Дмитрий Шеваров: «На первом припёке – свечные огоньки мать-и-мачехи»

Дмитрий Шеваров: «На первом припёке – свечные огоньки мать-и-мачехи»

(8 голосов5.0 из 5)

Для каж­дого вре­мени года у нас при­па­сены кро­шеч­ные рас­сказы Дмит­рия Шева­рова. Пер­вый ручей, ста­рая род­ная дверь, теп­ло­воз­ные гудки и про­сини неба – ничего осо­бен­ного по отдель­но­сти, но вме­сте скла­ды­ва­ются в весен­нюю симфонию.

Напом­ним: автор – лау­реат пре­мии «Ясная Поляна» и дру­гих писа­тель­ских и жур­на­лист­ских пре­мий, чью прозу с удо­воль­ствием читают взрос­лые и дети, щедро поде­лился  с нами творчеством.

С недав­них пор три­жды дедушка, друг детей всех воз­рас­тов (от рож­де­ния и до послед­него вздоха) Дмит­рий Ген­на­дье­вич пишет сразу и для всех, поэтому на его про­из­ве­де­ниях смело можно ста­вить знак «от 0 до 100 плюс».

Писа­тель дове­рил «Азбуке вос­пи­та­ния» отрывки из неопуб­ли­ко­ван­ной книги «Тень Петра». Осен­ние и зим­ние отрывки вы уже читали, при­шло время для весен­них мини-рас­ска­зов и эссе.

Внешне ино­гда кажутся безыс­кус­ными, неза­мыс­ло­ва­тыми, но в этом и есть их глав­ный сек­рет: рас­ска­зики вроде про­стые, а на душе сразу ста­но­вится бла­го­датно. Почему? Навер­ное, потому что, как счи­тал Михаил При­швин, глав­ное содер­жа­ние про­из­ве­де­ния – это сама душа автора.

Нельзя не вспом­нить и вот это при­швин­ское, так под­хо­дя­щее к необы­чай­ной прозе Шева­рова: «Каза­лось, будто кто-то долго бежал за вес­ной, дого­нял и, нако­нец, кос­нулся её, и она оста­но­ви­лась и задумалась…
Да, нико­гда новая весна не бывает, как ста­рая, и оттого так хорошо ста­но­вится жить – с вол­не­нием, с ожи­да­нием чего-то нового в этом году».

post 2011051 1428863948 - Дмитрий Шеваров: «На первом припёке – свечные огоньки мать-и-мачехи»

Отрывки из книги «Тень проходящего Петра»

«…Так что выно­сили боль­ных на улицы и пола­гали на посте­лях и кро­ва­тях, дабы хотя тень про­хо­дя­щего Петра осе­нила кого из них» (Деян. 5:15).

Светотень Петра

Почему-то хорошо пред­став­ляю, как стре­ми­тельно шел Петр, рас­се­кая толпу,  как люди бежали за апо­сто­лом, дого­няя его цели­тель­ную тень и падая в пыль, ложась на песок или на мостовую.

Жизнь Петра  пред­став­ля­ется  теперь сло­жен­ной из камня, недвиж­ной.  Про его тень мы давно забыли. Лишь в ред­кие мгно­ве­нья мы вдруг чув­ствуем: и тень может быть све­том.   И как же нам хочется тогда хоть на несколько минут удер­жаться в этой спа­си­тель­ной све­то­тени. А когда про­хо­дит время, то  мы при­жи­ма­емся памя­тью именно к этим мгно­ве­ньям необъ­яс­ни­мой пол­ноты бытия.

Запе­чат­леть эти мгно­ве­нья в слове – напрас­ный труд, но мы совер­шаем этот напрас­ный труд, потому что в нём наше упо­ва­ние, наше сопро­тив­ле­ние смерти. Мы верим, что Гос­подь дого­во­рит недо­го­во­рен­ное нами,  под­бе­рёт обро­нен­ные  слова, как соби­рает он  дале­кие звуки, гас­ну­щие в сумер­ках.  И тогда  обломки  нашей речи вой­дут в плоть юного,    как све­жая глина,  бытия.

Первый ручей        

Одна­жды в конце зимы я жил в деревне. По ночам ещё моро­зило. Днём снег так свер­кал на солнце, что каза­лось: вот-вот он нач­нет таять. Но снег не таял.

Я вышел на берег и сел на пере­вер­ну­тую дере­вян­ную лодку. Было так хорошо, так тихо. Вдруг я услы­шал какие-то хит­рые звуки, они шли из-под лодки. Это были еле уло­ви­мые пере­ливы коло­коль­чи­ков.  Ино­гда они сме­ня­лись  тон­ким шеле­сте­нием фольги.

Я встал на кор­точки и при­жался ухом к отта­яв­шей щелке между  сугро­бом  и лод­кой, и понял, что где-то там, на глу­бине, течет пер­вый весен­ний ручей. Еще никому неви­ди­мый, он торит себе дорогу,  поёт, хотя услы­шать его пока никто не может.

Дверь

В подъ­езде моего дет­ства была фанер­ная дверь. Потя­нув за ручку, косо, не без изя­ще­ства, при­би­тую с внеш­ней сто­роны, в подъ­езд легко мог войти и ста­рый, и малый. Ручка была теп­лая, дере­вян­ная.  Стоит подер­жаться за нее – и на душе веселее.

В том доме у нас уже давно никто не живет, но ино­гда я при­ез­жаю в Вологду и при­хожу к нашему подъ­езду, чтобы про­сто подер­жаться за род­ную ручку. Правда, при­кру­чена она уже к новой, желез­ной двери. Рядом домо­фон, как везде теперь.

Поезд при­хо­дит рано утром и, когда я под­хожу к дому, все ещё спят. И это заме­ча­тельно. Можно спо­койно посто­ять, ощу­щая в руке тепло ста­рого дерева.

Не знаю, сколько я так стою у закры­того подъ­езда, дер­жась за ручку. Уви­дит кто, поду­мает, что это бомж стоит и дер­жится, чтобы не упасть. Кстати, слова «бомж» не слы­шал в  дет­стве. А пья­нень­ких мы любили, потому что они были все­гда добрые.

Тут из сосед­него подъ­езда вышел чело­век с соба­кой. Собака зев­нула, рав­но­душно глядя на меня. Потом и чело­век заме­тил меня и тоже зев­нул. Мне стало неудобно, и я отпу­стил ручку двери. Посмот­рел на наши окна на вто­ром этаже и пошел обратно на вок­зал – груст­ный и счаст­ли­вый. И чего было в душе больше – гру­сти или сча­стья – знал лишь Господь.

Нараспашку

Я бы хотел смот­реть на мир удив­ленно, широко откры­тыми гла­зами. Но жизнь сло­жи­лась так, что «в кадр» попа­дает все больше урод­ли­вого, гру­бого, а бывает – и про­сто мер­зо­сти. От этого мы начи­наем инстинк­тивно зажму­ри­ваться.  При­вы­каем жить с почти закры­тыми гла­зами. Остав­ляем себе лишь щелки, в кото­рые испу­ганно наблю­даем за жиз­нью. Но так хочется вер­нуть себе довер­чи­вость и открыть глаза нарас­пашку. Помоги нам, клю­чарь бла­го­дати, Петре апостоле!

Весенний вечер в храме

Низ­кое солнце сквозь окно падает на ико­но­стас, высве­чи­вая то апо­стола Петра, то апо­стола Павла. Люди, про­ходя в этом свете, кажутся бес­плот­ными. Потом свет бережно оку­ты­вает Бого­ро­дицу и начи­нает гас­нуть, гас­нуть под «Свете Тихий…»

Я подо­шел к кли­росу, и тут малень­кая девочка вдруг взяла меня за руку. Я при­сел на кор­точки рядом с ней. Она взяла вто­рую мою руку. Потом ска­зала: «Я думала, что вы дядя Паша, а вы не дядя Паша?»

«Нет, я дядя Дима».
Но она так и не выпу­стила мои руки.

c69c9956b723 - Дмитрий Шеваров: «На первом припёке – свечные огоньки мать-и-мачехи»

Пасхальное утро

Про Пасху нам никто не гово­рил, но сло­вом Пасха дышал весен­ний воз­дух, шеле­стел и похру­сты­вал, как пода­роч­ная бумага. Вот-вот   раз­вер­нется перед тобой что-то такое…

Помню осо­бен­ный свет в доме, осо­бен­ное солнце на лице («играет»), осо­бен­ное чув­ство неве­со­мо­сти в теле, необъ­яс­ни­мая радость, вита­ю­щая меж людей и пред­ме­тов, между небом и землей.

Выхожу на пло­щадку нашего вто­рого этажа, чтобы бежать во двор, и тут на секунду  слепну от солнца, бью­щего в низ­кие окна, зами­раю от пред­вку­ше­ния купа­ния в свете, оку­на­ния в свет, как в купель. И воз­дух, зале­та­ю­щий в фор­точки, из две­рей подъ­езда, – он не сне­го­вой уже, а трав­ный. Хотя ника­кой травы ещё нет. Только на бугорке в саду, на пер­вом при­пеке – свеч­ные огоньки мать-и-мачехи.

В углах двора, в тени еще угрюмо глы­бится ста­рый снег. Дедушка берет лопату, рас­ки­ды­вает его по двору, чтобы быст­рее стаял.

Ска­мейка  под липой высохла и даже про­гре­лась, при­ятно при­ло­жить ладонь к серым, мор­щи­ни­стым  дос­кам. Вот и играем на ска­мейке, возим машинки туда-сюда, а ветер при­ятно тро­гает виски, щеки, хочется дышать глубже и глубже. Хочется стя­нуть шапку и ловить голо­вой ветер, солнышко.

Кошка при­шла на нашу ска­мейку, рас­тя­ну­лась бла­женно,  при­шлось нам с машин­ками потесниться.

Тонень­кие облачка, почти при­зрач­ные, как орен­бург­ские платки, про­ле­тают по синеве неба. Хозяйки окна моют, туда-сюда створ­ками водят. Солнце пры­гает от окна к окну, падает в лужи и отска­ки­вает от них как мячик.

На ого­ро­дах костерки зани­ма­ются. Земля курится. Скоро и яблони зады­мятся белым цветом.

Я пошёл проведать небо

Под калит­кой лежит вода, а в ней – небо. Ещё пустое, чистое, как холст на подрамнике.

Оно воз­вра­ща­ется раньше обла­ков и птиц. Пона­чалу про­сто небо, а потом все осталь­ное: облака, птицы, оду­ван­чики, ледоход…

На земле идёт подроб­ная жизнь. Сочится рых­лый снег, опа­дают послед­ние сугробы, бьются частым пти­чьим сер­деч­ком малень­кие ручьи… Но глав­ное про­ис­хо­дит в небе. В нём про­ис­хо­дит синева.

Как хорошо бы сей­час про­ве­дать воло­год­ское небо. Оно совсем не такое, как в Москве. Оно пониже будет. А по цвету – под стать купо­лам воло­год­ского Софий­ского собора, серо-сереб­ри­стым, пол­ным бла­го­род­ной тишины.

Если забраться на коло­кольню собора, то небо будет  рядом. И видно, что земля похожа на домаш­ний пирог, кругла по бокам, и бока про­пе­чены про­щаль­ными лучами вечер­ней зари.

Неболь­шое небо, а вот тянет про­ве­дать. Слышу, будто кто вор­чит на меня: «Небо, небо.., лучше бы посмот­рел, что на земле тво­рится – всё не слава Богу».

Но – слава Богу! – есть небо.

Тепловозные гудки

Где-то в ночи загу­дел теп­ло­воз, и я проснулся. Какой это был горест­ный и оди­но­кий звук!

Теп­ло­воз давно ушел, а я остался сидеть на диване. Тикали часы в кори­доре, ноч­ное без­мол­вие вновь сомкну­лось над моей головой.

А теп­ло­воз летел где-то сквозь тьму, среди дмит­ров­ских лесов, и уже на дру­гих пере­ез­дах раз­да­вался его сип­лый гул, более похо­жий на плач.

Зачем он позвал меня? О чем он хотел мне напомнить?

Я вспом­нил, как в отро­че­стве теп­ло­воз­ные гудки звали меня на вок­зал, я тол­кался у касс, бро­дил по пер­рону или про­тис­ки­вался между чемо­да­нов, кото­мок и рюк­за­ков в зале ожи­да­ния. Люди спали, дре­мали или сидели в той сми­рен­ной задум­чи­во­сти, какую я больше нигде не встречал.

Я воз­вра­щался домой счаст­ли­вый и груст­ный, рас­те­рян­ный от воз­вра­ще­ния к самому себе. После суто­локи вок­зала уеди­не­ние было осо­бенно слад­ким. И книжка на столе, и сту­ко­ток бабуш­ки­ной швей­ной машинки в сосед­ней ком­нате, и шур­ша­ние дедуш­ки­ной газеты, и тихое бор­мо­та­нье радио…

Ни с кем я тогда на вок­зале не зна­ко­мился и даже не заго­ва­ри­вал. Ну, быть может, кра­еш­ком глаза любо­вался на какую-нибудь девочку-ровес­ницу, кото­рая  шла по пер­рону или на мгно­ве­нье появ­ля­лась в окне поезда. Взгляды для меня зна­чили больше чем слова, а  сердце   было так  зата­енно счаст­ливо, как будто я с кем-то очень близ­ким и люби­мым про­го­во­рил до утра…

Соб. инф.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки