С моего крылечка речка

С моего крылечка речка

(2 голоса5.0 из 5)

…Речка Бара­шек за ночь выросла в Барана.
Вода, как убе­га­ю­щее молоко, пере­би­ра­лась через берега, затоп­ляла Семиб­рат­скую пойму. Оттого и Семиб­рат­скую, что над водой оста­лись семь ост­ро­вов, семь дубрав.
Женька при­ки­нул на глаз силу потока – поло­во­дье как поло­во­дье, не шибче про­шло­год­него. Свист­нул зяб­лику. Зяб­лик сидел на голой чере­му­хо­вой ветке и рюмил:
— Рю! Рю! – гово­рил зяб­лик, одоб­ряя пас­мур­ную, обе­ща­ю­щую тепло погоду. – Рю! Рю!
Пепельно-голу­бая головка, словно капля весен­него неба, в хво­сте зеле­ное перышко, грудь коричневая.

^ Хозяин окрестностей

Речка Бара­шек за ночь выросла в Барана.
Вода, как убе­га­ю­щее молоко, пере­би­ра­лась через берега, затоп­ляла Семиб­рат­скую пойму. Оттого и Семиб­рат­скую, что над водой оста­лись семь ост­ро­вов, семь дубрав.
Женька при­ки­нул на глаз силу потока – поло­во­дье как поло­во­дье, не шибче про­шло­год­него. Свист­нул зяб­лику. Зяб­лик сидел на голой чере­му­хо­вой ветке и рюмил:
— Рю! Рю! – гово­рил зяб­лик, одоб­ряя пас­мур­ную, обе­ща­ю­щую тепло погоду. – Рю! Рю!
Пепельно-голу­бая головка, словно капля весен­него неба, в хво­сте зеле­ное перышко, грудь коричневая.
— Пинь-пинь-пинь! –выз­ве­нел вдруг зяб­лик, опо­ве­щая всех дру­гих зяб­ли­ков, что место на чере­мухе занято.
— Заждался подружку? – спро­сил Женька и точно так же, как зяб­лик, по-хозяй­ски оки­нул дол­гим взо­ром окрестности.
Река, леса, Клуб­нич­ный холм, Заводь – все это были его вла­де­ния. На пять верст до Язей – бли­жай­шей деревни – Женька один как перст. Ну, конечно, еще мама и папа, но у них сотня быч­ков, дом, дела. Оди­не­ше­нек Женька, одинешенек.
— Крррр-ах! – заскре­же­тало, трес­нуло, и Женька уви­дел чудо из чудес.
За реч­кой дядька в дет­ской шапочке с розо­вым пом­по­ном отди­рал с окон дома дере­вян­ные кре­сто­вины. Как только доски отле­тали прочь, окно отво­ря­лось, быст­рые белые руки смы­вали со сте­кол пыль, потом явля­лись кру­жев­ная зана­веска и цветок.
Душа у Женьки замерла в ожи­да­нии. Он не то что поло­вину, он все свои вла­де­ния отдал бы за друга. Попро­буйте-ка пожить в деревне, где из сорока домов только твой не заколочен!
Дядька осво­бо­дил для света окна и ушел. Ветер с реки про­би­рал до самых малых косто­чек. Руки стали как­ко­че­рыжки. А небо-то уж совсем свет­лое! В школу при­дется бегом бежать. И тут сердце у Женьки оста­но­ви­лось: набух­шая от дождей дверь ожи­ва­ю­щего дома вздрог­нула, пода­лась и… На крыльцо в голу­бом, как неза­будка, пальто вышла девчонка.

^ Дрёма

В класс Женька вле­тел, когда ребята под­ни­ма­лись, при­вет­ствуя учительницу.
Плюх­нулся на свое место, отпы­хался, утер мок­рый чуб­чик, вытя­нул ноги, и слад­кая истома пока­ти­лась по телу. Учи­тель­ница, такая доб­рая с утра, при­ня­лась читать рас­сказ о весен­нем ледо­ходе. Она читала с выра­же­нием, но у Женьки глаза сами собой захло­пали, захло­пали… И Женька уви­дел стру­я­щийся по свет­лым пес­кам Бара­шек, плот на Барашке, а на плоту себя и Друга. Друг пока­зы­вал рукою вдаль, и Женька кру­тил голо­вой, чтобы раз­гля­деть, что там, за синим лесом…
Вдруг с бере­гов, а может, с самого неба, пока­тился сухой горох. Женька дер­нулся и уви­дел: все ребята смот­рят на него и хохочут.
— Дрёма! Дрёма! – кри­чали они, веселясь.
Женька встал, вино­вато опу­стил голову.
— Ты мне одна­жды, Женя, гово­рил, что сосчи­тал шаги от тво­его дома до школы. Сколько у тебя полу­чи­лось? – спро­сила учительница.
— 18 601 шаг, – ска­зал Женька, – я потом пере­ме­рил, полу­чи­лось 18 822.
Ребята захо­хо­тали пуще преж­него, но учи­тель­ница спро­сила их:
— А сколько шагов до ваших домов? Сто, две­сти, пол­ты­сячи? Вы про­сы­па­е­тесь в поло­вине вось­мого, а Женя в шесть утра.
Учи­тель­ница подо­шла к окну и сказала:
— Ручьи-то как бегут! Ты, Женя, бери сумку и сту­пай домой, пока дорогу совсем не раз­везло. С сего­дняш­него дня каникулы.
— Ура! – закри­чали ребята, вска­ки­вая с мест.
Учи­тель­ница взяла указку и строго посту­чала по доске:
— У Жени труд­ный и дол­гий путь, а у вас близ­кий. Сего­дня мы с вами будем читать рас­сказы и стихи о весне.
Возьми, Женя, книгу, ты почи­та­ешь ее дома.
Женька про­сиял, да тот­час и пожа­лел ребят. Они хоть и драз­нили его Дрё­мой, но он любил их.

^ Весна

Дорожка ледя­ная, дер­жит, а шагни в снег – бульк­нешь. Под сне­гом вода. На поля смот­реть невоз­можно: белизна глаза обжи­гает. От снега идет не холод – сол­неч­ный ветер. Сколько ни дыши – не надышишься.
Постоял над озер­цом, напи­ра­ю­щим на дорожку. Выло­мал в кустах сухую палку. Борозда полу­чи­лась узкая, но вода побе­жала радостно, пус­кая в глаза Женьке сол­неч­ные зайчики.
Женька послу­шал, как жур­чит ручей. Ведь что-то гово­рит. Сколько уж раз слу­шал он и ручьи, и речку. Ничего не понял. С дороги было видно: река в низине. Туда и бегут ручьи. Вода к воде тянется.
Раза два ухнув – дорожка пре­да­тель­ской стала – Женька пере­сек нако­нец поле. Дальше не лес, а так – кусты, ивняк. И вся­кий пру­тик в жем­чуге: весна.
Женька подо­шел к зарос­лям крас­но­тала. Он знал: под корою ли, или в самой коре этих пру­ти­ков – огонь. Не тот огонь, от кото­рого поле­нья сго­рают, а дру­гой, сокро­вен­ный, – глаз ведь не отве­дешь. И в небе был этот огонь. Уж такая синь – даже сердце дро­жит, а может, не сердце ‑душа. Женька вдруг всхлип­нул и сам же над собой посмеялся:
— Ну и дур­ной же я! Хуже девчонки.
Колы­хали снега, небо, без­дон­ное, все­мир­ное, было его, Жень­кино. Он дышал этой сине­вой, она была в нем, и эти жем­чу­жинки на ивах – тоже в нем, и крас­но­тал. Зимой всяк по себе, а вес­ной весь мир – одно-разъ­еди­ное сердце.
— Вот как у Бога-то! – Женька опять посмот­рел на небо: видит ли его Бог? И, не умея ска­зать “люблю”, сты­дясь по-отро­че­ски этого див­ного слова, поце­ло­вал пру­тик крас­но­тала. Но душа его знала больше: он целует Творца.
И вдруг… лягушка. Лягушка, раз­бу­жен­ная солн­цем, изу­мруд­ная, новень­кая, выпу­чив глаза, сидела на снегу.
— Курлы! – ска­зала лягушка Женьке. – Весна!
— Дзинь-дзинь! Весна! – засви­стала синица, садясь на кусты.
И Женька, забывши вдруг все песни, про­пел един­ствен­ное слово, какое в нем теперь жило:
— Весна-а‑а!
Он брал выше и выше, пока все в нем не зазвенело.
— Курлы! – ска­зала лягушка.
А синица помал­ки­вала – заслушалась.
«К ребя­там надо загля­нуть», – решил Женька.

^ Ферма

Бычки, все сто, тяну­лись к Женьке мор­дами, и он каж­дого, чтоб без обиды, поче­сал между рожками.
— Такие вот дела, парни! – похва­стал Женька. – Меня ‑домой, на кани­кулы, а язята[1] за насме­хатель­ство в школе сидят.
Ради быч­ков и воз­духа пере­бра­лась их семья из города в бро­шен­ную деревню Семибра­тье. Отцу с мате­рью воз­духа почему-то не хва­тало. На пят­на­дца­том этаже, у самого неба! Еще отец гово­рил: ему в городе сил некуда девать. Вот с быч­ками только успе­вай пово­ра­чи­ваться, но отец с мамой радо­ва­лись работе. Маму одно печа­лило: быч­ков откор­мили – и сда­вать надо. Ей хоте­лось заве­сти коров.
— С коро­вами труд­нее, да род­нее, – гово­рила она. – Ты к корове с лас­кой – она к тебе с молоком.
Бычки были уже корм­лены, но Женька натру­сил им сенца.
— Ешьте! – и вздох­нул. – Неве­зуха, парни! При­е­хал бы маль­чишка… Летом разыс­кали бы клад раз­бой­ника Клюя. Пусти­лись бы в пла­ва­нье по Барашку – до Седь­мой Дуб­равы, до пло­тины. При­ру­чили бы зве­рей. У лисы взять – лисенка, у зай­чихи – зай­чонка, у ежихи – ежонка. Вот тебе и терем-теремок.
Бычки согласно хрум­кали сено, иные призадумывались.
— Пошел я, – ска­зал Женька.
Бычки опять на него посмот­рели – все сто. Сочувствовали.

^ Женя и Женька

От огор­че­ния Женька залез на печку. Печка у них рус­ская, а на рус­ской печке целое цар­ство умещается.
— Здрав­ствуй, хлеб­ный дух! – шеп­нул Женька печ­ному теплу.
Хлеб­ный дух был суще­ством неви­ди­мым, но род­ным. Любое огор­че­ние лечил теп­лым сном, любые слезы осушал.
— Ты, небось, спишь? – спро­сил Женька хлеб­ного духа.
— Пони­ма­ешь, при­е­хала тут одна…
И до того захо­те­лось пого­во­рить с дев­чон­кой – скак­нул с печи и при­лип к окошку.
Мама у плиты запа­ри­лась, но хоть бы слово ска­зала. А ведь не любит, когда сын бездельничает.
Вот оно! Дверь в доме за рекой отво­ри­лась, в две­рях заголубело!
Жень­кины ноги сами собой впрыг­нули в сапоги. Шапку, шарф, куртку под мышку… В сенях, однако, опа­мя­то­вался. При­лично ли так дев­чонке радо­ваться? Шапку на заты­лок, куртку на все кнопки, шарф намо­тал по-мод­ному – один конец землю подметает.
Шел к реке Женька нога за ногу, будто на при­вязи тащили. Девочка тоже подо­шла к самой воде. Помол­чав, сколько было надо, Женька спросил:
— Ты кто?
— Я?! – голос у девочки был тонень­кий и еле-еле пере­ле­тал над шум­ли­вой водой. – Я – Женя.
— Это я – Женя! Женька то есть, – не согла­сился хозяин окрестностей.
Девочка промолчала.
А по фами­лии как?
— Собакина.
— Врешь! – рявк­нул Женька.
Девочка замор­гала, замо­тала головой:
— Я не вру. Ты тоже Собакин?
— Нет, – ска­зал хозяин окрест­но­стей. – Я – Кошкин.

^ “Дождя отшумевшего капли…”

Женька сидел дома и себе на удив­ле­ние, без мами­ной под­сказки, читал книжку. И какую книжку – стихи! Дождя отшу­мев­шего капли Тихонько по листьям текли, Тихонько шеп­та­лись дере­вья, Кукушка кри­чала вдали.
На окнах дож­дик про­то­рил дорожки, а вот кукушка не скоро закукует.
Женька вздох­нул. Вчера он чуть было не спло­хо­вал перед дев­чон­кой. Женя Соба­кина кораб­лик при­несла бумаж­ный. Пустила, а его пере­вер­нуло. И стал он мусо­ром. Сама рас­стро­и­лась и ему захо­тела настро­е­ние испортить:
— Как тут у вас холодно. Земля гряз­ная, речка гряз­ная. Пойду книжку читать.
— Про раз­бой­ни­ков? – бряк­нул Женька.
— Вес­ной я люблю читать стихи, – ска­зала Женя.
— Про любовь, что ли?
— Серьез­ное. Я читаю “Песнь о Гай­а­вате”. Ах, есть же на белом свете чудес­ные страны!
Если спро­сите, откуда Эти сказки и легенды С их лес­ным лаго­уха­ньем, Влаж­ной све­же­стью долины, Голу­бым дым­ком вигвамов…
Разо­злила Женя Соба­кина Женьку Кош­кина: земля гряз­ная, Бара­шек гряз­ный… Пода­вайте нам, цыпоч­кам, чудес­ные страны. Гаявата им какой-то нужен.
Теперь, сидя над сти­хами А.К. Тол­стого, Женька вот о чем думал: “Такая белень­кая, а глаза такие черные”.
Уди­ви­тельно, но он совер­шенно про­стил Жене Соба­ки­ной, что она… дев­чонка. Девочка, то есть.
Луна на меня из-за тучи
Смот­рела, как будто в слезах,
Сидел я под кле­ном и думал,
И думал о преж­них годах.
Женька тоже попро­бо­вал о преж­них годах заду­маться, но дума­лось почему-то о виг­ва­мах – в них же индейцы живут – и о Собакиной.

^ Разговоры через реку

С постели и к окошку. Нена­стье. Тучи по земле пол­зут. Не только домов за рекой – реку не видно. А настро­е­ние у Женьки не испор­ти­лось. Ну ни чуточки!
Зеле­ная трава нове­хонько сияла и без солнца.
Женька поско­рее умылся, оделся, выбе­жал на улицу, а солнце тоже по траве соску­чи­лось. Мах­нуло лучами, как мет­лой – Женька до реки не успел дойти, а на небе чисто.
Постоял над Бараш­ком. Щепку пустил. Это тебе не бумаж­ный кораб­лик, даже волны режет. Посви­стал себе в удо­воль­ствие. В два пря­мых пальца, в четыре, в два пальца колечком.
Вышла все-таки.
— Между про­чим, – крик­нул Женька через реку, – у нас сто бычков.
— А мы будем гусей раз­во­дить и пчел.
— Между про­чим, – снова ска­зал Женька, – в нашем лесу есть пещера раз­бой­ника, а в ней мешок золота.
Девочка не уди­ви­лась, не испу­га­лась, золота не поже­лала, и Женька теперь не знал, о чем еще можно поговорить.
— Школа далеко? – спро­сила вдруг девочка.
— Пустяк. Кило­мет­ров шесть, – на кило­метр при­ба­вил он.
И Женя ойкнула:
— Шесть километров!
— Вдвоем весело будет ходить, – уте­шил Женька. – А если еще люди при­едут, чет­веро набе­рется – машину ста­нут при­сы­лать. А уж если чело­век десять – могут школу открыть.
— Воды в реке больше стало, – ска­зала девочка.
— Понят­ное дело – дожди, – и тут Женьку за язык дер­нуло: ты в каком классе-то?
— В четвертом.
— В чет­вер­том?! – у Женьки даже коленки подогнулись.
Девочка была махонь­кая, и он думал… А выхо­дило, что она на целый год умнее. В чет­вер­том чего стихи не почи­тать? Небось, ни на одном труд­ном слове не запнешься. Чеши себе и чеши!
Теперь же мне стали понятны
Обман, и ковар­ство, и зло… -
вспом­ни­лись Женьке стихи А.К. Тол­стого, те самые, про кукушку.

^ Загубленные гвозди

Жень­кина ложка мель­кала, как вело­си­пед­ная спица в вело­си­пед­ном колесе. Хлеб­нул чаю:
‑Все!
И помчался на речку. А ему рукой уже машут с дру­гого берега.
— Мы сего­дня борщ ели! – сооб­щил Женька. – На вто­рое – варе­ники с тво­ро­гом. Варе­ники лучше мамы никто не делает. Мой отец вся­кую еду про­бо­вал, он во всех стра­нах был, моряк даль­него плавания.
Женя мол­чала, но Женька не унимался.
— Мой отец уху трой­ную умеет варить. Ешь – за ушами тре­щит. А мама блин­чики, зна­ешь, какие печет? Тоньше папи­рос­ной бумаги!
— А ты сам что уме­ешь? – спро­сила вдруг Женя.
— Я?! – Женька поду­мал о всем своем самом хоро­шем и со всех ног кинулся домой. При­та­щил полено, моло­ток, горсть гвоздей.
— Смотри!
И при­нялся зако­ла­чи­вать в полено гвозди.
— Раз – нажи­вили! Два – уто­пили! Три – по шапку!
Гвоз­дей в руке уме­сти­лось штук десять. Женька победно загнал послед­ний, под­нял голову и уви­дел, как затво­ря­ется дверь в доме за рекой.
— Гуси-гуси, га-га-га! – закри­чал Женька самое злое, что при­шло на ум.
Погля­дел на свою работу: полено испор­чено, гвозди истра­чены зазря. Нуж­ные гвозди, цен­ного диа­метра. Отец их бережет.

^ О сапогах и дружбе

Кани­кулы, как сон. Закры­ва­ешь глаза – целая ночь впе­реди, открыл – утро.
Нача­лась учеба, нача­лось Жень­кино уже не хож­де­ние ‑пла­ва­ние по весен­ним гря­зю­кам. Отправ­лялся он в школу затемно.
Женя спала на два часа больше. В поло­вине вось­мого при­ез­жал огром­ный само­свал теп­лич­ного хозяй­ства. Шофер за уме­рен­ную плату согла­сился отво­зить и при­во­зить Женю.
На пере­мене девочка подо­шла к Женьке и сказала:
— Поехали домой вместе.
Женька обра­до­вался, и они были дома через пят­на­дцать минут.
— Выходи утром к мосту, – ска­зала Женя, про­ща­ясь, – вдвоем будем ездить. Дядя шофер раз­ре­шит. Ведь правда, дядя?
Дядя шофер что-то ска­зал, но себе под нос. Утром Женьки на дороге не было. На пере­мен­ках он убе­гал, к машине не при­шел. Женя ска­зала маме:
— Так нельзя! Я на машине езжу, а Женька пеш­ком ходит.
— Доченька, но ты до школы по такой дороге не дой­дешь. Грязь выше твоих сапог.
— Женька ходит.
— Он ходит в мами­ных сапо­гах. А у меня сапог нет.
— Тогда я пойду в папи­ных! – ска­зала Женя.
Женя спо­рила с мамой, а Женька с гря­зью. Он отпра­вился из школы корот­кой доро­гой и уго­дил в западню. Грязь так при­хва­ты­вала сапоги, что Женька дер­гался, как рыба на крючке. При­шлось вылезти из сапог.
Босой, в грязи до глаз, явился Женька домой, бро­сил сапоги у порога и расплакался.
— Жадюля! – кри­чал он матери. – Денег для сына пожалела.
Утром Женя и Женька погля­ды­вали из высо­кой кабины на плы­ву­щую, похо­жую на тесто дорогу.
Машина ерзала влево, вправо, и у Жени сва­ли­лись с ног завер­ну­тые попо­лам отцов­ские рези­но­вые сапоги.
— Зачем тебе в машине сапоги? – уди­вился Женька.
— Ты ходишь в мами­ных, а я буду ходить в папиных.
— Я надел по при­вычке. Ладно, ты их руками держи, посо­ве­то­вал Женька. – А я тебя дер­жать буду. Еще неделя, и ветер обвеет землю.

^ Неувядаемый цвет

Перед обе­дом мама пере­кре­сти­лась на икону.
— Вера Гера­си­мовна, ты супец-то тоже покре­сти! – усмех­нулся отец.
— Петр Пет­ро­вич, кон­чи­лось время, когда за любовь к Богу с работы гнали.
— Вера Гера­си­мовна, не будем мериться любо­вью к свя­тому. Я, может, не меньше тво­его молюсь! Но не напоказ.
— Петр Пет­ро­вич, за хлеб-соль спа­сибо Богу ска­зать не стыдно.
Женька не любил, когда отец с мате­рью по имени-отче­ству друг друга вели­чали. Сде­лал вид – забыл что-то на дворе. Выско­чил в сени. Постоял. Сооб­ра­зил, в какой сто­роне солнце встает, перекрестился.
— Боженька! Пусть они не ссорятся.
А чтоб чего не поду­мали, достал из кадушки три огурца соленых.
— Да у нас на вто­рое сыр­ники! – уди­ви­лась мама.
— Я соле­нень­кого тоже съем, – взял Жень­кину сто­рону отец.
Вроде бы ничего, не рассорились.
— Мы ужас­ные греш­ники! – при­го­рю­ни­лась Вера Гера­си­мовна. – Ведь теперь Вели­кий пост идет, мяс­ного, молоч­ного есть нельзя. Куличи печем на Пасху, яйца кра­сим, а недо­стойны праздника.
— Мать, суп твой – объ­еде­ние, но он хорош, когда горячий.
Вера Гера­си­мовна при­ня­лась есть и опять ложку в тарелке забыла.
— Мне бабушка о пра­де­душке рас­ска­зы­вала. Дело было до рево­лю­ции, но от Бога тогда обра­зо­ван­ные отвер­ну­лись, а дедушка, может, не больно уче­ный-то был, но имел дар. Рабо­тал на фаб­рике, где духи про­из­во­дили. Хозяин ему пла­тил не скупо. И завел дедушка моду – деньги нищим раз­да­вать. В цер­ковь не идет, а на паперти он – король. Нищие в ножки ему кла­ня­лись. Было дело, оси­ро­тев­шему семей­ству все шубы свои раз­дал, а наутро похо­ло­дало. Вот и про­сту­дился. Вроде отбо­лел, так на тебе: не чует нос запа­хов. Нарочно лук взялся резать. Слезы текут, а нос – бес­чув­ствен­ная чурка. Узнали нищие о беде сво­его бла­го­де­теля, к дому его тол­пой при­шли, молиться обе­щали. А одна ста­ру­шечка посту­ча­лась к нему, когда он всех док­то­ров уже объ­ез­дил, все надежды свои рас­те­рял: “Пой­дем, – гово­рит, – сыно­чек, помо­лимся”. Он и пошел. Без веры. Евро­пей­ские зна­ме­ни­то­сти не помогли… При­вела ста­рушка пра­де­душку в часо­венку, а там икона Божией Матери. Обыч­ная икона, только в руке у Бла­го­дат­ной веточка цве­ту­щая. Ста­рушка помо­ли­лась, пра­де­душка “Бого­ро­дицу” про­чи­тал, свечку поста­вил. “При­ло­жись”, – гово­рит ста­рушка. При­ло­жился – поце­ло­вал, зна­чит. И чув­ствует: бла­го­уха­ние в воз­духе… Тут он на колени и в слезы. Как ребя­те­нок малый пла­кал. А бла­го­уха­ние по всей часо­венке – икона зами­ро­то­чила. У пра­во­слав­ных так бывает: миро вдруг на ико­нах объ­яв­ля­ется. Пра­де­душка уж потом только узнал: икона та име­но­ва­лась “Неувя­да­е­мый цвет”.
Съели сыр­ники, запили очень вкус­ным смо­ро­ди­но­вым киселем.
Женька сказал:
— Давайте после обеда кре­ститься, хоть по разочку.
Отец гля­нул на сына, под­нялся, пере­кре­стился и про­чи­тал “Отче наш”. Мама с Жень­кой тоже пере­кре­сти­лись. Ничего друг другу больше не ска­зали, но в доме легко стало.

^ Тайна

- Женя, выходи! – кри­чал Женька со сво­его берега.
Вос­кре­се­нье. Пер­вое апрель­ское тепло.
— Женя-а‑а! – над­ры­вался Женька.
— Фи‑и! – драз­нил маль­чишку скво­рец. – Не вый­дет к тебе дев­чонка. Не вый­дет к хвальбишке.
Но Женя вышла.
— Пошли к мосту. У меня тайна!
— О тай­нах не кри­чат на всю реку, – ска­зала Женя. – Ладно. Подо­жди меня.
Женька думал: вот они пой­дут сей­час по бере­гам Барашка, и он сто раз ее уди­вит. Чего она знает, кроме своих кни­жек? Из всего леса ей зна­комы елки – без елки Новый год не бывает – да березы, потому что белые.
Женька, ожи­дая девочку, смот­рел на дверь в доме, но откры­лись ворота. Из ворот вышла зеле­ная рези­но­вая лодка. Вот они какие, соседи! Уже лодку купили. Жень­кин отец, когда мама о лодке стала гово­рить, только рукой махнул.
— Зачем нам лодка? Все лето Бара­шек Женьке по колено.
Все-таки инте­рес­ные люди Соба­кины: Женина мама сама пере­везла дочку через реку, будто гулять – важ­ное дело.
— Хочешь, Тре­тью Дуб­раву покажу? – пред­ло­жил Женька.
— Тре­тью? – уди­ви­лась девочка.
— Их у нас семь. В дав­ние вре­мена здесь князь жил. У него было семеро сыно­вей. В честь каж­дого князь поса­дил по дубраве.
— Муд­рый князь! – похва­лила Женя. – А какая у тебя тайна?
— Увидишь!
Всего три дня не было дождей, но земля успела про­сох­нуть. Дорога вела через поле.
— Изу­мруд­ное! – ска­зала Женя.
— Ози­мые. Пшеница.
— Откуда ты зна­ешь? Может, это овес?
— Овес! – засме­ялся Женька. – Я тебе покажу овсы – чистое серебро,
И погля­дел на девочку, как на малень­кую, как хозяин окрестностей:
— Давай вперегонки!
Обо­гнал шагов на сто. Вбе­жал на при­го­рок и ждал, сияя круг­лыми щеками, будто пода­рок приготовил.
Жене хоте­лось съехид­ни­чать, чтоб Женька нос не зади­рал. Да так и замерла. Они сто­яли вро­вень с небом. Земля плавно опус­ка­лась вниз, долине ни конца ни края, семь тем­ных ост­ро­вов были у них под ногами.
— Дубравы.
— А почему такие темные?
— Дубы поздно рас­пус­ка­ются, – объ­яс­нил Женька. – Да и слава Богу! В про­шлом году в апреле жара сто­яла. Дубы раз­зе­ле­не­лись, а в мае уда­рил мороз. Убил листочки. Зна­ешь, как страшно, когда дере­вья черные!
Пока­зал на змейку в лугах:
— Наш Барашек.
— На такой земле должны бога­тыри жить! – ска­зала Женя. – Хоро­шая у тебя тайна.
— Тайна в Тре­тьей Дуб­раве, – не согла­сился маль­чик. – Видишь цер­ковь?
— Раз­ва­лины вижу. Купола-то как странно накренились.
— А вот не падают! Бог держит.
Цер­ковь сто­яла на берегу пруда. Стены креп­кие, а крыша сгнила. Один купол совсем на боку. Два зава­ли­лись в раз­ные сто­роны, но чет­вер­тый стоял прямехонький.
— Видишь, – ска­зал Женька. – Крест уце­лел, вот и держится.
Зашли внутрь храма. Груды кир­пича, земли, сухие, тем­ные стебли.
— Здесь летом кипрей рас­тет, – ска­зал Женька. – Кипрей краше огня! Видишь, это Богородица.
Из алтаря с изуро­до­ван­ной раз­ру­хой стены на ребят смот­рели боль­шие печаль­ные глаза. Сохра­нился голов­ной плат со звез­доч­кой, часть нимба и дет­ская, высоко под­ня­тая рука.
— Ну и где твоя тайна? – спро­сила Женя.
— Иди сюда! – маль­чик под­нялся на гор­нее место, от греб в сто­рону куски шту­ка­турки, под­нял ржа­вый желез­ный лист.
Высо­кий лоб, золо­ти­стые куд­ряшки, бровка, губы…
— Сам собрал. Все это из кусоч­ков. Я мусор пере­би­раю и нахожу.
— Моза­ика, – ска­зала Женя. – А кусочки – смальта.
— Я и не знал… Эту цер­ковь, гово­рят, два раза взры­вали, да только она усто­яла. А взрыв­чатки больше не было, война началась…
— Можно я тоже буду фраг­менты искать?
— Согла­сен, – Женька про­тя­нул Жене руку.
Девочка взя­лась за дело черес­чур споро и ноготь сломала.
— До крови?
— Нет, не до крови.
— Ты все равно пососи палец, – посо­ве­то­вал Женька. – Слюна как йод действует.
Пока­зал гор­сточку камешков:
— Вот еще, только куда их?
Женя быстро нагнулась:
— И я нашла!
— Чего-то нарисовано.
Женя про­терла находку… носо­вым плат­ком. Белее снега платочек-то!
— Черточки.
— Чер­точки? Это же рес­ницы! Ну что, насто­я­щая у меня тайна?
— Насто­я­щая… Надо с сов­ком сюда прийти и с паке­том. Мусор выно­сить. Тут целые горы.
— Четыре руки – не две, – ска­зал Женька: он и здесь чув­ство­вал себя хозяином.

^ Половодье

Ах, как хоте­лось в школу! Но дождь заря­дил ночью, а утром землю и небо соеди­няла стена небы­ва­лого ливня.
— Довольно взоры бро­сать, – мама про­гнала Женьку ото­кошка. – В школу не идешь – вот тебе книга. И чтоб дообеда про­чи­тал пят­на­дцать страниц.
Книжка – Андер­сен. Хоро­шая, но груст­ная. “Далеко-далеко, в той стране, куда уле­тают от нас на зиму ласточки, жил король. У него было один­на­дцать сыно­вей и одна дочь, кото­рую звали Женя”.
Женька даже глаза про­тер, пере­чи­тал, а в книжке вме­сто Жени какая-то Элиза.
При­шел отец. С его плаща на пол про­ли­лась целая лужа.
— Вера, Женька, оде­вай­тесь! Под­тап­ли­вает Сухой Лог.
Не успеем пере­го­ро­дить – ферма ока­жется в воде.
На трак­тор-малютку отец поста­вил нож от буль­до­зера и сгре­бал в гор­ло­вину Сухого Лога землю, камни, мусор, нако­пив­шийся за зиму.
Мама рабо­тала лопа­той, Женька тас­кал, что под руку попадет.
Сухой Лог дли­ною был с фут­боль­ное поле. Вода под­ни­ма­лась и под­ни­ма­лась, вытя­ги­вая в сто­рону фермы с быч­ками тон­кие зме­и­ные языки.
— Женька! – ска­зала мама. – Носи кир­пичи, ряд­ком укладывай.
Кир­пичи при­го­то­вили печку пере­ло­жить, но теперь было не до печки. Женька носил сна­чала по пять штук. С пятью кир­пи­чами не поспе­шишь. Стал по три брать. Уже не дождь – пот засти­лал глаза.
И тут зачи­хал и заглох мотор. Отец побе­жал в дом, чтоб при­не­сти и заме­нить какую-то деталь. Женька понял – рабо­тать надо за двоих. От него, от Женьки, зави­сит спа­се­ние быч­ков. Руки не дер­жали, пальцы не гну­лись, но он с шестью кир­пи­чами в обнимку семе­нил к запруде. Бро­сал и назад – уло­жить можно и потом, было бы что укладывать.
Теперь Женька взял восемь кир­пи­чей. Поста­ны­вая от боли и бес­си­лья, дви­нулся к пло­тине. Обойти бы лужу сто­ро­ной, но жилы вот-вот лоп­нут. На самой сере­дине пра­вая нога поехала, поехала, и Женька сел в лужу. Мок­рый, в сапо­гах хлю­пает, он взял два кир­пича и пошел к запруде, уже не торо­пясь, не наде­ясь, что их семья оста­но­вит воду.
Уви­дел пустельгу. Ого­ло­дав с дороги, пустельга – малень­кий сокол – тряс­лась на высоте хоро­шего дерева, высмат­ри­вая добычу.
— Тря­сучка ты, тря­сучка! – ска­зал Женька пустельге и побрел доста­вать из лужи вто­рую пару кир­пи­чей. И вдруг радост­ный треск мотора. Женька встре­пе­нулся и уви­дел – это не отцов­ский трак­то­рок. По дру­гому берегу к мосту мчался боль­шой колес­ный трак­тор! На помощь спе­шили соседи.

^ Соседи

Вода нака­тила на запруду, зако­лы­ха­лась, замерла.
— Победа! – закри­чал Женька.
— Победа! – закри­чала Женя.
— Всего лишь пере­дышка, – ска­зал Женин папа. – Но пере­дышку мы заработали.
Обсы­хали, ото­гре­ва­лись возле печи, а Женька с Женей на печь забрались.
Само­вар на столе шумел, созы­вая чаев­ни­ков. Жень­кина мама, сияя от удо­воль­ствия, вынесла к само­вару на огром­ном про­тивне огром­ный пирог.
— Как знала, что сего­дня гости будут, – гово­рила она. – Ста­вила пирог – корила себя, зачем нам такой! Да только ведь в малом пироге и вкуса, и духа впо­ло­вину. Если уж печь, так большой.
Сели за стол.
— Нара­бо­та­лись вволю, – ска­зал Жень­кин отец, – а еще не зна­комы. Сам я – Петр Пет­ро­вич, супруга моя – Вера Гера­си­мовна, а это сын Евгений.
— Дмит­рий Львович!
— Инга! – назвали себя Женины родители.
— Она хоть девочка, а – Женя! – объ­явил Женька.
– А ты хоть маль­чик! – Женя немножко рас­сер­ди­лась, но сер­ди­лась недолго. Во-пер­вых, пирог был уж очень хорош, а во-вто­рых, Женька погля­дел-погля­дел на ее роди­те­лей и шеп­нул: Ты напо­ло­вину – папа, а напо­ло­вину – мама. Они у тебя – на боль­шой палец. Хоть в теле­ви­зоре показывай.
— Нет, – воз­ра­зила Женя, немного поду­мав. – Я – на треть папа, на треть мама и на треть – сама по себе.
— А я весь в маму! – при­знался Женька. – Если маль­чик в маму, он будет счастливым.
Пока чаев­ни­чали, дождь кон­чился, и взрос­лые пошли на запруду. Женьке хоте­лось ска­зать Жене что-то хоро­шее или пока­зать чего-нибудь, и он придумал:
— Пой­дем к нашим бычкам!

^ Бычий алфавит

Бычки замы­чали. Стуча копыт­цами, тяну­лись мор­дами к людям.
— Они знают, что им гро­зила беда, – ска­зала Женя. – Только вот как догадались?
— Все в порядке, парни! – объ­явил быч­кам Женька. – Мы вас спасли.
Женя на него разо­чек взгля­нула, но Женьку уже понесло.
— Я их всех по име­нам знаю. Сто быч­ков – сто имен.Сам имена при­ду­мал! Ам, Бам, Вам, Гам, Дам… Весь алфа­вит без твер­дого и мяг­кого зна­ков. Вто­рая тридцатка:
Ас, Бас, Вас… Юс, Яс. Тре­тья – Ах, Бах, Вах… Иах, Шах, Щах! А все послед­ние Борьки. Есть Борька Пер­вый, есть Борька Десятый.
Женька при­нялся раз­да­вать быч­кам корм, и Женя ему помо­гала. При­шли взрос­лые. Пло­тина полу­чи­лась надеж­ной, вода не прибывала.
— Женька, вот и неве­ста тебе! – весело ска­зал Петр Пет­ро­вич. – Работница!
— Ах, как смешно! – Женя бро­сила охапку сена наземь и отвер­ну­лась от взрослых.
Женька похо­ло­дел: теперь она меня разлюбит…

^ Батюшка Илья

По дороге в школу о вче­раш­нем не вспо­ми­нали, а когда из школы воз­вра­ща­лись, Женя сказала:
— Пошли в цер­ковь.
— Крюка-то какого давать! Есть уже хочется.
Женя ски­нула с плеч сумку, достала пакет.
— Вот тебе бутер­броды и ватрушка. Я назад еду при­ношу, а мама сердится.
Один бутер­брод был с коп­че­ной кол­ба­сой – вкусно, дру­гой с сыром – с голо­духи пой­дет, тре­тий с крас­ной рыбой.
— Гор­буша! – опре­де­лил Женька.
— Семга! Это самая неж­ная рыба.
— Угу! – согла­сился Женька. – Может, и тебе захотелось?
— Захо­те­лось. Ты так вкусно ешь. Дай мне ватрушку.
В церкви они сняли сумки, открыли тай­ник. Женька поду­мал-поду­мал и перекрестился.
— И ты пере­кре­стись! Нам Бог будет помогать.
Женя испугалась:
— Я некрещеная!
— Если Бога любишь, зна­чит, ты тоже Божья.
— Я люблю все хоро­шее, а все страш­ное, все гад­кое не люблю.
— Все хоро­шее – это и есть Бог, – объ­яс­нил Женька. ‑Все нехо­ро­шее – нечистый.
Девочка под­няла глаза на Бого­ро­дицу, сло­жила пальцы, под­несла ко лбу.
— Некре­ще­ным, навер­ное, нельзя креститься?
— Не бойся, кре­стись. Это тебя нечи­стый за руку дер­жит, не пус­кает. Он же боится кре­ста. Женя перекрестилась.
— Давай выно­сить мусор. Все поменьше будет! – и Женя при­ня­лась нагре­бать землю и скла­ды­вать куски штука турки на желез­ный лист.
Сде­лали десять ходок, но мусора не убыло. Женька рассердился:
— Мы только время тра­тим. Давай камешки искать. Как они называются-то?
— Смальта. Это рас­плав­лен­ное стекло, а в стекле золото или мине­ралы какие-нибудь.
Женька забрался на самый верх кучи, рых­лил землю.
Смотри! Смотри! Это Бог нам послал! – вытя­нул из-под кир­пич­ного кро­шева золо­ти­стую плитку с книгу.
— Это – рай­ское небо, – опре­де­лила Женя.
— Может, и небо… Хочешь, копай на моем месте.
— Архео­логи кисточ­ками раз­ме­тают, – ска­зала девочка.
— Желез­кой можно повре­дить находку.
— Не повре­дишь, камешки крепкие.
На Жень­ки­ном месте искать было и вправду инте­рес­ней. Отко­пали два сия­ю­щих золо­том камешка.
Вдруг Женька вско­чил на ноги.
В зия­ю­щей дыре входа стоял чело­век. В чер­ном оде­я­нии, в чер­ной, как башенка, шапочке и с боль­шим кре­стом на груди.
— Спаси вас Гос­поди, дети! – голос незна­комца зву­чал доброжелательно.
— Здрав­ствуйте! – пер­вой ска­зала Женя.
Женька заго­ро­дил было свою тайну, но чело­век подо­шел поближе, все уви­дел и похвалил:
— Доб­рым делом занимаетесь.
— Это там было! – пока­зал Женька на стену с Богородицей.
— Храм – чудо, – пора­до­вался чело­век. – И чудо сие нам с вами из руин воз­рож­дать. Потру­димся, и опять чуду быть.
— Что мы сде­лаем-то? – Женька был чело­век прак­тич­ный. – Крышу тронь – рас­сып­лется, и купола упадут.
— Сами не оси­лим, – согла­сился незна­ко­мец, глаза у него были весе­лые, – вот с Божьей помо­щью все устро­ится как нельзя лучше. Меня зовут отец Илья, я ваш свя­щен­ник. В народе свя­щен­ни­ков назы­вают батюш­ками… Ваши труды, дети, доб­рое зна­ме­ние. Про­цве­тет Пра­во­сла­вие на Рус­ской земле, как встарь.
Батюшка Илья осмот­рел своды над алтарем:
— По-моему, кровля здесь надеж­ная, – взял у Женьки железку и при­нялся раз­гре­бать зем­ля­ной бугор. – Слава Тебе, Гос­поди! Жерт­вен­ник цел.
— Мра­мор! – опре­де­лил Женька.
— Храм бога­тый был. Убе­рем землю и ста­нем Гос­поду Богу слу­жить. Вы крещеные?
Женя покрас­нела, да так, что на рес­ни­цах у нее сле­зинки выступили.
— Я – нет.
— А я – кре­ще­ный! – Женьке было при­ятно пора­до­вать батюшку Илью.
— Будешь моим помощ­ни­ком! Согласен?
— Конечно, согласен!
— А коли так, при­во­дите, дети, своих школь­ных това­ри­щей. Бог даст, Верб­ное вос­кре­се­нье отпразд­нуем в доме Гос­пода нашего.

^ Важное сообщение

Женя и Женька вбе­жали в школу, когда зво­нок уже отз­ве­нел. Дорога под­сохла, они теперь пеш­ком ходили.
Мария Мат­ве­евна писала на доске задачу, и Женька зато­ро­пился рас­ска­зать Ваське Вишенке – уж такая вот фами­лия! – о батюшке Илье.
— Кош­кин, у тебя уже ответ готов? – учи­тель­ница ждала, когда они наговорятся.
Женька встал.
— Тер­пе­ния нужно набраться. До кани­кул – месяц.
— Месяц с хво­сти­ком! – про­ба­сил с послед­ней парты Косолапое.
Женька вино­вато нагнул голову и мол­чал. Сосед его Васька Вишенка учился на тро­ечки, но он был самый спра­вед­ли­вый во всей школе.
— Мария Мат­ве­евна, у Кош­кина важ­ное сообщение.
— Важ­нее учебы?
Вишенка встал, поду­мал и сказал:
— Наравне.
— Ну если наравне, слу­шаем тебя, Кош­кин, – Мария Мат­ве­евна поло­жила мелок.
— Батюшка Илья про­сил позвать школь­ни­ков: мусор из церкви выгре­сти. Как выгре­бем, будет храм. Дом Бога.
— Кош­кин, кто у попов самый глав­ный?! – спро­сил на весь класс Косолапов.
Имя у Косо­ла­пова Петр, но за малый рост его зовут Пет­ром Вели­ким. Ехи­дину какую-то зате­вал, но Женька отве­тил спокойно:
— Патриарх.
— Гос­поди, поми­луй! Гос­поди, поми­луй! – крив­лялся Косо­ла­пов. – Женька, друг! Будь нашим пат­ри­ар­хом! Мария Мат­ве­евна посту­чала мелом о край доски:
— Тишина! А тебе, Кош­кин, спа­сибо за доб­рое сооб­ще­ние. После уро­ков все идут обе­дать и через час к школе, с лопа­тами, у кого есть – с тачками.
К церкви Женя и Женька при­шли пер­выми. И вот оно – чудо. На дру­гом берегу пруда стоял дом. И не какой-нибудь сбор­ный, загра­нич­ный. Насто­я­щий рус­ский, с сенями, с лет­ней половиной.
— Где-нибудь разо­брали по брев­нышку, а здесь собрали, – объ­яс­нил Женька.
В церкви тоже пере­мены. “Жень­кина” моза­ика на полу была ограж­дена крас­ной вере­воч­кой на колыш­ках. Жерт­вен­ник, белого све­тя­ще­гося мра­мора, осво­бож­ден из-под спуда. У стены носилки.
Женька поста­вил их возле жерт­вен­ника, попле­вал на руки и взялся за лопату:
— А ты гляди, нет ли смальты в земле.
Насы­пал Женька целую гору, а Женя нашла всего один кристаллик.
— Я впе­реди – ты сзади. Берем разом!
Под­няли, Женька сде­лал шаг, и его шат­нуло от тяжести.
— Опус­кай!.. Жилы порвутся.
А сам тер­пел, покуда Женя ста­вила на землю свой край. У нее был пакет с руч­ками. Стали землю паке­том выно­сить. Возле церкви под наве­сом уви­дели желез­ную сетку на кольях.
— Это же сито! – дога­дался Женька. – Смальту искать.
При­бе­жали Вишенка с Пет­ром Великим.
— Эй, пат­ри­арх, где твой батюшка?
— Батюшки Ильи нет. А носилки вот они. Только много не сыпьте. Земля тяжеленная.
Сам Женька нашел ржа­вое ведро, зало­жил дно вет­ками. Нако­нец при­шла Мария Мат­ве­евна, при­вела не один тре­тий класс, но ребят из пятого, из шестого, из седьмого…
Народу много, а когда, потру­дясь, ухо­дили – сде­лан­ного и не видно было.
— В суб­боту при­дем всей шко­лой! – объ­явила Мария Матвеевна.
Женьке в суб­боту пора­бо­тать с ребя­тами не при­шлось. Они с отцом хлеб сеяли.

^ Сеятель

На зав­трак мама раз­ре­зала курицу попо­лам и подала Петру Пет­ро­вичу и Женьке.
— А себе? – уди­вился Женька.
— Ешьте, мужички, сыт­нее. У вас нынче работа большая-пребольшая .
Зав­тра­кали серьезно, но быстро.
— Засы­пай в зер­но­вые банки ячмень, – ска­зал Петр Пет­ро­вич сыну, а сам еще раз про­ве­рил пру­жины, кото­рые заглуб­ляют сош­ники в землю.
Небо было как под лед­ком. Синева его жглась.
Трак­то­рок вел Женька. Отец дове­рил ему, может быть, самую важ­ную работу. Трак­тор дол­жен идти по полю, как по струнке. Сам Петр Пет­ро­вич тру­дился на сеялке, он же раз­во­ра­чи­вал трак­тор для нового про­хода по полю.
Земля вес­ной моло­дая. Женька давно при­ме­тил: как зады­шит земля весен­ним духом, так почки на дере­вьях и полопаются.
Дух земли сродни хлеб­ному печ­ному духу. Всей раз­ницы: на печи сердце зата­и­ва­ется, а в поле – летит, будто птица. Когда сеешь, воз­дух бод­рит, а земля парит. В про­шлом году, пока сеяли, бере­зо­вая роща зазе­ле­нела. Нынче теп­лынь небы­ва­лая. Все семь дуб­рав в лас­ко­вом пушку моло­дых листочков.
Как отсе­я­лись, Женька сразу при­бе­жал к реке. А на дру­гом берегу Женя гуляет.
— Посмотри, какие цветы выросли перед нашим домом – нар­циссы. Цветы – это хорошо, – ска­зал Женька, погла­жи­вая ладо­нью о ладонь. – А я хлеб сеял.

^ Собственник

Вода в Барашке убы­вала, свет­лела. И с каж­дым днем солнце под­ни­ма­лось все раньше да раньше – по лету соскучилось.
В то вос­крес­ное утро Женя, проснув­шись, поспе­шила к окошку. И пере­пу­га­лась. На пра­вом берегу реки снег густо запо­ро­шил зеле­ные кусты.
Женя ныр­нула в сви­тер и – на крыльцо.
Теп­лынь! В воз­духе слад­кая, вяжу­щая горечь.
— Чере­муха! – дога­да­лась Женя.
Захо­те­лось встать под чере­му­хо­вый куст, пре­вра­титься в чере­му­хо­вую гроздь.
На лодке пере­пра­ви­лась на Жень­кин берег. Вошла в чере­му­хо­вые заросли, закрыла глаза…
Ветер зака­чал ветки. Женя вздрог­нула, и ей почу­ди­лось, что она тоже покачивается.
— Пусть на меня птица сядет! – при­ка­зала Женя то ли ветру, то ли самой Весне. А чтобы было так, пере­стала дышать.
— Ага! Чере­муху мою залезла обла­мы­вать! – Женька раз­дви­нул цве­ту­щие ветки и орал, как на перемене.
— Дурак!
Женя оттолк­нула Женьку и побе­жала к лодке. Он догнал ее:
— Если ты чере­мухи хочешь, рви сколько угодно. Не жалко. Только спро­сить надо. Чере­муха-то на нашем берегу. Наша.
Ничего не ска­зала Женя, спу­стила рези­но­вую лодку на воду и пошле­пала малыми вес­лами по Барашку.
— Как гусыня! – запля­сал, хохоча, Женька, пока­зы­вая руками, как гре­бут гусыни. – Хлюп-хлюп-хлюп! Гусыня, где твои гусята?
И тут совер­ши­лось что-то небы­ва­лое в его жизни, небы­ва­лое и чудес­ное. Он сна­чала не понял, почему так вздрог­нуло его сердце. Вздрог­нуло, зата­и­лось, ожи­дая, и Дожда­лось. Зво­нили колокола.
— Женя! – крик­нул Женька. – Женя! Слу­шай! Слушай!
Девочка под­няла весла, но Бара­шек тот­час напу­стил на лодку целую отару бод­ли­вых волн. Женя тороп­ливо при­ня­лась гре­сти, ни разу не обернувшись.
Женька поче­сал в затылке, повзды­хал и – домой.
Мама сто­яла на крыльце:
— Сынок, вот чудо-то! Хри­стос в наши края воротился.
Пожа­лел народ. Про­стил. Ох, нагрешили!
— И я нагре­шил, – при­знался Женька.
— Женю оби­дел? А ну, выкла­ды­вай свои дурости.
Женька, взды­хая, рас­ска­зал про черемуху.
— Ах ты, злы­день! – рас­сер­ди­лась Вера Герасимовна. -
Глаза бы мои на тебя не гля­дели. Налу­пила бы, да грешно в такой день сердиться.
Поздно вече­ром, когда все сидели за кни­гами: Дмит­рий Льво­вич читал исто­ри­че­ское, мама Инга фан­та­стику, Женя – совре­мен­ное, для взрос­лых, – с охап­кою чере­мухи, постав­лен­ной в ведро, при­шла Жень­кина мама Вера Герасимовна.
— Про­стите моего дурака! Соб­ствен­ник нашелся, не дал Жене чере­мухи наломать.
— Я не хотела чере­мухи, – воз­ра­зила Женя. – Зачем ее обла­мы­вать? Сло­мать – зна­чит убить.
— Ну, дети пошли, – оби­де­лась Вера Гера­си­мовна. – Я, милая, вон какой крюк отма­хала по гря­зище – тебя порадовать.
— Спа­сибо вам огромное!
Мама Инга при­няла чере­муху. Поста­вила букеты в кув­шины, в вазы, уго­щала соседку чаем с кон­фе­тами. Потом на лодке перевезла.
А Женя за уроки усе­лась. Пять зада­чек лиш­них решила, лишь бы с «погу­би­те­лями» чере­мухи не разговаривать.
Но как же хорошо, когда в доме чере­муха! Жене всю ночь сни­лись горы и птицы. Птицы пор­хали с вер­шины на вер­шину, и одна из этих птиц была она сама. Но какая – Женя так и не догадалась.

^ Женино солнце

Упря­мый Бара­шек был тих, как овечка. Женька ждал Женю на мосту, а у самого за вче­раш­нее кошки по сердцу ког­тями скребли. Уви­дел – идет, да только не раду­ясь Женьке – в сто­рону смотрит.
Женька пере­шел на дру­гую сто­рону моста. Боже ты мой! Над рекою кру­жили чер­ные лебеди. Покру­жили и сели на воду.
— Ско­рее! Ско­рее! – зама­хал Женька девочке.
Ему было неловко за весен­нюю муть, за весь мусор на воде. Но пти­цам Бара­шек понра­вился. Они вску­пы­ва­лись. Они при­вста­вали, рас­па­хи­вали огром­ные чер­ные кры­лья. А потом на них напала дрёма, и река унесла уди­ви­тель­ных птиц за Утес. Возле Утеса Бара­шек раз­два­и­вался: направо – новое русло, налево – ста­рое. Заводь.
— Мне сего­дня солнце при­сни­лось! – ска­зала Женя, улыбаясь.
— Солнце? – Женька смот­рел на девочку вино­вато, но с надеж­дой быть прощенным.
— Огром­ное! – Женя рас­ки­нула руки и пока­зала, какое необъ­ят­ное солнце поме­сти­лось в ее сне. – Сего­дня в нашем доме при­быль будет. Папа за гуся­тами уехал.

^ Общая работа

В сле­ду­ю­щее вос­кре­се­нье рабо­тали в церкви. Народу собра­лось много: из Язей, из Дуб­равы, из Пара­мо­нова. Батюшка Илья совер­шил моле­бен на берегу пруда и сказал:
— Изба­вим храм Вос­кре­се­ния Хри­стова от мер­зо­сти запустения.
Пер­вым делом поста­вили навес над коло­ко­лами. Батюшка Илья при­вез пять коло­ко­лов: трех­пу­до­вый, пудо­вый и три малых.
Больше полу­века пре­бы­вала цер­ковь в пору­га­нии. При­ня­лись люди очи­щать дом Бога от земли, от битого кир­пича, от свалки. Во время войны в церкви ремонт­ные мастер­ские устро­или, а потом – лучше не при­ду­мали – гута­ли­но­вый завод.
Мастера под­ня­лись на крышу спа­сать малые купола.
Женя с мамой Ингой про­се­и­вали землю, выис­ки­вая смальту. А Женьку взял к себе помощ­ни­ком печ­ник Ники­фор Мит­ро­фа­ныч, его в Язях звали Дядька Хле­бу­шек. Ста­рику было восемь­де­сят. Он меч­тал пере­дать свое уме­ние рус­ские печки класть, да вот охот­ни­ков не находил.
Рус­скую печку поже­лал в своем доме батюшка Илья.
Дядька Хле­бу­шек гля­нул на ребя­ти­шек и пока­зал на Женьку, а тот и рад. Женька тайны любил, а печ­ники люди сокро­вен­ные. У каж­дой рус­ской печки свой сек­рет. Так мама говорит.
— Какую печь при­ка­жете? – спро­сил Ники­фор Мит­ро­фа­ныч батюшку.
— А такую, чтоб матушка вся­кий день поми­нала печ­ника доб­рым словом.
— Уважу! – улыб­нулся Дядька Хле­бу­шек. – Выложу с пли­той, с духов­кой, котел вмон­ти­рую, чтоб и вто­рая поло­вина дома отап­ли­ва­лась. От охапки дров тепла будет на сутки… В самый лютый мороз!
Когда оста­лись вдвоем, Дядька Хле­бу­шек погля­дел на Женьку весело, а слова ска­зал серьезные:
— Вот она, твоя пер­вая жар-птица, сынок. Ты мне под­мо­гай не так руками, как гла­зами… Глаза – луч­ший учи­тель рукам. Для начала фун­да­мент выложим.
Женька и без под­сказки зорко погля­ды­вал за Дядь­кой Хле­буш­ком: завет­ную тайну печ­ни­ков не про­пу­стить бы.
— Класть печки – дело умное, тороп­ли­во­сти не тер­пит, – учил Дядька Хле­бу­шек. – Фун­да­менту пода­вай проч­ность. Вот и вся хитрость.
Фун­да­мент выло­жили быстро. И тут был пер­вый отдых.
Женьке очень хоте­лось посмот­реть, как идут дела в самой церкви, но Дядька Хле­бу­шек раз­вер­нул на полу хол­стинку и стал выкла­ды­вать из кошеля еду: соле­ные огур­чики, кар­тошку в мун­дире, хлеб, банку с гри­бами, бутыль с квасом.
— Пора под­кре­питься, сынок. Печ­нику голод­ным ну никак нельзя быть.
— Почему? – вырва­лось у Женьки.
Настро­е­ние испор­тится. Для печки настро­е­ние – пер­вое дело. Будешь злой, и печка вый­дет злая. Зата­ишь в себе самое малое недо­воль­ство – печка полу­чится каприз­ни­цей. У тебя-то какое настроение?
— Хоро­шее! – бряк­нул Женька, не поду­мав, и сму­тился: он ведь при­таил в себе охоту к ребя­там сбе­гать. При­за­ду­мался, не навре­дит ли его малая утайка боль­шой печке, и тут, посту­чав­шись, вошла Женя.
— Най­ден фраг­мент с паль­мо­вой вет­вью! Ветвь целехонькая!
Женька вско­чил и – стоп! – обер­нулся к Дядьке Хлебушку.
— Сту­пай, погляди, – раз­ре­шил печник.
Ветвь была темно-зеле­ная, с изу­мруд­ными кра­ями. Чуди­лось – свет от нее идет. Паль­мо­вая ветвь уди­вила Женьку, а еще больше – работа. Место вокруг жерт­вен­ника и почти весь алтарь были очищены.
Подо­шел батюшка Илья:
— Радуешься?
— Раду­юсь, – ска­зал Женька.
— Ты начи­нал один, и Гос­подь Бог уви­дел твои старания.
Батюшка подо­шел к жерт­вен­нику и объявил:
— Спа­сибо за труды, бра­тие и сестры! Мы сего­дня много успели. В сле­ду­ю­щую суб­боту, коли Бог бла­го­сло­вит, освящу храм малым освя­ще­нием. Отпразд­нуем Вход Бога нашего Иисуса Хри­ста в Иеру­са­лим и при­го­то­вим себя к Пре­свет­лому Воскресению.
Тут батюшка нашел гла­зами Женьку и Женю, подо­звал к себе.
— Боль­шое спа­сибо Жене Кош­кину и Жене Соба­ки­ной. Они раньше всех нас взя­лись за вос­ста­нов­ле­ние храма. Я наде­юсь, школь­ники ста­нут моими самыми близ­кими помощниками.
— Батюшка, ты спроси, много ли кре­ще­ных среди нас! – горестно всплес­нула руками бабушка Васьки Вишенки.
— Беда попра­ви­мая! Гос­подь послал нам уди­ви­тельно теп­лый апрель. Вода в пруду, как в июне. Все, кто не кре­щен, при­хо­дите нынче в шесть часов на иор­дань. Жела­тельно иметь белые рубахи – облечься в чистое после иордани.
Народ потя­нулся в Язи, ребята кину­лись купаться, а Женька вер­нулся к Дядьке Хлебушку.
Они выло­жили два ряда кир­пи­чей, и ста­рый печник,осмотрев работу, сказал:
Шабаш. Зав­тра жду тебя часи­ков в семь, – и гля­нул, зорко, но не строго. – Не рано ли?
— Я в шесть встаю, – ска­зал Женька.

^ Иордань

В груди у Женьки пело:
‑Иор­дань!
Как серебро.
— И‑о-р-дань! – Женька шеп­тал див­ное слово в сло­жен­ные ладони, и сердце у него замирало.
И‑о-р-дань! Это ведь ключ, и к двери, за кото­рой не наду­ман­ная сказка, а сама Все­лен­ная. Ты будешь с Богом’ Твор­цом, ты вме­сте с Богом ста­нешь тво­рить пла­неты, звезды, галактики.
Женька не утер­пел и за доб­рых два часа до назна­чен­ного батюш­кой вре­мени при­бе­жал к церкви. Никого. В дом загля­нуть не решился.
Сел на бережку, смот­рел на воду. Пруд, как зер­кало ‑ни еди­ной морщинки.
“Тоже ждет”, – поду­мал Женька. Опу­стил в воду руки ‑тепло. Ладони словно позолотели.
— Евге­ний! Помо­жешь мне?
Женька не понял, что это его спра­ши­вают. Под­нял голову – батюшка Илья.
— Здесь место ров­ное. Сто­лик поста­вим, подсвечники.
Батюшка жил в лет­ней избе. В углу лежал мат­рас, при­кры­тый оде­я­лом. На под­окон­нике книги. У дру­гой стены сун­дук и нуж­ное для храма. А вот икон не было.
— За ико­нами охот­ни­ков много, – ска­зал батюшка. – Не ста­нем вво­дить в соблазн нечи­стых на руку. Вот устроим храм, тогда и при­не­сем Гос­поду все сохра­нен­ное веру­ю­щими. Сто­лик был лег­кий. Его взял Женька, а батюшка Илья – ковер. Сто­лик – на ковер. И еще два под­свеч­ника с высо­кими тол­стыми свечами.
— Купель готова, – улыб­нулся батюшка. – Пойду обла­чусь. Отца диа­кона нет и не пред­ви­дится в бли­жай­шее время.
Вер­ну­лись в дом. Батюшка Илья дал Женьке боль­шой крест:
— Положи на стол.
И вдруг спросил:
— А ты-то у меня с крестом?
Женька вспых­нул и онемел.
Батюшка достал из сун­дука две коробки. Из одной взял кре­стик, из дру­гой цепочку, соеди­нил, надел на Женьку да еще руку поло­жил ему на голову с молитвой.
— Я теперь Богов? – спро­сил Женька.
— Гос­подь нико­гда не остав­лял тебя, но теперь ты Созда­телю в радость.
Женька отнес крест с рас­пя­тием на сто­лик, дотро­нулся до высо­ких све­чей в золо­тых под­свеч­ни­ках, поло­жил руку на свой крестик.
Это было уди­ви­тельно: он, Женька, о Боге редко вспо­ми­нал, а Бог его не оставлял.
С тре­во­гой погля­дел в сто­рону Язей. Затос­ко­вал. А если не при­дут? Ни один? Это ведь не батюшка Илья ждет их всех, их ждет Бог. За Женей сбе­гать? Но разве можно батюшку одного оставить?
Женька зажму­рил глаза и шеп­нул со всем жела­нием, какое в нем было:
— Ну, идите же! Идите!
Не уви­дел, не услы­шал, как подо­шел отец Илья. В белой ризе с искор­ками – так сне­жинки горят, с золо­той кни­гой в руках, с ящичком.
— Ящи­чек кре­стиль­ный, – объ­яс­нил батюшка.
— А книга – Еван­ге­лие, – дога­дался Женька. – У нас Дома есть. Только бумаж­ное, без золота. Я откры­вал. Там одни имена: Авраам родил Иса­ака, Исаак родил Иакова…
— Ты, Евге­ний, при­учи себя не откры­вать, а про­чи­ты­вать книги. В Еван­ге­лии – жизнь Иисуса Хри­ста, да и наша жизнь. Еван­ге­лие нужно дер­жать не на книж­ной полке, а в сердце.
Женька тай­ком гля­нул в сто­рону Язей – никого.
— Время еще есть, – но по голосу Женька понял: батюшка тоже волнуется.
— Пошли, научу тебя раз­жи­гать ладан в кадильнице.
Сти­харь бы тебе, но и так хорошо.
Управ­ляться с кадиль­ни­цей ока­за­лось нетрудно.
— Пока можешь погу­лять, – отпу­стил его батюшка.
Женька сел на буго­рок, над осо­кой. И тот­час комар запищал.
В дру­гой раз Женька шмяк­нул бы себя по щеке, и все, а теперь при­за­ду­мался: комар живой, его тоже Бог сотво­рил. При­шлось отойти подальше от воды.

^ Крещение

Куда себя деть? Женька пошел к желез­ному ситу. Сыпал вед­ром землю из кучи, раз­би­рал кро­шево кир­пи­чей, шту­ка­турки, ржа­вых гаек, ком­ков земли. Смальта попа­да­лась, но редко.
А время шло. Вер­нулся к прудке – Женя. Уви­дела, что никого нет, кроме батюшки Ильи да Женьки, испугалась:
— Я – одна?
— Ты – пер­вая, – ска­зал батюшка. – Пер­вым у Хри­ста был апо­стол Андрей, потому и Пер­во­зван­ный. А ты у нас – пер­вая ласточка.
Посмот­рел из-под ладони в сто­рону Язей:
— Не видно, не слышно, а вре­мени без десяти шесть.
— Слышно! Слышно! – закри­чал Женька, пока­зы­вая на кры­тый гру­зо­вик. – Еще один!
Все Язи при­е­хали. Дедушки и бабушки с вну­ча­тами. И те, кто в пар­нике рабо­тает, и в поле, и на скот­ном дворе. Мария Мат­ве­евна при­везла весь Жень­кин класс. Женька при­ме­тил: на батюшку смот­рят, робея. Даже Мария Мат­ве­евна робеет.
— Отец Илья, а где у тебя свечи? – спро­сила Бушу­иха, бабушка Васьки Вишенки. – Свечи – Богу, а денежки на храм. Тут стро­ить и стро­ить! Вели­кие тыщи нужны.
Без Бушу­ихи ни одно дере­вен­ское дело не дела­лось. Ее и поста­вили за свеч­ной ящик.
— А кре­стики? Кре­стики ведь нужны! – напом­нил отцу Илье Дядька Хлебушек.
Батюшка при­нес кре­стики и цепочки.
Все купили свечи и кре­стики. Тут при­е­хал ста­рень­кий авто­бус из Дуб­равы, а из Пара­мо­нова древ­няя “победа”. При­везли дети­шек – школь­ни­ков и дошко­лят. Женька сосчи­тал: пят­на­дцать чело­век! Как только кузов не лопнул!
Нако­нец Бушу­иха поло­жила в ящик свои деньги за свечу и за крест и встала рядом с Марией Мат­ве­ев­ной. Боль­шин­ство бабу­шек и деду­шек тоже были некрещеные.
Отец Илья послал Женьку зажечь боль­шие свечи. Под­свеч­ники при­шлось накло­нять, но Женька справился.
Батюшка пока­дил в тишине, отдал кадило Женьке и возгласил:
— Бла­го­сло­венно Цар­ство Отца и Сына и Свя­таго Духа, ныне и присно и во веки веков.
— Аминь! – про­пели Дядька Хле­бу­шек и Вера Гера­си­мовна (Женька только теперь и уви­дел маму).
Ему погре­зи­лось, что он спал, всю свою жизнь – спал. Может, и в закол­до­ван­ном цар­стве. Но вот отец Илья совсем негромко мол­вил свя­тые слова, и сон сле­тел. С глаз, с ушей. Женька даже сердце свое услы­шал. Сердце билось от счастья.
Ему, Женьке, тре­тье­класс­нику, и всем, кто здесь: маме, Жене, Марии Мат­ве­евне, бабуш­кам, дедуш­кам, кому годо­чек и совсем сосун­кам, всем, всем, жив­шим без чуда ‑откры­лось Цар­ство. Не ска­зоч­ное, не при­ду­ман­ное, а живое – Цар­ство Отца, Сына и Свя­того Духа.
Батюшка Илья подо­шел к пруду и помо­лился о воде:
— И даждь ей бла­го­дать избав­ле­ния, бла­го­сло­ве­ние Иор­да­ново; сотвори ю нетле­ния источ­ник, освя­ще­ния Дар, гре­хов раз­ре­ше­ние, неду­гов исце­ле­ние, демо­нов все­гу­би­тель­ство, сопро­тив­ным силам непри­ступну, ангель­ския кре­по­сти исполнену.
Как было не изу­миться? Демоны-то, ока­зы­ва­ется, не бабуш­кины поба­сенки. Чудо – от слова. Помо­лился отец, Илья, и вода в прудке стала исце­ля­ю­щей, непри­ступ­ной! злым силам. Насто­я­щей живой водой. Отец Илья так и ска­зал: “Источ­ник нетления”.
Женька дышать пере­стал, ждал, что с водой про­изой­дет, как она пре­вра­тится из обык­но­вен­ной в священную.
Батюшка Илья три­жды погру­зил пер­сты в воду, три­жды дунул на нее и три­жды сказал:
— Да сокру­шатся под зна­ме­нием образа Кре­ста Тво­его вся сопро­тив­ныя силы.
Вода не про­си­яла и не подала ника­кого знака, но Женька верил – прудка стала иор­да­нью. В такой же вот воде кре­стился у Иоанна Пред­течи Иисус Христос.
Малень­кая икона Иоанна Пред­течи – Ангела Пустыни – сто­яла у них на бож­нице возле образа Богородицы.
— У нас как в Киеве при князе Вла­ди­мире, – ска­зал Дядька Хле­бу­шек. – Батюшка, а где же крест­ных отцов и мате­рей столько взять?
— Взрос­лые люди делают выбор по воле своей. У нас обсто­я­тель­ства осо­бые, и обя­зан­но­сти вос­при­ем­ника при­ни­мает на себя свя­щен­ник. Детям дру­гое дело. Для духов­ного руко­вод­ства и дабы тво­рить за кре­ща­е­мого обеты Богу, отре­каться от сатаны и про­чее, вос­при­ем­ники и вос­при­ем­ницы необходимы.
Стали наби­рать, кто кому будет крест­ным отцом, крест­ной матерью.
Женька взял Женю за руку, под­вел к батюшке:
— Я ей буду крест­ным. У нее никого зна­ко­мых нет.
Батюшка Илья улыбнулся:
— За доб­рое наме­ре­ние спа­сибо, но я тебе потом все объясню.
И попро­сил печника:
— Дядюшка Хле­бу­шек, будь ты вос­при­ем­ни­ком отро­ко­вицы Евге­нии. А ты, Евге­ний, держи спицу и сей сосуд с елеем, подашь мне, когда скажу.
К Женьке подо­шла Вера Гера­си­мовна, шепнула:
— Что же ты со мной дела­ешь? Как по улице гонял, так и сюда заявился. Я тебе белую рубашку погла­дила бы…
— Батюшка ска­зал, хоро­шая у меня рубашка! – уди­вился Женька. — Клетчатая.
Все пошли в воду. И пер­вым, не стра­шась замо­чить сия­ю­щую фелонь, батюшка Илья.

^ Слезы

Позд­ним вече­ром Женька забрался на свою березу. Береза сто­яла над заво­дью. Ветки у нее были, как лесенка, а наверху от ствола-матушки рас­хо­ди­лись семь бело­ки­пен­ных ство­лов-брат­цев. Сидеть здесь было удобно и не страшно. Заснешь – не сва­лишься. Солнце словно хлеб пекло. Жар над зем­лей, как в печи. Золото все гуще да гуще, а сам кара­вай уж такой пла­мень! Погля­дишь – тем­ные круги в глазах.
Женька ждал желан­ного мгно­ве­ния, когда солнце поз­во­лит смот­реть на свою красоту.
Такого дня, как нынеш­ний, в Жень­ки­ной жизни не бывало. Сна­чала Дядька Хле­бу­шек выбрал его в уче­ники, а потом батюшка Илья взял в помощники!
— Я ведь Богу слу­жил! – в Женьке каж­дая жилочка дро­жала радостью.
Из головы не шли слова батюшки Ильи о кре­щаль­ной рубахе:
— До совер­ше­ния пер­во­род­ного греха пра­о­тец наш Адам и пра­ма­терь Ева обла­чены были в Боже­ствен­ные славу и свет. Увы! Они поте­ряли кра­соту, сло­вами неопи­су­е­мую – истин­ную при­роду чело­ве­че­скую. И уви­дели наготу, и познали стыд. Кре­щаль­ная рубаха воз­вра­щает нас в рай­скую невин­ность, в какой пре­бы­вали Адам и Ева до соблазна. Свя­тые отцы гово­рят: кре­щаль­ная наша одежда из той же ткани, что и риза Гос­пода Бога Иисуса Хри­ста, в какую Он облекся на горе Фаворе. Женька, когда они с мамой воз­вра­ща­лись с иор­дани, спро­сил о горе Фаворской.
— Гора Фавор в Свя­той Земле, – ска­зала Вера Гера­си­мовна, – Иисус Хри­стос взо­шел на гору с тремя уче­ника ми, с Пет­ром, Иако­вом, Иоан­ном, и пре­об­ра­зился перед ними.
— Облекся в ризы? А как это – облекся?
— Облекся — оделся. В Еван­ге­лии напи­сано, что лицо Гос­пода стало, как солнце, а его одежды, как свет.
Женька смот­рел на солнце, и душа его была на Фаворе. Ах, ему бы видеть Пре­об­ра­же­ние. Уплыл меч­тами, а солнце уж у самой земли, алое, как созрев­шая ягода-калина. Смот­реть бы – не насмот­реться, но днев­ное све­тило по небу ходит не торо­пясь, а как на закат – ни на мину­точку лиш­нюю не задер­жится. Сморг­нул – поло­вины как не бывало. Еще сморг­нул – только искорка.
Вздох­ну­лось. Он хоть и был помощ­ни­ком свя­щен­ника, но ребя­там своим немножко зави­до­вал. Отец Илья, пома­зы­вая ново­кре­ще­ных, миром ста­вил кре­стики на лбу, на гла­зах, на губах, ноздрях, ушах, на груди, на руках и ногах. Женька видел: ребята те же, да не те. Батюшка гля­нул на Женьку, нари­со­вал ему кре­стик на лбу и сказал:
— Сие печать дара Духа Святаго.
С реки пове­яло холод­ком. Солнце зашло – теперь вечер хозяин на земле. Женька кос­нулся паль­цами лба. Миро высохло, кре­стик стал неви­ди­мым. Он ночью будет све­тится, гнать прочь злые силы.
Над Язями так зарево вста­нет – все кре­ще­ные. И над Дуб­ра­вой будет зарево, и над Пара­мо­но­вым. Люди в этих селах теперь как мла­денцы, чистые от греха.
Листья на березе завол­но­ва­лись, потя­ну­лись за вет­ром, дерево пока­чи­ва­лось. Женька под­ста­вил ветру ладонь: ведь в этом ветре частица Духа Свя­того, Он же – всюду.
Осе­нило: Женя теперь тоже в рай попа­дет! Она, навер­ное, в кре­щаль­ной рубахе спать ляжет, рубаха-то, как оде­я­ние Хри­ста на Фаворе.
Женька встре­пе­нулся и поспе­шил на землю. Спро­сил у мамы с порога:
— А у меня есть кре­щаль­ная рубаха?
Вера Гера­си­мовна улыб­ну­лась, достала коробку, где хра­ни­лись ордена пра­де­душки. Ока­за­лось, ордена лежат на его, Жень­ки­ной, кре­щаль­ной руба­шечке. Кро­шеч­ная, с тесемочками.
Женька дер­жал неждан­ное чудо, как бабочку: дох­нешь – улетит.
— И я в нее влазил?-
– Она еще и про­стор­ная тебе была.
— Кукольная.
— Ну что ты! – ска­зала мама. – Ты был у меня богатырь.
Вес – четыре кило­грамма шесть­сот грам­мов. И рост – шесть­де­сят сан­ти­мет­ров. Ни у одной мамочки такого не было в роддоме.
Женьке хоте­лось при­жаться лицом к своей руба­шечке ‑мама смот­рит. И тут при­шел отец. Мама вышла из ком­наты. Женька быстро под­нес руба­шечку к губам и поце­ло­вал свою драгоценность.

^ Гусиный секрет

Дядька Хле­бу­шек удивился:
— Ишь ты, какой ран­ний! Точ­не­хонь­кий – ровно семь.
— Я с воро­бьями про­сы­па­юсь! – похва­стал Женька.
Печку клали все утро и довели до пода*.
— На сего­дня шабаш! – ска­зал Дядька Хле­бу­шек. – Каков под – такова и печь. Будем класть с новыми силами, чтоб устатку не было ни в руках, ни в уме, ни в сердце.
Батюшка Илья встре­тился им на обрат­ном пути. За рулем трак­тора сидел:
— Хочу землю вспа­хать под ого­род, под кар­тошку! У меня едо­ков много.
— Сколько? – спро­сил печник.
— Матушка, шестеро ребя­ти­шек. Стар­шему четыр­на­дцать, млад­шень­кому на Пасху три года исполнится.
— Зна­ме­на­тельно! – ска­зал Дядька Хлебушек.
— Такая позд­няя Пасха – редкость.
Попро­ща­лись до зав­тра. Женька про­во­дил сво­его учи­теля до моста.
— А ты школу-то про­пус­ка­ешь, что ли? – спо­хва­тился Дядька Хлебушек.
— Мария Мат­ве­евна раз­ре­шила мне печку достроить.
— Ах ты, неза­дача! Ну, ладно. Под выве­дем, а потом будем рабо­тать вечерами.
По Барашку плыло стадо гусей.
– Гусыни-то все пло­хень­кие, – при­щу­рив глаза, опре­де­лил Дядька Хлебушек.
Женька уди­вился: ‑Боль­шие гусыни.
— Боль­шие-то боль­шие! А ты к хво­стам при­гля­дись. Куце­ваты. Есть такая при­мета у гусят­ни­ков: сколько боль­ших перьев у гусыни в хво­сте, столько и яиц сне­сет. Эти несушки нику­дыш­ные. Больше десятка от них не до ждешься. А есть гусыни – по два­дцать яиц кла­дут. Целое стадо.
У Женьки сер­дечко екнуло: есть, чем уди­вить соседку.
При­шел домой – никого. На дру­гом берегу трак­тор тарах­тит. Пере­бе­жал мост – оба семей­ства кар­тошку сажают.
Жень­кин отец учит Дмит­рия Льво­вича борозды вести, а Женя, мама Инга и Вера Гера­си­мовна – сажают.
Кинулся помо­гать. Забыл про гуси­ный секрет.
— Не части! – выбрал из Жени­ной борозды лиш­ние клубни. – Между кар­тош­ками дол­жен лапоть поме­ститься. Как раз две твои ступни.
— У вас, Вера Гера­си­мовна, и у вашего Жени словно по шесть рук, – ска­зала мама Инга. – Мы с доч­кой по одному клубню в борозду опу­стим, а вы по полдюжине.
— Ничего! К кре­стьян­ской работе при­вык­нуть надо, – под­бод­рила Жень­кина мама сосе­дей. – Было бы жела­ние, будет и сноровка.
Поса­дили быстро. Женя обра­до­ва­лась, рабо­тать ей было совсем не трудно, но Женька только голо­вой покачал:
— Сажать – не уби­рать. На уборке ни спины не будешь чуять, ни ног, ни рук. Одно хорошо, до осени еще целое лето – гуляй и пой!
Тот­час и запел:
— Среди долины ров­ныя, На глад­кой высоте, Цве­тет, рас­тет высо­кий дуб В могу­чей красоте.
Голос у Женьки был чистый, звонкий,
— Синица наша! – ска­зала, улы­ба­ясь, Вера Герасимовна.
Женьке хоте­лось уди­вить учи­теля: при­шел на пол­часа раньше, но Дядька Хле­бу­шек стоял уже возле печи, мор­щил лоб и отме­рял ладо­нью что-то невидимое.
— Ну, голуб­чик, с Богом!
— С Богом! – ска­зал Женька. – Чего мне делать?
— Нынче под выво­дим. Ты встань-ка вот сюда и гляди. Такое твое дело.
— А помогать?
Дядька Хле­бу­шек поло­жил руку на Жень­кино плечо.
— Мне дорог не под­нос­чик кир­пи­чей, а мастер. Смотри – учись.
Как же выгла­жи­вал кир­пи­чом смесь песка и стекла Дядька Хле­бу­шек, как при­це­ли­вался гла­зом, чтоб не нару­шить плав­ность соору­жа­е­мого купола! Пере­дых Дядька Хле­бу­шек брал себе через каж­дые пять минут. Поз­во­лял Женьке выгла­жи­вать этот самый под. Сна­чала пере­дыхи были на минутку-дру­гую. Но через час Дядька Хле­бу­шек совсем устал. Он сидел на ска­ме­ечке, кото­рую носил с собой. На лбу взмок­шая прядка волос, руки на коле­нях. И было Женьке видно: до того нара­бо­та­лись руки, что обмерли. Так бабочки осе­нью обмирают.
Женька, не зная, чем ему теперь заняться, смот­рел в зев печи. Как такое можно руками сде­лать? Словно из металла отлито. Дядька Хле­бу­шек вски­нул голову, улыбнулся:
— А ведь готово!
Еще у печки верха не было, трубы не было, но Женька про­мол­чал, погла­дил ладо­нью под.
— Зеркало.
— В том-то и сек­рет. Огонь ува­же­ние любит. А мы, как видишь, не поленились.
Посту­чав, вошел батюшка Илья:
— Я слышу, у вас пере­рыв. Пой­демте со мной, я буду освя­щать цер­ковь. Два дня оста­лось до Верб­ного вос­кре­се­нья. – Посмот­рел в печь. – Грех уте­рять эта­кое искус­ство. Евге­ний, дру­жо­чек, ты пере­ни­май. Со всем своим ста­ра­нием и радо­стью перенимай.
Цер­ковь была почти такая же, как все­гда: алтарь очи­стили от зава­лов, да бри­гада кро­вель­щи­ков успела сде­лать крышу над престолом.
Но все так же под купо­лом гуль­кали гор­лицы, купался в зем­ля­ной ямке воро­бей, пола еще не было.
А вот пре­стол сиял белиз­ной, на алтар­ной стене висели две иконы, напе­ча­тан­ные на кар­тоне: Иисус Хри­стос и Богоматерь.
Батюшка Илья освя­тил воду, окро­пил стены храма.
Стены, изуро­до­ван­ные дав­ними взры­вами, дол­гой раз­ру­хой, не пре­об­ра­зи­лись, но свет, бью­щий из пустых окон, из про­ло­мов, из зия­ю­щих дыр кровли, сотво­рил праздник.
Женька чув­ство­вал – свет празд­нич­ный, гор­лицы гуль­кали громко, звучно. Даже ветка березы, кото­рая про­росла через окно в храм, изу­мрудно сияла кро­шеч­ными листоч­ками. Отец Илья пока­зал на эту ветвь:
— Жизнь. Наш храм вос­крес для жизни.

^ Еще один урок

Трубу Дядька Хле­бу­шек выво­дил с помо­щью Женьки. Женька по лест­нице под­ни­мал по два, по три кир­пича, а вот завер­ше­ние ста­рый печ­ник отдал уче­нику. Сам на землю спу­стился, не захо­тел про­ве­рить – хорошо ли Женька кир­пичи поло­жит. Сел на кры­лечке, а Женька, потея от небы­ва­лой ответ­ствен­но­сти, выкла­ды­вал послед­ний ряд.
Сде­лал дело и уви­дел – не один на крыше. На коньке сидела очень стро­гая птица.
— Дядька Хле­бу­шек, кто это?
— А ведь сокол! – обра­до­вался печ­ник. – Сокол твою работу принял.

^ Путешествие, не сходя с места

“Когда при­бли­зи­лись к Иеру­са­лиму, к Виф­фа­гии и Виф­фа­нии, к горе Еле­он­ской, Иисус посы­лает двух из Уче­ни­ков Своих. И гово­рит им: пой­дите в селе­ние, кото­рое прямо перед вами; входя в него, тот­час най­дете при­вя­зан­ного моло­дого осла, на кото­рого никто из людей не садился; отвя­жите его, при­ве­дите. И если кто ска­жет вам: что вы это дела­ете? – отве­чайте, что он надо­бен Гос­поду.” Женька читал Еван­ге­лие по сло­вечку – пусть ни одно мимо души не прой­дет. Он видел перед собой Иеру­са­лим, вме­сте с уче­ни­ками Иисуса Хри­ста шел в селе­ние за моло­дым ослом… И вдруг испу­гался. Это ведь Еван­ге­лие! Свя­тая книга. Грех ста­вить себя рядом с апостолами.
— Так я не рядом! – попро­бо­вал успо­ко­ить себя Женька. – Я среди людей стою. Стою и смотрю.
Покрас­нел. Это было неправ­дой. Он сам хотел при­ве­сти ослика Иисусу Хри­сту. Ему хоте­лось быть там: сте­лить перед Гос­по­дом ветви с дере­вьев. Мог бы и рубашку свою посте­лить, даже луч­шую, белую, с пере­ли­вами. Мама рубашку ему для зав­траш­него дня высти­рала, хотя чистая была, выгла­дила. Ведь мно­гие, мно­гие пости­лали свои одежды перед Иису­сом Хри­стом, вхо­дя­щим в Иерусалим.
Женьке стало нев­мо­готу сидеть дома. Взял Еван­ге­лие, побе­жал к Жене.

^ Мама для гусят

Соба­ки­ных дома не было. Зна­чит, на пти­чьем дворе.
Птич­ник Дмит­рий Льво­вич устроил в отда­ле­нии от дома. С трех сто­рон заросли мож­же­вель­ника, а из ворот ров­ная, пока­тая лож­бина к старице*.
Двор был радостно-золо­той и пуши­стый – гусята.
Женя уви­дела Женьку, зама­хала руками:
— Смотри! – рас­пах­нула воротца, пошла, и гусята всей тол­пой поспе­шили за ней.
— Такие вот дела! – улыб­нулся Дмит­рий Льво­вич. – Все наши гусыни отка­за­лись при­нять гусят.
— Надо, чтоб они своих вывели, – ска­зал Женька. – Да они у вас никуда не годные.
— Это почему же? – уди­ви­лась мама Инга.
— На хво­сты посмот­рите! Боль­шие перья посчитайте!
Дмит­рий Льво­вич оза­да­ченно достал и надел очки.
— И что же мы увидим?
— Мало перьев – мало яиц!
Посчи­тали. Боль­ших перьев в хво­стах гусынь было по десять, по двенадцать.
— Спа­сибо за науку, – Дмит­рий Льво­вич покло­нился Женьке. – Увы! Мы думаем не о раз­ве­де­нии элит­ных пород, о про­из­вод­стве. Дешевле купить инку­ба­тор­ских, чем сажать гусынь на яйца, ждать выводков…
— На ноги вста­нем, тогда и об элит­ном стаде при­дется поду­мать, – ска­зала мама Инга. – Элит­ный гусь на элит­ный стол. Дорог в про­из­вод­стве, но и цена ему будет иная.
Бара­шек в берега еще не вошел, но про­сту­пив­шая полоска земли уже отде­лила Заводь от речки.
Женя выби­рала путь поров­нее, и все четыре сотни гусят впе­ре­ва­лочку поспе­шали за ней. Лап­ками, лап­ками, шлеп, шлеп!
У воды Женя замеш­ка­лась, но гусята, хоть и видели воду впер­вые в жизни, обра­до­ва­лись – плюх-плюх-плюх! И вот уже четыре сотни кораб­ли­ков поплыли по Заводи, то гребя лап­ками, то про­ка­ты­ва­ясь на струях ручей­ков. Пуга­лись ста­рого шеле­стя­щего камыша, любо­пыт­ствуя, опус­кали головки в воду. Кто там живет, в глу­бине, в тишине?
— Ходят за мной, как дети за мамой, – ска­зала Женя.
— Так оно и есть, – согла­сился Дмит­рий Льво­вич. – Инку­ба­тор­ские гусята сами выби­рают маму.
Женя уви­дела Евангелие:
— Ты мне почи­тать принес?
— Зав­тра Верб­ное воскресенье.
— Когда-то на Руси это был самый кра­си­вый празд­ник! – и Дмит­рий Льво­вич рас­ска­зал о вожде­нии осляти от Лоб­ного места на Крас­ной пло­щади до Успен­ского собора Кремля, о том, как дети, сидя на вербе, кото­рую везли за осля­тей, пели “Осанна!” О бога­тых наря­дах женщин.
— В Рос­сии XVII века, – у мамы Инги даже глаза бле­стели, – все жен­щины ходили в жем­чуге, ибо рус­ские реки были жемчужные.-
— Осанна! – обра­до­вался уди­ви­тель­ному слову Женька.
— Бла­го­сло­вен Гря­ду­щий во имя Гос­подне! Бла­го­сло­венно гря­ду­щее во имя Гос­пода Цар­ство отца нашего Давида! Осанна в выш­них! Женя смот­рела на Женьку во все свои огром­ные глаза.
— Так напи­сано! – он про­тя­нул Евангелие.
— Хоро­шая у тебя память, – похва­лил Дмит­рий Львович.
— Я не учил. Само в голову вошло.
И брякнул:
— А как это? Вы в цер­ковь не ходите, а все знаете?
— Хри­сти­ан­ство – часть куль­туры чело­ве­че­ства. Далеко не мень­шая часть. Вам с Женей пред­стоит открыть столько вели­кого. Один из китов, на кото­рых стоит циви­ли­за­ция, – культура.
Слова были мудреные.
— Ладно, – ска­зал Женька. – Я пойду. Батюшка Илья про­сил вербы нало­мать. А она в этом году уже с листочками.
— Пар­ни­ко­вый эффект. Чело­ве­че­ское безу­мие! – сокру­шенно пока­чал голо­вой Дмит­рий Льво­вич. – Пла­не­тар­ное потеп­ле­ние – еще один шаг к гибели жизни на земле.
Вме­сто дождя из обла­ков сер­ная кис­лота льется. Женька гля­нул на небо. Ни облачка.

^ Вход Господень в Иерусалим

В сия­ю­щей белой рубашке – это все видели, с пою­щим серд­цем – об этом кто же дога­да­ется? – помо­гал Женька слу­жить батюшке Илье.
Раз­жи­гал ладан в кадиль­нице, пере­тас­ки­вал све­тиль­ник с боль­шой све­чой от стены на сере­дину храма, к ана­лою, зажи­гал свечи, ходил за поми­наль­ными запис­ками к сто­яв­шей у свеч­ного ящика бабушке Бушу­ихе, пода­вал воду, просфоры. Народу было много. Из Язей при­шли ста­рые и малые, бого­мольцы из Дуб­равы при­ка­тили на своем допо­топ­ном авто­бусе, из Пара­мо­нова бабу­шек, деду­шек доста­вил гру­зо­вик с высо­кими бор­тами, а из даль­ней дере­веньки, из Ола­ду­шек, на двух под­во­дах при­е­хало семей­ство Хому­то­вых: мать, отец, шест­на­дцать деток и Татьяна Ива­новна – Ясное Око. Для малых Хому­то­вых – пра­ба­бушка, для округи – целительница.
Женька ходил между людьми, как име­нин­ник, но лопатки ему холо­док жег. Все ведь смот­рят – как тут не состро­ить умных глазок!
Слава Богу, скоро забыл о себе думать. Молитвы пев­чих увлекли. “Вели­ча­ние” Женька запом­нил сразу, слово в слово, и, набрав­шись храб­ро­сти, попро­бо­вал под­пе­вать. Голос у Женьки, как мама его гово­рила, – что тебе синица. Выхо­дило звонко:
— Вели­чаем Тя, Живо­да­вче Хри­сте, осанна в выш­них и мы Тебе вопием: бла­го­сло­вен Гря­дый во имя Господне!
Отец Илья даже огля­нулся, услы­шав Жень­кин голо­сок. А бабушка Бушу­иха, когда он при­шел взять све­чей, погла­дила его по голове. И все-таки Женьке было не по себе. Кабы не дела, в уго­лок бы забился.
Народу – две­сти чело­век, небось, может, и три­ста, а пев­чих двое: Дядька Хле­бу­шек да посто­я­лица Бушу­ихи Свет­лана Васи­льевна. Она лет­нюю избу у Више­нок под дачу сняла. Свет­лана Васи­льевна знала службу, и батюшка Илья попро­сил ее быть чтицей.
Цер­ковь ради празд­ника пре­об­ра­зи­лась. Из Дуб­равы при­везли боль­шие иконы, в рост взрос­лого человека.
— Весь чин деи­суса! – воз­ра­до­вался отец Илья.
Здесь были Спас, Бого­ма­терь, Иоанн Пред­теча, архан­гелы Михаил и Гав­риил, пер­во­вер­хов­ные апо­столы Петр и Павел, свя­ти­тели Иоанн Зла­то­уст и Васи­лий Вели­кий.
Учи­тель­ница Жень­кина, Мария Мат­ве­евна, при­несла икону «Вход Иисуса Хри­ста в Иеру­са­лим». Икону поло­жили на ана­лой, и батюшка ска­зал Женьке, чтоб поста­вил рядом под­свеч­ник для све­чей к празднику.
Когда много свя­того огня – радостно, а тут еще верба. Женька два ведра наре­зал, но все при­несли веточки. Цер­ковь от пуши­стого живого жем­чуга сама ожила.
Лица у людей были свет­лые, всем было хорошо: за столько лет собра­лись вме­сте, окру­гой, Гос­подь позвал и собрал. И все-таки было немножко горько. В церкви гулко, голоса пев­чих под купол взле­тают, но как же им оди­ноко – двоим. И Женька ска­зал себе: “Все молитвы выучу!”
В конце службы отец Илья про­из­нес слово о празд­нике, о Страст­ной сед­мице, о стро­гом посте:
— При­го­товьте себя к Свет­лому дню со всею охо­той, ибо с Вос­кре­се­нием Хри­ста и мы с вами воскресаем.
И объявил:
— До Пасхи – неделя. Одна неделя… Я зав­тра после уро­ков приду в школу. Все жела­ю­щие пусть оста­нутся на заня­тия хора. Вре­мени мало, но Гос­подь с нами. Без хора какой же праздник!

^ Сон

В ночь под Верб­ное вос­кре­се­нье Женьке при­снился осля. Возле Лоб­ного места в Москве – а в Москве Женька не был – конь, как снег. Одни глаза черные.
Свя­щен­ники, в золо­тых мит­рах, в золо­тых ризах, под­вели к осляте Свя­тей­шего Пат­ри­арха, под­няли, уса­дили на шитую алма­зами да жем­чу­гом попону. За длин­ную белую узду, такую же алмаз­ную да жем­чуж­ную, взя­лись царь, бояре царя, бояре пат­ри­арха. Женька к царю при­гля­делся, а это он, Женька! Шествие дви­ну­лось, и Женька уви­дел себя уже не на месте царя, а на вербе. Верба, целое дерево, сто­яла на колес­нице, а в колес­ницу впря­жено две­на­дцать зла­то­гри­вых, золо­той масти, лоша­дей. Зво­нили коло­кола, и Женька пел вме­сте с дру­гими маль­чи­ками: “Осанна! Осанна в выш­них! Бла­го­сло­вен Гря­дый во имя Господне!”
Стре­лец­кие дети сте­лили дорогу к Спас­ской башне цвет­ными каф­та­нами, сук­нами, кус­ками бар­хата, камки, парчи, метали при­горш­нями жем­чуж­ные зерна.
Горо­жанки, бабы из окрест­ных дере­вень, сто­яв­шие на Крас­ной пло­щади и в Кремле до паперти Успен­ского собора, были все в жем­чуге. Жем­чуг на кокош­ни­ках, на сороч­ках, на убру­сах, на сара­фа­нах, одно­ряд­ках и даже на чоботах.
Кто-то сказал:
— Рос­сия есть страна жем­чуж­ная. Потому и в сле­зах по колено.
Женька стал искать: кто это? Пока­за­лось, Дмит­рий Льво­вич. И Женю уви­дел. Катил поток по самые крыши. И Женя кри­чала ему: “Дер­жись, я спасу тебя! Поло­во­дье слез разливается!”
Женька испу­гался, открыл глаза и – радость: мама.
— В школу, сынок, пора! – глаза у мамы были весе­лые. – Ты под утро пел во сне: «Осанна! Осанна!»
Женька хло­пал гла­зами: уж больно сон страш­ный. Поко­сился на часы и вон из постели. Оде­вался как на пожар.
— Дай мне с собой бутер­брод! Сего­дня после уро­ков – хор.
— Зачем тебе бутер­брод? – уди­ви­лась мама. – Я пирож­ков напекла. С рисом и с яич­ком. Капуст­ные с саль­цем, твои любимые.
Женька даже руки опустил.
— У меня голова худая! А ты ведь, небось, не забыла – пост.
— Вели­кий пост – семь недель, а мы мясцо кушали.
— Батюшка Илья ска­зал – Страст­ная сед­мица самая стро­гая. Не возьму пироги.
Подо­шел к столу, а на зав­трак – яич­ница с ветчиной:
— Не буду!
— Сынок, день-то дол­гий. Твой грех неве­лик. Ты ско­ро­мился по неведению.
Женька молча отре­зал боль­шой кусок чер­ного хлеба.
— Ты хоть суха­ри­ков с собой возьми! – взмо­ли­лась Вера Герасимовна.
— Суха­ри­ков-то! – обра­до­вался Женька. – Под­жа­ри­стых отбери.

^ Бесплодная смоковница

По дороге в школу Женя сказала:
— Папа читал, что в Страст­ной Поне­дель­ник люди должны думать о бес­плод­ной смоковнице.
— А чего это такое?! – уди­вился Женька.
— Дерево. Папа ска­зал, смо­ков­ница то же самое, что инжир. Иисус Хри­стос шел, устал, уви­дел смо­ков­ницу, обра­до­вался, а на ней ни еди­ного инжир­чика. И тогда Хри­стос про­клял дерево, оно засохло.
— У Женьки так и екнуло сердце, пожа­лел смоковницу.
— Ты постишься? – спро­сил Женю.
— Я же кре­ще­ная! Мама тоже хочет кре­ститься. Мы пост­ное едим.
— А Дмит­рий Львович?
— Ска­зал, что будет думать. Папа мне вчера про Симеона Столп­ника читал. Симеон Столп­ник стоял на столпе сорок семь лет.
— Как так? Сорок семь лет? Стоял и стоял?
— Ну, навер­ное, на столпе у него была келья. Может, и спал немножко. А может, стоя спал. Я не знаю. А в пост Симеон Столп­ник ничего не ел и ничего не пил.
— Без воды чело­век через три дня умрет.
— Симеон Столп­ник не умер. Болел, но не умер.
— Я тоже не буду есть. До самой Пасхи! – отре­зал Женька.
Женя испугалась:
— Ты не говори так! Это же грех – ска­зать и отсту­пить. Свя­тые по одному сухарю в день ели.
— По одному? – Женька помрачнел.
Встрях­нул свой школь­ный рюкзачок:
— Хочешь сухарика?
— Они шли и похру­сты­вали, как мышки.
— Вкусно! – ска­зала Женя.
И Женька отсы­пал ей поло­вину запаса.

^ Огорчение

Ребята сто­яли в кори­доре. Зна­чит, Мария Мат­ве­евна задачи на доске пишет: кон­троль­ная. Возле две­рей две Наташки дежу­рят, чтоб не подглядывали.
— Эй, пат­ри­арх, ты Богу молился? – оклик­нул Женьку
Косо­ла­пов. – Помо­лись, может, и решишь.
У Женьки с задач­ками беда. При­меры – хоть самый рас­труд­ный – запро­сто, а вот задачки…
— Молиться надо перед вся­ким делом, – ска­зал Васька Вишенка. – Понял? Петр Великий…
— Гос­поди, подай нам решить кон­трошку! – дур­ным голо­сом про­гну­сил Косо­ла­пов, бряк­нулся на колени, лбом об пол.
— Ребята засме­я­лись, а Женьки уж так сде­ла­лось стыдно: дурак, над Богом поте­ша­ется, но ведь все кре­ще­ные, и сам Петр Вели­кий тоже.
— Пат­ри­арх, молись! – лез шут­ник обе­зья­ньей рожи­цей к Женьке. – Ты же свой чело­век у Хри­ста! Пусть нам всем отва­лит пятерочкой.
Женька схва­тил Косо­ла­пова попе­рек туло­вища, трях­нул, рва­нул. И – тишина. Петр Вели­кий пятился от Женьки, остав­ляя в его руках лоп­нув­ший ремень.
Класс­ная дверь в ту же минуту отво­ри­лась, и Мария Мат­ве­евна сказала:
— Про­хо­дите, ребята. Сего­дня вам пред­стоит решить задачу и два при­мера. Сидя­щим слева – пер­вый вари­ант, справа – вто­рой. Задачи нетруд­ные, а вот при­меры – весьма и весьма… Поэтому и вре­мени даю побольше. До начала урока у вас пять минут и еще вся пере­мена. Так что не торо­пи­тесь, думайте…
Женька хотел про­чи­тать мыс­ленно “Отче наш” и побо­ялся: а вдруг ничего не решишь? Усло­вие задачи – не подступись.
— Ладно, – ска­зал себе Женька, – возь­мусь-ка за примеры.
При­меры были зако­вы­ри­стые, но тут счи­тай да про­ве­ряй хоро­шенько. Минут пят­на­дцать потра­тил. Снова про­чи­тал усло­вие задачи. Тьма. Вишенка свою задачку уже с чер­но­вика пере­пи­сы­вает. Огля­нулся на Косо­ла­пова: а тот ремень раз­гля­ды­вает. Уж такой он, Петр Вели­кий! Ему задачки, как семечки щелкать.
Женька вздох­нул и при­нялся решать при­меры из дру­гого вари­анта. Про­зве­нел зво­нок. Зна­чит, еще пере­мена в запасе. Ребята начали сда­вать тет­ради. Женька покорно пере­пи­сал усло­вие задачи. Поста­вил пер­вый вопрос: сколько всего буро­вых было у ком­па­ний? Ясное дело ‑нужно сло­жить. Напи­сал цифру два, обвел акку­ратно ско­боч­кой и отнес тет­радь на стол Марии Матвеевны.
Косо­ла­пов под­ско­чил к Женьке. Пока­зал ремень.
— Ника­кого чуда! Видишь, потерся, истон­чился… Решил задачу?
— А ты? Есте­ственно. Оба вари­анта! – гля­нул с насмешечкой.
— На тро­я­чок потянешь?
— Не знаю, – ска­зал Женька. – Да нет! Не потяну.

^ Пасхальные тропари

Батюшка Илья при­шел к тре­тье­класс­ни­кам сразу после контрольной.
Он был в чер­ной рясе, с боль­шим кре­стом, в ску­фье. Лицо стро­гое, а глаза сме­ю­щи­еся. Признался:
— Я очень рад, что снова в школе. Гос­подь ска­зал взрос­лым людям: будьте, как дети. Ну что, попоем? Думаю, успеем выучить к Пасхе тро­пари, сти­хиры, кондаки, ирмосы.
— А учи­те­лям можно в хор? – спро­сила Мария Матвеевна.
— Нам все нужны.
— Спа­сибо, батюшка, – и Мария Мат­ве­евна села за парту, как самая насто­я­щая ученица.
Руку под­нял Ваня Рыжов:
— У меня голоса нет.
— Такого быть не может. Мы же тебя слы­шим. Охота петь есть?
— Охота есть.
— Оста­вайся. У нас, ребята, впе­реди много дел. Будем вос­ста­нав­ли­вать храмы, собе­рем все, что оста­лось в памяти у людей о свя­щен­ни­ках, слу­жив­ших в мест­ных церк­вах. Иконы будем писать, изу­чать Закон Божий, Свя­тое Писа­ние… Цветы раз­ве­дем, лес посадим.
— А кто не хочет петь? – спро­сил Косо­ла­пов. – Можно домой?
— Можно, – ска­зал отец Илья. – Гос­подь не при­нуж­дает любить Его. У всех у нас – сво­бод­ная воля. Вот только умеем ли мы рас­по­ря­диться столь вели­ким даром?
Ребята смот­рели на вооб­ра­жалу: вот вста­нет сей­час и уйдет, но Петр Вели­кий не ухо­дил, под­пер щеку рукой и сде­лал вид, что слу­шать приготовился.
— Ну, с Богом! – батюшка Илья перекрестился. -
Встаньте, дети мои, помолимся.
Про­чи­тал “Царю Небес­ный”, напи­сал на доске две молитвы, пока­зал, как их поют, и попро­сил про­чи­тать всем вме­сте тихими голосами.
— Сна­чала сти­хиру! – батюшка ука­зал текст на доске – “Вос­кре­се­ние Твое, Хри­сте Спасе, Ангели поют на Небе­сех: и нас на земли спо­доби чистым серд­цем Тебе славити”.
— Хорошо. Теперь тро­парь: “Хри­стос вос­кресе из мерт­вых, смер­тию смерть поправ и сущим во гро­бех живот даровав”.
Женька эту молитву знал: ее мама пела, когда при­гла­шала их с отцом к пас­халь­ному столу. Кулич отве­ды­вать, пасху, сту­каться кра­ше­ными яйцами. А перед едой надо было хри­сто­со­ваться – цело­ваться трижды.
— Повто­рим молитвы еще раз, – пред­ло­жил отец Илья.
Косо­ла­пов под­нял руку:
— А что озна­чает слово «сти­хира»?
— Моло­дец! – похва­лил батюшка. – О непо­нят­ном нужно спра­ши­вать. Сти­хира – празд­нич­ный тро­парь, а тро­парь – это крат­кая похваль­ная песнь в честь празд­ника или свя­того. Все это сла­во­сло­вие Гос­поду Богу. Бла­го­дар­ствен­ные молитвы… А кто из вас, ребята, может рас­ска­зать о празд­нике Пасха?
У Женьки даже пятки заныли, так ему хоте­лось под­нять руку, да уж очень мало знал. Руку под­нял тихоня Ваня Рыжов.
— Пасха – это еврей­ский празд­ник. Евреи поми­нают, как они ушли все разом из Египта. В Египте они были в раб­стве. У нас пасха – слад­кий тво­рог, а у евреев – бара­шек. Они выби­рают для закла­ния луч­шего, чтоб ника­кого изъ­яна в нем не было.
— Выхо­дит, Пасха – это еда? – спро­сил батюшка.
Ваня не сбился:
— И еда, и празд­ник. Рус­ская Пасха совсем дру­гая, чем у евреев. Рус­ские раду­ются Вос­кре­се­нию Иисуса Хри­ста, а евреи Иисуса Хри­ста на кре­сте распяли.
— Рас­пи­нали Спа­си­теля рим­ские сол­даты, – попра­вил Ваню отец Илья, – а вот на позор­ную казнь Гос­подь наш был обре­чен, верно, синед­ри­о­ном пер­во­свя­щен­ни­ков и ста­рей­шин. Пра­ви­тель Иудеи – про­кон­сул Пилат ради празд­ника пасхи пред­ло­жил синед­ри­ону отпу­стить Хри­ста, но фари­сеи и книж­ники, гони­тели Спа­си­теля и его уче­ни­ков, воз­бу­дили народ, и народ про­сил отпу­стить из тюрьмы раз­бой­ника Вар­раву, а Хри­ста пре­дать смерти. Так и кри­чали: “Да будет распят!”
— Но Хри­стос – Бог! – Косо­ла­пов вско­чил, не под­ни­мая руки. – Если Бог все может, почему же не при­хлоп­нул своих мучи­те­лей, как мух?! Этот самый народ! Народ же пел “Осанна”, когда Хри­стос вхо­дил в Иерусалим.
Женька тоже так думал, но помал­ки­вал, а Косо­ла­пов такой, что ему в голову взбре­дет, сразу и выпалит.
— Вы мне очень нра­ви­тесь, – улыб­нулся отец Илья. – Давайте споем еще раз молитвы, посмот­рим, как они укла­ды­ва­ются в памяти, а о Гос­поде Иисусе Хри­сте, о его подвиге сми­ре­ния мы пого­во­рим особо и в свое время.
Спели сна­чала, глядя на доску, потом не глядя. У Женьки даже сердце сту­чало, когда выго­ва­ри­вал слова “смер­тию смерть поправ”. Лучше этих слов нет. Слов мно­гие тысячи – вон сколько кни­жек, но лучше, чем “смер­тию смерть поправ” – нет.

^ Дом Бога

Вме­сто тре­тьего урока опять был хор. Да какой! Теперь соеди­ни­лись все классы, от тре­тьего до седь­мого. Ребята стар­ше­класс­ники ушли, но девочки остались.
Опять пели сти­хиру и тро­парь. Выучили еще одну молитву: “Ангел вопи­яше Бла­го­дат­ней: Чистая Дево, радуйся! И паки реку: радуйся! Твой Сын вос­кресе трид­не­вен от гроба, и мерт­выя воз­двиг­ну­вый; людие, веселитеся!”
Классы для такого хора были тес­ные. Пели в кори­доре. Батюшка Илья дви­же­нием руки соеди­нял не только голоса, но и дыха­ния. Боль­шие и малень­кие, озор­ники и тихони, отлич­ники и нику­дыш­ные тро­еч­ники на целый урок обер­ну­лись одним доб­рым, любя­щим Иисуса Хри­ста человеком.
Тех­ничка Дуся – иско­ре­ни­тель пустого балов­ства на пере­ме­нах – сто­яла в уголке, где у нее ведра и швабры, и пла­кала. Женя под­бе­жала к ней: Тетя Дуся, вам плохо?
— Что ты, детка моя! Хорошо! Сту­пай, пой! Не обра­щай на меня, слез­ли­вую, внимания.
После заня­тия отец Илья взял с собой в ста­рень­кую “волгу” и Женьку, и Женю. До моста под­вез. Про­ща­ясь, сказал:
— Сего­дня в семь часов служба. Хочу, чтоб стро­и­тели побольше успели.
У папы и у мамы вече­ром много работы: уборка, кор­межка. До церкви два­дцать минут сред­ним шагом, но Женька-торо­пыга при­мчался часа за пол­тора до начала службы.
Стро­и­те­лей уже не было, а дела их вот они. Про­лом, зияв­ший вме­сто входа, заде­лан, оста­ется двери наве­сить. Над вхо­дом икона – на золо­том поле Иисус Хри­стос и свя­тые. Под ногами у Гос­пода чер­ная без­дна, в без­дне люди с кры­льями. Хри­стос дер­жит за руки старца в зеле­ном оде­я­нии и жен­щину в крас­ном. Хри­стос в голу­бом круге, в этом голу­бом про­стран­стве лики, кры­лья. За кру­гом свя­тые в цвет­ных оде­я­ниях. Все с золо­тыми ним­бами. А с левой сто­роны царь и царица в коро­нах, и тоже с нимбами.
В храме пере­мены. Алтарь вымо­щен белыми пли­тами, два ряда плит у пра­вой стены. Во всех окнах рамы, а три алтар­ных – узких, высо­ких – застек­лены. И не про­стыми стек­лами. В цен­траль­ном окне Бого­ро­дица с мла­ден­цем Хри­стом, а в боко­вых, должно быть, архан­гелы Михаил да Гав­риил. Женька знал: Михаил Архан­гел – воин, а Гав­риил будет в трубу тру­бить, когда Бог позо­вет людей на Страш­ный Суд.
— Гос­поди! – тихонько позвал Женька. – Гос­поди, Ты вер­нулся в Свой дом? Гос­поди, как я узнаю, что Ты здесь?
Потро­гал рукою воз­дух, кос­нулся стены. Стена была теплая.
— Гос­поди, а может, Ты не ухо­дил? – у Женьки даже сердце обо­рва­лось. – Люди огра­били, раз­во­ро­тили Твой дом, а Ты все равно оста­вался с нами?
В храме было тихо. И тут, навер­ное, тучи солнце заго­ро­дили – потемнело.
— Гос­поди, ну скажи мне пояс­нее: мы жили без Тебя ‑потому и не стало боль­шой страны СССР? Гос­поди, я знаю. Рус­ские люди Тебя любили больше всего на свете, но была рево­лю­ция, и они сошли с ума, разо­рили Твой дом, а Ты разо­рил нашу страну. Гос­поди, как мне молиться, чтобы Ты полю­бил всех нас, всех рус­ских? Гос­поди, я же рус­ский, я люблю Тебя!
Женька пере­кре­стился. Поду­мал, стал на колени, кос­нулся лбом земли.
Послы­ша­лись шаги, Женька вско­чил, в храм вошел отец Илья с боль­шой ико­ной – подар­ком при­хо­жан Дубравы.
— Евге­ний, ты уже при­шел! Помо­гай иконы ста­вить. При­несли все девять.
— Деи­сус у нас письма древ­него, вдох­но­вен­ного! – радо­вался отец Илья.
Женька вспом­нил умные вопросы Косо­ла­пова и сам поумничал:
— А где же письмо?
— Об ико­нах при­нято гово­рить: не нари­со­ваны, а напи­саны, – объ­яс­нил батюшка.
— А где – деисус?
— Все эти иконы. Деи­сус может быть крат­ким: Спас в архи­ерей­ском обла­че­нии, по пра­вую Его руку – Бого­ро­дица, по левую – Иоанн Кре­сти­тель. Наш деи­сус с архан­ге­лами, с вер­хов­ными апо­сто­лами, со свя­ти­те­лями. Само слово “деи­сус” гре­че­ское, по-рус­ски это зна­чит “моле­ние”.
Схо­дили за свя­щен­ными предметами.
— Запо­ми­най, – гово­рил отец Илья. – Сна­чала на пре­стол сте­лят ниж­нюю одежду – так назы­ва­ется белая ска­терть из полотна. На ниж­нюю – верх­нюю, доро­гую. Это ска­терть из парчи. Гос­подь Бог – Царь. Во время литур­гии Он сокро­венно при­сут­ствует на пре­столе, а потому цело­вать пре­стол и даже при­ка­саться к нему доз­во­ля­ется только священнослужителям.
Отец Илья, пере­кре­стясь, воз­ло­жил на пар­чо­вую одежду шел­ко­вый плат с Иису­сом Хри­стом во гробе, с Бого­ро­ди­цею в изго­ло­вье, с уче­ни­ками вокруг. Это – анти­минс. Без анти­минса нельзя совер­шать Боже­ствен­ную литур­гию. В каж­дом анти­минсе зашиты мощи святых.
— Во всех, во всех? Но церк­вей – тысячи! – вырва­лось у Женьки.
— Такова тра­ди­ция. Во вре­мена рим­ского вла­ды­че­ства и гоне­ний хри­сти­ане моли­лись на гроб­ни­цах свя­тых мучеников.
Батюшка пока­зал Женьке губку.
— Необ­хо­дима для соби­ра­ния частиц Свя­тых Даров. – Губку поло­жил на анти­минс, поста­вил на пре­стол Еван­ге­лие, поло­жил крест.
— А это что за цер­ковка? – спро­сил Женька.
— Даро­хра­ни­тель­ница. Здесь – Свя­тые Дары, а ящи­чек – дароносица.
Перед пре­сто­лом про­хо­дить миря­нину нельзя. Женька это знал. А за пре­сто­лом – можно. Помо­гая батюшке, поста­вил семи­свеч­ник, запре­столь­ный крест.
Свя­тые сосуды и пред­меты отец Илья тоже сам пола­гал на жерт­вен­нике: Свя­тую Чашу, ковш с блюд­цем, дис­кос, звез­дицу, воз­дух, малые покровцы, копие, лжицу. Женька только под­свеч­ник со све­чой подал да губку.
— Пора зво­нить, – ска­зал батюшка.
И тут они услы­шали: коло­кола тихо­хонько выво­дят мело­дию: “Вечер­ний звон, вечер­ний звон! Как много дум наво­дит он”.
Женька выско­чил из храма. Под наве­сом сто­яла Женя и оре­хо­вой палоч­кой уда­ряла по краям колоколов.
— Я думала, нет никого.
К звон­нице подо­шел отец Илья.
— Про­стите меня, батюшка!
— Хочешь быть звонарем?
— Разве это возможно?!
Отец Илья уда­рил в коло­кола и пере­дал вере­вочки Жене:
— Суме­ешь повторить?
Женя при­ку­сила ниж­нюю губку, зажмурилась.
— Полу­чи­лось! – Женька даже под­прыг­нул. – С закры­тыми гла­зами полу­чи­лось! Про­дол­жай! – раз­ре­шил батюшка. – Ты на пиа­нино играешь?
— На баяне.
Женька глаза выта­ра­щил: аи да Женя! Сек­рет­ница. Он, небось, все про себя рассказал.
Женя зво­нила громче, при­зыв­ней. Лицо у нее раскраснелось.
— Спа­сибо! – ска­зал отец Илья. – Я дам тебе ноты. Разу­чишь Пас­халь­ные звоны, к празднику.
Женьке тоже хоте­лось зво­нить, но помал­ки­вал. Батюшка улыбнулся:
— Свет­лую неделю назы­вают в народе зво­ниль­ной. Весь день зво­нят. Полу­чится – и ты будешь зво­на­рем, и дру­гие ребята… Ну, милые, пора начи­нать службу. Пойду облачусь.
— А если никто не при­дет? – не поду­мавши, спро­сил Женька.
— Слу­жат не людям, Богу.
Никто и не пришел.
Батюшка Илья литур­гию вел по пол­ному чину, Женька ему помо­гал, а Женя была един­ствен­ной моля­щейся. Отслу­жив, батюшка ска­зал слово.
— Во имя Отца и Сына и Свя­того Духа! Дети, Бог свят во всем. Без­гра­нично, полно. Но Бог при­хо­дит к нам, греш­ни­кам, потому что мы Его тво­ре­ние. Бог любит нас. Увы! Люди от поко­ле­ния к поко­ле­нию лучше не ста­но­вятся. Мы гово­рим неправду, зата­и­ваем обиды, отве­чаем злом на зло… Все это грустно, но мы должны помнить:
Гос­поду ближе каю­щи­еся греш­ники. Вот нача­лась Страст­ная неделя. В эту неделю надо при­го­то­вить себя к празд­нику Вос­кре­се­ния Хри­стова. При­го­то­вить к радо­сти душу свою. Что делают хозяйки перед празд­ни­ками? Моют полы, сни­мают пау­тину из углов, укра­шают дом. И нам нужно посту­пать так же – при­брать душу, очи­ститься от бре­мени гре­хов. Для этого суще­ствуют испо­ведь и при­ча­ще­ние. Чело­век дол­жен пока­яться в гре­хах и, осво­бо­дясь от них, вку­сить Свя­тые Дары – Кровь и Тело Хри­стово. При­ча­ститься. Три дня дер­жите себя в чистоте, строго соблю­дайте пост и в Вели­кий Чет­верг при­хо­дите в цер­ковь за час до начала службы – на испо­ведь. А за день до испо­веди уеди­ни­тесь, поду­майте о жизни и, при­го­тов­ляя себя к пока­я­нию, запи­шите пре­гре­ше­ния в тетрадь.
Батюшка бла­го­сло­вил Женю и Женьку и отпу­стил домой.
— А иконы убрать?
— Спа­сибо, дети. Я все сде­лаю сам.

^ Приготовление к исповеди

Уди­ви­тель­ная жизнь пошла в школе. После двух-трех уро­ков при­ез­жал отец Илья, хори­сты выстра­и­ва­лись, и в уди­ви­тель­ной тишине начи­на­лось моление.
Женька все на стены смот­рел: слова молитв – свя­тые, они неви­ди­мые, но веч­ные. Они теперь на сте­нах, как броня от всего худого, недоб­рого. Теперь все уроки будут в радость.
Во втор­ник выучили канон Иоанна Дамас­кина: “Вос­кре­се­ния день, про­све­тимся, людие; Пасха, Гос­подня Пасха, от смерти бо к жизни и от земли к небеси Хри­стос Бог нас пре­веде, побед­ную пою­щия!” “Хри­стос вос­кресе из мертвых!”
Выучили ирмос: “Све­тися, све­тися, новый Иеру­са­лиме, слава бо Гос­подня на Тебе воз­сия. Ликуй ныне и весе­лися Сионе. Ты же, Чистая, кра­суйся Бого­ро­дице, о воста­нии Рож­де­ства Твоего”.
Ирмос – всту­пи­тель­ный стих канона, а канон – цер­ков­ная песнь.
В храме батюшка Илья слу­жил теперь каж­дый день, и чем ближе к Пасхе – народу прибывало.
В Вели­кую Среду в поуче­нии ска­зано было о рас­ка­яв­шейся блуд­нице, о пре­да­теле Иуде.
Ока­ян­ный Иуда засел у Женьки в голове. Ну как же так?! Был среди две­на­дцати самых близ­ких людей Богу! Самому Богу! И пре­дал. За деньги. За трид­цать среб­ре­ни­ков. Сатане под­дался. Был как све­тиль­ник, а стал – тьма. Вон, греш­ница, и не поду­мала, что дорого – вылила на голову Хри­ста пол­ный сосуд дра­го­цен­ного мира – и ей веч­ная слава, люди будут любить ее во все вре­мена. Обида сжи­мала Жень­кино сердце: Иисус Хри­стос ведь знал, кто Его пре­даст, но ноги-то омыл всем две­на­дцати. Хлеб пре­лом­ляя на Тай­ной вечере, Иуде тоже дал.
Почему, почему свер­ши­лось так, как свер­ши­лось? Почему ни еди­ного чело­века не нашлось в целом мире – защи­тить Хри­ста? Он столь­ких изле­чил от смер­тель­ных болез­ней, столько людей про­зрели, столько калек стали силь­ными! У Женьки даже слезы навер­ну­лись на глаза от всех этих “почему”.
Дома закрылся в своей ком­нате, взял чистую тет­радку. Тет­радка была в лине­ечку, бумага белая, аж сияет. Напи­сал на пер­вой строке боль­шими бук­вами: “Мои грехи” и призадумался.
Ничего пло­хого он не сде­лал. Даже наобо­рот: все его хва­лят. И в церкви, и дома, и Дядька Хле­бу­шек хва­лил. В животе писк­нуло, заур­чало. Вот, пожа­луй­ста. Сего­дня за весь день съел один сухарь. Чай пил один раз, без сахара. И похо­ло­дел: это же сатана его соблаз­няет, все равно, как Иуду.
Женька вско­чил на ноги, пере­кре­стился. Вспом­ни­лось: вчера люби­мому бычку, крас­ному, дал корму вдвое больше, чем дру­гим. А имена? Наврал Жене, что у быч­ков есть имена. Вот они, грехи! А завидки? Косо­ла­пову-то поза­ви­до­вал из-за умных вопро­сов! А вранье?
На Дядьку Хле­бушка вину сва­лил. Домаш­нее зада­ние по мате­ма­тике не сде­лал, а Марии Мат­ве­евне ска­зал: печку, мол, клали, поздно домой вернулся.
Грехи Женька запи­сал и еще стал думать. Ахнул! Вот он, самый страш­ный грех, погу­би­тель души! Ведь вра­гов, разо­рив­ших страну, всех этих началь­ни­ков, огра­бив­ших народ, ему же убить хочется. Он бы их… Отец вон даже карту со стены сорвал: “Смот­реть, – гово­рит, – не могу, как обкром­сали Рус­скую державу”.
Женька знал: Бог сми­ре­ние любит. Но тут уж нет! Не согла­сен сми­ряться. Он, Женька Кош­кин, сам вер­нет дер­жаве все, что у нее отняли под­лой хитростью.
Женька вышел из-за стола, упал на колени:
— Гос­поди! Я все дни буду Тебе молиться, все испол­нять, но Ты помоги мне! А не мне, так дру­гому. А чтобы не про­гне­вить Гос­пода, согласился:
— Пусть враги живут себе при­пе­ва­ючи. Но пусть Свя­тая Русь будет во веки веков такой же, как на ста­рой карте. Такой же кра­си­вой, а не изгрызенной.
Батюшка Илья пода­рил Женьке малень­кую, с ладонь, кни­жечку – “Молит­во­слов”. Нашел “После­до­ва­ние ко Свя­тому При­ча­ще­нию”. Молитв много, слова труд­ные, но Женька читал молитвы с охо­той, с надеж­дой. Пусть только Иисус Хри­стос бла­го­сло­вит его посто­ять за державу.

^ Исповедь

В оче­редь на испо­ведь выстро­и­лось чело­век сорок. Из Жень­ки­ного класса при­шли: Косо­ла­пов, Вася Вишенка, Ваня Рыжов и все девочки, а их семеро. Сам Женька стоял за Женей, тре­тий. Пер­вой – Бушуиха.
Думал – долго при­дется ждать. Бабушка Васьки Вишенки хоть и про­дает свечи, но ведь ста­рая, зна­чит, и гре­хов у нее целый сундук.
Но Бушу­иху отец Илья отпу­стил быстро, а вот Женя долго про­была за дере­вян­ным щитом. Женька успел три раза пере­чи­тать запи­сан­ные в тет­ради грехи. Не забыть бы чего. И вот он сам перед аналоем.
— Вся­кий ли день молишься Богу? – голос отца Ильи был стро­гий, незнакомый.
— Уж целый месяц молюсь, – ска­зал Женька. – Я перед сном молитвы читаю.
— Молиться надо утром, вече­ром, перед нача­лом вся­кого дела, перед обе­дом и ужи­ном. А не поми­на­ешь ли имя Божие – вели­кое и свя­тое – в шут­ках, в играх, в пустомельстве?
— Нет! – а в голове летела вере­ница вся­кого: так ли? Но божиться – все эти “ей Богу”, “вот те крест” – мама давно запре­тила, даже отцу.
— Счи­та­ешь ли ты за грех, отрок Евге­ний, жить, не делая что-либо полез­ное? – спро­сил батюшка.
— Я быч­ков кормлю, стихи учу, молитвы. Я пять молитв уже знаю: «Отче наш», «Бого­ро­дицу», «Верую», Три­свя­тое, «Царю Небес­ный». Шесть. Нет, семь: «Гос­поди Иисусе Хри­сте», «Во имя Отца и Сына…»
— А пас­халь­ные песнопения?
— И пас­халь­ные! – обра­до­вался Женька.
— В цер­ковь ты исправно ходишь, моло­дец! – похва­лил отец Илья. – Но това­ри­щей своих тоже при­зы­вай посе­щать храм. Скажи, раб Божий Евге­ний, роди­те­лей своих любишь?
— Люблю.
— А не оскорб­лял ли когда-либо отца и мать? Воле их роди­тель­ской все­гда ли поко­рен или, бывает, противишься?
Женька тяжко вздохнул:
— Я и на маму, и на папу злюсь. Редко, но злюсь. Не по-ихнему тоже делаю.
— Говори: гре­шен, Господи!
— Гре­шен, Гос­поди! – Женьке стало неловко: оче­редь боль­шая, а он всех дер­жит сво­ими грехами.
— А как учишься, при­лежно ли или с про­хлад­цей? Слу­ша­ешь ли учи­теля своего?
— Гре­шен, Гос­поди, не все уроки учу.
— А веж­лив ли ты со стар­шими, почи­та­ешь ли стариков?
— Почи­таю! – Женька обра­до­вался. Ста­ри­ков он очень даже почи­тал: все они жили в ста­рой, в вели­кой стране.
— Теперь скажи, отрок, не бывает ли с тобою, что сер­дишься пона­прасну? Не сквер­нишь ли свой язык бра­нью? Не дерешься ли?
Женька снова вздохнул:
— Я матом не руга­юсь. У нас и папа нико­гда не руга­ется. Драки у меня ни с кем не было, я же от школы далеко живу. После уро­ков сразу домой. Тол­каться на пере­мен­ках тол­кался, книж­кой по голове Васю Вишенку стукнул.
— Говори: про­сти меня, Господи!
— Про­сти меня, Господи!
— Не куришь ли, отрок? Не выпи­вал когда-либо вина?
— Я курить нико­гда не буду, – твердо ска­зал Женька. – Мамин дедушка трубку курил и умер.
— А винцо пил?
— Опивки в дет­стве соби­рал. Когда мне четыре года было…
— Хорошо, что к вину не тянет. Спирт­ное – боль­шой порок нашего времени.
У Женьки щеки стали гореть. Что о нем теперь поду­мают: батюшке слу­жить помо­гает, а гре­хов больше всех. От ребят про­ходу не будет.
— Не бил ли ты когда-нибудь живот­ных? – задал оче­ред­ной вопрос отец Илья.
— Гре­шен, Гос­поди! – ска­зал Женька. – Когда мы сюда пере­ехали, я из рогатки галку под­бил. Мы ее с мамой домой взяли, а она умерла.
— Грустно, – ска­зал батюшка. – А вот скажи, не обма­ны­вал ли ты кого-либо, не брал ли чужих вещей, чужих игрушек?
— Я не обма­ны­ваю, я выду­мы­ваю, – при­знался Женька.
— Гово­рить, что грешен?
— Лучше пока­яться, чем оста­вить на совести.
— Гос­поди, помилуй!
— Гос­поди, поми­луй! – повто­рил отец Илья. – Если бывают у тебя деньги, не тра­тишь ли их на ненужное?
— У меня копилка, – ска­зал Женька. – Я на вело­си­пед деньги коплю.
— А нет ли у тебя каких-то нехо­ро­ших тайн? Не жела­ешь ли сам ска­зать про свои прегрешения?
— Я смо­ков­ницу пожа­лел! – вспом­нил Женька. – Иисус Хри­стос ее нака­зал, засу­шил – пло­дов на ней не было, а я пожа­лел. Это грех?
— Жалеть рас­те­ния – дело доб­рое. А вот являть гор­дость – грех самый тяж­кий. Но ты пожа­лел смо­ков­ницу не из гор­до­сти, а по чистоте сердца. Побла­го­дари, отрок Евге­ний, Гос­пода, спо­до­бив­шего тебя пока­яться в гре­хах. Ста­райся жить лучше, чище. Уго­ждай Гос­поду доб­рыми делами. – Отец Илья накрыл Женьку епи­тра­хи­лью, про­чи­тал раз­ре­ши­тель­ную молитву и дал поце­ло­вать крест.
Потом была служба, и в конце ее все, кто испо­ве­дался, вку­шали Кровь и Тело Господне.
Ах, как лико­вало Жень­кино сер­дечко! Ведь он теперь сокро­венно был на Тай­ной вечере. С Иису­сом Хри­стом, с апо­сто­лами, со всеми свя­тыми. Он, Женька, стал малой части­цей Бога. Отец Илья в поуче­нии ска­зал слова Гос­пода Иисуса Хри­ста: “Да будет все едино: как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино”.
Воз­вра­ща­лись домой с Женей. По небу мча­лись низ­кие серые облака, ветер был холод­ный, зимний.
– А на Пасху все равно будет солнце! – пообе­щал Женька.

^ Луковая шелуха

Так про­сы­па­ешься в день рож­де­ния. В сердце уста­вился сол­неч­ный зай­чик радости.
Женька знал: его ожи­дает чудо. Но что оно такое, откуда взя­лось? Да так и сел! На нем, на Женьке Кош­кине, ‑ни еди­ного греха! Он нове­хонь­кий, как только что родив­шийся младенец.
Побе­жал умы­ваться. Зубы почи­стил и – к зер­калу. Вот он, голуб­чик! Вчера был в гре­хах, как муха в пау­тине, и пожа­луй­ста – ни единого!
А ведь здо­рово, что у него карие глаза.
— Каре­гла­зый, – ска­зал Женька и при­под­нял волосы со лба. Лоб-то тоже вон какой умный. И осе­нило – если нет гре­хов, он ведь страш­ный чело­век для злой, для тем­ной силы. Достал из-под майки кре­стик, под­крался к под­пе­чью – самое место для домаш­них злыд­ней – и предстал.
Но ничего не слу­чи­лось. Не зашму­ры­гало, не заплакало.
В доме все кре­ще­ные, иконы в крас­ном углу.
Женька про­чи­тал “Отче наш”, оделся и стал соби­рать на стол зав­трак. Отец и мать давно уже на ферме. Снял с плиты чай­ник, налил кружку пол­не­хонько. У них с отцом оди­на­ко­вые, мама их вед­рами назы­вает. Поло­жил три ложки песка, батюшка не бла­го­сло­вил пить пустой кипя­ток, доба­вил чет­вер­тую. Из хол­що­вой сумки на гвоз­дике достал при­горшню суха­рей, поло­жил на стол, выбрал белый, толстенький.
Сухарь макал в слад­кую воду, поса­сы­вал. И было Женьке хорошо. Слово дер­жал: ска­зано, один сухарь, так один. За целый день! Вода согрела живот. Женька почув­ство­вал сытость. Bee осталь­ные сухари отнес в сумку, крошки стрях­нул в ладонь – и в рот. Крош­ками слово не нарушено.
На службу в цер­ковь к поло­вине две­на­дца­того, в школу к трем.
Мария Мат­ве­евна задала выучить стихи. На выбор. Какие хочешь. Вме­сто послед­него урока в этом году все должны про­чи­тать стихи. Женька учил про Илью Муромца:
Под бро­ней с про­стым набором,
Хлеба не жуя,
В жар­кий пол­день едет бором
Дедушка Илья.
Едет бором, только слышно,
Как бря­цает бронь,
Топ­чет папо­рот­ник пышный
Бога­тыр­ский конь.
Женька читал наизусть, с закры­тыми гла­зами, чтоб Илью Муромца видеть, чтоб в ушах бря­цали чешуйки брони.
И вор­чит Илья сердито:
“Ну, Вла­ди­мир, что ж?
Посмотрю я: без Ильи-то
Как ты проживешь?”
Три куп­лета сидят в голове проч­не­хонько, но ведь их четырнадцать!
С кни­гой в руках Женька ходил по ком­нате, читал во весь голос, чтоб стихи зве­нели. И уви­дел кор­зину с луко­вой шелу­хой. На кухон­ном столе в кастрюле яйца. Из шелухи мама краску при­го­то­вит. От луко­вой краски яйца будут золо­тые, ну, корич­не­вые, в общем. И ахнул: Женина мама ведь не умеет, навер­ное, яйца кра­сить. В городе мало чего знают!
Отсы­пал в пакет луко­вой шелухи, помчался к сосе­дям. Женя про­вела его в ком­нату. А там вон какая кар­тина: Дмит­рий Льво­вич и мама Инга за сто­лом, а на столе блюдо рас­пи­сан­ных яиц. Женька чуть со стыда не сго­рел со своей луко­вой шелу­хой. У нас кон­курс! – ска­зала мама Инга. – Мы взяли гуси­ные яйца, чтоб места для фан­та­зии было больше, и вот расписываем.
— Садись и ты, – пред­ло­жила Женя. – Тебе тоже будет гуси­ное. Правда, мама?
Мама Инга при­несла яйцо, достала из буфета сереб­ря­ную подставку:
— Так удоб­нее расписывать.
— А можно посмот­реть? – спро­сил Женька.
— Смотри, но не говори, у кого лучше, – пре­ду­пре­дила Женя.
В блюде оди­на­ко­вых яиц не было. Изу­мруд­ные, с золо­тыми звез­доч­ками. В тра­вах, а на вер­шине синие коло­коль­чики. Сплошь коло­коль­чики. Чер­ное с крас­ными розами, корич­не­вое с орна­мен­том. Одни неза­будки. Решет­ча­тые. С полос­ками попе­рек и вдоль. Крас­ное, как огонь, – не луко­вое. Крас­ное с цве­тами, с кре­стами, с цер­ков­кой, с коро­ной. На боль­шом гуси­ном яйце мама Инга рисо­вала птиц. Само яйцо было нежно-розо­вым и птицы тоже розо­вые, с крас­ными длин­ными ногами, с крас­ными длин­ными клю­вами. И две-три камышинки.
У Дмит­рия Льво­вича яйцо было голу­бое, а сверху солнце. Нити лучей во все сто­роны, и с двух сто­рон зелено-синие ныря­ю­щие дельфины.
“А я‑то чего нари­сую?” – испу­гался Женька. Посмот­рел на Женино худо­же­ство и совсем сник.
Яйцо она раз­де­лила на четыре части. Были уже нари­со­ваны ангел с белыми кры­льями, золо­той лев, золо­той бык. Теперь она рисо­вала гроз­ную птицу. Кры­лья под­няты, могу­чий клюв рас­крыт, в лапах книга. У всех были книги – у ангела, у льва, у быка. Обложки золо­тые, стра­ницы алые.
— Сим­волы еван­ге­ли­стов, – ска­зала Женя, – я это яйцо батюшке Илье хочу подарить.
Женька сел на табу­ретку. Мама Инга дала ему кисточку:
— Беличья.
Краски пугали. При­са­дишь какую-нибудь кляксу, и все про­пало. И вспом­нил чер­ных лебе­дей! Вот они, спа­си­тели. Лебе­дей Женька запро­сто рисо­вал. Шея, как двойка, и перья сугро­бом, Еще клюв.
Мак­нул кисточку в чер­ную краску. Про­вел заго­гу­лину. Ничего. Нор­маль­ная заго­гу­лина. Потолще только сде­лать. Ворох перьев тоже полу­чился. Женька вымыл кисточку и крас­ной крас­кой маз­нул в том месте, где пола­га­лось быть клюву. Готово дело!
Дмит­рий Льво­вич все чего-то еще выво­дит. И мама Инга. Женя даже кон­чик языка высу­нула: старается.
Женька повер­нул яйцо дру­гой сто­ро­ной и чер­точ­ками нари­со­вал крас­ный крест. Как поло­жено. Восьмиконечный.
— Всё! – Женька поло­жил кисточку.
— Быст­рый ты чело­век! – ска­зал Дмит­рий Львович.
— Мне домой надо, – Женька боялся, как бы его не спро­сили, зачем приходил.
— Ну что ж! – мама Инга тоже поло­жила кисточку. – Давайте смот­реть, как у нас получилось.
— Точь-в-точь, какого мы на Барашке видели! – похва­лила Женя чер­ного лебедя.
Дмит­рий Льво­вич тоже одобрил:
— Выра­зи­тельно. А как наши труды оценишь?
— У всех хорошо, – ска­зал Женька. – Только у Жени вон сколько всего. И лицо чело­ве­че­ское, и лев льви­ный, и орел – ого! – и бык.
— Нам с ней трудно состя­заться, – согла­си­лась мама Инга. – Силы нерав­ные. Она у нас лау­реат все­мир­ного конкурса.
— Не слу­шай! – мах­нула рукой Женя. – Мне тогда семь лет было. Дет­ский конкурс.
— А где у тебя баян? – вспом­нил Женька.
— Под кро­ва­тью. В пост грех играть.
— А вот этого я не пони­маю! – Дмит­рий Льво­вич на хму­рился. – Грех весе­литься попу­сту. Но хоро­шая музыка все­гда рели­ги­озна. По мне, так она – ровня молитве. Ты согласен?
— Не знаю, – испу­гался Женька. – Надо у батюшки спросить.
— Свою голову тоже не грех иметь. Яйцо возьми. Маме и папе пока­жешь, – ска­зала Женя. – И еще возьми из блюда.
— Нет, – замо­тал голо­вой Женька. – Уж очень кра­си­вые. Да их и есть жалко.
Будем хри­сто­со­ваться на Пасху, обме­ня­емся, – решила мама Инга.
И Женьке снова стало жарко. Под­хва­тил пакет с луко­вой шелу­хой и – за порог.
А дома уже топи­лась печь, мама месила тесто:
— Пора куличи ставить.

^ Плащаница

В сель­ской школе порядки семей­ные. Ради пер­вой в жизни ребят испо­веди, ради батюшки – у него службы ‑всю Страст­ную неделю и всю Пас­халь­ную учиться решили во вто­рую смену. Начи­нали теперь не с уро­ков, а с хора.
В чет­верг выучили самую длин­ную молитву: “Вос­кре­се­ние Хри­стово видевши, покло­нимся свя­тому Гос­поду Иисусу, еди­ному без­греш­ному…” Отец Илья был дово­лен: язята певу­чие, голоса могут и дис­кон­тами зве­неть, сереб­ряно, и взгуд­нуть брон­зой альтов.
— Впе­реди два дня – еще несколько пес­но­пе­ний успеем пройти. Тек­сты будем дер­жать перед гла­зами, – батюшка улыб­нулся, – быть празд­нику праздничным.
На этом не рас­ста­лись. Батюшка при­вез аппа­рат и слайды:
— Сего­дня, в Вели­кий Чет­верг, хочу пока­зать вам Турин­скую плащаницу.
В каби­нете био­ло­гии были и зана­вески на окнах, и боль­шой экран. Тесно, душно – в тем­ноте возня, хихи­ка­нье, шлепки.
Батюшка заме­ча­ний озор­ни­кам не делал, не про­сил сидеть тихо. На слай­дах город, собор, какие-то ино­странцы, и вот – Пла­ща­ница. На Пла­ща­нице лицо, отпе­чатки тела, и Женьке почу­ди­лось, что он слы­шит шорохи пыли­нок в луче про­жек­тора. Замерли ребята. Потом был слайд: тело со спины, на спине мно­же­ство кро­ва­вых ссадин.
— Про­кон­сул Пилат искал, как спа­сти Иисуса Хри­ста, ‑негром­кие батюш­кины слова падали, как тяже­лые капли.
— Пилат видел: иудей­ские пер­во­свя­щен­ники жаж­дут смерти Неви­нов­ного. Но почему тогда так жестоко биче­вали Спа­си­теля? Кро­ва­вые полосы на Теле – следы хво­ста­тых рим­ских кну­тов. В хво­сты впле­та­лись желез­ные струны.
Батюшка поме­нял слайд. Следы побоев стали еще явственней.
— Иссе­чен­ное тело должно было про­бу­дить жалость толпы. Пилат схит­рил. По рим­ским зако­нам, чело­век, под­верг­ну­тый биче­ва­нию, осво­бож­дался от рас­пя­тия на кре­сте… Три­жды Пилат пред­ла­гал жите­лям Иеру­са­лима отпу­стить Хри­ста. Но толпа ука­зы­вала на разбойника
Варавву, на убийцу: “Дай нам его!” Хри­ста же обре­кали на смерть: “Рас­пни его! Распни!”
Аппа­рат щелк­нул – появился Лик, отпе­ча­тав­шийся на Пла­ща­нице. Голос батюшки Женька слы­шал ясно, но словно бы из дале­кого далека, из про­шлого. – Допра­ши­вая Хри­ста, Пилат задал вопрос: “Ты ЦарьИ­удей­ский?” И услы­шал: “Цар­ство Мое не от мира сего”
— “Итак, Ты Царь”, – решил про­кон­сул. Рим­ские сол­даты под­хва­тили насмешку сво­его началь­ника и, глу­мясь над Спа­си­те­лем, обла­чили Его в баг­ря­ницу – при­знак цар­ствен­но­сти, а на голову водру­зили венец. Только венец этот был тер­но­вый. А у терна, рас­ту­щего в теп­лых стра­нах, колючки до пяти-шести сан­ти­мет­ров. Венец надели с силой, колючки про­били голову, и кровь зали­вала лицо Невинного.
Пятым Еван­ге­лием назвал отец Илья Турин­скую пла­ща­ницу. У батюшки были дела в Язях – боля­щих наве­щал. Женя и Женька отпра­ви­лись домой пеш­ком. После урока о Пла­ща­нице всех отпустили.
Похо­ло­да­ние гро­зило быть дол­гим: сне­жинки мель­кали в колю­чем воздухе.
Долго шли молча. Нако­нец Женька спросил:
— Тебе жалко?
— Да, – Женя отве­тила очень тихо.
И тот­час вскрик­нула птица. Словно птице больно сделали.
— А я бы! Я всех бы их! – Женька сжал кулак, но Женя пока­чала головой.
— Ничего уже не попра­вишь. Это было. Свершилось.
Так молча дошли до моста. И тут Женька сказал:
— Все равно!
Место высо­кое, ветер аж сви­стит. Ныр­нули под мост, в затишье.
— Как вода-то потем­нела. Ей тоже холодно.
— Все равно весна! Все равно скоро лето! – Женька гля­дел Жене прямо в глаза. – Пусть! Пусть все было, пусть все свер­ши­лось. Но мы же не как они… Шипы-то на тер­нов­нике – во! У Него же на бороде кровь.
— Да, – по лицу Жени двумя струй­ками пока­ти­лись слезы, так по окон­ному стеклу дождинки льются. Вдруг по тяну­лась руками к нему, обняла. И они плакали.
Женька сказал:
— Ничего! Мы, зна­ешь, что сде­лаем? Мы сде­лаем доб­рые дела. И всем им – конец. Всем злым.
— Да, – ска­зала Женя.
— Об этом – никому!
— Никому, – согла­си­лась Женя.
Они вышли на ветер и побе­жали к своим домам. Женька все еще всхли­пы­вал и немножко дро­жал, но сердце у него стало веселое.

^ Пасхальная служба

С утра все чужим каза­лось. Все отстра­ни­лось, жило само по себе. Так бывало, когда он малень­кий один в доме оста­вался. Чуди­лось, что его ищут глаза невидимые.
Женька выско­чил из дома под небеса, на про­стор – вон они, семь дуб­рав! Даль свет­лая, а тянет холо­дом. Это что же, зло взяло верх? Тьма свет побе­дила? Это что же, у доб­рых людей ника­кой теперь защиты?
О мно­гом нужно спро­сить батюшку Илью, но в пят­ницу они виде­лись только на службе, даже с хором зани­ма­лась одна Свет­лана Васи­льевна. Пла­ща­ница лежала на пре­столе, молитвы были горестные:
“Боже, Боже Мой, вонми Ми, векую оста­вил Мя еси”.
“Поло­жиша Мя в рове пре­ис­под­нем, в тем­ных и сени смертней”.
Но какой надеж­дой встре­пе­ну­лось у Женьки сердце, когда услы­шал молитву “Свете Тихий”.
— Свете Тихий, – пели отец Илья и чтица Свет­лана Васи­льевна, – свя­тыя славы Без­смерт­наго Отца Небес­наго, Свя­того, Бла­жен­наго, Иисусе Хри­сте! При­шедше на запад солнца, видевше свет вечер­ний, поем Отца, Сына и Свя­таго Духа, Бога…
— Гос­поди, я все­гда буду с Тобой! Гос­поди, я все­гда буду с Тобой! – вырва­лось у Женьки.
В вис­ках щемило; но в груди ста­но­ви­лось про­сторно. Этот неве­домо как поме­стив­шийся в нем про­стор обни­мал весь мир.
А в службе горе­сти не убы­вало. Отец Илья обла­чился в чер­ную рясу, под­нял пла­ща­ницу над голо­вой, обо­шел пре­стол и поста­вил Гос­по­день гроб среди храма на при­го­тов­лен­ное, укра­шен­ное цве­тами место.
Душа и сердце у Женьки затаились…
И нако­нец насту­пила Вели­кая Суб­бота. На вечерню отпра­ви­лись семьями. Несли освя­щать пасху, куличи, кра­ше­ные яйца. В узелке у Женьки был артос – круг­лый кара­вай – его мама испекла по бла­го­сло­ве­нию отца Ильи.
Небо было тем­ное, затя­ну­тое обла­ками, но ветры выдули холод, и земля дышала неж­ным теплом.
Службу отец Илья начал в чер­ной рясе, и на Женьке был тем­ный сви­те­рок. Но вот Цар­ские врата затво­ри­лись. Батюшка поме­нял завесу серую на алую. Поме­нял покровы на пре­столе и на жерт­вен­нике, а сам обла­чился в пас­халь­ную ризу, сия­ю­щую белиз­ной, с алмаз­ными блестками.
— А это тебе! Не велико ли? – и, улы­ба­ясь, подал Женьке такой же белый и такой же сия­ю­щий стихарь.
— Мне? Но это же свя­тая одежда
— Одежда для служб, дру­жо­чек. Ну-ка, дай посмот­реть… Впору! – и послал поме­нять покров на аналое.
За Страст­ную неделю храм пре­об­ра­зился. Все рамы на окнах встав­лены и застек­лены. Появи­лась мас­сив­ная дверь – иконы не надо теперь уби­рать. Мастера отде­лили алтарь дере­вян­ным ико­но­ста­сом – его при­везли из города, – невы­со­ким, очень про­стым, но Цар­ские врата были резные.
Женька ног под собой не чуял. Не оттого, что и на нем – обла­че­ние. От счаст­ли­вого ужаса. Ведь он теперь не про­сто маль­чик, он – слу­жи­тель дома Божия, часть службы, часть храма.
Народу сна­чала было немного, но к две­на­дцати ночи при­е­хали бого­мольцы из сосед­них сел, при­шли ребята и дев­чата из Язей. Отец Илья унес пла­ща­ницу в алтарь, поло­жил на престол.
В пол­ночь начался крест­ный ход. Дядька Хле­бу­шек взял Еван­ге­лие, бабушка Бушу­иха икону, моло­дой муж­чина из Ола­ду­шек – хоругвь с фона­рем, в этом фонаре зажжен­ная свеча. Женьке дали крест, а Вера Гера­си­мовна несла артос. Зажгли свечи, пошли из храма в темень ночи.
Пас­халь­ная тьма лас­ко­вая. Хри­стос все еще во гробе, но Он жив. В это самое время Он схо­дит во ад явить Все­лен­ной Свое Хри­стово мило­сер­дие, выве­сти из тьмы в жизнь веч­ную Адама и Еву, пра­от­цев и сонмы поко­ле­ний. Вся люд­ская слава, муд­рость, все золото душ напол­няют эту непро­гляд­ную ночь. Может, потому и непро­гляд­ную. Нет уже земли – теп­лая плоть чело­ве­че­ская, нет неба, оно всё – дыхание.
Шли мимо батюш­ки­ного дома, вдоль озера. Крест­ный ход похо­дил на весе­лую све­то­нос­ную реку. Хор пел: “Вос­кре­се­ние Твое, Хри­сте Спасе, Ангелы поют на небе­сех, и нас на земли спо­доби чистым серд­цем Тебе славити”.
Женька несколько раз обо­ра­чи­вался: ему хоте­лось угля­деть Женину свечу. Обо­шли храм.
Отец Илья встал у закры­тых две­рей и, повер­нув­шись лицом к народу и воз­дев руки, радостно возгласил:
— Хри­стос воскресе!
— Воис­тину вос­кресе! – нестройно отклик­ну­лись два-три голоса.
— Хри­стос воскресе!
Про­пасть мол­ча­ния и – едино, весело, всенародно:
— Воис­тину воскресе!
Элек­три­че­ства в храме еще не было, но горели керо­си­но­вые лампы, собран­ные со всей деревни. Горели свечи.
А когда хор-то пел, воз­дух све­тился дис­кан­тами да аль­тами, то Женька видел – пла­кали. И бабушки, и дедушки.
Хри­стос вос­крес, вер­нулся на Рус­скую землю.

^ Разговенье

Женька спал, спал, но и во сне торо­пился. Служба была дол­гой. Домой он едва доплелся, при­лег, не раз­де­ва­ясь, поверх оде­яла – ноги от уста­ло­сти зве­нели – и заснул. Раз­де­вала и укла­ды­вала его мама, как малень­кого Он не сер­дился – ему было хорошо.
Сни­лось Женьке уди­ви­тель­ное: солнце лучик о лучик уда­ряет – и звоны. Такие звоны!
Проснулся – коло­кола. Солнце весь дом затопило.
— Спи, сыно­чек, спи! – ска­зала мама.
— Я выспался.
— Тогда не леже­бочь. Пора пасху есть! – пото­ро­пил отец.
За пас­халь­ный их стол не стыдно было позвать Самого Иисуса Хри­ста с две­на­дца­тью уче­ни­ками. Посре­дине бла­го­ухан­ный кулич в сахар­ной шапке. Тво­рож­ная пасха ‑белиз­ной белому свету ровня. Яйца, пусть луко­вые, но все равно кра­сота. На боль­ших блю­дах пирожки. С гри­бами для Женьки, они на пер­вом месте, с ряби­ной из варе­нья на вто­ром, на тре­тьем с капу­стой, а все дру­гие тоже объ­еде­нье: с мясом, с рыбой, с яич­ком и рисом. Но ведь еще и творожники!Стол был застав­лен едой, чтоб место не пусто­вало. Соле­ные грузди, холо­дец, про­зрач­ный, как слеза, хре­нок – глаза на лоб, гриб­ная икра – из белых гри­бов. Неж­ная крас­ная рыбка, сало, сало с крас­ным пер­цем, жаре­ные куры и целая тарелка боль­шу­щих бутер­бро­дов с крас­ной икрой.
— Хри­стос вос­кресе из мерт­вых, смер­тию смерть поправ и сущим во гро­бех живот даро­вав! – про­чи­тала мама пас­халь­ный тро­парь. – Хри­стос воскресе!
И Женька с отцом отклик­ну­лись в один голос:
— Воис­тину воскресе!
Похри­сто­со­ва­лись, про­стили друг другу все обиды, в серд­цах ска­зан­ные слова, спра­вед­ли­вые и неспра­вед­ли­вые. Отец и мама выпили вина, а Женька напи­ток: чер­ника, крас­ная смо­ро­дина и черемушка.
— Ты у нас моло­дец! – ска­зала мама Женьке. – Постился, как не вся­кий монах. Ешь осторожно.
Женька и не поду­мал наки­нуться на всю эту гору еды.
Отве­дал кулича, отве­дал пасхи, стук­нулся яич­ком с отцом – побе­дил: отцов­ское раз­би­лось. Стук­нулся с мамой ‑мамино побе­дило. Съел яйцо, лом­тик крас­ной рыбки, груз­док и – к окну. А Женя как раз на крыльцо вышла.
— Мама, я пойду!
Повзды­хал над луко­выми яйцами, но что делать – дру­гих нет.
Мама его остановила:
— Уго­сти Женю куличом.
Поло­жила в пакет боль­шу­щий кусок.
На мост Женька при­бе­жал пер­вым и пер­вым про­тя­нул Жене свою «луко­вую печаль».
— Какой цвет! – диви­лась девочка.
— Луковки, – пожал пле­чами Женька.
— Словно древ­нее золото, и для еды безвредно.
— Ну это уж конечно! – у Женьки сердце пры­гало от радо­сти. Про­тя­нул пакет. – Кулич! Освященный.
— А у нас кулича нет. Мама печь не умеет, а в город не когда было съездить.
— Попробуй.
— А хри­сто­со­ваться? – подала Женьке изу­мруд­ное яичко с колокольчиками.
Женька стал крас­ным, но все-таки шаг­нул впе­ред и три­жды чмок­нул Женю в щеки. И она его поце­ло­вала. Только не чмо­кая, каса­лась щеки губами, и Женька чув­ство­вал от этих быст­рых при­кос­но­ве­ний неис­че­за­ю­щее тепло.
— Вон! – Женька повел руками. – Что я говорил?
— Солнце! – ска­зала Женя.
Бара­шек свер­кал, дуб­равы зеле­нели, и вся земля была, как живой изумруд.
— Все-таки я жалею, что Хри­стос воз­несся на Небеса, – при­знался Женька. – На земле хорошо.
Они сто­яли, смот­рели. Слу­шали празд­нич­ный звон колоколов.
— Это Дядька Хле­бу­шек, – ска­зала Женя. – Побе­жали к церкви! Тоже будем зво­нить на пере­менки, а Дядька Хле­бу­шек пока разговеется.
— А я коло­кола во сне слы­шал! – вспом­нил Женька. – Мне сни­лось – солнце лучами зве­нит, проснулся, а дом затопило.
— Солнцем?
— Солнцем!

^ Иконы

В школе нача­лись кон­троль­ные, а в храме боль­шой ремонт.
В алтаре воз­вели леса, при­е­хала бри­гада масте­ров, при­во­дили в поря­док стены, белили, а вот моза­ику Бого­ро­дицы с Мла­ден­цем вос­ста­нав­ли­вать взялся сам батюшка Илья.
Школу он тоже не забы­вал. Раз в неделю зани­мался с хором. И еще при­гла­сил всех жела­ю­щих в кру­жок, кото­рый назвал “Мастер­ская”. В мастер­ской маль­чи­ков отец Илья собрался учить делу пре­уди­ви­тель­ному – писать иконы, а дево­чек – выши­ва­нию и пле­те­нию кружев.
Только теперь и узнали: отец Илья закон­чил Ака­де­мию худо­жеств, а до ака­де­мии – учи­лище при­клад­ных искусств.
На пер­вое заня­тие кружка при­шла чуть ли не вся школа. Вынесли сту­лья в кори­дор, и батюшка Илья пока­зал икону Иисуса Христа.
— Этот образ пере­дала в наш храм Дарья Федо­ровна, – все повер­ну­лись и посмот­рели на маму Вани Рыжова, она сидела с бабуш­кой Васьки Вишенки в послед­нем ряду. -
Дарью Федо­ровну мы при­гла­сили учить дево­чек худо­же­ствен­ному выши­ва­нию, а Кале­рию Евлам­пи­евну – пле­те­нию кру­жев. Все опять повер­ну­лись и посмот­рели на Бушу­иху – ничего себе имечко! Никто и не знал в Язях, что Бушу­иха не про­сто какая-нибудь Мат­рена – Калерия.
— А теперь пого­во­рим об ико­нах. – Отец Илья про­шел вдоль стены, пока­зы­вая образ Спа­си­теля. – Воис­тину свя­тая про­стота, да только она чуду сродни.
Одежда на Иисусе Хри­сте пла­ме­нела, розо­вая с золо­том. Хитон поверх темно-зеле­ный, бла­го­род­ный, но Лик, но бла­го­слов­ля­ю­щая рука! Все это нари­со­вано чер­точ­ками – и волосы на голове, и борода, и усы. Нимб обо­зна­чен белой линией.
— Вот что такое бла­го­сло­ве­ние Духа Свя­того! Письмо самое наив­ное, а веры на весь рус­ский народ хва­тит! – отец Илья при­ло­жился к образу, поста­вил на полку для цве­тов, чтоб все видели. – Под­ни­мите руки, у кого дома есть иконы.
Руки под­ня­лись, но жидко.
— Обед­нела род­ная земля, – пока­чал голо­вою батюшка. – Прямо ска­жем, обнищала.
— Город­ские хмыри иконы ску­пили! – кряк­нул сме­лый Петр Вели­кий. – В Аме­рику за дол­лары загнали, в Париж, в Лондон…
— Все это так, – отец Илья помол­чал, склоня голову, и ‑улыб­нулся. – Нам с вами вос­кре­шать Свя­тую Русь.
Женька поис­кал гла­зами Женю, не уви­дел, а отвле­каться уже было нельзя.
— Первую икону, – гово­рил батюшка, – явил Сам Гос­подь. Умыв­шись, отер Он Свой пре­чи­стый Лик поло­тен­цем, и на поло­тенце чудесно, неру­ко­творно про­сиял Его Образ. Это поло­тенце Гос­подь послал боля­щему князю Авгарю для исце­ле­ния… Раз и навсе­гда уяс­ните себе: мы молимся не ико­нам, а Богу, Бого­ро­дице, свя­тым. Икона для наших пред­ков, не знав­ших гра­моты, была Свя­тым писа­нием, но не в сло­вах, а в обра­зах. Иконы – наша любовь к Творцу, к Спа­си­телю, к Пре­свет­лой Матери Божией, к подвиж­ни­кам Господним.
Женька, слу­шая батюшку, видел не кори­дор, не ребят – свою икону. На той иконе будут Все­лен­ная и Бог Отец, сотво­рив­ший мир. Такую икону сло­жить нужно не из смальты, а из самых дра­го­цен­ных камешков.
Пред­ста­вил себе без­дну, пыла­ю­щую звез­дами, среди без­дны Творца – осле­пи­тель­ный Свет, и в том Свете
‑Лик Старца.
Васька Вишенка толк­нул Женьку в бок:
— Батюшка смотрит!
— Пере­дай, пожа­луй­ста, Евге­ний, – отец Илья про­тя­нул листок бумаги, – папе и маме. Я прошу одол­жить на день малень­кий трак­тор… У нас, ребята, будет свой ого­род. Для мед­ве­дей поса­дим репу, для зай­цев – мор­ковку, а для всех слад­ко­е­жек – клуб­нику. Летом жела­ю­щих при­гла­шаю в лагерь.
— В пио­нер­ский? – спро­сил Косолапов.
— В пра­во­слав­ный. Лагерь устроим в Ола­душ­ках. Будем в мона­стыре рабо­тать, цер­ковь вос­ста­нав­ли­вать. Она в Ола­душ­ках дере­вян­ная, вет­хая, но кра­соты уди­ви­тель­ной. А еще мы будем писать духов­ную исто­рию нашей земли. Рисо­вать, петь и обя­за­тельно отды­хать от тру­дов праведных.
— А фут­бол раз­ре­ша­ется? – спро­сил кто-то из старших.
— Мы соста­вим несколько команд. Команда стар­ших и команды млад­ших, игра должна быть спра­вед­ли­вой… Твердо обе­щаю одно – за лето все научатся пла­вать. Брас­сом, кро­лем, на спине.
— Батюшка, а сколько будет сто­ить путевка? – спро­сила Дарья Федоровна.
— Ребя­там тру­диться при­дется, за что же деньги брать?
Вот пла­тить за труды – пока нечем.
Батюшка отпу­стил дево­чек на заня­тие, а маль­чи­кам рас­ска­зал о древ­них иконописцах.
И узнал Женька, что во вре­мена свя­того князя Димит­рия Дон­ского, побе­див­шего Мамая на поле Кули­ко­вом, жил ико­но­пи­сец пре­по­доб­ный Андрей Руб­лев. Он напи­сал образ Пре­свя­той Тро­ицы. Батюшка пока­зал икону в книге. Все ее знали. Эту икону и в жур­на­лах печа­тали, и на кален­да­рях. Услы­шал Женька и совсем неиз­вест­ные ему имена: Дио­ни­сий, Али­пий Киево-Печер­ский, Симон Уша­ков, Вас­не­цов, Несте­ров. Батюшка пока­зы­вал иконы, и у Женьки сердце дро­жало от радо­сти: вот они, защит­ники рус­ских людей. Вот она, сила Рус­ской земли.
Когда воз­вра­ща­лись домой, он пере­ска­зал Жене исто­рию о чудес­ном напи­са­нии послед­ней иконы пре­по­доб­ного Алипия:
— У старца уж больше сил не оста­лось: смерт­ный час его при­шел, а икона Пре­свя­той Бого­ро­дицы не допи­сана. Горько ему было, нико­гда своих заказ­чи­ков не подводил.
— Женька оста­но­вился, при­дви­нул лицо к Жени­ному лицу. – И зна­ешь, что слу­чи­лось? Ангел взял кисти и допи­сал Успение.
— У нас дома есть книга с ико­нами, – вспом­нила Женя.
— Очень кра­си­вая. «Фео­фан Грек» называется.
— Фео­фан Грек! – про­сиял Женька. – Я же его знаю! Батюшка о нем гово­рил. Его ико­но­стас в самом Кремле!

^ Неудача

Таких книг Женька еще не виды­вал, а ему домой дали.
Книга поме­ща­лась в кар­тон­ной коробке. Женька доста­вал ее, как клад. Обложка ничего осо­бен­ного, серая. Напи­сано попе­рек: “Фео­фан Грек”. Открыл – ангел. Кры­лья, голова, нимб – все корич­не­вое. Глаза тоже корич­не­вые, но цвет радужки совсем жид­кий, раз­мы­тый. И было в этих гла­зах нездеш­нее. Твои тайны ему все ведомы, а вот его через такие глаза не усмотришь.
Буквы в книжке, как в бук­варе, боль­шу­щие. “Фео­фан в Визан­тии”, “Фео­фан в Нов­го­роде”. Рисунки пошли мел­кие, черно-белые и – во весь лист – голова Спаса. Тоже все корич­не­вое, глаза гля­дят так, будто он, Женька, уро­ков не выучил. Судия. Быстро повер­нул несколько стра­ниц – “Столп­ник Али­пий”. Борода ниже груди и усы тоже. Фео­фан Грек маза­нул бели­лами – раз, раз! – и готово. Бровки стре­лоч­ками, снизу вверх, так крышу рисуют. Ничего трудного.
Но тут откры­лась стра­ница с ико­ной Бого­ро­дицы. Замерла у Женьки душа. От Лика золо­той свет. Мла­де­нец тоже весь золо­той, при­пал голов­кою к Мате­рин­ской щеке, а Бого­ро­дица, как мама. Лас­ко­вая, вот только глаза – печальные.
Женька это пони­мал. Мла­де­нец – Бог, мама – Бого­ро­дица. Им же все зав­траш­ние дни открыты. Они же знают: жители Иеру­са­лима через трид­цать три года будут кри­чать Пилату: “Рас­пни его! Рас­пни!” Будет венец тер­но­вый, голову раз­де­рет. Рим­ские сол­даты будут к кре­сту при­ко­ла­чи­вать живого чело­века. Гвоз­дями – в руки, в ноги.
Долго смот­рел Женька на Лик Спаса. Все в том Спасе – золото и свет. И волосы, и глаза, и рука.
Одежды на Спасе – сия­ние. Сидит Он на алом. Это, навер­ное, и есть Пре­стол, а за Пре­сто­лом та самая без­дна, бес­ко­неч­ность, какую ему хоте­лось нарисовать.
Женька решил столп­ника Али­пия ско­пи­ро­вать. Корич­не­вый нимб, белые волосы, глаз почти не видно – чер­точки белые. Нос тоже белая полоска.
Краски у Женьки были медо­вые, не рас­те­ка­лись. Начал с одежд. Маз­нуть корич­не­вым, потом белым. Вот и маз­нул. Не вышло с налету. Стал касаться бумаги осто­рожно, то и дело взгля­ды­вая на рису­нок. Ладно бы – пло­хо­вато, но ведь вообще не получилось!
Женька поло­жил кисточку, подо­шел к ико­нам в крас­ном углу. Осе­нил себя крест­ным зна­ме­нием, встал на колени, отбил три поклона, “Царю Небес­ный” прочитал.
Неудач­ный лист долой. Взялся рисо­вать с нимба. Нет, не полу­чи­лось. Как же так! Ведь он, Женька, Богу молился. С поклонами!
Открыл стра­ницу со Спа­сом. Лицо у Гос­пода стро­гое, но в чер­ных зрач­ках золо­тых глаз грозы не было. И улыбки не было! Гос­подь знал о нем все.
Женька закрыл книгу. Убрал краски, аль­бом. Отец в город уехал, мама на ферме одна, а он худож­ни­чает. Быч­ков как раз поить пора. Побе­жал помогать.

^ Огород

Послед­нюю неделю школь­ных заня­тий стар­шие и млад­шие ребята рабо­тали на ого­роде вос­крес­ной школы. Возле храма. Сажали сот­ками. Сотку мор­кови, сотку репы, сотку редиса, салата. А вот под кресс-салат батюшка выде­лил совсем неболь­шую грядку. Столько же под пет­рушку. Хрен ткнули там и сям – гнез­дами. Под свеклу было отдано две сотки. Под обык­но­вен­ную капу­сту, кочан­ную – пять, и столько же под дру­гие капуст­ные сорта. Женька раньше даже не слы­шал про них: цвет­ная, коль­раби, брюс­сель­ская, пекин­ская, краснокочанная.
При­шлось поло­мать спину. Когда рас­сада – каж­дому росточку поклонись.
Не забыли про лук, про огурцы, тыкву. Посе­яли целое поле – два­дцать соток – гороха.
— На горохе, когда стручки пой­дут, раз­ре­ша­ется пастись без спросу! – объ­явил батюшка. – Это поле на радость.
Кар­тошка была поса­жена еще до Пасхи, при­хо­жанки помогли. Поми­дор­ную рас­саду и клуб­нику тоже сажали взрос­лые. По клуб­нике – чеснок.
— Кое с чем при­позд­ни­лись, но, Бог даст, будем с уро­жаем! – батюшка Илья перекрестился.
— Дождя бы хоро­шего! – повзды­хали женщины.
С Пасхи погода уста­но­ви­лась теп­лая, да вет­ре­ная, ветры землю сушили.
И вот ведь как! Дождь про­шел ночью. Сна­чала лива­нуло, а потом до самого утра моро­сил тру­до­вой сит­ни­чек. Сит­нички поят землю бла­го­датно, ни под одним кустом сухого места не оста­нется. Вся­кой тра­винке радость.
— Гос­подь любит любя­щих Его, – ска­зала утром Вера
Гера­си­мовна, откры­вая окна. – Какая земля у нас дух­мя­ная! Дож­ди­чек брыз­нул – и не надышишься.

^ Лето

Женя сде­лала откры­тие. Вчера их класс отпу­стили на кани­кулы, а сего­дня лета при­было вдвое.
Над камы­шами, тре­пеща нове­хонь­кими кры­льями, носи­лись стре­козы, довольно урчали лягушки, кув­шинки про­шили всю Заводь золо­тыми гвоз­ди­ками. Ска­кали водя­ные блохи. У самого берега, в пар­ной, разо­гре­той солн­цем, воде голо­вами вверх, голо­вами вниз – мель­те­шили голо­ва­стики. А Женины детки, под­рос­шие, осме­лев­шие, вовсю шумели в камы­шах, добы­вая лаком­ства над водой и под водой.
Женя легла в траву и загля­де­лась на высо­кую былинку, на кото­рой дре­мал шмель. Былинка пока­чи­ва­лась, шмель пока­чи­вался, шеве­лил во сне про­зрач­ными корот­кими крылышками.
— Гусят­ница! – улыб­ну­лась себе Женя.
Ей нра­ви­лось быть гусят­ни­цей. Что-то розо­вое встало перед гла­зами, и Женя не сразу поняла, что это сон.
Она просну­лась от тишины. Ско­сила глаза вправо – гусята, влево – гусята. Возле мамы собра­лись и бла­жен­ствуют на теп­лом солнышке.
Женя под­ня­лась, и гусята тот­час взбод­ри­лись, зашу­мели, спра­ши­вая: куда им теперь?
— Пой­демте отды­хать, – ска­зала Женя, и они отпра­ви­лись в птичник.
У птич­ника их ожи­дала мама Инга.
— Не пора ли нам пере­счи­тать питом­цев? – спро­сила она.
Пере­счи­тали раз, пере­счи­тали два раза, три раза пере­счи­тали – не было четы­рех гусят.
Женя сбе­гала на Заводь, обла­зила камыши. Гусята исчезли. После обеда при­шел Женька и сказал:
— Гусят щука ворует. Вече­ром поста­вим верши. Никуда она, злыдня, от нас не денется.

^ За щукой

Заводь была как зер­кало в тем­ной ком­нате. Берега суту­ли­лись, а клуб­нич­ный высо­кий холм, похо­жий на ост­ро­ухую, с острой мор­доч­кой, лису, совсем стал черным.
Плот у Женьки устроен из двух бре­вен и доща­того настила – как буква “А” с широ­кой перекладиной.
Женька толк­нулся шестом, и плот послушно выплыл на сере­дину Заводи.
— Вече­ром вода сурьезничает!
“Серьез­ни­чает” – хотела попра­вить Женя, но уви­дела, как, морща серебро Заводи, плы­вут чер­ные, как ночь, крас­но­клю­вые лебеди.Смотри! – про­шеп­тала Женя.
— Вижу.
— Это те самые, помнишь?
— Чего же мне не пом­нить? На Барашке живут.
Лебеди подо­шли к про­ти­во­по­лож­ному берегу, где на воду ложи­лась тень от леса, и стали невидимы.
Женька опу­стил в воду дере­вян­ный костыль, при­вя­зал к нему вершу. Две дру­гие верши он поста­вил у камышей.
— Давай звез­дочку подо­ждем, – пред­ло­жила Женя.
— Давай.
Женька сел по-турецки и загля­делся на темно-синюю Семиб­рат­скую пойму.
— Ты о чем дума­ешь? – спро­сила Женя.
Женька вздохнул:
— Ком­би­корм кон­ча­ется. Бычки полу­го­лод­ные, а у отца денег нет.
Женя думала, что Женька на при­роду засмот­релся, а он, ока­зы­ва­ется, о быч­ках только и думает. Взяла и спросила:
— А тебе не хочется про­сла­виться на весь мир?
Женька удивился:
— А как это?
— Как в учеб­нике, – ска­зала Женя.
— Это когда про тебя уроки задают? Ну как про Пуш­кина, про Илью Муромца? Чего же не хотеть? Хочу!
— А чем ты соби­ра­ешься прославиться?
“Попался, – поду­мал Женька. – Она же теперь пяти­класс­ница, с ней гово­рить надо с умом”.
— Быка выращу! – осе­нило Женьку. – С гору. Ну, не с гору – с дубраву.
Теперь при­за­ду­ма­лась Женя.
— Пожа­луй, про­сла­вишься, – согла­си­лась она.
Женька пере­вел дух и на радо­стях уви­дел звезду.
— Вон она! Пере­лив­ча­тая! – и спо­хва­тился. – А ты? Ты сама-то вели­кой быть собираешься?
— Нет, – ска­зала Женя. – Жен­щи­нам быть вели­кими необя­за­тельно. Наше дело окру­жать героев любо­вью и забо­той. Женька при­щу­рился, но так и не смог пред­ста­вить себя, окру­жен­ного любо­вью и забо­той. Опу­стил в воду шест, нажал. Плот, кач­нув­шись, устре­мился к берегу.
— У меня скоро день рож­де­ния! – ска­зал Женька.
— Ты, ока­зы­ва­ется, лет­ний, а я зим­няя, – Женя поежилась.
И Женька поежился, пожа­лел девочку, поземку пред­ста­вил: в школу назад пят­ками не раз при­хо­ди­лось топать, мороз так и хва­тает за щеки.
Сошли на твер­дую землю. Помол­чали, посмот­рели в чер­ную воду Заводи.
Вдруг сильно плеснуло.
— Щука! – обра­до­вался Женька. – Обя­за­тельно попадется.
Рас­ста­ваться не хоте­лось, но ведь вечер, пора по домам.
— Хочешь, я на баяне поиг­раю? – осе­нило Женю.
— У мамы спрошусь.
Вера Гера­си­мовна раз­ре­шила побыть у сосе­дей. Баян Женя вынесла на крыльцо.
— Как же ты играть будешь? – уди­вился Женька. – Он с тебя!
— Ничего, – ска­зала Женя, – скоро под­расту. Мама высо­кая, папа высо­кий, и я буду высокая.
Она села на верх­нюю сту­пеньку – полу­чился баян с ногами. Женя не при­но­рав­ли­ва­лась, заиг­рала сразу. Было это что-то сереб­ря­ное, мер­ца­ю­щее, словно свет­лячки из лесу сле­те­лись. А потом пошла музыка густая, так бычки взды­хают ночью. Густое пере­те­кало в зве­ня­щее – в капли росы. Капли падали, падали, и у Женьки бульк­нуло в горле. Он даже на ноги вско­чил – вот еще, из-за каких-то тру-ля-ля слезы лить!
И только теперь уви­дел и Дмит­рия Льво­вича, и маму Ингу. Они тоже на крыльцо вышли.
— Женя! – ска­зала мама Инга Женьке. – Спой нам.
— А чего?
— Твое любимое.
— “Все вым­пелы вьются и цепи гре­мят”? А вечер­нюю песню ты зна­ешь – “Слети к нам, вечер”?
— Не‑е! Я знаю: “…звезда с звез­дою гово­рит”. Мама пела, а я запомнил.
— Выхожу один я на дорогу, – запел Женька.
Голос уда­рился о про­стран­ство, о тьму ночи, и был оди­но­кий, что даже лягушки умолкли, стра­шась- за ноч­ного путника:
Сквозь туман крем­ни­стый путь блестит.
Это было уже пове­се­лее. Пут­ник по дороге идет, а некуда ни попадя.
Ночь тиха. Пустыня внем­лет Богу, И звезда с звез­дою говорит.
Все невольно стали искать звезды, и Женька тоже голову поднял.
В небе­сах тор­же­ственно и чудно. Спит земля в сия­нье голубом.
Тут-то и гля­нули на Женьку золо­тые глаза Спаса. Вот ведь, о чем гово­рил ему Гос­подь, вот ведь о чем!
Женька пел и слы­шал при­молк­шую землю. Он Уже знал эту тишину. В церкви такое было, когда при­хо­ди­лось петь.
Жду ль чего? Жалею ли о чем?
Женя про­дол­жала вести мело­дию, а он молчал.
‑Все.
— Как все? – уди­вился Дмит­рий Льво­вич. – Еще три четверостишия.
— Мама дальше не помнит…
— До донышка души достал! – Дмит­рий Льво­вич подал Женьке руку. – Тебе, брат, нужно бы в столь­ный град с такими дарованиями.
Когда хва­лят, может, и при­ятно, а все-таки чего-то такое подпорчивается.
— Я пойду, – ска­зал Женька.
Стежка в тем­ноте белела. Тьма при­дви­га­лась к иду­щему белым путем, но кос­нуться не смела.
На мосту Женька постоял. Лягушки не орали, тру­били тихо­хонько. Может, на звезды засмот­ре­лись. Коро­стель звал в луга, да что-то никто к нему не шел.
Мама ждала Женьку на крыльце.
— Мы с папой слу­шали тебя. И Женя моло­дец. Прямо артистка.
— А я? – вырва­лось у Женьки.
— Ты – соловушка.
И тут рас­ка­тило из таль­ни­ков щеко­том-щеко­том, хру­сталь­ной сту­кот­ней и таким высо­ким сви­стом, что звезды замигали.
— Вот, мама, соло­вей-то! – ска­зал Женька.
Он тоже был спра­вед­ли­вым чело­ве­ком, не хуже Петьки Косолапова.

^ Улов

По розо­вой, по утрен­ней воде – как по радо­сти. Потя­нул Женька первую вершу, что на сере­дине Заводи сто­яла, а в ней лягушка.
Лягушку отпу­стили, поплыли к камы­шам. Потя­нул Женька вто­рую вершу – глаза вытаращил.
— Помо­гай! Упустим!
Золо­том бли­стала верша, выходя из воды. Полнехонька!
— Аи да тара-ра-ра-ра! – заво­пил Женька и погнал плот к берегу.
Отта­щили вершу подальше от воды, вытрях­нули. Запля­сала рыба боль­шая и малень­кая, ясная и золо­тая. Поплыли за тре­тьей вер­шей – и эта полна.
— Аи да мы! Аи да мы! – лико­вал Женька на все Семибратье.
— Вот, ока­зы­ва­ется, для чего ты ведро принес.
— А как же! С уло­вом! Ведро нам, ведро – вам, без обиды. Неси посу­дину, делить будем.
— Не пойду, – щеки у Жени стали крас­ными. – Ты – рыбий погубитель.
— Не погу­би­тель, а рыбак, – ска­зал Женька. – Да ты жаре­ных-то кара­си­ков едала?
— Мы щуку ловили. Где она, твоя щука?
— Не про­тис­ну­лась. Да, может, это и не щука гусят таскает.
— А кто?
— Лиса. Отец видел зимой лису. К нашему дому подходила.
— Я отпущу малень­ких рыбок.
— Отпус­кай! И сред­них отпус­кай. Пусть жиреют, – Женька был великодушен.
Правду ска­зать, он нико­гда столько рыбы не то что не лав­ли­вал, но и не видывал.

^ Пещера разбойника

На машине с длин­ным кузо­вом Жень­кин отец увез в город два­дцать бычков.
Работы на ферме убыло, и Женя гусят пасла только до обеда – дого­во­ри­лись в Первую дуб­раву схо­дить. Все в Язях знали: клад раз­бой­ника Клюя в Пер­вой дуб­раве, в пещере. Правда, пещеру эту никто нико­гда не видывал.
Дубо­вая роща была неве­лика, но дере­вья здесь все неохват­ные. Под каж­дой кро­ной стадо могло бы поме­ститься. Про­сторно в таком лесу, но издали – стена.
— Не могли тут раз­бой­ники жить! – Женя даже рассердилась.
— Это почему же?
— Потому что место бога­тыр­ское! Бога­тыри не раз­бой­ники – защитники.
Они подо­шли к дубу-вели­кану, взя­лись за руки, обхва­тили, сколько могли, сде­лали отметку. Всего вышло семь обхва­тов – это вдвоем-то
— Сколько же ему лет?! – Женя при­жа­лась лицом к зам­ше­лой от ста­ро­сти и все-таки живой коре.
— Тысяча!
— Ты ска­зал про­сто так, а это ведь правда.
— Надо желуди с таких дере­вьев в пищу добав­лять, – ска­зал Женька, – тоже долго про­жи­вешь. Ты хотела бы стать таким дубом?
— Я хочу быть летом! – при­зна­лась Женя. – Все цве­тет, все поет, всем хорошо.
— Ладно, — согла­сился Женька. – Ты – лето, а я – весна. Ты всю зиму будешь ждать, пока я приду. А когда приду – обрадуешься.
Женя сдви­нула бровки, под­няла паль­чик и закрыла Женьке рот. Он уди­вился, а когда они пошли дальше, в рас­па­док, где ост­ров­ком росли ели, понял: у них с Женей – тайна.
— Лан­дыши! – вскрик­нула Женя. – Смотри, ландыши!
— Так ведь пора, – ска­зал Женька. Нагнулся сорвать цветок.
— Не смей! – крик­нула девочка.
Женька даже вздрогнул:
— Ты чего?
— Они – живые, – ска­зала Женя. Опу­сти­лась на колени, погру­зила лицо в цветы. – Поды­шала разо­чек, а пом­нить запах буду весь год, даже годы.
Женька не захо­тел коленки пач­кать. Помалкивал.
— Лан­дыши про­стоят дома день, ну два – и выки­нешь. А они ведь мно­гих могут порадовать.
— Да кого? Кто сюда ходит-то? Был бы город близко, обо­драли бы до послед­него цве­точка. А так – никому они не нужны.
— Земле нужны. Богу!
От лан­ды­шей Женька при­вел девочку к зеле­ным кам­ням. Три камня, каж­дый с дом, сто­яли в ряд. Земля тут была пока­тая, в низинке ручеек.
— Откуда вот взя­лись? – Женька погла­дил сизые лишай­ники на камне. – Больше таких тут нет. Видишь – зер­нышки? Гра­нит, но почему-то зеленый.
— А где пещера?
— Искали да не нашли. Может, под этими кам­нями. Тут мно­гие рыли, да без толку.
— У вас кра­си­вая земля.
— Вот и будь ей своей! – рас­щед­рился Женька и сде­лал хит­рые глаза. – Уга­дай, чего будет завтра?
— Зав­тра? Среда.
— Среда! – Женька даже захо­хо­тал. – Зав­тра у меня день рождения.

^ Кузнец-молодец

Женька бряк­нул, а людям забота.
Весь осталь­ной день мама Инга и Женя пекли коржи для торта, гусей сте­рег Дмит­рий Льво­вич. Сте­рег со сто­роны камы­шей, и все гусята у него вер­ну­лись домой живы-здоровы.
Посреди стола на боль­шом про­тивне свер­кал застыв­шей мор­ской белой пеной торт “Оке­ан­ская без­дна”. Тайну “без­дны” знала Женя. Мама Инга тоже знала, но не твердо, с про­пус­ками, на тро­ечку. Потому-то бабушка и пере­дала все свои кули­нар­ные сек­реты умнице внучке.
Назав­тра в кра­си­вой одежде, с тор­том, шли в гости люди левого берега к людям правого.
Женька сиял, как солнце. Пре­крас­ный день, без еди­ной тучи на небе, весь до еди­ной секунды при­над­ле­жал ему. И еще ему при­над­ле­жал крас­ный, как пламя, мопед! Мопед стоял в дере­вян­ном нерас­пе­ча­тан­ном ящике. Но, глав­ное, он был, он ждал сво­его часа, чтобы ожить и помчаться. Отец вер­нулся из города радост­ный, с день­гами, с подарками.
Торту Женька уди­вился и даже немножко испугался.
— Ничего себе! – ска­зал он. – Как королю.
Все рас­сме­я­лись, и празд­ник полу­чился весе­лым и на удив­ле­ние вкусным.
— Неужто сама такое гото­вила?! – Вера Гера­си­мовна глаз с Жени не сводила.
А мама Инга не сво­дила глаз с Женьки. Он на радо­стях так рас­пелся, что ему даже не под­тя­ги­вали, боя­лись песню испортить.
“Такой про­сто­душ­ный на вид маль­чик, такой обыч­ный”, – думала мама Инга.
— Кто же тебе гор­лышко-то ковал? – спро­сила она его.
— Куз­нец-моло­дец! – отве­тил Женька.
— И впрямь моло­дец твой куз­нец, – задум­чиво ска­зал Дмит­рий Льво­вич. – Береги свое чудо.

^ Золото для куполов

Женя и Женька на службу в цер­ковь обычно бегом поспе­шали. Не потому, что опаз­ды­вали – они птахи ран­ние, а потому, что стежки-дорожки в Семиб­рат­ском краю лег­кие, весе­лые. И еще тут была тайна: Женя и Женька летали во сне и дого­во­ри­лись научиться летать наяву. Когда бежишь – немножко получается.
Но сего­дня не раз­го­нишься. Шли, и очень даже осто­рожно. Боя­лись тропку поте­рять. До того землю зату­ма­нило, не в двух шагах – в одном чело­века не разглядишь.
— Облака нынче на лугах ноче­вали, в пойме! – решил Женька. – Ничего! Под­ни­мутся – такое еще солнце будет! Умытое!
Подо­шли к церкви, а туман, пожа­луй, даже гуще стал. Женька ходил сове­то­ваться с батюш­кой Ильей:
— Может, зво­нить без пере­дыха? В таком тумане не то что охот­ник, мед­ведь заблудится.
— Зво­ните! – раз­ре­шил батюшка. – Я уж бес­по­ко­юсь: сего­дня у нас гости будут. А как в таком тумане ехать?
Но уда­рила Женя в коло­кола и – чудо! Туман утя­нуло, как в трубу. Был – и нет. Солнце!
— Умы­тое! – засме­я­лась Женя.
При­шли люди, нача­лась служба. Батюшка посы­лал Женьку погля­деть: не едут ли? И Женька вся­кий раз гово­рил: “Увы!” Но вот когда крест цело­вали, к амвону при­бе­жала Бушуиха:
— Пожаловали!
— Слава Богу! – ска­зал батюшка.
Гость был высо­кий, с бога­тыр­ским раз­ма­хом в пле­чах, стри­жен по-город­скому – на голове щетина, но с боро­дой. Борода золо­тая, лицо стро­гое, а глаза, как ленок. Чело­век вел за руку маль­чика лет пяти. У маль­чика была золо­тая голова, глаза же точь-в-точь ленок голубой.
Народ потес­нился, усту­пая пер­вен­ство гостям. Но чело­век встал с сыном в конец очереди.
Гости при­ло­жи­лись к кре­сту, и батюшка Илья, не отпус­кая их от себя, сказал:
— Бра­тие и сестры! Мы все тру­димся, воз­вра­щая к жизни свя­той храм Вос­кре­се­ния. Храм боль­шой, сколько тут нужно сде­лать, сами видите. Васи­лий Пет­ро­вич взялся опла­тить глав­ные ремонт­ные работы.
Спа­сибо тебе! От всей округи нашей! От всего Семибра­тья – спа­сибо. – Бушу­иха покло­ни­лась дарителю.
— Гос­поди, не оску­дела земля наша на подвиж­ни­ков! – пере­кре­сти­лась бабушка Вишенка.
— Бог тебе в помощь! Вся­кого тебе блага! – гово­рили люди.
— Ну что же вы так? – Васи­лий Пет­ро­вич даже голо­вой пока­чал. – Какой же я подвиж­ник? Деньги у меня есть.
— И совесть! – выкрик­нул Дядька Хлебушек.
— Какая наша совесть, Бог знает. Я в одно твердо верю: вос­крес­нут храмы на земле нашей, и мы воскреснем.
— Вся Рос­сия вос­крес­нет! – снова крик­нул Дядька Хлебушек.
Вышли на улицу. Возле церкви сто­яла “волга” и боль­шая кры­тая машина. Рабо­чие выгру­жали сия­ю­щие золо­том метал­ли­че­ские листы.
— Да ведь это цинк с медью! – ахнул батюшка Илья.
— Золото, – согла­сился Васи­лий Пет­ро­вич. – Так будет долговечнее.
— На всю Семиб­рат­скую пойму просияем!
— А куда посуду? – спро­сили хозя­ина грузчики.
— Батюшка Илья, рас­по­ря­ди­тесь. Тут наборы таре­лок и чашек для тра­пез­ной, для вашего лагеря. А в этой коробке свя­щен­ные сосуды. Всё из фар­фора. Есть такой мастер в Дулёве, Город­ни­чев, – заме­ча­тель­ная работа!
Женьку потро­гал за сти­харь сын Васи­лия Пет­ро­вича, подал руку.
— Пошли на лягу­шек посмотрим.
Женька гля­нул на батюшку Илью, батюшка Илья на Васи­лия Петровича.
Тот кив­нул головой.
Лягушки гре­лись на бережку живым зеле­ным ожерельем.
— А какая из них Васи­лиса Пре­крас­ная? – спро­сил мальчик.

^ Тираны

Тра­вя­ное цар­ство явля­ется на землю для глаз неза­метно. И весна при­хо­дит неза­метно. Фев­раль и фев­раль. То сол­нышко, то метель… Одна­жды на лыжах прой­дешь по лесу, вдруг про­та­лина, а в про­та­лине – подснежники.
Осень тоже не больно-то угля­дишь. Листики вянут и в июле, купаться в сен­тябре можно, в прудке-то. Живешь себе, а потом и ахнешь – лес золо­той, синева неба – до слез! Осе­нью откры­ва­ется, как небо-то землю любит: синевой.
Женька оку­нался в тра­вя­ное цар­ство, таясь от всех. Потому что – чего ска­жешь? Цветы пошли? Так пора им. Не надо о таком гово­рить. Голову в траву – в бла­го­ухан­ную, в коло­коль­чики, в кашку, гудя­щую пчел­ками. А пой­дет кипрей – в нем даже сто­ять можно. Цветы цве­тут, и ты тоже… Пусть для глаз незримо, но тоже, тоже!
Цве­те­ние лугов, видно, рас­тре­во­жило Дмит­рия Льво­вича, при­вез десять ульев.
Жене очень хоте­лось посмот­реть на пче­ли­ную жизнь поближе, но пчелы так жуж­жали, про­но­си­лись так близко от лица!
— Пусть они при­вык­нут к нам, – ска­зала мама Инга. – Мы обя­за­тельно подру­жимся – спе­шить не надо.
Ее, такую умную, и ужа­лила пчела под пра­вый глаз.
— Духи не понра­ви­лись, – ска­зал Дмит­рий Львович.
— Почу­яли?! – изу­ми­лась мама Инга.
— Пчелы счи­тают: запах меда пре­крас­нее всех искус­ствен­ных запа­хов. Ослуш­ни­ков они наказывают.
Вече­ром щеку раз­дуло, глаз заплыл.
— Не пчелы, а тираны! – мама Инга посмот­рела на себя в зер­кало и рас­хо­хо­та­лась: они же меня в кло­уна превратили!
Женя помал­ки­вала, но мама Инга была права: с таким лицом только в цирке выступать.

^ Огорчения

Лебеди пла­вали по Заводи, словно про­гу­ли­ва­лись. Любуй­тесь на здо­ро­вье. И лебе­дями любо­ва­лись. Даже гусята пре­кра­тили возню. Выгля­ды­вали из-за камы­ши­нок и помалкивали.
— Ах, лебеди, лебеди, лебеди, чер­ные лебеди! – сочи­нила Женя первую строчку пер­вого сво­его стихотворения.
Теперь надо было при­ду­мать еще более кра­си­вую строку, но что же может быть пре­крас­нее самих лебе­дей? И при­шлось повториться:
— Ах, лебеди, лебеди, лебеди, чер­ные лебеди!
Оглу­ши­тель­ный треск рас­ка­тился по Семибра­тью. Рыча, стре­коча, газуя, мимо клуб­нич­ного холма мчался к Заводи крас­ный мопед.
Бед­ные гусята всем ско­пом мет­ну­лись в чащу заро­с­лей, а лебеди закру­жи­лись на месте, словно им глаза завя­зали. Кину­лись бежать по воде, хло­пая кры­льями, под­ни­мая фон­таны брызг, спу­ги­вая с бере­гов лягу­шек. Шеи у лебе­дей вытя­ну­лись, лапы вытя­ну­лись. Низко-низко, над самой Жени­ной голо­вой про­ле­тели они. Свист кры­льев был отча­ян­ный, жалоб­ный. Лебеди взмет­ну­лись над лесом и пропали.
— Вот и я! – объ­явил сия­ю­щий Женька.
— Ты – злой! Злой! – закри­чала на него Женя. – Ты напу­гал лебе­дей. Они уле­тели. И нико­гда, нико­гда теперь не вернутся!
Она рас­пла­ка­лась, Женька попя­тился, раз­вер­нул мопед и бегом погнал его подальше от этой плаксы.
— При­ду­ро­ш­ная! – крик­нул он издали. – Гуси-гуси! Вско­чил в седло, от души рык­нул мото­ром и застре­ко­тал, под­ни­мая в небо сорок, ворон, воробьев.
Больше в тот день мопеда не слышно было, а Женя не радовалась.
Она права, что накри­чала на Женьку, да только ни капельки не права. Вече­ром опять при­шлось попла­кать. Мама Инга пере­счи­тала гусят и одного не досчиталась.

^ Распря

Чтобы спа­сти гусят от хит­рого вора, Дмит­рий Льво­вич купил в Язях гусака и четы­рех гусынь. Гусынь выби­рал, как Женька учил, чтоб в хво­сте боль­ших перьев было штук по два­дцать. Покупка вышла удач­ная. Взрос­лые гуси, чуя опас­ность, под­ни­мали такой гогот, так махали кры­льями, что на их зов к Заводи бежали все, кто мог. Гусята пере­стали исчезать.
Тут бы радо­ваться, но радо­сти в Семибра­тье не было. Жень­кины роди­тели оби­де­лись на Соба­ки­ных. Из-за луга.
Дмит­рий Льво­вич не раз­ре­шил выко­сить траву возле Заводи.
— У нас пчелы! Но есть при­чина даже более суще­ствен­ная. Петр Пет­ро­вич, вы сами посмот­рите. На лугу много купав, это рас­те­ние зане­сено в Крас­ную книгу. Да ведь и нар­циссы жалко.
— Цацы город­ские! – бряк­нул в серд­цах Петр Петрович.
— Крас­ная книга у них. Трава для того и рас­тет, чтоб ско­тину кормить.
— Так ско­сите траву в пойме.
— Это мое дело, когда и где косить! – и Петр Пет­ро­вич ушел не попрощавшись.
В тот же день Женька при­хо­дил на Бара­шек драз­нить Женю. Она купа­лась, а он ей кричал:
— Гусыня лап­ча­тая! Га-га-га!
Женя не отве­чала, и Женька надрывался:
— Чере­муха поспеет – ни кисточки не полу­чите! Дуб­равы тоже на нашей сто­роне, а в дуб­ра­вах – боровики.
Шапки – во! И все – нам, а вам – шиш!
Женя отжала волосы и ска­зала своим тихим голо­сом, будто ее не обижали:
— Не при­тво­ряйся злым. Как пой­дешь в храм со злым сердцем?
Женька и при­ку­сил язык-то свой длинный.
А обер­ну­лось все очень даже хорошо. Отец устроил в пойме выгон, раз­де­лен­ный на три боль­ших поля. Все это обнесли колю­чей про­во­ло­кой. Бычки без пас­туха пас­лись. Трава в пойме – лучше не бывает, соч­ная, с цветами.
— Коров нужно заво­дить! – ска­зала Вера Герасимовна.
— На такой траве молоко медом будет пахнуть.
У Женьки от новой затеи дел при­ба­ви­лось, но зато перед Женей можно было козы­рем пройти.
Поду­ма­ешь, гуси­ная мама! За Жень­кой тол­пи­щей бычки поспе­вали. Они уже были ничего себе, не телятки комо­лые. На паст­бище Женька не вся­кий раз водил могу­чее свое стадо – про­сы­пал, папа с мамой поспать ему давали: кани­кулы, а при­ве­сти быч­ков было его делом.
Не при­гнать – кнута в доме не име­лось – привести.
Кра­су­ясь перед девоч­кой, Женька одна­жды крикнул:
— Слабо на наш берег, к моим бычкам?!
— Не слабо, – ска­зала Женя.
Пере­шла Бара­шек по воде, погла­дила трех быч­ков, и они ничего.
— А вот попро­буй ты к гусям подойти.
— К гусям? Они что у тебя, львы, что ли?
Гуси как раз тоже поспе­шали к птичнику.
Женька по Барашку и к стае. Тут гусак как заго­го­чет, гусыни и моло­дые гуси шеи вытя­нули, заши­пели, кину­лись на смель­чака. Он от них бегом, а они кры­лья рас­пу­стили да в погоню. Верх за Женей, а она не радуется.
— Гуси, когда сер­дятся, ущип­нуть могут. А бычки-то вон какие, смот­реть на них – и то страшно. Я за тебя молюсь потихоньку.
Женька хло­пал гла­зами и не знал, что и ска­зать. Такая она вот, соседушка.

^ Клубничный холм

Гро­зить и оби­жать себе дороже. Женька уже на сле­ду­ю­щий день пожа­лел о драз­нил­ках. Выско­чил утреч­ком оку­нуться вме­сто умы­ва­ния, а Женино голу­бое пла­тьице на Клуб­нич­ном холме.
“При­е­хали! Раньше все наше было”.
Сидел-таки под­лый чело­ве­чек внутри. Рас­сер­дился Женька на самого себя. Вспом­нил, как гро­зился чере­мухи Жене не дать, к гри­бам не под­пу­стить. А ему, выхо­дит, ягод­ками в этом году не пола­ко­миться. И вдруг уви­дел: Женя ему рукой машет:
— Клуб­ника поспела! Вку-усная! Да куда же ты?
— За банкой.
Женька был чело­век хозяй­ствен­ный, да ведь и забот­ли­вый. Он две банки принес.
— Одну на варе­нье, а дру­гую – батюшке Илье.
— Ребят надо позвать! – у Жени душа широкая.
— Пота­щатся они сюда! – хмык­нул Женька. – У них в лесу от зем­ля­ники красно. Там же березы.
— Машина! – услы­шала Женя.
— Батюшка едет.
Батюшка, уви­девши ребят на холме, свер­нул с дороги. Банка была непол­ная, не до краев, но Женька побе­жал с уго­ще­нием к машине.
— Спа­сибо, Евге­ний! – улыб­нулся отец Илья. – А я к вам с изве­стием. Все дела ула­жены, зав­тра едем в Ола­душки, в лагерь. Роди­тели ваши согла­сие дали, зна­чит, соби­рай­тесь. Возь­мите зуб­ные щетки, пасту, мыло, поло­тенца у нас есть. Одежду празд­нич­ную – скоро Тро­ица – и рабо­чую. Рабо­тать при­дется много. Обя­за­тельно тет­радь, ручку, а ты, Женя, – баян. С твоей мамой я гово­рил. Авто­бус при­дет за вами в восемь часов.
— На мост? – спро­сил Женька.
— К дому подъ­едет. Дело ско­рое, да и баян тяжелый.
— Я на мосту буду ждать, – решил Женька.
Нетер­пе­ние уже посе­ли­лось в нем, и он начал торо­питься, хотя день впе­реди длин­ный, да еще вечер, да ночь…

^ Леса Чудакова

Ехали, как в чудо. Дорога шла по гребню высо­кой гряды. В одну сто­рону – про­стор и море света, в дру­гую – море света и простор.
— Вот она – бога­тыр­ская земля! – крик­нул на весь авто­бус Косолапов.
И ника­ких шуто­чек в ответ.
Узкая гряда скоро раз­дви­ну­лась, про­сторы засло­нял лес. Стволы дере­вьев пря­мые, кроны в небо упи­ра­ются. Вязы, что ли?
Мельк­нула деревня, мино­вали нежно-зеле­ную пуши­стую рощицу лист­вен­ниц – при­е­хали… Длин­ный дере­вян­ный дом. Окна с рез­ными налич­ни­ками, столбы у крыльца тоже замыс­ло­ва­тые, а крыша крыта шифе­ром, как сарай.
Ребята вышли из авто­буса. Кто с рюк­за­ком, кто с чемо­да­ном, у неко­то­рых сумки.
— Да что же вы будто в гостях! – так гром рас­ка­лы­ва­ет­небо. Огром­ный чело­век в чер­ной рясе, с огром­ным белым меш­ком через плечо, боро­да­тый, сине­гла­зый, улы­бался при­ез­жим. – Дом ждет своих хозяев. Поз­воль­те­пред­ста­виться. Наре­чен аз, греш­ный, Рома­ном. Батюшка бла­го­сло­вил меня на два послу­ша­ния: быть рестав­ра­то­ром и снаб­жать всех нас едой.
Вошли в кори­дор, и сразу стало понятно – школа. На две­рях таб­лички: “1‑й класс”, “2‑й класс”, “3‑й класс”. В пер­вом восемь рас­кла­ду­шек, во вто­ром – девять, в тре­тьем – десять. А дево­чек было три­на­дцать. Троих раз­ме­стили в учи­тель­ской. Здесь же сто­яли две насто­я­щие кро­вати – для Кале­рии Евлам­пи­евны – Бушу­ихи – и для Дарьи Федо­ровны. Они и летом будут учить дево­чек вязать, вышивать.
Отец Илья и отец Роман устро­и­лись в каби­нете дирек­тора. Это была длин­ная узкая ком­ната со сто­лом возле окна. Был еще шкаф, его вынесли в кори­дор, и две рас­кла­душки кое-как поместились.
Женька не успел опе­ре­дить Косо­ла­пова, тот захва­тил рас­кла­душку у стены. Женьке при­шлось быть его сосе­дом. С дру­гой сто­роны ока­зался шести­класс­ник Димка Куту­зов по про­звищу Тетя Толя. Когда-то не выучил урока и, рас­ска­зы­вая о Боро­дин­ском бое, объ­явил, что рус­скими вой­сками коман­до­вал гене­рал по имени Толя.
— Какая же фами­лия была у этого Толи? – поин­те­ре­со­ва­лась изум­лен­ная учительница.
– Исто­рия фами­лий не сохра­няла! – отве­тил наход­чи­вый Кутузов.
Женька затол­кал сумку под рас­кла­душку, пошел поис­кать Женю. Ее из-за баяна – баян очень доро­гой – поме­стили в учительской.
Стоял обыч­ный школь­ный гвалт, лицо у Жени было невеселое.
— Ничего, – ска­зал Женька, – недельку пожи­вем, до Тро­ицы, а потом можно домой попроситься.
Уда­рил звон­кий весе­лый колокол.
Ребята высы­пали на улицу. Их ждал отец Роман.
— Батюшка Илья пока еще не при­е­хал, он сам рас­ска­жет, как будет устро­ена здеш­няя жизнь, а я при­гла­шаю вас к храму.
Церкви от школы не видно – лист­вен­ницы закрывали.
— Этот чудес­ный лес поса­дил пять­де­сят лет тому назад лес­ни­чий Чуда­ков, – рас­ска­зал, оста­нав­ли­ва­ясь, отец Роман. – Его за глаза Чуди­лой звали, а он был муд­рый чело­век. Дока­зы­вал: искон­ные рус­ские леса – не бере­зо­вые и уж, конечно, не осин­ники. Рус­ские леса – веч­ная лист­вен­ница, могу­чий дуб да липа бла­го­ухан­ная. Здесь, вокруг Ола­ду­шек, Чуда­ков оста­вил для потом­ков дубо­вую рощу, насаж­де­ния липы.
— Я думал – вязы, а это мы липо­вый лес про­ез­жали? ‑дога­дался Женька.
— Верно-верно! Они у нас, как мачты. Липо­вых-то лесов в Рос­сии уже не оста­лось. Когда-то липа и обу­вала кре­стья­нина, и кор­мила – все ложки были липо­вые – и медом баловала…
Дорога пошла круче, лес рас­сту­пился и – вот он, храм.
Шатер высо­кого крыльца. Над крыль­цом кокош­ник, похо­жий на шлем, на крыше чешуй­ча­тый купо­лок. Вось­ми­гран­ник глав­ного зда­ния, устрем­лен­ный в небо шатер, увен­чан­ный узор­ча­тым бара­ба­ном, и, нако­нец, купол, как цар­ская шапка с крестом.
— Храму больше двух­сот лет, – про­ро­ко­тал отец Роман, – сохра­нился он потому, что руб­лен из лист­вен­ницы да мел­ко­слой­ной смо­ли­стой сосны. Смот­рели. Молчали.
— А зна­ете глав­ную тайну рус­ских масте­ров? – спро­сил отец Роман.
— Они Богу моли­лись! – выпа­лил Петр Вели­кий – ему бы только опе­ре­дить всех.
— Хоро­ший ответ, – одоб­рил отец Роман, – но молиться надо, начи­ная и завер­шая вся­кое дело. А сек­рет таков: дере­вья для хра­мов, для домов наши пра­деды рубили топо­рами. Спи­лен­ное дерево влагу впи­ты­вает всем сре­зом, стало быть, и загни­вает ско­рее. А вот руб­ле­ные комли запе­ча­ты­вают дерево смо­лой. Навечно. Увы! Новые поко­ле­ния людей нетер­пе­ливы. Нам бы все ско­рей, ско­рей. Обо­шли цер­ковь кру­гом. Четыре кокош­ника, четыре купо­лочка. Окна в два ряда, чтоб в храме света было много.
— В храм не пой­дем, – ска­зал отец Роман. – Сту­пени сгнили, полы нена­деж­ные, в храме пусто. Из икон еще в два­дца­тых годах костер устро­или. А вот ико­но­стас – исчез. Комис­сары по всей округе рыс­кали – ника­ких сле­дов. Весело зазво­нил колокол.
— На обед зовут, – ска­зал отец Роман. – Идемте в трапезную.

^ Обед с гостями

Тра­пез­ная – длин­ный, вры­тый в землю стол под наве­сом, с двух сто­рон ска­мейки, тоже вры­тые в землю. На столе блюда с наре­зан­ным хле­бом, с чер­ным и с белым.
Две улыб­чи­вые жен­щины при­несли дымя­щийся бачок. Одна стала нали­вать в глу­бо­кие фаян­со­вые миски суп, дру­гая разносила.
— Мы сами будем под­хо­дить! – пред­ло­жил Косолапов.
— Больше суеты будет! – не согла­си­лась раз­нос­чица. – Еще, не дай Бог, обваритесь.
Димка Куту­зов сидел пер­вый. Он и объявил:
— Кури­ная лапша!
— Дуйте! – пре­ду­пре­дила раз­нос­чица. – Бульон огненный.
Женька попро­бо­вал с краю – вкусно. И чтоб Косо­ла­пов знал, что не один он такой умник, крик­нул – петуш­ком получилось:
— Как мамина!
— Оценка – выше не бывает, – улыб­ну­лась повариха.
Бело­снеж­ные халаты, кол­паки – коро­нами. Обе кра­си­вые. Пова­риха чер­но­бро­вая, сине­гла­зая, у раз­нос­чицы из-под кол­пака коса, взгляд весе­лый, на щеках ямочки.
— Меня будете звать – тетя Паша, – ска­зала повариха.
— А меня – Наташа! – засме­я­лась раз­нос­чица и поста­вила тарелку перед отцом Рома­ном, но с чем-то дру­гим, из малень­кой кастрюльки.
— Воз­бла­го­да­рим Гос­пода Бога за пищу. – монах встал, и ребята, начав­шие еду раньше вре­мени, поспешно поло­жили ложки, под­ня­лись нестройно, шумно.
Отец Роман про­чи­тал “Отче наш”, бла­го­сло­вил стол. И тут все уви­дели: в тра­пез­ной – чужой. Маль­чишка. Шести­класс­ник, а то и семиклассник.
Женька с пол­ным ртом замер – уж такие были глаза у чужого – хуже кипятка. Маль­чишка мет­нулся к столу, коле­нями на ска­мейку, потя­нулся, цап­нул из тарелки хлеб и – к лесу.
Ложки пере­стали зве­неть. Стар­шие ребята повы­ска­ки­вали из-за стола.
— Вон они! Догоним?
Вор тороп­ливо делил хлеб меж сво­ими. Там и девочки были.
— Зачем же дого­нять? При­гла­шайте за стол. – Отец Роман пока­зал на Женю. – Девочка, попро­буй ты.
Женя вышла из-под навеса, под­няла руку.
– Мы при­гла­шаем вас на обед. У нас сего­дня лапша! – голо­сок у Жени, как пика­нье поползня, Женьке хоте­лось помочь, крик­нуть, уж так крик­нуть! Чужаки гло­тали крохи хлеба, но не двигались.
— Идите же к нам! За сто­лом есть место.
Женя сде­лала несколько шагов к ребя­там, и девочки – их было две – пошли к ней, но оста­но­ви­лись. Она под­бе­жала, взяла их за руки и привела.
— Раз­двинь­тесь, дети! – ска­зал отец Роман.
Женька чуть не всхлип­нул от бла­го­дар­но­сти. Мудро! Монах поса­дил гостей не на краю стола, а рядом с Женей.
Девоч­кам налили лапши, при­дви­нули блюдо с хле­бом, но они не торо­пи­лись брать ложки, хотя глаза у них были такие же, как у храб­реца, схва­тив­шего хлеб.
Все при­ня­лись есть, чтоб и девочки поели, а гла­зами не в тарелки – на чужаков-мальчишек.
Выско­чил из-за стола Димка Кутузов.
— Ну что, вам осо­бое при­гла­ше­ние надо? Аида!
Ребята всей ора­вой, их было чело­век шесть-семь, кину­лись в тра­пез­ную. Им еще только нали­вали суп, а блюдо с хле­бом уже опу­стело. Поста­вили дру­гое. Хоро­ший полу­чился обед, с гостями.
На вто­рое Наташа подала греч­не­вую кашу с под­ли­вой, с двумя котлетами.
Женьке было стыдно за свою гла­за­стость, не хотел, да уви­дел: маль­чишки из Ола­ду­шек кот­леты не съели, в кар­маны посовали.
На тре­тье ком­пот с чер­но­сли­вом, с гру­шами. Потом отец Роман про­чи­тал молитву:
— Бла­го­да­рим Тя, Хри­сте Боже наш, яко насы­тил еси нас зем­ных Твоих благ. Не лиши нас и Небес­ного Тво­его Царствия…
Пере­кре­стился и ребята пере­кре­сти­лись. Объявил:
— Все идут в опо­чи­вальни, – глаза у отца Романа весе­лые, – все отды­хают. После сна на работу. Рабо­тать будем в мона­стыре. Сил нужно много.
— А ребята? – спро­сил Петр Великий.
— А ребят из Ола­ду­шек мы тоже при­гла­шаем потру­диться вме­сте с нами. Ужи­нать сего­дня будем на берегу озера.

^ Рождественский монастырь

Дорога к мона­стырю шла под гору сквозь ель­ник, густо порос­ший лещи­ной. Древ­но­стью веяло. На сучьях огром­ных дере­вьев сизые лишай­ники. На ство­лах зеле­ная шерстка мхов. Папо­рот­ники кру­гом такие – с голо­вой нырнешь.
Женька думал, дорога будет дол­гая, но минут через десять внизу сверк­нуло озеро, ели стали тоньше, росли чаще, и вот он – монастырь.
Вет­хая стена с двумя широ­кими про­ло­мами – кир­пич кому-то был нужен. В цен­тре ограды без­об­раз­ный бугор – все, что оста­лось от взо­рван­ной церкви. Двух­этаж­ный дом без окон, без две­рей, без крыши.
Уце­лели ворота с пусто­той вме­сто ворот, храм над воро­тами. Купола нет – обез­глав­лен. На бара­бане – птица.
— Орел! – объ­явил Косолапов.
— Орел, – согла­сился отец Роман. – В бара­бане купола гнездо. Так что не очень шумите. Орел по нынеш­ним вре­ме­нам птица ред­кост­ная. Спу­сти­лись с горы. Стена ока­за­лась высо­кая. Под сте­ной дебри крапивы.
— Рож­де­ствен­ский мона­стырь, – ска­зал отец Роман. – Оби­тель не очень древ­няя, но со своей исто­рией. При Ека­те­рине Вели­кой стро­и­лась. В те годы тихой сапой народу при­ви­вали немец­кое люте­ран­ство, а здесь обос­но­ва­лись отцы суро­вые, на нов­ше­ства неподатливые.
Посто­яли перед развалинами.
— Собор Рож­де­ства Пре­чи­стой Бого­ро­дицы, – отец Роман пере­кре­стился. – Здесь летом от кипрея красно. Камен­ную груду вен­чал высо­кий дере­вян­ный крест.
— В церкви попа грох­нули, – ска­зал бело­го­ло­вый маль­чик, сто­яв­ший поодаль, из местных.
— Игу­мен Иов затво­рился в храме от без­бож­ни­ков – не поз­во­лял взры­вать. Храм был – диво-див­ное. Пред­се­да­тель сель­со­вета почи­тал себя за боль­шое начальство.
Своей волей при­го­во­рил игу­мена – врага миро­вой рево­лю­ции – к смерт­ной казни. Так что этот холм – могила свя­того. Помолимся.
Отец Роман про­чи­тал длин­ную молитву, ребята пере­кре­сти­лись. На стене возле цер­ковки появи­лись местные.
— Вот и помощ­ники наши. Десять чело­век пой­дут тру­диться вме­сте с детьми из Ола­ду­шек, – рас­по­ря­дился отец Роман, – осталь­ные – в брат­ский кор­пус. Через два часа отдых.
Женька не уви­дел сразу, что Женя идет рабо­тать на стену, встал один­на­дца­тым, но никто ничего не сказал.
На стену вели кир­пич­ные сту­пени. Отец Роман под­нялся первым.
— Сколько вас? – спро­сил он местных.
— Пят­на­дцать! – отве­тила девочка.
Из пят­на­дцати троим было лет по пять, по шесть.
— С косой кто-нибудь умеет обращаться?
— Я умею, – ска­зал бело­го­ло­вый паре­нек. – Мно­гие умеют.
— Траву нужно ско­сить. И в ограде, и вокруг ограды. И еще просьба. Кто постарше, зав­тра при­хо­дите с топо­рами, пилу возь­мите. От кустар­ника ни про­езда, ни про­хода. Вошли в цер­ковь. Светло. На сте­нах росписи.
— Разве не чудо! – отец Роман воз­дел руки и стал похож на свя­того с иконы. – Семь­де­сят лет иско­ре­не­ния Духа Свя­того, ни две­рей, ни окон, но посмот­рите, даже золото не потуск­нело, краски не погасли, а ведь это – XVIII век!
На одной стене на сво­дах – Иисус Хри­стос. Гол­гофа, высо­кий крест, с двух сто­рон лест­ницы, на лест­ни­цах палачи. Взмах­нули молот­ками, при­би­вают руки к пере­кла­дине. У под­но­жия еще двое, тоже молот­ками размахнулись.
— “При­гвож­де­ние”, – назвал рос­пись отец Роман. – А этот сюжет ред­кий: “Модест-пат­ри­арх”.
Пат­ри­арх огром­ный, в золо­том оде­я­нии. Над золо­той шап­кой сия­ю­щий нимб. Земля под ногами пат­ри­арха хол­ми­стая, река лен­той. Вода синяя с сереб­ром, волны зави­туш­ками. На берегу пас­ту­шок со ста­дом. Крас­ные коровы лежат, белые пасутся. У самой реки, у ног пат­ри­арха – кони и жере­бе­но­чек. Поодаль козы рогатые.
— Модест-пат­ри­арх – защит­ник скота от падежа, от болез­ней, – объ­яс­нил отец Роман. – Земли в нашем краю бед­ные, кре­стьяне ско­то­вод­ством кор­ми­лись. И эта рос­пись не слу­чай­ная: Флор и Лавр – покро­ви­тели кон­ских табунов.
Фреска была впо­ло­вину стены. Флор в зеле­ном плаще, Лавр – в крас­ном. Между ними ангел – Лавру подает золо­тую узду белого коня, Флору крас­ную – коня темного.
Внизу три всад­ника и табун. Одни кони ска­чут, дру­гие пасутся, а три коня, белый, чер­ный и крас­ный, пьют воду из реки.
Цер­ковь дол­гие годы была скла­дом. Возле стен груды ржа­вых желе­зок: болты, цепи, траки, колеса. Гора дере­вян­ных ящи­ков. В алтаре плотно увя­зан­ные пачки бумаг. Может, архив какой-нибудь. Пачки в мазуте, порыжевшие.
— Берите недо­ло­ман­ные ящики, в них и будем носить железки.
Женька посмот­рел, кто коман­дует. Это был тот самый, кто хлеб со стола схва­тил. Лицо у парня худое, глаза чер­ные, бле­стят, над белым лбом чер­ные кудри. Под­ско­чил к Жене.
— Мадам, ручки бои­тесь испач­кать? Ах, какие ручки-то! Какие пальчики!
Женька заго­ро­дил Женю, а парень на две головы выше.
— Она музы­кант! Ей надо беречь руки!
Чер­ня­вый вдруг улыбнулся.
— Ну, раз музы­кант… Пусть бумаги тас­кает. Бумаги паль­чи­ков не побьют, – про­тя­нул руку. – Ты – Женька, а я Ленька Перо. Моло­ток, своих надо защищать.
Женька попал в пару с бело­го­ло­вым. Оба ока­за­лись до работы жад­ные – пере­ста­ра­лись. Набили ящик, взя­лись нести, а он неподъ­ем­ный. Раз­гру­жать тоже неохота. Женька поче­сал в затылке.
— Давай волоком!
Полу­чи­лось. Вниз по сту­пень­кам тоже ничего. Железки скла­ды­вали прямо в воро­тах, на камен­ных пли­тах. Отсюда выво­зить проще. Маленько передохнули.
— А он в каком классе, этот чер­ный? – спро­сил Женька.
— Не знаю. Они не наши. Бро­дяги. У нас в Ола­душ­ках клуб заби­тый. Там и живут с весны. Весна была теплая.
— Теп­лая, – согла­сился Женька. – А кто же их кормит?
— За озе­ром видел дома?
— Не видел.
— Рус­ские эти самые, как их? Такие дачи отгро­хали – ого! У ворот бачки выстав­ляют, ну, с объ­ед­ками. Там и рыбины бывают, и мясо вся­кое… Чего-нибудь не понра­вится – и в бачок: сосиски, масло… Икра была в банках!
Им там запах не тот. Отра­виться боятся… А бро­дяги все едят. Ничего, живые. Нашен­ские бабки тоже туда поха­жи­вают. Мы за гри­бами, гово­рят. А какие теперь грибы?..
Там кошки лазают, вороны и бабули с дедулями.
— Такая вот жизнь, – согла­сился Женька.
После трех-четы­рех ходок устро­или пере­дых. Для всех. Тяжело. Чер­ня­вый своих бро­дя­жек увел на озеро.
— Жарко. Вскупнемся.
— Видишь, какие работ­нички? – усмех­нулся бело­го­ло­вый. – Я слы­шал, тебя Женька зовут, а меня – Васька.
— Имечко самое поро­ся­чье. Идешь по деревне – Васька, Васька, Васька! – огля­нешься, какой-нибудь дед бочок поро­сенку чешет
— Васи­лий зна­чит “цар­ствен­ный”, – ска­зала Женя. – В древ­ней Визан­тии царей назы­вали василевсами.
— Ни чего ж себе! – изу­мился житель Оладушек.
В желез­ной свалке мало убыло, а вот алтарь от бумаж­ного хлама очистили.
Тут как раз весе­лая Наташа при­везла на тележке жбан ком­пота, баранки, печенье.
— Пол­дник! – объ­явил отец Роман.
Ком­пот можно было пить хоть по пять кру­жек, пече­нья доста­лось по три штучки. Баранки Наташа насы­пала на ска­терть кучей, без счета:
— Похрустите!

^ Роман Сладкопевец и другие

Ком­па­ния Леньки Пера после купа­ния про­го­ло­да­лась. Они-то и пили по пять кружек.
Ска­терть была посте­лена на лужку возле озера. Раз­гля­дел Женька дачи. На дру­гом берегу, уходя в берез­няк, сто­яли крас­ные дома. Один дру­гого дурней.
Пер­вый трех­этаж­ный, крыша косая, вто­рой с ост­рым шпи­лем, и на шпиле что-то. Тре­тий дом словно бы рас­пол­зался по земле. Одно­этаж­ный, но с четырьмя кубиками-чердаками.
— В мона­сты­рях, чтоб Слово Божие все­гда было с чело­ве­ком, во время тра­пез читают Жития свя­тых, – ска­зал отец Роман. – Книг у нас пока нет, а потому хочу вот что пред­ло­жить. Давайте по оче­реди рас­ска­зы­вать о свя­тых заступ­ни­ках. Каж­дый о своем. Начи­наю пер­вым. Наре­чен я, при­няв ино­че­ский постриг, во имя Романа Сладкопевца.
— Орел! Орел! – крик­нул Косолапов.
Орел летел с пти­цей в когтях.
— Зло­дей! – Ваня Рыжов схва­тил камень.
— Орлы охот­ники, – оста­но­вил его отец Роман. – Наши труды, наши голоса не спуг­нули этих могу­чих птиц… И слава Богу! Итак, при­сту­паю к рас­сказу. Роман Слад­ко­пе­вец жил пол­торы тысячи лет тому назад. Но мы его пом­ним, его молитвы стали нашими молит­вами. Пре­по­доб­ный отец родился в Сирии – стране солнца. Род­ной его город Емес и поныне суще­ствует. Правда, назы­вают его теперь иначе – Хомс. Восем­на­дцати лет от роду Романа взяли в поно­мари Свя­той Софии – вели­чай­шего храма Кон­стан­ти­но­поля и всей Визан­тий­ской импе­рии. Долж­ность поно­маря в Рус­ской Церкви была упразд­нена в конце XIX века. Поно­мари зво­нили в коло­кола, воз­жи­гали свечи, а глав­ное – пели на кли­росе и читали Писа­ние. Должно быть, пре­по­доб­ного Романа взяли в Софий­ский собор за кра­соту голоса, а вот даром чтеца он не обла­дал. Одна­жды, в наве­че­рие Рож­де­ства Хри­стова, ему дове­рили читать кафизмы. Кафизмы – это части Псал­тири. Празд­ник, но читал Роман так плохо, что его заме­нили дру­гим поно­ма­рем. Огор­чен­ный юноша всю ночь молился перед ико­ной Бого­ро­дицы и заснул. Во сне яви­лась ему Матерь Божия, подала сви­ток, по-гре­че­ски “конда­кион”, и пове­лела съесть. И он съел сви­ток. – Все слу­шали, даже бро­дяжки пере­стали жевать. – А наутро – в самый день Рож­де­ства Хри­стова – Роман див­ным голо­сом про­пел на службе свою первую молитву. Мы все знаем этот кондак: “Дева днесь Пре­су­ще­ствен­наго раж­дает, и земля вер­теп Непри­ступ­ному при­но­сит: Ангели с пас­тырьми сла­во­сло­вят, вол­сви же со звез­дою путе­ше­ствуют: нас бо ради родися Отроча младо, пре­веч­ный Бог”. Боль­шая часть пес­но­пе­ний пре­по­доб­ного Романа назы­ва­ется конда­ками, но есть еще икосы. Икосы свя­той отец сочи­нил во время ноч­ных молитв в келье. По-гре­че­ски келья – икос. Пре­по­доб­ный сло­жил за свою жизнь тысячу ико­сов и конда­ков. Потому-то бла­го­дар­ные потомки и дали ему вто­рое имя – Сладкопевец.
— А вы сочи­ня­ете икосы? – спро­сил Косолапов.
— Не дано! – раз­вел руками отец Роман. – У меня иное послу­ша­ние: воз­вра­щаю к жизни церкви Божий. На кли­росе пою.
И взял такую низ­кую ноту, будто в земле загу­дело. Все засмеялись.
Кто сле­ду­ю­щий? – обвел ребят нахаль­ными гла­зами коман­дир бро­дя­жек. Ткнул паль­цем а Косо­ла­пова. – Ты у нас тут самый умный.
— Ну и что! – огрыз­нулся Косо­ла­пов. – Меня зовут Петр.
— Петр Вели­кий! – попра­вил Димка. Кутузов.
— Я не вели­кий, а вот мой свя­той — вели­кий. Я родился тре­тьего января.
— День поми­но­ве­ния свя­ти­теля Петра Мос­ков­ского и всея Рос­сии чудо­творца! – ска­зал отец Роман. – А зна­ешь ли ты его житие?
— Мой Петр пошел в монахи, когда ему было две­на­дцать лет, – у Косо­ла­пова даже нос сиял: все­гда так, когда урок знает. – У Петра был дар – иконы писать. Это мой Петр сде­лал Москву сто­ли­цей. Центр был во Вла­ди­мире, и мит­ро­по­литы тоже жили во Вла­ди­мире, а князь Иван Калита позвал моего свя­того в Москву.
— А ты, паря, гово­рун! – засме­ялся Ленька Перо. – Как по писа­ному чешешь. Только я бы на твоем месте в заступ­ники себе взял кого поглав­ней. У апо­стола Петра – ключи от рая. А ты и не сообразил.
— Сооб­ра­зил! – отре­зал Петр Вели­кий. – Мой Петр заземлю Рус­скую стоял. Тогда ведь мы были в плену у ханов, у Батыя.
— Что за споры такие! – доб­ро­душно рокот­нул отец Роман. – Свя­ти­тель Петр – мит­ро­по­лит Мос­ков­ский – много потру­дился ради славы Белого цар­ства. Это он зало­жил глав­ный собор Рос­сии – храм Успе­ния Пре­свя­той Бого­ро­дицы. При гробе свя­ти­теля наре­ка­лись все рус­ские Пер­во­свя­ти­тели, а кня­зья кля­лись в вер­но­сти Вели­кому князю Московскому.
Женька слу­шал, а сам силился хоть что-то вспом­нить о своем свя­том. Мама рас­ска­зы­вала про свя­того Евге­ния, но давно. Женька смутно пом­нил: змей какой-то, змея мол­нией убило.
— Девочки у нас что-то помал­ки­вают! – ска­зал отец Роман. – Кто знает житие своей святой?
Под­ня­лась Женя:
— Пре­по­доб­но­му­че­ница Евге­ния была доче­рью пра­ви­теля Египта. Она одна­жды про­чи­тала Посла­ния апо­стола Павла и всей душой устре­ми­лась ко Хри­сту. Но мона­стырь рядом был муж­ской. Тогда она надела муж­ское пла­тье и стала монахом.
“Кре­сти­лась-то месяц назад, а все уже знает”, – подо­са­до­вал Женька.
После Жени под­ня­лась еще одна девочка, из бродяжек:
— А мой свя­той – вообще! – повела руками, будто охва­ты­вая весь мир. – Он вообще! Он корабли в море спа­сал. Чело­веку есть нечего, обувки нет, одёжа рва­ная, а уже зима. Он при­дет, дох­нет свя­тым дыха­нием и – сапоги, самые-самые. Пла­тье – от Зай­цева. Был вши­вый буш­лат, и на тебе – шуба! Кол­готки – от зави­сти подохнешь!
— Он что же у тебя, мужик? – засме­ялся Васька белого ловый.
— А хотя бы!.. Да это все ладно. Он детей спа­сает. Род­нень­кая мамочка бро­сит мла­денца в мусор­ный кон­тей­нер, а он пожа­луй­ста – тут как тут. У них же кры­лья, у святых.
Возь­мет мла­денца, к груди при­жмет – тепло. Поды­шит на лобик – он, малявка, и здо­ро­вень­кий, и сытень­кий. Мой заступ­ник, зна­ете, сколько бро­шен­ных-то спас?
— У дево­чек заступ­ницы – жен­щины! – не согла­сился Косо­ла­пов. – Как тебя зовут?
— Она – Немо! – зака­тился дур­ным смеш­ком Ленька Перо.
— Капи­тан Немо? – не понял Димка Кутузов.
— Нашел капи­тана. Она же сама со свалки. У нее имен-то этих, может, сотня! Ее пой­мают, запи­шут, чего ска­жет, а потом все равно на улицу. На улице имен нет – кликухи.
Она – Немо.
— Все вы гады! – девочка плю­нула себе под ноги. – Есть у меня заступ­ник! Это от вас заступ­ники раз­бе­жа­лись, а у меня есть!
— Дочь моя! – отец Роман встал, подо­шел к девочке, поло­жил на ее плечи боль­шие руки свои. – У тебя, дочь моя, Заступ­ница Сама Матерь Божия. Батюшка Илья тебя покре­стит, и будет у тебя свет­лое имя, и семья будет. Все хри­сти­ане ста­нут твоей семьей.

^ Вечер

У отца Романа на озере в сад­ках была при­го­тов­лена рыба для ухи. Назва­ние озера немуд­ре­ное – Белое. Из-за воды названо. Даже на глу­бо­ких местах дно видно.
Ребята при­несли из леса валеж­ник, раз­вели костер, вбили колья для котла.
Девочки почи­стили рыбу, кар­тошку, мор­ковку. И тут при­е­хал отец Илья. Язята обра­до­ва­лись. Батюшка при­вез новости.
Во-пер­вых, в Язи при­была бри­гада рабо­чих. Обнов­ляют купола, белят стены, в алтаре фреска почти восстановлена.
Во-вто­рых, шестеро плот­ни­ков, трое из Язей, трое из Ола­ду­шек, под­ря­ди­лись пере­брать по брев­нышку мест­ную дере­вян­ную цер­ковь и сде­лать ремонт брат­ского корпуса.
В‑третьих, батюшка зачи­тал рас­пи­са­ние жизни лагеря. Подъем в поло­вине седь­мого, молитва, служба, зав­трак. Два часа заня­тий: девочки выши­вают, вяжут, маль­чики учатся ико­но­пи­са­нию и плот­ниц­кому делу. С десяти до две­на­дцати – работа. Обед. Отдых. С поло­вины тре­тьего до шести часов – беседы с жите­лями Ола­ду­шек, помощь ста­ри­кам, купа­ние. Ужин в шесть. После ужина – игры, хор, служба. В десять часов – отбой.
Мно­гие ребята взды­хали: ложиться спать в десять часов – сме­хота. Чай, ведь не малень­кие. Женька посме­и­вался, погля­ды­вал на вор­чу­нов: погодите!
Уха уда­лась. Ели возле костра. Рыба – карп. Вкусно, да мел­ких костей про­пасть. На запивку сва­рили какао. Со све­жей бул­кой тоже вкуснота.
— Ну а теперь попоем! – пред­ло­жил батюшка Илья. ‑Замах­немся, ребя­тушки, на самого Рахманинова.
Разу­чили “Свете тихий” и “Ныне отпущаеши”.
Ребята из Ола­ду­шек сна­чала дичи­лись, посме­и­ва­лись, но хор увлек их голоса, а вме­сте петь сладко. Все­лен­ную в себе чуешь.
Пора было рас­хо­диться. Ребята из Ола­ду­шек вме­сте с бро­дяж­ками отпра­ви­лись в деревню по-над озе­ром. Так ближе. Лагер­ные потя­ну­лись вверх, через лес. Светло. В клас­сах бол­товня под­ня­лась, но муд­рый Женька как голо­вой кос­нулся подушки, так и заснул. Уж он-то знал, почём сон, если рано встаешь.
Житие отца Федота
Женя, Женька и Димка Куту­зов посту­ча­лись в домишко, где крышу крыльца под­пи­рали бере­зо­вые жерди.
Вышла ста­рушка. Лицо круг­лое, одета чисто, но кофта на лок­тях латаная.
— Вам кого, милые?
— Мы помощ­ники, – ска­зал Димка.
— Помощ­ники? – бабушка улыб­ну­лась и невольно гля­нула на жерди.
— Нет! – Димка даже голо­вой потряс. – Крыльцо сде­лать – сно­ровка нужна. Вот если дров наколоть…
— Мы хлеб вам при­несли, – ска­зала Женя.
— Спаси вас Бог! – ста­рушка пере­кре­сти­лась. – Хле­бу­шек мы редко видим. При­во­зят раз в месяц, а много ведь не возь­мешь. Нику­дыш­ный хлеб. Дня три минет, смот­ришь – позе­ле­нел. Ско­тину кор­мить – это раньше, в народ­ном госу­дар­стве, теперь кишок не хва­тит, да и всей жив­но­сти – три курицы.
Ола­душки деревня боль­шая, но мно­гие дома сто­яли заби­тые. Когда-то здесь был зна­ме­ни­тый кол­хоз. Люди богато жили, почти при каж­дом доме гараж, и вот – все нищие. При­шло разо­ре­ние на Рус­скую землю.
Ребята при­несли три буханки: одну чер­ную, две белые. В доме на лавке сидела еще одна ста­рушка, совсем древняя.
— Моя сест­рица Ана­ста­сия Федо­товна, – ска­зала хозяйка. – А я Вера Федо­товна. Быв­шая учительница.
— Как хорошо! – обра­до­ва­лась Женя.
— Что же тут хоро­шего? Школа три года не работает.
Крыша про­текла, трубы в печах сто лет не чищены, учи­те­лей оста­лось двое. Мне под семь­де­сят, а у моло­дой – семья. Тор­го­вать ездит.
— Крышу почи­нили, – ска­зал Женька. – Печи тоже почи­стить можно.
– Зовут нас в школу, – вздох­нула Вера Федо­товна. – Куда денешься – согла­си­лась. Страш­ная жизнь. В Рос­сии, в самой чита­ю­щей стране мира, снова появи­лись негра­мот­ные. Аме­рику дого­няли, дого­няли – и догнали. У них ведь там треть страны читать не умеют.
— Зато счи­тать мастера! – бряк­нул Куту­зов. – Если есть дрова, давайте топор.
— Топор в пеньке. Немножко есть дро­ви­шек. Я кое-как напилила.
Димка ушел.
— А нам опро­сить вас надо, – ска­зала Женя. – Вы что-нибудь зна­ете о судьбе мест­ных священников?
— Сест­рица, знаем ли мы о судьбе отца Федота?
Древ­няя ста­рушка посмот­рела на гостей со стро­го­стью и – улыбнулась.
— Слав­ные ребя­тишки. Ты им рас­скажи. Все рас­скажи. Пусть знают. А мне белень­кого хле­бушка дай. Све­жий хле­бу­шек, мягонький.
Женя и Женька открыли тет­радки, при­го­то­вили ручки.
— Мы – дочери отца Федота. Наш батюшка рос сиро­той. Родом он из Воро­неж­ской земли, но отца с мате­рью поте­рял где-то в Орен­бур­жье. Кор­мился пода­я­нием. Было дело – замерз. Шел зимой в Сарак­таш, в тех краях степи. Варе­жек у него не было, оде­жонка – лос­кут на лоскуте.
Уви­дел сани, при­це­пился. Ездоки бога­тые попа­лись, сани с мехо­вым поло­гом, сами в тулу­пах. Слы­шали, что нищий маль­чишка на поло­зья встал, но даже не повер­ну­лись. Уже в селе упал наш батюшка без созна­ния. Око­че­нел. Нашлись-таки доб­рые люди, вод­кой оттерли. Бог сироту не оста­вил. Вырос, воз­му­жал. Батюшка был кра­си­вый, пел хорошо. Его мест­ный свя­щен­ник сна­чала в работ­ники взял. За кро­тость, за руки уме­лые полю­бил. Гра­моте стал обу­чать. Поста­вил в псаломщики.
Женька ни одного слова цели­ком не успел запи­сать, потом и вовсе закрыл тетрадку.
— Я без записи лучше запомню.
Женя тоже не успе­вала, но что-то все-таки в тет­ра­дочку вписывала.
— Батюшка сво­его добился, – рас­ска­зы­вала Вера Федо­товна. – Посвя­тили его во иерея. Иерей – свя­щен­ник. Слу­жил он сна­чала в каком-то селе возле Сарак­таша, а потом даже в городе, в Актю­бин­ске. Там-то его было и рас­стре­ляли. У совет­ской вла­сти Цер­ковь была глав­ным вра­гом. Яви­лись в дом крас­но­ар­мейцы, вывели батюшку во двор, поста­вили у навоз­ной кучи. Маму тоже вывели – смот­реть, а у нее на руках Ана­ста­сия Федо­товна, ей годочка еще не было, и за подол трое дер­жатся. Батюшке поз­во­лили помо­литься перед смер­тью. Про­чи­тал “Отче наш”, “Гос­поди, Иисусе Хри­сте”, “Царю Небес­ный” да и гово­рит: “Не знаю, за какую вину хотите лишить меня жизни. Но ска­жите мне, кто дети­шек этих будет кор­мить? Их ведь тоже на смерть обрекаете”.
Крас­но­ар­мейцы те же кре­стьяне: усо­ве­сти­лись, ушли. А ночью доб­рые люди в окно стук­нули: “Спа­сай­тесь. Зав­тра всех вас непре­менно рас­стре­ляют. Комис­сар при­ез­жал, сра­мил красноармейцев”.
Все нажи­тое бро­сили, корову, лошадь. Ушли. Дали батюшке при­ход в сосед­ней обла­сти. Под Куста­наем. Год про­слу­жил. Аре­сто­вали, отпра­вили в лагеря на три года… Время было голод­ное. Оста­лась у мамы одна Ана­ста­сия Федо­товна. Вер­нулся батюшка из тюрьмы, ему твер­дят: бро­сай попов­ское дело, в сче­то­воды сту­пай, но он поехал к вла­дыке. Вла­дыка дал ему при­ход в Челя­бин­ской обла­сти. Про­слу­жил наш стра­сто­тер­пец всего один месяц, а в тюрьму уго­дил на все десять. После тюрьмы сослали на Урал. Горо­док такой есть каторж­ный – Вер­хо­ту­рье. Вер­хо­ту­рье моя родина. Мне было три года, когда ссылка кон­чи­лась и батюшке дали при­ход под Мор­шан­ском. Это уже центр Рос­сии, там­бов­щина. Мордва там живет, хоро­ший народ. Батюшка годо­чек побыл на сво­боде. При­шли, взяли и – в Сибирь, в Крас­но­яр­ский край. Десять лет полу­чил, а в мор­шан­ской тюрьме батю­шек постре­ляли. Отси­дел отец Федот свой срок, домой на сан­ках при­ка­тил, мы тогда в Сарак­таше жили. Попут­чика ему Гос­подь послал доб­рого. Батюшка идти не мог, а маль­чику-попут­чику лет четыр­на­дцать-пят­на­дцать. На сча­стье, санки у него были. На сан­ках и при­вез стра­дальца нашего к дому. И ведь это не вся исто­рия. Церкви были закрыты, а люди узнали – свя­щен­ника из тюрьмы отпу­стили – и пошли. Кто ребя­ти­шек окре­стить, кто вен­чаться, пока­яться в гре­хах. Орен­бург­ский вла­дыка дал отцу при­ход в Абду­лине. Боль­шой посе­лок, теперь это город. На косты­лях батюшка слу­жил, обез­но­жил в тюрьме. Мура­вьи­ным спир­том лечили и выле­чили. А тут Ново­си­бир­ский мит­ро­по­лит позвал батюшку в Кеме­рово – горо­док там есть Гурьев. Батюшка поехал. Вос­ста­но­вил храм, да так хорошо, что вла­стям при­гля­нулся, не отдали храм Церкви. Опять на дому слу­жил, потом послали в город Тайгу. В храме разор, а сде­лать ремонт не поз­во­ляют. Отец наш сме­лый был чело­век, не боялся тюрьмы. Бывало, ска­жет: “Я Бога боюсь. За все свя­то­тат­ства – доро­гую цену пла­тить народу рус­скому”. Вот и в тот раз. Велел затво­рить ставни, чтоб света с улицы не уви­дели, и за одну ночь на свои деньги пре­об­ра­зил Божий дом… На покой ушел в год смерти. Ста­рень­кий уже был, боль­ной, но люди шли к нему, из даль­них горо­дов ехали. Упо­вали на молитву батюшки Федота.
— Ты рас­скажи им о бла­жен­ной Анне Бузу­лук­ской, – попро­сила сестру Ана­ста­сия Федотовна.
— Так это мы в книге читали.
— Все равно рас­скажи. А я так Анну Васи­льевну дев­чон­кой видела. Даже под­хо­дила к ней о батюшке спро­сить, когда его в Сибирь-то упекли. Она меня поце­ло­вала, а сама сме­ется: “Как Дед Мороз, при­е­дет Федот”. Я ничего не поняла. А батюшка вон как – на сан­ках домой пожаловал.
— Рас­ска­жите о бла­жен­ной! – раз­ле­пила губы Женя. Они у нее спек­лись, как от жара, пока слу­шала Веру Федотовну.
— Анна Васи­льевна чело­век была радост­ный, а время-то выда­лось жут­кое. Она то, что нужно, ска­жет чело­веку, а потом лепе­чет несу­свет­ное, не в уме будто бы. Но это была ее защита – с поло­ум­ной много не спро­сишь! – Вера Федо­товна поло­жила руку на руку Жене. – Я совет­ская учи­тель­ница, но в Божие чудеса верила и верю.
— Ныне и сата­нин­ские чудеса тво­рят изобильно, – ска­зала Ана­ста­сия Федо­товна. За сата­нин­ские чудеса жиз­нями пла­тят. О доб­ром будем гово­рить. – Вера Федо­товна улыб­ну­лась. – Одна­жды в Бузу­лук­ском храме ждали при­езда игу­ме­ньи из Тал­лов­ского мона­стыря. Нет и нет! А наша Анна Васи­льевна бегает вокруг церкви и кри­чит: “Цве­точки горят! Цве­точки горят!” Тут чело­век при­ска­кал: игу­ме­нью убили на дороге. В храме сде­лался пере­по­лох, кто-то уро­нил под­свеч­ник, бумаж­ные цветы и запы­лали… Анна бла­жен­ная и про­зор­ли­вица была, и цели­тель­ница. Об одном чело­веке пишут. Бык рогами его уда­рил, повре­дил позвоночник.
Еле-еле ногами дви­гал. Попро­сил домаш­них в цер­ковь отве­сти. Встал в уголке на колени, Бого­ро­дицу молит, Нико­лая Угод­ника: семья, дети, а он, един­ствен­ный кор­ми­лец,— инва­лид. Вдруг видит, про­би­ра­ется через толпу Анна Васи­льевна, к нему идет, улыб­ну­лась, ладо­шкой про­вела по позво­ноч­нику и – в боко­вую дверь ушла. Кон­чи­лась служба, встал боля­щий с колен – что такое? Палочка не нужна. Не болит спина. Поду­мал, в духоте разо­млел, но вышел из храма – не чув­ствует боли. Поприседал-здоров…
— Вот какая была у нас заступ­ница, молит­вен­ница! – ска­зала Ана­ста­сия Федо­товна. – Только и бла­жен­ную не поща­дили лютые вла­сти. В тюрьме умерла.
Все сидели при­за­ду­мав­шись. Тут Димка Куту­зов явился.
— Все! Дро­вишки у вас – лучше не бывает. Тюк­нешь – готово дело!
Вера Федо­товна до калитки про­во­дила ребят.
— Спа­сибо вам, милые. Созреет карика* – при­хо­дите. У нас три дерева. Смо­ро­динка есть, кры­жов­ник – полакомитесь.
— Это вам для вита­ми­нов! – ска­зал Димка. – А мы все равно при­дем. Все дрова ваши рас­пи­лим, рас­ко­лем, в сарай уложим.
Димке понра­ви­лось быть помощ­ни­ком. Он за дерев­ней даже на руках про­шелся. А Женя с Жень­кой не весе­ли­лись. Женька мол­чал-мол­чал да и сказанул:
— Все-таки рус­ским быть трудно.

^ Молитва

Мастера мужички начали раз­би­рать дере­вян­ную цер­ковь. Каж­дое бревно поме­чали, осмат­ри­вали. При­везли хорошо про­су­шен­ный руб­ле­ный лес. Из него гото­вили замену сгнив­шим вен­цам. Нахо­ди­лось и для ребят дело. Топор мно­гое умеет, если руки уче­ные. У Димки Куту­зова полу­ча­лось так хорошо, будто плот­ни­ком родился.
— А зна­ете, почему церкви ста­вили без еди­ного гвоздя? – спро­сил ребят бри­га­дир, он был среди плот­ни­ков самый моло­дой, но и самый мастеровой.
— Известно, почему! – хмык­нул Ленька Перо. – Гвоз­дей не было.
— Нет, бра­тец ты мой! Наши дедушки Бога любили.
Хри­ста ироды гвоз­дями при­ко­ла­чи­вали ко кре­сту. На Руси и пове­лось: гвозди в свя­том месте – лишнее.
Маль­чишки носы поза­ди­рали – работ­ники, на мозоли погля­ды­вали при дев­чон­ках. А девочки тоже маленько важ­ни­чали. Они уже цве­точки вязали, выши­вали крестиком.
Мно­гие ребята рисо­ва­ние счи­тали за балов­ство – после топора-то, но отец Илья уроки давал серьез­ные. Под­хо­дил к каж­дому, пока­зы­вал, объ­яс­нял. Ваня Рыжов сна­чала, как все, кув­шин рисо­вал, но в кув­шин от себя такой букет поста­вил – загляденье.
— Аи да Ваня! – обра­до­вался отец Илья.
После кув­шина рисо­вали стопку книг и батюш­кин крест, а Ваня сел в сто­ронке, и все о нем забыли. А когда отец Илья рисунки собрал, гля­нули – на Вани­ном отец Роман. Копия!
Моло­дец Ваня, но радость общая.
Отец Илья пред­ло­жил ребя­там в фут­бол поиг­рать. И сам играл. Он в одной команде, отец Роман в другой.
Хоро­ший был день. Вече­ром Женя ска­зала Женьке:
— Все купаться идут, давай вокруг озера обойдем.
— Давай! – заго­релся Женька. – Чего-нибудь разведаем!
Он себе не при­зна­вался, но ску­чал по Барашку. Ску­чал по оди­но­че­ству. Когда много людей – при­рода в сто­роне стоит, тебя ждет.
Они про­шли осин­ни­ком, по бар­хат­ному ковру мхов. Женьке чуди­лось – птицы в сердце у него поют, будто домой вернулся.
— Здесь крас­но­го­ло­вые должны расти!
— Красноголовые?
— Под­оси­но­вики. Я их, зна­ешь, как люблю! На пер­вом месте, конечно, белые, а на вто­ром… – Женька при­за­ду­мался. – Грузди тоже грибы зна­ме­ни­тые. Под­оси­но­вики, на тре­тьем… Ой, а про мас­лятки-то забыл. Эти в оди­ночку не рас­тут. Уви­дал гри­бок – разу­вай глаза. А петушки!
Махонь­кие, но чистое золото. Еще мохо­вички есть. Про опята-то я забыл! Бере­зо­вые опята – с одного пенька два ведра наломаешь.
— Выхо­дит, все грибы у тебя на пер­вом месте! – засме­я­лась Женя.
— Все! Я еще про вол­нушки забыл. Розо­вень­кие! Усмот­ришь – сердце зами­рает. И сыро­ежки я люблю. А сморчки! Вот где гриб­ная тайна. На чело­ве­че­ский мозг похожи, – по лбу себя хлоп­нул. – Чудак! Рыжики-то, рыжики!
Они снова вышли к озеру.
— Посмотри, какие цветы! – Женя даже ладо­шки сложила.
— Лилии! Обыч­ное дело. Сорвать?
— Ну зачем же?!
— Зна­ешь, как они пах­нут здо­рово! – и тут Женька схва­тил девочку за руку. – Тихо!
У камы­шей сто­яла боль­шая белая цапля, а на камы­шах, на зеле­ных, высо­ких, лежали насти­лом про­шло­год­ние камы­шинки, сухие.
— Это гнездо! – про­шеп­тал Женька. – Обойдем.
Они отсту­пили в лес, а когда вышли на луг, ока­за­лись возле двор­цов новых русских.
— Бачки! – уви­дел Женька и голову при­гнул. – Ста­рика видишь?
Ста­рик накло­нялся над бач­ком, что-то высмат­ри­вал, выужи­вал, про­бо­вал. Женя вдруг кину­лась бежать, Женька угнаться за ней не мог. Оста­но­ви­лись в осин­нике. Женя обняла деревце и никак не хотела повернуться.
— Ну ты чего? – спро­сил Женька. – Теперь ведь много бедных!
Она вытерла рука­вом глаза.
— Мы ведь, Женька, ничего не можем сде­лать… Ни для кого! Мы – дети! Мы ничего не можем!
— Можем, – ска­зал Женька. – Давай помо­лимся о бедных.
— О всех надо молиться! О всем народе, о всей Рус­ской земле… Надо самую, самую силь­ную молитву узнать у батюшки.
— Давай “Отче наш” про­чи­таем, “Бого­ро­дице, Дево, радуйся”. А когда про­чи­таем, попро­сим: пусть не будет про­кля­тых бачков.
— Не бач­ков – голод­ных пусть не будет. Это ведь богачи уво­ро­вали все богат­ства. – Женя пла­кала и уже не скры­вала лица. – Женька, они ведь и нашу с тобой жизнь хотят украсть.
— Как?!
— Про­да­дут… Они же все про­дали. Теперь только люди оста­лись… И людей про­дают, чтоб сердце взять, почки…
— Лицом на восток повер­нись! – ска­зал Женька. Про­чи­тал “Отче наш”. Женя – “Бого­ро­дицу”. И опять у нее слезы закапали:
— Не будет по-нашему. Уж очень много зла.
— А ты верь! – рас­сер­дился Женька. – Ты не злу верь, а Иисусу Хри­сту. – Иисус Хри­стос! Про­гони воров с Рус­ской земли!
Женька упал на колени, пере­кре­стился и поце­ло­вал землю.

^ Золото

В мона­стырь при­е­хали три монаха: отцы Фера­понт, Тихон, Алек­сий. Отец Фера­понт, как и отец Роман, был роста вели­кого, но чело­век тишай­ший, от него ни еди­ного слова не слы­шали, вме­сто слов взды­хал или улы­бался. Отец Алек­сий был из воен­ных, до капи­тана дослужился.У Тихона усы, как дымок. Совсем еще моло­дой. Взялся пол в храме пере­ло­жить. Ребята ему помо­гали уби­рать ста­рые испор­чен­ные плиты.
Начали сни­мать ста­рые полы и в брат­ском корпусе.
Ту поло­вицу Женька под­ни­мал вме­сте с Лень­кой Пером. Ленька вста­вил топор в щель, Женька потя­нул, ржа­вые гвозди заскре­же­тали, выходя из пере­кры­тий, и откры­лась яма. Внизу, среди тьмы, бле­стело что-то вити­е­ва­тое, желтое.
— Ша! – Ленька ладо­нями словно бы все рты заткнул. – Золото! Раз­де­лим поровну.
В яму загля­нул Косолапов:
— Цветы золо­тые. Тут вон сколько.
— Ша! – Ленька отстра­нил Петра Вели­кого, ото­дви­нул Женьку, поста­вил поло­вицу на место. – Ночью придем.
Глаза у бро­дяжки бле­стели. Начи­на­лось что-то нехо­ро­шее. Все замерли, смот­рели на Леньку, и вдруг Петр Вели­кий толк­нул Немо и кинулся на улицу, крича во все горло:
— Золото нашли! Золото нашли!
Через пол­часа весь лагерь был в брат­ском кор­пусе, поло­вицы над ямой подняли.
Начали доста­вать спрятанное.
— Ты ошибся, Ленька, – ска­зал отец Илья. – Находка ваша много дороже золота. Это иконостас.
— Здесь иконы! – крик­нул из ямы Димка Кутузов.
— Гос­поди! Какой пода­рок к празд­нику Тво­ему! – воз­ро­ко­тал отец Роман и запел тро­парь: “Бла­го­сло­вен еси, Хри­сте Боже наш, Иже пре­мудры ловцы явлей, нис­по­слав им Духа Свя­таго, и теми улов­лей все­лен­ную, Чело­ве­ко­любче, слава Тебе”.

^ Праздник

На Тро­ицу всем лаге­рем при­шли в Ола­душки. Возле пожар­ного сарая устро­или концерт.
Кто жил ближе, при­несли ска­мейки, табу­ретки. При­поз­дав­шие сто­яли. Батюшка Илья всех бла­го­сло­вил, поздра­вил с праздником.
— Мы в гре­хах, как в сне­гах, – ска­зал батюшка, – но Тво­рец мира нам даро­вал познать Себя ближе, нежели вет­хо­за­вет­ным пра­от­цам. Нам открыта див­ная жизнь
Свя­той Еди­но­сущ­ной Тро­ицы: Отца, Сына и Свя­того Духа. Гос­подь Бог в Суще­стве Своем непо­сти­жим, Он пре­выше вся­кой мате­рии, Он испол­нен любви, ибо Сам есть Любовь. Вот почему Гос­подь Бог с нами. А если Бог снами – наше буду­щее светло…
Отец Илья замол­чал, смот­рел на лица.
— Да, бра­тья и сестры! Испы­та­ния, выпав­шие на нашу долю, на долю отцов и мате­рей, деду­шек и бабу­шек, – жесто­чай­шие. Горе не знает лит­ров, кило­мет­ров. Тяже­сти его на весах тоже не взве­сишь, а вот уме­ща­ется в сердце. Не пере­жить бы вам всего, но Свя­той Дух под­дер­жи­вает нас, уте­шает, радует. Жизнь в Духе Свя­том нача­лась для чело­ве­че­ства в Пяти­де­сят­ницу по Вос­кре­се­нию Гос­пода Иисуса Хри­ста. Языка Свя­того Небес­ного Огня сошли на апо­сто­лов, а через апо­сто­лов тот Огонь пере­дался наро­дам земли и нашему рус­скому народу. С той Пяти­де­сят­ницы и живет на земле Цер­ковь Хри­стова. Думаю, вам теперь понят­нее, почему свя­щен­ники так настой­чиво зовут людей в цер­ковь. В церкви хра­нится тайна неиз­ре­чен­ной любви Свя­той Троицы.
— Батюшка! Батюшка! – гово­рили жен­щины. – Нам плохо без церкви. Спа­сибо тебе за труды! Скоро и у нас, греш­ных, будет Божий храм.
Пока батюшка раз­го­ва­ри­вал с жите­лями Ола­ду­шек, постро­ился хор. Начали с величания.
Женьке пока­за­лось – нико­гда они не пели так хорошо. С ребя­тами сто­яли монахи. Голоса у всех кра­си­вые. Отец Роман роко­тал, будто гроза небес­ная – бревна в сарае стали поскри­пы­вать, того гляди – раскатятся.
После хора играла на баяне Женя. Сна­чала Баха, суро­вое, потом весе­лое, русское.
— Эдак мы в пляс пой­дем! – сме­я­лись деды.
Женю сме­нил Косо­ла­пов. Стихи прочитал.
— Граф Алек­сей Кон­стан­ти­но­вич Тол­стой! – крик­нул он звонко. – Отры­вок из поэмы “Иоанн Дамас­кин”.
Вы, чьи луч­шие стремленья
Даром гиб­нут под ярмом,
Верьте, други, в избавленье,
К Божью свету мы грядем!..
Женька уди­вился: Петр Вели­кий вти­хо­молку выучил такие длин­ню­щие стихи. Ста­рушки рты пооткрывали.
То слы­шен всюду плеск народный,
То лико­ва­нье христиан,
То сла­вит речию свободной
И хва­лит в пес­нях Иоанн,
Кого хва­лить в своем глаголе
Не пере­ста­нут никогда
Ни каж­дая былинка в поле,
Ни в небе каж­дая звезда.
Петр Вели­кий под­нял руки к небу, хотя звезд еще не было, и покло­нился. Ему хло­пали, как насто­я­щему арти­сту, а Женьку дрожь била – его черед выхо­дить перед людьми.
Спел мамину любимую:
Не слышно шуму городского,
За Нев­ской баш­ней тишина,
И на штыке у часового
Горит пол­ноч­ная луна.
Песня была печаль­ная, бабушки-ола­душки всплакнули.
— Еще спой! – попро­сила Вера Федо­товна. – Какой голос-то серебряный.
У Женьки был сек­рет, гля­нул на Женю и запел:
Слети к нам, тихий вечер,
На мир­ные поля! Тебе поем мы песню,
Вечер­няя заря.
Уж в этой-то песенке ничего жалост­ного, но бабушки носами хлю­пали дружно.
— Эй, парень! – крик­нули из зад­них рядов. – Чего-нибудь такое давай! Забористое!
Женька поис­кал гла­зами отца Илью. Тот кивнул.
— Одно­звучно гре­мит коло­коль­чик… – запел Женька и сам услы­шал – тихо на земле. И словно бы где-то зве­нело, должно быть, от тишины. Песня кон­чи­лась, бабушки всплак­нули в тре­тий раз, а к Женьке подо­шел парень в майке с ков­боем. Мед­ленно достал какую-то бумажку, послю­ня­вил и ляп­нул Женьке на лоб:
— Гоно­рар! – и ушел.
Женька невольно мах­нул рукой, бумажка закру­жи­лась в воздухе.
— Тыща­руб­ле­вая! – ахнула жен­щина с пер­вой скамейки.
— Моя пен­сия! Вот богатеи-то!
— Мне ничего не нужно! – крик­нул Женька, оти­рая рука­вом лоб.
Отец Роман нагнулся, под­нял деньги:
— Мы при­ни­маем вся­кую мило­стыню. Хочу сооб­щить жите­лям села: детей, оби­та­ю­щих в бро­шен­ном клубе, наш мона­стырь берет на воспитание.
Кто-то сказал:
— Да вам самим-то жить негде!
— Это правда, но Гос­подь не оста­вит нас.
В лагерь воз­вра­ща­лись вме­сте с питом­цами отца Ильи монахи и бродяжки.
— Еще бы ребят из Ола­ду­шек к нам! – ска­зал Ваня Рыжов.
Все посмот­рели на отца Илью.
— Бог даст, в сле­ду­ю­щем году боль­шой устроим лагерь. Про­шли мимо двух­этаж­ного дома семей­ства Хомутовых.
— Кур­кули! – Ленька Перо поло­жил в рот четыре пальца и свистнул.
— Какие же они кур­кули? – воз­ра­зил батюшка Илья. – Огром­ное семей­ство. У стар­ших ребят лег­кие сла­бые. Спа­сибо дет­скому фонду – всех дети­шек в сана­то­рий направили.
— И мы теперь в сана­то­рии, – ска­зала Немо. – На про­стын­ках спать будем.

^ Ясное Око

Утром была служба, сла­вили Духа Свя­того. После зав­трака Женьку послали отне­сти хлеб Вере Федо­товне и трем ее сосе­дям. Он шел мимо дома Хому­то­вых и уви­дел на ска­ме­ечке ста­рушку в белом платке. Это была Татьяна Ива­новна, пра­ба­бушка моло­дых Хомутовых.
“У них ведь тоже хлеба нет”, – поду­мал Женька.
Подо­шел к Татьяне Ива­новне и дал паленину*:
— Ради праздника!
— Спа­сибо тебе, доб­рый чело­век! – глаза у бабушки смот­рели весело. – Хле­бу­шек сла­док, но уго­стил бы ты меня песен­кой. Уж больно пел вчера хорошо, а я дома сидела.
— Ладно, – ска­зал Женька, поогля­ды­вался – вроде бы никого.
Запел:
— Среди долины ров­ная, на глад­кой высоте, цве­тет, рас­тет высо­кий дуб в могу­чей красоте…
Начал, стес­ня­ясь, а потом разо­шелся. Ста­рушка радостно кивала головой:
— Правду люди о тебе гово­рили: соловушка.
— Меня мама сини­цей зовет.
— Далеко, высоко летать синичке этой! – бабушка вдруг взяла Женьку за руку. – Ты себя береги. К нам, в Ола­душки, с ребя­тами сво­ими при­ходи. С ребя­тами, слышишь?
Пере­кре­стила. Женька постоял, заки­нул мешок с хле­бом на плечо.
— До свидания.
— Ангела тебе в дорогу! – и, когда он пошел, оклик­нула: – На тебе ведь тоже язы­чок-то огненный!
Женька раз­дал хлеб и, воз­вра­ща­ясь, на краю леса уви­дел белку. Белка про­текла ручей­ком по стволу дерева до вер­шины, пере­ле­тела на сосед­нее. Женька невольно пошел за ней – и уви­дел поляну незабудок.
“Вот куда Женю надо привести”.
Сел да землю, кос­нулся ладо­нью цве­тов. И вдруг вспом­нил дере­вен­ское про­звище бабушки Хому­то­вой – Ясное Око. Ска­зала вот про огнен­ный язы­чок, пошу­тила, а слова жгутся.
Женька пово­дил рукой над голо­вой – прохладно.
На Бара­шек захо­те­лось, к рощам дубо­вым. Бычки-то небось соскучились.
Что-то щелк­нуло по руке. Посмот­рел – вот те раз! – птичка капельку уронила.

^ Иконописцы

Батюшка Илья рас­ска­зы­вал об ико­нах, най­ден­ных в тайнике.
— Как это наглядно! Вот икона восем­на­дца­того века. Фон вокруг Бого­ро­дицы с Мла­ден­цем голу­бой – в ста­рых ико­нах такое недо­пу­стимо. Цветы – вполне реаль­ные розы. Древо жизни кру­жев­ное, наряд­ное. Круг­лые иконы на древе – как бы ягоды. В ликах царей и свя­тых сохра­нено порт­рет­ное сход­ство. А вот икона сем­на­дца­того века. Письмо бога­тое, мно­же­ство дета­лей. Всюду золото. Так писали мастера Стро­га­нов­ской школы. Стро­га­новы – самые зна­ме­ни­тые купцы того вре­мени. А вот вам еще более ста­рое письмо. Век, должно быть, пят­на­дца­тый. Четы­рех­част­ная икона. Но сна­чала кто мне ска­жет, каким биб­лей­ским собы­тиям посвя­щены сюжеты?
Женька стрель­нул рукой, но убрал.
— Ваня Рыжов, ты у нас молчун!
— Я не все знаю, – ска­зал Ваня. – Чело­век в белых пеле­нах, выхо­дя­щий из тьмы пещеры, – вос­крес­ший Лазарь. Его Хри­стос вос­кре­сил. Вто­рая икона сверху – “Тро­ица”. За сто­лом Бог в Трех Лицах, а у стола пра­о­тец Авраам и Сарра, жена его. Внизу справа – “Сре­те­нье”. Это Бого­ро­дица, это Симеон Бого­при­и­мец, в руках у него Мла­де­нец Хри­стос… Чет­вер­тую не знаю.
Женька снова стрель­нул рукой.
— Слу­шаем тебя, Евгений.
— На чет­вер­той иконе боль­шой чело­век – еван­ге­лист Иоанн, а тот, кто пишет, – Про­хор, уче­ник. Иоанн дик­тует свое Евангелие.
— Молодцы! – батюшка Илья был дово­лен. – А вот теперь давайте вгля­димся, как это напи­сано. Ста­рые мастера сна­чала на доску накле­и­вали пово­локу – льня­ную, ино­гда пень­ко­вую. Пово­локу грун­то­вали – нано­сили слой мела или але­бастра. Этот грунт и назы­ва­ется – лев­кас. Шли­фо­вали лев­кас руками подолгу, чтоб на века. Ну вот, доска при­го­тов­лена. Пора браться за рису­нок. Рисо­вали углем, если все полу­ча­лось, как надо, линии обво­дили чер­ной крас­кой, а нимбы, лики, кон­туры фигур, гор, дере­вьев, домов про­ца­ра­пы­вали. Этой рабо­той зани­ма­лись зна­мен­щики. Рос­пись начи­нали с золо­че­ния. Накла­ды­вали тон­чай­ший слой золота или серебра на фон, на ризы. Крас­ками писали в несколько при­е­мов. Сна­чала про­ра­ба­ты­вали фон, горы, города, храмы, потом одежду и, нако­нец, лики… Тут много вся­ких тайн, мы еще об этом будем гово­рить. Но глав­ная тайна вели­ких ико­но­пис­цев древ­но­сти – краски. Краски в при­роде искали: глина, мине­ралы… Нынеш­ние худож­ники пишут хими­че­скими крас­ками. Сме­ши­вают несо­еди­ни­мое. В девят­на­дца­том веке тоже такое бывало. Про­хо­дит пять­де­сят-сто лет, и кар­тина погасла. Краски убили друг друга. Под­няла руку Немо:
— А вот когда меня окре­стят… Вот когда я научусь молиться… Вот помо­люсь я иконе – Бого­ро­дица пока­жет мне лицо моей мамы?
У Женьки каму­шек от таких слов в живот упал, а батюшка погла­дил девочку по головке:
— Бого­ро­дица не оста­вит тебя.

^ Белое слово

Целых две недели сто­яла жара. Рабо­тали и купа­лись. Отец Илья даже не уме­ю­щих пла­вать научил брассу, а пла­вать не умели все бро­дяжки. Брасс – стиль лягу­ша­чий, но ведь моряцкий.
При­ез­жали Вера Гера­си­мовна с мамой Ингой. При­везли таз варе­ни­ков и кор­зину пирожков.
На дру­гой день Женька понес пирожки – уго­стить Веру Федо­товну, Ана­ста­сию Федо­товну, Ясное Око.
— Опять один при­шел! – всплес­нула руками пра­ба­бушка Хомутовых.
— Ребята помо­гают дом соби­рать. Дом при­везли для мона­хов. У нас стоял, на дру­гом берегу Барашка, а девочки пла­ща­ницу выши­вают… Все из-за мамы. Напекла пиро­гов – меня и послали. Бабушка пере­кре­стила Женьку, а он немножко сер­дился: “Чего она за меня боится? Чай, не маленький”.
Вера Федо­товна пирожки рас­хва­лила, хотела само­вар ста­вить, но Женька в мона­стырь торо­пился. Обе ста­рушки вышли из дома про­во­дить гостя, а на улице весе­лье. Ребята и девочки из-за озера шли по селу, а за ними на колен­ках, под­ни­мая пыль, ползла вся мест­ная мелюзга.
Женька сна­чала не понял, что это за игра такая, но Вера Федо­товна взя­лась за сердце:
— Боже мой!
Те, что в шор­тах, в аме­ри­кан­ских бейс­бол­ках, выстра­и­вали ребя­ти­шек в линию, отхо­дили шагов на два­дцать, и кто-то один из них бро­сал в воз­дух горсть монет. Девочки и маль­чики сры­ва­лись с места, сши­бали друг друга, под­ни­мали рев, а побе­ди­тели, ухва­тив­шие руб­ле­вые, а то и пяти­руб­ле­вые монеты – вопили от радости.
— Неужели вам не стыдно! – закри­чала на приш­лых Вера Федотовна.
— Умолкни, совок, а то помо­жем! – отве­тила ей девочка в бело­снеж­ной тен­нис­ной форме.
Парень, при­кле­ив­ший Женьке на лоб тысяч­ную бумажку, снял с головы бейс­болку, покло­нился, но вме­сто изви­не­ния выру­гал ста­рую учи­тель­ницу грязно и подло. Парни и девочки, хохоча, повто­ряли его слова друж­ным хором.
Женька выско­чил за калитку.
— У вас на язы­ках черви заве­дутся! Руга­тель­ные слова – от сатаны. Вы не Веру Федо­товну руга­ете – Бога.
— Откуда ты взялся, мужи­чок с ного­ток? – изу­мился дари­тель тысячерублевок.
— Да оттуда же! – и срам­ное слово лоп­нуло на розо­вых губах тен­ни­систки, как без­об­раз­ный пузырь жвачки.
— Вы одеты в белое, а сами – чер­ные! – крик­нул Женька в отча­я­ньи. – Если вы не попро­сите про­ще­ния, если вы нерас­ка­е­тесь – вы ста­нете слу­гами нечистого.
У кали­ток домов появи­лись хозяйки, зашу­мели на приш­лых, разо­брали своих пере­ма­зан­ных ребятишек.
— Моло­дец! – хва­лили жен­щины Женьку. – Задал им жару, ишь – наг­лые. Хозя­ева жизни.
Женька ухо­дил из Ола­ду­шек героем, но сам тру­сил: заозер­ные дач­ники все стар­ше­класс­ники. Под­сте­ре­гут – не убежишь.
Напро­ро­чил. Корот­кой доро­гой – вдоль озера – поосте­регся идти. Бежал по посад­кам лист­вен­ницы. Там мет­ров через три­ста – стройка и свои.
Они вышли из-за деревьев.
— Доб­рый вечер, Карузо!
— Я не Карузо, – отре­зал Женька.
— Ну и дурак! – ребята засме­я­лись. Его обсту­пили, но не трогали.
— Как он нас обо­звал? – спро­сил своих парень с аме­ри­кан­ским фла­гом во весь живот.
— Не обо­звал – похва­лил! – не пожа­лев­ший для Женьки тысячу погла­дил его по шее.
— Мы – слуги сатаны! Мы – слуги сатаны! – девочки вру­били музыку, дер­га­лись, кор­чили страш­ные рожи.
Женька хотел про­рваться, но его схватили.
— Зна­чит, ты Бога боишься? – спро­сил “аме­ри­ка­нец”.
— Боюсь! – крик­нул Женька, он мог только кри­чать, чтоб не заплакать.
Они устро­или хоро­вод, грязно руга­лись ему в лицо, и девочки ребя­там не уступали.
— Попик, смотри! – “аме­ри­ка­нец” пока­зал язык. – Ни еди­ного чер­вячка. Давай и ты!
Рыжень­кая девочка с весе­лыми вес­нуш­ками на щеках достала из кар­машка деньги:
— За каж­дое похаб­ное слово – десять рублей.
— Начи­най, малый! – сме­я­лись парни. – Рабо­тенка не пыльная.
Женька мотал голо­вой, давясь слезами.
— А давайте из него муче­ника сде­лаем! – пред­ло­жил “аме­ри­ка­нец”. – При­вя­жем к дереву. Если комары за ночь не сожрут – будет жить. Глав­ное, поум­неет. Женьку пово­локли к лесу.
— Гос­пода! Тут мура­вей­ни­чек! – угля­дела теннисистка.
— Пусть мураши его пожарят.
С Женьки содрали штаны. Завели руки за ствол березки, шта­нами скру­тили руки. Для ног нашлась бечевка.
— Ругайся! – при­ка­зала тен­ни­систка, пома­хи­вая перед Жень­ки­ными гла­зами деньгами.
— Ребята, может, он за шоко­ладку ругнется?
— Жвачку ему покажите!
— Муравьи! – взвизг­нула тен­ни­систка, сме­тая с ног неви­ди­мых злодеев.
— Оста­вим – подох­нешь! – пре­ду­пре­дил “аме­ри­ка­нец”.
— Или, может, на Бога наде­ешься? А ну-ка помолись!
Глаза у Женьки были полны слез, но он не плакал.
— Давайте выпо­рем его! – осе­нило “аме­ри­канца”. – У кого ремни есть – рем­нями, осталь­ные пру­тьев наломают.
— Розги! Розги! – хохо­тали девочки.
— Ну, зови сво­его Бога! – “аме­ри­ка­нец” мед­ленно вытя­ги­вал из петель на шор­тах наряд­ный ремень.
И уви­дел девочку, вышед­шую из леса:
— Настька, под­гре­бай сюда! У нас тут потеха.
Девочка была высо­кая, она и голову дер­жала высоко.
Гля­нула на Женьку оле­ньими гла­зами. Про­тя­нула буке­тик коло­коль­чи­ков “аме­ри­канцу”.
— Подержи! – и белой, с розо­выми длин­ными паль­цами, рукой вытя­нула ремень.
“Гос­поди, не оставь!” – вскрик­нула душа Женьки.
Оле­ньи глаза, розо­вые пальцы – и такая же, такая же! Настька, накру­чи­вая на ладонь ремень, шаг­нула к дереву, раз­вер­ну­лась и вре­зала пряж­кой “аме­ри­канцу” в лоб.
— Настька! Ты про­тив нас! – взвизг­нула теннисистка.
— Вы сами про­тив себя. Прочь! Все прочь! – повер­ну­лась к Женьке. – Они дури накурились.
Бро­сила ремень, раз­вя­зала ему руки.
— Настька, я тебя разо­рву! – “аме­ри­ка­нец” смот­рел на свою ладонь с пят­ныш­ком крови.
И тут замы­чала корова, что-то оглу­ши­тельно щелк­нуло. Дач­ники кину­лись бежать.
— Ты насто­я­щий парень. А их не кляни, пожа­лей! – ска­зала Настька и побе­жала дого­нять своих.
К Женьке подо­шел пас­тух с кну­том на плече. Удивился:
На мура­вей­ник, вишь, поста­вили! Кусали?
— Не знаю, – ска­зал Женька, наде­вая штаны.
— Мура­вьи­ная кис­лота – самое доб­рое лекар­ство. Напользу пой­дет. За что они тебя?
— За белое слово.

^ Печник

Пас­тух не отпу­стил Женьку одного. В мона­стырь при­вел. При­шлось рас­ска­зать все, как было. А еще через день отец Илья отвез Женьку домой. Не испуга ради. Дядька Хле­бу­шек ждал сво­его ученика.
Работа им пред­сто­яла в доме Жени. Мама Инга ска­зала мастерам:
— Пусть печь будет боль­шая, воис­тину рус­ская. Ста­нем худо жить, на печи в Кремль поедем. В Кремле не при­ве­тят, не услы­шат кре­стьян­ского слова, мах­нем за три­де­вять земель.
Ста­рую печку, махонь­кую, дымя­щую, Дмит­рий Льво­вич сам разо­брал. При­вез новый кир­пич, при­го­то­вил песок и глину. Дядька Хле­бу­шек по кир­пи­чам молот­ком посту­чал, ухом послушал.
— Ну дру­гих нынче нетути! Песок, вижу, с Барашка. Золото, а не песок.
Помял паль­цами глину, на кон­чик языка взял:
— Глина не годится. Возле Утеса нако­пай. Там глина, как масло, и цве­том – серебро небесное.
Начали спо­за­ра­нок. Перед рабо­той на крыльце поси­дели, будто ждали чего-то. Так оно и было. Как сол­нышко вспых­нуло пер­вой своей искор­кой, дядька Хле­бу­шек тот­час встал, перекрестился:
— С Богом!
Женька взялся кир­пичи тас­кать, но Дядька Хле­бу­шек оста­но­вил его:
— Много ли у нас печей-то впе­реди – всем газ пода­вай! Нет, голуб­чик, в уче­ни­ках тебе ходить – вре­мени нет. Гла­зами учеба дол­гая. Ты будешь печку класть, я гля­деть, под­ска­зы­вать, подмогать.
— А кто же кир­пичи будет носить?
— Хозяин с хозяйкой.
Женька покрас­нел, но Дмит­рий Льво­вич сказал:
— Я с удовольствием.
Печь клали с под­пе­чью, с печур­ками, с лежан­кой, про гол­бец* тоже не забыли.
Вера Гера­си­мовна ахнула, узнавши, кто печку-то сосе­дям кладет.
— Женька! Какие у тебя силенки? Кир­пич, небось, мало поло­жить. Нажать надо, да чтоб не вкось – ровнехонько.
— Я ста­ра­юсь, – Женька даже вздох­нул немножко. – А что не так – Дядька Хле­бу­шек рядом.
— Ну, если подправляет…
— Нет, не под­прав­ляет, – пока­чал голо­вой Женька, – пока­зы­вает. Я сам подправляю.
— Гос­поди! Гос­поди! – пуще пере­пу­га­лась Вера Гера­си­мовна. – Коль печка-то зады­мит да коли тепло-то дер­жать будет худо…
— Коли, коли! – рас­сер­дился Женька.
— Про­сти, сыно­чек! Не то язык мелет. Со страху! – по голове Женьку погла­дила. – Больно молод печник-то.
Женька и сам, отправ­ля­ясь через Бара­шек, тре­пе­тал: вдруг чего не так. Но нача­лась работа, и тут уж неко­гда в пугалки играться.
Целых три дня выво­дил Женька под. Выгла­жи­вал, будто это стекло для телескопа.
— Потерпи, хозя­юшка, – гово­рил Дядька Хле­бу­шек маме Инге. – Под – душа печи. Огонь с подом, как отец с сыном.
Под готов – берись за свод – и свод выглаживали.
— Печ­нику лиш­ний день ста­ра­нья, а для печи это годы вер­ной службы дому, – поучал Дядька Хлебушек.
Загнетке, куда жар сгре­бают, тоже вни­ма­ние оказали.
— Печ­ник любя – и печка любя! И сва­рит, и согреет. Трубу опять-таки выво­дил Женька, а вот вер­шил ее сам Дядька Хлебушек.
— Труба делу нашему – венец, – ска­зал Дядька Хле­бу­шек, оти­рая слезы с глаз. – Вет­ром, что ли, надуло?
Они сидели на коньке, отдыхали.
Про­стор! – улы­бался Дядька Хле­бу­шек. – Печ­ник мается с кир­пи­чами в тес­ноте – то в печи, то под печью, тер­пит, а награда за тер­пе­ние – про­стор. Можно небо рукой потрогать.
Отпу­стил Женьку:
— Одному мне надо побыть. Бог мило­стив, но годы берут свое. Может, послед­ний раз по крыше бел­кой скачу.
И вот при­шел день испытания.
В печь поло­жили бере­зо­вых дров. Дядька Хле­бу­шек при­нес в своем мешке пучок сос­но­вой лучины.
— Пра­де­душки наши гова­ри­вали: лучина с верою – чем не свеча? Ну, печенька, рабо­тай! – погла­дил, как родную.
Жень­кины роди­тели тоже при­шли к дому сосе­дей. Петр Пет­ро­вич празд­нич­ный костюм надел, серый с отли­вом – пра­ви­тель­ствен­ный. Вера Гера­си­мовна была в домаш­нем, сгла­зить боялась.
Все сто­яли на улице, ждали, куда пой­дет дым – в трубу или в окно.
— Ну! – ска­зал Дядька Хле­бу­шек. – От хозя­ина пусть вет­ром пах­нет, от хозяйки – дымом.
Мама Инга пошла зажи­гать огонь. Женька стоял рядом с учи­те­лем и чув­ство­вал – ладони мок­рые. Отер о штаны. Раз, дру­гой. Не жарко, а чего-то потеют.
Мама Инга все не выхо­дила, и Вера Гера­си­мовна не утер­пела, пошла к маме Инге на помощь. Время тяну­лось, а дыма не было. Женька почув­ство­вал – сердце у него в тяже­лен­ную каплю сжимается.
Но вот обе мамы вышли, Жень­кина и Женина, а над тру­бой воз­дух задро­жал. Дым выпорх­нул лег­кий, едва раз­ли­чи­мый, потя­нулся в небо, выше, выше, выше…
— Стол­бом! – ска­зал Дмит­рий Льво­вич. – Не зря кир­пи­чики-то я таскал.
— Стол­бом – к вёдру! – Петр Пет­ро­вич подо­шел к Дядьке Хле­бушку, пожал руку.
— Ему пер­вому! – пока­зал ста­рый печ­ник на Женьку.
— Сле­ду­ю­щая печка – наша! – покло­ни­лась Дядьке Хле­бушку Вера Гера­си­мовна. – Спа­сибо за науку, за сына…
Все к нам! – при­гла­сил Петр Пет­ро­вич. – У нас стол готов.
— На ско­рую руку! – поскром­ни­чала Вера Герасимовна.
— Ваш стол, а наш мед, – ска­зал Дмит­рий Львович.
— Ладно, – согла­си­лась мама Инга. – Но обед из новой печи за нами.
Сгра­ба­стала Женьку и расцеловала.
— Ну, как он? – спро­сил Дядьку Хле­бушка Петр Петрович.
— Печ­ник! – ска­зал ста­рый мастер и поло­жил Женьке в руки свой мастерок.
Все что-то гово­рили, все дотра­ги­ва­лись до Женьки, и он вдруг бро­сился бежать. Пря­ми­ком через Бара­шек, в луга, и очу­тился на горо­хо­вом поле.
Сердце сту­чало, он смот­рел на масте­рок, тро­гал его края, смот­рел на руко­ятку: в руко­ятке хра­ни­лось тепло Дядьки Хлебушка.
Женька лег на землю – вот они, стручки. Пол­не­хонь­кие! Ел вволю и – заску­чал. Без Жени у гороха сла­дость не та.
Сидел, смот­рел на цер­ковь. Купола синие, со звез­дами. Облака кре­сты обте­кают. На небе своя река. Уж она-то не мелеет. Осе­нил себя крест­ным знамением.
— Гос­поди, поми­луй! – душа пере­пол­ня­лась бла­го­дар­но­стью, но слов не было. – Гос­поди, поми­луй! – снова ска­зал Женька. И заплакал.
Подо­шел к церкви – заперто. Дом батюшки тоже на замке – семей­ство все еще не переехало.
Побе­жал на Бара­шек. А Бара­шек он и есть бара­шек ‑волны завит­ками, насто­я­щее золо­тое руно. У Женьки книжка такая есть.
Жаром вдруг обдало. Все печка да печка, а бычки! В их доме песни запели, но Женька летел в дру­гую сто­рону по про­сто­рам поймы. Бычки щипали траву, а все-таки почу­яли его. Под­ни­мали морды, смотрели.
— Вот он я! Вот он! – крик­нул быч­кам Женька, под­ле­зая под проволоку.
Бычки тяну­лись к нему влаж­ными носами. Он подо­шел к каж­дому, каж­дого погла­дил, каж­дому поче­сал под­гру­док. Они ждали его ласки.
— Не забыли вы меня! – у Женьки даже в носу захлю­пало от чувств.
И тут он уви­дел еще один загон, с телятами.
— Ладно, ребята! – ска­зал Женька быч­кам. – Пойду с моло­де­жью зна­ко­миться. А вы ешьте, трава-то вон какая соч­ная. Тепло. Дожди тоже теплые.Поглядел из-под руки на дубраву.
— Рано­вато, а боро­вички-то могут пойти.

^ Дома

Отец и мать после пир­ше­ства спать легли рано.
Женьке было оди­ноко. Вышел на крыльцо зарю проводить.
Об орлах почему-то заду­мался. В лагере денек-дру­гой погла­зели на гнездо, поудив­ля­лись и при­выкли. Орлы и орлы.
Монахи решили не вос­ста­нав­ли­вать купол, покуда птенцы не улетят.
“Хорошо бы, – думал Женька, – в каж­дой дуб­раве заве­сти по орли­ному гнезду. Заве­дутся орлы – вер­нется на землю время богатырей”.
Это была еще одна Жень­кина тайна. Он очень хотел, чтобы Рус­ская земля снова стала богатырской.
Облака на краю Семиб­рат­ской поймы розо­вели, золо­ти­лись да и пых­нули ярым огнем. Дра­кон из всех две­на­дцати голов пла­ме­нем дох­нул. Облака, как птицы, как стая огнен­ных птиц.
Женька потро­гал мускулы на руках – вере­вочки… И пошло перед гла­зами: тот, с аме­ри­кан­ским фла­гом на пузе, тен­ни­систка – ангел без кры­лы­шек, богач с тыся­че­руб­лев­кой. Перед бога­ты­рем на колен­ках бы ползали.
Женька зажму­рился, чтоб все это ушло. Опу­стил голову и уви­дел чудо: на ниж­ней сту­пеньке сидела бабочка. Ноч­ная, серая. Очень боль­шая, очень кра­си­вая. Обра­до­вался – не кинулся хва­тать, ловить. Хоте­лось смот­реть. Женя научила. И тут заиг­рал баян, Женька под­бе­жал к Барашку и, не оста­нав­ли­ва­ясь, через реку. Они встре­ти­лись на берегу.
— Ты почему приехала?
— Лагерь кон­чился. Деньги нужны для ребят, чтоб они в мона­стыре оста­лись. Вот только Ленька убежал…
— По воров­ству соску­чился? Женя гля­нула с укоризной:
— Он за тебя отомстил.
— Как?!
— Поло­жил перед дверьми каж­дого кот­те­джа по дох­лой крысе. У них собаки, как слоны, но ни одна не тявкнула.
Откуда ты зна­ешь, что это Ленька сделал?
— Он ска­зал нам: “Если на вас нае­дут – на меня валите…”
Женька хлоп­нул себя по бокам:
— Эх, что за жизнь! Хорошо, хорошо – и плохо. Мне про­мол­чать надо было!
— Перед злом нельзя отсту­пать, – ска­зала Женя. – Ты про­сту­дишься. У тебя штаны мок­рые, и в кедах, навер­ное, вода.
— Теп­лынь! – Женька сладко потя­нулся. – Пошли с утра за боро­ви­ками! Они позже бывают, но такие дожди, земля, как пар­ное молоко.
— Ты все-таки иди, – попро­сила Женя. – До зав­тра. Пой­дем в семь?
— Лучше всего в пять! – и Женька от радо­сти так кинулся в Бара­шек, что чуть было надвое его не рассек.

^ Царь грибов

Земля любит вста­ю­щих спо­за­ра­нок. Они шли к пятой дуб­раве. Быч­ков теперь не заго­няли на ночь, и они уже паслись.
— Ты что такую малень­кую кор­зинку взял? – уди­ви­лась Женя. – В такую ягоды собирать.
— Боюсь грибы спуг­нуть, – при­знался Женька. – Смотри!
Между высо­ких тра­ви­нок паук сплел полотно. Нити пау­тины были уни­заны мель­чай­шими капель­ками росы.
— Какое кру­жево! – Женя даже ладони сло­жила. – А знает ли он про эту красоту?
‑Кто?
— Паук. Мы пла­ща­ницу выши­вали – и радо­ва­лись. А паук радуется?
— Раду­ется, – ска­зал Женька. – О кра­соте все знают. Дубы, видишь, как стоят? Земле и небу себя пока­зы­вают. И птицы знают о своих перыш­ках, и про голоса свои знают. Соло­вьи ведь тоже учатся петь. И пес­кари знают о своем серебре.
Они уже подо­шли к дуб­раве, и Женька не утер­пел, вбе­жал в лес, оста­вив девочку позади. Кинулся гла­зами туда-сюда – нет грибов.
— За рощей низинка, ели рас­тут, березы. Белые любят березняки.
Вышли к оврагу. Сорока вдруг кину­лась с вер­шинки. Застре­ко­тала сер­дито, воин­ственно, пере­ле­тела овраг, села на самую высо­кую елку, но никак не могла уняться.
Женька голо­вой вер­тел: кого это лес­ная сплет­ница пре­ду­пре­ждает? Да и сжал руку Жене, пре­больно! Она стер­пела, поняла – надо мол­чать. И уви­дела, кому о них кри­чала сорока.
На дру­гом берегу оврага из-под кор­не­вища упав­шей ели выхо­дили из норы лисята. Их было сна­чала пятеро, а потом появи­лись еще двое. Насто­ро­жив ушки, лисята нюхали воз­дух. И так осто­рожно, словно чай горя­чий про­бо­вали. Ничего не учу­яли. При­ня­лись гоняться друг за дру­гом, падать на спину, тол­каться, кусаться, кувыркаться.
— Отхо­дим, – про­шеп­тал Женька. – Спуг­нем – уйдут.
Уже в дуб­раве вски­нул вверх кулаки:
— Попа­лись! Это ведь их мамаша тас­кала гусят. Надо отцу ска­зать о норе. Пусть патроны набьет.
У Жени кон­чик носа стал крас­ный, глаза заблестели:
— Дай мне чест­ное слово!
— Про что?
— Ты дай, тогда скажу. Я ведь о пло­хом про­сить не буду.
— Чест­ное слово! – ска­зал Женька. Никому и нико­гда не говори про лисью нору.
— От лисы вам плохо! Гуся­там достается.
— Ничего не плохо. Гусей сте­речь нужно лучше. Сам видел: лисята как дети. Как мы с тобой.
— Конечно, дети, – согла­сился Женька. – Кто же еще?
Сами охо­титься они не умеют.
Воз­вра­ща­лись домой счаст­ли­вые. Гри­бов нет, зато лисят видели. Вдруг Женя кину­лась в сторону:
— Что это?!
Женька подо­шел. На откры­том месте рос огром­ный, в пол­метра выши­ной, бело­снеж­ный гриб.
— Что это?! – снова спро­сила Женя.
А Женьке было стыдно – махину проглядел:
— Гриб-дож­де­вик. Съедобный.
— Неужели грибы бывают такие огромные?
— Бывают, – ска­зал Женька. Помол­чал и, хоть не хоте­лось, при­знался: сам я таких не нахо­дил. Всех удивишь!
Накло­нился сорвать, но Женя взяла его за руки.
— Пусть рас­тет. Это же царь грибов!
— Боро­вики-то пой­дут, – Женька смот­рел на девочку с испу­гом, – по боро­вики-то будем ходить?
— Я люблю грибы, – ска­зала Женя.
Дубы кру­гом сто­яли огром­ные, но было уди­ви­тельно тихо, словно вели­каны сошлись для боль­шого, для вели­кого дела и очень уж задумались.
— Слышишь?
— Слышу.
Зво­нили коло­кола, на утреню звали народ.
— Коло­кола нечи­стую силу с Рус­ской земли гонят, – ска­зал Женька.
Женя потя­нула его за руку:
— Побе­жали! Мне тоже хочется позвонить.
— И мне! Я уж так ударю! Уж так!..

^ Последнее

На самом высо­ком холме Семибра­тья всем про­ез­жим и про­хо­жим на удив­ле­ние стоит под небе­сами рус­ская печь.
Издали как сахара кусок, а подой­дешь ближе – бога­тыр­ская, с двух­этаж­ный дом. Не мерт­вая кир­пич­ная глыба – живая печь. Затап­ли­вай, ставь хлебы, кашу со щами ‑на трид­цать дере­вень хватит.
Крепко сла­жена, на века. Не забыли чтоб рус­ские люди чудо свое. Печ­кой вскорм­лен и обо­грет вели­кий народ наш. Слово крас­ное, сказка-затей­ница тоже ведь сошли с печи.
Ска­зы­вают, бога­тыр­ское сие тво­ре­нье постав­лено древним стар­цем и отроком.
В печке есть где от непо­годы укрыться, а то и пере­но­че­вать. Но ведь как гово­рит народ: без дров печка – гора, а про­то­пить такую махину – воза не хватит.
Слух идет, однако, будто та муд­рая печка и без огня хлеб­ным духом дышит. Семиб­рат­ская пойма – моло­ком, печка – хле­бом, вот и сыт.
Как возле такой-то печи не наро­диться народу могу­чему, доб­рому, многочисленному?
И само собой: есть бога­тыр­ская печка, зна­чит, и бога­тырь объ­явится. Испе­кут ему девицы-искус­ницы пиро­гов на дорогу, и пой­дет он за нашим рус­ским сча­стьем, уне­сен­ным Вет­рами Вет­ро­ви­чами за три­де­вять земель.
С моего кры­лечка – речка.
С моего кры­лечка – даль.
Даль – надежда и печаль.
Бьется лас­ково сердечко.

При­ме­ча­ния

* Язята – ребята из деревни Язи
* Под – место в печи, где жгут дрова.
* Ста­рица – ста­рое русло реки, кото­рая течет по дру­гому руслу.
* Карика – север­ная ягода; ирга.
* Пале­ница – подо­вый хлеб круг­лой формы с над­ре­зом на 3/4 окруж­но­сти и при­под­ня­тым козырьком.
* Гол­бец – при­сту­пок у рус­ской печи.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки