Школа православного воспитания. Стрижев А.Н.

Школа православного воспитания. Стрижев А.Н.

(4 голоса5.0 из 5)

В уди­ви­тель­ное время мы живем… Забыв обо всем на свете, и о Боге, о своих детях в том числе, мы думаем только о том, как бы реа­ли­зо­ваться в этом мире. Стоит ли удив­ляться тому, что наши дети уби­вают, изга­ля­ются над сла­быми, ни во что не ста­вят роди­те­лей? В этой книге зву­чит уни­каль­ная пра­во­слав­ная педа­го­ги­че­ская мысль, и не одна..

По бла­го­сло­ве­нию Свя­тей­шего Пат­ри­арха Мос­ков­ского и всея Руси Алексия

Книга посвя­щена широ­кому кругу про­блем пра­во­слав­ного вос­пи­та­ния, вопро­сам осво­е­ния накоп­лен­ного педа­го­ги­че­ского опыта и про­све­щен­ного настав­ни­че­ства. Рас­счи­тана на учите­лей вос­крес­ных школ и пра­во­слав­ных гим­на­зий, на вни­ма­ние роди­те­лей, стре­мя­щимся вос­пи­тать своих детей благоразумны­ми и бла­го­че­сти­выми. Мате­ри­алы сбор­ника снаб­жены редки­ми иллю­стра­ци­ями. Наш сбор­ник по затра­ги­ва­е­мым темам не имеет себе подобных.

Православная педагогика: страницы истории

В мла­ден­че­ской чистоте и непо­сред­ствен­но­сти вос­при­няли рус­ские люди истины хри­сти­ан­ской веры, не иска­жен­ные ере­сями и лже­уче­ни­ями. И по мере усво­е­ния этих истин воз­рас­тала и крепла вели­кая нация, избрав води­тель­ни­цей сове­сти Цер­ковь, уст­роительницу жизни зем­ной и веч­ной. Сим­фо­ния цер­ков­ной и свет­ской вла­сти в Свя­той Руси цели­ком отве­чала народ­ному иде­алу. Впо­след­ствии этот идеал был выра­жен в поня­тии три­един­ства — Пра­вославие, Само­дер­жа­вие, Народ­ность. Соот­вет­ственно иде­алу и стро­и­лось обу­че­ние отро­ков, верноподдан­ных Отечества.

Сослов­ные пере­го­родки не ума­ляли света, изли­ваемого пра­во­слав­ным про­све­ще­нием: Ломо­но­сов был тому ярким при­ме­ром. В народ­ных шко­лах, в город­ских учи­ли­щах, в сте­нах семи­на­рий шла под­готовка новых поко­ле­ний к вступ­ле­нию в жизнь. Про­граммы и уставы учеб­ных заве­де­ний соответ­ствовали сво­ему вре­мени. И если теперь кому-то видится в них пере­гру­жен­ность эле­мен­тами схо­ла­стики и нор­ма­тив­ной дидак­тики, то не ищет ли он в тех дав­них пара­гра­фах отоб­ра­же­ния своих педаго­гических иска­ний? Ищет, и зача­стую не нахо­дит! А истина пре­бы­вает все там же, где и была,— в Свя­щен­ном Писа­нии. И дару­ется она через ново­заветное сознание.

Рас­кроем стра­ницы исто­рии пра­во­слав­ной пе­дагогической мысли, при­чем не на древ­нем пери­оде, а ближе к нашему вре­мени. И тогда бла­го­че­сти­вые учи­теля ожив­ляли свою дея­тель­ность уче­нием свя­тых Отцов, при­ме­ром обще­ствен­ного слу­же­ния Цер­кви, подвиж­ни­ков и духо­нос­цев. Слово оте­че­ствен­ных мыс­ли­те­лей было им тоже в помощь.

Заме­ча­тель­ной вехой в исто­рии пра­во­слав­ной педа­го­гики оста­нутся «Пра­вила о цер­ковно-при­ход­ских шко­лах», утвер­жден­ные Госу­да­рем 13 июня 1884 года. На докладе, при­ло­жен­ном к этим пра­ви­лам. Царь-миро­тво­рец Алек­сандр III свое­ручно начер­тал: «Наде­юсь, что при­ход­ское духо­вен­ство ока­жется до­стойным сво­его высо­кого при­зва­ния в этом важ­ном деле». Повсе­местно в корен­ной Рос­сии, не исклю­чая и самых глу­хих сел, стали откры­ваться церковно­приходские школы, где осо­бен­ное попе­че­ние о проч­ном народ­ном обра­зо­ва­нии воз­ла­га­лось на духовен­ство. Всего десять лет пона­до­би­лось, чтобы число таких школ воз­росло с четы­рех тысяч до трид­цати одной тысячи! Более мил­ли­она сель­ских детей сели за парты. В помощь пре­по­да­ва­те­лям с 1887 года в Киеве стал выхо­дить еже­ме­сяч­ный жур­нал «Цер­ко­в­но-при­ход­ская школа» (редак­тор П. Игнатович).

Школь­ное дело под­креп­ля­лось сред­ствами из госу­дар­ствен­ной казны. Ведь до этого оно содер­жалось лишь на сред­ства при­хо­дов, цер­ков­ных братств и бла­го­тво­ри­те­лей. Учи­лищ­ный совет при Святей­шем Синоде для цер­ковно-при­ход­ских школ издает необ­хо­ди­мые учеб­ники и посо­бия, сле­дит за укреп­лением устоев обу­че­ния, опи­ра­ю­щихся на Право­славие и народ­ность. Не допус­ка­лось пора­жать моло­дои орга­низм ган­гре­ной ате­изма, тле­твор­ным со­блазнами кро­меш­ни­ков-ниги­ли­стов. Такого же на­правления при­дер­жи­ва­лись и в отно­ше­нии народ­ных школ, воз­ник­ших на селе ранее.

Девочки из семей духов­ного сосло­вия полу­чали обра­зо­ва­ние в епар­хи­аль­ных учи­ли­щах, рассчитан­ных на шести­лет­ний курс обу­че­ния. Здесь воспита­ние цели­ком стро­и­лось в духе цер­ков­но­сти, а обще­образовательные пред­меты пре­по­да­ва­лись с уче­том жиз­нен­ных нужд. При­ви­ва­лись также навыки к руко­де­лию: шитью и вышивке. Учи­лищ­ный совет нахо­дился при епар­хи­аль­ном Архи­ерее, кото­рому под­чинялось и учи­лищ­ное начальство.

Вдох­но­вен­ным настав­ни­ком пра­во­слав­ных школ был Кон­стан­тин Пет­ро­вич Побе­до­нос­цев. В «Мос­ковском сбор­нике» (1896), каса­ясь народ­ного про­свещения, он сде­лал упор на духов­ные основы: «По народ­ному поня­тию, школа учит читать, писать и счи­тать, но в нераз­дель­ной связи с этим, учит знать Бога и любить Его и бояться, любить Оте­че­ство, почи­тать роди­те­лей» (с. 70). Свои мысли о смысле пра­во­слав­ной педа­го­гики Кон­стан­тин Победонос­цев выска­зал в самом начале цар­ство­ва­ния Нико­лая II, и при­шлись они в самую пору.

Новый Импе­ра­тор был пре­ис­пол­нен надежд на рас­ши­ре­ние и улуч­ше­ние духов­ного про­све­ще­ния рус­ского народа. За годы цар­ство­ва­ния Нико­лая Алек­сан­дро­вича коли­че­ство цер­ковно-при­ход­ских школ зна­чи­тельно воз­росло, число уча­щихся в них достигло двух мил­ли­о­нов! И это несмотря на по­мехи, чини­мые левыми фрак­ци­ями Госу­дар­ствен­ной думы, вра­гами Света Хри­стова. Надо прямо ска­зать, что только гра­мот­ный, ода­рен­ный наци­о­наль­ным созна­нием кре­стья­нин и мог дея­тельно вклю­читься в сози­да­тель­ное дви­же­ние сто­лы­пин­ской земель­ной реформы. В своей яркой речи, про­из­не­сен­ной в Госу­дар­ствен­ной думе 16 ноября 1907 года, Петр Арка­дье­вич Сто­лы­пин недву­смыс­ленно заме­тил: «Мел­кий земель­ный соб­ствен­ник, несо­мненно, явит­ся ядром буду­щей мел­кой зем­ской еди­ницы; он, тру­до­лю­би­вый, обла­да­ю­щий чув­ством соб­ствен­ного досто­ин­ства, вне­сет в деревню и куль­туру, и просве­щение, и доста­ток… Нельзя к нашим рус­ским кор­ням, к нашему рус­скому стволу при­креп­лять какой-то чужой, чуже­стран­ный цветок…

Пусть рас­цве­тает наш род­ной рус­ский цвет, пусть он рас­цве­тет и раз­вер­нется под вли­я­нием взаимо­действия Вер­хов­ной вла­сти и даро­ван­ного Ею но­вого пред­ста­ви­тель­ного строя. Вот, гос­пода, зрело обду­ман­ная пра­ви­тель­ствен­ная мысль, кото­рой воо­душевлено Пра­ви­тель­ство… Пра­ви­тель­ство долж­но избе­гать лиш­них слов, но есть слова, выража­ющие чув­ства, от кото­рых в тече­ние сто­ле­тий уси­ленно бились сердца рус­ских людей. Эти чув­ства, эти слова должны быть запе­чат­лены в мыс­лях и отра­жаться в делах пра­ви­те­лей. Слова эти: неук­лонная при­вер­жен­ность к рус­ским исто­ри­че­ским нача­лам в про­ти­во­вес без­поч­вен­ному соци­а­лизму. Это жела­ние, это страст­ное жела­ние обно­вить, про­светить и воз­ве­ли­чить Родину, в про­тив­ность тем людям, кото­рые хотят ее рас­пада, это, нако­нец, пре­данность не на жизнь, а на смерть Царю, оли­цетворяющему Россию».

Основ­ным доку­мен­том, кото­рым регу­ли­ро­ва­лась ста­рая система рели­ги­оз­ного про­све­ще­ния, как уже упо­ми­на­лось, были Пра­вила о цер­ковно-при­ход­ских шко­лах от 13 июня 1884 года. В этих прави­лах, в част­но­сти, гово­ри­лось, что цер­ковно-при­ход­скими шко­лами име­ну­ются началь­ные учи­лища, от­крываемые пра­во­слав­ным духо­вен­ством. Школы эти имеют целью утвер­ждать в народе пра­во­слав­ное уче­ние веры и нрав­ствен­но­сти хри­сти­ан­ской и со­общать пер­во­на­чаль­ные полез­ные знания.

Цер­ковно-при­ход­ские школы откры­ва­лись при­ходскими свя­щен­ни­ками или, с их согла­сия, дру­гими чле­нами прин­тов, на мест­ные сред­ства, без посо­бия или с посо­бием от сель­ских или город­ских обществ, при­ход­ских попе­чи­тельств и братств, зем­ских и дру­гих обще­ствен­ных и част­ных учре­жде­ний и лиц епар­хи­аль­ного и выс­шего духов­ного началь­ства, а равно и казны.

Впо­след­ствии к епар­хи­аль­ным архи­ереям стали посту­пать от уезд­ных зем­ских собра­ний предложе­ния отно­си­тельно пере­дачи зем­ских школ в духов­ное ведом­ство. Были и дру­гие пред­ло­же­ния: неко­торые зем­ства взяли на себя ини­ци­а­тиву матери­альной под­держки цер­ковно-при­ход­ских школ. Эта ини­ци­а­тива была под­дер­жана Сино­дом, правда, с ого­вор­кой, что зем­ские пред­ста­ви­тели не будут вме­шиваться в про­цесс обучения.

В цер­ковно-при­ход­ских шко­лах пре­по­да­вали: Закон Божий, а именно обу­чали молит­вам, препода­вали Свя­щен­ную исто­рию и крат­кий курс катехи­зиса, объ­яс­няли Бого­слу­же­ние. Помимо Закона Бо­жия, уче­ники обу­ча­лись цер­ков­ному пению, чте­нию цер­ков­ной и граж­дан­ской печати, письму, а также усва­и­вали навыки ариф­ме­ти­че­ских дей­ствий. В шко­лах двух­класс­ных, рас­счи­тан­ных на четыре года обу­че­ния, пре­по­да­вали сверх того началь­ные сведе­ния из исто­рии Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви и род­ного Отечества.

Объем пре­по­да­ва­е­мых пред­ме­тов был установ­лен осо­быми про­грам­мами, утвер­жден­ными Свя­тейшим Сино­дом. По мере надоб­но­сти и нали­чию средств доз­во­ля­лось при шко­лах откры­вать осо­бые ремес­лен­ные отде­ле­ния и руко­дель­ные классы.

В Пра­ви­лах под­чер­ки­ва­лось, что при­ход­ские школы нераз­дельны с цер­ко­вью и должны вну­шать детям любовь к Бого­слу­же­нию, чтобы посе­ще­ние церкви и уча­стие в Бого­слу­же­нии сде­ла­лось навы­ком и потреб­но­стью дет­ского сердца. В воскрес­ные и празд­нич­ные дни уча­щи­еся должны были при­сут­ство­вать при Бого­слу­же­нии, а спо­соб­ные — участ­во­вать в цер­ков­ном чте­нии и пении. Ежеднев­ные учеб­ные заня­тия начи­на­лись и окан­чи­ва­лись молитвою.

Учи­тель­ские долж­но­сти в при­ход­ских шко­лах зани­мали пре­иму­ще­ственно лица, полу­чив­шие обра­зование в духовно — учеб­ных заве­де­ниях и жен­ских учи­ли­щах духов­ного ведом­ства. Для обсуж­де­ния вопро­сов по цер­ковно-при­ход­ским шко­лам в каж- дой епар­хии учре­ждался Епар­хи­аль­ный училищ­ный совет.

Какие тре­бо­ва­ния в ста­рое время предъявля­лись к педа­го­ги­че­скому составу цер­ковно-при­ход­с­ких школ?

Учи­тель или учи­тель­ница должны были уметь читать внятно, пра­вильно и раз­дельно, с точ­ным про­из­но­ше­нием цер­ковно-сла­вян­ских букв и с со­блюдением уда­ре­ний и зна­ков пре­пи­на­ния. Зна­комство со сла­вян­скими чис­лами также ста­ви­лось в обя­зан­ность. При чте­нии по-цер­ков­но­сла­вян­ски тре­бо­ва­лось: по воз­мож­но­сти давать точ­ный пере­вод на рус­ский язык тек­ста Свя­того Еван­ге­лия, иметь зна­ком­ство с наи­бо­лее упо­тре­би­тель­ными этимоло­гическими и син­так­си­че­скими фор­мами цер­ковно- сла­вян­ского языка. В помощь учи­те­лям была из­дана книга Н. Иль­мин­ского «Обу­че­ние цер­ковно-сла­вян­скому чте­нию». Предъ­яв­ля­лись тре­бо­ва­ния к учи­телю также и по таким пред­ме­там, как рус­ский язык, чисто­пи­са­ние, ариф­ме­тика, исто­рия, гео­гра­фия. По каж­дому из этих пред­ме­тов реко­мен­до­ва­лось изу­чить то или иное руко­вод­ство. Все они, есте­ственно, ока­зы­ва­лись весьма доступ­ными. При испы­таниях на зва­ние учи­теля ему неопу­сти­тельно над­лежало знать не только крат­кие молит­вен­ные воз­звания, но и неко­то­рые молитвы утрен­ние и вечер­ние, в коли­че­стве не менее 20.

В пер­вой поло­вине 1886 года Свя­тей­ший Синод утвер­дил про­грамму учеб­ных пред­ме­тов для цер­ковно-при­ход­ских школ. Во «Вве­де­нии» к про­грамме ука­зы­ва­лось, что «школа при церкви пред­став­ляет наи­луч­шие спо­собы для впечатле­ния в сердце детей основ­ных истин веры и бла­гочестия, для при­вле­че­ния их сер­дец к материн­скому руко­во­ди­тель­ству Церкви и для накло­не­ния их воли в послу­ша­ние ей». Далее заост­ря­лось вни­ма­ние на опре­де­ля­ю­щем зна­че­нии наставле­ния детей в семьях. «Искрен­нее бла­го­че­стие отца и матери,— гово­ри­лось в этом доку­менте,— бла­гоговейно совер­ша­е­мая ими молитва, их тер­пе­ли­вая покор­ность Воле Божией в тяж­ких испы­та­ниях жизни, любовь к труду, забота о млад­ших — все это пере­да­ется вос­при­им­чи­вому сердцу ребенка в доб­рой хри­сти­ан­ской семье, кото­рой свя­той апос­тол Павел дает мно­го­зна­ме­на­тель­ное наиме­но­ва­ние: «домаш­няя цер­ковь». И это так, ведь школа прини­мает детей под свой кров в самое бла­го­при­ят­ное время для их духов­ного раз­ви­тия, когда, с одной сто­роны, сердце их сохра­няет еще всю впечатли­тельность дет­ского воз­раста, с дру­гой — начина­ют в них про­буж­даться умствен­ные спо­соб­но­сти. В обра­ще­нии настав­ни­ков с детьми дол­жен гос­подствовать дух кро­то­сти. Надо учить детей не только гра­моте, но и бла­го­нра­вию; и дей­ствуют на них не гне­вом и жесто­ко­стью, а лас­ко­во­стью и стра­хом, рас­тво­рен­ными любо­вию; надо приспо­собляться в своих уро­ках к силам и поня­тиям каж­дого. Настав­ник при­учает детей к порядку, точ­но­сти, веж­ли­во­сти, бла­го­при­стой­но­сти, воз­дер­жа­нию в сло­вах и поступ­ках, бла­го­дар­но­сти и стро­гому повиновению.

Основ­ным пред­ме­том в цер­ковно-при­ход­ской школе по спра­вед­ли­во­сти счи­тался Закон Божий. Зако­но­учи­телю вме­ня­лось в обя­зан­ность препода­вать его, начи­ная с про­стых, понят­ных детям и высо­ко­по­учи­тель­ных для них рас­ска­зов Вет­хо­за­вет­ной исто­рии. С пер­вых же уро­ков надо было осо­бенно поза­бо­титься о науче­нии детей молитве. Так что в пер­вый год обу­че­ния в школе про­хо­дили Священ­ную исто­рию Вет­хого и Нового Завета, с науче­нием детей молитве, а во вто­рой год пре­по­да­вали крат­кий Кате­хи­зис и уче­ние о Богослужении.

Про­грамма церковно=славянской гра­моты вклю­чала:

В пер­вый год — изу­че­ние церковнославян­ской азбуки. При этом усва­и­ва­лись осо­бен­но­сти цер­ковно-сла­вян­ской азбуки срав­ни­тельно с рус­ским алфа­ви­том. Чте­ние упо­тре­би­тель­ных молитв велось по стен­ным таб­ли­цам. Обра­ща­лось внима­ние на прак­ти­че­ское озна­ком­ле­ние с надстрочны­ми зна­ками и тит­лами. Упраж­не­ние в чте­нии ве­лось по Азбуке.

Во вто­рой год обу­че­ния прак­ти­ко­ва­лось чте­ние избран­ных мест из Еван­ге­лия по книге Иль­мин- ского «Обу­че­ние цер­ков­но­сла­вян­ской гра­моте», а также велось чте­ние по Часо­слову и Псал­тири. Про­хо­дили сла­вян­ские числа. Завер­шался вто­рой год прак­ти­че­ским озна­ком­ле­нием с цер­ков­ным месяцесловом.

В тре­тий год обу­че­ния про­дол­жали чте­ние Ча­сослова и Псал­тири, а также Еван­ге­лия от Матфея.

На чет­вер­тый год прак­ти­ко­ва­лось чте­ние ос­тальных трех Еван­ге­лий. Из слу­жеб­ного Окто­иха, по воз­мож­но­сти, усва­и­ва­лась служба гласа предсто­ящего вос­крес­ного дня. Чте­ние и пение в церкви вели по бого­слу­жеб­ным книгам.

Про­грамма началь­ных све­де­ний по Рус­ской исто­рии вклю­чала началь­ные све­де­ния, составляю­щие нераз­дель­ное целое со све­де­ни­ями по Исто­рии Рус­ской Церкви. Из общего хода исто­рии Рос­сии уча­щи­еся должны были выне­сти твер­дое убежде­ние, что наша Родина все­гда была сильна своею Пра­во­слав­ною верою и еди­но­дер­жав­ною Цар­скою вла­стью, что когда оску­де­вала Свя­тая вера в народе, или когда не было силь­ной еди­но­дер­жав­ной вла­сти, Рус­ская Земля под­вер­га­лась тяж­ким бед­ствиям и была близка к гибели и что, сле­до­ва­тельно, только тот будет истин­ный сын Рос­сии, кто свято соблю­дает уче­ние Свя­той Пра­во­слав­ной Церкви и верно слу­жит своей Родине, оли­це­тво­рен­ной в лице Госу­даря, Пома­зан­ника Божия.

Выс­шее управ­ле­ние цер­ковно-при­ход­скими шко­лами и шко­лами гра­моты при­над­ле­жало Святей­шему Синоду. Заве­до­ва­ние шко­лами было возло­жено на Учи­лищ­ный совет при Синоде. Мест­ное заве­до­ва­ние шко­лами по епар­хиям закреп­ля­лось за епар­хи­аль­ным Прео­свя­щен­ным, кото­рый управ­лял шко­лами при посред­стве Епар­хи­аль­ных училищ­ных сове­тов и их уезд­ных отделений.

Памят­кой учи­теля тогда реко­мен­до­ва­лось:

Обу­чать детей Закону Божьему понятно (но без дока­за­тельств от разума), наглядно (предмет­но), посте­пенно (начи­ная с более лег­кого, основ­ные эле­менты пред­мета тре­бо­ва­лось заучи­вать). Обу­чать надо без про­пус­ков, согласно плану и утвер­жден­ному порядку; давать мате­риал учени­кам с рас­че­том на их соб­ствен­ные раз­мыш­ле­ния, при этом учи­ты­вать сте­пень раз­ви­тия уче­ни­ков и их инди­ви­ду­аль­ные осо­бен­но­сти; лас­ко­вым об­ращением рас­по­ла­гать детей к уче­нию; поощ­рять любо­зна­тель­ность и само­де­я­тель­ность; про­грамму про­хо­дить не торо­пясь; уроки Закона Божия сле­дует пере­жи­вать и пере­чув­ство­вать, препода­вать ожив­ленно, при­чем рас­сказ зако­но­учи­теля дол­жен быть оду­хо­тво­рен­ным, увле­ка­тель­ным; учить не с помо­щью чте­ния, а устно. Вопросы выби­рали повто­ри­тель­ные и наво­дя­щие, а ответы цени­лись само­сто­я­тель­ные, когда их изла­гали сво­ими сло­вами. Урок начи­нали молит­вой, взоры уче­ни­ков при этом обра­щали на икону, руки опуска­ли на парту.

Класс­ная дис­ци­плина на уро­ках Закона Божия, конечно, под­дер­жи­ва­ется ува­же­нием и любо­вью к зако­но­учи­телю. Педа­гоги знают: лучше предупре­дить непо­ря­док, нежели исправ­лять его, и уж не нака­зы­вают в раздражении.

При отве­тах уче­ники встают на месте, не вызы­ваются к столу пре­по­да­ва­теля. Жела­ю­щие отве­тить под­ни­мают руку, обло­ко­тись на парту.

Пись­мен­ные упраж­не­ния зада­вали со вто­рого полу­го­дия пер­вого года обу­че­ния, памя­туя, что спи­сывание содей­ствует пра­виль­ному усво­е­нию тек­стов. В конце вто­рого года уместно изло­же­ние расска­зов из Свя­щен­ной истории.

Учеб­ная и вос­пи­та­тель­ная сто­рона преподава­ния пред­мета ста­вит целью обо­га­щать ум новыми позна­ни­ями и раз­ви­вать нрав­ствен­ное пове­де­ние. Урок Закона Божия пре­сле­дует вос­пи­та­тель­ную цель, урок зако­но­учи­теля похож на про­по­ведь, в основа­нии кото­рой зало­жено зна­ние истины. Вывод указы­вает на опре­де­лен­ную доб­ро­де­тель, а не на общее доб­ро­де­ла­ние. Молитвы лучше заучи­ва­ются деть­ми с помо­щью пения.

Про­грам­мой началь­ной школы пред­по­ла­га­ется дать све­де­ния: о Боге, об Анге­лах, о свя­тых, об ико­нах, о молитве, крест­ном зна­ме­нии, покло­нах, благослове­нии, грехе, душе чело­ве­че­ской, сове­сти, гове­ний и испо­веди, дву­на­де­ся­тых празд­ни­ках, достой­ной жизни.

Исклю­чи­тельно бур­ный рост числа церковно­приходских школ в Рос­сии, кото­рый наблю­дался с 1884 года вплоть до рево­лю­ци­он­ного пере­во­рота, есте­ственно, потре­бо­вал и зна­чи­тель­ного коли­че­ства бого­слов­ски обра­зо­ван­ных учи­те­лей. Прак­ти­кой пре­по­да­ва­ния Закона Божия в первую оче­редь за­нимались при­ход­ские свя­щен­ники, выпуск­ники се­минарий, диа­коны, но спе­ци­аль­ным опре­де­ле­нием Свя­щен­ного Синода от 12 января 1889 года допус­калось зако­но­учи­тель­ство­вать и свет­ским лицам. Конечно же, лица эти должны были быть пра­во­слав­ного испо­ве­да­ния, отме­чены бла­го­нра­вием, обла­дать опре­де­лен­ным кру­гом зна­ний в пре­де­лах ут­вержденной про­граммы. Прежде чем при­сту­пить к пре­по­да­ва­нию Закона Божия, эти лица про­хо­дили испы­та­ния по духов­ному ведом­ству на зва­ние учите­ля или учительницы.

Как же про­хо­дили такие испы­та­ния (экзаме­ны)? При­ни­ма­лись они педа­го­ги­че­ским собра­нием Прав­ле­ний духов­ных семи­на­рий или духов­ных учи­лищ — на зва­ние учи­теля. Экза­мены на зва­ние учи­тель­ницы вме­ня­лось при­ни­мать Сове­там епар­хиальных жен­ских учи­лищ или Прав­ле­ниям жен­ских учи­лищ духов­ного ведом­ства. В перечислен­ных заве­де­ниях назна­ча­лась осо­бая экзаменацион­ная комис­сия, в кото­рую вхо­дил также епар­хи­аль­ный или уезд­ный наблю­да­тель цер­ков­ных школ. К ис­пытаниям допус­ка­лись лица пра­во­слав­ного испове­дания, муж­чины не моложе 17 и жен­щины не мо­ложе 16 лет. К сво­ему про­ше­нию они при­ла­гали: сви­де­тель­ства о рож­де­нии и кре­ще­нии, о бытии у испо­веди и свя­того при­ча­стия, кто кон­чил свет­ское учеб­ное заве­де­ние, предо­став­лял еще и соответству­ющий доку­мент. Испы­та­ние должно было быть совер­шено не позже как в шести­не­дель­ный срок со дня объ­яв­ле­ния про­си­телю о допу­ще­нии его к экза­ме­нам. Про­то­колы испы­та­ний предо­став­ля­лись на утвер­жде­ние епар­хи­аль­ному Архи­ерею. В про­токоле ука­зы­вали темы пись­мен­ных и уст­ных воп­росов, постав­лен­ные перед испы­ту­е­мым, а также со­держание проб­ного урока, с его оцен­кой зако­но­учи­те­лем. Проб­ный урок про­во­дился в образ­цо­вой школе при семи­на­рии, жен­ском духов­ном учи­лище, либо в обыч­ной цер­ковно-при­ход­ской школе.

Экза­мены под­раз­де­ля­лись на пол­ные и сокра­щенные. Пол­ные назна­ча­лись для лиц, не учивших­ся в сред­них духов­ных заве­де­ниях; сокра­щен­ные — для тех, кто имел сви­де­тель­ство об окон­ча­нии полно­го курса духов­ного учи­лища. При пол­ном испыта­нии экза­ме­ну­е­мого пред­ла­га­лось дать ответы уст­ные и пись­мен­ные: уст­ные — по Закону Божию и цер­ковно-сла­вян­скому языку, пись­мен­ные — о рус­скому языку и ариф­ме­тике. Если ответы признава­лись удо­вле­тво­ри­тель­ными, тогда испы­ту­е­мый до­пускался к сдаче пись­мен­ного экза­мена по Закону Божию и цер­ковно-сла­вян­скому языку. Осталь­ные пред­меты, преду­смот­рен­ные Про­грам­мой, сда­вали устно. На сокра­щен­ном испы­та­нии пред­ла­га­лось по одному вопросу из цер­ковно-сла­вян­ского и русско­го языка и ариф­ме­тики, на кото­рые испы­ту­е­мый давал пись­мен­ные ответы. Позже, в 1892 году, Свя­тейший Синод допол­нил это поло­же­ние требовани­ем о сдаче на сокра­щен­ном испы­та­нии еще и экза­мена по оте­че­ствен­ной истории.

Сте­пень позна­ния испы­ту­е­мых оце­ни­ва­лась в бал­лах: 5 — позна­ния отлич­ные, 4 — хоро­шие, 3 — удо­вле­тво­ри­тель­ные, 2 — посред­ствен­ные, 1 — сла­бые. Чтобы полу­чить сви­де­тель­ство на зва­ние учи­теля или учи­тель­ницы, тре­бо­ва­лось набрать в общем выводе по всем пред­ме­там Про­граммы испы­та­ний не менее трех с поло­ви­ной баллов.

Что же пред­став­ляла собой Про­грамма испы­таний? В том виде, как она была состав­лена Учи­лищным сове­том при Свя­тей­шем Синоде и утвер­ждена послед­ним 21—30 декабря 1890 года, требо­вания в ней выстав­ля­лись следующие:

По Закону Божию

Кроме крат­ких молит­вен­ных воз­зва­ний, ука­занных в Начат­ках хри­сти­ан­ского уче­ния, испыту­емый дол­жен был знать: утрен­них молитв — Царю Небес­ный; Свя­тый Боже; Пре­свя­тая Тро­ица; Отче наш; От сна воз­став; При­и­дите, покло­нимся; Поми­луй мя, Боже; Свя­тый Ангеле; Пре­свя­тая Вла­ды­чица моя; Бого­ро­дице Дево; Спаси, Гос­поди, люди Твоя; Достойно есть; из вечер­них молитв — Поми­луй нас, Гос­поди; Гос­поди, поми­луй нас; Мило­сер­дия двери; Боже веч­ный; Гос­поди Боже наш; Бла­гаго Царя; Ангеле Хри­стов; Да вос­крес­нет Бог.

Испы­ту­е­мый обя­зан был знать исто­рию Ветхо­го и Нового Завета в объ­еме про­граммы двух­классных цер­ковно-при­ход­ских школ, а также:

  • крат­кий кате­хи­зис по книге «Начатки хри­стианского учения»;
  • уче­ние о Бого­слу­же­нии по книге «Крат­кое уче­ние о Бого­слу­же­нии Пра­во­слав­ной Церкви в объ­еме город­ских учи­лищ». Автор — про­то­и­е­рей Д. Соколов;
  • цер­ков­ную исто­рию по книге про­то­и­е­рея П. Смир­нова «Крат­кая цер­ков­ная история».

По цер­ковно-сла­вян­скому языку

Испы­ту­е­мый дол­жен был читать внятно, пра­вильно и раз­дельно, с точ­ным про­из­но­ше­нием цер­ковно-сла­вян­ских букв и с соблю­де­нием уда­ре­ний и зна­ков пре­пи­на­ния; быть зна­ко­мым с сла­вян­скими чис­лами. При чте­нии по-цер­ковно-сла­вян­ски требо­валось по воз­мож­но­сти давать точ­ный пере­вод на рус­ский язык тек­ста Свя­того Еван­ге­лия, а также про­яв­лять зна­ком­ство с наи­бо­лее упо­тре­би­тель­ными эти­мо­ло­ги­че­скими и син­так­си­че­скими фор­мами цер­ковно-сла­вян­ского языка срав­ни­тельно с рус­ским (при­ве­дены в книге Н. Иль­мин­ского «Обу­че­ние цер­ковно-сла­вян­скому чтению»).

По цер­ков­ному пению

Испы­та­ние по пению было необя­за­тельно, но лицо, выдер­жав­шее экза­мен по этому учеб­ному пред­мету, полу­чало осо­бое сви­де­тель­ство, давав­шее право пре­по­да­вать цер­ков­ное пение в школе. От экзаме­нующегося по цер­ков­ному пению тре­бо­ва­лось зна­ние квад­рат­ной и круг­лой ноты (начер­та­ние нот и интер­вала цер­ков­ного зву­ко­ряда), уме­ние петь по бого­слу­жеб­ным пев­че­ским кни­гам, зна­ком­ство с пе­нием на гласы малых распевов.

Помимо ука­зан­ных пред­ме­тов, испы­ту­е­мый сда­вал еще экза­мены по рус­скому языку, чистописа­нию, ариф­ме­тике, оте­че­ствен­ной исто­рии, гео­гра­фии. Зна­ние этих пред­ме­тов сей­час надо соче­тать с изме­нив­ши­мися усло­ви­ями новей­шей исто­рии на­шей страны.

Све­де­ния, полу­чен­ные детьми в школе, помо­гали им стать пол­но­цен­ными граж­да­нами своей страны.

Сорвав с живых кор­ней страну, бесы под­вергли насиль­ствен­ной пере­делке всю систему народ­ного про­све­ще­ния. Казен­ный ате­изм насаж­дался осо­бенно яростно в шко­лах, заде­вая и дошколь­ное вос­питание. Обры­ва­лись все связи с куль­тур­ными тра­дициями про­шлого, ежели они имели хоть какое-то ’ отно­ше­ние к Пра­во­сла­вию. Выко­вы­вался «чело­век новой фор­ма­ции», эрзац-человек.

Но Божия воля непод­судна, бесов­ские силы пе­ред нею исче­зают аки дым. Снова потя­ну­лись рус­ские люди к бла­го­дат­ным источ­ни­кам науче­ния, к спа­си­тель­ному уче­нию Хри­ста. Уже есть школы, где уче­ники из семей веру­ю­щих пости­гают основы нрав­ственной жизни, воз­рас­тают духовно. Само собою, ныне, как и встарь, про­блема встает та же: необ­хо­димо, чтобы под­го­товку в клас­сах вел не только православ­ный свя­щен­ник, но и пра­во­слав­ный учи­тель. Право­славная школа без народ­ного пра­во­слав­ного учи­теля, без душе­пи­та­тель­ной лите­ра­туры суще­ство­вать не может. Только в этом един­стве и наме­тится путь ко все­об­щему оздо­ров­ле­нию народа. Весьма памятны были педа­го­ги­че­ские нази­да­ния свя­того и праведно­го Иоанна Крон­штадт­ского; им, в част­но­сти, ска­зано: «Совре­мен­ная школа не дает позна­ния воли Бога Живого, не дает и пони­ма­ния того, как жить по вере и тво­рить добро, не отве­чает ни на основ­ной миро­вой вопрос о том, что есть истина, ни на насущ­ный жиз­ненный вопрос о том, как жить.

Не коли­че­ство, а проч­ность усво­ен­ного важна. Пре­по­да­вать надо только то, что может быть усво­ено, пере­ра­бо­тано душой, умом и серд­цем, а не памятью.

Душа чело­века по при­роде про­ста и все про­стое легко усво­яет себе, обра­щает в свою жизнь и сущ­ность, а все хит­ро­спле­тен­ное оттал­ки­вает от себя, как несвой­ствен­ное ее при­роде, как без­по­лез­ный сор».

Пра­во­слав­ный педа­гог дол­жен овла­деть твор­ческим насле­дием своих пред­ше­ствен­ни­ков. А оно у нас совсем не малое. Здесь надо прежде всего иметь в виду труды подвиж­ни­ков педа­го­ги­че­ской мысли, таких, как Кон­стан­тин Ушин­ский, Сер­гей Рачин­ский с его опы­том орга­ни­за­ции рус­ской кон­фес­си­о­наль­ной школы в селе Татеве Смоленс­кой губер­нии. Это и педа­го­ги­че­ские ста­тьи Кон­стантина Побе­до­нос­цева, поло­жив­шего жизнь для орга­ни­за­ции цер­ковно-при­ход­ских школ. От Пуш­кина с его мыс­лями о народ­ном обра­зо­ва­нии (смот­ри его записку по этому вопросу, подан­ную Госу­дарю Нико­лаю I в 1826 году) к тру­дам Вла­ди­мира Даля, ко взгля­дам на педа­го­гику рус­ских духо­нос­цев — от свя­ти­теля Фила­рета Мос­ков­ского, свя­того и пра­вед­ного Иоанна Крон­штадт­ского до архи­епи­скопа Луки Войно-Ясе­нец­кого, до весьма зна­чи­тель­ных суж­де­ний по этому пред­мету носите­лей рус­ской идеи, таких, как князь Нико­лай Жева­хов и Иван Ильин. Все они оста­вили нам в назида­ние без­цен­ные педа­го­ги­че­ские тво­ре­ния, ныне все еще нахо­дя­щи­еся в забвении.

Есть в оте­че­ствен­ном педа­го­ги­че­ском багаже и труды совсем забы­тые. Ска­жем, в каком науч­ном или прак­ти­че­ском оби­ходе была книга про­фес­сора П. И. Кова­лев­ского «Наци­о­на­лизм и наци­о­наль­ное вос­пи­та­ние в Рос­сии», выдер­жав­шая до рево­лю­ции три изда­ния и послед­ний раз уви­дев­шая свет в Нью- Йорке в 1922 году? Не пом­нят «Вопро­сов жизни» вели­кого хирурга Пиро­гова, кинув­шего взгляд на педа­го­гику с пра­во­слав­ной точки зре­ния, не читают запи­сок Елены Воро­но­вой, орга­ни­зо­вав­шей в Алуш­те народ­ную школу, не соби­рают ста­тей о вос­пи­та­нии насто­я­теля храма Васи­лия Бла­жен­ного свя­щен­ника Иоанна Вос­тор­гова. А ведь он оста­вил нам такое заме­ча­тель­ное наслед­ство, его труды выхо­дили по­таенно вплоть до рас­стрела, летом 1918 года.

А где душе­пи­та­тель­ные книги, состав­ле­ние из тво­ре­ний писа­те­лей бла­го­че­сти­вых? В ста­рое вре­мя у нас были дет­ские рели­ги­оз­ные жур­налы, изда­ваемые Алек­сан­дрой Иши­мо­вой, Полик­се­ной Со­ловьевой, име­ются в виду жур­налы «Тро­пинка» (1906—1912). Позже в Риге (1920‑е годы) выхо­дил заме­ча­тель­ный жур­нал того же направ­ле­ния «Пере­звоны», лите­ра­тур­ным редак­то­ром в нем был писа­тель Борис Зай­цев, а оформ­лял изда­ние уче­ник Сер­гея Рачинскош худож­ник Н. Бог­да­нов-Бель­с­кий. Пока все забыто.

Надо вспом­нить и поста­вить на службу школе твор­че­ское насле­дие вели­ких мыс­ли­те­лей рус­ского рели­ги­оз­ного воз­рож­де­ния, тогда не при­дется за­ниматься пере­са­жи­ва­нием на рус­скую почву чуж­дых нам взгля­дов на вос­пи­та­ние Рудольфа Штей­нера, ныне воз­об­ла­дав­ших не на шутку. В связи с этим нелишне вспом­нить суж­де­ние Ивана Алек­сандровича Ильина:

«Все, что вос­пи­ты­вает духов­ный харак­тер — все хорошо для Рос­сии, все должно быть при­нято, твор­чески про­ду­мано, утвер­ждено, насаж­дено и поддер­жано. И обратно: все, что не содей­ствует этой цели, должно быть отверг­нуто, хотя бы оно было при­нято всеми осталь­ными наро­дами». Вот прямо так и ска­зано Ива­ном Ильи­ным.

И все же про­цесс осво­е­ния твор­че­ского насле­дия пра­во­слав­ных педа­го­гов начат. Зало­гом ста­новления этого факта явится и наш сбор­ник, насы­щенный живыми мыс­лями о пра­во­слав­ном воспи­тании. «Для меня нет боль­шей радо­сти, как слы­шать, что дети мои ходят в Истине»,— ска­зано евангели­стом Иоан­ном (1 Ин. 1, 4). Вме­сте с бла­го­вестни- ком и мы с вами пора­ду­емся этой же радо­стью: дети должны ходить в Истине! И они будут ходить, ежели спо­до­бятся про­све­титься све­том Хри­сто­вым, живи­тель­ным во все времена.

Молитва перед ученьем

Пре­б­ла­гий Гос­поди! Нис­по­шли нам бла­го­дать Духа Тво­его Свя­таго, дар­ству­ю­щего и укреп­ля­ю­щего душев­ные наши силы, дабы вни­мая пре­по­да­ва­е­мому нам уче­нию, воз­расли мы Тебе, нашему Созда­телю, во славу, роди­те­лям же нашим на уте­ше­ние, Церкви и Оте­че­ству на пользу.

В этой молитве мы назы­ваем Гос­пода Бога пре­б­ла­гим, и про­сим Его, чтобы Он послал нам в помощь бла­го­дать, то есть силу Свя­того Духа. Мы про­сим бла­го­дати Свя­того Духа потому, что Он, живо­тво­ря­щий, дает нам душев­ные силы (как-то: ум, память, вни­ма­ние) и укреп­ляет их; про­сим этой бла­годати для того, чтобы нам при ее помощи с поль­зою выслу­ши­вать пре­по­да­ва­е­мое учение.

После этого мы выска­зы­ваем, для чего учимся, а именно желаем вырасти во славу Созда­теля, на уте­шение роди­те­лям, на пользу Церкви и Оте­че­ству, то есть желаем научиться сво­ими делами Бога про­славлять, роди­те­лей уте­шать, Церкви Хри­сто­вой и сво­ему Оте­че­ству пользу приносить.

При­ме­ча­ние: Перед уче­нием можно про­из­но­сить вме­сто этой молитву «Царю Небесный»…

Кто пре­зи­рает зна­ние и хва­лится неве­же­ством, тот невежда не только сло­вом, но и разумом.

Цветочки с духовного луга

Сколько упо­доб­ля­ются гла­зам совы, упражняю­щиеся в сует­ной муд­ро­сти! И у совы ночью зре­ние остро, но помра­ча­ется, как скоро вос­си­яет солнце; и у них весьма изощ­рено разу­ме­ние для пустых умоз­рений, но омра­чено к позна­нию Истин­ного Света.

Васи­лий Вели­кий)

Убе­гай бред­ней фило­со­фов, кото­рые не сты­дятся почи­тать свою душу и душу пса однородны­ми между собою, и гово­рят о себе, что они были неко­гда и дере­вьями и рыбами. А я хотя не скажу, бывали ли они когда рыбами, однако же со всем уси­лием готов утвер­ждать, что когда они пи­сали это, то были без­смыс­лен­нее рыб.

(Св. Васи­лий Вели­кий)

Про­све­ще­ние при­но­сит бла­гие плоды обще­ству только тогда, когда осно­ва­нием ему слу­жит вера.

(Свя­ти­тель Мос­ков­ский Филарет)

Усердно при­носи Хри­сту труды юно­сти твоей, и воз­ра­ду­ешься о богат­стве без­стра­стия в ста­ро­сти, ибо соби­ра­е­мое в юно­сти питает и уте­шает изнемог­ших в старости.

(СвИо­анн Лествичник)

Цве­точки с духов­ного луга

Ты назы­ва­ешься отцом детей своих по плоти: будь отец их и по духу…

Тихон Задон­ский)

Нет ника­кого выс­шего искус­ства, как искус­ство вос­пи­та­ния. Живо­пи­сец и вая­тель тво­рят только без­жиз­нен­ную фигуру, а муд­рый вос­пи­та­тель со­здает живой образ, смотря на кото­рый, раду­ется Бог и раду­ются люди.

(Св. Иоанн Зла­то­уст)

Сосуд не теряет сво­его запаха, дур­ного или хоро­шего, кото­рым он прежде напи­тался: таково и вос­питание детей! Поэтому необ­хо­димо с дет­ства при­учать их к доброму.

(Св. Димит­рий Ростов­ский)

Раз­дра­жен­ный настав­ник не настав­ляет, а раздражает.

(Свя­ти­тель Мос­ков­ский Филарет)

Как вы будете дер­жать детей своих в порядке, когда сами ведете без­по­ря­доч­ную жизнь?

Васи­лий Вели­кий)

Свет одного науч­ного обра­зо­ва­ния без света Хри­сто­вой истины — все равно, что свет луны без солнца, свет холод­ный и без­жиз­нен­ный, свет чуж­дый и заим­ство­ван­ный; он будет только сколь­зить по поверх­но­сти души, как сколь­зит свет луны по скале, не про­ни­кая внутрь ея,— нико­гда не в состо­я­нии будет согреть, ожи­вить и воз­бу­дить сердце наше к тру­дам и подви­гам, скор­бям и лишениям.

Напрасно душа, кос­не­ю­щая в отчуж­де­нии от Бога, источ­ника жизни и начала добра, напрасно меч­тает, что она раз­ви­ва­ется, воз­вы­ша­ется, рас­тет и идет впе­ред: а в ней раз­ви­ва­ется только дух само­лю­бия, она воз­вы­ша­ется только гор­до­стию, рас­тет только в зле, идет впе­ред, но путем суеты, веду­щим в погибель.

Без­по­лезны все наши позна­ния, когда мы при них Иисуса Хри­ста не знаем.

Что пользы для корабля от мачты, корм­щика, мат­ро­сов, пару­сов и якоря, если нет ветра? Что пользы и в крас­но­ре­чии, ост­ро­умии, позна­ниях, образован­ности, разуме, если нет в душе Духа Святаго?

Идти путем, кото­рый ведет к Богу, и тем же путем будешь при­бли­жаться к пре­муд­ро­сти. Путь же к Богу изве­стен бла­го­че­сти­вое раз­мыш­ле­ние, молитва, вера.

Свя­ти­тель Мос­ков­ский Фила­рет (Дроз­дов)

Не так сто­ите в храме

Неко­то­рые в тем­ном ощу­ще­нии познают важ­ность алта­рей и, по-види­мому, не чуж­да­ются дома Божия, но не разу­меют ни того, как должно в него вхо­дить, ни того, как обра­щаться в нем. Поста­вив тело в храме, уве­ряют себя, что уже пре­бы­вают с Богом, но нахо­дя­щи­еся в сем поло­же­нии не более ино­гда при­над­ле­жат дому Божию, как — если по­зволено так изъ­яс­ниться — исту­каны, укра­ша­ю­щие только наруж­ность его. Слу­жат Богу, как рабы, не столько для того, чтобы совер­шить волю Его, сколь­ко для того, чтобы укло­ниться от гнева Его.

Свя­ти­тель Фила­рет (Дроз­дов — Сочи­не­ния Фила­рета, мит­ро­по­лита Мос­ков­ского. Слова и речи. т. I. М., 1873, с. 199–200

Об очи­ще­нии ума

«Разум невоз­де­лан­ный и дол­гим вре­ме­нем нео­чищенный есть разум нера­зум­ный, непра­вый и не­истинный разум. В разуме бывает раз­ли­чие, как и во всех внеш­них вещах: бывает разум совер­шен­ный, духов­ный, бывает разум и весьма гру­бый, плот­ский. Кто не поза­бо­тится само­лично пройти тес­ным пу­тем еван­гель­ским и будет иметь небре­же­ние об очи­щении ума, тот слеп душой, хотя и всю внеш­нюю муд­рость изу­чил. Он дер­жится только буквы уби­вающей, а ожив­ля­ю­щего духа не при­ни­мает. Ум, будучи очи­щен и про­све­щен, может разу­меть все внеш­нее и внут­рен­нее, ибо он духовен…»

Свя­ти­тель Димит­рий Ростовский

Михаил Ломоносов

Об узаконениях для гимназистов

§75. Каж­дому гим­на­зи­сту при поступ­ле­нии в Гим­на­зию дол­жен быть вру­чен напе­ча­тан­ный лист, где изло­жены гим­на­зи­че­ские уза­ко­не­ния, такой же лист дол­жен иметься в каж­дом классе для общего све­де­ния, а также дол­жен быть выве­шен на стене в каж­дой ком­нате гим­на­зи­стов и в зале, чтобы они не могли отго­ва­ри­ваться неве­де­нием. Кроме десяти запо­ве­дей и цер­ков­ных запо­ве­дей, эти уза­ко­не­ния состоят в следующем.

§76. При наблю­де­нии запо­ве­дей Божиих в деся­ти­сло­вии и запо­ве­дей цер­ков­ных, коими обе­ими любви к Богу и ближ­нему и нача­лам пре­муд­ро­сти страха Гос­подня науча­емся, сле­дует пер­вая гимнази­стов долж­ность, чтобы к нау­кам про­сти­рать край­нее при­ле­жа­ние и ника­кой дру­гой склон­но­сти не вни­мать и не дать в уме так уси­литься, чтобы раче­ние к уче­нию урон или малое ослаб­ле­ние потерпело.

§ 77. Учи­те­лям ока­зы­вать себя весьма вежли­во и уклонно, не упря­миться и ни в чем с ними не спо­рить, а особ­ливо не доса­ждать гру­быми сло­вами, помня, сколько их за настав­ле­ние почи­тать должны.

§78. Отбе­гать от ссор меж­до­усоб­ных, а особ­ливо от без­чест­ных бра­ней и от драк, не попре­кать дру­гого при­род­ными недо­стат­ками и не злобствовать.

§79. Весьма беречься, чтобы меж това­ри­щами сво­ими не сму­щать и не про­из­во­дить ссор и шуму.

§80. Не мешать дру­гим в уче­нье кри­ком, игра­ньем, сту­ком, шумом или каким дру­гим обра­зом, чем рас­суж­де­ние и память в без­по­ря­док при­ве­дены быть могут.

§81. Гор­до­стию и гру­бо­стию никого не огор­чать, но больше учти­во­стью и снис­хо­ди­тель­ством при­вле­кать к сво­ему люблению.

§82. Пустых слов, под­лых и сором­ских в раз­говоре осте­ре­гаться, зная, что довольно есть мате­рии гово­рить о школь­ном уче­нии и при­ме­ча­ния о досто­памятных вещах и приключениях.

§83. Осте­ре­гаться само­хваль­ства, хва­стов­ства, а паче всего лга­нья, кото­рое часто слу­жит к закры­тию злых дел.

§84. Когда кто дру­гого изоби­дит и за то нака­зан будет, а после снова тому же сде­лает обиду, пока­зав знак непра­вед­ного мсти­тель­ства, тот двой­ному нака­за­нию подвержен.

§ 85. Хотя вза­им­ная при­язнь гим­на­зи­стов по­хвальна и один то изъ­яс­нит, чего дру­гой не разу­меет, сво­бодно может, однако, когда задана будет школь­ная экзер­ци­ция от учи­теля или экзаменато­ра для того, чтобы знать в успе­хах каж­дого раз­ность, тогда никто друг другу помо­гать не дол­жен. Равно как и в то время, когда по спросу учи­тель­скому гово­рит кто свой урок наизусть и не знает твердо, близ его сидя­щий това­рищ не
дол­жен ему тихонько под­шеп­ты­вать и тем помо­гать его лено­сти. Такой помощ­ник рав­ному нака­за­нию с незна­ю­щим подвержен.

§86. Чистоту наблю­дать должно не токмо в делах без­по­роч­ных, но и при столе, в содер­жа­нии книг, постели и пла­тьях. Кто внеш­ним видом ведет себя гадко, тот пока­зы­вает не токмо свою леность, но и под­лые нравы.

§87. В церкви и в зале на молитве, также и у стола за куша­ньем ничего не раз­го­ва­ри­вать и от­нюдь не шуметь, но быть тихим и вни­мать при­лежно пению и чтению.

§ 88. Без инспек­тор­ского поз­во­ле­ния из гимна­зии никуда не выхо­дить и по отпуске при­хо­дить на пока­зан­ный срок точно.

§89. Леность всего вред­нее уча­щимся; того ради вся­че­ски должно пре­одо­ле­вать оную послуша­нием, воз­дер­жа­нием, бде­нием, терпением.

§90. Весьма должно блю­стись лаком­ства и гуля­нья и больше уда­ляться от непри­лич­ного и ху­дого сооб­ще­ства, кото­рое подать скоро может повод к без­дель­ному и празд­ному житью, про­гу­ли­вать шко­лы, не исправ­лять задан­ного уроку и, сло­вом, терять золо­тое мла­дых лет время без при­об­ре­те­ния той пользы, кото­рая зре­лым и пре­ста­ре­лым летам боль­шую при­ят­ность и весе­лие при­не­сти может чрез на­уки, нежели в юно­ше­стве игры и праздность.

Марта 24 дня — мая 21 дня 1758 г.

«Про­ект регла­мента Ака­де­ми­че­ской гим­на­зии» со­ставлен М. В. Ломо­но­со­вым (1711—1765) в мае 1758 года. Пара­графы 76—90 сохра­ни­лись в руко­пис­ном ори­гинале (СПб. Архив АН, ф. 20, on. I, л. 283—284). По мне­нию педагогов:

«Для глу­бо­кого усво­е­ния учеб­ного мате­ри­ала Ло­моносов счи­тал полез­ным систе­ма­ти­че­ские упражне­ния. Он выде­лял школь­ные и домаш­ние заня­тия. Школь­ные упраж­не­ния заклю­ча­лись в выпол­не­нии гимназиче­ских зада­ний учи­теля. Раз в пол­года для стар­ших клас­сов назна­ча­лись пуб­лич­ные упраж­не­ния, «где неко­торые школь­ники» про­из­но­сили «речь сво­его сочине­ния». Домаш­ние упраж­не­ния также зада­ва­лись учите­лем, но Ломо­но­сов счи­тал целе­со­об­раз­ным «поз­во­лять уче­ни­кам упраж­не­ния по своей охоте». Упраж­не­ния давали воз­мож­ность выяс­нить склон­но­сти, спо­соб­но­сти, при­ле­жа­ние каж­дого гим­на­зи­ста» (См.: М. В. Ломоно­сов. О вос­пи­та­нии и обра­зо­ва­нии. Соста­ви­тель сбор­ника Т. С. Буто­рина. М. 1991, с. 320—321).

Александр Пушкин

О народном воспитании

Послед­ние про­ис­ше­ствия (име­ется в виду Де­кабрьское вос­ста­ние.— Ред.) обна­ру­жили много печаль­ных истин. Недо­ста­ток про­све­ще­ния и нрав­ственности вовлек мно­гих моло­дых людей в пре­ступные заблуж­де­ния. Поли­ти­че­ские изме­не­ния, вы­нужденные у дру­гих наро­дов силою обсто­я­тельств и дол­го­вре­мен­ным при­го­тов­ле­нием, вдруг сде­ла­лись у нас пред­ме­том замыс­лов и зло­на­ме­рен­ных уси­лий. Лет 15 тому назад моло­дые люди зани­ма­лись только воен­ною служ­бою, ста­ра­лись отли­чаться од­ною свет­ской обра­зо­ван­но­стию или шало­стями; лите­ра­тура (в то время столь сво­бод­ная) не имела ника­кого направ­ле­ния, вос­пи­та­ние ни в чем не от­клонялось от пер­во­на­чаль­ных начер­та­ний. 10 лет спу­стя мы уви­дели либе­раль­ные идеи необ­хо­ди­мой вывес­кой хоро­шего вос­пи­та­ния, раз­го­вор исключи­тельно поли­ти­че­ский; лите­ра­туру (подав­лен­ную са­мой свое­нрав­ною цен­зу­рою), пре­вра­тив­шу­юся в руко­пис­ные паск­вили на Пра­ви­тель­ство и возмути­тельные песни; нако­нец, и тай­ные обще­ства, загово­ры, замыслы более или менее кро­ва­вые и безумные.

Ясно, что похо­дам 1813 и 1814 года, пребыва­нию наших войск во Фран­ции и Гер­ма­нии должно при­пи­сать сие вли­я­ние на дух и нравы того поко­ления, коего несчаст­ные пред­ста­ви­тели погибли в наших гла­зах; должно наде­яться, что люди, разде­лявшие образ мыс­лей заго­вор­щи­ков, обра­зу­ми­лись, что, с одной сто­роны, они уви­дели ничтож­ность сво­их замыс­лов и средств, с дру­гой — необъ­ят­ную силу Пра­ви­тель­ства, осно­ван­ную на силе вещей. Ве­роятно, бра­тья, дру­зья, това­рищи погиб­ших успоко­ятся вре­ме­нем и раз­мыш­ле­нием, пой­мут необходи­мость и про­стят оной в душе своей. Но над­ле­жит защи­тить новое, воз­рас­та­ю­щее поко­ле­ние, еще не научен­ное ника­ким опы­том и кото­рое скоро явится на поприще жизни со всею пыл­ко­стию пер­вой мо­лодости, со всем ее вос­тор­гом и готов­но­стию прини­мать вся­кие впечатления.

Не одно вли­я­ние чуже­зем­ного идео­ло­гизма пагубно для нашего Оте­че­ства; вос­пи­та­ние, или луч­ше ска­зать, отсут­ствие вос­пи­та­ния есть корень вся­кого зла. Не про­све­ще­нию, ска­зано в Высо­чай­шем мани­фе­сте от 13-го июля 1826 года, но празд­но­сти ума, более вред­ной, чем празд­ность телес­ных сил, недо­статку твер­дых позна­ний должно при­пи­сать сие свое­воль­ство мыс­лей, источ­ник буй­ных стра­стей, сию пагуб­ную рос­кошь полу­по­зна­ний, сей порыв в меч­тательные край­но­сти, коих начало есть порча нра­вов, а конец — поги­бель. Ска­жем более: одно просве­щение в состо­я­нии удер­жать новые безум­ства, но­вые обще­ствен­ные бедствия.

Чины сде­ла­лись стра­стию рус­ского народа. Того хотел Петр Вели­кий, того тре­бо­вало тогдаш­нее со­стояние Рос­сии. В дру­гих зем­лях моло­дой чело­век кон­чает круг уче­ния около 25 лет; у нас он торопит­ся всту­пить как можно ранее в службу, ибо ему необ­хо­димо 30-ти лет быть пол­ков­ни­ком или кол­лежским совет­ни­ком. Он вхо­дит в свет безо вся­ких осно­ва­тель­ных позна­ний, без вся­ких поло­жи­тель­ных пра­вил: вся­кая мысль для него нова, вся­кая новость имеет на него вли­я­ние. Он не в состо­я­нии ни пове­рять, ни воз­ра­жать; он ста­но­вится сле­пым привер­женцем или жал­ким повто­ри­те­лем пер­вого товари­ща, кото­рый захо­чет ока­зать над ним свое превос­ходство или сде­лать из него свое орудие.

Конечно, уни­что­же­ние чинов (по край­ней мере, граж­дан­ских) пред­став­ляет вели­кие выгоды; но сия мера вле­чет за собою и без­по­рядки без­чис­лен­ные, как вообще вся­кое изме­не­ние поста­нов­ле­ний, освящен­ных вре­ме­нем и при­выч­кою. Можно, по край­ней мере, извлечь неко­то­рую пользу из самого злоупотреб­ления и пред­ста­вить чины целию и досто­я­нием про­свещения; должно увлечь все юно­ше­ство в обще­ственные заве­де­ния, под­чи­нен­ные над­зору Прави­тельства; должно его там удер­жать, дать ему время пере­ки­петь, обо­га­титься позна­ни­ями, созреть в тиши­не учи­лищ, а не в шум­ной празд­но­сти казарм.

В Рос­сии домаш­нее вос­пи­та­ние есть самое не­достаточное, самое без­нрав­ствен­ное: ребе­нок окру­жен одними холо­пями, видит одни гнус­ные при­меры, свое­воль­ни­чает, не полу­чает ника­ких поня­тий о спра­вед­ли­во­сти, о вза­им­ных отно­ше­ниях людей, об истин­ной чести. Вос­пи­та­ние его огра­ни­чи­ва­ется изу­че­нием двух или трех ино­стран­ных язы­ков и началь­ным осно­ва­нием всех наук, пре­по­да­ва­е­мых каким-нибудь наня­тым учи­те­лем. Вос­пи­та­ние в ча­стных пан­си­о­нах не мно­гим лучше, здесь и там оно кон­ча­ется на 16-лет­нем воз­расте вос­пи­тан­ника. Нечего коле­баться; во что бы то ни стало должно пода­вить вос­пи­та­ние частное.

Над­ле­жит всеми сред­ствами умно­жить невыго­ды, сопря­жен­ные с оным (напри­мер, при­ба­вить годы унтер-офи­цер­ства и пер­вых граж­дан­ских чинов).

Уни­что­жить экза­мены. Покой­ный Импе­ра­тор, удо­сто­ве­рясь в ничто­же­стве ему пред­ше­ство­вав­шего поко­ле­ния, желал открыть дорогу про­све­щен­ному юно­ше­ству и задер­жать как-нибудь ста­ри­ков, зако­ренелых в без­нрав­ствии и неве­же­стве. Отселе указ об экза­ме­нах, мера слиш­ком демо­кра­ти­че­ская и оши­бочная, ибо она нанесла послед­ний удар дворянско­му про­све­ще­нию и граж­дан­ской адми­ни­стра­ции, вытес­нив все новое поко­ле­ние в воен­ную службу. А так как в Рос­сии все про­дажно, то и экза­мен сде­лался новой отрас­лию про­мыш­лен­но­сти для про­фессоров. Он похо­дит на плохую тамо­жен­ную зас­таву, в кото­рую ста­рые инва­лиды про­пус­кают за деньги тех, кото­рые не умели про­ехать сто­ро­ною. Итак (с такого-то году), моло­дой чело­век, не воспи­танный в госу­дар­ствен­ном учи­лище, всту­пая в службу, не полу­чает впе­ред ника­ких выгод и не имеет права тре­бо­вать экзамена.

Уни­что­же­ние экза­ме­нов про­из­ве­дет боль­шую радость в ста­рых титу­ляр­ных и кол­леж­ских советни­ках, что и будет хоро­шим про­ти­ву­дей­ствием ропоту роди­те­лей, почи­та­ю­щих своих детей обиженными.

Что каса­ется до вос­пи­та­ния загра­нич­ного, то запре­щать его нет ника­кой надоб­но­сти. Довольно будет опу­тать его одними невы­го­дами, сопря­жен­ными с вос­пи­та­нием домаш­ним, ибо, 1‑е, весьма немно­гие ста­нут поль­зо­ваться сим поз­во­ле­нием; 2‑е, воспита­ние ино­стран­ных уни­вер­си­те­тов, несмотря на все свои неудоб­ства, не в при­мер для нас менее вредно вос­пи­та­ния пат­ри­ар­халь­ного. Мы видим, что Н. Тур­ге­нев, вос­пи­ты­вав­шийся в Гет­тин­ген­ском уни­верситете, несмотря на свой поли­ти­че­ский фана­тизм, отли­чался посреди буй­ных своих сообщ­ни­ков нрав­ственности) и уме­рен­но­сти) — след­ствием просве­щения истин­ного и поло­жи­тель­ных позна­ний. Та­ким обра­зом, уни­что­жив или, по край­ней мере, силь­но затруд­нив вос­пи­та­ние част­ное, пра­ви­тель­ству легко будет заняться улуч­ше­нием вос­пи­та­ния общественного.

Лан­ка­стер­ские школы вхо­дят у нас в систему воен­ного обра­зо­ва­ния и, сле­до­ва­тельно, состоят в самом луч­шем порядке.

Кадет­ские кор­пуса, рас­сад­ник офи­це­ров рус­ской армии, тре­буют физи­че­ского пре­об­ра­зо­ва­ния, боль­шого при­смотра за нра­вами, кои нахо­дятся в самом гнус­ном запу­ще­нии. Для сего нужна поли­ция, со­ставленная из луч­ших вос­пи­тан­ни­ков; доносы дру­гих должны быть остав­лены без иссле­до­ва­ния и даже под­вер­гаться нака­за­нию; чрез сию поли­цию должны будут дохо­дить и жалобы до началь­ства. Должно обра­тить стро­гое вни­ма­ние на руко­писи, ходя­щие между вос­пи­тан­ни­ками. За най­ден­ную по­хабную руко­пись поло­жить тяг­чай­шее нака­за­ние; за воз­му­ти­тель­ную — исклю­че­ние из учи­лища, но без даль­ней­шего гоне­ния по службе; нака­зы­вать юношу или взрос­лого чело­века за вину отрока есть дело ужас­ное и, к несча­стию, слиш­ком у нас обыкновенное.

Уни­что­же­ние телес­ных нака­за­ний необ­хо­димо. Над­ле­жит зара­нее вну­шить вос­пи­тан­ни­кам пра­вила чести и чело­ве­ко­лю­бия; не должно забы­вать, что они будут иметь право розги и палки над сол­да­том; слиш­ком жесто­кое вос­пи­та­ние делает из них пала­чей, а не начальников.

В гим­на­зиях, лицеях и пан­си­о­нах при универ­ситетах должно будет про­длить, по край­ней мере, 3‑мя годами круг обык­но­вен­ный уче­ния, по мере того повы­ше­ния в чины, дава­е­мые при выпуске.

Пре­об­ра­зо­ва­ние семи­на­рий, рас­сад­ника нашего духо­вен­ства, как дело выс­шей госу­дар­ствен­ной важ­ности, тре­бует пол­ного осо­бен­ного рассмотрения.

Пред­меты уче­ния в пер­вые годы не тре­буют зна­чи­тель­ной пере­мены. Кажется, однако ж, что языки слиш­ком много зани­мают вре­мени. К чему, напри­мер, 6‑летнее изу­че­ние фран­цуз­ского язьжа, когда навык света и без того слиш­ком уже достато­чен? К чему латин­ский или гре­че­ский? Позво­лительная ли рос­кошь там, где чув­стви­те­лен недо­статок необходимого?

Во всех почти учи­ли­щах дети зани­ма­ются лите­ратурою, состав­ляют обще­ства, даже печа­тают свои сочи­не­ния в свет­ских жур­на­лах. Все это отвле­кает от уче­ния, при­учает детей к мелоч­ным успе­хам и огра­ни­чи­вает идеи, уже и без того слиш­ком у нас ограниченные.

Выс­шие поли­ти­че­ские науки зай­мут окончатель­ные годы. Пре­по­да­ва­ние прав, поли­ти­че­ская эконо­мия по новей­шей системе Сея и Сис­монди, стати­стика, история.

Исто­рия в пер­вые годы уче­ния должна бьггь голым хро­но­ло­ги­че­ским рас­ска­зом про­ис­ше­ствий, безо вся­ких нрав­ствен­ных или поли­ти­че­ских рас­суж­де­ний. К чему давать мла­ден­ству­ю­щим умам направ­ление одно­сто­рон­нее, все­гда непроч­ное? Но в окон­чательном курсе пре­по­да­ва­ние исто­рии (осо­бенно новей­шей) должно будет совер­шенно изме­ниться. Можно будет с хлад­но­кро­вием пока­зать раз­ницу духа наро­дов, источ­ника нужд и тре­бо­ва­ний госу­дарственных; не хит­рить, не иска­жать республи­канских рас­суж­де­ний, не позо­рить убий­ства Кесаря, пре­воз­не­сен­ного 2000 лет, но пред­ста­вить Брута защит­ни­ком и мсти­те­лем корен­ных поста­нов­ле­ний оте­че­ства, а Кесаря често­лю­би­вым воз­му­ти­те­лем. Вообще не должно, чтоб рес­пуб­ли­кан­ские идеи изу­мили вос­пи­тан­ни­ков при вступ­ле­нии в свет и имели для них пре­лесть новизны.

Исто­рию рус­скую должно будет пре­по­да­вать по Карам­зину. «Исто­рия госу­дар­ства Рос­сий­ского» есть не только про­из­ве­де­ние вели­кого писа­теля, но и подвиг чест­ного чело­века. Рос­сия слиш­ком мало известна рус­ским; сверх ее исто­рии, ее ста­ти­стика, ее зако­но­да­тель­ство тре­буют осо­бен­ных кафедр. Изу­чение Рос­сии должно будет пре­иму­ще­ственно за­нять в окон­ча­тель­ные годы умы моло­дых дво­рян, гото­вя­щихся слу­жить Оте­че­ству верою и прав­дою, имея целию искренно и усердно соеди­ниться с Пра­ви­тель­ством в вели­ком подвиге улуч­ше­ния госу­дарственных поста­нов­ле­ний, а не пре­пят­ство­вать ему, безумно упор­ствуя в тай­ном недоброжелательстве.

Сам от себя я бы нико­гда не осме­лился пред­ставить на рас­смот­ре­ние Пра­ви­тель­ства столь недо­статочные заме­ча­ния о пред­мете столь важ­ном, одно жела­ние усер­дием и искрен­но­стию оправ­дать Высо­чай­шие мило­сти, мною не заслу­жен­ные, пону­дило меня испол­нить вве­рен­ное мне пре­по­ру­че­ние. Обод­рен­ный пер­вым вни­ма­нием Госу­даря импе­ра­тора, все­под­дан­нейше прошу Его Вели­че­ство доз­во­лить мне поверг­нуть пред ним мысли каса­тельно пред­ме­тов, более мне близ­ких и знакомых.

15 ноября 1826

Текст «Записки» взят из ака­де­ми­че­ского Полно­го собра­ния сочи­не­ний А. С. Пуш­кина, т. 11, 1949, с. 43–47.

«В послед­ние годы своей жизни, про­ник­ну­тый жи­вым и теп­лым рели­ги­оз­ным чув­ством, Пуш­кин прилеж­но изу­чил повест­во­ва­ние Четьи-Минеи и пере­ло­жил на про­стой язык, доступ­ный вся­кому, повест­во­ва­ние о жи­тии пре­по­доб­ного Саввы игу­мена. Участ­во­вал в состав­лении исто­ри­че­ского Сло­варя о Свя­тых, про­слав­лен­ных в Рос­сий­ской Церкви, кото­рый пред­при­нят был одним из быв­ших лицей­ских вос­пи­тан­ни­ков, и отдал об этой книге отчет в «Совре­мен­нике”, здесь он удив­ля­ется людям, часто не име­ю­щим поня­тия о жизни того Свя­того, имя кото­рого носят от купели до могилы. Нахо­дил насла­жде­ние в чте­нии Еван­ге­лия и мно­гие места заучи­вал наизусть. Живо пом­нил молитву, произноси­мую в дни Вели­кого Поста, и бла­го­го­вей­ное сочув­ствие к ней выра­зил в сти­хо­тво­ре­нии «    » («Отцы-пустын­ники и жены непорочны…»).

Важ­ней­шие собы­тия в жизни Пуш­кина, по соб­ственному его при­зна­нию, сов­па­дали с днем Воз­не­се­ния Гос­подня, в кото­рый он и родился (26 мая 1799 года), и поэт имел наме­ре­ние выстро­ить в селе Михай­лов­ском цер­ковь во имя Воз­не­се­ния Гос­подня, хотя ран­няя смерть не поз­во­лила ему осу­ще­ствить этого бла­гого намерения».

(Вла­ди­мир Нова­ков­ский. Био­гра­фи­че­ские рас­сказы. Алек­сандр Сер­ге­е­вич Пуш­кин. СПб., 1863, с. 54—55).

Записка «О народ­ном вос­пи­та­нии» подана Алек­сандром Сер­ге­е­ви­чем Пуш­ки­ным Импе­ра­тору Нико­лаю I осе­нью 1826 года. Доку­мент обду­мы­вался тща­тельно, об этом гово­рят мно­го­чис­лен­ные чер­но­вые наброски и вари­анты, остав­лен­ные поэтом. Стерж­не­вая мысль, про­низывающая тек­сты,— пре­иму­ще­ство государственно­го вос­пи­та­ния отро­ков и юно­шей над част­ной шко­лой, непри­я­тие ино­зем­ных систем обу­че­ния. При­дер­жи­ва­ясь наци­о­наль­ного миро­воз­зре­ния, зре­лый Пуш­кин проявля­ет себя как «сво­бод­ный кон­сер­ва­тор» и в вопро­сах народ­ного про­све­ще­ния, почер­па­ю­щего силы в рели­ги­оз­ном источ­нике. Впро­чем, и свой даль­ней­ший твор­че­ский путь Гений рус­ского слога устре­мил к воцер­ко­в­ле­нию и сми­рению о Господе.

Константин Победоносцев. Народное просвещение

I. Когда рас­суж­де­ние отде­ли­лось от жизни, оно ста­но­вится искус­ствен­ным, фор­маль­ным и вслед­ствие того мерт­вым. К пред­мету под­хо­дят и вопросы ре­шаются с точки зре­ния общих поло­же­ний и начал, на веру при­ня­тых: сколь­зят по поверх­но­сти, не углуб­ля­ясь внутрь пред­мета и не всмат­ри­ва­ясь в явле­ния дей­ствительной жизни, даже отка­зы­ва­ясь всмат­ри­ваться в них. Таких общих начал и поло­же­ний расплоди­лось у нас мно­же­ство, особ­ливо с конца про­шлого сто­ле­тия — они запо­ло­нили нашу жизнь, совсем от­решили от жизни наше зако­но­да­тель­ство и самую науку ста­вят нередко в про­ти­во­по­лож­ность с жиз­нью и ее явле­ни­ями. Вслед за док­три­не­рами науки, дохо­дящими до фана­тизма в своем док­три­нер­стве, и за школь­ными адеп­тами натвер­жен­ных уче­ний идет стад­ным обы­чаем толпа интел­ли­ген­ции. Общие по­ложения при­об­ре­тают зна­че­ние непре­ре­ка­е­мой акси­омы, борьба с коею ста­но­вится крайне тягостна, иног­да совсем невоз­можна. Трудно исчис­лить и взве­сить, сколько ломки про­из­вели эти акси­омы в законода­тельстве, как опу­тали они по рукам и по ногам живой орга­низм народ­ного быта искус­ствен­ными, силою навя­зан­ными фор­мами! Впе­реди этого дви­же­ния пошла Фран­ция: она ввела в моду ниве­ли­ровку быта народ­ного посред­ством общих начал, выве­ден­ных из отвле­чен­ной тео­рии. За нею потя­ну­лись все — даже госу­дар­ства, соеди­ня­ю­щие в себе без­ко­неч­ное разно­образие усло­вий быта, пле­мен­ного состава, простран­ства и кли­мата. Сколько постра­дало от того и наше Оте­че­ство — не перечтешь.

Вот, напри­мер, слова, натвер­жен­ные до пресы­щения у нас и повсюду: даро­вое обу­че­ние, обяза­тельное обу­че­ние, огра­ни­че­ние работы мало­лет­них обя­за­тель­ным школь­ным воз­рас­том… Нет спора, что уче­нье свет, а неуче­нье — тьма; но в при­ме­не­нии этого пра­вила необ­хо­димо знать меру и руковод­ствоваться здра­вым смыс­лом, а глав­ное — не наси­ловать ту самую сво­боду, о кото­рой столько твер­дят и кото­рую так реши­тельно нару­шают наши законода­тели. Повто­ряя на все лады пош­лое изре­че­ние, что школь­ный учи­тель побе­дил под Садо­вою, мы разво­дим по казен­ному лекалу школу и школь­ного учи­теля, при­ги­бая под него потреб­но­сти быта детей и роди­телей, и самую при­роду и кли­мат. Мы знать не хотим, что школа (как пока­зы­вает опыт) ста­но­вится одной обман­чи­вой фор­мой, если не вросла самыми кор­нями сво­ими в народ, не соот­вет­ствует его потреб­ностям, не схо­дится с эко­но­мией его быта. Только та школа прочна в народе, кото­рая люба ему, кото­рой про­све­ти­тель­ное зна­че­ние видит он и ощу­щает; про­тивна ему та школа, в кото­рую пихают его наси­лием, под угро­зой еще нака­за­ния, устра­и­вая самую школу не по народ­ному вкусу и потреб­но­сти, а по фан­та­зии док­три­не­ров школ. Тогда дело становит­ся меха­ни­че­ским: школа упо­доб­ля­ется кан­це­ля­рии, со всею тяго­тою кан­це­ляр­ского про­из­вод­ства. За­конодатель дово­лен, когда заве­дено и рас­по­ло­жено по наме­чен­ным пунк­там извест­ное число однооб­разных поме­ще­ний с над­пи­сью школа. И на эти заве­де­ния соби­ра­ются деньги — и уже гро­зят за­гонять в них под стра­хом штрафа; и учре­жда­ются с вели­кими издерж­ками наблю­да­тели за тем, чтобы роди­тели, и бед­ные, и рабо­чие люди, высы­лали детей своих в школу со школь­ного воз­раста… Но, кажется, все госу­дар­ства далеко пере­шли уже черту, за кото­рою школь­ное уче­нье пока­зы­вает в народ­ном быте обо­рот­ную свою сто­рону. Школа фор­маль­ная уже раз­ви­ва­ется всюду за счет той дей­стви­тель­ной, вос­питательной школы, кото­рой должна слу­жить для каж­дого сама жизнь в обста­новке семей­ного, про­фес­си­о­наль­ного и обще­ствен­ного быта.

Сколько наде­лало вреда сме­ше­ние поня­тия о зна­нии с поня­тием об уме! Увлек­шись мечта­тельной зада­чей все­об­щего про­све­ще­ния, мы назва­ли про­све­ще­нием извест­ную сумму зна­ний, предпо­ложив, что она при­об­ре­та­ется про­хож­де­нием школь­ной про­граммы, искус­ственно ском­по­но­ван­ной каби­нет­ными педа­го­гами. Устроив таким обра­зом школу, мы отре­зали ее от жизни и заду­мали насиль­ственно заго­нять в нее детей для того, чтобы под­вергать их про­цессу умствен­ного раз­ви­тия, по нашей про­грамме. Но мы забыли или не хотели сознать, что масса детей, кото­рых мы про­све­щаем, должна жить насущ­ным хле­бом, для при­об­ре­те­ния коего тре­бу­ется не сумма голых зна­ний, коими про­граммы наши напич­каны, а умение
делать извест­ное дело, и что от этого уме­ния мы можем отбить их искус­ственно, на вооб­ра­жа­е­мом зна­нии, постро­ен­ном шко­лой. Таковы и бывают послед­ствия школы, муд­рено устро­ен­ной, и вот при­чина, почему народ не любит такой школы, не видя в ней толку.

Поня­тие «народ­ное» о школе есть истин­ное по­нятие, но, к несча­стью, его пере­муд­рили повсюду в устрой­стве новой школы. По народ­ному поня­тию, школа учит читать, писать и счи­тать, но в нераздель­ной связи с этим учит знать Бога и любить Его и бояться, любить Оте­че­ство, почи­тать роди­те­лей. Вот сумма зна­ний, уме­ний и ощу­ще­ний, кото­рые в сово­купности своей обра­зуют в чело­веке совесть и дают ему нрав­ствен­ную силу, необ­хо­ди­мую для того, что­бы сохра­нить рав­но­ве­сие в жизни и выдер­жи­вать борьбу с дур­ными побуж­де­ни­ями при­роды, с дурны­ми вну­ше­ни­ями и соблаз­нами мысли.

Плохо дело, когда школа отры­вает ребенка от сре­ды его, в кото­рой он при­вы­кает к делу сво­его зва­ния — упраж­не­нием с юных лет и при­ме­ром, приоб­ретая без­со­зна­тельно искус­ство и вкус в работе. Кто гото­вится быть кан­ди­да­том или маги­стром, тому необ­ходимо начи­нать уче­ние в извест­ный срок и прохо­дить после­до­ва­тельно извест­ный ряд наук; но масса детей гото­вится к труду руч­ному и ремес­лен­ному. Для такого труда необ­хо­димо при­го­тов­ле­ние физи­че­ское с ран­него воз­раста. Закры­вать путь к этому приготовле­нию, чтобы не поте­рять вре­мени для школь­ных целей, зна­чит затруд­нять спо­собы к жизни массе людей, бью­щихся в жизни из-за насущ­ного хлеба, и стес­нять посреди семьи есте­ствен­ное раз­ви­тие эко­но­ми­че­ских сил ее, состав­ля­ю­щих в сово­куп­но­сти капи­тал обще­ственного бла­го­со­сто­я­ния. Моряк вос­пи­ты­ва­ется для мор­ского дела, с дет­ства вырас­тая на воде; рудо­коп при­вы­кает к сво­ему делу и при­учает к нему свои лег­кие — не иначе, как опус­ка­ясь с юных лет в под­зем­ные мины. Тем более зем­ле­де­лец при­вы­кает к сво­ему труду и полу­чает любовь к нему, когда с дет­ства живет, не отры­ва­ясь от при­роды, возле домаш­ней ско­тины, возле сохи и плуга, возле поля и луга.

А мы все пре­пи­ра­емся о курсе для народ­ной школы, о курсе обя­за­тель­ном, с коим будто бы соеди­няется пол­ное раз­ви­тие. Иной хочет вме­стить в него энцик­ло­пе­дию зна­ний под диким назва­нием «Роди­но­ве­де­ние»; иной наста­и­вает на необ­хо­ди­мо­сти посе­ля­нину знать физику, химию, сель­ское хозяй­ство, медици­ну; иной тре­бует энцик­ло­пе­дию поли­ти­че­ских наук и пра­во­ве­де­ние… Но мало кто думает, что, отры­вая детей от домаш­него очага на школь­ную ска­мью с такими муд­ре­ными целями, мы лишаем роди­те­лей и семью рабо­чей силы, кото­рая необ­хо­дима для под­дер­жа­ния домаш­него хозяй­ства, а детей раз­вра­щаем, наводя на них мираж мни­мого или фаль­ши­вого и отре­шен­ного от жизни зна­ния, под­вер­гая их соблазну мель­ка­ю­щих перед гла­зами обра­зов суеты и тщеславия.

Новей­шая школа народ­ных про­све­ти­те­лей пред­ла­гает одно сред­ство, один рецепт для блага чело­ве­че­ства: войну с пред­рас­суд­ками и невеже­ством массы народ­ной. Все бед­ствия чело­ве­че­ства, по мне­нию писа­те­лей этой школы, про­ис­хо­дили оттого, что в массе народ­ной дер­жа­лись слиш­ком упорно в тече­ние веков неко­то­рые без­от­чет­ные ощу­ще­ния и мне­ния, кото­рые необ­хо­димо во что бы то ни стало раз­ру­шить, вырвать с кор­нем. К таким вред­ным ощу­ще­ниям и мне­ниям они отно­сят все, что нельзя дока­зать, что не оправ­ды­ва­ется ло­гикой. Когда бы,— так рас­суж­дают эти филосо­фы,— все люди могли при­ве­сти в дви­же­ние свою умствен­ную силу, раз­вить свое мыш­ле­ние и им руко­вод­ство­ва­лись бы вме­сто того, чтобы думать, чув­ство­вать и жить по мне­ниям, при­ня­тым на веру, тогда начался бы золо­той век для чело­ве­че­ства. В одно поко­ле­ние чело­ве­че­ство подви­ну­лось бы так, как доныне не подви­га­лось и в тече­ние несколь­ких сто­ле­тий. Когда бы хоть на один гра­дус под­нялся уро­вень мыс­ли­тель­ной силы в массе, от этого про­изошли бы послед­ствия неис­чис­ли­мые. У всех почти есть какой-нибудь один сил­ло­гизм, кото­рый слага­ется в голове по непо­сред­ствен­ному впе­чат­ле­нию с пер­вых лет юно­сти. Если бы к этому запасу приба­вился у всех еще дру­гой сил­ло­гизм, и мысль у каж­дого стала бы спо­собна свя­зать оба в одну цепь мыш­ле­ния, от этого одного изме­нился бы вид все­ленной, пре­об­ра­зо­ва­лась бы судьба всего челове­чества. Вот цель, к кото­рой хотят вести нас, вот задача про­све­ще­ния и про­гресса, кото­рую ста­вят новые фило­софы 19-му столетию.

Кажется, как спо­рить про­тив этого? А между тем у пред­по­ла­га­е­мой задачи есть и дру­гая сто­рона, обо­рот­ная и тем­ная, кото­рую обык­но­венно упус­кают из виду.

Есть в чело­ве­че­стве нату­раль­ная, зем­ля­ная сила инер­ции, име­ю­щая вели­кое зна­че­ние. Ею, как судно бал­ла­стом, дер­жится чело­ве­че­ство в судь­бах своей исто­рии — и сила эта столь необ­хо­дима, что без нее посту­па­тель­ное дви­же­ние впе­ред ста­но­вится невоз­можным. Сила эта, кото­рую бли­зо­ру­кие мыс­ли­тели новой школы без­раз­лично сме­ши­вают с невеже­ством и глу­по­стью, без­условно, необ­хо­дима для бла­госостояния обще­ства. Раз­ру­шить ее — зна­чило бы лишить обще­ство той устой­чи­во­сти, без кото­рой негде найти и точку опоры для даль­ней­шего движе­ния. В пре­не­бре­же­нии или забве­нии этой силы — вот в чем глав­ный порок новей­шего прогресса.

Что такое предрассудок?

Пред­рас­су­док, гово­рят, есть мне­ние, не име­ю­щее разум­ного осно­ва­ния, не допус­ка­ю­щее логи­че­ской аргу­мен­та­ции; все такие мне­ния пред­по­ла­га­ется иско­ре­нить; каким спо­со­бом? — воз­бу­дить в каж­дом  чело­веке мыс­ли­тель­ную дея­тель­ность и поста­вить мне­ние у каж­дого чело­века в зави­си­мость от логи­че­ского вывода. Пре­красно, но пре­красно лишь в отвле­чен­ной тео­рии. В дей­стви­тель­ной жизни мы видим, что в боль­шей части слу­чаев невоз­можно дове­риться дей­ствию одной спо­соб­но­сти логи­че­ского мыш­ле­ния в чело­веке; что во вся­ком деле жизни дей­стви­тель­ной мы более пола­га­емся на чело­века, кото­рый дер­жится упорно и без­от­четно мне­ний, не­посредственно при­ня­тых и удо­вле­тво­ря­ю­щих инстин­ктам и потреб­но­стям при­роды, нежели на того, кто спо­со­бен изме­нять свои мне­ния по выво­дам своей логики, кото­рые в дан­ную минуту пред­став­ля­ются ему неоспо­ри­мым гла­сом разума. В таком рас­по­ло­же­нии чело­веку легко сде­латься послуш­ным рабом вся­кого рас­суж­де­ния, на кото­рое он не умеет в дан­ную минуту отве­тить, сда­ваться ли без­условно, со всем сво­им миро­воз­зре­нием, на вся­кий новый прием логичес­кой аргу­мен­та­ции по какому угодно пред­мету. Он ста­но­вится без­за­щи­тен про­тив вся­кой тео­рии, про­тив вся­кого вывода, если не обла­дает сам таким арсена­лом логи­че­ского ору­жия, каким рас­по­ла­гает в дан­ную минуту про­тив­ник его. Стоит только при­знать силло­гизм выс­шим, без­услов­ным мери­лом истины,— и жизнь дей­стви­тель­ная попа­дет в раб­ство к отвлечен­ной фор­муле рас­су­доч­ного мыш­ле­ния, ум со здра­вым смыс­лом дол­жен будет поко­риться пустоте и глупос­ти, вла­де­ю­щей ору­дием фор­мулы, и искус­ство, испы­танное жиз­нью, должно будет смолк­нуть перед рас­суж­де­нием пер­вого попав­ше­гося юноши, знако­мого с азбу­кой фор­маль­ного рас­суж­де­ния. Можно себе пред­ста­вить, что ста­лось бы с мас­сою, если б уда­лось нако­нец нашим рефор­ма­то­рам при­вить к массе веру в без­услов­ное, руко­во­ди­тель­ное зна­че­ние логи­ческой фор­мулы мыш­ле­ния. В массе исчезло бы то дра­го­цен­ное свой­ство устой­чи­во­сти, с помо­щью коего обще­ство успе­вало до сих пор дер­жаться на твердомосновании.

При­том, спра­вед­ливо ли при­знать, что упор­ство в мне­нии, на веру при­ня­том, состоит необ­хо­димо и все­гда в про­ти­во­ре­чии с логи­кой, что так назы­ва­е­мый пред­рас­су­док озна­чает все­гда тупость или неде­я­тель­ность мыш­ле­ния? Нет, неспра­вед­ливо. Если чело­век скло­нен сдаться со своим мне­нием и веро­ва­нием на дока­за­тель­ную аргу­мен­та­цию логики, это совсем еще не озна­чает, что он логич­нее, после­до­ва­тель­нее того, кто, не усту­пая аргу­мен­та­ции, упорно дер­жится в своем мне­нии. Напро­тив того, при­вер­жен­ность про­стого чело­века к при­ня­тому на веру мне­нию происхо­дит, хотя боль­шей частью и без­со­зна­тельно для него самого, от инстинк­тив­ного, но в выс­шей сте­пени ло­гического побуж­де­ния. Про­стой чело­век инстинк­тивно чув­ствует, что с пере­ме­ною одного мне­ния об одном пред­мете, кото­рую хотят про­из­ве­сти в нем по­средством неот­ра­зи­мой, по-види­мому, аргу­мен­та­ции, соеди­ня­ется пере­мена в целой цепи воз­зре­ний его на мир и на жизнь, в кото­рых он не отдает себе отчета, но кото­рые нераз­рывно свя­заны со всем его мышле­нием и бытом и состав­ляют духов­ную жизнь его. Эту-то цепь и стре­мится разо­рвать по зве­ньям лука­вая диа­лек­тика совре­мен­ных про­све­ти­те­лей и, к не­счастью, легко ино­гда успе­вает. Но про­стой чело­век со здра­вым смыс­лом чув­ствует, что, усту­пив безза­щитно в одном пер­вому напа­де­нию логи­че­ской аргу­ментации, он посту­пился бы всем, а целым миром сво­его духов­ного пред­став­ле­ния он не может посту­питься из-за того только, что не в состо­я­нии логичес­ки опро­верг­нуть аргу­мен­та­цию, направ­лен­ную про­тив одного из фак­тов этого мира. Напрасно лука­вый сово­прос­ник стал бы сты­дить такого про­стого чело­века и ули­чать его в глу­по­сти: в этом
про­стой чело­век совсем не глуп, а разум­нее сво­его про­тив­ника: он не умеет еще осмыс­лить во всей  сово­куп­но­сти явле­ния и факты сво­его духов­ного мира, и не рас­по­ла­гает диа­лек­ти­че­ским искус­ством сво­его про­тив­ника, но, упи­ра­ясь на своем, тем самым пока­зы­вает, что доро­жит своим мне­нием, бере­жет его и ценит истину убеж­де­ния — не в форме рас­су­доч­ного выра­же­ния, а во всей ее целости.

А так хотят нынче про­све­щать про­стого чело­века. Про все подоб­ные при­емы про­све­ще­ния можно ска­зать, что они — от лукавого.Ночью, когда люди спя­тили впро­сон­ках без­сильны, при­хо­дит лука­вый и поти­хоньку под видом доб­рого и бла­го­на­ме­рен­ного чело­века сеет свои пле­велы. И совсем не нужно для этого быть ни умным, ни уче­ным чело­ве­ком — нужно быть только лука­вым. Тре­бу­ется ли много ума, напри­мер, чтобы подойти в удоб­ную минуту к про­стому чело­веку и пустить в него смуту: «Что ты молишься сво­ему Николе? Разве видал когда-нибудь, чтобы Никола помо­гал тому, кто ему молится?» Или подо­льститься к девушке в про­стой семье с такой речью: «Кто тебе дока­жет, что доля твоя — все­гда зави­сеть от дру­гих и быть рабою муж­чины? Разум гово­рит тебе, что ты равна ему во всем и на все реши­тельно оди­на­ково с ним име­ешь право». Или про­красться между родите­лями и юно­шей-сыном с такой речью: «По какой логике обя­зан ты пови­но­ваться роди­те­лям? Кто тебе велел ува­жать их, когда они по тво­ему разу­ме­нию того не стоят? Что, как не слу­чай­ное явле­ние при­роды связь твоя с ними и разве ты не сво­бод­ный чело­век, прежде всего рав­ный всем и каж­дому?» С такими речами и мно­же­ством подоб­ных бро­дит уже лука­вый между про­стыми и малыми в близ­ких и даль­них местах земли нашей, отби­вает от стада овец и велит звать себя учителем,и уво­дит и выго­няет в пустыню…

Кон­стан­тин Пет­ро­вич Побе­до­нос­цев 1907) — выда­ю­щийся пра­во­вед, госу­дар­ствен­ник и пуб­лицист; с 1880 по 1905 год — обер-про­ку­рор Свя­тей­шего Синода. К. П. Побе­до­нос­цев все­цело под­дер­жи­вал уч­реждение цер­ковно-при­ход­ских школ в селе. Ста­тья «Народ­ное про­све­ще­ние» впер­вые опуб­ли­ко­вана в «Мос­ковском сбор­нике» (1896).

 О преподавании Закона Божия

Вся­кая школа счи­тает себя вправе слыть шко­лою рели­ги­оз­ного обу­че­ния, когда в числе предме­тов зна­чится на пер­вом месте Закон Божий. Но что озна­чает пре­по­да­ва­ние Закона Божия? Мало, бедно, если это зна­чит только учеб­ная Свя­щен­ная исто­рия и вопросы и ответы на память из Катехи­зиса. Учить Закону Божию должно бы зна­чить: учить живой вере. Мало учить только, жил и учил и умер и вос­крес Гос­подь Иисус: надо детям ощу­тить, что нельзя им жить без Гос­пода Иисуса, что слова Его и речи должны перейти в их жизнь и в их при­роду; чтобы они поняли и ощу­тили, что зна­чит носить имя Хри­стово, быть хри­сти­а­ни­ном, что зна­чит ходить пред Богом, хра­нить правду в душе и страх Божий, то есть хра­нить чистоту свою пред Богом. И тот, кто учит их, дол­жен пом­нить, что дети смот­рят в глаза ему и не только слу­шают речи его и уроки, но ищут в нем видеть хри­сти­а­нина, хра­ня­щего и тво­ря­щего правду…

Таков идеал. Но когда мы обра­ща­емся к дей­ствительности, видим перед собою учеб­ники с прибав­кою учеб­ных посо­бий, видим про­граммы с номенкла­турою пред­ме­тов и с раз­де­ле­нием кур­сов по клас­сам. На пер­вом плане — Свя­щен­ная исто­рия Вет­хого и Нового Завета, при­чем с пер­вого года в после­ду­ю­щие года повто­ря­ется рас­пи­са­ние тех же самых пред­ме­тов с пред­по­ла­га­е­мым только рас­ши­ре­нием раз уже пре­по­дан­ного, при­чем свя­тое Еван­ге­лие вхо­дит в состав Свя­щен­ной исто­рии и раз­би­ва­ется на «уроки» и на мно­же­ство вопро­сов, кото­рые экза­ме­на­тор будет пред­лагать «испы­ту­е­мым» детям и кото­рыми мно­гих из них будет при­во­дить в сму­ще­ние и слезы.

Ника­кую веру невоз­можно отде­лить от культа, соеди­нен­ного с верою, то есть от Бого­слу­же­ния, и в осо­бен­но­сти от нашего пра­во­слав­ного Богослуже­ния. Здесь веро­ва­ние, обле­ка­ясь в слова, образы и звуки, ожив­ляет и воз­вы­шает сер­деч­ное чув­ство и правду его осве­щает кра­со­тою. Отре­шен­ное от Бого­служения пре­по­да­ва­ние Закона Божия отре­ша­ется от Церкви. Но где оно нераз­рывно свя­зано с Цер­ковью, где дети, участ­вуя в чте­нии и пении церков­ном, при­вы­кают жить в Церкви ее жиз­нью и пони­мать и чув­ство­вать глу­бину и кра­соту цер­ков­ного обряда, там только пре­по­да­ва­ние Закона Божия при­об­ре­тает жела­е­мую полноту.

Однако и там, где оно отре­шено от Церкви, про­грамма Закона Божия заклю­чает в себе уче­ние о Бого­слу­же­нии, раз­би­тое также на мно­же­ство воп­росов. Такое уче­ние мертво само по себе, и в дет­ских умах и в устах пре­по­да­ва­теля ста­но­вится для детей неснос­ным муче­нием, когда им пред­ла­гают вопросы о подроб­но­стях цер­ков­ных сосу­дов и об­лачений, совер­ше­ния таинств и раз­ных цер­ков­ных чиноположений…

Печа­та­ется по: К. П. Побе­до­нос­цев. Сочи­не­ния. СПб., 1996. С. 492—493.

Владимир Даль

Письмо к издателю (А. И. Кошелеву)

Гости­нец ваш захва­тил меня врас­плох; я не ждал его, не гото­вился к нему, занят теперь дру­гим, вовсе не рас­по­ло­жен писать ста­тейки, а между тем не идет отмал­чи­ваться от радуш­ного при­вета, тем более, коли сочув­ству­ешь делу и от жела­ния добра хоте­лось бы выска­заться: мог бы я еще назваться отстав­ным и отжив­шим, да при­сты­дил С. Т. Акса­ков. Посвя­тив ныне весь досуг свой обра­ботке «Вели­ко­рус­ского сло­варя», до окон­ча­ния коего, конечно, не доживу, я уже несколько лет укло­нялся от печат­ной беседы; при­мите же посла­ньице это, не как ста­тью или со­чинение, а как про­стой отго­ло­сок через дол, через лес, отго­ло­сок Ниже­го­родца на клич Москвичей.

Писа­тель, кото­рый пишет вам это моею рукою, не высоко ценит все мелочи свои в худо­же­ствен­ном отно­ше­нии; он думает, что они в свое время были заме­чены едва ли не по одежде и направ­ле­нию сво­ему, направ­ле­нию, может быть, довольно близ­кому к тому, коему посвя­ща­ется «Рус­ская беседа». В про­ти­ву­бор­стве запад­ному при­ливу и вол­не­нию, кажется, не может быть иного смысла, как тре­бо­ва­ние, во- пер­вых, при­ни­мать обра­зо­ван­ность и про­све­ще­ние в доб­ром направ­ле­нии его, а не в дур­ном (можно быть умным и уче­ным него­дяем), и во-вто­рых, при­нимать его не без­со­зна­тельно, а при­ме­няя и приуро­чивая к своей почве, сле­до­ва­тельно, отвер­гая или изме­няя все то, что нам негоже, что не может быть при­уро­чено. Если мне­ние это в ско­ро­го­ворке выс­кажется как-нибудь порезче, то может подать повод потеш­нику напу­стить на себя дурь, при­драться к одному слову, при­ки­нуться немо­гузнай­кой и уве­рять, что все это безсмыслица.

Речь о про­све­ще­нии. Спор о пользе или вреде его, хотя неко­гда Ака­де­мии и вызы­вали на реше­ние такого стран­ного вопроса и сулили за это награды, спор этот может вер­теться на одном только недора­зумении, на раз­лич­ном поня­тии и зна­че­нии слова про­све­ще­ние. Оно может слу­жить сред­ством к доб­ру и ко злу; в послед­нем слу­чае оно, без вся­кого сомне­ния, вредно; могут быть также отрасли просве­щения, кои, при извест­ных обсто­я­тель­ствах, наклон­ностях и вли­я­нии, дела­ются опас­ными; могут быть дру­гие, кои должно рас­про­стра­нять, а тем более при­ме­нять к делу, не в том виде, как они нам пере­даются; вообще же про­тив про­све­ще­ния и образо­вания мог бы вос­ста­вать тот только, кто пола­гал бы сущ­ность жизни нашей не в духе, а во плоти; дру­гими сло­вами, кто желает оско­ти­ниться. Пола­гаю, что объ­яс­не­ние это ясно и не подаст повода к кри­вотолкам; наде­юсь, что не ста­нут выво­ра­чи­вать слов моих наизнанку; это была бы забава пошлая, кото­рая, впро­чем, послу­жила бы только новым убежде­нием в пользу ска­зан­ного, то есть что все может быть упо­треб­лено во зло. Я не говорю о нау­ках точ­ных, о каких-нибудь исти­нах счис­ле­ния, о дознан­ном со­бытии, тут не при­ба­вишь и не уба­вишь; но выводы, заклю­че­ния и при­ло­же­ния этих истин,— дей­ствия, без­с­порно, также отно­ся­щи­еся к про­све­ще­нию, могут быть весьма неоди­на­ковы, смотря по взгля­дам на пред­мет, по направ­ле­нию и убеж­де­ниям. Что Рус­скому здо­рово, то Немцу смерть, и наоборот.

Нож и топор — вещи необ­хо­ди­мые, а между тем сколько было зла от ножа и топора? При­мер этот крут; чтобы пока­зать сте­пени в этом деле, при­ме­ните то же рас­суж­де­ние к пороху, к пару, к самой гра­моте, и вы, конечно, согла­си­тесь, что для доб­рого, полез­ного при­ло­же­ния изоб­ре­те­ний этих к делу, нужно быть при­уго­тов­лен­ным, при­спо­соб­лен­ным; нужно пройти через низ­шие сте­пени к выс­шим, нужно понять опас­ность обра­ще­ния с таким това­ром и не только умом и сер­дцем желать добра, но и не заблуж­даться на счет послед­ствий; а заблуж­де­ние это именно тогда ве­роятно, когда мы слепо и без­со­зна­тельно подражаем.

Поста­ра­юсь объ­яс­нить это примерами.

Неко­то­рые из обра­зо­ва­те­лей наших ввели в обы­чай кри­чать и вопить о гра­мот­но­сти народа и тре­буют напе­ред всего, во что бы то ни стало, одного этого; ука­зы­вая на гра­мот­ность дру­гих про­свещенных наро­дов, они без умолку при­го­ва­ри­вают: про­све­ще­ние, про­све­ще­ние! Но разве про­све­ще­ние и гра­мот­ность одно и то же? Это новое недора­зумение. Гра­мота только сред­ство, кото­рое можно упо­тре­бить на пользу про­све­ще­ния, и на про­тив­ное тому — на затме­ние. Можно про­све­тить чело­века в зна­чи­тель­ной сте­пени без гра­моты, и может он с гра­мо­той оста­ваться самым непро­све­щен­ным не­веждой и неве­жей, то есть непро­све­щен­ным и необ­ра­зо­ван­ным, да сверх того еще и него­дяем, что также с истин­ным про­све­ще­нием не согласно. Луч­шим несчаст­ным при­ме­ром этому могут слу­жить у нас неко­то­рые толки зако­сте­не­лых рас­коль­ни­ков: все гра­мотны, от мала до велика, а, конечно, трудно найти более гру­бую и неве­же­ствен­ную толпу.

Я знаю деревню, насе­лен­ную сплошь сле­са­рями; все, стар и мал, зани­ма­ются этим ремеслом; дело, кажется, не худое; а между тем от сле­са­рей этих ника­кой замок не уце­леет; есть спрыг-трава, есть отмычки на все руки, и сле­са­рей моих боятся на всю округу, как огня.

Гра­мота, сама по себе, ничему не вра­зу­мит кре­стьянина; она ско­рее собьет его с толку, а не просве­тит. Перо легче сохи; вку­сив­ший без толку гра­моты норо­вит в указ­чики, а не в рабо­чие, норо­вит в ходоки, коштаны, миро­еды, а не в пахари; он скло­ня­ется не к труду, а к тунеядству.

А что читать нашим гра­мо­теям? Вы мне трех пут­ных книг для этого не назо­вете. А что писать нашим писа­кам? Разве ябед­ни­че­ские просьбы и под­лож­ные виды? Свя­щен­ное Писа­ние, даже по цене, как оно про­да­ется и при­том почти только в сто­ли­цах, весьма редко может дойти до рук про­сто­лю­дина, и то уже по цене удво­ен­ной. При­том одним этим он не удо­воль­ству­ется, а захо­чет знать, что гово­рится в дру­гих кни­гах. Упо­мяну мимо­хо­дом, что были когда-то так назы­ва­е­мые лубоч­ные изда­ния, мало­по­лез­ные и без­вред­ные; и их теперь нет, но и на место их нет ничего.

Если бы вы убе­ди­лись на деле, что вме­сте с гра­мо­той, по какой-либо нераз­рыв­ной связи, к како­му бы то ни было народу при­ви­ва­ется и нравствен­ная порча, вле­ку­щая к упо­треб­ле­нию нового зна­ния сво­его во зло, я говорю только то, веро­ятно, бы согла­си­лись, что гра­мота не есть про­све­ще­ние и что напе­ред гра­моты надо бы позабо­титься о чем-либо ином. Сутяж­ни­че­ство и все без- чест­ные увертки, при­кры­ва­е­мые видом закон­но­сти, появ­ля­ются тот­час там, где гра­мота вытес­няет со­весть и зани­мает ее место, где совесть заме­ня­ется гра­мо­той. Если бы бли­жай­шее по соприкосновен­ности к мужику сосло­вие про­мыш­ляло злоупотреб­лением гра­мот­но­сти и закона, то такой обы­чай лег­ко мог бы сде­латься поваль­ным. Уда­лите же напе­ред без­на­ка­зан­ный при­мер этот, пока­жите буду­щему уче­нику сво­ему бла­гое при­ло­же­ние гра­моты — не на сло­вах, а на деле, окру­жите его такими примера­ми — и с Богом, учите его.

Прошу не при­ни­мать слов моих в таком смысле, будто я гоню гра­моту; нет, я хочу только убе­дить вас, что гра­мота не есть про­све­ще­ние, а отно­сится к одному внеш­нему обра­зо­ва­нию, и потому не может быть сущ­но­стию забот наших для обра­зо­ва­ния про­столюдина. При­да­вать лоск прежде отделки вещи нельзя, разве для того только, чтобы обма­нуть на­ружным видом ее. Слово гра­мо­тей уже частенько слы­шится в бран­ном смысле, как рав­но­силь­ное плу­ту, даже мошен­нику, и в этом слу­чае именно подра­зумевается, что гра­мот­ность у этого чело­века заняла место совести.

Два про­стых, без­гра­мот­ных мужика при­шли ко мне на днях судиться; один насчи­ты­вает долг, дру­гой отре­ка­ется. Сколько я ни бился, но мно­го­лет­ние счеты их были так запу­таны, что нельзя было сде­лать ника­кого вер­ного рас­чета, и долж­ник, созна­вая одну часть долга, от дру­гой упорно отпи­рался. Коли так, то пусть он отбо­жится, ска­зал нако­нец про­си­тель, и Бог с ним; заво­жен­ные деньги на его сове­сти будут; при­ка­жите ему, вот хоть сей­час при вашей мило­сти, помо­литься со мною перед обра­зом, да пусть после побо­жится, что не дол­жен, и Бог с ним.

Ответ­чик с боль­шою уве­рен­но­стию про­дол­жал убеж­дать нас, что он прав; по-види­мому, он и сам этому верил, но от молит­вен­ной божбы отка­зался и при­нял на себя долг, ска­зав: так пусть же лучше деньги на его сове­сти будут, чем на моей; он непра­ведным доб­ром не разживется.

Оче­видно, что здесь долж­ника вра­зу­мила бого­боязненность и совесть; будь дело на бумаге, на письме, мужик стал бы ука­зы­вать на одно это и устра­нил бы вся­кое вме­ша­тель­ство сове­сти. Закон­ное право заняло бы место правды.

На боль­шом селе был базар. Зажи­точ­ный му­жик забот­ливо выпро­во­дил со двора сво­его воз на про­дажу, нада­вал сыну много настав­ле­ний, чтобы не про­де­ше­вил, а сам, без вся­кого дела, остался у ворот своих и с без­по­кой­ством посмат­ри­вал издали на кипев­шую наро­дом пло­щадь. Один из сосе­дей по­глядывал на него искоса и, занося руку в заты­лок, лукаво ухмылялся.

Отчего же он сам не идет на базар? — спро­сил я, дога­ды­ва­ясь по всем при­е­мам этим, что тут что-нибудь да кро­ется. — Ему нельзя идти. — От­чего нельзя? — Да так, нельзя, согнали; с него шапку сымают. — Кто? — Да Mip, люди. — За что же? — Вишь, больно осла­вился, всё заедает чужое; сколько было чужих денег на нем, все забо­жил, доб­рых людей оби­дел, и прав. — А шапку-ту как сняли? — Известно, миряне; после этого дела, что забо­жил деньги, он и выехал было опять торго­вать; тут все на него, что стая на волка; он и туда и сюда, не знает, куда повер­ты­ваться, а народ и сыми с него шапку, да и кинь в толпу; что смеху, что крику было, весь базар вско­лы­хался! Шапка-то пошла гулять мячом на весь базар, а хозя­ину ее при­шлось хоть в мать-сыру землю лечь, да глы­бой укрыться; стыд­не­шенько, и глаз пока­зать нельзя. Так и согнали, и ходу не дают, нельзя и в люди казаться, не то, что на базар.

А слу­ча­лось ли вам когда-нибудь видеть, как вери­тель, взяв в руки нож и бирку непла­тель­щика, сурово гро­зил ему: «эй срежу, вот ей-ей, срежу», и как отча­ян­ный долж­ник кла­ня­ется в пояс и, созна­вая вину свою, упра­ши­вает заи­мо­давца потер­петь на нем, при­го­ва­ри­вая: «Бог не без мило­сти, отдам, не душа лжет, мошна»; а я видел это сво­ими гла­зами в одной из низо­вых ураль­ских ста­ниц. Коли без­на­деж­ный долг сре­зан с бирки, то его уже нет; но долж­ник обес­чес­щен навек, не хуже того, с ко­торого сняли шапку; сре­зан­ную бирку такого-то кажут на весь Mip, и делу конец. Это мир­ская опала, от кото­рой и без­со­вест­ный сох­нет. Один такой бед­няк, не зная, чем уми­ло­сти­вить или оста­но­вить гро­зив­шего срез­кой заи­мо­давца, побо­жился нако­нец в отча­я­нии, что если-де сре­жешь, то при­несу тебе сухую беду во двор, удав­люсь на твоих воро­тах; тогда отве­чай Богу и ведайся с судом.

Боль­шин­ство так назы­ва­е­мых рев­ни­те­лей об­разованности и про­све­ще­ния — все мы к нему стре­мимся, но, может быть, раз­лич­ными путями, или не совсем оди­на­ково его пони­маем — назо­вут такую народ­ную рас­праву вар­вар­ством, кото­рое осно­вано на неве­же­стве, без­гра­мот­стве, а потому потре­буют без­условно, чтобы она была заме­нена поряд­ком пись­менным и судеб­ным. Не отвер­гая столь же безус­ловно вашего порядка, я, однако же, попрошу вас вник­нуть напе­ред поближе в наше домаш­нее дело: вме­сте с пись­мен­ным поряд­ком неми­ну­емо явля­ется наклон­ность к сутяж­ни­че­ству, потому что, уста­нав­ли­вая поря­док этот, вы сами даете людям новые обряд­ли­вые пра­вила и гово­рите: а кто, с той либо с дру­гой сто­роны, не испол­нит этих обря­дов, тот лиша­ется прав своих; этим самым вы, конечно, как бы вызы­ва­ете спо­ря­щих поль­зо­ваться про­ма­хами про­тивника в несо­блю­де­нии обря­дов, заглу­шая голос сове­сти. Не забудьте, что при необ­хо­ди­мо­сти при­бегать в спо­рах этих не к реше­нию здра­вого ума и правды, а к помощи закон­ни­ков, также неми­ну­емо явля­ются доб­рые советы их, настав­ле­ния и подстре­кательства к тяж­бам без­со­вест­ным, про­мыш­лен­ным. И так, изводя народ­ный искон­ный обы­чай, вы дол­жны осте­речься, чтобы не заме­нить его, по неумест­ной пере­им­чи­во­сти своей, одним только при­зра­ком порядка; чтобы не поста­вить на место сове­сти, сты­да и страха, преж­него порядка, какие-нибудь не­скончаемые обряды и бумаж­ное про­из­вод­ство, ни­чего не обес­пе­чи­ва­ю­щее, а потому и веду­щее к рас­тлению нрав­ствен­но­сти и к раз­ру­ше­нию вся­кой тор­го­вой дове­рен­но­сти. Вы, конечно, поза­бо­ти­тесь, не увле­ка­ясь отвле­чен­но­стью науки, умо­зре­нием и сле­пым под­ра­жа­нием, дать, вме­сто ста­рого, что-либо не только новое, но и луч­шее; вы сооб­ра­зите силы и сред­ства свои, сте­пень нрав­ствен­ной надеж­но­сти людей, коим новый поря­док вве­ря­ется, веко­вые обы­чаи, свой­ства, наклон­но­сти и сбы­точ­ные послед­ствия ново­вве­де­ния; сло­вом, вы ста­нете вытес­нять ста­рое, не потому что оно старо, а потому что оно дурно, и что есть сред­ства уста­но­вить луч­шее на проч­ном основании.

Мы начали с гра­моты; захва­тим по пути еще при­мер, кажется, довольно рез­кий и убе­ди­тель­ный. Как вам нра­вится наша грам­ма­тика, и в осо­бен­но­сти наше уче­ние о гла­го­лах, при­гнан­ное на запад­ную колодку? Откуда взя­лись наши залоги, и вообще все ненуж­ное и несвой­ствен­ное Рус­скому языку, между тем как все суще­ствен­ное не раз­га­дано и упу­щено, будто его не бывало? Про­чи­тайте, что писа­ли о гла­го­лах наших Грот, Акса­ков, Буслаев и дру­гие; сли­чите это с нашими школь­ными грам­ма­ти­ками, и вы при­за­ду­ма­е­тесь; а если взгля­нете на Академи­ческий Сло­варь, то раз­ду­мье ваше еще уве­ли­чится. Там вы най­дете сле­ду­ю­щие дей­стви­тель­ные гла­голы: апло­ди­ро­вать, кому; бла­го­ве­стить, в колоко­ла; бла­го­при­ят­ство­вать, кому, в чем; боро­нить (пре­тить); бро­сать (кам­нем в кого); наме­кать, кому, о чем; намуч­нить (напы­лить мукою); напо­ми­нать, кому, о чем; напы­лить; наста­и­вать, на чем, (насто­ятельно тре­бо­вать); насе­дать (пыль насела на сте­ны — при­мер из сло­варя же); натрес­нуть (ста­кан натрес­нул — при­мер из Сло­варя); нахо­дить (к нему много нашло гостей); наюлитъ (объ­яс­нено: поюлить много); не дослы­шать (быть туго­ухим); норо­вить и проч. Зато вы най­дете там же вот какие возврат­ные гла­голы: божиться, беситься, вда­ваться (с при­мером: дом вдался в сад), наве­се­литься, навраться, нагна­и­ваться, наму­читься, наплес­каться, наслушать­ся, начи­таться, наша­литься и проч. Из немно­гих при­ме­ров этих видно, что я загля­нул теперь только в две буквы Сло­варя и что мог бы набрать таких при­ме­ров сотни и дока­зать, из самых объ­яс­не­ний в Сло­варе, что это не обмолвки, а что так наша печь печет. У всех грам­ма­ти­ков наших гла­голы отбива­ются от рук; не муд­рено, что и в сло­ва­рях, в этом отно­ше­нии, гос­под­ствует нераз­ре­ши­мая пута­ница. Она объ­яс­ня­ется только тем, что у нас грам­ма­тики нет, а при­ня­тое с евро­пей­ских язы­ков рас­пре­де­ле­ние гла­голов, наси­луя их, не может однако же под­чи­нить сво­ему произволу.

В неко­то­рых грам­ма­ти­ках наших упо­ми­на­ется, что иные гла­голы при­над­ле­жат к двум зало­гам. К двум и к трем можно отне­сти едва ли не боль­шую поло­вину их, но один и тот же гла­гол Рус­ский может при­над­ле­жать к пяти зало­гам; какая же это грам­матика и к чему ведет такое распределение?

От дей­стви­тель­ного гла­гола бить обра­зу­ется воз­врат­ный биться. Сума­сшед­ший бьется лбом в стену. Но в обо­роте: биться с кем об заклад, биться на шпа­гах — это будет гла­гол вза­им­ный; в выра­жении: биться, маяться, он бьется, как козел об ясли, как рыба об лед — это гла­гол сред­ний; у меня сердце бьется, жив­чик бьется — это может быть сред­ний, но может быть и общий; рыба бьется остро­гой, камень бьется молот­ком, посуда бьется — здесь биться пере­хо­дит в гла­гол стра­да­тель­ный. Но мало того, самый гла­гол бить, без­с­порно гла­гол дей­стви­тель­ный, смотря по обо­роту речи, обра­щается в сред­ний, напри­мер: бить в ладоши, бить кула­ком по столу, бить в бара­бан. Гла­гол наследо­вать также может назваться дей­стви­тель­ным и сред­ним: я насле­дую ему, он насле­до­вал сто душ; таких гла­го­лов мно­же­ство. Накри­чать, нашу­меть, наба­ла­гу­рить, в Сло­варе названы сред­ними, а на­сказать, наго­во­рить, набор­мо­тать — действитель­ными; спра­ши­ваю вся­кого, на чем осно­вана эта раз­ница и к чему ведет такая грам­ма­тика? Почему здесь в бор­мо­та­нии пред­по­ла­га­ется более дей­ствия, чем в крике, когда пред­лог на и зна­че­ние гла­гола в обоих слу­чаях равно под­ра­зу­ме­вают за собою падеж вини­тель­ный? — Гла­гол ходить всюду при­знается сред­ним: но он легко может быть обра­щен в дей­стви­тель­ный, на при­мере: ходить воду, то есть выха­жи­вать воду в колесе из колодца, и ходить журавля вме­сто пля­сать. Зная несколько Акаде­мический Сло­варь наш, я нарочно загля­нул в него, по поводу напи­сан­ного мною гла­гол пля­сать, и он назван сред­ним: почему? Пля­сать казачка, пля­сать рус­скую — где тут сред­ний глагол?

Нельзя опре­де­лить по грам­ма­ти­кам нашим ос­новательно и ясно, к какому залогу при­чис­лить ог­ромное число пред­лож­ных гла­го­лов с окон­ча­нием ся, если они не при­над­ле­жат ни к воз­врат­ному, ни ко вза­им­ному, ни к стра­да­тель­ному залогу, напри­мер: наго­ло­даться, наесться, напиться, напла­каться, на­смеяться, наго­во­риться, уго­мо­ниться, ухо­диться и проч. В Сло­варе Ака­де­мии нае­даться назван гла­го­лом воз­врат­ным, а напи­ваться — общим; уго­мониться воз­врат­ным, ухо­диться — общим; как это понять? — Нагре­баться, наго­ра­жи­ваться, под­вязываться — названы стра­да­тель­ными; на­веселиться, нагна­и­ваться, навраться — возврат­ными; нагло­таться, наго­во­риться — общими; но если наго­во­риться общий гла­гол, то почему же навраться будет возвратный?

Недавно я был постав­лен в необ­хо­ди­мость, по при­ня­тому на себя сло­вар­ному труду, про­сить по этому делу разъ­яс­не­ния и настав­ле­ния, но полу­чил уклончи­вый и при­том иро­ни­че­ский ответ, коего смысл и цель мне еще менее понятны, чем Рус­ская грамматика.

Воз­вра­ща­юсь, после этого отступ­ле­ния, к сво­ему пред­мету: виною всей пута­ницы этой, кото­рую еще долго будем раз­би­рать по ниточке,— запад­ный на­учный взгляд на язык наш. Он [стал] при­чи­ною оста­новки в пись­мен­ной обра­ботке нашего языка. Дур­ное направ­ле­ние это может полу­чить раз­вязку дво­я­кую: или най­дутся после нас люди более само­стоятельные, кото­рые оты­щут ключ пота­ен­ного зам­ка, раз­га­дают Рус­скую грам­ма­тику и построят ее вновь, отки­нув нынеш­нюю вовсе; или язык наш постепен­но утра­тит само­сто­я­тель­ность свою и с неудержи­мым наплы­вом чужих выра­же­ний, обо­ро­тов и са­мых мыс­лей под­чи­нится зако­нам язы­ков запад­ных. И вый­дет Поль­ский, только еще пожиже.

Бро­сим грам­ма­тику и перей­дем к иному при­меру. Она мне и так уже надо­ела пуще редьки и довела до того, что я решился, при обра­ботке Сло­варя сво­его, вовсе не пока­зы­вать небы­ва­лых зало­гов, а объ­яс­нять, где нужно, упо­треб­ле­ние гла­гола примерами.

Фаб­рич­ная про­мыш­лен­ность при­няла было у нас осо­бен­ное направ­ле­ние; где только одного земледе­лия не хва­тало на все нужды мужика, там он чутьем дохо­дил до какого-либо про­мыс­ло­вого вспомогатель­ного источ­ника, говоря: про­меж сохи и бороны не схо­ро­нишься; ищи хлеб дома, а подати на сто­роне. Нужда, кото­рая так хитра на выдумки, почти повсе­местно заста­вила мужика взяться за ремесло, кото­рое, обра­тив­шись вскоре в общее досто­я­ние всей деревни или села, при­няло вид фаб­рич­ного про­из­вод­ства. Таким обра­зом есть целые села, зани­ма­ю­щи­еся сапож­ным ремеслом, дру­гие баш­мач­ным, тре­тьи порт­няж­ным, плот­ни­чьим, сто­ляр­ным, и в числе послед­них — осо­бые селе­ния крас­но­де­рев­цев; есть селе­ния, выделыва­ющие обруч­ную или вяза­ную посуду, дру­гие работа­ют одну щепен­ную, снаб­жая ею всю Рос­сию; есть сан­ники, тележ­ники, колес­ники, куз­нецы раз­ных родов, так что одно село рабо­тает исклю­чи­тельно косы, дру­гое под­ковы, тре­тье гвозди — дво­е­тес, чет­вер­тое шту­ка­тур­ные, опять иное или под­ков­ные; есть такие же селе­ния тулуп­ни­ков, Шапош­ни­ков, валяль­щиков, тка­чей рогож, решет и сит, поло­тен и раз­ных бумаж­ных тка­ней; Бого­род­ский уезд почти весь об­ратился в шел­ко­пря­дов, как их шутя назы­вают, в шел­ко­вых тка­чей. Заме­тим, что местами начи­нало вхо­дить и раз­де­ле­ние труда, в чем и ныне еще легко убе­диться: стоит загля­нуть в Вор­сму, Пав­лово и Без­водное, Ниже­го­род­ской губер­нии, где также все сле­пые и калеки, не лишен­ные силы рук или ног, нахо­дят приют и работу по себе: обра­ще­ние точил и колес.

Все про­мыслы эти пред­став­ляют ту осо­бен­ность, что мужик не обра­ща­ется вовсе в масте­ро­вого, а что он про­дол­жает искать хлеб дома, то есть занимать­ся зем­ле­де­лием. Выгоды такого порядка слиш­ком оче­видны, чтоб об них много тол­ко­вать: дур­ное, без­нравственное и буй­ное сосло­вие без­дом­ных бобы­лей, ни к чему не при­вя­зан­ных, ничем не доро­жа­щих, живу­щих из кулака в рот, этим поряд­ком вовсе устра­ня­ется, и Рос­сия пошла было сама собою по такому пути, что могла наде­яться изба­виться от этого бича запад­ных госу­дарств. Кре­стья­нин зани­мался ремеслом своим более в про­дол­же­нии длин­ной зимы нашей и при­том не тре­буя, чтобы оно кор­мило и его, и всю семью круг­лый год, а лишь бы стало на под­могу сохе, лишь бы зара­бо­тал на свет да на тепло, а ино­гда и на синий каф­тан; мужик не ценил и не мог ценить пищи, труда и вре­мени; есть, все равно, и без работы надо; а время зимою про­па­дет даром; от этого необы­чай­ная деше­визна таких това­ров, дохо­дящая, напри­мер, в Вор­сме и Пав­лове (Нижегород­ская губер­ния) до того, что перо­чин­ный ножи­чек о двух лез­виях, в черенке из зеле­ной море­ной кости, стоит две копейки, а дюжина ножей и вилок — пол­тин­ник. Вы ска­жете, что товар этот и доб­ро­тою бывает по цене; пусть так, на пер­вый слу­чай это в сто­рону; я говорю только о про­стом и не менее того замыс­ло­ва­том порядке этой про­мыш­лен­но­сти и о чрез­вы­чай­ной пользе такого направления.

Никто в свое время не позна­ко­мился близко с этим поряд­ком, никто не изу­чил его; при­шла пора, когда сочли необ­хо­ди­мым вве­сти у нас в боль­ших раз­ме­рах фаб­рич­ное про­из­вод­ство, и его пере­несли цели­ком с Запада, сле­дуя одним ука­за­ниям науки, соста­вив­шейся на тамош­них дан­ных. Осно­ва­лись боль­шие фаб­рики, потре­бо­вав­шие посто­ян­ного при­сут­ствия в сто­ли­цах сотен тысяч работ­ни­ков, кои, отстав вовсе от кола и двора, сде­ла­лись без­дом­ными ски­таль­цами и мало в чем усту­пают шату­щим бобы­лям, коих назы­вают за гра­ни­цей про­ле­та­ри­ями и пасутся, как огня. Сверх этого оче­видно и то, что зара­бот­ная плата должна была от того несо­раз­мерно воз­вы­ситься, а мест­ное про­из­вод­ство, несмотря на все пре­иму­ще­ства свои, должно быть оттес­нено и убито. На воз­ра­же­ния ваши, что мест­ное домаш­нее про­из­вод­ство нико­гда не может достиг­нуть той сте­пени совер­шен­ства, как фаб­рич­ное; что пер­вое, меж­ду про­чим, лиша­ется выгоды упо­треб­ле­ния слож­ных и цен­ных машин и проч., отвечу только, что всё это сбы­точно, но не дока­зано; никто не вник предвари­тельно в само­здан­ный, домаш­ний поря­док и на­правление, а он был заглу­шен и вытес­нен вслед­ствие науч­ных убеж­де­ний чуж­дой нам почвы и обы­чаев. Может быть, поощ­ре­ние и долж­ное направ­ле­ние нашего домаш­него спо­соба производ­ства и повели бы к важ­ным и весьма полез­ным послед­ствиям. Повто­ряю, зара­бот­ная плата на фаб­рике, где работ­ника надо кор­мить, оде­вать, оплачи­вать за него подати и сверх всего этого оста­вить ему часть денег на отсылку домой и еще на про­пой, воз­вы­ша­ется вде­ся­теро про­тиву домаш­ней заработ­ной платы; а отчуж­де­ние его от семьи и вся­кой домо­ви­то­сти ведет к обра­зо­ва­нию весьма дур­ного, без­нрав­ствен­ного сосло­вия фабричных.

Обра­тимся нако­нец от фаб­рич­ного к земледе­лию, к этому глав­ному и суще­ствен­ному источ­нику народ­ного довольства.

Посмот­рите, что у нас пишут об этом деле, сле­дуя в точ­но­сти науке, как ясно и поло­жи­тельно доказы­вают пользу так назы­ва­е­мого разум­ного хозяй­ства! Читая все эта бла­го­на­ме­рен­ные поуче­ния и настав­ления, разу­ме­ется, взя­тые цели­ком из сочи­не­ний ино­странных, поне­воле при­дет в голову: Гос­поди, за что же Ты всех нас нака­зу­ешь упор­ством и сле­по­тою? Для чего мы пого­ловно, будто по заго­вору, отказы­ваемся от сво­его блага, от оче­вид­ной пользы этих разум­ных настав­ле­ний? Неужто одна кос­ность наша, упор­ство, тупость и лень одо­ле­вают все бла­гие уче­ния учи­те­лей наших и погру­жают нас в безвыход­ный омут неве­же­ства и нищеты?

Но вслед за тем какой-то внут­рен­ний голос посы­лает сомне­ние; осве­дом­ля­ешься о том, о дру­гом учи­теле хозяй­ства, спра­ши­ва­ешь, в каком поло­жении у него свое хозяй­ство, где он, конечно, уже успел дока­зать на деле раци­о­наль­ность сво­его уче­ния; и что же? К край­нему изум­ле­нию слы­шишь, либо — что у него ника­кого хозяй­ства не бывало и сам он нико­гда и ничем не хозяй­ни­чал; либо — что вот­чина его разо­рена и рас­стро­ена в пух, что он уже давно про­се­ялся, про­мо­ло­тился и про­ва­рился, и с тех-то пор именно и посвя­тил себя с жаром обу­че­нию дру­гих тому, что сам так удачно испол­нил на деле. Огля­ды­ва­ясь вокруг, мы также видим по вре­ме­нам одни только без­п­лод­ные по­пытки бла­го­на­ме­рен­ных, но слиш­ком довер­чи­вых хозяев, неудач­ных после­до­ва­те­лей ново­вве­де­ний, рас­хва­лен­ных донельзя уче­ными агро­но­мами в кни­гах и жур­на­лах: видим, как разо­рен­ное име­ние вскоре опять воз­вра­ща­ется к преж­нему, варварско­му хозяй­ству, но долго, долго еще не может окле­маться от нане­сен­ного ему удара. Непо­сти­жи­мое дело; отчего же все это так?

При­чина оче­видна, при­клад­ную науку хотят пе­ренести к нам из-за моря, со всеми теми дан­ными, на коих она там осно­ва­лась. Дух под­ра­жа­ния, ки­дающийся на все гото­вое, затме­вает рас­су­док. Рас­смотрим дело поближе; но напе­ред всего еще раз прошу не изво­ра­чи­вать слов моих, не гово­рить, будто я про­тив­люсь ново­вве­де­ниям и улуч­ше­ниям; я про­тивлюсь таким только улуч­ше­ниям, к коим можно при­ме­нить ответ одного сол­дата, порт­ного, на требо­вание какой-то несбы­точ­ной оправки одежи: можно попра­вить, ваше бла­го­ро­дие, да будет хуже.

У нас по всей Рос­сии вве­дено искони трехполь­ное хозяй­ство, на одном поле сеется озимь, на дру­гом яро­вое, тре­тье под паром и удоб­ря­ется по мере средств. Озимь одна — рожь; яро­вое — овес, ино­гда греча; а слу­чится посе­ять ячмень, так и тот не зна­ешь куда девать. Поюж­нее, где родится пше­ница, под нее поды­мают новину или по край­ней мере залежь, более или менее задер­нев­шую; на лес­ном севере ведется хозяй­ство под­се­ками, чищо­бами, почин­ками, кули­гами, т. е. выпа­хан­ная земля бро­са­ется под за­лежь и обык­но­венно вскоре зарас­тает лес­ком и ку­старником, а под посев рас­чи­ща­ется и выжи­га­ется лесок. Выго­нов или паст­бищ боль­шею частию нет, а скот пасется на паро­вом поле; луга и вообще поко­сы бывают только местами, а боль­шею частию му­жик нака­ши­вает несколько возов по обверш­кам ов­рагов, меж­ни­кам и неболь­шим пое­мам. Скота дер­жат, кроме раз­доль­ных губер­ний, Сара­тов­ской, Орен­бург­ской и др., очень мало, потому что его кор­мить нечем, что от него нет дохода и что падеж, каж­дые два-три года, валяет его чуть не поголовно.

Чего же тре­буют настав­ники наши? Они требу­ют: улуч­ше­ния почвы и обра­ботки ее, мно­го­поль­ного хозяй­ства, тра­во­се­я­ния и ско­то­вод­ства. Это хорошо; но надо рас­смот­реть сред­ства наши к этому порядку и обсто­я­тель­ства или усло­вия, в кои мы до вре­мени поставлены.

Напе­ред всего замечу, что ни один зем­ле­де­лец, сам по себе, не может вве­сти у себя этого порядка; все хозяй­ство его пошло бы напе­ре­кор целой об­щины; поля его сошлись бы межами нев­по­пад с сосе­дями: озимь или яро­вое очу­ти­лись бы среди общего пара, где пасется скот, а паст­бище его среди овса или ржи сосе­дей. Мир­ские поля огоражива­ются еже­годно пряс­лами по паро­вой меже; но го­родьбы один хозяин вокруг всех полей своих под­держивать не в силах, и он бы мог разве что только жить и про­мыш­лять тяж­бами и взыс­ка­ни­ями за потравы, чему я и видел при­мер. И так тре­бо­ва­ние о вве­де­нии нового порядка может отно­ситься только до целых общин в пол­ном составе их, или до поме­щиков. Пер­вое несбы­точно, доколе не явятся на деле слиш­ком убе­ди­тель­ные при­меры; оста­ются одни помещики.

Возь­мем для при­мера губер­нию, где сред­ний уро­жай сам-тре­тей, сред­ние цены на месте: на овес рубль, на рожь два рубля за чет­верть. С трех деся­тин, из коих одна под паром, за выче­том семян, всего доходу 6 руб­лей, или по 2 рубля с деся­тины, не счи­тая труда и ору­дий. Из этого дохода оче­видно ника­ких улуч­ше­ний делать нельзя, надо поло­жить в землю свой запас­ный истин­ник. Но в губер­нии, где все име­ния зало­жены и про­центы с тру­дом оплачи­ваются этим двух­руб­ле­вым дохо­дом, хозя­ину поло­жить в землю нечего, разве начать новое хозяй­ство новыми неоплат­ными дол­гами, в ожи­да­нии прода­жи име­ния с молотка. Мно­го­поль­ное хозяй­ство тре­бует содер­жа­ния скота, как для удоб­ре­ния, так и для потреб­ле­ния сея­ной травы; тре­бует ухода за ско­том и зим­него помеще­ния. Об издерж­ках на это и недо­статке средств я сей­час упо­мя­нул, о неиз­беж­ной чуме на скот также; оста­ется узнать, какой доход дает этот скот, кроме на­зема. При­мите в сооб­ра­же­ние доход со скота в дру­гих зем­лях, где не только все молоч­ные скопы запи­сываются на при­ход налич­ными день­гами, но и рога и копыта, всё идет в дело и в цену. Здесь одному поря­доч­ному, трез­вому, смыш­ле­ному зем­ле­дельцу даны были сред­ства обза­ве­стись ско­том, для многопольно­го хозяй­ства; он очень поря­дочно знал уход за мо­лочными ско­пами, не только дер­жал хоро­шие сливки, сме­тану, тво­рог, пах­тан­ное масло, но делал сыры и рикоту. Выгода поло­же­ния его была еще та, что хозяй­ство его, устро­ен­ное особ­ня­ком, нахо­ди­лось всего в полу­торе вер­сте от уезд­ного города. Про­бив­шись лет пять, он бро­сил уче­ное хозяй­ство, с боль­шим убыт­ком, и при­нялся кор­мить и бить скот на мясо, чем опять несколько попра­вился. У него не было ника­кого сбыта на молоч­ные скопы, хотя он и раз­но­сил их по городу; жители при­выкли к щам и каше, кроме лука да капу­сты, не нуж­да­лись ни в каких ово­щах; топле­ное рус­ское масло также удо­вле­тво­ряло их вкусу; кой-кто из уезд­ных вла­стей брали ино­гда с лотка комок сли­воч­ного масла, рикоты или бри, только что­бы отве­дать его, для пробы, и тем дело закан­чи­ва­лось. И так хозяин мой, поки­нув все скопы, стал бить ско­тину на говя­дину, кото­рая при­над­ле­жит к числу Мно­го­поль­ное хозяй­ство тре­бует содер­жа­ния скота, как для удоб­ре­ния, так и для потреб­ле­ния сея­ной травы; тре­бует ухода за ско­том и зим­него помеще­ния. Об издерж­ках на это и недо­статке средств я сей­час упо­мя­нул, о неиз­беж­ной чуме на скот также; оста­ется узнать, какой доход дает этот скот, кроме на­зема. При­мите в сооб­ра­же­ние доход со скота в дру­гих зем­лях, где не только все молоч­ные скопы запи­сываются на при­ход налич­ными день­гами, но и рога и копыта, всё идет в дело и в цену. Здесь одному поря­доч­ному, трез­вому, смыш­ле­ному зем­ле­дельцу даны были сред­ства обза­ве­стись ско­том, для многопольно­го хозяй­ства; он очень поря­дочно знал уход за молоч­ными ско­пами, не только дер­жал хоро­шие сливки, сме­тану, тво­рог, пах­тан­ное масло, но делал сыры и рикоту. Выгода поло­же­ния его была еще та, что хозяй­ство его, устро­ен­ное особ­ня­ком, нахо­ди­лось всего в полу­торе вер­сте от уезд­ного города. Про­бив­шись лет пять, он бро­сил уче­ное хозяй­ство, с боль­шим убыт­ком, и при­нялся кор­мить и бить скот на мясо, чем опять несколько попра­вился. У него не было ника­кого сбыта на молоч­ные скопы, хотя он и раз­но­сил их по городу; жители при­выкли к щам и каше, кроме лука да капу­сты, не нуж­да­лись ни в каких ово­щах; топле­ное рус­ское масло также удо­вле­тво­ряло их вкусу; кой-кто из уезд­ных вла­стей брали ино­гда с лотка комок сли­воч­ного масла, рикоты или бри, только что­бы отве­дать его, для пробы, и тем дело закан­чи­ва­лось. И так хозяин мой, поки­нув все скопы, стал бить ско­тину на говя­дину, кото­рая при­над­ле­жит к числу тре­бо­вать, чтобы мужик раз­во­дил и то и сё, когда на то и сё нет ни цены, ни сбыту.

Еще важ­ной поме­хой слож­ному хозяй­ству быва­ет частый пере­дел земли*. Я не говорю о тех пере­делах, коим слу­жит осно­ва­нием одно упрям­ство, за­висть и обы­чай, но не забудьте, что у нас на каж­дую новую душу, послан­ную Богом в Mip, земля готова; по мере при­были насе­ле­ния участки пере­де­ля­ются, а у поме­щи­ков они дро­бятся и делятся по наследствам.

Воз­вра­ща­юсь к исход­ной точке своей и прошу радуш­ной готов­но­сти понять слова мои прямо и правдиво:

Кто гово­рит, что у нас нет ничего пут­ного и что все надо пере­кор­че­вы­вать по-замор­скому, тот не знает сво­его Оте­че­ства, гово­рит нао­бум и вре­дит этим много.

Кто утвер­ждает, будто бы все то пре­красно, что наше, и потому именно хорошо, что оно наше, что это мы, тот обо­льщен само­лю­бием, гово­рит сказку за быль, моро­чит и себя и дру­гих и вре­дит этим сво­ему Отечеству.

* Пере­дел земли, как он у нас все более и более уста­нав­ли­ва­ется, не может быть поме­хою к улуч­ше­нию сель­ского хозяй­ства землю теперь в поме­щи­чьих селе­ниях делят редко по душам и еже­годно, а боль­шею частию по работ­ни­кам — по тяг­лам, и лет на 20 или на мно­гие годы. При таком порядке уна­во­жи­ва­ние, рас­чистка кустов под пашню, про­ве­де­ние канав и проч. весьма воз­можны (Изд. Коше­лев).

Кто с умыслу скры­вает худое, выстав­ляет одни ха- зовые концы и нагло отре­ка­ется от вся­кого худа, кото­рое не умеет или не в силах испра­вить, тот предатель.

Ста­нем изу­чать все доб­рое, что где най­дем, но не ста­нем увле­каться этим уче­ньем до сле­поты, кото­рая отчуж­дает нас от Родины. Будем также пом­нить, что, не изу­чив по край­ней мере с такою же подроб­но­стию себя самого и своих, со всею обста­нов­кою, нельзя при­сту­пать ни к каким пре­об­ра­зо­ва­ниям, ни улучше­ниям, или это вый­дут такие поправки, о коих гово­рил сол­дат порт­ной: можно попра­вить, да будет хуже.

Даруй, Гос­поди, дол­го­ле­тие и бла­го­ден­ствие Пра­ви­тель­ству, кото­рое доз­во­ляет гово­рить правду и сто­ять за нее. Одна только глас­ность может исце­лить нас от гнус­ных поро­ков лжи, обмана и взяточ­ничества и от обы­чая зажи­мать оби­жен­ному рот и доно­сить, что все бла­го­по­лучно. В этом смысле, у нас должна воз­ро­диться и Рус­ская община, Mip; он обя­зан клей­мить опа­лою и позо­ром него­дяев, сы- мать с них шапки и сго­нять с базару, чтоб им нигде нельзя было пока­зать глаз.

Вла­ди­мир Ива­но­вич Даль (1801—1872) — выдаю­щийся язы­ко­вед, лите­ра­тор и фольклорист.

«У каж­дою рус­ского писа­теля, если хочет он писать чистым и при­том живъш рус­ским язы­ком, труды Даля должны быть настоль­ными кни­гами» (П. И. Мельников-Печерский ).

«Письмо к изда­телю (А. И. Коше­леву)» печата­ется по: «Рус­ская беседа» 1856, кн. 3, отдел «Смесь» С. 1–6.

Алексей Кошелев

Нечто о грамотности

(Письмо к В. И. Далю)

С сер­деч­ным при­скор­бием про­чел я вашу «За­метку о гра­мот­но­сти» в № 245‑м «С.-Петербург­ских Ведо­мо­стей», и послед­нее ваше слово: «рано», как камень легло на мою душу. Не могу с вами не объясниться.

Ваше сочув­ствен­ное письмо* ко мне, как к из­дателю «Рус­ской Беседы», меня в то время обрадо­вало, уте­шило, обод­рило. В нем вы также гово­рили о зло­упо­треб­ле­ниях гра­мот­но­сти; но там вы не ска­зали ни слова ни про­тив гра­мот­но­сти вообще, ни про­тив рас­про­стра­не­ния ее в насто­я­щую пору. Правда, в вашей кар­тине бед­ствий, про­ис­те­кав­ших от худой гра­мот­но­сти, краски несколько ярки; прав­да, из ваших слов не видно боль­шого сочув­ствия к водво­ре­нию гра­мот­но­сти в народе; но, при­знаться, там я и не подо­зре­вал тех мыс­лей, кото­рые вы так поло­жи­тельно выска­зали в послед­ней вашей «За­метке», крат­кой по числу строк, но объ­е­ми­стой по смыслу. Теперь счи­таю дол­гом сове­сти для вся­кого, кому дорого народ­ное обра­зо­ва­ние, выска­зать поло­жительное свое мне­ние, и вашему «рано» противо­поставить самое реши­тель­ное бла­го­вре­менно и безвременно.

Вы гово­рите: «гра­мот­ность по себе не есть про­свещение, а только сред­ство к дости­же­нию его; если же она будет упо­треб­лена не на то, а на дру­гое дело, то она вредна». В этом нельзя с вами не согла­ситься; но что же из того сле­дует? Гра­мот­ность, как и все осталь­ное, не исклю­чая ровно ничего, людьми упо­треб­ля­ется во зло. Неужель гну­шаться ножом или топо­ром потому, что для иных они слу­жат ору­диями к убий­ству? Неужель отка­зы­ваться от еды потому, что иные объ­еда­ются? Неужель уда­ляться от Церкви потому, что иные изу­вер­ствуют и хан­жат? Гра­мота все­гда и везде сооб­ща­ется и при­ни­ма­ется с доб­рою целью — с целью про­све­ще­ния; ибо едва ли где и когда-либо учре­жда­лись школы и посту­пали в них уче­ники с тем, чтоб вос­пи­ты­вать него­дяев или сде­латься тако­выми, то есть дея­те­лями фальши­вых видов, ябед­ники и проч. Можно иметь лож­ное поня­тие о про­све­ще­нии (к несча­стью, это встречает­ся нередко); можно давать про­све­ще­нию лож­ное направ­ле­ние (и эта беда у нас не за горами); но с дур­ным умыс­лом, с целию раз­вра­ще­ния людей, вер­но, еще никто и нико­гда не сооб­щал гра­мот­но­сти. Можно и должно тол­ко­вать о том, в чем состоит насто­я­щее про­све­ще­ние, к чему пре­иму­ще­ственно оно должно стре­миться, чего оно должно избе­гать и проч.; но нельзя гово­рить не только про­тив грамот­ности вообще, но и про­тив бла­го­вре­мен­но­сти ее сооб­ще­ний в какую-либо пору, в каком-либо месте и в каком-либо слое обще­ства. Иначе, что по этому пред­мету один ска­жет ныне, счи­тая сего­дня рас­про­стра­ня­е­мое про­све­ще­ние вред­ным, то, с рав­ным пра­вом, его про­тив­ник ска­жет зав­тра; а дру­зья тьмы и неве­же­ства (а их все­гда и везде больно много) напра­вят это сего­дня и зав­тра про­тив про­свещения вообще. Вы утвер­жда­ете, что ни слова не гово­рили про­тив гра­мот­но­сти вообще; но, изъясня­ясь не весьма любовно о народ­ной гра­мот­но­сти, вос­ста­вая только про­тив ее бла­го­вре­мен­но­сти в на­стоящую пору, вы застав­ля­ете невольно сомне­ваться в доб­ром рас­по­ло­же­нии вашем к гра­моте вообще; нельзя же пред­по­ла­гать в вас мысли, что грамот­ность должна состав­лять при­ви­ле­гию какого-либо сосло­вия или класса людей. Нет! гра­мот­но­сти нигде, нико­гда и ни в ком бояться не должно. Боится гра­моты лишь тот, кто не верит в силу истины, кто сам в своих убеж­де­ниях не тверд. Не нам, глу­боко про­ник­ну­тым истин­ною непо­ко­ле­би­мо­стью наших Пра­во­слав­ных веро­ва­ний и мне­ний, гово­рить: «рано». Гра­моту все­гда мы должны при­вет­ство­вать радуш­ным: мило­сти про­сим. Будет гра­мота, будет и свет.

Гра­мот­ность, конечно, не есть про­све­ще­ние; но не могу счи­тать ее и про­стым, меха­ни­че­ским к нему сред­ством. Стоит вгля­деться в ребенка или во взрос­лого, выучив­ше­гося гра­моте,— и нельзя не заме­тить, что узна­ние ее про­из­во­дит в чело­веке, в уме его — целый пере­во­рот: словно новый мир ему откры­ва­ется; он
себя чув­ствует и выше и пол­нее преж­него; гра­мота про­из­во­дит в нем ту же пере­мену, какую в ребенке воз­мож­ность сло­вом выра­жать свои мысли и чув­ства. Гра­мота, как и слово, есть ору­дие мысли; при­том они такие ору­дия, кото­рые ее напол­няют и вос­пи­ты­вают, и кото­рые дают ей плоть и кровь; без слова и без гра­моты чело­век никак не может доста­точно раз­ви­ваться. Слово начи­нает, гра­мота про­дол­жает, обоб­щает раз­ви­тие мысли, а в сово­куп­но­сти они достав­ляют чело­веку те сред­ства к про­све­ще­нию, без кото­рых он обой­тись не может. Вы счи­та­ете гра­мот­ность ору­дием обо­ю­до­ост­рым: и я этого не отвер­гаю; но я пола­гаю, что оно ост­рее на добро, чем на зло. Не буду этого дока­зы­вать циф­рами из ста­ти­сти­че­ских таб­лиц о пре­ступ­ле­ниях; не буду даже ссы­латься на опыт­ность по сему делу, при­об­ре­тен­ную мною в тече­ние 20-ти с лиш­ком лет по пяти шко­лам, учре­жден­ным в моих име­ниях; но не могу не ска­зать сле­ду­ю­щего: так как истина силь­нее лжи,— в чем верно вы согла­си­тесь,— то гра­мота не может не быть пло­до­твор­нее для пер­вой, чем для послед­ней. Правда, ложь заман­чи­вее и доступ­нее; но как она раз­но­ре­чива, шатка и измен­чива, истина же едина и все­гда одна и та же, то ее тор­же­ство верно и ничем неот­вра­тимо. Ведь капля воды, посто­янно на одно место пада­ю­щая, камень дол­бит; как же истине не одо­леть лжи?

Вы гово­рите: «язык и руки, конечно, также пер­вые зло­деи наши и также могут послу­жить на ху­дое; но из этого не сле­дует, чтобы их должно было отнять или отки­нуть: они даны нам Богом, и потому на своем месте; а гра­мота дается людьми, и потому может быть и не все­гда впору и кстати».

Правда, гра­мота изоб­ре­тена людьми и ими друг другу пере­да­ется; но неужель она есть дело чисто чело­ве­че­ское? Если это так, то и все языки суть созда­ния чело­ве­че­ские, а Божьим оста­ется лишь ку­сочек мяса, назы­ва­е­мый язы­ком. Неужель дар гра­мотности, как и дар слова, как и мно­гие дру­гие дары, не дела Божьи? Неужель лишь пер­во­быт­ного чело­века мы при­знаем созда­нием Божьим, и все чудеса, людьми про­из­во­ди­мые в обла­сти наук, худо­жеств, про­мыш­лен­но­сти и проч., мы отне­сем к делам чисто чело­ве­че­ским? Думаю я, и по сво­ему уму-разуму, и по сло­вам нашей Церкви, что вся­кое благо от Бога, что все веку­ю­щее на земле есть Божье, есть про­дол­же­ние Его миро­зда­ния и что наше лишь то, что сего­дня есть и чего зав­тра уже нет. Буквы пишутся и так, и сяк, точно как и слова про­из­но­сятся людьми различ­но — это дело чело­ве­че­ское; но дар гра­мот­но­сти, как и дар слова, векует на земле и, конечно, пре­кра­тится здесь лишь с самим чело­ве­че­ством. Пер­вый, правда, явился позд­нее вто­рого; но и слово рож­да­ется не с чело­ве­ком, а в тече­нии вре­мени, когда он на белом свете несколько поокреп­нет и разо­вьется. Гра­мота есть позд­ней­ший дар, но тем не менее дар — дар Божий, и такой дар, кото­рый имеет свои преимуще­ства пред сло­вом изуст­ным; ибо через его посред­ство бесе­дуют между собой отда­лен­ней­шие века и страны.

Вы утвер­жда­ете, «что у нас есть заботы и обя­занности отно­си­тельно народа, гораздо важ­ней­шие и полез­ней­шие, чем указка и перо». Согла­сен, что есть в народе нужды истинно жгу­чие; но не пони­маю, почему, зани­ма­ясь удо­вле­тво­ре­нием их по воз­можности, мы должны откла­ды­вать попе­че­ние о рас­про­стра­не­нии между ним гра­мот­но­сти. Разве учре­жде­ние школ, сооб­ще­ние народу гра­моты меша­ет нам забо­титься об улуч­ше­нии сель­ского управле­ния, об утвер­жде­нии кре­стьян­ского быта на основа­ниях разум­ных и закон­ных, об улуч­ше­нии как ду­ховного, так и мате­ри­аль­ного поло­же­ния посе­лян и проч.? Я думаю напро­тив, что гра­мот­ность есть к тому посо­бие, и при­том весьма силь­ное и совершен­но необ­хо­ди­мое пособие.

Вы хотите лучше устро­ить сель­ское управ­ле­ние. Вам это легче с гра­мот­ными, чем с без­гра­мот­ными, во-пер­вых — потому, что ваши началь­ники, как люди гра­мот­ные, вас легче и ско­рее пони­мают, точ­нее ис­полняют ваши при­ка­за­ния, и для всего разум­ного и спра­вед­ли­вого они ору­дия несрав­ненно способней­шие; во-вто­рых — потому, что началь­ники не могут так во зло упо­треб­лять свою власть, когда имеют дело с людьми уже не тем­ными. Это я говорю не умо­зри­тельно, а по опыту: с тех пор как число гра­мотных у меня умно­жи­лось, управ­ле­ние стало не­сравненно пра­виль­нее и легче. Сбор­щику трудно взять с кре­стья­нина лиш­нее, ибо он запи­сы­вает в книжку пла­тиль­щика, кото­рый может или сам про­честь или сыну пока­зать и удо­сто­ве­риться, что упла­ченное дей­стви­тельно запи­сано. Нужно ли куда послать чело­века,— гра­мот­ному гораздо удоб­нее все сде­лать, чем без­гра­мот­ному,— его и в суде, и в рас­прях, и в поме­щи­чьей кон­торе не так легко обма­нуть. В без­гра­мот­ном селе­нии писарь такое важ­ное лицо, что он делает, что хочет, и непре­менно он балу­ется от излиш­ней вла­сти (ведь это — излиш­няя власть — есть источ­ник несрав­ненно боль­ших зло­упо­треб­ле­ний, чем самая худая грамотность).

Вы хотите, чтоб народ сде­лался доста­точ­нее. Но разве гра­мот­ность тому поме­хою? Напро­тив. Чело­век гра­мот­ный легче про­мыс­лит себе деньгу, чем без­гра­мот­ный, и для тор­говли осо­бенно гра­мотность крайне полезна. Вы, кажется, дума­ете, что гра­мот­ные плу­туют более, чем без­гра­мот­ные; я этого не думаю. Но допу­стим, что это так. Почему же это так? Только потому, что гра­мот­ность в народе не есть еще пра­вило, а исклю­че­ние, и, к сожа­ле­нию, исклю­че­ние довольно ред­кое. Гра­мот­ность у нас есть еще пре­иму­ще­ство, при­ви­ле­гия. Пре­кра­тим ско­рее это поло­же­ние, вся­че­ски похло­по­чем о рас­пространении гра­мот­но­сти,— и помя­ну­тая беда минует. Не рано научать народ гра­моте, а пожале­ем лишь о том, что так долго меш­кали и теперь еще меш­кают с этим делом.

Вы гово­рите: «умствен­ное и нрав­ствен­ное обра­зование может достиг­нуть зна­чи­тель­ной сте­пени без гра­моты; напро­тив, гра­мота без вся­кого умствен­ного и нрав­ствен­ного обра­зо­ва­ния и при самых негод­ных при­ме­рах почти все­гда дово­дит до худа». С пер­вою поло­ви­ною вашего утвер­жде­ния я согла­ситься никак не могу, вто­рой же я про­сто не пони­маю. Что есть люди, кото­рые, по осо­бой бла­го­дати Божьей, без помощи гра­моты, оза­ря­ются све­том не­мерцающим — этого нимало я не отвер­гаю; но в обык­но­вен­ном быту, на мир­ском поприще жизни, гра­мот­ность есть, конечно, обиль­ней­ший источ­ник про­све­ще­ния. Если еще в народе у нас есть неко­торое обра­зо­ва­ние, то этим он обя­зан или грамот­ным людям, в нем, к сча­стью, не пере­во­дя­щимся, или пре­да­ниям, сохра­нен­ным от людей гра­мот­ных и удоб­но пере­да­ва­е­мым, по мило­сти суще­ству­ю­щего у нас общин­ного устрой­ства; сле­до­ва­тельно, все-таки гра­мотность более всего вос­пи­ты­вает нашего простолю­дина для здеш­ней зем­ной жизни. Слу­ча­лось мне встре­чать про­све­щен­ных, но без­гра­мот­ных кре­стьян и мещан; но когда я доис­ки­вался до при­чины их необык­но­вен­ного раз­ви­тия, то все-таки наты­кался на гра­моту, как на род­ник живой воды зна­ния: не своя, так чужая гра­мота осве­тила и рас­ши­рила их кругозор.

Гра­мота, как вы сами гово­рите, есть сред­ство к про­све­ще­нию: зачем же вы не хотите народу давать это сред­ство, и для чего гра­моту в народе вы окру­жаете отсут­ствием «вся­кого умствен­ного и нрав­ствен­ного обра­зо­ва­ния» и оста­нав­ли­ва­ете ее «са­мыми негод­ными при­ме­рами»? При­знаться, этого я никак не пони­маю,— вы добав­ля­ете: «два ближай­шие к народу сосло­вия, к сожа­ле­нию, гра­мот­ные, по­дают этот гибель­ный при­мер». При­зна­юсь, не вижу: почему эти два сосло­вия хуже осталь­ных двух гра­мотных сосло­вий? Еще менее вижу: почему худость их исте­кает из гра­мот­но­сти? Думаю, что все мы не хороши, но не от избытка гра­мот­но­сти, а от недо­статка оной, и, разу­ме­ется, от мно­гих дру­гих при­чин, кото­рые не место здесь разбирать.

Вы про­дол­жа­ете: «напе­ред исправьте это, а по­том нале­гайте на гра­мот­ность». Что испра­вить? Веро­ятно, нрав­ствен­ность людей? Но чем же ее испра­вить? Думаю, не иным чем, как про­све­ще­нием. А гра­мота, как и вы гово­рите, есть сред­ство к про­свещению? Сле­до­ва­тельно, она и должна вести нас к исправ­ле­нию нрав­ствен­но­сти.— К чему народ остав­лять в ожи­да­нии воз­рож­де­ния дру­гих сосло­вий? Если гра­мот­ность есть сред­ство к просвеще­нию, то не должно никого лишать этого целеб­ного сна­до­бья; если же она есть путь к раз­врату, то пре­сле­дуйте ее везде и во вся­кое время, и начи­найте с тех, кто всего ближе к вашему сердцу.

Теперь вы при­во­дите, в под­креп­ле­ние сво­его мне­ния, довод фак­ти­че­ский: «Что вы мне отве­тите на это, если я вам докажу имен­ными спис­ками, что из числа 500 чело­век, обу­чав­шихся в 10 лет в 9‑ти сель­ских учи­ли­щах, 200 чело­век сде­ла­лись извест­ными него­дя­ями?» — Но хороши ли шко­лы? Не посту­пают ли из них уче­ники боль­шею частью в писаря? Не в этом ли, а не в гра­моте и лежит при­чина зла? Я же вам скажу, что у меня также есть школы; одна суще­ствует более 20 лет, Дру­гие 15, 10, 8 и 4 года. Из пер­вой выпу­щено более 400 уче­ни­ков; в итоге обу­чи­лось у меня под тысячу чело­век. Кре­стьяне из школ воз­вра­ща­ются к своим обык­но­вен­ным заня­тиям, и они не только не ста­но­вятся от того худ­шими, а напро­тив: гра­мотные чаще ходят в цер­ковь, чем негра­мот­ные, ведут себя гораздо лучше, пья­ниц между ними почти нет; мно­гие из них посту­пили в началь­ники, ключ­ники и про­чее, и я ими оста­юсь вполне дово­лен. Скажу еще более: отцы теперь спе­шат приво­дить маль­чи­ков в школу, а неко­то­рые из них ос­тавляют своих детей и сверх трех, четы­рех лет (чем обык­но­венно огра­ни­чи­ва­ется курс кресть­янского уче­ния), желая, чтоб дети их доучи­лись. Нет! как хотите, а вами сооб­щен­ное све­де­ние вов­се не про­тив народ­ной грамотности.

Вы заклю­ча­ете сле­ду­ю­щими многозначитель­ными сло­вами: «Повто­ряю: не запре­щайте никому учиться гра­моте, помо­гайте даже в этом кому хотите; но не сме­ши­вайте гра­моты с обра­зо­ва­нием, сред­ства с целью; не про­по­ве­дуйте гра­моты, как спасе­ния; не при­но­сите ника­ких жертв для все­об­щего водво­ре­ния ее: рано!»

Можно бы спро­сить: уж не поздно ли? Уже неве­же­ство не слиш­ком ли въелось в кости нашего народа? Уже от застоя не слиш­ком ли оце­пе­нели его спо­соб­но­сти?.. Но таких вопро­сов, конечно, я не пред­ложу, во 1‑х, потому, что боль­шого неве­же­ства в нашем народе я не при­знаю; а во 2‑х, потому, что «лучше поздно, чем нико­гда»; что нико­гда не по­здно идти и вести к свету; что гра­мот­ность есть путь к нему, конечно, не без­оши­боч­ный, но после Церкви вер­ней­ший; что сама Цер­ковь на гра­мот­ного дей­ствует несрав­ненно могу­ще­ствен­нее и многообраз­нее, чем на негра­мот­ного, и что без­гра­мот­ство есть пря­мая дорога к неве­же­ству и, сле­до­ва­тельно, к по­гибели. Хоте­лось бы еще мно­гое ска­зать, но г. Е. Кар­пович своей пре­крас­ной ста­тьей: Нужно ли распро­странять гра­мот­ность в Рус­ском народе (Со­временник № 9), дал мне воз­мож­ность сокра­тить мой отзыв и прямо заклю­чить сле­ду­ю­щими сло­вами, обра­щен­ными ко всем и каждому:

Заботь­тесь об улуч­ше­нии народ­ной нравствен­ности, народ­ного бла­го­со­сто­я­ния, народ­ного устрой­ства; но будьте твердо убеж­дены, что вер­ней­ший — цар­ский к тому путь есть гра­мота, а потому распро­страняйте ее везде и все­гда, бла­го­вре­менно и безвременно!

Декабрь 1857

Алек­сей Ива­но­вич Коше­лев (1806—1883) — пуб­лицист, соиз­да­тель сла­вя­но­филь­ского жур­нала « Рус- ская Беседа» (1856—1860). В своем име­нии в Сапож- ков­ском уезде Рязан­ской губер­нии Коше­лев создал об­разцовую народ­ную школу, инте­ресы кото­рой отста­и­вал в среде мест­ного дво­рян­ства. Побор­ник общин­ных на­чал в рус­ской жизни.

Ста­тья «Нечто о гра­мот­но­сти» опуб­ли­ко­вана в пер­вой книге «Рус­ской Беседы» за 1858 год.

Сергей Александрович Рачинский

(1833–1902)

(Био­гра­фи­че­ский очерк)

Сер­гей Алек­сан­дро­вич Рачин­ский родился 2‑го мая 1833 года в селе Татеве, Бель­ского уезда, Смо­ленской губер­нии. До 11 лет Рачин­ский рос в Татеве, а в 1844 году вся семья пере­ехала в Юрьев, по тогдаш­нему Дерпт. Здесь Рачин­ские жили в спокой­ной атмо­сфере неболь­шого города, все­цело погру­женного в умствен­ные инте­ресы. Но это продолжа­лось недолго, ибо 4 года спу­стя при­шлось пере­ехать в Москву, где С. А. посту­пил в Университет.

В первую же свою про­гулку по Москве, в Тро­ицын день, пят­на­дца­ти­лет­ний С. А. зашел в цер­ковь Успе­ния на Покровке. Высо­кий пре­крас­ный храм, ярко осве­щен­ный весен­ним солн­цем, весь ук­рашенный берез­ками, цве­тами, тра­вой, осо­бенно тор­жественный в своей таин­ствен­ной тишине, ибо служ­ба еще не нача­лась, остался в его памяти как пер­вое свет­лое и счаст­ли­вое впе­чат­ле­ние от Москвы, В тече­ние года Рачин­ский при­го­то­вился к уни­верситетскому экза­мену и 16-ти лет посту­пил на ме­дицинский факуль­тет. Но в сле­ду­ю­щем же году он пере­шел воль­ным слу­ша­те­лем на есте­ствен­ный фа­культет, так как его вле­че­ние было именно к есте­ствен­ным нау­кам, а его поступ­ле­ние на меди­цин­ский факуль­тет объ­яс­ня­ется про­сто отсут­ствием вакан­сий на дру­гие факультеты.

Сдача маги­стер­ского экза­мена не повлекла за собой немед­ленно уче­ной карьеры. Рачин­ский посту­пил в архив Мини­стер­ства ино­стран­ных дел и был отко­ман­ди­ро­ван на неко­то­рое время в ка­честве лич­ного сек­ре­таря к А. Н. Мура­вьеву, ав­тору «Писем о Бого­слу­же­нии». Можно предпо­лагать, что бли­зость к чело­веку, жив­шему в столь цер­ков­ной атмо­сфере, не про­шла без­следно для Рачинского.

Осе­нью 1856 года, выйдя в отставку, С. А. по­ехал за гра­ницу гото­виться к кафедре. Поездка эта про­дол­жа­лась два года. Избрав своим пред­ме­том бота­нику, он рабо­тал у Шахта в Бер­лине и у Шлей- дена в Вене. Но не одни науч­ные заня­тия погло­щали его время и инте­ресы. В это время вполне опре­де­ли­лась одна из его отли­чи­тель­ных черт, его горя­чий инте­рес к людям, его ред­кая общи­тель­ность, уме­ние нахо­дить в людях хоро­шие сто­роны, уме­ние при­вле­кать к себе. Моло­дой рус­ский уче­ный сразу сде­лался люби­мым и пол­но­прав­ным чле­ном обще­ства тех горо­дов, где ему при­хо­ди­лось жить.

Вер­нув­шись из-за гра­ницы, Рачин­ский защи­тил маги­стер­скую дис­сер­та­цию «О дви­же­нии выс­ших рас­те­ний», полу­чил кафедру бота­ники в Мос­ковском уни­вер­си­тете и сде­лался редак­то­ром (нео­фициальным) «Рус­ского Вест­ника». Так нача­лось его деся­ти­лет­нее пре­бы­ва­ние в Москве.

В это время Рачин­ский очень сбли­зился со сла­вя­но­фи­лами, с кото­рыми он имел зна­чи­тель­ную, хотя и не пол­ную общ­ность убеж­де­ний. Сбли­же­ние это было облег­чено тем, что А. С. Хомя­ков, свято доро­жив­ший пуш­кин­скими вос­по­ми­на­ни­ями, с осо­бой любо­вью и радо­стью при­нял в свой круг пле­мянника Евге­ния Бара­тын­ского [мать Рачин­ского — сестра поэта].

В 1866 году он защи­тил док­тор­скую диссерта­цию «О неко­то­рых хими­че­ских пре­вра­ще­ниях рас­тительных тка­ней» и полу­чил орди­нар­ную профес­суру. Но зна­че­ние его в Уни­вер­си­тете было ско­рее вос­пи­та­тель­ное. Горя­чее уча­стие в общих делах уни­вер­си­тета, посто­ян­ные заботы о бла­го­со­сто­я­нии как всего сту­ден­че­ства, так и отдель­ных сту­ден­тов, в мате­ри­аль­ном и нрав­ствен­ном отно­ше­ниях,— вот что делало Рачин­ского попу­ляр­ным профессором.

Рядом с уни­вер­си­тет­ской жиз­нью шла у него и обще­ствен­ная. Осо­бенно бли­зок он был с Н. В. Сури­ковым, в доме кото­рого соби­рался лишь самый из­бранный круг мос­ков­ского обще­ства того вре­мени, и попасть в него зна­чило полу­чить сво­его рода диплом на выда­ю­щи­еся досто­ин­ства, умствен­ные, нравствен­ные, вообще, куль­тур­ные. Вести свой образ жизни С. А мог только бла­го­даря чрез­вы­чай­ному уме­нию распре­делять время, спо­соб­но­сти быстро пере­хо­дить от одного заня­тия к дру­гому, сразу овла­де­вать новым инте­ре­сом, новым делом. Можно было видеть его утом­лен­ным, сла­бым, но нико­гда не видели его празд­ным. Всю жизнь он вста­вал рано, в 6 часов; утро посвя­щал он каби­нет­ным и лабо­ра­тор­ным заня­тиям; затем шли лек­ции, ран­ний обед, отдых, а вечер отда­вался об­ществу. Так про­дол­жа­лось до зимы 1867/68 года, когда в совете Уни­вер­си­тета про­изо­шел ряд недоразу­мений, в резуль­тате кото­рых Рачин­ский и неко­то­рые дру­гие про­фес­сора подали в отставку. С. А. оставал­ся без опре­де­лен­ного обя­за­тель­ного дела. Несколько зим он остался в Москве, ведя свет­скую жизнь, пол­ную худо­же­ствен­ных и лите­ра­тур­ных инте­ре­сов. В 1872 году он пере­се­ля­ется в свое родо­вое име­ние в Татево, где посто­янно жила его мать, Вар­вара Абра­мовна. Напол­няя длин­ные дере­вен­ские досуги чте­нием и со стра­стью пре­да­ва­ясь цве­то­вод­ству, он, однако, не нахо­дил в этом удо­вле­тво­ре­ния. Это был, может быть, са­мый тяже­лый период в его жизни.

Выход нашелся для него совсем неожи­дан­ный и очень счаст­ли­вый. В Татеве была сель­ская школа самого обык­но­вен­ного типа. С. А. зашел раз туда слу­чайно, попал на урок ариф­ме­тики, пока­зав­шийся ему необык­но­венно скуч­ным; он попро­бо­вал сам дать урок, ста­ра­ясь сде­лать его более инте­рес­ным и жиз­нен­ным, и этим опре­де­ли­лась вся его дальней­шая судьба.

В 1875 году было им постро­ено пре­крас­ное школь­ное зда­ние, и сам Рачин­ский пере­се­лился в него, сде­лав­шись сель­ским учи­те­лем. В школе у него была неболь­шая спальня и каби­нет, откры­тые для всех оби­та­те­лей школы; поэтому он нико­гда не ос­тавался один и зани­мался даже сво­ими лич­ными делами все­гда на людях, выра­бо­тав в себе уди­ви­тель­ное к тому уме­ние. Татев­ская школа имела при себе обще­жи­тие, в кото­ром поме­ща­лось около 30 маль­чи­ков. Кроме того, в школе жили все­гда раз­личные под­ростки и юноши, либо гото­вив­ши­еся куда- нибудь, либо про­сто желав­шие про­быть лиш­ний год в школь­ной атмо­сфере. Все это школь­ное насе­ле­ние состав­ляло около Рачин­ского тес­ную семью, с кото­рой он делил все мелочи повсе­днев­ной жизни.

Обра­зо­ва­тель­ный объем началь­ной сель­ской школы, при четы­рех­ле­тием ее курсе, Рачин­ский ог­раничивал рус­ской грам­ма­ти­кой и ариф­ме­ти­кой целых чисел. Он не допус­кал воз­мож­но­сти прочно­го усво­е­ния слиш­ком боль­шого запаса све­де­ний и потому пере­но­сил центр тяже­сти на обра­зо­ва­ние и при­об­ре­те­ние прак­ти­че­ских навы­ков и зна­ний. Он также счи­тал, что сель­ская школа не может быть про­стым при­спо­соб­ле­нием для науче­ния крестьян­ских ребят чте­нию и письму, эле­мен­тар­ному счету, сло­вес­ным настав­ле­ниям рели­ги­оз­ной нравственно­сти… Началь­ная школа, по его мне­нию, должна быть не только шко­лой ариф­ме­тики и эле­мен­тар­ной грам­матики, но прежде всего шко­лой хри­сти­ан­ского уче­ния и доб­рых нра­вов, шко­лой жизни христианс­кой… Самою силою народ­ного духа и вле­че­ния накла­ды­ва­ется рели­ги­оз­ная и цер­ков­ная печать на народ­ную школу. «Рели­ги­оз­ный харак­тер все­гда при­сущ рус­ской сель­ской школе,— гово­рил Рачин­ский,— ибо посто­янно вно­сился в нее самими Уче­ни­ками… Наша бед­ная сель­ская школа, при всей своей жал­кой забро­шен­но­сти, обла­дает одним неоце­нен­ным сокро­ви­щем: она школа хри­сти­ан­ская, хри­сти­ан­ская потому, что уча­щи­еся ищут в ней Хри­ста… Из дому они выно­сят и вно­сят в школу «духов­ную жажду», инте­рес к вопро­сам духа. Во всех насаж­ден живой заро­дыш бла­го­че­стия: истин­ное ува­же­ние к зна­нию вещей боже­ствен­ных, живое чув­ство кра­соты внеш­них сим­во­лов Бого­по­чи­та­ния, и смут­ный, но твер­дый рели­ги­оз­ный и нравствен­ный идеал: мона­стырь, жизнь в Боге и для Бога, отвер­же­ние себя — вот что совер­шенно искренно пред­став­ля­ется конеч­ною целью суще­ство­ва­ния, не­досягаемым бла­жен­ством этим весе­лым, практичес­ким маль­чи­кам… Мона­стыря они не видали. Они разу­меют тот таин­ствен­ный, иде­аль­ный, незем­ной мона­стырь, кото­рый рису­ется пред ними в рас­ска­зах стран­ни­ков, в житиях свя­тых, в соб­ствен­ных смут­ных алка­ниях их души». Школа должна насы­тить эту таин­ствен­ную жажду, укре­пить и осу­ще­ствить врож­ден­ный рели­ги­оз­ный характер.

Этим самым опре­де­ля­ется в ней сре­до­точ­ное место Закона Божия. Это не только один из пред­метов пре­по­да­ва­ния, хотя бы и самый глав­ный, но именно живое сосре­до­то­чие школы. Со всею си­лою Рачин­ский под­чер­ки­вает, что класс­ное изуче­ние Закона Божия должно ожив­ляться практичес­ким уча­стием школь­ни­ков в совер­ше­нии Богослу­жения в каче­стве чте­цов и пев­цов. С этим свя­зано вве­де­ние в основ­ной круг пре­по­да­ва­ния церков­нославянского языка и цер­ков­ного пения. Препо­давание цер­ков­но­сла­вян­ского языка имеет не только при­клад­ное зна­че­ние, Рачин­ский под­чер­ки­вает и его исклю­чи­тель­ный вос­пи­та­тель­ный смысл: «Обя­за­тель­ное изу­че­ние языка мерт­вого, обособ­лен­ного от оте­че­ствен­ного целым рядом син­так­си­че­ских и грам­ма­ти­че­ских форм, а между тем столь к нему близ­кого, что изу­че­ние его доступно на пер­вых сту­пе­нях гра­мот­но­сти, это такой педа­го­ги­че­ский клад, кото­рым не обла­дает ни одна сель­ская школа в мире. Это изу­че­ние, состав­ляя само по себе пре­вос­ход­ную умствен­ную гим­на­стику, при­дает жизнь и смысл изу­че­нию рус­ского языка, при­дает незыб­ле­мую проч­ность при­об­ре­тен­ной в школе гра­мот­но­сти». Самое обу­че­ние гра­моте полу­чает новый и живой смысл, если начи­нать со сла­вян­ской гра­моты, со зву­ко­вого раз­бора и писа­ния самых крат­ких, самых упо­тре­би­тель­ных молитв. «Ребе­нок, при­об­ре­та­ю­щий в несколько дней спо­соб­ность писать: «Гос­поди, поми­луй» и «Боже, мило­стив буди мне греш­ному», заин­те­ре­со­вы­ва­ется делом несрав­ненно живее, чем если вы заста­вите его писать: оса, усы, мама, каша…»,— гово­рит Рачин­ский. Он реко­мен­дует неод­но­кратно вни­ма­тель­ное чте­ние в классе всех четы­рех Еван­ге­лий, а также и Псалти­ри, ибо «Псал­тирь,— гово­рит он,— един­ствен­ная свя­щен­ная книга, про­ник­шая в народ, люби­мая и чти­мая им, и того, что в ней непо­сред­ственно по­нятно, уже доста­точно, чтобы потря­сать сердца, что­бы дать выра­же­ние всем скор­бям, всем упо­ва­ниям веру­ю­щей души… Это высо­чай­ший памят­ник ли­рической поэ­зии всех веков и наро­дов. Содержа­ние его цель­ное и веч­ное. Это посто­ян­ное созер­цание вели­чия и мило­сер­дия Божия, сер­деч­ный порыв к высоте и чистоте нрав­ствен­ной, глу­бо­кое сокру­ше­ние о несо­вер­шен­ствах чело­ве­че­ской воли, непо­ко­ле­би­мая вера в воз­мож­ность победы над злом при помощи Божьей. Все эти темы повторя­ются в обо­ро­тах речи неис­чер­пан­ной кра­соты, силы и неж­но­сти». В Татев­ской школе Псал­тирь и Ча­сослов были в еже­днев­ном упо­треб­ле­нии. Чте­ние на цер­ковно-сла­вян­ском языке откры­вает доступ к позна­нию нашего бого­слу­жеб­ного круга и совокуп­но со Свя­щен­ным Писа­нием и Жити­ями Свя­тых дает посто­ян­ную пищу уму, вооб­ра­же­нию, нравствен­ной жажде гра­мот­ного чело­века, под­дер­жи­вает в нем спо­соб­ность к тому серьез­ному чте­нию, кото­рое одно полезно и жела­тельно. «Кто овла­дел,— заме­чает Рачин­ский,— хотя бы только служ­бами стра­стной седь­мицы, тот овла­дел целым миром высо­кой поэ­зии и глу­бо­кого бого­слов­ского мышления…»

Боль­шое зна­че­ние при­дает он также цер­ков­ному пению древ­него стиля: «Тому, кто оку­нулся в этот мир­стро­гого вели­чия, глу­бо­кого оза­ре­ния всех дви­же­ний чело­ве­че­ского духа, тому доступны все выси музы­кального искус­ства, тому понятны и Бах, и Пале­стри- ни, и самые свет­лые вдох­но­ве­ния Моцарта, и самые мисти­че­ские дерз­но­ве­ния Бет­хо­вена и Глинки…». Так школа сла­вян­ского чте­ния и цер­ков­ного пения ста­но­вится шко­лою умствен­ного и нрав­ствен­ного вос­пи­та­ния, шко­лою духов­ной куль­туры. В такой школе ребе­нок рас­кры­ва­ется в дей­стви­тель­ного че­ловека по образу и подо­бию Божию.

Весь этот бога­тый педа­го­ги­че­ский опыт Рачин­ский изло­жил в 12 ста­тьях, собран­ных в одной книге под назва­нием «Сель­ская школа»; эта книга выдер­жала — с 1891 по 1899 г.— четыре изда­ния и состав­ляет глав­ное его про­из­ве­де­ние. Она может быть с пол­ным пра­вом при­чис­лена к класси­ческим про­из­ве­де­ниям рус­ской лите­ра­туры, и Ака­демия наук имела все осно­ва­ния избрать Рачин­ско- го в 1891 г. своим чле­ном-кор­ре­спон­ден­том по отде­лению рус­ского языка и сло­вес­но­сти. К изло­же­нию своих педа­го­ги­че­ских тео­рий Рачин­ский присоеди­няет высо­ко­по­э­ти­че­ские опи­са­ния при­роды, дет­ской жизни, цер­ков­ной службы… Тут же он каса­ется самых основ­ных вопро­сов чело­ве­че­ского духа, дает любо­пыт­ную харак­те­ри­стику рус­ского народа… Все это далеко пре­вос­хо­дит непо­сред­ствен­ную задачу книги и делает это про­из­ве­де­ние столь инте­рес­ным и важным.

Цен­ность этого сбор­ника состоит еще в том, что Рачин­ский все­гда видит в рус­ской жизни, несмот­ряна печаль­ную обста­новку, доб­рые, хотя и скры­тые, тече­ния. Но почему же не они явля­ются преоблада­ющими и руко­во­дя­щими? — спра­ши­вает Рачин­ский. «Кто в этом вино­ват? Вино­ват вся­кий из нас»,— отве­чает он. «Жестоко слово сие, но еще жесточе дру­гое слово, выте­ка­ю­щее из него: мы должны стать иными людьми». А пока этого нет, мы тщетно будем искать духов­ного хлеба насущ­ного, кото­рый ведь есть не что иное, как «доб­рое и бод­рое дела­ние в какой-нибудь обла­сти, обще­ствен­ной или практи­ческой. Бод­рость же и радость и мир на труд­ном поприще добра невоз­можны тому, кто… не сознает себя чле­ном все­лен­ного веч­ного целого, того Града Божия, в коем есть место, и смысл, и похвала вся­кому самому малому подвигу, обод­ре­ние вся­кой немощи, награда зем­ная и надежда небес­ная». В ряду спо­собов этого «доб­рого дела­ния» народ­ная школа зани­мает чрез­вы­чайно важ­ное место. Ибо, заме­чает Рачин­ский, «вопрос о совер­шен­ной рус­ской школе не есть вопрос част­ный и тех­ни­че­ский… Это вопрос роко­вой и гроз­ный. От каче­ства ныне подрастаю­щих поко­ле­ний зави­сят судьбы мира. Ныне начи­нает сла­гаться умствен­ный облик самого многочис­ленного, самого сплош­ного из хри­сти­ан­ских наро­дов вселенной…».

В связи с этим Рачин­ский так фор­му­ли­рует основ­ное зада­ние народно-школь­ной педа­го­гики: «Задача школы типа 60‑х годов: сде­лать из ребен­ка «чело­века» — абсо­лютна непо­нятна роди­те­лям наших школь­ных ребят; они осно­ва­тельно полага ют, что дитя сде­ла­ется «чело­ве­ком», и не видавши азбуки; стрем­ле­ние же школы сде­лать из детей доб­рых хри­стиан, это вся­кому понятно и вся­кому любезно». И поэтому народ­ная школа «должна быть не только шко­лой ариф­ме­тики и элементар­ной грам­ма­тики, но прежде всего шко­лой жизни хри­сти­ан­ской под руко­вод­ством пас­ты­рей Церк­ви… Свя­щен­ник при­дает смысл этой насильствен­ной жизни детей вдали от род­ного дома под сенью Церкви… Хоро­ший свя­щен­ник — душа школы… Урок Закона Божия, этот люби­мый урок наших уче­ни­ков, исходя из уст люби­мого свя­щен­ника, уча­щего своею жиз­нью, при­об­ре­тает гро­мад­ную силу..» Это был для Рачин­ского тот идеал, к кото­рому должна была стре­миться вся­кая народ­ная школа. Но в жизни этот идеал осу­ществ­лялся очень редко, и Рачин­ский видел в этом боль­шую вину самого духо­вен­ства, часто очень рав­но­душно относивше­гося к своим школь­ным обя­зан­но­стям по раз­ным при­чи­нам. Вообще он пре­красно знал все недо­статки нашего духо­вен­ства и не боялся на них ука­зы­вать, и в печати, и в пись­мах, и в раз­го­во­рах, так сильно, так мно­го­сто­ронне, так резко, как только может это делать чело­век, до тон­ко­сти зна­ю­щий наше духо­вен­ство, но и горячо его любя­щий. Основ­ная при­чина всех этих недо­стат­ков, по мне­нию Рачин­ского, не в духо­вен­стве, а в нас самих, вот что он гово­рит по этому поводу: «Огля­немся на себя! Вспом­ним хоть на мгно­ве­ние, что мы не като­лики, что в цер­ков­ных вопро­сах мы не имеем права отде­лять себя в каче­стве без­силь­ных, ни на что не ответ­ствен­ных мирян от непо­гре­ши­мого, всеми уп~ рав­ля­ю­щего клира. Ведь Цер­ковь это тоже мы; в вопро­сах обра­зо­ва­ния и уче­ния, это преимуще­ственно мы, люди досуга и зна­ния, наде­лен­ные и вре­ме­нем и дан­ными для оценки неиз­ме­ри­мой важ­ности этих вопро­сов. Будем откро­венны, будем искренни. Для мно­гих ли из нас вопросы веры — вопросы жизни? При­нял ли хоть один из нас на себя эту долж­ность свя­щен­ника, о важ­но­сти и свя­тости кото­рой мы так охотно тол­куем? Что я гово­рю! Мно­гие ли из нас поше­вель­нут паль­цем, чтобы иметь в своем при­ходе достой­ного свя­щен­ника, чтобы удер­жать его в нем? Мно­гие ли из нас смот­рят на рели­ги­оз­ный эле­мент в школе, как на самую ее суть, а не как на бла­го­вид­ный, без­вред­ный прида­ток? И мы жалу­емся на то, что вли­я­ние священни­ка на школу ничтожно!..»

Не вошли в этот сбор­ник лишь мел­кие его ста­тьи, напе­ча­тан­ные позже в «Народ­ном образова­нии»; еще издан был им учеб­ник под загла­вием «1001 задача для умствен­ного счета». Известны также его ста­тьи о трез­во­сти и осо­бенно «Письма С. А. Рачин­ского к духов­ному юно­ше­ству о трезво­сти». Кроме этого, С. А. оста­вил нам свою поисти­не колос­саль­ную пере­писку с самыми разнообраз­ными, зна­ко­мыми и незна­ко­мыми корреспондента­ми. Осо­бенно спо­соб­ство­вало раз­ви­тию этой пере­писки уча­стие его в борьбе с пьян­ством. Убеж­денный, что этот порок одно из глав­ных бед­ствий Рос­сии, он уго­во­рил сперва своих бли­жай­ших со­трудников и вос­пи­тан­ни­ков устро­ить обще­ство трез­вости, дав годо­вой обет абсо­лют­ного воз­дер­жа­ния от спирт­ных напит­ков. Но обще­ство стало быстро раз­рас­таться через его уче­ни­ков, разо­шед­шихся из Татева, появи­лись и даль­ние члены. В 1889 году напе­ча­тан­ная С. А. по этому поводу ста­тья была новым толч­ком к чрез­вы­чай­ному уси­ле­нию движе­ния в пользу обществ трез­во­сти, и «пья­ные письма», как он шут­ливо их назы­вал, посы­па­лись к нему со всех кон­цов России.

Но не об одной трез­во­сти писали Рачин­скому; он стал как бы цен­тром всего народ­ного обра­зо­ва­ния в цер­ков­ном духе. К нему обра­ща­лись с самы­ми раз­но­об­раз­ными вопро­сами нрав­ствен­ной и духов­ной жизни, видя в нем ред­кого и яркого пред­ставителя высо­кой куль­тур­но­сти, соеди­нен­ной с глу­бокой цер­ков­ной настро­ен­но­стью. Пере­писка эта была ему очень дорога, несмотря на всю ее тяжесть и уто­ми­тель­ность: в ней он видел спо­соб рас­ши­рить ту область дела­ния духов­ного добра, кото­рому была посвя­щена вся его жизнь.

Такая напря­жен­ная работа, для кото­рой Рачин- ский жерт­во­вал и всем своим суще­ством, и всеми сво­ими мате­ри­аль­ными сред­ствами, отка­зы­вая себе реши­тельно во всем, такая работа про­дол­жа­лась 17 лет. В 1892 году умерла его мать, и он, окон­ча­тельно слом­лен­ный неду­гами, пере­се­лился снова на житье в бар­ский дом, в школу стал при­хо­дить только на уроки, и то под конец неак­ку­ратно, а в послед­нюю зиму и совсем пере­стал зани­маться в школе. Но он до конца сохра­нил за собой руко­вод­ство всем весь­ма слож­ным школь­ным миром, раз­рос­шимся вокруг Татева; а это было нелегко. В 1896 году, напри­мер, в шко­лах, содер­жи­мых им на свои сред­ства или только им руко­во­ди­мых, но в кото­рых всюду учили или его уче­ники, или выбран­ные им учи­теля, было около 1000 уче­ни­ков. За несколько дней до своей кон­чины он с ужа­сом думал о пред­сто­я­щих ему экза­ме­на­ци­он­ных разъ­ез­дах, ибо в это время он был уже так слаб, что, будучи ранее страст­ным и неуто­ми­мым ходо­ком, больше не мог пройти ту чет­верть вер­сты, кото­рая отде­ляла школу от дома, и дол­жен был поста­вить себе на пол­пути для отдыха ска­мейку. Чтобы лучше оце­нить всю тяжесть этого труда, надо знать, что С. А. был очень сла­бого здо­ровья. Сред­него роста, тще­душ­ный, с глу­боко сидя­щими под навис­шими бро­вями выра­зи­тель­ными гла­зами, с быст­рыми, даже несколько сует­ли­выми дви­же­ни­ями, он всю жизнь стра­дал от раз­лич­ных неду­гов, кото­рые часто стес­няли даже сво­боду его дви­же­ний. Его посто­янно мучил уду­ша­ю­щий ка­шель, неснос­ная экзема не давала покоя, но он как будто не обра­щал на все это вни­ма­ния. Весь дух, он не под­чи­нялся немо­щам плоти и упорно боролся с этим докуч­ным противником.

Его заслуги перед рус­ским про­све­ще­нием были при­знаны совер­шенно исклю­чи­тель­ным обра­зом — Высо­чай­шим рескрип­том от 14 мая 1899 года, по кото­рому он име­ну­ется «Почет­ным попе­чи­те­лем цер­­ковно-при­ход­ских школ IV бла­го­чин­ни­че­ского ок­руга, Бель­ского уезда, Смо­лен­ской губ.». Вслед за тем ему была Высо­чайше назна­чена пожиз­нен­ная пен­сия, кото­рую он упо­тре­бил на постройку новых школ.

Несмотря на быст­рое и рез­кое паде­ние сил, кон­чины его все-таки никто не ждал. Нака­нуне 1 мая он почув­ство­вал вече­ром, после обычно прове­денного дня, боль в ноге, это был при­знак закупор­ки вен; однако ни сам С. А., ни окру­жав­шие его не поняли, в чем было дело, и не усмот­рели близ­кой опас­но­сти. Утром 2 мая 1902 года, в 69‑ю годов­щину дня сво­его рож­де­ния, он встал, как обычно, в 9 часов утра, после кофе при­лег, как часто это делал в послед­нее время, отдох­нуть с газе­той в руках, зас­нул и более не просыпался.

Рачин­ский умер. Но умерло ли с ним и его дело? Конечно, педа­го­ги­че­ское твор­че­ство есть по пре­иму­ще­ству дело лич­ное. И если Татев­ская шко­ла была тем, чем она была, то это исклю­чи­тельно потому, что в ней рабо­тал в рас­цвете сил С. А. Рачинский.

Дру­гое дело, его мысли, выска­зан­ные им в его сочи­не­ниях, и тот опыт, кото­рыми они насы­щены. Мно­гие из его взгля­дов, может быть, и уста­рели, но основ­ной его замы­сел оста­ется в пол­ной силе, а именно, что вся­кое вос­пи­та­ние должно быть участи­ем в совер­ше­нии хри­сти­ан­ского дела на земле, в стро­и­тель­стве все­лен­ской Церкви Хри­сто­вой. По­этому все учи­теля, кто бы они ни были, если только они пони­мают свою задачу, свое поло­же­ние, должны созна­вать себя чле­нами Града Божия и, чтобы вой­ти в пол­ноту своих обя­зан­но­стей, «стать иными людь­ми», «воз­расти духовно». Рачин­ский спра­вед­ливо счи­тает, что: «учи­тель­ство в школе не есть ремесло, но при­зва­ние, низ­шая сте­пень того при­зва­ния, кото­рое необ­хо­димо, чтобы сде­латься хоро­шим священником».

Тре­бо­ва­ния нрав­ствен­ного совер­шен­ства учи­телей и вос­пи­та­те­лей, на прак­тике, может быть, слиш­ком редко пред­став­ля­е­мые, явля­ются осно­вой боль­шинства педа­го­ги­че­ских тео­рий. Рав­ным обра­зом, нередки, в при­ло­же­нии к народ­ной школе, ука­за­ния на нрав­ствен­ную обя­зан­ность для обра­зо­ван­ных клас­сов содей­ство­вать про­све­ще­нию клас­сов низ­ших. Но почти исклю­чи­тель­ным явля­ется убежде­ние Рачин­ского в том, что заня­тия с народ­ной шко­лой должны быть при­знаны одним из мисти­че­ских путей совер­шен­ство­ва­ния самих зани­ма­ю­щихся ею и в то же время путем к собра­нию чело­ве­че­ства под сенью Церкви Христовой.

Несо­мненно, такой взгляд на педа­го­ги­че­скую работу может пока­заться слиш­ком иде­аль­ным, почти уто­пи­че­ским. Но на это Рачин­ский воз­ра­жает, го­воря, что «в делах свой­ства духов­ного, в делах неиз­меримой важ­но­сти и дли­тель­но­сти без­ко­неч­ной, ка­ково дело народ­ного обра­зо­ва­ния, нужно иметь в виду не только то, что есть, но и то, что может и должно быть. Для вели­кого твор­че­ского акта нуж­на воля, нужна вера, хотя бы в зерно гору­шечно; в дан­ном слу­чае вера в несо­кру­ши­мость Церкви как веч­ного союза мирян и духо­вен­ства, как живого тела с Гла­вою Небес­ным, твер­дая воля осу­ще­ствить этот союз во всех отправ­ле­ниях жизни духов­ной… Далеки мы, по мно­го­об­раз­ным немо­щам и мирян, и духо­вен­ства, от иде­ала школы истинно цер­ков­ной. Глядя на дело со сто­роны, легко в нем отча­яться. Но стоит только сми­ренно при­ло­жить руки к этому делу, чтобы нико­гда более их не отни­мать, так отра­ден, так мно­го­зна­чи­те­лен каж­дый малень­кий шаг на этом пути…»

С. А. всю жизнь был глу­боко рели­ги­оз­ным чело­ве­ком. По его сло­вам, он не пере­жи­вал, как это бывает со мно­гими веру­ю­щими людьми, тяже­лых кри­зи­сов сомне­ния. Его вера све­тила ему во всю его жизнь, и, если и изме­ни­лись в чем-нибудь его взгля­ды, то разве только в том, что с годами дела­лось еще более глу­бо­ким, еще более реши­тель­ным его цер­ковное настро­е­ние. Убеж­де­ния его были все­гда пло­дом глу­бо­ких и раз­но­об­раз­ных дум. Он на своем веку видел и встре­чал такое раз­но­об­ра­зие мыс­лей, фак­тов, отно­ше­ний, какое далеко не всем дается, и если, пройдя такую умствен­ную и жизнен­ную школу, он остался тем, чем был, то, зна­чит, глубо­ка и искренна была его рели­ги­оз­ность и церковность.

После­до­ва­тель Рачин­ского Н. М. Гор­бов пи­шет про него: «Я думаю, что только по незна­нию можно удив­ляться школь­ной жиз­нью Рачин­ского. В дей­стви­тель­но­сти же она была совер­шенно по­нятна и есте­ственна, ибо вел ее чело­век, кото­рый неод­но­кратно выска­зы­вал, и с пол­ным пра­вом, же­лание, чтобы на могиль­ном его камне были начер­таны слова: «Не о хлебе еди­ном жив будет чело­век, но о вся­ком гла­голе, исхо­дя­щем из уст Божиих».

Пуб­ли­ку­ется по: жур­нал «Веч­ное». Париж, 1949,

№ 22, с. 9—20. (В основу очерка поло­жена книга: Н. М. Гор­бов, С. А. Рачин­ский. Спб., 1903).

Сергей Рачинский

Школьный поход в Нилову пустынь

В север­ной поло­вине Смо­лен­ской губер­нии осо­бенно чтится память пре­по­доб­ного Нила Столо- бен­ского. Дни его пре­став­ле­ния (7 декабря), обре­тения его мощей (27 мая), счи­та­ются вели­кими празд­никами. Трудно найти в наших краях пожи­лого чело­века, не побы­вав­шего хоть раз в жизни в Нило­вой Пустыни. В извест­ные вре­мена года — Вели­ким постом, ран­ним летом — почти из каж­дой де­ревни отправ­ля­ются к Угод­нику (по имени его не назы­вают) кучки богомольцев.

Но в этих бого­мо­льях лишь весьма редко при­нимают уча­стие дети. Смо­лен­ская губер­ния об­ширна. Пустынь отстоит верст на сто от ее грани­цы: бого­мольцы доро­жат вре­ме­нем и к тому же счи­тают дол­гом потру­диться: они совер­шают пере­ходы, детям непо­силь­ные, верст пять­де­сят, шестьде­сят в сутки, неся при­том с собою сухари на дорогу и узе­лок с чистою одеж­дою и сапо­гами. А детки всё меч­тают об Угод­нике, о чудес­ном ост­рове на водах Сели­гера. С верх­него бал­кона нашей шко­лы, в одно­об­раз­ном гори­зонте, поды­ма­ю­щемся не­чувствительно к водо­раз­делу бас­сей­нов Двины и Волги, вид­не­ется выемка и в ней голу­бая, волнис­тая даль. Это вер­хо­вья Волги, это отроги Валдай­ской воз­вы­шен­но­сти. В ясные и тихие февральс­кие дни, над этою далью, на вос­ходе солнца, поды­мается марево. В при­зрач­ных очер­та­ниях рису­ются на небе какие-то неве­до­мые коло­кольни и башни. Что это? Не дале­кий ли Осташ­ков? Уж не сама ли Нилова Пустынь?

Лет восемь тому назад мне при­шло на мысль сво­дить моих ребят в Нилову Пустынь, и я совер­шил это палом­ни­че­ство с трид­ца­тью уче­ни­ками. В ны­нешнем году оно повто­ри­лось, и нас было шесть­де­сят шесть чело­век, малых и взрос­лых. Для подоб­ных пред­при­я­тий Татев­ская школа пред­став­ляет осо­бые удоб­ства. Суще­ствует она два­дцать шесть лет, в моем веде­нии состоит три­на­дцать, и преж­ние ее уче­ники сохра­няют с нею самые тес­ные связи. Она нико­гда не закры­ва­ется, ибо летом в ней посто­янно готовят­ся к учи­тель­ской долж­но­сти кре­стьян­ские маль­чики, окон­чив­шие курс в шко­лах нашего око­лодка, гостят моло­дые холо­стые учи­теля и вос­пи­тан­ники раз­ных учеб­ных заве­де­ний, начав­шие уче­ние в наших шко­лах. Весь этот штаб, конечно, при путе­ше­ствиях с ребя­тами ока­зы­ва­ется в выс­шей сте­пени полез­ным. Я сам, несмотря на лета и недуги, сохра­нил свое при­стра­стие к пешему хож­де­нию, и мой стар­че­ский мед­лен­ный шаг (около четы­рех верст в час) как раз согла­су­ется с быст­рым, но мел­ким шагом ребят. Все мы от вре­мени до вре­мени испы­ты­ваем потреб­ность стрях­нуть с себя школь­ную пыль, забыть о призна­ках дели­мо­сти и о датель­ном само­сто­я­тель­ном, по­дышать пол­ною гру­дью, услы­шать дру­гое пение, чем наше соб­ствен­ное, помо­литься на досуге, с размыш­лением о про­шлом, с думою о будущем.

Для обоих путе­ше­ствий мы избрали сере­дину июня, ибо тут настает, между вывоз­кой удоб­ре­ний и нача­лом покоса, крат­кий пере­рыв в лет­них поле­вых рабо­тах, коим и при­нято у нас поль­зо­ваться для хож­де­ния на бого­мо­лье. Чуд­ное время! Леса еще сохра­нили всю све­жесть своей весен­ней листвы, и в тени­стых их зако­ул­ках доцве­тают послед­ние ланды­ши; а в полях уже появ­ля­ются пер­вые васильки, и над сизыми вол­нами цве­ту­щей ржи носятся облака души­стой пыли; в нетро­ну­той траве лугов сияют и рдеют, бла­го­ухают и колы­шутся тысячи едва распу­стившихся цве­тов; и все это зали­вает пото­ками све­та неза­кат­ное солнце, ибо ночи нет; блед­ный пур­пур заката раз­го­ра­ется в пур­пу­ро­вое золото зари. Едва про­гля­ды­вают в свет­лой лазури звезды ноч­ные. Есть что-то тор­же­ствен­ное, что-то при­зыв­ное в этом непре­рыв­ном бде­нии, в этом могу­чем напря­жении всех сил при­роды; это время без­сон­ных ночей, время широ­ких замыс­лов, время поры­вов духа к Выс­шему Свету…

«Бла­го­сло­вен еси, Вла­дыко Все­дер­жи­телю, про- све­ти­вый день све­том сол­неч­ным, и ночь уяс­ни­вый зарями огненными…»

Словно не под небом юга, с глу­бо­ким мра­ком его ночей напи­сана эта молитва Васи­лия Вели­кого, а в сре­дине север­ного лета, когда и днем и ночью нас будит и нудит оби­лие света и раз­ли­тая повсюду нена­гляд­ная красота…

Во время вто­рого нашего похода в Нилову Пустынь я вел крат­кий днев­ник. Вот он, дополнен­ный на досуге еще све­жими воспоминаниями.

День пер­вый

Девя­того июня, в день, назна­чен­ный для выс­тупления в поход, школа гудела, как улей, из кото­рого гото­вится выле­теть рой. Еще нака­нуне собра­лось в ней чело­век сорок палом­ни­ков: к школь­ной семье при­со­еди­ни­лись маль­чики из даль­них дере­вень. В тече­ние всего утра при­бы­вали со всех сто­рон новые спут­ники. При­хо­дили во мно­же­стве и маль­чики, не заяв­ляв­шие прежде сво­его наме­ре­ния идти с нами к Угод­нику. Им при­хо­ди­лось отка­зы­вать, ибо путь пред­стоял по .местам отча­сти мало­на­се­лен­ным и бед­ным, в коих про­корм­ле­ние боль­шой толпы бого­мольцев могло пред­став­лять серьез­ные затрудне­ния. К тому же, научен­ный опы­том пер­вого путе­шествия, я выхло­по­тал себе откры­тый лист от Твер­ского губер­на­тора, в коем зна­чи­лось около ше­стидесяти чело­век. Дело в том, что восемь лет тому назад наш кара­ван при­во­дил в край­нее недо­уме­ние поли­цию. Шествие толпы ребят под предводитель­ством плохо оде­того барина, пение утрен­них и ве­черних молитв, рас­по­ла­гав­шее в нашу пользу про­стых обы­ва­те­лей, почему-то пред­став­ля­лось низ­шим чинам поли­ции нару­ше­нием обще­ствен­ного поряд­ка; предъ­яв­ле­ние моего вида, из коего явство­вала моя уче­ная сте­пень, лишь уси­ли­вало недо­уме­ния, и из этого про­ис­хо­дили весьма тягост­ные замедления.

К две­на­дцати часам все палом­ники были в сборе. Послед­ним явился Вифан­ский семи­на­рист, успев­ший окон­чить свои экза­мены 6‑го июня. К сожа­ле­нию, дру­гой семи­на­рист и наши духов­ные маль­чики (вос­пи­тан­ники Бель­ского Духов­ного Учи­лища) еще не были сво­бодны. Им обе­щано на буду­щее лето осо­бое палом­ни­че­ство. В две­на­дцать часов мы сели за обед и затем при­ня­лись заклады­вать лоша­дей, укла­ды­вать дорож­ные при­пасы. С нами шли две телеги с рогож­ными вер­хами и один таран­тас, зало­жен­ный трой­кою сбор­ных крестьян­ских лоша­дей. Телеги тот­час напол­ни­лись узел­ками ребят с празд­нич­ною одеж­дою и сапо­гами (на дорогу все надели лапти), пече­ным хле­бом (коего мы взяли с собою пять пудов), чай­ными при­па­сами. Таран­тас остав­лен пустым для боль­ных и утомленных.

Обще­ство наше соста­ви­лось из 46 ребят, трех воз­чи­ков, двух взрос­лых пев­цов нашего хора и лет­ней школь­ной семьи: две­на­дцати моло­дых учи­те­лей и учи­тель­ских помощ­ни­ков, двух живо­пис­цев и од­ного семи­на­ри­ста. Все были кре­стьяне, воспитанни­ки Татев­ской и сосед­них школ, кроме одного учите­ля духов­ного зва­ния и двух воз­чи­ков, из коих один — дед быв­шего и буду­щих уче­ни­ков; дру­гой — отец трех милых маль­чи­ков, несмотря на раз­ность лет одно­вре­менно посту­пив­ших в школу. Маль­чики эти (vulgo Пота­пята) носят также назва­ния Рувима, Исса­хара и Вени­а­мина. Тре­тий воз­чик, Тимо­фей — быв­ший уче­ник и бас нашего хора. Вме­сте с ним поса­дили на козлы телеги кро­шеч­ного гор­бунка Тимошу, кото­рому пеш­ком не дойти. Для него это путе­ше­ствие — неожи­дан­ное сча­стье. Не чаял он когда-либо добраться до Угодника.

Нако­нец все готово. Мы все отправ­ля­емся в цер­ковь слу­жить моле­бен о путе­ше­ству­ю­щих. Еще нака­нуне вече­ром мы про­чли вслух, с раз­де­лен­ными ролями, пре­крас­ный чин этого молебна. И сего­дня, в высо­кой, про­хлад­ной церкви, под гул­кими сво­дами с голос­ни­ками, с удво­ен­ною силою, как бы с углуб­ленным смыс­лом раз­да­ются те же тро­га­тель­ные моле­ния, те же вес­кие чте­ния. Наш отец Петр слу­жит худо­же­ственно. Никто так вели­чаво и про­сто, с таким сокру­ше­нием и надеж­дою не гла­го­лет коле­но­пре­кло­нен­ных молитв. Моле­бен кон­чился. Мы про­ща­емся с школь­ными бабуш­ками (древ­нею ста­ру­хою, дожи­ва­ю­щею свой век в школе, и ее уже ста­рою доче­рью, нашею стря­пу­хою) и прямо из цер­кви, не заходя в школу, пус­ка­емся в путь.

Погода с утра сто­яла пас­мур­ная и тихая. Во время молебна пошел довольно силь­ный дождь. Когда мы вышли из церкви, еще был слы­шен его уда­ля­ю­щийся шум, еще падали отдель­ные круп­ные капли. Но над нами уже разо­рва­лася серая дымка и быстро редела, а за нею пока­зы­ва­лось голу­бое небо и дру­гие тучи, вели­чаво и резко очер­ченные. Даль уже пест­рела поло­сами, ярко озарен­ными солнцем.

С леси­стой горы, на кото­рой стоит Татев­ская школа, дорога, между двумя сте­нами высо­кой ржи, спус­ка­лась к деревне Деми­дову, затем еще ниже, к мель­нице Пуза­нихе, на реке Березе, состав­ля­ю­щей гра­ницу Смо­лен­ской губер­нии и Твер­ской. Береза в верх­нем своем тече­нии — лени­вая речка, ползу­щая по глу­бо­кой, отло­гой долине, между лугами и кустар­ни­ками. За нею дорога посте­пенно возвы­шается. Из пер­вой деревни Твер­ской губер­нии — Мака­рова — пре­крас­ный вид на Татево. Над лу­говою поло­сою, бегу­щею вдоль Березы, воз­вы­ша­ется гора с высо­кими рощами, с белою цер­ко­вью, и около нее — непра­виль­ная серая масса учи­лища. Кар­тинка эта, посте­пенно умень­ша­ясь в раз­ме­рах, про­вожает нас на про­тя­же­нии две­на­дцати верст, ибо мы посте­пенно под­ни­ма­емся, пере­ходя из деревни в деревню. На нас с любо­пыт­ством гла­зеют маль­чишки и бабы; собаки, не смея напасть на столь мно­го­чис­лен­ное вой­ско, пря­чутся в под­во­ротни; ко­ровы и овцы в ужасе раз­бе­га­ются перед нами. Нако­нец мы дости­гаем деревни Бели­кова, самого высо­кого пункта нашего сего­дняш­него пере­хода. Отсюда видны и Татево, и село Его­рье, родина епи­скопа Нико­лая, апо­стола Япо­нии, и высо­кие рощи, окру­жа­ю­щие Меже­нинку, наш пер­вый ноч­лег. На­право от дороги воз­вы­ша­ется отло­гая Шала­ев­ская гора, един­ствен­ное воз­вы­ше­ние на Татев­ском гори­зонте, гора, оче­видно, высо­кая, ибо она видна на рас­сто­я­нии трид­цати верст и более. Широко раскину­лась перед нами голу­бая, нео­гляд­ная даль, манив­шая нас из Татева, ибо мы стоим на самом водо­раз­деле, и перед нами рас­сти­ла­ется бас­сейн Волги. Между тем серая дымка, покры­вав­шая небо, окон­ча­тельно рас­та­яла. Над нами чистая лазурь. Но со всех сто­рон на небо­склоне тем­ные гро­зо­вые тучи, и на них ярко высту­пают зали­тые солн­цем вер­хушки де­рев. Ста­но­вится жарко. Теп­лый вете­рок вол­нует сизые коло­сья ржи и гонит над ними тон­кие облака цве­точ­ной пыли. Над нами зали­ва­ются неви­ди­мые жаво­ронки. Ребята зава­лили телеги своею верх­нею одеж­дою и идут в одних рубаш­ках. Они идут слиш­ком скоро, забе­гают впе­ред. Их манит и нудит эта лазур­ная даль. В ее убе­га­ю­щих пла­нах то и дело мель­кает далеко-далеко тем­ный про­филь деревян­ной церкви, вер­хушка бело­ка­мен­ной коло­кольни, и снова тонет в сине­ю­щих на гори­зонте лесах. Со сво­его облучка наш гор­бу­нок смот­рит впе­ред своим глу­бо­ким, отре­шен­ным взо­ром, словно видит что-то, что нам недоступно…

Мы посте­пенно спус­ка­емся в долину Витки, глав­ного при­тока Березы. Нас драз­нят своею кажущей­ся бли­зо­стью Меже­нин­ские рощи, сине­ва­тыми мас­сами воз­вы­ша­ю­щи­еся над более близ­кими перелес­ками.— Сколько верст до Меже­нинки? — Десять, восемь, семь…— Да, поми­луйте, вот она, Меже­нинка,— рукой подать! — Гла­зам-то видно,— отве­чает муд­рый дед в деревне Корелке,— да ногам обидно. Не раз во время нашего путе­ше­ствия при­хо­ди­лось нам при­по­ми­нать это изре­че­ние. Вёр­сты от Татева до Меже­нинки неме­ря­ные. По крат­кому пути, из­бранному нами, их счи­тают восем­на­дцать, но будет доб­рых 25.

Небо ста­но­вится все живо­пис­нее и тре­вож­нее. Даль местами исче­зает за серою зана­вес­кою дождя; на тучах появ­ля­ются клочки радуги. Мас­сив­ные облака то засти­лают солнце, то рас­сту­па­ются над нами. Рас­каты грома, шум отда­лен­ного града… То здесь, то там яркие полосы света на вер­хуш­ках леса, на изу­мруд­ной зелени овса. Но и они поту­хают; с юга пол­зет синяя, сплош­ная туча. Но вот и после­дняя деревня, вот усадьба батюшки, вот цер­ковь, и рядом с нею госте­при­им­ная Меже­нин­ская школа. Зашу­мели круп­ные, ред­кие капли. Едва успели все ребята стол­питься под навес крыльца, и дождь хлы­нул, как из ведра.

Меже­нин­ская цер­ковь дере­вян­ная, но весьма удоб­ная: про­стор­ная, свет­лая и теп­лая. Постро­ена она лет трид­цать тому назад, моим дядею, но лишь лет две­на­дцать назад уда­лось создать около нее само­сто­я­тель­ный при­ход, по мест­ным усло­виям не­обходимый. Пер­вым свя­щен­ни­ком в ней был быв­ший Татев­ский учи­тель, чело­век пре­крас­ный, к со­жалению преж­де­вре­менно умер­ший. Тут же при церкви была устро­ена школа. Школа эта, до прош­лого лета, вла­чила жал­кое суще­ство­ва­ние. Учи­тель (из духов­ного зва­ния), чело­век усерд­ный и способ­ный, стра­дал запоем. Но он был обре­ме­нен много­численным семей­ством, не раз пытался исправиться,

и доб­рый батюшка скры­вал от меня раз­меры зла. Число уче­ни­ков вер­те­лось около трид­цати, и школа не поль­зо­ва­лась сочув­ствием окрест­ного насе­ле­ния, несмотря на удо­вле­тво­ри­тель­ные успехи уче­ни­ков в чте­нии и письме. Учи­тель не был пев­цом, и церков­ное пение у него не процветало.

Год тому назад Меже­нин­ская школа под­верг­лась корен­ному пре­об­ра­зо­ва­нию. В Меже­нинку возвра­тились на посто­ян­ное житель­ство ее вла­дельцы, и руко­вод­ство шко­лой при­няла на себя С. Н. Р.— жен­щина, ода­рен­ная ред­кими педа­го­ги­че­скими спо­собностями. Преж­ний учи­тель заме­нен одним из юных вос­пи­тан­ни­ков .Татев­ской школы, нашим до­рогим Михе­юш­кою. Сама С. Н. взяла на себя часть пре­по­да­ва­ния и еще в тече­ние про­шлого лета при­сту­пила к обра­зо­ва­нию цер­ков­ного хора. Успех пре­взо­шел наши ожи­да­ния. В хор тот­час всту­пили взрос­лые гра­мот­ные кре­стьяне, с изу­ми­тель­ною быст­ро­тою выучи­лись читать ноты, несмотря на по­левые работы (даже покос!), не про­пус­кали ни од­ной спевки, и уже к осени соста­вился строй­ный хор, соби­ра­ю­щийся на каж­дую вос­крес­ную и празднич­ную службу. Число уче­ни­ков сразу под­ня­лось до пяти­де­сяти. Скром­ный и тихий Михе­юшка своею забот­ли­во­стью о детях, своим глу­бо­ким благочести­ем поко­рил сердца и сде­лался любим­цем при­хода. Уче­ние идет у него пре­красно. Взрос­лые певцы об­разовали вокруг него друж­ную школь­ную бра­тию. По суб­бо­там, после спевки, они заси­жи­ва­ются у него далеко за пол­ночь, за чте­нием боже­ствен­ных книг, на покупку коих Михе­юшка тра­тит свои послед­ние денежки. Теперь они про­сят, чтобы и в вос­кре­се­нье после обеда была устро­ена спевка, для того чтобы весь день Гос­по­день был про­ве­ден по-хри­сти­ан­ски. Сна­чала бабы воз­роп­тали на эти еже­не­дель­ные отлучки своих мужей и на то, что они дома, вме­сто того чтобы с ними бол­тать, целый день рас­пе­вают гаммы и Херу­вим­ские, но теперь и они поко­ри­лись, видя успех их цер­ков­ного пения.

Михе­юшка убе­жал в Меже­нинку за два дня до нашего выступ­ле­ния в поход, чтобы при­го­то­вить школу к при­ему мно­го­чис­лен­ных гостей. Радуш­ные хозя­ева устро­или в пре­крас­ном меже­нин­ском пруду боль­шую рыб­ную ловлю. Лов ока­зался чудес­ным: выта­щили пол­тора пуда рыбы. В школе мы нашли само­вары кипя­щими, столы накры­тыми, солому постлан­ною для ноч­лега ребят. Нача­лось уго­ще­ние на славу. Всего нава­рено и напе­чено в изоби­лии. Милые хозяйки Меже­нинки, С. Н., ее сестра и пле­мян­ницы, при­шли в школу уго­щать нале­тев­шую на них саранчу, и каж­дому было ска­зано доб­рое слово, и сер­деч­ный их при­вет еще воз­вы­сил общее радост­ное настро­е­ние. Михе­юшка хло­по­тал неуто­мимо, сиял от радо­сти, сам забы­вал есть и пить. Татев­ские ребята в пер­вый (и един­ствен­ный) рад за этот пост поку­шали рыбки. Дело в том, что Татево нахо­дится почти в гид­рю­гра- фиче­ском цетре Рос­сии. Береза вте­кает в Межу, при­ток Двины; вер­стах в пяти от нас начи­на­ется бас­сейн Волги; вер­стах в два­дцати — источ­ник Днепр». Все это очень лестно, и мы вольны счи­тать свою мест­ность в неко­то­ром роде пупом земли; но, по этому самому, речки наши ничтожны, рыбы у нас мало, и накор­мить ею всю мою без­чис­лен­ную семью удает­ся редко.

Нако­нец ужин кон­чился. Дождь пре­кра­тился, и школа оза­ри­лась блед­ным золо­том вечер­ней зари. Стали на молитву. Воз­гласы гово­рил Роман, Глу­хов- ский учи­тель, тор­же­ственно и про­тяжно; помощ­ник его, Кор­ней, пре­красно про­чел молитвы вечер­ние; кра­са­вец Адриан, их уче­ник, сереб­ри­стым аль­том про­из­нес молитвы началь­ные: им трем, на все время путе­ше­ствия, пору­чены вечер­ние молитвы. Торже­ственно и стройно про­зву­чали в полу­мраке высо­кой, про­стор­ной класс­ной ком­наты тро­пари Троичные…

Я отпра­вился ноче­вать в дом моих род­ствен­ни­ков. Ребята зава­ли­лись на солому. Долго еще каля­кали с Михе­юш­кою его това­рищи — учи­теля, его дру­зья — живо­писцы. Я же еще долго сове­щался с быв­шим меже­нин­ским ста­ро­стою о даль­ней­шем нашем марш­руте. Очень хоте­лось нам идти напря­мик, по живо­пис­ным бере­гам Туда, по дикой, леси­стой мест­но­сти, слы­вущей у нас «Сиби­рью». Но как в этой Сибири про­кор­мить мое мно­го­чис­лен­ное вой­ско? Реше­ние было лишь кос­нуться Сибири и выбраться к вечеру следую­щего дня на боль­шой бого­моль­ный тракт, на коем не гро­зила опас­ность голод­ной смерти.

День вто­рой

Мы встали рано, но высту­пили в поход поздно, часов около девяти, чтобы иметь время про­ститься с нашими радуш­ными хозя­е­вами. Все они при­шли в школу на утрен­ние молитвы. Читал Вася, Бобров­ский учи­тель, чтец отлич­ный; началь­ные молитвы гово­рил Миша, его уче­ник, чут­кий и серьез­ный маль­чик, кото­рого мы гото­вим к поступ­ле­нию во вто­рой класс Духов­ного Учи­лища. Воз­гласы гово­рил Егор Тол­стой, наш доб­рый вели­кан, дожи­ва­ю­щий после­дние дни в нашей школь­ной семье. Он учитель­ствует в Доме При­зре­ния, в Сер­ги­е­вом Посаде, и скоро поедет в Москву для посвя­ще­ния в диа­кона. Это будет, в тече­ние нынеш­него года, тре­тьим слу­чаем посвя­ще­ния в диа­кона учи­теля из моих учени­ков. Тол­стым он назван в честь графа Льва Нико­лаевича. В наших шко­лах ребята любят про­зы­вать това­ри­щей, не име­ю­щих семей­ных про­звищ (а та­ковых много), име­нами зна­ме­ни­тых рус­ских писате­лей. Клички эти впо­след­ствии обра­ща­ются в фа­мильные имена. Таким обра­зом у нас заве­лись Пуш­кины, Жуков­ские, Кры­ловы, Коль­цовы… Это напо­ми­нает Англию, где имена вели­ких людей без- пре­станно дают детям при кре­ще­нии в каче­стве лич­ного имени. Егору Тол­стому вме­сте с Васею и Мишею были пору­чены на все время нашего путе­шествия молитвы утренние.

За молит­вою после­до­вал обиль­ный зав­трак. Все высту­пили в путь весе­лые и бод­рые. Еще в Татеве все ребята были рас­пре­де­лены на пять групп, и каж­дая из них пору­чена одному из учи­те­лей; при начале и конце каж­дого пере­хода про­из­во­ди­лась пере­кличка. Во избе­жа­ние утом­ле­ния, про­ис­хо­дя­щего глав­ным обра­зом от без­по­ря­доч­ной ходьбы, со вто­рого дня я шел впе­реди всех, и с моим мер­ным шагом дол­жен был сооб­ра­жаться весь караван…

Перед нами высо­кая гора, и на ней бога­тая, отлично выстро­ен­ная деревня Мос­ковка. За этою горою начи­на­ется бас­сейн Волги.

С утра стоял густой туман: но он посте­пенно рас­сы­пался мел­кою пылью, и уже в Мос­ковке нас оза­ряет яркое солнце. А в верх­них слоях атмос­феры про­дол­жа­ется борьба с тьмою. Круп­ные тучи, чре­ва­тые дождем, ливни направо и налево, и позади, и впе­реди нас, и див­ные пере­ливы света и тени на даль­них пла­нах обшир­ного гори­зонта… Идем мы местами высо­кими. Нас долго про­во­жают массив­ные Меже­нин­ские рощи и шпиль церкви, возвыша­ющийся над елями и сос­нами клад­бища, и Шалев- ская гора, уже голу­бая и туман­ная. Хлеб­ные поля чере­ду­ются с лугами, души­стыми и цве­ту­щими. Ре­бята жадно рвут пре­лест­ные цветы, окайм­ля­ю­щие дорогу. Один выби­рает неж­ные кисти белой раз­новидности коло­коль­чика и соеди­няет их с разрез­ными звез­дами розо­вой дрёмы. Дру­гой перемеши­вает с василь­ками души­стые коло­сья бледно-жел­то­­ва­той любки. Тре­тий рвет что попало. Вся­кий несет мне цветы, кото­рые почему-то кажутся ему заслужи­вающими моего вни­ма­ния. Раз­бе­гаться по сторо­нам мы им не поз­во­ляем. Но около деревни Бояр­ской нас пора­жает воз­му­ти­тель­ное зре­лище: боль­шой ворон вце­пился в петушка, неосто­рожно отва­жив­ше­гося выйти в поле. Мигом летят на вы­ручку все ребята: пету­шок спа­сен, ворон с гнев­ным кар­ка­ньем уле­тает, и ребята воз­вра­ща­ются на доро­гу, запы­ха­ясь и ликуя. Но вот дорога начи­нает по­степенно опус­каться. Перед нами сереб­ри­стый за­навес близ­кого дождя. Он отсту­пает и редеет, и в при­зрач­ных очер­та­ниях откры­ва­ется перед нами пре­лест­ная долина Туда: широ­кая дуга многовод­ной реки, и усадьба, пото­нув­шая в тем­ной зелени лип, и кру­тые, леси­стые берега, и две церкви; на полу­торке — убо­гое Кожу­хово, а над лесом — вы­сокое Бакла­ново. Дождь все уда­ля­ется; яркое сол­нце зали­вает план за пла­ном. Живо­писцы наши оста­нав­ли­ва­ются на высо­ком мысу, чтобы набро­сать эту оча­ро­ва­тель­ную пано­раму. С ними оста­ется Вифан­ский семи­на­рист, брат Егора Тол­стого, также усерд­ный рисо­валь­щик. Все мы спус­ка­емся к мель­нице и делаем при­вал; мы ото­шли две­на­дцать верст, пол­пути до Пыжей, где мы наме­рены обе­дать. До­стаем свой чер­ный хлеб и весело заку­сы­ваем, запи­вая, по спо­собу вои­нов Гедеона, чистою водою Туда.

Дождав­шись живо­пис­цев, мы пере­би­ра­емся на дру­гой берег по утлым кла­дям, над шум­ным водопа­дом, обра­зу­е­мым пло­ти­ною. Увы! нельзя идти вдоль бере­гов Туда, по него­сте­при­им­ной Сибири! А по ту сто­рону Туда еще лучше: говор­ли­вые ручейки, цвету­щий шипов­ник, огром­ные валуны, зарос­шие мхами. Нас уве­ряют, что для сокра­ще­ния пути нам сле­дует, не доходя до Кожу­хова, свер­нуть направо и идти лесом. Мы так и делаем. Дорога идет в гору прелест­ными лес­ными полян­ками. Но она посте­пенно ста­новится менее явствен­ною и нако­нец теря­ется в сплош­ной высо­кой траве. Боясь заблу­диться, мы со сты­дом воз­вра­ща­емся на преж­нюю дорогу; но неко­то­рых из стар­ших спут­ни­ков, убе­жав­ших впе­ред на раз­ведки, мы уже не можем вер­нуть. От Кожу­хова в сосед­нее село Пыжи, разу­ме­ется, есть тор­ная дорога.

Кожу­хов­ская цер­ковь, дере­вян­ная и низень­кая, заме­ча­тельна только тем, что выстро­ена, уже доволь­но давно, люте­ра­ни­ном, соби­рав­шимся перейти в Пра­во­сла­вие. Испол­нил ли он свое бла­гое намере­ние — мне неиз­вестно. Школы при ней нет. От Кожу­хова дорога идет, посте­пенно повы­ша­ясь, луга­ми и полями. Гори­зонт ста­но­вится все обшир­нее: налево леси­стые горы Сибири, направо нас упорно про­во­жает высо­кая Бакла­нов­ская цер­ковь. Стар­ший живо­пи­сец, Николя7*, набра­сы­вает ее характер­ный про­филь. По про­ше­ствии шести-семи верст нам начи­нают попа­даться при­креп­лен­ные к кустам и изго­ро­дям бумажки с весточ­ками о наших раз­ведчиках. Они таки выбра­лись на крат­кую дорогу:

* «Николя» — Нико­лай Пет­ро­вич Бог­да­нов-Бель­ский (1868—1945), вос­пи­тан­ник кон­фес­си­о­наль­ной рус­ской школы С. А. Рачин­ского, извест­ный живо­пи­сец. Его кисти, в част­но­сти, при­над­ле­жат кар­тины татев­ского цикла: «Уст­ный счет в народ­ной школе» (1895) и «У боль­ного учи­теля» (1896) — обе в Тре­тья­ков­ской гале­рее. Н. П. Бог­да­но­вым-Бель­ским создан так­же гра­фи­че­ский порт­рет С. А. Рачин­ского. В 20‑е годы ху­дожник иллю­стри­ро­вал в Риге дет­ский духов­ный жур­нал «Пе­резвоны», в кото­ром лите­ра­тур­ной частью заве­до­вал писа­тель Борис Зай­цев. (При­меч. сост.)

они опе­ре­дили нас на пол­часа, на целый час! Нако­нец мы нахо­дим их у деревни Сви­ста­лова, спо­койно отды­ха­ю­щими на брев­нуш­ках. До Пыжей уж не­далеко. Еще пере­ле­со­чек, и перед нами Пыжов­ская цер­ковь, вет­хая, серая, но высо­кая, с ось­ми­гран­ным, мно­го­этаж­ным вер­хом, с кони­че­ским шатром на круг­лой коло­кольне. Вокруг нее ограда из дикого камня. Коло­кола сняты с шат­кой коло­кольни и висят в неза­тей­ли­вой звон­нице. Стоит эта цер­ковь очень высоко. По воз­вра­ще­нии в Татево мы в под­зор­ную трубу усмот­рели ее (а также цер­ковь Бакла­нов­скую) в сине­ю­щей дали, вид­не­ю­щейся с нашего балкона.

В Пыжах есть посто­я­лый двор с лав­кою, в коем нам посо­ве­то­вали обе­дать. Посто­я­лый двор, конеч­но, ока­зался каба­ком, но вся собран­ная в нем компа­ния тот­час усту­пила нам место. Накор­мили нас при­лично, то есть дали нам похлебки, квасу и сель­дей, и подали нам само­вар на все обще­ство. Только бата­рея буты­лок, рас­по­ло­жен­ная под обра­зами, на­поминала нам о том, что мы нахо­димся в месте непо­треб­ном. После обеда мы имели неосто­рож­ность спро­сить у вытес­нен­ных нами гостей, сидев­ших на кры­лечке, сколько верст до места нашего ноч­лега — деревни Боро­вых Нив. Под­нялся спор, шум, чуть не Драка.— Шесть верст! — Десять! — Пят­на­дцать! Ока­за­лось, что каж­дый ука­зы­вает рас­сто­я­ние от своей деревни, и никто рас­сто­я­ния от Пыжей не знает. Общее пра­вило: о рас­сто­я­ниях доро­гою нужно спра­шивать только мест­ных жите­лей (муж­чин, а не баб) и то лишь, когда они дома. Если вы спро­сите про­хожего или про­ез­жего, он неми­ну­емо ска­жет вам рас­сто­я­ние от сво­его дома, хотя бы он отстоял от места раз­го­вора верст на двадцать.

Затем полю­бо­ва­лись мы хоро­шенько зем­скою шко­лою, кото­рая, впро­чем, по-види­мому, не процвета­ет. Про­шлою зимою в ней учи­лось только одиннад­цать маль­чи­ков. Ни одного уче­ника видеть нам не при­ве­лось. В лавке, при нашем посто­я­лом дворе, мы купили себе боль­шой оло­вян­ный ковш, ибо водо­пи­тие по биб­лей­скому спо­собу не на всех ручьях оказа­лось удоб­ным. Этот ковш я отдал на хра­не­ние стар­шему Пота­пенку, Рувиму, хотя ребята нахо­дили, что при­лич­нее засу­нуть его в узе­лок Вениамина.

Высту­пили мы в поход часу в шестом. Небо совер­шенно про­яс­ни­лось, и наша дорога, изви­ва­ясь с горки на горку, под­ня­лась еще выше (по кар­там Киперта, около 1000 футов над поверх­но­стью моря). Солнце, скло­ня­ясь к западу, оза­ряло чуд­ную, нео­глядную даль. Мяг­кими вол­нами поды­ма­лись один над дру­гим леси­стые, отло­гие холмы, лас­кая взор зеле­нью всех отли­вов, от позла­щен­ной листвы пер­вых пла­нов до голу­бой дымки неве­до­мых рощ и при­гор­ков, воз­ды­мав­шихся на гори­зонте. В этом зеле­ном оке­ане то появ­ля­лись, то вновь исче­зали высо­кие белые церкви, укра­ша­ю­щие берег Туда. Мы могли разом насчи­тать их до десяти. Такие виды осо­бенно по душе нашему стар­шему живо- писцу-пей­за­жи­сту, влюб­лен­ному в нашу задумчи­вую север­ную при­роду. Он смот­рел вдаль широко рас­кры­тыми гла­зами, без­пре­станно останавливал­ся, что-то сооб­ра­жая, что-то обду­мы­вая, насы­щая свое вооб­ра­же­ние этими неж­ными лини­ями, этой гар­мо­нией красок.

Вскоре дорога стала идти под гору, и мы вышли в деревне Петра­хи­жине на боль­шой бого­моль­ный тракт, уже извест­ный нам по преж­нему путе­ше­ствию, на так назы­ва­е­мый боль­шак, соеди­ня­ю­щий Ржев- ско-Бель­скую дорогу с Ржев­ско-Осташ­ков­скою. Впро­чем, этот боль­шак, более натоп­тан­ный бого­моль­цами, чем наез­жен­ный, имеет совер­шенно харак­тер просе­лочной дороги. Он то сужи­ва­ется в скром­ную тра­вянистую стежку, то, на местах пес­ча­ных, чрез­мерно рас­ши­ря­ется, совер­шенно теряя харак­тер дороги. В пер­вой же деревне мы встре­тили кучу Татев­ских бого­мо­лок. Неуто­ми­мые палом­ницы вышли из дому в утро того же дня и вскоре нас перегнали.

На боль­шаке харак­тер почвы и рас­ти­тель­но­сти резко изме­ня­ется. Глина заме­ня­ется пес­ком, бере­зы — сос­нами, появ­ля­ется вереск. Это неви­дан­ное рас­те­ние сильно заин­те­ре­со­вало моих ребят.— На что оно годно? Будут ли на нем ягоды? Я объ­яс­нил им, что это — кро­пиль­ник (так назы­вают его в Твер­ской губер­нии, ибо из него вяжут кро­пилы для водо­свя­тия), что земля из-под него — самая луч­шая для цве­ту­щих кустар­ни­ков, кото­рыми они зимою любо­ва­лись в Татев­ской оран­же­рее, и ребята успо­коились и возы­мели к вереску уважение.

Солнце захо­дило. Послед­ние лучи его залива­ли огнем неболь­шую полянку, всю зарос­шую смо­лянкою в пол­ном цвету. Как рубины, рдели пур­пурные метелки на тем­ном фоне густого сосон­ника. Все ребята кину­лись рвать заман­чи­вые цве­точки и все пере­пач­кали себе пальцы об их лип­кие стебли.

Вскоре пока­за­лась деревня Боро­вые Нивы, ме­сто нашего ноч­лега. Весь пере­ход состав­лял не бо­лее 12 верст и совер­шился без вся­кого утом­ле­ния. Мы попро­си­лись ноче­вать в пре­крас­ную, кры­тую тесом избу, постро­ен­ную доми­ком, с четырьмя боль­шими окнами на улицу. Хозя­ина не было дома. Хозяйка, креп­кая ста­руха с суро­вым, повелитель­ным лицом, при­няла нас не очень при­вет­ливо. Ребя­та, после позд­него обеда, не захо­тели ужи­нать. Мы им дали по куску хлеба и при­сту­пили к вечер­ней молитве в чистой и свет­лой гор­нице, нам отведен­ной. Я стоял у окна. На улице собра­лись бабы и дети. Немно­гие кре­сти­лись, все слу­шали с вели­чайшим вни­ма­нием. Во время пения лица детей оза­ря­лись: но они, оче­видно, не пони­мали, что проис­ходит молитва. В деревне — народ сплошь безгра­мотный, в том числе и сыно­вья нашей бога­той хо­зяйки. Цер­ковь и школа далеко — за две­на­дцать верст. Ребя­там не то что в школе, и в церкви бывать не при­во­дится. Кон­чи­лась молитва, и мы уло­жили ребят спать в сарае на сене. Хозяйка наша вдруг стала при­вет­лива и радушна: при­ня­лась хло­по­тать о само­варе, о нашем раз­ме­ще­нии на ночь.

— Молиться-то мы ленивы,— про­мол­вила она,— да и неко­гда; ну вот, хоть вы помо­ли­лись за нас грешных!

Мы напи­лись чаю, раз­ме­сти­лись на ночь. Я заснул на соломе слад­ким, лег­ким сном, но про­буждался без­пре­станно: в свет­лые окна всю ночь смот­рела розо­вая заря, не то утрен­няя, не то вечерняя…

День тре­тий

Мы все вско­чили в пятом часу. Было решено высту­пать в поход тот­час после утрен­ней молитвы и позав­тра­кать на пути, чтобы поско­рее добраться до Оков­цев, где мы наде­я­лись найти сыт­ный обед. Пред­стоял пере­ход всего в две­на­дцать верст. Утро было чуд­ное — теп­лое и ясное. Тот­час за дерев­нею дорогу пере­се­кает река Пыро­шня, и мост на ней ока­зался раз­ру­шен­ным. Оста­ва­лось два жид­ких, шат­ких бревна, пере­ки­ну­тых высоко над во­дою. Самые сме­лые пере­бе­жали, балан­си­руя на кача­ю­щихся брев­нах, роб­кие поползли на четве­реньках, самые осто­рож­ные разу­лись и побрели по колено в воде. Я пере­ехал вброд. За пере­пра­вою дорога идет местами невы­со­кими, не уда­ля­ясь от реки. Вскоре она всту­пает в пре­лест­ный бор, в коем к сос­нам живо­писно при­ме­шаны березы и осины. В нем еще сто­яла ноч­ная све­жесть. Свет­лые лужицы отра­жали голу­бое небо и серебрис­тые стволы берез. Нас обдало упо­и­тель­ным запа­хом лан­ды­шей. Вся почва была покрыта их ли­ствою, и вскоре, в местах более тени­стых, мы нарвали мно­же­ство еще не завяд­ших цве­тов. За этим бо­ром стоит оди­ноко посто­я­лый двор Бере­зуи, в ко­тором мы ноче­вали в преж­ний наш поход в Нилову Пустынь. Теперь это новый, хоро­шень­кий домик, но тогда тут сто­яла вет­хая, тес­ная лачужка, в коей мы едва доби­лись кое-какого ужина. При виде Бере­зуев нам при­пом­ни­лось сле­ду­ю­щее забав­ное про­ис­ше­ствие. Одна из при­чин, по кото­рым, восемь лет тому назад, нам тут с тру­дом уда­лось поужи­нать, заклю­ча­лась в том, что хозя­ева были погло­щены усми­ре­нием шаль­ного быка, кото­рый бегал вокруг двора, творя раз­ные без­чин­ства. Мы легли спать в сено­вал, и рев беше­ного быка долго не давал нам заснуть. Нако­нец разъ­ярен­ное живот­ное в от­крытые ворота ворва­лось в наш сарай. Раз­дался отча­ян­ный крик, и в одно мгно­ве­ние навстречу непри­я­телю поле­тели трид­цать пар лап­тей, столько же шапок и целое облако клоч­ков сена. Бык, оза­даченный таким неожи­дан­ным отпо­ром, обра­тился в бег­ство и немед­ленно утих. На дру­гое утро мы насилу разыс­кали всё раз­бро­сан­ное добро.

В Клеш­нине, пер­вой деревне за Бере­зу­ями, мы усе­лись на брев­нуш­ках, достали свой хлеб и приня­лись зав­тра­кать. Вскоре у каж­дого из ребят ока­залось в руке по дымя­щейся кар­то­фе­лине — при­ношению сер­до­боль­ной бабы. Видя это, ста­рый дед, наблю­дав­ший за нами в оконце, при­нялся пот­че­вать ребят ква­сом, и ребята мигом выпили целое ведро.

В этой деревне, как и во всех про­чих по нашему пути, нас пора­зило отсут­ствие взрос­лых муж­чин. В полях рабо­тают бабы. На улице попа­да­ются лишь дрях­лые ста­рики и малые ребята. Где же хозяева?

Ушли в Питер, в Москву, на низ. Восемь лет тому назад ничего подоб­ного мы не замечали.

Мы подви­га­емся мед­ленно по сыпу­чему песку. Вскоре пока­зы­ва­ется за лесом высо­кая Око­вец­кая цер­ковь, и за нею горы, уве­шан­ные сос­но­выми ро­щами. Но до Оков­цев еще семь верст, и мы доби­раемся туда лишь в деся­том часу.

Оковцы — живо­пис­ное село на высо­ком берегу Пырошни, с мас­сив­ною камен­ною цер­ко­вью, окру­женною ста­рыми сос­нами. Цер­ковь эта сла­вится двумя чудо­твор­ными ико­нами: Живо­тво­ря­щего Кре­ста и Божией Матери. Явле­ние этих икон (в 1538 году) про­из­вело силь­ное впе­чат­ле­ние на совре­мен­ни­ков. Их носили в Москву, навстречу им выхо­дил царь Иван Васи­лье­вич, и на месте встречи была сооруже­на цер­ковь. В Москве Око­вец­кая Божия Матерь слы­вет Ржев­скою и дала это назва­ние двум церк­вам. И поныне она оста­ется весьма чти­мой мест­ною свя­тынею. Но свя­тыни этой мы в Оков­цах не застали. В тече­ние июня ее посто­янно носят по селам Ржев­ского уезда, при­чем она еже­годно про­но­сится весьма близко от Татева. Крест­ный ход бывает видим с бал­кона нашей школы и при­вле­кает мно­го­чис­лен­ных бого­моль­цев из погра­нич­ных дере­вень Бель­ского уезда. Обе иконы, по пре­да­нию, яви­лись на сос­нах и так и изоб­ра­жа­ются, на пей­заж­ном фоне, состо­я­щем из пес­ков и сос­но­вых рощ.

В Оков­цах мы напра­ви­лись прямо к известно­му нам посто­я­лому двору, про­стор­ному и чистому. Но хозяев мы не застали дома: они рабо­тали в поле.

Встре­тил нас малень­кий их сынок, кото­рый никак не брался при­нять и накор­мить всю нашу компа­нию. Делать было нечего. Мы раз­би­лись на пять групп, и каж­дая из них отдельно нашла себе при­личное поме­ще­ние и сыт­ный обед. Я с неко­то­рыми из стар­ших моих спут­ни­ков остался на посто­я­лом дворе, и пока заки­пал само­вар, мы заня­лись бесе­дою с нашим малень­ким хозя­и­ном. Он ока­зался весьма гра­мот­ным и вели­ким охот­ни­ком читать в церкви. Пока­зал он нам свои книги, несколько слу­чайно попав­ших к нему бро­шюр, да Еван­ге­лие и Псал­тирь, полу­чен­ные в пода­рок при экза­мене по распоряже­нию зем­ства. Честь и слава нашим зем­ствам за это дея­тель­ное и разум­ное рас­про­стра­не­ние слова Божия.

Алеша, наш новый зна­ко­мый, при­вел к нам еще гра­мот­ного това­рища. Мы наде­лили их привезен­ными с собою Тро­иц­кими Лист­ками и обе­щали при­везти им из Осташ­кова по Часослову.

Между тем вер­ну­лись хозя­ева и очень сожале­ли о том, что их сын не решился при­нять нас всех на посто­я­лый двор. Тот­час был при­го­тов­лен обед, после кото­рого Алеша взялся про­во­дить нас на Свя­той ключ — одну из досто­при­ме­ча­тель­но­стей Оковецких.

Ключ этот нахо­дится вер­стах в трех от села, на луго­вом берегу Пырошни, на полу­ост­рове, охвачен­ном рекою, а за нею — высо­ким бере­гом с песча­ными обры­вами, увен­чан­ными сос­нами, с кру­тыми скло­нами, зарос­шими лозою и высо­кими травами.

В ограде между берез­ками стоит убо­гая часо­венка, домик сто­рожа, и воз­вы­ша­ется неболь­шая насыпь в форме отло­гого усе­чен­ного конуса. На этом возвы­шении коль­це­об­раз­ный уступ охва­ты­вает край круг­лого глу­бо­кого водо­ема, обло­жен­ного теса­ным гра­нитом. Водоем этот до самого края напол­нен хрус­тальною, голу­бою, как вода швей­цар­ских озер, водою, кипу­чими водо­во­ро­тами бью­щею из пес­ча­ного дна. Ребята тот­час обле­пили край водо­ема и при­ня­лись жадно чер­пать заман­чи­вую влагу — ков­шом, шап­ками, руками, и долго смот­рели в таин­ствен­ную глу­бину. Как в зер­кале, рисо­ва­лись их ожив­лен­ные лица на тем­ной лазури отра­жен­ного неба. Один зевака уро­нил шапку в водоем. Быстро унесла ее могу­чая струя по жолобу, про­ве­ден­ному в будочку, устро­ен­ную для обли­ва­ния у под­но­жия насыпи. С тру­дом ухва­тили ее из водо­во­рота, обра­зу­е­мого па­дением этой струи.

Ключ этот почи­та­ется свя­тым по пре­да­ниям об исце­ле­ниях, совер­шив­шихся на этом месте, и бого­мольцы имеют обык­но­ве­ние обли­ваться его студе­ною водою. Неко­то­рые из стар­ших ребят не преми­нули испол­нить этот обряд…

День чет­вер­тый

Прежде всех вско­чили Николя и я. Николя побе­жал рисо­вать Свя­тые ворота: я из окна нашего посто­я­лого двора набро­сал вид мона­стыря. Осталь­ное отло­жил до воз­врат­ного пути. Утрен­няя молит­ва, зав­трак, чай про­тя­ну­лись до семи часов. В поло­вине ось­мого мы высту­пили в поход Утро было серень­кое, све­жее. Идти было легко и весело.

От Сели­жа­рова до Осташ­кова идет насто­я­щий боль­шак с вер­сто­выми стол­бами, сопро­вож­да­е­мый теле­граф­ною про­во­ло­кою. Меря­ные вер­сты оказа­лись несрав­ненно короче неме­ря­ных. От Сели­жа­рова до Зех­нова 21 вер­ста, и мы про­шли их в пять часов. Пес­ча­ная дорога, смо­чен­ная недав­ним дождем, шла боль­шею частью сос­но­вым, невы­со­ким лесом и отчас­ти, в местах более низ­ких, кра­си­выми бере­зо­выми рощами. Тут в изоби­лии водятся змеи, и в преж­нее наше путе­ше­ствие ребята вдо­воль насмот­ре­лись на этих неви­дан­ных у нас чудо­вищ. Но на этот раз, по при­чине све­жей и пас­мур­ной погоды, мы не видали ни одной. Зато мы любо­ва­лись харак­тер­ною боро­вою рас­ти­тель­но­стью. Почва местами была сплошь покрыта жел­тыми цве­тами очитка (Sedum acre) и пур­пур­ными кистями осо­бенно круп­но­цвет­ной раз­новидности тимьяна. Все чаще и чаще встре­чали и пере­го­няли мы боль­шие и малые пар­тии богомоль­цев. Завя­зы­ва­лись раз­го­воры, ока­зы­ва­лись общие зна­ко­мые, дру­гие свя­зу­ю­щие нити… На пол­пути, в деревне Соро­кине, мы сде­лали при­вал, поели хлебца, и нас напо­или отлич­ным ква­сом. Стало про­гля­ды­вать солнце. Но вскоре набе­жали новые тучи, и пошел дождь. Впро­чем, он не успел про­мо­чить нас: мы уже под­хо­дили к Зехнову.

Зех­ново — неболь­шая дере­вушка, вся состоя­щая из боль­ших двух- и трех­этаж­ных домов, при­способленных к при­ему бого­моль­цев. Вообще, начи­ная с Сели­жа­рова, мы всту­пили в область, составля­ющую досто­я­ние пре­по­доб­ного Нила. Тут он уже не «Угод­ник», а «наш батюшка» или про­сто «он». Тут о нем гово­рят, как о живом чело­веке, доро­гом и близ­ком. Его молит­вами живет весь край, его зас­тупничеством спа­са­ется от бед. Он рас­по­ря­жа­ется теп­лом и холо­дом, дождями и росами. Ему лично при­над­ле­жат мона­стыр­ские име­ния. Его мель­ница кра­су­ется на реке Сиговке, его коровки пасутся на его лугах, его сено уби­ра­ется усерд­ными богомоль­цами, с радо­стью согла­ша­ю­щи­мися поко­сить денек- дру­гой для «нашего батюшки», кото­рый за то сыт­но их кор­мит. Самые воды Сели­гера, с их рыбны­ми лов­лями, при­над­ле­жат ему. Он кор­мит своею рыбою при­бреж­ных кре­стьян, коим хле­бо­па­ше­ством не про­кор­миться. На осно­ва­нии этого взгляда, мо­настырь ведет с горо­дом Осташ­ко­вом без­ко­неч­ную тяжбу о Сели­гер­ских рыб­ных лов­лях. Да, для всех жите­лей этого края и для без­чис­лен­ных богомоль­цев, посе­ща­ю­щих пустынь, Угод­ник жив до сих пор — жив не отвле­чен­ным, книж­ным без­смер­тием, но пол­ною, кров­ною жизнью.

Вот — в то самое время, как бед­ный отшель­ник, среди пустын­ных вод Сели­гера, в молитве и лише­ниях про­хо­дил страш­ный искус оди­но­че­ства — на пре­столе Мос­ков­ском сидел гроз­ный царь Иван Васи­лье­вич, дарил Рос­сии Казань и Аст­ра­хань, Рязань и Сибирь, лил потоки крови, строил сказоч­ные дворцы и неви­дан­ные храмы и изум­лял мир необуз­дан­но­стью сво­его раз­врата и блес­ком сво­его духов­ного крас­но­ре­чия. И что же? Умер царь Иван Васи­лье­вич, совсем умер. Тщетно исто­рики и поэты, живо­писцы и вая­тели ста­ра­ются вос­кре­сить перед нами, облечь в плоть и кровь его могу­чий, таинствен­ный образ. Он умер. В его див­ную усы­паль­ницу в Архан­гель­ском соборе рас­се­янно загля­ды­вают обра­зо­ван­ные ино­странцы да любо­зна­тель­ные про­винциалы. Сам он обра­тился в сюжет для опер­ных либ­ретто, в мане­кен для сен­са­ци­он­ных кар­тин… А бед­ный монах про­дол­жает жить неуга­са­ю­щею жиз­нью, и мил­ли­оны тем­ного люда, нико­гда не слыхав­шего о гроз­ном царе, хра­нят в своих серд­цах его свет­лую, чистую память.

Чем объ­яс­нить эту неуга­са­ю­щую живу­честь, это ося­за­е­мое без­смер­тие чело­века, жив­шего исключи­тельно жиз­нью внут­рен­ней? Бледны и скудны ска­зания, сохра­нив­ши­еся о его житии в Про­логе и Минеях. Сверх общих черт стро­гого отшельничес­кого подвиж­ни­че­ства, едва обо­зна­ча­ются черты ин­дивидуальные: тон­кое чутье нрав­ствен­ной чистоты, свой­ствен­ное высо­ким нату­рам, любовь к нетрону­той рукою чело­ве­че­ской задум­чи­вой при­роде наше­го бед­ного Севера — и только. Не туг нужно ис­кать его био­гра­фии, а в про­стых речах тем­ных жи­телей Сели­гер­ского края, в любви, с коей про­из­но­сится его имя, в госте­при­им­ной оби­тели, царя­щей над во­дами при­чуд­ли­вого озера, и уже три века даю­щей душам мил­ли­о­нов то, что им на потребу — молит­венный отдых от суеты житей­ской, вре­мен­ное отре­шение от праха зем­ного. Мы вышли из Зех­нова в четыре часа. После дождя настал рез­кий холод, с севера подул нам на­встречу упор­ный ветер. По небу рас­полз­лись тяже­лые осен­ние тучи. Дорога шла между сосон­ни­ком, сыпу­чими пес­ками. Направо, в про­све­тах между ле­сом, стала мель­кать свин­цо­вая полоса — один из без- чис­лен­ных рука­вов Сели­гера. В семи вер­стах от Зех­нова мы при­сели на несколько минут, и я набро­сал очерк высо­кой церкви села Котиц, лежа­щего в чет­верга вер­сты от дороги. Еще пять верст утомитель­ной ходьбы по песку. Все ближе и ближе, направо от дороги, мель­кают между лесом воды Сели­гера, а над лесом пока­зы­ва­ется высо­кая белая цер­ковь села Раго­зье. Тут неко­гда был мона­стырь, из коего на ост­ров Сели­гера, по кон­чине Угод­ника, пере­се­ли­лись пер­вые монахи. Вот и мону­мен­таль­ная мона­стыр­ская мель­ница на гра­нит­ном фун­да­менте, полу­чив­шая свое имя от быст­рой речки Сиговки. За нею луга и пашни, и бере­же­ный мона­стыр­ский лес. Под его защи­тою мы несколько минут отды­хаем от захва­ты­ва­ю­щего дыха­ние ветра. Дорога, с уступа на уступ, поды­ма­ется на высо­кую гору. Отсюда при хоро­шем осве­ще­нии пре­лестный вид: весь Осташ­ков, за ним — изви­ли­стое озеро, и над одним из леси­стых мысов, вре­за­ю­щихся в его воды,— бело­ка­мен­ные гро­мады Нило­вой Пус­тыни. Сего­дня же все тускло и серо и рису­ется тем­ным силу­этом на холод­ной полосе бледно-жел­то­го заката, на отра­же­нии ее в рябом зер­кале Селиге­ра. Но до города еще восемь верст уто­ми­тель­ной пес­ча­ной дороги. Ребята при­тихли и с тру­дом пле­тутся за мною. Ста­но­вится темно, и ветер все усили­вается. В вер­сте от города нас встре­чают выслан­ные впе­ред гонцы, чтобы при­ве­сти нас на место нашего ноч­лега. Как длинна эта послед­няя вер­ста! Но вот, нако­нец, город. Мы бре­дем по пустын­ным, немоще­ным ули­цам, рас­по­ло­жен­ным пра­виль­ным реше­том. Вдруг ребята оста­нав­ли­ва­ются в изум­ле­нии. Мы вышли на самый берег озера. Дру­гого берега в тем­ноте не видно. Тускло оза­рен­ные вечер­нею за­рею, катятся нам навстречу тяже­лые волны и с грохо­том и пеной раз­би­ва­ются у под­но­жия Воз­не­сен­ского мона­стыря. Но пора на ноч­лег. Уже один­на­дца­тый час. Еще несколько пово­ро­тов, и перед нами знако­мый посто­я­лый двор, про­стор­ный и чистый, с знако­мыми оле­анд­рами и гера­нями на окнах, и радуш­ная хозяйка, и гото­вый, обиль­ный ужин. Ребята наеда­ются досыта, но падают от уста­ло­сти. Мы укла­ды­ваем их спать после сокра­щен­ной до край­но­сти молитвы и сами удобно раз­ме­ща­емся, напив­шись чаю с отлич­ными осташ­ков­скими баранками.

День пятый

Мы решили отдох­нуть осно­ва­тельно в Осташ­кове и поэтому ребят не будили. Паро­ход из Осташ­кова в Нилову Пустынь ходит два раза в день: к позд­ней обедне и к вечерне. Пере­езд в Нилову Пустынь отло­жили до вто­рого рейса.

Неспеша встали ребята, при­на­ря­ди­лись и совер­шили утрен­нюю молитву, неспеша напи­лись чаю. Погода сто­яла все такая же вет­ре­ная и холод­ная, но небо заво­локло серою пеле­ною низ­ких туч. Напив­шись чаю, мы отпра­ви­лись взгля­нуть на город и озеро. Город — чистень­кий и весе­лый, с высо­кими церк­вами и хоро­шень­кими домами, с буль­ва­ром и обще­ствен­ным садом. Доро­гой мы узнали, что в Осташ­ков при­были Татев­ские бого­молки, две моло­дые девушки, под защи­той почтен­ной ста­рушки, се­стры нашего свя­щен­ника. Наш поход уси­лил в них дав­ниш­нее жела­ние посе­тить Пустынь, и они, два дня после нас, выехали из Татева. Мы посе­тили их в мона­стыр­ском подво­рье, и они с вос­тор­гом рас­сказывали нам о пении в Воз­не­сен­ском (жен­ском) мона­стыре, о порядке и тру­до­лю­бии, царя­щих в этой оби­тели. Затем мы пошли на паро­ход­ную при­стань. Озеро все еще буше­вало, взвол­но­ван­ное се­верным вет­ром; по сизой его поверх­но­сти бегали белые барашки. Леси­стый мыс скры­вает от взо­ров неда­ле­кую Нилову Пустынь. Но почти в самом городе, налево от при­стани, кра­су­ется Жит­ный (муж­ской) мона­стырь, пото­нув­ший в раз­но­об­раз­ной зе­лени веко­вых сосен и лист­вен­ных насаж­де­ний, со всех сто­рон охва­чен­ный водами Сели­гера. Несмот­ря на неснос­ный ветер, дув­ший с озера, мы не утер­пели и отпра­ви­лись туда.

Жит­ный мона­стырь рас­по­ло­жен на неболь­шом ост­рове, соеди­нен­ном с бере­гом широ­кою насы­пью, уса­жен­ною четырьмя рядами берез. Эта аллея, пе­рекинутая через рукав озера, пре­лестна. Еще при­влекательнее самый ост­ров. Вели­ко­леп­ные громад­ные сосны, как лес над лесом, взды­ма­ются над еще моло­дыми, но уже рос­кош­ными липами, дубами и кле­нами. Между ними вьются широ­кие дорожки, рас­сти­ла­ются зеле­ные лужайки. Среди одной из них гра­нит­ный обе­лиск подроб­ною над­пи­сью знако­мит гуля­ю­щих с исто­рией мона­стыря и окружающе­го его парка. Со всех сто­рон откры­ва­ются виды на город, на широ­кое озеро, на близ­кие и дале­кие его берега. Ни Петер­бург, ни Москва не обла­дают столь пре­лест­ным местом для гуля­ния. Всё это тем при­ятнее пора­зило нас, что было для нас совер­шен­ною неожи­дан­но­стию. К тому же в то самое время, как мы сту­пили на ост­ров, вдруг утих на корот­кое вре­мя рез­кий север­ный ветер, про­гля­нуло солнце и стало почти тепло.

У самого входа на ост­ров, над густой зеле­нью, воз­вы­ша­ются живо­пис­ные мона­стыр­ские зда­ния. Мона­стырь не из древ­них: он осно­ван в начале про­шлого сто­ле­тия. Тем не менее, глав­ная его цер­ковь носит на себе отпе­ча­ток века сем­на­дца­того. Неко­то­рые детали ее, налич­ники, стол­бики даже вос­про­из­во­дят формы шест­на­дца­того века и своею гру­бо­ва­тою, наив­ною тех­ни­кою при­дают этой пост­ройке ту жиз­нен­ность, кото­рой лишены акку­ратно выгла­жен­ные, шаб­лон­ные орна­менты позд­ней­шего вре­мени. Вообще, в глу­хих угол­ках Рос­сии, в тече­ние про­шлого века еще жили пре­да­ния рус­ского зод­че­ства и долго боро­лись с наплы­вом запад­ного рококо, ино­гда всту­пая с ним в удач­ные, живопис­ные соче­та­ния. Окон­ча­тельно обез­ли­чи­лась наша цер­ков­ная архи­тек­тура лишь втор­же­нием в нее мерт­венно-холод­ного стиля вре­мен рево­лю­ции и пер­вой фран­цуз­ской империи.

Нехотя поки­нули мы оча­ро­ва­тель­ный уго­лок, откры­тый нами, оста­вив за собою наших живопис­цев, кото­рые засели рисо­вать чуд­ные мона­стыр­ские сосны.

На воз­врат­ном пути я, взяв с собою Кор­нея, отде­лился от ребят, чтобы отыс­кать книж­ную лавку. Она нашлась в глу­хой улице и ока­за­лась кро­шеч­ною лаво­чон­кою, вме­ща­ю­щею и пере­плет­ную мастер­скую, и биб­лио­теку для чте­ния, и про­дажу книг и пись­менных при­над­леж­но­стей. Ника­кого опи­са­ния Ос­ташкова, Нило­вой Пустыни, Сели­жа­ров­ского мона­стыря в про­даже не ока­за­лось. Зато нашлись Ча­сословы, обе­щан­ные мною нашим малень­ким Око­вец­ким дру­зьям,— правда, по 80-ти к. за эк­земпляр (цена в сино­даль­ных лав­ках — 55 к.). Я заса­дил Кор­нея пере­пи­сать из лек­си­кона Плю­шара кое-какие све­де­ния об Осташ­кове и отпра­вился к ребя­там. Несчаст­ный Кор­ней, пере­пи­савши, что сле­дует, заблу­дился и лишь через два часа добрался до нашего посто­я­лого двора, до коего от книж­ной лав­ки — два шага.

После сыт­ного обеда и крат­кого отдыха мы со­брались в путь. С при­стани я набро­сал вид Жит­ного мона­стыря, и вскоре нас впу­стили на паро­ход, хоро­шенький и уют­ный, нося­щий имя Угод­ника. В рас­поряжение ребят была отдана мона­хом-капи­та­ном каюта вто­рого класса. Но они там не уси­дели и, несмотря на холод­ный ветер, все время пере­езда про­сто­яли на палубе. Все это было так ново и чудно! И таин­ствен­ная машина, дви­гав­шая паро­ход, и клубы пара, и свистки, и обшир­ное озеро, и быстро уда­лявшийся от нас Осташ­ков с сво­ими высо­кими коло­кольнями и зеле­ным мысом Жит­ного ост­рова, и лег­кая качка, про­из­во­ди­мая про­тив­ным вет­ром. Перед нами с левого берега озера выдви­гался широ­кий мыс, зарос­ший сос­но­вым лесом. Вот паро­ход стал оги­бать этот мыс, и вдруг из-за тем­ного бора велича­во выплыла, уже близ­кая, бело­ка­мен­ная масса церк­вей и башен, высо­ких палат и густой зелени, увенчан­ная шпи­лем мно­го­ярус­ной коло­кольни. Нилова Пу­стынь!.. Все раз­го­воры замолкли, все головы обна­жи­лись, все взоры обра­ти­лись на плы­ву­щую нам навстречу свя­тыню. Всё ближе и ближе завет­ный ост­ров. Паро­ход замед­лил ход и, раз­го­няя своим сви­стком мно­же­ство лодок и лодо­чек, сну­ю­щих по всем направ­ле­ниям, плавно под­бе­жал к пристани.

В длин­ной кры­той гале­рее при­стани десят­ские пере­счи­тали вве­рен­ных им ребят, и все мы дви­ну­лись в гору. Подъем, изви­ва­ясь между громад­ными мона­стыр­скими построй­ками и веко­выми де­ревьями, при­вел нас на обшир­ный двор, в коем поме­ща­ется мона­стыр­ская чай­ная. Мы вошли в нее. Немно­гие бого­мольцы, сидев­шие в длин­ной зале за чай­ными сто­ли­ками, тот­час пере­шли в пер­вую, менее обшир­ную ком­нату, и мигом были заня­ты нами все места в боль­шой зале. В пер­вый раз во время нашего путе­ше­ствия сели мы за стол все вме­сте и зараз. Нача­лось чае­пи­тие с мяг­ким белым хле­бом, куп­лен­ным в мона­стыр­ской лавке. В две­рях собра­лась вскоре целая толпа любо­пыт­ных, с удив­ле­нием гля­дев­ших на малень­ких богомоль­цев, при­быв­ших в Пустынь. Рас­спро­сам и воскли­цаниям не было конца. Едва успели мы напиться чаю, как раз­дался густой, тихий удар боль­шого коло­кола. Все мы через Свя­тые ворота направи­лись к собору. Наруж­ность его не отли­ча­ется кра­сотою: это холод­ная постройка Алек­сан­дров­ских вре­мен. Но внут­рен­ность вели­че­ственна и богата. Мас­сив­ные столбы, с широ­кими про­ле­тами между ними, отде­ляют глав­ный храм от боко­вых при­де­лов. Глав­ный ико­но­стас, в стиле рококо, весь позолочен­ный, в выс­шей сте­пени эффек­тен. Над Цар­скими дверьми гро­мад­ных раз­ме­ров, из чистого серебра, поме­щено сереб­ря­ное же изоб­ра­же­ние Свя­таго Духа, в сия­нии коего лучи, отра­жая пада­ю­щий из купола свет, дей­стви­тельно сияют мяг­ким и чистым блес­ком бла­го­род­ного металла. Огром­ные рез­ные, позо­ло­чен­ные изоб­ра­же­ния анге­лов поддержива­ют мест­ные иконы хоро­шего письма в ита­льян­ском стиле. В послед­нем про­лете направо, на солее глав­ного храма, под пыш­ным бал­да­хи­ном стоит бога­тая рака с мощами Угодника.

Мы при­ло­жи­лись к мощам, и монахи забот­ливо про­вели наших ребят впе­ред, так что все очу­ти­лись на сту­пе­нях солеи. Была суб­бота. Нача­лась все­нощ­ная, тор­же­ствен­ная и длин­ная, с пре­крас­ным пением сме­шан­ного хора на пра­вом кли­росе, с более сла­бым (на муж­ских голо­сах) — на левом. Дли­лась она от шести часов до поло­вины один­на­дца­того, и никто из нас не ощу­тил ни малей­шего утом­ле­ния, ибо в цер­ковных служ­бах уто­ми­тельна не их продолжитель­ность, а тороп­ли­вое чте­ние и невнят­ное пение, вызы­вающее посто­ян­ное, и часто тщет­ное, напря­же­ние вни­мания и слуха. Выслу­ши­ва­ются же сна­чала и до конца оперы Мей­ер­бера и Ваг­нера, срав­ни­тельно с нашей вос­крес­ной все­нощ­ной столь бед­ные поэтичес­кими и музы­каль­ными кра­со­тами, и это только пото­му, что испол­не­ние, уни­что­жа­ю­щее эти кра­соты, в опер»е не было бы тер­пимо. Конечно, тут присоединя­ется то при­скорб­ное обсто­я­тель­ство, что напыщен­ный немец­кий язык Ваг­нера и жар­гон ита­льян­ских либ­ретто для боль­шин­ства посе­ти­те­лей оперы понят­нее языка цер­ковно-сла­вян­ского. Тем не менее язык этот даже для самых обра­зо­ван­ных из нас, не есть же язык ино­стран­ный, и то, что на этом языке чита­ется и поется на наших цер­ков­ных служ­бах, выра­жает не сен­са­ции какого-нибудь Рауля и Вален­тины, изобре­тенных г. Скри­бом,— не герой­ство какого-нибудь Зиг­ф­рида, для самого Ваг­нера слу­жа­щего лишь пред­логом к треску мед­ных инстру­мен­тов, а то, что прю- исхо­дит в глу­бо­чай­ших тай­ни­ках нашей соб­ствен­ной души, в часы смер­тель­ной ее скорби, в минуты выс­шего ее просветления.

Мы вышли из церкви. Наших рюбят ожи­дал в обшир­ной чай­ной накры­тый стол и пре­крас­ный ужин. Еще лучше накор­мили учи­те­лей. Всем нам был отве­ден обшир­ный, про­стор­ный ноч­лег в том же зда­нии, в коем поме­ща­ется чай­ная. На мою долю доста­лась пре­крас­ная, свет­лая угло­вая ком­ната, с чуд­ными ви­дами на озеро, на мона­стыр­ские сады и церкви. Я поме­стил к себе обоих живо­пис­цев, чтобы эти виды были у них под руками, и мы сладко уснули в про­зрачных сумер­ках све­жей север­ной ночи.

День шестой

Ребята все вско­чили в чет­вер­том часу и побежа­ли к ран­ней обедне; я же остался дома, чтобы писать письма. Тем не менее к концу обедни я поспел, и, когда она ото­шла, мы отслу­жили моле­бен у мощей Пре­по­доб­ного. Цер­ковь была полна моля­щихся. Когда мы из нее вышли, све­тило яркое сол­нце, и, хотя про­дол­жал дуть север­ный ветер, в зати­шье между мона­стыр­скими зда­ни­ями было тепло. Мы вер­ну­лись в гости­ницу, и нача­лось чае­пи­тие. Не успело оно кон­читься, как под окнами раз­да­лись радост­ные клики. По пло­щадке перед чай­ною раз­гуливал мона­стыр­ский пав­лин, и все ребята высы­пали на двор — любо­ваться этим неви­дан­ным зре­лищем. Тще­слав­ная птица, оче­видно пони­мая, что все заняты ею, то рас­пус­кала свой пыш­ный хвост, вели­чаво пово­ра­чи­ва­ясь во все сто­роны, то бережно скла­ды­вала его; то под­бе­гала к детям, при­тво­ря­ясь, что хочет их клю­нуть, то быстро убе­гала и снова рас­пус­кала на солнце свои радуж­ные перья. Нако­нец ребята оце­пили пав­лина широ­ким кру­гом и при­ня­лись кор­мить его белым хле­бом. Новая ра­дость! Пав­лин близко под­хо­дил к каж­дому, загля­дывал в глаза, брал хлеб из рук; можно было рас­смот­реть все пере­ливы на его свер­ка­ю­щей шейке, все перышки в его изящ­ном хохолке…

Мои рисо­валь­щики и я вос­поль­зо­ва­лись проме­жутком между ран­ней и позд­ней обед­ней, чтобы набро­сать несколько видов мона­стыря. Яркое солн­це играло на неутих­шей поверх­но­сти озера; со всех сто­рон нес­лись к ост­рову раз­но­об­раз­ные лодки и лодочки, напол­нен­ные бого­моль­цами; из-за лесис­того мыса выбе­жал паро­ход, с гром­ким сви­стом раз­го­няя сну­ю­щую по озеру мелюзгу, замед­лил ход, скольз­нул в при­стань и выпу­стил на берег целую толпу бого­моль­цев. Тот­час затем раз­дался густой удар боль­шого коло­кола. Мы все отпра­ви­лись в собор.

В соборе ребята мои были уже как дома. По­ощряемые мона­хами, они прямо заняли пер­вые ме­ста, на широ­ких сту­пе­нях гро­мад­ной солеи. Мне дали место на левом кли­росе, и у моих ног поса­дили на ков­рик моего милого гор­бунка Тимошу, слиш­ком сла­бого, чтобы высто­ять все службы. Я мог видеть его взор, устрем­лен­ный кверху, с тем выра­же­нием, кото­рое уда­лось понять и уло­вить одному Рафа­элю, в лицах двух анге­лов Сикс­тин­ской Мадонны.

Нача­лась позд­няя обедня, тор­же­ствен­ная и пыш­ная, при блеске солнца, при пении двух многоголос­ных хоров. На пра­вом кли­росе пел сме­шан­ный хор и испол­нил весьма искусно ряд весьма слож­ных и щего­ле­ва­тых пес­но­пе­ний неиз­вест­ных мне авто­ров, в стиле Галуппи. На левом кли­росе пел хор из муж­ских голосов.

Увы! За истек­шие две­на­дцать лет харак­тер пения в Нило­вой Пустыни зна­чи­тельно изме­нился, и изме­нился не к луч­шему. Сме­шан­ный хор (с уча­стием маль­чи­ков пев­чих) выиг­рал в тех­нике, но выбор ис­полняемых им пес­но­пе­ний стал крайне плох, чужд харак­тера не только мона­стыр­ского, но и вообще цер­ков­ного. Еще при­скорб­нее паде­ние традицион­ного пения на муж­ских голо­сах, коим доселе слави­лась Нилова Пустынь. Пение это состав­ляет драго­ценное досто­я­ние наших древ­них мона­сты­рей и только в них может быть под­дер­жано на долж­ной высоте. Кра­сота этого пения коре­нится в столь пол­ном усво­ении напе­вов восьми цер­ков­ных гла­сов и напе­вов само­глас­ных, какое воз­можно только монаху, обязанно­му всю жизнь петь в церкви еже­дневно. Пение это поло­жено на ноты быть не может, эо тек­сты песно­пений еже­дневно меня­ются, обу­слов­ли­вая без­прес- тан­ные вари­а­ции в ритме, при­гла­шая к вари­а­циям и в самой мело­дии и ее гар­мо­ни­за­ции. Таким обра­зом в пение, напри­мер, сти­хир на воз­звах, седель­ных и т.п. посто­янно вхо­дит эле­мент без­со­зна­тель­ной импро­ви­за­ции, без коей пение не может достичь пол­ной силы и жиз­нен­но­сти. Тут смыс­лом тек­ста, его про­со­диею под­ска­зы­ва­ются акценты, опре­де­ля­ется умест­ность укра­ше­ний, кото­рые поз­во­ляет себе тот или дру­гой голос. Понятно, что такая сво­бода отдель­ных голо­сов при пении мно­го­го­лос­ном воз­можна только в хоре, твердо дис­ци­пли­ни­ро­ван­ном незыб­ле­мым пре­да­нием, спев­шемся, так ска­зать, воедино, проникну­том еди­ным пони­ма­нием наших цер­ков­ных напе­вов, чре­ва­тых столь без­ко­неч­ным рядом закон­ных и вы­разительных вариаций.

Восемь лет тому назад мы попали в Нилову Пус­тынь нака­нуне дня Апо­стола Иуды. Сти­хиры на Гос­поди воз­звах были про­петы с такою силою, с такою чекан­кою каж­дого слова, каж­дого звука, что текст их остался у меня в памяти до сих пор. Крат­кие колена, на слова: Иуда чуд­ный! — Яко мол­ния, при каж­дом повто­ре­нии, конечно без­со­зна­тельно, пелись с лег­кими видо­из­ме­не­ни­ями, эффекта потря­сающего по своей умест­но­сти и простоте.

Ныне в Нило­вой Пустыни всего около двадца­ти мона­ше­ству­ю­щих. Из них на кли­росе поет чело­века три, четыре. Осталь­ные певцы — люди посто­ронние, так или иначе свя­зан­ные с мона­сты­рем, и между ними есть голоса пре­крас­ные. Но в хоре нет той цель­но­сти, той спо­кой­ной уве­рен­но­сти, кото­рая дает воз­мож­ность совер­шенно сво­бод­ного пения. Нет более той отчет­ли­во­сти в про­из­но­ше­нии тек­стов, того сли­я­ния пения с их смыс­лом. На тор­же­ствен­ных все­нощ­ных к муж­ским голо­сам при­со­еди­нены дет­ские, что воз­вы­шает кра­соту зву­ков, но еще более затем­няет их смысл, ибо этого смысла дети вполне понять не могут.

Тот­час после обедни нас накор­мили обе­дом, а про­ме­жут­ком между обе­дом и вечер­нею мы вос­пользовались для про­гулки на берег озера. Берег этот с северо-востока вда­ется в озеро длин­ным мысом, направ­лен­ным к ост­рову Сто­лоб­ному, и ко­нец этого мыса обра­зует живо­пис­ный полу­ост­ров. зарос­ший ста­рыми сос­нами, между коими возвы- шается при­пи­сан­ная к мона­стырю цер­ковь Миха­ила Архан­гела. Полу­ост­ров этот назы­ва­ется Све­ти­цею и так близко под­хо­дит к северо-восточ­ному углу ост­рова, что сооб­ща­ется с ним посред­ством парома. Самая Све­тица пред­став­ляет высо­кий су­хой гор­быль, с коего откры­ва­ется вели­ко­леп­ный вид на озеро и на мона­стырь. Долго любо­ва­лись мы этим видом, сидя на склоне гор­быля, защищен­ные от ветра густым сос­но­вым бором. По озеру, по всем направ­ле­ниям, сно­вали без­чис­лен­ные лодки, и неко­то­рые из стар­ших моих спут­ни­ков, в том числе живо­писцы, наняли одну из них, чтобы посе­тить рас­по­ло­жен­ную вер­стах в четы­рех часовню с чу­дотворной ико­ною Тро­е­ру­чицы. Я же с осталь­ными ребя­тами обо­шел весь полу­ост­ров по высо­кому краю сос­но­вой рощи. Роща эта пре­красна; сосны то сдви­га­ются в густые массы, то, расступа­ясь, остав­ляют между собою обшир­ные полянки, на коих стоят отдель­ными экзем­пля­рами ста­рые ря­бины ред­кой кра­соты, с пря­мым тол­стым ство­лом и рос­кош­ною пра­виль­ною кро­ною. Низ­кая мура­ва этих полян вся испещ­рена золо­тыми цвет­ками очитка и пур­пур­ными кистями тимьяна. Верну­лись мы в мона­стырь задолго до вечера и успели еще побе­се­до­вать с о. Евлам­пием, ста­рым мона­хом, зна­ко­мым нам по преж­нему путе­ше­ствию, осмот­реть мона­стыр­ский сад и посе­тить пещеру, выры­тую, по пре­да­нию, самим Пре­по­доб­ным. К вечер­не вер­ну­лись наши това­рищи с наброс­ками посе­щен­ной ими часовни. Небо опять покры­лось туча­ми, стал накра­пы­вать дождь.

Нача­лась вечерня. В соборе цар­ство­вал мяг­кий полу­мрак, и он казался еще обшир­нее, еще величе­ственнее, чем при сол­неч­ном свете. При­чуд­ли­вая резь­ба ико­но­стаса утра­тила свои рез­кие очер­та­ния. Одно сия­ние над Цар­скими вра­тами про­дол­жало отра­жать сереб­ри­стым блес­ком задум­чи­вый свет, падав­ший из купола, да свер­кала позо­лота от мно­же­ства све­чей, зажжен­ных у раки Пре­по­доб­ного. Пение шло на одних муж­ских голо­сах, не столь вели­че­ственно и стройно, как восемь лет тому назад. Тем не менее впе­чат­ле­ние службы, неспеш­ной и осмыс­лен­ной, было бла­го­творно и сильно. Тихо и стройно, с неволь­ным пони­же­нием голо­сов под лад густе­ю­щим сумер­кам, раз­вер­ты­ва­лись длин­ные моле­ния пове­че­рия и ака­фиста. Вели­ко­леп­ный конец вечер­них мона­стыр­ских служб — поклон насто­я­теля бра­тии с моле­нием о про­ще­нии, был, как все­гда, вели­че­ствен и тро­га­те­лен. Тор­же­ственно и при­зывно про­зву­чали послед­ние слова вели­ча­ния, обра­щен­ного к мощам Преподоб­ного: «Настав­ниче мона­хов и собе­сед­ниче Ангелов!»

Мы вышли из церкви. Серая пелена дож­де­вых туч вдруг разо­дра­лась на северо-западе, над уже зака­тив­шимся солн­цем. Мы с живо­пис­цами поспе­шили выбе­жать на север­ную набе­реж­ную ост­рова. Нежно-пур­пур­ное сия­ние оза­ряло небо­склон, окайм­ляло ниж­ние края густо навис­ших туч. Озеро вол­новалось, и его свин­цо­вая зыбь вся была испещ­рена алыми блест­ками. Но дул сви­ре­пый холод­ный ве­тер. Я поспе­шил в гости­ницу, но уже успел простудиться.

Нас ожи­дал рос­кош­ный ужин. При­слали нам даже мона­стыр­ского пива, коего мы отве­дали, ибо наше обще­ство трез­во­сти допус­кает вку­ше­ние пива домаш­него приготовления.

День седь­мой

Ночью меня сильно зно­било, и поэтому ребята пошли к утрене без меня, а я попал только к ран­ней обедне. Было решено тот­час после нее отпра­виться в Осташ­ков, чтобы поспеть к позд­ней обедне в Воз­не­сен­ском мона­стыре, а затем дви­нуться в об­ратный путь. Монахи пред­ло­жили нам после обеда отслу­жить для нас без­воз­мездно моле­бен о путеше­ствующих у мощей Пре­по­доб­ного, и моле­бен был отслу­жен тор­же­ственно, после чего каж­дого из нас бла­го­сло­вили кипа­рис­ным крестиком.

Едва успели мы собрать свои пожитки и сесть на паро­ход. Погода сто­яла все та же, вет­ре­ная и холод­ная, и я почти все время пере­езда про­си­дел в каюте, бесе­дуя с одним из мона­хов Пустыни, ехав­шим с нами. Он сооб­щил мне любо­пыт­ные сведе­ния о коли­че­стве бого­моль­цев, посе­ща­ю­щих Нило­ву Пустынь. Коли­че­ство это ценится раз­лично и в точ­но­сти опре­де­лено быть не может, ибо ведется счет лишь бого­моль­цам, ночу­ю­щим в Пустыни, ко­личество же бого­моль­цев, по вече­рам уез­жа­ю­щих Ноче­вать на берег, усколь­зает от вся­кого кон­троля. Коли­че­ство это весьма зна­чи­тельно, ибо во вре­мена силь­ного наплыва бого­моль­цев мона­стыр­ские зда­ния, несмотря на их обшир­ность, и деся­той их доли вме­стить не могут. Собе­сед­ник мой счи­тал коли­че­ство бого­моль­цев, посе­ща­ю­щих Пустынь в день обре­те­ния мощей Пре­по­доб­ного, тысяч в 15, коли­че­ство бого­моль­цев, посе­ща­ю­щих ее в тече­ние Вели­кого поста, тысяч в 30; за весь год тысяч в 100. Ко дню обре­те­ния еже­годно печется 5000 хле­бов (по 20 фун­тов), и на пече­ние просфор рас­хо­ду­ется 25 меш­ков муки (по 5 пудов) Цифра моего собе­сед­ника не пока­за­лась мне преувеличе­нием ввиду мно­же­ства моля­щихся, напол­ня­ю­щих собой в обык­но­вен­ные вос­крес­ные и даже буд­ничные дни, ввиду мно­же­ства лодок, без­пре­станно при­во­зя­щих и отво­зя­щих посе­ти­те­лей, ввиду рас­пространенности в наших краях обы­чая — ходить на бого­мо­лье к Угоднику.

Такой наплыв бого­моль­цев, конечно, объясняет­ся широ­ким госте­при­им­ством оби­тели, ее образцо­выми служ­бами, высо­кой жиз­нью отдель­ных мона­хов, все­цело пре­дан­ных слу­же­нию Богу, и мень­шей бра­тии, сте­ка­ю­щейся в мона­стырь. Во всем этом вопло­ща­ется дух Пре­по­доб­ного, до сих пор витаю­щий в оби­тели. Само собою разу­ме­ется, что малочис­ленность мона­ше­ству­ю­щих зна­чи­тельно затруд­няет пол­ное про­яв­ле­ние этого духа. Обшир­ное монас­тырское хозяй­ство, кра­сота цер­ков­ных служб требу­ют при­вле­че­ния к делу мно­же­ства лиц, не монаше­ствующих, сами же монахи обре­ме­нены тру­дами. Но нет сомне­ния, что умень­ше­ние числа ино­ков в Нило­вой Пустыни есть явле­ние слу­чай­ное и вре­менное: мы видим, что мона­стыри, несрав­ненно ме­нее бога­тые и слав­ные, при­вле­кают мно­го­чис­лен­ных послуш­ни­ков и монахов.

В Осташ­кове нас постигло разо­ча­ро­ва­ние. В Воз­не­сен­ском мона­стыре, по слу­чаю пере­де­лок в глав­ном храме, не было позд­ней обедни. Поэтому мы реши­лись в тот же день, после ран­него обеда, пуститься в обрат­ный путь.

Время до обеда я упо­тре­бил на разыс­ка­ние опи­са­ний посе­щен­ных нами свя­тынь. Это уда­лось не вдруг. В пуб­лич­ной биб­лио­теке, по части мест­ных цер­ков­ных древ­но­стей, не нашлось ничего. Но мне посо­ве­то­вали обра­титься в зем­скую управу, где я при­об­рел обсто­я­тель­ное опи­са­ние Осташ­кова (В. Покров­ского); в управе же мне ука­зали на местно­го архео­лога о. Вла­ди­мира Успен­ского. Этот послед­ний при­нял меня с пол­ным раду­шием и пода­рил мне состав­лен­ное им исто­ри­че­ское опи­са­ние Нило­вой Пустыни (коего в самой Пустыни при­об­ре­сти нельзя). Он же — автор обсто­я­тель­ных опи­са­ний мона­стыря Сели­жа­ров­ского и Жит­ного и села Оковцы. Эти опи­са­ния я при­об­рел на местах.

После сыт­ного обеда мы высту­пили в поход в три чет­верти пер­вого. Погода сто­яла по-преж­нему холод­ная, и рез­кий ветер, хотя и попут­ный (шли мы на юг), делал ходьбу по сыпу­чим пес­кам еще более Уто­ми­тель­ной. С горы, пред­ше­ству­ю­щей Сиговке, Мы еще раз взгля­нули на Осташ­ков, на тре­вож­ную зыбь Сели­гера, на бле­стя­щие куполы Пустыни, на тем­ные сосны Све­тицы. В самой Сиговке мы сде­лали крат­кий, но неудач­ный при­вал. Нас задул холод­ный ветер, мы напи­лись холод­ной воды быст­рой Сиговки и окон­ча­тельно про­дрогли. Вто­рую поло­вину пере­хода я совер­шил с тру­дом. Меня трясла лихо­радка и, при­быв в Зех­ново, я тот­час слег. Ребя­та, впро­чем, дошли совер­шенно бод­рые, и лишь неко­торые из стар­ших жало­ва­лись на озноб. Тот­час был пущен в ход хинин, и с пол­ным успе­хом. По­шли мы рано и все испод­воль напи­лись чаю и поужи­нали: была совер­шена пол­ная вечер­няя мо­литва, к вели­кой радо­сти хозяев. Напив­шись чаю, я почув­ство­вал себя лучше и к утру крепко заснул.

День вось­мой

Ночью ветер зна­чи­тельно осла­бел. Све­жее, се­рое утро пред­ве­щало при­ят­ный пере­ход. Тем не менее, чув­ствуя еще сла­бость от вче­раш­ней лихорад­ки, я решился дое­хать до Сели­жа­рова, тем более, что там пред­сто­яло уси­лен­ное рисо­ва­ние, для чего я и взял с собою и Николю. Хозяйка про­во­дила нас обыч­ными ком­пли­мен­тами на счет моих ребят и прось­бами — взять с собой в мою школу зех­нов­ских сирот.

До Сели­жа­рова дое­хали мы быстро, по ров­ной, отлич­ной дороге. Солнце стало про­гля­ды­вать сквозь туман­ную дымку и заметно при­гре­вать. Мы с Нико­лею тот­час отпра­ви­лись в мона­стырь — рисо­вать, и в ограде его, под защи­тою стен и зда­ний, нам было тепло. Неза­метно про­шло время до при­бы­тия ребят, кото­рые при­шли совер­шенно здо­ро­вые и бод­рые, очень доволь­ные крат­ким, лег­ким переходом.

Сели­жа­ров­ский мона­стырь мы осмот­рели во всех подроб­но­стях. Глав­ную красу его состав­ляет Тро­иц­кий собор, отлично сохра­нен­ная постройка XVII века, с пятью строй­ными гла­вами, возвы­шающимися над квад­рат­ным три­бу­ном. Прелест­ные столбы, под­дер­жи­ва­ю­щие шатер над глав­ным вхо­дом в собор, состав­ляют лег­кую вари­а­цию стол­бов, укра­ша­ю­щих шатер над Свя­тыми воро­тами. Вполне сохра­нены любо­пыт­ные кафли с рельеф­ным изоб­ра­же­нием льва (герб Ржев­ского уезда), укра­ша­ю­щие цоколь зда­ния. Они только закра­шены густою белою крас­кою. Налич­ники окон пред­став­ляют много инте­рес­ного. Вгляды­ваясь в них, я убе­дился, что боль­шая доля их живо­пис­ного эффекта, помимо ори­ги­наль­но­сти рисунка, зави­сит от гру­бой, но совер­шенно свобод­ной каме­но­тес­ной работы. Лег­кие отступ­ле­ния от без­услов­ной сим­мет­рии, шеро­хо­ва­тость работы, про­из­ве­ден­ной, оче­видно, самыми пер­во­быт­ными ору­ди­ями, но рукою, не свя­зан­ною обя­за­тель­ным Шаб­ло­ном, при­дают им ту живость и выразитель­ность, кото­рая отли­чает, напри­мер, кре­стьян­ское Шитье, кре­стьян­ские кру­жева от акку­рат­ных фаб­ричных изде­лий того же рисунка.

В мона­стыре есть еще дру­гая цер­ковь — Пет­ропавловская, отно­ся­ща­яся к XVI веку. К сожале­нию, древ­ний верх ее заме­нен круг­лым купо­лом Алек­сан­дров­ских вре­мен. Свой древ­ний харак­тер сохра­нила только абсида алтаря, кото­рую тщатель­но сри­со­вал Николя.

В Сели­жа­рове моих ребят отлично покор­мили, но одною из них у меня чуть не похи­тили. Маль­чик этот, из мещан, в Сели­жа­рове неожи­данно встре­тил сво­его отца, уже несколько лет обре­тав­ше­гося в бегах. Тут же ока­за­лись его дед и тетки по отцу, и вся эта семья наста­и­вала на том, чтобя я маль­чика ей отдал. Но так как он был пору­чен мне мате­рью, я, не без труда, отстоял маль­чика, предо­став­ляя мужу и жене ведать­ся между собою на счет его буду­щей судьбы.

Высту­пили мы в поход в три часа. Пред­стоял пере­ход длин­ный и уто­ми­тель­ный, по гори­стой, ка­менистой мест­но­сти. На пол­пути мы сде­лали при­вал, заку­сили баран­ками, и я сел в таран­тас с Нико- лею, чтобы он успел нари­со­вать до захода солнца Око­вец­кую цер­ковь, а я — рас­по­ря­диться ужи­ном для моей мно­го­чис­лен­ной семьи. Оста­вив Николю на высо­кой горе под Оков­цами, с коей вид на цер­ковь и село осо­бенно живо­пи­сен, я отпра­вился на посто­я­лый двор к отцу нашего зна­ко­мого Алеши, кото­рый с радо­стью согла­сился всех нас поме­стить у себя. Тот­час послали к сосе­дям за доба­воч­ными само­ва­рами, купили для ребят мят­ных пря­ни­ков и при­ня­лись гото­вить сыт­ный ужин. Николя вскоре явился ко мне с своим рисун­ком, и весь наш кара­ван при­был раньше, чем мы его ожи­дали. Без меня ребята, оче­видно, шли слиш­ком быст­рым шагом, ибо они дошли до Око­вец крайне утом­лен­ные. Чаепи­тие, при­го­тов­ле­ния к ужину затя­ну­лись. Всех ребят кло­нило ко сну, и поэтому мы совер­шили вечер­нюю молитву в самом сокра­щен­ном виде.

Два слова об этих молит­вах. Они совер­ша­ются у нас в пол­ном составе, с пением, неспешно, и поэтому длятся от 20 до 25 минут. Мно­гим такое моле­ние кажется про­дол­жи­тель­ным, для малых детей утоми­тельным. Я сам дер­жался этого мне­ния, и долго мы огра­ни­чи­ва­лись пением О Наш и Достойно есть (утром Царю Небес­ный и Бого­ро­дице Дево) — и чте­нием одной избран­ной молитвы, кото­рую я читал сам, еже­дневно меняя ее. Но уче­ники так полю­били эти молитвы, что после общего моле­ния стар­шие стали соби­раться в отдель­ную ком­нату, чтобы про­чи­тать их в пол­ном составе. Нако­нец, они вос­пользовались крат­кою моею болез­нью, заста­вив­шею меня пере­се­литься на несколько дней из школы в дом, чтобы вве­сти общее чте­ние всех молитв по меся­це­слову. Я, разу­ме­ется, был этому очень рад и поза­бо­тился о том, чтобы при­дать этим моле­ньям воз­мож­ную строй­ность. Началь­ный и заключитель­ный воз­глас про­из­но­сится (в форме, пред­пи­сан­ной миря­нам) одним из учи­те­лей; один из млад­ших уче­ников про­из­но­сит наизусть молитвы началь­ные и 12-тикрат­ное Гос­поди поми­луй по пении тро­па­рей. Один из стар­ших уче­ни­ков читает все молитвы ве­черние, хор поет Взбран­ной Вое­воде и Достойно. Оче­реди не соблю­да­ется, ибо доз­во­ле­ние читать молитвы есть неко­то­рого рода награда за успех в цер­ков­ном чте­нии. Так как чте­ние под­ряд всех де­сяти вечер­них молитв для малень­ких чте­цов несколько уто­ми­тельно, оно пре­ры­ва­ется на сере­дине пением Свете тихий или тро­паря бли­жай­шего празд­ника. Ино­гда вечер­ние молитвы заме­ня­ются Ака­фи­стом или иным молит­вен­ным после­до­ва­нием. Подоб­ным тому поряд­ком совер­ша­ются молитвы утренние.

В слу­чае нужды, конечно, допус­ка­ются все воз­можные сокра­ще­ния. Нужда эта, в нашей прак­тике, пред­став­ля­лась только во время путе­ше­ствия, вслед­ствие утом­ле­ния ребят. Само собою разу­ме­ется, что такой поря­док уме­стен только в шко­лах с общежи­тием. Испол­не­ние молитв вечер­них и утрен­них пе­ред уро­ками и после них, то есть среди бела дня, прак­ти­ку­е­мое в неко­то­рых шко­лах, не имеет смысла и поэтому обра­ща­ется в тягост­ную формальность.

Ночь была холод­ная, и поэтому мы все размес­тились на ноч­лег в избе, и хотя эта изба очень про­сторна, тес­нота была страш­ная. По сча­стью, не было кло­пов. Хозяин уве­рял нас, что он предотвра­щает их появ­ле­ние в своей избе тем, что во время цве­те­ния конопли он бьет по сте­нам пуч­ками поско­ни; клопы будто не выно­сят запаха цве­точ­ной пыли, при этом про­ни­ка­ю­щей во все щели.

День девя­тый

Ребята просну­лись све­жие и бод­рые. Утро было серень­кое, но теп­лое. Пред­стоял лег­кий переход.

Неспешно совер­шили мы утрен­нюю молитву (крат­кость вечер­ней молитвы нака­нуне огор­чила наших хозяев), испод­воль напи­лись чаю и посе­тили Око­вец­кую цер­ковь, пре­крас­ную и высо­кую. Пост­ройка ее отно­сится к про­шлому веку, и вре­мени ее постро­е­ния соот­вет­ствует общий ее облик; архитек­турные же подроб­но­сти испол­нены совер­шенно в харак­тере века сем­на­дца­того. К сожа­ле­нию, к ней при­стро­ена (в два­дца­тых годах нынеш­него столе­тия) коло­кольня с роб­кими пре­тен­зи­ями на готи­ческий стиль. Цер­ковь стоит на кру­том холме, и этим вос­поль­зо­ва­лись, чтобы устро­ить под нею две боль­шие духо­вые печи, согре­ва­ю­щие гро­мад­ный зим­ний при­дел. Тут мы при­об­рели иконы Око­вец­кой Божией Матери. Иконы эти малень­кие, весьма не­высокой мини­а­тюр­ной работы, но они бойко, от руки, писаны на доске, пах­нут кипа­ри­сом, стиль их без­уко­риз­нен, и про­да­ются они по 10 копеек! Вы­сылаются они из Твери. Что же полу­чает за них изго­тов­ля­ю­щий их, в своем роде искус­ный, изо­граф? И могут ли сопер­ни­чать с его про­из­ве­де­ни­ями вя­лые хро­мо­ли­то­гра­фии, рас­про­стра­ня­е­мые из Петер­бурга, Москвы и Варшавы?!

Мы весело дви­ну­лись в путь. Серая пелена неба поре­дела и рас­та­яла. Про­гля­нуло яркое сол­нышко. С юга потя­нул души­стый, лас­ко­вый вете­рок. Погода окон­ча­тельно стала летнею.

Все ребята заще­бе­тали, как птички после долго­го нена­стья. До деревни Боро­вых Нив, где предпо­лагалось обе­дать, было всего две­на­дцать верст. До­рогою мы наку­пили себе про­ви­анта, кото­рого забы­ли захва­тить в Оков­цах: в дерев­нях — хлеба, на посто­я­лом дво­рике в Бере­зуях — сель­дей. Опять про­шли мы через пре­лест­ный бор, в коем неделю тому назад рвали лан­дыши. Они окон­ча­тельно от­цвели, но неско­шен­ная трава лес­ных поля­нок еще пест­рела цве­тами, но еще гуще, при ярком солнце, казался сумрак раз­бе­гав­шихся, неве­домо куда, лес­ных тро­пи­нок. Снова пере­бра­лись мы, по остат­кам раз­ру­шен­ного моста, через Пыро­шню, и завер­нули к той же, суро­вой на вид, хозяйке, кото­рая на этот раз при­няла нас как ста­рых зна­ко­мых. Даже ее боль­шая чер­ная собака обра­до­ва­лась нам: она сует­ливо при­ня­лась бегать между ребя­тами, норовя каж­дого из них лиз­нуть в лицо.

Мы живо пообе­дали, скоро отдох­нули и пусти­лись далее, несмотря на круп­ный, теп­лый дождь, оче­видно не мог­ший длиться.— Дождь нам не надоел! — объя­вили ребята. Нужно заме­тить, что во все время наше­го путе­ше­ствия шли непре­рыв­ные дожди; но, по ред­кому сча­стью, они посто­янно изли­ва­лись или во время наших оста­но­вок, или впе­реди и позади нас, так что мы ни разу не про­мокли. Самые холода, сто­яв­шие во время нашего путе­ше­ствия, зна­чи­тельно его облег­чили, хотя под­час ста­но­ви­лись черес­чур рез­кими: хож­де­ние в жар­кую погоду несрав­ненно утомительнее.

Пред­стоял пере­ход в 18 верст, и по местам но­вым, ибо мы не свер­нули на Сибирь и Меже­нинку, а пошли прямо по боль­шаку, на Боровку. Вскоре дождь про­шел, опять заси­яло солнце, и восстанови­лось преж­нее радост­ное настро­е­ние. Мест­ность вок­руг нас посте­пенно пони­жа­лась. Боро­вые гор­были заме­ни­лись влаж­ными лугами, моло­дыми бере­зо­выми рощами, без­ко­неч­ными пусты­рями, зарос­шими олеш­ни­ком и ивами. Чув­ство­ва­лось при­бли­же­ние к дому: каза­лось, мы идем пусто­шами Бель­ского уез­да. Направо, вдали синели вол­ни­стые холмы Сиби­ри, вид­не­лись церкви Бакла­нова и Пыжей. Нако­нец пока­за­лась и Шала­ев­ская гора.

Мы весело шли по мяг­кой, гряз­но­ва­той дороге, в кото­рую тут обра­ща­ется боль­шак. Много смеху воз­буждал один из наших маль­чи­ков, по про­зва­нию Рыжик. Маль­чик этот, очень глу­пый, овла­дел зон­тиком одного из учи­те­лей и при входе в каж­дую деревню рас­пус­кал его и важно шество­вал под его защи­тою. На вопрос, зачем он это делает? — он отве­чал, что когда он идет про­сто, никто на него не обра­щает вни­ма­ния, когда же он рас­пу­стит зон­тик, все перед ним сни­мают шапки. За это он немедлен­но был про­зван фарисеем.

Наш милый гор­бу­нок бодро сидел на своем облучке, покри­ки­вая на лоша­док. На лице его еще блуж­дало выра­же­ние, с каким он слу­шал службы в Нило­вой Пустыни. Дети радостно при­по­ми­нали все виден­ное и на вопрос, что больше всего им понра­ви­лось, посы­па­лись самые раз­но­об­раз­ные от­веты: паро­ход!., пение!., пав­лин!.. Но Тимоша убеж­денно повто­рял: сам Угодничек!

Осо­бенно радостны были два моло­дых учи­теля, коим пред­сто­яло жениться в июле. Рады были и близ­кому сви­да­нию с неве­стами, рады и тому, что перед самым бра­ком им уда­лось схо­дить к Угодни­ку. Одному из них, кроме того, пред­сто­яло посвяще­ние во диа­кона. Мы вспо­ми­нали, как восемь лет тому назад он, еще малень­ким маль­чи­ком, шел со мною по той же дороге, как, после того, посте­пенно и для нас неза­метно, Бог при­вел его к поступ­ле­нию в духов­ное зва­ние, и мно­гое в про­шлом ста­но­ви­лось для нас осмыс­лен­ным и ясным.

Солнце захо­дило. Перед нами темно-синею по­лосою тяну­лись леса высо­ких бере­гов Туда, из них выгля­ды­вали коло­кольни церк­вей, рас­по­ло­жен­ные по его тече­нию. Прямо перед нами воз­вы­ша­лась над лесом, на про­ти­во­по­лож­ном берегу, оза­рен­ная пос­ледними лучами солнца, цер­ковь села Лес­ни­кова. Я сел в таран­тас, чтобы отыс­кать ноч­лег в незна­ко­мой мне деревне Каменке, в коей пред­сто­яло ноче­вать, пере­ехал вброд через Туд, в этом месте менее живо­писный, чем в Сибири, но мно­го­вод­ный и широ­кий, узнал на мель­нице, что в близ­кой Каменке можно найти удоб­ный ноч­лег у цер­ков­ного ста­ро­сты, и дождался тут наших ребят, кото­рые вскоре нагнали меня и пере­бра­лись по утлым кла­дям, про­ло­жен­ным по мель­нич­ной плотине.

В Каменке цер­ков­ный ста­ро­ста при­нял нас чрез­вы­чайно радушно. Мы поужи­нали привезен­ными с собою при­па­сами, к коим хозяин присоеди­нил лук и квас. Нашелся и само­вар­чик, но только один, и стар­шие выпили по чашке чаю. Вечер­няя молитва при­влекла много посто­рон­них молель­щи­ков, и после нее хозяин еще более стал за нами ухажи­вать. Изба его всех нас на ночь вме­стить не могла. Но ночь была не холод­ная, и боль­шая часть нашего обще­ства, в том числе и я, отпра­ви­лись ноче­вать на сено­вал. Хозяин даже пред­ла­гал всех ребят на­крыть теп­лой одеж­дою, коей у него мно­же­ство в закладе, но это ока­за­лось ненуж­ным. Мне же он непре­менно захо­тел при­крыть ноги своим тулу­пом. Мне устро­или уют­ное гнез­дышко между отвес­ными сте­нами души­стого сена, вокруг меня раз­лег­лись ребята, и мы заснули бога­тыр­ским сном.

День деся­тый

Мы встали очень рано, совер­шили утрен­нюю молитву и наскоро покор­мили ребят остат­ками на­шего про­ви­анта, с чаем же не раз­во­ди­лись, за не­возможностью напо­ить всех одним малень­ким са­моваром. До Боб­ровки оста­ва­лось всего две­на­дцать верст. Хозя­ева про­во­дили нас самым сер­деч­ным обра­зом и не хотели взять ни копейки за ноч­лег и за хлопоты.

Я сел в таран­тас и поехал впе­ред, чтобы пре­дупредить хозяев Боб­ровки о наше­ствии нашего кара­вана. Нас ожи­дали, но не так рано: путеше­ствие совер­ши­лось неожи­данно бла­го­по­лучно и быстро. Утро было серень­кое и теп­лое. Несколько раз при­ни­мался накра­пы­вать мел­кий дождь.

Боб­ровка — име­ние моей род­ствен­ницы, с боль­шим весе­лым домом, гро­мад­ным ста­рым садом, об­ширным пар­ком и вели­ко­леп­ной цер­ко­вью. Цер­ковь эта, постро­ен­ная в начале нынеш­него сто­ле­тия, отли­ча­ется самой свое­об­раз­ною струк­ту­рою. По обе­им сто­ро­нам ее стоят, совер­шенно отдельно, две вы­сокие коло­кольни. План самой церкви — равно­сторонний тре­уголь­ник с закруг­лен­ными углами. От этого тре­уголь­ника, сте­нами, парал­лель­ными сто­ронам, отре­заны три малых тре­уголь­ника, из коих один состав­ляет алтарь глав­ного храма, два дру­гие — боко­вые при­делы. Оста­ю­щийся между ними пра­виль­ный шести­уголь­ник и состав­ляет глав­ный храм, увен­чан­ный высо­ким купо­лом. Три массив­ных фрон­тона на тол­стых колон­нах укра­шают три стены храма, осе­няя три входа, к коим ведут широ­кие камен­ные крыльца. В церкви хра­нится высокочти­мая икона — гро­мад­ная, ста­рин­ная копия Чен­сто- хов­ской иконы Божией Матери.

Радостно при­няли меня радуш­ные хозя­ева. С насла­жде­нием напился я кофею, с насла­жде­нием, в ожи­да­нии ребят, поле­жал часа два в насто­я­щей постели. Между тем Николя, при­е­хав­ший со мною, несмотря на дождь, набра­сы­вал вид пруда и парка, а в обшир­ной школе гото­вился пре­крас­ный обед, накры­ва­лись столы, натас­ки­ва­лась солома для отды­ха ребят. Тот­час по их при­бы­тии нача­лась еда и чае­пи­тие. Ребята, доволь­ные и сытые, лишь часо­чек пова­ля­лись на соломе и торо­пи­лись совер­шить по­следний лег­кий пере­ход: от Боб­ровки до Татева всего пят­на­дцать верст.

Я опять поехал впе­ред, ибо опа­сался, что и в Татеве нас еще не ожи­дают, и нужно было распо­рядиться насчет ужина. Погода про­яс­ни­лась: было тепло и сол­нечно. Дорога наша шла всё Ржев­ским уез­дом, мимо двух поме­щи­чьих уса­деб. Тут в конце про­шлого сто­ле­тия про­изо­шло собы­тие, о коем пере­дам рас­сказ оче­видца, вось­ми­де­ся­ти­лет­ней ста­рушки,— слы­шан­ный мною лет трид­цать пять тому назад.

В сере­дине про­шлого сто­ле­тия весь этот уго­лок Ржев­ского уезда состав­лял одно обшир­ное име­ние, при­над­ле­жав­шее кня­зьям Дол­го­ру­ким, потом­ство коих по жен­ской линии до сих пор вла­деет значи­тельной его частью, с усадь­бою Тали­цею. Самая же луч­шая частица этого име­ния — усадьба Сидоро­ве на берегу реки Березы, близ церкви, с камен­ным домом и неболь­шим участ­ком отлич­ной земли — была про­иг­рана в карты неким кня­зем Дол­го­ру­ким дере­вен­скому соседу, Сви­сту­нову, за родом коего еще недавно состо­яло это име­ньице. Сви­сту­нов этот был чело­век домо­ви­тый и бога­тый. В быт­ность свою вое­во­дою, где-то в Сибири, он ско­пил немало добра, и в обшир­ных под­ва­лах Сидо­ров­ского дома, уце­левших до сих пор, кроме ста­рых медов и водок, хра­ни­лись кубышки, напол­нен­ные золо­тою и сереб­ряною моне­тою, жем­чу­гом, ста­рин­ными серебряны­ми крестами.

Князь Дол­го­ру­кий очень жалел об утрате Сидо­рова и пору­чил сво­ему пре­дан­ному управ­ля­ю­щему как-нибудь оття­гать у Сви­сту­нова про­иг­ран­ное в карты име­ние. Этот усерд­ный слуга, желая уго­дить сво­ему барину, взду­мал завла­деть тем доку­мен­том, на осно­ва­нии коего Сви­сту­нов вла­дел Сидо­ро­вом. Для этого он выбрал время, когда хозя­ина не было дома, все кре­стьяне косили на даль­ней пустоши, а ста­руха хозяйка оста­лась дома одна с малень­кой племянни­цею (от кото­рой я и слы­шал этот рас­сказ), и с мало­чис­лен­ной при­слу­гою. В Сидо­ров­ский дом, среди бела дня, ворва­лась воору­жен­ная ватага, без труда пере­вя­зала хозяйку и всех слуг, угро­зами выну­дила ста­рушку выдать ключи и при­ня­лась за обыс­ки­ва­ние всех запер­тых помещений.

По сча­стью, один дво­ро­вый маль­чик успел, не­замеченный раз­бой­ни­ками, ускольз­нуть в сад, затем пере­брался через реку и добе­жал до Татева с вес­тью об этом разгроме.

В то время жил в Татеве мой пра­дед, Бог­дан Алек­се­е­вич (депу­тат Бель­ского уезда в Екатери­нинской комис­сии об уло­же­нии). Узнав о случив­шемся, он тот­час сел на коня и во главе многочис­ленной воору­жен­ной дворни поска­кал на выручку.

Между тем раз­бой­ники, овла­дев клю­чами, преж­де всего устре­ми­лись в под­валы, пола­гая, что там най­дется и нуж­ный им доку­мент, и еще много иного, что кстати захва­тить не мешает. И дей­стви­тельно, нашлись и кубышки, и мно­же­ство бочон­ков с водка­ми, налив­ками и мёдами. Сими послед­ними заня­лись прежде всего, и нача­лась весе­лая, поспеш­ная попойка.

Не успела она кон­читься, как нагря­нул дедушка с своим вой­ском. Дол­го­ру­ковцы, уже совер­шенно пья­ные, не выдер­жали натиска и после крат­кого сопро­тив­ле­ния раз­бе­жа­лись. Но неко­то­рые из них успели, захва­тив завет­ные кубышки, сесть на свои под­воды и уска­кать по Ржев­ской дороге. За ними тот­час пусти­лась погоня. Часть добра была отбита, часть побро­сана раз­бой­ни­ками в ручьи и речки, пере­се­ка­ю­щие дорогу. Один из этих ручьев до сих пор сохра­нил назва­ние Кре­сто­вого, от ста­рин­ных кре­стов, от вре­мени до вре­мени нахо­ди­мых на его или­стом дне.

Доку­мент, из-за кото­рого был учи­нен этот раз- бой, хра­нился в невзрач­ном шкап­чике, на кото­рый никто не обра­тил вни­ма­ния. Вся эта исто­рия ни­каких даль­ней­ших послед­ствий не имела, ибо Дол­горуковский управ­ля­ю­щий с того же дня без вести про­пал, а сам князь, жив­ший в Петер­бурге, конечно, с удив­ле­нием узнал о подви­гах сво­его вер­ного слуги…

В самом Сидо­рове так назы­ва­е­мый Осташ­ковский боль­шак выхо­дит на насто­я­щий боль­шак, соеди­ня­ю­щий Ржев с Белым. Над тем­ной поло­сой леса вид­не­ются высо­кие рощи Татев­ской усадьбы и пого­ста. Лет трид­цать тому назад отсюда был пре­крас­ный вид на дом и на цер­ковь, но теперь все пото­нуло в зелени: едва выгля­ды­вает из-за верху­шек берез белая коло­кольня. Длин­ный мост ведет через реку Березу, состав­ля­ю­щую тут гра­ницу и Смо­ленской губер­нии, и Татев­ских вла­де­ний. Мы уже дома…

Радостно встре­чают нас домаш­ние, радостно школь­ные бабушки. О нашем при­бли­же­нии уже знали. Вся эта ста­рая, извест­ная нам наизусть об­становка кажется нам как будто новою. Дере­вья потем­нели и еще погу­стели; рожь поблед­нела. Цве­ты в пали­сад­нике и капу­ста в ого­роде сильно раз­рослись. Вскоре высы­пает на школь­ную пло­щадку наш кара­ван, уже несколько рас­та­яв­ший; неко­то­рые из ребят, не доходя до Татева, свер­нули в свои де­ревни. Начи­на­ется чае­пи­тие, раз­бор без­чис­лен­ных просфор, при­ве­зен­ных из Пустыни. Тихо надвига­ется свет­лая ночь. Мы сидим под высо­ким наве­сом крыльца, пока бабушки жарят собран­ные ими для нас грибы. Роб­кая собачка цер­ков­ного сто­рожа тороп­ливо под­бе­гает и на почти­тель­ном рас­сто­я­нии ста­но­вится на зад­ние лапки, выпра­ши­вая баран­ков. Зна­ко­мая ласточка, неве­домо откуда и зачем приле­тающая каж­дый день во время вечер­него чая, са­дится на резьбу, окру­жа­ю­щую образ Спа­си­теля, и про­дол­жи­тельно и радостно щебе­чет. Цер­ков­ная коло­кольня, сто­я­щая прямо про­тив входа в школу, все белее высту­пает на тем­не­ю­щем небе востока. Ран­ний ужин опять соби­рает всех нас в тес­ной сто­ло­вой, и на вечер­ней молитве в послед­ний раз поется тро­парь пре­по­доб­ному Нилу.

Рас­сказ мой кон­чен. Оста­ется допол­нить его лишь неко­то­рыми из мыс­лей, раз­вер­ты­вав­шихся в моем уме во время длин­ных пере­хо­дов от одной дере­вушки к дру­гой, под весе­лый говор ребят, в виду широ­ких лес­ных гори­зон­тов, лишь изредка преры­ваемых беле­ю­щим про­фи­лем дале­кой колокольни.

Начну с сооб­ра­же­ния, не име­ю­щего ничего об­щего с рели­ги­оз­ной целью нашего путе­ше­ствия. Нет сомне­ния, что школь­ное уче­ние в наших бед­ных сель­ских учи­ли­щах весьма мало при­бав­ляет к скуд­ному запасу нагляд­ных све­де­ний, коими обла­дает ребе­нок, вырас­та­ю­щий в тес­ной, одно­об­раз­ной среде, огра­ни­чен­ной каким-нибудь деся­ти­верст­ным расстоя­нием. Этот недо­ста­ток нагляд­но­сти, непосредствен­ного зна­ком­ства с пред­ме­тами, о коих идет речь в школе и кни­гах, не может быть вос­пол­нен одним пока­зы­ва­нием кар­ти­нок, кото­рые сами ста­но­вятся понят­ными лишь по ана­ло­гии с пред­ме­тами знако­мыми и виден­ными. Пове­рит ли чита­тель, что мно­гие из моих спут­ни­ков, умные маль­чики лет 13—15, пишу­щие без орфо­гра­фи­че­ских оши­бок, пою­щие по нотам, вос­хи­ща­ю­щи­еся Одис­сеею Жуков­ского и музы­кою Моцарта, нико­гда не видали — не гово­рю паро­хода и теле­граф­ной про­во­локи — но паро­ма и вет­ря­ной мель­ницы! Дело в том, что оби­лие наших ручьев до сих пор поз­во­ляет обхо­диться без вет­ря­ных мель­ниц, но речки эти столь незначитель­ны, что в паром­ных пере­пра­вах нет ника­кой нужды. Выбрал я при­мер самый рез­кий, но то же самое можно ска­зать о тысяче самых обык­но­вен­ных тех­нических при­спо­соб­ле­ний и зем­ле­дель­че­ских при­емов, рас­те­ний и живот­ных, явле­ний при­роды и жизни чело­ве­че­ской. Все эти вещи, пред­по­ла­га­е­мые обще­из­вест­ными, роко­вым обра­зом оста­ются неиз­вестными или зага­доч­ными для ребенка, видев­шего на своем веку лишь деся­ток лес­ных дере­ву­шек, изу­мительно похо­жих одна на дру­гую. Вот одна из при­чин, по кото­рым дель­ные книги, трак­ту­ю­щие о пред­ме­тах обще­по­лез­ных, нашими школь­ни­ками чита­ются столь туго, остав­ляют в умах их столь мало сле­дов. Между тем самые пред­меты, о кото­рых ве­дется речь в этих кни­гах, воз­буж­дают в крестьян­ских детях живей­ший инте­рес, когда уда­ется пока­зать им их в дей­стви­тель­но­сти, а не в сквер­ных поли­ти­па­жах. О том, что они видели, они охотно попол­няют свои све­де­ния чте­нием. Так, напри­мер, книги о пче­ло­вод­стве все­гда чита­ются с инте­ре­сом уче­ни­ками из тех дере­вень, где водятся пчелы.

Едва ли нужно при­со­во­куп­лять, что образова­тельные путе­ше­ствия — для кре­стьян­ских ре­бят дело совер­шенно невоз­мож­ное и немыс­ли­мое, что един­ственно побу­ди­тель­ною при­чи­ною, кото­рая может заста­вить их роди­те­лей согла­ситься, в лет­нее время, на про­дол­жи­тель­ную отлучку детей из дома, есть всем понят­ное, всеми раз­де­ля­е­мое жела­ние, чтобы они могли покло­ниться какой-либо все­ми чти­мой свя­тыне. Да и самая орга­ни­за­ция пу­тешествия воз­можна лишь при такой его цели. Только общее при­под­ня­тое, молит­вен­ное настрое­ние детей поз­во­ляет давать им во время пути же­лательную сво­боду, при сохра­не­нии долж­ного по­рядка. Между моими спут­ни­ками, конечно, были маль­чики самых раз­но­об­раз­ных харак­те­ров, в том числе весьма шалов­ли­вые. Однако ни одной ша­лости, сто­я­щей упо­ми­на­ния, не про­изо­шло, и в тече­ние девяти дней мне при­шлось сде­лать только два- три лег­ких выговора.

Дру­гое заме­ча­ние мое кос­нется мате­ри­аль­ной сто­роны нашего путе­ше­ствия, но не лишено и значе­ния более общего. Оба наших похода в Нилову Пустынь были совер­шены во время поста. Лишь бла­го­даря этому обсто­я­тель­ству, а также широ­кому госте­при­им­ству оби­тели, они ока­за­лись нам по карма­ну. Чер­ный хлеб, капу­сту, греч­не­вую крупу, конопля­ное масло, кар­то­фель и лук можно иметь повсюду, и при­пасы эти не дороги. В нынеш­нем году девяти­дневное путе­ше­ствие 66 чело­век обо­шлось нам руб­лей в 200, то есть немно­гим более трех руб­лей на чело­века. Конечно, и такие деньги не все­гда име­ются под рукой, но все-таки это деньги небольшие.

И, что еще важ­нее, никто из нас во время этого путе­ше­ствия не ощу­щал ни малей­шего упадка сил. Ребята только два раза (вслед­ствие ужас­ной пого­ды, настиг­шей нас под Осташ­ко­вом,— и после днев­ного пере­хода в 46 верст на воз­врат­ном пути) сильно уто­ми­лись; но доста­точно им было выспать­ся, чтобы снова стать све­жими и бод­рыми. Про­изошло это от того, что все мы, от мала до велика, при­выкли доб­рую поло­вину года доволь­ство­ваться самой неза­тей­ли­вою пост­ною пищею. Для ребят же такая незна­чи­тель­ная при­бавка к их обыч­ной диете, как чай и несколько баран­ков из пше­нич­ной муки, уже состав­ляла сред­ство укреп­ля­ю­щее и возбуждающее.

Прошу чита­те­лей обра­тить вни­ма­ние на то рас­ширение лич­ной сво­боды, кото­рое про­ис­те­кает от сохра­не­ния про­стой, по-види­мому, несу­ще­ствен­ной при­вычки, столь недавно утра­чен­ной нашими обра­зованными клас­сами. В обы­ден­ном тече­нии жизни мы не заме­чаем того ярма, кото­рое нала­гает на нас изне­жен­ность нашего желудка. Но как только мы чув­ствуем потреб­ность выйти из нашей пош­лой, на­доедливой колеи, тяже­лою гирею вис­нут нам на шее нами же создан­ные немощи. Для чело­века, слабею­щего при лише­нии мяс­ной и молоч­ной пищи, путе­шествие, подоб­ное совер­шен­ному нами, реши­тельно немыслимо.

Не стану вхо­дить тут в рас­смот­ре­ние слож­ного вопроса о сте­пени вреда или пользы пищи исклю­чительно рас­ти­тель­ной. Пред­мет этот слиш­ком об­ширен и спе­ци­а­лен, и я пред­по­чи­таю ото­слать чи­тателя к сооб­ра­же­нию про­фес­сор. Беке­това и Эн­гельгардта, писа­те­лей, коих нельзя запо­до­зрить в «кле­ри­каль­ных пред­рас­суд­ках». Замечу только, что при реше­нии подоб­ных вопро­сов, кроме столь цен­ных лабо­ра­тор­ных опы­тов и част­ных наблю­де­ний, необ­хо­димо класть на весы и опыт веков и миллио­нов, кото­рый у всех перед гла­зами. Несо­мненно, что все немощи, зави­ся­щие от ненор­маль­ного пита­ния,— ане­мия во всех ее видах и хро­ни­че­ские недуги желудка — всего более рас­про­стра­нены в клас­сах нашего обще­ства, не соблю­да­ю­щих постов, а также между людьми столь бед­ными, что мяс­ная пища для них состав­ляет ред­кость. Это наво­дит на мысль, что истина тут, как во мно­гих слу­чаях, лежит на сере­дине и что всего полез­нее для чело­века нор­мального — попе­ре­мен­ное упо­треб­ле­ние пищи исклю­чи­тельно рас­ти­тель­ной, и той же пищи с при­бав­кою молока и мяса — то есть — без­хит­рост- ное соблю­де­ние постов.

Они и соблю­да­ются до сих пор девя­тью деся­тыми рус­ских людей. Но в самое новей­шее время этот обы­чай начи­нает коле­баться вслед­ствие учаща­ющегося пре­бы­ва­ния кре­стьян в горо­дах, вслед­ствие паде­ния обще­ствен­ных пре­град между зажи­точными кре­стья­нами и полу­об­ра­зо­ван­ными слоя­ми сель­ского насе­ле­ния, вслед­ствие посто­ян­ного воз­вра­ще­ния в деревни моло­дых сол­дат, отвык­ших от дол­гих постов. Это коле­ба­ние — начало велико­го зла. Стоит только вспом­нить, что на при­вычке к постам в зна­чи­тель­ной мере зиждется несравнен­ная вынос­ли­вость рус­ского сол­дата, его спо­соб­ность к чрез­вы­чай­ным уси­лиям при самых тяж­ких внеш­них усло­виях; стоит только сооб­ра­зить, что вся­кая кре­стьян­ская семья сред­него достатка, отка­зы­ва­ясь от постов, тем самым погру­жа­ется в безыс­ход­ную бед­ность,— и мы согла­симся, что вопрос о постах заслу­жи­вает самого серьез­ного вни­ма­ния со сторо­ны вся­кого обра­зо­ван­ного чело­века и, прежде всего, со сто­роны эко­но­ми­стов и людей военных.

И по отно­ше­нию к жизни наших образован­ных клас­сов вопрос о постах имеет зна­че­ние гро­мадное. Пост заклю­ча­ется не только в воз­дер­жа­нии от извест­ного рода пищи, но еще более в воздержа­нии от целого ряда шум­ных, сует­ных и дорого сто­ящих удо­воль­ствий. Не ложится ли отсут­ствие пе­рерывов в этих удо­воль­ствиях, в этих тра­тах, тяже­лым бре­ме­нем на бюд­жеты без­чис­лен­ных семей? Не в нем ли заклю­ча­ется одна из при­чин преждев­ременной пре­сы­щен­но­сти и вяло­сти моло­дежи выс­ших клас­сов? И в конце кон­цов, не в нем ли заклю­чается одно из усло­вий, пло­дя­щих ту нрав­ствен­ную дряб­лость, то постыд­ное пора­бо­ще­ние при­выч­кам раз­вле­че­ния, рос­коши и ком­форта, кото­рое гне­тет и губит совре­мен­ное боль­шин­ство? Обо всем этом здесь рас­про­стра­няться не место, но обо всем этом при­гла­шаю поду­мать моих читателей.

Нако­нец, мне оста­ется предот­вра­тить одно не­доразумение, к коему может подать повод появ­ле­ние в печати этого днев­ника. Я в нем с любо­вью изоб­разил свет­лый, радост­ный момент в жизни сложив­шейся около меня сель­ской школы. Но я далек от мысли реко­мен­до­вать кому-либо под­ра­жа­ние ее устрой­ству, ее поряд­кам. Татев­ской школе недо­стает глав­ного эле­мента бла­го­твор­ного вли­я­ния на окру­жающую среду — эле­мента проч­но­сти. Школа, в коей уче­ние нико­гда не пре­ры­ва­ется; школа, еже­годно выпус­ка­ю­щая учи­те­лей и пло­дя­щая вокруг себя дру­гие школы; школа, удер­жи­ва­ю­щая в своих сте­нах тех уче­ни­ков, кото­рых, по их спо­соб­но­стям и семей­ному поло­же­нию, жела­тельно напра­вить на иную дея­тель­ность, чем зем­ле­дель­че­скую, и гото­вя­щая их к раз­но­об­раз­ным жиз­нен­ным попри­щам,— такая школа реши­тельно непо­сильна одному чело­веку, и школа Татев­ская неми­ну­емо должна в близ­ком буду­щем закрыться или обра­титься в школу самую зауряд­ную. Лишь необы­чай­ное сте­че­ние благо­приятных обсто­я­тельств поз­во­лило ей просущество­вать в тепе­реш­нем своем виде две­на­дцать лет. Дра­гоценная помощь вос­пи­тан­ных шко­лой учи­те­лей из кре­стьян весьма непро­дол­жи­тельна, ибо эти моло­дые люди, достиг­нув пол­ного умствен­ного и нрав­ственного раз­ви­тия, женятся, а рабо­тать плодотвор­но в школе с обще­жи­тием может только учи­тель холо­стой, коего жизнь при­над­ле­жит школе без остат­ка. Дело это весьма ответ­ствен­ное и слож­ное и тре­бует тру­дов, кото­рые не могут быть опла­чены ника­кими день­гами, но кото­рые можно с радо­стью нести всю жизнь… Школы, подоб­ные Татев­ской, могут являться лишь в виде ред­ких ис­ключений, все­гда будут иметь харак­тер оди­ноч­ных опытов…

Но, по силе вещей, во всей север­ной Рос­сии не пред­ви­дится вре­мени, где бы сель­ские школы могли обой­тись без школь­ных обще­жи­тий в той или иной форме, ибо редко воз­можны в ней зна­чи­тель­ные скоп­ле­ния зем­ле­дель­че­ского насе­ле­ния, ибо суро­вый кли­мат не поз­во­ляет детям ходить в школу на рас­стояние, пре­вы­ша­ю­щее 3—4 версты.

Кому же взять на себя попе­че­ния об этих обще­житиях? Где мате­ри­аль­ные и нрав­ствен­ные силы, спо­соб­ные посто­янно и повсе­местно справ­ляться с этою задачею?

Не сомне­ва­юсь, что силы эти кро­ются в наших мона­сты­рях. Живое мона­ше­ство — необ­хо­ди­мый орган вся­кой живой церкви, а Цер­ковь наша жива. В толпе сми­рен­ных, мало­гра­мот­ных тру­же­ни­ков, посто­янно выде­ля­ю­щихся из кре­стьян­ства, чтобы нести в мона­сты­рях всю тяжесть слож­ных обя­зан­но­стей инока, с каж­дым годом будут умно­жаться люди, твердо гра­мот­ные, про­шед­шие через пра­виль­ную школу. Они с радо­стью поне­сут и это послу­ша­ние. Воз­рождение обра­зо­ва­тель­ной, вос­пи­та­тель­ной дея­тельности мона­сты­рей при­вле­чет в их стены и нема­лое коли­че­ство людей, гораздо более образованных.

Ибо велико оба­я­ние общего, чистого дела, не уми­ра­ю­щего со смер­тью отдель­ных дея­те­лей. Вели­ко оба­я­ние нрав­ствен­ной сво­боды, дости­жи­мой только через отре­че­ние от мно­гого. Немно­гим посильна дея­тель­ность оди­но­кая. Немно­гим доступны выс­шие сту­пени жизни созер­ца­тель­ной. Но люди, му­чимые потреб­но­стью отда­вать себя без остатка слу­жению Богу и ближ­нему, все­гда были, есть и будут. Нет более пол­ного соче­та­ния этих двух слу­же­ний, чем хри­сти­ан­ское учи­тель­ство, то учи­тель­ство, кото­рое не пола­гает своим тру­дам ни меры, ни конца, кото­рое при­ла­гает к мило­стыне духов­ной див­ные слова Пуш­кина о мило­стыне вещественной:

Тор­гуя сове­стью пред блед­ной нищетою,

Не сыпь даров своих рас­чет­ли­вой рукою —

Щед­рота пол­ная угодна небесам.

В день Страш­ного Суда,

подобно ниве тучной,

о, сея­тель благополучный,

Сто­ри­цею воз­даст она твоим трудам.

Но если, пожа­лев зем­ных тру­дов стяжанья,

Вру­чая нищему ску­пое подаянье,

Сжи­ма­ешь ты свою завист­ли­вую длань —

Знай, все твои дары, подобно гор­сти пыльной,

Что с камня моет дождь обильный.

Погиб­нут,— Гос­по­дом отверг­ну­тая дань!

Днев­ни­ко­вые записи С. Рачин­ского отно­сятся к     1886 году; напе­ча­таны в «Рус­ском вест­нике» за

1887 г. (ноябрь — декабрь). Текст вос­про­из­во­дится по: С. А. Рачин­ский. Сель­ская школа. Сбор­ник ста­тей. Спб., 1902. С. 124—186

Азбука хри­сти­ан­ства

«Из всех книг, напи­сан­ных руками человечески­ми, ни одна, не исклю­чая даже Еван­ге­лий, не поло­жила на хри­сти­ан­ское чув­ство и созна­ние печати, столь неиз­гла­ди­мой, столь повсе­мест­ной, столь власт­ной, как именно Псал­тирь. Самая про­ро­че­ская из про­ро­че­ских книг, она стала азбу­кой хри­сти­ан­ства. В то же время она оста­ется вен­цом молит­вен­ного пес­но­пе­ния, недо­ся­га­е­мым образ­цом, неис­ся­ка­е­мым источ­ни­ком, пита­ю­щим поэ­ти­че­ское твор­че­ство двух тысячелетий».

С. А. Рачинский

Василий Пустошкин

Педагогическая деятельность о. Иоанна Кронштадтского

Скоро к мно­го­чис­лен­ным забо­там доро­гого ба­тюшки о. Иоанна при­со­еди­ни­лась новая. С 1857 года он начал давать уроки Закона Божия в Кронштадт­ском город­ском учи­лище. В 1862 году откры­лась в Крон­штадте клас­си­че­ская гим­на­зия. Когда о. Иоанну была пред­ло­жена в этой гим­на­зии законоучитель­ская долж­ность, он с радо­стью согла­сился. Радость эта объ­яс­ня­ется сле­ду­ю­щим обсто­я­тель­ством. О. Иоанну, с откры­тием гим­на­зии, пред­став­ля­лась воз­можность руко­во­дить детьми до зре­лого воз­раста, когда из ребенка уже фор­ми­ру­ется взрос­лый чело­век, буду­щий член общества.

Отец Иоанн очень любил цветы.

Давно сде­лано наблю­де­ние, что кто любит цветы, любит и детей. Едва ли это наблю­де­ние слу­чай­ное. Любовь к цве­там, насто­я­щая любовь, забот­ли­вая, тро­гательная, неж­ная, почти молит­вен­ная, гово­рит о серд­це с сильно раз­ви­тым тяго­те­нием к чистому, нетрону­тому, невин­ному. Дети в семье — это то же, что бед­ные лан­дыши в при­роде. Это остатки пер­во­быт­ного рая, послед­ние следы погиб­шей непо­роч­но­сти, чистое и кра­си­вое среди гряз­ного и часто безобразного.

Но цветы — это только сим­вол красоты.

Дет­ская душа — живая Божья красота.

Как только после этого мог достой­ный Богоно­сец, о. Иоанн, не любить детей.

В школу о. Иоанн, по соб­ствен­ным его сло­вам, всту­пил как дела­тель в питом­ник душ.

Вот соб­ствен­ное срав­не­ние о. Иоанна.

«Как при­ятно садов­нику или люби­телю комнат­ных рас­те­ний видеть, что их рас­те­ния хорошо рас­тут, зеле­неют, дают цветы или плоды и воз­на­граж­дают их труды! Как они удва­и­вают тогда свое усер­дие в уха­жи­ва­нии за ними! И землю каж­до­годно под ними пере­ме­няют, если это ком­нат­ные рас­те­ния, и поли­вают тща­тельно и вовремя, а сухие веточки или пожел­тев­шие листочки обры­вают, чтобы они и мес­та не зани­мали на стебле рас­те­ния, и не безобрази­ли его собою, да и соков его напрасно в себя не тянули. Зато и посмот­реть мило на эти рас­те­ния! Цве­точки-то какие, напри­мер, у оле­андры, у розы,— нашей рус­ской и китай­ской,— гля­дишь, не на­глядишься и ска­жешь: дивен Ты, Созда­тель наш, не только в чело­веке,— в Твоем образе и подо­бии, но и в рас­те­ниях без­душ­ных, и в цве­точ­ках дре­вес­ных. Впро­чем, что нам много гово­рить о рас­те­ниях и цве­тах? Они все-таки дерево, сено,— как ни хоро­ши. А вот вы, детки, наши рас­те­ния или лучше — Божьи, без­цен­ные. Вы — наши цветы. То, что ска­зано об них, надо при­ло­жить и к вам».

И как любовно уха­жи­вал за сво­ими Христо­выми цве­тами вос­пи­тан­ный во Хри­сте «вер­то­гра­дарь»!

Вос­пи­ты­вать души — такова была задача, ко­торую поста­вил себе новый зако­но­учи­тель. Его взгляды на пре­по­да­ва­ние в это время были до­вольно опре­де­лен­ные. Он заяв­лял не раз, что зада­ча каж­дого пре­по­да­ва­теля дать уче­ни­кам опреде­ленный, неис­че­за­ю­щий, проч­ный фонд, на кото­ром он сам будет стро­ить впо­след­ствии проч­ное зда­ние разум­ного жизнепонимания.

Пред­ла­га­е­мое повест­во­ва­ние о зако­но­учи­тель — ской дея­тель­но­сти о. Иоанна не без вни­ма­ния может быть про­чи­тано и совре­мен­ными зако­но­учи­те­лями. Умно­же­ние заба­сто­вок, а также иных гре­хов и без­законий совре­мен­ного уча­ще­гося юно­ше­ства в зна­чительной сте­пени объ­яс­ня­ется неудовлетворитель­ной поста­нов­кой зако­но­учи­тель­ства в наших шко­лах. Ныне питом­цам в школе хотят уси­ленно дать рели­ги­оз­ное про­све­ще­ние. Но «школа не дала мне Цель­ного хри­сти­ан­ского миро­воз­зре­ния,— пишет один из питом­цев свет­ской школы,— не дала мне ясного пони­ма­ния хри­сти­ан­ской жизни, строй­ной системы хри­сти­ан­ской нрав­ствен­но­сти. Про­ходя курс гим­на­зии, я узнал несколько рас­ска­зов из жизни вет­хо­за­вет­ных пат­ри­ар­хов, без вся­кого объ­яс­не­ния глу­бо­кого, внут­рен­него зна­че­ния их при­мера для нас, узнал несколько чудес­ных при­ме­ров из жизни про­ро­ков и не слы­шал ни малей­шего намека на содер­жа­ние наи­бо­лее заме­ча­тель­ных из про­ро­че­ских книг,— ни одного слова из этих стра­ниц, пол­ных жгу­чего вдох­но­ве­ния, кото­рые писали эти сосу­ды Свя­того Духа: Исаия, Иере­мия, Иезе­ки­иль, Ездра, когда Дух Божий был в них. Узнал о чуде­сах, сопро­вож­дав­ших рож­де­ние и кон­чину Гос­пода на­шего Иисуса Хри­ста, и не полу­чил ясного понима­ния гро­мад­ного зна­че­ния неис­чер­па­е­мого содержа­ния нагор­ной беседы Спа­си­теля в Еван­ге­лии от Иоанна и Апо­столь­ских посла­ний… Слу­шая лек­ции бого­сло­вия в Уни­вер­си­тете, я позна­ко­мился со взгля­дами вра­гов Боже­ствен­ного Откро­ве­ния и опять-таки не при­об­рел ника­ких поло­жи­тель­ных зна­ний. Нет, совре­мен­ная школа не дает позна­ний воли Бога Живого, не дает и пони­ма­ния того, как жить по вере и тво­рить добро; не отве­чает ни на основ­ной миро­вой вопрос о том, что есть истина, ни на насущ­ный жиз­нен­ный вопрос о том, как жить».

Не коли­че­ство, а проч­ность усво­ен­ного важна. Отец Иоанн ука­зы­вает и то, где, как, какими сред­ствами при­об­ре­та­ется эта проч­ность. Сред­ство это соеди­нить зна­ние с душой, слить со всем ее пре­жним духов­ным содер­жа­нием так, чтобы зна­ние рас­тво­ри­лось, вошло как новое, посто­ян­ное каче­ство духа,— пре­по­да­вать только то, что может быть ус­воено, пере­ра­бо­тано душой, умом и серд­цем, а не одной памятью.

«Душа чело­ве­че­ская по при­роде про­ста,— пи­шет он,— и все про­стое легко усво­яет себе, обра­щает в свою жизнь и сущ­ность, а все хит­ро­спле­те­ния оттал­ки­вает от себя, как несвой­ствен­ное ее при­роде, как без­по­лез­ный сор. Мы все учи­лись. Что же оста­лось в нашей душе из всех наук? Что вре­за­лось неиз­гла­димо в сердце и память? Не с дет­ской ли про­сто­той пре­по­дан­ные истины? Не сором ли ока­залось все, что было пре­по­дано искус­ственно, без­жизненно? Не напрасно ли потра­чено время на слиш­ком муд­рые уроки? Так,— это вся­кий из нас испы­тал на себе. Зна­чит, тем ося­за­тель­нее вся­кий дол­жен убе­диться в необ­хо­ди­мо­сти про­стого препо­давания, осо­бенно малым детям… Не в том сила, чтобы пре­по­дать много, а в том, чтобы пре­по­дать немно­гое, но суще­ственно нуж­ное для уче­ника в его положении».

Этот взгляд уже руча­ется за то, что уроки нового учи­теля будут педа­го­ги­че­ски разумны. Но о. Иоанн не был про­сто пре­по­да­ва­те­лем, он хорошо созна­вал отли­чие зако­но­учи­теля от преподавателя.

Все, что нужно от пре­по­да­ва­теля, нужно законо­учителю, но здесь нужен еще боль­шой, существен­ный при­да­ток, нужно мно­гое, без чего может обой­тись про­стой учитель.

«Закон Божий не есть пред­мет преподава­ния» — вот основ­ное поло­же­ние зако­но­учи­тель­ства о. Иоанна.

Мы не знаем зако­но­учи­теля, кото­рый бы в та­кой мере, как о. Иоанн, усвоил свя­тое пра­вило, дан­ное в пре­крас­ной книге «Уче­нье и учитель».

«Ты пре­по­да­ешь детям Закон Божий… Боль­ше всего бере­гись делать из Еван­ге­лия учеб­ную книгу; это — грех. Это зна­чит — в ребенке обес­це­ни­вать для чело­века книгу, кото­рая должна быть для него сокро­ви­щем и руко­вод­ством целой жизни. Страшно должно быть для сове­сти разби­вать слово жизни на без­душ­ные кусочки и делать из них мучи­тель­ные вопросы для детей. При­сту­пать с речами о Еван­гель­ских сло­вах к детям и вызы­вать у них ответы — для этого потребна душа, чут­кая к ощу­ще­ниям дет­ской души,— но, когда при­сту­пают к делу с одной меха­ни­кой про­грамм­ных вопро­сов и ста­вят циф­ро­вые отметки за ответы на вопросы, ино­гда нелов­кие и непо­нят­ные ребенку, — вызы­вая вол­не­ние и слезы, — грех при­ни­мают себе на душу экза­ме­на­торы, и можно ска­зать о них: не веда­ют, что тво­рят с душою ребенка».

«Есть какое-то лице­мер­ное обо­льще­ние в школь­ном деле, когда Закон Божий и соеди­нен­ное с ним вну­ше­ние начал нрав­ствен­но­сти состав­ляет лишь один из пред­ме­тов учеб­ной про­граммы. Как будто нечего больше желать и тре­бо­вать для нравствен­ной цели, — как иметь налич­ность той или дру­гой циф­ро­вой отметки за ответы в пред­мете, называе­мом Зако­ном Божиим. Есть в школе законоучи­тель, есть про­грамма, есть балл, пока­за­тель зна­ния — и всё. Резуль­таты такой поста­новки уче­ния поис­тине чудо­вищ­ные. Есть учеб­ники, в коих по пунк­там озна­чено, что тре­бу­ется для спа­се­ния души чело­века, и экза­ме­на­тор сбав­ляет цифру балла тому, кто не может при­пом­нить всех пунк­тов… Где, нако­нец, и прежде всего — вера, о коей мы лице­мерно заботимся?»

И отец Иоанн учил Закону Божию, Евангель­скому закону, а не тек­стам, хотя и больше всего ценил под­лин­ный Еван­гель­ский текст; — у него на уро­ках изу­ча­лась исто­рия Цар­ства Божия на земле, а не исто­рия царей Изра­иль­ских. Он при­зван был про­све­тить сердце и больше всего забо­титься о том, чтобы прежде всего Еван­ге­лие было усво­ено серд­цем учеников.

«При обра­зо­ва­нии юно­ше­ства о чем надо больше всего ста­раться? О том, чтобы стя­жать ему про­све­щен­ные очеса сердца. Не заме­ча­ете ли, что сердце наше — пер­вый дея­тель в нашей жизни, и во всех почти позна­ниях наших зре­ние серд­цем извест­ных истин (идея) пред­ше­ствует умственно­му позна­нию. Бывает так при позна­ниях: сердце видит разом, нераз­дельно, мгно­венно; потом этот един­ствен­ный акт зре­ния сер­деч­ного пере­да­ется уму и в уме раз­ла­га­ется на части; явля­ются отде­лы: преды­ду­щее, после­ду­ю­щее; зре­ние сердца в уме полу­чает ана­лиз свой. Идея при­над­ле­жит сер­дцу, а не уму,— внут­рен­нему чело­веку, а не внеш­нему. Поэтому весьма важ­ное дело — иметь про­свещенные очеса сердца при всех позна­ниях, осо­бенно при позна­нии истин веры и пра­вил нравственности».

Он гово­рил о том, чем жил. Еван­ге­лие — это Живой завет Хри­ста. Дети не могут не слу­шать со свя­тым вни­ма­нием слов Хри­ста. Их душа еще слиш­ком близка, слиш­ком род­ственна «небес­ным зву­кам», чтобы быть к ним холодной.

Если дети могут не слу­шать «Закона Божия», то только потому, что он пре­по­да­ется так же, как и вся­кий пред­мет, то есть с лег­кой сдер­жан­ной ску­кой или с холод­ной доб­ро­со­вест­но­стью. Такое препо­давание уби­вает «Еван­ге­лие», застав­ляет уче­ни­ков видеть в сло­вах этой книги «слова, кото­рые нужно выучить»; при этих усло­виях, конечно, дело погибло.

Отец Иоанн не мог так читать. Он пере­да­вал слова Хри­ста именно как заве­ща­ние учи­теля-Бога. Его голос, лицо — всё гово­рило, как дороги, как свя­ты, как нужны для жизни эти заветы, и дети слуша­ли и «сла­гали слова в сердце своем».

У вели­кого чудо­творца о. Иоанна не было не­способных,— его беседы запо­ми­на­лись навсе­гда и почти оди­на­ково силь­ными и сла­быми. Были такие, кото­рые не сразу умели пере­дать содер­жа­ние бесед о. Иоанна, но не было таких, кото­рые не при­ни­мали в свою душу этого содер­жа­ния. Все вни­ма­ние до­рогого батюшки направ­лено было не столько на то, чтобы заста­вить запом­нить, сколько — чтобы пле­нить в послу­ша­ние хри­сти­ан­ским заве­там души детей, напол­нить их теми свя­тыми обра­зами, какими была полна его душа. Этого он и ста­рался достиг­нуть чте­нием Писа­ния и Библии.

Эти чте­ния, рас­ска­зы­вает один уче­ник отца Иоанна, настолько нас инте­ре­со­вали и зани­мали, что мы про­сили обык­но­венно книги эти с собой на дом. И о. Иоанн все­гда при­но­сил с собой на запас много отдель­ных житий, кото­рые сей­час же расхва­тывались. Маль­чик бережно пря­тал такую книжку в ранец, а вече­ром, выучив свои уроки, он соби­рал своих домаш­них и читал им ее вслух.

— Батюшка, я про­чел житие св. муче­ницы Парас­кевы,— гово­рит через день-два маль­чик,— дайте мне теперь дру­гую книжку.

И брали, и читали не за страх — а по любви и к батюшке, и к тому, чему он учил. А читая, переде­лывались, и душа их, дей­стви­тельно, скла­ды­ва­лась по образцу людей силь­ных и духом, и верой.

«Я,— пишет тот же сви­де­тель,— глу­боко убеж­ден, что мно­гие из уче­ни­ков вно­сили свою доб­рую рели­ги­оз­ность, вос­пи­тан­ную в них на уро­ках отца Иоанна, даже домой и, несо­мненно, должны были вли­ять на своих мень­ших, по край­ней мере, бра­тьев и сестер. Я лично, напри­мер, мог бы засвидетель­ствовать, что моя тетка, люте­ранка по происхожде­нию, совер­шенно неза­ви­симо даже от меня, слу­шая только посто­янно мои рас­сказы о Батюшке, его уро­ках и бесе­дах, заметно ста­но­ви­лась все более ре­лигиозной, мои малень­кие сестры и брат воспитыва­лись впо­след­ствии ею совер­шенно иначе, чем я, семь-восемь лет тому назад: их она выучила молиться в самом ран­нем воз­расте, посто­янно твердя им о Боге и о том, что нужно Его бояться».

Тем более, конечно, воз­дей­ство­вали беседы о Иоанна на самих уче­ни­ков, его про­по­веди и нази­дания, отме­чен­ные именно душев­но­стью тона, ка­кой-то осо­бен­ной сер­деч­но­стью, непо­сред­ствен­ным духов­ным еди­не­нием его с сво­ими слу­ша­те­лями, при его заме­ча­тельно выра­зи­тель­ном, отчет­ли­вом и чуж­дом вся­кой сухо­сти чте­нии, глу­боко запа­дали в душу детей, уми­ляли так же, как и толпы народа, стремив­шиеся к вели­кому пра­вед­нику полу­чить от него бла­гословение, нази­да­ние или поучение.

Конечно, уче­ники поль­зо­ва­лись доб­ро­той отца Иоанна и ино­гда ман­ки­ро­вали, не учили уро­ков, но от этого дело стра­дало мало. Все усво­я­лось во время самых уро­ков; кроме того, к экза­мену гото­ви­лись все, да и за год упу­ще­ния были не часты.

«Батюшка почти нико­гда,— читаем все у того же В‑на,— не ста­вил нам дур­ных отме­ток, иметь даже «три» по Закону Божию у нас счи­та­лось боль­шим сты­дом и позо­ром; не знав­шие его урока боя­лись или, вер­нее, как-то сты­ди­лись его, несмотря даже на то, что ни у одного учи­теля нельзя было так легко «отде­латься», под пред­ло­гом вче­раш­ней или сего­дняш­ней болезни, да и вообще о каких-либо дис­ци­пли­нар­ных взыс­ка­ниях, про­из­ве­ден­ных по его ини­ци­а­тиве, мы поло­жи­тельно нико­гда не слыхали.

Но,— повто­ряю,— его боя­лись в этом слу­чае и ста­ра­лись лучше уйти как-нибудь с урока, чем заявить ему прямо в лицо о своих «ува­жи­тель­ных при­чи­нах» незна­ния задан­ного урока. Один из моих това­ри­щей на выпуск­ном уже экза­мене, вслед­ствие раз­ных слу­чай­ных пре­пят­ствий для над­ле­жа­щей под­го­товки, отве­тил очень дурно по своим биле­там; о. Иоанн настоял все-таки на том, чтобы ему было постав­лено «четыре», в виду его при­ле­жа­ния и ус­пешности в тече­ние гим­на­зи­че­ского курса. Однако, тому про­шло уже несколько лет, а това­рищ мой и теперь бы с тру­дом решился пока­заться на глаза сво­ему доб­рому защит­нику; по край­ней мере, вплоть до отъ­езда сво­его из Крон­штадта, он избе­гал встре­чи с батюш­кой, находя, что он «поло­жи­тельно обес­славил послед­него перед всеми при­сут­ству­ю­щими своим дур­ным отве­том и не оправ­дал его доверия».

Были в жизни детей и грехи, и паде­ния. Отец Иоанн сле­дил за этими паде­ни­ями и при­хо­дил на помощь, когда она была нужна.

«Я,— пишет уже ука­зан­ный уче­ник,— посту­пил в пер­вый класс гим­на­зии в 1887 году. Отец Иоанн пре­по­да­вал Закон Божий во всех восьми клас­сах. Таким обра­зом, я сразу из дому очу­тился на школь­ной ска­мье, под его рели­ги­оз­ным вли­я­нием. Нужно заме­тить, что дома, в силу особо сложивших­ся усло­вий моего вос­пи­та­ния, я рос до поступ­ле­ния в гим­на­зию почти совсем без пони­ма­ния элементар­ных основ Пра­во­слав­ной веры: в цер­ковь не ходил, молитв нико­гда не читал, хотя знал их, гото­вясь к при­ем­ному экза­мену в гим­на­зию, нако­нец, не имел самого про­стого дет­ского страха к имени Божиему.

И вот один слу­чай на уроке у отца Иоанна, в пер­вом же классе, сразу устре­мил мою дет­скую голо­ву к позна­нию, хотя и смут­ному еще, имени Бога и страха к Нему.

Как сей­час помню, вхо­дил Батюшка к нам в класс; мы (до 50 маль­чи­ков), по обык­но­ве­нию, по­дошли один за дру­гим к его руке и, полу­чив от него бла­го­сло­ве­ние, встали затем на молитву, после кото­рой начался урок. Как все­гда, Батюшка спро­сил сна­чала урок у неко­то­рых из тех уче­ни­ков, кото­рые сами вызы­ва­лись отве­чать не по класс­ному журна­лу. Батюшка под­хо­дил прямо к извест­ному уче­нику и спра­ши­вал его урюк. Подо­шел он, нако­нец, к моему соседу. Когда послед­ний стал отве­чать, то отец Иоанн встал рядом с ним у парты, очу­тился ко мне почти совсем спи­ною. Вос­поль­зо­вав­шись этим, я занялся со вто­рым своим сосе­дом бол­тов­ней и затем, увлек­шись, допу­стил шалость, грубо непри­лич­ную и без­нравственную, хотя, по правде, я плохо созна­вал, что делаю. В это время слышу голос батюшки: Поди-ка сюда. И…— Пони­мая очень смут­но, правда, зна­че­ние своей шало­сти, я, ни жив ни мертв, под­ни­ма­юсь с места и иду вслед за Батюш­кой мимо всех парт к кафедре. Здесь он тихим ласко­вым голо­сом стал рас­спра­ши­вать меня, что такое я делаю и кто меня этому научил. Я ска­зал, что меня научили этому улич­ные мальчики.

Тогда Батюшка, смотря на меня своим дол­гим, пыт­ли­вым взо­рюм, пока у меня, нако­нец, невольно не высту­пили слезы на гла­зах, спро­сил приблизитель­но так: А ты Бога не боишься? Тебе разве не страшно, что Он тебя нака­жет за твои шало­сти на уро­ках Его закона? Смотри же, больше не шали, а то, ведь, Он все видит.

Я смот­рел упорно вниз, мол­чал и, нако­нец, стал всхли­пы­вать, прося у Батюшки про­ще­ния. В это время раз­дался зво­нок, и урок дол­жен был кон­читься. Все встали на молитву, и Батюшка велел мне про­честь сна­чала молитву Гос­подню и «Пре­святая Тро­ице», а затем «Бла­го­да­рим Тебе, Созда­телю» (чита­е­мую обык­но­венно дежур­ным в клас­се). После молитвы он погла­дил меня по голове и, вну­шая еще раз нико­гда больше не шалить, благо­словил меня и вышел из класса, окру­жен­ный всеми моими това­ри­щами, снова подо­шед­шими к нему под бла­го­сло­ве­ние. Этот слу­чай,— закан­чи­вает свиде­тель,— сразу сде­лал из меня (а может быть, и не из одного) маль­чика, начав­шего дет­ским разу­мом и душою веро­вать в Бога и бояться Его имени. Во­обще, я не мало помню при­ме­ров того, как путем крат­кого обык­но­вен­ного, часто стро­гого, отрывисто­го, но все­гда душев­ного нази­да­ния отец Иоанн умел кос­нуться самой живой струны в духовно­неразвитом и нередко уже испор­чен­ном орга­низме и исце­лить послед­ний, увра­че­вав в нем ту или дру­гую нрав­ствен­ную ранку».

По-види­мому, Батюшка ска­зал то, что ска­зал бы на его месте вся­кий, но вот обы­ден­ный слу­чай за­помнился навсе­гда и более, чем запомнился.

Что же тут вызы­вает нрав­ствен­ную перемену?

Такой пере­во­рот про­из­вел голос о. Иоанна, та жалость, кото­рая зве­нела в его голосе, отра­зи­лась в его гла­зах и пере­да­ва­лась детям вме­сте с этим лас­ковым при­кос­но­ве­нием руки «батюшки».

Были слу­чаи, когда о Иоанн был даже строг. «В пятом классе у нас был некто М., юноша лет 16, крайне лени­вый и испор­чен­ный. Мы учили кате­хизис. На одном из уро­ков, посвя­щен­ном, по пово­ду­пер­вого члена Сим­вола веры, опре­де­ле­нию Бога как Духа, вдруг среди урока М. встает с сво­его места и резко заяв­ляет батюшке о том, что он отка­зывается при­знать это опре­де­ле­ние. В классе во­царилась гро­бо­вая тишина.

Без­бож­ник! Изу­вер! — вос­клик­нул вдруг о. Иоанн, про­ни­зы­вая М. своим рез­ким и упор­ным взгля­дом,— а ты не боишься, что Гос­подь лишит тебя языка за твое юрод­ство? Кто про­из­вел тебя на свет?

Отец с мате­рью,— отве­чал глу­хим голо­сом М.

А кто про­из­вел самый свет? Кто создал все види­мое и невидимое?

М. мол­чал.

Моли­тесь, дети,— обра­тился тогда Батюш­ка ко всему классу,— моли­тесь со всем усер­дием и верою!

По окон­ча­нии урока М. был позван к Батюш­ке в учи­тель­скую. О чем гово­рил он с М. с глазу на глаз, мы не знаем, но М. вышел взвол­но­ван­ным и навсе­гда новым».

Были слу­чаи, когда совет гим­на­зии делал поста­новление об уволь­не­нии какого-нибудь нетер­пи­мого уче­ника. Тогда отец Иоанн упра­ши­вал отдать «не- клю­чи­мого раба» на поруки ему. Отда­вали, и нужно было видеть, с каким тре­вож­ным вни­ма­нием наблю­дал отец Иоанн за вве­рен­ной ему душой. Он сле­дил за ним, как за боль­ным рас­те­нием, наблю­дал за каж­дым нездо­ро­вым дви­же­нием и «выха­жи­вал».

Боль­шей частью, конечно, и болезнь ока­зы­ва­лась не доста­точно серьез­ной. Это было дет­ское упор­ство, кото­рое не хотело сло­миться перед при­ка­зом, окри­ком, угро­зой, но легко скло­ня­лось перед прось­бой, лас­ко­вым упре­ком, молитвой.

Бывали, конечно, и слу­чаи дей­стви­тель­ной порчи, от дур­ного воз­дей­ствия среды, роди­те­лей. Здесь было больше труда, но ласка, кото­рая для этих детей — то же, что солнце для рас­те­ния,— вра­зум­ляла душу, еще не сло­мив­шу­юся совсем, и спа­сала. Через не­сколько меся­цев быв­ший «нетер­пи­мый уче­ник» ста­новился дру­гим, новым.

Много помо­гала о. Иоанну исповедь.

Здесь он бесе­до­вал с дет­ской душой в минуты, когда дет­ская душа была всего ближе к Богу, в минуты подъ­ема, когда чело­век искренно желает осво­бо­диться от вся­кой грязи; о. Иоанн в это время мог наблю­дать, где опас­ность для самих кор­ней души, и лечил их, поль­зу­ясь всей силой сво­его оба­яния и молитвы.

В резуль­тате он стал дей­стви­тельно духов­ным отцом своих детей.

А раз уста­но­ви­лись связи в гим­на­зии, они пере­шли и за пре­делы ее; уче­ники отца Иоанна учи­лись у него и вне уро­ков. Они любили его службу.

«Я помню,— пишет И‑ин,— с какою готовно­стью мы посе­щали дум­скую цер­ковь и цер­ковь в «Доме тру­до­лю­бия», где он слу­жил чаще, чем в соборе; нередко, впро­чем, неко­то­рые из нас, идя ут­ром в гим­на­зию, захо­дили в собор, где о. Иоанн после утрени молился за тех, кто к нему при­ез­жал за сове­том или помо­щью, и мы сами бывали тогда сви­де­те­лями того, какая глу­бо­кая вера в спаситель­ность батюш­ки­ных молитв перед Гос­по­дом не толь­ко духовно под­ни­мала этих людей, но увра­че­вала и физи­че­ские их страдания».

Еще более, конечно, дей­ство­вал на детей при­мер необы­чай­ной, свя­той жизни законоучителя.

«У нас было немало казен­ных пан­си­о­не­ров ино­го­род­них, кото­рые по недо­статку средств долж­ны были оста­ваться вдали от род­ных, в сте­нах гим­назии, даже по боль­шим празд­ни­кам. Этих-то бед­няков обьж­но­венно выру­чал тот же Батюшка, снаб­жая их день­гами на дорогу к род­ным и обратно.

А кому из нас была не известна нико­гда не оску­де­ва­ю­щая рука Батюшки, кото­рая утерла на сво­ем веку немало слез раз­лич­ным бед­ня­кам и сирым?!

Еще не имея в своем рас­по­ря­же­нии боль­ших средств — в пер­вые годы моего пре­бы­ва­ния в гим­назии,— он делился со всеми бед­ня­ками у себя, в Крон­штадте, послед­ним; нередко обма­ны­ва­ясь в лю­дях, он, по-види­мому, нико­гда не терял в них веры, а напро­тив, в нас, в уче­ни­ках своих, воз­жег яркий све­тильник этой самой веры, пока­зы­вая нам еже­дневно своим соб­ствен­ным при­ме­ром обя­зан­ность и посиль­ную воз­мож­ность каж­дого хри­сти­а­нина сле­до­вать еван­гель­ской запо­веди о любви к ближ­нему. Часто кто-нибудь из нас, во время урока, про­сил батюшку рас­ска­зать нам о том, у кого он бывает в Петер­бурге, зачем его туда все­гда зовут, и батюш­кины рас­сказы, сопро­вож­да­е­мые про­стыми нази­да­ни­ями о необходи­мости и могу­ще­стве молитвы, не только нас живо инте­ре­со­вали, но глу­боко уми­ляли, остав­ляя доб­рые следы на нашем миро­со­зер­ца­нии. Мы еже­дневно могли наблю­дать толпу народа, нуж­дав­шу­юся в бла­го­сло­ве­нии, поуче­нии, совете или помощи от наше­го Батюшки; его при­зы­вали на наших гла­зах и в бар­ские хоромы, и в убо­гую лачугу бед­няка, и нас живо все­гда тро­гали эти вза­им­ные отно­ше­ния между доб­рым пас­ты­рем и его паст­вой, для кото­рой он оста­вался и оста­нется навсе­гда тем же настав­ни­ком и духов­ным отцом, каким был для нас.

Дело вос­пи­та­ния и обу­че­ния детей, по убежде­нию отца Иоанна, дело «вели­кое и мно­го­труд­ное». Велико и ответ­ственно слу­же­ние настав­ника. «По­чтеннейшие сослу­живцы и доб­рые това­рищи! не излишне ныне нам напом­нить себе, что мы — Богу спо­спеш­ницы, сора­бот­ники у Бога; а эти дети — Божья нива. Божье стро­е­ние, нами воз­во­ди­мое,— так гово­рит он в одной из своих про­по­ве­дей пред нача­лом уче­ния.— Я, по дан­ной мне от Бога благо­дати, пола­гаю осно­ва­ние в серд­цах этих отро­ков, а вы воз­во­дите на нем каж­дый свои постро­е­ния… Итак, каж­дый смотри, КАК стро­ить,— гово­рит апо­стол Павел.— Строит ли кто на сем осно­ва­нии из золота или сребре, дра­го­цен­ных кам­ней, дров, сена, соломы, — каж­дого дело обна­жится во Вто­рое при­шествие Иисуса Хри­ста: ибо этот гроз­ный день все откроет, и огонь испы­тает дело каж­дого, каково оно есть, усердно ли, доб­ро­со­вестно ли, полезно ли дело, кото­рое он строил, устоит, тот поучит награду от пра­вед­ного Судии и Мздо­воз­да­я­теля. А у кого дело сго­рит, тот потер­пит урон (1 Кор. 3, 9—15). Ответ­ственно это слу­же­ние и по дру­гим соображе­ниям: «Граж­дане вве­ряют нашему попе­че­нию и руко­водству то, что для них есть самого дра­го­цен­ней­шего в жизни — детей своих, эти как бы сердца свои, и их взоры с надеж­дою устрем­лены на нас».

Ясно для о. Иоанна и то, чему нужно учить, глав­ным обра­зом, в школе. Вот его муд­рое слово об этом,— слово, кото­рое и в наши дни может быть поло­жено во главу всего вос­пи­та­ния и обу­че­ния юношества.

«Что мы хотим сде­лать из наших юно­шей? — спра­ши­вает о. Иоанн своих слу­ша­те­лей.— Всезна­ющих или мно­го­зна­ю­щих, уче­ных мужей?» И вот что отве­чает на эти вопросы муд­рый пас­тырь: «Слиш­ком этого недо­ста­точно: можно и весьма много знать, как гово­рится, про­гло­тить науку, быть весьма уче­ным чело­ве­ком и в то же время, увы, быть негод­ным чело­ве­ком и вред­ным чле­ном обще­ства. Не уче­ные ли, напри­мер, были фран­цуз­ские ком­му­ни­сты, оли­цетворявшие в себе так живо в про­шлую войну адских фурий? Не на уче­ной ли почве зарождают­ся люди с духом отри­ца­ния всего свя­того, отрица­ния самого Боже­ства, боже­ствен­ного Откро­ве­ния, чудес­ного, еди­ным Сло­вом сотво­рен­ного мира и всех существ види­мых и неви­ди­мых,— вообще чудес и даже Вос­кре­се­ния мерт­вых и жизни веч­ной? Не на уче­ной ли почве мы встре­чаем систе­ма­ти­че­ский раз­врат, дока­зы­ва­ю­щий нена­доб­ность бла­го­сло­ве­ния Церкви для сожи­тия и при­кры­ва­ю­щийся име­нем граж­дан­ского брака? Не в уче­ных ли, наи­боль­шею частью, голо­вах гнез­дятся лож­ные убеж­де­ния, что храм и Бого­слу­же­ние, даже Еван­ге­лие с его учени­ем, чуде­сами и нрав­ствен­ными пра­ви­лами суще­ствуют только для черни, но отнюдь не для уче­ных людей, у кото­рых будто бы есть важ­ней­шие заня­тия, более разум­ные? Горе нам, если бы из наших уче­ных заве­де­ний стали выхо­дить такие уче­ные, с такими лож­ными взгля­дами и поня­ти­ями о таких важ­ных пред­ме­тах. Но, конечно, по мило­сти Божией, с нами этого не будет: ибо вообще в учеб­ных заве­де­ниях дело обра­зо­ва­ния и вос­пи­та­ния постав­лено на пра­вильный и вер­ный путь.

Но что же мы хотим сде­лать из наших юно­шей? Полез­ных обще­ству чле­нов? Хорошо; но и этого мало: истинно полез­ные хри­сти­ан­скому обще­ству чле­ны могут быть только вос­пи­тан­ные в хри­сти­ан­ских пра­ви­лах, обы­чаях — хри­сти­ане или доб­рые сыны Пра­во­слав­ной Церкви. Зна­чит, нам нужно образо­вать не только уче­ных людей и полез­ных чле­нов обще­ства, но и — что всего важ­нее и нуж­нее,— доб­рых, бого­бо­яз­нен­ных христиан.

Это мы и стара­емся делать. Будем же питом­цам вну­шать, что все зна­ния науч­ные, без науки под­чи­не­ния вла­стям и уста­нов­лен­ным зако­нам и поряд­кам обще­ствен­ным, не при­не­сут им ника­кой пользы; что все науки имеют своим цен­тром и исход­ным нача­лом Бога и Его веч­ную пре­муд­рость, как души имеют своим пер­во­об­ра­зом Гос­пода Бога, создав­шего нас по образу и подо­бию Сво­ему, что сти­хий­ные зна­ния, каса­ю­щи­еся здеш­него мира, нужны только здесь на земле: с раз­рушением же сти­хий мира они пре­кра­тятся и за пре­де­лами гроба нашего нам будут не нужны; что позна­ние веры и запо­ве­дей Божиих, укло­не­ние от греха и доб­рая жизнь необ­хо­димы каж­дому чело­веку и здесь, и в буду­щей жизни… Будем учить их так, чтобы они любили всей душой и всем серд­цем Гос­пода и друг друга и не забыли, как ныне мно­гие забы­вают или отвер­гают, что за пре­де­лами вре­мени нахо­дится веч­ность,— за пре­де­лами види­мого мира — мир неви­ди­мый и веч­ный, пре­крас­ней­ший здеш­него, и за пре­де­лами смерти и могилы — жизнь без­смерт­ная, и после чест­ных тру­дов зем­ных, после доб­рой хри­сти­ан­ской жизни — веч­ное упо­ко­е­ние и бла­жен­ство на небе у Отца Небесного».

По мне­нию о. Иоанна, успеш­ным вели­кое дело вос­пи­та­ния юно­ше­ства может быть только тогда, когда все будут дружно и согласно рабо­тать на этой вели­кой и Божьей ниве. Что же должно объ­еди­нять всех учащих?

«Я есмь Альфа и Омега, начало и конец. Да будет же у всех нас нача­лом и кон­цом Гос­подь Все­дер­жи­тель, в дес­нице Коего все суще­ству­ю­щее: все умы, бла­го­на­ме­рен­ные изыс­ка­ния и откры­тия умов, от Кото­рого вся­кая наука и вся­кий доб­рый успех в нау­ках. В Боге все мы должны схо­диться, как ради­усы в цен­тре, от Бога полу­чать един­ство во взгля­дах и направ­ле­ниях, свет, теп­лоту и силу в заня­тиях, и при этом пре­крас­ном един­стве, с этим све­тильником, с теп­ло­той и энер­гией пре­по­да­вать раз­ные позна­ния детям, кото­рые гото­вятся сами неког­да стать на наши места или дру­гие, в иных сфе­рах. Много зна­чит един­ство во всех делах и отправле­ние от одного начала, равно как и воз­вра­ще­ние к еди­ному началу. Напро­тив, раз­но­гла­сие все более вре­дит делу. Если один пре­по­да­ва­тель гово­рит то, а дру­гой утвер­ждает про­тив­ное об одном и том же пред­мете, тогда в голо­вах уча­щихся про­ис­хо­дит ум­ственный хаос, без­по­лез­ное и вред­ное умни­ча­нье, сово­прос­ни­че­ство, в серд­цах раз­ру­ша­ется вера во все свя­тое, в самое Откро­ве­ние Божие, в Цер­ковь и во весь строй ее, в нра­вах явля­ется демо­ра­ли­за­ция, и труд самого бле­стя­щего обра­зо­ва­ния нередко раз­бивается вдре­безги. Наблю­де­ние и опыт подтверж­дают эти слова».

О. Иоанн глу­боко верит в то, что дей­стви­тельно так все и будет, что вос­пи­та­ние юно­ше­ства пой­дет пре­красно, «если все мы будем вести свое дело с мыс­лью о Боге, о важ­но­сти дела вос­пи­та­ния, ответ­ственного пред Богом, пред обще­ством и пред Ангела­ми этих детей, все­гда видя­щих лицо Отца Небес­ного (Мф. 18, 10); если, не наде­ясь на свои силы, все­гда сла­бые и хруп­кие, мы будем чаще испра­ши­вать на свое дело бла­го­сло­ве­ние и помощь свыше».

Ясен для о. Иоанна и ответ на дру­гой вопрос, весьма важ­ный в педа­го­ги­че­ском отно­ше­нии,— как учить. Вот его также весьма муд­рый и основатель­ный ответ на этот вопрос.

Он гово­рит: «Глав­ное, гос­пода пре­по­да­ва­тели, поза­бо­тимся о воз­мож­ной про­стоте и немно­го­слож­но­сти пре­по­да­ва­ния. Душа чело­ве­че­ская по приро­де про­ста и все про­стое легко усво­яет себе, обра­щает в свою жизнь и сущ­ность, а всё хит­ро­спле­тен­ное оттал­ки­вает от себя, как несвой­ствен­ное ее при­роде, как без­по­лез­ный сор. Мы все учи­лись. Что же оста­лось в нашей душе из всех наук? Что вре­за­лось у нас неиз­гла­димо в сердце и памяти? Не с дет­скою ли про­сто­тою пре­по­дан­ные истины? Не сором ли ока­за­лось все, что было пре­по­дано искус­ственно, без­жизненно? Не напрасно ли потра­чено время на слиш­ком муд­рые уроки? Так,— это вся­кий из нас испы­тал на себе. Зна­чит, тем ося­за­тель­нее вся­кий дол­жен убе­диться в необ­хо­ди­мо­сти про­стого пре­подавания, осо­бенно малым детям… Не в том ведь сила, чтобы пре­по­дать много, а в том, чтобы препо­дать немно­гое, но суще­ствен­ное, нуж­ное для уче­ника в его поло­же­нии. Область зна­ний без­гра­нична. Но область полез­ных и суще­ствен­ных необ­хо­ди­мых зна­ний огра­ни­чена. Из мно­же­ства доста­точно вы­брать строй­ную систему, сооб­ра­жен­ную с количе­ством дру­гих пред­ме­тов, кото­рые уче­ники должны будут изу­чать, и с коли­че­ством их пре­по­да­ва­ния. В про­тив­ном слу­чае мы будем раз­ру­шать труды один другого».

С вели­ким усер­дием и вели­кой радо­стью отец Иоанн при­нялся за свя­тей­шее дело зако­но­учи­тель- ства в гим­на­зии, за дело про­ве­де­ния в жизнь шко­лы хри­сти­ан­ских начал, за дело вос­пи­та­ния юноше­ства в пре­крас­ных граж­дан неба и земли. Среди гим­на­зи­че­ской моло­дежи он быстро снис­кал всеоб­щие симпатии.

И не муд­рено было их заво­е­вать чело­веку, серд­це кото­рого пла­ме­нело чистой, глу­бо­кой, посто­ян­ной любо­вью. Дей­стви­тельно, какая глу­бина любви слы­шится посто­янно в этих обра­ще­ниях к своим питомцам:

Здрав­ствуйте, любез­ные дети!

Здрав­ствуйте, дети!

Здрав­ствуйте, детки!

Здрав­ствуйте, доро­гие, без­цен­ные дети Отца Небесного!

Эта же сила любви посто­янно слы­ша­лась и в каж­дом отдель­ном обра­ще­нии отца Иоанна к тому или дру­гому сво­ему питомцу или ко всем питом­цам, взя­тым вме­сте. Вот обра­тите вни­ма­ние хотя бы на сле­ду­ю­щие строки. Как невы­ра­зимо про­сты и в то же время чару­юще увле­ка­тельны они.

«Вот вам, доро­гие, самое при­ят­ное, живое, утеши­тельное слово, не мое, а еван­гель­ское. Запом­ните его все и поло­жите глу­боко, глу­боко в сердце. Помните, как любил детей, любит их и теперь Сам Гос­подь Иисус Хри­стос; как строго запре­тил Он Своим уче­ни­кам, чтобы они не пре­пят­ство­вали им прихо­дить к Нему во вся­кое время, так как в их про­стых серд­цах почи­вает Бог; как обни­мал их, воз­ла­гал на них Свои пре­чи­стые руки и бла­го­слов­лял их. По­мните, говорю, зги доро­гие слова Еван­ге­лия, воодушев­ляйтесь и уте­шай­тесь ими; носите их в серд­цах своих и не будьте лег­ко­мыс­ленны, невни­ма­тельны и небла­го­нравны, чтобы не оскор­бить вам чем-либо любя­щего вас Спа­си­теля. Учи­тесь при­лежно Зако­ну Божию и всему полез­ному уче­нью. Не опус­кайте в вос­кре­се­нье и дру­гие празд­ники ходить в храм Божий, и никто, и ничто пусть не пре­пят­ствует вам в этом. В храме осо­бенно Бог при­ни­мает наши мо­литвы. Моли­тесь с сер­деч­ным вни­ма­нием дома и в классе. Молитва есть беседа детей с Отцом Небес­ным. Ува­жайте и любите началь­ни­ков и на­ставников ваших, кото­рые после роди­те­лей — ваши пер­вые доб­ро­же­ла­тели и бла­го­де­тели,— руководя­щие вас ко всему доб­рому и полез­ному. Ува­жайте и сами себя, не дово­дите себя до поступ­ков, унижаю­щих и без­че­стя­щих вас. Помните, что Гос­подь Иисус Хри­стос и теперь с вами все­гда, неви­димо. Сам учит вас неви­димо, внут­ренне, если только вы вниматель­ны. Вся­кою нау­кой доро­жите, вся­кую науку любите, потому что вся­кую науку открыл людям Гос­подь Бог, Источ­ник разума и пре­муд­ро­сти. Учи­тесь охотно и при­лежно. Когда будет вам трудно или скучно, об­ращайтесь смело с верою к Гос­поду Иисусу Хри­сту, любя­щему вас, и Он тот­час помо­жет вам. Он осо­бенно любит слу­шать дет­ские усерд­ные молитвы, как наи­луч­ший Отец. Любите и бере­гите друг друга. В дет­ских играх будьте скромны, сдер­жанны, осто­рожны, в про­тив­ном слу­чае можете друг другу на­нести ушибы, уве­чья. Вот вам несколько слов от меня, вашего зако­но­учи­теля. При­мите их с сер­деч­ною любо­вью, как я ска­зал их с любо­вью к вам, и да наста­вит вас Сам Дух Свя­тый — чрез наше немощ­ное руко­вод­ство — на всё доб­рое, полез­ное и святое».

Или вот еще обра­тите вни­ма­ние на слово отца Иоанна пред нача­лом уче­ния. Сколько задушевно­сти, сколько неж­но­сти, сколько тро­га­тель­ной любви к питом­цам слы­шится здесь. «Доро­гие, без­цен­ные дети Отца Небес­ного,— так начи­нает он это сло­во,— пре­успе­вайте в пре­муд­ро­сти и воз­расте и в любви у Бога и людей. Нач­нем, с Божией помо­щью, опять учить и учиться. Уте­шайте нас своим пове­де­нием и успе­хами. Этим вы доста­вите нам больше рев­но­сти и усер­дия зани­маться с вами. Мы — садов­ники, вы — рас­те­ния и цветы, а гим­на­зия — сад, пре­по­да­ва­ние — это поли­ва­ние, пере­вод из класса в класс — это пере­са­жи­ва­ние, пере­мена грунта, су­хие ветки и пожел­тев­шие листочки — это уче­ники недоб­рого пове­де­ния и без­успеш­ные в нау­ках, су­хие и без­п­лод­ные, как сухие ветви, а ино­гда жел­тые, как пожел­тев­шие листья, от того, что уро­дуют себя самих лено­стью, непо­слу­ша­нием или грубостью».

Видел о. Иоанн, что трудно по вре­ме­нам дет­кам, и он спе­шил к ним со сло­вом уте­ше­ния. «Не уны­вайте от одно­об­ра­зия и, по вре­ме­нам, труд­но­сти уче­нической жизни. Корень уче­ния горек, но плоды его сладки, гово­рит рус­ская посло­вица. При­ятно потом будет вам самим поль­зо­ваться полу­чен­ными в заве­дении позна­ни­ями и при­ла­гать их к делу. Не смот­рите на то, что вам еще долго учиться. Ника­кое дело вдруг не дела­ется. Впро­чем, время скоро прой­дет. Я учился 17 лет,— и они про­шли, как сон. Но бла­го­дарю Бога, что так долго учился. Я при­об­рел в школе позна­ния, кото­рые теперь, по бла­го­дати Божией, достав­ляют мне духов­ный свет, мир и усладу в жизни, кото­рые научили меня любить доб­ро­де­тель, стре­миться к ней и избе­гать вся­кого греха. Не даром все мы долго учи­лись. Мы видим и вку­шаем плоды дол­го­вре­мен­ного уче­ния. Учи­тесь же безро­потно, под­чи­ня­ясь постав­лен­ным над вами надзира­телям, настав­ни­кам и началь­ни­кам. Такова воля Божия. Сами со вре­ме­нем на деле узна­ете, что мы полез­ному вас учили, как себе, так и вам желали только добра».

Будучи доб­рым и рели­ги­оз­ным чело­ве­ком, отец Иоанн обла­дал и осо­бым даром пре­по­да­ва­ния, ко­торый имеют далеко не все педа­гоги. Он не ста­вил двоек, не «резал» на экза­ме­нах, не зада­вал уро­ков, а вел в часы своих уро­ков только беседы с своми питом­цами о пред­ме­тах веры. Спра­ши­вал обык­новенно сна­чала тех, кто сам заяв­лял свое жела­ние отве­чать урок. С вели­ким усер­дием обык­но­венно ста­ра­лись отве­чать ему эти «вызы­ва­ю­щи­еся». За такие ответы Батюшка ста­вил выс­ший балл пять с плю­сом, сопро­вож­дая мило­сти­выми и доро­гими словами.

— Спа­сибо тебе, доб­рое чадо!

Его уроки обык­но­венно ожи­да­лись уче­ни­ками, как ред­кое празд­нич­ное удо­воль­ствие. Все его слу­шают, затаив дыха­ние, следя за каж­дым выра­жением его ясных, голу­бых глаз, в кото­рых столько света и блеска, что, кажется, они всё вокруг себя оза­ряют. Во всём классе не най­дется ни одного маль­чика, кото­рый бы не понял или не слу­шал его. Спро­сите любого, вне­запно пре­рвав урок, и он вам повто­рит все до мель­чай­ших подроб­но­стей. Слу­чалось, дирек­тор обра­щал вни­ма­ние отца Иоанна на заве­домо лени­вого или дур­ного уче­ника, прося его зани­маться осо­бенно с этим маль­чи­ком. И что же? Отец Иоанн не узна­вал у себя в классе этого атте­сто­ван­ного ленивца: он был при­ле­жен, тол­ков, понят­лив. О нака­за­ниях уче­ни­ков отец Иоанн не думал. Нака­за­ния для него совер­шенно не нуж­ны; у него и без них идет дело отлично. Горячо любя сво­его зако­но­учи­теля, уче­ники счи­тали са­мым боль­шим для себя нака­за­нием, если Батюшка был чем-либо недо­во­лен. Когда слу­ча­лось это, они при­ни­мали все меры к тому, чтобы вызвать на лице его улыбку.

И дети началь­ных школ видели в отце Иоанне истин­ного отца, доб­рого и стро­гого, взыс­ка­тель­ного и лас­ко­вого. И для них его уроки были ско­рее удо­воль­ствием, чем обя­зан­но­стью, рабо­той, неприят­ным тру­дом. Все встре­чали его в школе с радос­тью. Гим­на­зия вся, без раз­ли­чия наци­о­наль­но­стей, еже­дневно под­хо­дила к нему под бла­го­сло­ве­ние. К нему при­бе­гали уче­ники с дет­скими вопро­сами и нуж­дами. Кажется, ни один уче­ник не был спосо­бен солгать пред ним или запи­раться во лжи. С каким усер­дием ходили к отцу Иоанну еже­дневно испо­ве­до­ваться. Как чисто­сер­дечно рас­кры­вали пред ним всю свою душу. Он имел неот­ра­зи­мое вли­я­ние на уче­ни­ков. Бывали слу­чаи, когда педа­го­ги­че­ский Совет гим­на­зии, поте­рявши надежду на исправ­ле­ние какого-либо лени­вого уче­ника или шалуна, поста­новлял уво­лить его. Тогда отец Иоанн являлся его заступ­ни­ком пред началь­ством, про­сил не подвер­гать жесто­кому нака­за­нию, ручался за его исправле­ние и все­гда успе­вал скло­нить Совет в пользу винов­ного. Взяв такого уче­ника на поруки, он сам прини­мался за его исправ­ле­ние, настав­ляя его на путь истины. Про­хо­дило несколько лет, и из ребенка, не пода­вав­шего почти ника­ких надежд, выхо­дил дель­ный, чест­ный и полез­ный член общества

Если кто думает, что о. Иоанн потвор­ство­вал всем худым уче­ни­кам, был таким доб­рым, без­ха­рак- тер­ным зако­но­учи­те­лем, какими явля­ются мно­гие, тот жестоко оши­бется. Отец Иоанн про­щал до тех пор, пока можно было про­щать. Если же даль­ней­шее пре­бы­ва­ние уче­ника в гим­на­зии было не только без­по­лез­ным, но и вред­ным для дру­гих, то он твер­до и реши­тельно пода­вал голос даже на их уволь­нение. «Что делать с совер­шенно худыми ученика­ми? — спра­ши­вал он в одном своем поуче­нии.— Для блага всего сада, всего заве­де­ния, их надо обры­вать от здо­ро­вого тела да вон выбра­сы­вать, чтобы не зара­жали дру­гих своим пове­де­нием, что­бы весь сад состоял из рас­те­ний здо­ро­вых, добро­цветных и доб­ро­плод­ных, чтобы уче­ники неодобри­тельного пове­де­ния не без­об­ра­зили собою всего заве­де­ния и места напрасно не зани­мали, не тянули напрасно сок заве­де­ния, даром бы не ели, да не пили. Достойно и пра­ведно есть. Если кто не хочет тру­диться, тот и не ешь, — гово­рит Апо­стол (2 Сол. 3,10)».

Урок — беседы о. Иоанна оста­ва­лись памят­ными для его слу­ша­те­лей навсегда.

— Уроки отца Иоанна неиз­гла­димо запечат­лелись в нашем юном мозгу,— гово­рил впослед­ствии дирек­тор одной гим­на­зии, быв­ший в числе пер­вых уче­ни­ков Крон­штадт­ского зако­но­учи­теля. То же гово­рит об этих уро­ках и дру­гой уче­ник отца Иоанна. Не иное ска­жут и все его уче­ники. На пуб­лич­ных экза­ме­нах уче­ники отца Иоанна отве­чали так пре­красно, что между ними не было ни пер­вых, ни последних.

Уроки отца Иоанна были увле­ка­тельны и инте­ресны не только для чистой, невин­ной детворы, но и для взрос­лых людей. Сколько ласки, сер­деч­но­сти, неж­ного уча­стия, живой мысли, див­ного чув­ства слы­шалось в каж­дом его слове. Мно­гие его речи как бы огнен­ными бук­вами начер­ты­ва­лись на серд­цах юных его слу­ша­те­лей. Они не только впо­след­ствии сами жили этими уро­ками, но и дру­гих застав­ляли жить ими. Вот гово­рит им о. Иоанн о бли­зо­сти к нам Бога.

Нет ничего к нам ближе Бога. Он Бог сер­дец, а сердце, в свою оче­редь, всего ближе к нам. Это суще­ство наше, сущ­ность наша. Как близка к тебе твоя мысль, так близка вера к тво­ему сердцу, так бли­зок к тебе Бог. И чем живее и тверже мысль о Боге, чем живее вера и созна­ние своей немощи, ничто­же­ства, чув­ства нужды в Боге, тем Он ближе. Или, как бли­зок воз­дух к телу и к внутрен­ностям его, так бли­зок Бог к нам.

Вот он гово­рит им о молитве.

Учи­тесь молиться, при­нуж­дайте себя к молит­ве Сна­чала будет трудно, а потом, чем более будете при­нуж­дать себя, тем легче будет. Но сна­чала все­гда нужно себя принуждать.

А что такое молитва? Молитва — посто­ян­ное чув­ство своей ду­ховной нищеты, немощи, созер­ца­ние в себе, в людях и в при­роде дел пре­муд­ро­сти, и бла­го­сти, и всемогу­щей славы Божией. Молитва — посто­янно бла­го­дар­ствен­ное настро­е­ние. Отец Иоанн гово­рит о на­чале всех наших рас­прей и неудо­воль­ствий и сред­ствах избе­жать их: «Чаще при­води себе на память, что в тебе зло, а не в людях. Таким убеж­де­нием, совер­шенно истин­ным, предо­хра­нишь себя от мно­гих гре­хов и стра­стей. Беда наша часто в том, что мы свое зло при­пи­сы­ваем дру­гим». Гово­рит о про­свещении и о глав­ных нача­лах в нашей жизни «Что зна­чит про­све­ще­ние науч­ное без любви хрис­тианской? Ничто. Муд­рость мира сего есть безу­мие пред Богом. Сми­рись, кич­ли­вый ум, пред уче­нием Еван­ге­лия и пред нище­тою Хри­сто­вою, сойди с сво­его пье­де­стала, стань пониже, пойди к этим бед­ным, коих Сам Хри­стос не посты­дился назвать Своею бра­тиею, про­тяни им руку помощи. Не себе только соби­рай, не свои только при­хоти удовлетво­ряй, а в Боге бога­тей доб­рыми делами, кото­рые и по смерти пой­дут за тобою».

Гово­рить ли о том, как при­вле­кал сердца своих слу­ша­те­лей о. Иоанн рас­ска­зами из жизни и дея­тельности вели­ких угод­ни­ков, про­сла­вив­ших себя на том или дру­гом жиз­нен­ном поприще? Как всё это дей­стви­тельно было ново, жиз­ненно, захва­ты­ва­юще и увле­ка­тельно!.. О заслу­гах отца Иоанна, как зако­ноучителя, всего крас­но­ре­чи­вее засви­де­тель­ство­вали отцы и матери вос­пи­тан­ных им детей в день 25- летия его зако­но­учи­тель­ской дея­тель­но­сти. В адре­се, под­не­сен­ном ему в этот день, они говорили:

«Высо­ко­чти­мый и всеми ува­жа­е­мый пас­тырь и настав­ник Иоанн Ильич!

Испол­ни­лось 25 лет еще нового, особо важ­ного тво­его слу­же­ния госу­дар­ству и обще­ству, и в частно­сти нам, отцам и мате­рям, в наших детях, кото­рых ты, как зако­но­учи­тель Крон­штадт­ской клас­си­че­ской гим­назии, руко­во­дил на пути духов­ного просвещения.

Не сухую схо­ла­стику ты детям пре­по­да­вал, не мерт­вую фор­мулу — тек­сты и изре­че­ния — ты им изла­гал, не заучен­ных только на память уро­ков ты тре­бо­вал от них, но на свет­лых вос­при­им­чи­вых ду­шах их ты сеял семена веч­ного и живо­твор­ного гла­гола Божия.

Мно­же­ство детей пере­шло чрез твою свя­тую школу. Мно­гие твои уче­ники стоят на раз­лич­ных сте­пе­нях и зва­ниях на службе Царю и Оте­че­ству; мно­гие из них еще под­рас­тают и гото­вятся к вступ­лению на обще­ствен­ное поприще,— и все они, вдох­новленные тобой и твоим свя­тым обще­нием с ними, вспо­ми­нают твою любовь, настав­ле­ния, твои уро­ки,— и все, бла­го­слов­ляя тебя, с бла­го­го­ве­нием вспо­ми­нают те неза­бвен­ные часы, кото­рые они про­во­дили с тобою.

Ты сам, не заме­чая того, своею пла­мен­ною любо­вью к Богу и без­ко­неч­ным мило­сер­дием к своим бра­тьям — людям, зажи­гал своим живым сло­вом в своих уче­ни­ках све­точ истин­ного Бого­по­зна­ния; а своим свя­тым при­ме­ром и мило­сер­дием напол­нял их юные сердца стра­хом Божьим, верой, упо­ва­нием на Бога и любо­вью к Нему и своим братьям.

Не мери­лом только таланта и увле­ка­тель­но­сти речи, как про­фес­сора на кафедре, не мери­лом посто­янного успеха при сдаче экза­ме­нов — мы гово­рим о твоей науч­ной дея­тель­но­сти,— а теми наглядны­ми пло­дами хри­сти­ан­ской жизни, нрав­ствен­но­сти, граж­дан­ских доб­ле­стей, семей­ных отно­ше­ний, кото­рые ока­за­лись в твоих уче­ни­ках, в мно­го­чис­лен­ных примерах.

Да будет наша, отцов и мате­рей, бла­го­дар­ность, как мир­ная молитва к Богу за тебя; да изо­льет Он на тебя от Все­свя­того Сво­его пре­стола столько же духов­ной радо­сти, сколько ты подал уте­ше­ния нам в наших детях, в их бла­го­нра­вии и успехах».

Говоря о слу­же­нии о. Иоанна в гим­на­зии, нельзя не оста­но­виться вни­ма­нием еще на речи, произнесен­ной Дирек­то­ром гим­на­зии г‑ном Козеко, в ответ на про­щаль­ное слово о. Иоанна. Дирек­тор говорил:

«Доро­гой отец Иоанн, сер­дечно люби­мый наш настав­ник в Законе Божьем и духов­ный отец наш! Поз­вольте мне от себя, от имени моих сослу­жив­цев и питом­цев, ска­зать вам крат­кое слово. Всех нас печа­лит мысль о том, что вы остав­ля­ете нашу гим­на­зию, рас­ста­е­тесь с нами. Вам известно, с какой упор­ной настой­чи­во­стью в послед­ние годы я удер­жи­вал вас в гим­на­зии, но, в конце кон­цов, дол­жен был подчи­ниться вашей воле, усту­пить вашему жела­нию оста­вить гим­на­зию,— кото­рое вызы­ва­лось исключи­тельными вашими обстоятельствами.

Сле­дует ли мне здесь дока­зы­вать, что ваше слово, ваш при­мер были все­гда для нас живи­тель­ным све­том, кото­рый с такой силой про­буж­дал нрав­ственную жизнь, вызы­вал порывы к духов­ному со­вершенствованию? А это, сами вы зна­ете, как доро­го для уча­ще­гося юно­ше­ства и как должно быть оце­ни­ва­емо мною.

Два­дцать шесть лет вы здесь в гим­на­зии труди­лись, два­дцать шесть лет вы сеяли семя слова Божия на этой ниве и, смею ска­зать, на ниве бла­го­дар­ной. Про­сим же поэтому вас, доро­гой о. Иоанн, не забы­вайте нас в ваших молит­вах, да даст Гос­подь, чтобы наша гим­на­зия все­гда пре­успе­вала в духе истинно­го хри­сти­ан­ского про­све­ще­ния. А теперь прошу вашего бла­го­сло­ве­ния на пред­сто­я­щий наш труд».

К этим сло­вам едва ли что нужно при­бав­лять. Они и без того весьма крас­но­ре­чиво гово­рят о зас­лугах о. Иоанна как законоучителя.

Можно ска­зать, что у о. Иоанна был осо­бый бла­го­дат­ный дар какой-то незем­ной, ангель­ской любви к детям. И в после­ду­ю­щие годы, уже после окон­ча­ния зако­но­учи­тель­ской дея­тель­но­сти в Крон­штадте, во время своих мно­го­чис­лен­ных поез­док по Рос­сии, он с любо­вью отно­сился к детям, благослов­лял их, исце­лял от болез­ней, нази­дал и давал настав­ления отно­си­тельно того, как надо вос­пи­ты­вать де­тей в истинно-хри­сти­ан­ском духе.

Учи­тель Бого­яв­лен­ского народ­ного учи­лища, Велико-Устюж­ского уезда, Воло­год­ской губер­нии, Васи­лий Кука­шев, рас­ска­зы­вает о сле­ду­ю­щем исце­лении от жесто­кой болезни по молитве отца Иоанна мало­лет­ней его дочери Нины, имев­шем место в 1891 году, когда отец Иоанн был в Вели­ком Устюге, про­ез­дом на свою родину, в село Суру, Архангель­ской губернии.

Учи­тель Кука­шев пишет: «Когда отец Иоанн в мае месяце про­шед­шего года, про­ез­дом на свою ро­дину, был в Вели­ком Устюге, то дочь моя Нина гос­тила в то время в городе у своих теток Здроговых.

Неза­долго до при­езда отца Иоанна Нина же­стоко рас­хво­ра­лась: у нее болела сильно голова, она сама вся горела, как в огне, и страшно изме­ни­лась. Все род­ные опа­са­лись за ее жизнь. Настолько была тяжела ее болезнь.

Услыша, что досто­чти­мый отец Иоанн Крон­штадтский при­е­хал в Устюг, одна из теток Нины, Любовь Н. Здро­гова реши­лась све­сти Нину под бла­го­сло­ве­ние доро­гому Батюшке, с надеж­дой, что боль­ная после этого поправится.

Народу на паро­ходе, где нахо­дился отец Иоанн, было такое мно­же­ство, что с боль­ной не было ника­кой воз­мож­но­сти при­бли­зиться к ува­жа­е­мому пас­тырю. И только бла­го­даря любез­но­сти зна­ко­мой нам паро­ход­ной при­слуги, с тру­дом уда­лось достиг­нуть нашей цели — при­бли­зиться к отцу Иоанну.

Досто­чти­мый батюшка облас­кал моего ребенка, бла­го­сло­вил его и поцеловал.

Обод­рен­ная лас­ко­вым обра­ще­нием отца Иоанна, Нина, обра­ща­ясь к нему, ска­зала: «Отец Иоанн, помо­ли­тесь за меня Богу: у меня голова болит».

Тогда отец Иоанн снова поце­ло­вал ребенка и ска­зал: «Ой, ты моя милая! Как твое имя?»

Ребе­нок бойко отве­тил: «Меня зовут Ниной».

«Нина, Нина! — про­дол­жал отец Иоанн,— хо­рошо, я за тебя помо­люсь Гос­поду, и Он исце­лит тебя». И затем снова бла­го­сло­вил ее.

И что же ока­за­лось, по рас­ска­зам родственни­ков и дру­гих оче­вид­цев? Дочь моя, тот­час после бла­го­сло­ве­ния отца Иоанна, почув­ство­вала себя настолько лучше, что сво­бодно и весело добе­жала до квар­тиры своих род­ных, тогда как ранее не могла ходить и, как я ска­зал выше, была к отцу Иоанну принесена.

«И по насто­я­щее время моя Нина,— пишет далее г‑н Кука­шев,— вполне здо­рова; при­зна­ков болезни нет и следа».

Много тро­га­тель­ного и уми­ли­тель­ного найдет­ся в опи­са­нии пре­бы­ва­ния доро­гого батюшки о. Иоанна в Киеве, но мы здесь пере­да­дим один из фак­тов, про­ис­хо­див­ших в лаза­рете Лева­шов­ского пан­си­она. В числе боль­ных о. Иоанну ука­зали девочку, кото­рая стра­дала тяже­лым тифом и у кото­рой неза­долго перед тем вскрыт был обшир­ный гной­ник вблизи уха. «Едва взгля­нул о. Иоанн на боль­ную, вся его фигура вне­запно оза­ри­лась огнем чув­ства. Он быстро подо­шел к боль­ной, при­пал к кро­вати и, стоя на коле­нях, при­ник к лицу страдали­цы, осы­пая ее искрен­ней­шими лас­ками и поцелуя­ми. Тут ска­за­лась вся бла­го­ода­рен­ная душа велико­го пра­вед­ника о. Иоанна. Как самая любя­щая мать, лас­кал и уте­шал он боль­ную,— «Милое дитя, тебе не больно… стра­да­лица ты моя!» — гово­рил он.

Воца­ри­лось совер­шен­ное без­мол­вие, и вся сцена про­из­вела глу­бо­чай­шее впе­чат­ле­ние. Воз­можно было вспом­нить ска­зан­ные слова, но нет средств пере­дать тон, оттенки голоса и- все пере­ливы несрав­нен­ной мело­дии чувств, кото­рая выли­лась из души любвео­бильного пас­тыря. Тут ска­за­лось все: пламя безза­ветного, свя­того чув­ства, без­гра­нич­ная любовь, за­хватывающая душу жалость, скорбь у постели боль­ного чело­века и, нако­нец, несрав­нен­ное состра­да­ние со всеми оттен­ками и искрами могу­чего чувства».

Све­точ Пра­во­сла­вия о. Иоанн глу­боко верил в воз­ве­ща­е­мую сло­вом Божиим истину о наказа­нии Богом детей за грехи роди­те­лей (Исх. 34, 6— 7). Одна­жды, в 1891 году, при путе­ше­ствии его на Север, одна кре­стьянка при­вела к отцу Иоанну сво­его сына лет 7 или 8, совер­шенно безум­ного, так что дан­ный ему слад­кий сухарь он не умел в рот поло­жить, и со сле­зами, на коле­нях, умо­ляла помо­литься и помочь ее сыну. Отец Иоанн, держа ре­бенка на коле­нях, обе­ими руками его обнял и, ви­димо, всем серд­цем, горячо молился, при­ник­нув сво­ей голо­вой к его голове, потом вдруг выпу­стил ребенка и ска­зал: «Матери вы, матери»! Нужно было видеть, с каким глу­бо­ким состра­да­нием и неж­ной любо­вью к несчаст­ному маль­чику были про­изнесены эти слова; мать еще больше стала про­сить, но он опять только повто­рил те же слова, пока­чав голо­вой: «Матери вы, матери»! Видно, по нели­це­при­ят­ному пра­во­су­дию Божию за грехи ро­дителей нака­за­ние несут даже и дети их.

Слу­чи­лось раз, что одна барыня жало­ва­лась доро­гому батюшке на упа­док своих детей в рели­ги­озно-нрав­ствен­ном отно­ше­нии. А Батюшка-то на нее же и воз­гне­вался.— «Ты,— гово­рит,— когда родила их, так сразу и начала, что ль, мясом кор­мить?» — «Нет,— отве­чала барыня,— смотря по воз­расту — сперва, конечно, моло­ком, и потом каш­кою, а когда под­росли, стала давать мясо».— «А мясо-то,— выска­зал Батюшка,— сперва, конечно, давала без костей, кро­ше­ное, а потом уж и с косточ­ками поз­во­ляла управ­ляться. Ну, а обу­чала-то их как?» — спра­ши­вает батюшка.— «С азбуки и всё посте­пенно»,— ответ­ство­вала барыня.— «Через гим­на­зию, стало быть, в уни­вер­си­тет вела,— ска­зал Батюшка.— А к Богу-то вела ли?» — «Молитвы они учили, потом Закон Божий»,— отве­чала ему барыня.— «Скажи лучше: не учили, а дол­били,— попра­вил ее Батюшка.— Дол­бежка духов­ной на­уки,— гово­рит,— у них с тем же чув­ством шла, с каким они выучи­вали ариф­ме­тику и все прочее.

‘Учи­теля их,— гово­рит,— учили всему, что надо, что­бы на экза­ме­нах могли умными пока­заться. Ну, а ты-то,— спра­ши­вает,— за серд­цами их ухажива­ла ли? Направ­ляла ли их так, чтобы они, помимо люд­ского одоб­ре­ния, еще и Божьего бы одоб­ре­ния дости­гали?»… «Вну­шала по силе,— отве­чала ба­рыня,— да ведь в сердце и сво­его ребенка двери не найдешь…»

— «Не нашла в ихние сердца две­рей, так вот и полу­чай, вме­сто людей, зве­рей»,— выска­зал ей Батюшка. «Забыла,— гово­рит,— ты, что при­мер роду чело­ве­че­скому пока­зан Гос­по­дом на пти­чьем роде. У птиц родится сперва яйцо. Ежели это яйцо не про­бу­дет поло­жен­ное время в мате­рин­ском тепле, то оно, гово­рит, так и оста­нется только без­душ­ною вещью. Так и у людей. Рож­ден­ный ребе­нок, что яйцо: с заро­ды­шем,— гово­рит,— к жизни, но без­душен к про­цве­те­нию во Хри­сте. Кото­рого ребен­ка не про­грели роди­тели и ближ­ние до корня души, до кор­ней всех чувств его, тот так и оста­нется мертв духом для Бога и доб­рых дел. Из таких-то вот не про­гре­тых любо­вью и духов­ным ухо­дом ребят и про­ис­хо­дят в мире те самые поко­ле­ния, из кото­рых князь мира сего вер­бует свои полки про­тив Бога и Свя­той Церкви Его.

Вспомни-ка,— поучал Батюш­ка,— ведь хри­сто­со­ва­ние яйцами напо­ми­нает нам, что каж­дому хри­сти­а­нину надо два­жды рож­даться: один раз пло­тью в жизнь веще­ствен­ную, а дру­гой раз — духом в жизнь Боже­скую. Чего кажись, проще, а вот эту-то, гово­рит, про­стоту никак не могут понять люди. Поэтому и пожи­рает нас веч­ный враг, как яйца недви­жи­мые и без­с­ло­вес­ные. Да этак же,— гово­рит,— и друг друга-то мы пожираем…»

Отец Иоанн, на пер­вых порах дет­ства усво­яв­ший гра­моту с боль­шим тру­дом и лишь при осо­бой бла­го­дат­ной помощи Божией начав­ший учиться с Успе­хом, и в после­ду­ю­щей своей жизни все­гда про­являл люб­ве­обильно оте­че­ское отно­ше­ние к учаще­муся юно­ше­ству. Это оте­че­ское отно­ше­ние хорошо обри­со­ва­лось пред нами в повест­во­ва­нии о законо­учительской дея­тель­но­сти о. Иоанна, рав­ным об­разом оно мно­го­кратно про­яв­ля­лось и в «пастырс­ких поезд­ках» о. Иоанна, когда ему при­хо­ди­лось встре­чаться с уча­щейся моло­де­жью. Вот, между про­чим, пре­крас­ная иллю­стра­ция из его посе­ще­ния Леу­шин­ского жен­ского мона­стыря (Нов­го­род­ская губ.) в 1884 году.

«По при­гла­ше­нию насто­я­тель­ницы монасты­ря,— рас­ска­зы­вает лицо, опи­сав­шее путе­ше­ствие, —о. Иоанн про­шел в одну из класс­ных ком­нат, где собра­лись все вос­пи­тан­ницы учи­лища, готовившие­ся к пред­сто­яв­шим на днях пере­вод­ным и выпуск­ным экза­ме­нам. Понятно, с каким чув­ством робо­сти ожи­дали этих экза­ме­нов вос­пи­тан­ницы, тем более, что на экза­мены ожи­дали самого Нов­го­род­ского архи­епи­скопа. В группе собрав­шихся вос­пи­тан­ниц о. Иоанн прежде всего подо­шел к одной из них и, взяв обе­ими руками ее голову, поце­ло­вал ее в лоб, и ска­зал: «Не бойся, крошка моя, отве­тишь прекрас­но». От неожи­дан­но­сти вос­пи­тан­ница не могла вы­молвить ни слова,— только слезы блес­нули в ее гла­зах. Затем о. Иоанн бла­го­сло­вил каж­дую из вос­пи­тан­ниц, обод­ряя их и напо­ми­ная, что сего­дня в при­ча­ще­нии Свя­тых Тайн (на Литур­гии, только что совер­шен­ной о. Иоан­ном) они соеди­ни­лись с самим Иису­сом Хри­стом, Источ­ни­ком вся­кой пре­мудрости, Кото­рый и помо­жет им. По выходе из класса игу­ме­нья сооб­щила Батюшке, что уте­шен­ная им вос­пи­тан­ница — луч­шая по бла­го­нра­вию, но, к сожа­ле­нию, самая сла­бая по успе­хам, что за ее «удач­ные» ответы все опа­са­ются. На это о. Иоанн ска­зал: «Гос­подь умуд­рил и ее, ибо в крот­ких серд­цах Он Сам почи­вает». И что же? На экза­ме­нах вос­питанница эта сво­ими отве­тами вызвала даже не­доумение экза­ме­на­то­ров, полу­чив по всем предме­там выс­шую отметку. При­пи­сы­вая такой успех ис­ключительно бла­го­сло­ве­нию о. Иоанна, она, остав­ляя учи­лище, ска­зала игу­ме­нье: «По гроб жизни не за­буду я этого бла­го­сло­ве­ния — точно следы его ос­тались на мне».

Отец Иоанн все­гда вну­шал о необ­хо­ди­мо­сти частого при­об­ще­ния детей Свя­тых Таин. Во время одного путе­ше­ствия сво­его на Севере, при соверше­нии литур­гии, он, при­об­щив взрос­лых и детей, в после­ду­ю­щей за сим про­по­веди, изъ­яс­няя евангель­ские слова: оставьте детей при­хо­дить ко Мне (Мф. 19,14), ска­зал следующее:

«Когда Гос­подь наш Иисус Хри­стос ходил по земле во плоти, тогда при­но­сили к Нему роди­тели и срод­ники детей, чтобы Он при­кос­нулся к ним, а уче­ники Его ино­гда не допус­кали при­но­ся­щих. Уви­дев это, Гос­подь воз­не­го­до­вал и ска­зал: оставьте детей при­хо­дить ко Мне и не препят­ствуйте им, ибо тако­вых есть Цар­ство Небес­ное (Мф. 19, 14). Видите, как при­ятны Ему дети по их невин­но­сти, про­сто­сер­де­чию, незло­бию и послуша­нию. Гос­подь постав­лял ино­гда детей в при­мере взрос­лых и гово­рил: если вы не обра­ти­тесь и не будете как дети, не вой­дете в Цар­ствие Небес­ное (Мф. 18, 3); то есть если не сде­ла­е­тесь сми­рен­ными, про­стыми, незло­би­выми, послуш­ными, доб­рыми в глу­бине души, то не вой­дете в Цар­ство Небес­ное. Поэтому я раду­юсь, что при моем слу­же­нии подно­сят детей к при­ча­ще­нию Свя­тых Таин, ибо прино­сящие испол­няют волю и жела­ние Самого Спасите­ля. При­но­сите же, отцы и матери, и впредь ваших детей к При­ча­стию! Через при­ча­ще­ние ваши дети освя­ща­ются, про­све­ща­ются Божиим све­том, прибли­жаются и при­сво­я­ются Богу, ограж­да­ются от греха, укреп­ля­ются и дела­ются при­част­ни­ками Цар­ствия Божия».

Свя­той и пра­вед­ный отец Иоанн Крон­штадт­ский (1829—1908) — все­рос­сий­ский молит­вен­ник, выдающий­ся бого­слов и про­по­вед­ник. Огром­ный педа­го­ги­че­ский опыт свя­того угод­ника Божия, про­зор­ливца и чудо­творца еще ждет достой­ного осво­е­ния. Пуб­ли­ку­е­мый мате­риал лишь отча­сти рас­кры­вает при­емы батюш­киного зако­но­учи­тель­ства. Печа­та­ется по: Васи­лий Пустош­кин. Столп Пра­во­слав­ной Церкви — всенарод­ночтимый пас­тырь и пра­вед­ник. Пг., 1915. С. 73—105.

Христианское воспитание детей

Вся­кий знает, как важно вос­пи­тать чело­века с ран­них лет. Наклон­но­сти и каче­ства, приобретен­ные чело­ве­ком в дет­стве, по боль­шей части, оста­ются в нем на всю жизнь. Душа ребенка впе­чат­ли­тельна, мягка, как воск. Что на ней отпе­чат­ле­ешь, то и оста­нется. Свя­той Димит­рий Ростов­ский гово­рит: «Юнаго отрока можно упо­до­бить доске, приготов­ленной для изоб­ра­же­ния кар­тины: что живо­пи­сец изоб­ра­зит,— доб­рое или худое, свя­тое или греш­ное, Ангела или беса,— то и оста­нется на ней. Так и дитя: какое роди­тели дадут ему пер­во­на­чаль­ное вос­питание, к каким нра­вам — бого­угод­ным или бого­ненавистным, к ангель­ским или бесов­ским — при­учат его, с таким оно и будет жить». Будешь учить детей добру,— из твоих детей вый­дут поря­доч­ные люди; будешь учить дур­ному,— вый­дут дур­ные люди. Мало того, что в дет­стве нужно учить всему хоро­шему и разум­ному; нужно, кроме того, в ран­нем, впе­чат­ли­тель­ном дет­стве обе­ре­гать от всего дурно­го — от дур­ных слов, дей­ствий и вся­ких дур­ных при­ме­ров, ибо нау­кою дознано, что чело­ве­че­ская душа с самого ран­него мла­ден­че­ства,— даже с двухме­сячного воз­раста все запо­ми­нает и усво­яет. А пото­му при груд­ных даже детях нельзя ничего худого ни делать, ни гово­рить. Один наш зна­ме­ни­тый на­родный про­по­вед­ник, про­то­и­е­рей Родион Путя­тин, так гово­рит об этой осто­рож­но­сти к детям: “Вы, конечно, заме­чали, как мла­денцы бывают до всего любо­пытны; а это есть знак того, что они хотят узнать, зна­чит, и могут пони­мать; об их памяти и гово­рить нечего: на ней, как на мяг­ком воске, все отпе­чат­ле­ва­ется. И в самом деле, когда дети науча­ются гово­рить, когда успе­вают запом­нить столь раз­личные наиме­но­ва­ния вещей? Конечно, в младенче­стве. Когда успе­вают узнать те пороки, кото­рые они обна­ру­жи­вают, когда при­хо­дят в воз­раст? Опять в младенчестве.

Так почти все то оста­ется на всю жизнь в детях, что они видят и слы­шат в мла­ден­че­стве. И потому, чему вы хотите со вре­ме­нем учить детей, то надобно вну­шить им и тогда, когда они бывают мла­ден­цами. И потому-то роди­тели Пре­свя­той Девы Марии весьма мудро сде­лали, когда рано отпу­стили свое дитя жить в храм. Там все мир­ское от Нее было скрыто. Она видела и слы­шала боже­ствен­ное; Она жила и дышала боже­ствен­ным. Напро­тив, весьма неосто­рожно посту­пают те из роди­те­лей, кото­рые при мла­денцах делают и гово­рят худое или поз­во­ляют дру­гим гово­рить и делать непри­стой­ное. «Рано еще учить их доб­рому»,— гово­рим мы обыкновенно.

Рано? А к худому разве при­учать уже время? Мы ста­нем учить детей бла­го­че­стию, когда у них откро­ются поня­тия; а много ли будет пользы от этого уче­ния? Мы тогда будем сло­вами удер­жи­вать их от того, чему давно научили делами. Мы не учить толь­ко их будем, а отучать от того, к чему они давно при­выкли, смотря на при­мер других.

Итак, будем как можно осто­рож­нее вести себя при мла­ден­цах; а мы все имеем слу­чай часто быть с ними. Будем вести себя осто­рожно при мла­денцах, чьи бы они ни были,— свои или чужие: за своих и чужих мы равно дадим ответ Богу.

Поло­жим, что они ничего не пони­мают, но у них открыты глаза, у них отвер­сты уши; и потому будем удержи­ваться от худого, чтобы они не видели и не слыша­ли; не будем при­учать ушей и глаз их к худому. И нам лучше будет на том свете, если они спа­сутся; и нам отрад­нее будет, если они по смерти не пой­дут в ад, в это место муче­ний вечных».

Чему научишь в дет­стве чело­века, что он будет в это время видеть и слы­шать, то и оста­нется с ним на всю жизнь.

Древ­ний исто­рик Геродот рас­ска­зы­вает про ски­фов такой слу­чай. Ски­фам нужно было идти на войну на дол­гое и про­дол­жи­тель­ное время. На родине у них оста­лись только жен­щины, дети и рабы. Рабы ски­фов, видя, что их гос­пода долго не воз­вра­ща­ются, завла­дели их име­нием и жени­лись на их женах. Спу­стя дол­гое время воз­вра­ти­лись гос­пода, но не могли спра­виться с рабами. Тогда они начали хло­пать бичами, кото­рыми обык­но­венно нака­зы­вали рабов, и рабы сми­ри­лись. Вот как вели­ка сила при­вычки. К чему чело­век при­вык,— от того ему трудно отвык­нуть. Отсюда видно, как важ­но раз­ви­тие в детях доб­рых при­вы­чек с самых малых лет их жизни.

Неко­то­рые из роди­те­лей совер­шенно пре­не­бре­гают вос­пи­та­нием детей в ран­нем их воз­расте. Сде­лал ре­бенок дур­ное дело, нера­зум­ный роди­тель гово­рит: «Э, ничего, еще ребе­нок,— не смыс­лит; вырас­тет,— не ста­нет этого делать». И рас­тет этот ребе­нок, как дикая яблоня в лесу. Отве­дайте плод с этой яблони и не воз­ра­ду­е­тесь,— так он кисел и горек.

И вот, никем не оста­нав­ли­ва­е­мый, не нака­зы­ва­е­мый и не вразумляе­мый, вырас­тает впо­след­ствии этот ребе­нок рабом своих без­по­ря­доч­ных наклон­но­стей; ран­нее худое поведе­ние пере­хо­дит у него в навьж,— и ста­но­вится он не­годным чле­ном обще­ства, горем для своих роди­те­лей, бре­ме­нем и соблаз­ном для многих.

«Ничего нет хуже,— гово­рит свя­той Иоанн Зла­тоуст,— когда дет­ские про­ступки не исправ­ля­ются и чрез это в детях обра­ща­ются в навык. Эти про­ступки, будучи запу­щены, обык­но­венно настолько пор­тят ребенка, что впо­след­ствии уже не бывает воз­можности ника­кими уве­ща­ни­ями испра­вить его, и подоб­ных детей диа­вол водит, как плен­ни­ков, куда ему бывает угодно. Он ста­но­вится пол­но­власт­ным их пове­ли­те­лем, дает им naiy6ra>ie настав­ле­ния, и несчаст­ные дети, нисколько не помыш­ляя, что эти настав­ле­ния ведут их к конеч­ной поги­бели, исполня­ют их с пол­ною охотою».

Чтобы нам лучше понять пра­вила христианско­го вос­пи­та­ния детей, позна­ко­мимся сна­чала с тем, как вос­пи­ты­вали детей своих пер­вые христиане.

Пер­вен­ству­ю­щие хри­сти­ане не только сами за­ботились при­бли­зиться к Цар­ствию Божию, но и все уси­лия свои упо­треб­ляли к тому, чтобы и детей своих соде­лать достой­ными сынами его. К этому было направ­лено все обра­зо­ва­ние и вос­пи­та­ние, какое они ста­ра­лись дать им.

Прежде всего древ­ние хри­сти­ане ста­ра­лись на­печатлеть в дет­ском уме живое позна­ние Иисуса Хри­ста. Имя Спа­си­теля дети впи­вали, так ска­зать, еще с мате­рин­ским моло­ком. Потому, в самых юных летах они безтре­петно испо­ве­до­вали это Свя­тое Имя пред мучи­те­лями. Одного хри­сти­ан­ского маль­чика спра­ши­вали: «Откуда узнал ты хри­сти­ан­ское уче­ние о еди­ном Боге?» — Он отве­чал: «Мать моя научила меня, а она узнала от Бога; Свя­тый Дух наста­вил ее на эту истину для того, чтобы она вну­шала ее мне в моей колы­бели; когда я питался гру­дью своей матери, тогда я научился веро­вать в Хри­ста».— Хорошо ли посту­пают те роди­тели, кото­рые отла­гают спа­си­тель­ные вну­ше­ния веры до извест­ного вре­мени, а к при­ли­чиям света при­учают детей чуть не с колыбели?

Вме­сте с поня­тием об Иску­пи­теле детям внуша­ли и высо­кое уче­ние Его о Таин­ствах веры и пра­ви­лах бого­угод­ной жизни, как-то: о еди­ном Боге, веч­ной жизни, силе сми­ре­ния и чистой любви к Богу; гово­рили об обя­зан­но­стях детей подражать

Гос­поду в сми­ре­нии, иметь страх Божий; почи­тать роди­те­лей и стар­ших; гово­рили о тер­пе­нии, про­ще­нии обид и незло­бии; скром­но­сти, стыд­ли­во­сти, сми­ре­нии, покор­но­сти, мол­ча­ли­во­сти, бла­го­тво­ри­тель­но­сти и целомудрии.

Неко­то­рые из хри­стиан всё умствен­ное образо­вание детей огра­ни­чи­вали одним сло­вом Божиим, вос­пре­щая зна­ком­ство с уче­но­стию языч­ни­ков; дру­гие, наобо­рот, не боя­лись вво­дить в круг образова­ния хри­сти­ан­ского юно­ше­ства неко­то­рые книги и науки, изу­ча­е­мые в шко­лах языческих.

Глу­бо­кие и обшир­ные позна­ния неко­то­рых Отцов Церкви в фило­со­фии, исто­рии, есте­ствен­ных и дру­гих нау­ках, рав­ным обра­зом беседы их с юно­шами о науч­ных пред­ме­тах пока­зы­вают, что и сами они не были чужды и детей не хотели отчуж­дать от уче­но­сти, лишь бы она не сопро­вож­да­лась вре­дом для веры и хри­сти­ан­ского бла­го­че­стия. Поэтому во мно­гих учи­ли­щах и семей­ствах поз­во­ляли детям учиться поэ­зии, музыке, фило­со­фии, язы­кам, граж

дан­ским и дру­гим полез­ным нау­кам. Васи­лий Ве­ликий даже сове­то­вал юно­шам зна­ко­миться с сочи­нениями поэтов, исто­ри­ков, ора­то­ров и вообще чи­тать те сочи­не­ния писа­те­лей язы­че­ских, из кото­рых можно извлечь какую-нибудь пользу и нази­да­ние для души.

Впро­чем, все свет­ские и житей­ские науки были пред­ме­тами вто­ро­сте­пен­ными, а глав­ным и пер­вым пред­ме­том обра­зо­ва­ния было уче­ние хри­сти­ан­ское. Сооб­разно с целию хри­сти­ан­ского вос­пи­та­ния на­уки пре­по­да­ва­лись только доста­точно утвержден­ным в уче­нии хри­сти­ан­ском; при­том, их поз­во­ляли изу­чать не как пред­мет одного любо­пыт­ства, не по стра­сти к при­об­ре­те­нию позна­ний и не для славы и коры­сти, но только по той мере, в какой зна­ние их было нужно и полезно для доб­ро­де­те­лей и для Церкви. Во всех дру­гих слу­чаях такие науки почи­тались непри­лич­ными для хри­сти­а­нина, излиш­ними и даже вред­ными. Того почи­тали несчаст­ным, кто знает все и не знает Бога; того бла­жен­ным, кто знает Бога, хотя бы и не знал ничего другого.

Как древ­ние хри­сти­ане учили детей? — Когда насту­пало время учить детей гра­моте, им давали для чте­ния Биб­лию. Сажая за письмо, им давали в руко­вод­ство про­писи, состо­я­щие из изре­че­ний Свя­щен­ного Писа­ния. Когда, после этого, дохо­дила оче­редь до уст­ного кате­хи­зи­че­ского изу­че­ния дог­ма­тов веры и обя­зан­но­стей хри­сти­а­нина,— в руковод­ство по этому пред­мету опять давали детям Священ­ное Писа­ние, зада­вая из него уроки для изу­че­ния на память.

Дет­ская душа, начи­нав­шая ряд своих ощу­щений и мыс­лей изу­че­нием слова Божия, скоро свы­калась с бла­го­че­сти­вым заня­тием, нахо­дила в нем для себя высо­кое насла­жде­ние и пред­по­чи­тала его дру­гим заня­тиям и удо­воль­ствиям. Бла­жен­ный Иеро­ним рас­ска­зы­вает об одном хри­сти­ан­ском муже, что в дет­стве своем он нико­гда не садился за стол, не почи­тав напе­ред какого-нибудь отде­ле­ния из Биб­лии, нико­гда не ложился спать прежде, нежели кто- либо из окру­жа­ю­щих его про­чтет ему из нее какое- либо место. То же делал он и поутру: едва окон­чит свою молитву, тот­час при­ни­ма­ется за чте­ние Биб­лии. По при­ка­за­нию сво­его отца он выучи­вал из нее неко­то­рые места наизусть. И так полю­бил это заня­тие, что не доволь­ство­вался одним чте­нием из­вестных мест, а спра­ши­вал сво­его отца, какое соб­ственное зна­че­ние того или дру­гого изре­че­ния. По­добных при­ме­ров много пред­став­ляют древ­ние пи­сатели, и из всех этих при­ме­ров видно, что Биб­лия была для детей, как и для всех хри­стиан, пред­ме­том тща­тель­на­ого и бла­го­го­вей­ного изу­че­ния, и была пред­по­чи­та­ема всем дру­гим книгам.

Свя­щен­ное Писа­ние было пер­вою учеб­ною кни­гою, так что писа­тели цер­ков­ные, говоря о христиан­ских учи­ли­щах, назы­вают их учи­ли­щами Священно­го Писа­ния, упраж­не­нием в Боже­ствен­ных писани­ях, а каж­дый дом и семей­ство Хри­стиан — церковью. «

Если вы хотите,— гово­рили учи­тели Церкви роди­телям,— чтобы ваши дети слу­ша­лись вас, то при­учайте их к слову Божию. Душа, пред­на­зна­чен­на­ябыть хра­мом Божиим, должна при­учаться и слу­шать, и гово­рить только то, что воз­буж­дает и под­держивает страх Божий». После боже­ствен­ных книг отцы и учи­тели Церкви сове­то­вали роди­те­лям да­вать детям для чте­ния сочи­не­ния свя­тых отцев.

В молитве древ­ние хри­сти­ане про­во­дили наи­большую часть вре­мени, при­учая к этому и детей своих. Можно ска­зать, что вся жизнь их была не­престанной молит­вой или, как гово­рит Кли­мент Алек­сандрийский, «тор­же­ствен­ный сви­тый праздник».

Молит­вой начи­на­лись и окан­чи­ва­лись все их за­нятия, начи­ная от важ­ных до самых незна­чи­тель­ных, так что, когда обу­ва­лись, наде­вали одежду, раздева­лись, учили детей, воз­жи­гали огонь, сади­лись или вста­вали с места, про­гу­ли­ва­лись и отды­хали, при­ни­ма­лись за руко­де­лие, сади­лись за стол, вку­шали пищу и выхо­дили из дома,— вообще, при вся­ком дей­ствии и со­стоянии, даже среди без­мол­вия ночи, вста­вая от сна, ограж­дали себя крест­ным зна­ме­нием и тво­рили мо­литву. И в этой непре­стан­ной молитве пре­бы­вали не одни воз­раст­ные, но при­зы­вали и детей участ­во­вать в Бого­слу­же­нии как обще­ствен­ном, совер­ша­е­мом слу­жи­те­лями Церкви, так и домаш­нем, совер­ша­е­мом гла­вою семей­ства в при­сут­ствии всех оби­та­те­лей дома; застав­ляли их затвер­жи­вать извест­ные молитвы на память, петь гимны и псалмы при обык­но­вен­ных их заня­тиях, вста­вать на молитву ночью.

Пер­вен­ству­ю­щие хри­сти­ане уда­ляли детей от всего, что могло воз­бу­дить в них неце­ло­муд­рен­ные мысли и дви­же­ния. Так они детям ни под каким видом не поз­во­ляли при­сут­ство­вать на сва­деб­ных пир­ше­ствах, обще­ствен­ных зре­ли­щах и играх; скры­вали от них соблаз­ни­тель­ные сочи­не­ния язы­че­ских сти­хо­твор­цев, предо­хра­няли от зна­ком­ства с светс­кими пес­нями и сла­до­страст­ною музы­кою, уда­ля­лиот сооб­ще­ства с лицами дру­гого пола, с людьми зазор­ного пове­де­ния. В отно­ше­нии тела при­учали детей к скром­но­сти в одежде и дру­гих внеш­них укра­ше­ниях, к уме­рен­но­сти, воз­дер­жа­нию и просто­те в пище и питии.

Огра­див дет­ское сердце от всех внеш­них и внут­ренних соблаз­нов, бла­го­че­сти­вые вос­пи­та­тели в то же время упо­треб­ляли и сред­ства, кото­рые прямо слу­жили к насаж­де­нию и уко­ре­не­нию в них хрис­тианского бла­го­че­стия. Пер­вым из этих средств, после уст­ного и пись­мен­ного настав­ле­ния в пра­ви­лах хри­стианской жизни, был при­мер бла­го­че­стия, кото­рый вос­пи­та­тели пока­зы­вали в своей жизни, и кото­рому обя­зы­вали под­ра­жать своих вос­пи­тан­ни­ков. «Пом­ните,— писал бла­жен­ный Иеро­ним роди­те­лям,— помните, что лучше можно научить дитя при­ме­ром, нежели сло­вами». Тот учи­тель самый холод­ный, ко­торый рас­суж­дает только на сло­вах, ибо это свой­ственно не учи­телю, а коме­ди­анту и лице­меру. Пото­му-то апо­столы учили сперва при­ме­ром жизни, а потом сло­вами. Даже не было нужды в сло­вах, когда они поучали самим делом. При­ме­ром учите­ли и вос­пи­та­тели побуж­дали детей с ран­них лет упраж­няться в чте­нии слова Божия; при­ме­ром же учили их испол­нять хри­сти­ан­ские обя­зан­но­сти, из­ложенные в слове Божием. Дети, нахо­дясь под кро­вом оте­че­ского дома, слы­шали и видели обра­зец всех доб­ро­де­те­лей: непре­стан­ное молит­во­сло­вие, дей­ствия глу­бо­кого сми­ре­ния, пре­зре­ние мира, умерен­ность и скром­ность в одежде и внеш­них укра­ше­ниях, воз­дер­жа­ние в пище и питии, цело­муд­рие, посто­янное упраж­не­ние в слове Божием, спра­вед­ли­вость, любовь, бла­го­тво­ри­тель­ность и прочее.

Упраж­не­ние детей в делах бла­го­че­стия было одним из пер­вых средств к утвер­жде­нию в них навыка к хри­сти­ан­ским доб­ро­де­те­лям. Дети везде и во вся­кое время участ­во­вали в бла­го­че­сти­вых дей­ствиях своих роди­те­лей. Совер­ша­лась домаш­няя молитва всеми чле­нами семей­ства,— в ней участ­во­вали и дети во все часы дня и ночи, назна­ченные для сла­во­сло­вия Бога; соби­ра­лись ли ве­рующие в храм Божий на общую молитву, в изве­стные дни недели и часы дня,— они непре­менно брали с собой и детей, при­об­щали их Свя­тых Даров. Не только застав­ляли их участ­во­вать при общих молит­вах и сла­во­сло­вии, но при­учали их петь неко­то­рые молитвы самим по себе, при общем мол­ча­нии веру­ю­щих. Цер­ковь в этом слу­чае была истин­ным учи­ли­щем всех хри­сти­ан­ских доброде­телей и обя­зан­но­стей как по отно­ше­нию к Богу, так и по отно­ше­нию к ближ­ним; ибо здесь в молит­вах дети со всем обще­ством веру­ю­щих не только сла­вили Бога и воз­да­вали Ему долж­ное покло­не­ние, но и моли­лись в то же время о своих ближ­них, веру­ю­щих, невер­ных и гото­вя­щихся всту­пить в обще­ство веру­ю­щих, прося им всем у Бога всех луч­ших благ, дару­е­мых чело­веку бла­го­да­тию Божиею через веру.

Роди­тели боль­шею частию сами зани­ма­лись вос­пи­та­нием и обра­зо­ва­нием детей своих. Пре­иму­ще­ственно же обя­зан­ность эту брали на себя матери семейств, так как и при­рода вло­жила в их сердце более неж­но­сти к детям, и внеш­ний заня­тия не отвле­кают их от обя­зан­но­стей семей­ных, и, сле­до­ва­тельно, в их руках более средств к благоус­пешному вос­пи­та­нию. Бла­жен­ный Иеро­ним писал к одной бла­го­че­сти­вой матери: «Ты сама должна быть настав­ни­цею своей дочери; тебе должна под­ражать ее неопыт­ная юность. Ни в тебе, ни в своем отце она не должна видеть ничего порочно­го». Вос­пи­та­ние вхо­дило в состав соб­ствен­ных бла­го­че­сти­вых заня­тий отца и матери. Отцы Цер­кви постав­ляли отцам семей­ства в обя­зан­ность го­ворить и делать только то, чрез что мог бы нази­даться в бла­го­че­стии весь дом их, а мате­рям,— охра­няя дом, пре­иму­ще­ственно смот­реть, как семей­ство делает то, что при­над­ле­жит Небу. Мать, носив­шая в своем сердце хри­сти­ан­скую жизнь, была истин­ной обра­зо­ва­тель­ни­цею детей, в христиан­ском зна­че­нии этого слова. Если Рим и Спарта сла­ви­лись вели­ко­ду­шием неко­то­рых мате­рей, то хри­стианство далеко пре­вос­хо­дит их домаш­ними доб­родетелями мате­рей Ори­гена, Зла­то­уста, Гри­го­рия Нази­ан­зина, Гри­го­рия Нис­ского, Фео­до­рита, Ав­густина, Кли­мента Алек­сан­дрий­ского и дру­гих бла­гочестивых мужей хри­сти­ан­ской древности.

Пер­вен­ству­ю­щие хри­сти­ане созна­вали, что при­мер бла­го­че­сти­вой матери осо­бенно силен. Кто ис­пытал истин­ную мате­рин­скую забот­ли­вость, тот не Может без сер­деч­ного уми­ле­ния слы­шать слова, про­изнесенные одним бла­го­че­сти­вым учи­те­лем к своей матери: «Бла­го­дарю тебя, любез­ней­шая мать! Я вечно оста­нусь твоим долж­ни­ком. Когда заме­чал я твой взор, твою походку, твое хож­де­ние пред Богом, твои стра­да­ния, твое мол­ча­ние, твои дары, твои труды, твою бла­го­слов­ля­ю­щую руку, твою тихую, постоян­ную молитву; тогда, с самых ран­них лет, каж­дый раз как бы вновь воз­рож­да­лась во мне жизнь духа — чув­ство бла­го­че­стия, и этого чув­ства не могли после истре­бить ника­кие поня­тия, ника­кие сомне­ния, ника­кие обо­льще­ния, ника­кие вред­ные при­меры, ника­кие стра­да­ния, ника­кие при­тес­не­ния, даже ника­кие гре­хи. Еще живет во мне эта жизнь духа, хотя уже про­текло более сорока лет, как ты оста­вила времен­ную жизнь».

Пер­вое место после роди­те­лей в деле воспита­ния зани­мали у древ­них хри­стиан вос­при­ем­ники. Они руча­лись пред лицем Самого Бога за буду­щую веру и хри­сти­ан­скую жизнь кре­ща­е­мых, когда эти достиг­нут воз­раста само­со­зна­ния. Поэтому Цер­ковь воз­ла­гала на них обя­зан­ность учить вос­при­ня­тых ими от Свя­той купели исти­нам веры и дея­тель­но­сти, и не только при­ме­ром, но и сло­вами настав­лять их на вся­кое доб­рое дело. Эту высо­кую и свя­тую обя­занность Цер­ковь пору­чала еще лицам извест­ным ей по своей вере и хри­сти­ан­ской жизни, и потому спо­соб­ным к испол­не­нию этой обя­зан­но­сти, и осо­бенно посвя­тив­шим себя на слу­же­ние Богу и Цер­кви, как-то диа­ко­нам и диа­ко­ни­сам, мона­хам и по­священным Богу девам. В домаш­ние учи­теля пер­вен­ству­ю­щие хри­сти­ане изби­рали обык­но­венно людей зре­лых лет и стро­гой жизни.

При вос­пи­та­нии детей древ­ние хри­сти­ане осо­бенно доро­жили пер­выми годами их дет­ства, дабы педу­пре­див время пол­ного раз­ви­тия разума и сво­боды, не все­гда легко поко­ря­ю­щихся в послу­ша­ние веры и доб­ро­де­тели, самую при­роду детей употре­бить в ору­жие для дости­же­ния бла­гих целей, глуб­же напе­чат­леть на дет­ской душе истины веры и рас­по­ло­же­ние к добродетели.

Когда дети были еще во чреве матер­нем, матери и тогда забо­ти­лись об их теле, опа­са­ясь повре­дить им своею неуме­рен­ною жиз­нию, и о душе, посвя­щая ее Гос­поду и испраши­вая у Него бла­го­сло­ве­ния для рож­дав­ше­гося дитя­ти. Как скоро начи­нало обна­ру­жи­ваться в детях созна­ние, то роди­тели прежде всего ста­ра­лись вну­шать им веру в Бога и любовь к бла­го­че­стию, дабы таким обра­зом пре­ду­пре­дить вли­я­ние дру­гих вред­ных впе­чат­ле­ний, овла­де­ва­ю­щих юною душою на целую жизнь, и дать ей с самых пер­вых минут жизни бла­го­че­сти­вое направ­ле­ние.— «Душе,— го­ворили учи­тели Церкви роди­те­лям,— с пер­вых лет полу­ча­ю­щей впе­чат­ле­ния слова Божия, трудно за­быть страх Божий. Неж­ный воз­раст легко прини­мает и, как печать на воску, напе­чат­ле­вает в душе то, что слы­шит; пре­иму­ще­ственно с этого вре­мени жизнь накло­ня­ется к добру или ко злу. Если, начи­ная от самых две­рей жизни, отво­дят их от зла и наво­дят на путь пра­вый, то добро обра­ща­ется у них в господ­ствующее свой­ство и при­роду, потому им не так легко перейти на сто­рону зла, когда сама при­вычка будет влечь их к добру. Отец Небес­ный хотел, что­бы каж­дый воз­раст был совер­шен в бла­го­че­стии, не исклю­чил из этой обя­зан­но­сти ни одного воз­раста, так что и самым мало­лет­ним детям обе­то­вал победу над грехом».

Поэтому дети от самой колы­бели были посвя­ща­емы Богу, с самых ран­них лет, по обы­чаю Церкви хри­сти­ан­ской, настав­ля­емы были в Свя­щенном Писа­нии, обра­ща­лись с учи­те­лями и благо­честивыми мужами. Такое ран­нее вос­пи­та­ние при­носило и плоды еще в самых ран­них летах детей; ибо самые мало­лет­ние дети имели дух и муже­ство являться пред мучи­те­лями, испо­ве­ды­вать пред ними свою веру в Иисуса Хри­ста и при­нять мученичес­кую смерть за имя Его.

Обра­тимся теперь к вопросу о том, как воспиты­вать в насто­я­щее время в духе Пра­во­слав­ной Цер­кви хри­сти­ан­ских детей?

Какие для этого суще­ствуют самые луч­шие при­меры? Самое реше­ние этих важ­ных вопро­сов, на осно­ва­нии зна­ний душев­ной жизни чело­века и исто­ри­че­ской жизни рус­ского народа, дал знаме­нитый рус­ский про­по­вед­ник, в Бозе почив­ший Ам­вросий, архи­епи­скоп Харь­ков­ский. Мы и обра­тимся теперь к его настав­ле­ниям. Вели­кое значе­ние началь­ных при­е­мов вос­пи­та­ния, пред­ла­га­е­мых Цер­ко­вию, мы видим еще и ныне во мно­гих ис­тинно-хри­сти­ан­ских семей­ствах. Они имели пол­ное свое при­ме­не­ние и обна­ру­жи­вали свое благо­творное дей­ствие на народ наш в тече­ние мно­гих сто­ле­тий, когда у него не было ника­ких школ, ни выс­ших, ни низ­ших; именно под вли­я­нием их «со­биралась, крепла и воз­ве­ли­чи­лась Рос­сия». Ука­жем их в крат­ком очерке.

Основ­ное начало чело­ве­че­ской нравствен­ности есть вера в Бога. Орган духа нашего, кото­ рым усво­я­ется эта вера, есть сердце. Жизнь сердца шире жизни умствен­ной. Оно про­буж­да­ется рань­ше ума и не мыс­лями, не поня­ти­ями, а впечатления­ми. Свя­той апо­стол Павел гово­рит о целых наро­дах, что Бог посе­лил каж­дого из них в своем месте и окру­жил бла­гами и кра­со­тами при­роды с целию, «не ощу­тят ли Его, и не най­дут ли Его, хотя Он не далеко от каж­дого из нас». Если целые народы в извест­ной стране должны сна­чала ощу­тить Бога, как бла­го­де­теля, потом найти Его по сле­дам дел Его, и затем уже воз­вы­шаться умом в позна­нии Его, то тем более этим путем Бого­по­зна­ния должны идти дети в семей­стве, кото­рое состав­ляет для них весь мир. И как облег­чен этот спо­соб Бого­по­зна­ния в обла­сти Боже­ствен­ного откро­ве­ния и в Православ­ной Церкви! Мать-хри­сти­анка, даже не получив­шая ника­кого науч­ного обра­зо­ва­ния, ста­но­вится учи­телем Бого­по­зна­ния для дитяти с самого его рож­дения. При­няв его от купели Кре­ще­ния с верою, что оно есть чадо Божие, воз­рож­ден­ное для веч­ной жизни, она смот­рит на него не только с любо­вью, но и с ува­же­нием. Она наблю­дает, чтобы дитя не остава­лось ни на минуту без свя­того кре­ста, воз­ло­жен­ного на него при Кре­ще­нии; она пред гла­зами дитяти при­креп­ляет к колы­бели свя­тую икону; она призы­вает к ней Ангела-Хра­ни­теля. Едва пока­жутся в гла­зах дитяти пер­вые про­блески пони­ма­ния,— она под­но­сит его к кивоту, осве­щен­ному лам­па­дою, и ука­зывая на икону Спа­си­теля, гово­рит ему: «это Бог». И счаст­ливо дитя, кото­рое вме­сте с пер­выми рече­ни­ями, доступ­ными для его языка, усвоит это свя­тое и досто­по­кло­ня­е­мое Имя. От этого про­стого при­ема про­ис­хо­дит то, что мно­гие хри­сти­ане не запом­нят вре­мени, с кото­рого образ Спа­си­теля стал для них любез­ным. И какое вели­кое при­об­ре­те­ние — по­любить Его с мла­ден­че­ства! Любовь направ­ля­ется не к какому-либо вымыш­лен­ному, искус­ствен­ному изоб­ра­же­нию боже­ства, от кото­рого впо­след­ствии нужно будет отвле­кать ум чело­века к чистому пред­ставлению о Боге; нет, это истин­ный образ Боже­ства, снис­шед­шего во плоти к чело­ве­че­ству и сделав­шегося доступ­ным даже для дет­ского созер­ца­ния: это Бог! Пред Ним дитя будет при­но­сить свои пер­вые молитвы; пред Ним, по воз­расте, будет испо­ведовать свои грехи; пред Ним будет про­ли­вать сле­зы и про­сить помощи в скор­бях жизни; на Него будет с упо­ва­нием взи­рать на смерт­ном одре; к Нему, Богу познан­ному с мла­ден­че­ства, окан­чи­вая жизнь зем­ную, будет стре­миться в веч­но­сти. Это пер­вое истин­ное пред­став­ле­ние о Боге, зало­жен­ное в чистое вооб­ра­же­ние дитяти, мать попол­няет и по­ясняет изоб­ра­же­ни­ями Бого­ма­тери и свя­тых Божи­их, с посиль­ными изъ­яс­не­ни­ями их зна­че­ния. Все это пред взо­ром воз­рас­та­ю­щего дитяти, в храме, куда его часто носят для при­об­ще­ния Свя­тых Таин, по­степенно раз­вер­ты­ва­ется в пол­ную кар­тину священ­ных пред­ме­тов и зна­ме­ний веры, про­из­во­дя­щих свой­ствен­ное им впе­чат­ле­ние на чистое дет­ское сер­дце. Кто может объ­яс­нить эти впе­чат­ле­ния? По слову Спа­си­теля: Пустите детей при­хо­дить ко Мне и не воз­бра­няйте им, ибо тако­вых есть Цар­ствие Божие (Лк. 18, 16). По вос­по­ми­на­нию о том, что Он Сам воз­ла­гал руки на них, обни­мал и бла­го­слов­лял их (Мк. 10, 16),— хри­сти­ан­ские ро­дители верят, что в храме дети полу­чают Божие бла­го­сло­ве­ние, что здесь пре­иму­ще­ственно всевают­ся в их души семена веры и бла­го­че­стия. Мы пом­ним только, что в ран­нем дет­стве наши сердца про­ни­ка­лись бла­го­го­ве­нием, когда бла­го­го­вейно моли­лись все сто­я­щие в храме; мы пом­ним чув­ство чистого уми­ле­ния, обы­мав­шее нас в вели­кие празд­ники, и осо­бенно во дни Страст­ной сед­мицы; мы пом­ним, как радостно тре­пе­тали сердца наши в Свет­лый день Пасхи. Мы знаем, что с этих пор напе­чат­ле­лись не в памяти только, но и в сердце нашем глав­ней­шие собы­тия из жизни Спа­си­теля, что с этих пор зна­комы нам чистые молит­вен­ные рас­по­ло­же­ния и любе­зен храм Божий. А все это вме­сте взя­тое — вели­кое при­об­ре­те­ние; это опыты зарож­да­ю­щейся духов­ной жизни и свя­тые ощуще­ния обще­ния с Богом. И кто не при­об­рел этих духов­ных сокро­вищ в дет­стве, тот едва ли когда при­об­ре­тет их. Чувств сер­деч­ных втол­ко­вать нельзя; любви к Богу нельзя выучиться по учебникам.

Пока про­све­щен­ные роди­тели, чуж­да­ю­щи­еся этих при­емов пер­во­на­чаль­ного хри­сти­ан­ского вос­пи­та­ния, ожи­дают в своих детях про­буж­де­ния ума и созна­ния,— пока при­знают их спо­соб­ными слу­шать уро­ки Закона Божия,— вооб­ра­же­ние детей так засо­рится пред­став­ле­ни­ями зем­ных, а ино­гда и нечис­тых пред­ме­тов, их сердца столько при­об­ре­тут раз­ных склон­но­стей и при­вя­зан­но­стей, что чистые духов­ные пред­став­ле­ния и чув­ство­ва­ния будут не по вкусу их оди­чав­шим душам.

По руко­вод­ству Церкви, в доб­рых хри­сти­ан­ских семей­ствах еще до школь­ной науки дети полу­чают такие нази­да­тель­ные прак­ти­че­ские уроки из уче­ния о Боге, кото­рые глубже зале­гают в их памяти и созна­нии, чем уроки школь­ные. И эти прак­ти­че­ские уроки состоят не в изъ­яс­не­нии только, но в деятель­ном испо­ве­да­нии веры, оста­ются в душах детей не в каче­стве голых мыс­лей и поня­тий, а в каче­стве усво­енных навы­ков. Когда ни один член семей­ства не может остаться без вечер­ней и утрен­ней молитвы; когда отец не выхо­дит из дома на свое дело, не помо­лив­шись перед свя­тыми ико­нами, а мать ничего не начи­нает без крест­ного зна­ме­ния; когда и малому дитяти не поз­во­ляют дотро­нуться до пищи, пока оно не пере­кре­стится: не при­уча­ются ли этим дети про­сить во всем Божией помощи и при­зы­вать на все бла­го­сло­ве­ние Божие и веро­вать, что без помощи Божией нет успеха в делах чело­ве­че­ских? Какие оду­шев­лен­ные речи о молитве так при­вьют ее к серд­цам детей, как про­стое настав­ле­ние матери при постели боля­щего отца: «Моли­тесь, дети»? Или ког­да отец, выходя из ком­наты, где мать семей­ства стра­дает в смерт­ной опас­но­сти, поста­вить детей на коле­на, от малого до боль­шого, и ста­нет сам с ними, и пла­чет и молится?.. Не может остаться без­п­лод­ною для детей вера роди­те­лей, когда они при нужде и бед­но­сти, со сле­зами на гла­зах, гово­рят: «Бог милос­тив»; при труд­ных обсто­я­тель­ствах: «Бог помо­жет»; при успехе и радо­сти: «Слава Богу, Бог по­слал». Здесь все­гда и во всем испо­ве­ду­ется Божия бла­гость, Божие про­мыш­ле­ние, Божие пра­во­су­дие. Не есть ли это живое уче­ние о Боге и Его свойствах?

И так как для детей нет ничего выше и дороже роди­те­лей, а роди­тели с любо­вью и благо­говением испо­ве­дуют, что они сами все имеют отБога и во всем наде­ются на Бога, что Он есть общий и Все­б­ла­гий Отец и Бла­го­де­тель всех: то не ощу­тят ли дети и не пой­мут ли, что все «Богом живут, и дви­жутся, и суще­ствуют», и затем не полю­бят ли Бога? Мно­гие из доб­лест­ного рос­сий­ского дворян­ства пом­нят, как бла­го­че­сти­вые матери, назна­чая их в воен­ную службу, застав­ляли их заучи­вать на па­мять пса­лом: «Живый в помощи Выш­няго», и как, отпус­кая их на войну, воз­ла­гали им на грудь свя­тую икону с молит­вою, и как в минуту опас­но­сти все­ляли в них бод­рость и муже­ство и свя­тая икона, и вос­поминание о молитве матери.

Одна из самых труд­ных задач в деле вос­пи­та­ния есть рас­кры­тие сове­сти. Чело­век без сове­сти — язва обще­ства; чело­век с сове­стию не­чувствительною, или слиш­ком уступ­чи­вою, или изво­ротливою есть нена­деж­ный член обще­ства. В этом все согласны,— и сколько жела­тельны и дороги чест­ные люди и чест­ные граж­дане, столько же же­лательны и вер­ные при­емы и спо­собы вос­пи­та­ния чест­ных людей. Где же они? Где эти спо­собы вос­питания чест­ных людей? Наука и обра­зо­ва­ние ума, сколько мы знаем, не спа­сают от без­чест­ных поступ­ков. Гово­рят: про­бу­дите в чело­веке гор­дость и само­любие, тогда он не поз­во­лит себе сде­лать что-либо без­чест­ное. Но довольно двух опы­тов, кото­рые мы часто видим, чтобы убе­диться в нена­деж­но­сти и Хруп­ко­сти этих опор чест­но­сти. Пер­вый опыт: там, где за доб­рое и истинно-чест­ное дело при­хо­дится постра­дать и поне­сти уни­же­ние и пори­ца­ние, бегут от него прежде всех люди с сильно раз­ви­тыми гор­до­стью и само­лю­бием. Вто­рой: чуж­да­ясь мел­ких без­чест­ных дел, люди гор­дые все­гда чув­ствуют ве­ликое иску­ше­ние, когда, одна­жды насту­пивши на совесть, могут на целую жизнь соста­вить себе блес­тящее поло­же­ние на свете. Они уте­шают себя тем, что без­чест­ное дело оста­нется втайне, или забу­дется, или загла­дится буду­щими доб­ро­де­те­лями, а блес­тящее поло­же­ние так лестно для их само­лю­бия. Нако­нец, гово­рят: пре­по­дайте дитяти и юноше твер­дые пра­вила чести и нрав­ствен­но­сти, и, без сомне­ния, из него вый­дет чест­ный чело­век. Но самые твер­дые пра­вила тверды только сами по себе, по своей внут­ренней истин­но­сти; а чем мы можем быть обеспече­ны в том, что эти пра­вила при­вьются к сове­сти и сердцу человека?

Опыт сви­де­тель­ствует, что самые луч­шие мысли, самые полез­ные све­де­ния и самые стро­гие пра­вила могут хра­ниться в нашей памяти очень твердо, но так же мало могут ока­зы­вать влия­ния на наше сердце и жизнь, как если бы они оста­ва­лись в кни­гах, из кото­рых мы их почерпнули.

Не то мы видим в хри­сти­ан­ском вос­пи­та­нии. Там настав­ле­ние направ­ля­ется глав­ным обра­зом не на внеш­ние при­знаки, или при­над­леж­но­сти, или послед­ствия худого дела, а на внут­рен­нее состо­я­ние духа, кото­рое от него про­ис­хо­дит, то есть на страда­ние сердца и сове­сти. Поэтому хри­сти­ан­ские роди­тели спе­шат прежде всего сооб­щить детям поня­тие о том, что грешно, чем про­гнев­ля­ется Бог, за что Он нака­зы­вает греш­ника и лишает его Своей любви и надежды веч­ного бла­жен­ства! Соеди­не­ние в созна­нии дитяти мысли о Боге, к Кото­рому уже возбуж­дено его бла­го­го­ве­ние, с пред­став­ле­нием о любви Божией, кото­рой оно уже при­частно, и с есте­ствен­ным стра­да­нием сове­сти, кото­рое при невин­но­сти в нем осо­бенно сильно,— про­из­во­дит то недо­ступ­ное для точ­ного опи­са­ния, но и неизоб­ра­зи­мое во всех своих бла­го­твор­ных дей­ствиях и послед­ствиях состо­я­ние духа, кото­рое назы­ва­ется стра­хом Божиим. Это чув­ство, с пер­вых лет жизни воз­буж­ден­ное, постоян­но под­дер­жи­ва­е­мое и посте­пенно углуб­ля­е­мое, ста­новится тем внут­рен­ним стра­жем души, кото­рый один только может охра­нить ее от вся­кого пороч­ного и без­чест­ного дела. При нем доб­рое дело при­но­сит душе истин­ную радость и потому само по себе вож­деленно; грех и порок про­из­во­дят в ней глу­бо­кую печаль и стра­да­ние и потому сами по себе ненавист­ны. Когда душа уже зна­кома с этим чув­ством,— в ней зало­жено осно­ва­ние, на кото­ром с несо­мнен­ною поль­зою могут быть утвер­жда­емы все позна­ния и пра­вила, отно­ся­щи­еся к нрав­ствен­ному уче­нию и доб­рой жизни. Бог все­ля­ется в душу чело­века и ста­но­вится в его сове­сти незри­мым сви­де­те­лем его жизни, помыс­лов и дел. С Ним, с Богом в сове­сти, чело­век везде хорош и везде наде­жен. Это знают и про­стые люди и выра­жают очень опре­де­ленно: «Бога в тебе нет»,— гово­рят они чело­веку, поте­ряв­шему совесть. Мы удив­ля­емся, отчего ныне мно­гие при обра­зо­ва­нии, при оби­лии и раз­но­об­ра­зии позна­ний, реша­ются на без­чест­ные поступки по отно­ше­нию к роди­те­лям и род­ствен­ни­кам, на круп­ные похи­ще­ния, на воз­му­ще­ния про­тив вла­стей, на само­убий­ства; отчего? — Бога в них нет.

Мало знать доб­рое и желать его; надоб­но еще иметь силу его достигнуть.

Каж­дое доб­рое дело пред­став­ляет две задачи: сна­чала нужно одо­леть труд­но­сти и пре­пят­ствия, кото­рыми оно все­гда окру­жено, потом упо­тре­бить уси­лия, чтобы со­вершить его. То и дру­гое тре­бует от чело­века твер­дой воли, выдержки, духов­ной бод­ро­сти, неутомимо­сти и, кроме всего этого, посто­ян­ного исправ­ле­ния и нещад­ного понуж­де­ния себя к добру, так как пре­пятствий к дела­нию добра больше в нас самих, чем вне нас. Поэтому, как навык к напря­же­нию ума, необ­хо­ди­мому для уче­ного труда, при­об­ре­та­ется в дет­стве и в тече­ние мно­гих лет упраж­не­нием в мыш­лении и раз­но­об­раз­ных пред­ме­тах, так и навык к напря­же­нию воли, тре­бу­е­мому подви­гами добра, при­обретается не иначе, как с малых же лет и также упраж­не­ни­ями. Где же, в какой чело­ве­че­ской систе­ме вос­пи­та­ния вы най­дете столько пред­ме­тов для упраж­не­ния воли, такую бли­зость их ко вся­кой доб­рой дея­тель­но­сти и такое при­спо­соб­ле­ние ко всем воз­рас­там и состо­я­ниям, как в Боже­ствен­ном учи­лище Пра­во­слав­ной Церкви? И при­ме­ча­тельно, что все эти упраж­не­ния от боль­шей части людей про­све­щен­ных ныне под­вер­га­ются наре­ка­ниям.— Зачем, гово­рят, дитя рано будить и застав­лять без пользы сто­ять целые часы в церкви? Это напрас­ное истя­за­ние. Нет; это нужно затем, чтобы посте­пенно при­учить его к бодр­ство­ва­нию, вни­ма­нию, собранно­сти мыс­лей, тер­пе­нию в подвиге, без чего не совер­ша­ется ни одно доб­рое дело.— Зачем детям в хра­ме все­гда выслу­ши­вать одно и то же? Затем, что в пра­во­слав­ном Бого­слу­же­нии, кото­рое поверх­ност­ному взгляду пред­став­ля­ется только повто­ре­нием одного и того же, заклю­ча­ется неис­чер­па­е­мое оби­лие впе­чатлений и истин, пока­зы­ва­ю­щих и рас­по­ла­га­ю­щих нас к духов­ному совер­шен­ству,— вну­ше­ний и при­меров, при­сты­жа­ю­щих наше нера­де­ние о доброде­тели и нашу леность.— Зачем во вред здо­ро­вью застав­лять детей упо­треб­лять гру­бую и непи­та­тель­ную пищу или надолго оста­ваться без пищи? Затем, что­бы при­учить их под­вер­гать себя лише­ниям и муже­ственно выно­сить их, без чего не обхо­дится ни один подвиг, ни хри­сти­ан­ский, ни обще­ствен­ный. Свя­той Иоанн Лествич­ник гово­рит: «Кто не при­вык обуз­дывать сво­его чрева, тот не начал ника­кой доброде­тели». И поверьте, что все воз­ра­же­ния напа­да­ю­щих на эти упраж­не­ния про­ис­хо­дят от того, что для них самих они тяжелы, и что в них самих нет навыка к истинно-хри­сти­ан­ским доб­ро­де­те­лям. Кто эти доб­родетели имеет, от того и при высо­ком обра­зо­ва­нии ника­ких подоб­ных воз­ра­же­ний не слышно.

Эту суро­вую школу духов­ных упраж­не­ний наш народ с усер­дием про­хо­дил под руко­вод­ством хри­сти­ан­ских подвиж­ни­ков, в тече­ние почти тысячи лет, и в ней при­об­рел те высо­кие свой­ства, кото­рые сде­лали его наро­дом вели­ким. А нам, в наш просве­щенный век, при­хо­дится, к сожа­ле­нию, видеть его нрав­ственно рас­сла­бе­ва­ю­щим. От суро­во­сти школы цер­ков­ной не вымерли и не оску­дели даро­ва­ни­ями древ­ние дво­рян­ские роды, не рас­сла­бело, не измель­чало насе­ле­ние, не упал дух народный.

Народ наш чув­ством сердца пони­мает, какие сокро­вища он из церкви выно­сит. В ней он полу­чает ясные поня­тия о Боге и веч­ной жизни, о грехе и доб­ро­де­тели, обли­че­ние своих сла­бо­стей, побуж­де­ние к исправле­нию, уте­ше­ние в скорби; в ней он живет духом, в ней он тор­же­ствует свя­щен­ные празд­не­ства веры и вос­поминания вели­ких собы­тий оте­че­ствен­ной исто­рии. От того он и готов все­гда поло­жить жизнь свою за веру Пра­во­слав­ную, за храмы Божии, за свя­тыни Род­ной земли.

Теперь, озна­ко­мив­шись с общими при­е­мами хри­стианского вос­пи­та­ния детей, мы изу­чим более част­ные пра­вила вос­пи­та­ния или воз­дей­ствия на них.

Чем раньше, тем лучше вос­пи­ты­вать чело­века. Вос­пи­та­ние нужно начи­нать еще с колы­бели. Здесь при­ло­жимы Свя­тые Тайны, за ними вся церков­ность; и с ними вме­сте вера и бла­го­че­стие родителей.

Частое при­об­ще­ние Свя­тых Хри­сто­вых Таин (можно при­ба­вить: сколь можно частое) живо и дей­ственно соеди­няет с Гос­по­дом новый член Его, чрез пре­чи­стое Тело и Кровь Его, освя­щает его, уми­ро­тво­ряет в себе и делает непри­ступ­ным для тем­ных сил.

Посту­па­ю­щие таким обра­зом заме­чают, что в тот день, когда при­ча­щают дитя, оно бывает погру­жено в глу­бо­кий покой, без силь­ных дви­же­ний всех есте­ствен­ных потреб­но­стей, даже­тех, кои в детях всего силь­нее дей­ствуют. Ино­гда оно испол­ня­ется радо­стию и игра­нием духа, в коем готово обни­мать вся­кого, как сво­его. Нередко Свя­тое При­ча­ще­ние сопро­вож­да­ется и чудо действия­ми. Свя­той Андрей Крит­ский в дет­стве долго не гово­рил. Когда сокру­шен­ные роди­тели обра­ти­лись к молитве и бла­го­дат­ным сред­ствам, то во время при­ча­ще­ния Гос­подь бла­го­да­тию Своею разре­шил узы языка, после напо­ив­шего Цер­ковь пото­ками слад­ко­ре­чив и пре­муд­ро­сти. Один док­тор по своим наблю­де­ниям сви­де­тель­ство­вал, что в боль­шей части дет­ских болез­ней сле­дует носить детей к Свя­тому При­ча­ще­нию, и очень редко имел нужду упо­треб­лять потом меди­цин­ские пособия.

Боль­шое вли­я­ние имеет на детей частое ноше­ние их в цер­ковь, при­кла­ды­ва­ние к свя­тому кре­сту, Еван­ге­лию, ико­нам; также и дома — частое поднесе­ние под иконы, частое осе­не­ние крест­ным зна­ме­нием, окроп­ле­ние свя­тою водою, куре­ние лада­ном, осене­ние кре­стом колы­бели, пищи и всего прикасающего­ся к ним, бла­го­сло­ве­ние свя­щен­ника, при­но­ше­ние в домы икон из церкви и молебны; вообще — всё цер­ков­ное чуд­ным обра­зом воз­гре­вает и питает бла­годатную жизнь дитяти, и все­гда есть самая безо­пасная и непро­ни­ца­е­мая ограда от поку­ше­ния неви­димых тем­ных сил, кото­рые всюду готовы проник­нуть в раз­ви­ва­ю­щу­юся только душу, чтобы своим дыха­нием зара­зить ее.

Под этим види­мым охра­не­нием есть неви­ди­мое: Ангел Хра­ни­тель, Гос­по­дом при­став­лен­ный к мла­денцу с самой минуты кре­ще­ния, блю­дет его своим при­сут­ствием, неви­димо вли­яет на него и в нуж­ных слу­чаях вну­шает роди­те­лям, что надо сде­лать с нахо­дящимся в опас­но­сти детищем.

Забо­тясь глав­ным обра­зом о душе и о веч­ной жизни на Небе, хри­сти­а­нин не остав­ляет забот и о теле и вре­мен­ной жизни на земле. Душа может жить и дей­ство­вать на земле не иначе, как в теле; и вре­мен­ною жиз­нею в насто­я­щем веке обу­слов­лено дости­же­ние веч­ной жизни в буду­щем веке. А от­сюда сле­дует обя­зан­ность пещись о жизни и здоро­вье тела. Обра­щая вни­ма­ние на духов­ную сто­рону дитяти, не сле­дует упус­кать из вни­ма­ния и телес­ной при­роды его, кото­рую должно иметь в виду с самого ран­него детства.

Здесь неточ­ное для телес­ной жизни отправле­ние — есть пита­ние. В нрав­ствен­ном отно­ше­нии оно есть седа­лище стра­сти к гре­хов­ному услажде­нию плоти. Поэтому должно так питать дитя, чтобы, раз­ви­вая жизнь тела, достав­ляя ему кре­пость и здо­ровье, не раз­жечь в душе пло­то­уго­дия. (Отсюда край­ний вред пич­кать детей сла­стями и вся­кого рода лаком­ством). Не должно смот­реть, что дитя мало,— надобно с пер­вых лет начи­нать осте­пе­нять преклон­ную к гру­бому веще­ству плоть и при­учать дитя к обла­да­нию над нею, чтобы и в отро­че­стве, и в юно­шестве, и после них, легко и сво­бодно можно было управ­ляться с этою потребностию.

Пер­вая заквас­ка очень дорога. От дет­ского пита­ния мно­гое зави­сит в после­ду­ю­щем. Неза­метно можно раз­вить сла­сто­лю­бие и неуме­рен­ность в пище,— два вида чре­воугодия, эти губи­тель­ные для тела и души склон­ности, при­ви­ва­ю­щи­еся к питанию.

Вто­рое отправ­ле­ние тела есть дви­же­ние; орган его — мускулы, в кото­рых лежит сила и кре­пость тела,— ору­дия труда. В отно­ше­нии к душе, оно — седа­лище воли, и очень спо­собно раз­ви­вать своево­лие. Мер­ное, бла­го­ра­зум­ное раз­ви­тие этого отправ­ления, сооб­щая телу воз­буж­ден­ность и живость, при­учает к тру­дам и обра­зует сте­пен­ность. Напро­тив, раз­ви­тие пре­врат­ное, остав­лен­ное на про­из­вол, в одних раз­ви­вает непо­мер­ную рез­вость и рас­се­ян­ность, в дру­гих — вялость, без­жиз­нен­ность, леность.

Тре­тье отправ­ле­ние телес­ное лежит на нер­вах. В этом отно­ше­нии должно поста­вить пра­ви­лом при­учить тело без­бо­лез­ненно пере­но­сить вся­кого рода вли­я­ния внеш­ние: от воз­духа, воды, пере­мен темпера­туры, сыро­сти, жары, холода, уязв­ле­ний, болей и проч. Кто при­об­рел такой навык, тот счаст­ли­вей­ший чело­век, спо­соб­ный на самые труд­ные дела, во вся­кое время и на вся­ком месте. Душа в таком чело­веке явля­ется пол­ною вла­ды­чи­цею тела, не отсро­чи­вает, не изме­няет, не остав­ляет дел, боясь непри­ят­но­стей телес­ных; напро­тив, с неко­то­рым жела­нием обра­щается к тому, чем может озло­биться тело. А это очень важно. Глав­ное зло в отно­ше­нии к телу,— тело­лю­бие и жале­ние тела. Оно отни­мает вся­кую власть у души над телом и делает первую рабою послед­него; напро­тив, не жале­ю­щий, не нежа­щий тела не будет в своих пред­при­я­тиях сму­щаться опа­се­ни­ями со сто­роны сле­пого живо­то­лю­бия. Как сча­стлив при­учен­ный к этому с дет­ства! Сюда относят­ся меди­цин­ские советы каса­тельно купа­ний, време­ни и места гуля­ний, пла­тья; глав­ное — содер­жать тело не так, чтобы оно при­ни­мало одни только при­ятные впе­чат­ле­ния, а, напро­тив, более содер­жать под впе­чат­ле­ни­ями обес­по­ко­и­ва­ю­щими. Теми изнежи­вается тело, а этими укрепляется.

По мере раз­ви­тия ребенка нужно обра­щать вни­ма­ние на все глав­ней­шие силы его души: на ум, волю и сердце.

Ум. У детей скоро обна­ру­жи­ва­ется смышле­ность. Она совре­менна уме­нью гово­рить и рас­тет вме­сте с усо­вер­ше­нием послед­него. Поэтому начать обра­зо­ва­ние ума нужно вме­сте со сло­вом. Глав­ное, что должно иметь в виду, это здра­вые поня­тия и суж­де­ния по нача­лам хри­сти­ан­ским о всем встреча­ющемся или под­ле­жа­щем вни­ма­нию дитяти: что добро и зло, что хорошо и худо. Это сде­лать очень легко посред­ством обык­но­вен­ных раз­го­во­ров и воп­росов. Роди­тели сами гово­рят между собою: дети при­слу­ши­ва­ются и почти все­гда усво­яют себе не только мысли, но даже обо­роты их речи и манеры. Пусть же роди­тели, когда гово­рят, назы­вают вещи все­гда соб­ствен­ными их име­нами. Напри­мер: что зна­чит насто­я­щая жизнь, чем она кон­чится, от Кого все полу­ча­ется, что такое удо­воль­ствия, какое досто­инство имеют те или дру­гие обы­чаи и проч. Пусть гово­рят с детьми и тол­куют им или прямо, или, всего лучше, посред­ством рас­ска­зов: хорошо ли, напри­мер, наря­жаться; сча­стье ли это, когда полу­чишь похвалу, и проч. Или пусть спра­ши­вают детей, как они дума­ют о том и дру­гом, и поправ­ляют их ошибки. В непро­дол­жи­тель­ном вре­мени этим про­стым сред­ством можно пере­дать здра­вые начала для сужде­ний о вещах, кои потом не изгла­дятся надолго, если не на всю жизнь. Далее, стоит только не давать детям книг с рас­тлен­ными поня­ти­ями, и ум их со­хранится целым, в здра­во­сти свя­той и божествен­ной. Напрасно не забо­тятся таким обра­зом упраж­нять дитя, в том пред­по­ло­же­нии, что оно еще мало. Истина доступна вся­кому. Что малое хри­сти­ан­ское дитя пре­муд­рее фило­со­фов,— пока­зал опыт. Он и теперь повто­ря­ется, но прежде он был повсюду. Напри­мер, во время муче­ни­че­ства, малые дети рас­суждали о Гос­поде Спа­си­теле, о безу­мии идолопок­лонства, о буду­щей жизни и проч.; это оттого, что мать или отец вну­шили им о том в про­стой беседе. Истины эти срод­ни­лись с серд­цем, кото­рое стало доро­жить ими до готов­но­сти на смерть за них.

Воля. Дитя мно­го­же­ла­тельно: все его зани­мает, все вле­чет к себе и рож­дает жела­ния. Не умея разли­чать доб­рого от злого, оно всего желает и все, что желает, готово выпол­нить. Дитя, предо­став­лен­ное са­мому себе, дела­ется неукро­тимо свое­воль­ным. Потому роди­те­лям строго должно блю­сти эту отрасль душев­ной дея­тель­но­сти. Самое про­стое сред­ство к за­ключению ее в долж­ные пре­делы состоит в том, что­бы рас­по­ло­жить детей ничего не делать без их позво­ления. Пусть со вся­ким жела­нием они при­бе­гают к роди­те­лям и спра­ши­вают: можно ли сде­лать то или дру­гое? Должно убе­дить их опы­тами соб­ствен­ными и чужими в том, что им опасно, не спро­сясь, испол­нять свои жела­ния,— настро­ить их так, чтобы они даже боя­лись своей воли. Это рас­по­ло­же­ние будет самое счаст­ли­вое, но вме­сте оно и самое лег­кое для напе­чат­ле­ния, ибо дети и так боль­шею частию обра­ща­ются с рас­спро­сами к взрос­лым, созна­вая свое неве­де­ние и сла­бость; стоит только воз­вы­сить это дело и поста­вить его им в закон непре­мен­ный. Есте­ствен­ным след­ствием такого настро­е­ния будет пол­ное послуша­ние и покор­ность во всем воле роди­те­лей, напе­ре­кор своей, рас­по­ло­же­ние во мно­гом отка­зы­вать себе и навык к этому или уме­нье; а глав­ное, опыт­ное убеж­дение в том, что не должно слу­шать себя во всем. Это всего понят­нее для детей из их же опы­тов, что они мно­гое желают, а между тем это жела­е­мое вредно для их тела и души.

Отучая от своей воли, надо при­учать дитя делать добро. Для этого пусть роди­тели сами пред­ста­вят истин­ный при­мер доб­рой жизни и зна­ко­мят детей с теми, у коих глав­ные заботы не о насла­жде­ниях и отли­чиях, а о спа­се­нии души. Дети любо­под­ража- тельны. Как рано они умеют копи­ро­вать мать и отца! Здесь про­ис­хо­дит нечто похо­жее на то, что бывает с оди­на­ково настро­ен­ными инструментами.

Вме­сте с тем и самих детей надо вызы­вать на доб­рые дела, и сна­чала при­ка­зы­вать им делать их, а потом наво­дить, чтобы сами делали. Самые обык­новенные при этом дела суть: мило­стыня, состра­да­ние, мило­сер­дие, уступ­чи­вость и тер­пе­ние. Всему это­му весьма нетрудно при­учить. Слу­чаи поми­нутны,— стоит взяться, напри­мер, чтобы при­учить к милосер­дию, нужно пору­чать детям раз­да­вать мило­стыню нищим, строго за этим наблю­дая. Отсюда вый­дет воля с настро­е­нием на раз­ные доб­рые дела и вооб­ще с тяго­те­нием к добру. И доб­ро­де­ла­нию надобно научить, как и всему другому.

Сердце. Под таким дей­ство­ва­нием ума, воли и низ­ших сил, само собою и сердце будет настра­и­ваться к тому, чтобы иметь чув­ства здра­вые, истин­ные,— при­об­ре­тать навык услаж­даться тем, что действи­тельно услаж­дает, и нисколько не сочув­ство­вать тому, что под при­кры­тием сла­до­сти, вли­вает яд в душу и тело. Имейте спо­соб­ность вку­шать и чув­ство­вать насыщение.

Когда чело­век был в союзе с Богом, он нахо­дил вкус в вещах боже­ствен­ных и свя­зан­ных с бла­го­да­тию Божиею. По паде­нии он поте­рял этот вкус и жаж­дет чув­ствен­ного. Бла­го­дать кре­ще­ния отре­шила от этого, но чув­ствен­ность снова готова напол­нить сердце. Не должно допу­стить до этого, должно огра­дить сердце. Самое дей­стви­тель­ное сред­ство к воспи­танию истин­ного вкуса в сердце есть цер­ков­ность, в кото­рой неис­ходно должны бьггь содер­жимы воспи­тываемые дети. Сочув­ствие ко всему свя­щен­ному, сла­дость пре­бы­ва­ния среди его, ради тишины и теп­лоты, °тре­ва­ние от бле­стя­щего и при­вле­ка­тель­ного в мир­ской суете, не могут лучше напе­чат­ле­ваться в сердце.

Цер­ковь, духов­ное пение, иконы,— пер­вые изящ­ней­шие пред­меты по содер­жа­нию и по силе. Надобно пом­нить, что по вкусу сердца будет назна­чаться и буду­щая веч­ная оби­тель, а вкус у сердца там будет такой, каким обра­зуют его здесь. Пусть ограж­дают дитя свя­щен­ными пред­ме­тами всех видов, все же могу­щее раз­вра­тить в при­ме­рах, изоб­ра­же­ниях, ве­щах — уда­ляют. Осо­бенно должно охра­нять детей от дур­ного това­ри­ще­ства. И во все после­ду­ю­щее время надо хра­нить тот же порядок.

Вос­пи­ты­вая ум, волю и сердце дитяти, нужно дей­ство­вать вос­пи­та­тельно и на выс­шие (религиоз­ные) силы его духа. Дух легче раз­ви­ва­ется, нежели душа, и прежде ее обна­ру­жи­вает свою силу и дея­тельность. К сему отно­сятся страх Божий (в соот­ветствие разуму), совесть (в соот­вет­ствие чувству).

При­уче­ние к страху Божию.— Страх Бо­жий назы­ва­ется нача­лом пре­муд­ро­сти (Притч. 1, 7) и пред­став­ля­ется как бы неот­луч­ным стра­жем доб­родетели: Не оскорб­ляй чело­века влнж­него, и бойся Гос­пода Бога тво­его (Исх. 25,17); Пред лицем седо­го вста­вай и почи­тай лице старца, и бойся Гос­пода Бога тво­его (19, 32). «Без страха Божия,— гово­рит свя­той Васи­лий Вели­кий,— нельзя сде­латься ни зна­ю­щим, ни бла­го­ра­зум­ным, ни доб­рым; в нем ключ ко всему этому». Часто на самом пути долга чело­век встре­чает про­ти­во­дей­ствие своим бла­гим на­мерениям со сто­роны людей, может под­верг­нуться гоне­ниям и самой смерти за веру, за правду. В это время осо­бенно позна­ется зна­че­ние страха Божия, как руко­во­ди­теля на поприще доб­ро­де­тели. Про­никнутая им душа забы­вает о мире и вся исполня­ется мыс­лию о Боге: на Гос­пода уло­вах,— гово­рит пра­вед­ник,— не убо­юся, что сотво­рит мне чело­век. Гос­подь убо­жит и бога­тит, сми­ряет и высит. Это — вели­кие мину­ты в жизни людей, и в эти минуты явля­лось истин­ное вели­чие духа: муче­ники, пре­по­доб­ные, свя­ти­тели небо­яз­ненно гово­рили правду силь­ным мира и бод­ро шли в тем­ницы на истя­за­ния, среди страш­ных бед, муче­ний, пред самою смер­тью радо­ва­лись о Гос­поде и моли­лись за вра­гов своих. С каким муже­ством гово­рили истину с кре­стов, с горя­щих кост­ров бояв­ши­еся Бога муче­ники своим мучи­те­лям? Вот один из мно­гих при­ме­ров, нам в осо­бен­но­сти близ­кий: свя­ти­тель Хри­стов Филипп в виду всех, в цер­кви, име­нем Божиим обли­чает Гроз­ного царя и чи­тает в гла­зах его при­го­вор смерти, и смерти самой лютой. Где чер­пал он муже­ство и бод­рость в эти минуты вели­кого само­от­вер­же­ния на пользу па­ствы? «Мол­ча­ние наше грех на душу твою нала­гает и смерть нано­сит; вещаю, как пас­тырь душ; боюсь Бога еди­наго»,— вот как объ­яс­няет он тайну своей духов­ной силы (слова свя­ти­теля Филиппа). Бояйся же Гос­пода — велик выну,— поет Юдифь по совер­ше­нии сво­его вели­кого подвига (Иудифь, 16, 16). Не напрасно и Гос­подь Спа­си­тель для таких страш­ных и вме­сте вели­ких минут жизни ука­зы­вал опору и обод­ре­ние не в чем-либо дру­гом, не в чув­ствах чести, не в созна­нии долга, даже и не в любви, а именно и един­ственно в страхе Божием: но скажу вам, кого бояться: бой­тесь того, кто, по уби­е­нии, может вверг­нуть в геенну: ей, говорю вам, того бой­тесь. (Лк. 12, 5).

Как надобно вну­шать страх Божий?

Во-пер­вых, вну­ше­ние страха Божия должно делать без вся­кого раз­дра­же­ния и гнева, но с любо- вию и даже неко­то­рым осо­бен­ным уси­лием любви, чтобы дитя чув­ство­вало и пони­мало, что это внуше­ние дела­ется ради его блага, с самым доб­рым наме­рением и от искрен­ней сер­деч­ной любви к нему. “Бойся, сыне мой, Гос­пода и царя; с мятеж­ни­ками не сооб­щайся…” (Притч. 24, 21). Это неж­ное слово «сыне» выра­жает к нази­да­е­мому любовь и раде­ние о его благе.  При­и­дите, чада, — взы­вает про­рок Давид,— послу­шайте мене, страху Гос­подню научу вас (Пс. 33, 12). Гос­подь Иисус Хри­стос пред вну­ше­нием уче­ни­кам страха Божия, кото­рый один только может предо­хра­нить их от смерти, обра­ща­ется к ним с осо­бен­ным при­вет­ствием любви: “Говорю же вам, дру­зьям Моим: не бой­тесь уби­ва­ю­щих тело и потом не могу­щих ничего более сде­лать (Лк. 12, 4).

Часто гово­рят детям: «Бог тебя нака­жет. Бог тебя убьет». Это не есть вну­ше­ние страха Божия, или вну­ше­ние его самое нера­зум­ное. В этих сло­вах выра­жа­ется в боль­шей части слу­чаев гнев­ли­вость, раз­дра­жи­тель­ность, нетер­пе­ние, отсут­ствие благого­вения и страха Божия. Ленятся, как сле­дует, растол­ковать дитяти нера­зум­ность его поступка, вот и застра­щи­вают его име­нем Божиим. И в детях такие нера­зум­ные пре­ще­ния рож­дают те же чув­ства раз­дражительности, гнев­ли­во­сти, неуважения.

Нет! — вну­ше­ния страха Божия должны быть дела­емы состра­хом и бла­го­го­ве­нием и непре­менно в духе люб­ви. Если ино­гда и должно воз­вы­сить голос гнева, чтобы обли­чить дер­зость и нече­стие, сокру­шить уп­рямство, то этот гнев дол­жен быть не иной как пра­вед­ный, спо­соб­ный сей­час же перейти в увеща­ние и моле­ние любви. Горе вам, книж­ницы и фари­сеи,— гово­рил Спа­си­тель наш,— но какими тро­гательными сло­вами любви сме­ня­ется эта гроз­ная обли­чи­тель­ная речь: Иеру­са­лиме, Иеру­са­лиме, коль­краты вос­хо­тех соврати чада твоя… и не вос­хо­те­сте.

Вну­ше­ние страха Гос­подня не может огра­ни­чи­ваться только отры­воч­ными воз­зва­ни­ями: «бойся Бога»; тре­бу­ется про­дол­жи­тель­ное или даже посто­ян­ное воз­дей­ствие на детей со сто­роны роди­те­лей ли, на­ставников ли, и не только сло­вес­ными наставления­ми и вну­ше­нием доб­рых, соот­вет­ствен­ных страху Гос­подню, мыс­лей, чувств и рас­по­ло­же­нии, но преж­де и более всего при­ме­ром жизни.

Поэтому дол­жен быть искрен­ний и глу­бо­кий страх Божий в самом вну­ша­ю­щем, кото­рый бы не столько выра­жался сло­вами, сколько чув­ство­вался серд­цем науча­е­мого. Ну­жен науча­е­мому доб­рый при­мер истинно христиан­ской жизни и при­том не одного только того лица, от кото­рого идут вну­ше­ния страха Божия, но и всей окру­жа­ю­щей ребенка или отрока среды, чтобы он кру­гом себя видел, что эти доб­рые и бла­го­че­сти­вые слова, слы­ши­мые от матери, свя­щен­ника и учите­ля,— не только слова, но и дело, и что вну­ша­е­мые хри­сти­ан­ские убеж­де­ния не только искренни, но и лежат в основе жизни тех людей, кото­рые испол­няют долг наставников.

В‑третьих, нужно чаще сдер­жи­вать детей вну­шением страха Божия, чем рас­пус­кать их сло­вами о мило­сти и все­про­ще­нии. Гре­хов­ная воля наша го­това вос­поль­зо­ваться малей­шею поблаж­кою; чело­век, не утвер­жден­ный, как сле­дует, в добре, готов поз­во­лить себе чрез­мер­ное упо­ва­ние на мило­сер­дие Божие. Один умный и мно­го­опыт­ный ста­рец, сто­явший на высоте слу­же­ния Церкви, при­по­ми­ная свое дет­ство, гово­рит: «Мать моя и все окру­жав­шие меня в семей­стве с пер­вых дней, бла­го­да­ре­ние Гос­поду, вну­шили мне страх Божий. И этот страх был для меня весьма бла­го­тво­рен, я боялся гре­шить; когда слу­ча­лось нару­шить какую-либо запо­ведь, я чув­ствовал в себе и стыд,— и сму­ще­ние великое».

Нужно вну­шать страх Божий с самого ран­него дет­ства. Вслед­ствие при­рож­ден­ной гре­хов­но­сти у детей начи­нают рано про­яв­ляться жад­ность, упрям­ство, гнев, непо­слу­ша­ние, мсти­тель­ность и т. п. дур­ные наклон­но­сти. Известно наблю­де­ние блаженно­го Авгу­стина над двумя близ­не­цами: когда одно дитя мать клала к своей груди, в гла­зах дру­гого уж искри­лись гнев и зависть. Мы выше уже приводи­ли сле­ду­ю­щий слу­чай. «Откуда ты зна­ешь, что Бог один?» — спро­сил во время гоне­ний один из судей языч­ни­ков хри­сти­ан­ского отрока.— «Этому научи­ла меня мать моя,— отве­чал отрок.— Когда я ка­чался в колы­бели и сосал грудь ее, тогда еще она научила меня веро­вать во Хри­ста». Свя­тая Мак­рина, сестра Васи­лия Вели­кого, вспо­ми­ная о своем дет­стве, гово­рила, что мать часто сажала ее на свои колена и застав­ляла сла­бым и лепе­чу­щим язы­ком произно­сить слад­чай­шее имя Господа.

При­уче­ние к молитве. Еще когда ребе­нок в колы­бели, он видит еже­дневно отца и мать пред обра­зом моля­щихся и дела­ю­щих крест­ное зна­ме­ние. Как только ребе­нок про­яв­ляет созна­ние, мать (кстати здесь ска­зать, мать имеет гро­мад­ное вли­я­ние на вос­пи­та­ние детей, и это — пер­вая и свя­щен­ная ее обя­зан­ность; горе детям, когда мать не познает этого сво­его свя­того при­зва­ния, этой своей обя­зан­но­сти) при­учает его скла­дывать пальцы для крест­ного зна­ме­ния и молиться, при­чем немно­го­слож­ные слова дет­ской молитвы про­износит сама мать, пока ребе­нок не заучит этих слов.

В этом, глав­ным обра­зом, пери­оде дет­ской жиз­ни пола­га­ется начало боже­ствен­ного чув­ства и мо­литв. Это также про­ис­хо­дит путем под­ра­жа­ния, но воз­буж­да­ю­щая рели­ги­озно-молит­вен­ная сила род­ственнее для души ребенка, доступ­нее и действи­тельнее. Нужно только, чтобы боже­ствен­ное и ре­лигиозное чув­ство в ребенке воз­буж­да­лось действи­тельным, искрен­ним, из глу­бины души исхо­дя­щим рели­ги­оз­ным чув­ством и рас­по­ло­же­нием взрос­лых, ибо чем глубже и силь­нее эти чув­ства и распо­ложения, тем явствен­нее выра­зятся они в голосе и поло­же­нии лиц.

В ста­рое время в рус­ских семей­ствах утрен­няя и вечер­няя молитва совер­ша­лась целою семьею, и домо­чадцы (при­слуга) участ­во­вали в общей молитве. Читал молитву отец семей­ства. Нельзя не пожа­леть, что услож­не­ние семей­ной жизни повело к отмене этого пат­ри­ар­халь­ного обы­чая — общей молитвы, совер­шав­шейся с подо­ба­ю­щим бла­го­чи­нием и бла­го­го­ве­нием. Перед празд­ни­ком отец и мать идут в цер­ковь ко все­нощ­ной, а в самый празд­ник к обедне. Когда ребе­нок начи­нает ходить, его тоже берут с собою в цер­ковь.

Таким обра­зом, посте­пенно вос­пи­ты­ва­ется любовь к Церкви Пра­вославной, нашей «вос­пи­та­тель­нице и руководитель­нице», духом кото­рой мы, по сло­вам прео­свя­щен­ного Харь­ков­ского Амвро­сия «крепки», «в ее ука­за­ниях и настав­ле­ниях имеем свет­лый, чистый, истин­ный идеал, обра­зец могу­ще­ствен­ного и бла­го­устро­ен­ного народа». Каж­дая семей­ная тра­пеза начи­на­ется и окан­чи­ва­ется молит­вою и нало­же­нием на себя крест­ного зна­ме­ния. В послед­нее время это, к прискор­бию, счи­та­ется излиш­ним; на пуб­лич­ных обе­дах только одно духо­вен­ство наше свято соблю­дает этот искон­ный обы­чай старины.

Раз­ви­тие сове­сти. Можно ука­зать сле­ду­ю­щие сред­ства для раз­ви­тия в детях сове­сти, этого голоса Божия, живу­щего в душе чело­века. Вну­шайте чаще детям, чтобы они все­гда слу­ша­лись голоса своей сове­сти, кото­рый в про­тив­ном слу­чае жестоко будет нака­зы­вать за пре­не­бре­же­ние к себе. Ука­зать мож­но на при­меры вели­ких греш­ни­ков, кото­рые за свои зло­де­я­ния тер­пели столь тяж­кие угры­зе­ния сове­сти, что нередко лишали себя жизни или пре­да­вали себя вла­стям с прось­бой нака­зать их за соде­ян­ные злые дела, дабы хотя несколько уми­ро­тво­рить свою совесть. При­учайте детей, затем, делать еже­дневно, хотя вече­ром, пред сном, крат­кий обзор своей жизни в тече­ние дня, дабы выяс­нять себе: не оскор­бил ли он Бога, напри­мер, бож­бою, лено­стью в молитве, не оби­дел ли в чем ближ­них своих (в осо­бен­но­сти не ска­зал ли он лжи, не огор­чал ли роди­те­лей и на­ставников, а также слу­жи­те­лей), не ленился ли учиться, не допу­стил ли он пре­сы­ще­ния и т. п.

К этим част­ным пра­ви­лам вос­пи­та­ния детей при­со­еди­ним сле­ду­ю­щие дра­го­цен­ные настав­ле­ния Свя­тых отцов Церкви о вос­пи­та­нии дочерей.

«Матери,— гово­рит свя­той Зла­то­уст,— не воз­лагайте на дру­гих вос­пи­та­ния своих доче­рей; ста­райтесь вос­пи­ты­вать их сами. Дер­жите все­гда их при себе внутри вашего дома».

«Не отпус­кайте их без себя,— про­дол­жает бла­жен­ный Иеро­ним,— в обще­на­род­ные собра­ния. Ни при гро­бах мучени­ков, ни в хра­мах они не должны являться без матери, чтобы не встре­тить дву­смыс­лен­ной улыбки какого- нибудь моло­дого чело­века или мод­ного щеголя. При­сутствуя при Бого­слу­же­нии в наве­че­рие вели­ких празд­ни­ков и при отправ­ле­нии все­нощ­ных бде­ний, наши девицы не должны ни на шаг отхо­дить от своей матери. Так как скром­ность и цело­муд­рие слу­жат укра­ше­нием неж­ного пола, то строго наблю­дайте, чтобы девочка всту­пала в бли­жай­шее обра­щение с детьми только сво­его пола. Она не должна знать ни одного слова, про­тив­ного скром­но­сти. А если слу­чайно и услы­шит что-нибудь подоб­ное от домаш­них в их шум­ных хло­по­тах, то не должна пони­мать того. Один взгляд матери дол­жен заме­нять для нее слова уве­ща­ния и при­ка­за­ний. Она должна любить мать, как свою роди­тель­ницу, пови­новаться ей, как гос­поже, бояться, как настав­ницы».— «Как буду­щую хозяйку, при­го­тов­ляйте дочь свою к домаш­ним тру­дам, руко­де­лию; в наря­дах ее наблю­дайте при­ли­чие и скром­ность. Не отяг­чайте шеи ее золо­том и жем­чу­гом, не обре­ме­няйте главы драго­ценными кам­нями; пусть она укра­ша­ется иным жем­чу­гом — цело­муд­рием».— «Но более всего,— гово­рит свя­той Зла­то­уст,— при­учайте доче­рей своих к бла­го­че­стию, к заня­тиям хри­сти­ан­ским, к презре­нию богатств и сует­ных наря­дов. Этим вы спа­сете не только их самих, но вме­сте с ними и мужей им назна­чен­ных,— и из потом­ства их, как из доб­рого стебля, есте­ственно про­изой­дут доб­рые ветви, им подобные».

При­ме­ром хри­сти­ан­ски вос­пи­тан­ной дочери мо­жет слу­жить пре­по­доб­ная Мак­рина, сестра свя­того Васи­лия Вели­кого, жив­шая во вто­рой поло­вине IV века. Внучка муче­ни­ков, стар­шая дочь Васи­лия и Эми­лии Кап­па­до­кий­ских, Мак­рина была воспита­на роди­те­лями, как гово­рится в ее жиз­не­опи­са­нии, не в эллин­ских бас­нях и пии­ти­че­ских стихотворе­ниях, как обык­но­венно вос­пи­ты­вали своих детей (как отча­сти вос­пи­ты­вают и теперь детей у нас в шко­лах), но «от Пре­муд­ро­стей Соло­мо­но­вых и от псал­мов Дави­до­вых и от про­чих книг боже­ственна- го Писа­ния, изби­рая изряд­ней­шие стихи тако­вые, яже суть ово моле­ния и сла­во­слов­ле­ния Божия, ово же добраго нра­во­уче­ния. И пение молит­венно ко- емуждо вре­мени при­ли­че­ству­ю­щее и частьми раз­деленное, от ложа вста­ющи и коего дела емлю­щися, обе­дать седа­ющи, и по обеде бла­го­да­рящи: в пол­день же и вечер не мино­ваше без псал­мо­пе­ния и на сон гря­ду­щий уста­нов­лен­ное моле­ние совер­ша­емо ею бяше. Еще же и руко­де­лию, деви­цам подобаю­щему, от матери учима бе и не попус­ка­шеся ей в празд­но­сти и в дет­ских игра­ниях ижди­вати время, но все­гда ово в книж­ном чте­нии, ово же в руч­ных делех упраж­не­ние ея бяше». Вот в чем состо­яло вос­пи­та­ние юной Макрины.

И что же вышло из такого, как иные могли ска­зать, одно­сто­рон­него, узкого вос­пи­та­ния Мак­рины? Путем такого вос­пи­та­ния обра­зо­ва­лась, не оби­ну­ясь ска­жем, уди­ви­тель­ная жен­щина, по мне­нию всех знав­ших ее, даже и языч­ни­ков,— вышла свя­тая правед­ница, по сви­де­тель­ству всей хри­сти­ан­ской Церкви.

Вели­чие сво­его хри­сти­ан­ского духа Мак­рина пока­зала еще в моло­дых летах тем, что, будучи раз обру­чен­ною избран­ному ею жениху, она не реши­лась обру­читься с дру­гим, когда пер­вый ее жених, по воле Гос­пода, преж­де­вре­менно скон­чался. Она реши­лась после того навсе­гда остаться в дев­стве для блага своей нема­ло­чис­лен­ной семьи, несмотря на то, что, по ее кра­соте и ее высо­ким каче­ствам, искали ее руки мно­гие знат­ные юноши.

По смерти сво­его отца Мак­рина стала незаме­нимою помощ­ни­цею для своей матери.

Можно ска­зать, что, глав­ным обра­зом, ее влия­нию обя­зана была вся мно­го­чис­лен­ная семья ее роди­те­лей теми высоко нрав­ствен­ными каче­ствами и тем важ­ным обще­ствен­ным поло­же­нием, кото­рое зани­мали ее члены в свое время. Из десяти душ детей Васи­лия и Эми­лии Кап­па­до­кий­ских, не гово­ря о пяти сест­рах Мак­рины, ею настав­лен­ных и ею при­стро­ен­ных, Мак­ри­ною были выве­дены на путь высо­кого бла­го­че­стия и небес­ной славы все четыре брата ее. Мак­рине много обя­зан был и брат Нав- кра­тий, кото­рого сво­ими бла­го­че­сти­выми бесе­дами она скло­нила к чистому подвиж­ни­че­скому житию, в каком подвиге он и скон­чался в пустыне. Ей много обя­заны были и осталь­ные бра­тья,— Петр, Григо­рий и Васи­лий,— кото­рые за свои высо­кие душев­ные каче­ства были избраны на епи­скоп­ские кафед­ры и на них про­сла­ви­лись: Гри­го­рий, извест­ный под име­нем епи­скопа Нис­ского, и Васи­лий, заслу­живший имя Вели­кого. Мак­рине обя­зан был весь дом ее отца с рабами и рабы­нями и сама мать ее Эми­лия тем, что оста­ток дней своих все они про­вели в ино­че­ских подвигах.

Мак­рина устро­ила в Кап­па­до­кии жен­скую оби­тель, в кото­рой, под ее руко­вод­ством, под­ви­за­лось много дру­гих знат­ных дев и вдо­виц, посвя­тив­ших себя на слу­же­ние Гос­поду. Сло­вом, как свя­той Ва­силий, брат Мак­рины, поло­жил начало в нашей пра­вославной Церкви пра­виль­ному муж­скому общежи­тию ино­че­скому, так свя­тая Мак­рина, сестра его, поло­жила начало пра­виль­ному жен­скому ино­че­скому житию. С глу­бо­чай­шим бла­го­го­ве­нием гово­рили о вели­кой сестре своей свя­тые бра­тья ее — Васи­лий и Гри­го­рий, из коих послед­ний был сви­де­те­лем и бла­жен­ной ее кон­чины. Свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский, между про­чим, гово­рил о пре­по­доб­ной Макри- не, что «во время голода, не оску­де­вала пше­ница, пода­ва­е­мая ее руками тре­бу­ю­щим, и хлеб алчу­щим, что в болез­нях она пода­вала ско­рое исце­ле­ние, из­гоняла бесов, про­ви­дела тай­ное и пред­ска­зы­вала будущее».

Таковы плоды доб­рого рели­ги­оз­ного воспита­ния, вос­пи­ты­ва­ю­щего не только для земли, но и для неба. Да, верно слово апо­стола Хри­стова: “Телес­ное бо обу­че­ние вмале есть полезно: а бла­го­че­стие на все полезно есть, обе­то­ва­ние име­юще живота нынеш­няго и гря­ду­щаго” (1 Тим. 4, 7). Будем же и мы, роди­тели, по при­меру пре­по­доб­ной Мак­рины, под­держивать в своих домах дух свя­той веры и цер­ковности, во благо себе и детям своим!

Пусть же роди­тели не пре­не­бре­гают вос­пи­та­нием своих детей. Это пря­мой их долг, тре­бу­е­мый не толь­ко сло­вом Божиим, но и самой природой.

Посмот­рим на птиц и живот­ных. Взгля­ните на кошку, на собаку, на мед­ведя, лисицу, слона, орла, курицу, яст­реба… Раз­ве все они не вос­пи­ты­вают своих дете­ны­шей, не сооб­щают им тех или дру­гих при­е­мов, необ­хо­ди­мых для Даль­ней­шего суще­ство­ва­ния их? Наверно, мно­гие Наблю­дали, как воро­бьи обу­чают своих птен­цов ле­тать, как они садятся перед выско­чив­шим из гнезда Птен­цом и пома­хи­вают перед ним кры­лыш­ками. Закон вос­пи­та­ния все­общ в цар­стве живых существ. Вос­пи­та­ния тре­бует сама при­рода. И роди­тели, ко­нечно, ответ­ственны за своих детей. По образу жиз­ни роди­те­лей, и осо­бенно мате­рей, узна­ются дети,— и наобо­рот. Зна­ме­ни­тый англий­ский писа­тель Смай­льс гово­рит, что в Англии, когда нани­мают ре­бенка для работы в какую-нибудь кон­тору или еще куда,— все­гда справ­ля­ются о харак­тере его матери. Да и наша рус­ская посло­вица гово­рит о роди­те­лях и их детях: «яблоко от яблони неда­леко падает».

Вот заме­ча­тель­ный рас­сказ, над кото­рым нужно поду­мать всем роди­те­лям.— Одна­жды чело­век, уже пожи­лой, при­шел к свя­щен­нику и жало­вался, что сын выгнал его из-за стола.— «Боже мой! какой злой твой сын! — ска­зал ему свя­щен­ник.— Ты, верно, не делал так со своим отцом?» Но тот запла­кал и отве­чал: «Я, точно, так не делал, но часто слу­ча­лось, что я бра­нил сво­его отца».— «То-то, друг мой,— ска­зал свя­щен­ник,— тер­пишь за грех про­тив отца; кайся же пред Богом, а сыну тво­ему я скажу, что если он выго­няет тебя из-за стола, то его дети выго­нят из хаты».— Услы­шав это, сын пере­стал оби­жать отца, и оба стали молиться о своем грехе.

Взрос­лые и семей­ные уже люди, ока­зы­вая не­почтительность своим пре­ста­ре­лым роди­те­лям, дают гибель­ный при­мер соб­ствен­ным детям и в лице их гото­вят для себя заслу­жен­ную кару. Пояс­ним это при­ме­ром: неко­гда среди одного дикого пле­мени, у кото­рого был без­че­ло­веч­ный обы­чай обес­си­лев­ших ста­ри­ков выво­зить в лес, или в глу­бо­кий ров, и там бро­сать на съе­де­ние зве­рям, сын отвез сво­его отца на лубке в глу­бо­кий ров и бро­сил его вме­сте с луб­ком же, а вну­чок, быв­ший при этом, достал лубок и при­нес его обратно домой. Когда отец спро­сил сына: «Для чего ты взял лубок из рва?» — после­дний отве­чал: «Когда ты, батюшка, соста­ришься, так на этом же лубке и я тебя отвезу под гору». Заду­мался отец над сло­вами сво­его сына и под вли­я­нием жало­сти к самому себе снова дал приют сво­ему пре­старелому, немощ­ному отцу. Спар­тан­ский законода­тель Ликург поста­но­вил, чтобы за извест­ные про­ступки сыно­вей и доче­рей были нака­зы­ва­емы отцы и матери. Почему? Потому что роди­тели доб­рым вос­пи­та­нием могли и должны были предот­вра­тить про­ступки детей своих.

Когда вы уви­дите в саду оди­чав­шее дерево, нико­му из вас не при­дет на ум бра­нить дерево, так как вла­де­лец сада ответ­ствен за состо­я­ние рас­ту­щего в его саду дерева; рав­ным обра­зом, если кто имеет в своем доме недоб­рые, нехри­сти­ан­ские порядки, не­послушных, недоб­рых детей, то он сам ответ­ствен за это. При­мите же к сердцу все это, роди­тели! Вну­шите же своим детям пра­вила хри­сти­ан­ской жизни; раз­вивайте их ум, сердце и волю в духе свя­того Еванге­лия, готовя их не столько для земли, сколько для неба.

Вы хорошо дела­ете, если детей ваших учите раз­ным нау­кам и искус­ствам. Обра­зо­ва­ние наука­ми и искус­ствами сде­лает ваших детей полез­ными Чле­нами обще­ства; обра­зует их спо­соб­ными прохо­дить обще­ствен­ные долж­но­сти, по край­ней мере, даст им воз­мож­ность соб­ствен­ным чест­ным тру­дом до­бывать себе хлеб насущ­ный. Но все ли это в их вос­пи­та­нии? Не есть ли это началь­ное только раз­витие их спо­соб­но­стей, при­го­тов­ля­ю­щее их к пред­метам несрав­ненно выс­шей важности?

Есть ли что в нау­ках и искус­ствах, про­сто чело­ве­че­ских, защи­щающее про­тив греха, без­пре­станно оса­жда­ю­щего юных детей ваших? Сде­ла­ется ли ваш сын или ваша дочь без­опас­нее про­тив греха, научив­шись какому-нибудь ино­стран­ному языку, или какой-ни­­будь хит­рой науке, при­ят­ному искус­ству? Напро­тив, грех отра­жа­ется от мыс­лей только такими понятия­ми и позна­ни­ями, кото­рые про­го­няют его, или коих он не может выно­сить,— таковы соб­ственно исти­ны веры еван­гель­ской,— ибо диа­вол бежит от од­ного имени Иисуса. Итак, вы всего лучше обезопа­сите умы детей ваших от при­ра­же­ний греха, если ваш сын или ваша дочь научатся веро­вать в Свя­тую Тро­ицу — Бога Отца, Бога Сына, Бога Духа Свя­того — веро­вать, что Бог по свя­то­сти Своей не тер­пит ника­кого греха, но по мило­сер­дию хочет греш­нику не смерти, а спа­се­ния, и для этого послал на землю Еди­но­род­ного Сына Сво­его, Кото­рый во­плотился и родился от Духа Свя­того и Девы Ма­рии, жил между чело­ве­ками, тер­пел от них гоне­ния, постра­дал и умер на кре­сте, но в тре­тий день вос­крес из мерт­вых, а спу­стя сорок дней воз­несся с Телом Своим на небо, и так же, как воз­несся от земли, опять при­и­дет на землю судить живых и мерт­вых; — веро­вать, что сей Сын Божий, Гос­подь наш Иисус Хри­стос, по воз­не­се­нии Своем, дабы не оста­вить после­до­ва­те­лей сиро­тами, послал Духа Свя­того, от Отца исхо­дя­щего, Отцу и Сыну равночестно­го и рав­но­по­кло­ня­е­мого, Гос­пода живо­тво­ря­щего и совер­ша­ю­щего спа­се­ние в душах наших, чрез умер­щвление в них греха и чрез насаж­де­ние в них свя­то­сти; веро­вать в еди­ную свя­тую собор­ную и апо­столь­скую Цер­ковь, при­ни­мать и содер­жать ее уче­ние, пра­вила жизни и обряды бого­слу­жеб­ные; веро­вать, что не только душа наша без­смертна, но и самое тело неко­гда, то есть в день все­об­щего Воскре­сения, вос­крес­нет и будет без­смерт­ною, и что путем гроба все люди прейдут в жизнь буду­щую, совер­шеннейшую, безконечную.

Но, обра­зуя ум, вы должны забо­титься и об обра­зо­ва­нии и воли детей. Вы хорошо дела­ете, если вну­ша­ете своим детям пра­вила житей­ского обра­щения, учти­во­сти, бла­го­при­ли­чия, всего наруж­ного пове­де­ния. Такие пра­вила осно­ваны на житей­ском бла­го­ра­зу­мии, и потому для жизни необ­хо­димы. Не испол­няя их, можно если не оскорб­лять, то соблаз­нять дру­гих, про­слыть стран­ным, дать повод к осуж­дениям; а это уже зло и для себя и дру­гих. Испол­няя же их, можно быть чело­ве­ком обще­жи­тель­ным, Поль­зо­ваться доб­рым мне­нием, ува­же­нием, дове­рием, Рас­по­ло­же­нием дру­гих — все это послу­жит к зем­ному бла­го­по­лу­чию. Правда, все это для мира толь­ко, но еще не про­тив греха, кото­рый, как змея под Цве­тами, может укры­ваться под самою бла­го­вид­ною Наруж­но­стию свет­ского благонравия.

Воля рас­кры­ва­ется и выра­жа­ется в намерени­ях, в пред­при­я­тиях, поступ­ках. Это то же, что ветви на дереве. Каким соком напо­ено дерево, такой же сок напол­няет ветви и про­из­во­дит на них свой­ственные себе плоды. Если сок хоро­ший, то и плоды бывают хоро­шие; если же сок худой, то и плоды худые. Каким соком или духом напол­ните волю детей ваших, такие на этих моло­дых дерев­цах будут и ветви и плоды, то есть наме­ре­ния, пред­приятия, поступки и дела. Если будет в ней дух доб­рый, то все в ней будет доб­рое; если же худой, то и все будет худое. Если же будет в детях ваших дух доб­рый, то есть еван­гель­ский, то уже не будет в них духа злого, то есть гре­хов­ного; а оттого дети ваши будут про­из­ра­щать плоды одной добродете­ли, не будут про­из­во­дить тер­ния поро­ков и гре­хов, и Дух Божий будет оби­тать в детях ваших, а диа- вол не посмеет даже при­бли­зиться к ним, ибо в таком слу­чае бук­вально испол­нится над ними сло­во апо­стола Иакова: “Итак поко­ри­тесь Богу; про­ти­во­станьте диа­волу, и убе­жит от вас. При­близь­тесь к Богу, и при­бли­зится к вам; очи­стите руки, греш­ники, исправьте сердца, двое­душ­ные” (4, 7—8).

Итак, роди­тели, чтобы про­гнать от детей ваших диа­вола, а с ним и вся­кие иску­ше­ния его ко греху и вся­кий вид гре­хов, поза­боть­тесь при­бли­зить детей ваших к Богу и Бога к детям вашим. Как же посту­пить? Напо­яйте моло­дые души детей ваших запо­ве­дями Божи­ими и пра­ви­лами еван­гель­скими. Вну­шайте детям своим эти запо­веди и пра­вила хотя такими словами:

Любез­ный сын, любез­ная дочь! Знайте, что вся ваша жизнь раз­гра­ни­чена тремя глав­ными отноше­ниями — к Богу, ближ­ним и к самим себе. Для всех этих отно­ше­ний нам даны запо­веди евангель­ские, испол­няя кото­рые, вы будете не только счаст­ливы в этой жизни, но и бла­женны в жизни бу­дущей; а не испол­няя, вы не только в буду­щей жизни под­верг­не­тесь веч­ным муче­ниям, но и в этой жизни не будете иметь сча­стия. Бог Еди­ный да будет пер­вым и послед­ним пред­ме­том вашего серд­ца; любите Его всею мыс­лею; бой­тесь пред­по­чи­тать Ему какую бы то ни было тварь; самое имя Его, имя страш­ное и вели­кое, про­из­но­сите все­гда с благоговей­ным стра­хом и любо­вию; не остав­ляйте ни одного празд­нич­ного дня, чтобы не придти в цер­ковь и не воз­дать Богу вме­сте с дру­гими покло­не­ния, прослав­ления, молит­во­сло­вия; и Бог, когда вы будете лю­бить Его, Сам воз­лю­бит вас всею Своею любовию.

Счи­тайте каж­дого ближ­него сво­его за брата, и любите его как себя самих; воз­да­вайте долж­ное почте­ние вашим роди­те­лям, началь­ни­кам и вся­кому стар­шему вас; ува­жайте жизнь и здра­вие вашего ближ­него и не только никому ничем и никак не вре­дите, но и не оскорб­ляйте никого даже обид­ным сло­вом, даже нена­вист­ною мыс­лию, ибо, по апо­столу, вск нена­видя брата сво­его чело­ве­ко­убийца есть (1 Ин. 3, 13); ува­жайте невин­ность вашего ближне­го, и не только не рас­сти­лайте для него каких-либо сетей обо­льще­ния, но и, сколько зави­сит от вас, содей­ствуйте ему сохра­нить свою невин­ность; ува­жайте вся­кую соб­ствен­ность вашего ближ­него, и не только ничего у него не похи­щайте и не отни­майте, но в слу­чае нужды ока­зы­вайте ему вся­кое воз­мож­ное от вас посо­бие; осо­бенно ничего не щадите для бед­ных, вдов и сирот; ува­жайте доб­рое имя вашего ближ­него, и не только не тер­зайте его вашим злоре­чием, кле­ве­тою или лже­сви­де­тель­ством, но и всячес­ки умно­жайте, защи­щайте, рас­про­стра­няйте доб­рую его славу; ува­жайте в самой душе вашей вся­кое благо вашего ближ­него и бой­тесь про­сти­рать на него завист­ли­вые ваши жела­ния. Любя таким об­разом ближ­него, вы будете любить Самого Бога, и все, что сде­ла­ете для самого послед­него из вашей бра­тии, вы сде­ла­ете для Самого Бога.

В отно­ше­нии к самим себе общая ваша добро­детель есть чистота и цело­муд­рен­ность во всем вашем пове­де­нии к душе и к телу; все ваши мысли и чув­ство­ва­ния, жела­ния и наме­ре­ния, слова и дей­ствия, вся­кая поступь должны быть про­ник­нуты и как бы отзы­ваться скром­но­стию и невин­но­стию; вы долж­ны осте­ре­гаться всего, что может повре­дить или по­мрачить вашу чистоту, напри­мер, вся­кой неумереннос­ти в пище, питии, в одежде и наря­дах, во сне и празд­но­сти, вся­ких соблаз­ни­тель­ных сочи­не­ний, книг, кар­тин, зре­лищ, забав, обра­ще­ний, сооб­ществ. Помни­те, что вся­кая душа хри­сти­ан­ская есть неве­ста Хри­стова, что цело­муд­рен­ная скром­ность есть луч­шее уб­ранство чело­века, что чистые души пре­иму­ще­ственно любезны Богу. Такая чистота всего вашего поведе­ния сохра­нит ваше здо­ро­вье, соста­вит вашу честь и послу­жит креп­чай­шею осно­вою даже для семей­ного бла­го­по­лу­чия, когда насту­пит оче­редь и вам всту­пить в жизнь и обя­зан­но­сти семей­ные. Милые дети! Со­кровище, отрада и надежда нашего сердца! испол­няйте все это на каж­дом вашем шагу, и при вся­ком пороч­ном иску­ше­нии памя­туйте, как неот­лож­ное пра­вило, слова цело­муд­рен­ного Иосифа: како сотворю гла­гол злый сей,— то есть тот или дру­гой дур­ной посту­пок,— и согрешу пред Богом? — Мы нарочно вла­гаем такое настав­ле­ние в уста роди­те­лей, чтобы они сами повто­ряли его сколько можно чаще своим детям. Ибо может ли кто быть для детей луч­шим настав­ни­ком, осо­бенно в пер­вые их годы, как не ро­дители, и осо­бенно как не любя­щая мать? Здесь та же самая любовь, кото­рая свя­зует роди­те­лей и детей, в сердце роди­тель­ском почер­пает самые теп­лые на­ставления для детей, и в сердце дет­ском отвер­зает самую охот­ли­вую при­ем­ле­мость для этих наставле­ний, кото­рые потому и напе­чат­ле­ва­ются неиз­гла­димо. Когда бы отцы и матери так посто­янно вну­шали Детям своим запо­веди еван­гель­ские, а осо­бенно ко­гда бы под­твер­ждали их соб­ствен­ным при­ме­ром, тогда бы хри­сти­ан­ская жизнь раз­ви­ва­лась и преуспе­вала в душах детей и во всем их пове­де­нии без Пре­пят­ствий, с желан­ным успе­хом со дня на день, с часу на час, и грезу в сердце дет­ском уже не остава­лось бы места и приюта.

Нако­нец, вся­кий чело­век от самой при­роды рас­положен к сча­стию; в каж­дом из нас есть чув­ство (сердце), а вне нас есть пред­меты для нашего сча­стия. И в детях с самого пер­вого раз­ви­тия сил душев­ных раз­ви­ва­ется и спо­соб­ность и некая по­требность насла­жде­ний и удо­воль­ствий. Но люди боль­шею частию постав­ляют все сча­стие свое в одних чув­ствен­ных удо­воль­ствиях, в вели­ких бо­гатствах, в высо­ких поче­стях. Уди­ви­тельно ли, что и дети таких роди­те­лей, с при­мера их, при­учатся там же нахо­дить свое удо­воль­ствие, счастие?

Но ужели вы ни разу не слы­шали слов Апо­стола, что всё в мире,— пред­меты похоти плоти или чув­ствен­ные удо­воль­ствия, похоти очей или зем­ные богат­ства, и гор­дость житей­ская или все виды често­лю­бия,— всё сие не есть от Бога, но от мира (1 Ин. 2, 16)? И, дей­стви­тельно, люби­тели и лю­бимцы одного зем­ного сча­стия живут в стра­стях, в гре­хах, в обла­сти диа­вола, и нет им отрады в буду­щем, если не опом­нятся. Вот почему Спа­си­тель и гово­рит к тем, кото­рые все свое сча­стие нахо­дили в зем­ных бла­гах и не думали о бла­гах выс­ших, ду­ховных, о небес­ном бла­жен­стве: Напро­тив, горе вам, бога­тые! ибо вы уже полу­чили свое уте­ше­ние. Горе вам, пре­сы­щен­ные ныне! ибо вза­л­чете. Горе вам, сме­ю­щи­еся ныне! ибо вос­пла­чете и возры­да­ете. Горе вам, когда все люди будут гово­рить о вас хорошо! ибо так посту­пали с лже­про­ро­ками отцы их. (Лк. 6, 24—26). Не бога­тым быть, не насы­щаться, не сме­яться, не пользо­ваться доб­рою сла­вою — горе, но горе — в этом заклю­чать все сча­стие, и за этим сча­стием забы­вать блага духов­ные и небес­ные. Сами видите, как опасно для нас одно зем­ное сча­стие. Гос­подь не напрасно гово­рит: горе! А осо­бенно опасно такое сча­стие тем, что оно вся­кого любимца сво­его пре­дает во власть греха, а сле­до­ва­тельно, и во власть диа­вола. Ужели не поже­ла­ете сбе­речь ваших де­тей от такого горя? О том-то пре­иму­ще­ственно и должно вам поза­бо­титься, чтобы не сде­лать их на век несчастными.

Вну­шайте им то, что вну­шает вам Еван­ге­лие о нашем сча­стии. Про­ти­во­по­ставьте еван­гель­ские вну­шения вну­ше­ниям Mipa. Mip гово­рит: счаст­ливы те, кото­рые обла­дают вели­ким богат­ством, а Еван­ге­лие назы­вает бла­жен­ными нищих духом, ко тех есть Цар­ствие Нсвес­ное. Mip гово­рит: счаст­ливы те, ко­торые про­во­дят всю жизнь свою в чув­ствен­ных удо­воль­ствиях; а Еван­ге­лие назы­вает бла­жен­ными пла­чу­щих, яко тии уте­шатся. Mip гово­рит: счаст­ливы те, кото­рые, быв пре­воз­не­сены поче­стями, попи­рают всех своею гор­до­стию; а Еван­ге­лие назы­вает бла­жен­ными крот­ких, яко тии наследт землю. Mip гово­рит: счаст­ливы те, кото­рые могут делать безна­казанно вся­кие неспра­вед­ли­во­сти; а Еван­ге­лие на­зывает бла­жен­ными алчу­щих и жаж­ду­щих правды, ято тии насы­тятся. Mip гово­рит: счаст­ливы те, кои, пре­да­ва­ясь вся­кой рос­коши и вся­кому изли­ше­ству, могут не тро­гаться нуж­дами ближ­них; а Еван­ге­лие назы­вает бла­жен­ными мило­сти­вых, яко тии поми­ло­вани будут. Mip гово­рит: счаст­ливы те, кои могут удо­вле­тво­рить вся­ким нечи­стым своим стра­стям; а Еван­ге­лие назы­вает бла­жен­ными чистых серд­цем, яко тии Бога узрят. Mip гово­рит: счаст­ливы те, кои сла­вятся все­свет­ными побе­дами и разо­ре­ни­ями; а Еван­ге­лие назы­вает бла­жен­ными миро­твор­цев, яко тии сынове Божии наре­кутся. Mip гово­рит: счаст­ливы те, кои при­об­рели себе на земле слав­ное имя, какими бы то ни было сред­ствами; а Еван­ге­лие назы­вает бла­жен­ными поно­си­мых, гони­мых, злосло вимых непра­ведно за имя Хри­стово. Mip гово­рит: счаст­ливы те, в руках коих все сред­ства к зем­ному бла­го­по­лу­чию; а Еван­ге­лие вну­шает: радуй­тесь и весе­ли­тесь, ако мзда ваша многа на небе­сех (Мф. 5, 3–9, 12). Одним сло­вом, вну­шайте детям, что Mip совер­шенно неспра­вед­ливо утвер­ждает все сча­стие чело­века на одной земле и в одних зем­ных бла­гах; ибо Еван­ге­лие, осуж­дая такое зем­ное сча­стие, за­поведует всем хри­сти­а­нам: не соби­рать себе сокро­вища на небеси (Мф. 6, 19—21); искать прежде Цар­ствия Божия и правды Его; ибо затем зем­ные блага сами собою или по устро­е­нию Про­мысла при­ло­жатся вам. Если все это будете посто­янно вну­шать детям, они с самого дет­ства при­учатся не иметь целию всех своих жела­ний и стрем­ле­ний од­ного види­мого, но стре­миться и к неви­ди­мому, ибо види­мое вре­менно и потому недо­стойно безе­мерт­ного их духа, а неви­ди­мое вечно, потому и духа их достойно (2 Кор. 4, 18); при­учатся все­гда помыш­лять о гор­нем, а не о зем­ном, и искать одного гор­него, где Хри­стос сидит одес­ную Отца, и где бла­жен­ство наше сокрьгго со Хри­стом в Боге (Кол. 3, 1—3); при­учатся пре­зи­рать зем­ные блага и не обра­щать их в пищу стра­стей и греха, а упо­треб­лять на благо­творение нуж­да­ю­щимся ближ­ним и во славу Божию; пре­тер­пе­вать вели­ко­душно зем­ные несча­стия й обра­щать их в упраж­не­ние и очи­ще­ние своей доб­ро­де­тели. А при таком настро­е­нии сердца де­тей ваших и грех ничего про­тив него не успеет, и сами они на суде Хри­сто­вом увен­ча­ются вен­цом правды И славы, его же воз­даст ми Гос­подь… (2 Тим. 4, 8).

В заклю­че­ние ука­жем пре­крас­ный и труд­ный спо­соб хорошо вос­пи­тать детей своих. В деле вос­питания имеют осо­бен­ное зна­че­ние стар­ший брат или сестра, а потому бла­го­ра­зум­ные роди­тели, если хотят облег­чить себе труд вос­пи­та­ния детей, должны обра­щать пре­иму­ще­ствен­ное вни­ма­ние на воспита­ние пер­во­род­ного из них. Если пер­венцы — сын или дочь — постав­лены на пря­мую дорогу, воспи­таны хорошо и пре­иму­ще­ственно в духе христиан­ского бла­го­че­стия, то роди­те­лям уже не так трудно будет дать такое же вос­пи­та­ние сле­ду­ю­щим детям: они будут брать при­мер со стар­шего. В про­тив­ном слу­чае роди­те­лям пред­стоит слиш­ком много труда, чтобы дать доб­рое направ­ле­ние млад­шим детям: уси­лиям роди­те­лей избе­жать тех оши­бок, какие до­пущены для вос­пи­та­ния стар­шего сына или дочери, будет на каж­дом шагу вре­дить дей­ствие дур­ного при­мера со сто­роны стар­ших детей. Нам при­шлось читать про двух отцов семей­ства, из кото­рых один весьма недо­во­лен был пове­де­нием своих детей и никак не мог успеть в исправ­ле­нии их, дру­гой, на­против, бла­го­да­рил Бога, смотря на детей своих, ко­торые были один лучше дру­гого. Пер­вый однаж­ды при­хо­дит в гости к послед­нему и не может налю. боваться на его детей, на их скром­ность, послу­ша­ние, любовь, лас­ко­вость к роди­те­лям, мир и дружбу между собою. Он глу­боко вздох­нул, вспом­нив свое семей­ство. Улу­чив бла­го­при­ят­ную минуту, спро­сил счаст­ливого отца, как он сумел устро­ить такой прекрас­ный поря­док среди детей, что не нара­ду­ешься, глядя на них. Тот отве­чал: «Я не слиш­ком много хлопо­тал. Видал ли ты стадо журав­лей, при наступ­ле­нии осени отле­та­ю­щих на юг?» — «Не раз видал».— «Ты, конечно, заме­тил, что впе­реди летит один жу­равль, кото­рый ука­зы­вает дорогу осталь­ным, твердо зная, куда надо лететь, а осталь­ные только сле­дуют за ним. При вос­пи­та­нии детей я, при­знаться, имел в виду при­мер журав­лей; немало поло­жил я труда на вос­пи­та­ние пер­венца и усердно молился об успехе. Гос­подь бла­го­сло­вил мой труд Своею бла­го­да­тию. Мой стар­ший сын стал пере­до­вым для млад­ших — пока­зы­вает им путь к спа­се­нию души; те ува­жают и любят его, с охо­тою сле­дуют его руко­вод­ству и при­меру».— Откры­тие, поучи­тель­ное для родителей.

Текст вос­про­из­во­дит бро­шюру «Хри­сти­ан­ское вос­питание детей». М., Сино­даль­ная типо­гра­фия. 1905. Сти­ли­сти­че­ские осо­бен­но­сти ори­ги­нала по возможнос­ти сохранены.

В чем лучшее наследство для детей?

В житии старца Зосимы, осно­ва­теля Оди­гит­ри­ев­ской Зоси­мо­вой пустыни, что в 60 вер­стах от Москвы, есть такой рас­сказ. У роди­те­лей Зосимы было много детей; трое сыно­вей, из коих Зосима, в мире име­но­вав­шийся Заха­рией, был млад­шим, слу­жили офи­це­рами гвар­дии в Петер­бурге, а отец их был вое­во­дою в Смо­лен­ской обла­сти. Бра­тья были в сто­лице, когда полу­чили весть о смерти отца. Их любя­щие сердца горячо рва­лись ко гробу роди­теля и к пора­жен­ной горем матери, но они не смели ехать домой, пока не полу­чили от матери письма, в коем она звала их к себе и при­ка­зы­вала им взять про­должительный отпуск для устрой­ства име­ния. Три брата при­были в дом роди­тель­ский. Отец был уже похоронен.

После пер­вых дней печали и слез мать при­звала к себе всех сыно­вей и ска­зала им: «Вы видите, дети мои, как я уже стара и слаба здо­ро­вьем, недолго мне оста­ется жить; я желаю, чтобы вы, пока я жива, на моих гла­зах раз­де­лили все име­ние; тогда я умру спо­койно, зная, что все вы оста­не­тесь без меня в мире и любви между собою: ведь раз­доры бывают боль­шею частию из-за иму­ще­ства». Доб­рые дети, вос­питанные в страхе Божием, желали испол­нить волю матери как волю Божию; испро­сив ее благосло­вение, они хотели уже при­сту­пить к делу. Но мать пред­ло­жила им попро­сить себе в посред­ники дядю их, ее род­ного брата.

— Нет уж, матушка,— отве­чали сыно­вья: по­звольте нам, чтобы только ваше бла­го­сло­ве­ние и брат­ская любовь были между нами посред­ни­ками; дру­гих нам не нужно. Будьте покойны: мы не оби­дим друг друга.

Мать помо­ли­лась, бла­го­сло­вила их, и они присту­пили к делу. Мать ничего себе не взяла, три сестры, выдан­ные в заму­же­ство, были награж­дены еще от­цом; три невы­дан­ные замуж сестры девицы получи­ли свою долю тоже еще при отце. Зна­чит, надобно было делиться только троим бра­тьям. Бра­тья заня­лись рас­пи­са­нием сво­его иму­ще­ства в боль­шой ком­нате, отде­лен­ной только одной пере­го­род­кою от той ком­наты, где была их мать, так что она могла все слы­шать, что гово­рят между собою сыно­вья. Прислуши­ваясь, как про­ис­хо­дил раз­дел между бра­тьями, мать кре­сти­лась, со сле­зами тихо бла­го­даря Бога, что так мирно и брат­ски идет дело между ними. Почти все уже было кон­чено, как вдруг мать слы­шит шум и спор между детьми. Филипп, воз­вы­шая голос, с твер­достью гово­рит: «Я стар­ший, я хочу взять один». — «Я не уступлю тебе,— пре­рвал его с горяч­но­стью Илья: поло­вина при­над­ле­жит мне, а мень­шому не дадим».— «А я разве не сын, не такой же наслед­ник?» — скорбно воз­ра­жал Заха­рия. Испу­ган­ная такими спо­рами мать поспешно вхо­дит и со сле­зами гово­рит им: «Вот, дети, не сове­то­вала ли я вам при­гла­сить дядю в посред­ники?» Дети все с почти­тель­но­стью встали пред нею и ска­зали: «Нет, матушка, теперь уже вы сами будьте посред­ни­цей между нами и решите наш спор».— «Я всех старше,— гово­рил Филипп,— я один и хочу взять на себя батюш­кин долг; он не слиш­ком велик, и мне не будет тяжело это свя­щен­ное бремя».— «Оно будет еще легче и при­ятнее, если мы раз­де­лим его попо­лам»,— пре­рвал Илья.— «За что же вы меня хотите лишить учас­тия в этом свя­щен­ном, как сами гово­рите, бреме­ни,— ска­зал Заха­рия,— разве я недо­стой­ный сын моего достой­ней­шего родителя?»

Глу­боко тро­нута была счаст­ли­вая мать такою любо­вью своих детей к памяти почив­шего родите­ля, со сле­зами поверг­лась она пред ико­ною Бого­матери, потом стала обни­мать и ограж­дать крест­ным зна­ме­нием своих доб­рых сыно­вей и решила их спор так, чтоб роди­тель­ский долг все трое раз­делили на рав­ные части. Так при­мерно и дружес­ки раз­де­лили наслед­ство эти ред­кие бра­тья. Пока делили они име­ние, все было между ними тихо, согласно и любовно; каж­дый ста­рался луч­шее ус­тупить дру­гому, а когда дело кос­ну­лось долга ро­дительского, то вышел спор, поис­тине достой­ный удивления.

Счаст­ливы роди­тели, кото­рым Бог дал таких доб­рых детей. Не есть ли такие дети — награда им самим от Гос­пода Бога? Ведь если бы не воспи­тывали они своих детей в страхе Божием, то не видеть бы им и такой любви от них…

Пуб­ли­ку­ется по изда­нию: «Тро­иц­кий пода­рок для рус­ских детей». Свято-Тро­иц­кая Лавра, 1906 г.

Как святитель Тихон обучал детей

Любил Хри­стос Спа­си­тель наш мла­ден­цев не­злобивых, лас­кая и бла­го­слов­ляя их. Он и Апосто­лов поучал, не воз­бра­няйте им [детям] при­ити ко Мне; тако­вых бо есть Цар­ство Небес­нос (Мф. 19, 14)… Любили детей и все свя­тые Божии, потому что в их невин­ных душах они яснее видели образ Божий, еще не помра­чен­ный про­из­воль­ными гре­хами. И вся­че­ски забо­ти­лись свя­тые о том, чтобы вну­шить детям страх Божий, предо­сте­речь их от греха и научить доброде­тели. Вот что читаем мы в житии нашего род­ного свя­ти­теля Тихона Задон­ского: «Он при­лас­ки­вал к себе детей, при­зы­вал к себе в келию, учил молит­вам и объ­яс­нял эти молитвы с свой­ствен­ною ему про­стотою, а самых малых при­учал, по край­ней мере, про­из­но­сить: «Гос­поди поми­луй», «Пре­свя­тая Бо­городица, спаси нас», и тому подоб­ное, и ста­рался при­учить их ходить в цер­ковь. Вот как изоб­ра­жает келей­ник Свя­ти­теля его обра­ще­ние с детьми: «Ког­да он идет из церкви в кел­лию свою, как бед­ные и неиму­щие из мужич­ков, так и мно­гое число детей идут за ним. Малые дети, не взи­рая на его архие­рейский сан, тол­пою, уве­ренно вой­дут за ним прямо в зал, где (по сло­вам дру­гого келей­ника), поло­жив по три зем­ных поклона, еди­но­гласно и громко ска­жут: Слава Тебе, Боже наш, Слава Тебе! — А он ска­жет им: дети, где Бог наш? Они также едино­гласно и громко оте­тят: Бог наш на небеси и на земли! — Вот хорошо, дети,— ска­жет им Свя­ти­тель и погла­дит рукою всех по головке, даст по копейке и белого хлеба по куску, а в лет­нее время и по яблоку оде­лит их. Потом нач­нет обу­чать их молиться; те, кото­рые посмыш­ле­нее, читы­вали Иису­сову молитву, а те, кои были года по три, по четыре, по пяти, те, бывало, что есть мочи, кри­чат, творя молитву с зем­ными покло­нами: Гос­поди, поми­луй, Гос­поди, пощади, а иные: Гос­поди, услыши, Гос­поди, помози, а кто: Пре­свя­тая Бого­ро­дица, спаси нас, вси свя­тии молите Бога о нас!

И нередко таких молит­вен­ни­ков соби­ра­лось до 50, а ино­гда до 100 чело­век. При раз­даче денег или хлеба детям Свя­ти­тель обра­щал вни­ма­ние на их склон­но­сти и рас­по­ло­же­ния, и доб­рые склонно­сти ста­рался укреп­лять, а худые иско­ре­нять. Случа­лось, что одному он даст больше, дру­гому меньше, полу­чив­ший мало, слу­ча­лось, начи­нал гне­ваться на Свя­ти­теля, зави­до­вать това­рищу, а ино­гда бывало и то, что такой начи­нал силою отни­мать у дру­гого лиш­нее про­тив него. Начи­на­лись ссоры, слезы, а ино­гда и драка. Тогда Свя­ти­тель ста­рался присты­дить винов­ных, про­бу­дить в них рас­ка­я­ние и распо­ложить к бра­то­лю­бию и вот, иные друг другу в ноги кла­ня­лись и лобы­за­лись, а иные ока­зы­ва­лись к при­мирению несклон­ными. В этих слу­чаях Свя­ти­телю при­хо­ди­лось узна­вать гре­хов­ные рас­по­ло­же­ния и наклон­но­сти в детях, что и изоб­ра­жал он потом в своих сочи­не­ниях. Так сильна была эта любовь Свя­ти­теля к детям, что и после, когда он бывал нездо­ров, и потому не ходил в цер­ковь, он желал знать: сле­дуют ли дети его настав­ле­ниям? Когда я приду, бывало, от обедни,— рас­ска­зы­вает келей­ник,—. то он спро­сит: были ли дети в церкви? — Ска­жешь, что вхо­дили в цер­ковь, посмот­рели, что нет вашего Прео­свя­щен­ства в церкви, и ушли. Он улыб­нется и ска­жет: «Бед­ные, они ходят к обедне для хлеба и копеек. Что ты их не при­вел ко мне? Я весьма раду­юсь, что они ходят к обедне».

Какая оте­че­ская любовь и неж­ная снисходи­тельность к дет­скому воз­расту слы­шится в этих сло­вах!.. Угод­ник Божий не забыл детей и в своем духов­ном заве­ща­нии: почти всё теп­лое пла­тье, какое оста­лось после него, он заве­щал раз­дать бед­ным детям.

Пуб­ли­ку­ется по: «Тро­иц­кий пода­рок для рус­ских детей». Свято-Тро­иц­кая Сер­ге­ева Лавра, 1906, с. 65—67.

Как старец Серафим Саровския любил и ласкал детей

Аще не обра­ти­теся и не будете яко дети, не можете внити в Цар­ство Небес­ное,— ска­зал Гос­подь наш Иисус Хри­стос. Да, для того, чтоб уго­дить Боту, нужна дет­ская чистота сердца, теп­лота дет­ской веры, дет­ское незло­бие и дет­ское доб­ро­же­ла­тель­ство ко всему, что живет и дышит на земле. В неко­то­рых свя­тых угод­ни­ках Божиих эти черты благословен­ного дет­ства высту­пают осо­бенно сильно. Так, вели­кий ста­рец Сера­фим Саров­ский с детьми обходил­ся как дитя, так что детям каза­лось, что и он — дитя. И вот тро­га­тель­ный рас­сказ одной ста­рушки о том, как чув­ство­вал он себя между детьми. Эта ста­рушка, дочь бога­той барыни в дет­стве, в девятилет­ием воз­расте, была у отца Сера­фима с роди­те­лями сво­ими и так рас­ска­зы­вает о поездке к вели­кому старцу.

Помню я ночевки в грю­мад­ных селах зажиточ­ного края. В про­стор­ной, недавно сруб­лен­ной избе сладко засы­па­лось под жуж­жа­нье бабьих вере­тен. Смот­ришь спро­со­нья, а бабы все пря­дут — молча пря­дут они далеко за пол­ночь. Седая све­кровь то при­са­жи­ва­ется, то снова встает, мер­ными, как маят­ник, дви­же­ньями встав­ляя лучину за лучи­ной в высо­кий све­тец… А с высоты светца сып­лются искры брыз­гами, огнен­ным дождем, при­да­вая мол­ча­ли­вому труду кре­стья­нок в ноч­ной тиши что-то сказочное.

Ехали мы длин­ным поез­дом, с двор­ней, с про­визией; а за гос­под­ским поез­дом тяну­лись кресть­янские встреч­ные телеги, кото­рые ста­ра­лись присо­единиться к бар­скому мно­го­люд­ному поезду, так как в то время по лесам поша­ли­вали недоб­рые люди.

Вот уже наши бого­мольцы в Сарове, и после обедни напра­ви­лись к келье старца Сера­фима. Но на стук в его дверь нет ответа.

— Убёг,— оза­бо­ченно заме­тил ста­рый монах путе­во­ди­тель, а игу­мен уте­шал боль­шую толпу бого­мольцев, жаж­дав­ших уви­дать старца Сера­фима: «Далеко ему не уйти. Ведь он сильно кале­чен на своем веку. А все же вряд ли вам отыс­кать его в бору. В кусты спря­чется, в траву заля­жет. Разве сам отклик­нется на дет­ские голоса. Заби­райте де­тей побольше, да чтоб напе­ред вас шли, непре­менно бы впе­реди дети».

Игу­мен знал отно­ше­ние вели­кого Старца к де­тям. Оче­видно, Ста­рец в тот день искал уеди­не­ния, кото­рое нужно было его свя­той душе. Но шумен рас­счи­ты­вал, что вид детей уми­лит сердце Старца и он им покажется.

Весело было сна­чала бежать детям одним, со­всем одним, без при­смотра и без над­зора по мяг­кому сыпу­чему песку. Но дальше их все более охва­ты­вало лес­ною сыро­стью и лес­ным затишь­ем. Под высо­кими сво­дами гро­мад­ных елей стало совсем темно. Детям сде­ла­лось жутко. Хоте­лось пла­кать… По сча­стью, где-то вда­леке им блес­нул сол­неч­ный луч между игли­стыми вет­вями. Они побе­жали на мельк­нув­ший вдали про­свет и скоро врас­сып­ную выбе­жали на зеле­ную обли­тую солн­цем поляну.

Тут дети уви­дали чело­века около кор­ней ели, отдельно сто­яв­шей на поляне. Чело­век этот, низень­кий, худень­кий ста­ри­чок рабо­тал, при­гнув­шись к самой земле. Он под­ре­зал сер­пом высо­кую лес­ную траву. Заслы­шав шорох по лесу, ста­ри­чок быстро под­нялся и про­ворно шарах­нулся к чаще леса. Но он не успел убе­жать, запы­хался и, юрк­нув в густую траву, скрылся из вида детей. Тогда дети дружно крик­нули во много голо­сов: «Отец Сера­фим, отец Серафим!»

И вот, не выдер­жал в засаде вели­кий Ста­рец, не устоял перед дет­ским зовом, и над высо­кими стебля­ми лес­ной травы пока­за­лась его голова. Он прило­жил палец к губам и умильно погля­ды­вал на детей, как бы упра­ши­вая их не выда­вать его стар­шим, шаги кото­рых уже слы­ша­лись по лесу. Мяг­кими пря­дями лежали на лбу пустын­ника его свет­лые волосы, смо­чен­ные тру­до­вым потом; все его лицо, иску­сан­ное кома­рами и лес­ной мош­ка­рой, было в запек­шихся кап­лях крови. Нека­зист был его вид, а между тем какая-то сила влекла к нему детей. Он про­топ­тал к ним дорожку чрез всю траву, опу­стился на землю и пома­нил детей к себе. И малень­кая девочка Лиза пер­вая бро­си­лась к нему на шею, при­льнув неж­ным личи­ком к его плечу, покры­тому руби­щем. И каж­дого из детей, окру­жив­ших его, он при­жи­мал к своей худень­кой груди… А пока дети обни­мали Старца, пас­ту­шок Сёма, заме­шав­шийся в толпу детей, бежал со всех ног к отстав­шим от детей взрос­лым, крича что было силы: «Здесь, сюда! Вот он… Вот отец Сера­фим! Сюда, сюда — а!» И вот, под­бе­жали к Старцу двое дюжих муж­чин и, взяв его под локотки, повели к толпе народа, уже высы­павшей из леса на полянку. Когда Ста­рец, освобо­дясь от своих вожа­тых, подо­шел к своей лес­ной избушке, он лас­ково ска­зал толпе: «Нечем мне уго­стить вас, милые; а вот деток пола­ко­мить можно». И он ска­зал одному смыш­ле­ному маль­чику-под­ростку: «Вот, у меня там грядки с луком. Собери всех деток, нарежь им лучку, накорми их луч­ком и напой их хоро­шенько водой из ручья». Дети впри­прыжку побе­жали к гряд­кам, и залегши там, не рвали лука, а все смот­рели на лас­ко­вого ста­ричка. А ста­ри­чок стал гово­рить со стар­шими… В каком-то вос­торге воз­вра­ща­лись дети из пустын­ной кельи Старца в мона­стырь, и малень­кая Лиза, та самая, что пер­вая бро­си­лась на шею Старца, ска­зала своей стар­шей сест­ренке: «Ведь отец Сера­фим только кажется ста­ричком, а на самом деле он такое же дитя, как ты да я, не правда ли, Надя?»

А Надя, та самая девочка, что видала тогда Старца, и по слу­чаю откры­тия его мощей будучи древ­ней ста­руш­кой, опи­сав Старца, как вспом­нила, гово­рит: «Много с тех пор в про­дол­же­ние следую­щих семи­де­сяти лет моей жизни видала я и умных, и доб­рых глаз; много видала я очей, пол­ных горя­ чей при­вя­зан­но­сти. Но нико­гда с тех самых пор не видала я таких дет­ски ясных, стар­че­ски пре­крас­ных глаз, как те, кото­рые в это утро так умильно смотре­ли на нас из-за высо­ких стеб­лей лес­ной травы. В них было целое откро­ве­ние любви. Улыбку же, по­крывшую это мор­щи­ни­стое, изну­рен­ное лицо, могу срав­нить разве только с улыб­кой спя­щего ново­рожденного, когда, по сло­вам нянек, его еще тешат во сне недав­ние това­рищи — Ангелы».

Так при­ни­мал ста­рец Сера­фим детей, и так пони­мали его дети своей без­греш­ной душой.

Пуб­ли­ку­ется по: «Тро­иц­кий пода­рок для рус­ских детей». Свято-Тро­иц­кая Сер­ге­ева Лавра, 1906, с. 68— 72. Мате­риал построен на вос­по­ми­на­ниях Надежды Акса­ко­вой «Отшель­ник 1‑ой чет­верти XIX сто­ле­тия и палом­ники его вре­мени». Вильно, 1903.

Митрополит Макарий (Невский)

Ныне много знания, но мало воспитания

(Беседа в неделю 12‑ю по Пятидесятнице)

Гла­гола бе [Иисусу] юноша: все [запо­веди] сохра­них от юно­сти моея…

(Мф. 19,20).

Еван­гель­ский юноша сохра­нил все запо­веди: он не гра­бил, не пре­лю­бо­дей­ство­вал, не воро­вал, отца и мать почи­тал, ближ­него любил. Он сохра­нил запо­веди, несмотря на то что был молод, богат, обле­чен вла­стью. Сколько пово­дов к нару­ше­нию той или дру­гой запо­веди, и, несмотря на это, он сохра­нил все сие от юно­сти своея!

Много ли тако­вых юно­шей можно найти в наше время? К сожа­ле­нию, ныне не только трудно найти от юно­сти соблю­да­ю­щих запо­веди, но мало и жела­ющих вопро­шать о том, как взойти в бла­жен­ную жизнь.

Есть ныне много школ, учи­лищ, раз­ного рода учеб­ных заве­де­ний, сред­них и выс­ших; со мно­гими зна­ни­ями оттуда выхо­дят; но испол­ни­те­лен запове­дей мало, юно­шей хри­сти­ан­ски-доб­ро­де­тель­ных среди всех этих, много учив­шихся, найти трудно. Почему это так? Не потому ли, что ныне высоко ценится зна­ние, но мало ува­жа­ется благочестие?

Ныне выше ценится опрят­ность тела — чисто­плот­ность, чем чи­стота сердца. Про­стота и чистота души для све­та — ничего; ему нужно зна­ние и искус­ство; и искус­ство тре­бу­ется не все­гда высоко-нрав­ствен­ного каче­ства: ино­гда довольно бывает знать только искус­ство «вели­чаться, искус­ство умнее всех казаться, при­ятно гово­рить», чтобы заслу­жить похвалу людей века сего. Когда тре­бу­ется пра­во­спо­соб­ное лицо для какой- либо долж­но­сти, то от жела­ю­щего занять ее не спра­шивают, доб­ро­де­те­лен ли он, верует ли в Бога; а тре­буют только, чтобы он имел сви­де­тель­ство о пра­во­спо­соб­но­сти и умел бы испол­нять свои обя­занности. И награды здесь даются не за благоче­стие, а за усер­дие, искус­ство, за какие-либо граж­данские доб­ле­сти или даже только за отри­ца­тель­ные доб­ро­де­тели, за так назы­ва­е­мую «непод­суд­ность». Быть может, бывает это так для того, чтобы, поощ­ряя награ­дами доб­ле­сти, но не доб­ро­де­тели, предо­ста­вить истин­ному бла­го­че­стию обре­тать себе награду в себе самом; может быть, таким обра­зом, хотят пре­дохранить людей от лице­мер­ной доб­ро­де­тели, како­вую могли бы вызвать награды за благочестие.

Подоб­ные усло­вия предъ­яв­ляют при­слуге и ра­бочим, то есть чтобы каж­дый знал свое дело; а доб­ро­де­те­лей от тако­вых также почти не спра­ши­вают. Если же тре­бу­ется что-либо в этом роде, то разве только то, чтобы нани­ма­е­мый имел так же неко­то­рые отри­ца­тель­ные доб­ро­де­тели, да и тех немного, напри­мер: чтобы он не был вором, пьяни­цей, вообще не имел таких поро­ков, кото­рыми он мог бы нано­сить ущерб хозяй­ствен­ному иму­ще­ству; а бла­го­че­стие и вообще нрав­ствен­ная чистота в усло­вия найма не входят.

А так как ныне много ценится зна­ние и уме­нье, но не ценится доб­ро­де­тель, при­об­ре­та­е­мая продол­жительным навы­ком, то и мало при­ла­га­ется заботы о доб­ром хри­сти­ан­ском вос­пи­та­нии юно­ше­ства. В наше время бла­го­че­сти­вый юноша — то же, что золо­тая кру­пинка среди пес­ча­ной рос­сыпи. Мно­гие все вос­пи­та­ние детей огра­ни­чи­вают только за­ботой о сохра­не­нии их здо­ро­вья, о доста­точ­ном их корм­ле­нии и при­лич­ном, а ино­гда рос­кош­ном, одея­нии их; а о вос­пи­та­нии их в доб­рых навы­ках, по хри­сти­ан­ским обы­чаям забо­тятся весьма мало. Вслед­ствие этого, неко­то­рые дети из семейств явля­ются в школу настолько нрав­ственно-испор­чен­ными, что школа бывает уже не в силах испра­вить их. Хотя неко­то­рые учеб­ные заве­де­ния и забо­тятся о бла­го­по­ве­де­нии своих питом­цев, пре­по­дают им Закон Бо­жий, при­ни­мают меры про­тив небла­го­нра­вия их, но все эти уси­лия школы о доб­ром вос­пи­та­нии юно­шества оста­ются, боль­шей частью, напрас­ными: се­мья и обще­ство подав­ляют в серд­цах уча­щихся то, что посе­яно было шко­лой. Так, напри­мер, молитвы, выучен­ные детьми в школе в учеб­ное время, забы­ваются дома, по выходе их из школы. Дети, ходив­шие в цер­ковь в учеб­ное время, под наблю­де­нием учи­те­лей, пере­стают испол­нять этот хри­сти­ан­ский долг по окон­ча­нии учеб­ных заня­тий. Почему? Потому, что в семьях, боль­шей частью, этот хри­сти­ан­ский обы­чай не соблю­да­ется; а там, где роди­тели не молятся, и дети, есте­ственно, не молятся. Еще более пагуб­ное дей­ствие ока­зы­вает на моло­дое поко­ле­ние обще­ство, где моло­дым людям при­хо­дится вра­щаться. Если школа сеет в серд­цах уча­щихся доб­рые семена зер­нами, то обще­ство, това­ри­ще­ство, артель сеют злые семена пол­ными гор­стями. После этого, можно ли удив­ляться тому, что школа не может дать моло­дому поко­ле­нию того доб­рого вос­пи­та­ния, какое было бы желательно.

Так как одна школа лишена воз­мож­но­сти про­тивопоставить доста­точно силь­ный оплот про­тив напора волн нече­стия, начи­на­ю­щего про­ни­кать и в ниж­ние слои нашего пра­во­слав­ного обще­ства, то на дело вос­пи­та­ния должно быть обра­щено осо­бен­ное вни­ма­ние. Нельзя воз­ла­гать этого дела на одну школу: в нем должно при­нять самое близ­кое учас­тие все хри­сти­ан­ское обще­ство. А прежде всего на помощь школе должна прийти семья, роди­тели. Школа может вос­пи­ты­вать только тех детей, кото­рые вве­рены ее попе­че­нию. А сколько детей оста­ется не посту­пив­шими и не могу­щими посту­пить в школу! Кто поза­бо­тится о вос­пи­та­нии их? Семья должна дать им вос­пи­та­ние. Нет сомне­ния в том, что все роди­тели, более или менее, желают добра своим детям и желали бы видеть детей своих благовоспи­танными. Но не все они знают, как этого достиг­нуть. Они, оче­видно, сами нуж­да­ются в сове­тах, как должно вос­пи­ты­вать детей. Об этом хри­сти­ан­ском вос­пи­та­нии детей мы, с помо­щью Божьей, наме­рены побе­се­до­вать с вами, воз­люб­лен­ные бра­тья, в благо­приятное время. А теперь кратко повто­рим сказан­ное, чтобы вы могли удер­жать это в памяти и из­влечь для себя от слы­шан­ного пользу.

Ныне много зна­ний, но мало вос­пи­та­ния. Вос­питание, дава­е­мое шко­лой, не при­не­сет ожи­да­е­мой от него пользы, если роди­тели и семей­ные не будут под­дер­жи­вать в детях те доб­рые пра­вила жизни и бла­го­че­стия, какие им пре­по­дают в школе. Поэтому на роди­те­лях лежит обя­зан­ность забо­титься не только об обра­зо­ва­нии детей нау­ками, но и доб­ром их вос­пи­та­нии. А для этого они должны учиться уме­нию вос­пи­ты­вать детей.

Мака­рий (Нев­ский, 1.10.1835—16.2.1926), митро­полит Мос­ков­ский и Коло­мен­ский. Насильно уво­лен на покой и отстра­нен от Мос­ков­ской кафедры Вре­мен­ным пра­ви­тель­ством, пре­бы­вал в зато­че­нии в ском мона­стыре под Моск­вой. Там же и умер.

 

А. Кичигин, школьный учитель

О религиозном воспитании детей в семье

“Даждь ми, сыне, твое сердце, очи же твои моя пути да соблюдают”

(Притч. 26)

  1. Кому из про­све­щен­ных людей неиз­вестно, ка­кую гро­мад­ную роль играет рели­ги­озно-нрав­ствен­­ное вос­пи­та­ние в цер­ков­ной, мораль­ной и соци­аль­­но-граж­дан­ской жизни каж­дого куль­тур­ного госу­дар­ства? По всей спра­вед­ли­во­сти оно состав­ляет могу­чий рычаг, дви­га­ю­щий судь­бами чело­ве­че­ства, един­ствен­ный в своем роде фак­тор, обусловливаю­щий сча­стье целых наций, при самых разнообраз­ных усло­виях их быта и жизни. Где основы его зиждутся на твер­дой и незыб­ле­мой почве, имея разум­ную поста­новку и строго рели­ги­оз­ное направ­ление, где они про­ник­нуты духом еван­гель­ского уче­ния, там сте­пень рели­ги­оз­но­сти и морали стоит сравни­тельно высоко. Неда­ром про­ни­ца­тель­ные христи­ански про­све­щен­ные умы рас­смат­ри­вают религиоз­ное вос­пи­та­ние под­рас­та­ю­щего поко­ле­ния как аль­фу и омегу госу­дар­ствен­ной жизни, ибо оно, ежели постав­лено на строго про­ду­ман­ных нача­лах, слу­жит вер­ным зало­гом бла­го­со­сто­я­ния, могу­ще­ства и ве­личия нации.
  2. Пра­виль­ная поста­новка и истинно пра­во­слав­ное направ­ле­ние вос­пи­та­ния — надеж­ная опорю не только нрав­ствен­ной силы народа, но и бла­го­со­сто­я­ния его в мате­ри­ально-эко­но­ми­че­ском и соци­ально-поли­ти­че­ском отно­ше­нии. Эта истина совер­шенно оче­вид­ная и дока­за­тельств не тре­бует. Нау­ками фило­соф­скими и пси­хо­лого-педа­го­ги­че­скими давно уста­нов­лено, что строго про­ду­ман­ное вос­пи­та­ние вообще пред­став­ляет собою не что иное, как нрав­ственно-физи­че­ское воз­рож­де­ние людей к новой неис­ка­жен­ной жизни, как бы их новое ду­ховное рож­де­ние. Ибо при бла­го­при­ят­ству­ю­щих усло­виях оно не только исправ­ляет и облагоражива­ет лич­ные наклон­но­сти харак­тера, при­об­ре­тен­ные ребен­ком наслед­ственно от роди­те­лей, или заимство­ванные путем под­ра­жа­ния от окру­жа­ю­щих во вр>е‑мя ран­него дет­ства, но и зача­стую совер­шенно пре­образует всю его нрав­ственно-пси­хи­че­скую и даже физи­че­скую при­роду, бес­следно иско­ре­няя в ней все урод­ли­вое, ненор­маль­ное и при­ви­вая доб­рое и здо­ровое. Поэтому свя­тое, ответ­ствен­ное дело воспита­ния издавна при­рав­ни­ва­ется к питом­нику или саду, где взра­щи­ва­ются и холятся неж­ные и драгоцен­ные рас­те­ния, а вос­пи­та­тель упо­доб­ля­ется рев­но­ст­но-забот­ли­вому садов­нику, сею­щему добрюе семя на под­го­тов­лен­ную, мяг­кую и удоб­рен­ную почву. Но это сход­ство или упо­доб­ле­ние не идет дальше внеш­ней и, так ска­зать, тех­ни­че­ской сто­роны дела. Ибо вос­питатель под­рас­та­ю­щего поко­ле­ния имеет дело не с рас­те­нием и даже не с живот­ным бес­сло­вес­ным, а с дра­го­цен­ною живою жем­чу­жи­ною, бес­смерт­ною душою чело­века, создан­ного по образу и подо­бию Божию. Тут речь идет не только о вре­мен­ном, зем­ном бла­го­по­лу­чии, но, глав­ным обра­зом, о духов­ном спа­се­нии чело­века, к чему истин­ный пра­во­слав­ный вос­пи­та­тель прежде всего и дол­жен вести сво­его питомца, вла­гая в него горя­чую веру в Бога, любовь к ближ­нему. Посев семян, уход за рас­те­нием, защита его от вли­я­ния рез­кой тем­пе­ра­туры тре­буют от са­довника немало забот, тер­пе­ния, опыт­но­сти и уме­ния; но обе­ре­гать от дур­ных вли­я­ний чистые мла­денческие или отро­че­ские души, при­вить им рели­ги­озно-нрав­ствен­ные прин­ципы хри­сти­ан­ского Уче­ния — задача во сто крат труд­ней­шая. Поэтому Про­ду­ман­ное пра­во­слав­ное вос­пи­та­ние пред­став­ляет Для настав­ни­ков весьма зна­чи­тель­ные труд­но­сти. Это — подвиг в своем роде. От вос­пи­та­теля требу­ется не только уме­ние, зна­ние, сно­ровка, тер­пе­ние и муд­рый педа­го­ги­че­ский такт, но, глав­ным обра­зом, еще и высо­кие рели­ги­озно-нрав­ствен­ные лич­ные каче­ства, искрен­няя вера, без­за­вет­ная пре­дан­ность Свя­той Церкви и непо­ко­ле­би­мое сле­до­ва­ние всем ее уста­нов­ле­ниям. Ибо лич­ный при­мер настав­ника все­гда и при все­воз­мож­ных усло­виях явля­ется пер­вым и самым необ­хо­ди­мым сред­ством и спо­со­бом воз­дей­ствия на питомца. Горе тем вос­пи­та­те­лям, горе и тем роди­те­лям, кото­рые не подают собою доб­рого при­мера для под­ра­жа­ния питом­цам и соб­ственным детям. Пользы не будет, если они не­брежно и нера­диво отно­сятся к свя­тому и вели­ко­му­делу вос­пи­та­ния поко­ле­ния, вве­рен­ного им Богом, госу­дар­ством и обще­ством. Заме­тим, что тео­рия и прак­тика разум­ного вос­питания вообще и нрав­ственно-хри­сти­ан­ского в част­но­сти к нашему вре­мени уже доста­точно разра­ботаны. Не упо­ми­ная о попыт­ках древ­них филосо­фов, напри­мер, Сократа, Пла­тона и Ари­сто­теля, а также мно­гих сред­не­ве­ко­вых педа­го­гов-мыс­ли­те­лей уста­но­вить строй­ную систему нрав­ствен­ного вос­питания на науч­ных нача­лах, ска­жем лишь, что чи­стый идеал хри­сти­ан­ского вос­пи­та­ния наи­бо­лее ясно и полно выра­жен в тру­дах авто­ри­те­тов Церкви, а в науке он во мно­гом пред­опре­де­лен тру­дами Амоса Комен­ского (XVII век), сильно повли­яв­шего на весь облик совре­мен­ной раци­о­наль­ной педа­го­гики. На его тру­дах воз­никли целые системы педагоги­ческих воз­зре­ний, испо­ве­ду­ю­щие един­ство тео­рии с при­ро­дою чело­века. В своей «Вели­кой дидак­тике» Комен­ский изло­жил обшир­ный свод цен­ных на­блюдений над вос­пи­та­нием детей, не противореча­щих хри­сти­ан­скому учению.Как уже отме­чено, пер­вым и важ­ней­шим сред­ством нрав­ственно-рели­ги­оз­ного вос­пи­та­ния будет лич­ный живой при­мер настав­ника. Разо­вьем эту мысль. Наша повсе­днев­ная жизнь на каж­дом шагу ясно и неопро­вер­жимо пока­зы­вает нам воочию, что пер­вен­ству­ю­щую роль в вос­пи­та­нии играет живой при­мер не только самих роди­те­лей и вос­пи­та­те­лей, но и всех лиц, окру­жа­ю­щих питомца. Хороши эти при­меры — ребе­нок уже более, чем напо­ло­вину ограж­ден от втор­же­ния дур­ных наклон­но­стей и при­вы­чек, а если при­меры дурны, что бывает спло­шьи рядом, то тут мало помо­гут, а то и совсем не помо­гут все сло­вес­ные настав­ле­ния, вну­ше­ния, нра­во­уче­ния, хотя бы они и чита­лись посто­янно и по всем науч­ным пра­ви­лам педа­го­гики. Об этом тол­ко­вали и все мыс­ля­щие умы минув­ших эпох, тол­куют и все совре­мен­ные дви­га­тели фило­со­фии и луч­шие пред­ста­ви­тели опыт­ной педа­го­гики и пси­хо­ло­гии. Все они утвер­ждали и утвер­ждают, что ребе­нок, как пред­мет вос­пи­та­ния, пред­став­ляет собою зер­каль­ное отоб­ра­же­ние окру­жа­ю­щей его жизни и среды. Какова эта среда, какова атмо­сфера, кото­рою он нады­шался,— таковы полу­чатся и плоды вос­пи­та­ния, таковы выра­бо­та­ются в питомце интел­лек­ту­ально-нрав­ствен­ные каче­ства. Изредка сохра­ня­ются в нем лишь неко­то­рые чисто иди­ви­ду­аль­ные оттенки врож­ден­ного харак­тера. Ведь еще в самом неж­ном воз­расте, еще с самого про­буж­де­ния созна­ния и мысли  ребе­нок начи­нает уже  при­но­рав­ли­ваться к окру­жа­ю­щим людям, под­ра­жая им во всем, полу­чая от них нагляд­ные уроки жизни, в одних слу­чаях худые, в дру­гих — добрые.Таким обра­зом уста­нов­лено: дитя, начи­ная с самого про­буж­де­ния в нем духов­ной созна­тель­ной жизни, неиз­бежно под­чи­ня­ется неумо­ли­мому режи­му при­но­рав­ли­ва­ния, под­вер­га­ясь при этом всевоз­можным вли­я­ниям со сто­роны окру­жа­ю­щих его усло­вий, заим­ствуя от обще­ния поло­жи­тель­ные или отри­ца­тель­ные свой­ства для сво­его раз­ви­ва­ю­ще­гося харак­тера. Врож­ден­ные инстинкты, наследствен­ные каче­ства духов­ной и физи­че­ской при­роды ре­бенка могут при­ни­мать раз­ные формы, раз­ви­ва­ясь в ту или иную сто­рону, испы­ты­вая вли­я­ние окружаю­щих усло­вий жизни, лич­ных качеств роди­те­лей или воспитателей.
  3. Так что отри­ца­тель­ные оттенки харак­тера и врож­ден­ные дур­ные задатки питомца могут бес­следно иско­ре­няться, исправ­ляться и обла­гораживаться стро­гой и пра­виль­ной систе­мой вос­питания. И тут семей­ному вос­пи­та­нию неоце­ни­мую помощь могла бы ока­зать пра­во­слав­ная обществен­ная школа, уме­ю­щая выправ­лять иско­вер­кан­ные харак­теры. Такие школы нам крайне нужны и там, где они воз­ни­кают, непре­менно должно им оказы­вать самую дея­тель­ную помощь как со сто­роны се­мьи, так и со сто­роны госу­дар­ства. В свою оче­редь семья обя­зана вос­пол­нять те про­белы школы, без кото­рых не обхо­дится школь­ное вос­пи­та­ние, как бы высоко оно не было постав­лено. Семья и школа должны идти дружно к наме­чен­ной цели, вза­имно помо­гая друг другу, без вся­ких раз­но­ре­чий и несо­гласий. Увы, к сожа­ле­нию, все это пока состав­ляет идеал для нас, ибо в дей­стви­тель­ной жизни мы совсем почти не нахо­дим такого еди­не­ния и согла­сия в вопро­сах вос­пи­та­ния между совре­мен­ною шко­лою и семьею. Повто­рим еще раз: духов­ные силы ребенка — ум, воля, чув­ство, уна­сле­до­ван­ные им от роди­те­лей, под­вер­га­ясь вли­я­нию окру­жа­ю­щих усло­вий, должны воз­рас­тать, а не угасать.Насколько велик и важен живой при­мер в ре­­ли­ги­озно-нрав­ствен­ном вос­пи­та­нии, настолько ощу­тимы его послед­ствия? Древ­ний афо­ризм гла­сит: «Дли­нен и мало­по­ле­зен путь настав­ле­ния, коро­ток и дей­стви­те­лен путь при­мера». Согласно Свя­щен­ному Писа­нию, зна­че­ние живого при­мера в учи­тель­стве и про­по­веди гла­го­лов живота веч­ного исклю­чи­тельно велико. Велико оно и в педа­го­гике. Чут­кая, отзыв­чи­вая и вос­при­им­чи­вая душа ребенка ждет каче­ствен­ных духов­ных посе­вов. Прак­тика красно­речиво убеж­дает, что зача­стую и мало­опыт­ный вос­питатель, незна­ко­мый даже с осно­вами педа­го­гики, но искренно веру­ю­щий, наде­лен­ный созна­нием сво­его долга, при­дер­жи­ва­ю­щийся пра­во­слав­ного бла­гочестия, несрав­ненно ско­рее и легче дости­гает поло­жи­тель­ных резуль­та­тов, нежели уче­ный и мно­го­опыт­ный педа­гог, про­пи­тан­ный ядом без­ре­ли­ги­оз­но­сти и чуже­бе­сия. Нет сомне­ния, что роди­тели и настав­ники, при­дер­жи­ва­ю­щи­еся в своей лич­ной жизни рели­ги­озно-нрав­ствен­ных прин­ци­пов испо­ве­ду­е­мого Пра­во­сла­вия и пода­ю­щие тем са­мым доб­рый, живой при­мер детям, смо­гут уко­ре­нить в душах питом­цев проч­ные начала веры и высо­кой нрав­ствен­но­сти*. Напро­тив, созна­тель­ное или бес­со­зна­тель­ное, явное или замас­ки­ро­ван­ное вли­я­ние вос­пи­та­теля-скеп­тика, или мало­вера, неми­ну­емо пагубно отра­зится и на питом­цах. Если бы мы все­гда и всюду тща­тельно сле­дили за каж­дым своим ша­гом, за каж­дым своим поступ­ком и сло­вом, чтобы не давать ни малей­шего повода к соблазну детям, то, несо­мненно, в жизни нашей наблю­дали бы явле­ния совер­шенно иного порядка, а не то, что наблю­даем в дей­стви­тель­но­сти почти на каж­дом шагу. Совер­шенно оче­видно: про­фес­си­о­наль­ным вос­пи­та­те­лям моло­дого, под­рас­та­ю­щего поко­ле­ния необ­хо­димо осо­бенно строго сле­дить за собою, при­чем не только в отно­ше­нии важ­ных поступ­ков в своей жизни, но и в отно­ше­нии тех мело­чей, кото­рые ино­гда кажутся ничтож­ными, не заслу­жи­ва­ю­щими серьез­ного рас­смотрения. Именно так предъ­яв­ляет тре­бо­ва­ния ко вся­кому вос­пи­та­телю юно­ше­ства пра­во­слав­ная пе­дагогика и пра­во­слав­ная этика.Воспитатель ни на минуту не забы­вает, что за каж­дым его сло­вом и за каж­дым его шагом зорко сле­дят мно­же­ство глаз и ушей, при­чем не одних только питом­цев его, но и взрос­лых. Неда­ром же дея­тель­ность вос­пи­та­теля во мно­гом упо­доб­ля­ется и даже при­рав­ни­ва­ется к вели­кой и обшир­ней­шей дея­тель­но­сти пас­тыря, соче­та­ю­щего нази­да­ние сло­вом с руко­вод­ством пасо­мых в деле. Так что в этом смысле, учи­тель и пас­тырь зани­ма­ются вме­сте рели­ги­озно-нрав­ствен­ным вос­пи­та­нием народа, фор­мируют его духов­ный облик. Горе чело­веку тому, им же соблазн при­хо­дит (Мф. 18, 7),— ска­зал Спа­си­тель наш Иисус Хри­стос. И настав­ник-вос­пи­та­­тель дол­жен при­ло­жить все свои силы к охране­нию питом­цев от соблаз­нов, пода­вая своей лич­ной жиз­нью, всеми воз­мож­ными спо­со­бами при­мер, достой­ный подражания.

Если роди­тели и воспи­татели ребенка неуклонно почи­тают все запо­веди и уста­нов­ле­ния Свя­той Церкви: соблю­дают посты, неопу­сти­тельно совер­шают молит­вен­ные пра­вила, истово зна­ме­нуют себя кре­стом, с долж­ным благо­говением отно­сятся к свя­щен­ным пред­ме­там,— то нет ни малей­шего сомне­ния, что и дети при­учатся тому же, заим­ствуя все это от взрос­лых до мельчай­ших дра­го­цен­ных подроб­но­стей. А где видят дур­ные при­меры, там и воз­рас­тают они и воспитыва­ются в духе без­раз­ли­чия и поги­бель­ной дер­зо­сти. Мой 22-лет­ний прак­ти­че­ский школь­ный опыт не­поколебимо убе­дил меня в пол­ной спра­вед­ли­во­сти сказанного.

Но Иисус ска­зал: пустите детей и не пре­пят­ствуйте им при­хо­дить ко Мне, ибо тако­вых есть Цар­ство Небесное.

(Мф. 19,14)

  1. В годы раз­гула без­ве­рия и агрес­сив­ного сек­тант­ства осо­бенно необ­хо­димо стрем­ле­ние повы­шать нрав­ствен­ный уро­вень обще­ства, обе­ре­гать Свя­тую Хри­стову Цер­ковь от рас­хи­ще­ния, строго при­дер­жи­ваться пра­вил хри­сти­ан­ского бла­го­че­стия, под­дер­жи­вать свя­щен­ные пре­да­ния род­ной пра­во­­славно-цер­ков­ной старины.

Как и чем возо­гре­ва­ется в людях рели­ги­оз­ное чувство?

Прежде всего ожив­ляют его все тем же путем пол­но­цен­ного духов­ного вос­пи­та­ния детей в семье и в учеб­ных заве­де­ниях. Доб­рый живой при­мер и тут будет пер­вым вос­пи­та­тель­ным сред­ством. Не текст сухого кате­хи­зиса, не отвле­чен­ное разъ­яс­не­ние урока, а искрен­няя сер­деч­ная вера самого наставни­ка, его лич­ный при­мер горя­чей веры и бла­го­че­стия выдви­га­ются на пер­вое место. Именно они укреп­ляют в ребенке дух цер­ков­но­сти и нрав­ствен­ной устой­чи­во­сти. Об этом теперь не должны забы­вать ни роди­тели, ни настав­ники, при­няв­шие на себя долг рели­ги­озно-нрав­ствен­ного вос­пи­та­ния детей. Рас­тлевающие при­меры и гибель­ные соблазны, возни­кающие перед гла­зами детей, конечно же, тор­мо­зят воз­дей­ствию бла­го­твор­ного науче­ния. Но и в на­шей вла­сти мно­гое: Свет Хри­стов про­све­щает всех, перед ним блед­неет вра­же­ская пестрота.

С самого неж­ного воз­раста в ребенке про­буждается духов­ная тяга к воз­вы­шен­ному и пре­красному. Уже на вто­ром или тре­тьем году его воз­раста закла­ды­ва­ются поня­тия. Вот тут-то и не упу­стите по небреж­но­сти бла­го­при­ят­ный момент заро­нить в вос­при­им­чи­вую душу искру Божию, бла­го­го­вей­ный тре­пет страха перед Все­выш­ним. Не сле­дуйте путями нера­ди­вых и без­за­бот­ных роди­те­лей, кото­рые отро­чат не научили молиться. Всему они научат их — и ско­мо­рош­ни­чать, и брен­чать на инстру­мен­тах, только к свя­тому делу не при­охо­тят: гото­вят буду­щих без­род­ных интелли­гентов. Да и в бла­го­по­луч­ных семьях ребе­нок даже в 8—10 лет все еще не умеет осмыс­ленно молиться и совер­шить истово крест­ное зна­ме­ние и тво­рить поклон. Все это резуль­тат затем­нен­ного созна­ния и попра­ния сво­его роди­тель­ского долга!

А сколько семей, где дети оста­ются без вся­кого пра­виль­ного вос­пи­та­ния вообще? А дальше — шко­ла. Но ведь не сек­рет, обще­ствен­ная без­ре­ли­ги­оз­ная школа под­дер­жи­вает раз­нуз­дан­ность. Дети фаб­ричного, завод­ского, про­мыс­ло­вого и под­го­род­ного наи­бо­лее демо­ра­ли­зо­ван­ного насе­ле­ния, видя со всех сто­рон рас­тле­ва­ю­щие при­меры, при­но­рав­ли­ва­ясь, раз­вращаются с самого неж­ного воз­раста. Ныне фаб­­рично-завод­ская и под­го­род­ная моло­дежь дошла до край­ней сте­пени раз­нуз­дан­но­сти, бес­стыд­ства, свое­во­лия и
непо­чте­ния к родителям.

Раз­гул и страсть к мод­ной рос­коши — ее удел. А ведь это моло­дое, под­рас­та­ю­щее поко­ле­ние должно бы стать надеж­дой обще­ства и госу­дар­ства. Ста­нет ли? Погря­зая в гре­хах с юных
лет, такие люди, достиг­нув воз­му­жа­ло­сти, посте­пенно дела­ются такими же раз­нуз­дан­ными и дряб­лыми, как и их родители.

Впро­чем, мало-помалу у нас в послед­нее время почти всюду вво­дятся эле­менты рели­ги­озно-цер­ков­ного вос­пи­та­ния и обу­че­ния в низ­ших народ­ных шко­лах, чему надо только радо­ваться. А между тем в сред­них и выс­ших педа­го­ги­че­ских учеб­ных заве­де­ниях, где пре­иму­ще­ственно вос­пи­ты­ва­ются дети город­ских и интел­ли­гент­ных роди­те­лей, рели­ги­озно-цер­ков­ного направ­ле­ния почти совсем не заме­ча­ется. И пока не пред­ви­дится ради­каль­ных мер к его вжив­ле­нию. А ведь вос­пи­ты­ва­ю­щи­еся там юноши и де­вицы потом возь­мут на себя обя­зан­но­сти наставни­ков и вос­пи­та­те­лей детей из про­сто­на­ро­дья, возь­мутся «про­све­щать мень­шую бра­тию», а то и руко­во­дить про­све­ще­нием! Спра­ши­ва­ется, как же без­ду­хов­ные интел­ли­генты будут вос­пи­ты­вать детей православно­го народа в духе веры и Церкви Пра­во­слав­ной, когда сами не про­ник­нуты этим духом? Кто у кого­бу­дет тогда учиться бла­го­го­вей­ному отно­ше­нию к свя­тыне, хра­не­нию запо­ве­дей и уста­вов Свя­той Цер­кви? Это стран­ное про­ти­во­ре­чие тре­бует безотлага­тельного собор­ного рассмотрения.

И снова воз­вра­тимся к зани­ма­ю­щему нас вопросу.

Мне лично при­шлось много пора­бо­тать, теоре­тически и прак­ти­че­ски, над вопро­сом рели­ги­оз­ного вос­пи­та­ния в семье. И я при­шел к неко­то­рым оп­ределенным выво­дам. Помимо накоп­лен­ного опыта из мно­го­лет­ней школь­ной прак­тики, мне при­шлось посте­пенно раз­ра­бо­тать и начать осва­и­вать в дей­стви­тель­ной жизни осо­бый спо­соб домаш­него вос­питания и обу­че­ния детей в духе стро­гой церковно­сти. Нелишне счи­таю поде­литься с бла­го­склон­ным чита­те­лем соб­ствен­ными раз­мыш­ле­ни­ями по этой части. Сна­чала скажу несколько про­стых слов о мето­ди­че­ских при­е­мах выбран­ного спо­соба, о по­становке дела и систе­ма­ти­че­ском рас­пре­де­ле­нии учеб­ного мате­ри­ала при­ме­ни­тельно к воз­расту пи­томцев и к литур­ги­че­скому кругу года.

Спо­соб обу­че­ния, пред­ла­га­е­мый мною, отнюдь не нов. Он только поза­быт ныне и редко при­ме­ня­ется в педа­го­ги­че­ской прак­тике. Но он при­ме­нялся на­шими бла­го­че­сти­выми пред­ками, пусть и с некото­рыми изме­не­ни­ями в при­е­мах и поста­новке. Зиж­дется спо­соб на лич­ном нагляд­ном при­мере практи­ческого вос­пи­та­ния в детях при­вычки и рев­ност­ной потреб­но­сти к молит­вен­ному сто­я­нию перед Всемо­гущим Твор­цом, возо­гре­ва­ния в детях чув­ства Бо

жествен­ной веры и любви к Богу и ближ­нему, нако­нец — в усво­е­нии пра­вил хри­сти­ан­ского благочес­тия и, конечно, в при­об­ре­те­нии зна­ний из Священ­ной исто­рии, кате­хи­зиса, молитв, цер­ков­ного Бого­служения и пения, а также в зна­нии жизни Рус­ской Церкви и житий святых.

Довольно для уче­ника, чтобы он был, как учи­тель его, и для слуги, чтобы он был, как гос­по­дин его. Если хозя­ина дома назвали веель­зе­ву­лом, не тем ли более домаш­них его?

(Мф. 10,25)

III. Прежде всего замечу, что согласно основ­ным тре­бо­ва­ниям разум­ной педа­го­гики весь ход религиоз­ного вос­пи­та­ния и обу­че­ния детей исти­нам право­славного веро­уче­ния дол­жен строго согла­со­ваться с воз­рас­том питомца, с физи­че­ским его раз­ви­тием, степе­нью вос­при­им­чи­во­сти и спо­соб­но­стями и, нако­нец, с лич­ными осо­бен­но­стями его харак­тера. Обу­че­ние ре­бенка гра­моте сле­дует начи­нать отнюдь не раньше 7‑летнего воз­раста и даже чуть позже, при­ни­мая во вни­ма­ние не умствен­ное, а физи­че­ское раз­ви­тие его и состо­я­ние здо­ро­вья. А когда при­дет время, и дитя научится читать по-граж­дан­ски и по-цер­ков­но­сла­вян­ски, обу­че­ние Закону Божию надо вести неот­рывно от самой гра­моты, как это и реко­мен­ду­ется луч­шими на­шими мето­ди­че­скими руко­вод­ствами (П. П. Миро­поль­ского, Д. И. Тихо­ми­рова и дру­гих). Нако­нец, каж­дый истин­ный вос­пи­та­тель-настав­ник отнюдь не забы­вает ту ста­рую истину, что недо­ста­точно при­но­сит пользы одно только фор­маль­ное, педан­тич­ное про­хождение и заучи­ва­ние по учеб­нику свя­щенно-исто­ри­че­ских собы­тий, кате­хи­зиса и молитв, если нет живо­го сея­ния в серд­цах питом­цев истин пра­во­слав­ного веро­уче­ния. Только искрен­ний рели­ги­оз­ный и опыт­ный настав­ник хорошо осо­знает, иго здесь на пер­вом месте дол­жен сто­ять его соб­ствен­ный живой доб­рый при­мер, его заду­шев­ная, про­ник­ну­тая верою и любо­вью живая речь, сер­деч­ная и непри­нуж­ден­ная беседа с питом­цами, чуж­дая сухого пере­сказа. Вме­сте с тем каж­дый серьез­ный педа­гог ведет дело не без предва­рительно выра­бо­тан­ного плана и системы.

Не сле­дует, осо­бенно преж­де­вре­менно и без вся­кой системы, наби­вать голову ребенка подробней­шими све­де­ни­ями из Свя­щен­ной исто­рии или из исто­рии Рус­ской Церкви, а также утом­лять дет­ский ум сухой и бес­плод­ной зуб­реж­кой хро­но­ло­ги­че­ских таб­лиц и тек­стов. Ведь глав­ная цель пра­во­слав­ного вос­пи­та­ния заклю­ча­ется в том, чтобы раз­вить в пи­томцах стрем­ле­ние к еван­гель­ским идеалам*.

Кон­крет­ная задача вос­пи­та­теля — сде­лать сво­их питом­цев истин­ными пра­во­слав­ными христиа­нами, достой­ными граж­да­нами Оте­че­ства, вер­ными чадами Церкви, пат­ри­о­тами; вос­пи­тать в них ис­креннюю любовь к Богу и ближ­нему, вос­пла­ме­нить их сердца Боже­ствен­ною верою и рев­но­стью об умно­же­нии наци­о­наль­ных чувств. Вос­пи­ты­ва­ясь в этом духе, избрав это направ­ле­ние, они всем серд­цем полю­бят Свя­тую матерь Пра­во­слав­ную Цер­ковь, укре­пят в себе вер­ность ее пре­да­ниям и уста­вам, воз­не­сут молит­венно свою душу к Творцу, сде­лаются достой­ными граж­да­нами Неба. Такие питомцы будут любить Бого­слу­же­ние, ста­нут при­мерными при­хо­жа­нами, им не будут пре­тить повсе­дневные труды.

Теперь перейду к спо­собу вос­пи­та­ния, предлага­емому мною.

Начи­ная с двух или трех лет, смотря по разви­тию и здо­ро­вью детей, при­учаю их наглядно истово изоб­ра­жать на себе крест­ное зна­ме­ние и совер­шать поклоны, малые и вели­кие (зем­ные). В то же вре­мя в крат­кой и доступ­ной форме объ­яс­няю им основ­ную цель нашей молитвы к Богу, объ­яс­няю как необ­хо­димо посто­янно воз­но­сить ее, чтобы бла­гоговейно бесе­до­вать с Твор­цом, Про­мыс­ли­те­лем и Пода­те­лем вся­че­ских благ. Бес­хит­ростно раскры­вая поня­тие о Боге, в то же время объ­яс­няю детям зна­че­ние и пер­во­об­раз­ную сущ­ность свя­тых икон, перед кото­рыми молимся. Неопу­сти­тельно молясь перед свя­тыми ико­нами утром и вече­ром, перед вку­ше­нием и после вку­ше­ния пищи, перед нача­лом и по окон­ча­нии дела, даю нагляд­ные уроки и живой обра­зец для под­ра­жа­ния детям. И дети молятся вме­сте со мною, ста­но­вясь рядом или впе­реди. При этом молитвы читаю вслух или впол­го­лоса с мед­ленным и выра­зи­тель­ным про­из­но­ше­нием каж­дого слова, соблю­де­нием воз­мож­ной дик­ции. На пер­вой сту­пени обу­че­ния осо­бенно отчет­ливо и с благого­вейной выра­зи­тель­но­стью читаю крат­кие молитвы, доступ­ные воз­расту питомца: «Гос­поди, поми­луй», «Гос­поди, бла­го­слови», «Слава Тебе, Боже», «Боже, мило­стив буди мне греш­ному», Иису­сову молитву. И дети, стоя около меня, на пер­вых порах лишь вни­ма­тельно вслу­ши­ва­ются в слова молитв, но поз­же, уже на даль­ней­ших сту­пе­нях пости­же­ния, они начи­нают повто­рять молитвы вслед за мною, сперва про себя, тихо, затем и вслух, одно­вре­менно воз­ла­гая крест­ное зна­ме­ние и совер­шая поклоны, как это делаю сам. Так нагляд­ным путем они заучи­вают крат­кие молит­во­сло­вия, а затем сооб­разно разви­тию пере­хо­дят к усво­е­нию более длин­ных молитв. Строго соблю­даю пра­вило: в позна­нии надо идти от лег­кого к труд­ному, от извест­ного — к неизвестно­му. Этого пра­вила при­дер­жи­ва­юсь во весь курс обучения.

После того как молитвы про­чи­таны, начи­на­ется пере­вод их на рус­ский язык, чтобы лучше усво­ить смысл. Здесь потре­бу­ются крат­кие, но точ­ные объяс­нения, ни в коем слу­чае не пус­ка­ясь в мно­го­слов­ные рас­суж­де­ния, дабы не услож­няться подробностями.

Вся­кие длин­ноты задают непо­силь­ную и преж­де­вре­мен­ную работу уму и пере­гру­жают память ребенка, сле­до­ва­тельно, необ­хо­ди­мо­стью не вызваны. Основ­ные тре­бо­ва­ния разум­ной педа­го­гики под­ска­зы­вают — учить надо, не при­нуж­дая, по сво­бод­ному жела­нию и стрем­ле­нию воли и пыт­ли­во­сти, при­чем учить строго после­до­ва­тельно. Изу­ча­е­мый мате­риал посте­пенно рас­ши­ряю, раз­дви­гая гра­ницы прой­ден­ного. При этом не забы­ваю: сна­чала надо вос­пи­ты­вать, затем уже обучать.

Прой­дет неко­то­рое время и в том же порядке и таким же обра­зом начи­наем посте­пенно заучи­вать более длин­ные молитвы: «Царю Небес­ный», «Отче наш», «Бого­ро­дице Дево, радуйся», «Дос­тойно есть», а затем — тро­пари свя­тым, имена ко­торых носят дети. Слежу, пока молитва вполне осно­ва­тельно не будет выучена, не вос­при­нята или не усво­ена. Заме­тил, что при усво­е­нии молитв луч­ше дер­жаться не сте­пени пони­ма­ния их внутрен­него содер­жа­ния, а про­сто вели­чины. Крат­кую молитву пито­мец усвоит в один или два при­ема. Тогда же объ­яс­няю ему и дру­гую крат­кую молитву. Так веду обу­че­ние до 4—5‑летнего воз­раста дитя­тей. А
с того вре­мени одно­вре­менно с объ­яс­не­нием молитв рас­ска­зы­ваю им о Бого­ро­дице, Анге­лах, о Пред­тече Хри­сто­вом Иоанне, о вели­ких свя­тых. Настает пора путем при­ме­ров рас­крыть раз­ли­чие между Твор­цом и тва­рью, ука­зать спа­си­тель­ное дей­ствие молитв к свя­тым как хода­таям нашим пред Богом. Настой­чиво выучи­ваем молитвы перед вку­ше­нием пищи и те, что чита­ются после вку­ше­ния. Конечно же, к роди­те­лям, вос­пи­та­те­лям или настав­ни­кам, как и прежде, предъ­яв­ля­ется тре­бо­ва­ние, чтобы они сами непре­менно про­чи­ты­вали поло­жен­ные молитвы с над­ле­жа­щим бла­го­го­ве­нием, выра­зи­тельно и нето­роп­ливо; а дети тогда же должны про себя повто­рять воспринимае­мые на слух слова.

Уже в млад­шем воз­расте ребе­нок посте­пенно при­об­ре­тает при­вычку мыс­ленно вни­мать церков­ному Бого­слу­же­нию. Он начи­нает чаще посе­щать храм Божий вме­сте с роди­те­лями или воспитате­лем, нахо­дясь посто­янно под их руко­вод­ством. Тог­да же в про­стой, доступ­ной форме объ­яс­няют ре­бенку глав­ней­шие свя­щен­но­дей­ствия, особо выде­ляя основ­ной смысл Боже­ствен­ной литур­гии. Пони­мая это, ребенку будет понят­нее цер­ков­ное пение и чтение.

А дальше при­об­щают его в живых бесе­дах к устрой­ству хри­сти­ан­ского храма, сим­во­ли­че­скому зна­чению утвари и обла­че­ния. Помо­гут рас­ши­рить цер­ковный кру­го­зор бла­го­че­сти­вые рас­сказы и притчи на опре­де­лен­ную тему. К 8‑ми годам ребе­нок уже усвоит утрен­ние и вечер­ние молитвы из дет­ского молит­во­слова. То и не пред­став­ляет осо­бых трудно­стей, если ребе­нок здо­ров и доста­точно восприим­чив, если науче­ние ведется пра­вильно, строго после­довательно. Несколько позже дается ему поня­тие о десяти запо­ве­дях Закона Божия и о Сим­воле Пра­во­слав­ной Веры. Мне кажется, что сооб­ще­ние и этих све­де­ний в его 6—7 лет не будет преждевре­менным. На опыте убе­дился, что и в этом воз­расте дети живо инте­ре­су­ются и легко вос­при­ни­мают все то, что пре­по­да­ется им в живой и увле­ка­тель­ной беседе. Если ум дитяти в эту пору и не вполне еще окреп, то в нем вполне уже про­бу­ди­лось чув­ство ивос­при­им­чи­вость непо­роч­ного сердца; сле­до­ва­тельно, роди­лась и любовь к позна­нию. Доб­рые навыки, при­об­ре­тен­ные в ран­нем дет­стве, несрав­ненно ус­тойчивее и проч­нее, нежели те, кото­рые полу­чены в отрочестве.

От пра­во­слав­ного учи­теля много тре­бу­ется тру­да, усер­дия, тер­пе­ния, искрен­ней любви к детям и, конечно, тре­бу­ется педа­го­ги­че­ский такт, чтобы дос­тигнуть вожде­лен­ных резуль­та­тов. Надо осозна­вать всю ответ­ствен­ность в этом свя­том и ответ­ственном деле. А что делать роди­те­лям, не чувству­ющим себя под­го­тов­лен­ными к рели­ги­оз­ному вос­пи­та­нию своих детей? Убеж­ден, что каж­дый из пра­во­слав­ных роди­те­лей дол­жен стре­миться при­вить своим детям выс­шие нрав­ственно-рели­ги­оз­­ные навыки, при­об­щить их к истинно полез­ным зна­ниям. Этим облег­чите труд рус­ского учи­теля, подвиж­ника просвещения.

Печа­та­ется по: жур­нал «Стран­ник», 1899. I.

С. 90–97,276–288.

Митрополит Московский Иннокентий

Несколько мыслей касательно воспитания духовного юношества

Судя по вре­мени, с кото­рого суще­ствуют у нас вся­кие заве­де­ния, учре­жден­ные для вос­пи­та­ния де­тей, можно бы уже видеть, если не пол­ные, то и нема­лые доб­рые плоды от таких учре­жде­ний, сто- ющих мно­гих уси­лий и пожерт­во­ва­ний. Я разу­мею здесь часть нрав­ствен­ную. Что же каса­ется до на­учной части, то, что ни говори, плоды есть, и очень нема­лые, и в осо­бен­но­сти у нас, дока­за­тель­ством тому могут слу­жить мно­гие сочи­не­ния и лица.

Но что же мы видим в нрав­ствен­ном отношении?

Я не буду гово­рить здесь вообще о пло­дах вос­питания во всех сосло­виях, не о том у меня речь.

Но что мы видим у нас, в нашем духов­ном зва­нии, после того как, кроме мно­гих семи­на­рий и учи­лищ, у нас суще­ствуют четыре Академии?

При всем жела­нии выста­вить все наше доб­рое и не обна­ру­жи­вать наших недо­стат­ков нельзя не ска­зать, что вос­пи­та­ние нашего духо­вен­ства далеко не соот­вет­ствует той цели, для кото­рой должны су­ществовать наши учеб­ные заведения.

Это видят и гово­рят почти все, даже начи­нают писать об этом. Мало того, даже жен­щины пере­считывают по паль­цам недо­статки нашего воспитания.

Конечно, бла­го­да­ре­ние Гос­поду, хотя и редко­редко, но можно найти и из нашего духо­вен­ства людей бла­го­че­сти­вых, рев­ност­ных и даже более. Но если вник­нуть в началь­ные при­чины сего, то, навер­ное, ока­жется, что девять из десяти тако­вых оттого бла­го­че­стивы, набожны и про­чее, что у них были таковы роди­тели или вос­пи­та­тели. Сле­до­ва­тельно, это отнюдь не от обра­зо­ва­ния в учи­ли­щах. Напро­тив того, есть при­меры, что дети посту­пают в учили­ще бла­го­нрав­ными и с рас­по­ло­же­нием к благочес­тивым упраж­не­ниям, а из учи­лища выхо­дят с испор­ченной нрав­ствен­но­стью и совсем не с молит­вен­ным духом…

Но поло­жим даже, что и поло­вина из благочес­тивых сде­ла­лась тако­выми от того, что учи­лась в семи­на­риях и ака­де­миях. Но зато, сколько есть из учив­шихся или из уче­ных наших людей, недостой­ных сво­его зва­ния по сво­ему духу, и по своим мыш­лениям и поступ­кам. Этого мало: к вели­кому несча- стию нашему, у нас появи­лись уже воль­но­думцы, даже без­бож­ники! И откуда же? Из ака­де­мий на­ших, откуда бы, каза­лось, менее всего надобно было ожи­дать этого. И этот злой дух про­яв­ля­ется уже в семинаристах!

С дру­гой сто­роны, хотя и стыдно, но и справед­ливость тре­бует ска­зать, что наши вос­пи­тан­ники в неко­то­рых отно­ше­ниях далеко усту­пают воспитан­никам запад­ной Церкви. Напри­мер, сколько там было и есть мис­си­о­не­ров, кото­рые не на сло­вах только и не на бумаге, но на самом деле шли и идут на явную смерть со своей про­по­ве­дью. А у нас, как пока­зы­вает опыт, крайне трудно найти людей с подоб­ным рас­по­ло­же­нием для заня­тия миссионер­ских долж­но­стей и в таких местах, где нет ника­кой опас­но­сти для жизни. И от чего это? Конечно, отто­го, что там учат этому и умеют при­учить, а у нас или не учат, или не умеют приучить.

Да и в самой, так назы­ва­е­мой, обра­зо­ван­но­сти наши вос­пи­тан­ники далеко усту­пают неко­то­рым из запад­ных; так напри­мер, много ли у нас кончив­ших курс в семи­на­риях наших таких, кото­рые бы вскоре по выходе в свет могли вести или поддер­живать в обык­но­вен­ных бесе­дах раз­го­вор сколь­­ко-нибудь выше обык­но­вен­ного? Много ли из них таких, кото­рые бы сво­бодно могли объ­яс­няться или выра­зить свои мысли, тогда как у нас тоже учат и логи­кам, и рито­ри­кам, и грам­ма­ти­кам, и раз­ным наукам?

Мно­гие ли знают не только устав цер­ков­ной службы, но даже и самый поря­док службы? Тогда как у нас учат этому, и вос­пи­тан­ники каж­дый празд­ник бывают в церкви. Этого мало: есть много таких, разу­ме­ется, тоже из кон­ча­лых, кото­рые и при спо­собностях своих не умеют про­честь в церкви как должно.

Есть даже такие, кото­рые не умеют ни молиться, ни кре­ститься, (что крайне блаз­нит про­стых людей и, сле­до­ва­тельно, очень вре­дит Церк­ви),— тогда как наши дети для того и воспиты­ваются, чтобы быть при­ме­ром во всем, и осо­бенно в молитве.

Я уже не буду гово­рить здесь, что очень немно­гие из кон­ча­лых имеют поня­тие о сель­ских заня­тиях и рабо­тах, как о пред­мете, по сло­вам нашим, нам чуж­дом, хотя и это также необ­хо­димо знать, но знать прак­ти­че­ски, а не тео­ре­ти­че­ски только, потому что самая боль­шая часть вос­пи­тан­ни­ков наших дол­жна посту­пать и посту­пает в села.

При­ни­мая во вни­ма­ние все это и мно­гое дру­гое, нельзя не видеть, что у нас чего-то недо­стает в вос­питании нашего юношества.

Но чего же именно недо­стает? И глав­ное, как и чем испра­вить эти недостатки?

Для реше­ния сих вопро­сов и в осо­бен­но­сти послед­него, как самого важ­ней­шего для нас, много нужно и ума, и наблю­де­ний, и сооб­ра­же­ний, и опыт­ности, и даже времени.

И так как во вся­ком важ­ном деле нельзя пре­небрегать ничьим сове­том, и ино­гда и камень, его же не бре­гут зижду­щие, бывает при­го­ден к делу, то я пред­став­ляю себе, что на осно­ва­нии сего, в числе всех про­чих моих собра­тий, пред­ло­жили или пред­пи­сали и мне предо­ста­вить мое мне­ние каса­тельно сего пред­мета. И вот я испол­няю тако­вую волю моего началь­ства. Отнюдь не меч­таю, чтобы все мои мысли, изло­женные здесь, были без­оши­бочны и осно­ва­тельны. Счаст­ли­вым себя почту, если и одна из них хотя сколько-нибудь и как-нибудь при­го­дится к делу.

Вос­пи­та­ние детей есть самая труд­ней­шая задача для науки. И потому спра­вед­ливо гово­рится, что мы не умеем вос­пи­ты­вать детей своих.

И точно так! Напри­мер, несмотря на то что мно­гие и много писали и пишут о сем пред­мете и неко­то­рые даже весьма осно­ва­тельно и со зна­нием дела, опытно; но при всем том мы еще не имеем пол­ной системы или точ­ной науки, как вос­пи­ты­вать детей так, чтобы, не уни­что­жая и не извра­щая ника­кого харак­тера, дан­ного приро­дой чело­веку, в то же время вся­кий из них направ­лять так, чтобы он при всем раз­ви­тии своем не был препят­ствием к дости­же­нию глав­ной цели суще­ство­ва­ния нашего на земле, ука­зан­ной нам Спа­си­те­лем нашим. Впро­чем, это, кажется, и выше сил человеческих.

Но достиг­нет ли до этого наука или не достиг­нет для нас, пра­во­слав­ных чад Хри­сто­вой Церкви, почти все равно: мы уже имеем пра­вило, и самое действи­тельное и вер­ное пра­вило, как направ­лять вся­кий харак­тер к дости­же­нию глав­ной нашей цели — Цар­ствия Небес­ного,— это страх Божий. Учите и научайте детей бояться Бога все­гда и везде; и все они, какого бы кто из них ни был харак­тера, будут люди бла­го­че­сти­вые, чест­ные и про­чие, и следова­тельно, полез­ные Церкви и обще­ству, хотя и вся­кий на своем месте и своим обра­зом; а без этого, то есть без страха Божия, ника­кие науки, ника­кой метод вос­питания не дове­дет чело­века до глав­ной цели его существования.

Учить и научить страху Божию (гово­рят), ска­зать легко; но как это делать? Как при­няться за это?..

Для свет­ских людей, или ска­зать иначе, для людей, по-нынеш­нему про­све­щен­ных, быть может, это точно вопрос неудо­бо­ре­ши­мый. Но этот, так ска­зать, сек­рет узнали наши пра­во­слав­ные предки дав­но-давно, еще ранее, чем появи­лись у нас науки, а именно: страх Божий есть один из даров Духа Свя­таго, а дары Духа Свя­таго даются вся­кому христи­анину. Одно из глав­ных средств к полу­че­нию да­ров Свя­таго Духа есть молитва. Сле­до­ва­тельно, учите и научайте детей молитве, и они будут иметь страх Божий*.

Общая цель вос­пи­та­ния детей есть раз­вить в них все спо­соб­но­сти телес­ные и душев­ные и дать поня­тия о чести и дру­гих подоб­ных побуж­де­ниях быть чело­ве­ком, достой­ным сего имени.

Но цель вос­пи­та­ния детей духов­ного зва­ния, можно ска­зать, должна быть еще выше по самому имени духов­ных. Мы в самом деле должны быть духов­ные, а не душев­ные только (1 Кор. 2, 14—15); ибо назна­че­ние наше есть: сло­вом, духом и житием руко­во­дить дру­гих к цар­ству жизни, нетле­ния и сла­вы и прочее.

И потому вос­пи­та­ние наше должно быть самое пол­ное; оно, по воз­мож­но­сти, должно сов­ме­щать в себе все цели доб­рого и полез­ного вос­пи­та­ния, то есть оно должно зани­маться не одной душой только, но отча­сти и телом, и в осо­бен­но­сти духов­ной сторо­ной человека.

Но в насто­я­щее время у нас, можно ска­зать, обра­щено все вни­ма­ние и все направ­ле­ние только к раз­витию и обра­зо­ва­нию одних спо­соб­но­стей душев­ных; и то, конечно, еще далеко не вполне; ибо забо­тятся только о том, чтобы вос­пи­тан­ники имели сколько воз­можно более раз­ных позна­ний и све­де­ний*. Пре­красно, но несчаст­ные опыты пока­зы­вают, что иному лучше бы иметь самые огра­ни­чен­ные позна­ния, чем, имея позна­ния обшир­ные, быть вредным…

Конечно, не забыта в наших вос­пи­тан­ни­ках и духов­ная сто­рона; ее каса­ются и о ней гово­рят, можно ска­зать, каж­до­дневно. Но, к сожа­ле­нию, все это огра­ни­чи­ва­ется только изу­че­нием кате­хи­зи­сов (почти в начале курса) и бого­слов­ских наук (в конце). То и дру­гое почти без при­ме­не­ния к прак­тике. И потому все это имеет ту же пользу, как и все про­чие науки. И при­том, можно ска­зать, что Кате­хизис, осо­бенно про­стран­ный, пре­по­да­ется очень рано в отно­ше­нии к воз­расту детей, а бого­слов­ские науки поздно, то есть тогда, когда в вос­пи­тан­ни­ках сердце затвер­дело, воля окрепла, харак­тер при­нял свое есте­ственное направ­ле­ние, стра­сти выросли и овла­дели рас­суд­ком, и вслед­ствие этого все духов­ное оста­ется почти только в памяти, не про­ни­кая в сердце, и оно даже кажется тяж­ким, неудо­бо­ис­пол­ни­мым и более, смотря по сте­пени испор­чен­но­сти сердца,— и глав­ное, едва ли не от того, что вос­пи­тан­ники не видят ни тре­бо­ва­ния, ни понуж­де­ния* от своих началь­ни­ков и руко­во­ди­те­лей к испол­не­нию того, что им преподается.

Посему оче­видно, что нам весьма много надобно изме­нить в системе нашего вос­пи­та­ния как в отно­шении духов­ном, нрав­ствен­ном, так и физи­че­ском, даже и научном.

Я не счи­таю нуж­ным объ­яс­нять, почему я к поня­тию о нрав­ствен­ном вос­пи­та­нии при­бав­ляю еще духов­ное; потому что пер­вого не отвер­гали и языч­ники, а о послед­нем они и поня­тия не имели; но у нас, духов­ных, это должно быть глав­ным предметом.

Ежели цель вос­пи­та­ния детей духов­ного зва­ния должна быть пре­иму­ще­ственно духов­ная, то есть мы должны руко­во­дить и при­го­тов­лять детей к тому, чтобы они мало-помалу сде­ла­лись жили­щем Духа Свя­таго (а без Него духов­ный — не духов­ный), то какие бы мы спо­собы и меры ни изыс­кивали и ни при­ду­мы­вали к тому, мы не можем найти лучше того пути, кото­рым дости­гали его свя­тые Божие чело­веки, то есть молит­вой, тру­дом, сми­ре­нием и воз­дер­жа­нием или, ска­зать иначе, об­разом ино­че­ского жития. Сле­до­ва­тельно, духов­ные учи­лища должны быть пре­иму­ще­ственно учи­лищами тер­пе­ния, молитвы, дея­тель­но­сти и смире­ния. Только тот и может быть достой­ным пас­ты­рем, кто при­учен к молитве, дея­тель­но­сти, сми­ре­нию и тер­пе­нию. Без сих качеств, каких бы кто ни был огром­ных даро­ва­ний и как бы он ни был учен, не более будет, как ким­вал искусно звя­цаяй, или толь­ко кра­си­вый столп, казу­ю­щий дорогу, а сам ни с места.

Глав­ное же из упо­мя­ну­тых качеств есть молитва, она есть корень про­чих и всего доб­рого. Без молит­вы никто ничего истинно доб­рого не может сде­лать, а тем менее пастырь.

И потому, прежде всего и более всего надобно при­учать наших вос­пи­тан­ни­ков к молитве и при­учать, можно ска­зать, с самой колы­бели; ибо опыт пока­зы­вает, что из непри­учив­шихся к молитве в дет­стве ред­кие умеют молиться в зре­лом воз­расте. И оттого, если в ред­ком из наших вос­пи­тан­ни­ков мы видим молит­вен­ный дух, несмотря на то что учили­ща не пога­шают сего духа, то это явный знак того, что мно­гие из них не были при­учены к молитве в детстве.

Сле­до­ва­тельно, пер­вое начало рас­кры­тия духов­ной сто­роны в нашем духо­вен­стве зави­сит не от учи­лищ (ибо в них посту­пают дети, уже вышед­шие из мла­ден­че­ства), а именно от домаш­него воспитания

Как же этому помочь? Гово­рят, надобно прежде при­го­то­вить доб­рых мате­рей. Справедливо.

Но прежде, нежели мы можем при­го­то­вить доб­рых жен и мате­рей для нашего духо­вен­ства, мне кажется, можно поста­но­вить пра­ви­лом: ничьих детей (выклю­чая круг­лых сирот) отнюдь не при­ни­мать в учи­лище, если они не будут уметь молиться, то есть пра­вильно изоб­ра­жать на себе крест и класть по­клоны, как сле­дует, и если не будут при этом знать и читать с тол­ком необ­хо­ди­мые молитвы; а от боль­ших воз­рас­том можно тре­бо­вать и зна­ния запове­дей Гос­под­них и несколь­ких важ­ней­ших изре­че­ний Иисуса Христа.

Тре­бо­ва­ние очень не тяж­кое, ибо кто же из ро­дителей не в состо­я­нии этого сде­лать? А между тем, это заста­вит оза­бо­титься о детях своих и самых лени­вых к молитве и тем может послу­жить к пользе и им самим, по посло­вице: уча, учимся.

Вся­кие же дру­гие меры к тому, по мне­нию моему, будут полезны не более, как и обык­но­вен­ные вну­ше­ния, пред­пи­са­ния, уза­ко­не­ния. А эта мера волею или нево­лею заста­вит роди­те­лей при­учать детей к молитве и при­учать забла­го­вре­менно; ина­че будут рис­ко­вать тем, что детей их не при­мут в училище.

Впро­чем, несмотря на то, что пер­вое начало раз­вития духов­ной сто­роны в вос­пи­тан­ни­ках не вхо­дит в круг дей­ствий учи­лищ­ного началь­ства, и оно дол­жно при­нять и при­ни­мать все воз­мож­ные меры к улуч­ше­нию и воз­вы­ше­нию духов­ной сто­роны в вос­пи­тан­ни­ках своих.

Но какие именно?

На это могут отве­чать поло­жи­тельно только люди опыт­ные в вос­хож­де­ниях сер­деч­ных. Впро­чем, можно ука­зать на неко­то­рые пред­меты и нам, например:

1. гораздо более надобно назна­чать вре­мени для молитвы в срав­не­нии с нынеш­ним порядком;

2. строго наблю­дать, чтобы уче­ники во вся­кое время делали поклоны и крест­ное зна­ме­ние, как сле­дует, по-монашески;

3. вся­кое дело начина­ли бы, пере­кре­стясь; 4. так назы­ва­е­мые всенощ­ные в зим­нее время реши­тельно запре­тить (это ни к чему доб­рому не ведет, а только питает и укреп­ляет леность);

4. вни­ма­тельно заме­чать в каж­дом вос­питаннике дух молитвы, и тех, в коих заметно будет про­яв­ле­ние сего духа, блю­сти, руко­во­дить и поощ­рять, и если будет воз­можно, то тако­вым давать осо­бое поме­ще­ние (разу­ме­ется, не каж­дому порознь, а несколь­ким подоб­ным); но отнюдь их не хва­лить много, дабы не питать в них гор­до­сти. Лени­вых же к молитве и все­гда на ней рас­се­ян­ных непре­менно исправ­лять вся­кими мерами; а неис­правимых поме­щать в послед­нее отде­ле­ние, несмотря на то, хотя бы они отлично учились.

Сло­вом ска­зать, вос­пи­тан­ники наши, от самого вступ­ле­ния в пер­вое учи­лище и до окон­ча­ния кур­са, даже и в ака­де­миях, должны быть точно то же, что были и есть уче­ники у стар­цев ино­ков, то есть должны быть послуш­ни­ками в пол­ном значе­нии сего слова, ибо и они гото­вятся точно к вели­кому послу­ша­нию и к образу жизни иному — ду­ховному, а не мир­скому. Это должно про­сти­раться даже до покроя и цвета пла­тья; только в одной пище и упраж­не­ниях должно быть отступ­ле­ние от ино­че­ского образа жизни. На это мне могут ска­зать, что если в послуш­ни­че­ское пла­тье оде­вать всех, и даже ака­де­ми­ков, то мы можем через то лишиться людей с отлич­ными даро­ва­ни­ями, ибо не вся­кий захо­чет носить такое пла­тье. Я бы ска­зал на это: туда и дорога тако­вым; кто не хочет носить сми­рен­ного пла­тья, тот, зна­чит, горд, а гор­дым не дается и не дастся бла­го­дать, а без бла­го­дати пас­тырь — не пас­тырь, а наемник.

Забо­титься об этом много нечего. Гос­подь, пра­вящий Своею Цер­ко­вью, будет воз­дви­гать людей сми­рен­ных и вме­сте даро­ви­тых. Только надобно нам более верить Его слову, нежели своей ученос­ти. Да и при­том таких людей надобно немного, ибо ско­рее можно ожи­дать беды для Церкви от того, если каж­дый из окон­чив­ших курс в академи­ях будет чело­век с боль­шими даро­ва­ни­ями: тогда умство­ва­те­лей и про­жек­то­ров не обе­решься; а известно, что, где зависть и рве­ние, тут нестро­е­ние и вся­кая злая вещь.

Можно ска­зать, велика была бы милость Гос­подня для нашей Церкви, если бы каж­дая из наших Ака­де­мий в каж­дый курс свой давала бы ей хоть по одному только мужу, кото­рый бы был силен дей­ство­вать и дес­ными, и шуими, то есть и духом, и уче­но­стью. А такого числа весьма дос­таточно для управ­ле­ния Цер­ко­вью во всех отно­шениях и для охра­не­ния оной от вся­ких при­ло­гов вражиих.

Нам надобно забо­титься более о том, чтобы у нас как можно более было пас­ты­рей бла­го­че­сти­вых, сми­рен­ных, дея­тель­ных и тер­пе­ли­вых, хотя ино­гда и немного ученых.

Для сель­ского свя­щен­ника довольно, если он может объ­яс­нить то, что читает, и с тол­ком про­честь гото­вую про­по­ведь. Не вся­кому же при­дется состя­заться с ере­ти­ками и раскольниками.

И потому можно при­нять за пра­вило: отнюдь не исклю­чать из семи­на­рий и учи­лищ уче­ни­ков, кои, хотя и сла­бых спо­соб­но­стей, но в кото­рых замеча­ются дух молитвы, дея­тель­ность, кро­тость, опрят­ность и про­чее. Подоб­ные люди для Церкви дороже, можно ска­зать, золота. Они, зная свои недо­статки по уче­но­сти, не будут зано­ситься; будучи дея­тельны, они непре­менно будут испол­нять все то, что требует­ся от них по долж­но­сти, и испол­нять со тща­нием; будучи при­том опрятны и береж­ливы, они и при малых дохо­дах не будут тер­петь недо­статка; будучи кротки и испол­ни­тельны, будут любимы сво­ими при­хожанами и даже вра­гами; а имея молит­вен­ный дух, они все­гда будут нази­да­тельны и без слов; мо­литвой же и сми­ре­нием они могут достиг­нуть духа любви, а с любо­вью чего не сде­лают и чего не перенесут?

Напро­тив того, каких бы огром­ных способнос­тей ни был уче­ник, но если в нем заметно явное небре­же­ние к молитве, если он неде­я­те­лен, дер­зок и т. п., то лишь только можно уве­риться, что он неис­пра­вим, непре­менно исклю­чать тако­вого, даже из духов­ного зва­ния. Совер­шен­ная правда, что какие бы мы ни пред­при­ни­мали меры к луч­шему воспи­танию детей нашего духо­вен­ства и как бы строго ни отлу­чали доб­рых от сомни­тель­ных, все­гда в окон­чив­ших курс будут люди недо­стой­ные; это совер­шенно неиз­бежно, и к этому надобно все­гда готовиться.

Но чтобы сколько воз­можно лучше узна­вать людей и в пас­тыри выби­рать достой­ней­ших, надоб­но вос­ста­но­вить собор­ное пра­вило (кото­рое давно уже воз­можно и испол­нять), то есть по 14-му прави­лу VI Все­лен­ского Собора, не посвя­щать никого в иереи раньше 30-лет­него воз­раста, аще и весьма достой­ного. Воз­раст между 20—30 летами есть са­мое бур­ное, самое непо­сто­ян­ное время для каж­дого, по при­чи­нам есте­ствен­ным. Мне кажется, что если наве­сти справки, то ока­жется, что все пре­ступ­ле­ния между духов­ными совер­ша­ются или полу­ча­ется к ним наклон­ность именно между 20—30 годами.

Но пре­иму­ще­ственно обя­зы­вает нас к исполне­нию упо­мя­ну­того пра­вила Все­лен­ского Собора при­мер Вели­кого Пас­ты­ре­на­чаль­ника нашего, Бога и Спаса нашего Иисуса Хри­ста, Кото­рый не только 12-ти лет, но и гораздо ранее мог всту­пить в служе­ние Свое; но Он изво­лил сде­лать это по достиже­нии 30-лет­него воз­раста. И мы не можем ука­зать при­мера во пер­вых веках, кто ранее сего воз­раста был учи­те­лем и пас­ты­рем Церкви. Ука­зы­вают на Иоанна Бого­слова; но надобно вспом­нить, что он по пору­че­нию Сво­его воз­люб­лен­ного Учи­теля по­чти без­от­ходно нахо­дился с Его Пре­чи­стою Мате­рью, а если мы где и видим его на поприще служе­ния, то не одного, а с Петром.

Конечно, мы по нера­зу­мию и само­на­де­ян­но­сти на свою уче­ность так далеко отсту­пили от тако­вого пра­вила и обы­чая, что воз­вра­титься к тому очень трудно, и отсту­пили при­том без край­ней нужды

Сто­ило бы только при учре­жде­нии духов­ных школ потер­петь 7—10 лет свя­щен­ни­ков ста­рого уче­ния и, вме­сто моло­дых, кое-как и кое-чему поучив­шихся в шко­лах, про­из­во­дить в свя­щен­ники пока еще из по­жилых при­чет­ни­ков. И тогда бы дело пошло как сле­дует. Но мы судили иначе. И Бог знает! Выиг­рали ли мы что чрез это? А поте­ряли мно­гое… Но про­шед­шего не воз­вра­тить; надобно думать и за­ботиться о буду­щем. У нас теперь много кон­ча­лых и ищу­щих место по нескольку лет и немало священ­ников, не име­ю­щих, по обсто­я­тель­ствам, мест. Следо­вательно, мы можем обой­тись без того, чтобы не про­из­во­дить во иерея или про­из­во­дить только по край­ней нужде 20-лет­них старцев.

При при­ве­де­нии в испол­не­ние вышеозначенно­го пред­по­ло­же­ния пред­став­ля­ются сле­ду­ю­щие воп­росы: Куда девать окан­чи­ва­ю­щих и окон­чив­ших курс?

Пра­вило. Опре­де­лять в дьячки или чтецы непре­менно всех и каж­дого (выклю­чая, может быть, ака­де­ми­ков); ибо чте­цами были и не сты­ди­лись быть Васи­лий Вели­кий и Иоанн Зла­то­уст — люди уче­ные, не хуже нынеш­них ака­де­ми­ков. Ежели наши пра­во­слав­ные охла­де­вают к Церкви, то этому не малою при­чи­ною есть то, что мы очень мало имеем хоро­ших чте­цов (и то слу­чайно). И в самом деле, надобно иметь боль­шое тер­пе­ние высто­ять в Церкви, напри­мер, за часами в Вели­кий пост, два часа, и ничего не пони­мать, что читают наши дьячки. С нача­лом опре­де­ле­ния сту­ден­тов в дьячки этот недо­ста­ток мало-помалу исправится.”

Р. S. Подоб­ное нечто можно ска­зать и о наших вос­пи­тан­ни­ках. У нас обык­но­венно также только двумя путями выхо­дят из учи­лища до окон­ча­ния курса, то есть уволь­ня­ются и исклю­ча­ются. Можно бы учре­дить еще тре­тье, а именно: уче­ни­ков сомни­тель­ного пове­де­ния или тех, кои по духу сво­ему и по харак­теру, видимо, не будут полезны Церкви, не исклю­чать прямо из учи­лища или семи­на­рии; но дабы дать время испра­виться и воз­мож­ность посту­пить в духов­ное зва­ние,— выпи­сы­вать только из общего списка учи­лищ­ного, и в то же время доз­во­лить слу­шать лек­ции, но и не взыс­ки­вать с них, если они не будут ходить на лек­ции. Это я разу­мею о свое­ко­шт­ных, то есть у кото­рых есть отцы. Сирот же или казен­но­ко­шт­ных поме­щать в тре­тье испра­ви­тель­ное отде­ле­ние. Но если те и дру­гие своим духом и пове­де­нием будут явно вре­дить своим соуче­ни­кам, то тако­вых, несмотря ни на что, исклю­чать из учи­лищ­ного ведом­ства и пред­ла­гать им или даже велеть выхо­дить в дру­гое звание.

Сле­дует поста­вить также прави­лами: в зва­нии или долж­но­сти чтеца дол­жен про­служить вся­кий сту­дент не менее как до 25-лет­него сво­его воз­раста. И до того вре­мени не поз­во­лять им всту­пать в брак (а при­чет­ни­кам из исклю­чен­цев не поз­во­лять жениться и дальше сего воз­раста). В 3~4 года службы в долж­но­сти чтеца почти всяко­го можно уви­деть, что из него будет, и глав­ное, имеет ли он наклон­ность и спо­соб­ность к выс­шему служе­нию в сане иерея или дья­кона. Ока­зы­ва­ю­щимся же мало­спо­соб­ными к тому по сво­ему пове­де­нию или по сво­ему духу, не оби­ну­ясь, можно сове­то­вать и пред­ла­гать искать какой-либо дру­гой род службы или жизни.

Быть может, ска­жут: как же сту­денту быть при­четником наравне с исключенцами?

По снис­хож­де­нию к тако­вой сла­бо­сти, мне ка­жется, можно доз­во­лить сту­ден­там, зани­ма­ю­щим долж­ность дьячка и пода­ю­щим надежду к даль­ней­шему слу­же­нию Церкви, носить рясы. В мона­сты­рях есть же рясо­фор­ные, даже совсем без­гра­мот­ные; во-вто­рых, если сту­дент, достигши 25-лет­него воз­раста (но не ранее), всту­пив в брак и в то же время не имея воз­мож­но­сти посту­пить в дья­коны, то можно предо­ставить ему то право, каким поль­зу­ются настав­ники во всех наших учи­ли­щах, то есть дети их поль­зу­ются пра­вами детей священнослужительских.

  1. В отно­ше­нии пред­по­ло­же­ния не дозво­лять сту­ден­там жениться ранее 25-лет­него воз­раста я слы­шал такие воз­ра­же­ния: если дьяч­кам студен­там не доз­во­лять жениться ранее озна­чен­ных годов, то очень может быть, что в свя­щен­ство может быть допу­щен, по неве­де­нию, и нару­шив­ший целомудрие?!

На это можно отве­чать: кто может утвер­ждать, что нет тако­вых в числе сту­ден­тов, допу­щен­ных в свя­щен­ство и женив­шихся очень рано? И при­том, сколько у нас кон­ча­лых, по нескольку лет не могу­щих полу­чить место и потому оста­ю­щихся неже­на­тыми. Ужели всех их надобно счи­тать нару­шив­шими це­ломудрие? И если это так, то при­дется поста­вить за пра­вило — вся­кого, кон­чив­шего курс и не получив­шего тот­час свя­щен­но­слу­жи­тель­ского места, не до­пускать до свя­щен­ства, яко подо­зре­ва­е­мого в несо- хра­не­нии целомудрия…

Куда же девать нынеш­них дьяч­ков, если на их места опре­де­лять студентов?

а)        Предо­ста­вить им сво­боду выхо­дить из духов­ного зва­ния на выше­озна­чен­ных пра­вах, то есть зани­маться вся­кими ремес­лами и про­мыс­лами без платы пода­тей на извест­ное время.

б)        Посту­пать в сель­ские граж­дане (как ска­зано выше). Тех же из них, кои были под штра­фами, или худо знают свое дело, кажется, можно уво­лить в сель­ские граж­дане и без их жела­ния, только с неко­торым денеж­ным посо­бием из про­цен­тов на капи­тал, для сель­ского духо­вен­ства составляющийся.

в)        Пре­ста­ре­лых можно уволь­нять за штат с про­из­вод­ством им неко­то­рых окла­дов из тех же источников.

То и дру­гое денеж­ное посо­бие можно допу­стить в виде вре­мен­ной меры, пока в боль­шей части церк­вей чте­цами будут студенты.

Куда девать исключенцев?

Отча­сти туда же, куда и при­чет­ни­ков. Кроме того: в низ­шие цер­ков­ные долж­но­сти, как-то в по­номари, зво­нари, сто­рожа и про­чие; неко­то­рых из них назна­чать в келей­ники к Прео­свя­щен­ным и рек­то­рам чело­века по три и более, вза­мен служите­лей, дава­е­мых архи­ереям и насто­я­те­лям от казны. Долж­ность очень не низ­кая, ибо исправ­ля­ю­щими долж­ность келей­ни­ков часто бывают семи­на­ри­сты, что не совсем удобно; а у неко­то­рых Преосвящен­ных бывают келей­ни­ками хотя и моло­дые служите­ли, но чести­мые ино­гда выше дру­гих мно­гих. Чрез это, между тем, казна и обще­ства кре­стьян будут иметь у себя лиш­них работ­ни­ков или пла­тя­щих подати.

Посту­па­ю­щим в низ­кие цер­ков­ные долж­но­сти из детей свя­щен­но­слу­жи­тель­ских можно предоста­вить право отда­вать детей своих в духов­ные учили­ща наравне с другими.

И еще: писар­ские долж­но­сти по воен­ному ве­домству прежде зани­мали обык­но­венно кан­то­ни­сты, кото­рые ныне уни­что­жены почти совсем. Нельзя ли будет открыть дорогу на эти долж­но­сти нашим исклю­чен­цам не только при­чет­ни­че­ским, но и свя­щеннослужительским детям?

И нельзя ли также испро­сить какие-либо осо­бенные при­ви­ле­гии детям духов­ных, посту­па­ю­щим в воен­ную службу? Напри­мер, по выслу­же­нии 5— 10 лет выхо­дить в отставку, хотя бы жела­ю­щий того и не имел офи­цер­ского чина, а име­ю­щих чины наде­лять землями.

Пра­вило. Сту­ден­тов, про­слу­жив­ших дьяч­ками до 23-лет­него воз­раста, про­из­во­дить в диако­ны (но не в свя­щен­ники). В этом сане он дол­жен про­слу­жить не менее как до 30-лет­него возрас­та — и уже тогда посвя­щать его во иереи.

Но чтобы сту­ден­там была воз­мож­ность слу­жить дья­ко­нами хотя 2—3 года, необ­хо­димо вос­ста­но­вить преж­ний поря­док в клире цер­ков­ном*, то есть дозво­лить быть диа­ко­нам везде, где только можно, если не на диа­кон­ских дохо­дах, то на причетнических.

И после сего можно ска­зать, что если будет при­нято за пра­вило сту­ден­тов семи­на­рии опреде­лять сна­чала в дьячки, потом про­из­во­дить во диако­ны и затем уже в свя­щен­ники, и не ранее 30- лет­него воз­раста, тогда, при тех мерах вос­пи­та­ния, над­зора и раз­бора уче­ни­ков, какие выше предпола­гается иметь в учи­ли­щах и семи­на­риях, можно наде­яться, что мы будем иметь свя­щен­ни­ков вообще бла­го­на­деж­ных и если не всех, то мно­гих из них — бла­го­че­сти­вых и рев­ност­ных на вся­кое доб­рое дело.

Но пора воз­вра­титься к глав­ному нашему пред­мету о вос­пи­та­нии духов­ного юношества.

Выше ска­зано, что вос­пи­тан­ни­ков наших пре­имущественно надобно учить и научать молитве.

Но кто же будет их учить? Или от кого они будут учиться молитве?

Вопрос, по-види­мому, стран­ный и противореча­щий даже самому зва­нию нашему. Но на самом деле вый­дет дей­стви­тельно так, что немного найдет­ся у нас таких, кото­рые могут взяться за это дело даже из тех самых, кото­рые избраны и при­став­лены к делу воспитания.

Стоит только взгля­нуть на наших настав­ни­ков — и вы уви­дите, что ред­кий из них умеет молиться… а учить этому надобно не сло­вом, а делом. Но как этому помочь?

Выше ска­зано, что было бы полезно и даже необ­хо­димо иметь в учи­ли­щах наших осо­бого ду­ховника, кото­рый тут бы и жил, разу­ме­ется, в осо­бой келье.

Вот на это лицо и обра­тить все вни­ма­ние. На­добно найти и нахо­дить, и опре­де­лять в духов­ники стар­цев истинно духов­ных, не сте­пен­ных только, но в самом деле духов­ной — свя­той жизни; кото­рых и поста­вить в зави­си­мость отнюдь не от учи­лищ­ного началь­ства, а непо­сред­ственно от самого Архи­ерея. Дело таких стар­цев будет состо­ять, кроме духов­ниче- ства, в отправ­ле­нии службы в учи­лищ­ных церк­вах, кото­рые должны быть под их насто­я­тель­ством, и во­обще они должны при­сут­ство­вать при молитвах*.

От пре­бы­ва­ния таких стар­цев при учи­ли­щах, хотя бы они были самые неуче­ней­шие, можно ожи­дать много духов­ной пользы. Одно при­сут­ствие таких людей при учи­ли­щах мно­гих из уче­ни­ков, да и из уча­щих будет удер­жи­вать от воль­но­стей; а при­мер их будет силь­ной под­кре­пой для тех из них, в коих про­явится дух молитвенный.

После этого сам собою про­сится вопрос: но можно ли будет найти таких стар­цев для всех учи­лищ? По край­ней мере для всех семинарий?

Вме­сто вся­кого ответа, скажу только: Боже мило­сердный, поми­луй нас!..

К сему можно при­со­во­ку­пить еще одно. Для воз­буж­де­ния и пита­ния духа свя­той рев­но­сти в вос­пи­тан­ни­ках, между про­чим, было бы полезно: каж­додневно в извест­ное время читать им житии свя­тых и осо­бенно так или иначе под­ви­зав­шихся в про­по­веди слова Божия; также можно про­чи­ты­вать ста­тьи и из повре­мен­ных духов­ных изда­ний о тру­дах и дей­ствиях мис­си­о­не­ров древ­них и новых.

После сего по порядку над­ле­жало бы ска­зать кое-что соб­ственно о нрав­ствен­ной части воспита­ния, каса­ю­щейся пре­иму­ще­ственно души чело­века. Но поелику я говорю о раз­ви­тии духов­ной сто­роны в вос­пи­тан­ни­ках, то выска­зал кое-что и каса­тельно душев­ной; и потому я о сем пред­мете, как извест­ном всем и каж­дому, гово­рить много не стану, тем более что пра­вила и поста­нов­ле­ния по сей части у нас довольно удо­вле­тво­ри­тельны. По мне­нию моему, не­обходимо только улуч­шить инспек­туру. Частая пе­ремена инспек­то­ров и назна­че­нию в сию долж­ность не по каче­ству и спо­соб­но­стям, а по уче­ным рас­че­там, если и не вре­дит много делу, то и пользы при­но­сит мало; а между тем, на реко­мен­да­ции инспек­то­ров, точно так же, как и на реко­мен­да­ции бла­го­чин­ных, осно­вы­ва­ется и реше­ние уча­сти реко­мен­ду­е­мого, иног­да навеки. И потому надобно обра­тить вни­ма­ние на то, чтобы инспек­тора как можно реже меня­лись. А как этого достиг­нуть, будет ска­зано ниже. Весьма жела­тельно, чтобы сверх стар­ших уче­ни­ков были осо­бые ком­нат­ные над­зи­ра­тели и, разу­ме­ется, люди, если не осо­бенно набож­ные, то степенные.

Мне кажется, можно поста­но­вить пра­ви­лом: уче­ников жесто­ких, свар­ли­вых, слиш­ком упря­мых и строп­ти­вых, а также заме­чен­ных в упо­треб­ле­нии хмель­ных напит­ков, напри­мер, 8—9 раз, и неиспра­вимых по при­ня­тии извест­ных мер к исправ­ле­нию, отлу­чать от про­чих и сна­чала поме­щать в исправи­тельное отде­ле­ние, а свое­ко­шт­ных исклю­чать из спис­ков с доз­во­ле­нием слу­шать лекции.

Упо­треб­ле­ние табака в учи­ли­щах можно счи­тать пре­ступ­ле­нием такой же важ­но­сти, как и предыдущие.

На это могут ска­зать, что при таком стро­гом раз­боре уче­ни­ков у нас немного оста­нется в учили­щах вос­пи­тан­ни­ков. Что же? Пусть будет и так. Зато остав­ши­еся будут бла­го­на­дежны, и честь и укра­ше­ние наших учеб­ных заве­де­ний. Свято место не будет пусто. По мне­нию моему, лучше допу­стить на время при­ни­мать в при­чет­ники и даже в учили­ща из дру­гих сосло­вий людей с потреб­ными каче­ствами, нежели опре­де­лять своих — худых и не­благонадежных, кото­рые рано или поздно, но, навер­ное, будут только в тягость началь­ству и в наре­ка­ние духов­ному званию.

С недав­него вре­мени заве­лось в семи­на­риях назы­вать уче­ни­ков «вы» вме­сто «ты». Млад­шие стар­ших и рав­ные рав­ных име­но­вать так могут и должны, ибо это слу­жит смяг­че­нию нра­вов. Но на­зывать учи­телю уче­ни­ков своих «вы» реши­тельно не должно нико­гда. Это крайне вредно (как я это видел на опыте). Ибо это только питает и уси­ли­вает гор­дость. По мне­нию моему, вся­кий уча­щийся пред настав­ни­ком и началь­ни­ком своим есть не что иное, как дитя. Только тогда сле­дует моло­дого чело­века назы­вать «вы», когда он всту­пит в какую-либо дол­жность, или, по край­ней мере, окон­чит курю.

Раз­ви­вая и укреп­ляя в вос­пи­тан­ни­ках духов­ную сто­рону и душев­ные спо­соб­но­сти, в то же время необ­хо­димо обра­щать долж­ное вни­ма­ние на разви­тие и укреп­ле­ние их телес­ного орга­низма. Разуме­ется, поко­лико то при­лично зва­нию нашему. Ибо только in corpore sano mens Sana.

А у нас эта часть вос­пи­та­ния почти совсем забыта; и оттого так часто мы видим в нашем зва­нии людей спо­соб­ней­ших и отлич­ных, и потому могу­щих быть весьма полез­ными Церкви, но хво­рых и болез­нен­ных; и, боль­шей частью, именно от­того, что при вос­пи­та­нии их не было обра­щено долж­ного вни­ма­ния на пра­виль­ное раз­ви­тие и ук­репление их тела.

Эта необ­хо­ди­мость понята в свет­ских учили­щах, и теперь уже во мно­гих заве­де­ниях и у мно­гихро­ди­те­лей и вос­пи­та­те­лей назна­чено осо­бое время для гим­на­сти­че­ских заня­тий. Оста­ется желать толь­ко, чтобы это было заве­дено везде и у нас и чтобы эти упраж­не­ния не были одним только сред­ством к раз­ви­тию сил и спо­соб­но­стей тела, а были по воз­мож­но­сти при­ме­ня­емы к делу так, чтобы впос­ледствии они могли послу­жить вос­пи­тан­ни­кам ос­нованием или посо­бием к каким-либо полез­ным заня­тиям или ремеслам.

При физи­че­ском вос­пи­та­нии прежде всего пре­доставляются три глав­ных правила:

  • устра­нять и при­учать вос­пи­тан­ни­ков избе­гать всего того, что может вре­дить здо­ро­вью их;
  • при­учать вос­пи­тан­ни­ков к соблю­де­нию пра­вил, слу­жа­щих сохра­не­нию здоровья;
  • иметь посто­ян­ную заботу о пра­виль­ном разви­тии и укреп­ле­нии телес­ных сил, а отча­сти и способ­ностей, поко­лику то при­лично нашему духов­ному званию.

Соста­вить пол­ное и опре­де­ли­тель­ное наставле­ние по всем сим пред­ме­там может только чело­век опытный.

Я же в отно­ше­нии этого поз­во­ляю ска­зать себе лишь следующее.

Раз­ви­тие сил телес­ных и укреп­ле­ние тела дол­жно начи­наться от самой колы­бели и про­дол­жаться до воз­му­жа­ло­сти. Сле­до­ва­тельно, начало этой части вос­пи­та­ния нахо­дится вне курса дей­ствий духов­ных вос­пи­та­те­лей, и духов­ное началь­ство в этом отно­ше­нии может только содей­ство­вать родителям:

а) сооб­ще­нием им для руко­вод­ства хотя крат­ких, но вер­ных пра­вил каса­тельно сего пред­мета и б) вну­ше­нием им, чтобы они забо­ти­лись об этом как сле­дует под опа­се­нием, что если дети их по при­ня­тии в учи­лище оста­нутся хво­рыми, а именно от пренебре­жения пра­вил на этот пред­мет пре­по­дан­ных, то они будут исклю­чены из училища.

Надобно также, между про­чим, поста­но­вить не­пременным правилом:

  • чтобы вос­пи­тан­ники ложи­лись спать и вста­вали бы как можно ранее, ибо дол­гое спа­нье утром, между про­чим, сильно питает и укреп­ляет леность;
  • непре­менно каж­дый день застав­лять воспитанни­ков делать какие-либо дви­же­ния до поту, кото­рым про­хо­дит много болез­ней, а чтобы это дви­же­ние не все­гда было праздно и без­по­лезно, то для этого можно застав­лять уче­ни­ков, напри­мер, пилить дрова, а где можно, то и стру­гать стру­жью (сто­ляр­ным инстру­мен­том); то и дру­гое сильно и довольно пра­вильно укреп­ляет грудь.

Вака­ци­он­ное время, осо­бенно лет­нее, я пола­гаю, было опре­де­лено именно с той целью, чтобы в это время уче­ники зани­ма­лись полез­ными и дру­гими рабо­тами, то есть, остав­ляя умствен­ные заня­тия пе­реходили бы к телес­ным, и тем, между про­чим, раз­вивали бы и укреп­ляли свое тело. Так это или не так, но надобно учре­дить так, чтобы и не в одну только лет­нюю вака­цию, но и в дру­гие каникуляр­ные дни уче­ники непре­менно зани­ма­лись бы каки­ми-либо рабо­тами или поде­льями как для укрепле­ния тела, так, между про­чим, и для того чтобы они не пре­да­ва­лись празд­но­сти, все­гда и для всех вред­ной. В это время пре­иму­ще­ственно можно обу­чать де­тей ремес­лам, осо­бенно нахо­дя­щихся в исправитель­ном отде­ле­нии, где это может быть дела­емо и в учеб­ное время, осо­бенно для тех уче­ни­ков, кои ока­зываются неспо­соб­ными к слу­же­нию в сане свя­щенника или диакона.

Самое луч­шее, здо­ро­вое и для нашего зва­ния по­лезное и при­лич­ное ремесло есть дре­во­де­лие или сто­лярное, кото­рое бла­го­во­лил избрать для сво­его заня­тия Спа­си­тель наш; затем ико­но­пись, порт­няж­ное или са­пожное ремесло, послед­нее, впро­чем, очень не без­вредно для здо­ро­вья, если оно будет неумеренно.

Пища у наших вос­пи­тан­ни­ков должна быть са­мая про­стая, но здо­ро­вая; рав­ным обра­зом — одеж­да и вся обста­новка; потому что от черст­вого хлеба к пище поря­доч­ной, и с рогожки на пухо­вик — пере­ход вся­кому при­я­тен и при­ятно дей­ствует на дух чело­века, а про­тив­ный пере­ход с пер­вого раза может убить дух в чело­веке, ино­гда и навеки.

В наше время, кроме обеда и ужина, ничего не давали уче­ни­кам, и нелегко было нам пере­но­сить это поутру; но я того мне­ния, что это полезно: ибо, во-пер­вых, бла­го­де­тельно для здо­ро­вья, как диети­ческое сред­ство, а во-вто­рых, это при­учает к воздер­жанию и терпению.

Для мно­гих, в том числе и для меня, непо­нятно, для чего в нынеш­них новых семи­на­риях дела­ется столько раз­ных ком­нат для уче­ни­ков, а именно: осо­бая для спальни, осо­бая для заня­тий и осо­бая для клас­сов? Гово­рят, это для того, чтобы воз­дух был все­гда чист во всех ком­на­тах, что для здо­ро­вья крайне необ­хо­димо. А разве нельзя осве­жать его форточ­ками? У нас в Якут­ске, где мороз нередко бывает до 40 гра­ду­сов, неко­то­рые из жите­лей среди самой зимы откры­вают малень­кие фор­точки для освеже­ния воз­духа без вся­кого ущерба тепла и без вреда для здо­ро­вья. Если это воз­можно в Якут­ске, то в дру­гих местах еще воз­мож­нее, и если к тому воспи­танники каж­дый день будут выхо­дить на воз­дух и делать дви­же­ния до поту, то они без вся­кого для сво­его здо­ро­вья вреда могут даже жить и учиться в одной ком­нате. Если не нахо­дится воз­мож­ность стро­ить обшир­ные зда­ния для поме­ще­ния уче­ни­ков, то лучше делать как можно больше ком­нат для раз­ме­ще­ния уче­ни­ков на житель­ство, нежели, на­пример, делать осо­бые занят­ные, в кото­рых тоже есть свои неудоб­ства, так напри­мер, необык­но­вен­ное слово, ска­зан­ное одним шалу­ном, может оста­но­вить или сме­шать всех. Поло­жим, что подоб­ные вещи могут быть устра­ня­емы при­сут­ствием начальствую­щих. Но все-таки, кажется, можно обой­тись без осо­бых занят­ных ком­нат, опре­де­лив для этого те же классы.

Хорошо, если бы вос­пи­тан­ники, выходя в свет, могли иметь в своих поме­ще­ниях по несколько ком­нат, тогда, конечно, можно допу­стить и в учи­ли­щах раз­лич­ные поме­ще­ния. Но так как самая боль­шая часть из наших семи­на­ри­стов по выходе в свет дол­жны будут жить в про­стой избе с одной кухон­ной печью, то не лучше ли и в учи­ли­щах давать им поме­ще­ния потес­нее и попроще на том осно­ва­нии, что пере­ход с худ­шего на луч­шее поло­же­ние все­гда при­я­тен, а обрат­ный даже вреден.

Доз­волю себе ска­зать кое-что и о науч­ной части наших семинарий.

Я слы­шал, что в ака­де­миях наших неко­то­рые науки пре­по­да­ются в том же самом объ­еме и даже по тем же самым запис­кам, по кото­рым препо­даются они в семи­на­риях. Почему это так? Я пони­маю, что одну и ту же науку можно препода­вать там и тут и даже начать в учи­ли­щах, но не иначе, как в каж­дом учеб­ном заве­де­нии для каж­дой науки должны быть свои извест­ные гра­ницы. Зна­чит, у нас такое раз­гра­ни­че­ние еще не совсем учреждено.

Мно­гие из наших гово­рят, что неко­то­рые предме­ты уче­ния, вве­ден­ные в семи­на­риях наших в позд­нейшее время, как чуж­дые для нас, над­ле­жит исклю­чить, как-то: меди­цину, сель­ское хозяй­ство, землеме­рие и про­чее. Мне кажется, что нельзя совсем согла­ситься с тако­вым мне­нием. Зем­ле­ме­рие и дру­гие подоб­ные точно можно исклю­чить, потому что, напри­мер, пер­вое может быть полезно нашему духо­венству не долее того вре­мени, пока будут размеже­ваны все земли. Сель­ское же хозяй­ство исклю­чить совсем, мне кажется, ненужно, потому что мно­гим из наших вос­пи­тан­ни­ков при­хо­дится и при­дется слу­жить в селах и, сле­до­ва­тельно, так или иначе зани­маться сель­ским хозяй­ством. Но учить этому пред­мету надобно не тео­ре­ти­че­ски, а прак­ти­че­ски и пре­имущественно в лет­нее вака­ци­он­ное время, застав­ляя уче­ни­ков, напри­мер, копать, садить и уха­жи­вать за ого­род­ными ово­щами и про­чее. Тео­рию же они, если захо­тят, узнают со вре­ме­нем сами и без наставников.

Что же каса­ется меди­цины, то, по мне­нию моему, эту науку не только не исклю­чать, но, напро­тив, над­лежит вме­сто уче­ния оной по лечеб­ни­кам учить пря­мо ана­то­мии, как сле­дует, и затем отча­сти и дру­гим пред­ме­там меди­цин­ским так, чтобы вся­кий священ­ник, имея доста­точ­ные и осно­ва­тель­ные поня­тия о составе чело­ве­че­ского тела и неко­то­рых вра­чев­ствах и спо­со­бах вра­че­ва­ния, мог бы пода­вать правиль­ные советы и посо­бия нуж­да­ю­щимся. Ибо врачи у нас не везде, а, между тем, это может быть весьма полезно и для свя­щен­ника, и для при­хо­жан его не в одном отно­ше­нии. И, кроме того, учив­шийся таким обра­зом меди­цине в семи­на­рии вос­пи­тан­ник в слу­чае неспо­соб­но­сти или невоз­мож­но­сти посту­пить в духов­ную службу с боль­шим удоб­ством может по­ступить в медики, дослу­шав меди­цин­скую науку в Уни­вер­си­тете. Сле­до­ва­тельно, это может слу­жить новым спо­со­бом при­стра­и­вать к местам наших воспитанников.

Вос­пи­тан­ник, выучив­ший ана­то­мию, может по­знать только самого себя (cognosce te ipsum); но, по мне­нию моему, этого еще мало, ему надобно еще дости­гать позна­ния о Творце Своем из Его творе­ний. Я хочу ска­зать, что кроме меди­цины в семи­нариях наших нужно пре­по­да­вать и неко­то­рые пред­меты из есте­ствен­ных наук, при­ба­вив для сего два года к курсу семи­нар­скому. Иначе воспитан­ники наши с обык­но­вен­ными позна­ни­ями, приоб­ретаемыми в семи­на­риях и даже ака­де­миях, все­гда людям свет­ским будут казаться малообразованны­ми, если еще не хуже; и это так и должно быть, потому что в нынеш­нем свете почти нико­гда не заво­дят речи и не желают слы­шать о пред­ме­тах духов­ных и рели­ги­оз­ных, кото­рые вос­пи­тан­ники наши знают ино­гда пре­вос­ходно. Сле­до­ва­тельно, им негде пока­зать себя, кроме про­по­веди, кото­рые также слу­ша­ются очень немногими.

Но когда бы вос­пи­тан­ники наши, при своих позна­ниях о духов­ных пред­ме­тах, имели достаточ­ные и вер­ные позна­ния в нау­ках есте­ствен­ных, тогда они не только могли бы под­дер­жи­вать в обще­ствах мно­гие инте­рес­ные раз­го­воры, но и могли бы ино­гда направ­лять их в духов­ную пользу, особ­ливо если при­том сердце их будет избы­то­че­ство­вать, если не любо­вью, то, по край­ней мере, жела­нием добра беседующим.

Уве­ли­че­ние курса в семи­на­риях двумя годами будет полезно, между про­чим, и потому, что ино­гда у нас слиш­ком моло­дые окан­чи­вают курс, а через это они будут выхо­дить из семи­на­рии двумя годами постарше. А, между тем, при таком учре­жде­нии, то есть когда будет сде­лано рас­по­ря­же­ние повсюду вме­сто 6 лет дер­жать уче­ни­ков в семи­на­рии 8 лет, в тече­ние этих при­ба­воч­ных двух лет весьма мно­гие из конча- лых (если не все) полу­чат место. Самая же боль­шая невы­года от этого будет только свое­ко­шт­ным уче­ни­кам и их роди­те­лям. Но зато дети их двумя годами менее будут в при­чет­ни­че­ской долж­но­сти или в диа­кон­ском сане.

И если уже начать исклю­чать из пред­ме­тов уче­ния в наших учи­ли­щах так назы­ва­е­мые чуж­дые нам науки, то можно и надобно исклю­чить неко­то­рые из наших соб­ствен­ных, кото­рые тоже без пользы отни­мают время и мучат уче­ни­ков. Напри­мер, преподава­ние Цер­ков­ного Устава, изу­че­ние кото­рого должно быть на прак­тике, и уче­ния о бого­слу­жеб­ных кни­гах, да и самые языки как мерт­вые, так и живые, могут быть пре­по­да­ва­емы не везде. Напри­мер, для чего учить фран­цуз­скому или немец­кому языку семи­на­ри­стов сибир­ских и дру­гих внут­рен­них епар­хий? Лучше эти заме­нить или мест­ными язы­ками, или чем-либо дру­гим. То же можно ска­зать и о еврей­ском языке. Для чего пре­по­да­вать его во всех семинариях?

Застав­лять лучше вме­сто язы­ков выучи­вать наи­зусть все изре­че­ния Иисуса Хри­ста, нахо­дя­щи­еся в Еван­ге­лии, и если не все, то важ­ней­шие тек­сты из Дея­ний и Посла­ний Апо­столь­ских, и выучи­вать не иначе, как по-сла­вян­ски. Это будет бога­тым и дра­гоценным запа­сом и вели­ким посо­бием для воспи­танников наших и при сочи­не­ниях про­по­ве­дей, и при обык­но­вен­ных бесе­дах и наставлениях.

Спра­ши­ва­ется: нужно ли пре­по­да­вать рус­скую грам­ма­тику в учи­ли­щах наших? Конечно, нужно, но только не так как она пре­по­да­ется у нас ныне*. Напри­мер, для чего мучить детей над изу­че­нием всех пра­вил и исклю­че­ний о родах, паде­жах, време­нах и про­чее, когда каж­дый из детей наших, даже малых, не оши­ба­ется ни в том, ни в дру­гом? И сколько уби­ва­ется вре­мени над этим почти совер­шенно напрасно? А, между тем, уче­ники могут полу­чать поня­тие о раз­ли­чии частей речи рус­ского язы­ка и о их глав­ных при­над­леж­но­стях при изу­че­нии латин­ской грам­ма­тики, кото­рая везде пре­по­да­ется не на латин­ском, а на при­род­ном языке. Следо­вательно, говоря, напри­мер, о паде­жах или родах латин­ского языка, можно ска­зать, да, кажется, и нельзя обой­тись без того, чтобы не ска­зать, о паде­жах или родах рус­ского языка. Рус­скую грам­ма­тику, по мне­нию моему, надобно про­хо­дить тогда, когда при­дет время учить детей риторике.

У нас мало хоро­ших чте­цов и то слу­чайно, а это оттого, что у нас, можно ска­зать, не учат чте­нию; тогда как для слу­жи­те­лей алтаря и Церкви этот пред­мет весьма важен и необ­хо­дим, и ему надобно учить не в одном классе, а именно: сна­чала надобно учить так, как теперь у нас учат, то есть уметь читать печат­ное и руко­пис­ное. Затем, спу­стя год или два, надобно учить читать с соблю­де­нием всех зна­ков уда­ре­ний и пре­пинаний с сораз­мер­ным пони­же­нием голоса пред послед­ними, не входя, впро­чем, много в смысл речи; нако­нец, и не ранее класса сло­вес­но­сти, надобно учить читать с над­ле­жа­щим выра­же­нием каж­дого слова и каж­дой речи, как того тре­бует дух и смысл речи, и вообще учить декла­ма­ции, то есть чте­нию книг и ска­зы­ва­нию про­по­ве­дей с искусством.

Наши вос­пи­тан­ники плохо умеют объ­яс­няться в раз­го­во­рах и в осо­бен­но­сти вскоре по окон­ча­нии уче­ния; а это оттого более, что у нас вообще, как учат уроки по книге, так и ска­зы­вают или читают их без вся­кого пояс­не­ния сво­ими сло­вами; но над­ле­жало бы так делать, чтобы уче­ник, про­чи­тав­ший урок наизусть точно так, как напи­сано в книге (без этого память его будет не совсем раз­вита), потом расска­зал бы его сво­ими словами.

Такой спо­соб мало-помалу при­учит его к выра­жению своих мыс­лей пра­вильно, ясно и даже красноречиво.

Выше ска­зано, что частая пере­мена инспек­то­ров не полезна для учи­лищ. То же можно ска­зать и о рек­торе и в осо­бен­но­сти о наставниках.

Одна из при­чин тому, что наши вос­пи­тан­ники знают менее и плоше, чем дру­гие, есть то, что у нас часто меня­ются настав­ники. Кон­чив­шие курс в Ака­де­мии и в семи­на­рии по заве­ден­ному порядку посту­пают прямо в настав­ники. Само собой разу­меется, что пер­вый год, а пожа­луй, и более, эти учи­теля только учатся, как учить (исклю­че­ний не­много); но и уче­ни­кам и учи­ли­щам от этого мало пользы. И лишь только они навык­нут к сво­ему делу, их отво­дят или совсем уволь­няют. При пер­воначальном заве­де­нии учи­лищ это неиз­бежно и может быть тер­пимо, но теперь это надобно ста­раться избе­гать тем более, кто имеет вся­кую воз­можность к тому.

По мне­нию моему, надобно поста­вить пра­ви­лом: рек­то­рами семи­на­рий опре­де­лять про­то­и­е­реев ка­федральных собо­ров, кото­рые обык­но­венно чреду слу­же­ния не пра­вят так же, как и рек­торы-архи­ман­д­риты, и кото­рые боль­шей частью заняты только делами кон­си­сто­рий, от кото­рых их можно также уво­лить, как уво­лены ректоры-архимандриты.

Что же мешает этому? Можно ска­зать, реши­тельно ничего, потому что уче­ных свя­щен­ни­ков те­перь не менее, как и уче­ных мона­хов; сте­пень уче­ности тех и дру­гих оди­на­кова. Но соб­ственно для семи­на­рий рек­тор-про­то­и­е­рей (разу­ме­ется, способ­ный, избран­ный) гораздо полез­нее, чем рек­тор-архи­манд­рит. Во-пер­вых, потому что он, посту­пив на сию долж­ность яко жена­тым, не может ни же­лать, ни меч­тать о пере­во­дах или повы­ше­нии в сане. При обык­но­вен­ном ходе дел только смерть или про­дол­жи­тель­ная тяж­кая болезнь может пре­кратить его слу­же­ние при семи­на­рии. А чем он долее будет слу­жить рек­то­ром, тем он будет опыт­нее и, сле­до­ва­тельно, полез­нее. Во-вто­рых, он, буду­чи отцом семей­ства, вполне и прак­ти­че­ски понима­ет, что такое дети и сами по себе, и для роди­те­лей. Монахи знают об этом только из книг.

Куда же девать архи­манд­ри­тов? Поса­дите их пер­во­при­сут­ству­ю­щими в кон­си­сто­риях: пусть они там в каче­стве пред­се­да­те­лей зани­ма­ются админи­стративной частью, кото­рую им знать необ­хо­димо, дабы впо­след­ствии, когда они будут епи­ско­пами, не учиться уже у сек­ре­та­рей или не дей­ство­вать по сво­ему разумению.

То же, что ска­зано выше о рек­торе, можно ска­зать и об инспек­торе и настав­ни­ках, то есть надобно менять их как можно реже.

И для этого на долж­но­сти сии тоже можно опре­де­лять свя­щен­ни­ков, не име­ю­щих при­хо­дов, на­пример, собор­ных или других.

Куда же девать кон­ча­ю­щих курс в ака­де­миях? Опре­де­лять помощ­ни­ками инспек­то­ров и наставни­ков в семи­на­рии. От этого польза будет та, что они под руко­вод­ством опыт­ных настав­ни­ков научатся сво­ему делу и впо­след­ствии могут посту­пать на их места уже опытно зна­ю­щими свое дело. Здесь за­труднение пред­став­ля­ется только со сто­роны эко­номических рас­че­тов, то есть им нужно будет дать поме­ще­ние и жалованье…

Пер­вое они могут иметь в семи­на­риях, где они могут быть за то ком­нат­ными над­зи­ра­те­лями, а жа­лованьем с ними отча­сти могут поде­литься настав­ники, коим они будут помо­гать, то есть часть их окла­дов поло­жить на помощ­ни­ков с добав­ле­нием к тому из капи­та­лов духовно-учебных.

По суще­ству­ю­щему ныне Уставу и по положе­ниям об учи­ли­щах, епар­хи­аль­ные архи­ереи в от­ношении к ним и не отчуж­дены и не приближе­ны совсем, а постав­лены в какое-то неопределен­ное поло­же­ние, тогда как им вру­чены суть людие, то есть вся паства; и когда они имеют пол­ное право руко­по­ла­гать, кого хотят. И если они упол­номочены в самом глав­ном деле пасе­ния паствы, то можно ли их отчуж­дать, хотя в чем-нибудь от учи­лищ и в осо­бен­но­сти от вос­пи­тан­ни­ков — их буду­щих помощ­ни­ков и сотруд­ни­ков в деле пастырства?

И потому спра­вед­ли­вость, польза, необ­хо­ди­мость и самые каноны Церкви тре­буют, чтобы все духов­ные учи­лища, нахо­дя­щи­еся в епар­хиях, вполне и во всех отно­ше­ниях были под­чи­нены епар­хи­аль­ным ар­хиереям так, чтобы они имели пол­ное право опреде­лять и уволь­нять не только настав­ни­ков и инспекто­ров, но даже самих смот­ри­те­лей и рек­то­ров. И толь­ко в слу­чае неиме­ния людей спо­соб­ных к учи­лищ­ным Долж­но­стям, они должны обра­щаться к Свя­тей­шему Синоду с прось­бой о при­сылке тако­вых. Отчет­ность же о сум­мах учи­лищ­ных, пожа­луй, может оста­ваться и в нынеш­нем порядке; ибо деньги — сред­ство, а не цель суще­ство­ва­ния училищ.

Еще одно: у нас нет уче­ного духов­ного Обще­ства, нет выс­шей цен­зуры. И потому, мне кажется, необ­ходимо учре­дить тако­вое Обще­ство из уче­ных, тру­долюбивых, любо­зна­тель­ных и, глав­ное, благочести­вых мона­ше­ству­ю­щих лиц, кото­рых вся и един­ственная обя­зан­ность, кроме молитвы, должна состо­ять только в заня­тиях уче­ных: в рас­смат­ри­ва­нии таких книг и сочи­не­ний, кото­рые ныне рас­смат­ри­ва­ются Свя­тей­шим Сино­дом. Обще­ство это должно нахо­диться здесь, или не далее как в Нов­го­род­ском, напри­мер, Юрьев­ском мона­стыре, от кото­рого члены Обще­ства могут полу­чать и часть окла­дов. Службу их можно счи­тать наравне с рек­то­рами даже акаде­мий, и потому они могут слу­жить даже до самого поступ­ле­ния в сан архиерейский.

При суще­ство­ва­нии тако­вого Обще­ства не бу­дет вопроса и затруд­не­ния, кому дать сочи­не­ние на рас­смот­ре­ние, и можно наде­яться, что не проскольз­нет ника­ких дву­смыс­лен­ных или сомни­тель­ных мне­ний и мыс­лей, потому что вся­кое, сколько-нибудь важ­ное, сочи­не­ние Обще­ство будет читать в пол­ном при­сут­ствии. И для этого не надобно их обреме­нять рас­смат­ри­ва­нием тех сочи­не­ний, кото­рые пре­доставлены ныне Цен­зур­ным Комитетом.

Конец и Богу слава! Аминь.

Инно­кен­тий, мит­ро­по­лит Мос­ков­ский, в миру Иван Евсе­е­вич Попов-Вени­а­ми­нов (1797—1879), вели­кий мис­сионер, про­све­ти­тель але­утов. Само­уч­кой овла­дев гра­мотой, он семи лет пре­красно читал Апо­стол за Литур­гией при­хо­жа­нам, кото­рые и уго­во­рили мать отдать его в уче­ние. Вскоре он был при­нят в Иркут­скую семина­рию на казен­ный счет, кото­рую и кон­чил с отли­чием. В 1823 г. отпра­вился на Аляску, где с истинно христиан­ским рве­нием про­по­ве­до­вал Хри­стово уче­ние между ди­кими пле­ме­нами. Спу­стя несколько лет при­был в Пе­тербург, при­нял мона­ше­ство. Потом был воз­ве­ден в сан Кам­чат­ского епи­скопа, а в 1868 г. его назна­чили Мос­ковским мит­ро­по­ли­том. Вла­дыка Инно­кен­тий извес­тен своею широ­кою дея­тель­но­стью на пользу Право­славной Церкви. Про­слав­лен в лике святых.

Печа­та­ется по: «Лите­ра­тур­ная учеба», 1993, № 5–6. С. 161–176.

Профессор П. И. Ковалевский

Национальное воспитание

(Педагогические размышления)

До насто­я­щего вре­мени в огром­ном большин­стве слу­чаев в деле вос­пи­та­ния и обра­зо­ва­ния наших детей мы руко­вод­ство­ва­лись тем, что давали нам про­све­щен­ные госу­дар­ства Европы и Амери­ки. Во мно­гих слу­чаях это совер­шенно пра­вильно и спра­вед­ливо. Эти страны в обла­сти зна­ния ча­сто ока­зы­ва­ются впе­реди нас. Они имели воз­можность больше рабо­тать в этом направ­ле­нии и имеют за собою боль­шой опыт. Поэтому весьма есте­ственно, что мы должны при­смат­ри­ваться к тому, что у них дела­ется, учиться у них и ста­раться заим­ство­вать у них то, что нам ока­жется пригод­ным и полез­ным. Но цели­ком пере­но­сить все их­нее к нам едва ли будет и разумно, и полезно.

В деле вос­пи­та­ния и обра­зо­ва­ния должно счи­таться со свой­ствами и каче­ствами дан­ного народа. Рус­ский народ совер­шенно свое­об­раз­ный и особен­ный. Поэтому в деле вос­пи­та­ния детей рус­ского народа нужно с Запада заим­ство­вать только то, что для него полезно. И в этом отно­ше­нии тре­бу­ется боль­шая осторожность.

В деле вос­пи­та­ния юно­ше­ства мы должны стро­жайше руко­вод­ство­ваться осо­бен­но­стями и основ­ными каче­ствами нашей нации: поощ­рять то, что мы в ней нахо­дим цен­ного и достой­ного даль­ней­шей куль­ти­ви­ровки, и бороться и уни­что­жать то, что яв­ляется в нации неудо­вле­тво­ри­тель­ным, недостаточ­ным, без­по­лез­ным и вред­ным. Одни из этих свойств явля­ются при­рож­ден­ными, дру­гие — нанос­ными, за­имствованными, обра­зо­ван­ными под вли­я­нием жиз­ненных небла­го­при­ят­ных усло­вий, дей­ство­вав­ших сто­ле­ти­ями. Но если наслед­ствен­ность явля­ется ве­ликим фак­то­ром в деле орга­ни­за­ции чело­века, то и вос­пи­та­ние не менее важно и сильно. И как на­следственность дей­ствует веками и дол­гим време­нем,— то и вос­пи­та­ние дает бла­гие послед­ствия только при выдержке, настой­чи­во­сти и системати­ческой после­до­ва­тель­но­сти. Посему в успехе воспи­тания нико­гда не должно отчаиваться <…>

Вос­пи­тать — зна­чит внед­рить в чело­века изве­стные душев­ные каче­ства, как питать, напи­тать — зна­чит вве­сти в орга­низм и его пита­тель­ные соки — физи­че­ские, мате­ри­аль­ные вещества.

Вос­пи­тать в наци­о­наль­ном духе — зна­чит вне­дрить в чело­века такие душев­ные, духов­ные и даже физи­че­ские свой­ства, кои при­сущи и свой­ственны той или дру­гой народности.

Каж­дая народ­ность даже в усло­виях извест­ной при­роды,— сле­до­ва­тельно, прежде всего, ее дети должны быть так вос­пи­таны, чтобы они смог­ли легко, сво­бодно и без опас­но­сти пере­но­сить все усло­вия дан­ного кли­мата, севера, юга, при­мо­рья, гор и проч.

Далее, вос­пи­та­ние должно быть в духе той ре­лигии и госу­дар­ствен­ных устоев, в кото­рых живет та или дру­гая народ­ность. Вос­пи­та­ние должно соот­ветствовать исто­рии, харак­теру и осо­бен­но­стям дан­ной народности.

Вос­пи­та­ние бывает семей­ным, или домаш­ним, школь­ным и обще­ствен­ным. Народ­ность, начинаю­щая жить в своем духе, как напри­мер, рус­ская, дол­жна выяс­нить все про­стей­шие при­емы вос­пи­та­ния и домаш­него, и школь­ного, и общественного.

I. Семей­ное вос­пи­та­ние. Вся­кое произволь­ное дей­ствие вна­чале бывает вполне созна­тель­ным, но затем, вслед­ствие повтор­но­сти, оно может стать настолько при­выч­ным, что совер­ша­ется нами впол­не меха­ни­че­ски, без­со­зна­тельно. Таковы наши про­цессы ходьбы, письма, тан­цев и т. д. То же все­цело отно­сится и к душев­ным дви­же­ниям и чувствова­ниям. То же должно быть ска­зано и о семей­ном наци­о­наль­ном вос­пи­та­нии. У наций, кото­рые созна­тельно только начи­нают жить, точно устанавливают­ся формы про­яв­ле­ния наци­о­наль­ного вос­пи­та­ния, затем они про­во­дятся в жизнь, при­ви­ва­ются ко всему обще­ству и, путем повтор­но­сти из поко­ле­ния в поко­ле­ние, ста­но­вятся столь проч­ными, что соверша­ются уже без­со­зна­тельно, меха­ни­че­ски, как нечто долж­ное, как нечто органическое.

Это нельзя ска­зать о рус­ской нации, только всту­пающей в фазис созна­тель­ного наци­о­на­лизма. Она нахо­дится еще в этом отно­ше­нии в мла­ден­че­ском состо­я­нии, и потому в ней неуди­ви­тельны проявле­ния и стран­ные, и непо­нят­ные, и нелепые.

В семье, ведя друг с дру­гом раз­го­воры, мы невольно воз­дей­ствуем друг на друга, невольно вос­питываем друг друга. Такое вос­пи­та­тель­ное воз­действие в семье осо­бенно важно по отно­ше­нию к детям и чле­нам семьи с неуста­но­вив­ши­мися нацио­нальными взглядами.

Я глу­боко убеж­ден, что все рус­ские рели­ги­озны, все искренно испо­ве­дуют Пра­во­слав­ную веру, но толь­ко это испо­ве­да­ние заклю­ча­ется внутри их самих, и они как бы стес­ня­ются про­явить его вне себя, как бы таят его внутри своей души. Это испо­ве­да­ние веры не книж­ника и фари­сея, а мытаря. Такое тихое, задушев­ное испо­ве­да­ние веры Пра­во­слав­ной имеет мно­гое за себя, оправ­ды­вая тем рус­скую сла­вян­скую кро­тость, сми­ре­ние и искрен­ность. Но имеет это и про­тив себя, осо­бенно в семей­ном отно­ше­нии. Моло­дые члены се­мьи, не видя, или видя редко и слабо испо­ве­да­ние веры во внеш­но­сти, могут при­нять это за рели­ги­оз­ное мало­душие и без­раз­ли­чие, и сами ста­нут отно­ситься к рели­гии слиш­ком слабо и без­раз­лично. Поэтому важно, чтобы каж­дый из нас открыто и без стес­не­ния испове­довал свое Пра­во­сла­вие на гла­зах своей семьи, и тем был бы ее при­ме­ром и руководителем.

Мы все ува­жаем наши пра­во­слав­ные храмы и бла­го­го­вейно отно­симся к ним. Но этого мало. Мы должны стре­миться к тому, чтобы соста­вить у себя цер­ков­ный при­ход, чтобы каж­дый из нас стал дея­тельным чело­ве­ком этого при­хода, дабы при­ни­мать уча­стие не только во вза­им­ной общей молитве, но и во вза­им­ном обще­нии для дел вза­и­мо­по­мощи, мило­сердия и сострадания.

В этом при­ходе мы объеди­нимся и поло­жим пер­вое начало к вза­и­мо­об­ще­нию для под­дер­жа­ния наших общих дел не только духов­ных, но и мир­ских. Здесь мы можем помочь друг другу в веде­нии хозяй­ствен­ных дел, устрой­стве при­ходских школ, школ ремес­лен­ных для дан­ной местно­сти, ибо никому не могут быть так известны семей­ные нужды, как при­ходу, устрой­стве бога­де­лен, рабо­чих домов, при­ютов и т. д. Такое еди­не­ние будет пер­вым вос­пи­та­тель­ным про­ти­во­дей­ствием нашему националь­ному недо­статку — сла­вян­ской розни. Еди­не­ние при­хода создаст ту Пра­во­слав­ную Цер­ковь — собра­ние веру­ю­щих, какая была у древ­них хри­стиан и на Древ­ней Руси. Это еще более сбли­зит веру­ю­щих бра­тьев и поло­жит основу обра­зо­ва­нию истин­ной Православ­ной Церкви. Такая Цер­ковь не только объ­еди­нит взрос­лых, но даст при­мер и моло­дым чле­нам семьи жить в мире, согла­сии, вза­им­ной любви, под­держке и вза­и­мо­по­мощи, и поста­вит про­ти­во­вес нашему нацио­нальному разъединению.

«Внут­рен­няя задача Рус­ской Земли,— гово­рит Хомя­ков,— есть про­яв­ле­ние обще­ства христиан­ского, пра­во­слав­ного, скреп­лен­ного в своей вер­шине зако­ном живого един­ства и сто­я­щего на твер­дых осно­вах общины и семьи».

Созда­вая цер­ков­ный при­ход, мы не должны стес­няться и кон­фу­зиться внеш­них при­е­мов нашей Церкви и все­гда быть при­ме­ром нашей семье, осе­няя себя крест­ным зна­ме­нием во всех слу­чаях, когда это может быть умест­ным. Если преж­нее фарисей­ство может быть не сим­па­тич­ным, то и слиш­ком скры­тое мытар­ство может послу­жить неудоб­ным при­ме­ром рели­ги­оз­ного без­раз­ли­чия для моло­дых чле­нов семьи. Явное и откры­тое испо­ве­да­ние на­шей Пра­во­слав­ной веры обя­зы­вает нас и к дру­гому нашему чело­ве­че­скому и граж­дан­скому долгу: явному и откры­тому испо­ве­да­нию любви и без­пре­дель­ной пре­дан­но­сти к нашему Отечеству.

У нас, у рус­ских, при суще­ству­ю­щем ныне на­циональном без­раз­ли­чии, сплошь и рядом бывает так, что попав­ший к нам ино­ро­дец, испол­нен­ный вели­кой наг­ло­сти, начи­нает пори­цать нашу нацию, наши порядки, нравы, обы­чаи и проч., при­чем ис­ходным пунк­том для него явля­ется один какой- нибудь факт, из кото­рого затем про­из­во­дится слиш­ком сме­лое и непри­лич­ное обоб­ще­ние. И мы из любез­но­сти и дели­кат­но­сти не только мол­чим, но даже ему под­да­ки­ваем, хотя в душе коренно несог­ласны с этим. При этом мы совер­шенно забы­ваем, что таким своим отно­ше­нием мы созна­тельно и в здра­вом уме начи­наем чер­нить и позо­рить нашу мать-родину…

Но этого мало. Мы не только сами совер­шаем гнус­ный факт, но мы раз­вра­щаем чле­нов своей се­мьи, своих детей. Мы гасим в них ува­же­ние к Родине и даем право и повод и им отно­ситься к своей народ­но­сти и Родине лег­ко­мыс­ленно и не­позволительно дерзко. Мы совер­шенно не сознаем, что с нашей сто­роны это посту­пок вели­кой гнусно­сти. Наша любез­ность и наша веж­ли­вость перехо­дят в под­лость. Мы должны иметь все­гда муже­ство спо­койно и реши­тельно дать понять нашему невеже­ственному и дерз­кому гостю, что его посту­пок нару­шает вся­кие пре­делы поря­доч­но­сти. И если он имеет наг­лость про­яв­лять дер­зость по отно­ше­нию к нашей народ­но­сти, то и мы должны иметь боль­шую реши­мость, чтобы его оса­дить. Это будет не муже­ство и не герой­ство, а только нрав­ствен­ный долг. Такой посту­пок будет наи­луч­шим уро­ком для наших детей и навсе­гда уко­ре­нит в их уме и душе долг и обя­занность смело и твердо отста­и­вать честь и вели­чие нашего народа и нашей Родины.

Да и помимо таких слу­чаев, мы должны все­гда твердо пом­нить, что мы — рус­ские, и обяза­ны отно­ситься ко всему рус­скому с ува­же­нием и любо­вию и не допус­кать огуль­ных обви­не­ний и пори­ца­ний без отпора и над­ле­жа­щего ответа. Тогда и наши дети научатся любви, ува­же­нию, почте­нию и пре­дан­но­сти к Родине. Ска­жут, любви нельзя научиться. Да, чув­ству любви не научишь­ся, но спо­собу про­яв­ле­ния этой любви при­хо­дится и должно учиться.

Кто не ува­жает своей Родины, тот не ува­жает себя, тот не имеет права на ува­же­ние к себе со сто­роны дру­гих лиц.

В этом отно­ше­нии заслу­жи­вает стро­гого осуж­дения еще одно печаль­ное явле­ние в нашей жиз­ни. Сплошь и рядом мы наблю­даем, что люди так назы­ва­е­мого выс­шего обще­ства поз­во­ляют себе пуб­лично в Рос­сии гово­рить по-фран­цуз­ски, по-не­­мецки и проч. Почему так? Или рус­ский язык есть хам­ский язык, кото­рый они счи­тают допу­сти­мым только при раз­го­воре с людьми, сто­я­щими ниже себя?.. Еще про­сти­тельно, если это делают прожи­гатели жизни, или пустые барыни,— совер­шенно непро­сти­тельно, если это делают люди серьез­ные, поз­во­ля­ю­щие себе гово­рить о нации и националь­ности <…> И можно ли в таком слу­чае ожи­дать успеха в деле всего род­ного рус­ского? Не должны ли именно эти люди пока­зать при­мер, что про­шлое забыто и мы всту­пили в дей­стви­тельно новую рус­скую жизнь?.. Не пора ли бро­сить мысль о том, что они стоят выше суда обще­ствен­ного?.. Тогда только и будет толк от нашего дела, когда наше слово и наше дело не будет рас­хо­диться между собою. Где вы най­дете в Гер­ма­нии обще­ствен­ное собра­ние, где бы немцы гово­рили по-фран­цуз­ски,— или в Англии, где бы англи­чане гово­рили по-фран­цуз­ски… Истин­ный англи­ча­нин даже вне Англии не ста­нет гово­рить иначе, как по-англий­ски. А наши клубы во что обра­ща­ются?.. Зна­чит ли это, что мы должны замал­чи­вать обо всем, что в Рос­сии дела­ется дурно? — Ничуть. Вся­кий орга­низм имеет язвы и болезни, но это не зна­чит, что он раз­ла­га­ется. Его легко испра­вить и изле­чить,— только не сле­дует скры­вать болезнь и заглу­шать ее. Из того, что между интен­дан­тами ока­за­лось 200— 300 воров и мошен­ни­ков, вовсе не сле­дует, что слово интен­дант рав­но­значно с каз­но­кра­дом и взя­точником,— между интен­дан­тами есть люди чест­ные, чистые и порядочные.

Пусть и дети наши знают, что и в Рос­сии, как и во вся­ком госу­дар­стве, есть люди без­чест­ные, враги своей нации, кото­рые поз­во­ляют себе мошен­ни­чать, обкра­ды­вать госу­дарственные и обще­ствен­ные сред­ства и явля­ются измен­ни­ками Родины и обид­чи­ками бед­ного люда, сол­дата. И из-за того, что между железнодо­рожниками мно­же­ство воров и мошен­ни­ков, вовсе не сле­дует, что все они воры и мошен­ники, а есть между ними много чест­ных людей <…>

Но вполне при­зна­вая налич­ность суще­ство­ва­ния этих обще­ствен­ных язв и давая им над­ле­жа­щую оценку, не сле­дует уже слиш­ком и кри­чать о них и тру­бить на всех пере­крест­ках, заглу­шая то доб­рое и слав­ное, что дает
нам жизнь. Ибо нередко выхо­дит так, что мы видим только на нашей Родине одно худое и слепы ко всему доб­рому и слав­ному. Здо­ро­вый, мощ­ный и креп­кий орга­низм дол­жен быть весел, бодр, испол­нен веры и надежды в буду­щее, любви к насто­я­щему и вни­ма­ния к про­шлому. Не должно в про­шлом питаться одним неудач­ным, но оце­ни­вать в нем и то доб­рое, что состав­ляет обрат­ную сто­рону медали <…>

Осо­бенно воз­му­ти­тельно, непри­лично, недо­стойно и пре­ступно очень часто наблю­да­е­мое при детях, а ино­гда и вме­сте с детьми, высме­и­ва­ние школь­ных учи­те­лей. Так могут посту­пать только люди без ума
и без сердца. А таких людей, ах как много у нас! Прежде всего, они забы­вают, что они развращают
своих же соб­ствен­ных детей. Школа для детей, осо­бенно тех семейств, где вос­пи­та­ние падает именно
на школу, а не на семью, есть храм науки и нрав­ствен­но­сти. Ее все­гда должно ста­вить высоко в ува­же­нии детей. Началь­ники и пре­по­да­ва­тели — это учи­тели добра и нрав­ствен­но­сти. К ним мы сами, по долгу сове­сти, чести и любви к нашим детям, должны отно­ситься с ува­же­нием и благо­дарностью,— тому же учить должны и наших де­тей. Ведь эти люди отдают свою жизнь на вос­питание наших же детей. Вы ска­жете — они про­дают свою жизнь, свою душу… Тем хуже. Это им дается не легко. Нужда их застав­ляет на это дело. И не затруд­нять их жизнь мы должны, а облег­чать. Что у них есть недо­статки — а мы ангелы? Не забы­вайте, что они люди, они наши бра­тья, они из нашей среды. Если у них есть недо­статки, то все эти же недо­статки и у нас. Поэтому осме­и­вать учи­те­лей и началь­ные школы, осо­бенно при детях, непри­лично, недо­стойно и пре­ступно. Осме­и­вая учи­те­лей, мы осме­и­ваем перед детьми себя.

Учите­ля заме­няют у детей нас самих. Они делают для наших детей то, что мы должны были бы делать для них. Поэтому наш долг под­дер­жи­вать в наших детях ува­же­ние, почте­ние и любовь к преподавате­лям. Уни­жая их в гла­зах детей, мы дока­зы­ваем еще худ­шее поло­же­ние нашей семьи, тех лиц, кого они заме­щают. Если даже между учи­те­лями ока­жутся люди недо­стой­ные (а где их нет?), то и тогда мы должны посту­пать без уча­стия и ведома детей.

На это дол­жен быть при­ход. Все роди­тели, дети кото­рых под­вер­га­ются злост­ному или вред­ному воз­дей­ствию учи­теля, должны собраться вме­сте, без­условно без ведома детей, обсу­дить дело и заявить об этом лицам, управ­ля­ю­щим шко­лою. Нет той адми­ни­стра­ции, кото­рая ныне стала бы по­творствовать злу в школе. Бывают учи­теля нетер­пимые в школе, поли­ти­кан­ству­ю­щие и стремящие­ся раз­вра­тить детей. Это зло немед­ленно и без коле­ба­ний должно быть изгнано из школы, но дети об этом не должны и знать.

Наш долг под­дер­жи­вать авто­ри­тет руководите­лей и пре­по­да­ва­те­лей школы, ибо они заме­няют нас в деле вос­пи­та­ния детей. Под­ры­вая авто­ри­тет и зна­че­ние руко­во­ди­те­лей и настав­ни­ков школы у детей, тем самым мы не только уни­жаем себя, но и губим наших детей.

Вот почему, желая вос­пи­тать наших детей в на­циональном духе, мы в своей семье сами должны быть для них при­ме­ром ува­же­ния, пре­дан­но­сти и любви к своей Родине и ко всему родному.

II. Осо­бенно важ­ное зна­че­ние в деле воспи­тания юно­ше­ства имеет школа. Шко­лою мы дол­жны поль­зо­ваться во всей силе для про­ве­де­ния на­ционального вос­пи­та­ния. «Наши жела­ния и упова­ния,— гово­рит Д. И. Мен­де­леев,— кото­рыми опре­де­ля­ются все наши дей­ствия, сла­га­ются именно в школь­ный период жизни и будут они без планомер­ных школ про­ти­во­ре­чи­выми, сбив­чи­выми, разрознен­ными, эго­и­стич­ными и боль­ными… Школа пред­ставляет гро­мад­ную силу, опре­де­ля­ю­щую быт и судьбу наро­дов и госу­дарств, смотря по основ­ным предме­там и по прин­ци­пам, вло­жен­ным в систему школь­ного обра­зо­ва­ния, осо­бенно сред­него… Основ­ное направ­ление рус­ского обра­зо­ва­ния должно бьггь жизнен­ным и реаль­ным… Между тем, насто­я­щие дела, кото­рыми живет народ и страна, не в фаворе в нашей школе, ни в лите­ра­туре, а юноши посей­час, на древ­ний манер, пола­гают, что вся суть жизни сво­дится только к фило­соф­ским пред­став­ле­ниям и к сло­вам да меро­приятиям поли­ти­че­ского свой­ства… Весьма печально, что рус­ский реа­лизм вовсе не пус­ка­ется в школу и не вос­пи­ты­ва­ется… Мы сеем и жнем, одо­ле­вая невзго­ды при­роды, тор­гуем и про­мыш­ляем про­сто по пре­данию и сметке обык­но­венно без вся­кой школь­ной под­го­товки, зря…»*.

Поэтому весьма есте­ственно поже­ла­ние нашего уче­ного, чтобы в нашу рус­скую школу вло­жено было обра­зо­ва­ние, соот­вет­ству­ю­щее «народ­ному жела­нию и благу Рос­сии, пони­ма­е­мому в том смысле возмож­но общего народ­ного бла­го­ден­ствия, кото­рый зало­жен в нашей исто­рии и дол­жен есте­ственно разви­ваться буду­щими поколениями»…

Все рус­ские школы, низ­шая, сред­няя и выс­шая, должны быть обя­за­тельно строго национальными.

В допет­ров­ские вре­мена все школы находи­лись в веде­нии Церкви и духо­вен­ства, а потому были и наци­о­нальны, и рели­ги­озны, и высоконравственны.

Импе­ра­тор Петр I в инструк­циях зем­ским ко­миссарам и маги­стра­то­рам и в Духов­ном Регла­менте обра­щает вни­ма­ние как на обу­че­ние полез­ным зна­ниям, так и на рели­ги­оз­ное и нравствен­ное про­све­ще­ние народа, при­чем церк­вам и духо­вен­ству пору­ча­лось сле­дить за этим делом. Но с того же вре­мени начи­на­ется заве­де­ние и домаш­него вос­пи­та­ния и обра­зо­ва­ния, пре­иму­ще­ственно в домах дво­рян­ства и ари­сто­кра­тии. Для этого выпи­сы­ва­лись вос­пи­та­тели из Фран­ции, Швейца­рии и проч. Какого рода это были духов­ные ру­ководители, усмат­ри­ва­ется из Наказа Импе­ра­трицы Ека­те­рины: «Учи­тели чуже­странцы, обу­ча­ю­щие наше юно­ше­ство в домах, конечно, больше вреда, нежели пользы нам при­но­сят, потому что несрав­ненно боль­шая часть негод­ных, нежели хоро­ших сюда при­езжают… Мадамы, также и мам­зели поль­зу­ются пре­иму­ще­ствами учить и вос­пи­ты­вать наше юно­шество, без одоб­ри­тель­ного сви­де­тель­ства о своем пове­де­нии, а в самом деле мно­гие из них не только худого, но и без­чест­ного поведения…»

Тем не менее, и при Петре, и при Ека­те­рине II школы отли­ча­лись духом пат­ри­о­тизма и были строго наци­о­нальны. По тре­бо­ва­нию И. И. Бец­кого, школа должна была при­го­тов­лять для само­стоятельной жизни и полез­ной обще­ствен­ной де­ятельности людей, бод­рых духом и телом, любя­щих свой народ и свое Оте­че­ство, пре­дан­ных уче­нию Пра­во­слав­ной веры и вер­ных своей Вер­ховной вла­сти и закон­ному Пра­ви­тель­ству. А так как вос­пи­та­ние питом­цев в духе пра­во­сла­вия и любви к Рос­сии может быть вве­рено только людям, кото­рые сами глу­боко и искренно преда­ны этим основ­ным Рус­ским куль­тур­ным нача­лам, то на такое вели­кое дело при­зы­ва­лись не ино­родцы и не ино­странцы, но исклю­чи­тельно рус­ские пра­во­слав­ные люди.

В цар­ство­ва­ние Импе­ра­трицы Ека­те­рины II про­изо­шел воз­врат рус­ских обла­стей Бело­рус­сии и Литвы. И вот муд­рая Царица вполне осно­ва­тельно преду­смот­рела, что только школы рус­ские и право­славные могут укре­пить наших бра­тьев и в вере Пра­во­слав­ной, и в пре­дан­но­сти Родине и пре­столу. Жизнь скоро оправ­дала пред­на­чер­та­ния Царицы. Насе­ле­ние, совра­щен­ное преж­ними вла­де­те­лями, по­ляками, в унию и като­ли­цизм, теперь мас­сами стало пере­хо­дить вновь в Православие.

«С кон­чи­ною Ека­те­рины II и с воца­ре­нием Павла I резко и круто изме­нился весь строй и направ­ле­ние госу­дар­ствен­ной поли­тики,— гово­рит И. П. Кор­ни­лов,— и рус­ская исклю­чи­тельно на­циональная поли­тика заме­ни­лась разо­ри­тель­ною для Рос­сии поли­ти­кою вме­ша­тель­ства в посто­рон­ние инте­ресы…» И в запад­ных губер­ниях, вза­мен рус­ской куль­туры и рус­ского про­све­ще­ния и учи­лища, на корен­ной рус­ской земле снова стали откры­ваться в зна­чи­тель­ном числе при латин­ских и уни­ат­ских мона­сты­рях и косте­лах поли­ти­че­ски враж­деб­ные нам поль­ские школы. Осо­бенно же вели­кий вред рус­ской школе, рус­скому народу и рус­скому государ­ству нане­сен был в цар­ство­ва­ние Импе­ра­тора Алек­сандра I, когда все­мо­гу­щим вла­ды­кой явился в деле про­све­ще­ния Адам Чарторыйский.

Ото­рван­ные от Польши Бело­рус­сия и литов­ские губер­нии были при­со­еди­нены к Рос­сии, но далеко еще не закреп­лены. Рус­ская власть пошла по дороге обру­се­ния путем вве­де­ния рус­ского языка и рус­ской школы. Без­с­порно, это два важ­ных и мощ­ных дея­теля. Но еще силь­ней­шим дея­те­лем явля­ется вера. Рус­ские, в силу своей все­гдаш­ней веро­тер­пи­мо­сти, не хотели про­из­во­дить религиоз­ного дав­ле­ния и наси­лия на совесть и испо­ве­да­ние своих бра­тьев. Совсем иначе посмот­рели поляки и во главе их Чарто­рый­ский. Они не постес­ня­лись и не посты­ди­лись про­из­ве­сти самое силь­ное и са­мое жесто­кое дав­ле­ние на совесть и веру бело­ру­сов и литов­цев. Целые леги­оны иезу­и­тов и дру­гих мона­хов были пущены на наших бра­тьев, и при помощи агрес­сив­ной воин­ству­ю­щей церкви и шко­лы с поль­ским язы­ком они вполне успели заму­тить все то, что сде­лано было в цар­ство­ва­ние Ека­те­рины II. Мало того, сто­рон­ни­ками трех поля­ков, Чарто­рый­ского, быв­шего Вилен­ским попе­чи­те­лем учеб­ного округа, Чац­кого — Харь­ков­ского округа, и Кол­лон­тая — Киев­ского округа, рус­ский край был опо­ля­чен гораздо, неиз­ме­римо больше, чем под вла­стью самих поля­ков. Министр про­све­ще­ния граф Зава­дов­ский, ярый наци­о­на­лист при Ека­те­рине, теперь стал совер­шенно послуш­ным рабом трех поля­ков и всех помощ­ни­ков. В запад­ных губер­ниях без­стыдно и без­по­щадно вво­дился като­ли­цизм, поль­ские школы и поль­ские воз­зре­ния на жизнь,— а в Рос­сии кос­мо­по­ли­тизм и полный,религиозный индиф­фе­рен­тизм. Такое направ­ле­ние было на­столько сильно, что даже цар­ство­ва­ние Нико­лая I без­сильно было испра­вить и осла­бить общее тече­ние. К сожа­ле­нию, цар­ство­ва­ние Алек­сандра II в этом отно­ше­нии было ско­рее про­дол­же­нием направ­ления Алек­сандра I, чем Нико­лая I, и только Алек­сандр III ясно и опре­де­ленно повел чисто рус­скую наци­о­наль­ную политику.

С этой поры можно было точно и опре­де­ленно ска­зать, чего Рос­сия хочет и что она пре­сле­дует в деле вос­пи­та­ния и обра­зо­ва­ния народа.

Теперь незыб­ле­мым должно быть уста­нов­лено поло­же­ние, на кото­рое ука­зал И. П. Кор­ни­лов: «Школа должна слу­жить сво­ему народу и государ­ству и потому должна быть наци­о­наль­ною и патри­отическою. Она должна утвер­ждать в своих питом­цах и слу­ша­те­лях твер­дые рели­ги­оз­ные веро­ва­ния и наци­о­наль­ные нрав­ствен­ные убеж­де­ния, которы­ми пре­ис­пол­нен и живет Рус­ский народ и на кото­рых осно­ван весь строй его мно­го­ве­ко­вой религиоз­ной, семей­ной и госу­дар­ствен­ной жизни. Вся­кое рус­ское дело, осо­бенно вос­пи­та­ние детей — надо делать надеж­ными рус­скими руками и не очень пола­гаться на услуги, ино­гда сомни­тель­ные, чужих людей».

Есте­ственно, как от като­ли­че­ского патера нельзя ожи­дать без­при­страст­ного суж­де­ния о Пра­вославной вере, так и от чело­века рав­но­душ­ного к судьбе Рус­ского народа и госу­дар­ства нельзя ожи­дать, чтобы он с вооду­шев­ле­нием и искрен­но­стью вос­пи­ты­вал во вве­рен­ных ему детях любовь к Рос­сии и вер­ность Пра­во­сла­вию и Само­дер­жа­вию — этим корен­ным рус­ским нача­лам, для него совер­шенно чуж­дым и непо­нят­ным. Это дока­зали немцы в Эль­засе и Лота­рин­гии, рус­ские в Бело­рус­сии и Литве при Ека­те­рине II и поляки то же при Алек­сан­дре I. Все это ука­зы­вает, какое важ­ное зна­чение имеют наци­о­наль­ность и веро­ис­по­ве­да­ние при выборе педа­го­ги­че­ского пер­со­нала и как необходи­мо для еди­но­душ­ной и соглас­ной дея­тель­но­сти и для неуклон­ного рус­ского направ­ле­ния вос­пи­та­ния, чтобы началь­ники и настав­ники в рус­ских учеб­ных заве­де­ниях были люди пре­дан­ные и вер­ные Рос­сии и ее исто­ри­че­ским осно­вам. Обе­ре­гая целость и нераз­дель­ность госу­дар­ства, Рус­ское пра­ви­тель­ство прежде всего усердно должно обе­ре­гать основ­ную госу­дар­ствен­ную силу, то есть Рус­ский православ­ный народ, и устра­нять то, что вре­дит его благосостоя­нию и нрав­ствен­но­сти и что ослаб­ляет его и уни­жает перед ино­вер­цами и ино­род­цами. Пра­во­слав­ный рус­ский народ есть тот могу­чий орга­низм, силами кото­рого созда­лась Рос­сия и под­дер­жи­ва­ется ее един­ство и могущество.

Школь­ное вос­пи­та­ние наци­о­наль­ным должно быть в физи­че­ском, нрав­ствен­ном и умствен­ном отношениях.

Физи­че­ское наци­о­наль­ное вос­пи­та­ние. В этом отно­ше­нии Рос­сия пред­став­ляет весьма широ­кий круг дея­тель­но­сти. Физи­че­ское вос­пи­та­ние должно состо­ять в том, чтобы орга­низмы детей с дет­ства раз­ви­ва­лись креп­кими, мощ­ными, гиб­кими и лов­кими, спо­соб­ными удачно про­ти­во­дей­ство­вать всем небла­го­при­ят­ным воз­дей­ствиям при­роды страны. При­рода Рос­сии, как мы знаем, слиш­ком раз­но­об­разна. Она пред­став­ляет все кли­ма­ти­че­ские разно­видности от полюса до тро­пи­ков и от востока до запада. Поэтому дет­ские орга­низмы нужно воспи­тывать так, чтобы они прежде всего были креп­кими и мощ­ными. В этом отно­ше­нии весьма важ­ную и серьез­ную роль должна играть гим­на­стика и, по- моему, лучше всего воен­ная гим­на­стика, насколько она при­ме­нима в дет­ском возрасте.

Воен­ная гим­на­стика, кроме физи­че­ского воз­действия, будет в детях с ран­него дет­ства воспиты­вать воен­ный дух, ува­же­ние к воен­ному зва­нию и жела­ние отли­читься в дан­ном направ­ле­нии и по­служить — на славу и благо своей Родины. Такое вос­пи­та­ние, помимо нрав­ствен­ного вли­я­ния, важно и в прак­ти­че­ском отно­ше­нии. Оно с дет­ства при­учает людей ко всем внеш­ним при­е­мам, облег­чит им про­хож­де­ние воин­ской службы, а при неко­то­рых усло­виях, может даже и сокра­тить этот срок. Но мне ска­жут: в этой гим­на­стике нет ничего нацио­нального, нет ничего народ­ного. Я с этим не согла­сен. В воен­ной гим­на­стике будет выра­жен при­рож­ден­ный рус­ским воин­ствен­ный дух. Вспом­ним наших пред­ков сла­вян, ходив­ших на Царь­град и на Кав­каз… Вспом­ним наших рыца­рей — запо­рож­цев, в своих утлых ладьях в