• Цвет полей:

• Цвет фона:


• Шрифт: Book Antiqua Arial Times
• Размер: 14pt 12pt 11pt 10pt
• Выравнивание: по левому краю по ширине
 
Евангельские поучения. Часть II — игумен Авраам (Рейдман) Авраам (Рейдман), игумен

Евангельские поучения. Часть II — игумен Авраам (Рейдман)

 
Рейтинг публикации:
(2 голоса: 5 из 5)

В книге собраны проповеди, произнесенные игуменом Авраамом в 1996-2004 гг. Обращаясь к евангельскому повествованию, сопоставляя мысли, чувства и поступки современников Христа и нас, о. Авраам объясняет суть того, что произошло два тысячелетия назад, помогает понять и прочувствовать величие свершившегося.

 

 

Подготовительные Недели к Великому посту

Неделя о мытаре и фарисее

(Лк., 89 зач., XVIII, 10-14)

Два человека вошли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь. Фарисей, став, молился сам в себе так: Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю. Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо; но, ударяя себя в грудь, говорил: Боже! будь милостив ко мне грешнику! Сказываю вам, что сей пошел оправданным в дом свой более, нежели тот: ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится.

Покаяние — высшая добродетель

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Сегодня, братья и сестры, в канун Великого поста, читается знаменитая, если можно так выразиться, евангельская притча о мытаре и фарисее, которая внутренне подготавливает православных христиан к вступлению на поприще покаяния. Смысл ее вкратце можно выразить в нескольких словах: покаяние выше всех добродетелей.

Господь Иисус Христос сказал: «Два человека вошли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь» (ст. 10). Так начинается сегодняшнее евангельское чтение, но мы вернемся на один стих назад, для того чтобы понять, зачем эта притча говорилась, к кому она была обращена. «Сказал также к некоторым, которые уверены были о себе, что они праведны, и уничижали других, следующую притчу» (Лк.18:9). «К некоторым, которые уверены были о себе, что они праведны», — то есть к тем людям, которые думают, что они лучше других и потому имеют право уничижать людей, кажущихся им худшими и грешными. Если мы обратимся к самим себе, то увидим, что мы все так о себе думаем, считаем себя праведными. Когда мы сравниваем себя с лучшими нас, то находим возможность оправдать себя: либо нас плохо воспитали и потому мы не виноваты, либо мы жили в такое тяжелое время, когда религия была запрещена. Мы отыскиваем какую-нибудь более или менее основательную причину и оправдываем себя. Когда же мы сравниваем себя с худшими нас, то не находим этим людям никакого оправдания и осуждаем их смело, не рассуждая, без всякой оговорки. Потому ко всякому из нас относится притча о мытаре и фарисее. Всякий из нас имеет в себе фарисея и в какой-то степени является им, то есть праведником, думающим о себе, что он имеет право уничижать других, потому что он лучше их.

«Два человека вошли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь». Ветхозаветный храм представлял собой прямоугольное здание, внутри разделенное завесой на две части: Святое и Святая Святых. Обыкновенные верующие, те, кого мы сейчас называем мирянами, не могли туда входить никогда, ни при каких обстоятельствах. Перед храмом было несколько площадей, где люди стояли и молились под открытым небом. Они словно созерцали творение Божие, видели Божие величие, окружающее их. В особенности небо было открыто их глазам: со всех сторон храм окружали стены, и только небо было отверсто. И все окружающее как бы говорило: обрати свой взор в небо, забудь о всем земном — Бог есть Творец всего, Он невидим, не имеет образа, не подобен никакому сотворенному существу (как это представлялось язычникам). Смотри в небо, которое не имеет никакого конкретного вида и образа, устреми к нему свой мысленный взор.

«Фарисей, став, молился сам в себе так: Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю» (ст. 11-12). Из последующего евангельского повествования можно сделать вывод, что фарисей молился, именно устремив свой взор к небу, может быть, дерзновенно воздев руки, и, как ему казалось, искренне благодарил Бога. Как будто бы не себе, но Богу он приписывал все присущи! ему добродетели. «Благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди». Но в этих слов есть презрение и осуждение. Он считает себя лучше других людей. Он считает, что он не грабитель, не обидчик, не прелюбодей, и дерзает даже себя сравнивать с рядом стоящим человеком, о котором он ничего не знает, кроме рода его занятий. Этот человек -мытарь, сборщик податей, и потому уже, раз занимается таким делом, как будто не может не согрешать. Но на самом деле, если бы фарисей был действительно внимательным, рассудительным, духовно опытным, он бы не посмел сказать о себе: «Я не грабитель и не прелюбодей».

Даже некоторые из древних языческих мудрецов понимали, что грех состоит не только в делах, но и в мыслях. Один завистник стал поносить в глаза знаменитого древ негреческого философа Сократа. Он приписывал ему всякие страшные грехи, вплоть до деторастления. Находившиеся при этом ученики Сократа и его почитатели хоте, избить клеветника. Но Сократ запретил им, сказав: «Не нужно, дети, этого делать, потому что я внутренне точно таков». Мудрейшие из язычников понимали, что грех проявляется не только в делах, но и в мыслях. Если я не граблю на деле, то разве нет во мне зависти к чужому богатству, к чужому благополучию? Пусть я не обидчик и не смею, может быть, человека внешне оскорбить или причинить ему зло (возможно, потому/ что просто боюсь отмщения или наказания со стороны закона), но разве внутренне я не гневаюсь на многих и многих людей? И разве не обидел бы никого, если бы не боялся? Да, я не прелюбодей, потому что знаю какие-то границы, удерживаю себя в рамках и храню свое тело в чистоте. Но храню ли я в чистоте свои ум и душу? Нет, они оскверняются многочисленными отвратительными, мерзкими помыслами, о которых стыдно даже вспомнить, а не то что рассказать кому-то другому, даже и на исповеди.

Итак, фарисей этот, если бы был внимательным, понял бы, что не имеет права говорить так о себе. Благодарить еще не за что, если ты только на деле удерживаешься от страшных смертных грехов, а сердце твое нечисто. Нечистота фарисея выражается и обнаруживается через гордость, через презрение мытаря, о котором он ничего не знает, но уже дерзает сравнивать себя с ним и считать себя лучшим его. И это не перед людьми, а перед самим Богом. Значит, в глубине души фарисей самым искренним образом считает, что он лучше многих людей, в том числе лучше рядом стоящего неизвестного ему человека.

«Мытарь же, стоя вдали (то есть не приближаясь близко к Святилищу, но став где-то в углу того двора, где молились верующие. — Игум. А.), не смел даже поднять глаз на небо» (ст. 13). Он считал себя недостойным взирать на прекрасное голубое небо, за которым как бы скрывалось Царство Божие. Недаром Спаситель сравнивает Царство Духа с небом, называя его Царствием Небесным. И вот мытарь не смел поднять глаза на видимое небо, являющееся символом неба духовного, Небесного Царствия, но, «ударяя себя в грудь, говорил: Боже! будь милостив ко мне грешнику!» (ст. 13) Он не перечисляет никаких своих добрых дел, никаких добродетелей, но видит в себе только один грех. Это не значит, что нужно обязательно быть грешником, чтобы смиряться. Но внимательный человек видит в себе тьму грехов, сливающихся в одну сплошную греховность. Созерцание своей греховности заслоняет пред ним его добродетели и добрые дела, которые всякий человек делает. Нет человека, который был бы совершено зол и ничего доброго не делал бы. Мы любим хотя бы своих родных, проявляем доброе чувство хотя бы к домашним животным. Но созерцающий свою греховность не видит этого в себе. Он, подобно апостолу Павлу, «забывая заднее, простирается вперед» (см. Фил.3:13). Он забывает о том, что уже сделал доброго, и видит в себе только одни недостатки, прегрешения, ошибки и стремится вновь и вновь их исправлять. Человек, пребывающий в постоянной борьбе с собой, в постоянном покаянии (что одно и то же, покаяние — это не только плач о грехах, но и борьба с грехом), действительно не может подумать о себе ничего доброго.

Фарисей искренне перед Богом считал себя добродетельным: в молитве человек наиболее искренне проявляет свои чувства, ибо его никто, кроме Бога, не видит и не слышит. Так же и мытарь преискреннейшим образом называл себя грешником. Замечательно говорит преподобный Исаак Сирин: «Начало человеческого спасения состоит в том, чтобы человек искренне считал себя грешником». Не думайте, что это просто. Одно дело — в уме своем осознавать эту вполне очевидную вещь, другое дело — почувствовать это всем сердцем так, чтобы это стало нашим внутренним чувством, которое естественно и легко выражалось бы в молитве. Мы говорим многочисленные слова покаянных молитв, мы повторяем иногда и слова мытаря: «Боже, милостив буди мне грешнику». Но думаем о себе, как фарисеи: «Благодарю тебя, Господи, что я не таков, как прочие человецы». Иногда доходит до абсурда. Мы думаем даже так: «Благодарю тебя, Господи, что я не таков, как прочие человецы, потому что я имею покаяние». Но это значит, что покаяния нет, потому что я считаю себя лучше других.

Спаситель заканчивает эту притчу следующим выводом: «Сказываю вам, что сей (мытарь. — Игум. А.) пошел оправданным в дом свой более, нежели тот (фарисей. — Игум. А)» (ст. 14). Оказывается, и тот и другой нуждались в оправдании. Если мытарь пошел в дом свой оправданным более, значит, и фарисей нуждался в оправдании, то есть в очищении. Но он не видел этого и не понимал. Он считал, что уже чист, уже оправдан и спасен. А что же он великого сделал? Он только исполнял закон и не совершал никаких страшных преступлений. Чем же было ему гордиться? Тем, что он не грабитель и не прелюбодей? Тем, что он соблюдал пост и давал десятую часть на храм, как это положено было? В сущности, он ничего особенного не делал, а соблюдал только внешнюю сторону закона, что и сделало его гордецом и не дало ему оправдаться пред Богом — молитва его осталась бесплодной. А он нуждался в оправдании не меньше, чем мытарь, потому что все мы грешники. Только одни свои грехи видят, а другие нет. «Ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится» (ст. 14). Фарисей, смотрящий на небо и, может быть, руки свои дерзновенно к нему поднимающий, не увидел за ним ничего. Небо осталось для него, по выражению Священного Писания, некой «твердью», не пробиваемой из-за гордости фарисея, закрывающей своей твердыней Царствие Небесное, Царство Духовное. Мытарь же, не смея глаза поднять на небо и не дерзая простирать к нему руки, но ударяя ими в свою грудь, увидел небо внутри себя, ибо Спаситель сказал: «Царствие Божие (что является синонимом Царствия Небесного. — Игум. А.) внутрь вас есть» (Лк.17:21). Преподобный Исаак Сирин говорит: «Если хочешь найти лествицу в Царствие Небесное, ищи ее внутри себя». Вот что делает смирение, что совершает покаяние!

Но это не значит, братья и сестры, что человек, в наше время соблюдающий внешние предписания Православной Церкви, обязательно должен быть гордым, а человек, ничего не делающий, грешный — смиренным. Нужно понимать, что притча — это не повествование о действительном событии. Но она преподает нам урок, не охватывая всю духовную жизнь, а только изъясняя некую ее часть. Смысл этой притчи в том, что покаяние — высшая добродетель. Даже если человек не имеет никаких добродетелей, но имеет покаяние, он больше того, кто имеет все добродетели, и вместе с ними гордость. В действительности же чаще бывает так, что добродетельные люди, подвизаясь за стяжание добродетелей, пребывая в постоянной, мучительной борьбе со своим греховным естеством, осознавая свою глубочайшую немощь, — именно они смиряются, именно они каются. Мы знаем, что преподобные отцы-пустынники проливали день и ночь слезы. Они так плакали о своих грехах, что, как говорит Исаак Сирин, «одежды истлевали от их плача». Но эти же люди и мертвых воскрешали, и обладали даром пророчества, и исцеляли от неисцелимых болезней, и в целом тем, как жили, равны были Ангелам. А мы и подобные нам люди, живя в миру, грешим тьмочисленно каждый день и не можем даже осознать и увидеть всех своих грехов. Но кажемся себе сравнительно хорошими, потому что нас якобы окружают еще худшие люди.

Тот, кто совершает добродетели, кто понуждает себя изо всех сил к исполнению евангельских заповедей, именно тот приобретает вместе с этим и покаяние, и смирение. Он действительно, по словам Спасителя, унижая себя, возвышается и, не смея глаз поднять на небо, видит небо внутри себя. А тот, кто дерзновенно устремляется к небу, дерзает размышлять о райских обителях и считает себя уже спасенным, тот бывает унижен — унижен тем, что подвергается действию всевозможных страстей, порабощается ими, падает и встать не может. Великий подвижник нашего времени преподобный старец Силуан Афонский, на собственном опыте познав всю борьбу за спасение души, говорил так: «Наша брань с диаволом бывает до тех пор, пока мы не смиримся». Древний учитель благочестия преподобный Иоанн Лествичник сказал: «Смирение есть искоренительница всех страстей». Но не нужно думать, что оно приобретается одним только усилием воли или желанием, — истинное смирение приобретается за добродетели. Когда мы, исполнив все внешнее, идем дальше, устремляемся на свои внутренние пороки, ведем борьбу внутри себя — тогда мы все более и более смиряемся и молитва: «Боже, милостив буди мне грешнику» становится кратким словесным выражением нашего душевного состояния. Мы от всей души, искренне считаем себя грешниками и понимаем, что невозможно спастись собственными силами, собственными добродетелями. Мы понимаем, что только Бог может нас помиловать. Тогда и молитва наша становится внимательной, искренней, мы осознаем Бога как милующего Отца. Тогда мы можем от всей души, искренне воскликнуть: «Боже, милостив буди мне грешнику!» Аминь.

31 января 1999 года

О духовной близорукости

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Для тех, кто уверен в собственной праведности и уничижает остальных, Господь сказал такую притчу. «Два человека вошли в храм помолиться, один — фарисей, а другой — мытарь»* (ст. 10). Когда мы слышим слова «два человека вошли в храм», то мы, естественно, привыкли представлять этот храм подобным нашей православной церкви. Но иудейский храм был устроен по-другому, и в данной притче это имеет значение. Поэтому нужно уделить этому некоторое внимание. Иудейский храм был сравнительно небольшим зданием, разделенным внутри на Святая Святых и Святое, или Святилище. Даже в ту часть, которая называлась Святое, священники входили только иногда, а в Святая Святых могли входить только первосвященники, и лишь один раз в год. Перед Святилищем был двор, где совершали священнодействия только священники. Далее был двор, в котором молились мужчины, еще дальше — двор, где молились женщины. Потом, в более позднее время, были устроены дворы, где молились те из язычников, которые обратились к истинной вере (потому что именно вера евреев была тогда единственной истинной верой), но не принимали все обряды, положенные для иудеев. Может быть, потому, что считали их в какой-то мере унизительными, непривычными и неприличными (такими они казались, например, эллинам или римлянам). Итак, когда говорится, что «два человека вошли в храм помолиться», то имеется в виду, что они вошли во двор для мужчин, где стояли и молились под открытым небом. Я думаю, открытое небо имело значение по той причине, что, если бы иудеи молились в закрытом храме, они начали бы обожествлять какие-либо предметы, имеющие отношение к богопочитанию. Всякое изображение тогда запрещалось, чтобы не дать повода к идолопоклонству. Поэтому в древние времена и не было никаких иконописных изображений. И именно поэтому ветхозаветные люди молились под открытым небом, так что волей-неволей взор человека обращался к небесам и он понимал, что Бог есть дух, Бог неизобразим и Он есть Творец всего видимого окружающего мира, который человеку можно было созерцать даже в храме во время молитвы.

«Два человека вошли в храм помолиться, один — фарисей, а другой — мытарь». Фарисей — это человек, принадлежавший к особенному течению в религиозной жизни того времени, тщательно исполнявший не только предписания Моисеева закона, но и предания старцев. Фарисеи придавали большое значение изучению закона и устного предания, впоследствии в течение веков записанного в книгу, которая получила название Талмуд. Некоторая часть этой книги в виде устных преданий, по-видимому, существовала уже тогда, а последующей ее частью стали своего рода комментарии к древнейшему преданию старцев, то есть еврейских раввинов, учителей. Тщательно все исполняя, не только заповеданное Самим Богом, но и справедливо или несправедливо, кстати или некстати предлагаемое людьми, фарисеи считали себя особенными, не такими, как все, а тех, кто не знал закона, презирали как людей, погибающих в невежестве. Естественно, что человек, пусть о себе лично и думающий скромно, но приписывающий себя к какой-то особенной группе людей, едва ли сможет не поддаться гордости. Мытарь же в глазах людей того времени был самым низким, падшим человеком и считался предателем, так как занимался собиранием податей в пользу римского правительства. Кроме того, мытари часто вынуждены были прибегать к каким-нибудь насильственным мерам, чтобы собрать необходимые подати, и злоупотребляли своим положением ради собственной выгоды. Бывало, естественно (как это бывает и сейчас), что богатый человек имел возможность благодаря своему влиянию оградить себя от внесения положенного налога, а с бедного человека взималось все до последней копейки. Жестокость, свойственная, можно сказать, самой профессии этих людей, вызывала по отношению к ним чрезвычайное презрение и ненависть. Поэтому Спаситель и воспользовался этими образами: «один — фарисей, а другой — мытарь». Сразу всем Его слушателям стало в общем понятно, что представляли собой эти люди. Может быть, слушатели представили себе даже внешность горделивого, благообразного фарисея и облик мытаря, который, возможно, и богато был одет, но, зная о всеобщем презрении, старался пройти по улице быстро, незаметно, чтобы не быть осыпанным насмешками или не удостоиться презрительного взгляда.

«Фарисей, став, молился про себя так: «Боже, благодарю Тебя, что я не как прочие люди: грабители, обманщики, прелюбодеи, или даже как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятину от всего, что приобретаю»» (ст. 11-12). Хотя фарисей молился про себя и никто не слышал слов его молитвы, но по его виду можно было заключить, что этот человек не только Бога благодарит, но и собой доволен. Даже глядя на него издалека, нетрудно было увидеть, что он стоит прямо, спокойно, поднимает глаза, а может быть, и руки к небу и таким образом показывает, что он — истинный молитвенник. Слова же, которые он говорил, тем паче обличают его: «Боже, благодарю Тебя, что я не как прочие люди». Если бы он благодарил Бога за то, что Он помиловал его, несмотря на все его грехи, даровал ему возможность, способность жить праведно и укрепил его в этом, то здесь еще, может быть, и не было бы гордости. Но когда человек сразу благодарит Бога за то, что он не таков, как прочие люди, перечисляя их: «грабители, обманщики, прелюбодеи, или даже как этот мытарь», — то этим самым он показывает, что презирает вообще всех прочих людей. Он осуждает не только тех, кого нет рядом и кто, может быть, действительно по-человечески достоин осуждения, но и стоящего недалеко мытаря. Совершенно не зная, что происходит внутри этого человека, фарисей осуждает его по одному внешнему виду, только потому, что догадывается, что это мытарь. Кроме того, он благодарит Бога за отсутствие в себе лишь страшных пороков, за то, что не совершает на деле тяжких смертных грехов. Не за то, что он целомудренный, что в нем никогда не бывает нечистых мыслей или вообще нет никакого лукавства и зависти, а только за то, что он не грабитель, не обманщик, не прелюбодей. Отсюда можно понять, что он не видит в себе никаких страстей. Из-за этой слепоты духовной близорукости — он воображает себя праведным, считая, что достиг такого состояния, когда ему уже нужно Бога благодарить, а не просить о помиловании. И при этом, как я говорил, фарисей осуждает мытаря, который стоит рядом. Он считает чем-то великим даже ту малость, которую обязан был исполнять всякий верующий человек того времени: «Пощусь два раза в неделю, даю десятину от всего, что приобретаю». Нет ничего особенного в том, что человек два раза в неделю соблюдает постные дни, как и мы сейчас делаем, или дает десятую часть из того, что он приобретает, тогда как мы знаем, что в наше христианское время многие подвижники отдавали не только десятую часть, но раздавали нищим все свое имение, сами становились нищими и при помощи этой нищеты достигали безмятежности, безмолвия и таким образом угождали Богу. Фарисей видит нечто великое уже в том, что не предается страшным порокам, что имеет такие скромные, самые обычные добродетели, и этим он показывает, что не знает настоящей, истинной внутренней жизни, не имеет опыта борьбы со страстями и не понимает той бездны греховности, в которую ниспал всякий человек. Пророк Давид говорит следующие слова: «Господи, не вниди в суд с рабом Твоим, яко не оправдится пред Тобою всяк живый» (Пс.142:2). Царь Давид понимал, что всякий живущий человек, хотя бы он в глазах других людей казался праведником, на самом деле не может оправдаться перед Богом. Фарисей же, который, как истинно верующий, казалось бы, должен был читать или слушать во время богослужения псалмы пророка Давида, не понимал таких простых вещей. Поэтому, когда при чтении этой притчи нам кажется, что он действительно праведный человек, то, значит, мы поверхностно смотрим на вещи и сами не понимаем, в чем состоит истинная праведность. Тот, кто действительно стремится жить по совести, угождать Богу не напоказ, а внутренне, нелицемерно, тот всегда видит в себе некоторые неисправности и уклонения. Поэтому угодники Божий, достигшие возвышенного духовного состояния, всегда почитали себя великими грешниками. Они не наговаривали на себя, но в борьбе с грехом познали свою необыкновенную человеческую немощь и ограниченность — то, что не может человек до конца исполнить никакую заповедь, что в каждом человеке есть наклонность ко всем вообще грехам и самым страшным преступлениям. Они ощущали это в себе как некую возможность греха и потому горько плакали и каялись. Именно эта возвышенная, настоящая, если так можно выразиться, глубокая, полная праведность сопровождается одновременно и глубочайшим, самым искренним покаянием. Святые отцы, называя себя великими грешниками, не рисовались, говорили это не потому, что так нужно говорить и так думать, но потому, что от всего сердца — по словам Спасителя, сказавшего, что нужно смиряться сердцем (см. Мф.11:29), — считали себя падшими, последними людьми. Именно это один из признаков истинной, а не показной, внешней праведности.

«Мытарь же, стоя вдали, не смел даже глаз поднять на небо» (ст. 13). Он стоял под открытым небом, и, казалось бы, это располагало к тому, чтобы поднять глаза ввысь и искренне обратиться к Богу. Ведь стены молитвенного двора, окружавшие мытаря, не имели никаких изображений и взгляд, собственно, остановить было не на чем: либо устремить его прямо перед собой на Святилище, либо поднять глаза к небу, как обычно делали тогда верующие. Мытарь «не смел даже глаз поднять на небо», потому что считал себя недостойным этого, но, видимо, опустив голову, устремив взор на землю, как описывает Евангелие, «бил себя в грудь и говорил: «Боже, будь милостив ко мне, грешнику»» (ст. 13). Он не повторял многочисленных слов о своей праведности и добрых делах, хотя они, наверное, у него были, так как справедливо сказал некто, что нет ни одного праведника, который не имел бы грехов, и ни одного грешника, который не имел хотя бы одного доброго дела. Но мытарь не вспоминает о них, а бьет себя в грудь, показывая этим свое чрезвычайное сокрушение, осознание своей греховности. Как предполагает притча, он был вымогателем, жестокосердным человеком (а эта жестокость, наверное, самая неприятная для нас черта в других людях, тем более если они лишают нас имущества и тем самым подвергают многим испытаниям и скорбям), но, несмотря на эту самую страшную черту, он имел покаяние. Он опустил взор в землю и говорил: «Боже, будь милостив ко мне, грешнику». Поэтому, когда мы увидим самого падшего, самого неприятного для нас человека, да не посмеем его осуждать! Потому что не знаем, как он кается и что произойдет с ним через минуту. Возможно, он, дойдя до крайности, до последней черты, увидит свое падение, свое каменносердечие, бесчеловечность и раскается настолько сильно и искренне, что благодаря своему смирению достигнет такой чистоты, какой мы никогда не достигнем посредством своих добрых дел и особенно ревностной христианской жизни.

«Мытарь же, стоя вдали…» Если фарисей максимально, насколько это было возможно, приблизился к Святилищу, то мытарь считал себя недостойным такого положения и удалился в самый конец двора, где стоял, опустив голову, и не один раз, а многократно повторял одни и те же слова. Повторял все с большим и большим сокрушением, смирением и, наверное, со слезами, прося у Бога даже не прощения, а только одного милосердия: «Боже, будь милостив ко мне, грешнику». Он не посмел просить окончательного, совершенного прощения, но просил только милосердия: «Боже, будь милостив ко мне, грешнику». И Господь Иисус Христос, Который, как Сын Божий и Бог, слышал многие-многие молитвы разных людей (и в то время, когда говорил эту притчу, и до воплощения Своего, и ныне), открывает нам тайну того, как нам нужно молиться, чтобы молитва наша была спасительной, чтобы молитва нас оправдывала, очищала, а не делала еще более виновными пред Богом. Эту тайну открывает для нас не обыкновенный человек и не подвижник, имеющий молитвенный опыт, и даже не пророк, но Тот, Кто Сам слышит, как я уже сказал, многие и многие тысячи, даже миллионы молитв самых разных людей: православных христиан, еретиков, магометан, иудеев, язычников. Может, и безбожник иногда, в крайней нужде, скажет что-нибудь искренне, от всего сердца. Мы удивляемся подчас, почему Бог исполняет молитву неверующего человека или еретика и не слышит молитву православного христианина. Здесь открывается эта тайна: потому что необходимо смирение, потому что смиренный, как сказал Спаситель, оправдывается, а гордый, хотя бы и имел справедливый повод для гордости, осуждается.

«Говорю вам: этот пришел в дом свой оправданным, а не тот (то есть не фарисей. —Игум. А.). Ибо всякий, возносящий себя, смирён будет, а смиряющий себя вознесён будет» (ст. 14). Иными словами, кто сам себя возносит, будет смирен и останется безблагодатным, пустым, и, может быть, после такой горделивой молитвы душа его почувствует чрезвычайную тоску и уныние. А тот, кто смиряет себя, считает себя недостойным даже прощения грехов и просит только одной милости, вознесен будет Богом — в том смысле, что ум его очистится и он сможет созерцать Божественную славу. Конечно, если я сказал, что Бог иногда слышит молитвы еретиков или безбожников и не сдышит молитвы православных христиан, то это не значит, что безбожники имеют какое-то преимущество перед нами, но значит, что смирение делает молитву иногда даже недостойного человека такой, что она доходит до Бога. Гордость же молитву человека, даже имеющего благодать Крещения и других Таинств, оставляет неуслышанной.

Я читал о таком случае: в одном селении случился пожар. Когда загорается постройка в деревнях, то огонь перекидывается с избы на избу и его практически невозможно остановить, пока все не выгорит. Конечно, когда начался пожар, все бросились его тушить. А одна женщина, старуха-еврейка, прежде всего стала молиться Святителю Николаю, хотя и была некрещеная. Она, наверное, просто слышала о том, что он помогает, и имела какую-то веру. Остальные, православные, суетились и делали все для того, чтобы спасти свои дома: заливали огонь водой, растаскивали бревна и делали прочее, что в таких случаях делается. Вся слобода выгорела, а ее дом остался невредим. Потому что она молилась с верой и, конечно же, со смирением.

Поэтому мы, православные, не должны гордиться своей молитвой и думать, что только оттого, что мы православные, Бог обязательно нас слышит. Конечно, притча эта не превозносит греховность, не имеет своей целью показать, что грешник, который молится, бывает услышан, а праведник не получает пользы от молитвы и не оправдывается Богом. Здесь говорится о гордости и о смирении. И я также привел пример не для того, чтобы показать, что иудейка была услышана, а православные — нет (православные в тот момент вовсе не молились). Я хочу сказать, что смирение и вера, проснувшиеся всего лишь на мгновение в человеке даже как будто неверующем, делают его достойным того, чтобы Бог услышал его просьбу и исполнил ее. Потому мы должны приобрести и смирение, и праведность, только не одну внешнюю, потому что она почти ничего не значит, но и внутреннюю. Приобретая же эту истинную праведность — чистоту не только от тяжких грехов, но и от страстей, — мы вместе с ней приобретаем и мытарево смирение. И в этом смирении будем вознесены Богом. Аминь.

20 февраля 2000 года

О покаянном духе молитвы мытаря

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

По Церковному Уставу сегодня — первое воскресенье из тех, которые готовят нас к вхождению в Великий пост. На первый взгляд кажется странным то, что перед строгим ограничением в принятии пищи, поведении, общении — во всем, что входит в православное понятие поста, Церковь говорит, что внешняя сторона поста не является столь уж важной, гораздо значительнее внутренняя, что составляет сущность, смысл поста. И для того, чтобы это было нам ясно, Церковный Устав на следующей неделе даже отменяет пост в среду и пятницу — бывает так называемая сплошная седмица.

Сегодня за богослужением читается притча о мытаре и фарисее, которая чрезвычайно важна для нас не только сейчас, в преддверии Великого поста, но и вообще — для объяснения сущности любых духовных подвигов и добродетелей. Для того чтобы было легче понять содержание этой притчи, я прочитаю евангельский стих, который предваряет сегодняшнее евангельское повествование.

Господь Иисус Христос «сказал также к некоторым, которые уверены были о себе, что они праведны, и уничижали других, следующую притчу»; по-славянски: «рече же и ко другим уповаюшым собою, яко суть праведницы, и уничижающым прочих, притчу сию» (Лк.18:9). Это очень важное вступление. Для кого сказана эта притча? Для «уповающих собою, яко суть праведницы, и уничижающих прочих». Конечно, мы, как православные христиане, знакомы с учением Церкви и святых отцов о духовной жизни и понимаем, что первейшей добродетелью, может быть не самой главной, такой как, например, любовь, но первейшей добродетелью — средством для начала духовной жизни — является покаяние и происходящее от него смирение. Мы понимаем это умом, но перевоспитать свое сердце, к сожалению, бывает чрезвычайно трудно, а пока человек не убедился в какой-либо мысли в своем сердце, можно сказать, что это только некое умственное понятие, а не твердый принцип, в котором человек совершенно уверен. Хотя мы и понимаем, что мы грешники, но, внимательно присмотревшись к себе, заметим, что кажемся самим себе по сравнению с многими другими людьми праведниками. Мы надеемся, что мы праведники. Часто случается даже так, что лукавый обманывает нас самым смешным образом: человек говорит, что он грешник, предполагая, что таким образом он ведет себя по-православному и потому достоин названия праведника. Он гордится этим и думает, что он праведник именно потому, что называет себя грешником. Понятно, что такой человек имеет только умственное представление о своей греховности, которое ни в коем случае нельзя назвать сердечным убеждением. Если бы в нашем сердце было искреннее смирение, то, может быть, и не произнося никаких смиренных о себе слов, мы бы чувствовали себя великими грешниками. Многих мы уничижаем, думая о себе, что мы верующие, считаем себя грешниками, исполняем некоторые добродетели, что-то соблюдаем из того, что положено христианину. И выходит, что, как будто бы понимая необходимость и важность покаяния и смиренного о себе мнения (или, как говорят святые отцы, смиренномудрия — смиренных о себе мыслей, размышлений), мы, тем не менее, — если быть строгими, щепетильными к себе — обнаруживаем свою гордость. Поэтому притча о мытаре и фарисее относится ко всем нам, а не только к тем, кто явно, открыто, наподобие каких-то сектантов, утверждает, что находится в числе спасенных, и потому мнит, что он праведник. Церковь обращает к нам эту притчу для того, чтобы напомнить о правильном душевном состоянии.

«Два человека вошли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь» (ст. 10). Если внимательно вдуматься в этот стих, то уже здесь мы можем встретить некоторые неожиданные для себя вещи. Как бы между прочим Спаситель указывает, что эти два человека были право верующими и молились, то есть не может быть смирения и покаяния без молитвы, истинного смирения — без истинной веры. Не обращая внимания, мы пробегаем глазами этот стих, который, как нам кажется, является введением в суть притчи, но и здесь уже содержится важный смысл. Это действительно введение, но только не в сюжет рассказа, а введение-пояснение, показывающее, что настоящее покаяние и смирение должны предваряться истинной верой и молитвой.

«Вошли в храм помолиться…» Для того чтобы лучше понимать эти слова, требуется некоторое знание истории. Святилище ветхозаветного храма представляло собой сравнительно небольшое прямоугольное здание, которое было по своему значению подобно нашему алтарю. Туда входили лишь священники, а в самую главную часть храма, Святая Святых, — только первосвященник раз в год. Остальные же люди молились во дворах храма, поэтому есть такое выражение: «Блаженны пребывающие во дворах Твоих, Господи» (см. Пс.133:1; 134, 2). Вот в этих дворах Господних, как называли их иудеи, и молились фарисей и мытарь, хотя, конечно, это — притча и в действительности такого случая в жизни не происходило.

Все это вполне было понятно непосредственным слушателям Спасителя, Его современникам. Но как представляется это нам? Нам кажется, что фарисей не только мнил себя праведником, но и, наверное, был человеком богатым, роскошно, одетым и так далее. Но это совсем не обязательно. Тот, кто считал себя праведником и старался исполнять все предписания Моисеева закона, вероятно, иногда должен был, ограничиваемый собственными принципами, испытывать бедность или некоторую нужду. Для иудеев того времени, как и сейчас для истово верующих евреев, самым важным занятием считалось изучение Священного Писания (а в наши дни — еще и Талмуда). Такие люди часто пренебрегали земными попечениями, жили на подаяние своих родственников или уважающих их верующих людей, и потому очень может быть, что фарисей из притчи был отнюдь не богатым, а бедным, а мытарь, наоборот, — человеком обеспеченным. Это вполне вероятно по той причине, что мытари занимались вымогательством и их заработком был сбор податей. В древности система сбора податей была следующей: у римского государства брали на откуп право собирать подати в той или иной местности, часто вносили всю требуемую сумму вперед, а потом уже требовали с людей столько, сколько хотели, себя, конечно, при этом не обижая. Например, Закхей, евангельское чтение о котором мы слышали в прошлое воскресенье, был человеком богатым, правда, он был начальником мытарей. И вот создается неожиданная картина: два истинно верующих человека (как бы мы сейчас сказали — два православно, правильно верующих человека) вошли в храм, стояли во дворе Господнем и молились. Один из них был горд своей праведностью и, может быть, бедностью, происходящей от щепетильной, строгой нравственности. А другой, вероятно богатый, человек, был грешником. Это я говорю для того, чтобы мы понимали: суть состоит во внутреннем и притча Спасителя не так примитивно разделяет людей, как нам представляется, — богатые плохие, а бедные хорошие. И бедный человек может гордиться своей бедностью, и богатый — смиряться от того, что его богатство добыто не совсем справедливо и чисто.

«Фарисей, став, молился сам в себе так: Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь» (ст. 11). По-славянски слово «грабители» звучит более впечатляюще — «хищники», то есть этот человек гордился тем, что не добывал деньги несправедливо. Можно сказать, что в этих словах содержится намек опять-таки на его горделивую бедность. «Пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю» (ст. 12). «Пусть я приобретаю и не много, но строго исполняю закон в этом отношении» — фарисей гордится тем, что все делает как положено и, может быть, даже терпит некоторые скорби из-за своего щепетильного следования закону Моисееву. «Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо» (ст. 13). Вы помните, что они стояли во дворе под открытым небом. (Нам может показаться странным такое устройство храма, у нас осадки выпадают часто. На Святой же Земле это бывает чрезвычайно редко, и, если даже пройдет дождь, солнце мгновенно все высушивает.) Мытарь стоял вдали, то есть не приблизился ко Святая Святых, а остался в конце двора, у входа, и «не смел даже поднять глаз на небо; но, ударяя себя в грудь, говорил: Боже! будь милостив ко мне, грешнику!» — по-славянски: «Боже, милостив буди мне грешнику» (ст. 13). Мытарь молился кратко, немногословно, ни о ком не думая и потому не развлекаясь мыслью, но полностью сосредоточившись.

«Сказываю вам, — заканчивает Свою притчу Спаситель, — что сей пошел оправданным в дом свой более, нежели тот: ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится» (ст. 14). Мытарь повторял краткую молитву, которая, по мнению некоторых святых отцов, послужила образцом для молитвы Иисусовой. Святитель Игнатий (Брянчанинов) объясняет, что молитва Иисусова — это та же самая молитва мытаря, но только уже соединенная с новозаветным откровением о воплощении Сына Божия. Другие учителя молитвы, знаменитые духовные писатели Каллист и Игнатий Ксанфопулы, творения которых содержатся в Добротолюбии, рассуждают о ней следующим образом: когда человек только начинает упражняться в молитве Иисусовой, тогда прибавление ее второй части — «помилуй меня грешного» — ему необходимо, потому что эти слова вновь и вновь возвращают ум человека к самому себе и делают его собранным. Когда же человек преуспевает и доходит до возвышенных духовных состояний, тогда он уже не нуждается в повторении этой второй части (хотя едва ли кто-то из нас этого достигнет). Ум такого подвижника беспрестанно устремляется к Богу, и человек только повторяет: «Господи Иисусе Христе» — без всякой просьбы, созерцая в этих словах Самого Бога, являющегося через Свои Божественные действия. Про такого человека действительно можно сказать, что на нем в самом буквальном смысле исполняются слова Спасителя: «Всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится». Бесконечно смиряя себя, можно сказать, каясь каждое мгновение — святитель Григорий Богослов говорит, что наша молитва должна быть чаще дыхания, — человек постепенно приходит в такое благодатное состояние, что действием Святого Духа его ум из сердца возносится к Богу. Иногда это возвышение ума бывает столь великим, что человек даже не осознает, с телом ли он пребывал в небесных обителях или без тела, как рассказывал об этом апостол Павел или наш великий русский святой гораздо более позднего времени — преподобный Серафим Саровский. Многие другие подвижники, жившие в разные периоды почти двухтысячелетнего существования Церкви, испытывали это необыкновенное состояние — восхищение ума. Но возвышаются умом не только люди, достигшие столь необыкновенного, а для нас и невозможного, преуспеяния. Всякий из нас, если будет каяться, бесконечно уничижать себя, смиряться — мы уже даже забыли и не понимаем смысл слова «смирение», — возвысится, по крайней мере, над своими страстями и немощами, познает действие благодати Божией и ощутит если не полную свободу от греха, то некоторый покой. Он будет верить не только умом, но и сердцем; всей своей душой познает богооткровенные истины, преподанные нам святыми отцами в учении Церкви. Он станет сопереживателем, соучастником Божественного Евангелия. Но для этого нужно стяжать покаяние, приводящее к смирению, нужно постоянно себя смирять. Само слово «смирение», поскольку оно часто употребляется в христианской среде, стало для нас как бы затертым. Что же оно обозначает? То, что мы себя с чем-то примиряем, с чем-то смиряем. Например, нас кто-то обидел, унизил, оскорбил, а мы себя с этим смирили. Мы занимаем в обществе какое-то низкое, неприятное положение, но с этим примирились. У нас, как нам кажется, ограниченные возможности — умственные, физические, может быть, экономические, которые сейчас ценятся несправедливо высоко, словно единственно они имеют какое-то значение, — а мы смирились и признали себя вполне достойными такого скромного состояния, своей неспособности к благополучной, обеспеченной и богатой жизни. Вот примеры того, что такое смирение.

Конечно, человек благоразумный понимает: все, что происходит в этом мире с каждым из нас, бывает или по попущению Божию, или по Божией воле, и поэтому в любом случае, во всех отношениях, кроме греха, мы должны с происходящим примириться. Это как раз и будет означать, что мы смирились перед Богом, потому что все от Него; как сказал апостол Павел, все от Него, Им и к Нему (см. 1 Кор.8:6). А человек, который возвышает себя — «всяк возносяйся», — обязательно смирится. Всякий — не только тот, кому возноситься нечем, кто несправедливо гордится какими-то надуманными добродетелями, но и истинно имеющий добродетели; если и он вознесется, то и он не будет исключением: он смирится поневоле, подвергаясь преткновениям или даже каким-то тяжким греховным падениям. И это будет продолжаться до тех пор, пока человек не осознает своей немощи и своего грехолюбия, не почувствует, что такое смирение, не поймет, что спасение возможно только с помощью Божией. Обратите внимание: мытарь молился — значит, он не надеялся на себя. Поскольку совесть мытаря говорила ему о том, что он грешный человек, мытарь считал, что только Господь может его помиловать, а сам по себе он ничего сделать не способен и ничего перед Богом не заслужил. От смирения в каждом человеке естественно возникает следующее душевное состояние: чем больше он смиряется, тем истовее, непрерывнее и искреннее становится его молитва. И наоборот, когда мы возносимся, молитва бывает формальной, внешней, невнимательной, подобно многословной молитве фарисея, — не думаю, что он был чрезвычайно сосредоточен. Из слов фарисея: «Благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь» — видно, что он озирался по сторонам и рассматривал, что происходит вокруг него, а это признак рассеянности. В мытаре же ничего подобного не было: он весь был собран в себе, даже бил себя в грудь, не обращая внимания на то, что другим это может показаться странным, — то есть совсем не думал об окружающих.

Итак, всякий человек, возносящийся добродетелями или даже какими-то естественными способностями — творческими или практическими (например, умением разные житейские дела исполнять лучше, чем другие люди), гордящийся происхождением от богатых и знатных родителей (хотя сейчас таких людей мало, но и это возможно) или своей внешностью, как бывает у женщин, — всякий возносящий себя (то есть без какого-либо исключения) обязательно смирится. И мы должны это понимать и бояться превозношения. Ведь из этой притчи следует, что даже безупречному праведнику (каковыми, к сожалению, мы не являемся), если он будет возноситься, придется смириться и уйти из храма неоправданным. Благодать Божия не коснется сердца человека по той простой причине, что он не чувствует в ней нужды, может быть, даже считает, что не нуждается в оправдании, и предполагает, что своими добрыми делами он оправдался уже до того, как пришел в храм. Но кающийся, смиряющийся, молящийся, не замечающий в людях ничего дурного и думающий только о своих грехах — такой человек действительно уходит из храма оправданным. Благодать Божия, изливающаяся с места явления славы Божией, каковым является храм, очищает человека, даже если его грехи будут такими же отталкивающими, как у этого мытаря, который занимался вымогательством и разорял людей, доводя их до нищеты. Отвратительнее этого ничего не может быть, но и такой человек может очиститься своим смирением и покаянием.

Конечно, я должен сделать оговорку, что это притча и не нужно думать, будто всякий делающий добрые дела непременно становится подобным фарисею грешником, а творящий тяжкие грехи — уподобляется мытарю. Евангелие показывает, что даже если мы безупречно праведны, но не попрали и не отсекли свою гордость, то эта праведность не принесет нам никакой пользы, и, наоборот, если бы мы даже были тяжкими грешниками, то покаяние может нас спасти. Но мы должны понимать, что, конечно же, гораздо лучше быть праведником и иметь при этом покаяние. Как такое возможно? Это кажется нам странным. Но на самом деле, кто хотя бы читал святых отцов — я уже не говорю, пытался приложить их наставления к своей жизни, — тот, безусловно, испытывал и осознавал, что по мере того, как в нас растет желание исполнять евангельские и святоотеческие наставления, внутри себя мы видим все больше и больше грехов. Пусть мы не совершаем тяжких греховных поступков, но в своей душе находим «море», где «гади, их же несть числа», как сказано в псалмах (Пс.103:25) (а святые отцы толкуют эти слова именно как описание нашего внутреннего состояния). Признак настоящего духовного здоровья, говорят учители Церкви, состоит в том, что мы начинаем видеть свои грехи во множестве, подобном морскому песку. Это бывает, когда мы заставляем себя исполнять заповеди Божий по-настоящему, а не только формально, подобно фарисею из притчи. Если мы исполняем их не только внешне, но, так сказать, налагаем узду и на свои чувства и мысли, то обнаруживается наше страшное, могучее, непокорное нам грехолюбие, которое можно сравнить с неким диким зверем. Может быть, даже целое множество таких зверей живет в человеческой душе, и мы не можем их укротить, хотя искренне этого желаем. Отсюда и возникает настоящее, искреннее покаяние, которое должно быть у каждого из нас. Может, один преуспеет в нем больше, другой меньше — с монашествующих спрос больший, с мирян несколько меньший. Но если и мирянин будет приносить покаяние в той мере, какая требуется от монаха, то никто его, конечно же, за это не осудит, напротив, будет ему большая похвала.

Когда мы приходим в настоящее здравое душевное состояние, тогда мы можем искренне вопить к Богу, подобно мытарю: «Боже, милостив буди мне грешному», потому что осознаем свою всепоглощающую греховность и нам уже нет дела до грехов других людей. Мы понимаем, что все внешние добродетели, в том числе такая очевидная и восхваляемая людьми, как пост, по сравнению с покаянием — ничто. Пост — это выражение, средство покаяния, а отнюдь не какая-то цель. Поэтому Святая Православная Церковь при вступлении в Великий пост настраивает нас на приобретение прежде всего этого мытарева покаяния, смиренного сокрушения духа — тогда пост для нас оживится. Это все равно, как если бы в мертвое тело вошла душа и человек воскрес. Без покаянного же духа пост воспитывает в нас гордость, особенный повод для которой — если кто-то постится строго. Это, однако же, не значит, что если мы не чувствуем в себе глубокого покаяния, то можно пренебрегать и постом; нужно лишь понимать, что сам по себе пост является только средством приобретения покаяния, а не какой-то самостоятельной ценностью. Итак, давайте войдем в поприще Великого поста, вдохновившись примером мытаря, подражая ему в непрестанной покаянной молитве и, самое главное, приобретя смиренный, покаянный дух. И тогда выйдем мы из поста действительно оправданными, подобно тому как мытарь вышел из храма более оправданным, чем горделивый фарисей. Аминь.

24 февраля 2002 года

О том, что гордость удаляет нас от Бога

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Прежде чем говорить о той притче, которую все мы только что слышали, нам нужно прочитать предшествующий ей евангельский стих, для того чтобы стало понятно, кому она адресована. Господь Иисус Христос «сказал также к некоторым, которые уверены были о себе, что они праведны, и уничижали других, следующую притчу» (Лк.18:9). Или по-славянски: «Рече же и ко другим уповающим собою, яко суть праведницы», то есть уверенным в своей праведности.

Вот кому адресована эта притча. Тем, кто, исполняя нечто и проявляя в чем-то старательность и щепетильность, находит в этом повод считать себя праведным. Тем, кто надеется на свою праведность и уничижает тех, которые кажутся по сравнению с ним грешными.

«Два человека вошли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь» (ст. 10). Фарисейство — это особое религиозное течение того времени в израильском народе. Фарисеи считали себя людьми просвещенными, щепетильными исполнителями закона Моисеева, они надеялись, что безупречное поведение делает их праведными. Да и народ почитал их такими.

Очень часто мнение о себе как о праведнике возникает по той причине, что человек не знает, в чем, собственно, эта праведность состоит. Он предполагает, будто одного соблюдения некоторых предписаний, касающихся внешнего поведения, вполне достаточно, и этим ограничивает понятие о праведности. О том же, что происходит в его душе, такой человек, как правило, не имеет никакого представления. Не знает он ничего ни о действии страстей, ни о греховных помыслах, ни о немощи душевной. Более того, ему подчас даже не приходит в голову, что та или иная мысль является греховной. Например, в человеке действует гордость, а ему кажется, что у него справедливый, здравый взгляд на вещи. Порок гордости столь ужасен, во-первых, потому, что ослепляет человека, а во-вторых, потому, что от него происходят все прочие пороки. Благодать Божия оставляет гордеца и предоставляет его действию темных сил, никак уже его не защищая и не покрывая. От гордыни проистекают подчас самые ужасные пороки, вплоть до блуда (хотя и блуд по сравнению с гордостью является меньшим злом). Господь попускает впасть человеку в подобную мерзость для того, чтобы он смирился. Если же гордец и не имеет таких очевидных для всех пороков, как блуд, пьянство, необузданная гневливость, то по той только причине, что диавол не искушает и не тревожит его этими страстями, дабы у человека не поколебались самомнение и гордость. Таким образом, как выражается преподобный Иоанн Лествичник, у иных людей «бесстрастие» основано на действии одной страсти, заменяющей все прочие. Действия же этой единственной страсти, гордости, человек не замечает. И несмотря на то что он всячески осуждает, уничижает, оскорбляет людей и в уме, и на словах, и на деле, то есть предается в действительности тяжким грехам и порокам, гордец мнит о себе, будто он совершенно справедлив, будто он достоин похвалы и уважения. Весь он преисполнен законного, как ему кажется, чувства собственного достоинства, и другие рядом с ним не имеют, по его мнению, никакого права претендовать даже на равное, тем паче большее, уважение.

Так думали о себе фарисеи. Господь обличал их, называя «гробами (то есть гробницами. — Игум. А.) украшенными» (см. Мф.23:27). Известно, что в древности иудеи для погребения усопших у страивали склепы. У людей богатых это были большие, иногда родовые, склепы, у бедных — малые. Для склепов использовали или вытесанные в скалах, или природные пещеры (Иудея — страна каменистая, а потому изобилует скалами, в которых бывает множество естественных углублений). Иногда нечто наподобие склепа выкладывали из камня. И гробницы эти снаружи старались украсить из почтения к усопшим. Внутри же склепов находились разлагавшиеся по естественному закону смерти человеческие тела. Подобное происходило и с фарисеями: снаружи они были украшены, подобно гробницам, а внутри царило тление.

Фарисеи, упоминаемые в Евангелии, гордость, надменность, презрение к ближним делали нормой своего поведения, поскольку имели ложное представление о духовности, святости, праведности. Часто и мы поддаемся такому настроению. В особенности когда исполняем внешние предписания теперь уже не Моисеева закона, а Православного Предания: регулярно ходим в храм, соблюдаем посты, воздерживаемся от сквернословия, винопития, блудных и других смертных грехов. Мы полагаем, будто этого уже достаточно для нашего спасения, и осуждаем, презираем тех, кто внешних предписаний не исполняет. Вместе с тем мы совершенно не замечаем в себе движения страстей и греховных помыслов, многократно в течение дня оскверняющих нашу душу (а если и замечаем, то не придаем им значения).

Господь изобразил в притче именно фарисея потому, что такие, как он, люди не только сами себя почитали праведниками, но и в глазах других людей выглядели такими. Простые, невежественные в теоретических духовных вопросах люди, которые сами зачастую были лучше этих фарисеев, все же смотрели на них с уважением, как на тех, кто знает закон и строго его придерживается. Вспомним апостола Петра. После чудесной ловли рыбы на море Тивериадском он сказал Спасителю: «Выйди от меня, Господи! Ибо я человек грешный» (см. Лк.5:8). Апостол Петр, будучи простым рыбаком, неграмотным, необразованным, невежественным в законе, уже только по одной этой причине почитал себя грешником, хотя в действительности был искренним и чистым человеком. Можно предположить, что было много и других простых людей, также почитавших себя ничтожными только потому, что они не знали подробностей закона и не могли применить их в своей жизни. Такие люди часто, видя себя недостойными, осуждают себя и, поскольку их не ослепляет гордость, замечают множество погрешностей в своем поведении и особенно в своей внутренней жизни, даже если они воздерживаются от тяжких грехов. И это естественно и правильно. Не нужно думать, что грешником можно назвать только того, кто прелюбодействует, вымогает деньги, не соблюдает постов и прочих внешних предписаний. Многие страсти мы в себе даже не замечаем. Когда в нас действуют плотская страсть, гнев, чревоугодие, тогда мы еще ощущаем уничижение, которое они нам приносят, осознаем себя людьми падшими. Но кто из нас настолько мудр, настолько внимателен к себе, чтобы сразу увидеть действие гордости, тщеславия? Часто мы замечаем, что согрешили гордостью, лишь по той причине, что обнаружились последствия греха. Например, мы чувствуем оставление благодати, чувствуем, что тяжко чем-то прегрешили и оскорбили Господа, осквернили совесть. Тогда мы начинаем искать, в чем же причина, и, исследуя свою совесть, видим: изначальная причина была в том, что мы поддались гордости. Непосредственно же в момент искушения мы совершенно этого не осознаем и считаем себя праведниками, подобно фарисею, говорившему: «Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь» (ст. 11).

Как часто мы поддаемся тщеславию, совершенно того не замечая! Мы ожидаем похвалы от людей и испытываем искреннее огорчение, когда лишаемся заслуженного, как нам кажется, одобрения. Это значит, что мы совершаем добро не бескорыстно, а ради человеческой похвалы. Страсти печали и уныния тоже воспринимаются нами как нечто совершенно само собой разумеющееся, справедливое, а отнюдь не как грех. Например, с нами случаются какие-либо неприятности: болеют наши родные или мы сами, у нас возникают материальные трудности и тому подобное. Как часто мы поддаемся ропоту, негодованию, иногда доходим до кощунства, говоря: «Господи, зачем Ты попускаешь такие скорби, за что это наказание?» При этом мы считаем, что наша реакция на произошедшее событие справедлива и естественна, что иначе и быть не может. Как часто мы поддаемся унынию из-за неудач и трудностей, стоящих на нашем пути, и также считаем свои рассуждения совершенно справедливыми, не осознавая греховности такого внутреннего состояния. А страсть сребролюбия? Разве мы не оправдываем ее тем, что якобы нуждаемся в материальном обеспечении и что имеющихся у нас средств недостаточно для того, чтобы жить так, как мы хотим, и исполнять свои естественные, по нашему мнению, желания. «А чем мы хуже других?» — говорят часто. Таким образом, ничего в себе не замечая, мы, тем не менее, почитаем себя людьми праведными лишь по той причине, что у нас нет самых грубых грехов.

Мы не чисты от блудных помыслов, у нас нет лишь блуда на деле. Мы не свободны от зависти, но всего лишь не грабим и не обижаем других людей. Но уже это одно мы считаем достаточным для того, чтобы превознестись над другими людьми. Таким образом, мы уподобляемся фарисею. Мы молимся Богу, оскверняя свою молитву горделивыми помыслами, но едва ли Бог нас слышит, ибо Дух Святой не содействует нам в таком молении, не возносит нашей просьбы к Богу, не соединяет нас с Ним. Попросту говоря, такая молитва не может быть услышана. И пусть даже человек произносит смиреннословную молитву, но если она сопровождается некими горделивыми мыслями, то он молится не Богу, а самому себе: себя обожествляет, перед собой преклоняется, сам себе возносит молитвы. Если такой человек чувствует духовное, как ему кажется, утешение, то это действие отнюдь не благодати, о которой он не имеет никакого представления, а тщеславия и гордости. Эти страсти, как мудро говорит святитель Игнатий (Брянчанинов), возбуждают в человеке то или иное движение крови, и возникшие телесные ощущения он принимает за благодатное действие, поскольку не знает вкуса истинной благодати, то есть Божественного действия. И вот человек молится (молится фактически самому себе), утешается мнимой благодатью, а в действительности пребывает в прелести. Иногда впадает в прелесть самую грубую: представляет, что общается с Богом и удостаивается видений и откровений, воображает, что он какой-то особенный. На самом же деле гордость, как высокая непреодолимая стена, совершенно отделяет его от Бога.

«Два человека вошли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь». Мы представляем себе двух этих людей совершенно не так, как они могли выглядеть на самом деле. Нам представляется, что мытарь, как человек грешный, должен был иметь жалкий и убогий вид. А фарисей, как мнящий себя праведным, — вид величественный. В действительности же все могло быть совершенно иначе, и мы не должны судить о людях по их внешнему виду. Посмотрите, что говорит о себе фарисей: «Благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю» (ст. 11-12). Мы видим, что фарисей не приобретал себе средств прибытком неправедным. Значит, он мог быть и человеком бедным. Мытарь же занимался сбором податей в пользу римского государства. Человек, занимавшийся таким промыслом, вполне мог быть весьма обеспеченным и богатым.

Итак, картина, которая рисуется перед нашими глазами (вот стоит в храме хорошо одетый, величающийся, надменный фарисей, а где-то рядом — убогий нищий мытарь), может совершенно перемениться. Мы увидим бедного, но гордящегося своей бедностью фарисея и богато одетого, но смиряющегося и кающегося мытаря. Значит, внешность и внешняя деятельность человека часто не соотносятся с его внутренним состоянием.

«Мытарь же, — говорит Евангелие, — стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо; но, ударяя себя в грудь, говорил: Боже! будь милостив ко мне грешнику!» (ст. 13). Храм иудейский состоял из святилища (разделенного на Святая Святых и Святое, куда могли входить только священнослужители в определенные моменты года) и нескольких дворов под открытым небом, где стояли и молились верующие. Естественно, что во время молитвы они поднимали глаза к небу, поскольку имели представление о том, что Бог живет на небесах, что Он пребывает везде, а не в каком-то определенном месте. И вот мытарь не смел глаз возвести на небо, но бил себя кулаком в грудь и говорил: «Боже, милостив буди мне грешнику» Его молитва была краткой, собранной. Он не перечислял никаких своих добрых дел, потому что считал, что не имеет их. С сознанием того, что он грешит, обижая людей, отнимая у них имущество и подвергая их скорбям (такое поведение и сейчас строго осуждается), мытарь бил себя в грудь и говорил: «Боже! Милостив буди мне грешному!» Он просил лишь одной милости и отнюдь не считал, что он кроме милости еще чего-то достоин. Он даже не смел сказать, в чем должна состоять эта милость, понимая, что Бог подаст ему то, что Сам захочет дать, а его просьбы не могут иметь дерзновения и он не может ни на что рассчитывать.

Представьте себе человека, от которого мы в чем-то зависим. Человек этот, находясь в добром настроении и испытывая к нам в данный момент расположение, раскрывает нам тайну своего характера: «Я хочу открыть тебе секрет. Когда тебе от меня что-то будет нужно, обратись ко мне следующим образом, и я не смогу воспротивиться и обязательно твою просьбу исполню, все тебе прощу, все тебе дам, потому что такой у меня характер». Конечно же, мы этим воспользуемся. Ведь и сами мы часто, подмечая в характере своего начальника некоторые черты, стараемся ими воспользоваться, чтобы получить просимое, касается ли то лично нас или нашей работы.

Подобное происходит и здесь. Господь Иисус Христос открывает нам некую тайну: «Если вы хотите получить от Меня прощение, подойдите ко Мне со смирением, и Я не смогу вам отказать. Я всегда вас помилую и прощу. Не говорите о своих добрых делах, ибо они ничего не значат. Но какими бы тяжкими ни были ваши грехи, смиритесь, всем сердцем осознайте себя грешниками, и Я не смогу вас не простить». Но мы, несмотря на то что многократно перечитываем Евангелие и знаем этот «секрет», тем не менее им не пользуемся, пренебрегаем им. И не приобретаем того самого необходимого, самого важного душевного настроения, которое должно перейти в наше постоянное состояние и стать направлением нашей духовной жизни. Таким образом, мы остаемся без всякой душевной пользы и не получаем того единственного, что всем нам необходимо, — прощения грехов. Но вновь и вновь поддаемся фарисейской гордости, вновь и вновь кичимся самыми ничтожными своими делами, вновь и вновь забываем о том, что мы грешники. Едва исправившись после того или иного нравственного проступка, едва избавившись от какого-то порока, мы тут же начинаем всех осуждать, забывая, что еще вчера были точно такими же. (Об этом говорит преподобный авва Дорофей.) Нет в нас того покаяния, которое единственно необходимо для нашего спасения.

Проходят дни за днями, проходят годы, жизнь проносится стремительно. Мы знаем, что время движется только в одну сторону и что вернуть утраченное невозможно. Однако же мы не перестаем пренебрегать покаянием и не стремимся стяжать это самое важное духовное ощущение, не стремимся в сердце своем познать, что мы грешные. Да, умом мы все понимаем. Едва ли есть такой безумный человек, который будет говорить о себе, что он святой, разве что впавший в сатанинскую гордость и находящийся в состоянии бесовской прелести. Умом каждый из нас осознает, что он грешный, но сердце наше не принимает этого умственного понимания. Сердце наше кичится, и, когда мы подвергаемся каким-то уничижениям, обнаруживается наша гордость, которая проявляется в гневе, негодовании, уверенности, что мы не заслужили этих уничижений. До тех пор пока человек не почувствует чего-то сердцем, он не убедится в том до конца. Поэтому если бы мы действительно в сердце своем осознали себя грешниками, почувствовали это всем своим существом, тогда и мы так же искренне, как этот мытарь, со смирением опустили бы глаза долу, внутренне взывали к Богу и вопили Ему словами молитвы евангельского мытаря или аналогичной ей молитвы Иисусовой. Мы непрестанно просили бы о помиловании, ударяя себя в грудь, — иногда в буквальном смысле, а иногда мысленно, вызывая сердечное сокрушение постоянным биением себя в грудь и сердце молитвой Иисусовой. Тогда появились бы у нас и слезы покаяния, и печальные вздохи, и смирение перед всевозможными уничижениями, и мы перестали бы осуждать других людей. Тогда мы думали бы обо всех людях, что они лучше нас, и не смели бы ни в ком заметить никакого недостатка. И все фарисейское самомнение удалилось бы от нас, как дым рассеивается от дуновения сильного свежего ветра.

Господь Иисус Христос заканчивает притчу так: «Сказываю вам, что сей (мытарь. — Игум. А.) пошел оправданным в дом свой более, нежели тот: ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится» (ст. 14). Здесь говорится о праведности. Но не сам человек должен себя оправдывать, стремясь в своих глазах или в глазах людей выглядеть праведником. Оправдывает человека, то есть очищает его от грехов, Бог. Ибо тогда Божественная правда проникает в нашу душу, уничтожает нашу греховность, нашу виновность. И только такие люди могут считаться подлинно праведными, подлинно оправданными. Праведник не тот, кто делает добрые дела, а тот, кто, будучи грешником, оправдан Богом. Потому молитва в христианском Предании приобретает первостепенное значение. Посредством ее мы упрашиваем Бога о прощении и получаем его, мы спасаемся именно через покаяние, хотя бы и делали какие-то добрые дела.

«Всякий, возвышающий сам себя, унижен будет…» Если мы сами себя станем возвышать, будем представлять, что мы что-то значим, станем стремиться к самоутверждению, то Господь нас унизит: благодать Божия нас покинет и бесчисленные страсти ворвутся в нашу душу, как разбойники в неохраняемый дом, разграбят и унесут из нее все, что в ней было, возможно, и доброго. Оставят нас нищими, унылыми, отчаянными и бессильными. Если же мы будем смирять себя перед Богом или, как сказано в русском переводе Евангелия, унижать, тогда, вопреки всякой логике, сподобимся того, что возвысимся пред Богом. Возвысимся не в том смысле, что в нас появится некая гордость и мы утвердимся в высоком о себе мнении, а в том, что ум наш возвысится к Богу и соединится с Ним. И Божественное оправдание, то есть очищающая Божественная благодать, будет непрестанно проникать в нашу душу, поддерживая ее в состоянии праведности. Без общения же с Богом, без непрестанной Его помощи человек ничего доброго сделать не может, как сказал Господь Иисус Христос: «Без Мене не можете творити ничесоже» (Ин.15:5). Итак, осознаем это, будем смиряться, уничижать себя, надеясь вместе с тем на милость Божию.

Когда мы каемся, очень важно не поддаться унынию. Должно быть покаяние, то есть глубочайшее осознание своих грехов, но должна быть и надежда на милость Божию, что ясно выражено в молитве мытаря, оставленной нам Спасителем как учение о правильном душевном состоянии: «Боже, милостив буди мне грешному». — «Да, я грешник, но Ты будь милостив». И вот, всем сердцем надеясь на милость Божию и почитая себя грешниками (хотя бы мы и совершили много добрых дел), мы сподобимся милости, благодати Божией, приобретем то главное, что необходимо для нашего спасения, — истинное покаяние, а вместе с ним и прощение наших грехов, и надежду на спасение в вечности. Аминь.

16 февраля 2003 года

Неделя о блудном сыне

(Лк., 79 зач., XV, 11-32)

У некоторого человека было два сына; и сказал младший из них отцу: отче! дай мне следующую мне часть имения. И отец разделил им имение. По прошествии немногих дней младший сын, собрав всё, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно. Когда же он прожил всё, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться; и пошел, пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней; и он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему. Придя же в себя, сказал: сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода; встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих. Встал и пошел к отцу своему. И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его. Сын же сказал ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим. А отец сказал рабам своим: принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного теленка, и заколите; станем есть и веселиться! ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся. И начали веселиться. Старший же сын его был на поле; и возвращаясь, когда приблизился к дому, услышал пение и ликование; и, призвав одного из слуг, спросил: что это такое? Он сказал ему: брат твой пришел, и отец твой заколол откормленного теленка, потому что принял его здоровым. Он осердился и не хотел войти. Отец же его, выйдя, звал его. Но он сказал в ответ отцу: вот, я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего, но ты никогда не дал мне и козлёнка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими; а когда этот сын твой, расточивший имение своё с блудницами, пришел, ты заколол для него откормленного теленка. Он же сказал ему: сын мой! ты всегда со мною, и всё мое твое, а о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся.

Об удалении от Бога

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

До Великого поста осталось всего две недели. Церковь заблаговременно готовит нас к этому поприщу покаяния, к тому, чтоб мы отдали десятину своей жизни Богу, потому что покаяние — это и есть жертва Богу. Как сказал святитель Игнатий (Брянчанинов), от сердца человеческого, от падшего человека Господь принимает только одну жертву — дух сокрушенный. Подготавливая нас к этому жертвоприношению, Святая Церковь предлагает нам все новые и новые образцы покаяния из Священного Евангелия, особенно в воскресные дни, когда все христиане приходят в церковь и все православные обязаны быть на богослужении. Сегодня предлагается нам притча о блудном сыне.

Притча — это не рассказ о действительном событии, а образное, вымышленное повествование, которое изображает тайны Царства Небесного, то, что необходимо человеку для спасения. Спаситель использовал в своих притчах образы, взятые из жизни и потому убедительные. Вместо обычных доказательств — жизненные примеры, типичные ситуации, которые действуют на слушателей, взывая, так сказать, к их здравому смыслу. Если в обыденной жизни вы относитесь к этому так-то и так-то, то почему же вы не относитесь так же к подобным вещам в жизни духовной, в деле своего спасения?

«У некоторого человека было два сына; и сказал младший из них отцу: отче! дай мне следующую мне часть имения. И отец разделил им имение. По прошествии немногих дней младший сын, собрав всё, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно» (ст. 11-13), то есть по-славянски «блудно». В наше время сами эти образы несколько потускнели. Мы живем столь греховно, столь опустились, что обьино все дети оставляют своих родителей и буквально блудно живут. Когда же они возвращаются, то никто не воспринимает это как нечто особенное, потому что родители и сами недостойные, сами утопают в грехах Поэтому нам непонятен пафос этого повествования. Нам кажется: что тут такого? Пришел сын, жил блудно, все сейчас так живут. Никого это не удивляет, ничего особенного в этом не видят. Почему родители должны огорчаться тем, что дети их так живут? Родители почти и не огорчаются. То, что в давние времена евреям, жившим по закону и заповедям Моисеевым, казалось диким, невозможным, страшным преступлением (например, прелюбодеяние, непочтение к родителям), для нас почти ничего не значит.

Для того чтобы эта притча дошла до нашего сердца, мы должны почувствовать, что значит для праведного человека, живущего свято и желающего своим детям прежде всего духовных благ, нравственной чистоты, а потом уже благополучия земного, может значить нравственное падение, такой страшный, отвратительный грех, как блуд. Про него апостол Павел говорит, что «всякий грех… есть вне тела, а блудник грешит против собственного тела» (1 Кор.6:18). Святые отцы называли блуд не просто грехом, а падением. Иоанн Лествичник задает вопрос: «Почему еретика после покаяния (а ересь считается самым страшным грехом, потому что это хула на Духа Святого. — Игум. А.) сразу принимают в лоно Церкви, а блудника нет?» И не может дать на это ответ. Если блудник покается, то по церковным правилам (которые, правда, сейчас не соблюдаются из снисхождения, но их никто не отменил и, я надеюсь, никогда не отменит) человек, впавший в блуд, отлучается от Церкви на семь лет, а если он состоял в браке и совершил подобный грех, то на пятнадцать. Вот как Церковь осуждает грех блуда, как он тяжек! По Моисееву закону, человека, жившего распутно, полагалось побивать камнями. Все общество израильское закидывало блудника камнями насмерть, чтобы таким образом каждый, бросив хотя бы один камень, осудил этот отвратительный, оскверняющий все существо человека грех и чтобы все устрашились блудить.

Я говорю это не потому, что притча эта о блуде. Притча совсем о другом, но она использует такой образ. Мы привыкли к блуду как к чему-то повседневному и если сами не грешим, то снисходительно смотрим на других людей, совершающих этот грех. Он пронизал все наше общество, все мы живем в этом дурмане, хотя сами, может быть, и воздерживаемся от греха. Для того чтобы мы поняли, сколь тяжек этот грех и почему Господь именно его привел в пример, я и рассказываю об отношении к нему Церкви как в Новом Завете, так и в Ветхом.

«У некоторого человека было два сына; и сказал младший из них отцу: отче! дай мне следующую мне часть имения. И отец разделил им имение». Конечно, это притча, условность. На самом деле речь идет о духовных благах, о благодати. Конечно, никто никогда не может отдать какую-то часть благодати одному, другую часть оставить другому. Но притча изображает духовное не точно, а приблизительно, с определенной долей условности. «По прошествии немногих дней младший сын, собрав всё, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно». Опять здесь условность: что значит «по прошествии нескольких дней собрал всё»? Благодать Божия дарована нам от Бога (ибо под отцом изображен Бог), ее нельзя собрать и унести. Но для того чтобы непостижимые духовные вещи стали нам понятны, они изображаются приблизительно при помощи таких образов. «Пошел в дальнюю сторону…» Мы удаляемся от Бога не только тогда, когда отходим от храма или просто перестаем ходить в церковь. Удаление от Бога есть духовное удаление. Рядом с нашим храмом живет много людей, а как немного из них приходят на службу! Эти люди, находящиеся вблизи храма, может быть, каждый день видят его в окно или проходят мимо него, однако же весьма далеки от Бога. Я говорю это не ради осуждения, а ради того, чтобы вы поняли: удаление от Бога происходит внутренне. Для этих людей церкви как будто не существует. Когда мы были на Святой Земле, мы не могли найти некоторые святыни. Мы были без гида, сами искали их по путеводителю. В Яффе, а потом в Иерусалиме нам никто не мог указать дорогу к святыням, потому что их как бы не существует для тех евреев, которые живут вокруг. А для православных христиан это великая святыня, они едут со всех концов земли, чтоб поклониться, допустим, могиле праведной Тавифы. В Яффе мы искали ее несколько часов, а рядом живущие люди не знали, что там стоит монастырь, в котором находится такая святыня. Вот это и значит, что человек удаляется от Бога внутренне.

Так, подобно блудному сыну, люди, удаляясь от Бога, расточают свое имение. Как только мы удаляемся от Бога, благодать Божия очень быстро иссякает. Она может присутствовать в человеке только тогда, когда он пребывает в общении, в единении с Богом. Как только это общение прерывается, благодать уходит, подобно тому как солнечный луч тогда только проникает в окно и светит в нашем доме, когда стекла прозрачные или окно открыто. Как только мы окно свое закрываем, в нашем доме становится темно.

Так же и в душе человека. Когда мы удаляемся от Бога, как сказано в этой притче, сразу имение благодати расточается. И слова эти — «живый блудно» — обозначают на самом деле не блуд, а отступление от Бога. Вместо того чтобы пребывать в духовном браке с Господом (в акафисте ко Причащению Господь Иисус Христос назван Избранным Женихом душ и сердец), человек блудодействует с миром, услаждается общением не с Богом, а с различными страстями и даже с демонами. Святые отцы отождествляли страсти с демонами, они говорили: страсти суть демоны.

«По прошествии немногих дней младший сын, собрав всё, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно. Когда же он прожил всё, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться» (ст. 13-14). Для человека действительно наступает голод тогда, когда он теряет благодать, — великий голод. И пусть вокруг него люди самые святые и благодатные, пусть он живет возле храма или у великих святынь на Святой Земле — если он удалился от Бога, то его не может насытить близость к святыням или духовным людям. Он алчет так, что душа его изнывает. Один из ветхозаветных пророков сказал, что Господь пошлет на землю страшное наказание — не мор, и не войну, и не голод, но голод слова Божия (см. Ам.8:11 по славянскому переводу). Прекрасные юноши и девушки пойдут от моря и до моря в поисках слова Божия и не найдут его. Разве мы не видим, как, допустим, западная молодежь скитается по всему миру и, оставляя христианские по видимости страны, едет в Индию, Китай, на Восток? Почему? Потому что они ищут слова Божия. Ищут его и не могут найти. Голод духовный послан на землю как самое страшное наказание. Мы должны благодарить Бога за то, что имеем возможность жить в православной стране (по крайней мере, в значительной степени сохранившей православные традиции), обратиться к Православной Церкви и этот изнурительный, мучительный для духовного существа голод слова Божия удовлетворить и насытиться. Но когда человек удаляется от Бога, он не видит своими глазами как будто бы очевидного. Он не видит храма, не видит, что там он может насытить свою душу. Вот что значат слова: настал «великий голод в той стране» — в стране людей, отступивших от Бога, где бы они ни находились: в храме (потому что можно в храм ходить формально и испытывать такой голод), вне храма и Церкви, в православной стране или среди иноверных.

«Когда же он прожил всё, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться; и пошел, пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней» (ст. 14-15). Когда человек совершенно опускается, теряет всякую благодать, тогда он приходит к одному из жителей той страны — а кто это? Диавол, демоны — вот жители страны вне Бога, вне веры, вне Церкви. И они настолько повелевают человеком, что тот пасет свои помыслы, как свиней. И хорошо, если он опомнится, как этот блудный сын, но многие считают это своим нормальным состоянием и даже чем-то достойным, великим, услаждаются и гордятся этим. Хорошо, если бы и мы, ходя в храм и будучи как будто верующими людьми, не лишились благодати и сами не уподобились бы людям, живущим в стране отступников, в стране безбожия, не пасли бы греховные помыслы, как свиней.

«И он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему» (ст. 16). Он желал насытить свое чрево отрубями, которыми кормили свиней. Это не нужно понимать буквально — что живущий без Бога человек голодает. Иногда такие люди живут в изобилии. Но они мечтают насытить, усладить свою душу греховными наслаждениями, которым, однако, никогда не может быть конца. Возьмите, напри мер, пьянство. Казалось бы, человек уже опьянел до того, что ничего не понимает, не пьет и пьет еще. Зачем? Ведь он уже добился всего, чего хотел. Но он не может остановиться. Душа человека может насытиться только Богом, только Божественной благодатью, и никогда — грехом. Люди, подверженные другим страстям, например блуду, тоже никогда не могут остановиться. А живущие целомудренно, борющиеся со своими страстями обходятся без этой стороны человеческой жизни, пусть даже и естественной. Эти примеры достаточно выпуклые, хотя в жизни не всегда все так самоочевидно. Но можно понять, насколько страсти обманывают человека: он никогда не насытится грехом, никогда не будет конца насыщению страсти. Иногда люди на смертном одре или в глубокой старости, когда уже не могут грешить на деле, все еще мечтают о чем-то греховном.

«И он рад был наполнить свое чрево рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему. Придя же в себя, сказал: сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода; встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою» (ст. 16-18). Пришел этот человек в себя, то есть вспомнил о том блаженном состоянии, когда он еще не пал, когда еще не забыл Бога и пребывал в общении с Ним. Все пребывающие в общении с Богом, даже если они Ему не как дети, то есть особенно близкие, а как наемники и трудятся ради награды, не бескорыстно, — и те избыточествуют хлебами. Бог изобилует Божественной благодатью. Богатство Божественной благодати, Божественной сладости безгранично. Его хватит не только на всех живущих людей, но и вообще на все времена, на все бесконечные веки. Бог есть существо совершенное, источник совершенства, Он бесконечно источает из себя любовь, услаждающую всякое духовное существо: и Ангелов, и людей.

«Придя же в себя, сказал: сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода; встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих» (ст. 17-19). Вместе с покаянием, с осознанием своего падения здесь проявилось и смирение. Он хочет уже не прежнего высочайшего достоинства — усыновления Богом, но хотя бы работы наемника за плату. Между этими духовными состояниями существует разница. Сын — тот, кто усыновлен Богу, — пребывает совершенно беспечальным, как и дети у своих родителей. Дети знают, что родители всегда их накормят, утешат, поддержат, а наемник знает, что он должен выполнить определенную работу и за это получит ограниченную плату. Поэтому в духовном отношении существует громадная разница, которую необходимо осознавать: наемник боится лишиться благодати, сын знает, что отец ему все простит, даже если он, может быть, нечаянно что-нибудь не так сделает. У святых отцов есть глубокомысленные рассуждения о трех степенях духовного служения Богу: сыновнем, наемническом и рабском.

«Встал и пошел к отцу своему» (ст. 20). Как только человек осознает, что он пал, осознает свое недостоинство, тотчас самим этим духовным деланием он начинает приближаться к Богу. «И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его» (ст. 20). Здесь изображается безграничная, всепрощающая Божественная любовь. Еще когда человек был далеко от Бога и своей нравственностью не приблизился к Нему, не исправился окончательно, Бог, видя его стремление к Нему, его приближение, идет ему навстречу и, как любящий отец, бросается ему на шею. Всего себя отдает этому человеку только за то, что он начал возвращаться, за то, что он осознал свое недостоинство.

«Встал и пошел к отцу своему» — это глубоко символические слова. Так и мы, осознав свое падение, встаем и, ощущая свое недостоинство, приближаемся к Богу. «И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его». Славянский текст гораздо более емкий, он более приспособлен к тому, чтобы передать смысл греческого оригинала. По-славянски: «И востав иде ко отцу своему. Еще же ему далече сущу, узре его отец его, и мил ему бысть». По-русски сказано «сжалился», а по-славянски — гораздо более трогательные слова: «И мил ему бысть, и тек нападе на выю его и облобыза его». «Сын же сказал ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим» (ст. 21). Он вновь повторяет слова покаяния, но не успевает досказать их до конца. Может быть, он хотел сказать: «Прими меня в число наемников твоих». Но за то только, что он признал себя недостойным называться его сыном, все ему прощается и дается еще больше, чем он имел прежде.

«А отец сказал рабам своим: принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного теленка, и заколите; станем есть и веселиться! ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся. И начали веселиться» (ст. 22-24). Наша Святая Православная Церковь, храм Божий — как раз и есть то самое место, где совершается этот духовный пир, где преподаются, подобно упитанному теленку, духовные яства каждому пришедшему покаявшемуся блудному сыну. Все мы блудные дети, вернувшиеся к Богу Отцу, и богослужения наши — это то самое ликование, которое приточно изображено в Евангелии.

«Старший же сын его был на поле; и возвращаясь, когда приблизился к дому, услышал пение и ликование; и, призвав одного из слуг, спросил: что это такое?» (ст. 25-26). Старший сын, как будто бы преданный своему отцу, трудился на его поле, то есть трудился ради своего спасения, исполнял долг верующего человека. Но когда он приблизился к дому и услышал пение и ликование, это вызвало в нем зависть. Для того чтобы приобрести духовные блага, стяжать Божественную благодать, необходимы, конечно, и добрые дела, и подвиги, но более всего необходимо покаяние. Поэтому падший и покаявшийся блудный сын приобрел большую милость Божию, чем тот, который трудился, но, видимо, пребывал в некоторой холодности и исполнял все только по долгу. Может быть, под словами «он приблизился к дому» подразумевается, что и старший сын не был еще в дому, не был так близок к Богу. Он трудился, но, вероятно, более надеялся на свои труды, чем на отчую любовь, и поэтому не имел той благодати, которой позавидовал.

«И, призвав одного из слуг, спросил: что это такое? Он сказал ему: брат твой пришел, и отец твой заколол откормленного теленка, потому что принял его здоровым. Он осердился и не хотел войти. Отец же его, выйдя, звал его» (ст. 26-28). (По-славянски: «Раз-гневася же, и не хотяше внити. Отец же его исшед моляше его».) Отец умоляет сына войти — Бог умоляет человека прийти к нему. Умоляет того, который как будто бы трудился, но только из одного долга, холодно, внешне, без ревности, без любви. «Но он сказал в ответ отцу: вот, я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего, но ты никогда не дал мне и козлёнка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими; а когда этот сын твой, расточивший имение своё с блудницами, пришел, ты заколол для него откормленного теленка» (ст. 29-30). Он выказывает чувства, которых не должно быть у истинно верующего человека, у того, который действительно любит своего отца. Если ты любишь отца, почему ты не любишь брата? Почему ты не радуешься вместе с отцом, ведь это твой родной брат, сын твоего отца, такой же, как и ты?

«Он же сказал ему: сын мой! ты всегда со мною, и всё моё .твое, а о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся» (ст. 31-32). Если мы истинно верующие люди, то, согрешив, должны каяться, а когда видим другого кающегося, должны радоваться его покаянию, радоваться о взаимном преуспеянии друг друга. Вот истинная вера — вера, в которой есть любовь. Но бывает так, что человек, как будто долго служащий Богу, почти ничего не получает. Не потому, что ему не дают — все его, — но он сам не берет. Он сам ведет себя так, что не может воспользоваться предоставленными ему благами. Подчас мы много лет посещаем храм Божий. Но если делаем это с холодком, если не боремся за исполнение заповедей, не понуждаем себя постоянно к молитве, к борьбе с греховными помыслами, не пытаемся каждый день вновь и вновь вступить на поприще покаяния, то мы почти ничего не получаем. Мы остаемся позади тех людей, которые только-только пришли к Богу, отстав, может быть, от самых тяжких грехов, но которые проявили ревность. Вина в этом наша. Спаситель сказал в притче: «Ты всегда со мною, и всё мое твое», то есть ты мог взять, но не взял, потому что не имел ревности, не трудился и не понуждал себя до конца. Поэтому будем каяться и, покаявшись, не успокоимся, не начнем жить теплохладно, как будто все уже позади. Получив в начале много, подобно блудному сыну, мы можем потом все потерять и перейти в состояние старшего сына, который много трудился, а ничего почти не имел. Извлечем урок из этой притчи, уподобимся в покаянии блудному сыну. Но к этому нужно понуждать себя каждый день, потому что каждый день и даже много раз в течение дня мы отпадаем от Бога. Сколько раз мы отпали, столько раз должны покаяться и вновь вернуться к Нему, чтобы Он заколол тельца упитанного и чтобы мы вместе с Ним возвеселились о примирении. Аминь.

23 февраля 1997 года

О пороках зависти и осуждения

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Сегодня мы читаем хорошо известное всем евангельское зачало о блудном сыне. Обычно оно воспринимается нами как образец покаяния, как пример того, что, по учению Господа Иисуса Христа, даже самого падшего человека, если только он смирится и захочет вернуться к Богу, Господь с радостью принимает и прощает ему все грехи. Более того, человек этот испытывает такую благодать, ощущает такую милость Божию, что со стороны иногда кажется, что он получил после своего покаяния честь бблыпую, чем та, которую он имел до своего падения. Это евангельское зачало можно воспринимать и как рассуждение о том, что никакого человека нельзя осуждать, да и вообще невозможно судить о человеке по внешности. Притча о блудном сыне рассказана Спасителем в ответ на осуждение Его фарисеями: «Приближались же к Нему все мытари и грешники слушать Его. И роптали фарисеи и книжники, говоря: Он принимает грешников и ест с ними»* (Лк.15:1-2). Фарисеи, которые почитали себя праведниками и которых такими почитал народ, неоднократно осуждали и порицали Спасителя за то, что Он общается с падшими людьми. Мы с трудом можем это вообразить себе, даже не представляем, как это выглядело на самом деле. Мы не понимаем, почему так смело, так открыто дерзали роптать фарисеи и книжники, упрекая Спасителя, что Он принимает грешников и ест с ними.

Мытари были в глазах народа предателями и вымогателями. Пользуясь тем, что за их спиной стояла могущественная римская власть, они, собирая подати, злоупотребляли своим положением. Используя страх перед этой жестокой, твердой и многие столетия непобедимой властью, мытари вымогали средства не у одних богатых, но и у бедных, и не только для Римской империи, но и в свою пользу. Поэтому они встречали чрезвычайную ненависть и презрение. Всякий приличный человек брезговал общаться с мытарями, которые, действительно, допускали жестокости и были причиной многих человеческих горестей и несчастий. Мы не знаем точно, кто здесь назван грешниками, но, с точки зрения иудеев, это, скорее всего, люди, нарушавшие закон Моисеев: может быть, блудники, пьяницы, нарушители субботы или люди, принявшие римские языческие обычаи. Хотя иудеи ничего не смели им сделать, потому что их, возможно, защищала римская власть, но также презирали их как изменников отеческим обычаям. Эти падшие люди, в общем-то, по-человечески справедливо вызывали народное презрение, в особенности со стороны фарисеев и книжников, которые сами жили праведно и считали, что! имеют все основания осуждать грешников. Внешняя праведность действительно была присуща фарисеям и книжникам, досконально знавшим закон. Спаситель, не желая оправдывать. Самого Себя, но удерживая тех, кто Его окружал, от порицания и осуждения ближних по одному только внешнему виду, сказал притчу о блудном сыне.

Любовь к своим детям присуща вообще всем людям, не исключая самых черствых, I самых грубых, жестоких и вероломных. Все своих детей, своих потомков любят. И даже совершенно бесчеловечные разбойники часто совершают преступления ради своих’ детей, чтобы, как они считают, сделать их счастливыми и обеспечить им будущее. Спаситель привел такой пример, который должен был затронуть слушателей и волей-неволей заставить их признать правоту притчи. «У одного человека было два сына, и сказал младший из них отцу: «отец, дай мне причитающуюся мне часть состояния». И он разделил между ними имение. И спустя немного дней, собрав всё, младший сын уехал в страну далекую и там расточил свое состояние, живя разгульно. И когда он истратил всё, настал сильный голод в той стране, и он начал нуждаться; и пошел, пристал к одному из граждан той страны, и тот послал его на свои поля пасти свиней. И он рад был бы наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, и никто не давал ему» (ст. 11-16). Под образом блудного сына изображен всякий человек и, можно сказать, ум человеческий. Когда мы начинаем гордиться, требовать того, что нам будто бы справедливо положено, мы постепенно удаляемся от Бога. Внешне мы остаемся такими же, какими были и раньше, занимаем то же положение в обществе, но внутренне мы совершенно удаляемся от Бога. Вместо того чтобы общаться с Богом и наслаждаться тем Божественным действием, которое Бог источает на любящих Его и пребывающих в молитве, наш ум как будто забывает о бытии Божием, желая насытиться греховными помыслами, получить удовлетворение от действия страстей. Но это невозможно. В конце концов ум человеческий отрезвляется и вспоминает то состояние, в котором он пребывал прежде. Со стороны этого не видно. Это изменение — как отпадение наше, так и покаяние — чаще всего, может быть за исключением редчайших случаев, никем не замечается, потому что человеку свойственно скрывать свою внутреннюю жизнь. Происходит пока еще внутреннее восстание — осознание своего состояния.

«И придя в себя, он сказал: «у скольких работников отца моего хлеб в изобилии, а я здесь погибаю от голода. Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отец, согрешил я против неба и пред тобою; я больше не достоин называться твоим сыном; поступи со мной, как с любым из твоих работников»» (ст. 17-19). Человеческий ум смиряется настолько, что уже не ждет особенных милостей. Он желает всего лишь скромного душевного состояния, некоего малого покоя и уже не хочет, правильнее сказать не смеет, думать об изобилии благодати. Когда же человеческий ум так смиряется, то происходит возрождение, как сказано в притче: «И он встал и пошел к отцу своему» (ст. 20). Начинается возвращение ума человеческого к Богу. Конечно, это происходит не в несколько часов и не в один день, хотя изредка случается и такое. Как правило, на это уходят годы. «И когда он был еще далеко…» Легко пасть, но трудно вернуть свое прежнее душевное состояние, трудно восстановить в себе общение с Богом. «И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился, и побежав, пал на шею ему и поцеловал его» (ст. 20). Ум человеческий только еще проявляет некое расположение к тому, чтобы вернуться к Богу, только начинает свое возвращение, а милосердный Бог уже Сам преодолевает большую часть пути. Он «выходит» навстречу человеку и соединяет его с Собой, что изображено под словами «пал на шею ему и поцеловал его». И слушатели Спасителя, несомненно, не могли не сочувствовать этому образу.

«И сказал ему сын: «отец, согрешил я против неба и пред тобою; я больше не достоин называться твоим сыном»» (ст. 21). Когда в нас проявляется такое смирение, когда мы искренне считаем себя недостойными называться детьми Божиими, тогда обильная благодать изливается, как от отца к детям, от Бога на наш кающийся ум, наш сокрушенный дух, по слову пророка Давида (см. Пс.50:19).

«И сказал отец рабам своим: «скорее достаньте лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги, и приведите нашего откормленного теленка, заколите, будем есть и веселиться, ибо этот сын мой мертв был и ожил, пропадал и нашелся»» (ст. 22-24). Действительно, когда человек удаляется от своих родителей и забывает о них, то сначала наслаждается грехом, а потом испытывает нужду. Никаких известий от этого сына не было, отец почитал его уже умершим. Как говорят в таких случаях, уже похоронил его. И вдруг тот, кого уже не надеялись видеть, оказывается живым. Более того, его душевное состояние, проявляющееся в смирении и осознании своей вины, стало гораздо лучше, чем было до этого видимого падения. Внутреннее его падение совершилось раньше, чем он ушел от отца, то есть от Бога.

То же самое происходит и с умом человеческим. Он так удаляется от Бога в своей гордости и грехолюбии, что становится как бы уже мертвым, почти не способным действовать. А после покаяния начинается обильное действие благодати, и в душу человека нисходит Божественная радость. Это изображено в притче под такими словами: «И начали веселиться. А сын его старший был в поле; и когда, возвращаясь, приблизился к дому, услышал он музыку и пляску; и призвав одного из слуг, он спрашивал, что бы это могло значить. И тот сказал ему: «брат твой пришел, и заколол отец твой нашего откормленного теленка, так как принял его здоровым»» (ст. 24-27). Под образом второго сына изображен человек, с осуждением относящийся к тому, что Бог дарует благодать кающемуся грешнику. Но ведь мы видим только внешнюю сторону. Мы не видим того внутреннего возрождения, глубокого осознания своего недостоинства, которое в этой притче изображено под видом возвращения, и судим только по внешности. Нам кажется: что особенного сделал этот человек и чем заслужил такую милость Божию? Ведь он так тяжко согрешил! По большей части видны именно грехи, а вот покаяние замечается редко. Да покаянию и не свойственно выставлять себя напоказ. Когда мы судим по внешности, мы от зависти, ропота и огорчения впадаем в то же состояние, в каком был блудный сын, хотя и осуждаем его. Теперь от этой зависти и осуждения мы сами не желаем войти к Богу. Нельзя судить по внешности человека: она обманчива, мы можем только догадываться о том, что у него внутри. Апостол Павел сказал: «Никто не знает того, что в человеке, только дух человеческий» (см. 1 Кор. 2, И), то есть дух самого этого человека. Потому мы легко обманываемся, не замечаем покаяния, того необыкновенного, великого, можно сказать, подвига, который совершил в своей душе человек и который привел его обратно к Богу. И, не замечая этого, мы впадаем в осуждение, неприязнь к ближнему и через это сами препятствуем себе войти в радость Божию, на этот Божественный пир, и лишаем себя той великой Божией милости, которой сподобляются кающиеся.

Спаситель сказал про человека, впадающего в осуждение: «Он рассердился и не хотел войти. И отец его вышел и стал просить его. А он ответил отцу: «вот, я столько лет служу тебе, и никогда заповеди твоей не преступал, и мне ты никогда не дал козленка, чтобы повеселиться мне с друзьями моими. А когда пришел сын твой этот, проевший! твое имение с блудницами, ты заколол для него откормленного теленка». Он же сказал! ему: «дитя мое, ты всегда со мною, и все мое — твое, но надо было возвеселиться и возрадоваться тому, что брат твой этот мертв был и ожил, пропадал и нашелся»» (ст. 28-32). Кто может осудить отца за его любовь? И, видя эту жизненную правду, волей-неволей слушатели Спасителя соглашались, что любовь Божия все прощает. Любовь Божия распространяется не только на блудного, но и на мнимо праведного сына. Однако че-1 рез гордость и осуждение, через презрение к ближним, которых он почитает грешниками, этот сын сам лишает себя Божественной благодати, о чем и свидетельствует притча. Если бы, как и положено брату — ведь все люди братья, — он радовался о спасении | своего ближайшего родственника (ибо нет никого роднее братьев и сестер), то он легко вошел бы на этот пир и сподобился еще большей радости, такой же Божественной радости, которой отец радовался о сыне, падшем и восставшем, мертвом и ожившем. Тогда | старший сын в этой благородной, бескорыстной радости о спасенном грешнике, можно сказать, уподобился бы Богу.

Эта притча учит нас не только покаянию, но и неосуждению. Даже если бы мы во всем были безупречны, но только неприязненно судили бы о человеке по его внешности, не зная, что, может быть, внутри у него происходит какая-то духовная буря или совершается возрождение, как говорят святые отцы — воскрешение, души, то этим неприязненным, неразумным, правильнее сказать — безумным, отношением мы сами себя лишили бы благодати. Мы сами себе, как изображено здесь в притче, воспрепятствовали бы войти на этот Божественный пир. Поэтому будем весьма осторожны: будем каяться сами, не будем осуждать ближних и никогда не позволим себе судить по внешности. Нам видны по большей части грехи, а покаяние — тайна между Богом и человеком. Аминь.

27 февраля 2000 года

О Божией любви к человеку

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Сегодня по Церковному Уставу вспоминается притча о блудном сыне. Размышлением над ней мы готовим себя к Великому посту — тому времени, которое каждый из нас, даже если он и немощен своим произволением, обязан посвятить покаянию. Мы жертвуем Господу Богу десятую часть года, отдаем десятину своего времени, как выражаются святые отцы. Сегодняшнее евангельское чтение представляет нам и образец покаяния, и пример того, как мы должны относиться к людям, которые через покаяние приходят в Церковь, возвращаются к добродетельной жизни. Евангелие учит нас, что должно радоваться этому и принимать их как родных, близких, а отнюдь не завидовать им и не удивляться тому, что человек, только что пришедший в Церковь, может иметь большую благодать, чем мы, постоянно посещающие храм Божий и исполняющие, как нам кажется, все, что необходимо.

Для того чтобы это объяснить, Господь наш Иисус Христос использовал жизненную ситуацию, к сожалению, весьма частую как в древности, так и в наши дни. Безнравственные начала в человеческой душе, ставшие для нас естественными после грехопадения прародителей, действовали во все времена — и тогда, когда Спаситель говорил эту притчу Своим непосредственным слушателям, и в наши дни, когда Его слова входят в наше сознание через чтение Евангелия. Очень часто дети, находясь при родителях, которые их растят и воспитывают, тяготятся родительской волей и опекой, поскольку в человеке есть жажда греховной свободы. Многие из них, видя в родительской заботе не любовь, а только запреты, тяжесть, какое-то рабство, мечтают вырваться наконец на свободу и удовлетворить свои желания, которые им кажутся естественными, законными. Иногда человек, даже не осознавая того, что желает грешить, объясняет это свое стремление какими-то благими намерениями: например, говорит сам себе, что тогда он сможет лучше осуществить свои жизненные планы. Но когда таким лукавым образом — лукавя прежде всего перед своей совестью — человек приобретает вожделенную свободу, вдруг обнаруживается его настоящее произволение — то, что на самом деле он желал лишь греховной сладости. Бывает, что человек погружается в это грехолюбие — сластолюбие, понимаемое в широком смысле, — на всю свою жизнь и никак не может опомниться. Гораздо реже случается, что он приходит в себя, раскаивается, вспоминает добрые советы родителей и вздыхает, может быть, даже уже после их смерти, о том, что не слушал их в свое время. Примерно такой случай, как нам кажется типичный для всех времен, Господь Иисус Христос избрал для того, чтобы объяснить, какой должна быть любовь к кающимся грешникам и каково должно быть покаяние самого согрешившего.

Притча показывает нам любовь Божественную на примере родительской любви и изображает, как Божественное всепрощение покрывает любой грех, сколь бы велик он ни был. В другом месте Евангелия Господом нашим Иисусом Христом сказано: «Если мы, будучи лукавыми, умеем добрые даяния давать детям нашим, то неужели Отец Небесный не даст благо просящему у Него» (см. Лк.11:13; Мф.7:11). И в этой притче на примере семьи — отца и двух сыновей — изображена как раз эта необыкновенная, неизреченная, всепоглощающая любовь Божия. Во всех людях, за редчайшим исключением каких-нибудь немногих извергов, сохраняется любовь к своим родственникам — детям, родителям, братьям. Если ко всем другим людям человек испытывает полную холодность и бесчувствие, то, по крайней мере, к своим родным он не может быть безразличным. Господь взывает к этому малому остатку в наших душах любви, всем знакомого чувства, для того чтобы возбудить в нас правильное отношение и к Богу, если мы согрешили сами, и к ближнему, если увидели согрешающими наших братьев во Христе или вообще любого человека

«У некоторого человека было два сына; и сказал младший из них отцу: отче! дай мне следующую мне часть имения. И отец разделил им имение» (ст. 11-12). Отец поступил по обычаям того времени, то есть дал сыну положенную ему часть имения, чтобы он мог начать самостоятельную жизнь. В этом не было ничего плохого, потому что внешне просьба была законная, хотя, как я уже говорил, часто с виду простым и законным желанием прикрывается стремление ко греху.

«По прошествии немногих дней младший сын, собрав всё, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно» (ст. 13). Показанное на примере этой приточной семьи происходит почти с каждым из людей, и не нужно говорить, что мы некогда не знали Божественного закона и учения о нравственной жизни и потому грешили в неведении. Может быть, до некоторой степени это извиняет нас, но не полностью. Апостол Павел говорит, что всякий человек мог познавать Бога из рассматривания Его творений (см. Рим 1, 20). Кроме того, в каждом из нас, несмотря на какие-то заблуждения, присутствует и действует совесть. Когда мы поступаем вопреки ее внутреннему голосу, то совершаем именно то, что сделал младший сын. Мы используем дарованное нам Богом от рождения (или позднее — по Промыслу Божию) для того, чтобы жить сластолюбиво, для себя. Мы берем от жизни положенную нам часть имения: здоровье, способности, то великое богатство, которое содержит в себе все наше человеческое существо, — и удаляемся от Бога. Мы забываем Его до такой степени, что уже в безумии своем говорим: «Несть Бог», по выражению псалмопевца (Пс.13:1; 52, 2). И это является только обличением нашей слепоты, внутренней, душевной удаленности от нашего Творца и Отца Небесного. Вот что означает «уйти в дальнюю сторону» — не расстоянием мы удаляемся от Бога, а душевным расположением, своим внутренним состоянием и произволением.

«И там расточил имение свое, живя распутно». (По-славянски: «живый блудно».) Вместо того чтобы пребывать в единении с Богом и наслаждаться общением с Ним, мы прелюбодействуем, нарушаем этот духовный брак человеческой души с Господом и предаемся распутству, наслаждаясь всевозможными земными благами. Мы ищем утешения, радости, счастья, блаженства в чем угодно, кроме своего Творца, и таким образом проявляем свое величайшее распутство, величайший блуд. Собственно блуд — только малая часть, одно из проявлений этого духовного прелюбодеяния. Мы расточаем все, что нам было дано от Бога, и прежде всего стремление к нравственной жизни, оскверняем свою совесть, порабощаем себя греху до такой степени, что, как иногда кажется, становимся уже не способны ни к какому нравственному поступку, даже если и желаем возвратиться к своему прежнему доброму состоянию.

«Когда же он прожил всё, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться» (ст. 14). Притча не должна совершенно точно совпадать с жизненной ситуацией, потому что она представляет собой образное повествование, в основных чертах описывающее духовные истины. Притча, конечно же, не может с точностью отобразить действительность в каких-то второстепенных мелочах. Когда мы удаляемся от Бога и проживаем все полученное от Него, наступает голод, голод слова Божия. Как блуд духовный — это всеобъемлющий грех, а те или иные согрешения есть только его проявления, так и голод духовный — это также голод всеобъемлющий. Он лишает человека возможности укрепить свою бессмертную душу в нравственной жизни. Он отнимает у человека вообще всякие ориентиры и является одновременно и следствием, и причиной многих грехов. Когда мы начинаем чувствовать духовный голод, то по неведению, по своей грубости и неопытности пытаемся насытить свою душу чем-то земным. Это могут быть так называемые культурные ценности или общение с людьми, вероятно, иногда весьма достойными, но все это можно назвать желанием насытить себя рожками, как говорит притча.

«И пошел, пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней; и он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему» (ст. 15-16). Для того чтобы правильнее понять то, о чем говорит притча, надо представлять, как воспринимали слова Спасителя Его слушатели. Для нас свиньи — это обыкновенные животные, мясо которых христиане употребляют в пищу. Для верующих иудеев — это животные нечистые и отвратительные. Пасти свиней означало нечто совершенно унизительное и оскорбительное, последнюю степень падения. Человек опустился до самого дна — вот как воспринимали этот эпизод иудеи. Рожки — это семена деревьев, которые росли в Палестине, их употребляли для изготовления своего рода вина, а оставшийся от этого жмых отдавали на корм животным. Конечно, этот образ был всем понятен, поскольку слушатели Спасителя знали, как кормят животных. Если бы мы узнали, что человек хочет насытиться пищей, которую ест скот, мы бы весьма посочувствовали тому, что он дошел до столь крайней нищеты. Но у блудного сына не было возможности насытиться даже и этим, потому что грех и вообще все земное — и возвышенное, как, например, произведения искусства или философские творения, и низменное, как какие-то грубые грехи, — не могут насытить душу человека. Он никогда не найдет себе покоя, пока не возвратится к Богу. В притче изображен как раз такой случай, когда в конце концов человек — хотя и вынужденно — осознает, что у него нет другого выхода. Как бы трудно ему ни было (а обычно так и бывает: когда мы делаем ошибку, то не хотим в этом признаваться), но нет другого выхода, как только вернуться к отцу, то есть вернуться к Богу.

«Придя же в себя, сказал: сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода» (ст. 17). Вот до какой крайности он дошел — не просто голодал или недоедал, но уже умирал от голода. Действительно, всякая человеческая душа, не питающаяся словом Божиим, не живущая в общении с Богом, умирает от голода. Умереть буквально душа никогда не сможет, потому что она бессмертна, но она перестает жить духовной жизнью и начинает служить телу и раболепствовать его страстям.

«Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих» (ст. 18-19). Этот человек сознается в грехе, прежде всего, перед самим собою, осознает свое недостоинство и смиряется. Он уже не желает вернуться в прежнее состояние и жить как сын у отца, пользуясь всем отцовским достоянием и имуществом как своим, но мечтает хотя бы служить за плату, быть наемником, получающим за конкретный труд определенное вознаграждение. Тогда в человеке происходит перерождение: ради его смирения и осознания греховности ему вдруг снова даются силы для того, чтобы совершить покаянный путь, возвратиться к Богу. Человек восстает из своего низкого, падшего состояния. Благодать Божия укрепляет его для того, чтобы он своим умом, душой, внутренним состоянием и расположением начал приближаться к Богу.

«Встал и пошел к отцу своему. И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею, и целовал его» (ст. 20). По-славянски: «И восстав иде ко отцу своему. Еще же ему далече сушу, узре его отец его, и мил ему бысть, и нападе на выю его, и облобыза его». Еще когда мы далеко от Бога — только внутрь расположение в нас переменилось, а свою жизнь мы еще не изменили, потому что это выше наших сил, — Бог, презирая наше внутреннее изменение, приближается к нам подобно отцу из этой притчи. И не просто приближается, а как бы бежит нам навстречу, стремительно обнимает нас Своей благодатью, лобызает Своими милостями, потому что своим покаянием мы вновь стали ему милы и дороги.

«Сын же сказал ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин] называться сыном твоим» (ст. 21). И не успел он сказать заготовленную фразу, что готов быть и в числе наемников, как отец прервал его. Отец принял своего сына ради того, что он смирился и понял — как и мы, к сожалению, лишь с годами понимаем, — что для ] человека нет людей дороже и ближе, чем его родители. Никто не может нас любить так, \ как они, и их любовь незыблема, потому Спаситель и использовал в своей притче этот образ. В пророческих откровениях сказано: «Разве разлюбит мать дитя свое? Но если бы и мать разлюбила дитя свое, — говорит Господь, — то Я не разлюблю вас» (см. Ис.49:15). Но притча о блудном сыне — только образ любви Бога к людям. На самом деле Бог любит человека неизмеримо глубже и сильнее, чем родители — своих детей.

«Сын же сказал ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим. А отец (прервав его. — Игум. А) сказал рабам своим: принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги» (ст. 21-22). На этом человеке уже не было ни верхней одежды, ни обуви, но отец все возвращает своему сыну и даже дает ему перстень, который в старину был символом власти. Часто на перстне носили печать, которой пользовались при скреплении документов, и носитель этой печати был доверенным лицом у господина. «И приведите откормленного теленка, и заколите; станем есть и веселиться! ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся. И начали веселиться» (ст. 23-24). Эта радость — от того, что нашелся сын. Совершенно забываются все грехи, все падения, все, что было сотворено им по своей воле, — так бывает и с нами, Господь вменяет нам все это в небывшее, когда мы каемся искренне.

«И начали веселиться. Старший же сын его был на поле; и возвращаясь, когда приблизился к дому, услышал пение и ликование» (ст. 24-25). По-славянски переведено «пение и лики», а точный перевод с греческого — «музыка и танцы». Это было необыкновенно радостное пиршество, сопровождаемое всем, что обычно сопутствует человеческому веселью. Это образ того, какая радость бывает у Бога, Его святых, Ангелов Божиих, когда кто-то из людей кается. «И, призвав одного из слуг, спросил: что это такое? Он сказал ему: брат твой пришел, и отец твой заколол откормленного теленка, потому что принял его здоровым» (ст. 26-27). Откормленный теленок — символ обилия Божественной благодати, даруемой нам на Божественном, церковном пире. Под пиром подразумевается прежде всего наша жизнь в Церкви (не только собственно то время, которое мы пребываем в храме, но и вообще вся наша жизнь в Церкви, где бы мы ни находились, богослужение, участие в Таинствах). «Он осердился и не хотел войти». По-славянски: «Разгневася же и не хотяше внити». «Отец же его, выйдя, звал его» (ст. 28). Вот что делает зависть даже между родными братьями! Старший брат должен бы любить младшего и снисходить к нему, как это обычно бывает в семьях, но зависть ослепила его, и он разгневался, потому что, как ему казалось, к нему самому отнеслись несправедливо. Таким образом, зависть отлучает человека от благодати, от Бога, хотя, может быть, христианин по своим делам и заслуживает награды. Если бы старший сын зашел в дом, то участвовал бы в пире так же, как и младший, покаявшийся. Однако старшему было важно не столько участие в пире, сколько то, ради кого этот пир затеян. И это отлучило его от обилия благодати, которая изливается на всех, кто входит в Церковь, ради их покаяния.

Отец любит всех: и тех, кто прельщается сладостью мира и грешит грубыми грехами, и тех, кто предается гордости и зависти. И как к младшему сыну он побежал навстречу, так и на старшего не разгневался, вышел и стал звать его. «Но он сказал в ответ отцу: вот, я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего, но ты никогда не дал мне и козлёнка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими; а когда этот сын твой, расточивший имение своё с блудницами, пришел, ты заколол для него откормленного теленка» (ст. 29-30). Зависть, гнев, гордость ослепляют человека. Старший сын забыл, что он не только за одной трапезой вкушает обильную пищу, но и всегда, каждый день пользуется всеми отеческими благами. Для него же была важна не возможность наслаждаться Божественными благами, а желание, чтобы этот пир был устроен именно ради него. Это обличает его гордость, а кто горд — тот не получает благодати. «Он же сказал ему: сын мой! ты всегда со мною, и всё мое твое, а о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся» (ст. 31-32). Отец взывает к нему: «Я отец, а ты его старший брат — и мы должны бы равно радоваться его возвращению. Но если в тебе нет радости, то этим ты обличаешь в себе тайный грех, мешающий тебе наслаждаться общением со мной» — мешающий всем нам наслаждаться общением с Богом.

Таким образом, эта притча изображает очень важные для нас истины, связанные с покаянием. Во-первых, Бог — наш истинный Отец, Который помилует нас, что бы мы ни сделали, как бы далеки мы ни оказались от Него. Он радуется нашему покаянию так же, как и добрым делам, и все нам простит, если наше покаяние будет искренним и осознание греховности и ничтожества — полным и глубоким. Во-вторых, притча учит нас тому, что мы, удалившись от Бога, начинаем возвращаться к Нему именно через глубочайшее осознание своей греховности, а иначе у нас нет возможности и сил подняться от греха. Это осознание привлекает к нам Божественную силу для того, чтобы мы могли совершить путь от того места, куда мы удалились душой, как бы вернуться в отчий дом к Богу. И, наконец, Евангелие учит нас радоваться преуспеянию других людей, той благодати и благам, которые они получают, потому что они наши братья. Если бы даже мы и были в чем-то добрыми, может быть, в последние годы действительно вели христианскую жизнь, то это не значит, что мы имеем право кому-то завидовать или презирать тех, кто грешен. Ведь и мы когда-то грешили, но, к сожалению, не помним этого и мним, что мы праведники, забыв о том, что только милость Божия сделала нас христианами.

Вот с какими чувствами, мыслями, с каким настроением мы должны вступить в Великий пост. Мы должны иметь покаяние и надежду, подобно блудному сыну, и вразумиться, видя, как был обличен старший сын, не поддаться зависти и гордости. Тогда Великий пост будет для нас не формальностью, не только таким временем, в которое мы по христианскому долгу воздерживаемся от определенной пищи, но и временем, когда мы очищаемся от той скверны, которую приобрели в мирской суете, предаваясь сластолюбию. Мы войдем в празднование Пасхи — Воскресения Христова—подготовленными подвигом поста духовного, а не только внешнего. Можно было бы бесконечно рассуждать об этой мудрой евангельской притче и из каждого стиха Евангелия извлекать бесчисленные толкования, потому что это живое слово Божие, говорящее душе каждого человека то, что соответствует его потребностям и нуждам. Но основной и важнейший смысл притчи о блудном сыне состоит в этих трех истинах: Бог милостив, необходимо каяться и радоваться преуспеянию нашего ближнего. Аминь.

3 марта 2002 года

О важности поминовения усопших

Сегодня мы молимся за всех от века усопших православных христиан. Многие и|| многие поколения людей отошли в мир иной и в зависимости от того, как они пребывают в местах блаженных или страшных и мучительных. Так же, как сейчас щ] молимся за усопших, эти люди когда-то тоже молились за своих духовных и кровных, ] предков. Наступит время, когда будут молиться и о нашем упокоении. Хорошо, если [ будет кому молиться… Вера оскудевает. Господь Иисус Христос сказал: «Когда приду, ,] найду ли веру на земле?» (см. Лк.18:8) и «По причине умножения беззакония, во:] многих охладеет любовь» (Мф.24:12). Потому мы должны усердно молиться за людей, которые отошли в мир иной. Если они помилованы Богом и наши немощные мо-[ | литвы им не нужны, тогда благодать возвратится к нам, а они, имея дерзновение пред1 Богом, ради нашей любви к ним помолятся о нас. ‘

Мы молимся о разных людях. Среди них есть люди, о которых мы почти наверняка знаем, что они святые. И есть те, участи которых мы не знаем. Поминаем мы, например, инокинь нашего монастыря, а какой они были жизни? Если и они имеют дерзновение пред Богом, то, молясь за них, мы приносим пользу себе. Молясь же за тех, кто за грехи свои, совершенные по немощи человеческой, терпит какое-то наказание, мы также получаем награду от Бога. Ведь если мы оказываем благодеяние людям живым, помогаем им милостыней или просто добрым, утешительным словом и это вменяется нам в дело любви и милосердия, то тем паче нам вменится молитва за усопших. Это также, а может быть даже и в большей степени, дело любви. Но мы, как люди, плохо представляющие, что такое мир иной, что такое будущая жизнь и вообще предметы духовного мира, не до конца осознаем, мало понимаем, что происходит в потустороннем мире. Для нас умершие люди теряют свою значимость. Но великие подвижники благочестия, например преподобный Силуан Афонский и его ученик Софроний Сахаров, понимали, что усопшие гораздо больше нуждаются в нашей помощи, чем живые, и особенно усердно молились за людей умерших, которых гораздо больше, чем живых. Я привел в пример подвижников, живших в недавние времена, а сколько таких было в древности, да и в наши дни, наверное, есть неизвестные подвижники, молящиеся о всем мире.

Конечно, мы не имеем такой благодати от Бога, чтобы дерзать молиться о всем мире, но в те дни, которые отведены Церковью для поминовения усопших, мы это делать обязаны. Вся земная Церковь сейчас молится о своих умерших братьях и сестрах вне зависимости от того, праведниками они были или грешниками. Сегодня мы молимся об упокоении какого-то человека, а завтра, быть может, будем его же просить, чтобы он умолил о нас Бога. Приснопамятный игумен Андрей* имел такое дерзновение, что молился за всех людей. Не только на панихидах или в особые дни поминовения усопших, в родительские субботы, но и всегда за всех молился: и за живых, и за умерших. Он об этом говорил немного, вообще был человеком немногословным и простым (может быть, потому, что не умел выразить свои чувства и ясно пересказать свои мысли), но имел любовь ко всем людям. Отошедшие в мир иной люди были для него столь же значимыми, столь же нуждающимися в помощи, как и живые. Он осознавал, чувствовал, что они не исчезли, не ушли безвозвратно, как думают об этом люди неверующие. Иногда, к сожалению, и мы, будучи верующими, умом понимаем, а сердцем не чувствуем, что отошедшие от нас люди эти где-то живут — в ином, таинственном, недоступном пока для нас месте — и нуждаются в нашей духовной помощи.

Осознание их нужды подается нам за собственное наше покаяние и очищение сердца. Человек кающийся, очищающий свое сердце, все больше и больше исполняется любовью. Сначала эта любовь распространяется на окружающих его людей, потом на единоверцев, затем на всех живых и далее — за пределы видимого мира. Любовь проникает в мир потусторонний и обнимает всех когда-либо живших на земле людей. Мы, по немощи своей, молимся только за верующих, ушедших в иной мир. Но подвижники молятся вообще за всех людей, поскольку имеют пламенную любовь ко всему человеческому роду. Они непрестанно взывают к Господу о всех людях в одной краткой Иисусовой молитве: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных». Так они исполняют две величайшие заповеди, на которых, как выразился Господь наш Иисус Христос, «весь закон и пророцы висят», то есть «утверждается весь закон и пророки» (Мф.22:40), — заповеди любви к Богу и любви к ближнему. Подвижники не просто непрестанно повторяют слова Иисусовой молитвы, но ум их и душа полностью пребывают в этих словах. Всем своим существом, до самой последней частицы, они вполне осознают то, что произносят. И Господь внимает молитвам этих, может быть, никому не известных, а иногда даже презираемых людей.

Если вы читали недавно вышедшие книги о преподобном Иосифе Исихасте, великом подвижнике нашего времени (еще не причисленном к лику святых), то вы знаете, что многие годы его и близких к нему людей принимали за прельщенных. Многие афонские монахи, считающиеся у нас, так сказать, цветом, солью монашества, относились к ним как к людям заблуждающимся. Сами ученики Иосифа Исихаста рассказывают еще об одном старце, непрестанно молившемся. Каждую ночь он совершал всенощное бдение и Божественную литургию и пол под ногами своими орошал обильными слезами. Литургия у него продолжалась не менее четырех часов. И его также считали прельщенным. Человеческое мнение часто играет с людьми. Пока человек жив, к нему относятся с недоумением и презрением. Потом он умирает, проходят годы — и этого человека прославляют и молятся ему. Почти на наших глазах подобное случилось с преподобным Кукшей. Еще живы люди, которые, как известно, досаждали ему при жизни. А теперь они стараются это скрыть, не хотят в этом признаться. Поэтому мы! должны взирать не на мнение человеческое, а на самого человека. Не на лица смотреть, ] а праведный суд судить. Мы можем составить о человеке правильное мнение тогда, когда сравниваем его жизнь и его учение (которое иногда может выражаться в нескольких словах, но основанных на глубоком опыте, как это было у приснопамятного отца Андрея) с тем, чему учили святые отцы. Вот непогрешимый критерий. В ином мире, в будущей жизни, когда мы предстанем пред судом, будет иметь значение не образование наше и не приобретенная нами человеческая слава, а то, жили мы по Преданию святых отцов, то есть по учению Христову, или жили по человеческому преданию, которое Господь наш Иисус Христос осудил, ибо оно устраняет заповеди Божий.

Много значит молитва живых за умерших. И, наверное, еще больше значит молитва усопших святых за живых. Мы имеем связь с миром иным, которую не всегда ясно осознаем из-за малодуховности и маловерия. Но эта связь действительна, и мы иногда ощущаем ее — либо когда сами молимся за усопших, либо когда чувствуем с их стороны какую-то необыкновенную помощь. Когда почил отец Андрей, так случилось, что я не имел возможности к нему приехать. Но приблизительно за месяц-полтора до этого я стал почему-то о нем все время думать, и ко мне приходили странные мысли: «А ведь он когда-то может умереть». Видимо, это было душевное предчувствие. Мне не удалось увидеться с ним перед смертью, и сама кончина его оказалась неожиданной. Он всю жизнь тяжело болел, но вдруг оказалось, что к смерти его привели не те болезни, которые у него были всегда, а другие — неожиданно появившиеся и быстро развившиеся. Когда я поделился своими переживаниями с одним священником, он сказал мне: «Ну что же теперь делать? Зато будете иметь заступника на небесах. Через сорок дней это станет ясно». Не знаю, почему он так сказал: то ли знал, что так бывает, то ли внушил ему это Господь, Который иногда внушает священникам ответы людям, к ним обращающимся… Действительно, по прошествии сорока дней по благословению покойного ныне протоиерея Николая Гурьянова мы начали предпринимать попытки открыть женский монастырь. Против всякого ожидания они увенчались успехом. Не знаю, что будет дальше, но пока вроде бы успех в основном сопутствует — есть благословение Божие. Не могу говорить точно, ибо не обладаю знанием таких таинственных предметов, но догадываюсь, что все это благодаря молитвам ныне поминаемого отца Андрея. Особенно знаменательно, что в этом году день его кончины совпал с родительской субботой, почему мне и вспомнилось что-то об отце Андрее. Конечно, и в любой другой день мы бы совершили богослужение о его упокоении.

В этом случае обнаружилась связь, существующая между миром живых и миром усопших. Мы молимся за них, а они молятся за нас. Много было праведных людей и среди самых простых, никому не известных верующих. Святитель Димитрий Ростовский рассказывает, что было ему открыто о поселянах (так тогда называли крестьян), подходивших к Чаше и причащавшихся: он видел, что после Причащения лица их сияли Божественным светом. Мы молимся и за этих людей тоже. А среди них, может быть, есть святые, скрывавшиеся под самым обыкновенным, будничным образом жизни и не помышлявшие о своей святости и чистоте. Митрополит Вениамин (Федченков) прекрасно рассуждает о простых людях и видит во многих из них святость или духовность, даже не осознаваемую ими. Возьмем другой пример — из записок старца Силуана. Старец Силуан происходил из простой крестьянской семьи, отец его был многодетным, как и большинство крестьян того времени. Он трудился, испытывал скорби, например, однажды у них сгорел дом. Но при этом он проявлял необыкновенные христианские добродетели. Сам старец Силуан, который достиг высочайшего духовного преуспеяния и не раз был восхищен умом на небеса во время своей пламенной молитвы за весь мир, говорил, что не достигнет меры веры своего отца. Поэтому, молясь за людей с поминовением их имен или просто за всех православных христиан, от века усопших, мы молимся и за простых людей, имевших немощи и грехи, и за тех святых, которые никому не были и не будут известны. Но они имеют дерзновение пред Богом и молятся за нас, если мы оказываем им любовь, поминая их в своих молитвах.

Велико значение молитвы и заупокойной литургии! Один афонский подвижник, когда его только рукоположили в священный сан, имел следующее видение. Архиерей, рукоположивший его, попросил, чтобы он в течение сорокоуста читал записочку с именами людей. По благословению своего старца он согласился это делать. И каждую ночь он видел во сне, что эту записку кто-то опускает в Чашу с Кровью Христовой и затем вынимает. В конце концов, на сороковой день он увидел, что все имена смыты Кровью Христовой, — записка была чистая. Тогда он понял, какое значение имеет поминовение людей на проскомидии за Божественной литургией. Может быть, в этой записке были имена живых людей. Для нас в данном случае это неважно. Отсюда ясно необыкновенное значение поминовения усопших за литургией, в келейных молитвах, на панихидах, литиях. Огромно значение взаимной связи между нами, пока еще живыми, и умершими. Один Бог, наверное, знает, кто в чьей помощи больше нуждается: умершие — в нашей или живые — в помощи усопших. Будем усердно совершать память об усопших отцах, братьях и сестрах наших, в особенности о близких нам по духу людях, понимая, что этим мы оказываем им любовь. И они всегда нам будут благодарны и, если имеют дерзновение пред Богом, также окажут нам любовь и умолят Бога о нас, помогут нам в наших земных скор-бях, в наших бранях. Аминь.

1 марта 2003 года

Неделя мясопустная, о Страшном суде

(Мф., зач. 106, XXV, 31-46)

Когда же приидет Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет на престоле славы Своей, и соберутся пред Ним все народы; и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов; и поставит овец по правую Свою сторону, а козлов — по левую. Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира: ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне. Тогда праведники скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, и накормили? или жаждущим, и напоили? когда мы видели Тебя странником, и приняли? или нагим, и одели? когда мы видели Тебя больным, или в темнице, и пришли к Тебе? И Царь скажет им в ответ.’ истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне. Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его: ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня. Тогда и они скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили Тебе? Тогда скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне. И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную.

О необходимости жить по Евангелию

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Сегодня Церковь вспоминает событие, которое еще не произошло, и время, когда оно произойдет, нам в точности неизвестно. Время Страшного Суда сокрыто от умов человеческих, оно не было открыто даже святым апостолам, и мы знаем о нем лишь то, что оно наступит обязательно. Человек, имеющий страх Божий, при мысли о Страшном Суде должен приходить в трепет, однако, к сожалению, по своей теплохладности мы относимся к этому событию весьма равнодушно.

Рассказ о Суде — это притча, но вместе с тем Спаситель почти отказывается от приточного языка, прямо излагая то, как будут проходить эти страшные для нас мгновения.

«Когда же приидет Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет на престоле славы Своей» (ст. 31).

«Сын Человеческий во славе Своей…» Конечно, Господь Иисус Христос говорит о Себе. Желавшие Его понять верили, воспринимали сердцем, что Он говорит о Себе, а те, кто не желал, возможно, недоумевали: «Что же значит Сын Человеческий?» Этими словами Спаситель подчеркивает истину Своего воплощения, вочеловечения.

«Во славе Своей» — это означает, что Он придет во славе Своей как Бог. Ибо когда Он жил на земле и проповедовал, тогда внешне ничем не отличался от остальных людей, и хотя Он творил чудеса, однако же из-за черствости, окаменелости сердечной многие думали, что Христос всего лишь один из пророков, а иные даже считали Его богохульником. Во Второе же Свое пришествие Он явится во всей Своей славе. Эта Божественная слава была явлена на горе Фавор, когда Он преобразился перед избранными учениками, но тогда ее видели только три человека. Во время же Страшного Суда Господь явит всю полноту Своей славы перед всем человечеством. И все мы увидим своими глазами, почувствуем своим существом эту славу (хотя бы сейчас мы относились к этому теплохладно). Спаситель явится тогда всему человечеству во славе и в сопровождении бесчисленных сонмов Ангелов и Небесных Сил, о которых подавляющее большинство из нас знает только по книгам (может быть, лишь иногда мы догадываемся о том, что нам помогает Ангел Хранитель). Господь «сядет на престоле славы Своей», то есть воссядет не как обыкновенный человек, но как Царь.

«И соберутся пред Ним все народы» (ст. 32) — и те, кто окажется в то время в числе живых, и те, кто будет воскрешен из мертвых. Есть предание о том, что во время Суда вся поверхность земли превратится в твердь и земля будет наполнена толпой людей, стоящих вплотную друг к другу. Об этом в прикровенной форме и говорит Евангелие. Сказано: «все народы», хотя к настоящему времени многие народы уже вымерли, например жившие в Италии этруски, а также палестинские народы (филистимляне, аммонитяне) и другие. Но все народы: и живущие ныне, и те, которые будут существовать во время Второго пришествия Христова, и те, которые уже вымерли, — все они восстанут и увидят это страшное, потрясающее зрелище.

«И отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов» (ст. 32). Обычно пастух пасет всех животных вместе: и овец, и коз, и даже крупный рогатый скот. Но когда пастух вечером загоняет стадо в загон, он отделяет одних животных от других. Используя этот образ, Господь Иисус Христос говорит, что в конце мира истинные служители Божий будут отделены от лицемеров и врагов Божиих. Ведь лицемеры -это те же самые враги Божий, лишь принявшие на себя вид Его служителей.

«И поставит овец по правую Свою сторону, а козлов — по левую» (ст. 33). Считается, что овцы — животные очень покорные, смирные, послушные, а козлы — упрямые и своевольные, они постоянно разбредаются и оказываются в труднодоступных местах, отчего согнать их в одно стадо бывает нелегко. Так и люди делятся на тех, кто повинуется Богу, и тех, кто Ему противится.

«Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его…» (ст. 34). Конечно же, здесь говорится не о земном царе, а о Царе, обладающем совершенной полнотой власти. На земле царь владеет другими людьми лишь отчасти, а истинный Царь Господь Иисус Христос явит всю полноту Своего владычества, так что даже и враги Его будут вынуждены покориться и признать Его безграничную власть.

«Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира» (ст. 34). Эти слова Спасителя открывают нам, что Царство Божие, вечная блаженная жизнь не являются для людей чем-то неожиданным, они предназначались нам изначала. Мы были созданы для того, чтобы блаженствовать, однако из-за грехопадения время вступления в это Царство отодвинулось. «Благословенные» — это те, кто имеет благословение, помощь, освящение от самого Бога Отца.

«Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне» (ст. 35-36). Не нужно думать, что здесь перечислены все виды добродетелей и что только так, как тут сказано, следует поступать. Под этими простейшими видами добродетелей, перечисленными в приточной форме, подразумевается доброе отношение к людям вообще, ибо исчислить все многообразие нашего благого расположения к людям невозможно. Добрым делом можно назвать и духовный совет, и просто доброе слово, и заступничество перед сильными мира сего. Иногда добро совершается невидимо для других, и некоторым оно кажется непонятным, а потому почти несуществующим. Я имею в виду молитву за других людей. На самом же деле этот вид добродетели, особенно когда молятся люди, обладающие духовной силой и дерзновением перед Богом, оказывается самым могущественным.

Итак, перечисленные Спасителем виды добрых поступков — это только образ, и не всегда это нужно воспринимать буквально. Мои слова не означают, что мы не должны помогать людям, нуждающимся, например, в одежде, я просто хочу сказать, что добро состоит не только в этом. Перенести обиду и оскорбление, ответить добром на зло — это также добро. Терпеливо относиться к тем людям, которые причиняют тебе всевозможные скорби, — также добро. Слова Спасителя нужно понимать более широко. Не пугайтесь слов Спасителя и не думайте, что мы, а в особенности те, кто избрал монашеский путь, напрасно проводим время в покаянии, когда на самом-то деле нужно идти и помогать людям.

«Тогда праведники скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, и накормили? или жаждущим, и напоили? когда мы видели Тебя странником, и приняли? или нагим, и одели? когда мы видели Тебя больным, или в темнице, и пришли к Тебе?» (ст. 37-39). Праведники отвечают так по своему смирению. Бог может всех и накормить, и напоить, и одеть, но Он одним попустил терпеть скорби, а другим предоставил возможность помогать скорбящим, чтобы таким образом проявились наши добродетели и преданность Богу. Праведники, проводя земную жизнь добродетельно, по смирению думали, что делают нечто незначительное, как бы само собой разумеющееся. Поэтому, когда Царь, то есть Сам Спаситель, скажет им, что они Его одели, посетили и прочее, тогда они удивятся. В то же время здесь преподан урок для всех нас, научающий тому, что всякий человек, нуждающийся в помощи (в той, о которой здесь говорится или в какой-нибудь другой), должен быть для нас как Христос. Мы должны служить человеку и делать ему добро не так, как господин дает что-то какому-то низкому, презренному человеку, но, наоборот, как слуги служат господину; мы должны видеть в человеке Самого Христа. Вот та цель, к которой мы должны стремиться в делании добра: нужно делать добро с глубочайшим смирением. Это, конечно же, трудно, но это заповедь Спасителя. Если мы будем понуждать себя соблюдать ее, хотя, может быть, не всегда у нас будет это получаться, то все же наш труд вменится нам в исполнение заповеди. А если мы милосердие к ближнему соединим с презрением, гордостью, то наше добро уже не будет евангельским. Может ли не гордиться тот человек, который оказывает ближнему милосердие, одновременно его презирая?! Но если мы подаем милостьшю человеку так, словно служим Христу, то мы не можем гордиться, потому что мы поступаем как должники. А должник, зная, что долг его перед Христом неоплатен, сколько бы ни сделал добра Самому Христу, все время чувствует, что он остается должен неизмеримо больше. При таком отношении к ближнему мы действительно получаем пользу от наших добрых дел.

«И Царь скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (ст. 40). Спаситель называет нуждающихся, скорбящих людей своими меньшими братьями. Нужно обратить на это внимание. Обычно такие люди кажутся нам ничтожными, тем не менее мы никого не должны презирать, но в самом по видимости ничего не значащем человеке стараться увидеть Самого Христа, своего Господа. Многие спрашивают: «Как же увидеть в человеке образ Божий, как этому научиться?» Спаситель преподает нам такой урок: необходимо видеть в каждом человеке Господа Иисуса Христа, видеть Того, Кому мы обязаны служить.

«Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его: ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня» (ст. 41-43). Посмотрите, здесь сказано: «В темнице был, и вы не посетили Меня». Значит, даже осужденных за какие-то преступления мы не должны презирать. По учению Спасителя, мы должны видеть Христа даже в преступнике.

«Тогда и они скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили Тебе?» (ст. 44). То, что праведники сказали из смирения, эти говорят из лукавства, оправдывая себя. «Если бы мы знали, что тот странник или нуждающийся, скорбящий человек — это Ты, мы бы послужили. Но мы ведь этого не знали». Так оправдывают себя изображенные под видом козлищ и поставленные ошуюю, то есть слева, от Господа. Из-за своей гордости они не хотели видеть в ближнем образ Божий.

«Тогда скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне» (ст. 45). — «Каждый меньший, каждый, кого вы почитали ничтожным, презренным, недостойным вашего внимания, — это и был Я. Вот кому нужно было делать добро. Не надо было ждать каких-то особенных обстоятельств, при которых вы исполнили бы заповедь, совершили бы какой-нибудь подвиг». В своей повседневной жизни, каждый день сталкиваясь с людьми, мы обязаны оказывать им милосердие в том или ином виде: подавать нуждающимся милостыню, смиряться перед людьми и молиться за них, когда они нас обижают. Это здесь и имеется в виду. А мы, желая совершить нечто великое, особенное, пренебрегаем ежедневными, многочисленными случаями, предоставляющими нам возможность показать себя христианами.

Я говорю это не для того, чтобы вы впали в уныние и отчаяние: «Вот, мы ничего не делаем правильно», но для того, чтобы вы осознали свой грех и, придя в сокрушение сердечное, по крайней мере — начали каяться, а в лучшем случае — понудили себя и хотя бы несколько исправились. Я совсем не хочу привести вас к выводу о том, что мы во всем виноваты, что никто из нас ничего не делает правильно и что все мы погибнем. Приходится мне раскрывать перед всеми то, что происходит внутри нас, говорить жесткие слова, потому что даже простое осознание своей греховности дает нам надежду на спасение. Если хоть какие-то изменения в нас происходят, значит, проповедь приносит пользу. Действительно, грядет Страшный Суд, Царство Небесное приближается, а вместе с ним для некоторых, может быть даже для большей части человечества, и геенна огненная. И поэтому всякий должен торопиться, беречь время, заботиться о своем спасении. Некоторые же ограничиваются тем, что уделяют религии полчаса в день: утром и вечером помолятся по десять-пятнадцать минут, полагая, что в этом и состоит все христианство.

«Тогда скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне. И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную» (ст. 45-46). Некоторым неразумным людям кажется (была даже такая ересь), что поскольку Бог милосерден, постольку Он не может подвергнуть людей вечной муке. Ведь если «Бог есть любовь» (1 Ин.4:8), то как же может быть, чтобы Он наказал людей вечной мукой? Но наказывает не Бог, наказываем себя мы сами. Мы сами делаем себя неспособными к блаженству. Мы сами своей жизнью извергаем себя во тьму. Слепой не способен видеть свет. Если мы своей мрачной жизнью, так сказать, ослепили себя окончательно, то имеем ли мы право роптать на Бога за то, будто это Он нас его лишил? Действительно, Бог есть любовь, но эта любовь одних услаждает, насыщает, утешает, других же изнуряет, истязает и мучает. Преподобный Исаак Сирин сказал, что один и тот же Божественный свет будет услаждать праведников и нестерпимо жечь огнем неугасающим грешников.

Святитель Иоанн Златоуст учит, что страсти, которые нас мучили, владели нами в этой жизни и которые мы удовлетворяли своими злыми делами, в будущей жизни, не получая никакой пищи (поскольку у нас не будет возможности грешить), обратятся на нас самих и начнут терзать нашу душу невыразимыми мучениями. Мы сами развили их своей греховной жизнью, сделали из них каких-то гигантских лютых зверей, живущих в нас. И совесть наша, если мы не примиримся с ней, пока живем на земле, станет тем неусыпающим червем, который будет грызть нашу душу. Этого достаточно, чтобы объяснить сомневающимся происхождение мук. Бог не только милосердный, но и правосудный. Совершенство Божие состоит не только в любви, но и в справедливости. Мы требуем справедливости по отношению к себе и возмущаемся, когда с нами поступают несправедливо. Когда мы сами оказываемся преступниками, то ищем снисхождения, но в будущей жизни справедливость Божественного Суда будет настолько очевидна для всех, что и осужденные на самые невыносимые, непостижимые для ума мучения признают наказание заслуженным. Поэтому сейчас, пока еще есть время (а его у нас немного!), позаботимся о своем спасении.

Мы не знаем, когда произойдет Второе пришествие, может быть, это случится через несколько сотен лет, или через какой-то другой срок, или во время нашей земной жизни… Однако для каждого время Суда наступит после его смерти. Пророк Давид сказал: «Что есть жизнь человека? Семьдесят лет. Если же в силах, то восемьдесят лет, а что сверх того, то страдания и болезнь» (см. Пс.89:10). Итак, пока еще есть возможность каяться, будем признаваться в своих грехах, исповедовать их, а главное — понуждать себя жить по Евангелию. Будем понуждать себя служить всем тем людям, которые нас окружают, как Христу, как Господу, хотя бы мы и не имели в душе искреннего чувства любви. И тогда, быть может, не замечаемое нами по своей незначительности малое добро принесет нам великую пользу и мы вместе с праведниками войдем в жизнь вечную. Аминь.

22 февраля 1998 года

О том, что любовь к Богу проявляется в любви к ближнему

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

«Когда же приидет Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет Он на престоле славы Своей» (ст. 31). Господь Иисус Христос открывает, правильнее сказать несколько приоткрывает, тайну Страшного Суда и научает нас, что нужно сделать, чтобы получить помилование, прощение от Бога и спастись. «Когда же приидет Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним…» — здесь уже не в форме притчи, а почти откровенно Господь говорит о Себе, что Он придет «во славе Своей», славе, конечно, не человеческой, но Божественной. Он уже показал Свою славу на Фаворе, когда преобразился пред учениками, которые от сладости ощущения этой Божественной славы, света, воссиявшего от Господа Иисуса Христа, потеряли представление обо всем земном. Апостол Петр, как человек наиболее простой и порывистый, сказал: «Хорошо нам, Господи, здесь быть, давай сделаем три шатра: один Тебе, один Моисею и один Илии» (см. Мф.17:4). Ничего земного он уже не хотел ни знать, ни слышать, только — бесконечно созерцать Господа. Когда же с умножением славы Божией на апостолов сошло облако, из которого прозвучал голос Небесного Бога Отца: «Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение; Его слушайте» (Мф.17:5), тогда от благоговейного ужаса ученики пали ниц и были без чувств, пока Господь Иисус Христос не прикоснулся к ним и они не увидели Его в обычном человеческом виде. Вот как, по свидетельству Евангелия, Господь явил Свою славу. Именно эту славу подразумевает Он, говоря, что «приидет во славе Своей». Если там, на Фаворе, даже достойные любви Господа ближайшие Его ученики в ужасе и трепете пали ниц и пребывали без чувств, то что будет во время Второго пришествия с Его врагами, что будет с людьми, совесть которых отягощена различными грехами, с теми, кто совершенно чужд Бога и не имеет опыта богообщения? Божественная слава будет для них неким ослепляющим светом, вихрем, сметающим на своем пути всякое сопротивление.

«И все святые Ангелы с Ним…» — Спаситель явится в сопровождении всех Небесных Сил. Заметим, не многие Ангелы, не легион, о котором говорил Спаситель перед Своими страданиями, а все Ангелы. Слава Спасителя будет столь велика, что все человечество, как некое стадо, покорное пастуху, соберется пред Ним и в трепете и страхе будет ожидать решения своей судьбы. «Тогда сядет на престоле славы Своей, и соберутся пред Ним все народы» (ст. 31 -32). Под словами «престол славы» можно понимать либо некое непостижимое для нас действие благодати Божией, либо седалище, на котором Господь Иисус Христос сядет, как Человек, а скорее всего, под ними нужно понимать и то и другое, ибо это седалище действительно станет престолом славы и источником Божественного величия, осиявающего народы, которые предстанут пред Господом.

«И соберутся пред Ним все народы; и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов» (ст. 32). Господь Иисус Христос, желая показать Своим слушателям наглядно и ясно, как будет происходить то или иное духовное событие, приоткрывая ту или иную тайну Царства Небесного, часто обращается к простым образам. Так и в этом случае, на примере того, как пастух вечером, сгоняя свое стадо в овчарню, отделяет одних животных от других, Он показывает, как будет проходить Страшный Суд. Так произойдет и с нами: все мы вместе пребываем в этой земной жизни, и все мы вместе пребываем в Православной Церкви, но когда придет вечер этого мира, тогда овцы, то есть люди, угождающие Богу, будут отделены от козлищ, то есть тех, кто противится Ему. «И поставит овец по правую Свою сторону, а козлов — по левую. Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира» (ст. 33-34). Это пророчество Спасителя о Страшном Суде обращено не только к тем, кто непосредственно слушал Спасителя, но и ко всем читателям Божественного Евангелия, ко всем тем, которые считают себя последователями Господа. Люди изображены в этой притче в таком состоянии, в каком они обычно пребывают, то есть в состоянии духовного неведения. «Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне. Тогда праведники скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, и накормили? или жаждущим, и напоили? когда мы видели Тебя странником, и приняли? или нагим, и одели? когда мы видели Тебя больным, или в темнице, и пришли к Тебе?» (ст. 35-39). Так обычно поступаем и мы: делаем добро из сочувствия, из-за того, что видим какую-то нужду у других людей, и находим для себя возможным как-то помочь им. Мы часто не понимаем великого значения всякого доброго дела, которое может состоять даже в простом посещении человека в тяжелых обстоятельствах и утешении его своим присутствием. Когда мы совершаем все эти, как нам кажется, само собой разумеющиеся поступки, мы делаем добро Самому Господу Иисусу Христу.

Все мы стараемся угодить Богу и показать, что мы Его любим. Мы стараемся приобрести любовь к Богу, справедливо считая ее наивысшей добродетелью. Но оказывается, что любовь к Богу, как правило, проявляется в любви к ближнему, о чем и говорит Спаситель в Своем поучении. Может быть, этот ближний имеет самый обыкновенный вид, является грешным человеком, однако, оказывая ему помощь, мы служим Самому Господу. Это не значит, что мы должны гордиться тем, что помогаем ближнему, будто в этом есть что-то особенное, но это значит, что мы должны служить человеку, нуждающемуся в нашей помощи, с великим благоговением, потому что в его лице мы служим Самому Господу Иисусу Христу. «Царь скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (ст. 40). Мы часто делаем человеку добро как бы в форме одолжения, некоторым образом его уничижая, смотрим на нуждающегося в нашей помощи сверху вниз. Нам кажется, что если мы имеем возможность ему помочь, значит, у нас есть некое преимущество перед ним и он является «меньшим» по сравнению с нами, как назвал нуждающегося в помощи Спаситель в этой притче. Но это меньший брат не наш, а Самого Господа Иисуса Христа. Мы должны делать добро с уважением к человеку, с благоговением перед ним, потому что наш ближний — это образ Божий. Так мы будем совершать некое богослужение перед образом Спасителя. Кто дерзнет уничижать рукотворную икону Спасителя, пусть даже изображение будет не совсем удачное, тот погрешит перед Богом. Тем более ясно, что уничижающий нерукотворенный, созданный Самим Господом образ Божий — человека — погрешает.

«Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его: ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня» (ст. 41-43). Обратите внимание: среди людей, нуждающихся в нашей помощи, Спаситель перечисляет и тех, которые в наших глазах выглядят презренными, то есть и странников, лишившихся дома, и заключенных в тюрьму, причем здесь не оговаривается, что люди эти пострадали несправедливо, возможно, это произошло по их вине, быть может, они совершили какое-то преступление. Тем не менее мы должны проявлять свою любовь по отношению и к таким людям. Когда-то это было принято на Руси. Об этом прекрасно рассказывает, например, Ф.М. Достоевский. Он говорит о том, какую любовь простые русские люди проявляли к заключенным, каторжникам (в народе их обычно называли «несчастненькими»). Этим людям, которые были, возможно, страшными преступниками, в праздники, да и в другие дни, приносили подарки, праздничную пищу и, вероятно, помогали деньгами, делясь иногда последним. Известно, например, что святитель Тихон Задонский, одевшись в одежду простого монаха, посещал тюрьмы и помогал заключенным. В старину для людей православных, истинно верующих это считалось чем-то само собой разумеющимся, и, конечно, в этом проявлялся дух истинного христианства. Люди понимали, что нельзя презирать никого.

Когда Господь Иисус Христос в Своем поучении упрекает тех, кто не оказал Ему милости, они говорят: «Мы не имели возможности сделать добро Тебе, Господи, потому что мы никогда Тебя не видели». Действительно, кто мог напитать Иисуса Христа, когда Он был голоден, утолить Его жажду, помочь Ему во всех Его нуждах? Конечно, только Его современники. Надо сказать, что и среди них немногие оказывали Ему помощь. За Ним следовали женщины, служившие Ему от имений своих; в свой дом Его принимали Марфа и Мария. А как же сделать добро Господу Иисусу Христу нам, если мы живем почти две тысячи лет после того, как Он жил и проповедовал на земле? Быть может, и мы захотим сказать на Страшном Суде: «Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили Тебе?» «Тогда скажет им в ответ (скажет всем тем, кто оправдывает себя тем, что не было у них возможности послужить Господу, а если бы была, то, конечно, послужили бы. — Игум. А.): истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне» (ст. 44-45). Сам Господь Иисус Христос находится в том человеке, которого мы презираем, считая ничтожным или, как здесь он назван, «меньшим». Послужив этому человеку, хотя бы это был преступник, находящийся в тюрьме, мы бы послужили Самому Спасителю.

«И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную» (ст. 46). Посмотрите, как Господь наш Иисус Христос говорит о Царстве Небесном: «Приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира». Царство Божие, блаженная вечная жизнь, уготовано всем людям от основания мира. Для этого Царства предназначен всякий человек, если он будет вести себя достойно, жить по евангельским заповедям. О вечных муках сказано иначе: «Идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его». Вечная мука уготована не людям, но «диаволу и ангелам его», и люди попадают туда по собственной вине. Поэтому не будем оправдывать себя тем, что одни являются избранниками Божиими, а другие как бы отвержены Богом и не имеют возможности спастись. Своим безразличием к близким, своей недоброй, эгоистичной жизнью мы уподобляемся демонам, и если наказываемся, то не потому, что это было нам предназначено, но потому, что сами сделали себя отверженными.

Может быть, в ответ на это кто-то искренне скажет: «Что же мне делать, если я не имею такой любви к ближнему, если я на самом деле не чувствую и не вижу, как говорит Спаситель, в моем ближнем Господа Иисуса Христа? Для меня это действительно обыкновенный, презренный человек, даже достойный, как мне кажется, тех наказании, бед, лишений, которые он терпит. Наверное, он заслужил и нищету, и голод, и наготу, и даже болезни или тюрьму своей ленью и грехами. Почему я должен помогать этому грешному человеку, если его ничтожество и греховность очевидны? Я не могу видеть в нем Господа Иисуса Христа, не могу послужить ему, как Господу. Если я иногда и делаю ему добро, то через силу, как бы нехотя, испытывая к нему презрение». К сожалению, сердце наше настолько окаменело, что мы себя видим достойными снисхождения и со стороны Бога, и со стороны людей, а своего ближнего — заслужившим презрение и справедливо терпящим всевозможные бедствия. Что же нам делать, если мы действительно хотим исполнить спасительный совет Спасителя, открывшего нам, что ждет нас в случае, если будем вести себя неправедно? Мы должны понуждать себя делать добро человеку, который, может быть, с житейской точки зрения «достоин» всякого презрения и уничижения, наперекор тому, что говорит нам наше окаменевшее злое сердце. Мы должны заставлять себя даже в мелочах относиться к человеку по-доброму: по-доброму смотреть, по-доброму улыбаться, по-доброму жестикулировать. Нам надо понудить себя, как говорит в ином месте Спаситель, подать человеку хотя бы «чашу холодной воды», и тогда награда наша тоже не отнимется. Мы должны изгонять из своего сердца те чувства презрения, негодования или злобы, которые чаще всего живут в нашем сердце даже по отношению к людям, которые являются действительно нашими близкими, которые сделали нам, быть может, немало доброго. Когда мы знаем, что необходимо исполнить, например, какую-то однообразную ручную работу, мы понуждаем свои руки делать это. Подобным образом мы должны заставлять трудиться и свой ум, и свое сердце, и свою душу. Нельзя оправдывать себя и говорить: «Во мне так сильно действуют страсти, что я уже обречен. Положение у меня безвыходное». По-нашему, Евангелие оказывается как бы несправедливым. Нет, это не так. Человек способен понуждать себя не только к телесным трудам, но и к духовным. Понуждение к физическому труду всем кажется чем-то само собой разумеющимся, оно никого не удивляет. Редко человек исполняет работу с воодушевлением, с удовольствием на протяжении всего требующегося для нее времени. Большинство людей исполняет тот или иной труд просто потому, что это необходимо, для того чтобы заработать хлеб насущный, прокормить себя и свою семью. Человек понимает, что в противном случае он будет терпеть тяжелые лишения. Если бы потребность в вещах духовной жизни мы чувствовали так же, как в вещах жизни земной, то так же неусыпно и усердно трудились бы, понуждали себя, по заповеди Спасителя. Мы не верим в Страшный Суд как должно, не понимаем, что когда-то и мы предстанем пред Господом: или среди овец (и тогда, конечно, будем благодарить Бога и славить Его), или среди козлищ, по левую сторону, то есть среди осужденных Богом, и тогда будем плакать и скрежетать зубами от бесплодного раскаяния. Если бы мы живо представляли себе это и сознавали, что это будет обязательно, если бы в нашей душе жил этот страх (для чего Святая Церковь и напоминает нам сегодня о дне Страшного Суда), тогда мы усердно трудились бы, то есть заставляли и душу свою, и сердце (хотя это и кажется странным) против воли чувствовать то, что положено чувствовать истинному христианину.

Святые отцы для определения такого духовного труда употребляют даже особое терминологическое выражение: «умное делание». Оно стало уже привычным, не воспринимается нами живо, но означает действительно работу — труд ума. Мы должны духовно трудиться умом, то есть замещать в себе злые помыслы и чувства чувствами евангельскими, призывая, конечно, на помощь Господа. Постепенно сердце наше начнет смягчаться и вместо каменного станет, как сказано у пророка, плотяным (см. Иез. И, 19), и мь начнем сочувствовать друг другу, как это положено людям — образу и подобию Божию. Аминь.

5 марта 2000 год

Как мы можем отблагодарить Бога

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Боговдохновенный Церковный Устав составлен святыми отцами так, чтобы постепенно подготовить душу человека ко входу в поприще Великого поста. Сначала мы вспоминали повествование о мытаре Закхее как явный, действительный пример покаяния. Затем притча о мытаре и фарисее сказала нам о том, что человека, лишенного смирения, не оправдывают даже добрые дела и пост: они приносят ему меньше пользы, чем искреннее покаяние. В прошлое воскресенье притча о блудном сыне учила нас, каким образом должно каяться. Не нужно отчаиваться, даже когда ты очень далеко ушел от Бога, когда душой своей, делами и поступками — всем существом своим отпал от Него, потому что, как только ты смиришься и покаешься, Господь простит тебе все. Одновременно мы усвоили урок: не надо завидовать кающимся, нужно смотреть на них с радостью и благодушием. И, наконец, сегодня читалось Евангелие о Страшном Суде. Наша окаменевшая, очерствевшая душа должна испытать страх перед будущим Судом, истрезвиться, восстать от духовного сна и устремиться на добрые дела. Сегодняшнее повествование Спасителя хотя и изложено в приточной форме, но уже не является притчей. Спаситель говорит о действительно предстоящем событии, может быть, далеком, но неминуемом, которое обязательно наступит в свое время и пока скрыто от нас.

Во время Божественной литургии, перед моментом преложения хлеба и вина в Тело и Кровь Христовы, священник произносит такие слова: «Поминающе убо спасительную сию заповедь (то есть заповедь о Причащении Тела и Крови Христовых. — Игум. А.) и вся яже о нас бывшая». Далее в молитве говорится о Кресте и Гробе, о тридневном Воскресении, о восхождении на небеса и «седении одесную». Эти слова понятны: после мучительной смерти на Кресте Спаситель был погребен, в третий день воскрес, потом вознесся на небеса и сел одесную Бога Отца. Последнее даже было открыто некоторым подвижникам: например, первомученник Стефан видел Господа сидящим одесную Бога (см. Деян.7:56). Но в этой молитве есть и такие необыкновенные слова: «Поминающе убо спасительную сию заповедь и вся яже о нас бывшая… второе и славное паки пришествие». Обратите внимание: здесь говорится в прошедшем времени о событии, которое только должно наступить, но думаем и говорим мы о нем так, как будто оно уже состоялось. Это событие столь неминуемо, что, можно сказать, уже произошло, и в самых сокровенных и важных молитвах Святая Церковь учит нас правильно относиться к Страшному Суду. Такую веру мы должны иметь и видеть Второе пришествие Христово как бы уже совершившимся, чувствовать себя предстоящими пред Судией. Святые угодники, преуспевшие в молитвенном делании, говорят, что истинная молитва—это и есть предстояние на Страшном Суде Христовом. Человек настолько собирается внутренне, настолько возносится благодатью Духа Святого к Богу, что как бы предстоит перед Ним в трепете и страхе, ожидая приговора. Человек, испытывающий такие чувства, научившийся так молиться, будет трезвенным и внимательным даже к своим словам и мыслям, а не только к поступкам.

«Когда же приидет Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет на престоле славы Своей» (ст. 31). Господь говорит ученикам о Страшном Суде уже не в приточной форме, а просто и ясно: «Когда приидет Сын Человеческий во славе Своей». Слава Господа неописуема, страшна и велика. Она исполняет сладости Его друзей, а врагов — невыносимой муки. Для первых — это благоухание и свет. Для вторых — мучение и огонь. Все зависит от нашего собственного состояния. «И соберутся пред Ним все народы» (ст. 32). Как это будет происходить, мы в точности не знаем, но каждый из нас это переживет, думает он об этом или нет, заботится или небрежет. Близко или далеко время Пришествия Христова, но оно обязательно наступит. На Страшный Суд будет собрано, подобно некоему великому стаду, все человечество, жившее от сотворения и до кончины мира, до последнего мгновения бытия Земли.

«И соберутся пред ним все народы; и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов» (ст. 32). Овцы и козы пасутся на пастбище вместе, а на ночь в загоне их, как правило, отделяют друг от друга. Господь наш Иисус Христос использует этот всем известный и понятный образ, чтобы мы осознали неминуемость отделения. Сейчас благочестивые люди и грешники находятся на земле все вместе. Господь «дает пастбища», то есть питает всех. Грешники, не заботящиеся о своем спасении, наравне с праведниками наслаждаются дарованными Богом благами. В будущей жизни этого не будет — произойдет разделение. Люди, которые были подобны овцам по своей простоте и кротости, а в особенности по послушанию, войдут в вечную жизнь и унаследуют Царство Небесное, уготованное им от сложения мира. А те, кто противились воле Бо-жией и были упрямы подобно козлищам, — понесут наказание. Конечно, это только образ. Овцы и козы, обладающие теми или иными свойствами, не достойны ни похвалы, ни порицания — ведь это всего лишь их природа. Нельзя даже сказать, что овцы послушны в полном смысле слова, а козлы упрямы. Но люди становятся подобны тем или другим произвольно и потому отвечают и за свое послушание воле Божиеи, и за сопротивление.

«И поставит овец по правую Свою сторону, а козлов — по левую. Тогда скажет Цар! тем, которые по правую сторону Его: приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира: ибо алкал Я, и вы дали Мне есть жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одел] Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне» (ст. 33-36′ Обратите внимание: притча говорит о Страшном Суде, но речь в ней идет преимущественно о любви — о любви к ближнему. Люди будут судиться преимущественно поэтому признаку, по наличию или отсутствию этой добродетели. Конечно, на Страшном Суде будут учитываться и правая вера, и другие добродетели. Но Спаситель подчеркивает самый главный, самый важный для нас критерий, по которому можно отличить истинного христианина от ложного, так сказать, мнимого, показного. В этом н ничего удивительного: кто имеет истинную любовь к Богу, тот, естественно, люби ближнего. Любовь к Богу не может не сопровождаться этим внешним проявлением не говорю: этой добродетелью, потому что любовь к Богу и любовь к ближнему — это та же добродетель. Когда мы обращаемся горе — проявляется любовь к Богу. Иже добродетель любви проявляется в обращении с ближними, когда мы, так сказать; опускаем внимание долу, к земле.

«Тогда праведники скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, и накормили? или жаждущим, и напоили? когда мы видели Тебя странником, и приняли? или нагим, и одели? когда мы видели Тебя больным, или в темнице, и пришли к Тебе?» (ст. 37-39). Недоуменные вопросы праведников говорят об их смирении, что изъясняет нам, каким должно быть внутреннее состояние истинного христианина. «И Царь скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (ст. 40). Когда мы делаем добро ближним («меньшим братьям» Спасителя, как сказано в Евангелии), мы делаем добро Ему. Конечно, это не значит, что все добродетельные люди созерцают в каждом человеке Христа (хотя именно это — идеал), но то же чувство любви, которое они испытывают во время молитвы к Господу Иисусу Христу, к Богу, действует и по отношению к ближнему. Подобно некоему сиянию, свету, лучу, эта любовь падает на ближнего и согревает его. И таким образом эти люди, если и не видят ясно, определенно в каждом ближнем Христа, но они чувствуют Его в ближнем, пусть смутно и неопределенно. Душа их, с любовью стремящаяся к Господу, то же чувство испытывает и к человеку. Может произойти и наоборот. Когда по отношению к ближнему мы начинаем чувствовать некоторую холодность или неприязнь, а затем обращаем оскверненный этим злым чувством ум к Богу, тогда и в молитве мы испытываем лишь холодность и безразличие. Мы не только не можем извлечь из молитвы пользу, но даже помолиться внимательно у нас не получается. Это состояние многим из нас известно, и, значит, мы можем понять истину: любовь к Богу действительно проявляется в нашем отношении к ближнему. А отсутствие любви к ближнему проявляется в безразличии к молитве и в отсутствии любви к Богу, хотя, казалось бы, мы ее ищем и понуждаем себя к ней.

«Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его: ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня. Тогда и они скажут ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили тебе?» (ст. 41-44). Праведники по смирению не видят за собой добрых дел, потому и говорят, что они ничего доброго не сделали, а грешники, изображенные под видом козлищ, оправдываются из-за безразличия, холодности: мы, мол, не видели Тебя на самом деле. Этим они как раз доказывают истину, о которой я только что говорил: не имея любви к ближнему, мы не имеем и никакого стремления, никакой любви к Богу и не понуждаем себя угождать Ему. Быть может, эти люди и не совершали тяжких грехов, а только лишь проявляли холодность, безразличие и сухость по отношению к окружающим, но именно из-за этого они оказываются чуждыми Богу.

«Тогда скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне» (ст. 45). «Одному из сих меньших» — то есть тому, кто по разным причинам кажется нам меньшим: или, по нашему мнению, он грешит больше, чем мы, или занимает ничтожное по сравнению с нами положение в обществе, или беднее, или глупее, или несчастнее нас. Таким человеком мы пренебрегаем. Более того, мы, может быть, без всякого повода возвеличиваем себя в собственных глазах и считаем себя чем-то значимым — служим сами себе, как некоему идолу. А ближний для нас умален, уничижен и как бы не существует: он меньше. Мы не замечаем, что Спаситель называет каждого человека братом Своим меньшим, как бы делая его родным Себе. Мы презираем человека за его мнимую ничтожность, а Господь наш Иисус Христос говорил, что такие малые, ничтожные люди близки к Богу, потому что Ангелы их, предстоящие пред лицом Божиим, всегда молятся о них и являются их заступниками (см. Мф.18:10). Кроме того, ни одного человека нельзя считать ничтожным, потому что все люди — это меньшие братья Господа.

Бывает, желая оказать благодеяние человеку, которому мы всем обязаны, мы не имеем возможности сделать это, потому что он ни в чем не нуждается. Тогда мы стараемся сделать добро его родственникам, зная, что они расскажут об этом и мы хотя бы таким образом проявим благодарность. Человек искренний, добрый, благородный, не имея возможности отблагодарить своего благодетеля, переносит благодарность на людей, хоть как-то с ним связанных, тем самым стараясь отблагодарить человека, сделавшего ему добро. Приведу знакомый для всех пример. Когда мы приходим к кому-нибудь в гости, то дарим подарки не только самим хозяевам, но часто и их детям. Если подарок понравится детям, то бывают довольны и их родители, к которым мы пришли в гости. Это кажется нам простым и естественным. Каждый разумный человек старается ублажить своих друзей всеми возможными способами, в том числе и так.

Чем же мы можем отблагодарить Бога за все великие благодеяния, которые Он излил на нас? Он даровал нам жизнь и, несмотря на все наши грехи, — надежду на спасение, Он уготовал Царство Небесное, распялся за нас, искупил наши грехи Своей кровью, страданием и неописуемым, неизъяснимым уничижением и смирением. Будучи Богом, Он не только вочеловечился, но и унизил Себя как человек. «И был умален, — говорит пророк Исайя, — паче всех сынов человеческих» (см. Ис.53:3). Даже если бы мы день и ночь истово благодарили Его из самой глубины сердца, то и это было бы даром Божиим. Ведь эта возможность тоже дана нам Богом. Благодарить Бога — это великая милость, дарованная свыше и приносящая великое утешение и радость. Таким образом, мы оказываемся еще большими должниками пред Богом.

Единственное, чем мы действительно можем отблагодарить Его, — это помочь окружающим нас людям, нуждающимся в нашей помощи, которые кажутся нам малыми. Великими и значимыми в наших глазах являются наши родственники и мы сами, но мы должны обратить внимание на всех, кто нас окружает. Пусть они как будто бы меньше нас, но они являются нашими братьями, и все мы — меньшие братья Господа Иисуса Христа. Во всех людях мы должны увидеть Его, как в детях видят родителей. Если мы будем понуждать себя благодарить Бога через благодеяния людям, будем любить ближнего, желая тем самым приобрести любовь к Богу, тогда мы можем надеяться, что на Страшном Суде или на том суде, который ожидает нас раньше, сразу после нашей смерти, милость Божия покроет нас. Бог простит нам все грехи ради того, что мы сумели и захотели (а если не получалось, то понуждали себя) любить наших ближних, ради того, что мы понуждали себя видеть в каждом человеке Господа Иисуса Христа, служили человеку как образу Божию и, не побоюсь этого слова, поклонялись ему. Конечно, мы не обожествляли человека, но поклонялись Тому, Кого он изображает, потому что человек — это нерукотворенный образ Божий, икона Божия, созданная самим Богом.

«Тогда скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне. И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную» (ст. 45-46). Конечно, вечная жизнь в точном смысле слова ожидает и праведников, и грешников. Но будущее наказание столь страшно, что даже сам Господь Иисус Христос называет его не вечной жизнью, а вечной мукой. Например, когда мы спрашиваем какого-нибудь человека, как он поживает, а у него в это время неприятности, он отвечает нам: «Да разве это жизнь!» Если мы так говорим даже о земных скорбях и ] страданиях, то тем паче так можно сказать о будущих вечных муках. Нам непонятно сейчас, что это будут за муки. Но если мы останемся вне любви Божией из-за того, что не любили ближнего, отвергли его, пренебрегли им и тем показали, что мы пусты и не имеем этой благодати, этого дарования от Бога, то нам будет приносить невыносимые мучения сама Слава Божия, изливающаяся на грешников так же, как на праведников. Не только будем бесконечно сожалеть о том, что не исполняли заповеди о любви к ближнему, и скрежетать зубами, не только совесть нас будет мучить, подобно неусыпающему червю, но и Божественная Слава, Божия благодать будет для нас всесожигающим огнем. Ибо мы не имеем в себе ничего, чтобы воспринять благодать и наслаждаться ею. Мы сами исказили свою природу так, что лишились возможности радоваться славе Божией. Однако в вечной жизни Бог будет везде и кроме Бога ничего не будет. Пребывая в Боге, и отторгаясь от Него, и мучительно переживая свое отторжение, мы будем бесконечно страдать.

Те же самые благодать и слава Божия, изливающиеся на людей, которые во время земной жизни изменили себя, уподобились Богу в любви к ближнему, в котором увидели образ Божий, сделают их способными в будущей жизни наслаждаться всеизобильной, бесконечной любовью Божией. Эти благость, слава и милость Божия будут столь велики, непостижимы и многообразны, что сделают человека счастливым во веки веков. В этой жизни мы наслаждаемся разнообразием удовольствий — как невинных, так и греховных. В жизни же будущей наслаждение, благость и счастье от общения с Богом будут столь многообразны, что они, можно сказать, будут бесконечны. Человеку, который общается с Богом, вошел в единение с Ним, это общение никогда не покажется надоевшим, уже испытанным. Он будет им вновь наслаждаться и вновь жаждать большего, потому что не сможет им насытиться. Бог, как Существо бесконечное, изливающее Свою непостижимую благость на сотворенные Им существа, будет познаваться человеком безгранично, во веки веков. И Царству Небесному не будет конца. Аминь.

18 февраля 2001 года

Что необходимо сделать, чтобы Господь простил нас?

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Сегодняшний воскресный день называется «Неделя о Страшном Суде», сегодня Церковь напоминает нам о событии, грядущем на вселенную. Это событие не минует никого, как бы человек к нему ни относился — может быть, легкомысленно или даже вовсе в него не веруя. По выражению Евангелия, оно, как сеть, найдет на всех живущих во вселенной (см. Лк.21:35). Хотим мы или не хотим, думаем об этом страшном дне или нет, верим ли во Христа или, допустим, в Будду, нас будет судить Христос. Господь наш Иисус Христос, преисполненный неизреченной, безграничной, Божественной любви, будучи воистину Единым Человеколюбцем, заранее открывает нам,  что должно делать, чтобы приговор на этом Суде оказался для нас благоприятным.

Представьте себе, что у человека возникает необходимость с кем-то судиться. Судья ему говорит: «Чтобы у тебя все было хорошо, ты сделай заранее вот что, и тогда ты выиграешь процесс». Конечно же, человек с радостью согласился бы исполнить подсказку человека, от которого зависит решение его вопроса. Так и в этом случае: Господь Сам говорит,  что нам нужно сделать для того, чтобы Он нас простил. Исполнение Его подсказки необычайно важно: ради этого будут прощены все наши грехи.

Заслужить милость Божию и получить Царство Небесное достойно, то есть по своим делам, невозможно, всякий из нас войдет туда только будучи помилован Богом. Наши добрые дела в конечном счете являются лишь выражением нашего покаяния. Грехов у нас гораздо больше, чем добродетелей, но ради покаяния добрые дела нам «засчитываются», а злые (то есть грехи) предаются забвению. Итак, Спаситель заблаговременно открывает нам секрет того, по какому принципу будет происходить Суд,  что необходимо сделать, чтобы Он, как Судья, простил нас.

«Когда же приидет Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет на престоле славы Своей, и соберутся пред Ним все народы; и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов» (ст. 31-32). Это повествование не является притчей в полном смысле слова, потому что в ней почти в прямой форме говорится о предстоящем событии. В то же самое время пророчество о Страшном Суде содержит некоторые образы, которые в действительности, конечно, не будут иметь места. Например, образ отделения пастырем овец от козлов. Господь Иисус Христос упрощает повествование о Страшном Суде, излагая его с помощью приточных образов, поскольку это событие непостижимо для человеческого разума.

«И соберутся пред Ним все народы». Не будет никакого человека, народа или государства, кого бы ни постиг Страшный Суд. Все народы: и те, которые уже исчезли, и те, которые, может быть, еще появятся, и существующие сейчас, и верующие во Христа, отпавшие от Него, то есть исповедующие какую-то другую религию, — все без исключения предстанут перед Господом Иисусом Христом, и Он «отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов».

Для людей того времени, имевших представление о скотоводстве, этот образ был! весьма понятен. Козлы и овцы часто пасутся вместе, а в загоне пастух отделяет их друг от друга. Подобное этому произойдет и на Страшном Суде. «И поставит овец по правую Свою сторону, а козлов — по левую» (ст. 33). Овцы — символ покорности, послушания, а козлы — упрямства и своеволия. Эти свойства особенно важны в деле спасения, они приближают или удаляют нас от него.

«Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его…» (ст. 34). Предсказание  о Страшном Суде началось словами о том, что «приидет Сын Человеческий», а в этом стихе Господь называет Себя уже Царем. В первое Свое пришествие Он явился как один из людей, более того, был совершенно бесправным, жил подаянием, как нищий, и не имел над людьми никакой власти, кроме тех случаев, когда они сами добровольно предавали себя Ему в подчинение. На Страшном же Суде Спаситель будет действовать как Царь, то есть уже с полной властью, совершенно независимо.

«Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира: ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне» (ст. 34-36). Представьте себе, что мы живем во время пребывания на земле Господа Иисуса Христа. Конечно, каждый из нас, любой верующий человек считал бы необыкновенной, великой честью сделать что-то для Самого Господа. Однако мы понимаем, что это невозможно, эти времена уже не вернутся, а потому подчас говорим, что никак не можем Ему послужить. Мы, мол, не делаем добрых дел или не живем по-евангельски по той причине, что не имеем возможности слышать проповедь прямо из уст Спасителя, как слышали ее Его современники, видеть Его чудеса своими глазами. Господь опровергает такое неправильное мнение и открывает нам тайну: когда мы служим ближнему, то этим оказываем благодеяние непосредственно Ему. Как это возвышенно и одновременно как страшно! Как мы, к сожалению, далеки от такого понимания служения ближним!

Это повествование кажется нам чересчур образным, даже натянутым, но возражать Евангелию и сомневаться в нем нельзя по той причине, что это слова Самого Господа Иисуса Христа. Например, в хлебе и вине, освященных евхаристическими молитвами священника или епископа, оком веры мы видим уже не хлеб и вино, а Тело и Кровь Христовы, потому что Господь на Тайной вечере сказал: «Приимите, ядите: сие есть Тело Мое» и «Пиите от нея: сия есть Кровь Моя» (см. Мф.26:26-28; Лк.22:19-20). И раз Он так сказал, то мы верим в эту Божественную истину. Так и здесь: мы должны верить Господу, говорящему, что всякий, делающий добро ближнему, делает его Самому Христу, а потому этот ближний и есть Христос. Подавая милостыню или даже просто сочувствуя человеку (если не имеем возможности помочь материально), мы помогаем и сочувствуем Самому Господу Иисусу Христу.

«Тогда праведники скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, и накормили? или жаждущим, и напоили? когда мы видели Тебя странником, и приняли? или нагим, и одели? когда мы видели Тебя больным, или в темнице, и пришли к Тебе? И Царь скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (ст. 37-40). Христос всех людей сделал Своими братьями — конечно, в первую очередь православных христиан, но не только их, потому что всякий человек имеет в себе образ Божий. Господь же Иисус Христос есть истинный образ Бога Отца и истинный Человек, имеющий в Себе всю полноту неискаженного образа Божия, и потому всякий человек есть образ Христов.

Эта истина настолько жива, что Господь говорит даже не так: «Когда вы делали добро, делали его одному из тех, кто подобен Мне», но прямо: «Вы делали это Мне». Когда мы молимся, мы порой унываем от того, что не можем умом приблизиться к Господу. Наше внимание рассеивается, мешают посторонние мысли, и, хотя мы стремимся духовно, в молитве приблизиться к Господу Иисусу Христу (в особенности это ясно при занятии молитвой Иисусовой, но и при чтении других молитв тоже), мы не можем этого сделать, как будто нам что-то препятствует. Все наши усилия бывают бесплодны и напрасны, и мы приходим в недоумение и, может быть, иногда даже ропщем, думая, что желаем совершить как будто бы богоугодное дело, а благодать Божия нам не содействует.

Но когда нужно приблизиться к Господу Иисусу Христу не в молитве, а в делах милосердия, тогда мы не хотим исполнять свой долг. Спаситель сказал: «Я был болен, и вы посетили Меня», значит, когда мы приходим к больному или заключенному в темнице (а в Евангелии не говорится, что человек заключен туда несправедливо — может быть, напротив, за какие-то свои грехи, действительные преступления), то, оказывается, мы приходим к Самому Господу Иисусу Христу. Когда мы принимаем странника — мы принимаем Самого Господа Иисуса Христа. Вот какова Божественная тайна открытая нам сейчас! А если мы всего этого не делаем, то получается, что умом мы ищем Господа, а в действительности Его отвергаем. Как же мы можем почувствовав Его близость, объять Его своим умом, ощутить Его пришествие в наше сердце или при близиться к Нему в молитве, когда на деле мы удаляемся от Него своим холодные безразличным к людям сердцем?

Преподобные отцы знали эту истину, и, хотя пространственно удалялись от люде они понимали, что от любви к ближнему удалиться невозможно. Преподобный Антоний Великий, будучи основателем пустынножительства и отцом отцов, как называет его православная традиция, говорил пустынникам, отшельникам, что наш ближний это наша жизнь и смерть. Значит, тот, кто стремится к Господу истинно, а не лицемерно, будет искать приближения к Нему не только в молитве, но и в любви к ближней проявляющейся в добрых делах.

Человек, имеющий в себе благодать Божию, действительно видит в каждом человеке Христа. Общаясь с людьми, он не тяготится ими, потому что общается со Христом оказывая помощь ближнему, не думает, что теряет время, потому что помогает Само Господу Иисусу Христу, как бы страшно и даже непостижимо для человеческого разума это ни звучало, как бы нас ни ужасало. Человек, устремляющийся к Богу в конкретных делах милосердия, конечно, не почувствует препятствия, когда устремится к Не своим духом в молитве.

«Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: идите от Меня, проклятые, в ог вечный, уготованный диаволу и ангелам его: ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; ж дал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не од Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня. Тогда и они скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, шип больным, или в темнице, и не послужили Тебе?» (ст. 41-44). Такими доводами и мы себя часто оправдываем, отказываясь от добрых дел и помощи людям по той причине, I что, как нам кажется, они этого недостойны, а это то же самое, что сказать: «Мы не! видели Тебя нуждающимся, Господи, и потому не помогали Тебе». Нам кажется, что3 если бы мы видели какое-нибудь достоинство в человеке — может быть, праведность’ или что-то другое, выглядящее в наших глазах каким-то преимуществом, — то помогли бы ему. Но Господь заранее пресекает подобное настроение. Как я уже говорил, Он открывает нам тайну того, как будет происходить Суд. Мы должны усвоить Его слова и руководствоваться ими в каждую минуту своей жизни. Может быть, не всегда мы имеем возможность сделать что-то существенное, иногда даже сами нуждаемся в посторонней помощи, но доброе расположение, сочувствие, сострадание, притом соединенные с благоговением, стремлением почитать ближнего высшим себя, точно так же, как мы, несомненно, считаем Господа Иисуса Христа высшим нас, — это должно быть в каждом человеке всегда. Может быть, иногда нашей помощью будет доброе слово или вздох сочувствия тому, что у человека произошла какая-то неприятность. Иногда мы сделаем что-нибудь ничтожное, так что человек этого даже не почувствует, но мы сделаем это добро, потому что не можем не помочь ближнему и осознаем, что делаем добро Господу Иисусу Христу. Тот, кто любит Господа, как говорит опыт духовных людей, не может не любить ближнего.

Некий подвижник нашего времени, греческий старец, сказал: «Кто хочет найти любовь, пусть ищет ее в Иисусе». Что это значит? Кто хочет любить ближнего — а всякий христианин должен прежде всего стремиться к любви, потому что в этом, можно сказать, суть Евангелия и христианства, — тот должен через Иисусову молитву возлюбить Господа Иисуса Христа. Тогда сердце человека оживет — перестанет быть каменным и превратится в плотяное, как говорит пророк Иезекииль (см. Иез.11:19; 36, 26). Вот тогда мы будем видеть и любить в ближнем Христа. Можно сказать, что любовь ко Христу в молитве и любовь к ближнему — это одно и то же. Мы думаем, что это как будто бы вещи противоположные и некоторая привязанность, сочувствие к человеку отвлекают нас от духовной жизни. Но так нам кажется по недостатку духовного опыта или потому, что мы не пережили истинной любви к Богу. Оттого мы и оправдываем себя, подобно этим грешникам из притчи, которые говорили: «Когда мы видели Тебя нуждающимся?» Если бы мы имели любовь к Господу Иисусу Христу, то в каждом человеке видели бы Христа, и, можно даже сказать, обожествляли бы его. Конечно, не так, как это делают гуманисты, которые оправдывают человека со всеми его страстями и пороками и считают, что он достоин чуть ли не поклонения. Их ошибка состоит в том, что они отделяют человека от Христа, от Бога, а мы, наоборот, соединяем: служа человеку, служим Христу. Потому в нашем служении не может быть ничего чуждого Евангелию. Таким образом мы исполняем это предупреждение Спасителя о том, что нам нужно сделать, чтобы оказаться оправданными на Суде.

Трудно полюбить человека, для этого нужно преодолеть себя, сделать свое сердце из каменного плотяным, живым. Господь открывает нам некоторые тайны, облегчающие этот подвиг. Он говорит, что надо любить ближнего, как самого себя (см. Мф.19:19; 22, 39; Мк.12:31; Лк.10:27), то есть дает нам некий критерий: мы должны полюбить другого человека не меньше, чем самих себя, потому что он такой же, как и мы (именно так нужно понимать эту заповедь). Господь говорит: «Относись к другим так, как хочешь, чтобы относились к тебе» (см. Мф.7:12; Лк.6:31) — и нам, людям, у которых нет любви, дает для этой добродетели некоторое основание внутри нашего собственного естества. Себя мы любим, но должны понимать умом, что наш ближний такой же, как и мы, — вот почему мы должны любить и ближнего, как самих себя. Мы хотим, чтобы нам делали добро, снисходили к нам, прощали наши грехи, забывали то зло, которое мы когда-то причинили людям, — значит, должны и сами так относиться к другим. И, наконец, Господь открывает истину, невероятную для здравого смысла, но бесспорную для веры: в каждом ближнем Христос, а потому, служа ближнему, я служу Христу; любя ближнего, я люблю Христа. Если даже после такого откровения мы останемся безразличны и не начнем сбрасывать со своего каменного сердца нарост жестокости, равнодушия и холодности, тогда, наверное, можно сделать вывод о том, что мы просто не хотим исполнять заповеди, ибо это откровение Спасителя, эта истина должна тронуть всякого человека, даже почти мертвого душою.

«Тогда скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне» (ст. 45). Мы часто презираем людей, они нам кажутся меньшими нас и потому недостойными, презренными, не стоящими даже внимания, а не только добрых дел. Но Господь говорит, что и в таком презренном в наших глазах человеке, кто бы он ни был, Сам Христос: «Этот человек — Я Сам, Господь Иисус Христос. Презирая его, ты презираешь Меня, проявив безразличие к нему, ты безразличен и ко Мне».

«И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную» (ст. 46). Праведник — это тот, кто истинно, нелицемерно любит Господа Иисуса Христа, то есть видит Христа в каждом человеке. Грешник же — это тот, кто, может быть, и исполняет требуемое заповедями, но исполняет формально, ближний для него — совершенно чужое, постороннее существо. Выслушав это предсказание Спасителя о том, что будет с нами на Страшном Суде, это предупреждение, как мы должны себя вести, чтобы быть помилованными и приобрести жизнь вечную, мы должны отнестись к этому, по крайней мере, без легкомыслия.

Надо всячески понуждать себя — даже и против воли, противясь своему окаменевшему сердцу, — делать добро каждому человеку с благоговейным уважением, а не с презрением, служить ему так, как будто это Сам Бог. Выражаясь просто, мы должны молиться на каждого человека. Когда мы хотим сказать, что любим кого-то, то говорим: «Я молюсь на него». Вот так мы должны относиться не только к христианам, но и к любому нашему ближнему. А наш ближний — каждый нуждающийся в помощи: пище, одежде, крове, лекарствах, утешении, сочувствии, добром слове. Всякий человек является нашим ближним, и в нем — Сам Господь Иисус Христос, Сын Божий. Аминь.

10 марта 2002 года

Неделя сыропустная. Воспоминание Адамова изгнания

(Мф., 17 зач., VI, 14-21)

Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный, а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших.

Также, когда поститесь, не будьте унылы, как лицемеры, ибо они принимают на себя мрачные лица, чтобы показаться людям постящимися. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. А ты, когда постишься, помажь голову твою и умой лице твое, чтобы явиться постящимся не пред людьми, но пред Отцом твоим, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно.

Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут, ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.

О благоразумном соблюдении поста

Дорогие братья и сестры, мы вступаем на поприще Великого поста. Сегодня вечером будет совершаться первая постовая служба. По старинному православному обычаю, перед вступлением в пост мы испрашиваем друг у друга прощения. Этот обычай основан на сегодняшнем евангельском чтении, в котором сказано, что мы должны прощать ближним совершенные против нас грехи, чтобы иметь право с дерзновением просить у Господа о прощении собственных грехов. Каждый год мы просим друг у друга прощения в этот день и, казалось бы, должны были привыкнуть совершать этот общепринятый ритуал. Однако обычай просить прощения всегда трогает сердца людей. Это происходит оттого, что мы чувствуем, что согрешили не только против Бога, но и против наших близких — всех тех, с кем мы общаемся. Сознание грехов отягощает душу, и мы хотим от этого избавиться, испросив прощения у Бога. При этом мы понимаем, что можем просить у Бога прощения только тогда, когда сами простим другим. Много прекрасных слов сказано по этому поводу подвижниками благочестия. Самое главное, чтобы мы простили друг другу все, в чем мы виноваты, искренне, от всего сердца, потому что Господь взирает прежде всего на наше сердце. Нужно просить прощения не только за сознаваемые нами грехи, но и за те, которых мы, может быть, по своей немощи и не чувствуем. Мы можем даже не заметить, что обидели человека, вызвали в его душе подозрение или неприязнь. Нужно постараться и самим искренне всех простить.

В Евангелии много говорится о необходимости прощать друг друга. В этом и состоит истинное христианство. Молитва «Отче наш», которую мы повторяем каждый день по несколько раз, содержит в себе такие слова: «И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим». Таким образом, мы просим Господа простить нас при том условии, что сами прощаем. Поэтому тот, кто имеет зло на ближнего и не прощает его, тот, повторяя слова молитвы, как бы говорит следующее: «Не оставляй мне моих долгов, потому что я не оставляю моим должникам».

Как священнослужитель и духовник, я хочу исполнить свой христианский долг и с искренним сердечным чувством прошу прощения у всех, кого я своими человеческими недостатками, может быть, нечаянно обидел или соблазнил. Прежде всего у своих собратьев священнослужителей. Потом у своих самых близких духовных чад, которым иногда, может быть, кажется, что я к ним невнимателен и уделяю им мало времени. А в широком смысле я считаю своими духовными чадами всех прихожан, потому что через проповедь и наставления своих собратьев священнослужителей я вместе с ними окормляю всех вас. Прошу прощения у братии монастыря и у всех прихожан. Молитесь обо мне, грешном и немощном. Бог вас всех простит!

Мне хотелось бы сказать несколько слов о неправильном отношении некоторых людей к своим духовным отцам. Случается, что люди, движимые искренними благочестивыми чувствами, преувеличивают благочестие и праведность своих духовников. Когда мы общаемся с действительно духоносным старцем, имеющим явные признаки святости, то можем без преувеличений приписывать такому человеку истинную праведность и ревность. Но в подавляющем большинстве случаев духовники — это самые обыкновенные люди, не обладающие благодатными дарами, которые им иногда приписывает молва. Бывает, что христианин сначала безмерно возвеличивает своего духовного наставника, но, заметив в нем какую-нибудь слабость, испытывает разочарование и теряет к нему доверие. Таким образом он наносит вред своей душе. Поэтому давайте будем смотреть друг на друга просто, без всякой экзальтации или, напротив, подозрительности, чтобы не прельститься и не впасть в осуждение. Призываю всех искать прежде всего духовной пользы, научиться снисходить к недостаткам духовных наставников и испытывать к ним доверие. Без доверия трудно повиноваться и принимать наставления.

Теперь, братья и сестры, кратко скажу о соблюдении поста. Прежде всего, пост должен быть во всех отношениях благоразумным. Существуют уставные правила соблюдения поста, но, к сожалению, мы не можем следовать им во всей строгости. По русской пословице: нельзя всех стричь под одну гребенку. Один человек крепкий, как железо, а другой немощный, как солома. Для каждого человека есть свои границы поста. Если человек выходит за одну границу, то пост перестает быть постом. Если за другую, пост становится самоубийством. Поэтому нужно посоветоваться с духовником и найти для себя золотую середину.

В нашем монастыре братия будет поститься так: первую седмицу — сухоядение, то есть трапеза без масла, кроме субботы и воскресенья, когда масло разрешается. В прочие седмицы, кроме Крестопоклонной и Страстной, — сухоядение в среду и пятницу, а в остальные дни — с маслом. На Крестопоклонной и на Страстной седмицах также сухоядение. На Страстной седмице разрешается вкушать масло в четверг, когда вспоминается установление Господом Таинства Евхаристии.

Вы можете поститься строже, а кто-то, может быть, нуждается в послаблении. Живущим в миру, скорее, необходимо послабление, потому что поездки в общественном транспорте, работа и заботы о семье утомляют и изнуряют человека. Но молочное есть нельзя — это уже не пост. Пост с рыбой — это пост очень ослабленный. Постоянное употребление пищи с маслом — несколько ослабленный, но допустимый пост.

Строгость соблюдения поста можно рассматривать в трех отношениях: в отношении качества, количества и времени принятия пищи. Есть, например, люди с больным желудком, которым необходимо вкушать пищу через каждые несколько часов, а здоровые могут есть один или два раза в день. Мы должны быть благоразумными, чтобы не стать самоубийцами. Нужно иметь в виду, что и подвижники постились по-разному. Например, один подвижник вкушал каждый день только молоко оленихи: другой пищи у него не было. Каждый день к нему приходила олениха и чудесным образом давала себя доить. Пост это был или не пост? Казалось бы, он вкушал молоко, но пусть кто-нибудь попробует так попоститься!

Пост должен быть не только телесным, но и духовным. Духовная сторона поста состоит в покаянии, частом посещении богослужений и усиленной домашней молитве. Например, к обычному молитвенному правилу можно добавить чтение покаянного канона или акафиста Иисусу Сладчайшему, можно читать Псалтирь или проводить больше времени в уединении, чтобы молиться Иисусовой молитвой. Нужно выбрать то, что приносит вам бблыпую пользу. Один подвижник сказал: «Лучше я в церкви один раз скажу: «Господи, помилуй», чем дома всю Псалтирь прочитаю». Только великие подвижники, безмолвники достигали такого духовного преуспеяния, что могли молиться в уединении с большей пользой, чем во время церковного богослужения. Для мирян, вероятно, усиление молитвы должно выражаться в более частом посещении богослужений. При этом нужно воздерживаться общения, многословия, от встреч, если их можно отложить. В особенности это касается первой седмицы поста, в течение которой желательно посещать все службы. Если это очень трудно, то нужно посещать храм хотя бы в первые четыре вечера поста, потому что будет читаться Покаянный канон Андрея Критского, и, по благочестивому обычаю, на этих службах нужно обязательно помолиться. В течение первой недели нужно исповедоваться и причаститься в субботу или воскресенье. Можно причаститься в среду или в пятницу, когда совершается Литургия Преждеосвященных даров. Вообще, в течение поста нужно стараться причащаться чаще, чем обычно, желательно приступать к Таинству каждую неделю. Если такой возможности нет, то постарайтесь причаститься хотя бы на первой седмице, затем приблизительно в середине поста и на Страстной седмице. Конечно, можно причащаться и чаще, чем раз в неделю, особенно в праздничные дни: например, на Благовещение или в день установления Тайной вечери.

Итак, братья и сестры, с Божией помощью за время Великого поста постараемся очистить свое сердце и душу! Приблизимся к вечности в это благоприятное для покаяния и спасения души время, которое Церковь выделила из всего времени года для спасительного и очистительного подвига поста. Аминь.

21 февраля 1999 года

О тайном совершении добродетелей

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Сегодня, братья и сестры, мы вспоминаем древнейшее событие человеческой истории, печальное и страшное, — катастрофу, превосходящую все известные человечеству бедствия: и общественные, и стихийные природные. Эта катастрофа — падение наших прародителей Адама и Евы и изгнание их из рая. Мы вспоминаем это событие, чтобы покаянием и постом вернуть себе райское блаженство. Все мы уже с рождения несем на себе печать греха, и даже после Крещения — отчасти по нашему нерадению, отчасти по злобе и зависти бесовской — должны вести борьбу с грехом для того, чтобы вернуть утерянный и, к несчастью, забытый нами рай. Наши прародители, первобытные люди — не в том смысле, который подразумевается под этим словом в учебниках биологии, а «бывшие исперва» (см. 2 Пет.3:5), то есть изначала, — Адам и Ева согрешили, преступив заповедь Божию о посте. Запрещение вкушать с древа познания добра и зла было своего рода постом, потому что постом называется ограничение в пище. Это первое ограничение было весьма щадящим и снисходительным, но наши прародители его нарушили: дерзновенно протянули свои руки, сорвали плод с этого древа, вкусили его и лишились Божественной благодати. Глаза их открылись, Адам и Ева потеряли младенческую невинность, увидели свою наготу, устыдились и от листьев этого же дерева (по мнению святых отцов, это была смоковница) сделали себе опоясания. Не раскаявшиеся в своем грехе перед Богом, наши прародители были изгнаны из рая.

Выдающийся богослов и учитель Церкви блаженный Августин, наблюдая за младенцами, увидел, что даже в недавно родившихся и еще не научившихся говорить детях начинают действовать страсти, только дети не могут привести их в исполнение, поскольку этих страстей не понимают. В них действуют и гнев, ибо они плачут, когда им не дают пищи, и даже блудная страсть (в неосознанном поведении младенца наблюдательный человек увидит и многое другое). Дерзну добавить к этому еще одну, как мне кажется, примечательную деталь: конечно, вы замечали, что младенцы, в отличие от детенышей животных, тянут в рот любой предмет, который попадается им под руки. В отличие от человека, животным не приходится наблюдать за своими детенышами, чтобы те не совершили столь опрометчивого и, может быть, пагубного для них поступка — взять в рот предмет, который может даже убить, а человек вынужден смотреть за своим ребенком. Разве это не свидетельство того греховного поступка, который совершили наши прародители, когда дерзновенно протянули руку к плоду и вкусили его? Этот бессознательный вредный навык в младенцах, как мне кажется, является знаком, печатью того, что все мы в лице своих прародителей когда-то протянули руку к запрещенному плоду и его вкусили. Не нужно думать, что согрешили только два человека, а теперь страдают их бесчисленные потомки, — нет, согрешило все человечество, которое в то время состояло из двух человек. Если бы человечество состояло из того бесчисленного количества людей, которые родились после грехопадения и еще появятся на свет до кончины мира, то, я думаю, падение оказалось бы более страшным — всеобщим, возможности спасения не было бы, а сейчас мы можем покаяться и спастись, и желающие достигают спасения. В этом состоит человеколюбие Божие, мы же, пользуясь им, лукаво оправдываем себя. Разве своими грехами мы не подтверждаем того, что и мы бы согрешили, если бы жили тогда? Разве мы ни в чем не повинны? Прародители совершили один грех и были строго наказаны. Мы же каждый день многократно нарушаем повеления Божий и вкушаем запрещенный плод, только не в виде собственно плода с древа познания добра и зла, а в виде всех тех греховных дел, которые запрещены евангельскими заповедями.

Святая Церковь предлагает нам поучение Господа Иисуса Христа, которое может настроить нас на правильное проведение Великого поста: такое, при котором пост принесет нам пользу и поможет вернуть дарованную в Таинстве Крещения благодать, которую мы необдуманно потеряли, подобно тому как лишились райского жительства наши прародители.

Господь наш Иисус Христос говорит: «Если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный, а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших» (ст. 14-15). В течение поста мы должны, во-первых, позаботиться о том, чтобы принести покаяние, во-вторых, понять, что истинное покаяние и прощение Богом наших грехов возможны только в том случае, если мы будем прощать тем, кто виноват по отношению к нам. Мы виноваты перед Богом, но Он прощает нам грехи, а потому и мы должны простить нашим обидчикам все, в чем бы их вина перед нами ни состояла. Только тогда, когда мы будем каяться и прощать других грешников, наш пост будет угоден Господу и приобретет смысл. Без покаяния, в особенности без покаянной молитвы, пост будет лишь ограничением в пище, чем-то вроде диеты, а отнюдь не духовным занятием. Пост, не сопровождаемый сердечным сокрушением, ради которого он и предпринимается, превращается в некое физическое упражнение, принося пользу, может быть, нашему здоровью, но никак не душе.

«Также, когда поститесь, не будьте унылы, как лицемеры, ибо они принимают на себя мрачные лица, чтобы показаться людям постящимися. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою» (ст. 16). Лицемеры соблюдают пост ради человеческой славы: они напускают на себя унылый вид, и, видя их изможденные, печальные лица, неопытные христиане начинают прославлять таких людей за их как будто бы строгий пост. На самом деле может случиться так, что человек и поститься-то не будет или станет соблюдать пост очень слабо, нерадиво, но из-за напускной печали покажется нам особенным подвижником. Некоторые настолько преуспевают в таком лицемерии, что, подобно артистам, могут изобразить из себя великих подвижников и молитвенников, на самом деле весьма мало подвизаясь. Мы должны поступать наоборот и по возможности скрывать свой пост. Если он становится виден для других против нашей воли, например, станет заметно, что мы похудели или наше лицо осунулось и мы стали более строги и серьезны, — это уже не наша вина. Мы стараемся по возможности свой подвиг утаить, но если против нашей воли что-то проникает наружу, за это мы не ответим. Человек может поститься очень строго, но только нечто малое поневоле обнаружится перед людьми. Конечно, это не значит, что мы должны на самом деле помазать нашу голову и умыть лицо, как говорится в Евангелии (см. ст. 17), ибо это образное выражение. Спаситель говорит о том, что мы должны не напускать на себя печаль, а выглядеть обыкновенно, и даже радостно и приветливо. Нужно сказать, что приветливое отношение к людям, радостное настроение — это признак присутствия в душе человека благодати. Кто искренне кается, в том начинает действовать Божественная благодать и сразу вслед за печалью возникает тихая, ровная, спокойная, неземная радость. Она поневоле будет видна на лице человека и в его поступках. Под словами «помажь голову» и «умой лице» как раз и подразумевается проявление этой блаженной, благодатной радости, которая является естественным и даже, я бы сказал, обязательным следствием истинного покаяния. Недаром великий древний подвижник и учитель преподобный Иоанн Лествичник называет покаянный плач радостотворным, то есть творящим радость.

«А ты, когда постишься, помажь голову твою и умой лице твое, чтобы явиться постящимся не пред людьми, но пред Отцом твоим, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно» (ст. 17-18). Мы не должны стараться показать, что постимся, хотя невозможно и совершенно это утаить. Если кто-то постится помимо обязательных постов: Великого, Успенского, Петрова и Филиппова, он, конечно, должен утаивать свой подвиг, но общепринятые посты утаить невозможно, разве что несколько скрыть степень их строгости. Главное, чтобы мы делали это не напоказ, не для людей, а для своей души. Мы обязаны совершать добродетели, и скрыть их часто невозможно. Великий праведник святой Иоанн Кронштадтский как-то спросил у игумений Таисии, подвижницы святой жизни: «Что, по-твоему, значит давать милостыню втайне?» Она ответила: «Чтобы никто не знал». «Нет, — возразил отец Иоанн, — это значит творить ее нетщеславно, потому что если мы и утаимся от других людей, то не утаимся от самих себя, а надымаясь гордостью и высоким о себе мнением в душе, получим самый страшный вред из возможного». Странно слышать: вред, который можно получить от добродетели… Но это так. Поэтому настоящей добродетелью, будь то пост, молитва или милостыня, считается добродетель, совершенная именно нетщеславно, втайне от самого себя. Когда мы постимся ради Бога, ради прощения грехов, а не ради того, чтобы люди имели о нас доброе мнение, тогда мы получаем награду от Бога, потому что Он видит тайное, а явным как бы пренебрегает. За наше намерение совершать подвиг поста ради нашего спасения, ради Бога, а не ради людей Он воздает нам явно, но явно не перед другими, а для нас самих. Наши ближние, может быть, и не приметят, есть ли в нас благодать, появилась ли в нашей душе духовная радость, — главное, чтобы мы сами ощутили действие благодати в своей душе, очищение ее Божественным действием.

«Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут» (ст. 19-20). Эти слова не означают, что где-то на небесах нам копится некая награда. Собирать себе сокровища на небе — это значит искать Божественную благодать, желать только небесного, иметь корысть, если можно так выразиться, только к духовному. Действительно, можно так сказать, что мы копим сокровища и имеем корысть. Но какую? Эта корысть заключается, прежде всего, в том, чтобы получить вечную жизнь, прощение грехов, стяжать благодать, милость Божию, близость к Богу, приобрести евангельские добродетели. Все это называется «собирать себе сокровища на небесах». Под молью, ржавчиной и ворами подразумеваются наши грехи, в особенности тщеславие и гордость, которые, подобно ворам, расхищают все доброе, душеполезное, что нам удалось стяжать, накопить. Если мы совершали добродетели ради людей, тогда все нами собранное расхищается, и в конечном счете мы остаемся пустыми.

«Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (ст. 21). Действительно, если мы все делаем ради Бога, спасения души, евангельской чистоты, то с Богом будет и наше сердце и мы будем думать только о небесном, вечном, совершенно пренебрегая человеческим мнением. К сожалению, в наше время грех часто почитается добром, а добро — злом, поэтому, совершая добродетели ради людей, а не ради Бога, может случиться, мы будем стараться выглядеть перед людьми добродетельными даже ценою лицемерия или греха. Таким образом, наше сердце будет на земле, с людьми, и оно будет непостоянно, ибо один человек одобряет одно, другой — другое, один хвалит сегодня это, а завтра — то. Мы никогда не найдем постоянства и, желая угождать всем, на самом деле не угодим никому и подвергнемся осуждению как от Бога, так и от людей, которым хотели польстить и перед которыми лицемерили.

Итак, будем собирать себе сокровища на небе, то есть будем думать только о небесном, и тогда там окажется наше сердце. Бог, Который, по словам апостола Павла, «вчера и сегодня и во веки Тот же» (Евр.13:8), даст нам силы и возможность постоянно копить это духовное богатство, будет непрестанно утешать нас Своей благодатью и сделает нас достойными имени христиан.

Святая Церковь устроила все для того, чтобы мы готовились к вечности: для этого установлены посты, христианские праздники. Мы часто смотрим на все это как на что-то обычное, свидетельствующее о привычном ходе вещей. Нам кажется: что тут такого, все как всегда — день сменяет день, за годом идет год?.. По своей ограниченности, по немощи ума мы недопонимаем, что происходит. Каждый пост, и в особенности Великий, покаянием готовит нас к вечности. Если же мы постом пренебрегаем, проводим его нерадиво, неразумно, с тщеславием, а не со смирением — тогда мы от Бога удаляемся. Из года в год мы думаем, как бы поскорее пост кончился и мы бы радостно отпраздновали Пасху, — • и забываем, что речь вдет не о воздержании от скоромной пищи и приятной встрече Пасхи, а о нашем спасении или погибели. Поэтому давайте отнесемся к посту ревностно, правильно, будем поститься по-евангельски. Вспомним наших прародителей, которые из-за пренебрежения легчайшей заповедью лишились райского блаженства. Не будем пренебрегать такими простыми и легко исполнимыми делами, как воздержание от пищи и усиленная молитва о прощении грехов (что само по себе, даже без награды, радостно и приятно), не будем лишать себя надежды на вечную жизнь. Не будем уподобляться нашим прародителям в их грехе нерадения, которое привело к такому страшному исходу, но станем подражать им же, Адаму и Еве, в том покаянии, которое они имели после изгнания из рая, ибо плач стал всегдашним их спутником. Церковное предание говорит, что первый хлеб Адам приготовил, смешивая истираемые камнями зерна пшеницы со слезами. Подобно кающемуся праотцу Адаму мы тоже должны вкушать свою постную пищу, смешивая ее со слезами или, по крайней мере, с сокрушением сердечным. Тогда Господь наш Иисус Христос действительно подаст нам свою благодать и мы сподобимся чистым сердцем с верой встретить великий христианский праздник — Воскресение Христово, которое само по себе является величайшим свидетельством истинности учения Господа нашего Иисуса Христа. Аминь.

21 февраля 1999 года

Отчего в нашей душе нет мира?

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Спаситель поучает нас: «Если вы простите людям согрешения их, простит и вам Отец ваш Небесный; если же вы не простите людям согрешений их, то и Отец ваш не простит согрешений ваших»* (ст. 14-15). Церковь предлагает для нашего размышления перед началом Великого поста это евангельское поучение для того, чтобы мы, вразумленные Самим Господом Иисусом Христом, совершали путь поста правильно и достигли его завершения с пользой для души.

«Если вы простите людям согрешения их, простит и вам Отец ваш Небесный». Итак, прощение наших грехов поставлено в зависимость от того, как мы сами прощаем проступки другим людям. Мы можем наложить на себя суровые подвиги: очень строго поститься, совершать множество поклонов, много и внимательно молиться со слезами, искренне просить у Бога прощения — и, как нам кажется, стяжать благодать Божию. Но если при всем этом мы не захотим или не сможем (мы часто говорим, что не можем) простить тем людям, которые против нас согрешили или как-то нас обидели, тогда, несмотря на все наши подвиги, несмотря на самое искреннее и глубокое покаяние, Отец Небесный не простит нам наши грехи. Потому что Он — Отец всех людей: и нас, и «должников наших».

«Если же вы не простите людям согрешений их, то и Отец ваш не простит согрешений ваших». Все наши подвиги, слезы и умиление при внимательной молитве окажутся бесполезными, если мы не будем снисходить к окружающим нас людям и не научимся прощать им все те неприятности, мнимые и действительные, которые они нам доставляют. К сожалению, если взглянуть на свою жизнь, на свое поведение беспристрастно, то можно увидеть, что мы не только не снисходительны, но и, напротив, чрезвычайно придирчивы к людям. Конечно, нам кажется, что зла на людей мы не держим, но сколько неудовольствия, неприязни мы испытываем в течение дня от того, что и самые близкие люди делают что-либо не так, как нам хочется или нравится. Мы проявляем это неудовольствие по отношению к тем, с кем общаемся в течение дня, а потом об этом забываем. Забываем не потому, что прощаем ближних, а потому, что уверены в их неправоте, но, поскольку причиняемые нам неприятности, так сказать, терпимы, мы никак на них не реагируем. В душе же неудовольствие остается, а значит, мы не прощаем людям их согрешений. Часто мы удивляемся: почему в нашей душе нет мира, почему мы испытываем какое-то беспокойство, а иногда и опустошение, ведь мы ничего особенного не сделали, никакого большого греха не совершили, даже не прогневались в течение дня? Происходит же это от того, что в нашем сердце живет неприязнь по отношению ко всем тем, кто творит не нашу, а свою собственную волю. И выходит, что когда мы читаем молитву «Отче наш», то навлекаем сами на себя осуждение Божие, потому что в ней условием прощения долгов (то есть грехов) определено то, как человек прощает других людей: «И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим».

Вот что прежде всего говорит Церковь словами Самого Спасителя в напутствие нам перед вступлением в Великий пост, рекомендуя помнить об этом в течение всего поста.

«Когда же поститесь, не делайтесь как лицемеры сумрачными; ибо они искажают лица свои, чтобы показать себя людям постящимися» (ст. 16). Это поучение относится непосредственно к посту: мы не должны поститься напоказ. Это не значит, что пост надо утаивать, потому что на практике скрыть пост невозможно. Если в эти дни постится вся Церковь, то как мы скроем свой пост? Если станем делать вид, будто не воздерживаемся в пище, тогда, скорее всего, просто соблазним людей. Важно не скрывать пост, а исполнять добродетель поста ради Бога, а не ради людей. «Ибо они искажают лица свои» — так поступают лицемеры, думающие о человеческой похвале и желающие показать, что они постятся. «Истинно говорю вам, они получили награду свою» (ст. 16). Люди, которые желают похвалы от людей и, может быть, даже совершают какие-то особенные подвиги ради человеческого одобрения, уже получают свою награду. Нужно сказать, что тщеславие — это столь коварная и могущественная страсть, что она заставляет иногда некоторых своих приверженцев, своих рабов совершать великие подвиги, выделяться каким-то особенным благочестием. Такой человек не только видом своим показьшает, что постится, но может очень строго воздерживаться и на самом деле, ему придает сил тщеславие. Тщеславие, ожидание похвалы от людей, может дать силы совершать множество поклонов, сохранять глубокое уединение, проливать слезы. Даже внутреннее желание получить одобрение от других уже придает человеку силы и питает его тщеславие. Когда же подобный мотив для подвигов исчезает, тогда вдруг человек чувствует необыкновенное изнеможение, становится едва-едва способным сохранить самый ослабленный пост, с большим трудом может сделать несколько поклонов и не может выдержать не только уединенной жизни, но и краткого времени совершения своего молитвенного правила. Потому необходимо тщательно внимать себе, чтобы не лишиться небесной награды, ожидая похвалы от людей.

В Евангелии не говорится о том, что не должно, чтобы люди видели наш пост. Наверное, чрезвычайно наивно было бы есть свою скромную постную пищу при других с той целью, чтобы они нас заметили. Но по тщеславию можно желать показать последствия поста, являя перед всеми лицо сумрачным, как бы изможденным от пощения, или, может быть, каким-либо другим образом сделать явными результаты своих подвигов. Такой человек получает награду от людей, от Бога же он не получит ничего. Никакой благодати не будет ему дано за его, пусть даже и чрезвычайно строгие, сугубые подвиги.

«Ты же, постясь, помажь твою голову и лицо твое умой, чтобы показать себя постящимся не людям, но Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий втайне, воздаст тебе» (ст. 17-18). Эти слова, конечно, не означают, что мы должны буквально принимать какой-то нарочито радостный вид, чтобы вести себя противоположно тем лицемерам. Действительно, мы не можем утаить поста по многим причинам. Одна из них заключается в том, что пост, безусловно, отражается на внешности: лицо может побледнеть или похудеть. Это естественное, не зависящее от нас явление. Древние отцы говорили, что бледность и худоба лица являются украшением монаха. Поститься мы должны с радостью, ради Господа и ради своего спасения, а не с таким настроением, что делаем что-то тяжкое, исполняем некое наказание.

«Помажь твою голову и лицо твое умой, чтобы показать себя постящимся не людям, но Отцу твоему». Нам заповедуется не показывать перед людьми, будто мы страдаем из-за усиленного воздержания, а открывать пред Богом свою радость о том, что можем угодить Ему хотя бы чем-то малым. Совершая подвиг поста не ради людей, а ради Господа, мы получим от Него награду — очищение души и прощение грехов. В душе нашей водворится мир, и мы действительно сподобимся вкушения Божественной благодати.

«Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и тля разрушают, и где воры подкапывают и крадут» (ст. 19). Конечно, здесь говорится не об имуществе и каких-то сокровищах в прямом смысле слова, а опять же о тщеславии. «Не собирайте себе сокровищ на земле», то есть не ищите себе похвалы от людей, не ищите земной славы. Потому что на земле «моль и тля» — то есть тщеславие и гордость — «разрушают все» и «воры подкапывают и крадут» — то есть демоны уничтожают все наши труды, совершаемые ради людей. Некоторые подвижники помыслы тщеславия называли «ворами» и «разбойниками». Некий современный подвижник, чувствуя приближение помыслов тщеславия, которые, как он знал, лишат его умиления и благодати, падал на колени, плакал, молился и говорил: «Господи, воры пришли, помоги мне!» Поэтому будем прилежать добродетели не ради человеческого одобрения, но исключительно ради спасения своей души, ради вечности.

«Но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни тля не разрушают, и где воры не подкапывают и не крадут» (ст. 20). Размышляя о милости Божией, изливаемой на всех людей, утверждаясь в той мысли, что благодать дана нашей душе как бы в долг, незаслуженно и что мы должны будем отчитаться и воздать Богу ответ за все, от Него полученное, мы начинаем все совершать ради Бога и тогда действительно собираем себе сокровища на небе.

Если же помышляем о человеческом одобрении, мечтаем чего-то достигнуть, сравниваем себя с какими-нибудь подвижниками, стремясь быть подобными им, а о том, что ждет нас за гробом, не думаем вовсе, тогда мы собираем себе сокровища на земле. В этом случае гордость и тщеславие («моль и тля») и демоны («воры») подкапывают, крадут и разрушают все, приобретенное нами. Мы много трудимся, но в конечном счете остаемся нищими.

Человек начинает помышлять об одном небесном лишь в том случае, если думает о спасении души, размышляет о вечности и смерти, осознает, что любые труды недостаточны для спасения и прощения тех бесчисленных грехов, которые он непрестанно совершает. Тогда ничто земное более уже не может его привлечь, никакие земные страсти не способны лишить человека благодати.

Вот какое назидание Церковь предлагает, вот что считает особенно важным при вступлении в Великий пост: прощать людям все их согрешения, поститься радостно, ради Бога, а не ради человеческого одобрения, и при этом думать о вечности, всегда помышлять о небесном. Только таким образом совершая свой подвиг, мы вынесем из поста нечто спасительное для своей души, приложим нечто к тому сокровищу, которое всякий из нас должен собирать себе на небе и которое является залогом нашего спасения в вечности. Аминь.

12 марта 2000 года

О чистоте внутренней и внешней

Дорогие сестры, мы вступаем в поприще Великого поста. Можно сказать, стоим на его пороге. Принято считать, что после двенадцати часов ночи уже наступает следующий день. Осталось несколько часов — чуть больше четырех — и начнется Великий пост.

В сегодняшнем евангельском чтении на литургии есть слова о том, что если мы хотим, дабы Отец наш Небесный простил нам грехи, то мы сами должны простить всех своих ближних. В ином месте Господь Иисус Христос говорит, что мы должны прощать ближним прегрешения против нас «от сердец наших» (см. Мф.18:35), то есть всем сердцем. Не внешне только, не поклоном, а именно сердцем—внутренне. Потому что сердце — это источник духовной и умственной жизни человека. Если из этого источника исходят чистые струи, тогда и человек как бы омывается этими струями, омывается изнутри. А если исходят скверные греховные помыслы, тогда мы внутренне оскверняемся; как говорит об этом Спаситель — человека оскверняет исходящее из его сердца (см. Мф.15:18). Можно быть чистым внешне — не только от грязи, но даже и от нравственной скверны, — а внутренне оказаться нечистым, быть, так сказать, грязным изнутри. Есть даже такое выражение: «грязные мысли». Конечно, мы его употребляем в узком смысле слова. Но значение его возможно расширить: не только явно развратный, но и всякий греховный помысел можно назвать грязной мыслью, потому что он грязнит душу человека. Подобных помыслов у всех нас очень много. Так много, что едва ли мы делаем что-нибудь чисто, по-евангельски. Все оскверняется примесью какой-либо страсти. Иногда (как правило) к чему-то доброму примешиваются тщеславие, гордость. Иногда—уныние и лень. Тогда мы нехотя делаем что-либо, заповеданное Спасителем. Порой мы исполняем как будто бы доброе дело, но к этому примешивается гнев, если мы видим перед собой какое-либо препятствие. Можно было бы привести еще много примеров того, как добро в нас смешивается со злом. А сколько есть в нас откровенно злого! Сколько поступков, которые мотивируются лишь исключительно нашими страстями! Иногда мы по гордости делаем что-то ради славы, иногда делаем что-то не ради Христа, не потому, что это заповедует Евангелие, но потому что нас движет к этому какая-либо страсть, и мы только прикрываем движение страсти видом добра. Однако и это еще не все. Иногда мы творим просто откровенное зло, как говорится, Бога не боясь и людей не стыдясь. Вот как много в нас грехов! Всякий наш шаг бывает нечист, всякое движение мысли осквернено страстями. Каждый искренний, нелукавый человек, более или менее внимательный к себе, должен это признать. И с таким нечистым сердцем, являющимся источником наших греховных дел и слов, мы приступаем к Богу и хотим испросить у Него прощения. Приступаем всегда — ежедневно и, можно сказать, ежемгновенно, — когда призываем Его в Иисусовой молитве и умоляем, чтобы Он помиловал нас, грешных. И в особенности в дни Великого поста ибо мы, как это свойственно немощи человеческой, не способны всегда сохранять одно и то же напряженное усилие в духовном делании и потому прилагаем особенное старание, употребляем сильнейшее понуждение, чтобы хоть в эти дни принести Богу положенную жертву — некую десятину своей жизни, подобно тому как в ветхозаветные времена приносили десятину Богу правоверные иудеи. Конечно, надо всю жизнь проводить так, как требует от нас Великий пост, — совершая евангельские заповеди в полноте покаяния и внимания к себе, с чрезвычайным самопонуждением, — но у нас не хватает силы духа, ревности, мало в нас простоты. И потому Святая Церковь, снисходя к нашей немощи, предлагает хотя бы во время поста приложить усилия и приобрести что-либо для своей души, для своего сердца. Стяжать духовное сокровище на небесах, чтобы сердце наше было там, с Господом, уже сейчас, в этой жизни, и по возможности сохранить, не потерять этого сокровища в дни радости и как бы некоего ослабления подвига, в дни отдыха… Да, это немощь наша… Какой может быть отдых в деле спасения? Но человек так устроен, что не в состоянии всегда сохранять одно и то же напряжение душевных сил.

Приступая к покаянию, к подвигу поста, принимаемого как воздержание и от излишней пищи, и от ненужных, вредных помыслов (вредных не только потому, что они явно греховные, но и потому, что они лишние), мы должны простить друг другу взаимные прегрешения. Нам нужно забыть обиды, неприязнь, иногда, может быть, и постоянно действующую в отношении какого-то человека. Часто, к сожалению, бывает так, что и причины никакой нет, а просто не нравится нам человек — и мы не хотим с ним общаться, нам неприятен его вид, даже голос. Один человек кажется слишком строгим, другой — безразличным, иной, старающийся помочь, — навязчивым. Можно найти множество причин для неприязни во всех ее видах. Неприязнь — это не только явная вражда и злопамятство, но и осуждение, и гнев, и мстительность, и неприятие человека, и даже безразличие. Если мы хотим приобрести сердце, способное воспринять очищающую от грехов благодать, то должны прежде изгнать оттуда неприязнь по отношению к нашему ближнему, тому человеку, с которым мы волей или неволей общаемся, с которым вместе живем. Ближним нужно считать не только того, кто рядом с нами (хотя прежде всего нужно думать именно так), но и того, о ком мы думаем, кого мы приближаем в своих мыслях, а думаем мы не только о тех, кого любим, но и о тех, кого ненавидим, ведь у нас постоянно возникают помыслы злопамятства. Страсть гнева заставляет нас постоянно содержать в уме этого человека, беспокоит нас, смущает и не дает умиротвориться.

Мы должны понять простую истину: каково наше сердце по отношению к ближнему, таким оно будет и по отношению к Богу, потому что сердце у нас одно. Если мы в молитве к Богу приобрели любовь, значит, эта же любовь будет обращена и на человека, потому что у нас одно сердце, а не два или три. Одно-единственное, цельное, можно было бы, выражаясь богословски, сказать «односущное». Это же сердце должно любить и человека. Если мы отвратимся от ближнего, то потеряем приобретенную в молитве любовь к Богу и, молясь, уже не найдем этой любви, увидим, что душа наша пуста, мы потеряли благодать. И, наоборот, если понудим себя смириться перед ближним, понудим себя против воли, противясь действию нашего развращенного сердца, с любовью, снисхождением, всепрощением отнестись к нашим братьям и сестрам, тогда увидим, что при молитве сердце наше окажется чистым и «руки» нашей души будут подняты к Богу, взор душевный устремится к Нему и ничто земное не будет нас отвлекать. Одно у нас сердце. Если мы хотим получить прощение грехов, то должны устранить страшное препятствие, стену, непроницаемый мрак, который не дает Божию свету проникнуть в горницу нашей души и осветить ее. Этот мрак — неприязнь к человеку во всех ее многообразных проявлениях. Прощая друг другу действительные и мнимые прегрешения, мы как бы привлекаем Божественный свет в наше сердце, нашу душу и уже этим самым приобретаем душевный мир. С этим чувством, которое отнюдь не противоречит покаянию, но, наоборот, удивительным образом сочетается с сердечным сокрушением, мы должны входить в поприще Великого поста, чтобы совершить его правильно, полезно и многоплодно. Поэтому премудро святыми отцами установлен такой особенный день — Прощеное воскресенье, когда определено читать и соответствующие евангельские слова, о которых я сказал вначале. Конечно, так относиться друг к другу нужно каждый день и каждое мгновение, но по немощи мы не можем этого сделать, нам трудно преодолеть свое лукавое, развращенное естество. И потому нам предлагается специальный день, в который мы обязательно должны сделать то, что должны делать всегда. Благодать Божия как бы против нашей воли заставляет нас простить друг другу взаимные прегрешения, действительные или только воображаемые, ведь по большей части все они мнимые.

Итак, мы должны внутренне, от сердца, все друг другу простить: и тем, у кого можно попросить прощения лично, поклоном или словом покаяния, и тем, кого мы не можем увидеть, — в мыслях, внутренне необходимо примириться со всеми людьми. Это могут быть и какие-то великие люди, которых мы никогда близко не узнаем и никогда не увидим, однако которых мы всегда осуждаем. Это могут быть какие-то давние наши обидчики или враги, наши завистники. Всех мы должны простить и со всеми примириться. Вспомним приведенные в Евангелии слова, которые Господь сказал ученикам Своим на Тайной вечере: «Мир Мой даю вам; не так, как мир дает, Я даю вам» (Ин.14:27). Мир — это Божественное действие, дар Господа Иисуса Христа. Когда Спаситель явился ученикам после Своего Воскресения, первыми Его словами были слова: «Мир вам!» (Ин.20:19). Восстановив в душе своей мир с ближними, мы можем получить и мир Божий. Если с этим миром, этим духовным спокойствием мы вступим в поприще поста, то пост действительно явится для нас временем духовного, нравственного и евангельского плодоношения.

Дорогие сестры, я прошу прощения у вас от себя, от матушки-настоятельницы, от лица духовенства нашей обители и от старших сестер. Хотя, честно сказать, я надеюсь, что никто из вас на меня не обижается. Но если окажется, что кто-то из вас на меня сердится или меня осуждает, быть может по той причине, что я недостаточно уделяю вам внимания (здесь я, может быть, и виноват, но часто действительно просто не имею для этого физической возможности), или будто бы я к кому-то из вас безразличен (но это не так), или еще по какой другой причине, — за все прошу прощения.

Бог всех простит и благословит! Бог да благословит вас, сестры, на Великий пост! Однако помните, что все надо делать с благословения: строже ли, слабее ли проводить пост — все с благословения. По своей воле ничего не совершать, но все исполнять так, как принято в обители — хорошо то или плохо. Если хочешь сделать что-то особенное, обязательно в каждой мелочи посоветуйся со старицей. В отношении принятия какого-то усиленного молитвенного подвига — также ничего нельзя творить по своей воле, ни полшага, потому что диавол может уловить нас ложной ревностью и от этого будет грех Хотя, с другой стороны, нельзя и всякое желание сделать что-либо особенное непремен но сразу осуждать: может быть, что-то из того будет и полезно для нас. Про послабление же я не стану говорить — в Великий пост можно быть к себе более строгим. Но, если ест какие-то болезни, немощи, обязательно нужно посоветоваться — не с врачами, а со ста рицей, конечно, изложив ей и мнение врача о болезни. Все — с благословения. Бог вас благословит!

12 февраля 2001 г.

О правильном прохождении Великого поста

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Сегодня Прощеное воскресенье. Евангельское чтение в этот день начинается с рассуждения о прощении: нам необходимо прощать друг друга, если мы хотим, чтобы Бог простил нас. Евангелие можно уподобить необыкновенному окну, через которое мы из обыкновенного, временного и суетного мира можем взглянуть на нечто совершенно непривычное, возвышенное, вечное. Читая Евангелие, мы с удивлением, благоговейным ужасом и духовным вожделением взираем на тайны будущего века. Евангелие написано на обычном человеческом языке, но через него мы видим совершенно иную реальность: новую, удивительную, чудесную. Евангелие так насыщено благодатью, что иногда кажется, будто сквозь написанные слова, сквозь буквы и знаки препинания мы видим вечность. Сегодня особенно важный для нас день — преддверие духовного поприща Великого поста. Мы должны понять, как нужно поститься и подвизаться в эти дни для того, чтобы еще теперь, находясь на земле, предвкусить вечность и стяжать ее в будущем, потому что второе невозможно без первого.

«Если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный, а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших» (ст. 14-15). О чем нужно прежде всего подумать, когда мы читаем эти стихи? О том, что мы нуждаемся в прощении грехов. Нет такого человека, который бы не имел согрешений, больших и малых. Об одних грехах мы забываем или снисходительно их себе прощаем. Другие уязвляют нашу совесть и не дают покоя. Человек ежедневно совершает бесконечное множество нравственных преступлений. Не замечает этого только тот, кто относится к себе слишком снисходительно или вовсе не предъявляет к себе никаких требований, считая естественным каждый свой поступок и находя оправдание любому греху, например, тем, что он должен отстаивать свои интересы и исполнять свои желания. Но тот, кто имеет некоторые нравственные принципы, а в особенности тот, кто следует Евангелию, постоянно обнаруживает, что согрешениям его нет числа. Прошлое, настоящее, сиюминутное — все полно грехами, и даже будущее угрожает многими преткновениями и падениями. Нравственного человека это устрашает и заставляет, не надеясь на себя, умолять Бога о помощи и просить прощения за уже содеянные грехи. Для того чтобы Бог простил нам наши бесконечные и бесчисленные прегрешения, мы должны сами простить всем людям, виноватым перед нами. Прощение не должно быть формальным — недостаточно просто не желать отмщения людям за их вину (хотя это тоже чрезвычайно важно), нужно прощать, как сказано в Евангелии, от сердца нашего. В душе не должно оставаться никакого зла, даже никакой неприязни — так, как будто бы не произошло ничего досадного или обидного для нас.

«Если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный, а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших». Этот закон действует незаметно, но естественно и постоянно: когда мы всей душой человека прощаем, то сразу же чувствуем некое благодатное изменение в себе — умиротворение, покой, любовь и смирение, а когда в нас вкрадывается хотя бы помысел неприязни, душевный мир тут же нарушается и мы никак не можем вернуться в прежнее мирное состояние. Мы надолго лишаемся благодати из-за какого-то мимолетного и ничтожного, как нам кажется, помысла. При молитве мы уже не можем обрести внимания, покаяния и умиления, которые казались нам приобретенными навсегда. Конечно, это понятно только тем, кто молится. Человек, который не принуждает себя к молитве, не придает ей значения, молится без усердия, формально, только чтобы исполнить свой долг, — он, как правило, в молитве не чувствует никаких перемен. Для того чтобы понять, как важно правильное отношение к ближнему в деле спасения, нужно, прежде всего, почувствовать в себе благодать, а она естественнее и быстрее всего приобретается добродетелью молитвы.

Сегодняшнее евангельское чтение предупреждает нас о том, что, вступая на поприще Великого поста, мы должны думать о прощении грехов, а не о достижении какой-то особой духовности, святости или совершенства. Некоторые люди настолько неразумны, что думают постом приобрести сверхъестественные дарования вроде прозорливости или чудотворения. Но не для этого мы постимся, а для того, чтобы Бог простил нам грехи, условием чего является прощение грехов ближним с нашей стороны. Это спасительное условие открыто нам не святым человеком или пророком, но Самим воплотившимся Сыном Божиим, а потому — это истина, вечный Божественный закон, в котором нет ничего частичного или временного, и мы не имеем возможности им пренебречь. Если бы даже мы сделали такую самонадеянную попытку, то из этого ничего бы не вышло. Неприязненно относясь к человеку, мы сразу чувствуем, если выражаться приземленно, неприязнь к нам со стороны Божией. Этот закон действует постоянно, нет такого мгновения, в которое мы могли бы остановиться и отдохнуть от духовной брани. Внутренняя жизнь человека подобна неостанавливающемуся потоку, и таким же постоянным должно быть его внимание и следование Божественным заповедям.

«Также, когда поститесь, не будьте унылы, как лицемеры, ибо они принимают на себя мрачные лица, чтобы показаться людям постящимися. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою» (ст. 16). Каждый стих Евангелия является глубочайшим и полезнейшим назиданием. В этом стихе тоже заключена бездна смысла. Когда мы постимся, мы должны не сетовать, роптать и унывать, а радоваться тому, что взяли на себя этот подвиг. Есть очень точное и мудрое выражение: Великий пост — это духовная весна. Весной, когда оживает и расцветает природа, человек не может грустить. Тем более не может он сетовать, когда сам духовно оживает. Покаяние удивительным образом сочетается с радостью, как это ни покажется странным людям, не имеющим духовного опыта. Преподобный Григорий Синаит сказал о покаянном плаче, что это плач радостотворный, то есть творящий радость. Действительно, никто бы не выдержал многих и горьких слез, если бы они не приносили душе благодатное утешение и радость.

Но, оказывается, люди могут унывать еще и напоказ. В славянском переводе говорится, что они «помрачают лица свои», а в подстрочном переводе с греческого сказано «обезображивают». Мы обезображиваем, искажаем свои лица ради похвалы, ради того, чтобы люди подумали, что мы совершаем нечто необыкновенное, невыносимое для человека, от чего внутренне страдаем, мучаемся так, что даже лицо наше искажается от поста. Конечно, это признак лицемерия. Мы должны поститься не ради людей, а ради Бога. Желание показаться постящимися людям, приобрести награду в виде похвалы, одобрения, уважения — и греховно, и безумно. К сожалению, несправедливость действительно часто торжествует: лицемеры пользуются большей славой и уважением, чем люди искренние. Господь Иисус Христос обличал иудеев, говоря: «Ваш отец диавол, и он есть отец лжи. И потому вы верите лжи. А как Я истину говорю, вы не веруете Мне» (см. Ин.8:44-45). Так уж устроен человек: тот, кто привык лгать, верит лжи, а правду не принимает, потому что она кажется ему неестественной. Простота не воспринимается лукавым человеком. Но мы не должны искать одобрения человеческого, иначе мы получим награду свою в виде похвалы. Нам нужно, если можно так выразиться, одобрение Божие. Некоторые люди считают, что нужно быть совершенно бескорыстными и даже от Бога ничего не ждать. Да, вероятно, это и есть высочайшее духовное состояние человека. Но большинство людей устроены так, что за свои поступки и жертвы хотят получить награду. Господь не отвергает такое устроение, наоборот, призывает нас к некой корысти, поощряет к подвигам, обещая награду. Однако в том случае, если наши подвиги будут показными, то мы получим награду от людей и не получим воздаяния от Бога.

«А ты, когда постишься, помажь голову твою и умой лице твое, чтобы явиться постящимся не пред людьми, но пред Отцом твоим, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно» (ст. 17-18). Не стоит понимать эти слова буквально: будто нужно умастить голову благовониями и нарядиться. Эти слова означают, что мы должны исполнять подвиг поста радостно, без уныния. Унывает даже поневоле тот, кто постится ради людей, потому что он делает это без желания, но тот, кто совершает пост ради Бога, радуется, что может получить от Него награду. И если человек постится правильно, он действительно ее получает. Конечно, не всегда пост можно скрыть от людей, да и не всегда это уместно. Православные христиане по всему миру с завтрашнего дня вступают в Великий пост, и не нужно это скрывать. Если мы будем говорить другим людям, что не постимся, то можем таким образом соблазнить их, подтолкнуть пренебречь церковным установлением. Подвиг поста нужно совершать втайне от самого себя, то есть нетщеславно, не придавая этому никакого значения, не думая, будто мы делаем нечто великое и, значит, достойны награды. Награда наша состоит в прощении грехов. Мы должники пред Богом, и пост — это попытка возвратить Ему хотя бы малую часть долга, а точнее, показать, что мы желаем это сделать, хотя и не можем. Тогда Бог, Существо духовное, скрытое от людей, живущих по страстям, открывается и воздает нам явно. Явно не для других людей, а для нас самих. Если мы этого не чувствуем, значит, делаем что-то неправильно: скорее всего, постимся тщеславно или не простили нашим братьям грехов, совершенных ими против нас. Всегда есть какая-нибудь причина. Иначе мы почувствовали бы это явное благодатное воздаяние: близость Божию, любовь к Богу и ближним, прощение грехов, умиление, душевный мир, смирение. Неизъяснимое действие благодати доставляет душе сверхъестественное утешение, мир, не колеблемый никакими земными скорбями, не зависящий ни от чего внешнего, земного. Очень важно помнить во время Великого поста, что Бог воздает нам явно, то есть мы должны не просто почувствовать удовлетворение от сознания исполненного долга, но явно пережить действие благодати, может быть, незаметное для других людей, но совершенно реальное для нас.

«Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут» (ст. 19-20). Сокровища на земле собирает тот, кто совершает добродетели, и пост в том числе, ради одобрения, похвалы от людей, ради славы и утверждения среди других людей или, как сейчас говорят, ради самореализации. Но на земле «моль и ржа истребляют». Что такое «моль и ржа»? Это забвение. Отношение людей постепенно меняется, и слава, которой мы так дорожили, начинает забываться, пропадать, иногда даже превращается в свою противоположность. То, что вчера казалось нам весьма славным, сегодня превратится в наш позор, и нам будет стыдно за это во все время нашей жизни на земле. Ценить славу, приобретенную среди людей, — неразумно. На земле все временно и суетно. «Воры подкапывают и крадут, моль и ржа истребляют» — этими словами Евангелие говорит о зависти, неприязни, ненависти. «Но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут», — где ничего не меняется, а потому, если мы угодили Богу, то на небесах не потеряем ничего и никогда. Как бы ни переменилась наша жизнь — сегодня нас уважают, завтра над нами будут смеяться, сегодня нам кланяются, завтра будут с презрением отворачиваться, — но на небе ничего не изменится. Если мы приобрели сокровище на небесах, то оно останется нашим достоянием в вечности, потому что там нет земного зла и суеты.

«Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (ст. 21). Если у человека есть какое-либо имущество, он не может о нем не думать, боясь его потерять. Человек заботится о своем сокровище, и мысли его всегда с ним. Если нашим сокровищем станет человеческая слава, то мы постоянно будем думать о том, как бы нам ее поддержать. Иногда люди одобряют действительно хорошие поступки, но нередко (а может быть, и чаще всего) в наше время хвалят то, что на самом деле грешно и отвратительно. Добиваясь славы человеческой, мы в конце концов придем к тому, что будем грешить, желая угодить людям. Иногда человек готов сделать зло или даже подлость только для того, чтобы показать, что он может за себя постоять, что он мужественный, стойкий и хитрый, а не какой-то слабый, беспомощный. Можно привести бесчисленное количество примеров, когда человекоугодие приводит ко греху. Но если сокровище наше будет на небесах, если мы будем искать только славы Божией (а слава Божия — это Божественная благодать, милость), тогда там будет и наше сердце и мы будем пренебрегать земными преимуществами. Мы будем всей душой стремиться к тому, чтобы овладеть своими сокровищами, которыми сейчас не имеем возможности пользоваться. Представьте себе, что человек стремится разбогатеть, но все его деньги находятся за границей. И вот он копит и копит, но не может воспользоваться своим богатством, пока не выедет за пределы страны. Нечто подобное происходит и с человеком, который копит себе сокровище на небесах. Он знает, что оно есть, и уже в этом мире предвкушает благодатное утешение, но овладеть своим сокровищем в полной мере, жить в изобилии духовных благ он еще не может, потому что для человека, живущего на земле, это невозможно. И потому тот, кто достиг истинно христианского состояния, кто думает только об угождении Богу, тот всей душой стремится на небеса, и для него сама смерть становится радостным (хотя и трудным) переходом от временной, суетной и скорбной жизни к вечному блаженству.

Спаситель говорит, что нужно прощать людям грехи и в то же время не заниматься человекоугодием. Об этом мы должны всегда помнить: следуя заповедям, живя по совести, желая всех любить, мы не должны поступаться своими принципами. Мы должны всех прощать, но это не значит, что мы должны повиноваться людям, которые навязывают нам свою волю, противную Евангелию. Вот с каким настроением и какими мыслями мы должны вступать на поприще Великого поста. Нужно пройти его богоугодно, чтобы почувствовать, что мы действительно нечто явное приобрели покаянием, прощением и снисхождением к ближним, нетщеславным прохождением времени Великого поста. Аминь.

17 марта 2002 года

Великий пост

Проповеди на Великий канон Андрея Критского. Понедельник

О том, что святые искренне считали себя хуже всех

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Великий канон преподобного Андрея Критского является необыкновенной, возвышенной, богомудрой проповедью покаяния и образцом высочайшего богомыслия. Преподобный Андрей на многочисленных примерах из Ветхого и Нового Заветов показывает нам, как, размышляя над Священным Писанием, мы находим бесконечное число образцов покаяния и возвышенных уроков деятельной и созерцательной жизни. Но ради нашей немощи, ради того даже, что мы не совсем правильно понимаем церковно-славянский язык, мы остановим свое внимание только на некоторых тропарях из канона преподобного Андрея Критского и попытаемся объяснить их душеполезный смысл.

Во второй песне Великого канона преподобный Андрей говорит: «Согреших паче всех человек, един согреших Тебе, но ущедри яко Бог, Спасе, творение Твое». Когда святые отцы, подражая апостолу Павлу, говорят, что они грешнее «паче всех человек», то есть более всех людей, то это вызывает у нас некоторое недоумение, конечно, если мы искренне и просто подходим к таким их мыслям и чувствам, их душевному состоянию. «Как может человек праведной жизни, — думаем мы, — иногда даже творящий великие чудеса (как апостол Павел и многие преподобные отцы), считать себя грешным более всех людей?» Невозможно, чтобы такая мысль, такое чувство пребывали в нем по-настоящему. Он говорит это, как нам кажется, не от чистого сердца, но лишь использует литературный прием. Человек не способен искренне полагать, что согрешил один только он и больше никто нигде не грешил. Однако вспомним поучения святых отцов, вспомним их душевное состояние. Они понуждали себя к тому, чтобы на самом деле иметь в душе такое ощущение, ибо понимали, что считать себя худшим всех и даже единственным грешником на земле есть величайшая и нужнейшая для нашего спасения добродетель.

Всем вам известно, что отцы говорили о необходимости понуждать себя к этой мысли. Конечно, не всякий способен сразу поднять столь тяжелый груз, и к этому нужно подходить постепенно. В том, чтобы видеть себя хуже всех людей и ниже всей твари, отцы полагали идеал монашеской жизни. Вы знаете, что преподобный старец Силуан Афонский говорил о себе: «Когда я умру, то душа моя сойдет во ад и я буду там один плакать и искать моего Господа». Обратите внимание на его слова: «Я буду там один». Известно о так называемом помысле преподобного Антония Великого, который он перенял ни много ни мало от простого кожевника, сапожника, жившего как будто бы мирской суетной жизнью и притом стяжавшего глубочайшее смирение, а ради него — великую благодать. Сапожник этот говорил: «Все в этом городе спасутся за свои добрые дела, один я за свои грехи погибну». И Антонию в откровении было сказано: «Ты совершил много подвигов и немало имеешь добродетелей, но такого смирения, как у того кожевника, у тебя нет». Тогда Антоний, который не брезговал учиться даже у мирян, если видел в них что-то доброе, постарался перенять у кожевника этот помысел и усвоил его себе. С тех пор добродетель такого чрезвычайного смирения стали называть «помыслом Антония». Преподобный Пимен Великий говорил о себе: «Поверьте, чада, где сатана, там и я буду», то есть пытался уверить своих духовных чад, которые смотрели на него с любовью, благоговением и вполне справедливо видели в нем пример святости, что он столь же грешен, как и сам диавол, и будет там же, где диавол. Вспоминая многие другие примеры чрезвычайного смирения, мы изумляемся: кик возможно человеку искренне так о себе думать? Конечно, мы можем объяснить это просто: сказать, что это действие Божественной благодати, которая, когда приходит в душу человека, так смиряет его сердце, что часто он даже сам не понимает, каким образом в нем появляется и пребывает такое чувство.

Известно повествование преподобного аввы Дорофея о том, как он был свидетелем беседы знаменитого в те времена и в тех краях подвижника, преподобного Зосимы, с одним философом, или, как их тогда называли, софистом. Софист пытался постичь добродетель смирения при помощи разума и спрашивал у аввы Зосимы: «Как ты можешь считать себя грешным, когда ты видишь в себе явные добродетели?» Тот не смог ему ответить. Тогда преподобный авва Дорофей, присутствовавший там, пытаясь выручить старца, сказал софисту, что когда у человека в каком-нибудь деле появляется навык, то он сам бывает не в состоянии объяснить, почему он совершает это дело тем или иным образом, почему у него получается, допустим, какое-то ремесло. Однако у него есть навык, и он действует согласно ему. Так и смирение, приобретаемое подвижником, как некий благодатный навык, присутствует в человеке. Он воистину смиренный, хотя и сам, возможно, этого не понимает. В приведенном рассказе об авве Зосиме нет объяснения, как приходит смирение, но говорится о другой существенной вещи: важно, чтобы смирение было не только в уме, но — главное — в сердце, в душе человека. Он должен быть смирен потому, что сердце его смирилось; и не всякий способен объяснить, какова причина смирения и откуда оно приходит, однако необходимо его иметь. Есть люди, которые разбираются, например, в экономике, много о ней рассуждают, в действительности же являются всего лишь рядовыми сотрудниками в каких-либо экономических институтах. И есть люди, которые не имеют никаких ученых степеней, но, занимаясь делом, приобретают большое состояние и становятся богатыми. Нечто подобное происходит и в духовной жизни. Можно прекрасно рассуждать о смирении, но не иметь этой добродетели — и можно не понимать, не уметь объяснить, как она появляется, но стяжать эту великую и необходимейшую добродетель в своем сердце.

В тропаре другой песни Великого канона Андрея Критского есть слова, вероятно, до некоторой степени объясняющие, каким образом в душу подвижника Христова приходит такое глубочайшее, искреннее смирение. Андрей Критский говорит: «Не бысть в житии греха, ни деяния, ни злобы, яже аз, Спасе, не согреших, умом и словом, и произволением и предложением, и мыслию и деянием согрешив, яко ин никтоже когда». Когда мы читаем первые слова тропаря, нам кажется странным то, что человек заявляет о себе: «Не бысть в житии греха, ни деяния, ни злобы, еяже аз, Спасе, не согреших…» Как же может человек согрешить всеми грехами, какими только грешат люди на земле, и достигнуть самой великой злобы, какая только возможна? Но далее Андрей Критский поясняет, как это происходит: «Умом и словом, и произволением и предложением, и мыслию и деянием согрешив…» Деяние, то есть дело, он ставит на последнее место.

Быть может, согрешений делом было немного, а вот умом, словом, произволением и мыслью человек действительно способен сделать все самое страшное, что возможно на земле. Иногда нам на ум приходят такие чудовищные и отвратительные мысли, что мы смущаемся и приходим в ужас, но, если мы смогли это помыслить, значит, в нас есть такая страсть. Когда человек внимает себе, следит за своей душой и при содействии благодати Божией, которая, словно некий луч света, проникает в душу, начинает видеть все то, что в нем происходит, тогда он так же, как и преподобный Андрей Критский, как многие другие подвижники, в самом деле понимает, что нет такого греха, какого бы он ни сотворил «умом и словом, и произволением и предложением, и мыслию». От сознания того, что в нем живут все грехи и страсти, все чудовищное и бесконечное зло, изобретенное диаволом и последовавшему ему людьми, человек начинает смиряться. Он приходит в такое состояние, что уже не видит в окружающих его людях никаких грехов, но бывает так поглощен созерцанием бесконечной бездны зла, обнаруженной им в себе, что от всей души может сказать, что он один согрешил — «един согреших Тебе». Он уже не замечает, что рядом кто-то делает что-либо плохое не только по отношению к нему, но и вообще, в принципе. И от этого осознания, от этого опыта он действительно приобретает такое душевное расположение, что может сказать: «Согреших паче всех человек, един согреших Тебе…»

Нужно лишь помнить, что такое познание самого себя приходит не только при помощи нашего собственного понуждения, но и, в особенности, при содействии Божественной благодати. Как правило, это постепенное духовное изменение, а не какое-то молниеносное открытие и мгновенное перерождение человека. Если бы не было утешающей и укрепляющей человека благодати Божией, никто не смог бы выдержать этого страшного зрелища — своей бесконечной греховности, того ада, который видит в своей душе подвижник, всеми силами, с чрезвычайным напряжением стремящийся исполнить всякую заповедь. Поэтому преподобный Андрей Критский тропарь заканчивает словами: «Но ущедри яко Бог, Спасе, творение Твое». Да, преподобный Андрей считает себя грешнейшим паче всех людей, более того, единственным грешником, но в то же самое время надеется, что Бог его «ущедрит». И не потому, что он имеет какую-либо заслугу перед Богом, а потому, что он Его творение. Аминь.

О том, как стяжать дух покаяния

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Братья и сестры, мы только что прослушали первую часть Великого канона Андрея Критского. Каждый его тропарь есть великая проповедь, вернее, глубочайшее богомыслие. Для внимательно слушающего или читающего Великий канон — это бездна премудрости, заключающая в себе покаянный дух. Мы же, для того чтобы лучше понять хотя бы некоторую часть канона, обратим внимание лишь на несколько его тропарей и подумаем над их смыслом. Конечно, после слушания столь красноречивого глубокого богомыслия, каким является Великий канон, мое убогое, бледное слово будет подобно скудной пище бедняка после пиршества в доме богатого человека. Однако ради собственной пользы попытаемся все же понять смысл некоторых тропарей Великого канона, весьма полезных для нас именно сейчас.

«Приближается, душе, конец, приближается, и нерадиши, не готовишися; время сокращается, восстали — близ при дверех Судия есть. Яко сон, яко цвет время жития течет; что всуе мятемся?» Когда мы спим, наши сновидения кажутся нам действительностью. Мы радуемся во сне так, как будто переживаем эту действительность наяву, огорчаемся или пугаемся каких-нибудь ночных кошмаров так, будто они происходят на самом деле. Когда мы просыпаемся, то сожалеем, что какое-то счастливое событие нам только приснилось, и, , наоборот, с радостью и некоторым успокоением осознаем, что кошмар остался только сном. Святитель Андрей уподобляет нашу жизнь сну. Действительно, когда пройдет время нашей жизни — пусть даже мы доживем до глубокой старости, хотя это еще неизвестно, — мы восстанем от этой жизни, как ото сна. Все, что мы в ней переживали и что казалось нам главным, важным и серьезным, покажется таким же эфемерным, как сон.

Но есть существенная разница между нашим пробуждением от сна и пробуждением в вечности. Когда мы просыпаемся, совершив во сне что-то греховное, то радуемся, что на самом деле ничего подобного не было, и понимаем, что и сами себе можем в этом случае снизойти, и Господь нам простит, потому что сон — это бессознательная работа ума, правда, открывающая наше душевное состояние. Но не нужно думать, что, проснувшись от этой временной, земной жизни, которую можно сравнить со сном по ее быстротечности и мимолетности, мы точно так же получим прощение всех своих грехов. Наоборот, наша теперешняя жизнь и все наши поступки в это время как бы рождают для нас вечность — блаженную или страшную, вечную жизнь или вечную смерть.

Представьте себе такую ситуацию: мы совершили во сне что-нибудь отвратительное, а когда проснулись, то этот ужасный поступок кардинальным образом изменил бы нашу жизнь. Как это было бы невыносимо страшно! Во сне мы собой не владеем. Но неужели как спящие не контролируют свои сновидения, так и мы в этой земной жизни не контролируем свои поступки? Мы должны с пристальным вниманием изучать не только свои дела, но и слова, и даже мысли, — изучать не снисходя к себе, а строго и требовательно, потому что от этих внутренних переживаний, иногда даже никому не известных, невидимых для других людей, зависит наша будущая жизнь.

Часто мы задаемся вопросом: откуда у святых отцов, живших, например, в пустыне, исполнявших все заповеди, творивших чудеса, было такое глубокое покаяние? Почему они проливали потоки слез и оплакивали себя в этой жизни покаянным плачем, омывали свою душу покаянными слезами? Почему у нас, грешных людей, которые на самом деле — что очевидно для всякого здравомыслящего человека — должны плакать о себе, нет должного покаяния? А у подвижников, которые должны были бы радоваться, такое покаяние было? Это недоумение связано с непониманием того, что такое внутренняя жизнь и истинное смирение. Вот как говорит о себе преподобный Андрей Критский (а он повторяет то, что думали и заявляли о себе и все прочие святые отцы): «Не бысть в житии греха, ни деяния, ни злобы, еяже аз, Спасе, не согреших». Казалось бы, страшные, немыслимые слова! Ведь мы знаем, что святые каноны, которые в древности соблюдались очень строго, запрещают рукополагать человека, который совершил хотя бы один блудный грех. Значит, преподобный Андрей был человек праведной и чистой жизни. Как же он мог заявить такое о себе? Откуда у него это мнение о себе? Неужели это просто какое-то красноречие, употребленное ради нас, посторонних людей, неужели он произносил эти слова не от души? Но даже из опыта чтения светской литературы мы знаем, что если автор не переживает того, о чем пишет, то его произведения, как правило, оказываются неудачными и не производят на читателя никакого впечатления. И совершенно противоположное нужно сказать о чувстве покаяния в каноне Андрея Критского — чувстве, которое столь редко можно встретить в людях. Значит, святой Андрей все это переживал искренне. Где же разгадка? В этом же тропаре он и поясняет свои слова: «Не бысть в житии греха, ни деяния, ни злобы, еяже аз, Спасе, не согреших, умом и словом, и произволением и предложением, и мыслию и деянием согрешив, яко ин никтоже когда».

Итак, этот человек судил себя строго — не только за деяния, которые он поставил на последнем месте. Перед этим преподобный Андрей говорит, что согрешил умом, словом, произволением, предложением и мыслью, то есть оценивает с нравственной точки зрения все свои многообразные душевные переживания. Он не боится этого суда над собой и совершает его не только перед своей совестью, но и перед Господом, Которому открыто об этом говорит. Он знает, что если признается в своих грехах Господу, то может ожидать от Него прощения и милости. Если же попытается оправдаться перед Ним, то как раз и будет осужден: и в этой жизни лишится благодати, и в будущей потеряет надежду на спасение.

Есть много грехов, которые человек с радостью совершил бы, если бы не страшился наказания или скорбей от людей в этой жизни. Если бы мы знали, что останемся безнаказанными, то, может быть, отомстили бы своим обидчикам или поддались бы каким-то другим греховным чувствам, о которых сейчас не хочется подробно говорить. Значит, произволением мы уже согрешили, и только страх, притом страх перед людьми, удержал нас от совершения греха на деле.

Но бывает, что людей удерживает от греха страх быть наказанными в будущей жизни. Это, конечно, более высокое состояние. Тем не менее, если бы мы не боялись того, что Господь нас накажет, и того, что нераскаянного грешника ждут вечные муки, то, может, мы также согрешили бы. Это говорит о нашем грехолюбии, нас удерживает только страх вечных мук. У нас нет любви к Богу, нет бескорыстной добродетели, бескорыстного, нравственного служения Ему. Если мы строго оценим движения нашей души, то увидим, что почти каждое из них есть движение ко греху. В самом лучшем случае мы стремимся к чему-то доброму и исполняем это, имея добрые мотивы, но и тогда примешивается какая-либо страсть и добро, совершаемое нами, как бы загрязняется. Но это еще наилучшее состояние, а бывает и так, что мы совершаем добрые поступки по страстным мотивам: делаем добро для вида, а по сути грешим перед Богом. Но ведь Господь взирает на сердце человека. Мы видим внешнее поведение, а Господь видит сердце. Например, наше сердце избирает славу, ради которой мы и совершаем нечто похвальное. Люди наш поступок одобряют и считают нас добродетельными, но мы согрешили. Все нас хвалят, а Бог осудил.

Можно было бы привести много других примеров того, как мы под воздействием тех или иных страстных мотивов на самом деле не добро совершаем, а грешим. Если мы начнем следить за собой строго и внимательно, то увидим, что чистого, евангельского добра в нас почти нет. Иногда мы делаем добро из страха, иногда — ожидая награды, и если бы не было награды в вечной жизни, то мы бы и не исполняли добродетели, так что бескорыстного и чистого в нас ничего нет. Иногда мы совершаем добро с примесью зла, а иногда творим и явное зло — и тому достаточно примеров в нашей жизни и в нашей душе. И если мы так внимательно рассмотрим свою жизнь, то увидим, что поводов для покаяния у нас не меньше, а гораздо больше, чем у святых отцов и преподобного Андрея Критского. Но из-за нашей невнимательности, из-за того, что мы пренебрегаем своей внутренней жизнью, мы закрываем глаза на то, что происходит в нашей душе. Иногда нам становится просто страшно, не хочется обо всем этом думать, и даже на исповеди мы иной раз с трудом сознаемся в некоторых прегрешениях. Мы погружаемся в некий сон, о котором и говорит преподобный Андрей. Душа наша заснула и вместо действительности видит сновидения и призраки. Иногда такое наше состояние можно уподобить сонному бреду, лишенному всякой логики и последовательности, но удовлетворяющему нашу страсть. Потому святой Андрей взывает к нам словами кондака, правильнее сказать, взывает именно к своей душе, — но люди отличаются друг от друга не столь сильно, чтобы сказанное им самому себе не относилось бы и к нам. Мы слишком высокого о себе мнения, поэтому и преувеличиваем значение своей индивидуальности. Но на самом деле все мы очень похожи, хотя живем спустя более чем тысячелетие после того, как был составлен Великий канон.

«Душе моя, душе моя, восстани, что спиши? Конец приближается, и имаши смутитися. Воспряни убо, да пощадит тя Христос Бог, везде сый и вся исполняли». Мы должны воспрянуть от сна, подобно человеку, который, когда его будят, понимает, что ему нужно немедленно встать и приняться за какое-то срочное дело. Так и мы должны были бы вести себя сейчас, в дни Великого поста: воспрянуть от этого греховного сна, в который нас погрузили наши страсти. Бывает, что человек плохо себя чувствует, переутомился и, зная, что нужно вставать, даже во сне об этом помня, не может прорвать пелену сна, с трудом делает над собой усилие, чтобы открыть глаза и встать с постели. Так происходит и с человеком, погрузившимся в сон греховный. Поэтому преподобный Андрей Критский не просто говорит: «Встань» («восстани» — по-славянски), но добавляет потом и: «Воспряни» — «не лежи в постели, не услаждайся этим греховным сном, очнись, быстро вскочи, потому что опять погрузишься в сон, если будешь медлить».

Приближается конец, и нам нужно проснуться прежде того момента, когда мы все проснемся поневоле, ибо смерть есть пробуждение для души. Тогда мы увидим все таким, каково оно на самом деле. Призраки и мечтания исчезнут. Лучше нам уже сейчас восстать от греховного сна и глазами, просвещенными евангельским светом, взглянуть на нынешнюю нашу жизнь — пока не поздно, пока есть возможность что-то переменить или хотя бы признаться Богу в том, что мы виноваты. Тогда, конечно, мы можем надеяться, что Христос Бог нас пощадит, ибо Он недалек от нас. Да, Своей плотью Он от нас удалился и пребывает одесную Бога Отца, но Своим Божеством Он присутствует везде. Он близ наших глаз, уст, ушей, Он проникает даже в наше существо, в те глубины души, куда не может проникнуть наш ум, — и там находится Христос Бог, Который везде, «все и вся исполняет», то есть наполняет. Поэтому не будем думать, что Господь удалился от нас за наши грехи настолько, что покаяние уже невозможно. Обратим к Нему наш умственный взор, нашу душу. Господь рядом, возле нас, Он в нас самих. Он пощадит нас, очистит и поможет восстать от греховного сна прежде, чем нас пробудит от него смерть. Аминь.

26 февраля 2001 года

О первородном грехе и покаянии

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Сегодня первый день Великого поста. Только что мы слышали начало Великого канона святого Андрея Критского. Этот канон преисполнен глубочайшим покаянием, но в то же время, хотя это и кажется противоречием, он необыкновенно возвышенный. В повседневной жизни, когда мы себя осуждаем и укоряем, то нас такое настроение как бы унижает. И наоборот, когда нас посещают возвышенные, духовные (как нам кажется) мысли, то это часто сопровождается гордостью. Но в каноне, который стал плодом духовной жизни великого подвижника благочестия Андрея Критского, самоукорение сочетается с высотою духа. Таким и должно быть подлинное духовное состояние, и таким оно было у святых отцов. Святой Андрей Критский составил Великий канон, чтобы назидать нас самыми разными духовными размышлениями, основанными на Священном Писании, повествование которого истолковано святым Андреем как изображение нашего нравственного состояния. Великий канон, пожалуй, не нуждается ни в каком дополнении. Нужно лишь внимательно слушать, и все необходимое нашей душе сообщится богатством мыслей канона. Но ради нашей немощи и ради того, чтобы нам было проще разобраться в своем духовном состоянии, дерзнем истолковать один только тропарь канона Андрея Критского.

«Первозданнаго Адама преступлению поревновав, познах себе обнажена от Бога и присносущнаго Царствия и сладости, грех ради моих». Если вдруг на мгновение забыть об истинах христианства, содержащихся в нашей памяти, то рассуждение святого Андрея покажется весьма странным. «Первозданнаго Адама преступлению поревновав». Как мы можем ревновать преступлению Адама? В повседневной жизни мы едва вспоминаем, а скорее всего, и вовсе не думаем о существовании этого человека, нашего прародителя. Следующее изречение еще более таинственно и непонятно: «Познах себе обнажена от Бога». Здесь явно содержится намек на наше нравственное состояние. Но что значит быть обнаженным от Бога? Человека, не знающего святоотеческого толкования Священного Писания, это выражение должно изумлять. «Познах себе обнажена от Бога и присносущнаго Царствия». Присносущное — это существующее всегда. Но какое же это вечное Царствие, где оно? Даже самые могучие государства появляются и исчезают, целые цивилизации погибают, о некоторых народах мы узнаем только по осколкам каких-нибудь кувшинов и другим археологическим находкам. Странное сочетание как будто совсем несовместимых вещей: «Познах себя обнажена от Бога и присносущнаго Царствия и сладости, грех ради моих». Как можно быть одетым в Бога? Как можно быть обнаженным «от Бога и присносущнаго (то есть вечного. — Игум. А.) Царствия и сладости»? Но для того и читается Великий канон, чтобы каждый из нас, вслушиваясь в его слова, молился ими Богу как бы от себя или, правильнее сказать, размышлял пред Богом такими словами.

Сознание современного человека переполнено всевозможными так называемыми научными истинами. Мы имеем превратный взгляд на вещи, но сами этого не замечаем. Даже самые скудные научные знания формируют сознание определенным образом. То, что не соответствует этому образу мыслей, кажется нам чем-то сказочным, мифическим. Нам нужны числа, атомы, молекулы, галактики. Мы верим тому, что говорят о мире ученые, хотя никто из нас не видел доказательств того, что они говорят, и никто из ученых не видел, и является все это чистой фантазией, или, как говорят сами ученые, гипотезами и теориями. Сознание наше так искажено таким подходом к действительности, что когда мы читаем в Священном Писании о сотворении мира и грехопадении Адама, то нам представляется это неким мифом. Даже если мы и принимаем на веру это повествование, то хотим истолковать его в научном ключе. Скудны наши научные познания или глубоки, мы привлекаем их, чтобы интерпретировать священное повествование в угоду современному, неправильному, предвзятому взгляду. В результате Адам становится для нас символом, а не реальным человеком. Священное Писание превращается в символы и аллегории — и мы утрачиваем живое восприятие его истин, перестаем ему сопереживать. Древние люди, тоже увлеченные науками своего времени, дерзновенно пренебрегали истинами Священного Писания или отвергали их. Святитель Григорий Палама, не смущаясь, говорит, что древние философы противоречат Божественному Откровению почти во всем. Он не пытается примирить мнение философов со Священным Писанием, но отвергает их точку зрения как несостоятельную, считая, что уже одним только противоречием с Откровением философы себя дискредитировали. В таких людях, как святитель Григорий Палама, была благодатная вера — та вера, которая происходит не столько от ума, сколько от действия благодати в душе. Такая вера и просвещает ум, и укрепляет сердце, и очищает душу и тело от скверных страстей, в том числе от страсти маловерия.

Андрей Критский тоже был преисполнен такой веры. Он выразил ее в простых словах: «Первозданного Адама преступлению поревновав». Первозданный Адам преступил, не исполнил заповедь Божию, состоявшую в запрете вкушать плоды от древа познания добра и зла. Искушенный змием, а точнее диаволом, действовавшим через змия, Адам пал. Это падение, казалось бы, малое, по сравнению с нашими теперешними грехами, оказалось катастрофическим: оно лишило его первозданной одежды (как сказано в другом тропаре — «боготканной одежды»), той благодати, которой он был окутан от самого своего сотворения. Тяжесть преступления усугубилась тем, что Адам не имел никакой предрасположенности ко греху. Его падение было совершенно произвольным, хотя он и был обманут диаволом. Адам обладал проницательностью и должен был догадаться, что с ним говорит не змей, а диавол. Но в своей самонадеянности он был уверен, что никто не может лишить его того состояния, в котором он пребывает, — «боготканной одежды». Конечно, это образ. «Боготканная» — значит «созданная Богом». Человек, согрешив, лишился Божественного света, в котором пребывал от сотворения. Он вдруг узрел свою наготу — свою телесную природу — и, чтобы прикрыть ее, сделал опоясание из смоковничных листьев.

Мы подражаем преступлению Адама, хотя, может быть, даже не знаем о самом существовании Адама. Мы можем осуждать нашего прародителя, говоря, что если бы он не согрешил, то мы бы сейчас блаженствовали. Но в действительности многими грехами, гораздо более тяжкими, грубыми и лукавыми, чем грех Адама, мы показываем, что ревнуем его преступлению. Мы фактически его повторяем. Представим себя на месте Адама и Евы. Каждый из нас сделает печальный и страшный вывод: мы бы тоже обязательно согрешили. Поэтому мы не имеем права осуждать своего прародителя и оправдывать себя.

Может быть, нам покажется, что сейчас об этом рассуждать невозможно. Но вспомним о Пресвятой Деве. Она, как и все люди, имела в себе первородный грех, то есть наклонность ко греху. Но она никогда не привела эту наклонность в исполнение, никогда не согрешила даже мыслью — и потому сподобилась стать Матерью Божией. Значит, и для нас возможно жить безгрешно, если бы мы только захотели этого. Но даже после получения Божественной благодати в Таинствах Крещения и Миропомазания и соединения с Богом в Таинстве Причащения мы деятельно показываем и утверждаем, что хотим грешить. Мы преступаем заповеди Божий, как наши прародители, и лишаемся «боготканной» одежды, становимся обнаженными от Бога.

Каждый из нас может вернуть себе то естественное состояние, в котором человек был сотворен Богом и о котором нам говорит Священное Писание. Это состояние человека заключается в единении с Господом. Бог — существо недоступное и непостижимое для нас, и сущность Его непознаваема для тварей, то есть существ сотворенных. Но в Нем существует Божественная энергия, или, в переводе с греческого, действие, которое должно облекать душу человека и соединять его с Богом. Чем больше человек стремится к Богу, тем больше погружается в Его бесконечную благость (можно сказать, в пучину благости). Это и есть та самая «боготканная одежда», одеяние Божества. Но когда мы грешим, то лишаемся единения с Богом, лишаемся благодати. От этого мы чувствуем пустоту и неудовлетворенность и, чтобы заглушить горечь от потери рая, ищем всевозможных развлечений и услаждения грехами. Каждый из нас, если он хоть сколько-то чувствовал благодать, обязательно должен почувствовать и горечь от ее утраты. Вот что значит «познах себе обнажена от Бога и присносущнаго Царствия и сладости». Ничто не может заменить этой сладости, ничто не может заменить славы Царства Божия. Наши попытки приобрести славу среди людей или насладиться грехом — это бесполезные усилия заглушить естественное стремление души к единению с Богом. Все это происходит ради наших грехов, и мы обязаны стремиться к тому, чтобы через покаяние восстановить благодатное единение с Богом.

Некоторые подвижники благочестия доходили почти до такого состояния, в каком пребывал Адам до падения. Преподобный Серафим Саровский однажды во время беседы со своим учеником-мирянином, помещиком Мотовиловым, вдруг изменился внешне: лицо его засияло, как солнце, а из глаз, как говорил потом Мотовилов, будто молнии стали сыпаться. Вокруг него разлился свет, и, хотя был сильный мороз, собеседники не чувствовали никакого холода. Эта благодать сошла по молитвам преподобного Серафима и на его ученика.

Один подвижник, ученик знаменитого старца Паисия Величковского, иногда приходил в селение, где днем беседовал со знакомым мирянином на душеполезные темы, а ночью молился. Однажды этому мирянину случилось выйти ночью на улицу, и он увидел, что подвижник молится и при этом весь окружен сиянием. Он спросил его, что это такое. Но подвижник, заметив, что его состояние обнаружили, стал говорить: «Не верь, не верь, это прелесть». Но мирянин не принял такого объяснения, и подвижник велел ему молчать до самой смерти, открыв, что это действие Божественной благодати, действие молитвы Иисусовой.

Некий древний подвижник пришел как-то к знаменитому великому угоднику Божию Арсению. Заглянув к нему в келию, он увидел его стоящим на молитве и погруженным в созерцание. При этом лицо и тело Арсения и его воздетые руки были как огонь, как горящие свечи. Подвижник вышел из келий, подождал некоторое время, потом снова постучался и застал Арсения уже в обычном состоянии. Испугавшись, что тот видел его молитвенный восторг, Арсений спросил: «Когда ты пришел?» Подвижник, чтобы не рассказывать о видении, ответил: «Только что».

О многих подвижниках нам ничего неизвестно, потому что они скрывали свои благодатные состояния. Но такие состояния возможны. А если это так, значит, нет оправдания нашему нерадению. Конечно, нужно иметь здравый смысл и понимать, что мы обыкновенные люди, живущие в суете и грехах. Мы не можем стремиться к тому возвышенному состоянию, которое было у преподобного Серафима или у Арсения Великого. Но в то же время мы должны восстановить благодатное общение с Богом. Нам необходимо приобрести благодать хотя бы до такой степени, чтобы чувствовать себя грешниками, — это тоже действие благодати. Одновременно мы должны ощущать мир в душе, оказывать снисхождение нашим близким, прощать врага, испытывать любовь к молитве и богослужению, радоваться посту. Все это самые обыкновенные, но необходимые признаки присутствия в нашей душе благодати. Если в нас этого нет, значит, нужно каяться, понуждать себя, усердно молиться — и вернуть себе утерянный рай. Тогда мы уже будем ревновать не преступлению Адама, а его покаянию. Как говорят Церковное Предание и богослужебные тексты, Адам плакал день и ночь, взирая на утерянный рай. Он был великим пророком: согрешив однажды, он всю жизнь каялся и передал память об утерянном рае своим потомкам. Через многие поколения она дошла до праведного Авраама, затем до Моисея и была записана в книгах Священного Писания. Не будем осуждать нашего прародителя за то, что якобы по его вине мы страдаем. Будем подражать его покаянию и вернем себе благодать, утерянную нами за бесчисленные грехи, за нерадение. Будем каяться, чтобы в будущей жизни, неминуемо надвигающейся на нас, приобрести присносущное Царство, уготованное нам от сложения мира Господом Иисусом Христом. Аминь.

10 марта 2003 года

Вторник

О том, что и мы причастны греху Адама

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Второй день мы читаем Великий канон Андрея Критского. Ради того, чтобы нам можно было внимательнее вникнуть в него, канон разделен на четыре части, и мы читаем его в первые четыре дня Великого поста на великом повечерии. Как я говорил во вчерашней проповеди, сам этот канон без всяких рассуждений и толкований является самой сильной и проникновенной проповедью, какую только можно себе представить. Но по причине нашей немощи, по причине того, что в духовном отношении мы, быть может, недостаточно образованы и не обладаем необходимой для совершенного понимания этого канона глубиной мысли, мы внимательнее рассмотрим и разъясним хотя бы некоторые его слова, чтобы покаянное чувство сильнее отпечатлелось в нашей душе и настроило нас с самых первых дней Великого поста стяжать сокрушенное и смиренное сердце, которое сожалеет о своих грехах и которое Господь не уничижит. Тогда пост действительно принесет нам пользу.

Во второй песне Великого канона есть такие слова: «Сшиваше кожныя ризы грех мне, обнаживый мя первыя боготканныя одежды». Автор канона отсылает нас к повествованию Книги Бытия о грехопадении Адама и в немногих лаконичных словах, как он это часто делает, на основе библейского повествования и святоотеческого толкования на него изображает обширную картину: «Сшиваше кожныя ризы грех мне, обнаживый мя первыя боготканныя одежды». Наши прародители Адам и Ева, нарушив заповедь Божию, вкусили от древа познания добра и зла. Древо это носит такое название не потому, что оно по своему существу и происхождению представляло из себя что-то особенное, но потому, что Господь назвал его так пророчески. Он, как всеведущий, знал, что после вкушения от этого древа Адам и Ева из-за преслушания отпадут от одного бесконечного и безраздельного Добра и увидят разницу между добром и злом, ибо до грехопадения зла еще не существовало в человеческом мире. Итак, Адам и Ева должны были около этого дерева опытно, а не теоретически (как следовало бы человеку, желающему угождать Богу) познать добро и зло. Опытно же познать зло — значит согрешить. Я сказал «должны были» не в том смысле, что это было необходимостью, но в том, что Господь предвидел, что это произойдет, хотя Он предупредил Адама и заповедал ему не вкушать от древа познания добра и зла. Когда Адам нарушил эту наилегчайшую и, можно сказать, почти условную заповедь — запрещение, данное только для того, чтобы человек помнил о своей ограниченности и надобности хоть в чем-то себя удерживать, — тогда грех обнажил его «первыя боготканныя одежды», как говорит Андрей Критский. Эти слова он относит к себе, но каждый из нас уподобляется Адаму в падении и потому должен подражать ему и в покаянии.

Что же это была за первая боготканная одежда и как понимать это загадочное, символическое выражение? Библия повествует, что Адам и Ева были нагими и не стыдились этого. Не нужно думать, как полагают некоторые наивные люди, что наши прародители, подобно детям, в умственном отношении были еще совершенно неразвиты и поэтому чувство стыда было им незнакомо. Именно в этом тропаре Андрей Критский говорит, что человек был облечен в боготканную одежду. Конечно, Бог не может ткать, и боготканная одежда — это благодать Божия, Божественный свет, окутывавший тела Адама и Евы. Вспомним повествование Божественного Евангелия о том, как Господь наш Иисус Христос преобразился на Фаворе. Не только преобразились Его Лик и Тело, но и одежды Его изменились, стали белыми, точно свет или снег (евангелисты немного по-разному описывают это впечатление), и так же испускали из себя сияние, как и Лик Спасителя, хотя, возможно, и в меньшей степени. На Фаворе Господь показал, каким был человек до своего грехопадения: он был облечен в одежду из света, он весь сиял, и потому его телесная природа была скрыта действием пребывавшего в человеке Святого Духа. Человек не знал своей телесной природы и телесной немощи. Чтобы сравнить это с чем-то знакомым нам по опыту, приведу такой пример: мы не задумываемся, как функционируют наши внутренние органы, однако же это не мешает нам заниматься обычной деятельностью. Только тогда мы начинаем вспоминать о том, что у нас есть тот или иной внутренний орган, когда он начинает болеть и мы бываем вынуждены обратиться к врачу. Здоровый же человек как будто и не помнит о своем теле. Нечто подобное было и с первыми людьми: они совершенно не задумывались о своей телесной природе, потому что жили только духовной жизнью. Они были уверены, что для них благодать Божия является чем-то совершенно естественным, как бы самой их природой. Ведь действительно Дух Святой — это есть Душа души человеческой, как говорят святые отцы, например Симеон Новый Богослов. Адаму и Еве пребывание Духа Святого в их душе казалось естественным и неотъемлемым, так что они впали в беспечность, не думая, что через нарушение заповеди могут подвергнуться разительному изменению, названному Господом смертью. В самом деле, это была душевная смерть. Если смерть телесная есть разлучение души с телом, то смерть душевная есть разлучение благодати Святого Духа с человеческой душой. Душа становится мертвой и обращается к жизни телесной, вместо того чтобы быть устремленной горе, к Богу.

Когда Адам согрешил и грех обнажил его от «первыя боготканныя одежды», Господь сшил ему «кожныя ризы» для того, чтобы прикрыть его наготу, и для того, чтобы он помнил о своем падении. Первую одежду Адам и Ева сделали себе сразу по падении. Это было опоясание из смоковничных листьев, в связи с чем некоторые отцы предполагают, что деревом познания добра и зла была смоква. Поскольку же эта одежда была недостаточно целомудренной, Господь создал кожаные ризы. Некоторые толкователи Священного Писания предполагают, что Господь на глазах Адама умертвил нескольких животных, для того чтобы на их примере он увидел, что такое смерть и что его ждет. Действительно, Адам мог неправильно истолковать произошедшее с ним, ибо ему было сказано, что в тот день, в какой он вкусит от древа познания добра и зла, он «смертью умрет». Но в тот день он умер не телесно, а только духовно, и для того чтобы показать, что Адама в конечном счете ждет и телесная смерть, Бог умертвил на его глазах животных, а из их шкур сделал первозданным людям более целомудренные ризы.

Для нас все это — далекая и непонятная история, иногда кажущаяся даже наивной и детской, но вот как рассуждает преподобный Андрей Критский: «Сшиваше кожныя ризы грех мне, обнаживый мя первыя боготканныя одежды». Он глубоко проник чувством в это повествование и понял, что с ним неоднократно происходило то же самое и что каждый человек таким образом повторил грех Адама. За всю историю человечества мы знаем только одного человека, который, как учит Церковь, никогда не сотворил никакого греха, — это Пресвятая Дева Мария. Она ни разу не поддалась пребывавшей в Ней, как и в прочих людях, наклонности ко злу и греху, той наклонности, которую мы называем первородным грехом. Поэтому Она сделалась способной принять в Себя Сына Божия и еще на земле столь очистилась действием Святого Духа, что удостоилась, подобно Спасителю, воскресения из мертвых прежде всеобщего воскресения и Страшного Суда. Все же остальные люди так или иначе — жизнью, поступками, внутренним состоянием, мыслями, словами — показывали, что они такие же, как Адам, и, оказавшись на его месте, тоже совершили бы грех, вкусив от запрещенного древа, поскольку и они поступали в своих жизненных обстоятельствах подобным образом. И потому преподобный Андрей Критский, как человек духоносный, справедливо и премудро рассуждая о себе, говорит и о каждом из нас: «Сшиваше кожныя ризы грех мне, обнаживый мя первыя боготканныя одежды». Разве мы не были вновь облечены в боготканную одежду церковными Таинствами? Но ведь мы видим, что на нас не сбываются предсказания Спасителя о том, что истинно верующие должны будут изгонять демонов и говорить новыми языками и что если они выпьют какой-нибудь смертельный яд, то он никак им не повредит (см. Мк.16:17-18). Разве мы не видим, что не можем даже заповеди соблюсти, в особенности заповедь о смирении и любви, тогда как их исполнение является обязательным для всякого христианина? И потому слова этого тропаря относятся к нам, действительно, в полной мере.

Мы сами сознательно собственной своей жизнью повторили грех Адама, и грех этот обнажил нас, лишил «первыя боготканныя одежды», то есть той благодати Божией, которая даруется всем в Таинствах Крещения, Миропомазания, Исповеди и Причащения Святых Христовых Тайн. Впадая в такое состояние, то есть лишаясь благодатной одежды, мы можем сказать тропарем, который в каноне Андрея Критского помещен вслед за только что нами рассмотренным: «Обложен есмь одеянием студа, якоже листвием смоковным, во обличение моих самовластных страстей». Когда Адам пал, он сделал себе опоясание из смоковничных листьев и тем самым показал, что в нем появился стыд, ибо он согрешил и лишился благодати. Стыд — это доказательство того, что был совершен первородный грех и что теперь он живет во всех нас.

Желая усугубить наше покаяние и призвать нас к большему стыду, к большему осознанию того глубокого падения, в каком мы оказались, преподобный Андрей Критский не брезгует прибегнуть к самому, казалось бы, постыдному и неприятному сравнению. И в следующем тропаре он развивает мысль об одежде и наготе человеческой еще дальше, ведь бывает одежда более постыдная, чем сама нагота. Вот как говорит преподобный Андрей: «Одеяхся в срамную ризу, и окровавленную студно, течением страстнаго и любосластнаго живота». С чем он сравнивает наше поведение и наш внутренний облик? Со «срамной ризой, окровавленной студно», то есть с непристойной одеждой, окровавленной бесстыдным образом — «течением страстнаго и любосластнаго живота». То есть Андрей Критский сравнивает наше состояние с одеждой, оскверненной нечистотой. Вот как дерзновенно, мудро, точно изображает наше падшее состояние преподобный Андрей. В этом он уподобляется пророку Исайи, который, ради того чтобы как-то задеть наше сердце и заставить нас опомниться, также употребляет дерзкие образы. О них, может быть, стыдно даже и говорить, но, тем не менее, они содержатся в Священном Писании, поскольку Библия открывает нам правду не только об истории, но и о нашем внутреннем состоянии. Пророк Исайя говорит, что наша праведность — как порт жены-блудницы (см. Ис.64:6). Еще более дерзновенны обличения пророка Иезекииля, пользующегося образами, о которых я даже не посмею сейчас говорить вслух.

Все это нужно для того, чтобы мы с нашим окаменевшим сердцем, нашей привычкой к жизни суетной и поверхностной, безразличием к собственному спасению опомнились или хотя бы немного пришли в себя, чтобы посмотрели на себя трезво и увидели, что мы действительно ведем себя так, будто мы одеты, как говорится в этом сравнении, в «срамную ризу, и окровавленную студно, течением страстнаго и любосластнаго живота». Что может быть позорнее и стыднее? Но такова наша жизнь. Конечно, Андрей Критский говорит все это не для того, чтобы мы пришли в крайнее уныние, отчаялись и оставили все наши, может быть и немногие, добрые дела, но для того, чтобы заставить нас искренне прибегнуть к Богу, внутренне пообещать Ему, что мы изменим свою жизнь во всем, в чем ведем себя нерадиво или лукаво. Восстанем из этого страшного, постыдного состояния, в каком мы находимся, но не ради того, чтобы нас оценили люди, а ради Единого Бога и своей собственной совести. И тогда, возможно, милость Божия — не наши труды, а именно милость Божия — вернет нам ту первую боготканную одежду, которой мы обнажились своими собственными грехами. Аминь.

14 марта 2000 года

Глубина богословия в Великом каноне (о догмате Пресвятой Троицы)

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Когда читаешь воистину Божественный канон преподобного Андрея Критского, написанный (что, несомненно, ощущается при его слушании и чтении) человеком богопросвещенным (люди светские сказали бы — гениальным), конечно же, смущаешься: тебе, немощному, придется говорить проповедь, добавлять какие-то слова к его духоносным, божественным размышлениям, к которым ничего добавить невозможно. Теряешься, видя бесконечное разнообразие душеполезных мыслей. Не только каждый тропарь, но и несколько слов канона уже являются истолкованием Священного Писания, изложением важнейших богословских истин или глубокомысленным аскетическим учением.

Как человек, питавшийся скудно и бедно и вдруг оказавшийся перед накрытым пиршественным столом с разнообразнейшими яствами, пребывает в растерянности и смущении, не зная, что попробовать и в каком порядке вкушаются эти блюда, так и мы смущаемся, когда наша обязанность заставляет нас истолковывать слова этого великого человека — преподобного Андрея Критского. Слова его необыкновенно мудры и точны, и каждый слушатель канона в меру своего понимания воспринимает их так, как будто бы это крик его собственной души и он сам хотел их высказать, но не знал, как это сделать. Нет ничего выше такого искусства слова, и оно есть не только человеческая способность, гений человека, но и благодать Божия, посетившая этого духоносного писателя, святого Андрея Критского.

Обратим внимание на следующую особенность канона: он весь написан в духе покаяния. В нем приводятся примеры и положительные, укоряющие нас, потому что мы им не подражаем, и отрицательные, осуждающие нас, потому что наши дела подобны делам нравственных преступников или подобны преступлениям, совершенным некоторыми праведниками, о которых напоминает в своем каноне преподобный Андрей Критский. Все здесь проникнуто покаянием. И в то же самое время преподобный Андрей в конце каждой песни обращается к Пресвятой Троице и говорит о Пресвятой Деве Богородице, тем самым многообразно и точно напоминая нам о воплощении Сына Божия и заставляя нас постоянно держать в памяти эти истины.

Красота слова и образов совмещается здесь с математической точностью в изложении православных догматов. Этим преподобный Андрей Критский говорит нам, что невозможно каяться, если мы не имеем правой веры. Преподобный Иоанн Лествичник в древности сказал, что смирение — это добродетель, которая возможна только у одних православных. Такое выражение кажется странным: мы видим много добродетелей у людей, не только верующих неправославно, но и маловерующих и не верующих совсем. Можно даже согласиться, что у них есть такие христианские добродетели, которых нет и у нас, истинно верующих в Господа. Но смирения у них быть не может, потому что если бы эти люди были смиренны (то есть в них действовало бы истинное смирение, а не только его видимость), тогда бы они, конечно, смирили свой разум перед истинным Православием или, говоря просто, перед истиной.

Нет истины Православия, истины католичества или истины буддизма. Истина одна, и она содержится в Православной Церкви. В ком нет смирения, тот не может это понять, отказаться от собственного горделивого ума, от своих горделивых притязаний и принять учение Церкви. Преподобный Андрей Критский показывает, что покаяние должно всегда совмещаться с Православием, что истинная вера бывает верой правильной не только в отношении нравственности, но и в отношении умственных воззрений человека. Православие и покаяние должны естественно совмещаться, они, так сказать, минимально необходимы для спасения. И сейчас мы попробуем прикоснуться к тем догматическим истинам, которые раскрывает преподобный Андрей в своих Троичнах и Богородичнах.

«Пресущная Троице, во Единице покланяемая, возми бремя от мене тяжкое греховное, и яко благоутробна, даждь ми слезы умиления». Уже здесь содержится то, что современные богословы, рассуждая о творениях святых отцов, называют антиномией — противопоставлением двух несовместимых в человеческом, земном рассуждении понятий — Троицы и Единицы. Святой Андрей дерзновенно подчеркивает эту истину, не боится ее исповедовать и как бы выпукло показать нам. «Пресущная Троице, во Единице покланяемая…» Разве Троица и Единица, три и один — это одно и то же? Конечно, мы понимаем, что это абсурдно: три человека — не один человек, три вещи — не одна вещь. Но все же Три — это Одно, а Одно — это Три, потому что Пресущная Троица — то есть высшая всякого существа, высшая всего сущего — заключает в себе единое Божеское естество, в равной мере принадлежащее всем Трем Лицам Пресвятой Троицы.

Безначальный Отец через рождение и изведение дарует Сыну и Духу Святому полноту естества. Здесь, в самом начале канона, в первом Троичне, преподобный Андрей Критский прежде всего исповедует именно эту истину, одновременно обращаясь к Самой непостижимой для нас, но истинной Троице. Невозможность что-то постигнуть не означает, что непонимаемое нами не существует. Многие из предметов даже земного, человеческого мира для нас совершенно непонятны, но люди живут, пользуются законами, которые установлены Творцом, и наслаждаются благами жизни. Кто из нас, например, понимает, как пища превращается в тело человека? Или почему растения, животные, человек рождают себе подобных? Каким образом из малого семени вырастает целое существо? И много других непостижимых для человека вещей можно было бы перечислить, однако мы не рассуждаем о них, а принимаем эти вещи такими, каковы они есть. Мы живем и наслаждаемся даром жизни. Так и Божественные истины, кажущиеся нам далекими из-за нашей малодуховности, мы должны принимать как высшую реальность, непостижимую для человеческого ума, тем не менее истолкованную святыми отцами — не произвольно, не по собственному разумению, а на основании евангельского повествования, евангельского учения Господа Иисуса Христа. Православные догматы справедливо называются догматами евангельскими.

Таким образом, уже в первом тропаре мы видим, что покаяние совмещается с правой верой в Пресвятую Троицу. Далее в Богородичне преподобный Андрей обращается к Божией Матери с такими словами: «Богородице, надежде и предстательство Тебе поющих, возми бремя от мене тяжкое греховное, и яко Владычица Чистая, кающася приими мя». Казалось бы, обычные слова, но само именование Девы Марии Богородицей — это также есть догмат, заключающийся в одном слове, догмат о том, что от Пресвятой Девы воплотился и родился Сын Божий и Бог. Он родился от Нее только по человеческому естеству, но человеческое естество было соединено с ипостасью Сына Божия, и поэтому родился Сам Сын Божий и Бог.

На Третьем Вселенском Соборе святые отцы, отстаивая истину Православия, ради этого догмата рисковали жизнью, так как государственная власть покровительствовала в то время еретическому учению Нестория. Несторий бесчувственно именовал Пресвятую Деву иногда человекородицей, подчеркивая этим, что Она родила лишь человека, а иногда — Христородицей, как бы найдя некий компромисс, а по сути по-прежнему искажая истину. Ведь таким образом он утверждал, что Христос, родившийся от Пресвятой Девы, не был Сыном Божиим, но был лишь каким-то особенным, избранным человеком. В самом слове «Богородица» уже заключена истина Православия о домостроительстве Божием (догматическое богословие делится на две основные части: собственно богословие, то есть учение о Боге, и домостроительство, то есть учение о Воплощении Сына Божия ради нашего спасения, что по-гречески звучит как «икономия»).

Переходим к следующему Троичну: «Единаго Тя в Триех Лицах, Бога всех пою, Отца и Сына и Духа Святаго». Мы верим в Единого Бога и одновременно — верим в Троицу. Не в трех богов мы веруем, а в Единого Бога, Который есть Отец, Сын и Святой Дух в едином Существе, един в Трех Лицах. Слово «Лица» нужно понимать образно, не как точное соотношение с человеческим существом, потому что Бог есть Существо совершенно безобразное, не имеющее никакого вида, духовное и безграничное. А то, что безгранично, не может быть облечено в какой-то образ или иметь какой-либо вид, и выражения канона нужно понимать, как говорят святые отцы, богоприлично. Мы верим в одного Бога, в Единого Бога, но Он един в Трех Лицах.

В следующем Троичне преподобный Андрей рассуждает о Существе Божием: «Троице простая, несозданная, безначальное естество, в Троице певаемая Ипостасей, спаси ны, верою покланяющыяся державе Твоей». «Троица простая» — то есть Троица есть не сложение Трех Существ, но Одно совершенно простое Существо. Представьте себе три одинаково ярких света, повсюду распространяющихся, которые одновременно естественным образом сливаются в один свет и между которыми не может быть никакого разделения. Хотя и это также лишь образ, только до некоторой степени намекающий нам на тайну Божественного бытия Пресущной — то есть вышеестественной, сверхсущественной — Троицы.

«Троице простая, несозданная» — в этих словах подчеркивается, что Бог безначален, никогда не имел никакого начала и существовал прежде всех веков, всего видимого и невидимого творения, всего духовного и телесного, вещественного и умственного. Естество Божие безначально, и хотя мы говорим о том, что Сын и Дух через рождение и исхождение берут начало в Отце, но это начало не по времени, а по образу бытия, по времени же Сын и Дух также собезначальны Отцу. Поэтому Божественное Естество справедливо названо Естеством безначальным. «В Троице певаемая ипостасей» — мы воспеваем одного Бога в Трех Ипостасях. Если ранее употреблялось слово «Лицо» и Андрей Критский говорил, что поет Бога единого в Трех Лицах, то здесь уже речь идет о Трех Ипостасях. Что такое Ипостась?

Это греческое слово настолько точно показывает и объясняет нам образ бытия Трех Личностей Святой Троицы, что его даже не смогли перевести с греческого, и во всех языках это слово так и звучит — ипостась. Ипостась есть отдельное существо какого-либо вида, например, каждый человек представляет собой ипостась человеческого вида. Но человеческие ипостаси во многом отличаются друг от друга по разным признакам, случайным в философском смысле слова: по нахождению во времени и пространстве, по уму, способностям, воспитанию — и можно было бы найти много разных признаков, нравственных, физических, умственных и духовных. Лица же Пресвятой Троицы, Ее Ипостаси, во всем совершенно подобны друг другу, и все свойства у Них общие. Например, когда мы говорим, что Бог есть любовь или Бог есть благо, то это относится и к Отцу, и к Сыну, и к Святому Духу — ко всем Лицам Пресвятой Троицы. Называя Бога Всемогущим и Вездесущим или Премудростью, мы произносим имена, также общие для всех Лиц Пресвятой Троицы. Только в одном Ее Лица отличаются — в образе бытия: Отец безначален, потому что Он ни в ком ином не берет начало, Сын — рожден, Дух Святой — исходит. Безначалие, рождение, исхождение (иначе еще говорят: отцовство, сыновство и исхождение) — только этим и отличаются лица Пресвятой Троицы. Слово «Ипостась» объемлет образ бытия, непостижимый для ограниченного человеческого существа.

Поэтому не будем говорить, что это слишком мало или слишком много, не будем пускаться своим умом в исследования, для нас опасные, поскольку мы люди приземленные и наш ум не способен самостоятельно созерцать Божественные истины. Святые отцы, изъяснившие евангельские догматы — подчеркиваю, не создавшие, а изъяснившие, — были настолько просвещены разумом, что в откровениях, видениях, единении своего ума с Богом созерцали истины Божественного бытия и говорили о них, пережив их на опыте. Один из величайших учителей Православной Церкви, который вслед за апостолом Иоанном Зеведеевым получил имя Богослова, святой Григорий Богослов, сказал: «Хорошо рассуждать о Боге, но лучше очищать себя ради Него». И вот эти люди, очистившие себя ради Бога, говорили о том, что видели своими духовными глазами, что совершенно явственно и реально ощущали и переживали. Мы же только следуем за ними, как малые дети за своими взрослыми и опытными родителями.

«Троице простая, несозданная, безначальное естество, в Троице певаемая Ипостасей, спаси ны, верою покланяющыяся державе Твоей». Держава Пресвятой Троицы, Единого Бога — одна. Нельзя сказать, чтобы было Царство Отца, или Сына, или Святого Духа, хотя иногда такие выражения и употребляются в Священном Писании — ради нашей немощи, чтобы мы хотя бы таким образом приняли Божественные истины. Когда, например, в молитве «Отче наш» говорится: «Да приидет Царствие Твое», это не значит, что Царствие принадлежит исключительно Богу Отцу. Оно равно принадлежит и Сыну, и Святому Духу, и держава у Них общая.

Следующий Богородичен: «От Отца бездетна Сына, в лето, Богородительнице, неискусомужно родила еси, странное чудо, пребывши Дева доящи». «От Отца бездетна Сына», то есть безвременно, вне времени Сын был рожден от Отца, и «в лето», что значит в переводе со славянского «во времени», Он был рожден Богородительницей. Здесь подчеркивается вещь неизъяснимая: «От Отца без матери Рожденный прежде всех веков в последние времена родился от Матери без отца», как сказано в другом церковном песнопении. Тот, Кто был Сыном Божиим, стал Сыном Человеческим. Тот, Кто от Бога Отца принимает Божественное Естество, усвоил Себе естество человеческое от Пресвятой Девы Марии. И удивляется великий писатель, преподобный Андрей Критский: «Странное чудо, пребывши Дева доящи», «неискусомужно родила», — то есть не познав того, что является обычным для женщины при рождении детей. Он восхищается и изумляется не с неверием, а с глубочайшей верой. «Странное чудо, пребывши Дева доящи» — непостижимая вещь: Дева молоком питает Богомладенца.

«Тя, Троице, славим, Единаго Бога: Свят, Свят, Свят еси, Отче, Сыне и Душе, простое Существо, Единице присно покланяемая». Славим одного Бога, но эти слава и святость принадлежат Пресвятой Троице, Которая есть Отец, Сын и Дух — и одновременно простое Существо, Троица в Единице, присно (то есть всегда) покланяемая.

В Богородичне сказано: «Из Тебе облечеся в мое смешение, нетленная безмужная Мати Дево, Бог, создавый веки, и соедини Себе человеческое существо». Словами «мое смешение» преподобный Андрей подчеркивает, что Господь наш Иисус Христос воспринял полностью (конечно, кроме греха) все человеческое естество — разумную душу, дух и тело, а не только тело и неразумную душу, как безумствовал еретик Аполлинарий, утверждавший, что во Христе место человеческого разума заняла Ипостась Сына Божия. Если бы Он не воспринял какой-нибудь части человеческого естества, то и не искупил бы ее. Не воспринял бы ума — и наиважнейшая часть человеческой души осталась бы не очищенной, не искупленной, не освобожденной от власти греха и диавола. «Бог, создавый веки», стал человеком, «соедини Себе человеческое существо» — Творец навеки, непреложно, как сказано в песнопении, соединился со Своим творением, то есть с человеком, и показал этим чрезвычайную любовь к нему. Человеколюбие Божие безгранично, бесконечно, ибо Вездесущий, Всемогущий, Вечный Бог воспринял на Себя человеческое естество, чтобы спасти нас, Свое падшее творение, оказавшееся неверным, отступившее от Него.

«Троице простая, нераздельная, единосущная, и естество едино, Светове, и Свет, и свята Три, и Едино свято поется Бог Троица; но воспой, прослави живот и животы, душе, всех Бога». В этом тропаре подчеркивается, что Троица одновременно есть простая и нераздельная, и даже мысленно мы не можем Ее разделять или говорить о некотором подобии троебожия. Троица простая, нераздельная, единосущная. Как говорит Афанасий Великий, не односущная, то есть одно существо, но единосущная, потому что быть единым и быть одним — это разные понятия. «Светове, и Свет» — это три Света и одновременно один Свет. «Свята Три, и Едино Свято» — три святости и одновременно одна святость, Бог в Троице. Преподобный Андрей восклицает: «Воспой, прослави живот и животы», то есть жизнь и жизни. Вот в таком напряжении держит наш ум преподобный Андрей для того, чтобы наша вера была правильной, удерживалась на золотой середине между крайностями человеческого разума.

Мы должны отречься от веры в свой разум и воспринять эту Божественную истину, нашу правую веру, как она есть, как она была открыта Самим Сыном Божиим, Господом Иисусом Христом. Восприняв ее, мы должны следовать ей, не уклоняясь, хотя бы нам и было что-либо непонятно. Нам нужно смириться, и тогда мы можем надеяться на милость Божию — если, пребывая в правой вере и покаянии, мы до конца сохраним их, если будем беречь правую веру, которая единственно дает нам возможность в покаянии совершить свой земной путь, очиститься от грехов и надеяться, что Пресвятая Троица по молитвам Пресвятой Девы Богородицы нас спасет, очистит от грехов и помилует в этой жизни и будущей. Аминь.

27 февраля 2001 года

О добродетели трезвения

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Сегодня, как и вчера, мы рассмотрим только один тропарь Великого канона преподобного Андрея Критского. Этот тропарь напоминает нам о необыкновенном событии, описанном в Святом Евангелии, — о том, как Господь Иисус Христос, Сын Божий, воплотившийся Бог, допустил, чтобы диавол в пустыне искушал Его.

«Христос искушашеся, диавол искушаше, показуя камение, да хлеби будут; на гору возведе видети вся царствия мира во мгновении; убойся, о душе, ловления, трезвися, молися на всякий час Богу». Андрей Критский изумляется действительно непостижимому событию. Даже мысль о том, что Господь мог искушаться, нас пугает. Думая об этом, мы как будто переходим некую грань, за которой кончается благоговение и появляется некая тень кощунства. Конечно, Его искушение не было подобно нашему: Он не склонился к соблазну и не отступил от воли Божией. Но нельзя эту ситуацию рассматривать и так, что Христу как человеку вовсе невозможно было искуситься. Иначе диавол и не подступился бы к Нему, Господь не допустил бы этого. Диавол, как существо неверующее по своей расположенности, видел в Иисусе только человека и не хотел признавать в Нем Сына Божия. Он решил испытать Его: точно ли это так? Христос боролся с искушением как человек, но борьба была неизмеримо более тяжелой и страшной, чем у обычных людей. Можно сказать, что это была титаническая борьба.

Господь Иисус Христос сорок дней и ночей пребывал без пищи и пития. Напоследок же Он «взалкал», то есть почувствовал голод (см. Мф.4:1-2; Лк.4:1-2). Значит, до последних дней поста Он голода не испытывал. Это едва укладывается в нашем сознании, поскольку кажется невозможным. Но, как известно, некоторые подвижники христианства совершали подобные подвиги. Например, преподобный Симеон Столпник во время Великого поста не вкушал никакой пищи и не пил воды. Первые двадцать дней он стоял, в последующие дни, обессилев, сидел. Он совершал это каждый год (конечно, не без помощи благодати Божией). Если обыкновенный грешный человек способен на такое, то тем паче Сьш Божий. Хотя и облеченный человеческой плотью, он был чист и безгрешен. Его человеческое естество не было искажено никаким грехом, поэтому Он смог совершить такой подвиг. Но на сороковой день Иисус Христос все же почувствовал голод.

Тогда диавол, воспользовавшись естественным свойством человека желать пищи, приступил к нему и стал искушать. К нам диавол приступает через наши мысли. Согрешив, наши прародители вступили в противозаконное общение с ним и дали ему доступ к человеческому уму. Нам трудно восстановить единение ума с Богом, но мы легко соединяемся и общаемся с диаволом через всевозможные греховные помыслы и ощущения, которые он нам внушает. К Господу Иисусу Христу диавол таким образом приступить не мог, потому что Он был не только Сын Божий, но и безгрешный человек. Он был новым Адамом — таким, каким был первый человек до грехопадения. Поэтому диавол приступил к Иисусу непосредственно. В храме монастыря Хора в Константинополе есть замечательные мозаики, посвященные этому событию. В древних храмах часто изображалось искушение Господа — сюжет, волнующий всех верующих. Искушение Самого Спасителя казалось людям чем-то превосходящим разум. «Христос искушашеся». Если диавол дерзнул соблазнять Самого Бога, то как же должны быть осторожны мы, грешные люди! Как должны быть внимательны к себе, как трепетать за свое спасение! Но почему-то нам кажется, что в виде какого-то необыкновенного исключения беда нас минует и диавол либо вовсе не будет нас искушать, либо чересчур соблазнительные и сильные искушения нас обойдут. Нам представляется, что существует способ выйти сухими из воды.

Преподобный Андрей Критский говорит в этом тропаре: «Убойся, о душе, ловле-ния, трезвися, молися на всякий час Богу». Мы должны бояться диавола, но наш страх должен быть подобен страху воина перед битвой. Страх заставляет бойца бодрствовать, соблюдать осторожность, проявлять искусность в борьбе с врагами. Когда воины совершенно не боятся, как это бывает с молодыми и легкомысленными солдатами, враг легко уничтожает таких самонадеянных противников. Опытный и искусный боец не стыдится признаться в своем страхе. Но этот страх не столь силен, чтобы лишить его мужества и заставить нарушить воинский долг. Страх делает человека осторожным, собранным и внимательным. Такой человек не только избежит бессмысленной гибели, но и, может быть, совершит подвиги, которые принесут пользу всему воинству.

«Убойся, о душе, ловления» — то есть опасайся соблазниться, попасть в дьявольские сети. Нелепо полагать, будто соблазны нас минуют. Если сатана дерзнул искушать Сына Божия, Самого Бога, то какие многообразные соблазны он может представить нам! Конечно, Господь не допускает, чтобы эти испытания были выше наших сил. Единственное исключение составляет случай, если человек впадает в гордость, из-за чего ему попускается впасть в такие ситуации, когда искушения превышают его силы. Но во всех остальных случаях, при всех жизненных трудностях мы должны понимать, что искушаемся, соблазняемся, спотыкаемся только потому, что не употребляем достаточных усилий для победы над грехом. Мы недостаточно каемся и смиряемся — и таким образом выводим себя из-под крова Божественной благодати. Беспечность и недостаток понуждения делают нас удоборанимыми для греха. Поэтому преподобный Андрей Критский, вспоминая необыкновенное евангельское повествование об искушении диаволом Христа, призывает нас к осторожности, собранности, трезвению.

«Убойся, о душе, ловления, трезвися, молися на всякий час Богу». Как избежать соблазнов? Можем ли мы вести себя так, чтобы диавол забыл о нас и никогда к нам не приступал? Пример, приведенный преподобным Андреем, говорит как раз о том, что мы не должны на это надеяться, и указывает нам не на то, как избежать соблазна, а на то, как не поддаться его действию: «Молися на всякий час Богу». Вот в чем состоит трезвение. Мы не знаем, когда придет враг и чем будет нас искушать. Может быть, он станет возбуждать в нас ту страсть, которая наиболее могущественно в нас действует. А может быть, воспользовавшись нашей успокоенностью и самонадеянностью, ввергнет в такую брань, которой мы не ожидаем. Бывает, что человек, как будто бы совершенно не склонный к пьянству, вдруг поддается как раз этой страсти. Человек чистый и целомудренный, не желающий и не ожидающий греха, попадает в такую ситуацию, что едва-едва может устоять. О подобных случаях рассказывает и святитель Игнатий. Поэтому нам необходимо всегда трезвиться и молиться, всегда просить Бога о помощи. Мы не знаем, в какой миг жизни эта помощь может нам понадобиться. Соблазны могут быть такими сильными, что потрясут все наше существо. Даже Господь вынужден был отвечать диаволу, чтобы отвергнуть его соблазнительные предложения. Тем паче это будет трудно для нас.

Нам кажется, что Богу все легко. Но о чем говорит Евангельское повествование? Когда приступил диавол и сказал: «Скажи, чтобы эти камни стали хлебами», Спаситель отвечал ему: «Не хлебом единым будет жить человек, но всяким глаголом (т. е. словом. — Игум. А.), исходящим из уст Божиих» (см. Мф.4:3-4; Лк.4:3-4). Происходила борьба: Христос искушался, но не искусился. Диавол искушал, но не смог стать победителем в этой необыкновенной, непостижимой борьбе.

Затем он показал Спасителю все царства мира (см. Мф.4:8; Лк.4:5), то есть все, что вообще может привлекать человека. Почему мы думаем, что это ничего не значило для Господа Иисуса Христа как для человека? Неужели Он не понимал всего величия и сладости земных благ, которые предлагал ему диавол, требуя взамен поклонения себе? Но Он отверг и этот соблазн: «Господу Богу твоему поклонися, и тому одному послужишь. Отойди от меня, сатана» (см. Мф.4:9-10; Лк.4:7-8). Но диавол и после этого не отступил. Так бывает и в нашей жизни. Диавол не отступает от нас сразу, даже если мы решительно готовы отвергнуть его. Он вновь и вновь дерзновенно и нагло вторгается в наш ум.

Искушая Спасителя, диавол предложил Ему новый соблазн. Он принес Его на стену Иерусалимского храма и сказал Ему: «Если Ты Сын Божий, бросься вниз. Тогда Ангелы на руках понесут Тебя» (см. Мф.4:5-6; Лк.4:9-11). Диавол искушал, наверное, для того чтобы Спаситель, когда Ангелы Его подхватили бы, соблазнился человеческой славой. Необыкновенно искусительно уже и то, что диавол перемещал Спасителя в пространстве. Представьте себе: он владел самим телом Спасителя — сначала вознес Христа на высокую гору, потом перенес на стену храма. Господь допустил это ради того, чтобы мы в искушениях всегда были поддерживаемы Его примером, живым и подлинным, и могли бы, верой соединившись с Ним, устоять Его силой. И в третий раз Спаситель с глубоким смирением отверг соблазнительное предложение диавола, сказав: «Не искушай Господа Бога твоего» (см. Мф.4:7; Лк.4:12). Следуя за Спасителем, за Начальником нашего спасения (см. Евр.2:10), или, по выражению святых отцов, за нашим Подвигоположником, то есть тем, кто начал подвиг борьбы с диаволом, мы должны Ему подражать. Мы должны всегда быть готовыми к борьбе, трезвиться, молиться, чтобы всегда быть укрепленными силой победившего все искушения Господа Иисуса Христа. Аминь.

11 марта 2003 года

Среда

Как мы можем подражать подвигу праведных Авраама и Исаака

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Сегодня, как и в предыдущие два дня, читая прекрасный, глубокомысленный канон Андрея Критского, мы выбираем лишь один тропарь, для того чтобы попытаться извлечь из него нравственный урок.

В третьей песне той части канона, которая читается сегодня на повечерии, есть тропарь: «Исаака, окаянная душе моя, разумевши новую жертву, тайно всесожженную Господеви, подражай его произволению». В этих кратких словах содержится отсылка к библейскому повествованию о жертве, которую должен был принести праведный Авраам. Господь, желая испытать его веру, велел ему принести в жертву своего сына Исаака. Само зачатие и рождение Исаака было чудом, потому что произошло тогда, когда Аврааму было сто лет, а его супруге Сарре — девяносто. Когда Сарра зачала в старости, она была так изумлена этим великим и непостижимым чудом, что сказала: «Всякий, кто услышит об этом, рассмеется» (см. Быт.21:6). Потому новорожденному сыну и было дано имя «Исаак», что в переводе означает «радость» или «смех». Шло время, и Аврааму, казалось, следовало бы только радоваться, что его возлюбленный сын, которого он, твердо веря в исполнение обетования Божия, ждал десятки лет, взрослеет и оправдывает родительские чаяния или, по крайней мере, подает надежды на то, что со временем станет человеком праведной, святой жизни и будет преуспевать как в духовном, так и в земном отношениях. Но вдруг Господь является Аврааму и повелевает ему принести в жертву того сына, о котором прежде сказал: «В Исааке наречется тебе семя» (Быт.21:12) (хотя у Авраама были и другие дети, «внебрачные», как мы теперь сказали бы, ибо в то время не было тех строгих предписаний на этот счет, которые существуют сейчас). Исаак был тем потомком Авраама, от которого должен был произойти великий народ, а самое главное — явиться в мир Мессия, Христос, что и произошло. Господь наш Иисус Христос по плоти является потомком Авраама именно через Исаака, между тем у Авраама был и другой знаменитый впоследствии сын — Измаил, ставший родоначальником арабских народов.

Того, от кого Авраам ждал рождения Мессии (ибо для праведного Авраама прежде всего имела значение именно духовная сторона дела, а потом уже и земное благополучие сына), следовало принести в жертву. По словам апостола Павла, Авраам решился исполнить это повеление потому, что Бог может, если Ему угодно, и из мертвых воскресить (см. Евр.11:17-19). Столь глубока была вера Авраама! Авраам пошел на гору Мориа (сейчас она находится, как вы знаете, в Иерусалиме, но в то время там была пустынная местность) и на скале, где в древнейшие времена принято было совершать жертвоприношения, намеревался заклать своего сына Исаака. Он уже занес над ним нож, но Ангел Господень остановил его и сказал: «Вот, вместо сына своего Исаака принеси в жертву овна» (см. Быт.22:10-13), то есть барана, который запутался рогами в кустарнике неподалеку от того места, и Авраам принес его во всесожжение. Поступок праведного Авраама стал предзнаменованием того, что Господь Иисус Христос будет принесен в жертву за всех нас, а Исаак прообразовал собой Крестную Жертву. Как Авраам выразил готовность принести в жертву своего сына, так и Небесный Отец принес в жертву за всех нас Своего возлюбленного Сына — Господа нашего Иисуса Христа.

Когда мы вспоминаем или перечитываем это повествование, то у нас создается впечатление, что все внимание в нем уделено лишь вере праведного Авраама, но ничего не говорится об Исааке, — мы не видим никаких подробностей, касающихся его поведения. В этом умалчивании есть глубокий смысл, ведь если бы Исаак проявлял какую-то непокорность или несогласие, то Библия, конечно, изобразила бы это. Но Библия молчит, а значит, Исаак вел себя смиренно и покорно, хотя и мог бы оказать сопротивление своему отцу. Вычисления, какие можно сделать исходя из текста Библии, показывают, что Исааку в то время было около двадцати пяти лет, а Аврааму — сто двадцать пять или более. Юноша, полный сил, разумеется, мог бы дать отпор старику, но не сделал ничего подобного. Таким образом, мы убеждаемся в необычайном смирении и послушании праведного Исаака, хотя о нем в Библии ничего особенного не говорится, он не совершал никаких необыкновенных добрых дел. Мы знаем даже, что впоследствии он, по-человечески ошибаясь, больше любил недостойного отеческой любви Исава, чем Иакова, человека праведной и благочестивой жизни (см. Быт.25:21-34). Но одно то событие, когда Авраам хотел принести Исаака в жертву, позволяет убедиться в праведности последнего: послушание, смирение, покорность и безоглядная вера отцу были у Исаака столь глубоки, что стяжали ему великую благодать и освятили его, исполнив силы Божией на всю дальнейшую жизнь. Премудрый автор канона — преподобный Андрей Критский — это понимал, потому он и сказал так: «Исаака, окаянная душе моя, разумевши новую жертву, тайно всесожженную Господеви, подражай его произволению». Жертвоприношение Исаака не состоялось, однако преподобный Андрей указывает, что это не так, потому что внутренне, в душе, что единственно ценно пред Богом, Исаак согласился быть принесенным в жертву, раз это нужно Богу и угодно его праведному отцу, который был праведником и совершал все по воле Божией. Поэтому преподобный Андрей и говорит: «Жертву, тайно всесожженную Господеви».

Вспомним, как повествует об этом событии Книга Бытия. У подножия горы Авраам взвалил на Исаака вязанку дров, которую везло вьючное животное, и когда они направились к месту жертвоприношения, Исаак спросил: «А что же мы принесем во всесожжение?» Авраам ответил ему: «Бог усмотрит Себе агнца для всесожжения» (см. Быт.22:7-8), и Исаак больше ничего не спрашивал. Можно представить, как Исаак, наподобие агнца, был связан и положен на камень, а Авраам уже занес руку с ножом и должен был перерезать горло своему возлюбленному сыну (так изображается эта сцена на некоторых иконах). Библия не говорит ни о каком сопротивлении или протесте со стороны Исаака, он смиренно подчинился той страшной участи, которая казалась неизбежной, ведь Авраам был остановлен только тогда, когда уже занес нож. Как Авраам, так и Исаак были уверены, что жертвоприношение должно совершиться, поэтому как один внутренне уже принес в жертву Богу своего любимого сына, потому что ему повелел это Бог, так и другой внутренне уже соделал себя этой жертвой. Исаак понимал, что нужно смириться с тем, что делает его отец, хотя это противоестественно и страшно, к тому же человеческие жертвы не одобрялись праведными людьми.

Преподобный Андрей Критский призывает самого себя: «Окаянная душе моя, подражай его произволению». Произволение этих праведников, не приведенное в исполнение по милости Божией, будучи испытано таким страшным образом, возвело Авраама на новую степень святости, а Исаака освятило и облагодатствовало. Читая канон Андрея Критского, мы, естественно, произносим слова этого канона от своего лица и, стало быть, обращаемся сами к себе: «Окаянная душе моя, подражай его произволению». Действительно, есть ли в нас такое произволение, такое послушание воле Божией, чтобы мы, исполняя заповеди, готовы были при необходимости умереть ради них? Если в нас такой готовности нет, то благодать Божия не сойдет в нашу душу, потому что Господь есть сердцеведец и знает наше истинное произволение, а не то, что видят в нас со стороны. Наше настоящее произволение, может быть, и нам самим не всегда известно по той причине, что мы не понимаем сами себя.

Один современный подвижник, схиархимандрит Софроний Сахаров, сказал, что, когда человек принуждает себя к исполнению заповедей, это возводит его на крест. Иногда, понуждая себя к исполнению той или иной заповеди, мы встречаем со стороны людей даже благодарность, нам это бывает приятно, и мы считаем, что все происходит, как должно. А порой сталкиваемся со всеобщим неодобрением, негодованием, протестом, осуждением, скорбями и едва ли не остаемся одни, без всякой помощи со стороны близких людей. Но нужно иметь мужество любить Господа Иисуса Христа больше, чем… я не буду говорить «жизнь», потому что, может быть, для нас это слишком высокая мера и такого испытания в нашей жизни никогда не будет. Но будем любить Его, по крайней мере, больше своего благополучия и покоя. И тогда в этом отношении мы действительно будем подражать праведному Исааку, поистине будем приносить «новую жертву, тайно всесожженную Господеви». Тайную, потому что она не видна посторонним людям или непонятна им, они, быть может, даже оценивают наше поведение как неразумное и непрактичное. Но все же мы исполняем заповедь — приносим «тайное всесожжение Господеви», приносим «новую жертву» — самих себя.

Мы сможем исполнить евангельские заповеди только тогда, когда в нас будет такое произволение, подражать которому призывает нас преподобный Андрей Критский. Если же мы не идем до конца и думаем, что, возможно, не будет никакой скорби, Господь помилует и нас минует испытание, которое следует в иные моменты жизни за исполнением Евангелия, то, не имея произволения Исаака, мы не получим и той благодати. Наша жертва будет только игрой, а не полной внутренней решимостью. Нам следует помнить, что и Авраам, и Исаак до последнего мгновения были уверены, что один должен принести жертву, а другой — пасть жертвой послушания. У нас же, к сожалению, получается так, что мы не только в каких-то особенных жизненных обстоятельствах, когда нам действительно грозят тяжкие испытания и великие скорби, но и в мелочах, из-за мелких неприятностей, даже из-за мелких неудовольствий, отказываемся от исполнения заповедей и предпочитаем каким-либо образом увернуться от прямого пути послушания Богу. И, конечно же, по причине того, что у нас нет необходимого произволения, нет у нас и благодати, нам не удается исполнять заповеди, и мы остаемся пустыми. Виноваты же в этом не окружающие нас люди, не обстоятельства, не духовник, не недостаток каких-то иных средств к спасению, а мы сами. Мы сами повинны в том, что не имеем должной твердости в отношении к евангельским заповедям и не подражаем праведному Исааку.

Если ветхозаветный праведник, живший до пришествия в мир Христа Спасителя, из послушания воле Божией, которая была явлена через его праведного отца, готов был лишиться и жизни, то к гораздо большему надлежало бы быть готовыми нам — людям новозаветного времени, когда жертва Христова уже принесена. Но, увы, этого нет. Поэтому вместе с преподобным Андреем Критским будем осуждать себя, смиримся, понудим себя хоть к чему-то, и тогда, может быть, милость Божия произведет в нашей душе чудесное изменение. Аминь.

15 марта 2000 года

Спасительный ковчег церковный

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Третий день мы слушаем Божественные песнопения святого преподобного Андрея Критского, желая, подобно псам, насытиться хотя бы крохами со стола господ, как сказано в Евангелии (см. Мф.15:27; Мк.7:28). Пусть объять умом весь этот канон, прочувствовать его сердцем, насытить душу всем этим обильным пиршеством — выше наших духовных сил, но хотя бы некую малую часть, крохи этих возвышенных рассуждений, мыслей, образов преподобного Андрея постараемся применить к себе, чтобы получить некоторую, пусть малую, пользу.

«От юности, Христе, заповеди Твоя преступих, всестрастно небрегий, унынием иреидох житие; темже зову Ти, Спасе: поне на конец спаси мя». Сказанное относится к каждому человеку. Многие из нас о заповедях узнали уже в среднем, зрелом возрасте. А те, кто были крещены в детстве и воспитаны в христианском духе своими верующими родителями, то ли из-за недостатков в воспитании, то ли из-за собственного нерадения остались бесплодными, чем показали свое пренебрежение к известным им заповедям. Но даже тем, кто поздно узнал о вере, о христианских православных истинах, нет извинения, потому что Христос, как сказано в Евангелии, «просвещает всякого человека, приходящего в мир» (Ин.1:9). Душа, как говорит Тертуллиан, по природе христианка. Если бы мы прислушивались к голосу своей совести, то избежали бы многих страшных, отвратительных поступков и даже мыслей и жили бы чисто. Подготовленные своей совестью и как бы водимые ею, мы пришли бы к Христу чистыми и способными воспринять евангельские истины, потому что они не есть нечто постороннее, данное нам извне.

Евангелие — не просто книга, оно напоминает нам о том, что вложено Богом в душу человека при его сотворении. Евангельские заповеди соответствуют природе, естеству человека. Преступая их и пренебрегая ими, мы поступаем против собственного естества, противоестественно, пусть даже мы ничего не знаем о них и никто не учил нас вере. Не случайно, даже и не зная ничего о заповедях, мы мучаемся от воспоминаний о некоторых наших отвратительных поступках. Это свидетельство того, что совесть нас учила, говорила нам, как нужно было делать, но мы ей противились. И потому ко всем нам относятся эти слова: «От юности, Христе, заповеди Твоя преступих, всестрастно небрегий» — то есть поддавшись всем страстям, впав в небрежение заповедями.

Обратите внимание на следующие слова тропаря канона: «Унынием преидох житие». Что мы понимаем под словом «уныние»? Обычно — грусть, печаль, состояние души человека, иногда доводящее до отчаяния. Но не так понимали его святые отцы. Наше привычное понимание — это лишь некая часть смысла, входящего в святоотеческое понятие уныния. Преподобный Григорий Синаит, рассуждая о восьми главных страстях человека, употребляет вместо слова «уныние» неожиданное для нас наименование — «лень». Уныние — это лень к духовной жизни. Бывает лень к труду, обычным повседневным делам, и мы на ленивых людей смотрим, как правило, с презрением. Трудолюбие ценится всегда, так же необходимо оно и в вопросах нравственных и духовных, в вопросах спасения своей души. Если мы посмотрим на свою жизнь трезво и без предубеждения, не пытаясь оправдаться, но желая обвинить и укорить себя, для того чтобы исправиться, то действительно поймем, что к нам весьма подходят эти слова. «Унынием преидох житие» — то есть в лености. Поддавшись такому состоянию (по видимости это печаль, а по сути — оправдание нашего нерадения), мы перестаем трудиться над тем, чтобы провести свою жизнь правильно, по-евангельски.

В другом тропаре преподобный Андрей напоминает нам о чуде, случившемся во время перехода еврейского народа через пустыню в Землю обетованную. Священники с ковчегом Завета подошли к реке Иордан, ее течение неожиданно остановилось, вода встала стеной, и евреи посуху перешли реку и вошли в Землю обетованную. Преподобный Андрей, напоминая нам об этом событии, находит и для нас возможность ему подражать. Вот что он говорит: «Прейди времене текущее естество, яко прежде ковчег, и земли оныя буди во одержании обетования, душе: Бог повелевает» — то есть сравнивает реку Иордан с текущим естеством времени.

Казалось бы, действительно, время не останавливается ни на одно мгновение. Но когда в нашей душе есть залог вечности, залог благодатной жизни, то есть твердая вера (подобно хранившимся в ковчеге Божественным святыням), тогда мы не плывем, так сказать, по течению, не поддаемся текущему естеству времени, оно не увлекает нас неудержимым потоком, но, наоборот, мы останавливаем его, «переходим» его и вступаем в вечность. И тогда еще в этой жизни мы овладеваем Землей обетованной, то есть тем, что нас ждет в жизни будущей — небесными благами. Некоторые оправдывают себя и говорят: «Что мы можем сделать, если жизнь такая, что нельзя вести себя по-христиански?» Если бы в нас была вера, как у ветхозаветных евреев, в то древнее время единственного истинно верующего народа на земле, мы должны были бы по повелению Божию перейти «времени текущее естество».

В каноне есть еще один образ, напоминающий нам уже об ином ковчеге, Ноевом, и о водной стихии в ином смысле. Если в предыдущем тропаре, который мы рассматривали, говорилось, что мы должны преодолеть текущее естество времени, то теперь преподобный Андрей говорит, что греховный потоп затопил нашу душу. «Едина отверзла еси хляби гнева Бога твоего, душе моя, и потопила еси всю, якоже землю, плоть» — то есть потоп греховный объял всю нашу плоть, подобно тому, как в древности всемирный потоп погубил всю землю. «И деяния, и житие, и пребыла еси вне спасительнаго ковчега». Своим противоестественным по отношению к Евангелию поведением мы вызвали гнев Божий, и этот гнев, это Божие наказание состоит в том, что грех настолько вжился в нас, что, можно сказать, мы полностью в него погрузились, как бы всемирным потопом погубив все свое естество. «И деяния, и житие…» Мы погубили и все наши дела, и всю нашу жизнь, потому что пребыли вне спасительного ковчега. Что же это за спасительный ковчег, в котором мы можем спастись? Казалось бы, сейчас совершенно другие обстоятельства, и то, что было в глубокой древности, в дни Ноя, никак не может в точности повториться в наше время и конкретно с нами.

Но, тем не менее, дерзая, преподобный Андрей говорит так: «Едина отверзла еси хляби гнева» — то есть каждый из нас один виноват. Это значит, что мы не должны оправдываться тем, что грешим по какой-то посторонней причине, из-за каких-либо обстоятельств или людей. Каждый должен думать: «Я один виноват в том, что согрешил и погрузил все свое естество, подобно земле, в греховный потоп». Мы сами виноваты в том, что пребыли вне спасительного ковчега, которым является, конечно, в первую очередь Святая Церковь. А в ней мы пребываем не только тогда, когда телом находимся в храме и участвуем в Таинствах, но когда мы живем по учению Церкви и пребываем в ней своей волей, своим умом, где бы мы ни находились. Трудимся ли мы где-нибудь в миру, или занимаемся домашней работой, или даже отдыхаем с друзьями — везде и всюду, в любое время мы должны пребывать в Церкви, в этом спасительном Ноевом ковчеге, то есть все и всегда делать так, как учит Церковь, и ни в чем не преступать ее учения.

Но под ковчегом можно понимать еще и исключительно внутреннее состояние человека. Когда поток греха овладевает душой, постепенно как бы заполняя все существо человека, так что в нем не остается ни одного места, куда можно было бы взойти, как на высокую гору, и спастись от потопа, — тогда мы должны войти в ковчег, которым является молитва. Мы входим в ковчег молитвы и укрываемся в ней, как будто бы закрываем двери души так, что не видим, что происходит снаружи, подобно тому как Ной не видел страшного потопа, уничтожившего все живое на земле. Мы пребываем в молитве, как в ковчеге, замкнувшись вниманием внутри нее, и можем надеяться на милость Божию, пусть даже потоп греховный будет длиться долгие дни и месяцы. Хотя нам и тяжело, хотя в нашей душе и происходит борьба, хотя и носится наш ковчег по греховным волнам, но наш ум пребывает неповрежденным, как Ной с семейством в своем ковчеге.

Можно даже провести такую аналогию: как в ковчеге Ной находился с семью членами своего семейства, то есть человечество спаслось в количестве лишь восьми человек, так и мы спасаемся от, казалось бы, неминуемой, всепоглощающей гибели словами Иисусовой молитвы, которых также восемь. Главное, чтобы мы имели веру и знали, что молитва, если мы ее не оставим, не даст нам погибнуть. Господь печется о нас, когда мы совершенно во всем предаемся в Его волю и сами ни о чем не заботимся. Во время тяжелой внутренней борьбы с грехом человек не имеет возможности самостоятельно противиться диаволу. Он должен уподобиться Ною: как тот не усомнился, что простой корабль, это примитивное сооружение, может спасти человечество, и при очень простых технических средствах на протяжении более чем ста лет строил свой ковчег, так и мы должны терпеливо заботиться о молитве, веря в то, что она нам поможет, и в случае опасности, прежде всего опасности погибнуть в потопе греха, устремляться именно к ней.

Если мы будем поступать подобно Ною, то Господь нас помилует — вот чему учит великий, богомудрый гимнотворец, преподобный Андрей Критский. Подчас в одном тропаре его канона содержится множество великих и мудрых мыслей, совершенно неожиданных духовных толкований Священного Писания. И, конечно, чтобы понять и прочувствовать Великий канон, необходимо не только покаяние, но и знание Священного Писания и православных догматов. Святые отцы не унижаются, подобно сектантам, до того, чтобы сделать христианское учение доступным и понятным для невежественных людей, но, наоборот, преодолевают это невежество и в некоторой степени возвышают людей до своего духовного совершенства. Они заставляют нас трудиться не только над покаянием, но и над своим образованием. Для того чтобы правильно понять канон преподобного Андрея, нужно хорошо знать Священное Писание Ветхого и Нового Завета, нужно знать православное вероучение — и тогда возвышенная, поэтическая речь, удивительным образом сочетающаяся с самыми искренними покаянными чувствами, станет как бы воплем нашей кающейся души. Тогда мы получим пользу, тогда мы насытим свою душу, тогда действительно одно или два слова Великого канона будут вызывать в нас воздыхание и даже слезы покаяния. Аминь.

28 февраля 2001 года

О покаянном плаче

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

К Великому канону Андрея Критского нельзя добавить ни одной мысли, которая могла бы его обогатить. Благодаря просвещенному Божественной благодатью уму, а также необыкновенным, гениальным способностям преподобный Андрей в немногих словах выразил возвышенные и прекрасные истины. Едва ли мы, обыкновенные люди, можем чем-то дополнить это великое духовное произведение. Мы остановимся на одном тропаре канона и постараемся получить назидание, хотя и не столь возвышенное и утонченное, как от всего канона, но более простое и понятное для нашего немощного ума.

От лица всех православных христиан преподобный Андрей восклицает: «Яко разбойник вопию Ти, помяни мя; яко Петр плачу горце, ослаби ми, Спасе; зову яко мытарь, слезю яко блудница; приими мое рыдание, якоже иногда хананеино». Судя по последним словам тропаря — «приими мое рыдание», — для преподобного Андрея этот канон был плодом внутренних потрясающих переживаний. К сожалению, мы воспринимаем эти слова лишь как некий художественный образ. В самом деле, у кого из нас вырывается рыдание при покаянии? Едва-едва слеза выступит — и мы считаем, что наша душа размягчилась. А преподобный Андрей, подвизаясь и каясь, приходил в особенное состояние, о котором нам известно из житий других подвижников благочестия: день и ночь они плакали о своих грехах. Покаянный плач — проявление самой высокой духовности. Люди, очерствевшие, окаменевшие сердцем, утопающие в грехах, как правило, не могут и слезы проронить о своем нравственном убожестве. В гордыне своей они считают слезы слабостью и если плачут, то лишь о потерянных земных благах, о болезнях, о бедах близких им людей. Хуже того: иногда они плачут от злобы, ненависти, злопамятства, уязвленной гордости. Кто из них может плакать о своих грехах? Благодатный, радостотворный плач преподобного Андрея породил прекрасные и одновременно приводящие в покаяние слова Великого канона. Они смиряют человека, но они же его и возвышают. Смиряют — сознанием нравственного убожества, возвышают — надеждой на милость Божию.

В этом тропаре в краткой форме приводятся несколько примеров проявлений милосердия Божия, напоминаются поучительные притчи Спасителя о покаянии и о милости Бога к кающемуся грешнику.

«Яко разбойник вопию Ти, помяни мя». Всего несколько слов, но в них содержится важная мысль: мы должны каяться так, как каялся разбойник, распятый на кресте рядом с Христом. В Евангелии от Луки приводятся слова разбойника: «Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!» (Лк.23:42). Он говорил это Тому, Кто в муках умирал рядом с ним на Кресте; Тому, Кто был предан и оставлен всеми, даже Своими учениками; Тому, над Кем все смеялись, в том числе и страдавший на кресте другой разбойник. Сказавший эти слова своими глазами видел, как Христа поили уксусом и желчью, как вместо царского венца на Него надели венец терновый и для насмешки облачили в багряницу, царскую одежду. Но, несмотря на это, несмотря на всеобщее неверие и предательство, несмотря на унизительные страдания Спасителя, в этом разбойнике вдруг проявляется необъяснимая, непостижимая для человеческого разума вера. Он говорит Тому, Кто умирает на Кресте: «Помяни меня, когда приидешь в Царствие Твое».

Перед этим исповеданием разбойник вступил в необыкновенный спор со своим товарищем по несчастью. Безумный разбойник (так его называют в отличие от первого, благоразумного) стал в отчаянии, увлекшись общим настроением, с насмешкой говорить: «Если ты Христос, спаси себя и нас». Благоразумный разбойник, считая, что, и находясь при смерти, нужно бояться Бога, унимал его: «Или ты не боишься Бога?» (см. Лк.23:39-40). Казалось бы, чего страшиться, когда мы умираем? Какие еще могут случиться несчастья, если самое плохое уже произошло? Но в душе благоразумного разбойника, несмотря на совершенные им преступления, среди которых, возможно, были и убийства, все-таки жил страх Божий.

«Или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? и мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал» (Лк.23:40-41) — так сказал разбойник о Спасителе. Я думаю, именно благодаря смирению, осознанию своего глубочайшего недостоинства и греховности, признанию того, что он страдает справедливо, в душе разбойника родилась непостижимая, непонятная при таких обстоятельствах вера. Уверовав в то, что умирающий Иисус придет когда-то в Царствие Свое, разбойник просит не спасения здесь и сейчас, как его безумный товарищ, и даже не прощения грехов, а с глубочайшим смирением просит только одного: «Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое» — «Вспомни меня». Сейчас мы вкладываем в эти слова духовный смысл: если Господь вспомнит — значит, помилует. Но в тот момент разбойник едва ли осознавал, что Иисус может даровать ему спасение. Он лишь просил, чтобы его вспомнили. «Вспомни, как я страдал вместе с Тобой. В отличие от Тебя, я заслужил это страдание, но вспомни меня!» Канон преподобного Андрея Критского говорит нам о необходимости приобрести такое же смирение. Мы молимся этими словами за каждой литургией Василия Великого и Иоанна Златоуста, потому что словами: «Помяни нас, Господи, егда приидеши во Царствии Твоем» начинается пение заповедей блаженств на малом входе. Если бы мы приобрели подобное смирение и покаяние, то есть осознали свое полное недостоинство и то, что терпим скорби заслуженно, — тогда бы и у нас родилась вера, подобная вере благоразумного разбойника. И если бы мы просили только о том, чтобы нас вспомнили, у нас родилось бы еще более глубокое смирение.

Что же услышал разбойник в ответ на свои слова, исполненные превосходящих человеческий разум смирения и веры? — «Ныне же будешь со Мною в раю» (Лк.23:43). — «Ты думаешь, что когда-то, в Царствии Своем, Я, может быть, вспомню тебя. А Я говорю тебе здесь и сейчас: ныне же, сегодня же ты будешь со Мной в раю». Спустя немного времени разбойник разрешился от уз своей плоти: пришли стражники, перебили распятым голени, и они в судорогах задохнулись на кресте, потому что, повиснув на руках, уже не могли ни вдохнуть, ни выдохнуть. После этой страшной муки душа разбойника вошла в рай, где Сам Господь Иисус Христос встретил его и принял, конечно, уже не как Человек, но как Бог. Благоразумный разбойник был первым спасенным человеком из всех уверовавших во Христа. Самый страшный грешник, убийца, грабитель (имевший, возможно, и другие пороки) первым вошел в рай ради своего смирения, от которого родилась вера. Вот какой смысл содержится в нескольких словах тропаря Великого канона: «Яко разбойник вопию Ти…»

Далее в каноне говорится: «Яко Петр плачу горце, ослаби ми, Спасе». Эти слова напоминают о тяжком грехопадении, которое случилось с самым пламенным учеником Спасителя — апостолом Петром. Он первый исповедовал Его Сыном Бога Живого, обещал ради Него пойти в темницу и на смерть, видел Спасителя преобразившимся на Фаворе, во всей славе Его Божества, и он же троекратно отрекся от Спасителя перед лицом немощных женщин. Для раскаяния в этом ему не понадобилось даже слова упрека. Всего один взгляд Спасителя, как повествует об этом евангелист Лука, — и Петр сразу осознал совершенный им грех (см. Лк.22:61). Он горячо любил Спасителя, Господа Иисуса Христа, своего Учителя и Наставника, и после отречения страдания его были ужасны. Впоследствии Петру был прощен его грех, он был восстановлен в апостольском служении. Это произошло после Воскресения Спасителя, на озере Ге-нисаретском, когда Господь троекратно вопросил: «Любишь ли ты Меня?», и Петр отвечал: «Ей, Господи, Ты знаешь, что я люблю Тебя» (см. Ин.21:15-17). Но, несмотря на это, Церковное Предание говорит, что апостол Петр начинал плакать всякий раз, когда слышал пение петуха. На древних иконах его изображают с бороздами на щеках от слез. Всю жизнь плакал Петр из-за своего падения. Он не боялся наказания: его наказывало, укоряло и мучило собственное сердце. Он словно бы сам не мог понять, почему он так поступил. Не испугавшись выйти с одним мечом против целой толпы, через короткое время он отрекся перед лицом какой-то женщины-служанки. Произошло это оттого, что он слишком надеялся на себя, слишком был уверен в том, что никогда не отступит от Спасителя. Даже когда Господь предрек Петру, что он трижды от Него отречется, тот посмел Ему возражать: «Этого не будет никогда. С Тобою я готов в темницу и на смерть» (см. Лк.22:33). И мы вновь должны отождествить себя с Петром, как отождествляли с разбойником. Не для того, чтобы впасть в уныние, но чтобы приобрести надежду. Разбойник, убийца, грабитель, насильник вошли в Царствие Небесное; Петр, отрекшийся от своего Спасителя, получил прощение и даже был восстановлен в апостольском служении. Проявив подобное покаяние, и мы имеем право надеяться на то, что Бог по милости Своей снизойдет к нашей немощи.

Далее в тропаре следуют слова из притчи о мытаре и фарисее: «Зову яко мытарь». В притче Спасителя фарисей хвалил себя, говоря: «Благодарю Тебя, Господи, что я не таков, как прочие люди» (см. Л к. 18, И), а мытарь только повторял: «Боже, милостив буди мне грешнику» (Лк.18:13). Нам необходимо приобрести такие же смирение, веру и покаяние. И, конечно, молитву, без которой все остальное невозможно. Если мы верим, то почему не молимся? Если смиренны, почему не считаем себя грешниками? Мы должны взывать к Богу, как мытарь: «Боже, милостив буди мне грешнику». Не обязательно молиться именно этими словами. Тот же смысл, что и молитва мытаря, имеет Иисусова молитва, которая одновременно содержит в себе откровение о воплощении Сына Божия. За две тысячи лет существования Христовой Церкви святые отцы составили много прекрасных молитвословий, но молитвенный дух, который должен пронизывать всю нашу внутреннюю жизнь, содержится именно в этой краткой молитве: «Боже, милостив буди мне грешнику». Если человек не хочет и не любит молиться, значит, в нем нет настоящей веры, и он не ищет соединения с Богом. Кто не молится о прощении своих грехов, тот считает себя грешником только в уме, но не в сердце. Если мы сердцем убеждены в том, что мы грешники, тогда из наших уст искренне возносится любая, и в особенности покаянная Иисусова, молитва. В ней мы всегда будем искать соединения с Богом и прощения своих бесчисленных грехов.

Следующие слова тропаря: «Слезю яко блудница» напоминают нам о том, как некая грешница вошла в дом Симона фарисея, где за трапезой возлежал Спаситель, и, подойдя к Нему, плакала столь обильно, что своими слезами омыла Его ноги (см. Лк.7:37-38). Представьте, какие потоки слез она изливала, какие вздохи вырывались из ее груди, даже если она сдерживала рыдания. Она не постыдилась войти в дом фарисея, хотя всякий человек в городе знал, кто она такая. Хозяин дома, Симон, даже осудил Господа, сказав про себя: «Если бы Он был пророк, то знал бы, кто и какая женщина прикасается к Нему, ибо она грешница» (Лк.7:39), то есть не позволил бы, чтобы она к Нему прикасалась. Но Господь пришел призвать к покаянию не праведников, а грешников, иначе говоря, не тех, кто считает себя праведниками, а тех, кто осознает свою греховность. Эта грешница, каясь, омывала обильными слезами ноги Спасителя, вытирала их своими волосами, лобызала и мазала драгоценным миром. Так же, как эта блудница, должны плакать и мы. Если у нас нет таких слез, нет подлинного, глубокого покаяния, то хотя бы укорим себя за это. Будем вздыхать о своей черствости, о каменносердечии, о безразличии к собственной участи в вечности. Это уже будет некоторым малым шагом к тому покаянию, которое мы должны были бы иметь.

Далее тропарь канона вновь отсылает нас к евангельскому событию: «Приими мое рыдание, якоже иногда хананеино». Когда Спаситель проходил через землю хананейскую, граничащую с Иудеей, к Нему подошла женщина и просила об исцелении своей дочери от беснования, говоря: «Дочь моя жестоко беснуется». Спаситель не отвечал и как бы пренебрегал ею, но она не отступала (см. Мф.15:22-25). Тогда Он сказал: «Нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам» (Мф.15:26). Представьте себе, что какой-нибудь священник ответит вам так грубо. Какое оскорбление, какое возмущение было бы в душе у любого обыкновенного человека! Но хананеянка сказала: «Так, Господи! но и псы едят крохи, которые падают со стола господ их» (Мф.15:27). Она признала, что достойна такого именования и такого отношения к себе. И себя, и свою дочь она признала как бы нечистыми животными и просила получить кроху со стола правоверующих людей, какими были в то время иудеи. В тропаре не говорится, что ответил женщине Господь, но мы сразу вспоминаем об этом. Господь сказал: «О, женщина! велики вера твоя; да будет тебе по желанию твоему. И исцелилась дочь ее в тот час» (Мф.15:28). Нужно просить об исцелении своей души, которая подобна беснующейся дочери хананеянки. Мы в такой же степени, как она, одержимы страстями и не владеем собой. Дочь хананеянки была неспособна ни к какой деятельности, потому что демон лишил ее разума. То же происходит и с нами. Воспринимая действительность искаженно, мы обычно и поступаем неправильно, и видим все в свете своих страстей: блуда, гнева, уныния, отчаяния, чревоугодия, злопамятства, мстительности, осуждения. Из-за этого мы видим мир не таким, какой он есть, а таким, каким видят его лишенные разума люди. Точнее, наверное, сказать, как видят его по представлению демонов бесноватые: во всех людях они видят врагов, везде им чудятся страшные чудовища, весь мир на них ополчается, и реагируют они соответствующим образом…

«Приими мое рыдание, якоже иногда хананеино». Неотступно умоляя Спасителя о прощении грехов, мы получим исцеление, хотя бы нам казалось это уже невозможным.

Итак, в этом небольшом тропаре содержится огромный смысл. «Яко разбойник вопию Ти, помяни мя». Необходимо приобрести смирение, веру и глубокое сознание того, что мы достойны страданий, которые мы терпим в земной жизни. «Яко Петр плачу горце, ослаби ми, Спасе». Своими делами мы отрекаемся от веры, своей жизнью показываем, что мы не христиане, и потому мы должны плакать так же горько, как Петр. «Зову яко мытарь». Но плакать нужно молитвенно, а не так, как это делают люди, не понимающие значения покаяния. Мы должны молитвенно взывать Богу: «Боже, буди милостив мне грешнику» — «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго». «Слезю яко блудница». Мы должны плакать, как блудница, а если у нас нет таких слез, то хотя бы укорять себя за это, вздыхать с покаянием или проявлять покаянное чувство как-то иначе, лишь бы искренне и неподдельно. Мы должны неотступно умолять Господа о прощении, как хананеянка, получившая просимое — исцеление своей бесноватой дочери. Так и мы получим облегчение от страстей, иногда действующих в нас сильнее, чем демоны в беснующихся.

В этом тропаре используется прием, часто использующийся в литературе, — отсылка к другому произведению. Писатели отсылают своих читателей к более или менее известным литературным творениям, а преподобный Андрей Критский отсылает нас к Евангелию, которое всегда должно быть в нашем уме. При упоминании даже нескольких слов из Евангелия в нашей памяти и воображении должны оживать события и поучения, о которых повествуется в Четвероевангелии. Ум наш, как выразился преподобный Серафим Саровский, «должен плавать в законе Господнем», и в таком случае, в любой жизненной ситуации избирая необходимое из Евангелия, мы будем руководствоваться им в своей повседневной жизни. Только таким образом, живя по Евангелик), мы и можем спастись. Таким должно быть настроение у человека, стремящегося к спасению, о чем вновь и вновь напоминает нам Великий канон Андрея Критского. Аминь.

12 марта 2003 года

Четверг

О нашем безумии и о бегстве от греха

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Сегодня, в четвертый день Великого поста, мы читали последнюю часть канона преподобного Андрея Критского. По обыкновению, и сегодня мы остановимся лишь на двух тропарях, из второй и третьей песней канона.

«Столп умудрила еси создати, о душе, и утверждение водрузити твоими похотьми, аще не бы Зиждитель удержал советы твоя, и низвергл на землю ухищрения твоя», — размышляет преподобный Андрей. Здесь он сравнивает свое душевное состояние со столпом, то есть с Вавилонской башней. И не только свое душевное состояние, но и состояние каждого читающего или слушающего этот канон, ибо у всех людей одна природа. Человеческие грехи столь схожи, что тот, кто проник в сущность человеческой жизни, в смысл грехопадения и уклонения от заповедей, может говорить от лица всякого человека. И его слова окажутся более искренними, чем слова человека, неопытного в духовном отношении, который попытался бы сказать что-то о своем внутреннем состоянии.

«Столп умудрила еси создати, о душе, и утверждение водрузити твоими похоть-ми», — то есть уподобилась древним людям, которые решили построить башню, чтобы посредством этого деяния, казавшегося им великим, прославиться и утвердиться в своих собственных глазах, почувствовать, будто они собой представляют нечто. Иначе говоря, через такое безумное и неосуществимое предприятие эти люди искали самоутверждения. Сейчас мы смотрим на повествование о вавилонском столпотворении почти с насмешкой, оно представляется нам до такой степени странным и нелепым, что мы сомневаемся в реальности или вовсе его отрицаем, считая его некой притчей. Нам кажется невозможным, чтобы все человечество того времени, за исключением, может быть, немногих благоразумных людей, желало совершить такое безумное деяние — построить башню до самых небес. Но мы и сами недалеко ушли от тех людей. Господь, видя расположение людей к подобного рода злым делам, разделил народы, чтобы не позволить осуществиться их намерениям.

Действительно, люди скоро и легко объединяются для совершения злых и безумных поступков, а в добром деле и два человека с трудом находят между собой согласие. Если бы сейчас человечество объединилось, то опять на злое дело, пусть уже не для постройки Вавилонской башни, а для чего-то другого, безумного и неосуществимого. Например, наш ученый, а правильнее сказать — мечтатель, Циолковский задумывался над тем, как освоить космическое пространство, хотя на самом деле это совершенно не исполнимо и никому не нужно. Можно привести множество других примеров — из общественной и политической жизни, из экономики, научной деятельности или искусства — того, как люди объединялись, чтобы совершить какой-нибудь злой и безумный поступок, иногда абсолютно невероятный. Причем современникам всех этих событий всегда казалось, что еще чуть-чуть и безумный замысел удастся осуществить, например построить справедливое общество, но через одно два поколения это уже выглядело смешным и нелепым. Поэтому не надо слишком скептически относиться к повествованию о строительстве Вавилонской башни. То, что нам, с точки зрения наших познаний, кажется нелепым, людям того времени с их знаниями казалось весьма вероятным и возможным.

Какое же отношение все это имеет к нам и к душе каждого человека? Мы также, желая исполнить какие-то свои греховные, безумные планы и намерения, прикладываем к этому огромные усилия, напрягаем все свои силы. Нам кажется, что нас вдохновляют какие-то благие мысли, а на самом деле — это страсти и похоти. В широком смысле слова всякую страсть, всякое греховное чувство, которым мы не в состоянии владеть — будь то гнев, тщеславие или другие страсти, — можно назвать похотью. Движимые этими греховными чувствами, мы совершаем безумные поступки для исполнения своих греховных пожеланий. Часто мы лукаво скрываем свои страсти, облекая их в какую-нибудь приличную, иногда даже возвышенную, форму и сознательно или бессознательно выдавая их чуть ли не за вдохновение. Подчас мы даже создаем целые проекты, строим огромные и разработанные планы действий, если хотим удовлетворить порывы не одной какой-то страсти, а нескольких страстей. По прошествии некоторого времени мы отрезвляемся, поскольку Господь ради нас самих не допускает исполниться нашим нелепым и вредным желаниям. Мы начинаем думать, что это мы сами благоразумно поступили, отказавшись от своего злого замысла, а на самом деле это Промысл Божий не позволил нам осуществить его ради нашего же спасения и ради того, чтобы мы не погрязли в грехе окончательно.

То, что в древности пытались совершить все люди вместе, сейчас стремится сделать каждый из нас. И мы действительно погубили бы себя, совершив тот или иной безумный поступок, «аще не бы Зиждитель удержал советы твоя (то есть замыслы, планы, намерения. — Игум. А.), и низвергл на землю ухищрения твоя», как говорится в этом тропаре. Когда произошло вавилонское смешение, то есть люди перестали понимать друг друга, поскольку начали говорить на разных языках, то люди не смогли исполнить своего замысла и разошлись в разные стороны, расселившись по всей земле. Так возникли разные национальности. Непонимание, подобное тому, которое было вызвано вавилонским смешением языков, происходит и внутри каждого из нас. Благая мысль как будто бы ясно подсказывает нам, что необходимо делать, а дурная, или иначе — страсть, борется с ней, так что мы ничего не можем довести до конца. И при этом мы ставим себе в заслугу, если нам удается удерживаться от греха, от зла! Да если бы Господь не расстраивал наши планы, сколько бы зла мы наделали, сколько вреда принесли бы и другим людям, и себе! В какую бездну зашли бы, из которой никто бы нас не спас! Мы должны всегда помнить об этом, всегда сознавать это и каяться, благодарить Бога за то, что Он не дает осуществиться нашим неразумным, душевредным и пагубным, прежде всего для нас самих, планам.

В каноне есть и еще один тропарь, в котором говорится о столпе, но уже о другом: «Не буди столп сланый, душе, возвратившися вспять: образ да устрашит тя содомский, горе в Сигор спасайся». Здесь преподобный Андрей напоминает нам о жене Лотовой. Сам Спаситель, когда говорит о кончине мира, обращается к этому примеру. «Вспоминайте жену Лотову», — говорит Он (Лк.17:32). Почему? Это пример того, чего ни в коем случае нельзя делать. Когда Лот со своей женой и дочерьми был выведен из Содома, на город пал огненный дождь. Лоту и его родственникам было сказано, чтобы они не смели оглядываться назад, и они исполнили приказание вьшодивших их из города Ангелов, только жена Лотова оглянулась. Оглянулась не потому, что жалела погибавших там людей, а потому, что жалела о том благополучии, о той роскоши и наслаждениях городской жизни, которые они оставили вместе с Содомом. Оглянувшись с сожалением, она превратилась в соляной столб, то есть окаменела — в самом буквальном смысле слова. Мы не можем объяснить это явление: чудесное ли оно было или сугубо физическое, но даже в четвертом столетии по Рождестве Христовом некоторые духовные писатели, бывшие в Палестине, видели этот соляной столп, и им указывали, что это — окаменевшая жена Лота. Итак, Спаситель предостерегает нас, чтобы мы не оглядывались назад, когда убегаем от греха. Может быть, мы чуть ли не силой спасаемся от погибели, может быть, даже с явной помощью Божией. Не будем оглядываться и сожалеть о том, что мы оставляем! Ведь если Лот еще до какой-то степени сознательно покинул Содом, потому что верил Ангелам, то его жена и дочери сделали это исключительно из послушания своему мужу и отцу, совершенно не понимая, что происходит.

«Не буди столп сланый, душе, возвратившися вспять» — то есть озираясь и разглядывая то, от чего ты отреклась. Когда мы оглядываемся и сожалеем об оставленном, тогда наша душа заражается каменносердечием и мы становимся безразличными и бесчувственными ко всему духовному. Из Содома мы как будто бы вышли, но ничего не можем приобрести, наша душа стала неподвижной и неспособной воспринимать что-либо духовное. Она остается в таком положении, оставив Содом, но не дойдя до Сигора, того места, где спасся Лот. Значит, она ничего не получила от своего бегства.

Поэтому не будем, с одной стороны, слишком хвалиться тем, что мы избегаем каких-то грехов, так как по большей части нас не допускает впасть в них Промысл Божий, и в то же самое время не будем оглядываться назад, не будем сожалеть об оставленном нами, потому что иначе бегство от мира, отречение от мира, от грехов и мирских страстей не принесет нам никакой пользы. Аминь.

16 марта 2000 года

Жертва Богу — сокрушенный дух

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Сегодня мы читали последнюю часть Великого канона Андрея Критского. Это воистину великое произведение — не столько по размеру, сколько по своему глубочайшему значению и по высоте литературного достоинства. В каждом тропаре канона заключена какая-либо мудрость, иногда в одном тропаре содержится даже несколько мыслей, столь глубоких и значительных, что к истолкованию этого великого произведения приступаешь с некоторым смущением. Но давайте пренебрежем нашей немощью и ради пользы нашей души постараемся разъяснить и усвоить себе хотя бы некоторые мысли канона, тропари которого в действительности не нуждаются ни в каких добавлениях и не требуют дополнительных рассуждений.

«Уязвихся, уранихся; се стрелы вражия, уязвившыя мою душу и тело: се струни, гноения, омрачения, вопиют раны самовольных моих страстей». Так говорит о себе преподобный Андрей, но тем паче это относится к каждому из нас. Разница между этим угодником Божиим и нами состоит, прежде всего, в том, что мы не видим своих грехов. Всевозможные житейские неудачи и обычные неприятности мы всегда остро переживаем и стараемся их устранить, особенно это касается болезней. Если бы мы так же относились и к своему внутреннему состоянию, то, конечно, подобно Андрею Критскому, увидели бы, что и здесь мы уязвлены, что вражьи стрелы изранили нашу душу, а не только тело. Тело страдает не от телесных болезней, а от страстей. Мы же заботимся только о телесном благополучии и не обращаем внимания на свое внутреннее состояние.

Между тем нас можно было бы уподобить воину, который не просто пострадал в бою, а изранен до такой степени, что едва жив. Он перестает думать даже о цели сражения и заботится только о своих ранах, которые, как сказано здесь, покрылись струпьями и гноем. Душа человека омрачена и изранена, и эти раны, «раны самовольных страстей», которые человек нанес самому себе добровольно, а не по какой-то нужде (хотя мы часто оправдываем свои страсти таким нелепым образом), — «вопиют к Богу». Если бы мы сумели увидеть свою душу такой, какая она есть, то, как преподобный Андрей, ужаснулись бы. Он показывает нам, в каком состоянии находится наша душа, а мы, глядя на свое бедственное положение, должны позаботиться о ее исцелении. С той же ревностью и усердием, с какими мы стремимся избежать житейских скорбей и неприятностей, мы должны позаботиться и о нашем душевном здравии. Однако мы пренебрегаем этим, и порой проходит уже много времени после того, как мы впадем в какие-нибудь грехи видимые, совершенные делом, или же никому не известные, соделанные умом и ведомые только одному Богу, — но наши душевные раны все еще болят и ноют, как это бывает и с ранами телесными. Иногда наша душа так сильно страдает от прежних грехов, что мы забываем об окружающей действительности. Хорошо, если у нас есть сожаление и сокрушение сердечное, но часто душевные раны, напоминая нам о прежних согрешениях, заставляют нас вновь омрачаться, и страстное гноение в нашей душе как бы возобновляется.

Долго мы не можем исцелиться от этого ужасного состояния. В своих мучениях мы как будто бы не имеем ниоткуда никакой помощи и поддержки, словно бы конца не будет нашим страданиям. Надо бы нам остерегаться греха, зная, что нас ждет в будущем, однако мы впадаем в забвение и вновь подвергаем себя опасности получить рану от стрел вражьих, то есть от демонских, сатанинских стрел. Так что страдают и наша душа, и тело, потому что страсти развращают и, подобно ржавчине, разъедают и телесный, и душевный состав человека, порабощают его греху. Но если мы делаем из нашего падения правильный вывод, то есть смиряемся и не обращаемся умом к мысленному услаждению нашими прежними грехами, то можем извлечь из него пользу. Господь чудесным образом устраивает так, что вред, нанесенный нам грехом, обращается во благо.

«Достойных покаяния плодов не истяжи от мене», — говорит преподобный Андрей. «Не жди и не требуй от меня добрых дел», которые, собственно, и есть достойные покаяния плоды. «Не требуй от меня добродетелей, потому что они не могут покрыть всего множества моих согрешений». Есть грехи, которые мы помним, есть грехи, которые мы забыли, есть, которые мы творим неосознанно или же считая их добрыми делами. Но перед Богом они являются тяжкими грехами, потому что мы совершили их из гордости или какой-то другой страсти. Мы не можем дать Богу «достойных покаяния плодов», потому что у нас нет настоящих добрых дел. Если даже и есть какие-то малые добрые дела, покрыть ими бесчисленное множество наших грехов невозможно. И потому было бы разумно вместе с преподобным Андреем молиться о том, чтобы Господь не ждал, не требовал от нас достойных покаяния плодов, потому что, как говорит преподобный Андрей Критский, «крепость моя во мне оскуде».

У нас нет сил противостоять греху, как должно, и совершать добродетели, противоположные нашим грехам, то есть мы не можем принести достойные плоды покаяния, как учит нас Евангелие, как проповедовал святой Иоанн Креститель (см. Мф.3:8; Лк.3:8). Истинное покаяние — это не только сокрушение и сожаление о своих нравственных преступлениях, но и совершение добродетелей. Мы не можем ничего этого дать Господу. Крепость наша оскудела, мы не имеем сил для настоящей добродетельной жизни. Преподобный Андрей как бы подсказывает нам, что нам нужно делать, потому что он описывает эту внутреннюю борьбу не со стороны, но как испытавший ее и сам переживший такое состояние. Изучив свою внутреннюю, духовную жизнь, он говорит нам о себе, но его слова относятся ко всякому человеку, потому что все люди чрезвычайно похожи в этом отношении друг на друга.

«Сердце мне даруй присно сокрушенное». Так как мы не имеем сил принести достойные плоды покаяния, то должны просить у Бога, чтобы иметь нам, по крайней мере, сокрушенное сердце, причем «присно сокрушенное», всегда сокрушенное, подчеркивает Андрей Критский. Но и это тоже плод не нашего усилия. Казалось бы, все люди должны сожалеть о своих грехах, но в действительности редко можно встретить человека, по-настоящему смиренного, сокрушающегося о своих грехах, тем паче имеющего постоянное сокрушение. «Сердце мне даруй присно сокрушенное», — молится преподобный Андрей, потому что человеку трудно все время чувствовать в сердце такую печаль от осознания своих грехов. Воистину, это есть дар Божий, действие благодати в человеке. И поэтому весьма уместно просить Бога, чтобы нам было даровано свыше сердце сокрушенное как некое величайшее и важнейшее для нашего спасения дарование, как некая награда и залог нашего спасения.

Что значит «сердце сокрушенное»? Представим себе, что у человека был прекрасный драгоценный сосуд, которым он дорожил больше всего на свете, и вдруг этот сосуд был сокрушен. Как человек сожалеет об этом, как ему горько, в особенности если он сознает, что он сам, а не кто-то другой виноват в этом! Наше сердце должно быть постоянно исполнено такой печали. Оно должно из гордого, надмевающегося и довольного своей мнимой красотой стать сокрушенным и ни на что не годным, дорогим только для нас, потому что оно наше сердце.

«Сердце мне даруй присно сокрушенное, нищету же духовную; да сия Тебе принесу, яко приятную жертву, Едине Спасе». Нищета духовная — это глубочайшее смирение, при котором человек не имеет о себе никакого мнения. Он обнищал в отношении самомнения, гордости, возношения и самодовольства. Подобно нищему, который ничего не имеет, такой человек нищ духовно, не имея никакого превозношения. Он не просто беден, но совершенно лишен всякого богатства, то есть самомнения, ведь человек чувствует себя как бы богатым, то есть спокойным и удовлетворенным, прежде всего, тогда, когда мнит о себе что-то. Многие люди даже стремятся как-то утвердиться в этой жизни, чтобы достигнуть некоторого житейского спокойствия. Но Церковь и Евангелие учат нас отвергать это приятное состояние и стремиться к прямо противоположному. И не просто к скромному о себе мнению, но и к тому вообще, чтобы мы не имели никакого о себе суждения и считали себя совершенно ничтожными, ничего не значащими. Это и значит иметь нищету духовную. Мы должны принести в жертву Богу наше сокрушенное сердце и духовную нищету. Может быть, одно и то же внутреннее состояние человека пророк Давид называет сердцем сокрушенным (см. Пс.50:19), а Сам Господь Иисус Христос — нищетой духовной (см. Мф.5:3).

Как необыкновенно мудры слова преподобного Андрея! Сначала он просит Господа даровать ему «сердце присно сокрушенное, нищету же духовную», а потом добавляет: «Сия Тебе принесу, яко приятную жертву, Едине Спасе». Значит, прежде Господь нам дает внутреннее, искреннее сердечное смирение, а потом мы его же приносим в жертву Богу. Если же мы его не получим, то и не сможем вознести как приятную, то есть принятую, жертву Господу. Как велика милость Божия! Мы согрешаем, наше естество уязвилось, в нем одни струпья, гноения и разрушения, наши раны вопиют. Но если мы делаем из этого ужасного состояния верные выводы, то есть никого не обвиняем, но причину своих падений и душевных мучений ищем единственно в самих себе, только себя считаем виноватыми и при этом умоляем Бога, то взамен мы получаем сердце присно сокрушенное и нищету духовную.

Господь не наказывает нас, но дает нам то, что единственно может спасти нас и помочь при столь низком падении. Тогда мы приносим Богу приятную жертву — жертву смирения, «дух сокрушен», как говорит пророк Давид (Пс.50:19). Вот что, оказывается, каждый из нас должен иметь прежде всего, хотя это не значит, конечно, что мы должны грешить произвольно. Апостол Павел осуждает людей, говорящих, что если не делать зла, то не будет и добра, если не будем грешить — не будет и покаяния (см. Рим.6:1; 15). Это дерзость и цинизм. Если мы увидим себя такими, какие мы есть, то нам будет достаточно и прожитой нами жизни, чтобы сокрушаться и плакать о ней и о своем противоестественном, страшном внутреннем мире, в котором нам так тяжело пребывать, что порой мы даже пытаемся заняться чем-то посторонним, чтобы никогда не оставаться наедине с самим собой.

Вот как Промысл Божий, заботясь о нас, устраивает наше спасение: сначала мы познаем свою ужасную, неисцелимую, мучительную греховность и от наших падений приходим в смирение, а потом это смирение приносим в приятнейшую жертву Богу. Так учили и преподобные отцы, например Григорий Синаит, который говорит, что всякому человеку, ревнующему о своем спасении, необходимо пережить такое состояние, когда он всегда и всюду будет побеждаться демонами, ни от кого и ни в чем не получая помощи. От этого он придет в смирение и тогда может ожидать и освобождения от мучительного действия страстей. Вот какова великая милость, великое человеколюбие Божие к каждому из нас! От самих грехов и падений нам дается повод для спасения через смирение. И мы не должны терять эту возможность, не должны забывать о своей греховности и каждый раз думать, что мы согрешили случайно и больше никогда уже не будем так согрешать. Наоборот, нужно увидеть в этом печальную закономерность, познать свое убожество и нищету, смириться. И только тогда, когда наше смирение, эта благоприятная жертва будет принята Богом, мы можем ожидать умиротворения, очищения и милости от Бога. Аминь.

1 марта 2001 года

«И вижду Тя умно, Света превечна…»

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Канон преподобного Андрея Критского исполнен глубоких мыслей. В лаконичной и возвышенной форме преподобный Андрей обращает наш ум к различным эпизодам Священного Писания и одновременно в нескольких словах истолковывает их так, чтобы они соотносились с нашим внутренним состоянием, вызывали в нас покаяние, сердечное сокрушение и ревность о своем нравственном изменении. Этот канон настолько глубок, что если бы мы предприняли дерзкую попытку интерпретировать каждый тропарь или каждое песнопение канона, то вынуждены были бы заниматься этим много часов или даже дней. Ведь один припев канона: «Помилуй мя, Боже, помилуй мя» можно истолковать так, чтобы получить большую духовную пользу и раскрыть сущность покаяния. Всего несколько слов, но как они значимы! Правильное и глубокое понимание этих слов было бы для нас хорошим назиданием. Но мы обратим внимание только на один тропарь канона, который посвящен памятному евангельскому эпизоду.

«Силоам да будут ми слезы моя, Владыко Господи, да умыю и аз зеницы сердца, и вижду Тя умно, Света Превечна». В этом тропаре содержится одновременно напоминание о евангельском событии и его истолкование. Преподобный Андрей в нескольких словах пересказывает довольно-таки пространное повествование Евангелия о том, как Господь Иисус Христос исцелил слепорожденного. Увидев этого человека, сидящего у дороги, ученики спросили Спасителя: почему он слеп? За свои ли грехи? Но ведь слепым он родился. Тогда, может быть, за грехи своих родителей? На что Господь Иисус Христос ответил: «Не за свои и не за родителей своих, но это для того, чтобы явилась на нем слава Божия». «Сказав это, Он плюнул на землю, сделал брение из плюновения и помазал брением глаза слепому, и сказал ему: пойди, умойся в купальне Силоам». И тот умылся и прозрел (см. Ин.9:1-7). Купель Силоамская известна и по сей день, она является почитаемой святыней для христиан, хотя сейчас находится в руках у мусульман. Напоминая нам о Силоамской купели, преподобный Андрей одновременно открывает тайный смысл евангельского повествования: «Силоам да будут ми слезы моя, Владыко Господи». Мы должны духовно прозреть, омыть свои умные очи, чтобы увидеть истину, увидеть действительность, как она есть, увидеть то, что скрыто от нас из-за наших грехов. Все мы слепорожденные в духовном отношении, как был слепорожденным в буквальном смысле исцеленный Господом человек. Нам нужна Силоамская купель, образующаяся из наших собственных слез от нашего покаянного плача. В покаянии омывая свое умное зрение, или свой дух, мы прозреваем. «Да умыю и аз зеницы сердца», — говорит преподобный Андрей. Оказывается, у нас есть не только телесные глаза, но и зеницы сердца, духовное зрение, которым мы созерцаем истины нравственные и духовные. Понимает ли человек, что подобное зрение существует, или пренебрегает этим знанием, тем не менее духовное зрение существует. И куда направлено духовное око, туда стремится и весь человек. Когда человек смотрит на некую вещь, а думает и переживает совсем о другом, то глаза его практически ничего не видят, потому что его сочувствие направлено в это время к другой вещи. Иначе говоря, зеницы сердца смотрят в другую сторону, куда и устремлен весь человек.

Если же человек слеп сердцем, то он не постигнет тех истин, которые необходимы для его спасения. Но не нужно думать, что преподобный Андрей искусственно использует это повествование, которое на самом деле не имеет такого смысла. Он говорит о внутренней стороне описанного в Евангелии события, лишь кратко напомнив о внешней. Ведь этот слепорожденный прозрел также и духовно, когда, выйдя от фарисеев, отлучивших его от синагоги, он поклонился Господу и сказал, что верит в Него (см. Ин.9:34-38). Конечно, мы не можем прозреть в буквальном смысле от прикосновения Господа, но внутреннее прозрение возможно для нас, более того, оно является нашим долгом, и к нему мы должны стремиться. Об этом во всеуслышание заявляет преподобный Андрей, и голос его звучит на протяжении почти полутора тысяч лет — с тех пор как Великий канон употребляется в богослужениях Православной Церкви.

«Силоам да будут ми слезы моя, Владыко Господи, да умыю и аз зеницы сердца, и вижду Тя умно». Слово «ум» употребляется здесь в непривычном для нас смысле. Когда мы говорим об уме, разуме, рассудке, то, как правило, имеем в виду способность человека рассуждать — способность ума следовать от одной вещи к другой, делать какие-то выводы об этом и составлять представления о внешнем мире, в котором проходит наша телесная жизнь. Но мы редко устремляем свой ум к вопросам отвлеченным и еще реже — к духовным. Даже если мы используем способность рассуждения при обсуждении духовных вопросов, то это еще не значит, что мы постигаем те истины, те тайны Царства Божия, которые открываются лишь в непосредственном опыте человека. Андрей Критский подразумевает под умом не рассудок, а созерцательную способность человека — то, что названо несколько ранее «зеницами сердца». Ведь в русском языке одно слово может выражать различные понятия, так и здесь умным назьшается то, что невещественно. Преподобный Андрей противопоставляет вещи, созерцаемые умом, духом, вещам чувственного, материального мира.

«И вижду Тя умно, Света Превечна». Бог назван Светом Превечным, конечно, не в том смысле, что свет — это нечто особенно прекрасное. Тот вещественный свет, который доступен нашему зрению, который мы знаем по своему опыту, хотя и прекрасен (и все в нем становится прекрасным, а без него — погружается во тьму), является лишь образом света духовного, как и вообще все сотворенное является образом благости Божией, Божественных премудрости и совершенства. Слово «свет» здесь говорит о некой невещественной славе Божества, непрестанно и вечно истекающей из Его сущности. Когда мы созерцаем Бога как свет, мы видим Его таким, как Он есть, — конечно, насколько это доступно для нашего ограниченного человеческого существа, для сотворенного существа вообще.

Это и есть подлинное знание, которое выше всякого рассуждения, догадок, сомнений и других умственных затруднений, которые встречаются на обычном пути познания. Человек, познающий Бога таким образом, не нуждается ни в каких доказательствах или доводах. Его вера — это уже не просто «доверие», а знание. Знание, которое приобретается не чтением, не из слухов и не путем догадок или логических заключений, а из непосредственного опыта единения и общения с Богом. Тот, кто прозревает зеницами сердца, созерцает Господа как некую умную сущность, как Превечный Свет. И хотя это образное выражение, но оно соответствует тем ощущениям, которые испытывают подвижники благочестия при глубокой внимательной молитве и единении ума с Богом. Они действительно видят некий свет, который проникает в сердце и, начиная, как правило, действовать оттуда, распространяется по всей душе и даже как бы просвещает все тело. Эта слава иногда бывает так велика, что другие люди видят человека как бы просвещенным Превечным Светом. Таким Мотовилов видел преподобного Серафима Саровского. А некий египетский монах видел преподобного Арсения, молившегося в своей келий, как бы всего огненного. Подобных случаев история Церкви знает много. Люди не раз явно созерцали славу Божию, изливающуюся из святых. Конечно, это происходило не потому, что святые имели в себе собственный источник света, но потому, что они стяжали в себе Самого Господа. Господь, просвещая ум, душу и даже тело человека, как бы изливается из него, как прекрасная благоухающая влага изливается через край драгоценной чаши.

«Силоам да будут ми слезы моя, Владыко Господи, да умыю и аз зеницы сердца». Приобрести настоящие покаянные слезы очень трудно. Нередко вместе с покаянием из Силоамской купели мы нечаянно зачерпываем и тщеславие, которое скрадывает наш плач. Потому нам нужно быть чрезвычайно осторожными. Господь иногда и слез не дает человеку ради того, чтобы не проявилась гордость — самая страшная и опасная из всех страстей. Иные не могут иметь слез из-за телесной немощи, потому что для того, чтобы изливать покаянные слезы, нужна особая крепость. Может быть, многие из вас замечали, что после долгого скорбного плача человек обессиливает. Хотя обычный человеческий плач едва ли можно заменить на плач покаянный. Эти слезы одинаковы только по видимости, а по сути — противоположны. Людям, которые склонны к сентиментальности и чувствительности (особенно это касается женского пола), оказывается очень трудно перемениться, когда дело доходит до покаяния. Сентиментальный человек с трудом приобретает истинный молитвенный плач, который сопровождает молитву и усугубляет ее, являясь в то же время и ее следствием. Существует и более высокое состояние, чем плач. Молитвенные слезы являются как бы некой пограничной добродетелью, перешагнув которую человек восходит в ту область, где погружается в созерцание Превечного Света, о котором говорит преподобный Андрей. В этой сфере уже никакие внешние проявления не могут иметь места, даже такая добродетель, как плач. Приобретя это состояние, человек прозревает подобно тому, как прозрел Силоамский слепец.

Когда перед фарисеями предстал прозревший слепец, они стали говорить ему: «Прославь Бога, мы знаем, что Этот Человек грешный» (то есть они не желали, чтобы он прославлял Господа Иисуса Христа). Но прозревший ответил им: «Не знаю, грешный ли Он, но знаю, что я был слепым, а ныне вижу» (см. Ин.9:24-25). Так и мы если постигаем истину таким образом, если созерцаем Бога непосредственно и входим в общение с Ним, если опытно переживаем единение с Господом, то никто и никогда не переубедит нас и не смутит. Если нам предложат прославить Бога, прославить Его лицемерно, потому что Иисусова молитва и тот опыт, который мы приобрели, подвизаясь в ней, не имеют будто бы никакого значения, то мы ответим, подобно евангельскому слепцу: «Раньше мы были слепыми, а ныне видим». Что мы знаем — то знаем точно, а что вы говорите — для нас не имеет значения». Нас могут смущать тем, что мы якобы неправильно верим, не знаем доктрин современной науки или философии. Нам могут говорить, что мы неправильно молимся, что назидательные молитвословия полезнее краткой Иисусовой молитвы. Но что бы ни говорили противники духовного просвещения (понимаемого не в переносном смысле, как это сейчас принято, а в самом буквальном и точном), если мы омыли зеницы сердца в слезах покаяния и прозрели, то мы можем сказать им: «Ничего этого я не знаю, а знаю, что раньше я был слепым, а теперь вижу Владыку Моего Господа, Света Превечного». Аминь.

13 марта 2003 года

Неделя 1-я Великого поста, Торжество Православия

(Ин.1:43-51)

На другой день Иисус восхотел идти в Галилею, и находит Филиппа и говорит ему: иди за Мною. Филипп же был из Вифсаиды, из одного города с Андреем и Петром. Филипп находит Нафанаила и говорит ему: мы нашли Того, о Котором писали Моисей в законе и пророки, Иисуса, сына Иосифова, из Назарета. Но Нафанаил сказал ему: из Назарета может ли быть что доброе? Филипп говорит ему: пойди и посмотри. Иисус, увидев идущего к Нему Нафанаила, говорит о нем: вот подлинно Израильтянин, в котором нет лукавства. Нафанаил говорит Ему: почему Ты знаешь меня? Иисус сказал ему в ответ: прежде нежели позвал тебя Филипп, когда ты был под смоковницею, Я видел тебя. Нафанаил отвечал Ему: Равви! Ты Сын Божий, Ты Царь Израилев. Иисус сказал ему в ответ: ты веришь, потому что Я тебе сказал: Я видел тебя под смоковницею; увидишь больше сего. И говорит ему: истинно, истинно говорю вам: отныне будете видеть небо отверстым и Ангелов Божиих восходящих и нисходящих к Сыну Человеческому.

«Предание сохрани…»

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Сегодняшний день называется днем Торжества Православия. Этот праздник связан с победой Православия над иконоборческой ересью, преследовавшей Церковь около ста лет и исходившей от лиц, которые занимали императорский престол. Вся мощь государственной машины Византийской империи (на той территории, где тогда еще была власть Византии) обрушилась на православное христианство. Церковь терпела необычайные притеснения. Иконы изымались и уничтожались, над ними совершались кощунства. Иконоборцы, руководствуясь как будто бы здравым смыслом, утверждали, что нельзя поклоняться иконописным изображениям, потому что это идолы. Они ненавидели и монашество — отчасти потому, что монахи были самыми твердыми ревнителями и защитниками иконопочитания и самыми верными хранителями Церковного Предания, а отчасти потому, что само монашество есть ангельский образ. Безбрачный образ жизни иконоборцы считали противоестественным, а монахов — изуверами. Они закрывали монастыри, их насельников преследовали и уничтожали. Большая часть мучеников того времени — это монахи, защищавшие святые иконы.

Хотя на Седьмом Вселенском соборе иконоборческая ересь была уже осуждена, однако, благодаря покровительству императоров и давлению государства на Церковь, она все еще продолжала властвовать. Почти столетние гонения на Церковь были прекращены императрицей Феодорой. Ради того что она восстановила истинное благочестие — почитание святых икон, Господь простил ее мужа, императора-иконоборца Фе-офила, показав это чудесным образом. Это произошло в первое воскресенье Великого поста, в которое с тех пор и отмечается Торжество Православия.

В евангельском чтении, которое мы сейчас слышали на литургии, нет прямого соответствия вспоминаемому сегодня событию. Евангелие повествует о том, как Господь наш Иисус Христос через апостола Филиппа призвал на проповедь и апостольское служение еще одного из своих двенадцати учеников, Нафанаила. «Филипп находит Нафанаила и говорит ему: мы нашли Того, о Котором писали Моисей в законе и пророки, Иисуса, сына Иосифова, из Назарета. Но Нафанаил сказал ему: из Назарета может ли быть что доброе? Филипп говорит ему: пойди и посмотри» (ст. 45-46). По-славянски: «Прииди и виждь». Вот в этих словах и заключается смысл сегодняшнего праздника, объяснение его сути.

Что такое икона? Изображение Спасителя не зависит от фантазии человека, от того, каким он представляет себе Бога, — так бывает в других религиях, где существуют изображения различных ложных божеств. Икона — это подлинный облик воплотившегося Сына Божия, который сохранен для нас Преданием Православной Церкви.

Наряду с устным преданием существует предание живописное, которое хранится в Православной Церкви уже две тысячи лет. И когда мы взираем на облик Спасителя на иконах, в особенности на тех, которые написаны хорошо, максимально приближаются к древним образцам, на тех иконах, где иконописец хотя бы немного проник в дух изображения (как художнику нужно понять характер человека, портрет которого он пишет, так и иконописец по возможности должен проникнуться духом Христовым), — то и с нами происходит то, что произошло с Нафанаилом. Мы смотрим на образ Спасителя и в чертах Его лика видим, что в Иисусе Христе пребывает не одно человечество, но присутствует и Божество. За человеческим лицом скрывается Божественная Ипостась Сына Божия. Каждый из нас бывает тронут изображением Спасителя, пусть бы даже мы мало что понимали в богословии и недостаточно изучили Священное Писание. В чертах лица любого человека в той или иной степени отражается его характер (хотя бы он даже и старался его скрыть, делал каменное лицо) или, по крайней мере, его внутреннее состояние. А в человеческих чертах Спасителя не может не отражаться Его Божественная природа. Поэтому, взирая на облик Господа Иисуса Христа, мы видим то, что увидеть невозможно: мы видим Божество, ощущаем Его неким внутренним духовным чувством.

Древние иконописцы знали, какой благоговейный ужас охватывает христианина, взирающего на лик Спасителя, в особенности если икона значительного размера и прекрасно, духовно написана. Поэтому они старались писать глаза Спасителя так, чтобы Его взор казался отведенным несколько в сторону, иначе молиться пред иконой было тяжело. Это еще одно доказательство того, что в чертах лица Спасителя, изображенного на иконах, видно Его Божество, Его Божественная Личность. Не только черты лица, но и сама фигура человека несет на себе отпечаток его внутреннего состояния, его характера. Во всем облике Спасителя, где бы Его ни изображали — допустим на иконах праздников Входа Господня в Иерусалим, или Преображения на горе Фавор, или на иконе Распятия, — не только в лике, но и в фигуре, в одеждах Иисуса Христа, во всей Его внешности, если только иконописец хоть сколько-то чувствует и понимает духовное, имеет в себе дух Христов, видно Божество Спасителя. Именно ради этого мы пишем Господа Иисуса Христа на святых иконах. А изображая Богородицу, мы пишем на иконах Ту, Которая воистину родила Бога.

К сожалению, начиная с XVIII столетия тот иконописный стиль, который является удобнейшим для изображения святых и для сохранения живописного предания о внешности Спасителя, Божией Матери и угодников Божиих, был искажен. На древних же иконах в лике Божией Матери, несомненно, отражается то, что это необыкновенно возвышенный и смиренный человек, что эта Дева действительно родила Бога и Она воистину, как говорим мы в молитве, сущая Богородица — истинная, действительная Богородица. В ликах святых, в особенности когда черты лица сохранены для нас Преданием — не всегда, к сожалению, так бывает, — отражается Божественная благодать, которая присутствовала в сердцах этих людей. Иконописец даже старается написать лик святого именно так, чтобы незамеченное окружающими при жизни угодника Божия было выявлено в иконе. Может быть, из-за какой-нибудь болезни, которая искажала его внешность, из-за старости или, может быть, из-за того, что подвижник умело скрывал свою внутреннюю жизнь, не все видели пребывавшую внутри человека святость, обильно действовавшую в нем благодать. А иконописец изображает святого так, чтобы мы увидели то, что не видели современники святого при его жизни, а это возможно благодаря особому иконописному стилю, душевной и духовной чуткости иконописца, его мастерству.

«Прииди и виждь», — сказал Филипп Нафанаилу. «Иисус, увидев идущего к Нему Нафанаила, говорит о нем: вот подлинно Израильтянин, в котором нет лукавства. Нафанаил говорит Ему: почему Ты знаешь меня? Иисус сказал ему в ответ: прежде нежели позвал тебя Филипп, когда ты был под смоковницею, Я видел тебя. Нафанаил отвечал Ему: Равви! Ты Сын Божий, Ты Царь Израилев. Иисус сказал ему в ответ: ты веришь, потому что Я тебе сказал: Я видел тебя под смоковницею; увидишь больше сего. И говорит ему: истинно, истинно говорю вам: отныне будете видеть небо отверстым и Ангелов Божиих восходящих и нисходящих к Сыну Человеческому» (ст. 47-51). Есть поговорка — очень мудрая, как и большинство всех русских поговорок: «Лучше один раз увидеть, чем семь раз услышать». Знакомясь с человеком, мы прежде всего смотрим на него и только потом начинаем с ним общаться, беседовать, он нам о себе что-то рассказывает, и мы узнаем его ближе. Бывают очень чуткие люди, которые с первого взгляда узнают характер другого человека и больше верят своему первому впечатлению, поскольку потом человек, прибегая к своей мудрости, опытности, иногда, может быть, хитрости, создает другое мнение о себе, изменяя то, первое, впечатление. Отсюда уже можно сделать вывод о том, какое большое значение имеет зрение в душевной жизни человека. В нашей душе господствуют два чувства — зрение и слух, причем главным из них обычно является зрение. И потому люди, которые говорят, что нельзя изображать святые иконы, и называют их идолами, хулят создание Божие. Ведь Бог создал человека существом совершенным, и ничто в нем не может быть злом само по себе. Так и человеческое зрение, одно из господствующих чувств, не может быть злом.

Зачем же отрицать, что через зрение в душу человека может проникнуть много полезного? Ведь, взирая на лики Спасителя или угодников Божиих и поклоняясь им, мы поклоняемся им, в сущности, так же, как их современники. Редко кто дотрагивался до Спасителя, не все могли слышать Его голос, но видеть Его и поклониться Ему — могли. Поэтому, почитая изображения Спасителя, дошедшие до нашего времени, мы поклоняемся Тому же Господу Иисусу Христу и делаем это так же, как делали Его современники, например апостолы.

Тот, кто отрицает, что можно изображать Господа Иисуса Христа, отрицает, таким образом, истинность Его воплощения. Ведь если Он воплотился действительно, а не призрачно и воспринял на Себя человеческое естество, то Он, безусловно, воспринял и человеческий облик. Если же Его нельзя изображать, то, значит, у Него не было такого же тела, как у всех людей. И, значит, иконоборцы, отрицавшие поклонение в первую очередь иконам Господа Иисуса Христа, а вслед за этим — и всем прочим иконам, на деле отрицали реальность воплощения Сына Божия.

Получается, что люди, которые как будто бы являются христианами, на самом деле отрицают воплощение Сына Божия точно так же, как язычники и безбожники, прямо и откровенно не признающие его. В этом и состоит сатанинское лукавство, чтобы тех людей, которые уже пришли ко Христу, лишить Его. Одни говорят, что Христос вовсе не приходил в мир, а другие говорят, что Он пришел, но изображать Его нельзя, — и тем самым как бы удаляют Его из нашей жизни: «Мы не можем Его видеть, мы не знаем, как Ему поклоняться» — и все это возводится на философский уровень. Получается, что во Христа мы верим, но Христа не имеем. Вот что делают иконоборцы — и жившие в древности, и их современные подражатели: всевозможные сектанты, протестанты, баптисты, пятидесятники и прочие, которым уже несть числа. Поэтому, братья и сестры, не думайте, что почитание святых икон и поклонение им — дело маловажное. Где нет икон — там нет Православия, где нет икон — там нет действительной веры в воплощение и явление в мир Сына Божия. А где нет действительной веры, там не присутствует Христос. В жизни человека нет Христа, если он в Него верит, а поклоняться Ему не хочет, ведь и бесы веруют.

Вот в чем смысл сегодняшнего праздника. В этот день более тысячи лет тому назад окончательно восторжествовало Православие, и все ереси, которые восставали на правую веру с древнейших времен — с первых же веков христианства, и в особенности во времена Вселенских Соборов, — были окончательно побеждены. Можно сказать, что с тех пор все последующие еретические течения только по-разному варьировали древние заблуждения, вновь и вновь по диавольскому наущению стараясь их возродить и таким образом погубить людей.

Первый и Второй Вселенские Соборы определили, как должно почитать Пресвятую Троицу. Третий Вселенский Собор учил правильно понимать воплощение Сына Божия — учил о том, что действительно Он был и Сын Божий, и Человек. В одном Человеке, Иисусе Христе, Который был Сыном Божиим, воспринявшим на Себя человеческое естество, совместились две природы: человеческая и Божественная. Четвертый Вселенский Собор опроверг монофизитскую ересь, утверждавшую, что во Христе человеческое естество как бы растворилось в Божеском и потеряло свои человеческие свойства. Пятый Вселенский Собор осудил предшественников несторианской ереси и оригенизм (неразумное учение о всепрощающем милосердии Божием и о том, что мир когда-то развоплотится и все существа, живущие в нем, вернутся в духовное состояние). Это учение отрицало значение творения Божия, воплощения Сына Божия и искупления нас Крестной Жертвой. Шестой Вселенский Собор учил тому, что в Сыне Божием было не только две природы и одна Ипостась, но каждая природа обладала и своей волей: природа Божественная, естественно, — Божественной волей, а природа человеческая — человеческой. И, наконец, Седьмой Вселенский Собор осудил иконоборческую ересь, которая отрицала действительное почитание Господа Иисуса Христа, истинное поклонение Ему как Богу и таким образом скрыто, тайно, лукаво отвергала действительность воплощения Сына Божия.

Апостол Иоанн Богослов говорит: «Если кто не исповедует Господа Иисуса Христа, пришедшего во плоти, тот есть антихрист» (см. 1 Ин.4:3). Поэтому и тот, кто отрицает святые иконы, есть антихрист. Святые отцы, основываясь на Апокалипсисе, говорят, что явившийся антихрист будет кротким и любезным, вызовет всеобщее восхищение человечества своей добротой и любовью ко всем, сочувствием, своими мудрыми социальными преобразованиями, так что люди будут восклицать: «Кто подобен ему!» — а потом он обнаружит свои звериные повадки. Так и люди, отрицающие иконопочитание, хотя и имеют вид агнцев, и одеты в овечью шкуру, но внутри суть волки хищные, которые расхищают и пожирают словесное стадо Христово (см. Мф.7:15). Ничего общего со Христом они не имеют и не могут иметь. Они думают, что верят в Него, но под Христом они подразумевают совсем не Того, Кто был Им, и на самом деле верят совсем в другого. У них совершенно иное внутреннее представление о Христе. Если бы они воочию увидели Христа, то не приняли бы Его. А когда придет антихрист, то по уже привычному внутреннему чувству они узнают в нем «своего» — того, в которого они верил и, называя его Христом.

Если эти несчастные, убогие люди и изображают Христа, то эти изображения заимствованы из православного иконописного предания. Однако в наше время некоторые безумцы, может быть, как им кажется, с благой целью, снимают о Спасителе художественные фильмы. Я очень не советую своим чадам и, я бы даже сказал, не благословляю их смотреть эти художественные фильмы, где один несчастный человек, кощунник, дерзает изображать Христа, а другие — апостолов. Они искажают лик Спасителя, внося в изображение Господа свои представления. В особенности это искажение можно увидеть в Библиях западных изданий (сейчас у нас много появилось таких книг). По сравнению с тем, как изображается Спаситель на древних иконах, в таких книгах Его лик значительно искажен: в нем есть нечто человеческое, чуждое, слащавое, пустое. Люди, отрицающие иконопочитание, представляют себе Господа Иисуса Христа не таким, каков Он был, а таким, каким им хочется Его видеть.

Я рекомендую поинтересоваться древними иконами, написанными до XV, в крайнем случае — до XVI, столетия, посмотреть, как там изображался Господь Иисус Христос, чтобы узнать, каковы должны быть настоящие изображения Спасителя, и через них почувствовать дух Христов. Глядя же на слащавые картинки в протестантских изданиях, человек будет наполняться нелепыми, отвратительными, недуховными чувствами и мешать своей внутренней жизни — православной, правильной, молитвенной. В таком случае человек будет и молиться неправильно, и относиться к ближним неверно, даже не поймет, что есть любовь к ближнему и, тем паче,  что есть любовь к Богу. Поэтому мы должны понуждать себя любить древние иконы, несмотря на то что нам, возможно, они и не нравятся, потому что мы отвыкли от таких изображений. Нам, может быть, и заповеди не нравятся, потому что мы привыкли жить развращенно, но должны же мы их соблюдать? Должны! Так и во всем остальном, так сказать во всем объеме, мы должны принимать Предание Православной Церкви, ибо в нем содержится истина. В том числе нужно принимать и предание об иконописи, и в особенности — о правильном изображении Господа нашего Иисуса Христа, Сына Божия, ибо это немаловажно. Вот тогда мы не только внешне пребудем внутри Святой Православной Церкви, но и станем ее истинными чадами, духом своим соединимся с Преданием святых отцов и таким образом получим надежду на спасение. Аминь.

16 марта 1997 года

О канонических и неканонических изображениях в Церкви

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Сегодня мы отмечаем праздник, который называется Торжеством Православия. Мы празднуем окончательное восстановление почитания святых икон и победу Православия в VIII веке после почти столетнего иконоборческого гонения на Константинопольскую Церковь. Хотя ранее Седьмой Вселенский Собор осудил иконоборцев и утвердил иконопочитание, но из-за того, что иконоборческой ереси покровительствовали императоры, гонение продолжалось очень долго. Было много исповедников и мучеников. В других же Церквях — Александрийской, Антиохийской и Иерусалимской — иконоборчество не распространилось по той причине, что территории, на которых они располагались, находились уже под владычеством магометан. Именно магометане, как это ни странно, оградили Православную Церковь от преследований христиан-иконоборцев. Не была подвержена этой ереси и Римская Церковь, в то время еще являвшаяся оплотом Православия, потому что и она не зависела от византийского императора.

Прошло пятьдесят пять лет после Седьмого Вселенского Собора. Умер последний император-иконоборец Феофил. Его супруга, царица Феодора, сама держалась Православия и перед смертью императора склонила его к тому, чтобы прекратить преследования иконопочитателей. Она и восстановила почитание святых икон. Призвав патриарха и архиереев, Феодора просила их молиться о своем почившем супруге, надеясь на то, что ради прекращения гонений Господь, по молитвам Своих угодников, помилует Феофила. И действительно, после того как о нем молились многие знаменитые подвижники и она сама, ей приснился сон, будто она предстала перед каким-то светлым Мужем, Который возвещает ей, что ради молитв всех Его рабов Феофил прощается. «Возьми его себе», — говорит Он и как бы передает ей покойного мужа, императора Феофила. Феодора с радостью проснулась. В это же время и патриарх Константинопольский, написав имена всех императоров-иконоборцев на хартии, положил ее под покров на святом престоле (самом святом месте, какое есть в церкви) и также начал молиться. Во сне и ему было возвещено, что ради Феодоры, ради ее ревности о Православии грехи ее мужа прощаются и имя его изглаживается из хартии. Когда, проснувшись, патриарх поспешил в церковь, то, взяв бумагу, увидел, что имени императора Феофила в ней действительно нет, оно чудесно исчезло. Таким образом все поняли, что он был прощен Богом. Это произошло в первое воскресенье Великого поста, и в этот день было установлено отмечать Торжество Православия, то есть фактически торжество иконопочитания.

Однако к этому торжеству Святая Церковь присоединила и воспоминание о победе Православия вообще над всеми ересями. В этот день она торжественно предает всех еретиков проклятию. Нельзя думать, что Церковь кого-то ненавидит. Она анафематствует еретиков для того, чтобы стало понятно, что люди, исказившие ее учение, сами навлекли на себя проклятие. Церковь показывает нам это только ради того, чтобы мы устрашились и избегали их заблуждений, чтобы мы не погибли вместе с этими людьми, которые отвержены Богом и Церковью, а правильнее сказать, которые сами себя отторгли от Бога и Церкви.

Почему сегодня читается евангельское зачало, которое, на первый взгляд, как будто бы совсем не имеет отношения к празднику? «На другой день Иисус восхотел идти в Галилею, и находит Филиппа и говорит ему: иди за Мною. Филипп же был из Вифсаиды, из одного города с Андреем и Петром. Филипп находит Нафанаила и говорит ему: мы нашли Того, о Котором писали Моисей в законе и пророки, Иисуса, сына Иосифова, из Назарета. Но Нафанаил сказал ему: из Назарета может ли быть что доброе? Филипп говорит ему: пойди и посмотри» (ст. 43-46). Славянский перевод Евангелия, как это обычно бывает, звучит гораздо красивее и имеет более глубокий смысл, потому что он ближе к греческому оригиналу, чем русский. Если можно так выразиться, славянский перевод является более духоносным, и я советую всем приучить себя по возможности читать Евангелие по-славянски. «Прииди и виждь», — говорит Филипп Нафанаилу. В этих словах: «Прииди и виждь» — и заключается тот смысл, ради которого в день Торжества Православия читается именно это евангельское зачало. Увиденное своими глазами бывает убедительнее многих объяснений, о чем говорит и русская поговорка: «Лучше один раз увидеть, чем семь раз услышать».

По этой причине Святая Церковь с первого столетия до наших дней хранила изображения Господа Иисуса Христа, Пресвятой Богородицы и некоторых величайших угодников Божиих: апостолов Иоанна Богослова, Петра и Павла. Первые иконы этих великих святых были написаны их современниками (первым иконописцем стал апостол Лука) и сохраняют портретные черты лица. Хотя до нас дошли изображения не всех апостолов, иконы некоторых пишут лишь по приблизительному словесному описанию, но и то, что сохранилось, — уже немало. Если бы Святая Церковь в лице своего первого иконописца, евангелиста Луки, не изобразила Господа, Божию Матерь и некоторых апостолов, то мы бы и не знали, как они выглядели. Подумайте: как бы представляли себе Господа Иисуса Христа мы — люди, живущие в XX столетии, спустя две тысячи лет после Его проповеди? Даже многие сектанты, отрицая поклонение иконам, пользуются теми изображениями лика Спасителя, которые были донесены до нашего времени именно канонической православной иконописью. Пример тому — пусть даже и несколько искаженные изображения Спасителя в западных изданиях детских Библий или в иллюстрациях к Священному Писанию Гюстава Доре.

«Прииди и виждь». Многие люди, взирая в храме на образ Спасителя, возгораются духом, в них возбуждается вера, любовь к Богу. Если мы это у них отнимем, то отнимем часть жизни во Христе. Почитание икон является не чем-то второстепенным и маловажным, а одним из основных догматов православного вероучения. Недаром апостол Нафанаил уверовал именно тогда, когда сам увидел Господа. «Иисус, увидев идущего к Нему Нафанаила, говорит о нем. вот подлинно Израильтянин, в котором нет лукавства. Нафанаил говорит Ему: почему Ты знаешь меня? Иисус сказал ему в ответ: прежде нежели позвал тебя Филипп, когда ты был под смоковницею, Я видел тебя. Нафанаил отвечал Ему: Равви! Ты Сын Божий, Ты Царь Израилев. Иисус сказал ему в ответ: ты веришь, потому что Я тебе сказал: Я видел тебя под смоковницею; увидишь больше сего» (ст. 47-50). Снова сказано: «Увидишь». Зрение в человеке является господствующим чувством, даже более важным, чем слух. Мы, желая в чем-либо разобраться, предпочитаем прийти и увидеть своими глазами то, что произошло. Мы стремимся сами убедиться в том, правильно ли нам рассказали о событии. Значит, мы больше всего верим зрению.

Если мы отвергнем почитание святых икон, то тем самым покажем, что наша вера -это нечто абстрактное, отвлеченное от жизни, можно сказать, безжизненное, не основанное на реальных событиях. В действительности же, как учит нас Евангелие и как чувствуем мы сами при его чтении, наша вера хотя и чрезвычайно возвышенна, но в то же время и очень жизненна. Все, о чем повествует Евангелие, люди видели своими глазами. Это не какие-то философские отвлеченные рассуждения. Описанное в Евангелии видели и люди очень умные, тонко мыслящие, как, допустим, апостол Лука, и люди чрезвычайно простые, совершенно необразованные, как, например, апостол Петр, который до призвания к апостольству был рыбаком. Мы никогда не должны отказываться от «конкретности» своей веры, это чрезвычайно важно. Не нужно бояться, что от соприкосновения с действительностью наша вера потерпит ущерб или будет опровергнута, и по этой причине делать ее какой-то недоступной, абстрактной, никак не связанной с жизнью. Иконописные изображения как раз и показывают нам, что все, описанное в Евангелии, происходило действительно на земле. Как говорят некоторые богословы, небо сошло на землю.

Вот какое жизненно важное значение имеет иконопочитание для нас, православных. Когда мы взираем на образ Спасителя, мы чувствуем, что за человеческой внешностью скрывается Его Божество. Мы видим лицо Человека, но понимаем, что этот облик принадлежит Богу Сыну, и соприкасаемся с вечностью, с чем-то надмирным. Взирая на то, что относится к этому миру (то есть человеческую внешность), мы через человеческое видим Божественное. Через черты лица Спасителя просвечивает Его над-мирная сущность — то, что это был одновременно и Человек, и Бог. Глядя на многочисленные, очень любимые православным народом иконы Божией Матери, мы также понимаем, что это была не обыкновенная женщина, а воистину Богородица. Это тоже как бы просвечивает в Ее неизреченно благодатном облике. И, взирая на лики угодников Божиих: апостолов, святителей, преподобных, — мы видим, что эти люди были освящены Духом Божиим. Для того чтобы показать нам это лучше, Церковь выработала особый иконописный язык.

К сожалению, сейчас в Православной Церкви под влиянием западной культуры получили распространение искаженные иконописные изображения. Однако благодать Божия действует, конечно, и через неканонические изображения ради того, что они изображают. По свидетельству святителя Германа, патриарха Константинопольского, защитника и ревнителя иконопочитания, еще в IV столетии была известна медная скульптура Госмода. Женщина, исцеленная Им от кровотечения, поставила ее на том самом месте, где произошло исцеление. И вот, когда необыкновенная трава, какой нигде больше не было, дорастала до края одежды Спасителя, она приобретала способность исцелять женщин от кровотечения. Святитель Герман говорит, что хотя эта статуя была сделана но языческому обычаю, но Господь все равно даровал через нее чудо — ради душевного расположения создавшей ее женщины. Однако мы, продолжает патриарх Герман, научились изображать Господа и Его святых богоприлично.

Итак, каноническая иконопись — это богоприличное, то есть соответствующее церковному духу, изображение Спасителя, Пресвятой Богородицы и Божиих угодников. Такой иконописный стиль помогает нам через человеческое созерцать Божественное. С одной стороны, мы видим изображение реального события, с другой — чего-то необыкновенного. Например, на канонических Распятиях Господь пишется как будто бы вовсе и не страдающим, а как бы парящим на Кресте. Почему? Неужели мы не почитаем Его страдания? Все изображено столь красиво, что кажется, будто бы смотришь не на умирающего на Кресте Человека, а на некий образец изящества. Для чего так пишут Распятие Господне? Для того, чтобы за человеческими страданиями мы видели Божественную Искупительную Жертву.

Бога нужно почитать богоприлично, оказывая Ему честь не такую, какую мы хотим, а такую, какую Он Сам требует. Нужно поклоняться Ему так, чтобы во время этого поклонения очищать свою душу. Если Господь иногда снисходит и творит чудеса даже через неканонические иконы, то это не ради того, как изображено, а ради того, что изображено. Так происходит сейчас, например, в храме на Фаворе, где бумажная, даже не цветная, литография источает миро. Чудеса исцеления, мироточения и различные другие — это не главное. Самое важное и необходимое чудо — это преображение нашей души, перевоспитание нашего внутреннего человека, которое совершается и через наши чувства. Ради этого Церковь и выработала особый язык обрядов, частью которых и является каноническая иконопись. Когда же мы заменяем каноническую иконопись на натуралистическое или академическое изображение, а древнее знаменное пение — на партесное, мы искажаем православный обряд.

Не нужно думать, что мы, современные люди, только поэтому умнее, чем апостол Лука, великие византийские иконописцы, расписавшие, например, храм Софии Константинопольской, или иконописцы русские, такие как Андрей Рублев и другие, что пользуемся достижениями цивилизации. Конечно же, нет. По сравнению с ними мы духовно обнищали, стали совершенно убогими, и именно по причине своего убожества мы стремимся заменить духовное восприятие плотским. У нас нет духовных чувств, и вместо них мы внедряем чувствительность. Конечно, и в иконописи, и в пении должны присутствовать чувства, но чистые. Мы же вводим в церковное искусство сентиментальность, воздействуем на плоть, плачем над Господом подобно тому, как плакали следовавшие за Ним иерусалимские жены — не испытывая духовных переживаний, а жалея Его как Человека. Господь же Иисус Христос сказал им: «Не плачьте обо Мне, жены иерусалимские, а плачьте о себе и о детях ваших» (см. Лк.23:28). Богу не угодна такая человеческая жалость. Когда апостол Петр по-человечески пожалел Господа и сказал о Крестной смерти: «Господи, да не будет Тебе сего», — Он ответил ему: «Отойди от Меня, сатана, ибо ты думаешь не о том, что Божеское, а о том, что человеческое» (см. Мф.16:23). Мы не должны допускать в Церковь ничего человеческого, потому что через это часто действует и сатанинское. Конечно, это не значит, что к тем неканоническим иконам, которые есть у нас в храме, мы должны относиться без почтения. Нет, мы должны взирать на то, что на них изображено. Неканоническую икону, созданную в академическом или барочном стиле, мы должны воспринимать, как хоть и плохо написанную, но все же икону. Ведь бывает, что человек плохо пишет потому, что не умеет, а бывает — лишь потому, что у него неправильная установка.

Вот каким образом мы должны относиться к неканонической иконописи. В нас же, во-первых, действует привычка к ней, а во-вторых, жив плотской человек, жаждущий развлечения и удовольствия. Многие из нас замечали, что, когда мы молимся, допустим, Иисусовой молитвой или исполняем келейное правило, в нас возникают различные помыслы. Начинают обуревать лень, раздражительность, какие-то нелепые, совершенно до этого не беспокоившие воспоминания, заботы о каком-либо деле, которые также перед этим нас совсем не тревожили, и вообще появляется нежелание внимательно молиться, даже страх перед необходимостью внимания. Это, по учению святителя Игнатия, говорит о том, что во время молитвы умирает наш ветхий человек. Молитва убивает в нас человека плотского, искаженного и воскрешает человека духовного, евангельского, а потому плотский человек, с которым мы часто сами себя отождествляем, ей противится. То же происходит в отношении не только молитвы, но и вообще всего церковного. Мы противимся церковному пению, потому что оно нас не услаждает, а заставляет молиться, чего мы не хотим. Мы противимся церковной иконописи, потому что она не щекочет наши нервы, не развлекает, а побуждает возвыситься над земным, через нечто обычное увидеть необыкновенное, через человеческое — Божественное. Наше падшее, ветхое естество сопротивляется всему духовному (духовному в буквальном смысле слова — ведь хотя все это сделано людьми, но под влиянием благодати Святого Духа). Благодаря же воздействию на слух, зрение, обоняние и осязание (разве благоухание ладана или елея, да и само крестное знамение не действуют на наши чувства?) вся православная обрядность облегчает человеку правильное отношение к христианскому учению в целом.

Таким образом, братья и сестры, нужно стремиться к тому, чтобы смирить свой разум перед разумом Церкви. Не надо думать, что если в иконе нам что-то не нравится, то это обязательно вина плохого иконописца, и что нужно любой ценой угождать вкусам человека. Да, необходимо любить человека и угождать ему, но лишь до такой степени, чтобы не унизить евангельскую проповедь, а лучше — постараться самого человека возвысить до уровня этой проповеди. Вот для этого и предназначено православное иконописание, и именно такое, какое одобряли святые отцы. Ведь они защищали не любые изображения, не думайте, что в то время не умели иначе писать. Была тогда и очень хорошая портретная живопись, были и скульптурные изображения. Если кто-то из вас интересуется древним искусством и видел, например, фаюмские портреты, созданные в первом столетии или несколько раньше, то он согласится, что они написаны очень изящно, с необыкновенным мастерством. Церковные художники могли бы при желании это мастерство перенять, но они сознательно этого не делали, Церковь этого избегала. Святые отцы защищали не такую иконопись, какую мы сейчас везде видим, а иную — богоприличную, как выразился в VII столетии патриарх Герман. Мы же в XX столетии как раз уже разучились изображать все так, как это было бы прилично для Церкви, и должны вновь этому учиться и все заново восстанавливать. Хотя бы это было для нас непривычно, странно и чуждо, но мы должны самих себя смирять, потому что на самом деле этому противится наш ветхий человек, который чувствует, что он погибает, что уничтожается его сентиментальность, приземленность.

Итак, братья и сестры, мне пришлось сегодня говорить не об иконопочитании вообще, потому что оно, я думаю, стало для нас чем-то само собой разумеющимся, а о том, как почитать иконы, какие изображения являются настоящими иконами. Это для нас, вообще для Православной Церкви и, в частности, для Русской, чрезвычайно актуально, потому что везде вкралось влияние западных христиан, которые отступили от

Православия и заменили истинные духовные ощущения плотскими, истинную религиозность — чувственной, прелестной. Если мы канонической иконописи и знаменному пению предпочитаем натуралистическую живопись и партесное пение, то мы истинной духовности предпочитаем прелесть. Значит, мы предрасположены к прелести, и нужно в этом себе сознаться и изменить свою жизнь. Аминь.

8 марта 1998 года

О почитании святых икон

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Сегодняшний день называется днем Торжества Православия. Ныне мы вспоминаем, как в Византийской империи восторжествовало Православие после почти столетнего господства иконоборческой ереси, которой покровительствовала императорская власть.

Хотя прошло много лет после Седьмого Вселенского Собора, утвердившего истинное иконоиочитание, в Византийской империи все еще главенствовала, благодаря государственному покровительству и наперекор народному неприятию, ересь иконоборчества. Лишь спустя долгое время, когда воцарился император Михаил со своей матерью Феодорой, окончательно победило Православие.

Когда мы читаем Священное Писание, в частности Божественное Евангелие, то как будто бы не находим там непосредственных ясных свидетельств того, что нужно почитать святые иконы. Пользуясь подобным поверхностным, примитивным, неправильным взглядом на Священное Писание, иконоборцы утверждали, что иконопочитание — это идолопоклонство и заблуждение, вкравшееся в христианство в поздние годы его существования, что изначально почитание икон ему не было присуще. Однако святые отцы и в самом Священном Писании, не обращаясь даже к Преданию, находят для людей, желающих познать истину, свидетельства того, что иконопочитание является истиной древней, и показывают, что Евангелие подтверждает и оправдывает необходимость поклоняться святым иконам: образам Господа, Божией Матери и святых. Какие же это свидетельства? В Деяниях апостольских рассказывается, что, когда апостол Петр проходил через толпы верующих, люди старались положить больных так, чтоб на них падала его тень (см. Деян.5:15). Почему это делалось? Потому что и сама тень апостола Петра исцеляла тех, кто прибегал к нему с верой. Что же такое тень? Тень — это не что-то вещественное, но всего лишь отсутствие света, только контур человека или какого-нибудь предмета, образовавшийся благодаря тому, что через предмет этот не проходит свет. Тень апостола Петра — это совсем не то, что пропитанная его потом повязка, которая исцеляла людей. А что же есть от самого человека в его тени? Конечно, его образ, его очертания, хотя и примитивные и грубые. И именно образ апостола Петра, как бы нарисованный солнечными лучами, обладал силой чудотворений.

Это одно из мест Священного Писания, подтверждающих то, что не только какая-нибудь вещь, непосредственно принадлежащая святому человеку, но и самый образ его также обладает чудодейственной силой. И это понятно. Почему мы должны верить лишь таким чувствам, как вкус, осязание, слух, а зрение отвергать как нечто второстепенное, неважное? На самом деле зрение, как и слух, является одним из главнейших наших чувств. Вполне естественно, чтобы благодать Божия действовала на человека и проникала в него также и при помощи зрения.

Кроме того, в Евангелии есть изречение Господа Иисуса Христа, которое, если глубоко вдуматься, можно понимать как относящееся к иконопочитанию. Слова эти были сказаны фарисеям и иродианам, искушавшим Господа. Они спросили Его, позволительно ли давать подать кесарю, и Господь ответил им: «Воздайте Божие Богу и кесарю кесарево» (см. Мф.22:21). Это прямой смысл. Но у этих слов есть и более глубокий смысл. Преподобный Максим Исповедник говорит, что, если мы понимаем Священное Писание исключительно в буквальном его смысле, тогда мы похожи на фарисеев, которые замечали одно внешнее, а внутреннее проходило мимо их внимания. Фарисеи видели в Господе только человека, но не понимали, что это есть Сын Божий. Так и Священное Писание, если мы воспринимаем его лишь буквально, является для нас лишь чем-то внешним, а внутренний его смысл остается от нас сокрытым. Смысл приведенного изречения святые отцы понимают так. Вспомним это повествование: Спаситель сказал, чтобы Ему принесли пенязь, то есть ту монету, которой платится подать кесарю. И когда принесли, Он спросил: «Какое там изображение?» Фарисеи ответили: «Кесарево», то есть цезаря, императора. (На монетах обычно чеканились изображения правителей того времени, когда эта монета употреблялась.) Тогда-то Он сказал: «Воздайте Божие Богу и кесарево кесарю» (см. Мф.22:15-22). То есть кесарю мы воздаем монету с его изображением, а Богу должны воздать почитание, также связанное с Его изображением. Но изобразить Бога как Бога невозможно, а воплотившегося Сына Божия, Господа Иисуса Христа, — возможно. И потому, почитая святые иконы, мы «воздаем Божие Богу».

Действительно, мы видим, что изображения присутствуют не только на денежных знаках (на которых помещаются портреты правителей или каких-то знаменитых людей), но и повсюду. Есть скульптуры, статуи, посвященные каким-то знаменитым людям, историческим деятелям, великим государственным мужам; есть и живописные картины. Благодаря всем этим изображениям либо конкретных лиц, либо исторических событий, мы живее и яснее понимаем светскую историю. И это дозволяется, ничего предосудительного тут никто не видит, никакой сектант здесь не найдет повода для критики. Но почему же мы должны отвергать Божественные изображения, на которых запечатлен облик лиц, прославившихся святой жизнью? Действительно, мы «воздаем кесарю кесарево» в широком смысле, то есть воздаем положенное не только кесарю, но и вообще власти и мирской жизни при помощи всевозможных памятников, книг, иллюстраций и т. д. Таким же образом, и даже с большей ревностью, мы должны «воздать Божие Богу» и прославить Его священными Его изображениями. Вот так истолковывается изречение Господа о том, что нужно воздавать «Божие Богу, а кесарево кесарю».

И, наконец, подтверждает для нас истину иконопочитания и сегодняшнее евангельское чтение. Оно также доказывает, что мы должны поклоняться святым иконам, или в переводе с греческого языка — образам, на которых запечатлены воплотившийся Господь, Божия Матерь и святые. В сегодняшнем евангельском повествовании прославляется одно из самых прекрасных чувств человека — зрение, благодаря которому мы познаем очень многое. Через зрение мы получаем большую часть наших знаний, той информации, которая поступает в наш ум и которой, как пищей, питается наша душа. Ведь и чтение, как правило, также является действием этого чувства, и без него едва ли кто сможет читать, во всяком случае — это чрезвычайно затруднительно.

«На другой день захотел Он (Господь. — Игум. А.) идти в Галилею и находит Филиппа. И говорит ему Иисус: следуй за Мною. Был же Филипп из Вифсаиды, из города Андрея и Петра. Находит Филипп Нафанаила и говорит ему: Того, о Ком написал Моисей в Законе и Пророки, мы нашли: Иисуса, сына Иосифа, из Назарета. И сказал ему Нафанаил: из Назарета может ли быть что доброе?»* (ст. 43-46). Действительно, такое презрение к Назарету было оправдано. В этом городе благочестивые люди старались не селиться, он находился в местности, где благочестия почти не было. Мы знаем, что праведный Иосиф Обручник с Божией Матерью и Богомладенцем Христом поселился там потому, что боялся преследования со стороны потомков Ирода, то есть поселение их там было вынужденное. Претензии и подозрения Нафанаила были справедливы. Но вот что ответил ему Филипп: «Иди и посмотри» (ст. 46). Эти слова прекрасно звучат по-славянски: «Прииди и виждь». «Ты не веришь, и, может быть, есть тому основание (в самом деле, Филиппу было трудно возразить, потому что Назарет действительно в то время пользовался дурной славой. — Игум. А.), но ты приди и посмотри — и тогда увидишь, что человек этот никак не может быть опорочен дурной славой города Назарета. Для этого достаточно только увидеть его… Приди и посмотри… Прииди и виждь».

«Увидел Иисус Нафанаила, идущего к Нему, и говорит о нем: вот, воистину, Израильтянин, в котором нет притворства» (ст. 47). В этих словах: «Прииди и виждь» («Иди и посмотри») — как раз и заключается еще одно доказательство того, что необходимо почитать святые иконы и что можно поклоняться Богу и при помощи, если так можно выразиться, зрения. «Прииди и виждь» («Иди и посмотри»). Простое общение с Иисусом удостоверило апостола Нафанаила в том, что Он действительно есть Мессия, что Он есть Сын Божий, Царь Израилев, как сказал сам Нафанаил. Мы, поклоняясь святым иконам, изображениям Господа Иисуса Христа, тоже «приходим и смотрим». Наше зрение помогает нам увериться в том, что Тот, Кому мы поклоняемся, воистину есть Сын Божий.

Почему так? Господь Иисус Христос — это воплотившийся, то есть воспринявший на Себя человеческое естество, Сын Божий. В одном Божественном Лице, в одной Ипостаси Второго Лица Пресвятой Троицы — Сына Божия, соединены были две природы: Божественная и человеческая. Выражаясь современным языком, может быть несколько неточным, но более понятным нам, чем древние богословские термины, Господь Иисус Христос имел одну Личность — Божественную и две природы — человеческую и Божественную. Люди созерцали Его как Человека, но через Его человеческую природу и человеческую сущность, безусловно, видна была Его Божественная Личность. Ведь и наше внутреннее состояние видно по лицу, в особенности по глазам, и мы хотя иногда, может быть, и ошибаемся, но все же часто угадываем, в добром ли человек настроении или в плохом. Некоторые пытаются по лицу человека узнать даже его характер. И это при том, что мы стараемся скрыть свое состояние, поскольку боимся, чтобы окружающие не узнали о каких-то наших греховных страстях, которые могут проявиться на нашем лице. Иногда причиной этого страха бывает тщеславие, челове-коугодие, а иногда мы скрываем свою внутреннюю борьбу с грехом, боясь соблазнить другого человека. Мы прячем какие-то свои чувства и мысли и потому, что боимся, что люди, относящиеся к нам неприязненно, могут их угадать и потом, пользуясь знанием нашего внутреннего состояния, наших мыслей, принести нам вред. У нас есть много причин — справедливых или несправедливых, разумных, добрых или греховных — для того, чтобы скрывать свое внутреннее состояние. И потому угадать его бывает трудно, и тем не менее оно все же отражается на нашем лице, да и не только на лице, но и вообще во всем: в жестах, походке, манерах. Этого не может не быть, это естественно, никто не станет с этим спорить. Другое дело, как это истолковывать. Не все по внешним проявлениям могут угадать, что происходит в душе человека.

Но Господу Иисусу Христу не было никакой нужды скрывать Свое внутреннее состояние: в Нем все было свято и совершенно. Кроме того, сила Божества, которая в Нем пребывала, подобно тому как вода пребывает в источнике, не могла удержаться внутри, но постоянно изливалась, как и источник воды не может не источать постоянно из себя воду. И вот эти Божественные сила, слава, святость, мудрость и прочие Божественные свойства отражались прежде всего, конечно, в святом лике Господа Иисуса Христа. Но не только. Я думаю, что это было видно и в Его манерах, жестах, движениях, — во всем сквозило Его Божественное величие. А то, что и Его тело освящалось присутствием в нем Божества, очевидно из многочисленных свидетельств о том, что Он прикосновением руки и даже плюновением исцелял неизлечимых больных. И если в слюне была Божественная сила столь могущественная, что благодаря ей даже слепорожденный исцелился, то почему мы должны отрицать то, что эти Божественные сила, слава, вообще все Божественные свойства, проявлялись в Его внешности? Если они были в слюне, то почему их не было в Его глазах, руках, ногах, движениях? Конечно же, такое отрицание было бы совершенно непоследовательным, неразумным. Люди проницательные и искренние, простые душой, созерцая Господа, видели, что это не просто человек. (Обратите внимание на такую подробность, упоминаемую в Священном Евангелии: многие приходили, чтобы только посмотреть на Спасителя.) Апостол Нафанаил, общавшийся с Ним, также был поражен. И мы, созерцая черты лица Господа Иисуса Христа, запечатленные иконописцами многих и многих веков, видим сквозь это человеческое лицо Божество, соединенное с человечеством. Даже люди, отрицающие иконы, протестанты, сектанты, прибегают к древним изображениям, чтобы иметь хоть какое-то представление о том, каким был Господь Иисус Христос. Таким образом, они, пусть косвенно, нехотя, признают, что через эти изображения можно познать, почувствовать Его Божество. Но некоторые из них заходят слишком далеко и, пытаясь иллюстрировать Священное Писание, в частности Евангелие, нарушают Предание Церкви о том, как выглядел Господь наш Иисус Христос, хотя им и кажется, что они изображают Его правильно. В особенности это касается разных американских сект: адвентистов, иеговистов и других. Они изображают Господа кощунственно, придают Ему облик почти что современного человека. И, желая передать ту радость, которую Он принес в мир, они совершенно искажают представление о Нем и вместо Сына Божия изображают какого-то благополучного американца, который несет на себе отпечаток земной радости и земного благополучия, а никак не Божественной истины, не Святого Благовествования, Святого Евангелия, учения о Царствии Небесном. Мы же уподобляемся Нафанаилу, общавшемуся с Господом Иисусом Христом в действительности, когда вступаем в общение с Господом в Церкви, созерцая Его образ, поклоняясь ему, лобызая его и, в особенности, молясь перед ним. Однако мы на этом не останавливаемся. В нашей душе происходит чудесное, необыкновенное изменение: мы ощущаем, что дух наш соединяется с Господом. Конечно, мы испытываем это не так явственно, как апостол Нафанаил, не слышим мы и слов Господа: «Вот, воистину, Израильтянин, в котором нет притворства». Но мы действительно уподобляемся апостолу Нафанаилу и становимся израильтянами, в которых нет лукавства, то есть истинными христианами, если приходим и поклоняемся Сыну Божию, совершая поклонение Его образу. Честь, воздаваемая образу, как говорит святитель Василий Великий, возносится к Первообразу, то есть к Тому, Кто изображен на иконе.

Вступая в общение с Господом через поклонение Ему, созерцание Его лика и, прежде всего, через молитву, которую возбуждают в нас иконы, мы начинаем удостоверяться в Его Божественности. Настоящая, хорошая икона, в особенности древнего письма, не просто изображает Спасителя, но приоткрывает нам некую тайну и заставляет человека молиться, как бы вытягивает из него молитву, побуждает его к ней. Христианин, созерцая какую-нибудь прекрасно написанную икону, испытывает невольно желание поклониться ей, произнести перед ней молитву. И тогда Божественная благодать нас вразумляет и мы уже понимаем, что созерцаемый нами на иконе лик — это лик Божественный. Мы осознаем, что, глядя на него, мы каким-то непонятным, непостижимым для нас образом, действием благодати соединяемся с Духом Божиим и Сыном Божиим. Мы беседуем с Богом, вразумляемся и действительно сердцем своим чувствуем, что общаемся с Богом. Вот какую великую практическую пользу приносит иконопочитание. Икона — это не просто своеобразное украшение Церкви, как думают некоторые. Нет, иконопочитание представляет собой насущную потребность. Тот, кто сначала, может быть, только внешне осознает необходимость поклонения иконам, потом уже на своем опыте ощущает пользу, полученную от этого поклонения, потому что через него он вступает в богообщение. С ним происходит то, что произошло с апостолом Нафанаилом. «Говорит Ему Нафанаил: откуда Ты меня знаешь? Ответил Иисус и сказал ему: прежде чем позвал тебя Филипп, когда ты был под смоковницей, Я видел тебя» (ст. 48), то есть «когда ты уединенно молился, еще не созерцая Меня, Я тебя видел, а теперь ты увидел Меня».

«Ответил Ему Нафанаил: Равви, Ты Сын Божий, Ты Царь Израилев. Ответил Иисус и сказа.’! ему: оттого что Я сказал тебе: «Я видел тебя под смоковницей», ты веришь? Увидишь больше этого. И говорит ему: истинно, истинно говорю вам: увидите небо отверстым, и ангелов Божиих восходящих и нисходящих на Сына Человеческого» (ст. 49-51). Итак, начинается с простого поклонения иконам, а заканчивается созерцанием духовных предметов. Наверно, большинство из нас не знают этого опытно, поэтому приведу пример из книги «Старец Силуан» (может быть, некоторые из вас ее читали). В начале своего подвига преподобный Силуан усиленно молился о том, чтобы Господь его помиловал, простил ему грехи. Молитва его была столь напряженной, переживания столь сильными, что он даже несколько отчаялся и в душе у него мелькнула мысль: «Господи, Ты неумолим». И вот когда преподобный Силуан был уже на грани отчаяния, то вдруг заметил, что икона Спасителя преобразилась, и он увидел живого Господа Иисуса Христа. Благодать исполнила преподобного столь обильно, что всю остальную жизнь он старался лишь вернуть то, что испытал в тот момент.

Не истолкуйте мои слова неправильно и не подумайте, братья и сестры, будто я призываю вас пережить что-либо подобное. Это удел избранников Божиих и бывает весьма редко. Я лишь привожу пример того, как через созерцание иконы человек вступает в действительное, а не мнимое, в живое общение с Господом. И не только с Господом, но и с другими святыми личностями, изображенными на иконах: с Божией Матерью, Ангелами и святыми. Это поистине так. И мы, православные христиане, должны быть благодарны тем подвижникам благочестия, которые на протяжении почти целого столетия боролись с иконоборчеством, жертвовали своей жизнью, терпели многие поругания и унижения. Особенно ревностными сторонниками, почитателями и защитниками икон были монашествующие, бывшие неким оплотом борьбы с иконоборцами. Наконец истина восторжествовала. Православие сохранено для нас во всей его чистоте, и сегодня мы вспоминаем тот день, когда окончательно была попрана эта нелепая ересь иконоборцев. Тогда их называли иначе — христоклеветники, потому что они клеветали на Церковь Христову, на Православную Церковь, говорили, будто в ней имеет место идолопоклонство. Ныне мы празднуем день, когда эта христоклеветническая ересь была совершенно побеждена и восторжествовало Православие. Мы должны с любовью поклоняться святым иконам и быть благодарными святым отцам за то, что именно их стараниями и подвигами до нас донесены изображения святых ликов Спасителя, Божией Матери и святых угодников Божиих — их образ и внешний вид, столь драгоценный для всякого человека, любящего Господа. Аминь.

4 марта 2001 года

Неделя 2-я Великого поста, святителя Григория Паламы

(Мк., 7 зач.)

Через несколько дней опять пришел Он в Капернаум; и слышно стало, что Он в доме. Тотчас собрались многие, так что уже и у дверей не было места; и Он говорил им слово. И пришли к Нему с расслабленным, которого несли четверо; и, не имея возможности приблизиться к Нему за многолюдством, раскрыли кровлю дома, где Он находился, и, прокопав ее, спустили постель, на которой лежал расслабленный. Иисус, видя веру их, говорит расслабленному: чадо! прощаются тебе грехи твои. Тут сидели некоторые из книжников и помышляли в сердцах своих: что Он так богохульствует? кто может прощать грехи, кроме одного Бога? Иисус, тотчас узнав духом Своим, что они так помышляют в себе, сказал им: для чего так помышляете в сердцах ваших? Что легче? сказать ли расслабленному: прощаются тебе грехи? или сказать: встань, возьми свою постель и ходи? Но чтобы вы знали, что Сын Человеческий имеет власть на земле прощать грехи, — говорит расслабленному: тебе говорю: встань, возьми постель твою и иди в дом твой. Он тотчас встал и, взяв постель, вышел перед всеми, так что все изумлялись и прославляли Бога, говоря: никогда ничего такого мы не видали.

Я семь дверь: кто войдет Мною, тот спасется, и войдет, и выйдет, и пажить найдет. Вор приходит только для того, чтобы украсть, убить и погубить. Я пришел для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком. Я есмь пастырь добрый: пастырь добрый полагает жизнь свою за овец. А наемник, не пастырь, которому овцы не свои, видит приходящего волка, и оставляет овец, и бежит; и волк расхищает овец, и разгоняет их. А наемник бежит, потому что наемник, и нерадит об овцах. Я есмь пастырь добрый; и знаю Моих, и Мои знают Меня. Как Отец знает Меня, так и Я знаю Отца; и жизнь Мою полагаю за овец. Есть у Меня и другие овцы, которые не сего двора, и тех надлежит Мне привести: и они услышат голос Мой, и будет одно стадо и один Пастырь.

Поздравляю вас, братья и сестры, со вторым воскресеньем Великого поста, которое посвящено памяти святителя Григория Паламы.

Каждое воскресенье Великого поста помимо собственно того, что это воскресный день, имеет еще и свой особенный смысл. Прошлое воскресенье было посвящено Торжеству Православия, а именно воспоминанию того события, когда при содействии необыкновенного чуда Православие окончательно восторжествовало и иконопочитание одержало победу над иконоборческой ересью. Сегодня же мы празднуем память святителя Григория Паламы и вспоминаем не только его благочестивое житие, но и, прежде всего, его возвышенное учение. Этот подвижник благочестия происходил из знатного рода. Его отец, министр при дворе византийского императора, будучи мирянином, необыкновенно преуспевал в умном делании. Надо думать, что и всех своих детей он наставлял соответствующим образом. Известно, что сам святой Григорий Палама — он упоминает об этом в своих писаниях, так же говорят и другие источники — был учеником митрополита Феолипта, знаменитого святителя и наставника умного делания. После смерти отца Григорий Палама, даже не окончив обучения (хотя он мог бы получить блестящее по тем временам образование), уговорил всю свою семью разойтись по монастырям. Он все оставил и ушел с братьями на Афон, а свою мать с сестрами определил в девичий монастырь. Казалось бы, этот человек, искавший только уединения, должен был так и окончить свои дни в покаянии. Почти сразу после своего пришествия на Афон он предал себя в послушание духоносным старцам и подвизался в отшельничестве. Но случилось так, что этому пустыннику и подвижнику понадобилось выступить на защиту Православия, а именно на защиту православных монахов-безмолвников от мирских мудрецов века сего, имевших ложные представления об умном делании.

В Солуни — это недалеко от Афона, нынешние Салоники, — жил некий философ Варлаам. Он был грек, происходил из южной области Италии, заселенной греками, и находился под влиянием западного католичества, хотя как будто бы принял Православие. Пользуясь тем почетом и уважением, которое ему как человеку, обратившемуся в Православие, оказали в Византии, в особенности при царском дворе, Варлаам, обладавший исключительным честолюбием, стал проповедовать свое учение. Он сравнивал светскую философию и вообще все мирские науки и искусства с подвижнической жизнью и говорил, что не только подвижники, но и сами пророки ничем не отличаются от языческих философов. Он утверждал, что познание, данное нам Богом через Откровение, равно знаниям, добытым естественным путем — через рассуждения и исследования. Кроме того, Варлаам сомневался в учении православных о благодати и в особенности критиковал то утверждение, что возможно непосредственно ее ощущать. А именно это испытывали подвижники во время глубочайшего погружения в молитву, то есть созерцали Божественный свет.

Григорий Палама вынужден был защищать Православие. Сначала против ереси Варлаама он стал писать письма, потом особые произведения, которые назвал «Триадами», поскольку каждое из них состояло из трех частей. Всего было написано три «Триады». Впоследствии на соборах, созванных в Константинополе, эта ересь была осуждена, хотя и Григорий Палама завершил свое дело не без скорбей, ибо сначала осудили ересь Варлаама, а потом усомнились и в одном из положений учения самого святителя Григория. Его осудили как еретика, и он даже пробыл несколько лет в тюремном заключении. Но впоследствии новые соборы установили истину и учение Григория Паламы — а правильнее сказать, древнее учение святых отцов и всей Православной Церкви — восторжествовало.

В чем же оно состоит? В том, что познание, преподанное нам Духом Святым, является единственно истинным. Все остальное — это догадки, в лучшем случае подтверждающие богооткровенное учение, а в худшем — ничего собой не представляющие, ничего для нас не значащие. Все внешние учения для нас, скорее, какие-то призраки, чем действительность. Таким образом, святитель Григорий Палама предвосхитил борьбу с рационализмом, которая предстояла Церкви в последующие столетия. Начиная с XIV-XV веков на Западе происходило так называемое Возрождение, то есть возобновление языческого подхода к жизни, языческого отношения к познанию. Возникло сомнение в Божественном христианском откровении, а в конечном счете произошло и отвержение его. На протяжении многих столетий Церковь вела борьбу с самонадеянностью и даже обоготворением человеческого разума.

Святитель Григорий Палама также отстаивал учение о том, что Божественный свет, который подвижники — конечно, не все, но достигшие высочайшего преуспеяния — созерцают при своих высочайших духовных состояниях, есть слава и действие Божества. По учению же еретика Варлаама, Бог является совершенно непознаваемым, как бы замкнутым в Самом Себе, и мы знаем о Нем только то, что Он существует, знаем Его только из того, что Он Сам открыл о Себе. Непосредственного же, опытного знания о Боге мы как будто бы не можем иметь, потому что между Богом и творением, по учению Варлаама, как и по учению западной католической Церкви, — бесконечная пропасть. Отчасти это правильно, действительно пропасть между творением и Творцом бесконечна. Но она преодолевается той славой и тем Божественным действием, которые изливаются из Сущности Божией на всякое творение, в особенности творение разумное. Да и само творение — это Божественное действие. Все мы, как сказано в Священном Писании, в Боге живем, и движемся, и существуем (см. Деян.17:28). И потому это учение о Божественном свете, очень возвышенное и касающееся как будто бы только немногих высокопреуспевших подвижников благочестия, в действительности имеет значение для всякого самого простого, обыкновенного верующего, каждого православного христианина. Например, простой, по сравнению с образованными богословами, невежественный и ничего не понимающий человек, не знающий, может быть, ничего, кроме Символа Веры, тем не менее от всей души исповедует Пресвятую Троицу и искренне в своем сердце принимает это краткое учение. И эта вера есть также действие Божественной благодати.

Наша вера не плод нашего ума, каких-то рассуждений, приведших нас к правильным выводам, но Божественное действие. И наши мысли о вере — это нечто происходящее из той благодати, которая действует в нашей душе. Не будь непосредственного общения человека с Богом, этого преодоления Божеством пропасти между Ним и сотворенными существами, мы не знали бы и не могли ничего знать о Боге. Но все святые отцы, все угодники Божий: и ветхозаветные пророки, и апостолы, и подвижники благочестия, и православные богословы, и святители — познали Бога. И пророки получали откровения и пророчествовали именно этим Божественным действием — благодаря непосредственному общению с Божеством, прикосновению Божества к их душе и разуму.

Поэтому не нужно думать, во-первых, что учение святителя Григория Паламы является чем-то оригинальным — это учение древнейшее, идущее из апостольских времен; во-вторых — что к нам оно не имеет никакого отношения, потому что мы люди обыкновенные и это нас не касается. Не будь в нашей жизни того, о чем говорит это как будто бы отвлеченное учение, мы потеряли бы все: мы не чувствовали бы в своей душе никакого утешения ни во время молитвы, ни во время совершения над нами обрядов и Таинств Православной Церкви, и даже после самого Причащения мы оставались бы пустыми. Мы — люди грешные, даже многогрешные, недостойные называться православными, но благодать Божия касается и нас. Как она действует, мы часто видим в себе самих, в особенности по изменению, которое происходит в нашей душе после исповеди, причащения или усердной молитвы, или в других людях, наблюдая, допустим, как меняется лицо человека молящегося или причастившегося Святых Христовых Тайн. Но посмотрите на западных христиан. Я не хочу никого осуждать, в том числе и людей заблуждающихся, и говорю это совсем не для того, чтобы над ними смеяться или их уничижать. Посмотрите, какие лица у православных: на них, может быть, и страсти отображаются, но и свет благодати тоже. И какие лица у католиков: холодные, равнодушные, все у них аккуратно, как положено, точно, но совершенно сухо. Если кто-нибудь когда-то заходил в католический храм (хотя этого делать не нужно), то и душевное ощущение, наверное, испытывал соответствующее. Нечто подобное мы видим и на лицах сектантов: вроде бы, лица добрые, даже кроткие, но какие-то пустые и холодные. Мы хотя и грешим по немощи, но все-таки живем в благодати. У людей же, исповедующих иную веру, может быть, и меньше каких-то страшных грехов — по той причине, что и диавол их меньше искушает, и внешняя дисциплина у них имеет большее значение, — но у них нет и жизни в Духе Святом. Приведенный пример, конечно же, не является серьезным доказательством правоты учения Православной Церкви, но он взят именно из жизни и показывает, как благодать действует в православных христианах.

Что было бы с нами, если бы мы отвергли это учение и жили только одними заповедями, понимаемыми как некое предписание, как нравственный, моральный кодекс? Мы исполняем заповеди не для того только, чтобы быть нравственными, добрыми, ради собственно нравственности или добра, но ради Христа, то есть ради общения с Ним и через Него — с Пресвятой Троицей. И если в нас не будет благодатной жизни, то мы уже и не христиане. Апостол Павел говорит, что в последние времена будут люди, «имеющие вид благочестия, силы же его отрекшиеся» (2 Тим.3:5).

Божество на самом деле недостижимо, непознаваемо и бесконечно далеко от нас, но мы можем прикоснуться к Нему через ту благодать, то действие (по-гречески «энергия», правильнее перевести — «действование»), которое всегда изливается из Него, как из переполненной чаши. И если мы отвергнем учение о том, что непосредственное общение с Богом возможно, значит, мы превратимся именно в тех, которые имеют вид благочестия, а силы его отреклись. Тогда мы станем пустыми. Эту пустоту испытывают не только те, кто живет вне Православной Церкви, но и те, кто, пребывая в Церкви, на деле пренебрегает ее учением. Мы декларируем, что мы православные, мы номинально признаем православное учение, но в жизни им пренебрегаем. Но если мы будем исповедовать Православие и вместе с тем жить православно, тогда эти догматы — как будто бы отвлеченные, кажущиеся нам сейчас чем-то совершенно ненужным и не имеющим отношения к нам, людям, погруженным в житейскую суету, — станут нашей жизнью. И мы поймем, что они отнюдь не какая-то теория, но именно путь ко спасению и приобщению к Богу, путь к вечной жизни. Аминь.

7 марта 1999 года

О благочестии искреннем и лицемерном

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Сегодня, во второе воскресенье Великого поста, мы совершаем память святителя Григория Паламы, который был защитником учения о благодати, защитником подвижнической жизни и исихазма.

В сегодняшнем евангельском чтении приведены слова Спасителя, в которых Он называет Себя Истинным Пастырем и дверью. Это зачало предлагается нам для того, чтобы в образе Единого Истинного Пастыря мы увидели каждого пастыря, на деле подражающего Господу Иисусу Христу. Таким был и святитель Григорий. Образ несет на себе черты Первообраза, и потому всякий истинный священник или архиерей, будучи образом Господа, отображает в себе Его черты.

Вот что говорит Спаситель: «Я есмь дверь: кто войдет Мною, тот спасется, и войдет, и выйдет, и пажить найдет. Вор приходит только для того, чтобы украсть, убить и погубить. Я пришел для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком. Я есмь пастырь добрый: пастырь добрый полагает жизнь свою за овец» (ст. 9-11).

Несколько странные слова: «Я есмь дверь: кто войдет Мною, тот спасется, и войдет, и выйдет, и пажить найдет». Кто через Господа Иисуса Христа входит в Церковь, тот через Него восходит к высшим духовным состояниям и как бы обретает пастбища, подобно тому как как овцы, поднимаясь в горы, находят там богатые травами луга.

«Пастырь добрый душу свою полагает за овцы». И таким добрым пастырем, даже, можно сказать, такой дверью, для своих словесных овец явился святитель Григорий Палама. Он выступил на подвиг защиты православного учения о Божественных энергиях, когда был еще священником и отшельничал на Афонской Горе. Как кажется, он не должен был иметь какого-либо отношения к тому, что происходило в миру и волновало умы людей в больших городах. Но он не смог остаться безразличным к тому, что попирается Истина, и выступил на ее защиту.

Казалось бы, какое отношение к спасению людей и вообще к жизни большинства православных христиан имело то учение, те догматы, которые защищал святитель Григорий? Ведь они по большей части касались жизни безмолвников. И предметом обсуждения в тех богословских спорах являлся опыт только немногих из безмолвников (по-гречески «исихастов»). Однако, как говорит святитель Василий Великий, если мы исказим веру в чем-то малом, то потом незаметно дойдем и до искажений в самом главном. А богословские споры велись совсем не о малом предмете, речь шла о принципах христианской жизни. Пусть даже и немногие достигают тех возвышеннейших духовных состояний, о которых спорили Варлаам и святитель Григорий Палама, но принципы духовной жизни одинаковы для всех: и для обыкновенного мирянина, живущего как будто бы в суете, и для подвижника-безмолвника.

Дело происходило следующим образом. Некий Варлаам Калабрийский, итальянский грек (на юге Италии в то время проживало множество греков), приехал как некий ревнитель Православия из Италии в Грецию. Он сумел войти в доверие к византийскому императору, с некоторыми его дипломатическими поручениями ездил в Италию и мечтал прославиться как философ. Но образованность византийской интеллигенции (если можно здесь употребить это современное слово) в то время была, конечно же, неизмеримо выше, чем образованность людей на Западе. Пытаясь блеснуть на философском поприще в Константинополе, Варлаам потерпел поражение перед другим знаменитым византийским философом.

Не вынося позора и не желая быть вторым в столице, он удалился в Солунь, второй по своему значению город Византийской империи, пытаясь и там как-то показать себя. Войдя в доверие к некоторым простым афонским монахам, он под предлогом того, что хочет подвизаться ради спасения, стал выпытывать у них учение об умном делании, или, как иногда говорят, об исихии, то есть безмолвии. (Имеется в виду безмолвие не только как уединение, но и как некое состояние ума, так называемое «умное безмолвие».) Выспросив и разузнав самые простые, элементарные вещи, касающиеся некоторых подвижнических приемов сосредоточения внимания, он извратил их, изобразил все в искаженном виде и стал высмеивать. Одновременно он превозносил мирскую философию, светское знание, принадлежавшее в то время по большей части языческим, так сказать, внешним по отношению к Церкви писателям. Он говорил, что для познания Бога и для спасения эта светская образованность имеет не меньшее значение, чем то, что преподано нам в Священном Писании пророками и апостолами. Он нападал на Истину, унижал подлинно духовное знание, с презрением отзывался о непосредственном богопознании, считая все это мечтательностью и фантазией. Подвижников благочестия — афонских безмолвников, исихастов — Варлаам называл «фантазиастами», полагая, что они предавались фантазиям, мечтательности и не имели непосредственного духовного опыта. Вместе с тем он считал себя весьма преуспевшим в том самом светском знании, которое превозносил. Конечно же, к этому его побуждало желание унизить людей, возвысившихся духовно, и превознести не столько светское знание вообще, сколько себя как носителя этого знания.

Святитель Григорий Палама, узнав о таком его кощунстве, о хуле на умное делание и в целом на учение о благодати, Божественном действии, выступил на защиту этого. Сначала он переписывался со своими противниками, а потом создал самый знаменитый свой полемический труд — «Триады в защиту священнобезмолвствующих». Писались «Триады» постепенно, и по мере того, как развивался этот диспут, святитель Григорий отвечал все более и более утонченно и продуманно. Ведь произведения создавались в споре и, как часто бывает в полемике, мысль прояснялась постепенно, с течением времени. В защиту священнобезмолвствующих святителем написаны три триады, каждая из которых в свою очередь состоит из трех частей, направленных против определенных положений лжеучения Варлаама. Первая часть всех триад посвящена, в основном, опровержению «лжеименного знания», как выражается апостол Павел (1 Тим.6:20). Вторая — учению об умном делании, то есть той практике духовной жизни, которой придерживались афонские исихасты. Третья — учению о Божественных энергиях, о Божественном действии.

В то время существовало официальное мнение, что рассуждать на богословские и догматические темы имеют право только епископы. Григорий Палама был тогда еще пресвитером. Несмотря на это, движимый желанием защитить Истину, он начал писать свои труды. Обоих, Варлаама и Григория, пытались заставить замолчать, примириться, но святитель Григорий считал, что никакой мир не уместен тогда, когда попирается Истина. Он не считал для себя возможным отмолчаться, уйти, так сказать, в сторону ради спокойной жизни и даже, может быть, ради безмолвия в отшельничестве.

В Константинополе был созван собор, на котором святитель Григорий весьма мудро опроверг Варлаама. Но неожиданно у святителя Григория появился новый противник — его бывший друг и ученик Григорий Акиндин. Акиндин поддерживал учение святителя (я не буду сейчас излагать полностью это учение из-за его догматической сложности), пока не счел, что тот уже переступил некую границу, и после этого Акиндин стал его противником. В результате получилось так, что осудили и Варлаама, и святителя Григория Паламу, потому что не сумели или не пожелали разобраться в истинном православном учении. Отчасти это произошло из-за неожиданного протеста бывшего друга и соратника святителя Григория по борьбе с варлаамитской ересью. На некоторое время Григорий Палама даже был заключен под стражу. Но потом, спустя несколько лет, Истина стала очевидной и его учение было торжественно провозглашено православным.

В подвиге Григория Паламы очень интересно следующее. Он встал на защиту не каких-то отвлеченных, умственных истин, далеких от жизни, —он защищал непосредственный опыт, практику внутренней жизни православных подвижников. На примере этого события, происходившего в XIV столетии, относительно близкого к нам по времени (в сравнении, например, с арианскими спорами IV века), мы видим, что богословские истины не являются отвлеченной философией. Это не часть какой-то философской системы, не имеющей к жизни никакого отношения. Нет, богословские истины — это непосредственная жизнь, пусть даже подавляющее большинство христиан в своем духовном опыте и не доходит до созерцания догматов. Каждый из нас должен понимать, что любой догмат, который для нас сейчас как бы не существует (поскольку мы догматами совершенно не интересуемся, ничего о них не читаем и почти ничего не знаем), не становится от этого какой-то ненужной вещью. Ибо догматы Православной Церкви — это истины, открытые апостолам, святым отцам и всем подвижникам благочестия, это опыт, приобретенный людьми, подобными нам. В идеале и мы должны были бы переживать все так же, как они. Поэтому если мы откажемся от этих возвышенных ориентиров, столь далеких для нас из-за нашей суетной, можно сказать низменной, жизни, то в конечном счете потеряем вехи, показывающие нам путь в Царствие Небесное.

Многие современные люди рассуждают о том, что догматы не имеют никакого значения. Они говорят: «Лишь бы человек был нравственный, а как исповедовать Пресвятую Троицу, или исхождение Святого Духа, или Божественное действие — это не так важно. Мы этого не понимаем, да и не нужно обязательно всем это знать. Не станем обращать на догматы особого внимания, ведь различие в их исповедании вносит вражду и разделение между христианами. Поэтому и надо ими пренебречь — лишь бы все мы исполняли основные евангельские принципы». Если и мы станем рассуждать подобным образом, то, может быть, какую-то нравственность и доброжелательность друг к другу и приобретем, но все это будет сугубо земным. Путь же в Царствие Небесное для нас останется закрытым и просто неизвестным.

Догматы, которые мы по своей немощи и нерадению не можем постигнуть сейчас, в земной жизни, в жизни вечной будут открыты всякому христианину, даже самому умственно недалекому или нерадивому в духовном отношении, если он сподобится милости Божией, приобретя ее сугубым покаянием. Догматы для большинства христиан есть как бы те самые тайны Царствия Небесного, которые открывал апостолам Спаситель. Многиэд они были непонятны, и только ближайшие ученики смогли постигнуть их. Но, следуя этими ближайшими учениками, и мы когда-нибудь достигнем познания Истины. Если же! мы откажемся от этого следования, откажемся от высоты догматов как ненужной, Царство Небесное превратится для нас просто в какую-то аллегорию. А ведь это действительность, реальность, которую православные подвижники, пусть и немногие, познают уже | в земной жизни, и все мы должны сподобиться этого познания в жизни будущей.

Все, что преподали верующим апостолы, пребывает в Церкви неизменным с древнейших времен. Но время от времени появлялись лжеучителя, желавшие внести нечто новое в древнее апостольское учение. И тогда часть верующих смущалась, предполагая, что новое учение, может быть, как раз и является забытым древним (как обычно пытались убедить их еретики) или, по крайней мере, не противоречит учению апостолов. Для других же новое заблуждение становилось поводом к глубокому и четкому осознанию и пониманию учения, которое преподается Церковью и хранится с самых первых апостольских времен в ее Предании. Святитель Григорий Палама встал на защиту Истины, учения о Божественных действиях. Древние отцы Церкви учили, что Бог есть Существо совершенно непознаваемое и, как пишет священномученик Дионисий Ареопагит, сущность Его настолько превыше постижения не только людей, но и Ангелов, что познается лишь через отрицание. Мы, отрицая в Боге все мыслимые качества, приходим к Его абсолютной непознаваемости, и ум наш умолкает перед тайной сущности Божества. Но в то же самое время можно сказать, что Бог и познаваем, поскольку вступает в общение с людьми. Как же разрешить такое противоречие?

Варлаам считал, что противоречие это неразрешимо, что Бог есть Существо совершенно непознаваемое. Понять Его и рассуждать о Нем можно лишь по Его проявлениям, под которыми Варлаам имел в виду дела Божий, например сотворение мира, но никак не через непосредственное общение с Ним. А святитель Григорий Палама сформулировал учение о Божественном действии, благодаря которому мы стали более ясно и отчетливо, чем в древности (хотя ничего нового святитель Григорий не привнес), понимать, как нужно рассматривать учение о Божестве, получили описание образа бытия Божия. Бог непознаваем в Своей Сущности, но Он познается в Своих действиях, общих всем Лицам Пресвятой Троицы. Чаще всего эти действия мы называем Божественной благодатью. Итак, в Боге есть природа, ипостаси и действие. В Господе Иисусе Христе есть две природы, Божественная и человеческая, в единой Ипостаси Второго Лица Пресвятой Троицы. Есть в Нем два действия и две воли: Божеские, свойственные природе Божественной, и человеческие, свойственные природе человека, которая в Нем была совершенной. Спаситель воспринял всю полноту человеческой природы, а не лишь некоторую ее часть.

По учению святителя Григория Паламы, Бог познается именно через Свои действия. В молитве умом приближаемся к Богу, а правильнее сказать, Он бесконечно приближается к нам Своим действием, которое нельзя изъяснить и понять, которое невозможно описать рациональным образом. Всесовершенная Сущность Его безгранична и необъятна, и мы никогда не приходим в полное познание Истины, не способны вместить в себя полноту Божества, не можем сказать о себе, что познали Бога до конца. И в то же самое время мы приобщаемся к Истине, она в нас живет, действует и открывает нам тайну Божества, открывает тайны бытия Божия. Аминь.

26 марта 2000 года

О расслаблении нашего ума

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Божественное Евангелие — повествование о Господе Иисусе Христе, Его преслав-ном Рождестве, чудесах, совершенных Им во время трехлетней проповеди, и, в особенности, Его тридневном Воскресении из мертвых — нужно понимать, прежде всего, буквально. Однако ничто не мешает нам эти события уподоблять тому, что происходит в нашей внутренней жизни, лишь бы мы делали это с благоразумием, не переступая границ здравого смысла.

В сегодняшнем евангельском чтении говорится об исцелении расслабленного, иначе говоря парализованного, человека. Это повествование всем нам хорошо знакомо. Когда Господь наш Иисус Христос пришел в Капернаум, «слышно стало, что Он в доме. Тотчас собрались многие, так что уже и у дверей не было места; и Он говорил им слово. И пришли к Нему с расслабленным, которого несли четверо; и, не имея возможности приблизиться к Нему за многолюдством, раскрыли кровлю дома, где Он находился» (ст. 1-4). Из слов Евангелия о том, что этого расслабленного «несли четверо», можно сделать вывод: он был до того болен, что даже, как говорится, пальцем пошевелить не мог. Его несли четверо человек, и он, будучи совершенно беспомощным, находился полностью на их попечении. Но вера этого человека, его желание получить прощение грехов и усердие несших его (родственники то были или друзья) были столь велики, что, не видя возможности проникнуть через толпу, помогавшие ему решились на необыкновенный, очень дерзкий поступок.

«Раскрыли кровлю дома, где Он находился, и, прокопав ее, спустили постель, на которой лежал расслабленный» (ст. 4). На это можно было решиться, конечно, лишь имея твердую веру в то, что Человек, к помощи Которого они хотели прибегнуть, действительно великий Чудотворец, Который может все.

«Иисус, видя веру их, говорит расслабленному…» (ст. 5). Обычно бывает так, что мы свою веру только декларируем, никак не проявляя ее на деле. Здесь же Господь увидел веру, которая проявилась без всяких слов в необыкновенном поступке этих людей. «Иисус, видя веру их, говорит расслабленному: чадо! прощаются тебе грехи твои. Тут сидели некоторые из книжников и помышляли в сердцах своих: что Он так богохульствует? кто может прощать грехи, кроме одного Бога?» (ст. 5-7). Эти слова справедливы. Никто, кроме Бога, не может прощать грехи. Но обвинение Господа Иисуса Христа в богохульстве в действительности и было настоящим богохульством. Богохульствовали сами книжники и фарисеи, потому что в великом Чудотворце, прославленном уже многими чудесами, которых никто и никогда от сотворения мира, по словам Самого Господа (см. Ин.15:24), не совершал, они не захотели признать Сына Божия.

Однако Господь поступил не так, как обычно поступаем мы. Он не разгневался, не пренебрег этими злонамеренными и упрямыми людьми, но снизошел к ним, для того чтобы если и не спасти их, то, по крайней мере, сделать для этого все от Него зависящее.

«Иисус, тотчас узнав духом Своим, что они так помышляют в себе, сказал им: для чего так помышляете в сердцах ваших? Что легче? сказать ли расслабленному: прощаются тебе грехи? или сказать: встань, возьми свою постель и ходи?» (ст. 8-9). Конечно, сказать: «Прощаются грехи», как нам кажется, легче, потому что никто не видит и не знает, произошло ли это в действительности. Но расслабленный, безусловно, почувствовал прощение грехов, ощутив необыкновенное облегчение в своей душе. Ведь и с нами часто случается так, что, усердно помолившись или исповедовавшись и причастившись, мы чувствуем, что душа наша освободилась от бремени грехов. В особенности бывает такое во время исповеди, так что даже иногда после разрешительной молитвы, прочитанной священником, из нашей груди непроизвольно вырывается вздох облегчения, говорящий о том, что с нас спала греховная тяжесть, словно некий груз с плеч. Тем паче должен был почувствовать такое облегчение расслабленный, ведь о прощении сказал ему Сам Господь Иисус Христос — Тот, Кто даровал священникам власть оставлять грехи.

Однако книжники или не были наблюдательными, или нарочно закрыли глаза на очевидное и не захотели увидеть необыкновенную перемену, которая, несомненно, должна была отразиться и на внешности расслабленного. Они не захотели услышать голос своей совести, прислушаться, так сказать, внутренним слухом к своим духовным переживаниям, но закрыли духовные очи и уши. И для того чтобы спасти этих людей, вознаградить за веру и усердие в деле любви к ближнему тех, кто нес расслабленного, и исцелить его самого, Господь и сказал эти удивительные слова. «Что легче? сказать ли расслабленному: прощаются тебе грехи? или сказать: встань, возьми свою постель и ходи? Но чтобы вы знали, что Сын Человеческий имеет власть на земле прощать грехи, — говорит расслабленному: тебе говорю: встань, возьми постель твою и иди в дом твой. Он тотчас встал (и не только встал, но и совершенно выздоровел и окреп настолько, что смог сам взять кровать и перед всеми ее понести. — Игум. А.) и, взяв постель, вышел перед всеми, так что все изумлялись и прославляли Бога, говоря: никогда ничего такого мы не видали» (ст. 9-12).

Однако в этом евангельском чтении можно усмотреть и исключительно духовный смысл (о чем я говорил вначале), уподобляя евангельские события тому, что происходит внутри нас. Если мы проведем эту аналогию разумно и тонко, не будет никакой натяжки, никакой фальши. Наш ум можно уподобить расслабленному. Каждый из нас, трезво посмотрев если и не на свои поступки, то на мысли и чувства, увидит, что в отношении духовной жизни он является расслабленным. Иными словами, парализованным, как бы не способным ни на какие добрые дела. Если внешне мы, принудив себя, что-то еще делаем, то как трудно бывает нам заставить себя внимательно, истово помолиться! Молитва кажется чем-то совершенно невозможным, почти недостижимым для нас, особенно когда мы читаем повествования о святых отцах и их поучения об истинной молитве. Однако хотя бы Господь и скрылся от нас, став для нас совершенно недоступным, хотя бы и отделяла нас от Него толпа суетных или греховных помыслов, препятствующих нам сосредоточиться, существуют четыре добродетели, которые могут нас к Нему приблизить. Они как бы носят наш ум, подобно тому как четыре человека носили расслабленного. Этими добродетелями являются внимание, непрестанность молитвы, память смертная и покаяние. Внимание необходимо нам всегда, но в особенности во время нашего молитвенного правила. Непрестанность молитвы — это постоянное, насколько это в наших силах, понуждение себя к ней. Память смертная очищает нас от тщеславия, суетных пристрастий и отвратительных нечистых страстей и как бы отрезвляет нас. А покаяние дает нам правильное духовное направление при совершении молитвы. Если мы стяжаем эти четыре добродетели, то они, бережно храня наш расслабленный ум, как бы прокопают кровлю и спустят его в закрытое и недоступное сейчас для нас сердце. Там мы обретем Господа Иисуса Христа, Который, очистив нас и освободив от рабства греху (а оно простирается иногда до того, что человек совершенно не владеет собой), исцелит нас от нашей расслабленности.

Но что такое здравие ума? Что такое естественное состояние человека? Говоря об этом, мы чаще всего делаем ошибку, понимая под естественным то, что присуще всем. Святая же Церковь учит иначе. Естественным состоянием человеческого ума является такое, в каком он был у первых людей до грехопадения, а не такое, в каком он у всех нас оказался после этой нравственной катастрофы. Естественное состояние ума — это его предстояние перед Богом, его единение с Господом. Святые отцы говорят, что под смертью, которая постигла Адама после грехопадения, нужно понимать прежде всего смерть духовную. Ему было сказано, что в тот день, в который он вкусит от древа познания добра и зла, он «смертью умрет» (см. Быт.2:17). Но обыкновенная человеческая смерть постигла его лишь спустя девятьсот лет — при поверхностном взгляде получается, что Священное Писание нас как бы обманывает. На самом деле в то же мгновение, как Адам вкусил запретный плод, он действительно умер. Умер душевно. Естественное состояние, которое было дано Богом человеку при его сотворении, нарушилось. Ум Адама, находившийся всегда в общении с Богом, созерцавший Его и получавший от Него откровения, отпал от единства с Божией благодатью, как бы замкнулся в себе. Таким образом, то состояние ума, которое сейчас мы все имеем и которое кажется нам естественным, на самом деле противоестественно. Если человек им довольствуется, то он никогда не познает, что такое Божия благодать, что такое общение с Богом.

Сегодня мы совершаем память великого святителя, великого учителя Церкви — Григория Паламы, который на основе собственного опыта и опыта многих афонских монахов-исихастов учил именно тому, что человеческий ум должен всегда пребывать в общении с Богом. При высших состояниях этого единения он может озаряться Божественным светом, подобно тому как озарились им апостолы на горе Фавор во время Преображения Господа нашего Иисуса Христа. И мы не должны бояться и смущаться того, что это трудно, что это невозможно для нас, потому что мы — люди простые, не имеем молитвенного опыта и живем в мирской суете. Все это — хула на благодать Святого Духа. Евангелие говорит, что «Дух дышит, где хочет» (Ин.3:8). Благодать Божия может посетить всякого человека. И это зависит не от его внешнего образа жизни, а от его сердечного намерения, его душевного устроения и стремлений. У большинства людей ум пребывает в состоянии противоестественном. К сожалению, это так и у нас, православных христиан, с которыми не должно бы происходить такого. Если же человек, даже живущий среди суеты, не устрашается и дерзает восстановить это правильное состояние единения своего ума с Богом, то есть понуждает себя к непрестанной молитве Иисусовой, то его расслабленный ум, озаряясь Божественной благодатью, постепенно исцеляется и приходит в свое естественное состояние.

Если вам кажется это невозможным, то в доказательство приведу пример из жития самого Григория Паламы. Его отец, Константин, имевший семью и нескольких детей, был приближенным царя, принимал участие в царских советах. Однако он так преуспел в умном делании, что иногда даже во время беседы с царем, увлекаемый благодатью, погружался в Иисусову молитву и как бы забывал об императоре. Некоторые придворные замечали это его состояние и, не понимая, в чем причина, видимо, из зависти желали ему досадить. Они говорили императору: «Посмотри, он даже не обращает внимания на тебя, Государь, он пренебрегает тобой». Царь же был человеком благочестивым и, зная о тайном делании этого человека, отвечал: «Константин имеет другого Со беседника, гораздо лучшего, чем мы», то есть Господа Иисуса Христа.

Преподобный Паисий (Величковский) приводит в пример святителя Фотия, патриарха Константинопольского, который из мирского звания в течение очень короткого времени, всего нескольких недель, был последовательно рукоположен во все степени священства и возведен на патриарший престол. Занимая столь ответственную и многотрудную должность, он заботился о благе многих Церквей, вел борьбу с еретиками и непомерными притязаниями римских епископов, ум его был постоянно занят все возможными попечениями. К тому же, будучи человеком высокоинтеллектуальным, все время занимаясь чтением книг и никогда не прекращая свое образование, он и во время патриаршества постоянно учил тех людей, которые к нему прибегали, желая, получить хотя бы частицу его знаний. И, несмотря на все это, он стяжал дар непрестанной молитвы. Ничто ему не помешало, потому что он хотел непрестанно молиться.

Мы знаем, что, когда нас занимает какая-нибудь, чаще всего греховная, мысль, допустим обида, ничто не может нас от нее отвлечь. Мы можем, испытав столь же сильное действие какой-либо другой страсти, впасть в чрезмерное уныние. Иногда люди доходят до того, что прибегают к врачам, называя это состояние депрессией, пытаясь отождествить его с психической болезнью и как-то исцелить. Действительно, мы можем увлечься чем-то до такой степени, что уже ничто не в силах нас от этого отвратить. Но так происходит с нами лишь потому, что мы легко увлекаемся греховными помыслами, страстями и не имеем такого влечения ко Господу, какое имеем ко грехам. Мы не боголюбивы, а грехолюбивы. Если бы мы были боголюбивыми, ничто не могло бы отвлечь нас от мыслей о Господе, от непрестанной молитвы. Мы всегда содержали бы Его в своем уме, в душе и сердце и каждое мгновение думали бы только о том, как бы Его не прогневать. Поэтому не будем оправдывать себя тем, что такое состояние ума неестественно и невозможно, что присущая нам расслабленность — это неизбежное следствие нашего времени, что достичь того, чтобы Господь постоянно пребывал в нашем уме, — это выше наших сил. А лучше, укоряя и вместе с тем понуждая себя, всегда будем видеть в нашем духовном расслаблении только свою вину.

Прибегая к будто бы простым, но очень важным для нашего молитвенного преуспеяния — нашего духовного выздоровления — добродетелям, то есть вниманию и непрестанности в молитве, покаянию и памяти смертной, мы научимся молиться и предстанем умом перед Господом. Благодать Божия исцелит наш ум, который больше не будет отвращаться от молитвы, но станет всегда стремиться к ней и сделает молитву нашей жизнью, нашим естественным состоянием. Доказательством того, что это возможно, являются примеры многих подвижников, живших в самых неподходящих, суетных условиях, и даже наших современников, обыкновенных мирян, которые, несмотря ни на что, стяжали этот дар. Во времена недавних гонений на Церковь один священник, находясь в самых страшных, невыносимых условиях лагерной жизни, испытывал необыкновенную Божию благодать, чувствовал, что душой он находится в раю. Тогда же он написал, может быть, несколько неискусное, но искреннее и точно изображающее его состояние стихотворение, в котором есть такие слова: «Среди хулы, кощунств, матерщины, визга пилы я чувствую, что я нахожусь в раю». И это он ощущал потому, что с ним был Господь. Если ему даже при таких страшных обстоятельствах ничто не помешало стяжать в своем сердце Господа, то тем паче для нас неизвинительно нерадение об этом.

Будем же усердно стремиться к тому, чтобы через понуждение себя к непрестанной Иисусовой молитве стяжать благодать Божию, Божественный свет. И тогда учение святителя Григория Паламы, чью память мы сегодня празднуем, не покажется нам ненужным. Хотя бы в малой степени просветим свои души и сердца, ибо без благодати Божией никакого очищения от грехов быть не может. Аминь.

11 марта 2001 года

Неделя 3-я Великого поста, Крестопоклонная

(Мк., 37 зач., VIII, 34 — IX, 1)

Кто хочет идти за Мною, отвертись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною. Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее. Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою? Ибо кто постыдится Меня и Моих слов в роде сем прелюбодейном и грешном, того постыдится и Сын Человеческий, когда приидет в славе Отца Своего со святыми Ангелами. И сказал им: истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе.

О следовании за Господом

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Сегодня третья неделя Великого поста, которая называется Крестопоклонной. Приблизительно в середине поста по Уставу Святая Церковь, чтобы духовно укрепить своих чад, предлагает им поклонение Кресту. Когда человек подвергается житейским скорбям, болезням или испытывает другие какие-нибудь неприятности и несчастья, то самым утешительным для него, когда уже ничто не помогает, бывает рассказ о том, что кто-то испытывал нечто подобное и, может быть, страдал еще тяжелее. При напоминании о чужих несчастьях становится легче терпеть собственную скорбь: мы видим, что и другие также страдают, и примиряемся со своей участью. Но для православного христианина особенно утешительным бывает воспоминание о страданиях Спасителя. Некоторые подвижники советуют вспоминать страдания Господа, когда мы испытываем скорбь или обиду, и таким образом смиряться. Например, преподобный Иоанн Кассиан Римлянин считает это одним из могущественнейших средств для достижения смирения. Все наши неприятности и скорби оказываются малыми в сравнении с теми унижениями и скорбями, которые вытерпел Спаситель и которых мы даже не можем вместить в свой разум. В размышлениях о страдании Спасителя наши скорби, можно сказать, угасают, подобно тому как слабый свет свечи исчезает с восходом солнца, растворяется в дневном свете.

Сегодня мы слышали слова Спасителя, которыми Он призывает Своих последователей к терпению скорбей и, образно выражаясь, к несению креста. Что значит «несение креста»? Древние римляне обычно казнили через распятие самых страшных преступников, и притом тех, кто не имел римского гражданства, то есть находился вне закона. Одной из составляющих (если можно так выразиться) этой казни было бичевание. Это мы видим из Евангелия: Спасителя сначала бичевали, а потом Он, уже приговоренный к казни, Сам нес Крест к месту Своего распятия. Это было, конечно же, нелегко и, кроме того, унизительно: обнаженный или полуобнаженный человек, имевший самый уничиженный вид, нес на своей спине целый брус или бревно. В этом проявлялась, прежде всего, его обреченность, потому что для того, кто нес крест, уже не было обратной дороги. Спаситель призывает нас именно к такому крестоношению, то есть к согласию принять все скорби, какие должен вытерпеть христианин ради угождения Богу.

«И, подозвав народ с учениками Своими, сказал им: кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (ст. 34). Именно тот, кто хочет, потому что Спаситель никого не принуждает. Слова «идти за Мною» надо понимать не в прямом смысле, потому что даже во времена земной жизни Спасителя это нельзя было исполнить буквально. Ученики Господа, следовавшие за Ним, не носили на своих плечах крест. Речь идет о духовном следовании за Господом, о том, чтобы жить так, как Он Сам жил и учил. Человек, который хочет быть духовным последователем Господа Иисуса Христа, должен, во-первых, отречься от самого себя. Это значит не думать о сохранении своей жизни, о благополучии, комфорте или покое, вообще о земном счастье. Иначе следовать за Господом невозможно. Однако мало отвергнуть все собственные интересы, которые обычно называют эгоистичными и в которые входит желание блага не только себе, но и своим близким только потому, что они наши близкие. Мы должны отказаться от всего, что составляет, так сказать, земное счастье. Нужно взять крест и следовать за Господом, то есть быть готовым к всевозможным страданиям.

«Возьми крест свой». Некоторые толкователи Евангелия обращают особенное внимание именно на эти слова: у каждого христианина свой крест, свои скорби. Мы же, испытывая какие-либо скорби, болезни или материальные лишения — что угодно, часто ропщем — внутренне, а иногда и вслух: «Почему я должен испытывать именно эти несчастья? Не могу я это терпеть. Пусть лучше будет другая болезнь, вот ее бы я вытерпел». Иногда неопытный человек, не имеющий духовного рассуждения, думает, что он мог бы даже пострадать за Христа, но при этом не может терпеть своего грубого соседа. Дескать, эта скорбь не имеет отношения к христианству и Евангелию. Или, например, за Христа человек пострадал бы, а переносить болезнь не может, потому что у него нет сил молиться и в церкви ему трудно стоять. Разве Богу это угодно, думает он? И мы начинаем выбирать: хотим избрать другой крест и отвергнуть собственный, оправдывая себя тем, что другое мы потерпели бы чуть ли не с удовольствием. На самом деле мы отвергаем то, что предоставил нам Промысл Божий для нашего спасения, то есть не хотим нести именно свой крест.

Мы должны отвергнуть себя и следовать за Господом, взяв свой крест, то есть быть готовыми терпеть все скорби — и не просто их терпеть, а ради исполнения заповедей, потому что иногда мы испытываем скорби по неразумию или даже по своим грехам. Например, я простудился оттого, что легко оделся в холодную погоду, значит, виной болезни является мое неразумие и чрезмерное упование на Бога, Которого я таким образом искушаю. Если я что-то украл, а потом подвергаюсь аресту, суду и лишению свободы и заслуженно терплю наказание, то это опять же скорбь не за Христа, а за мои грехи. Я нарочно привожу самые простые и яркие примеры. В жизни, конечно, все бывает более сложно и запутанно. Итак, твой крест будет действительно приносить тебе пользу, будет для тебя спасительным тогда, когда ты последуешь за Господом. Как говорит святитель Игнатий (Брянчанинов), для того чтобы крест твой стал спасительным, его нужно приложить ко Кресту Христову, от которого он заимствует силу. Иначе говоря, надо, чтобы твои скорби как бы соединились с теми скорбями, которые претерпел ради тебя Христос.

«Ибо кто хочет душу свою сберечь (по-славянски «спасти». — Игум. А.), тот потеряет («погубит». — Игум. А.) ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее» (ст. 35). Что значит: «кто хочет душу свою спасти»? Речь, конечно, идет не о спасении в вечности, иначе получится, будто тот, кто хочет спасти свою душу для вечной жизни, тот погубит ее. Это не так. Под душой подразумевается жизнь. Кто хочет жить для себя и в свое удовольствие, тот погубит, то есть потеряет, свою душу как для вечности, так и для этой жизни, ибо и здесь он не обретет истинного счастья, не найдет того блаженства, стремление к которому вложено в нашу природу Творцом. А кто погубит душу свою, тот сбережет ее. Погубит душу не своим неразумным образом жизни и грехами, не ради близких людей, которых он любит, а ради Господа и Евангелия. «И Евангелия» — это уточнение евангелиста Марка очень важно и существенно. У других евангелистов такой подробности нет. Иным кажется, что они любят Господа и готовы ради Него погубить свою душу, но в то же самое время они пренебрегают Его Евангелием, то есть Его учением. Эти люди находятся в некой прелести, они только мечтают, будто жертвуют своей жизнью ради Христа, а на деле не хотят лишиться земного счастья и всех тех радостей, которые мешают жизни по Евангелию. У них нет желания погубить свою душу ради Евангелия, они преступают заповеди и, значит, не любят Господа. Есть, как мы знаем, вещи невинные, которые часто не вступают в противоречие с Евангелием, но бывают такие ситуации, когда ради исполнения евангельской заповеди нужно отречься и от них. В этом и состоит смысл выражения: «Погубить свою душу ради Христа и Евангелия». И не нужно забывать, что мы должны делать все именно ради спасения души в вечности, а спасение, как говорит святитель Игнатий (Брянчанинов), необходимо для погибающих.

Однако мы спасаем душу не только от вечных мук, но и от растления, от внутренней тоски, отчаяния и пустоты в этой жизни. «Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (ст. 36). Славянский текст Евангелия более емкий, более близкий к греческому оригиналу: «Кая бо польза человеку, аще приобрящет мир весь, и отщетит душу свою?» — правильнее сказать, лишится своей души. Действительно, какая нам будет польза, если мы станем обладателями всех благ, которые может предоставить это земное существование, будем наслаждаться ими в течение самой долгой, счастливой и здоровой жизни, а потом будем вечно страдать? (Хотя на самом деле такого и не бывает, чтобы человек был всегда счастлив земным счастьем.) Нам не будет никакой пользы ни в вечности, ни во временной жизни.

«Или какой выкуп даст человек за душу свою?» (ст. 37). Каким бы ты ни был богатым, какими бы земными благами ни обладал, пусть в твоей власти все царства мира — когда придет смерть, ничем ты не сможешь выкупить свою душу или хотя бы несколько отсрочить мгновение смерти. Хорошие врачи, конечно, помогут нам исцелиться от опасной болезни и продлят нашу жизнь. Но в конечном счете все наше имущество и вся наша власть все равно окажутся бесполезными, мы никак не сможем отдалить от себя смерть. Когда демоны берут душу человека и несут ее в адскую бездну, тогда от них ничем не откупишься. Поэтому мы должны еще во время земной жизни совершать добрые дела. В первую очередь к ним относятся любовь к Богу и к ближним, потом — милостыня, покаянная молитва, кротость, целомудрие, смиренномудрие и прочие добродетели. Совершив все это вовремя, мы действительно сможем выкупить свою душу, а в момент смерти нам уже ничего не поможет, тем паче какие-либо земные блага.

«Ибо кто постыдится Меня и Моих слов в роде сем прелюбодейном и грешном, того постыдится и Сын Человеческий, когда приидет в славе Отца Своего со святыми Ангелами» (ст. 38). Мы часто стыдимся Господа и Его слов, хотя иногда и не осознаем этого. Из-за ложного стыда люди доходят до крайности и отрекаются от Христа. Если даже мы и не совершаем этого самого тяжкого и страшного греха, то часто стыдимся показать своим поведением, что мы христиане. Например, в нашем присутствии люди говорят всякие скабрезности, а мы поддерживаем этот разговор или, может быть, молча присутствуем, не прерываем говорящих и не удаляемся от них. Среди людей, которые нецензурно бранятся, нам бывает стыдно вести себя просто, целомудренно. Нам неловко на обиду отвечать кротостью, мы боимся, что люди нас осудят за беззащитность и беспомощность, и отвечаем на обиду обидой, чтобы показать, что мы тоже, как говорится, не лыком шиты. Из-за человекоугодия мы стыдимся показать, что соблюдаем пост, и поэтому с людьми, которые не постятся, вкушаем скоромную пищу. И многое другое мы совершаем именно потому, что опасаемся осуждения со стороны людей, чуждых Христа. Получается, что мы стыдимся Спасителя и Его слов.

Иногда этот ложный стыд проникает более глубоко. С детских лет в нас воспитываются всевозможные понятия о том, как правильно жить. Они могут касаться и отношений между людьми, и даже таких мелочей, как внешний вид. Мы называем эти буквально въевшиеся в нас понятия здравым смыслом и предпочитаем его Евангелию. По большей части мы руководствуемся этим «здравым смыслом», а заповедями пренебрегаем как малозначащими. Евангелие перестает быть для нас руководством к жизни, о котором мы должны помнить каждое мгновение и по которому должны настраивать все свои мысли, чувства и поступки. Мы относимся к чтению Евангелия так же, как к выполнению утреннего или вечернего правила: как к ритуалу. Помолились Богу, прочитали одну или несколько глав Евангелия — и все, наше усвоение Евангелия этим заканчивается. Мы никак не применяем его к своей жизни. Такое поведение как раз и обличает Спаситель: «Кто постыдится Меня и Моих слов в роде сем прелюбодейном и грешном, того постыдится и Сын Человеческий». Под родом прелюбодейным и грешным имеется в виду не только еврейский народ, среди которого жил и проповедовал Иисус Христос и из которого Он избрал Своих учеников, но и все человечество. А родом прелюбодейным он назван, как я думаю, не только потому, что в человечестве, словно какая-то страшная чума, господствует грех прелюбодеяния и блуда, но и потому, что существует еще и духовное прелюбодеяние. Наша душа должна быть предана Богу, она — невеста Небесного Жениха, как называется Господь Иисус Христос в акафисте ко Причастию («Избранный Женише душ и сердец»). А когда мы обращаемся ко греху и ко всему мирскому, то совершаем прелюбодеяние по отношению к Богу.

Бог создал человека для того, чтобы он наслаждался и блаженствовал в таинственном богообщении. Поэтому тот, кто отказывается от этого, избирает противоестественный образ жизни, ищет счастья в чем-то другом, а не в Боге, становится членом прелюбодейного рода. И таких «постыдится и Сын Человеческий, когда приидет в славе Отца Своего со святыми Ангелами». Постыдится, конечно, не так, как мы обычно стыдимся неприятных знакомых и, находясь в приличном обществе, стесняемся признаться, что какой-нибудь грязно одетый и опустившийся пьяница — наш старый приятель. Господь возгнушается нами потому, что мы будем совершенно чужды Ему: не последуем за Ним, неся свой крест, будем стыдиться Его и Евангелия. Формально мы будем называть себя христианами, а по сути составим часть рода прелюбодейного и грешного.

Господь Иисус Христос придет во славе Отца Своего. Это не образ, а действительность, описанная словами простыми и краткими, но непонятными людям недуховным. Мы верим, что когда-то Господь Иисус Христос придет не в уничижении, не под видом обыкновенного человека, а во славе Небесного Бога Отца. Слава эта будет непостижимой и столь великой, что даже Его враги нехотя будут вынуждены признать Его Божество и поклониться Ему. Тогда все увидят и узнают, что Иисус есть воистину Сын Божий и Бог. Но для тех, кто не хотел исполнять Его заповеди, будет уже поздно. Зато христиане, которые пожелали жить по Евангелию и не отчасти, а всеми силами понуждали себя следовать за Господом, уже в этой жизни, не вкусив смерти, испытают славу Царствия Божия, по словам Спасителя. «И сказал им: истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе» (ст. 1). Тот, кто, подобно апостолам и истинным подвижникам, бывает последователен в своем подвиге до конца, видит славу Божию еще в этой жизни. Не все могут созерцать ее так откровенно, как апостолы на Фаворе во время Преображения Спасителя. Бывает, что человек познает славу Божества, но не видит преобразившегося Спасителя. Однако каждому человеку доступно в своей мере почувствовать благодать и на своем опыте удостовериться, что следующие за Господом действительно уже в этой жизни предвкушают славу и силу Царствия Божия. Не только монахи, отрекшиеся от мира, но и миряне, если они до конца следуют в своей жизни Евангелию и ищут только Господа. Можно привести немало примеров, когда миряне имели благодать не меньшую, чем у иных монахов.

Господь нелицеприятен. Люди, которые не хотят строго применять к себе Евангелие, прибегают к лукавству под видом смирения. Если человек говорит, что у него семья, работа, что он живет в суете и поэтому не может не грешить, не может строго исполнять Евангелие, то он просто оправдывает себя. Сказать, что у меня ничего не может получиться, — это не смирение, а лукавство. Оно позволяет людям считать, что они могут не исполнять Евангелие, потому что оно к ним не относится. Конечно же, такой человек в этой жизни славы Царствия Божия не испытает, а про будущую даже страшно говорить. Если мы хотя бы в какой-то степени не ощущаем в своей душе эту силу Царствия Божия, славу Господа Иисуса Христа, пришедшего в силе, то мы не можем быть истинными христианами.

Поэтому всякий из нас должен ревностно стремиться к стяжанию Божественной благодати — не для того, чтобы стать святым, а для того, чтобы, как говорит апостол Павел, получить «обручение Духа» (2 Кор.5:5). Мы узнаём друг друга по лицу, походке и манере одеваться, а Господь узнаёт Своих не в тех, кто имеет благочестивый вид, крестится и кланяется, а в тех, в ком присутствует Его благодать. Итак, братья и сестры, для того чтобы стяжать благодать Святого Духа, чтобы стать воистину Христовы-. ми, мы должны доказать на деле, что хотим следовать за Господом. А это значит взять свой крест и нести его, как бы тяжело это ни было. Аминь.

22 марта 1998 года

О христианском мужестве

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

С сегодняшнего воскресенья, которое называется Неделей Крестопоклонной, начинается Крестопоклонная седмица. И поскольку мы совершаем поклонение Кресту, святые отцы предлагают нам во время литургии такое евангельское чтение, которое объясняет смысл этого знаменательного обычая.

Для чего мы износим на середину храма крест, для чего мы ему поклоняемся? Какой урок должны мы извлечь из этого богослужебного чина?

Господь Иисус Христос сказал: «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (ст. 34). «Кто хочет идти» за Господом — Он никого не принуждает, за Ним идет тот, кто хочет. Во время земной жизни Спасителя Его ученики не только духовно следовали за Ним, но и в самом точном смысле слова путешествовали вместе с Ним по всем городам и весям Палестины. Они слушали Его проповедь, созерцали Его чудеса. В наше время, уже после Вознесения Господа Иисуса Христа на небеса, слова о следовании за Ним подразумевают, конечно, нравственное подражание: следование Его учению, духовное единение с Ним. Это подобно некоему путешествию по заповедям, которые Он оставил нам.

«Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною». Иные говорят, что хотят быть учениками Спасителя, но на деле не принимают условия, необходимого для того, чтобы быть истинным Его учеником, пренебрегают им. Вот что необходимо сделать, чтобы стать действительным последователем Господа Иисуса Христа, — отвергнутые себя, и взять крест свой, и следовать за Ним.

В каком смысле необходимо отречься от себя? Ведь в саму нашу природу вложена любовь к себе. И даже Господь Иисус Христос, когда учил нас любви к ближнему, сказал: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф.22:39; Мк.12:31; Лк.10:27). Любовь к себе есть постоянное, заключенное в нас самих, естественное мерило того, как мы должны относиться к другим людям. И еще Он сказал: «Как хочешь, чтобы поступали с тобой, так поступай и с другими» (см. Лк.6:31). Поэтому отречение от себя не подразумевает совершенной ненависти к себе, уничтожения своей личности, чему учат, например, буддисты. Они говорят, что личность — это иллюзия, призрак, «майя», что нужно этот призрак уничтожить, и иллюзия рассеется. Они считают человеческую жизнь самообманом: человек только воображает, будто представляет из себя некоторую отдельную сущность. Учение буддистов говорит о ненависти к себе, действительно об отречении от себя в самом полном, глубоком, онтологическом, как сказали бы философы, смысле слова. Но Спаситель проповедует нам об отречении от своей греховности, об отречении от своей воли. Он учит иной ненависти к себе. В нас есть как бы два человека: один — еще сохранивший в себе остатки образа и подобия Божия, другой — состоящий из наших грехов, дурных наклонностей, порочных привычек. А мы настолько прельщены, что думаем, будто этот второй человек и есть, собственно, мы сами. Мы очень дорожим своей греховной индивидуальностью. Поскольку почти все считают эту вторую личность своей настоящей, за исключением самых мудрых, в особенности духовных людей, Господь и вынужден был сказать нам: «Отвертись себя, и возьми крест свой».

Что обозначают эти слова: «Возьми крест свой» в историческом контексте? Они были сказаны Спасителем еще до Его страданий, и поэтому, я думаю, слушатели Господа Иисуса Христа воспринимали их несколько иначе, чем мы. Для нас крест — это Крест Христов. Для людей того времени крест был символом самой страшной казни, которой подвергались люди, не имевшие римского гражданства, — казни столь жестокой, мучительной и бесчеловечной, что лучшие представители римского общества даже выступали за ее отмену. Однако же она просуществовала до самого падения язычества в Римской империи, до тех пор пока император Константин не сделал христианство государственной религией. После этого самые жестокие языческие обычаи, такие как крестная казнь, были отменены сразу, а остальные смягчались постепенно, с течением веков. Крест для современников Господа, а тем более для тех, кто непосредственно слышал голос Спасителя, для апостолов, обозначал эту мучительную, позорную казнь. Пред ней трепетали все, особенно иудеи, так как они были бесправными перед господствовавшими в их стране римлянами и поэтому за какое-либо более или менее тяжелое преступление ожидали крестной казни.

Эта казнь, несмотря на свою жестокость и бесчеловечность, была довольно распространенной. Припомните хотя бы описанное в Евангелии распятие Господа Иисуса Христа. Ведь вместе с Ним казнили еще двух человек — разбойников, то есть самых настоящих уголовных преступников. Отсюда видно, что эта казнь была делом обычным. Обязательным элементом этого жестокого, бесчеловечного, мучительного способа умерщвления являлось несение креста. После приговора осужденный подвергался бичеванию, потом брал крест (два огромных бруса или бревна), взваливал на свои плечи и под наблюдением воинов нес к месту казни. Поэтому слова Господа: «Возьми крест свой, и следуй за Мною» подразумевают согласие вытерпеть самое страшное, что только мог представить себе современник Иисуса Христа, — крестную казнь. Они указывают на то, что человек, если он хочет быть истинным учеником Христовым, должен сам себя как бы приговорить к самой страшной участи. Но этого мало — он должен следовать за Господом. А куда идет Господь? Конечно, на Голгофу. «Возьми крест свой, и следуй за Мною, как ты следовал бы за другим приговоренным к смерти или за воином, который вел бы тебя к месту казни». Вот какая готовность необходима христианину, чтобы стать истинным последователем Господа Иисуса Христа, настоящим Его учеником, а не только носить одно имя христианина! По-славянски этот многозначительный стих звучит более красиво и емко: «Иже хощет по Мне ити, да отвержется себе, и возмет крест свой, и по Мне грядет».

«Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее» (ст. 35). Под словом «душа» подразумевается не та духовная сущность человека, которая является одной из составляющих его бытия, но все то, что мы имеем: наслаждения этой жизни, желания, своя воля, собственное представление о счастье, может быть, даже и сама жизнь, земная, телесная. Кто хочет свою телесную жизнь со всеми ее желаниями и прихотями сохранить, тот ее потеряет. В конечном счете мы все равно оставляем землю и все, что на ней приобрели и чем наслаждались, и с пустыми руками переходим в вечную жизнь. Наша душа может устремляться в противоположные стороны: как к наслаждению земными благами, так и к духовному, небесному, хотя мы находимся еще здесь, на земле. Тот, кто хочет сберечь душу для земного существования, погубит ее для жизни бессмертной и духовной. А кто погубит ее для жизни земной, телесной, временной, тот приобретет ее для вечного блаженства.

Но нужно свою душу потерять или погубить не только ради Самого Господа, то есть ради веры в Него, но и ради Евангелия, ради всего учения Господа Иисуса Христа, как сказано по-славянски: «Иже бо аще хощет душу свою спасти, погубит ю: а иже погубит душу свою Мене ради и Евангелиа, той спасет ю». Иные считают, что ради нашей веры, ради того, что мы носим имя христиан, мы уже спасаемся. Но это не значит «погубить свою душу». А погубим мы ее, иначе говоря, погубим в ней все телесное, земное, временное тогда, когда понудим себя жить по Евангелию. Если каждый день, может быть, каждый час и даже каждое мгновение мы будем отрекаться от телесного ради духовного, от греховного ради евангельского и христианского, этим мы и погубим свою душу, а на самом деле — погубим то, что является как бы ядом, заключенным в ее сущности и умерщвляющим человека.

«Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (ст. 36). В этом стихе, пусть и не так явно, поясняется предыдущий стих Евангелия: кто хочет душу свою сберечь, тот приобретает весь мир, потому что под любовью к своей душе здесь подразумевается именно любовь к миру. Человек, возможно, и не приобретет всего мира как царь или завоеватель (хотя иногда человеческое безумие покушается и на это), но он оставляет себе весь мир для наслаждения, он хочет жить им. Вот это и значит, что человек приобретает для себя весь мир. Однако даже если бы он мог наслаждаться всеми земными благами, наслаждаться бесконечно и безгранично, в конечном счете душу свою он потеряет. Душа его из госпожи превратится в служанку, в рабу плоти. Человек лишится вечного блаженства и Божественного утешения, обречет себя на вечную муку. «Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» По-славянски, мне кажется, сказано более точно и мудро: «Кая бо польза человеку, аще приобрящет мир весь, и отщетит душу свою?» — в конце концов лишится души, «отщетит» ее, то есть соделает пустой, суетной.

«Или какой выкуп даст человек задушу свою?» (ст. 37). Действительно, когда придет день смерти, неизбежный момент разлучения души с телом, тогда даже тот, кто приобрел весь или почти весь мир в самом буквальном смысле слова (какой-нибудь богач, завоеватель или политик, управляющий огромной страной и влияющий на события во всем мире) и наслаждается своей безграничной, как ему кажется, властью, — какой он сможет дать выкуп и кто ему поможет? Да и в этой жизни кто поможет человеку, пристрастившемуся к земному, почувствовать хоть малую толику того духовного утешения, которое испытывают подвижники благочестия? Они не имеют ничего, кроме убогой одежды, скромного жилища и скудной пищи, но воистину приобрели свою душу еще на земле, во время земной жизни. Какие деньги заплатит человек и кому, чтобы познать великое благо богообщения, ради которого люди удалялись в пустыни, вертепы и пропасти земные (см. Евр.11:38), затворяли себя в пещеры на десятки лет, лишаясь дневного света, изнуряли себя необыкновенными подвигами: многолетним стоянием на столпах, пребыванием в таких тесных жилищах, что никогда невозможно было выпрямить свое тело? Какой выкуп даст человек, чтобы воспринять это благо — ни с чем не сравнимое благо богообщения, непостижимое, но в то же время познаваемое опытно? Что он даст, чтобы испытать то, что испытывают нищие, убогие и презренные люди, которые ничего не значат и в безвестности проводят свою жизнь, которые зависят от окружающих их людей, боятся зверей и стихийных бедствий, оказываются совершенно беззащитными перед всем миром? Никакие земные блага не могут заменить или приобрести для нас хотя малую часть того, что испытывают истинные христиане. И самое лучшее, самое мудрое, что может сделать человек, обладающий какими-либо земными благами, будь то власть или богатство, — это обратиться опять же к такому нищему, убогому, беззащитному на вид человеку, но истинному христианину и попросить его, чтобы он за него помолился.

«Ибо кто постыдится Меня и Моих слов в роде сем прелюбодейном и грешном, того постыдится и Сын Человеческий, когда приидет в славе Отца Своего со святыми Ангелами» (ст. 38). Мы все, в большей или меньшей степени, стыдимся учения Христова. Иные доходят до того, что не хотят объявить себя верующими, потому что боятся или гонений, или позора от людей неверующих, от иноверцев, от своего окружения. Другие, формально исповедуя христианство, стыдятся жить по-христиански, стыдятся выглядеть глупыми перед так называемыми «мудрецами века сего» (см. 1 Кор.1:20). Стыдятся своей веры, опасаясь показаться отсталыми, необразованными, неучеными, и либо вовсе отказываются от своих убеждений, либо стыдятся верить так, как учит Библия. Иные же, веруя правильно, стыдятся вести христианский образ жизни, быть целомудренными, трезвенными, воздержанными в пище, стыдятся быть простыми, честными, беззлобными. Им кажется позором то, что они не могут за себя постоять и добровольно становятся беззащитными и беспомощными.

Ни в каком отношении мы не должны стыдиться Господа Иисуса Христа — ни Его Самого, ни Его слов, Его учения (как догматического, так и нравственного) — в этом «прелюбодейном и грешном роде», названном так не только потому, что человечество в особенности предано греху блуда, но и потому, что оно постоянно отвращается от Бога и как бы прелюбодействует со всеми земными страстями, похотями и грехами. Это духовное прелюбодеяние разрушает духовный брак души с Богом. Если мы постыдимся Господа посреди этого рода, совершающего грехами своими столь страшное, можно сказать мистическое, прелюбодеяние, тогда и Господь Иисус Христос постыдится нас. И уже, наверное, стыдится. Не только «когда приидет в славе Отца Своего со святыми Ангелами», Он отвернется от нас, но уже и ныне от нас отвращается. Потому душа наша пуста и сердце наше окаменело. Мы, стыдясь Спасителя, заставляем и Его стыдиться нас. И Он Своей благодатью, Своим Божественным сверхъестественным действием удаляется от нас настолько, насколько мы таинственным образом внутренне удаляемся от Него.

Мы не должны надеяться на то, что наша жизнь окажется долгой, — «дни лукавы», как говорит апостол Павел (Еф.5:16). Нельзя полагать, что мы еще найдем время для покаяния. Ведь мы не знаем, сколько времени нам понадобится для него. Может быть, для того чтобы прийти в обычное свойственное христианину состояние, нам потребуются многие годы, а мы само начало покаяния откладываем на неопределенное время. Но если мы опомнимся и поймем, что истинный ученик Христов, истинный Его последователь должен отречься от себя, от своего греховного, ложного «я», от своей мнимой индивидуальности, если поймем, что нам необходимо иметь такую преданность учению Спасителя, чтобы быть готовыми на любой позор и мучения (как приговоренным к страшной казни на кресте), тогда, исполнившись решимости, мы сможем начать новую жизнь. Пусть даже это будет сопровождаться некоторыми преткновениями. Не нужно думать, что все произойдет от одного нашего осознания, — требуется понуждение себя.

Вот пример из жизни. Человек, который боится, например, увольнения с работы, уже не позволит себе сказать своему начальнику (для пользы дела или по другой причине) любую, может быть и неприятную, правду. Тот же, кто примирился с тем, что его могут строго наказать и уволить, готов на все. Он ничего не побоится сказать и будет вести себя так, как подсказывает ему совесть или здравый смысл.

Так же и в духовной жизни. Если мы внутренне приговорим себя к самым страшным бедствиям и скорбям, которые, возможно, придется пережить из-за того, что мы следуем Евангелию, тогда мы сможем мужественно и бесстрашно идти по евангельскому пути, изображенному святыми апостолами по внушению Святого Духа. Если же не приговорим себя к крестоношению и распятию ради Господа Иисуса Христа, тогда мы не найдем в себе силы духа, для того чтобы проявить истинное мужество и самоотвержение. Мы должны молиться и изо всех сил понуждать себя к тому, чтобы взять на себя крест и следовать за Господом. Потому и предлагает нам Святая Церковь в середине Великого поста поклониться Кресту, чтобы пример Господа Иисуса Христа, Который ради искупления нас от всех грехов взошел на Голгофу, вознесся на Крест и в мучительных страданиях предал дух Свой Богу Отцу, воодушевил нас следовать по пути христианскому. Следовать не только во время Великого поста (ибо сам пост — это средство воодушевления человека, восстановления его упавших, ослабевших духовных сил), но и во все дни нашей жизни. Вдохновляясь примером Господа, мы будем как бы из некоего источника пить Божественную благодать, пить терпение. А источник этот — лежащий перед нами для всеобщего поклонения Крест Спасителя нашего.

Крестопоклонная Неделя — это время воспоминания мужественного подвига Господа Иисуса Христа и время нашего восстания для подражания этому подвигу — ради самих себя, ради спасения собственной души в вечности. Аминь.

14 марта 1999 года

О крестоношении

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Сегодня, в Крестопоклонную Неделю, наша сестра А. приняла постриг в мантию. Это кажется мне промыслительным: евангельское чтение, посвященное Кресту, правильнее сказать крестоношению, совпало сегодня с тем чтением, которое мы всегда слышим во время пострига.

В чтении на литургии приводилось поучение Спасителя: «Если кто хочет за Мною пойти, да отречется от самого себя и возьмет крест свой и следует за Мною»’ (ст. 34). А во время пострига мы слышали такие Его слова: «Иже любит отца или матерь паче Мене, несть Мене достоин: и иже любит сына или дщерь паче Мене, несть Мене достоин: и иже не приимет креста своего и вслед Мене грядет, несть Мене достоин» (Мф.10:37-38). Желающий идти за Господом должен отречься от самого себя и взять свой крест. А кто хочет идти за Господом, но своего креста нести не желает, тот Господа недостоин.

Что значит «нести крест»? Распятие — одна из самых страшных и мучительных смертных казней, которую когда-либо изобретали люди. Осужденного привязывали или пригвождали к кресту, и он в течение нескольких дней мучительно умирал в таком неестественном положении. По древнеримским законам, одним из элементов этой казни было так называемое крестоношение. Преступник сам нес свой крест к месту распятия — а это было отнюдь нелегко даже крепкому и здоровому человеку. Спаситель не смог донести крест, ибо был уже изможден, и потому крест Его возложили на Симона Киринеянина. Крест несли и разбойники, приговоренные к казни вместе с Ним.

Мы должны проявить готовность умереть за Господа, умереть ради вечной жизни, а готовность выражается в крестоношении. Мы не достойны Господа, если желаем быть Его учениками, но не хотим за Него страдать. В чем же заключается это страдание? Иногда, в исключительных случаях, приходится и в буквальном смысле слова пострадать, подобно мученикам Христовым или новомученикам российским. Иногда приходится терпеть какие-то скорби за исповедание Христа. Но чаще всего человек (в особенности это касается монашествующих) во время жизни терпит страдания в борьбе с собственными страстями — ради Христа. Он отрекается не только от мира и родных, но и от самого себя. Известно изречение, что человек — враг самому себе, и никто не является для него врагом ббльшим, чем он сам.

Мы вступаем в спасительную вражду с самими собой. Мы отрекаемся от той части нашего существа, которая противится Евангелию. Мы распинаем самих себя внутри собственной души. Кто этого делать не желает, о том Спаситель сказал: «Несть Мене достоин». Не Спаситель его отвергает, а сам он делает себя недостойным, ибо, действуя по страстям, следуя своим греховным навыкам, которые жили в нем и владели его душой еще прежде отречения от мира, он является христианином только по видимости. По сути же остается тем, кем был прежде: служителем миру и греху, тем, кто волей-неволей, зачастую бессознательно, продолжает служить диаволу. И поэтому такой человек не может быть достоин Господа Иисуса Христа.

Господь, как Всеведущий, взирает не на внешность человека, подобно нам, людям (мы можем лишь догадываться о мыслях и душевном состоянии ближнего), но на его сердце. В Священном Писании говорится: «Очи Господа в десять тысяч крат светлее солнца» (Сир.23:27). Они презирают самую сущность человека, даже те извивы его души, те проявления его внутренней жизни, о которых сам человек не всегда имеет правильное понятие, не всегда даже их видит. Мы должны распять себя внутри самих себя. Распять для мира, чтобы жить для Господа.

Возвращаюсь к словам сегодняшнего евангельского чтения. Спаситель сказал: «Ибо, кто хочет душу свою спасти, тот погубит ее; кто же погубит душу свою ради Меня и Евангелия, тот спасет ее» (ст. 35). Когда мы хотим спасти свою жизнь, свою душу, то есть оградить себя от всевозможных неприятностей, бед, от всяких переживаний, внутренних смущений и даже смерти — словом, от всевозможных скорбен душевных и телесных, тогда мы готовы ради своего покоя отказаться от всего. Иногда мы неправильно относимся даже к некоторым явлениям церковной жизни. Некоторые угодники Божий: Афанасий Великий, Максим Грек, Максим Исповедник, патриарх Никон (человек действительно святой жизни, незаслуженно оклеветанный историей) — можно было бы привести и другие имена — подвергались несправедливому наказанию от церковных властей. Их даже лишали Причастия и отлучали от Церкви, они претерпевали многолетние страдания, иные умирали в ссылке. Но, несмотря на все это, они продолжали отстаивать истину. А мы иногда думаем, что ради участия в Церковных Таинствах и обрядах (ибо и в этом мы также видим свой покой) мы должны пойти против своей совести. Но даже причащение Святых Христовых Тайн не принесет нам пользы, если мы попрали свою совесть. Не Максим Исповедник оказался отлучен, когда его оклеветали в ереси и приговорили к мучительному наказанию — отсечению руки и языка, а отлучили себя от Церкви и, может быть, еще прежде того были отлучены те самые еретики-монофелиты, которые его оклеветали и осудили. Когда они сказали ему: «Вся вселенная с нами», он ответил: «Пусть и вся вселенная будет с вами, но я с вами не буду». И Церковь прославила его, хотя и после смерти. Если мы действительно верим в вечную жизнь и бессмертие души, то не должны смущаться подобными случаями. Святой Максим Исповедник еще прежде церковного прославления был прославлен на небесах и во время своего подвига имел в себе великую, могущественно действующую благодать. Ибо иначе он не смог бы так дерзновенно защищать истину, исповедовать Христа и пострадать за Него.

Вот другой святой — Максим Грек. Он приехал в Россию для того, чтобы переводить Священное Писание и другие книги на славянский язык, поскольку в России тогда очень не хватало людей образованных. Он был оклеветан и осужден, двадцать лет просидел в вынужденном затворе. Сначала его держали на цепи, морили дымом, лишь в последние годы по некоторому снисхождению цепи с него сняли. Все двадцать лет преподобный Максим был лишен Причащения Святых Христовых Тайн, что для христианина является самым страшным наказанием. Но он остался верным самому себе, не проявил какого-то ложного смирения, ложного покаяния. Известно, что он написал углем на стенах своей келий канон Святому Духу. О чем это говорит? О том, что в нем действовала благодать и он желал прославить Бога, Который пребывал с ним, несмотря на то что Максим лишен был церковного общения, считался отверженным и приговоренным к смерти. Кто знает, может быть, такое мучительное пребывание в заточении хуже смерти. Правда, Господь прославил его еще при жизни: он вышел из заточения и жил в Троице-Сергиевой Лавре, почитаемый всеми как старец и духовный авторитет. Можно было бы привести и многие другие примеры.

Когда мы следуем за истиной, за Господом Иисусом Христом, ничто не должно становиться для нас препятствием, ничто не должно нас смущать. Потому что истина — это Сам Христос. «Я есмь путь и истина и жизнь», — сказал Господь о Себе (Ин.14:6). Мы должны следовать этим путем, мы должны исповедовать истину, содержать ее в себе, мы должны жить Христом.

Евангелие, читаемое во время совершения пострига, говорит: «Приидите ко Мне вси труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы» (Мф.11:28). В чем труждающиеся? Чем обремененные? Труждающиеся в борьбе с грехом и обремененные тяжестью греховной. Мы должны прийти ко Господу Иисусу Христу и только в Нем искать свой покой. Это, собственно, тождественно тому, что сказано в евангельском чтении Крестопоклонной Недели. «Кто хочет душу свою спасти, тот погубит ее, кто же погубит душу свою ради Меня и Евангелия, — сказал Господь, — тот спасет ее». Итак, покой, спасение мы найдем только во Христе. И вот как это нужно сделать. Сам Господь говорит нам: «Возмите иго Мое на себе и научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем» (Мф.11:29). Какое иго? Иго — это евангельские заповеди. Объяснение простое, ясное, хотя и очень трудно принимаемое нашим сердцем. Да, заповеди кажутся нам тяжким, неисполнимым игом, невыносимым рабством (иго и значит рабство). Мы становимся рабами Христа, теми, кто не может иметь своей воли, кто беспрекословно должен слушать Господина своего во всем. Хотя это тяжело понять, даже и в уме тяжело согласиться с этим (если мы, конечно, искренни перед собой), но мы должны это сделать. Только такой путь у нас есть — другого нет. И здесь в нашей душевной, внутренней жизни неожиданно происходит то, что можно назвать чудом. Мы берем иго Господа на себя и, почти ничего еще не исполнив из Его повелений, научаемся от Него кротости и смирению. Примеряя к себе эти, если так можно выразиться, воинские доспехи, как царь Давид перед выходом на битву с Голиафом, мы чувствуем свою немощь и неспособность к сражению, ибо не привыкли сражаться подобным образом, и от этого приходим в смирение.

Один мудрый подвижник — Антоний Великий — из своего глубокого опыта сказал, что исполнение евангельских заповедей прежде всего научает нас собственной немощи. Именно это и является тем неожиданным утешением, которое приходит к нам, прежде чем мы что-либо успеем сделать.

Мы губим душу свою ради Христа и Его Евангелия, ради Его учения. Мы смиряемся не внешне, не на словах, но сердцем, так как познаем, прежде всего, свою собственную немощь. Конечно же, происходит это только с тем, кто действительно хотя бы несколько понуждает себя, кто на фоне евангельского учения созерцает свою слабость и ограниченность. Лишь таким образом, повторяю, мы обретаем покой душам нашим, даже еще ничего не исполнив. И это смирение имеет такую силу и действенность, что неожиданно делает нас способными к тому, что раньше нам казалось немыслимым, чего не могло принять наше сердце и размышляя над чем, мы порой приходили в уныние. Смирение укрепляет человека, привлекая к нему благодать Божию, и он, сам того не замечая, начинает исполнять заповеди. И в какой-то момент, взглянув на себя со стороны, изумляется.

«Иго бо Мое благо, и бремя Мое легко есть» (Мф.11:30). Воистину рабство Христу — это благо. И бремя служения Господу, которое мы на себя берем, облегчает нашу душу, в отличие от бремени постоянно совершаемых нами грехов и действующих в нас страстей. Испытывая одного подвижника благочестия, Господь явился ему в виде нищего и просил перенести Себя на другое место. Когда монах взвалил нищего на плечи и понес (можно представить, как тяжело это было для человека, изможденного суровым постом и подвигом в пустыне), то по мере того, как он шел с этой ношей, он чувствовал все большее и большее облегчение. Наконец груз с его плеч совершенно спал и мнимый нищий исчез, а он услышал благословение от Господа за свое милосердие.

Нечто подобное происходит и с «несением» заповедей (то есть с их исполнением), и со всяким иным трудом ради Господа. Да, иго заповедей тяжело для нас вначале, но оно постепенно облегчается. И, более того, оно облегчает нас самих и из бремени становится, если так можно выразиться, нашими крыльями, которые возносят нас над всем земным и суетным, над собственными нашими страстями, грехами и немощами. Вот что постепенно дает человеку крестоношение, отречение от себя, от своей души, подъятие на себя ига Христова. Через смирение крестоношение облегчает душу человека, окрыляет ее и уподобляет Господу.

Многие рассуждают о таком возвышенном предмете, как подражание Господу. Один знаменитый католический автор, Фома Кемпийский, написал даже книгу о подражании Христу, которая, по мнению святителя Игнатия (Брянчанинова), написана «духом прелестным». Сам же Спаситель учит подражать Ему в кротости и смирении: «На-учитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем». Если мы только этому научимся, то этого уже достаточно будет для нашего спасения. Аминь.

2 апреля 2000 года

О самоотречении и твердости в вере

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Сегодняшний воскресный день называется Неделей Крестопоклонной. Мы совершаем поклонение Кресту для воспоминания о том, что всякий из нас должен нести свой крест и быть преданным Господу нашему Иисусу Христу, вплоть до готовности испытать ради Него самые страшные, казалось бы, непосильные, невозможные скорби. Читая Евангелие, Священное Писание, святых отцов, многие из нас соглашаются с этим утверждением, никто не дерзнет отрицать его вслух, но своей жизнью, поступками, образом мыслей мы показываем нечто совершенно противоположное евангельскому и святоотеческому учению. Где найти человека, который бы молился о том, чтобы Господь даровал ему силу терпеть скорби? Но очень часто можно встретить православного христианина, который от всей души, искренне, с напряжением всех умственных сил просит Бога об избавлении от скорбей.

Мы молимся Богу и ищем общения с Ним более ради того, чтобы получить от Него помощь, облегчение, поддержку в наших трудностях или вовсе избавиться от них, но почти никто не имеет в себе силы духа молиться о том, чтобы ради спасения своей души эти скорби терпеть. Часто мы осознаем, что скорби посланы нам Богом потому, что мы тяжко согрешили в прошлом, и теперь Он наказывает нас для того, чтобы смирить, вызвать в нашей душе искреннее покаяние и таким образом подготовить нас к переходу в вечную жизнь. Господь очищает нас скорбями здесь, чтобы в будущей жизни мы не подверглись справедливому осуждению. Но и в тех случаях, когда все это мы теоретически понимаем, тем не менее мы искренне (здесь у нас всегда есть и искренность, и напряжение всех наших душевных сил) молимся Богу о том, чтобы избавиться от скорбных переживаний, печали, душевной муки.

Любая скорбь еще более усиливается нашим неправильным отношением к ней. Если скорбь внешнюю мы, так сказать, поддерживаем внутренним переживанием — огорчаемся, печалимся, — она усугубляется. Если бы мы — как и должно вести себя всякому христианину — эту скорбь растворяли, наоборот, благодарением Богу, радостью, молитвой, которая часто в таких случаях может соединяться с благодатным утешением, тогда она приобрела бы для нас совсем другой характер. Подвижники благочестия относились ко всем невзгодам, посещавшим их, так мудро, что земные скорби становились для них средством для стяжания благ небесных, духовных, и они радовались тому, чего другие боялись.

Один монах тяжело заболел, и долгое время собратья не посещали его, как бы забыв о нем. Это можно объяснить тем, что монахи-пустынники жили уединенно и редко виделись друг с другом, а потому могли и не обратить внимания на то, что кто-то из них долгое время не приходит в храм, где они собирались только раз в неделю. И вот месяц или более никто не посещал этого человека, хотя он и нуждался в помощи. Наконец его собратья догадались, что он болен, и пришли к нему. Вдруг, когда они еще только входили в его келию, этот монах закричал: «Братья, прошу вас, уйдите от меня». Они изумились и спросили, почему он так странно себя ведет. Поскольку они настаивали, он был вынужден открыть им истину и сказал: «Когда вас не было и никто из людей мне не помогал, тогда мне служил Ангел. Как только вы открыли дверь келий и зашли, Ангел меня покинул». Вот почему, желая, чтобы Ангел и далее ему служил, этот монах вскрикнул: «Братья, уйдите от меня». Это была непосредственная, необдуманная, как бы мы сейчас сказали, реакция. И с любым человеком, правильно переносящим скорби, по сути, происходит то же самое, хотя, может быть, помощь Божия проявляется и не так явно.

В сегодняшнем евангельском чтении Господь как раз учит нас терпеть скорби ради Него. Мы не можем переносить, как я уже говорил, обычные мелкие, житейские неприятности, страдания, болезни, посланные нам и нашим близким за наши грехи. Тем более нам совершенно непонятно, если мы терпим скорби, как кажется, незаслуженно, только из-за того, что стремимся жить по-христиански, добродетельно, стремимся иметь правую веру и чистую нравственную жизнь. А ведь именно таков удел истинных христиан. Господь сказал: «Если кто хочет за Мною пойти, да отречется от самого себя и возьмет крест свой и следует за Мною»* (ст. 34). Что это значит? Можем ли мы отречься от себя полностью, как бы возненавидеть самих себя? Конечно, если понимать слова Спасителя буквально, то исполнить их невозможно. Ведь все мы любим себя, что доказывают и законы человеческой природы, действующие в каждом из нас. Но любить себя нужно правильно: любить свою душу в вечности, а не во времени. Нужно, так сказать, не любить себя на земле. В другом месте Евангелия Господь Иисус Христос сказал: «Кто возненавидит душу свою в мире этом, тот спасет ее» (см. Ин.12:25). Не просто возненавидит, а возненавидит «в мире этом» — в мирской, суетной жизни.

Что же значит отречься от самого себя? Это значит, как говорят святые отцы, отказаться от самой страшной страсти, правильнее сказать от корня всех страстей, — себялюбия. Это слово опять же нужно понимать правильно. Себялюбие, если говорить о нем отвлеченно, свойственно человеку: каждый из нас любит себя. Но святые отцы, употребляя это слово как термин, имеют в виду неправильную любовь к себе: любовь к своей плоти, к своим страстям, слабостям, немощам — себялюбие, удаляющее нас от любви к ближнему и к Богу. Речь идет не о той любви к себе, о которой сказано в заповеди: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф.22:39; Мк.12:31; Лк.10:27), — здесь мерилом любви к ближнему служит как раз любовь к себе. Именно неправильная, плотская, земная, суетная, страстная любовь к себе — вот что осуждается Господом Иисусом Христом, сказавшим, что мы должны от себя отречься.

Если мы необходимость отречения от себя понимаем только теоретически, признаем ее лишь умом, то мы не лучше неверующих людей. Многие из тех, которые стремятся достигнуть каких-то успехов в науке, искусстве, в любой другой земной деятельности, понимают, что для этого нужно в какой-то степени отречься от себя. Как православные христиане, мы должны сделать и следующий шаг, практический: взять крест и следовать за Господом, то есть быть готовыми исполнять заповеди. Ведь следование за Господом Иисусом Христом для нас, уверовавших спустя уже почти две тысячи лет после Его земной жизни, выражается не в том, в чем оно выражалось для апостолов или других современников Спасителя. Мы следуем за Господом не буквально, а духовно, нравственно: исполняя заповеди, подчиняясь Его учению и подражая Его жизненному пути.

Это следование возможно тогда, когда мы будем готовы ради исполнения заповедей терпеть скорби. В жизни так часто и бывает. Перед нами встает выбор: либо нарушить заповедь, проявив, может быть, человекоугодие или поддавшись какой-либо другой страсти, и, так сказать, удобно устроиться в жизни, приспособиться к жизненным обстоятельствам; либо поступить противоположным образом — исполнить заповедь, несмотря на то что из-за этого мы должны будем потерпеть какое-то лишение или страдание. К сожалению, нужно сказать, что, как правило, мы находим извинение своей готовности пойти на компромисс с совестью, оправдывая себя так: это мелочь, ничего, мол, страшного тут нет, пустяк какой-то. И очень часто, почти всегда, под тем предлогом, что нарушение заповеди в данном случае — это пустяк, мы идем на компромисс с совестью. Наша жизнь состоит из бесконечных компромиссов. Мы поддаемся лукавым, нечистым страстям: блудной страсти, гневу, человекоугодию, сребролюбию, чревоугодию — и все объясняем таким, казалось бы, глупым, примитивным образом: это мелочь. Когда мы с вами сейчас об этом говорим вслух, наши оправдания кажутся нелепыми. Когда же доходит до дела и бывает необходимо проявить мужество и немного пострадать ради Евангелия, мы находим какой-то довод, кажущийся нам в тот момент необыкновенно, как бы непобедимо убедительным. И мы уступаем жизненным обстоятельствам, оправдываясь тем, что невозможно жить и не согрешить. Часто мы извиняем себя и тем, что не нарушаем заповедей в чем-то великом: не отрекаемся от Бога, остаемся православными христианами, исполняем церковные обряды. Мы как бы объясняем самим себе: в самом главном мы остались христианами, и поэтому ничего страшного, необыкновенного, ужасного мы не сделали.

Большинству из нас никогда не придется — дай Бог, чтобы так и было, — переживать какие-то тяжелые испытания. Едва ли нас будут заставлять отречься от Христа — сейчас не такое время — или как-то грубо нарушить заповедь (если только мы сами этого не захотим). Таким образом, наши маленькие компромиссы и составят всю нашу жизнь. И вот мы оглянемся на нее: а когда же мы должны были исполнять заповеди, в том числе и заповедь о том, чтобы следовать за Господом и нести свой крест? И окажется, что не было такого случая. Мы, как нам думается, и исполнили бы заповеди, но не представлялось удобных случаев для этого, и мы проспали, прозевали всю нашу жизнь. Но если, не дай Бог, настало бы такое время, когда пришлось бы переживать тяжелые испытания, когда Промысл Божий испытывал бы нашу веру, — то человек, который шел на маленькие уступки себе, вполне вероятно, согласился бы и на большой компромисс.

Я приведу вам примеры из недавнего исторического прошлого — времени гонения на Церковь при советской власти. Казалось бы, в России до революции было очень много