Илья Сургучев «Детство императора Николая II»

Илья Сургучев «Детство императора Николая II»

(6 голосов4.3 из 5)

 

Живые и яркие подроб­но­сти дет­ства послед­него рос­сий­ского импе­ра­тора, свя­того цар­ствен­ного стра­сто­терпца, увле­ка­тельны. Книга Ильи СУРГУЧЕВА напи­сана от лица маль­чика, кото­рый по сте­че­нию обсто­я­тельств вос­пи­ты­вался вме­сте с малень­ким Нико­лаем Алек­сан­дро­ви­чем в Анич­ко­вом дворце. Каким оно было, вос­пи­та­ние детей по-рома­нов­ски? Пуб­ли­куем ста­тью в память о дате в конце октября – коро­на­ции  Госу­даря.

 

I.D. Surguchev 247x300 - Илья Сургучев «Детство императора Николая II»

Повесть Ильи Сур­гу­чева – чуть ли не един­ствен­ный источ­ник све­де­ний о дет­стве Царя-муче­ника. И даже про­фес­си­о­наль­ные исто­рики ссы­ла­ются на нее порой как на доку­мент, не ого­ва­ри­вая, что это худо­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние. Повесть дышит досто­вер­но­стью, но не исто­ри­че­ской, а, если можно так выра­зиться, сер­деч­ной. Веришь доб­роте, веришь без­уко­риз­нен­ной чест­но­сти, чистоте, весе­ло­сти, состра­да­тель­но­сти, вели­ко­ду­шию, веришь чело­ве­че­ской доб­ро­ка­че­ствен­но­сти Рома­но­вых – как это пере­дано в пове­сти. Но веришь «худо­же­ственно», серд­цем, с бла­го­дар­но­стью не только пол­ков­нику Вла­ди­миру Кон­стан­ти­но­вичу Оллон­гр­эну (1877 – 1943), но и неза­слу­женно оста­ю­ще­муся в тени рус­скому писа­телю Илье Дмит­ри­е­вичу Сур­гу­чеву (1881 – 1956), кото­рый вына­ши­вал самое зна­ме­ни­тое свое про­из­ве­де­ние десять лет после смерти Оллон­гр­эна – повесть вышла в Париже в изда­тель­стве «Воз­рож­де­ние» в 1953 году.

Загадка, но другая

Глав­ным собы­тием пове­сти явля­ется слу­чай, опи­сан­ный в главе под назва­нием «Ссора». Вели­кий Князь Нико­лай Алек­сан­дро­вич (буду­щий царь Нико­лай II, а пока что Ники) ото­мстил совос­пи­тан­нику Володе Оллен­гр­эну за полу­чен­ные от оного в преды­ду­щий день побои, а именно – устроил во дворе Анич­кова дворца, на катке, «вол­чью яму», в кото­рую Володя и уго­дил. При­об­ще­ние чита­теля к этой исто­рии осу­ществ­ля­ется авто­ром очень свое­об­разно. Еще не зная, в чем состо­яло дело, мы обна­ру­жи­ваем, что Госу­дарь Нико­лай II пом­нил тот слу­чай всю свою жизнь.

V.K.Ollongren 1913 205x300 - Илья Сургучев «Детство императора Николая II»Тут стоит заме­тить, как необычно постро­е­ние пове­сти. Пер­вые четыре главы сооб­щают после­до­ва­тельно уди­ви­тель­ную исто­рию бед­ной вдовы, став­шей пер­вой учи­тель­ни­цей стар­шего сына Наслед­ника Пре­стола. Но как только ее сын Володя Оллен­грэн посе­ля­ется во дворце, линей­ность повест­во­ва­ния обры­ва­ется, и в главе «Загадка» мы от пер­вого зна­ком­ства Володи с Вели­ким Кня­зьями пере­но­симся к послед­ней встрече пол­ков­ника Оллен­гр­эна со своим Импе­ра­то­ром. Как комен­дант Сева­сто­поля Оллен­грэн полу­чает вдруг воз­мож­ность дове­ри­тель­ной беседы с Госу­да­рем. Он больше нико­гда не уви­дит Царя: прой­дет немного меся­цев, и Царь ока­жется лишен­ным пре­стола и аре­сто­ван­ным. Но сей­час – оста­но­вив­ше­еся мгно­ве­ние: осень 1916 года, при­вок­заль­ная тем­нота в Сева­сто­поле, огоньки папи­рос и раз­го­вор один на один. Сама кар­тина этой беседы под­чер­ки­вает ее сокро­вен­ный характер.

Царь начи­нает раз­го­вор с вопроса: «Вы помните воз­душ­ный шарик?» Пол­ков­ник теря­ется, про­сто от неожи­дан­но­сти. Видимо, он и вправду не сразу понял, о чем идет речь, поскольку ниже мы читаем: «Словно мол­ния разо­рва­лась вдруг в моей голове. С отчёт­ли­во­стью, будто это слу­чи­лось вчера, я вспом­нил всё. И по какой-то неожи­данно нале­тев­шей на меня ото­ропи про­дол­жал всё отри­цать и стоял на своём: “Ничего не могу при­пом­нить, Ваше Импе­ра­тор­ское Величество”».

Раз­го­вор этот начи­на­ется в главе «Загадка», про­дол­жа­ется в главе «Про­щаль­ное вос­кре­се­нье» («Про­ще­ное» – но оно раз­лу­чило Володю и Ники) и лишь в конце главы «Ссора» (а перед ней еще «Бала­ганы») мы зна­ко­мимся с его завер­ше­нием. Тогда мы знаем уже всю исто­рию с шари­ком, и пове­де­ние Володи, и нехо­ро­ший посту­пок Ники, и то, как он пой­ман был на этом поступке отцом. В главе «Загадка» Оллен­грэн зада­ется вопро­сом, почему Импе­ра­тор, не остав­ляя его своим вни­ма­нием и про­яв­ляя посто­ян­ное уча­стие к его жизни, нико­гда и сло­вом не обмол­вился о дет­ских годах, про­ве­ден­ных вме­сте. Осе­нью 1916 года, каза­лось бы, воз­ни­кает ответ. «Он нико­гда мне этого не про­стил», – думает пол­ков­ник, но думает не о побоях, нане­сен­ных им Ники, а о «трёпке», кото­рую задал Ники отец и о кото­рой Оллен­грэн ничего не знал до раз­го­вора в Сева­сто­поле десятки лет спу­стя. Но то, как завер­ши­лась послед­няя встреча пол­ков­ника с Импе­ра­то­ром, отме­няет при­шед­шую ему в голову догадку:

«Вдруг импе­ра­тор сказал:

– У вас утом­лён­ный вид. Надо бы поле­читься, отдохнуть…

Я отве­тил, что соби­ра­юсь, уже отпуск – в кар­мане и через неделю еду на кав­каз­ские группы.

Госу­дарь про­тя­нул руку и как-то про­сто, по-сол­дат­ски, сказал:

– Счаст­ливо!

И под­нялся в вагон, легко спру­жи­нив руками. И вдруг с пло­щадки повер­нулся и ска­зал мне в темноту:

– Да! Если будешь в Тифлисе, пере­дай от меня поклон князю Орлову.

И скрылся. А я чуть не грох­нулся на тырс от этого дру­же­ского, преж­него, дет­ского, забы­того “ты”».

Загадка в дру­гом. Почему Оллен­грэн мол­чал? Почему он так и не при­знался, что пом­нит исто­рию с воз­душ­ным шари­ком? Почему ему трудно было при­знаться? После слов «Ничего не могу при­пом­нить, Ваше Импе­ра­тор­ское Вели­че­ство» читаем: «Царь был редко умный, про­ни­ца­тель­ный и наблю­да­тель­ный чело­век. Веро­ятно, он раз­га­дал мою драму. Веро­ятно, он отлично понял моё сму­ще­ние и, как на ред­кость вос­пи­тан­ный чело­век, не давал мне этого понять. Я же, чув­ствуя, как краска зали­вает лицо, бла­го­да­рил Бога за тем­ноту ночи, за отсут­ствие луны, за сла­бое мер­ца­нье звёзд. Госу­дарь, веро­ятно, так же чув­ство­вал краску моего лица, как я. Даже в тем­ноте я чув­ство­вал его снис­хо­ди­тель­ную улыбку». В чем же могла заклю­чаться «драма» в душе у Олленгрэна?

 Хохотун и злоба

В книге весе­лый Ники, при­тво­рив­шись, что отдаст сей­час шарик, перед самым Воло­ди­ным носом отпу­стил шарик в небо – что воз­об­но­вило Воло­дину ярость, и он пере­стал нано­сить удары по Ники только когда тот заме­тил: «Ты смотри, кровь пой­дёт, узнают, обоим вле­тит». Без­воз­врат­ная утрата сча­стья (шарика) его обла­да­те­лем лишила смысла жизнь маль­чика, но очень скоро сча­стье вер­ну­лось, ибо мама выпол­нила свое обе­ща­ние: утром к его кро­вати были при­вя­заны два шарика: «И опять ком­ната, кото­рую я так хорошо знал, пока­за­лась мне новой, инте­рес­ной и жизнь – радост­ной и пол­ной. Я был счаст­лив и чув­ство­вал в сердце при­лив доб­роты. Меня мучили сомне­ния: уж не слиш­ком ли я вчера опол­чился на ста­рого друга Ники?» Мне пред­став­ля­ется, что в этом «не слиш­ком ли я вчера опол­чился на ста­рого друга Ники?» и можно найти объ­яс­не­ние тому сму­ще­нию, кото­рое овла­дело пол­ков­ни­ком Оллен­гре­ном спу­стя почти сорок лет в раз­го­воре с Госу­да­рем: он вспом­нил тогдаш­нее свое озлобление.

V.K.Nikolai Aleksandrovich 1875 300x261 - Илья Сургучев «Детство императора Николая II»

При пер­вом чте­нии об этом и не поду­ма­ешь. Дет­ский вос­торг на мас­ля­нич­ном гуля­нии, еще боль­ший вос­торг от неви­дан­ной кра­соты воз­душ­ных шаров («Всё исчезло для меня, даже шум, даже музыка. Я ослеп и оглох. Если бы пре­зри­тель­ный мужик ска­зал мне: “Кадет, сними сапоги, я дам тебе за них шар”, я бы не заду­мался ни на одну минуту»), все опи­са­ние овла­де­ния сча­стьем (шаром) и пол­ноты обла­да­ния им вплоть до чув­ства про­фан­но­сти тех, кто не может тебя понять («Шар не пора­зил ни маму, ни Аннушку: тем хуже для них»), – всё это пере­дано так живо, что создает без­ого­во­роч­ную моти­ви­ро­ван­ность пове­де­ния Володи при изве­стии, что «Никенька» взял шар и бегает с ним по саду: «Меня трясла лихо­радка. Я не пом­нил, как сами собой натя­ги­ва­лись мои штаны и левый сапог вле­зал на пра­вую ногу. Руки тряс­лись, пальцы не попа­дали в петли. Мысль была одна: спа­сать шар, спа­сать какой бы то ни было ценой, пока не поздно. Как сума­сшед­ший, выбе­жал я в сад: без шинели. Ничего не заме­чал: ни адского холода, ни снега, валив­ше­гося мне за ворот, ни скольз­ко­сти пути. Была одна сума­сшед­шая мысль: где Ники? Что с шаром? Чув­ство­вал одно: Ники мой злей­ший враг. Всё осталь­ное: ста­рая дружба, дво­рец, то ощу­ще­ние раз­ницы, кото­рое у меня начи­нало уже обра­зо­вы­ваться (“правда, что ты учился с вели­кими кня­зьями”), – всё выле­тело из головы…»

С самого начала опи­са­ния погони дан кон­траст между весе­лой шало­стью и «оправ­дан­ной» зло­бой: «И вдруг оно где-то между дере­вьев мельк­нуло, цвет­ное пятно. Как стрела, пущен­ная из лука, я бро­сился туда. Ники, зави­дев меня, со сме­хом бро­сился нау­тёк. О, этот пре­лест­ный, шалов­ли­вый, почти дев­чо­но­чий смех! У нас в Кор­пусе был один кадет с таким же сме­хом, и все­гда при нём я вспо­ми­нал Ники. Но сей­час это был смех злей­шего врага».

Даль­ней­шее опи­са­ние полу­чает задор­ное раз­ви­тие: «Вот-вот уже схва­тил его за шиво­рот – ан нет: он уже мет­нулся вокруг дерева и увильнул.

– Отдай шар! – кри­чал я. – Не твой шар!

– Теперь мой, не возь­мёшь, – отве­чал Ники, и пре­лест­ное цвет­ное пятно тума­нило у меня перед глазами.

– Ты не сме­ешь тро­гать мой шар!

– Мне его Аннушка дала. Знать тебя не знаю».

И дет­ское слово – «хохо­тун» – внед­ря­ется как пол­но­прав­ное: «На Ники напал хохо­тун, сереб­ром этого звон­кого смеха полон весь зим­ний, с креп­ким, как сахар, сне­гом сад. С удо­воль­ствием, как выздо­ров­ле­ние, я чув­ство­вал, что моя пер­во­на­чаль­ная злость пере­хо­дит в доб­рое и бла­го­же­ла­тель­ное чув­ство: так при­ятно, в креп­ких сапо­гах и чув­ствуя уси­лен­ное тепло в теле, бегать, сколь­зить, лов­читься с рас­то­пы­рен­ными руками, звонко рычать и сме­хом отве­чать на смех. И вдруг слу­чи­лось дол­го­ждан­ное. Ники под­нял руки в знак сдачи…» – чтобы вскоре весе­лость, как это часто и бывает, пере­шла гра­ницы доз­во­лен­ного. А на сле­ду­ю­щий день, в созда­нии вол­чьей ямы – тем паче. Как вспо­ми­нал об этом слу­чае – «после всего», в эми­гра­ции – пол­ков­ник Оллен­грэн? Он вспо­ми­нал об этом честно, назы­вая весе­лость весе­ло­стью, а злобу злобой.

Веселый – значит хороший

Импе­ра­тор Алек­сандр II обре­тает неожи­дан­ные и по-домаш­нему рас­по­ла­га­ю­щие черты. Мы встре­ча­емся с ним в главе «Семья»: «Во-пер­вых, от него оча­ро­ва­тельно пахло, как от цветка. Он был весё­лый и не наду­тый. В его глаза хоте­лось бес­ко­нечно смот­реть. В этих гла­зах сидела такая улыбка, за кото­рую можно было жизнь отдать. И как он умел играть, этот милый дедушка, и какой мастер был на самые забав­ные выдумки! Он играл в прятки и зале­зал под кро­вать. Он ста­но­вился на чет­ве­реньки и был конём, а Жор­жик – ездо­ком, и конь кри­чал: Дер­жись твёрже, опрокину!»

1878 253x300 - Илья Сургучев «Детство императора Николая II»

Но глав­ное то, что и в голову не могло бы прийти, если судить по фото­гра­фиям Царя-Осво­бо­ди­теля, на кото­рых обычно мы видим мрач­ный, потух­ший взгляд, а нередко и явственно обре­чен­ный. А тут: «В этих гла­зах сидела такая улыбка, за кото­рую можно было жизнь отдать». Чело­век весе­лый – зна­чит хороший.

Повесть Сур­гу­чева прав­дива и во всех дета­лях пси­хо­ло­ги­че­ски точна. Дети и вправду любят сек­реты, млад­шие же и вправду легко ста­но­вятся «выда­валь­щи­ками». Через увле­чен­ную игру Импе­ра­тора Алек­сандра II с вну­ками воз­ни­кает умо­ри­тель­ная тема «синих усов» Импе­ра­тора: «Дедушка вдруг опе­шил и спро­сил: “Какие синие усы? Что ты, брат, выду­мал?”». В итоге Жор­жик выдает сек­рет, и лубоч­ная кар­тинка, посвя­щен­ная рус­ско-турец­кой войне, пода­рен­ная детям их дру­гом, лам­пов­щи­ком и быв­шим сол­да­том, предъ­яв­ля­ется Госу­дарю. Неслу­чаен и пане­ги­рик сол­дату, неожи­данно про­из­не­сен­ный от сердца Импе­ра­то­ром Алек­сан­дром II после рас­смот­ре­ния лубка и раз­го­вора с вну­ками, при­знав­ши­мися в том, откуда у них «кар­тинка»: «“Пари держу, что это папин сол­дат”. И тут, забыв нас, взрос­лые заго­во­рили очень ожив­лённо, и дедушка, раз­ма­хи­вая своим лёг­ким как пух плат­ком, начал взвол­но­ванно дер­жать речь:

Луч­шими учи­те­лями детей, самыми талант­ли­выми, были все­гда папины сол­даты, да‑с! Не мудр­ство­вали, ника­кой такой спе­ци­аль­ной педа­го­гики, учили по бук­варю, а как учили! Моло­дец сол­дат! Пере­дайте ему моё спа­сибо! Один такой сол­дат лично мне со сле­зами на гла­зах гово­рил одна­жды: где под­нят рус­ский флаг, там он нико­гда уже не опус­ка­ется. А Ломоносов?»

Целый пане­ги­рик, в нем и слава Рос­сии, и любовь рус­ских царей к про­стому народу, и (глав­ное, может быть) при­о­ри­тет вос­пи­та­ния сердца по отно­ше­нию к «про­све­ще­нию». А если вспом­нить всем извест­ное отно­ше­ние Импе­ра­тора Нико­лая II к про­стому сол­дату, то выстро­ишь и пре­ем­ствен­ность. Послед­няя при­кро­венно обо­зна­чена в пове­сти, ибо в ней упо­мя­нуты мно­гие пра­вив­шие Рос­сией Рома­новы: Импе­ра­тор Петр I, а также, без про­пус­ков, от Импе­ра­тора Нико­лая I до Импе­ра­тора Нико­лая II и, нако­нец, Цеса­ре­вич Алек­сей Николаевич.

Всем известно, что Царь Нико­лай II страха никому не вну­шал. Ино­гда счи­тают – Чарльз Гиббс, напри­мер – что это и было его глав­ной бедой. Для тех же, кому по душе хулить Госу­даря, это лиш­ний повод к насмеш­кам над ним. Бог с ними, речь не о них, и они навер­няка не пой­мут дру­гого сви­де­тель­ства: Госу­дарь вну­шал трепет.

О том пишут и Чарльз Гиббс, и Анна Выру­бова, и это в точ­но­сти соот­вет­ствует пере­жи­ва­нию Володи Оллен­гр­эна: «И когда Ники, этот коз­лё­нок, поправ­ляя меня в пении, пове­ле­вал мне не оши­баться, он смот­рел на меня такими гла­зами, кото­рых я нигде не видал, и я чув­ство­вал неко­то­рую робость, совер­шенно тогда необъ­яс­ни­мую, как будто ого­нёк при­ка­сался к моей крови».

Будущий Царь

Досто­ин­ство – вот что соблю­дал Госу­дарь. Пред­по­ла­гал в дру­гих и неукос­ни­тельно соблю­дал в себе самом. В пове­сти Сур­гу­чева мы встре­ча­емся с ним сразу же. При­ве­дем отры­вок из главы «Пер­вое знакомство»:

«– Какие же вы вели­кие, когда вы – маленькие?

– Нет, мы – вели­кие кня­зья, – серьёзно, с верой в правоту, наста­и­вал старшенький.

Вто­рой мол­чал, смот­рел на меня во все глаза и сопел.

– Хорошо, – ска­зал я, ста­но­вясь наиз­го­товку, – если вы – вели­кие кня­зья, тогда, хочешь, вы оба на левую руку.

– Мы не пони­маем, – ска­зал старшенький.

– Чего ж не пони­мать? – ска­зал я. – Вот видишь, пра­вую руку я завя­зы­ваю поя­сом, а левую на вас обоих.

– Ты хочешь драться?

– Разу­ме­ется.

– Но мы на тебя не сердиты.

– Тогда я – пер­вый силач здесь.

– Хорошо, – ска­зал при­ми­ри­тельно стар­шень­кий, – а когда я рас­сер­жусь, мы попробуем.

Он меня потряс, этот маль­чу­ган, чистень­кий, хоро­шень­кий, с бле­стя­щими глаз­ками: на пер­вый взгляд – дев­чонка. Смот­рит прямо, улы­ба­ется, испуга не обна­ру­жи­вает. Опыт Псков­ской улицы мне пока­зал, что вот такие дев­чонко-маль­чики ока­зы­ва­ются в бою ино­гда серьёз­ными бой­цами, и я с пер­вой минуты намо­тал это себе на ус».

1875 225x300 - Илья Сургучев «Детство императора Николая II»

Нигде так, как в этой пове­сти, не ска­зано столь важ­ное для пони­ма­ния нашего Госу­даря, ибо это может быть выра­жено только худо­же­ственно. Так Кюхель­бек­кер ска­зал о Пуш­кине: «Он сам Татьяна». Неж­ность души в соче­та­нии с внут­рен­ней лич­ност­ной кре­по­стью – как об этом ска­жешь? Только в маль­чи­ше­ских тер­ми­нах: «дев­чонко-маль­чик». Не только неж­ность, но и воз­вы­шен­ность. Пол­ков­ник Оллен­грэн рас­ска­зы­вает, как он встре­чался с ней: «Совер­шенно оча­ро­вало его сти­хо­тво­ре­ние “Румя­ной зарею”. Не знаю, то ли уют­ный ритм этих строф, то ли самые кар­тины утра, выра­жен­ные в стихе, но он, по негра­мот­но­сти, сам ещё не мог читать и всё про­сил маму, чтобы она читала, и когда она читала, он бла­го­го­вейно шеве­лил губён­ками, повто­ряя слова. И опять его больше всего заво­ра­жи­вала фраза: “гусей кара­ваны несутся к лугам”. Я, при­знаться, не пони­мал этого, но чув­ство­вал, что это – инте­ресно, как-то воз­вы­шенно, что это – какой-то дру­гой склад, мне недо­ступ­ный, и вот по этой линии я инстинк­тивно чув­ство­вал его какое-то пре­вос­ход­ство надо мной». Впо­след­ствии воз­вы­шен­ность души отца уна­сле­дует Вели­кая Княжна Ольга Нико­ла­евна. Во время игры в слова, как рас­ска­зала Госу­да­рыня Алек­сандра Федо­ровна супругу, «Ольга все­гда зага­ды­вает слова, свя­зан­ные с солн­цем, обла­ками, небом, дождем или еще чем-нибудь, име­ю­щим отно­ше­ние к небе­сам, объ­яс­няя мне, что ей очень нра­вится думать об этом».

В слу­чае с ее отцом в малень­ком воз­расте такую роль играли птицы. При­ве­дем отры­вок из главы «Жизнь и уче­ние»: «Дру­гое, что он обо­жал, это – сле­дить за полё­том птиц. Через мно­гие десятки лет я и теперь не могу забыть его совер­шенно оча­ро­ва­тель­ного личика, задум­чи­вого и как-то мрачно-тре­вож­ного, когда он под­ни­мал кверху свои неж­ные, невин­ные и какие-то свя­тые глаза и смот­рел, как ласточки или какие-нибудь дру­гие птицы вычер­чи­вают в небе свой полёт. Я это так любил, что ино­гда обра­щался с просьбой:

Ники, посмотри на птиц!

И тогда он, конечно, не смот­рел, а в сму­ще­нье делался обык­но­вен­ным маль­чиш­кой и ста­рался сде­лать мне салазки».

И на эту-то душу ляжет бремя вла­сти! С каким зло­рад­ством будут писать о том, как он пла­кал по смерти отца, как не был готов. А он был готов, ибо, при всей его моло­до­сти, взра­щи­ва­ние лич­но­сти уже совер­ши­лось. О том, как оно про­ис­хо­дило в ран­нем воз­расте, мы узнаём из пове­сти Сур­гу­чева. В конце ее автор воз­вра­ща­ется к про­блеме «девочка или маль­чик?»: «Шалун он был боль­шой и оба­я­тель­ный, но на рас­праву – жидок. Я был влюб­лён в него, что назы­ва­ется, по-инсти­тут­ски: не было ничего, в чём бы я мог отка­зать ему. И когда Алек­сандр ловил нас в пре­ступ­ле­ниях, я все­гда умо­лял его:

– Ники – не виноват.

– Ты не вино­ват? – спро­сил одна­жды Александр.

– Я не вино­ват, – отве­тил Ники, прямо глядя в глаза.

– Ах, ты не вино­ват? – рас­сер­дился Алек­сандр. – Так вот это тебе лично, а это – за Володю.

– Почему за Володю? – со сле­зами спра­ши­вал Ники, почё­сы­вая ниже спины.

– Потому что Володя за дру­гих не пря­чется. Володя – маль­чик, а ты – девчонка.

– Я не дев­чонка, – заре­вел Ники. – Я мальчик.

– Ну, ну, не реви, – отве­тил отец и в уте­ше­ние дал нам по новень­кому четвертаку».

Ему хоте­лось быть маль­чи­ком. Ему хоте­лось быть достой­ным носить фами­лию Рома­нов. Об этом – в глав­ном эпи­зоде пове­сти, когда Вели­кий Князь Алек­сандр Алек­сан­дро­вич узнает о «вол­чьей яме»: «Лицо его было сплош­ное удивление.

– Что это? Откуда яма? Кто допустил?!

Теперь дога­ды­ва­юсь, что у него про­мельк­нула мысль: не было ли здесь поку­ше­ния на детей?

Но Ники снова схва­тил хохо­тун, и он, при­се­дая, чисто­сер­дечно объ­яс­нил отцу всё: как я вчера поко­ло­тил его за шар и как он мне сего­дня отомстил.

Вели­кий князь строго всё выслу­шал и необык­но­венно суро­вым голо­сом сказал:

Как? Он тебя поко­ло­тил, а ты отве­тил запад­нёй? Ты – не мой сын. Ты – не Рома­нов. Рас­скажу дедушке. Пусть он рассудит.

– Но я драться не мог, – оправ­ды­вался Ники, – у меня был хохотун.

– Этого я слу­шать не хочу. И нечего на хохо­туна сва­ли­вать. На бой ты дол­жен отве­чать боем, а не вол­чьими ямами. Фуй. Не мой сын.

– Я – твой сын! Я хочу быть твоим сыном! – заре­вел вдруг Ники.

– Если бы ты был мой сын, – отве­тил вели­кий князь, – то давно бы уже попро­сил у Володи прощения.

Ники подо­шёл ко мне, угрюмо про­тя­нул руку и сказал:

Про­сти, что я тебя не лупил. В дру­гой раз буду лупить».

Через сорок лет (почти):

«– Вол­чью яму тоже не помните? – спра­ши­вал Государь.

– Какую вол­чью яму, ваше Импе­ра­тор­ское Величество?

– Какую я и покой­ный Жор­жик вырыли в катке.

Velikie Knjaz ja Georgii i Nikolai 1877 222x300 - Илья Сургучев «Детство императора Николая II»Гос­поди. Ну как же не пом­нить? Отлично помню. Всё, как живое, встало перед гла­зами. Даже шишку на лбу почув­ство­вал – всё помню, ничего не забыл, но кривлю душой и отвечаю:

– Не помню, ваше Импе­ра­тор­ское Величество.

– Я, впро­чем, пони­маю, что Вы всё могли забыть. Столько лет. И каких лет! Я же не забыл, не мог забыть потому…

В тем­ноте я чув­ство­вал, как госу­дарь без­звучно смеётся.

– За это дело мне отец такую трёпку дал! Что и до сих пор забыть не могу. Это была трёпка пер­вая и послед­няя. Но, конечно, совер­шенно заслу­жен­ная. Вполне сознаю. Трёпка полез­ная. Ах, Оллен­грэн, Оллен­грэн, какое это было счаст­ли­вое время! Ни дум, ни забот. А теперь…

Госу­дарь помол­чал, затя­нулся послед­ним остат­ком папи­росы, дого­ра­ю­щей до мунд­штука, и печально ска­зал, пока­зав рукой в сто­рону Севастополя:

– Один вот этот город. Сколько горя он мне принёс!»

Тут важны на мой взгляд слова: «Это была трёпка пер­вая и послед­няя», а также «Трёпка полез­ная». Ибо под­лость, совер­шен­ная в дет­ском воз­расте, ока­за­лась един­ствен­ной под­ло­стью, совер­шен­ной Нико­лаем II в тече­ние всей его жизни.

Госу­дарь был веру­ю­щим чело­ве­ком. «Ну да», – ска­жут. Согла­сятся и с оцен­кой «глу­боко веру­ю­щим» и оста­нутся при своем без­раз­ли­чии к этому, как и к тому, что хоро­ший был семья­нин. Мол, а нам-то что? Лучше, чтоб не такой уж глу­бо­кий был бы веру­ю­щий и не такой уж хоро­ший семья­нин, но не дово­дил бы страну… и так далее, и так далее. Но для тех, кому это важно, важно и то, насколько живой была вера нашего Госу­даря, и при этом – цер­ков­ной, нераз­рывно свя­зан­ной с таин­ствами и тра­ди­цией. Потому и сил у него не всё хва­тило! Это начи­на­ешь хорошо пони­мать, позна­ко­мив­шись с кни­гой исто­рика К.Г. Кап­кова «Духов­ный мир Импе­ра­тора Нико­лая II и его семьи» (М. 2017). Читая же повесть Ильи Сур­гу­чева, мы при­ка­са­емся к тому, что Володя Оллен­грэн застал как уже уко­ре­нен­ным в сердце малень­кого Ники. Глава «Пасха в Анич­ко­вом дворце» и, в част­но­сти, рас­сказ о том, как на Страст­ной Сед­мице пере­жи­ва­лись Ники стра­да­ния Спа­си­теля, вос­про­из­во­ди­лось в пра­во­слав­ной печати мно­же­ство раз. Напом­ним то, что упо­ми­на­ется реже.

«Он очень любил изоб­ра­же­ние Божией Матери, эту неж­ность руки, объ­яв­шей Мла­денца, и все­гда зави­до­вал брату, что его зовут Геор­гием, потому что у него такой кра­си­вый свя­той, уби­ва­ю­щий змея и спа­са­ю­щий цар­скую дочь.

– Вот так и я бы спас нашу Ксе­ньюшку, если бы на неё напал змей, – гова­ри­вал часто малень­кий вели­кий князь, – а то что же мой свя­той, ста­рик и при­том сердитый?»

Выпад малень­кого Ники в адрес иконы свя­ти­теля Нико­лая (в без­уко­риз­нен­ном чте­нии пове­сти В.Н. Шала­е­вым слова «а то что же мой свя­той, ста­рик и при­том сер­ди­тый?» про­сто изъ­яты, видимо, чтец счел их кощун­ствен­ными). Важно то, что при­ве­ден­ный абзац сле­дует сразу за рас­ска­зом о любви малень­кого Вели­кого Князя к наблю­де­нию за поле­тами птиц: да, воз­вы­шен­ность именно «в эту сто­рону». Плюс мы чув­ствуем здесь «каче­ство» той неж­но­сти души у Нико­лая Алек­сан­дро­вича, о кото­рой пол­ков­ник Оллен­грэн отзы­вался как о «дев­чо­но­чьей».

При неж­ной душе голова у Ники была трез­вая и ясная. Это хорошо можно видеть в эпи­зоде, свя­зан­ном с дет­ской про­бле­мой, куда пря­тать «сек­рет», пода­рен­ную лубоч­ную кар­тинку: «Лам­пов­щик, всё с непре­кра­ща­ю­щейся таин­ствен­но­стью, оста­вил нам кар­тину с гене­ра­лами, и мы с тре­пе­щу­щим серд­цем поняли, что наших сокро­вищ при­ба­ви­лось. Но как и куда спря­тать её от посто­рон­них взо­ров? Я пред­ло­жил про­ект: зарыть её в саду вме­сте с дого­во­ром, но Ники не согла­сился и сказал:

– Ну как же в саду? А если ночью посмот­реть захочется?

И с ред­кой для ребёнка изоб­ре­та­тель­но­стью (это я теперь пони­маю) пред­ло­жил вовсе не пря­тать её, а поло­жить небрежно среди игру­шек, как самую обык­но­вен­ную вещь.

– Мама заме­тит! – гово­рил я испуганно.

– А я тебе говорю: не заме­тит, – отве­чал Ники и ока­зался прав. На кар­тинку никто и нико­гда не обра­тил внимания».

В дру­гом месте Оллен­грэн вспо­ми­нал, что «Ники  <…> был суще­ством очень наблю­да­тель­ным и зор­ким». Это соот­вет­ствует и памят­ли­во­сти Госу­даря и его тол­ко­во­сти: кото­рую отме­чали все, кто имел с ним дело. При этом всё дер­жал про себя и всё про­ду­мы­вал: «Опять начи­на­лось шур­ша­ние бумаг.

– Страшно мед­ленно пишу. Это ваша вина, Диди. Это вы мне почерк ставили.

– Мед­ленно, да чётко, – огры­за­лась мать, – никто не ска­жет – как курица лапой.

– А вот когда Витте читает мои пись­мена, то все­гда криво улы­ба­ется, и мне кажется, что он думает: “бабий почерк”.

– И ничуть! – вспы­хи­вала мать. – И ничуть! Я давала ваш почерк графологам.

– Ну? И что?

– Все в один голос ска­зали: ясная, трез­вая голова, все­гда логи­че­ская. Скрытная.

– Скрыт­ная?

– Да.

Мол­ча­ние.

– Да, в нашем ремесле иначе нельзя, – сле­дует не сразу ответ».

В раз­ных эпи­зо­дах нам также дано почув­ство­вать мило­сер­дие буду­щего Царя. В пове­сти мы встре­ча­емся с ним прежде всего в отно­ше­нии к брату Геор­гию. Выра­зи­тельно неожи­дан­ное завер­ше­ние отрывка, в кото­ром опи­сы­ва­ется, как перед рож­де­нием брата Михаил, дети пере­жи­вали невоз­мож­ность видеться с мамой: «Дети как-то осу­ну­лись, потуск­нели, стали плохо есть, плохо спать. Жор­жик пла­кал по ночам, и Ники, под­бе­жав к кро­вати голыми нож­ками, тро­га­тельно успо­ка­и­вал его, уте­шал и говорил:

– Гусей кара­ваны несутся к лугам…

Ложился с ним в кро­ватку и вме­сте засы­пал. Вообще Ники не мог съесть кон­фетки, не поделившись…»

Но вер­шины состра­да­тель­ность Ники дости­гает в главе «Воро­бей», в эпи­зоде не менее важ­ном, хоть и не столь при­мет­ном, как эпи­зод с вол­чьей ямой.

Доб­ро­со­вест­ность, при­ле­жа­ние, усер­дие («писал он палочки страшно ста­ра­тельно, пыхтя и сопя, а ино­гда и потея, и все­гда под­кла­ды­вал под ладонь про­мо­ка­тель­ную бумагу») малень­кого буду­щего вен­це­носца – это та «вер­ность в малом», кото­рая отзо­вется впо­след­ствии вер­но­стью во мно­гом и ста­нет серьез­но­стью и осно­ва­тель­но­стью, с кото­рыми Госу­дарь отно­сился ко вся­кому делу.

Контрасты

Рус­ский фило­соф Иван Ильин про­ти­во­по­став­ляет оду­хо­тво­рен­но­сти – пош­лость. Для детей, конечно, про­сти­тельно видеть в про­яв­ле­ниях послед­ней нечто высо­кое, ибо они напол­няют впе­чат­ле­ния каким-то своим, по-дет­ски высо­ким содер­жа­нием. Оттого Володя Оллен­грэн и подо­зре­вать не мог, что есть что-то него­жее в куп­ле­тах, кото­рые он испол­нял для Ники, в ответ на его насто­я­тель­ную просьбу рас­ска­зать о жизни в Коломне. Это про­ис­хо­дит в послед­ней главе («Моё вли­я­ние»), когда Володя вдруг обна­ру­жи­вает, что обла­дает зна­нием, недо­ступ­ным для Ники, и не может не почув­ство­вать сво­его пре­вос­ход­ства: «И теперь этот Ники спра­ши­вает меня же о вещах, кото­рые я пре­красно знаю и кото­рых он не знает. Это был клад, с кото­рым можно было взять реванш. Я почув­ство­вал вдох­но­ве­ние и ответил:

– В Коломне я был представлялыциком.

Рай­ский пте­нец был оза­да­чен, что и тре­бо­ва­лось доказать».

Быв­ший житель Псков­ской улицы вос­про­из­во­дит куп­леты неко­его Этьена, одного из ком­па­нии арти­стов, посе­щав­ших Коломну, небес­та­лан­ного и слу­жив­шего для Володи пред­ме­том обо­жа­ния: «У Этьена сле­зи­лись глаза, и они каза­лись мне самыми пре­крас­ными в мире. У Этьена была гряз­ная шёл­ко­вая дву­борт­ная жилетка, и она каза­лась мне с коро­лев­ского плеча. Когда он пел: “Если барин при цепочке, эфто зна­чит без часов”, он выни­мал из жилет­ного кар­ман­чика цепочку, и на ней дей­стви­тельно часов не ока­зы­ва­лось, и это имело дикий успех, ибо в этом было пре­зре­ние к барину».

1876 194x300 - Илья Сургучев «Детство императора Николая II»Мне кажется, что в связи с упо­мя­ну­тым только что «диким успе­хом» стоит вспом­нить смеш­ной вопрос Ники: под­чи­ня­ются ли жители Коломны дедушке, то есть Импе­ра­тору Алек­сан­дру II. Под­чи­ня­ются, конечно, но в серд­цах своих носят зависть – что и сра­бо­тает в свое время… Ники с помо­щью Володи без­успешно пыта­ется при­об­щиться к жизни, для него недо­ступ­ной; ему уда­ется лишь одно: начать курить. Соци­аль­ные и духов­ные кон­тра­сты  автор дово­дит до «кале­ния».

В обста­новке Анич­кова дворца было немыс­лимо хам­ство, немыс­лим «ста­тут» неува­же­ния к дру­гому чело­веку. Неслу­чайно поэтому, что под самый конец вос­пе­ва­ется не что иное, как дели­кат­ность: «Вспо­ми­наю, как ино­гда, выез­жая, напри­мер, в театр, роди­тели захо­дили к нам про­щаться. В те вре­мена была мода на длин­ные шлейфы, и Мария Фео­до­ровна обя­зана была пока­тать нас всех на шлейфе и все­гда начи­нала с меня. Я теперь пони­маю, какая это была огром­ная дели­кат­ность – и как всё вообще было неве­ро­ятно дели­катно в этой оча­ро­ва­тель­ной и про­стой семье».

Обще­из­вест­ные выдержка и веж­ли­вость Госу­даря Нико­лая II были не «визан­тий­ством», как его обви­няли, а прежде всего дели­кат­но­стью. С ней зна­ко­мится каж­дый, кто хоть сколько-нибудь вни­кает в прав­ди­вые сви­де­тель­ства о Цар­ской Семье. А Госу­дарю, конечно, при­хо­ди­лось встре­чаться с тем, что должно было весьма доса­ждать – он, не раз­дра­жа­ясь, тер­пел. Зло­упо­треб­ле­ние таким тер­пе­нием легко пред­ста­вить, и в пове­сти есть соот­вет­ству­ю­щий штрих, отно­ся­щийся к Сева­сто­полю 1916 года (глава «Загадка»): «Вече­ром, часов в восемь, при­были выс­шие долж­ност­ные лица, чтобы откла­няться. До отхода поезда оста­ва­лось часа четыре, и, чтобы не задер­жи­вать людей, госу­дарь после беседы встал и, улы­ба­ясь, сказал:

– Ну, гос­пода, а теперь счи­тайте, что Госу­дарь уехал.

Попро­щался, и все мы вышли из вагона. Я один остался на путях, пола­гая своей обя­зан­но­стью, как комен­данта, быть при поезде до самого его отхода. Было темно, потом вызвез­дило. Глаз при­вык к тем­ноте, вижу, как кот. Хожу, раз­гу­ли­ваю вдоль поезда, ста­ра­юсь не шуметь. Вспых­нул в вагоне свет у пись­мен­ного стола. Зна­чит, сел за работу. По зана­веске порою шеве­лится тень. Из города под­везли про­ви­зию на зав­траш­ний день, потом лёд. Поезд­ная при­слуга, не стес­ня­ясь, галдит.

– Тише! Госу­дарь рабо­тает! – говорю.

Смот­рят на меня с удив­ле­нием, как на провинциала.

– Госу­дарь к нам при­вы­чен, – говорят».

Госу­дарь был при­вы­чен к тому, что мешали.

Надо ска­зать, что есть люди (пра­во­слав­ные), кото­рые почи­тают Царя-стра­сто­терпца не только как стра­сто­терпца, но и как… юро­ди­вого! Ну да, не спра­вился, но мол ведь и не дол­жен был, ему и не пола­га­лось… А он спра­вился! Он под­го­то­вил армию к побе­до­нос­ному (если бы не пре­да­тель­ство и не насиль­ствен­ное отре­ше­ние от вла­сти) наступ­ле­нию весны 1917 года. Пусть весьма лако­нично (бук­вально двумя сло­вами: «сел за работу»), но в пове­сти вполне обо­зна­чено, каким обра­зом спра­вился: тру­дился и тру­дился. Ему мешали, а он делал, что нужно было, и делал. Им весе­лье и шум, а ему забота и горе.

Образ воробья

Одно дело – низ­кое, пош­лое, вполне при­су­щее и людям выс­шего обще­ства (оли­це­тво­рен­ным в пове­сти «рыжими»), и дру­гое дело – низо­вое, скром­ное, непри­тя­за­тель­ное. Толща народ­ной жизни, запе­чат­лен­ной так живо и с такой любо­вью в главе «Бала­ганы». Рядо­вое и – мно­го­мил­ли­он­ное, вве­рен­ное Царю не как «био­масса» или «инду­стрия чело­ве­че­ских душ», но как живая жизнь под его ответ­ствен­ность. Думаю, что воро­бей как «самый рядо­вой пред­ста­ви­тель Божией твари» (важно, что «жив­чик»)  соот­но­сится в пове­сти именно с этой мно­го­мил­ли­он­ной жизнью.

Пер­вый раз воро­бей встре­ча­ется в пове­сти в самом ее начале, когда Володя Оллен­грэн впер­вые в жизни сокру­ша­ется об отсут­ствии у него носо­вого платка, чтобы уте­реть слёзы маме: «Слёзы ручьём текли из её глаз, хоте­лось их выте­реть, и не было пла­точка, и пер­вый раз в жизни я пожа­лел о том, какой я гряз­ный и непо­слуш­ный маль­чишка: все­гда выти­раю нос рука­вом, а пла­точки, кото­рые под­со­вы­вает Аннушка, пре­зри­тельно забра­сы­ваю в чулан: в кар­ма­нах места мало, и когда выни­ма­ешь пла­ток, то вме­сте с ним выва­ли­ва­ются свин­чатки, а если засу­нешь в кар­ман живого воро­бья, воро­бью не хва­тает от платка воз­духа и он начи­нает икать, – и вообще я все­гда был про­тив лиш­них вещей в хозяйстве».

В этом месте пове­сти в нее поти­хоньку внед­ря­ется одна из глав­ных осо­бен­но­стей – умо­ри­тель­ность. Тем боль­шая, что об ика­нии воро­бья гово­рится как о деле про­ве­рен­ном. Но внед­ря­ется и образ воро­бья, для пове­сти – сквоз­ной! В главе «Про­щаль­ное вос­кре­се­нье» кадет, при­шед­ший к маме из учи­лища и через неболь­шой про­ме­жу­ток вре­мени уже заску­чав­ший, думает: «Гос­поди! Какая скука во дворце! Только в Кор­пусе я узнал, что такое насто­я­щая чело­ве­че­ская жизнь. В моём класс­ном столе, напри­мер, сидит и бла­жен­ствует насто­я­щий живой воро­бей Мишка, подо­бран­ный мной в саду, косте­нев­ший от холода. Теперь Мишка осво­ился, ест хлеб и дышит через дырочку, кото­рую я про­вер­тел в парте перо­чин­ным ножом. С таким при­я­те­лем уми­рать не надо, даже уро­ков учить не хочется».

В сле­ду­ю­щий раз воро­бей встре­ча­ется нам в главе «Бала­ганы». Володя, кото­рого мама отпу­стила на мас­ля­нич­ное гуля­ние, видит Ники в окне, объ­яс­ня­ется с ним зна­ками, но не может пре­рвать свой путь к бала­га­нам: «Выхожу из ворот и сам думаю: “Бед­ный Никенька, сидит, как мой воро­бей в парте, никуда не пус­кают, почему?”».

Далее – целая глава «Воро­бей», в кото­рой рас­ска­зы­ва­ется (тут также «в рифму» – с буду­щим спа­сен­ным Миш­кой) о спа­се­нии замерз­шего воро­бья. Чуть ниже мы обра­тимся к обсуж­де­нию этой главы. А пока лишь заме­тим, что упо­ми­на­ние спа­сен­ного воро­бья воз­ни­кает в дет­ском увле­чен­ном споре:

«– Давай спорить!

– Давай. На что?

– Под стол лезть.

– Идёт.

– Нет, – пере­клю­чился Ники. – Ты отдашь мне сво­его воробья.

Я был уве­рен в резуль­та­тах спора, но риск­нуть воро­бьём даже и в этом слу­чае не решился. А вдруг, чем чёрт не шутит?

– На воро­бья спора нет, – твёрдо ска­зал я.

– Ага! – вос­тор­же­ство­вал Ники. – Зна­чит, врёшь».

Послед­няя глава начи­на­ется с сето­ва­ний Володи Оллен­гр­эна на жизнь во дворце, несво­бод­ную, стес­нен­ную: «И вот чув­ству­ешь, кожей ощу­ща­ешь, что про­стой весё­лый воро­бей попал в ком­па­нию экзо­ти­че­ских птиц. И разве это – сча­стье? Сча­стье в том, чтобы зажать в ладонь, ещё не выспав­шу­юся, мамин дву­гри­вен­ный и в одних тру­си­ках пулей лететь в мелоч­ную лавочку купца Воробьёва.

У воро­бья была своя жизнь, и осо­бенно у воро­бья коло­мен­ского, кото­рый живёт в одно­этаж­ном дере­вян­ном доме. Но Алек­сандр Тре­тий (я это понял потом) был чело­век умный, не наби­тый при­двор­ной спе­сью. И, вводя в свою семью меня, он умыш­ленно выби­рал маль­чишку с воли, чтобы при­бли­зить к этой воле птиц экзо­ти­че­ских, ибо, соби­ра­ясь цар­ство­вать, соби­ра­ясь управ­лять людьми, нужно уметь ходить по земле, нужно поз­во­лять вет­рам дуть на себя, нужно иметь пред­став­ле­ние о каких-то вещах, кото­рых в клетку не зама­нишь».

Итак, если речь о воро­бье, то речь о рядо­вой, непри­тя­за­тель­ной и сво­бод­ной от высо­ких задач и тяж­ких ответ­ствен­но­стей  жизни. По умо­ри­тель­но­сти и задор­но­сти, осве­щен­ных све­том любви (не побо­имся так выра­зиться), глава «Воро­бей»  срав­нима разве что с «Дон Кихо­том» Сер­ван­теса, как раз в этой главе и упо­ми­на­е­мым. Взять хотя бы посе­ще­ние кухни и, в рам­ках этого эпи­зода, опи­са­ние вооду­шев­лен­ной услуж­ли­во­сти со сто­роны пер­со­нала оного святилища:

«– Нам нужно кру­тое яйцо для пита­ния птицы.

И сей­час же по кухне раз­дался мил­лион эх, если только так можно ска­зать: “Им нужно кру­тое яйцо… Да, кру­тое яйцо…. Одно кру­тое яйцо… Для их птицы… Для вели­ко­кня­же­ской птицы… Ско­рее, ско­рее кипя­ток, ско­рее, ско­рее яйцо, самое луч­шее яйцо!” <…> Все люди, крас­ные, в страш­ных накрах­ма­лен­ных кол­па­ках, вытя­ну­лись, на лицах напи­сан вос­торг, и каза­лось, что все не знают, куда бро­ситься. Ники, под самые глаза, в бар­хат­ном футляре, под­несли мело­вито вымы­тое яйцо на показ и одоб­ре­ние, и потом сам фран­цуз бла­го­го­вейно опу­стил его в кастрюльку с кипят­ком. Ни один воро­бей с самого сотво­ре­ния мира не имел пищи, при­го­тов­лен­ной с таким умо­по­мра­чи­тель­ным почётом».

Не кощунство, но дерзновение

Сле­дует выде­лить в пове­сти пласт, кото­рый мы назо­вем дет­ским кощун­ством, при неот­ры­ва­е­мо­сти слова «дет­ское» от слова «кощун­ство» – так что это совсем не кощунство!

Вот как закан­чи­ва­ется глава «Воро­бей»: «Мы только что были на кре­сти­нах ново­рож­дён­ного вели­кого князя Миха­ила Алек­сан­дро­вича и видели, как это дело дела­ется. Решено было воро­бья обра­тить в хри­сти­ан­скую веру. Надев ска­терти на плечи, мы обмак­нули его в ста­кане с подо­гре­той водой и назвали воро­бья Иоан­ном. Иоанн после этого долго фыр­кал и был в раз­дра­же­нии. Я был про­то­пре­сви­те­ром, Ники – про­то­ди­а­ко­ном, Жор­жик – крёст­ным отцом, а Аннушка, дико и неуместно хохо­тав­шая, – кумою».

Дру­гой при­мер – выпад Ники про­тив иконы свя­ти­теля Нико­лая, «ста­рика и при­том сер­ди­того». Еще при­мер (пусть и не очень под­хо­дя­щий), отно­ся­щийся не к детям, а к Вели­кому Князю Алек­сан­дру Алек­сан­дро­вичу, понуж­дав­шему г‑жу Оллен­грэн рещиться на службу во дворце:

«– Но у него харак­тер, ваше высочество.

– Какой характер?

– Драч­лив, ваше высочество.

– Пустяки, милая. Это – до пер­вой сдачи. Мои тоже не ангелы небес­ные. Их двое. Соеди­нён­ными силами они живо при­ве­дут вашего бога­тыря в хри­сти­ан­скую веру. Не из сахара сделаны».

Сле­ду­ю­щим при­ме­ром мы обя­заны Его Вели­че­ству, в эпи­зоде при­ема у Алек­сан­дры Пет­ровны про­ше­ний как у началь­ницы гим­на­зии: «Он сам берёт из мате­рин­ских рук риди­кюль и начи­нает доста­вать оттуда вчет­веро сло­жен­ные бумаги. Мать начи­нает жало­ваться на табач­ный дым.

– Да разве это дым, Диди? Это же ладан, – гово­рит, шутя, государь.

– Стыдно назы­вать лада­ном эту гадость! Ладан – свя­щен­ная вещь.

– Ну-ну, не буду. Сколько там душ?»

Стран­но­вато читать, как Его Высо­че­ство Мария Федо­ровна спра­ши­вала при­мчав­шихся к ней утром детей: «Ну как спали? Что во сне видели? Боженьку видели?» Вопрос «Боженьку видели?», недо­пу­сти­мый, так ска­зать, кано­ни­че­ски и воз­мож­ный в живой семей­ной жизни, высе­кает какую-то искорку, а какую – не ста­нем доис­ки­ваться. Таковы и вопросы Ники, обра­щен­ные к «Диди», на Страст­ной Сед­мице, вроде сле­ду­ю­щего: «Боженька уже живой, Диди? Ну ска­жите, Диди, что он уже живой. Он уже воро­ча­ется в своей могилке?»

В сущ­но­сти, речь должна, ско­рее, идти не о дет­ском кощун­стве, а о дет­ской дерз­но­вен­но­сти. К тако­вой, несо­мненно, при­мы­кают и народ­ные «завих­ре­ния веры», являв­ши­еся частью тогдаш­ней жизни и нашед­шие в пове­сти Сур­гу­чева отра­же­ние в образе Аннушки, ушед­шей, напомню, в иоан­нитки и оста­вив­шей поуче­ние, кото­рое мы сей­час вспом­ним, снова обра­тив­шись к пре­бы­ва­нию детей с ожи­ва­ю­щим воро­бьем на кухне: «И, несмотря на весь этот почёт, моя трез­вая, сан­чо­пан­сов­ская голова тре­во­жи­лась только об одном: как бы из всего этого при­клю­че­ния не полу­чи­лось круп­ных непри­ят­но­стей с голо­во­мой­кой, так как я не мог не пони­мать, что визиты на кухню никак не могли вхо­дить в про­грамму нашей жизни. “У нас же – не как у людей”, – раз­мыш­лял я и рас­счи­ты­вал только на то, что спа­сён­ный воро­бей из бла­го­дар­но­сти дол­жен умо­лить Бога. Я отлично пом­нил слова Аннушки, одна­жды сказавшей:

– Если хочешь молитвы к Богу, то ни поп, ни чинов­ник не помо­жет. Проси зверя, чтоб помо­лился. Зверю у Бога отказу нет.

И я мыс­ленно обра­тился с этой прось­бой к воро­бью. Воро­бей, заку­тан­ный в вату, смот­рел на про­ле­тав­ших мух неодоб­ри­тельно, и каковы его думы – ска­зать было трудно».

Читаю поуче­ние Аннушки: «Зверю у Бога отказу нет» – не то что в сотый, в тысяч­ный раз – и не могу удер­жаться от смеха. Почему ж это небес­смыс­ленно? По чистоте зве­ри­ной души, по ее ника­кой рефлек­сией не повре­жда­е­мой непо­сред­ствен­но­сти.

Мы нако­нец-то под­хо­дим к важ­ному, к отрывку, сле­ду­ю­щему за только что при­ве­ден­ным: «Мои думы о молитве были пере­даны по наи­тию Ники, и Ники вдруг сказал:

– Надо помо­литься за воро­бушка: пусть его Боженька не берёт – мало у Него воробьёв?

И мы, вообще любив­шие играть в цер­ков­ную службу, вни­ма­тельно за ней сле­див­шие, спря­тав­шись за широ­кое дерево, отслу­жили моле­бен за здра­вие воро­бья, и воро­бей остался в живых»

Слова малень­кого Вели­кого Князя «Мало у Него воро­бьёв?», впи­сан­ные незло­би­вой дет­ской свар­ли­во­стью в дет­ское кощун­ство, по-дет­ски и дерз­но­венны. Именно таким было состра­да­ние Госу­даря к рядо­вому под­дан­ному. Именно таким дерз­но­вен­ным было пред­сто­я­ние Царя за народ, вплоть до готов­но­сти выпить самому горь­кую чашу, пред­на­зна­чен­ную не ему, а народу: вспом­ним виде­ние пре­по­доб­ного Мака­рия (Нев­ского). Пре­уве­ли­че­ний тут нет: в при­ве­ден­ном эпи­зоде мы про­сто видим «гор­чич­ное зерно», из кото­рого выросло это предстояние.

Блаженны плачущие

Повесть, неожи­данно вер­нув­шись к началь­ному пери­оду жизни Володи в Анич­ко­вом дворце (семи­лет­него маль­чика еще пока­та­ешь на шлейфе, а деся­ти­лет­него – вряд ли), вдруг обры­ва­ется, выде­ляя тем самым важ­ное. Вот самый конец: «Я теперь пони­маю, какая это была огром­ная дели­кат­ность – и как всё вообще было неве­ро­ятно дели­катно в этой оча­ро­ва­тель­ной и про­стой семье. И потому я горько пла­кал, когда про­чи­тал, что Нико­лай Вто­рой запи­сал в своём пред­смерт­ном днев­нике: “Кру­гом – тру­сость и измена”. Но… этого нужно было ожи­дать. Одним сло­вом «пред­смерт­ный днев­ник» здесь соеди­ня­ется отре­ше­ние Госу­даря от вла­сти и муче­ни­че­ская кон­чина. В одной фразе – «Но… этого нужно было ожи­дать» – про­ис­шед­шее осмыс­ля­ется как отре­че­ние народа от Царя. Как же вопиёт мно­го­то­чие в этой фразе! «И потому я горько пла­кал…» Плач при­хо­дит как отклик на запоз­да­лую благодарность!

В совре­мен­ном мире (осо­бенно на Западе) рас­про­стра­нено лож­ное пред­став­ле­ние о Хри­сте как о сверх­де­мо­кра­ти­че­ской лич­но­сти, всех любя­щей, всех при­ем­лю­щей, ко всем при­вет­ли­вой. Монар­хи­че­ское чув­ство к такой лич­но­сти было бы оскор­би­тель­ным по отно­ше­нию к ней самой. И у нас есть при­ходы, есть веру­ю­щие, для кото­рых Хри­стос – лишь «само собой разу­ме­ется» Царь, но глав­ное не в этом, глав­ное – в чело­ве­ко­лю­бии… Так и слышу, как кто-нибудь вос­кли­цает «А что в нем плохого?»

Я отвечу: то, что оно не глав­ное. Оно не будет живым и насто­я­щим, если нет живого и насто­я­щего отно­ше­ния ко Хри­сту как к Царю. Но рос­сий­ские куль­тур­ные люди из поко­ле­ния в поко­ле­ние (до 1917 года) вытрав­ляли в себе вся­кое монар­хи­че­ское чув­ство, не заме­чая, что парал­лельно вытрав­ля­лось и соот­вет­ству­ю­щее чув­ство к Царю Небес­ному, иска­жа­лась живая пра­во­слав­ная вера: Боже­ствен­ный Стра­да­лец ста­но­вился чуть ли не бра­том.… По моему убеж­де­нию, не что иное, как атро­фи­ро­ван­ность монар­хи­че­ского миро­воз­зре­ния и создает непро­из­воль­ную ущерб­ность веры, како­вую можно заме­тить в неко­то­рых бра­тьях и сест­рах. Речь идет совсем не о том, чтобы в чем-то их упрек­нуть, тут вина не лич­ная, а «рыцар­ского ордена» (Бер­дяев) интел­ли­ген­ции в целом.

Увы, в сто­ле­тие муче­ни­че­ской кон­чины Цар­ской Семьи мно­гие (даже среди пра­во­слав­ных) Царя не любят, им не доро­жат, о нем по-преж­нему скверно и скучно дол­до­нят. С той раз­ни­цей, что если сто лет назад это могло быть искрен­ним заблуж­де­нием и «жал­кими сло­вами», то теперь это в чистом виде упря­мое праздномыслие.

Но в Церкви живет почи­та­ние Цар­ской Семьи, живет мысль о Царе. Да, есть храмы, в кото­рых к нему без­раз­личны. Есть, напро­тив, с «рев­но­стью не по разуму». Есть и такое, что сам Госу­дарь навер­няка не одоб­рил бы: напри­мер, почи­та­ние с оже­сто­че­нием про­тив тех, кто мыс­лит иначе. Но все же откли­ка­ется рядо­вой пра­во­слав­ный чело­век на прав­ди­вый рас­сказ о Царе. Словно ого­нек при­ка­са­ется к его сердцу и заго­ра­ется в гла­зах – я это видел мно­же­ство раз.

Сви­де­тель­ство о Цар­ской Семье – это бла­го­ве­стие для нашей земли. На небо­своде его сияют как звезды и отдель­ные эпи­зоды, и бла­го­род­ные вос­по­ми­на­ния (Жильяр, Ден, Букс­гев­ден), и неко­то­рые отдель­ные фразы, к при­меру: «Нет той жертвы, кото­рую я не при­нес бы во имя дей­стви­тель­ного блага и для спа­се­ния Род­ной Матушки России».

Андрей Манов­цев

Пор­тал «Богослов.ру»

Пуб­ли­ку­ется в сокращении

 

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки