви и государства, которые мешали его личной свободе. В церкви он дерзко и с презрением смотрел в лицо проповедника. Он первый перенял бернскую моду носить штаны с косичками на коленях и открыто пренебрегал запретом консистории на такую одежду. Кальвин называя его подлецом и неблагосклонно отзывался о его моральном и религиозном характере, что вполне подтверждают факты.

27 июня 1547 г., через несколько дней после того, как жена Перрена ослушалась консистории⁷⁴⁵, на кафедру Кальвина в церкви Св. Петра подложили следующую листовку, написанную на савойском разговорном языке:

Великий лицемер (Gros panfar), ты и твои друзья немногого добьетесь. Если вы не спасетесь бегством, никто не помешает свергнуть вас, и ты проклянешь тот час, когда перестал быть монахом. Нас уже предупреждали, что дьявол и его священники-ренегаты придут сюда, чтобы все погубить. Но теперь народ долго страдал и отомстит за себя. Остерегайся, чтобы с тобой не обошлись как с господином Верлем из Фрейбурга⁷⁴⁶. Мы не потерпим стольких господ. Хорошо запомни мои слова⁷⁴⁷.

Совет арестовал Жака Грюэ, который, как было известно, за несколько дней до того угрожал Кальвину и писал нечестивые и аморальные стихи и письма. В его доме нашли копию труда Кальвина против либертинов с заметкой на полях, Toutes folies, а также несколько бумаг и писем, в которых Кальвин был заклеймен как высокомерный, амбициозный и упрямый лицемер, желающий, чтобы его обожали, и готовый украсть у папы его почести. Нашли также две страницы на латыни, написанные рукой Грюэ, в которых высмеивалось Писание, присутствовала хула на Христа, а греховность души называлась сном и басней.

Грюэ пытали каждый день в течение месяца, по немилосердному обычаю того времени⁷⁴⁸. Он признался, что подложил листовку и что бумаги, найденные у него в доме, принадлежат ему, но отказался назвать своих сообщников. Его осудили за религиозные, моральные и политические преступления, объявили виновным в презрительном отношении к религии, в провозглашении того, что законы, человеческие и божественные, – это человеческая прихоть и что блуд – не преступление, если он совершается по согласию обеих сторон; а также в том, что он угрожая клиру и самому совету⁷⁴⁹.

Он был обезглавлен 26 июля 1547 г. Казнь не устрашила либертинов, а еще больше раззадорила их. Три дня спустя совету сообщили, что более двадцати молодых людей устроили заговор, чтобы бросить Кальвина и его коллег в Рону. Когда он ходил по улицам, его оскорбляли, ему угрожали.

Через два или три года после смерти Грюэ был обнаружен его трактат, полный ужасной хулы на Христа, на деву Марию, пророков и апостолов, на Писание и религию вообще. Он хотел доказать, что основатели иудаизма и христианства были преступниками и что Христа распяли справедливо. Некоторые путают этот трактат с книгой De tribus Impostoribus, которая относится к эпохе императора Фридриха II и в которой Моисей, Христос и Мухаммед объявлены мошенниками от религии.

Пасквиль Грюэ был, по совету Кальвина, публично сожжен палачом напротив дома Грюэ 22 мая 1550 г.⁷⁵⁰

2. Ами Перрен (Ами Пьер), военачальник (капитан-генерал) республики, был самым популярным и влиятельным из вождей партии патриотов. Он был одним из первых сторонников Реформации, хотя скорее по политическим, чем по религиозным соображениям; он защищая Фареля от насилия священников и был назначен делегатом в Страсбург, чтобы вернуть Кальвина в Женеву⁷⁵¹. Он был одним из шести мирян, которые вместе со служителями составляли церковный устав в 1542 г., и в течение некоторого времени поддерживая Кальвина и его реформы. Он владел мечом, но не пером. Он был тщеславным, амбициозным, претенциозным и театральным. Кальвин называл его, в насмешку, императором со сцены, который играет то Caesar comicus, то Caesar tragicus⁷⁵².

Жена Перрена, Франческа, была дочерью Франсуа Фавра, который играл важную роль в политической борьбе против Савойи, но принимал вседозволенность за свободу и ненавидел Кальвина как тирана и лицемера. Вся его семья разделяла эту ненависть. Франческа была очень склонна к танцам и кутежам, обладала неукротимым нравом и была несдержанна на язык. Кальвин называя ее «Пентесилеей» (царица амазонок, которая воевала с греками и была убита Ахиллом) и «чудовищной фурией⁷⁵³.

Он слишком поздно обнаружил, как неразумно и опасно ссориться с женщиной. Он забыл об отношении Христа к женщине, взятой в прелюбодеянии, и к Марии Магдалине.

Вследствие безобразной сцены, которая разыгралась во время свадьбы в доме вдовы Балтазара в Бель-Рив, семейство Фавр, присутствовавшее там, было осуждено консисторией и наказано советом. В апреле 1546 г. Перрен, его жена и ее отец были на несколько недель посажены в тюрьму. Фавр отказался исповедоваться и отправился в тюрьму, восклицая: «Свобода! Свобода! Я отдал бы тысячу крон за созыв общецерковного собора!»⁷⁵⁴ Перрен смиренно извинился перед консисторией. Кальвин заявил семейству Фавров, что пока они живут в Женеве, они должны подчиняться законам Женевы, даже если бы носили корону⁷⁵⁵.

С этого момента Перрен возглавил оппозицию Кальвину. Он открыто клеймил консисторию как папский суд. Он обладал влиянием на совет, и в результате в марте 1547 г. большинство проголосовало за то, чтобы взять контроль над церковной дисциплиной в свои руки. Но Кальвин так решительно сопротивлялся, что было решено оставить принятый устав⁷⁵⁶.

Перрен был отправлен послом в Париж (26 апреля 1547 г.) и был принят там с почестями. Кардинал Дю Белле расспрашивал его, могут ли французские войска под его командованием прийти в Женеву, чтобы помешать враждебный замыслам немецкого императора против Швейцарии. Он дал согласие. А отсюда возникли подозрения в его верности.

В его отсутствие госпожа Перрен и ее отец опять предстали перед консисторией, обвиняемые за участие в вакханалии (23 июня 1547 г.). Фавр отказался явиться. Франческа заявила, что суд не имеет права расследовать ее личную жизнь. Когда ее начали увещевать, она вышла из себя и назвала проповедника, Авеля Пупена, «клеветником, оскорбившим ее отца, грубый свинопасом, подлым лжецом». Она опять была посажена в тюрьму, но бежала с одним из своих сыновей. Встретив Авеля Пупена у ворот города, она снова оскорбляла его, «еще более позорно, чем раньше»⁷⁵⁷.

27 июня 1547 г. была подброшена угрожающая листовка Грюэ⁷⁵⁸. Ходили слухи, что Кальвин убит. Он получая письма из Бургундии и Лиона о том, что «дети Женевы» предлагали за его голову пятьсот крон⁷⁵⁹.

Вернувшись из Парижа, Перрен был обвинен в измене и в том, что он намеревался ввести в Женеву двести французских всадников под своим командованием. Он оправдывался, заявляя, что принял командование над этими войсками с одобрения правительства Женевы. Бонивар, старый воин свободы и шильонский узник, выступил против Перрена. Послы из Берна попытались перевести гнев от Перрена на французского посла Мэгре Великолепного. Перрен был изгнан из совета и лишен должности капитана-генерала, но из тюрьмы его освободили, вместе с женой и тестем, только 29 ноября 1547 г.⁷⁶⁰

Либертины копили силы для ответного удара. Они созвали заседание совета двухсот, от которого ожидали больше поддержки. Бурная сцена разыгралась 16 декабря 1547 г. в здании сената, когда Кальвин, безоружный и рискующий жизнью, появился среди вооруженной толпы и призвал, если они хотят проливать кровь, начать с него. Ему удалось, благодаря своей смелости и красноречию, успокоить бурю и предотвратить бойню. Это была великая победа разума над страстями и моральной силы над физической⁷⁶¹.

Самые способные критики Кальвина не могут не воздать дань ему и правдивости этой истории. Вот драматический рассказ.

«Совет двухсот собрался. Никогда не было более беспокойного заседания; партии, устав говорить, взялись за оружие. Народ услышал этот призыв. Появляется Кальвин, которого не ждали; в нижней части зала ему, крича, угрожают смертью. Он складывает руки на груди и твердо смотрит смутьянам в лицо. Никто не осмеливается ударить его. Потом он проходит на середину, с неприкрытой грудью; „если вы хотите крови, – говорит он, – вот тут несколько капель; бейте же!“ Ни одна рука не поднялась. Тогда Кальвин медленно поднимается по лестнице к совету двухсот. Зал вот-вот должен был наполниться кровью; мечи сверкали. Когда все увидели реформатора, то опустили оружие, и нескольких слов хватило, чтобы всех успокоить. Кальвин, взяв за руку одного из советников, спустился с лестницы и сказал народу, что хотел бы к ним обратиться. Он говорит с такой силой и чувством, что слезы льются у них из глаз. Они обнимают друг друга, толпа удаляется в молчании. Патриоты проиграли. С этого момента легко было предсказать победу реформатора. Либертины, которые были такими смелыми, когда вопрос шел о разрушении фасада католического здания, о низвержении статуи святого или о сокрушении старого деревянного креста, подточенного временем, дрожали, как женщины, перед человеком, который в данном случае проявил поистине героизм персонажей Гомера»⁷⁶².

Несмотря на эту победу, Кальвин не доверял своим врагам и в письмах к Фарелю и Вире выражал даже страх, что не сможет дальше удерживать свои позиции, если Бог не протянет ему руку помощи⁷⁶³.

Между соперничающими партиями установилось нечто вроде перемирия. «Наш Цезарь (hesternus noster Caesar), – писал Кальвин Фарелю 28 декабря 1547 г., – отрицает, что держит на меня зло, и я сразу же пошел ему навстречу и приступил к делу. В серьезной и сдержанной речи я, правда, использовал несколько резких упреков (punctiones acutas), но не таких, чтобы ранить; однако, хотя он пожал мне руку, обещая исправиться, я все же боюсь, что говорил с глухим»⁷⁶⁴.

На следующий год совет упрекнул Кальвина в том, что тот написал в частной письме Вире, которое было перехвачено, что женевцы «хотят править без Христа под видом христианства» и что ему приходится бороться с их «лицемерием». Кальвин призвал к себе на помощь Вире и Фареля, чтобы выразить нечто вроде извинения⁷⁶⁵.

Перрен вел себя тихо и воспользовался этим случаем. Он восстановил свое место в совете и должность капитан-генерала (которая была упразднена). Он даже был избран первый синдиком в феврале 1549 г. Он сохраняя это положение и во время суда над Серветом и выступая против смертного приговора в совете (1553 г.).

Вскоре после казни Сервета либертины выступили против Фареля, который прибыл в Женеву и произнес очень суровую проповедь против них (1 ноября 1553 г.)⁷⁶⁶. Филибер Бертелье и его брат Франсуа Даниэль, которые управляли монетным двором, подстрекали работников бросить Фареля в Рону. Но его друзья охраняли его, а его защита перед советом убедила слушателей в его невиновности. Было решено забыть всю вражду и устроить пир. Перрен, главный синдик, чувствуя свою слабость или под действием лучших чувств, попросил у Фареля прощения и заявил, что будет считать его своим духовный отцом и наставником⁷⁶⁷.

После этого друзья Кальвина стали пользоваться большим весом в совете. Множество религиозных беженцев получило право гражданства.

Перрен, теперь член малого совета, и его друзья Пьер Вандель и Филибер Бертелье решили получить власть или погибнуть и устроили отчаянный и обреченный на провал заговор, который довершил их поражение. Они предложили убить всех иностранцев, которые прибыли в Женеву из-за религиозных преследований, а также всех женевцев, которые им симпатизировали, в воскресенье, когда народ будет в церкви. Но, к счастью, заговор был раскрыт до того, как его участники подготовились его исполнить. Когда бунтовщиков судили перед советом двухсот, у Перрена и нескольких других зачинщиков хватило дерзости занять свои места судей, но когда он увидел, что граждане серьезно склоняются к защите закона и порядка, он бежал из Женевы вместе с Ванделем и Бертелье. Глашатай призывал их, но они отказались явиться. В день суда пятеро беглецов были приговорены к смерти; Перрену к тому же должны были отрубить правую руку, так как он во время бунта выхватил у синдика его жезл. Приговор был приведен в исполнение символически в июне 1555 г.⁷⁶⁸.

Их имущество было конфисковано, их жены изгнаны из Женевы. Должность капитан-генерала опять была упразднена, чтобы избежать опасности военной диктатуры.

Но правительство Берна защитило беглецов и позволило им нападать на женевских граждан в пределах их досягаемости и обрушивать на Кальвина и Женеву всевозможные упреки и хулу.

Таким образом, «комический Цезарь» закончил как «трагический Цезарь». Беспристрастный биограф Кальвина называет последнюю главу биографии Перрена «карикатурой на заговор Катилины»⁷⁶⁹.

3. Случай Пьера Амо указывает на тесную связь между политическими и религиозными либертинами. Он был членом совета двухсот. Он добивался и добился развода с женой, которая была осуждена на пожизненное заключение за защиту и практику свободы в ее худшем проявлении. На ужине в собственном доме он напивался и обвинял Кальвина, как лжеучителя и очень плохого человека, считая его не более чем мошенником⁷⁷⁰.

За это оскорбление Амо был посажен советом в тюрьму на два месяца и уплатил штраф в шестьдесят экю. Он извинился и взял свои слова обратно. Но Кальвин не был удовлетворен и потребовал второго заседания. Совет приговорил Амо к унизительному наказанию под названием amende honorable: он должен был пройти по улицам города в рубашке, с непокрытой головой и горящим факелом в руке, а потом на коленях просить прощения у Бога, совета и Кальвина. Этот жестокий приговор вызвал бунт в квартале Святого Гервасия, но совет отправился туда, велел закрыть винные магазины и соорудить виселицу, намереваясь запугать толпу. Приговор над Амо был приведен в исполнение 5 апреля 1546 г. Два проповедника, Анри де ла Мар и Эме Мэгре, которые принимали участие в попойке, были смещены. Первый из них сказал перед советом, что Кальвин «хороший и добродетельный человек, и очень умен, но иногда руководствуется своими страстями, нетерпелив, полон ненависти и мстителен». Второй совершил более серьезные преступления⁷⁷¹.

4. Пьер Вандель был симпатичным, блестящим и фривольным кавалером, он любил окружать себя слугами и приближенными, носил кольца на пальцах и золотую цепь на груди. Он активно участвовал в изгнании Кальвина и выступая против него после возвращения. Он был посажен в тюрьму за свои кутежи и высокомерное поведение перед консисторией. Он был синдиком в 1548 г., играя важную роль в заговоре Перрена и разделил с ним осуждение и изгнание⁷⁷².

5. Филибер Бертелье, недостойный сын выдающегося патриота, обезглавленного в 1519 г. за участие в войне за независимость, был одним из самых коварных врагов Кальвина. Он отправился в Нуайон, если верить Бользеку, чтобы вернуться со скандальными известиями о юности реформатора, которые Бользек опубликовал через тринадцать лет после смерти Кальвина, но без доказательств⁷⁷³. Если бы у либертинов была такая информация, они бы ею воспользовались. Бертелье описан Безой как «человек крайне высокомерный» и «виновный во многих преступлениях». Он был отлучен консисторией в 1551 г. за оскорбление Кальвина, непосещение церкви и другие преступления и отказался каяться. Кальвина на этих заседаниях не было по причине болезни. Бертелье апеллировал к совету, секретарем которого он был. Совет сначала подтвердил решение консистории, но потом освободил его, когда синдиком был Перрен и в период суда над Серветом, и дал ему письма отпущения, скрепленные печатью республики (1553 г.)⁷⁷⁴.

Таким образом, Кальвин вступил в прямой конфликт с советом и был вынужден либо подчиниться, либо не подчиниться; в последнем случае он рисковал быть изгнанным во второй и последний раз. Но он был не тем человеком, чтобы уступать в такой ситуации. Он решил пойти против совета со своим непреклонным non possumus.

В воскресенье после прощения Бертелье должно было состояться сентябрьское причастие. Кальвин, как обычно, проповедовал в церкви Св. Петра и в конце проповеди заявил, что не осквернит таинство, подавая его отлученному человеку. Потом, возвысив голос и подняв руки, он произнес слова святого Златоуста: «Я бы отдал свою жизнь, чтобы из этих рук священные дары Бога не попали к тем, кто презирает их».

Это было еще одним проявлением возвышенного христианского героизма.

На Перрена, который все же уважал религию и характер Кальвина, это торжественное предупреждение произвело такое впечатление, что он тайно приказал Бертелье не подходить к причастию. Причастие прошло, как сообщает Беза, «в глубоком молчании, со священным трепетом, как будто Сам Бог зримо присутствовал среди них»⁷⁷⁵.

Днем Кальвин, в последний раз, проповедовал о прощальном обращении Павла к ефесским старейшинам (Деян.20:31); он призвал собрание пребывать в учении Христа и заявил о своей готовности служить церкви и каждому из ее членов, а в заключение добавил: «Положение вещей таково, что, может быть, это моя последняя проповедь для вас, ибо те, кто у власти, вынуждают меня делать то, чего Бог не допускает. Поэтому я должен, возлюбленные, как Павел, вверить вас Богу и Слову Его благодати»⁷⁷⁶.

Эти слова произвели сильное впечатление и на злейших его врагов. На следующий день Кальвин, вместе с коллегами и пресвитерами, попросил у совета аудиенции в присутствии народа, так как нарушался закон, который был санкционирован всеобщей ассамблеей. Совет отказал ему, но решил отложить принятие постановления, согласно которому совет наделялся правом отлучения.

Среди всех этих волнений продолжался суд над Серветом, который закончился его смертью на костре 27 октября. Несколько дней спустя (3 ноября) Бертелье снова попросил допустить его к причастию – человека, который пренебрегал религией. Совет, осудивший еретика, не хотел подчиняться Кальвину как законодателю и хотел сохранить за собой власть отлучения. Но чтобы избежать разрыва со служителями, которые не хотели идти на компромисс, совет решил узнать мнение четырех швейцарских кантонов по этому вопросу⁷⁷⁷.

Буллингер, от имени церкви и городских властей Цюриха, ответил в декабре, по сути одобряя взгляды Кальвина, хотя частным образом отговаривал его от чрезмерной суровости. Власти Берна ответили, что у них в церкви нет отлучений. Ответы двух других кантонов утрачены, но, похоже, они поддержали Кальвина.

Тем временем ситуация становилась более обнадеживающей. 1 января 1554 г., во время пира, данного советом и судьями, в присутствии Кальвина, было выражено желание всеобщего мира. 2 февраля совет двухсот поклялся, с поднятыми руками, слушаться учения Реформации, забыть прошлое, отказаться от ненависти и вражды и жить в единстве.

Кальвин считал это лишь перемирием и ждал дальнейших неприятностей. Он заявил перед советом, что готов простить всех своих врагов, но не согласен жертвовать правами консистории и предпочитает покинуть Женеву. Волнения продолжались до 1554 г. Оппозиция проявилась вновь в заговоре против иностранцев и совета, который мы уже описывали. Заговор не увенчался успехом. Бертелье, вместе с Перреном, был приговорен к смерти, но бежал вместе с ним⁷⁷⁸.

Это было концом либертинства в Женеве.

Конечные результаты этого долгого конфликта с либертинством – лучшее оправдание Кальвина. Женева стала обновленным городом, ее моральное и духовное процветание отличало ее от всех прочих христианских городов в течение жизни нескольких поколений. Например, просто поразительный был контраст между нею и Римом, городом наместника Христа и его кардиналов, каким он предстает в описаниях католических авторов XVI века! Если когда-либо в этом грешном мире и существовал идеал христианского общества, реализованный в гражданской общине со смешанным населением, это была Женева с середины XVI до середины XVIII века, когда революционный и атеистический гений Руссо (уроженца Женевы) и Вольтера (который двадцать лет прожил по-соседству, в своем имении в Ферне) начал губить влияние реформатора.

После окончательного краха либертинской партии в 1555 г. серьезных нарушений спокойствия больше не наблюдалось и дело Кальвина развивалось беспрепятственно. Власти государства столь же ревностно относились к чести церкви и к славе Христа, как и служители Евангелия. Церкви были наполнены. Слово Божье проповедовалось ежедневно. Семейное поклонение было правилом. Молитва и пение псалмов не прекращались. Казалось, весь город представляя общину искренних и пылких христиан, которые вели себя в соответствии с тем, во что верили. Каждую пятницу в церкви Св. Петра проводилась духовная беседа и собрание, называемое «конгрегацией», по образцу собраний «пророчествующих», которые были введены в Цюрихе и Берне. Петр Павел Вергерий, бывший папский нунций, который недолгое время провел в Женеве, был особенно поражен этими собраниями. «Все служители⁷⁷⁹, – говорит он, – и многие жители посещают эти собрания. Один из проповедников читает и кратко объясняет текст Писания. Другой высказывает свое мнение на эту тему, а потом каждый член вносит свой вклад, если хочет. Это подражание обычаю коринфской церкви, о котором говорит Павел, и я получил большую пользу от публичных обсуждений».

Материальным процветанием города также не пренебрегали. Он стал чище, ибо не зря говорится, что опрятность сродни благочестию. И чистота действительно поддерживалась. Кальвин настоял на том, чтобы убрать мусор из домов и с узких и извилистых улиц. Он приказал властям следить за рынками и пресекать торговлю нездоровой пищей, которую следовало выбрасывать в Рону. Низкопробные таверны и пивные были закрыты, неумеренность в питье сократилась. Попрошайничество на улицах было запрещено. О больнице и ночлежке для бедных заботились, они были в хорошем состоянии. Власти старались найти подходящее занятие для всякого работоспособного человека. 29 декабря 1544 г. Кальвин в длинной речи призвал совет открыть производство ткани и шелка, а два месяца спустя представил подробный план, по которому синдику Жан-Ами Кюрте следовало выделить из общественной казны достаточную сумму для начала этого предприятия. Были основаны фабрики, и вскоре они достигли высшей степени процветания. Ткани и шелка из Женевы высоко ценились в Швейцарии и Франции, торговля ими стала основой светского благополучия города. А когда Лион, под покровительством французской короны, превзошел маленькую республику в производство шелка, Женева начала возмещать утраты уже за счет производства часов и оставалась на первом месте в этом полезном производстве, пока американцы, с помощью своих станков, не стали ее серьезными соперниками⁷⁸⁰.

В целом Женева обязана Реформации и дисциплине Кальвина своим моральным и светским процветанием, своей интеллектуальной и литературной деятельностью, своим общественным совершенством и своей всемирной славой. Кальвин создал возвышенный и благородный образец современного общества. И действительно, невозможно представить себе его идеальную церковь в более крупной государство, даже при условии, что она опирается на поддержку гражданского правительства. Пуритане попытались осуществить этот идеал в Англии и Новой Англии, но преуспели лишь отчасти и только на краткое время. Однако ничто не должно мешать пастору стремиться к его осуществлению в собственной общине, на добровольных основаниях. Иногда мы встречаем параллели этому идеалу в малых общинах под руководством исключительно одаренных и преданных пасторов, таких как Оберлин в Штейнтале, Хармс в Германнсбурге и Леге в Нойдеттельшау, вдохновляющее влияние которых распространилось далеко за пределы их прихода.

Давайте послушаем свидетельства гостей, которые собственными глазами видели перемены, произошедшие в Женеве под влиянием Кальвина.

Гильом Фарель, который лучше, чем кто бы то ни было, знал о положении Женевы в римско-католические времена и на ранних этапах реформ до прибытия Кальвина, посетил город вновь в 1557 г. и писал Амвросию Блауреру, что с радостью будет слушать и учиться вместе с кротчайшими из людей и «предпочитает быть последним в Женеве, чем первый где-либо еще»⁷⁸¹.

Джон Нокс, реформатор Шотландии, который несколько лет учился в Женеве у Кальвина (хотя был старше его на пять лет) и был пастором английской общины, писал своему другу Локку в 1556 г.: «В своем сердце я желал бы, и более того, просто не могу не желать, чтобы Богу угодно было привести тебя в это место, которое, не побоюсь и не постесняюсь сказать, является самой совершенной школой Христа из всех, когда-либо существовавших на земле со времен апостолов. Я признаю, что Христа искренне проповедуют в других местах, но здесь поведение и вера преобразились столь серьезно, что такого я не видел больше нигде»⁷⁸².

Доктор Валентин Андреа (1586–1654), блестящий и выдающийся светоч лютеранской церкви Вюртемберга (внук Якоба Андреа, одного из основных авторов лютеранской Формулы согласия), человек, исполненный пылкой любви ко Христу, посетил Женеву в 1610 г., почти через пятьдесят лет после смерти Кальвина, со всеми своими предубеждениями ортодоксального лютеранина против кальвинизма, и был поражен, когда увидел состояние города, приближенное к его идеалу христократии больше, чем состояние какого-либо другого общества, которое он встречал в своих многочисленных путешествиях, и даже его немецкой родины.

«Когда я был в Женеве, – пишет он, – я видел нечто великое, и я буду помнить об этом и желать этого, пока я жив. В этом месте мы наблюдаем не только совершенный институт совершенной республики, но, в качестве особого украшения, моральную дисциплину, которая позволяет ежедневно следить за поведением, и даже самые незначительные прегрешения горожан сначала исследуются районными инспекторами, потом старейшинами, и наконец, городскими властями, в зависимости от природы преступления и ожесточенности преступника. Клятвы и ругательства, азартные игры, излишества, раздоры, ненависть, обман и т. п. запрещены; о более тяжких грехах вообще не слышно. Какое славное украшение христианской веры – такая чистота нравов! Мы должны со слезами жаловаться, что у нас такого нет, что мы полностью пренебрегаем дисциплиной. Если бы не разница в вере, я хотел бы навеки быть привязан к этому месту, так как согласен с его моралью, и мне хотелось бы попытаться ввести нечто подобное в наших церквях. Не менее выдающимся, чем эта общественная дисциплина, была домашняя дисциплина моего господина, Скаррона, с ежедневными молитвами, чтением Писания, страхом Божьим на словах и в делах, с умеренностью в еде, в питье и в одежде. Я не встречал большей чистоты нравов даже в доме моего отца»⁷⁸³.

Более веское и беспристрастное свидетельство о сильном и длительном влиянии дисциплины Кальвина через много лет после его смерти трудно себе представить.

Примечание. Современные свидетельства

Осуждение дисциплины Кальвина и его отношения к либертинам было принесено в Америку двумя представителями Римской церкви: доктором Джоном Мак-Гиллом, епископом Ричмонда, переводчиком «Биографии Кальвина» Одена (Louisville, n. d.), и доктором М. С. Спалдингом, архиепископом Балтимора (между 1864 и 1872 гг.), в его History of the Protestant Reformation (Louisville, 1860; 8th ed., Baltimore, 1875). Эта книга – не история, а скандальная хроника Реформации, недостойная христианского ученого. Доктор Спалдинг посвящает Кальвину двадцать две страницы (vol. I, 370–392), а также приложение об отношениях Рима и Женевы и письмо, адресованное Мерлю д’Обинье и Бунгенеру (рр. 495–530). Он не обращает внимания на комментарии и «Наставления», которые вызывали восхищение даже у выдающихся католических богословов, а просто повторяет, с некоторыми оригинальными ошибками и описками, хулу Бользека и Одена, которая давно уже была опровергнута.

«Кальвин, – говорит он, – уничтожил свободу народа во имя свободы. Иностранец, он проник в Женеву и, как змея, вполз в самую сердцевину республики, которая дала ему гостеприимный кров. Потом он стал жалить ту самую грудь, что пригрела его. Он был бдителен, как тигр, готовый наброситься на добычу, и он был предателей... Его правление в Женеве было воистину правлением террора. Он сочетая жестокость Дантона и Робеспьера с красноречием Марата и Мирабо... Он был хуже, чем „женевский халиф“, как называет его Оден, – он был настоящим Нероном!.. Это было нечестивое и скверное чудовище. История о том, что он был виновен в неописуемом преступлении в Нуайоне, хотя ее и отрицают его друзья, основана на очень веских свидетельствах. Бользек, автор того времени, считает ее несомненной... Он закончил свою жизнь в отчаянии, от самой позорной и отвратительной болезни, какой Бог угрожает непокорным и виновным отступникам... Ранние кальвинисты были лицемерами, их хваленая строгость была поверхностной, если не скрывала под собой чудовищные пороки. Они являли пример своего любимого учения о полной греховности человечества на практике!» Архиепископ, однако, достаточно добр, чтобы добавить в заключение (р. 391): «Это не следует понимать как осуждение характера или поведения нынешних приверженцев кальвинистического учения, многие из которых весьма уважаемы за свои гражданские добродетели».

Лучший ответ на такую карикатуру, превращающую правду в ложь, – факты, представленные в этой главе. Даже боги не достигают успеха в своей борьбе с невежеством и предрассудками. Но здесь уместно будет вспомнить и суждения беспристрастных историков, которые исследовали источники и которых нельзя обвинить в предрасположенности к кальвинизму. См. другие свидетельства в § 68.

Гизелер, один из самых спокойных и наименее ограниченных догмами историков церкви, говорит (К. G. III. Р. I, р. 389): Durch Calvin’s eiserne Festigkeit wurden Genf’s Sitten ganz umgewandelt: so dankte die Stadt der Reformation ihre Freiheit, ihre Ordnung, und ihren aufblühenden Wohlstand.

Из статьи про Кальвина в La France Protestante (III. 530): «Сегодня мы уже не видим такой организации, такой власти над людьми, такого авторитета, но при религиозном пыле XVI века подобное могло существовать. Консистория добилась той цели, которую предложил Кальвин. Меньше чем за жизнь трех поколений нравы Женевы полностью преобразились. Природный, мирской образ жизни сменился суровостью и серьезностью, которые в последующие века были характерны для учеников реформатора. История сохранила примеры лишь двух людей, которые оказали на окружающих такое влияние: Ликург и Кальвин, двое великих, которым нет больше равных. И давайте не будем отпускать плоских шуток о характере женевцев! Женева стала очагом света и интеллектуального освобождения даже для тех, кто не принимал ее».

Марк-Моннье

Марк-Моннье родился во Флоренции в семье французов в 1829 г. Он был выдающимся поэтом и историком, профессором литературы в Женевской университете. Умер в 1885 г. Его La Renaissance de Dante à Luther (1884) заслужил приз Французской академии.

Из La Réforme, de Luther à Shakespeare (Paris, 1885), pp. 70–72.

«...Кальвин принадлежал своей эпохе, как папы, императоры, короли, и тот же Франциск I, который жег еретиков; но те, кто видит в Кальвине только убийцу Сервета, не знают его. Он обладал убеждением, разумом и силой, поразительными даже для этого великого века. Чтобы судить его по заслугам, надо класть на весы не только наши привязанности и сожаления. Надо видеть человека целиком, таким, каким он был: „хрупким и слабым телесно, трезвым до предела“, изнемогающим от болезней и слабостей, которые должны были преждевременно свести его в могилу, но страстно привязанным к своему делу, „неспособным жить без работы и трудящимся для того, чтобы учредить царство Божье на земле“; преданный этому делу настолько, чтобы пожертвовать всем: отдыхом, здоровьем, жизнью, более того, – любимыми исследованиями, причем с неутомимостью, которая пугала его противников, когда он переходил в наступление, используя религию, мораль, политику, законодательство, литературу, образование, проповеди, памфлеты, научные труды, обширную переписку с королем и королевой Наваррской, герцогиней Феррары, королей Франциском I, другими князьями, реформаторами, богословами, гуманистами, усердными и небезразличными душами, несчастными узниками Парижа. Он писал всей Европе; две тысячи церквей были организованы в соответствии с его идеями и идеями его друзей; миссионеры, вдохновленные им, отправлялись в Англию, Шотландию, Нидерланды, „благодаря Бога и распевая псалмы“. В то же время один этот человек, слабый и больной, подчинил себе в Женеве народ – веселый, дерзкий, недисциплинированный, – держал его в руках и вынуждал повиноваться. Он не был членом городского совета и даже гражданином (он стал им лишь в последние годы своей жизни), у него не было официальной должности или титула, его власть заключалась только в самом его имени и несгибаемой воле, однако он управлял совестью, руководил домами, навязывая себя и множество беженцев, стекавшихся отовсюду, населению, которое никогда не любило иностранцев и господ; овладевал национальными обычаями, традициями и предрассудками, уничтожая их. Он влиял не только на совесть и мнения, но и на нравы, был против излишеств и всего роскошного, украшений, шелка и бархата, длинных волос, завивок, веселья, всяческих удовольствий и развлечений; однако, несмотря на недовольство и гнев, вызываемый таким моральный давлением, „слабый телом, но с высоко поднятой головой“, он достаточно долго правил женевцами, чтобы авторитет его характера продолжил влиять на весь народ и после его смерти. Можно смеяться над таким человеком, но сначала надо его узнать.

Кальвин преобразил Женеву по своему образу, и после всех революций она остается преображенной по сей день, когда у самых границ Франции существует этот город строгих нравов и добрых манер, „град Кальвина“».

Такова примечательная дань Кальвину от ученого, который не был ни богословом, ни церковным деятелем, но хорошо знал историю, литературу, манеры и общество Женевы. Марк-Моннье очень высоко оценивает заслуги Кальвина как французского классика и с одобрением цитирует мнение Поля Лакруа (в своем издании Oeuvres françoises de J. Calvin): «Стиль Кальвина – один из лучших в XVI веке: простой, правильный, изящный, ясный, искренний, воодушевленный, разнообразный по форме и тону. Он начал формирование французского языка прозы, как Клеман Маро начал формирование стихотворного языка».

Джордж Банкрофт

Джордж Банкрофт, американский историк и государственный деятель, родился в Ворчестере, Массачусетс (1800), умер в Вашингтоне (1891). Был военно-морским министром, послом в Лондоне и Берлине. Весьма уважаемый человек.

«Слово о Кальвине, реформаторе». Из его Literary and Historical Miscellanies (New York, 1855), pp. 405 sqq.

«Только из нетерпимости можно ограничить восхваление Кальвина пределами одной секты или отказываться уважать его добродетели и сожалеть о его недостатках. Он жил в то время, когда народы были потрясены Реформацией, когда поля Голландии и Франции были залиты кровью преследований, когда мстительные монархи угрожали всем протестантам изгнанием и смертью, а Ватикан проклиная их и жаждал крови. Распространившееся в то время влияние древнего, давнего заблуждения, с которым мало кто спорил, постоянные угрозы положению, страстное желание укрепить единство противников папства и растущее осознание того, что это – борьба за освобождение христианского мира, побудили великого реформатора использовать меч, чтобы искоренить ересь. Мы можем упрекать его и жаловаться на то, что он был склонен к жестокому учению, которое в течение веков по умолчанию принимая весь христианский мир, однако, как республиканцы, мы должны помнить, что Кальвин был не только основателей секты, но прежде всего одним из самых успешных современных республиканских законодателей. Более благосклонный к человечеству, чем Солон, более самоотверженный, чем Ликург, гений Кальвина учредил в Женеве институты, сохранившиеся до сих пор, и сделал ее для современного мира неприступным оплотом свободы народа, плодородным рассадником демократии.

Мы хвалимся своими народными школами, а Кальвин был родоначальником народного образования, изобретателем системы бесплатных школ. Мы гордимся свободными Штатами на побережье Атлантики, а пилигримы из Плимута были кальвинистами, и лучшие тенденции в Южной Каролине проистекали от кальвинистов из Франции. Вильям Пенн был учеником гугенотов. Корабли из Голландии, которые впервые привезли колонистов на Манхэттен, были полны кальвинистов. Тот, кто не чтит память и не уважает влияние Кальвина, мало знает о происхождении американской свободы.

Если же мы будем говорить о личных достоинствах, то никто не заслуживает нашей симпатии и восхищения больше, чем Кальвин, молодой изгнанник из Франции, который достиг бессмертной славы, прежде чем ему исполнилось двадцать восемь. Он дерзновенно излагает королю Франции принципы религиозной свободы, осмеливается нести новые учения в самое сердце Италии, как апостол истины, и едва избегает папских преследований. Способнейший из авторов, проницательнейший диалектик своего века, он доводил свободное исследование до конца, однако ценил его лишь как средство достижения определенных выводов. Свет его гения рассеял тьму, которой на протяжении веков суеверие окутывало веру. Его способности были несомненны, а его мораль безупречна. Его единственное счастье состояло в том, чтобы трудиться „во славу и на благо“. В личной жизни ему часто приходилось скорбеть. Он был изгнан из собственной страны. На какое-то время его изгнали и из его изгнания. Как муж, он был обречен оплакивать преждевременную утрату жены, а как отец, похоронил единственного ребенка. Одинокий в мире, одинокий в чужой стране, он делал свое дело со спокойной самоотверженностью и непоколебимой твердостью. Он не испытывал любви к отдыху, которая мешала бы ему бодрствовать. Он не боялся опасности, и ничто не мешало ему быть красноречивым. Телесные немощи не препятствовали невероятной активности его ума, так что он продолжал идти вперед, год за годом, одинокий и слабый, но трудящийся для человечества, пока не завершил славную жизнь, завещав своим наследникам книги, мебель и средства, стоимость которых не превышала двухсот долларов, а миру – чистую реформацию и республиканский дух в религии с родственными им принципами республиканской свободы».

I. Calvin, комментарии на Ветхий Завет в Opera, vols. XXIII–XLIV, на Новый Завет – vols. XLV sqq. (еще не завершено). Отдельное латинское издание комментариев на Новый Завет: Tholuck, Berlin, и Halle, 1831, 1836, etc., 7 vols.; также на Бытие (Hengstenberg, Berlin, 1838) и на Псалтирь (Tholuck, 1836, 2 vols.). Переводы на французский (J. Girard, 1650, и другие), английский (разные авторы, 1570 sqq.), а также другие языки. Лучшее английское издание – «Calvin Translation Soc.», Edinburgh, 1843–55 (30 томов посвящено Ветхому Завету, 13 – Новому). См. список в Darling, Cyclopaedia Bibliographica, sub «Calvin».

II. A. Tholuck: Die Verdienste Calvin’s als Schriftausleger, в его «Lit. Anzeiger», 1831, репринт в его «Vermischte Schriften» (Hamburg, 1839), vol. II, 330–360, также перевод Wm. Pringle (добавлено к комментариям на Иисуса Навина в эдинбургском издании: 1854, рр. 345–375). – G. W. Meyer: Geschichte der Schrifterklaerung, II. 448–475. – D. G. Escher: De Calvino interprete, Traj., 1840. – Ed. Reuss: Calvin considéré comme exegète, в «Revue», VI. 223. – A. Vesson: Calvin exegète, Montaub, 1855. – E. Stähelin: Calvin, I. 182–198. – Schaff: Creeds of Christendom, I. 457–460. – Merx: Joel, Halle, 1879, pp. 428–444. – Fred. W. Farrar: History of Interpretation (London, 1886), pp. 342–354.

Кальвин был экзегетическим гением первого ранга. Его комментарии отличаются непревзойденной оригинальностью, глубиной, проницательностью, здравостью. Они ценны на все времена. Период Реформации оказался очень плодовит в плане переводов и толкований Писания. Если Лютер был князем переводчиков, то Кальвин был князем комментаторов. Пул в предисловии к своему Synopsis извиняется за то, что не упоминает Кальвина чаще, и объясняет: все остальные комментаторы столько позаимствовали у Кальвина, что цитировать их – значит цитировать его. Ройсс, главный редактор трудов Кальвина и сам выдающийся исследователь Библии, говорит, что Кальвин, «без сомнения, был величайшим толкователем XVI века»⁷⁸⁴. Архидиакон Фаррар дословно вторит ему⁷⁸⁵. Дистель, лучший историк ветхозаветной экзегетики, называет Кальвина «создателем подлинного толкования»⁷⁸⁶. Немногие экзегетические труды переживают свое время, но труды Кальвина вряд ли уже будут чем-либо вытеснены, как и «Гомилии» Златоуста из области красноречия отцов церкви, или как «Гномон» Бенгеля с его емкими и вдохновляющими замечаниями, или как «Разъяснение» Мэтью Генри, ценное для поклонения и содержащее советы для проповедников⁷⁸⁷.

Кальвин начал серию своих комментариев в Страсбурге с Послания к римлянам, на котором в основном и построено его богословие. В Базеле, 18 октября 1539 г., в посвящении своему другу Гринею, преподавателю еврейского языка, он уже предлагает лучший способ толкования, а именно: емкую краткость, предельную ясность и пристальное внимание к духу и букве автора. Постепенно он откомментировал самые важные книги Ветхого Завета, Пятикнижие, Псалтирь и пророков, а также все книги Нового Завета, кроме Апокалипсиса, который он с его рассудительностью не стал трогать. Некоторые его толкования, такие как комментарий на малых пророков, были составлены на основании записей, ведшихся слушателями его лекций и проповедей. Его последним литературным трудом был комментарий на Иисуса Навина, который он начал, будучи уже тяжело больным, и закончил незадолго до смерти и вступления в землю обетованную.

Он любил объяснять Слово Божье с кафедры, поэтому его богословие более библейское, чем схоластическое. Комментарии к Псалтири и к посланиям Павла считаются лучшими. Он глубоко симпатизировал Давиду и Павлу и видел в их истории собственную духовную биографию. Он называет Псалтирь (в предисловии) «анатомией всех частей души; ибо нет такого чувства, которое может осознать человек, что не было бы здесь представлено, как в зеркале. Или же, скорее, Святой Дух осенил здесь жизнь с ее печалями, скорбями, слезами, сомнениями, надеждами, заботами, трудностями – короче, со всеми отвлекающими чувствами, которые волнуют человеческие умы». Он добавляет, что его собственные испытания и борения весьма помогли ему яснее понять это божественное сочинение.

В Кальвине в редком сочетании проявились все основные качества толкователя: знание грамматики, духовная проницательность, острота восприятия, здравое суждение и практическое чутье. Он проникся духом Библии. Он ставил себя на место авторов и воспроизводил и адаптировал их мысли на благо своего века.

Толук упоминает следующие четыре качества как основные заслуги Кальвина-комментатора: вероучительную беспристрастность, экзегетический такт, разностороннюю ученость и искреннее христианское благочестие. Вайнер хвалит его «воистину чудесную мудрость восприятия и ясность объяснения того, о чем писал апостол»⁷⁸⁸.

1. Давайте сначала рассмотрим филологические достижения Кальвина. Meланхтон правильно говорит: «Писание нельзя понять богословски, пока ты не понял его правильно грамматически»⁷⁸⁹. Меланхтон прошел через школу Возрождения, обладая редким знанием греческого, думая по-гречески и не мог не вставлять греческие слова в письма к ученым друзьям. Меланхтон оказал Лютеру, с его переводом Библии, бесценную помощь, но его комментарии – скорее догматические, чем грамматические, и очень скудны, если сравнить их с комментариями Лютера и Кальвина по глубине и силе⁷⁹⁰.

Лютер превзошел всех остальных реформаторов оригинальностью, свежестью, духовной проницательностью, смелыми выводами, периодическими всплесками гения. Его комментарий на Послание к галатам, который он называя «своей женой», – шедевр страстного объяснения и решительного применения основной идеи евангельской свободы к проблемам того времени. Но Лютер не был толкователем в полном смысле слова. У него не было метода и дисциплины. Он осуждал аллегоризацию как «обезьянничанье» (Affenspiel), однако часто прибегал к ней в комментариях на Иова, Псалтирь и Песнь песней. Он комментировал прежде всего на духовном уровне и, в противовес Цвингли, был склонен к рабско-буквальному толкованию. Он редко придерживался текста, но использовал его просто как отправную точку для популярной проповеди или для полемических нападок на папистов и сектантов. Он не заботился о мнении отцов церкви. Он использовал частное суждение в толковании с предельной свободой и судил о каноничности и авторитете нескольких книг Библии на основании догматического и субъективного правила – своего любимого учения об оправдании одной лишь верой. А поскольку он не мог найти это учение у Иакова, то без уважения называя его послание «соломенным». Он предвосхитил современную критику, но его критика была основана на вере во Христа и в Слово Божье, а не на скептицизме. Его лучшим трудом был перевод Библии, а после него – его малый катехизис для детей.

Цвингли изучал греческий в Гларусе и Эйнзидельне, чтобы быть способным «извлекать учение Христово из источника»⁷⁹¹. Он изучал еврейский после того, как его призвали в Цюрих. Изучал он и отцов церкви и, как Эразм, больше склонялся к Иерониму, чем к Августину. Его объяснения Писания понятны, просты и естественны, но несколько поверхностны. Прочие швейцарские реформаторы и толкователи – Эколампадий, Гриней, Буллингер, Пелликан и Библиандер – получили хорошую филологическую подготовку. Пелликан, ученый-самоучка (ум. в 1556 г.), который был призван Цвингли в Цюрих в 1525 г., написал небольшую грамматику еврейского языка еще до Рейхлина⁷⁹² и опубликовал в Цюрихе комментарии ко всей Библии⁷⁹³. Библиандер (ум. в 1564 г.) также был профессором еврейского языка в Цюрихе и был знаком с другими семитскими языками, однако он был больше эразмианцем, чем кальвинистом, и выступал против учения об абсолютном Божьем промысле.

Эти ученые пользовались следующими изданиями еврейской Библии: Библией Даниила Бомберга (Венеция, 1518–1545); Комплутенской полиглоттой, в которой, помимо еврейского текста, приводился текст Септуагинты, Вульгаты и еврейский словарь (Алькала, печаталось в 1514–1517; опубликовано в 1520 г. и далее); также изданиями Себастьяна Мюнстера (Базель, 1536) и Робера Стефана (Этьена, Париж, 1539–1546). Что касается греческого Нового Завета, то существовали издания: Эразм (Базель, пять изданий 1516–1535), Комплутенская полиглотта (1520), Колиней (Париж, 1534), Стефан (Париж и Женева, 1546–1551). Через год после смерти Кальвина Беза начал публиковать свои популярные издания греческого Нового Завета с переводом на латынь (Женева, 1565–1604).

Текстовая критика еще не родилась, да и не могла появиться до того, как был собран необходимый текстовый материал из рукописей, древних переводов и цитат из отцов церкви. Так что в этом отношении все комментарии периода Реформации бесплодны и бесполезны. А появившуюся также впоследствии литературную критику стимулировал протестантский дух исследования по отношению к иудейским апокрифам и некоторым Antilegomena Нового Завета, но она вскоре была подавлена догматизмом.

Кальвин не только владел латынью и французским. Он очень хорошо знал и языки Библии. Он учился греческому у Фольмара в Бурже, еврейскому – у Гринея во время пребывания в Базеле и усердно продолжал изучать оба языка⁷⁹⁴. Он был знаком с классической древностью. Его первой книгой был комментарий на Сенеку (De Clementia), и он периодически упоминает Платона, Аристотеля, Плутарха, Полибия, Цицерона, Сенеку, Вергилия, Горация, Овидия, Теренция, Ливия, Плиния, Квинтиллиана, Диогена Лаэрта, Аула Геллия и т. д. Из цитаты Эпименида у Павла (Тит.1:12) он делает вывод, «что суеверны люди, не осмеливающиеся цитировать мирских авторов. Так как вся истина – от Бога, то даже если нечестивый человек сказал что-то умело и правдиво, не стоит отвергать это, ведь это исходит от Бога. А так как всё от Бога, почему мы не можем обращать во славу Его всё, что можем использовать для этой цели?» По поводу 1Кор.8:1 он замечает: «Науку не стоит обвинять в том, что ученые надмеваются, подобно тому как нельзя обвинять и меч, попадающий в руки безумца». Но он никогда не хвалится своей ученостью, а использует ее только для того, чтобы уяснить смысл Писания. Он переписывается с образованными светскими людьми, а не только с учеными, но воздерживается от дотошных разборок и критики; тем не менее он призывал Безу опубликовать комментарий на Новый Завет, в котором филологическая ученость более очевидна.

Кальвин был также знаком с комментариями отцов церкви и уважал их больше, чем Лютер. Он ценил филологические знания и такт Иеронима, духовную глубину Августина и гомилетические богатства Златоуста, но использовал их труды с независимым суждением и критический вниманием⁷⁹⁵.

2. Кальвин постоянно помнил о первой и основной задаче толкователя, а именно – пролить свет на истинное значение, которое вкладывали в текст авторы Библии, согласно законам мышления и речи⁷⁹⁶. Он пытался проникнуться их мышлением и средой, отождествить себя с ними и понять, что они на самом деле сказали, а не что могли и хотели бы сказать в соответствии с нашими желаниями или представлениями. Он замечательно преуспел в использовании этого метода, кроме нескольких случаев, когда не был беспристрастен из-за своего любимого учения о двойном предопределении и антагонизма Риму. Но и там он был более умерен и точен, чем его современники, которые впадали в беспорядочные и неуместные обвинения в адрес папства и монашества. Так, он правильно относил «камень» в Мф.16:18 к личности Петра, как представителя всех верующих⁷⁹⁷. Он придерживался текста. Он не любил пустословие и отступления от темы. Он не был педантом. Он никогда не избегал трудностей, но честно рассматривал их и пытался разрешить. Он тщательно изучая контекст. Его суждения всегда ясны, вески и здравы. Его комментарии обычно сухи, кратки и беспристрастны, а объяснения просты. Это непрерывный поток изложений и применений на изящной эразмианской латыни. Воистину, на смертной одре он мог с полным правом говорить, что никогда намеренно не искажал и не истолковывая превратно ни одного места Писания, что он всегда добивался простоты и сопротивлялся искушению проявлять остроумие и оригинальность.

Он не сделал полного перевода Библии, но сделал перевод на латынь и французский тех частей, к которым писал комментарии, на том или ином языке, и отредактировал французский перевод своего кузена, Пьера Робера Оливетана, который впервые вышел в 1535 г., для изданий 1545 и 1551 гг.⁷⁹⁸

3. Кальвин – основатель современной грамматико-исторической экзегетики. Он отстаивая здравый и основополагающий герменевтический принцип: авторы Библии, как и все сознательные авторы, хотели передать своим читателям определенные идеи в словах, которые те могли понять. Отрывок может иметь буквальное или переносное значение, но не два значения одновременно. Слово Божье неистощимо и применимо ко всем временам, однако есть разница между толкованием и применением, и применение должно соответствовать толкованию.

Кальвин отошел от аллегорического метода Средневековья, согласно которому в Библии насчитывалось не менее четырех уровней смысла⁷⁹⁹, и заменил благочестивые измышления честным объяснением. Он говорит о «детских» и «натянутых» аллегориях и утверждает, что воздерживается от них, потому что в них нет ничего «прочного и серьезного». Это почти что святотатственная дерзость – искажать Писание подобным образом в соответствии со своими прихотями⁸⁰⁰. Комментируя аллегорию о Cape и Агари (Гал.4:22–26), он осуждает Оригена, который предавался произвольным рассуждениям, как будто бы простой исторический смысл Библии был слишком беден и скуден. «Я признаю, – говорит он, – что Писание – богатейший и неистощимый источник всякой мудрости, но не считаю, что его богатство состоит в различных значениях, которые любой человек, в свое удовольствие, может в него вкладывать. Давайте помнить, что настоящее значение Писания естественно и очевидно; давайте примем его и будем твердо пребывать в нем. Давайте не только пренебрегать как сомнительным, но и смело отвергать как опасный метод толкования тех, кто уводит нас от естественного значения». Он с одобрением цитирует Златоуста, который говорит, что слово «аллегория» в данном отрывке используется в косвенном значении⁸⁰¹. Он был против вымученных попыток согласовать между собой трудные места. Свое согласование Евангелий он составляет из трех синоптических, а Иоанна объясняет отдельно.

4. Кальвин освободил экзегетику от рабства догматизма. Он был замечательным образом свободен от традиционных ортодоксальных предпосылок и предрассудков и был убежден, что истины христианства не зависят от ряда dicta probantia. Он не видел доказательство учения о Троице ни во множественной числе Elohim⁸⁰², ни в трех ангелах, посетивших Авраама (Быт.18:2), ни в «Трисвятом» (Ис.6:3) ⁸⁰³, ни в Божественности Святого Духа в Пс.32:6⁸⁰⁴.

5. Он подготовил путь для правильного исторического понимания пророчества. Он полностью принимал пророчества о Мессии, которые составляют самую суть веры и упования Израиля, но прежде всего усматривая, что первостепенное значение и практическое применение они имели в свое собственное время, притом что находили конечное исполнение во Христе, – то есть их можно использовать в настоящей и будущей. Так, он объясняя псалмы 2, 8, 15, 21, 39, 44, 67, 109 как символически и косвенно мессианские. С другой стороны, он слишком много говорил о символических значениях, особенно в своих проповедях, и не только в Давиде, но и в каждой из царей Иерусалима видел «символ Христа». Объясняя протоевангелие, Быт.3:15, он правильно говорит, что «семя женщины» – это человечество в целом, постоянно находящееся в конфликте с сатаной, и кульминацией этого конфликта будет победа Христа, Главы человечества⁸⁰⁵. Он расширяет значение формулы: «Да будет так» (ἵνα πληρωθῇ) до указания на аналогию или даже соответствие между ветхозаветным и новозаветным событием. Пророчество Ос.11:1, которое Матфей упоминает как относящееся к возвращению Младенца Христа из Египта, соответственно, должно «не быть ограничено Христом», но «умело отнесено к текущей ситуации»⁸⁰⁶. Подобный образом Павел, в Рим.10:6, адаптирует слова Моисея к рассматриваемому им случаю⁸⁰⁷.

6. Он относился к Писанию с величайшим уважением, как к Слову живого Бога, единственному непогрешимому и достаточному правилу веры и долга, но не был приверженцем учения о дословной богодухновенности. Да, он никогда не одобрил бы неосмотрительные замечания Лютера о Иакове, Иуде, Евреям и Апокалипсисе⁸⁰⁸, но без колебания признавал случайные ошибки, которые не касались важных вопросов веры. Он говорит о Мф.27:9: «Признаюсь, я не понимаю, как сюда попало имя Иеремии, но и не беспокоюсь об этом серьезно. Должно быть, имя Иеремии было использовано вместо Захарии по ошибке, потому что таких слов у Иеремии нет»⁸⁰⁹. Касательно разночтений между речью Стефана в Деяниях 7 и рассказом Книги Бытия он предполагает, что Стефан или Лука опирались на древние предания, а не на Моисея и «сделали ошибку в имени Авраама»⁸¹⁰.

Он был далек от педантизма пуристов XVII века, которые заявляли о классической чистоте новозаветного греческого языка на том основании, что Святой Дух не мог употреблять просторечные выражения или хоть сколько-нибудь нарушать правила грамматики, но при этом забывали, что апостолы и евангелисты несли небесное сокровище истины в глиняных сосудах, чтобы сила и благодать Бога были более явными, и что сам Павел признается в грубости своих речей, но не знаний. Кальвин справедливо замечает, в особенности подразумевая Павла, что исключительной волей Божьего провидения высшие тайны были доверены нам sub contemptibili verborum humilitate, что наша вера должна быть основана не на человеческом красноречии, а исключительно на воздействии Божьего Духа; однако он полностью признавал силу и пыл, величие и весомость стиля Павла, который он сравнивает со вспышками молнии⁸¹¹.

Кальвинисты-схоласты, как и лютеране-схоласты XVII века, отошли от либеральных взглядов реформаторов и стали придерживаться механической теории, в которой вдохновение путается с надиктовыванием и не принимается во внимание человеческий элемент Библии, а авторы Священного Писания превращаются в секретарей Святого Духа. Эта теория губительна для научного толкования. Она нашла символическое отражение, но лишь на краткий период, в Гельветической формуле согласия 1675 г., где, вопреки исторический фактам, говорится о богодухновенности масоретских огласовок. Но, несмотря на это ограничение, кальвинисты-толкователи ближе придерживались естественного грамматического и исторического смысла Писания, чем их лютеранские и католические современники⁸¹².

7. Кальвин признавал традиционный канон Нового Завета, но со свободой доникейской церкви решал вопрос о происхождении некоторых книг. Он считал, что Павел не является автором Послания к евреям по причине разницы в стиле и в способе наставления (ratio docendi), но восхищался апостольским духом и ценностью этого послания. Он сомневался в подлинности Второго послания Петра и был склонен приписывать его ученику апостолов, но не видел в нем ничего такого, что было бы недостойно Петра. Он подготовил путь для разграничения между авторами и редакторами Пятикнижия и Псалтири.

Он отошел от традиционного мнения о том, что Писание опирается на авторитет церкви. Он основывает его авторитет, скорее, на внутренних, чем на внешних свидетельствах, на авторитете Бога, а не человека. Он обсуждает эту тему в своих «Наставлениях»⁸¹³ и так говорит об этом:

В целом преобладало самое губительное заблуждение, что Писание имеет вес постольку, поскольку его считает таковым церковь, как будто бы вечная и нерушимая Божья истина зависела от произвола человека⁸¹⁴... Ибо, как один лишь Бог может свидетельствовать о Себе в Своем собственном Слове, так и Слово не приобретает веса в сердцах людей, пока не подтверждается внутренним свидетельством Духа. Следовательно, необходимо, чтобы этот самый Дух, говоривший устами пророков, проник в наши сердца, чтобы убедить нас, что пророчества, врученные нам Богом, являются истинными... Давайте же считать неоспоримой истиной, что те, кого внутренне научил Дух, приобретают понимание Писания. Писание само себя подтверждает, неся в себе доказательства собственной истинности, и не должно становиться материалом для доказательств и рассуждений разума. Оно обретает достоверность благодаря свидетельству Духа. Ибо, хотя присущее Писанию величие требует от нас уважения, оно не влияет на нас серьезно, пока не подтверждается Духом в наших сердцах. Следовательно, мы, будучи просвещены Им, теперь верим в божественное происхождение Писания не из-за собственного нашего суждения или суждения других людей, но мы не сомневаемся в том, что получили его из собственных уст Бога через служение людей, чтобы оно превосходило всяческое человеческое суждение и было тождественно нашему интуитивному восприятию Самого Бога, Который в нем... Без этой уверенности, которая лучше и сильнее, чем любое человеческое суждение, бессмысленно отстаивать авторитет Писания с помощью аргументов или авторитета церкви или подкреплять его какими-либо другими доказательствами, потому что если фундамент не заложен, то любые наши доводы останутся шаткими»⁸¹⁵.

Это учение о присущем Писанию внутреннем достоинстве и его способности самостоятельно доказывать свой авторитет всем, кто просвещен Святым Духом, перешло в Галликанское, Бельгийское, Второе Гельветическое, Вестминстерское и другие реформатские вероисповедания. Об объективном или формальном принципе протестантизма – а именно, об абсолютном превосходство Слова Божьего как непогрешимого правила веры и практики – в них говорится более полно, чем в лютеранских символах веры, в которых наибольшее внимание уделяется субъективному или материальному принципу оправдания верой⁸¹⁶.

В то же время церковная традиция также обладает большой ценностью как свидетельство в пользу человеческого авторства и каноничности нескольких книг, и современные исследователи Библии, которые спорят с деструктивной критикой, признают это больше, чем признавали в дни спора с католичеством. Внутреннее свидетельство Святого Духа и внешнее свидетельство церкви вместе помогают установить божественный авторитет Писания.

См. также § 78 и изложение августинианской системы и пелагианского спора в т. III, §§ 146–158. Dorner: Geschichte der protestantischen Theologie, pp. 374–404. – Loops: Dogmengeschichte, 2^d ed., pp. 390–401.

В богословии Кальвин остается живой силой, как Августин и Фома Аквинат. Ни один исследователь догматики не может игнорировать «Наставления», как ни один толкователь – его комментарии. Кальвинизм воплотился в нескольких конфессиях реформатский церкви и преобладает, с большей или меньшей строгостью, в значительной части протестантского христианского мира, особенно в Великобритании и Северной Америке. Кальвинизм – не название церкви, а название богословской школы в реформатских церквях. Лютер – единственный из реформаторов, чье имя было дано основанной им церкви. Реформатские же церкви не зависят от личного авторитета, но более основаны на учении Библии.

Обычно кальвинизм отождествляют с августинианством в том, что касается антропологии и сотериологии, в противовес пелагианству и полупелагианству. Августин и Кальвин были весьма религиозны, ощущали абсолютную зависимость от Бога и были полностью поглощены созерцанием Его величия и славы. Для них Бог был всем, а человек – всего лишь тенью. Блаженны избранные, которым Бог дарует все Свои поразительные милости, и горе осужденным, которым Он не дает их. Августин и Кальвин уделяли одинаковое внимание учениям о грехе и благодати, о бессилии человека и о всемогуществе Бога, о порочности греха и о высшей власти возрождающей благодати. В христологию же они не внесли ничего нового. Их богословие похоже, скорее, на богословие Павла, чем Иоанна. Они прошли через одинаковые борения с грехом и одержали победу силой Божьей благодати, как и великий апостол язычников. Их духовный опыт отразился в их богословии. Но Кальвин не оставил такого волнующего рассказа о своих переживаниях, как Августин в своей «Исповеди». Он лишь вскользь упоминает о своем обращении в предисловии к комментарию на Псалтирь и в ответе Садолету.

Глубокая симпатия Кальвина к Августину проявляется в том интересном факте, что он цитирует его чаще, чем всех остальных греческих и латинских отцов церкви вместе взятых, причем почти всегда делает это с полный одобрением⁸¹⁷.

Но в некоторых отношениях Августин и Кальвин сильно отличались. Августин девять лет блуждал в лабиринте манихейской ереси и наконец обрел покой и мир в ортодоксальной Католической церкви своего времени, которая была лучше любой философской школы или еретической секты, хотя и не намного чище, чем в XVI веке. Он стал главным архитектором схоластического и мистического богословия, правившего в средние века, и до сих пор имеет больше веса в римско-католических общинах, чем любой из древних отцов церкви. Кальвин же воспитывался в лоне Католической церкви, но бежал от царившего там разврата в крепость Священного Писания и стал самым выдающимся врагом папства. Если бы Августин жил в XVI веке, он, может быть, пошел бы навстречу реформаторам, но, судя по тому, как высоко он ценил единство видимой церкви и как отнесся к схизматикам-донатистам, более вероятно, что он возглавил бы евангельскую школу католицизма внутри Римской церкви.

Разница между двумя великими учителями может быть кратко сформулирована в двух фразах, которые кажутся противоречивыми на поверхности, но в глубине могут быть согласованы между собой. Августин провозглашает: «Я не поверил бы в Евангелие, если бы не церковь»⁸¹⁸. Кальвин же провозглашает (хотя формально он таких слов не произносил): «Я не поверил бы в церковь, если бы не Евангелие». Примирить эти взгляды можно с помощью высшего принципа: «Я верю во Христа, а следовательно, верю в Евангелие и Церковь, которые совместно свидетельствуют о Нем».

Что касается учений о грехопадении, о полной греховности человека, о порабощении человеческой воли и о высшей власти спасительной благодати, то гиппонский епископ и женевский пастор по сути согласны; Августину принадлежит заслуга первенства и оригинальности, а Кальвину – более ясного, впечатляющего, логичного и строгого изложения и более четкого разъяснения.

Их взгляды в основном были взяты из Послания к римлянам, как они его понимали, и могут быть сформулированы в виде следующих тезисов: Бог от вечности предопределил всё, что должно произойти, с целью явить Свою славу; Он сотворил человека чистым и святым, обладающим свободой выбора; Адам был искушаем, ослушался, утратил свою свободу и стал рабом греха; всё человечество пало вместе с ним и справедливо осуждено в Адаме на вечную смерть; но Бог в Своей высшей милости избирает часть этой «массы погибели» к вечной жизни вне зависимости от моральных заслуг, обращает этих избранных путем Своей непреодолимой благодати, оправдывает, освящает и делает совершенными, тем самым являя в них богатство Своей благодати; остальных же людей Он, согласно Своему непостижимому, однако справедливому и достойному поклонения промыслу, оставляет в унаследованном ими состоянии осуждения, являя в вечном наказании грешников славу Своего внушающего трепет правосудия.

Лютеранская система представляет собой компромисс между августинианством и полупелагианством. Сам Лютер был полностью согласен с Августином по поводу полной греховности человечества и предопределения и сформулировал учение о рабстве человеческой воли даже более сильно и парадоксально, чем Августин или Кальвин⁸¹⁹. Но лютеранская церковь не последовала за ним до конца. В Формуле согласия (1577) его учение о полной греховности сформулировано в самых решительных выражениях, тогда как учение о предопределенности к осуждению не принимается. Формула согласия представляет природного человека как духовно мертвого, подобного «камню», и учит частному и безусловному избранию, но также всеобщему призванию ко спасению⁸²⁰.

Августиновская система была неизвестна в доникейскую эпоху и никогда не признавалась Восточной церковью. Это веский исторический довод против нее. Сам Августин разработал ее только во время пелагианского спора; в более же ранних трудах он учил свободе человеческой воли в противовес фатализму манихеев⁸²¹. В Латинской церкви августиновская система победила пелагианство и полупелагианство, которые были мягко осуждены Оранжским синодом (529), однако учение Августина об абсолютной предопределении, которое является единственно правомерным логическим выводом из его антропологических предпосылок, было косвенным образом осуждено Католической церковью в ходе спора с Готтшальком (853) и янсенистского спора (1653), хотя имя и авторитет великого учителя и святого остались неприкосновенными.

Кальвинистская система была принята большей частью реформатской церкви, и до сих пор у нее есть способные и искренние защитники. Самого Кальвина сейчас понимают лучше, и ученые (французские и немецкие) уважают его больше, чем прежде; но против его системы предопределения убедительно возражали арминиане, квакеры и методисты, и она подверглась серьезному пересмотру в пресвитерианских и кальвинистских церквях Европы и Америки.

Августинианская, лютеранская и кальвинистическая системы основаны на одной и той же антропологии. Они должны либо устоять, либо пасть вместе с учением о всеобщей осужденности человечества по причине одного только греха Адама, в том числе осужденности младенцев и даже целых народов и поколений, никогда не слышавших об Адаме, которые не могли пребывать в нем осознанно и подотчетно⁸²². Этим системам также приходится отвечать на вопрос, как вообще согласуется такое учение со справедливостью и милосердием Бога. Они в равной мере дуалистичны и ограниченны. Они построены на руинах падшего человечества, а не на скале человечества искупленного. Они разрушают фундамент моральной ответственности, уча рабству человеческой воли. Они превращают высшую власть Бога в обыкновенный произвол, а Его правосудие – в обыкновенную пристрастность. Они ограничивают спасительную благодать Бога определенной группой людей. В рамках этого избранного и святого круга всё светло, как солнце, тогда как вне его всё мрачно, как полночь. Эти системы послужили и до сих пор служат великой цели. Они соответствуют практическим потребностям ревностных христиан, которых не беспокоят ни богословские, ни философские проблемы, однако они никогда не смогут удовлетворить подавляющее большинство христиан.

Воистину, мы рождаемся в мире греха и смерти, и мы не можем преувеличить вину греха, особенно своего собственного. Будучи представителями человечества, мы должны ощущать нестерпимый груз греха и вины всего человечества, какой ощущал Спаситель, когда умер на кресте. Но как христиане, мы также рождены в праведности и жизни и не можем недооценивать спасительную благодать Бога, превосходящую всякое понимание. Когда мы вступаем в мир, мы получаем приглашение: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне». Искупление человечества – такой же совершившийся факт, как и грехопадение человечества, и одного этого достаточно для ответа на вопрос, почему Бог допустил грехопадение или вызвал его. Там, где изобилует грех, благодать изобилует еще больше, а не меньше.

Кальвинизм обладает преимуществом логической компактности, последовательности и полноты. Если допустить его предпосылки, трудно избежать его выводов. Одну систему можно опровергнуть только с помощью другой. Нужен богословский гений уровня Августина и Кальвина, который возвысился бы над противоречием между Божьей высшей властью и человеческой свободой и привел бы нас к системе, основанной на скале исторического Христа и от начала до конца проникнутой любовью Бога ко всему человечеству.

Замечания об американском кальвинизме

1. Кальвинизм был ввезен и натурализован в Америке пуританами после 1620 г. и преобладал в богословии и церковной жизни Новой Англии в колониальный период. Он нашел своего самого способного защитника в лице Джонатана Эдвардса, великого богослова-метафизика, проповедника пробуждения, которого можно было бы назвать американским Кальвином. Кальвинизм до сих пор царствует над ортодоксальной конгрегационалистской и баптистской церквями. Но в Новой Англии он вызвал к жизни унитаризм (как и в Англии) и подвергся различным видоизменениям. Сейчас он постепенно уступает более либеральному и всеохватному типу кальвинизма. Новый конгрегационалистский символ веры 1883 г. – абсолютно евангельский, и в нем сглажены все острые углы кальвинизма.

2. Пресвитерианский кальвинизм лучше всего представлен богословской системой Чарльза Ходжа, У. Дж. Т. Шедда и Генри Б. Смита. Первый – самый мягкий, второй – самый строгий, третий – самый широкий защитник современного американского кальвинизма. Все они наглядно демонстрируют совместимость логического кальвинизма с кротким и мягким христианским нравом, но отходят от взглядов Кальвина своим инфралапсарианством, а также своей верой в спасение детей, умирающих во младенчестве, и в большее количество спасенных.

Генри Б. Смит, под влиянием современного немецкого богословия, сделал шаг вперед, к переходу от старого кальвинизма к христологическому богословию, но умер, не успев сформировать его. Он говорит в вышедшем посмертно труде (System of Christian Theology, New York, p. 341, 4^th ed., 1890): «Центральный догмат, с которым должны быть связаны все части богословия и посредством которого система становится системой, или создается, – это то, что мы назвали христологической, или посреднической идеей, а именно, что Бог во Христе примирил с Собой мир. Эта идея центральна не в том смысле, что все остальные части богословия логически выводятся из нее, а, скорее, в том, что они сходятся к ней. Идея в том, что воплощение совершилось ради искупления. Это центральная идея христианства, отличающая его и отличная от других религий и от всех форм философии. С помощью нее, и никакой другой, мы можем выстроить всю систему христианской веры на правильном основании. Эта идея – подобающий центр единства всей христианской системы, как душа есть центр единства тела и как Северный полюс влечет к себе стрелки компасов. Это настолько истинный центр единства, что когда мы анализируем, понимаем и применяем его, мы обнаруживаем в нем всё христианское богословие». К этому замечательному отрывку следует добавить заметку, которую доктор Джордж Л. Прентисс, его самый близкий друг, нашел среди последних бумаг доктора Смита, – заметку, которую можно назвать его богословским завещанием: «Реформатское богословие должно христологизировать предопределение и промысел, возрождение и освящение, учение о церкви и всю эсхатологию».

3. Движение за пересмотр Вестминстерского вероисповедания в последние несколько лет с невероятной силой охватило пресвитерианские церкви Англии, Шотландии и Северной Америки. Оно вдохновляется кардинальной истиной о любви Бога ко всему человечеству (Ин.3:16), а следовательно, обязанностью церкви проповедовать Евангелие всем существам, в соответствии с повелением Христа (Мк.16:15; Мф.28:19,20). Единая пресвитерианская церковь (1879) и Свободная церковь Шотландии (1891) выражают свое несогласие с вестминстерскими стандартами в пояснительной записке, где они говорят о своей вере в любовь Бога ко всем людям, в моральную ответственность человека и в религиозную свободу – а всё это несовместимо со строгим пониманием данных стандартов. Английская Пресвитерианская церковь приняла новый символ веры, вместе с заявлением (1890). На общей ассамблее Пресвитерианской церкви Соединенных Штатов было решено (в 1889 г.) пересмотреть Вестминстерское вероисповедание, что сейчас и происходит; в то же время ведется подготовка нового, краткого и доступного символа веры, в котором была бы отражена живая вера современной церкви и который не служил бы для раскола и расширения сектантской борьбы, а выступал бы как узы согласия с другими евангельскими церквями и помогал бы, а не мешал воссоединению христианского мира. См. Schaff, Creed Revision in the Presbyterian Churches, 1890.

1. Inst., bk. III, chs. XXI–XXIV. Articuli de Praedestinatione, впервые опубликовано по рукописи Кальвина в Страсбурге, в Opera, IX. 713. Consensus Genevensis (1552), Opera, VIII. 249–366. Полемические труды Кальвина против Пигия (1543), vol. VI. 224–404; Бользека (1551), vol. VIII, 85–140; и Кастеллиона (1557–58), vol. IX, 253–318. Он рассматривает эту тему также в нескольких своих проповедях, например, по 1 и 2 Тимофею.

2. Alex. Schweizer: Die Protestantischen Centraldogmen (Zürich, 1854), vol. I, 150–179. – Stähelin, I. 271 sqq. – Dorner: Geschichte derprotest. Theol., 386–395. – Philip Schaff: Creeds of Christendom, I. 451–455.

Лютер и Кальвин

Догмат о двойном предопределении – краеугольный камень кальвинистской системы и требует отдельного рассмотрения.

Источником силы и мира посреди жизненных сражений, основой устояния или падения церкви Кальвин делал избранность Богом в вечности, а Лютер – оправдание верой во времени. Они соглашались в том, что учили спасению посредством безвозмездной благодати и личной убежденности в спасении посредством живой веры во Христа и Его Евангелие. Но первый искал основу всего в неизменном постановлении Бога, существовавшем до сотворения мира, а второй находил практическое средство спасительной благодати в индивидуальной совести. Оба уделяли слишком большое внимание своим любимым догматам, борясь с католичеством, которое ослабляло силу Божьей благодати, возвышало человеческие заслуги и отрицало личную уверенность в спасении. Оба хотели уничтожить всякое основание для человеческой гордости и похвальбы, вырвать с корнем фарисейство и заложить прочный фундамент смирения, благодарности и утешения. Это был великий шаг вперед в сравнении со средневековой сотериологией.

Но существуют и более возвышенные позиции, которых достигло современное богословие. Учение Кальвина о предопределении и учение Лютера об оправдании одной лишь верой должны уступить место или быть подчинены христоцентрической схеме. Мы должны вернуться к исповеданию веры Петром, в котором есть только одно положение, но самое важное и самое древнее в христианстве. Центральное место в христианской системе принадлежит Личности Богочеловека и деяниям Христа. Это нерушимая Скала Церкви, над которой не властны врата ада и в которой объединяются символы веры христианского мира (Мф.16:16–18; см. также 1Кор.2:2, 3:11; Рим.4:25; 1Ин.4:2,3). Апостольский и Никейский символы веры христоцентричны и ориентированы на Троицу.

Все реформаторы были предестинариями

Все реформаторы XVI века, вслед за Августином и апостолом Павлом – как они его понимали, – руководствовались признанием человеческой греховности и спасительной благодати в противовес формальной вере в собственную праведность человека и принимали учение о двойном предопределении, которое решает судьбу всех людей в вечности⁸²³. С логической точки зрения, избежать такого вывода не представляется возможным, если мы допустим две предпосылки римско-католической и евангельской ортодоксии, а именно: всеобщее осуждение всех людей в Адаме и ограниченно спасительной благодати этой жизнью. Все ортодоксальные конфессии отрицают всеобщее спасение и учат, что некоторые люди спасаются, а другие погибают, притом что после смерти спасение получить невозможно. Предестинарии утверждают, что такой двойной результат – следствие соответствующего постановления Самого Бога, а история лишь должна приспосабливаться к Божьей воле и не может преодолеть ее. Они идут в своих логических рассуждениях от следствия к причине, от конца к началу.

Однако есть и кое-какие существенные различия во взглядах ведущих реформаторов на этот вопрос. Лютер, как и Августин, исходил из полной моральной неспособности человека, или servum arbitrium; Цвингли – из идеи правящего всем providentia; а Кальвин – из вечного decretum absolutum.

Августиновское и лютеранское предопределение руководствуются принципом рождения свыше при крещении, который связан с церковью и таинствами. Кальвинистское предопределение ограничивает эффективность таинства избранными и превращает крещеные тех, кто не избран, в пустую формальность; но, с другой стороны, оно открывает дверь для распространения избирающей благодати за границы видимой церкви. Позиция Цвингли была своеобразной: с одной стороны, он зашел так далеко в своем супралапсарианстве, что сделал Бога безгрешным творцом греха (подобно властям, которые приговаривают к смерти, или подобно воину на поле боя – они совершают убийство, но не несут вины); с другой стороны, он подрывал саму основу августиновской системы, а именно, отрицал догмат об осужденности всего человечества за одно прегрешение одного человека; он признавал наседственный грех, но отрицал наследственную вину, и он включал всех детей и благочестивых язычников в царство небесное. Этот взгляд вызвал всеобщее осуждение и был заклеймен как опасный и еретический⁸²⁴.

Меланхтон после исследований и раздумий отступил на полупелагианские позиции и подготовил путь для арминианства, которое возникло независимо в самом сердце кальвинизма в начале XVII века. Он отказался от своего более раннего взгляда, охарактеризовав его как стоический фатализм и предложив синергическую систему, которая является компромиссом между августинианством и полупелагианством. В ней человеческая воля сотрудничает с предваряющей Божьей благодатью, но отрицается человеческая заслуга⁸²⁵.

Формула согласия (1577) отвергла как кальвинизм, так и синергизм, однако, ценой своей логической непоследовательности, возвещала полную неспособность человека и безусловное избрание, а также то, что все люди призваны ко спасению.

Теория Кальвина

Кальвин развил учение о предопределении с большей тщательностью и точностью, чем его предшественники, и избежал «парадоксов», как он называл некоторые экстравагантные и необдуманные заявления Лютера и Цвингли. С другой стороны, он уделял больше внимания самому догмату и отвел ему важное место в своей богословской системе. Он был, по стоическому темпераменту и как поклонник Сенеки, склонен к предестинарианству и нашел его в учении Павла, своего любимого апостола. Но его интересовала прежде всего религиозная, а не метафизическая сторона учения. Он нашел в нем самый сильный аргумент в поддержку своей веры. Он связал с ним уверенность в спасении, которая есть привилегия и утешение всякого верующего. В этом важной моменте он отличался от Августина, который учил католическим взглядам о субъективной неуверенности в спасении⁸²⁶. Кальвин сделал стимулом для рвения и святости уверенность, подобно тому как Августин делал стимулом для рвения и святости неуверенность.

Кальвин прекрасно сознавал непопулярность этого учения. «Многие, – говорит он, – думают, что нет ничего более неразумного, чем считать, будто некая масса людей предопределена ко спасению, а другие – к погибели... Когда человеческий ум слышит подобное, его раздражение выходит за всякие пределы, он испытывает неистовое и яростное возбуждение, словно при звуке военной трубы». Но Кальвин полагал, что невозможно «прийти к ясной убежденности в нашем спасении, пока мы не познакомимся с вечным Божьим избранием, которое являет нам Его благодать через следующее противопоставление: Бог предназначает к надежде спасения не всех без разбора, но дает ее одним и отказывает другим». А следовательно, уверенность в спасении и единственное веское утешение основаны не на любви Бога ко всему человечеству, но на Его милости к избранным, которым, исключительно одним, это утешение и доступно. И причиной такого предпочтения является одна только непостижимая воля Бога, которая есть высший закон вселенной. Что же касается остальных людей, то мы, в нашем милосердии, можем предположить, что и они тоже принадлежат к избранным, потому что не существует других явных признаков осуждения, кроме упорного нежелания каяться до самой смерти.

Согласно Кальвину, предопределение – это вечный и неизменный закон Бога, которым Он, ради Своей славы и ради явления Своих качеств милосердия и справедливости, предопределил часть человечества, безотносительно к их собственным заслугам, к вечному спасению, а оставшуюся часть, в справедливое наказание их грехов, – к вечному осуждению. Кальвин говорит: «Мы называем предопределение вечным Божьим законом, в котором Он решил для Себя судьбу каждого человека. Ибо люди не все сотворены в одинаковом положении, но для одних предопределена вечная жизнь, а для других вечная погибель. Следовательно, каждый человек, сотворенный для одной или другой судьбы, предопределен, как мы сказали бы, к жизни или к смерти»⁸²⁷.

Такое деление относится не только к отдельным лицам, но и к целым народам. Бог избрал народ Израиля как Свое собственное наследие и отверг язычников. Он возлюбил Иакова и его потомство и возненавидел Исава и его потомство. «В том, что касается избрания, промысел Божий основан на Его безвозмездной милости, совершенно не зависящей от человеческих заслуг; но для тех, кого Он предназначает на осуждение, врата жизни закрыты посредством справедливого и безупречного, хотя и непостижимого суда»⁸²⁸. Божья воля – высший закон правосудия⁸²⁹, а в результате «то, чего Он желает, следует считать справедливым уже потому, что Он желает этого. Следовательно, когда вы спрашиваете, почему Господь сделал это, ответ должен быть: потому что так захотел. Но если вы пойдете дальше и спросите, почему Он так захотел, то вы начнёте искать чего-то высшего и более великого, чем воля Бога, и найти это нельзя. А потому пусть человек в своем безрассудстве не ищет того, чего нет, чтобы эти поиски не помешали ему найти то, что есть. Следует с разумной сдержанностью и почтением относиться к тайнам Бога»⁸³⁰. Из стиха «кого хочет, милует; а кого хочет, ожесточаете (Рим.9:18) Кальвин делает вывод, что Павел то и другое приписывает «исключительно воле Бога. То есть: если мы можем объяснить, почему Бог милует Свой народ, лишь тем, что Ему так было угодно, то мы не найдем другого ответа и на вопрос, почему Он осуждает других. Ибо когда говорится, что Бог милует или ожесточает кого Ему угодно, эта фраза учит людей не искать причин Его воли»⁸³¹.

Как результат, предопределение делится на две части: предопределение избранных к святости и спасению и предопределение осужденных к смерти за грех и вину. Кальвин воспринимая эти части как неразрывно связанные между собой. Он говорит: «Воистину, многие, словно желая освободить Бога от всяких упреков, представляют избрание таким образом, что отрицают осуждение кого-либо. Но это детский и нелепый выход, потому что избрание может существовать только в противовес осуждению... Кого Бог не избирает, Он осуждает (Quos Deus praeterit, reprobat), и этому нет другой причины, кроме Его желания исключить их из наследства, которое Он предназначил Своим детям»⁸³².

Бог дарует осужденный все обычные милости повседневной жизни так же, как и избранный, но лишает их Своей милости спасения. Евангелие также предлагается им, но от этого только увеличивается их ответственность и усугубляется их осуждение, как от проповеди Христа по отношению к неверующим иудеям (Ис.6:9, 10; Мф.13:13–15). Однако в таком случае можно ли примирить подобное кальвинистское понимание с представлением об искренности Божьего предложения?

Инфралапсарианство и супралапсарианство

Внутри кальвинистской системы в Голландии во время арминианского спора возникли две школы, инфралапсарианство (также называемое сублапсарианством) и супралапсарианство, которые придерживались разных взглядов на порядок Божьих постановлений и их отношение к грехопадению (lapsus). Инфралапсариане приспосабливают вечный промысел Бога к грехопадению человека во времени и предполагают, что Бог сначала предопределил сотворить человека в святости, потом допустил грехопадение согласно свободной воле человека, затем решил спасти определенное количество людей из грешной массы, и наконец, оставил остальных во грехе и предопределил их к вечной каре⁸³³. Супралапсариане же считают, что порядок был обратным, то есть постановление об избраннии и осуждении предшествует постановлению о сотворении; другими словами, еще не сотворенный, и тем более до грехопадения (то есть non-ens), человек уже оказался объектом Божьего двойного предопределения. Кроме того, инфралапсариане проводят различие между действенным, или активный, и попускающим, или пассивный, промыслом Бога, и исключают грехопадение Адама из действенного промысла. Иначе говоря, они утверждают, что Бог никоим образом не творец грехопадения, но Он просто попустил, чтобы это случилось, ради высшей цели. Он не вызвал его, но и не стал ему мешать. Супралапсариане, более логически, включают само грехопадение в действенный и утверждающий промысел, однако так же полно, как инфралапсариане, хотя уже и менее логично, отрицают, что Бог – творец греха. Инфралапсариане приписывают Адаму до грехопадения дар свободы выбора, который был утрачен после грехопадения; а некоторые супралапсариане отрицают это. Учения об испытании (за исключением единственного случая, Адама) нет в кальвинистической системе, оно по сути арминианское⁸³⁴, и оно совершенно неприменимо к детям, умирающим во младенчестве.

Разница между супралапсарианством и инфралапсарианством на практике не имеет значения. Из этих теоретических расхождений видно лишь безумие человека, который пытается открыть тайны вечного Божьего промысла. Это чистая метафизическая абстракция, потому что для вечного Бога не существует последовательности времени, нет ни «до», ни «после»⁸³⁵.

Обе школы ссылались на Кальвина. Но Кальвина следует отнести скорее к супралапсарианам, как и Безу, Гомара, Твисса и Эммонса. Кальвин считал непоследовательным мнение, что Божье предопределение не касалось самого важного события в истории, которое навлекло погибель на все человечество. «Не будет абсурдный, – говорит он, – утверждать, что Бог не только предвидел, но и предопределил грехопадение Адама и погибель его потомства». Кальвин явно отвергает разграничение между попущением (permissio) и волей (voluntas) Бога, Который просто не может допустить того, чего не желает. «По какой причине, – спрашивает он, – должны мы считать, что Бог допускает гибель нечестивых, если это не Его воля? Маловероятно, чтобы человек навлек на себя погибель чисто из попущения, без Божьего предопределения. Как будто Бог не предопределил, каким будет состояние главного из Его творений! Следовательно, я без колебаний скажу вместе с Августином, „что воля Божья необходима для всех вещей и то, чего Он пожелал, обязательно случится, как обязательно случится то, что Он предвидел“»⁸³⁶.

Но хотя непререкаемая логика Кальвина указывала на эту пропасть, его моральные и религиозные чувства содрогались от логической необходимости сделать Бога творцом греха. Это было бы богохульством и абсурдом – если Бог ненавидит и считает справедливый наказывать за то, что Он Сам же и сотворил. Кальвин говорит, что Адам обладая свободой выбора и мог выбрать вечную жизнь, но сознательно ослушался⁸³⁷. Отсюда важная фраза: «Человек совершает грехопадение, потому что так назначило Божье провидение, но он делает это по собственной вине»⁸³⁸. Здесь супралапсарианская логика сочетается с логикой этической. Однако он добавляет, что мы не знаем, почему провидение так предопределило, и что лучше нам думать о вине человека, нежели искать причины тайного Божьего предопределения. «Существует, – говорит он, – „ученое невежество“, обязывающее нас отказываться от познания вещей, которые нам не позволено и не положено знать, и жажда знаний в данном случае – это безумие».

Здесь, несмотря на осторожность, наступает момент, где строгая логика Кальвина и Августина дает трещину, или где моральная логика одерживает победу над рациональной. Допустить, что Бог – творец греха, противоречило бы Его святости и ниспровергло бы все основы морали и религии. Это был бы уже не кальвинизм, а фатализм и пантеизм. Самый строгий предестинарий вынужден выбирать между логикой и моралью. Августин и Кальвин ни мгновения не колебались. Снова и снова Кальвин называет богохульством делать Бога творцом греха, а он ненавидел грех как мало кто из людей. Доказано, что самые строгие кальвинисты всегда были самыми строгими моралистами⁸³⁹.

Спасение и осуждение детей

Осуждены ли все дети, умирающие во младенчестве? Это еще один сложный момент в системе Августина и камень преткновения для него.

Святой Августин явно утверждая, что все дети, умирающие во младенчестве, осуждены на вечное проклятие по причине первородного греха, унаследованного от Адама. Правда, он смягчает их наказание и сводит его к лишению блаженства, отличному от собственно страданий⁸⁴⁰. Это делает честь его чувствам, но не устраняет проблемы, ибо damnatio, пусть levissima и mitissima, все равно остается damnatio.

Богословы-схоласты отмечали разницу между poena damni {наказание проклятия}, которое не предполагает активных страданий, и poena sensus {наказание ощущения}, и говорили, что дети, умершие без крещения, обречены на первое, но не на второе. Они изобрели даже специальное отделение для детей в будущей мире, а именно, Limbus Infantum, на границе ада, в некотором удалении от огня и серы. Данте характеризует состояние детей как «скорбь без мучений»⁸⁴¹. Римские богословы обычно описывали состояние детей как невозможность видеть Бога. Римская церковь говорит о необходимости крещения для спасения, но допускает крещение кровью (мученичество) и крещение намерения как эквивалент реального крещения. Однако эти исключения не касаются детей, если не считать достаточной заменой желание родителей-христиан.

Кальвин предлагает решение ужасной проблемы осуждения детей, отрицая необходимость водного крещения для спасения и делая спасение зависящим исключительно от высшего избрания, которое может привести к рождению свыше без крещения, как в случае с ветхозаветными святыми и с разбойником на кресте. Мы становимся детьми Бога верой, а не крещением, которое является только признанием факта. Кальвин говорит, что все избранные дети спасены, крещены они или нет. Это большой шаг вперед. Чтобы распространить избрание за пределы зримых средств принятая благодати, он отошел от патристического и схоластического толкования Иоанна 3:5, в котором «вода» означала таинство крещения как необходимое условие для вступления в Царство Божье. Он полагает, что ссылка на христианское крещение до того, как оно было учреждено, была бы несвоевременной и непонятной для Никодима. Как результат, он связывает воду и Дух в одну идею очищения и возрождения Духом⁸⁴².

Каким бы ни было значение «воды», Христос здесь не может иметь в виду младенцев или таких взрослых, которые находятся за пределами действия крещения. Он сказал о детях как о классе, без упоминания о крещении или обрезании: «Таковых есть Царствие Божие». Невероятное утешение для скорбящих родителей! И более того, Он сказал: «Нет воли Отца вашего Небесного, чтобы погиб один из малых сих» (Мф.18:14). Слова нашего Спасителя, которые должны решить проблему, похоже, означают, что все дети, умирающие до того, как успели согрешить, избраны. Они рождены во спасение, и их безвременная смерть может рассматриваться как знак избрания благодати.

Однако Кальвин не пошел так далеко. Напротив, он вполне ясно заявляет, что существуют осужденные дети, а не только осужденные взрослые. Он говорит, что «некоторые из детей», возрожденные Святым Духом, «без сомнения, спасены», но нигде не говорит, что спасаются все дети⁸⁴³. В своих комментариях на Римлян 5:17 Кальвин ограничивает спасение детей детьми благочестивых (избранных) родителей, а судьба прочих детей остается более чем сомнительной⁸⁴⁴. Споря с католиками, защитниками свободы воли, которые вместе с тем признавали и проклятие некрещеных детей, он просит их объяснить чем-то иным, кроме как непознаваемой волей Бога, тот ужасный факт, «что грехопадение Адама, вне зависимости от каких-либо способов спасения, навлекло на столь много народов вместе с их младенцами вечную смерть», и далее пишет: «Здесь они, красноречивые во всех остальных вопросах, должны будут умолкнуть»⁸⁴⁵.

В этой связи он добавляет важные слова: «Я согласен, это ужасное постановление, но никто не может отрицать, что Бог знал будущее и окончательную судьбу человека до того, как сотворил его, и Он знал это заранее потому, что назначил так по Своей собственной воле⁸⁴⁶.

Наши лучшие чувства, которые Сам Бог поместил в наши сердца, инстинктивно восстают против мысли о том, что Бог безграничной любви и справедливости сотворил миллионы бессмертных существ по Своему образу – вероятно, больше половины человечества – для того, чтобы из чрева матери направить их в могилу, а из могилы – на вечную погибель! И не за их собственные грехи, а за преступление Адама, о котором они никогда не слышали и которое Сам Бог не просто допустил, но и предопределил. Воистину, если бы всё было именно так, это было бы decretum horribile.

Кальвин, использовав это выражение, фактически осудил собственное учение. Это выражение часто повторяют, критикуя Кальвина, но оно делает честь его уму и сердцу и недостаточно полно учитывается при оценке его характера. Он осмелился выражать свои человеческие чувства намного более решительно, чем святой Августин. Если Кальвин и принял это ужасное постановление, то лишь пожертвовав своим разумом и сердцем в угоду строгим законам логики и букве Писания, как он его понимал. Мы должны уважать его послушание, но он не претендовал на непогрешимость своего толкования, и мы вполне можем не соглашаться с ним.

Цвингли, как мы уже замечали, был первым и единственным реформатором, который осмелился выразить милосердную надежду и веру во всеобщее спасение младенцев через искупление Христа, Который умер за всех. Анабаптисты придерживались такого же мнения, но их преследовали как еретиков и протестанты, и католики, и они были осуждены девятым артикулом Аугсбургского исповедания⁸⁴⁷. Второе Шотландское исповедание 1590 г. было первым и единственным протестантским исповеданием периода Реформации, в котором говорилось об отвратительности и вреде жестокого папистского учения о проклятии детей⁸⁴⁸.

Но постепенно учение о всеобщем спасении младенцев стало распространяться среди арминиан, квакеров, баптистов, веслиан, пресвитериан, а сейчас оно принято почти всеми протестантскими богословами, и особенно кальвинистами, которым не мешает теория о возрождении через крещение⁸⁴⁹.

Цвингли, как мы уже говорили, опережал свое время и в отношении к спасению благочестивых язычников, которые умирают готовыми принять Евангелие; этот его взгляд также проник в современное сознание протестантов⁸⁵⁰.

Защита учения о предопределении

Кальвин защищал идею предопределения в своих «Наставлениях» и полемических трудах против Пигия, Бользека и Кастеллиона, умело отвергая все возражения и, можно сказать, исчерпав все возможные аргументы. Его доводы в основном были взяты из Писания, особенно из девятой главы Послания к римлянам, но он неправомерно превращает отрывки, относящиеся к исторической судьбе людей и народов в этом мире, в заявления об их судьбе в вечности, в мире ином, и недооценивает силу мест с противоположным смыслом (таких как Иез.33:11, 18:23, 32; Ин.1:29, 3:16; 1Ин.2:2, 4:14; 1Тим.2:4; 2Пет.3:9), вводя различие между тайной и явленной волей Бога (voluntas arcani и voluntas beneplaciti) и таким образом внося в Божью волю неприемлемый дуализм и противоречие.

Он завершает весь диспут такой сентенцией: «Теперь, когда от обеих сторон было высказано столько аргументов, давайте встанем в изумлении рядом с Павлом при виде столь великой тайны и, среди шума неумолчных языков, давайте не постесняемся воскликнуть вместе с ним: „А ты кто, человек, что споришь с Богом?“ Ибо, как справедливо замечает Августин, великое извращение – измерять Божью справедливость мерками человеческой справедливости».

Это очень правильно. Но как вообще мы можем судить о Божьей справедливости, если не на основании нашего собственного чувства справедливости, исходящего от Бога? И как может быть справедливым для Бога то, что несправедливо для человека и что Сам Бог осуждает как несправедливость? Основа справедливости – беспристрастность и равенство.

Практическое значение

Цель и задача этого учения была не спекулятивной, а практической. Оно было оплотом безвозмездной благодати, средством против пелагианства и человеческой гордости, побуждением к кротости и благодарности, источником утешения и мира среди испытаний и невзгод. Обвинение в оправдании безнравственности и плотской уверенности всегда с негодованием отвергалось кальвинистами как хула с помощью Павлового «Никак» и опровергалось на практике. Тот, кто верит во Христа как своего Господа и Спасителя, может иметь разумную уверенность в том, что принадлежит к избранным, и эта вера будет побуждать его следовать за Христом и стоять до конца. Те, кто верит в устояние святых, скорее всего устоят. Неверие в настоящий момент не может быть несомненным признаком осуждения, пока существует возможность покаяния и обращения.

Кальвин противопоставляет абсолютную власть Бога и непогрешимость Библии предполагаемой власти и непогрешимости папы. Он боялся Бога и не боялся людей. Ощущение всемогущества Бога укрепляло его последователей в борьбе с тиранией мирских правителей и делало защитниками и глашатаями гражданской и политической свободы во Франции, Голландии, Англии и Шотландии.

Одобрение вероисповеданиями

Учение о предопределении было официально признано пасторами Женевы, которые подписали Consensus Genevensis, подготовленный Кальвином (1552)⁸⁵¹. В более мягкой, инфралапсарианской форме оно вошло во Французское исповедание (1559), в Бельгийское исповедание (1561) и в Шотландское исповедание (1560). Более логично оно было сформулировано в Ламбетских статьях (1595), в Ирландских статьях (1615), в Дортском каноне (1619), в Вестминстерской исповедании и в «Большой катехизисе» (1647) и Гельветической Формуле согласия (1675). С другой стороны, Первое Гельветическое исповедание (1536), Гейдельбергский катехизис (1563), Второе Гельветическое исповедание (1566) и Англиканские статьи (1571, ст. XVII) говорят только о позитивной стороне избрания верующих и мудро умалчивают о предопределении к осуждению и погибели. Они оставляют это право богословской науке и частному суждению⁸⁵². В некоторых менее значительных реформатских исповеданиях, например Бранденбургской, явно говорится, что Бог искренне желает спасения всех людей и не является творцом греха и осуждения.

Примечание

Авторитетные формулировки кальвинистического учения о двойном предопределении

I. Articuli de praedestinatione Кальвина

Кальвин сжато изложил свою систему в следующих статьях, которые впервые были опубликованы в Страсбурга в 1870 г. на основании рукописи из библиотеки Женевского университета.

[Ex autographo Calvini Bibl. Genev., Cod. 145, fol. 100].

Ante creatum primum hominem statuerat Deus aeterno consilio quid de toto genere humano fieri vellet.

Hoc arcano Dei consilio factum est ut Adam ab integro naturae suae statu deficeret ac su a defectione traheret omnes suos posteros in reatum aeternae mortis.

Ab hoc eodem decreto pendet discrimen inter electos et reprobos: quia alios sibi adoptavit in salutem, alios aeterno exitio destinavit.

Tametsi justae Dei vindictae vasa sunt reprobi, rursum electi vasa misericordiae, causa tamen discriminis non alia in Deo quaerenda est quam mera eius voluntas, quae summa est justitiae regula.

Tametsi electi fide percipiunt adoptionis gratiam, non tamen pendet electio a fide, sed tempore et ordine prior est.

Sicut initium et perseverantia fidei a gratuita Dei electione fluit, ita non alii vere i lluminantur in fidem, nec alii spiritu regenerationis donantur, nisi quos Deus elegit: reprobos vero vel in sua caecitate manere necesse est, vel excidere a parte fidei, si qua in illis fuerit.

Tametsi in Christo eligimur, ordine tamen illud prius est ut nos Dominus in suis censeat, quam ut faciat Christi membra.

Tametsi Dei voluntas summa et prima est rerum omnium causa, et Deus diabolum et impios om nes suo arbitrio subiectos habet, Deus tamen neque peccati causa vocari potest, neque mali aut or, neque ulli culpae obnoxius est.

Tametsi Deus peccato vere infensus est et damnat quidquid est iniustitiae in hominibus, quia illi displicet, non tamen nuda eius permissione tantum, sed nutu quoque et arcano decreto gubernantur omnia hominum facta.

Tametsi diabolus et reprobi Dei ministri sunt et organa, et arcana eius judicia exsequuntur, Deus tamen incomprehensibili modo sic in illis et per illos operatur ut nihil ex eorum vitio labis contrahat, quia illorum malitia iuste recteque utitur in bonum finem, licet modus saepe nobis sit abscondit us.

Inscite vel calumniose faciunt qui Deum fieri dicunt autorem peccati, si omnia eo volen te et ordinante fiant: quia inter manifestam hominum pravitatem et arcana Dei iudicia non distinguunt.

II. Ламбетские статьи

Полное согласие с Кальвином выражено в Ламбетских статьях, 1595. Они были составлены как обязательное дополнение к Тридцати девяти статьям, в которых (ст. XVII) изложена только позитивная сторона учения о предопределении и ничего не говорится об осуждении. Они были подготовлены доктором Уайтейкером, профессором богословия из Кембриджа, и одобрены доктором Уитгифтом, архиепископом Кентерберийским, доктором Хаттоном, архиепископом Йоркским и рядом прелатов, собравшихся в Ламбетском дворце в Лондоне; одобрил их и Хукер (с незначительными изменениями; См. Hooker, Works, ed. Keble, II. 752 sq.). Но они не были санкционированы ни королевой Елизаветой, которой не понравилось, что Ламбетский синод был созван без ее согласия, ни Иаковом I и постепенно утратили свое влияние во время арминианской реакции при Стюартах. Они гласят:

1. Бог от вечности предопределил некоторых людей к жизни; а некоторых людей Он лишил спасения.

2. Движущей или действенной причиной предопределения к жизни является не предвидение веры, или устояния, или добрых дел, или чего-либо, что есть в предопределенном человеке, но исключительно благоволение и желание Бога.

3. Предопределенных существует твердое количество, которое не может быть ни увеличено, ни уменьшено.

4. Те, кто не предопределен к спасению, неизбежно будут осуждены за свои грехи.

5. Истинная, живая и оправдывающая вера и оправдывающий [освящающий] Божий Дух не покидают нас и не уходят; Он не покидает избранных до самого конца и нинасколько.

6. Человек воистину верный, то есть тот, кто наделен такой оправдывающей верой, может быть уверен, во всей полноте, в том, что ему отпущены грехи и даровано вечное спасение во Христе.

7. Спасительная благодать дается, даруется и передается не всем людям, чтобы они могли спастись ею, если бы пожелали.

8. Ни один человек не приходит ко Христу, если ему этого не дано и если Отец не привлекает его; и не всех людей привлекает Отец, чтобы они могли прийти к Сыну.

9. Не в воле и не в силе всякого – быть спасенным.

Ламбетские статьи были приняты на соборе в Дублине, 1615 г., и включены в Ирландские статьи, вероятно, составленные ученым архиепископом Ашером (в то время профессором богословия в колледже Троицы, Дублин); они образуют связующее звено между Тридцатью девятью статьями и Вестминстерским исповеданием. Некоторые из самых решительных заявлений Ирландских статей буквально были перенесены в Вестминстерское исповедание. Ирландские статьи есть в Schaff, Creeds of Christendom, III. 526–544.

III. Вестминстерское вероисповедание

Гл. III. О вечном промысле Бога

Вестминстерское исповедание, подготовленное Вестминстерской ассамблеей в 1647 г., было принято Парламентом, Шотландской церковью и пресвитерианскими церквями Америки. В нем приводится самое ясное и четкое изложение данного учения. Ему уделяется больше внимания, чем святой Троице, личности Христа или искуплению.

1. Бог от вечности, по наимудрейшему и святому желанию собственной воли, свободно и неизменно установил то, что произойдет; но при этом Бог не является творцом греха, не навязывает принуждение воле Своих творений и не устраняет свободу или возможность вторичных причин, а, скорее, поощряет их.

2. Хотя Бог знает всё, что может произойти при всех данных условиях, Он предопределил что-либо не потому, что предвидел это в будущем, и не потому, что оно могло бы произойти в таких условиях.

3. Согласно Божьему промыслу, ради явления Его славы, некоторые люди и ангелы предназначены к вечной жизни, а другие предназначены к вечной смерти.

4. Эти ангелы и люди, таким способом предопределенные и предназначенные, устроены особый и неизменным образом; их количество точно и определенно, оно не может быть ни увеличено, ни уменьшено.

5. Тех представителей человечества, которые предопределены к жизни, Бог, до того, как были заложены основания мира, согласно Своему вечному и неизменному замыслу, а также тайному промыслу и желанию Своей воли, избрал во Христе к вечной славе по исключительной безвозмездной благодати и любви без какого-либо предведения веры или добрых дел, или устояния в том или другом, или чего-либо еще в творении в качестве условий или причин, которые побуждали бы Его к этому; все это во славу Его чудесной благодати.

6. Как Бог предопределил избранных к славе, так Он, посредством вечного и свободного замысла Своей воли, предусмотрел и все средства для этого. Так что те, которые были избраны, павшие в Адаме, искуплены во Христе и призваны к вере во Христа Его Духом, воздействующим в должное время; они оправданы, усыновлены, освящены и хранимы Его силой, через веру во спасение. И никто иной больше не искуплен Христом, не призван действенно, не оправдан, не усыновлен, не освящен и не спасен, а только эти избранные.

7. Остальное же человечества Богу было угодно, согласно непостижимому промыслу Его собственной воли, посредством которой Он оказывает милость тем, кому Сам захочет, во славу Своей высшей власти над Своим творением, обойти стороной и предопределить к бесчестию и гневу за их грех, в похвалу Его славной праведности.

8. Учение об этой возвышенной тайне предопределения следует возвещать с особой осторожностью и вниманием, чтобы люди, ищущие воли Бога, явленной в Его Славе, и слушающиеся его, могли, с уверенностью в своем вечном призвании, верить в свое вечное избрание. Так это учение приведет к восхвалению, почитанию и поклонению Богу, а также к смирению и усердию и даст обильное утешение всем тем, кто искренне подчиняется Евангелию.

IV. Методизм и кальвинизм

Вестминстерский кальвинизм был строжайшим образом осужден Джоном Весли, самым апостольским служителем из всех, которых произвела на свет англосаксонская раса. Он принял арминианский символ веры и при помощи него обращал людей ко Христу. Он славил безвозмездную Божью благодать, как кальвинисты, но распространял ее действие на всех людей. В проповеди о безвозмездной благодати, произнесенной в Бристоле (Sermons, vol. I, 482 sqq.), Весли обвиняет учение о предопределении за то, что оно «делает напрасной всякую проповедь, губит святость, утешение религии и рвение в добрых делах, да и всё христианское откровение, внося в него роковые противоречия». Он даже называет его «учением, полным богохульства», потому что оно «представляет нашего благословенного Господа лицемером, обманщиком людей, лишенным элементарной искренности, насмехающимся над беспомощными созданиями, предлагающим то, чего Он не собирается давать, говорящим одно, а имеющим в виду другое». Это учение губит «все достоинства Бога, Его справедливость, милосердие и истину, выставляет святейшего Бога как личность еще более худшую, нежели дьявол, более лживую, более жестокую и более несправедливую». В своей резкости его слова несправедливы, как и все, что Пигий, Бользек, Кастеллион и Сервет говорили о Кальвине. Однако Весли сотрудничал какое-то время с Джорджем Уайтфилдом, великим кальвинистом, проповедником пробуждения, и произнес проповедь на его похоронах (Тоттенхем-Корт-Роуд, 18 ноября 1770 г.) на текст Чисел 23:10, в котором самым возвышенным образом отзывался о личном благочестии и великой полезности Уайтфилда (Sermons, I. 470–480). «Читали ли мы или слышали, – спрашивая он, – о каком-либо человеке после апостолов, который свидетельствовал бы о Евангелии Божьей благодати столь же широко и в столь же большой части обитаемого света? Читали ли мы или слышали о человеке, который призвал бы к покаянию столько же тысяч, такие же множества грешников? И самое главное: читали ли мы или слышали о ком-то, кто был бы столь же благословенным орудием в руке Бога и привел бы столько же грешников из тьмы в свет, из власти сатаны к Богу?» Таков поразительный пример того, насколько глубоко великие и благочестивые люди могут не соглашаться в вопросах богословия и при этом быть близкими в вере.

Чарльз Весли был полностью согласен с арминианством своего брата Джона и злоупотреблял своим поэтическим даром, выступая против кальвинизма⁸⁵³. Он ожесточенно спорил на эту тему с Топлейди, который был убежденным кальвинистом. Но богословский спор их мертв и похоронен, а их гимны восхваления все еще живы. И кальвинисты, и методисты от души поют гимн «О Спаситель, благодать...», написанный Весли, и гимн «Благодатная скала мне спасение дает», написанный Топлейди.

V. Современный кальвинизм

Современный кальвинизм сохраняет учение о провидении, которое управляет всем сущим, и о спасительной благодати, но отрицает лишенность спасения и исключение из благодати или же отводит этим представлениям удел в области метафизического богословия. Он также ставит акцент на моральной ответственности человеческой воли на обязанности предлагать Евангелие совершенно искренне всем людям, в соответствии с современный духом миссионерства. Это, по меньшей мере, преобладающая и растущая тенденция среди пресвитерианских церквей в Европе и Америке, судя по недавним волнениям в связи с пересмотром Вестминстерского исповедания. Новый символ веры Пресвитерианской церкви Англии, который был принят в 1890 г., избегает всех сомнительных черт старого кальвинизма и заменяет восемь разделов третьей главы Вестминстерского исповедания следующими двумя статьям, которые содержат всё, что необходимо для публичного исповедания:

Ст. IV. О Провидении

Мы верим, что Бог Творец держит всё словом Своего могущества, храня все творения и заботясь о них, согласно закопай их бытия; и что Он, через присутствие и силу Своего Духа в природе и истории, располагает и управляет всеми событиями по Своему возвышенному замыслу; однако Он никоим образом не творец греха и не одобряет его, при том что свобода и ответственность остаются за человеком и не налагается никаких уз, которые ограничивали бы высшую свободу Того, Кто действует когда, где и как пожелает.

Ст. XII. Об избрании и рождении свыше

Мы смиренно полагаем и верим, что Богу Отцу в Его высшей благодати было угодно еще до сотворения мира избрать для Себя во Христе народ, который Он вверил Сыну и который получает духовную жизнь от Святого Духа, тайно и чудесно воздействующего Своей силой, использующего в качестве Своих ординарных средств истину Божьего Слова путями, подходящими для природы человека, когда человек достигает разумного возраста, так что рожденные свыше люди становятся детьми Бога, сотворенными во Христе Иисусе для добрых дел.

Мы не можем закончить разговор на эту важную тему, не исследовав кальвинистическую систему предопределения в свете христианского опыта, разума и учения Библии.

Кальвинизм, как мы уже видели, исходит из двойного и абсолютного предопределения, которое предшествует сотворению и является Божьим планом человеческой истории. Этот план включает в себя последовательные стадии сотворения человека, всеобщего грехопадения и осуждения человечества, частичного искупления и спасения и частичного осуждения и погибели, – и всё это во славу Бога и ради проявления Его качеств милосердия и справедливости. История – это лишь выполнение изначального Божьего замысла. Погрешностей здесь быть не может. От начала и до конца неизменный Божий план и события мировой истории должны совпадать.

Мы должны помнить с самого начала, что здесь мы имеем дело с проблемой всего мира, и мы должны подходить к ней с почтением и смиренным осознанием ограниченности наших умственных способностей. Мы стоим перед горой, вершина которой теряется в облаках. Многие осмеливались карабкаться по ней, но снег ослеплял их зрение. Данте, глубочайший из мыслителей среди поэтов, считает тайну предопределения слишком далекой от смертных, «не видящих причину целиком», и непостижимой даже для святых в раю, которые обладают благословенным зрением, но «не знают всех избранных» и удовлетворяются тем, что желают лишь того же, что и Бог⁸⁵⁴. Сам Кальвин признаёт, что «предопределение Божье – это лабиринт, из которого человеческий ум не может выбраться самостоятельно»⁸⁵⁵.

Единственный выход из лабиринта – нить Ариадны, любовь Бога во Христе, и это – еще более великая и более благословенная тайна, которой мы скорее восхищаемся, чем понимаем.

Факты опыта

Мы находим повсюду в мире следы явленного Бога и скрытого Бога – явленного достаточно, чтобы укрепить нашу веру, и скрытого достаточно, чтобы испытать ее.

Мы окружены тайнами. В царстве природы мы наблюдаем контраст света и тьмы, дня и ночи, жара и холода, лета и зимы, жизни и смерти, цветущих долин и бесплодных пустынь, поющих птиц и ядовитых змей, полезных животных и хищных зверей, борьбы за существование и выживания сильнейших. Если обратиться к человеческой жизни, мы видим, что один человек рождается для процветания, другой – для нищеты; один – царь, другой – нищий; один – силен и здоров, другой – беспомощный калека; один – гений, другой – идиот; один – склонен к добродетели, другой – к пороку; один – сын святого, другой – преступника; один – пребывает во тьме язычества, другой – в свете христианства. Лучшие люди так же, как и худшие, подвержены роковым несчастным случаям, и целые народы, вместе с их невинным потомством, страдают от войн, болезней и голода.

Кто отвечает за эти и за тысячи других, не менее сложных проблем? Они неподвластны человеческой воле и должны объясняться волей Бога, пути Которого неисповедимы.

Сюда же относятся предопределение и, очевидно, двустороннее предопределение к добру или злу, к счастью или несчастью.

Грех и смерть – универсальные факты, которые не может отрицать ни один человек. Они составляют проблему проблем. И единственное практическое решение этой проблемы – факт искупления. «А когда умножился грех, стала преизобиловать благодать, дабы, как грех царствовал к смерти, так и благодать воцарилась через праведность к жизни вечной Иисусом Христом, Господом нашим» (Рим.5:20, 21).

Если бы искупление было таким же всеобщим, как и грех, это было бы самое удовлетворительное и самое славное решение. Но искупление лишь отчасти явлено в этом мире, и остается серьезный вопрос: что случится с подавляющим большинством людей, которые рождаются и умирают без Бога и без надежды в этом мире? Следует ли объяснять этот ужасный факт вечным промыслом Бога или свободной волей человека? Тут августинианство и кальвинизм спорят с пелагианством, полупелагианством, синергизмом и арминианством.

Кальвинистская система содержит в себе положительную истину: избрание к вечной жизни через безвозмездную благодать – и негативный вывод из нее: осуждение на вечную смерть через правосудие. Первое – это сила системы, второе – ее слабость. Первое признается практически всеми истинными верующими, а второе всегда отвергалось и будет отвергаться подавляющим большинством христиан.

Учение об избрании благодати преподано в Новой Завете так же ясно, как любое другое учение. Посмотрите такие места, как Мф.25:34; Ин.6:37, 44, 65, 10:28, 15:16, 17:12, 18:9; Деян.13:48; Рим.8:28–39; Гал.1:4; Еф.1:4–11, 2:8–10; 1Фес.1:4; 2Фес.2:13, 14; 2Тим.1:9; 1Пет.1:2. Учение подтверждается опытом. Христиане объясняют все свои мирские и духовные благословения, свою жизнь, здоровье и силы, свое рождение свыше и обращение, каждую добрую мысль и доброе дело незаслуженной милостью Бога и надеются спастись исключительно заслугами Христа, «благодатью через веру», а не собственными делами. Чем более они преуспевают в духовной жизни, тем больше благодарности испытывают к Богу и тем менее склонны претендовать на заслугу. Величайшие из святых – также и самые кроткие. В их богословии отражаются молитвенный дух и отношение, основанное на убеждении в том, что Бог безвозмездно дает нам все благие и совершенные дары и что без Бога мы ничто. Перед престолом благодати всех христиан можно назвать августинианцами и кальвинистами.

Великая заслуга Кальвина заключается в том, что он учил о спасении безвозмездной благодатью более решительно и ясно, чем кто-либо из богословов со времен Августина. Эта тема остается популярной и действенной у великих проповедников и авторов-кальвинистов в Европе и Америке по сей день. Хоув, Оуэн, Бакстер, Буньян, Саут, Уайтфилд, Джонатан Эдвардс, Роберт Холл, Чалмерс, Сперджен были кальвинистами по своим убеждениям, хотя и принадлежали к разным деноминациям – конгрегационалистам, пресвитерианам, епископалам, баптистам, – и на кафедре им не было равных по влиянию и силе. Сперджен был самым популярным и плодоносным проповедником XIX века. Он неделю за неделей обращался к пяти тысячам слушателей в своей лондонской Скинии, и миллионы людей читали его проповеди, напечатанные на многих языках. Не будем забывать и о том, что некоторые из самых верных римских католиков были августинианцами или янсенистами.

С другой стороны, человек спасается не механически или насильно, а через веру, добровольно принимая Божий дар. Это предполагает, что у него существует возможность и отвергнуть дар. В принятии нет заслуги, но в отказе есть неблагодарность и вина. Все проповедники-кальвинисты говорят об ответственности человека. Они молятся так, будто все зависит от Бога, однако они проповедуют и работают так, будто все зависит от человека. И церковь получила повеление нести Евангелие всем. Мы молимся о спасении всех людей и не хотим погибели ни единого человека. Христос ходатайствовал на кресте даже за Своих убийц.

Таким образом, здесь присутствует практическая трудность. Предопределение осуждения не может становиться предметом молитвы или проповеди, и это довод против него. Опытом подтверждается избрание по предопределению, но отвергается осуждение по предопределению.

Логический аргумент

Логический аргумент в пользу осуждения по предопределению состоит в том, что нет утверждения без отрицания. Невозможно избрание одних без осуждения других. Но это правильно для дедуктивной, а не для индуктивной логики. Существуют ступени и этапы избрания. В истории спасения должен быть хронологический порядок. Все призваны раньше или позже – кто-то в шестой, кто-то в девятый, кто-то в одиннадцатый час, согласно Божьему провидению. Те, кто принимает призвание и стоек в вере, находятся среди избранных (1Пет.1:1, 2:9). Те, кто отвергает призвание, становятся осужденными по собственному неверию, против желания и воли Бога. Не существует предшествующего постановления об осуждении, а есть только судебный акт осуждения как следствие человеческого греха.

Логика – обоюдоострый меч. От предпосылки предопределения она может привести к выводу, что Бог – творец греха, но сам Кальвин отвергает этот вывод и объявляет его отвратительным богохульством. Та же самая логика может также вести к фатализму, пантеизму или универсализму. Мы должны где-то остановиться в процессе рассуждений – или пожертвовать частью истины. И логика, следует помнить, касается только ограниченных категорий и не может постичь безграничную истину. Христианство – не логическая и не математическая проблема. Его нельзя сводить к ограничениям человеческой системы. Оно выше конкретных систем и включает в себя истину всех систем. Оно выше логики, однако не алогично – подобно тому как откровение выше разума, но не противоречит разуму.

Мы не можем представлять себе Бога иначе, как всеведущую и всемогущую сущность, которая от вечности предузнала и, неким образом, также предопределила всё, что должно происходить в Его вселенной. Бог предузнал то, что предопределил, и предопределил то, что предузнал. Его предведение и предопределение, Его разум и воля одинаково вечны и должны существовать в согласии. Для вечного Бога не существует временной последовательности, у Него нет «до» и нет «после». Грехопадение первого человека, а также его воздействие на все будущие поколения не могло быть несчастным случаем, который Бог, как пассивный или нейтральный наблюдатель, просто допустил, в то время как с легкостью мог предотвратить. Он должен был каким-то образом предопределить его, как средство для достижения высшей цели, как отрицательное условие для более великого блага. До сих пор рассуждения, основанные на вере в Личность Бога, вполне соответствуют кальвинистскому супралапсарианству и даже идут дальше, доходя до грани универсализма. Если мы откажемся от идеи Бога как личности, Которая осознаёт Сама Себя, разум вынудит нас впасть в фатализм или пантеизм.

Но существует не только метафизическая, но и этическая логика. Бог не только всемогущ и всеведущ. Он также свят, а потому не может быть творцом греха. Человек – не только интеллектуальное, но и моральное творение, и требования его морального устройства так же важны, как требования его интеллектуального устройства. Совесть – такой же мощный фактор, как и разум. Человек, свято верующий в высшую власть Бога, если он христианин, просто не может освободиться от чувства личной ответственности, когда не может примирить одно с другим. Гармония же заключается в Боге и в моральном устройстве человека. Это дополняющие друг друга грани одной истины. Павел объединяет их в одной фразе: «Со страхом и трепетом совершайте свое спасение, потому что Бог производит в вас и хотение и действие по Своему благоволению» (Флп.2:12–13). Но проблема может быть разрешена, если мы будем различать высшую власть Бога как нечто Ему присущее – и осуществление этой власти. Бог может ограничивать применение Своей власти, чтобы дать Своему творению возможность свободы действий. Человек имеет свободу именно по Его высшему постановлению. Без такого самоограничения Бог не мог бы призывать человека покаяться и уверовать. Здесь опять кальвинистическая логика должна либо уступить, либо сломаться. Ведь если строго ей следовать, она превращает призыв Бога к грешнику в издевательство и жестокую иронию.

Аргумент Писания

Хотя Кальвин был талантливейшим логиком, он меньше заботился о логике, чем о Библии, и именно послушание Слову Божьему побудило его принять decretum horribile против желания и воли. Его суждение чрезвычайно ценно, потому что никто не превзошел его, а может, и не достиг его уровня в тщательном и систематическом знании Библии и в экзегетической проницательности.

Здесь мы должны признать, что немало мест, особенно в Ветхом Завете, подкрепляют идею двустороннего промысла вплоть до крайнего супралапсарианства. Некоторые тексты идут даже далее кальвинистической системы, и на их основании может показаться, что Сам Бог является творцом греха и зла. См. Исх.4:21, 7:13 (где неоднократно говорится, что Бог ожесточил сердце фараона); Ис.6:9, 10, 44:18; Иер.6:21; Ам.3:6 («Бывает ли в городе бедствие, которого Господь не попустил бы?»); Притч.16:4; Мф.11:25, 13:14, 15; Ин.12:40; Рим.9:10–23, 11:7,8; 1Кор.14:3; 2Фес.2:11; 1Пет.2:8; Иуд.1:4 («издревле предназначенные к сему осуждению»)⁸⁵⁶.

Основание теории об осуждении – девятая глава Римлян. Не случайно Кальвин разработал и опубликовал второе издание своих «Наставлений» одновременно с Комментарием на Римлян в Страсбурге в 1539 г.

В девятой главе Римлян стоит особо выделить три стиха, которые в буквальном переводе подкрепляют крайний кальвинизм и именно таким образом истолковываются некоторыми из наиболее серьезных комментаторов-грамматистов современности (например, Мейером и Вейссом).

а) 9:13: «Иакова Я возлюбил, а Исава возненавидел», цитата из Мал.1:2, 3. Но данное место, если воспринимать его в буквальном или антропопатическом смысле, имеет отношение не к судьбе Иакова и Исава в вечности, а только к их положению в истории теократии. Этим устраняется главная трудность. Исав получил временное благословение от своего отца (Быт.27:39,40) и проявил доброту и щедрость к своему брату (33:4); вероятно, он раскаялся в безумии своей юности, из-за которого продал первородство⁸⁵⁷, и вполне может быть среди спасенных, как и Адам с Евой – первые среди падших и первые среди спасенных.

Более того, ненависть в строгом значении слова вряд ли возможна в данном случае, потому что это противоречило бы всему, что мы знаем из Библии о качествах Бога. Бог любви, Который велит нам любить всех людей, даже наших врагов, не может возненавидеть ребенка до его рождения, как и какое-либо другое из созданий, сотворенных по Его образу. «Забудет ли женщина грудное дитя свое, – говорит Господь, – чтобы не пожалеть сына чрева своего? но если бы и она забыла, Я не забуду тебя» (Ис.49:15). Так пророк представлял себе милосердие Бога. Разве не еще яснее оно выражено в Новом Завете? Следовательно, слово «возненавидеть» надо понимать просто как преувеличенное еврейское выражение, означающее «любить меньше»; как в Быт.29:31, где в оригинале сказано, что «Лия была нелюбима» {букв. «ненавидима»}, то есть Иаков любил ее меньше, чем Рахиль (см. ст. 30). Когда наш Спаситель говорит, Лк.14:26: «Если кто... не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником», – Он не имеет в виду, что Его ученики должны нарушить пятую заповедь и Его собственные наставления: «Любите врагов ваших... молитесь за обижающих вас» (Мф.5:44). Речь идет просто о том, что мы должны любить Его больше всего на свете, даже больше самой жизни, и жертвовать всем, что противоречит этой любви к Нему. Такой смысл подкрепляется параллельный местом, Мф.10:37: «Кто любит отца и мать более, нежели Меня, недостоин Меня».

б) 9:17. Павел объясняет ожесточение сердца фараона воздействием Бога, то есть делает Бога ответственным за грех. Но это судебный акт наказания греха грехом, потому что сначала фараон сам ожесточил свое сердце (Исх.8:15, 32, 9:34). Более того, в этом отрывке не говорится о будущей судьбе фараона, как и в отрывке с Исавом, а речь идет только о его месте в истории Израиля.

в) В 9:22 и 23 апостол говорит о «сосудах гнева, готовых к погибели» (κατηρτοσμένα εἰς ἀπώλειαν) и «сосудах милосердия, которые Он приготовил к славе» (ἃ προητοίμασεν εἰς δόξαν). Но разница глаголов и разница между пассивным залогом (медиопассивом) в первой случае и активный залогом во второй случае весьма существенна. Она показывает, что Бог не активен при разрушении сосудов гнева, которое вызвано ими самими. Перфектное причастие указывает на результат постепенного процесса и на состояние зрелости для погибели, а не о Божьей замысле. Кальвин был слишком хорошим толкователей, чтобы не обратить внимания на это отличие, и он признает его значение, хотя и старается умалить его.

«Они заявляют, – говорит он о своих оппонентах, – что не случайно сказано: сосуды гнева созрели для погибели, но Бог подготовил сосуды милосердия, и Павел, выражаясь так, приписывает Богу заслугу спасения и обвиняет в погибели тех, кто сам выбрал ее для себя. Но хотя я согласен, что Павел смягчает жесткость первого выражения, используя другую формулировку, было бы непоследовательно объяснять созревание к погибели чем-либо, кроме тайного промысла Бога, о котором говорится и в контексте: Бог возвысил фараона и ожесточил его. Получается, что причина ожесточения – тайный замысел Бога. Однако я утверждаю, как говорил Августин, что когда Бог превращает волков в овец, Он обновляет их могущественной благодатью, чтобы победить их упрямство; а следовательно, упрямые остаются не обращены только лишь потому, что Бог не применяет к ним более мощной благодати, которую мог бы проявить, если бы пожелал»⁸⁵⁸.

Учение Павла о масштабе искупления

Как бы мы ни относились к этим непростым отрывкам, мы должны помнить, что девятая глава Римлян – лишь часть философии истории, описанной Павлом в главах 9–11. В девятой главе подчеркивается идея высшей власти Бога, десятая глава говорит об ответственности человека, а одиннадцатая – о будущем решении неясной проблемы, а именно, об обращении всех язычников и о спасении всего Израиля (11:25). И обсуждение завершается прекрасной фразой: «Всех заключил Бог в непослушание, чтобы всех помиловать» (32). Это ключ к пониманию не только данного раздела, но и всего Послания к римлянам⁸⁵⁹

Такое понимание соответствует духу и цели послания в целом. Этим выводом уместнее подкреплять систему обусловленного универсализма, чем систему дуалистического партикуляризма. Сама тема, 1:16, гласит, что Евангелие – это сила Божия для спасения не частного, особого класса людей, а «всякого», кто уверует. Проводя параллель между первый и последним Адамом (5:12–21), Павел представляет воздействие второго как равное по масштабу и более сильное по интенсивности, нежели воздействие первого; а в кальвинистической системе оно выступает как меньшее. У нас нет права по своему произволу суживать значение «многих» (οἱ πολλοί) и «всех» (πάντες) в одной фразе и воспринимать их значение буквально в другой. «Ибо, если преступлением одного [Адама] смерть царствовала посредством одного, то тем более приемлющие обилие благодати и дар праведности будут царствовать в жизни посредством единого Иисуса Христа. Посему, как преступлением одного всем человекам осуждение, так правдою одного всем человекам оправдание к жизни. Ибо, как непослушанием одного человека сделались многие [все] грешными, так и послушанием одного сделаются праведными многие [все]» (5:17–19)⁸⁶⁰. Та же параллель, без ограничения, более кратко представлена в другом месте (1Кор.15:21): «Ибо, как смерть через человека, так через человека и воскресение мертвых»; в иной форме эта мысль встречается также в уже цитировавшихся Рим.11:32 и Гал.3:22.

Эти отрывки содержат, вкратце, теодицею Павла. Они рассеивают сумрак девятой главы Римлян. Они исключают все ограничения из замысла Бога и отвергают намерение свести его к определенному классу людей. Они не учат, что все люди на самом деле будут спасены – ведь многие отвергают предложение Бога и умирают без покаяния, – однако Бог искренне желает спасения всем и на самом деле предоставляет его всем. Тот, кто спасен, спасен по благодати, а тот, кто погибает, погибает по собственной вине, из-за неверия.

Предложение спасения

Остается большая трудность, связанная с тем, что спасение в этом мире предлагается явно, насколько мы знаем, лишь части человечества и подавляющее большинство людей отправляется в мир иной, ничего не зная об исторической Христе.

Но Бог дал каждому человеку свет разума и совести (Рим.1:19, 2:14, 15). Божественный Логос «просвещает всякого человека, приходящего в мир» (Ин.1:9). Бог никогда не остается без свидетелей (Деян.14:17). Он поступает со Своими созданиями в зависимости от их способностей и возможностей, в зависимости от того, один у них талант, пять или десять (Мф.25:15 и далее). Он «нелицеприятен, но во всяком народе боящийся Его и поступающий по правде приятен Ему» (Деян. 10:35).

Разве не можем мы тогда лелеять милосердную надежду, если не некоторую веру в то, что Бог безграничной любви и справедливости примет в Свое небесное царство всех, кто умирает в невинном неведении христианского откровения, но в состоянии готовности и предрасположенности к Евангелию, так что они с благодарностью приняли бы его, если бы оно было им предложено? Корнилий был в таком состоянии до того, как Петр вошел в его дом, и он – представитель множества, которое мы не можем сосчитать. Мы не можем знать о тайном служении Божьего Духа, Который действует где, когда и как пожелает.

Конечно же, это момент, в котором строгость старой ортодоксии, будь она католической, лютеранской или кальвинистической, должна смягчиться. И кальвинистическая система с большей готовностью принимает такое расширение спасенных, нежели ортодоксия, основанная на системе церкви и таинств.

Любовь Бога ко всем людям

Учение о том, что Богу угодно всеобщее спасение и что Он заботится о нем, присутствует во многих отрывках, которые не допускают другого толкования, а следовательно, решают проблему. В герменевтике существует правило: малопонятные отрывки следует истолковывать в свете понятных, а не наоборот. Вот эти «понятные» отрывки.

«Я не хочу смерти умирающего, говорит Господь; но обратитесь, и живите!» (Иез.18:32, 23, 33:11). «И когда Я вознесен буду от земли, всех привлеку к Себе» (Ин.12:32). «Так возлюбил Бог мир (то есть всё человечество), что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную» (Ин.3:16). «Спаситель наш Бог хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины» (1Тим.2:4)⁸⁶¹. «Явилась благодать Божия, спасительная для всех человеков» (Тит.2:11). «Господь... долготерпит нас, не желая, чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к покаянию» (2Пет.3:9)⁸⁶². «Он [Иисус Христос] есть умилостивление за грехи наши, и не только за наши, но и за [грехи] всего мира» (1Ин.2:2). Невозможно в нескольких словах более ясно сформулировать учение о всеобщем искуплении⁸⁶³.

К этим отрывкам следует прибавить призывы Бога покаяться и плач Христа над жителями Иерусалима, которые «не захотели» прийти к Нему (Мф.23:37). Эти призывы неискренни и бессмысленны, если Бог не хочет, чтобы все люди спаслись, или же если у людей отсутствует способность выбирать между послушанием и непослушанием Ему. То же самое следует из повеления Христа проповедовать Евангелие всему творению (Мк.16:15) и учить все народы (Мф.28:19).

Невозможно ограничить эти отрывки каким-то конкретным классом людей, не совершая насилия над грамматикой и контекстом.

Единственный выход при таком ограниченном понимании – провести различие между явленной волей Бога, которая объявляет о Его желании спасти всех людей, и тайной волей Бога, согласно которой будут спасены лишь некоторые люди⁸⁶⁴. Августин и Лютер проводили это разграничение. Кальвин использует его для объяснения 2Пет.3:9 и тех отрывков Ветхого Завета, в которых говорится о «раскаянии» и «изменении мнений» неизменного Бога.

Но при таком разграничении ниспровергается та самая система, которую теоретики собирались поддержать. Противоречие между намерением и выражением губительно для правдивости, которая составляет основу человеческой морали и которая должна быть одним из основных качеств Бога. Человек, который говорит не то, что думает, – это, попросту говоря, лицемер и обманщик. И делу здесь никак не помогают неоднократные уверения Кальвина в том, будто существуют не две воли Бога, а только два способа ее описания, которые различаются лишь по причине слабости нашего понимания. Не устраняет трудность и то, что Кальвин призывает нас полагаться на явленную волю Бога и не рассуждать о Его тайной воле.

Величайшие, глубочайшие и самые утешительные слова в Библии – «Бог есть любовь», и величайший факт в мировой истории – проявление этой любви в Личности и служении Христа. Эти слова и факты – квинтэссенция и суть Евангелия, единственное прочное основание христианского богословия. Высшая власть Бога признается не только христианами, но также иудеями и мусульманами, а вот любовь Бога явлена лишь в христианской религии. Это глубочайшая сущность Бога, ключ ко всем Его путям и делам. Это центральная истина, которая проливает свет на все прочие истины⁸⁶⁵.

Inst., кн. IV, гл. XIV–XIX.

После учения о предопределении Кальвин больше всего внимания уделял учению о таинствах. Здесь он был оригинален и занимал промежуточное положение между Лютером и Цвингли. Его теория таинств вошла во все реформатские вероисповедания в большей степени, чем его взгляды о предопределении.

Кальвин принимает определение Августина о том, что таинства – «зримый знак незримой благодати», но улучшает его, подчеркивая запечатляющий характер таинства, в соответствии с Рим.4:11, и необходимость веры как условия принятая благотворного действия обряда. «Это, – говорит он, – внешний знак, которым Господь запечатляет в нашей совести обетования Своего благоволения к нам, чтобы подкрепить нашу слабую веру или дать нам свидетельство благодати, при том что мы являем Ему свое благочестие». Таинство еще более выразительно, чем слово. Это Божья печать удостоверения, которая подкрепляет и усиливает нашу веру. «Верую, Господи! помоги моему неверию» (Мк.9:24). Для того чтобы быть эффективными, таинства должны сопровождаться действием Духа, этим внутренним Учителем, силой Которого пропитываются наши сердца и направляются наши чувства. Без влияния Духа таинства производят на наши умы не большее воздействие, чем сияние солнца производит на слепые глаза или звук голоса – на глухие уши. Если семя падает на камень, оно умирает. Если же оно падает на возделанное поле, оно дает обильный урожай.

Считая вредной и суеверной, Кальвин решительно выступая против схоластической теории opus operatum, гласящей, что таинства оправдывают и наделяют благодатью сами по себе, если только мы не препятствуем этому воздействию, тяжко греша. Таинство без веры сбивает с толку ум, который начинает уповать на предметы, воспринимаемые органами чувств, а не на Самого Бога, и это губительно для истинного благочестия.

Кальвин соглашается с Августином во мнении, что знак и предмет таинства не связаны неразрывно и что таинство оказывает нужное воздействие только на избранных. Он цитирует слова Августина: «Кусок хлеба, который Господь дал Иуде, был ядовит; не потому, что Иуда получил негодный предмет, а потому, что, будучи грешником, он принял хороший предмет грешным образом». Но эти слова не следует понимать как заявление, что добродетель и истина таинства зависят от состояния или выбора того, кто принимает его. Символ, освященный словом Господа, есть на самом деле то, чем объявляется, и он сохраняет свою силу, хотя и не дает никаких благ грешному и нечестивому человеку. Августин удачно разрешил эту проблему в нескольких словах: «Если вы принимаете символ по плоти, он не перестает быть духовным; но для вас он не таков». Таинства подобны слову Бога; и то и другое предлагает нам Христа и Его небесную благодать, но они бесполезны при отсутствии веры.

Кальвин подробно обсуждает семь таинств Римской церкви, учение о пресуществлении и мессу, но здесь будет достаточно сформулировать его взгляды на крещение и вечерю Господню, единственные таинства, которые Христос учредил непосредственно для постоянного соблюдения в церкви.

Inst., IV, chs. ХV–ХVІ. Также его Brieve instruction, pour armer tous bans fidèles centre les erreurs de la secte commune des Anabaptistes, Geneva, 1544, 2^d ed. 1545; латинский перевод Nicolas des Gallars. В Opera, VII. 45 sqq. Этот трактат написан против фанатичного крыла анабаптистов по просьбе пасторов Невшателя. Его более ранний трактат «О сне души» также был направлен против анабаптистов. См. выше, § 77. Жена Кальвина была вдовой обращенного анабаптиста.

Крещение, говорит Кальвин, – это таинство омовения и возрождения, а евхаристия – таинство искупления и очищения. Христос «пришел водой и кровию» (1Ин.5:6), то есть чтобы очистить и искупить. Дух, третий и главный свидетель, подтверждает и гарантирует свидетельство воды и крови, то есть крещения и евхаристии (1Ин.5:8)⁸⁶⁶. «Эта возвышенная тайна была поразительно явлена на кресте, когда кровь и вода вытекли из бока Христа, что Августин справедливо называет „источником наших таинств“».

I. Кальвин определяет крещение как «знак посвящения, посредством которого мы допускаемся в сообщество церкви, чтобы, будучи включены в тело Христа, мы могли быть причислены к детям Бога».

II. Вера получает три блага от этого таинства.

1. Оно заверяет нас, как правильно скрепленный документ, что все наши грехи изглажены и никогда не будут нам больше вменены (Еф.5:26; Тит.3:5; 1Пет.3:21). Это гораздо больше, чем знак нашей веры перед людьми, подобный флагу, который носят воины. Оно необходимо «для отпущения грехов», прошлых и будущих. Когда мы крестимся, мы омываемся и очищаемся на всю жизнь. «Если мы согрешили, мы должны вспомнить о своем крещении и думать о нем, чтобы всегда быть уверенными и не сомневаться в отпущении своих грехов».

2. Крещение указывает на наше умерщвление во Христе и нашу новую жизнь в Нем. Все, кто принял крещение с верой, ощущают результат смерти Христа и силу Его воскресения, то есть могут жить обновленной жизнью (Рим.6:3, 4, 11).

3. Крещение дает нам «определенное свидетельство того, что мы не только причастны к жизни и смерти Христа, но и настолько едины с Ним, что разделяем с Ним все блага» (Гал.3:26, 27).

Однако, хотя крещение удаляет вину и наказание за наследственный и фактический грех, оно не уничтожает нашей человеческой греховности, которая постоянно творит дела плоти и которая не будет полностью уничтожена, пока не завершится эта жизнь. Тем временем мы должны держаться за Божье обетование при крещении, мужественно сражаться с грехом и искушением и стремиться к полной победе.

III. По вопросу о ценности крещения, совершённого недостойными служителями, Кальвин полностью соглашается с Августином против взглядов донатистов, которые делали силу таинства зависящей от морального характера служителя. Он относит доводы Августина к анабаптистам своего времени, которые отрицали ценность католического крещения из-за идолопоклонства и разврата папской церкви. «Мы достаточно укрепим себя против этого безумия, если будем помнить, что мы крестимся не во имя какого-то человека, но во имя Отца, Сына и Святого Духа. Следовательно, крещение не от человека, а от Бога, кто бы его ни осуществлял». Папские священники «крестят нас не в общину собственного невежества или святотатства, а в веру Иисуса Христа, потому что призывают не собственное имя, а имя Бога и крестят Его именем. Так как это крещение от Бога, в нем, конечно же, содержится обещание отпущения грехов, умерщвления плоти, духовного возрождения и части во Христе. Для иудеев не было вредно то, что обрезание им совершали нечестивые священники-отступники. От этого знак не становился бесполезным и не возникало необходимости повторить его, а достаточно было лишь вернуться к истоку заповеди... Когда Езекия и Иосия собирали весь Израиль, отвернувшийся от Бога, они никого не призывали ко второму обрезанию».

Он спорит с анабаптистами также исходя из того факта, что апостолы, которые получили крещение от Иоанна, не крестились повторно. «И каких рек хватило бы для нас, чтобы неоднократно смывать повторяющееся грехи, которые ежедневно исправляются милостью Господней?»⁸⁶⁷.

IV. Он выступает за простоту обряда и против театрального использования заклинаний, свечей, плевков, соли и «прочих глупостей», которые были введены еще в древности. «Эта театральная помпезность отвлекает взгляд и притупляет мысли невежественных». Простой обряд, введенный Христом, сопровождался исповедью веры, молитвами и благодарениями; он выдвигается на первый план, свободный от наносных добавлений. Кальвин не одобряет древний обычай крещения мирянами в случае угрозы смерти. Бог может возродить ребенка и без крещения.

V. О способе крещения в то время споров не велось. Кальвин признавал силу филологического и исторического довода в пользу погружения, но считал, что обливание и окропление не менее действенны, и оставлял место для христианской свободы, в зависимости от обычаев разных стран⁸⁶⁸. Погружение тогда преобладало в Англии и продолжало преобладать до правления Елизаветы, которая сама крестилась посредством погружения.

VI. Однако, хотя Кальвин наполовину был согласен с баптистами относительно способа крещения, он решительно отстаивал крещение детей и посвятил ему целую главу⁸⁶⁹. В качестве доводов он приводит обрезание, которое было символом крещения; природу завета, который касался потомства благочестивых родителей; отношение Христа к детям как к принадлежащим царству небесному, то есть пригодным для принятия знака и печати членства в нем; слова Петра, адресованные обращенным в день Пятидесятницы, которые привыкли к обрезанию детей: «Вам принадлежит обетование и детям вашим» (Деян.2:39); слова Павла о том, что дети освящаются их родителями (1Кор.7:14) и т. д. Он опровергает подробно возражения анабаптистов, с особым упоминанием о Сервете, который соглашался с ним по этому вопросу.

Кальвин считает, что крещение детей ведет к двойному благу: оно подтверждает для благочестивых родителей обещание Бога о милости к их детям и усиливает их чувство ответственности за их воспитание; а также оно включает детей в тело церкви и действует на них как мощный стимул хранить верность обету крещения.

I. Inst. IV, chs. ХVІІ–ХVІІІ. См. первое издание, cap. IV, в Opera, I. 118 sqq. – Petit traicté de la sainte cène de nostre Seigneur Jésus-Christ. Auquel est demontré la vraye institution, profit et utilité d’icelle, Genѐve, 1541, 1542, 1549. Opera, V. 429–460. Латинский перевод – Nicholas des Gallars: Libellus de Coena Domini, a Ioanne Calvino pridem Gallica lingua scriptus, nunc vero in Latinum sermonem conversus, Gen., 1545. Также переведено на английский. Примечательно умеренный труд. – Два катехизиса Кальвина. – Consensio mutua in re sacramentaria Tigurinae Ecclesiae et D. Calvini ministri Genevensis Ecclesiae jam nunc ab ipsis authoribus edita (обычно называется Consensus Tigurinus), одновременно вышла в Женеве и Цюрихе, 1551; французское издание L’accord passé, etc., Gen., 1551. В Opera, VII. 689–748. Латинский текст также в Niemeyer, Collectio Conf. рр. 191–217. Немецкий перевод (Die Züricher Uebereinkunft) в Bickel, Bekenntnissschriften der evang, reform. Kirche, pp. 173–181. См. также переписку Кальвина с Буллингером, Фарелем и т. д., насчет Согласия. – Полемические труды Кальвина против Иоахима Вестфаля, а именно: Defensio sanae et orthodoxae doctrinae de sacramentis, Geneva, 1554, Zürich, 1555; Secunda Defensio... contra Westphali calumnias, Gen., 1556; Ultima Admonitio ad Westphalum, Gen., 1557. B Opera, IX. 1–120, 137–252. Более поздняя его книга против Тилемана Гесгузия, Dilucida Explicatio sanae doctrinae de vera participatione carnis et sanguinis Christi in sacra Coena, ad discutiendas Heshusii nebulas, Gen., 1561. В Opera, IX. 457–524 (в амстердамской издании – tom. IX. 648–723). Клебиц из Гейдельберга, Беза и Пьер Бокен также принимали участие в споре с Гесгузием.

II. Сравнительное описание взглядов Лютера, Цвингли и Кальвина на евхаристию см. в т. VII, § 111; также Creeds of Christendom, I. 455 sqq.; 471 sqq. Учение Кальвина было полностью описано в Ebrard, Dogma v. heil. Abendmahl, II. 402–525, и в Nevin, Mystical Presence, Philad., 1846, pp. 54–67; также в «Mercersburg Review», September, 1850, pp. 421–548 (против доктора Ходжа в «Princeton Review», 1848). См. также §§ 132–134 далее; Henry, Р. I, ch. XIII; Stähelin, II. 189 sqq.

В споре о евхаристии, который свирепствовал в эпоху Реформации и был основной причиной раскола в ее рядах, Кальвин последовательно, от начала и до конца, занимал позицию посредника и миротворца между лютеранами и цвинглианами, между Виттенбергом и Цюрихом.

Путь для срединной теории был проложен Швабским вероисповеданием (или вероисповеданием четырех городов), составленный Мартином Буцером, прирожденным защитником компромисса, во время Аугсбургского рейхстага (1530)⁸⁷⁰, и Виттенбергским согласием (1536), которое в течение некоторого времени удовлетворяло лютеран, но было отвергнуто швейцарцами.

Кальвин опубликовал суть своей теории в первом издании «Наставлений» (1536), более полно – во второй издании (1539), потом в специальном трактате, написанном в Страсбурге. Он отстаивал ее в разных публикациях и держался ее с обычной для себя твердостью. Она была принята реформатскими церквями и никогда не отвергалась Лютером; напротив, говорят, что он с уважением отзывался о трактате Кальвина De Coena Domini, латинская копия которого попала к нему в 1545 г., за год до его смерти⁸⁷¹.

Кальвин подошел к теме, остро ощущая тайну жизненного союза Христа с верующим, которая явлена в евхаристии. «Я призываю моих читателей, – говорит он в последнем издании „Наставлений“, – подняться выше, чем я могу привести их; ибо, что касается меня, то, когда я пишу на эту тему, я стараюсь сказать всё, но понимаю, что сказал слишком мало в сравнении с ее превосходством. И хотя умственные представления совершеннее, чем выражения языка, величие темы таково, что сам разум подавлен и потрясен ею. Следовательно, мне остается только выразить свое восхищение перед тайной, которую разум не способен ясно понять, а язык выразить»⁸⁷².

Он хотел сочетать спиритуализм Цвингли с реализмом Лютера и избежать ошибок обоих. И он преуспел, насколько позволяет эта проблема. Он согласился с Цвингли в переносном толковании слов учреждения, которое сейчас одобряют лучшие протестантские толкователи, и отверг идею телесного присутствия и орального участия в ходе пресуществления или восуществления, которая предполагает либо чудо, либо вездесущие тела Христа. Но он неудовлетворился теорией чистого воспоминания или символа и основное внимание уделял активному общению с вечно живым Христом. В частных письмах он высказывал мнение, что Цвингли так старался опровергнуть суеверие о плотском присутствии, что начал отрицать или затуманивать подлинную эффективность таинства⁸⁷³. Он признавал тайну реального присутствия и причащения, но понимал их в духовном и динамическом плане. Он ограничивал причастие телом и кровью Христа, которые принимаются верующими, потому что вера – единственное средство общения со Христом; Лютер же распространял его на всех участников, но только с противоположным эффектом.

Вот краткое изложение взглядов Кальвина, отраженных в последнем издании «Наставлений» (1559):

«Приняв нас в Свою семью посредством крещения, Бог старается поддерживать и питать нас, пока мы живы, и дает нам залог Своих благодатных намерений в таинстве святого причастия. Это духовный пир, на котором Христос являет Себя как хлеб жизни, чтобы питать наши души истинным и благословенным бессмертием. Хлеб и вино представляют для нас незримое питание, которое мы получаем от тела и крови Христа. Они явлены как символ и образ, приспособлены к нашим слабый возможностям, подтверждены с помощью зримых знаков и залогов, которые понятны простым умам. Это мистическое благословение, таким образом, призвано заверить нас, что тело Господне некогда было принесено в жертву за нас, которой теперь мы можем питаться, и что Его кровь, некогда пролитая за нас, теперь стала нашим постоянный питьем. «Плоть Моя истинно есть пища, и Кровь Моя истинно есть питие» (Ин.6:55). «Мы члены тела Его, от плоти Его и от костей Его» (Еф.5:30). «Тайна сия велика» (ст. 32), ею можно восхищаться, но ее трудно описать. Наши души питаются плотью и кровью Христа, подобно тому как наша телесная жизнь питается и сохраняется хлебом и вином. В противной случае знак был бы неуместен. Преломление хлеба действительно символично, но значимо: ибо Бог не обманщик, который давал бы нам пустые знамения. Символ тела уверяет нас в даре незримой сущности, так что, получая знак, мы получаем и саму вещь. Означаемое явлено и предлагается всем, кто приходит на духовный пир, но с пользой его поглощают только те, кто принимает его с истинной верой и благодарностью».

Кальвин подчеркивает сверхъестественное участие Святого Духа в причастии. Лютер и Цвингли не говорили о нем. Дух возвышает наши сердца от земли к небесам, как при всяком акте поклонения (sursum corda), и низводит животворящую силу возвышенного Искупителя с небес, объединяя то, что, по нашим несовершенный представлениям, разделено пространственно⁸⁷⁴. Средство причастия – вера. Кальвин, вероятно, подкреплял свое мнение древними литургиями Восточной церкви, в которых была особая молитва призвания Святого Духа при освящении даров причастия⁸⁷⁵.

Он цитирует несколько отрывков из Августина в подтверждение реального духовного присутствия. Ратрамн в IX, а Беренгар в XI веке также ссылались на Августина, выступав против сторонников плотского присутствия и причащения⁸⁷⁶.

Когда Лютер вновь завел спор о евхаристии, яростно нападая на цвинглиан (1545), которые защищали своего реформатора-мученика в резком ответе, Кальвин был недоволен обеими сторонами и старался привести их к примирению⁸⁷⁷. Он переписывался с Буллингером (Меланхтоном швейцарской церкви) и, по его приглашению, отправился в Цюрих вместе с Фарелем (май 1549 г.). Последовали деликатные переговоры, которые обе стороны вели с восхищающей искренностью, умеренностью, мудростью и терпением. Результатом стало Цюрихское согласие, в котором Кальвин излагает свое учение, насколько это возможно, в согласии с учением Цвингли. Этот документ был опубликован в 1551 г. и принят всеми реформатскими кантонами, кроме Берна, которому очень не нравилась суровость Кальвина. Он был принят благосклонно и во Франции, Англии, некоторых областях Германии. Меланхтон заявил Лаватеру (зятю Буллингера), что впервые понял швейцарцев и больше не будет выступать против них; но он вычеркнул ту фразу Согласия, которая ограничивала эффективность таинства избранными.

Хотя согласие принесло мир в швейцарские церкви и удовлетворило сторонников Меланхтона, Вестфаль и Гесгузий, которые превосходили Лютера в плане рвения и насилия, стали выступать против него, омрачая последние годы жизни Меланхтона и Кальвина. Мы поговорим об этом споре в следующей главе.

Кальвинистическая теория евхаристии была принята всеми реформатскими конфессиями. Она решительно утверждается в Гейдельбергской катехизисе (1563), главной вероисповедании германской и голландской реформатской церкви⁸⁷⁸. Но среди пресвитериан, конгрегационалистов и баптистов оно в основном уступило место цвинглианскому взгляду, который более прост и понятен, хотя и ослабляет мистическую составляющую святого причастия.

Кальвин принимал участие в нескольких спорах, в основном по поводу учения о предопределении. Он явно превосходил своих оппонентов в плане учености и умения рассуждать. Он никогда не терялся в споре. Он обладал также опасным даром остроумия, иронии и сарказма, а не более желательным в дискуссиях даром безвредного юмора, который смягчает горечь спора и облегчает бремя ежедневных трудов. Как Давид в его псалмах проклятия, он считая врагов своего учения врагами Бога. «Даже пес лает, – писал он королеве Наваррской, – когда нападают на его хозяина; как я могу молчать, когда нападают на честь моего Господа?»⁸⁷⁹ К своим оппонентам – Пигию, Бользеку, Кастеллиону и Сервету – он относился с высокомерным презрением и называя их nebulones⁸⁸⁰, nugatores, canes, porci, bestiae. Эти эпитеты подобны сорнякам среди его чистого и изящного слога. Но их свободно использовали древние отцы церкви, кроме Златоуста и Августина, говоря о еретиках; они встречаются даже в Писании, хотя и не по отношению к определенным личностям⁸⁸¹. В его век в них не видели ничего неуместного. Беза говорит, что «выражения, недостойные доброго человека, никогда не выходили из уст Кальвина». Вкусы XVI века сильно отличались от вкусов XIX века. В полемических трудах протестантов и католиков встречается множество яростных переходов на личности и грубых оскорблений. Лютер геркулесовой дубиной замахивался на Тецеля, Экка, Эмсера, Кохлея, Генриха VIII, герцога Генриха Брюнсвикского и даже на сакраментариев. Однако и тогда существовали благородные исключения, такие как Меланхтон и Буллингер. Неукротимый нрав – движущая сила истории; ничто великое не может быть совершено без энтузиазма; моральное негодование при виде зла неотделимо от преданности добру; и ненависть – обратная сторона любви. Но нрав следует контролировать с помощью разума, а истину следует говорить с любовью, никого не злословить и ко всем быть милосердным. Гневные выражения и ругательства всегда вредят благому делу, а сдержанность и умеренность укрепляют его. Недомолвки порождают равнодушие, а крайности вызывают оппозицию.

I. Albertus Piohius: De libero hominis arbitrio et divina gratia libri decem. Coloniae, 1542, mense Augusto. Посвящено кардиналу Садолету. Он написал также Assertio hierarchiae ecclesiasticae, полную защиту Римской церкви, посвященную папе Павлу III, 1538.

Calvin: Defensio sanae et orthodoxae doctrinae de servitute et liberatione humani arbitrii adversus calumnias Alberti Pighii Campensis. C предисловием, адресованный Меланхтону. Geneva, 1543. B Opera, VI. 225–404. (Amsterdam ed., t. VIII, 116 sqq.) To же на французском – Geneva, 1560.

II. Bayle: ст. Pighius в его «Dict. hist.» – Henry, II. 285 sqq. (англ, перев. I. 492 sqq.). – Dyer (1850), pp. 158–165. – Schweizer: Die protest. Centraldogmen (1854), I. 180–200. Весьма удовлетворительно. – Werner (католик): Geschichte der apologetischen und polemischen Literatur der christl. Theologie (1865), IV. 272 sq., 298. Поверхностный труд. – Stähelin, II. 281–287. – Вступление к Opera, VI, pp. XXIII–XXV.

Как Эразм атаковал учение Лютера о рабстве человеческой воли и вызвал сокрушительный ответ Лютера, так и Альберт Пигий нападал на Лютера, а в основном на Кальвина в связи с этой серьезной проблемой.

Пигий (или Пигг) из Кампена в Голландии, учившийся в Лувене и Кельне и ученик папы Адриана VI, последователем которого он выступал в Риме, был ученым и красноречивым богословом, выполнял разные миссии для Климента VII и Павла III. Возможно, он видел Кальвина на встречах в Вормсе и Ратисбоне. Он умер в должности каноника и архидиакона Утрехта 26 декабря 1542 г., через несколько месяцев после публикации его книги против Кальвина и других реформаторов. Беза называет его первым софистом того времени, который надеялся, одержав победу над Кальвином, получить шапочку кардинала. Но Беза неправ, когда судит о намерениях Пигия, не имея доказательств. То, что Пигий удалился в Утрехт, не говорит о наличии подобных амбиций⁸⁸².

Пигий представляет догмат о рабстве человеческой воли и об абсолютной необходимости всего происходящего как кардинальное заблуждение Реформации и обвиняет ее в том, что она ведет к полному моральному равнодушию. Он написал десять книг против нее. В первых шести книгах он отстаивает учение о свободе воли, а в последних четырех обсуждает Божью благодать, предведение, предопределение и провидение, приводит отрывки из Писания на эти темы. Он учит полупелагианской теории с несколькими пелагианскими чертами и объявляет, что «наши дела имеют заслугу перед Богом». После того как Тридентский синод более тщательно рассмотрел учение об оправдании, защищая его от полупелагианства, испанская инквизиция поместила книгу Пигия De libero arbitrio и его трактат De peccato originali в индекс запрещенных книг, а кардинал Бона советовал читать их с осторожностью, так как в них не всегда представлено истинно ортодоксальное учение. Пигий, не стесняясь, скопировал, не сообщая об этом, несколько страниц из «Наставлений» Кальвина там, где это было ему на руку. Кальвин называет его плагиатором и говорит: «По какому праву он публикует эти разделы как собственные, я не знаю, если только он, как враг, не претендует на право грабить меня».

Доводы Пигия против учения о рабстве человеческой воли таковы: оно противоречит здравому смыслу; оно не соответствует признанной свободе воли в гражданских и светских вопросах; оно губит всю нравственность и дисциплину, превращает людей в животных и чудовищ, делает Бога творцом греха и превращает Его справедливость в жестокость, а мудрость – в безумие. Пигий считает эту ересь происходящей от гностиков и Симона Волхва, которых Лютер превзошел в своей нечестивости.

Ответ Кальвина был написан примерно за два месяца, но с перерывами. Кальвин чувствовал весомость возражений, но всегда бросался на жерло пушки. Он допускает, вскользь, что Лютер часто использовал гиперболы, чтобы привлечь внимание. Он допускает также liberum arbitrium в том смысле, что человек действует добровольно и согласно внутреннему импульсу⁸⁸³. Но он отрицает, что человек, без помощи Святого Духа, способен выбрать духовное благо, и цитирует Римлянам 6:17, 7:14, 23. «Человек обладает arbitrium spontaneum, так что он охотно и по собственному выбору творит зло, без принуждения извне, а следовательно, виновен. Но вследствие природной греховности его воля так подчинена греху, что он всегда выбирает зло. Поэтому непринужденность и порабощение могут сосуществовать. Voluntas – spontanea, но не libera; она не coacta, но serva». Здесь он предвосхищает искусственное разграничение между природной способностью и моральной неспособностью – разграничение, которое практически бесполезно. Что касается учения ранней церкви, то он не мог отрицать, что отцы, особенно Ориген, превозносят свободу воли; но он мог сослаться на Августина в его поздних произведениях, где тот отказывался от своей прежней защиты свободы. Возражение, что порабощенность воли сводит на нет любые призывы к покаянию, имело бы смысл, если бы Бог не делал их действенными с помощью Своего Духа.

Ответ Кальвина Пигию более осторожен и сдержан, чем ответ Лютера Эразму, и более церковен, чем трактат Цвингли о провидении. Защищая себя, Кальвин защищал всё, что было общим для протестантского учения, в оппозиции преобладавшему тогда в Римской церкви пелагианству. Он оказал благоприятное впечатление на Тридентский собор, который решительно осудил пелагианство и полупелагианство как ересь⁸⁸⁴.

Кальвин посвятил свою книгу Меланхтону, как другу, который был с ним согласен и посоветовал ему выступить против Пигия, если тот нападет на Реформацию. Но Меланхтон, который ранее отстаивая аналогичную позицию, в то время уже изменил свои взгляды на свободу воли – в основной потому, что чувствовал: ее отрицание сделает Бога творцом греха и уничтожит моральную ответственность человека⁸⁸⁵. Он был достаточно компетентен, чтобы оценить логические доводы в пользу необходимости, но был более подвержен воздействию этических и практических соображений. В ответе на посвящение Кальвина, 11 мая 1543 г., он благодарит за сделанный ему комплимент, но скромно и деликатно намекает на свое несогласие и выражает желание, чтобы протестанты объединились для защиты своих самых важных учений, славных своей простотой и практической полезностью. «Я хотел бы, – говорит он, – чтобы ты обратил свое красноречие на украшение этих актуальных тем, укрепляя наших друзей, устрашая наших врагов и ободряя слабых; ибо кто в наши дни отличается более впечатляющим или более великолепным стилем ведения диспутов?.. Я пишу это письмо не для того, чтобы указывать тебе, столь ученому человеку и столь опытному в делах благочестия. Я убежден, что написанное мною соответствует и твоим чувствам, хотя и менее тонко и менее пригодно для использования»⁸⁸⁶.

Кальвин собирался ответить на вторую часть труда Пигия, но узнал, что тот недавно умер, а потому не захотел «оскорблять мертвого пса»(!) и занялся «другими делами»⁸⁸⁷. Но девять лет спустя он, по сути, ответил Пигию в своем Consensus Genèvensis (1552), которое можно считать второй частью опровержения Пигия, хотя оно и было обусловлено спором с Бользеком.

I. Большая часть антипапских трудов Кальвина есть в Opera, tom. VI (в амстердамском издании – tom. IX, 37–90; 99–335, 409–485). Английский перевод в vols. I и III, Tracts relating the Reformation by John Calvin, translated from the original Latin by Henry Beveridge, Esq. Edinburgh (Calvin Translation Society), 1844 и 1851.

II. Acta Synodi Tridentinae elim antidoto. B Opera, VII. 305–506. См. также Schweizer, I. 239–249; Dyer, p. 229 sq.; Stähelin, II. 255 sqq.

Кальвин написал много антипапских трудов. Среди них первое место занимают его ответ кардиналу Садолету (1540) и его просьба о необходимости реформации, обращенная к императору Карлу V (1544). Они превосходят в плане таланта и силы все похожие труды XVI века. Мы уже достаточно говорили о них в предыдущих разделах⁸⁸⁸. Я хочу добавить только мужественное завершение просьбы к императору:

Как бы то ни было, мы никогда не будем раскаиваться, что начали это и что дошли до нынешнего положения. Святой Дух – верный и безошибочный свидетель нашего учения. Я утверждаю, что мы знаем вечную истину Бога, которую проповедуем. Нам хочется, как и должно быть, чтобы наше служение оказалось благотворно для мира; но произвести это воздействие способен лишь Бог, а не мы сами. Если, в качестве наказания, те, кому мы желаем добра, либо неблагодарны, либо упрямы, а успех кажется недоступным и всё идет плохо, я скажу то, что подобает говорить христианину, и все, кто придерживается святой веры, согласятся со мной: мы умрем, но и в смерти будем победителями, не только потому, что несомненно перейдем к лучшей жизни, а потому, что знаем, что наша кровь станет семенем для распространения Божьей истины, которой люди сейчас пренебрегают.

После этих книг по важности стоит его критика Тридентского собора, опубликованная в ноябре 1547 г.

Тридентский собор, который должен был устранить несогласия в западной христианском мире, собрался после долгой отсрочки 13 декабря 1545 г. Потом он был распущен, созван снова и наконец завершился 4 декабря 1563 г., за несколько месяцев до смерти Кальвина. На четвертом, пятом и шестом заседаниях (1546) он решил животрепещущие проблемы правила веры, первородного греха и оправдания в пользу существовавшей католической системы и против взглядов реформаторов. Собор избежал плохо скрытого пелагианства и полупелагианства Экка, Пигия и других предыдущих защитников Рима и сформулировал свои положения с большой осторожностью и тщательностью, однако он решительно осудил протестантские учения о превосходстве Библии, о рабстве человеческой воли и об оправдании одной лишь верой.

Кальвин первый выступил против этих решений. Он подверг их тщательной критике. Он допускает, во вступлении, что собор мог бы быть весьма полезен и восстановить мир в христианском мире, если бы он был воистину вселенским, беспристрастным и свободным. Но Кальвин отрицает, что Тридентский собор обладал этими важными качествами. Греческая и евангельская церкви вообще не были на нем представлены. Это был чисто римско-католический собор, и он находился под контролем папы, который сам был главным преступником и был более склонен сохранить злоупотребления, чем упразднить их. Участники собора, которых было всего около сорока, в основном итальянцы, не отличались ученостью или благочестием, но были группой вздорных монахов и канонистов, подпевал папы. На деле они просто соглашались с живым оракулом Ватикана, а свои постановления издавали как внушенные им Святым Духом. «Как только вырабатывается некое положение, – говорит Кальвин, – в Рим посылаются курьеры и молят о прощении и мире у ног своего идола. Святейший отец передает всё, что привезли курьеры, своим частным советникам для рассмотрения. Советники урезают это, добавляют и изменяют, как хотят. Курьеры возвращаются, назначается sederunt. Секретарь зачитывает то, против чего никто не осмеливается возражать, и ослы трясут ушами в знак согласия. Посмотрите на оракула, который навязывает религиозные обязанности всему миру... Декреты собора имеют не больше веса, чем крики аукционера».

Кальвин разбирает постановления с характерным для него полемическим талантом. Сначала он формулирует их словами собора, а потом возражает. Он обличает ошибки Вульгаты, ставившейся собором вровень с оригинальным еврейским и греческий текстом, отстаивает превосходство Писания и учение об оправдании верой.

Кальвин писал этот труд два или три месяца и постоянно прерывался, в то время как Хемницу понадобилось десять лет для завершения своего труда. Кальвин передал рукопись Фарелю, который был от нее в восторге. Он выпустил также французское издание, в более популярной форме.

Кохлей подготовил, с немалой долей личного ожесточения, опровержение Кальвина (1548), и ему ответили Де Галлар⁸⁸⁹ и Беза, который причисляет Кохлея к чудовищам животного царства⁸⁹⁰.

После завершения Тридентского собора Мартин Хемниц, ведущий богослов лютеранской церкви после смерти Меланхтона, написал свой более тщательный труд, Examen Concilii Tridentini (1565–1573; второе издание – 1585), который в течение долгого времени был стандартным пособием в споре с Римом.

Interim Adultero-Germanum: Cui adjecta est vera Christianae pacificationis et ecclesiae reformandae ratio, per Joannem Calvinum. Cavete a fermento Pharisaeorum, 1549. Opera, VII. 541–674. – Репринт вышел в Германии, были сделаны также переводы на французский (1549) и итальянский (1561). См. Henry, II. 369 sqq.; III. Beilage, 211 sq.; Dyer, 232 sq.

Об интериме См. истории Германии: Ranke (V. 25 sqq.) и Janssen (III. 625 sqq.), также монографию Ludwig Pastor (католик): Die kirchlichen Reunionsbestrebungen während der Regierung Karls V. Freiburg, 1879, pp. 357 sqq.

Трактат Кальвина о ложном немецком интериме тесно связан с его критикой Тридентского собора. Нанеся поражение Шмалькальденской лиге, император навязал протестантам Германии компромиссное вероисповедание, которое должно было использоваться до окончательного решения вселенского собора. Оно было составлено двумя католическими епископами, Пфлугом (эразмианцем) и Гельдингом, с помощью Иоганна Агриколы, капеллана у электора Иоахима II Бранденбургского. Агрикола был тщеславным, амбициозным и ненадежным человеком, некогда секретарем и сотрапезником Лютера, но отошел от него и Меланхтона во время антиномианского спора. Подозревали, что он был подкуплен католиками⁸⁹¹.

Соглашение было представлено Аугсбургскому рейхстагу и получило название Аугсбургского интерима. Интерим был провозглашен императором 15 мая 1548 г., вместе со страстным призывом ему следовать. Он содержал всю римско-католическую систему учения и дисциплины, но в мягкой и примиренческой форме, без явного осуждения протестантских взглядов. Учение об оправдании было сформулировано в основном в соответствии с решениями Тридентского собора. Семь таинств, пресуществление, месса, молитвы святым, авторитет папы, все важные церемонии – всё было сохранено. Единственной уступкой протестантам было причащение мирян чашей и разрешение для женатых священников оставить себе жен. Всё это соответствовало взглядам императора, который, как замечает Ранке, хотел поддержать католическую иерархию как основу своей власти, но в то же время помириться с протестантами. Очевидно, что принятие такого вероисповедания было практическим поражением дела Реформации и могло закончиться полной победой папства.

Протестанты с большим негодованием восприняли интерим. Он был отвергнут в Гессене, Саксонском герцогстве и северных городах, особенно в Магдебурге, который стал центром непримиримых лютеран под руководством Флация. В Южной Германии интерим активно насаждался испанскими солдатами. Более четырехсот пасторов Швабии и окрестностей Рейна были изгнаны за то, что отказались принять интерим, и странствовали вместе со своими семьями в бедности и нищете. Среди них был Бренц, реформатор Вюртемберга, который бежал в Базель, где получил утешительное письмо от Кальвина (5 ноября 1548 г.). Мартин Буцер, ревностно желавший христианского союза, не хотел идти на компромисс в ущерб совести и бежал из Страсбурга в Англию, где был назначен профессором богословия в Кембриджском университете.

Под страхом смерти было запрещено писать труды против интерима. Но из «Божьей канцелярии» в Магдебурга было предпринято более тридцати атак на него. Буллингер и Кальвин были одними из таких авторов.

Кальвин опубликовал заявление императора и текст интерима полностью, а потом привел причины, по которым интерим не мог принести мир в церковь. Он начинает с цитаты из Илария по поводу арианского спора: «Драгоценно воистину имя мира, и справедлива идея единства, но кто сомневается, что единственный мир церкви – тот, который от Христа?» Этим ключевым положением он указывает на подлинные пути примирения христианского мира.

Электор Саксонии Мориц, оказавшийся между двух огней – своих лютеранских подданных и императора, – изменил Аугсбургский интерим с помощью Меланхтона и других богословов из Виттенберга и заменил его Лейпцигским интеримом 22 декабря 1548 г. В этом документе основные артикулы веры более осторожно сформулированы, так что допустимо их евангельское истолкование, но римские церемонии сохранены как adiaphora, то есть как второстепенные вопросы, которые не мешают совести и не угрожают спасению. В результате начался адиафористический спор между строгими и умеренными лютеранами. Меланхтон во время этого испытания оказался в самом трудном положении. Искренне желая спасти протестантизм от внутреннего краха, а Саксонию – от вторжения и опустошения императорскими войсками, он уступил давлению придворных и принял Лейпцигский интерим в надежде на лучшие времена. За это его строго критиковал Флаций, его бывший ученик, осудивший его как изменника. Когда Кальвин услышал эту новость, он написал искреннее письмо с братскими упреками Меланхтону и напомнил ему о непоколебимой твердости Павла перед иерусалимским собором в вопросе об обрезании⁸⁹².

Протестантизм в Германии оказался на грани краха, но был спасен изменой электора Морица. Этот хитрый, эгоистичный политик, мастер в ведении споров, сначала предал протестантов, помогая императору победить Шмалькальденскую лигу, за что получил свой электорат; а потом он взбунтовался против императора и изгнал его и тридентских отцов из Тироля (1551). Он умер в 1553 г. от смертельной раны, полученной в победоносной битве против старого друга, Альбрехта Бранденбургского⁸⁹³.

Конечный результатом поражения императора был Аугсбургский мирный договор (1555), вследствие которого лютеране впервые получили легальный статус в империи, хотя и с некоторыми ограничениями. Так завершается период лютеранской Реформации.

Advertissement très-utile du grand proffit qui reviendroit à la Chrestienté, s’il se faisoit inventoire de tous les corps sainctz et reliques, qui sont tant en Italia qu’en France Allemaigne, Hespaigne, et autres Royaumes et Pays. Gen., 1543, 1544, 1551, 1563, 1579, 1599. Репринт в Opera, VI. 405–452. Латинское издание – Nicolaus Gallasius (des Gallars) было опубликовано в Женеве, 1548. Вышел также на английском (А very profitable treatise, etc.), London, 1561, и в двух переводах на немецкий (Jakob Eysenberg из Виттенберга, 1557, etc., и J. Fischart, 1584 или 1583, под заглавием Der heilig Brotkorb der h. Römischen Reliquien). См. Henry, II. 333, III, Appendix, 204–206. Новый перевод на английский – Beveridge в Calvin’s Tracts relating to the Reformation, Edinb., 1844, pp. 289–341.

В том же году, когда Кальвин отвечал Пигию, он выпустил на французском языке трактат о реликвиях, который неоднократно издавался и переводился. Это было самое популярное и эффективное из антипапских произведений. Он свободно использовал в нем насмешку и сарказм, что напоминает нам о Вольтере, но дух труда совершенно иной. Кальвин начинает со следующих вдумчивых замечаний, которые лучше всего характеризуют его книгу:

Августин в своей книге под заглавием «О труде монахов» жалуется на неких странствующих обманщиков, которые, уже в его время, занимались подлой и гнусной торговлей, нося мощи мучеников с места на место, и добавляет: «Если это вообще мощи мучеников». Говоря так, Августин намекает на наличие, уже в его время, злоупотреблений и подделок, когда невежественный народ обманом вынуждали верить, будто кости, собранные тут и там, – это останки святых. Хотя обман существовал уже так давно, не может быть сомнений, что за долгий период, прошедший с того времени, он стал еще больше, особенно потому, что мир с тех пор сильно развратился и не переставал ухудшаться, пока не достиг тех границ, которые мы наблюдаем сейчас.

Но первым злоупотреблением и началом зла было то, что призванный искать Христа в Его Слове, в таинствах и в духовных влияниях мир по собственному произволу начал цепляться за Его одежду, плащи, пеленки – таким образом забывая о главном и хватаясь за второстепенное. Тот же курс наблюдался и в отношении апостолов, мучеников и других святых. Ибо когда полагалось усердно размышлять над их жизнью и стараться им подражать, люди стремились созерцать и собирать, как если бы это было сокровище, их кости, одежду, пояса, плащи и подобные предметы.

Я понимаю, что тут присутствует нечто вроде благочестивого рвения, что реликвии Христа должны быть почитаемы, как Он Сам, и что они помогают помнить о Нем. То же касается и святых. Однако следует обратить внимание на сказанное Павлом, а именно: что любое поклонение, выдуманное человеком, основано всего лишь на его собственном мнении, то есть даже если оно и похоже на мудрость, на самом деле это суета и безумие.

Кроме того, любые преимущества, какие могут отсюда проистекать, следует сопоставить с опасностью. С одной стороны, обладание реликвиями приносит мало пользы или польза эта поверхностна и несерьезна, а с другой, очень трудно, если не невозможно, не впасть в идолопоклонство. Ибо люди не могут смотреть на реликвии и при этом обращаться с ними без подобострастия, а со временем они начинают оказывать им почести, которые подобают одному лишь Христу. Короче говоря, жажда реликвий никогда не свободна от суеверия, и даже хуже, она родственна идолопоклонству, которым обычно и сопровождается.

Все признают без возражений, что Бог забрал тело Моисея от людей, ибо не хотел, чтобы иудейский народ начал ему поклоняться. Но то, что было сделано для одного, должно быть распространено на всех, ибо эта причина разумна во всех случаях. Не будем говорить даже о святых, а посмотрим, что Павел сказал о самом Христе. Павел заявляет, что после воскресения Христа он уже больше не знал Его по плоти, имея в виду, что всё плотское, принадлежавшее Христу, должно быть забыто и отвергнуто, чтобы мы могли посвятить все свои силы поиску и обладанию Им в духе. А потому когда люди говорят, сколь хорошо обладать реликвией от Христа и Его святых, – то что это, как не поиск пустого плаща, скрывающего глупое желание, у которого нет обоснований? И даже если нам кажется, будто у нас есть веские причины, должны ли мы этого требовать, видя, сколь неприемлемым апостол Павел считает такое отношение для жизни Святого Духа?

Изложим общее содержание трактата.

Стремление хранить реликвии, которое сначала было лишь неразумный любопытством, выродилось в отвратительное идолопоклонство. Большая часть реликвий – подделки. Если бы они все были настоящими, у каждого апостола было бы более четырех тел, а у каждого святого – по два или по три. Рука святого Антония, которой поклонялись в Женеве, когда ее вынули из раки, оказалась костью вола. Тело Христа не могло остаться на земле, однако монахи из Шарру заявляют, что они якобы владеют не только Его зубами и волосами, но даже и крайней плотью, отрезанной у Него при обрезании. Но крайнюю плоть Христа выставляют напоказ и в Латеранской церкви в Риме. Кровь Христа, которая якобы была собрана Никодимом в платок или чашу, демонстрируют в Рошели, Мантуе, Риме и многих других местах. Ясли, в которые Он был положен после рождения, Его колыбель, рубашка, сшитая Ему матерью, столб, на который Он опирался во время диспута в храме, кувшины, воду из которых Он превратил в вино, гвозди и части креста показывают в Риме, Равенне, Пизе, Клюни, Анжере и других местах.

Стол последней вечери находится в Риме, в Латеранской церкви Св. Иоанна; часть хлеба – в церкви Св. Спасителя в Испании; нож, которым был разрезан пасхальный ягненок, – в Трире⁸⁹⁴. Но насколько вообще вероятно то, что стол был найден на семьсот или восемьсот лет позже? Кроме того, столы в то время были не такими, как сейчас, и люди возлежали во время еды. Фрагменты креста, найденного святой Еленой, разбросаны по многим церквям Италии, Франции, Испании и т. д. Ими можно было бы нагрузить целый корабль, а нести такой крест смогло бы только триста человек, но никак не один. Однако нам говорят, что, оказывается, от него можно отрезать фрагменты, а он при этом не становится меньше! Утверждают, что эти фрагменты принесли ангелы или что они упали с небес. В Пуатье говорят, что их часть креста была украдена служанкой Елены и привезена во Францию. Еще больше противоречий связано с тремя гвоздями креста: один из них был вставлен в корону Константина, два других – в узду его лошади, согласно Феодориту, или же один хранился у самой Елены, по словам Амвросия. Но теперь есть два гвоздя в Риме, один в Сиене, один в Милане, один в Карпантре, один в Венеции, один в Кельне, один в Трире, два в Париже, один в Бурже и т. д. И все эти притязания на обладание истинным гвоздем стоят одно другого, потому что все гвозди – поддельные. Также в нескольких экземплярах существуют копье воина, терновый венец, пурпурная одежда, бесшовный хитон и плат Вероники (об обладании им заявляют не менее шести городов). Кусок рыбы, которую Петр предложил воскресшему Спасителю на морской берегу, должно быть, был очень хорошо посолен, если продержался полторы тысячи лет! Но, без шуток, возможно ли, чтобы апостолы хранили как реликвию то, что приготовили себе на ужин?

Кальвин не менее эффективно разоблачает абсурдность и нечестивость чудотворных изображений Христа, реликвий в виде волос и молока Девы Марии, хранимых во многих местах, ее гребней, ее одежды и вещей, ее дома, который ангелы перенесли через море в Лорето, обуви святого Иосифа, сандалий святого Иоанна, головы Иоанна Крестителя, фрагменты которой якобы хранятся на Родосе, на Мальте, в Лукке, в Невере, в Амьене, в Безансоне и в Нуайоне, его пальцев, один из которых показывают в Безансоне, другой в Тулузе, третий в Лионе, четвертый в Бурже, пятый во Флоренции. В Авиньоне есть меч, которым был обезглавлен Иоанн, в Экс-ла-Шапеле – льняная ткань, подложенная под него добрый палачом, а в Риме – его пояс и жертвенник, у которого он молился в пустыне. Странно, добавляет Кальвин, что его не изображают еще и совершающим мессу.

Трактат оканчивается таким замечанием: «Реликвии столь перепутаны и перемешаны, что невозможно поклоняться мощам мученика, не рискуя поклоняться при этом мощам какого-нибудь вора или грабителя или, может быть, костям пса, коня, осла или... А потому пусть всякий остерегается такого риска! Отныне ни один человек не сможет оправдываться невежеством».

Articuli а facultate s. theol. Parisiensi determinati super materiis fidei nostrae hodie controversis. Cum Antidoto (1543), 1544. Opera, VII. 1–44. Французское издание вышло в том же году. Английский перевод – Beveridge, в Calvin’s Tracts, I. 72–122.

Богословский факультет Парижского университета опубликовал 10 марта 1542 г., в двадцати пяти статьях, свод из самых неприемлемых учений Римской Католической церкви, обязательных, с санкции короля Франции, для всех кандидатов на сан священника⁸⁹⁵.

Кальвин переиздал эти статьи и сопроводил каждую сначала иронической защитой, а потом возражением, основанным на Писании. Такое reductio ad absurdum должно было произвести в Париже большее впечатление, чем серьезное и здравое опровержение. Вот образец.

Статья VI. о жертвоприношении мессы

Жертвоприношение мессы, согласно учреждению Христа, приносится за живых и мертвых.

Доказательство. Так как Христос говорит: «Творите сие». Творить – значит приносить жертву, согласно отрывку из Вергилия: «Когда я делаю это (приношу жертву) с тельцом, а не с урожаем, ты сам приходишь⁸⁹⁶. По поводу значения этого см. Макробия. Но когда лютеране смеются над этой тонкостью, будто Христос говорил с апостолами на простом еврейском или сирийском языке, а евангелисты писали на греческом, отвечайте, что принятый латинский перевод более весок. И хорошо известно, что значение Писания следует искать на основании решения церкви. Важность же жертвы за живых и мертвых мы доказали на опыте. Ибо много видений было явлено разным святым монахам во сне, в которых им сообщалось, что посредством мессы души избавляются от чистилища. Святой Григорий освободил душу Траяна из адских областей⁸⁹⁷.

Возражение на статью VI.

Христос велит: «Примите и ешьте» (Мф.26:26; Мк.14:22; 1Кор.11:24), а не «принесите в жертву». Так что жертвоприношение не соответствует учреждению Христа, но противоречит ему. Кроме того, из Писания очевидно, что Христос Сам приносит Себя в жертву; как говорит апостол, одной жертвой Он навеки сделал совершенными тех, кто освящен (Евр.10:14). «Он же однажды, к концу веков, явился для уничтожения греха жертвою Своею» (9:26). После освящения «не остается более жертвы за грехи» (10:26). Для этого Он и был священником по чину Мелхиседека, у которого нет преемников или коллег (Евр.5:6, 7:21).

Следовательно, Христос оказывается лишен чести священника, когда право жертвоприношения передается другим. Ни один человек не должен претендовать на эту честь, если не призван Богом, свидетельствует апостол. И мы читаем, что никто не был к этому призван, кроме Христа. А с другой стороны, поскольку обещание относится только к принимающим причастие, какое отношение к нему имеют мертвые?

Calvin: Petit traicté monstrant que e’est que doit faire un homme fidele, cognoissant la verité de l’Evangile quand il est entre les papistes, 1543. Excuse de Iehan Calvin a Messieurs les Nicodémites, sur la complaincte qu’il font de so trap grand rigueur. Excusatio ad Pseudo-Nicodemitas. 1544. Включено в трактаты De vitandis superstitionibus quae cum sincera fidei confessione pugnant. Genevae, 1549, 1550, 1551. Этот сборник содержит также мнения Меланхтона, Буцера и Пьетро Мартири по вопросам, поднятым никодимитами. Репринт в Opera, VI. 537–644. Немецкий перевод – Herborn, 1588; английский – R. Golding, London, 1548. См. библиографические заметки в Henry, III; Beilage, 208 sq.; Proleg. к Opera, VI, pp. xxx–xxxiv; La France Protest., III. 584 sq. Dyer, 187 sqq. Stähelin, I. 542 sqq.

Большая практическая трудность возникла у протестантов Франции, которым постоянно угрожали гонения. Они не могли ни эмигрировать массово, ни жить в мире у себя дома, не скрывая или не отрекаясь от своих убеждений. Многие были протестантами в душе, но внешне приспосабливались к Католической церкви. Они оправдывали свое поведение примером Никодима, иудейского начальника, который пришел к Иисусу ночью. Поэтому Кальвин называя их «никодимитами», но с той разницей, что Никодим похоронил лишь тело Христа, умастив его благовониями, а они хоронили Его душу и тело, Его божественную и человеческую природу, причем без почестей. Никодим похоронил Христа вместе с мертвыми, а никодимиты бросают Его в землю после того, как Он воскрес. Никодим после смерти Христа проявил в сто раз больше смелости, чем все никодимиты после Его воскресения. Кальвин обращался к ним с альтернативой Илии: «Долго ли вам хромать на оба колена? если Господь есть Бог, то последуйте Ему; а если Ваал, то ему последуйте» (3Цар.18:21). Он посоветовал им либо покинуть свою страну и отправиться в место, где есть свобода, либо освободиться прямо дома от идолопоклонства, даже рискуя жизнью. Слава Бога должна быть нам дороже, чем эта преходящая жизнь, которая есть лишь тень.

Кальвин различал несколько классов никодимитов: во-первых, ложные проповедники Евангелия, которые переняли некоторые евангельские учения (вероятно, он имел в виду Жерара ле Ру, или Русселя, которому Маргарита Наваррская дала сан епископа Олеронского); далее, мирские люди, придворные и светские дамы, которые привыкли к лести и терпеть не могли строгие нравы; далее, ученые и образованные люди, которые любили свободу и надеялись на улучшения посредством распространения образования и разума; наконец, торговцы и горожане, которые не хотели прерывать свои занятия. Но он был далек от того, чтобы отказываться от них как от братьев по причине их слабости. Поскольку им угрожала опасность, они больше заслуживали прощения, если отпадут, нежели он, живущий в относительной безопасности.

Никодимиты обвиняли Кальвина в чрезмерной суровости. «Долой этого Кальвина! Он просто безжалостен! Он хочет обречь нас на нищету и привести на костер. Пусть он радуется собственной судьбе и оставит нас в покое! Или пусть приедет к нам и покажет, как себя вести! Он напоминает командира армии, который призывает солдат в атаку, а сам остается вне опасности». На это обвинение Кальвин ответил (по сути): «Если вы сравниваете меня с командиром, вы не должны обвинять меня в том, что я выполняю свой долг. Вопрос не в том, что бы я делал в вашем положении, а в том, каковы сейчас обязанности ваши и мои. Если моя жизнь отличается от моего учения, то горе мне. Бог свидетель, что сердце мое истекает кровью, когда я слышу о ваших искушениях и опасностях, и что я не перестаю со слезами молиться о том, чтобы вы были избавлены. Я не всегда осуждаю людей, когда осуждаю положение вещей. Я не стану хвалиться большей смелостью, но это не моя вина, если мне не более часто угрожает опасность. Я не защищен от выстрелов врага. Сегодня я в безопасности, но не знаю, что будет завтра. Я готов к любым событиям, и я надеюсь, что Бог дарует мне благодать прославить Его моей кровью так же, как языком и пером. Я отдал бы жизнь не с большим огорчением, чем пишу сейчас эти слова».

Французским протестантам казалось, что Лютер и Меланхтон придерживаются более мягких и практичных взглядов по этому вопросу, и они просили Кальвина поехать в Саксонию для личной встречи с ними. Он отказался из-за нехватки времени, потому что для путешествия из Женевы в Виттенберг и обратно требовалось не менее сорока дней. К тому же ему не хватало средств. «Даже в лучшие моменты, – писал он неизвестному другу во Францию⁸⁹⁸, – моего дохода едва хватает на траты, и из-за нужды, с которой я борюсь в последние два года, мне пришлось влезть в долги». Он добавил, что «время неподходящее для бесед с Лютером, он едва успел отойти от пылких споров». Таким образом, Кальвин упустил единственную возможность лично пообщаться с Лютером, который умер год спустя. Мы не знаем, была бы эта встреча удовлетворительной. Старый герой тогда был недоволен состоянием мира и церкви и хотел покинуть этот мир.

Но Кальвин убедил одного молодого человека, достаточно ученого, совершить путешествие вместо него. Он дал ему буквальный латинский перевод своих трактатов против никодимитов, вместе с письмами к Лютеру и Меланхтону (20 января 1545 г.), и попросил стать посредником в меру сил. Письмо к Лютеру очень уважительное и скромное. Объяснив ситуацию и прося Лютера изучить ее и изложить мнение в нескольких словах, Кальвин так завершает свое единственное послание к немецкому реформатору:

Мне не хотелось бы беспокоить вас среди стольких важных и многочисленных занятий, но ваше чувство справедливости таково, что вы не подумаете, будто я сделал это без необходимости; поэтому я верю, что вы меня простите. Если бы я сам приехал к вам, я хотя бы несколько часов смог наслаждаться вашим обществом; я бы предпочел, и так было бы гораздо лучше, обсудить лично не только этот вопрос, но и многие другие; но если это не дано нам на земле, надеюсь, вскоре это произойдет в царстве Божьем. Прощайте, славнейший господин, самый выдающийся служитель Христа, мой вечно уважаемый отец. Да руководит и направляет вас в Своем Духе Сам Господь, чтобы вы устояли до конца ради общего блага и блага Его Церкви.

Лютер был еще так взволнован от последнего спора со швейцарцами о евхаристии и так подозрителен, что Меланхтон счел неуместным показывать ему материалы⁸⁹⁹.

Я не показывал твое письмо доктору Мартину, – ответил он Кальвину 17 апреля 1545 г., – потому что он ко многому относится с подозрением и не любит, чтобы его ответы на вопросы, которые ты ему задаешь, передавались потом из уст в уста... Сейчас я жду изгнания и других скорбей. Прощай! В день, когда три тысячи восемьсот сорок шесть лет назад Ной вошел в ковчег, посредством чего Бог дал свидетельство, что никогда не оставит Свою Церковь, даже когда она колеблется под ударами воли великого моря.

Но Меланхтон высказал свое собственное мнение. Оно, вместе с мнениями Буцера и Пьетро Мартири, а также с заключением Кальвина, было опубликовано в приложении к трактатам об избежании суеверий в Женеве в 1549 г.⁹⁰⁰ Меланхтон, по сути, соглашался с Кальвином. Он утверждает, что обязанность христианина – поклоняться одному лишь Богу (Мф.4:10), избегать идолов (1Ин.5:21) и открыто исповедовать Христа перед людьми (Мф.10:33). Но он придерживался более мягких взглядов касательно участия в обрядах. Буцер и Пьетро Мартири согласились с этим мнением. Последний ссылается на поведение первых учеников, которые хотя и поклонялись в частных домах, но продолжали ходить в храм, пока он не был разрушен.

Теперь мы рассмотрим споры Кальвина с протестантскими оппонентами.

I. Actes du procès intenté par Calvin et les autres ministres de Genève à Jérzôme Bolsec de Paris (1551). Напечатано по регистру совета достопочтенных и по архивам Женевы в Opera, VIII. 141–248. – Calvin: De aeterna Dei Praedestinatione, etc., обычно называется Consensus Genevensis (1552) – в основном выдержка из соответствующих разделов его «Наставлений»; репринт в Opera, VIII. 249–366. Это вторая часть его ответа Пигию («мертвому псу», как он его называет), но написанная в связи с процессом Бользека, имя которого он не упоминает из презрения. – Послание Кальвина К Либерте (Фабри из Невшателя), январь 1552 г., в Opera, XIV. 278 sq. – Послания швейцарских церквей по делу Бользека, репринт в vol. VIII, 229 sqq. – Beza: Vita Calv. ad ann. 1551.

II. Hierosme Hermes Bolsec, docteur Médecin à Lyon: Histoire de la vie, moeurs, actes, doctrine, Constance et mort de Jean Calvin, jadis ministre de Genève, Lyon, 1577; Rééditée avec une introduction, des extraits de la vie de Th. de Bèze, par le même, et des notes a l’appui par M. Louis-François Chastel, magistral. Lyon, 1875 (xxxi, 328). О характере и разных изданиях этой книги См. La France Protest., II. 755 sqq.

III. Bayle: «Bolsec» в его «Diction, historique et critique». – F. Trechsel: Die Protest. Antitrinitarier (Heidelberg, 1844). Bd. I. 185–189, 276–284. – Henry, III. 44 sqq., также второе Beilage к vol. III, где приводятся документы (а именно, обвинения служителей Женевы, защита Бользека, его поэма, написанная в тюрьме, мнения церквей Берна и Цюриха, – всего этого нет в английском издании, II. 130 sqq.). – Audin (поддерживает Бользека), ch. XXXIX. – Dyer, 265–283. – *Schweizer: Centraldogmen, I. 205–238. – Stähelin, I. 411–414; II. 287–292. – *La France Prot., sub «Bolsec», tom. II. 745–776 (второе издание). Против этой статьи, Lettre d’un protestant Genevois aux lecteurs de la France Protestante, Genève, 1880. В защиту этой статьи, Henri L. Bordier: L’école historique de Jérôme Bolsec, pour servir de supplement à l’article Bolsec de la France Protestante, Paris (Fischbacher), 1880.

Жером Эрме Бользек, родом из Парижа, был монахом-кармелитом, но покинул Римскую церковь около 1545 г. и, спасаясь, бежал к герцогине Феррары, которая приняла его ко двору в качестве ведающего раздачей милостыни. Там он женился и научился профессии врача, чтобы зарабатывать на жизнь. С тех пор он называя себя «доктором медицины». Он нажил себе врагов из-за своего несдержанного характера и поведения и был изгнан герцогиней за какой-то обман (так сообщает Беза).

В 1550 г. он поселился в Женеве вместе со своей женой и слугой и практикавал врачебное дело. Но при этом он включился в богословские споры и начал ставить под сомнение учение Кальвина о предопределении. Он осудил Бога Кальвина как лицемера и лжеца, покровителя преступников, который хуже сатаны. 8 марта 1551 г. совет достопочтенных призвал его к себе, Кальвин лично увещевал его, но безуспешно. После повторного нарушения Бользек предстал перед консисторией и открыто выступил перед пятнадцатью служителями и другими компетентными лицами. Он признал, что некоторое количество людей избрано Богом ко спасению, но отрицал предопределение к погибели. При более тщательном рассмотрении вопроса он распространил избрание на все человечество, утверждая, что благодать, необходимая для спасения, в равной мере предлагается всем, так что причина, по которой одни принимают ее, а другие отвергают, заключается в свободе воли, которой наделены все люди. В то же время он не признавал заслуги людей. В глазах Кальвина это было логическим противоречием и нелепостью, ибо Кальвин говорил, что «если некоторые были избраны, отсюда несомненно следует, что другие не были избраны и оставлены на погибель. Если мы не признаём, что те, кто приходит ко Христу, привлечены Отцом посредством особого воздействия Святого Духа на избранных, отсюда следует либо что все должны быть избраны без разбора, либо что избрание зависит от заслуги отдельного человека».

16 октября 1551 г. Бользек посетил религиозную конференцию, которая каждую пятницу проходила в соборе Св. Петра. Жан де Сент-Андре проповедовал по Иоанна 8:47 о предопределении и сделал из этого текста вывод, что те, кто не от Бога, сопротивляются Ему до конца, потому что Бог дарует благодать послушания только избранным. Бользек внезапно перебил говорящего и заявил, что люди спасаются не потому, что избраны, но избраны потому, что имеют веру. Он осудил как ложное и нечестивое представление о том, что Бог решает судьбу человека до его рождения, предопределяя одних ко греху и наказанию, а других к добродетели и вечному блаженству. Он осыпал клириков оскорблениями и предупредил народ, чтобы они не давали сбивать себя с истинного пути.

Когда он закончил, Кальвин, который незамеченным вошел в церковь, подошел к нему и засыпал его, как сообщает Беза, доводами и цитатами из Писания и Августина, так что «всем стало стыдно за дерзкого монаха, кроме самого монаха». Фарель, который также присутствовал там, обратился к собранию. Лейтенант полиции задержал Бользека за оскорбление служителей и за нарушение общественного спокойствия.

В тот же день служители составили семнадцать статей против Бользека и представили их совету, прося призвать Бользека к ответу. Бользек, в свою очередь, задал Кальвину несколько вопросов и категорически попросил ответа на них (25 октября). Он утверждал, что Меланхтон, Буллингер и Бренц разделяют его мнение.

Консистория попросила совет проконсультироваться со швейцарскими церквями, прежде чем вынести решение. Соответственно, совет отправил список заблуждений Бользека в Цюрих, Бери и Базель. Их было пять:

1. Не вера зависит от избрания, но избрание от веры.

2. Это оскорбление Бога – говорить, что Он предопределяет некоторых на слепоту, потому что Ему так угодно.

3. Бог ведет к Себе все разумные существа и покидает только тех, кто часто Ему сопротивлялся.

4. Божья благодать – всеобщая, и одни люди предопределены ко спасению не больше, чем другие.

5. Когда святой Павел говорит (Еф.1:5), что Бог избрал нас через Христа, он имеет в виду не избрание ко спасению, но избрание к ученичеству и апостольству.

В то же время Кальвин и его коллеги написали к швейцарским церквям циркулярное письмо, в котором о Бользеке говорилось в оскорбительных и пренебрежительных выражениях и его обвиняли в обмане, мошенничество и несдержанности. Беза также написал в Лозанну к Буллингеру.

Ответы швейцарских церквей весьма не понравились Кальвину, хотя в целом решение было в его пользу. Из них видна разница во взглядах немецкой и французской Швейцарии на Божий промысел и на свободу воли. Они согласились с учением о свободном избрании ко спасению, но уклонились от признания непостижимой тайны абсолютного и вечного осуждения, которая была самым важным пунктом спора.

Служители Цюриха защищали Цвингли от обвинения Бользека в том, что в своем труде о провидении тот объявил Бога творцом греха, и ссылались на другие труды, в которых Цвингли объясняя грех извращенностью человеческой воли. Буллингер, в частном письме к Кальвину, говорил ему о необходимости умеренности и мягкости. «Поверь мне, – пишет он, – многим не нравится то, что ты пишешь о предопределении в своих „Наставлениях“, и они делают из этого тот же вывод, который Бользек сделал из книги Цвингли о провидении». Из-за этого возникло временное отчуждение между Кальвином и Буллингером. Только десять лет спустя Буллингер решительно принял кальвинистское учение, но и тогда он не уделял большого внимания осуждению⁹⁰¹.

Миконий от имени церкви Базеля ответил уклончиво и в основном говорил о том, что было общего в верованиях Кальвина и Бользека.

Ответ служителей Берна предвосхищал современный дух терпимости. Они хвалили ревностное отношение к истине и единству, но подчеркивали, что не менее важны милосердие и терпение. Добрый Пастырь, говорили они, заботится о заблудших овцах. Проще вернуть человека на путь истинный кротостью, чем заставить его сделать это суровостью. Что же касается ужасного учения о Божьем предопределении, они напоминали Кальвину, как трудно принять его всем добрым людям, уповающим на тексты Писания о всеобщей благодати и благости Бога.

Следствием этих посланий был более мягкий суд над Бользеком. Он был пожизненно изгнан с территории Женевы за подстрекательство к бунту и пелагианство, и его угрожали высечь, если он вернется. Решение суда было объявлено 23 декабря 1551 г., под звук трубы⁹⁰².

Бользек удалился в Тонон, в Берне, но вызвал беспорядки и там и тоже был изгнан (1555). Он уехал во Францию и хотел вновь получить допуск в реформатскую церковь, но в конечном итоге вернулся в католическую общину⁹⁰³. На национальном синоде в Лионе его причисляют к смещенным служителям и называют «презренным лжецом» и «отступником» (1563). Он жил близ Лиона и в Отуне и умер в Аннеси около 1584 г. Через тринадцать лет после смерти Кальвина он предпринял подлую и трусливую попытку отомстить, опубликовав книжку «Жизнь Кальвина», намного больше повредившую ему самому, чем Кальвину.

За ней последовала хула на Безу, в 1582 г. Эти книги давно были бы забыты, если бы не рвение противников Кальвина⁹⁰⁴.

В обстоятельствах спора с Бользеком был написан трактат Кальвина «О вечном Божьей предопределении», который он посвятил синдикам и совету Женевы под именем Consensus Genevensis, или «Согласие женевских пасторов», 1 января 1552 г. Но он не был одобрен другими швейцарскими церквями.

Беза замечает о результатах разногласий: «Посредством этого спора сатана добился лишь того, что данный догмат христианской религии, о котором до тех пор говорили меньше всего, стал ясен и прозрачен для всех, кто не был склонен спорить».

Из-за ссоры с Бользеком прервалась дружба между Кальвином и Жаком де Бургонем, сэром де Фале-э-Бредам, потомком герцогов Бургундии, который вместе со своей супругой Йолундой де Бредерод, происходившей от древних графов Голландии, поселился в Женеве в 1548 г. и некоторое время жил в доме Кальвина, по его приглашению, пока жена Кальвина еще была жива. Его повар, Николя, был секретарем Кальвина. Кальвин проявлял большой интерес к де Фале, утешал его, когда его имущество было конфисковано Карлом V, при дворе которого он воспитывался, и защищал его от клеветы перед императором⁹⁰⁵. Он также посвятил ему свой комментарий на 1 Коринфянам. Его дружеская переписка с де Фале, с 1543 по 1552 гг., до сих пор сохранилась и позволяет увидеть его в выгодном свете⁹⁰⁶. Но де Фале не мог разобраться в тайнах богословия и не симпатизировал строгости женевской дисциплины. Он был потрясен тем, как обошлись с Бользеком; он чувствовал себя обязанным Бользеку как врачу, вылечившему одну из его служанок от опухоли. Он ходатайствовал за него перед городскими властями Женевы и Берна. Он писал Буллингеру: «Я вынужден со слезами наблюдать и слушать эту трагедию Кальвина». Он просил Буллингера объединиться с Кальвином ради поддержания мира в церкви.

Де Фале покинул Женеву после изгнания Бользека и отправился в Бери, где умерла его жена (1557) и он вступил в брак повторно. Бейль утверждает, но без оснований, что из отвращения к несогласиям среди протестантов де Фале вернулся в Католическую церковь⁹⁰⁷.

Даже Меланхтону не понравилось поведение Кальвина в этом злосчастном деле, но отчуждение между ними было временным и поверхностным. На основании не вполне достоверной информации, полученной от Лелия Социна, Меланхтон был склонен упрекать женевца в чрезмерном рвении, с которым тот защищал «стоическое учение о необходимости», как он его называл; цюрихцев же он хвалил за большую умеренность. Меланхтон говорил об этом в своих частных письмах⁹⁰⁸. Социн сослался на мнение Меланхтона в письме к Кальвину, и Кальвин в своем ответе не опровергает его полностью. Но в целом Меланхтон, как и Буллингер, был больше на стороне Кальвина, и в более серьезной деле Сервета оба, несомненно, поддерживали его, хотя сейчас протестанты в основном его осуждают.

I. Основной труд Кастеллиона – это его Biblia sacra latina (Basil., 1551, 1554, 1555, 1556, 1572; Новый Завет – Amst., 1683, Leipz., 1760, Halle, 1776). Французский перевод имеет меньшее значение. Он также защищался от критики Безы (Defensio suarum translationum Bibliorum, Basil., 1562). После казни Сервета, в 1553 г., Кастеллион написал несколько буклетов, анонимных или под псевдонимом, против Кальвина и против преследования еретиков, на которые ответили Кальвин и Беза (см. ниже). Его взгляды на предопределение и рабство воли лучше всего изложены в его четырех Dialogi de praedestinatione, de electione, de libero arbitrio, de fide, которые были опубликованы после его смерти в Базеле, 1578, 1613, 1619, на английском – 1679. См. хронологический список его многочисленных трудов в La France Protestante, vol. IV, 126–141. Передо мной лежит редкий том (из библиотеки Семинарии Союза), Sebastiani Castellionis Dialogi IV, напечатанный в Гауде, Голландия, anno 1613. Он содержит четыре вышеупомянутых диалога (рр. 1–225), защиту Кастеллиона против Adv. Nebulonem Кальвина, его аннотации к девятой главе Римлян и несколько других трактатов.

Calvin: Brevis Responsio ad diluendas nebulonis cuiusdam calumnias quibus doctrinam de aeterna Dei praedestinatione foedare conatus est, Gen. (1554), 1557. B Opera, IX. 253–266. Безымянный nebulo (во французской переводе – le broullion) – это Кастеллион. Calumniae nebulonis cujusdam adversus doctrinam Joh. Calvini de occulta Dei providentia. Johannis Calvini ad easdem responsio, Gen., 1558. B Opera, IX. 269–318. В этой книге возражения Кастеллиона против системы предопределения Кальвина изложены в двадцати четырех тезисах, с защитой, на которую Кальвин потом отвечает. В первом тезисе Кальвин обвиняется в том, что учит: Deus maximam mundi partem nudo puroque voluntatis suae arbitric creavit ad perditionem. Thes. V: Nullum adulterium, furtum, homicidium committitur, quin Dei voluntas intercedat.

Beza: Ad Seb. Castellionis calumnias, quibus unicum salutis nostrae fundamentum, i. e. aeternam Dei praedestinationem evertere nititur, responsio, Gen., 1558. B его Tractat, theol. I. 337–423 (2^d ed. Geneva, 1582).

II. Bayle: Castalion в его «Dict. Hist. et erit.» – Joh. C. Füsslin: Lebensge-schichte Seb. Castellio’s. Frankf. and Leipzig, 1776. – F. Trechsel: Die protest. Antitrinitarier, vol. I (1839), pp. 208–214. – C. Rich. Brenner: Essai sur la vie et les écrits de Séb. Chatillon, 1853. – Henry: II. 383 sqq.; III. 88 sqq.; Beilage, 28–42. – *Alex. Schweizer: Centraldogmen, I. 310–356; также Sebastian Castellio als Bekämpferder Calvinischen Praedestinationslehre, в Baur, «Theol. Jahrbücher», 1851. – Stähelin, I. 377–381; II. 302–308. – Jacob Maehly: Seb. Castellio, ein biographischer Versuch, Basel, 1862. – Jules Bonnet: Séb. Chatillion ou la tolérance au XVIе siècle, в «Bulletin de la Société de l’hist. du protest, français», Nos. XVI–XVII, 1867–1868. – Em. Brossoux: Séb. Chasteillon, Strasbourg, 1867. – B. Riggenbach, в Herzog², III. 160 sqq. – Lutteroth: Castallion в Lichtenberger, II. 672–677. – *La France Protestante (2^d ed.): Chateillon, tom. IV. 122–142. – *Ferd. Buisson: Sébastien Castellion, Paris, 1892, 2 vols.

Кастеллион превосходил Бользека как ученый и человек. Он жил в мире с Кальвином, пока различие во взглядах на предопределение, свободу воли, Песнь песней, сошествие в ад и религиозную терпимость не сделало их злейшими врагами. В пылу споров они оба забыли о достоинстве и умеренности христианского ученого.

Себастьян Кастеллион, или Касталио, родился в Шатильоне, Савойя, в 1515 г., через шесть лет после Кальвина, в бедной и верующей семье⁹⁰⁹. Он усердно учился и приобрел классическое и библейское образование. Он обладая редким даром изучения языков, овладел латынью, греческим и еврейским. В 1540 г. он преподавал греческий в Лионе и обучал трех знатных лиц. Там он выпустил учебник библейской истории под заглавием Dialogi sacri, который выдержал несколько изданий на латыни и французском с 1540 по 1731 г. Написал эпическую поэму на латыни о пророчествах Ионы, а на греческом – об Иоанне Крестителе (она очень понравилась Меланхтону), сделал два перевода Пятикнижия, стараясь представить Моисея как владеющего всеми науками и искусствами, а также перевод Псалтири и других поэтических разделов Ветхого Завета.

Эти труды стали подготовкой к полному переводу Библии на латынь, который он начал в Женеве в 1542 г. и закончил в Базеле в 1551 г. Перевод был посвящен королю Эдуарду VI Английскому и часто переиздавался с различными улучшениями. Кастеллион показал несколько фрагментов рукописи Кальвину, который не одобрил его слог. Его задачей было представить Библию на классической латыни, в духе поздних гуманистов и педантичного цицеронианства кардинала Бембо. Он заменял библейские термины классическими, например, писал lotio вместо baptismus, genius вместо angelus, respublica вместо ecclesia, collegium вместо synagoge, senatus вместо prebyterium, furiosi вместо daemoniaci. Он жертвовал содержанием ради слога, исключая гебраизмы и ослабляя реалистическую силу, простоту и величие библейских авторов. Кальвин и Беза строго критиковали его перевод как попытку секуляризировать и осквернить священную книгу, но достоинства перевода отмечали такие компетентные судьи, как Меланхтон и Ришар Симон. Кастеллион выпустил также французский перевод Библии с примечаниями (1555), но его французский был не так чист и изящен, как латынь, и его строго критиковал Беза. Перевел фрагменты из Гомера, Ксенофонта, «Диалоги» Окино и два мистических труда, Theologia Germanica (1557) и, в последний год жизни, Imitatio Christi Фомы Кемпийского – е latino in latinum, то есть с монашеской латыни на классическую, опустив, однако, четвертую книгу.

Кастеллион был филологом и критиком, оратором и поэтом, но не богословом. Он не был способен возвыситься до взглядов и миссии Кальвина. Его полемические трактаты полны горечи. Мистические и скептические тенденции у него сочетаются друг с другом⁹¹⁰. Он сам был анахронизмом – рационалистом до рациопапизма, защитником религиозной терпимости в век нетерпимости.

Кастеллион познакомился с Кальвином в Страсбурге и жил с ним в одной доме (1540). Кальвин оценил его талант, ученость и литературные труды и, по возвращении в Женеву, устроил так, чтобы Кастеллиона пригласили в латинскую школу с зарплатой в четыреста пятьдесят флоринов (ноябрь 1541 г.) вместо старого учителя Матурена Кордьера. Сначала Кальвин относился к Кастеллиону с добротой и терпением. В 1542 г., когда свирепствовала чума, Кастеллион предложил отправиться в больницу в качество проповедника, но либо его посчитали непригодным, потому что он не был служителем, либо он передумал, когда жребий пал на него⁹¹¹.

В начале 1544 г. Кастеллион высказал свое несогласно с некоторыми богословскими мнениями Кальвина, особенно с учением о предопределении. Ему не нравилась строгая дисциплина и власть одного человека. Он предвосхитил рационалистическое мнение о Песни песней и описывал ее как непристойную эротическую поэму, которую следует вычеркнуть из канона⁹¹². Он также возражая против фразы о сошествии Христа в ад в Апостольской символе веры, или, скорее, против фигурального истолкования ее Кальвином как заместительного предвкушения вечного страдания Христа на кресте⁹¹³. По этим причинам Кальвин был против его рукоположения, но рекомендовал повысить ему жалование, хотя совет отказался это делать, сославшись на то, что Кастеллиону следовало бы лучше поддерживать дисциплину в школе⁹¹⁴. Кальвин также с уважением отзывался о Кастеллионе публично, когда тот хотел покинуть Женеву, и дал ему рекомендательные письма к своим друзьям. Кастеллион отправился в Лозанну, но скоро вернулся в Женеву. В апреле 1544 г. он попросил совет сохранить за ним должность в течение апреля, мая и июня, на что совет согласился⁹¹⁵.

При публичной обсуждении текста Писания во время еженедельного собрания, на котором присутствовало около шестидесяти человек, 30 мая 1544 г., Кастеллион хвалил святого Павла и сопоставил с ним служителей Женевы, причем не в пользу последних, обвиняя их в пьянстве, нечистоте и нетерпимости. Кальвин слушая молча, но жаловался синдикам на его поведение⁹¹⁶. Кастеллион предстал перед советом, который, терпеливо его выслушав, счел его виновный в хуле и изгнал из города⁹¹⁷.

Он отправился в Базель, где еще оставался вольный дух Эразма. Несколько лет прожил в большой бедности, до 1553 г., когда получил место профессора греческого языка в университете. Этот университет был центром оппозиции кальвинизму. Там собралось несколько итальянских скептиков. Ф. Отоман писал Буллингеру: «Здесь о Кальвине отзываются не лучше, чем в Париже. Если кто-то хочет оскорбить другого, то называет его кальвинистом. На него самым несправедливым и несдержанным образом нападают со всех сторон»⁹¹⁸.

Летом 1554 г. женевцам пришло анонимное письмо с ужасными обвинениями против Кальвина, и у Кальвина возникли подозрения, что письмо написал Кастеллион. Кальвин жаловался на это антисту Зульцеру из Базеля. Но Кастеллион отрицал свое авторство перед советом Базеля. Примерно в то же время появился анонимный трактат против Кальвина, в котором были собраны все самые категоричные его высказывания о предопределении. Трактат этот был послан в Париж для публикации, чтобы французские протестанты, борющиеся за свое существование, потеряли веру в реформатора (1555). Кальвин и Беза ответили с великим негодованием и горечью. Они обзывали автора псом, лжецом, искажающим Писание, бродягой, богохульником. Кальвин, по не особенно достоверным сведениям, даже обвинил автора в воровстве. Кастеллион, защищаясь, сообщает нам, что он вынужден содержать большую семью и собирает хворост по берегам Рейна для обогрева и приготовления пищи, а вместе с тем работает до полуночи над завершением своего перевода Писания. По сути, он отвечает на упреки и эпитеты Кальвина: «Не подобает такому ученому человеку, как вы, который учит многих других, унижать такой прекрасный ум такими глупыми и нелепыми обвинениями».

Кастеллион вызвал подозрение совета Базеля, когда перевел «Диалоги» Окино, где высказывались мнения в пользу унитаризма и полигамии (1563). Он защищался, говоря, что выступает не в качестве судьи, а только в качестве переводчика и переводит, чтобы содержать свою семью. Его предупредили, чтобы он перестал вмешиваться в богословские споры и занимался филологией.

Он умер в нищете 29 декабря 1563 г., в возрасте всего сорока восьми лет, и оставил четырех сыновей и четырех дочерей от двух жен. Кальвин воспринял его смерть как Божий суд, но несколько месяцев спустя умер и сам. Даже мягкий Буллингер выразил удовольствие в связи с тем, что человек, переводивший опасные книги Окино, покинул сей мир⁹¹⁹. Трое польских социниан, которые проезжали через Базель, были более милосердными, чем ортодоксы, и поставили Кастеллиону памятник в монастыре, рядом с собором. Фауст Социн издал его труды посмертно. Младший из его детей, Фредерик Кастеллион, приобрел некоторую известность как филолог, оратор, музыкант и поэт и был назначен профессором греческого языка, а потом ораторского искусства в Базеле.

Кастеллион не оставил после себя школы, но его труды оказали заметное влияние на развитие социнианских и арминианских мнений. Он выступил против кальвинизма с теми же аргументами, что Пигий и Бользек, и обвинил его в разрушении фундамента морали и в выставлении Бога тираном и лицемером. По сути, он согласился с пелагианством и подготовил путь для социнианства.

Он также не соглашался с Кальвином по поводу гонений. Поскольку самого его преследовали, он был одним из немногих защитников религиозной терпимости вопреки преобладавшим в тот век учениям и практике. В этом плане он также симпатизировал унитариям. После казни Сервета и оправдания ее Кальвином вышла, под ложным именем Мартина Беллия, книга против религиозных гонений, и ее приписывали Кастеллиону⁹²⁰. Он отрицал свое авторство. Однако он внес вклад в ее создание, под именем Василия (Себастьяна) Монфортия (Кастеллиона). Кто скрывался под псевдонимом Мартин Беллий, то есть кем был редактор, написавший вступительное посвящение герцогу Кристоферу Вюртембергскому (покровителю Вергерия), осталось неизвестным. Эта книга – сборник мнений разных авторов, которые выступали против смертной казни еретиков. Кальвин и Беза были в негодовании. Они справедливо считали, что книга создана тайной компанией итальянских «академиков» – Лелием Социном, Курионом и Кастеллионом. Они также подозревали, что настоящим местом публикации был не Магдебург, а Базель, типография итальянского беженца Пьетро Перны.

Кастеллион написал также в период войн с гугенотами во Франции (1562) трактат, в котором отстаивал религиозную свободу как единственное средство против религиозных войн⁹²¹.

См. также §§ 38–40.

I. Calvin: Ad questiones Georgii Blandatrae responsum (1558); Responsum ad Fratres Polonos quomodo mediator sit Christus ad refutandum Stancari errorem (1560); Impietas Valentini Gentilis detecta et palam traducta qui Christum non sine sacrilega blasphemia Deum essentiaturn esse fingit (1561); Brevis admonitio ad Fratres Polonos ne triplicem in Deo essentiam pro tribus personis imaginando tres sibi Deos fabricent (1563); Epistola Jo. Calv. quo fidem Admonitionis ab eo nuper editae apud Polonos confirmat (1563). Все в Opera, tom. IX, 321 sqq. Переписка Кальвина с Лелием Социном и другими итальянцами, см. ниже. О споре с Серветом см. в следующей главе.

Социнианские трактаты собраны в Bibliotheca fratrum Polonorum quos Unitarios vocant, Irenopoli (Amsterdam), 1656 sqq., 8 vols, 11 томов. Она содержит труды Социна-младшего и его последователей (Шлихтинга, Крелла и т. д.).

II. Trechsel: Die Protestantischen Antitrinitarier, Heidelberg, 1839,1844, 2 vols. В первом томе говорится в основном о Сервете, во втором – об итальянских антитринитариях. – Otto Fock: Der Socinianismus, Kiel, 1847. (Первая часть – история, вторая, более ценная – система социнианства). – Schweizer: Die Protest. Centraldogmen (Zürich, 1854), vol. I. 293 sqq. – Henry, III. 276 sqq. – Dyer, 446 sqq. – Stähelin, II. 319 sqq. – L. Colicny: L’Antitrinitarianism à Genève au temps de Calvin. Genève, 1873. – Harnack: Dogmengeschichte, III (1890), 653–691. См. также Sand: Bibliotheca Antitrinitariorum, 1684.

Итальянские протестанты, которые были вынуждены бежать от инквизиции, искали убежища в Швейцарии и организовали общины, под руководством местных пасторов, в Граубюндене, Цюрихе и Женеве. Некоторое их количество собралось также в Базеле, и там они были связаны с Кастеллионом и почитателями Эразма⁹²².

Итальянская церковь была организована в Женеве в 1542 г. и реорганизована в 1551 г., под руководством Галеаццо Караччоли, маркиза Вико. Ее главными пасторами были Раньоне, граф Мартиненго (он умер в 1557 г.) и Бальбани.

Среди 279 беженцев, которые получили право гражданства в этом городе в один день 1558 г., было 200 французов, 50 англичан, 25 итальянцев и 4 испанца.

Потомки беженцев постепенно смешивались с местным населением. Некоторые из лучших родов Женевы, Цюриха и Базеля до сих пор носят имя и чтут память своих иностранных предков. В долинах Поскьяво и Брегалья в Граубюндене до сих пор существует несколько итальянских протестантских общин⁹²³.

Итальянские протестанты в основном были образованными людьми, которые пришли к Реформации через Возрождение или получили первый толчок в ее направлении, читая труды Лютера, Цвингли и Кальвина. Мы должны различать среди них две группы, в зависимости от влияния религиозных или интеллектуальных мотивов. Те, кто пережил суровую моральную борьбу за спокойствие совести, стали строгими кальвинистами. А те, кто желал свободы мысли и освобождения от ига абсолютного символа веры, больше симпатизировали Эразму, чем Лютеру и Кальвину, и были склонны к унитаризму и пелагианству. Дзанки предупреждал Буллингера, чтобы тот не хвалил итальянцев за здравое учение, пока не убедится в том, каковы их взгляды на Бога и первородный грех. Те же самые национальные характеристики сохраняются среди романских рас и по сей день. Если итальянцы, французы или испанцы перестают быть католиками, они склонны к скептицизму и агностицизму. Они редко останавливаются на полпути.

Самым способным, ученым и достойным представителем ортодоксального кальвинизма среди обращенных итальянцев был Пьетро Мартири (Петр Мученик) Вермильи из Флоренции (1500–1562), который стал профессором в Страсбурге (1543), потом в Оксфорде (1547) и наконец в Цюрихе (1555), и его младший друг, Джеронимо Дзанки (1516–1590), который трудился сначала в Граубюндене, потом был профессором в Страсбурге (1553) и Гейдельберге (1568). Кальвин сделал несколько неудачных попыток призвать обоих нести служение в итальянской общине Женевы⁹²⁴.

Скептиков и антитринитариев среди итальянских ученых было больше. Кальвин уместно называл их «скептическими академиками». Они собирались в основном в Базеле, где дышали атмосферой эразмианского гуманизма. Они доставляли швейцарским церквям немало неприятностей, нападали на католическое учение о Троице, которое превращали в троебожие, то есть в савеллианство, на ортодоксальную христологию, говорящую о двух природах в одной личности, и на кальвинистические учения о полной греховности и божественном предопределении, которые обвиняли как ведущие к безнравственности. Они сомневались в правомерности крещения младенцев и отрицали реальное присутствие Христа в евхаристии. Они ненавидели церковную дисциплину. Они восхищались Серветом и не одобряли его сожжение. Они выступали за такую религиозную терпимость, которая угрожала всеобщей неразберихой.

К этой группе относятся два Социна – дядя и племянник, – Курион, Окино (в поздние годы), Ренато, Грибальдо, Биандрата, Альчати и Джентиле. Кастеллиона также причисляют к этим итальянским скептикам. Он усердно поддерживал их антикальвинизм и перевел с итальянскою на латынь рукописи последних книг Окино.

Таким образом, семена нового и еретическою типа протестантизма в изобилии сеялись итальянскими беженцами на почве швейцарских церквей, которые приняли их с открытым сердцем и с искренним гостеприимством.

Фаусто Социни (1539–1604) сформулировал вольные гетеродоксальные мнения этой школы скептиков, создал богословскую систему и организовал церковную общину в Польше, где всегда царила терпимость, пока реакция иезуитов не вынудила их покинуть эту страну. Польша была северным домом итальянского Возрождения. Итальянские архитекторы построили великие церкви и дворцы в Кракове, Варшаве и других городах и придали им итальянский облик. Фауст Социн провел некоторое время в Лионе, Цюрихе (где он собирал бумаги своего дяди) и в Базеле, но трудился в основном в Польше и приобрел большое влияние на высшие классы общества своими утонченными манерами, любезностью и браком с дочерью знатною человека. Но один раз на него напали фанатичные студенты и священники в Кракове, протащили его по улицам и уничтожили его библиотеку. Он сносил гонения философски. Его труды были опубликованы его племянником, Вишоватым, в первых двух томах Bibliotheca fratrum Polonorum (1656).

Мы не станем здесь рассказывать полную историю социнианства. Рассмотрим только его начальное движение в Швейцарии и его отношения с Кальвином. Но несколько общих замечаний облегчат понимание.

Социнианство, как система богословия, существенно повлияло на богословие ортодоксального протестантизма на европейской континенте в XVII–XVIII веках, и его преемниками стали современные унитарии, оказавшие сильное влияние на мышление и литературу Англии и Америки в XIX веке. Социнианство образует крайнее левое крыло протестантизма, это антипод кальвинизма. Социниане признавали, что кальвинизм – единственная логическая система, основанная на идее всеобщей греховности и абсолютною предузнания и предопределения, но они отрицали эти предпосылки и учили моральной способности, свободе воли и, как ни странно, ограниченности божественного предузнания. Бог предузнаёт и предопределяет только необходимое будущее, но не всё, и нечто зависит от свободной воли человека. Таким образом, эти две системы прямо противоположны в плане богословия и антропологии.

Однако между ними есть некоторое интеллектуальное и моральное сходство, как и между лютеранством и рационализмом. Примечательно, что современный унитаризм вырос в кальвинистических (пресвитерианских и индепендентских) церквях Женевы, Франции, Голландии, Англии и Новой Англии, в то время как рационализм в основном сформировался в лютеранской Германии. Но реакция присутствует и в этих странах.

Итальянские и польские социниане в основном занимали те же позиции, что английские и американские унитарии. Они в равной мере были против католичества и кальвинизма; они претендовали на интеллектуальную свободу несогласия и свободу исследования как свое право; они возвышали этический дух христианства над догмами и ревностно относились к большей свободе образования. Но они не согласны в одном важном моменте. У социниан была богословская система и катехизис, а современные унитарии отказываются ограничивать себя определенным символом веры и независимы в плане церковной политики. Они допускают больше свободы для новых течений как в сторону рационализма и гуманитаризма, так и в противоположной направленны, в сторону супернатурализма и тринитаризма.

Кальвина в начале его служения обвинял в арианстве некий шарлатан от богословия (Кароли), потому что Кальвин возражая против фраз об осуждении в псевдо-Афанасьевском символе веры и однажды выразил неблагосклонное мнение о Никейском символе⁹²⁵. Но несогласие Кальвина было связано только со схоластической, или метафизической, терминологией⁹²⁶, а не с самим учением; что же касается Божественности Христа и Святого Духа, он самым категорическим образом на них настаивал.

Влиянием Кальвина и Буллингера в основном объясняется то, что унитаризм, который начал подрывать устои ортодоксии и беспокоить церкви, был изгнан из Швейцарии. Ему был нанесен смертельный удар, когда казнили Сервета, который был испанцем, но самым способным и самым опасным антитринитарием. Случай Сервета будет рассмотрен в отдельной главе.

F. Trechsel (пастор в Вехингене, близ Берна): Die protest. Antitrinitarier vor Faustus Socinus nach den Quellen und Urkunden geschichtlich dargestellt. Heidelberg, 1839, 1844. Первая часть этого ученого труда, отчасти основанного на рукописных источниках, посвящена Михаилу Сервету и его предшественникам; вторая – Лелию Социну и симпатизировавшим ему современникам. Третий раздел, vol. II, 137–201, а также документы в приложении, рр. 431–459, рассказывают о Лелии Социне. – Henry, II. 484 sqq.; III. 440, Beilage, 128. – Dyer, 251 (очень кратко).

Лелий Социн, или Лелио Социни, из Сиены (1525–1562), сын выдающегося профессора права, был хорошо образован и увлечен движением за реформы с ранней юности. Он добровольно отошел от Римской церкви в 1546 г., пожертвовав домом и состоянием. Он перебрался в Кьявенну в 1547 г., путешествовал по Швейцарии, Франции, Англии, Германии и Польше, вел жизнь независимого исследователя, без определенной должности, и существовал на значительные средства своего отца. Он изучал греческий, еврейский и арабский вместе с Пелликаном и Библиандером в Цюрихе и с Фостером в Виттенберге, чтобы достичь «истока Божьего закона», Библии. Его вторым домом стал Цюрих, и он умер там в расцвете сил, оставив свои незрелые сомнения и резкие мнения в наследство своему более одаренному и более знаменитому племяннику, который придал им ясные очертания и форму.

Лелий был образованным, проницательным, вежливым, любезным и уверенным в себе. Это был деловой человек, более пригодный к занятиям правом или дипломатией, нежели богословием. По характеру он был скептиком, Фомой неверующим. Он искренне пытался найти истину, был слишком независим, чтобы слепо подчиняться авторитетам, но слишком набожен, чтобы впасть в неверие. Его скептицизм побудил его усомниться сначала в католическом, а потом в протестантском учении и постепенно распространился на учения о воскресении, предопределении, первородном грехе, Троице, искуплении и таинствах. Однако Лелий продолжал поддерживать уважительные отношения с реформаторами и общаться с верующими Цюриха, хотя и считая, что Цюрихское согласие (Consensus Tigurinus) уделяет слишком большое внимание таинствам. Он пользовался доверием Буллингера и Меланхтона, которые относились к нему с отеческой добротой, но считали, что он больше подходит для светского призвания, чем для служения в церкви. На Кальвина его таланты и характер также произвели благоприятное впечатление, но ему не понравилось чрезмерное «любознайство» Лелия⁹²⁷.

Лелий Социн прибыл в Женеву в 1548 или 1549 г., ища наставлений величайшего богослова той эпохи. Он рассказал Кальвину о своих сомнениях с кротостью ученика. Вскоре после этого он написал ему письмо из Цюриха, спрашивая совета по вопросам, законно ли для протестанта вступать в брак с католиком, действенно ли католическое крещение и как можно объяснить учение о телесном воскресении.

Кальвин ответил в подробном письме (26 июня 1549 г.)⁹²⁸, что брак с католиками он осуждает, что католическое крещение действенно и эффективно и к нему следует прибегать, когда другое невозможно, потому что римская община хотя и развращена, но все же сохраняет признаки истинной церкви, как и отдельные избранные ее представители, а также потому, что крещение – не папское изобретение, а Божье постановление и Божий дар тому, кто исполняет свои обещания; что же касается способа воскресения и отношения Кальвина к изменяющимся состояниям нашего смертного тела, то данный вопрос скорее любопытен, чем необходим.

Еще не получив этот ответ, Социн снова написал Кальвину из Базеля (25 июля 1549 г.) на те же темы, особенно о воскресении, которое весьма беспокоило его⁹²⁹. На это Кальвин опять ответил (декабрь 1549 г.), предостерегая Лелия от опасностей его скептического склада ума⁹³⁰.

Этот упрек не обескуражил Социна и не поколебал его уважения к Кальвину. Во время проблей с Бользеком, когда Социн был в Виттенберге, он изложил Кальвину свои сомнения насчет предопределения и свободы воли и сослался на свидетельство Меланхтона, которому он рассказал о грубом обращении с Бользеком. Кальвин ответил коротко, не без некоторой горечи⁹³¹.

Социн посетил Женеву во второй раз в 1554 г., после возвращения из путешествия по Италии, прежде чем окончательно обосноваться в Цюрихе. Похоже, тогда он был еще в дружественных отношениях с Кальвином и Караччоли⁹³². Вскоре после этого он адресовал Кальвину четыре вопроса со своими возражениями против учения о заместительной жертве. Кальвин ответил ему подробно, с вескими доводами, в июне 1555 г. ⁹³³.

Но Социн не был удовлетворен. Его скептицизм распространился также на учение о таинствах и Троице. Сначала он сомневался в том, что Святой Дух – личность, потом – в вечной Божественности Христа. Он не одобрил казнь Сервета и выступал за терпимость.

Различные жалобы на Социна достигли Буллингера. Кальвин попросил его ограничить неугомонное любопытство скептика. Вергерий, который был тогда в Тюбингене, Залуц из Кура и другие служители предупреждали его. Буллингер настаивал на частном расследовании, в дружелюбном духе, и удовлетворился устным и письменным заявлением Социна (15 июля 1555 г.), в котором тот полностью соглашался с Писанием и Апостольским символом веры, осуждал учения анабаптистов и Сервета и обещал не учить заблуждениям, но жить в спокойном уединении. Буллингер защищал его от дальнейших нападений.

Социн перестал беспокоить реформаторов вопросами. Он посвятил себя общине беженцев в Локарно и поставил Окино их пастором, но оказывал на него дурное влияние. Вооружившись рекомендациями, он совершил еще одно путешествие в Италию, через Германию и Польшу, чтобы вернуть свое имущество, конфискованное инквизицией. Кальвин дал ему письмо к князю Радзивиллу Польскому, от июня 1558 г.⁹³⁴. Но Социн не добился того, чего хотел, и вернулся в Цюрих в августе 1559 г. Последние несколько лет своей краткой жизни он провел в покое и уединении. Его племянник несколько раз навещал его и почитал его как просвещенного Богом человека, которому он обязан своими самыми плодотворными идеями.

Личные отношения Кальвина и Социна-старшего представляют собой любопытную смесь взаимной привязанности и неприязни, как и две системы, представителями которых они являются⁹³⁵.

Младший Социн, собственно основатель системы, носящей его имя, не вступал в личный контакт с Кальвином и трудился среди рассеянных унитариев и анабаптистов Польши.

Кальвин живо интересовался распространением Реформации в Польше и написал несколько писем королю, князю Радзивиллу и представителям польской знати. Когда в королевстве распространились произведения Сервета и антитринитарные мнения, он предупреждал польских братьев в одном из своих последних трудов об опасности этой ереси.

См. также § 40.

Ochino, Sermons, Tragedy, Catechism, Labyrinths, and Dialogues. Его трудов сохранилось очень мало; одно из лучших собраний – в библиотеке Вольфенбюттеля; много отрывков приводится в Schelhorn, Trechsel, Schweizer, Benrath. Полный список есть в монографии Бенрата (Appendix II, 374–382). Его послания (на итальянском и латыни) – ibid. Appendix I, 337–373. Окино часто упоминается в переписке Кальвина и Буллингера.

Zaccaria Boverio (католик) в хронике ордена капуцинов, 1630 (неточен и враждебен). Bayle, «Dict.» – Schelhorn: Ergötzlichkeiten aus der Kirchenhistorie, Ulm and Leipzig, 1764, vol. III (c некоторыми документами на латыни и итальянском). – Trechsel: Antitrinitarier, II. 202–270. – Schweizer: Centraldogmen, I. 297–309. – Cesare Cantu (католик): Gli Eretici d’Italia, Turin, 1565–1567, 3 vols. – Büchsenschütz: Vie et écrits de B. O., Strasbourg, 1872. – *Karl Benrath: Bernardino Ochino von Siena. Ein Beitrag zur Geschichte der Reformation, Leipzig, 1875 (384 pp.; 2^d ed. 1892; перевод Helen Zimmern, предисловие William Arthur, London, 1876, 304 pp.; переписка Окино не включена). – См. также С. Schmidt, его Peter Martyr Vermigli (1858), pp. 21 sqq., и статью в Herzog², X. 680–683. (Эта статья неудовлетворительна, автор явно не был знаком с трудом Бенрата, хотя он и упоминается в списке литературы).

Мне всё будет легко в Иисусе Христе,

в Котором я живу и надеюсь умереть.

(Из письма Окино к собору в Сиене

от 5 сентября 1540 г.; в монографии Бенрата).

Монах-капуцин

Бернардино Окино⁹³⁶ – один из самых поразительных и живописных характеров среди итальянских протестантов периода Реформации. Он был гениальным оратором и монахом-святым, который, как метеор, сверкнул на небе Италии, но потом затерялся в облаке скептицизма на далекой севере.

Окино напоминает нам трех прочих красноречивых монахов: Савонаролу, который был сожжен на костре во Флоренции; Гавацци, который стал кальвинистом и мирно умер в Риме; и отца Гиацинта, который покинул орден кармелитов и кафедру Нотр-Дама в Париже, но не вступил в протестантскую церковь.

Родился в славном тосканском городе Сиена, который украшен мраморным готическим собором и где родилось шесть пап, пятьдесят кардиналов и ряд канонизированных святых, в том числе знаменитая Екатерина Сиенская; но также и протестантские еретики, такие как Лелио и Фаусто Социны. Вступил в орден францисканцев, а потом в строгий орден капуцинов, незадолго до того (1525), основанный Фра Маттео Басси. Надеялся попасть на небеса благодаря самоотречению и добрым делам. Превзошел своих братьев в способностях и учености⁹³⁷, хотя образование его не было совершенным (он не знал языков, на которых написан оригинал Библии). Дважды избирался генералом-викарием ордена. Многие чтили его как святого за его строгий аскетизм и умерщвление плоти. Виттория Колонна, самая одаренная женщина Италии, и герцогиня Феррары Рената были среди его пылких почитателей. Папа Павел III хотел сделать его кардиналом⁹³⁸.

Окино как оратор

Окино был самым популярный проповедником Италии в свое время. Такого оратора не появлялось со смерти Савонаролы в 1498 г. В период проповедей во время великого поста его звали повсюду, и везде – в Сиене, Неаполе, Риме, Флоренции, Венеции – он привлекая толпы людей, слушавших его, как пророка, посланного Богом.

Судя по его печатным проповедям, нам трудно понять чрезмерные восхваления его современников. Но хороших проповедников в Италии было мало, да и воздействие проповеди зависит не только от содержания, но и от манеры преподнесения. Мы должны принимать во внимание магнетизм его личности, силу драматического изложения, живые жесты, славу его монашеской святости, его изможденное лицо, его сияющие глаза, его рост и впечатление от фигуры. На портрете в издании его «Девяти проповедей», опубликованной в Венеции в 1539 г., он изображен таким, каким был в то время: типичный монах-капуцин, со склоненной головой, обращенный ввысь взором, глубоко запавшими глазами, орлиным носом, полуоткрытый ртом, бритой головой, бородой, достигающей груди.

Кардинал Садолет сравнивая его с древними ораторами. Один из его слушателей в Неаполе сказал: «Этот человек даже камни мог бы заставить плакать»⁹³⁹.

Кардинал Бембо⁹⁴⁰ позвал его на великий пост в Венецию через Витторию Колонна и писая ей (23 февраля 1539 г.): «Я слушая его весь великий пост с таким удовольствием, что не могу нахвалиться. Я никогда не слышал более полезных и назидательных проповедей, чем его, и я уже не удивляюсь тому, что вы так его цените. Он проповедует в гораздо более христианской манере, чем другие проповедники, с большим искренним чувством и любовью, изрекает возвышенные и возвышающие мысли. Все в восторге от него». Несколько месяцев спустя (4 апреля 1539 г.) он писал той же даме: «Нашего Фра Бернардино тут буквально обожают. Нет человека, который не прославляя бы его до небес. Как глубоко проникают его речи, как возвышенны и утешительны его слова!» Он просил Окино есть мясо и не предаваться чрезмерному аскетизму, чтобы это не повредило его здоровью.

Даже Пьетро Аретино, самый фривольный и безнравственный поэт того времени, был поверхностно обращен, на краткое время, от проповеди Окино и писал Павлу III (21 апреля 1539 г.): «Бембо тысячу душ направил в рай, когда пригласил в Венецию Фра Бернардино, скромность которого равна его добродетели. Я сам начал верить в призывы, которые исходят из уст этого апостольского монаха».

Кардинал Коммендоне, позже епископ Амелии, враг Окино, описывает его так: «Всё связанное с Окино способствовало тому, чтобы поклонение толпы превосходило возможные границы: слава его красноречия, его располагающие, приятные манеры, его лета, его образ жизни, грубая одежда капуцина, длинная борода, доходящая до груди, седые волосы, бледное и худое лицо, вид телесной немощи, и наконец, репутация святого. Где бы он ни говорил, собирались толпы. Не было такой церкви, которая могла бы вместить множество его слушателей. Мужчины и женщины стекались отовсюду. Когда он отправлялся в другое место, толпа следовала за ним, чтобы слушать его. Его уважал не только простой народ, но и князья и короли. Куда бы он ни приходил, ему оказывали гостеприимство. Его встречали по прибытии и провожали по отбытии, причем самые известные люди. Он умел руководить желанием слушать его и уважением, которое к нему проявляли. Подчиняясь уставу своего ордена, он путешествовал только пешком. Его никогда не видели едущим верхом, хотя здоровье у него было слабое, а возраст немолодой. Даже когда Окино был в гостях у знати – а он не всегда мог отказаться от этой чести, – великолепие дворцов, одежды и украшений не могло соблазнить его отказаться от его образа жизни. Когда его приглашали к столу, он ел только одно очень простое блюдо и пил немного вина. Если для него готовили мягкое ложе, он просил разрешения лечь на более привычном для него месте, расстилал свой плащ на земле и ложился отдыхать. Вследствие всего этого его невероятно уважали по всей Италии».

Обращение в протестантизм

Окино было уже больше пятидесяти, когда он начал терять веру в Римскую церковь. Первые следы перемен видны в его «Девяти проповедях» и «Семи диалогах», которые были опубликованы в Венеции в 1539 и 1541 гг. Возможно, он испытал нечто похожее на переживания Лютера в монастыре в Эрфурте, только не так глубоко и продолжительно. Напрасная монашеская борьба за праведность привела его к отчаянию и неверию в собственные силы, и он обрел покой, признав оправдание верой через заслугу Христа. Пока он был монахом, как он нам сообщает, он делал больше, чем необходимо, – читал мессы, произносил Pater Noster и Ave Maria, читал псалмы и молитвы, исповедовался в грехах раз или два в день, постился и умерщвляя плоть. Но постепенно он пришел к убеждению, что Христос полностью искупил избранных и завоевал для них рай, что монашеские обеты необязательны и даже безнравственны и что Римская церковь, сколь бы она ни была великолепна внешне, прогнила и выглядит скверной в глазах Бога.

В переходный период на него большое влияние оказали личные встречи с Жаном де Вальдесом и Пьетро Мартири. Вальдес, испанский дворянин, который жил в Риме и Неаполе, был евангельский мистиком и настоящим автором знаменательной книги «О благе смерти Христа» (которая вышла в Венеции в 1540 г.). Раньше ее приписывали Аонио Палеарио (другу Окино), и она была широко распространена в Италии, пока ее не запретили и не сожгли публично в Неаполе в 1553 г.

В период великого поста 1542 г. Окино произнес в Венеции свой последний цикл проповедей. Папские агенты пристально следили за ним и доложили о некоторых его выражениях как еретических. Ему запретили проповедовать и вызвали в Рим.

Караффа убедил папу Павла III прибегнуть к насильственный мерам для подавления протестантской ереси. В Риме Петр победил Симона-волхва, патриарха всех еретиков; и в Риме же преемник Петра должен победить всех преемников архиеретика. Буллой Licet ab initio 21 июля 1542 г. была учреждена римская инквизиция под руководством шести кардиналов, с полным правом арестовывать и бросать в тюрьму людей, подозреваемых в ереси, и конфисковывать их имущество. А знаменитый генерал капуцинов должен был стать первой жертвой инквизиции.

Окино отправился в Рим в августе. Проезжая через Болонью, он встретился с благородным кардиналом Контарини, который в предыдущие годы встречался с Меланхтоном и Кальвином в Ратисбоне и был подозреваем в склонности к лютеранскому учению об оправдании и к умеренным реформам. Кардинал был болен и вскоре умер (24 августа). Беседа была короткой, но Окино понял, что в Риме у него нет шансов. Он продолжил путь во Флоренцию, встретился с Пьетро Мартири, находившимся в похожем положении, и получил предупреждение об опасности, ждавшей обоих. Он почувствовал, что должен выбирать между Римом и Христом, между молчанием и смертью и что бегство – единственное спасение. Он решил спасти свою жизнь, чтобы принести еще пользу, хотя ему было уже пятьдесят шесть лет, он был сед и ослаблен монашескими аскетическими упражнениями. Если я останусь в Италии, сказал он, мне запечатают уста, а если я уеду, я смогу, своими трудами, продолжить служение истине с некоторой надеждой на успех.

Он доказал делом искренность своего обращения в протестантизм. Он рисковал всем, покидая папство. Как у оратора, у него не было перспектив в чужой стране, где говорили на другом языке⁹⁴¹.

Окино в Швейцарии

В августе 1542 г. он покинул Флоренцию. Пьетро Мартири последовал за ним два дня спустя. Асканио Колонна, брат Виттории и его друг, дал ему слугу и лошадь⁹⁴². В Ферраре герцогиня Рене снабдила его одеждой, другими необходимыми вещами и, вероятно, также письмом к своему другу Кальвину. Согласно Боверию, хронисту капуцинов, который оплакивает его отступничество как великое бедствие для ордена, его сопровождали три мирянина из Флоренции.

Он последовал через Граубюнден в Цюрих и оставался там два дня. Его тепло принял Буллингер, который рассказывает о нем в письме к Вадиану (19 декабря 1542 г.) как об уважаемом человеке, знаменитом своей святой жизнью и красноречием.

Он прибыл в Женеву примерно в сентябре 1542 г. и оставался там три года. Проповедовал в небольшой итальянской общине, но главный образом посвятил себя литературным трудам, в которых обращался к жителям своей родной страны. На него произвело сильное впечатление моральное и религиозное процветание Женевы, подобного которому он никогда раньше не видел, и он благосклонно отзывается о нем в одной из своих итальянских проповедей⁹⁴³.

«В Женеве, где я сейчас живу, – писал он в октябре 1542 г., – прекрасные христиане ежедневно проповедуют чистое слово Божье. Священное Писание постоянно читают и открыто обсуждают, и каждый имеет право говорить о том, что подсказывает ему Святой Дух, как, по свидетельству Павла, было в ранней церкви. Каждый день проходит публичное богослужение. Каждое воскресенье – катехетическое наставление молодых, простых и невежественных. Ругательства и клятвы, скверна, святотатство, прелюбодеяние и нечестивая жизнь, преобладающие во многих местах, где я жил, тут неизвестны. Не существует сводников и блудниц. Люди не знают, что такое румяна, и одеваются просто. В азартные игры играть не принято. Благотворительность так развита, что нищим не надо попрошайничать. Люди наставляют друг друга по-братски, как предписывает Христос. В городе нет судебных преследований, нет никакой симонии, убийств, раздоров, но лишь мир и милосердие. С другой стороны, там нет орга́нов, звона колоколов, зрелищных песнопений, горящих свечей и светильников, реликвий, изображений, статуй, балдахинов, великолепных одеяний, нет фарса и бездушных церемоний. Церкви совершенно свободны от идолопоклонства»⁹⁴⁴.

В Женеве Окино изложил оправдание своего бегства, в письме к Джироламо Муцио (от 7 апреля 1543 г.). В послании к городским властям Сиены он излагает свое полное вероисповедание, основанное главным образом на восьмой главе Послания к римлянам (3 ноября 1543 г.). Он опубликовал, практически один за другим, семь томов проповедей и богословских очерков на итальянском языке⁹⁴⁵.

Он говорит в предисловии к этим проповедям: «Теперь, моя дорогая Италия, я больше не могу говорить с тобой из уст в уста, но я буду писать для тебя на твоем языке, чтобы все могли понять меня. Мое утешение – в желании Христа, чтобы я, забыв обо всех земных соображениях, думал только об истине. И так как оправдание грешника Христом есть начало жизни христианина, давайте начнем с этого, во имя нашего Господа Иисуса Христа». Его проповеди евангельские, в них присутствуют мистические тенденции, чего нам и следовало бы ждать от ученика Вальдеса. Большое внимание он уделяет жизненному союзу души со Христом в вере и любви. Он учит безвозмездному спасению через исключительную заслугу Христа и кальвинистическому учению о высшем избрании, но без негативного упоминания об осуждении. Он написал также популярный комментарий-переложение на его любимое Послание к римлянам (1545), который был переведен на латынь и немецкий. Позже он опубликовал проповеди на Послание к галатам, которые были напечатаны в Аугсбурге (1546).

Он был в хороших отношениях с Кальвином, который не доверял итальянцам, но, после тщательного изучения, благоприятно оценил «выдающуюся учёность и образцовую жизнь» Окино⁹⁴⁶. В письме к Вире (сентябрь 1542 г.) он впервые упоминает об Окино как о почтенном беженце, который жил в Женеве за свой счет и мог бы быть весьма полезен, если бы изучил французский⁹⁴⁷. В послании к Меланхтону (14 февраля 1543 г.) он называет Окино «выдающимся и замечательным человеком, который своим отъездом вызвал немало волнения в Италии»⁹⁴⁸. Два года спустя (15 августа 1545 г.) Кальвин хвалил Окино Миконию из Базеля как «заслужившего большое уважение повсюду»⁹⁴⁹.

Окино общался в Базеле с Кастеллионом и поручил ему перевести свои труды с итальянского. Возможно, из-за этой связи поколебалась его вера в кальвинистические представления о предопределении и о свободе воли.

Окино в Германии

В течение некоторого времени он трудился как проповедник и писатель в Страсбурге, где встретил своего старого друга Пьетро Мартири, и в Аугсбурге, где получал от городского совета регулярное жалование в двести гульденов как проповедник для иностранцев. Это было его первое постоянное место жительства после того, как он покинул Италию. В Аугсбурге он жил со своим шурином и сестрой. Похоже, он женился в это время, если не раньше⁹⁵⁰.

Окино в Англии

После победы над Шмалькальденской лигой император Карл V совершил триумфальный въезд в Аугсбург 23 января 1547 г. и потребовал выдачи монаха-отступника, мощный голос которого он слышал с кафедры в Неаполе за одиннадцать лет до того. Городские власти посоветовали Окино бежать ночью. И он бежал в Цюрих, где случайно встретился с Кальвином, прибывшим в тот же день. Из Цюриха он отправился в Базель.

Здесь он получил, в 1547 г., приглашение в Англию от архиепископа Кранмера, которому нужна была помощь иностранцев в распространении Реформации при благосклонном к ней короле Эдуарде VI. Одновременно он позвал и Пьетро Мартири, служившего тогда профессором в Страсбурге, преподавать богословие в Оксфорде, а два года спустя пригласил Буцера и Фагия из Страсбурга, которые отказались подписать аугсбургский интерим, на места профессоров Кембриджа (1549). Окино и Пьетро Мартири совершили путешествие вместе, в сопровождении английского рыцаря, который позаботился об организации и расходах.

Окино шесть лет работал в Лондоне, с 1547 по 1554 г. Вероятно, это были самые счастливые годы его беспокойной жизни. Он проповедовал среди итальянских торговцев и беженцев и писал труды на благо Реформации. Его семья последовала за ним. Окино был доверенным лицом Кранмера (который назначил его каноником Кентербери, хотя он никогда там не жил) и получая немалое жалование из личной казны короля.

Его главный трудом в этот период была богословская драма против папства под заглавием «Трагедия или диалог о несправедливой узурпаторской власти епископа Римского», со льстивым посвящением Эдуарду VI. Он соглашается с реформаторами в том, что папа – предсказанный антихрист, усевшийся в храме Божьей, и прослеживает, в цикле из девяти бесед, с недюжинным драматическим талантом, но без владения достоверной исторической информацией, постепенные изменения папства от Бонифация III и императора Фоки (607 г.) до его падения в Англии при Генрихе VIII и Эдуарде VI⁹⁵¹.

Окино снова в Швейцарии

После восшествия на престол королевы Марии Окино пришлось бежать, и он во второй раз приехал в Женеву. Он прибыл туда на следующий день после сожжения Сервета (28 октября 1553 г.), которое не одобрял, но не потерял уважения к Кальвину и называл его, в письме от 4 декабря 1555 г., первым богословом и украшением эпохи⁹⁵².

Окино принял приглашение в Цюрих в качество пастора итальянской общины. Там он свободно общался с Пьетро Мартири, но еще больше, похоже, с Лелием Социном, который также был родом из Сиены и который своими скептическими мнениями оказал влияние на ход его мыслей.

Написал катехизис для своей общины (опубликован в Базеле в 1561 г.), в форме диалога между Illuminato (катехуменом) и Ministro. Объясняет обычные пять частей – десять заповедей (которые занимают половину книги), Апостольский символ веры, молитву Господню, крещение и вечерю Господню, с молитвами в приложении.

Его последними трудами были «Лабиринты» (1561) и «Тридцать диалогов» (1563), переведенные Кастеллионом на латынь и опубликованные итальянским печатником в Базеле. В этих книгах Окино исследует учения о предопределении, свободе воли, Троице и моногамии, делая это в либерально-латитудинаристском и скептической духе, из-за чего еретические взгляды заметны в рассуждениях сильнее, чем ортодоксальные.

Самым сомнительным является его диалог о многоженстве (Dial. XXI), в котором он, похоже, опирался на пример патриархов и царей Ветхого Завета. Моногамию он не очень отстаивая, хотя и говорил, что это единственная нравственная форма брака⁹⁵³. Тема была весьма популярна в то время, в особенности в связи с двоеженством Филиппа Гессенского и с постыдный потворством ему лютеранских реформаторов. Диалог в защиту полигамии появился в 1541 г. под вымышленный именем «Гульдрик Необул», в интересах Филиппа Гессенского. Из этого диалога Окино взял несколько наиболее сильных своих доводов⁹⁵⁴. Этим и объясняются его теоретически заблуждения. Без сомнения, у него не было личных побуждений, потому что тогда ему шел семьдесят седьмой год и он был вдовцом с четырьмя детьми⁹⁵⁵. А моральный облик Окино всегда был безупречен, как свидетельствует его община и Буллингер.

Конец

Диалог о полигамии стая причиной безжалостного смещения и изгнания старика из Цюриха, по решению совета, в декабре 1563 г. Он напрасно протестовал, что его неправильно поняли, и просил разрешения остаться в городе хотя бы на время холодной зимы, со своими четырьмя детьми. Ему велели покинуть город в три недели. Даже мягкий Буллингер не защищал его. Он отправился в Базель, но власти этого города были еще более нетерпимы, чем клир, и не позволили ему остаться там на зиму. Кастеллион, переводчик скандальных книг, также был призван к ответу, но вскоре предстал перед высшим судом (23 декабря). Печатник Перна, продавший уже все экземпляры его книги, тоже слышал в свой адрес угрозы, но, похоже, избежал наказания.

Окино нашел временное убежище в Нюрнберга и оттуда, защищаясь, обратил несдержанную критику в адрес Цюриха, на которую ответили все служители этого города⁹⁵⁶.

Вынужденный покинуть Нюрнберг, он направил усталые стопы в Польшу, и ему разрешили проповедовать перед своими соотечественниками в Кракове. Но кардинал Осий и папский нунций осудили его как атеиста и вынудили короля выпустить закон, согласно которому все иностранцы, не являющиеся католиками, должны были изгоняться из Польши (6 августа 1564 г.).

Окино отправился в последнее путешествие. В Пинчове он потерял трех детей из-за чумы, о четвертом мы ничего не знаем. Сам он выжил, но через несколько недель снова заболел, и его долгая жизнь завершилась в конце декабря 1564 г. в Шлакау, в Моравии. Он стал жертвой своих скептических измышлений и нетерпимости своего века. Последние дни его жизни покрыты мраком. Ни памятника, ни таблички не было поставлено на его могиле. Какой печальный контраст между восходом, расцветом и закатом его общественной жизни!

Распространился ложный слух, будто бы перед поездкой в Польшу он встретился в Шафхаузене с кардиналом Лотарингии, возвращавшимся с Тридентского собора, и намеревался перечислить двадцать четыре заблуждения реформатской церкви. А кардинал якобы отказался от такой траты времени со словами: «Хватит и четырех». Этот слух исследовали, но его достоверность не смогли установить. Сам Окино отрицал это, и одно из его последних известных высказываний гласит: «Я хочу быть не сторонником Буллингера, не кальвинистом, не папистом, а просто христианином»⁹⁵⁷.

Его скептические взгляды на личность Христа и искупление привели к волнениям и чуть ли не к расколу в итальянской общине Цюриха. Нового пастора не стали выбирать, община слилась с немецким населением, и антитринитарные влияния исчезли.

Труды и переписка Куриона. – Trechsel, I. 215 sqq., Wagemann В Herzog², III. 396–400 (co списком литературы).

Челио Секундо Курионе, или Курион, был младшим из двадцати трех детей пьемонтского дворянина. Изучая историю и право в Турине. Познакомился с произведениями Лютера, Цвингли и Меланхтона через монаха-августинца и ревностно трудился для распространения протестантских учений в Павии, Падуе, Венеции, Ферраре и Лукке. Едва избежал смерти на костре и бежал в Швейцарию с рекомендательными письмами от герцогини Ренаты, дружившей с Кальвином. Получил пост профессора риторики в Лозанне (1543–1547), а потом в Базеле. Был тестем Занкия. Привлекал студентов из-за границы, отказался от нескольких приглашений, поддерживал живую переписку со своими соотечественниками и реформаторами, написал ряд богословских и художественных трудов. Был на стороне латитудинариев, поэтому утратил доверие Кальвина и Буллингера, но сохранил влияние в Базеле и стал потомком нескольких знаменитых семейств богословов в этом городе (Буксторфов, Цвингеров, Веренфельсов, Фреев).

Курион симпатизировал благосклонному отношению Цвингли к благородный язычникам и полагал, что они не менее угодны Богу, чем благочестивые израильтяне. Вергерий, который сначала был другом Куриона, обвинил его в пелагианской ереси и учении о том, что люди могут спасаться без знания о Христе, хотя и не без Христа⁹⁵⁸.

Курион надеялся также, что царство небесное намного больше царства сатаны и что количество спасенных будет превосходить количество погибших⁹⁵⁹.

Такую позицию не одобряли Пьетро Мартири, Дзанки, Буллингер, Бренц, Иоганн Ласко и все ортодоксальные протестанты того времени, считая ее парадоксальной и тяготеющей к универсализму. Но современные кальвинисты идут дальше, чем Курион, по крайней мере в том, что касается спасения большинства⁹⁶⁰.

См. список литературы в § 127, также Sandius: Bibliotheca antitrinitaria. Trechsel (I. 277–390) остается лучшим авторитетом в том, что касается первых антитринитариев в Швейцарии, и приводит большие выдержки из источников. Fock (I.134) говорит о них лишь несколько слов. – См. также Heberle: G. Blandrata, в «Tübinger Zeitschrift für Theologies, 1840, No. IV. Dorner: Hist. of Christology, German ed., II. 656 sqq.

Антитринитарная закваска проникла в итальянскую общину Женевы во время и после суда над Серветом, но была подавлена совместными действиями швейцарских церквей. Это была последняя глава антитринитаризма в истории Швейцарии.

Несколько итальянских беженцев осудили казнь Сервета, переняли его взгляды и пытались улучшить их, но намного уступали ему в таланте и оригинальности.

Они распространяли памфлеты о Кальвине и обсуждали свои мнения на еженедельных собраниях итальянской общины, где свободно могли задаваться вопросы и вестись дискуссии.

1. Маттео Грибальдо, известный профессор юриспруденции из Падуи, купил поместье Фарж на территории Берна, недалеко от Женевы, и каждый год проводил там какое-то время. Он посещал итальянские собрания, когда приезжал в город. Во время суда над Серветом он открыто выражал свое неодобрение тем, что за религиозные мнения наказывают гражданские власти, и заявляя, что каждый имеет право верить в то, во что ему хочется. Сначала он скрывал свое мнение об учении Сервета и говорил о нем только близким друзьям. После допроса в совете ему было велено покинуть город, так как его подозревали в еретических мнениях о Троице (1559). Эти мнения были грубыми и неразработанными. Он колебался между двоебожием или троебожием и арианством. Он мог воспринимать Отца и Сына только как две отдельные личности или сущности, из которых одна порождает, а другая порождена; одна посылает, а другая послана. Он сравнивал их отношения с отношениями Павла и Аполлоса, которые были двумя отдельными личностями, но объединенными абстрактной идеей апостольства.

До изгнания из Женевы он, под влиянием Вергерия, получил пост профессора права в тюбингенском университете. Проезжая через Цюрих, он посетил Буллингера и жаловался на поведение Кальвина. Он заслужил уважение студентов Тюбингена, и герцог Кристофер Вюртембергский часто консультировался с ним по важным вопросам.

Но слухи о его ереси достигли Тюбингена, и в Женеву были посланы запросы. Кальвин предупредил своего старого учителя Мельхиора Вольмара, что следует остерегаться Грибальдо, а Беза встревожил Вергерия неблагоприятными отзывами. Вергерий сообщил герцогу об обвинениях.

Грибальдо предстал перед академическим сенатом в присутствии герцога, и его заставили дать ответ на вопрос, согласен ли он с Афанасьевским символом веры и с эдиктом Феодосия I о Троице и католической вере. Грибальдо попросил три недели на размышления, но бежал в свое поместье в Фарже, где продолжала жить его семья.

Там его арестовали городские власти Берна, по требованию герцога Вюртембергского, в сентябре 1557 г. Его бумаги были конфискованы, и было обнаружено, что в них есть изложение антитринитаристской и других ересей. Ему велели отречься от своих заблуждений в рукописном вероисповедании, после чего его изгнали с территории Берна. Но потом он обещал, что не будет нарушать спокойствие, и на следующий год ему позволили вернуться, ради его семерых детей. Он умер от чумы, которая разразилась в Швейцарии в 1564 г. и унесла около тридцати восьми тысяч человек на территории Берна, семь тысяч в Базеле и тысячу четыреста человек в Куре. Это было трудное время для реформатской церкви, потому что между 1564 и 1566 гг. умерло несколько ее вождей, таких как Кальвин, Фарель, Библиандер, Борхаус, Блаурер, Фабриций и Салуц⁹⁶¹.

2. Джорджо Биандрата (или Бландрата), образованный врач из благородного семейства из Салуццо в Пьемонте (родился около 1515 г.), бежал от инквизиции в Женеву в 1557 г. По сути он был согласен с Грибальдо, но был более тонким и осторожным. Он называл Кальвина своим уважаемым отцом и советовался с ним по богословским вопросам. Он казался удовлетворенным, но возвращался вновь и вновь с новыми сомнениями. Кальвин, у которого была масса трудов и забот, терпеливо слушал этого скептика и проводил с ним часы. Он также отвечал ему письменно⁹⁶². Наконец Кальвин отказался от дальнейших дискуссий как от бесполезных. Кальвин писал Лизманну: «Он пытался обмануть меня, как змей, но Бог дал мне силы противостоять его хитрости».

Дух сомнения все больше и больше распространялся в итальянской общине. Одним из главных сторонников Биандраты был Джанпаоло Альчати, пьемонтец, который служил в армии и не особо привык выбирать выражения.

Мартиненго, достойный итальянский пастор, незадолго до своей смерти просил Кальвина позаботится о его небольшой пастве и уничтожить опасную ересь. Соответственно, 18 мая 1558 г. состоялось собрание итальянской общины в присутствии Кальвина и двух членов совета. Кальвин, от имени совета, призвал недовольных высказаться и заверил их, что они не будут наказаны. Биандрата возразил против некоторых заявлений Кальвина, но его быстро убедили в том, что он неправ. Альчати зашел настолько далеко, что объявил: ортодоксы «поклоняются трем бесам, которые хуже, чем все идолы папства». После трехчасовой дискуссии было решено, что все члены общины должны подписать вероисповедание, в котором говорится о Божественности Христа и Святого Духа и отражено сущностное единство Троицы.

Шесть членов общины сначала отказались подписывать, но потом уступили, похоже, кроме Биандраты и Альчати. Они чувствовали, что в Женеве небезопасно, и отправились в Берн. Там они нашли поддержку в лице Цуркиндена, секретаря города, который начал вести яростные споры с Кальвином.

Биандрата направился в Польшу, добился доверия князя Радзивилла, распространял свои унитаристские воззрения и защищался перед синодом в Пинчове (1561). В 1563 г. он принял приглашение князя Иоганна Сигизмунда Трансильванского стать его врачом и обратил в свои взгляды его и многих других, но был обвинен Фаустом Социном в том, что в последние годы поддерживал иезуитов из корыстных побуждений. Может быть, в старости, устав от богословских споров, он впал в скептицизм, как и Окино. Предание гласит, что его ограбил и убил его собственный племянник, после 1585 г.

3. Мир итальянской общины снова был нарушен Джованни Валенти Джентиле (Гентилисом) из Калабрии, школьным учителем, обладавшим определенной ученостью и проницательностью, которого привлекла в Женеву слава Кальвина, но который вскоре проникся чувствами Грибальдо и Биандраты. Он был одним из шести членов, которые сначала отказались подписывать итальянское вероисповедание. Вскоре после отъезда Биандраты и Альчати он стал открыто исповедовать их взгляды – как он говорил, по требованию совести. Он обвиняя ортодоксальное учение о Троице в том, что, по сути, оно учит четырем ипостасям, поскольку добавляет некую общую божественную сущность к сущностям Отца, Сына и Духа, и говорил, что Отец был единственной божественной сущностью, essentiator. Обе эти идеи он взял у Сервета. Сын – только образ и отражение Отца.

Джентиле был брошей в тюрьму в июле 1557 г. по приказу совета, обвинившего его в нарушении вероисповедания, которое он подписал. Он повторил свои мнения и просил служителей и совет защитить его от тирании Кальвина, но служители отказали ему в этом. Наконец он на нескольких языках написал свою апологию против Кальвина, которого всегда уважая как великого человека, но отказывался вторить его взглядам. Совет спросил мнения пяти юристов, которые постановили, что по законам империи (De summa Trinitate et fide catholica et de hereticis) Джентиле заслуживает смерти на костре. Но совет приговорил его к более мягкой форме наказания, мечом (15 августа). Похоже, что в данном случае была учтена рекомендация Кальвина, которой пренебрегли в случае с Серветом.

Из страха перед смертью Джентиле взял назад свои обвинения против ортодоксального учения и подписал краткое вероисповедание, в котором говорилось о единосущии трех ипостасей и о равенстве, единстве и вечности Сына и Святого Духа наряду с Отцом. Смертельный приговор был отменен, но, ввиду нарушения им клятвы, а также из-за ереси и ложных обвинений против церкви Женевы, городские власти приговорили его к amende honorable, то есть он должен был в одной рубахе, с непокрытой головой и босиком, с горящим факелом в руке, на коленях попросить прощения у судей, собственноручно сжечь свои труды и пройти по главный улицам города под звуки трубы. Приговор был приведен в исполнение 2 сентября. Он подчинился с удивительной готовностью, радуясь тому, что так дешево отделался и избежал смерти. Он также обещал не покидать город без разрешения.

Но как только его отпустили, он тут же бежал и присоединился к своим друзьям Грибальдо и Альчати в Фарже. Вскоре после этого он некоторое время провел в Лионе. Он изучал труды доникейских отцов церкви, которые подтверждали его субординационизм, и написал книгу (Antidota) в защиту своих взглядов и против главы о Троице в «Наставлениях» Кальвина. Он заявляя, что ортодоксальные термины единосущие, ипостась, Троица, единство – мирские и чудовищные, они делают туманным истинное учение о едином Боге. Он также критиковал учение о двух природах Христа и о передаче божественных атрибутов как досужие вымыслы, которые следует изгнать из церкви. У Оригена он позаимствовал различие между изначальным Богом (αὐτοθεός), то есть Отцом, и «производным», или «вторичным» Богом (θεός, δευτερόθεος, ἑτερόθεος) – то есть Сыном. Отец есть единственный Бог, в строгой смысле слова – essentiator; Сын есть essentiatus, и Он подчинен. Джентиле самым неуважительным и страстным образом говорил об ортодоксальных взглядах. Кальвин опроверг его доводы в отдельной книге (1561).

Джентиле вызвал подозрение у католических властей Лиона, и его посадили в тюрьму, но через пятьдесят дней освободили, после заявления о том, что его труды направлены против кальвинизма, а не против ортодоксии.

Однако и во Франции Джентиле не чувствовал себя в безопасности, так что летом 1553 г. принял, вместе с Альчати, приглашение Биандраты приехать в Польшу.

После королевского эдикта, изгонявшего всех антитринитариев, он вернулся в Швейцарию, был задержан властями Берна, осужден в ересях, обманах и в уклонении от ответа и обезглавлен в сентябре 1566 г. По пути на место казни он заявил, что умирает как мученик ради всевышнего Бога и обвинил служителей, которые сопровождали его, в савеллианстве. Смертельный удар он принял твердо, среди увещеваний клира и молитв народа о том, чтобы Бог его помиловал. Бенедикт Ареций, богослов из Берна, в следующем году опубликовал акты процесса с опровержением возражений Джентиле против ортодоксального учения.

Все одобрили казнь Джентиле. Не слышалось ни протестов, ни жалоб, разве что слабое возражение Базеля. Кальвин умер больше чем два года назад, – и вот теперь город Берн, который выступал против доктринальной и дисциплинарной строгости Кальвина, сам осудил на смерть еретика, менее одаренного и опасного, чем Сервет. Джентиле косвенно признал, что учитель ложной религии заслуживает смерти, но считал собственные взгляды истинными и соответствующими Писанию⁹⁶³.

Смерть Джентиле была концом истории антитринитаризма в Швейцарии. В том же году было опубликовано и принято в реформатских кантонах строго ортодоксальное Второе Гельветическое вероисповедание Буллингера.

I. Источники приведены в § 117. См. особенно Calvin, Opera, vol. IX, 1–252, и Prolegomena, рр. i–ххiv. Переписка между Буллингером, Ласко, Фарелем, Вире и Кальвином, по поводу спора, в его Opera, vols. ХV–ХVI. Письма Меланхтона этого периода в Corpus Reform., vols. VІІ–ІХ. Труды Вестфаля цитируются ниже.

II. Planck (нейтрален): Geschichte des Protest. Lehrbegriff’s (Leipzig, 1799), vol. V, part II, 1–137. – Ebrard (реформатская церковь): Das Dogma vom heil. Abendmahl, II. 525–744. – Nevin (реформатская церковь), в «Mercersburg Review», 1850, pp. 486–510. – Mönckeberg (лютеранин): Joachim Westphal und Joh. Calvin, 1865. – Wagenmann в Herzog², XVII. 1–6.

Henry, III. 298–357. – Dyer, 401–412. – Stähelin, II. 112 sqq., 189 sqq. – Gieseler, III. Part II, 280 sqq. – Dorner: Geschichte derprotest. Theol., 400 sqq. – Schaff, Creeds, I. 279 sqq.

Спор о таинствах между Лютером и Цвингли был явно разрешен, когда срединная теория Кальвина, Буллингера и Меланхтона нашла выражение в Цюрихском согласии 1549 г. (для Швейцарии), а еще раньше – в Виттенбергском согласии 1536 г. и в мирном переложении Меланхтоном десятой статьи Измененного Аугсбургского вероисповедания 1540 г. (для Германии). Новые нападения Лютера на швейцарцев в 1544 г. были единичным явлением, которое не поддержал ни один из его последователей, а Кальвин, из уважения к Лютеру, хранил молчание.

Но в 1522 г. Вестфалем был начат второй спор о таинствах, в интересах «высокой» лютеранской теории, и постепенно он распространился по всей Германии и Швейцарии.

Мы вполне можем вместе с Кальвином «оплакивать» (см. его послание к Шиллингу, март 1557 г.), что те, кто исповедовал то же Евангелие Христа, не соглашались относительно последней вечери, которая должна была стать основным связующим звеном между ними⁹⁶⁴.

Спор между Вестфалем и Кальвином касался не факта реального присутствия, признанного Кальвином во всех его предыдущих произведениях на эту тему, а второстепенных вопросов, о способе присутствия, о вездесущии тела Христа и о воздействии таинства на недостойных причащающихся – принимают они истинное тело и кровь Христа или же только хлеб и вино, к своему осуждению. Кальвин ясно заявляет о разногласиях в предисловии к своей «Второй защите»:

То, что я написал почтительно о законном использовании, достоинстве и эффективности таинств, даже сам он [Вестфаль] не отрицает. Для меня не имеет значения, насколько умелым и ученым образом он отстаивает свое мнение. Для меня достаточно того, что враг хвалит меня за благочестие. Мы продолжаем спорить по трем вопросам.

Во-первых, он настаивает на том, что хлеб вечери по сути (substantialiter) есть тело Христа. Во-вторых, чтобы Христос мог явить Свое присутствие верующим, он настаивает, что Его тело безгранично (immensum) и существует повсюду, а не в определенном месте (ubique esse, extra locum). В-третьих, он настаивает на том, что слова Христа нельзя воспринимать фигурально, каким бы ни было это фигуральное толкование. Ему кажется столь важным строго придерживаться слов, что он скорее предпочтет, чтобы мир содрогнулся, нежели допустит иное толкование.

Мы утверждаем, что тело и кровь Христа воистину предлагаются (vere offeri) нам во время вечери, чтобы дать жизнь нашим душам; и мы объясняем, без двусмысленности, что наши души укрепляются этим духовным питанием (spirituali alimento), которое предлагается нам во время вечери, подобно тому как наши тела подкрепляются хлебом насущным. Поэтому мы утверждаем, что на вечере совершается истинное причащение (veraparticipatio) к телу и крови Христа. Если вы будете спорить касательно слова «сущность», то мы скажем, что Христос, от сущности Своего тела, вдыхает жизнь в наши души; или, точнее, вдыхает Свою собственную жизнь в нас (propriam in nos vitam diffundere), но при этом не происходи никакой передачи сущности⁹⁶⁵.

Швейцарцы в этом споре приводили более веские доводы и проявили более христианский дух. Результат был губительным для лютеранства. Палатинат, отчасти также Гессен, Бремен, Ангальт, а позже и правящая династия Пруссии перешли на сторону реформатской церкви. Позже в протестантской Германии существовали две отдельные и независимые конфессии, лютеранская и реформатская, которые были формально признаны Вестфальским договором на основе равноправия перед законом. Лютеранская церковь понесла бы еще большие потери, если бы Меланхтон открыто признал свое согласие с Кальвином. Но магнетическая сила имени и личности Лютера и его великого дела спасла его учение о евхаристии и о вездесущии тела Христа, которое в конечном итоге было сформулировано и закреплено в Формуле согласия (1577).

Иоахим Вестфаль (1510–1574), строгий лютеранский служитель, позже – суперинтендант Гамбурга, который унаследовал нетерпимость и яростный нрав, но не гений и не великодушие Лютера, написал, без побуждений извне, трактат против «Цюрихского согласия», против Кальвина и Пьетро Мартири, в 1522 г. Опосредованно он целил в филиппистов (меланхтониан), которые соглашались с кальвинистической теорией евхаристии, хотя открыто этого не признавали, и которых по этой причине позже называли криптокальвинистами. Раньше он уже критиковал Меланхтона, своего учителя и благодетеля, и сравнивая его поведение в споре об интериме с поклонением Аарона золотому тельцу⁹⁶⁶. Он учил, что само тело Христа по сути было в хлебе, что оно вездесуще, хота и не расположено в определенном месте (extra locum), и что Иуда принимал его так же, как и Петр. Он не делал разграничений между Кальвином и Цвингли. Он считал «сакраментариами» и еретиками всех, кто отрицает телесное присутствие, оральное причащение и буквальное пережёвывание тела Христа при помощи зубов, в том числе неверующими. Он обвиняет таких людей в том, что они придерживаются не менее чем двадцати восьми противоречащих мнений о словах учреждения, и цитирует отрывки из Карлштадта, Цвингли, Эколампадия, Буцера, Ласко, Буллингера, Пьетро Мартири, Швенкфельда, а в основном – Кальвина. Но почти все эти мнения по сути одинаковы, а мнение Карлштадта никогда не признавалось ни одной церковью и ни одним реформатским богословом⁹⁶⁷. Он говорил о том, что они нечестивым образом искажают Писание, и даже об их «сатанинских богохульствах». Он заявил, что их мнения следует опровергать жезлом властей, а не пером⁹⁶⁸.

Так как на первое нападение швейцарцы не обратили внимания, он написал второй, более крупный трактат в 1553 г., в котором отстаивал лютеранскую точку зрения, в основном по 1 Коринфянам 11:29,30, и призывая лютеран сопротивляться распространению цвинглианской, или, как она теперь называется, кальвинистической ереси⁹⁶⁹.

О стиле и вкусе его полемики можно догадаться, если сказать, что Буллингера он называет «цюрихским быком», Кальвина – «женевским тельцом», а Ласко – «польским медведем».

Примерно в то же время, осенью и зимой 1553 г., Иоанн Ласко, польский дворянин, друг Кальвина и служитель реформатской общины иностранцев в Лондоне, бежал вместе со ста семьюдесятью пятью протестантами от преследований Марии Кровавой и искал убежища на датских и немецких берегах. Но, несмотря на холодную зиму, им отказали даже во временном крове в Гельсингфорсе, Копенгагене, Ростоке, Любеке и Гамбурге (наконец, они нашли его в Восточной Фрисландии). Вестфаль осудил этих благородных людей как мучеников дьявола, настраивал против них народ и прославлял бесчеловечную жестокость к ним как проявление веры⁹⁷⁰.

Такое поведение побудило швейцарцев к самозащите. Буллингер отстаивал ортодоксию служителей Цюриха со свойственной ему умеренностью. Кальвин узнал об обращении с беженцами из письма Пьетро Мартири, который тогда был в Страсбурге, в мае 1554 г., и из-под его пера вышли три резких памфлета. Сначала он пожелал выступить с общим опровержением от имени всех швейцарских церквей и послал беглый набросок текста Буллингеру. Но Цюрих, Базель и Бери сочли его слишком резким и отказались подписать. Он поправил черновик и опубликовал его под собственным именем, с названием «Защита здравого и ортодоксального учения о таинствах, как оно изложено в Цюрихском согласии» (Женева, 1555). Кальвин отнесся к Вестфалю с пренебрежением и даже не называл его имени. Вестфаль ответил трактатом в три раза больше, жалуясь на недостойное обращение, отрицая намерение нарушать мир церкви и повторяя свои обвинения против сакраментариев⁹⁷¹. Кальвин, после некоторых колебаний, подготовил «Вторую защиту», теперь открыто направленную contra Westphalt calumnias, и опубликовал ее, с обращенном к церквям Германии в предисловии, в январе 1556 г. Вестфаль ответил двумя произведениями, одно из которых было против Кальвина, а второе против Ласко, и послал письма в ведущие города Северной Германии, призывая их вместе с ортодоксальными лютеранами выступить против Цюрихского согласия. Он получил двадцать пять ответов и опубликовал их в Магдебурге в 1557 г. Он также заново издал ранние мнения Меланхтона о реальном присутствии (Гамбург, 1557). В ответ на все эти нападки Кальвин выпустил свое «Последнее увещевание к Вестфалю» (1557). Вестфаль продолжал спорить, но Кальвин хранил молчание и предоставил дело Безе.

Помимо этих основных участников, в сражении приняли участие еще несколько человек: с лютеранской стороны – Тиман, Шнепф, Альбер, Галл, Иудекс, Бренц, Андреа и т. д.; с реформатской – Ласко, Окино, Полан, Библиандер и Беза.

Кальвин с негодованием упрекнул оппонентов в «грубом и варварском оскорблении» гонимых верующих и охарактеризовал ультралютеран как людей, которые предпочли бы заключить мир с турками и папистами, но только не со швейцарскими христианами. Он называл их «обезьянами Лютера». Он достойно опроверг неправильные толкования и возражения против своего учения о реальном духовном присутствии Христа и о причащении животворным воздействием Его тела на небесах, которое верующий получает силой Святого Духа.

Он мог бы защитить свое учение еще более эффективно, если бы сдержал гнев и последовал братскому совету Буллингера и даже Фареля, которые призывали его не подражать оппонентам, говорить только об учении и не переходить на личности. Но он писал Фарелю (в августе 1557 г.): «Что касается Вестфаля и прочих, мне было трудно сдерживаться и следовать твоему совету. Ты называешь „братьями“ тех, кто, если бы мы назвали их так, не только не согласились бы, но и подвергли бы нас оскорблениям. Смешно бы мы выглядели, если бы называли братьями тех, кто смотрит на нас как на худших из еретиков»⁹⁷².

См. Henry, III. 335–339 и Beilage, рр. 102–110; труды об Аугсбургском вероисповедании и биографии Меланхтона.

В ходе этого спора обе стороны часто ссылались на Аугсбургское вероисповедание и Меланхтона. И обе стороны были правы и неправы, потому что существуют два издания вероисповедания, в которых представлены более ранняя и более поздняя теория его автора о вечере Господней. Оригинальное Аугсбургское вероисповедание 1530 г., в десятой статье, учит лютеровской доктрине о реальном присутствии так ясно и решительно, что даже католические оппоненты не возражали против нее⁹⁷³. Но, со времени Виттенбергского согласия 1536 г. и даже раньше⁹⁷⁴, Меланхтон начал менять свое мнение о реальном присутствии, как и о предопределении и свободе воли; в первом он приблизился к Кальвину, а во втором отошел от него. Вторая перемена воплотилась в Измененном вероисповедании 1540 г., которое не обладало официальной силой, однако он имел право сделать это как автор документа, убежденный, что изменение отражает общие чувства, потому что сам Лютер смягчился в противодействии швейцарцам, когда подписал Виттенбергское согласие⁹⁷⁵. Измененное вероисповедание использовалось в переговорах с католиками на встречах в Вормсе и Ратисбоне в 1541 г., а также на более поздних встречах в 1546 и 1557 гг. Оно было напечатано (с заглавием и предисловием Invariata) в первом сборнике символов веры лютеранской церкви (Corpus Doctrinae Philippicum) в 1559 г. Оно было явно одобрено лютеранскими князьями на конвенции в Наумбурге в 1561 г., после смерти Меланхтона, как улучшенный вариант и подлинное толкование вероисповедания, и меланхтониане и реформаты придерживались его даже и после принятая Книги согласия (1580).

Приводим текст двух изданий.

Издание 1530 г.

De Coena Domini docent, quod corpus et sanguis Christi vere adsint [В немецком тексте добавлено: unter der Gestalt des Brots und Weins], et distribuantur vescentibus in Coena Domini, et improbant secus docentes. [В немецком тексте: Derhalben wird auch die Gegenlehre verworfen.]

«Касательно вечери Господней они учат, что тело и кровь Христа воистину присутствуют [под видом хлеба и вина] и раздаются тем, кто принимает вечерю Господню. И они не одобряют тех, кто учит другому». [В немецком тексте: Противоположное учение отвергается.]

Издание 1540 Г.

De Coena Domini docent, quod cum pane et vino vere exhibeantur corpus et sanguis Christi vescentibus in Coena Domini.

«Касательно вечери Господней они учат, что с хлебом и вином воистину причащаются тела и крови Христа те, кто принимает вечерю Господню». [О неодобрении несогласных ничего не сказано.]

Кальвин ссылался именно на этот пересмотренный вариант документа и на его тогда еще жившего автора.

В отношении Аугсбургского вероисповедания, – говорит он в «Последнем увещевании Вестфаля», – я отвечаю, что, как оно было опубликовано в Ратисбоне (1541), оно не содержит ни слова против нашего учения⁹⁷⁶. Если по поводу его значения и есть какие-либо сомнения, то не может существовать более компетентного толкователя, чем его автор, которому все благочестивые и ученые люди с готовностью воздадут должное. К нему я смело взываю; и Вестфаль со своей подлой болтовней оказывается повержен... Если Иоахим хочет раз и навсегда избавить себя от неприятностей и положить конец спору, достаточно одного слова в его поддержку из уст Филиппа. Это вполне возможно, и путешествие не так уж сложно. Почему бы не посетить того, согласием которого он так высокомерно хвалится и с которым он, возможно, общался? Если окажется, что я слишком резко упоминал имя Филиппа, я готов принять любой упрек.

Отрывок, который цитирует Вестфаль, не мой, чтобы опровергать его, и я не считаю, что во время первого столкновения, до того, как проблема была ясно и понятно определена, невоспитанные могли бы требовать такого опровержения от того, кто изменил свое мнение. Трудно устанавливать закон для творческих людей, чтобы, применяя свой талант и ученость, они никогда не меняли мнения в течение своей жизни. Без сомнения, всякий, кто скажет, что Филипп за сорок лет труда не изменял мнения, причиняет вред лично ему и всей церкви.

Я скажу одну только вещь, и, если надо будет, повторю тысячу раз: в этом вопросе Филиппа нельзя отделить от меня, как нельзя отделить от самого себя⁹⁷⁷. Так как он боится грома, которым могут разразиться несдержанные люди (те из вас, кто знаком с громами Лютера, понимают, что я имею в виду), он не всегда высказывался так открыто, как мне хотелось бы, но нет причины, по которой Вестфаль, делающий вид, что не имеет этого в виду, мог бы косвенно обвинять его в том, что он склонился на нашу сторону только после того, как Лютер умер. Ибо когда мы, больше семнадцати лет назад, беседовали об этом учении во время нашей первой встречи, не потребовалось менять ни слога⁹⁷⁸. Я не забуду также упомянуть о Гаспаре Круцигере, который, в силу своих превосходных талантов и учености, был, после Филиппа, первым во мнении Лютера, намного выше всех остальных. Он так охотно принял то, с чем сейчас воюет Вестфаль, что невозможно представить никого более согласного с нашим мнением.

Но если есть еще какие-то сомнения насчет Филиппа, разве не достаточно, что я предлагаю молчать и ждать его ответа, уверенный, что он выведет на чистую воду обманщика, который скрывается под уважаемым именем замечательного человека?

Кальвин неоднократно призывал Меланхтона открыто выразить свои взгляды на предмет спора. В письме от 5 марта 1555 г., поблагодарив его за одобрение осуждения Сервета, он говорит: «Относительно „хлебопоклонения“ (περὶ τῆς ἀρτολατρείας), твое самое сокровенное мнение давно уже мне известно, и ты даже не скрывал его в своем письме. Но твоя медлительность меня огорчает, потому что безумие тех, кто стремится, как ты видишь, разрушить церковь, не только продолжается, но день ото дня усиливается». Меланхтон ответил 12 мая 1555 г.: «Я решил ответить просто и недвусмысленно; я считаю, что обязан сделать это для Бога и церкви, и в том возрасте, которого я достиг, я уже не боюсь изгнания и прочих опасностей». 23 августа того же года Кальвин выразил свою благодарность и писал: «Я прошу тебя высказаться как можно скорее, ты сам признал это своим долгом перед Богом и церковью». Он добавляет, с излишней суровостью: «Если это предупреждение, подобно крику петуха, не разбудит тебя, все справедливо воскликнут, что ты лентяй. Прощай, многоуважаемый господин, которого я чту от всего сердца». В другом письме, от 3 августа 1557 г., он жалуется на молчание Меланхтона в течение трех лет и извиняется за строгость своего предыдущего письма, но опять призывает его выступить, как подобает мужчине, и опровергнуть обвинение в робости. «Я не думаю, – пишет он, – что тебе надо напоминать многословно, сколь необходимо для тебя поспешить стереть это пятно со своей репутации». Он предлагает, чтобы Меланхтон призвал лютеранских князей созвать мирную конференцию обеих сторон в Страсбурге, Тюбингене, Гейдельберге или Франкфурте, и посетил эту конференцию лично, в сопровождении нескольких благочестивых, праведных и умеренных людей. «Если ты отнесешь к таковым меня, – заключает он, – то никакая, даже самая насущная, необходимость не помешает мне посчитать это своим главным делом; перед тем как Господь объединит нас в небесном царстве, я смог бы еще раз насладиться на земле самой приятной беседой с тобой и почувствовать некоторое облегчение в моей печали, оплакав вместе с тобой зло, против которого мы не можем бороться». В последнем сохранившемся письме к Меланхтону, от 19 ноября 1558 г., Кальвин еще раз упоминает о евхаристическом споре, но очень кротко, и заверяет его, что никогда не позволит, чтобы что-либо отвратило его мысли «от той святой дружбы и уважения, в котором я поклялся тебе... Что бы ни случилось, давай питать искреннюю братскую привязанность друг к другу, узы которой не расторгнут никакие козни сатаны».

Для репутации Меланхтона было бы лучше, если бы вместо того, чтобы одобрять казнь Сервета, он открыто поддержал Кальвина в споре с Вестфалем. Но он устал от rabies theologorum и отказался принимать активное участие в яростной борьбе с «хлебопоклонением», как он называл представления тех, кто не удовлетворялся символическим присутствием тела Христа в таинстве, но настаивал на его присутствии в самом хлебе. Он знал, с какими людьми ему приходится иметь дело. Он зная, что саксонский двор, из соображений чести, не позволит открыто отойти от лютеранского учения. Осторожность, робость и уважение к памяти Лютера – вот причины его молчания. Он понимал свою природную слабость и признавался в ней в письме к Кристоферу фон Карловицу в 1548 г.: «Может быть, от природы у меня несколько рабские наклонности, я и раньше был склонен к чрезмерному раболепию, а Лютер чаще следовал порывам своего темперамента и был несдержан, без оглядки на соображения собственного достоинства и общего блага».

Однако в частной переписке Меланхтон не скрывал своих настоящих чувств, своего несогласия с «хлебопоклонением» и с учением о вездесущии тела Христа. Его последние высказывания на эту тему были ответом на вопрос электора Фридриха III из Палатината, который пытался примирить партии во время горячего спора о евхаристии в Гейдельберге. Меланхтон предостерегал от схоластических тонкостей и советовал отстаивать умеренность, мир, библейскую простоту и слова Павла о том, что «хлеб, который преломляем, есть приобщение Тела Христова» (1Кор.10:16), а не «преображенное Тело», не «сущность Тела» и не «истинное Тело». Он дал этот совет 1 ноября 1559 г. Несколько месяцев спустя он умер (19 апреля 1560 г.).

В результате электор сместил вождей обеих партий, Гесгузия и Клебица, призвал выдающихся иностранных богословов в университет и доверил Захарии Урсину (ученику Меланхтона) и Каспару Олевиану (ученику Кальвина) составить Гейдельбергский, или Палатинатский катехизис, который был опубликован 19 января 1563 г. Он и стал основным символом веры немецкого и голландского ответвлений реформатской церкви. В нем ясно и решительно выражена кальвинистическо-меланхтоновская теория о духовном реальном присутствии и излагается учение об избрании, но нет ни слова об осуждении. В обоих отношениях это лучшее отражение гения и окончательной доктринальной позиции Meланхтона, который сам был родом из Палатината.

Примечание

Последние высказывания Меланхтона о Евхаристии

Письмо к Кальвину от 14 октября 1554 г. Меланхтон одобряет казнь Сервета и продолжает: Quod in proximis literas me hortaris, ut reprimam ineruditos clamores illorum, qui renovant certamen περὶ ἀρτολατρείας scito, quosdam praecipue odio mei eam disputationem movere, ut habeant plausibilem causam ad me opprimendum. Он выражает надежду обсудить эту тему с ним еще раз перед смертью (Меланхтон, Opera в Corp. Reform. VIII. 362 sq.).

Гарденбергу (пастору из Бремена, которого преследовали за то, что он был против учения о вездесущии) он писал 9 мая 1557 г. (ibid. IX. 154): Crescit, ut vides, non modo certamen, sed etiam rabies in scriptoribus, qui ἀρτολατρείαν stabiliunt.

Письмо к Мордейзену, советнику электора Саксонии, от 15 ноября 1557 г. (ibid. IX. 374): Si mihi concedetis, ut in alia loco vivam, respondebo illis indoctis sycophantis et vere et grav iter, et dicam utilia ecclesiae.

Об одном из его последних изречений сообщает Певцер (Peucer), его зять, ex arcanis sermonibus Dom. Philippi, в рукописи от 3 января 1561 г. (vol. IX. 1088–1090). Здесь Меланхтон заявляет о реальном присутствии, но отказывается определять его способ и отрицает вездесущие тела Христа. Он признает также фигуральный смысл слов учреждения, который так упорно отрицал Лютер. Consideranda est, – говорит он, – interpretatio verborum Christi, quae ab aliis κατὰ τὸ ῥητόν, ab aliis κατὰ τρόπον accipiuntur. Nec sunt plures interpretationes quam duae. Posterior Pauli est sine omni dubio, qui vocat κοίνωνίαν corporis panem, et aperte testatur, οὐκ ἐξιστάναι τῆς φύσεως τὰ ὁρώμενα σύμβολα. Ergo necesse est admitti τρόπον. Cum hac consentit vetustas Graeca et Latina. Graeci σύμβολα ἀντίτυπα, Latini ‘signa’ et ‘figuras’ vocant res externas et in usu corpus et sanguinem, ut discernant hunc sacrum et mysticum cibum a profano, et admoneant Ecclesiam de re signata, quae vere exhibetur et applicatur credentibus, et dicunt esse symbola τοῦ ὄντως σώματος, contra Entychem, ut sciat Ecclesia, non esse inania symbola aut notas tantum professionis, sed symbola rerum praesentium Christi vere praesentis et efficacis et impertientis atque applicantis credentibus promissa beneficia.

Из Judicium de controversia coenae Domini ad illustr. Principem ac D. D. Fridericum, Comitem Palatinum Rheni, Electorem, 1 ноября 1559 г. (IX. 960 sqq.): Non difficile, sed periculosum est respondere. Dicam tamen, quae nunc de controversia illius loci monere possum: et oro Filium Dei, ut et consilia et eventus gubernet. Non dubium est de controversia Coenae igentia certamina et bella in toto orbe terrarun secutura esse: quia mundus dat poenas idololatriae, et aliorum peccatorum. Ideo petamus, ut Filius Dei nos doceat et gubernet. Cum autem ubique multi sint infirmi, et nondum instituti in doctrina Ecclesia, imo confirmati in erroribus: necesse est initio habere rationem infirmorum.

Probo igitur consilium Illustrissimi Electoris, quod rixantibus utrinque mandavit silentium ne distractio fiat in tenera Ecclesia, et infirmi turbentur in illo loco, et vicinia: et optarim rixatores in utraque parte abesse. Secundo, remotis contentiosis, prodest reliquos de una forma verborum convenire. Et in hac controversia optimum esset retinere verba Pauli: ‘Panis quern frangimus, κοινωνία ἐστὶ τοῦ σώματος.’ Et copiose de fructu coenae dicendum est, ut invitentur homines ad amorem hujus pignoris, et crebrum usum. Et vocabulum κοινώνια declarandum est.

Non Dicit [Paulus], mutari naturam panis, at Papistae dicunt: non dicit, ut Bremenses, panem esse substantiale corpus Christi. Non dicit, ut Heshusius, panem esse verum corpus Christi: sed esse κοινωνίαν, id est, hoc, quo fit consociatio cum corpore Christi: quae fit in usu, et quidem non sine cogitatione, ut cum mures panem rodunt...

Sed hanc veram et simplicem doctrinam de fructu, nominant quidam cothurnos: et postulant dici, an sit corpus in pane, aut speciebus panis? Quasi vero Sacramentum propter panem et illam Papisticam adorationem institutum sit. Postea fingunt, quomodo includant pani: alii conversionem, alii transubstantiationem, alii ubiquitatem excogitarunt. Haec portentosa omnia ignota sunt eruditae vetustati...

Ac maneo in hac sententia: Contentiones utrinqueprohibendas esse, et forma verborum una et simili utendum esse. Si quibus haec non placent, nec volunt ad communionem accedere, his permi ttatur, ut suo judicio utantur, modo non fiant distractiones in populo.

Oro autem filium Dei, Dominum nostrum Jesum Christum sedentem ad dextram aeterni patris, et colligentem aeternam Ecclesiam voce Evangelii, ut nos doceat, gubernet, et protegat. Opta etiam, ut aliquando in pia Synodo de omnibus controversiis harum temporum deliberetur.

I. Heshusius: De Praesentia Corporis Christi in Coena Domini contra Sacramentarios. Написано в 1569 г., впервые опубликовано в Йене, 1560 (также в Магдебурге и Нюрнберге, 1561). Defensio verae et sacrae confessionis de vera Praesentia Corporis Christi in Coena Domini adversus calumnias Calvini, Boquini, Bezae, et Clebitii. Magdeburg, 1562.

II. Calvinus: Dilucida Explicatio sanae Doctrina de vera Participatione Carnis et Sanguinis Christi in Sacra Coena ad discutiendas Heshusii nebulas. Genevae, 1561. Также на французском, Opera, IX. 457–524. См. также Proleg., XLI–XLIII. – Беза написал два трактата против Гесгузия: Κρεοφαγία, etc., и Abstersio calumniarum quibus Calvinus aspersus est ab Heshusio. Gen., 1561. Бокен и Клебиц также выступали против него.

III. J. G. Leuckfeld: Historia Heshusiana. Quedlinburg, 1716. – T. H. Wilkens: Tilemann Hesshusen, ein Streittheologe der Lutherskirche. Leipzig, 1860. – C. Schmidt: Philipp Melanchthon. Elberfeld, 1861, pp. 639 sqq. – Hackenschmidt, статья «Hesshusen» в Herzog², VI. 75–79. Henry, III. 339–344, Beilage, 221. См. также Planck, Heppe, G. Frank, а также многочисленные труды о Реформации в Палатинате и истории Гейдельбергского катехизиса (перечень в Schaff, Creeds of Christendom, I. 529–531).

Тилеман Гесгузий (по-немецки Гесгус или Гессгузен) родился в 1527 г. в Нидервезеле, в герцогстве Клевском, и умер в Гельмштадте в 1588 г. Это был один из наиболее энергичных и упорных защитников схоластической ортодоксии, который старался быть большим Лютером, чем Лютер, и большим папой, чем папа⁹⁷⁹.

Гесгузий отождествлял благочестие с ортодоксией, а ортодоксию – с неуместной кон-ин-субстанциацией⁹⁸⁰, или «хлебопоклонением», как говорил Meланхтон. Он занимая важные посты в Госсларе, Ростоке, Гейдельберге, Бремене, Магдебурге, Цвайбрюкене, Йене и Пруссии, но характер у него был беспокойный, и он везде затевал раздоры, свободно пользовался правой отлучения и сам был не менее семи раз смещен с должности и изгнан. Он ссорился и со своими друзьями, Флацием, Вигандом и Хемницем. Но хотя он упорно отстаивая буквальное поглощение тела Христа неверующими, а не только верующими, он не был согласен с грубый и отвратительный представлением Вестфаля о жевании тела Христа зубами и ограничивался manducatio oralis. Он отвергал также учение о вездесущии и считая неправильным его включение в Формулу согласия⁹⁸¹.

Гесгузий изначально был учеником и сотрапезником Меланхтона и соглашался с его умеренными мнениями, но, как и Вестфаль с Флацием, он превратился в неблагодарного врага своего благодетеля. Меланхтон рекомендовал его в качестве профессора в Гейдельберг и в качестве общего суперинтенданта лютеранской церкви в Палатинате на Рейне (1558). Здесь Гесгузий впервые выступил как защитник строгого лютеранского учения о сущностной присутствии и стая критиковать «сакраментариев» в книге «О присутствии тела Христова на вечере Господней». Гесгузий ссорился со своими коллегами, особенно с диаконом Клебицем, который был меланхтонианином, но не менее яростным и сварливым. Гесгузий даже пытался отобрать у него чашу причастия у алтаря. Он отлучил его от церкви, потому что тот в схоластической формулировке лютеранского учения о реальной присутствии не хотел признавать in и sub, а признавая только cum (pane et vino). Электор Фридрих III, прозванный Благочестивым, восстановил мир, сместив как Гесгузия, так и Клебица (16 сентября 1559 г.), с одобрения Меланхтона. Позже он приказал подготовить Гейдельбергский катехизис и ввел реформатскую церковь в Палатинате, в 1563 г.⁹⁸²

С другой стороны, лютеранский клир Вюртемберга, под руководством Бренца, на синоде в Штутгарте придал доктрине о вездесущии тела Христа (которой учил Лютер, но которую отвергая Меланхтон) авторитет символа веры для Вюртемберга (19 декабря 1559 г.) ⁹⁸³.

Кальвин получил книгу Гесгузия от Буллингера, который посоветовал ему ответить на аргументы, но не переходить на личности⁹⁸⁴. Кальвин некоторое время колебался и писал Олевиану (ноябрь 1560 г.): «Болтовня этого пустослова слишком нелепа, чтобы вызвать у меня гнев, и я еще не решил, отвечать ли ему, потому что я так устал от многочисленных памфлетов и, конечно же, не считаю, что его безумие стоит многих дней труда. Но я составил краткий анализ этого спора, который, возможно, вскоре будет опубликован». Это был один из последних его полемических памфлетов, он вышел в 1561 г.

В начале ответа Кальвин самым трогательным образом упоминает своего покойного друга Меланхтона, о чем мы говорили уже в другой связи⁹⁸⁵. Какой контраст между этой благородной данью нерушимой дружбе и подлой неблагодарностью Гесгузия, который самым яростный образом порочил память Меланхтона сразу же после его смерти!⁹⁸⁶

Кальвин повторяет и доказывает несколько положений, которые уже затрагивались во время спора с Вестфалем, и опровергает доводы Гесгузия на основании Писания и отцов церкви с присущей ему интеллектуальной силой и ученостью, приправляя их остроумием. Он сравнивает Гесгузия с обезьяной в пурпуре и с ослом в львиной шкуре. Вот основные места:

Гесгузий оплакивает наступающую эпоху варварства, как будто возможно большее варварство, чем то, которое защищает он сам и его друзья. Разве нужны другие доказательства? Достаточно посмотреть, как неистово он порочит и критикует своего учителя, Филиппа Меланхтона, память которого ему следовало бы чтить... Такова благочестивая благодарность этого ученого не только к учителю, которому он обязан теми скудными знаниями, что он приобрел, но и к человеку, которого так ценила вся церковь...

Хотя он и делает из этого показуху, на самом деле он всего лишь вспоминает старые безумия и вольности Вестфаля и его друзей. Он высокопарно рассуждает о всемогуществе Бога, о вере в Его слово и о подчинении человеческого разума в выражениях, вычитанных, должно быть, из других источников, среди которых, похоже, есть и мой труд. У меня нет сомнений, что, судя по его детской напыщенности, он представляет себя сочетающим черты Меланхтона и Лютера. У одного он неумело заимствует цветы, а пыл другого, который не может воспроизвести, заменяет пустым звуком...

Вестфаль смело утверждает, что тело Христово жуют зубами, и в подтверждение цитирует признание Беренгара, приведенное у Грациана. Это не нравится Гесгузию, который настаивает, что причастие принимается орально, но к нему не прикасаются зубами, и вообще он не одобряет мысль о таком грубом поглощении...

Гесгузий утверждает, что если тело Христа находится на небесах, то его нет в вечере и что вместо него мы имеем лишь символ. Как будто бы вечеря для истинных верующих в Бога – это не небесное действие и не средство, которое возвышает их над миром. Но что это значит для Гесгузия, который не только остается на земле, но и засовывает нос как можно глубже в грязь? Павел учит, что при крещении мы облекаемся во Христа (Гал.3:27). Будет ли Гесгузий спорить, что такого не может быть, потому что Христос остается на небесах? Когда Павел говорил это, он не имел в виду, что Христос должен сойти с небес, потому что он знал: Христос объединяется с нами иначе, и Его кровь присутствует в очищении наших душ не меньше, чем вода в очищении наших тел... Такого же рода и его возражение о том, что причащение телом не истинно, если оно происходит символически; как будто бы настоящий символ не есть проявление реальности.

Некоторые подозрительно относятся к термину вера, как будто бы он опровергает реальность и действенность. Но мы должны смотреть на это иначе: единственный способ объединиться со Христом для нас – это возвысить наши умы над миром. Соответственно, узы нашего союза со Христом – это вера, которая возвышает нас и бросает свой якорь в небесах, так что вместо подчинения Христа нашему жалкому разуму мы ищем Его в высотах Его славы.

Отсюда вытекает лучший метод решить спор, о котором я говорю: только ли верующие принимают Христа или все без исключения, кому предлагаются дары хлеба и вина? Вот ясное и правильное решение: Христос предлагает Свое тело и кровь всем вообще, но поскольку неверующие заграждают вход для Его щедрости, они не получают предлагаемое. Отсюда не следует делать вывод, что когда они отвергают дар, они либо делают бесполезной благодать Христа, либо в какой-то степени лишают таинство эффективности. Вечеря, от их неблагодарности, не меняет своей природы, как и хлеб, являющийся залогом, который был дан Христом, не оскверняется и не становится обычным хлебом, но продолжает воистину свидетельствовать о причащении плотью и кровью Христа.

Таковы выводы Кальвина в последнем изложении темы о таинстве. Потом он передал право спора Безе, который ответил на «Защиту» Гесгузия двумя едкими и учеными трактатами.

Спор о евхаристии, начатый Вестфалем и Клебицем, велся в разных районах Германии с невероятным фанатизмом, страстями и суевериями. В Бремене Иоганн Тиман учил плотскому присутствию и настаивал на вездесущии тела Христа как на доказанной догме (1555); Альберт Гарденберг, друг Меланхтона, выступал против этого и был изгнан (1560), но впоследствии наступила реакция и Бремен стая оплотом реформатского исповедания в Северной Германии.

Calvin: Advertissement centre l’astrologie qu’on appelle justiciaire: et autres curiosités qui règnent aujourd’hui dans le monde. Genève, 1549 (56 pp.). Французский текст есть также в Opera, vol. VII, 509–542. Admonitio adversus astrologiam quam judiciariam vocant; aliasque praeterea curiositates nonnullas, quae hodie in universam fere orbem grassantur, 1549. Автор латинского перевода – Fr. Hottman, сэр де Вилльер, в то время бывший секретарем Кальвина, который диктовал ему на французском. Репринт латинского текста есть в амстердамском издании, vol. IX, 500–509. Английский перевод: An Admonition against Astrology, Judiciali and other curiosities that reigne now in the world, автор Goddred Gylby, вышел в Лондоне без даты, упоминается в Henry, III. Beil. 212. См. также Henry, II. 391 sq.

Ясный, четкий и независимый ум Кальвина опережал грубые суеверия его века. Он написал предостережение против астрологических прогнозов⁹⁸⁷ и предсказаний, основанных на представлении о том, что характер и судьба человека зависят от расположения звезд. Эта псевдонаука – которая из Вавилона⁹⁸⁸ проникла в Древний Рим, а из языческого Рима в христианскую церковь – процветала особенно сильно в Италии и во Франции в то самое время, когда все остальные суеверия были сокрушены. Несколько пап эпохи Возрождения – Сикст IV, Юлий II, Лев X, Павел III – увлекались ею, но Пико делла Мирандола написал книгу против нее. Король Франциск I прогнал своего врача, потому что тот был недостаточно искусен в этой науке. Герцогиня Рената Феррарская даже в последние годы жизни советовалась с астрологом Люком Гуариком. При дворе Екатерины Медичи это и другие магические искусства использовались настолько активно, что пришлось вмешаться государству и церкви.

Но наиболее примечателен тот факт, что даже столь просвещенный ученый, как Меланхтон, с тревогой наблюдал за звездами, якобы влияющими на события в жизни людей. Лелий Социн не зная, на что больше уповает Меланхтон, на звезды или на их Творца и Управителя⁹⁸⁹. В этом отношении Лютер, несмотря на твердую веру в колдовство и личные встречи с дьяволом, был более продвинутым, чем его ученый друг, и опровергая меланхтоновские подсчеты о рождении Цицерона фактом из Писания: Исав и Иаков родились в один час. Однако Лютер считал кометы, или «звезды-блудницы», как он их называл, признаками Божьего гнева или делами дьявола. Цвингли воспринял комету Галлея, которая появилась на небе за несколько недель до трагедии в Каппеле, как предзнаменование войны и собственной смерти. Независимый еретик Сервет верил в астрологию, практиковал ее и написал труд в ее защиту (Apologetica Disceptatio pro Astrologia).

Кальвину не было свойственно подобное. Он осуждал попытки открыть то, что сокрыто Богом, и искать Его вне Его явленной воли, считая такие попытки нечестивым самомнением и сатанинским обольщением. Он считал полезным и правильным хорошо изучать законы движения небесных тел⁹⁹⁰. Истинная астрономия прославляет мудрость и величие Бога, тогда как астрология нарушает моральный закон. Бог – Владыка над Своими дарами, Он ничем не ограничен в природе. Он предопределил всё Своим вечным промыслом. Иногда в одном сражении погибает шестьдесят тысяч человек, но значит ли это, что все они родились под одной звездой? Действительно, солнце светит над землей, а тепло и холод, дождь и бури исходят от небес, но греховность человека исходит из его собственной воли. Астрологи ссылались на первую главу Книги Бытия и на пророка Иеремию, который называет звезды знамениями, но Кальвин в ответ цитирует Ис.44:25: «...делает ничтожными знамения лжепророков». В заключение он опровергает теорию и практику астрологии целиком как не просто поверхностную и бесполезную, но даже как губительную⁹⁹¹.

В том же трактате он высмеивает алхимиков и мимоходом демонстрирует неплохую осведомленность в области светских наук.

Кальвин опровергал также наивные рассуждения псевдо-Дионисия о небесной иерархии как «простую болтовню», добавляя, что автор этой книги, санкционированной авторитетом Фомы Аквината и Данте, говорит словно человек, сошедший с небес и рассказывающий о том, что он видел собственными глазами, в то время как Павел, который был восхищен на третье небо, считает, что человек не должен рассказывать тайны, подобные тем, которые он видел и слышал⁹⁹².

Кальвин облегчил бы себе задачу, если бы принял гелиоцентрическую систему Коперника, которая была известна в его время, хотя только как гипотеза⁹⁹³.

Но в этом отношении Кальвин не опережал свою эпоху, как и все прочие богословы. Он верил, что «все небеса вращаются вокруг земли», и объявлял высокомерием выступать против власти Бога, Который в первой главе Бытия обозначил отношения солнца и луны с землей. Лютер с презрением отзывается об этом астрономе, который хотел перевернуть всё в науке астрономии и в Священном Писании, ведь Иисус Навин в Писании повелел остановиться солнцу, а не земле. Меланхтон осудил его систему в трактате «Элементы физики», опубликованном через шесть лет после смерти Коперника; он говорил, что этой системе противоречит то, что мы наблюдаем: небеса совершают оборот вокруг земли за двадцать четыре часа; он также цитирует отрывки из Псалтири и Екклесиаста, где говорится, что земля стоит на месте, а солнце вращается вокруг нее. Он предлагает принять строгие меры, чтобы остановить распространение такого нечестивого учения, как теория Коперника.

Но мы должны помнить, что теории Коперника сопротивлялись философы и богословы всех школ почти сто лет, утверждая, что она противоречит тому, что говорят нам органы чувств, и геоцентрическому учению Библии. Когда в конце XVI века Галилео Галилей (1564–1642) стал сторонником теории Коперника и со своим примитивным телескопом открыл спутники Юпитера и фазы Венеры, его осудили как еретика, он предстал перед римской инквизицией и Беллармин, официальный богослов папства, велел ему отречься от заблуждений и учить тому, что земля – неподвижный центр вселенной (26 февраля 1616 г.). Конгрегация индекса, под руководством папы Павла V, приняла постановление о том, что «учение о двойном движении земли вокруг своей оси и вокруг солнца ложно и полностью противоречит Священному Писанию», а также осудила труды Коперника, Кеплера и Галилея, в которых говорилось о вращении земли. Труды эти оставались в Index Purgatorius до времен Бенедикта XIV. Даже после победы системы Коперника в научном мире находились уважаемые богословы, такие как Джон Оуэн и Джон Весли, которые считали, что она не соответствует их представлениям о богодухновенности, и отвергали ее как обманчивую и надуманную гипотезу, соблазняющую к неверию.

E pur si muove. Но все-таки земля вертится!

Между наукой и Библией не может быть противоречия, потому что Библия – не учебник по астрономии, геологии или по какой-то другой естественной науке. Это книга о религии. Она учит отношениям мира и человека с Богом. А когда она говорит о небесных телах, то использует основанный на человеческих ощущениях, понятный человеку язык, не высказываясь ни за, ни против конкретных научных теорий.

Рисунок 1. Сервет

I. Богословские труды Мигеля Сервета

De trinitatis Erroribus Libri Septem. Per Michaelem Serueto, alias Reues ab Aragonia Hispanum. Anno MDXXXI. Книга была напечатана в Гагенау, в Эльзасе, но без указания места и типографии. 120 страниц.

Dialogorum de Trinitate Libri duo. De justitia regni Christi, Capitula quatuor. Per Michaelem Serueto, alias Reues, ab Aragonia Hispanum. Anno MDXXXII. Также напечатана в Гагенау. Завершается словами: Perdat Dominus omnes ecclesiae tyrannos. Amen. Finis.

Эти две книги (у меня есть издание их обеих в одном томе) были в пересмотренном виде включены в Restitutio.

Этот труд был напечатан во Вьенне, в Дофине, за счет автора, который указал на последней странице свои инициалы М. S. V. – то есть Michael Seruetus Villanouanus. В нем 734 страницы ин-октаво: 1) семь книг о Троице (издание 1531 г. пересмотрено); 2) три книги о вере и праведности в Царстве Христа (пересмотрено); 3) четыре книги о возрождении и царстве антихриста; 4) тридцать посланий к Кальвину; 5) шестьдесят признаков правления антихриста; 6) апология Меланхтону и его коллегам о тайне Троицы и дисциплине в прежние времена.

Была напечатана тысяча (некоторые говорят, что восемьсот) экземпляров, и почти все они были сожжены или уничтожены иным образом. Сохранилось четыре или пять: один был послан Серветом Кальвину через Фреллона; один был конфискован в Лионе для нужд инквизиции; третий был передан для расследования швейцарским церквям и советам; четвертый Кальвин послал Буллингеру; пятый Кальвин дал Колладону, одному из судей Сервета, в нем подчеркнуты сомнительные места; может быть, это тот же экземпляр, что и четвертый. Кастеллион (1554) жаловался, что не может достать ни одного экземпляра.

В настоящее время известно о существовавши только двух экземпляров оригинального издания. Один хранится в Национальной библиотеке Парижа (копия Колладона), другой – в Императорской библиотеке Вены. Уиллис приводит интересную историю этих экземпляров (рр. 535–541; см. также его примечание, р. 196). Оден говорит, что пользовался копией с аннотациями, на титульном листе которой стояло имя Колладона, а поля были обгоревшими; он не знал, как эта книга была спасена. Эта копия попала в руки доктора Ричарда Мида, выдающегося врача из Лондона, который сделал в начале книги примечание на латыни: Fuit hie liber D. Colladon qui ipse nomen suum, adscripsit. Ille vero simul cum Calvino inter judices sedebat qui auctorem Servetum flammis damnarunt. Ipse i ndicern in fine confecit. Et porro in ipso opere lineis ductis hic et illic notavit verba quibus ejus blasphemias et errores coargueret. Hoc exemplar unicum quantum scire licet flammis servatum restat: omnia eni m quae reperire poterat auctoritate sua ut comburerentur curavit Calvinus (цит. по Одену). Должно быть, именно эта копия сейчас находится в Париже. Доктор Мид начал переиздание труда в 1723 г., но процесс был остановлен, а книги сожжены по приказу Гибсона, епископа Лондона.

В 1790 г. эта книга, как феникс, воскресла из пепла в виде точного репринта, страница за страницей, строка за строкой, так что это издание можно отличить от первого лишь по дате публикации, очень мелко указанной внизу последней страницы – 1790 (а не 1791, как говорят Трешсель, Штагелин, Уиллис и другие). Репринт был сделан с оригинала в Венской библиотеке, по указанию Ч. Т. Мурра (см. его Adnotationes ad Bibliothecas Hallerianas, cum variis ad scripta Michaelis Serveti pertinentibus, Erlangen, 1805, цит. у Уиллиса). Должно быть, тираж был небольшим, поскольку копии весьма редки. У моего друга, преподобного Сэмюэля М. Джексона, есть экземпляр, который я использовал. [Две страницы из которого, первая и последняя, приведены в факсимиле английского издания истории Шаффа].

Немецкий перевод Restitutio сделал доктор Bernhard Spiess: Michael Servets Wiederherstellung des Christenthums zum ersten Mai übersetzt. Erster Bd., Wiesbaden (Limbarth), 1892 (323 рр.). Второй том еще не вышел. В предисловии сказано: An Begeisterung für Christus und an biblischem Purismus ist Servet den meisten Theologen unserer Tage weit überlegen [?]; von eigentlichen Laesterungen ist nichts bei ihm zu entdecken. Доктор Шписс, как и доктор Толлин, одновременно и защищает Сервета, и восхищается Кальвином. Он перевел первое издание его «Наставлений» (1536) на немецкий (Wiesbaden, 1887).

О географических и медицинских трудах Сервета будет говориться в следующих разделах.

II. Кальвинистические источники

Calvin: Defensio orthodoxae fidei de sacra trinitate contra prodigiosos errores Michaelis Serveti Hispani, ubi ostenditur haereticos jure gladii coercendos esse, etc., написано в 1554 г., в Opera, VIII. (Brunsw., 1870), 453–644. В том же томе приводится тридцать посланий Сервета к Кальвину, 645–720, а также Actes du procès de Mich. Servet., 721–872. См. также переписку Кальвина за 1553 г. в vol. XIV, 68 sqq. (Defensio в амстердамской издании – vol. IX, 510–567.) Кальвин несколько раз упоминает о Сервете после его смерти, в последнем издании «Наставлений» (I, III, § 10, 22; II, IX, § 3, 10; IV, XVI, 29, 31), в своем Responsio ad Balduini Convitia (1562), Opera, IX. 575, и в комментарии на Иоанна 1:1 (написанном в 1554 г.): Servetus, superbissimus ex gente Hispanica nebulo.

Beza приводит краткий рассказ в своей Calvini Vita, ad a. 1553–1554, где говорит: «Сервет был справедливо наказан в Женеве, не как сектант, но как чудовище, состоящее из сплошного неверия и ужасных богохульств, которыми, в речах и произведениях, он в течение тридцати лет заражал небеса и землю». Беза считает, что Сервет сделал сатанинское предсказание на титульной странице своей книги: «Великая война произошла на небесах, Михаил и его ангелы сражаются вместе с драконом (а не против него)». Он также написал подробную апологию смертной казни еретиков в своем трактате De haereticis а civili magistratu puniendis, adversus Martini Bellii [псевдоним] farraginem et novorum academicorum sectam. Geneva (Oliva Rob. Stephani), 1554; 2^d ed. 1592; фр. перев., 1560. См. Heppe, Beza, р. 38 sq.

III. Антикальвинистические источники

Bolsec, в своей Histoire de la vie... de Jean Calvin (1577), chs. III–IV, обсуждает суд над Серветом в духе враждебности как к Кальвину, так и к Сервету. Он представляет католическую точку зрения. Он называет Сервета «очень высокомерным и нахальным», «чудовищным еретиком», который заслуживая уничтожения. «Мне хотелось бы, – говорит он (р. 25), – чтобы все подобные люди были уничтожены и чтобы церковь и наш Господь очистились от этой скверны». Его более терпимый редактор, Л.Ф. Шастель, протестует против такого пожелания, ссылаясь на Лк.9:55.

IV. Документальные источники

The Acts of the process of Servetus at Vienne были опубликованы аббатом D’Artigny, Paris, 1749 (tom II, des Nouveaux Mémoires). – The Acts of the process at Geneva, впервые опубликованы: J. H. Albert Rilliet: Relation du procés criminel intenté à Genève en 1553 centre Michel Servet, rédigée d’après les documents originaux. Genève, 1844. Репринт в Opera, vol. VIII. – Английский перевод, с примечаниями и дополнениями – W. К. Tweedie: Calvin and Servetus. Edinburgh, 1846. Немецкий перевод – Brunnemann (См. ниже).

V. Современные труды.

*L. Mosheim, знаменитый лютеранский историк церкви (1694–1755), провел первое беспристрастное исследование спора, связанного с Серветом, и сделал вывод в пользу Сервета, в двух монографиях, Geschichte des berühmten Spanischen Arztes Michael Serveto, Helmstaedt, 1748, quatro (второй том его Ketzergeschichte); и Neue Nachrichten von Serveto, 1750. Сначала он доверил материалы своему ученику (Henr. Ab. Allwoerden), который выпустил Historia Michaelis Serveti, Helmstadii, 1727 (238 pp., с хорошим портретом Сервета и изображением его казни), но так как эту книгу строго критиковал Арман де ла Шапель, пастор французской общины в Гааге, Мосгейм написал свой первый труд на основании копий актов суда над Серветом в Женеве (которые подтвердились после публикации оригинальных документов в 1844 г.), а второй – на основании документов суда во Вьенне, предоставленных ему одним французским церковным деятелем. См. также Henry, III. 102 sq.; Dyer, 540 sq.

В XIX веке Сервета много обсуждали биографы Кальвина: Henry (vol. III, 107 sqq., сокращенный вариант в переводе Стеббинга, vol. II); Audin (chs. XL–XLI); Dyer (chs. IX–X, pp. 296–367); Stähelin (I. 422 sqq.; II. 309 sqq.); Amédée Roget, в его Histoire du peuple de Genève (vol. IV, 1877, где приводится история за 1553–1555 гг.). Анри, Штагелин и Роже оправдывают Кальвина, но не соглашаются с его нетерпимостью; Дайер старается быть беспристрастным; Оден, как и Бользек, осуждает и Кальвина, и Сервета.

*F. Trechsel: Michael Servet und seine Vorgaenger, Heidelberg, 1839 (первая часть его Die protest. Antitrinitarief). В основном он опирается на труды Сервета и на акты суда из архивов Берна, которые совпадают с женевскими, опубликованными позже Рилье. Это академический и беспристрастный труд, проникнутый глубоким уважением к Кальвину. См. также его ценную статью в первом издании Herzog, vol. XIV, 286–301.

*W. К. Tweedie: Calvin and Servetus, London, 1846.

Emile Saisset: Michael Servet, I. Doctrine philosophique et religieuse de M. S.; II. Le procès et la mort de M. S. В «Revue des deux Mondes», 1848, и в его «Mélanges d’histoire», 1859, pp. 117–227. Сэссе первый поставил Сервета на подобающее ему место среди ученых и пантеистов. Он называет его «богословом, философом, пантеистом, нежданным предтечей Малебранша, Спинозы, Шлейермахера и Штрауса».

J. S. Porter (унитарий): Servetus and Calvin, 1854.

Karl Brunnemann: M. Serv., eine aktenmaessige Darstellung des 1553 in Genf gegen ihn geführten Kriminal-processes, Berlin, 1865. (На основании Рилье).

*Henri Tollin (богослов, доктор медицины, служитель французской реформатской церкви Магдебурга): I. Charakterbild Michael Servets. Berlin, 1876, 48 pp. octavo (перев. на фр. – Mme. Picheral-Dardier, Paris, 1879); II. Das Lehrsystem Michael Servets, genetisch dargestellt, Gütersloh, 1876–1878, 3 vols. (также много менее значительных трактатов; см. ниже).

*R. Willis (доктор медицины): Servetus and Calvin. London, 1877 (641 pp.), с хорошим портретом Сервета и уродливым портретом Кальвина. Более благосклонен к первому.

Marcelino Menendez Pelayo (католик): Historia de las Heterodoxos Espanjoles. Madrid, 1877. Tom. II, 249–313.

Don Pedro Gonzales de Velasco: Miguel Serveto. Madrid, 1880 (23 pp.). Он поставил статую Сервета в портике Антропологического института в Мадриде.

Профессор, доктор А. V. D. Linde: Michael Servet, een Brandoffer der Gereformeerde Inquisitie. Groningen, 1891 (326 pp.). Враждебен к Кальвину, как видно из заглавия; также строго критикует Толлина, но ценный труд благодаря ссылкам на литературу, распределенным по главам.

(Статьи из энциклопедий: Charles Dardier, в Lichtenberger, «Еncycl. des Sciences religieuses», vol. XI, pp. 570–582 (Paris, 1881); в Larousse, «Grand Dictionnaire universel», vol. XIV, 621–623; Alex. Gordon, в «Encycl. Brit.», XXI, 684–686; Bernh. Riggenbach, в Herzog², XIV. 153–161).

Богословие Сервета подвергается критическому анализу в Heberle: М. Servets Trinitaetslehre und Christologie, в «Tübinger Zeitschrift», 1840; Baur: Die christl. Lehre v. d. Dreieinigkeit und Menschwerdung Gottes (Tübingen, 1843), III. 54–103; Dorner: Lehre v. d. Person. Christi (Berlin, 1853), II. 613, 629, 649–660; Punjer: De M. Serveti doctrina, Jena, 1876.

Трагедия Сервета была драматически представлена в Max Ring (Die Genfer, 1850), José Echegaray (1880) и Albert Hamann (1881).

В последнее время проблему Сервета обсуждают более тщательно, чем любую другую тему, связанную с Реформацией.

Величайший специалист по Сервету – это его защитник доктор Толлин, пастор гугенотской церкви Германии, называющий себя «кальвинистом по рождению и решительным защитником терпимости от природы». Он начал изучать Сервета из интереса к Кальвину и написал целую библиотеку трудов о Сервете, около сорока книг и трактатов, обо всех гранях его личности и взглядов: его богословии, антропологии, сотериологии, сатанологии, антихристологии, отношениях с реформаторами (Лютером, Буцером, Меланхтоном) и Фомой Аквинатом, – а также о его медицинских и географических трудах. Он любезно предоставил мне полный список, и я упомяну наиболее важные из этих трудов в соответствующих разделах.

Доктор Толлин утверждает, что Сервета не поняли все его оппоненты – католики, кальвинисты и лютеране, даже социниане и другие унитаристские симпатизирующие. Он считает, что даже Кальвин его не понял, хотя понимал лучше, чем другие современники. Толлин превращает Сервета в настоящего героя, равного Кальвину по части гения, в первооткрывателя кровообращения, основателя сравнительной географии (предтечу Риттера), пионера современной христологии, которая, вместо того чтобы начинать с предсуществования Логоса, восходит от созерцания Иисуса-человека до признания Иисуса Христа Мессией, Сыном Божьим, и наконец, Богом. Но он перестарался и приписывает Сервету некоторые собственные идеи, хотя Сервет, как и Кальвин, должен изучаться и восприниматься в контексте XVI, а не XIX века.

После Толлина самое благоприятное мнение о Сервете составил профессор Гарнак, преемник Неандера в Берлине. Не вдаваясь в анализ взглядов Сервета, он считает, что в нем «сочеталось все лучшее, что было в XVI веке, за исключением евангельской Реформации», и описывает его так: Servede ist gleich bedeutend ais empirischer Forscher, ais kritischer Denker, ais speculativer Philosoph und ais christlicher Reformer im besten Sinn des Worts. Es ist eine Paradoxie der Geschichte, dass Spanien – das Land, welches von den Ideen der neuen Zeit im 16 Jahrhundert am wenigsten berührt gewesen ist – diesen einzigen Mann hervorgebracht hat (Dogmengeschichte, Bd. III, 661).

Мы подошли к мрачной главе в истории Кальвина, которая бросает тень на его светлое имя и справедливо делает его уязвимым для обвинений в нетерпимости и гонениях, характерных для всей его эпохи.

По представлениям большой части христианского мира, одного только сожжения Сервета и decretum horribile достаточно для того, чтобы осудить Кальвина и его богословие, но этого все-таки мало, чтобы подорвать прочный фундамент его редких добродетелей и долговечных заслуг. История знает лишь одну безупречную личность – Спасителя грешников. Человеческое величие и чистота запятнаны скверной, что устраняет всякую обоснованность идолопоклонства. Крупные предметы отбрасывают большую тень, и великие добродетели часто сочетаются с великими пороками.

Кальвин и Сервет – какой контраст! Это были люди, которых больше всего злословили в XVI веке, однако они были прямо противоположны друг другу по духу, учению и целям: реформатор и разрушитель, защитник ортодоксии и архиеретик, мастер созидания и мастер уничтожения, вступившие в смертельную схватку, чтобы победить или погибнуть. Оба обладали блестящим умом и ученостью, оба были заклятыми врагами римского антихриста, оба жаждали возрождения изначального христианства, но придерживались противоположных взглядов на то, что такое христианство.

Они были одного возраста, в равной мере быстро созрели, в равной мере были смелы и независимы, полагались на интеллект и духовные силы. Первый, в возрасте двадцати семи лет, создал одну из лучших систем богословия и защиты христианской веры, а второй, когда ему было немногим больше двадцати, попытался опровергнуть фундаментальное учение ортодоксального христианства. Оба умерли в расцвете сил, один естественной, другой насильственной смертью.

Труды Кальвина есть в каждой богословской библиотеке, а книги Сервета – величайшая редкость. Кальвин оставил после себя процветающие церкви, и его влияние ощущается по сей день во всем протестантской мире, а Сервет пронесся, как метеор, не оставив ни секты, ни ученика, однако он до сих пор красноречиво осуждает с высоты своего погребального костра преступность и безумство религиозных гонений, в результате чего один протестантский богослов в недавнее время даже идеализировал его как пророческого предтечу современного христоцентрического богословия.

Кальвин считал, что божественное провидение призвало его очистить церковь от всякой скверны и вернуть ее к христианству Христа. Он воспринимая Сервета как слугу антихриста, который хочет погубить христианство. Сервет также был уверен в своем божественной призвании и даже отожествляя себя с архангелом Михаилом в его апокалиптической битве против римского дракона и «женевского Симона-волхва».

Загадочная сила притяжения и отторжения свела этих интеллектуальных гигантов вместе в драме Реформации. Сервет, словно вдохновляемый бесовской силой, привлекая к себе внимание Кальвина, которого считая папой ортодоксального протестантизма и собирался обратить или сместить. В Париже он призвал только что покинувшего Римскую церковь Кальвина устроить диспут о Троице, но сам не явился в назначенное место в назначенное время⁹⁹⁴. Сервет засыпал его письмами из Вьенна, а в конце концов неосмотрительно отправился в Женеву и попал на костер, обессмертив свое имя⁹⁹⁵.

Суждения историков об этих замечательных личностях сильно изменились. Лучшие люди XVI и XVII века одобряли поведение Кальвина в трагедии Сервета⁹⁹⁶, а в XIX веке все его осуждают. Епископ Боссюэ мог заявлять, что все христиане с радостью согласились бы со справедливостью смертной казни упорствующих еретиков, губителей душ. А сто лет спустя великий историк Гиббон выражал противоположное общественное мнение, говоря: «Одна казнь Сервета возмущает меня больше, чем все аутодафе Испании и Португалии»⁹⁹⁷.

Было бы нелепо сравнивать Кальвина с Торквемадой⁹⁹⁸. Но следует признать, что сожжение Сервета – типичный случай протестантского гонения, и Кальвин становится ответственным за прецедент, которым оправдывались многие другие случаи. Гонения заслуживают более строгого осуждения в протестантизме, чем в католичестве, потому что они нелогичны. Протестантизм должен быть основан на свободе совести и свободе поклонения.

С точки зрения современного христианина и цивилизации, сожжение Сервета нельзя оправдать. Даже те биографы, которые восхищаются Кальвином, жалуются на его поведение в этой трагедии и не одобряют его. Этот эпизод омрачил его славу и прославил Сервета как мученика.

Но если мы подумаем о поведении Кальвина в контексте взглядов XVI века, мы вынуждены будем прийти к выводу, что он действовал исключительно из чувства долга, в соответствии с общественным законом и обычаями своей эпохи, которая оправдывала смертную казнь за ересь и богохульство и осуждала терпимость как равнодушие к истине. Даже Сервет признавал тот принцип, от которого пострадал, ибо он говорил, что неисправимое упорство и злоба заслуживают смерти перед Богом и людьми⁹⁹⁹.

Нетерпимость Кальвина стала его несчастьем. Это было ошибкой ума, но не сердца, и его можно извинить, хотя и не оправдать, духом той эпохи¹⁰⁰⁰.

Кальвин никогда не изменял своих взглядов и не жалел о своем обращении с Серветом. Через девять лет после казни Сервета он защищал себя, отвечая на упреки Бодуэна (1562): «Сервет был наказан за свою ересь, но произошло ли это по моему желанию? Без сомнений, его погубило его высокомерие и его неверие. И в чем же мое преступление, если наш совет, по моей просьбе, да, но в соответствии с мнением нескольких церквей, покарал его за скверное богохульство? Пусть Бодуэн оскорбляет меня сколько хочет, потому что, как говорит Меланхтон, потомство должно быть мне благодарно, ведь я очистил церковь от такого опасного чудовища»¹⁰⁰¹.

В одном отношении Кальвин опережал свое время – когда просил совет Женевы, хотя и безуспешно, смягчить наказание и заменить костер мечом.

Воздадим должное его сравнительной умеренности в тот полуварварский век, когда не только многих еретиков, но и невинных женщин жестоко пытали и сжигали, как ведьм. Давайте будем также помнить, что Кальвину пришлось иметь дело не просто с ересью, а с ужасный богохульством. Если он ошибся, если он неправильно понял взгляды Сервета, это была ошибка суждения, которую разделяли все католики и протестанты того времени. Не надо забывать и о том, что Сервет был уличен во лжи, осыпал Кальвина оскорблениями¹⁰⁰² и поддерживал либертинов, заклятых врагов Кальвина, которые в то время пользовались влиянием в совете Женевы и хотели сместить его.

Возражают, что в Женеве не было закона, который оправдал бы наказание Сервета, поскольку каноническое право было упразднено Реформацией в 1535 г. Однако закон Моисея не был упразднен, и он даже строго насаждался, а главный доводом Кальвина было положение из закона Моисея против богохульства.

Но, с другой стороны, мы должны честно признать, что некоторые отягчающие обстоятельства не позволяют нам согласовать поведение Кальвина с принципами справедливости и гуманности. За семь лет до смерти Сервета Кальвин заявил о своей решимости не щадить Сервета, если тот прибудет в Женеву. Он писал Фарелю (13 февраля 1546 г.): «Сервет недавно написал мне и приложил к своему письму целый том своих бредовых фантазий, хвастаясь, что я увижу там нечто поразительное и неслыханное. Он предлагает пойти еще дальше, если мне будет угодно. Но я не стану обещать ему безопасность; если он приедет и моей власти хватит на то, я никогда не позволю ему уехать живым»¹⁰⁰³. Этому замыслу вполне соответствовал бы и его донос о книге Сервета католической инквизиции Лиона. Кальвин организовал арест Сервета, когда тот приехал в Женеву. Кальвин проявил личную неприязнь к нему во время суда. Сервет был чужаком в Женеве и не совершая преступлений в этом городе. Кальвин мог позволить ему тихо уехать или просто изгнать его с территории Женевы, как в случае с Бользеком. Это было бы достаточным наказанием. Если бы Кальвин посоветовал изгнание, а не обезглавливание, это спасло бы его от упреков потомства, которое никогда не забудет и не простит сожжение Сервета.

В интересах беспристрастной истории мы должны осудить и нетерпимость победителя, а не только заблуждения жертвы, и признать за обоими верность своим убеждениям. Ересь – это заблуждение, нетерпимость – грех, а гонения – преступление.

См. т. VII, §§ 11–12, и Schaff: The Progress of Religious Liberty as shown in the History of Toleration Acts. New York, 1889.

Здесь будет уместно вспомнить основные факты, касающиеся религиозной терпимости и нетерпимости, которая придает делу Сервета основной интерес и важность для истории. Богословские взгляды Сервета имели намного меньше последствий, чем его связь с историей гонений, ставших причиной его смерти.

Гонения и войны составляют дьявольскую страницу в человеческой истории, но провидение превращает их в условие для проявления героизма и для развитая гражданской и религиозной свободы. Без гонений не было бы мучеников. У каждой церкви, да и у каждой истины, и у каждого доброго дела, есть свои мученики, которые выдержали испытание огнем и пожертвовали комфортом и самой жизнью ради своих священных убеждений. Кровь мучеников – семя терпимости, терпимость – семя свободы, а свобода – самый драгоценный дар Бога каждому из людей, сотворенных по Его образу и искупленных Христом.

Из всех видов гонений религиозные гонения хуже всего, потому что совершаются во имя Бога. Они нарушают священное право совести и вызывают наиболее сильные и глубокие страдания. Гонения с помощью слова и пера, которые порождаются ненавистью, завистью и коварством человеческого сердца или же узостью мышления и ошибочным стремлением к защите истины, не исчезнут вплоть до последних времен. А вот гонения огнем и мечом противоречат духу гуманности и христианства и несовместимы с современной цивилизацией. Гражданские преступления против государства заслуживают наказаний в виде штрафа, заключения, конфискации, ссылки и казни, в зависимости от степени вины. Духовные преступления против церкви должны судиться духовно и наказываться увещеваниями, смещением и отлучением с целью исправления и возрождения преступника. Таков закон Христа. Светские наказания за ересь – логичное следствие союза церкви и государства. Они ослабевают, когда этот союз распадается. Религия, вводимая законом, должна быть защищаема по закону. Поэтому, например, Конституция Соединенных Штатов, обеспечивая полную религиозную свободу, запрещает Конгрессу учреждать законом какую-либо религию или церковь¹⁰⁰⁴. Эти моменты неразделимы. Официальная церковь должна, защищаясь, преследовать еретиков, а свободная церковь не может преследовать. Однако и в официальной церкви есть место для христианской доброты и милосердия, как и в свободной остается место для нетерпимости и фанатизма. Доникейские отцы церкви столь же ревностно защищали ортодоксию и ненавидели ересь, как следовавшие за ними никейские и посленикейские отцы, средневековые папы, схоласты и реформаторы, – но ограничивались духовными наказаниями за ересь. В Соединенных Штатах Америки религиозные гонения невозможны не потому, что там никто не ревнует о защите истины и не испытывает ненависти и нетерпимости, а потому, что там нет союза между церковью и государством.

Теория религиозных гонений была взята из закона Моисея, который предписывает карать смертью идолопоклонство и богохульство. «Приносящий жертву богам, кроме одного Господа, да будет истреблен»¹⁰⁰⁵. «Хулитель имени Господня должен умереть, камнями побьет его все общество: пришлец ли, туземец ли станет хулить имя Господне, предай будет смерти»¹⁰⁰⁶.

Теократия Моисея в ее национальном и временной проявлении была заменена царством Христа, которое «не от мира сего». И путаница между Ветхим и Новый Заветами, между законом Моисея и Евангелием Христа стала причиной многих зол в церкви.

В Новом Завете нет ни намека на поддержку учения о гонениях. Всё учение и пример Христа и апостолов прямо противоположны гонениям. Христос и апостолы терпели гонения, но никого не преследовали. Их оружие было духовным, а не плотским. Они отдавали Богу Богово, а кесарю кесарево. Единственное место, которое святой Августин мог процитировать в поддержку принуждения, – это переосмысленное им «убеди придти» (Лк.14:23), которое при буквальной прочтении могло бы учить прямо противоположному – то есть принудительному спасению. Святой Фома Аквинат не цитирует ни одного отрывка из Нового Завета в поддержку нетерпимости, но пытается превратно истолковать те места, которые рекомендуют терпимость (Мф.13:29, 30; 1Кор.11:19; 2Тим.2:24). Церковь не забывала об учении Христа никогда, и даже в самые мрачные века гонений придерживалась принципа: Ecclesia non sitit sanguinem, – но при этом делала своим исполнителей наказания государство.

В первые три века церковь не обладала ни властью, ни желанием устраивать гонения. Иустин Мученик, Тертуллиан и Лактанций были первыми защитниками свободы совести. Эдикт о веротерпимости Константина (313) предвосхитил современную теорию о праве каждого человека выбирать веру и поклоняться в соответствии со своими убеждениями. Но тогда оставался всего один шаг до союза империи с церковью, в котором церковь обрела положение и власть прежней языческой государственной религии.

Эра гонений внутри церкви началась с Первого Вселенского собора, созванного Константином. Этот собор – первый пример официального принятая символа веры и первый пример осуждения тех, кто откажется его подписывать. Арий и два соглашавшихся с ним египетских епископа были изгнаны в Иллирию. Во время яростных арианских споров, которые сотрясали империю между первый и вторым вселенскими соборами (325–381), обе партии, приходя к власти, поочередно преследовали друг друга, наказывая тюрьмой, смещением и изгнанием. Ариане были так же нетерпимы, как и ортодоксы. Эта практика легла в основание теории и общественного закона о гонениях.

Смертная казнь за ересь была учреждена Феодосием Великим после окончательной победы Никейского символа веры на Второй Вселенской соборе. За время своего правления (379–395) Феодосий принял не менее пятнадцати строгих эдиктов против еретиков, особенно тех, кто не был согласен с учением о Троице. Их лишали права публичного поклонения, смещали с гражданских должностей, иногда казнили¹⁰⁰⁷. Его соперник и коллега Максим окончательно воплотил теорию в жизнь и первый пролил кровь еретиков, осудив склонного к манихейству испанского епископа Присциллиана и шестерых его сторонников на пытки и казнь от меча.

Лучшие чувства церкви отразились в протестах Амвросия Медиоланского и Мартина Турского, которые выступили против такой жестокости. Но общество одобрило ее. Иероним выступает за смертную казнь еретиков на основании Втор.13:6–10. Великий Августин, который сам девять лет был еретиком-манихеем, оправдывая насильственные меры против донатистов, противоречившие его благородным чувствам: «Ничто не побеждает, кроме истины, и победа истины есть любовь»¹⁰⁰⁸. Он же, отец христианской церкви, управлявший ее мышлением в течение многих веков и заложивший основу для богословия реформаторов, считал неспасенными всех некрещеных детей, хотя Христос явно включил их в царство небесное. Лев I, величайший из ранних пап, выступая за смертную казнь еретиков и одобряя казнь Присциллиана. Фома Аквинат, учитель богословия средних веков, авторитетно поддержал учение о гонениях и доказал на основании Ветхого Завета и разума, что еретики – преступники хуже, чем разбойники, и городские власти должны осуждать их на смерть¹⁰⁰⁹. Ересь считалась величайшим грехом, хуже чем убийство, потому что она губила душу. Она заняла место идолопоклонства Ветхого Завета.

Кодекс Феодосия был дополнен кодексом Юстиниана (527–534). Кодекс Юстиниана был принят Священной Римской империей и стая основой законодательства христианской Европы. Рим правил миром с помощью закона и креста дольше, чем с помощью меча. Каноническое право также обрекает на сожжение тех, кто признан виновный в ереси¹⁰¹⁰. Этот закон был повсеместно принят в континентальной Европе в XIII веке¹⁰¹¹. Англия в своей изоляции была более независима, она построила общество на основаниях общего права. Но Генрих IV и его парламент изобрели кровавый закон de haeretico comburendo, согласно которому Уильям Сотре, приходской священник, был публично сожжен в Смитфилде (26 февраля 1401 г.) за то, что отрицая учение о пресуществлении, а кости Виклифа были сожжены епископом Флемингом из Линкольна (в 1428 г.). Закон оставался в силе до 1677 г., когда он был формально упразднен.

На этом юридическом и богословской основании средневековая церковь запятнала свои анналы кровью армии еретиков, которая больше, чем армия христианских мучеников в языческой Риме. Достаточно только упомянуть крестовые походы против альбигойцев и вальденсов, санкционированные Иннокентием III, одним из лучших и величайших пап; все пытки и аутодафе испанской инквизиции, которые отмечались как религиозные праздники; пятьдесят тысяч или более протестантов, которые были казнены в правление герцога Альбы в Нидерландах (1567–1573); несколько сотен мучеников, сожженных в Смитфилде в правление Марии Кровавой; неоднократные преследования невинных вальденсов во Франции и Пьемонте, взывающих к небесам об отмщении.

И здесь нет смысла сваливать ответственность на гражданское правительство. Папа Григорий XIII не только организовал в честь бойни Варфоломеевской ночи Te Deum в церквях Рима, но и выпустил, как более осмысленное и вечное свидетельство торжества, медаль в честь «уничтожения гугенотов» с изображением ангела гнева. Французские епископы, под руководством великого Боссюэ, славили Людовика XIV как нового Константина, нового Феодосия, нового Карла Великого, нового истребителя еретиков за то, что он отменил Нантский эдикт, и за его печально известные набеги на гугенотов.

Среди самых выдающихся случаев преследований можно упомянуть сожжение Гуса (1415) и Иеронима Пражского (1416) по приказу Констанцского собора, сожжение Савонаролы во Флоренции (1498), сожжение трех английских реформаторов в Оксфорде (1556), Аонио Палеарио в Риме (1570) и Джордано Бруно (1600) в том же городе и на том же месте, где либералы Италии воздвигли памятник в его честь (1889). Сервет был осужден на смерть на костре и символически сожжен римско-католическим судом еще до того, как попал в руки Кальвина.

Ныне Римская церковь утратила свою власть, а в значительной мере и желание преследовать огнем и мечом. Некоторые из ее высших чинов откровенно отрекаются от принципа гонений, особенно в Америке, где они наслаждаются всеми благами религиозной свободы¹⁰¹². Но римская курия никогда официально не отрекалась от теории, на которой основана практика гонений. Напротив, несколько пап после Реформации поддерживали ее. Папа Климент VIII осудил Нантский эдикт о терпимости: «Самое проклятое дело из всех возможных – свобода совести для всех; это худшая вещь в мире». Папа Иннокентий X «осудил, отверг и отменил» статьи о терпимости из Вестфальского договора 1648 г., и его преемники даже протестовали против этого, хотя и безрезультатно. Папа Пий IX в Силлабусе 1864 г. открыто осудил, наряду с другими заблуждениями эпохи, учение о религиозной терпимости и свободе¹⁰¹³, а именно этот папа был объявлен официально непогрешимым по Ватиканскому декрету 1870 г., равно как все его предшественники (несмотря на доказывающей противоположное пример Гонория I) и преемники на престоле святого Петра. Лев XIII применял учение Силлабуса умеренно и осторожно¹⁰¹⁴.

Реформаторы унаследовали учение о гонениях у своей матери-церкви и практиковали их в той мере, в какой обладали властью. Они боролись с нетерпимостью с помощью нетерпимости. Они в благоприятную сторону отличались от своих противников в том, что касалось размаха гонений, но не в том, что касалось принципа нетерпимости. Они свергли тиранию папства и открыли путь для развитая религиозной свободы, но отрицали право других на ту свободу, которой пользовались сами. Протестантские правительства в Германии и Швейцарии, насколько это было в их власти, лишали католиков всех религиозных и гражданских прав, овладевали их церквями, монастырями и прочим имуществом. Они изгоняли, бросали в тюрьму, топили, обезглавливали, вешали и сжигали анабаптистов, антитринитариев, швенкфельдиан и других несогласных. В Саксонии, Швеции, Норвегии и Дании не допускалось никакого публичного поклонения, кроме лютеранского. Дортский синод сместил и изгнал всех арминианских служителей и учителей. Уголовный кодекс королевы Елизаветы и последующие акты о единоверии были нацелены на полное истребление всех несогласных, будь то паписты или протестанты, и для англичанина было преступленной не являться членом епископальной церкви. Когда пуритане пришли к власти, они сместили за несоответствие две тысячи служителей. А представители епископальной церкви отплатили им той же монетой, когда вернулись к власти. «Реформаторы, – говорит Гиббон с саркастической суровостью, – стремились стать преемниками тех самых тиранов, которых сместили. Они с такой же суровостью насаждали свои символы веры и исповедания. Они утверждали, что городские власти имеют право наказывать еретиков смертью. Природа тигра оставалась той же, хотя он постепенно лишался клыков и когтей»¹⁰¹⁵.

Протестантские гонения нарушают фундаментальный принцип Реформации. У протестантизма нет иного права на существование, кроме свободы совести.

Как объяснить столь вопиющую непоследовательность? У всего есть причина. Протестантские гонения были необходимы для самозащиты и борьбы за выживание. Времена не созрели для терпимости. Юные церкви не выстояли бы. Сначала эти церкви должны были консолидироваться и укрепиться, чтобы бороться с окружающими врагами. Всеобщая терпимость в то время привела бы ко всеобщей путанице и нарушению общественного порядка. От анархии до абсолютного деспотизма – один шаг. Раскол протестантизма на два соперничающих лагеря, лютеранский и реформатский, ослабил его, а дальнейшие расколы в этих лагерях погубили бы реформацию и облегчили бы победу католичеству, которое стало бы еще более деспотичный, чем раньше. Всё это не оправдывает принципа, но объясняет практику нетерпимости.

Реформаторы, протестантские князья и городские власти, по сути, соглашались в нетерпимой отношении как к католикам, так и к протестантский несогласный – по крайней мере, в том, что касалось их заключения в тюрьму, смещения и изгнания. Разной была только степень строгости. Все они верили, что папство – это антихристианство, а месса – идолопоклонство; что ересь – грех перед Богом и обществом; что отрицание Троицы и Божественности Христа – величайшая из ересей, которая заслуживает казни по законам империи и вечной кары по Афанасьевскому символу веры (с его тремя проклятиями); и что гражданское правительство обязано защищать как вторую половину Десятословия, так и первую, спасая честь Бога от богохульства. Они стремились проявить свое ортодоксальное рвение, строго относясь к ереси. Они не сомневались в том, что сами они ортодоксальны, согласно единственному истинному стандарту ортодоксии – Слову Божьему в Священной Писании. Что касается учений о Троице и воплощении, они полностью соглашались с католическими оппонентами и выступали против заблуждений Сервета, который отрицал эти догмы с неведомой ранее смелостью и пренебреженной.

Давайте посмотрим, какими были чувства ведущих реформаторов, в особенности в том, что касалось дела Сервета. Они полностью оправдывают Кальвина в той мере, в какой он вообще может быть оправдан.

Лютер

Лютер, герой Вормса, защитник священных прав совести, на словах был самым неистовым, а на практике – наименее нетерпимым из реформаторов. Он был ближе всего к католичеству в плане осуждения ереси, но ближе всего к гению протестантизма в защите религиозной свободы. Он опирался на средневековое благочестие, однако был мощным пророком современности. В ранний период, до 1529 г., он выражал самые благородные мнения в поддержку религиозной свободы. «Вера – свободная вещь, – говорил он, – ее нельзя навязывать». «Если еретиков надо казнить, то палач должен быть самым ортодоксальным богословом». «Ересь – вещь духовная, ее не уничтожить железом, не сжечь огнем и не утопить в воде»¹⁰¹⁶. «Сжигать еретиков противно воле Святого Духа»¹⁰¹⁷. «Лжеучителей не стоит подвергать смерти; достаточно их изгонять»¹⁰¹⁸.

Но в последующие годы он стал менее либеральным и более нетерпимым к католикам, еретикам и иудеям. Он призывал городские власти запретить любые проповеди анабаптистов, которых он всех без исключения осудил как лжепророков и глашатаев дьявола, и требовал их изгнания¹⁰¹⁹. Он не протестовал, когда на Шпейерском рейхстаге в 1529 г. был принят жестокий декрет, согласно которому анабаптистов следовало казнить огнем и мечом, без внимания к полу и даже без предварительного слушания дела духовными судьями¹⁰²⁰. Электор Саксонии считал своим долгом воплощать в жизнь это решение и подверг смерти ряд анабаптистов в своих владениях. Его сосед, Филипп Гессенский, который был более либералом, чем другие князья Германии того времени, не хотел поднимать меч против тех, кто верит во что-то другое¹⁰²¹. А вот богословы Виттенберга, когда электор Иоганн Фридрих советовался с ними около 1540 или 1541 г., выступили за смертную казнь анабаптистов, согласно законам империи. Лютер одобрил это от собственного имени и добавил, что жестоко наказывать их мечом, но будет еще более жестоким, если им удастся осквернить служение Слову и подавить истинное учение в попытках уничтожить царства этого мира¹⁰²².

Если понимать эти слова буквально, то Лютера следует причислить к сторонникам смертной казни еретиков. Но он разграничивал два класса анабаптистов – подстрекателей к бунту, то есть революционеров, и просто фанатиков. Первых следует подвергать казни, последних – изгонять¹⁰²³. В письме от 20 ноября 1538 г. он настоятельно просит Филиппа Гессенского изгнать с его земли анабаптистов – которых называет детьми дьявола, но ничего не говорит об использовании меча¹⁰²⁴. Так что надо воздать должное его либеральной конструктивности¹⁰²⁵.

Однако это разграничение не всегда строго соблюдалось, и в сознании судей фанатики легко превращались в бунтовщиков, особенно после крайностей Мюнстера в 1535 г., о которых распространялись сильно преувеличенные слухи и которые стали предлогом для наказания многих невиновных мужчин и женщин¹⁰²⁶. Вся история анабаптистского движения в XVI веке должна быть переписана и освобождена от богословской ненависти (odium theologicum).

Что касается Сервета, то Лютер знал только его первый труд против Троицы, который назвал в своих «Беседах» (1532) «ужасно скверной книгой»¹⁰²⁷. К счастью для своей репутации, Лютер не говорил, что одобряет казнь Сервета, и мы должны отдать должное его молчанию.

Его отношение к иудеям изменилось к худшему с годами. В 1523 г. он решительно протестовал против жестоких гонений на иудеев, но в 1543 г. уже советовал изгонять их с христианских территорий, сжигать их книги, синагоги и частные дома, в которых они хулят Спасителя и святую Деву. Он повторил этот совет в своей последней проповеди, произнесенной в Эйслебене за несколько дней до смерти¹⁰²⁸.

Меланхтон

Высказывания Меланхтона на эту болезненную тему намного хуже, чем у Лютера.

Они имеют еще большее значение потому, что Меланхтон был самым мягким и кротким из реформаторов. Но нам следует помнить, что его высказывания на тему принадлежат к более поздней дате, через несколько лет после смерти Лютера. Он считал, что закон Моисея против идолопоклонства и богохульства так же обязателен для христианских государств, как и десять заповедей, и должен также распространяться на ереси¹⁰²⁹. Поэтому он полностью и неоднократно оправдывал политику Кальвина и совета Женевы и даже называл их образцами для подражания! В письме к Кальвину от 14 октября 1554 г., почти через год после сожжения Сервета, он писал:

Уважаемый и дорогой брат мой, я прочитал твою книгу, в которой ты ясно опроверг ужасные богохульства Сервета, и я благодарю Сына Божьего, Который является βραβευτής (тот, кто дает венец победителя) в этой твоей схватке. Церковь также обязана благодарить тебя сейчас, и потомство обязано тебе. Я полностью разделяю твое мнение. Я утверждаю также, что городские власти имеют право наказывать, после справедливого суда, такого богохульника¹⁰³⁰.

Год спустя Меланхтон писал Буллингеру, 20 августа 1555 г.:

Уважаемый и дорогой брат, я прочитал твой ответ на богохульства Сервета и ободряю твое благочестие и взгляды. Я также считаю, что женевский сенат поступил совершенно правильно, уничтожив этого упрямца, который не прекращал богохульствовать. Удивляюсь тем, кто не одобряет этой строгой меры¹⁰³¹.

Три года спустя, 10 апреля 1557 г., Меланхтон вскользь (при рассмотрении случая Теобальда Тамера, который вернулся в Католическую церковь) снова упомянул о казни Сервета и назвал ее «благочестивым и памятным примером для потомства»¹⁰³².

Безоговорочное одобрение смертной казни за ересь и одобрение двоеженства Филиппа Гессенского – два темных пятна на светлом имени этого великого и доброго человека. Но это ошибки в рассуждении. Кальвин нашел великое утешение в поддержке, которую получил от главного богословского представителя лютеранской церкви¹⁰³³.

Мартин Буцер

Буцер, который занимает третье по значимости место среди реформаторов Германии, был мягким и мирным по характеру. Он воздерживался от преследования анабаптистов в Страсбурге. Он был лично знаком с Серветом и сначала относился к нему по-доброму, но после публикации отверг его труд о Троице в своих лекциях как «очень вредную книгу¹⁰³⁴. Он даже объявил с кафедры или на лекции, что Сервет заслуживает того, чтобы его выпотрошили и разорвали на куски¹⁰³⁵. Отсюда мы можем сделать вывод, что он полностью одобрил бы казнь, если бы дожил до 1553 г.

Швейцарские церкви

Швейцарские реформаторы могли бы повести себя благоразумнее Германии, но этого не произошло. Они советовали или одобряли изгнание католиков из реформатских кантонов и строгие меры против анабаптистов и антитринитариев. Шесть анабаптистов (жестокая ирония!) были утоплены в реке Лиммат в Цюрихе по приказу правительства (между 1527 и 1532 гг.)¹⁰³⁶. Другие кантоны также применяли крайние меры против анабаптистов. Цвингли, самый либеральный из реформаторов, не возражал против их наказания и советовал насильственно внедрять протестантизм на нейтральных территориях и в Лесных кантонах. Окино был изгнан из Цюриха и Базеля (1563).

Что касается дела Сервета, то церкви и городские власти Цюриха, Шафхаузена, Базеля и Берна, с которыми консультировались во время суда, единодушно осудили заблуждения Сервета и рекомендовали наказать его, хотя и не говорили о способе наказания¹⁰³⁷.

Буллингер писал Кальвину, что Бог послал совету Женевы самую благоприятную возможность отомстить за истину, очистить ее от помоев ереси и почтить Бога, борясь с богохульством. Во Втором Гельветическом вероисповедании (гл. XXX) он учит, что обязанность городских властей – использовать меч против богохульников. Шафхаузен полностью согласился с Цюрихом. Даже власти Базеля, который стал центром итальянских скептиков и врагов Кальвина, посоветовали, чтобы Сервета, которого Эколампадий определил как самого опасного человека, лишили возможности причинять вред церкви, если все попытки обратить его не увенчаются успехом. Шесть лет спустя совет Базеля, с согласия клира и университета, приказал выкопать из земли и сжечь тело Давида Йориса, анабаптиста-хилиаста, который жил там под ложным именем (и умер 25 августа 1556 г.). Сожжены были также, в присутствии большой толпы, его изображение и книги (1559)¹⁰³⁸.

Берн, который призывал к умеренности в деле Бользека за два года до того, судил Сервета более строго, поскольку он «позволял себе сомневаться во всех основных положениях нашей веры», и выразил пожелание, чтобы Женевский совет проявил осмотрительность и силу, избавляя церковь от такой «чумы». Через тринадцать лет после смерти Сервета совет Берна казнил мечом Валентино Джентиле (10 сентября 1566 г.) за заблуждения, похожие, но менее опасные, чем заблуждения Сервета, и почти никто не выступая против этого приговора¹⁰³⁹.

Реформаторы французской Швейцарии пошли еще дальше, чем реформаторы немецкой Швейцарии. Фарель выступая за смерть еретиков на костре и боялся, что Кальвин, когда советует более мягкие наказания, руководствуется дружескими чувствами к своему самому злейшему врагу. Беза написал труд в оправдание казни Сервета, которого называет «чудовищным сочетанием нечестивости и ужасного богохульства»¹⁰⁴⁰. Пьетро Мартири называет Сервета «истинным сыном дьявола», «губительные и презренные учения» и «нестерпимые богохульства» которого заслужили сурового суда городских властей¹⁰⁴¹.

Кранмер

Английские реформаторы не отставали от континентальных в плане нетерпимости. За несколько лет до казни Сервета архиепископ Кранмер убеждал нерешительного молодого короля Эдуарда VI подписать смертный приговор двум анабаптистам – женщине по имени Джоан Бочер из Кента и иностранцу из Голландии Георгу ван Паре. Первая была сожжена 2 мая 1550 г., второй – 6 апреля 1551 г.

Единственными защитниками терпимости в XVI веке были анабаптисты и антитринитарии, которые сами страдали от гонений. И нам остается только по достоинству оценить их способность к милости.

Постепенная победа терпимости и свободы

Нетерпимость продолжала царить до конца XVII века. В течение XVIII века ее устои постепенно подрывались и уничтожались совместными силами протестантских несогласных (анабаптистов, социниан, арминиан, квакеров, пресвитериан, индепендентов, англиканских латитудинариев), а также философов, таких как Бейль, Гроций, Локк, Лейбниц. Не следует забывать также о Вольтере и Фридрихе Великом, которые были неверующими, но искренне и весьма влиятельно отстаивали принцип религиозной терпимости, а также о Франклине, Джефферсоне и Мэдисоне в Америке. Протестантская Голландия и протестантская Англия возглавили юридический процесс признания принципов гражданской и религиозной свободы, а Конституция Соединенных Штатов дополнила теорию, сделав все христианские деноминации равными перед законом и гарантировав им всю полноту равноправия.

Рука об руку с развитием терпимости шли движения за реформу тюрем, за упразднение пыток и жестоких наказаний, за отмену работорговли и самого рабовладения, за улучшение положения бедных и обездоленных и тому подобные филантропические движения, которые являются поздним, но истинным плодом христианского духа.

Мы знаем о происхождении и юности Сервета из заявлений, которые он делал на судах: католическом, во Вьенне, в апреле 1553 г., и кальвинистском, в Женеве, в августе того же года. Сведения эти скудны и непоследовательны – либо из-за плохой памяти, либо из-за нежелания говорить правду. В Женеве он не мог обмануть судей, потому что Кальвин хорошо знал его историю. Поэтому я предпочитаю верить более позднему свидетельству¹⁰⁴²

Мигель Сервето, более известный под латинизированной формой своего имени, Сервет, также называемый Ревесом¹⁰⁴³, родился в Вилья-Нуэва, или Вилланова, в Арагоне (отсюда Villanovanus), в 1509 г., в одни год с Кальвином, своим великим противником¹⁰⁴⁴. Он сообщил суду Женевы, что происходит из древнего и благородного испанского рода и что отец его по профессии был юристом и нотариусом.

Предположение, что Сервет был иудейского или мавританского происхождения, представляет собой необоснованный вывод из того, что он был знаком с еврейским языком и с Кораном.

Он был худым и хрупким телесно, но обладал развитым, пытливым, проницательным, независимым умом, склонным к мистицизму и фанатизму. Похоже, он получил образование при доминиканском монастыре и в университете Сарагосы и собирался стать клириком.

Отец послал его в знаменитую школу права в Тулузе, где он два или три года изучал юриспруденцию. Тулузский университет был строго ортодоксален и остерегался лютеранской ереси, но именно там Сервет впервые увидел полный текст Библии, как Лютер в Эрфуртском университете.

Библия стала его наставником. Он полностью принял протестантский принцип превосходства и высшего авторитета Писания, но подчинял его спекулятивным фантазиям и в борьбе против католической традиции дошел до больших крайностей, чем реформаторы. Он отвергал экуменическую ортодоксию, в то время как они отвергали лишь средневековую схоластическую ортодоксию. Для его мистического ума было характерно основывать свои рассуждения на Апокалипсисе, в то время как более здравый и вдумчивый Кальвин никогда не писал комментариев к этой книге.

Сервет заявил в своем первом труде, что Библия – источник всей философии и науки и что ее надо прочесть тысячу раз¹⁰⁴⁵. Он называл ее Божьим даром, сошедшим с небес¹⁰⁴⁶. По значимости после Библии он ставил доникейских отцов церкви, потому что их учение было более простым и менее определенным. Он свободно цитирует их в своей первой книге.

Мы не знаем, оказали ли на него влияние труды реформаторов, а если оказали, то в какой степени. Возможно, он читал отдельные трактаты Лютера, которые были рано переведены на испанский, но их он не цитирует¹⁰⁴⁷.

Затем Сервет работал у Хуана Кинтаны, францисканца, исповедника императора Карла V. Похоже, он был при дворе во время коронации императора папой Климентом VII в Болонье (1529) и во время поездки в 1530 г. на Аугсбургский рейхстаг, который знаменует целую эпоху в истории лютеранской Реформации¹⁰⁴⁸. В Аугсбурге он мог встречать Меланхтона и других лютеран, но был слишком молод и неизвестен, чтобы привлечь много внимания.

Осенью 1530 г. он ушел от Кинтаны. Причин мы не знаем. Возможно, его подозревали в ереси.

Мы не знаем, как произошло его обращение и переживал ли он в какой-либо период жизни моральную борьбу, подобную той, через которую прошли реформаторы. Он никогда не был протестантом, ни лютеранином, ни реформатом, но вел радикальную войну против любой ортодоксии. Молодой человек двадцати одного или двадцати двух лет, он смело и дерзко стал прокладывать независимый путь, как реформатор Реформации. Социнианского общества еще не существовало, но и там он не чувствовал бы себя как дома и его бы там не терпели. Номинально он оставался в Католической церкви и без колебаний исполнял ее обряды. Он жил один, умер один и оставил после себя просто влияние, но не школу и не секту.

Из Германии Сервет отправился в Швейцарию и провел некоторое время в Базеле. Там он впервые изложил свои мысли о Троице и Божественности Христа.

Он осыпал Эколампадия беседами и письмами, стараясь его обратить, но Эколампадий был поражен и испуган. Он сообщил своим друзьям, Буцеру, Цвингли и Буллингеру, который был в Базеле в октябре 1530 г., что с недавних пор его беспокоит пылкий испанец, отрицающий божественную Троицу и вечную Божественность нашего Спасителя. Цвингли посоветовал ему попытаться убедить Сервета в его заблуждении и благими и здравыми доводами вернуть его к истине. Эколампадий сказал, что не может произвести впечатления на высокомерного, дерзкого и сварливого человека. Цвингли ответил: «Воистину, это нетерпимая вещь для церкви Божьей. Сделай всё возможное, чтобы предотвратить распространение такого ужасного богохульства». Цвингли никогда не держал в руках саму вызывающую возражения книгу.

Сервет старался обратить Эколампадия в свое путаное вероисповедание, но Эколампадия не убедили его объяснения, и он призвал его «исповедовать Сына Божьего, соравного и совечного Отцу» – в противной случае он не будет считать его христианином.

Сервет был слишком тщеславным и упрямым, чтобы прислушаться к совету Эколампадия. В начале 1531 г. он нашел издателя для своей книги о «Заблуждениях Троицы», Конрада Кенига, у которого были лавки в Базеле и Страсбурге и который послал рукопись Сецерию, печатнику в Гагенау, в Эльзасе. Сервет поехал туда, чтобы вычитать гранки. Он также посетил Буцера и Капитона в Страсбурге, которые приняли его вежливо и по-доброму и пытались обратить его, но безуспешно.

В июле 1531 г. книга вышла под именем автора и продавалась в Страсбурге, Франкфурте и Базеле, но никто не знал, где и кем она была издана. Подозрения пали на Базель.

Эта книга – очень оригинальный и весьма примечательный для такого молодого автора трактат о Троице и воплощении, опровергающий традиционные и экуменические верования. Стиль груб и туманен, его не сравнить со стилем Кальвина, который в том же возрасте и в ранних произведениях уже был мастером ясного, методичного и убедительного изложения на изящной и сильной латыни. Сервет был знаком с Библией, доникейскими отцами церкви (Тертуллианом и Иринеем) и схоластическим богословием. У него было много новых, но плохо обработанных идей, которые он разбрасывал, как горящие головешки. Позже, в своем последнем труде, он воспроизвел этот первый труд, но изменил его форму. Вот общее содержание семи книг о Троице.

В первой книге он говорит об историческом Иисусе из Назарета и доказывает, во-первых, что этот человек есть Иисус Христос; во-вторых, что Он есть Сын Божий; и в-третьих, что Он есть Бог¹⁰⁴⁹. Он начинает с человеческой природы – в противовес тем, которые начинают с Логоса и, как он считает, утрачивают в результате истинного Христа. В этом отношении он предвосхищает социнианскую и современную гуманитарную христологию, но не в рационалистическом плане, ибо он утверждает особое пребывание Бога во Христе (в чем-то напоминая Шлейермахера) и обожествление Христа после Его вознесения (как социниане)¹⁰⁵⁰. Он отвергает тождественность Логоса Сыну Божьему и учение о наделении божественными качествами. Он проводит различие между еврейскими именами Бога: Яхве означает исключительно единого и вечного Бога, а Elohim, El или Adonai – имена Бога, но также ангелов, пророков и царей (Ин.10:34–36)¹⁰⁵¹. В прологе Иоанна говорится о том, что было, а не о том, что есть. Везде в Библии говорится о человеке Христе. Святой Дух, согласно еврейскому ruach и греческому pneuma, значит «ветер» или «дыхание», и в Библии это слово обозначает то Самого Бога, то ангела, то дух человека, то божественный импульс.

Далее он опровергает тексты, доказывающие учение о Троице, 1Ин.5:7 (он принимает этот стих как подлинный, хотя Эразм не включил его в первое издание); Ин.10:30, 14:11; Рим.11:36. Основные места, формулу крещения (Мф.28:19) и апостольское благословение (2Кор.13:14), где упоминаются вместе Отец, Сын и Дух, он понимает как говорящие не о трех личностях, а о трех размещениях (диспозициях) Бога.

Во второй книге он говорит о Логосе, о личности Христа и о Духе Божьем и в основном объясняет вступление к четвертому Евангелию. Логос – это не метафизическое существо, но провозвестник, голос Бога и свет миру¹⁰⁵². Логос – это размещение Бога или наделенность Богом, как понимают Тертуллиан и Ириней¹⁰⁵³. До воплощения Логос был Самим Богом, изрекающим Свое слово, а после воплощения Логос – это Иисус Христос, Который являет нам Бога¹⁰⁵⁴. Всё, что Бог раньше делал через Слово, Христос делает во плоти. Бог дал Ему царство и силу искупить и привлечь всё к Себе.

Третья книга – объяснение отношений Христа и божественного Логоса.

В четвертой книге обсуждаются божественные диспозиции или проявления. Бог является в Сыне и в Духе. На место трех ортодоксальных ипостасей поставлены два божественных проявления. Положение Отца неясно. Он представлен то как Сам Бог, то как диспозиция и ипостась. Ортодоксальная христология о двух природах в одной личности полностью отвергается. У Бога нет природы (natura, от nasci {поскольку Он не рожден}), и личность – это не смесь двух природ или вещей, а единство.

Пятая книга – бесполезные спекулятивные толкования еврейских имен Бога. Лютеранское учение об оправдании критикуется, поскольку направлено на то, чтобы сделать человека ленивым и равнодушный к добрый делам.

В шестой книге Христос представлен как единственный источник истинного знания о Боге, Который непостижим Сам по Себе, но явлен в личности Сына. Тот, кто видит Сына, видит Отца.

В седьмой, последней книге дается ответ на возражения и содержатся новые нападки на учение о Троице, насаждаемое светской властью папы. Сервет, вероятно, верил в вымысел о Константиновом даре.

Неудивительно, что эта книга оскорбила чувства и католиков, и протестантов и показалась им богохульной. Сервет называет тринитариев тритеистами и атеистами¹⁰⁵⁵. Он задает бесцеремонные вопросы – есть ли у Бога духовная жена или же Он бесполый¹⁰⁵⁶? Он называет трех богов из учения тринитариев дьявольский обманом, а в более поздних произведениях – трехголовым чудовищем¹⁰⁵⁷.

Цвингли и Эколампадий умерли через несколько месяцев после публикации его книги, но успели осудить ее содержание. Об отношении к ней Лютера и Буцера мы уже говорили. Меланхтон понял трудности, связанные с тринитаристскими и христологическими взглядами, и предвидел будущие споры. Он выражает свое мнение в письме к своему ученому другу Камерарию (датировано 5 февраля 1533 г.):

Ты спрашиваешь меня, что я думаю о Сервете? Я считаю, что он действительно спорит логично и утонченно, но ему не хватает глубины. Им владеет, как мне кажется, запутанное воображение, и его мысли не столь зрелы, как те вопросы, которые он обсуждает. Он явно говорит глупости, когда речь заходит об оправдании. Περὶ τῆς τριάδος [на тему Троицы], ты знаешь, я всегда боялся, что однажды возникнут серьезные трудности. Благой Бог! К каким трагедиям могут привести эти вопросы: εἴ ἐστιν ὑπόστασις ὁ λόγος [является ли Логос ипостасью]? εἴ ἐστιν ὑπόστασις τὸ πνεῦμα [является ли Святой Дух ипостасью]? Что касается меня, то я в первую очередь обращаюсь к тем местам Писания, которые велят нам взывать ко Христу, то есть воздавать Ему божественные почести, и считаю их несущими утешение¹⁰⁵⁸.

На Регенсбургской рейхстаге (1532) Кохлей обратил внимание Кинтаны на книгу Сервета, которая там продавалась, и Кинтана тут же принял меры для ее запрета. Император запретил ее, и книга вскоре пропала.

В 1532 г. Сервет выпустил два диалога о Троице и трактат об оправдании. В предисловии он отказался от всего, что написал в предыдущей труде, но не как от ложного, а как от наивного представления¹⁰⁵⁹. Он отверг лютеранское учение об оправдании, а также лютеранские и цвинглианские взгляды на таинство. Он завершил книгу проклятием в адрес «всех тиранов церкви»¹⁰⁶⁰.

Когда реформаторы Швейцарии и Германии отвергли Сервета, он отправился во Францию и принял имя Мишель де Вильнев. Его настоящее имя и его возмутительные книги исчезли из поля зрения, пока двадцать лет спустя не появились вновь во Вьенне и Женеве. Он посвятил себя изучению математики, географии, астрологии и медицины.

В 1534 г. он приехал в Париж и вызвал на диспут молодого Кальвина, но сам не явился в назначенный час.

Некоторое время он провел в Лионе, работая корректором и редактором у знаменитых печатников Мельхиора и Каспара Трешселей. Он издал через них в 1535 г. прекрасную «Географию» Птолемея, подписавшись именем Villanovanus, с предисловием, в котором он хвалит сам себя и которое завершает пожеланием, чтобы «никто не смел недооценивать труд, который хотя и доставлял удовольствие сам по себе, но был затрачен для согласования нашего текста с текстом предыдущих изданий, – разве что это окажется какой-нибудь насупленный Зоил, который не может смотреть спокойно на усердные труды других». Второе, улучшенное издание вышло в 1541 г.¹⁰⁶¹.

Открытия Колумба и его последователей стали мощным побуждающим мотивом географических исследований, и в результате появилось несколько изданий трудов Птолемея, знаменитого александрийского географа и астронома II века¹⁰⁶². Издание Вильнева основано на издании Пиркгеймера из Нюрнберга, которое вышло в Страсбурге в 1525 г., с пятьюдесятью картами, но в него внесены заметные улучшения, и оно прославило своего автора. Это примечательный труд, особенно если принять во внимание, что Сервету тогда было всего двадцать шесть лет. Год спустя Кальвин поразил мир не менее гениальным и гораздо более важным и длительным по влиянию трудом – «Наставлениями в христианской вере».

Самые интересные особенности издания Вильнева – его описания стран и народов. Вот отрывки, позволяющие составить представление о нем, причем некоторые относятся к истории церкви того времени.

Испанец – беспокойного нрава, достаточно понимающий, но ему не хватает образования, или же оно несовершенно, так что ученого испанца скорее встретишь в другой стране, нежели в Испании¹⁰⁶³. Недостаточно информированный, он думает, что у него полно сведений, и он всегда претендует на обладание большими знаниями, чем обладает на самом деле. Он посвящает себя обширным проектам, которые не реализует; в спорах много внимания уделяет мелочам и софистике. Учителя в школах и университетах страны обычно предпочитают говорить на испанском, а не на латыни; народ в целом не любит литературу и мало пишет книг, в основном книги выписывают из Франции... У народа есть много варварских обычаев и представлений, почерпнутых у их древних мавританских захватчиков и собратьев... У женщин есть обычай, который сочли бы варварским во Франции, – прокалывать уши и вдевать в них золотые кольца, часто усыпанные драгоценными камнями. Они красят свои лица белилами и румянами – красной и белой краской – и ходят на каблуках высотой в фут-полтора, так что кажется, будто они парят над землей. Народ очень умерен в еде, женщины никогда не пьют вино... Испанцы известны как самый суеверный в мире народ в религиозных представлениях, но они храбры на поле боя, с редким терпением сносят лишения и трудности, а их путешествия и открытая прославили их по всей земле.

Англия чудесно населена, и живут в ней долгожители. Они высокие, со светлой кожей и голубыми глазами. Они храбрые воины и прекрасные лучники...

Народ Шотландии темпераментен, склонен к мести и яростен в гневе; они доблестны на войне и терпеливо сносят холод, голод и усталость. Они привлекательны, их одежда и язык похожи на ирландские; их туники окрашены в желтый цвет, ноги обнажены, они носят сандалии. В основном они питаются рыбой и мясом. Это не очень религиозный народ...

Итальянцы каждый день произносят самые ужасные клятвы и проклятия. Они презирают весь остальной мир и называют другие народы варварами, но сами были добычей то французов, то испанцев, то немцев.. ¹⁰⁶⁴.

Германия заросла густыми лесами и обезображена ужасными болотами. Ее климат невыносимо жарок летом и очень холоден зимой... Обычно считается, что в Венгрии разводят волов, в Баварии – свиней, во Франконии выращивают лук, турнепс и лакрицу, Швабия славится блудницами, Богемия – еретиками, Швейцария – мясниками, Вестфалия – мошенниками, вся страна – обжорами и пьяницами... Но немцы – религиозный народ; их непросто переубедить в том, что они думают, и непросто привести к согласию в случае раскола; каждый смело и упорно отстаивает ересь, которую принял¹⁰⁶⁵.

Этот неблагосклонный отзыв о Германии, отчасти заимствованный у Тацита, во втором издании сильно изменен и сокращен – там уже упоминается «приятная страна с умеренным климатом». О швабах он говорит как об исключительно одаренных людях¹⁰⁶⁶. Опущены также упоминания о невежестве и суеверии испанцев, его родного народа.

Самая интересная часть этого географического труда, в связи с ее богословским значением, – описание Палестины. В первом издании Сервет заявлял, что «когда кто-то говорит о великолепии ее земли, это пустая похвальба и неправда; опыт торговцев и путешественников, которые посетили ее, показал, что она негостеприимна, бесплодна и совершенно непривлекательна. Так что эта земля, может, и была обещана, но в наше время она многого не обещает». Во втором издании он опускает этот фрагмент из уважения к архиепископу Палмье. Но на суде над Серветом текст использовали как часть обвинения, ибо он явно противоречит рассказу Моисея о земле, «где течет молоко и мед».

Достав необходимые средства, Сервет вернулся в Париж в 1536 г. и получил степени магистра и доктора медицины. Он прославился как великий врач. Медицинский мир делился на две школы: галенистов, которые следовали за Гиппократом и Галеном, и аверроистов, которые следовали за Аверроэсом и Авиценной. Сервет был учеником Шампье и присоединился к греческой школе, но был внимателен и к арабским теориям.

В 1537 г. он опубликовал ученый трактат о сиропах и их использовании в медицине. Это его самая популярная книга. Она переиздавалась четыре раза за десять лет¹⁰⁶⁷.

Он открыл легочный круг кровообращения, то есть течение крови из правого желудочка сердца в левый через легкие, легочную артерию и вену. Он опубликовал об этом труд, но не отдельный, а как часть своего богословского рассуждения о духе жизни, «Восстановление христианства» (Restitutio). Открытие Серветом кровообращения было уничтожено вместе с этой книгой, и почти через сто лет Уильям Гарвей (1578–1658), независимо от Сервета, сделал то же открытие¹⁰⁶⁸.

Сервет читал в университете лекции по географии и астрологии и пользовался большой популярностью, но вызывал также зависть и недовольство коллег, к которым относился с высокомерной гордостью и пренебрежением.

Он написал «Апологетическую диссертацию об астрологии»¹⁰⁶⁹ и резко нападал на врачей как на невежд, которые, в свою очередь, именовали его самозванцем и шарлатаном. Сенат университета выступил на стороне врачей, и Парижский парламент запретил ему читать лекции по астрологии и пророчествовать по звездам (1538) ¹⁰⁷⁰.

Он перебрался из Парижа в Шарлье, небольшой городок близ Лиона, и практиковал медицину два или три года.

На тридцатом году жизни он подумал, что, по примеру Христа, должен повторно креститься, поскольку его предыдущее крещение не имеет ценности. Он отрицал аналогию с обрезанием. Иудеи, говорил он, делали младенцам обрезание, но крестили только взрослых. Так поступал Иоанн Креститель. Так и Христос, Который был обрезан на восьмой день, но был крещен, когда начал публичное служение. Обещание дается только верующим, а у младенцев нет веры. Крещение – начало рождения свыше, вступление в царство небесное. Он написал два письма Кальвину на эту тему, призывая его последовать своему примеру¹⁰⁷¹.

Высокомерие сделало его столь непопулярным, что ему пришлось покинуть Шарлье¹⁰⁷².

Затем Вильнев обосновался во Вьенне, в Дофине, и работал там в качестве врача под покровительством Пьера Палмье – одного из его бывших слушателей в Париже и покровителя ученых, который был назначен архиепископом этой епархии. Жил во дворце архиепископа и зарабатывал на жизнь медицинской практикой. Провел во Вьенне тринадцать лет, с 1540 по 1553 г., и, вероятно, это были самые счастливые годы его беспокойной жизни. Он жил в католической вере и был в хороших отношениях с высшим клиром. Никто не подозревал в нем еретика и ничего не знал о его связи с книгой про «Заблуждение Троицы».

Досуг он посвящал своим любимым литературным и богословским исследованиям, печатал книги в Лионе. Мы уже упоминали о втором издании его «Птолемея», которое он посвятил Палмье, с хвалебным вступлением.

Год спустя (1542) он выпустил новое изящное издание латинской Библии Сантеса Паньини, ученого доминиканского монаха, ученика Савонаролы, но врага реформатской религии¹⁰⁷³. Он сопроводил издание пояснительными примечаниями, стараясь представить «древний исторический смысл Писания, которым до сих пор пренебрегали». Он предвосхитил современных толкователей, заменяя аллегорический метод типологическим и объявляя ветхозаветные пророчества имеющими непосредственное отношение к своей эпохе, но одновременно указывающими на будущее, на Христа. Так, он относит псалмы 2, 8, 21 и 109 к Давиду как прообразу Христа. Маловероятно, чтобы он научился этому методу у Кальвина, и, без сомнения, Кальвин не научился этому у него. Но Сервет идет дальше, чем Кальвин, и предвосхищает рационалистическое толкование Исаии, относя «раба Яхве» к Киру как помазаннику Господа. Рим поместил его комментарий в Индекс запрещенных книг (1559). Кальвин использовал этот текст для обвинения Сервета на суде и, не зная о том, что текст был дословно скопирован из другого издания без указания на это, заявил, что Сервет ловко выжал из издателя пятьсот ливров в уплату за пустые измышления и нечестивые безумства, которыми он нашпиговал практически каждую страницу своей книги¹⁰⁷⁴.

Когда Сервет готовил во Вьенне свой последний труд, он начал переписываться с Кальвином через Жана Фреллона, ученого издателя из Лиона, личного друга обоих¹⁰⁷⁵. Сервет послал Кальвину копию своей книги, когда она была закончена, и сообщил, что тот найдет в ней «прекрасные вещи, о которых никто раньше не слышал»¹⁰⁷⁶. Он также задал ему три вопроса: 1) Является ли человек Иисус Христос Сыном Бога, и каким образом? 2) Пребывает ли царство Божье в человеке? Когда человек вступает в него? И когда он рождается свыше? 3) Предполагает ли христианское крещение веру, как вечеря Господня, и с какой целью оба эти таинства были учреждены в Новом Завете¹⁰⁷⁷?

Похоже, Кальвину некогда было читать всю рукопись, но он вежливо ответил на вопросы: 1) Христос есть Сын Божий, как по Своей божественной природе, существовавшей вечно, так и по Своей человеческой природе, в которой Мудрость Бога стала плотью; 2) царство Божье начинается в человеке, когда он рождается свыше, но процесс возрождения не происходит моментально, а продолжается до самой смерти; 3) вера необходима для крещения, но в таком же личном плане, как в вечере Господней, ибо, судя по примеру обрезания, обетование было дано и детям верующих. Крещение и вечеря Господня связаны друг с другом, как обрезание и пасха. Он просит искать подробности в его книгах, но выражает готовность дать дальнейшие объяснения в случае необходимости¹⁰⁷⁸.

Сервет не был удовлетворен ответом и написал, что Кальвин сделал из одного два или три Сына Божьих; что Мудрость Бога, о которой говорил Соломон, была аллегорической и безличной; что возрождение происходит в момент крещения водой и духом, но не в момент крещения младенцев. Он отрицал соответствие крещения обрезанию. Он задал Кальвину пять новых богословских вопросов и попросил его прочесть четвертую главу, о крещении, в рукописи Restitutio, которую он ему послал¹⁰⁷⁹.

В ответ на эти возражения Кальвин написал новое, более длинное письмо¹⁰⁸⁰. Он опять предложил предоставить новые объяснения, хотя у него не было времени писать для Сервета целую книгу и все эти темы обсуждались уже в его «Наставлениях»¹⁰⁸¹.

Пока Кальвин не пытался никак оскорбить Сервета. Напротив, мы восхищаемся его терпением и умеренностью: он столько драгоценного личного времени тратил на вопросы незнакомого бунтовщика и явного оппонента. Сервет продолжал осыпать Кальвина письмами и вернул ему копию его «Наставлений» с множеством критических замечаний. «Вряд ли там есть страница, – говорит Кальвин, – не оскверненная его блевотиной»¹⁰⁸².

Кальвин послал окончательный ответ на вопросы Сервета, который до нас не дошел, а также письмо на французском к Фреллону, которое сохранилось¹⁰⁸³. Письмо датировано 13 февраля 1546 г., подписано известным его псевдонимом Шарль Деспевиль, и в нем говорится:

Господин Жан, когда мне перед отъездом принесли твое последнее письмо, у меня не было времени ответить на него. После возвращения я воспользовался первым же свободным моментом, чтобы удовлетворить твое желание. Я не особо надеялся оказаться полезным такому человеку, при том что он так настроен. Но я попробую еще раз, вдруг есть какой-то способ вернуть ему разум, чтобы Бог подействовал на него и он стал другим человеком. Так как он писал мне в таком гордой духе, я был вынужден отвечать резче, нежели хотел, собираясь немного сбить с него спесь¹⁰⁸⁴. Я не мог поступить иначе. Ибо, уверяю тебя, он больше всего должен учиться кротости. Она может быть дарована ему благодатью Божьей, не иначе. Но мы тоже должны помогать. Если Бог пошлет ему и нам столько благодати, что мой ответ будет ему на пользу, у меня будут причины радоваться. Но если он будет упорствовать в том же духе, что и прежде, ты просто потеряешь свое время, уговаривая меня отвечать ему, ведь у меня есть другие дела, которые меня волнуют, и я не хочу больше заниматься этим вопросом, полагая, что таким образом сатана отвлекает меня от более полезных работ. Поэтому прошу тебя удовлетвориться тем, что я уже сделал, если не увидишь возможности для других действий.

Фреллон послал письмо Вильневу с особый посланником, приложив записку, в которой он обращается к нему как к «дорогому брату и другу»¹⁰⁸⁵.

В тот же день Кальвин написал знаменитое письмо Фарелю, которое мы уже цитировали. Он пришел к твердому убеждению, что Сервет – неисправимый и опасный еретик, который заслуживает смерти¹⁰⁸⁶. Но Кальвин ничего не делал, чтобы призвать Сервета в Женеву, как тот желал, и оставил его в покое. В 1548 г. он писал Вире, что не хочет больше иметь ничего общего с этим упрямый еретиком, который больше не вынудит его отвечать на письма¹⁰⁸⁷.

Сервет продолжая беспокоить Кальвина и опубликовал в своей Restitutio не менее тридцати писем к нему, но без дат и без ответов Кальвина¹⁰⁸⁸. Они написаны в высокомерном и самодостаточном духе. Он пишет величайшему богослову той эпохи не как ученик и даже не как равный, но как стоящий выше него. В первом из этих опубликованных посланий он обвиняет Кальвина в том, что тот придерживается нелепых, запутанных и противоречивых представлений о Христе как Сыне Бога, о Логосе и о Троице. Во втором письме он говорит: «Вы делаете так, что у Бога целых три Сына: человеческая природа для вас сын, божественная природа – сын, и Христос в целом – сын... Такое троебожие – трехглавая иллюзия Дракона, которая легко проникает в труды софистов в наш век антихриста. Разве не читали вы о духе змея, духе зверя, духе лжепророков, трех духах? Тот, кто признает Троицу зверя, одержим тремя бесовскими духами. Эти три духа разжигают войну против непорочного Агнца, Иисуса Христа (Откр. 16). Ложны все невидимые боги тринитариев, подобно тому как ложны боги вавилонян. Прощайте»¹⁰⁸⁹. Третье письмо он начинает с часто повторяемого предупреждения (saepius te monui): не надо считать Бога невозможный трехголовым чудовищем. Еще в одной послании он называет Кальвина отступником и богохульником (improbus et blasphemus), потому что тот хулит добрые дела. Он обвиняет его в непонимании истинной природы веры, оправдания, возрождения, крещения и царства небесного.

Таковы подлинные образцы высокомерного, раздражительного и даже оскорбительного тона его писем. Наконец, сам Сервет порвал переписку с Кальвином, который, похоже, давно уже перестал отвечать ему, но теперь обратился к его коллегам. Сервет написал три послания Авелю Пупену, который был служителем в Женеве с 1543 по 1556 г., когда умер. Послание сохранилось и было уликой на суде¹⁰⁹⁰. Оно не датировано, но, должно быть, написано в 1548 г. или позже. Сервет обвиняет реформатских христиан Женевы в том, что у них есть Евангелие без Бога, без истинной веры, без добрых дел и что вместо истинного Бога они поклоняются трехглавому Церберу. «Ваша вера во Христа, – продолжает он, – это лишь притворство, которое ничего не значит; ваш человек – неподвижное бревно, а ваш Бог – сказочное чудовище, порабощающее волю. Вы отвергаете рождение свыше при крещении и закрываете для людей царство небесное. Горе вам, горе, горе!»¹⁰⁹¹

Сервет завершает это примечательное письмо предсказанием, что готов умереть за свое дело и стать подобный своему Учителю¹⁰⁹².

Во время пребывания во Вьенне Сервет готовил свой главный богословский труд, под названием «Восстановление христианства». Должно быть, в рукописи он завершил основную его часть уже к 1546 г., за семь лет до публикации, потому что в этом году, как мы уже говорили, он послал копию Кальвину, а потом пытался получить ее обратно, чтобы сделать некоторые изменения, но Кальвин отправил ее Вире в Лозанну, где она и осталась. Позже она была использована на суде, и совет Женевы велел сжечь ее на костре, вместе с печатный томом¹⁰⁹³.

Гордое заглавие говорит о претенциозном и радикальной характере книги. Вероятно, оно было выбрано как намек на «Наставления в христианской вере» Кальвина (Institutio). Выступая против великого реформатора, Сервет объявил себя «восстановителем». Еврейский девиз на титульной странице взят из Дан.12:1: «И восстанет в то время Михаил, князь великий»; греческий девиз – из Откр.12:7: «И произошла на небе война», после чего в Откровении написано: «Михаил и ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них, но не устояли, и не нашлось уже для них места на небе. И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную».

Совпадение имени автора с именем архангела не случайно. Сервет представлял, что великая битва с антихристом уже близка или даже началась, а он – один из воинов Михаила, если не сам Михаил¹⁰⁹⁴.

«Восстановление христианства» было объявлением войны. Женщина в двенадцатой главе Откровения, по мнению автора, представляет истинную церковь; ее дитя, которое спасает Бог, – христианскую веру; красный дракон с семью головами и рогами – папа Римский, антихрист, предсказанный Даниилом, Павлом и Иоанном. Во времена Константина и Никейского собора, разделившего одного Бога на три части, дракон начал изгонять истинную церковь в пустыню и сохранял власть в течение 1260 пророческих дней или лет, но теперь его царству приходит конец.

Сервет полагал, что Бог дал ему поручение низвергнуть тиранию папского и протестантского антихриста и возродить христианство в первозданной чистоте. «Задача, которую мы предприняли, – говорит он в предисловии, – возвышенна и велика, проста для восприятия и ясна для доказательства; мы хотим, чтобы все познали Бога в откровении Его Слова и общении Его Духа, которые содержатся в одной лишь Христе, через Которого единственно мы можем ясно осознать, как Божественность Слова и Духа могут быть усвоены человеком... Сейчас мы увидим Бога, Которого не видели раньше, Его лицо будет явлено и воссияет внутри нас, если мы откроем дверь и впустим Его. Пора открыть дверь и впустить свет, без которого человек не может прочесть Священное Писание, познать Бога или стать христианином». Далее он кратко перечисляет темы, которые рассматривает, и завершает предисловие молитвой:

О Христос Иисус, Сын Божий, Который был дан нам с небес, Который в Себе зримо явил Бога, открой Себя рабу Своему, чтобы такое великое явление могло быть правильно понято. Даруй мне сейчас, умоляющему Тебя, Своего благого Духа и Свое действенное Слово; направь мой разум и мое перо, чтобы я мог провозгласить славу Богу и выразить искреннюю веру в Тебя. Это Твое дело, и некий божественный импульс побудил меня говорить о Твоей славе от Отца и о славе Твоего Духа. Ранее я уже начиная говорить о них и теперь должен сделать это снова; настало время довершить дело истины и явить ее всем благочестивый на основании самого несомненного факта и явных знамений времени. Ты учил нас, что светильник не следует прятать. Горе мне, если я не буду проповедовать Евангелие. Это общее дело всех христиан, которое касается всех нас.

Сервет переслал рукопись базельскому издателю Маррину, который отказался от нее в письме от 9 апреля 1552 г., потому что в то время в том городе публиковать ее было небезопасно. Тогда Сервет договорился с Балтазаром Арнулле, книготорговцем и издателей из Вьенна, и Гильомом Геру, его шурином и управляющим типографии, который бежал из Женевы из-за безнравственного поведения. Он заверил их, что заблуждений в его книге нет, а напротив, она написана против учений Лютера, Кальвина, Меланхтона и других еретиков. Он согласился удалить свое и их имена, а также указание на место публикации с титульного листа. Он взял расходы по публикации на себя и заранее уплатил им сто золотых. Никто во Франции не знал, что его настоящее имя – Сервет и что он автор труда «О заблуждениях Троицы».

«Восстановление» было тайно напечатано в небольшой доме, в стороне от типографии, за три или четыре месяца, и было готово к 3 января 1553 г. Сервет сам был корректором, но в издании есть несколько опечаток. Тысячу экземпляров книги поместили в тюки, по сто книг в каждой. Пять тюков было послано Пьеру Мартену, печатнику из Лиона, чтобы переслать их морем в Геную и Венецию; еще одна партия отправилась к Жакобу Бесте, книготорговцу из Шатильона, а третья – во Франкфурт. Кальвин получил один или более экземпляров, вероятно, от своего друга Фреллона из Лиона¹⁰⁹⁵.

Первая часть «Восстановления» – это пересмотренное и расширенное переиздание семи книг «О заблуждениях Троицы». Семь книг сжаты в пять; за ними следуют два диалога о Троице между Михаилом и Петром, которые заняли место шестой и седьмой книг первого издания. Остальная часть «Восстановления», почти две трети тома (стр. 287–734), – новая. Здесь есть три книги о вере и праведности в царстве Христовой (287–354), четыре книги о рождении свыше и правлении антихриста (355–576), тридцать посланий к Кальвину (577–664), шестьдесят признаков антихриста (664–670) и апология к Меланхтону о тайне Троицы и древней дисциплине (671–734). Кальвин и Меланхтон – два живших тогда реформатора, на которых Сервет нападает как на представителей ортодоксального протестантизма¹⁰⁹⁶.

Calvin, В его Refutatio Errorum Mich. Serveti, Opera, vol. VIII, 501–644; здесь представлены учения Сервета на основании его трудов, в тридцати восьми статьях, ответы Сервета, опровержение ответов и полное исследование всей системы. – Н. Tollin: Das Lehrsystem Michael Servet’s genetisch dargestellt. Gütersloh, 1878, 3 vols. octavo. Самое полное изложение богословских взглядов Сервета.

Кальвин и Толлин представляют две противоположные крайности в плане доктринальной и личной оценки Сервета: Кальвин исключительно полемичен, он считает Restitutio бредом (volumen deliriorum) и хаотическим скоплением богохульств (prodigiosum blaspherniarurn chaos); а Толлин апологетичен и хвалит Сервета, восхищаясь тем, как он предвосхищает христоцентрическое богословие; но ни один из них не точен в историчности оценки.

Trechsel (I. 119–144) – его рассказ краток, но беспристрастен. – Baur, в его History of the Doctrine of the Trinity and the Incarnation (Tübingen, 1843, 3 vols.), посвящает, co свойственной ему критической хваткой и спекулятивной проницательностью, пятьдесят страниц взглядам Сервета на Бога и Христа (I. 54–103). Dorner, в своей великой History of the Doctrine of the Person of Christ (Berlin, 1853), тщательно, но довольно кратко обсуждает его христологию (II. 649–656). Тот и другой признают силу доводов Сервета против двух природ халкидонского христианства и сравнивают его христологию с христологией Аполлинария.

Прежде чем мы перейдем к суду над ересью, мы должны связно изложить взгляды Сервета, как они отражены в его последнем и самом разработанном труде.

Его современникам Restitutio показалось запутанной смесью из савеллианской, самосатской, арианской, аполлинарианской и пелагианской ереси с добавлением анабаптистских заблуждений и неоплатонических, пантеистических выводов. Лучшие из судей – Кальвин, Сэссе, Трешсель, Баур, Дорнер, Гарнак – нашли корень его системы в пантеизме. Толлин же отрицает его пантеизм, но допускает пантеистическую окраску некоторых его выражений. Он выделяет в богословии Сервета не менее пяти разных этапов развитая, пока оно не достигло полной зрелости, и характеризует его как «интенсивный, экстенсивный и протенсивный панхристизм, или „христоцентризм“¹⁰⁹⁷.

Сервет был мистиком-теософом и христопантеистом. Он был далек от скептицизма и рационализма, но был очень сильно убежден в абсолютной истине христианской веры. Он считал Библию непогрешимым источником истины и принимал традиционный канон без споров. В этом он соглашался с евангельский протестантизмом, но отличался от него, как и от католичества, принципами и целями. Он утверждая, что стоит выше обеих партий как восстановитель изначального христианства, исключающее заблуждения и сочетающее в себе истины католических и протестантских символов веры.

Евангельская Реформация, вдохновленная учением апостола Павла и Августина, была прежде всего практический движением. Она была основана на глубоком ощущении греха и благодати, в противовес преобладавшему пелагианству, и указывала людям непосредственно на Христа как единственный и достаточный источник прощения и мира для мятущейся совести; но она сохраняла все статьи Апостольское символа веры, в первую очередь учения о Троице и воплощении. Однако следует отметить, что Меланхтон в первой издании своих Loci (1521) не говорит об этих тайнах, считая их скорее объектом поклонения, чем рассуждений¹⁰⁹⁸, а Кальвин в споре с Кароли без большого уважения отзывался о никейской и афанасьевской терминологии, которая почерпнута, скорее, из греческой философии, а не из Библии.

Сервет, руководствуясь Библией, стремился совершить более радикальную революцию, чем реформаторы. Он начал с нового учения о Боге и Христе, подрывая сам фундамент католическое символа веры. Три самые выдающиеся негативные особенности его системы – три отрицания: отрицание ортодоксальное догмата о Троице, выдвинутое в Никейском символе веры; отрицание ортодоксальной христологии, сформулированной вселенский собором в Халкидоне; и отрицание крещения детей, которое практиковали все, кроме анабаптистов. Он считал, что из этих трех источников исходит всё зло и разврат в церкви. Первые два отрицания стали основой для теоретической, а третье – основой для практической революции, совершить которую, как он считая, его призвало провидение, побудив написать этот анонимный труд.

И эти три отрицания, казавшиеся шокирующим богохульством, но не задуманные как таковое, привели к тому, что все ортодоксальные христиане того времени, как протестанты, так и католики, посчитали его чудовищем, и последовало его двойное осуждение, сначала во Вьенне, а потом в Женеве. В этом его современники, особенно Кальвин и Меланхтон, понимали его правильно. Но оригинальность позитивные особенностей, которыми он заменил никейскую и халкидонскую ортодоксию, не была оценена; современникам показалось, что он просто повторяет старые и давно осужденные ереси.

Антитринитарии были и до Сервета, и не только в доникейский период, но и в XVI веке, особенно среди анабаптистов – например, Хетцер, Денк, Кампан, Мельхиор Гоффман, Рид, Мартини, Давид Йорис¹⁰⁹⁹. Но он собрал их спорадические идеи в последовательную и оригинальную систему, дал им теоретическое обоснование¹¹⁰⁰.

1. Христология

Сервет начинает свое «Восстановление», как и свою первую книгу против Троицы, с учения о Христе. От человеческой природы исторического Иисуса из Назарета он восходит к Его мессианству и божественному сыновству, а от них – к Его Божественности¹¹⁰¹. И именно таков, мы могли бы сказать, путь синоптических евангелий, в отличие от общепринятого ортодоксального метода, который, как и пролог к четвертому Евангелию, нисходит от Божественности к человеческой природе через акт воплощения второй ипостаси Троицы. В этом отношении Сервет предвосхищает современную христологию. Иисус, по мнению Сервета, зачат не первой ипостасью Бога, а сущностью единого неразделимого Бога. Он рожден, по плоти, от девы Марии, которую осенил Святой Дух (Мф.1:18, 20, 23; Лк.1:32, 35). Задача Евангелия – привести людей к вере в то, что Иисус есть Христос, Сын Божий (см. Ин.20:31)¹¹⁰². Но термин «Сын Божий» в Писании всегда относится к человеку Иисусу, и никогда – к Логосу¹¹⁰³. Он – единственный настоящий и истинный Сын Бога, рожденный от сущности Бога, а мы – сыновья по усыновлению, актом благодати. Мы становимся детьми Бога в вере (Ин.1:12; Гал.3:26; Рим.8:23; Еф.1:5). Более того, Он – воистину и на самом деле Бог. Вся сущность Бога явлена в Нем; Бог пребывает в Нем телесно¹¹⁰⁴.

Сервет до последнего вздоха поклонялся Иисусу как Сыну вечного Бога, но он считал Его вечным Сыном Бога только в идеальной и пантеистической смысле, в котором весь мир находился в сознании Бога от вечности и постигал Его в божественной мудрости (Софии) и Божьей Слове (Логосе).

Сервет выступал против халкидонского дуализма природ Христа и говорил (как Аполлинарий) об органической единстве личности Христа, но делал Его полностью человеческой личностью (в то время как Аполлинарий заменял человеческий дух Божьим Логосом, делая Христа человеком только наполовину). Он обвиняет схоластов и ортодоксальных богословов, которых называет софистами и противниками истины, в том, что они говорят о двух сыновьях Бога: одной – незримом и вечном, а другом – видимом и смертном. Они отрицают, говорит он, что Иисус есть воистину человек, когда учат, что Он обладает двумя различными природами с наделением соответствующими качествами {communicatio idiomatum}¹¹⁰⁵. Христос не обладает двумя природами. Он не существовал лично в вечности, как вторая ипостась; Его личность начинается с Его зачатия и рождения. Но этот человек Иисус в то же время единосущен Богу (ὁμοούσιος). Как муж и жена становятся единой плотью в своем ребенке, так Бог и человек едины во Христе¹¹⁰⁶. Плоть Христа небесна и рождена от самой сущности Бога¹¹⁰⁷. Обожествляя плоть Христа, он делал материальным Бога, уничтожая истинную человечность Христа и терялся в пучине пантеистического мистицизма.

2. Богословие

Фундаментальным учением Сервета было абсолютное единство, простота и неделимость божественной сущности, в противовес Троице, или трем ипостасям ортодоксального богословия¹¹⁰⁸. В этом отношении Сервет един с иудеями и мусульманами и одобрительно цитирует Коран. Он яростно нападает на Афанасия, Илария, Августина, Иоанна Дамаскина, Петра Ломбардского и других защитников учения о Троице¹¹⁰⁹. В свою поддержку он ссылается на доникейских отцов церкви, особенно на Иустина, Климента Александрийского, Иринея и Тертуллиана. Всех тринитариев он называет «тритеистами» и «атеистами»¹¹¹⁰. У них нет одного абсолютного Бога, а есть трехчастный, сборный, составной, то есть невозможный, немыслимый, вовсе не Бог. Они поклоняются трем бесовским идолам – трехголовому чудовищу, которое подобно Церберу из греческой мифологии¹¹¹¹. Один из их богов вечен, другой был зачат, а третий исходит. Один умер, а два других не умирали. Почему Дух не рожден, а Сын не исходит? Разделяя абстрактную Троицу на три отдельные ипостаси, они получают в результате целых четырех богов. Талмуд и Коран, считает он, правы в том, что выступают против такой нелепости и богохульства.

Сервет подробно рассмотрел различные тексты из теории Троицы, которые использовали отцы церкви и схоласты (такие как Быт.18:2; Исх.3:6; Пс.2:7, 109:1; Ис.7:14; Ин.1:1, 3:13, 8:58, 10:18, 14:10; Кол.1:15, 2:9; 1Пет.3:19; Евр.1:2).

Однако в конечном счете он сам учил чему-то вроде Троицы, но только заменял «ипостаси» и «личности» на «диспозиции», «диспенсации», «экономии». Другими словами, он верил, как и Савеллий, в тройственность откровения или проявления, а не в триединство сущности. Во время суда в Женеве он даже допустил наличие трех ипостасей и вечность личности Христа, но «личность» он понимал в исходной смысле – как личину, маску актера на сцене, а не в ортодоксальном смысле реальной личности, которая обладает собственной жизнью в божественной сущности от вечности и была явлена во времени в человеке Иисусе¹¹¹².

Сервет различая – вместе с Платоном, Филоном, неоплатониками и некоторыми греческими отцами церкви – идеальный, незримый, несотворенный, вечный мир и мир реальный, зримый, сотворенный, смертный. В Боге, говорит он, от вечности есть идеи и формы всех вещей: они называются «Мудростью» или «Логосом», «Словом» (Ин.1:1). Он отождествляет идеальный мир с «Книгой Божьей», где все записано до того, как произойдет (Втор.32:32; Пс.138:16; Откр.5:1), а также с животными и четырьмя колесами, полными очей, в видении Иезекииля (1:5, 10:12). Глаза Бога – живые источники, в которых отражается всё, великое и малое, даже волосы у нас на голове (Мф.10:30), но в особенности избранные, имена которых занесены в особую книгу.

Слово, или Мудрость Бога, говорит он, было тем семенем, из которого родился Христос, и рождение Христа – образец для каждого рождения¹¹¹³. Слово может быть также названо душой Христа, которая содержит в себе идеи всех вещей. Во Христе была жизнь, и жизнь была светом миру (Ин.1:4 и далее). Здесь он рассуждает о природе света и небесных тел и демонстрирует свое знание еврейского языка. Он различает три неба: два материальных, из воды и воздуха, о которых говорил Моисей в рассказе о сотворении¹¹¹⁴, и третье – духовное небо огня, небо небес, куда был восхищен Павел (2Кор.12:2), где пребывают Бог и Христос и которое дает великолепие ангелам. Христос явил нам истинное небо, которое не было известно иудеям.

Все вещи едины в Боге, в Котором они пребывают¹¹¹⁵. И существует одно фундаментальное основание, или принцип и глава всех вещей, – это Иисус Христос, наш Господь¹¹¹⁶.

В пятой книге Сервет обсуждает учение о Святой Духе. Он отождествляет Его со Словом, от которого Он отличается только формой существования. Бог, образно выражаясь, есть Отец Духа, и Он же – Отец Мудрости и Слова. Дух – это не третья метафизическая личность, но Дух Самого Бога. Принять Святого Духа – значит принять помазание Божье. Пребывание Духа в нас – это пребывание Бога (1Кор.3:16, 6:19; 2Кор.6:16; Еф.2:22). Тот, кто лжет Святому Духу, лжет Богу (Деян.5:4). Дух – это форма Божьего существования. Он также назван Духом Христа и Духом Сына (Гал.4:6; Рим.8:9; 1Пет.1:11). Человеческий дух – искра Божьего Духа, образ Мудрости Божьей, сотворенный, но подобный. Бог вдыхает Свой Дух в человека при рождении и еще раз – при рождении свыше.

В связи с этой темой Сервет изучает вопрос жизненного духа человека и подробно описывает систему кровообращения, которую, как мы уже отмечали, он открыл первым¹¹¹⁷. Он изучал богословие как врач и хирург и изучая медицину как богослов.

Он говорит также об исхождении Духа, которое считает не метафизическим и вечным процессом, а историческим проявлением, зависящим от собственно служения. Поэтому он расходится как с греческой, так и с латинской теорией, но несправедливо обвиняет греков (которые говорят об исхождении Духа лишь от одного Отца, но о ниспослании от Отца и Сына) в том, что они ошиблись, отвергнув Filioque. Дух, говорит он, исходит от Отца и Сына, и от Отца Он исходит через Сына, Который есть собственно источник Духа. Но он считает, что такое исхождение началось в день Пятидесятницы. В Ветхом Завете Святой Дух не был известен, что он доказывает с помощью Ин.7:39 и Деян.19:2 (но этому противоречат такие места, как Пс.50:12–15; 1Цар.10:6, 16:13; Ис.11:2, 61:1; 1Пет.1:11). Дух в Ветхом Завете – это лишь дух рабства и страха, а не дух усыновления и любви (Рим.8:15; Гал.4:6). Христос называет нас друзьями и братьями (Ин.15:15, 20:17). Иудеи знали только об освящении плоти и о внешних вещах, но не о духе. Помазание, которое мы получаем от Христа, есть помазание Духа (2Кор.1:21; 1Ин.2:20, 27). Святой Дух становится нашим после рождения свыше. Мы обожествляемся, или разделяем божественную природу Христа.

3. Христопантеизм

Предпосылки и выводы в рассуждениях Сервета пантеистичны. Он воспринимает Бога как всеобъемлющую сущность. «Всё – едино, а одно – есть всё, потому что все вещи едины в Боге и Бог – суть всех вещей»¹¹¹⁸. «Как Слово Бога по сути есть человек, так и Дух Бога по сути есть дух человека. Силой воскресения все примитивные элементы тела и духа обновляются, прославляются и становятся бессмертными, и всё это передается нам от Христа при крещении и вечере Господней. Святой Дух есть дыхание из уст Христа (Ин.20:22). Как Бог вдыхает в человека душу с воздухом, так и Христос вдыхает в Своих учеников Святого Духа с воздухом... Божественное в камне есть камень, в золоте – золото, в дереве – дерево, в соответствии с исходными идеями всех вещей. И еще более совершенным образом, божественное в человеке есть человек, а в духе – дух»¹¹¹⁹. «Бог пребывает в Духе, и Бог есть Дух. Бог пребывает в огне, и Бог есть огонь; Бог пребывает в свете, и Бог есть свет; Бог пребывает в разуме, и Он есть сам разум». В одной из писем к Кальвину он говорит: «Содержа в Себе сущность вселенной, Бог везде и во всём, так что Он являет нам Себя как огонь, как цветок, как камень». Бог всегда пребывает в процессе превращения¹¹²⁰. Зло и добро включены в Его сущность. Он цитирует Ис.45:7: «Я образую свет и творю тьму, делаю мир и произвожу бедствия; Я, Господь, делаю все это». Зло отличается от добра только направленностью.

Когда Кальвин обвинил Сервета в пантеизме, тот сформулировал свое мнение заново такими словами: «Бог пребывает во всём по сути, присутствию и силе, и Сам поддерживает всё»¹¹²¹. Кальвин согласился с этим, но отрицал присутствие сущности Бога во всем творении, даже, как он позже заявляя перед судьями, в полу, на котором они стоят, и в бесах¹¹²². В своем последнем ответе Кальвину Сервет говорит: «Вы с Симоном-волхвом загоняете Бога в угол, а я говорю, что Он во всем; все существа держатся в Боге»¹¹²³.

Он часто с одобрением ссылается на Платона и неоплатоников (Плотина, Ямвлиха, Прокла, Порфирия)¹¹²⁴.

Однако его взгляды отличаются от банального пантеизма. Он заменяет космопантеизм христопантеизмом. Он не говорит: «Этот мир – великий Бог». Он говорит: «Христос – великий Бог»¹¹²⁵. Однако под Христом он понимает только идеального Христа, ибо отрицает вечность реального Христа.

4. Антропология и сотериология¹¹²⁶

Кальвин называя Сервета пелагианином, но это так лишь с некоторыми ограничениями. Сервет отрицал абсолютное предопределение и рабство человеческой воли, которому сначала учили все реформаторы. Он признавал грехопадение Адама вследствие дьявольского искушения и признавал также наследственный грех (который Пелагий отрицал), но не наследственную вину. Наследственный грех – всего лишь болезнь, за которую ребенок не отвечает. (Так считал и Цвингли). А вины нет без знания добра и зла¹¹²⁷. Настоящее преступление невозможно до наступления зрелого, ответственного возраста, то есть примерно до двенадцати лет¹¹²⁸. Он делает этот вывод из таких мест, как Исх.30:14, 38:26; Чис.14:29, 32:11; Втор.1:39.

Змей вошел в человеческую плоть и овладел ею. В плоти есть жало – закон членов, антагонистичный закону Бога. Но это не приносит осуждения младенцам и не отнимается при крещении (как считали католики), потому что такое есть и в святых, и конфликт между духом и змеем продолжается всю жизнь¹¹²⁹. Но Христос предлагает всем Свою помощь, даже младенцам и их ангелам¹¹³⁰.

В греховном состоянии человек все равно обладает свободой воли, разумом и совестью, которые связывают его с Божьей благодатью. Человек остается образом Бога. Поэтому и наказывают убийц, которые покушаются на Божье величие в человеке (Быт.9:6). Каждый человек просвещен Логосом (Ин.1:17). Мы все – божественного происхождения (Деян.17:29). Учение о рабстве человеческой воли – большая ошибка (magna fallacia), ибо превращает Божью благодать в чисто механическую. Оно делает людей праздными, пренебрегающими молитвой, постом и милостыней. Бог свободен Сам и дает свободу каждому человеку, и Его благодать действует в человеке свободно. А наша нечестивость превращает дар свободы в рабство¹¹³¹. Реформаторы хулят Бога своим учением о полной греховности и пренебрежением к добрый делам. Все истинные философы и богословы учат тому, что божественность присутствует в человеке и что душа – одной сущности с Богом¹¹³².

Что касается предопределения, то, строго говоря, для Бога нет ни раньше, ни потом. Он не подчинен времени. Но Он справедлив и милостив ко всем творениям, а особенно к малому стаду избранных¹¹³³. Он не осуждает никого, кто не осуждает себя сам.

Сервет отвергал также учение о формальном оправдании одной лишь верой как вредное для освящения. Он утверждая, что человек оправдывается верой и добрыми делами и ссылался на вторую главу Иакова и на послушание Авраама. Здесь он больше симпатизировал католической теории. Оправдание – не объявление человека невиновным, а эффективное воздействие, которое преображает человека и делает его праведным. Любовь больше, чем вера и знание, потому что Бог есть любовь. Она включает в себя все добрые дела, которые облачают, хранят и укрепляют веру и увеличивают похвалу будущей славы. Тот, кто любит, лучше того, кто верит ¹¹³⁴.

5. Таинства¹¹³⁵.

Сервет признает только два таинства, в этом соглашаясь с протестантами, но оба их он понимал своеобразно.

а) Относительно таинства крещения он учил, как и Католическая церковь, рождению свыше при крещении, но отвергая, вместе с анабаптистами, крещение младенцев.

Крещение необходимо для спасения. Посредством крещения мы получаем отпущение грехов, становимся христианами и вступаем в царство небесное как священники и цари, силой Святого Духа, Который освящает воду¹¹³⁶. Это смерть ветхого человека и рождение нового. Крещением мы облекаемся во Христа и начинаем в Нем новую жизнь¹¹³⁷.

Но крещению должна предшествовать проповедь Евангелия, просвещение Духа и покаяние, которое есть, согласно проповеди Иоанна Крестителя и Христа, обязательное условие для вступления в царство Божье. Поэтому, делает вывод Сервет, никто не может креститься, пока не достиг сознательного возраста. По закону Моисея священники не получали помазание до тридцатого года (Чис.4:3). Иосифу было тридцать, когда он взошел из темницы к престолу (Быт.41:46). Согласно раввинистическому преданию, Адам был сотворен человеком в возрасте тридцати лет. Христос крестился в Иордане, когда Ему было тридцать (Лк.3:21–23), и это образец истинного христианского крещения¹¹³⁸. Он был обрезан в детстве, но плотское обрезание – это символ духовного обрезания сердца, а не водного крещения¹¹³⁹. Обрезание применялось к настоящим детям, которые еще не совершали реальных грехов, а крещение предназначено для духовных детей – то есть ответственных людей, которые с детским духом начинают новую жизнь.

б) Сервет отвергал крещение младенцев как не соответствующее этому взгляду и нелепое. Он называл его дьявольским учением, изобретением папства, полным извращением христианства¹¹⁴⁰. Он находил в нем вторую по важности причину развращенности церкви. Первой было учение о Троице.

Как и своей оппозицией учению о Троице, он весьма оскорбил и католиков, и протестантов, страстно выступив против крещения младенцев. В этом вопросе он пошел дальше многих фанатичных анабаптистов, но он не принадлежал к их сообществу и отвергал их революционные взгляды о невозможности подчинения правительству и занятия гражданских и военных постов.

Дети не могут быть священниками, а ведь при крещении мы становимся именно священниками. У них нет веры. Они не могут покаяться и не могут вступить в завет. Более того, им не нужно омовение рождения свыше для отпущения грехов, потому что они на самом деле еще не грешили.

Однако дети не погибают, если умирают некрещеными. Грех Адама был искуплен одной лишь заслугой Христа. Дети не попадают в ряды церкви на земле. Если им суждено умереть, то они попадают в шеол. Но Христос воскресит их в день воскресения и спасет на небесах. В Писании не осуждаются измаильтяне, ниневитяне и другие язычники. Христос дает благословение некрещеным детям. Как может милостивый Господь, Который принял на Себя грехи виновного мира, осудить тех, кто не совершал никакого преступления¹¹⁴¹?

Сервет соглашался с Цвингли, с анабаптистами и со Вторым Шотландским исповеданием, осуждая жестокое учение католиков, согласно которому все некрещеные дети, в том числе дети христианских родителей, не попадают в царство небесное.

в) В учении о вечере Господней Сервет отличается от католиков, лютеран, цвинглиан и, как ни странно, приближается к учению своего величайшего антагониста Кальвина¹¹⁴². Крещение и вечеря Господня представляют рождение и питание нового человека. В первой мы получаем дух Христа, а во второй мы принимаем тело Христа, но духовный и мистическим образом. Крещение разжигает и укрепляет веру, а евхаристия укрепляет любовь и все больше объединяет нас со Христом. Пренебрегая этим таинством, духовный человек начинает голодать и умирает. Небесный человек нуждается в небесной пище, которая питает его к жизни вечной (Ин.6:53) ¹¹⁴³.

Сервет различает три ложные теории о вечере Господней и называет их сторонников transubstantiatores (католики), impanatores (лютеране) и tropistae (цвинглиане)¹¹⁴⁴.

Против первых двух теорий, которые едины в том, что учат плотскому присутствию и поглощению тела и крови Христа всеми причащающимися, Сервет говорит, что духовная пища не может быть принята устами и желудком, а только духовными органами веры и любви. Он ссылается, как и Цвингли, на Иоанна 6:63, где находит ключ к пониманию слов учреждения и загадочной речи о поедании плоти и питье крови Христа.

Наиболее сурово Сервет атакует папское учение о пресуществлении, или преобразовании даров, потому что по этому учению хлеб превращается в не-хлеб и оно заставляет верить, будто бы тело Христа могут есть даже дикие звери, псы и мыши. Сервет называет эту догму сатанинской, чудовищной, изобретением бесов¹¹⁴⁵.

С «тропистами» он соглашается в том, что хлеб и вино – символы, но возражает против идеи об отсутствии Христа, Который на небесах. Это символы реально присутствующего, а не отсутствующего Христа¹¹⁴⁶. Он есть живая глава, связывающая все члены. Голова, отсеченная от тела, чудовищна. Отрицать реальное присутствие Христа – значит уничтожать Его правление¹¹⁴⁷. Христос пришел к нам, чтобы жить с нами вечно. Он лишил нас только Своего видимого присутствия до дня суда, однако обещал быть с нами незримо, но не менее реально, до конца этого мира¹¹⁴⁸.

6. Царство Христа и правление антихриста¹¹⁴⁹

Мы уже упоминали про апокалиптические домыслы Сервета. Он не мог найти царство Божье, или царство небесное, о котором так часто говорится в евангелиях (в то время как Христос только дважды говорит о церкви), в какой-либо церковной организации своего времени. Истинная церковь процветала в первые три века, но потом бежала в пустыню, преследуемая драконом. Там для нее есть место, подготовленное Богом, и она пробудет там «тысячу двести шестьдесят пророческих дней» – или лет (Откр.12:6), то есть с 325 по 1585 г.

Правление антихриста, с его развратом и скверной, началось с трех одновременных событий: с первого вселенского собора в Никее (325), который расколол одного Бога на трех идолов, с объединения церкви и государства при Константине, когда царь стал монахом, и с учреждения папства при Сильвестре, когда епископ стал царем¹¹⁵⁰. К тому же периоду он относит и начало общей практики крещения младенцев с ее губительными последствиями. С того времени настоящих христиан везде преследовали и не позволяли им собираться вместе. Они были рассеяны, как овцы в пустыне.

Сервет полностью соглашался с реформаторами в противостоянии папству как антихристианской власти, но пошел намного дальше и был не лучшего мнения о протестантских церквях. Он называл Римскую церковь «самым зверским из зверей и самой бесстыжей из блудниц»¹¹⁵¹.

Он находит не менее шестидесяти признаков или знамений правления антихриста в эсхатологических речах Христа, у Даниила (гл. 7 и 12), у Павла (2Фес.2:3, 4; 1Тим.4:1), а особенно в Апокалипсисе (гл. 13–18).

Но теперь его правление подходит к концу. Битва Михаила с антихристом уже началась на небесах и на земле, и автор «Восстановления» дует в трубу войны, которая закончится победой Христа и истинной церкви. Сервет мог бы дожить до наступления тысячелетнего царства (в 1585 г.), но ожидал, что падет в битве и примет участие в первом воскресении.

Он завершает свою эсхатологическую главу о правлении антихриста такими словами: «Тот, кто воистину верит, что папа – антихрист, будет также воистину верить, что папистская троица, детское крещение и другие таинства папства – учения бесовские. О Христос Иисус, Ты – Сын Бога, милосердный Избавитель, Который так часто избавлял Свой народ от горестей! Избавь же несчастных грешников из этого вавилонского плена антихриста, от его лицемерия, его тирании и идолопоклонства. Аминь»¹¹⁵².

7. Эсхатология

Кальвин и совет Женевы обвиняли Сервета в том, что он отрицал бессмертие души. Это была ересь, за которую следовало казнить. Этьен Доле был казнен на площади Мобер в Париже 2 августа 1546 г. за такие взгляды¹¹⁵³. Но Сервет отрицал эти обвинения. Он учил, что душа смертна, что она заслуживает смерти по причине греха, но что Христос наделяет ее новой жизнью в благодати¹¹⁵⁴. Христос принес с Собой бессмертие (2Тим.1:10; 1Пет.1:21–25). Похоже, что Сервет учил обусловленному бессмертию всех верующих. Однако он утверждал, что все души усопших попадают в мрачный шеол, чтобы пройти некое очищение перед судом. Это и есть крещение кровью и огнем, в отличие от крещения водой и духом (1Кор.3:11–15). Добрые и злые в смерти разделены. Те, кто умирает, не родившись свыше через Христа, лишены надежды. Праведные продолжают освящаться. Они молятся за нас (он приводит шесть доводов в поддержку этого и цитирует Зах.1:12, 13; Лк.15:10, 16:27, 28; 1Кор.13:18), но нам не надо молиться за них, потому что они не нуждаются в наших молитвах и в Библии нет предписаний на сей счет¹¹⁵⁵.

За правлением папы, или антихриста, последует тысячелетнее правление Христа на земле (Откр.20:4–7). Потом произойдет первое воскресение.

Сервет был хилиастом, но не в плотском иудейском смысле. Он обвиняет Меланхтона за то, что тот высмеивал, вместе с папской сворой, и всех хилиастов, которые верили в славное правление Христа на земле, обещанное согласно Книге Откровения и учению школы святого Иоанна¹¹⁵⁶.

За тысячелетним царством последуют общее воскресение и суд. Люди будут воскресать в расцвете жизни – в возрасте тридцати лет – в год возрождения посредством крещения, когда Христос был крещен и начал общественное служение¹¹⁵⁷. «Тогда ты, – обращается он к Филиппу Меланхтону, который, после Кальвина, был его величайшим врагом, – всеми своими органами увидишь, почувствуешь, вкусишь и услышишь самого Бога. Если ты в это не веришь, то ты не веришь в воскресение плоти и телесное преображение твоих органов»¹¹⁵⁸.

После всеобщего суда Христос уступит Свое правление Посредника, вместе со всей Своей славой, Отцу и Бог будет всем во всём (Деян.3:21; 1Кор.15:24–28).

См. D’Artigny в Nouveaux Memoires d’histoire, etc.; Mosheim, Neue Nachrichten, etc.; Calvin, Opera, VIII. 833–856.

Вскоре после публикации «Восстановления» этот факт стал известен католическим властям Лиона через Гильома Трие (родом из Лиона и обращенного из католичества, который жил в то время в Женеве). Он переписывался со своим кузеном в Лионе, по имени Арней, ревностным католиком, который старался вернуть Гильома обратно в католическую веру и упрекал женевскую церковь в недостатке дисциплины. 26 февраля 1553 г. Гильом написал Арнею, что в Женеве порок и богохульство наказываются, тогда как во Франции терпят опасного еретика, который заслуживает быть сожженным как католиками, так и протестантами, который хулил святую Троицу, называл Иисуса Христа идолом, а крещение младенцев – дьявольским изобретением. И Гильом указал на Мигеля Сервета, который сейчас называет себя Вильневом и работает врачом во Вьенне. В подтверждение он послал первую страницу «Восстановления» и назвал имя печатника, Балтазара Арнулле из Вьенна¹¹⁵⁹.

Это письмо и последовавшие за ним еще два письма Трие выглядят так, словно они были продиктованы или внушены Кальвином. Сервет считал Кальвина виновным¹¹⁶⁰, но Кальвин отрицал это обвинение как клевету¹¹⁶¹. В то же время Кальвин говорит об этом достаточно легкомысленно и считает, что не было бы бесчестным донести на столь опасного еретика властям. Он также честно признаёт, что устроил арест Сервета в Женеве¹¹⁶². Однако он не видел никакой принципиальной разницы в том, чтобы сделать одно и то же во Вьенне или в Женеве. Он просто отрицает, что стал причиной папского суда и письма Трие, но не отрицает, что снабдил суд уликами, о чем доподлинно известно, так как суд использовал письма Сервета к Кальвину в качестве pieces justificatives. Нет сомнений в том, что Трие, который характеризует себя как сравнительно необразованного человека, получил сведения о Сервете и о его книге от Кальвина или от коллег Кальвина либо в личном разговоре, либо из обвинений с кафедры. Мы не должны обвинять Кальвина в непосредственном доносе на Сервета, но не можем не считать его косвенно виновным в предъявлении этого обвинения¹¹⁶³.

Косвенное участие Кальвина в первом и прямое участие во втором аресте Сервета не могут быть оправданы. Они вызваны неподобающей страстью по защите ортодоксии.

Арней передал сведения из письма католический властям. Дело дошло до кардинала Турнона – на тот момент архиепископа Лиона, жестокого гонителя протестантов, и Матфия Ори, опытного инквизитора, которого римский престол направил во Францию. Они сразу же начали расследование.

Вильнева призвали на гражданский суд Вьенна 16 марта. Он заставил судей ждать себя два часа (в течение этого времени, должно быть, он уничтожал все подозрительные бумаги) и предстал перед ними без тени смущения. Он заявил, что долго жил во Вьенне, часто общался с церковными деятелями, никогда не подозревался в ереси и всегда избегал неприятностей. В его доме был устроен обыск, но ничего, что позволило бы обвинить его, не нашли. На следующий день обыскали типографию Арнулле, тоже безрезультатно. По возвращении из путешествия Арнулле тоже призвали на суд, но он заявил, что ничего не знает.

Тогда инквизитор Ори попросил Арнея получить дополнительные доказательства от своего кузена в Женеве. Трие переслал ему, 26 марта, несколько рукописных посланий Сервета, которые, как он говорит, он с трудом достал у Кальвина (который должен был бы отказаться отдавать их вообще). Он добавил несколько страниц из «Наставлений» Кальвина с заметками Сервета на полях, по поводу крещения младенцев. Ори, еще не удовлетворенный, послал в Женеву особого гонца, чтобы достать рукопись «Восстановления» и доказательства того, что Вильнев был Серветом, а издавал книгу Арнулле. Трие ответил сразу же, в конце марта, что рукопись «Восстановления» находилась в Лозанне пару лет (с Вире), что Сервета изгнали из церквей Германии (Базеля и Страсбурга) двадцать четыре года тому назад и что печатали книгу Арнулле и Геру, и он знает об этом из достоверного источника, который не станет называть (возможно, Фреллон из Лиона).

Кардинал Лиона и архиепископ Вьенна, посоветовавшись с инквизитором Ори и другими церковными деятелями, отдали 4 апреля приказ арестовать Вильнева и Арнулле. Их поместили в отдельные помещения дворца Делфиналь. Вильневу разрешили держать слугу и видеться с друзьями. Ори поспешил во Вьенн и прибыл туда на следующее утро.

После обеда Вильнев принес присягу на Священном Писании, и ему задали вопросы об имени, возрасте и биографии. Он отвечал заведомую ложь, чтобы сбить с толку судей и не позволить узнать в себе еретика Сервета. Он не упомянул о своем пребывании в Тулузе, где он был известен под настоящим именем, что можно было доказать из университетских книг. Он отрицал, что писал какие-либо книги, кроме как по медицине и географии, хотя часто выступал корректором. Когда ему показали заметки на полях «Наставлений» Кальвина, о крещении младенцев, он признал себя автором этих заметок, но добавил, что просто записывал свои мысли без цели спорить с кем-либо и что полностью подчиняется своей святой матери-церкви, от учения которой никогда не хотел отходить.

Во время второго слушания, 6 апреля, ему показали несколько его посланий к Кальвину. Он заявил, со слезами на глазах, что эти письма были им написаны, когда он был в Германии, около двадцати пяти лет назад, когда в этой стране была напечатана книга некоего Сервета, испанца, но из какой области Испании, он не знает! В Париже он слышал, что о господине Кальвине говорили как об ученом человеке, а потому он начал переписываться с ним из любопытства, но просил держать его письма в тайне и воспринимать их как личные замечания¹¹⁶⁴. Как следовало из его показаний, Кальвин подозревал в нем Сервета, на что он ответил: я не Сервет, но буду продолжать писать от имени Сервета, для продолжения дискуссии. Наконец они вышли из себя, стали сердиться друг на друга, оскорблять друг друга и прервали переписку около десяти лет назад. Сервет протестовал перед Богом и судьями, что не собирался создавать новые догмы или учить чему-либо против церкви или христианской религии. Похожую ложь он говорил и тогда, когда ему показывали другие письма.

Наконец, Сервет решил бежать, возможно, с помощью друзей, одолжив через своего слугу триста крон у приора монастыря Сен-Пьер. 7 апреля в четыре часа утра он надел ночную рубашку поверх одежды, и, в ночном колпаке, притворяясь, что ему надо выйти по нужде, получил от ничего не подозревавшего стражника ключ от сада. Он спрыгнул с крыши и бежал через двор и по мосту через Рейн. На шее у него была золотая цепь стоимостью двадцать крон, на пальцах шесть золотых колец и много денег в карманах.

О его бегстве стало известно через два часа. Пробили тревогу, закрыли ворота, соседние дома обыскали, но безуспешно.

Однако расследование продолжалось. Было найдено достаточно доказательств того, что «Восстановление» было напечатано во Вьенне; были найдены выдержки из него, доказывающее, что книга содержит ереси. Гражданский суд, не дожидаясь решения духовного суда (которое было принято только шесть месяцев спустя), объявил Сервета 17 июня виновным в ереси, в нарушении королевских законов и в бегстве из королевской тюрьмы. Его приговорили к уплате дофину тысячи ливров (livres tournois), после чего его должны были привезти в телеге по главный улицам города, вместе с его книгами, на рыночную площадь и сжечь там живьем на медленной огне¹¹⁶⁵.

В тот же день он был сожжен символически, вместе с пятью тюками его книг, которые были переданы Меррену¹¹⁶⁶ в Лион и возвращены во Вьенн.

Имущество беглеца было конфисковано. Своей медицинской практикой и литературными трудами он заработал четыре тысячи крон. Король подарил их сыну месье де Монжирона, командующего армией Дофине, который был главным судьей¹¹⁶⁷.

Арнулле оправдали. Ему удалось доказать, что Геру обманул его, а Геру, похоже, спасся бегством. Он позаботился о том, чтобы оставшиеся во Франции экземпляры еретической книги были уничтожены. Стефан, знаменитый издатель, который прибыл в Женеву в 1552 г., пожертвовал экземплярами, которые у него были. А те, что были посланы во Франкфурт, были сожжены по требованию Кальвина.

23 декабря, через два месяца после символической казни Сервета, его признал виновным церковный суд Вьенна¹¹⁶⁸.

Rilliet: Relation, du proces, etc., цит. выше, § 135. (Перевод Tweedie – в его Calvin and Servetus, рр. 62 sqq.) Opera, VIII. 725–856.

Избежав одной смертельной опасности, Сервет, в «роковом безумии», как называет это Кальвин, устремился к другой¹¹⁶⁹. Намеревался ли он обрести в Женеве славу мученика, как, похоже, намекает в письме к Пупену? Но ведь он только что избежал именно этого во Франции. Или же он хотел лично встретиться с Кальвином, которого искал в Париже в 1534 г. и во Вьенне в 1546 г.? Но вряд ли у него могло возникнуть такое желание после публикации его оскорбительных посланий и подозрения в том, что Кальвин донес на него. Может быть, он просто был в Женеве проездом и направлялся в Италию? Но в таком случае ему не надо было задерживаться на целые недели, он мог поехать через Савойю или плыть морем. Или же он надеялся сместить «женевского папу» с помощью его врагов, которые тогда обладали политической властью в республике¹¹⁷⁰?

Он оставался во Франции около трех месяцев. Сначала он намеревался, как и заявил на суде, поехать в Испанию, но посчитал, что такое путешествие небезопасно, и подумал о Неаполе, где надеялся работать врачом среди многочисленных испанцев, живших там. Он без труда мог бы сделать это, взяв себе другое имя.

И он поехал через Женеву. Он прибыл туда после середины июля 1553 г., один и пешком, оставив лошадь на французской границе. Он поселился в «Розе», маленькой гостинице на берегу озера. Его одежда и манеры, золотая цепь и золотые кольца привлекли к себе внимание. Когда хозяин спросил его, женат ли он, он ответил, как легкомысленный кавалер, что кругом достаточно женщин и без женитьбы¹¹⁷¹. Этот фривольный ответ вызвал подозрение в безнравственности и использовался на суде, хотя и несправедливо, потому что после перелома он не был способен на супружеские отношения и разврат¹¹⁷².

Он оставался там около месяца, а потом пожелал отправиться в Цюрих. Он попросил своего хозяина нанять лодку, чтобы проплыть по озеру на восток.

Но перед отъездом в воскресенье, 13 августа, он посетил церковь. Его узнал и арестовал офицер полиции, от имени совета¹¹⁷³.

Кальвин нес ответственность за этот арест, как он сам открыто и неоднократно признавал¹¹⁷⁴. Это была роковая ошибка. Сервет был чужеземцем и не совершал в Женеве никаких преступлений. Кальвин должен был позволить ему спокойно продолжить путь. Почему он поступил иначе? Конечно, не из личной злобы и не из эгоистичных побуждений, ибо так он только усугубил бы сложность своего положения и рисковал потерпеть поражение в борьбе с либертинами, которые тогда стояли у власти. Это было заблуждение. Он был под ложным впечатлением, что Сервет только что приехал из Венеции – центра итальянских гуманистов и скептиков, чтобы распространять свои заблуждения в Женеве, и считал своим долгом обезвредить такого опасного человека, либо приведя его к покаянию, либо заслуженно наказав. И он решил победить или проиграть, защищая чистоту учения и дисциплины. Рилье оправдывает этот арест как необходимую меру самозащиты. «Под страхом сложения полномочий, – говорит Рилье, – Кальвин должен был сделать всё, чтобы не потерпеть рядом с собой в Женеве человека, которого он считал величайшим врагом Реформации, и критическая ситуация, которую он наблюдал в лоне республики, была еще одной причиной устранить, по возможности, новый источник раздоров, которым могло бы стать пребывание Сервета... Безнаказанно терпеть Сервета в Женеве для Кальвина значило бы самому отправиться в изгнание... У него не было выбора. Человек, которого по обвинению Кальвина арестовали, судили и приговорили к костру во Франции, не должен был найти убежище в городе, из которого исходили обвинения»¹¹⁷⁵.

Положение Кальвина в Женеве в то время было очень критическим. В 1553 г. он находился в самом центре борьбы за церковную дисциплину против патриотов и либертинов, которые получили временное влияние на правительство. Ами Перрен, вождь патриотической партии, был тогда капитаном-генералом и главным синдиком, а некоторые из его родственников и друзей – членами малого совета двадцати пяти¹¹⁷⁶. Во время суда над Серветом совет поддерживал Филибера Бертелье в борьбе против отлучения консисторией и пытался взять церковную дисциплину в свои руки. Иностранных беженцев обезвреживали, отнимая у них оружие. Реформатору угрожали насилием. Его повсюду приветствовали как «еретика» и оскорбляли на улицах. Беза говорит: «В 1553 г. злоба подстрекателей, которая всё усиливалась, стала столь яростной, что церковь и государство были в очень опасном положении... Казалось, всё в государство готово для осуществления планов заговорщиков, потому что все были подчинены их власти». А Кальвин, в конце года, писал другу: «Четыре года составляются заговоры с тем, чтобы низвергнуть эту церковь, которая уже очень слаба... Два года нашей жизни прошли так, как если бы мы жили среди заклятых врагов Евангелия».

Враждебность совета к Кальвину и его дисциплине продолжалась и после казни Сервета, еще почти два года. Кальвин просил помощи у Буллингера и церкви Цюриха, чтобы они поддержали его в этой борьбе¹¹⁷⁷. Он писал Амвросию Блауреру 6 февраля 1554 г.: «Эти несколько последних лет некие лица не переставали при всякой возможности создавать для нас новые проблемы. Они не обращали внимания на наши отлучения и перепробовали все безумства. Везде шла борьба с применением насилия, потому что и в сенате, и среди народа страсти соперничающих партий были так накалены, что постоянно существовала опасность мятежа»¹¹⁷⁸.

Мы не знаем, понимал ли Сервет, как обстоят дела, но он не мог прибыть в момент более благоприятный для него и более неблагоприятный для Кальвина. Среди либертинов и патриотов были люди, которые ненавидели иго Кальвина еще сильнее, чем иго папы, и Сервет имел среди них естественных сторонников, которые, в свою очередь, с радостью использовали бы его в политических целях. Этот факт воодушевляя его, и потому он столь презрительно относился к Кальвину на суде и осыпал его оскорблениями.

Таким образом, в конечной итоге за приговор несет ответственность совет Женевы, который, возможно, поступил бы иначе, если бы на него не оказывало сильного влияния мнение швейцарских церквей и правительства Берна. Кальвин вел богословскую часть суда, но не влиял непосредственно на результаты. Его теория гласила, что церковь должна осуждать еретика богословски, а приговор и наказание – исключительная функция государства, и одна из самых святых обязанностей государства – наказывать за нападки на величие Бога.

«С того момента как Сервет был уличен в ереси, – говорит Кальвин, – я не произнес ни слова о его наказании, чему все честные люди могут быть свидетелями, и я призываю подтвердить это даже обличителей, если могут»¹¹⁷⁹. Кальвин сделал лишь одно: выразил желание, чтобы казнь Сервета была более гуманной¹¹⁸⁰. И эти гуманные чувства – почти единственная добрая вещь, которую можно упомянуть к его чести во время этого пресловутого суда.

Сервета держали в заключении рядом с церковью Св. Петра, в древней резиденции епископов Женевы, которая была превращена в тюрьму. Его личное имущество состояло из девяноста семи крон, золотой цепи стоимостью около двадцати крон и шести золотых колец (с крупной бирюзой, с белым сапфиром, с бриллиантом, с рубином, с крупный изумрудом из Перу и коралловая печатка). Эти ценности были переданы Пьеру Тиссо, а после процесса пожертвованы больнице. Заключенному разрешили пользоваться бумагой и пером, а также книгами, которые он мог заказать за свой счет в Женеве или Лионе. Кальвин одолжил ему Игнатия, Поликарпа, Тертуллиана и Иринея. Но, согласно постановлениям 1543 г., ему отказали в возможности советоваться, что противоречило закону равноправна и стало одной из худших особенностей этого суда. Обычный в таких случаях пыткам его не подвергали.

Законы Женевы требовали, чтобы обвинитель сидел в тюрьме вместе с обвиняемым, в результате чего, если обвинения оказывались ложными, обвинитель подвергался наказанию вместо обвиняемого. В роли обвинителя здесь выступая Николя де ла Фонтен, француз, исследователь богословия и личный секретарь Кальвина. И обвинитель, и обвиняемый были иностранцами. Другой закон требовал, чтобы малый совет допрашивал каждого заключенного в течение суток после его ареста. Интересы Николя де ла Фонтена на суде защищая Жермен Колладон, также француз и способный юрист, который бежал из религиозных соображений и помогал Кальвину составлять новую женевскую конституцию.

Суд начался 15 августа и продолжался, с перерывами, больше двух месяцев. Он велся на французском языке во дворце епископа согласно предписаниям закона, в присутствии малого совета, городского глашатая, лорда-лейтенанта и нескольких горожан, которые имели право заседать на уголовных процессах, но не принимали участия в суде. Среди них был Бертелье, заклятый враг Кальвина.

Сервет ответил на первые вопросы, о своем имени, возрасте и биографии, более правдиво, чем перед католическим судом, и по ходу дела обвинил Кальвина в том, что тот передал его суду во Вьенне. Он сказал, что если его и не сожгли там живьем, то так получилось совсем не благодаря Кальвину.

Обвинение, которое представил Николя де ла Фонтен, состояло из тридцати восьми статей, написанных Кальвином (как он сам нам сообщает) и подкрепленных ссылками на книги Сервета, особенно на «Восстановление христианства», – как рукописный экземпляр, который Сервет послал Кальвину ранее, так и печатный¹¹⁸¹.

Основные обвинения гласили, что Сервет обнародовал еретические мнения и хулу на Троицу, на личность Христа и на крещение младенцев. Сервет давал уклончивые или ортодоксальные ответы. Он признал, что верит в троицу личностей, но понимает слово «личность» не так, как другие авторы того времени, и ссылался на первых учителей церкви и учеников апостолов¹¹⁸². Сначала он отрицал, что называя Троицу тремя бесами и Цербером¹¹⁸³, однако он называя их так неоднократно и потом признался. Он говорил, что верит в Иисуса Христа как Сына Божьего по Его Божественности и человеческой природе; что плоть Христа сошла с небес и от сущности Бога; но как вещество она исходила от девы Марии. Он отрицая приписываемое ему мнение о том, что душа смертна. Он признал, что называя крещение младенцев «дьявольский изобретением и адской ложью, губительной для христианства». Это было опасное признание, ибо говорящих так анабаптистов подозревали в мятеже и революционных мнениях.

Его обвинили также в том, что он «хулил, в лице господина Кальвина, учения Евангелия и женевской церкви». На это он ответил, что раньше писая против Кальвина, защищаясь, но хотел не оскорбить его, а только показать его ошибки и заблуждения и что он готов доказать их на основании Писания и здравого смысла перед всем собранием.

Это было смелое заявление. Кальвин был готов принять вызов, но совет отказался, поскольку боялся потерять контроль над ситуацией, сделав решение суда зависящим от общественного мнения. А друзья Сервета рисковали увидеть, как он проиграет публичные дебаты. Но в своем согласии Кальвин, похоже, выразил личную неприязнь, и позже эти фрагменты заседания были осмотрительно удалены из протоколов.

На следующий день, 16 августа, Бертелье, в то время страдавший от отлучения консисторией, открыто выступил в защиту Сервета и имел с Колладоном бурный спор, которого нет в официальных записях, – там только пробелы и краткие упоминания: «Дальше они не продолжали, но сделали перерыв до сегодняшнего полудня».

В четверг, 17 августа, Кальвин сам предстал перед советом как истинный обвинитель, и вновь сделал это 21 августа¹¹⁸⁴. Он также выступил против своего соперника письменно. Сервет не мог сравниться с Кальвином ни в учености, ни в силе доводов, но он показал себя весьма талантливым и сильным.

Он с презрением отверг неуклюжее обвинение в том, что в своем «Птолемее» он противоречил авторитетным словам Моисея, когда описывал Палестину как неплодородную страну (каковой она действительно была тогда, да и остается сейчас). Он потер губы и сказал: «Давайте продолжать; тут никакой ошибки нет».

На обвинение в том, что в своих примечаниях к латинской Библии Сервет истолковал раба Божьего в пятьдесят третьей главе Исаии как царя Кира, а не как Спасителя, он сказал, что различает два значения пророчества: буквальное, историческое, которое относится к Киру, и мистическое, основное, которое относится ко Христу. Сервет цитировал Николая Лиранского, но Кальвин показал, что он заблуждается, и заявил, что Сервет дерзко цитирует книги, которые не изучал.

По поводу того, что Сервет называя Троицу «Цербером» и «грёзами Августана», а тринитариев – «атеистами», он сказал, что имел в виду не истинную Троицу, в которую сам он верит, а ложную Троицу его оппонентов; и что древнейшие учителя, до Никейского собора, не учили о Троице и не использовали это слово. Среди таковых он упомянул Игнатия, Поликарпа, Климента Римского, Иринея, Тертуллиана и Климента Александрийского. Кальвин возразил, цитируя Иустина Мученика, Тертуллиана и Оригена. Тут он несправедливо обвинил Сервета в полном незнании греческого языка, так как того смутила греческая цитата из Иустина Мученика и он попросил перевод на латынь¹¹⁸⁵.

По поводу отношения божественной сущности к сущности творений Сервет заявил, что «всё творение единосущно Богу и что Бог есть во всем сущем». Кальвин спросил его: «Несчастный, если человек попирает пол ногами и заявляет, что попирает твоего Бога, не страшно ли тебе, что так оскверняют Всевышнего на небесах?» На это Сервет ответил: «Я не сомневаюсь, что эта скамья, этот шкаф и всё, что ты можешь мне показать, – той же сути, что и Бог». Когда ему возразили, что в таком случае и дьявол должен быть той же сути, что и Бог, он рассмеялся и сказал: «А вы в этом сомневаетесь? Я считаю несомненным то, что все вещи есть часть и частица Бога и что природа вещей единосуща Божьему Духу»¹¹⁸⁶.

Результат этого первого заседания был неблагоприятным для обвиняемого, но не решающим.

Кальвин прибег к своей возможности проповедовать, желая помешать попыткам либертинской партии спасти Сервета.

После предварительного слушания дело было передано генеральному прокурору Клоду Риго, в соответствии с уголовный кодексом 1543 г. Началась вторая часть суда. Обвиняемого снова допрашивали, подготовили новое обвинение из тридцати статей, в которых о его реальных ересях говорилось меньше, чем об опасной практической тенденции и о его упорстве в их распространении¹¹⁸⁷.

Совет также написал судьям Вьенна, чтобы они сообщили о подробностях обвинений, выдвинутых там.

Сервет защищался перед советом 23 августа, с наивностью и явной откровенностью отвечая на новые обвинения, уже во вздорности и аморальности. Последнее он опроверг, ссылаясь на физическую болезнь, которая не позволяла ему поддаваться искушениям. Он всегда изучая Писание и старался вести христианский образ жизни. Он не думая, что его книга нарушит покой христианского мира, но хотел распространять истину. Он отрицая, что прибыл в Женеву с коварными целями. Он просто проезжал через нее по пути в Цюрих и Неаполь.

В то же время он подготовил письменную петицию к совету, которая была получена 24 августа. Он потребовал снятия обвинения по нескольким причинам, которые были достаточно вескими: до времен Константина в христианской церкви не судили за ересь гражданский судом; он не нарушил никаких законов ни в Женеве, ни в другом месте; он не подстрекая к мятежу и не вызывая беспорядков; его книги посвящены абстрактный проблемам и адресованы ученый людям; он не говорил на эти темы ни с кем, кроме Эколампадия, Буцера и Капитона; и он даже осуждая анабаптистов, которые бунтовали против властей и выступали за общее имущество. Если же его не отпустят, то он требует помощи адвоката, знакомого с законами и обычаями этой страны. Что было вполне разумный требованием¹¹⁸⁸.

Прокурор подготовил второе опровержение доводов Сервета, который изучая право в Тулузе. Он заявил, что первые христианские императоры взяли на себя обязанность распознания ересей и суда над ними и что их законы и конституции осуждали антитринитариев и богохульников на смерть. Он обвинил Сервета в ложности его заявлений о том, будто он выступая против анабаптистов и в последние тридцать лет никому не рассказывал о своем учении. В адвокате ему отказали, поскольку это было запрещено уголовными законами (1543) и в Сервете «не было видно даже йоты невиновности, на которую мог бы сослаться адвокат». Но как раз это и требовалось доказать на суде!

Новое заседание интересно несколькими моментами. Сервет заявил о своей вере в то, что Реформация пойдет намного дальше, чем собирались Лютер и Кальвин, и что новое всегда сначала отвергают, а потом принимают. На нелепое обвинение в использовании Корана он ответил, что цитировал его во славу Христа, что в Коране много хорошего и что даже в грешной книге можно найти положительные мысли.

В последний день августа малый совет получил ответ из Вьенна. Комендант королевского дворца этого города прибыл в Женеву, передал копию смертного приговора Вильнева и попросил отправить самого Вильнева во Францию, чтобы приговор, осуществленный там символически, а также по отношению к книгам, мог быть приведен в исполнение и по отношению к самому человеку. Совет отказался выдать Сервета по причине аналогичных обвинений против него в Женеве, но обещал поступить по справедливости. Сам обвиняемый, которого во Вьенне мог ждать только костер, предпочитал быть судимым в Женеве, где у него оставалась надежда на оправдание или на менее строгое наказание. По ходу дела Сервет объяснил свое обыкновение посещать мессы во Вьенне примером Павла, посещавшего храм, как прочие иудеи, но признался, что, поступая так, согрешал из страха перед смертью¹¹⁸⁹.

Сообщением из Вьенна, вероятно, подогрелась ревность совета к ортодоксии. Им не хотелось отставать от Римской церкви в этом отношении. Но исход дела был еще неясен.

Сервет снова столкнулся с Кальвином на совете 1 сентября. В тот же день Филиберу Бертелье, несмотря на решительные протесты Кальвина, было позволено принимать причастие. Таким образом было аннулировано отлучение консистории и совет взял на себя право решать вопросы церковной дисциплины.

Через несколько часов расследование было возобновлено в тюрьме. Перрен и Бертелье присутствовали как судьи и поддерживали Сервета в устных дебатах с Кальвином, но, похоже, безуспешно, хотя они прибегли к письменной дискуссии, в которой Сервет лучше мог защитить себя и которая могла усложнить и так критическое положение Кальвина. Кроме того, они намеревались посоветоваться с церквями Швейцарии, которые в случае Бользека оказались более терпимыми, чем Кальвин. Сервет требовал этого. Кальвину это не нравилось, но он открыто не возражал.

Совет, не вступая в дискуссию, решил, что Кальвин должен выписать из книг Сервета, на латыни, спорные моменты дословно; Сервет должен написать свои ответы и оправдания, тоже на латыни; после чего Кальвин должен ответить ему; и эти документы будут переданы швейцарским церквям для обсуждения. Всё это было справедливо и беспристрастно¹¹⁹⁰.

В тот же день Кальвин выписал из книг Сервета тридцать восемь положений со ссылками, но без комментариев.

Потом, с поразительной энергией переходя от одного врага к другому, он предстал перед малым советом 2 сентября, чтобы протестовать самым решительным образом против защиты ими Бертелье, который на следующий день хотел подойти к причастию и с помощью городских властей заставить Кальвина дать ему тело и кровь Христа. Кальвин заявил перед советом, что скорее умрет, чем поступит против совести. Совет не уступил, но решил тайно порекомендовать Бертелье не подходить пока к таинству. Кальвин, не зная об этом тайном совете и решив победить или умереть, 3 сентября объявил с кафедры Св. Петра о своем решении отказывать отлученному в священных дарах, даже с риском для своей жизни. Бертелье не осмелился подойти к причастию, и Кальвин одержал моральную победу над советом¹¹⁹¹.

Тем временем Сервет, за двадцать четыре часа, подготовил письменную защиту, как велел ему совет, против тридцати восьми статей Кальвина. Она была одновременно апологетической и откровенно-агрессивной, ясной, четкой, страстной и злобной. Он с презрением отзывался о вмешательстве Кальвина в суд, обвинял его в высокомерии и в составлении символов веры на манер докторов Сорбонны, без доказательств из Писания¹¹⁹². Он утверждал, что Кальвин либо неправильно его понял, либо коварно исказил смысл его слов. Он цитирует Тертуллиана, Иринея и псевдо-Климента в поддержку своих взглядов. Он называет Кальвина учеником Симона-волхва, преступным обвинителем и убийцей¹¹⁹³. Он смеется над тем, что такой человек называет себя ортодоксальным служителем церкви.

Кальвин ответил через два дня документом в двадцать три страницы ин-фолио, который подписали все четырнадцать служителей Женевы¹¹⁹⁴. На цитаты Сервета из отцов церкви он отвечал другими цитатами, фрагментами Писания и вескими доводами, после чего обвинил Сервета в намерении «исказить религию в целом»¹¹⁹⁵.

Эти три документа, содержащие суть доктринальных разногласий, были представлены малому совету во вторник 5 сентября.

15 сентября Сервет обратился к совету с просьбой, в которой нападал на Кальвина как на своего гонителя, жаловался на свое плачевное положение в тюрьме и на нехватку необходимой одежды, а также требовал адвоката и перевода дела в большой совет двухсот, в котором, как он полагал, большинство выступит на его стороне¹¹⁹⁶. Как полагает Рилье, это, должно быть, предложили ему Перрен и Бертелье через тюремщика, Клода де Женева, который был членом либертинской партии.

В тот же день малый совет приказал позаботиться об одежде заключенного (это было сделано не сразу, из-за халатности) и послал ему три документа с разрешением в последний раз ответить Кальвину, но ничего не сделал для перевода дела в большой совет, поскольку не желал отказываться от собственной власти.

Сервет тут же подготовил ответ, дав пояснительные примечания на полях и между строк документа Кальвина и его служителей. Эти комментарии полны самых грубых оскорблений и похожи на бред сумасшедшего. Он вновь и вновь называет Кальвина лжецом¹¹⁹⁷, самозванцем, несчастным злодеем (nebulo pessimus), лицемером, учеником Симона-волхва и т. д. Вот образцы: «Ты отрицаешь, что ты убийца? Я докажу это твоими поступками. Ты не осмелишься отрицать, что ты – Симон-волхв. Что касается меня, то я твердо защищаю доброе дело и не боюсь смерти... Ты работаешь с софистическими доводами, без Писания... Ты сам не понимаешь того, что говоришь. Ты завываешь, как слепой в пустыне... Ты лжешь, ты лжешь, ты лжешь, ты невежественный клеветник... Ты безумен, когда преследуешь кого-то до смерти... Я хотел бы, чтобы вся твоя магия осталась в чреве твоей матери... Я хотел бы свободно перечислить твои заблуждения. Кальвин считает, что тот, кто не Симон-волхв, тот пелагианин. Все в христианском мире осуждены Кальвином, даже апостолы, их ученики, древние учители церкви и все прочие. Потому что никто полностью не упраздняя свободу воли, кроме Симона-волхва. Ты лжешь, ты лжешь, ты лжешь, ты несчастный злодей».

Сервет завершает замечанием о том, что «его учение вызвало только шум и не было опровергнуто никакими доводами и авторитетами», и подписывается как человек, находящийся под защитой Христа¹¹⁹⁸.

Он послал эти заметки совету 18 сентября. Их показали Кальвину, но тот не счел необходимым отвечать. В данном случае молчание было красноречивее слов.

Таким образом, спор между двумя богословами был завершен, и суд стал делом протестантской Швейцарии, которая вскоре выступила в качество судьи.

19 сентября малый совет, в соответствии с решением, принятым четвертого числа, передал дело Сервета городским властям и пасторам реформатских церквей Берна, Цюриха, Шафхаузена и Базеля.

Два дня спустя Жакмоц Жерноц, как официальный посланник, был отправлен в путь с циркулярным письмом и документами, а именно – текстом богословского спора между Кальвином и Серветом, копией «Восстановления христианства» и трудами Тертуллиана и Иринея, основных авторитетов из отцов церкви, которые цитировались обеими сторонами.

От результата этой миссии должен был зависеть исход дела Сервета. Сам Сервет желал именно такого поворота событий, похоже, надеясь на победу или хотя бы на спасение от смертной казни. 22 августа он выразил желание быть изгнанным из Женевы, но 22 сентября уже просил совет судить Кальвина и вручил ему список статей, по которым Кальвина следовало бы допросить. Тем самым он признал право гражданских властей на решение религиозных вопросов, которое раньше отрицал, и был готов пожертвовать своей жизнью, если его противника постигнет та же участь¹¹⁹⁹. Среди четырех «великих и неоспоримых» причин, по которым Кальвина полагалось осудить, он упоминал тот факт, что Кальвин желал «притеснить истину Иисуса Христа и следовать учениям Симона-волхва, против всех учителей, которых когда-либо имела церковь». Сервет заявил в своей петиции, что Кальвин, как волхв, должен быть уничтожен, а имущество Кальвина должно быть конфисковано и отдано ему, Сервету, в качестве компенсации за то, что он потерял из-за Кальвина. «Сместить Кальвина с должности, – говорит Рилье, – изгнать его из Женевы, отомстить – вот цели, к которым стремился Сервет».

Но совет не обратил внимания на его просьбу.

10 октября Сервет послал совету еще одно письмо, умоляя их, из любви ко Христу, отнестись к нему по справедливости, в которой они не отказали бы и турку, и жаловался, что ничего не было сделано для его утешения, как было обещано, но что он был еще несчастнее, чем когда-либо. Эта просьба возымела некоторое действие. Лорд-синдик Дарлод и государственный секретарь Клод Розе навестили его в тюрьме и принесли ему одежду.

18 октября посланник вернулся и принес ответы от четырех церквей. Они были переведены на французский и изучены городскими властями. Мы уже знаем их содержание¹²⁰⁰. Церкви единодушно осудили богословские учения Сервета и засвидетельствовали свое уважение и привязанность к Кальвину и его коллегам. Даже Берн, который был в не очень хороших отношениях с Кальвином и за два года до того советовал проявить терпимость в деле Бользека, воспринял Сервета как весьма более опасного еретика и советовал уничтожить эту «язву». Но ни одна из церквей не предложила в явном виде смертную казнь. Они оставили государству право назначать способ наказания. Галлер, пастор из Берна, однако, писал Буллингеру в Цюрих, что если бы Сервет попал в руки бернского правосудия, он, без сомнения, был бы осужден на сожжение.

23 октября совет собрался для подробного изучения ответов церквей, но не мог прийти к решению в связи с отсутствием нескольких членов, в особенности Перрена, главного синдика, который сказался больным. Сервет не смог вызвать симпатии у народа и повредил своему делу своим упрямым и презрительным поведением. Либертины, которые хотели использовать его как орудие для достижения политических целей, были разочарованы и устрашены советом Берна, у которого они искали защиты от ненавистного им режима Кальвина.

На заседании совета в полном составе, 26 числа, куда членов призвали силой данной ими клятвы, судьба обвиняемого была решена, но только после бурных обсуждений. Ами Перрен председательствовал и совершил последнюю попытку спасти Сервета. Сначала он настаивал на его оправдании, что стало бы эквивалентом изгнания Кальвина и окончательной победы кальвиновских оппонентов. Но Перрена освистали, и он предложил другой вариант: чтобы Сервета, в соответствии с его собственным пожеланием, передали совету двухсот. Но это предложение также было отвергнуто. Перреном руководили, скорее, политически страсти, нежели симпатия к ереси или любовь к терпимости, у которой в тот век было очень мало защитников. Когда он понял, что большинство членов совета склоняется к смертному приговору, он ушел из здания сената с несколькими другими людьми.

Совет не колебался, когда принимал решение: необходимо было учитывать единодушное мнение церквей, тот ужас, который испытывало общество перед ересью и богохульством, а также законы империи, на которые ссылалось обвинение. Решение было единогласным. Отвергли даже предложение Кальвина заменить костер мечом, и папская практика аутодафе восторжествовала, хотя и без шутовского религиозного праздника.

Судьи перечислили преступления Сервета: он называя святую Троицу чудовищем с тремя головами, хулил Сына Божьего, отрицал крещение детей как изобретение дьявола и колдовство и нападал на христианскую веру; упомянули о том, что он был осужден и символически сожжен во Вьенне, а во время пребывания в Женеве упорствовал в своих подлых и презренных заблуждениях, называя всех истинных христиан тритеистами, атеистами, волхвами, и не обращал внимания на все наставления и увещевания с коварным и извращенным упорством. После чего был вынесен ужасный приговор:

Мы постановили, чтобы ты, Мигель Сервет, был скован и отведен на площадь Шампель, там был привязан к столбу и сожжен живьем вместе с твоей книгой, как написанной от руки, так и напечатанной, пока твое тело не превратится в прах; так ты закончишь свою жизнь в назидание другим желающим совершить подобное.

И мы приказываем нашему лейтенанту проследить за тем, чтобы приговор был приведен в исполнение¹²⁰¹.

Рилье, который опубликовал для истории официальный доклад о суде и не выражал особой симпатии к Кальвину, замечает, что приговор «ужасен в нашем представлении, но вполне соответствует закону». Давайте поблагодарим Бога за то, что эти нехристианские и варварские законы навсегда отменены!

Кальвин кратко сообщил Фарелю 26 октября о результатах суда. Он пишет: «Прибыл посланник от швейцарских церквей. Они единодушно объявили¹²⁰², что Сервет вернулся к тем нечестивым заблуждениям, которыми сатана уже тревожил церковь, и что он – чудовище, которое не следует терпеть. Базель осуждает его. Цюрихцы самые пылкие из всех... Шафхаузен с ними соглашается. К письму из Берна приложено послание от сената, в котором они немало нас воодушевляют. Комедиант Цезарь [так он саркастически называя Перрена] три дня притворялся больным, но наконец отправился на совет, намереваясь освободить этого негодяя [Сервета] от наказания. Он не постеснялся попросить, чтобы дело Сервета передали совету двухсот. Но Сервет был единогласно осужден. Завтра его казнят. Мы пытались изменить характер казни, но тщетно. Почему мы не преуспели в этом, я расскажу тебе при личной встрече».

Это письмо Фарель получил по пути в Женеву, куда он прибыл в тот же день, своевременно, чтобы услышать о приговоре. Он приехал по просьбе Кальвина, чтобы выполнить обязанности пастора при осужденном, чего не мог бы сделать ни один из пасторов Женевы.

Farel, письмо к Амвросию Блауреру, декабрь 1553 г., хранится в библиотеке Санкт-Галлена, копия в Thesaurus Hottingerianus городской библиотеки Цюриха; там говорится о последних часах жизни и о казни Сервета. См. Henry, vol. III. Beilage, pp. 72–75. Calvin, В начале своей «Защиты», Opera, VIII. 460, рассказывает о собственной последней беседе с Серветом в тюрьме в день его смерти.

Когда Сервет, на следующее утро, услышал о неожиданном смертной приговоре, он был в ужасе и вел себя как сумасшедший. Он стонал и кричал по-испански: «Помилуйте, помилуйте!»

Почтенный старик Фарель навестил Сервета в тюрьме в семь утра и оставался с ним до конца. Фарель пытался убедить Сервета в его заблуждениях. Сервет попросил Фареля привести хотя бы одно место Писания, где Христос был бы назван «Сыном Божьим» до Его воплощения. Фарель не смог ему ответить. Сервет побеседовал и с Кальвином, о чем последний рассказывает. Сервет, обычно гордый, смиренно попросил у него прощения. Кальвин заявил, что никогда не ссорился с ним из личных побуждений. «Шестнадцать лет назад, – сказал он, – я был готов в Париже обратить тебя к нашему Господу. Но ты тогда уже бежал от света. Я не переставал увещевать тебя в письмах, но все напрасно. Ты обрушивал на меня невесть сколько ярости и гнева. Что же до прочего, я тебя прощаю. Лучше проси о милости Бога, Которого ты хулил». Это обращение возымело не больше эффекта, чем призывы Фареля, и Кальвин покинул помещение, как он говорит, слушаясь приказа святого Павла (Тит.3:10, 11) – удаляться от еретика, который сам себя осуждает. Сервет стал столь же кротким и смиренный, сколь смелым и высокомерным был, но от своих взглядов не отказался.

В одиннадцать часов 27 октября Сервета повели из тюрьмы к воротам городской ратуши, и он выслушал приговор, зачитанный с балкона лордом-синдиком Дарлодом. Когда он услышал последние слова, он упал на колени и воскликнул: «Меч! Смилуйтесь! Не костер! Или душа моя погибнет в отчаянии». Он протестовал, что если согрешил, то по неведению. Фарель поднял его на ноги и сказал: «Исповедуйся в твоем преступлении, и Бог помилует твою душу». Сервет ответил: «Я невиновен; я не заслужил смерти». Потом он стал бить себя в грудь, прося у Бога прощения, исповедуя Христа как своего Спасителя и прося Бога простить всех его обвинителей¹²⁰³.

Во время краткого пути на место казни Фарель снова попытался добиться исповеди, но Сервет молчал. Он проявил смелость и упорство мученика в эти последние ужасные мгновения.

Шампель – небольшой холм к югу от Женевы, с приятным видом на райски прекрасный пейзаж¹²⁰⁴. Там был подготовлен погребальный костер, засыпанный осенними листьями, опавшими с дубов. Лорд-лейтенант и верховой глашатай, в официальных облачениях, прибыли вместе с осужденным и старым пастором. За ними следовала небольшая процессия зрителей. Фарель призвал Сервета попросить народ помолиться о нем и помолиться вместе с народом. Сервет промолчал. Палач приковал его железными цепями к столбу среди связок хвороста, надел ему на голову венок из листьев, смазанный серой, и привязал к боку написанную Серветом книгу. При виде горящего факела Сервет начал пронзительно молиться о пощаде на своем родном языке. Зрители отпрянули назад. Скоро пламя добралось до него и уничтожило его смертную оболочку на сорок четвертом году его полной событий жизни. В последние мгновения люди слышали, что он молился, в дыму и агонии, громким голосом: «Иисус Христос, Сын вечного Бога, помилуй меня!»¹²⁰⁵

С его стороны эти слова были одновременно признанием веры и заблуждения. Фарель говорит, что им не удалось заставить Сервета признать, что Христос – вечный Сын Бога.

Трагедия завершилась, когда часы на церкви Св. Петра пробили полдень. Народ спокойно разошелся по домам. Фарель сразу же вернулся в Невшатель, даже не зайдя к Кальвину. Тема была слишком болезненной, чтобы обсуждать ее.

Совесть и благочестие того века оправдывали казнь и не оставляли места для сострадания. Но двести лет спустя выдающийся ученый и служитель из Женевы выразил чувства своих сограждан, сказав: «Да будет угодно Богу, чтобы мы загасили этот погребальный костер своими слезами!»¹²⁰⁶ А доктор Анри, биограф Кальвина, относящийся к нему в восхищением, рисует в своем воображении картину того, как беспристрастные христианские судьи девятнадцатого века, собравшись в Шампеле, объявили бы о Кальвине: «Невиновен», а о Сервете – «Виновен, но есть смягчающие обстоятельства»¹²⁰⁷.

На костре Шампеля подверглась сожжению не только ересь Сервета, но и нетерпимость Кальвина.

Сервет – богослов, философ, географ, врач, ученый и астролог – стал одним из самых примечательных людей в истории ересей. Он был среднею роста, худой и бледный, как и Кальвин. Глаза его светились умом, а их выражение было печальным и фанатичным. Из-за физического недостатка он никогда не был женат. Похоже, у него никогда не было близких друзей, он всегда держался особняком.

Его умственные дарования и достижения велики. Они позволяют поставить его выше еретиков той эпохи и почти на один уровень с реформаторами¹²⁰⁸. Его открытия обессмертили его имя в истории науки. Он знал латынь, еврейский и греческий (хотя Кальвин и отказывая ему в знании греческого), а также испанский, французский, итальянский, хорошо был знаком с Библией, ранними отцами церкви и схоластами. Он обладая оригинальным, теоретическим и проницательным складом ума, цепкой памятью, остроумием, живым воображением, пылкой любовью к знаниям и неутомимым трудолюбием. Он предвосхитил ведущие учения социнианства и унитаризма, но смешал их с мистическими и пантеистическими рассуждениями, которые его современники не поняли. Он был весьма оригинален, но ему не хватало практического здравого смысла. Ему не хватало уравновешенности и здравости. Он был склонен к фанатизму. Его эксцентричный гений был на грани безумия. Ибо

Природа гения к безумию близка,

И грань меж ними призрачно тонка¹²⁰⁹.

Стиль его трудов часто туманен, неряшлив, обрывист, расплывчат, у него много повторений. Он нагромождает доводы в таком количество, что они перестают действовать. Он приводит восемь доказательств того, что святые на небесах молятся за нас; десять аргументов, показывающих, что Меланхтон и его друзья – волхвы, ослепленные дьяволом; двадцать доказательств против крещения младенцев; двадцать пять – в пользу необходимости веры для крещения; шестьдесят признаков апокалиптического зверя и царства антихриста¹²¹⁰.

В плане мышления и стиля он был противоположностью ясного, уравновешенного, методичного, логичного и здравого Кальвина, который никогда не заставляет читателя усомниться в том, что именно он имеет в виду.

Моральный характер Сервета был чист, он не был виновен в аморальности, в которой его сначала подозревали враги из-за того, что в общественном мнении ересь обычно тесно связана с развратностью. Но он был тщеславным, гордым, презрительным, склочным, мстительным, несдержанным в речах, лживым и жадным. Он с неоправданной яростью оскорблял и папство, и протестантов. В течение многих лет он следовал католическим обрядам, которые презирал как идолопоклонство. Он оправдывал свое посещение мессы примером Павла, который ходил в храм (Деян.21:26), но позже, в Женеве, признал, что согрешил из страха смерти. Он под присягой скрывал или отрицал факты, которые потом ему пришлось признать¹²¹¹. Во Вьенне он пытался ложью спасти себя от опасности и бежал; в Женеве он оскорблял своего противника и пытался, с помощью либертинов из совета, погубить его.

Самые суровые из обвинений, выдвинутых против него, – в богохульстве. Буллингер сказал одному поляку, что даже если бы сам сатана вышел из ада, он не смог бы более богохульно говорить о Троице, чем этот испанец; а Пьетро Мартири, который присутствовал там, согласился и сказал, что такого живого сына дьявола нельзя терпеть нигде. Даже сегодня мы не можем читать без содрогания некоторые его высказывания о святой Троице. Сервет без уважения и внимания относился к самым святым чувствам и убеждениям тех, кто думал не так, как он. Но с обеих сторон было непонимание. Он не собирался хулить истинного Бога, в Которого сам верил, а только ложных и воображаемых богов, какими он считал ипостаси Отца, Сына и Святого Духа, Которые для всех ортодоксальных христиан были единственным, вечным, благословенным Богом.

Он действовал из фанатичного убеждения в том, что Провидение призвало его преобразовать церковь и возродить христианскую религию. Он считая себя мудрее всех отцов церкви, схоластов и реформаторов. Свои иллюзии он подпитывая вымышленными толкованиями последней и самой непонятной книги Библии.

Кальвин и Фарель видели в его нежелании каяться только упрямство неисправимого еретика и богохульника. Но мы должны признать и твердость его убеждений. Он простил своих врагов, он просил прощения даже у Кальвина. Почему бы нам не простить его? Он обладал сильной верой. Мы должны уважать его ревностную преданность Писанию и личности Христа. Судя по молитвам и восклицаниям в его книге, судя по его мольбе о милости перед смертью, он действительно поклонялся Иисусу Христу как своему Господу и Спасителю¹²¹².

Как мы уже убедились, общественность, католическая и протестантская, одобряла традиционное учение о том, что упорствующих еретиков следует устранять посредством казни, и это мнение оставалось неизменным до конца XVII века.

Но были и исключения. Подобно тому как в случае с казнью испанских присциллиан в IV веке дух христианства и гуманности с негодованием и ужасом восклицал устами святого Амвросия Медиоланского и святого Мартина Турского, так и в XVI веке нашлось немало людей, протестовавших против сожжения Сервета. Большинство из них – Лелий Социн, Ренато, Курион, Биандрата, Альчати, Грибальдо, Джентиле, Окино и Кастеллион – были итальянскими беженцами и свободными мыслителями, которые более или менее симпатизировали еретическим мнениям Сервета. В особенности активны были три профессора Базельского университета – Борхаус (Целларий), Курион и Кастеллион, – которых в Женеве считали последователями Сервета. По той же причине на стороне Сервета были некоторые анабаптисты, такие как Давид Йорис, живший в то время в Базеле под именем Иоганна фон Брука. Против Кальвина выпускали анонимные труды, в прозе и стихах. Его осуждали как нового папу и инквизитора, а Женеву, до тех пор бывшую приютом религиозной свободы, – как новый Рим¹²¹³. Из пепла в Шампеле родилась сотня Серветов, но они не достигли высот оригинала и не понимали теоретических рассуждений Сервета, на котором истощились продуктивные силы антитринитариев¹²¹⁴.

Не только несогласные и потенциальные враги, но и, как признает Беза, некоторые ортодоксальные и благочестивые люди и друзья Кальвина были недовольны суровостью наказания и боялись, не без причины, что католики используют эту казнь как повод для жестоких преследований протестантов во Франции и других местах.

В подобных обстоятельствах Кальвин считал себя обязанным оправдать свое поведение и опровергнуть заблуждения Сервета. Буллингер призвал его сделать это. Кальвин за несколько месяцев написал труд и опубликовал его на латыни и на французском языке в начале 1554 г. ¹²¹⁵ Труд носил официальный характер и был подписан всеми пятнадцатью служителями Женевы¹²¹⁶.

Беза помогал Кальвину в споре и опроверг памфлет Беллия с большим умением и красноречием¹²¹⁷.

Труд Кальвина против Сервета полностью удовлетворил Меланхтона. Это самое сильное опровержение заблуждений оппонента из созданных в тот век, но оно не свободно от жестокого отношения к тому, кто смиренно попросил прощения и был отправлен к Божьему престолу суда посредством насильственной смерти. Невозможно без боли читать следующие строки: «Если же кто станет говорить, будто бы несправедливо подвергать смерти еретиков и богохульников, то он сознательно и добровольно разделяет их вину. Так решили не человеческие власти; это говорит Бог и предписывает как вечный закон для Своей церкви. Не напрасно убивает Он все человеческие привязанности, которые смягчают наши сердца, не напрасно Он велит прекратиться отеческой любви и всем добрым чувствам между братьями, родственниками и друзьями; одним словом, Он чуть ли не лишает людей их природы, чтобы ничто не мешало их святому рвению. Такая суровость затем и существует, чтобы мы знали: мы бесчестим Бога, если не ставим подобающее Ему благочестие выше всех человеческих обязанностей, и если мы хотим утвердить Его славу, то гуманность должна быть практически изглажена из нашей памяти».

Заявление Кальвина о праве и обязанности христианских городских властей наказывать еретиков смертью связано с его теократической теорией и верой в непоколебимый авторитет закона Моисея. Его доводы основаны преимущественно на иудейских законах против идолопоклонства и богохульства, а также на примере благочестивых царей Израиля. Но его аргументы из Нового Завета неудачны. Он соглашается с Августином в толковании притчи: «Убеди прийти» (Лк.14:23) ¹²¹⁸. Но это повеление убедить может относиться лишь к моральной, а никак не к физической силе, и оно еще может предполагать принудительное спасение человека, но никак не его уничтожение. Позже этой же притчей злоупотребляли французские епископы, чтобы оправдать мерзкие нападения Людовика XIV на гугенотов. Кальвин, в связи с обязанностями городских властей, цитирует места об использовании меча против злодеев (Рим.13:4); об изгнании торговцев из храма (Мф.21:12); о суде над Ананией и Сапфирой (Деян.5:1 и далее); о поражении Елимы слепотой (Деян.13:11); о предании сатане Именея и Александра (1Тим.1:20). На возражения он отвечает с помощью притчей о плевелах и о неводе (Мф. 13:30, 49) и мудрого совета Гамалиила (Деян.5:34). Но он не учитывает те места, которые противоречат его теории, – например, где Христос упрекает Иоанна и Иакова в желании вызвать огонь с небес (Лк.9:54), а Петра – в том, что он взялся за меч (Мф.26:52); где Христос заявляет, что царство Его не от мира сего (Ин.18:36) и что общий дух и цель Его служения – спасать, а не умерщвлять.

В своих юношеских трудах о Сенеке и предыдущих изданиях «Наставлений» Кальвин был склонен к более благородным чувствам терпимости¹²¹⁹, как и Августин в своих произведениях против манихеев, среди которых сам он прожил девять лет. Но оба изменили свои взгляды в худшую сторону, ревнуя о защите ортодоксии.

«Защита» Кальвина не полностью удовлетворила даже некоторых из его лучших друзей. Цуркинден, государственный секретарь Берна, писал ему 10 февраля 1554 г.: «Я хотел бы, чтобы первая часть твоей книги, о праве городских властей использовать меч для принуждения еретиков, вышла не от твоего имени, а от имени твоего совета, чтобы они сами оправдывали свои действия. Я не понимаю, как ты можешь обрести расположение разумных людей, если первым взялся за формальное рассмотрение темы, которая ненавистна почти для всех»¹²²⁰. Буллингер более мягко возражает в послании от 26 марта 1554 г.: «Я боюсь только, что твоя книга не будет принята многими простодушными людьми, даже если они преданы тебе и истине, потому что она кратка и туманна, а проблема запутана. Да и твой слог довольно сложен, особенно в этом труде». Кальвин в ответ написал 29 апреля 1554 г.: «Я понимаю, что был в этом трактате более краток, чем обычно. Но если я преданно и честно защитил истинное учение, это достаточная компенсация за все мои проблемы. Хотя пыл и справедливость, свойственные тебе, как и твоя любовь ко мне, побуждают тебя благосклонно обо мне судить, есть и другие, кто резко нападает на меня как на защитника жестокости и ужасов, ведь я критикую не просто покойного, а того, кто погиб от моей руки. Некоторые, даже не настроенные против меня, желают, чтобы я никогда не затрагивал темы наказания еретиков, и говорят, что другие в такой ситуации промолчали бы, дабы избежать ненависти к себе. Однако хорошо, что у меня есть ты, разделяющий мою вину, если таковая тут есть; ведь это ты посоветовал мне сделать это и убедил меня. Так что готовься к схватке»¹²²¹.

См. § 126, особенно Ferd. Buisson, Sébastien Castellion. Paris (Hachette et Cie), 1892. 2 vols. 8^vo (I. 358–413; II. 1–28).

Через месяц после того, как Кальвин выступил в защиту смертной казни еретиков, в Базеле вышла книга в защиту религиозной свободы, посвященная герцогу Кристоферу Вюртембергскому¹²²². Она была издана под именем Мартина Беллия, настоящее имя которого так и не установлено точно. Может, это был Мартин Борхаус из Штутгарта (1499–1564), профессор еврейского языка в Базельском университете, известный под именем Целлария, в честь его первого протектора Симона Целлария (которого не надо путать с Михаилом Целларием из Аугсбурга). Он учился в Гейдельберге и Виттенберге, сначала был среди пророков Цвиккау, потом был связан с Карлштадтом (который также окончил свои дни на посту профессора в Базеле)¹²²³. Местом издания книги назван Магдебург, оплот ортодоксальных лютеран в противовес имперской тирании. Французское издание появилось якобы в Руане, но, вероятно, было напечатано в Лионе, где брат Кастеллиона занимался книгопечатанием¹²²⁴.

Кальвин сразу же заподозрил, кто настоящие авторы, и написал Буллингеру 28 марта 1554 г.: «В Базеле подпольно была напечатана книга под ложными именами, в которой Кастеллион и Курион пытаются доказать, что еретиков не следует карать мечом. Пусть пасторы церкви, хотя и с опозданием, постараются предотвратить распространение зла»¹²²⁵. Несколько дней спустя Беза писал Буллингеру о той же самой книге и выражал мнение, что указанный Магдебург – это одни из городов на Рейне [Базель] и что настоящим автором был Кастеллион, считавший самые важные артикулы веры ненужными и бесполезными и ставивший Библию в одни ряд с этикой Аристотеля¹²²⁶.

Но Кастеллион написал лишь часть книги. Он взял псевдоним Базилия (= Себастьян) Монфортия (= Кастеллион)¹²²⁷.

Основу труда составляет сборник свидетельств в пользу религиозной терпимости, взятых из произведений Лютера (его книги Von welticher Obrigkreit, 1523), Бренца (который утверждает, что ересь, поскольку она принадлежит к интеллектуальной сфере, следует наказывать только Словом Божьим), Эразма, Себастьяна Франка, нескольких отцов церкви (Лактанция, Златоуста, Иеронима и Августина, из его антиманихейских трудов), Отто Брунсфельда (ум. в Берне в 1534 г.), Урбана Регия (лютеранский богослов, ум. в 1541 г.), Конрада Пелликана (профессор еврейского языка в Цюрихе, ум. в 1556 г.), Каспара Гедиона, Кристофа Гоффмана, Георга Клейнберга (псевдоним) и даже из Кальвина (первое издание его «Наставлений»). Вероятно, этот сборник был составлен Курионом.

Эпилог написан Кастеллионом, и это самая важная часть труда. Он рассматривает разные отрывки из Библии и отцов церкви, на которые ссылаются борцы за и против терпимости. Он указывает на существование множества сект, которые не соглашаются по поводу толкования Писания, и делает вывод, что если исходить из принципов его оппонентов, то эти секты следует уничтожить все, кроме одной. Он справедливо обвиняет святого Августина в непоследовательности в отношении донатистов, за которую, как он утверждает, Августин был наказан вторжением вандалов ариан. Львы обратились против того, кто спустил их с цепи. Вследствие гонений на место открытых еретиков встают христиане-лицемеры. Гонение вызывает встречные гонения, как случилось в Англии после возвышения королевы Марии, вследствие чего английские протестанты бежали в Швейцарию. В заключение он приводит аллегорическую картину путешествия сквозь века и показывает результаты борьбы между силой и свободой, между нетерпимостью и милосердием, предоставляя читателю право решать, которая из двух этих армий – армия Иисуса Христа.

Кастеллион предвосхищает Бейля и Вольтера или, скорее, баптистов и квакеров. Он был защитником религиозной свободы в XVI веке. Он защищая ее во имя Евангелия и Реформации. Не случайно это свидетельство прозвучало в швейцарском городе Базеле, на родине Эразма¹²²⁸.

Но вожди швейцарской Реформации в Женеве и Цюрихе оказались в состоянии увидеть в этой защите религиозной свободы лишь самую опасную ересь, которая откроет дверь всевозможным заблуждениям и ввергнет церковь Христову в непреодолимую путаницу.

Теодор Беза, верный помощник Кальвина, выступил против анонимных скептиков Базеля и стая отстаивать право и обязанность христианских властей наказывать за ересь. Его труд вышел в сентябре 1554 г., то есть через пять месяцев после книги Мартина Беллия. Это был первый богословский трактат, опубликованный Безой (ему было тогда тридцать пять лет)¹²²⁹.

Книга делится на полемическую и апологетическую части. В первой Беза пытается опровергнуть принцип терпимости, во второй защищает позицию Женевы. Он утверждает, что терпимость к заблуждениям – это равнодушие к истине, а оно губит всякий порядок и дисциплину в церкви. Даже насильственное единство папства намного лучше, чем анархия. А ересь хуже, чем убийство, потому что губит душу. Духовная власть не имеет ничего общего с мирскими наказаниями, но гражданское правительство, которое служит Богу, имеет право и обязано следить за тем, чтобы Бог был уважаем в обществе. Беза ссылается на законы Моисея и на борьбу царей Асы и Иосии с богохульниками и лжепророками. Все христианские правители должны наказывать упорствующих еретиков. Вселенские соборы (с 325 по 787 г.) созывались императорами для наказания преступников. Тот, кто отрицает право гражданских властей сдерживать и наказывать опасные заблуждения в публичном поклонении, подрывает авторитет Библии. Беза цитирует в подтверждение отрывки из Лютера, Меланхтона, Урбана Регия, Бренца, Буцера, Капитона, Буллингера, Мускула и женевской церкви. Он завершает таким выводом: «Обязанность гражданских властей – руководствоваться тремя следующими правилами: 1) Оно должно строго держаться собственной сферы и не пытаться определить ересь; на это имеет право только церковь. 2) Оно не должно судить по личностям, по преимуществам и по обстоятельствам, но думать только о чести Бога. 3) Оно должно действовать лишь после спокойного и тщательного исследования ереси и зрелого обдумывания всех фактов и выбирать такое наказание, которое лучше всего послужит к чести Бога, а также к миру и единству церкви».

Эта теория, которая мало чем отличается от папской теории нетерпимости, кроме вопросов определения ереси и способа и степени наказания, была в течение долгого времени принята в реформатских церквях, и мало кто не соглашался с нею, но, к счастью, в церкви Женевы после сожжения Сервета не было больше случаев смертной казни за ересь.

Зло, которое сотворили Кальвин и Беза, похоронено с их телами, а великое благо, которое они создали, живет вечно. Доктор Уиллис, решительный защитник Сервета, делает такую оговорку: «Однако Кальвина следует считать настоящим глашатаем современной свободы. Он считал, что невежество несовместимо с существованием народа одновременно и верующего, и свободного, а потому строил рядом с церковью школу и делал образование доступным для всех. Он не забывал и о высшей культуре»¹²³⁰.

Calvin, переписка в его Opera, vols. X–XX. – Henry, III. 395–549 (Calvin, Wirksamkeit nach aussen). – Stähelin, I. 505–588; II. 5 sqq.

Кальвин был французом по рождению и по образованию, швейцарцем по делу своей жизни и космополитом по духу и целям.

Церковь Божья была его домом, а эта церковь не знает национальных и языковых границ. Мир был его приходом. Оставив папство, он оставался католиком в лучшем смысле этого слова, молился и трудился за единство всех верующих. Как и его друг Меланхтон, он глубоко сожалел о расколах в протестантизме. Для того чтобы их исцелить, он был готов пересечь десять морей. Так он писал, отвечая архиепископу Кранмеру, который пригласил его (20 марта 1552 г.), вместе с Меланхтоном и Буллингером, на встречу в Ламбетском дворце с целью создания общего символа веры для реформатских церквей¹²³¹. Выразив свое желание сделать церковь всеобщей, Кальвин продолжает (14 октября 1552 г.):

Я действительно хочу, чтобы ученые и обладающие авторитетом мужи из разных церквей собрались где-нибудь и, тщательно обсудив разные артикулы веры, создали, единодушным согласием, определенный свод учения для потомства. Но раскол между разными церквями – одно из главных зол века сего, а потому мы вряд ли сможем создать мирное человеческое общество, не говоря уже о святой общине членов Христовых: они хотя и говорят о вере, но далеко не все в ней искренни. И если клир равнодушнее, чем должен быть, то вина в основном лежит на руководителях, которые либо занимаются мирскими делами и вообще пренебрегают благополучием церкви, да и самой религии, либо удовлетворяются тем, что их собственная страна живет в мире, и не заботятся об остальных; а потому члены тела Христова разрознены.

Что касается меня, то если бы я считал себя полезным, я был бы готов пересечь десять морей с этой целью. И даже если бы речь шла только о помощи Англии, то и это было бы достаточным поводом для меня. Более того, я считаю, что мне не подобает роптать ни против каких трудов и беспокойств, если речь пойдет о соглашении между учеными людьми, которое будет подкрепляться весом их авторитета, основываться на Писании и иметь своей целью объединение разрозненных церквей. Но моя незначительность позволяет мне думать, что я там не нужен. Я буду возносить молитвы о том, чтобы это сделали другие. Меланхтон так далек от меня, что письма к нему идут долго. Буллингер, должно быть, уже вам ответил. Я хотел бы только, чтобы моя способность послужить этому делу была не меньшей, чем мое желание¹²³².

Этот благородный проект так и не был осуществлен. Его отложили на неопределенный срок из-за смерти Эдуарда VI и мученичества Кранмера, но он продолжает жить в виде pium desiderium. В противовес механическому и насильственному единообразию Кальвин был сторонником духовного единства с разнообразием деноминаций, то есть одного стада в разных загонах с одним пастырем¹²³³. Эта идея в наше время была перенята Евангельский союзом, Всеангликанским союзом, Всепресвитерианским союзом, Общей методистской конференцией, христианскими ассоциациями молодежи, обществами христианского благочестия и тому подобными добровольными организациями, которые объединяют христиан из разных церквей и разных народов для общения и сотрудничества, не вмешиваясь в их отдельные организации и не затрагивая деноминационных предпочтений.

Памятник католическому¹²³⁴ духу Кальвина – его переписка, которая занимает десять томов ин-кварто в последнем издании его трудов (471 письмо). Он оставил Безе собрание рукописей, разрешив печатать из них то, что будет способствовать назиданию Божьей церкви. Соответственно, Беза составил в Женеве в 1575 г. первый сборник писем Кальвина через одиннадцать лет после его смерти. Этот сборник несколько раз переиздавался и обогащался посланиями, обнаруженными в разных библиотеках Либе, Мосгеймом, Бретшнейдером, Кротте, Жюлем Бонне, Генри, Ройссом и Герминьярдом.

Ни один богослов не оставил после себя такой обширной, талантливой и интересной переписки. В своих посланиях Кальвин обсуждает самые серьезные проблемы религии. Он дает советы как преданный пастырь, утешает страдающих братьев, изливает свое сердце друзьям, решает трудные политические проблемы как мудрый государственный деятель, разбираясь в отношениях маленькой республики с Берном, Савойей и Францией. Он переписывался со всеми жившими тогда реформаторами: Меланхтоном, Буцером, Буллингером, Фарелем, Вире, Кранмером, Ноксом, Безой, Пьетро Мартири, Иоанном из Ласко; с венценосными особами: королевой Маргаритой Наваррской, с герцогиней Рене Феррарской, с королей Сигизмундом Августом Польским, с электором Отто Генрихом из Пфальца, с герцогом Кристофером Вюртембергским; с государственными деятелями и политиками – такими как герцог Сомерсет, протектор Англии, князь Радзивилл Польский, адмирал Колиньи из Франции; с городскими властями Цюриха, Берна, Базеля, Санкт-Галлена и Франкфурта; а также со скромными исповедниками и мучениками, которым он направлял утешительные послания в темницу.

Кальвин придал Женеве космополитический характер, который она сохраняет по сей день. Благодаря ему она стала, как уже говорилось, столицей реформатских церквей. Ее называли протестантским Римом. Филипп II Испанский писал французскому королю: «Женева – источник всех бед для Франции, убежище всех еретиков, самый ужасный враг Рима. Я готов в любое время со всеми силами моего королевства способствовать ее уничтожению». В XVI веке этот город действительно был тем, чем с XVII века, но в гораздо более крупной масштабе, стала Северная Америка. Это было убежище преследуемых исповедников евангельской веры, вне зависимости от национальности, нерушимая моральная крепость, возведенная на граните Библии¹²³⁵.

Цюрих, Базель и Страсбург были единственными местами того времени, которые можно сравнить с Женевой в плане горячего гостеприимства к пришельцам.

В начале XVI века в городе Женеве жило 12.000 человек, в 1543 г. – не более 13.000, но за семь лет с 1543 по 1550 г. население увеличилось до 20.000 (по 1000 человек в год). Этот прирост в основном был вызван постоянный притоком гонимых протестантов из Франции, Италии и Англии. Некоторые приезжали также из Испании и Голландии¹²³⁶. Большинство из них были образованными людьми, многие занимали выдающееся общественное положение, как Кордьер, Колладон, Этьен (Стефан), Маро, Окино, Караччоли, Нокс, Уиттингем. Они приносили жертвы во имя веры и удостоились почестей исповедников в духе мучеников. Существовали специальные общины итальянцев и англичан, которым в городе предоставили подходящие места для поклонения. Кальвин с большим гостеприимством относился к беженцам. Он обеспечил им права гражданства, насколько это было возможно. Некоторые даже были избраны в большой совет. Оскорбление приезжего из-за его религиозных принципов наказывалось так же, как оскорбление благовестника. Милости и привилегии, которые даровались иностранцам, вызывали зависть и ревность у коренных жителей Женевы, которые были против того, чтобы приезжим давали права граждан и разрешали носить оружие. Этот дух местничества причинил Кальвину много неприятностей.

Маленькую республику Женеву постоянно угрожали поглотить Савойя, Франция и Испания, которые ненавидели ее как оплот ереси. В те критические времена она сохранила свободу и независимость в значительной степени благодаря мудрости и твердости Кальвина. Он также сопротивлялся неоднократным попыткам Берна вмешаться в учение и дисциплину церкви.

Женева – чудесная страница в истории современности. «Она включает в себя элиту трех народов, сплавленную в единое целое духом одного человека, и продолжает существовать среди злейших врагов без внешней поддержки, просто за счет своей моральной силы. У нее нет ни больших территорий, ни армии, ни сокровищ, ни материальных ресурсов. И она держится до сих пор – этот город духа, выстроенный из христианского стоицизма на скале предопределения».

I. Calvin: Leges Academiae Genevensis, или L’Ordre du Collège de Genève, впервые опубликовано на латыни и французском. Geneva, 1559. Переиздания – Charles Le Fort (профессор права в Женеве, в честь трехсотлетия со дня основания академии), 5 июня 1859 г., и в Opera, X. 65–90.

II. Berthault: Mathurin Cordier. L’enseignement chez les premiers Calvinistes. Paris, 1876 (85 pp.). – Massebieau: Les colloques scolaires du seizième siècle et leurs auteurs. Paris, 1878. – Amiel et Bouvier: L’enseignement superieur à Genève depuis la fondation de l’académie jusqu’à 1876. Gen., 1878. См. также Henry, III. 386 sqq.; Stähelin, II. 487–498; Gaberel, II. 109 sqq.; Buisson: Séb. Castellion (Paris, 1892), I. 121–151.

Одним из самых важных институтов Женевы, укрепивших реформатскую религию в ней самой и распространивших ее за границу, была академия, основанная Кальвином. Зная о том, что невежество католических священников – источник многих суеверий и злоупотреблений, Кальвин усердно трудился, желая дать образование своим служителям и всему народу, и обеспечил для него лучших учителей, таких как Кордьер, Соньер, Кастеллион и Беза.

В Женеве с 1428 г. был коллеж, названный в честь своего основателя College Versonnex, для обучения клира. Но он пришел в упадок и был реорганизован после возвращения Кальвина в 1541 г. Образование было бесплатным. Чтобы избежать переполнения и сделать образование доступным для молодежи, в каждом из четырех кварталов города было открыто по начальной школе. Сначала с учеников брали небольшую плату, но после 1571 г. совет отменил ее, по просьбе Безы. В результате школы стало посещать гораздо большее количество учеников. Иногда Кальвина называют основателем системы народного образования.

Кальвин хотел создать полноценный университет с четырьмя факультетами, но из-за недостатка средств небольшая республика не могла себе этого позволить; поэтому он ограничился академией. Он сам ходил по домам, собирая средства, и собрал 10.024 золотых гульдена – очень большая сумма для того времени. Несколько иностранцев, живших в Женеве, щедро жертвовали на это дело: Караччоли дал 2954 гульдена, Пьер Орсьер – 312; Матье де ла Рош – 260. Одни из женевцев, Бонивар, старый защитник свободы, завещал учебному заведению всё свое состояние¹²³⁷. Совет построил подходящее здание. Кальвин составил программу обучения и академический устав, которые, после внимательного изучения, были единодушно одобрены.

Академия была торжественно освящена 5 июня 1559 г., в церкви Св. Петра, в присутствии всего совета, служителей и шестисот студентов. Кальвин попросил Бога благословить учебное заведение, которое было навсегда посвящено науке и религии, и сделал несколько кратких и веских замечаний на французской. Мишель Розе, государственный секретарь, прочел вероисповедание и уставы учебного заведения. Теодор Беза был объявлен ректором и произнес инаугурационную речь на латыни. Кальвин завершил собрание молитвой. Десять способных и опытных профессоров должны были отвечать за преподавание грамматики, логики, математики, физики, музыки и древних языков. Сам Кальвин собирался продолжать свои богословские лекции вместе с Безой.

В уставе, который был зачитан, большое внимание уделяется изучению французской и латинской литературы. Среди латинских авторов, которых следовало изучать, были Цезарь, Ливий, Цицерон, Вергилий и Овидий; среди греческих – Геродот, Ксенофонт, Гомер, Демосфен, Плутарх и Платой. Была и кафедра еврейского языка, которую занял Шевалье, ученик Ватабля и бывший преподаватель королевы Елизаветы. Учителя и ученики должны были подписать Апостольский символ веры и вероисповедание, в котором, однако, мудро было опущено любимое Кальвином учение о предопределении и которое было упразднено впоследствии, в 1576 г., чтобы в академию могли допускаться «паписты и лютеране». Ежедневные занятая начинались и заканчивались молитвой.

Эта школа пользовалась невероятным успехом. Не менее девятисот молодых людей почти из всех стран Европы в первый же год записались в нее для постоянного обучения, и почти столько же, в основном беженцы из Франции и Англии, посещали богословские лекции Кальвина, чтобы потом работать благовестниками и учителями в родных странах. Среди них был и Джон Нокс, великий реформатор Шотландии.

Академия продолжала процветать, с некоторыми перерывами. Она привлекала студентов со всех концов протестантской Европы, а среди ее преподавателей были такие люди, как Казобон, Шпангейм, Отоман, Франциск и Альфонс Турретепы, Леклерк, Пикте де Соссюр и Шарль Бонне. Это была главная колыбель протестантских служителей и учителей для Франции и главная школа реформатского богословия и литературы в течение более чем двухсот лет. Диплом этой академии в Голландии был равнозначен диплому любого из университетов. Город Амстердам отправил туда Арминия, учиться у Безы (1582), который дал ему хорошие рекомендации, еще не зная, что тот станет вождем мощной реакции против кальвинизма.

В 1859 г. в Женеве отметали трехсотлетие академии.

Евангельские труды академии возобновило и успешно продолжает в духе Кальвина Евангельское общество и Свободная богословская семинария Женевы, среди первых учителей которой был Мерль д’Обинье, выдающийся историк Реформации

Моральное влияние Кальвина распространилось на все реформатские церкви, а также на ряд народов: швейцарцев, французов, немцев, поляков, богемцев, венгров, голландцев, англичан, шотландцев и американцев. Его религиозное влияние на англосаксонские народы обоих континентов больше, чем влияние на них какого бы то ни было англоязычного деятеля, и сохраняется по сей день¹²³⁸.

Кальвин и Франция

Кальвин никогда не въезжал во Францию с тех пор, как поселился в Женеве (хотя он даже не был гражданином Женевской республики до 1559 г.), но его сердце продолжало принадлежать Франции. После того как он написал красноречивое письмо Франциску I, посвятив ему свои «Наставления», он с живейшим интересом следил за протестантским движением в этой стране. Он был главой французской Реформации и давал ей советы на каждой шагу. Его пригласили в качество пастора в первую протестантскую церковь Парижа, но он отказался. Он дал гугенотам их символ веры и форму управления. Галликанское вероисповедание 1559 г., также называемое Ла-Рошельским, было, в первом наброске, его произведением, а его ученик Антуан де ла Рош Шандье (также называемый Садеелом) придал ему его нынешнюю, расширенную форму, в которой оно было представлено Безой Карлу IX на коллоквиуме в Пуасси (1561) и подписано синодом в Ла-Рошели (1571), королевой Жанной д’Альбре Наваррской, ее сыном принцем Генрихом Наваррским (Генрихом IV), принцем Конде, принцем Людовиком (графом Нассау), адмиралом Колиньи, Шатильоном, несколькими представителями знати и всеми присутствовавшими проповедниками¹²³⁹.

История французского протестантизма вплоть до 1564 г. в основном связана с именем Кальвина. Он призвал швейцарские кантоны и князей Шмалькальденской лиги ходатайствовать за преследуемых гугенотов. Он посылал гонцов и письма утешения заключенным. Один из его биографов говорит: «Уважение, с которым упоминалось его имя, безграничное доверие к его личности, энтузиазм учеников, которые спешили к нему или приходили от него, превосходит привычный человеческий опыт. Собрания просили у него проповедников, князья и знать спрашивали совета при политических затруднениях, сомневающиеся просили наставления, гонимые – защиты, мученики – увещевания и ободрения, чтобы радостно принять страдания и смерть. Как отец следит за своими детьми, так Кальвин с любящей заботой следил за всеми многочисленными ответвлениями церкви и старался быть для великого множества своих братьев во Франции тем же, чем был для своей маленькой республики»¹²⁴⁰.

Католические авторы объявляют Кальвина виновным в гражданских войнах во Франции, как Лютера считают ответственным за Крестьянскую войну и Тридцатилетнюю войну. Но реформаторы проповедовали реформу слова и духа, а не революцию меча. Главной причиной религиозных войн XVI–XVII века была нетерпимость папства. Боссюэ обвиняет Кальвина за участие в Амбуазском договоре, который был политическим переворотом с целью передать власть Гизу (1560). Кальвин действительно знал об этом заговоре, но предостерегал против него сначала частным образом, а потом публично и был против насильственных мер. Он говорил: «Первая капля крови, которую мы прольем, повлечет за собой целые потоки. Пусть мы лучше сто раз погибнем, чем навлечем такой позор на имя христианства и дело Евангелия»¹²⁴¹. Позже, когда оборонительная война стала неизбежной, он неохотно дал свое согласие, но протестовал против любых крайностей¹²⁴².

Кальвин не дожил до того, чтобы оплакивать ужасную бойню Варфоломеевской ночи и порадоваться Нантскому эдикту, но дух его был с «церковью в пустыне», символом которой стал горящий куст (Исх.3:2), и каждый гугенот, покидавший Францию из-за своей веры, нес с собой в новое место жительства в Швейцарии, Бранденбурге, Голландии, Англии или Америке великое уважение к имени Жана Кальвина.

Кальвин и вальденсы

Вальденсы – единственная средневековая секта, сохранившаяся по сей день, поскольку она развивалась вместе с Реформацией и держалась Библии как своего символа веры¹²⁴³. В 1530 г. вальденсы направили делегацию из двух своих пасторов к Эколампадию в Базель, к Буцеру и Капитону в Страсбург и к Бертольду Галлеру в Берн, желая узнать о принципах протестантизма, и объединились с протестантами¹²⁴⁴. Они славились трудолюбием, добродетелью и простым, практическим благочестием, но их ересь привлекла внимание властей. Их обвинили перед парламентом в Эксе, и главы семейств были приговорены к смерти в ноябре 1540 г. Исполнение этого ужасного приговора было отложено до выяснения желания короля. В феврале 1541 г. Франциск даровал им прощение прошлых грехов, но потребовал покаяться в течение трех месяцев. Они остались верны своей вере. И 28 апреля 1545 г. была устроена злодейская бойня этих невинных под руководством барона д’Оппеда, военного губернатора Прованса, и кардинала Турнона, фанатичного и кровожадного архиепископа Лионского. Их основные города, Мериндол и Кабриер, а также двадцать восемь деревень были разрушены, женщины подвергнуты насилию, около четырех тысяч человек перебито.

Большое количество вальденсов спаслось бегством. Благородный и гуманный епископ Садолет из Карпантры принял их и ходатайствовал за них перед королем. Четыре тысячи прибыли в Женеву. Кальвин устроил для них сбор средств, дал им жилье и работу на строительстве укреплений и пытался уговорить швейцарские кантоны ходатайствовать перед королем Франциском за тех вальденсов, что остались во Франции. Он ездил с этой целью в Берн, Цюрих и Аарау. Он даже хотел поехать в Париж, но ему помешала болезнь. Кантоны действительно написали королю, в самых решительных выражениях, но король упрекнул их за то, что они вмешиваются не в свое дело. Вире посетил французский двор с рекомендациями от швейцарских кантонов и Шмалькальденской лиги, но также без результата¹²⁴⁵.

С тех пор между вальденсами и французской Швейцарией существовали братские отношения, и многие из самых активных вальденских пасторов получили образование в Женеве и Лозанне. Вальденское вероисповедание 1655 г. – кальвинистическое и основано на Галликанском вероисповедании 1559 г.¹²⁴⁶ После многочисленных гонений в горных областях Пьемонта, где поселились вальденсы, они в 1848 г. добились свободы и с того времени, а особенно с 1870 г., стали ревностными евангельскими христианами, подданными единого королевства Италии. У них есть даже церковь в Риме и процветающий богословский коллеж во Флоренции.

Кальвин в Германии

Кальвин три года трудился в Германии и работал в тесной связи с лютеранской церковью. Он сильно уважая Лютера, несмотря на его недостатки. Был близким другом Меланхтона. Посетил три коллоквиума лютеранских и католических богословов. Однажды он подписал Аугсбургское вероисповедание (1541), как понятое, объясненное и улучшенное его автором. Он следил за развитием Реформации в Германии шаг за шагом, с живейшим интересом, что видно из его переписки и разных произведений.

Он трудился не для отдельно взятой реформатской церкви Германии, но для свободного союза швейцарских и лютеранских церквей. Однако фанатизм таких людей, как Флаций, Вестфаль и Гесгузий вызвал реакцию и привел большее количество умеренных, или меланхтонианских лютеран в реформатскую общину.

Реформатская церковь в электорском Палатинате была результатом совместных меланхтонианских и кальвинистических влияний на благочестивого электора Фридриха III. Гейдельбергский катехизис – совместная работа Урсина, ученика Меланхтона, и Олевиана, ученика Кальвина. Он появился в 1563 г., через три года после смерти Меланхтона и за год до смерти Кальвина, и стал ведущим символом веры Палатината и реформатских церквей в Германии и Голландии¹²⁴⁷. В нем лучше всего отражены взгляды Кальвина на вечерю Господню и на избрание, но мудро опущено упоминание о вечном промысле осуждения; в этом плане он следует собственному катехизису Кальвина. Известный первый вопрос драгоценен, в нем представлена светлая и утешительная сторона учения об избрании:

Каково твое единственное утешение в жизни и в смерти?

Что я, телом и душой, в жизни и смерти, принадлежу не себе, а моему верному Спасителю Иисусу Христу, Который Своей драгоценной кровью полностью искупил все мои грехи и освободил меня от власти дьявола, и Он так хранит меня, что без воли моего Отца на небесах с моей головы не упадет и волос, – дабы всё совместно действовало для моего спасения. Так что Он, через Своего Святого Духа, убеждает меня в вечной жизни и помогает мне от всего сердца желать и быть готовым жить для Него.

Влияние кальвинизма и пресвитерианского церковного управления распространилось, косвенным образом, также на лютеранские церкви и было, в свою очередь, модифицировано лютеранством.

Иоганн Сигизмунд, электор Бранденбургский и предок королей Пруссии и императоров Германии, принял кальвинистскую веру в умеренной форме (1613)¹²⁴⁸. Фридрих Вильгельм, «великий электор», собственно основатель прусской монархии, обеспечил юридическое признание реформатской церкви Вестфальским договором (1648) и ответил на отмену Нантского эдикта (1685), гостеприимно пригласив гонимых гугенотов в свою страну, где они поселились в больших количествах. Король Фридрих Вильгельм III учредил, к трехсотлетию Реформации (1817), Евангельский союз лютеранских и реформатских церквей Пруссии. И среди главных сторонников такого союза был Шлейермахер, сын служителя-кальвиниста, ученик моравских братьев, реформатор немецкого богословия, который сам был следствием смешения лютеранских и реформатских тенденций, оказавшегося явным преимуществом в сравнении с узостью следования одной конфессии.

Мы можем добавить, что хотя строгое учение Кальвина о предопределении в его дуалистической форме никогда не удовлетворяло немецкий ум, его учение о таинствах получило большое распространение в немецкой церкви и, похоже, стало прочной основой для создания удовлетворительной теории о тайне реального духовного присутствия и плодах Христа в вечере Господней.

Кальвин и Голландия

Нидерланды сначала переняли Реформацию у Германии, а потом – у Швейцарии и Франции. Кальвинистов было там больше, чем лютеран и анабаптистов, и реформатская церковь стала государственной религией Голландии.

Два монаха-августинца были сожжены за ересь в Брюсселе в 1523 г., и Лютер прославил их волнующим гимном как первых евангельских мучеников. Это был первый признак ужасных гонений, которые свирепствовали в правления Карла V и Филиппа II и в конечном итоге привели к национальной независимости и гражданской и религиозной свободе. В течение этой памятной борьбы, которая продолжалась восемьдесят лет, испанцы по религиозным причинам подвергли смерти больше протестантов, чем римские императоры – христианских мучеников за первые три века существования христианства. Вильгельм Оранский, герой войны и либеральный кальвинист, был убит неизвестным фанатиком (1584)¹²⁴⁹. Его второй сын, Морис, строгий кальвинист (ум. в 1625 г.), продолжил и завершил борьбу (1609). Ужасные варварства, которые совершались по отношению к мужчинам, женщинам и нерожденным детям, особенно в правление кровожадного герцога Альбы, в 1567–1573 гг., почти невероятны. Мы цитируем классическую историю Мотли: «Выдающиеся авторитеты подсчитали, что сто тысяч нидерландцев были сожжены, удушены, обезглавлены или похоронены живьем во исполнение эдикта Карла V за то, что они читали Писание, не использовали изображения или смеялись над буквальным присутствием тела и крови Христа в причастии; в любом случае, их было не менее пятидесяти тысяч. Венецианский посол Навигеро писал, что количество жертв только в провинциях Голландии и Фрисландии составляло около тридцати тысяч, и это еще в 1546 г., за десять лет до отречения и за пять лет до принятая ужасного эдикта 1550 г.»¹²⁵⁰. О правлении герцога Альбы Мотли пишет: «Говорят, когда он покидал Нидерланды, то хвалился, что за период своего правления отправил на казнь восемнадцать тысяч шестьсот жителей провинций. Количество тех, кто погиб в сражениях, при осадах, от голода и в бойнях, осталось неподсчитанным... Выполнив военное предприятие, ему доверенное [в Португалии], он заболел лихорадкой, после которой был столь изможден, что мог питаться лишь молоком из женской груди. Таким было второе детство человека, который почти в буквальном смысле слова пил кровь в течение семидесяти лет. Он умер 12 декабря 1582 г.»¹²⁵¹.

Библия, вместе с Бельгийским вероисповеданием и Гейдельбергским катехизисом, была духовным наставником протестантов и внушала им ту героическую смелость, которая победила деспотизм Испании и возвысила Голландию до ее высокого политического, торгового и литературного положения¹²⁵².

Бельгийское вероисповедание 1561 г. было подготовлено Гвидо де Бре и пересмотрено Франциском Юнием, учеником Кальвина. Оно стало признанным символом веры реформатских церквей Голландии и Бельгии.

В начале XVII века возникло арминианство как неизбежная и здоровая реакция против схоластического кальвинизма, но оно потерпело поражение на Дортском синоде 1619 г., который принял пять канонов о безусловном предопределении, ограниченном искуплении, полной греховности, непреодолимой благодати и устоянии святых. Голландская реформатская церковь в Соединенных Штатах до сих пор придерживается Дортских канонов. Но арминианство, хотя временно оно и было изгнано, смогло вернуться в Голландию после смерти Мориса и постепенно проникло в национальную церковь. Оно вошло и в Английскую церковь при Стюартах. Новую силу арминианство обрело благодаря великому методистскому пробуждению, которое сделало его способом обращения и миссионерства в обоих полушариях и самым выдающимся соперником кальвинизма в англо-американских церквях. После смерти Кальвина в протестантских церквях не появлялось более великого человека, отличавшегося большим самоотречением и более плодотворным апостольским служением, нежели Джон Весли, приходом которого был весь мир. Но при этом в широчайшем англо-американском пробуждении ему помогал Джордж Уайтфилд, который был кальвинистом и подлинным благовестником.

Кальвинизм ставит акцент на высшей власти Бога и на безвозмездной благодати, тогда как арминианство – на человеческой ответственности. Кальвинизм ограничивает спасительную благодать верующими, а арминианство распространяет ее на всех людей при условии веры. Оба правы в том, что утверждают, и оба неправы в том, что отрицают. Если одна важная истина провозглашается ценой пренебрежения другой столь же важной истины, она становится заблуждением и теряет свою власть над совестью.

Библия предоставляет нам богословие более человечное, чем кальвинизм, более божественное, чем арминианство, и более христианское, чем кальвинизм и арминианство по отдельности¹²⁵³.

Кальвин и церковь Англии

Кальвин впервые упоминает об английской Реформации в письме к Фарелю от 15 марта 1539 г., где высказывает следующее суждение о Генрихе VIII: «Король только наполовину мудр. Он запрещает, под страхом строгого наказания и лишения места, вступать в брак священникам и епископам; он сохраняет ежедневные мессы; он хочет, чтобы семь таинств остались, как были. Таким образом он искалечил и истерзал Евангелие, и церковь осталась, как и была, полна игрушек и забав. Он не хочет, чтобы Писание распространялось в королевстве на языке простого народа, а недавно он принял указ, запрещающий народу читать Библию. Недавно он сжег достойного и ученого человека [Джона Ламберта] за то, что тот отрицал плотское присутствие Христа в хлебе. Но хотя наши друзья и сурово страдают от жестокостей подобного рода, они не прекращают присматривать за состоянием его королевства».

После возвышения Эдуарда VI Кальвин начал оказывать непосредственное влияние на англиканскую Реформацию. Он обратился с длинным письмом к протектору Сомерсету 22 октября 1548 г. и посоветовал ему ввести назидательные проповеди и строгую дисциплину, упразднить вопиющие злоупотребления, составить символ веры и катехизис для детей. К большей части его советов прислушались. Примечательно, что в этом письме, как и в письме королю Польши, Кальвин не возражает против епископальной формы управления и литургии. По просьбе архиепископа Кранмера он также писал письма Эдуарду VI и посвятил ему свой комментарий на Исайю. Он посылал их с личным гонцом, который был представлен королю через герцога Сомерсета. Его переписку с Кранмером мы уже упоминали¹²⁵⁴. Так как составить общий символ веры для всех реформатских церквей представлялось нереальным, он призвал архиепископа составить символ веры для Церкви Англии.

Статьи английского символа веры появились впервые в 1553 г., а при королеве Елизавете, в 1563 г., из сорока одной были сокращены до тридцати девяти. В них видно влияние Аугсбургского вероисповедания в том, что касается учений о Троице, об оправдании и о церкви, а также влияние Кальвина в учениях о евхаристии и предопределении, которые, однако, изложены с мудростью и умеренностью (Art. XVII), без упоминания о погибели и осуждении¹²⁵⁵.

В правление королевы Марии многие ведущие протестанты бежали в Женеву, а потом приобрели высокое положение в церкви при королеве Елизавете. В их числе оказались переводчики Женевской Библии, которая многим обязана Кальвину и Безе и продолжала оставаться самым популярным английским переводом до середины XVII века, когда ее вытеснил перевод 1611 г.

В правление королевы Елизаветы богословское влияние Кальвина было очень велико, и оно продолжалось до времени архиепископа Лауда. Его «Наставления» были переведены вскоре после появления последнего издания, и перевод переиздавался шесть раз при жизни переводчика. Они были учебником в университетах и обладали таким же авторитетом, как «Сентенции» Петра Ломбардского и Summa Фомы Аквината в средние века. Мы уже упоминали отзывы «благоразумного» Хукера и епископа Сандерсона о Кальвине¹²⁵⁶. Хейлин, поклонник и биограф архиепископа Лауда, говорит, что «книга Кальвина „Наставления“ стала фундаментом, на котором молодые богословы того времени строили свои исследования». Хардвик, говоря о завершающем этапе елизаветинского периода, утверждает, что «в течение почти тридцати лет самые крайние мнения Кальвина, в том числе его теория об осуждении, преобладали почти в каждой городе и приходе»¹²⁵⁷.

Девять Ламбетских статей 1595 г. и Ирландские статьи архиепископа Ашера 1615 г. содержат самую категорическую формулировку кальвинистического учения о безусловном избрании и осуждении, но они потеряли авторитет при поздних Стюартах¹²⁵⁸.

Однако Кальвин всегда сохранял ведущее положение как комментатор среди ученых англиканской церкви. Его влияние возродилось в евангельской партии, а его ощущение абсолютной зависимости от Божьей благодати как содействующее утешению и укреплению веры нашло классическое выражение в некоторых лучших гимнах на английском языке, особенно в гимне Топлейди «Благодатная скала мне спасение дает».

Кальвин и церковь Шотландии

Еще более сильным и длительным было влияние Кальвина на Шотландию. Оно распространилось на дисциплину и церковную политику, а не только на учение.

Пресвитерианская церковь Шотландии, под единым правлением Христа, – дочь реформатской церкви Женевы, но она переросла свою мать в плане размеров и важности. В целом это самая процветающая реформатская церковь Европы, и ни одна другая деноминация не превосходит ее по интеллекту, либеральности и ревностному распространению христианства в стране и за рубежом.

Герой шотландской Реформации смиренно сидел у ног Кальвина, хотя и был на четыре года старше его, и он стал еще большим кальвинистом, чем сам Кальвин. Джон Нокс, самый шотландский из всех шотландцев, как Лютер был самым немецким из всех немцев, в правление Марии Кровавой пять лет провел в изгнании (1554–1559), в основном в Женеве, и обнаружил там «самую совершенную школу Христа, существовавшую со времен апостолов»¹²⁵⁹. По этому образцу он и стал организовывать шотландский народ с непоколебимой смелостью и энергией, perfervidum ingenium Scotorum, выводя его из тьмы средневекового полуварварства на свет современной цивилизации. Имя Нокса, после Лютера, Цвингли и Кальвина, – величайшее в истории протестантской Реформации¹²⁶⁰.

А в XVII веке шотландское пресвитерианство и английское пуританство совместно провели вторую, более радикальную реформу и сформулировали строгие принципы пуританского кальвинизма в учении, дисциплине и поклонении. С тех пор Вестминстерские статьи 1647 г. управляли пресвитерианами, а отчасти также конгрегационалистами, или индепендентами, и регулярными баптистскими церквями Британской империи и Соединенных Штатов с теми модификациями и адаптациями, которых требовало развитие богословия и церковной жизни¹²⁶¹.

Кальвин трудился в Женеве двадцать три года после своего второго приезда – то есть с сентября 1541 г. по 27 мая 1564 г.¹²⁶² Потом Бог призвал его к Себе, в расцвете сил и полезности, при полном владении умственными способностями. После себя Кальвин оставил способного и достойного преемника, образцовую реформатскую церковь, основанную на законе Моисея и Евангелии Христа, процветающую академию, ставшую колыбелью евангельских проповедников Швейцарии и Франции, которая существует по сей день, и библиотеку книг, им самим написанных, которые до сих пор, по истечении более трехсот лет, обладают живой и действенной силой¹²⁶³.

Он продолжал трудиться до последнего года жизни – писал, проповедовал, читал лекции, посещал заседания консистории и совета достопочтенных пасторов, принимал и увещевал приезжих со всех концов протестантского мира и переписывался со всеми. Он делал всё это, несмотря на свои физические немощи, головные боли, астму, диспепсию, лихорадку, мочевой песок и подагру, которые истощали силы его хрупкого тела, но не могли сломить его мощного духа.

Когда он не мог ходить, он приказывал, чтобы его носили в церковь в кресле. 6 февраля 1564 г. он произнес свою последнюю проповедь. На Пасху, 2 апреля, его в последний раз принесли в церковь и он принял причастие из рук Безы.

25 апреля он составил завещание. Это весьма показательный документ, полный смирения и благодарности Богу, с признанием собственной ничтожности, полный веры в безвозмездное избрание по благодати и в великую заслугу Христа с желанием забыть обо всех спорах и ждать единства и мира на небесах¹²⁶⁴.

(Лютер, пренебрегая всеми формами закона, начинает свое завещание словами: «Я хорошо известен на небесах, на земле и в аду», – а завершает: «Так написал нотариус Божий и свидетель Его Евангелия доктор Мартин Лютер».)

26 апреля Кальвин пожелал еще раз увидеть четырех синдиков и всех членов малого совета в городской ратуше, но сенаторы, из заботы о его здоровье, пришли к нему домой. 27 апреля они прошествовали к его дому в торжественном молчании. Когда они встали вокруг него, он собрался с силами и обратился к ним как патриарх, с речью, в которой благодарил их за доброту и верность, просил прощения за вспышки неистовства и гнева и призывал их хранить чистое учение и дисциплину Христа. Он тронул их до слез¹²⁶⁵. Похожим образом, 28 апреля, он обратился ко всем служителям Женевы, которых пригласил к себе домой, со словами торжественного увещевания и сердечной привязанности. Он попросил у них прощения за свои ошибки и поблагодарил за верную помощь. Он пожал каждому руки. «Они ушли, – говорит Беза, – с тяжестью на сердце и со слезами на глазах»¹²⁶⁶.

Это были возвышенные сцены, достойные описания очевидцев и кисти художника¹²⁶⁷.

19 мая, за два дня до причастия на Пятидесятницу, Кальвин пригласил служителей Женевы к себе домой и попросил перенести себя из спальни в соседнюю гостиную. Здесь он сказал собравшимся слова, которые опечалили их: «В последний раз я сижу с вами за столом». Потом он произнес молитву, немного поел и общался с ними так оживленно, как это было возможно в его положении. Когда трапеза была почти закончена, он попросил перенести его обратно в спальню и сказал, прощаясь, с улыбкой на лице: «Эта стена не помешает мне быть с вами в духе, даже если меня не будет с вами телесно».

После этого он уже не вставал с постели, но продолжал диктовать своему секретарю.

Фарель, которому тогда шел уже восьмидесятый год, приехал из Невшателя, чтобы попрощаться с ним, хотя Кальвин написал ему не беспокоиться. Фарель хотел бы умереть вместо Кальвина. Через десять дней после смерти Кальвина он писал Фабри (6 июня 1564 г.): «О, почему я не оказался на его месте, а он мог бы быть еще много лет здоров, служа церкви нашего Господа Иисуса Христа! Благодарю Его за Его чрезвычайную благодать, за то, что Он позволил мне встретиться с этим человеком и удержать его, против его воли, в Женеве, где он трудился и достиг большего, чем можно выразить словами. Тогда я воздействовал на него именем Бога, чтобы он взял на себя бремя, которое казалось ему хуже смерти, а он тогда просил меня, во имя Бога, сжалиться над ним и позволить служить Богу так, как подобает его характеру. Но когда он признал волю Бога, он пожертвовал собственной волей и совершил больше, чем от него ждали, и не только превзошел других, но и себя. Какое славное поприще он совершил!»

Последние дни Кальвин провел в почти что непрестанной молитве и произнесении утешительных цитат из Писания, в основном из Псалтири. Иногда он страдал от невыносимой боли. Часто слышали, как он восклицает: «Я тоскую, как голубь» (Ис.38:14); «Я стал нем, не открываю уст моих; потому что Ты соделал это» (Пс.38:10). «Ты изъязвляешь меня, о Господь, но я рад тому, что это Твоя рука». Его голос был слабый от астмы, но глаза светились ярко, а ум был ясным и рассудительным до конца. Он принимал всех, кто хотел его видеть, но просил молиться, а не говорить с ним.

В день смерти он говорил с меньшим трудом. Он спокойно заснул на заходе солнца, около восьми часов, и почил в Господе. «Я оставил его, – пишет Беза, – незадолго до этого, и когда слуги позвали меня, тут же поспешил к нему с одним из братьев. Мы обнаружили, что он уже умер, и очень спокойно, без содрогания рук или ног, не издав даже глубокого вздоха. Он оставался в сознании и мог говорить до последнего. Он больше был похож на спящего, чем на мертвого»¹²⁶⁸.

Он прожил пятьдесят четыре года, десять месяцев и семнадцать дней.

«Так, – заключает Беза, его ученик и друг, – удалился на небеса в момент захода солнца самый яркий светоч, светильник церкви. На следующую ночь и день весь город охватила неописуемая скорбь и плач, потому что республика потеряла своего самого мудрого гражданина, церковь – преданного пастыря, академия – несравненного учителя, и все оплакивали кончину своего общего отца и лучшего утешителя, после Бога. Множество горожан устремилось к его смертному одру, их невозможно было оттащить от его тела. Среди них было несколько иностранцев, таких как выдающийся посол английской королевы во Франции, который прибыл в Женеву, чтобы познакомиться с известным человеком, и теперь желал увидеть его тело. Сначала пускали всех, но так как любопытство стало чрезмерным и могло дать повод для хулы врагов¹²⁶⁹, его друзья на следующее утро, в день Господень, посчитали лучшим завернуть его тело в саван и положить в деревянный гроб, по обычаю. В два часа дня тело было отнесено на общественное кладбище Плен-Пале (Planum Palatium), в сопровождении старейшин, пасторов, профессоров, учителей и почти всего города, искренне скорбящего»¹²⁷⁰.

Кальвин категорически запретил всяческую помпезность на своих похоронах и установку памятника на могиле. Он хотел быть похоронен как Моисей, вне досягаемости идолопоклонников. Это соответствовало его богословию, которое смиряет человека и возвышает Бога.

Но Беза написал подходящую эпитафию на латыни и на французском, которую назвал Parentalia (т. е. жертвоприношение на похоронах отца):

Вернется ли в прах благородный Кальвин,

У которого мы все учились добродетели;

Неужели жизнь так несправедлива, что у него,

Величайшей угрозы рушащегося Рима, ужаса грешников,

Могила будет так мала

И на ней не будет видно его имени?

Блаженная кротость, которая была с Кальвином,

Пока он был жив, остается с ним и после смерти.

О счастливая могила, полная благодати!

Счастлив тот мрамор, на котором покоятся его останки! ¹²⁷¹

На трехсотлетие Реформации в Женеве, в 1835 г., была изготовлена великолепная юбилейная медаль, на одной стороне которой – изображение Кальвина, его имя и даты рождения и смерти, а на другой – кафедра Кальвина со стихом: «Он, как бы видя Невидимого, был тверд» (Евр.11:27), а по кругу надпись: «Немощный телом, могучий духом, победитель по вере, реформатор церкви, пастор и защитник Женевы»¹²⁷².

К трехсотлетию смерти Кальвина (1864) его друзья в Женеве с помощью других стран воздвигли «Зал Реформации» – благородное здание, основанное на принципах Евангельского союза и посвященное проповеди чистого Евангелия и защите всякого доброго дела.

Но реформатские церкви обоих полушарий – памятник Кальвину более прочный, чем мрамор.

Цвингли, из реформаторов, умер первый (1531), в расцвете лет, на поле боя, со словами: «Они могут уничтожить тело, но не душу». Звезда швейцарской Реформации закатилась вместе с ним, но только для того, чтобы снова взойти.

Потом последовал Лютер (1546). Он тоже умер далеко от дома, в Эйслебене, своем родном городе, недовольный беспорядками, творившимися в то время, уставший от мира и жизни, но прочно держащийся за веру в Евангелие – повторяя драгоценные слова: «Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного», – и текстом тридцатого псалма вверяя свой дух в руки верного Бога, Который уже искупил его.

Меланхтон покинул сей мир, находясь в собственном доме (1560), как и Кальвин. Его последней и великой скорбью были несогласия в церкви, из-за которых он был готов пролить столько же слез, сколько воды в Эльбе. Он хотел умереть, чтобы избавиться сначала от всех грехов, а затем – «от злобы богословов». Он нашел великое утешение в пятьдесят третьей главе Исаии, а также в первой и семнадцатой главах Иоанна. Когда его зять (Певцер) спросил его, хочет ли он чего-нибудь, он ответил: «Только небес».

Джон Нокс, Кальвин Шотландии, «который никогда не боялся лица человека», пережил своего друга на восемь лет (1572 г.) и нашел свое последнее утешение также в псалмах, в пятьдесят третьей главе Исаии и в первосвященнической молитве нашего Спасителя.

Божье провидение, которое руководит движением истории, возвысило реформаторам достойных преемников, преданно сохранивших и продолживших их дело. Буллингер продолжил дело Цвингли, Меланхтон – дело Лютера, Беза – дело Кальвина и Мелвилл – дело Нокса.

Исключительная епископальная власть, которой Кальвин обладал благодаря его чрезвычайный талантам и властному характеру, находилась в его руках постоянно, но прекратила существование с его смертью. Беза был избран его преемником 29 мая 1564 г. и оставался modérateur церковных дел Женевы сроком только на один год¹²⁷³. Но каждый год его переизбирали вплоть до 1580 г., когда он почувствовал себя неспособным нести бремя обязанностей. Однако он хотел по-прежнему переписываться с другими церквями. Он делил свое неустанное внимание между Швейцарией и Францией и оказывал влияние на развитие Реформации в обеих странах. Он увидел, как принц-гугенот Генрих IV взошел на престол Франции. Он жаловался на его отход от евангельской веры, но радовался Нантскому эдикту, сделавшему протестантизм законным, и хранил, как последний из благородного поколения реформаторов, идеи Реформации до начала XVII века. Его богословием знаменуется переход от широкого кальвинизма Кальвина к узкому, схоластическому и супралапсарианскому кальвинизму следующего поколения, который вызвал реакцию арминианства не только в Голландии и Англии, но также во Франции и Женеве.

Примечание

Хула

Печально видеть, с какой поистине сектантской злобой и коварством изобретается клевета о состоянии реформаторов на их смертной одре. Фанатичные католики выставили героическую смерть Цвингли как Божий суд и сочинили мифы о том, будто Эколампадий покончил с собой и был унесен бесом, что Лютер повесился на своем платке на столбике кровати и издавал ужасное зловоние, а Кальвин умер в отчаянии.

Миф о самоубийстве Лютера был сознательно и злобно повторен священником-ультрамонтанином (Майунке, редактор «Германии» из Берлина) и вызвал оживленные споры в 1890 г. Однако следует добавить, что ученые и честные католики с негодованием протестовали против этой хулы (см. мою статью Did Luther commit Suicide? в «Magazine of Christian Literature», New York, Decernher, 1890).

Что касается Кальвина, вполне вероятно, что его тело, страдавшее от многих болезней, быстро начало разлагаться, из-за чего к нему перестали допускать посторонних и что могло стать причиной «клеветы», на которую туманно намекает Беза. И только по прошествии пятнадцати лет после смерти Кальвина Бользек, монах-отступник, заявил, будто в юности Кальвин предавался постыдному пороку (см. выше, § 69), и распространяя слух, будто Кальвин умер от ужасной болезни – его сожрали черви, – как, собственно, Бог и должен наказывать Своих врагов. Он добавляет, что Кальвин призывал дьявола и проклинал свои исследования и произведения. (Il mourut invoquant les diables... Même il maudissait l’heure qu’il avait jamais étudié et écrit). Но всё это не подкрепляется авторитетными свидетельствами ни живых, ни мертвых.

Оден (Life of Calvin, р. 632, английский перевод) повторяет этот позорный вымысел с некоторыми изменениями и драматическими украшениями, якобы на основании свидетельства одного неизвестного студента, который, по его словам, проник в комнату, поднял черную ткань, закрывавшую лицо Кальвина, и сообщил: Calvinus in desperatione furiens vitam obiit turpissimo et faedissimo morbo quem Deus rebellibus et maledictis comminatus est, prius excruciatus et consumptus, quod ego verissime attestari audeo, qui funestum et tragicum illius exitum et exitium his meis oculis praesens aspexi. Joann. Harennius, apud Pet. Cutzenum!

И мы с сожалением сообщаем, что католический архиепископ доктор Спалдинг, в труде которого о Реформации не видно никаких признаков знакомства с произведениями Кальвина или Безы, повторяет клевету Бользека и Одена и заявляет американским читателям, что Кальвин был «настоящим Нероном» и «чудовищем нечестивым и скверным»! (См. выше, § 110).

Однако всей жизни и произведений Кальвина, его завещания и прощального обращения к сенаторам и служителям Женевы, а также подробного рассказа о его смерти, сделанного его другом Безой, который был с ним до последних мгновений, – всего этого должно быть достаточно, чтобы убедить в истинном положении дел даже самых недоверчивых, если только они не ослеплены фанатизмом неисцелимо.

Завещание Кальвина, 25 апреля 1564 г.

В Beza, Vita Calv., на французском и латыни; в Opera, XX. 298, XXI. 162. Анри приводит французский текст, III, Beilage, 171 sqq. Английский перевод – Henry Beveridge, Edinburgh, 1844.

Во имя Бога, аминь. 25 апреля в год Господа нашего 1564-й, я, Петр Шенела, гражданин и нотариус Женевы, свидетельствую и объявляю, что я был призван этим замечательным человеком, Жаном Кальвином, служителем Слова Божьего в сей церкви Женевы и гражданином сего государства, который, будучи болен телесно, но в здравом уме, сказал мне, что намерен составить завещание, и объяснил свою последнюю волю, и просил меня принять ее и записать, как он продиктует мне устно. Так я и сделал тотчас, записывая слова, которые ему угодно было продиктовать. Заявляю, что я ничего не добавлял и не убирал из его слов, но следовал тому, что он сам диктовал.

«Во имя Господа, аминь. Я, Жан Кальвин, служитель Слова Божьего в сей церкви Женевы, будучи удручен и подавлен разными болезнями, которые побуждают меня считать, что Господу Богу угодно скоро призвать меня из мира сего, решил составить завещание и передать мою последнюю волю письменно так: Прежде всего, я благодарю Бога, что Он смилостивился надо мною, что Он сотворил меня и поместил в этот мир, и не только избавил меня от мрака идолопоклонства, в который я был погружен, но и вывел меня на свет Своего Евангелия, и наделил меня учением о спасении, которого я совершенно недостоин, и не только. С тем же милосердием и благодатью, добром и милостью Он терпел мои заблуждения и грехи, из-за которых я заслуживал изгнания и уничтожения, но Он проявил ко мне такую милость и доброту, что Ему угодно было использовать меня для проповеди и распространения истины Его Евангелия. Я свидетельствую и заявляю, что остаток своей жизни я намерен провести в той же вере и религии, которую Он передал мне в Своем Евангелии, и что у меня нет другой защиты и надежды на спасение, кроме Его благодатного усыновления, от которого единственно зависит мое спасение. Всей душой я принимаю милость, которую Он оказал мне через Иисуса Христа, искупившего мои грехи заслугой Своей смерти и страданий, чтобы Он мог забыть о моих преступлениях и ошибках и изгладить их из Своей памяти. Я свидетельствую и заявляю также, что умоляю Его, чтобы Ему было угодно очистить и омыть меня кровью, которую мой Всевышний Искупитель пролил за грехи человечества, чтобы под Его сенью я мог стоять на суде. Я заявляю также, что, по мере благодати и благости Господа ко мне, я старался, в своих проповедях, а также в произведениях и комментариях, проповедовать Его Слово ясно и целомудренно и преданно толковать Его священное Писание. Я также свидетельствую и заявляю, что во всех спорах и диспутах, которые я вел с врагами Евангелия, я не обманывал, не использовал греховных и софистических уловок, но действовал искренне и честно, защищая истину. Но, к несчастью, мой пыл и рвение (если они действительно достойны такого названия) были такими необдуманными и несдержанными, что, признаюсь, я много раз не был способен подобающим образом нести свое служение, и если бы Он, в Своей безграничной доброте, не помогал мне, всё это рвение было бы напрасным и тщетным. Я даже признаю, что если бы это благо не помогало мне, тогда те умственные дарования, которыми Господь наделил меня, на Его суде сделали бы меня еще более виновным в грехе и скверне. По всем этим причинам я свидетельствую и заявляю, что я верю в единственный залог моего спасения, а именно: что Бог есть Отец милости, что Он проявит Себя как Отец по отношению ко мне, признающему себя несчастным грешником. Что до прочего, то я желаю, чтобы, когда я отойду в лучший мир, мое тело предали земле (согласно обычаям, которые используются в этой церкви и этом городе), где оно и будет до дня воскресения. Что до того скудного наследства, которое Бог мне даровал и которым я желаю распорядиться в этом завещании, то я назначаю Антония Кальвина, моего дорогого брата, моим наследником, но лишь почетным, и отдаю ему серебряный кубок, который я получил в подарок от Варания и которым, как я надеюсь, он удовлетворится. Всё остальное наследство я оставляю ему на попечение, прося, чтобы после своей смерти он оставил его своим детям. Школе мальчиков я завещаю десять золотых монет; столько же бедным странникам; столько же Иоанне, дочери Шарля Констана. Самуилу и Иоанну, сыновьям моего брата, я завещаю, после его смерти, каждому по четыреста золотых монет; Анне, Сюзанне и Доротее, его дочерям, по триста золотых монет каждой; Давиду, их брату, с вниманием к его юношескому легкомыслию и расточительству, я оставляю только двадцать пять золотых монет. Это составляет всё имущество, которое Господь мне даровал, насколько я могу подсчитать, оценив как мою библиотеку и движимое имущество, так и всю домашнюю утварь и все мои средства в целом. Но если там окажется сумма больше, то я хочу, чтобы остаток разделили пропорционально между всеми сыновьями и дочерями моего брата, не исключая Давида, если, благостью Божьей, он вернется к хорошему поведению. Но такой остаток, полагаю, будет невелик, особенно после уплаты моих долгов, которую я доверяю моему вышеозначенному брату, уповая на его веру и добрую волю. По этой причине я и назначаю его душеприказчиком и, вместе с моим выдающимся другом Лоренсом Норманом, предоставляю им право составить опись моего имущества, без необходимости следовать строго формальным нормам закона. Я поручаю им также продать мое движимое имущество, чтобы они обратили его в деньги, и исполнить мою описанную выше волю, которую я, Жан Кальвин, объяснил и продиктовал 25 апреля 1564 г.» ¹²⁷⁴

После того как я, вышеупомянутый нотариус, записал вышеупомянутое завещание, вышеупомянутый Жан Кальвин тут же подтвердил его, собственноручно подписав. На следующий день, 26 апреля того же года, сей выдающий человек, Кальвин, послал за мной, а также за Теодором Безой, Раймоном Шове, Мишелей Копом, Луи Енохом, Николя Колладоном и Жаком Бордезом, служителями и проповедниками Слова Божьего в церкви Женевы, а также за выдающимся Генри Скримгером, профессором искусств, все они жители Женевы, и в присутствии всех их засвидетельствовал и объявил, что продиктовал мне этот документ в той форме, которая зафиксирована выше; в то же время он велел мне прочитать его им, собравшимся для этой цели. Так я и сделал вслух, ясный голосом. После того как документ был прочитан, он засвидетельствовал, что это его завещание, которое он желает ратифицировать. Во свидетельство и подтверждение сего он попросил их всех подписать данный документ собственноручно. Это было тут же сделано, в вышеуказанный день и месяц, в Женеве, на улице, которую обычно называют улицей Каноников и где живет вышеуказанное лицо. С верой и свидетельствуя об истинности всего, что здесь написано, подписываю документ своей рукой и закрепляю его печатью нашего магистрата.

Петр Шенела

Прощание Кальвина с синдиками и сенаторами Женевы,

27 апреля 1564 г.

Из Beza, Vita Calvini. Латинский текст в Opera, XXI. 164 sqq. Французский текст в vol. IX, 887–890. См. также Rég. du Conseil, fol. 38, в Annales, XXI. 815. Перевод Henry Beveridge, Esq., «The Calvin Translation Society», 1844 (Calvin’s Tracts, vol. I, lxxxix–xciii).

Когда завещание было готово, Кальвин сообщил четырем синдикам и всем сенаторам, что, прежде чем уйти из жизни, он желает еще раз обратиться к ним всем в доме сената, куда, как он надеялся, его могли принести на следующий день. Сенаторы ответили, что лучше они придут к нему, и просили, чтобы он заботился о своем здоровье. На следующий день, когда весь сенат пришел к нему в полном составе, после взаимных приветствий и после того, как он попросил у них прощения за то, что им пришлось прийти к нему, в то время как он должен был прийти к ним, а также сказал, что давно уже хотел с ними побеседовать, но откладывал до того момента, когда будет уверен полностью в исходе своей болезни, он сказал:

«Почтенные господа, я благодарю вас от души за то, что вы проявили столько уважения к человеку, который ничего подобного не заслуживает, и часто терпеливо сносили мои многочисленные немощи. Я всегда считал это доказательством вашего исключительного расположения ко мне. И хотя при исполнении своих обязанностей я был вынужден сражаться в разных битвах и сносить разные оскорбления, так как через подобное приходится пройти каждому человеку, даже лучшему, я знаю и признаю, что ничто из этого не было вашей виной; я искренне прошу вас: если в чем-то я вел себя не так, как должен был, объясняйте это недостатком способностей, а не желания, ибо я правдиво могу сказать, что искренне изучал интересы вашей республики. Хотя я не до конца выполнял свои обязанности, я всегда, насколько мог, стремился к общему благу, и если бы не видел, что Господь, со Своей стороны, делает мои труды полезными, я спокойно позволил бы сместить себя. Я прошу вас, снова и снова, чтобы вы простили меня за то, что я так мало сделал в общественной и частной жизни в сравнении с тем, что должен был сделать. Я также признаю, что обязан вам и в другом отношении, а именно, что вы терпеливо сносили гнев, который часто доводил меня до крайностей; я верю, что Бог простил мне и эти грехи. Что же касается учения, которое я преподнес вам, то я заявляю: Слову Божьему, доверенному мне, я учил не поспешно и не неуверенно, но ясно и искренне; я прекрасно знал, что в противном случае мне угрожая бы гнев Бога, а потому хотел быть уверен, что мои труды учителя Ему угодны. Я говорю об этом перед Богом и перед вами всеми с еще большим желанием, потому что у меня нет сомнений, что сатана, в соответствии с его прихотями, будет возбуждать разных праздных и вздорных людей, чтобы извращать чистое учение, которое вы слышали от меня».

Далее он говорил о великом благословении, которое Господь даровая им. «Я, – сказал он, – лучший свидетель того, от сколь многих и сколь великих опасностей вас избавила рука Всемогущего Бога. Кроме того, вы видите, каково ваше сегодняшнее положение. Поэтому, в процветании или трудностях, я молю вас, всегда помните, что Он единственный возвышает королей и государства и потому желает, чтобы люди поклонялись Ему. Помните, как Давид заявил, что пал, когда наслаждался полный миром, и он бы не поднялся снова, если бы Бог, в Его исключительной благости, не протянул руку, чтобы помочь ему. Что же говорить о нас, таких незначительных смертных, если подобное случилось с человеком таким сильным и могущественным? Вам нужно большое смирение ума, чтобы вы ходили осторожно, всегда ставили перед собой Бога и уповали только на Его защиту; уверен, что вы часто чувствовали уже, как, Его помощью, вы становитесь сильными, даже если ваша безопасность висит, казалось бы, на волоске. Поэтому, если вам дано процветание, прошу вас, остерегайтесь надменности грешников и смиренно благодарите Бога. И если вас постигнет беда, если смерть будет окружать вас со всех сторон, уповайте на Того, Кто воскрешает даже мертвых. Вспомните о том, что Бог испытывает вас, чтобы вы всё больше и больше учились чтить Его одного. И если вы хотите, чтобы эта республика оставалась сильной, особенно остерегайтесь осквернения того священного престола, на который Он поместил вас. Ибо Он один – всемогущий Бог, Царь царей и Господь господствующих. Он дает почетные места тем, кто чтит Его, но Он низвергает тех, кто Им пренебрегает. Поклоняйтесь Ему, согласно Его заповедям; изучайте их лучше и лучше, потому что мы всегда далеки от выполнения своего долга. Я знаю склонности и характер каждого из вас, и я знаю, что вам нужны увещевания. Даже среди тех, кто преуспел, нет такого, кто был бы совершенен. Пусть каждый исследует себя и, поняв, чего ему не хватает, просит об этом Господа. Мы видим, сколько скверны в советчиках этого мира. Одни из них холодны, другие пренебрегают общественным благом, занимаясь частными делами, третьи предаются своим личным страстям, четвертые не используют прекрасные Божьи дары, пятые упрямо кичатся и, по непомерной самоуверенности, настаивают на том, чтобы другие поддержали их мнение. Я призываю стариков не завидовать молодым братьям, которых Бог, в благости Своей, одарил лучшими дарами. Молодых же призываю вести себя скромно, держаться подальше от высокомерия. Пусть никто не доставляет беспокойства ближнему, но избегает обмана и горечи, которые, при управлении республикой, многих увели с истинного пути. Всего этого вы будете избегать, если каждый будет держаться в своей собственной сфере и каждый будет с верой заниматься тем, что поручено ему. При решении общественных дел нет места для пристрастности или ненависти. Давайте не будем искажать справедливость хитростью. Пусть никто, своими советами, не мешает исполнению законов. Пусть никто не отходит от понимания добра и зла. Если кто-то искушаем грешными чувствами, помогите ему сопротивляться им, почитая Того, от Кого он получил свой пост, и умоляя о помощи Его Святого Духа.

Наконец, я еще раз прошу вас простить мои слабости, которые я признаю и исповедую перед Богом и Его ангелами, а также перед вами, многоуважаемые господа».

Сказав это и помолившись перед Всемогущим Богом о том, чтобы Он еще больше увенчал их Своими дарами и наставил в Своем Святой Духе, а также о безопасности всей республики, он протянул каждому правую руку и оставил их в скорби и слезах, как будто они прощались с общим родственником.

Прощание Кальвина со служителями Женевы,

28 апреля 1564 г.

Из Beza, Vita Calvini. Латинский текст в Opera, XXI. 166 sqq. Перевод – Henry Beveridge, «The Calvin Translation Society», Edinburgh, 1844 (I. xciii), с латинского текста. Есть и другой рассказ, на французском, служителя Жана Пино, датированный 1 мая, который более полон в том, что касается гонений на Кальвина и его признаний в своих слабостях, которые всегда не нравились ему и за которые он просил прощения. Там также есть благодарственные упоминания о Фареле, Вире и Безе и недовольное упоминание о Берне, который всегда больше боялся, чем любил Кальвина. В Opera, vol. IX, 891, 892, также в Letters of John Calvin, Jules Bonnet, перевод Gilchrist, vol. IV, 372–377.

28 апреля, когда все мы, служители Женевы, пришли к нему по его просьбе, он сказал:

«Братья, после того как я умру, продолжайте трудиться и не падайте духом. Господь спасет республику и церковь от угроз врага. Думайте снова и снова о своих обязанностях перед этой церковью, куда поместил вас Господь, и пусть ничто не позволит вам покинуть ее. Конечно, для тех, кто устал, легким выходом будет побег, но они обнаружат на собственном опыте, что Господа не обмануть. Когда я впервые приехал в этот город, Евангелие в нем действительно проповедовали, но все дела были запутаны, как если бы христианская вера заключалась только в уничтожении изображений. И здесь было немало грешников, от которых я сильно пострадал, но Господь, Бог наш, поддержал меня, от природы вовсе не смелого (я говорю правду), и я не поддался на их провокации. Позже я вернулся из Страсбурга, подчиняясь своему призванию, но неохотно, потому что думал, что не смогу принести пользы. Я не знал, что решил Господь, и видел перед собой только ряд великих трудностей. Но, приступив к работе, я наконец понял, что Господь благословил мои труды. Вы тоже упорствуйте в труде и поддерживайте установленный порядок; в то же время старайтесь держать людей в послушании учению, потому что тут есть несколько грешников и смутьянов. Сейчас ситуация более или менее улажена, но вы будете виноваты перед Богом, если они смогут вас победить. Я уверяю вас, братья, что меня объединяли с вами узы искренней и настоящей привязанности, и я продолжаю испытывать к вам эти чувства сейчас, когда вас покидаю. Если во время этой болезни я в чем-то был неправ перед вами, я прошу у вас прощения и от души благодарю вас, что, пока я болел, вы несли возложенное на вас бремя».

Сказав это, он всем нам пожал руки. Мы, со скорбью в сердцах и увлажненными глазами, покинули его.

Беза из скромности опускает такое упоминание Кальвина о себе самом: «Что до нашего внутреннего порядка, то пусть господин Беза займет мое место. Не огорчайте его, потому что это дело великое и трудное, это тяжкое бремя для него. Старайтесь его поддерживать. Я знаю, что у него есть желание и что он сделает всё, что сможет». Рассказ Пино, в Calv. Opera, IX. 894.

Кальвин – один из характеров, которые вызывают уважение и восхищение, но не любовь и не допускают фамильярного обращения, однако оказываются лучше при более близком знакомстве. Чем лучше мы его знаем, тем больше восхищаемся и уважаем. Те, кто судит о нем самом по его поведению в случае с Серветом и о его богословии по его decretum horribile, видят пятна на солнце, но не само солнце. Даже принимая во внимание все его ошибки, его следует считать одним из величайших и лучших людей, которых Бог возвысил в истории христианства.

Компетентные судьи разных символов веры и школ называли его «богословом» par exellence, «Аристотелем Реформации», «Фомой Аквинатом реформатской церкви», «Ликургом христианской демократии», «женевским папой». Как руководителя церкви, его сравнивали с Григорием VII и Иннокентием III. Даже скептичный Ренан, который совершенно не соглашался с богословием Кальвина, называет его «самым христианским человеком его века». Такое сочетание теоретического и практического превосходства не имеет себе равных в истории. Но Кальвин также был нетерпимым инквизитором и гонителем, и его руки были запятнаны кровью еретиков¹²⁷⁵. Соедините все эти качества вместе – и вы получите целого Кальвина. Пропустите что-то – и вы проявите к нему несправедливость. Он всегда будет вызывать восхищение и даже уважение, но никогда не сможет быть популярен среди масс. Паломничеств к его могиле не будет. Четырехсотлетие со дня его рождения, в 1909 г., вряд ли будут отмечать с таким энтузиазмом, как юбилей Лютера в 1883 г. и Цвингли – в 1884 г. Но то влияние, которое он оказал на швейцарский, французский, голландский и особенно англо-саксонский народ в Великобритании и Америке, никогда не будет изглажено¹²⁷⁶.

Телесная оболочка Кальвина, как и апостола Павла, была слабой. Она едва выдерживала его могучий дух. Он был среднего роста, худой, бледный, изможденный, слабого здоровья. У него были точеные черты лица, красивый рот, заостренная борода, черные волосы, длинный нос, высокий лоб и горящий взгляд, сохранявший свой блеск до последнего момента. Казалось, что весь он состоит из костей и нервов. После смерти, как утверждает Беза, он был похож на спящего. Властный интеллект светился в его хрупком теле. Существует несколько его портретов. Лучший – это картина маслом в библиотеке Женевского университета, на котором он представлен в одежде наставника и с таким видом, словно учит кого-то, с приоткрытым ртом, одна рука на Библии, другая поднята¹²⁷⁷.

Он называл себя робким и нерешительным от природы, но его смелость возрастала в момент опасности, а его сила совершенствовалась в слабости. Он принадлежал к тому типу людей, которые боятся опасности на расстоянии, но бесстрашны в ее присутствии. В конфликте с либертинами он не уступил ни на йоту и не раз рисковал жизнью. Он был простым, любил порядок и был методичен в своих привычках и вкусах, очень опрятно одевался, бывал несдержан в проявлениях чувств, но отличался чрезмерным воздержанием. Много лет он ел только один раз в день и спать себе позволял тоже очень мало.

Интеллектуальные дарования Кальвина были высшего порядка и подчинялись строгой дисциплине. У него была цепкая память, быстрое восприятие. Он отличался проницательностью, вдумчивостью, здравым суждением, прекрасно владел языком. Он был знаком с классической культурой Возрождения, но не перенял ее педантизма и моральной слабости. Он подчинил ее богословию и благочестию. Он не может сравниться с Августином и Лютером в плане творческого гения и рождения новых идей, но превзошел их обоих и всех своих современников как ученый, как автор с отточенным и красноречивым слогом, как систематик и логик, как организатор и учредитель дисциплины. Мы бы сказали, что его таланты были на грани гениальности. Он мыслил по образцу Павла, а не Иоанна. Ему не был свойствен мистицизм и полеты воображения. Он никогда не забывал ничего, что относилось к сфере его обязанностей. Он узнавал даже людей, которых видел только раз и много лет назад. Он говорил так же, как писал, – ясно, точно, с чистотой и силой, одинаково хорошо на латыни и на французском. Он не написал ни единой бессмысленной строки. Его суждения всегда были ясны, здравы и так точны, что, как замечает Беза, часто казались пророчествами. Его советы всегда были разумными и полезными. Его красноречие было воспламененной логикой. Но он не умел приводить красочные примеры – которые перед народной аудиторной нередко оказываются более эффективными, чем логические аргументы.

Его моральный и религиозный характер был основан на страхе Божьем, который есть «начало мудрости». Строгий к другим, он был больше всего строг к самому себе. Он напоминал еврейского пророка. Его можно было бы назвать христианским Илией. Его символом была рука, приносящая в жертву Богу пылающее сердце.

На совет Женевы произвело впечатление «величие» его характера¹²⁷⁸. Это замечание помогает понять, как он смог победить своих многочисленных врагов в Женеве, которые легко могли сокрушить его в любое время. Его постоянной и единственной целью было прославить Бога и провести реформы в церкви. В его глазах один лишь Бог был велик, а человек был лишь скользящей тенью. По его словам, человек должен быть ничем, чтобы Бог во Христе мог быть всем. Он всегда руководствовался обостренным чувством долга, даже когда наказывал Сервета. В предисловии к последнему изданию своих «Наставлений» (1559) он говорит: «У меня есть свидетельство моей собственной совести, ангелов и самого Бога, что с тех пор как я принял должность учителя в церкви, у меня не было других целей, кроме как принести церкви пользу, сохраняя чистое учение благочестия; однако я полагаю, что никого не хулили и не клеветали больше, чем меня»¹²⁷⁹.

Богатства и почести не волновали его. Он был выше грязной наживы и мирских амбиций. Его единственной амбицией было чистое и святое желание служить Богу как можно лучше. Он упорно отказывался от повышения жалования, а часто и от подарков всякого рода, если это был не дар для бедных и беженцев, которые всегда оставались ему дороги и которым он помогая и за свой счет. Он оставил после себя только двести пятьдесят золотых крон, или, если включить сюда стоимость его мебели и библиотеки, около трехсот крон, которые он завещал своему младшему брату Антуану и его детям, кроме десяти крон, выделенных на школы, десяти – на больницу для бедных беженцев и десяти – для дочери кузена. Когда кардинал Садолет проезжал через Женеву переодетым (около 1547 г.), он был удивлен, увидев, что реформатор живет в простом доме, а не в епископском дворце с массой слуг и сам открывает дверь¹²⁸⁰. Когда папа Пий IV услышал о его смерти, он воздал ему должное: «Сила этого еретика была в том, что деньги не имели над ним ни малейшей власти. Если бы у меня были такие слуги, мои владения простирались бы от моря до моря». В этом отношении все реформаторы были истинными преемниками апостолов. Они были бедны, но многих обогатили.

У Кальвина присутствовали недостатки, которые отчасти были тенью его добродетелей. Он был страстным, быстрым на гнев, придирчивым, нетерпеливым в спорах, слишком строгим и мрачным, и не без некоторой мстительности. Он признавался в письме к Буцеру и на смертной одре, что ему трудно было укротить «дикого зверя в гневе», и смиренно просил прощения за эту слабость. Он поблагодарил сенаторов за терпение, с которым они сносили его «чрезмерную горячность». Его нетерпимость объяснялась твердостью убеждений и ревностной защитой истины. Печальной кульминацией этого качества стала трагедия Сервета, которую следует оплакивать и осуждать, хотя ее и оправдывали законы и общественное мнение того времени. Терпимость – это добродетель современная.

Кальвин часто использовал презрительные и немилосердные выражения, когда выступал против своих оппонентов в полемических произведениях, и мы не можем оправдывать его. Но он никогда не опускался до грубых и вульгарных оскорблений, как многие его современники¹²⁸¹.

Его часто обвиняли в холодности и недостатке семейных и общественных привязанностей, но это несправедливо. Глава о его браке и семейной жизни, его письма о смерти жены и единственного ребенка доказывают обратное¹²⁸². Это обвинение – ошибочный вывод из его мрачного учения о вечном осуждении, но это учение и ему самому было отвратительно, иначе он не назвал бы его «ужасным промыслом». Опыт показывает, что и в наше время строжайший кальвинизм нередко соседствует с нежным и кротким правом верующего. Кальвин был строг, вел себя с достоинством и определенной замкнутостью, держа незнакомцев на почтительном расстоянии, но, как замечает Беза, в общество он был приветлив и терпимо относился к тем порокам, причина которых – природная слабость человека. Он обращался со своими друзьями как с равными, вежливо и откровенно, но и с нежной добротой. Все они свидетельствуют об этом, и они были верны и преданы ему, как он им. Французские мученики писали ему благодарственные письма за то, что он поддержал их, помогая сносить страдания и муки терпеливо и с самоотречением¹²⁸³. «Он приобрел, – говорит Гизо, – преданную любовь лучших людей и уважение всех, даже не пытаясь угодить им». «Он обладал, – утверждает Твиди, – тайной и необъяснимой способностью привязывать людей к себе, и ничто, кроме греха и смерти, не могло расторгнуть эти узы. Люди хранили каждое слово, сошедшее с его уст».

Среди самых преданных его друзей были лучшие люди той эпохи, разные по характеру и склонностям, такие как Фарель, Вире, Беза, Буцер, Гриней, Буллингер, Нокс, Меланхтон, королева Маргарита и герцогиня Рене. Его обширная переписка – благородный памятник его сердцу и интеллекту и достаточное опровержение всей клеветы. Как нежны его упоминания о покойном друге Меланхтоне, несмотря на разницу во мнениях о предопределении и свободе воли: «Я обращаюсь к тебе, живущему теперь со Христом в лоне Божьем, где ты ждешь нас, чтобы мы присоединились к тебе в священном покое. Уставший от трудов и угнетаемый проблемами, ты дружески клал голову мне на грудь и сотню раз говорил: „Хотел бы я умереть на этой груди!“ А я с тех пор тысячу раз желал, чтобы это произошло и мы были вместе». Сколь благородны его слова, обращенные к Буллингеру после того, как Лютер совершил последнее яростное нападение на цвинглиан и цюрихцев(1544)! Он просит Буллингера не забывать, «какой великий человек Лютер и какими чрезвычайными дарами он обладает». А как трогательно его прощальное письмо к старому другу Фарелю (2 мая 1564 г.): «Прощай, мой лучший и самый верный брат! Так как Богу угодно, чтобы ты пережил меня в этом мире, помни о нашей дружбе, плоды которой ждут нас на небесах, ибо она была полезна для церкви Божьей. Молись неустанно обо мне. Мне трудно дышать, и каждое мгновение может быть последним. Достаточно того, что я живу и умираю для Христа, Который есть награда Своих последователей в жизни и в смерти. Еще раз прощай, ты и братья».

Также Кальвина несправедливо обвиняли в бесчувственности по отношению к красотам природы и искусства. Действительно, мы напрасно будем искать у него описаний того земного рая, в котором он жил, – прекрасных берегов озера Леман, журчания Роны, величественных снежных вершин Шамуни. Но ведь и в трудах других реформаторов тоже нет таких упоминаний, и красоту Швейцарии должным образом оценили лишь в конце XVIII века, когда Галлер, Гете и Шиллер обратили на нее внимание. Кальвин, тем не менее, живо ощущал удивительность творения и не раз говорил об этом. «Не будем пренебрегать, – пишет он, – благочестивым восхищением перед делами Бога, которые видны повсюду в этом прекрасном театре мира». Он указывает, что «Бог чудесным образом украсил небеса и землю всем возможным изобилием, разнообразием и красотой, подобно большому и великолепному дворцу, изысканно и богато обставленному, а в человеке явил вершину Своих дел, наделив его дивной красотой, многочисленными и великими привилегиями»¹²⁸⁴.

У него был вкус к музыке и поэзии, как и у Лютера и Цвингли. Он ввел, в Страсбурге и Женеве, пение общины, которое характеризовал как «прекрасный способ воспламенить сердца и заставить их пылать в молитве». С тех пор общее пение стало в реформатских церквях одной из самых важных частей богослужения.

Он сочинил также несколько поэтических переложений псалмов и нежный гимн к Спасителю, служению и славе Которого была посвящена вся его жизнь.

Примечание

Гимн Salutation à Jésus Christ Кальвина был обнаружен Феликсом Бове из Невшателя в старом женевском молитвеннике 1545 г. (литургии Кальвина) и опубликован, вместе с одиннадцатью другими стихами (в основной переводами псалмов) страсбургскими издателями трудов Кальвина в 1867 г. (См. т. VI, 233, и Prolegg., XVIII sq.). В этом гимне видна поэтическая жилка, а также пыл и преданность верующего, которых трудно было бы ждать от столь сурового логика и полемиста. Немецкий перевод сделал доктор Э. Штагелин из Базеля, английский – миссис Генри Б. Смит из Нью-Йорка, и они опубликованы в Schaff, Christ in Song, 1868 («I greet Thee, who my sure Redeemer art». New York ed., p. 678; London ed., p. 549). Мы приведем тут оригинал на старофранцузском:

Іе, te salue, mon certain Redempteur,

Ma vraye franc’ et mon seul Salvateur,

Qui tant de labeur,

D’ennuys et de douleur

As enduré pour moy:

Oste de noz cueurs

Toutes vaines langueurs,

Fol soucy et esmoy.

Tu es le Roy misericordieux;

Puissant par tout et regnant en tous lieux;

Vueille done regner

En nous, et dominer

Sur nous entierement,

Nous illuminer,

Ravyr et nous mener

A ton haut Firmament.

Tu es la vie par laquelle vivons,

Toute sustanc’ et toute forc’ avons:

Donne nous confort

Centre la dure mart,

Que ne la craignons point,

Et sans desconfort

La passons d’un cueur fort

Quand ce viendra au point.

Tu es la vraye et parfaite douceur,

Sans amertume, despit ne rigueur:

Fay nous savourer,

Aymer et adorer,

Ta tresdouce bonté;

Fay nous desirer,

Et tousiours demeurer

En ta douce unité.

Nostre esperanc’ en autre n’est qu’en toy,

Sur ta promesse est fondée nostre foy:

Vueilles augmenter,

Ayder et conforter

Nostre espoir tellement,

Que bien surmonter

Nous puissions, et porter

Tout mal patiemment.

А, toy cryons comme povres banys,

Enfans d’Eve pleins de maux infinis:

A toy souspirons,

Gemissons etplorons,

En la vallée de plows;

Pardon requerons

Et salut desirons,

Nous confessans pecheurs.

Or avant donq, nostre Mediateur,

Nostre advocat et propiciateur,

Towne tes doux yeux

Icy en ces bas lieux,

Et nous vueille monstrer

Le haut Dieu des Dieux,

Et aveq toy ’és cieux

Nous faire tous entrer.

О, debonnair’, o pitoyabl’ et doux,

Des ames saintes amyabl’ espoux,

Seigneur Iesus Christ,

Encontre L’antechrist

Remply de cruauté,

Donne nous L’esprit

De suyvir ton escript

En vraye verité.

Источники: Beza, переписка, в основной неопубликованная, но многие письма приведены в Beilagen zu: Baum, Theodor Beza (См. ниже), и в Herminjard, Correspondance des réformateurs dans les pays de langue française (vols. VI sqq.); и его опубликованные труды (список из 90 наименований приведен в статье «Bèze, Théodore de», в Haag, La France Protestante, 2^d ed. Bordier, vol. II, cols. 620–540). Самые важные из них – его Vita J. Calvini, лучшее издание в Calvin, Opera, XXI, и его Tractationes theologicae (1582). Он также внес большой вклад в Histoire ecclesiastique des églises reformées au royaume de France, лучшее издание – Baum, Cunitz, Rodolphe Reuss (сын Эдуарда Ройсса, издателя Кальвина), Paris, 1883–1889. 3 vols.

Antoine de La Faye: De vita et obitu Th. Bezae, Geneva, 1606. – Friedrich Christoph Schlosser: Leben des Theodor de Beza und des Peter Martyr Vermili, Heidelberg, 1809. – *Johann Wilhelm Baum: Theodor Beza nach handschriftlichen Quellen dargestellt, Leipzig, I. Theil, 1848, Beilagen, bks. I–II, II Theil, 1861, Anhang die Beilagen enthaltend, 1862 (к сожалению, этот мастерски написанный труд освещает период только до 1663 г.). – *Heinrich Нерре: Theodor Beza. Leben und ausgewählte Schriften, Elberfeld, 1861 (содержит всю его биографию, но по стилю уступает Бауму). – Статья Beza, автор Bordier в La France Protestante.

Jerome Bolsec: Histoire de la vie, moeurs, doctrine, et déportements de Théodore de Bèze, Paris, 1682; переиздано анонимным католиком в Женеве, 1836, вместе с биографией Кальвина Бользека, для противодействия эффекту празднования трехсотлетия Реформации. Не имеет исторической ценности, злобная книжка, подобна так называемой «Жизни Кальвина». Вот пример: «Беза в течение всей своей юности был дебоширом, развратником, содомитом, прелюбодеем и обольстителем замужних женщин [Бользек в другом месте убеждает, что Клодина Деносс была замужем, когда Беза обольстил ее], вором, обманщиком, убийцей собственных родителей, предателем, хвастуном, причиной и подстрекателем многочисленных убийств, войн, вторжений, поджогов городов, дворцов и домов, разграбления храмов и бесчисленного множества прочих бедствий и злодеяний» (ed. 1835, р. 188).

Многое можно понять из упоминаний о Безе в Henry М. Baird, Rise of the Huguenots (New York, 1879), и Huguenots and Henry of Navarre (1886), также См. статью «Bèze, Théodore de», в Haag, La France Protestante, упомянутую выше. См. также Cunningham: The Refermers, Edinburgh, 1862; «Calvin and Beza», pp. 345–413 (о богословии и спорах).

История швейцарской Реформации была бы неполной без рассказа о верном друге и преемнике Кальвина Теодоре Безе, который продолжал дело Кальвина в Женеве и во Франции до начала XVII века.

В древнем герцогстве Бургундии есть селение Безелей, и однажды в нем состоялось великое собрание. В 1146 г. Людовик VII прибыл туда со своими вассалами, и Бернар проповедовал там об их долге освободить святой гроб от неверных столь убедительно, что король и его рыцари тут же поклялись стать крестоносцами. Сорок четыре года спустя (1190), на том же месте, Филипп Август Французский и Ричард Львиное Сердце Английский дали схожий обет в схожих обстоятельствах.

Это селение расположено вокруг замка, в котором в 1519 г. жил богач Пьер де Без¹²⁸⁵, бейлиф графства, потомок одного из самых гордых родов в герцогстве. Его жена, Мари Бурдело, была любима и знаменита за ее ум и милосердие. У них уже было два сына и четыре дочери, когда 24 июня 1519 г. в семье родился еще один сын, прославивший их имя до конца времен. Его окрестили Теодором. Так что будущий реформатор был знатного происхождения, которое признавалось многими годами позже, когда он молил за протестантскую веру перед королями, князьями, представителями знати.

Но провидение позаботилось не только о его происхождении, готовя его к роли, которую ему суждено было сыграть. Ему было дано хорошее образование. Его мать умерла, когда ему не исполнилось еще трех лет, но он стал чужим в доме своего отца, потому что один из его дядьев, Николя де Без, сеньор Сетта и Шалонны, советник при Парижской парламенте, взял его с собой в Париж и так полюбил, что усыновил, а когда пришло время, поручил его образование лучшим учителям, которых мог позволить при своих средствах и влиянии. Мальчик был умным не по годам, и дядя радовался его успехам. Однажды за столом он развлекал гостя из Орлеана, который был членом королевского совета. Заговорили о будущем Теодора, и друг посоветовал обратиться к Мельхиору Вольмару, знаменитому учителю греческого языка в Орлеане (который учил также Кальвина), как к лучшему наставнику для мальчика. Дядя прислушался к совету и отправил Теодора в Орлеан, обеспечив ему проживание при семье Вольмара. Это было в 1528 г., когда Теодору было всего девять лет. С Вольмаром он жил до 1535 г. сначала в Орлеане, а потом в Бурже и, без сомнения, многому у него научился. Часть этих знаний была вовсе не такой, как хотелось его отцу или его дяде Клодию, аббату цистерцианского монастыря Фруамон в епархии Бове, который, после смерти брата Николя, 29 ноября 1532 г., взял на себя благочестивую обязанность надзирать за обучением мальчика – ибо Вольмар, как и многие здравомыслящие ученые того времени, порвал с Римской церковью и придерживался новых идей, почерпнутых у Лютера, которые начали распространяться во Франции. Именно приверженность этим идеям побудила его бежать в Германию в 1535 г. В результате будущий реформатор в самые юные и восприимчивые годы уже усвоил учение об оправдании верой в праведность Христа, услышал многое о скверне в церкви и был свидетелем попыток этой церкви подвергнуть смерти тех, кто не был согласен с ее учением.

Ни отец, ни дядя, ни сам Теодор не желали, чтобы он стал защитником новых взглядов. Его ждала карьера юриста – поприще, на котором отличился сам дядя Николя. Для этого Теодор был послан в Орлеанский университет. Хотя он был очень молод, он привлек к себе внимание. Он поступил на немецкий факультет – студенты в университетах делились на группы в зависимости от их происхождения, а Бургундия считалась областью Германии – и быстро стал любим всеми. Но он не только общался с другими студентами. Он усердно учился и 11 августа 1539 г. получил степень лиценциата в области права.

Для дальнейшего образования Беза, которому было теперь двадцать лет, прибыл в Париж и продолжил изучать право, как хотел его отец, но его собственное нежелание было сильным и непобедимым, так что в конце концов он обратил на свою сторону дядю и отец разрешил ему заниматься литературой, что впоследствии очень пригодилось реформатской церкви. Однако о последующей карьере он пока не думал. Благодаря влиянию дяди Клодия он получил два бенефиция, которые приносили ему неплохой доход. После смерти своего брата в 1541 г. он получил наследство. У него были знакомства и связи, он был ученым, остроумцем, поэтом, симпатичным, любезным, вращался в лучшем парижском обществе и был одним из признанных лидеров¹²⁸⁶.

Он сам признавал, что не избежал скверны, но решительно отрицал, что тяжко грешил¹²⁸⁷. В 1544 г. в присутствии двух друзей, Лорена де Норманди и Жана Креспена, выдающихся юристов, он заключил союз с Клодиной Деносс¹²⁸⁸, дочерью бюргера, и объявил, что когда обстоятельства будут благоприятными, он женится на ней публично. Причиной тайного брака было его желание сохранить бенефиции. Но он действительно был привязан к этой женщине, верен ей, а она ему, и в их отношениях не было ничего такого, чтобы серьезно скомпрометировать его. Тот факт, что они счастливо прожили вместе сорок лет, означает, что они руководствовались искренним чувством, а не случайной прихотью. В 1548 г. он опубликовал свой знаменитый сборник стихов – Juvenilia. Это позволило ему стать в ряд с первыми поэтами того времени, писавшими на латыни. Его засыпали комплиментами. Он посвятил свою книгу Вольмару. Ему и в голову не приходило, что кто-нибудь впоследствии станет упрекать его за эти стихотворения – в любом случае, никак не по моральным причинам, однако именно так и случилось. Придиры стали читать между строк то, чего он не собирался вкладывать в свои стихи, и выдумывали преступления, в которых он не был виновен даже в мыслях¹²⁸⁹. Его стихи использовали и в борьбе против протестантизма. Так как он стая вождей реформатской церкви, вольнодумцы и приверженцы старой веры выдвинули против него обвинение, будто в дни своей мирской и роскошной жизни он говорил на их языке и был таким же нечестивый язычником, как и они.

Книга только вышла из печати, а восхваления только начинались, когда Беза серьезно заболел. Отрезвленный близостью смерти, он почувствовал угрызения совести – поскольку пользовался церковными бенефициями, словно верный сын церкви, тогда как на самом деле, в сердце, он был протестантом; поскольку трусливо скрывая свои настоящие мнения; поскольку не сдержал обещание, которое дал женщине, на которой тайно женился за четыре года до того; да и в целом потому, что вся его личная и общественная жизнь его не устраивала. Он вспомнил наставления Вольмара. Этот мир показался ему пустым. Его восхваления и почести ничего не значили. Он услышал призвание к более возвышенной, чистой и благородной жизни и подчинился ему. Хотя он только начал выздоравливать, он покинул отца и родину, богатства и почести, вместе с Клодиной Деносс бежал из города своих триумфов и испытаний, пересек границу Швейцарии¹²⁹⁰ и 23 октября 1548 г. прибыл в Женеву. Без сомнения, он поехал туда, потому что там жил его близкий друг Жан Креспен, один из свидетелей на его тайном браке, также бежавший по религиозным причинам, – и там жил Жан Кальвин.

Поэт Возрождения, блестящий, остроумный и свободный, Беза, вступив в реформатскую церковь, стал одним из главных ее деятелей и одним из вождей протестантизма¹²⁹¹.

После того как Беза поприветствовал Кальвина, он первым делом сочетался церковным браком с Клодиной Деносс. Потом он стал искать занятие, которым мог бы зарабатывать себе на жизнь. Он хотел было заняться книгопечатанием вместе с Креспеном, но, вернувшись из поездки в Тюбинген к Вольмару, послушался уговоров Пьера Вире, который пригласил его, когда он проезжал через Лозанну, 6 ноября 1549 г., стать профессором греческого языка в тамошней академии¹²⁹², где оказался весьма полезен и пользовался большим влиянием. Он проявил свое рвение и знание Библии, читая публичные лекции по Посланию к римлянам и по посланиям Петра. Он продолжал оставаться поэтом и деятелем Возрождения, но только в религиозном и необычном смысле (если понимать возрождение как рождение свыше), продолжил перевод псалмов, начатый Клеманом Маро, и опубликовал драму, построенную по классической схеме, о жертвоприношении Авраама¹²⁹³. Все эти произведения были на французском языке.

В Лозанне Беза заболел чумой. Кальвин писал об этом Фарелю 15 июня 1551 г. и так отзывался о характере Безы: «Я не был бы человеком, если бы не отвечал любовью тому, кто любит меня как брата и уважает как отца. Но меня еще больше волнует утрата, которую понесет церковь, если в расцвете сил его вдруг заберет смерть, потому что я вижу в нем человека, чей живой дух, благородные, честные манеры и открытость мышления сделали его дорогим для всех праведников. Но я надеюсь, что он вернется к нам в ответ на наши молитвы».

Лозанна тогда была подчинена Берну. Поэтому она особо была заинтересована в союзе Берна с Женевой, и когда он был возобновлен в 1557 г., после годового перерыва, Беза посчитал это очень своевременным. Весной 1557 г. начались гонения на соседних вальденсов, и, уполномоченные немецким клиром и с особого разрешения Берна, Беза и Фарель начали совершать поездки по всей Швейцарии и к протестантским князьям Германии в интересах гонимых. Они хотели призвать протестантов объединиться и обратиться с ходатайством к королю Франции. Тогда Безе было тридцать восемь лет, и он восемь из них успешно проработал преподавателем и проповедником. Таким образом, он был зрелым человеком со сформировавшейся репутацией. Но выбор его в качестве посла был еще более удачным благодаря его аристократическим манерам и знакомству с придворной жизнью. Он охотно принял поручение, так как оно подходило ему. Беза отправился в первое из своих многочисленных путешествий, которые оказались уникальными и бесценными для французского протестантизма.

Два эти делегата производили благоприятное впечатление везде. Они особенно понравились лютеранам, хотя те сначала с настороженностью отнеслись к двум поклонникам и последователям Кальвина. Но когда Беза и Фарель вернулись, радуясь тому, что выполнили свой замысел и протестантские князья и кантоны объединятся и будут просить французского короля за преследуемых вальденсов, – увы! – их призвали к ответу за то, что в Геппингене 14 мая 1557 г. они сформулировали свое учение о евхаристии в выражениях, отражающих моменты, по которым существовало согласие, и умалчивающих о пунктах, по которым возникали разногласия¹²⁹⁴. Но такое их решение служило интересам мира. И они правильно рассудили, что было бы позором обрекать свое христианское предприятие на провал из-за пустых споров. Но odium theologicum вынудил соратников, остававшихся дома, обвинить их в предательстве истины! Однако Кальвин выступил в защиту Безы, и споры быстро утихли.

Почти сразу же стало видно, как мало пострадала от этого репутация Безы вообще и, по крайней мере, в глазах могущественного Кальвина.

Вечером 4 сентября 1557 г. триста или четыреста протестантов Парижа, спокойно собравшихся на улице Сен-Жак для совершения вечери Господней, были схвачены толпой и, с оскорблениями и побоями, отведены в тюрьму. Их судьба взволновала протестантов всего мира, и Беза с несколькими товарищами опять был послан в протестантские кантоны, чтобы просить у них помощи, как раньше. Так как князья быстрее обещали, чем выполняли обещания, он был послан туда и на следующий год. Но Генрих II обращая мало внимания на прошения протестантских государств.

В 1558 г. в Женеве было учреждено высшее учебное заведение, и Безу позвали туда, по предложению Кальвина, в качество преподавателя греческого языка. К сожалению Вире и его коллег, он согласился. Он принял это решение по разным соображениям. Главным из них было его желание избежать неприятностей, возникших из-за введения Вире женевской церковной дисциплины, которое привело к ссоре с Берном, патроном Женевы, и из-за недопониманий, вызванных его попытками заключить союз между протестантами. А может, еще больше он руководствовался желанием работать рядом с Кальвином, которого он так уважал и учение которого он решительно и искренне отстаивал. Он был с почетом отпущен в Женеву и получил рекомендации для женевских братьев. Когда 5 июня 1559 г. открылась академия, он стал ее ректором. Так, на сороковом году жизни, он поселился там, где ему было суждено жить до конца и заниматься делом своей жизни. С тех пор он постоянно трудился вместе с Кальвином, и хотя он часто совершая дальние путешествия, Женева всегда была в его сердце.

По совету Кальвина Беза получил гражданство Женевы, а вскоре после этого (17 марта 1559 г.) стал пастором одной из городских церквей¹²⁹⁵. Каждая новая должность только усиливала его рвение и демонстрировала его новые способности. Академия и община процветали под его неусыпной заботой, и Кальвин считал своего нового соратника просто бесценным. Потом вновь пригодились его дипломатические способности. Анн дю Бург, президент Парижского парламента, смело объявил о своей протестантской вере перед Генрихом II и был арестован. Когда Кальвин узнал о случившемся, он отправил Безу к электору Палатината Фридриху III, чтобы вовлечь в это дело могущественного князя. В результате электор пригласил Дю Бурга преподавать право в его университете в Гейдельберге. Но это ни к чему не привело. Дю Бург был осужден и казнен 23 декабря 1559 г.

Вскоре после возвращения Беза опять был послан с поручением, 20 июля 1560 г. Но на этот раз ситуация была совсем иная. Принц Конде, лишенный власти Гизами, бежал в Нерак. Он хотел привлечь на сторону протестантов своего брата, Антуана де Бурбон-Вандома, короля Наваррского. Кальвин уже, письмом, произвел некоторое впечатление на этого нерешительного и слабого короля, но Конде посоветовал брату послать за Безой, который своим красноречием и придворными манерами просто очаровал короля, заявившего, что больше не станет слушать мессу и сделает всё, чтобы помочь протестантизму. Однако рвение его было недолгим. Как только прибыл его брат, кардинал де Бурбон, он и его королева, Жанна д’Альбре, позже искренне обратившаяся в протестантизм, отправились слушать мессу в монастырь Кордельер в Нераке. Беза, видя, что Антуан не устоит и вернется под знамена католической партии, тихо покинул его 17 октября и, после многих опасностей, вернулся в Женеву в начале ноября. Путешествие заняло три недели, и по большей части он проделал его по ночам¹²⁹⁶.

Теперь все французские реформаторы считали Безу выдающимся оратором и следующим после Кальвина богословом. Он достиг такого положения, оказав много полезных услуг. Поэтому когда королева-мать Екатерина пожелала провести диспут между французскими прелатами и самыми учеными протестантскими служителями, парижские пасторы, при поддержке принца Конде, адмирала Колиньи и короля Наваррского, умоляли Безу приехать и доверили ему бразды правления. Сначала он отказался. Но когда его стали звать снова, более настойчиво, он отправился в путь и 22 августа 1561 г. опять был в Париже, впервые после своего поспешного бегства в октябре 1548 г., тринадцать лет назад. Предварительное слушание состоялось в знаменитом замке Сен-Жермен-ан-Лэ, на Сене, в нескольких милях от Парижа. Беза явился туда 23 августа. Вечером того же дня его позвали в апартаменты короля Наваррского и, в присутствии королевы-матери и других высокопоставленных лиц, он участвовал в первом обсуждении с кардиналом Лорреном. Темой спора было пресуществление. Кардинал не мог сравниться с Безой и, после слабой защиты, уступил, сказав, что разногласия не должны мешать примирению. Во вторник 9 сентября 1561 г. участники диспута собрались в трапезной женского монастыря в Пуасси, примерно в трех милях от города¹²⁹⁷. Вскоре стало очевидно, что настоящих дебатов не будет. У католической партии были все преимущества, и они вели себя как судьи¹²⁹⁸. Было сразу понятно, что решение будет в пользу католической партии, какими бы ни были доводы. Но Беза и его соратники участвовали в дебатах и смело защищали свои позиции. Первым делом они встали на колени и Беза помолился, начав свою молитву с исповеди грехов, которая использовалась в женевской литургии Кальвина. Потом он сообщил собранию о вопросах, по которым они были согласны и не согласны, и его внимательно слушали, пока он не заявил, что тело Христово так же далеко от хлеба евхаристии, как небеса от земли. Тогда прелаты разразились криками: «Blasphemavit! blasphemavit!» («Он богохульствовал!») – и поднялся шум. Беза ответил на это замечанием о духовном присутствии Христа в евхаристии, которое должно было успокоить всех, но шум не позволял его услышать. Однако королева-мать настояла на том, чтобы Безу выслушали, и он договорил до конца. Гугеноты решили, что одержана победа, но католики распространили слух о том, что противники были с легкостью побиты. Прелаты попросили изложить им доводы письменно и только 6 сентября ответили на них. Выступал кардинал Лоррен. Протестантам не дали права голоса, хотя они были готовы ответить тут же.

24 сентября состоялась третья встреча, но уже в маленькой комнате аббатисы, а не в большой трапезной. Четвертое заседание было 26 сентября. Диспут превращался в беспорядочные споры, и его совершенная бесполезность была всем очевидна. Королева-мать, правда, тешила себя надеждой на возможное соглашение и серьезно старалась его добиться, но напрасно. Ее устремления показали, насколько расплывчатыми были ее собственные религиозные представления.

Беза оставался в Сен-Жермене до начала ноября¹²⁹⁹, а потом, утомленный и столкнувшийся с угрозой серьезно заболеть, он искал отдыха в Париже. Здесь его посетил старший сводный брат, и он получил впечатляющее и нежное письмо от своего отца, который узнал, каких почестей добился его сын, простил его за упорство в ереси и выразил желание его видеть. Беза поехал в Безелей, но по пути встретил курьера с сообщением о том, что он нужен протестантам немедленно, чтобы помочь им справиться с кризисом, так как во всех областях Франции начались акты насилия. И Беза, который всегда подчинял личную жизнь общественным обязанностям, вернулся в Париж. Больше у него не появлялось возможности навестить своего отца¹³⁰⁰.

20 декабря было созвано собрание знати, в том числе представителей от каждого из парламентов, князей и членов совета, чтобы принять какое-нибудь хотя бы временное решение в связи с религиозными вопросами. Но собралось оно только в январе 1562 г. И 17 января был принят знаменитый закон, известный как «январский эдикт», признавший за гугенотами отдельные права, главным из которых было право собираться для поклонения днем и за городскими стенами¹³⁰¹. Отобранные у них церкви им не вернули и запретили строить другие.

Беза посоветовал протестантам согласиться с эдиктом, хотя эдикт не давал им так уж много прав, и они послушались.