Людмила Петрановская: любовь как тайная опора

Людмила Петрановская: любовь как тайная опора

(5 голосов4.8 из 5)

«Немало про­блем, отрав­ля­ю­щих жизнь мно­же­ства людей, можно было бы не созда­вать, если знать, как устро­ены отно­ше­ния ребенка с роди­те­лями», – счи­тает пси­хо­лог, автор книг по пси­хо­ло­гии семей­ных отно­ше­ний Люд­мила Петрановская. 

По её мне­нию, именно эти отно­ше­ния, а вовсе не раз­ви­ва­ю­щие мето­дики,  дают детям луч­ший жиз­нен­ный старт.

«Все мы родом из дет­ства», – кто сего­дня не знает эти, став­шие хре­сто­ма­тий­ными, слова Экзю­пери. Что дает чело­веку опыт при­вя­зан­но­сти, иду­щий из дет­ства? Об этом в наши дни раз­мыш­ляют мно­гие педа­гоги и психологи.

В книге для роди­те­лей «Тай­ная опора: при­вя­зан­ность в жизни ребенка», вышед­шей в мос­ков­ском изда­тель­стве «АСТ» в 2015 году, новые ракурсы этой темы осмыс­ляет пси­хо­лог Люд­мила Пет­ра­нов­ская, чьи ста­тьи  часто появ­ля­ются на пра­во­слав­ных интернет-ресурсах.

В своих выво­дах и пред­по­ло­же­ниях пси­хо­лог опи­ра­ется на наби­ра­ю­щую попу­ляр­ность тео­рию при­вя­зан­но­сти. В Рос­сии эта тео­рия пока что мало­из­вестна, и, как гово­рит Люд­мила Пет­ра­нов­ская, «очень жаль, потому что я не знаю под­хода к вос­пи­та­нию и пси­хо­те­ра­пии более глу­бо­кого, точ­ного и эффективного».

petranovskaja 1 - Людмила Петрановская: любовь как тайная опораПуб­ли­куем фраг­мент этой доб­рой и полез­ной книги на нашем сайте

Аннотация

Люд­мила Пет­ра­нов­ская – автор серии книг для детей «Что делать, если…», извест­ный психолог‑педагог, руко­во­ди­тель веби­на­ров на тему вза­и­мо­от­но­ше­ний в семье и лау­реат пре­мии Пре­зи­дента РФ пред­став­ляет про­дол­же­ние серии «БЛИЗКИЕ ЛЮДИ: пси­хо­ло­гия отношений».

Книга будет полезна не только моло­дым мамам, но и тем, кто хочет пере­осмыс­лить отно­ше­ния со своим воз­можно уже повзрос­лев­шим ребенком.

Людмила Петрановская «Тайная опора:
привязанность в жизни ребенка»

Любили тебя без осо­бых причин
За то, что ты дочь,
За то, что ты сын,

За то, что малыш,
За то, что растешь,
За то, что на папу и маму похож.

И эта любовь до конца твоих дней
Оста­нется тай­ной опо­рой твоей.

В. Бере­стов

Введение

Вся эво­лю­ция жизни – это эво­лю­ция роди­тель­ской заботы о потом­стве. Самые при­ми­тив­ные живые суще­ства появ­ля­ются на свет уже неот­ли­чи­мыми от «роди­те­лей», им ничего от своих пред­ков не надо.

Чуть более слож­ных роди­тели только поме­щают в бла­го­при­ят­ную среду, а там уж сами. Еще более слож­ным – ста­ра­ются оста­вить про­пи­та­ние на пер­вое время. Так посту­пают неко­то­рые насе­ко­мые. Отдель­ные виды рыб своих маль­ков уже охраняют.

Мно­гие реп­ти­лии защи­щают кладки яиц и при­смат­ри­вают за вылу­пив­ши­мися дете­ны­шами. А вот птицы уже обя­за­тельно выси­жи­вают, кор­мят и учат птен­цов, совер­шая ино­гда чудеса само­по­жерт­во­ва­ния ради потомства.

Дете­ныши мле­ко­пи­та­ю­щих не выжи­вают без заботы взрос­лых, и дет­ство их длин­нее, чем у птен­цов. Роди­тели зве­ре­ны­шей их не только кор­мят, охра­няют и учат – они с ними играют, лас­кают, уте­шают, раз­ре­шают кон­фликты между бра­тьями и сест­рами, гото­вят к обще­нию в стае.

6150166 xlarge - Людмила Петрановская: любовь как тайная опора

Если смот­реть с этой точки зре­ния, чело­век и в самом деле – венец тво­ре­ния. Потому что самые бес­по­мощ­ные дете­ныши и самое дол­гое дет­ство на пла­нете – чет­верть жизни – у нас. Прежде чем ребе­нок смо­жет обхо­диться без взрос­лых, про­хо­дят годы.

Более того, с ходом исто­рии период зави­си­мо­сти посто­янно удли­ня­ется, когда‑то дет­ство в две­на­дцать точно закан­чи­ва­лось, а сей­час и в два­дцать два – не всегда.

Полу­ча­ется, чтобы выросло суще­ство, кото­рое не про­сто реа­ли­зует запи­сан­ные в генах про­граммы, как мил­ли­арды его пред­ков мил­ли­оны лет да него, вроде тара­ка­нов каких‑нибудь, а строит свою жизнь, думает об устрой­стве миро­зда­ния, зада­ется веч­ными вопро­сами бытия, имеет цен­но­сти, дер­зает, верит, любит, – одним сло­вом, суще­ство разум­ное и сво­бод­ное, необ­хо­дим довольно дол­гий период пол­ной бес­по­мощ­но­сти и зависимости.

Каким‑то чудес­ным обра­зом именно зави­си­мость пере­плав­ля­ется в сво­боду, именно пол­ная изна­чаль­ная непри­спо­соб­лен­ность к миру – в спо­соб­ность этот мир твор­че­ски изменять.

Каж­дый, кто родился чело­ве­ком и вырос, так или иначе про­шел этот путь. Каж­дый, кто рас­тит детей, идет по нему. В этой книге мы прой­дем его, шаг за шагом, от рож­де­ния до взрос­ло­сти, и попро­буем понять: как это работает?

Я сразу хочу ска­зать: книжка эта не строго науч­ная. Мне хоте­лось бы иметь парал­лельно еще одну жизнь, чтобы посвя­тить ее иссле­до­ва­ниям, и каж­дое утвер­жде­ние про­ве­рить. Но вто­рой жизни у меня нет, а в этой я выбрала быть практиком.

Так что я, на свой страх и риск, про­сто рас­ска­зы­ваю, как я это вижу, чув­ствую, пони­маю. С при­ме­рами из своей жизни, из рас­ска­зов кли­ен­тов и чита­те­лей моего блога, из наблю­де­ний на улице и на дет­ских площадках.

Конечно, самая суть, тео­рия при­вя­зан­но­сти – тео­рия вполне науч­ная, по ней есть мно­же­ство инте­рес­ней­ших иссле­до­ва­ний и пуб­ли­ка­ций, на какие‑то из них я буду ссы­латься по ходу рассказа.

Но я вполне отдаю себе отчет, что не все утвер­жде­ния этой тео­рии и уж тем более не все утвер­жде­ния в этой книге пол­но­стью научно под­твер­ждены, а какие‑то вообще сложно проверить.

Тео­рия при­вя­зан­но­сти еще не явля­ется мэйн­стри­мом пси­хо­ло­ги­че­ской науки, иссле­до­ва­ний и книг, посвя­щен­ных именно ей, пока меньше, чем хоте­лось бы. В Рос­сии тео­рия при­вя­зан­но­сти про­сто малоизвестна.

И это очень жаль, потому что я не знаю на дан­ный момент под­хода к изу­че­нию чело­века, изу­че­нию дет­ства, под­хода к вос­пи­та­нию и пси­хо­те­ра­пии более глу­бо­кого, точ­ного и эффек­тив­ного в прак­ти­че­ской работе.

Немало про­блем, отрав­ля­ю­щих жизнь мно­же­ства людей, можно было бы про­сто не созда­вать, если знать, как устро­ены отно­ше­ния ребенка с роди­те­лями. И мно­гие уже создан­ные и даже при­выч­ные, можно было бы вполне успешно и надежно решить.

Я уве­рена, когда‑нибудь это будет осо­знано, фено­мен при­вя­зан­но­сти будет изу­чен по насто­я­щему глу­боко, и нам откро­ется много нового и важ­ного, что изме­нит жизнь людей к лучшему.

Но мои кли­енты и чита­тели рас­тят детей прямо сего­дня, и они не могут ждать. Поэтому я прямо сего­дня делюсь с вами тем, чем могу, не выда­вая напи­сан­ное за истину в послед­ней инстан­ции. Читайте, наблю­дайте, при­слу­ши­вай­тесь к себе, сомне­вай­тесь и проверяйте.

Если в вашей жизни, в ваших отно­ше­ниях с ребен­ком что‑то идет иначе, не надо сразу пугаться и искать, где вы оши­ба­е­тесь. В тек­сте книги невоз­можно опи­сать все воз­мож­ные вари­анты и ситу­а­ции, и реаль­ная жизнь все­гда слож­нее самой про­ра­бо­тан­ной теории.

Если с вашим ребен­ком что‑то про­ис­хо­дит позже или раньше, чем напи­сано, если с ним это про­ис­хо­дит иначе или даже с точ­но­стью до наобо­рот – про­сто поду­майте, почему так может быть. У ребенка может быть свой темп раз­ви­тия или осо­бен­но­сти харак­тера, у вас в жизни могут быть сей­час или какое‑то время назад осо­бые обсто­я­тель­ства, нако­нец, я про­сто могу оши­баться. Все­гда дове­ряйте себе больше, чем любой книге, и эта – не исключение.

Вы – роди­тель сво­его ребенка, вы его любите, зна­ете, пони­ма­ете, чув­ству­ете, как никто, даже если вре­ме­нами вам кажется, что совсем не понимаете.

Мне­ние спе­ци­а­ли­ста – важ­ная инфор­ма­ция к раз­мыш­ле­нию, это спо­соб уви­деть свою ситу­а­цию как бы со сто­роны, воз­мож­ность уви­деть про­блемы в более широ­ком кон­тек­сте куль­туры, тра­ди­ции и даже эво­лю­ции нашего вида.

Но решать, что делать прямо сей­час с вашим соб­ствен­ным малы­шом, кото­рый пла­чет, дерется или испу­ган – только вам, и если ваша инту­и­ция, дви­жи­мая любо­вью и забо­той, гово­рит не то, что книга – слу­шайте интуицию.

В книге мы прой­дем вме­сте с ребен­ком и его роди­те­лями через все дет­ство: от рож­де­ния до взрос­ло­сти. Мы построим «дорож­ную карту» взрос­ле­ния и рас­смот­рим роль при­вя­зан­но­сти в этом процессе.

Конечно, раз­ви­тие ребенка мно­го­пла­ново, меня­ются и раз­ви­ва­ются его тело, его интел­лект и спо­соб­но­сти, но мы сосре­до­то­чимся только на одной линии: его отно­ше­ниях со «сво­ими» взрос­лыми, тем, как они, с одной сто­роны, зави­сят от раз­ви­тия всего осталь­ного, с дру­гой – вли­яют на это развитие.

Каж­дая глава книжки – это оче­ред­ной этап дет­ства. Каж­дый этап – это новые задачи воз­раста, новые потреб­но­сти ребенка, новые воз­мож­но­сти, но и новые риски, если потреб­но­сти не будут удовлетворены.

Мы поста­ра­емся понять логику: как зави­си­мость и бес­по­мощ­ность пре­вра­ща­ются в зре­лость, как наши любовь и забота год за годом фор­ми­руют в ребенке тай­ную опору, на кото­рой, как на стержне, дер­жится его личность.

Наш путь по дорож­ной карте будет сопро­вож­даться при­ме­рами и наблю­де­ни­ями из жизни, а ино­гда из лите­ра­туры или кино. Будет здо­рово, если каж­дый раз вы будете нена­долго отры­ваться от книги и вспо­ми­нать похо­жие – или непо­хо­жие – ситу­а­ции, в кото­рых вы были сами или кото­рые наблю­дали, и попро­бо­вали про­ана­ли­зи­ро­вать их с точки зре­ния про­чи­тан­ного. А может быть, захо­чется что‑то пере­чи­тать или пере­смот­реть под новым углом зрения.

Ино­гда мы будем как бы под­ни­маться над нашей тро­пой для неболь­ших тео­ре­ти­че­ских экс­кур­сов, чтобы понять, как же это устро­ено. Если тема пока­жется вам осо­бенно инте­рес­ной, имеет смысл найти и про­чи­тать книги, на кото­рые я даю ссылки. Обе­щаю не пере­гру­жать повест­во­ва­ние тер­ми­нами и упо­ми­нать только самые, на мой взгляд, клю­че­вые для нашей темы.

По мере дви­же­ния по марш­руту мы будем время от вре­мени делать прак­ти­че­ские выводы: как же вести себя взрос­лым, что делать и чего не делать, чтобы ребе­нок раз­ви­вался в соот­вет­ствии с замыс­лом при­роды, был напол­нен при­вя­зан­но­стью и успешно пре­вра­щал ее в самостоятельность.

И чтобы вам с ним было легче и радост­ней, и роди­тель­ство было для вас тре­бу­ю­щим само­от­дачи сча­стьем, а не катор­гой или вечно сда­ва­е­мым невесть кому экза­ме­ном со стра­хом ошибки.

* * *

По замыслу, книжка, кото­рую вы дер­жите в руках, будет пер­вой частью серии «Близ­кие люди», посвя­щен­ной раз­ным аспек­там привязанности.

В этой, в пер­вой, мы прой­дем от начала и до конца «хоро­шее» дет­ство, дет­ство без осо­бых про­блем и ката­клиз­мов, и поста­ра­емся понять, что дает чело­веку опыт при­вя­зан­но­сти, как отно­ше­ния со сво­ими взрос­лыми помо­гают создать стер­жень лич­но­сти, во мно­гом опре­де­ляя всю даль­ней­шую жизнь.

Отсюда и назва­ние: «Тай­ная опора». Пони­мая логику раз­ви­тия своих отно­ше­ний с ребен­ком, вы смо­жете сде­лать их лучше, а как мы уви­дим, именно хоро­шие отно­ше­ния, глу­бо­кая и надеж­ная при­вя­зан­ность лежат в основе и хоро­шего пове­де­ния, и успеш­ного рас­кры­тия потен­ци­ала ребенка.

Не «раз­ви­ва­ю­щие мето­дики», а отно­ше­ния с роди­те­лями дают детям луч­ший старт в жизни – и мы вме­сте убе­димся в этом, шаг за шагом сле­дуя по детству.

Вто­рая книжка «Дети, ранен­ные в душу» будет более груст­ной – в ней речь пой­дет о том, что бывает, если удар судьбы или тяже­лые обсто­я­тель­ства нару­шили бла­го­по­луч­ный, заду­ман­ный при­ро­дой маршрут.

Мы пого­во­рим о трав­мах при­вя­зан­но­сти и рас­строй­ствах при­вя­зан­но­сти. Тема эта мне очень близка, потому что я много лет рабо­таю с при­ем­ными роди­те­лями, роди­те­лями детей, ранен­ных в душу.

Однако от травм при­вя­зан­но­сти не застра­хо­ван никто, и самая бла­го­по­луч­ная в соци­аль­ном смысле семья пере­жи­вает потери, раз­луки, раз­воды, болезни, рез­кие пере­мены и про­чие обсто­я­тель­ства, очень чув­стви­тель­ные для ребенка.

Роди­тели тоже не все­гда умеют ока­зы­вать заботу: они могут ребенка не пони­мать или оби­жать, даже если любят. Мы будем гово­рить о том, что с про­ис­хо­дит с детьми в таких ситу­а­циях и как им можно помочь.

Эта книга будет очень тесно свя­зана с пер­вой, поэтому в ней я буду часто отсы­лать сюда, а здесь – к ней.

Тре­тья книжка – так уж полу­чи­лось – уже вышла в свет, она назы­ва­ется «Если с ребен­ком трудно». Она прак­ти­че­ская, посвя­щена всем тем ситу­а­циям, когда мы не знаем, как быть, что делать, когда кон­такт с ребен­ком поте­рян, когда мы запу­та­лись в соб­ствен­ных вос­пи­та­тель­ных уста­нов­ках и методах.

В ней пред­ла­га­ется разо­браться в про­ис­хо­дя­щем именно с точки зре­ния тео­рии при­вя­зан­но­сти, поэтому какие‑то моменты пере­кли­ка­ются с тем, о чем пой­дет речь здесь.

Мно­гие роди­тели ее уже про­чли и уве­ряют, что оно рабо­тает. Да, оно рабо­тает. Если вам срочно нужна помощь, если вам с ребен­ком стало трудно, можно начать с нее, самая суть тео­рии при­вя­зан­но­сти там кратко изложена.

И, нако­нец, чет­вер­тая книжка – она будет допол­ни­тельна и парал­лельна к тре­тей, и назы­ваться, соот­вет­ственно, «Если быть роди­те­лем трудно». К ней я пока даже не при­сту­пала, но очень хочу, потому что после мно­гих лет работы с роди­те­лями я хорошо знаю, как им бывает тяжело.

Как накры­вают соб­ствен­ные травмы при­вя­зан­но­сти, как сложно бывает выдер­жи­вать прес­синг обще­ства и соб­ствен­ной семьи, защи­щая сво­его ребенка и его право расти в при­вя­зан­но­сти, какие геро­и­че­ские, бес­при­мер­ные уси­лия по изме­не­нию себя роди­тели совер­шают ради детей.

Чем больше я рабо­таю, тем больше люблю и ува­жаю роди­те­лей, таких раз­ных, и таких само­от­вер­жен­ных в своей любви к детям. И очень хоте­лось бы напи­сать книжку только для них, про то, как можно стать для своих детей луч­шим роди­те­лем, чем были твои собственные.

Воз­можно, со вре­ме­нем в серии появятся и еще какие‑то книги, но вот эти четыре я для себя счи­таю must done и очень поста­ра­юсь их напи­сать в обо­зри­мом буду­щем. И если вы готовы совер­шить это путе­ше­ствие по дет­ству по тропе при­вя­зан­но­сти, то начнем.

Глава 1. От рождения до года. Приглашение в жизнь

А начи­на­ется у всех одинаково.

Двое, кото­рые свя­заны так тесно, как только можно, но при этом совсем не знают друг друга, даже не видели в лицо. Девять меся­цев пол­ного сли­я­ния: общая кровь, общий воз­дух, общие переживания.

Девять меся­цев накоп­ле­ния и роста, при­чуд­ли­вых изме­не­ний и тон­ких вза­им­ных под­строек – и несколько тяже­лых часов на пере­ход из мира в мир, на то, чтобы поки­нуть теп­лую все­лен­ную мате­рин­ского тела и отделиться.

Нако­нец они смот­рят друг другу в глаза. Взгляд матери зату­ма­нен сле­зами, от уста­ло­сти, от уми­ле­ния, от облег­че­ния, от жало­сти. А взгляд ново­рож­ден­ного (если он родился без про­блем, не изму­чен родами и не нака­чан лекар­ствами) – серье­зен, ясен и сосре­до­то­чен. Пол­ная собранность.

В эти минуты и часы он смот­рит в лицо самой судьбы.

Запе­чат­ле­вает в глу­би­нах памяти глав­ное лицо в своей жизни, лицо чело­века, кото­рый ста­нет деми­ур­гом его мира, кото­рый будет в этом мире раз­го­нять тучи или устра­и­вать жесто­кие потопы, дарить бла­жен­ство или изго­нять из рая, засе­лять мир мон­страми или анге­лами, каз­нить или мило­вать, давать или отни­мать, а ско­рее всего – и то, и дру­гое впе­ре­межку. Есть с чего быть серьезным.

Так начи­на­ется исто­рия дли­ною в жизнь, исто­рия связи, кото­рая соеди­нит ребенка и мать почти так же прочно, как соеди­няла пупо­вина. Дер­жась за эту связь, он вый­дет в мир, как выхо­дит в откры­тый кос­мос кос­мо­навт, соеди­нен­ный с кораблем.

В отли­чие от пупо­вины, связь эта не мате­ри­альна, она соткана из пси­хи­че­ских актов: из чувств, из реше­ний, из поступ­ков, из улы­бок и взгля­дов, из меч­та­ний и само­по­жерт­во­ва­ния, она общая для всех людей и уни­кальна для каж­дого роди­теля и каж­дого ребенка.

Она идет не от живота к животу, а от сердца к сердцу (на самом деле, конечно, от мозга к мозгу, но так зву­чит красивее).

При­вя­зан­ность. Чудо не мень­шее, чем сама бере­мен­ность. И не мень­шее, чем сама жизнь.

Вопрос жизни и смерти

Чело­ве­че­ский дете­ныш рож­да­ется очень малень­ким и незре­лым. Так эво­лю­ция решила слож­ную задачу сто­я­щую перед ней: сов­ме­стить пря­мо­хож­де­ние (а зна­чит, узкий таз) матери, и раз­ви­тый мозг (а зна­чит, объ­ем­ный череп) ребенка.

Надо было как‑то выкру­чи­ваться. Поэтому в лице нашего вида была исполь­зо­вана обнов­лен­ная и улуч­шен­ная тех­но­ло­гия, изоб­ре­тен­ная для сумчатых.

Огром­ная кен­гуру рожает кро­хот­ного, с кре­ветку раз­ме­ром, дете­ныша, кото­рый пока не спо­со­бен нахо­диться отдельно от матери. И потом еще неко­то­рое время дона­ши­вает его в сумке. Если он не попа­дет сразу же в сумку матери – очень быстро погиб­нет от голода и холода.

Также и дети. Каж­дый мла­де­нец, при­хо­дя­щий в мир, на глу­бо­ком, инстинк­тив­ном уровне знает пра­вила игры. Они про­сты и суровы.

Пра­вило пер­вое. Сам по себе ты не жилец. Если будет взрос­лый, кото­рый будет счи­тать тебя своим, кото­рый ста­нет о тебе забо­титься, кор­мить, согре­вать и защи­щать тебя – будешь жить, расти и раз­ви­ваться. Не най­дется такого – зна­чит, в этой жизни для тебя места нет, про­сти, попытка не удалась.

Потреб­ность ребенка в заботе взрос­лого – потреб­ность жиз­ненно важ­ная, виталь­ная. Это не про «хорошо бы», не про «без мамы оди­ноко и грустно», это – про жизнь или смерть. Про­грамма при­вя­зан­но­сти, обес­пе­чи­ва­ю­щая эту заботу – и есть наша «сумка», пред­на­зна­чен­ная для того, чтобы ребенка доно­сить, свое­об­раз­ная внеш­няя утроба, пере­ход­ный шлюз между рож­де­нием и выхо­дом в мир.

Она зало­жена в тех глу­бо­ких участ­ках мозга, кото­рые ничего не знают про молоч­ные смеси, кювезы или дома ребенка. Там, в очень мало изу­чен­ных глу­би­нах пси­хики ново­рож­ден­ного, именно это высе­чено на скри­жа­лях: стань чьим‑то – или умри. Тре­тьего не дано.

Это пер­вое и очень важ­ное свой­ство при­вя­зан­но­сти, кото­рое мно­гое объ­яс­няет в пове­де­нии детей.

При­вя­зан­ность – виталь­ная потреб­ность, уро­вень зна­чи­мо­сти – мак­си­маль­ный. Без нее не живут.

С этим обсто­я­тель­ством свя­зано пра­вило вто­рое. Если вдруг взрос­лого рядом не ока­зы­ва­ется, или он не торо­пится забо­титься и защи­щать, ты, малыш, сразу не сда­вайся. Ты же не про­сто каприз­ни­ча­ешь, ты за жизнь борешься, тут дели­кат­ность неуместна. Не при­хо­дит – зови громче. Не хочет – заставь. Забыл – напомни.

Не уве­рен в нем – лиш­ний раз пере­про­верь, по‑прежнему ли он – твой взрос­лый и счи­тает ли тебя своим. Тут важна бди­тель­ность. Ставка высока. Борись!

И это вто­рая важ­ная вещь, кото­рую стоит запом­нить: если ребе­нок не уве­рен в своем взрос­лом, в его при­вя­зан­но­сти, он будет доби­ваться под­твер­жде­ний связи, стре­миться ее сохра­нить и укре­пить любой ценой. Любой. Потому что, на кону – его жизнь.

Вот поэтому, едва родив­шись, мла­де­нец сразу при­ни­ма­ется за дело. Нужно найти сво­его взрос­лого и вовлечь его в при­вя­зан­ность. При­вя­зать к себе, да покрепче. У него для этого есть все необ­хо­ди­мое, при­рода его осна­стила как Джеймса Бонда для особо слож­ной миссии.

Без зубов, но вооружен

Крик – это, конечно, глав­ное ору­жие ново­рож­ден­ного. А что он еще может? Пока даже соб­ствен­ные руки‑ноги его не слу­ша­ются. Поэтому, чтобы при­влечь вни­ма­ние взрос­лого, он кри­чит. Нет, не про­сто кри­чит, а КРИЧИТ. Вопит. Орет.

Объ­ек­тивно плач ново­рож­ден­ного – звук не такой уж гром­кий и рез­кий. Осо­бенно для жителя боль­шого города, кото­рый посто­янно живет в шуме – ну чем таким может пора­зить его кро­хот­ный чело­ве­чек по срав­не­нию с дре­лью соседа, гро­хо­том метро, ревом взле­та­ю­щих само­ле­тов, трес­ком мото­цикла, музы­кой, гро­хо­чу­щей отовсюду?

Однако от любого из этих зву­ков, хоть и непри­ят­ных, мы можем как‑то абстра­ги­ро­ваться. Научиться не слы­шать, не заме­чать и даже спать под них. Гово­рят, во время войн люди и под кано­наду засыпали.

А от плача мла­денца абстра­ги­ро­ваться мы не можем. Он про­ни­кает «в самую печень», он «мерт­вого под­ни­мет», он попа­дает в какой‑то такой диа­па­зон частот, кото­рый про­буж­дает в нас инстинкт забо­тя­ще­гося взрос­лого и голос этого инстинкта неумолим.

Неважно, что ты устал и хочешь спать, или болен, неважно, что ты занят чем‑то дру­гим, неважно, хочешь ли, можешь ли, – быстро, прямо сей­час, все бро­сил, встал и пошел к ребенку.

Это дей­ствует, даже если пла­чет чужой ребе­нок: мы огля­ды­ва­емся, бес­по­ко­имся, а уж если наш, мы готовы на что угодно, лишь бы это пре­кра­ти­лось: кор­мить, согре­вать, мыть, качать – все, что нужно, чтобы мла­де­нец был жив и здоров.

Бывает, что инстинкт заботы повре­жден, вре­менно (напри­мер, под воз­дей­ствием изме­ня­ю­щих пси­хику веществ: алко­голя, нар­ко­ти­ков) или устой­чиво (из‑за пси­хи­че­ского рас­строй­ства, соб­ствен­ного крайне трав­ма­тич­ного опыта, орга­ни­че­ского пора­же­ния мозга). 

Тогда крик мла­денца либо не может про­биться сквозь дур­ман, оста­ется без вни­ма­ния, либо вызы­вает пато­ло­ги­че­скую, не преду­смот­рен­ную при­ро­дой реак­цию: ярость или отча­я­ние. Так про­ис­хо­дят тра­ги­че­ские слу­чаи из кри­ми­наль­ной хро­ники, когда ору­щего ребенка бьют об стену или в окно выбра­сы­ва­ется мать в состо­я­нии после­ро­до­вой депрессии.

Однако попытки сло­мать инстинкт, вме­сто того, чтобы его слу­шаться, имели место и во вполне респек­та­бель­ном обще­стве, напри­мер, в начале XX века в поез­дах весьма раз­ви­тых и бла­го­по­луч­ных стран пыта­лись уста­но­вить зву­ко­изо­ли­ру­ю­щие боксы для младенцев. 

Это были такие закры­тые ящики с тол­стыми стен­ками и дыроч­ками для воз­духа, куда роди­те­лям пред­ла­га­лось укла­ды­вать пла­чу­щих детей, чтобы они не мешали отдыху дру­гих пассажиров. 

От идеи быстро отка­за­лись – все же пожа­лели детей, хотя и в наши дни то и дело вспы­хи­вают бур­ные гнев­ные дис­кус­сии на тему «избавьте нас от этого звука, пере­во­зите детей как‑то отдельно или сидите с ними дома».

Впро­чем, не все же кну­том, есть в рас­по­ря­же­нии ребенка и пряники.

Обычно на вто­ром месяце жизни в один пре­крас­ный момент ребе­нок делает это. То, от чего роди­тели теряют вся­кое само­об­ла­да­ние, начи­нают воз­буж­денно звать друг друга, бегать по квар­тире в поис­ках фото­ап­па­рата, зво­нят род­ным и рас­ска­зы­вают дру­зьям, что их ребе­нок сего­дня в самый пер­вый раз – улыбнулся.

Каза­лось бы, что такого? Кро­шеч­ное суще­ство слегка рас­тя­нуло свой без­зу­бый ротик. А еще немного позже научи­лось добав­лять к этой гри­маске негром­кий звук – смеяться.

Однако у взрос­лых улыбка мла­денца вызы­вает состо­я­ние эйфо­рии, ни с чем не срав­ни­мого бла­жен­ства и сча­стья. Это такое удо­воль­ствие, что с этого момента взрос­лые готовы в лепешку рас­ши­биться, чтобы он сде­лал так еще раз. И еще. И еще.

Мы опять готовы носить, качать, под­пры­ги­вать, цело­вать, раз­ма­хи­вать погре­муш­кой, петь, кука­ре­кать и фыр­кать, застав­лять кошку рабо­тать зоо­пар­ком, а дедушку шеле­стеть газе­той, – да все, что угодно, лишь бы он сме­ялся почаще. Лишь бы снова испы­тать этот ни с чем не срав­ни­мый кайф.

Дога­ды­ва­е­тесь, на что похоже? При­рода поза­бо­ти­лась о том, чтобы мы сели на этот крю­чок. Ребе­нок полу­чит все, что ему нужно для роста и раз­ви­тия, воз­на­граж­дая роди­те­лей за труды мгно­ве­ни­ями незем­ного блаженства.

Это тоже рабо­тают инстинк­тив­ные про­граммы заботы о потом­стве. Как секс сде­лан при­ят­ным, чтобы мы не лени­лись пло­диться и раз­мно­жаться, уход за мла­ден­цем тоже сопро­вож­да­ется воз­на­граж­де­нием в виде выброса гор­мо­нов удо­воль­ствия в кровь.

На самом деле ребе­нок может даже ничего не делать осо­бен­ного, все равно он вовле­кает нас в при­вя­зан­ность – про­сто самим своим видом. Боль­шая голова, пух­лое личико, носик пугов­кой, боль­шие глаза, корот­кие руки и ноги, – все это обра­щено к инстинкту заботы. А как он сладко пахнет…

Известно, что при слу­чай­ном попа­да­нии в поле зре­ния фигуры с мла­ден­че­скими про­пор­ци­ями, мы задер­жи­ваем на ней взгляд чуть дольше, чем на любой дру­гой. Инстинкт тре­бует посмот­реть вни­ма­тель­ней и убе­диться, что с ребен­ком все в порядке. 

Кроме того, фигуры с мла­ден­че­скими про­пор­ци­ями все­гда вызы­вают неволь­ную сим­па­тию, мы запро­грам­ми­ро­ваны на то, чтобы они нра­ви­лись. Это свой­ство пси­хики активно исполь­зу­ется в рекламе и созда­нии картинок‑брендов, вспом­нить хоть Микки‑Мауса или Олим­пий­ского Мишку.

Той же цели – удер­жать кон­такт со взрос­лым – слу­жат рефлексы, достав­ши­еся людям от дале­ких предков‑приматов. Ново­рож­ден­ный цепко хва­та­ется за палец или за волосы взрос­лого, а если его слиш­ком резко опу­стить и поло­жить, вски­ды­вает руч­ками и нож­ками, как бы ста­ра­ясь охва­тить лапу взрослого.

Нашим пред­кам это помо­гало не поте­рять дете­ныша, если при­хо­ди­лось быстро убе­гать от хищ­ника в густых зарос­лях или по вет­кам деревьев.

Только родив­шийся ребе­нок уже может узнать свою мать по звуку голоса, запаху и вкусу молока, а сразу после родов, если нор­мально себя чув­ствует, при­стально смот­рит матери в лицо, запе­чат­ле­вая его в глу­бине памяти – это инстинк­тив­ная про­грамма имприн­тинга (запе­чат­ле­ва­ния), суще­ству­ю­щая у мле­ко­пи­та­ю­щих и птиц.

Импри­тинг живот­ных – про­стая и потому очень негиб­кая про­грамма при­вя­зан­но­сти. Напри­мер, австрий­ский иссле­до­ва­тель Конрад Лоренц опи­сы­вал слу­чай, когда вылу­пив­ши­еся из яиц гусята уви­дели в пер­вые минуты своей жизни не маму‑гусыню, а его ботинки. После этого они счи­тали мамой ботинки и ходили за ними повсюду. 

Чело­ве­че­ский инстинкт устроен намного слож­нее, иначе с момента появ­ле­ния родиль­ных домов все дети счи­тали бы роди­те­лями только вра­чей в белых хала­тах, а своих роди­те­лей игно­ри­ро­вали. К сча­стью, это не так, и дети, по тем или иным при­чи­нам, не полу­чив­шие опыт после­ро­до­вого имприн­тинга, все равно потом любят тех взрос­лых, кото­рые о них заботятся.

Не менее важен в пер­вые часы после рож­де­ния так­тиль­ный кон­такт мла­денца с мате­рью, при­чем не только для него, но и для нее. Ведь тело и пси­хика матери тоже зато­чены при­ро­дой на то, чтобы забо­титься о ребенке.

Ее грудь напол­ня­ется моло­ком, и если не при­ло­жить к ней ребенка, набу­хает и болит. Ее рас­тя­ну­тая и кро­во­то­ча­щая после родов матка сокра­ща­ется и быст­рее зажи­вает в ответ на соса­ние младенца.

Матери нужно слы­шать дыха­ние ребенка, чув­ство­вать его кожей, нюхать, цело­вать, это достав­ляет удо­воль­ствие и при­но­сит успокоение.

Если ребенка отде­ляют от матери, ей неспо­койно, она не нахо­дит себе места, ее мучают тре­вож­ные фан­та­зии о том, что с ним что‑то слу­чится, что его укра­дут, под­ме­нят, что он забо­леет, умрет. Она хочет быть с ним, все ее мысли и чув­ства – о ребенке, она доста­точно легко про­сы­па­ется на его зов, даже если утом­лена родами.

Есть даже гипо­теза, что такое тяже­лое рас­строй­ство пси­хики, как после­ро­до­вая депрес­сия, свя­зано с прак­ти­кой отде­ле­ния ново­рож­ден­ного от матери после родов «ради отдыха» жен­щины или для меди­цин­ской помощи ребенку. 

Если мать лишена воз­мож­но­сти дер­жать ребенка у груди, смот­реть на него, вды­хать его запах, глу­бин­ные, инстинк­тив­ные слои ее пси­хики трак­туют это как гибель малыша. 

Ты родила, но его нет – зна­чит, ребе­нок умер. Ведь ника­кие «отдель­ные палаты для ново­рож­ден­ных» в древ­нюю про­грамму не вписаны. 

И начи­на­ется пере­жи­ва­ние потери ребенка, горе­ва­ние, тоже очень глу­бо­кая древ­няя про­грамма, кото­рая есть у мно­гих мле­ко­пи­та­ю­щих, напри­мер, мы можем наблю­дать ее у кошек и собак, поте­ряв­ших потомство. 

Сна­чала мать стра­дает от мучи­тель­ной тре­воги, мечется, не нахо­дит себе места. Потом погру­жа­ется в депрес­сию и отча­я­ние, пре­ры­ва­ю­ще­еся вспыш­ками гнева.

Однако ребенок‑то жив, они воз­вра­ща­ются домой, за ним надо уха­жи­вать, окру­жа­ю­щие ждут от жен­щины счаст­ли­вого и забот­ли­вого мате­рин­ства. Но для глу­бин­ных слоев ее пси­хики ребе­нок – умер. Его нет. А это какой‑то дру­гой, чужой, навер­ное. И почему она должна о нем заботиться? 

Ребе­нок не радует, он не нра­вится, не вызы­вает уми­ле­ния, его бес­по­мощ­ность и тре­бо­ва­тель­ность раз­дра­жают вплоть до яро­сти. Семья и окру­жа­ю­щие обычно не пони­мают, что про­ис­хо­дит, да и сама жен­щина не реша­ется при­знаться, что не любит ребенка, кото­рого ждала и хотела. 

В самых тяже­лых слу­чаях стра­да­ния бывают столь невы­но­симы, или страх перед соб­ствен­ной яро­стью к ребенку так пугает, что мать может даже совер­шить попытку самоубийства.

Если мате­рин­ский инстинкт в порядке, мама готова и хочет при­над­ле­жать ребенку, стать для него своим взрос­лым, взять на себя ответ­ствен­ность за новую жизнь.

Это стран­ное чув­ство – она не при­над­ле­жит себе, она несво­бодна, при­вя­зана всеми чув­ствами к этому пища­щему комочку – и она счаст­лива. Если ребе­нок пер­вый, это новое состо­я­ние может быть ошеломляющим.

Я хорошо помню тот день, когда родился мой сын. Это был еще ста­рый совет­ский род­дом, детей уно­сили куда‑то и не при­но­сили потом целые сутки («у вас отри­ца­тель­ный резус, ребенку вредно»). Я уви­дела его после рож­де­ния всего на пять минут. Он был малень­кий, сер­ди­тый, и какой‑то весь бедненький.

Позже, среди ночи, я выныр­нула из неглу­боко сна, и тут слу­чи­лось это. Центр мира вышел из меня, откуда‑то из рай­она сол­неч­ного спле­те­ния и мед­ленно поплыл из палаты, по боль­нич­ному кори­дору – туда, где, пред­по­ло­жи­тельно, лежали дети. Где был мой. Это стран­ное такое чув­ство, когда центр мира, точка отсчета системы коор­ди­нат от тебя уплы­вает. Ни хорошо, ни плохо, а про­сто неиз­бежно, и ты пони­ма­ешь, что больше нико­гда не будет, как прежде.

Итак, с пер­вых же минут жизни ребенка между ним и мате­рью начи­нают стре­ми­тельно завя­зы­ваться нити буду­щих отно­ше­ний. Каж­дое корм­ле­ние, каж­дый взгляд, каж­дое каса­ние, каж­дый вдох непо­вто­ри­мого запаха – это тон­кая, но проч­ная нить, соеди­ня­ю­щая их навсе­гда, врас­та­ю­щая в их души.

Нитей ста­но­вится все больше, они спле­та­ются, накла­ды­ва­ются друг на друга и вот уже мать и ребе­нок соеди­нены новой, не мате­ри­аль­ной, а пси­хо­ло­ги­че­ской пупо­ви­ной, по кото­рой теперь будут идти от матери к ребенку защита и забота, а от него к ней – дове­рие и без­огляд­ная любовь. Вот это и есть при­вя­зан­ность – пси­хо­ло­ги­че­ская пупо­вина, глу­бо­кая эмо­ци­о­наль­ная связь между роди­те­лем и ребен­ком.

Как‑то на дет­ской пло­щадке наблю­дала сцену: малыш лет двух с поло­ви­ной начал испу­ганно огля­ды­ваться – маму поте­рял из виду, ото­шла куда‑то, уже и палец в рот пошел, и губы задро­жали, сей­час заре­вет. И тут девочка чуть постарше обер­ну­лась к сто­я­щим вокруг взрос­лым и тре­бо­ва­тельно так спро­сила, даже ногой при­топ­нув: «Где от этого маль­чика мама?!»

Так дети видят устрой­ство мира. Каж­дому ребенку пола­га­ется его соб­ствен­ная мама, вме­сте они – одно целое, комплект.

Но мы все о маме. А как же папа? И дру­гие члены семьи? При­мерно так же. Их с ребен­ком вза­и­мо­за­ви­си­мость меньше обу­слов­лена физио­ло­ги­че­ски, но прин­цип тот же: каж­дый акт защиты и заботы со сто­роны взрос­лого завя­зы­вает ниточку, каж­дый раз, когда ребе­нок про­сит помощи и полу­чает ее, каж­дый раз, когда ему отве­чают взгля­дом на взгляд, улыб­кой на улыбку, объ­я­тием на про­тя­ну­тые ручки – завя­зы­ва­ется нить.

И с папой, и с бабушкой‑дедушкой, и с сестрами‑братьями. И с при­ем­ными роди­те­лями, если так слу­чи­лось, что ребе­нок остался без матери.

Фор­ми­ро­ва­ние при­вя­зан­но­сти не только к матери, но и к дру­гим забо­тя­щимся взрос­лым – это стра­те­гия при­роды, обес­пе­чи­ва­ю­щая выжи­ва­ние мла­денца. Мы рожаем редко и тяжело, вына­ши­ваем обычно по одному плоду. Цена ребенка для нашего вида очень высока, поэтому на заботу ори­ен­ти­ро­ваны не только жен­щины фер­тиль­ного воз­раста, но и муж­чины, и чуть под­рос­шие дети, и ста­рики. На них тоже неот­ра­зимо дей­ствуют и крик, и улыбка, и внеш­ний вид мла­денца, и они также прочно при­вя­зы­ва­ются к малышу, обес­пе­чи­вая ему защиту и заботу всей семьи.

Стадия донашивания – шлюз между мирами

В боль­шин­стве куль­тур, в самых раз­ных стра­нах мира, ново­рож­ден­ный пока не счи­та­ется пол­но­стью при­шед­шим в мир. Часто ему не дают имени в пер­вые месяц‑два, не пока­зы­вают посто­рон­ним, не выно­сят из дома.

В неко­то­рых тра­ди­циях даже запре­щено гово­рить о том, что родился ребе­нок, и все делают вид, что ничего такого не про­изо­шло, поздрав­лять роди­те­лей начи­нают только после соро­ко­вого, а то и сотого дня. Чтобы злые духи не про­знали и не при­чи­нили вреда.

Осно­ва­ния для опа­се­ний у наших пред­ков, конечно, были, дет­ская смерт­ность все­гда была высо­кой. Злые духи и опас­ные инфек­ции не дре­мали. Но к суе­ве­риям и стра­хам все не сво­дится. Ново­рож­ден­ные дей­стви­тельно выгля­дят как бы «не от мира сего».

Они кажутся глу­боко погру­жен­ными в себя, или вита­ю­щими в каких‑то даль­них сфе­рах, боль­шую часть дня спят, окру­жа­ю­щим не инте­ре­су­ются, понять их тоже непро­сто: пла­чет – чего хочет, что не так?

Если честно, ново­рож­ден­ный больше похож на что‑то не вполне оду­шев­лен­ное под назва­нием «плод», а не на ребенка. Он еще не вполне здесь, он еще не при­шел в наш мир по‑настоящему.

Помните, в дет­стве, а ино­гда и взрос­лые такое пере­жи­вают, про­буж­де­ние в каком‑то новом месте, в поезде, в гостях, в новом доме? Вы слы­шите голос: «Вста­вай, пора», и вроде ты уже проснулся, но еще не совсем, ты еще больше там, чем здесь, еще длится сон и не сразу пони­ма­ешь, что это вокруг, где ты и кто ты, тело не сразу слу­ша­ется, и нужно какое‑то время поле­жать, побыть между мирами, чтобы «прийти в себя». 

Хорошо, если будят неспешно и лас­ково, если мама погла­дит сна­чала, на руч­ках подер­жит. Если ола­душ­ками пах­нет. Если солнце из‑за зана­вески све­тит. Тогда можно посте­пенно впус­кать в себя мир, свет, звуки, запах. Тихонько перейти по мостику из любви и заботы оттуда – сюда, чуть‑чуть пова­ляться, пощу­риться и войти в день и мир спо­кой­ным и пол­но­стью присутствующим.

А если из такого сна выдер­ги­вают резко, и при­хо­дится сразу вска­ки­вать и дей­ство­вать? Потому что «нечего раз­ле­жи­ваться», или «про­спали, опоз­дали», или слу­чи­лось что‑то? И мир вокруг тем­ный, холод­ный, ничего радост­ного не суля­щий. У взрос­лых такое очень часто в жизни, у неко­то­рых каж­дый день. После такого про­буж­де­ния еще долго оста­ются про­блемы с коор­ди­на­цией, вни­ма­нием, словно какая‑то часть созна­ния не вер­ну­лась, где‑то застряла, и нам бывает нужен допинг в виде кофе или холод­ного умы­ва­ния, чтобы пол­но­стью очнуться. 

Каж­дое такое про­буж­де­ние – стресс для орга­низма, если это про­ис­хо­дит изредка – ничего, пере­жи­вем, если посто­янно – стресс отра­зится на здо­ро­вье. Все про­граммы тон­кой настройки и пере­на­ладки работы внут­рен­них орга­нов, кото­рые дей­ство­вали во сне, в усло­виях отклю­че­ния от внеш­него мира, не будут кор­ректно завер­шены, они будут грубо, при­ну­ди­тельно пре­рваны, а такое даже обыч­ному ком­пью­теру непо­лезно, что уж гово­рить о таком слож­ном устрой­стве, как чело­ве­че­ский организм.

Состо­я­ние ново­рож­ден­ного очень похоже на зави­са­ние между мирами при про­буж­де­нии, только он пол­но­стью про­сы­па­ется к жизни дольше, при­мерно два‑три месяца. Ино­гда этот период назы­вают чет­вер­тым три­мест­ром бере­мен­но­сти, настолько ребе­нок еще не выгля­дит пол­но­стью при­сут­ству­ю­щим здесь. Задача взрос­лых – обес­пе­чить ему плав­ный и пол­ный пере­ход, без стресса и мучи­тель­ного состо­я­ния «под­няли, а раз­бу­дить забыли».

Ребе­нок словно мед­лит на пороге, и его нужно при­гла­сить в жизнь, встре­тить запа­хами еды, теп­лом, лас­кой, забо­той и покоем. Его пока не нужно ни раз­ви­вать, ни вос­пи­ты­вать, ни «при­учать» к чему бы то ни было. Его нужно про­сто донян­чить, доно­сить. В бук­валь­ном смысле слова. Поэтому бере­мен­ность – вына­ши­ва­ние – сме­ня­ется дона­ши­ва­нием, а роль пупо­вины посте­пенно начи­нает брать на себя пси­хо­ло­ги­че­ская пупо­вина – при­вя­зан­ность. В этот период ребе­нок почти не изме­нил сво­его поло­же­ния по срав­не­нию с бере­мен­но­стью, он все там же, тесно слит с мате­рью, только пере­ме­стился по внеш­нюю стенку живота. И там ему надо побыть еще какое‑то время.

Здесь и далее на схе­мах мы рисуем маму, но имеем в виду любого зна­чи­мого для ребенка взрос­лого: маму, папу, дедушку, бабушку и даже стар­шего брата или сестру.

Сего­дня бата­лии на тему «не при­учать к рукам» уже вос­при­ни­ма­ются как ана­хро­низм. А вот нашим роди­те­лям (и нам вме­сте с ними) доста­лось по пол­ной про­грамме. Не знаю, опи­саны ли в худо­же­ствен­ной лите­ра­туре стра­да­ния моло­дой матери, кото­рая стоит за две­рью дет­ской и слу­шает раз­ры­ва­ю­щий сердце крик сво­его ребенка, но не под­хо­дит и не берет его из кро­ватки, потому что «нельзя при­учать к рукам», потому что «он малень­кий мани­пу­ля­тор», потому что «потом на голову сядет».

Моло­дая жен­щина готова биться голо­вой об эту дверь, вся ее инстинк­тив­ная при­рода тре­бует немед­ленно схва­тить дете­ныша, при­жать к себе, ука­чать, уте­шить, все внутри нее кри­чит, что ребе­нок не дол­жен так пла­кать, это непра­вильно, ненор­мально, это не может быть хорошо, но в книжке напи­сано, что «крик раз­ви­вает лег­кие», стро­гий участ­ко­вый педи­атр рас­ска­зал, что от ноше­ния на руках «у него искри­вится спина», ее соб­ствен­ная мама, когда‑то вынуж­ден­ная отдать дочь в ясли через две недели после рож­де­ния и вер­нуться на работу, твер­дит: «не балуй, потом сама пожа­ле­ешь», а муж, хотя и сам нерв­ни­чает, ста­ра­ется при­во­дить аргу­менты: «ты же его покор­мила и пере­одела, он здо­ров, с ним все хорошо, покри­чит и успо­ко­ится, не пере­жи­вай». Целые поко­ле­ния мате­рей про­шли через это.

Тут, пожа­луй, подо­шел бы жанр тра­ге­дии. В ней обычно дей­ствуют и стра­дают хоро­шие люди, кото­рые мучают и даже уби­вают друг друга не потому, что зло­деи, а потому, что ока­за­лись втя­нуты в колесо Рока. В роли Рока – слож­ный сплав науч­ных оши­бок, тра­ги­че­ской исто­рии поко­ле­ний, эко­но­ми­че­ских про­цес­сов, при­звав­ших жен­щин на про­из­вод­ство, мод­ных сове­тов гуру от вос­пи­та­ния, став­ших мар­ке­тин­го­выми брен­дами, и еще много каких могу­чих сил, кото­рые сей­час про­ка­ты­ва­ются по этой жен­щине – и по ее младенцу.

Им потом рас­хле­бы­вать послед­ствия. Чув­ство вины и несо­сто­я­тель­но­сти, кото­рое прочно уко­ре­нится в ее душе и обер­нется или гипе­ро­пе­кой и тре­вож­но­стью, или защит­ной при­выч­кой отстра­няться от боли ребенка: «сам раз­бе­рись, не малень­кий», «не дра­ма­ти­зи­руй, это пустяки».

Отча­я­ние, кото­рое накроет его, когда он так и не докри­чится и заснет в изне­мо­же­нии. Раз накроет, два, десять, а потом это отча­я­ние обжи­вется внутри, да и оста­нется с ним навсе­гда, накры­вая в моменты жиз­нен­ных труд­но­стей невесть откуда взяв­шимся ирра­ци­о­наль­ным убеж­де­нием, что «все бес­по­лезно, никто не помо­жет, я обречен».

Нашим пред­кам довольно стран­ной пока­за­лась бы идея поло­жить ребенка одного в нечто вроде дере­вян­ной клетки и уйти. Как можно оста­вить такого бес­по­мощ­ного дете­ныша в оди­но­че­стве? Да, мы живем не в пещере и даже не в избе, мла­денца из пре­крас­ной дет­ской, в кото­рой все подо­брано по стилю и цвету, не ута­щит в лес дикий зверь и не загры­зут крысы. Но он‑то этого не знает! Его инстинкт, за сотни тысяч лет выра­щен­ный эво­лю­цией ради его без­опас­но­сти, гово­рит одно: либо ты рядом со своим взрос­лым, либо пиши пропало.

Инстинкт матери, кото­рый теми же сот­нями тысяч лет подо­гнан к инстинкту ребенка, как две слож­ней­шие детали одного меха­низма, твер­дит то же самое: не остав­ляй его, не поз­во­ляй ему долго кри­чать, это опасно для него и для тебя. Саб­ле­зу­бый тигр при­дет на крик и ску­шает вас обоих. Крик ребенка вызы­вает у взрос­лого непе­ре­но­си­мый стресс, и вот этот‑то стресс, цель кото­рого – заста­вить дей­ство­вать, срочно что‑то пред­при­нять, чтобы крик пре­кра­тился – наша куль­тура застав­ляет оттор­ма­жи­вать, гасить в себе уси­лием воли.

Ужасно грустно это все, ужасно всех жаль. И хорошо, что эти вымо­роч­ные пред­став­ле­ния о том, что ребенка можно «изба­ло­вать», «испор­тить», про­сто давая ему необ­хо­ди­мое, сего­дня ухо­дят в про­шлое. Хочется наде­яться, что даже в годы самых стро­гих запре­тов в боль­шин­стве слу­чаев при­рода брала свое, и моло­дые мамы поти­хоньку их нару­шали, и при­жи­мали к себе детей, и кор­мили «не по часам», и цело­вали, несмотря на «риск зане­сти инфекцию».

Когда появился на свет мой сын, мало кто слы­шал о слин­гах, а вер­хом про­грес­сив­но­сти в доступ­ной лите­ра­туре по вос­пи­та­нию детей была зна­ме­ни­тая книга Бен­джа­мина Спока, где среди про­чего, часто вполне разум­ного, было вот это самое «покри­чит и при­вык­нет». Так вышло, что через три недели после родов я оста­лась с ребен­ком дома одна: у мамы кон­чился отпуск и она уехала, а муж уго­дил в боль­ницу. Была самая сере­дина зимы, темно и холодно.

Но, как ни странно, я вспо­ми­наю это время как пре­крас­ное. Мне не хоте­лось спус­кать ребенка с рук – и я не спус­кала. Про­сто дер­жала все время и все. Мы спали вме­сте, ели вме­сте, читали, ходили за хле­бом, зама­чи­вали пеленки и варили суп. Ино­гда посе­щали мысли: может, не стоит с ребен­ком у плиты‑то сто­ять, мало ли. Но я про­сто не могла его поло­жить. Его место было возле меня, так, чтобы нюхать, цело­вать, тро­гать, что‑то гово­рить ему – столько, сколько хочется, то есть почти посто­янно. Это было так естественно.

А может быть, в те нелас­ко­вые годы «режима» и «непри­уче­ния к рукам» на помощь моло­дым мате­рям при­хо­дили их соб­ствен­ные бабушки, чьи пред­став­ле­ния о выра­щи­ва­нии детей счаст­ливо сло­жи­лись в доин­ду­стри­аль­ную эпоху. Эти бабушки – а ино­гда и дедушки – брали несчаст­ного ору­щего мла­денца на руки, при­жи­мали к себе покрепче, и начи­нали рас­ха­жи­вать с ним по ком­нате, потря­хи­вая, пока­чи­вая, затя­ги­вали бес­ко­неч­ные «аа‑аа‑аа‑а» или «шшшш», и малень­кий стра­да­лец нако­нец успо­ка­и­вался и затихал.

Когда дочери испол­нился месяц, к нам при­ле­тела – за три тысячи кило­мет­ров – моя бабушка, посмот­реть на пра­внучку. И одна­жды днем ребе­нок что‑то очень рас­кри­чался, кормили‑качали – ну, ничего не помо­гает. И вот тут на сцену вышел насто­я­щий мастер.

Бабушка детку взяла покрепче и начала ука­чи­вать, вверх‑вниз, энер­гично, и песню петь, ту самую, кото­рую я с дет­ства помню, ее соб­ствен­ного сочи­не­ния, а может, еще ее мамы: «Ты моя род­ну­лечка, ты моя куру­лечка, а бай‑бай, а бай‑бай, мою деточку качай» – и так много раз с вари­а­ци­ями. Каж­дый звук, каж­дую инто­на­цию помню и сейчас.

Мы к тому вре­мени уже, конечно, устали от ноч­ных про­буж­де­ний и всей обыч­ной кру­го­верти с ново­рож­ден­ным, спать хоте­лось посто­янно. И вот дочь начала зати­хать – дай, думаю, и я пока при­лягу, хоть немного подремать.

А бабушка все поет. Через пять минут при­шел муж, тоже рядом лег и мгно­венно уснул.

Потом появился сын, ему было почти десять, и вообще‑то он днем нико­гда не спал. Но тут он реши­тельно залез между нами – и затих. Сопро­тив­ляться невоз­можно было этому «а бай‑бай, а бай‑бай…» Все спали до вечера, выспа­лись до глу­бины души.

Это одно из самых счаст­ли­вых вос­по­ми­на­ний в моей жизни, как мы спим все, впо­валку, а над нами бабуш­кин голос, кото­рому так сладко отда­ваться во власть, дове­ряться пол­но­стью и каж­дой кле­точ­кой чув­ство­вать покой и защи­щен­ность. Древ­няя магия донашивания.

ПВ: Смысл дона­ши­ва­ния прост и поня­тен, если только вспом­нить, что ребе­нок еще не вполне родился: нужно дать ему снова побыть в усло­виях, похо­жих на при­выч­ные, на его жизнь в матке, ведь дру­гой он пока не знает. Тесно, со всех сто­рон, охва­тить мяг­ким и теп­лым (руками, пелен­ками), качать, как пока­чи­ва­ется живот жен­щины при любом дви­же­нии, отго­ро­дить от мира коко­ном моно­тон­ных, но довольно гром­ких зву­ков, как это было в животе у мамы, когда прямо над ухом сту­чало сердце, бур­лил кишеч­ник, шумела кровь в артериях.

Дать немного побыть еще там, в пол­убы­тии, доспать, дозреть в тепле и покое. Не выдер­ги­вать в оди­но­че­ство раньше вре­мени, это не при­ба­вит ребенку «само­сто­я­тель­но­сти», а роди­те­лям покоя.

Через насыщение к независимости

Во мно­гих тра­ди­ци­он­ных куль­ту­рах мла­денцы весь пер­вый год жизни про­во­дят при­жав­шись к матери, она дер­жит ребенка на руках, или носит, при­вя­зав на спине. Кор­мит, не отры­ва­ясь от дел, спит тоже с ребен­ком. Если бы опа­се­ния про «изба­лу­ются, при­учится» были верны, их дети должны были бы чуть не до взрос­лого воз­раста наста­и­вать на том, чтобы их носили.

Однако наблю­де­ния гово­рят ровно обрат­ное: эти малыши намного более само­сто­я­тельны и неза­ви­симы к двум годам, чем их город­ские сверст­ники. Они не склонны ныть, каню­чить, посто­янно дер­гать мать и «висеть» на ней, они полны радост­ной любо­зна­тель­но­сти и вовсе не выгля­дят «изба­ло­ван­ными». А дети из совре­мен­ных мега­по­ли­сов, кото­рых очень боя­лись «при­учить к рукам», или чьи мамы не могли с ними быть, нена­сытно тре­буют вни­ма­ния взрос­лых, каприз­ни­чают, изма­ты­вают роди­те­лей своим веч­ным недо­воль­ством и прилипчивостью.

Потому что все устро­ено совсем не так, как каза­лось стро­гим педи­атрам, уве­ряв­шим: при­учите – будет все­гда тре­бо­вать. А ровно наоборот.

Раз­ви­тие ребенка похоже на путь по слож­ному изви­ли­стому лаби­ринту, как в ком­пью­тер­ной игре‑квесте. На пути много раз­ви­лок, в моменты раз­ви­лок нужно полу­чить ответ на вопрос. От ответа – не пол­но­стью, но суще­ственно – зави­сит выбор пути.

Период ново­рож­ден­но­сти – пер­вая раз­вилка, когда ребе­нок словно решает: уко­ре­няться в мире или не стоит? ждут тут его или нет? Есть вообще шансы‑то выжить, или и ста­раться нечего? Он задает вопрос – кри­ком. Он вопит, и пере­ве­сти это можно при­мерно как «Есть тут на кого рас­счи­ты­вать, а? Я тут нужен кому или некстати? Тут у вас как все устро­ено: можно спо­койно жить и раз­ви­ваться, или все время бороться за жизнь при­дется? Дайте знать скорее!»

Самый луч­ший ответ: «При­вет, малыш, мы тут тебя очень ждали, можешь на нас поло­житься, расти спо­койно, мы уж тебя не под­ве­дем. Все, что тебе нужно, у нас есть – расти, живи, радуйся!» Конечно, ребенку нужны не слова, а поступки и дей­ствия: посто­ян­ное при­сут­ствие матери, теп­лые объ­я­тия, молока сколько хочешь и когда угодно, вни­ма­ние к его потреб­но­стям, кото­рые сам он пока не может ни назвать, ни даже осознать.

Тогда ребе­нок рас­тет спо­койно, и как только какая‑то потреб­ность насы­ща­ется, пере­стает быть акту­аль­ной, он с ней про­сто рас­ста­ется. Наста­нет время – сле­зет с рук, и не удер­жишь. Вырас­тет боль­шой – затре­бует отдель­ную ком­нату и будет в ней счаст­лив. Если мы наелись, мы не будем выхо­дить из‑за стола с кус­ком в руке. Если мы выспа­лись, мы не будем весь день искать воз­мож­ность при­лечь. Когда потреб­ность пол­но­стью, глу­боко удо­вле­тво­рена, за нее нет необ­хо­ди­мо­сти дер­жаться. Удо­вле­тво­рен­ная потреб­ность освобождает.

И наобо­рот: если в какой‑то зна­чи­мой потреб­но­сти нас огра­ни­чи­вают, она ста­но­вится все силь­нее. После стро­гой диеты мы готовы съесть все содер­жи­мое холо­диль­ника. Чело­век, кото­рый в моло­до­сти очень нуж­дался, может потом быть зави­сим от денег и доро­гих вещей. Если нас сильно испу­гало какое‑то про­ис­ше­ствие, мы можем дол­гое время быть излишне осто­рожны и склонны к перестраховке.

Так же ребе­нок, если на свой вопрос: «Эй, я тут нужен, меня ждут?» он полу­чает – дей­стви­ями взрос­лых – неуве­рен­ный ответ; если к нему то под­хо­дят, то нет, если его кор­мят не когда он голо­ден, а «по рас­пи­са­нию», если его остав­ляют одного, когда он к этому совер­шенно не готов, он вспо­ми­нает про пра­вило № 2: борись, раз­до­будь себе вни­ма­ние и заботу взрос­лых любой ценой! И вот тогда уже в ход идут цеп­ля­ния, плач по каж­дому поводу и без, нытье, капризы, бес­по­мощ­ность, а то и болезни.

Потреб­ность не удо­вле­тво­рена, ребе­нок напу­ган пере­жи­тым «голо­дом при­вя­зан­но­сти». После этого, даже полу­чая вни­ма­ние роди­те­лей, он уже не может насы­титься, пове­рить, что ему всего хва­тит, он пере­стра­хо­вы­ва­ется, про­сит слиш­ком много, поскольку уже знает: сколько надо – не дадут, чтобы полу­чить самое необ­хо­ди­мое, надо про­сить больше. Как в книжке про Чебу­рашку и Кро­ко­дила Гену: чтобы дали машину кир­пи­чей, надо про­сить две машины кирпичей.

Каж­дый роди­тель мла­денца знает этот фено­мен: если тебе некуда спе­шить, если, ука­чи­вая ребенка, ты сам не прочь пере­дох­нуть и поле­жать с ним в обнимку, он заснет довольно быстро. Но если тебя ждет сроч­ная работа, если на кухне кипит суп, если идет люби­мый фильм, в сосед­ней ком­нате сидят и ждут тебя гости – ука­чи­ва­ние может затя­нуться. Вроде все, заснул – но стоит поло­жить в кро­ватку или попы­таться встать и уйти, как снова пла­чет. Как ни ста­райся дви­гаться осто­рожно – словно чув­ствует, что взрос­лый хочет поско­рее отде­латься. И не отпускает.

Точно по такому прин­ципу фор­ми­ру­ется устой­чи­вое каприз­ное, зави­си­мое пове­де­ние: если ребе­нок часто чув­ствует, что взрос­лому не до него, он не может рас­сла­биться, он все время дол­жен быть начеку, про­ве­рять проч­ность связи. Роди­тели устают, раз­ра­жа­ются, окру­жа­ю­щие их уве­ряют, что ребе­нок «слиш­ком изба­ло­ван», они начи­нают про­яв­лять стро­гость, «не идти на поводу» – и дело ста­но­вится еще хуже, ведь он пуга­ется еще больше и борется еще отча­ян­ней. Обра­зу­ется замкну­тый круг, в кото­ром все несчастны и недовольны.

Про­грамма при­вя­зан­но­сти диа­ло­гична: запрос ребенка (мне нужно! мне страшно!) – ответ взрос­лого (я помогу! я защищу!). Если на запрос надежно сле­дует ответ, цикл про­граммы закры­ва­ется и про­цесс идет дальше. Когда потреб­ность щедро и с радо­стью удо­вле­тво­рена роди­те­лем, ребе­нок осво­бож­да­ется от нее.

Именно пол­но­стью удо­вле­тво­рен­ная потреб­ность быть зави­си­мым, полу­чать заботу и помощь при­во­дит к неза­ви­си­мо­сти и к спо­соб­но­сти обхо­диться без помощи. У вас есть только один спо­соб сде­лать сосуд пол­ным – запол­нить его.

Но если ответ на запрос ребенка не полу­чен, или он дается через непри­язнь и раз­дра­же­ние, «на, только отвя­жись, зла на тебя не хва­тает» – запрос «застре­вает», как поло­ман­ная шесте­ренка, цикл про­кру­чи­ва­ется вхо­ло­стую снова и снова, осво­бож­де­ния не про­ис­хо­дит. Ребе­нок не ста­но­вится само­сто­я­тель­ным: он оста­ется в плену у потреб­но­сти, даже если по воз­расту уже не дол­жен ее так остро испытывать.

Дольше будет про­ситься на ручки как раз тот ребе­нок, кого в этом огра­ни­чи­вали. Если, конечно, он не вовсе разо­ча­ро­вался в спо­соб­но­сти роди­те­лей отве­чать на его потреб­но­сти и не сдался – но это уже серьез­ная травма при­вя­зан­но­сти, о кото­рой пой­дет речь не в этой книжке.

NВ! Не надо вос­пи­ты­вать ново­рож­ден­ного. Не надо мучить себя и его. При­ро­дой заду­мано, чтобы мать в пер­вые месяцы жизни почти не рас­ста­ва­лась с ребен­ком. Это на самом деле очень корот­кое время, оно быстро прой­дет, и его потом не вер­нешь. Все может подо­ждать: работа, дру­зья, хозяй­ство, всё это никуда не денется, а для буду­щих отно­ше­ний с ребен­ком эти месяцы бесценны.

Конечно, жен­щине в совре­мен­ном мире дона­ши­ва­ние дается слож­нее. В арха­ич­ных куль­ту­рах мать, быстро опра­вив­шись после родов, сразу же воз­вра­ща­лась в при­выч­ный круг обще­ния, к обыч­ным делам и раз­вле­че­ниям. Про­сто к ней был теперь при­вя­зан – бук­вально при­вя­зан – ребе­нок. Она могла кор­мить, качать, мыть его про­меж дру­гих дел.

В совре­мен­ном городе жен­щина с мла­ден­цем ока­зы­ва­ется в изо­ля­ции: она не ходит на работу, ей слож­нее выбраться к дру­зьям, при­хо­дится отка­заться от при­выч­ных удо­воль­ствий вроде похода в кино или по мага­зи­нам. Это может быть тягост­ным, осо­бенно если нет род­ных и дру­зей, при­хо­дя­щих в гости.

Поне­многу совре­мен­ный город пере­стра­и­ва­ется, согла­ша­ется «при­нять» мать с мла­ден­цем в свои бур­ные потоки. Все больше обще­ствен­ных мест с пеле­наль­ными ком­на­тами и кафе с дет­скими стуль­чи­ками, ком­наты матери и ребенка появ­ля­ются в офи­сах круп­ных ком­па­ний, попу­лярны слинги и рюкзачки‑кенгуру. Стоит исполь­зо­вать эти воз­мож­но­сти, чтобы не рас­ста­ваться с ребен­ком в его пер­вые месяцы, ведь время дона­ши­ва­ния так кратко, его не вер­нешь и ничем не заме­нишь, и вряд ли на свете есть много вещей, на кото­рые сто­ило бы его променять.

Кто на свете всех милее?

Время идет, и к концу «чет­вер­того три­местра» мы видим, нако­нец, ребенка как ребенка: он дер­жит головку, он улы­ба­ется, любо­пытно смот­рит по сто­ро­нам, он тянет ручки к роди­те­лям. Ново­рож­ден­ный для роди­те­лей во мно­гом «чер­ный ящик» – не пой­мешь, почему пла­чет, чему улы­ба­ется, куда смотрит.

А вот трех­ме­сяч­ный – совсем дру­гое дело. Его мимика нам понятна, его взгляд ста­но­вится «вклю­чен­ным», мор­дашка – сим­па­тич­ной, тело упру­гим, сло­вом, можно начи­нать сни­маться в рекламе. Малыш всем своим видом пока­зы­вает: а вот и я, при­вет, ка‑а‑ак тут у вас инте­ресно, это я, пожа­луй, удачно зашел, давайте ско­рее жить!

С этого вре­мени обще­ние, обмен взгля­дами, улыб­ками, зву­ками, жестами ста­но­вится важ­ней­шим содер­жа­нием жизни ребенка. И каж­дый акт этого обще­ния, каж­дый взгляд и улыбка ста­но­вятся еще одной тон­кой нитью, свя­зы­ва­ю­щей ребенка со своим взрос­лым, нитью в проч­ном канате привязанности.

Само это обще­ние устро­ено очень инте­ресно. То, как мы раз­го­ва­ри­ваем с мла­ден­цами, подробно изу­чено и опи­сано уче­ными, этот осо­бый стиль обще­ния назы­вают «мате­рин­ской речью», и ее черты оди­на­ковы для раз­ных куль­тур и наро­дов. Везде и все­гда взрос­лые раз­го­ва­ри­вают с мла­ден­цами, повы­шая тембр голоса и рас­тя­ги­вая глас­ные, исполь­зуя много уменьшительно‑ласкательных форм и утри­ро­ван­ную инто­на­цию, активно исполь­зуя мимику и каса­ясь ребенка во время разговора.

Так посту­пают и жен­щины, и муж­чины, и под­ростки, и ста­рики, и те, у кого есть дети, и те, у кого их не было нико­гда. Это модель пове­де­ния, кото­рую мы усва­и­ваем в соб­ствен­ном ран­нем дет­стве и бес­со­зна­тельно вклю­чаем, когда видим малыша.

Но осо­бенно инте­ресно поду­мать о содер­жа­нии «мате­рин­ского раз­го­вора», том что именно гово­рится, дословно. Если вду­маться, содер­жа­ние выгля­дит довольно стран­ным. «Кто это тут у нас такой хоро­ший маль­чик? А это Васенька у нас такой хоро­ший маль­чик! А что это наш Васенька глазки трет?

Он спать уже хочет, наш малень­кий. А почему у нас Васенька рас­стро­ился? О, это соска упала, вот какая беда, куда же она ука­ти­лась? Что такое, что слу­чи­лось? Ах, вот оно что, надо Васеньку помыть. Вот какой у нас стал чистый маль­чик кра­си­вый! А какая у него новая руба­шечка, с кис­ками. Киски гово­рят: «мяу‑мяу», хотят с Васень­кой дру­жить. Очень кра­си­вый чистый маль­чик у нас сей­час пой­дет баиньки» – и все в таком роде, непре­рывно, каж­дый день и час.

Согла­си­тесь, в напи­сан­ном виде это выгля­дит… ска­жем так, странно. Во вся­ком слу­чае, во всех дру­гих наших актах обще­ния мы не имеем обык­но­ве­ния непре­рывно сооб­щать собе­сед­нику, как его зовут, его поло­вую при­над­леж­ность, во что он одет, чего хочет и какое у него сей­час настро­е­ние. Если бы мы попро­бо­вали в такой манере общаться с людьми, они бы, опре­де­ленно, решили, что мы нездо­ровы. Однако с мла­ден­цами все люди, раз­ных куль­тур и соци­аль­ных слоев, обща­ются ровно так.

Более того, вокруг мла­денца в пер­вые месяцы жизни кру­тится вообще боль­шин­ство ком­му­ни­ка­ций в семье, в том числе и между взрос­лыми. Они гово­рят о нем, бес­по­ко­ятся о нем, хва­лят его, обра­зуя вокруг эда­кий хоро­вод вос­хи­щен­ных поклонников.

Такой «хоро­вод» опи­сан в сти­хо­тво­ре­нии Агнии Барто гла­зами деся­ти­лет­него маль­чика, и ему он кажется довольно странным:

Моей сест­рёнке два­дцать дней,
но все твер­дят о ней, о ней:
она всех лучше, всех умней.
И слышно в доме по утрам:

– Она при­ба­вила сто грамм!
– Ну девочка, ну умница!

Она водички попила –
за это снова похвала:

– Ну девочка, ну умница!

Она спо­койно поспала:

– Ну девочка, ну умница!

А мама шеп­чет: «Пре­лесть!»
В вос­торге от Алёнки.
«Смот­рите, разо­де­лись мы в новые пелёнки!»

«Смот­рите, мы зеваем,
мы ротик разе­ваем! – кри­чит доволь­ный папа.
И он неузнаваем.

Он всю цвет­ную плёнку
истра­тил на Алёнку.

При этом самому ребенку такая свое­об­раз­ная манера обще­ния с ним не то что нра­вится – он ее ждет и тре­бует. В зна­ме­ни­том экс­пе­ри­менте «непо­движ­ное лицо» мамы мла­ден­цев по команде пси­хо­лога пре­кра­щали мате­рин­ский раз­го­вор со сво­ими детьми, замол­кали и дер­жали лицо непроницаемо‑неподвижным.

Реак­ция ребенка на это быстро мино­вала ста­дии изум­ле­ния, тре­воги и про­те­ста и пере­хо­дила в откро­вен­ную панику с гром­ким ревом, так, что экс­пе­ри­мент ни разу не уда­лось про­длить более двух минут. Кажется, малыши бук­вально жить не могут без посто­ян­ного с ними «сюсю­ка­нья».

В чем суть этого осо­бого типа обще­ния? Взрос­лые, прежде всего роди­тели, посто­янно сооб­щают ребенку о нем самом, о его потреб­но­стях и чув­ствах. Словно гово­рят ему: мы тебя видим, ты суще­ству­ешь для нас, ты важен. В самом деле, откуда бы еще ребенку узнать о том, что он – суще­ствует, что он есть как тако­вой, сам по себе? Это совсем неоче­вид­ное зна­ние. Его надо полу­чить от дру­гого – больше никак.

Помните, в фильме «Ава­тар» жители Пан­доры при встрече при­вет­ство­вали друг друга сло­вами: «Я тебя вижу»? Это не фан­та­зия, во мно­гих язы­ках ровно так и зву­чит при­вет­ствие при встрече. Я тебя вижу, ты суще­ству­ешь, я при­знаю твое бытие в мире. А после этого можно уже и о делах.

И наобо­рот: один из самых страш­ных для чело­века сюже­тов, вся мучи­тель­ность кото­рого пока­зана в фильме «При­зрак»: ты есть, ты чув­ству­ешь, дума­ешь, чего‑то хочешь, но тебя никто не видит, не при­знает тво­его суще­ство­ва­ния, ты исклю­чен из мира живых.

На этой зави­си­мо­сти чело­века от при­зна­ния окру­жа­ю­щими стро­ится жесто­кая и крайне дей­ствен­ная прак­тика бой­кота: никто тебя не тро­гает, не при­чи­няет вреда, тебя про­сто игно­ри­руют – а жизнь ста­но­вится немила.

Мы обще­ствен­ные созда­ния, мы так не можем. Нам нужно «быть види­мым» окру­жа­ю­щими, знать, что они нас слы­шат и понимают.

Только от окру­жа­ю­щих взрос­лых мла­де­нец может узнать, что он суще­ствует, только отра­зив­шись в их гла­зах, только уви­дев свои чув­ства отзер­ка­лен­ными на зна­ко­мых лицах и услы­шав их опи­са­ние от взрослых.

Неуди­ви­тельно, что дети, кото­рые рас­тут в домах ребенка, лишен­ные посто­ян­ного обще­ния с любя­щими их взрос­лыми, на много меся­цев, а то и лет позже, чем обыч­ные мла­денцы, начи­нают узна­вать себя в зер­кале. Так же они гораздо позже пере­хо­дят от назы­ва­ния себя в 3‑м лице «Ваня хочет», «Дайте Ване» к упо­треб­ле­нию слов «я», «мне». В каком‑то глу­бо­ком смысле они для себя не существуют.

Итак, взрос­лые слу­жат посто­ян­ными зер­ка­лами для ребенка, но зер­кала эти – не холод­ное стекло, рав­но­душно отра­жа­ю­щее ровно то, что перед ним. «Мате­рин­ская речь» полна ахов‑охов и вос­тор­гов, лас­ко­вых слов, неж­ных инто­на­ций, улы­бок и мяг­ких прикосновений.

Она словно обво­ла­ки­вает ребенка неви­ди­мым све­тя­щимся коко­ном любо­ва­ния и одоб­ре­ния – каж­дое его про­яв­ле­ние, каж­дый звук, каж­дое отра­зив­ше­еся на его мор­дашке чув­ство мать при­вет­ствует, пони­мает, назы­вает вслух, утри­ро­ванно повто­ряет на своем лице и под­чер­ки­вает важ­ность. Она не про­сто слу­жит зер­ка­лом – она слу­жит зер­ка­лом, в кото­ром ты все­гда хорош, любим и важен. Такое обще­ние назы­вают пози­тив­ным отзер­ка­ли­ва­нием, то есть это нерав­но­душ­ное, любя­щее, одоб­ря­ю­щее зеркало.

Какой же вывод сде­лает ребе­нок, кото­рому весь пер­вый год жизни все окру­жа­ю­щие посто­янно сооб­щают о нем самом, о его потреб­но­стях, при этом посто­янно нахва­ли­вая и уми­ля­ясь? Вывод очень важ­ный, фун­да­мен­таль­ный для всего раз­ви­тия его лич­но­сти: «Я суще­ствую, и это хорошо». Сама мама ска­зала. Сам папа дал понять. И все с ними согласны, и бабушка, и соседка, и даже слу­чай­ный прохожий.

Поду­майте, насколько важ­ное зна­ние: «Я суще­ствую, и это хорошо. Это озна­чает – я в этом мире по праву, легально, он мне рад и при­ни­мает меня. Я ровно такой, как нужно, я при­нят и любим пол­но­стью, без усло­вий. «И это хорошо» – как знак сотво­ре­ния лич­ного мира, мик­ро­косма, лич­ной все­лен­ной чело­века. Дальше он будет в ней жить, обу­стра­и­вать, рас­по­ря­жаться по сво­ему, но в основе – «и это хорошо».

Это то самое чув­ство, кото­рые пси­хо­логи назы­вают базо­вым дове­рием к миру, и оно очень сильно опре­де­ляет буду­щие отно­ше­ния чело­века с собой и с жиз­нью. Есть вер­сии, что именно слож­но­сти с базо­вым дове­рием лежат в основе неко­то­рых депрес­сий, зави­си­мо­стей и дру­гих мало­при­ят­ных состояний.

Потому что, к сожа­ле­нию, далеко не всем детям везет в начале жизни купаться в пози­тив­ном отзер­ка­ли­ва­нии. Если роди­тели дер­жатся отстра­ненно, холодно, если мать стра­дает от после­ро­до­вой депрес­сии или пере­жи­вает горе, если она слиш­ком пере­утом­лена, тяжело болеет, если он слиш­ком рано ока­зы­ва­ется в яслях, где ему уде­ляют мало вни­ма­ния, – базо­вое дове­рие может не сложиться.

Пози­тив­ное отзер­ка­ли­ва­ние закла­ды­вает основы само­оценки, ста­но­вится стерж­нем внутри лич­но­сти, обра­зу­ю­щим самую ее серд­це­вину. Если в основе лич­но­сти – проч­ный, как из титана, стер­жень убеж­де­ния «я суще­ствую и это хорошо», чело­век гораздо меньше зави­сит от внеш­ней оценки.

Стрелы кри­тики, осуж­де­ния не раз­ру­шат его. А зна­чит, будучи спо­кой­ным за свою без­опас­ность на самом глу­бин­ном уровне, взрос­лый чело­век смо­жет отне­стись к кри­тике разумно, что‑то при­нять, что‑то отверг­нуть, вино­ват – испра­вить и при­не­сти изви­не­ния, сде­лать выводы на будущее.

Кри­тика вос­при­ни­ма­ется как субъ­ек­тив­ное суж­де­ние дру­гого чело­века, кото­рое может быть как вер­ным, так и оши­боч­ным, как важ­ным, так и не име­ю­щим осо­бого зна­че­ния. Тоже и с поло­жи­тель­ной оцен­кой, похва­лой. Она при­ятна, но не остро необ­хо­дима, в самые пота­ен­ные глу­бины лич­но­сти не про­ни­кает, не суще­ствует такой похвалы, кото­рая была бы силь­нее и важ­ней той базо­вой убеж­ден­но­сти «я хоро­ший», усво­ен­ной в младенчестве.

А если тита­но­вого осно­ва­ния, проч­ного пози­тив­ного отно­ше­ния к себе, нет? Тогда кри­тика, осо­бенно от близ­ких или зна­чи­мых людей вос­при­ни­ма­ется как угроза лич­но­сти в целом, как посла­ние мира: «Ты недо­ста­точно хорош. Лучше бы тебя не было». И хотя разум пони­мает, конечно, что кри­тика сама по себе не может убить, отме­нить, вышвыр­нуть их жизни, под­со­зна­тельно осуж­де­ние вос­при­ни­ма­ется как смерт­ный приговор.

Стоит ли удив­ляться, что чело­век в этом слу­чае не может извлечь из кри­тики пользу, он будет либо обо­ро­няться любой ценой, как ране­ный гла­ди­а­тор, не цере­мо­нясь в сред­ствах, напа­дая и раня в ответ, либо опять же любой ценой избе­гать вся­кой актив­но­сти, впа­дать в пара­лич, чтобы не рис­ко­вать совер­шить ошибку.

Как ни странно, похвала тоже не идет впрок: она либо крайне сму­щает, вос­при­ни­ма­ется мучи­тельно, поскольку все­гда кажется «неза­слу­жен­ной». «неис­крен­ней». либо пре­вра­ща­ется в необ­хо­ди­мый допинг, и тогда чело­ве­ком легко можно управ­лять с помо­щью лести и комплиментов.

И то, и дру­гое в жизни встре­ча­ется, и, увы, чаще, чем хоте­лось бы. А в самых тяже­лых слу­чаях при­ни­мает форму болез­нен­ной зави­си­мо­сти от оце­нок окру­жа­ю­щих – нар­цис­си­че­ского рас­строй­ства личности.

Сколько их вокруг нас, людей, кото­рые словно не уве­рены, что суще­ствуют, что они в мире по праву? Не обя­за­тельно быв­ших сирот, но почти все­гда обде­лен­ных в свое время вни­ма­нием и при­ня­тием самых зна­чи­мых в своей жизни людей.

Мы про­сы­па­емся среди ночи от рева мото­цикла, кото­рый без глу­ши­теля несется по спя­щим ули­цам города. Что застав­ляет ездока так агрес­сивно сооб­щать миру о своем суще­ство­ва­нии, почему в дру­гой спо­соб заявить о себе он не верит?

Мы видим толпы людей, на кастин­гах в глу­пые теле­шоу, людей, гото­вых утра­тить на потеху пуб­лики не только при­ват­ность, но и чув­ство соб­ствен­ного досто­ин­ства только ради того, чтобы «круто попасть на ТВ» и, появив­шись на тыся­чах экра­нов, хоть на время пове­рить, что они существуют.

Сколько мело­драм закан­чи­ва­ются хэппи‑эндом, кото­рый состоит в том, что герой видит себя на пер­вых поло­сах газет – только после такого ради­каль­ного под­твер­жде­ния соци­у­мом сво­его суще­ство­ва­ния он начи­нает верить в себя, в свое право жить и быть таким, какой есть.

Сколько людей бес­ко­нечно постят в соц­се­тях фото и отчеты о каж­дом своем дне, о любой детали своей жизни, словно без ответ­ных лай­ков не вполне уве­рены, что у них и правда есть лицо, фигура, машина, дача, кошка, ребе­нок и пирог с яго­дами на десерт. Помните, еще у Гоголя: «Пере­дайте госу­дарю импе­ра­тору, что есть на свете такие Доб­чин­ский и Бобчинский»…

Конечно, пози­тив­ное отзер­ка­ли­ва­ние не закан­чи­ва­ется в мла­ден­че­стве, мы про­дол­жаем и дальше давать ребенку понять, что он любим, важен, что мы рады его при­сут­ствию в нашей жизни.

Потреб­ность в таком «теп­лом душе» может вновь обост­ряться в кри­зис­ные пери­оды жизни, в пери­оды тяже­лых испы­та­ний или воз­раст­ных труд­но­стей, напри­мер, в под­рост­ко­вом воз­расте. В эти момент ребенку вновь бывает очень важно уви­деть в гла­зах роди­теля, услы­шать в его сло­вах пони­ма­ние, одоб­ре­ние и без­услов­ное при­ня­тие, чтобы вновь убе­диться: «я суще­ствую – и это хорошо».

Хотя само по себе пози­тив­ное отзер­ка­ли­ва­ние мла­ден­цев рас­про­стра­нено повсе­местно и устро­ено уни­вер­сально, сте­пень его выра­жен­но­сти может очень раз­ли­чаться в раз­ных культурах.

Один мой зна­ко­мый рас­ска­зы­вал, как у его малень­кого сына появи­лась няня – жен­щина, только что при­е­хав­шая из кав­каз­ского села. Доб­рая, забот­ли­вая – она очень понра­ви­лась моло­дым роди­те­лям и ребенку, и папа с мамой были удив­лены, когда через пару недель няня ска­зала: «Я чув­ствую, что чего‑то не знаю про ребенка. Что вы от меня скры­ва­ете? Кля­нусь, я его не брошу, но ска­жите: чем он таким болен?» Роди­тели были в шоке, но слово за слово выяс­ни­лось, откуда воз­ник вопрос.

Няне, кото­рая про­вела всю свою жизнь среди эмо­ци­о­наль­ных, откры­тых в обще­нии сооте­че­ствен­ни­ков, там вырас­тила детей и вну­ков, было совер­шенно непо­нятно пове­де­ние жите­лей Москвы при виде ребенка. Она при­выкла, что если идешь по улице, и у тебя в коляске – сим­па­тич­ный пух­лень­кий мла­де­нец, бук­вально каж­дый встречный‑поперечный счи­тает совер­шенно необ­хо­ди­мым оста­но­виться и раз­ра­зиться бур­ными вос­тор­гами: «Вах, какой кра­са­вец! Какой бога­тырь! Какое сча­стье для роди­те­лей! Дай Бог здо­ро­вья!» – и все в таком духе.

Когда в Москве встреч­ные люди сколь­зили по лицу ребенка взгля­дом и молча отво­ра­чи­ва­лись, не меняя обыч­ного для жителя мега­по­лиса отстраненно‑депрессивно‑раздраженного выра­же­ния лица, жен­щина нашла для себя только одно объ­яс­не­ние: навер­ное, по ребенку видно, что он тяжело, ужасно, неиз­ле­чимо болен. Все это сразу видят, и дели­катно отво­ра­чи­ва­ются, и лишь она одна чего‑то не замечает.

Исто­рия эта ско­рее груст­ная, чем смеш­ная – она пока­зы­вает, насколько, на самом деле, обде­лены наши дети пози­тив­ным отзер­ка­ли­ва­нием, этим посто­ян­ным теп­лым пото­ком любо­ва­ния, в кото­ром купа­ются их сверст­ники, рас­ту­щие не только на Кав­казе, но и в Тур­ции, Ита­лии, Таи­ланде – в раз­ных кон­цах света, где лучше сохра­ни­лось непо­сред­ствен­ное отно­ше­ние к детям, где любо­ваться ими, сво­ими или чужими, нахва­ли­вать и лас­кать их – совер­шенно есте­ственно и само собой разумеется. 

Рос­сий­ские же моло­дые мамы, путе­ше­ствуя с ребен­ком, частенько бывают шоки­ро­ваны и даже воз­му­щены – чего это они все лезут к моему ребенку? И только мамы на самом деле боль­ных детей, наобо­рот, стре­мятся при любой воз­мож­но­сти попасть в те края, где их малыш будет с утра до вечера слы­шать, что он «слад­кий», «кра­са­вец» и «чудес­ный малыш», где его будут тис­кать, тор­мо­шить и ста­раться вызвать его улыбку, а не шара­хаться от него и не мерить саму маму осуждающе‑жалеющим взглядом.

Похоже, что так же, как есть тер­ри­то­рии с дефи­ци­том каких‑то важ­ных для здо­ро­вья веществ, напри­мер, йода или вита­ми­нов, так же есть тер­ри­то­рии с дефи­ци­том пози­тив­ного вни­ма­ния к детям.

Кстати, встре­ча­ются люди, кото­рых «сюсю­ка­нье» с детьми ужасно раз­дра­жает, кажется фаль­ши­вым, они пред­по­чи­тают гово­рить даже с мла­ден­цами «как со взрос­лыми» или не общаться с ними вовсе. Чаще всего, если узнать побольше про дет­ство такого чело­века, мы най­дем там либо дефи­цит обще­ния с роди­те­лями, либо отстра­нен­ных, «замо­ро­жен­ных» роди­те­лей. Пози­тив­ное отзер­ка­ли­ва­ние – бес­со­зна­тельно усва­и­ва­е­мая модель пове­де­ния, и если ее неот­куда было взять, она и не вклю­ча­ется в моменты обще­ния с детьми. И груст­ная эста­фета пере­да­ется дальше.

NВ! Пони­мая роль пози­тив­ного отзер­ка­ли­ва­ния в раз­ви­тии ребенка, мы можем оце­нить, насколько важно пси­хо­ло­ги­че­ское, эмо­ци­о­наль­ное состо­я­ние матери в это время. Ее болезнь, уста­лость, кон­фликты с мужем, страх за буду­щее могут при­ве­сти к тому, что уха­жи­вать за ребен­ком она смо­жет, а пози­тивно отзер­ка­ли­вать – нет.

Поэтому самое луч­шее, что могут сде­лать для мла­денца члены семьи, близ­кие – помочь его маме быть отдох­нув­шей, спо­кой­ной счаст­ли­вой и про­во­дить в обще­нии с ребен­ком больше вре­мени. Лучше не сидеть вме­сто нее с ребен­ком, а поза­бо­титься о ней самой: осво­бо­дить от домаш­них дел, вкусно накор­мить, сде­лать мас­саж, напол­нить аро­мат­ную ванну. Когда мама сама хорошо себя чув­ствует, она будет общаться с ребен­ком есте­ственно и с удовольствием.

С мамой не пропадешь

Сколько раз мать под­хо­дит к мла­денцу, отзы­ва­ясь на его плач, в тече­ние пер­вого года жизни? Три тысячи? Десять? Раз за разом между малень­ким ребен­ком и уха­жи­ва­ю­щим за ним взрос­лым про­ис­хо­дит один и тот же «диа­лог»:

– Аааааа! Мне плохо!

– Я уже здесь, чтобы тебе помочь. Сей­час покормлю (помою, ука­чаю, возьму на ручки). Вот так.

– Чмок‑чмок. Жизнь‑то наладилась!

Раз за разом повто­ря­ясь, эта после­до­ва­тель­ность дей­ствий фор­ми­рует круг заботы: у ребенка воз­ни­кает дис­ком­форт – он подает сиг­нал – при­хо­дит роди­тель, что‑то делает – насту­пает ком­форт, и так до сле­ду­ю­щей проблемы.

Круг заботы сна­чала немного бук­сует, в пер­вые дни роди­те­лям сложно бывает уга­дать, чего хочет мла­де­нец, осо­бенно если это пер­ве­нец. Ино­гда его не уда­ется уте­шить ничем: ни гру­дью, ни сме­ной пеле­нок, ни ноше­нием на руках. Живот болит, погода меня­ется, еще какой‑то дис­ком­форт – что про такого малень­кого пой­мешь, орет и все тут.

Но уже к двум‑трем меся­цам «диа­лог» нала­жи­ва­ется. Роди­тели и ребе­нок при­спо­саб­ли­ва­ются друг к другу, мама начи­нает раз­ли­чать оттенки плача и выра­же­ния лица, она уже хорошо дога­ды­ва­ется, есть он хочет, спать или про­сто на ручки. Колесо кру­тится дальше, с каж­дым пово­ро­том добав­ляя ребенку дове­рия к роди­те­лям: вот и на этот раз помогли, и на этот, и еще, и всегда.

И никто не знает, через сколько точно пово­ро­тов, но где‑то к концу пер­вого полу­года жизни мы видим, что про­ис­хо­дит нечто очень зна­чи­мое в отно­ше­ниях между ребен­ком и его взрос­лым. Ребе­нок начи­нает доверять.

Как пла­чет от голода ново­рож­ден­ный? Так, словно его режут. Словно он вот прям сей­час уми­рает. Это рез­кий крик, сквозь кото­рый не про­биться ника­кими уго­во­рами, его глаза зажму­рены, он закрыт от кон­такта с миром, заперт в своем страдании.

И это понятно: голод – виталь­ное чув­ство, имеет пря­мое отно­ше­ние к жизни и смерти, опыта у ребенка еще совсем мало, откуда ему знать, что его навер­няка покор­мят, не оста­вят уми­рать с голоду? Вот он и орет, и только когда в рот попа­дут пер­вые капли молока – замол­чит, чтобы при­сту­пить к еде. Никак его не уте­шить, кроме пря­мого немед­лен­ного удо­вле­тво­ре­ния его потребности.

А вот полу­го­до­ва­лый. Он тоже про­го­ло­дался. Мама ушла в мага­зин, задер­жа­лась, а уже очень кушать хочется, и он ревет на руках у папы или бабушки. И вот – что это? Мамин голос в при­хо­жей! Пауза. Раз­во­рот всем телом – туда. Мок­рые от слез глаза ищут маму, ручки тянутся к ней.

Он чув­ствует голод по‑прежнему, но уже не орет, ско­рее нетер­пе­ливо хны­чет. Мама еще не подо­шла к нему, еще не успела дать грудь – а ему уже не так плохо и страшно. Почему? Да потому, что за про­шед­шие пол­года круг заботы про­вер­нулся столько раз, столько раз мама при­хо­дила и кор­мила, и про­тив­ное страш­ное чув­ство голода отсту­пало, что его малень­кий мозг сде­лал вывод: тен­ден­ция, однако. С мамой не про­па­дешь. Если я ее вижу и слышу, зна­чит, УЖЕ спасен.

Прой­дет еще год, и когда он про­го­ло­да­ется в свои пол­тора, мама смо­жет ска­зать ему: «Подо­жди, милый, сей­час я сварю тебе кашу», и он будет ждать 10–20 минут, не впа­дая в исте­рику, потому что мама же вот она, а зна­чит, все будет хорошо.

Так фор­ми­ру­ется вол­шеб­ное свой­ство при­вя­зан­но­сти: успо­ка­и­вать и уте­шать самим фак­том при­сут­ствия «сво­его» взрос­лого. Рядом с ним – не страшно, потому что он все­гда как‑нибудь, да сде­лает так, что мне будет хорошо.

Это убеж­де­ние ребенка ирра­ци­о­нально, объ­ек­тив­ный уро­вень ком­форта его мало инте­ре­сует, ну, кроме явного голода, холода и боли. Есть пого­ворка «с милым рай и в шалаше», хотя ее часто под­вер­гают сомне­нию, когда речь идет о взрос­лых. Мол, любовь прой­дет, а шалаш оста­нется, и как бы тут любов­ная лодка не раз­би­лась о быт. Для детей пого­ворка спра­вед­лива на все сто про­цен­тов. Им хорошо в любом шалаше, с любым бытом – если они со своей семьей, и семья о них заботится.

Ребе­нок бежен­цев, кото­рые оста­лись без кола и двора, побы­вали под обстре­лами и пере­жили нехватку еды, живут в лагере для пере­се­лен­цев, не зная, что с ними будет дальше, может быть без­мя­тежно счаст­лив, если роди­тели с ним и сами не теряют при­сут­ствия духа.

И наобо­рот, ребе­нок, живу­щий в доро­гом бога­том доме, с самыми луч­шими мате­ри­аль­ными усло­ви­ями, нахо­дя­щийся в пол­ной без­опас­но­сти, может быть совсем небла­го­по­лу­чен, потому что у папы биз­нес и любов­ница, и дома он почти не бывает, мама в депрес­сии, и уже раз пыта­лась выпить упа­ковку сно­твор­ного, а малы­шом зани­ма­ются посто­янно меня­ю­щи­еся дом­ра­бот­ницы и няньки. И именно он, а не его сверст­ник из семьи бежен­цев имеет все шансы на нев­роз, эну­рез, ней­ро­дер­мит и про­чие послед­ствия тяже­лого дли­тель­ного стресса.

Сколько раз при­хо­ди­лось слы­шать недо­умен­ные рас­сказы сотруд­ни­ков дет­ских домов и при­ютов. «Как же так, забрали ребенка у мамы, он был весь во вшах и чесотке, они ноче­вали в каком‑то под­вале на груде тря­пья, но в целом ребе­нок был здо­ров. А у нас, в пре­крас­ных усло­виях, с хоро­шим пита­нием, в теп­лой одежде – тре­тья гос­пи­та­ли­за­ция за год, то пнев­мо­ния, то пиелонефрит.»

Вот так и есть. Потому что с мамой в под­вале было не страшно, если она хоть и не имела дома и работы, но о ребенке ста­ра­лась забо­титься, кор­мила его, качала. А без мамы, в тепле и уюте, но среди чужих людей – посто­ян­ный стресс, под­ры­ва­ю­щий иммунитет.

С каж­дым пово­ро­том колеса заботы при­вя­зан­ность полу­чает под­твер­жде­ние, креп­нет, каж­дый акт заботы, как и каж­дый акт пози­тив­ного отзер­ка­ли­ва­ния, ласки – еще одна нить, свя­зы­ва­ю­щая ребенка с роди­те­лем. Ребе­нок по умол­ча­нию уве­рен, что колесо заботы сра­бо­тает снова и снова. С мамой не про­па­дешь. С папой ты можешь быть за себя спо­коен. Скла­ды­ва­ясь, спле­та­ясь, эти нити обра­зуют все более проч­ный и надеж­ный канат при­вя­зан­но­сти, и чем он надеж­ней и проч­ней, тем боль­шей вол­шеб­ной силой обла­дает роди­тель. Его поце­луи сни­мают боль, его при­кос­но­ве­ния и голос про­го­няют прочь страх. Он теперь спо­со­бен бук­вально «тучи раз­ве­сти руками».

Для любого ребенка роди­тели – деми­урги, могу­ще­ствен­ные боги его мира. Он пока не пред­став­ляет себе, что могут суще­ство­вать про­блемы, с кото­рыми они не в силах справиться.

Что у них может не быть денег или сил, что они могут бояться за свое или его здо­ро­вье, могут не быть уве­рены в буду­щем бла­го­по­лу­чии – ребе­нок всего этого счаст­ливо не знает, может не заду­мы­ваться, как именно они о нем поза­бо­тятся, что при­ду­мают, чем для этого пожерт­вуют. Его это не инте­ре­сует. Он про­сто дове­ряет и ждет помощи – все­гда. Тот, к кому ребе­нок при­вя­зан, уте­шает и при­дает ему сил про­сто фак­том сво­его при­сут­ствия.

Живет ли семья в рос­кош­ном особ­няке или в тру­що­бах, в мега­по­лисе или в джун­глях, живет ли она как все семьи вокруг, или сильно отли­ча­ется от соци­аль­ной нормы – ребенку все равно. Роди­тели есть, они рядом, они смот­рят на меня с любо­вью, они отзы­ва­ются на мой плач – все в порядке.

Вокруг может быть эко­но­ми­че­ский кри­зис, гло­баль­ное потеп­ле­ние, эпи­де­мия гриппа, навод­не­ние или война – если сами роди­тели в порядке, если они с ребен­ком не раз­лу­ча­ются слиш­ком надолго и выгля­дят доста­точно уве­рен­ными и спо­кой­ными – ему хорошо. Потому что бла­го­по­лу­чие ребенка зави­сит не от усло­вий, в кото­рых он живет, а от отно­ше­ний, в кото­рых он нахо­дится.

NВ! Не стоит счи­тать себя пло­хими роди­те­лями на осно­ва­нии того, что вы живете в тес­ноте, поку­па­ете одежду в сэконд‑хенде или у вас не все­гда есть деньги на фрукты. И уж тем более, если у вас нет отель­ной дет­ской как на кар­тинке, дет­ских оде­жек извест­ной фирмы, десятка при­спо­соб­ле­ний для ухода «спе­ци­ально раз­ра­бо­тан­ных луч­шими спе­ци­а­ли­стами для того, чтобы сде­лать вашего малыша счаст­ли­вым». Они не сде­лают его счастливым.

Если честно, ребенку не нужно при­мерно три чет­верти из всего, что ему поку­пает типич­ная город­ская семья со сред­ним уров­нем дохо­дов. Есть воз­мож­ность – почему бы и не купить, ведь это так радует роди­те­лей. Но вот дово­дить себя до исто­ще­ния допол­ни­тель­ными зара­бот­ками, выхо­дить на работу раньше вре­мени, чтобы «все было на уровне» – зачем?

Не стоит жерт­во­вать обще­нием с ребен­ком ради того, чтобы «дать ему все самое луч­шее». Лучше вас и ваших объ­я­тий на свете все равно ничего нет, дове­рие и душев­ное спо­кой­ствие ребенка не купишь ни за какие деньги.

В воде и без воды

Не думаю, что в этой главе вы нашли что‑то совер­шенно для себя новое и неиз­вест­ное. При­вя­зан­ность настолько есте­ственна, настолько обычна – ну, конечно, дети нуж­да­ются в роди­те­лях, в их любви и заботе. О чем тут гово­рить, что изучать?

Аль­берт Эйн­штейн ска­зал как‑то: «Рыба будет послед­ней, кто обна­ру­жит воду». Ведь вода – ее мир, ее спо­соб жить. Вот так и с при­вя­зан­но­стью. Она настолько есте­ственна и настолько глу­боко в нас вшита, что поду­мать о ней отстра­ненно, осо­знать ее как осо­бое явле­ние, начать изу­чать людям почти всю исто­рию науки в голову не приходило.

Но в какой же ситу­а­ции рыба все же обна­ру­жит воду? Если воды не ста­нет. Точно так же и при­вя­зан­ность как явле­ние была обна­ру­жена при наблю­де­нии за детьми, лишив­ши­мися родителей.

Осно­ва­тель тео­рии при­вя­зан­но­сти англий­ский пси­хи­атр и пси­хо­ана­ли­тик Джон Боулби, рабо­тал с детьми, живу­щими в сирот­ских при­ю­тах, и детьми, кото­рых раз­лу­чила с роди­те­лями Вто­рая Миро­вая (их отправ­ляли в эва­ку­а­цию из англий­ских про­мыш­лен­ных горо­дов, подальше от бом­бар­ди­ро­вок). Именно Боулби впер­вые осо­знал и сфор­му­ли­ро­вал, что быть рядом со своим взрос­лым – отдель­ная и очень зна­чи­мая потреб­ность малень­кого ребенка, и в раз­луке он стра­дает, даже если сыт, одет и нахо­дится в безопасности.

Боулби пер­вым уви­дел эво­лю­ци­он­ную суть при­вя­зан­но­сти – как про­граммы, обес­пе­чи­ва­ю­щей эмо­ци­о­наль­ную связь между ребен­ком и взрос­лым, бук­вально «при­вя­зы­ва­ю­щей» их друг к другу, чтобы ребе­нок не остался один и не про­пал. При­сут­ствие «сво­его» взрос­лого само по себе озна­чает для ребенка защиту и покой, ребенку нужна мама как тако­вая, а не только ее грудь или руки, что‑то для него делающие.

Каза­лось бы, такая есте­ствен­ная мысль, но Боулби при­шлось отста­и­вать ее в оже­сто­чен­ных спо­рах с гос­под­ству­ю­щей в те годы пси­хо­ана­ли­ти­че­ской тео­рией о том, что мла­де­нец вос­при­ни­мает мать лишь как про­дол­же­ние груди, как источ­ник пищи и удо­воль­ствия от сосания.

«Мла­денцу неотъ­ем­лемо при­суща потреб­ность прийти в сопри­кос­но­ве­ние с чело­ве­ком и при­вя­заться к нему. Потреб­ность в объ­екте при­вя­зан­но­сти неза­ви­сима от потреб­но­сти в пище, потреб­ность в объ­екте явля­ется такой же пер­вич­ной, как и потреб­но­сти в пита­нии и тепле» – писал Боулби (1958)

После Боулби при­вя­зан­ность изу­чали тоже в ситу­а­циях «рыба без воды». Только когда ребе­нок лиша­ется столь необ­хо­ди­мой для него эмо­ци­о­наль­ной связи со своим взрос­лым, мы видим по послед­ствиям, насколько эта связь для него важна.

Англи­чане Джеймс и Джойс Роберт­сон, про­дол­жая нача­тое Боулби, изу­чали вли­я­ние раз­луки с роди­те­лями на малень­ких детей. Они сняли зна­ме­ни­тый фильм «Джон» о малень­ком маль­чике, всего на девять дней попав­шем в дом ребенка, пока его мама была в род­доме и фильм «Лора» – о двух­лет­ней девочке, кото­рая лежит в боль­нице и роди­те­лей пус­кают к ней лишь ненадолго.

Эти фильмы, сня­тые под­черк­нуто спо­койно, невоз­можно смот­реть без слез – такова сила стра­да­ний чело­ве­че­ского дете­ныша, раз­лу­чен­ного с мате­рью и отцом, хотя объ­ек­тивно дети нахо­ди­лись в хоро­ших усло­виях и в безопасности.

Клас­си­че­ские экс­пе­ри­менты уче­ницы Боулби – Мэри Эйнс­ворт – постро­ены на том, что малыш нена­долго оста­ется без матери в незна­ко­мой ком­нате с незна­ко­мым чело­ве­ком – она выхо­дит, и воз­вра­ща­ется спу­стя неко­то­рое время. То, как по‑разному остро пере­жи­вают дети эту ситу­а­цию, свя­зано с каче­ством их при­вя­зан­но­сти к матери, с тем, счи­тают ли они мать источ­ни­ком защиты и под­держки и уве­рены ли в ней.

Чеш­ский пси­хо­лог Зде­нек Матей­чик изу­чал при­вя­зан­ность, рабо­тая с детьми в дет­ских домах и круг­ло­су­точ­ных яслях, а также с детьми, рож­де­ние кото­рых было неже­лан­ным для их роди­те­лей. Ниже я буду рас­ска­зы­вать о неко­то­рых его наблюдениях.

Книга канад­ского пси­хо­лога Гор­дона Нью­фелда «Не упус­кайте своих детей» посвя­щена детям, кото­рые под­па­дают под слиш­ком силь­ное вли­я­ние сверст­ни­ков, поскольку их при­вя­зан­ность к роди­те­лям недо­ста­точно глу­бока и надежна.

Я тоже заин­те­ре­со­ва­лась тео­рией при­вя­зан­но­сти и оце­нила всю ее мето­до­ло­ги­че­скую и прак­ти­че­скую мощь в прак­тике работы с при­ем­ными роди­те­лями, кото­рым при­хо­дится выправ­лять, лечить трав­ми­ро­ван­ную про­грамму при­вя­зан­но­сти у своих детей.

Осно­во­по­ла­га­ю­щие идеи и методы дру­гих под­хо­дов про­сто не рабо­тали с детьми, лишен­ными удо­вле­тво­ре­ния самой базо­вой виталь­ной потреб­но­сти. Зато пони­ма­ние того, как вли­яет на пове­де­ние и раз­ви­тие ребенка его опыт при­вя­зан­но­сти, нередко дей­стви­тельно поз­во­ляет тво­рить чудеса в реа­би­ли­та­ции детей, чья при­вя­зан­ность была травмирована.

После того, как были очер­чены основ­ные поло­же­ния тео­рии при­вя­зан­но­сти, когда о них стали писать книги и сни­мать фильмы, после зна­ме­ни­того доклада Боулби в англий­ском пар­ла­менте, в кото­ром он обоб­щил свои иссле­до­ва­ния, доклада, пере­ве­ден­ного на десятки язы­ков мира, стало меняться отно­ше­ние к детям и их потреб­но­сти быть вме­сте со сво­ими родителями.

Роди­те­лей стали пус­кать в дет­ские боль­ницы, круг­ло­су­точ­ные ясли и сады пере­стали счи­таться нор­мой, детей, остав­шихся без роди­те­лей стали не дер­жать в казен­ных сирот­ских домах, а устра­и­вать в при­ем­ные семьи, во мно­гих стра­нах удли­ни­лись опла­чи­ва­е­мые отпуска по уходу за ребен­ком. Право ребенка быть со своим взрос­лым стало осо­зна­ваться как базо­вое право, наравне с пра­вом на без­опас­ность или образование.

Можно наде­яться, что в резуль­тате всех этих изме­не­ний дети сего­дня вырас­тают более защи­щен­ными, спо­кой­ными и душев­ными. Науч­ное под­твер­жде­ние этих ожи­да­ний тре­бует серьез­ных дли­тель­ных иссле­до­ва­ний, но мне, напри­мер, кажется, что сего­дняш­ние моло­дые роди­тели, те, кому 35 и меньше, стали доб­рее к детям, лучше чув­ствуют их потреб­но­сти, думают не только об уходе за ними, но и о их чувствах.

Эти роди­тели сами были рож­дены и росли уже в те вре­мена, когда в стране стало счи­таться нор­маль­ным сидеть с ребен­ком пер­вые два‑три года его жизни, а не отда­вать в ясли вскоре после рож­де­ния, они полу­чили больше семей­ной заботы, и, воз­можно, это дает им ресурс лучше забо­титься о своих детях.

Глава 2. Кризис 1 года. Свои и все остальные

«Он стесняется»

Обычно это слу­ча­ется вне­запно, когда ребенку меся­цев 7–8. Ино­гда позже, ближе к году. Вы в оче­ред­ной раз при­хо­дите с ним в дет­скую поли­кли­нику. Раньше ваш малыш весьма лояльно отно­сился ко всем этим тетень­кам, кото­рые хотят на него посмот­реть, его потро­гать, что‑то ему гово­рят (ну, конечно, если они не делают больно), бла­го­склонно при­ни­мал их знаки вни­ма­ния, улы­бался, тянулся к бле­стя­щему фонендоскопу.

Теперь все иначе. Внутри у ребенка как будто что‑то пере­клю­чи­лось. Он их не хочет. Он их боится. Он пыта­ется ввин­титься голо­вой маме за пазуху, пря­чась от взгля­дов и рук чужих людей. А если они наста­и­вают и тянутся, да еще и тро­гают – тут уж жди гран­ди­оз­ного рева.

Или к вам в гости может прийти подруга, кото­рая при­хо­дила все­гда, кото­рая раньше тетеш­кала вашего малыша к обо­юд­ному удо­воль­ствию, он шел к ней на ручки и радостно лепе­тал, а тут вдруг – раз! – и словно не узнает. Отво­ра­чи­ва­ется, пря­чется, а то и орет в голос, как будто не дав­нюю зна­ко­мую уви­дел, а Бармалея.

Что это с ним? А он про­сто вырос. И ско­рее всего, в послед­ние дни или недели начал осва­и­вать сво­боду пере­дви­же­ния: пополз, стал все чаще про­ситься с рук – на пол, в сво­бод­ное плавание.

Если мы вспом­ним, что пове­де­ние ребенка, зало­жен­ное в при­род­ной про­грамме при­вя­зан­но­сти, при­звано обес­пе­чить его выжи­ва­ние и без­опас­ность, ста­нет поня­тен смысл пере­мен. Пока ребе­нок не может пере­ме­щаться сам, очень удобно, что мать может дать его подер­жать любому чело­веку, кото­рому сама дове­ряет. Мало ли зачем – горя­чий суп в котле поме­шать, напри­мер, или в туа­лет схо­дить. Малыш чаще всего не будет воз­ра­жать, если его дер­жат уве­ренно и удобно, с ними лас­ково раз­го­ва­ри­вают, а мама не отсут­ствует слиш­ком долго.

Но вот он слез с рук и пополз. Ситу­а­ция меня­ется. Теперь он сам может после­до­вать за мате­рью или за дру­гим взрос­лым. Кото­рый мало ли куда идет – может, в лес? Может, к краю обрыва? Может, к болоту, где змеи в траве? Если дети нач­нут пол­зать за любым и каж­дым, в том числе за чело­ве­ком, кото­рый и знать не знает, что за ним сле­дует ребе­нок – ведь это не его ребе­нок, у него не вклю­чена роди­тель­ская бди­тель­ность – все ста­но­вится очень опасным.

С того момента, когда ребе­нок обре­тает сво­боду пере­дви­же­ния, он дол­жен знать, за кем сле­до­вать, а за кем нет. Выде­лять своих взрос­лых. Тех, кто про него пом­нит и думает. Очень кстати, именно к этому вре­мени в его мозге созре­вают те участки, кото­рые отве­чают за хра­не­ние целост­ных зри­тель­ных обра­зов. И он начи­нает узна­вать маму или папу, отли­чать их от осталь­ных людей даже на рас­сто­я­нии в несколько десят­ков метров…”

Конец фраг­мента книги.

Крат­кая всту­пи­тель­ная ста­тья Вален­тины Патроновой

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки