Дни памяти:

4 февраля  (переходящая) – Собор новомучеников и исповедников Церкви Русской

3 августа – Обре́тение мощей

8 сентября

Житие

Свя­щен­но­ис­по­вед­ник Ро­ман ро­дил­ся 1 ок­тяб­ря 1874 го­да в ме­стеч­ке За­мо­стье Холм­ской гу­бер­нии в се­мье учи­те­ля про­гим­на­зии Ива­на Иоси­фо­ви­ча Мед­ве­дя и Ма­рии Мат­ве­ев­ны, ра­бо­тав­шей аку­шер­кой. В се­мье бы­ло се­ме­ро де­тей – пять сы­но­вей и две до­че­ри. Ро­ман был вто­рым ре­бен­ком в се­мье. Отец его умер ра­но, ко­гда Ро­ма­ну ис­пол­ни­лось две­на­дцать лет.
Ро­ман, как и его бра­тья, учил­ся в Холм­ской Ду­хов­ной се­ми­на­рии в то вре­мя, ко­гда рек­то­ром ее был ар­хи­манд­рит Ти­хон (Бе­ла­вин), бу­ду­щий Пат­ри­арх, ока­зы­вав­ший им впо­след­ствии свое по­кро­ви­тель­ство и по­мощь. Окон­чив в 1892 го­ду се­ми­на­рию пер­вым уче­ни­ком, Ро­ман Ива­но­вич по­сту­пил в Санкт-Пе­тер­бург­скую Ду­хов­ную ака­де­мию, ко­то­рую окон­чил в 1897 го­ду со сте­пе­нью кан­ди­да­та бо­го­сло­вия. Во вре­мя обу­че­ния в ака­де­мии Ро­ман Ива­но­вич по­зна­ко­мил­ся с про­то­и­е­ре­ем Иоан­ном Крон­штадт­ским и, став его ду­хов­ным сы­ном, ни­че­го впо­след­ствии не пред­при­ни­мал без его бла­го­сло­ве­ния. Ду­хов­ное окорм­ле­ние от­ца Иоан­на ока­за­ло боль­шое вли­я­ние на Ро­ма­на Ива­но­ви­ча – став пас­ты­рем, он цен­тром сво­ей де­я­тель­но­сти сде­лал ли­тур­ги­че­ское слу­же­ние, и бы­ва­ли го­ды, ко­гда он слу­жил еже­днев­но.
По окон­ча­нии ака­де­мии Ро­ман Ива­но­вич был на­зна­чен по­мощ­ни­ком ин­спек­то­ра, за­тем ин­спек­то­ром Ви­лен­ской Ду­хов­ной се­ми­на­рии и про­слу­жил в этой долж­но­сти до 1900 го­да. 7 ян­ва­ря 1901 го­да Ро­ман Ива­но­вич по бла­го­сло­ве­нию от­ца Иоан­на Крон­штадт­ско­го со­че­тал­ся бра­ком с Ан­ной Ни­ко­ла­ев­ной Невзо­ро­вой, ко­то­рая учи­лась вме­сте с сест­рой Ро­ма­на Ива­но­ви­ча Оль­гой на ме­ди­цин­ских кур­сах. Отец Ан­ны Ни­ко­ла­ев­ны слу­жил свя­щен­ни­ком в Ста­ро­рус­ском уез­де Нов­го­род­ской гу­бер­нии. Это был бла­го­че­сти­вый свя­щен­ник, спо­до­бив­ший­ся пра­вед­ной, мир­ной кон­чи­ны. Он умер в день сво­е­го Ан­ге­ла по­сле при­ча­ще­ния Свя­тых Хри­сто­вых Та­ин во вре­мя слу­же­ния ли­тур­гии.
3 мар­та 1901 го­да епи­скоп Чер­ни­гов­ский и Нежин­ский Ан­то­ний (Со­ко­лов) ру­ко­по­ло­жил Ро­ма­на Ива­но­ви­ча в сан свя­щен­ни­ка ко хра­му Воз­дви­же­ния Кре­ста Гос­под­ня, на­хо­див­ше­му­ся в име­нии по­ме­щи­ка Неплю­е­ва, воз­глав­ляв­ше­го в то вре­мя Кре­сто­воз­дви­жен­ское брат­ство, в ос­но­ву де­я­тель­но­сти ко­то­ро­го бы­ли по­ло­же­ны ско­рее ком­му­ни­сти­че­ские иде­а­лы, неже­ли хри­сти­ан­ские. В брат­стве огра­ни­чи­ва­лось вме­ша­тель­ство при­ход­ско­го свя­щен­ни­ка в жизнь брат­чи­ков, в ре­зуль­та­те че­го он ста­но­вил­ся здесь ис­клю­чи­тель­но тре­бо­ис­пол­ни­те­лем. Ру­ко­во­ди­те­лем ду­хов­ной жиз­ни брат­чи­ков был сам по­ме­щик Неплю­ев, что при­во­ди­ло к кон­флик­там меж­ду свя­щен­ни­ка­ми и по­ме­щи­ком. Непри­ем­ле­мым для свя­щен­ни­ков бы­ло и то, что ос­но­вой ма­те­ри­аль­но­го бла­го­со­сто­я­ния брат­ства бы­ло про­из­вод­ство и про­да­жа спир­та. Уви­дев, что су­ще­ству­ю­щих в брат­стве по­ряд­ков он ни­как не смо­жет из­ме­нить, отец Ро­ман по­слал об­сто­я­тель­ный до­клад епар­хи­аль­но­му ар­хи­ерею. Од­новре­мен­но он по­дал в об­щее со­бра­ние чле­нов брат­ства свое суж­де­ние о ре­ли­ги­оз­но-нрав­ствен­ной сто­роне жиз­ни брат­ства, где ста­вил на вид прин­ци­пи­аль­но нехри­сти­ан­ское от­но­ше­ние ко мно­гим лю­дям, не со­сто­я­щим в брат­стве. «В от­но­ше­ни­ях к “не бра­тьям”, – пи­сал он, – ре­ко­мен­ду­ет­ся жест­кость и бес­чув­ствен­ность через прин­ци­пи­аль­ное от­вер­же­ние необ­хо­ди­мо­сти для се­бя част­ной бла­го­тво­ри­тель­но­сти... Это по­ка­зы­ва­ет, что “выс­шая си­сте­ма­ти­че­ская бла­го­тво­ри­тель­ность” брат­ства – мерт­вая ум­ствен­ная вы­клад­ка для за­мас­ки­ро­ва­ния сво­е­го эго­из­ма и ску­по­сти, а не со­став­ля­ет ис­тин­ной по­треб­но­сти брат­ства на ос­но­ве жа­ло­сти к че­ло­ве­че­ско­му го­рю... От­се­кать от се­бя част­ную бла­го­тво­ри­тель­ность – зна­чит... от­се­кать от се­бя пи­та­ю­щие со­ки жи­во­го чув­ства, зна­чит за­стра­хо­вать се­бя от воз­мож­но­го со­зна­ния сво­их оши­бок и мерт­во­сти сво­е­го де­ла через встре­чу с ис­тин­ною че­ло­ве­че­скою бе­дою».
Отец Ро­ман за­ме­тил ру­ко­во­ди­те­лю брат­ства, что тот со­зна­тель­но дер­жит чле­нов брат­ства в со­сто­я­нии неве­же­ства. «Усво­е­ния пра­во­слав­но­го уче­ния по­чти нет, – пи­сал он. – Пер­во­на­чаль­ное на­уче­ние в на­чаль­ной шко­ле и то же пер­во­на­чаль­ное на­уче­ние в низ­ших сель­ско­хо­зяй­ствен­ных шко­лах при од­ном-двух уро­ках в неде­лю и толь­ко – это­го вре­ме­ни для при­об­ре­те­ния пол­но­ты уче­ния Церк­ви крайне недо­ста­точ­но. Так де­ло об­сто­ит в шко­лах. В брат­стве еще ху­же... Учре­ди­тель брат­ства не же­ла­ет боль­шо­го ум­ствен­но­го раз­ви­тия для чле­нов брат­ства; он пря­мо бо­ит­ся его и счи­та­ет из­лиш­ним...»
Все эти прин­ци­пы и уста­нов­ки брат­ства со­зда­ва­ли тя­же­лые от­но­ше­ния меж­ду чле­на­ми брат­ства и свя­щен­ни­ка­ми – ни один из них не смог про­слу­жить в брат­стве в те­че­ние сколь­ко-ни­будь про­дол­жи­тель­но­го вре­ме­ни. Столк­но­ве­ния с жест­ки­ми прин­ци­па­ми брат­ства при­ве­ли к то­му, что отец Ро­ман вы­нуж­ден был опре­де­лить для се­бя, ка­ким он ви­дит об­раз хри­сти­ан­ско­го пас­ты­ря, что счи­та­ет иде­а­лом и от ка­ких прин­ци­пов счи­та­ет невоз­мож­ным от­ка­зать­ся. Его цер­ков­ные пред­став­ле­ния о ме­сте пас­ты­ря в при­хо­де и прин­ци­пы, ко­то­ры­ми ру­ко­вод­ство­ва­лось брат­ство, ока­зы­ва­лись в непри­ми­ри­мом кон­флик­те. Отец Ро­ман пи­сал по это­му по­во­ду в сво­ем пись­ме брат­ству: «Брат­ство до­се­ле еще не ста­ло на путь чи­сто­го, свя­то­го до­бы­ва­ния хле­ба. Это­му ме­ша­ют ви­но­ку­рен­ный за­вод и сме­ше­ние по­ме­щи­чье­го хо­зяй­ства с брат­ским. На­сто­я­щая эко­но­ми­че­ская ор­га­ни­за­ция брат­ства гро­зит об­ра­тить его в кол­лек­тив­но­го по­ме­щи­ка, весь­ма тя­же­ло­го для окру­ги, по­сколь­ку вся­кая част­ная бла­го­тво­ри­тель­ность яв­ля­ет­ся за­пре­щен­ной по уста­ву. По­лу­ча­ет­ся са­мая жест­кая фор­ма ка­пи­та­ли­сти­че­ско­го строя, без вся­ко­го при­ра­же­ния не толь­ко хри­сти­ан­ских, но и про­сто че­ло­ве­че­ских чувств. Труд брат­ства по­те­рял нрав­ствен­но-оздо­ров­ля­ю­щее зна­че­ние, сле­до­ва­тель­но, по сво­е­му жиз­нен­но­му прин­ци­пу брат­ство неуклон­но стре­мит­ся в са­мо­услаж­де­ние... По во­про­су о по­стах у брат­ства су­ще­ству­ет груст­ный со­физм. Не со­блю­дав­ший их ис­то­во блю­сти­тель стран­но пе­ре­ина­чил сло­ва Апо­сто­ла о яде­нии мя­са, го­во­ря, что по на­ше­му вре­ме­ни их на­до бы по­ни­мать так: не бу­ду по­стить­ся во­век, чтобы не со­блаз­нить бра­та мо­е­го – со­сед­нюю кре­стьян­скую окру­гу, твер­до со­блю­да­ю­щую по­сты... Брат­ство прин­ци­пи­аль­но за­кры­ва­ет се­бе до­ро­гу, ве­ду­щую к са­мо­от­ре­че­нию и смер­ти для ми­ра и гре­ха.
Мо­гут ли по­сле это­го быть у брат­ства чи­сты­ми от­но­ше­ния к глав­но­му усло­вию ду­хов­но­го раз­ви­тия – Церк­ви и ее слу­жи­те­лям. Есть в брат­стве хо­дя­чий прин­цип о пред­по­чи­та­ю­щих тор­го­вать сво­им тру­дом и ду­хов­ны­ми си­ла­ми вме­сто то­го, чтобы со­сто­ять чле­ном тру­до­во­го брат­ства. По это­му прин­ци­пу свя­щен­ник, по­лу­ча­ю­щий от брат­ства жа­ло­ва­нье, есть ли­цо, про­да­ю­щее ему свой труд и ду­хов­ные си­лы. Уж не по­ку­па­ет ли у него брат­ство и бла­го­дать та­инств за пла­ти­мое ему жа­ло­ва­нье? Ед­ва ли бла­го­ра­зум­но ста­вить се­бя в та­кое стран­ное по­ло­же­ние в от­но­ше­нии та­инств.
Ис­то­ри­че­ские от­но­ше­ния брат­ства к пра­во­слав­но­му свя­щен­ни­ку ненор­маль­ны. Брат­ство по­сто­ян­но раз­де­ля­ло в свя­щен­ни­ке нрав­ствен­ную лич­ность и но­си­мый им сан и через то от­кры­ло се­бе ши­ро­кую до­ро­гу для осуж­де­ния и по­пи­ра­ния свя­щен­ства. Со­глас­но это­му раз­де­ле­нию, все в пас­тыр­ском ру­ко­вод­стве непри­ят­ное для ов­цы и ста­да мо­жет быть от­но­си­мо к лич­но­сти свя­щен­ни­ка, не име­ю­щей ни­ка­ко­го от­но­ше­ния к но­си­мо­му им са­ну. Пас­тырь дол­жен па­сти овец, как то­го же­ла­ют ов­цы. Ес­ли же, со­глас­но ука­за­ни­ям сво­ей со­ве­сти и дол­га, пас­тырь станет при­зы­вать овец к по­ка­я­нию в слад­ких для них гре­хах, ов­цы на­зо­вут это недо­стой­ным са­на пра­во­слав­но­го свя­щен­ни­ка стрем­ле­ни­ем к ду­хов­но­му дес­по­тиз­му и по­пи­ра­ни­ем прав ми­рян пра­во­слав­ной Церк­ви на устро­е­ние жиз­ни со­глас­но их лич­ным убеж­де­ни­ям.
Свя­щен­ство – не кол­дов­ство, та­ин­ства – не ша­ман­ские дей­ствия. Воз­мож­но, и бы­ва­ют свя­щен­ни­ки, са­на недо­стой­ные, ко­гда необ­хо­ди­мо от­де­лять лич­ность от свя­щен­ства, так как Гос­подь мо­жет дей­ство­вать и через недо­стой­ное по­сред­ство. Но об­щая нор­ма – не та­ко­ва. Свя­щен­ство есть си­ла нрав­ствен­но-ми­сти­че­ская. Огуль­ное раз­де­ле­ние меж­ду свя­щен­ным са­ном и лич­но­стью свя­щен­ни­ка вно­сит раз­де­ле­ние смер­ти в ос­нов­ную цер­ков­ную жи­лу. Пре­зи­рать свя­щен­ни­ка как лич­ность и по­лу­чать от него Свя­тые Тай­ны – не де­ло доб­ро­го ми­ря­ни­на. Доб­рый ми­ря­нин, ес­ли уви­дит бо­лезнь в пас­ты­ре, от­не­сет­ся к ней по при­ме­ру Си­ма, а не несчаст­но­го его бра­та, бу­дет бо­леть от мыс­ли, как при­крыть от­чую на­го­ту, сам пой­дет во свя­щен­ни­ки и по­ка­жет, ка­ким дол­жен быть ис­тин­ный пас­тырь. Ес­ли же брат­ство это­го не сде­ла­ло да­же на од­ном при­ме­ре, то пусть убо­ит­ся пре­да­вать­ся осуж­де­нию свя­щен­ства... В про­тив­ном же слу­чае пусть вспом­нит об уча­сти тре­тье­го сы­на Но­е­ва».
В 1902 го­ду отец Ро­ман по­лу­чил на­зна­че­ние в храм Ма­рии Маг­да­ли­ны в Санкт-Пе­тер­бур­ге. Здесь во вре­мя его слу­же­ния об­ра­зо­ва­лась мно­го­чис­лен­ная ду­хов­ная об­щи­на и бы­ло ор­га­ни­зо­ва­но об­ще­ство трез­вен­ни­ков. Свя­щен­ник все­го се­бя по­свя­тил при­ход­ской де­я­тель­но­сти, и эти несколь­ко лет на­пря­жен­ной жиз­ни ска­за­лись на со­сто­я­нии здо­ро­вья: он и его же­на за­бо­ле­ли ту­бер­ку­ле­зом, и даль­ней­шее пре­бы­ва­ние в кли­ма­те Санкт-Пе­тер­бур­га бы­ло со­чте­но вра­ча­ми опас­ным для них. Но бы­ла и иная при­чи­на пе­ре­ез­да от­ца Ро­ма­на из Пе­тер­бур­га. В 1907 го­ду на квар­ти­ру к нему при­шел Гри­го­рий Рас­пу­тин, и отец Ро­ман, бу­дучи че­ло­ве­ком пря­мым, счел нуж­ным в ли­цо вы­ска­зать при­шед­ше­му свое мне­ние о нем. В гне­ве и раз­дра­же­нии по­ки­нул тот свя­щен­ни­ка и вско­ре ему ото­мстил. Через две неде­ли по­сле­до­вал указ Свя­тей­ше­го Си­но­да о пе­ре­во­де от­ца Ро­ма­на пол­ко­вым свя­щен­ни­ком в го­род То­ма­шов Поль­ский, на гра­ни­цу Поль­ши с Гер­ма­ни­ей.
Пе­ред тем как ту­да от­пра­вить­ся, отец Ро­ман с же­ной по­ехал к от­цу Иоан­ну Крон­штадт­ско­му и рас­ска­зал о слу­чив­шем­ся.
– Это все крат­ковре­мен­но, все бу­дет хо­ро­шо, ско­ро он о те­бе за­бу­дет, – ска­зал отец Иоанн.
И дей­стви­тель­но, уже через несколь­ко ме­ся­цев при­шел указ о на­зна­че­нии от­ца Ро­ма­на на­сто­я­те­лем Свя­то-Вла­ди­мир­ско­го адми­рал­тей­ско­го со­бо­ра в Се­ва­сто­по­ле и бла­го­чин­ным бе­ре­го­вых ко­манд Чер­но­мор­ско­го фло­та. В его под­чи­не­нии бы­ли Свя­то-Вла­ди­мир­ский со­бор и хра­мы По­кро­ва Бо­жи­ей Ма­те­ри, Ар­хи­стра­ти­га Ми­ха­и­ла на Ека­те­ри­нин­ской ули­це и свя­ти­те­ля Ни­ко­лая на Брат­ском клад­би­ще на Се­вер­ной сто­роне и око­ло пя­ти­де­ся­ти свя­щен­ни­ков.
Ле­том 1912 го­да про­изо­шло вос­ста­ние мат­ро­сов на лин­ко­ре «Свя­той Иоанн Зла­то­уст». Для оздо­ров­ле­ния нрав­ствен­ной об­ста­нов­ки сре­ди мо­ря­ков отец Ро­ман пред­ло­жил ко­ман­до­ва­нию фло­та упо­тре­бить ду­хов­ное сред­ство – ин­ди­ви­ду­аль­ную ис­по­ведь, дабы с по­мо­щью та­ин­ства по­ка­я­ния под­нять дух мо­ря­ков. Ко­ман­до­ва­ние со­гла­си­лось.
По­сле лик­ви­да­ции вос­ста­ния ко­ман­ду­ю­щий фло­том об­ра­тил­ся к про­то­и­е­рею Ро­ма­ну с во­про­сом – нуж­но ли вво­дить во фло­те тай­ную по­ли­цию для вы­яв­ле­ния на­стро­е­ния мо­ря­ков Отец Ро­ман за­ве­рил ко­ман­ду­ю­ще­го, что на­стро­е­ние мо­ря­ков здо­ро­вое, и тай­ная по­ли­ция вве­де­на не бы­ла. По по­ру­че­нию ко­ман­ду­ю­ще­го про­то­и­е­рей Ро­ман на­пи­сал и вы­пу­стил кни­гу «Дис­ци­пли­на и то­ва­ри­ще­ство».
Мно­гие по­слу­ша­ния в Свя­то-Вла­ди­мир­ском со­бо­ре нес­ли в то вре­мя са­ми мат­ро­сы, на них же был воз­ло­жен и та­ре­лоч­ный сбор. Некий мо­ряк по фа­ми­лии До­ку­кин ре­шил этим вос­поль­зо­вать­ся и стал красть цер­ков­ные день­ги. Вско­ре он был ули­чен и по рас­по­ря­же­нию от­ца Ро­ма­на от­прав­лен на ко­рабль. По­сле фев­раль­ской ре­во­лю­ции 17-го го­да был ор­га­ни­зо­ван сол­дат­ско-мат­рос­ский ре­во­лю­ци­он­ный ко­ми­тет, и До­ку­кин стал его пред­се­да­те­лем. В де­каб­ре 1917 го­да ко­ми­тет по­ста­но­вил аре­сто­вать и рас­стре­лять про­то­и­е­рея Ро­ма­на, но из-за то­го, что свя­щен­ник был весь­ма из­ве­стен и очень лю­бим на­ро­дом и от­сут­ствие его на Рож­де­ствен­ском бо­го­слу­же­нии мог­ло вы­звать воз­му­ще­ние ве­ру­ю­щих, ре­ши­ли ис­пол­не­ние по­ста­нов­ле­ния от­ло­жить до свя­ток. Один из мат­ро­сов пре­ду­пре­дил су­пру­гу свя­щен­ни­ка о го­то­вя­щей­ся рас­пра­ве, и она ку­пи­ла би­лет на по­езд, ко­то­рый от­хо­дил в са­мый день Рож­де­ства. От­слу­жив Рож­де­ствен­скую служ­бу, отец Ро­ман, не за­хо­дя до­мой, от­пра­вил­ся на вок­зал. Хо­ро­шо зна­ко­мый ему на­чаль­ник вок­за­ла по­са­дил его в ва­гон еще до то­го, как со­став был по­дан к пер­ро­ну. Все ве­щи Ан­на Ни­ко­ла­ев­на от­вез­ла на­ка­нуне, и они бы­ли за­бла­говре­мен­но от­не­се­ны в ку­пе. Во вре­мя по­сад­ки пас­са­жи­ров на пер­роне де­жу­ри­ла ре­во­лю­ци­он­ная стра­жа на слу­чай, ес­ли бы отец Ро­ман ре­шил уехать, и но­чью чле­ны ре­во­лю­ци­он­но­го ко­ми­те­та при­шли аре­сто­вы­вать свя­щен­ни­ка. Они пе­ре­ры­ли весь дом, до­про­си­ли Ан­ну Ни­ко­ла­ев­ну, ко­то­рая во все вре­мя обыс­ка дер­жа­ла на ру­ках ше­сти­ме­сяч­ную дочь Ири­ну. Ан­на Ни­ко­ла­ев­на дер­жа­лась му­же­ствен­но, ска­за­лась ни­че­го не зна­ю­щей о ме­сто­на­хож­де­нии му­жа, и мат­ро­сы ушли, но за­тем при­хо­ди­ли с обыс­ка­ми еще несколь­ко раз.
Про­то­и­е­рей Ро­ман бла­го­по­луч­но до­брал­ся до Моск­вы и на­пра­вил­ся к Пат­ри­ар­ху Ти­хо­ну, ко­то­рый бла­го­сло­вил его слу­жить и про­по­ве­до­вать в мос­ков­ских хра­мах.
В мае 1918 го­да ВЧК аре­сто­ва­ла на­сто­я­те­ля хра­ма Ва­си­лия Бла­жен­но­го про­то­и­е­рея Иоан­на Вос­тор­го­ва, и в сен­тяб­ре то­го же го­да он был рас­стре­лян. Ко­гда об этом ста­ло из­вест­но, Пат­ри­арх Ти­хон на­зна­чил на­сто­я­те­лем хра­ма про­то­и­е­рея Ро­ма­на. В это вре­мя при хра­ме уже су­ще­ство­ва­ла боль­шая об­щи­на, и отец Ро­ман с усер­ди­ем под­дер­жал сде­лан­ное его пред­ше­ствен­ни­ком – вдох­но­вен­ны­ми про­по­ве­дя­ми, бе­се­да­ми на еван­гель­ские те­мы, неспеш­но про­во­ди­мой ис­по­ве­дью. Вот как опи­сы­ва­ет свое пер­вое впе­чат­ле­ние от про­по­ве­ди свя­щен­ни­ка од­на из его ду­хов­ных до­че­рей: «Это бы­ло в 1918 го­ду, ко­гда я... пе­ре­се­ли­лась в Моск­ву и квар­ти­ро­ва­ла сна­ча­ла вбли­зи Крас­ной пло­ща­ди... В од­но из вос­кре­се­ний ме­ня по­тя­ну­ло в зна­ме­ни­тый храм Ва­си­лия Бла­жен­но­го. Вой­дя в храм, я вста­ла впе­ре­ди, непо­сред­ствен­но к ам­во­ну, и ко­гда вот этот наш са­мый ба­тюш­ка вы­шел на ам­вон с про­по­ве­дью, я по-дет­ски не от­ры­ва­лась от него гла­за­ми, слу­ша­ла, как го­во­рит­ся, рас­крыв рот жи­во­тво­ря­щие гла­го­лы... По окон­ча­нии служ­бы ба­тюш­ка сто­ял у ра­ки мо­щей бла­жен­но­го Ва­си­лия, на ко­то­рой ле­жа­ли чу­гун­ные вери­ги свя­то­го... Ко­гда при­бли­зи­лась моя оче­редь к ним при­ло­жить­ся, ба­тюш­ка по­ло­жил ру­ку мне на за­ты­лок и креп­ко при­жал го­ло­ву к од­но­му из кре­стов чу­гун­ных ве­риг. Под этой тя­же­стью его ру­ки мое серд­це вско­лых­ну­лось необъ­яс­ни­мым чув­ством сча­стья на зем­ле, та­кой в то вре­мя страш­ной, все­сто­ронне му­чи­тель­ной по сво­е­му неустрой­ству и неопре­де­лен­но­сти».
25 фев­ра­ля 1919 го­да вла­сти за­кры­ли храм Ва­си­лия Бла­жен­но­го, и Пат­ри­арх Ти­хон на­зна­чил про­то­и­е­рея Ро­ма­на на­сто­я­те­лем хра­ма свя­ти­те­ля Алек­сия, мит­ро­по­ли­та Мос­ков­ско­го, в Гли­ни­щев­ском пе­ре­ул­ке. Храм свя­ти­те­ля Алек­сия был по­стро­ен в 1690 го­ду, поз­же бы­ли при­стро­е­ны два при­де­ла – свя­ти­те­ля Ни­ко­лая, Мир­ли­кий­ско­го чу­до­твор­ца, и ико­ны Ма­те­ри Бо­жи­ей «Всех скор­бя­щих Ра­дость». Во вре­мя кам­па­нии по изъ­я­тию цер­ков­ных цен­но­стей в 1922 го­ду пред­ста­ви­те­ли вла­стей за­бра­ли из хра­ма по­чти все со­су­ды, необ­хо­ди­мые для со­вер­ше­ния ли­тур­гии. Бы­ли остав­ле­ны од­на се­реб­ря­ная по­зо­ло­чен­ная ча­ша с дис­ко­сом, лжи­ца и ма­лень­кий се­реб­ря­ный крест. В том же го­ду, вос­пол­няя утра­чен­ное, об­щи­на, окорм­ля­е­мая про­то­и­е­ре­ем Ро­ма­ном, при­об­ре­ла де­ре­вян­ный по­тир со встав­лен­ным в него стек­лян­ным ста­ка­ном. В 1921-м и в 1924-м го­дах об­щи­на про­из­ве­ла ре­монт ку­по­лов и кры­ши хра­ма.
Еще в са­мом на­ча­ле цер­ков­ной де­я­тель­но­сти от­ца Ро­ма­на в Москве вла­сти не раз его аре­сто­вы­ва­ли, впер­вые – в 1919 го­ду. Во вре­мя од­но­го из аре­стов его до­пра­ши­вал пред­се­да­тель ВЧК Дзер­жин­ский, ко­то­рый пред­ло­жил свя­щен­ни­ку по­ки­нуть со­вет­скую Рос­сию и уехать на ро­ди­ну в быв­шую Холм­скую гу­бер­нию, ко­то­рая ото­шла к Поль­ше. Свя­щен­ник от­ка­зал­ся и убе­дил пред­ста­ви­те­ля вла­сти, что его от­но­ше­ние к со­вет­ско­му го­су­дар­ству вполне ло­яль­ное и на­хо­дит­ся в пре­де­лах, опре­де­лен­ных апо­сто­ла­ми, ко­то­рые за­по­ве­да­ли мо­лить­ся о вла­стях рим­ских, от­но­сив­ших­ся в то вре­мя к хри­сти­ан­ской Церк­ви не ме­нее враж­деб­но, чем со­вет­ская власть.
В 1919 го­ду по бла­го­сло­ве­нию Свя­тей­ше­го Пат­ри­ар­ха Ти­хо­на про­то­и­е­рей Ро­ман ор­га­ни­зо­вал Брат­ство рев­ни­те­лей пра­во­сла­вия в честь свя­ти­те­ля Алек­сия, мит­ро­по­ли­та Мос­ков­ско­го. С это­го вре­ме­ни для от­ца Ро­ма­на на­чал­ся осо­бый пе­ри­од жиз­ни, про­дол­жав­ший­ся бо­лее де­ся­ти лет, – пе­ри­од ду­хов­но­го стар­че­ско­го окорм­ле­ния. Мно­гие бла­го­да­ря чрез­вы­чай­ным тру­дам про­то­и­е­рея Ро­ма­на на­шли путь к Церк­ви и об­ре­ли твер­дую поч­ву под но­га­ми. Ав­тор кни­ги «Оп­ти­на пу­стынь и ее вре­мя» Иван Ми­хай­ло­вич Кон­це­вич, со­сто­яв­ший в брат­стве от­ца Ро­ма­на, вспо­ми­нал: «В этот год, бла­го­да­ря муд­ро­му ру­ко­вод­ству Свя­тей­ше­го Пат­ри­ар­ха Ти­хо­на, цер­ков­ная жизнь в Москве чрез­вы­чай­но ожи­ви­лась. Москва по­кры­лась се­тью братств, круж­ков и со­ю­зов, так как Пат­ри­арх от­ме­нил гра­ни­цы при­хо­дов и раз­ре­шил об­ра­зо­ва­ние меж­ду­при­ход­ских братств. К де­я­тель­но­сти этих братств, ру­ко­во­ди­мых наи­бо­лее рев­ност­ны­ми пас­ты­ря­ми, бы­ли ши­ро­ко при­вле­че­ны и ми­ряне: они пе­ли, чи­та­ли на кли­ро­се, про­во­ди­ли бе­се­ды и да­же вы­сту­па­ли с про­по­ве­дя­ми. По ве­че­рам со­вер­ша­лись ака­фи­сты с об­ще­на­род­ным пе­ни­ем и бе­се­да­ми по­сле них. Для де­тей, ли­шен­ных уро­ков За­ко­на Бо­жия, устра­и­ва­лись бе­се­ды с «ту­ман­ны­ми кар­ти­на­ми» из Свя­щен­ной ис­то­рии, мо­ло­дежь со­би­ра­лась от­дель­но и за­ни­ма­лась изу­че­ни­ем цер­ков­но­го уста­ва, Еван­ге­лия и т.п.
Я при­ни­мал близ­кое уча­стие в брат­стве Свя­ти­те­ля Алек­сия, мит­ро­по­ли­та Мос­ков­ско­го, во гла­ве ко­то­ро­го сто­ял про­то­и­е­рей Ро­ман Мед­ведь... К брат­ству бы­ли при­пи­са­ны еще несколь­ко при­ход­ских церк­вей в раз­ных кон­цах Моск­вы, где ве­ли ра­бо­ту чле­ны брат­ства. В са­мом хра­ме брат­ства еже­днев­но со­вер­ша­лась ран­няя ли­тур­гия, и чле­ны мог­ли по­се­щать ее еще до сво­ей служ­бы... По ве­че­рам бы­ли ве­чер­ние бо­го­слу­же­ния с бе­се­да­ми, чле­ны брат­ства ста­ра­лись еже­ме­сяч­но при­сту­пать к свя­то­му при­ча­стию и ак­тив­но участ­во­ва­ли в ра­бо­те... Я имел воз­мож­ность по­свя­щать свои си­лы ра­бо­те в брат­стве, а по­то­му это вре­мя при­нес­ло мне гро­мад­ную ду­хов­ную поль­зу; здесь я окреп ду­хов­но и на­чал жить в огра­де Пра­во­слав­ной Церк­ви».
Вос­по­ми­на­ния совре­мен­ни­ков от­ца Ро­ма­на со­хра­ни­ли де­та­ли жиз­ни брат­ства: «Шли 1919–1921 го­ды и все, что с ни­ми бы­ло свя­за­но: го­лод, хо­лод, без­ра­бо­ти­ца, тем­но­та на ули­цах – пол­ное неустрой­ство жиз­ни, а в хра­ме свя­ти­те­ля Алек­сия в Гли­ни­щев­ском пе­ре­ул­ке шла глу­бо­кая, ин­тен­сив­ная жизнь, на­ла­жи­вав­ша­я­ся... от­цом Ро­ма­ном Мед­ве­дем.
Бо­го­слу­же­ния в хра­ме свя­ти­те­ля Алек­сия со­вер­ша­лись еже­днев­но утром и ве­че­ром, а по чет­вер­гам и но­чью – по­лу­нощ­ни­ца с пе­ни­ем “Се Же­них гря­дет в по­лу­но­щи”. По вос­кре­се­ньям и утром и ве­че­ром по­сле бо­го­слу­же­ний рас­тол­ко­вы­ва­лось Еван­ге­лие... чи­та­лась свя­то­оте­че­ская ли­те­ра­ту­ра, про­во­ди­лись бе­се­ды, в ко­то­рых объ­яс­ня­лось бо­го­слу­же­ние. Каж­дый из при­сут­ству­ю­щих мог за­дать во­прос и сам по­де­лить­ся сво­и­ми мыс­ля­ми, по­сле всех го­во­рил отец Ро­ман. Он при­зы­вал к ре­ши­тель­но­му по­ка­я­нию за всю жизнь, со­зна­тель­но­му по­вто­ре­нию обе­тов кре­ще­ния... к об­ра­ще­нию ко Хри­сту как к сво­е­му лич­но­му Спа­си­те­лю. Отец Ро­ман вво­дил нас в спа­си­тель­ное ло­но Пра­во­слав­ной Церк­ви.
Не мог­ло усто­ять ищу­щее и тос­ку­ю­щее по Бо­гу че­ло­ве­че­ское серд­це – и по­тя­ну­лись ко Хри­сту Спа­си­те­лю жаж­ду­щие Бо­га ду­ши. Ис­по­ведь в хра­ме свя­ти­те­ля Алек­сия про­во­ди­лась част­ная. Мно­гие от­клик­ну­лись на при­зы­вы доб­ро­го пас­ты­ря, при­нес­ли по­ка­я­ние за всю жизнь, по­вто­ри­ли обе­ты кре­ще­ния и вста­ли на путь по­слу­ша­ния Церк­ви... В хра­ме все де­ла­лось бес­плат­но, ру­ка­ми пре­дав­ших­ся Бо­гу лю­дей: мы­ли по­лы, за­жи­га­ли па­ни­ка­ди­ла, лам­па­ды, зво­ни­ли на ко­ло­кольне, про­да­ва­ли све­чи, чи­та­ли ка­но­ны, ше­сто­псал­мие и про­чее, пе­ли, ре­ген­то­ва­ли – все это де­ла­ли чле­ны брат­ства. Отец Ро­ман в хра­ме свя­ти­те­ля Алек­сия во­пло­тил в жизнь все, что так дол­го но­сил в сво­ем серд­це.
Дав­шие обет по­слу­ша­ния при­но­си­ли еже­днев­ное ис­по­ве­да­ние сво­их по­мыс­лов и де­я­ний через днев­ни­ки, ко­то­рые пе­ре­да­ва­лись ба­тюш­ке раз в неде­лю, и по­лу­ча­ли на­став­ле­ния по всем во­про­сам... Шла глу­бо­кая ду­хов­ная ра­бо­та каж­до­го че­ло­ве­ка над соб­ствен­ной ду­шой.
В то вре­мя в Церк­ви боль­шим ав­то­ри­те­том поль­зо­вал­ся ста­рец про­то­и­е­рей Алек­сий Ме­чев. Он очень ува­жал от­ца Ро­ма­на за его рев­ност­ную углуб­лен­ную ра­бо­ту, а ко­гда сам лич­но по­бы­вал в хра­ме свя­ти­те­ля Алек­сия... ска­зал от­цу Ро­ма­ну: “У те­бя ста­ци­о­нар, а у ме­ня толь­ко ам­бу­ла­то­рия”».
Дру­гая ду­хов­ная дочь от­ца Ро­ма­на так вспо­ми­на­ла о жиз­ни об­щи­ны и по­движ­ни­че­ской де­я­тель­но­сти свя­щен­ни­ка в те го­ды: «Ода­рен­ный ор­га­ни­за­тор­ски­ми спо­соб­но­стя­ми, он муд­ро очи­щал свою ни­ву... С его сто­ро­ны да­ва­лись ис­чер­пы­ва­ю­щие воз­мож­но­сти для ду­хов­но­го ро­ста... Зна­ко­мил­ся он с ду­хов­ным со­сто­я­ни­ем сво­их па­со­мых по­сред­ством при­е­ма в те­че­ние неде­ли на част­ную ис­по­ведь. Из этих от­кро­вен­ных с ним бе­сед он узна­вал ду­хов­ные нуж­ды, бо­лез­ни и немо­щи каж­до­го. По про­ше­ствии недель­но­го тру­да, ко­гда у него на­кап­ли­вал­ся ма­те­ри­ал, он со­об­раз­но с ду­хов­ным со­сто­я­ни­ем ис­по­ве­до­вав­ших­ся на част­ной ис­по­ве­ди... каж­дую суб­бо­ту по­сле все­нощ­ной про­во­дил уже об­щую ис­по­ведь, в ко­то­рой ка­сал­ся все­го, что тре­бо­ва­ло ис­прав­ле­ния, пре­по­да­вал со­от­вет­ству­ю­щие на­став­ле­ния...
Его труд этих пер­вых лет в оди­ноч­ку мож­но на­звать ти­та­ни­че­ским, обо­зрев и пе­ре­чис­лив ос­нов­ные мо­мен­ты его де­я­тель­но­сти: еже­днев­ная ли­тур­гия с ве­чер­ним бо­го­слу­же­ни­ем на­ка­нуне, при­ем боль­шин­ства [ду­хов­ных чад] в те­че­ние неде­ли на от­кро­ве­ние по­мыс­лов, мно­го­чис­лен­ные при­част­ни­ки каж­дое вос­кре­се­нье, в тот же вос­крес­ный день, по­сле ве­чер­ни, об­шир­ная про­по­ведь на еван­гель­скую те­му... Труд­но се­бе пред­ста­вить, как мог он “та­щить та­кую мре­жу” один без по­мощ­ни­ков. Не сверхъ­есте­ствен­но ли то, что он вы­дер­жи­вал, при­чем вы­дер­жи­вал, оста­ва­ясь все­гда спо­кой­ным, до­ступ­ным и... ан­гель­ски крот­ким. Че­му учил, то­му был и при­ме­ром».
Пер­вое вре­мя отец Ро­ман слу­жил в хра­ме один и весь труд бо­го­слу­же­ния, окорм­ле­ния паст­вы нес сам. В 1921 го­ду Пат­ри­арх Ти­хон ру­ко­по­ло­жил в сан свя­щен­ни­ка ду­хов­но­го сы­на от­ца Ро­ма­на – Пет­ра Сте­па­но­ви­ча Сте­па­но­ва, ко­то­ро­му бы­ло то­гда пять­де­сят пять лет, и на­зна­чил вто­рым свя­щен­ни­ком.
Дру­гим по­мощ­ни­ком про­то­и­е­рея Ро­ма­на в два­дца­тые го­ды стал ре­гент хра­ма Сер­гей Вла­ди­ми­ро­вич Ве­се­лов, ко­то­рый так­же был ру­ко­по­ло­жен в сан свя­щен­ни­ка. Он был сы­ном бла­го­че­сти­вых ро­ди­те­лей, осо­бен­но лю­бил и по­чи­тал пре­по­доб­но­го Се­ра­фи­ма Са­ров­ско­го и ча­сто по­се­щал оби­те­ли Са­ро­ва и Ди­ве­е­ва. От­цу Сер­гию недол­го при­шлось быть по­мощ­ни­ком от­ца Ро­ма­на. Вско­ре по­сле ру­ко­по­ло­же­ния вра­чи об­на­ру­жи­ли у него за­боле­ва­ние кро­ви, от ко­то­ро­го он и скон­чал­ся.
В 1927 го­ду бы­ла опуб­ли­ко­ва­на де­кла­ра­ция мит­ро­по­ли­та Сер­гия, по по­во­ду ко­то­рой в цер­ков­ной сре­де воз­ник­ли раз­но­гла­сия, при­чем вы­ска­зы­ва­лись са­мые про­ти­во­по­лож­ные суж­де­ния. Про­то­и­е­рей Ро­ман счел нуж­ным на­пи­сать пись­мо к свя­щен­но­слу­жи­те­лям и ми­ря­нам, в ко­то­ром уве­ще­вал не раз­ры­вать ка­но­ни­че­ских от­но­ше­ний с мит­ро­по­ли­том Сер­ги­ем и не ста­но­вить­ся жерт­вой коз­ней вра­га на­ше­го спа­се­ния.
Неко­то­рые из де­ву­шек-при­хо­жа­нок по­сле несколь­ких лет пре­бы­ва­ния в брат­стве изъ­яв­ля­ли же­ла­ние при­нять мо­на­ше­ский по­стриг. Отец Ро­ман по­лу­чал в этих слу­ча­ях бла­го­сло­ве­ние Пат­ри­ар­ха Ти­хо­на, а по­сле его кон­чи­ны за­ме­сти­те­ля Пат­ри­ар­ше­го Ме­сто­блю­сти­те­ля мит­ро­по­ли­та Сер­гия.
Чрез­мер­ные тру­ды, ко­то­рые при­шлось нести от­цу Ро­ма­ну в это вре­мя, по­до­рва­ли его здо­ро­вье, и он стал ча­сто и тя­же­ло бо­леть. Один из его ду­хов­ных де­тей, врач-те­ра­певт, зная ре­аль­ное со­сто­я­ние здо­ро­вья свя­щен­ни­ка, го­во­рил: «Ес­ли бы мне как вра­чу при­шлось быть от­вет­ствен­ным за здо­ро­вье в та­ком со­сто­я­нии, как у ба­тюш­ки, дру­го­го боль­но­го, я бы при­ка­зал ему не схо­дить с по­сте­ли. Но раз­ве от­цу Ро­ма­ну мож­но пред­пи­сать ре­жим, на ко­то­рый он не спо­со­бен». Отец Ро­ман хо­тя и бо­лел, но бо­лез­ни, пе­ре­мог­а­ясь, пе­ре­но­сил на но­гах, а на сло­ва за­бо­ты о его здо­ро­вье от­ве­чал: «Ведь дет­ки-то ку­шать про­сят».
В кон­це два­дца­тых го­дов вла­сти ста­ли пре­сле­до­вать се­мью свя­щен­ни­ка, и ду­хов­ный со­бор Вы­со­ко­пет­ров­ско­го мо­на­сты­ря, в ко­то­рый вхо­ди­ли игу­мен Мит­ро­фан и иеро­мо­нах Ага­фон, еди­но­душ­но ре­шил: чтобы из­ба­вить от пре­сле­до­ва­ний се­мью про­то­и­е­рея Ро­ма­на, ему необ­хо­ди­мо офор­мить офи­ци­аль­ный раз­вод. Под­чи­нив­шись ду­хов­но­му ав­то­ри­те­ту на­став­ни­ков, су­пру­ги офор­ми­ли раз­вод, и впо­след­ствии, ко­гда отец Ро­ман пи­сал пись­ма, он адре­со­вал их на имя до­че­ри Ири­ны.
В 1930 го­ду вла­сти вы­се­ли­ли свя­щен­ни­ка из цер­ков­ной квар­ти­ры. Ста­ра­ни­я­ми ду­хов­ных де­тей бы­ла вы­стро­е­на неболь­шая да­ча в де­ревне Оль­ги­но вбли­зи стан­ции Же­лез­но­до­рож­ная, непо­да­ле­ку от Моск­вы, ку­да отец Ро­ман пе­ре­ехал жить, а се­мья его пе­ре­еха­ла в го­род Пуш­ки­но к его ду­хов­ной до­че­ри Мар­га­ри­те Ев­ге­ньевне Ве­теле­вой. В Оль­ги­но ста­ли при­ез­жать ду­хов­ные де­ти от­ца Ро­ма­на на ис­по­ведь и за со­ве­том в те дни, ко­гда не бы­ло слу­жи­ли ко­гда он не мог слу­жить по бо­лез­ни.
К это­му вре­ме­ни жизнь в при­хо­де, ко­то­рым ру­ко­во­дил про­то­и­е­рей Ро­ман, ста­ла весь­ма за­мет­ным яв­ле­ни­ем. ОГПУ уста­но­ви­ло уси­лен­ный над­зор за хра­мом свя­ти­те­ля Алек­сия, ста­вя сво­ей це­лью его за­кры­тие. Сре­ди чле­нов об­щи­ны ока­за­лись лю­ди, ко­то­рые бы­ли слом­ле­ны пси­хо­ло­ги­че­ским тер­ро­ром и угро­за­ми со­труд­ни­ков ОГПУ и со­гла­си­лись да­вать лю­бые по­ка­за­ния. На аре­сте свя­щен­ни­ка на­ста­и­вал и быв­ший пред­се­да­тель ре­во­лю­ци­он­но­го со­ве­та в Се­ва­сто­по­ле До­ку­кин, ко­то­рый к то­му вре­ме­ни пе­ре­ехал в Моск­ву (впо­след­ствии он стал за­ве­ду­ю­щим ка­фед­рой об­ще­ствен­ных на­ук в од­ном из ин­сти­ту­тов).
Вла­сти при­сту­пи­ли к про­ве­де­нию оче­ред­ной кам­па­нии по за­кры­тию хра­мов и аре­стам цер­ков­но­свя­щен­но­слу­жи­те­лей. Отец Ро­ман чув­ство­вал, что на этот раз арест не ми­ну­ет и его. Сво­их ду­хов­ных де­тей он пре­ду­пре­дил о пред­сто­я­щих ис­пы­та­ни­ях, чтобы каж­дый взве­сил, смо­жет ли пе­ре­не­сти арест и не впасть в па­губ­ное ис­ку­ше­ние. При­хо­жане на­столь­ко лю­би­ли сво­е­го пас­ты­ря, что ни­кто не за­хо­тел по­ки­нуть его и пе­рей­ти в дру­гой храм. Ду­хов­ная дочь про­то­и­е­рея Ро­ма­на Зи­на­и­да Бо­рю­ти­на по­еха­ла к ди­ве­ев­ской бла­жен­ной Ма­рии Ива­новне и рас­ска­за­ла ей о труд­но­стях, ко­то­рые воз­ник­ли в при­хо­де. Ма­рия Ива­нов­на вни­ма­тель­но ее вы­слу­ша­ла и, ни­че­го не от­ве­чая, ста­ла бу­ше­вать, все рвать, швы­рять, раз­бра­сы­вать и на­столь­ко разо­шлась, что ис­пу­га­ла да­же ке­лей­ни­цу. Зи­на­и­да ее дей­ствия по­ня­ла так, что на­сту­па­ет вре­мя ис­пы­та­ний, в ре­зуль­та­те ко­то­рых брат­ство бу­дет раз­ру­ше­но.
На сле­ду­ю­щий день по­сле празд­ни­ка Сре­те­ния, 16 фев­ра­ля 1931 го­да, ОГПУ аре­сто­ва­ло про­то­и­е­рея Ро­ма­на и око­ло трид­ца­ти чле­нов брат­ства свя­ти­те­ля Алек­сия. Ко­гда при­хо­жане утром при­шли в храм, он был за­перт и уже бы­ло из­вест­но об аре­стах. Вско­ре по­сле аре­ста свя­щен­ни­ка и при­хо­жан храм был за­крыт и вско­ре же раз­ру­шен. Сра­зу же по­сле аре­ста на­ча­лись до­про­сы. Аре­сто­ван­ные дер­жа­лись му­же­ствен­но, по­ка­зав се­бя твер­ды­ми в ве­ре и бла­го­род­ны­ми в от­ве­тах. Ес­ли от­ве­ча­ли, то лишь о ре­ли­ги­оз­ной жиз­ни при­хо­да, ко­то­рая бы­ла да­ле­ка от ка­кой бы то ни бы­ло по­ли­ти­че­ской де­я­тель­но­сти.
Один из об­ви­ня­е­мых по­ка­зал: «Ко­гда отец Ро­ман Мед­ведь при­гла­сил ме­ня на служ­бу, у него при хра­ме уже бы­ло очень мно­го на­ро­да. Служ­бу он от­прав­лял еже­днев­но (утром ли­тур­гия, ве­че­ром – все­нощ­ная) при уча­стии пев­чих из мо­ля­щих­ся. Им бы­ло устро­е­но брат­ство... Так как чле­ны брат­ства бы­ли лю­ди раз­ных про­фес­сий, то им вме­ня­лось по­се­ще­ние боль­ных, уход за ни­ми, ме­ди­цин­ская по­мощь, по­мощь бед­ным, уте­ше­ние скор­бя­щих. Отец Ро­ман три ра­за в неде­лю устра­и­вал в хра­ме бе­се­ды: один раз с юно­ша­ми и два ра­за со взрос­лы­ми, при­чем с об­ме­ном мне­ни­я­ми от­но­си­тель­но тек­ста из гла­вы Еван­ге­лия... Сест­ры при­ня­ли на се­бя обя­зан­но­сти по хра­му: у каж­дой сест­ры бы­ла та или иная ико­на, под­свеч­ник, лам­па­да, они про­ти­ра­ли ико­ны, чи­сти­ли под­свеч­ни­ки, на­ли­ва­ли в лам­па­ды мас­ло, мы­ли в хра­ме по­лы, чи­сти­ли ков­ры, про­да­ва­ли све­чи... Цель вос­пи­та­ния чле­нов об­щи­ны – это жизнь по Еван­ге­лию... Нема­лое вли­я­ние на на­род ока­зы­ва­ли ис­по­ве­ди и со­бо­ро­ва­ние, пе­ред ко­то­ры­ми про­то­и­е­рей Ро­ман про­из­но­сил сло­во. Вли­я­ние его бы­ло на­столь­ко ве­ли­ко, что неко­то­рые из слу­ша­те­лей, чле­нов брат­ства, при­ня­ли свя­щен­ство (Петр Сте­па­но­вич Сте­па­нов, Иван Ва­си­лье­вич Бо­ри­сов) или мо­на­ше­ство... Нема­лое вли­я­ние на при­хо­жан ока­зы­ва­ло то, что отец Ро­ман, в дни име­нин и в дру­гие дни, при­гла­шал к се­бе на квар­ти­ру на чай, где опять же ве­лись бе­се­ды. К то­му же ле­том, ко­гда отец Ро­ман жил на да­че, у него по­оче­ред­но го­сти­ли сест­ры».
Сле­до­ва­те­ли об­ви­ня­ли про­то­и­е­рея Ро­ма­на в том, что он, бу­дучи свя­щен­ни­ком в Се­ва­сто­по­ле, буд­то бы вы­дал участ­ни­ков ре­во­лю­ци­он­но­го мя­те­жа, вос­поль­зо­вав­шись ис­по­ве­дью. От­ве­чая на это об­ви­не­ние, отец Ро­ман ска­зал: «Я был бла­го­чин­ным бе­ре­го­вых ко­манд Чер­но­мор­ско­го фло­та. Ле­том 1912 го­да в го­ро­де Се­ва­сто­по­ле бы­ло вос­ста­ние мат­ро­сов. В то вре­мя я был на да­че в пят­на­дца­ти ки­ло­мет­рах от Се­ва­сто­по­ля. По воз­вра­ще­нии в Се­ва­сто­поль я для под­ня­тия ду­ха мат­ро­сов пред­ло­жил ко­ман­ди­ру по­лу­эки­па­жа Силь­ма­ну про­ве­сти ин­ди­ви­ду­аль­ную ис­по­ведь мат­ро­сов, что мною и бы­ло сде­ла­но. Так как ко­ман­да бы­ла в то вре­мя без­оруж­на, по­сле ис­по­ве­ди ко­ман­дир по­лу­эки­па­жа спра­ши­вал ме­ня, мож­но ли до­ве­рить ко­ман­де ору­жие, на что я от­ве­тил, что на­стро­е­ние сре­ди мат­ро­сов вполне здо­ро­вое и ору­жие до­ве­рить мож­но...»
Сле­до­ва­те­ли до­би­ва­лись, чтобы отец Ро­ман на­звал всех, кто был тай­но по­стри­жен в мо­на­ше­ство, и рас­ска­зал, где и ко­гда это про­ис­хо­ди­ло. На­звав толь­ко тех, кто сам рас­ска­зал о при­ня­тии ими мо­на­ше­ско­го по­стри­га, отец Ро­ман да­лее ска­зал: «О про­ис­хо­див­ших дру­гих тай­ных по­стри­гах из чис­ла чле­нов мо­е­го брат­ства по­ка­зы­вать по сво­им ре­ли­ги­оз­ным убеж­де­ни­ям от­ка­зы­ва­юсь».
У вла­стей не бы­ло ни­ка­ких дан­ных о контр­ре­во­лю­ци­он­ной де­я­тель­но­сти свя­щен­ни­ка, и на до­про­сах сле­до­ва­те­ли не спра­ши­ва­ли о ха­рак­те­ре его про­по­ве­дей или бе­сед. Арест от­ца Ро­ма­на обос­но­вы­вал­ся тем фак­том, что свя­щен­ник, несмот­ря на го­не­ния на Цер­ковь и во­пре­ки оче­вид­но враж­деб­но­му от­но­ше­нию вла­стей к пра­во­сла­вию, про­во­дил ак­тив­ную цер­ков­ную де­я­тель­ность, вос­пи­ты­вая при­хо­жан сво­е­го хра­ма в цер­ков­ном ду­хе, на­учая их быть со­зна­тель­ны­ми по­сле­до­ва­те­ля­ми Хри­ста и про­све­щен­ны­ми ис­по­вед­ни­ка­ми ве­ры. Отец Ро­ман и аре­сто­ван­ные чле­ны об­щи­ны бы­ли за­клю­че­ны в Бу­тыр­скую тюрь­му. След­ствие бы­ло за­вер­ше­но через два ме­ся­ца, и 26 ап­ре­ля 1931 го­да бы­ло со­став­ле­но об­ви­ни­тель­ное за­клю­че­ние, в ко­то­ром отец Ро­ман и при­хо­жане хра­ма свя­ти­те­ля Алек­сия об­ви­ня­лись в том, что они яв­ля­лись «чле­на­ми контр­ре­во­лю­ци­он­ной ор­га­ни­за­ции... Участ­ни­ка­ми ор­га­ни­за­ции про­во­ди­лись неле­галь­ные со­бра­ния под ру­ко­вод­ством Мед­ве­дя, на ко­то­рых ве­лась ра­бо­та по вос­пи­та­нию чле­нов ор­га­ни­за­ции в ан­ти­со­вет­ском ду­хе. Участ­ни­ка­ми ор­га­ни­за­ции бы­ли в боль­шин­стве со­вет­ские слу­жа­щие; неко­то­рые из них за­ни­ма­ли боль­шие долж­но­сти в со­вет­ских учре­жде­ни­ях. Кро­ме то­го, из чис­ла осо­бо ак­тив­ных участ­ни­ков ор­га­ни­за­ции Р.И. Мед­ведь ор­га­ни­зо­вал ор­ден “тай­ных мо­на­хов”. Участ­ни­ки ор­де­на, как пра­ви­ло, долж­ны бы­ли вы­пол­нять все по­ру­че­ния сво­е­го ру­ко­во­ди­те­ля... са­мый факт мо­на­ше­ства тща­тель­но скры­вал­ся. Участ­ни­ки ор­де­на про­дол­жа­ли оста­вать­ся на со­вет­ской служ­бе и но­сить свет­скую одеж­ду. Р.И. Мед­ведь об­ви­ня­ет­ся в том, что он ор­га­ни­зо­вал и ру­ко­во­дил контр­ре­во­лю­ци­он­ной ор­га­ни­за­ци­ей... А.И. Ту­ма­но­ва, А.С. Со­ко­ло­ва, А.А. Ди­це, З.П. Бер­зинь, Л.Ю. Берг­ман, Е.Ю. Берг­ман, В.В. Рейн­берг, М.Н. Ма­лы­ги­на, Н.В. Ка­выр­ши­на об­ви­ня­ют­ся в том, что они бы­ли ак­тив­ны­ми чле­на­ми контр­ре­во­лю­ци­он­ной ор­га­ни­за­ции... тай­ных мо­на­хов, все осталь­ные об­ви­ня­е­мые об­ви­ня­ют­ся в том, что они бы­ли ак­тив­ны­ми участ­ни­ка­ми контр­ре­во­лю­ци­он­ной ор­га­ни­за­ции “Брат­ство рев­ни­те­лей пра­во­сла­вия”, по­се­ща­ли неле­галь­ные со­бра­ния и ве­ли ан­ти­со­вет­скую аги­та­цию».
30 ап­ре­ля 1931 го­да Кол­ле­гия ОГПУ при­го­во­ри­ла два­дцать че­ты­ре чле­на об­щи­ны хра­ма свя­ти­те­ля Алек­сия к раз­лич­ным сро­кам за­клю­че­ния и ссыл­ки; 10 мая то­го же го­да про­то­и­е­рей Ро­ман был при­го­во­рен к де­ся­ти го­дам за­клю­че­ния в конц­ла­герь.
2 июня со­сто­я­лось сви­да­ние с род­ствен­ни­ка­ми, на сле­ду­ю­щий день про­то­и­е­рей Ро­ман был от­прав­лен в один из ла­ге­рей Бе­ло­мор­ско-Бал­тий­ско­го управ­ле­ния и 9 июня при­был в го­род Кемь. С это­го вре­ме­ни меж­ду ним и его ду­хов­ны­ми детьми в те­че­ние мно­гих лет мог­ла су­ще­ство­вать лишь пе­ре­пис­ка, ко­то­рая ве­лась через его дочь Ири­ну. Так как за­клю­чен­ные мог­ли по­сы­лать не боль­ше од­но­го пись­ма в ме­сяц, все по­же­ла­ния и со­ве­ты нуж­но бы­ло уме­стить в од­ном пись­ме. В сво­ем пер­вом пись­ме по при­бы­тии в Кемь отец Ро­ман пи­сал:
«Кемь. Со­ло­вец­кий ла­герь. 1 от­де­ле­ние.
12 июня 1931 го­да.
До­ро­гая Ироч­ка!..
Здесь я с 9 июня. Дол­го ли здесь бу­ду, не знаю... За про­шед­шее вре­мя здо­ро­вье мое, ко­неч­но, бы­ло не луч­ше; те­перь при­хо­жу в се­бя. По­го­да здесь хо­ро­шая, воз­дух вро­де се­ва­сто­поль­ско­го, толь­ко зна­чи­тель­но хо­лод­нее. Труд­ны мне здесь вся­кие пе­ре­ме­ны, ко­гда на­сту­пит пол­ная опре­де­лен­ность, то­гда, на­де­юсь, все пой­дет луч­ше и лег­че, ор­га­низм и ду­ша при­спо­со­бят­ся. Со­жи­те­ли мои хо­ро­шие, но не хва­та­ет ти­ши­ны и уеди­не­ния. А при мо­ей ста­ро­сти и бо­лез­нях они мне крайне нуж­ны. Как ста­рик, да и по на­стро­е­нию, жи­ву ста­рым, преж­ним. Ду­хом всех род­ных пом­ню и с ни­ми не раз­де­лил­ся, по­то­му что для ду­ха рас­сто­я­ния не су­ще­ству­ет. Пе­ре­дай это и всем род­ным и ска­жи еще, что ду­хом я бодр; про­шу и всех бод­рить­ся, ме­ня ни­ко­гда не за­бы­вать, как не за­бы­ваю и я их; в этой па­мя­ти я очень нуж­да­юсь, по­то­му что по че­ло­ве­че­ству неред­ко ощу­щаю глу­бо­кое оди­но­че­ство. Хо­тя по су­ще­ству это­го не долж­но быть... Пе­ре­дай при­вет ма­ме и род­ным, а так­же мо­ей квар­тир­ной хо­зяй­ке и ее жиль­цам. Ска­жи ей, что я ей очень при­зна­те­лен за хра­не­ние мо­их ве­щей и вся­кое со­дей­ствие, бла­го­да­рю и всех пом­ня­щих ме­ня, лю­бя­щих и со­чув­ству­ю­щих. Ска­жи им, что ни вре­мя, ни ме­сто, ни пе­ре­жи­ва­ния ме­ня не из­ме­ни­ли, я тот же, как и был ра­нее. И на­хо­жу боль­шое уте­ше­ние в устрем­ле­нии к сво­е­му иде­а­лу. Ве­рю, что та­ко­вы и они, ко­неч­но, и ты; ес­ли нам при­дет­ся встре­тить­ся в этой жиз­ни, то ра­дость на­ше­го об­ще­ния пре­взой­дет преж­нюю, по­то­му что и я и вы в это вре­мя бу­дем неиз­мен­но тру­дить­ся над сво­им усо­вер­шен­ство­ва­ни­ем.
Твой отец Ро­ман Ива­но­вич Мед­ведь

Ка­ре­лия. Поч­то­вое от­де­ле­ние По­пов ост­ров.
3 июля 1931 го­да.
До­ро­гая Ироч­ка!..
Я по­пал на но­вое ме­сто вслед­ствие бо­лез­ни, но не тя­же­лой...
В боль­ни­це я око­ло двух недель и от­ды­хаю и те­лом и ду­шой. Долж­но быть, ме­ня ско­ро вы­пи­шут и на­пра­вят, по всей ве­ро­ят­но­сти, в Со­лов­ки, а мо­жет быть, и нет. Пред­ви­деть это труд­но. Си­дя под аре­стом в 21-м го­ду в Ки­сель­ном, я чув­ство­вал се­бя очень хо­ро­шо, по­то­му что был мно­го здо­ро­вей; бы­ло немно­го лю­дей в мо­ей ка­ме­ре, при от­но­си­тель­ной ти­шине мож­но бы­ло на­хо­дить вре­мя, чтобы оста­вать­ся с са­мим со­бой на­едине. Здесь, в боль­ни­це, хо­тя и мно­го на­ро­ду, но я стал чув­ство­вать се­бя на­по­до­бие это­го «ки­сель­но­го» вре­ме­ни. Я по­чти все вре­мя пре­бы­ваю в мол­ча­нии, и это мно­го по­мо­га­ет и здо­ро­вью, и на­стро­е­нию. Я не ска­жу, что мое здо­ро­вье зна­чи­тель­но ху­же, чем в преж­ние го­ды, ино­гда мне ка­жет­ся, что да­же и луч­ше... Успо­ка­и­ваю се­бя тем, что долж­ны мы жить так, чтобы каж­дый но­вый день счи­тать по­след­ним в сво­ей жиз­ни (ожи­дая смер­ти) или же пер­вым (в дви­же­нии к со­вер­шен­ству). На­по­ми­наю се­бе, что мы здесь, в этой жиз­ни, стран­ни­ки, а по­се­му не на­до огор­чать­ся вре­мен­ны­ми труд­но­стя­ми пу­ти. Ид­ти все рав­но на­до, а оте­че­ство на­ше – на небе­сах. Не огор­ча­юсь и тем, что при­хо­дит­ся жить не по сво­ей во­ле, а так, как здесь при­ка­зы­ва­ют, по­то­му что и по ве­ре мо­ей от­ре­че­ние от сво­ей во­ли есть пер­вое усло­вие для дви­же­ния к со­вер­шен­ству... Еже­днев­но, то раз, то два, а то и бо­лее, пе­ре­би­раю в па­мя­ти всех близ­ких мне лиц. Осо­бен­но по­след­не­го вре­ме­ни. Про­шу и те­бя и их по си­ле и ме­ня вспо­ми­нать, по­то­му что ве­рю, что через это я по­лу­чаю ду­хов­ную под­держ­ку, в ко­то­рой, ко­неч­но, по немо­щи сво­ей очень нуж­да­юсь... По­го­да у нас неустой­чи­вая и ча­сто хо­лод­но, теп­лых дней мы по­чти не ви­де­ли. По ме­ре воз­мож­но­сти бы­ваю на воз­ду­хе, лю­бу­юсь ви­да­ми мо­ря и со­сед­ни­ми ле­си­сты­ми и ска­ли­сты­ми бе­ре­га­ми... При­вет ма­ме и мой глу­бо­кий по­клон. Це­лую те­бя и всех род­ных.
Твой отец Ро­ман Ива­но­вич Мед­ведь

3 ав­гу­ста 1931 го­да.
До­ро­гая Ироч­ка!..
24-го по­лу­чил твою первую по­сыл­ку, се­го­дня по­лу­чу вто­рую...
Спа­си­бо те­бе и всем род­ным, не за­бы­ва­ю­щим ме­ня. По­сыл­ка при­шла очень кста­ти, по­то­му что по­сле вы­пис­ки из ла­за­ре­та 9 июля я бо­лее неде­ли про­хво­рал кро­ва­вым по­но­сом. Ле­чил­ся глав­ным об­ра­зом го­ло­дом, очень ото­щал, в мо­их за­па­сах не оста­ва­лось ни жи­рин­ки, и ку­пить бы­ло негде... При пе­ре­хо­де в ро­ту из ла­за­ре­та ме­ня обо­кра­ли: вы­та­щи­ли из кар­ма­на бу­маж­ник с день­га­ми и кви­тан­ции на осталь­ные день­ги, кре­стик, со­рвав­ший­ся неза­креп­лен­ный ключ от че­мо­да­на и еще кое-что. Де­неж­ные за­труд­не­ния про­дол­жа­лись недол­го. С мо­е­го лич­но­го сче­та мне да­ли опре­де­лен­ную часть де­нег и без кви­тан­ции, а вме­сто уте­рян­ных хло­по­чу но­вые. Те­перь я в дру­гой ро­те, где нет во­ров­ства. И со­се­дя­ми, и по­ме­ще­ни­ем я вполне удо­вле­тво­рен. Кло­пов по­чти вы­ве­ли, но сплю пло­хо и очень недо­ста­точ­но, по­то­му что со­стою ноч­ным сто­ро­жем каж­дую ночь с 12 ча­сов но­чи до 8 ча­сов утра. Сна­ча­ла это бы­ло очень труд­но, те­перь при­вы­каю. По­лу­чил вы­ход­ную ночь, и еще обе­ща­ют об­лег­че­ние. Сто­ро­жи­вство при мо­ей ста­ро­сти и бо­лез­ни за­ня­тие са­мое под­хо­дя­щее. Ко­гда на по­сту, в по­ме­ще­нии мож­но оста­вать­ся в оди­но­че­стве, в ко­то­ром я так нуж­да­юсь для то­го, чтобы и ду­шу при­во­дить в по­ря­док, и ду­мать, и про­чее. Вы­сы­па­юсь до 12 ча­сов но­чи, а по­том днем. Ле­то у нас хо­ро­шее, но но­чи бы­ва­ют хо­лод­ные, и мо­ей одеж­ки мне толь­ко впо­ру те­перь... Я по­лу­чил кое-что из ка­зен­но­го об­мун­ди­ро­ва­ния, но сдаю об­рат­но, глав­ным об­ра­зом по­то­му, что бо­юсь при сво­ей стар­че­ской рас­се­ян­но­сти рас­те­рять его, и за это – кар­цер. Ты спра­ши­ва­ешь о по­ряд­ке мо­ей жиз­ни. Зав­трак у нас – ка­ша и чай от 6 до 8 ча­сов утра. Обед с 12 до 3-4. Ве­че­ром с 7 до 8 по­вер­ка, по­том ве­чер­ний чай. Пи­та­ние при здо­ро­вье бы­ло бы, по­жа­луй, до­ста­точ­ное, а при бо­лез­ни очень недо­ста­точ­ное, хлеб толь­ко чер­ный, на обед толь­ко од­но блю­до – щи, ча­сто и коп­че­ная ры­ба, да­же по­чти еже­днев­но...

До­ро­гая Ироч­ка!..
Бла­го­да­рю те­бя и род­ных за за­бо­ты обо мне, до­се­ле я по­лу­чил от те­бя пять по­сы­лок, упа­ков­ка вполне удо­вле­тво­ри­тель­ная, а кор­зи­на очень при­го­ди­лась, так как я об­рос ве­ща­ми и хра­нить их все труд­нее при от­сут­ствии ме­ста, та­ры, вре­ме­ни и сил. Со сном у ме­ня, ко­неч­но, неваж­но, и это за­дер­жи­ва­ет мою мед­лен­ную по­прав­ку, но иной под­хо­дя­щей для мо­их сил ра­бо­ты не най­ти, еще бо­лее по­то­му, что с 1 ав­гу­ста за каж­дые шесть лет ра­бо­ты срок за­клю­че­ния за­клю­чен­ным мо­ей ка­те­го­рии со­кра­ща­ет­ся на пол­то­ра го­да... Хо­чу и на­де­юсь еще по­жить, но мои бо­лез­ни и ста­рость по­сто­ян­но на­по­ми­на­ют об очень воз­мож­ной смер­ти здесь. О смер­ти за­клю­чен­ных учре­жде­ние род­ных во­об­ще не из­ве­ща­ет, а остав­ши­е­ся от умер­ших ве­щи хра­нят­ся шесть ме­ся­цев, по ис­те­че­нии сро­ка хра­не­ния по­сту­па­ют в про­да­жу. В слу­чае мо­ей смер­ти при­шли за­яв­ле­ние в управ­ле­ние по ме­сту смер­ти о тво­их пра­вах на на­след­ство остав­ших­ся ве­щей и про­си об от­прав­ке их по тво­е­му адре­су на­ло­жен­ным пла­те­жом... Рад за Люд­ми­лу и Ле­ву, при­вет им. Очень хо­ро­шо, что Ле­ва стал вра­чом. За Зи­ну ра­ду­юсь и со­скорб­лю ей. Спа­си­бо за пись­ма. Рад я вся­кой строч­ке, но про­шу всех, пи­шу­щих мне, пом­нить мой прин­цип – ни­ко­му не де­лать ни­ко­гда (не толь­ко физи­че­ско­го, но и ду­хов­но­го) на­си­лия, а по­то­му про­шу не пи­сать о дру­гих ни­ка­ких по­дроб­но­стей, толь­ко с их со­гла­сия.
Сколь­ко мне на­до су­ха­рей, де­нег и про­че­го – ста­ра­юсь по одеж­ке про­тя­ги­вать нож­ки и чтобы на слу­чай бо­лез­ни оста­вал­ся ка­кой-ли­бо за­пас, но ино­гда при бо­лез­ни и сла­бо­сти нуж­но по­боль­ше, да и де­лить­ся-то кое с кем необ­хо­ди­мо. Пом­ню, что ва­ши ре­сур­сы очень неваж­ные, сы­ты ли вы хо­тя бы с ма­мой, оде­ты ли, име­е­те ли ком­на­ту и про­чее?.. Не огор­чай­ся, что пи­шу о воз­мож­но­сти мо­ей близ­кой смер­ти, бла­го­ра­зу­мие тре­бу­ет под­го­то­вить­ся и к худ­ше­му кон­цу, хо­тя я и ве­рю, что до­жи­ву и до во­ли. Про­шу всех не за­бы­вать ме­ня, а я ста­ра­юсь пом­нить всех. По-преж­не­му ни на ко­го здесь не имею неудо­воль­ствия, всем до­во­лен. Ес­ли имею пре­тен­зии, то толь­ко к са­мо­му се­бе, и по­сто­ян­но тре­бую от се­бя стре­мить­ся непре­рыв­но к со­вер­шен­ству...
Це­лую те­бя, твой отец Ро­ман Ива­но­вич Мед­ведь

2 ок­тяб­ря 1931 го­да.
До­ро­гая Ироч­ка!..
От­ве­чаю на пись­мо от 12-17 сен­тяб­ря. Мое здо­ро­вье, на­де­юсь, станет луч­ше, и глав­ное, мое ноч­ное сто­ро­жи­вство кон­чи­лось 30 сен­тяб­ря. От­сы­па­юсь и вре­мен­но от­ды­хаю, а то я ощу­щал боль­шую сла­бость – и из­ну­ре­ние бы­ло, и го­лод­но­ват ино­гда. Те­перь я по­лу­чил до­плат­ной стол и сыт... В об­щем я чув­ствую се­бя до­воль­но хо­ро­шо, мно­го луч­ше, чем ра­нее. Кар­ти­на здеш­ней жиз­ни для ме­ня ста­ла яс­ной, и мои нер­вы ме­нее бо­ят­ся неожи­дан­но­стей, ко­то­рые я те­перь пе­ре­но­шу, хо­тя они дей­ству­ют на ме­ня, как уда­ры, по­сто­ян­но на­по­ми­на­ю­щие, что со мной и во­об­ще мо­гут быть уда­ры с па­ра­ли­чом и про­чее. По тру­до­спо­соб­но­сти ме­ня опре­де­ли­ли ко вто­рой ка­те­го­рии с от­дель­ны­ми ра­бо­та­ми, то есть по­чти ин­ва­лид­ное со­сто­я­ние, и на тя­же­лые ра­бо­ты ме­ня не от­пра­вят... Про­шу бла­го­да­рить ста­ри­ка Ва­си­лия Гу­рья­но­ви­ча за его пись­мо, па­мять и по­да­рок. Еще мно­го хо­те­лось бы мне на­пи­сать и те­бе и всем. Ска­жи на­шим род­ным, что я ра­ду­юсь каж­дой строч­ке и гру­щу, что не имею дол­го от них ве­стей, ска­жи мо­ей быв­шей хо­зяй­ке Ва­лен­тине Аль­бер­товне, что я по­лу­чил ее пись­мо и бла­го­да­рю за все, и го­тов и ей и всем пи­сать, но пись­мо мо­гу по­сы­лать толь­ко один раз в ме­сяц, по­это­му про­шу не оби­жать­ся, что мно­гие не по­лу­ча­ют от ме­ня от­ве­та или по­лу­ча­ют очень кра­тень­кие от­ве­ты через те­бя в ви­де бла­го­дар­но­сти. Знаю, что их лю­бовь ищет боль­ше­го, но, вид­но, та­ко­ва во­ля Бо­жия, чтобы нам тер­петь от­сут­ствие вза­им­но­го еди­не­ния. Внут­рен­нее-то через Бо­га для нас не за­кры­то, на­до толь­ко в се­бе уни­что­жить вся­кое се­мя раз­де­ле­ния, пом­ня, что во­ля Хри­сто­ва в том, чтобы уче­ни­ки Его бы­ли еди­ны и во вза­им­ной люб­ви. Вся­кое раз­де­ле­ние меж­ду близ­ки­ми мо­и­ми для мо­е­го серд­ца очень тя­гост­но. На этом я кон­чаю пись­мо, по­то­му что чув­ствую внут­рен­нее по­буж­де­ние не от­ла­гать его от­сыл­ку на бо­лее дол­гое вре­мя. Всем, всем при­вет и бла­го­дар­ность. Про­шу пом­нить и под­дер­жи­вать мою немощь мо­лит­ва­ми, а ка­ки­ми – серд­це каж­до­го ука­зы­ва­ет... Еще и еще по­вто­ряю – здесь я всем до­во­лен, ви­жу к се­бе доб­рое от­но­ше­ние со сто­ро­ны всех, хо­тя, ко­неч­но, ду­ша моя очень ча­сто тос­ку­ет и ощу­ща­ет ду­шев­ное оди­но­че­ство. Еще раз при­вет, при­вет, при­вет всем, всем, всем, очень вспо­ми­наю сло­ва: са­ми се­бе, друг дру­га и весь жи­вот наш... Мир всем.
Твой отец Ро­ман Ива­но­вич Мед­ведь

До­ро­гая Ироч­ка!..
Я хо­тел бы, чтобы ты зна­ла и усво­и­ла мои под­лин­ные убеж­де­ния и свой­ства; при­мер­но с 20-24-лет­не­го воз­рас­та я со­зна­тель­но ува­жаю и це­ню вся­ко­го че­ло­ве­ка, и всю жизнь бо­ял­ся сде­лать ко­го-ли­бо сво­им ра­бом, и внешне и внут­ренне бо­юсь ко­му-ли­бо при­чи­нять боль, на­си­лие. Убеж­дать мое де­ло, при­нуж­дать не мо­гу. Дер­заю ска­зать, что я лю­бил свою сво­бо­ду, ни­ко­гда ни­ко­му не де­лал­ся ра­бом, а по­се­му, ду­маю, и це­ню сво­бо­ду дру­гих: пусть жи­вут по сво­е­му уму и по сво­ей со­ве­сти, и ста­ра­юсь ни­ко­го не осуж­дать... луч­ше уй­ти в сто­ро­ну... Я мо­гу мол­чать, на­учил­ся мно­го тер­петь и пре­тер­пе­вать, но, невзи­рая ни на что, я в сво­ей глу­бине все тот же, люб­лю свою сво­бо­ду, ле­лею и сво­бо­ду дру­гих; пред­по­чи­таю раз­де­ле­ние сво­бод­ных – еди­не­нию ра­бов. Впро­чем, про­сти мою фило­со­фию, мое са­мо­хваль­ство. По­чи­таю нуж­ным при­ба­вить, что я со­зна­тель­но скло­нил свою го­ло­ву, серд­це и всю свою жизнь пе­ред Веч­ною Ис­ти­ною и Прав­дою. И Они до­ро­же для ме­ня и ме­ня са­мо­го, и все­го ми­ра... Ско­ро пол­го­да, как я здесь, на­сту­па­ет вре­мя, ко­гда раз­ре­ша­ют по­да­вать за­яв­ле­ние о пе­ре­смот­ре де­ла. Ду­маю, хо­тя и не ре­шил окон­ча­тель­но, про­сить об этом...
Це­лую те­бя, при­вет ма­ме и всем род­ным, помни­те ме­ня, как я вас.
Твой отец Ро­ман Ива­но­вич Мед­ведь

8 де­каб­ря 1931 го­да.
До­ро­гая моя Ироч­ка и все мои ми­лые, до­ро­гие, род­ные!
Тре­тий раз уже са­жусь за пись­мо, на­чи­ная с 30 но­яб­ря, но не по­сы­лал обо­их пи­сем, недо­во­лен ими. Один раз в ме­сяц – сколь­ко за это вре­мя на­бе­рет­ся все­го, что бы мож­но ска­зать и что сле­до­ва­ло на­пи­сать! А вре­ме­ни и сил не хва­та­ет... Пусть не скор­бят те из вас, ко­го лич­но я не на­зо­ву или не на­звал, я всех не толь­ко но­шу в сво­ем серд­це, но всех и каж­до­го я ощу­щаю как один с со­бою ор­га­низм. Это не пре­уве­ли­че­ние, я под­лин­но жи­во всех ощу­щаю; ча­сто бо­лее глу­бо­ко, чем жи­вя сре­ди вас, невзи­рая на то, что мы раз­бро­са­ны в раз­ные сто­ро­ны... Вза­им­ная лю­бовь долж­на учить по­кры­вать да­же раз­лич­ные сви­де­тель­ства со­ве­сти, и лю­бовь все­гда долж­на ста­вить­ся вы­ше лич­но­го зна­ния. Раз­де­ле­ние, но не рас­се­че­ние; раз­де­ле­ние, но не в ос­нов­ном, ко­то­рое у всех еди­но, а по­се­му раз­де­ле­ния вре­мен­ны и пре­одо­ли­мы... Ед­ва ли я сле­ду­ю­щее пись­мо на­пи­шу от­сю­да, а по­се­му хо­чет­ся под­ве­сти итог здесь пе­ре­жи­то­му. Я бла­го­да­рю Про­ви­де­ние, что бла­го­да­ря то­му, что я это вре­мя про­был на од­ном ме­сте, моя связь с детьми вос­ста­но­ви­лась до­воль­но ско­ро, это бы­ло боль­шим уте­ше­ни­ем для мо­е­го ду­ха, а по­сыл­ки под­дер­жа­ли мое здо­ро­вье, ко­то­рое в июле и ав­гу­сте на­хо­ди­лось в кри­ти­че­ском по­ло­же­нии. С ок­тяб­ря мое быст­рое ис­ху­да­ние за­кон­чи­лось, си­лы мои ста­ли вос­ста­нав­ли­вать­ся, я се­бя срав­ни­тель­но в об­щем чув­ствую до­воль­но проч­но... Иной раз жить мне очень труд­но... бо­роть­ся за жизнь мне по­мо­га­ет моя лю­бовь и при­вя­зан­ность к вам и моя нена­сы­щен­ная ве­ра в необ­хо­ди­мость ис­пол­не­ния обе­то­ва­ний еще здесь, на зем­ле. Ес­ли бы не моя лю­бовь к вам, я бы спо­кой­но смот­рел, как до­го­ра­ет све­ча мо­ей жиз­ни... и удо­вле­тво­рил­ся бы тем, что Бог мой су­дил мне быть ис­по­вед­ни­ком... Ко­неч­но, и здесь я имею нема­ло уте­ше­ний, и од­но из глав­ных это то, что я по­сто­ян­но жи­во ощу­щаю всех вас, как ощу­щаю са­мо­го се­бя, как свое вто­рое те­ло, ощу­щаю, невзи­рая на рас­се­я­ние, а то и раз­де­ле­ние. Для ме­ня все еди­ны и все близ­ки, и это еди­не­ние за от­сут­стви­ем шу­ма внеш­не­го об­ще­ния я ощу­щаю да­же креп­че, чем бу­дучи физи­че­ски близ­ко от вас. Ко­гда я толь­ко ухо­жу от шу­ма сво­их внеш­них об­сто­я­тельств, по­сле Еди­но­го Веч­но­го я жи­во ощу­щаю вас или, вер­нее, и Его ощу­щаю в еди­не­нии со все­ми ва­ми и со все­ми вер­ны­ми...

2 фев­ра­ля 1932 го­да.
До­ро­гая моя до­чень­ка Ироч­ка!..
Я пе­ре­ме­нил ме­сто ра­бо­ты, пе­ре­шел в Куст­пром, рас­кра­ши­ваю де­ре­вян­ные кук­лы; лег­че здесь, и нет ве­чер­них за­ня­тий, но труд­но про­си­деть 8 ча­сов. К кон­цу ра­бо­ты по­сле бо­лез­ни уси­ли­лись го­ло­во­кру­же­ния и на­ча­лись сер­деч­ные при­пад­ки; но на­де­юсь ско­ро опра­вить­ся... Спра­ши­ва­ешь о внеш­ней сто­роне мо­ей жиз­ни. Сплю на об­щих сплош­ных де­ре­вян­ных на­рах, под­сти­лаю вой­лок и плед, оде­ва­юсь теп­лым ват­ным оде­я­лом и ча­сто еще и по­лу­шуб­ком, стри­же­ная го­ло­ва по­сто­ян­но в шер­стя­ной ша­поч­ке (на­до бы и вя­за­ную бу­маж­ную), ино­гда еще и в шле­ме. Сил ма­ло, на чте­ние и то­му по­доб­ное вре­ме­ни по­чти нет, ина­че при­хо­дит­ся ма­ло спать, а это пла­чев­но от­ра­жа­ет­ся на мо­их си­лах... Ма­ло от­ды­ха, все де­лаю сверх мо­их сил. В ти­шине при­хо­дит­ся быть очень ред­ко, об оди­но­че­стве при­хо­дит­ся меч­тать, все на лю­дях, а ду­шев­но очень оди­но­ко. Вре­мен­но по­ме­щал­ся в об­щем ба­ра­ке, очень там устал от шу­ма и за­бот, чтобы не по­те­ря­лись ве­щи. Мо­ей ка­ра­куле­вой шап­ки нет уже, но но­вой и ни­ка­кой не шли­те, здесь все ста­но­вит­ся пред­ме­том за­ви­сти и очень ча­сто ис­че­за­ет... Моя но­вая ра­бо­та – мне по си­лам, но угне­та­ет нор­ма, мне она не по си­лам, хо­тя я ра­бо­таю по­чти не от­ры­ва­ясь... Шко­ла здесь для нас, и не ска­жу, что лег­кая. Но Про­ви­де­нию угод­но, чтобы мы и это все ис­пы­та­ли, чтобы и опыт­нее быть, а мо­жет быть, по­доб­но Ла­за­рю на гно­и­ще, здесь стра­да­ем, чтобы там ра­до­вать­ся, здесь за гре­хи по­лу­чить воз­мез­дие, чтобы там от него сво­бод­ны­ми быть и про­сто пе­рей­ти на ло­но Ав­ра­амо­во. Ес­ли так, да бу­дет имя Гос­подне бла­го­сло­вен­но; по­то­му что са­мые тяж­кие здеш­ние усло­вия несрав­ни­мы с ужас­ны­ми му­ка­ми ада. Так го­во­рил, на­при­мер, пре­по­доб­ный Се­ра­фим, ко­то­ро­му бы­ло да­но ис­пы­тать му­ки ада очень недол­го. А во­об­ще об аде я ча­сто вспо­ми­наю... и ча­сто при­хо­дит­ся го­во­рить се­бе по опы­ту, что са­ми лю­ди друг для дру­га и для се­бя здесь еще устра­и­ва­ют ад. Неред­ко по­ба­и­ва­юсь, что я пло­хо про­хо­жу свою но­вую шко­лу, по­то­му что не все­гда ти­ши­на и ра­дость на­пол­ня­ют ду­шу, а неред­ко – шум и су­е­та, спеш­ка и уны­ние за­кра­ды­ва­ют­ся в серд­це, за­пол­ня­ют его, и не ско­ро до­ждешь­ся из­гна­ния их или ухо­да их. Но ко­гда нет их, хо­ро­шо. Ведь Бо­га ни­где, ни­кто и ни­ка­ки­ми усло­ви­я­ми не мо­жет от­нять от ме­ня. А ес­ли Он со мною, что для ме­ня все внеш­ние тя­го­сти?! Что моя ни­ще­та и бес­си­лие? Ко­гда в Нем бес­ко­неч­ное мо­ре Си­лы и бо­гат­ства. Он – мое бы­тие, Он – моя жизнь и со­зна­ние. В Нем я всех на­хо­жу, до всех до­сти­гаю, всем вла­дею... Про­шу не уны­вать те­бя и всех. Про­шу мо­лить­ся о се­бе, о мне и обо всех. А в мо­лит­вах ча­ще и ча­ще я вспо­ми­наю сло­ва Иоан­на Зла­то­уста и Ва­си­лия Ве­ли­ко­го о том, что на­до не о ма­лень­ком про­сить, а дер­зать мо­лить­ся о ве­ли­ком, а так­же и о непре­стан­но­сти в мо­лит­ве. Ко­неч­но, это я преж­де все­го го­во­рю са­мо­му се­бе и от се­бя тре­бую ис­пол­не­ния при­пом­нен­но­го, во­пре­ки вся­ким внеш­ним ве­ро­я­ти­ям и тяж­ким усло­ви­ям, как-то: физи­че­ским бо­лез­ням, мо­им со­гре­ше­ни­ям и то­му по­доб­но­му. Ча­ще и ча­ще оста­нав­ли­ва­юсь на сво­их гре­хах, боль­ше и боль­ше по­знаю свои немо­щи ду­хов­ные и ни­что­же­ство, про­шу о про­ще­нии со­гре­ше­ний и очи­ще­нии мо­е­го серд­ца от вся­кой сквер­ны – по­то­му что в чи­сто­те серд­ца ключ ко всем ду­хов­ным бла­гам...

До­ро­гая Ироч­ка!..
Я вполне по­ни­маю твое же­ла­ние знать по­дроб­но­сти о мо­ей внеш­ней жиз­ни. Кое-что со­об­щаю. С 8 ян­ва­ря по 26 фев­ра­ля я был рас­крас­чи­ком ку­кол, а с 26 фев­ра­ля я сче­то­вод-та­бель­щик. Но­вое ме­сто по­ка очень труд­ное, и по­се­му я за­паз­ды­ваю со сво­им оче­ред­ным пись­мом. Спим мы здесь на сплош­ных на­рах, по­сти­ла­ем на них кто что мо­жет, у ко­го мат­рас, у ко­го по­лу­шу­бок, у ме­ня вой­лок и сло­жен­ный в че­ты­ре ра­за ста­рый чер­ный плед. Оде­вал­ся зи­мою теп­лым оде­я­лом и по­лу­шуб­ком. Бе­лье на­тель­ное но­шу ка­зен­ное и пе­ре­ме­няю его в бане каж­дую неде­лю по­чти, за ред­ким ис­клю­че­ни­ем. От по­стель­но­го бе­лья по­ка еще не от­ка­зал­ся, но воз­мож­но, что при­дет­ся по­ка об­хо­дить­ся без него, как и боль­шин­ство из нас. В по­след­ние дни и вся на­ша одеж­да воль­ная сда­ет­ся, и мы все об­ле­ка­ем­ся в ка­зен­ное пла­тье. Для ме­ня это огор­че­ние, по­то­му что я очень зя­бок и мое пла­тье го­раз­до теп­лее ка­зен­но­го... Про­шу всех не за­бы­вать Бо­жье­го пу­ти, всем же­лаю ду­хов­но­го воз­рас­та­ния. Ма­ме при­вет, те­бя це­лую, пись­ма твои по­лу­чаю, Гос­подь с то­бой и все­ми ва­ми.
Твой отец Мед­ведь Ро­ман Ива­но­вич

26 ап­ре­ля 1932 го­да.
До­ро­гая Ироч­ка и все мои род­ные!..
Пи­шу пись­мо до­пол­ни­тель­ное, раз­ре­ше­но мне за ра­бо­ту, вре­ме­ни чу­точ­ку боль­ше. Сдаю свою долж­ность вви­ду пред­сто­я­ще­го пе­ре­ез­да на дру­гое ме­сто, где, по-ви­ди­мо­му, при­дет­ся слу­жить в по­доб­ной же долж­но­сти... Ко­гда у ме­ня улу­чит­ся сво­бод­ный ча­сок, ко­гда нет хро­ни­че­ско­го недо­сы­па, ко­гда не бо­лит го­ло­ва, я чув­ствую се­бя ве­ли­ко­леп­но. Вы все зна­е­те – по­че­му. Стою на Твер­дом Камне и не бо­юсь ни­ка­ких волн. Это на­стро­е­ние бы­ва­ет неред­ко, ес­ли ни­что не сму­ща­ет со­весть, о чем я по­сто­ян­но за­бо­чусь. Я имею дерз­но­ве­ние и всех вас и чув­ствую и ощу­щаю, то­гда ни­что и вре­мя и рас­сто­я­ние; в немо­щи сво­ей и бо­лез­нях ощу­щаю си­лу, яс­но, что не свою. Для ме­ня ни­что и за­клю­че­ние и узы, мне ни­че­го не на­до, у ме­ня всё есть, я всем об­ла­даю, я ра­до­стен и счаст­лив, и всех встре­чаю с ра­до­стью и при­вет­стви­ем, а в жиз­ни на­шей это очень важ­но, по­то­му что мы все здесь угне­тен­ные и по­дав­лен­ные и сво­им несча­стьем, и го­рем сво­их со­се­дей, так все ищут обод­ре­ния, лас­ко­вой улыб­ки, бод­ро­сти ду­ха. С пе­ре­ме­ной ме­ста, ко­неч­но, на­до бу­дет при­вы­кать к но­вым лю­дям, к но­вой об­ста­нов­ке, но ес­ли это нуж­но, то что про­тив это­го, хо­тя бы и внут­ренне, про­те­сто­вать. Ис­точ­ник вся­кой жиз­ни ведь все­гда с на­ми и око­ло нас, зна­чит, и нече­го стра­шить­ся и бес­по­ко­ить­ся. Он с на­ми и в здо­ро­вье и в бо­лез­ни, и в жиз­ни и в смер­ти. Важ­но при всех усло­ви­ях со­хра­нять яс­ность со­зна­ния. Я уже несколь­ко лет бо­юсь во­об­ще вся­ких вол­не­ний, спеш­ки и то­му по­доб­но­го, они омра­ча­ют со­зна­ние, и я уже по­нял дав­но, что от­да­вать­ся им по­чти то же, что впа­дать в грех. Бо­лез­ни, ко­неч­но, ме­ша­ют, и очень ме­ша­ют, но мы очень хо­ро­шо зна­ем, что в немо­щи со­вер­ша­ет­ся си­ла Бо­жия. А по­се­му – не сму­щать­ся. Но вы­вод все-та­ки де­лаю: бла­жен тот, кто в срав­ни­тель­ном бла­го­по­лу­чии в стро­го­сти со­дер­жал свой ор­га­низм и при­учил се­бя ко вся­ким ли­ше­ни­ям. Служ­ба ни­сколь­ко не мо­жет ме­шать, как изъ­яс­нил в свое вре­мя пре­по­доб­ный Вар­со­но­фий, лишь бы про­хо­дить ее для Выс­шей Со­ве­сти по сво­ей чи­стой со­ве­сти. Про­шу про­ще­ния, что пи­шу, мо­жет быть, те­бе и дру­гим не ин­те­рес­ное, но жи­ву-то я этим. Знаю, что вас по­сто­ян­но ин­те­ре­су­ют мои внеш­ние об­сто­я­тель­ства, но го­во­рю ис­кренне – они во­все не дур­ны и вполне бла­го­по­луч­ны. Уже про­шло вре­мя, ко­гда моя ду­ша все­го бо­я­лась, все­го ужа­са­лась, жда­ла вся­кой бе­ды и несча­стья... Гру­щу за те­бя, Ироч­ка, и за ма­му, что так труд­но вам жи­вет­ся и что я еще сва­лил­ся гру­зом на вас, вме­сто то­го чтобы по­мо­гать вам, но, вид­но, та­ко­ва Выс­шая Во­ля. Еще раз при­вет всем, с празд­ни­ком Хри­сто­ва Вос­кре­се­ния... Всех про­шу не за­бы­вать ме­ня, при­вет Зине Бо­рю­ти­ной, Елене и всем уехав­шим. Сла­ва Бо­гу за все.
Твой отец Ро­ман Ива­но­вич Мед­ведь».

Род­ные ста­ли хло­по­тать о со­кра­ще­нии сро­ка его за­клю­че­ния. Де­ло бы­ло вновь рас­смот­ре­но ОГПУ, ко­то­рое по­счи­та­ло, что про­то­и­е­рей Ро­ман, как быв­ший на­чаль­ник ду­хо­вен­ства Чер­но­мор­ско­го фло­та, ру­ко­во­ди­тель пра­во­слав­но­го брат­ства и вос­пи­та­тель пра­во­слав­ной мо­ло­де­жи, су­мев­ший ор­га­ни­зо­вать мо­на­ше­скую об­щи­ну, не мо­жет быть осво­бож­ден и при­го­вор – де­сять лет за­клю­че­ния – дол­жен быть остав­лен в си­ле. Од­на­ко со­сто­я­ние здо­ро­вья от­ца Ро­ма­на ста­ло к то­му вре­ме­ни на­столь­ко тя­же­лым, что ру­ко­вод­ство ОГПУ со­чло воз­мож­ным со­кра­тить срок за­клю­че­ния на од­ну треть по бо­лез­ни.
Вско­ре отец Ро­ман на­пи­сал сво­им близ­ким:
«21 июня 1932 го­да.
До­ро­гая Ироч­ка и все мои близ­кие, род­ные, до­ро­гие!..
1 июня мне под рас­пис­ку объ­яв­ле­но, что по­ста­нов­ле­ни­ем ВЦИК от 19.4.32 го­да срок мо­е­го за­клю­че­ния со­кра­щен на 1/3, а по­се­му его ко­нец те­перь – 16.10.37 го­да; кро­ме то­го, за ра­бо­ту по­ка имею умень­ше­ние на 29 дней, то есть срок еще со­кра­тил­ся. Что-то Гос­подь по­шлет еще по тво­е­му хо­да­тай­ству?.. Мир и ра­дость оста­вил нам Пас­ты­ре­на­чаль­ник, и ни­кто их не в си­лах от­нять от нас. Ра­дост­но ощу­щать, что сре­ди лю­дей нет и не мо­жет быть у нас вра­гов, а есть толь­ко несчаст­ные бра­тья, до­стой­ные со­жа­ле­ния и по­мо­щи да­же то­гда, ко­гда они (по недо­ра­зу­ме­нию) ста­но­вят­ся на­ши­ми вра­га­ми и во­ю­ют на нас. Увы! они не по­ни­ма­ют, что враг-то на­хо­дит­ся преж­де все­го в нас са­мих, что его вна­ча­ле нуж­но из­гнать из се­бя, а по­том по­мо­гать и дру­гим сде­лать это. Один враг у нас об­щий – это диа­вол и его ду­хи злые, а че­ло­век, как бы низ­ко ни пал, ни­ко­гда не те­ря­ет хо­тя бы несколь­ких ис­ко­рок све­та и добра, ко­то­рые мо­гут быть раз­ду­ты в яр­кое пла­мя. А нам нет ни­ка­кой вы­го­ды во­е­вать с людь­ми, хо­тя бы они би­ли нас не толь­ко в пра­вую ла­ни­ту, но по­сто­ян­но осы­па­ли бы нас вся­ко­го ро­да уда­ра­ми и по­но­ше­ни­я­ми. Од­но важ­но: твер­до дер­жать­ся нам сво­е­го пу­ти и через вой­ну с людь­ми не схо­дить со сво­ей до­ро­ги. Во­е­вать с людь­ми – это зна­чит ста­но­вить­ся на их лож­ную по­зи­цию. Да­же в слу­чае успе­ха эта вой­на нам бы ни­че­го не да­ла, а от­влек­ла бы на­дол­го от на­шей за­да­чи...
Ироч­ка, хо­лод­но у нас. С вес­ны бы­ло теп­лых не бо­лее 2-х дней. При­шли мне пер­чат­ки, по­то­му что мои у ме­ня укра­ли... Тра­ва око­ло нас, где нет кам­ней, все-та­ки про­би­ва­ет­ся, де­ре­вьев и ку­стов во­об­ще нет. Хо­те­лось бы мне сбе­жать со сво­ей служ­бы в сто­ро­жа, но бо­юсь и хо­ло­дов, и до­ждей, и вет­ров и, осо­бен­но, бо­юсь свое­во­лия, как бы не по­пасть из ог­ня в по­лы­мя... При­вет ма­ме и по­же­ла­ние ей от Бо­га тер­пе­ния, здо­ро­вья и все­го доб­ро­го.
Це­лую те­бя, моя до­ро­гая, твой отец Ро­ман Ива­но­вич Мед­ведь

8 сен­тяб­ря 1932 го­да.
До­ро­гая Ироч­ка и все род­ные!..
Через де­сять дней уже бу­дет ме­сяц, как я на но­вой, еще бо­лее слож­ной служ­бе, но еще до­се­ле я ее не охва­тил как сле­ду­ет, и, ко­неч­но, это ме­ня тя­го­тит. Мой кан­це­ляр­ский опыт все уве­ли­чи­ва­ет­ся, мно­гое я де­лаю го­раз­до ско­рее, чем это бы­ло в на­ча­ле мо­ей кан­це­ляр­ской ка­рье­ры, но все же я кан­це­ля­рист еще неваж­ный, а по­се­му и мно­го ра­бо­таю, а ре­зуль­та­ты сла­бые; ме­ша­ют бо­лез­ни, кро­ме неопыт­но­сти и непри­выч­ки... А так я ста­ра­юсь про­хо­дить свою шко­лу с тер­пе­ни­ем; ес­ли она мне да­на, то, оче­вид­но, для мо­ей поль­зы, для боль­ше­го мо­е­го сми­ре­ния, для укреп­ле­ния в тер­пе­нии, как но­вое по­при­ще для са­мо­от­вер­же­ния, для об­ре­те­ния опыт­но­сти и мно­го­го дру­го­го, что мне и неиз­вест­но. Жи­ву и не роп­щу; по по­во­ду сво­их стра­да­ний и остав­лен­но­сти раз­мыш­ляю так: ес­ли они за мои гре­хи, то по по­во­ду се­бя и тех, кто не за­бы­ва­ет ме­ня, я при­по­ми­наю прит­чу о ми­ло­серд­ном са­ма­ря­нине и те­перь вме­сте с за­кон­ни­ком го­во­рю, что тот мне близ­кий, кто ока­зы­ва­ет ми­лость ко мне; при­по­ми­наю сло­ва, ко­то­рые и ра­нее я по­вто­рял неред­ко, сло­ва оп­тин­ско­го стар­ца Ам­вро­сия – иной от ме­ня за де­сят­ки, сот­ни верст, а на де­ле бли­же жи­ву­ще­го со мной ря­дом. Ес­ли же мои стра­да­ния – Гол­го­фа, то вспо­ми­на­ют­ся сло­ва Хри­ста в Геф­си­ман­ском са­ду о тех, кто и од­но­го ча­са не мог по­бодр­ство­вать с Ним; при­по­ми­наю и то, что по­сле бег­ства уче­ни­ков при Кре­сте сто­я­ли Ма­рия Маг­да­ли­на, кро­ме Ма­те­ри Его, Иоан­на, и еще де­сят­ка пол­то­ра дру­гих жен... Ко­неч­но, дей­стви­тель­ность за­став­ля­ет ме­ня по­сто­ян­но не за­бы­вать о мо­их немо­щах и физи­че­ских и ду­хов­ных. Я ста­ра­юсь бод­рить­ся и бод­рюсь, ча­сто бы­ваю и ра­до­стен, но осо­бен­но утром до ра­бо­ты. Знаю, что это не от ме­ня и не от мо­их до­сто­инств, эта ра­дость... Ино­гда, и неред­ко, ощу­щаю и тор­же­ство в серд­це, и си­лу, и пол­но­ту... но из­но­шен­ный ста­рый ор­га­низм по­сто­ян­но на­по­ми­на­ет о несчаст­ной за­ви­си­мо­сти мо­ей от до­ста­точ­но­го сна и до­ста­точ­но­го пи­та­ния... Не по­да­ет нам Про­ви­де­ние быть ис­ку­шен­ны­ми бо­лее, чем мы мо­жем по­не­сти, а так во­об­ще я ни­как не мо­гу от­де­лать­ся от со­зна­ния, что по че­ло­ве­че­ству и граж­дан­ству я стра­даю со­вер­шен­но без­вин­но, по­то­му что при­над­ле­жу к ти­пу тех ве­ру­ю­щих, ко­то­рые про­яв­ля­ли и про­яв­ля­ют по от­но­ше­нию к на­шей совре­мен­ной вла­сти мак­си­мум бла­го­же­ла­тель­но­сти и за это до­стой­ны не на­ка­за­ния, но са­мо­го энер­гич­но­го по­ощ­ре­ния. Уже це­лый год я со­би­ра­юсь на­пи­сать хо­да­тай­ство о пе­ре­смот­ре мо­е­го де­ла, мно­го­крат­но его на­чи­нал, но до­се­ле для это­го се­рьез­но­го де­ла у ме­ня не хва­та­ло вре­ме­ни. Ко­гда поз­во­лят си­лы, бу­ду уры­вать у но­чей, чтобы это де­ло все-та­ки сде­лать...
Твой отец Мед­ведь Ро­ман Ива­но­вич

8 но­яб­ря 1932 го­да.
До­ро­гая Ироч­ка и все мои род­ные!..
Дав­но ду­ша моя ощу­ща­ет долг и по­треб­ность от­ве­тить всем, кто вспом­нил день мо­е­го рож­де­ния. Преж­де все­го, бла­го­да­рю вас, мои род­ные, до­се­ле вы креп­ко под­дер­жи­ва­ли ме­ня в мо­ем ис­пы­та­нии, про­шу и впредь не остав­лять ме­ня, по­то­му что ча­сто здесь ози­ра­ешь­ся кру­гом, чтобы най­ти сре­ди лю­дей ко­го-ли­бо со­чув­ству­ю­щих и по­ни­ма­ю­щих, но не на­хо­жу их до­се­ле... В мо­ем по­ло­же­нии нет ни­че­го су­ще­ствен­но но­во­го. Ста­ра­юсь про­хо­дить свою шко­лу с тер­пе­ни­ем, мно­го она сми­ря­ет ме­ня, по­сто­ян­но да­вая мне удо­сто­ве­ре­ние в том, что ра­бот­ник я неваж­ный, де­лаю мно­го про­ма­хов, за них мне до­ста­ет­ся, и при­хо­дит­ся пить по­но­ше­ние как во­ду... Есть, ко­неч­но, нема­ло и уте­ши­тель­ных мо­мен­тов, о них я по­ве­даю по­дроб­нее через Ироч­ку, ес­ли она при­е­дет на сви­да­ние... Вче­ра ве­че­ром, то есть 7 но­яб­ря, я несколь­ко от­дал­ся вос­по­ми­на­ни­ям о сво­ей жиз­ни и осо­бен­но оста­но­вил­ся на пе­ре­жи­тых про­ис­ше­стви­ях или, вер­нее, как я был сви­де­те­лем, что че­ло­век с неочи­щен­ным серд­цем не в со­сто­я­нии пра­виль­но вос­при­нять окру­жа­ю­щие об­сто­я­тель­ства и пе­ре­дать о них, и неволь­но про­тив сво­е­го же­ла­ния из­вра­ща­ет дей­стви­тель­ность, и по­сто­ян­но про­тив сво­е­го же­ла­ния яв­ля­ет­ся и лже­цом и кле­вет­ни­ком. При­по­ми­на­лось, как это бы­ло еще в Воз­дви­жен­ске с умер­шим Ни­ко­ла­ем Ни­ко­ла­е­ви­чем Неплю­е­вым и про­чи­ми. Еще раз ощу­ти­лось, что неочи­щен­ное серд­це не мо­жет стать вы­со­ким жи­ли­щем... ис­тин­ной люб­ви. Лю­бовь под­лин­ная мо­жет быть толь­ко там, где серд­це осво­бо­ди­лось от при­стра­стий... Воз­вра­ща­юсь еще к 1 ок­тяб­ря, я весь день чув­ство­вал се­бя пре­крас­но и чув­ство­вал, что это от­то­го, что в этот день вы ме­ня вспо­ми­на­е­те. К но­чи я се­бя чув­ство­вал очень хо­ро­шо, ощу­щал глу­бо­кий по­кой, он и те­перь со мной. Я жив, ощу­щаю жизнь, и это­го до­воль­но с ме­ня. Ес­ли центр жиз­ни сво­ей по­сто­ян­но пе­ре­но­сишь внут­ренне в этот Веч­ный Еди­ный Центр, то не бу­дет об­сто­я­тельств, ко­гда мож­но бу­дет ощу­щать се­бя пло­хо. Вез­де­су­щий и Все­про­ни­ка­ю­щий ни­ко­гда нас не остав­ля­ет и оста­вить не мо­жет ни в ка­ких об­сто­я­тель­ствах и ни в ка­ких пе­ре­жи­ва­ни­ях. Ес­ли об этом не за­бы­вать ни­ко­гда, то­гда на­ше сча­стье на зем­ле обес­пе­че­но да­же в тяж­ких бо­лез­нях и в са­мой смер­ти... Це­лую те­бя креп­ко.
Отец твой Мед­ведь Ро­ман Ива­но­вич».

Вско­ре про­то­и­е­рею Ро­ма­ну бы­ло раз­ре­ше­но сви­да­ние с род­ны­ми. На сви­да­ние в де­каб­ре 1932 го­да по­еха­ли же­на Ан­на Ни­ко­ла­ев­на и дочь Ири­на. Они до­бра­лись до По­по­ва ост­ро­ва, где на­хо­дил­ся ла­герь, и объ­яс­ни­ли ча­со­во­му, за­чем при­е­ха­ли. Сол­дат пу­стил их внутрь и про­во­дил в кон­то­ру, а за­тем вы­звал от­ца Ро­ма­на. Ан­на Ни­ко­ла­ев­на сня­ла на три дня угол в ба­ра­ке, и все это вре­мя отец Ро­ман жил здесь и толь­ко утром и ве­че­ром хо­дил от­ме­чать­ся в ла­герь, от­ку­да он при­но­сил в ко­тел­ке по­ла­гав­ший­ся ему обед. Здесь Анне Ни­ко­ла­евне и Ирине при­шлось впер­вые уви­деть, как во­зят умер­ших за­клю­чен­ных на клад­би­ще. Их за­ра­нее пре­ду­пре­ди­ли, что ес­ли они за­ме­тят эту про­цес­сию, иду­щую все­гда под охра­ной ча­со­вых, то во из­бе­жа­ние мо­гу­щих быть непри­ят­но­стей на­до пря­тать­ся. И вот они уви­де­ли, как вез­ли на дров­нях го­ру умер­ших на ост­ро­вок, ко­то­рый был весь об­ра­щен в од­но боль­шое клад­би­ще. Несколь­ко впря­жен­ных в дров­ни за­клю­чен­ных, та­ща их, не пе­ре­ста­вая пе­ли: «Со свя­ты­ми упо­кой...»

«16 де­каб­ря 1932 го­да.
До­ро­гая Ироч­ка и все мои род­ные!.. – пи­сал про­то­и­е­рей Ро­ман в пер­вом пись­ме по­сле сви­да­ния. – В здо­ро­вье по­сле ва­ше­го отъ­ез­да я за­ме­тил вна­ча­ле зна­чи­тель­ное улуч­ше­ние, но вско­ре и го­ло­во­кру­же­ния, и бо­ли серд­ца, и об­щая немощь вновь на­пом­ни­ли мне, что моя те­лес­ная ма­ши­на из­но­си­лась, и это­го ни­ко­гда не на­до за­бы­вать; при ма­лей­шем ухуд­ше­нии усло­вий, при слу­чай­ных да­же недо­сы­па­ни­ях все при­хо­дит в пол­ную рас­ша­тан­ность. Те­перь вновь все ста­ло на ме­сто. Но по срав­не­нию се­бя с дру­ги­ми на­хо­жу, что я срав­ни­тель­но еще и бодр и си­лен. Во­круг ме­ня нема­ло го­раз­до бо­лее сла­бых, немощ­ных и ка­лек, при­том за­бы­тых, оди­но­ких и оби­жа­е­мых сво­и­ми же со­то­ва­ри­ща­ми по бе­де – мо­ло­ды­ми. Ко­неч­но, от­то­го что дру­гим пло­хо, нам не ста­но­вит­ся луч­ше, но при под­сту­пах уны­ния все­гда мож­но уко­рить се­бя, срав­ни­вая свое по­ло­же­ние с по­ло­же­ни­ем их, при­чем сре­ди них, хо­тя и ред­ко, по­па­да­ют­ся лю­ди креп­ко­го ду­ха, неуны­ва­ю­щие... Шко­ла моя, сла­ва Бо­гу – про­хо­жу ее по-преж­не­му; ес­ли на сво­бо­де у ме­ня не хва­та­ло де­таль­но­го по­слу­ша­ния и са­мо­от­ре­че­ния в ме­ло­чах, то те­перь этих усло­вий с из­быт­ком, обо всем, до вся­кой пу­стя­ко­ви­ны вклю­чи­тель­но, при­хо­дит­ся спра­ши­вать­ся, ина­че нелад­но по­лу­ча­ет­ся. Это ни­сколь­ко не труд­но, а по­но­ше­ний и уко­ре­ний очень и очень до­ста­точ­но. Все это при­уча­ет и к тер­пе­нию, и к сми­ре­нию, и к по­слу­ша­нию, а от них на ду­ше ста­но­вит­ся все ти­ше и ти­ше. Бо­лее и бо­лее за­ме­чаю, как вся­кие вол­не­ния и спеш­ка разо­ря­ют и ду­шу, и те­лес­ные си­лы, а при мо­ем здо­ро­вье они по­ло­жи­тель­но гу­би­тель­ны, и борь­ба с ни­ми – моя бо­е­вая за­да­ча в на­сто­я­щее вре­мя, как это бы­ло и ра­нее... Бла­жен тот, кто за­ка­лил се­бя, при­учив с юно­сти к су­ро­вой жиз­ни, к ма­ло­му сну, к го­ло­ду, хо­ло­ду и вся­ким ли­ше­ни­ям. При пе­ре­мене внеш­них усло­вий к худ­ше­му он со­хра­нит по­кой; недур­но по­сту­па­ет и тот, кто вы­учи­ва­ет свя­щен­ные тек­сты на па­мять; при от­сут­ствии книг он при­бегнет к па­мя­ти и про­чтет, что ему на­до... Кон­чаю пись­мо, ско­ро Рож­де­ство Хри­сто­во, на­ка­нуне па­мять пре­по­доб­но­му­че­ни­цы Ев­ге­нии. По­здравь от ме­ня Же­ню с пред­сто­я­щим днем Ан­ге­ла. Кру­гом мрач­но, но на ду­ше у ме­ня свет­ло. Кру­гом шум­но, а в серд­це у ме­ня ти­хо, ибо где бы ни был я, в ка­ких бы об­сто­я­тель­ствах ни на­хо­дил­ся, со мной Мой Един­ствен­ный Слад­чай­ший Хри­стос. Кла­няй­ся от ме­ня ма­ме, еще при­вет всем, всем, кто не за­был ме­ня. Це­лую те­бя, про­шу всех пом­нить ме­ня, как и я ста­ра­юсь пом­нить каж­до­го.
Твой отец Ро­ман Ива­но­вич Мед­ведь

До­ро­гая Ирин­ка!..
В свя­зи с мо­им ин­ва­лид­ством в неда­ле­ком бу­ду­щем воз­мож­на пе­ре­ме­на в мо­ей судь­бе, и да­же до­воль­но ско­рая. Ка­жет­ся, на этот раз я не оши­бусь, хо­тя в про­шлые ра­зы оши­бал­ся неод­но­крат­но. По ста­ро­сти и немо­щам, ко­неч­но, бо­юсь пе­ре­ез­дов и пе­ре­ме­ны мест и осо­бен­но эта­пов. Но упо­ваю на Ми­ло­сти­вое Про­ви­де­ние и по­сто­ян­но при­зы­ваю се­бя к му­же­ству, по­до­ба­ю­ще­му ве­ру­ю­ще­му че­ло­ве­ку... За­кон­чил я свое по­след­нее пись­мо за­ме­ча­ни­ем, что ма­ло лю­дей, ищу­щих ис­ти­ны, ма­ло мо­гу­щих ее при­нять и еще ме­нее по ис­тине и жи­ву­щих. К со­жа­ле­нию, это при­хо­дит­ся от­но­сить и ко мно­гим свя­щен­ни­кам, ко­то­рых здесь до­ста­точ­но и с ко­то­ры­ми у ме­ня не со­зда­лось бли­зо­сти. Уж вид­но, та­ко­ва судь­ба, что по­чти всю жизнь в мо­их ис­ка­ни­ях и стрем­ле­ни­ях я ме­нее все­го на­хо­дил со­чув­ствия сре­ди со­пас­ты­рей. Ка­за­лось бы, об­щие узы долж­ны бы­ли рас­крыть серд­ца ко вза­им­но­му по­ни­ма­нию, но, увы, глу­хие и сле­пые преж­де через за­клю­че­ние не ста­ли слы­ша­щи­ми и зря­чи­ми. Не в этом ли при­чи­на, что ду­шев­ные лю­ди не мо­гут вос­при­ни­мать ду­хов­но­го. Но бо­юсь са­мо­пре­воз­но­ше­ния и осуж­де­ния дру­гих... От­но­си­тель­но воз­мож­ных пе­ре­мен в мо­ей уча­сти, Ироч­ка, мне ду­ма­ет­ся умест­но хло­по­тать и от вас; я при­нял во вни­ма­ние и то, что го­во­ри­ла ма­ма по это­му во­про­су. Го­во­ря по-че­ло­ве­че­ски, хо­те­лось бы как ин­ва­ли­ду, по воз­рас­ту при­хо­дя­ще­му в боль­шую немощь, до­жи­вать свой век на чьем-ли­бо ижди­ве­нии, но да со­вер­ша­ет­ся со мною во­ля Бо­жия, по­то­му что она для нас все­гда са­мая луч­шая... По-преж­не­му я все в ра­бо­те сверх сил; по срав­не­нию с тем вре­ме­нем, ко­гда ты бы­ла здесь, ра­бо­ты вдвое, а то и втрое боль­ше. А при немо­щах и тра­те вре­ме­ни для са­мо­об­слу­жи­ва­ния все от­ла­гаю пи­са­ние пи­сем, для ко­то­рых нуж­на неко­то­рая со­бран­ность и по­кой. При­вет ма­ме, при­вет всем, це­лую те­бя креп­ко, про­шу всех не за­бы­вать ме­ня и не ослаб­лять сво­ей па­мя­ти обо мне... Даст Бог, до сви­да­ния.
Твой отец Мед­ведь Ро­ман Ива­но­вич

27 фев­ра­ля 1933 го­да.
До­ро­гая Ироч­ка и все мои род­ные!..
Вот уже тре­тье, по­след­нее в этом ме­ся­це пись­мо пи­шу, поль­зу­ясь до кон­ца раз­ре­ше­ни­ем на до­пол­ни­тель­ные пись­ма за удар­ни­че­ство. Дни у нас ста­ли боль­ше, сол­ныш­ко све­тит ча­ще, зи­ма бо­рет­ся с ле­том, но­чью небо глу­бо­кое, тем­ное, звез­ды све­тят яр­ко, точ­но в бар­хат­ной опра­ве, ти­хо и мо­роз­но... По­не­дель­ник чи­стый... он да­же и здесь чув­ству­ет­ся... Ино­гда за­бы­ва­ешь о сво­ей ин­ва­лид­но­сти, а ино­гда осо­бен­но ее ощу­ща­ешь и ви­дишь, что по су­ще­ству де­ла ты уже не ра­бот­ник, а ста­рик бес­по­мощ­ный, на­по­до­бие ре­бен­ка, нуж­да­ю­ще­го­ся в ухо­де... Но в об­щем ду­хов­но бодр. Про­бе­гаю про­шед­шие го­ды, осо­бен­но на­ча­ло 31 го­да, то есть вре­мя аре­ста и след­ствия. Мно­го дум по это­му по­во­ду, и дум груст­ных. Ведь уже тре­тий год по­шел. За вре­мя аре­ста и след­ствия я осо­бен­но пло­хо се­бя чув­ство­вал... Про­дол­жаю учить се­бя, поль­зу­ясь каж­дым по­во­дом. Учу се­бя, как се­бя ве­сти, чтобы все­гда быть го­то­вым спо­кой­но и с до­сто­ин­ством встре­тить вся­кие об­сто­я­тель­ства, как бы труд­ны они ни бы­ли... и уме­реть до­стой­но сво­е­го зва­ния. Учу се­бя ни­ко­гда не схо­дить с креп­кой ска­лы на­шей ве­ры. Учу се­бя не под­да­вать­ся при­род­ной ил­лю­зии по­чи­тать свое “я” цен­тром все­лен­ной, хо­тя с этой боль­ной по­зи­ции на­чи­на­ют свою жизнь все лю­ди. Как невер­но, что солн­це хо­дит око­ло зем­ли, так невер­но и это са­мо­со­зна­ние. Учу се­бя свое “я” утвер­дить в Еди­ном Ве­ли­ком “Я”, Ко­то­ро­го мое “я” толь­ко луч и сла­бое от­ра­же­ние, а по­се­му без Него и жи­вой свя­зи с Ним оно об­ре­че­но на неиз­беж­ное уми­ра­ние. В Нем же – и в са­мой смер­ти жизнь бес­ко­неч­ная...
Еще раз це­лую те­бя, моя Ирин­ка.
Па­па

15 мар­та 1933 го­да.
До­ро­гая Ирин­ка!..
По­след­ние дни от нас уез­жа­ют на сво­бо­ду ин­ва­ли­ды, все едут сво­бод­но, по от­дель­ным ли­те­рам в ме­ста, ко­то­рые они са­ми се­бе из­би­ра­ют. Ме­ня по­ка это не кос­ну­лось, а кос­нет­ся ли и ско­ро ли, на­вер­ня­ка ска­зать не мо­гу, жи­вем (в этом от­но­ше­нии) слу­ха­ми и пред­по­ло­же­ни­я­ми, ко­то­рые про­ти­во­ре­чи­вы. Я по­ко­ен от­но­си­тель­но то­го, слу­чит­ся ли то или дру­гое, по­то­му что без во­ли Бо­жи­ей ни­что не слу­ча­ет­ся; а на­ша во­ля – нечто по­ги­бель­ное (ес­ли ото­рва­на от Еди­ной, Пре­муд­рой, Все­бла­гой Во­ли), и по­се­му я не поз­во­ляю се­бе пре­да­вать­ся меч­та­ни­ям в ту или дру­гую сто­ро­ну, хо­тя мыс­лен­но спо­кой­но об­суж­даю вся­кие воз­мож­но­сти...

Ка­ре­лия Мур­ман­ской ж. д. Стан­ция Ку­зе­ма. 4 лаг­пункт.
24 мая 1933 го­да.
До­ро­гая Ироч­ка и все род­ные!..
Уве­дом­ляю о пе­ре­мене в мо­ей жиз­ни. Как ви­дишь, я уже на дру­гом ме­сте. Сю­да при­бы­ли на днях, вче­ра бы­ла еще од­на вра­чеб­ная ко­мис­сия, по­сле ко­то­рой окон­ча­тель­но ре­шит­ся судь­ба; го­во­рят о до­сто­вер­но­сти бла­го­при­ят­но­го ис­хо­да. Эти дни бы­ли труд­ные, мою про­ви­зию зна­чи­тель­но об­чи­сти­ли в до­ро­ге, а две по­след­ние по­сыл­ки (ду­маю, к луч­ше­му) мною еще не по­лу­че­ны, хо­тя и при­шли во 2-й ОЛП, по­сле­ду­ют за мною в 4-й ОЛП, но, мо­жет быть, ме­ня и не за­ста­нут и то­гда воз­вра­тят­ся в Моск­ву. Про­шу от всех вас на это вре­мя осо­бой ду­хов­ной под­держ­ки, по­то­му что физи­че­ски тя­же­ло, и это бу­дет про­дол­жать­ся не знаю сколь­ко дней. Ду­хов­но я бодр и в глу­бо­ком по­кое...
Це­лую те­бя креп­ко.
Па­па

22 июня 1933 го­да.
До­ро­гая Ирин­ка и все род­ные, до­ро­гие!..
Очень силь­но ощу­щаю ва­шу ду­хов­ную по­мощь. Бла­го­да­ря ей злые дни для ме­ня очень ско­ро со­кра­ти­лись. С 26 мая мне пред­ло­жи­ли быть де­ло­про­из­во­ди­те­лем на том ме­стеч­ке в двух ки­ло­мет­рах от Ку­зе­мы, где мы по­ме­ща­лись. Ухо­дил на сво­бо­ду ин­ва­лид-де­ло­про­из­во­ди­тель, спеш­но его на­до бы­ло за­ме­нить, жре­бий пал на ме­ня, – и вот до 20 июня я был в этой но­вой долж­но­сти. Ра­бо­ты бы­ло немно­го, и ат­мо­сфе­ра бла­го­при­ят­ная, а по­се­му я ра­бо­тал не сверх сил, как бы­ло рань­ше, а по­ти­хонь­ку, так что бы­ло вре­мя и для от­ды­ха. Воз­дух – све­жий, кру­гом – лес, ре­ка и взмо­рье. Жи­лищ­ные усло­вия так­же из­ме­ни­лись к луч­ше­му, я по­се­лил­ся в кан­це­ля­рии, где кро­ме ме­ня про­жи­ва­ло не бо­лее 5 че­ло­век... С 20 июня я про­жи­ваю там же, но уже в сто­ро­жах, вслед­ствие за­кры­тия преж­ней долж­но­сти. В смыс­ле труд­но­сти и до­су­га ста­ло еще лег­че и еще ме­нее от­вет­ствен­но. Про­дол­жаю ожи­дать ре­ше­ния сво­ей уча­сти. Кро­ме ме­ня в та­ком же ожи­да­нии и еще нема­ло лю­дей, а боль­шин­ство уже осво­бож­де­но, и по­чти все на пол­ную сво­бо­ду... Был тру­ден пе­ре­езд, по­то­му что еха­ли со мною в эта­пе нечи­стые на ру­ку, ко­то­рые в до­ро­ге об­во­ро­ва­ли ме­ня и из­ре­за­ли но­жа­ми мои сум­ки. Спу­стя три дня, как я пи­сал, бес­след­но ис­чез­ли с ме­ста на­шей вы­сад­ки – мой че­мо­дан с бе­льем, кор­зи­на с пла­тьем и сун­ду­чок с про­ви­зи­ей... Я пи­сал, что эти про­па­жи ни­сколь­ко не сму­ти­ли ме­ня и не на­ру­ши­ли мо­е­го внут­рен­не­го по­коя...
Па­па

До­ро­гая Ирин­ка и все род­ные!..
Я все там же, все в ожи­да­нии, внеш­ние усло­вия за по­след­ние 10 дней из­ме­ни­лись, я стал жить бли­же ки­ло­мет­ра на два, в по­ло­же­нии луч­шем. Я бы­ло вновь за­де­лал­ся де­ло­про­из­во­ди­те­лем с ра­бо­тою, для мо­е­го ин­ва­лид­ства труд­ною, но с пе­ре­дви­же­ни­ем по­бли­же устро­ил­ся по си­лам – в ка­че­стве дне­валь­но­го и ку­рье­ра при од­ном из учре­жде­ний ЛП – и бла­го­ду­ше­ствую. На­хо­дит­ся и сво­бод­ное вре­мя, и вре­мя, ко­гда мо­гу быть один с со­бою са­мим. Го­ло­ву и ду­шу не обре­ме­ня­ют раз­ные от­вет­ствен­ные за­бо­ты, а по­се­му дух по­ко­ен, а физи­че­ская ра­бо­та – по­силь­ная: 2 ра­за (ино­гда 3) в день убор­ка слу­жеб­но­го по­ме­ще­ния, раз­нос бу­маг, раз­ные неболь­шие по­ру­че­ния, ино­гда – неболь­шая ра­бо­та по кан­це­ля­рии... Учусь по-преж­не­му жить на­сто­я­щим, ни к че­му не при­вя­зы­ва­ясь (поль­зу­ясь ми­ром сим, как бы не поль­зу­ясь им). Усло­вия по­сто­ян­но на­по­ми­на­ют о том, что мы стран­ни­ки в этой жиз­ни, ко­то­рые долж­ны быть го­то­вы каж­дый мо­мент и с ме­ста тро­нуть­ся, и по­пасть до­мой за пре­де­лы этой жиз­ни. К этим мыс­лям осо­бен­но рас­по­ла­га­ет на­блю­де­ние над на­шим бра­том ин­ва­ли­дом – и при на­шем пе­ре­дви­же­нии с ме­ста на ме­сто, и, осо­бен­но, при остав­ле­нии этой жиз­ни, что на­блю­дать при­хо­дит­ся неред­ко: ведь все-то мы – од­ною но­гою в мо­ги­ле, дол­го ли до дру­гой? Чуть по­боль­ше уси­лий или ухуд­ше­ние усло­вий – и... ко­нец... Я как-то осо­бен­но яр­ко ощу­тил, что вся­кие об­сто­я­тель­ства в жиз­ни – и про­ис­ше­ствия, и ис­пы­та­ния, и неожи­дан­но­сти – де­ло вто­ро­сте­пен­ное. Ос­но­ва – это по­сто­ян­ная связь с Еди­ным и Веч­ным. Есть она, то­гда все про­ис­хо­дя­щее, хо­тя бы и са­мое тя­же­лое, мож­но пе­ре­но­сить рав­но­душ­но или, вер­нее, – по­кой­но. Глав­ное­то ведь име­ет­ся, а все про­чее – пре­хо­дя­щее. В Глав­ном же и Еди­ном, как в Пол­но­те, все есть, и все в Нем, а по­се­му ни­ка­кие утра­ты этой жиз­ни не страш­ны. От по­ни­ма­ния до осу­ществ­ле­ния, ко­неч­но, да­ле­ко, но по­ни­ма­ние все-та­ки 50 про­цен­тов; по по­ни­ма­нию мож­но се­бя при­учить и жить... Невзи­рая на вся­ко­го ро­да тя­го­сти, бу­дем му­же­ствен­ны и бла­го­душ­ны.
Гос­подь со все­ми на­ми!
Па­па

30 июля 1933 го­да.
До­ро­гая Ирин­ка и все род­ные!..
Се­го­дня день тво­е­го рож­де­ния, по­здрав­ляю те­бя и ма­му и шлю по­же­ла­ния та­кие, ка­кие для те­бя бу­дут са­мы­ми луч­ши­ми и ка­кие я бы мог при­ду­мать для те­бя. Мое по­ло­же­ние без пе­ре­мен. Все не пе­ре­ста­ют го­во­рить, что всех нас, ак­ти­ро­ван­ных ин­ва­ли­дов, мо­жет быть за ма­лым ис­клю­че­ни­ем, все-та­ки вско­ре от­пра­вят, хо­тя ста­ли от­прав­лять и лиц на­шей ка­те­го­рии, но до ме­ня, ви­ди­мо, оче­редь не до­шла. По­ка еще ле­то, мне на по­след­нем ме­сте хо­ро­шо – дне­валь­ным, ку­рье­ром и немно­го по кан­це­ля­рии. Но к осе­ни, ко­гда при­дет­ся и дро­ва пи­лить, ко­лоть, и пе­чи то­пить, при мо­их гры­жах и сер­деч­ной сла­бо­сти бу­дет мно­го тя­же­лее. Но, мо­жет быть, до это­го вре­ме­ни от­сю­да и от­пра­вят, по боль­шей ча­сти от­прав­ля­ют вчи­стую. Все утвер­жда­ют, что во­прос в несколь­ких днях, но они уже рас­тя­ну­лись на ме­ся­цы. Ко­неч­но (по сво­е­му хо­те­нию), я же­лал бы осво­бож­де­ния; ес­ли оно сей­час для ме­ня необ­хо­ди­мо, то, ко­неч­но, Про­ви­де­ние мне его предо­ста­вит. Хо­тя я из­бе­гаю меч­та­ний, но мыс­ли раз­ные при­хо­дят, что я бу­ду де­лать по­сле осво­бож­де­ния? Че­го я же­лал бы для се­бя? А от­вет по­сто­ян­но у ме­ня все­гда го­тов: хо­чу по­коя, хо­чу от­дох­нуть, в се­бя прий­ти, со­бой за­нять­ся... Хо­чет­ся уеди­не­ния и мол­ча­ния, то­го, что с ни­ми мо­жет быть свя­за­но для ве­ру­ю­ще­го че­ло­ве­ка. Те­перь у ме­ня нет по­сто­ян­ных за­бот, ум мой и серд­це ими не обре­ме­не­ны, но неко­то­рое бес­по­кой­ство есть. Это – по­сто­ян­но обе­ре­гать от во­ров и учре­жде­ние, при ко­то­ром я со­стою, и свое иму­ще­ство; на этой поч­ве, мо­жет быть в си­лу сво­е­го во­об­ще за­бот­ли­во­го или бес­по­кой­но­го ха­рак­те­ра, я и недо­сы­паю, и имею лиш­ние вол­не­ния, но в об­щем мне по-преж­не­му хо­ро­шо... Мно­гое уви­дел я, мно­го­му на­учил­ся, во внеш­нем я уже не та­кой бес­по­мощ­ный, как ра­нее, мно­гое сам на­учил­ся де­лать. А вам всем хо­тел бы ска­зать, хо­тя и ра­нее пи­сал об этом, как важ­но, жи­вя на сво­бо­де, при­учать се­бя к же­сто­ко­му жи­тию и вся­ким ли­ше­ни­ям, чтобы, ко­гда при­дут тя­же­лые об­сто­я­тель­ства, все пе­ре­но­сить с му­же­ством и пол­ным са­мо­об­ла­да­ни­ем. Чув­ства, чув­ства – как они разо­ря­ют нас, ес­ли не на­хо­дят­ся в пол­ном под­чи­не­нии ра­зу­му! Ко­гда до­го­ра­ют си­лы, ви­дишь, как мно­го их ис­тра­че­но на­прас­но... Чув­ства – огонь ду­ши, на­до хра­нить [их] толь­ко для Пер­во­сте­пен­но­го, а ко все­му про­че­му на­до на­учить­ся от­но­сить­ся спо­кой­но, по­чти без­раз­лич­но (по­ку­па­ю­ще, яко не при­об­ре­та­ю­ще, поль­зу­ю­ще­ся ми­ром сим, яко не поль­зу­ю­ще­ся). Эту мо­раль про­пи­сы­ваю преж­де все­го се­бе и тре­бую, чтобы у ме­ня бы­ло имен­но та­кое от­но­ше­ние к мо­им внеш­ним об­сто­я­тель­ствам, и в част­но­сти к мо­е­му за­клю­че­нию... Всем же­лаю все­го доб­ро­го. Не взы­щи­те, что срав­ни­тель­но ред­ко пи­шу, по ин­ва­лид­ству я уже не удар­ник и не мо­гу иметь преж­не­го ко­ли­че­ства пи­сем. Не взы­щи­те за со­дер­жа­ние пи­сем, ес­ли оно ка­жет­ся вам скуд­ным, от скуд­но­го и убо­го­го че­го же ожи­дать. Це­лую те­бя креп­ко, Ироч­ка...
Па­па

14 ав­гу­ста 1933 го­да.
До­ро­гая Ирин­ка и все род­ные!..
Всё те же ожи­да­ния. От бо­лее или ме­нее ком­пе­тент­ных лиц слы­шал, что еще, мо­жет быть, при­дет­ся от­си­деть ме­сяц-дру­гой, а я опа­са­юсь, мо­жет быть, и бо­лее. Уж не на­ве­сти ли справ­ки те­бе в Москве? Мое де­ло за Кол­ле­ги­ей ОГПУ, от это­го, го­во­рят, и за­держ­ка, кол­ле­ги­аль­ных ста­ли осво­бож­дать толь­ко в по­след­нее вре­мя... Я пи­сал, что жи­ву сре­ди от­ри­ца­тель­но­го эле­мен­та, и мас­са энер­гии ухо­дит на обе­ре­га­ние ка­зен­но­го и сво­е­го иму­ще­ства. Всё на­ле­ты, ме­ня вновь обо­кра­ли сре­ди бе­ла дня, сде­ла­ли про­бой зам­ком от две­ри, я был в от­сут­ствии не бо­лее де­ся­ти ми­нут, прав­да, уда­лось немед­лен­но на­пасть на след по­хи­ти­те­лей и воз­вра­тить бо́льшую часть во­ро­ван­но­го, но кое-что про­па­ло, на­при­мер оч­ки, часть про­ви­зии, кое-ка­кие ве­щи... За это вре­мя все-та­ки на­хо­ди­лось вре­мя и для чте­ния, и для раз­мыш­ле­ния. Ос­нов­ные мыс­ли о на­шей ве­ре все­гда очень уте­ши­тель­ны. Но ко­гда огля­ды­ва­юсь на окру­жа­ю­щее, для се­бя от­рад­но­го на­хо­жу очень и очень ма­ло... Всех вас пом­ню, всех но­шу в серд­це, всех люб­лю, всех при­вет­ствую, все для ме­ня жи­вы. Но и ви­деть всех вас очень бы хо­те­лось, и, ко­неч­но, не од­но­крат­но, а так, чтобы на­сы­ти­лась ду­ша. При­вет ма­ме, це­лую те­бя креп­ко.
Па­па

1 сен­тяб­ря 1933 го­да.
До­ро­гая Ири­на и все род­ные!..
Жи­ву я на том же ме­сте и в той же долж­но­сти – дне­валь­но­го и ку­рье­ра. По су­ще­ству де­ла – долж­ность лег­кая, а для мо­их сил, в по­след­нее вре­мя в осо­бен­но­сти, очень нелег­ка... Те­ло и ду­ша ищут ти­ши­ны и по­коя, но здесь их труд­но иметь. Ча­сто ощу­щаю нуж­ду и в све­жем воз­ду­хе, по­чти все вре­мя я при­ко­ван к по­ме­ще­нию, охра­няю и ка­зен­ное, и на­ше част­ное иму­ще­ство... При всех уси­ли­ях все-та­ки тя­же­ло жить ото­рван­но­му от при­выч­ной об­ста­нов­ки и сво­их близ­ких. О, как на­чи­на­ешь здесь це­нить те усло­вия, в ко­то­рых жи­ве­те хо­тя бы и вы все. Усло­вия, усло­вия – как за­ви­сит от них лич­ность че­ло­ве­че­ская! Как са­ма по се­бе она сла­ба в немо­щах, в ста­ро­сти! Это вре­мя сно­ва ча­ще ме­ня по­се­ща­ли мыс­ли о смер­ти. Ко­неч­но, она уже не за го­ра­ми, я уже до­ка­тил­ся до пре­де­лов жиз­ни, а все же хо­чет­ся кон­чить свои дни не здесь, не на чуж­бине, а сре­ди род­ных. Но бу­дет так, как рас­по­ря­дит­ся Про­ви­де­ние, и при­му без­ро­пот­но то, что Оно по­шлет. Здеш­ние усло­вия на­тал­ки­ва­ют на мысль о том бла­ге, ко­то­рое до­сти­га­ет­ся при общ­но­сти иму­ществ, ко­гда лич­ное иму­ще­ство сво­дит­ся к ми­ни­му­му. При­по­ми­наю по­доб­ное в ор­га­ни­за­ци­ях IV ве­ка у Па­хо­мия Ве­ли­ко­го. Да! Хо­ро­шо там бы­ло, очень хо­ро­шо по­то­му, ко­неч­но, что все со­брав­ши­е­ся бы­ли еди­но­мыс­лен­ны и еди­но­душ­ны, од­но­го на­стро­е­ния; и, кро­ме то­го, свои физи­че­ские по­треб­но­сти они на­уча­лись сво­дить к ми­ни­му­му, а по­се­му для сво­е­го эко­но­ми­че­ско­го обес­пе­че­ния они тра­ти­ли очень ма­ло вре­ме­ни – име­ли мно­го до­су­га и поль­зо­ва­лись им так, как на­хо­ди­ли это нуж­ным в со­от­вет­ствии со сво­и­ми убеж­де­ни­я­ми. Физи­че­ски они бы­ли ни­щие, но ду­хов­но очень бо­га­тые. Я ощу­тил ве­ли­кую прав­ду в том, что по су­ще­ству де­ла пра­вед­ная соб­ствен­ность мо­жет быть толь­ко там, где она не лич­ная, а об­щая. Спра­воч­ка о Па­хо­мии очень умест­на. Во­об­ще же на­по­ми­наю се­бе, что и в этом во­про­се, как и во­об­ще во всех во­про­сах нрав­ствен­но­сти, кро­ме рез­ко­го раз­ли­че­ния добра и зла, на де­ле в жиз­ни, в ис­то­рии – мно­го сту­пе­ней, по ко­то­рым и лич­ность и об­ще­ство вы­би­ра­ют­ся из край­не­го зла к выс­ше­му доб­ру, и каж­дая про­ме­жу­точ­ная сту­пень но­сит ха­рак­тер от­но­си­тель­ный, то есть она доб­ро с точ­ки зре­ния низ­шей сту­пе­ни мо­ра­ли, но она не мо­жет рас­це­ни­вать­ся и как зло с точ­ки зре­ния выс­шей сту­пе­ни. А все де­ло, ко­неч­но, в том, поды­ма­ет­ся ли че­ло­век и все об­ще­ство к выс­ше­му или же, на­обо­рот, опус­ка­ет­ся к низ­ше­му. Я убла­жаю то­го ни­ще­го, о ко­то­ром пи­шет Ди­мит­рий Ро­стов­ский: ста­рый, боль­ной, в ру­би­ще, в хо­ло­де и го­ло­де, он был все­гда счаст­ли­вым. Я ве­рю это­му, он не имел ни­ка­ко­го сво­е­го лич­но­го иму­ще­ства и не был к нему при­ко­ван. С этой точ­ки зре­ния и для ме­ня бла­го, ко­гда здесь рас­хи­ща­ли неод­но­крат­но мое иму­ще­ство, но за­то я де­лал­ся сво­бод­ным от его хра­не­ния... Пе­ре­дай при­вет всем на­шим род­ным, по­имен­но их не упо­ми­наю, но сам про се­бя, ко­неч­но, их всех на­зы­ваю и пом­ню. Всех при­вет­ствую, всех бла­го­да­рю, при­вет ма­ме, це­лую те­бя креп­ко, по­сыл­ки по­лу­чаю, хо­тя те­перь и ре­же, нуж­ду ощу­щаю в са­ха­ре. Ес­ли су­ме­ешь най­ти, при­шли еще раз. Еще раз всем при­вет.
Па­па

25 сен­тяб­ря 1933 го­да.
До­ро­гая Ирин­ка и все род­ные!..
Не пи­сал вам уже це­лый ме­сяц. За это вре­мя мно­го пе­ре­жи­то, бы­ло очень труд­но. Несколь­ко дней я сов­ме­щал обя­зан­но­сти дне­валь­но­го и сче­то­во­да-та­бель­щи­ка, по­том ме­ня от дне­валь­ства осво­бо­ди­ли, и я был сче­то­во­дом-та­бель­щи­ком бо­лее 3 недель. Бы­ло очень тя­же­ло, ра­бо­та бы­ла за­пу­ще­на, я ра­бо­тал очень мно­го, сверх сил, прав­да, при­вел все в по­ря­док, но силь­но ис­ху­дал, моя плоть за­мет­но та­ет... Вновь бы­ла вра­чеб­ная ко­мис­сия, и я уже в 4-й раз при­знан ин­ва­ли­дом: гры­жа, по­рок серд­ца с оте­ком ног и преж­девре­мен­ная стар­че­ская дрях­лость... Очень со­жа­лею, что не мо­гу вас об­ра­до­вать доб­ры­ми ве­стя­ми о се­бе, как бы­ло ме­ся­ца два то­му на­зад, ко­гда я пи­сал, что мне очень хо­ро­шо. Ко­неч­но, мне непло­хо и те­перь, но уж очень мно­го зла во­круг. Очень жал­ко мне злых, по­то­му что от зло­бы пло­хо и ху­же са­мо­му зле­цу – что он но­сит в се­бе? ка­кую бе­ду? и раз­ве с ней он мо­жет быть по­кой­ным и счаст­ли­вым? – ко­неч­но нет. Гло­жет и су­шит его злоб­ность... кро­ме злых есть мно­го из­му­чен­ных и из­мож­ден­ных... все нуж­да­ют­ся в уте­ше­нии и под­держ­ке, но по­чти ни­кто не в си­лах дать их дру­го­му, по­то­му что сам удру­чен и из­мож­ден... здесь груст­ная кар­ти­на, здесь ред­ко кто де­лит­ся тем, что по­лу­ча­ет, с дру­ги­ми, по­то­му что са­мо­му не хва­та­ет или толь­ко в об­рез. Все это вме­сте взя­тое на­пол­ня­ет ду­шу скор­бью и ощу­ще­ни­ем край­не­го оди­но­че­ства... При­вет ма­ме и по­же­ла­ние ей доб­ро­го здо­ро­вья...
При­вет... всем, твой па­па

8–9 но­яб­ря 1933 го­да.
До­ро­гая Ирин­ка и все род­ные!..
По­го­да пло­хая, как в тот день, ко­гда вы при­е­ха­ли ко мне в про­шлом го­ду на сви­да­ние, силь­ный ве­тер, снег и по­том мо­роз. Ком­на­та, в ко­то­рой я за­ни­ма­юсь, уг­ло­вая, вто­рые ок­на еще не встав­ле­ны, ве­тер гу­ля­ет, печь не то­пит­ся, му­ча­ем­ся на­прас­но, в ды­му це­лый день, ве­тер через тру­бу вы­ду­ва­ет дым об­рат­но в по­ме­ще­ние, дым за­ел и очи и гор­ло. Но 9-го уже хо­ро­шо, мо­роз, ве­тер пе­ре­ме­нил­ся, в по­ме­ще­нии де­ла­ет­ся теп­лее и теп­лее, печь то­пит­ся хо­ро­шо. Дав­но не пи­сал те­бе, бы­ло недо­суг, на­до бы­ло кон­чать к ме­сяч­но­му от­че­ту сроч­ную ра­бо­ту, да и при­хвор­нул я... до­се­ле еще не вполне по­пра­вил­ся, бо­лел на но­гах, по­то­му что нель­зя бы­ло пре­рвать ра­бо­ту и через то под­ве­сти мо­е­го непо­сред­ствен­но­го на­чаль­ни­ка, те­перь за­то лег­че... Из тво­их по­след­них пи­сем я вы­чи­ты­ваю (мо­жет быть, и непра­виль­но), что Крас­ный Крест обо мне хо­да­тай­ство­вать не бу­дет, а по­се­му ты на­пи­са­ла о со­ве­ту­ю­щих по­дать про­ше­ние об ам­ни­стии... Что же ка­са­ет­ся ам­ни­стии, то я ли­шен воз­мож­но­сти о ней хо­да­тай­ство­вать, по­то­му что это хо­да­тай­ство озна­ча­ло бы при­знать се­бя ви­нов­ным по при­ме­нен­ной ко мне ста­тье 58-й, пунк­ты 10, 11. Но ви­нов­ным я се­бя при­знать не мо­гу, по­то­му что эта ста­тья по­ли­ти­че­ская, а я в об­ла­сти по­ли­ти­че­ской про­тив со­вет­ской вла­сти ни­сколь­ко не ви­но­вен. Сме­ло го­во­рю: на­обо­рот, моя по­зи­ция от­но­си­тель­но со­вет­ской вла­сти все­гда бы­ла мак­си­му­мом бла­го­же­ла­тель­но­сти... Я ра­бо­тал ис­клю­чи­тель­но на ре­ли­ги­оз­ной поч­ве, прин­цип от­де­ле­ния Церк­ви от го­су­дар­ства мною был про­воз­гла­шен и осу­ществ­ля­ем за 9 ме­ся­цев до вы­хо­да де­кре­та об от­де­ле­нии Церк­ви от го­су­дар­ства и до по­яв­ле­ния со­вет­ской вла­сти... Я по­сто­ян­но сто­ял за мир­ный до­го­вор цер­ков­ни­ков с со­вет­ской вла­стью... и со­зна­тель­но при­нял и за­щи­щал при­ми­ри­тель­ную по­ли­ти­ку мит­ро­по­ли­та Сер­гия, за что так­же пе­ре­нес нема­ло, а по­се­му мне не в чем при­зна­вать се­бя ви­нов­ным. Я ви­но­вен лишь в том, что я ве­ру­ю­щий, но и эта ви­на от­па­да­ет, по­сколь­ку кон­сти­ту­ция СССР при­зна­ет сво­бо­ду ре­ли­гий. А по­се­му осуж­де­ние ме­ня по 58-й ста­тье есть чи­стое недо­ра­зу­ме­ние. Я мо­гу хо­да­тай­ство­вать толь­ко о пе­ре­смот­ре мо­е­го де­ла, до­се­ле я это­го не сде­лал по сво­им бо­лез­ням, край­ней пе­ре­гру­жен­но­сти ра­бо­той, ко­то­рые не остав­ля­ли мне ни вре­ме­ни, ни сил для на­пи­са­ния это­го хо­да­тай­ства, а так­же из-за ожи­да­ния осво­бож­де­ния по ин­ва­лид­но­сти. Ес­ли ме­ня не осво­бо­дят по ин­ва­лид­но­сти в ско­ром вре­ме­ни, то­гда по­ста­ра­юсь на­пи­сать на­ко­нец и это хо­да­тай­ство...
Твой па­па

Ку­зе­ма. 3 лаг­пункт Бе­ло­мор­ско-Бал­тий­ско­го Ком­би­на­та.
23 но­яб­ря 1933 го­да.
До­ро­гая Ирин­ка и все род­ные!..
Что-то по­след­ние дни у ме­ня очень скорб­но на серд­це; из слу­чай­ных об­сто­я­тельств, ко­то­ры­ми пол­на на­ша жизнь, я убеж­да­юсь, что де­ла­юсь все боль­ше немощ­ным ста­ри­ком, я дрях­лею все силь­нее, мыс­ли о смер­ти все бо­лее ме­ня по­се­ща­ют, меч­таю о том, чтобы, в ти­шине пре­бы­вая, опла­кать гре­хи свои и при­го­то­вить­ся к смер­ти, а по­том и при­нять ее в спо­кой­ствии серд­ца. А в кан­це­ля­рии, где ед­ва ли мне при­дет­ся ра­бо­тать, штат, как и вез­де, у нас по­сто­ян­но со­кра­ща­ет­ся и оста­ют­ся толь­ко ра­бот­ни­ки силь­ные, а нам, ста­ри­кам, оста­нут­ся толь­ко лег­чай­шие ра­бо­ты на про­из­вод­стве, как, на­при­мер, пе­ре­бор­ка кар­то­фе­ля и ово­щей, ши­тье сте­лек в са­пож­ной, а мо­жет быть, пле­те­ние кор­зин из дран­ки и пле­те­ние лап­тей, а у ме­ня на это нет сил и нет сил на слу­чай­ные мел­кие пе­ре­ме­ны в на­шей жиз­ни. С вес­ны, как я оста­вил Мор­сплав, я очень сдал. Бла­го­да­ря ва­шим по­сыл­кам я пи­та­юсь вполне хо­ро­шо, но уже, вид­но, и корм не в ко­ня. Го­ды и бо­лез­ни бе­рут свое, прав­да, я еще на но­гах, в боль­ни­це не ле­жу... но не за­кры­ваю глаз на свое дрях­ле­ние... Ча­сто вспо­ми­наю об аде и его му­ках, на­чи­наю про­зре­вать, как там ху­до... При­вет всем, всем и каж­до­му в от­дель­но­сти. При­вет ма­ме...
Твой па­па

24 мая 1934 го­да.
До­ро­гая Ирин­ка и все род­ные!..
Уве­дом­ляю вас, что по сво­е­му де­лу я на­пи­сал два за­яв­ле­ния: од­но крат­кое во ВЦИК с хо­да­тай­ством об осво­бож­де­нии ме­ня по ин­ва­лид­но­сти, а дру­гое длин­ное вер­хов­но­му про­ку­ро­ру с прось­бой о пе­ре­смот­ре мо­е­го де­ла или, по мень­шей ме­ре, об осво­бож­де­нии ме­ня по ин­ва­лид­но­сти. Во вто­ром за­яв­ле­нии в ка­че­стве ос­нов для пе­ре­смот­ра я ука­зал на от­сут­ствие в след­ствен­ном ма­те­ри­а­ле фак­тов, до­ка­зы­ва­ю­щих мою ви­нов­ность в пунк­тах 10 и 11 ста­тьи 58 УК, и, во-вто­рых, на то, что след­ствие не про­из­во­ди­лось... В си­лу сво­их ре­ли­ги­оз­ных воз­зре­ний я все­гда был кор­рек­тен, но не ра­бо­ле­пен как к преж­ней го­судар­ствен­ной вла­сти, так рав­но и к со­вет­ской. Са­мая моя ра­бо­та при со­вет­ской вла­сти бы­ла обу­слов­ле­на мо­им со­гла­ше­ни­ем с управ­ля­ю­щим де­ла­ми сов­нар­ко­мом и с ВЧК – этим со­гла­ше­ни­ем бы­ла уста­нов­ле­на воз­мож­ность и пре­де­лы мо­ей ра­бо­ты в пре­де­лах СССР. В си­лу это­го со­гла­ше­ния я остал­ся в СССР, хо­тя и имел ле­галь­ную воз­мож­ность уехать на свою ро­ди­ну в быв­шую Холм­скую гу­бер­нию. Усло­вий, дан­ных мне, я ни в чем не на­ру­шил, а меж­ду тем уже чет­вер­тый год том­люсь в ла­ге­ре. В си­лу из­ло­жен­но­го я и про­шу о пе­ре­смот­ре мо­е­го де­ла... При­вет и низ­кий по­клон... всем...

30 ав­гу­ста 1934 го­да.
До­ро­гая Ирин­ка и все род­ные!..
Дей­стви­тель­но, я дав­но не пи­сал вам, очень мно­го ра­бо­ты, и кро­ме то­го ко­ман­ди­ров­ки, в ко­то­рых в об­щем я про­вел 12 дней. А здо­ро­вьем я дер­жусь по ми­ло­сти Бо­жи­ей, хо­тя и труд­но­ва­то под­час... С са­мо­го при­бы­тия в ла­герь в 31-м го­ду я це­лую свои узы и знаю, что они мне во бла­го, и все вре­мя дер­жусь то­го же убеж­де­ния, прав­да, мне тоск­ли­во в раз­лу­ке с род­ны­ми, но ведь я их все-та­ки жи­во ощу­щаю, невзи­рая на рас­сто­я­ние. И уби­ва­ю­ще­го оди­но­че­ства не знаю, по­то­му что Еди­ный Вез­де­су­щий все­гда с на­ми и в нас, – в об­щем, в ду­ше мо­ей по­кой, а бу­ду­щее я от­дал в ру­ки То­го, Кто луч­ше всех рас­по­ря­жа­ет­ся, а по­ка по со­ве­сти ра­бо­таю и ис­пол­няю свои обя­зан­но­сти... И все­гда, ко­гда я не пи­шу в от­дель­но­сти при­ве­та, а всем во­об­ще, пе­ре­во­ди­те этот при­вет и на каж­до­го в от­дель­но­сти. Я всех, всех пом­ню, все у ме­ня глу­бо­ко в мо­ем по­кой­ном, неза­су­шен­ном серд­це (не за­му­чен­ном мас­сою вся­ко­го ро­да за­бот, здесь их по­чти нет, а мно­гие за­бо­ты по служ­бе со­всем ино­го свой­ства, и я их пе­ре­жи­ваю по­кой­но)... Мое хо­да­тай­ство во ВЦИК на­прав­ле­но с Мед­го­ры 10.8.34 за № 41008, а в на­прав­ле­нии дру­го­го хо­да­тай­ства – глав­но­му про­ку­ро­ру – от­ка­за­но. Пред­по­ла­гаю еще сде­лать по­пыт­ку о его на­прав­ле­нии, по­то­му что это хо­да­тай­ство – о пе­ре­смот­ре де­ла, то есть дру­го­го ха­рак­те­ра, чем пер­вое. До сви­да­нья!
Па­па

Кемь. Ве­че­рак­ша.
1 лаг­пункт 9 от­де­ле­ния Бе­ло­мор­ско-Бал­тий­ско­го Ком­би­на­та.
8 ок­тяб­ря 1934 го­да.
До­ро­гие мои Ирин­ка и все род­ные!..
О чем я пре­ду­пре­ждал те­бя, Ироч­ка, то со мною и про­изо­шло. Я уже тре­тий день на­хо­жусь на но­вом ме­сте по той же Мур­ман­ской ж.д. в го­ро­де Ке­ми... Пе­ре­езд со­вер­шил­ся очень хо­ро­шо, без непри­ят­ных при­клю­че­ний и да­же с удо­воль­стви­ем, хо­тя, ко­неч­но, при­шлось по­тас­кать свои ве­щи с боль­ши­ми уси­ли­я­ми и ед­ва пе­ре­но­си­мым на­пря­же­ни­ем. Но спут­ни­ки на этот раз по­мог­ли, бы­ла и ло­шадь и к же­лез­ной до­ро­ге, и от­ту­да. Но­вое по­ме­ще­ние хо­ро­шее и свет­лое, вы­со­кое, но по­ка без пе­чи хо­лод­но, обе­ща­ют на днях по­стро­ить печь. Ра­бо­та у ме­ня та­кая же, как и на преж­нем ме­сте, но здесь во мно­го раз уве­ли­чит­ся. И это бы еще не бе­да, к сво­ей ра­бо­те я при­вык, а то бе­да, что у ме­ня де­ло бы­ло по­став­ле­но очень чет­ко, а здесь по­ка я не мо­гу вой­ти в курс де­ла. При­дет­ся мно­го по­тру­дить­ся... Креп­ко це­лую те­бя и всех вас. Жду ве­стей.
Па­па

8 де­каб­ря 1934 го­да.
До­ро­гие мои Ирин­ка и все род­ные!..
На этот раз не по­ра­дую я вас доб­ры­ми ве­стя­ми о се­бе. Уже бо­лее ме­ся­ца у ме­ня бо­ли в верх­ней по­ло­вине груд­ной клет­ки над серд­цем и в са­мом серд­це. Сна­ча­ла я ду­мал, ско­ро прой­дет, ре­зуль­тат вре­мен­но­го пе­ре­утом­ле­ния, но чем даль­ше, тем ху­же. Те­перь и в ле­вом пле­че боль, и в ле­вой ру­ке. По­ло­же­ние на­по­ми­на­ет 26-й год, ко­гда я че­ты­ре ме­ся­ца про­ле­жал в де­ревне и ед­ва вы­пра­вил­ся; воз­мож­но, ско­ро при­дет­ся лечь в боль­ни­цу. Я уже бы­ло по­лу­чил ту­да на­прав­ле­ние, но вре­мен­но был удер­жан по служ­бе, хо­жу и ра­бо­таю, но немощь ча­сто одоле­ва­ет... Кру­гом скор­би и скор­би, как мно­го те­перь тре­бу­ет­ся му­же­ства, тер­пе­ния и осо­бен­но ве­ры, но что бы ни бы­ло, нам не сле­ду­ет уны­вать и па­дать ду­хом. Все идет так, как это­му долж­но быть, не по на­шей во­ле, зна­чит, так, как на­до... Пись­мо за­кан­чи­ваю, креп­ко те­бя це­лую, Ирин­ка, и всех. Всем все­го доб­ро­го.
Па­па

Кемь. 1 лаг­пункт. Цен­траль­ный ла­за­рет.
17 де­каб­ря 1934 го­да.
До­ро­гая Ирин­ка и все род­ные!..
Уже неде­лю я на­хо­жусь в ла­за­ре­те. Пре­крас­ное по­ме­ще­ние с элек­три­че­ством и все­ми удоб­ства­ми, вы­со­кое, свет­лое; па­ла­та, в ко­то­рой я, – на 10 че­ло­век, вра­чеб­ное от­но­ше­ние, уход и пи­та­ние очень хо­ро­шие. По­пал я в ла­за­рет очень во­вре­мя, ина­че, го­во­рит док­тор, со мною был бы удар...

Ку­зе­ма. Мур­ман­ская ж. д. 2 лаг­пункт 9 от­де­ле­ния Бе­ло­мор­ско-Бал­тий­ско­го Ком­би­на­та. Поч­то­вый пункт Сен­ну­ха.
25 ян­ва­ря 1935 го­да.
До­ро­гая Ирин­ка и все род­ные, до­ро­гие!
Вче­ра я пе­ре­ехал из Ке­ми в Ку­зе­му. Пе­ре­езд мой или, вер­нее, воз­вра­ще­ние в Ку­зе­му со­вер­ши­лось до­воль­но неожи­дан­но. За неде­лю до это­го я не мог о нем и меч­тать, так силь­но я был свя­зан с Ве­че­рак­шей, и вдруг эти свя­зи за­ко­ле­ба­лись, и я вновь в срав­ни­тель­но ти­хой Ку­зе­ме. Я пи­сал вам, что в свя­зи с мо­ей бо­лез­нью ме­ня осво­бо­ди­ли от от­вет­ствен­ной служ­бы, мне ста­ло лег­че ра­бо­тать, и мое здо­ро­вье так­же ста­ло улуч­шать­ся. Ка­за­лось бы, и до­ста­точ­но, но вне­зап­но око­ло ме­ня, и для ме­ня сна­ча­ла непо­нят­но, ат­мо­сфе­ра сгу­сти­лась, и в ре­зуль­та­те я очу­тил­ся вновь в Ку­зе­ме... Кста­ти, об усло­ви­ях пе­ре­ез­да сю­да... Он со­вер­шил­ся так про­сто и лег­ко, как буд­то кто-то с лю­бо­вью по­за­бо­тил­ся о нем. Я был по­слан сво­бод­но, без кон­воя, на пе­ре­езд к вок­за­лу мне да­ли ло­шадь, слу­чай­но со мною ехал один из ку­зем­ских со­слу­жив­цев, он по­мог мне и би­лет ку­пить, и пе­ре­не­сти мои ве­щи на по­езд и по­том с по­ез­да. В Ку­зе­ме с ве­ща­ми я то­же не имел за­труд­не­ния, их пе­ре­вез­ла воз­вра­ща­ю­ща­я­ся на­зад под­во­да, я толь­ко про­шел пеш­ком по снеж­ным су­гро­бам. До­се­ле ти­хая и теп­лая по­го­да ста­ла мо­роз­ной, вет­ре­ной, снеж­ной, но для мо­е­го пе­ре­ез­да вы­па­ли очень бла­го­при­ят­ные про­ме­жут­ки...
Па­па

14 фев­ра­ля 1935 го­да.
До­ро­гая Ирин­ка и все род­ные!..
К мо­е­му уте­ше­нию, я опять в Сен­ну­хе на сво­ей преж­ней ра­бо­те и сно­ва в бы­то­вых усло­ви­ях, для ме­ня бла­го­при­ят­ных. На По­по­вом ост­ро­ве я на­хо­дил­ся толь­ко 10 дней, там жизнь ки­пит клю­чом и ра­бо­та весь­ма ин­те­рес­ная, но ко­ли­че­ство ра­бо­ты и ее усло­вия бы­ли не по мо­им си­лам. На­дол­го ме­ня бы там не хва­ти­ло; как ви­дишь, я про­был там очень ко­рот­кое вре­мя, не бу­ду вам опи­сы­вать по­дроб­но­сти, од­но ска­жу, бы­ло нелег­ко во мно­гих от­но­ше­ни­ях, од­на­ко все пе­ре­но­си­лось бла­го­душ­но, в глу­бине серд­ца все вре­мя был по­кой, он ре­гу­ли­ро­вал мои дей­ствия, и са­мо­чув­ствие бы­ло хо­ро­шее. До та­ких пе­ре­утом­ле­ний, ко­то­рые рож­да­ли бы и под­дер­жи­ва­ли уны­ние, я не до­хо­дил. Пе­ре­брос­ки с ве­ща­ми и эти два ра­за бы­ли нетруд­ны­ми, все про­хо­ди­ло удоб­но и удач­но. Здесь я уже от­дох­нул, при­шел в се­бя и по­ско­рее спе­шу на­пи­сать вам, чтобы у вас не бы­ло обо мне из­лиш­них бес­по­койств. Еще не про­шло и ме­ся­ца, как я пе­ре­жил че­ты­ре пе­ре­брос­ки, я не за­да­юсь во­про­сом, по­че­му и для че­го все это, и го­во­рю се­бе по­сто­ян­но, раз так про­ис­хо­дит, зна­чит, так и нуж­но, и все про­ис­хо­дя­щее есть са­мое луч­шее для ме­ня в на­сто­я­щее вре­мя. А по­се­му ка­кие-ли­бо ко­ле­ба­ния, недо­уме­ния, огор­че­ния неумест­ны. Ведь весь сек­рет жиз­ни в том, чтобы все со­вер­ша­лось не по мо­ей мел­кой во­ле и не по мо­е­му жал­ко­му умиш­ку. Еди­ная Пре­муд­рая и Бла­гая Во­ля долж­на ца­рить во всем, а на­ше де­ло не ме­шать ей осу­ществ­лять­ся и в нас, и через нас. Про­чее все по­нят­но. Зав­тра кон­ча­ют­ся че­ты­ре го­да мо­е­го за­клю­че­ния, кто бы мог ду­мать, что я их пе­ре­жи­ву, а вот пе­ре­жил и, ес­ли го­во­рить о сво­ей во­ле, еще хо­чу жить, до­жить до осво­бож­де­ния и по­ви­дать всех вас, мо­жет быть, и по­жить с ва­ми. Впро­чем, ого­ва­ри­ва­юсь, и это­го я же­лаю, как пи­сал вам не раз, для оправ­да­ния сво­ей ве­ры и сла­вы Все­выш­не­го... Креп­ко це­лую вас всех, мо­их до­ро­гих...
Па­па

6 мар­та 1935 го­да.
До­ро­гая Ирин­ка и все род­ные!..
Стал я по­лу­чать от вас ве­сточ­ки уже на Сен­ну­ху и от­сю­да узнал, что вы мои пись­ма то­же уже по­лу­чи­ли... За все при­сы­ла­е­мое я всем вам очень при­зна­те­лен, хва­та­ет не толь­ко для ме­ня, а мож­но кое с кем и де­лить­ся, что мне до­став­ля­ет ис­тин­ное удо­воль­ствие... Вы бы, ко­неч­но, хо­те­ли знать о мо­ей жиз­ни и о мо­ем са­мо­чув­ствии... Как-то все тя­же­лее пе­ре­но­шу и ма­лые недо­мо­га­ния и от­сю­да за­клю­чаю, что го­ды бе­рут свое, я сла­бею, ино­гда на этой поч­ве у ме­ня раз­ви­ва­ют­ся груст­ные раз­мыш­ле­ния. Ра­бо­та моя нетруд­ная и не та­кая боль­шая, но ча­стень­ко и она мне тя­же­ла, хо­те­лось бы по­лу­чить пе­ре­дыш­ку. Два ра­за я здесь был у вра­ча, и в пер­вый же раз он ска­зал мне, что по­ста­вит во­прос о мо­ем ин­ва­лид­стве вновь. Я по­бла­го­да­рил его, но по­ка еще чис­люсь в преж­ней ка­те­го­рии... Спа­си­бо за доб­рые чув­ства, бу­дем на­де­ять­ся, что мы еще по­жи­вем вме­сте, и я от­дох­ну с ва­ми на кон­чи­ке мо­ей жиз­ни. У ме­ня ведь толь­ко од­на ду­ма – это как бы до­жить до кон­ца мо­е­го за­клю­че­ния, по­ви­дать всех вас и уме­реть не здесь оди­но­ким, а там, сре­ди вас, мо­их род­ных и близ­ких... Ироч­ка, ты пи­шешь, что я сам ви­но­ват, что так дол­го си­жу, по­то­му что дол­го сам не по­да­вал о се­бе за­яв­ле­ний. Мо­жет быть, и так, оправ­ды­вать­ся я не бу­ду. Ска­жу толь­ко, что раз­де­ля­ют мою участь и мно­гие дру­гие, по­да­вав­шие не од­но за­яв­ле­ние. Ко­неч­но, я в пер­вые два го­да не по­да­вал за­яв­ле­ний. Все ка­за­лось, что мое ин­ва­лид­ство вы­ве­дет ме­ня на сво­бо­ду, как вы­ве­ло очень мно­гих. Но вы­шло по-ино­му. Ска­жу те­бе, что по­да­вать за­яв­ле­ния нам раз­ре­ше­но толь­ко один раз в год и спу­стя пол­го­да по­сле при­бы­тия в ла­герь. Во­об­ще же всю жизнь я был че­ло­ве­ком непрак­тич­ным, что и здесь чув­ству­ет­ся на каж­дом ша­гу. Это ска­за­лось и с мо­и­ми за­яв­ле­ни­я­ми... При­вет всем-всем и каж­до­му в от­дель­но­сти, при­вет ма­ме. Про­шу про­стить, ес­ли ко­го-ли­бо я не вспом­нил на этот раз, а во­об­ще пом­ню, не за­бы­ваю. Креп­ко це­лую те­бя, Ироч­ка, и всех.
Па­па

29 мар­та 1935 го­да.
До­ро­гие мои Ирин­ка и все род­ные!..
Ка­жет­ся, и вам дав­но пи­сал, и от вас дав­но пи­сем не по­лу­чал. На­ко­нец при­шли две от­крыт­ки... Бес­по­ко­и­тесь и спра­ши­ва­е­те о мо­ем здо­ро­вье. Оно улуч­ши­лось, зна­чи­тель­но улуч­ши­лось... Сре­ди усло­вий, в ко­то­рых при­хо­дит­ся жить, ко­неч­но, не всё ро­зы, есть и небла­го­при­ят­ное, – и не мно­го его, а пе­ре­жи­ва­ет­ся оно очень труд­но. Я на се­бя по­ра­жа­юсь, удив­ля­юсь и очень со­бой недо­во­лен – су­щие пу­стя­ки, а для ме­ня на­сто­я­щая бо­лезнь. Вот и за­да­юсь во­про­сом, что де­лать, чтобы не нер­вы мною вла­де­ли, а я ими. Ка­жет­ся, все хо­ро­шо, день, дру­гой, тре­тий, за­бы­ва­ешь о нер­вах, вдруг – ка­кой-ли­бо слу­чай, а ма­ло ли их всю­ду, и все за­гу­ля­ло, точ­но по го­ло­ве уда­рит, и дол­го не мо­жешь прий­ти в нор­му. И бра­нишь се­бя, и уве­ще­ва­ешь, а факт оста­ет­ся фак­том. Да! – на­груз­ки Ве­че­рак­ши и По­нью­мы мне бы­ли не по си­лам, и от ре­зуль­та­тов этих пе­ре­на­пря­же­ний я еще не осво­бо­дил­ся...
Па­па

18 ап­ре­ля 1935 го­да….
До­ро­гие мои Ирин­ка и все род­ные!..
Под­хо­дят ве­ли­кие дни. При­вет­ствую всех вас и по­сы­лаю луч­шие по­же­ла­ния. Хо­ро­шо бы в это вре­мя быть вме­сте, как это бы­ло ра­нее. Но ес­ли не физи­че­ски, то мыс­лен­но бу­дем вме­сте, бу­дем по­свя­щать на мыс­лен­ное об­ще­ние то или иное вре­мя. Здесь это луч­ше де­лать утром, до ра­бо­ты, тем бо­лее что но­чи у нас уко­ра­чи­ва­ют­ся все бо­лее, и ско­ро на­сту­пят бе­лые, а то­гда сон бе­жит... Мое здо­ро­вье укре­пи­лось, ра­бо­та – по мо­им си­лам, усло­вия – бла­го­при­ят­ные, и я го­тов в по­доб­ных усло­ви­ях до­си­деть до кон­ца сво­е­го сро­ка. Но это не от ме­ня за­ви­сит; все­гда воз­мож­ны пе­ре­брос­ки, ко­то­рых вы вме­сте со мною бо­и­тесь...
Эти дни у нас пре­крас­ная по­го­да – воз­дух чуд­ный, жи­ви­тель­ный... Мо­гу со­об­щить вам несколь­ко успо­ка­и­ва­ю­щую но­вость. Се­го­дня на мед­ко­мис­сии я вновь при­знан ин­ва­ли­дом, о чем и со­став­лен акт. Для ме­ня – это хо­ро­шо, по­то­му что бо­лее ме­ня за­щи­ща­ет от пе­ре­бро­сок. Сно­ва от нас дви­ну­лись на сво­бо­ду ин­ва­ли­ды, но я не на­де­юсь на осво­бож­де­ние. Мой акт за­поз­дал, да и не всех от­пу­стят. Мое са­мо­чув­ствие – хо­ро­шее. По­сыл­ки от вас идут хо­ро­шо. На про­шлой неде­ле по­лу­чил я од­ну, зав­тра или по­сле­зав­тра по­лу­чу вто­рую – боль­шую... За это вре­мя нема­ло вся­ких мыс­лей, все бо­лее неуте­ши­тель­но­го ха­рак­те­ра. Но ос­нов­ное, ко­неч­но, – од­но и то же, оно проч­но и не мо­жет по­ко­ле­бать­ся. Веч­ное – неру­ши­мо. Толь­ко бы на­учить­ся все бо­лее и бо­лее глу­бо­ко вхо­дить в него. Ка­кая муд­рость – уметь от­хо­дить от сво­е­го “я” и опи­рать­ся на “Я” Ве­ли­кое, Еди­ное. Всем это­го же­лаю, осо­бен­но в эти дни. Что бы ни бы­ло, а веч­ность за на­ми и в этой жиз­ни, и в бу­ду­щей. Вре­мен­ные стра­да­ния – неиз­беж­ны для на­хо­дя­щих­ся в стран­ство­ва­нии. Но кро­ме стра­да­ний, сколь­ко еще и здесь ра­до­стей и сча­стья! Всех-всех три­жды це­лую...
Вас по­сто­ян­но пом­ня­щий и лю­бя­щий па­па и дя­дя

2 мая 1935 го­да.
До­ро­гие мои Ирин­ка и все род­ные!..
Мно­го­крат­но всех вас це­лую и вза­им­но по­здрав­ляю с празд­ни­ка­ми. По­лу­чил я все ва­ши от­крыт­ки, Ирин­ка и Зи­на, по­лу­чил и обе по­сыл­ки. Су­сан­на, и яич­ки, и су­ха­ри­ки твои при­шли в очень хо­ро­шем ви­де, не раз­би­лось ни од­но яй­цо, Зи­ноч­ка, и баб­ка ни­сколь­ко не по­стра­да­ла. Ба­лу­е­те вы ме­ня. Мое здо­ро­вье утряс­лось – то есть дер­жит­ся на уровне за­мет­но­го улуч­ше­ния. По­го­да и у нас неваж­ная. За­вер­ну­ли хо­ло­да, и вме­сто вес­ны у нас неде­ли две дер­жит­ся на­сто­я­щая зи­ма с мо­ро­за­ми, ме­те­ля­ми и силь­ны­ми вет­ра­ми. Но это силь­но не дей­ству­ет на на­стро­е­ние, оно дер­жит­ся устой­чи­во. Ожи­даю кон­ца сво­е­го за­клю­че­ния, ко­то­рый уже те­перь не за го­ра­ми, то есть в кон­це, а мо­жет быть, и несколь­ко ра­нее, 36-го го­да. Ко­неч­но, я учи­ты­ваю и дру­гие воз­мож­но­сти и к луч­ше­му и к худ­ше­му, за­ме­чаю и неко­то­рые при­зна­ки, по ко­то­рым об этом сужу, то есть улуч­ше­ния и ухуд­ше­ния, со­кра­ще­ния и удли­не­ния сро­ка. На свое хо­да­тай­ство об осво­бож­де­нии, на­пи­сан­ное в июне или мае 34-го го­да, до­се­ле я еще не по­лу­чил от­ве­та. По­ду­мы­ваю о его по­вто­ре­нии. Мо­жет быть, в на­сто­я­щее вре­мя и вам что-ли­бо пред­при­нять... Мно­го дум, мно­го раз­мыш­ле­ний, ино­гда по­мыс­лишь, хоть здесь я вда­ли от вас, но за­то в од­ном по­ло­же­нии, уж даль­ше мне неку­да; а был бы на во­ле, раз­ве был бы га­ран­ти­ро­ван от вся­ких тре­вог и пла­чев­ных неожи­дан­но­стей? А по­се­му, мо­жет быть, и луч­ше, что я еще здесь. По­се­му пусть те­чет по­ток мо­ей жиз­ни так, как те­чет те­перь. Все рав­но к че­му-ли­бо при­дет. Со­хра­нял­ся бы по­кой ду­ха. Я хо­тел бы толь­ко та­ко­го здо­ро­вья и сил, чтобы хра­нил­ся этот по­кой, при нем во­ля или нево­ля – вещь вто­ро­сте­пен­ная. Иметь бы сво­бо­ду внут­ри от вся­ко­го зла и вся­кой сквер­ны. Два дня мы празд­ну­ем. Кон­ча­ет­ся вто­рой день. Креп­люсь я, креп­люсь, но ка­кое гро­мад­ное зна­че­ние име­ют внеш­ние усло­вия, это мо­гут оце­нить толь­ко те, кто по­бы­вал в по­доб­ной об­ста­нов­ке. Для из­вест­но­го со­сто­я­ния ду­ха очень важ­но оди­но­че­ство, но оди­но­че­ство пол­ное, то есть вда­ли от лю­дей. Но оди­но­че­ство сре­ди лю­дей тя­гост­но, по­то­му что очень труд­но сре­ди шу­ма вхо­дить в свою ду­шу. Я не жа­лу­юсь, мои усло­вия срав­ни­тель­но очень хо­ро­ши. Мыс­лен­ное об­ще­ние я с ва­ми имею – и непо­сред­ствен­ное, по­лу­чая от вас пись­ма. Но в дни от­ды­ха я очень ощу­щаю недо­ста­ток лич­но­го об­ще­ния с ва­ми – и го­лод­но ду­шев­но, и оди­но­ко.
Од­на­ко тер­пел го­ды, по­терп­лю и еще. Ко­неч­но, очень ме­ша­ет соб­ствен­ная ник­чем­ность, ко­то­рую все­гда но­шу с со­бой. Со­знаю, что на­до де­лать мне в на­сто­я­щее вре­мя, а не де­лаю, все от­ла­гаю до бу­ду­щей пе­ре­ме­ны усло­вий. Это са­мая боль­шая при­чи­на недо­воль­ства со­бою. Очень всех вас бла­го­да­рю за ва­шу непре­стан­ную лю­бовь и за­бо­ты обо мне. Как бы мне хо­те­лось еще в этой жиз­ни воз­дать вам за нее в лич­ном об­ще­нии. Ве­рю, что это воз­мож­но и что это бу­дет. Креп­ко еще раз це­лую всех вас в об­щем и каж­до­го в от­дель­но­сти.
Па­па».

26 июля 1936 го­да окон­чил­ся срок за­клю­че­ния, про­то­и­е­рей Ро­ман был осво­бож­ден из ла­ге­ря и по­се­лил­ся в окрест­но­стях Во­ло­ко­лам­ска. За­тем его пе­ре­вез­ли под Моск­ву в по­се­лок Ва­лен­ти­нов­ку к ду­хов­ной до­че­ри, Мар­га­ри­те Ев­ге­ньевне, муж ко­то­рой, Алек­сандр Ан­дре­евич Ве­телев, впо­след­ствии стал свя­щен­ни­ком. Здесь отец Ро­ман про­жил три ме­ся­ца. Но ту­бер­ку­лез, ко­то­рым он бо­лел еще в мо­ло­до­сти, за вре­мя его за­клю­че­ния уси­лил­ся на­столь­ко, что стал угро­жать его жиз­ни, а здеш­ний кли­мат ока­зал­ся непод­хо­дя­щим для та­ко­го ро­да боль­ных.
Один из дру­зей свя­щен­ни­ка, с ко­то­рым он несколь­ко лет де­лил за­клю­че­ние, по­звал его к се­бе в го­род Чер­кас­сы Харь­ков­ской об­ла­сти, ку­да отец Ро­ман и пе­ре­ехал. Но здо­ро­вье его и здесь ухуд­ша­лось, а от­сут­ствие род­ных и от­да­лен­ность ду­хов­ных де­тей со­зда­ва­ли до­пол­ни­тель­ные труд­но­сти и бес­по­кой­ства. Здесь он про­жил несколь­ко ме­ся­цев. Ан­на Ни­ко­ла­ев­на в это вре­мя подыс­ки­ва­ла ме­сто, где отец Ро­ман мог бы по­се­лить­ся, и с по­мо­щью про­то­и­е­рея Зо­си­мы Тру­ба­че­ва та­кое ме­сто бы­ло най­де­но в Ма­ло­я­ро­слав­це, где отец Зо­си­ма по­сле воз­вра­ще­ния из конц­ла­ге­ря был бла­го­чин­ным и слу­жил в Ка­зан­ском хра­ме. 25 мая 1937 го­да отец Ро­ман осту­пил­ся на крыль­це до­ми­ка в Чер­кас­сах и сло­мал по­ра­жен­ную ту­бер­ку­ле­зом но­гу, что до кон­ца жиз­ни ли­ши­ло его воз­мож­но­сти пе­ре­дви­гать­ся са­мо­сто­я­тель­но. Ан­на Ни­ко­ла­ев­на пе­ре­вез­ла от­ца Ро­ма­на в Ма­ло­я­ро­сла­вец. Здесь за ним уха­жи­ва­ла од­на из его ду­хов­ный до­че­рей, вре­мя от вре­ме­ни при­ез­жа­ли по­мо­гать Ан­на Ни­ко­ла­ев­на с до­че­рью Ири­ной, ду­хов­ные ча­да от­ца Ро­ма­на. Об этом пе­ри­о­де жиз­ни свя­щен­но­ис­по­вед­ни­ка из­вест­но из за­пи­сей его ду­хов­ной до­че­ри.
5 июля 1937 го­да отец Ро­ман про­сил на­пи­сать стар­цу Зо­си­мо­вой пу­сты­ни игу­ме­ну Мит­ро­фа­ну, ко­то­ро­го он осо­бен­но по­чи­тал, и по­бла­го­да­рить за его свя­тые мо­лит­вы.
22 июля отец Ро­ман по­про­сил ду­хов­ную дочь за­пи­сать под его дик­тов­ку за­вет­ные и до­ро­гие ему мыс­ли о Церк­ви. Дик­то­вал, несмот­ря на то, что бо­ли все это вре­мя не пре­кра­ща­лись. «Во­круг по­сте­ли ти­ши­на и мир, – от­ме­ти­ла она, – по­ра­зи­тель­на кро­тость ба­тюш­ки и его по­кор­ность во­ле Бо­жи­ей».
По­чти сра­зу же по по­се­ле­нии в Ма­ло­я­ро­слав­це про­то­и­е­рей Ро­ман, несмот­ря на бо­лезнь, стал слу­жить ли­тур­гию, ко­то­рая бы­ла для него ве­ли­ким уте­ше­ни­ем.
27 июля его ду­хов­ная дочь за­пи­са­ла в днев­ни­ке, что ба­тюш­ка го­во­рил ей: «Я хо­тел бы до­стичь чи­сто­ты в мо­лит­ве пол­ной, чтобы она за­жи­га­лась сра­зу как пла­мя и бы­ла бы чи­стой, но сей­час та­кие бо­ли у ме­ня, что я мо­люсь с пе­ре­ры­ва­ми. Бо­ли оста­нав­ли­ва­ют мо­лит­ву, не да­ют по­коя. Иису­со­ва же мо­лит­ва по ми­ло­сти Бо­жи­ей все­гда со мною непре­стан­но. Ли­тур­гия – это моя един­ствен­ная усла­да и уте­ше­ние. Я не мо­гу без нее жить. Не мо­гу се­бя ли­шить ее».
На сле­ду­ю­щий день «по­сле утрен­них мо­литв и ли­тур­гии ба­тюш­ка про­сил от­ло­жить еду и чае­пи­тие, ему хо­те­лось по­быть в ти­шине и мол­ча­нии. Днем ба­тюш­ка ска­зал, что се­го­дня по­сле ли­тур­гии чув­ство­вал се­бя осо­бен­но хо­ро­шо, ра­дост­но и по­кой­но».
Ле­том 1937 го­да го­не­ния на Цер­ковь уси­ли­лись и вла­сти при­ня­ли ре­ше­ние о мас­со­вом аре­сте свя­щен­но­слу­жи­те­лей. В июле двое со­труд­ни­ков НКВД при­шли в дом к про­то­и­е­рею Ро­ма­ну и предъ­яви­ли Анне Ни­ко­ла­евне ор­дер на арест му­жа. В это вре­мя у от­ца Ро­ма­на от­кры­лось ле­гоч­ное кро­во­те­че­ние, и Ан­на Ни­ко­ла­ев­на ска­за­ла им:
– Вы ви­ди­те, он уми­ра­ет. Ну, бе­ри­те, мне еще луч­ше бу­дет, не на­до бу­дет его хо­ро­нить.
Со­труд­ни­ки НКВД по­смот­ре­ли на свя­щен­ни­ка, и один из них недо­воль­но про­бор­мо­тал:
– Там сво­их по­кой­ни­ков хва­та­ет.
И они раз­вер­ну­лись и ушли.
Вско­ре со­сто­я­ние здо­ро­вья про­то­и­е­рея Ро­ма­на ухуд­ши­лось на­столь­ко, что он уже не мог со­вер­шать ли­тур­гию. На­ка­нуне празд­ни­ка Пре­об­ра­же­ния, 18 ав­гу­ста, он по­про­сил при­звать к нему про­то­и­е­рея Зо­си­му, чтобы ис­по­ве­дать­ся и при­ча­стить­ся Свя­тых Хри­сто­вых Та­ин. Ко­гда тот при­шел, ба­тюш­ка дол­го ис­по­ве­до­вал­ся и горь­ко пла­кал, за­тем при­об­щил­ся Свя­тых Хри­сто­вых Та­ин и, со сле­за­ми по­бла­го­да­рив от­ца Зо­си­му, по­це­ло­вал его ру­ку. Спу­стя де­сять ми­нут по­сле ухо­да свя­щен­ни­ка при­е­хал к от­цу Ро­ма­ну игу­мен Мит­ро­фан. Их встре­ча бы­ла ис­пол­не­на ис­крен­ней вза­им­ной люб­ви. Игу­мен Мит­ро­фан пред­ло­жил ему при­нять мо­на­ше­ский по­стриг. Отец Ро­ман со­гла­сил­ся, и игу­мен спро­сил: «В ка­кой чин?» – «В пер­во­на­чаль­ный», – от­ве­тил отец Ро­ман. В тот же день про­то­и­е­рей Ро­ман был по­стри­жен в ря­со­фор с на­ре­че­ни­ем ему име­ни Иосиф. Про­ща­ясь, игу­мен Мит­ро­фан по­кло­нил­ся ба­тюш­ке в но­ги, и за­тем они об­ня­лись, об­ли­ва­ясь сле­за­ми.
По­стриг отец Ро­ман хо­тел со­хра­нить в тайне и про­сил уха­жи­вав­ших за ним не рас­ска­зы­вать о нем, но об этом все же ста­ло из­вест­но через ке­лей­ниц игу­ме­на Мит­ро­фа­на. Во все по­сле­ду­ю­щие дни про­то­и­е­рей Зо­си­ма еже­днев­но при­ча­щал от­ца Ро­ма­на. 6 сен­тяб­ря про­то­и­е­рей Ро­ман ска­зал уха­жи­вав­шей за ним ду­хов­ной до­че­ри: «Смерть на рас­сто­я­нии двух дней, и то­гда ко­нец. Оста­лись по­след­ние де­неч­ки. Я по­став­лен Гос­по­дом быть от­вет­чи­ком – и бу­ду, как при­мер для дру­гих».
В этот же день отец Ро­ман про­дик­то­вал Анне Ни­ко­ла­евне пись­мо ду­хов­ным де­тям: «До­ро­гие, все быв­шие ду­хов­ные де­ти мои! Я тяж­ко бо­лен, и дни мои со­чте­ны. Хри­сти­ане пе­ред смер­тью про­ща­ют­ся и при­ми­ря­ют­ся друг с дру­гом. Про­шу про­стить ме­ня во всем, в чем я со­гре­шил пе­ред ва­ми: де­лом, сло­вом, по­мыш­ле­ни­ем. Со сво­ей сто­ро­ны, во всем, в чем вы со­гре­ши­ли про­тив ме­ня, я вла­стию, мне дан­ной от Гос­по­да на­ше­го Иису­са Хри­ста, про­щаю и раз­ре­шаю во имя От­ца и Сы­на и Свя­та­го Ду­ха. Недо­стой­ный про­то­и­е­рей Ро­ман Мед­ведь».
Но­чью отец Ро­ман ска­зал: «Свет Бо­же­ствен­ный здесь... – и ука­зал ру­кою вверх. – Рас­че­ты сво­дят­ся к кон­цу... Да­вай­те ско­рее кон­чать...» В че­ты­ре ча­са отец Ро­ман успо­ко­ил­ся и ска­зал: «Сла­ва Бо­гу, хо­ро­шо!..»
8 сен­тяб­ря в шесть ча­сов утра при­шел про­то­и­е­рей Зо­си­ма; отец Ро­ман при­ча­стил­ся и успо­ко­ил­ся. Весь день он ле­жал по­чти не ше­ве­лясь, с за­кры­ты­ми гла­за­ми. Око­ло пя­ти ча­сов ве­че­ра он от­крыл гла­за, про­тя­нул обе ру­ки впе­ред и его ли­цо оза­ри­лось сер­деч­ной и крот­кой улыб­кой. За­тем он от­ки­нул­ся на по­душ­ку и впал в по­лу­за­бы­тье. Вско­ре у него ста­ли хо­ло­деть ру­ки и но­ги. Од­на из его ду­хов­ных до­че­рей ста­ла чи­тать мо­лит­вы на ис­ход ду­ши. Отец Ро­ман от­крыл гла­за и по­смот­рел вы­со­ко вверх, по­том по­вел гла­за­ми впра­во и скло­нил го­ло­ву к пле­чу. За­тем вздох­нул еще несколь­ко раз... В семь ча­сов ве­че­ра 8 сен­тяб­ря 1937 го­да ду­ша свя­щен­но­ис­по­вед­ни­ка ото­шла ко Гос­по­ду.
В де­вять ча­сов ве­че­ра при­шел про­то­и­е­рей Зо­си­ма об­ла­чить по­чив­ше­го, он же и от­пе­вал его. Про­то­и­е­рей Ро­ман был по­гре­бен на го­род­ском клад­би­ще в Ма­ло­я­ро­слав­це.
3 ав­гу­ста 1999 го­да по бла­го­сло­ве­нию Пат­ри­ар­ха Мос­ков­ско­го и всея Ру­си Алек­сия II бы­ли об­ре­те­ны мо­щи свя­щен­но­ис­по­вед­ни­ка Ро­ма­на и пе­ре­не­се­ны в Моск­ву в храм По­кро­ва Бо­жи­ей Ма­те­ри на Лы­щи­ко­вой го­ре.
Еще при жиз­ни свя­щен­но­ис­по­вед­ни­ка бы­ли слу­чаи, ко­гда лю­ди по его мо­лит­вам по­лу­ча­ли ис­це­ле­ния. Вес­ной 1932 го­да тя­же­ло за­бо­ле­ла ду­хов­ная дочь от­ца Ро­ма­на Ксе­ния Алек­сан­дров­на Ка­ло­ши­на, ко­то­рой бы­ло то­гда два­дцать пять лет. Вра­чи по­ста­ви­ли ди­а­гноз: вос­па­ле­ние подъ­языч­ной же­ле­зы. В те­че­ние пя­ти су­ток она не мог­ла ни есть, ни пить, тем­пе­ра­ту­ра дер­жа­лась все вре­мя око­ло 40 гра­ду­сов. Шею раз­ду­ло, и она ста­ла ши­ре го­ло­вы, язык опух и стал си­ним; врач, чтобы как-то об­лег­чить стра­да­ния, ка­пал на язык во­ду. Ксе­ния Алек­сан­дров­на по­чув­ство­ва­ла, что уми­ра­ет, и по­сла­ла сво­ей ма­те­ри, Ма­рии Яко­влевне, за­пис­ку, про­ся ее прий­ти про­стить­ся. Но ее не пу­сти­ли в па­ла­ту, опа­са­ясь, что за­боле­ва­ние ин­фек­ци­он­ное, и за­ве­ду­ю­щий боль­ни­цей ска­зал: «Ес­ли Ни­ко­лай Алек­сан­дро­вич Се­маш­ко под­пи­шет раз­ре­ше­ние, то я пу­щу». В тот же день Ма­рия Яко­влев­на на­шла док­то­ра Се­маш­ко и рас­ска­за­ла ему об уми­ра­ю­щей до­че­ри, он тут же на­пи­сал за­пис­ку, чтобы ее немед­лен­но про­пу­сти­ли.
Все это вре­мя Ма­рия Яко­влев­на об­ра­ща­лась с мо­лит­вен­ной прось­бой к от­цу Ро­ма­ну. При­дя к до­че­ри, она за­ста­ла ее вы­здо­рав­ли­ва­ю­щей. Ксе­ния Алек­сан­дров­на рас­ска­за­ла, что в преды­ду­щую ночь ей явил­ся отец Ро­ман. Он шел по воз­ду­ху в свя­щен­ни­че­ском об­ла­че­нии крас­но­го цве­та с ча­шей в ру­ках. При­бли­зив­шись, он бла­го­сло­вил ее и при­ча­стил Свя­тых Та­ин. С это­го вре­ме­ни к ней ста­ли воз­вра­щать­ся си­лы, и она вы­здо­ро­ве­ла.


Со­ста­ви­тель игу­мен Да­мас­кин (Ор­лов­ский)

«Жи­тия но­во­му­че­ни­ков и ис­по­вед­ни­ков Рос­сий­ских ХХ ве­ка Мос­ков­ской епар­хии. Июнь-Ав­густ». Тверь, 2003 год, стр. 184-248.


Биб­лио­гра­фия

ЦА ФСБ РФ. Арх.№ Р542304. Л. 63, 81, 90, 95, 99, 108, 192-194, 198, 363.
Ива­но­ва М.А. Вос­по­ми­на­ния. Ру­ко­пись.
В об­щее со­бра­ние всех пол­но­прав­ных и при­ем­ных бра­тьев Кре­сто­воз­дви­жен­ско­го тру­до­во­го брат­ства свя­щен­ни­ка Ро­ма­на Мед­ве­дя за­яв­ле­ние о ре­ли­ги­оз­но-нрав­ствен­ной сто­роне жиз­ни брат­ства. Ру­ко­пись.
Бо­рю­ти­на З. Брат­ская об­щи­на при хра­ме свя­ти­те­ля Алек­сия в Гли­ни­щев­ском пе­ре­ул­ке на Боль­шой Дмит­ров­ке в Москве, воз­глав­ля­е­мая от­цом Ро­ма­ном в 20-30-х го­дах на­ше­го сто­ле­тия. Ру­ко­пись.
Кон­це­вич И.М. Оп­ти­на пу­стынь и ее вре­мя. ТСЛ, 1995.
Про­то­и­е­рей Ни­ко­лай До­нен­ко. Мос­ков­ский жур­нал. М., 1996. № 3.
Да­мас­кин (Ор­лов­ский), игу­мен. Му­че­ни­ки, ис­по­вед­ни­ки и по­движ­ни­ки бла­го­че­стия Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви ХХ сто­ле­тия. Кн. 4. Тверь, 2001.

Ис­точ­ник: http://www.fond.ru

Молитвы

Тропарь священноисповеднику Роману Медведю

глас 4

Кронштадтскаго пастыря чадо духовное,/ флота Черноморскаго окормителя,/ московския паствы похвалу и радование,/ исповедника православныя веры непоколебимаго,/ сохраньшаго в страданиих своих/ Безценный Бисер – Христа,/ приидите, вернии,/ светло прославим священноисповедника Романа и воспоим ему:// моли, пастырю добрый, Христа Бога спастися душам нашим.

Перевод: Кронштадтского пастыря духовное чадо, Черноморского флота окормителя, московской паствы славу и радость, исповедника православной веры непоколебимого, сохранившего в мученичестве своем Бесценный Бисер - Христа, придите, верующие, светло прославим священноисповедника Романа и воспоем ему: «Моли, пастырь добрый, Христа Бога о спасении душ наших».

Случайный тест

(10 голосов: 5 из 5)