Берегись, братья мои, священники!

беседа мит­ро­по­лита Сурож­ского Анто­ния
с кор­ре­спон­ден­том жур­нала «Цер­ковь и время»

- Вла­дыко, как Вы оце­ни­ва­ете опре­де­ле­ние Свя­щен­ного Синода от 29 декабря 1998 года, посвя­щен­ное «уча­стив­шимся слу­чаям зло­упо­треб­ле­нии в духов­ни­че­ской прак­тике, нега­тивно ска­зы­ва­ю­щимся на состо­я­нии цер­ков­ной жизни»?

- Зна­че­ние этого доку­мента трудно пере­оце­нить. Давно пора было такой доку­мент напи­сать. И глав­ное, недо­ста­точно удо­воль­ство­ваться просто при­зы­вом к людям без­от­вет­ствен­ным или гре­ховно настро­ен­ным, или обе­зу­мев­шим от своего «вели­чия», свя­зан­ного с саном, – надо при­ни­мать какие-то меры. Это опре­де­ле­ние совер­шенно спра­вед­ли­вое и нужное, но я думаю, что за ним должны бы сле­до­вать дей­ствия. Духов­ники, кото­рые своими поступ­ками раз­ру­шают цер­ков­ную жизнь, раз­ру­шают чело­ве­че­ские души или вносят соблазн в среду своих духов­ных чад, должны бы под­верг­нуться стро­гим дис­ци­пли­нар­ным мерам. Неко­то­рых сле­до­вало бы просто лишить права испо­ве­до­вать, оста­вив за ними только право совер­шать Боже­ствен­ную Литур­гию; ника­кого духов­ного руко­вод­ства они не должны никому пред­ла­гать. В случае же нару­ше­ния такого пра­вила они должны быть окон­ча­тельно запре­щены в слу­же­нии, потому что здесь речь идет не о том, как духов­ник ведет свою работу, а о том, как он строит или раз­ру­шает чужие души.

Поэтому опре­де­ле­ние Синода свое­вре­менно и очень важно, хотя оно могло быть и более резким, но за ним должны сле­до­вать дис­ци­пли­нар­ные меры по отно­ше­нию ко вся­кому свя­щен­нику или епи­скопу, кото­рый раз­ру­шает чело­ве­че­ские души, – каков бы ни был его уро­вень или сан. Речь не идет о том, чтобы он раз­ру­шал Цер­ковь как тако­вую. Цер­ковь – купина неопа­ли­мая, никто ее пла­мени не пога­сит; но люди могут погиб­нуть от таких духов­ни­ков.

- Опре­де­ле­ние Синода в цер­ков­ных кругах окре­стили «опре­де­ле­нием по мла­до­стар­че­ству». Хорошо известны Ваши выска­зы­ва­ния об этом явле­нии. Какой смысл вкла­ды­ва­ете Вы в это поня­тие? Име­ется ли в виду моло­дой воз­раст или духов­ная незре­лость пусть даже и весьма пожи­лого свя­щен­но­слу­жи­теля, пре­тен­ду­ю­щего на роль старца?

- Конечно, речь не идет о том, чтобы раз­ли­чать между моло­дыми или ста­рыми безум­цами. Речь идет здесь о том, чтобы по воз­мож­но­сти оце­нить духов­ную зре­лость чело­века, его спо­соб­ность быть руко­во­ди­те­лем для чело­века. Старец – это не просто чело­век, кото­рый долго зани­мался пас­тыр­ской рабо­той и при­об­рел какой-то навык или опыт­ность; старец в насто­я­щем смысле – это нечто иное, это бла­го­дат­ное состо­я­ние. Стар­цев не «выде­лы­вают», старцы силой Свя­того Духа рож­да­ются; и если гово­рить о том, что харак­те­ри­зует старца, то я скажу коротко и о том, каково место стар­че­ства по отно­ше­нию к обыч­ному свя­щен­ству.

Мне кажется, что есть в духов­ни­че­стве три сте­пени. Есть при­ход­ской свя­щен­ник, роль кото­рого – совер­шать таин­ства Церкви. Он может не быть хоро­шим про­по­вед­ни­ком, он может не давать ника­ких сове­тов на испо­веди, он может ничем не про­яв­лять себя в пас­тыр­ском отно­ше­нии. Доста­точно того, что он совер­шает Боже­ствен­ную литур­гию, если только он помнит, что чудо Боже­ствен­ной литур­гии или других таинств совер­ша­ется Гос­по­дом. В Литур­гии ясно нам ука­зано, что Хри­стос явля­ется един­ствен­ным Тайно-совер­ши­те­лем и что только Дух Святой – та Боже­ствен­ная сила, кото­рая может из обык­но­вен­ного хлеба и вина сотво­рить Тело и Кровь Хри­стовы. Это надо пом­нить нам, свя­щен­ни­кам. Мы про­из­но­сим слова, но дей­ствие совер­ша­ется Хри­стом и Святым Духом.

Мне вспо­ми­на­ется один моло­дой свя­щен­ник, кото­рый как-то, при­сту­пая к Литур­гии, вдруг почув­ство­вал, что он не в состо­я­нии совер­шить это таин­ство, что ему слиш­ком страшно, что он не может его совер­шить. Он сказал: «Гос­поди, что мне делать?!» И в тот же момент почув­ство­вал, как между ним и пре­сто­лом Кто-то встал, так что ему при­шлось отсту­пить назад. И в тече­ние всей Литур­гии он про­из­но­сил слова, кото­рые пред­пи­сано свя­щен­нику про­из­но­сить, и знал, что Совер­ши­тель литур­гии – Сам Хри­стос, Кото­рый стоял между пре­сто­лом и им. Это должен бы если не испы­тать (потому что это чудо, кото­рое не вся­кому дано), то по край­ней мере пони­мать каждый свя­щен­ник. В молитве на Литур­гии свя­щен­ник гово­рит Христу: «Ты бо еси при­но­сяй и при­но­си­мый, и при­ем­ляй и раз­да­ва­е­мый, Христе Боже наш»… Поэтому любой свя­щен­ник, если он бла­го­го­вей­ный, чистый в своей жизни» если он устрем­лен к совер­ше­нию своего хри­сти­ан­ского подвига и свя­щен­ни­че­ского слу­же­ния, при­ем­лем и может быть принят Цер­ко­вью и людьми.

Но это не значит, что ему дано право или воз­мож­ность руко­во­дить дру­гими людьми. Руко­по­ло­же­ние не дает чело­веку ни ума, ни уче­но­сти, ни опыт­но­сти, ни духов­ного воз­раста. Оно дает ему страш­ное право стоять перед пре­сто­лом Божиим там, где только Хри­стос имеет право стоять. Он в каком-то смысле икона, но он не должен вооб­ра­жать, будто он свя­тыня. Я вспо­ми­наю, как в Мос­ков­ской духов­ной ака­де­мии, после моей беседы о свя­щен­стве, один сту­дент спро­сил: «Как же сов­ме­стить то, что вы ска­зали о чело­ве­че­ской сла­бо­сти свя­щен­ника, с тем, что нам гово­рят, что свя­щен­ник – это икона?» Я ему отве­тил (может быть, слиш­ком резко):

«А ты знаешь, что такое икона? Это доска с крас­ками и лини­ями. И пока эта доска не освя­щена, она просто дерево и краски. Но даже после того как она освя­щена, она дела­ется свя­ты­ней для того, кто стоит перед ней, тем, что она вклю­чена в тайну цер­ков­ной свя­то­сти. И чело­век в ней может видеть икону в полном смысле слова, если только сумеет не линии и краски видеть, а через них, как перед про­зрач­ным стек­лом, стоять перед ликом Христа Спа­си­теля, Божией Матери». Это очень важно нам пом­нить: что икона в каком-то смысле должна стать для нас про­зрач­ной, мы должны научиться стоять перед иконой и уже не икону видеть, а созна­вать при­сут­ствие Спа­си­теля. Святой Иоанн Зла­то­уст гово­рит в одном из своих писа­ний, что, когда ты хочешь помо­литься, стань перед иконой, закрой глаза и молись Богу… Каза­лось бы, почему стать перед иконой для того, чтобы закрыть глаза? Потому что только гла­зами веры, гла­зами духа мы можем войти в обще­ние сквозь икону, даже не «через», а сквозь икону, со Хри­стом, с Божией Мате­рью, с свя­тыми, кото­рые изоб­ра­жены на ней.

И вот моло­дой свя­щен­ник должен пом­нить, что да, он икона, но он только тогда станет в полном смысле иконой, а не нама­ле­ван­ной доской, когда бла­го­да­тью Свя­того Духа через него будет све­титься свет Хри­стов, когда люди, глядя на него, уже не будут его видеть, а будут сквозь него видеть Христа. Есть место в писа­ниях старца Силу­ана: он одна­жды смот­рел, как испо­ве­до­вал один из духов­ни­ков Афон­ского мона­стыря, старик с длин­ной боро­дой и седыми воло­сами. И когда он молился над испо­ве­ду­ю­щимся, Силуан вдруг его увидел как сия­ю­щего юношу, как Христа. Этот чело­век пре­вра­тился в полном смысле слова в икону – на то время, кото­рое было посвя­щено тай­но­дей­ствию, совер­ша­е­мому Хри­стом и Духом Святым.

Это поло­же­ние про­стого, нор­маль­ного при­ход­ского свя­щен­ника. Сверх совер­ше­ния таинств, он может гово­рить про­по­веди. Он может, с одной сто­роны, учиться у древ­них или у совре­мен­ных про­по­вед­ни­ков; он может, если он честен и не ста­ра­ется казаться людям больше, чем он есть, совер­шено откро­венно и искренне делиться с ними тем, что у него на душе, – не лири­че­ской бол­тов­ней, а тем, что ему было дано пере­жить, когда он читал Еван­ге­лие.

Я могу рас­ска­зать позор­ный случай из моей жизни о том, как я читал Еван­ге­лие на Литур­гии и чув­ство­вал, что читаю эти слова, их пони­маю, но до души моей они сейчас не дохо­дят, они, как об стену, уда­ря­ются и отска­ки­вают. Я поду­мал: как же я могу ска­зать про­по­ведь?.. И когда пришло время для про­по­веди, я вышел и сказал при­мерно сле­ду­ю­щее: «Вот что со мной сего­дня слу­чи­лось. Я читал вслух Еван­ге­лие. Спа­си­тель Хри­стос со мной лично гово­рил, Он обра­щался ко мне со Своим словом, а един­ствен­ное, что я мог Ему отве­тить, это: Твои слова до меня не дохо­дят, они сего­дня для меня пустой звук… Какой ужас!.. Но поду­майте сами о себе (сказал я при­хо­жа­нам): когда чита­ется Еван­ге­лие в церкви или когда вы его чита­ете дома, можете ли вы ска­зать, что каждый раз слова еван­гель­ские, слова, кото­рые Спа­си­тель Хри­стос обра­щает лично к вам, уда­ряют в вашу душу, потря­сают ее до глубин, зажи­гают в ней какой-то свет, новую жизнь вам дают? А если нет, то вы ока­зы­ва­е­тесь в том поло­же­нии, в кото­ром ока­зался я, только мое поло­же­ние более страш­ное, потому что Хри­стос меня поста­вил воз­ве­щать вам истину Его, а я сего­дня не смог Его слов услы­шать. Про­стите меня, помо­ли­тесь обо мне и поду­майте о себе. Аминь!» Вот про­по­ведь, кото­рую я тогда сказал, кото­рая была прав­дой, искрен­но­стью; и я думаю, что люди были этим, с одной сто­роны, потря­сены, а с другой сто­роны – чему-то научены. Я мог бы от ума, от какой-то неболь­шой начи­тан­но­сти им дать ком­мен­та­рий на этот отры­вок Еван­ге­лия, но это было бы неправ­дой, это- был бы «кимвал зву­ча­щий». Поэтому я думаю, что и моло­дой свя­щен­ник может делиться своим. Если он скажет то, что сам пере­жил во время чтения Еван­ге­лия, если он глу­боко это вос­при­нял, как бы ни были просты его слова, они дойдут.

Есть другая сте­пень. Это свя­щен­ник опыт­нее или старше, кото­рый более научен и при­зван давать настав­ле­ния дру­гому чело­веку о том, как идти от земли на небо. И этот свя­щен­ник должен быть пре­дельно осто­ро­жен. Знаете, когда вы ухо­дите в горы, вы выби­ра­ете себе про­вод­ника, кото­рый ходил туда, куда вы хотите прийти, и живым вер­нулся оттуда, а не погиб на пути. Вот таков должен быть духов­ник в полном смысле этого слова. Он не должен гово­рить того, чего он опытно не пере­жил или чего он как-то своим нутром не знает. Мы при­хо­дим к духов­нику с тем, чтобы встре­тить про­вод­ника до дверей Цар­ства Божия. Но если он сам там не бывал, он нам ничего не может дать. Об этом должен заду­мы­ваться каждый духов­ник, каждый свя­щен­ник, к кото­рому при­хо­дят люди на испо­ведь. Можно ли ска­зать, что каждый свя­щен­ник имеет в себе спо­соб­ность каж­дому чело­веку ска­зать то, что ему нужно? Нет. Бывает так, что испо­ве­ду­ю­щий свя­щен­ник или просто свя­щен­ник, к кото­рому пришел чело­век на духов­ную беседу, слышит его, пони­мает то, что гово­рится, но ответа у него нет. В таком случае свя­щен­ник должен быть честен и ска­зать своему духов­ному чаду: «Все, что ты мне сказал, я пони­маю, но ответа у меня для тебя нет. Я буду молиться о тебе. И ты молись, попроси Бога о том, чтобы Он мне про­стил то, что по своей неопыт­но­сти я не могу тебе и Ему послу­жить в этой встрече, но я тебе не могу ска­зать ничего». Я часто вспо­ми­наю рас­сказ из жизни свя­того Амвро­сия Оптин­ского о том, как он отка­зался дать от ума ответ на духов­ные нужды двух людей, потому что на его молитву о про­свет­ле­нии Божия Матерь не отве­чала.

Порой бывает иначе: ты слы­шишь беседу, испо­ведь или раз­го­вор, кото­рый с тобой ведет веру­ю­щий, и у тебя нет такого ответа, кото­рый был бы только для него, как мы видим в Еван­ге­лии: Хри­стос дает ответ одному чело­веку, а слу­шают разные люди. Одни вос­при­ни­мают, потому что они на уровне того чело­века; другие не вос­при­ни­мают, потому что им это все чуждо, качают голо­вой и гово­рят друг другу: о чем же Он гово­рит? что за непо­нят­ные объ­яс­не­ния Он дает на непо­нят­ный вопрос?.. И вот бывает так, что мы слышим и пони­маем, но у нас в опыте нет ответа, и оза­ре­нием Свя­того Духа мы тоже не можем дать ответ, кото­рый шел бы прямо от Бога. Тогда мы можем ска­зать испо­ве­ду­ю­ще­муся: «У меня нет ответа, кото­рый обра­щен к тебе лично, но я тебе могу ска­зать, что в Еван­ге­лии или у Отцов я вычи­тал, что, как мне кажется, отно­сится к тому, что ты гово­ришь», и про­ци­ти­ро­вать слова Христа, слова того или иного свя­того.

Я помню один случай, кото­рый меня потряс. К нам в малень­кий храм в Париже ходил один свя­щен­ник, кото­рый не служил нико­гда, потому что он тяжело пьян­ство­вал. Он при­хо­дил в храм с глу­бо­ким пока­я­нием, с серд­цем сокру­шен­ным, и я его ставил в угол и ста­но­вился перед ним с тем, чтобы, если он упадет, он упал бы на меня и никто этого не заме­тил. А потом, в какой-то момент во время немец­кой окку­па­ции, нашего при­ход­ского свя­щен­ника аре­сто­вали, и заме­нил его тот свя­щен­ник, кото­рый обычно не мог слу­жить, потому что не был трезв. Тут он опом­нился и стал слу­жить; и служил со сле­зами, с глу­би­ной, кото­рая потря­сала наши души. Я раз к нему пришел на испо­ведь, открыл ему свою душу, и он стоял рядом со мной и надо мною плакал – не пья­ными сле­зами, а плакал сле­зами состра­да­ния и пони­ма­ния. Когда я кончил свою испо­ведь, он мне сказал: «Ты знаешь, что я за чело­век; я недо­стоин ни слы­шать твою испо­ведь, ни давать тебе совет. Но ты молод, у тебя вся жизнь впе­реди, опом­нись, не стань, каким я стал, и для этого я тебе скажу, что Хри­стос тебе сказал бы в Еван­ге­лии…» И он мне про­ци­ти­ро­вал несколько слов Спа­си­теля Христа. Это была одна из самых потря­са­ю­щих испо­ве­дей, кото­рые я пере­жил. Этот чело­век дошел до дна в своем пока­я­нии и из этих глубин мог родить во мне пока­я­ние, мог дать совет, – совет, взятый из его соб­ствен­ной тра­ги­че­ской жизни, но освя­щен­ный сло­вами и уче­нием Христа. Это второй пример того, как можно испо­ве­до­вать.

А есть еще третий уро­вень. Это стар­че­ство, уро­вень тех людей, кото­рые, говоря образно, почти всю дорогу прошли до дверей Цар­ства Небес­ного, может быть, не вошли в него, а может, допу­щены были в него, но были посланы обратно, на землю, к нам, чтобы нас вести в это Цар­ство. Вот это старец. Это чело­век, кото­рый весь путь прошел до глубин своей души, дошел до того места, где запе­чат­лен образ Божий в нем, и кото­рый может гово­рить из этих глубин.

Но стар­цем самого себя не сде­ла­ешь, и, если можно так выра­зиться, стар­цами не рож­да­ются. Это люди, кото­рых кос­нется бла­го­дать Свя­того Духа и кото­рые отзо­вутся на нее и будут вер­ными, – вер­ными тому, чему учит нас Хри­стос, и вер­ными тому, что гово­рит Дух Святой в их душах. Старцы – явле­ние редкое. И когда речь идет о стар­че­стве, о свя­щен­стве, о «мла­до­стар­че­стве», мы должны пом­нить, что речь не идет о воз­расте телес­ном, о том, седая ли у тебя борода или еще русые локоны, а о том, до какой глу­бины тебя увлек Святой Дух, чему ты научился и что ты можешь ска­зать. Причем старец не обя­за­тельно будет давать при­ка­за­ния, он может давать советы, он может давать ука­за­ния, но должен хра­нить, беречь нашу сво­боду, потому что Бог не ищет себе рабов, а ищет Себе детей, братии, сестер: Я не назы­ваю вас больше рабами, потому что раб не знает воли Гос­по­дина своего, а Я вам все сказал… Это духов­ник должен пом­нить.

И поэтому каждый из нас, идущих по пути свя­щен­ства, должен посто­янно ста­вить перед собой вопрос: где я стою? явля­юсь я просто свя­щен­ни­ком – чест­ным, доб­рот­ным совер­ши­те­лем таинств, спо­соб­ным ска­зать доброе слово на про­по­веди, или явля­юсь чело­ве­ком с боль­шим опытом, кото­рый может поде­литься уже и соб­ствен­ным опытом и тем, что узнал от других людей? или в данную минуту – не обя­за­тельно все время, но в данную минуту – Дух Святой мне гово­рит: «Этому чело­веку скажи то-то»?

Я знаю такие случаи в жизни духов­ни­ков нашего вре­мени, когда чело­век испо­ве­до­вался, духов­ник молился, слушал его испо­ведь и потом вместо ответа на то, о чем гово­рил испо­ве­ду­ю­щийся, ему давал ответ на неска­зан­ное, на то, что ему Дух Святой открыл о чело­веке, – не о каких-то осо­бен­ных грехах, а о тайне его души. Я это знаю из опыта несколь­ких людей, кото­рые так при­хо­дили на испо­ведь, при­нося чест­ное пока­я­ние во всем том, что они знали о себе, и кото­рым духов­ник отве­чал на то, чего они о себе еще не знали. Поэтому искать стар­че­ства не надо, надо искать того, чтобы быть доб­ро­со­вест­ным совер­ши­те­лем таинств и чело­ве­ком, кото­рый готов поде­литься своей душой с испо­ве­ду­ю­щимся или с при­хо­дя­щим к нему за сове­том, причем не кра­су­ясь, а просто делясь, как мы делимся с другом.

Надо еще пом­нить, что на испо­веди свя­щен­ник – не судья. В корот­ком обра­ще­нии, кото­рое свя­щен­ник про­из­но­сит в начале испо­веди, гово­рится: «Не усра­мись передо мной, я только сви­де­тель, ты гово­ришь со Хри­стом»…

Но почему нужен сви­де­тель? Чтобы отве­тить на этот вопрос, надо выяс­нить зна­че­ние слова «сви­де­тель». У этого слова по край­ней мере три зна­че­ния. Пред­ставьте себе: вы идете по улице и вдруг видите драку. Под­хо­дит поли­ция и спра­ши­вает: «Что вы видели?» Вам совер­шенно все равно, кто прав, кто вино­ват, вы просто гово­рите поли­цей­скому то, что видели. Вы не защи­ща­ете одного, не клей­мите дру­гого, вы только опи­сы­ва­ете то, что видели ваши глаза или слы­шали ваши уши.

Есть другое состо­я­ние сви­де­теля- на суде сви­де­тель за под­су­ди­мого или против него: он сделал выбор.

Но есть и сви­де­тель совер­шенно иного рода – это тот самый близ­кий нам чело­век, кото­рого мы при­гла­шаем быть сви­де­те­лем на нашем браке, сви­де­те­лем при самых таин­ствен­ных и таин­ствен­ных слу­чаях нашей жизни, сви­де­тель, кото­рого мы хотим иметь с собой, когда самое дивное или самое страш­ное совер­ша­ется с нами. Вот тако­вым явля­ется свя­щен­ник. Он – как друг жениха, кото­рый при­во­дит жениха к неве­сте или неве­сту к жениху. Он друг Жениха в том смысле, что он при­сут­ствует на тайне встречи Бога и каю­ще­гося чело­века. Это самое дивное, что можно себе пред­ста­вить. Бог его при­гла­шает при­сут­ство­вать при этой глу­бин­ной встрече, при этом браке живой души с Живым Богом. И с каким же чув­ством должен стоять свя­щен­ник! Как он должен пони­мать, что он только сви­де­тель, – не в том смысле, что он сто­рон­ний чело­век, кото­рому дано видеть что-то, но что он при­гла­шен участ­во­вать в этой тайне брач­ной встречи… И раз так, то он должен пони­мать, что встреча про­ис­хо­дит между Спа­си­те­лем и каю­щимся, что сам он, друг Жениха, при­во­дит каю­ще­гося, как неве­сту, и стоит в изум­ле­нии, в бла­го­го­ве­нии перед этой тайной. Если бы самый неопыт­ный свя­щен­ник так отно­сился к испо­веди, то он был бы уже тай­но­со­вер­ши­те­лем; а старец только тогда старец, когда он именно так может отно­ситься к чело­веку – и на испо­веди и вне испо­веди при всякой встрече.

Я ста­рался отве­тить на вопрос о том, чем отли­ча­ется старец от обык­но­вен­ного духов­ника, и так мне хоте­лось бы ска­зать громко, на всю Русь: Бере­ги­тесь, братья мои, свя­щен­ники! Бере­ги­тесь, не при­ни­майте на себя роль, кото­рая не соот­вет­ствует вашему духов­ному воз­расту, будьте просты! Будьте просто свя­щен­ни­ками – это уже так много! Чело­век, кото­рый силой бла­го­дати Свя­того Духа может совер­шить Литур­гию, может окре­стить ребенка, может пома­зать миром, это не мало, это нечто столь вели­кое!

И надо всегда в этом отно­ше­нии искать сми­ре­ния. Не в том смысле, что – «ах, я ничто, я не достоин»… Это все слова; а сми­ре­ние заклю­ча­ется в том, чтобы смот­реть на то, что совер­ша­ется между Богом и чело­ве­ком, и пони­мать, что ты тут ни при чем, что ты не можешь этого создать, что ты не можешь этого сде­лать и что тебе только дано в тре­пете, в ужасе, в бла­го­го­ве­нии при­сут­ство­вать при этом чуде. Вот здесь начи­на­ется, только начи­на­ется сми­ре­ние свя­щен­ника. Что такое сми­ре­ние – мы не знаем. Те, кто им обла­гает, его не опре­де­ляют, а те, у кого его нет, путают сми­ре­ние с дру­гими пере­жи­ва­ни­ями. Сми­ре­ние – это такая откры­тость Богу, такое изум­ле­ние, такое уми­ле­ние… И вот если свя­щен­ник в себе вос­пи­ты­вает по отно­ше­нию не только к Богу, но к каж­дому чело­веку, кото­рый при­хо­дит к нему, такое состо­я­ние, то он может стать духов­ни­ком. Потому что тогда он о себе и пом­нить не будет, поскольку весь охва­чен бла­го­го­вей­ным тре­пе­том, любо­вью, ужасом, лико­ва­нием, и во всем этом нет ника­кого места для того, чтобы он о себе вспом­нил; нет уже места ни тще­сла­вию, ни гор­дыне, ни уче­но­сти, ничему. Ибо это – тайна любви.

- Давайте обра­тимся к кон­крет­ным слу­чаям, упо­мя­ну­тым в опре­де­ле­нии Синода от декабря 1999 года. Нередко слу­ча­ется такое: духов­ник вну­шает своему духов­ному чаду, что мона­ше­ство выше брака, и фак­ти­че­ски при­нуж­дает его к постригу. В подоб­ной ситу­а­ции иногда ока­зы­ва­ются выпуск­ники духов­ных школ, перед кото­рыми стоит выбор: либо всту­пить в брак, либо стать мона­хами. Будучи не в силах при­нять соб­ствен­ное реше­ние, они едут за сове­том к старцу, и тот гово­рит им что-то вроде: «Мона­ше­ство – твои путь; бла­го­слов­ляю на постриг».

- Мне кажется, что такое поло­же­ние настолько урод­ливо и воз­му­ти­тельно, что надо при­ни­мать самые стро­гие меры к тому, чтобы такое не могло слу­читься. Потому что и мона­ше­ство, и брак тре­буют сво­боды и зре­ло­сти. Сво­бода, по опре­де­ле­нию Хомя­кова, это то состо­я­ние, когда чело­век явля­ется пол­но­стью самим собой‑, не жалким изоб­ра­же­нием того, что он думает о себе или чем – ему кажется – он должен бы быть, а в полном смысле самим собой. Поэтому если чело­век не знает, при­ни­мать ли ему мона­ше­ство или идти на брак, это значит, что он ни к тому, ни к дру­гому не готов, ни для того, ни для дру­гого не созрел. Я пони­маю, что из прак­ти­че­ских сооб­ра­же­ний ака­де­мия и семи­на­рия хотят, чтобы выпуск­ники поско­рее дела­лись свя­щен­ни­ками, и поэтому натал­ки­вают их на мона­ше­ство или на брак. Я помню один случай, когда духов­ник поста­вил моло­дому выпуск­нику уль­ти­ма­тум: в тече­ние одной недели найти себе неве­сту и жениться, потому что он хочет пред­ста­вить его к руко­по­ло­же­нию. Это ужас, это пре­ступ­ле­ние. Чело­веку надо дать время и воз­мож­ность созреть.

Кроме того, это пре­ступ­ле­ние против неве­сты и против самого моло­дого чело­века, кото­рый станет свя­щен­ни­ком, потому что на брак надо идти с глу­бо­кой под­го­тов­кой. Свя­зы­вать жениха и неве­сту должна глу­бо­кая любовь, бла­го­го­вей­ная любовь, такая любовь, кото­рая чело­веку гово­рит, что он всю жизнь готов отдать на то, чтобы жить с этим чело­ве­ком, что в этом его радость, но тоже его вос­пол­не­ние. В идеале в брак надо всту­пать тогда, когда мы можем ска­зать, как Адам сказал о Еве: это плоть от плоти моей, это кость от костей моих, это «другое я», alter ego, и так же может неве­ста посмот­реть на жениха. Один из древ­них отцов гово­рит: изна­чально Адам и Ева были одно, едины; и только после паде­ния, когда раз­би­лась чета, один стал ego, а другой alter: кто-то стал «я», а кто-то «он» (или «она»). И надо учить буду­щих свя­щен­ни­ков тому, что такое брак: что он не ниже мона­ше­ства, что это таин­ствен­ный путь, что это образ Христа и Церкви, что это в пре­де­лах пад­шего мира как бы вос­ста­нов­ле­ние рай­ского един­ства постольку, поскольку оно может быть осу­ществ­лено в том мире, в кото­ром мы живем. А ска­зать чело­веку: «Женись, найди себе неве­сту, потому что ты мне свя­щен­ни­ком нужен» – это пре­ступ­ле­ние.

То же самое можно ска­зать и о мона­ше­стве. Мно­же­ство моло­дых людей, кото­рые при­ни­мают мона­ше­ство для того, чтобы стать свя­щен­ни­ками, мона­хами не дела­ются; они дела­ются незре­лыми без­брач­ни­ками. Они без­брачны, потому что брак не совер­шился, потому что они не созрели для любви или не созрели для того чтобы ска­зать: да, я ее люблю, люблю глу­боко, люблю чисто, люблю так, что могу перед Богом стоять с ней; но я хочу быть только с Богом. В этом падшем мире я не могу по своей сла­бо­сти, по своей сло­ман­но­сти раз­де­литься. Нет, я хочу быть только с Богом. Но для этого надо созреть.

Всякий юноша в какой-то момент своей жизни может это ска­зать по неве­де­нию, по непо­ни­ма­нию, потому что он еще не знает, что значит кого-то полю­бить. И надо тре­бо­вать долгой под­го­товки для мона­ше­ства, не фор­маль­ной под­го­товки, не дрес­си­ровки, а созре­ва­ния: может ли этот чело­век жить с Богом, и только с Богом, и изнутри этого обще­ния с Богом совер­шать свое дело, или нет?.. С прак­ти­че­ской точки зрения это значит, что многие сту­денты не будут руко­по­ло­жены по окон­ча­нии курса, но они в свое время вырас­тут в полную меру своего чело­ве­че­ства. А иначе слиш­ком часто свя­щен­ники, монахи ли они или женаты, оста­ются недо­рос­лями, бла­го­че­сти­выми, чистыми жизнью, но недо­рос­лями в том смысле, что в них две-три струнки звучат, а не весь орган.

Я упо­треб­ляю этот пример, потому что мне вспо­ми­на­ется один заме­ча­тель­ный дьякон, заме­ча­тель­ный он был именно по своему духов­ному свой­ству. Он родился до рево­лю­ции в нищен­ской деревне; пяти лет его отдали в мона­стырь, потому что нечем было кор­мить дома, и с тех пор до 85-лет­него воз­раста он каждый день участ­во­вал во всех служ­бах. Как-то я с ним на кли­росе был. Он пел стар­че­ским раз­би­тым голо­сом, а я читал часть бого­слу­же­ния. И он пел и читал с такой искро­мет­ной быст­ро­той, что я не мог даже гла­зами усле­дить по книге, что он читает. И когда он кончил, я ему сказал: «Отче, сего­дня вы у меня украли всю службу своим быст­рым чте­нием и пением; а что хуже – вы ее, навер­ное, украли у себя, потому что вы не могли сле­дить за сло­вами, кото­рые вы про­из­но­сите с такой быст­ро­той». Он рас­пла­кался: «Прости меня! Прости меня! Я не поду­мал о тебе. Но знаешь, я эти пес­но­пе­ния и слова с пяти­лет­него воз­раста повто­ряю каждый день, и теперь мне доста­точно взгля­нуть на книгу, я узнаю слово, и тут словно боже­ствен­ная рука каса­ется струн в моей душе, и вся моя душа, как арфа, поет. Я могу пере­хо­дить гла­зами от слова к слову, потому что они запе­чат­ле­лись в моей душе так, что они поют сами без того, чтобы я в этом участ­во­вал». Как мне было стыдно!.. И как важно, чтобы, когда мы гото­вим свя­щен­ника, мы его гото­вили к тому, чтобы он так мог при­ни­мать уча­стие в бого­слу­же­нии, чтобы он так мог отно­ситься к людям, кото­рые вокруг него, слова кото­рых, лич­ность кото­рых, пока­я­ние кото­рых, сча­стье кото­рых должно бы в свя­щен­нике родить вот это чудо поющей арфы. Но для этого нужна зре­лость. И тут, конечно, прак­ти­че­ская про­блема для духов­ной школы. Я не хочу ска­зать, что мы можем руко­по­ла­гать только людей, дошед­ших до полной зре­ло­сти. Но мы не можем при­нуж­дать людей всту­пать в путь, о кото­ром они ника­кого поня­тия не имеют.

А моло­дых людей и деву­шек надо учить тому, чтобы они ходили за сове­том, но не за указ­кой, чтобы они пошли к чело­веку, в кото­ром видят опыт­ность, глу­бину, с кем они могут пого­во­рить, кому они могут открыть свою душу, чтобы он им помог разо­браться в себе самих. Но не к чело­веку, кото­рый с высоты своей гор­дыни или сле­поты им даст приказ, за кото­рый они будут рас­пла­чи­ваться в тече­ние всей своей жизни. Да, если счи­тать, что и несо­вер­шен­ный или урод­ли­вый брак явля­ется как бы муче­ни­че­ством, кото­рый ты несешь ради Христа, можно так повер­нуть вопрос. Но нам нужны люди рас­цвет­шие, люди живые до глубин, кото­рые могут в других родить жизнь; и это – роль свя­щен­ника и роль монаха. Но свя­щен­ник и монах могут это сде­лать, только если они сами живы, а не явля­ются ока­ме­не­ло­стью, мерт­вым уста­вом.

Хочу при­ба­вить еще нечто по поводу поло­же­ния, когда духов­ник вну­шает своему духов­ному чаду, что мона­ше­ство выше брака, и фак­ти­че­ски при­нуж­дает его к постригу. Надо было бы очень вдум­чиво разо­брать этот вопрос. Вдум­чиво, потому что иде­аль­ное мона­ше­ство и реаль­ный брак, конечно, несрав­нимы друг со другом. Чело­век, кото­рый при­ни­мает мона­ше­ство, потому что вся его душа, вся его жизнь, и ум, и тело, и воля при­над­ле­жат Еди­ному Богу, и только Ему, конечно, выби­рает путь совер­шен­ный. Но когда мы гово­рим о мона­ше­стве, каким мы его видим на самом деле: мно­же­ство мона­хов, кото­рые соби­ра­ются в мона­сты­рях, живут бла­го­че­сти­вой и чистой жизнью, борются за спа­се­ние души, это еще не значит, что они достигли того един­ства с Богом, кото­рое выше вся­кого такого един­ства, кото­рое рож­да­ется посред­ством земной любви, – не при­вя­зан­но­сти, а именно любви.

В этом отно­ше­нии есть заме­ча­тель­ный отры­вок в жизни свя­того Мака­рия Вели­кого. Он молился о том, чтобы ему было открыто, есть ли кто-нибудь, кто его может научить боль­шему совер­шен­ству, чем то, кото­рому он научился в пустыне. Ему было велено пойти в сосед­ний город, разыс­кать одного ремес­лен­ника и узнать, как он живет. Мака­рий пошел. Ока­за­лось, что ремес­лен­ник – про­стой рабо­чий, кото­рый живет с семьей и ничем осо­бен­ным не выда­ется. Мака­рий его начал спра­ши­вать, какова их духов­ная жизнь. «Ну какая же духов­ная жизнь! – отве­чает тот: – Рабо­таю с утра до ночи, зара­ба­ты­ваю гроши, пере­би­ва­емся с женой и детьми, вот и вся наша жизнь». Мака­рий стал дальше рас­спра­ши­вать. И ока­за­лось, что этот чело­век за всю жизнь не сказал рез­кого слова жене, что они любят друг друга совер­шенно и пол­но­стью и состав­ляют одно целое. И святой Мака­рий вер­нулся в пустыню с мыслью о том, что он сам такой цель­но­сти, такого един­ства с Богом, какое этот чело­век явил через един­ство с женой (я не говорю – только «о един­стве с женой», но «через него»), еще не достиг. Поэтому надо с осто­рож­но­стью гово­рить о том, что один путь выше дру­гого: не всякий шеству­ю­щий одним путем духовно выше, чем тот, кото­рый идет другим путем.

А что каса­ется до при­нуж­де­ния чело­века к постригу, то есть до вну­ше­ния ему, что он должен выбрать самый высо­кий путь или что нет дру­гого пути для него, если он хочет быть свя­щен­ни­ком, это уже пре­ступ­ле­ние. Чело­век должен, как я уже сказал, созреть и сде­лать выбор под вну­ше­нием Свя­того Духа, а не просто фор­мально, потому что мона­ше­ский путь явля­ется более инте­граль­ным, более цель­ным, чем брач­ный путь. Это бывает, но это не всегда так. Можно быть мона­хом очень – как бы ска­зать? – «раз­жи­жен­ным» обра­зом. Можно быть чело­ве­ком, кото­рый неспо­со­бен на брак и выби­рает мона­ше­ство; можно быть мона­хом, кото­рый испол­няет все пра­вила, но духом не может, не в состо­я­нии «воз­ле­тать во обла­сти заочны». И тут духов­ник должен с боль­шой осто­рож­но­стью ста­вить вопросы, при­слу­ши­ваться к душе чело­века и не при­нуж­дать его ни к чему, а ему помочь разо­браться в себе самом так, чтобы он мог или при­нять реше­ние не только сво­бодно, но твор­че­ски, или решить пере­ждать, пока он сам не созреет.

- Что Вы можете ска­зать о так назы­ва­е­мом «невен­чан­ном» или граж­дан­ском браке, кото­рый неко­то­рыми духов­ни­ками отож­деств­ля­ется с блудом?

- То, что я скажу сейчас, веро­ятно, будет вос­при­нято этими духов­ни­ками, а может быть, и мно­гими дру­гими как непра­виль­ное мнение. Если кто хочет узнать об исто­рии того, как обра­зо­вался наш цер­ков­ный брак, я хочу его ото­слать к книге про­фес­сора С. Тро­иц­кого «Хри­сти­ан­ская фило­со­фия брака» (она была пере­из­дана в России). Там он ука­зы­вает на целый ряд вещей, кото­рые мы давным-давно забыли и к кото­рым, может быть, надо было бы вер­нуться очень вдум­чиво.

Первое – то, что апо­стол Павел не отри­цает и не отвер­гает брака между веру­ю­щим и неве­ру­ю­щим. В одном из посла­ний он гово­рит: муж невер­ный спа­са­ется женой верной, и наобо­рот (и когда речь идет о «вер­но­сти», здесь, конечно, гово­рится не о супру­же­ской вер­но­сти, а о вере в Бога, во Христа). В его время, когда муж или жена при­над­ле­жали к Церкви, а другой супруг не при­над­ле­жал ей, нехри­сти­ан­ского супруга не при­нуж­дали при­нять кре­ще­ние и затем так или иначе всту­пать в так назы­ва­е­мый «хри­сти­ан­ский» брак. Брак сам по себе рас­смат­ри­вался с огром­ным ува­же­нием. Есть одно место, мне кажется, у свя­того Гри­го­рия Бого­слова, где он гово­рит, что мир не мог бы суще­ство­вать без таинств, то есть без таких боже­ствен­ных дей­ствий, кото­рые про­ни­зы­вают исто­рию или личную жизнь людей, и что брак еще в Ветхом Завете и в язы­че­стве являлся такой тайной, то есть таин­ством, через кото­рое двое людей, кото­рых грех разъ­еди­нил, ста­но­вятся еди­ными в Боге бла­го­даря соеди­ня­ю­щей их и пре­вос­хо­дя­щей всякую рознь любви. Поэтому если мы можем при­нять, что в язы­че­ской древ­но­сти, так же как в Ветхом Завете, брак явля­ется таин­ством, то есть таким дей­ствием Свя­того Духа, кото­рое в наш падший мир вносит изме­ре­ние вечной свя­то­сти, то нам надо быть очень осто­рож­ными с опре­де­ле­нием граж­дан­ского брака как блуда или чего-то непра­виль­ного.

Второе: мы должны пом­нить, что в тече­ние ряда сто­ле­тий (если не оши­ба­юсь, девять сто­ле­тий) в Визан­тий­ской импе­рии браки совер­ша­лись граж­дан­ской вла­стью. И только в какой-то момент импе­ра­тор – не Цер­ковь – решил, что браки будут совер­шаться Цер­ко­вью, потому именно, что это дей­ствие, кото­рое выно­сит двух людей из узких рамок госу­дар­ства в бес­ко­неч­ные про­сторы вечной жизни в Боге. И тогда опять-таки начался целый про­цесс, потому что Цер­ковь не сразу начала состав­лять бого­слу­же­ние вен­ча­ния. Вна­чале к цер­ков­ному браку допус­кали только дев­ствен­ни­ков. Эти дев­ствен­ники всту­пали в брак путем тор­же­ствен­ного заяв­ле­ния перед общи­ной о том, что они любят друг друга вечной любо­вью и хотят быть еди­ными между собой, как Хри­стос един с Цер­ко­вью. И тогда они при­ча­ща­лись вместе, но обряда ника­кого не было. Это заяв­ле­ние их воли, их реши­мо­сти и сов­мест­ное при­ча­ще­ние и состав­ляли брак. Позже Цер­ковь раз­вила бого­слу­же­ние, кото­рое выра­жает собой цер­ков­ное пони­ма­ние о браке, и это бого­слу­же­ние мы сейчас упо­треб­ляем.

Но мне кажется (и когда я говорю «мне кажется», фак­ти­че­ски, я в этом глу­боко убеж­ден), мы не должны были бы вен­чать людей, кото­рые не доросли ни до какого хри­сти­ан­ского пони­ма­ния о браке. Если дей­стви­тельно апо­стол Павел гово­рит правду, что брак – это образ един­ства Христа с Цер­ко­вью, то когда чело­век при­хо­дит, надо ста­вить вопрос: чего ты хочешь в браке? Я уже пять­де­сят лет свя­щен­ствую и многих опра­ши­вал.

Первый вопрос, кото­рый нужно ста­вить: что вас соеди­няет? Если люди до конца честны, они скажут: нас соеди­няет един­ство инте­ре­сов и вкусов, нас соеди­няет вза­им­ное жела­ние друг с другом телесно соеди­ниться, – я сейчас говорю не о блуд­ном вожде­ле­нии, а о том, что два чело­века, кото­рые друг друга дей­стви­тельно любят, могут соеди­ниться друг с другом, не нару­шая цело­муд­рия, кото­рое необ­хо­димо и в браке. Люди также могут ска­зать: мы хотим брака, потому что хотим перед всем обще­ством заявить о своем един­стве. Но это еще не хри­сти­ан­ский брак. Это любовь, кото­рая соот­вет­ствует тому, что я сказал в начале о таин­стве брака до хри­сти­ан­ства. Хри­сти­ан­ский брак – таин­ство, где любовь чело­ве­че­ская рас­кры­вает такие глу­бины и такую широту, кото­рая при­над­ле­жит небу.

Другая кате­го­рия людей хотела бы брака цер­ков­ного, потому что при­нято счи­тать, что не вен­чан­ные в церкви живут в блуде, и если они будут вен­чаны в церкви, то брак их совер­ше­нен. И это не всегда правда, потому что они не всегда стре­мятся к тому, чтобы их брак был живой иконой един­ства Христа и Церкви со всей глу­би­ной, со всем раз­ма­хом этого поня­тия. Ко мне при­хо­дят люди, кото­рые хотят вен­чаться, и я их всегда подробно и вни­ма­тельно опра­ши­ваю, долго с ними говорю о том, что они видят в браке. И несколько раз – не часто – я им гово­рил: «Не вен­чай­тесь в церкви. Вы хотите плот­ского брака – оста­вай­тесь на этом уровне. Вы хотите душев­ного брака – оста­вай­тесь на этом уровне. Вы хотите чего-то, что пре­вос­хо­дит душев­ность и плоть – оста­вай­тесь на этом уровне, но вы сейчас еще не доросли, не поняли ни умом, ни серд­цем, что пред­став­ляет собой брак, о кото­ром гово­рит Цер­ковь, и что так ясно выра­жено в самой службе обру­че­ния и вен­ча­ния». Два раза я отка­зы­вался вен­чать людей, потому что они были доста­точно зрелы для того, чтобы понять этот отказ; они были доста­точно зрелы, чтобы не поду­мать, будто я их считаю недо­стой­ными греш­ни­ками, а понять, что я им откры­ваю путь в такие глу­бины, о кото­рых они не имели поня­тия. И мы в тече­ние несколь­ких лет рабо­тали с ними над раз­ви­тием в них пони­ма­ния того, что такое хри­сти­ан­ский брак; и одну чету я венчал после пяти лет, другую чету я венчал после пят­на­дцати лет, когда они жили чистым телесно-душев­ным браком, когда они были едины, но не пере­шли грань между чело­ве­че­ским и боже­ствен­ным, когда их брак был браком вет­хо­за­вет­ным или браком язы­че­ским в том смысле, в кото­ром гово­рит о нем святой Гри­го­рий Бого­слов. И их брак, когда он, нако­нец, совер­шился в церкви, был дей­стви­тельно тор­же­ством, в кото­ром явлено было един­ство Христа и Церкви.

Поэтому я не считаю, что граж­дан­ский брак сам по себе явля­ется блудом. Если граж­дан­ский брак не имеет ника­ких корней в любви, во вза­им­ном пони­ма­нии, а явля­ется просто сожи­тель­ством двух людей, кото­рые хотят делить свою плот­скую жизнь, это одно; это порой можно назвать блудом. Но то, что я сказал раньше, должно хотя бы наве­сти на мысль о том, чем мог бы быть такой брак граж­дан­ский или даже не граж­дан­ский, а просто фак­ти­че­ское соеди­не­ние двух людей, кото­рые едины во всем, но еще не пере­росли своего чело­ве­че­ства и не могут быть иконой един­ства Христа и Церкви.

И тут встает вопрос о том, пра­вильно ли мы делам, что всех вен­чаем только потому, что они кре­щены. Я тоже венчаю людей, и все наше духо­вен­ство вен­чает людей на этих нача­лах. Но я про­дол­жаю думать, что это оши­бочно, что это не дает людям воз­мож­но­сти загля­нуть в глу­бины того, что брак собой пред­став­ляет – через чино­по­сле­до­ва­ние таин­ства Брака, через чтение из апо­стола Павла, и через учение Христа Спа­си­теля – и всту­пить в брак такой, кото­рый уже соеди­няет небо и землю. Но граж­дан­ский брак, если он чист плотью и чист душевно, явля­ется таин­ством, потому что это соеди­не­ние двух людей, кото­рое пре­вы­шает, кото­рое уни­что­жает то раз­де­ле­ние греха, кото­рое сде­лало одного чело­века чужим для дру­гого. Они ста­но­вятся друг другу своими, alter ego («другое я»), и через это уже как бы зача­точно при­об­ща­ются тайне един­ства в Боге.

- В опре­де­ле­нии Синода упо­ми­на­ется случаи, когда духов­ник при­нуж­дает к вступ­ле­нию в брак с лицом, реко­мен­до­ван­ным самим пас­ты­рем. Как Вы отно­си­тесь к подоб­ной прак­тике? Насколько вообще пра­во­мо­чен духов­ник вме­ши­ваться в реше­ние таких вопро­сов?

- Я скажу: абсо­лютно непра­во­мо­чен, ника­кого права он не имеет опре­де­лять в такой мере и в такой форме буду­щее двух людей. Вообще, всту­пить в брак по при­нуж­де­нию, так же как при­нять мона­ше­ство по послу­ша­нию, безумно и грешно; и грех, конечно, лежит на том свя­щен­нике, кото­рый накла­ды­вает такую невы­но­си­мую ношу на того, кто при­ни­мает мона­ше­ство, или на тех, кто всту­пит в брак. Это недо­пу­стимо. Духов­ник должен при­го­тав­ли­вать чету, научить их тому, что пред­став­ляет собой брач­ная любовь, брач­ное цело­муд­рие, брач­ная чистота, брач­ное един­ство душевно-телес­ное, и когда они готовы, их вен­чать. Причем не он должен выби­рать жениха или неве­сту для дру­гого лица.

Мне известны случаи, когда духов­ник при­ка­зы­вал всту­пить двум людям в брак между собой, что потом ока­зы­ва­лось ката­стро­фой. Дело пас­тыря – вгля­ды­ваться в своих пасо­мых, вгля­ды­ваться молит­венно, вгля­ды­ваться сми­ренно и им помочь стать тем, чем стать они при­званы Богом. Я знаю несколько слу­чаев, когда духов­ник или кликуша-“старица» разо­рвали узы любви, кото­рые уже суще­ство­вали между юношей и девуш­кой, при­ну­дили их вен­чаться с дру­гими людьми, потом слу­чи­лась ката­строфа, они граж­дан­ски раз­ве­лись; и эта же кли­куша их пыта­лась соеди­нить еще с дру­гими воз­мож­ными мужьями и женами.

Это безу­мие и это пре­ступ­ле­ние; и Цер­ковь должна была бы реа­ги­ро­вать на все эти безум­ные пре­ступ­ле­ния дис­ци­пли­нар­ным обра­зом. Такой духов­ник должен быть лишен права при­ни­мать подоб­ные реше­ния; если нужно, он должен быть запре­щен в свя­щен­но­слу­же­нии. И во всех слу­чаях, кото­рые мне при­шлось пере­жи­вать и в России, и вне России, когда такое совер­ша­ется, Цер­ковь должна посту­пить со всей стро­го­стью.

На это мне раз отве­тили, что если так посту­пить и запре­тить такого-то свя­щен­ника, то несколько сот людей уйдут от Церкви. Они от Церкви не уйдут, они уйдут от лже­церкви; и это надо при­ни­мать в расчет. И вопрос не в коли­че­стве, а в том, чем эти люди явля­ются. Если они явля­ются только духов­ными детьми этого свя­щен­ника, этого лже­ду­хов­ника, то они Церкви, в сущ­но­сти, не при­над­ле­жат, они уже отпали, они стали бого­тво­рить идола, отда­лись в культ его лич­но­сти, и этот идол должен быть снят. Про­стите рез­кость моих выра­же­ний, но я с боль­шой болью это все пере­жи­ваю, потому что до меня не только слухи дохо­дят, а при­ез­жают люди из России с такими вопро­сами; и когда я сам бываю в России, многие ставят передо мной именно эти вопросы. Я не могу их решать, потому что у меня огра­ни­чен­ное право реше­ния, но порой я им даю советы самые опре­де­лен­ные, какие я сейчас изло­жил.

- Неко­то­рые мона­ше­ству­ю­щие духов­ники прак­ти­куют так назы­ва­е­мое отчи­ты­ва­ние, вклю­ча­ю­щее в себя чтение спе­ци­аль­ных молитв для изгна­ние бесов. Нередко к таким духов­ни­кам обра­ща­ются люди, стра­да­ю­щие пси­хи­че­скими болез­нями, наде­ясь, что «отчитка» им помо­жет. Пуб­ли­ку­ется немало лите­ра­туры о власти дья­вола и бесов. В одной из таких брошюр ска­зано, что коль скоро бес вошел в чело­века, он уже навсе­гда обла­дает им, и только отчи­ты­ва­ние может ему помочь. Что на это ска­зать?

- Во-первых, я скажу, что не всякая душев­ная болезнь явля­ется плодом одер­жи­мо­сти. У меня был очень яркий пример. Был в Париже ико­но­пи­сец, кото­рый вдруг поме­шался умом, ему чуди­лись разные вещи. Его родные не хотели его раз­дра­жать, и когда он гово­рил: «Вы разве не чув­ству­ете запах серы?» – при­ню­хи­ва­лись, согла­ша­лись с ним и от этого только углуб­ляли в нем созна­ние, что так оно и есть. Потом ему стало хуже. Его начали отчи­ты­вать, мазать елеем, собо­ро­вать, при­ча­щать чаще. Он все равно не поправ­лялся. Я тогда был врачом и рабо­тал в пси­хи­ат­ри­че­ской кли­нике, и ко мне обра­тился мой духов­ник, отец Афа­на­сий, с вопро­сом: что с ним делать? Он или одер­жим или сума­сшед­ший; как посту­пить? Я сказал: «Отдайте его нам в кли­нику, мы его будем лечить элек­тро­шо­ком». Отец Афа­на­сий меня пере­спро­сил: «А если это бесов­ское нава­жде­ние?» Я тогда отве­тил (может быть, грубо): «Элек­три­че­ский ток бесу вреда не при­не­сет, а чело­века может спасти». И мы его взяли в боль­ницу, лечили, и он выле­чился. Но что заме­ча­тельно: с ним слу­чи­лось нечто непо­нят­ное. Он был хоро­шим ико­но­пис­цем, но что-то в его иконах было стран­ное, напря­жен­ное. Я перед одной из его икон несколько лет стоял и всегда чув­ство­вал в этой иконе что-то «не то». Когда он вышел из пси­хи­ат­ри­че­ской боль­ницы, он начал писать иконы зрелые, глу­бо­кие, совер­шенно иные.

Мне потом при­шлось про­честь в «Запи­сях» отца Алек­сандра Ель­ча­ни­нова место, где он гово­рит, что бывают души настолько хруп­кие, что мир их мог бы раз­бить, и Бог на время кладет между ними и миром пелену сума­сше­ствия с тем, чтобы они могли внут­ренне созреть и окреп­нуть, раньше чем встре­титься с этим миром. Это и слу­чи­лось с нашим другом-ико­но­пис­цем.

Поэтому я скажу: делайте все, что воз­можно с чело­ве­че­ской точки зрения, с точки зрения лекарств, лече­ния, пси­хи­ат­ри­че­ской помощи, – и моли­тесь. Но моли­тесь не над чело­ве­ком, а за него, чтобы не созда­вать в нем какого-то внут­рен­него напря­же­ния, кото­рое сверх его сил. И придет время, когда, если это пси­хи­че­ская болезнь, он выздо­ро­веет; если же тут есть какая-нибудь «бесов­щина», одер­жи­мость, то молитва Церкви может его осво­бо­дить. Но не обя­за­тельно при­ме­нять отчи­ты­ва­ние. Отчи­ты­ва­ние может боль­шей частью только при­ба­вить к внут­рен­нему напря­же­нию, внут­рен­ней рас­те­рян­но­сти, пута­нице, кото­рая в чело­веке. Если он начнет верить, что он одер­жим, то может и не суметь вырваться из этой одер­жи­мо­сти.

- По рукам пра­во­слав­ных веру­ю­щих ходят бро­шюры, состав­лен­ные как бы в помощь испо­ве­ду­ю­щимся и содер­жа­щие пере­чень грехов. Среди упо­ми­на­е­мых там грехов (их может быть до двух тысяч) все­воз­мож­ные извра­ще­ния, о кото­рых иные пра­во­слав­ные веру­ю­щие даже и слыхом не слы­хали. Насколько полезны или вредны подоб­ного рода посо­бия?

- Я со всей опре­де­лен­но­стью и убеж­де­нием скажу, что подоб­ные посо­бия вредны. Они должны бы быть запре­щены, отняты у тех, у кого они есть, и совер­шенно иной подход должен быть пред­ло­жен для под­го­товки к испо­веди.

Первым делом я скажу, что никто не может про­честь две тысячи назва­ний грехов и быть в состо­я­нии себя опре­де­лить среди них. Неко­то­рые люди, при­ез­жа­ю­щие из России, при­хо­дят ко мне на испо­ведь со спис­ками и начи­нают вычи­ты­вать. И каждый раз я их оста­нав­ли­ваю и спра­ши­ваю: «А вы знаете, что значит этот грех?» – «Нет, но он чис­лится в спис­ках, и так как я греш­ный чело­век, я его упо­ми­наю»… Это не испо­ведь, это не только извра­ще­ние, но оскорб­ле­ние самого поня­тия испо­веди, уни­же­ние испо­веди.

Чело­век должен испо­ве­до­вать свои грехи, это первое; он должен быть научен посте­пенно с боль­шей тон­ко­стью пони­мать свои душев­ные состо­я­ния, оце­ни­вать свои поступки и их испо­ве­до­вать. Но испо­ве­до­вать грехи, кото­рые когда-то были просто запи­саны досу­жими мона­хами и вошли в списки, совер­шенно бес­смыс­ленно, это ничему людей не учит. Как прин­цип, чело­век должен научиться испо­ве­до­вать свои грехи, а свои грехи – это те, кото­рые он сознает как тако­вые. Позже, когда он повзрос­леет духовно, он найдет в себе еще другие грехи и осно­ва­ния испо­ве­до­вать их. Поэтому мой совет был бы таков: чтобы чело­век стал перед свой сове­стью, перед лицом Божиим, перед судом своих друзей и зна­ко­мых, и поста­вил себе вопрос: что во мне недо­стойно ни меня самого, ни Бога, Кото­рого я испо­ве­дую, ни общины, к кото­рой я при­над­лежу, ни людей, кото­рые меня счи­тают своим другом? Чело­век должен все это про­ду­мать и знать: вот в этом я согре­шил против самого себя, против тех людей, кото­рые меня любят, против Бога, Кото­рый Свою жизнь отдал за меня, против Церкви, кото­рую я уродую своими гре­хами, своей при­над­леж­но­стью ей. И в этом смысле испо­ведь должна быть совер­шенно личная. Она неми­ну­емо будет непол­ная, но она будет реаль­ная. Она будет непол­ная в том смысле, что другой чело­век, более духовно зрелый или лучше научен­ный или более опыт­ный найдет в себе, может быть, и другие грехи, но в данную минуту тот чело­век, кото­рый испо­ве­ду­ется, должен испо­ве­до­вать свои соб­ствен­ные грехи.

Второе, что я хотел бы ска­зать: часто духов­ники сове­туют читать Еван­ге­лие или Посла­ния, или даже Ветхий Завет и отме­чать все те ука­за­ния на гре­хов­ность, кото­рые там есть, и ста­вить перед собой вопрос: гре­хо­вен ли я в этом или нет? И делая это, люди про­хо­дят мимо самых свет­лых момен­тов в Свя­щен­ном Писа­нии. Мой совет им бывает и оста­ется таким: когда чита­ешь Свя­щен­ное Писа­ние, отме­чай все те изре­че­ния Спа­си­теля, все ука­за­ния Апо­сто­лов, все места в псал­мах, на кото­рые ты отзы­ва­ешься или с радо­стью, или с болью. С радо­стью в том смысле: Боже, как это пре­красно! Вот каким я хочу быть!.. – или с горем: Да, я это пони­маю, это дошло до моей души, и – увы! – я не таков… Вот если отме­тить те места, в кото­рых наша душа узнает самое пре­крас­ное, что Бог ей откры­вает о ней самой, и то, что откры­ва­ется ей о гре­хов­но­сти, тогда чело­век может испо­ве­до­вать реаль­ные грехи. Реаль­ные грехи, отно­ся­щи­еся к тому, что вы в себе нашли созвуч­ного в Еван­ге­лии, заклю­ча­ются в том, что я это пони­маю умом, я это вос­при­нял серд­цем, меня это взвол­но­вало до глубин души – и я так не посту­паю. В этом я не только нару­шаю запо­ведь, объ­ек­тив­ную запо­ведь Божию, но я посту­паю против того, что уже во мне созрело, против того, что я уже познал об истине духов­ной жизни и жизни с Богом. Вот это и надо испо­ве­до­вать. Также когда нас что-то пора­жает: ах, мне в голову не при­хо­дило, что это гре­ховно, а я это делаю, или я об этом мечтаю, да, я пони­маю теперь, что это грех, и я испо­ве­дую это. Вот в чем начало испо­веди.

Потом можно искать в настав­ле­ниях Отцов Церкви или у духов­ника каких-нибудь других ука­за­ний, но испо­ведь должна быть всегда моя соб­ствен­ная. И нужно пом­нить, что ни одна испо­ведь не может быть исчер­пы­ва­ю­щей. Думать, что чело­век может испо­ве­дать все, что в нем есть, иллю­зия, потому что чело­век может испо­ве­дать только то, что он видит, а мы все полу­сле­пые в этом отно­ше­нии.

Что же тогда делать? Испо­ведь и посте­пен­ное очи­ще­ние души Должно про­ис­хо­дить так, как про­ис­хо­дят архео­ло­ги­че­ские рас­копки. В каком-то месте – мы знаем – был город. Соби­ра­ются люди, начи­нают сни­мать первый слой земли, и откры­ва­ется вер­шина какого-нибудь здания: либо храма, либо капища, либо дома. В этот момент уже что-то видно. Дальше, по мере того как мы будем рас­чи­щать эту пло­щадь от земли и разных насло­е­ний, будет все больше и больше откры­ваться, и каждый раз мы будет позна­вать больше. Так же и с испо­ве­дью. Мы должны начать с того, чтобы всмот­реться хоро­шенько, вду­маться хоро­шенько в тот слой нашей души, кото­рый мы уже пони­маем, о кото­ром мы уже имеем ясное пред­став­ле­ние, и его пред­ста­вить Богу в пока­я­нии и в бла­го­да­ре­нии. Затем, конечно, после того как этот слой очищен, откры­ва­ется сле­ду­ю­щий. И так далее, до самых глубин души. Ожи­дать от чело­века, что он может испо­ве­дать глу­бин­ные грехи, о кото­рых он еще не имеет поня­тия в своем духов­ном опыте, потому только, что они зна­чатся в списке, бес­смыс­ленно. Конечно, всякий из нас может ска­зать: Отцы Церкви гово­рят, что то или другое гре­ховно; ну, значит, я грешен, потому что я даже поня­тия не имел о том, что это нехо­рошо… Но не в этом дело. На испо­веди чело­век должен пред­сто­ять перед Богом во всей своей правде, а не в чужой правде. И поэтому такие списки только вредны.

А когда в этих спис­ках еще зна­чатся поло­вые извра­ще­ния, то реко­мен­до­вать подоб­ные списки – просто пре­ступ­ле­ние, свер­ша­е­мое так назы­ва­е­мым «духов­ни­ком» против чело­века; потому что мы все знаем, как мысль вкра­ды­ва­ется в нас через слух, через зрение и как посте­пенно эта мысль охва­ты­вает наше вооб­ра­же­ние, как посте­пенно мы начи­наем инте­ре­со­ваться этой мыслью и впа­даем в иску­ше­ние. Этого нельзя делать. Надо чело­веку дать воз­мож­ность выска­зать то, что он знает о себе. А Цер­ковь в лице свя­щен­ника, духов­ника, должна ему гово­рить не о поло­вом грехе, а о цело­муд­рии, о кра­соте его о души, о том, как он должен бережно отно­ситься к своему телу и к телу дру­гого чело­века – что другой чело­век явля­ется иконой и что к каж­дому чело­веку надо отно­ситься соот­вет­ственно, именно как к иконе, почи­тать, охра­нять; и так же отно­ситься к своему телу. И если чело­века так учить отно­ситься к своему телу и к чужому телу, тогда может вырасти насто­я­щее цело­муд­рие, – вырасти не от страха, не от того, что чело­век отвра­ща­ется от всего для него при­вле­ка­тель­ного, а от жела­ния в другом чело­веке видеть икону и отно­ситься как к свя­тыне, и в своем теле тоже уви­деть свя­тыню, кото­рую нельзя осквер­нять. Эта свя­тыня явля­ется иконой Христа Спа­си­теля – Бога вопло­тив­ше­гося. Как же можем мы отно­ситься к ней иначе? Эта икона должна посте­пенно очи­ститься от всяких воз­мож­ных насло­е­ний, от изуро­до­ван­но­сти, кото­рое посте­пенно было нало­жено на эту икону. Но это надо делать посте­пенно и именно отно­сясь к своей плоти и к чужой плоти с бла­го­го­ве­нием.

Совре­мен­ные духов­ники слиш­ком много гово­рят о грехах плоти и о том, что с ними надо бороться. Заме­ча­тель­ную вещь сказал один из Отцов церкви, когда писал, что то, что мы назы­ваем гре­хами плоти, это те грехи, кото­рые дух и душа наша совер­шают против плоти нашей. Плоть сама по себе без­грешна, она явля­ется жерт­вой гре­хов­но­сти нашей души. И если мы больше думали бы о своем теле и о чужом теле именно так, то могли бы отно­ситься к телес­но­сти с бла­го­го­ве­нием и побеж­дать иску­ше­ния не ради воз­мож­ного нака­за­ния, а ради той кра­соты, кото­рую Бог видит в нас. Он ведь смог стать чело­ве­ком, при­нять плоть, насто­я­щую чело­ве­че­скую плоть. Нам дана плоть, кото­рая сама по себе не гре­ховна, но в кото­рую наше вожде­ле­ние, наше вооб­ра­же­ние вносит гре­хов­ность.

- Неко­то­рые духов­ники предъ­яв­ляют высо­кие аске­ти­че­ские тре­бо­ва­ния испо­ве­ду­ю­щимся, в том числе и детям, наста­и­вая, в част­но­сти, на соблю­де­нии стро­гого поста в тече­ние несколь­ких дней перед при­ча­стием. В один из мос­ков­ских мона­сты­рей вос­пи­та­тель­ница дет­ского дома при­вела к при­ча­стию группу детей-сирот. Насто­я­тель мона­стыря спро­сил, соблю­дали ли дети пост в тече­ние трех дней перед этим; когда выяс­ни­лось, что нет, он не допу­стил к при­ча­стию никого из них. При этом он сказал: «Запом­ните, дети: у Бога ничего просто так не бывает».

- Я думаю, что он посту­пил не право. Я думаю, что Бог этих Детей принял бы с любо­вью: ведь они нару­шили цер­ков­ное пра­вило, о кото­ром не имели поня­тия. Они не были при­нуж­дены его испол­нить, потому что вос­пи­та­тель­ница, веро­ятно, хотела, чтобы они пришли к Богу с радо­стью, а не с чув­ством, что к Богу можно при­хо­дить только с нату­гой, что нельзя к Нему просто так прийти. Пред­ставьте себе: мать сидит в своей ком­нате с откры­той дверью. Она одета в белое платье, на дворе весна. Ее малень­кий маль­чик играет в саду. Он играет в песке, играет в траве, весь запач­кался. И вдруг вспом­нил о маме, не голо­вой вспом­нил, а сердце его вспом­нило о маме, и у него родился порыв бро­ситься к ней, обнять, рас­це­ло­вать ее, – и он бежит. И что должна сде­лать мать? Его оста­но­вить, ска­зать: «О чем ты дума­ешь? Разве ты не видишь, что на мне белое платье, что ты меня всю запач­ка­ешь? Пойди-ка вымойся сна­чала!»? Если она чуткая, умная мать, она забу­дет про свое платье, про свою белизну. Она отзо­вется на эту лас­ко­вую любовь ребенка, возь­мет его на колени, обни­мет, даст ему ее рас­це­ло­вать – и запач­кать и платье, и лицо ее, и потом отпу­стит его обратно играть. Так, мне кажется, Бог к нам отно­сится. Так что когда ребе­нок при­хо­дит к при­ча­стию, он должен при­хо­дить с поры­вом, с радо­стью: я иду ко Христу, Кото­рый, как мама, меня любит, Кото­рый хочет меня обнять, Кото­рый хочет меня при­лас­кать, Кото­рый мне поз­во­ляет, несмотря на то, что Он Бог, быть Его маль­чи­ком или девоч­кой… Вот как надо отно­ситься к ребенку, кото­рый при­хо­дит к при­ча­стию.

А что каса­ется досто­ин­ства, то, про­стите меня, мил­ли­оны людей постятся и соблю­дают стро­гий пост и перед при­ча­стием, и в других обсто­я­тель­ствах, а можно ли ска­зать честно, что от этого они дела­ются лучше, то есть ближе к Богу? Нет, нельзя. Очень часто надо было бы ска­зать: лучше бы ты не был таким ханжой, таким верным испол­ни­те­лем всех уста­вов – и не забы­вал про любовь и про милость, и про про­ще­ние, и про все доб­ро­де­тели, о кото­рых гово­рит Хри­стос.

Мне вспо­ми­на­ется рас­сказ из жизни свя­ти­теля Фила­рета Мос­ков­ского о том, как в одной деревне был свя­щен­ник пьющий, а в другой деревне все жители спи­лись, и мест­ному свя­щен­нику там было нев­мо­готу. И Фила­рет поду­мал: соединю-ка пья­ного свя­щен­ника с пьяным при­хо­дом, потому что я все равно ничего не могу для них сде­лать. Он так и посту­пил. Пьющий свя­щен­ник пришел в пьяную деревню, обра­тился к при­хо­жа­нам и сказал: «Вот каково поло­же­ние. Вла­дыка отча­ялся и в вас, и во мне: мы пья­ницы. Но я, как свя­щен­ник, обязан совер­шать Боже­ствен­ную Литур­гию каждое вос­кре­се­нье, в каждый празд­ник, и на Литур­гии при­ча­щаться, несмотря на то, что я пья­ница. Так вот что я вам пред­ла­гаю: при­хо­дите и будем все вместе при­ча­щаться; вместе при­ча­щаться, плача над собой, каясь перед Богом о том, что мы недо­стойны под­хо­дить к Нему, но что мы верим в Его милость». И что же слу­чи­лось? Из жития мит­ро­по­лита Фила­рета мы узнаем, что от изум­ле­ния, от бла­го­дар­но­сти и от дей­ствия Свя­того Духа через таин­ство и непо­сред­ственно на их души, кото­рые откры­лись Богу, вся деревня начала меняться; через какое-то время пьян­ство прошло: и свя­щен­ник стал трез­вый, и жители деревни стали трез­выми. Вот пример. Они не пости­лись, они не соблю­дали строго устава, они пришли к Богу, потому что Он был един­ствен­ный, Кто их сумел любить недо­стой­ными. Есть рус­ская посло­вица: «Полю­бите нас чер­нень­кими, белень­кими нас всякий полю­бит»… Вот так и бывает. И я убеж­ден, что если чело­век по небреж­но­сти нару­шает какие-нибудь пра­вила, ему надо это ста­вить на вид. Но если он просто о них не знает или у него не хва­тает сил, веры, убеж­ден­но­сти, что это необ­хо­димо или нужно, то надо ему дать опыт бли­зо­сти с Богом, а не тре­бо­вать с него испол­не­ния правил.

Поэтому я думаю, что в данном случае этот свя­щен­ник посту­пил не право. Он должен был бы допу­стить всех детей к при­ча­стию после, может быть, общей беседы и корот­кой, но вдум­чи­вой личной испо­веди с каждым ребен­ком, причем гово­рить он должен не о том, что ребе­нок нару­шил такие-то пра­вила, а о Христе, о любви Божией…

Да я просто рас­скажу, что я делаю, когда ко мне при­хо­дит ребе­нок в первый раз испо­ве­до­ваться. Обык­но­венно он при­но­сит бумажку, на кото­рой мамаша напи­сала целый список его про­ступ­ков. Он начи­нает читать, я его оста­нав­ли­ваю: «Кто соста­вил этот список?» – «Мама». – «А ты согла­сен с этим спис­ком?» – «Да, раз мама гово­рит, что это нехо­рошо». – «Давай, отло­жим этот список и пого­во­рим. Ты что-нибудь о Христе знаешь?» – «Да, мне мама рас­ска­зы­вала и мне вслух читали Еван­ге­лие». – «И как тебе кажется: тебе нра­вится Хри­стос, ты хотел бы с Ним позна­ко­миться и сдру­житься» Ребе­нок думает неко­то­рое время и обычно гово­рит – «Да, я хотел бы, чтобы Он стал моим другом». – «А ты знаешь, что такое дружба? Дружба заклю­ча­ется в том, чтобы быть верным своему другу во всем, делать все воз­мож­ное, чтобы его не огор­чать, при­ло­жить все свои силы, чтобы ему радость при­не­сти. Если он старше, умнее или лучше тебя, сде­лать все воз­мож­ное, чтобы быть на него похо­жим. Как ты дума­ешь: тебе хоте­лось бы в такие отно­ше­ния дружбы всту­пить со Хри­стом» – «Да, я хотел бы быть Его другом!» – «Тогда вот что. Забудь про этот список и мне скажи: если бы сейчас перед тобой стоял Хри­стос видимо (неви­димо Он стоит тут) и тебя спро­сил: «Скажи, есть у тебя что-то, что тебе стыдно Мне ска­зать или о чем стыдно, чтобы Я знал даже без того, чтобы ты сказал? Что бы ты сказал И ребе­нок гово­рит: «Я лгал, я делал то, другое. Мне стыдно было бы, чтобы Хри­стос это знал – а Он ведь знает. Как же быть?» – «А ты Ему сам скажи, не так, чтобы Он знал без тебя, помимо тебя, а ты Ему просто скажи все что ты крал кон­феты, что ты лгал, что ты не слу­шался, потому что тебе было лень, что ты сме­ялся над неко­то­рыми своими това­ри­щами, что ты был неве­рен своей дружбе. Напри­мер, когда твоего друга другие маль­чики оби­жали, над ним сме­я­лись, иногда даже, может быть, били его, ты засту­пался за него? Ты ста­но­вился рядом с ним со сло­вами: если хотите его бить, и меня бейте?» – «Нет». – «Вот в этом ты кайся» И так можно ребенка научить каяться в реаль­ных его грехах, но ради дружбы с Богом, ради дружбы со Хри­стом, потому что Хри­стос явля­ется его Другом, и печать дружбы – это вер­ность, это жела­ние при­не­сти радость другу и нико­гда не быть при­чи­ной огор­че­ния или боли для него Вот как надо гово­рить с ребен­ком.

А то, что отно­сится к ребенку, отно­сится также и к взрос­лым, потому что бес­чис­лен­ное коли­че­ство взрос­лых при­хо­дят на испо­ведь так же, как ребе­нок, со спис­ком грехов, зная, что то, другое и третье не надо делать, но не потому испо­ве­дует их, что это нару­шает его дружбу с Богом, уро­дует его, делает невоз­мож­ным ему назваться Хри­сто­вым другом, а по другой при­чине И в этом отно­ше­нии списки не помо­гают Они дают чело­веку знание о грехах, о кото­рых у него не было поня­тия и кото­рые ему не нужно знать, потому что они не при­над­ле­жат ни его воз­расту, ни его полу, ни его раз­ви­тию. А надо его учить в себя самого гля­деть, искать в Еван­ге­лии те места, от кото­рых горит сердце, воз­буж­да­ется жела­ние после­до­вать этим ука­за­ниям, яснеет ум, кре­пость воли воз­рас­тает. И вот если маль­чик, или девочка, или взрос­лый нару­шает это, он нару­шает свою вер­ность Богу в том, в чем она уже зача­точно суще­ство­вала. Вот где надо начи­нать вопрос об испо­веди. А списки – нет!

А что каса­ется вопро­сов поло­вой жизни, то к ним нельзя при­ка­саться грубо. Надо найти какой-то способ ска­зать ребенку (или взрос­лому тоже) о цело­муд­рии, о том, как он отно­сится к своему телу, о том, как он отно­сится к телу других людей, смот­рит ли он на него с бла­го­го­ве­нием, цело­муд­ренно, или нет Но нико­гда не опи­сы­вать ника­ких грехов, кото­рые, может быть, он не знает, и не давать ему спис­ков грехов, о кото­рых он нико­гда не слыхал Я помню одного чело­века, – это было много лет тому назад,- кото­рому свя­щен­ник дал список грехов, и этот цинич­ный, неве­ру­ю­щий чело­век вернул список со сло­вами: «С каким инте­ре­сом я этот список прочел! Мне в голову все это не при­хо­дило. Как это было инте­ресно, как любо­пытно, и как я буду над этим думать и играть вооб­ра­же­нием» Этого ли вы хотите, когда даете чело­веку список грехов? Можете ли вы с уве­рен­но­стью ска­зать, что он его вос­при­мет именно с пока­ян­ным чув­ством? Нет, не можете. Поэтому бере­ги­тесь этого.

А что каса­ется допу­ще­ния или не допу­ще­ния до при­ча­стия на осно­ва­нии поста, то тут надо делать раз­ли­чие. Есть люди, кото­рым нужно при­ча­ститься в первую оче­редь, потому что это будет первый их живой кон­такт с Богом, и они не могут при­го­то­виться к нему просто воз­дер­жа­нием от той или другой пищи. Для них это непо­нятно, не суще­ственно. Я испо­ве­до­вал в тече­ние несколь­ких лет людей, кото­рые нико­гда до того не бывали в церкви и нико­гда не испо­ве­до­ва­лись, хотя были когда-то в дет­стве тайно кре­щены Таким людям надо помочь загля­нуть в себя, взгля­нуть на Бога и уста­но­вить новые отно­ше­ния; и при­ча­ститься не на том осно­ва­нии, что они выло­жили всю свою душу и испо­ве­дали все свои грехи без остатка, а потому что они при­хо­дят к Тому, Кто может им дать.

Жизнь. При­ча­ще­ние Святых Тайн – это Жизнь, кото­рая дается им, нам. Это не значит, что мы можем легко давать таин­ство, но это значит, что иногда чело­веку необ­хо­димо при­ча­ститься для того, чтобы познать Бога.

Рас­скажу один случай. Почти пять­де­сят лет назад ко мне пришла моло­дая жен­щина с вопро­сом: «Я при­над­лежу к веру­ю­щей семье. Меня каждый год застав­ляют на Пасху при­ча­щаться. Я не верю ни в Бога, ни в при­ча­стие, ни во Христа, ни в Цер­ковь, ни во что, и я не могу про­дол­жать при­ни­мать при­ча­стие при этих обсто­я­тель­ствах. Что мне делать?» Я сказал: «Вопрос решен, – если ты при­дешь при­ча­щаться, я тебе откажу в при­ча­стии при этих обсто­я­тель­ствах; но я с тобой хочу пого­во­рить об этом». И в тече­ние всего поста каждую пят­ницу она ко мне при­хо­дила, и я с ней делился тем немно­гим зна­нием, кото­рое у меня есть, и тем малым опытом, кото­рый у меня собрался за годы. И когда мы дошли до Вели­кой пят­ницы, ока­за­лось, что я не сумел ей ничего пере­дать, и она просто поте­ряла время на раз­го­воры со мной. Я ей сказал: «Знаешь, я тебе ничего не смог дать, твоя семья ничего тебе не сумела открыть.. Пойдем и будем молить Бога о том, чтобы Он это сделал Сам». Мы пошли в храм, стали на колени перед Пла­ща­ни­цей, и я поста­вил вопрос Богу: Гос­поди, что мне ска­зать этой девушке, чтобы ей открыть путь к Тебе?.. И вдруг мне пришла мысль (тогда, в тече­ние всей этой встречи я посту­пал, – как бы ска­зать? – «на веру», то есть с уве­рен­но­стью, что Бог хочет спасти этого чело­века, как бы мне ни каза­лось это непо­нят­ным, каким бы непо­нят­ным путем Он ни шел). Мне пришла мысль ее спро­сить: «Необ­хо­димо ли для тебя найти Бога или нет?» Она отве­тила: «Если Бога нет, то и смысла жизни нет, и жить я не хочу. Что мне делать?» Я отве­тил: «Не знаю!» – и поста­вил Богу второй вопрос: что ей делать и что мне делать? что я должен ей ска­зать?.. Через неко­то­рое время ответ мне пришел, я ей сказал: «Если ты испол­нишь то, что я тебе скажу, то я тебе от имени Бога обещаю, что ты най­дешь веру». Она ска­зала: «Да! А что делать?» И я снова отве­тил: «Не знаю, давай дальше молиться». И про­дол­жал молиться; и пришла мысль, кото­рая меня испу­гала, но кото­рую я счел своим долгом повто­рить, потому что, спро­сив Бога, я счел невоз­мож­ным как бы «запре­тить».

Ему мною поль­зо­ваться для ответа. Я ей сказал: «Вот тебе ответ. Завтра, в Вели­кую суб­боту, я буду совер­шать Литур­гию. Ты подой­дешь к при­ча­стию, но перед тем как при­ча­ститься, ты оста­но­вишься и вслух мне ска­жешь: Гос­поди, мои роди­тели мне ничего не дали; Твоя Цер­ковь меня обма­нула и ничего мне не дала. Твои свя­щен­ники мне ничего не сумели пере­дать, и теперь я стою перед Тобой с вопро­сом. Если Ты не отве­тишь мне на этот вопрос Сам, я ухожу и нико­гда к Тебе не вер­нусь». Она на это воз­ра­зила: «Если Бог есть, это кощун­ство, я не могу этого ска­зать». Я отве­тил: «Нет, ты это ска­жешь, потому что я буду отве­чать за твои слова». И она пришла и ска­зала эти страш­ные слова и при­ча­сти­лась Святых Тайн. Я в тот же день уехал во Фран­цию и полу­чил от нее записку:

«Я еще не знаю, есть ли Бог, но с уве­рен­но­стью могу ска­зать: то, что я полу­чила в при­ча­стии, было не хлеб и не вино, а что-то совер­шенно иное». И тут начался ее духов­ный путь.

Это я говорю для того, чтобы под­черк­нуть, что не соблю­де­ние правил откры­вает нам путь к Богу. Когда этот путь уже открылся, тогда пра­вила могут нам слу­жить косты­лем, – не усло­вием для того чтобы подойти к Богу, а косты­лем, кото­рый нам помо­гает идти к Нему на встречу, на при­об­ще­ние, на общую жизнь. Но когда этот путь еще не открылся, ника­кие пра­вила не помо­гут.

- Что Вы ска­жете о тех общи­нах, в кото­рых созда­ется культ лич­но­сти свя­щен­ника, когда каждое его слово, не только по вопро­сам духов­ной жизни, но и по поли­ти­че­ским и иным вопро­сам вос­при­ни­мают как изъ­яв­ле­ние воли Божией?

- Культ лич­но­сти – одно из самых вред­ных явле­ний не только цер­ков­ной жизни, но вообще всей жизни, вклю­чая и поли­ти­че­скую. В обла­сти поли­ти­че­ской культ лич­но­сти нахо­дит свой предел в дик­та­туре и в том, что некто, про­из­ведя впе­чат­ле­ние на окру­жа­ю­щих, полу­чает власть, на кото­рую он не имеет ника­кого права по своему внут­рен­нему содер­жа­нию, то есть по зре­ло­сти, по муд­ро­сти и по зна­ниям. Культ лич­но­сти надо иско­ре­нять вся­че­ски. И первый, кто должен это делать, – это тот чело­век, кото­рый явля­ется жерт­вой этого культа, то есть тот свя­щен­ник или миря­нин, кото­рого окру­жают недолж­ным и непоз­во­ли­тель­ным почи­та­нием.

Для этого свя­щен­ник (я буду гово­рить, конечно, в первую оче­редь о свя­щен­ни­ках) должен посто­янно сле­дить за собой и посто­янно себе напо­ми­нать, что он ничто, если им не руко­во­дит Божия бла­го­дать, и что Божия бла­го­дать ему дается не как посто­ян­ный дар, а в меру того, как он сам сми­ря­ется перед Богом, как он сам отре­ка­ется от себя и как он сам отдает свою жизнь другим, на слу­же­ние. Я помню, отец Софро­ний мне как-то сказал, что Цер­ковь постро­ена, словно пира­мида, причем пира­мида, сто­я­щая вверх дном, сто­я­щая на самом острие своей вер­шины. И чем чело­век дела­ется ближе к Богу, чем он хочет больше себя отда­вать на слу­же­ние другим, тем он должен схо­дить ниже и ниже, глубже и глубже в этой пира­миде, и в конеч­ном итоге вер­шина этой опро­ки­ну­той пира­миды – Сам Хри­стос, на Кото­ром все поко­ится, вся тяжесть миро­зда­ния, вся тяжесть чело­ве­че­ской греш­но­сти, все. Поэтому если свя­щен­ник хочет изба­виться от культа лич­но­сти, он должен первым делом прийти в себя, опом­ниться, понять, что его почи­тают либо за то, что ему было дано, либо потому, что люди видят в нем то, чего, может, и нет.

Что было дано – это, во-первых, его внеш­ность: она играет боль­шую роль. Чело­век про­из­во­дит первое впе­чат­ле­ние своей внеш­но­стью, и свя­щен­ник (как всякий другой чело­век, но свя­щен­ник осо­бенно) должен заду­маться над тем, чтобы своей внеш­но­стью, как он пред­став­ляет себя внешне людям, не быть соблаз­ном, то есть чтобы его внеш­ность не была вопло­ще­нием его тще­сла­вия, его гор­дыни, его духов­ного неве­же­ства, его при­род­ной глу­по­сти, в конеч­ном итоге. Это очень важно. Значит, первым делом свя­щен­ник должен сле­дить за тем, чтобы внеш­но­стью своей не пора­жать окру­жа­ю­щих; быть собой, да, но быть осто­рож­ным и не выда­ваться.

Второе: умствен­ные каче­ства. Ум можно про­яв­лять с муд­ро­стью или с дер­зо­стью. С муд­ро­стью можно про­яв­лять все знания, кото­рые чело­век при­об­рел за корот­кую или тем более долгую жизнь, когда это нужно другим. Но, как сказал один фран­цуз­ский писа­тель XVIII века, свое знание и свою муд­рость сле­дует хра­нить, как чело­век хранит в кар­мане часы; он их выни­мает только когда ему нужно узнать, кото­рый час, но не ради того чтобы все знали, что у него есть кар­ман­ные часы… Это очень важный момент: чтобы чело­век не про­яв­лял ника­кой осо­бен­ной уче­но­сти или муд­ро­сти, когда она никому не нужна и когда она явля­ется только демон­стра­цией его соб­ствен­ных – может быть, несу­ще­ству­ю­щих – качеств и свойств.

Дальше, чело­век может воз­гор­диться своим зна­нием, то есть тем обра­зо­ва­нием, кото­рое ему было дано. И тут он должен пом­нить, что все это знание ему не при­над­ле­жит, что это ему был пода­рок, – пода­рок от Бога, так же как ум, кото­рым он ока­зался спо­соб­ным вос­при­нять эти знания, и пода­рок со сто­роны Церкви, граж­дан­ского обще­ства, семьи, друзей, древ­ней и совре­мен­ной лите­ра­туры и т. д.; все это ему не при­над­ле­жит. Если он обла­дает этими свой­ствами, то есть умом, обра­зо­ван­но­стью и прочим, он должен научиться быть бла­го­дар­ным, но не демон­стри­ро­вать их.

Дальше, он должен беречься соблазна кичиться и поль­зо­ваться своим саном для того, чтобы при­об­ре­тать какое-то ува­же­ние и зани­мать какое-то поло­же­ние в обще­стве: я‑де архи­манд­рит, я епи­скоп, я свя­щен­ник, я дьякон, я то или другое. Это ничего не значит. Перед Богом, Кото­рый видит душу чело­ве­че­скую, эти звания могут быть не только пустым звуком, но даже пред­ме­том его осуж­де­ния, потому что если чело­век ходит звеня перед собой этими зва­ни­ями, то Бог может посмот­реть и ска­зать: да, звания на тебе есть, а досто­ин­ства – ника­кого, ты не соот­вет­ству­ешь тем зва­ниям, кото­рыми кичишься, и чем больше твое звание, тем худшее тебе будет осуж­де­ние… Это все мысли очень важные для свя­щен­ника, и даже для дья­кона, и для вся­кого чело­века, кого хвалят за те или другие свой­ства, кото­рые ему даны от Бога.

Мы должны все пом­нить то, что ска­зано в начале Запо­ве­дей бла­жен­ства: Бла­женны нищие духом, ибо их есть Цар­ство Небес­ное… Что значит «нищие духом»? Нищий духом – чело­век, кото­рый пони­мает глу­боко или даже краем души, что в нем ничего нет, кроме того, что ему дал Бог, что все хоро­шее, что в нем только может быть, это дар Божий, и что хва­литься этим совер­шенно ему не к лицу.

Я вспо­ми­наю девушку лет два­дцати с неболь­шим, милой внеш­но­сти. Пришла ко мне, села и с ужас­ным выра­же­нием лица гово­рит: «Я не могу спа­стись, я поги­баю от тще­сла­вия!» – «А что ты дела­ешь против него?» – «Я не знаю, что делать с ним, я борюсь с ним, но тще­сла­вие побеж­дает». – «А в чем же заклю­ча­ется твое тще­сла­вие?» – «Каждый раз, когда я вижу себя в зер­кале или отра­же­ние в стекле, то думаю: какая я хоро­шень­кая!» Я улыб­нулся и сказал: «А знаешь что, это правда!» Она с ужасом на меня взгля­нула и вос­клик­нула: «Что же тогда мне делать? Я погибла!”- «Нет, ты не погибла. Ты должна научиться пре­об­ра­зо­вать тще­сла­вие в бла­го­дар­ность. До сми­ре­ния ни тебе, ни мне еще пути нет, мы не знаем, что такое сми­ре­ние, это свой­ство святых. А бла­го­дар­ность – это свой­ство, кото­рое мы, каждый из нас, можем при­об­ре­сти в любую минуту».- «А как же это сде­лать?» – гово­рит она. «Вот что сделай: три раза в день ста­но­вись перед зер­ка­лом и пере­чис­ляй все черты твоего лица, кото­рые тебе нра­вятся: лоб, брови, глаза, губы, нос, щеки, в общем, все что ты только можешь видеть в себе хоро­шего. И когда кон­чишь, скажи: Гос­поди, спа­сибо Тебе, что Ты мне все это пода­рил, потому что я этого не созда­вала в себе. И при­бавь еще: И прости меня, Гос­поди, что на ту кра­соту, кото­рую Ты мне дал, я накла­ды­ваю такое отвра­ти­тель­ное выра­же­ние, кото­рое у меня сейчас на лице». Я думаю, что это можно при­ме­нить и к духов­ным свой­ствам. «Нищи духом» те, кото­рые сознают, что все, что у них есть, – от Бога, и вместо того, чтобы ради при­об­ре­те­ния лож­ного сми­ре­ния отка­зы­ваться от этого, отри­цать это, они вос­при­ни­мают это и обра­ща­ются к Богу с бла­го­дар­но­стью за то, что Он это им дал.

А дальше? Дальше они могут эти дары упо­треб­лять на пользу другим. Если у них есть крас­но­ре­чие, ум, обра­зо­ван­ность, чут­кость, – бес­ко­неч­ное число свойств можно при­ве­сти, кото­рые нужны или полезны духов­нику, – то пусть бла­го­да­рят! Бла­го­да­рят – и от бла­го­да­ре­ния сми­ря­ются, потому что чело­век пони­мает, что все, за что он бла­го­да­рит – не его, а пода­рок ему от Бога. А если пода­рок, то он может лико­вать о том, что это ему дано, но никак не кичиться этим. Вопрос о культе лич­но­сти в свя­щен­нике начи­на­ется с него самого. Он должен, – всякий из нас должен, – учиться в тече­ние всей жизни, а не только в какой-то момент жизни, бла­го­да­рить Бога за то, что ему дано, и не при­пи­сы­вать себе ничего.

Есть в житии свя­того Мака­рия Вели­кого рас­сказ о том, как после его смерти один из уче­ни­ков видел, как его душа воз­но­си­лась на небо, и по дороге к небу бесы рас­ста­вили как бы тамо­жен­ные столы и у каж­дого стола его испы­ты­вали о каком-нибудь грехе, и он мимо каж­дого стола про­хо­дил чистым. И когда Мака­рий уже дошел до самых дверей рая, бесы решили уло­вить его на послед­нем: они захло­пали в ладоши и закри­чали: «Мака­рий, ты нас побе­дил!» – наде­ясь, что уловят его тще­сла­вием. И Мака­рий повер­нулся, погро­зил им паль­цем и сказал: «Нет еще» – и с этими сло­вами ему был дан доступ в рай.

И я думаю, что каж­дого сту­дента, каж­дого миря­нина, каж­дого свя­щен­ника и диа­кона нужно учить этому: все, что у него есть, все богат­ство – ему дар от Бога; и когда люди хвалят его, чтобы он внут­ренне не при­ни­мал, а пре­вра­щал похвалу, кото­рую полу­чает, в бла­го­да­ре­ние Богу и в сокру­ше­ние сер­деч­ное, потому что если чело­век был бы дей­стви­тельно и до конца сми­ре­нен и в Боге, то его не хва­лили бы за пустяки.

Мне вспо­ми­на­ется письмо свя­ти­теля Тихона Задон­ского одному моло­дому свя­щен­нику, кото­рый ему жалу­ется, что его хвалят при­хо­жане и что, сколько бы он им ни дока­зы­вал, что их похвалы некстати, они только больше его хвалят, и он не знает, что делать. И Тихон Задон­ский ему отве­чает: первым делом ты не говори своим при­хо­жа­нам о том, что они оши­ба­ются и ты недо­стоин их похвалы, потому что они к другим несу­ще­ству­ю­щим твоим каче­ствам еще при­ба­вят несу­ще­ству­ю­щее сми­ре­ние, а ты выслу­шай их, запомни, какие каче­ства они в тебе видят, и вос­пи­ты­вай их в себе с тем, чтобы стать таким, каким они тебя видят в самом лучшем смысле слова. Тут целое вос­пи­та­ние нужно, и это надо начи­нать в семье, в обще­стве, в Церкви, в семи­на­рии, в ака­де­мии, в тече­ние всего вре­мени, чтобы чело­век не путал то, что ему дано, с тем, что ему при­над­ле­жит по при­роде или по дару Божию. Это очень важно. И если чело­век научится не кичиться собой, то культ лич­но­сти может вокруг него про­дол­жаться, так же как волны бьют о скалу, но он от этого не сгниет, он от этого не погиб­нет.

Кроме того, он должен научиться людей пре­ду­пре­ждать о том, что он не все­ве­ду­щий и что у него есть порой мнение, порой знание, а порой неве­же­ство или незна­ние. В вопро­сах духов­ных бывают моменты, когда свя­щен­ник по мило­сти Божией, по бла­го­дати свя­щен­ства с совер­шен­ной ясно­стью видит, что надо отве­тить чело­веку на его нужду и его вопрос. Порой он этого не видит с такой ясно­стью, но может при­ве­сти пример из житий святых или цитату из Еван­ге­лия; а порой он должен быть в состо­я­нии ска­зать: «Не знаю!» И люди боль­шие, чем мы, эту сме­лость имели. Мне вспо­ми­на­ется два случая из жития свя­того Амвро­сия Оптин­ского, когда к нему при­хо­дили люди с вопро­сами, он их просил побыть в мона­стыре немножко, пока он помо­лится и будет от Бога про­сить ответа. И в обоих слу­чаях эти люди через два-три дня при­хо­дили и гово­рили: «Батюшка, нам же домой надо спе­шить, а ты нам не даешь ника­кого ответа на наши вопросы…» И дважды Амвро­сий отве­чал:

«Вот уже столько дней я спра­ши­ваю Божию Матерь, какой вам дать ответ, – Она молчит. Как же я могу отве­тить вам?» И это в обла­сти духов­ной жизни и со сто­роны дей­стви­тельно свя­того старца.

А если речь идет уже не о духов­ной жизни, а о поли­ти­че­ских и обще­ствен­ных вопро­сах, тогда долг свя­щен­ника ска­зать: я не постав­лен здесь вас настав­лять о поли­ти­че­ских про­бле­мах или в мир­ской обла­сти, я постав­лен вам про­по­ве­до­вать Еван­ге­лие… Это, конечно, ставит вопрос о том, что если у него есть соб­ствен­ные убеж­де­ния, то он может влиять на других даже невзна­чай, даже не ища того. С этим ничего не поде­ла­ешь. Если люди видят, что он сле­дует тому или дру­гому пути, то, разу­ме­ется, они могут ска­зать: раз такой заме­ча­тель­ный чело­век так думает, может быть, и мне надо так думать… Но тут чело­век должен уметь ска­зать: нет, я так думаю, я так чув­ствую, потому что я так вос­пи­тан, потому что я такого поко­ле­ния, – мало ли что он может ска­зать прав­ди­вого по этому случаю; а вы ищите правду свою, то есть ту правду, кото­рую вам лично откры­вает Бог.

А есть обла­сти, в кото­рых нет обя­за­тель­ства при­дер­жи­ваться тех или других убеж­де­ний. Укло­няться от зла, конечно, должны все и вся­че­ски, но если речь идет о поли­тике, о граж­дан­ской жизни, то тут оттен­ков очень много, и надо, чтобы каждый чело­век посту­пал по чистоте своей сове­сти, строго наблю­дая за собой, посту­пая так, чтобы он мог стать перед Хри­стом и ска­зать: я это сказал этим людям от Твоего имени, но не только как бы поль­зу­ясь тем, что они во мне видят хри­сти­а­нина и свя­щен­ника, а потому что то, что я сказал, коре­нится глу­боко в Твоем Еван­ге­лии, в Твоем слове.

С покло­не­нием себе свя­щен­ник должен бороться все время, чтобы люди в нем не видели того, чего в нем нет. Надо, чтобы свя­щен­ники больше гово­рили о том, что их свя­щен­ство как бы «огра­ни­чи­ва­ется» совер­ше­нием таинств – если можно таким несо­вер­шен­ным словом выра­зиться – и что когда они совер­шают таин­ства, то совер­ша­ются таин­ства не ими, а Самим Богом, Хри­стос явля­ется Тай­но­со­вер­ши­те­лем, Дух Святой явля­ется Тай­но­со­вер­ши­те­лем, как это ска­зано ясно в Литур­гии! И поэтому, да, я могу ска­зать с совер­шен­ной уве­рен­но­стью, что слова, про­из­но­си­мые мною в Литур­гии, имеют боже­ствен­ную силу, потому что я только про­из­ношу их, а сила в них ‑Божия, я повто­ряю слова, кото­рые Сам Хри­стос нам пере­дал. А в других обла­стях я могу выра­жаться с совер­шен­ной чест­но­стью, но не могу ска­зать, что это Божия воля или Божие пред­став­ле­ние о вещах.

- Какой смысл Вы вкла­ды­ва­ете в поня­тие послу­ша­ния, когда речь идет о вза­и­мо­от­но­ше­ниях между духов­ным отцом и духов­ным чадом в при­ход­ской, а не в мона­стыр­ской прак­тике?

- Я хотел бы, чтобы повто­ряли людям все время, что послу­ша­ние не заклю­ча­ется в том, чтобы рабо­лепно испол­нять при­ка­за­ния свя­щен­ника, даже если они пода­ются в форме сове­тов. Послу­ша­ние – от слова «слу­ша­ние», и цель послу­ша­ния – научить чело­века ото­рваться от соб­ствен­ных мыслей, от соб­ствен­ного отно­ше­ния к вещам и вслу­ши­ваться в то, что гово­рит ему другой чело­век. Здесь начи­на­ется послу­ша­ние, и оно отно­сится не только к цер­ков­ной прак­тике, но ко всем вза­и­мо­от­но­ше­ниям между людьми.

Боль­шей частью, когда с нами гово­рит чело­век, мы его почти не слу­шаем, потому что, пока он гово­рит, мы гото­вим ответ на его слова. Вот тут начи­на­ется пере­вос­пи­та­ние себя. Когда чело­век с тобой гово­рит, закрои свой ум ко всем соб­ствен­ным мыслям и вслу­шайся в его слова, вслу­шайся так, чтобы понять, как он их про­из­но­сит, чтобы уло­вить тот смысл, кото­рый он вкла­ды­вает в эти слова, а не только звук. И только когда эти слова дойдут до твоего созна­ния, когда ты их пой­мешь, когда ты их вос­при­мешь как сви­де­тель­ство опыта или иска­ния дру­гого чело­века, только тогда можно открыть дверь в соб­ствен­ный ум, сердце, опыт и ото­зваться на них. Но пока чело­век с тобой гово­рит, надо только его слы­шать, а этого мы не умеем делать боль­шей частью. Как я сказал, пока чело­век гово­рит, мы уже при­го­тав­ли­ваем ответ и поэтому не слышим не то что слов его, не слышим того, что он хочет нам пере­дать. Ибо очень часто слова неудо­вле­тво­ри­тельны, слова только отча­сти пере­дают то, что чело­век хочет выра­зить, а мы должны вслу­шаться.

Знаете, как бывает с песнью: слова могут быть просты, а мело­дия захва­ты­ва­ю­щая. И вот надо научиться так слу­шать дру­гого чело­века, – вся­кого дру­гого чело­века, а не только духов­ника, – как ты слу­ша­ешь песнь. Слова выра­жают истинно, прав­диво то, что они должны выра­зить, но их, как волна, несет мело­дия. Если ты мело­дию не слы­шишь, а слы­шишь только слова, то ты не вос­при­мешь того, что зало­жено в них. Есть немец­кое сти­хо­тво­ре­ние, где гово­рится при­бли­зи­тельно сле­ду­ю­щее: Скажи, что такого зало­жено в малень­кой песенке, что ты можешь так ее полю­бить? – В ней зало­жено немного звуч­но­сти, немного гар­мо­нии и целая душа… Пере­вод неточ­ный, недо­ста­точ­ный, но ведь именно так надо нам отно­ситься ко вся­кому чело­веку, кото­рый с нами гово­рит.

А когда гово­рит с нами духов­ный отец, то мы должны слы­шать его слова и за сло­вами уло­вить глу­бину – или отсут­ствие глу­бины – его духов­ного опыта. Бывает так, что свя­щен­ник скажет что-то очень про­стое, что дойдет до твоей души и ее взо­рвет. А может быть так, что свя­щен­ник гово­рит от ума, повто­ряет то, что ему было ска­зано. Мне вспо­ми­на­ется один случай. Когда я был моло­дым дет­ским руко­во­ди­те­лем, проф. Л. А. Зандер собрал пре­по­да­ва­те­лей дет­ской школы и детей и при­гла­сил на пока­за­тель­ный урок одного очень зна­ме­ни­того про­по­вед­ника в Париже, чело­века, кото­рый пленял всех взрос­лых, кто только его слышал. И этот про­по­вед­ник, у кото­рого не было опыта дет­ской работы, дал при­мер­ный урок, кото­рый вос­хи­тил всех взрос­лых. Это было умно, утон­ченно, глу­боко, истинно. Когда урок кон­чился, Лев Алек­сан­дро­вич поймал маль­чика лет семи и его спра­ши­вает: «Ну, что ты дума­ешь об этом уроке?» А маль­чонка ему отве­тил страш­ные слова: «Здо­рово зани­ма­тельно было! Жалко только, что батя не верит в то, что гово­рит». Это была неправда, но слова были настолько изыс­кан­ные, тема была пред­став­лена настолько умственно удо­вле­тво­ри­тельно, что ребе­нок до души этого чело­века не дошел, ему пока­за­лось, что это пустые слова, медь зве­ня­щая. Это очень важно нам пом­нить, когда мы гово­рим с чело­ве­ком или его слу­шаем.

С другой сто­роны, иногда чело­век гово­рит что-то очень про­стое, и эти слова дохо­дят до такой глу­бины нашей души, что могут быть нача­лом нашего обра­ще­ния к Богу или пере­мены нашей жизни. Мне вспо­ми­на­ется один случай. Когда я был под­рост­ком, в Вели­кую пят­ницу группа моло­дых людей собра­лась у Пла­ща­ницы помо­литься с заме­ча­тель­ным свя­щен­ни­ком, ничем не при­ме­ча­тель­ным, отцом Геор­гием Шум­ки­ным. Он был чело­век уди­ви­тель­ной внут­рен­ней про­стоты, ничем не выда­вался. Он долго стоял у Пла­ща­ницы, потом повер­нулся к нам, и мы уви­дели, что по всему его лицу стру­ятся слезы; и он нам сказал: «Сего­дня Хри­стос умер за каж­дого из нас. Давайте пла­кать о том, что мы – при­чина Его смерти…», стал на колени, и мы запла­кали. Эти слова дошли до нашей души. Ничего затей­ли­вого в них не было, – в них была истина, и мы ее услы­шали не от слов, а от того, как это было ска­зано, от лика этого свя­щен­ника, от слез его, от того, что других слов он не нашел перед Пла­ща­ни­цей.

Все это я говорю по поводу послу­ша­ния, потому что послу­ша­ние в первую оче­редь тре­бует слы­ша­ния. И мы должны научиться, когда кто-то гово­рит, осо­бенно наш духов­ный отец, вслу­ши­ваться в его слова, и через его слова, через звук его голоса, через всю его лич­ность вос­при­нять тот духов­ный опыт, из кото­рого рож­да­ются эти слова. Если эти слова не рож­да­ются из его духов­ного опыта, они могут быть истин­ными, но они нашу душу пере­вер­нуть не смогут, а если и смогут, то невзи­рая на то, что этот свя­щен­ник не сумел нам сам это пере­дать.

В обла­сти мона­ше­ства я читал много житий святых и читал какое-то коли­че­ство духов­ной лите­ра­туры. И меня пора­жает, что старец, духов­ный отец, игумен, настав­ник, пустын­ник из глубин своего опыта гово­рит нечто чело­веку, кото­рый ему ставит вопрос, или даже чело­веку, кото­рый вопроса ему и не ставил, но на кото­рого он взгля­нул и почув­ство­вал: ему надо это ска­зать. А иногда это не только слова, кото­рые откры­вают нам пони­ма­ние, это ука­за­ние:

«Сделай то-то». Сделай то-то, потому что если ты не сде­ла­ешь, а будешь только раз­мыш­лять и пере­жи­вать, то ты нико­гда не сдви­нешься с места. И вот даже мона­стыр­ское послу­ша­ние заклю­ча­ется в том, чтобы избрать духов­ника, с кото­рым ты созву­чен, кото­рый тебя может глу­боко в Боге полю­бить и кото­рого ты можешь вос­при­нять как чело­века, кото­рый тебе дан от Бога.

Я осме­люсь дать пример из своей жизни. Когда мне было лет сем­на­дцать, я пошел на Трех­свя­ти­тель­ское подво­рье, един­ствен­ный рус­ский храм в Париже, кото­рый остался верным Мос­ков­ской Пат­ри­ар­хии в то время. Я шел на все­нощ­ную, но так или сяк на нее опоз­дал пол­но­стью, бого­слу­же­ние отошло. Оно про­ис­хо­дило в под­валь­ном поме­ще­нии; я оста­но­вился у двери и вижу, как под­ни­ма­ется по дере­вян­ной лест­нице монах. Я на него взгля­нул, и в нем была такая абсо­лют­ная внут­рен­няя собран­ность, сосре­до­то­чен­ность, такой покой, что я к нему подо­шел и сказал: «Я не знаю, кто вы, но я вас прошу: станьте моим духов­ным отцом». Я нико­гда не пожа­лел об этом. Он мне послу­ша­ния не давал; он жил духов­ной жизнью, он жил глу­бин­ной какой-то жизнью и отве­чал на мои вопросы на испо­веди коротко, просто, ясно, неза­тей­ливо. Но у меня было всегда впе­чат­ле­ние, чув­ство, что он – как боль­шой корабль, кото­рый идет по морю, а я – малень­кая лодочка, кото­рая длин­ным кана­том при­вя­зана к этому кораблю. Он далеко-далеко зашел, я еще не при­бли­зился к тому месту, где он побы­вал, но он меня за собой влечет. Вот в этом было послу­ша­ние, потому что он при­ка­зов не давал, он делился своей жизнью, своей душой, своей молит­вой.

И перед его смер­тью Гос­подь нам как бы дока­зал, кто он был. Он болел и напи­сал мне корот­кое письмо, где гово­рил: «Я познал тайну созер­ца­тель­ного мол­ча­ния, я могу теперь уме­реть». У него был удар, и на третий день он умер. Послу­ша­ние ему не заклю­ча­лось в том, чтобы испол­нять при­казы, а в том, чтобы всем суще­ством вслу­ши­ваться в его жизнь, в его душу, в глу­бины, кото­рые рас­кры­ва­лись, – Божий глу­бины, кото­рые рас­кры­ва­лись в его глу­би­нах.

И когда речь идет о вза­и­мо­от­но­ше­нии духов­ника в при­ходе с духов­ными детьми, боль­шей частью он может им давать кон­крет­ные советы о том, как молиться, как дости­гать трез­во­сти, как дости­гать чистоты сердца и чистоты плоти и т. д. Он может дать кон­крет­ные советы, и этим сове­там надо сле­до­вать. Но сам духов­ник должен быть очень и очень осто­ро­жен в том, что он сове­тует, потому что порой духов­ник не знает обста­новки жизни дан­ного чело­века и может дать такой совет, кото­рый неис­пол­ним. Я помню одного чело­века, кото­рый ко мне пришел и сказал: «Что мне делать? Я пре­по­даю в уни­вер­си­тете лите­ра­туру; я был на испо­веди, и духов­ник мне сказал отныне больше не читать ника­кой свет­ской лите­ра­туры. Что мне делать?!» Я на это отве­тил, что пого­ворю с духов­ни­ком, и тот отме­нил свое реше­ние, потому что это было безум­ное реше­ние. И можно было бы при­ве­сти мно­же­ство таких слу­чаев, – у меня их нако­пи­лась бездна сейчас, – когда духов­ник гово­рит тео­ре­ти­че­ски, гово­рит и не от соб­ствен­ного опыта, и не от духов­ной истины.

Вза­им­ное отно­ше­ние духов­ника с духов­ным чадом заклю­ча­ется в том, чтобы духов­ник глу­боко вгля­ды­вался в эту душу, вслу­ши­вался в эту душу, ста­рался эту душу понять и нико­гда не гово­рил ничего, что до конца не про­ду­мано и может ока­заться соблаз­ном.

бесе­до­вал иеро­мо­нах Ила­рион (Алфеев)

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки