сайт для родителей

Школа православного воспитания. Стрижев А.Н.

Print This Post

636


Школа православного воспитания. Стрижев А.Н.
(2 голоса: 5 из 5)

В удивительное время мы живем… Забыв обо всем на свете, и о Боге, о своих детях в том числе, мы думаем только о том, как бы реализоваться в этом мире. Стоит ли удивляться тому, что наши дети убивают, изгаляются над слабыми, ни во что не ставят родителей? В этой книге звучит уникальная православная педагогическая мысль, и не одна..

По благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия

Книга посвящена широкому кругу проблем православного воспитания, вопросам освоения накопленного педагогического опыта и просвещенного наставничества. Рассчитана на учите­лей воскресных школ и православных гимназий, на внимание родителей, стремящимся воспитать своих детей благоразумны­ми и благочестивыми. Материалы сборника снабжены редки­ми иллюстрациями. Наш сборник по затрагиваемым темам не имеет себе подобных.

Православная педагогика: страницы истории

В младенческой чистоте и непосредственности восприняли русские люди истины христианской веры, не искаженные ересями и лжеучениями. И по мере усвоения этих истин возрастала и крепла великая нация, избрав водительницей совести Церковь, уст­роительницу жизни земной и вечной. Симфония церковной и светской власти в Святой Руси цели­ком отвечала народному идеалу. Впоследствии этот идеал был выражен в понятии триединства — Пра­вославие, Самодержавие, Народность. Соответственно идеалу и строилось обучение отроков, верноподдан­ных Отечества.

Сословные перегородки не умаляли света, изли­ваемого православным просвещением: Ломоносов был тому ярким примером. В народных школах, в городских училищах, в стенах семинарий шла под­готовка новых поколений к вступлению в жизнь. Программы и уставы учебных заведений соответ­ствовали своему времени. И если теперь кому-то видится в них перегруженность элементами схоластики и нормативной дидактики, то не ищет ли он в тех давних параграфах отображения своих педаго­гических исканий? Ищет, и зачастую не находит! А истина пребывает все там же, где и была,— в Священном Писании. И даруется она через ново­заветное сознание.

Раскроем страницы истории православной пе­дагогической мысли, причем не на древнем периоде, а ближе к нашему времени. И тогда благочестивые учителя оживляли свою деятельность учением свя­тых Отцов, примером общественного служения Цер­кви, подвижников и духоносцев. Слово отечественных мыслителей было им тоже в помощь.

Замечательной вехой в истории православной педагогики останутся «Правила о церковно-приход­ских школах», утвержденные Государем 13 июня 1884 года. На докладе, приложенном к этим правилам. Царь-миротворец Александр III своеручно начертал: «Надеюсь, что приходское духовенство окажется до­стойным своего высокого призвания в этом важном деле». Повсеместно в коренной России, не исключая и самых глухих сел, стали открываться церковно­приходские школы, где особенное попечение о проч­ном народном образовании возлагалось на духовен­ство. Всего десять лет понадобилось, чтобы число таких школ возросло с четырех тысяч до тридцати одной тысячи! Более миллиона сельских детей сели за парты. В помощь преподавателям с 1887 года в Киеве стал выходить ежемесячный журнал «Церков­но-приходская школа» (редактор П. Игнатович).

Школьное дело подкреплялось средствами из государственной казны. Ведь до этого оно содер­жалось лишь на средства приходов, церковных братств и благотворителей. Училищный совет при Святей­шем Синоде для церковно-приходских школ издает необходимые учебники и пособия, следит за укреп­лением устоев обучения, опирающихся на Право­славие и народность. Не допускалось поражать молодои организм гангреной атеизма, тлетворным со­блазнами кромешников-нигилистов. Такого же на­правления придерживались и в отношении народ­ных школ, возникших на селе ранее.

Девочки из семей духовного сословия получали образование в епархиальных училищах, рассчитан­ных на шестилетний курс обучения. Здесь воспита­ние целиком строилось в духе церковности, а обще­образовательные предметы преподавались с учетом жизненных нужд. Прививались также навыки к рукоделию: шитью и вышивке. Училищный совет находился при епархиальном Архиерее, которому под­чинялось и училищное начальство.

Вдохновенным наставником православных школ был Константин Петрович Победоносцев. В «Мос­ковском сборнике» (1896), касаясь народного про­свещения, он сделал упор на духовные основы: «По народному понятию, школа учит читать, писать и счи­тать, но в нераздельной связи с этим, учит знать Бога и любить Его и бояться, любить Отечество, почитать родителей» (с. 70). Свои мысли о смысле православной педагогики Константин Победонос­цев высказал в самом начале царствования Нико­лая II, и пришлись они в самую пору.

Новый Император был преисполнен надежд на расширение и улучшение духовного просвещения русского народа. За годы царствования Николая Александровича количество церковно-приходских школ значительно возросло, число учащихся в них достигло двух миллионов! И это несмотря на по­мехи, чинимые левыми фракциями Государственной думы, врагами Света Христова. Надо прямо ска­зать, что только грамотный, одаренный национальным сознанием крестьянин и мог деятельно включиться в созидательное движение столыпинской земельной реформы. В своей яркой речи, произнесенной в Государственной думе 16 ноября 1907 года, Петр Аркадьевич Столыпин недвусмысленно заметил: «Мелкий земельный собственник, несомненно, явит­ся ядром будущей мелкой земской единицы; он, трудолюбивый, обладающий чувством собственного достоинства, внесет в деревню и культуру, и просве­щение, и достаток… Нельзя к нашим русским кор­ням, к нашему русскому стволу прикреплять какой-то чужой, чужестранный цветок…

Пусть расцветает наш родной русский цвет, пусть он расцветет и развернется под влиянием взаимо­действия Верховной власти и дарованного Ею но­вого представительного строя. Вот, господа, зрело обдуманная правительственная мысль, которой воо­душевлено Правительство… Правительство долж­но избегать лишних слов, но есть слова, выража­ющие чувства, от которых в течение столетий уси­ленно бились сердца русских людей. Эти чувства, эти слова должны быть запечатлены в мыслях и отражаться в делах правителей. Слова эти: неук­лонная приверженность к русским историческим началам в противовес безпочвенному социализму. Это желание, это страстное желание обновить, про­светить и возвеличить Родину, в противность тем людям, которые хотят ее распада, это, наконец, пре­данность не на жизнь, а на смерть Царю, оли­цетворяющему Россию».

Основным документом, которым регулировалась старая система религиозного просвещения, как уже упоминалось, были Правила о церковно-приход­ских школах от 13 июня 1884 года. В этих прави­лах, в частности, говорилось, что церковно-приход­скими школами именуются начальные училища, от­крываемые православным духовенством. Школы эти имеют целью утверждать в народе православное учение веры и нравственности христианской и со­общать первоначальные полезные знания.

Церковно-приходские школы открывались при­ходскими священниками или, с их согласия, другими членами принтов, на местные средства, без пособия или с пособием от сельских или городских обществ, приходских попечительств и братств, земских и дру­гих общественных и частных учреждений и лиц епархиального и высшего духовного начальства, а равно и казны.

Впоследствии к епархиальным архиереям стали поступать от уездных земских собраний предложе­ния относительно передачи земских школ в духов­ное ведомство. Были и другие предложения: неко­торые земства взяли на себя инициативу матери­альной поддержки церковно-приходских школ. Эта инициатива была поддержана Синодом, правда, с оговоркой, что земские представители не будут вме­шиваться в процесс обучения.

В церковно-приходских школах преподавали: Закон Божий, а именно обучали молитвам, препода­вали Священную историю и краткий курс катехи­зиса, объясняли Богослужение. Помимо Закона Бо­жия, ученики обучались церковному пению, чтению церковной и гражданской печати, письму, а также усваивали навыки арифметических действий. В школах двухклассных, рассчитанных на четыре года обучения, преподавали сверх того начальные сведе­ния из истории Русской Православной Церкви и родного Отечества.

Объем преподаваемых предметов был установ­лен особыми программами, утвержденными Свя­тейшим Синодом. По мере надобности и наличию средств дозволялось при школах открывать особые ремесленные отделения и рукодельные классы.

В Правилах подчеркивалось, что приходские школы нераздельны с церковью и должны внушать детям любовь к Богослужению, чтобы посещение церкви и участие в Богослужении сделалось навы­ком и потребностью детского сердца. В воскрес­ные и праздничные дни учащиеся должны были присутствовать при Богослужении, а способные — участвовать в церковном чтении и пении. Ежеднев­ные учебные занятия начинались и оканчивались молитвою.

Учительские должности в приходских школах занимали преимущественно лица, получившие обра­зование в духовно — учебных заведениях и женских училищах духовного ведомства. Для обсуждения вопросов по церковно-приходским школам в каж- дой епархии учреждался Епархиальный училищ­ный совет.

Какие требования в старое время предъявля­лись к педагогическому составу церковно-приходс­ких школ?

Учитель или учительница должны были уметь читать внятно, правильно и раздельно, с точным произношением церковно-славянских букв и с со­блюдением ударений и знаков препинания. Зна­комство со славянскими числами также ставилось в обязанность. При чтении по-церковнославянски требовалось: по возможности давать точный перевод на русский язык текста Святого Евангелия, иметь знакомство с наиболее употребительными этимоло­гическими и синтаксическими формами церковно- славянского языка. В помощь учителям была из­дана книга Н. Ильминского «Обучение церковно-славянскому чтению». Предъявлялись требования к учителю также и по таким предметам, как русский язык, чистописание, арифметика, история, география. По каждому из этих предметов рекомендовалось изучить то или иное руководство. Все они, есте­ственно, оказывались весьма доступными. При испы­таниях на звание учителя ему неопустительно над­лежало знать не только краткие молитвенные воз­звания, но и некоторые молитвы утренние и вечерние, в количестве не менее 20.

В первой половине 1886 года Святейший Синод утвердил программу учебных предметов для церковно-приходских школ. Во «Введении» к программе указывалось, что «школа при церкви представляет наилучшие способы для впечатле­ния в сердце детей основных истин веры и бла­гочестия, для привлечения их сердец к материн­скому руководительству Церкви и для наклонения их воли в послушание ей». Далее заострялось внимание на определяющем значении наставле­ния детей в семьях. «Искреннее благочестие отца и матери,— говорилось в этом документе,— бла­гоговейно совершаемая ими молитва, их терпеливая покорность Воле Божией в тяжких испытаниях жизни, любовь к труду, забота о младших — все это передается восприимчивому сердцу ребенка в доброй христианской семье, которой святой апос­тол Павел дает многознаменательное наименование: «домашняя церковь». И это так, ведь школа прини­мает детей под свой кров в самое благоприятное время для их духовного развития, когда, с одной стороны, сердце их сохраняет еще всю впечатли­тельность детского возраста, с другой — начина­ют в них пробуждаться умственные способности. В обращении наставников с детьми должен гос­подствовать дух кротости. Надо учить детей не только грамоте, но и благонравию; и действуют на них не гневом и жестокостью, а ласковостью и страхом, растворенными любовию; надо приспо­собляться в своих уроках к силам и понятиям каждого. Наставник приучает детей к порядку, точности, вежливости, благопристойности, воздержанию в словах и поступках, благодарности и строгому повиновению.

Основным предметом в церковно-приходской школе по справедливости считался Закон Божий. Законоучителю вменялось в обязанность препода­вать его, начиная с простых, понятных детям и высокопоучительных для них рассказов Ветхозаветной истории. С первых же уроков надо было особенно позаботиться о научении детей молитве. Так что в первый год обучения в школе проходили Священ­ную историю Ветхого и Нового Завета, с научением детей молитве, а во второй год преподавали краткий Катехизис и учение о Богослужении.

Программа церковно=славянской грамоты включала:

В первый год — изучение церковнославян­ской азбуки. При этом усваивались особенности церковно-славянской азбуки сравнительно с рус­ским алфавитом. Чтение употребительных молитв велось по стенным таблицам. Обращалось внима­ние на практическое ознакомление с надстрочны­ми знаками и титлами. Упражнение в чтении ве­лось по Азбуке.

Во второй год обучения практиковалось чтение избранных мест из Евангелия по книге Ильмин- ского «Обучение церковнославянской грамоте», а также велось чтение по Часослову и Псалтири. Проходили славянские числа. Завершался второй год практическим ознакомлением с церковным ме­сяцесловом.

В третий год обучения продолжали чтение Ча­сослова и Псалтири, а также Евангелия от Матфея.

На четвертый год практиковалось чтение ос­тальных трех Евангелий. Из служебного Октоиха, по возможности, усваивалась служба гласа предсто­ящего воскресного дня. Чтение и пение в церкви вели по богослужебным книгам.

Программа начальных сведений по Русской истории включала начальные сведения, составляю­щие нераздельное целое со сведениями по Истории Русской Церкви. Из общего хода истории России учащиеся должны были вынести твердое убежде­ние, что наша Родина всегда была сильна своею Православною верою и единодержавною Царскою властью, что когда оскудевала Святая вера в народе, или когда не было сильной единодержавной власти, Русская Земля подвергалась тяжким бедствиям и была близка к гибели и что, следовательно, только тот будет истинный сын России, кто свято соблюдает учение Святой Православной Церкви и верно слу­жит своей Родине, олицетворенной в лице Государя, Помазанника Божия.

Высшее управление церковно-приходскими шко­лами и школами грамоты принадлежало Святей­шему Синоду. Заведование школами было возло­жено на Училищный совет при Синоде. Местное заведование школами по епархиям закреплялось за епархиальным Преосвященным, который управлял школами при посредстве Епархиальных училищ­ных советов и их уездных отделений.

Памяткой учителя тогда рекомендовалось:

Обучать детей Закону Божьему понятно (но без доказательств от разума), наглядно (предмет­но), постепенно (начиная с более легкого, основ­ные элементы предмета требовалось заучивать). Обучать надо без пропусков, согласно плану и утвержденному порядку; давать материал учени­кам с расчетом на их собственные размышления, при этом учитывать степень развития учеников и их индивидуальные особенности; ласковым об­ращением располагать детей к учению; поощрять любознательность и самодеятельность; программу проходить не торопясь; уроки Закона Божия следует переживать и перечувствовать, препода­вать оживленно, причем рассказ законоучителя должен быть одухотворенным, увлекательным; учить не с помощью чтения, а устно. Вопросы выбирали повторительные и наводящие, а ответы ценились самостоятельные, когда их излагали сво­ими словами. Урок начинали молитвой, взоры учеников при этом обращали на икону, руки опуска­ли на парту.

Классная дисциплина на уроках Закона Божия, конечно, поддерживается уважением и любовью к законоучителю. Педагоги знают: лучше предупре­дить непорядок, нежели исправлять его, и уж не наказывают в раздражении.

При ответах ученики встают на месте, не вызы­ваются к столу преподавателя. Желающие ответить поднимают руку, облокотись на парту.

Письменные упражнения задавали со второго полугодия первого года обучения, памятуя, что спи­сывание содействует правильному усвоению текстов. В конце второго года уместно изложение расска­зов из Священной истории.

Учебная и воспитательная сторона преподава­ния предмета ставит целью обогащать ум новыми познаниями и развивать нравственное поведение. Урок Закона Божия преследует воспитательную цель, урок законоучителя похож на проповедь, в основа­нии которой заложено знание истины. Вывод указы­вает на определенную добродетель, а не на общее доброделание. Молитвы лучше заучиваются деть­ми с помощью пения.

Программой начальной школы предполагается дать сведения: о Боге, об Ангелах, о святых, об иконах, о молитве, крестном знамении, поклонах, благослове­нии, грехе, душе человеческой, совести, говений и испо­веди, двунадесятых праздниках, достойной жизни.

Исключительно бурный рост числа церковно­приходских школ в России, который наблюдался с 1884 года вплоть до революционного переворота, естественно, потребовал и значительного количества богословски образованных учителей. Практикой преподавания Закона Божия в первую очередь за­нимались приходские священники, выпускники се­минарий, диаконы, но специальным определением Священного Синода от 12 января 1889 года допус­калось законоучительствовать и светским лицам. Конечно же, лица эти должны были быть православного исповедания, отмечены благонравием, обла­дать определенным кругом знаний в пределах ут­вержденной программы. Прежде чем приступить к преподаванию Закона Божия, эти лица проходили испытания по духовному ведомству на звание учите­ля или учительницы.

Как же проходили такие испытания (экзаме­ны)? Принимались они педагогическим собранием Правлений духовных семинарий или духовных учи­лищ — на звание учителя. Экзамены на звание учительницы вменялось принимать Советам епар­хиальных женских училищ или Правлениям жен­ских училищ духовного ведомства. В перечислен­ных заведениях назначалась особая экзаменацион­ная комиссия, в которую входил также епархиальный или уездный наблюдатель церковных школ. К ис­пытаниям допускались лица православного испове­дания, мужчины не моложе 17 и женщины не мо­ложе 16 лет. К своему прошению они прилагали: свидетельства о рождении и крещении, о бытии у исповеди и святого причастия, кто кончил светское учебное заведение, предоставлял еще и соответству­ющий документ. Испытание должно было быть совершено не позже как в шестинедельный срок со дня объявления просителю о допущении его к экзаменам. Протоколы испытаний предоставлялись на утверждение епархиальному Архиерею. В про­токоле указывали темы письменных и устных воп­росов, поставленные перед испытуемым, а также со­держание пробного урока, с его оценкой законоучителем. Пробный урок проводился в образцовой школе при семинарии, женском духовном училище, либо в обычной церковно-приходской школе.

Экзамены подразделялись на полные и сокра­щенные. Полные назначались для лиц, не учивших­ся в средних духовных заведениях; сокращенные — для тех, кто имел свидетельство об окончании полно­го курса духовного училища. При полном испыта­нии экзаменуемого предлагалось дать ответы уст­ные и письменные: устные — по Закону Божию и церковно-славянскому языку, письменные — о рус­скому языку и арифметике. Если ответы признава­лись удовлетворительными, тогда испытуемый до­пускался к сдаче письменного экзамена по Закону Божию и церковно-славянскому языку. Остальные предметы, предусмотренные Программой, сдавали устно. На сокращенном испытании предлагалось по одному вопросу из церковно-славянского и русско­го языка и арифметики, на которые испытуемый давал письменные ответы. Позже, в 1892 году, Свя­тейший Синод дополнил это положение требовани­ем о сдаче на сокращенном испытании еще и экза­мена по отечественной истории.

Степень познания испытуемых оценивалась в баллах: 5 — познания отличные, 4 — хорошие, 3 — удовлетворительные, 2 — посредственные, 1 — сла­бые. Чтобы получить свидетельство на звание учи­теля или учительницы, требовалось набрать в общем выводе по всем предметам Программы испытаний не менее трех с половиной баллов.

Что же представляла собой Программа испы­таний? В том виде, как она была составлена Учи­лищным советом при Святейшем Синоде и утвер­ждена последним 21—30 декабря 1890 года, требо­вания в ней выставлялись следующие:

По Закону Божию

Кроме кратких молитвенных воззваний, ука­занных в Начатках христианского учения, испыту­емый должен был знать: утренних молитв — Царю Небесный; Святый Боже; Пресвятая Тро­ица; Отче наш; От сна возстав; Приидите, поклонимся; Помилуй мя, Боже; Святый Ангеле; Пресвятая Владычица моя; Богородице Дево; Спаси, Господи, люди Твоя; Достойно есть; из вечерних молитв — Помилуй нас, Господи; Гос­поди, помилуй нас; Милосердия двери; Боже веч­ный; Господи Боже наш; Благаго Царя; Ангеле Христов; Да воскреснет Бог.

Испытуемый обязан был знать историю Ветхо­го и Нового Завета в объеме программы двух­классных церковно-приходских школ, а также:

  • краткий катехизис по книге «Начатки хри­стианского учения»;
  • учение о Богослужении по книге «Краткое учение о Богослужении Православной Церкви в объеме городских училищ». Автор — протоиерей Д. Соколов;
  • церковную историю по книге протоиерея П. Смирнова «Краткая церковная история».

По церковно-славянскому языку

Испытуемый должен был читать внятно, пра­вильно и раздельно, с точным произношением церковно-славянских букв и с соблюдением ударений и знаков препинания; быть знакомым с славянскими числами. При чтении по-церковно-славянски требо­валось по возможности давать точный перевод на русский язык текста Святого Евангелия, а также проявлять знакомство с наиболее употребительными этимологическими и синтаксическими формами церковно-славянского языка сравнительно с русским (приведены в книге Н. Ильминского «Обучение церковно-славянскому чтению»).

По церковному пению

Испытание по пению было необязательно, но лицо, выдержавшее экзамен по этому учебному пред­мету, получало особое свидетельство, дававшее право преподавать церковное пение в школе. От экзаме­нующегося по церковному пению требовалось зна­ние квадратной и круглой ноты (начертание нот и интервала церковного звукоряда), умение петь по богослужебным певческим книгам, знакомство с пе­нием на гласы малых распевов.

Помимо указанных предметов, испытуемый сда­вал еще экзамены по русскому языку, чистописа­нию, арифметике, отечественной истории, географии. Знание этих предметов сейчас надо сочетать с изменившимися условиями новейшей истории на­шей страны.

Сведения, полученные детьми в школе, помогали им стать полноценными гражданами своей страны.

Сорвав с живых корней страну, бесы подвергли насильственной переделке всю систему народного просвещения. Казенный атеизм насаждался осо­бенно яростно в школах, задевая и дошкольное вос­питание. Обрывались все связи с культурными тра­дициями прошлого, ежели они имели хоть какое-то ’ отношение к Православию. Выковывался «человек новой формации», эрзац-человек.

Но Божия воля неподсудна, бесовские силы пе­ред нею исчезают аки дым. Снова потянулись рус­ские люди к благодатным источникам научения, к спасительному учению Христа. Уже есть школы, где ученики из семей верующих постигают основы нрав­ственной жизни, возрастают духовно. Само собою, ныне, как и встарь, проблема встает та же: необходимо, чтобы подготовку в классах вел не только православ­ный священник, но и православный учитель. Право­славная школа без народного православного учителя, без душепитательной литературы существовать не может. Только в этом единстве и наметится путь ко всеобщему оздоровлению народа. Весьма памятны были педагогические назидания святого и праведно­го Иоанна Кронштадтского; им, в частности, сказано: «Современная школа не дает познания воли Бога Живого, не дает и понимания того, как жить по вере и творить добро, не отвечает ни на основной мировой вопрос о том, что есть истина, ни на насущный жиз­ненный вопрос о том, как жить.

Не количество, а прочность усвоенного важна. Преподавать надо только то, что может быть усвоено, переработано душой, умом и сердцем, а не памятью.

Душа человека по природе проста и все простое легко усвояет себе, обращает в свою жизнь и сущ­ность, а все хитросплетенное отталкивает от себя, как несвойственное ее природе, как безполезный сор».

Православный педагог должен овладеть твор­ческим наследием своих предшественников. А оно у нас совсем не малое. Здесь надо прежде всего иметь в виду труды подвижников педагогической мысли, таких, как Константин Ушинский, Сергей Рачинский с его опытом организации русской конфессиональной школы в селе Татеве Смоленс­кой губернии. Это и педагогические статьи Кон­стантина Победоносцева, положившего жизнь для организации церковно-приходских школ. От Пуш­кина с его мыслями о народном образовании (смот­ри его записку по этому вопросу, поданную Государю Николаю I в 1826 году) к трудам Владимира Даля, ко взглядам на педагогику русских духоносцев — от святителя Филарета Московского, свя­того и праведного Иоанна Кронштадтского до архиепископа Луки Войно-Ясенецкого, до весьма значительных суждений по этому предмету носите­лей русской идеи, таких, как князь Николай Жевахов и Иван Ильин. Все они оставили нам в назида­ние безценные педагогические творения, ныне все еще находящиеся в забвении.

Есть в отечественном педагогическом багаже и труды совсем забытые. Скажем, в каком научном или практическом обиходе была книга профессора П. И. Ковалевского «Национализм и национальное воспитание в России», выдержавшая до революции три издания и последний раз увидевшая свет в Нью- Йорке в 1922 году? Не помнят «Вопросов жизни» великого хирурга Пирогова, кинувшего взгляд на педагогику с православной точки зрения, не читают записок Елены Вороновой, организовавшей в Алуш­те народную школу, не собирают статей о воспитании настоятеля храма Василия Блаженного священника Иоанна Восторгова. А ведь он оставил нам такое замечательное наследство, его труды выходили по­таенно вплоть до расстрела, летом 1918 года.

А где душепитательные книги, составление из творений писателей благочестивых? В старое вре­мя у нас были детские религиозные журналы, изда­ваемые Александрой Ишимовой, Поликсеной Со­ловьевой, имеются в виду журналы «Тропинка» (1906—1912). Позже в Риге (1920-е годы) выхо­дил замечательный журнал того же направления «Перезвоны», литературным редактором в нем был писатель Борис Зайцев, а оформлял издание ученик Сергея Рачинскош художник Н. Богданов-Бельс­кий. Пока все забыто.

Надо вспомнить и поставить на службу школе творческое наследие великих мыслителей русского религиозного возрождения, тогда не придется за­ниматься пересаживанием на русскую почву чуж­дых нам взглядов на воспитание Рудольфа Штей­нера, ныне возобладавших не на шутку. В связи с этим нелишне вспомнить суждение Ивана Алек­сандровича Ильина:

«Все, что воспитывает духовный характер — все хорошо для России, все должно быть принято, твор­чески продумано, утверждено, насаждено и поддер­жано. И обратно: все, что не содействует этой цели, должно быть отвергнуто, хотя бы оно было принято всеми остальными народами». Вот прямо так и ска­зано Иваном Ильиным.

И все же процесс освоения творческого насле­дия православных педагогов начат. Залогом ста­новления этого факта явится и наш сборник, насы­щенный живыми мыслями о православном воспи­тании. «Для меня нет большей радости, как слышать, что дети мои ходят в Истине»,— сказано евангели­стом Иоанном (1 Ин. 1, 4). Вместе с благовестни- ком и мы с вами порадуемся этой же радостью: дети должны ходить в Истине! И они будут ходить, ежели сподобятся просветиться светом Христовым, живительным во все времена.

Молитва перед ученьем

Преблагий Господи! Ниспошли нам благодать Духа Твоего Святаго, дарствующего и укрепляющего душевные наши силы, дабы внимая преподаваемому нам учению, возрасли мы Тебе, нашему Создателю, во славу, родителям же нашим на утешение, Церкви и Отечеству на пользу.

В этой молитве мы называем Господа Бога преблагим, и просим Его, чтобы Он послал нам в помощь благодать, то есть силу Святого Духа. Мы просим благодати Святого Духа потому, что Он, животворящий, дает нам душевные силы (как-то: ум, память, внимание) и укрепляет их; просим этой бла­годати для того, чтобы нам при ее помощи с пользою выслушивать преподаваемое учение.

После этого мы высказываем, для чего учимся, а именно желаем вырасти во славу Создателя, на уте­шение родителям, на пользу Церкви и Отечеству, то есть желаем научиться своими делами Бога про­славлять, родителей утешать, Церкви Христовой и своему Отечеству пользу приносить.

Примечание: Перед учением можно произносить вместо этой молитву «Царю Небесный»…

Кто презирает знание и хвалится невежеством, тот невежда не только словом, но и разумом.

Цветочки с духовного луга

Сколько уподобляются глазам совы, упражняю­щиеся в суетной мудрости! И у совы ночью зрение остро, но помрачается, как скоро воссияет солнце; и у них весьма изощрено разумение для пустых умоз­рений, но омрачено к познанию Истинного Света.

Василий Великий)

Убегай бредней философов, которые не сты­дятся почитать свою душу и душу пса однородны­ми между собою, и говорят о себе, что они были некогда и деревьями и рыбами. А я хотя не скажу, бывали ли они когда рыбами, однако же со всем усилием готов утверждать, что когда они пи­сали это, то были безсмысленнее рыб.

(Св. Василий Великий)

Просвещение приносит благие плоды обще­ству только тогда, когда основанием ему служит вера.

(Святитель Московский Филарет)

Усердно приноси Христу труды юности твоей, и возрадуешься о богатстве безстрастия в старости, ибо собираемое в юности питает и утешает изнемог­ших в старости.

(СвИоанн Лествичник)

Цветочки с духовного луга

Ты называешься отцом детей своих по плоти: будь отец их и по духу…

Тихон Задонский)

Нет никакого высшего искусства, как искусство воспитания. Живописец и ваятель творят только безжизненную фигуру, а мудрый воспитатель со­здает живой образ, смотря на который, радуется Бог и радуются люди.

(Св. Иоанн Златоуст)

Сосуд не теряет своего запаха, дурного или хоро­шего, которым он прежде напитался: таково и вос­питание детей! Поэтому необходимо с детства при­учать их к доброму.

(Св. Димитрий Ростовский)

Раздраженный наставник не наставляет, а раз­дражает.

(Святитель Московский Филарет)

Как вы будете держать детей своих в порядке, когда сами ведете безпорядочную жизнь?

Василий Великий)

Свет одного научного образования без света Христовой истины — все равно, что свет луны без солнца, свет холодный и безжизненный, свет чуждый и заимствованный; он будет только скользить по поверхности души, как скользит свет луны по скале, не проникая внутрь ея,— никогда не в состоянии будет согреть, оживить и возбудить сердце наше к трудам и подвигам, скорбям и лишениям.

Напрасно душа, коснеющая в отчуждении от Бога, источника жизни и начала добра, напрасно мечтает, что она развивается, возвышается, растет и идет впе­ред: а в ней развивается только дух самолюбия, она возвышается только гордостию, растет только в зле, идет вперед, но путем суеты, ведущим в погибель.

Безполезны все наши познания, когда мы при них Иисуса Христа не знаем.

Что пользы для корабля от мачты, кормщика, матросов, парусов и якоря, если нет ветра? Что пользы и в красноречии, остроумии, познаниях, образован­ности, разуме, если нет в душе Духа Святаго?

Идти путем, который ведет к Богу, и тем же путем будешь приближаться к премудрости. Путь же к Богу известен благочестивое размышление, молитва, вера.

Святитель Московский Филарет (Дроздов)

Не так стоите в храме

Некоторые в темном ощущении познают важ­ность алтарей и, по-видимому, не чуждаются дома Божия, но не разумеют ни того, как должно в него входить, ни того, как обращаться в нем. Поставив тело в храме, уверяют себя, что уже пребывают с Богом, но находящиеся в сем положении не более иногда принадлежат дому Божию, как — если по­зволено так изъясниться — истуканы, украшающие только наружность его. Служат Богу, как рабы, не столько для того, чтобы совершить волю Его, сколь­ко для того, чтобы уклониться от гнева Его.

Святитель Филарет (Дроздов — Сочинения Филарета, митрополита Московского. Слова и речи. т. I. М., 1873, с. 199-200

Об очищении ума

«Разум невозделанный и долгим временем нео­чищенный есть разум неразумный, неправый и не­истинный разум. В разуме бывает различие, как и во всех внешних вещах: бывает разум совершенный, духовный, бывает разум и весьма грубый, плотский. Кто не позаботится самолично пройти тесным пу­тем евангельским и будет иметь небрежение об очи­щении ума, тот слеп душой, хотя и всю внешнюю мудрость изучил. Он держится только буквы уби­вающей, а оживляющего духа не принимает. Ум, будучи очищен и просвещен, может разуметь все внешнее и внутреннее, ибо он духовен…»

Святитель Димитрий Ростовский

Михаил Ломоносов

Об узаконениях для гимназистов

§75. Каждому гимназисту при поступлении в Гимназию должен быть вручен напечатанный лист, где изложены гимназические узаконения, такой же лист должен иметься в каждом классе для общего сведения, а также должен быть вывешен на стене в каждой комнате гимназистов и в зале, чтобы они не могли отговариваться неведением. Кроме десяти заповедей и церковных заповедей, эти узаконения состоят в следующем.

§76. При наблюдении заповедей Божиих в десятисловии и заповедей церковных, коими обеими любви к Богу и ближнему и началам премудрости страха Господня научаемся, следует первая гимнази­стов должность, чтобы к наукам простирать крайнее прилежание и никакой другой склонности не вни­мать и не дать в уме так усилиться, чтобы рачение к учению урон или малое ослабление потерпело.

§ 77. Учителям оказывать себя весьма вежли­во и уклонно, не упрямиться и ни в чем с ними не спорить, а особливо не досаждать грубыми словами, помня, сколько их за наставление почитать должны.

§78. Отбегать от ссор междоусобных, а особливо от безчестных браней и от драк, не попрекать другого природными недостатками и не злобствовать.

§79. Весьма беречься, чтобы меж товарищами своими не смущать и не производить ссор и шуму.

§80. Не мешать другим в ученье криком, играньем, стуком, шумом или каким другим образом, чем рассуждение и память в безпорядок приведены быть могут.

§81. Гордостию и грубостию никого не огор­чать, но больше учтивостью и снисходительством привлекать к своему люблению.

§82. Пустых слов, подлых и соромских в раз­говоре остерегаться, зная, что довольно есть материи говорить о школьном учении и примечания о досто­памятных вещах и приключениях.

§83. Остерегаться самохвальства, хвастовства, а паче всего лганья, которое часто служит к закрытию злых дел.

§84. Когда кто другого изобидит и за то нака­зан будет, а после снова тому же сделает обиду, показав знак неправедного мстительства, тот двой­ному наказанию подвержен.

§ 85. Хотя взаимная приязнь гимназистов по­хвальна и один то изъяснит, чего другой не разу­меет, свободно может, однако, когда задана будет школьная экзерциция от учителя или экзаменато­ра для того, чтобы знать в успехах каждого разность, тогда никто друг другу помогать не должен. Равно как и в то время, когда по спросу учительскому говорит кто свой урок наизусть и не знает твердо, близ его сидящий товарищ не
должен ему тихонько подшептывать и тем помогать его лености. Такой помощник равному наказанию с незнающим подвержен.

§86. Чистоту наблюдать должно не токмо в делах безпорочных, но и при столе, в содержании книг, постели и платьях. Кто внешним видом ведет себя гадко, тот показывает не токмо свою леность, но и подлые нравы.

§87. В церкви и в зале на молитве, также и у стола за кушаньем ничего не разговаривать и от­нюдь не шуметь, но быть тихим и внимать прилежно пению и чтению.

§ 88. Без инспекторского позволения из гимна­зии никуда не выходить и по отпуске приходить на показанный срок точно.

§89. Леность всего вреднее учащимся; того ради всячески должно преодолевать оную послуша­нием, воздержанием, бдением, терпением.

§90. Весьма должно блюстись лакомства и гулянья и больше удаляться от неприличного и ху­дого сообщества, которое подать скоро может повод к бездельному и праздному житью, прогуливать шко­лы, не исправлять заданного уроку и, словом, терять золотое младых лет время без приобретения той пользы, которая зрелым и престарелым летам боль­шую приятность и веселие принести может чрез на­уки, нежели в юношестве игры и праздность.

Марта 24 дня — мая 21 дня 1758 г.

«Проект регламента Академической гимназии» со­ставлен М. В. Ломоносовым (1711—1765) в мае 1758 года. Параграфы 76—90 сохранились в рукописном ори­гинале (СПб. Архив АН, ф. 20, on. I, л. 283—284). По мнению педагогов:

«Для глубокого усвоения учебного материала Ло­моносов считал полезным систематические упражне­ния. Он выделял школьные и домашние занятия. Школь­ные упражнения заключались в выполнении гимназиче­ских заданий учителя. Раз в полгода для старших классов назначались публичные упражнения, «где неко­торые школьники» произносили «речь своего сочине­ния». Домашние упражнения также задавались учите­лем, но Ломоносов считал целесообразным «позволять ученикам упражнения по своей охоте». Упражнения давали возможность выяснить склонности, способности, прилежание каждого гимназиста» (См.: М. В. Ломоно­сов. О воспитании и образовании. Составитель сбор­ника Т. С. Буторина. М. 1991, с. 320—321).

Александр Пушкин

О народном воспитании

Последние происшествия (имеется в виду Де­кабрьское восстание.— Ред.) обнаружили много печальных истин. Недостаток просвещения и нрав­ственности вовлек многих молодых людей в пре­ступные заблуждения. Политические изменения, вы­нужденные у других народов силою обстоятельств и долговременным приготовлением, вдруг сделались у нас предметом замыслов и злонамеренных уси­лий. Лет 15 тому назад молодые люди занимались только военною службою, старались отличаться од­ною светской образованностию или шалостями; литература (в то время столь свободная) не имела никакого направления, воспитание ни в чем не от­клонялось от первоначальных начертаний. 10 лет спустя мы увидели либеральные идеи необходимой вывеской хорошего воспитания, разговор исключи­тельно политический; литературу (подавленную са­мой своенравною цензурою), превратившуюся в рукописные пасквили на Правительство и возмути­тельные песни; наконец, и тайные общества, загово­ры, замыслы более или менее кровавые и безумные.

Ясно, что походам 1813 и 1814 года, пребыва­нию наших войск во Франции и Германии должно приписать сие влияние на дух и нравы того поко­ления, коего несчастные представители погибли в наших глазах; должно надеяться, что люди, разде­лявшие образ мыслей заговорщиков, образумились, что, с одной стороны, они увидели ничтожность сво­их замыслов и средств, с другой — необъятную силу Правительства, основанную на силе вещей. Ве­роятно, братья, друзья, товарищи погибших успоко­ятся временем и размышлением, поймут необходи­мость и простят оной в душе своей. Но надлежит защитить новое, возрастающее поколение, еще не наученное никаким опытом и которое скоро явится на поприще жизни со всею пылкостию первой мо­лодости, со всем ее восторгом и готовностию прини­мать всякие впечатления.

Не одно влияние чужеземного идеологизма пагубно для нашего Отечества; воспитание, или луч­ше сказать, отсутствие воспитания есть корень вся­кого зла. Не просвещению, сказано в Высочайшем манифесте от 13-го июля 1826 года, но праздности ума, более вредной, чем праздность телесных сил, недостатку твердых познаний должно приписать сие своевольство мыслей, источник буйных страстей, сию пагубную роскошь полупознаний, сей порыв в меч­тательные крайности, коих начало есть порча нравов, а конец — погибель. Скажем более: одно просве­щение в состоянии удержать новые безумства, но­вые общественные бедствия.

Чины сделались страстию русского народа. Того хотел Петр Великий, того требовало тогдашнее со­стояние России. В других землях молодой человек кончает круг учения около 25 лет; у нас он торопит­ся вступить как можно ранее в службу, ибо ему необходимо 30-ти лет быть полковником или кол­лежским советником. Он входит в свет безо всяких основательных познаний, без всяких положительных правил: всякая мысль для него нова, всякая новость имеет на него влияние. Он не в состоянии ни пове­рять, ни возражать; он становится слепым привер­женцем или жалким повторителем первого товари­ща, который захочет оказать над ним свое превос­ходство или сделать из него свое орудие.

Конечно, уничтожение чинов (по крайней мере, гражданских) представляет великие выгоды; но сия мера влечет за собою и безпорядки безчисленные, как вообще всякое изменение постановлений, освящен­ных временем и привычкою. Можно, по крайней мере, извлечь некоторую пользу из самого злоупотреб­ления и представить чины целию и достоянием про­свещения; должно увлечь все юношество в обще­ственные заведения, подчиненные надзору Прави­тельства; должно его там удержать, дать ему время перекипеть, обогатиться познаниями, созреть в тиши­не училищ, а не в шумной праздности казарм.

В России домашнее воспитание есть самое не­достаточное, самое безнравственное: ребенок окру­жен одними холопями, видит одни гнусные примеры, своевольничает, не получает никаких понятий о справедливости, о взаимных отношениях людей, об истинной чести. Воспитание его ограничивается изучением двух или трех иностранных языков и начальным основанием всех наук, преподаваемых каким-нибудь нанятым учителем. Воспитание в ча­стных пансионах не многим лучше, здесь и там оно кончается на 16-летнем возрасте воспитанника. Нечего колебаться; во что бы то ни стало должно подавить воспитание частное.

Надлежит всеми средствами умножить невыго­ды, сопряженные с оным (например, прибавить годы унтер-офицерства и первых гражданских чинов).

Уничтожить экзамены. Покойный Император, удостоверясь в ничтожестве ему предшествовавшего поколения, желал открыть дорогу просвещенному юношеству и задержать как-нибудь стариков, зако­ренелых в безнравствии и невежестве. Отселе указ об экзаменах, мера слишком демократическая и оши­бочная, ибо она нанесла последний удар дворянско­му просвещению и гражданской администрации, вытеснив все новое поколение в военную службу. А так как в России все продажно, то и экзамен сделался новой отраслию промышленности для про­фессоров. Он походит на плохую таможенную зас­таву, в которую старые инвалиды пропускают за деньги тех, которые не умели проехать стороною. Итак (с такого-то году), молодой человек, не воспи­танный в государственном училище, вступая в службу, не получает вперед никаких выгод и не имеет права требовать экзамена.

Уничтожение экзаменов произведет большую радость в старых титулярных и коллежских советни­ках, что и будет хорошим противудействием ропоту родителей, почитающих своих детей обиженными.

Что касается до воспитания заграничного, то запрещать его нет никакой надобности. Довольно будет опутать его одними невыгодами, сопряженными с воспитанием домашним, ибо, 1-е, весьма немногие станут пользоваться сим позволением; 2-е, воспита­ние иностранных университетов, несмотря на все свои неудобства, не в пример для нас менее вредно воспитания патриархального. Мы видим, что Н. Тургенев, воспитывавшийся в Геттингенском уни­верситете, несмотря на свой политический фанатизм, отличался посреди буйных своих сообщников нрав­ственности) и умеренности) — следствием просве­щения истинного и положительных познаний. Та­ким образом, уничтожив или, по крайней мере, силь­но затруднив воспитание частное, правительству легко будет заняться улучшением воспитания обществен­ного.

Ланкастерские школы входят у нас в систему военного образования и, следовательно, состоят в самом лучшем порядке.

Кадетские корпуса, рассадник офицеров русской армии, требуют физического преобразования, боль­шого присмотра за нравами, кои находятся в самом гнусном запущении. Для сего нужна полиция, со­ставленная из лучших воспитанников; доносы дру­гих должны быть оставлены без исследования и даже подвергаться наказанию; чрез сию полицию должны будут доходить и жалобы до начальства. Должно обратить строгое внимание на рукописи, ходящие между воспитанниками. За найденную по­хабную рукопись положить тягчайшее наказание; за возмутительную — исключение из училища, но без дальнейшего гонения по службе; наказывать юношу или взрослого человека за вину отрока есть дело ужасное и, к несчастию, слишком у нас обыкно­венное.

Уничтожение телесных наказаний необходимо. Надлежит заранее внушить воспитанникам правила чести и человеколюбия; не должно забывать, что они будут иметь право розги и палки над солдатом; слишком жестокое воспитание делает из них палачей, а не начальников.

В гимназиях, лицеях и пансионах при универ­ситетах должно будет продлить, по крайней мере, 3-мя годами круг обыкновенный учения, по мере того повышения в чины, даваемые при выпуске.

Преобразование семинарий, рассадника нашего духовенства, как дело высшей государственной важ­ности, требует полного особенного рассмотрения.

Предметы учения в первые годы не требуют значительной перемены. Кажется, однако ж, что языки слишком много занимают времени. К чему, например, 6-летнее изучение французского язьжа, когда навык света и без того слишком уже достато­чен? К чему латинский или греческий? Позво­лительная ли роскошь там, где чувствителен недо­статок необходимого?

Во всех почти училищах дети занимаются лите­ратурою, составляют общества, даже печатают свои сочинения в светских журналах. Все это отвлекает от учения, приучает детей к мелочным успехам и ограничивает идеи, уже и без того слишком у нас ограниченные.

Высшие политические науки займут окончатель­ные годы. Преподавание прав, политическая эконо­мия по новейшей системе Сея и Сисмонди, стати­стика, история.

История в первые годы учения должна бьггь голым хронологическим рассказом происшествий, безо всяких нравственных или политических рассуждений. К чему давать младенствующим умам направ­ление одностороннее, всегда непрочное? Но в окон­чательном курсе преподавание истории (особенно новейшей) должно будет совершенно измениться. Можно будет с хладнокровием показать разницу духа народов, источника нужд и требований госу­дарственных; не хитрить, не искажать республи­канских рассуждений, не позорить убийства Кесаря, превознесенного 2000 лет, но представить Брута защитником и мстителем коренных постановлений отечества, а Кесаря честолюбивым возмутителем. Вообще не должно, чтоб республиканские идеи изу­мили воспитанников при вступлении в свет и имели для них прелесть новизны.

Историю русскую должно будет преподавать по Карамзину. «История государства Российского» есть не только произведение великого писателя, но и подвиг честного человека. Россия слишком мало известна русским; сверх ее истории, ее статистика, ее законодательство требуют особенных кафедр. Изу­чение России должно будет преимущественно за­нять в окончательные годы умы молодых дворян, готовящихся служить Отечеству верою и правдою, имея целию искренно и усердно соединиться с Правительством в великом подвиге улучшения госу­дарственных постановлений, а не препятствовать ему, безумно упорствуя в тайном недоброжелательстве.

Сам от себя я бы никогда не осмелился пред­ставить на рассмотрение Правительства столь недо­статочные замечания о предмете столь важном, одно желание усер­дием и искренностию оправдать Высочайшие мило­сти, мною не заслуженные, понудило меня исполнить вверенное мне препоручение. Ободренный первым вниманием Государя императора, всеподданнейше прошу Его Величество дозволить мне повергнуть пред ним мысли касательно предметов, более мне близких и знакомых.

15 ноября 1826

Текст «Записки» взят из академического Полно­го собрания сочинений А. С. Пушкина, т. 11, 1949, с. 43-47.

«В последние годы своей жизни, проникнутый жи­вым и теплым религиозным чувством, Пушкин прилеж­но изучил повествование Четьи-Минеи и переложил на простой язык, доступный всякому, повествование о жи­тии преподобного Саввы игумена. Участвовал в состав­лении исторического Словаря о Святых, прославленных в Российской Церкви, который предпринят был одним из бывших лицейских воспитанников, и отдал об этой книге отчет в «Современнике», здесь он удивляется людям, часто не имеющим понятия о жизни того Свя­того, имя которого носят от купели до могилы. Нахо­дил наслаждение в чтении Евангелия и многие места заучивал наизусть. Живо помнил молитву, произноси­мую в дни Великого Поста, и благоговейное сочувствие к ней выразил в стихотворении «    » («Отцы-пустынники и жены непорочны…»).

Важнейшие события в жизни Пушкина, по соб­ственному его признанию, совпадали с днем Вознесения Господня, в который он и родился (26 мая 1799 года), и поэт имел намерение выстроить в селе Михайловском церковь во имя Вознесения Господня, хотя ранняя смерть не позволила ему осуществить этого благого намере­ния».

(Владимир Новаковский. Биографические рассказы. Александр Сергеевич Пушкин. СПб., 1863, с. 54—55).

Записка «О народном воспитании» подана Алек­сандром Сергеевичем Пушкиным Императору Николаю I осенью 1826 года. Документ обдумывался тщательно, об этом говорят многочисленные черновые наброски и варианты, оставленные поэтом. Стержневая мысль, про­низывающая тексты,— преимущество государственно­го воспитания отроков и юношей над частной школой, неприятие иноземных систем обучения. Придерживаясь национального мировоззрения, зрелый Пушкин проявля­ет себя как «свободный консерватор» и в вопросах народного просвещения, почерпающего силы в религиозном источнике. Впрочем, и свой дальнейший творческий путь Гений русского слога устремил к воцерковлению и сми­рению о Господе.

Константин Победоносцев. Народное просвещение

I. Когда рассуждение отделилось от жизни, оно становится искусственным, формальным и вследствие того мертвым. К предмету подходят и вопросы ре­шаются с точки зрения общих положений и начал, на веру принятых: скользят по поверхности, не углубляясь внутрь предмета и не всматриваясь в явления дей­ствительной жизни, даже отказываясь всматриваться в них. Таких общих начал и положений расплоди­лось у нас множество, особливо с конца прошлого столетия — они заполонили нашу жизнь, совсем от­решили от жизни наше законодательство и самую науку ставят нередко в противоположность с жизнью и ее явлениями. Вслед за доктринерами науки, дохо­дящими до фанатизма в своем доктринерстве, и за школьными адептами натверженных учений идет стадным обычаем толпа интеллигенции. Общие по­ложения приобретают значение непререкаемой акси­омы, борьба с коею становится крайне тягостна, иног­да совсем невозможна. Трудно исчислить и взвесить, сколько ломки произвели эти аксиомы в законода­тельстве, как опутали они по рукам и по ногам живой организм народного быта искусственными, силою навязанными формами! Впереди этого движения пошла Франция: она ввела в моду нивелировку быта народного посредством общих начал, выведенных из отвлеченной теории. За нею потянулись все — даже государства, соединяющие в себе безконечное разно­образие условий быта, племенного состава, простран­ства и климата. Сколько пострадало от того и наше Отечество — не перечтешь.

Вот, например, слова, натверженные до пресы­щения у нас и повсюду: даровое обучение, обяза­тельное обучение, ограничение работы малолетних обязательным школьным возрастом… Нет спора, что ученье свет, а неученье — тьма; но в применении этого правила необходимо знать меру и руковод­ствоваться здравым смыслом, а главное — не наси­ловать ту самую свободу, о которой столько твердят и которую так решительно нарушают наши законода­тели. Повторяя на все лады пошлое изречение, что школьный учитель победил под Садовою, мы разво­дим по казенному лекалу школу и школьного учителя, пригибая под него потребности быта детей и роди­телей, и самую природу и климат. Мы знать не хотим, что школа (как показывает опыт) становится одной обманчивой формой, если не вросла самыми корнями своими в народ, не соответствует его потреб­ностям, не сходится с экономией его быта. Только та школа прочна в народе, которая люба ему, кото­рой просветительное значение видит он и ощущает; противна ему та школа, в которую пихают его наси­лием, под угрозой еще наказания, устраивая самую школу не по народному вкусу и потребности, а по фантазии доктринеров школ. Тогда дело становит­ся механическим: школа уподобляется канцелярии, со всею тяготою канцелярского производства. За­конодатель доволен, когда заведено и расположено по намеченным пунктам известное число однооб­разных помещений с надписью школа. И на эти заведения собираются деньги — и уже грозят за­гонять в них под страхом штрафа; и учреждаются с великими издержками наблюдатели за тем, чтобы родители, и бедные, и рабочие люди, высылали детей своих в школу со школьного возраста… Но, кажется, все государства далеко перешли уже черту, за кото­рою школьное ученье показывает в народном быте оборотную свою сторону. Школа формальная уже развивается всюду за счет той действительной, вос­питательной школы, которой должна служить для каждого сама жизнь в обстановке семейного, профессионального и общественного быта.

Сколько наделало вреда смешение понятия о знании с понятием об уме! Увлекшись мечта­тельной задачей всеобщего просвещения, мы назва­ли просвещением известную сумму знаний, предпо­ложив, что она приобретается прохождением школь­ной программы, искусственно скомпонованной кабинетными педагогами. Устроив таким образом школу, мы отрезали ее от жизни и задумали насиль­ственно загонять в нее детей для того, чтобы под­вергать их процессу умственного развития, по нашей программе. Но мы забыли или не хотели сознать, что масса детей, которых мы просвещаем, должна жить насущным хлебом, для приобретения коего требуется не сумма голых знаний, коими программы наши напичканы, а умение
делать известное дело, и что от этого умения мы можем отбить их искусственно, на воображаемом знании, построенном школой. Таковы и бывают последствия школы, мудрено устроенной, и вот причина, почему народ не любит такой школы, не видя в ней толку.

Понятие «народное» о школе есть истинное по­нятие, но, к несчастью, его перемудрили повсюду в устройстве новой школы. По народному понятию, школа учит читать, писать и считать, но в нераздель­ной связи с этим учит знать Бога и любить Его и бояться, любить Отечество, почитать родителей. Вот сумма знаний, умений и ощущений, которые в сово­купности своей образуют в человеке совесть и дают ему нравственную силу, необходимую для того, что­бы сохранить равновесие в жизни и выдерживать борьбу с дурными побуждениями природы, с дурны­ми внушениями и соблазнами мысли.

Плохо дело, когда школа отрывает ребенка от сре­ды его, в которой он привыкает к делу своего зва­ния — упражнением с юных лет и примером, приоб­ретая безсознательно искусство и вкус в работе. Кто готовится быть кандидатом или магистром, тому необ­ходимо начинать учение в известный срок и прохо­дить последовательно известный ряд наук; но масса детей готовится к труду ручному и ремесленному. Для такого труда необходимо приготовление физическое с раннего возраста. Закрывать путь к этому приготовле­нию, чтобы не потерять времени для школьных целей, значит затруднять способы к жизни массе людей, бьющихся в жизни из-за насущного хлеба, и стеснять посреди семьи естественное развитие экономических сил ее, составляющих в совокупности капитал обще­ственного благосостояния. Моряк воспитывается для морского дела, с детства вырастая на воде; рудокоп привыкает к своему делу и приучает к нему свои лег­кие — не иначе, как опускаясь с юных лет в подземные мины. Тем более земледелец привыкает к своему труду и получает любовь к нему, когда с детства живет, не отрываясь от природы, возле домашней скотины, возле сохи и плуга, возле поля и луга.

А мы все препираемся о курсе для народной школы, о курсе обязательном, с коим будто бы соеди­няется полное развитие. Иной хочет вместить в него энциклопедию знаний под диким названием «Родиноведение»; иной настаивает на необходимости поселянину знать физику, химию, сельское хозяйство, медици­ну; иной требует энциклопедию политических наук и правоведение… Но мало кто думает, что, отрывая детей от домашнего очага на школьную скамью с такими мудреными целями, мы лишаем родителей и семью рабочей силы, которая необходима для поддержания домашнего хозяйства, а детей развращаем, наводя на них мираж мнимого или фальшивого и отрешенного от жизни знания, подвергая их соблазну мелькающих перед глазами образов суеты и тщеславия.

Новейшая школа народных просветителей предлагает одно средство, один рецепт для блага человечества: войну с предрассудками и невеже­ством массы народной. Все бедствия человечества, по мнению писателей этой школы, происходили оттого, что в массе народной держались слишком упорно в течение веков некоторые безотчетные ощущения и мнения, которые необходимо во что бы то ни стало разрушить, вырвать с корнем. К таким вредным ощущениям и мнениям они относят все, что нельзя доказать, что не оправдывается ло­гикой. Когда бы,— так рассуждают эти филосо­фы,— все люди могли привести в движение свою умственную силу, развить свое мышление и им руководствовались бы вместо того, чтобы думать, чувствовать и жить по мнениям, принятым на веру, тогда начался бы золотой век для человечества. В одно поколение человечество подвинулось бы так, как доныне не подвигалось и в течение нескольких столетий. Когда бы хоть на один градус поднялся уровень мыслительной силы в массе, от этого про­изошли бы последствия неисчислимые. У всех почти есть какой-нибудь один силлогизм, который слага­ется в голове по непосредственному впечатлению с первых лет юности. Если бы к этому запасу приба­вился у всех еще другой силлогизм, и мысль у каж­дого стала бы способна связать оба в одну цепь мышления, от этого одного изменился бы вид все­ленной, преобразовалась бы судьба всего челове­чества. Вот цель, к которой хотят вести нас, вот задача просвещения и прогресса, которую ставят новые философы 19-му столетию.

Кажется, как спорить против этого? А между тем у предполагаемой задачи есть и другая сторона, оборотная и темная, которую обыкновенно упускают из виду.

Есть в человечестве натуральная, земляная сила инерции, имеющая великое значение. Ею, как судно балластом, держится человечество в судьбах своей истории — и сила эта столь необходима, что без нее поступательное движение вперед становится невоз­можным. Сила эта, которую близорукие мыслители новой школы безразлично смешивают с невеже­ством и глупостью, безусловно, необходима для бла­госостояния общества. Разрушить ее — значило бы лишить общество той устойчивости, без которой негде найти и точку опоры для дальнейшего движе­ния. В пренебрежении или забвении этой силы — вот в чем главный порок новейшего прогресса.

Что такое предрассудок?

Предрассудок, говорят, есть мнение, не имеющее разумного основания, не допускающее логической аргументации; все такие мнения предполагается искоренить; каким способом? — возбудить в каждом  человеке мыслительную деятельность и поставить мнение у каждого человека в зависимость от логического вывода. Прекрасно, но прекрасно лишь в отвлеченной теории. В действительной жизни мы видим, что в большей части случаев невозможно довериться действию одной способности логического мышления в человеке; что во всяком деле жизни действительной мы более полагаемся на человека, который держится упорно и безотчетно мнений, не­посредственно принятых и удовлетворяющих инстин­ктам и потребностям природы, нежели на того, кто способен изменять свои мнения по выводам своей логики, которые в данную минуту представляются ему неоспоримым гласом разума. В таком расположении человеку легко сделаться послушным рабом всякого рассуждения, на которое он не умеет в данную минуту ответить, сдаваться ли безусловно, со всем сво­им мировоззрением, на всякий новый прием логичес­кой аргументации по какому угодно предмету. Он становится беззащитен против всякой теории, против всякого вывода, если не обладает сам таким арсена­лом логического оружия, каким располагает в данную минуту противник его. Стоит только признать силло­гизм высшим, безусловным мерилом истины,— и жизнь действительная попадет в рабство к отвлечен­ной формуле рассудочного мышления, ум со здравым смыслом должен будет покориться пустоте и глупос­ти, владеющей орудием формулы, и искусство, испы­танное жизнью, должно будет смолкнуть перед рассуждением первого попавшегося юноши, знако­мого с азбукой формального рассуждения. Можно себе представить, что сталось бы с массою, если б удалось наконец нашим реформаторам привить к массе веру в безусловное, руководительное значение логи­ческой формулы мышления. В массе исчезло бы то драгоценное свойство устойчивости, с помощью коего общество успевало до сих пор держаться на твердомосновании.

Притом, справедливо ли признать, что упорство в мнении, на веру принятом, состоит необходимо и все­гда в противоречии с логикой, что так называемый предрассудок означает всегда тупость или недеятельность мышления? Нет, несправедливо. Если человек склонен сдаться со своим мнением и верованием на доказательную аргументацию логики, это совсем еще не означает, что он логичнее, последовательнее того, кто, не уступая аргументации, упорно держится в своем мнении. Напротив того, приверженность про­стого человека к принятому на веру мнению происхо­дит, хотя большей частью и безсознательно для него самого, от инстинктивного, но в высшей степени ло­гического побуждения. Простой человек инстинк­тивно чувствует, что с переменою одного мнения об одном предмете, которую хотят произвести в нем по­средством неотразимой, по-видимому, аргументации, соединяется перемена в целой цепи воззрений его на мир и на жизнь, в которых он не отдает себе отчета, но которые неразрывно связаны со всем его мышле­нием и бытом и составляют духовную жизнь его. Эту-то цепь и стремится разорвать по звеньям лука­вая диалектика современных просветителей и, к не­счастью, легко иногда успевает. Но простой человек со здравым смыслом чувствует, что, уступив безза­щитно в одном первому нападению логической аргу­ментации, он поступился бы всем, а целым миром своего духовного представления он не может посту­питься из-за того только, что не в состоянии логичес­ки опровергнуть аргументацию, направленную против одного из фактов этого мира. Напрасно лукавый совопросник стал бы стыдить такого простого человека и уличать его в глупости: в этом
простой человек совсем не глуп, а разумнее своего противника: он не умеет еще осмыслить во всей  совокупности явления и факты своего духовного мира, и не располагает диалектическим искусством своего противника, но, упираясь на своем, тем самым показывает, что дорожит своим мнением, бережет его и ценит истину убеждения — не в форме рассудочного выражения, а во всей ее целости.

А так хотят нынче просвещать простого человека. Про все подобные приемы просвещения можно ска­зать, что они — от лукавого.Ночью, когда люди спятили впросонках безсильны, приходит лукавый и поти­хоньку под видом доброго и благонамеренного человека сеет свои плевелы. И совсем не нужно для этого быть ни умным, ни ученым человеком — нужно быть только лукавым. Требуется ли много ума, например, чтобы подойти в удобную минуту к простому человеку и пустить в него смуту: «Что ты молишься своему Николе? Разве видал когда-нибудь, чтобы Никола помогал тому, кто ему молится?» Или подольститься к девушке в простой семье с такой речью: «Кто тебе докажет, что доля твоя — всегда зависеть от других и быть рабою мужчины? Разум говорит тебе, что ты равна ему во всем и на все решительно одинаково с ним имеешь право». Или прокрасться между родите­лями и юношей-сыном с такой речью: «По какой логике обязан ты повиноваться родителям? Кто тебе велел уважать их, когда они по твоему разумению того не стоят? Что, как не случайное явление природы связь твоя с ними и разве ты не свободный человек, прежде всего равный всем и каждому?» С такими речами и множеством подобных бродит уже лукавый между простыми и малыми в близких и дальних местах земли нашей, отбивает от стада овец и велит звать себя учителем,и уводит и выгоняет в пустыню…

Константин Петрович Победоносцев 1907) — выдающийся правовед, государственник и пуб­лицист; с 1880 по 1905 год — обер-прокурор Святейшего Синода. К. П. Победоносцев всецело поддерживал уч­реждение церковно-приходских школ в селе. Статья «Народное просвещение» впервые опубликована в «Мос­ковском сборнике» (1896).

 О преподавании Закона Божия

Всякая школа считает себя вправе слыть шко­лою религиозного обучения, когда в числе предме­тов значится на первом месте Закон Божий. Но что означает преподавание Закона Божия? Мало, бедно, если это значит только учебная Священная история и вопросы и ответы на память из Катехи­зиса. Учить Закону Божию должно бы значить: учить живой вере. Мало учить только, жил и учил и умер и воскрес Господь Иисус: надо детям ощутить, что нельзя им жить без Господа Иисуса, что слова Его и речи должны перейти в их жизнь и в их природу; чтобы они поняли и ощутили, что значит носить имя Христово, быть христианином, что значит ходить пред Богом, хранить правду в душе и страх Божий, то есть хранить чистоту свою пред Богом. И тот, кто учит их, должен помнить, что дети смотрят в глаза ему и не только слушают речи его и уроки, но ищут в нем видеть христианина, хранящего и творящего правду…

Таков идеал. Но когда мы обращаемся к дей­ствительности, видим перед собою учебники с прибав­кою учебных пособий, видим программы с номенкла­турою предметов и с разделением курсов по классам. На первом плане — Священная история Ветхого и Нового Завета, причем с первого года в последующие года повторяется расписание тех же самых предметов с предполагаемым только расширением раз уже преподанного, причем святое Евангелие входит в состав Священной истории и разбивается на «уроки» и на множество вопросов, которые экзаменатор будет пред­лагать «испытуемым» детям и которыми многих из них будет приводить в смущение и слезы.

Никакую веру невозможно отделить от культа, соединенного с верою, то есть от Богослужения, и в особенности от нашего православного Богослуже­ния. Здесь верование, облекаясь в слова, образы и звуки, оживляет и возвышает сердечное чувство и правду его освещает красотою. Отрешенное от Бого­служения преподавание Закона Божия отрешается от Церкви. Но где оно неразрывно связано с Цер­ковью, где дети, участвуя в чтении и пении церков­ном, привыкают жить в Церкви ее жизнью и пони­мать и чувствовать глубину и красоту церковного обряда, там только преподавание Закона Божия приобретает желаемую полноту.

Однако и там, где оно отрешено от Церкви, про­грамма Закона Божия заключает в себе учение о Богослужении, разбитое также на множество воп­росов. Такое учение мертво само по себе, и в дет­ских умах и в устах преподавателя становится для детей несносным мучением, когда им предлагают вопросы о подробностях церковных сосудов и об­лачений, совершения таинств и разных церковных чиноположений…

Печатается по: К. П. Победоносцев. Сочинения. СПб., 1996. С. 492—493.

Владимир Даль

Письмо к издателю (А. И. Кошелеву)

Гостинец ваш захватил меня врасплох; я не ждал его, не готовился к нему, занят теперь другим, вовсе не расположен писать статейки, а между тем не идет отмалчиваться от радушного привета, тем более, коли сочувствуешь делу и от желания добра хотелось бы высказаться: мог бы я еще назваться отставным и отжившим, да пристыдил С. Т. Аксаков. Посвятив ныне весь досуг свой обработке «Великорусского словаря», до окончания коего, конечно, не доживу, я уже несколько лет уклонялся от печатной беседы; примите же посланьице это, не как статью или со­чинение, а как простой отголосок через дол, через лес, отголосок Нижегородца на клич Москвичей.

Писатель, который пишет вам это моею рукою, не высоко ценит все мелочи свои в художественном отношении; он думает, что они в свое время были замечены едва ли не по одежде и направлению своему, направлению, может быть, довольно близкому к тому, коему посвящается «Русская беседа». В противуборстве западному приливу и волнению, кажется, не может быть иного смысла, как требование, во- первых, принимать образованность и просвещение в добром направлении его, а не в дурном (можно быть умным и ученым негодяем), и во-вторых, при­нимать его не безсознательно, а применяя и приуро­чивая к своей почве, следовательно, отвергая или изменяя все то, что нам негоже, что не может быть приурочено. Если мнение это в скороговорке выс­кажется как-нибудь порезче, то может подать повод потешнику напустить на себя дурь, придраться к одному слову, прикинуться немогузнайкой и уверять, что все это безсмыслица.

Речь о просвещении. Спор о пользе или вреде его, хотя некогда Академии и вызывали на решение такого странного вопроса и сулили за это награды, спор этот может вертеться на одном только недора­зумении, на различном понятии и значении слова просвещение. Оно может служить средством к доб­ру и ко злу; в последнем случае оно, без всякого сомнения, вредно; могут быть также отрасли просве­щения, кои, при известных обстоятельствах, наклон­ностях и влиянии, делаются опасными; могут быть другие, кои должно распространять, а тем более применять к делу, не в том виде, как они нам пере­даются; вообще же против просвещения и образо­вания мог бы восставать тот только, кто полагал бы сущность жизни нашей не в духе, а во плоти; дру­гими словами, кто желает оскотиниться. Полагаю, что объяснение это ясно и не подаст повода к кри­вотолкам; надеюсь, что не станут выворачивать слов моих наизнанку; это была бы забава пошлая, которая, впрочем, послужила бы только новым убежде­нием в пользу сказанного, то есть что все может быть употреблено во зло. Я не говорю о науках точных, о каких-нибудь истинах счисления, о дознанном со­бытии, тут не прибавишь и не убавишь; но выводы, заключения и приложения этих истин,— действия, безспорно, также относящиеся к просвещению, могут быть весьма неодинаковы, смотря по взглядам на предмет, по направлению и убеждениям. Что Рус­скому здорово, то Немцу смерть, и наоборот.

Нож и топор — вещи необходимые, а между тем сколько было зла от ножа и топора? Пример этот крут; чтобы показать степени в этом деле, примените то же рассуждение к пороху, к пару, к самой грамоте, и вы, конечно, согласитесь, что для доброго, полезного приложения изобретений этих к делу, нужно быть приуготовленным, приспособленным; нужно пройти через низшие степени к высшим, нужно понять опасность обращения с таким товаром и не только умом и сер­дцем желать добра, но и не заблуждаться на счет последствий; а заблуждение это именно тогда ве­роятно, когда мы слепо и безсознательно подражаем.

Постараюсь объяснить это примерами.

Некоторые из образователей наших ввели в обычай кричать и вопить о грамотности народа и требуют наперед всего, во что бы то ни стало, одного этого; указывая на грамотность других про­свещенных народов, они без умолку приговаривают: просвещение, просвещение! Но разве просвещение и грамотность одно и то же? Это новое недора­зумение. Грамота только средство, которое можно употребить на пользу просвещения, и на противное тому — на затмение. Можно просветить человека в значительной степени без грамоты, и может он с грамотой оставаться самым непросвещенным не­веждой и невежей, то есть непросвещенным и необразованным, да сверх того еще и негодяем, что также с истинным просвещением не согласно. Луч­шим несчастным примером этому могут служить у нас некоторые толки закостенелых раскольников: все грамотны, от мала до велика, а, конечно, трудно найти более грубую и невежественную толпу.

Я знаю деревню, населенную сплошь слесарями; все, стар и мал, занимаются этим ремеслом; дело, кажется, не худое; а между тем от слесарей этих никакой замок не уцелеет; есть спрыг-трава, есть отмычки на все руки, и слесарей моих боятся на всю округу, как огня.

Грамота, сама по себе, ничему не вразумит кре­стьянина; она скорее собьет его с толку, а не просве­тит. Перо легче сохи; вкусивший без толку грамоты норовит в указчики, а не в рабочие, норовит в ходоки, коштаны, мироеды, а не в пахари; он склоняется не к труду, а к тунеядству.

А что читать нашим грамотеям? Вы мне трех путных книг для этого не назовете. А что писать нашим писакам? Разве ябеднические просьбы и подложные виды? Священное Писание, даже по цене, как оно продается и притом почти только в столицах, весьма редко может дойти до рук простолюдина, и то уже по цене удвоенной. Притом одним этим он не удовольствуется, а захочет знать, что говорится в других книгах. Упомяну мимоходом, что были когда-то так называемые лубочные изда­ния, малополезные и безвредные; и их теперь нет, но и на место их нет ничего.

Если бы вы убедились на деле, что вместе с грамотой, по какой-либо неразрывной связи, к како­му бы то ни было народу прививается и нравствен­ная порча, влекущая к употреблению нового знания своего во зло, я говорю только то, вероятно, бы согласились, что грамота не есть просвещение и что наперед грамоты надо бы позабо­титься о чем-либо ином. Сутяжничество и все без- честные увертки, прикрываемые видом законности, появляются тотчас там, где грамота вытесняет со­весть и занимает ее место, где совесть заменяется грамотой. Если бы ближайшее по соприкосновен­ности к мужику сословие промышляло злоупотреб­лением грамотности и закона, то такой обычай лег­ко мог бы сделаться повальным. Удалите же напе­ред безнаказанный пример этот, покажите будущему ученику своему благое приложение грамоты — не на словах, а на деле, окружите его такими примера­ми — и с Богом, учите его.

Прошу не принимать слов моих в таком смысле, будто я гоню грамоту; нет, я хочу только убедить вас, что грамота не есть просвещение, а относится к одному внешнему образованию, и потому не может быть сущностию забот наших для образования про­столюдина. Придавать лоск прежде отделки вещи нельзя, разве для того только, чтобы обмануть на­ружным видом ее. Слово грамотей уже частенько слышится в бранном смысле, как равносильное плу­ту, даже мошеннику, и в этом случае именно подра­зумевается, что грамотность у этого человека заняла место совести.

Два простых, безграмотных мужика пришли ко мне на днях судиться; один насчитывает долг, дру­гой отрекается. Сколько я ни бился, но многолетние счеты их были так запутаны, что нельзя было сде­лать никакого верного расчета, и должник, сознавая одну часть долга, от другой упорно отпирался. Коли так, то пусть он отбожится, сказал наконец проситель, и Бог с ним; завоженные деньги на его совести будут; прикажите ему, вот хоть сейчас при вашей милости, помолиться со мною перед образом, да пусть после побожится, что не должен, и Бог с ним.

Ответчик с большою уверенностию продолжал убеждать нас, что он прав; по-видимому, он и сам этому верил, но от молитвенной божбы отказался и принял на себя долг, сказав: так пусть же лучше деньги на его совести будут, чем на моей; он непра­ведным добром не разживется.

Очевидно, что здесь должника вразумила бого­боязненность и совесть; будь дело на бумаге, на письме, мужик стал бы указывать на одно это и устранил бы всякое вмешательство совести. Закон­ное право заняло бы место правды.

На большом селе был базар. Зажиточный му­жик заботливо выпроводил со двора своего воз на продажу, надавал сыну много наставлений, чтобы не продешевил, а сам, без всякого дела, остался у ворот своих и с безпокойством посматривал издали на кипевшую народом площадь. Один из соседей по­глядывал на него искоса и, занося руку в затылок, лукаво ухмылялся.

Отчего же он сам не идет на базар? — спро­сил я, догадываясь по всем приемам этим, что тут что-нибудь да кроется. — Ему нельзя идти. — От­чего нельзя? — Да так, нельзя, согнали; с него шапку сымают. — Кто? — Да Mip, люди. — За что же? — Вишь, больно ославился, всё заедает чужое; сколько было чужих денег на нем, все забожил, добрых людей обидел, и прав. — А шапку-ту как сняли? — Известно, миряне; после этого дела, что забожил деньги, он и выехал было опять торго­вать; тут все на него, что стая на волка; он и туда и сюда, не знает, куда повертываться, а народ и сыми с него шапку, да и кинь в толпу; что смеху, что крику было, весь базар всколыхался! Шапка-то пошла гулять мячом на весь базар, а хозяину ее пришлось хоть в мать-сыру землю лечь, да глыбой укрыться; стыднешенько, и глаз показать нельзя. Так и согнали, и ходу не дают, нельзя и в люди казаться, не то, что на базар.

А случалось ли вам когда-нибудь видеть, как веритель, взяв в руки нож и бирку неплательщика, сурово грозил ему: «эй срежу, вот ей-ей, срежу», и как отчаянный должник кланяется в пояс и, созна­вая вину свою, упрашивает заимодавца потерпеть на нем, приговаривая: «Бог не без милости, отдам, не душа лжет, мошна»; а я видел это своими гла­зами в одной из низовых уральских станиц. Коли безнадежный долг срезан с бирки, то его уже нет; но должник обесчесщен навек, не хуже того, с ко­торого сняли шапку; срезанную бирку такого-то кажут на весь Mip, и делу конец. Это мирская опала, от которой и безсовестный сохнет. Один такой бедняк, не зная, чем умилостивить или остановить грозившего срезкой заимодавца, побожился наконец в отчаянии, что если-де срежешь, то принесу тебе сухую беду во двор, удавлюсь на твоих воро­тах; тогда отвечай Богу и ведайся с судом.

Большинство так называемых ревнителей об­разованности и просвещения — все мы к нему стре­мимся, но, может быть, различными путями, или не совсем одинаково его понимаем — назовут такую народную расправу варварством, которое основано на невежестве, безграмотстве, а потому потребуют безусловно, чтобы она была заменена порядком пись­менным и судебным. Не отвергая столь же безус­ловно вашего порядка, я, однако же, попрошу вас вникнуть наперед поближе в наше домашнее дело: вместе с письменным порядком неминуемо является наклонность к сутяжничеству, потому что, устанавливая порядок этот, вы сами даете людям новые обрядливые правила и говорите: а кто, с той либо с другой стороны, не исполнит этих обрядов, тот лиша­ется прав своих; этим самым вы, конечно, как бы вызываете спорящих пользоваться промахами про­тивника в несоблюдении обрядов, заглушая голос совести. Не забудьте, что при необходимости при­бегать в спорах этих не к решению здравого ума и правды, а к помощи законников, также неминуемо являются добрые советы их, наставления и подстре­кательства к тяжбам безсовестным, промышленным. И так, изводя народный исконный обычай, вы дол­жны остеречься, чтобы не заменить его, по неумест­ной переимчивости своей, одним только призраком порядка; чтобы не поставить на место совести, сты­да и страха, прежнего порядка, какие-нибудь не­скончаемые обряды и бумажное производство, ни­чего не обеспечивающее, а потому и ведущее к рас­тлению нравственности и к разрушению всякой торговой доверенности. Вы, конечно, позаботитесь, не увлекаясь отвлеченностью науки, умозрением и слепым подражанием, дать, вместо старого, что-либо не только новое, но и лучшее; вы сообразите силы и средства свои, степень нравственной надежности людей, коим новый порядок вверяется, вековые обы­чаи, свойства, наклонности и сбыточные последствия нововведения; словом, вы станете вытеснять старое, не потому что оно старо, а потому что оно дурно, и что есть средства установить лучшее на прочном основании.

Мы начали с грамоты; захватим по пути еще пример, кажется, довольно резкий и убедительный. Как вам нравится наша грамматика, и в особенности наше учение о глаголах, пригнанное на западную колодку? Откуда взялись наши залоги, и вообще все ненужное и несвойственное Русскому языку, между тем как все существенное не разгадано и упущено, будто его не бывало? Прочитайте, что писа­ли о глаголах наших Грот, Аксаков, Буслаев и дру­гие; сличите это с нашими школьными грамматиками, и вы призадумаетесь; а если взглянете на Академи­ческий Словарь, то раздумье ваше еще увеличится. Там вы найдете следующие действительные гла­голы: аплодировать, кому; благовестить, в колоко­ла; благоприятствовать, кому, в чем; боронить (пре­тить); бросать (камнем в кого); намекать, кому, о чем; намучнить (напылить мукою); напоминать, кому, о чем; напылить; настаивать, на чем, (насто­ятельно требовать); наседать (пыль насела на сте­ны — пример из словаря же); натреснуть (стакан натреснул — пример из Словаря); находить (к нему много нашло гостей); наюлитъ (объяснено: поюлить много); не дослышать (быть тугоухим); норовить и проч. Зато вы найдете там же вот какие возврат­ные глаголы: божиться, беситься, вдаваться (с при­мером: дом вдался в сад), навеселиться, навраться, нагнаиваться, намучиться, наплескаться, наслушать­ся, начитаться, нашалиться и проч. Из немногих примеров этих видно, что я заглянул теперь только в две буквы Словаря и что мог бы набрать таких примеров сотни и доказать, из самых объяснений в Словаре, что это не обмолвки, а что так наша печь печет. У всех грамматиков наших глаголы отбива­ются от рук; не мудрено, что и в словарях, в этом отношении, господствует неразрешимая путаница. Она объясняется только тем, что у нас грамматики нет, а принятое с европейских языков распределение гла­голов, насилуя их, не может однако же подчинить своему произволу.

В некоторых грамматиках наших упоминается, что иные глаголы принадлежат к двум залогам. К двум и к трем можно отнести едва ли не большую половину их, но один и тот же глагол Русский может принадлежать к пяти залогам; какая же это грам­матика и к чему ведет такое распределение?

От действительного глагола бить образуется возвратный биться. Сумасшедший бьется лбом в стену. Но в обороте: биться с кем об заклад, биться на шпагах — это будет глагол взаимный; в выра­жении: биться, маяться, он бьется, как козел об ясли, как рыба об лед — это глагол средний; у меня сердце бьется, живчик бьется — это может быть средний, но может быть и общий; рыба бьется острогой, камень бьется молотком, посуда бьется — здесь биться переходит в глагол страдательный. Но мало того, самый глагол бить, безспорно гла­гол действительный, смотря по обороту речи, обра­щается в средний, например: бить в ладоши, бить кулаком по столу, бить в барабан. Глагол наследо­вать также может назваться действительным и средним: я наследую ему, он наследовал сто душ; таких глаголов множество. Накричать, нашуметь, набалагурить, в Словаре названы средними, а на­сказать, наговорить, набормотать — действитель­ными; спрашиваю всякого, на чем основана эта разница и к чему ведет такая грамматика? Почему здесь в бормотании предполагается более действия, чем в крике, когда предлог на и значение глагола в обоих случаях равно подразумевают за собою падеж винительный? — Глагол ходить всюду при­знается средним: но он легко может быть обращен в действительный, на примере: ходить воду, то есть выхаживать воду в колесе из колодца, и ходить журавля вместо плясать. Зная несколько Акаде­мический Словарь наш, я нарочно заглянул в него, по поводу написанного мною глагол плясать, и он назван средним: почему? Плясать казачка, пля­сать русскую — где тут средний глагол?

Нельзя определить по грамматикам нашим ос­новательно и ясно, к какому залогу причислить ог­ромное число предложных глаголов с окончанием ся, если они не принадлежат ни к возвратному, ни ко взаимному, ни к страдательному залогу, например: наголодаться, наесться, напиться, наплакаться, на­смеяться, наговориться, угомониться, уходиться и проч. В Словаре Академии наедаться назван глаголом возвратным, а напиваться — общим; уго­мониться возвратным, уходиться — общим; как это понять? — Нагребаться, нагораживаться, под­вязываться — названы страдательными; на­веселиться, нагнаиваться, навраться — возврат­ными; наглотаться, наговориться — общими; но если наговориться общий глагол, то почему же навраться будет возвратный?

Недавно я был поставлен в необходимость, по принятому на себя словарному труду, просить по этому делу разъяснения и наставления, но получил уклончи­вый и притом иронический ответ, коего смысл и цель мне еще менее понятны, чем Русская грамматика.

Возвращаюсь, после этого отступления, к своему предмету: виною всей путаницы этой, которую еще долго будем разбирать по ниточке,— западный на­учный взгляд на язык наш. Он [стал] причиною остановки в письменной обработке нашего языка. Дурное направление это может получить развязку двоякую: или найдутся после нас люди более само­стоятельные, которые отыщут ключ потаенного зам­ка, разгадают Русскую грамматику и построят ее вновь, откинув нынешнюю вовсе; или язык наш постепен­но утратит самостоятельность свою и с неудержи­мым наплывом чужих выражений, оборотов и са­мых мыслей подчинится законам языков запад­ных. И выйдет Польский, только еще пожиже.

Бросим грамматику и перейдем к иному примеру. Она мне и так уже надоела пуще редьки и довела до того, что я решился, при обработке Словаря своего, вовсе не показывать небывалых залогов, а объяснять, где нужно, употребление глагола примерами.

Фабричная промышленность приняла было у нас особенное направление; где только одного земледе­лия не хватало на все нужды мужика, там он чутьем доходил до какого-либо промыслового вспомогатель­ного источника, говоря: промеж сохи и бороны не схоронишься; ищи хлеб дома, а подати на стороне. Нужда, которая так хитра на выдумки, почти повсе­местно заставила мужика взяться за ремесло, которое, обратившись вскоре в общее достояние всей деревни или села, приняло вид фабричного производства. Таким образом есть целые села, занимающиеся сапож­ным ремеслом, другие башмачным, третьи портняжным, плотничьим, столярным, и в числе последних — осо­бые селения краснодеревцев; есть селения, выделыва­ющие обручную или вязаную посуду, другие работа­ют одну щепенную, снабжая ею всю Россию; есть санники, тележники, колесники, кузнецы разных родов, так что одно село работает исключительно косы, дру­гое подковы, третье гвозди — двоетес, четвертое штукатурные, опять иное или подковные; есть такие же селения тулупников, Шапошников, валяль­щиков, ткачей рогож, решет и сит, полотен и разных бумажных тканей; Богородский уезд почти весь об­ратился в шелкопрядов, как их шутя называют, в шелковых ткачей. Заметим, что местами начинало входить и разделение труда, в чем и ныне еще легко убедиться: стоит заглянуть в Ворсму, Павлово и Без­водное, Нижегородской губернии, где также все сле­пые и калеки, не лишенные силы рук или ног, находят приют и работу по себе: обращение точил и колес.

Все промыслы эти представляют ту особенность, что мужик не обращается вовсе в мастерового, а что он продолжает искать хлеб дома, то есть занимать­ся земледелием. Выгоды такого порядка слишком очевидны, чтоб об них много толковать: дурное, без­нравственное и буйное сословие бездомных бобы­лей, ни к чему не привязанных, ничем не дорожащих, живущих из кулака в рот, этим порядком вовсе устраняется, и Россия пошла было сама собою по такому пути, что могла надеяться избавиться от этого бича западных государств. Крестьянин занимался ремеслом своим более в продолжении длинной зимы нашей и притом не требуя, чтобы оно кормило и его, и всю семью круглый год, а лишь бы стало на подмогу сохе, лишь бы заработал на свет да на тепло, а иногда и на синий кафтан; мужик не ценил и не мог ценить пищи, труда и времени; есть, все равно, и без работы надо; а время зимою пропадет даром; от этого необычайная дешевизна таких товаров, дохо­дящая, например, в Ворсме и Павлове (Нижегород­ская губерния) до того, что перочинный ножичек о двух лезвиях, в черенке из зеленой мореной кости, стоит две копейки, а дюжина ножей и вилок — полтинник. Вы скажете, что товар этот и добротою бывает по цене; пусть так, на первый случай это в сторону; я говорю только о простом и не менее того замысловатом порядке этой промышленности и о чрезвычайной пользе такого направления.

Никто в свое время не познакомился близко с этим порядком, никто не изучил его; пришла пора, когда сочли необходимым ввести у нас в больших размерах фабричное производство, и его перенесли целиком с Запада, следуя одним указаниям науки, составившейся на тамошних данных. Основались большие фабрики, потребовавшие постоянного присутствия в столицах сотен тысяч работников, кои, отстав вовсе от кола и двора, сделались бездомными скитальцами и мало в чем уступают шатущим бобы­лям, коих называют за границей пролетариями и пасутся, как огня. Сверх этого очевидно и то, что заработная плата должна была от того несоразмерно возвыситься, а местное производство, несмотря на все преимущества свои, должно быть оттеснено и убито. На возражения ваши, что местное домашнее производство никогда не может достигнуть той сте­пени совершенства, как фабричное; что первое, меж­ду прочим, лишается выгоды употребления сложных и ценных машин и проч., отвечу только, что всё это сбыточно, но не доказано; никто не вник предвари­тельно в самозданный, домашний порядок и на­правление, а он был заглушен и вытеснен вследствие научных убеждений чуждой нам почвы и обычаев. Может быть, поощрение и должное направление нашего домашнего способа производ­ства и повели бы к важным и весьма полезным последствиям. Повторяю, заработная плата на фаб­рике, где работника надо кормить, одевать, оплачи­вать за него подати и сверх всего этого оставить ему часть денег на отсылку домой и еще на пропой, возвышается вдесятеро противу домашней заработ­ной платы; а отчуждение его от семьи и всякой домовитости ведет к образованию весьма дурного, безнравственного сословия фабричных.

Обратимся наконец от фабричного к земледе­лию, к этому главному и существенному источнику народного довольства.

Посмотрите, что у нас пишут об этом деле, следуя в точности науке, как ясно и положительно доказы­вают пользу так называемого разумного хозяйства! Читая все эта благонамеренные поучения и настав­ления, разумеется, взятые целиком из сочинений ино­странных, поневоле придет в голову: Господи, за что же Ты всех нас наказуешь упорством и слепотою? Для чего мы поголовно, будто по заговору, отказы­ваемся от своего блага, от очевидной пользы этих разумных наставлений? Неужто одна косность наша, упорство, тупость и лень одолевают все благие уче­ния учителей наших и погружают нас в безвыход­ный омут невежества и нищеты?

Но вслед за тем какой-то внутренний голос посылает сомнение; осведомляешься о том, о дру­гом учителе хозяйства, спрашиваешь, в каком поло­жении у него свое хозяйство, где он, конечно, уже успел доказать на деле рациональность своего учения; и что же? К крайнему изумлению слы­шишь, либо — что у него никакого хозяйства не бывало и сам он никогда и ничем не хозяйничал; либо — что вотчина его разорена и расстроена в пух, что он уже давно просеялся, промолотился и проварился, и с тех-то пор именно и посвятил себя с жаром обучению других тому, что сам так удачно исполнил на деле. Оглядываясь вокруг, мы также видим по временам одни только безплодные по­пытки благонамеренных, но слишком доверчивых хозяев, неудачных последователей нововведений, расхваленных донельзя учеными агрономами в книгах и журналах: видим, как разоренное имение вскоре опять возвращается к прежнему, варварско­му хозяйству, но долго, долго еще не может оклематься от нанесенного ему удара. Непостижимое дело; отчего же все это так?

Причина очевидна, прикладную науку хотят пе­ренести к нам из-за моря, со всеми теми данными, на коих она там основалась. Дух подражания, ки­дающийся на все готовое, затмевает рассудок. Рас­смотрим дело поближе; но наперед всего еще раз прошу не изворачивать слов моих, не говорить, будто я противлюсь нововведениям и улучшениям; я про­тивлюсь таким только улучшениям, к коим можно применить ответ одного солдата, портного, на требо­вание какой-то несбыточной оправки одежи: можно поправить, ваше благородие, да будет хуже.

У нас по всей России введено искони трехполь­ное хозяйство, на одном поле сеется озимь, на дру­гом яровое, третье под паром и удобряется по мере средств. Озимь одна — рожь; яровое — овес, иногда греча; а случится посеять ячмень, так и тот не знаешь куда девать. Поюжнее, где родится пшеница, под нее подымают новину или по крайней мере залежь, более или менее задерневшую; на лесном севере ведется хозяйство подсеками, чищобами, починками, кулигами, т. е. выпаханная земля бросается под за­лежь и обыкновенно вскоре зарастает леском и ку­старником, а под посев расчищается и выжигается лесок. Выгонов или пастбищ большею частию нет, а скот пасется на паровом поле; луга и вообще поко­сы бывают только местами, а большею частию му­жик накашивает несколько возов по обвершкам ов­рагов, межникам и небольшим поемам. Скота дер­жат, кроме раздольных губерний, Саратовской, Оренбургской и др., очень мало, потому что его кор­мить нечем, что от него нет дохода и что падеж, каждые два-три года, валяет его чуть не поголовно.

Чего же требуют наставники наши? Они требу­ют: улучшения почвы и обработки ее, многопольного хозяйства, травосеяния и скотоводства. Это хорошо; но надо рассмотреть средства наши к этому порядку и обстоятельства или условия, в кои мы до времени поставлены.

Наперед всего замечу, что ни один земледелец, сам по себе, не может ввести у себя этого порядка; все хозяйство его пошло бы наперекор целой об­щины; поля его сошлись бы межами невпопад с соседями: озимь или яровое очутились бы среди общего пара, где пасется скот, а пастбище его среди овса или ржи соседей. Мирские поля огоражива­ются ежегодно пряслами по паровой меже; но го­родьбы один хозяин вокруг всех полей своих под­держивать не в силах, и он бы мог разве что только жить и промышлять тяжбами и взысканиями за потравы, чему я и видел пример. И так требование о введении нового порядка может относиться только до целых общин в полном составе их, или до поме­щиков. Первое несбыточно, доколе не явятся на деле слишком убедительные примеры; остаются одни помещики.

Возьмем для примера губернию, где средний урожай сам-третей, средние цены на месте: на овес рубль, на рожь два рубля за четверть. С трех деся­тин, из коих одна под паром, за вычетом семян, всего доходу 6 рублей, или по 2 рубля с десятины, не считая труда и орудий. Из этого дохода очевидно никаких улучшений делать нельзя, надо положить в землю свой запасный истинник. Но в губернии, где все имения заложены и проценты с трудом оплачи­ваются этим двухрублевым доходом, хозяину поло­жить в землю нечего, разве начать новое хозяйство новыми неоплатными долгами, в ожидании прода­жи имения с молотка. Многопольное хозяйство требует содержания скота, как для удобрения, так и для потребления сеяной травы; требует ухода за скотом и зимнего помеще­ния. Об издержках на это и недостатке средств я сейчас упомянул, о неизбежной чуме на скот также; остается узнать, какой доход дает этот скот, кроме на­зема. Примите в соображение доход со скота в дру­гих землях, где не только все молочные скопы запи­сываются на приход наличными деньгами, но и рога и копыта, всё идет в дело и в цену. Здесь одному порядочному, трезвому, смышленому земледельцу даны были средства обзавестись скотом, для многопольно­го хозяйства; он очень порядочно знал уход за мо­лочными скопами, не только держал хорошие сливки, сметану, творог, пахтанное масло, но делал сыры и рикоту. Выгода положения его была еще та, что хозяйство его, устроенное особняком, находилось всего в полуторе версте от уездного города. Пробившись лет пять, он бросил ученое хозяйство, с большим убытком, и принялся кормить и бить скот на мясо, чем опять несколько поправился. У него не было никакого сбыта на молочные скопы, хотя он и разносил их по городу; жители привыкли к щам и каше, кроме лука да капусты, не нуждались ни в каких овощах; топле­ное русское масло также удовлетворяло их вкусу; кой-кто из уездных властей брали иногда с лотка комок сливочного масла, рикоты или бри, только что­бы отведать его, для пробы, и тем дело заканчивалось. И так хозяин мой, покинув все скопы, стал бить скотину на говядину, которая принадлежит к числу Многопольное хозяйство требует содержания скота, как для удобрения, так и для потребления сеяной травы; требует ухода за скотом и зимнего помеще­ния. Об издержках на это и недостатке средств я сейчас упомянул, о неизбежной чуме на скот также; остается узнать, какой доход дает этот скот, кроме на­зема. Примите в соображение доход со скота в дру­гих землях, где не только все молочные скопы запи­сываются на приход наличными деньгами, но и рога и копыта, всё идет в дело и в цену. Здесь одному порядочному, трезвому, смышленому земледельцу даны были средства обзавестись скотом, для многопольно­го хозяйства; он очень порядочно знал уход за молочными скопами, не только держал хорошие сливки, сметану, творог, пахтанное масло, но делал сыры и рикоту. Выгода положения его была еще та, что хозяйство его, устроенное особняком, находилось всего в полуторе версте от уездного города. Пробившись лет пять, он бросил ученое хозяйство, с большим убытком, и принялся кормить и бить скот на мясо, чем опять несколько поправился. У него не было никакого сбыта на молочные скопы, хотя он и разносил их по городу; жители привыкли к щам и каше, кроме лука да капусты, не нуждались ни в каких овощах; топле­ное русское масло также удовлетворяло их вкусу; кой-кто из уездных властей брали иногда с лотка комок сливочного масла, рикоты или бри, только что­бы отведать его, для пробы, и тем дело заканчивалось. И так хозяин мой, покинув все скопы, стал бить скотину на говядину, которая принадлежит к числу требовать, чтобы мужик разводил и то и сё, когда на то и сё нет ни цены, ни сбыту.

Еще важной помехой сложному хозяйству быва­ет частый передел земли*. Я не говорю о тех пере­делах, коим служит основанием одно упрямство, за­висть и обычай, но не забудьте, что у нас на каждую новую душу, посланную Богом в Mip, земля готова; по мере прибыли населения участки переделяются, а у помещиков они дробятся и делятся по наслед­ствам.

Возвращаюсь к исходной точке своей и прошу радушной готовности понять слова мои прямо и правдиво:

Кто говорит, что у нас нет ничего путного и что все надо перекорчевывать по-заморскому, тот не знает своего Отечества, говорит наобум и вредит этим много.

Кто утверждает, будто бы все то прекрасно, что наше, и потому именно хорошо, что оно наше, что это мы, тот обольщен самолюбием, говорит сказку за быль, морочит и себя и других и вредит этим своему Отечеству.

* Передел земли, как он у нас все более и более устанавливается, не может быть помехою к улучшению сельского хозяйства землю теперь в помещичьих селениях делят редко по душам и ежегодно, а большею частию по работникам — по тяглам, и лет на 20 или на многие годы. При таком порядке унавоживание, расчистка кустов под пашню, проведение канав и проч. весьма возможны (Изд. Кошелев).

Кто с умыслу скрывает худое, выставляет одни ха- зовые концы и нагло отрекается от всякого худа, кото­рое не умеет или не в силах исправить, тот предатель.

Станем изучать все доброе, что где найдем, но не станем увлекаться этим ученьем до слепоты, которая отчуждает нас от Родины. Будем также помнить, что, не изучив по крайней мере с такою же подробностию себя самого и своих, со всею обстановкою, нельзя приступать ни к каким преобразованиям, ни улучше­ниям, или это выйдут такие поправки, о коих говорил солдат портной: можно поправить, да будет хуже.

Даруй, Господи, долголетие и благоденствие Правительству, которое дозволяет говорить правду и стоять за нее. Одна только гласность может исце­лить нас от гнусных пороков лжи, обмана и взяточ­ничества и от обычая зажимать обиженному рот и доносить, что все благополучно. В этом смысле, у нас должна возродиться и Русская община, Mip; он обязан клеймить опалою и позором негодяев, сы- мать с них шапки и сгонять с базару, чтоб им нигде нельзя было показать глаз.

Владимир Иванович Даль (1801—1872) — выдаю­щийся языковед, литератор и фольклорист.

«У каждою русского писателя, если хочет он писать чистым и притом живъш русским языком, труды Даля должны быть настольными книгами» (П. И. Мельни­ков-Печерский ).

«Письмо к издателю (А. И. Кошелеву)» печата­ется по: «Русская беседа» 1856, кн. 3, отдел «Смесь» С. 1-6.

Алексей Кошелев

Нечто о грамотности

(Письмо к В. И. Далю)

С сердечным прискорбием прочел я вашу «За­метку о грамотности» в № 245-м «С.-Петербург­ских Ведомостей», и последнее ваше слово: «рано», как камень легло на мою душу. Не могу с вами не объясниться.

Ваше сочувственное письмо* ко мне, как к из­дателю «Русской Беседы», меня в то время обрадо­вало, утешило, ободрило. В нем вы также говорили о злоупотреблениях грамотности; но там вы не сказали ни слова ни против грамотности вообще, ни против распространения ее в настоящую пору. Правда, в вашей картине бедствий, проистекавших от худой грамотности, краски несколько ярки; прав­да, из ваших слов не видно большого сочувствия к водворению грамотности в народе; но, признаться, там я и не подозревал тех мыслей, которые вы так положительно высказали в последней вашей «За­метке», краткой по числу строк, но объемистой по смыслу. Теперь считаю долгом совести для всякого, кому дорого народное образование, высказать поло­жительное свое мнение, и вашему «рано» противо­поставить самое решительное благовременно и безвременно.

Вы говорите: «грамотность по себе не есть про­свещение, а только средство к достижению его; если же она будет употреблена не на то, а на другое дело, то она вредна». В этом нельзя с вами не согла­ситься; но что же из того следует? Грамотность, как и все остальное, не исключая ровно ничего, людьми употребляется во зло. Неужель гнушаться ножом или топором потому, что для иных они служат ору­диями к убийству? Неужель отказываться от еды потому, что иные объедаются? Неужель удаляться от Церкви потому, что иные изуверствуют и ханжат? Грамота всегда и везде сообщается и принимается с доброю целью — с целью просвещения; ибо едва ли где и когда-либо учреждались школы и посту­пали в них ученики с тем, чтоб воспитывать негодяев или сделаться таковыми, то есть деятелями фальши­вых видов, ябедники и проч. Можно иметь ложное понятие о просвещении (к несчастью, это встречает­ся нередко); можно давать просвещению ложное направление (и эта беда у нас не за горами); но с дурным умыслом, с целию развращения людей, вер­но, еще никто и никогда не сообщал грамотности. Можно и должно толковать о том, в чем состоит настоящее просвещение, к чему преимущественно оно должно стремиться, чего оно должно избегать и проч.; но нельзя говорить не только против грамот­ности вообще, но и против благовременности ее сообщений в какую-либо пору, в каком-либо месте и в каком-либо слое общества. Иначе, что по этому предмету один скажет ныне, считая сегодня распространяемое просвещение вредным, то, с рав­ным правом, его противник скажет завтра; а друзья тьмы и невежества (а их всегда и везде больно много) направят это сегодня и завтра против про­свещения вообще. Вы утверждаете, что ни слова не говорили против грамотности вообще; но, изъясня­ясь не весьма любовно о народной грамотности, восставая только против ее благовременности в на­стоящую пору, вы заставляете невольно сомневаться в добром расположении вашем к грамоте вообще; нельзя же предполагать в вас мысли, что грамот­ность должна составлять привилегию какого-либо сословия или класса людей. Нет! грамотности нигде, никогда и ни в ком бояться не должно. Боится грамоты лишь тот, кто не верит в силу истины, кто сам в своих убеждениях не тверд. Не нам, глубоко проникнутым истинною непоколебимостью наших Православных верований и мнений, говорить: «рано». Грамоту всегда мы должны приветствовать радуш­ным: милости просим. Будет грамота, будет и свет.

Грамотность, конечно, не есть просвещение; но не могу считать ее и простым, механическим к нему средством. Стоит вглядеться в ребенка или во взрос­лого, выучившегося грамоте,— и нельзя не заме­тить, что узнание ее производит в человеке, в уме его — целый переворот: словно новый мир ему открывается; он
себя чувствует и выше и полнее прежнего; грамота производит в нем ту же перемену, какую в ребенке возможность словом выражать свои мысли и чувства. Грамота, как и слово, есть орудие мысли; притом они такие орудия, которые ее наполняют и воспитывают, и которые дают ей плоть и кровь; без слова и без грамоты человек никак не может достаточно развиваться. Слово начинает, грамота продолжает, обобщает развитие мысли, а в совокупности они доставляют человеку те средства к просвещению, без которых он обойтись не может. Вы считаете грамотность орудием обоюдоострым: и я этого не отвергаю; но я полагаю, что оно острее на добро, чем на зло. Не буду этого доказывать цифрами из статистических таблиц о преступлениях; не буду даже ссылаться на опытность по сему делу, приобретенную мною в течение 20-ти с лишком лет по пяти школам, учрежденным в моих имениях; но не могу не сказать следующего: так как истина сильнее лжи,— в чем верно вы согласитесь,— то гра­мота не может не быть плодотворнее для первой, чем для последней. Правда, ложь заманчивее и доступ­нее; но как она разноречива, шатка и изменчива, истина же едина и всегда одна и та же, то ее торжество верно и ничем неотвратимо. Ведь капля воды, постоянно на одно место падающая, камень долбит; как же истине не одолеть лжи?

Вы говорите: «язык и руки, конечно, также пер­вые злодеи наши и также могут послужить на ху­дое; но из этого не следует, чтобы их должно было отнять или откинуть: они даны нам Богом, и потому на своем месте; а грамота дается людьми, и потому может быть и не всегда впору и кстати».

Правда, грамота изобретена людьми и ими друг другу передается; но неужель она есть дело чисто человеческое? Если это так, то и все языки суть создания человеческие, а Божьим остается лишь ку­сочек мяса, называемый языком. Неужель дар гра­мотности, как и дар слова, как и многие другие дары, не дела Божьи? Неужель лишь первобытного чело­века мы признаем созданием Божьим, и все чудеса, людьми производимые в области наук, художеств, промышленности и проч., мы отнесем к делам чисто человеческим? Думаю я, и по своему уму-разуму, и по словам нашей Церкви, что всякое благо от Бога, что все векующее на земле есть Божье, есть продолжение Его мироздания и что наше лишь то, что сегодня есть и чего завтра уже нет. Буквы пишутся и так, и сяк, точно как и слова произносятся людьми различ­но — это дело человеческое; но дар грамотности, как и дар слова, векует на земле и, конечно, прекратится здесь лишь с самим человечеством. Первый, правда, явился позднее второго; но и слово рождается не с человеком, а в течении времени, когда он на белом свете несколько поокрепнет и разовьется. Грамота есть позднейший дар, но тем не менее дар — дар Божий, и такой дар, который имеет свои преимуще­ства пред словом изустным; ибо через его посредство беседуют между собой отдаленнейшие века и страны.

Вы утверждаете, «что у нас есть заботы и обя­занности относительно народа, гораздо важнейшие и полезнейшие, чем указка и перо». Согласен, что есть в народе нужды истинно жгучие; но не пони­маю, почему, занимаясь удовлетворением их по воз­можности, мы должны откладывать попечение о распространении между ним грамотности. Разве учреждение школ, сообщение народу грамоты меша­ет нам заботиться об улучшении сельского управле­ния, об утверждении крестьянского быта на основа­ниях разумных и законных, об улучшении как ду­ховного, так и материального положения поселян и проч.? Я думаю напротив, что грамотность есть к тому пособие, и притом весьма сильное и совершен­но необходимое пособие.

Вы хотите лучше устроить сельское управление. Вам это легче с грамотными, чем с безграмотными, во-первых — потому, что ваши начальники, как люди грамотные, вас легче и скорее понимают, точнее ис­полняют ваши приказания, и для всего разумного и справедливого они орудия несравненно способней­шие; во-вторых — потому, что начальники не могут так во зло употреблять свою власть, когда имеют дело с людьми уже не темными. Это я говорю не умозрительно, а по опыту: с тех пор как число гра­мотных у меня умножилось, управление стало не­сравненно правильнее и легче. Сборщику трудно взять с крестьянина лишнее, ибо он записывает в книжку платильщика, который может или сам про­честь или сыну показать и удостовериться, что упла­ченное действительно записано. Нужно ли куда послать человека,— грамотному гораздо удобнее все сделать, чем безграмотному,— его и в суде, и в распрях, и в помещичьей конторе не так легко обма­нуть. В безграмотном селении писарь такое важ­ное лицо, что он делает, что хочет, и непременно он балуется от излишней власти (ведь это — излиш­няя власть — есть источник несравненно больших злоупотреблений, чем самая худая грамотность).

Вы хотите, чтоб народ сделался достаточнее. Но разве грамотность тому помехою? Напротив. Человек грамотный легче промыслит себе деньгу, чем безграмотный, и для торговли особенно гра­мотность крайне полезна. Вы, кажется, думаете, что грамотные плутуют более, чем безграмотные; я этого не думаю. Но допустим, что это так. Почему же это так? Только потому, что грамотность в народе не есть еще правило, а исключение, и, к сожалению, исключение довольно редкое. Грамотность у нас есть еще преимущество, привилегия. Прекратим скорее это положение, всячески похлопочем о рас­пространении грамотности,— и помянутая беда минует. Не рано научать народ грамоте, а пожале­ем лишь о том, что так долго мешкали и теперь еще мешкают с этим делом.

Вы говорите: «умственное и нравственное обра­зование может достигнуть значительной степени без грамоты; напротив, грамота без всякого умственного и нравственного образования и при самых негод­ных примерах почти всегда доводит до худа». С первою половиною вашего утверждения я согла­ситься никак не могу, второй же я просто не пони­маю. Что есть люди, которые, по особой благодати Божьей, без помощи грамоты, озаряются светом не­мерцающим — этого нимало я не отвергаю; но в обыкновенном быту, на мирском поприще жизни, грамотность есть, конечно, обильнейший источник просвещения. Если еще в народе у нас есть неко­торое образование, то этим он обязан или грамот­ным людям, в нем, к счастью, не переводящимся, или преданиям, сохраненным от людей грамотных и удоб­но передаваемым, по милости существующего у нас общинного устройства; следовательно, все-таки гра­мотность более всего воспитывает нашего простолю­дина для здешней земной жизни. Случалось мне встречать просвещенных, но безграмотных крестьян и мещан; но когда я доискивался до причины их необыкновенного развития, то все-таки натыкался на грамоту, как на родник живой воды знания: не своя, так чужая грамота осветила и расширила их кругозор.

Грамота, как вы сами говорите, есть средство к просвещению: зачем же вы не хотите народу давать это средство, и для чего грамоту в народе вы окру­жаете отсутствием «всякого умственного и нравственного образования» и останавливаете ее «са­мыми негодными примерами»? Признаться, этого я никак не понимаю,— вы добавляете: «два ближай­шие к народу сословия, к сожалению, грамотные, по­дают этот гибельный пример». Признаюсь, не вижу: почему эти два сословия хуже остальных двух гра­мотных сословий? Еще менее вижу: почему худость их истекает из грамотности? Думаю, что все мы не хороши, но не от избытка грамотности, а от недостатка оной, и, разумеется, от многих других причин, которые не место здесь разбирать.

Вы продолжаете: «наперед исправьте это, а по­том налегайте на грамотность». Что исправить? Вероятно, нравственность людей? Но чем же ее исправить? Думаю, не иным чем, как просвещением. А грамота, как и вы говорите, есть средство к про­свещению? Следовательно, она и должна вести нас к исправлению нравственности.— К чему народ оставлять в ожидании возрождения других сосло­вий? Если грамотность есть средство к просвеще­нию, то не должно никого лишать этого целебного снадобья; если же она есть путь к разврату, то преследуйте ее везде и во всякое время, и начинайте с тех, кто всего ближе к вашему сердцу.

Теперь вы приводите, в подкрепление своего мнения, довод фактический: «Что вы мне ответите на это, если я вам докажу именными списками, что из числа 500 человек, обучавшихся в 10 лет в 9-ти сельских училищах, 200 человек сделались известными негодяями?» — Но хороши ли шко­лы? Не поступают ли из них ученики большею частью в писаря? Не в этом ли, а не в грамоте и лежит причина зла? Я же вам скажу, что у меня также есть школы; одна существует более 20 лет, Другие 15, 10, 8 и 4 года. Из первой выпущено более 400 учеников; в итоге обучилось у меня под тысячу человек. Крестьяне из школ возвращаются к своим обыкновенным занятиям, и они не только не становятся от того худшими, а напротив: гра­мотные чаще ходят в церковь, чем неграмотные, ведут себя гораздо лучше, пьяниц между ними почти нет; многие из них поступили в начальники, ключники и прочее, и я ими остаюсь вполне дово­лен. Скажу еще более: отцы теперь спешат приво­дить мальчиков в школу, а некоторые из них ос­тавляют своих детей и сверх трех, четырех лет (чем обыкновенно ограничивается курс кресть­янского учения), желая, чтоб дети их доучились. Нет! как хотите, а вами сообщенное сведение вов­се не против народной грамотности.

Вы заключаете следующими многозначитель­ными словами: «Повторяю: не запрещайте никому учиться грамоте, помогайте даже в этом кому хотите; но не смешивайте грамоты с образованием, сред­ства с целью; не проповедуйте грамоты, как спасе­ния; не приносите никаких жертв для всеобщего водворения ее: рано!»

Можно бы спросить: уж не поздно ли? Уже невежество не слишком ли въелось в кости нашего народа? Уже от застоя не слишком ли оцепенели его способности?.. Но таких вопросов, конечно, я не предложу, во 1-х, потому, что большого невежества в нашем народе я не признаю; а во 2-х, потому, что «лучше поздно, чем никогда»; что никогда не по­здно идти и вести к свету; что грамотность есть путь к нему, конечно, не безошибочный, но после Церкви вернейший; что сама Церковь на грамотного дей­ствует несравненно могущественнее и многообраз­нее, чем на неграмотного, и что безграмотство есть прямая дорога к невежеству и, следовательно, к по­гибели. Хотелось бы еще многое сказать, но г. Е. Кар­пович своей прекрасной статьей: Нужно ли распро­странять грамотность в Русском народе (Со­временник № 9), дал мне возможность сократить мой отзыв и прямо заключить следующими словами, обращенными ко всем и каждому:

Заботьтесь об улучшении народной нравствен­ности, народного благосостояния, народного устрой­ства; но будьте твердо убеждены, что вернейший — царский к тому путь есть грамота, а потому распро­страняйте ее везде и всегда, благовременно и безвременно!

Декабрь 1857

Алексей Иванович Кошелев (1806—1883) — пуб­лицист, соиздатель славянофильского журнала « Рус- ская Беседа» (1856—1860). В своем имении в Сапож- ковском уезде Рязанской губернии Кошелев создал об­разцовую народную школу, интересы которой отстаивал в среде местного дворянства. Поборник общинных на­чал в русской жизни.

Статья «Нечто о грамотности» опубликована в первой книге «Русской Беседы» за 1858 год.

Сергей Александрович Рачинский

(1833-1902)

(Биографический очерк)

Сергей Александрович Рачинский родился 2-го мая 1833 года в селе Татеве, Бельского уезда, Смо­ленской губернии. До 11 лет Рачинский рос в Татеве, а в 1844 году вся семья переехала в Юрьев, по тогдашнему Дерпт. Здесь Рачинские жили в спокой­ной атмосфере небольшого города, всецело погру­женного в умственные интересы. Но это продолжа­лось недолго, ибо 4 года спустя пришлось переехать в Москву, где С. А. поступил в Университет.

В первую же свою прогулку по Москве, в Тро­ицын день, пятнадцатилетний С. А. зашел в цер­ковь Успения на Покровке. Высокий прекрасный храм, ярко освещенный весенним солнцем, весь ук­рашенный березками, цветами, травой, особенно тор­жественный в своей таинственной тишине, ибо служ­ба еще не началась, остался в его памяти как первое светлое и счастливое впечатление от Москвы, В течение года Рачинский приготовился к уни­верситетскому экзамену и 16-ти лет поступил на ме­дицинский факультет. Но в следующем же году он перешел вольным слушателем на естественный фа­культет, так как его влечение было именно к естественным наукам, а его поступление на медицинский факультет объясняется просто отсутствием вакансий на другие факультеты.

Сдача магистерского экзамена не повлекла за собой немедленно ученой карьеры. Рачинский поступил в архив Министерства иностранных дел и был откомандирован на некоторое время в ка­честве личного секретаря к А. Н. Муравьеву, ав­тору «Писем о Богослужении». Можно предпо­лагать, что близость к человеку, жившему в столь церковной атмосфере, не прошла безследно для Рачинского.

Осенью 1856 года, выйдя в отставку, С. А. по­ехал за границу готовиться к кафедре. Поездка эта продолжалась два года. Избрав своим предметом ботанику, он работал у Шахта в Берлине и у Шлей- дена в Вене. Но не одни научные занятия погло­щали его время и интересы. В это время вполне определилась одна из его отличительных черт, его горячий интерес к людям, его редкая общительность, умение находить в людях хорошие стороны, умение привлекать к себе. Молодой русский ученый сразу сделался любимым и полноправным членом обще­ства тех городов, где ему приходилось жить.

Вернувшись из-за границы, Рачинский защи­тил магистерскую диссертацию «О движении выс­ших растений», получил кафедру ботаники в Мос­ковском университете и сделался редактором (нео­фициальным) «Русского Вестника». Так началось его десятилетнее пребывание в Москве.

В это время Рачинский очень сблизился со славянофилами, с которыми он имел значительную, хотя и не полную общность убеждений. Сближение это было облегчено тем, что А. С. Хомяков, свято дороживший пушкинскими воспоминаниями, с осо­бой любовью и радостью принял в свой круг пле­мянника Евгения Баратынского [мать Рачинского — сестра поэта].

В 1866 году он защитил докторскую диссерта­цию «О некоторых химических превращениях рас­тительных тканей» и получил ординарную профес­суру. Но значение его в Университете было скорее воспитательное. Горячее участие в общих делах университета, постоянные заботы о благосостоянии как всего студенчества, так и отдельных студентов, в материальном и нравственном отношениях,— вот что делало Рачинского популярным профессором.

Рядом с университетской жизнью шла у него и общественная. Особенно близок он был с Н. В. Сури­ковым, в доме которого собирался лишь самый из­бранный круг московского общества того времени, и попасть в него значило получить своего рода диплом на выдающиеся достоинства, умственные, нравствен­ные, вообще, культурные. Вести свой образ жизни С. А мог только благодаря чрезвычайному умению распре­делять время, способности быстро переходить от одного занятия к другому, сразу овладевать новым интересом, новым делом. Можно было видеть его утомленным, слабым, но никогда не видели его праздным. Всю жизнь он вставал рано, в 6 часов; утро посвящал он кабинетным и лабораторным занятиям; затем шли лекции, ранний обед, отдых, а вечер отдавался об­ществу. Так продолжалось до зимы 1867/68 года, когда в совете Университета произошел ряд недоразу­мений, в результате которых Рачинский и некоторые другие профессора подали в отставку. С. А. оставал­ся без определенного обязательного дела. Несколько зим он остался в Москве, ведя светскую жизнь, полную художественных и литературных интересов. В 1872 году он переселяется в свое родовое имение в Татево, где постоянно жила его мать, Варвара Абрамовна. Наполняя длинные деревенские досуги чтением и со страстью предаваясь цветоводству, он, однако, не нахо­дил в этом удовлетворения. Это был, может быть, са­мый тяжелый период в его жизни.

Выход нашелся для него совсем неожиданный и очень счастливый. В Татеве была сельская школа самого обыкновенного типа. С. А. зашел раз туда случайно, попал на урок арифметики, показавшийся ему необыкновенно скучным; он попробовал сам дать урок, стараясь сделать его более интересным и жизненным, и этим определилась вся его дальней­шая судьба.

В 1875 году было им построено прекрасное школьное здание, и сам Рачинский переселился в него, сделавшись сельским учителем. В школе у него была небольшая спальня и кабинет, открытые для всех обитателей школы; поэтому он никогда не ос­тавался один и занимался даже своими личными делами всегда на людях, выработав в себе удивительное к тому умение. Татевская школа имела при себе общежитие, в котором помещалось около 30 мальчиков. Кроме того, в школе жили всегда раз­личные подростки и юноши, либо готовившиеся куда- нибудь, либо просто желавшие пробыть лишний год в школьной атмосфере. Все это школьное население составляло около Рачинского тесную семью, с кото­рой он делил все мелочи повседневной жизни.

Образовательный объем начальной сельской школы, при четырехлетием ее курсе, Рачинский ог­раничивал русской грамматикой и арифметикой целых чисел. Он не допускал возможности прочно­го усвоения слишком большого запаса сведений и потому переносил центр тяжести на образование и приобретение практических навыков и знаний. Он также считал, что сельская школа не может быть простым приспособлением для научения крестьян­ских ребят чтению и письму, элементарному счету, словесным наставлениям религиозной нравственно­сти… Начальная школа, по его мнению, должна быть не только школой арифметики и элементарной грам­матики, но прежде всего школой христианского уче­ния и добрых нравов, школой жизни христианс­кой… Самою силою народного духа и влечения накладывается религиозная и церковная печать на народную школу. «Религиозный характер всегда присущ русской сельской школе,— говорил Рачин­ский,— ибо постоянно вносился в нее самими Учениками… Наша бедная сельская школа, при всей своей жалкой заброшенности, обладает одним неоцененным сокровищем: она школа христианская, христианская потому, что учащиеся ищут в ней Хри­ста… Из дому они выносят и вносят в школу «духов­ную жажду», интерес к вопросам духа. Во всех насажден живой зародыш благочестия: истинное уважение к знанию вещей божественных, живое чувство красоты внешних символов Богопочитания, и смутный, но твердый религиозный и нравствен­ный идеал: монастырь, жизнь в Боге и для Бога, отвержение себя — вот что совершенно искренно представляется конечною целью существования, не­досягаемым блаженством этим веселым, практичес­ким мальчикам… Монастыря они не видали. Они разумеют тот таинственный, идеальный, неземной монастырь, который рисуется пред ними в рассказах странников, в житиях святых, в собственных смут­ных алканиях их души». Школа должна насытить эту таинственную жажду, укрепить и осуществить врожденный религиозный характер.

Этим самым определяется в ней средоточное место Закона Божия. Это не только один из пред­метов преподавания, хотя бы и самый главный, но именно живое сосредоточие школы. Со всею си­лою Рачинский подчеркивает, что классное изуче­ние Закона Божия должно оживляться практичес­ким участием школьников в совершении Богослу­жения в качестве чтецов и певцов. С этим связано введение в основной круг преподавания церков­нославянского языка и церковного пения. Препо­давание церковнославянского языка имеет не только прикладное значение, Рачинский подчеркивает и его исключительный воспитательный смысл: «Обязательное изучение языка мертвого, обособленного от отечественного целым рядом синтаксических и грамматических форм, а между тем столь к нему близкого, что изучение его доступно на первых ступенях грамотности, это такой педагогический клад, которым не обладает ни одна сельская школа в мире. Это изучение, составляя само по себе превосходную умственную гимнастику, придает жизнь и смысл изучению русского языка, придает незыблемую прочность приобретенной в школе грамотности». Самое обучение грамоте получает новый и живой смысл, если начинать со славянской грамоты, со звукового разбора и писания самых кратких, самых употребительных молитв. «Ребенок, приобретающий в несколько дней способность писать: «Господи, помилуй» и «Боже, милостив буди мне грешному», заинтересовывается делом несравненно живее, чем если вы заставите его писать: оса, усы, мама, каша…»,— говорит Рачинский. Он рекомендует неоднократно внимательное чтение в классе всех четырех Евангелий, а также и Псалти­ри, ибо «Псалтирь,— говорит он,— единственная священная книга, проникшая в народ, любимая и чтимая им, и того, что в ней непосредственно по­нятно, уже достаточно, чтобы потрясать сердца, что­бы дать выражение всем скорбям, всем упованиям верующей души… Это высочайший памятник ли­рической поэзии всех веков и народов. Содержа­ние его цельное и вечное. Это постоянное созер­цание величия и милосердия Божия, сердечный порыв к высоте и чистоте нравственной, глубокое сокрушение о несовершенствах человеческой воли, непоколебимая вера в возможность победы над злом при помощи Божьей. Все эти темы повторя­ются в оборотах речи неисчерпанной красоты, силы и нежности». В Татевской школе Псалтирь и Ча­сослов были в ежедневном употреблении. Чтение на церковно-славянском языке открывает доступ к познанию нашего богослужебного круга и совокуп­но со Священным Писанием и Житиями Святых дает постоянную пищу уму, воображению, нравствен­ной жажде грамотного человека, поддерживает в нем способность к тому серьезному чтению, которое одно полезно и желательно. «Кто овладел,— заме­чает Рачинский,— хотя бы только службами стра­стной седьмицы, тот овладел целым миром высокой поэзии и глубокого богословского мышления…»

Большое значение придает он также церковному пению древнего стиля: «Тому, кто окунулся в этот мирстрогого величия, глубокого озарения всех движений человеческого духа, тому доступны все выси музы­кального искусства, тому понятны и Бах, и Палестри- ни, и самые светлые вдохновения Моцарта, и самые мистические дерзновения Бетховена и Глинки…». Так школа славянского чтения и церковного пения становится школою умственного и нравственного воспитания, школою духовной культуры. В такой школе ребенок раскрывается в действительного че­ловека по образу и подобию Божию.

Весь этот богатый педагогический опыт Рачин­ский изложил в 12 статьях, собранных в одной книге под названием «Сельская школа»; эта книга выдержала — с 1891 по 1899 г.— четыре изда­ния и составляет главное его произведение. Она может быть с полным правом причислена к класси­ческим произведениям русской литературы, и Ака­демия наук имела все основания избрать Рачинско- го в 1891 г. своим членом-корреспондентом по отде­лению русского языка и словесности. К изложению своих педагогических теорий Рачинский присоеди­няет высокопоэтические описания природы, детской жизни, церковной службы… Тут же он касается самых основных вопросов человеческого духа, дает любопытную характеристику русского народа… Все это далеко превосходит непосредственную задачу книги и делает это произведение столь интересным и важным.

Ценность этого сборника состоит еще в том, что Рачинский всегда видит в русской жизни, несмотряна печальную обстановку, добрые, хотя и скрытые, течения. Но почему же не они являются преоблада­ющими и руководящими? — спрашивает Рачинский. «Кто в этом виноват? Виноват всякий из нас»,— отвечает он. «Жестоко слово сие, но еще жесточе другое слово, вытекающее из него: мы должны стать иными людьми». А пока этого нет, мы тщетно будем искать духовного хлеба насущного, который ведь есть не что иное, как «доброе и бодрое делание в какой-нибудь области, общественной или практи­ческой. Бодрость же и радость и мир на трудном поприще добра невозможны тому, кто… не сознает себя членом вселенного вечного целого, того Града Божия, в коем есть место, и смысл, и похвала всякому самому малому подвигу, ободрение всякой немощи, награда земная и надежда небесная». В ряду спо­собов этого «доброго делания» народная школа занимает чрезвычайно важное место. Ибо, замечает Рачинский, «вопрос о совершенной русской школе не есть вопрос частный и технический… Это вопрос роковой и грозный. От качества ныне подрастаю­щих поколений зависят судьбы мира. Ныне начи­нает слагаться умственный облик самого многочис­ленного, самого сплошного из христианских народов вселенной…».

В связи с этим Рачинский так формулирует основное задание народно-школьной педагогики: «Задача школы типа 60-х годов: сделать из ребен­ка «человека» — абсолютна непонятна родителям наших школьных ребят; они основательно полага ют, что дитя сделается «человеком», и не видавши азбуки; стремление же школы сделать из детей добрых христиан, это всякому понятно и всякому любезно». И поэтому народная школа «должна быть не только школой арифметики и элементар­ной грамматики, но прежде всего школой жизни христианской под руководством пастырей Церк­ви… Священник придает смысл этой насильствен­ной жизни детей вдали от родного дома под сенью Церкви… Хороший священник — душа школы… Урок Закона Божия, этот любимый урок наших учеников, исходя из уст любимого священника, уча­щего своею жизнью, приобретает громадную силу..» Это был для Рачинского тот идеал, к которому должна была стремиться всякая народная школа. Но в жизни этот идеал осуществлялся очень редко, и Рачинский видел в этом большую вину самого духовенства, часто очень равнодушно относивше­гося к своим школьным обязанностям по разным причинам. Вообще он прекрасно знал все недо­статки нашего духовенства и не боялся на них указывать, и в печати, и в письмах, и в разговорах, так сильно, так многосторонне, так резко, как только может это делать человек, до тонкости знающий наше духовенство, но и горячо его любящий. Основ­ная причина всех этих недостатков, по мнению Рачинского, не в духовенстве, а в нас самих, вот что он говорит по этому поводу: «Оглянемся на себя! Вспомним хоть на мгновение, что мы не католики, что в церковных вопросах мы не имеем права отделять себя в качестве безсильных, ни на что не ответственных мирян от непогрешимого, всеми уп~ равляющего клира. Ведь Церковь это тоже мы; в вопросах образования и учения, это преимуще­ственно мы, люди досуга и знания, наделенные и временем и данными для оценки неизмеримой важ­ности этих вопросов. Будем откровенны, будем искренни. Для многих ли из нас вопросы веры — вопросы жизни? Принял ли хоть один из нас на себя эту должность священника, о важности и свя­тости которой мы так охотно толкуем? Что я гово­рю! Многие ли из нас пошевельнут пальцем, чтобы иметь в своем приходе достойного священника, чтобы удержать его в нем? Многие ли из нас смотрят на религиозный элемент в школе, как на самую ее суть, а не как на благовидный, безвредный прида­ток? И мы жалуемся на то, что влияние священни­ка на школу ничтожно!..»

Не вошли в этот сборник лишь мелкие его ста­тьи, напечатанные позже в «Народном образова­нии»; еще издан был им учебник под заглавием «1001 задача для умственного счета». Известны также его статьи о трезвости и особенно «Письма С. А. Рачинского к духовному юношеству о трезво­сти». Кроме этого, С. А. оставил нам свою поисти­не колоссальную переписку с самыми разнообраз­ными, знакомыми и незнакомыми корреспондента­ми. Особенно способствовало развитию этой переписки участие его в борьбе с пьянством. Убеж­денный, что этот порок одно из главных бедствий России, он уговорил сперва своих ближайших со­трудников и воспитанников устроить общество трез­вости, дав годовой обет абсолютного воздержания от спиртных напитков. Но общество стало быстро разрастаться через его учеников, разошедшихся из Татева, появились и дальние члены. В 1889 году напечатанная С. А. по этому поводу статья была новым толчком к чрезвычайному усилению движе­ния в пользу обществ трезвости, и «пьяные письма», как он шутливо их называл, посыпались к нему со всех концов России.

Но не об одной трезвости писали Рачинскому; он стал как бы центром всего народного образования в церковном духе. К нему обращались с самы­ми разнообразными вопросами нравственной и духовной жизни, видя в нем редкого и яркого пред­ставителя высокой культурности, соединенной с глу­бокой церковной настроенностью. Переписка эта была ему очень дорога, несмотря на всю ее тяжесть и утомительность: в ней он видел способ расширить ту область делания духовного добра, которому была посвящена вся его жизнь.

Такая напряженная работа, для которой Рачин- ский жертвовал и всем своим существом, и всеми своими материальными средствами, отказывая себе решительно во всем, такая работа продолжалась 17 лет. В 1892 году умерла его мать, и он, окончательно сломленный недугами, переселился снова на житье в барский дом, в школу стал приходить только на уроки, и то под конец неаккуратно, а в последнюю зиму и совсем перестал заниматься в школе. Но он до конца сохранил за собой руководство всем весь­ма сложным школьным миром, разросшимся вокруг Татева; а это было нелегко. В 1896 году, например, в школах, содержимых им на свои средства или только им руководимых, но в которых всюду учили или его ученики, или выбранные им учителя, было около 1000 учеников. За несколько дней до своей кончины он с ужасом думал о предстоящих ему экзаменационных разъездах, ибо в это время он был уже так слаб, что, будучи ранее страстным и неутомимым ходоком, больше не мог пройти ту чет­верть версты, которая отделяла школу от дома, и должен был поставить себе на полпути для отдыха скамейку. Чтобы лучше оценить всю тяжесть этого труда, надо знать, что С. А. был очень слабого здо­ровья. Среднего роста, тщедушный, с глубоко сидя­щими под нависшими бровями выразительными глазами, с быстрыми, даже несколько суетливыми движениями, он всю жизнь страдал от различных недугов, которые часто стесняли даже свободу его движений. Его постоянно мучил удушающий ка­шель, несносная экзема не давала покоя, но он как будто не обращал на все это внимания. Весь дух, он не подчинялся немощам плоти и упорно боролся с этим докучным противником.

Его заслуги перед русским просвещением были признаны совершенно исключительным образом — Высочайшим рескриптом от 14 мая 1899 года, по которому он именуется «Почетным попечителем цер­ковно-приходских школ IV благочиннического ок­руга, Бельского уезда, Смоленской губ.». Вслед за тем ему была Высочайше назначена пожизненная пенсия, которую он употребил на постройку новых школ.

Несмотря на быстрое и резкое падение сил, кончины его все-таки никто не ждал. Накануне 1 мая он почувствовал вечером, после обычно прове­денного дня, боль в ноге, это был признак закупор­ки вен; однако ни сам С. А., ни окружавшие его не поняли, в чем было дело, и не усмотрели близкой опасности. Утром 2 мая 1902 года, в 69-ю годов­щину дня своего рождения, он встал, как обычно, в 9 часов утра, после кофе прилег, как часто это делал в последнее время, отдохнуть с газетой в руках, зас­нул и более не просыпался.

Рачинский умер. Но умерло ли с ним и его дело? Конечно, педагогическое творчество есть по преимуществу дело личное. И если Татевская шко­ла была тем, чем она была, то это исключительно потому, что в ней работал в расцвете сил С. А. Рачин­ский.

Другое дело, его мысли, высказанные им в его сочинениях, и тот опыт, которыми они насыщены. Многие из его взглядов, может быть, и устарели, но основной его замысел остается в полной силе, а именно, что всякое воспитание должно быть участи­ем в совершении христианского дела на земле, в строительстве вселенской Церкви Христовой. По­этому все учителя, кто бы они ни были, если только они понимают свою задачу, свое положение, должны сознавать себя членами Града Божия и, чтобы вой­ти в полноту своих обязанностей, «стать иными людь­ми», «возрасти духовно». Рачинский справедливо считает, что: «учительство в школе не есть ремесло, но призвание, низшая степень того призвания, которое необходимо, чтобы сделаться хорошим священни­ком».

Требования нравственного совершенства учи­телей и воспитателей, на практике, может быть, слиш­ком редко представляемые, являются основой боль­шинства педагогических теорий. Равным образом, нередки, в приложении к народной школе, указания на нравственную обязанность для образованных классов содействовать просвещению классов низ­ших. Но почти исключительным является убежде­ние Рачинского в том, что занятия с народной шко­лой должны быть признаны одним из мистических путей совершенствования самих занимающихся ею и в то же время путем к собранию человечества под сенью Церкви Христовой.

Несомненно, такой взгляд на педагогическую работу может показаться слишком идеальным, почти утопическим. Но на это Рачинский возражает, го­воря, что «в делах свойства духовного, в делах неиз­меримой важности и длительности безконечной, ка­ково дело народного образования, нужно иметь в виду не только то, что есть, но и то, что может и должно быть. Для великого творческого акта нуж­на воля, нужна вера, хотя бы в зерно горушечно; в данном случае вера в несокрушимость Церкви как вечного союза мирян и духовенства, как живого тела с Главою Небесным, твердая воля осуществить этот союз во всех отправлениях жизни духовной… Далеки мы, по многообразным немощам и мирян, и духовенства, от идеала школы истинно церковной. Глядя на дело со стороны, легко в нем отчаяться. Но стоит только смиренно приложить руки к этому делу, чтобы никогда более их не отнимать, так отра­ден, так многозначителен каждый маленький шаг на этом пути…»

С. А. всю жизнь был глубоко религиозным человеком. По его словам, он не переживал, как это бывает со многими верующими людьми, тяжелых кризисов сомнения. Его вера светила ему во всю его жизнь, и, если и изменились в чем-нибудь его взгля­ды, то разве только в том, что с годами делалось еще более глубоким, еще более решительным его цер­ковное настроение. Убеждения его были всегда плодом глубоких и разнообразных дум. Он на своем веку видел и встречал такое разнообразие мыслей, фактов, отношений, какое далеко не всем дается, и если, пройдя такую умственную и жизнен­ную школу, он остался тем, чем был, то, значит, глубо­ка и искренна была его религиозность и церков­ность.

Последователь Рачинского Н. М. Горбов пи­шет про него: «Я думаю, что только по незнанию можно удивляться школьной жизнью Рачинского. В действительности же она была совершенно по­нятна и естественна, ибо вел ее человек, который неоднократно высказывал, и с полным правом, же­лание, чтобы на могильном его камне были начер­таны слова: «Не о хлебе едином жив будет человек, но о всяком глаголе, исходящем из уст Божиих».

Публикуется по: журнал «Вечное». Париж, 1949,

№ 22, с. 9—20. (В основу очерка положена книга: Н. М. Горбов, С. А. Рачинский. Спб., 1903).

Сергей Рачинский

Школьный поход в Нилову пустынь

В северной половине Смоленской губернии особенно чтится память преподобного Нила Столо- бенского. Дни его преставления (7 декабря), обре­тения его мощей (27 мая), считаются великими празд­никами. Трудно найти в наших краях пожилого человека, не побывавшего хоть раз в жизни в Нило­вой Пустыни. В известные времена года — Вели­ким постом, ранним летом — почти из каждой де­ревни отправляются к Угоднику (по имени его не называют) кучки богомольцев.

Но в этих богомольях лишь весьма редко при­нимают участие дети. Смоленская губерния об­ширна. Пустынь отстоит верст на сто от ее грани­цы: богомольцы дорожат временем и к тому же считают долгом потрудиться: они совершают пере­ходы, детям непосильные, верст пятьдесят, шестьде­сят в сутки, неся притом с собою сухари на дорогу и узелок с чистою одеждою и сапогами. А детки всё мечтают об Угоднике, о чудесном острове на водах Селигера. С верхнего балкона нашей шко­лы, в однообразном горизонте, подымающемся не­чувствительно к водоразделу бассейнов Двины и Волги, виднеется выемка и в ней голубая, волнис­тая даль. Это верховья Волги, это отроги Валдай­ской возвышенности. В ясные и тихие февральс­кие дни, над этою далью, на восходе солнца, поды­мается марево. В призрачных очертаниях рисуются на небе какие-то неведомые колокольни и башни. Что это? Не далекий ли Осташков? Уж не сама ли Нилова Пустынь?

Лет восемь тому назад мне пришло на мысль сводить моих ребят в Нилову Пустынь, и я совершил это паломничество с тридцатью учениками. В ны­нешнем году оно повторилось, и нас было шестьдесят шесть человек, малых и взрослых. Для подобных предприятий Татевская школа представляет особые удобства. Существует она двадцать шесть лет, в моем ведении состоит тринадцать, и прежние ее ученики сохраняют с нею самые тесные связи. Она никогда не закрывается, ибо летом в ней постоянно готовят­ся к учительской должности крестьянские мальчики, окончившие курс в школах нашего околодка, гостят молодые холостые учителя и воспитанники разных учебных заведений, начавшие учение в наших шко­лах. Весь этот штаб, конечно, при путешествиях с ребятами оказывается в высшей степени полезным. Я сам, несмотря на лета и недуги, сохранил свое пристрастие к пешему хождению, и мой старческий медленный шаг (около четырех верст в час) как раз согласуется с быстрым, но мелким шагом ребят. Все мы от времени до времени испытываем потребность стряхнуть с себя школьную пыль, забыть о призна­ках делимости и о дательном самостоятельном, по­дышать полною грудью, услышать другое пение, чем наше собственное, помолиться на досуге, с размыш­лением о прошлом, с думою о будущем.

Для обоих путешествий мы избрали середину июня, ибо тут настает, между вывозкой удобрений и началом покоса, краткий перерыв в летних полевых работах, коим и принято у нас пользоваться для хождения на богомолье. Чудное время! Леса еще сохранили всю свежесть своей весенней листвы, и в тенистых их закоулках доцветают последние ланды­ши; а в полях уже появляются первые васильки, и над сизыми волнами цветущей ржи носятся облака душистой пыли; в нетронутой траве лугов сияют и рдеют, благоухают и колышутся тысячи едва распу­стившихся цветов; и все это заливает потоками све­та незакатное солнце, ибо ночи нет; бледный пур­пур заката разгорается в пурпуровое золото зари. Едва проглядывают в светлой лазури звезды ноч­ные. Есть что-то торжественное, что-то призывное в этом непрерывном бдении, в этом могучем напря­жении всех сил природы; это время безсонных ночей, время широких замыслов, время порывов духа к Высшему Свету…

«Благословен еси, Владыко Вседержителю, про- светивый день светом солнечным, и ночь уяснивый зарями огненными…»

Словно не под небом юга, с глубоким мраком его ночей написана эта молитва Василия Великого, а в средине северного лета, когда и днем и ночью нас будит и нудит обилие света и разлитая повсюду ненаглядная красота…

Во время второго нашего похода в Нилову Пустынь я вел краткий дневник. Вот он, дополнен­ный на досуге еще свежими воспоминаниями.

День первый

Девятого июня, в день, назначенный для выс­тупления в поход, школа гудела, как улей, из которого готовится вылететь рой. Еще накануне собралось в ней человек сорок паломников: к школьной семье присоединились мальчики из дальних деревень. В течение всего утра прибывали со всех сторон новые спутники. Приходили во множестве и мальчики, не заявлявшие прежде своего намерения идти с нами к Угоднику. Им приходилось отказывать, ибо путь предстоял по .местам отчасти малонаселенным и бедным, в коих прокормление большой толпы бого­мольцев могло представлять серьезные затрудне­ния. К тому же, наученный опытом первого путе­шествия, я выхлопотал себе открытый лист от Тверского губернатора, в коем значилось около ше­стидесяти человек. Дело в том, что восемь лет тому назад наш караван приводил в крайнее недоумение полицию. Шествие толпы ребят под предводитель­ством плохо одетого барина, пение утренних и ве­черних молитв, располагавшее в нашу пользу простых обывателей, почему-то представлялось низшим чинам полиции нарушением общественного поряд­ка; предъявление моего вида, из коего явствовала моя ученая степень, лишь усиливало недоумения, и из этого происходили весьма тягостные замедления.

К двенадцати часам все паломники были в сборе. Последним явился Вифанский семинарист, успевший окончить свои экзамены 6-го июня. К сожалению, другой семинарист и наши духовные мальчики (воспитанники Бельского Духовного Учи­лища) еще не были свободны. Им обещано на будущее лето особое паломничество. В двенадцать часов мы сели за обед и затем принялись заклады­вать лошадей, укладывать дорожные припасы. С нами шли две телеги с рогожными верхами и один тарантас, заложенный тройкою сборных крестьян­ских лошадей. Телеги тотчас наполнились узелками ребят с праздничною одеждою и сапогами (на дорогу все надели лапти), печеным хлебом (коего мы взяли с собою пять пудов), чайными припасами. Тарантас оставлен пустым для больных и утомленных.

Общество наше составилось из 46 ребят, трех возчиков, двух взрослых певцов нашего хора и лет­ней школьной семьи: двенадцати молодых учителей и учительских помощников, двух живописцев и од­ного семинариста. Все были крестьяне, воспитанни­ки Татевской и соседних школ, кроме одного учите­ля духовного звания и двух возчиков, из коих один — дед бывшего и будущих учеников; другой — отец трех милых мальчиков, несмотря на разность лет одновременно поступивших в школу. Мальчики эти (vulgo Потапята) носят также названия Рувима, Иссахара и Вениамина. Третий возчик, Тимофей — бывший ученик и бас нашего хора. Вместе с ним посадили на козлы телеги крошечного горбунка Тимошу, которому пешком не дойти. Для него это путешествие — неожиданное счастье. Не чаял он когда-либо добраться до Угодника.

Наконец все готово. Мы все отправляемся в церковь служить молебен о путешествующих. Еще накануне вечером мы прочли вслух, с разделенными ролями, прекрасный чин этого молебна. И сегодня, в высокой, прохладной церкви, под гулкими сводами с голосниками, с удвоенною силою, как бы с углуб­ленным смыслом раздаются те же трогательные моления, те же веские чтения. Наш отец Петр слу­жит художественно. Никто так величаво и просто, с таким сокрушением и надеждою не глаголет коленопреклоненных молитв. Молебен кончился. Мы прощаемся с школьными бабушками (древнею старухою, доживающею свой век в школе, и ее уже старою дочерью, нашею стряпухою) и прямо из цер­кви, не заходя в школу, пускаемся в путь.

Погода с утра стояла пасмурная и тихая. Во время молебна пошел довольно сильный дождь. Когда мы вышли из церкви, еще был слышен его удаляющийся шум, еще падали отдельные круп­ные капли. Но над нами уже разорвалася серая дымка и быстро редела, а за нею показывалось голубое небо и другие тучи, величаво и резко очер­ченные. Даль уже пестрела полосами, ярко озарен­ными солнцем.

С лесистой горы, на которой стоит Татевская школа, дорога, между двумя стенами высокой ржи, спускалась к деревне Демидову, затем еще ниже, к мельнице Пузанихе, на реке Березе, составляющей границу Смоленской губернии и Тверской. Береза в верхнем своем течении — ленивая речка, ползу­щая по глубокой, отлогой долине, между лугами и кустарниками. За нею дорога постепенно возвы­шается. Из первой деревни Тверской губернии — Макарова — прекрасный вид на Татево. Над лу­говою полосою, бегущею вдоль Березы, возвышается гора с высокими рощами, с белою церковью, и около нее — неправильная серая масса училища. Кар­тинка эта, постепенно уменьшаясь в размерах, про­вожает нас на протяжении двенадцати верст, ибо мы постепенно поднимаемся, переходя из деревни в деревню. На нас с любопытством глазеют маль­чишки и бабы; собаки, не смея напасть на столь многочисленное войско, прячутся в подворотни; ко­ровы и овцы в ужасе разбегаются перед нами. Наконец мы достигаем деревни Беликова, самого высокого пункта нашего сегодняшнего перехода. Отсюда видны и Татево, и село Егорье, родина епископа Николая, апостола Японии, и высокие рощи, окружающие Меженинку, наш первый ночлег. На­право от дороги возвышается отлогая Шалаевская гора, единственное возвышение на Татевском гори­зонте, гора, очевидно, высокая, ибо она видна на расстоянии тридцати верст и более. Широко раскину­лась перед нами голубая, неоглядная даль, манившая нас из Татева, ибо мы стоим на самом водоразделе, и перед нами расстилается бассейн Волги. Между тем серая дымка, покрывавшая небо, окончательно растаяла. Над нами чистая лазурь. Но со всех сторон на небосклоне темные грозовые тучи, и на них ярко выступают залитые солнцем верхушки де­рев. Становится жарко. Теплый ветерок волнует сизые колосья ржи и гонит над ними тонкие облака цветочной пыли. Над нами заливаются невидимые жаворонки. Ребята завалили телеги своею верхнею одеждою и идут в одних рубашках. Они идут слиш­ком скоро, забегают вперед. Их манит и нудит эта лазурная даль. В ее убегающих планах то и дело мелькает далеко-далеко темный профиль деревян­ной церкви, верхушка белокаменной колокольни, и снова тонет в синеющих на горизонте лесах. Со своего облучка наш горбунок смотрит вперед своим глубоким, отрешенным взором, словно видит что-то, что нам недоступно…

Мы постепенно спускаемся в долину Витки, глав­ного притока Березы. Нас дразнят своею кажущей­ся близостью Меженинские рощи, синеватыми мас­сами возвышающиеся над более близкими перелес­ками.— Сколько верст до Меженинки? — Десять, восемь, семь…— Да, помилуйте, вот она, Меженинка,— рукой подать! — Глазам-то видно,— отвечает мудрый дед в деревне Корелке,— да ногам обидно. Не раз во время нашего путешествия приходилось нам припоминать это изречение. Вёрсты от Татева до Меженинки немеряные. По краткому пути, из­бранному нами, их считают восемнадцать, но будет добрых 25.

Небо становится все живописнее и тревожнее. Даль местами исчезает за серою занавескою дождя; на тучах появляются клочки радуги. Массивные облака то застилают солнце, то расступаются над нами. Раскаты грома, шум отдаленного града… То здесь, то там яркие полосы света на верхушках леса, на изумрудной зелени овса. Но и они потухают; с юга ползет синяя, сплошная туча. Но вот и после­дняя деревня, вот усадьба батюшки, вот церковь, и рядом с нею гостеприимная Меженинская школа. Зашумели крупные, редкие капли. Едва успели все ребята столпиться под навес крыльца, и дождь хлы­нул, как из ведра.

Меженинская церковь деревянная, но весьма удобная: просторная, светлая и теплая. Построена она лет тридцать тому назад, моим дядею, но лишь лет двенадцать назад удалось создать около нее самостоятельный приход, по местным условиям не­обходимый. Первым священником в ней был быв­ший Татевский учитель, человек прекрасный, к со­жалению преждевременно умерший. Тут же при церкви была устроена школа. Школа эта, до прош­лого лета, влачила жалкое существование. Учитель (из духовного звания), человек усердный и способ­ный, страдал запоем. Но он был обременен много­численным семейством, не раз пытался исправиться,

и добрый батюшка скрывал от меня размеры зла. Число учеников вертелось около тридцати, и школа не пользовалась сочувствием окрестного населения, несмотря на удовлетворительные успехи учеников в чтении и письме. Учитель не был певцом, и церков­ное пение у него не процветало.

Год тому назад Меженинская школа подверглась коренному преобразованию. В Меженинку возвра­тились на постоянное жительство ее владельцы, и руководство школой приняла на себя С. Н. Р.— женщина, одаренная редкими педагогическими спо­собностями. Прежний учитель заменен одним из юных воспитанников .Татевской школы, нашим до­рогим Михеюшкою. Сама С. Н. взяла на себя часть преподавания и еще в течение прошлого лета приступила к образованию церковного хора. Успех превзошел наши ожидания. В хор тотчас вступили взрослые грамотные крестьяне, с изумительною быстротою выучились читать ноты, несмотря на по­левые работы (даже покос!), не пропускали ни од­ной спевки, и уже к осени составился стройный хор, собирающийся на каждую воскресную и празднич­ную службу. Число учеников сразу поднялось до пятидесяти. Скромный и тихий Михеюшка своею заботливостью о детях, своим глубоким благочести­ем покорил сердца и сделался любимцем прихода. Учение идет у него прекрасно. Взрослые певцы об­разовали вокруг него дружную школьную братию. По субботам, после спевки, они засиживаются у него далеко за полночь, за чтением божественных книг, на покупку коих Михеюшка тратит свои последние денежки. Теперь они просят, чтобы и в воскресенье после обеда была устроена спевка, для того чтобы весь день Господень был проведен по-христиански. Сначала бабы возроптали на эти еженедельные отлучки своих мужей и на то, что они дома, вместо того чтобы с ними болтать, целый день распевают гаммы и Херувимские, но теперь и они покорились, видя успех их церковного пения.

Михеюшка убежал в Меженинку за два дня до нашего выступления в поход, чтобы приготовить школу к приему многочисленных гостей. Радушные хозяева устроили в прекрасном меженинском пруду большую рыбную ловлю. Лов оказался чудесным: вытащили полтора пуда рыбы. В школе мы нашли самовары кипящими, столы накрытыми, солому постланною для ночлега ребят. Началось угощение на славу. Всего наварено и напечено в изобилии. Милые хозяйки Меженинки, С. Н., ее сестра и племянницы, пришли в школу угощать налетевшую на них саранчу, и каж­дому было сказано доброе слово, и сердечный их привет еще возвысил общее радостное настроение. Михеюшка хлопотал неутомимо, сиял от радости, сам забывал есть и пить. Татевские ребята в первый (и единственный) рад за этот пост покушали рыбки. Дело в том, что Татево находится почти в гидрюгра- фическом цетре России. Береза втекает в Межу, приток Двины; верстах в пяти от нас начинается бассейн Волги; верстах в двадцати — источник Днепр». Все это очень лестно, и мы вольны считать свою местность в некотором роде пупом земли; но, по этому самому, речки наши ничтожны, рыбы у нас мало, и накормить ею всю мою безчисленную семью удает­ся редко.

Наконец ужин кончился. Дождь прекратился, и школа озарилась бледным золотом вечерней зари. Стали на молитву. Возгласы говорил Роман, Глухов- ский учитель, торжественно и протяжно; помощник его, Корней, прекрасно прочел молитвы вечерние; красавец Адриан, их ученик, серебристым альтом произнес молитвы начальные: им трем, на все время путешествия, поручены вечерние молитвы. Торже­ственно и стройно прозвучали в полумраке высокой, просторной классной комнаты тропари Троичные…

Я отправился ночевать в дом моих родственников. Ребята завалились на солому. Долго еще калякали с Михеюшкою его товарищи — учителя, его друзья — живописцы. Я же еще долго совещался с бывшим меженинским старостою о дальнейшем нашем марш­руте. Очень хотелось нам идти напрямик, по живописным берегам Туда, по дикой, лесистой местности, слы­вущей у нас «Сибирью». Но как в этой Сибири прокормить мое многочисленное войско? Решение было лишь коснуться Сибири и выбраться к вечеру следую­щего дня на большой богомольный тракт, на коем не грозила опасность голодной смерти.

День второй

Мы встали рано, но выступили в поход поздно, часов около девяти, чтобы иметь время проститься с нашими радушными хозяевами. Все они пришли в школу на утренние молитвы. Читал Вася, Бобров­ский учитель, чтец отличный; начальные молитвы говорил Миша, его ученик, чуткий и серьезный маль­чик, которого мы готовим к поступлению во второй класс Духовного Училища. Возгласы говорил Егор Толстой, наш добрый великан, доживающий после­дние дни в нашей школьной семье. Он учитель­ствует в Доме Призрения, в Сергиевом Посаде, и скоро поедет в Москву для посвящения в диакона. Это будет, в течение нынешнего года, третьим слу­чаем посвящения в диакона учителя из моих учени­ков. Толстым он назван в честь графа Льва Нико­лаевича. В наших школах ребята любят прозывать товарищей, не имеющих семейных прозвищ (а та­ковых много), именами знаменитых русских писате­лей. Клички эти впоследствии обращаются в фа­мильные имена. Таким образом у нас завелись Пушкины, Жуковские, Крыловы, Кольцовы… Это напоминает Англию, где имена великих людей без- престанно дают детям при крещении в качестве личного имени. Егору Толстому вместе с Васею и Мишею были поручены на все время нашего путе­шествия молитвы утренние.

За молитвою последовал обильный завтрак. Все выступили в путь веселые и бодрые. Еще в Татеве все ребята были распределены на пять групп, и каждая из них поручена одному из учителей; при начале и конце каждого перехода производилась перекличка. Во избежание утомления, происходящего главным образом от безпорядочной ходьбы, со вто­рого дня я шел впереди всех, и с моим мерным шагом должен был соображаться весь караван…

Перед нами высокая гора, и на ней богатая, отлично выстроенная деревня Московка. За этою горою начинается бассейн Волги.

С утра стоял густой туман: но он постепенно рассыпался мелкою пылью, и уже в Московке нас озаряет яркое солнце. А в верхних слоях атмос­феры продолжается борьба с тьмою. Крупные тучи, чреватые дождем, ливни направо и налево, и позади, и впереди нас, и дивные переливы света и тени на дальних планах обширного горизонта… Идем мы местами высокими. Нас долго провожают массив­ные Меженинские рощи и шпиль церкви, возвыша­ющийся над елями и соснами кладбища, и Шалев- ская гора, уже голубая и туманная. Хлебные поля чередуются с лугами, душистыми и цветущими. Ре­бята жадно рвут прелестные цветы, окаймляющие дорогу. Один выбирает нежные кисти белой раз­новидности колокольчика и соединяет их с разрез­ными звездами розовой дрёмы. Другой перемеши­вает с васильками душистые колосья бледно-желто­ватой любки. Третий рвет что попало. Всякий несет мне цветы, которые почему-то кажутся ему заслужи­вающими моего внимания. Разбегаться по сторо­нам мы им не позволяем. Но около деревни Бояр­ской нас поражает возмутительное зрелище: боль­шой ворон вцепился в петушка, неосторожно отважившегося выйти в поле. Мигом летят на вы­ручку все ребята: петушок спасен, ворон с гневным карканьем улетает, и ребята возвращаются на доро­гу, запыхаясь и ликуя. Но вот дорога начинает по­степенно опускаться. Перед нами серебристый за­навес близкого дождя. Он отступает и редеет, и в призрачных очертаниях открывается перед нами прелестная долина Туда: широкая дуга многовод­ной реки, и усадьба, потонувшая в темной зелени лип, и крутые, лесистые берега, и две церкви; на полуторке — убогое Кожухово, а над лесом — вы­сокое Бакланово. Дождь все удаляется; яркое сол­нце заливает план за планом. Живописцы наши останавливаются на высоком мысу, чтобы набросать эту очаровательную панораму. С ними остается Вифанский семинарист, брат Егора Толстого, также усердный рисовальщик. Все мы спускаемся к мель­нице и делаем привал; мы отошли двенадцать верст, полпути до Пыжей, где мы намерены обедать. До­стаем свой черный хлеб и весело закусываем, запи­вая, по способу воинов Гедеона, чистою водою Туда.

Дождавшись живописцев, мы перебираемся на другой берег по утлым кладям, над шумным водопа­дом, образуемым плотиною. Увы! нельзя идти вдоль берегов Туда, по негостеприимной Сибири! А по ту сторону Туда еще лучше: говорливые ручейки, цвету­щий шиповник, огромные валуны, заросшие мхами. Нас уверяют, что для сокращения пути нам следует, не доходя до Кожухова, свернуть направо и идти лесом. Мы так и делаем. Дорога идет в гору прелест­ными лесными полянками. Но она постепенно ста­новится менее явственною и наконец теряется в сплошной высокой траве. Боясь заблудиться, мы со стыдом возвращаемся на прежнюю дорогу; но некоторых из старших спутников, убежавших вперед на разведки, мы уже не можем вернуть. От Кожухова в соседнее село Пыжи, разумеется, есть торная дорога.

Кожуховская церковь, деревянная и низенькая, замечательна только тем, что выстроена, уже доволь­но давно, лютеранином, собиравшимся перейти в Православие. Исполнил ли он свое благое намере­ние — мне неизвестно. Школы при ней нет. От Кожухова дорога идет, постепенно повышаясь, луга­ми и полями. Горизонт становится все обширнее: налево лесистые горы Сибири, направо нас упорно провожает высокая Баклановская церковь. Стар­ший живописец, Николя7*, набрасывает ее характер­ный профиль. По прошествии шести-семи верст нам начинают попадаться прикрепленные к кустам и изгородям бумажки с весточками о наших раз­ведчиках. Они таки выбрались на краткую дорогу:

* «Николя» — Николай Петрович Богданов-Бельский (1868—1945), воспитанник конфессиональной русской школы С. А. Рачинского, известный живописец. Его кисти, в частности, принадлежат картины татевского цикла: «Устный счет в народ­ной школе» (1895) и «У больного учителя» (1896) — обе в Третьяковской галерее. Н. П. Богдановым-Бельским создан так­же графический портрет С. А. Рачинского. В 20-е годы ху­дожник иллюстрировал в Риге детский духовный журнал «Пе­резвоны», в котором литературной частью заведовал писатель Борис Зайцев. (Примеч. сост.)

они опередили нас на полчаса, на целый час! Нако­нец мы находим их у деревни Свисталова, спокойно отдыхающими на бревнушках. До Пыжей уж не­далеко. Еще перелесочек, и перед нами Пыжовская церковь, ветхая, серая, но высокая, с осьмигранным, многоэтажным верхом, с коническим шатром на круглой колокольне. Вокруг нее ограда из дикого камня. Колокола сняты с шаткой колокольни и висят в незатейливой звоннице. Стоит эта церковь очень высоко. По возвращении в Татево мы в подзорную трубу усмотрели ее (а также церковь Баклановскую) в синеющей дали, виднеющейся с нашего балкона.

В Пыжах есть постоялый двор с лавкою, в коем нам посоветовали обедать. Постоялый двор, конеч­но, оказался кабаком, но вся собранная в нем компа­ния тотчас уступила нам место. Накормили нас прилично, то есть дали нам похлебки, квасу и сельдей, и подали нам самовар на все общество. Только батарея бутылок, расположенная под образами, на­поминала нам о том, что мы находимся в месте непотребном. После обеда мы имели неосторожность спросить у вытесненных нами гостей, сидевших на крылечке, сколько верст до места нашего ночлега — деревни Боровых Нив. Поднялся спор, шум, чуть не Драка.— Шесть верст! — Десять! — Пятнадцать! Оказалось, что каждый указывает расстояние от своей деревни, и никто расстояния от Пыжей не знает. Общее правило: о расстояниях дорогою нужно спра­шивать только местных жителей (мужчин, а не баб) и то лишь, когда они дома. Если вы спросите про­хожего или проезжего, он неминуемо скажет вам расстояние от своего дома, хотя бы он отстоял от места разговора верст на двадцать.

Затем полюбовались мы хорошенько земскою школою, которая, впрочем, по-видимому, не процвета­ет. Прошлою зимою в ней училось только одиннад­цать мальчиков. Ни одного ученика видеть нам не привелось. В лавке, при нашем постоялом дворе, мы купили себе большой оловянный ковш, ибо водопитие по библейскому способу не на всех ручьях оказа­лось удобным. Этот ковш я отдал на хранение стар­шему Потапенку, Рувиму, хотя ребята находили, что приличнее засунуть его в узелок Вениамина.

Выступили мы в поход часу в шестом. Небо совершенно прояснилось, и наша дорога, извиваясь с горки на горку, поднялась еще выше (по картам Киперта, около 1000 футов над поверхностью моря). Солнце, склоняясь к западу, озаряло чудную, нео­глядную даль. Мягкими волнами подымались один над другим лесистые, отлогие холмы, лаская взор зеленью всех отливов, от позлащенной листвы пер­вых планов до голубой дымки неведомых рощ и пригорков, воздымавшихся на горизонте. В этом зеленом океане то появлялись, то вновь исчезали высокие белые церкви, украшающие берег Туда. Мы могли разом насчитать их до десяти. Такие виды особенно по душе нашему старшему живо- писцу-пейзажисту, влюбленному в нашу задумчи­вую северную природу. Он смотрел вдаль широко раскрытыми глазами, безпрестанно останавливал­ся, что-то соображая, что-то обдумывая, насыщая свое воображение этими нежными линиями, этой гармонией красок.

Вскоре дорога стала идти под гору, и мы вышли в деревне Петрахижине на большой богомольный тракт, уже известный нам по прежнему путешествию, на так называемый большак, соединяющий Ржев- ско-Бельскую дорогу с Ржевско-Осташковскою. Впро­чем, этот большак, более натоптанный богомольцами, чем наезженный, имеет совершенно характер просе­лочной дороги. Он то суживается в скромную тра­вянистую стежку, то, на местах песчаных, чрезмерно расширяется, совершенно теряя характер дороги. В первой же деревне мы встретили кучу Татевских богомолок. Неутомимые паломницы вышли из дому в утро того же дня и вскоре нас перегнали.

На большаке характер почвы и растительности резко изменяется. Глина заменяется песком, бере­зы — соснами, появляется вереск. Это невиданное растение сильно заинтересовало моих ребят.— На что оно годно? Будут ли на нем ягоды? Я объяснил им, что это — кропильник (так называют его в Тверской губернии, ибо из него вяжут кропилы для водосвятия), что земля из-под него — самая лучшая для цветущих кустарников, которыми они зимою любовались в Татевской оранжерее, и ребята успо­коились и возымели к вереску уважение.

Солнце заходило. Последние лучи его залива­ли огнем небольшую полянку, всю заросшую смо­лянкою в полном цвету. Как рубины, рдели пур­пурные метелки на темном фоне густого сосонника. Все ребята кинулись рвать заманчивые цветочки и все перепачкали себе пальцы об их липкие стебли.

Вскоре показалась деревня Боровые Нивы, ме­сто нашего ночлега. Весь переход составлял не бо­лее 12 верст и совершился без всякого утомления. Мы попросились ночевать в прекрасную, крытую тесом избу, построенную домиком, с четырьмя боль­шими окнами на улицу. Хозяина не было дома. Хозяйка, крепкая старуха с суровым, повелитель­ным лицом, приняла нас не очень приветливо. Ребя­та, после позднего обеда, не захотели ужинать. Мы им дали по куску хлеба и приступили к вечерней молитве в чистой и светлой горнице, нам отведен­ной. Я стоял у окна. На улице собрались бабы и дети. Немногие крестились, все слушали с вели­чайшим вниманием. Во время пения лица детей озарялись: но они, очевидно, не понимали, что проис­ходит молитва. В деревне — народ сплошь безгра­мотный, в том числе и сыновья нашей богатой хо­зяйки. Церковь и школа далеко — за двенадцать верст. Ребятам не то что в школе, и в церкви бывать не приводится. Кончилась молитва, и мы уложили ребят спать в сарае на сене. Хозяйка наша вдруг стала приветлива и радушна: принялась хлопотать о самоваре, о нашем размещении на ночь.

— Молиться-то мы ленивы,— промолвила она,— да и некогда; ну вот, хоть вы помолились за нас грешных!

Мы напились чаю, разместились на ночь. Я заснул на соломе сладким, легким сном, но про­буждался безпрестанно: в светлые окна всю ночь смотрела розовая заря, не то утренняя, не то ве­черняя…

День третий

Мы все вскочили в пятом часу. Было решено выступать в поход тотчас после утренней молитвы и позавтракать на пути, чтобы поскорее добраться до Оковцев, где мы надеялись найти сытный обед. Предстоял переход всего в двенадцать верст. Утро было чудное — теплое и ясное. Тотчас за дерев­нею дорогу пересекает река Пырошня, и мост на ней оказался разрушенным. Оставалось два жид­ких, шатких бревна, перекинутых высоко над во­дою. Самые смелые перебежали, балансируя на качающихся бревнах, робкие поползли на четве­реньках, самые осторожные разулись и побрели по колено в воде. Я переехал вброд. За переправою дорога идет местами невысокими, не удаляясь от реки. Вскоре она вступает в прелестный бор, в коем к соснам живописно примешаны березы и осины. В нем еще стояла ночная свежесть. Свет­лые лужицы отражали голубое небо и серебрис­тые стволы берез. Нас обдало упоительным запа­хом ландышей. Вся почва была покрыта их ли­ствою, и вскоре, в местах более тенистых, мы нарвали множество еще не завядших цветов. За этим бо­ром стоит одиноко постоялый двор Березуи, в ко­тором мы ночевали в прежний наш поход в Нилову Пустынь. Теперь это новый, хорошенький домик, но тогда тут стояла ветхая, тесная лачужка, в коей мы едва добились кое-какого ужина. При виде Березуев нам припомнилось следующее забавное происшествие. Одна из причин, по которым, восемь лет тому назад, нам тут с трудом удалось поужинать, заключалась в том, что хозяева были поглощены усмирением шального быка, который бегал вокруг двора, творя разные безчинства. Мы легли спать в сеновал, и рев бешеного быка долго не давал нам заснуть. Наконец разъяренное животное в от­крытые ворота ворвалось в наш сарай. Раздался отчаянный крик, и в одно мгновение навстречу неприятелю полетели тридцать пар лаптей, столько же шапок и целое облако клочков сена. Бык, оза­даченный таким неожиданным отпором, обратился в бегство и немедленно утих. На другое утро мы насилу разыскали всё разбросанное добро.

В Клешнине, первой деревне за Березуями, мы уселись на бревнушках, достали свой хлеб и приня­лись завтракать. Вскоре у каждого из ребят ока­залось в руке по дымящейся картофелине — при­ношению сердобольной бабы. Видя это, старый дед, наблюдавший за нами в оконце, принялся потчевать ребят квасом, и ребята мигом выпили целое ведро.

В этой деревне, как и во всех прочих по нашему пути, нас поразило отсутствие взрослых мужчин. В полях работают бабы. На улице попадаются лишь дряхлые старики и малые ребята. Где же хозяева?

Ушли в Питер, в Москву, на низ. Восемь лет тому назад ничего подобного мы не замечали.

Мы подвигаемся медленно по сыпучему песку. Вскоре показывается за лесом высокая Оковецкая церковь, и за нею горы, увешанные сосновыми ро­щами. Но до Оковцев еще семь верст, и мы доби­раемся туда лишь в десятом часу.

Оковцы — живописное село на высоком берегу Пырошни, с массивною каменною церковью, окру­женною старыми соснами. Церковь эта славится двумя чудотворными иконами: Животворящего Креста и Божией Матери. Явление этих икон (в 1538 году) произвело сильное впечатление на современников. Их носили в Москву, навстречу им выходил царь Иван Васильевич, и на месте встречи была сооруже­на церковь. В Москве Оковецкая Божия Матерь слывет Ржевскою и дала это название двум церквам. И поныне она остается весьма чтимой местною свя­тынею. Но святыни этой мы в Оковцах не застали. В течение июня ее постоянно носят по селам Ржев­ского уезда, причем она ежегодно проносится весьма близко от Татева. Крестный ход бывает видим с балкона нашей школы и привлекает многочисленных богомольцев из пограничных деревень Бельского уезда. Обе иконы, по преданию, явились на соснах и так и изображаются, на пейзажном фоне, состоящем из пес­ков и сосновых рощ.

В Оковцах мы направились прямо к известно­му нам постоялому двору, просторному и чистому. Но хозяев мы не застали дома: они работали в поле.

Встретил нас маленький их сынок, который никак не брался принять и накормить всю нашу компа­нию. Делать было нечего. Мы разбились на пять групп, и каждая из них отдельно нашла себе при­личное помещение и сытный обед. Я с некоторыми из старших моих спутников остался на постоялом дворе, и пока закипал самовар, мы занялись беседою с нашим маленьким хозяином. Он оказался весьма грамотным и великим охотником читать в церкви. Показал он нам свои книги, несколько случайно попавших к нему брошюр, да Евангелие и Псалтирь, полученные в подарок при экзамене по распоряже­нию земства. Честь и слава нашим земствам за это деятельное и разумное распространение слова Бо­жия.

Алеша, наш новый знакомый, привел к нам еще грамотного товарища. Мы наделили их привезен­ными с собою Троицкими Листками и обещали привезти им из Осташкова по Часослову.

Между тем вернулись хозяева и очень сожале­ли о том, что их сын не решился принять нас всех на постоялый двор. Тотчас был приготовлен обед, после которого Алеша взялся проводить нас на Святой ключ — одну из достопримечательностей Оковецких.

Ключ этот находится верстах в трех от села, на луговом берегу Пырошни, на полуострове, охвачен­ном рекою, а за нею — высоким берегом с песча­ными обрывами, увенчанными соснами, с крутыми склонами, заросшими лозою и высокими травами.

В ограде между березками стоит убогая часовенка, домик сторожа, и возвышается небольшая насыпь в форме отлогого усеченного конуса. На этом возвы­шении кольцеобразный уступ охватывает край круг­лого глубокого водоема, обложенного тесаным гра­нитом. Водоем этот до самого края наполнен хрус­тальною, голубою, как вода швейцарских озер, водою, кипучими водоворотами бьющею из песчаного дна. Ребята тотчас облепили край водоема и принялись жадно черпать заманчивую влагу — ковшом, шап­ками, руками, и долго смотрели в таинственную глу­бину. Как в зеркале, рисовались их оживленные лица на темной лазури отраженного неба. Один зевака уронил шапку в водоем. Быстро унесла ее могучая струя по жолобу, проведенному в будочку, устроенную для обливания у подножия насыпи. С трудом ухватили ее из водоворота, образуемого па­дением этой струи.

Ключ этот почитается святым по преданиям об исцелениях, совершившихся на этом месте, и бого­мольцы имеют обыкновение обливаться его студе­ною водою. Некоторые из старших ребят не преми­нули исполнить этот обряд…

День четвертый

Прежде всех вскочили Николя и я. Николя побежал рисовать Святые ворота: я из окна нашего постоялого двора набросал вид монастыря. Осталь­ное отложил до возвратного пути. Утренняя молит­ва, завтрак, чай протянулись до семи часов. В поло­вине осьмого мы выступили в поход Утро было серенькое, свежее. Идти было легко и весело.

От Селижарова до Осташкова идет настоящий большак с верстовыми столбами, сопровождаемый телеграфною проволокою. Меряные версты оказа­лись несравненно короче немеряных. От Селижарова до Зехнова 21 верста, и мы прошли их в пять часов. Песчаная дорога, смоченная недавним дождем, шла большею частью сосновым, невысоким лесом и отчас­ти, в местах более низких, красивыми березовыми рощами. Тут в изобилии водятся змеи, и в прежнее наше путешествие ребята вдоволь насмотрелись на этих невиданных у нас чудовищ. Но на этот раз, по причине свежей и пасмурной погоды, мы не видали ни одной. Зато мы любовались характерною боро­вою растительностью. Почва местами была сплошь покрыта желтыми цветами очитка (Sedum acre) и пурпурными кистями особенно крупноцветной раз­новидности тимьяна. Все чаще и чаще встречали и перегоняли мы большие и малые партии богомоль­цев. Завязывались разговоры, оказывались общие знакомые, другие связующие нити… На полпути, в деревне Сорокине, мы сделали привал, поели хлебца, и нас напоили отличным квасом. Стало проглядывать солнце. Но вскоре набежали новые тучи, и пошел дождь. Впрочем, он не успел промочить нас: мы уже подходили к Зехнову.

Зехново — небольшая деревушка, вся состоя­щая из больших двух- и трехэтажных домов, при­способленных к приему богомольцев. Вообще, начиная с Селижарова, мы вступили в область, составля­ющую достояние преподобного Нила. Тут он уже не «Угодник», а «наш батюшка» или просто «он». Тут о нем говорят, как о живом человеке, дорогом и близком. Его молитвами живет весь край, его зас­тупничеством спасается от бед. Он распоряжается теплом и холодом, дождями и росами. Ему лично принадлежат монастырские имения. Его мельница красуется на реке Сиговке, его коровки пасутся на его лугах, его сено убирается усердными богомоль­цами, с радостью соглашающимися покосить денек- другой для «нашего батюшки», который за то сыт­но их кормит. Самые воды Селигера, с их рыбны­ми ловлями, принадлежат ему. Он кормит своею рыбою прибрежных крестьян, коим хлебопашеством не прокормиться. На основании этого взгляда, мо­настырь ведет с городом Осташковом безконечную тяжбу о Селигерских рыбных ловлях. Да, для всех жителей этого края и для безчисленных богомоль­цев, посещающих пустынь, Угодник жив до сих пор — жив не отвлеченным, книжным безсмертием, но полною, кровною жизнью.

Вот — в то самое время, как бедный отшельник, среди пустынных вод Селигера, в молитве и лише­ниях проходил страшный искус одиночества — на престоле Московском сидел грозный царь Иван Васильевич, дарил России Казань и Астрахань, Рязань и Сибирь, лил потоки крови, строил сказоч­ные дворцы и невиданные храмы и изумлял мир необузданностью своего разврата и блеском своего духовного красноречия. И что же? Умер царь Иван Васильевич, совсем умер. Тщетно историки и поэты, живописцы и ваятели стараются воскресить перед нами, облечь в плоть и кровь его могучий, таинствен­ный образ. Он умер. В его дивную усыпальницу в Архангельском соборе рассеянно заглядывают образованные иностранцы да любознательные про­винциалы. Сам он обратился в сюжет для оперных либретто, в манекен для сенсационных картин… А бедный монах продолжает жить неугасающею жиз­нью, и миллионы темного люда, никогда не слыхав­шего о грозном царе, хранят в своих сердцах его светлую, чистую память.

Чем объяснить эту неугасающую живучесть, это осязаемое безсмертие человека, жившего исключи­тельно жизнью внутренней? Бледны и скудны ска­зания, сохранившиеся о его житии в Прологе и Минеях. Сверх общих черт строгого отшельничес­кого подвижничества, едва обозначаются черты ин­дивидуальные: тонкое чутье нравственной чистоты, свойственное высоким натурам, любовь к нетрону­той рукою человеческой задумчивой природе наше­го бедного Севера — и только. Не туг нужно ис­кать его биографии, а в простых речах темных жи­телей Селигерского края, в любви, с коей произносится его имя, в гостеприимной обители, царящей над во­дами причудливого озера, и уже три века дающей душам миллионов то, что им на потребу — молит­венный отдых от суеты житейской, временное отре­шение от праха земного. Мы вышли из Зехнова в четыре часа. После дождя настал резкий холод, с севера подул нам на­встречу упорный ветер. По небу расползлись тяже­лые осенние тучи. Дорога шла между сосонником, сыпучими песками. Направо, в просветах между ле­сом, стала мелькать свинцовая полоса — один из без- численных рукавов Селигера. В семи верстах от Зехнова мы присели на несколько минут, и я набро­сал очерк высокой церкви села Котиц, лежащего в четверга версты от дороги. Еще пять верст утомитель­ной ходьбы по песку. Все ближе и ближе, направо от дороги, мелькают между лесом воды Селигера, а над лесом показывается высокая белая церковь села Рагозье. Тут некогда был монастырь, из коего на остров Селигера, по кончине Угодника, переселились первые монахи. Вот и монументальная монастырская мель­ница на гранитном фундаменте, получившая свое имя от быстрой речки Сиговки. За нею луга и пашни, и береженый монастырский лес. Под его защитою мы несколько минут отдыхаем от захватывающего дыха­ние ветра. Дорога, с уступа на уступ, подымается на высокую гору. Отсюда при хорошем освещении пре­лестный вид: весь Осташков, за ним — извилистое озеро, и над одним из лесистых мысов, врезающихся в его воды,— белокаменные громады Ниловой Пус­тыни. Сегодня же все тускло и серо и рисуется темным силуэтом на холодной полосе бледно-желто­го заката, на отражении ее в рябом зеркале Селиге­ра. Но до города еще восемь верст утомительной песчаной дороги. Ребята притихли и с трудом плетутся за мною. Становится темно, и ветер все усили­вается. В версте от города нас встречают высланные вперед гонцы, чтобы привести нас на место нашего ночлега. Как длинна эта последняя верста! Но вот, наконец, город. Мы бредем по пустынным, немоще­ным улицам, расположенным правильным решетом. Вдруг ребята останавливаются в изумлении. Мы вышли на самый берег озера. Другого берега в темноте не видно. Тускло озаренные вечернею за­рею, катятся нам навстречу тяжелые волны и с грохо­том и пеной разбиваются у подножия Вознесенского монастыря. Но пора на ночлег. Уже одиннадцатый час. Еще несколько поворотов, и перед нами знако­мый постоялый двор, просторный и чистый, с знако­мыми олеандрами и геранями на окнах, и радушная хозяйка, и готовый, обильный ужин. Ребята наеда­ются досыта, но падают от усталости. Мы укладываем их спать после сокращенной до крайности молитвы и сами удобно размещаемся, напившись чаю с отлич­ными осташковскими баранками.

День пятый

Мы решили отдохнуть основательно в Осташкове и поэтому ребят не будили. Пароход из Осташкова в Нилову Пустынь ходит два раза в день: к поздней обедне и к вечерне. Переезд в Нилову Пустынь отложили до второго рейса.

Неспеша встали ребята, принарядились и совер­шили утреннюю молитву, неспеша напились чаю. Погода стояла все такая же ветреная и холодная, но небо заволокло серою пеленою низких туч. Напив­шись чаю, мы отправились взглянуть на город и озеро. Город — чистенький и веселый, с высокими церквами и хорошенькими домами, с бульваром и общественным садом. Дорогой мы узнали, что в Осташков прибыли Татевские богомолки, две моло­дые девушки, под защитой почтенной старушки, се­стры нашего священника. Наш поход усилил в них давнишнее желание посетить Пустынь, и они, два дня после нас, выехали из Татева. Мы посетили их в монастырском подворье, и они с восторгом рас­сказывали нам о пении в Вознесенском (женском) монастыре, о порядке и трудолюбии, царящих в этой обители. Затем мы пошли на пароходную при­стань. Озеро все еще бушевало, взволнованное се­верным ветром; по сизой его поверхности бегали белые барашки. Лесистый мыс скрывает от взоров недалекую Нилову Пустынь. Но почти в самом городе, налево от пристани, красуется Житный (муж­ской) монастырь, потонувший в разнообразной зе­лени вековых сосен и лиственных насаждений, со всех сторон охваченный водами Селигера. Несмот­ря на несносный ветер, дувший с озера, мы не утер­пели и отправились туда.

Житный монастырь расположен на небольшом острове, соединенном с берегом широкою насыпью, усаженною четырьмя рядами берез. Эта аллея, пе­рекинутая через рукав озера, прелестна. Еще при­влекательнее самый остров. Великолепные громад­ные сосны, как лес над лесом, вздымаются над еще молодыми, но уже роскошными липами, дубами и кленами. Между ними вьются широкие дорожки, расстилаются зеленые лужайки. Среди одной из них гранитный обелиск подробною надписью знако­мит гуляющих с историей монастыря и окружающе­го его парка. Со всех сторон открываются виды на город, на широкое озеро, на близкие и далекие его берега. Ни Петербург, ни Москва не обладают столь прелестным местом для гуляния. Всё это тем при­ятнее поразило нас, что было для нас совершенною неожиданностию. К тому же в то самое время, как мы ступили на остров, вдруг утих на короткое вре­мя резкий северный ветер, проглянуло солнце и стало почти тепло.

У самого входа на остров, над густой зеленью, возвышаются живописные монастырские здания. Монастырь не из древних: он основан в начале прошлого столетия. Тем не менее, главная его цер­ковь носит на себе отпечаток века семнадцатого. Некоторые детали ее, наличники, столбики даже воспроизводят формы шестнадцатого века и своею грубоватою, наивною техникою придают этой пост­ройке ту жизненность, которой лишены аккуратно выглаженные, шаблонные орнаменты позднейшего времени. Вообще, в глухих уголках России, в тече­ние прошлого века еще жили предания русского зодчества и долго боролись с наплывом западного рококо, иногда вступая с ним в удачные, живопис­ные сочетания. Окончательно обезличилась наша церковная архитектура лишь вторжением в нее мертвенно-холодного стиля времен революции и первой французской империи.

Нехотя покинули мы очаровательный уголок, открытый нами, оставив за собою наших живопис­цев, которые засели рисовать чудные монастырские сосны.

На возвратном пути я, взяв с собою Корнея, отделился от ребят, чтобы отыскать книжную лавку. Она нашлась в глухой улице и оказалась крошечною лавочонкою, вмещающею и переплетную мастерскую, и библиотеку для чтения, и продажу книг и пись­менных принадлежностей. Никакого описания Ос­ташкова, Ниловой Пустыни, Селижаровского мона­стыря в продаже не оказалось. Зато нашлись Ча­сословы, обещанные мною нашим маленьким Оковецким друзьям,— правда, по 80-ти к. за эк­земпляр (цена в синодальных лавках — 55 к.). Я засадил Корнея переписать из лексикона Плюшара кое-какие сведения об Осташкове и отправился к ребятам. Несчастный Корней, переписавши, что сле­дует, заблудился и лишь через два часа добрался до нашего постоялого двора, до коего от книжной лав­ки — два шага.

После сытного обеда и краткого отдыха мы со­брались в путь. С пристани я набросал вид Житного монастыря, и вскоре нас впустили на пароход, хоро­шенький и уютный, носящий имя Угодника. В рас­поряжение ребят была отдана монахом-капитаном каюта второго класса. Но они там не усидели и, несмотря на холодный ветер, все время переезда простояли на палубе. Все это было так ново и чудно! И таинственная машина, двигавшая пароход, и клубы пара, и свистки, и обширное озеро, и быстро уда­лявшийся от нас Осташков с своими высокими коло­кольнями и зеленым мысом Житного острова, и лег­кая качка, производимая противным ветром. Перед нами с левого берега озера выдвигался широкий мыс, заросший сосновым лесом. Вот пароход стал огибать этот мыс, и вдруг из-за темного бора велича­во выплыла, уже близкая, белокаменная масса церк­вей и башен, высоких палат и густой зелени, увенчан­ная шпилем многоярусной колокольни. Нилова Пу­стынь!.. Все разговоры замолкли, все головы обнажились, все взоры обратились на плывущую нам навстречу святыню. Всё ближе и ближе заветный остров. Пароход замедлил ход и, разгоняя своим сви­стком множество лодок и лодочек, снующих по всем направлениям, плавно подбежал к пристани.

В длинной крытой галерее пристани десят­ские пересчитали вверенных им ребят, и все мы двинулись в гору. Подъем, извиваясь между громад­ными монастырскими постройками и вековыми де­ревьями, привел нас на обширный двор, в коем помещается монастырская чайная. Мы вошли в нее. Немногие богомольцы, сидевшие в длинной зале за чайными столиками, тотчас перешли в пер­вую, менее обширную комнату, и мигом были заня­ты нами все места в большой зале. В первый раз во время нашего путешествия сели мы за стол все вместе и зараз. Началось чаепитие с мягким белым хлебом, купленным в монастырской лавке. В дверях собралась вскоре целая толпа любопытных, с удивлением глядевших на маленьких богомоль­цев, прибывших в Пустынь. Расспросам и воскли­цаниям не было конца. Едва успели мы напиться чаю, как раздался густой, тихий удар большого колокола. Все мы через Святые ворота направи­лись к собору. Наружность его не отличается кра­сотою: это холодная постройка Александровских времен. Но внутренность величественна и богата. Массивные столбы, с широкими пролетами между ними, отделяют главный храм от боковых приделов. Главный иконостас, в стиле рококо, весь позолочен­ный, в высшей степени эффектен. Над Царскими дверьми громадных размеров, из чистого серебра, помещено серебряное же изображение Святаго Духа, в сиянии коего лучи, отражая падающий из купола свет, действительно сияют мягким и чистым блеском благородного металла. Огромные резные, позолоченные изображения ангелов поддержива­ют местные иконы хорошего письма в итальянском стиле. В последнем пролете направо, на солее глав­ного храма, под пышным балдахином стоит богатая рака с мощами Угодника.

Мы приложились к мощам, и монахи заботливо провели наших ребят вперед, так что все очутились на ступенях солеи. Была суббота. Началась всенощная, торжественная и длинная, с прекрасным пением смешанного хора на правом клиросе, с более слабым (на мужских голосах) — на левом. Длилась она от шести часов до половины одиннадцатого, и никто из нас не ощутил ни малейшего утомления, ибо в цер­ковных службах утомительна не их продолжитель­ность, а торопливое чтение и невнятное пение, вызы­вающее постоянное, и часто тщетное, напряжение вни­мания и слуха. Выслушиваются же сначала и до конца оперы Мейербера и Вагнера, сравнительно с нашей воскресной всенощной столь бедные поэтичес­кими и музыкальными красотами, и это только пото­му, что исполнение, уничтожающее эти красоты, в опер»е не было бы терпимо. Конечно, тут присоединя­ется то прискорбное обстоятельство, что напыщен­ный немецкий язык Вагнера и жаргон итальянских либретто для большинства посетителей оперы понят­нее языка церковно-славянского. Тем не менее язык этот даже для самых образованных из нас, не есть же язык иностранный, и то, что на этом языке читается и поется на наших церковных службах, выражает не сенсации какого-нибудь Рауля и Валентины, изобре­тенных г. Скрибом,— не геройство какого-нибудь Зигфрида, для самого Вагнера служащего лишь пред­логом к треску медных инструментов, а то, что прю- исходит в глубочайших тайниках нашей собственной души, в часы смертельной ее скорби, в минуты выс­шего ее просветления.

Мы вышли из церкви. Наших рюбят ожидал в обширной чайной накрытый стол и прекрасный ужин. Еще лучше накормили учителей. Всем нам был отве­ден обширный, просторный ночлег в том же здании, в коем помещается чайная. На мою долю досталась прекрасная, светлая угловая комната, с чудными ви­дами на озеро, на монастырские сады и церкви. Я поместил к себе обоих живописцев, чтобы эти виды были у них под руками, и мы сладко уснули в про­зрачных сумерках свежей северной ночи.

День шестой

Ребята все вскочили в четвертом часу и побежа­ли к ранней обедне; я же остался дома, чтобы писать письма. Тем не менее к концу обедни я поспел, и, когда она отошла, мы отслужили молебен у мощей Преподобного. Церковь была полна моля­щихся. Когда мы из нее вышли, светило яркое сол­нце, и, хотя продолжал дуть северный ветер, в зати­шье между монастырскими зданиями было тепло. Мы вернулись в гостиницу, и началось чаепитие. Не успело оно кончиться, как под окнами раздались радостные клики. По площадке перед чайною раз­гуливал монастырский павлин, и все ребята высы­пали на двор — любоваться этим невиданным зре­лищем. Тщеславная птица, очевидно понимая, что все заняты ею, то распускала свой пышный хвост, величаво поворачиваясь во все стороны, то бережно складывала его; то подбегала к детям, притворяясь, что хочет их клюнуть, то быстро убегала и снова распускала на солнце свои радужные перья. Нако­нец ребята оцепили павлина широким кругом и принялись кормить его белым хлебом. Новая ра­дость! Павлин близко подходил к каждому, загля­дывал в глаза, брал хлеб из рук; можно было рассмотреть все переливы на его сверкающей шейке, все перышки в его изящном хохолке…

Мои рисовальщики и я воспользовались проме­жутком между ранней и поздней обедней, чтобы набросать несколько видов монастыря. Яркое солн­це играло на неутихшей поверхности озера; со всех сторон неслись к острову разнообразные лодки и лодочки, наполненные богомольцами; из-за лесис­того мыса выбежал пароход, с громким свистом разгоняя снующую по озеру мелюзгу, замедлил ход, скользнул в пристань и выпустил на берег целую толпу богомольцев. Тотчас затем раздался густой удар большого колокола. Мы все отправились в собор.

В соборе ребята мои были уже как дома. По­ощряемые монахами, они прямо заняли первые ме­ста, на широких ступенях громадной солеи. Мне дали место на левом клиросе, и у моих ног посадили на коврик моего милого горбунка Тимошу, слишком слабого, чтобы выстоять все службы. Я мог видеть его взор, устремленный кверху, с тем выражением, которое удалось понять и уловить одному Рафаэлю, в лицах двух ангелов Сикстинской Мадонны.

Началась поздняя обедня, торжественная и пыш­ная, при блеске солнца, при пении двух многоголос­ных хоров. На правом клиросе пел смешанный хор и исполнил весьма искусно ряд весьма сложных и щеголеватых песнопений неизвестных мне авторов, в стиле Галуппи. На левом клиросе пел хор из мужских голосов.

Увы! За истекшие двенадцать лет характер пения в Ниловой Пустыни значительно изменился, и изме­нился не к лучшему. Смешанный хор (с участием мальчиков певчих) выиграл в технике, но выбор ис­полняемых им песнопений стал крайне плох, чужд характера не только монастырского, но и вообще церковного. Еще прискорбнее падение традицион­ного пения на мужских голосах, коим доселе слави­лась Нилова Пустынь. Пение это составляет драго­ценное достояние наших древних монастырей и только в них может быть поддержано на должной высоте. Красота этого пения коренится в столь полном усво­ении напевов восьми церковных гласов и напевов самогласных, какое возможно только монаху, обязанно­му всю жизнь петь в церкви ежедневно. Пение это положено на ноты быть не может, эо тексты песно­пений ежедневно меняются, обусловливая безпрес- танные вариации в ритме, приглашая к вариациям и в самой мелодии и ее гармонизации. Таким образом в пение, например, стихир на воззвах, седельных и т.п. постоянно входит элемент безсознательной импровизации, без коей пение не может достичь пол­ной силы и жизненности. Тут смыслом текста, его просодиею подсказываются акценты, определяется уместность украшений, которые позволяет себе тот или другой голос. Понятно, что такая свобода отдельных голосов при пении многоголосном возможна только в хоре, твердо дисциплинированном незыблемым преданием, спевшемся, так сказать, воедино, проникну­том единым пониманием наших церковных напевов, чреватых столь безконечным рядом законных и вы­разительных вариаций.

Восемь лет тому назад мы попали в Нилову Пус­тынь накануне дня Апостола Иуды. Стихиры на Господи воззвах были пропеты с такою силою, с такою чеканкою каждого слова, каждого звука, что текст их остался у меня в памяти до сих пор. Крат­кие колена, на слова: Иуда чудный! — Яко молния, при каждом повторении, конечно безсознательно, пелись с легкими видоизменениями, эффекта потря­сающего по своей уместности и простоте.

Ныне в Ниловой Пустыни всего около двадца­ти монашествующих. Из них на клиросе поет чело­века три, четыре. Остальные певцы — люди посто­ронние, так или иначе связанные с монастырем, и между ними есть голоса прекрасные. Но в хоре нет той цельности, той спокойной уверенности, которая дает возможность совершенно свободного пения. Нет более той отчетливости в произношении текстов, того слияния пения с их смыслом. На торжественных всенощных к мужским голосам присоединены дет­ские, что возвышает красоту звуков, но еще более затемняет их смысл, ибо этого смысла дети вполне понять не могут.

Тотчас после обедни нас накормили обедом, а промежутком между обедом и вечернею мы вос­пользовались для прогулки на берег озера. Берег этот с северо-востока вдается в озеро длинным мысом, направленным к острову Столобному, и ко­нец этого мыса образует живописный полуостров. заросший старыми соснами, между коими возвы- шается приписанная к монастырю церковь Миха­ила Архангела. Полуостров этот называется Светицею и так близко подходит к северо-восточному углу острова, что сообщается с ним посредством парома. Самая Светица представляет высокий су­хой горбыль, с коего открывается великолепный вид на озеро и на монастырь. Долго любовались мы этим видом, сидя на склоне горбыля, защищен­ные от ветра густым сосновым бором. По озеру, по всем направлениям, сновали безчисленные лодки, и некоторые из старших моих спутников, в том числе живописцы, наняли одну из них, чтобы посетить расположенную верстах в четырех часовню с чу­дотворной иконою Троеручицы. Я же с осталь­ными ребятами обошел весь полуостров по высо­кому краю сосновой рощи. Роща эта прекрасна; сосны то сдвигаются в густые массы, то, расступа­ясь, оставляют между собою обширные полянки, на коих стоят отдельными экземплярами старые ря­бины редкой красоты, с прямым толстым стволом и роскошною правильною кроною. Низкая мура­ва этих полян вся испещрена золотыми цветками очитка и пурпурными кистями тимьяна. Верну­лись мы в монастырь задолго до вечера и успели еще побеседовать с о. Евлампием, старым монахом, знакомым нам по прежнему путешествию, осмот­реть монастырский сад и посетить пещеру, выры­тую, по преданию, самим Преподобным. К вечер­не вернулись наши товарищи с набросками посещенной ими часовни. Небо опять покрылось туча­ми, стал накрапывать дождь.

Началась вечерня. В соборе царствовал мягкий полумрак, и он казался еще обширнее, еще величе­ственнее, чем при солнечном свете. Причудливая резь­ба иконостаса утратила свои резкие очертания. Одно сияние над Царскими вратами продолжало отражать серебристым блеском задумчивый свет, падавший из купола, да сверкала позолота от множества свечей, зажженных у раки Преподобного. Пение шло на одних мужских голосах, не столь величественно и стройно, как восемь лет тому назад. Тем не менее впечатление службы, неспешной и осмысленной, было благотворно и сильно. Тихо и стройно, с невольным понижением голосов под лад густеющим сумеркам, развертывались длинные моления повечерия и ака­фиста. Великолепный конец вечерних монастырских служб — поклон настоятеля братии с молением о прощении, был, как всегда, величествен и трогателен. Торжественно и призывно прозвучали последние слова величания, обращенного к мощам Преподоб­ного: «Наставниче монахов и собеседниче Ангелов!»

Мы вышли из церкви. Серая пелена дождевых туч вдруг разодралась на северо-западе, над уже закатившимся солнцем. Мы с живописцами поспе­шили выбежать на северную набережную острова. Нежно-пурпурное сияние озаряло небосклон, окайм­ляло нижние края густо нависших туч. Озеро вол­новалось, и его свинцовая зыбь вся была испещрена алыми блестками. Но дул свирепый холодный ве­тер. Я поспешил в гостиницу, но уже успел просту­диться.

Нас ожидал роскошный ужин. Прислали нам даже монастырского пива, коего мы отведали, ибо наше общество трезвости допускает вкушение пива домашнего приготовления.

День седьмой

Ночью меня сильно знобило, и поэтому ребята пошли к утрене без меня, а я попал только к ранней обедне. Было решено тотчас после нее отправиться в Осташков, чтобы поспеть к поздней обедне в Вознесенском монастыре, а затем двинуться в об­ратный путь. Монахи предложили нам после обеда отслужить для нас безвозмездно молебен о путеше­ствующих у мощей Преподобного, и молебен был отслужен торжественно, после чего каждого из нас благословили кипарисным крестиком.

Едва успели мы собрать свои пожитки и сесть на пароход. Погода стояла все та же, ветреная и холодная, и я почти все время переезда просидел в каюте, беседуя с одним из монахов Пустыни, ехав­шим с нами. Он сообщил мне любопытные сведе­ния о количестве богомольцев, посещающих Нило­ву Пустынь. Количество это ценится различно и в точности определено быть не может, ибо ведется счет лишь богомольцам, ночующим в Пустыни, ко­личество же богомольцев, по вечерам уезжающих Ночевать на берег, ускользает от всякого контроля. Количество это весьма значительно, ибо во времена сильного наплыва богомольцев монастырские здания, несмотря на их обширность, и десятой их доли вместить не могут. Собеседник мой считал количество богомольцев, посещающих Пустынь в день обретения мощей Преподобного, тысяч в 15, количество богомольцев, посещающих ее в течение Великого поста, тысяч в 30; за весь год тысяч в 100. Ко дню обретения ежегодно печется 5000 хлебов (по 20 фунтов), и на печение просфор расходуется 25 мешков муки (по 5 пудов) Цифра моего собеседника не показалась мне преувеличе­нием ввиду множества молящихся, наполняющих собой в обыкновенные воскресные и даже буд­ничные дни, ввиду множества лодок, безпрестанно привозящих и отвозящих посетителей, ввиду рас­пространенности в наших краях обычая — ходить на богомолье к Угоднику.

Такой наплыв богомольцев, конечно, объясняет­ся широким гостеприимством обители, ее образцо­выми службами, высокой жизнью отдельных мона­хов, всецело преданных служению Богу, и меньшей братии, стекающейся в монастырь. Во всем этом воплощается дух Преподобного, до сих пор витаю­щий в обители. Само собою разумеется, что малочис­ленность монашествующих значительно затрудняет полное проявление этого духа. Обширное монас­тырское хозяйство, красота церковных служб требу­ют привлечения к делу множества лиц, не монаше­ствующих, сами же монахи обременены трудами. Но нет сомнения, что уменьшение числа иноков в Ниловой Пустыни есть явление случайное и вре­менное: мы видим, что монастыри, несравненно ме­нее богатые и славные, привлекают многочисленных послушников и монахов.

В Осташкове нас постигло разочарование. В Вознесенском монастыре, по случаю переделок в главном храме, не было поздней обедни. Поэтому мы решились в тот же день, после раннего обеда, пуститься в обратный путь.

Время до обеда я употребил на разыскание описаний посещенных нами святынь. Это удалось не вдруг. В публичной библиотеке, по части мест­ных церковных древностей, не нашлось ничего. Но мне посоветовали обратиться в земскую управу, где я приобрел обстоятельное описание Осташкова (В. Покровского); в управе же мне указали на местно­го археолога о. Владимира Успенского. Этот послед­ний принял меня с полным радушием и подарил мне составленное им историческое описание Нило­вой Пустыни (коего в самой Пустыни приобрести нельзя). Он же — автор обстоятельных описаний монастыря Селижаровского и Житного и села Оковцы. Эти описания я приобрел на местах.

После сытного обеда мы выступили в поход в три четверти первого. Погода стояла по-прежнему холодная, и резкий ветер, хотя и попутный (шли мы на юг), делал ходьбу по сыпучим пескам еще более Утомительной. С горы, предшествующей Сиговке, Мы еще раз взглянули на Осташков, на тревожную зыбь Селигера, на блестящие куполы Пустыни, на темные сосны Светицы. В самой Сиговке мы сде­лали краткий, но неудачный привал. Нас задул холодный ветер, мы напились холодной воды быст­рой Сиговки и окончательно продрогли. Вторую половину перехода я совершил с трудом. Меня трясла лихорадка и, прибыв в Зехново, я тотчас слег. Ребя­та, впрочем, дошли совершенно бодрые, и лишь неко­торые из старших жаловались на озноб. Тотчас был пущен в ход хинин, и с полным успехом. По­шли мы рано и все исподволь напились чаю и поужинали: была совершена полная вечерняя мо­литва, к великой радости хозяев. Напившись чаю, я почувствовал себя лучше и к утру крепко заснул.

День восьмой

Ночью ветер значительно ослабел. Свежее, се­рое утро предвещало приятный переход. Тем не менее, чувствуя еще слабость от вчерашней лихорад­ки, я решился доехать до Селижарова, тем более, что там предстояло усиленное рисование, для чего я и взял с собою и Николю. Хозяйка проводила нас обычными комплиментами на счет моих ребят и просьбами — взять с собой в мою школу зехновских сирот.

До Селижарова доехали мы быстро, по ровной, отличной дороге. Солнце стало проглядывать сквозь туманную дымку и заметно пригревать. Мы с Николею тотчас отправились в монастырь — рисовать, и в ограде его, под защитою стен и зданий, нам было тепло. Незаметно прошло время до прибытия ребят, которые пришли совершенно здоровые и бод­рые, очень довольные кратким, легким переходом.

Селижаровский монастырь мы осмотрели во всех подробностях. Главную красу его составляет Троицкий собор, отлично сохраненная постройка XVII века, с пятью стройными главами, возвы­шающимися над квадратным трибуном. Прелест­ные столбы, поддерживающие шатер над глав­ным входом в собор, составляют легкую вариацию столбов, украшающих шатер над Святыми воро­тами. Вполне сохранены любопытные кафли с рельефным изображением льва (герб Ржевского уезда), украшающие цоколь здания. Они только закрашены густою белою краскою. Наличники окон представляют много интересного. Вгляды­ваясь в них, я убедился, что большая доля их живописного эффекта, помимо оригинальности рисунка, зависит от грубой, но совершенно свобод­ной каменотесной работы. Легкие отступления от безусловной симметрии, шероховатость работы, произведенной, очевидно, самыми первобытными орудиями, но рукою, не связанною обязательным Шаблоном, придают им ту живость и выразитель­ность, которая отличает, например, крестьянское Шитье, крестьянские кружева от аккуратных фаб­ричных изделий того же рисунка.

В монастыре есть еще другая церковь — Пет­ропавловская, относящаяся к XVI веку. К сожале­нию, древний верх ее заменен круглым куполом Александровских времен. Свой древний характер сохранила только абсида алтаря, которую тщатель­но срисовал Николя.

В Селижарове моих ребят отлично покормили, но одною из них у меня чуть не похитили. Мальчик этот, из мещан, в Селижарове неожиданно встретил своего отца, уже несколько лет обретавшегося в бегах. Тут же оказались его дед и тетки по отцу, и вся эта семья настаивала на том, чтобя я мальчика ей отдал. Но так как он был поручен мне матерью, я, не без труда, отстоял мальчика, предоставляя мужу и жене ведать­ся между собою на счет его будущей судьбы.

Выступили мы в поход в три часа. Предстоял переход длинный и утомительный, по гористой, ка­менистой местности. На полпути мы сделали при­вал, закусили баранками, и я сел в тарантас с Нико- лею, чтобы он успел нарисовать до захода солнца Оковецкую церковь, а я — распорядиться ужином для моей многочисленной семьи. Оставив Николю на высокой горе под Оковцами, с коей вид на цер­ковь и село особенно живописен, я отправился на постоялый двор к отцу нашего знакомого Алеши, который с радостью согласился всех нас поместить у себя. Тотчас послали к соседям за добавочными самоварами, купили для ребят мятных пряников и принялись готовить сытный ужин. Николя вскоре явился ко мне с своим рисунком, и весь наш караван прибыл раньше, чем мы его ожидали. Без меня ребята, очевидно, шли слишком быстрым шагом, ибо они дошли до Оковец крайне утомленные. Чаепи­тие, приготовления к ужину затянулись. Всех ребят клонило ко сну, и поэтому мы совершили вечернюю молитву в самом сокращенном виде.

Два слова об этих молитвах. Они совершаются у нас в полном составе, с пением, неспешно, и поэтому длятся от 20 до 25 минут. Многим такое моление кажется продолжительным, для малых детей утоми­тельным. Я сам держался этого мнения, и долго мы ограничивались пением О Наш и Достойно есть (утром Царю Небесный и Богородице Дево) — и чтением одной избранной молитвы, которую я читал сам, ежедневно меняя ее. Но ученики так полюбили эти молитвы, что после общего моления старшие стали собираться в отдельную комнату, чтобы прочитать их в полном составе. Наконец, они вос­пользовались краткою моею болезнью, заставившею меня переселиться на несколько дней из школы в дом, чтобы ввести общее чтение всех молитв по месяцеслову. Я, разумеется, был этому очень рад и позаботился о том, чтобы придать этим моленьям возможную стройность. Начальный и заключитель­ный возглас произносится (в форме, предписанной мирянам) одним из учителей; один из младших уче­ников произносит наизусть молитвы начальные и 12-тикратное Господи помилуй по пении тропарей. Один из старших учеников читает все молитвы ве­черние, хор поет Взбранной Воеводе и Достойно. Очереди не соблюдается, ибо дозволение читать молитвы есть некоторого рода награда за успех в церковном чтении. Так как чтение подряд всех де­сяти вечерних молитв для маленьких чтецов несколько утомительно, оно прерывается на середине пением Свете тихий или тропаря ближайшего праздника. Иногда вечерние молитвы заменяются Акафистом или иным молитвенным последованием. Подобным тому порядком совершаются молитвы утренние.

В случае нужды, конечно, допускаются все воз­можные сокращения. Нужда эта, в нашей практике, представлялась только во время путешествия, вслед­ствие утомления ребят. Само собою разумеется, что такой порядок уместен только в школах с общежи­тием. Исполнение молитв вечерних и утренних пе­ред уроками и после них, то есть среди бела дня, практикуемое в некоторых школах, не имеет смысла и поэтому обращается в тягостную формальность.

Ночь была холодная, и поэтому мы все размес­тились на ночлег в избе, и хотя эта изба очень просторна, теснота была страшная. По счастью, не было клопов. Хозяин уверял нас, что он предотвра­щает их появление в своей избе тем, что во время цветения конопли он бьет по стенам пучками поско­ни; клопы будто не выносят запаха цветочной пыли, при этом проникающей во все щели.

День девятый

Ребята проснулись свежие и бодрые. Утро было серенькое, но теплое. Предстоял легкий переход.

Неспешно совершили мы утреннюю молитву (краткость вечерней молитвы накануне огорчила наших хозяев), исподволь напились чаю и посетили Оковецкую церковь, прекрасную и высокую. Пост­ройка ее относится к прошлому веку, и времени ее построения соответствует общий ее облик; архитек­турные же подробности исполнены совершенно в характере века семнадцатого. К сожалению, к ней пристроена (в двадцатых годах нынешнего столе­тия) колокольня с робкими претензиями на готи­ческий стиль. Церковь стоит на крутом холме, и этим воспользовались, чтобы устроить под нею две боль­шие духовые печи, согревающие громадный зимний придел. Тут мы приобрели иконы Оковецкой Божией Матери. Иконы эти маленькие, весьма не­высокой миниатюрной работы, но они бойко, от руки, писаны на доске, пахнут кипарисом, стиль их безукоризнен, и продаются они по 10 копеек! Вы­сылаются они из Твери. Что же получает за них изготовляющий их, в своем роде искусный, изограф? И могут ли соперничать с его произведениями вя­лые хромолитографии, распространяемые из Петер­бурга, Москвы и Варшавы?!

Мы весело двинулись в путь. Серая пелена неба поредела и растаяла. Проглянуло яркое сол­нышко. С юга потянул душистый, ласковый вете­рок. Погода окончательно стала летнею.

Все ребята защебетали, как птички после долго­го ненастья. До деревни Боровых Нив, где предпо­лагалось обедать, было всего двенадцать верст. До­рогою мы накупили себе провианта, которого забы­ли захватить в Оковцах: в деревнях — хлеба, на постоялом дворике в Березуях — сельдей. Опять прошли мы через прелестный бор, в коем неделю тому назад рвали ландыши. Они окончательно от­цвели, но нескошенная трава лесных полянок еще пестрела цветами, но еще гуще, при ярком солнце, казался сумрак разбегавшихся, неведомо куда, лес­ных тропинок. Снова перебрались мы, по остаткам разрушенного моста, через Пырошню, и завернули к той же, суровой на вид, хозяйке, которая на этот раз приняла нас как старых знакомых. Даже ее боль­шая черная собака обрадовалась нам: она суетливо принялась бегать между ребятами, норовя каждого из них лизнуть в лицо.

Мы живо пообедали, скоро отдохнули и пустились далее, несмотря на крупный, теплый дождь, очевидно не могший длиться.— Дождь нам не надоел! — объя­вили ребята. Нужно заметить, что во все время наше­го путешествия шли непрерывные дожди; но, по ред­кому счастью, они постоянно изливались или во время наших остановок, или впереди и позади нас, так что мы ни разу не промокли. Самые холода, стоявшие во время нашего путешествия, значительно его облегчили, хотя подчас становились чересчур резкими: хождение в жаркую погоду несравненно утомительнее.

Предстоял переход в 18 верст, и по местам но­вым, ибо мы не свернули на Сибирь и Меженинку, а пошли прямо по большаку, на Боровку. Вскоре дождь прошел, опять засияло солнце, и восстанови­лось прежнее радостное настроение. Местность вок­руг нас постепенно понижалась. Боровые горбыли заменились влажными лугами, молодыми березовыми рощами, безконечными пустырями, заросшими олешником и ивами. Чувствовалось приближение к дому: казалось, мы идем пустошами Бельского уез­да. Направо, вдали синели волнистые холмы Сиби­ри, виднелись церкви Бакланова и Пыжей. Нако­нец показалась и Шалаевская гора.

Мы весело шли по мягкой, грязноватой дороге, в которую тут обращается большак. Много смеху воз­буждал один из наших мальчиков, по прозванию Рыжик. Мальчик этот, очень глупый, овладел зон­тиком одного из учителей и при входе в каждую деревню распускал его и важно шествовал под его защитою. На вопрос, зачем он это делает? — он отвечал, что когда он идет просто, никто на него не обращает внимания, когда же он распустит зонтик, все перед ним снимают шапки. За это он немедлен­но был прозван фарисеем.

Наш милый горбунок бодро сидел на своем облучке, покрикивая на лошадок. На лице его еще блуждало выражение, с каким он слушал службы в Ниловой Пустыни. Дети радостно припоминали все виденное и на вопрос, что больше всего им понравилось, посыпались самые разнообразные от­веты: пароход!., пение!., павлин!.. Но Тимоша убеж­денно повторял: сам Угодничек!

Особенно радостны были два молодых учителя, коим предстояло жениться в июле. Рады были и близкому свиданию с невестами, рады и тому, что перед самым браком им удалось сходить к Угодни­ку. Одному из них, кроме того, предстояло посвяще­ние во диакона. Мы вспоминали, как восемь лет тому назад он, еще маленьким мальчиком, шел со мною по той же дороге, как, после того, постепенно и для нас незаметно, Бог привел его к поступлению в духов­ное звание, и многое в прошлом становилось для нас осмысленным и ясным.

Солнце заходило. Перед нами темно-синею по­лосою тянулись леса высоких берегов Туда, из них выглядывали колокольни церквей, расположенные по его течению. Прямо перед нами возвышалась над лесом, на противоположном берегу, озаренная пос­ледними лучами солнца, церковь села Лесникова. Я сел в тарантас, чтобы отыскать ночлег в незнакомой мне деревне Каменке, в коей предстояло ночевать, переехал вброд через Туд, в этом месте менее живо­писный, чем в Сибири, но многоводный и широкий, узнал на мельнице, что в близкой Каменке можно найти удобный ночлег у церковного старосты, и дождался тут наших ребят, которые вскоре нагнали меня и перебрались по утлым кладям, проложенным по мельничной плотине.

В Каменке церковный староста принял нас чрезвычайно радушно. Мы поужинали привезен­ными с собою припасами, к коим хозяин присоеди­нил лук и квас. Нашелся и самоварчик, но только один, и старшие выпили по чашке чаю. Вечерняя молитва привлекла много посторонних молельщиков, и после нее хозяин еще более стал за нами ухажи­вать. Изба его всех нас на ночь вместить не могла. Но ночь была не холодная, и большая часть нашего общества, в том числе и я, отправились ночевать на сеновал. Хозяин даже предлагал всех ребят на­крыть теплой одеждою, коей у него множество в закладе, но это оказалось ненужным. Мне же он непременно захотел прикрыть ноги своим тулупом. Мне устроили уютное гнездышко между отвесными стенами душистого сена, вокруг меня разлеглись ребята, и мы заснули богатырским сном.

День десятый

Мы встали очень рано, совершили утреннюю молитву и наскоро покормили ребят остатками на­шего провианта, с чаем же не разводились, за не­возможностью напоить всех одним маленьким са­моваром. До Бобровки оставалось всего двенадцать верст. Хозяева проводили нас самым сердечным образом и не хотели взять ни копейки за ночлег и за хлопоты.

Я сел в тарантас и поехал вперед, чтобы пре­дупредить хозяев Бобровки о нашествии нашего каравана. Нас ожидали, но не так рано: путеше­ствие совершилось неожиданно благополучно и быстро. Утро было серенькое и теплое. Несколько раз принимался накрапывать мелкий дождь.

Бобровка — имение моей родственницы, с боль­шим веселым домом, громадным старым садом, об­ширным парком и великолепной церковью. Цер­ковь эта, построенная в начале нынешнего столетия, отличается самой своеобразною структурою. По обе­им сторонам ее стоят, совершенно отдельно, две вы­сокие колокольни. План самой церкви — равно­сторонний треугольник с закругленными углами. От этого треугольника, стенами, параллельными сто­ронам, отрезаны три малых треугольника, из коих один составляет алтарь главного храма, два дру­гие — боковые приделы. Остающийся между ними правильный шестиугольник и составляет главный храм, увенчанный высоким куполом. Три массив­ных фронтона на толстых колоннах украшают три стены храма, осеняя три входа, к коим ведут широкие каменные крыльца. В церкви хранится высокочти­мая икона — громадная, старинная копия Ченсто- ховской иконы Божией Матери.

Радостно приняли меня радушные хозяева. С наслаждением напился я кофею, с наслаждением, в ожидании ребят, полежал часа два в настоящей постели. Между тем Николя, приехавший со мною, несмотря на дождь, набрасывал вид пруда и парка, а в обширной школе готовился прекрасный обед, накрывались столы, натаскивалась солома для отды­ха ребят. Тотчас по их прибытии началась еда и чаепитие. Ребята, довольные и сытые, лишь часочек повалялись на соломе и торопились совершить по­следний легкий переход: от Бобровки до Татева всего пятнадцать верст.

Я опять поехал вперед, ибо опасался, что и в Татеве нас еще не ожидают, и нужно было распо­рядиться насчет ужина. Погода прояснилась: было тепло и солнечно. Дорога наша шла всё Ржевским уездом, мимо двух помещичьих усадеб. Тут в конце прошлого столетия произошло событие, о коем передам рассказ очевидца, восьмидесятилетней ста­рушки,— слышанный мною лет тридцать пять тому назад.

В середине прошлого столетия весь этот уголок Ржевского уезда составлял одно обширное имение, принадлежавшее князьям Долгоруким, потомство коих по женской линии до сих пор владеет значи­тельной его частью, с усадьбою Талицею. Самая же лучшая частица этого имения — усадьба Сидоро­ве на берегу реки Березы, близ церкви, с каменным домом и небольшим участком отличной земли — была проиграна в карты неким князем Долгоруким деревенскому соседу, Свистунову, за родом коего еще недавно состояло это именьице. Свистунов этот был человек домовитый и богатый. В бытность свою воеводою, где-то в Сибири, он скопил немало добра, и в обширных подвалах Сидоровского дома, уце­левших до сих пор, кроме старых медов и водок, хранились кубышки, наполненные золотою и сереб­ряною монетою, жемчугом, старинными серебряны­ми крестами.

Князь Долгорукий очень жалел об утрате Сидо­рова и поручил своему преданному управляющему как-нибудь оттягать у Свистунова проигранное в карты имение. Этот усердный слуга, желая угодить своему барину, вздумал завладеть тем документом, на основании коего Свистунов владел Сидоровом. Для этого он выбрал время, когда хозяина не было дома, все крестьяне косили на дальней пустоши, а старуха хозяйка осталась дома одна с маленькой племянни­цею (от которой я и слышал этот рассказ), и с малочисленной прислугою. В Сидоровский дом, среди бела дня, ворвалась вооруженная ватага, без труда перевязала хозяйку и всех слуг, угрозами вынудила старушку выдать ключи и принялась за обыскивание всех запертых помещений.

По счастью, один дворовый мальчик успел, не­замеченный разбойниками, ускользнуть в сад, затем перебрался через реку и добежал до Татева с вес­тью об этом разгроме.

В то время жил в Татеве мой прадед, Богдан Алексеевич (депутат Бельского уезда в Екатери­нинской комиссии об уложении). Узнав о случив­шемся, он тотчас сел на коня и во главе многочис­ленной вооруженной дворни поскакал на выручку.

Между тем разбойники, овладев ключами, преж­де всего устремились в подвалы, полагая, что там найдется и нужный им документ, и еще много иного, что кстати захватить не мешает. И действительно, нашлись и кубышки, и множество бочонков с водка­ми, наливками и мёдами. Сими последними заня­лись прежде всего, и началась веселая, поспешная попойка.

Не успела она кончиться, как нагрянул дедушка с своим войском. Долгоруковцы, уже совершенно пьяные, не выдержали натиска и после краткого сопротивления разбежались. Но некоторые из них успели, захватив заветные кубышки, сесть на свои подводы и ускакать по Ржевской дороге. За ними тотчас пустилась погоня. Часть добра была отбита, часть побросана разбойниками в ручьи и речки, пересекающие дорогу. Один из этих ручьев до сих пор сохранил название Крестового, от старинных крестов, от времени до времени находимых на его илистом дне.

Документ, из-за которого был учинен этот раз- бой, хранился в невзрачном шкапчике, на который никто не обратил внимания. Вся эта история ни­каких дальнейших последствий не имела, ибо Дол­горуковский управляющий с того же дня без вести пропал, а сам князь, живший в Петербурге, конечно, с удивлением узнал о подвигах своего верного слуги…

В самом Сидорове так называемый Осташ­ковский большак выходит на настоящий большак, соединяющий Ржев с Белым. Над темной полосой леса виднеются высокие рощи Татевской усадьбы и погоста. Лет тридцать тому назад отсюда был прекрасный вид на дом и на церковь, но теперь все потонуло в зелени: едва выглядывает из-за верху­шек берез белая колокольня. Длинный мост ведет через реку Березу, составляющую тут границу и Смо­ленской губернии, и Татевских владений. Мы уже дома…

Радостно встречают нас домашние, радостно школьные бабушки. О нашем приближении уже знали. Вся эта старая, известная нам наизусть об­становка кажется нам как будто новою. Деревья потемнели и еще погустели; рожь побледнела. Цве­ты в палисаднике и капуста в огороде сильно раз­рослись. Вскоре высыпает на школьную площадку наш караван, уже несколько растаявший; некоторые из ребят, не доходя до Татева, свернули в свои де­ревни. Начинается чаепитие, разбор безчисленных просфор, привезенных из Пустыни. Тихо надвига­ется светлая ночь. Мы сидим под высоким навесом крыльца, пока бабушки жарят собранные ими для нас грибы. Робкая собачка церковного сторожа торопливо подбегает и на почтительном расстоянии становится на задние лапки, выпрашивая баранков. Знакомая ласточка, неведомо откуда и зачем приле­тающая каждый день во время вечернего чая, са­дится на резьбу, окружающую образ Спасителя, и продолжительно и радостно щебечет. Церковная колокольня, стоящая прямо против входа в школу, все белее выступает на темнеющем небе востока. Ранний ужин опять собирает всех нас в тесной столовой, и на вечерней молитве в последний раз поется тропарь преподобному Нилу.

Рассказ мой кончен. Остается дополнить его лишь некоторыми из мыслей, развертывавшихся в моем уме во время длинных переходов от одной деревушки к другой, под веселый говор ребят, в виду широких лесных горизонтов, лишь изредка преры­ваемых белеющим профилем далекой колокольни.

Начну с соображения, не имеющего ничего об­щего с религиозной целью нашего путешествия. Нет сомнения, что школьное учение в наших бедных сельских училищах весьма мало прибавляет к скудному запасу наглядных сведений, коими обладает ребенок, вырастающий в тесной, однообразной среде, ограниченной каким-нибудь десятиверстным расстоя­нием. Этот недостаток наглядности, непосредствен­ного знакомства с предметами, о коих идет речь в школе и книгах, не может быть восполнен одним показыванием картинок, которые сами становятся понятными лишь по аналогии с предметами знако­мыми и виденными. Поверит ли читатель, что мно­гие из моих спутников, умные мальчики лет 13—15, пишущие без орфографических ошибок, поющие по нотам, восхищающиеся Одиссеею Жуковского и музыкою Моцарта, никогда не видали — не гово­рю парохода и телеграфной проволоки — но паро­ма и ветряной мельницы! Дело в том, что обилие наших ручьев до сих пор позволяет обходиться без ветряных мельниц, но речки эти столь незначитель­ны, что в паромных переправах нет никакой нужды. Выбрал я пример самый резкий, но то же самое можно сказать о тысяче самых обыкновенных тех­нических приспособлений и земледельческих при­емов, растений и животных, явлений природы и жизни человеческой. Все эти вещи, предполагаемые общеизвестными, роковым образом остаются неиз­вестными или загадочными для ребенка, видевшего на своем веку лишь десяток лесных деревушек, изу­мительно похожих одна на другую. Вот одна из причин, по которым дельные книги, трактующие о предметах общеполезных, нашими школьниками читаются столь туго, оставляют в умах их столь мало следов. Между тем самые предметы, о которых ве­дется речь в этих книгах, возбуждают в крестьян­ских детях живейший интерес, когда удается пока­зать им их в действительности, а не в скверных политипажах. О том, что они видели, они охотно пополняют свои сведения чтением. Так, например, книги о пчеловодстве всегда читаются с интересом учениками из тех деревень, где водятся пчелы.

Едва ли нужно присовокуплять, что образова­тельные путешествия — для крестьянских ре­бят дело совершенно невозможное и немыслимое, что единственно побудительною причиною, кото­рая может заставить их родителей согласиться, в летнее время, на продолжительную отлучку детей из дома, есть всем понятное, всеми разделяемое жела­ние, чтобы они могли поклониться какой-либо все­ми чтимой святыне. Да и самая организация пу­тешествия возможна лишь при такой его цели. Только общее приподнятое, молитвенное настрое­ние детей позволяет давать им во время пути же­лательную свободу, при сохранении должного по­рядка. Между моими спутниками, конечно, были мальчики самых разнообразных характеров, в том числе весьма шаловливые. Однако ни одной ша­лости, стоящей упоминания, не произошло, и в тече­ние девяти дней мне пришлось сделать только два- три легких выговора.

Другое замечание мое коснется материальной стороны нашего путешествия, но не лишено и значе­ния более общего. Оба наших похода в Нилову Пустынь были совершены во время поста. Лишь благодаря этому обстоятельству, а также широкому гостеприимству обители, они оказались нам по карма­ну. Черный хлеб, капусту, гречневую крупу, конопля­ное масло, картофель и лук можно иметь повсюду, и припасы эти не дороги. В нынешнем году девяти­дневное путешествие 66 человек обошлось нам руб­лей в 200, то есть немногим более трех рублей на человека. Конечно, и такие деньги не всегда имеются под рукой, но все-таки это деньги небольшие.

И, что еще важнее, никто из нас во время этого путешествия не ощущал ни малейшего упадка сил. Ребята только два раза (вследствие ужасной пого­ды, настигшей нас под Осташковом,— и после днев­ного перехода в 46 верст на возвратном пути) сильно утомились; но достаточно им было выспать­ся, чтобы снова стать свежими и бодрыми. Про­изошло это от того, что все мы, от мала до велика, привыкли добрую половину года довольствоваться самой незатейливою постною пищею. Для ребят же такая незначительная прибавка к их обычной диете, как чай и несколько баранков из пшеничной муки, уже составляла средство укрепляющее и возбуж­дающее.

Прошу читателей обратить внимание на то рас­ширение личной свободы, которое проистекает от сохранения простой, по-видимому, несущественной привычки, столь недавно утраченной нашими обра­зованными классами. В обыденном течении жизни мы не замечаем того ярма, которое налагает на нас изнеженность нашего желудка. Но как только мы чувствуем потребность выйти из нашей пошлой, на­доедливой колеи, тяжелою гирею виснут нам на шее нами же созданные немощи. Для человека, слабею­щего при лишении мясной и молочной пищи, путе­шествие, подобное совершенному нами, решительно немыслимо.

Не стану входить тут в рассмотрение сложного вопроса о степени вреда или пользы пищи исклю­чительно растительной. Предмет этот слишком об­ширен и специален, и я предпочитаю отослать чи­тателя к соображению профессор. Бекетова и Эн­гельгардта, писателей, коих нельзя заподозрить в «клерикальных предрассудках». Замечу только, что при решении подобных вопросов, кроме столь цен­ных лабораторных опытов и частных наблюдений, необходимо класть на весы и опыт веков и миллио­нов, который у всех перед глазами. Несомненно, что все немощи, зависящие от ненормального питания,— анемия во всех ее видах и хронические недуги желудка — всего более распространены в классах нашего общества, не соблюдающих постов, а также между людьми столь бедными, что мясная пища для них составляет редкость. Это наводит на мысль, что истина тут, как во многих случаях, лежит на середине и что всего полезнее для человека нор­мального — попеременное употребление пищи исключительно растительной, и той же пищи с прибавкою молока и мяса — то есть — безхитрост- ное соблюдение постов.

Они и соблюдаются до сих пор девятью деся­тыми русских людей. Но в самое новейшее время этот обычай начинает колебаться вследствие учаща­ющегося пребывания крестьян в городах, вслед­ствие падения общественных преград между зажи­точными крестьянами и полуобразованными слоя­ми сельского населения, вследствие постоянного возвращения в деревни молодых солдат, отвыкших от долгих постов. Это колебание — начало велико­го зла. Стоит только вспомнить, что на привычке к постам в значительной мере зиждется несравнен­ная выносливость русского солдата, его способность к чрезвычайным усилиям при самых тяжких внеш­них условиях; стоит только сообразить, что всякая крестьянская семья среднего достатка, отказываясь от постов, тем самым погружается в безысходную бедность,— и мы согласимся, что вопрос о постах заслуживает самого серьезного внимания со сторо­ны всякого образованного человека и, прежде всего, со стороны экономистов и людей военных.

И по отношению к жизни наших образован­ных классов вопрос о постах имеет значение гро­мадное. Пост заключается не только в воздержании от известного рода пищи, но еще более в воздержа­нии от целого ряда шумных, суетных и дорого сто­ящих удовольствий. Не ложится ли отсутствие пе­рерывов в этих удовольствиях, в этих тратах, тяже­лым бременем на бюджеты безчисленных семей? Не в нем ли заключается одна из причин преждев­ременной пресыщенности и вялости молодежи высших классов? И в конце концов, не в нем ли заклю­чается одно из условий, плодящих ту нравственную дряблость, то постыдное порабощение привычкам развлечения, роскоши и комфорта, которое гнетет и губит современное большинство? Обо всем этом здесь распространяться не место, но обо всем этом приглашаю подумать моих читателей.

Наконец, мне остается предотвратить одно не­доразумение, к коему может подать повод появление в печати этого дневника. Я в нем с любовью изоб­разил светлый, радостный момент в жизни сложив­шейся около меня сельской школы. Но я далек от мысли рекомендовать кому-либо подражание ее устройству, ее порядкам. Татевской школе недостает главного элемента благотворного влияния на окру­жающую среду — элемента прочности. Школа, в коей учение никогда не прерывается; школа, еже­годно выпускающая учителей и плодящая вокруг себя другие школы; школа, удерживающая в своих стенах тех учеников, которых, по их способностям и семейному положению, желательно направить на иную деятельность, чем земледельческую, и готовящая их к разнообразным жизненным поприщам,— такая школа решительно непосильна одному человеку, и школа Татевская неминуемо должна в близком будущем закрыться или обратиться в школу самую заурядную. Лишь необычайное стечение благо­приятных обстоятельств позволило ей просущество­вать в теперешнем своем виде двенадцать лет. Дра­гоценная помощь воспитанных школой учителей из крестьян весьма непродолжительна, ибо эти моло­дые люди, достигнув полного умственного и нрав­ственного развития, женятся, а работать плодотвор­но в школе с общежитием может только учитель холостой, коего жизнь принадлежит школе без остат­ка. Дело это весьма ответственное и сложное и требует трудов, которые не могут быть оплачены никакими деньгами, но которые можно с радостью нести всю жизнь… Школы, подобные Татевской, могут являться лишь в виде редких ис­ключений, всегда будут иметь характер одиночных опытов…

Но, по силе вещей, во всей северной России не предвидится времени, где бы сельские школы могли обойтись без школьных общежитий в той или иной форме, ибо редко возможны в ней значительные скопления земледельческого населения, ибо суровый климат не позволяет детям ходить в школу на рас­стояние, превышающее 3—4 версты.

Кому же взять на себя попечения об этих обще­житиях? Где материальные и нравственные силы, способные постоянно и повсеместно справляться с этою задачею?

Не сомневаюсь, что силы эти кроются в наших монастырях. Живое монашество — необходимый орган всякой живой церкви, а Церковь наша жива. В толпе смиренных, малограмотных тружеников, постоянно выделяющихся из крестьянства, чтобы нести в монастырях всю тяжесть сложных обязанностей инока, с каждым годом будут умножаться люди, твердо грамотные, прошедшие через правильную школу. Они с радостью понесут и это послушание. Воз­рождение образовательной, воспитательной дея­тельности монастырей привлечет в их стены и нема­лое количество людей, гораздо более образованных.

Ибо велико обаяние общего, чистого дела, не умирающего со смертью отдельных деятелей. Вели­ко обаяние нравственной свободы, достижимой только через отречение от многого. Немногим посильна деятельность одинокая. Немногим доступны выс­шие ступени жизни созерцательной. Но люди, му­чимые потребностью отдавать себя без остатка слу­жению Богу и ближнему, всегда были, есть и будут. Нет более полного сочетания этих двух служений, чем христианское учительство, то учительство, кото­рое не полагает своим трудам ни меры, ни конца, которое прилагает к милостыне духовной дивные слова Пушкина о милостыне вещественной:

Торгуя совестью пред бледной нищетою,

Не сыпь даров своих расчетливой рукою —

Щедрота полная угодна небесам.

В день Страшного Суда,

подобно ниве тучной,

о, сеятель благополучный,

Сторицею воздаст она твоим трудам.

Но если, пожалев земных трудов стяжанья,

Вручая нищему скупое подаянье,

Сжимаешь ты свою завистливую длань —

Знай, все твои дары, подобно горсти пыльной,

Что с камня моет дождь обильный.

Погибнут,— Господом отвергнутая дань!

Дневниковые записи С. Рачинского относятся к     1886 году; напечатаны в «Русском вестнике» за

1887 г. (ноябрь — декабрь). Текст воспроизводится по: С. А. Рачинский. Сельская школа. Сборник ста­тей. Спб., 1902. С. 124—186

Азбука христианства

«Из всех книг, написанных руками человечески­ми, ни одна, не исключая даже Евангелий, не поло­жила на христианское чувство и сознание печати, столь неизгладимой, столь повсеместной, столь власт­ной, как именно Псалтирь. Самая пророческая из пророческих книг, она стала азбукой христианства. В то же время она остается венцом молитвенного песнопения, недосягаемым образцом, неиссякаемым источником, питающим поэтическое творчество двух тысячелетий».

С. А. Рачинский

Василий Пустошкин

Педагогическая деятельность о. Иоанна Кронштадтского

Скоро к многочисленным заботам дорогого ба­тюшки о. Иоанна присоединилась новая. С 1857 года он начал давать уроки Закона Божия в Кронштадт­ском городском училище. В 1862 году открылась в Кронштадте классическая гимназия. Когда о. Иоанну была предложена в этой гимназии законоучитель­ская должность, он с радостью согласился. Радость эта объясняется следующим обстоятельством. О. Иоанну, с открытием гимназии, представлялась воз­можность руководить детьми до зрелого возраста, когда из ребенка уже формируется взрослый чело­век, будущий член общества.

Отец Иоанн очень любил цветы.

Давно сделано наблюдение, что кто любит цветы, любит и детей. Едва ли это наблюдение случайное. Любовь к цветам, настоящая любовь, заботливая, тро­гательная, нежная, почти молитвенная, говорит о серд­це с сильно развитым тяготением к чистому, нетрону­тому, невинному. Дети в семье — это то же, что бед­ные ландыши в природе. Это остатки первобытного рая, последние следы погибшей непорочности, чистое и красивое среди грязного и часто безобразного.

Но цветы — это только символ красоты.

Детская душа — живая Божья красота.

Как только после этого мог достойный Богоно­сец, о. Иоанн, не любить детей.

В школу о. Иоанн, по собственным его словам, вступил как делатель в питомник душ.

Вот собственное сравнение о. Иоанна.

«Как приятно садовнику или любителю комнат­ных растений видеть, что их растения хорошо рас­тут, зеленеют, дают цветы или плоды и вознаграждают их труды! Как они удваивают тогда свое усердие в ухаживании за ними! И землю каждогодно под ними переменяют, если это комнатные растения, и поливают тщательно и вовремя, а сухие веточки или пожелтевшие листочки обрывают, чтобы они и мес­та не занимали на стебле растения, и не безобрази­ли его собою, да и соков его напрасно в себя не тянули. Зато и посмотреть мило на эти растения! Цветочки-то какие, например, у олеандры, у розы,— нашей русской и китайской,— глядишь, не на­глядишься и скажешь: дивен Ты, Создатель наш, не только в человеке,— в Твоем образе и подобии, но и в растениях бездушных, и в цветочках древесных. Впрочем, что нам много говорить о растениях и цветах? Они все-таки дерево, сено,— как ни хоро­ши. А вот вы, детки, наши растения или лучше — Божьи, безценные. Вы — наши цветы. То, что ска­зано об них, надо приложить и к вам».

И как любовно ухаживал за своими Христо­выми цветами воспитанный во Христе «вертоградарь»!

Воспитывать души — такова была задача, ко­торую поставил себе новый законоучитель. Его взгляды на преподавание в это время были до­вольно определенные. Он заявлял не раз, что зада­ча каждого преподавателя дать ученикам опреде­ленный, неисчезающий, прочный фонд, на котором он сам будет строить впоследствии прочное здание разумного жизнепонимания.

Предлагаемое повествование о законоучитель — ской деятельности о. Иоанна не без внимания может быть прочитано и современными законоучителями. Умножение забастовок, а также иных грехов и без­законий современного учащегося юношества в зна­чительной степени объясняется неудовлетворитель­ной постановкой законоучительства в наших шко­лах. Ныне питомцам в школе хотят усиленно дать религиозное просвещение. Но «школа не дала мне Цельного христианского мировоззрения,— пишет один из питомцев светской школы,— не дала мне ясного понимания христианской жизни, стройной системы христианской нравственности. Проходя курс гимназии, я узнал несколько рассказов из жизни ветхозаветных патриархов, без всякого объяснения глубокого, внутреннего значения их примера для нас, узнал несколько чудесных примеров из жизни пророков и не слышал ни малейшего намека на содержание наиболее замечательных из пророческих книг,— ни одного слова из этих страниц, пол­ных жгучего вдохновения, которые писали эти сосу­ды Святого Духа: Исаия, Иеремия, Иезекииль, Ездра, когда Дух Божий был в них. Узнал о чудесах, сопровождавших рождение и кончину Господа на­шего Иисуса Христа, и не получил ясного понима­ния громадного значения неисчерпаемого содержа­ния нагорной беседы Спасителя в Евангелии от Иоанна и Апостольских посланий… Слушая лек­ции богословия в Университете, я познакомился со взглядами врагов Божественного Откровения и опять-таки не приобрел никаких положительных знаний. Нет, современная школа не дает познаний воли Бога Живого, не дает и понимания того, как жить по вере и творить добро; не отвечает ни на основной мировой вопрос о том, что есть истина, ни на насущный жизненный вопрос о том, как жить».

Не количество, а прочность усвоенного важна. Отец Иоанн указывает и то, где, как, какими сред­ствами приобретается эта прочность. Средство это соединить знание с душой, слить со всем ее пре­жним духовным содержанием так, чтобы знание растворилось, вошло как новое, постоянное качество духа,— преподавать только то, что может быть ус­воено, переработано душой, умом и сердцем, а не одной памятью.

«Душа человеческая по природе проста,— пи­шет он,— и все простое легко усвояет себе, обращает в свою жизнь и сущность, а все хитросплетения отталкивает от себя, как несвойственное ее природе, как безполезный сор. Мы все учились. Что же осталось в нашей душе из всех наук? Что врезалось неизгладимо в сердце и память? Не с детской ли простотой преподанные истины? Не сором ли ока­залось все, что было преподано искусственно, без­жизненно? Не напрасно ли потрачено время на слишком мудрые уроки? Так,— это всякий из нас испытал на себе. Значит, тем осязательнее всякий должен убедиться в необходимости простого препо­давания, особенно малым детям… Не в том сила, чтобы преподать много, а в том, чтобы преподать немногое, но существенно нужное для ученика в его положении».

Этот взгляд уже ручается за то, что уроки нового учителя будут педагогически разумны. Но о. Иоанн не был просто преподавателем, он хорошо сознавал отличие законоучителя от преподавателя.

Все, что нужно от преподавателя, нужно законо­учителю, но здесь нужен еще большой, существен­ный придаток, нужно многое, без чего может обой­тись простой учитель.

«Закон Божий не есть предмет преподава­ния» — вот основное положение законоучительства о. Иоанна.

Мы не знаем законоучителя, который бы в та­кой мере, как о. Иоанн, усвоил святое правило, дан­ное в прекрасной книге «Ученье и учитель».

«Ты преподаешь детям Закон Божий… Боль­ше всего берегись делать из Евангелия учебную книгу; это — грех. Это значит — в ребенке обесценивать для человека книгу, которая должна быть для него сокровищем и руководством целой жизни. Страшно должно быть для совести разби­вать слово жизни на бездушные кусочки и делать из них мучительные вопросы для детей. Приступать с речами о Евангельских словах к детям и вызывать у них ответы — для этого потребна душа, чуткая к ощущениям детской души,— но, когда приступают к делу с одной механикой программных вопросов и ставят цифровые отметки за ответы на вопросы, иногда неловкие и непонятные ребенку, — вызы­вая волнение и слезы, — грех принимают себе на душу экзаменаторы, и можно сказать о них: не веда­ют, что творят с душою ребенка».

«Есть какое-то лицемерное обольщение в школь­ном деле, когда Закон Божий и соединенное с ним внушение начал нравственности составляет лишь один из предметов учебной программы. Как будто нечего больше желать и требовать для нравствен­ной цели, — как иметь наличность той или другой цифровой отметки за ответы в предмете, называе­мом Законом Божиим. Есть в школе законоучи­тель, есть программа, есть балл, показатель знания — и всё. Результаты такой постановки учения поис­тине чудовищные. Есть учебники, в коих по пунк­там означено, что требуется для спасения души человека, и экзаменатор сбавляет цифру балла тому, кто не может припомнить всех пунктов… Где, нако­нец, и прежде всего — вера, о коей мы лицемерно заботимся?»

И отец Иоанн учил Закону Божию, Евангель­скому закону, а не текстам, хотя и больше всего ценил подлинный Евангельский текст; — у него на уроках изучалась история Царства Божия на земле, а не история царей Израильских. Он при­зван был просветить сердце и больше всего забо­титься о том, чтобы прежде всего Евангелие было усвоено сердцем учеников.

«При образовании юношества о чем надо больше всего стараться? О том, чтобы стяжать ему просвещенные очеса сердца. Не замечаете ли, что сердце наше — первый деятель в нашей жизни, и во всех почти познаниях наших зрение сердцем известных истин (идея) предшествует умственно­му познанию. Бывает так при познаниях: сердце видит разом, нераздельно, мгновенно; потом этот единственный акт зрения сердечного передается уму и в уме разлагается на части; являются отде­лы: предыдущее, последующее; зрение сердца в уме получает анализ свой. Идея принадлежит сер­дцу, а не уму,— внутреннему человеку, а не внеш­нему. Поэтому весьма важное дело — иметь про­свещенные очеса сердца при всех познаниях, осо­бенно при познании истин веры и правил нравственности».

Он говорил о том, чем жил. Евангелие — это Живой завет Христа. Дети не могут не слушать со святым вниманием слов Христа. Их душа еще слиш­ком близка, слишком родственна «небесным зву­кам», чтобы быть к ним холодной.

Если дети могут не слушать «Закона Божия», то только потому, что он преподается так же, как и всякий предмет, то есть с легкой сдержанной скукой или с холодной добросовестностью. Такое препо­давание убивает «Евангелие», заставляет учеников видеть в словах этой книги «слова, которые нужно выучить»; при этих условиях, конечно, дело погибло.

Отец Иоанн не мог так читать. Он передавал слова Христа именно как завещание учителя-Бога. Его голос, лицо — всё говорило, как дороги, как свя­ты, как нужны для жизни эти заветы, и дети слуша­ли и «слагали слова в сердце своем».

У великого чудотворца о. Иоанна не было не­способных,— его беседы запоминались навсегда и почти одинаково сильными и слабыми. Были такие, которые не сразу умели передать содержание бесед о. Иоанна, но не было таких, которые не принимали в свою душу этого содержания. Все внимание до­рогого батюшки направлено было не столько на то, чтобы заставить запомнить, сколько — чтобы пле­нить в послушание христианским заветам души детей, наполнить их теми святыми образами, какими была полна его душа. Этого он и старался достигнуть чтением Писания и Библии.

Эти чтения, рассказывает один ученик отца Иоанна, настолько нас интересовали и занимали, что мы просили обыкновенно книги эти с собой на дом. И о. Иоанн всегда приносил с собой на запас много отдельных житий, которые сейчас же расхва­тывались. Мальчик бережно прятал такую книжку в ранец, а вечером, выучив свои уроки, он собирал своих домашних и читал им ее вслух.

— Батюшка, я прочел житие св. мученицы Параскевы,— говорит через день-два мальчик,— дайте мне теперь другую книжку.

И брали, и читали не за страх — а по любви и к батюшке, и к тому, чему он учил. А читая, переде­лывались, и душа их, действительно, складывалась по образцу людей сильных и духом, и верой.

«Я,— пишет тот же свидетель,— глубоко убеж­ден, что многие из учеников вносили свою добрую религиозность, воспитанную в них на уроках отца Иоанна, даже домой и, несомненно, должны были влиять на своих меньших, по крайней мере, братьев и сестер. Я лично, например, мог бы засвидетель­ствовать, что моя тетка, лютеранка по происхожде­нию, совершенно независимо даже от меня, слушая только постоянно мои рассказы о Батюшке, его уро­ках и беседах, заметно становилась все более ре­лигиозной, мои маленькие сестры и брат воспитыва­лись впоследствии ею совершенно иначе, чем я, семь-восемь лет тому назад: их она выучила молиться в самом раннем возрасте, постоянно твердя им о Боге и о том, что нужно Его бояться».

Тем более, конечно, воздействовали беседы о Иоанна на самих учеников, его проповеди и нази­дания, отмеченные именно душевностью тона, ка­кой-то особенной сердечностью, непосредственным духовным единением его с своими слушателями, при его замечательно выразительном, отчетливом и чуждом всякой сухости чтении, глубоко западали в душу детей, умиляли так же, как и толпы народа, стремив­шиеся к великому праведнику получить от него бла­гословение, назидание или поучение.

Конечно, ученики пользовались добротой отца Иоанна и иногда манкировали, не учили уроков, но от этого дело страдало мало. Все усвоялось во время самых уроков; кроме того, к экзамену готовились все, да и за год упущения были не часты.

«Батюшка почти никогда,— читаем все у того же В-на,— не ставил нам дурных отметок, иметь даже «три» по Закону Божию у нас считалось боль­шим стыдом и позором; не знавшие его урока боялись или, вернее, как-то стыдились его, несмотря даже на то, что ни у одного учителя нельзя было так легко «отделаться», под предлогом вчерашней или сегодняшней болезни, да и вообще о каких-либо дисциплинарных взысканиях, произведенных по его инициативе, мы положительно никогда не слыхали.

Но,— повторяю,— его боялись в этом случае и старались лучше уйти как-нибудь с урока, чем заявить ему прямо в лицо о своих «уважительных причинах» незнания заданного урока. Один из моих товарищей на выпускном уже экзамене, вследствие разных случайных препятствий для надлежащей подготовки, ответил очень дурно по своим билетам; о. Иоанн настоял все-таки на том, чтобы ему было поставлено «четыре», в виду его прилежания и ус­пешности в течение гимназического курса. Однако, тому прошло уже несколько лет, а товарищ мой и теперь бы с трудом решился показаться на глаза своему доброму защитнику; по крайней мере, вплоть до отъезда своего из Кронштадта, он избегал встре­чи с батюшкой, находя, что он «положительно обес­славил последнего перед всеми присутствующими своим дурным ответом и не оправдал его доверия».

Были в жизни детей и грехи, и падения. Отец Иоанн следил за этими падениями и приходил на помощь, когда она была нужна.

«Я,— пишет уже указанный ученик,— посту­пил в первый класс гимназии в 1887 году. Отец Иоанн преподавал Закон Божий во всех восьми классах. Таким образом, я сразу из дому очутился на школьной скамье, под его религиозным влиянием. Нужно заметить, что дома, в силу особо сложивших­ся условий моего воспитания, я рос до поступления в гимназию почти совсем без понимания элементар­ных основ Православной веры: в церковь не ходил, молитв никогда не читал, хотя знал их, готовясь к приемному экзамену в гимназию, наконец, не имел самого простого детского страха к имени Божиему.

И вот один случай на уроке у отца Иоанна, в первом же классе, сразу устремил мою детскую голо­ву к познанию, хотя и смутному еще, имени Бога и страха к Нему.

Как сейчас помню, входил Батюшка к нам в класс; мы (до 50 мальчиков), по обыкновению, по­дошли один за другим к его руке и, получив от него благословение, встали затем на молитву, после кото­рой начался урок. Как всегда, Батюшка спросил сначала урок у некоторых из тех учеников, которые сами вызывались отвечать не по классному журна­лу. Батюшка подходил прямо к известному ученику и спрашивал его урюк. Подошел он, наконец, к моему соседу. Когда последний стал отвечать, то отец Иоанн встал рядом с ним у парты, очутился ко мне почти совсем спиною. Воспользовавшись этим, я занялся со вторым своим соседом болтовней и затем, увлек­шись, допустил шалость, грубо неприличную и без­нравственную, хотя, по правде, я плохо сознавал, что делаю. В это время слышу голос батюшки: Поди-ка сюда. И…— Понимая очень смут­но, правда, значение своей шалости, я, ни жив ни мертв, поднимаюсь с места и иду вслед за Батюшкой мимо всех парт к кафедре. Здесь он тихим ласко­вым голосом стал расспрашивать меня, что такое я делаю и кто меня этому научил. Я сказал, что меня научили этому уличные мальчики.

Тогда Батюшка, смотря на меня своим долгим, пытливым взорюм, пока у меня, наконец, невольно не выступили слезы на глазах, спросил приблизитель­но так: А ты Бога не боишься? Тебе разве не страшно, что Он тебя накажет за твои шалости на уроках Его закона? Смотри же, больше не шали, а то, ведь, Он все видит.

Я смотрел упорно вниз, молчал и, наконец, стал всхлипывать, прося у Батюшки прощения. В это время раздался звонок, и урок должен был кон­читься. Все встали на молитву, и Батюшка велел мне прочесть сначала молитву Господню и «Пре­святая Троице», а затем «Благодарим Тебе, Созда­телю» (читаемую обыкновенно дежурным в клас­се). После молитвы он погладил меня по голове и, внушая еще раз никогда больше не шалить, благо­словил меня и вышел из класса, окруженный всеми моими товарищами, снова подошедшими к нему под благословение. Этот случай,— заканчивает свиде­тель,— сразу сделал из меня (а может быть, и не из одного) мальчика, начавшего детским разумом и душою веровать в Бога и бояться Его имени. Во­обще, я не мало помню примеров того, как путем краткого обыкновенного, часто строгого, отрывисто­го, но всегда душевного назидания отец Иоанн умел коснуться самой живой струны в духовно­неразвитом и нередко уже испорченном организме и исцелить последний, уврачевав в нем ту или дру­гую нравственную ранку».

По-видимому, Батюшка сказал то, что сказал бы на его месте всякий, но вот обыденный случай за­помнился навсегда и более, чем запомнился.

Что же тут вызывает нравственную перемену?

Такой переворот произвел голос о. Иоанна, та жалость, которая звенела в его голосе, отразилась в его глазах и передавалась детям вместе с этим лас­ковым прикосновением руки «батюшки».

Были случаи, когда о Иоанн был даже строг. «В пятом классе у нас был некто М., юноша лет 16, крайне ленивый и испорченный. Мы учили кате­хизис. На одном из уроков, посвященном, по поводупервого члена Символа веры, определению Бога как Духа, вдруг среди урока М. встает с своего места и резко заявляет батюшке о том, что он отка­зывается признать это определение. В классе во­царилась гробовая тишина.

Безбожник! Изувер! — воскликнул вдруг о. Иоанн, пронизывая М. своим резким и упорным взглядом,— а ты не боишься, что Господь лишит тебя языка за твое юродство? Кто произвел тебя на свет?

Отец с матерью,— отвечал глухим голо­сом М.

А кто произвел самый свет? Кто создал все видимое и невидимое?

М. молчал.

Молитесь, дети,— обратился тогда Батюш­ка ко всему классу,— молитесь со всем усердием и верою!

По окончании урока М. был позван к Батюш­ке в учительскую. О чем говорил он с М. с глазу на глаз, мы не знаем, но М. вышел взволнованным и навсегда новым».

Были случаи, когда совет гимназии делал поста­новление об увольнении какого-нибудь нетерпимого ученика. Тогда отец Иоанн упрашивал отдать «не- ключимого раба» на поруки ему. Отдавали, и нужно было видеть, с каким тревожным вниманием наблю­дал отец Иоанн за вверенной ему душой. Он следил за ним, как за больным растением, наблюдал за каж­дым нездоровым движением и «выхаживал».

Большей частью, конечно, и болезнь оказывалась не достаточно серьезной. Это было детское упор­ство, которое не хотело сломиться перед приказом, окриком, угрозой, но легко склонялось перед просьбой, ласковым упреком, молитвой.

Бывали, конечно, и случаи действительной порчи, от дурного воздействия среды, родителей. Здесь было больше труда, но ласка, которая для этих детей — то же, что солнце для растения,— вразумляла душу, еще не сломившуюся совсем, и спасала. Через не­сколько месяцев бывший «нетерпимый ученик» ста­новился другим, новым.

Много помогала о. Иоанну исповедь.

Здесь он беседовал с детской душой в минуты, когда детская душа была всего ближе к Богу, в минуты подъема, когда человек искренно желает освободиться от всякой грязи; о. Иоанн в это время мог наблюдать, где опасность для самих корней души, и лечил их, пользуясь всей силой своего оба­яния и молитвы.

В результате он стал действительно духовным отцом своих детей.

А раз установились связи в гимназии, они пере­шли и за пределы ее; ученики отца Иоанна учились у него и вне уроков. Они любили его службу.

«Я помню,— пишет И-ин,— с какою готовно­стью мы посещали думскую церковь и церковь в «Доме трудолюбия», где он служил чаще, чем в соборе; нередко, впрочем, некоторые из нас, идя ут­ром в гимназию, заходили в собор, где о. Иоанн после утрени молился за тех, кто к нему приезжал за советом или помощью, и мы сами бывали тогда свидетелями того, какая глубокая вера в спаситель­ность батюшкиных молитв перед Господом не толь­ко духовно поднимала этих людей, но уврачевала и физические их страдания».

Еще более, конечно, действовал на детей пример необычайной, святой жизни законоучителя.

«У нас было немало казенных пансионеров иногородних, которые по недостатку средств долж­ны были оставаться вдали от родных, в стенах гим­назии, даже по большим праздникам. Этих-то бед­няков обьжновенно выручал тот же Батюшка, снаб­жая их деньгами на дорогу к родным и обратно.

А кому из нас была не известна никогда не оскудевающая рука Батюшки, которая утерла на сво­ем веку немало слез различным беднякам и сирым?!

Еще не имея в своем распоряжении больших средств — в первые годы моего пребывания в гим­назии,— он делился со всеми бедняками у себя, в Кронштадте, последним; нередко обманываясь в лю­дях, он, по-видимому, никогда не терял в них веры, а напротив, в нас, в учениках своих, возжег яркий све­тильник этой самой веры, показывая нам ежедневно своим собственным примером обязанность и посиль­ную возможность каждого христианина следовать евангельской заповеди о любви к ближнему. Часто кто-нибудь из нас, во время урока, просил батюшку рассказать нам о том, у кого он бывает в Петербурге, зачем его туда всегда зовут, и батюшкины рассказы, сопровождаемые простыми назиданиями о необходи­мости и могуществе молитвы, не только нас живо интересовали, но глубоко умиляли, оставляя добрые следы на нашем миросозерцании. Мы ежедневно могли наблюдать толпу народа, нуждавшуюся в благословении, поучении, совете или помощи от наше­го Батюшки; его призывали на наших глазах и в барские хоромы, и в убогую лачугу бедняка, и нас живо всегда трогали эти взаимные отношения между добрым пастырем и его паствой, для которой он оставался и останется навсегда тем же наставником и духовным отцом, каким был для нас.

Дело воспитания и обучения детей, по убежде­нию отца Иоанна, дело «великое и многотрудное». Велико и ответственно служение наставника. «По­чтеннейшие сослуживцы и добрые товарищи! не излишне ныне нам напомнить себе, что мы — Богу споспешницы, соработники у Бога; а эти дети — Божья нива. Божье строение, нами возводимое,— так говорит он в одной из своих проповедей пред началом учения.— Я, по данной мне от Бога благо­дати, полагаю основание в сердцах этих отроков, а вы возводите на нем каждый свои построения… Итак, каждый смотри, КАК строить,— говорит апо­стол Павел.— Строит ли кто на сем основании из золота или сребре, драгоценных камней, дров, сена, соломы, — каждого дело обнажится во Второе при­шествие Иисуса Христа: ибо этот грозный день все откроет, и огонь испытает дело каждого, каково оно есть, усердно ли, добросовестно ли, полезно ли дело, которое он строил, устоит, тот поучит награду от праведного Судии и Мздовоздаятеля. А у кого дело сгорит, тот потерпит урон (1 Кор. 3, 9—15). Ответственно это служение и по другим соображе­ниям: «Граждане вверяют нашему попечению и руко­водству то, что для них есть самого драгоценнейшего в жизни — детей своих, эти как бы сердца свои, и их взоры с надеждою устремлены на нас».

Ясно для о. Иоанна и то, чему нужно учить, главным образом, в школе. Вот его мудрое слово об этом,— слово, которое и в наши дни может быть положено во главу всего воспитания и обучения юношества.

«Что мы хотим сделать из наших юношей? — спрашивает о. Иоанн своих слушателей.— Всезна­ющих или многознающих, ученых мужей?» И вот что отвечает на эти вопросы мудрый пастырь: «Слиш­ком этого недостаточно: можно и весьма много знать, как говорится, проглотить науку, быть весьма уче­ным человеком и в то же время, увы, быть негодным человеком и вредным членом общества. Не ученые ли, например, были французские коммунисты, оли­цетворявшие в себе так живо в прошлую войну адских фурий? Не на ученой ли почве зарождают­ся люди с духом отрицания всего святого, отрица­ния самого Божества, божественного Откровения, чудесного, единым Словом сотворенного мира и всех существ видимых и невидимых,— вообще чудес и даже Воскресения мертвых и жизни вечной? Не на ученой ли почве мы встречаем систематический раз­врат, доказывающий ненадобность благословения Церкви для сожития и прикрывающийся именем гражданского брака? Не в ученых ли, наибольшею частью, головах гнездятся ложные убеждения, что храм и Богослужение, даже Евангелие с его учени­ем, чудесами и нравственными правилами суще­ствуют только для черни, но отнюдь не для ученых людей, у которых будто бы есть важнейшие занятия, более разумные? Горе нам, если бы из наших уче­ных заведений стали выходить такие ученые, с такими ложными взглядами и понятиями о таких важных предметах. Но, конечно, по милости Божией, с нами этого не будет: ибо вообще в учебных заведениях дело образования и воспитания поставлено на пра­вильный и верный путь.

Но что же мы хотим сделать из наших юношей? Полезных обществу членов? Хорошо; но и этого мало: истинно полезные христианскому обществу чле­ны могут быть только воспитанные в христианских правилах, обычаях — христиане или добрые сыны Православной Церкви. Значит, нам нужно образо­вать не только ученых людей и полезных членов общества, но и — что всего важнее и нужнее,— добрых, богобоязненных христиан.

Это мы и стара­емся делать. Будем же питомцам внушать, что все знания научные, без науки подчинения властям и установленным законам и порядкам общественным, не принесут им никакой пользы; что все науки имеют своим центром и исходным началом Бога и Его вечную премудрость, как души имеют своим первообразом Господа Бога, создавшего нас по образу и подобию Своему, что стихийные знания, касающиеся здешнего мира, нужны только здесь на земле: с раз­рушением же стихий мира они прекратятся и за пределами гроба нашего нам будут не нужны; что познание веры и заповедей Божиих, уклонение от греха и добрая жизнь необходимы каждому человеку и здесь, и в будущей жизни… Будем учить их так, чтобы они любили всей душой и всем сердцем Гос­пода и друг друга и не забыли, как ныне многие забывают или отвергают, что за пределами времени находится вечность,— за пределами видимого мира — мир невидимый и вечный, прекраснейший здешнего, и за пределами смерти и могилы — жизнь безсмертная, и после честных трудов земных, после доброй христианской жизни — вечное упокоение и блаженство на небе у Отца Небесного».

По мнению о. Иоанна, успешным великое дело воспитания юношества может быть только тогда, когда все будут дружно и согласно работать на этой вели­кой и Божьей ниве. Что же должно объединять всех учащих?

«Я есмь Альфа и Омега, начало и конец. Да будет же у всех нас началом и концом Господь Вседержитель, в деснице Коего все существующее: все умы, благонамеренные изыскания и открытия умов, от Которого всякая наука и всякий добрый успех в науках. В Боге все мы должны сходиться, как радиусы в центре, от Бога получать единство во взглядах и направлениях, свет, теплоту и силу в заня­тиях, и при этом прекрасном единстве, с этим све­тильником, с теплотой и энергией преподавать раз­ные познания детям, которые готовятся сами неког­да стать на наши места или другие, в иных сферах. Много значит единство во всех делах и отправле­ние от одного начала, равно как и возвращение к единому началу. Напротив, разногласие все более вредит делу. Если один преподаватель говорит то, а другой утверждает противное об одном и том же предмете, тогда в головах учащихся происходит ум­ственный хаос, безполезное и вредное умничанье, совопросничество, в сердцах разрушается вера во все святое, в самое Откровение Божие, в Церковь и во весь строй ее, в нравах является деморализация, и труд самого блестящего образования нередко раз­бивается вдребезги. Наблюдение и опыт подтверж­дают эти слова».

О. Иоанн глубоко верит в то, что действительно так все и будет, что воспитание юношества пойдет прекрасно, «если все мы будем вести свое дело с мыслью о Боге, о важности дела воспитания, ответ­ственного пред Богом, пред обществом и пред Ангела­ми этих детей, всегда видящих лицо Отца Небесного (Мф. 18, 10); если, не надеясь на свои силы, всегда слабые и хрупкие, мы будем чаще испрашивать на свое дело благословение и помощь свыше».

Ясен для о. Иоанна и ответ на другой вопрос, весьма важный в педагогическом отношении,— как учить. Вот его также весьма мудрый и основатель­ный ответ на этот вопрос.

Он говорит: «Главное, господа преподаватели, позаботимся о возможной простоте и немногосложности преподавания. Душа человеческая по приро­де проста и все простое легко усвояет себе, обращает в свою жизнь и сущность, а всё хитросплетенное отталкивает от себя, как несвойственное ее природе, как безполезный сор. Мы все учились. Что же осталось в нашей душе из всех наук? Что врезалось у нас неизгладимо в сердце и памяти? Не с детскою ли простотою преподанные истины? Не сором ли оказалось все, что было преподано искусственно, без­жизненно? Не напрасно ли потрачено время на слишком мудрые уроки? Так,— это всякий из нас испытал на себе. Значит, тем осязательнее всякий должен убедиться в необходимости простого пре­подавания, особенно малым детям… Не в том ведь сила, чтобы преподать много, а в том, чтобы препо­дать немногое, но существенное, нужное для ученика в его положении. Область знаний безгранична. Но область полезных и существенных необходимых знаний ограничена. Из множества достаточно вы­брать стройную систему, соображенную с количе­ством других предметов, которые ученики должны будут изучать, и с количеством их преподавания. В противном случае мы будем разрушать труды один другого».

С великим усердием и великой радостью отец Иоанн принялся за святейшее дело законоучитель- ства в гимназии, за дело проведения в жизнь шко­лы христианских начал, за дело воспитания юноше­ства в прекрасных граждан неба и земли. Среди гимназической молодежи он быстро снискал всеоб­щие симпатии.

И не мудрено было их завоевать человеку, серд­це которого пламенело чистой, глубокой, постоянной любовью. Действительно, какая глубина любви слы­шится постоянно в этих обращениях к своим пи­томцам:

Здравствуйте, любезные дети!

Здравствуйте, дети!

Здравствуйте, детки!

Здравствуйте, дорогие, безценные дети Отца Небесного!

Эта же сила любви постоянно слышалась и в каждом отдельном обращении отца Иоанна к тому или другому своему питомцу или ко всем питомцам, взятым вместе. Вот обратите внимание хотя бы на следующие строки. Как невыразимо просты и в то же время чарующе увлекательны они.

«Вот вам, дорогие, самое приятное, живое, утеши­тельное слово, не мое, а евангельское. Запомните его все и положите глубоко, глубоко в сердце. Помните, как любил детей, любит их и теперь Сам Господь Иисус Христос; как строго запретил Он Своим ученикам, чтобы они не препятствовали им прихо­дить к Нему во всякое время, так как в их простых сердцах почивает Бог; как обнимал их, возлагал на них Свои пречистые руки и благословлял их. По­мните, говорю, зги дорогие слова Евангелия, воодушев­ляйтесь и утешайтесь ими; носите их в сердцах своих и не будьте легкомысленны, невнимательны и неблагонравны, чтобы не оскорбить вам чем-либо любящего вас Спасителя. Учитесь прилежно Зако­ну Божию и всему полезному ученью. Не опускайте в воскресенье и другие праздники ходить в храм Божий, и никто, и ничто пусть не препятствует вам в этом. В храме особенно Бог принимает наши мо­литвы. Молитесь с сердечным вниманием дома и в классе. Молитва есть беседа детей с Отцом Небесным. Уважайте и любите начальников и на­ставников ваших, которые после родителей — ваши первые доброжелатели и благодетели,— руководя­щие вас ко всему доброму и полезному. Уважайте и сами себя, не доводите себя до поступков, унижаю­щих и безчестящих вас. Помните, что Господь Иисус Христос и теперь с вами всегда, невидимо. Сам учит вас невидимо, внутренне, если только вы вниматель­ны. Всякою наукой дорожите, всякую науку любите, потому что всякую науку открыл людям Господь Бог, Источник разума и премудрости. Учитесь охотно и прилежно. Когда будет вам трудно или скучно, об­ращайтесь смело с верою к Господу Иисусу Христу, любящему вас, и Он тотчас поможет вам. Он осо­бенно любит слушать детские усердные молитвы, как наилучший Отец. Любите и берегите друг друга. В детских играх будьте скромны, сдержанны, осто­рожны, в противном случае можете друг другу на­нести ушибы, увечья. Вот вам несколько слов от меня, вашего законоучителя. Примите их с сердечною любовью, как я сказал их с любовью к вам, и да наставит вас Сам Дух Святый — чрез наше немощ­ное руководство — на всё доброе, полезное и свя­тое».

Или вот еще обратите внимание на слово отца Иоанна пред началом учения. Сколько задушевно­сти, сколько нежности, сколько трогательной любви к питомцам слышится здесь. «Дорогие, безценные дети Отца Небесного,— так начинает он это сло­во,— преуспевайте в премудрости и возрасте и в любви у Бога и людей. Начнем, с Божией помощью, опять учить и учиться. Утешайте нас своим поведением и успехами. Этим вы доставите нам больше ревности и усердия заниматься с вами. Мы — садовники, вы — растения и цветы, а гимназия — сад, преподавание — это поливание, перевод из класса в класс — это пересаживание, перемена грунта, су­хие ветки и пожелтевшие листочки — это ученики недоброго поведения и безуспешные в науках, су­хие и безплодные, как сухие ветви, а иногда желтые, как пожелтевшие листья, от того, что уродуют себя самих леностью, непослушанием или грубостью».

Видел о. Иоанн, что трудно по временам деткам, и он спешил к ним со словом утешения. «Не уны­вайте от однообразия и, по временам, трудности уче­нической жизни. Корень учения горек, но плоды его сладки, говорит русская пословица. Приятно потом будет вам самим пользоваться полученными в заве­дении познаниями и прилагать их к делу. Не смот­рите на то, что вам еще долго учиться. Никакое дело вдруг не делается. Впрочем, время скоро прой­дет. Я учился 17 лет,— и они прошли, как сон. Но благодарю Бога, что так долго учился. Я приобрел в школе познания, которые теперь, по благодати Божией, доставляют мне духовный свет, мир и усладу в жизни, которые научили меня любить добродетель, стремиться к ней и избегать всякого греха. Не даром все мы долго учились. Мы видим и вкушаем плоды долговременного учения. Учитесь же безро­потно, подчиняясь поставленным над вами надзира­телям, наставникам и начальникам. Такова воля Божия. Сами со временем на деле узнаете, что мы полезному вас учили, как себе, так и вам желали только добра».

Будучи добрым и религиозным человеком, отец Иоанн обладал и особым даром преподавания, ко­торый имеют далеко не все педагоги. Он не ставил двоек, не «резал» на экзаменах, не задавал уроков, а вел в часы своих уроков только беседы с своми питомцами о предметах веры. Спрашивал обык­новенно сначала тех, кто сам заявлял свое желание отвечать урок. С великим усердием обыкновенно старались отвечать ему эти «вызывающиеся». За такие ответы Батюшка ставил высший балл пять с плюсом, сопровождая милостивыми и дорогими словами.

— Спасибо тебе, доброе чадо!

Его уроки обыкновенно ожидались учениками, как редкое праздничное удовольствие. Все его слу­шают, затаив дыхание, следя за каждым выра­жением его ясных, голубых глаз, в которых столько света и блеска, что, кажется, они всё вокруг себя озаряют. Во всём классе не найдется ни одного мальчика, который бы не понял или не слушал его. Спросите любого, внезапно прервав урок, и он вам повторит все до мельчайших подробностей. Слу­чалось, директор обращал внимание отца Иоанна на заведомо ленивого или дурного ученика, прося его заниматься особенно с этим мальчиком. И что же? Отец Иоанн не узнавал у себя в классе этого аттестованного ленивца: он был прилежен, толков, понятлив. О наказаниях учеников отец Иоанн не думал. Наказания для него совершенно не нуж­ны; у него и без них идет дело отлично. Горячо любя своего законоучителя, ученики считали са­мым большим для себя наказанием, если Батюшка был чем-либо недоволен. Когда случалось это, они принимали все меры к тому, чтобы вызвать на лице его улыбку.

И дети начальных школ видели в отце Иоанне истинного отца, доброго и строгого, взыскательного и ласкового. И для них его уроки были скорее удовольствием, чем обязанностью, работой, неприят­ным трудом. Все встречали его в школе с радос­тью. Гимназия вся, без различия национальностей, ежедневно подходила к нему под благословение. К нему прибегали ученики с детскими вопросами и нуждами. Кажется, ни один ученик не был спосо­бен солгать пред ним или запираться во лжи. С каким усердием ходили к отцу Иоанну ежедневно исповедоваться. Как чистосердечно раскрывали пред ним всю свою душу. Он имел неотразимое влияние на учеников. Бывали случаи, когда педагогический Совет гимназии, потерявши надежду на исправление какого-либо ленивого ученика или шалуна, поста­новлял уволить его. Тогда отец Иоанн являлся его заступником пред начальством, просил не подвер­гать жестокому наказанию, ручался за его исправле­ние и всегда успевал склонить Совет в пользу винов­ного. Взяв такого ученика на поруки, он сам прини­мался за его исправление, наставляя его на путь истины. Проходило несколько лет, и из ребенка, не подававшего почти никаких надежд, выходил дель­ный, честный и полезный член общества

Если кто думает, что о. Иоанн потворствовал всем худым ученикам, был таким добрым, безхарак- терным законоучителем, какими являются многие, тот жестоко ошибется. Отец Иоанн прощал до тех пор, пока можно было прощать. Если же дальнейшее пребывание ученика в гимназии было не только безполезным, но и вредным для других, то он твер­до и решительно подавал голос даже на их уволь­нение. «Что делать с совершенно худыми ученика­ми? — спрашивал он в одном своем поучении.— Для блага всего сада, всего заведения, их надо обрывать от здорового тела да вон выбрасывать, чтобы не заражали других своим поведением, что­бы весь сад состоял из растений здоровых, добро­цветных и доброплодных, чтобы ученики неодобри­тельного поведения не безобразили собою всего заведения и места напрасно не занимали, не тянули напрасно сок заведения, даром бы не ели, да не пили. Достойно и праведно есть. Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь, — говорит Апостол (2 Сол. 3,10)».

Урок — беседы о. Иоанна оставались памят­ными для его слушателей навсегда.

— Уроки отца Иоанна неизгладимо запечат­лелись в нашем юном мозгу,— говорил впослед­ствии директор одной гимназии, бывший в числе первых учеников Кронштадтского законоучителя. То же говорит об этих уроках и другой ученик отца Иоанна. Не иное скажут и все его ученики. На публичных экзаменах ученики отца Иоанна отвечали так прекрасно, что между ними не было ни первых, ни последних.

Уроки отца Иоанна были увлекательны и инте­ресны не только для чистой, невинной детворы, но и для взрослых людей. Сколько ласки, сердечности, нежного участия, живой мысли, дивного чувства слы­шалось в каждом его слове. Многие его речи как бы огненными буквами начертывались на сердцах юных его слушателей. Они не только впоследствии сами жили этими уроками, но и других заставляли жить ими. Вот говорит им о. Иоанн о близости к нам Бога.

Нет ничего к нам ближе Бога. Он Бог сер­дец, а сердце, в свою очередь, всего ближе к нам. Это существо наше, сущность наша. Как близка к тебе твоя мысль, так близка вера к твоему сердцу, так близок к тебе Бог. И чем живее и тверже мысль о Боге, чем живее вера и сознание своей немощи, ничтожества, чувства нужды в Боге, тем Он ближе. Или, как близок воздух к телу и к внутрен­ностям его, так близок Бог к нам.

Вот он говорит им о молитве.

Учитесь молиться, принуждайте себя к молит­ве Сначала будет трудно, а потом, чем более будете принуждать себя, тем легче будет. Но сначала всегда нужно себя принуждать.

А что такое молитва? Молитва — постоянное чувство своей ду­ховной нищеты, немощи, созерцание в себе, в людях и в природе дел премудрости, и благости, и всемогу­щей славы Божией. Молитва — постоянно благодарственное настроение. Отец Иоанн говорит о на­чале всех наших распрей и неудовольствий и сред­ствах избежать их: «Чаще приводи себе на память, что в тебе зло, а не в людях. Таким убеждением, совершенно истинным, предохранишь себя от мно­гих грехов и страстей. Беда наша часто в том, что мы свое зло приписываем другим». Говорит о про­свещении и о главных началах в нашей жизни «Что значит просвещение научное без любви хрис­тианской? Ничто. Мудрость мира сего есть безумие пред Богом. Смирись, кичливый ум, пред учением Евангелия и пред нищетою Христовою, сойди с своего пьедестала, стань пониже, пойди к этим бед­ным, коих Сам Христос не постыдился назвать Своею братиею, протяни им руку помощи. Не себе только собирай, не свои только прихоти удовлетво­ряй, а в Боге богатей добрыми делами, которые и по смерти пойдут за тобою».

Говорить ли о том, как привлекал сердца своих слушателей о. Иоанн рассказами из жизни и дея­тельности великих угодников, прославивших себя на том или другом жизненном поприще? Как всё это действительно было ново, жизненно, захватывающе и увлекательно!.. О заслугах отца Иоанна, как зако­ноучителя, всего красноречивее засвидетельствовали отцы и матери воспитанных им детей в день 25- летия его законоучительской деятельности. В адре­се, поднесенном ему в этот день, они говорили:

«Высокочтимый и всеми уважаемый пастырь и наставник Иоанн Ильич!

Исполнилось 25 лет еще нового, особо важного твоего служения государству и обществу, и в частно­сти нам, отцам и матерям, в наших детях, которых ты, как законоучитель Кронштадтской классической гим­назии, руководил на пути духовного просвещения.

Не сухую схоластику ты детям преподавал, не мертвую формулу — тексты и изречения — ты им излагал, не заученных только на память уроков ты требовал от них, но на светлых восприимчивых ду­шах их ты сеял семена вечного и животворного глагола Божия.

Множество детей перешло чрез твою святую школу. Многие твои ученики стоят на различных степенях и званиях на службе Царю и Отечеству; многие из них еще подрастают и готовятся к вступ­лению на общественное поприще,— и все они, вдох­новленные тобой и твоим святым общением с ними, вспоминают твою любовь, наставления, твои уро­ки,— и все, благословляя тебя, с благоговением вспоминают те незабвенные часы, которые они проводили с тобою.

Ты сам, не замечая того, своею пламенною любо­вью к Богу и безконечным милосердием к своим братьям — людям, зажигал своим живым словом в своих учениках светоч истинного Богопознания; а своим святым примером и милосердием наполнял их юные сердца страхом Божьим, верой, упованием на Бога и любовью к Нему и своим братьям.

Не мерилом только таланта и увлекательности речи, как профессора на кафедре, не мерилом посто­янного успеха при сдаче экзаменов — мы говорим о твоей научной деятельности,— а теми наглядны­ми плодами христианской жизни, нравственности, гражданских доблестей, семейных отношений, кото­рые оказались в твоих учениках, в многочисленных примерах.

Да будет наша, отцов и матерей, благодарность, как мирная молитва к Богу за тебя; да изольет Он на тебя от Всесвятого Своего престола столько же духовной радости, сколько ты подал утешения нам в наших детях, в их благонравии и успехах».

Говоря о служении о. Иоанна в гимназии, нельзя не остановиться вниманием еще на речи, произнесен­ной Директором гимназии г-ном Козеко, в ответ на прощальное слово о. Иоанна. Директор говорил:

«Дорогой отец Иоанн, сердечно любимый наш наставник в Законе Божьем и духовный отец наш! Позвольте мне от себя, от имени моих сослуживцев и питомцев, сказать вам краткое слово. Всех нас печа­лит мысль о том, что вы оставляете нашу гимназию, расстаетесь с нами. Вам известно, с какой упорной настойчивостью в последние годы я удерживал вас в гимназии, но, в конце концов, должен был подчи­ниться вашей воле, уступить вашему желанию оста­вить гимназию,— которое вызывалось исключи­тельными вашими обстоятельствами.

Следует ли мне здесь доказывать, что ваше слово, ваш пример были всегда для нас живительным светом, который с такой силой пробуждал нрав­ственную жизнь, вызывал порывы к духовному со­вершенствованию? А это, сами вы знаете, как доро­го для учащегося юношества и как должно быть оцениваемо мною.

Двадцать шесть лет вы здесь в гимназии труди­лись, двадцать шесть лет вы сеяли семя слова Божия на этой ниве и, смею сказать, на ниве благодарной. Просим же поэтому вас, дорогой о. Иоанн, не забы­вайте нас в ваших молитвах, да даст Господь, чтобы наша гимназия всегда преуспевала в духе истинно­го христианского просвещения. А теперь прошу вашего благословения на предстоящий наш труд».

К этим словам едва ли что нужно прибавлять. Они и без того весьма красноречиво говорят о зас­лугах о. Иоанна как законоучителя.

Можно сказать, что у о. Иоанна был особый благодатный дар какой-то неземной, ангельской любви к детям. И в последующие годы, уже после окончания законоучительской деятельности в Крон­штадте, во время своих многочисленных поездок по России, он с любовью относился к детям, благослов­лял их, исцелял от болезней, назидал и давал настав­ления относительно того, как надо воспитывать де­тей в истинно-христианском духе.

Учитель Богоявленского народного училища, Велико-Устюжского уезда, Вологодской губернии, Василий Кукашев, рассказывает о следующем исце­лении от жестокой болезни по молитве отца Иоанна малолетней его дочери Нины, имевшем место в 1891 году, когда отец Иоанн был в Великом Устюге, проездом на свою родину, в село Суру, Архангель­ской губернии.

Учитель Кукашев пишет: «Когда отец Иоанн в мае месяце прошедшего года, проездом на свою ро­дину, был в Великом Устюге, то дочь моя Нина гос­тила в то время в городе у своих теток Здроговых.

Незадолго до приезда отца Иоанна Нина же­стоко расхворалась: у нее болела сильно голова, она сама вся горела, как в огне, и страшно изменилась. Все родные опасались за ее жизнь. Настолько была тяжела ее болезнь.

Услыша, что досточтимый отец Иоанн Крон­штадтский приехал в Устюг, одна из теток Нины, Любовь Н. Здрогова решилась свести Нину под благословение дорогому Батюшке, с надеждой, что больная после этого поправится.

Народу на пароходе, где находился отец Иоанн, было такое множество, что с больной не было ника­кой возможности приблизиться к уважаемому пас­тырю. И только благодаря любезности знакомой нам пароходной прислуги, с трудом удалось достиг­нуть нашей цели — приблизиться к отцу Иоанну.

Досточтимый батюшка обласкал моего ребенка, благословил его и поцеловал.

Ободренная ласковым обращением отца Иоанна, Нина, обращаясь к нему, сказала: «Отец Иоанн, помолитесь за меня Богу: у меня голова болит».

Тогда отец Иоанн снова поцеловал ребенка и сказал: «Ой, ты моя милая! Как твое имя?»

Ребенок бойко ответил: «Меня зовут Ниной».

«Нина, Нина! — продолжал отец Иоанн,— хо­рошо, я за тебя помолюсь Господу, и Он исцелит тебя». И затем снова благословил ее.

И что же оказалось, по рассказам родственни­ков и других очевидцев? Дочь моя, тотчас после благословения отца Иоанна, почувствовала себя настолько лучше, что свободно и весело добежала до квартиры своих родных, тогда как ранее не могла ходить и, как я сказал выше, была к отцу Иоанну принесена.

«И по настоящее время моя Нина,— пишет далее г-н Кукашев,— вполне здорова; признаков болезни нет и следа».

Много трогательного и умилительного найдет­ся в описании пребывания дорогого батюшки о. Иоанна в Киеве, но мы здесь передадим один из фактов, происходивших в лазарете Левашовского пансиона. В числе больных о. Иоанну указали девочку, которая страдала тяжелым тифом и у кото­рой незадолго перед тем вскрыт был обширный гнойник вблизи уха. «Едва взглянул о. Иоанн на больную, вся его фигура внезапно озарилась огнем чувства. Он быстро подошел к больной, припал к кровати и, стоя на коленях, приник к лицу страдали­цы, осыпая ее искреннейшими ласками и поцелуя­ми. Тут сказалась вся благоодаренная душа велико­го праведника о. Иоанна. Как самая любящая мать, ласкал и утешал он больную,— «Милое дитя, тебе не больно… страдалица ты моя!» — говорил он.

Воцарилось совершенное безмолвие, и вся сцена произвела глубочайшее впечатление. Возможно было вспомнить сказанные слова, но нет средств передать тон, оттенки голоса и- все переливы несравненной мелодии чувств, которая вылилась из души любвео­бильного пастыря. Тут сказалось все: пламя безза­ветного, святого чувства, безграничная любовь, за­хватывающая душу жалость, скорбь у постели боль­ного человека и, наконец, несравненное сострадание со всеми оттенками и искрами могучего чувства».

Светоч Православия о. Иоанн глубоко верил в возвещаемую словом Божиим истину о наказа­нии Богом детей за грехи родителей (Исх. 34, 6— 7). Однажды, в 1891 году, при путешествии его на Север, одна крестьянка привела к отцу Иоанну своего сына лет 7 или 8, совершенно безумного, так что данный ему сладкий сухарь он не умел в рот положить, и со слезами, на коленях, умоляла помо­литься и помочь ее сыну. Отец Иоанн, держа ре­бенка на коленях, обеими руками его обнял и, ви­димо, всем сердцем, горячо молился, приникнув сво­ей головой к его голове, потом вдруг выпустил ребенка и сказал: «Матери вы, матери»! Нужно было видеть, с каким глубоким состраданием и нежной любовью к несчастному мальчику были про­изнесены эти слова; мать еще больше стала про­сить, но он опять только повторил те же слова, покачав головой: «Матери вы, матери»! Видно, по нелицеприятному правосудию Божию за грехи ро­дителей наказание несут даже и дети их.

Случилось раз, что одна барыня жаловалась дорогому батюшке на упадок своих детей в религи­озно-нравственном отношении. А Батюшка-то на нее же и возгневался.— «Ты,— говорит,— когда родила их, так сразу и начала, что ль, мясом кор­мить?» — «Нет,— отвечала барыня,— смотря по возрасту — сперва, конечно, молоком, и потом каш­кою, а когда подросли, стала давать мясо».— «А мясо-то,— высказал Батюшка,— сперва, конечно, давала без костей, крошеное, а потом уж и с косточ­ками позволяла управляться. Ну, а обучала-то их как?» — спрашивает батюшка.— «С азбуки и всё постепенно»,— ответствовала барыня.— «Через гимназию, стало быть, в университет вела,— сказал Батюшка.— А к Богу-то вела ли?» — «Молитвы они учили, потом Закон Божий»,— отвечала ему барыня.— «Скажи лучше: не учили, а долбили,— поправил ее Батюшка.— Долбежка духовной на­уки,— говорит,— у них с тем же чувством шла, с каким они выучивали арифметику и все прочее.

‘Учителя их,— говорит,— учили всему, что надо, что­бы на экзаменах могли умными показаться. Ну, а ты-то,— спрашивает,— за сердцами их ухажива­ла ли? Направляла ли их так, чтобы они, помимо людского одобрения, еще и Божьего бы одобрения достигали?»… «Внушала по силе,— отвечала ба­рыня,— да ведь в сердце и своего ребенка двери не найдешь…»

— «Не нашла в ихние сердца дверей, так вот и получай, вместо людей, зверей»,— высказал ей Батюшка. «Забыла,— говорит,— ты, что пример роду человеческому показан Господом на птичьем роде. У птиц родится сперва яйцо. Ежели это яйцо не пробудет положенное время в материнском тепле, то оно, говорит, так и останется только бездушною вещью. Так и у людей. Рожденный ребенок, что яйцо: с зародышем,— говорит,— к жизни, но без­душен к процветению во Христе. Которого ребен­ка не прогрели родители и ближние до корня души, до корней всех чувств его, тот так и останется мертв духом для Бога и добрых дел. Из таких-то вот не прогретых любовью и духовным уходом ребят и происходят в мире те самые поколения, из которых князь мира сего вербует свои полки против Бога и Святой Церкви Его.

Вспомни-ка,— поучал Батюш­ка,— ведь христосование яйцами напоминает нам, что каждому христианину надо дважды рождаться: один раз плотью в жизнь вещественную, а другой раз — духом в жизнь Божескую. Чего кажись, проще, а вот эту-то, говорит, простоту никак не могут понять люди. Поэтому и пожирает нас вечный враг, как яйца недвижимые и безсловесные. Да этак же,— говорит,— и друг друга-то мы пожираем…»

Отец Иоанн, на первых порах детства усвоявший грамоту с большим трудом и лишь при особой благодатной помощи Божией начавший учиться с Успехом, и в последующей своей жизни всегда про­являл любвеобильно отеческое отношение к учаще­муся юношеству. Это отеческое отношение хорошо обрисовалось пред нами в повествовании о законо­учительской деятельности о. Иоанна, равным об­разом оно многократно проявлялось и в «пастырс­ких поездках» о. Иоанна, когда ему приходилось встречаться с учащейся молодежью. Вот, между про­чим, прекрасная иллюстрация из его посещения Леушинского женского монастыря (Новгородская губ.) в 1884 году.

«По приглашению настоятельницы монасты­ря,— рассказывает лицо, описавшее путешествие, —о. Иоанн прошел в одну из классных комнат, где собрались все воспитанницы училища, готовившие­ся к предстоявшим на днях переводным и выпуск­ным экзаменам. Понятно, с каким чувством робости ожидали этих экзаменов воспитанницы, тем более, что на экзамены ожидали самого Новгородского архиепископа. В группе собравшихся воспитанниц о. Иоанн прежде всего подошел к одной из них и, взяв обеими руками ее голову, поцеловал ее в лоб, и сказал: «Не бойся, крошка моя, ответишь прекрас­но». От неожиданности воспитанница не могла вы­молвить ни слова,— только слезы блеснули в ее глазах. Затем о. Иоанн благословил каждую из воспитанниц, ободряя их и напоминая, что сегодня в причащении Святых Тайн (на Литургии, только что совершенной о. Иоанном) они соединились с самим Иисусом Христом, Источником всякой пре­мудрости, Который и поможет им. По выходе из класса игуменья сообщила Батюшке, что утешенная им воспитанница — лучшая по благонравию, но, к сожалению, самая слабая по успехам, что за ее «удачные» ответы все опасаются. На это о. Иоанн ска­зал: «Господь умудрил и ее, ибо в кротких сердцах Он Сам почивает». И что же? На экзаменах вос­питанница эта своими ответами вызвала даже не­доумение экзаменаторов, получив по всем предме­там высшую отметку. Приписывая такой успех ис­ключительно благословению о. Иоанна, она, оставляя училище, сказала игуменье: «По гроб жизни не за­буду я этого благословения — точно следы его ос­тались на мне».

Отец Иоанн всегда внушал о необходимости частого приобщения детей Святых Таин. Во время одного путешествия своего на Севере, при соверше­нии литургии, он, приобщив взрослых и детей, в последующей за сим проповеди, изъясняя евангель­ские слова: оставьте детей приходить ко Мне (Мф. 19,14), сказал следующее:

«Когда Господь наш Иисус Христос ходил по земле во плоти, тогда приносили к Нему родители и сродники детей, чтобы Он прикоснулся к ним, а ученики Его иногда не допускали приносящих. Увидев это, Господь вознегодовал и сказал: оставьте детей приходить ко Мне и не препят­ствуйте им, ибо таковых есть Царство Небесное (Мф. 19, 14). Видите, как приятны Ему дети по их невинности, простосердечию, незлобию и послуша­нию. Господь поставлял иногда детей в примере взрослых и говорил: если вы не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царствие Небесное (Мф. 18, 3); то есть если не сделаетесь смиренными, простыми, незлобивыми, послушными, добрыми в глубине души, то не войдете в Царство Небесное. Поэтому я радуюсь, что при моем служении подно­сят детей к причащению Святых Таин, ибо прино­сящие исполняют волю и желание Самого Спасите­ля. Приносите же, отцы и матери, и впредь ваших детей к Причастию! Через причащение ваши дети освящаются, просвещаются Божиим светом, прибли­жаются и присвояются Богу, ограждаются от греха, укрепляются и делаются причастниками Царствия Божия».

Святой и праведный отец Иоанн Кронштадтский (1829—1908) — всероссийский молитвенник, выдающий­ся богослов и проповедник. Огромный педагогический опыт святого угодника Божия, прозорливца и чудо­творца еще ждет достойного освоения. Публикуемый материал лишь отчасти раскрывает приемы батюш­киного законоучительства. Печатается по: Василий Пустошкин. Столп Православной Церкви — всенарод­ночтимый пастырь и праведник. Пг., 1915. С. 73—105.

Христианское воспитание детей

Всякий знает, как важно воспитать человека с ранних лет. Наклонности и качества, приобретен­ные человеком в детстве, по большей части, остаются в нем на всю жизнь. Душа ребенка впечатлительна, мягка, как воск. Что на ней отпечатлеешь, то и останется. Святой Димитрий Ростовский говорит: «Юнаго отрока можно уподобить доске, приготов­ленной для изображения картины: что живописец изобразит,— доброе или худое, святое или грешное, Ангела или беса,— то и останется на ней. Так и дитя: какое родители дадут ему первоначальное вос­питание, к каким нравам — богоугодным или бого­ненавистным, к ангельским или бесовским — при­учат его, с таким оно и будет жить». Будешь учить детей добру,— из твоих детей выйдут порядочные люди; будешь учить дурному,— выйдут дурные люди. Мало того, что в детстве нужно учить всему хорошему и разумному; нужно, кроме того, в раннем, впечатлительном детстве оберегать от всего дурно­го — от дурных слов, действий и всяких дурных примеров, ибо наукою дознано, что человеческая душа с самого раннего младенчества,— даже с двухме­сячного возраста все запоминает и усвояет. А пото­му при грудных даже детях нельзя ничего худого ни делать, ни говорить. Один наш знаменитый на­родный проповедник, протоиерей Родион Путятин, так говорит об этой осторожности к детям: «Вы, конечно, замечали, как младенцы бывают до всего любопытны; а это есть знак того, что они хотят узнать, значит, и могут понимать; об их памяти и говорить нечего: на ней, как на мягком воске, все отпечатлевается. И в самом деле, когда дети науча­ются говорить, когда успевают запомнить столь раз­личные наименования вещей? Конечно, в младенче­стве. Когда успевают узнать те пороки, которые они обнаруживают, когда приходят в возраст? Опять в младенчестве.

Так почти все то остается на всю жизнь в детях, что они видят и слышат в младенчестве. И потому, чему вы хотите со временем учить детей, то надобно внушить им и тогда, когда они бывают младенцами. И потому-то родители Пресвятой Девы Марии весьма мудро сделали, когда рано отпустили свое дитя жить в храм. Там все мирское от Нее было скрыто. Она видела и слышала божественное; Она жила и дышала божественным. Напротив, весьма неосто­рожно поступают те из родителей, которые при мла­денцах делают и говорят худое или позволяют дру­гим говорить и делать непристойное. «Рано еще учить их доброму»,— говорим мы обыкновенно.

Рано? А к худому разве приучать уже время? Мы станем учить детей благочестию, когда у них откро­ются понятия; а много ли будет пользы от этого учения? Мы тогда будем словами удерживать их от того, чему давно научили делами. Мы не учить толь­ко их будем, а отучать от того, к чему они давно привыкли, смотря на пример других.

Итак, будем как можно осторожнее вести себя при младенцах; а мы все имеем случай часто быть с ними. Будем вести себя осторожно при мла­денцах, чьи бы они ни были,— свои или чужие: за своих и чужих мы равно дадим ответ Богу.

Поло­жим, что они ничего не понимают, но у них открыты глаза, у них отверсты уши; и потому будем удержи­ваться от худого, чтобы они не видели и не слыша­ли; не будем приучать ушей и глаз их к худому. И нам лучше будет на том свете, если они спасутся; и нам отраднее будет, если они по смерти не пойдут в ад, в это место мучений вечных».

Чему научишь в детстве человека, что он будет в это время видеть и слышать, то и останется с ним на всю жизнь.

Древний историк Геродот рассказывает про скифов такой случай. Скифам нужно было идти на войну на долгое и продолжительное время. На родине у них остались только женщины, дети и рабы. Рабы скифов, видя, что их господа долго не возвращаются, завладели их имением и женились на их женах. Спустя долгое время возвратились господа, но не могли справиться с рабами. Тогда они начали хлопать бичами, которыми обыкновенно наказывали рабов, и рабы смирились. Вот как вели­ка сила привычки. К чему человек привык,— от того ему трудно отвыкнуть. Отсюда видно, как важ­но развитие в детях добрых привычек с самых малых лет их жизни.

Некоторые из родителей совершенно пренебрегают воспитанием детей в раннем их возрасте. Сделал ре­бенок дурное дело, неразумный родитель говорит: «Э, ничего, еще ребенок,— не смыслит; вырастет,— не станет этого делать». И растет этот ребенок, как дикая яблоня в лесу. Отведайте плод с этой яблони и не возрадуетесь,— так он кисел и горек.

И вот, никем не останавливаемый, не наказываемый и не вразумляе­мый, вырастает впоследствии этот ребенок рабом своих безпорядочных наклонностей; раннее худое поведе­ние переходит у него в навьж,— и становится он не­годным членом общества, горем для своих родителей, бременем и соблазном для многих.

«Ничего нет хуже,— говорит святой Иоанн Зла­тоуст,— когда детские проступки не исправляются и чрез это в детях обращаются в навык. Эти про­ступки, будучи запущены, обыкновенно настолько портят ребенка, что впоследствии уже не бывает воз­можности никакими увещаниями исправить его, и подобных детей диавол водит, как пленников, куда ему бывает угодно. Он становится полновластным их повелителем, дает им naiy6ra>ie наставления, и несчастные дети, нисколько не помышляя, что эти наставления ведут их к конечной погибели, исполня­ют их с полною охотою».

Чтобы нам лучше понять правила христианско­го воспитания детей, познакомимся сначала с тем, как воспитывали детей своих первые христиане.

Первенствующие христиане не только сами за­ботились приблизиться к Царствию Божию, но и все усилия свои употребляли к тому, чтобы и детей своих соделать достойными сынами его. К этому было направлено все образование и воспитание, какое они старались дать им.

Прежде всего древние христиане старались на­печатлеть в детском уме живое познание Иисуса Христа. Имя Спасителя дети впивали, так сказать, еще с материнским молоком. Потому, в самых юных летах они безтрепетно исповедовали это Святое Имя пред мучителями. Одного христианского маль­чика спрашивали: «Откуда узнал ты христианское учение о едином Боге?» — Он отвечал: «Мать моя научила меня, а она узнала от Бога; Святый Дух наставил ее на эту истину для того, чтобы она вну­шала ее мне в моей колыбели; когда я питался грудью своей матери, тогда я научился веровать в Христа».— Хорошо ли поступают те родители, которые отлагают спасительные внушения веры до известного времени, а к приличиям света приучают детей чуть не с колыбели?

Вместе с понятием об Искупителе детям внуша­ли и высокое учение Его о Таинствах веры и правилах богоугодной жизни, как-то: о едином Боге, вечной жизни, силе смирения и чистой любви к Богу; говорили об обязанностях детей подражать

Господу в смирении, иметь страх Божий; почитать родителей и старших; говорили о терпении, прощении обид и незлобии; скромности, стыдливости, смирении, покорности, молчаливости, благотворительности и целомудрии.

Некоторые из христиан всё умственное образо­вание детей ограничивали одним словом Божиим, воспрещая знакомство с ученостию язычников; дру­гие, наоборот, не боялись вводить в круг образова­ния христианского юношества некоторые книги и науки, изучаемые в школах языческих.

Глубокие и обширные познания некоторых Отцов Церкви в философии, истории, естественных и других науках, равным образом беседы их с юно­шами о научных предметах показывают, что и сами они не были чужды и детей не хотели отчуждать от учености, лишь бы она не сопровождалась вредом для веры и христианского благочестия. Поэтому во многих училищах и семействах позволяли детям учиться поэзии, музыке, философии, языкам, граж

данским и другим полезным наукам. Василий Ве­ликий даже советовал юношам знакомиться с сочи­нениями поэтов, историков, ораторов и вообще чи­тать те сочинения писателей языческих, из которых можно извлечь какую-нибудь пользу и назидание для души.

Впрочем, все светские и житейские науки были предметами второстепенными, а главным и первым предметом образования было учение христианское. Сообразно с целию христианского воспитания на­уки преподавались только достаточно утвержден­ным в учении христианском; притом, их позволяли изучать не как предмет одного любопытства, не по страсти к приобретению познаний и не для славы и корысти, но только по той мере, в какой знание их было нужно и полезно для добродетелей и для Церкви. Во всех других случаях такие науки почи­тались неприличными для христианина, излишними и даже вредными. Того почитали несчастным, кто знает все и не знает Бога; того блаженным, кто знает Бога, хотя бы и не знал ничего другого.

Как древние христиане учили детей? — Когда наступало время учить детей грамоте, им давали для чтения Библию. Сажая за письмо, им давали в руководство прописи, состоящие из изречений Священного Писания. Когда, после этого, доходила оче­редь до устного катехизического изучения догматов веры и обязанностей христианина,— в руковод­ство по этому предмету опять давали детям Священ­ное Писание, задавая из него уроки для изучения на память.

Детская душа, начинавшая ряд своих ощу­щений и мыслей изучением слова Божия, скоро свы­калась с благочестивым занятием, находила в нем для себя высокое наслаждение и предпочитала его другим занятиям и удовольствиям. Блаженный Иероним рассказывает об одном христианском муже, что в детстве своем он никогда не садился за стол, не почитав наперед какого-нибудь отделения из Биб­лии, никогда не ложился спать прежде, нежели кто- либо из окружающих его прочтет ему из нее какое- либо место. То же делал он и поутру: едва окончит свою молитву, тотчас принимается за чтение Биб­лии. По приказанию своего отца он выучивал из нее некоторые места наизусть. И так полюбил это занятие, что не довольствовался одним чтением из­вестных мест, а спрашивал своего отца, какое соб­ственное значение того или другого изречения. По­добных примеров много представляют древние пи­сатели, и из всех этих примеров видно, что Библия была для детей, как и для всех христиан, предметом тщательнаого и благоговейного изучения, и была предпочитаема всем другим книгам.

Священное Писание было первою учебною кни­гою, так что писатели церковные, говоря о христиан­ских училищах, называют их училищами Священно­го Писания, упражнением в Божественных писани­ях, а каждый дом и семейство Христиан — церковью. «

Если вы хотите,— говорили учители Церкви роди­телям,— чтобы ваши дети слушались вас, то при­учайте их к слову Божию. Душа, предназначеннаябыть храмом Божиим, должна приучаться и слу­шать, и говорить только то, что возбуждает и под­держивает страх Божий». После божественных книг отцы и учители Церкви советовали родителям да­вать детям для чтения сочинения святых отцев.

В молитве древние христиане проводили наи­большую часть времени, приучая к этому и детей своих. Можно сказать, что вся жизнь их была не­престанной молитвой или, как говорит Климент Алек­сандрийский, «торжественный свитый праздник».

Молитвой начинались и оканчивались все их за­нятия, начиная от важных до самых незначительных, так что, когда обувались, надевали одежду, раздева­лись, учили детей, возжигали огонь, садились или вста­вали с места, прогуливались и отдыхали, принимались за рукоделие, садились за стол, вкушали пищу и выхо­дили из дома,— вообще, при всяком действии и со­стоянии, даже среди безмолвия ночи, вставая от сна, ограждали себя крестным знамением и творили мо­литву. И в этой непрестанной молитве пребывали не одни возрастные, но призывали и детей участвовать в Богослужении как общественном, совершаемом служителями Церкви, так и домашнем, совершаемом гла­вою семейства в присутствии всех обитателей дома; заставляли их затверживать известные молитвы на память, петь гимны и псалмы при обыкновенных их занятиях, вставать на молитву ночью.

Первенствующие христиане удаляли детей от всего, что могло возбудить в них нецеломудренные мысли и движения. Так они детям ни под каким видом не позволяли присутствовать на свадебных пиршествах, общественных зрелищах и играх; скры­вали от них соблазнительные сочинения языческих стихотворцев, предохраняли от знакомства с светс­кими песнями и сладострастною музыкою, удалялиот сообщества с лицами другого пола, с людьми зазорного поведения. В отношении тела приучали детей к скромности в одежде и других внешних украшениях, к умеренности, воздержанию и просто­те в пище и питии.

Оградив детское сердце от всех внешних и внут­ренних соблазнов, благочестивые воспитатели в то же время употребляли и средства, которые прямо служили к насаждению и укоренению в них хрис­тианского благочестия. Первым из этих средств, после устного и письменного наставления в правилах хри­стианской жизни, был пример благочестия, который воспитатели показывали в своей жизни, и которому обязывали подражать своих воспитанников. «Пом­ните,— писал блаженный Иероним родителям,— помните, что лучше можно научить дитя примером, нежели словами». Тот учитель самый холодный, ко­торый рассуждает только на словах, ибо это свой­ственно не учителю, а комедианту и лицемеру. Пото­му-то апостолы учили сперва примером жизни, а потом словами. Даже не было нужды в словах, когда они поучали самим делом. Примером учите­ли и воспитатели побуждали детей с ранних лет упражняться в чтении слова Божия; примером же учили их исполнять христианские обязанности, из­ложенные в слове Божием. Дети, находясь под кро­вом отеческого дома, слышали и видели образец всех добродетелей: непрестанное молитвословие, дей­ствия глубокого смирения, презрение мира, умерен­ность и скромность в одежде и внешних украшениях, воздержание в пище и питии, целомудрие, посто­янное упражнение в слове Божием, справедливость, любовь, благотворительность и прочее.

Упражнение детей в делах благочестия было одним из первых средств к утверждению в них навыка к христианским добродетелям. Дети везде и во всякое время участвовали в благочестивых действиях своих родителей. Совершалась домаш­няя молитва всеми членами семейства,— в ней участвовали и дети во все часы дня и ночи, назна­ченные для славословия Бога; собирались ли ве­рующие в храм Божий на общую молитву, в изве­стные дни недели и часы дня,— они непременно брали с собой и детей, приобщали их Святых Даров. Не только заставляли их участвовать при общих молитвах и славословии, но приучали их петь некоторые молитвы самим по себе, при общем молчании верующих. Церковь в этом случае была истинным училищем всех христианских доброде­телей и обязанностей как по отношению к Богу, так и по отношению к ближним; ибо здесь в молитвах дети со всем обществом верующих не только славили Бога и воздавали Ему должное поклонение, но и молились в то же время о своих ближних, верующих, неверных и готовящихся всту­пить в общество верующих, прося им всем у Бога всех лучших благ, даруемых человеку благодатию Божиею через веру.

Родители большею частию сами занимались воспитанием и образованием детей своих. Преимущественно же обязанность эту брали на себя матери семейств, так как и природа вложила в их сердце более нежности к детям, и внешний заня­тия не отвлекают их от обязанностей семейных, и, следовательно, в их руках более средств к благоус­пешному воспитанию. Блаженный Иероним писал к одной благочестивой матери: «Ты сама должна быть наставницею своей дочери; тебе должна под­ражать ее неопытная юность. Ни в тебе, ни в своем отце она не должна видеть ничего порочно­го». Воспитание входило в состав собственных благочестивых занятий отца и матери. Отцы Цер­кви поставляли отцам семейства в обязанность го­ворить и делать только то, чрез что мог бы нази­даться в благочестии весь дом их, а матерям,— охраняя дом, преимущественно смотреть, как семейство делает то, что принадлежит Небу. Мать, носившая в своем сердце христианскую жизнь, была истинной образовательницею детей, в христиан­ском значении этого слова. Если Рим и Спарта славились великодушием некоторых матерей, то хри­стианство далеко превосходит их домашними доб­родетелями матерей Оригена, Златоуста, Григория Назианзина, Григория Нисского, Феодорита, Ав­густина, Климента Александрийского и других бла­гочестивых мужей христианской древности.

Первенствующие христиане сознавали, что при­мер благочестивой матери особенно силен. Кто ис­пытал истинную материнскую заботливость, тот не Может без сердечного умиления слышать слова, про­изнесенные одним благочестивым учителем к своей матери: «Благодарю тебя, любезнейшая мать! Я вечно останусь твоим должником. Когда замечал я твой взор, твою походку, твое хождение пред Богом, твои страдания, твое молчание, твои дары, твои труды, твою благословляющую руку, твою тихую, постоян­ную молитву; тогда, с самых ранних лет, каждый раз как бы вновь возрождалась во мне жизнь духа — чувство благочестия, и этого чувства не могли после истребить никакие понятия, никакие сомнения, ника­кие обольщения, никакие вредные примеры, никакие страдания, никакие притеснения, даже никакие гре­хи. Еще живет во мне эта жизнь духа, хотя уже протекло более сорока лет, как ты оставила времен­ную жизнь».

Первое место после родителей в деле воспита­ния занимали у древних христиан восприемники. Они ручались пред лицем Самого Бога за будущую веру и христианскую жизнь крещаемых, когда эти достигнут возраста самосознания. Поэтому Церковь возлагала на них обязанность учить воспринятых ими от Святой купели истинам веры и деятельности, и не только примером, но и словами наставлять их на всякое доброе дело. Эту высокую и святую обя­занность Церковь поручала еще лицам известным ей по своей вере и христианской жизни, и потому способным к исполнению этой обязанности, и осо­бенно посвятившим себя на служение Богу и Цер­кви, как-то диаконам и диаконисам, монахам и по­священным Богу девам. В домашние учителя первенствующие христиане избирали обыкновенно людей зрелых лет и строгой жизни.

При воспитании детей древние христиане осо­бенно дорожили первыми годами их детства, дабы педупредив время полного развития разума и сво­боды, не всегда легко покоряющихся в послушание веры и добродетели, самую природу детей употре­бить в оружие для достижения благих целей, глуб­же напечатлеть на детской душе истины веры и расположение к добродетели.

Когда дети были еще во чреве матернем, матери и тогда заботились об их теле, опасаясь повредить им своею неумеренною жизнию, и о душе, посвящая ее Господу и испраши­вая у Него благословения для рождавшегося дитя­ти. Как скоро начинало обнаруживаться в детях сознание, то родители прежде всего старались вну­шать им веру в Бога и любовь к благочестию, дабы таким образом предупредить влияние других вред­ных впечатлений, овладевающих юною душою на целую жизнь, и дать ей с самых первых минут жизни благочестивое направление.— «Душе,— го­ворили учители Церкви родителям,— с первых лет получающей впечатления слова Божия, трудно за­быть страх Божий. Нежный возраст легко прини­мает и, как печать на воску, напечатлевает в душе то, что слышит; преимущественно с этого времени жизнь наклоняется к добру или ко злу. Если, начиная от самых дверей жизни, отводят их от зла и наводят на путь правый, то добро обращается у них в господ­ствующее свойство и природу, потому им не так легко перейти на сторону зла, когда сама привычка будет влечь их к добру. Отец Небесный хотел, что­бы каждый возраст был совершен в благочестии, не исключил из этой обязанности ни одного возраста, так что и самым малолетним детям обетовал победу над грехом».

Поэтому дети от самой колыбели были посвящаемы Богу, с самых ранних лет, по обычаю Церкви христианской, наставляемы были в Свя­щенном Писании, обращались с учителями и благо­честивыми мужами. Такое раннее воспитание при­носило и плоды еще в самых ранних летах детей; ибо самые малолетние дети имели дух и мужество являться пред мучителями, исповедывать пред ними свою веру в Иисуса Христа и принять мученичес­кую смерть за имя Его.

Обратимся теперь к вопросу о том, как воспиты­вать в настоящее время в духе Православной Цер­кви христианских детей?

Какие для этого существуют самые лучшие при­меры? Самое решение этих важных вопросов, на основании знаний душевной жизни человека и исторической жизни русского народа, дал знаме­нитый русский проповедник, в Бозе почивший Ам­вросий, архиепископ Харьковский. Мы и обра­тимся теперь к его наставлениям. Великое значе­ние начальных приемов воспитания, предлагаемых Церковию, мы видим еще и ныне во многих ис­тинно-христианских семействах. Они имели пол­ное свое применение и обнаруживали свое благо­творное действие на народ наш в течение многих столетий, когда у него не было никаких школ, ни высших, ни низших; именно под влиянием их «со­биралась, крепла и возвеличилась Россия». Ука­жем их в кратком очерке.

Основное начало человеческой нравствен­ности есть вера в Бога. Орган духа нашего, кото­ рым усвояется эта вера, есть сердце. Жизнь сердца шире жизни умственной. Оно пробуждается рань­ше ума и не мыслями, не понятиями, а впечатления­ми. Святой апостол Павел говорит о целых народах, что Бог поселил каждого из них в своем месте и окружил благами и красотами природы с целию, «не ощутят ли Его, и не найдут ли Его, хотя Он не далеко от каждого из нас». Если целые народы в известной стране должны сначала ощутить Бога, как благодетеля, потом найти Его по следам дел Его, и затем уже возвышаться умом в познании Его, то тем более этим путем Богопознания должны идти дети в семействе, которое составляет для них весь мир. И как облегчен этот способ Богопознания в области Божественного откровения и в Православ­ной Церкви! Мать-христианка, даже не получив­шая никакого научного образования, становится учи­телем Богопознания для дитяти с самого его рож­дения. Приняв его от купели Крещения с верою, что оно есть чадо Божие, возрожденное для вечной жизни, она смотрит на него не только с любовью, но и с уважением. Она наблюдает, чтобы дитя не остава­лось ни на минуту без святого креста, возложенного на него при Крещении; она пред глазами дитяти прикрепляет к колыбели святую икону; она призы­вает к ней Ангела-Хранителя. Едва покажутся в глазах дитяти первые проблески понимания,— она подносит его к кивоту, освещенному лампадою, и ука­зывая на икону Спасителя, говорит ему: «это Бог». И счастливо дитя, которое вместе с первыми речениями, доступными для его языка, усвоит это святое и достопоклоняемое Имя. От этого простого приема происходит то, что многие христиане не запомнят времени, с которого образ Спасителя стал для них любезным. И какое великое приобретение — по­любить Его с младенчества! Любовь направляется не к какому-либо вымышленному, искусственному изображению божества, от которого впоследствии нужно будет отвлекать ум человека к чистому пред­ставлению о Боге; нет, это истинный образ Боже­ства, снисшедшего во плоти к человечеству и сделав­шегося доступным даже для детского созерцания: это Бог! Пред Ним дитя будет приносить свои первые молитвы; пред Ним, по возрасте, будет испо­ведовать свои грехи; пред Ним будет проливать сле­зы и просить помощи в скорбях жизни; на Него будет с упованием взирать на смертном одре; к Нему, Богу познанному с младенчества, оканчивая жизнь земную, будет стремиться в вечности. Это первое истинное представление о Боге, заложенное в чистое воображение дитяти, мать пополняет и по­ясняет изображениями Богоматери и святых Божи­их, с посильными изъяснениями их значения. Все это пред взором возрастающего дитяти, в храме, куда его часто носят для приобщения Святых Таин, по­степенно развертывается в полную картину священ­ных предметов и знамений веры, производящих свойственное им впечатление на чистое детское сер­дце. Кто может объяснить эти впечатления? По слову Спасителя: Пустите детей приходить ко Мне и не возбраняйте им, ибо таковых есть Царствие Божие (Лк. 18, 16). По воспоминанию о том, что Он Сам возлагал руки на них, обнимал и благословлял их (Мк. 10, 16),— христианские ро­дители верят, что в храме дети получают Божие благословение, что здесь преимущественно всевают­ся в их души семена веры и благочестия. Мы помним только, что в раннем детстве наши сердца проникались благоговением, когда благоговейно молились все стоящие в храме; мы помним чувство чистого умиления, обымавшее нас в великие празд­ники, и особенно во дни Страстной седмицы; мы помним, как радостно трепетали сердца наши в Светлый день Пасхи. Мы знаем, что с этих пор напечатлелись не в памяти только, но и в сердце нашем главнейшие события из жизни Спасителя, что с этих пор знакомы нам чистые молитвенные расположения и любезен храм Божий. А все это вместе взятое — великое приобретение; это опыты зарождающейся духовной жизни и святые ощуще­ния общения с Богом. И кто не приобрел этих духовных сокровищ в детстве, тот едва ли когда приобретет их. Чувств сердечных втолковать нельзя; любви к Богу нельзя выучиться по учебникам.

Пока просвещенные родители, чуждающиеся этих при­емов первоначального христианского воспитания, ожидают в своих детях пробуждения ума и созна­ния,— пока признают их способными слушать уро­ки Закона Божия,— воображение детей так засо­рится представлениями земных, а иногда и нечис­тых предметов, их сердца столько приобретут разных склонностей и привязанностей, что чистые духовные представления и чувствования будут не по вкусу их одичавшим душам.

По руководству Церкви, в добрых христианских семействах еще до школьной науки дети получают такие назидательные практические уроки из учения о Боге, которые глубже залегают в их памяти и сознании, чем уроки школьные. И эти практические уроки состоят не в изъяснении только, но в деятель­ном исповедании веры, остаются в душах детей не в качестве голых мыслей и понятий, а в качестве усво­енных навыков. Когда ни один член семейства не может остаться без вечерней и утренней молитвы; когда отец не выходит из дома на свое дело, не помолившись перед святыми иконами, а мать ничего не начинает без крестного знамения; когда и малому дитяти не позволяют дотронуться до пищи, пока оно не перекрестится: не приучаются ли этим дети про­сить во всем Божией помощи и призывать на все благословение Божие и веровать, что без помощи Божией нет успеха в делах человеческих? Какие одушевленные речи о молитве так привьют ее к сердцам детей, как простое наставление матери при постели болящего отца: «Молитесь, дети»? Или ког­да отец, выходя из комнаты, где мать семейства стра­дает в смертной опасности, поставить детей на коле­на, от малого до большого, и станет сам с ними, и плачет и молится?.. Не может остаться безплодною для детей вера родителей, когда они при нужде и бедности, со слезами на глазах, говорят: «Бог милос­тив»; при трудных обстоятельствах: «Бог помо­жет»; при успехе и радости: «Слава Богу, Бог по­слал». Здесь всегда и во всем исповедуется Божия благость, Божие промышление, Божие правосудие. Не есть ли это живое учение о Боге и Его свой­ствах?

И так как для детей нет ничего выше и дороже родителей, а родители с любовью и благо­говением исповедуют, что они сами все имеют отБога и во всем надеются на Бога, что Он есть общий и Всеблагий Отец и Благодетель всех: то не ощутят ли дети и не поймут ли, что все «Богом живут, и движутся, и существуют», и затем не полюбят ли Бога? Многие из доблестного российского дворян­ства помнят, как благочестивые матери, назначая их в военную службу, заставляли их заучивать на па­мять псалом: «Живый в помощи Вышняго», и как, отпуская их на войну, возлагали им на грудь святую икону с молитвою, и как в минуту опасности вселяли в них бодрость и мужество и святая икона, и вос­поминание о молитве матери.

Одна из самых трудных задач в деле воспитания есть раскрытие совести. Человек без совести — язва общества; человек с совестию не­чувствительною, или слишком уступчивою, или изво­ротливою есть ненадежный член общества. В этом все согласны,— и сколько желательны и дороги честные люди и честные граждане, столько же же­лательны и верные приемы и способы воспитания честных людей. Где же они? Где эти способы вос­питания честных людей? Наука и образование ума, сколько мы знаем, не спасают от безчестных поступ­ков. Говорят: пробудите в человеке гордость и само­любие, тогда он не позволит себе сделать что-либо безчестное. Но довольно двух опытов, которые мы часто видим, чтобы убедиться в ненадежности и Хрупкости этих опор честности. Первый опыт: там, где за доброе и истинно-честное дело приходится пострадать и понести унижение и порицание, бегут от него прежде всех люди с сильно развитыми гордостью и самолюбием. Второй: чуждаясь мелких безчестных дел, люди гордые всегда чувствуют ве­ликое искушение, когда, однажды наступивши на совесть, могут на целую жизнь составить себе блес­тящее положение на свете. Они утешают себя тем, что безчестное дело останется втайне, или забудется, или загладится будущими добродетелями, а блес­тящее положение так лестно для их самолюбия. Наконец, говорят: преподайте дитяти и юноше твер­дые правила чести и нравственности, и, без сомнения, из него выйдет честный человек. Но самые твердые правила тверды только сами по себе, по своей внут­ренней истинности; а чем мы можем быть обеспече­ны в том, что эти правила привьются к совести и сердцу человека?

Опыт свидетельствует, что самые лучшие мысли, самые полезные сведения и самые строгие правила могут храниться в нашей памяти очень твердо, но так же мало могут оказывать влия­ния на наше сердце и жизнь, как если бы они оставались в книгах, из которых мы их почерпнули.

Не то мы видим в христианском воспитании. Там наставление направляется главным образом не на внешние признаки, или принадлежности, или последствия худого дела, а на внутреннее состояние духа, которое от него происходит, то есть на страда­ние сердца и совести. Поэтому христианские роди­тели спешат прежде всего сообщить детям понятие о том, что грешно, чем прогневляется Бог, за что Он наказывает грешника и лишает его Своей любви и надежды вечного блаженства! Соединение в созна­нии дитяти мысли о Боге, к Которому уже возбуж­дено его благоговение, с представлением о любви Божией, которой оно уже причастно, и с естественным страданием совести, которое при невинности в нем особенно сильно,— производит то недоступное для точного описания, но и неизобразимое во всех своих благотворных действиях и последствиях состояние духа, которое называется страхом Божиим. Это чувство, с первых лет жизни возбужденное, постоян­но поддерживаемое и постепенно углубляемое, ста­новится тем внутренним стражем души, который один только может охранить ее от всякого порочного и безчестного дела. При нем доброе дело приносит душе истинную радость и потому само по себе вож­деленно; грех и порок производят в ней глубокую печаль и страдание и потому сами по себе ненавист­ны. Когда душа уже знакома с этим чувством,— в ней заложено основание, на котором с несомненною пользою могут быть утверждаемы все познания и правила, относящиеся к нравственному учению и доброй жизни. Бог вселяется в душу человека и становится в его совести незримым свидетелем его жизни, помыслов и дел. С Ним, с Богом в совести, человек везде хорош и везде надежен. Это знают и простые люди и выражают очень определенно: «Бога в тебе нет»,— говорят они человеку, потерявшему совесть. Мы удивляемся, отчего ныне многие при образовании, при обилии и разнообразии познаний, решаются на безчестные поступки по отношению к родителям и родственникам, на крупные похищения, на возмущения против властей, на самоубийства; отчего? — Бога в них нет.

Мало знать доброе и желать его; надоб­но еще иметь силу его достигнуть.

Каждое доб­рое дело представляет две задачи: сначала нужно одолеть трудности и препятствия, которыми оно все­гда окружено, потом употребить усилия, чтобы со­вершить его. То и другое требует от человека твердой воли, выдержки, духовной бодрости, неутомимо­сти и, кроме всего этого, постоянного исправления и нещадного понуждения себя к добру, так как пре­пятствий к деланию добра больше в нас самих, чем вне нас. Поэтому, как навык к напряжению ума, необходимому для ученого труда, приобретается в детстве и в течение многих лет упражнением в мыш­лении и разнообразных предметах, так и навык к напряжению воли, требуемому подвигами добра, при­обретается не иначе, как с малых же лет и также упражнениями. Где же, в какой человеческой систе­ме воспитания вы найдете столько предметов для упражнения воли, такую близость их ко всякой доб­рой деятельности и такое приспособление ко всем возрастам и состояниям, как в Божественном учи­лище Православной Церкви? И примечательно, что все эти упражнения от большей части людей просвещенных ныне подвергаются нареканиям.— Зачем, говорят, дитя рано будить и заставлять без пользы стоять целые часы в церкви? Это напрасное истязание. Нет; это нужно затем, чтобы постепенно приучить его к бодрствованию, вниманию, собранно­сти мыслей, терпению в подвиге, без чего не совершается ни одно доброе дело.— Зачем детям в хра­ме всегда выслушивать одно и то же? Затем, что в православном Богослужении, которое поверхностному взгляду представляется только повторением одного и того же, заключается неисчерпаемое обилие впе­чатлений и истин, показывающих и располагающих нас к духовному совершенству,— внушений и при­меров, пристыжающих наше нерадение о доброде­тели и нашу леность.— Зачем во вред здоровью заставлять детей употреблять грубую и непитательную пищу или надолго оставаться без пищи? Затем, что­бы приучить их подвергать себя лишениям и муже­ственно выносить их, без чего не обходится ни один подвиг, ни христианский, ни общественный. Святой Иоанн Лествичник говорит: «Кто не привык обуз­дывать своего чрева, тот не начал никакой доброде­тели». И поверьте, что все возражения нападающих на эти упражнения происходят от того, что для них самих они тяжелы, и что в них самих нет навыка к истинно-христианским добродетелям. Кто эти доб­родетели имеет, от того и при высоком образовании никаких подобных возражений не слышно.

Эту суровую школу духовных упражнений наш народ с усердием проходил под руководством христианских подвижников, в течение почти тысячи лет, и в ней приобрел те высокие свойства, которые сделали его народом великим. А нам, в наш просве­щенный век, приходится, к сожалению, видеть его нравственно расслабевающим. От суровости школы церковной не вымерли и не оскудели дарованиями древние дворянские роды, не расслабело, не измель­чало население, не упал дух народный.

Народ наш чувством сердца понимает, какие сокровища он из церкви выносит. В ней он получает ясные понятия о Боге и вечной жизни, о грехе и добродетели, обличение своих слабостей, побуждение к исправле­нию, утешение в скорби; в ней он живет духом, в ней он торжествует священные празднества веры и вос­поминания великих событий отечественной исто­рии. От того он и готов всегда положить жизнь свою за веру Православную, за храмы Божии, за святыни Родной земли.

Теперь, ознакомившись с общими приемами хри­стианского воспитания детей, мы изучим более част­ные правила воспитания или воздействия на них.

Чем раньше, тем лучше воспитывать человека. Воспитание нужно начинать еще с колыбели. Здесь приложимы Святые Тайны, за ними вся церков­ность; и с ними вместе вера и благочестие родителей.

Частое приобщение Святых Христовых Таин (можно прибавить: сколь можно частое) живо и действенно соединяет с Господом новый член Его, чрез пречистое Тело и Кровь Его, освящает его, умиротворяет в себе и делает неприступным для темных сил.

Поступающие таким образом заме­чают, что в тот день, когда причащают дитя, оно бывает погружено в глубокий покой, без сильных движений всех естественных потребностей, дажетех, кои в детях всего сильнее действуют. Иногда оно исполняется радостию и игранием духа, в коем готово обнимать всякого, как своего. Нередко Свя­тое Причащение сопровождается и чудо действия­ми. Святой Андрей Критский в детстве долго не говорил. Когда сокрушенные родители обратились к молитве и благодатным средствам, то во время причащения Господь благодатию Своею разре­шил узы языка, после напоившего Церковь пото­ками сладкоречив и премудрости. Один доктор по своим наблюдениям свидетельствовал, что в боль­шей части детских болезней следует носить детей к Святому Причащению, и очень редко имел нужду употреблять потом медицинские пособия.

Большое влияние имеет на детей частое ноше­ние их в церковь, прикладывание к святому кресту, Евангелию, иконам; также и дома — частое поднесе­ние под иконы, частое осенение крестным знамением, окропление святою водою, курение ладаном, осене­ние крестом колыбели, пищи и всего прикасающего­ся к ним, благословение священника, приношение в домы икон из церкви и молебны; вообще — всё церковное чудным образом возгревает и питает бла­годатную жизнь дитяти, и всегда есть самая безо­пасная и непроницаемая ограда от покушения неви­димых темных сил, которые всюду готовы проник­нуть в развивающуюся только душу, чтобы своим дыханием заразить ее.

Под этим видимым охранением есть невидимое: Ангел Хранитель, Господом приставленный к младенцу с самой минуты крещения, блюдет его своим присутствием, невидимо влияет на него и в нужных случаях внушает родителям, что надо сделать с нахо­дящимся в опасности детищем.

Заботясь главным образом о душе и о вечной жизни на Небе, христианин не оставляет забот и о теле и временной жизни на земле. Душа может жить и действовать на земле не иначе, как в теле; и временною жизнею в настоящем веке обусловлено достижение вечной жизни в будущем веке. А от­сюда следует обязанность пещись о жизни и здоро­вье тела. Обращая внимание на духовную сторону дитяти, не следует упускать из внимания и телесной природы его, которую должно иметь в виду с самого раннего детства.

Здесь неточное для телесной жизни отправле­ние — есть питание. В нравственном отношении оно есть седалище страсти к греховному услажде­нию плоти. Поэтому должно так питать дитя, чтобы, развивая жизнь тела, доставляя ему крепость и здо­ровье, не разжечь в душе плотоугодия. (Отсюда крайний вред пичкать детей сластями и всякого рода лакомством). Не должно смотреть, что дитя мало,— надобно с первых лет начинать остепенять преклон­ную к грубому веществу плоть и приучать дитя к обладанию над нею, чтобы и в отрочестве, и в юно­шестве, и после них, легко и свободно можно было управляться с этою потребностию.

Первая заквас­ка очень дорога. От детского питания многое зави­сит в последующем. Незаметно можно развить сластолюбие и неумеренность в пище,— два вида чре­воугодия, эти губительные для тела и души склон­ности, прививающиеся к питанию.

Второе отправление тела есть движение; орган его — мускулы, в которых лежит сила и крепость тела,— орудия труда. В отношении к душе, оно — седалище воли, и очень способно развивать своево­лие. Мерное, благоразумное развитие этого отправ­ления, сообщая телу возбужденность и живость, при­учает к трудам и образует степенность. Напротив, развитие превратное, оставленное на произвол, в одних развивает непомерную резвость и рассеянность, в других — вялость, безжизненность, леность.

Третье отправление телесное лежит на нервах. В этом отношении должно поставить правилом приучить тело безболезненно переносить всякого рода влияния внешние: от воздуха, воды, перемен темпера­туры, сырости, жары, холода, уязвлений, болей и проч. Кто приобрел такой навык, тот счастливейший чело­век, способный на самые трудные дела, во всякое время и на всяком месте. Душа в таком человеке является полною владычицею тела, не отсрочивает, не изменяет, не оставляет дел, боясь неприятностей телесных; напротив, с некоторым желанием обра­щается к тому, чем может озлобиться тело. А это очень важно. Главное зло в отношении к телу,— телолюбие и жаление тела. Оно отнимает всякую власть у души над телом и делает первую рабою последнего; напротив, не жалеющий, не нежащий тела не будет в своих предприятиях смущаться опасениями со стороны слепого животолюбия. Как сча­стлив приученный к этому с детства! Сюда относят­ся медицинские советы касательно купаний, време­ни и места гуляний, платья; главное — содержать тело не так, чтобы оно принимало одни только при­ятные впечатления, а, напротив, более содержать под впечатлениями обеспокоивающими. Теми изнежи­вается тело, а этими укрепляется.

По мере развития ребенка нужно обращать внимание на все главнейшие силы его души: на ум, волю и сердце.

Ум. У детей скоро обнаруживается смышле­ность. Она современна уменью говорить и растет вместе с усовершением последнего. Поэтому начать образование ума нужно вместе со словом. Главное, что должно иметь в виду, это здравые понятия и суждения по началам христианским о всем встреча­ющемся или подлежащем вниманию дитяти: что добро и зло, что хорошо и худо. Это сделать очень легко посредством обыкновенных разговоров и воп­росов. Родители сами говорят между собою: дети прислушиваются и почти всегда усвояют себе не только мысли, но даже обороты их речи и манеры. Пусть же родители, когда говорят, называют вещи всегда собственными их именами. Например: что значит настоящая жизнь, чем она кончится, от Кого все получается, что такое удовольствия, какое досто­инство имеют те или другие обычаи и проч. Пусть говорят с детьми и толкуют им или прямо, или, всего лучше, посредством рассказов: хорошо ли, например, наряжаться; счастье ли это, когда получишь похвалу, и проч. Или пусть спрашивают детей, как они дума­ют о том и другом, и поправляют их ошибки. В непродолжительном времени этим простым сред­ством можно передать здравые начала для сужде­ний о вещах, кои потом не изгладятся надолго, если не на всю жизнь. Далее, стоит только не давать детям книг с растленными понятиями, и ум их со­хранится целым, в здравости святой и божествен­ной. Напрасно не заботятся таким образом упраж­нять дитя, в том предположении, что оно еще мало. Истина доступна всякому. Что малое христианское дитя премудрее философов,— показал опыт. Он и теперь повторяется, но прежде он был повсюду. Например, во время мученичества, малые дети рас­суждали о Господе Спасителе, о безумии идолопок­лонства, о будущей жизни и проч.; это оттого, что мать или отец внушили им о том в простой беседе. Истины эти сроднились с сердцем, которое стало дорожить ими до готовности на смерть за них.

Воля. Дитя многожелательно: все его занимает, все влечет к себе и рождает желания. Не умея разли­чать доброго от злого, оно всего желает и все, что желает, готово выполнить. Дитя, предоставленное са­мому себе, делается неукротимо своевольным. Потому родителям строго должно блюсти эту отрасль душев­ной деятельности. Самое простое средство к за­ключению ее в должные пределы состоит в том, что­бы расположить детей ничего не делать без их позво­ления. Пусть со всяким желанием они прибегают к родителям и спрашивают: можно ли сделать то или другое? Должно убедить их опытами собственными и чужими в том, что им опасно, не спросясь, исполнять свои желания,— настроить их так, чтобы они даже боялись своей воли. Это расположение будет самое счастливое, но вместе оно и самое легкое для напечатления, ибо дети и так большею частию обращаются с расспросами к взрослым, сознавая свое неведение и слабость; стоит только возвысить это дело и поста­вить его им в закон непременный. Естественным следствием такого настроения будет полное послуша­ние и покорность во всем воле родителей, наперекор своей, расположение во многом отказывать себе и навык к этому или уменье; а главное, опытное убеж­дение в том, что не должно слушать себя во всем. Это всего понятнее для детей из их же опытов, что они многое желают, а между тем это желаемое вредно для их тела и души.

Отучая от своей воли, надо приучать дитя делать добро. Для этого пусть родители сами представят истинный пример доброй жизни и знакомят детей с теми, у коих главные заботы не о наслаждениях и отличиях, а о спасении души. Дети любоподража- тельны. Как рано они умеют копировать мать и отца! Здесь происходит нечто похожее на то, что бывает с одинаково настроенными инструментами.

Вместе с тем и самих детей надо вызывать на добрые дела, и сначала приказывать им делать их, а потом наводить, чтобы сами делали. Самые обык­новенные при этом дела суть: милостыня, сострадание, милосердие, уступчивость и терпение. Всему это­му весьма нетрудно приучить. Случаи поминутны,— стоит взяться, например, чтобы приучить к милосер­дию, нужно поручать детям раздавать милостыню нищим, строго за этим наблюдая. Отсюда выйдет воля с настроением на разные добрые дела и вооб­ще с тяготением к добру. И доброделанию надобно научить, как и всему другому.

Сердце. Под таким действованием ума, воли и низших сил, само собою и сердце будет настраиваться к тому, чтобы иметь чувства здравые, истинные,— приобретать навык услаждаться тем, что действи­тельно услаждает, и нисколько не сочувствовать тому, что под прикрытием сладости, вливает яд в душу и тело. Имейте способность вкушать и чувствовать на­сыщение.

Когда человек был в союзе с Богом, он находил вкус в вещах божественных и связанных с благодатию Божиею. По падении он потерял этот вкус и жаждет чувственного. Благодать крещения отрешила от этого, но чувственность снова готова наполнить сердце. Не должно допустить до этого, должно огра­дить сердце. Самое действительное средство к воспи­танию истинного вкуса в сердце есть церковность, в которой неисходно должны бьггь содержимы воспи­тываемые дети. Сочувствие ко всему священному, сла­дость пребывания среди его, ради тишины и теплоты, °тревание от блестящего и привлекательного в мир­ской суете, не могут лучше напечатлеваться в сердце.

Церковь, духовное пение, иконы,— первые изящнейшие предметы по содержанию и по силе. Надобно помнить, что по вкусу сердца будет назначаться и будущая вечная обитель, а вкус у сердца там будет такой, каким образуют его здесь. Пусть ограждают дитя священными предметами всех видов, все же могущее развратить в примерах, изображениях, ве­щах — удаляют. Особенно должно охранять детей от дурного товарищества. И во все последующее время надо хранить тот же порядок.

Воспитывая ум, волю и сердце дитяти, нужно действовать воспитательно и на высшие (религиоз­ные) силы его духа. Дух легче развивается, нежели душа, и прежде ее обнаруживает свою силу и дея­тельность. К сему относятся страх Божий (в соот­ветствие разуму), совесть (в соответствие чувству).

Приучение к страху Божию.— Страх Бо­жий называется началом премудрости (Притч. 1, 7) и представляется как бы неотлучным стражем доб­родетели: Не оскорбляй человека влнжнего, и бойся Господа Бога твоего (Исх. 25,17); Пред лицем седо­го вставай и почитай лице старца, и бойся Господа Бога твоего (19, 32). «Без страха Божия,— говорит святой Василий Великий,— нельзя сделаться ни знающим, ни благоразумным, ни добрым; в нем ключ ко всему этому». Часто на самом пути долга человек встречает противодействие своим благим на­мерениям со стороны людей, может подвергнуться гонениям и самой смерти за веру, за правду. В это время особенно познается значение страха Божия, как руководителя на поприще добродетели. Про­никнутая им душа забывает о мире и вся исполня­ется мыслию о Боге: на Господа уловах,— говорит праведник,— не убоюся, что сотворит мне человек. Господь убожит и богатит, смиряет и высит. Это — великие мину­ты в жизни людей, и в эти минуты являлось истин­ное величие духа: мученики, преподобные, святители небоязненно говорили правду сильным мира и бод­ро шли в темницы на истязания, среди страшных бед, мучений, пред самою смертью радовались о Гос­поде и молились за врагов своих. С каким муже­ством говорили истину с крестов, с горящих костров боявшиеся Бога мученики своим мучителям? Вот один из многих примеров, нам в особенности близ­кий: святитель Христов Филипп в виду всех, в цер­кви, именем Божиим обличает Грозного царя и чи­тает в глазах его приговор смерти, и смерти самой лютой. Где черпал он мужество и бодрость в эти минуты великого самоотвержения на пользу па­ствы? «Молчание наше грех на душу твою налагает и смерть наносит; вещаю, как пастырь душ; боюсь Бога единаго»,— вот как объясняет он тайну своей духовной силы (слова святителя Филиппа). Бояйся же Господа — велик выну,— поет Юдифь по совершении своего великого подвига (Иудифь, 16, 16). Не напрасно и Господь Спаситель для таких страшных и вместе великих минут жизни указывал опору и ободрение не в чем-либо другом, не в чув­ствах чести, не в сознании долга, даже и не в любви, а именно и единственно в страхе Божием: но скажу вам, кого бояться: бойтесь того, кто, по убиении, может ввергнуть в геенну: ей, говорю вам, того бойтесь. (Лк. 12, 5).

Как надобно внушать страх Божий?

Во-первых, внушение страха Божия должно делать без всякого раздражения и гнева, но с любо- вию и даже некоторым особенным усилием любви, чтобы дитя чувствовало и понимало, что это внуше­ние делается ради его блага, с самым добрым наме­рением и от искренней сердечной любви к нему. «Бойся, сыне мой, Господа и царя; с мятежниками не сообщайся…» (Притч. 24, 21). Это нежное слово «сыне» выражает к назидаемому любовь и радение о его благе.  Приидите, чада, — взывает пророк Давид,— послушайте мене, страху Господню научу вас (Пс. 33, 12). Господь Иисус Христос пред внушением ученикам страха Божия, который один только может предохранить их от смерти, обращается к ним с особенным приветствием любви: «Говорю же вам, друзьям Моим: не бойтесь убивающих тело и потом не могущих ничего более сделать (Лк. 12, 4).

Часто говорят детям: «Бог тебя накажет. Бог тебя убьет». Это не есть внушение страха Божия, или внушение его самое неразумное. В этих словах выражается в большей части случаев гневливость, раздражительность, нетерпение, отсутствие благого­вения и страха Божия. Ленятся, как следует, растол­ковать дитяти неразумность его поступка, вот и застращивают его именем Божиим. И в детях такие неразумные прещения рождают те же чувства раз­дражительности, гневливости, неуважения.

Нет! — внушения страха Божия должны быть делаемы сострахом и благоговением и непременно в духе люб­ви. Если иногда и должно возвысить голос гнева, чтобы обличить дерзость и нечестие, сокрушить уп­рямство, то этот гнев должен быть не иной как праведный, способный сейчас же перейти в увеща­ние и моление любви. Горе вам, книжницы и фари­сеи,— говорил Спаситель наш,— но какими тро­гательными словами любви сменяется эта грозная обличительная речь: Иерусалиме, Иерусалиме, колькраты восхотех соврати чада твоя… и не восхотесте.

Внушение страха Господня не может ограничиваться только отрывочными воззваниями: «бойся Бога»; требуется продолжительное или даже постоянное воздействие на детей со стороны родителей ли, на­ставников ли, и не только словесными наставления­ми и внушением добрых, соответственных страху Господню, мыслей, чувств и расположении, но преж­де и более всего примером жизни.

Поэтому должен быть искренний и глубокий страх Божий в самом внушающем, который бы не столько выражался сло­вами, сколько чувствовался сердцем научаемого. Ну­жен научаемому добрый пример истинно христиан­ской жизни и притом не одного только того лица, от которого идут внушения страха Божия, но и всей окружающей ребенка или отрока среды, чтобы он кругом себя видел, что эти добрые и благочестивые слова, слышимые от матери, священника и учите­ля,— не только слова, но и дело, и что внушаемые христианские убеждения не только искренни, но и лежат в основе жизни тех людей, которые исполняют долг наставников.

В-третьих, нужно чаще сдерживать детей вну­шением страха Божия, чем распускать их словами о милости и всепрощении. Греховная воля наша го­това воспользоваться малейшею поблажкою; чело­век, не утвержденный, как следует, в добре, готов позволить себе чрезмерное упование на милосердие Божие. Один умный и многоопытный старец, сто­явший на высоте служения Церкви, припоминая свое детство, говорит: «Мать моя и все окружавшие меня в семействе с первых дней, благодарение Господу, внушили мне страх Божий. И этот страх был для меня весьма благотворен, я боялся грешить; когда случалось нарушить какую-либо заповедь, я чув­ствовал в себе и стыд,— и смущение великое».

Нужно внушать страх Божий с самого раннего детства. Вследствие прирожденной греховности у детей начинают рано проявляться жадность, упрям­ство, гнев, непослушание, мстительность и т. п. дур­ные наклонности. Известно наблюдение блаженно­го Августина над двумя близнецами: когда одно дитя мать клала к своей груди, в глазах другого уж искрились гнев и зависть. Мы выше уже приводи­ли следующий случай. «Откуда ты знаешь, что Бог один?» — спросил во время гонений один из судей язычников христианского отрока.— «Этому научи­ла меня мать моя,— отвечал отрок.— Когда я ка­чался в колыбели и сосал грудь ее, тогда еще она научила меня веровать во Христа». Святая Макрина, сестра Василия Великого, вспоминая о своем детстве, говорила, что мать часто сажала ее на свои колена и заставляла слабым и лепечущим языком произно­сить сладчайшее имя Господа.

Приучение к молитве. Еще когда ребенок в колыбели, он видит ежедневно отца и мать пред обра­зом молящихся и делающих крестное знамение. Как только ребенок проявляет сознание, мать (кстати здесь сказать, мать имеет громадное влияние на воспитание детей, и это — первая и священная ее обязанность; горе детям, когда мать не познает этого своего святого призвания, этой своей обязанности) приучает его скла­дывать пальцы для крестного знамения и молиться, причем немногосложные слова детской молитвы про­износит сама мать, пока ребенок не заучит этих слов.

В этом, главным образом, периоде детской жиз­ни полагается начало божественного чувства и мо­литв. Это также происходит путем подражания, но возбуждающая религиозно-молитвенная сила род­ственнее для души ребенка, доступнее и действи­тельнее. Нужно только, чтобы божественное и ре­лигиозное чувство в ребенке возбуждалось действи­тельным, искренним, из глубины души исходящим религиозным чувством и расположением взрослых, ибо чем глубже и сильнее эти чувства и распо­ложения, тем явственнее выразятся они в голосе и положении лиц.

В старое время в русских семей­ствах утренняя и вечерняя молитва совершалась целою семьею, и домочадцы (прислуга) участвовали в общей молитве. Читал молитву отец семейства. Нельзя не пожалеть, что усложнение семейной жизни повело к отмене этого патриархального обычая — общей молитвы, совершавшейся с подобающим благочинием и благоговением. Перед праздником отец и мать идут в церковь ко всенощной, а в самый праздник к обедне. Когда ребенок начинает ходить, его тоже берут с собою в церковь.

Таким образом, постепенно воспитывается любовь к Церкви Пра­вославной, нашей «воспитательнице и руководитель­нице», духом которой мы, по словам преосвященного Харьковского Амвросия «крепки», «в ее указаниях и наставлениях имеем светлый, чистый, истинный идеал, образец могущественного и благоустроенного народа». Каждая семейная трапеза начинается и оканчивается молитвою и наложением на себя крест­ного знамения. В последнее время это, к прискор­бию, считается излишним; на публичных обедах только одно духовенство наше свято соблюдает этот исконный обычай старины.

Развитие совести. Можно указать следующие средства для развития в детях совести, этого голоса Божия, живущего в душе человека. Внушайте чаще детям, чтобы они всегда слушались голоса своей совести, который в противном случае жестоко будет наказывать за пренебрежение к себе. Указать мож­но на примеры великих грешников, которые за свои злодеяния терпели столь тяжкие угрызения совести, что нередко лишали себя жизни или предавали себя властям с просьбой наказать их за содеянные злые дела, дабы хотя несколько умиротворить свою совесть. Приучайте детей, затем, делать ежедневно, хотя вечером, пред сном, краткий обзор своей жизни в течение дня, дабы выяснять себе: не оскорбил ли он Бога, например, божбою, леностью в молитве, не обидел ли в чем ближних своих (в особенности не сказал ли он лжи, не огорчал ли родителей и на­ставников, а также служителей), не ленился ли учиться, не допустил ли он пресыщения и т. п.

К этим частным правилам воспитания детей присоединим следующие драгоценные наставления Святых отцов Церкви о воспитании дочерей.

«Матери,— говорит святой Златоуст,— не воз­лагайте на других воспитания своих дочерей; ста­райтесь воспитывать их сами. Держите всегда их при себе внутри вашего дома».

«Не отпускайте их без себя,— продолжает блаженный Иероним,— в общенародные собрания. Ни при гробах мучени­ков, ни в храмах они не должны являться без матери, чтобы не встретить двусмысленной улыбки какого- нибудь молодого человека или модного щеголя. При­сутствуя при Богослужении в навечерие великих праздников и при отправлении всенощных бдений, наши девицы не должны ни на шаг отходить от своей матери. Так как скромность и целомудрие служат украшением нежного пола, то строго наблю­дайте, чтобы девочка вступала в ближайшее обра­щение с детьми только своего пола. Она не должна знать ни одного слова, противного скромности. А если случайно и услышит что-нибудь подобное от домашних в их шумных хлопотах, то не должна понимать того. Один взгляд матери должен заме­нять для нее слова увещания и приказаний. Она должна любить мать, как свою родительницу, пови­новаться ей, как госпоже, бояться, как наставницы».— «Как будущую хозяйку, приготовляйте дочь свою к домашним трудам, рукоделию; в нарядах ее наблю­дайте приличие и скромность. Не отягчайте шеи ее золотом и жемчугом, не обременяйте главы драго­ценными камнями; пусть она украшается иным жемчугом — целомудрием».— «Но более всего,— говорит святой Златоуст,— приучайте дочерей своих к благочестию, к занятиям христианским, к презре­нию богатств и суетных нарядов. Этим вы спасете не только их самих, но вместе с ними и мужей им назначенных,— и из потомства их, как из доброго стебля, естественно произойдут добрые ветви, им подобные».

Примером христиански воспитанной дочери мо­жет служить преподобная Макрина, сестра святого Василия Великого, жившая во второй половине IV века. Внучка мучеников, старшая дочь Василия и Эмилии Каппадокийских, Макрина была воспита­на родителями, как говорится в ее жизнеописании, не в эллинских баснях и пиитических стихотворе­ниях, как обыкновенно воспитывали своих детей (как отчасти воспитывают и теперь детей у нас в школах), но «от Премудростей Соломоновых и от псалмов Давидовых и от прочих книг божественна- го Писания, избирая изряднейшие стихи таковые, яже суть ово моления и славословления Божия, ово же добраго нравоучения. И пение молитвенно ко- емуждо времени приличествующее и частьми раз­деленное, от ложа встающи и коего дела емлющися, обедать седающи, и по обеде благодарящи: в пол­день же и вечер не миноваше без псалмопения и на сон грядущий установленное моление совершаемо ею бяше. Еще же и рукоделию, девицам подобаю­щему, от матери учима бе и не попускашеся ей в праздности и в детских играниях иждивати время, но всегда ово в книжном чтении, ово же в ручных делех упражнение ея бяше». Вот в чем состояло воспитание юной Макрины.

И что же вышло из такого, как иные могли ска­зать, одностороннего, узкого воспитания Макрины? Путем такого воспитания образовалась, не обинуясь скажем, удивительная женщина, по мнению всех знав­ших ее, даже и язычников,— вышла святая правед­ница, по свидетельству всей христианской Церкви.

Величие своего христианского духа Макрина показала еще в молодых летах тем, что, будучи раз обрученною избранному ею жениху, она не реши­лась обручиться с другим, когда первый ее жених, по воле Господа, преждевременно скончался. Она решилась после того навсегда остаться в девстве для блага своей немалочисленной семьи, несмотря на то, что, по ее красоте и ее высоким качествам, искали ее руки многие знатные юноши.

По смерти своего отца Макрина стала незаме­нимою помощницею для своей матери.

Можно сказать, что, главным образом, ее влия­нию обязана была вся многочисленная семья ее родителей теми высоко нравственными качествами и тем важным общественным положением, которое занимали ее члены в свое время. Из десяти душ детей Василия и Эмилии Каппадокийских, не гово­ря о пяти сестрах Макрины, ею наставленных и ею пристроенных, Макриною были выведены на путь высокого благочестия и небесной славы все четыре брата ее. Макрине много обязан был и брат Нав- кратий, которого своими благочестивыми беседами она склонила к чистому подвижническому житию, в каком подвиге он и скончался в пустыне. Ей много обязаны были и остальные братья,— Петр, Григо­рий и Василий,— которые за свои высокие душев­ные качества были избраны на епископские кафед­ры и на них прославились: Григорий, известный под именем епископа Нисского, и Василий, заслу­живший имя Великого. Макрине обязан был весь дом ее отца с рабами и рабынями и сама мать ее Эмилия тем, что остаток дней своих все они провели в иноческих подвигах.

Макрина устроила в Каппадокии женскую оби­тель, в которой, под ее руководством, подвизалось много других знатных дев и вдовиц, посвятивших себя на служение Господу. Словом, как святой Ва­силий, брат Макрины, положил начало в нашей пра­вославной Церкви правильному мужскому общежи­тию иноческому, так святая Макрина, сестра его, положила начало правильному женскому иноческому житию. С глубочайшим благоговением говорили о великой сестре своей святые братья ее — Василий и Григорий, из коих последний был свидетелем и блаженной ее кончины. Святитель Григорий Нис­ский, между прочим, говорил о преподобной Макри- не, что «во время голода, не оскудевала пшеница, подаваемая ее руками требующим, и хлеб алчущим, что в болезнях она подавала скорое исцеление, из­гоняла бесов, провидела тайное и предсказывала будущее».

Таковы плоды доброго религиозного воспита­ния, воспитывающего не только для земли, но и для неба. Да, верно слово апостола Христова: «Телесное бо обучение вмале есть полезно: а благочестие на все полезно есть, обетование имеюще живота нынешняго и грядущаго» (1 Тим. 4, 7). Будем же и мы, родители, по примеру преподобной Макрины, под­держивать в своих домах дух святой веры и цер­ковности, во благо себе и детям своим!

Пусть же родители не пренебрегают воспитанием своих детей. Это прямой их долг, требуемый не толь­ко словом Божиим, но и самой природой.

Посмотрим на птиц и животных. Взгляните на кошку, на собаку, на медведя, лисицу, слона, орла, курицу, ястреба… Раз­ве все они не воспитывают своих детенышей, не сооб­щают им тех или других приемов, необходимых для Дальнейшего существования их? Наверно, многие Наблюдали, как воробьи обучают своих птенцов ле­тать, как они садятся перед выскочившим из гнезда Птенцом и помахивают перед ним крылышками. Закон воспитания всеобщ в царстве живых существ. Воспитания требует сама природа. И родители, ко­нечно, ответственны за своих детей. По образу жиз­ни родителей, и особенно матерей, узнаются дети,— и наоборот. Знаменитый английский писатель Смайльс говорит, что в Англии, когда нанимают ре­бенка для работы в какую-нибудь контору или еще куда,— всегда справляются о характере его матери. Да и наша русская пословица говорит о родителях и их детях: «яблоко от яблони недалеко падает».

Вот замечательный рассказ, над которым нужно подумать всем родителям.— Однажды человек, уже пожилой, пришел к священнику и жаловался, что сын выгнал его из-за стола.— «Боже мой! какой злой твой сын! — сказал ему священник.— Ты, верно, не делал так со своим отцом?» Но тот заплакал и отве­чал: «Я, точно, так не делал, но часто случалось, что я бранил своего отца».— «То-то, друг мой,— сказал священник,— терпишь за грех против отца; кайся же пред Богом, а сыну твоему я скажу, что если он выгоняет тебя из-за стола, то его дети выгонят из хаты».— Услышав это, сын перестал обижать отца, и оба стали молиться о своем грехе.

Взрослые и семейные уже люди, оказывая не­почтительность своим престарелым родителям, дают гибельный пример собственным детям и в лице их готовят для себя заслуженную кару. Поясним это примером: некогда среди одного дикого племени, у которого был безчеловечный обычай обессилевших стариков вывозить в лес, или в глубокий ров, и там бросать на съедение зверям, сын отвез своего отца на лубке в глубокий ров и бросил его вместе с лубком же, а внучок, бывший при этом, достал лубок и принес его обратно домой. Когда отец спросил сына: «Для чего ты взял лубок из рва?» — после­дний отвечал: «Когда ты, батюшка, состаришься, так на этом же лубке и я тебя отвезу под гору». Заду­мался отец над словами своего сына и под влиянием жалости к самому себе снова дал приют своему пре­старелому, немощному отцу. Спартанский законода­тель Ликург постановил, чтобы за известные про­ступки сыновей и дочерей были наказываемы отцы и матери. Почему? Потому что родители добрым воспитанием могли и должны были предотвратить проступки детей своих.

Когда вы увидите в саду одичавшее дерево, нико­му из вас не придет на ум бранить дерево, так как владелец сада ответствен за состояние растущего в его саду дерева; равным образом, если кто имеет в своем доме недобрые, нехристианские порядки, не­послушных, недобрых детей, то он сам ответствен за это. Примите же к сердцу все это, родители! Внушите же своим детям правила христианской жизни; раз­вивайте их ум, сердце и волю в духе святого Еванге­лия, готовя их не столько для земли, сколько для неба.

Вы хорошо делаете, если детей ваших учите разным наукам и искусствам. Образование наука­ми и искусствами сделает ваших детей полезными Членами общества; образует их способными прохо­дить общественные должности, по крайней мере, даст им возможность собственным честным трудом до­бывать себе хлеб насущный. Но все ли это в их воспитании? Не есть ли это начальное только раз­витие их способностей, приготовляющее их к пред­метам несравненно высшей важности?

Есть ли что в науках и искусствах, просто человеческих, защи­щающее против греха, безпрестанно осаждающего юных детей ваших? Сделается ли ваш сын или ваша дочь безопаснее против греха, научившись какому-нибудь иностранному языку, или какой-ни­будь хитрой науке, приятному искусству? Напротив, грех отражается от мыслей только такими понятия­ми и познаниями, которые прогоняют его, или коих он не может выносить,— таковы собственно исти­ны веры евангельской,— ибо диавол бежит от од­ного имени Иисуса. Итак, вы всего лучше обезопа­сите умы детей ваших от приражений греха, если ваш сын или ваша дочь научатся веровать в Святую Троицу — Бога Отца, Бога Сына, Бога Духа Свя­того — веровать, что Бог по святости Своей не терпит никакого греха, но по милосердию хочет греш­нику не смерти, а спасения, и для этого послал на землю Единородного Сына Своего, Который во­плотился и родился от Духа Святого и Девы Ма­рии, жил между человеками, терпел от них гонения, пострадал и умер на кресте, но в третий день вос­крес из мертвых, а спустя сорок дней вознесся с Телом Своим на небо, и так же, как вознесся от земли, опять приидет на землю судить живых и мертвых; — веровать, что сей Сын Божий, Господь наш Иисус Христос, по вознесении Своем, дабы не оставить последователей сиротами, послал Духа Свя­того, от Отца исходящего, Отцу и Сыну равночестно­го и равнопоклоняемого, Господа животворящего и совершающего спасение в душах наших, чрез умер­щвление в них греха и чрез насаждение в них святости; веровать в единую святую соборную и апостольскую Церковь, принимать и содержать ее учение, правила жизни и обряды богослужебные; веровать, что не только душа наша безсмертна, но и самое тело некогда, то есть в день всеобщего Воскре­сения, воскреснет и будет безсмертною, и что путем гроба все люди прейдут в жизнь будущую, совер­шеннейшую, безконечную.

Но, образуя ум, вы должны заботиться и об образовании и воли детей. Вы хорошо делаете, если внушаете своим детям правила житейского обра­щения, учтивости, благоприличия, всего наружного поведения. Такие правила основаны на житейском благоразумии, и потому для жизни необходимы. Не исполняя их, можно если не оскорблять, то соблаз­нять других, прослыть странным, дать повод к осуж­дениям; а это уже зло и для себя и других. Испол­няя же их, можно быть человеком общежительным, Пользоваться добрым мнением, уважением, доверием, Расположением других — все это послужит к зем­ному благополучию. Правда, все это для мира толь­ко, но еще не против греха, который, как змея под Цветами, может укрываться под самою благовидною Наружностию светского благонравия.

Воля раскрывается и выражается в намерени­ях, в предприятиях, поступках. Это то же, что ветви на дереве. Каким соком напоено дерево, такой же сок наполняет ветви и производит на них свой­ственные себе плоды. Если сок хороший, то и плоды бывают хорошие; если же сок худой, то и плоды худые. Каким соком или духом наполните волю детей ваших, такие на этих молодых дерев­цах будут и ветви и плоды, то есть намерения, пред­приятия, поступки и дела. Если будет в ней дух добрый, то все в ней будет доброе; если же худой, то и все будет худое. Если же будет в детях ваших дух добрый, то есть евангельский, то уже не будет в них духа злого, то есть греховного; а оттого дети ваши будут произращать плоды одной добродете­ли, не будут производить терния пороков и грехов, и Дух Божий будет обитать в детях ваших, а диа- вол не посмеет даже приблизиться к ним, ибо в таком случае буквально исполнится над ними сло­во апостола Иакова: «Итак покоритесь Богу; противостаньте диаволу, и убежит от вас. Приблизьтесь к Богу, и приблизится к вам; очистите руки, грешники, исправьте сердца, двоедушные» (4, 7—8).

Итак, родители, чтобы прогнать от детей ваших диавола, а с ним и всякие искушения его ко греху и всякий вид грехов, позаботьтесь приблизить детей ваших к Богу и Бога к детям вашим. Как же поступить? Напояйте молодые души детей ваших заповедями Божиими и правилами евангельскими. Внушайте детям своим эти заповеди и правила хотя такими словами:

Любезный сын, любезная дочь! Знайте, что вся ваша жизнь разграничена тремя главными отноше­ниями — к Богу, ближним и к самим себе. Для всех этих отношений нам даны заповеди евангель­ские, исполняя которые, вы будете не только счаст­ливы в этой жизни, но и блаженны в жизни бу­дущей; а не исполняя, вы не только в будущей жизни подвергнетесь вечным мучениям, но и в этой жизни не будете иметь счастия. Бог Единый да будет первым и последним предметом вашего серд­ца; любите Его всею мыслею; бойтесь предпочитать Ему какую бы то ни было тварь; самое имя Его, имя страшное и великое, произносите всегда с благоговей­ным страхом и любовию; не оставляйте ни одного праздничного дня, чтобы не придти в церковь и не воздать Богу вместе с другими поклонения, прослав­ления, молитвословия; и Бог, когда вы будете лю­бить Его, Сам возлюбит вас всею Своею любовию.

Считайте каждого ближнего своего за брата, и любите его как себя самих; воздавайте должное почтение вашим родителям, начальникам и всякому старшему вас; уважайте жизнь и здравие вашего ближнего и не только никому ничем и никак не вредите, но и не оскорбляйте никого даже обидным словом, даже ненавистною мыслию, ибо, по апостолу, вск ненавидя брата своего человекоубийца есть (1 Ин. 3, 13); уважайте невинность вашего ближне­го, и не только не расстилайте для него каких-либо сетей обольщения, но и, сколько зависит от вас, содей­ствуйте ему сохранить свою невинность; уважайте всякую собственность вашего ближнего, и не только ничего у него не похищайте и не отнимайте, но в случае нужды оказывайте ему всякое возможное от вас пособие; особенно ничего не щадите для бед­ных, вдов и сирот; уважайте доброе имя вашего ближнего, и не только не терзайте его вашим злоре­чием, клеветою или лжесвидетельством, но и всячес­ки умножайте, защищайте, распространяйте добрую его славу; уважайте в самой душе вашей всякое благо вашего ближнего и бойтесь простирать на него завистливые ваши желания. Любя таким об­разом ближнего, вы будете любить Самого Бога, и все, что сделаете для самого последнего из вашей братии, вы сделаете для Самого Бога.

В отношении к самим себе общая ваша добро­детель есть чистота и целомудренность во всем вашем поведении к душе и к телу; все ваши мысли и чувствования, желания и намерения, слова и действия, всякая поступь должны быть проникнуты и как бы отзываться скромностию и невинностию; вы долж­ны остерегаться всего, что может повредить или по­мрачить вашу чистоту, например, всякой неумереннос­ти в пище, питии, в одежде и нарядах, во сне и праздности, всяких соблазнительных сочинений, книг, картин, зрелищ, забав, обращений, сообществ. Помни­те, что всякая душа христианская есть невеста Хри­стова, что целомудренная скромность есть лучшее уб­ранство человека, что чистые души преимущественно любезны Богу. Такая чистота всего вашего поведе­ния сохранит ваше здоровье, составит вашу честь и послужит крепчайшею основою даже для семейного благополучия, когда наступит очередь и вам вступить в жизнь и обязанности семейные. Милые дети! Со­кровище, отрада и надежда нашего сердца! испол­няйте все это на каждом вашем шагу, и при всяком порочном искушении памятуйте, как неотложное пра­вило, слова целомудренного Иосифа: како сотворю глагол злый сей,— то есть тот или другой дурной поступок,— и согрешу пред Богом? — Мы нарочно влагаем такое наставление в уста родителей, чтобы они сами повторяли его сколько можно чаще своим детям. Ибо может ли кто быть для детей лучшим наставником, особенно в первые их годы, как не ро­дители, и особенно как не любящая мать? Здесь та же самая любовь, которая связует родителей и детей, в сердце родительском почерпает самые теплые на­ставления для детей, и в сердце детском отверзает самую охотливую приемлемость для этих наставле­ний, которые потому и напечатлеваются неизгладимо. Когда бы отцы и матери так постоянно внушали Детям своим заповеди евангельские, а особенно ко­гда бы подтверждали их собственным примером, тогда бы христианская жизнь развивалась и преуспе­вала в душах детей и во всем их поведении без Препятствий, с желанным успехом со дня на день, с часу на час, и грезу в сердце детском уже не остава­лось бы места и приюта.

Наконец, всякий человек от самой природы рас­положен к счастию; в каждом из нас есть чувство (сердце), а вне нас есть предметы для нашего счастия. И в детях с самого первого развития сил душевных развивается и способность и некая по­требность наслаждений и удовольствий. Но люди большею частию поставляют все счастие свое в одних чувственных удовольствиях, в великих бо­гатствах, в высоких почестях. Удивительно ли, что и дети таких родителей, с примера их, приучатся там же находить свое удовольствие, счастие?

Но ужели вы ни разу не слышали слов Апостола, что всё в мире,— предметы похоти плоти или чувственные удовольствия, похоти очей или зем­ные богатства, и гордость житейская или все виды честолюбия,— всё сие не есть от Бога, но от мира (1 Ин. 2, 16)? И, действительно, любители и лю­бимцы одного земного счастия живут в страстях, в грехах, в области диавола, и нет им отрады в буду­щем, если не опомнятся. Вот почему Спаситель и говорит к тем, которые все свое счастие находили в земных благах и не думали о благах высших, ду­ховных, о небесном блаженстве: Напротив, горе вам, богатые! ибо вы уже получили свое утешение. Горе вам, пресыщенные ныне! ибо взалчете. Горе вам, смеющиеся ныне! ибо восплачете и возрыдаете. Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо! ибо так поступали с лжепророками отцы их. (Лк. 6, 24—26). Не бога­тым быть, не насыщаться, не смеяться, не пользо­ваться доброю славою — горе, но горе — в этом заключать все счастие, и за этим счастием забы­вать блага духовные и небесные. Сами видите, как опасно для нас одно земное счастие. Господь не напрасно говорит: горе! А особенно опасно такое счастие тем, что оно всякого любимца своего пре­дает во власть греха, а следовательно, и во власть диавола. Ужели не пожелаете сберечь ваших де­тей от такого горя? О том-то преимущественно и должно вам позаботиться, чтобы не сделать их на век несчастными.

Внушайте им то, что внушает вам Евангелие о нашем счастии. Противопоставьте евангельские вну­шения внушениям Mipa. Mip говорит: счастливы те, которые обладают великим богатством, а Евангелие называет блаженными нищих духом, ко тех есть Царствие Нсвесное. Mip говорит: счастливы те, ко­торые проводят всю жизнь свою в чувственных удовольствиях; а Евангелие называет блаженными плачущих, яко тии утешатся. Mip говорит: счаст­ливы те, которые, быв превознесены почестями, попи­рают всех своею гордостию; а Евангелие называет блаженными кротких, яко тии наследт землю. Mip говорит: счастливы те, которые могут делать безна­казанно всякие несправедливости; а Евангелие на­зывает блаженными алчущих и жаждущих правды, ято тии насытятся. Mip говорит: счастливы те, кои, предаваясь всякой роскоши и всякому излишеству, могут не трогаться нуждами ближних; а Евангелие называет блаженными милостивых, яко тии помиловани будут. Mip говорит: счастливы те, кои могут удовлетворить всяким нечистым своим страстям; а Евангелие называет блаженными чистых сердцем, яко тии Бога узрят. Mip говорит: счастливы те, кои славятся всесветными победами и разорениями; а Евангелие называет блаженными миротворцев, яко тии сынове Божии нарекутся. Mip говорит: счаст­ливы те, кои приобрели себе на земле славное имя, какими бы то ни было средствами; а Евангелие называет блаженными поносимых, гонимых, злосло вимых неправедно за имя Христово. Mip говорит: счастливы те, в руках коих все средства к земному благополучию; а Евангелие внушает: радуйтесь и веселитесь, ако мзда ваша многа на небесех (Мф. 5, 3-9, 12). Одним словом, внушайте детям, что Mip совершенно несправедливо утверждает все счастие человека на одной земле и в одних земных благах; ибо Евангелие, осуждая такое земное счастие, за­поведует всем христианам: не собирать себе сокровища на небеси (Мф. 6, 19—21); искать прежде Царствия Божия и правды Его; ибо затем земные блага сами собою или по устроению Промысла приложатся вам. Если все это будете постоянно внушать детям, они с самого детства приучатся не иметь целию всех своих желаний и стремлений од­ного видимого, но стремиться и к невидимому, ибо видимое временно и потому недостойно беземертного их духа, а невидимое вечно, потому и духа их достойно (2 Кор. 4, 18); приучатся всегда помыш­лять о горнем, а не о земном, и искать одного горнего, где Христос сидит одесную Отца, и где блаженство наше сокрьгго со Христом в Боге (Кол. 3, 1—3); приучатся презирать земные блага и не обращать их в пищу страстей и греха, а употреблять на благо­творение нуждающимся ближним и во славу Божию; претерпевать великодушно земные несчастия й обращать их в упражнение и очищение своей добродетели. А при таком настроении сердца де­тей ваших и грех ничего против него не успеет, и сами они на суде Христовом увенчаются венцом правды И славы, его же воздаст ми Господь… (2 Тим. 4, 8).

В заключение укажем прекрасный и трудный способ хорошо воспитать детей своих. В деле вос­питания имеют особенное значение старший брат или сестра, а потому благоразумные родители, если хотят облегчить себе труд воспитания детей, должны обращать преимущественное внимание на воспита­ние первородного из них. Если первенцы — сын или дочь — поставлены на прямую дорогу, воспи­таны хорошо и преимущественно в духе христиан­ского благочестия, то родителям уже не так трудно будет дать такое же воспитание следующим детям: они будут брать пример со старшего. В противном случае родителям предстоит слишком много труда, чтобы дать доброе направление младшим детям: усилиям родителей избежать тех ошибок, какие до­пущены для воспитания старшего сына или дочери, будет на каждом шагу вредить действие дурного примера со стороны старших детей. Нам пришлось читать про двух отцов семейства, из которых один весьма недоволен был поведением своих детей и никак не мог успеть в исправлении их, другой, на­против, благодарил Бога, смотря на детей своих, ко­торые были один лучше другого. Первый однаж­ды приходит в гости к последнему и не может налю. боваться на его детей, на их скромность, послушание, любовь, ласковость к родителям, мир и дружбу между собою. Он глубоко вздохнул, вспомнив свое семей­ство. Улучив благоприятную минуту, спросил счаст­ливого отца, как он сумел устроить такой прекрас­ный порядок среди детей, что не нарадуешься, глядя на них. Тот отвечал: «Я не слишком много хлопо­тал. Видал ли ты стадо журавлей, при наступлении осени отлетающих на юг?» — «Не раз видал».— «Ты, конечно, заметил, что впереди летит один жу­равль, который указывает дорогу остальным, твердо зная, куда надо лететь, а остальные только следуют за ним. При воспитании детей я, признаться, имел в виду пример журавлей; немало положил я труда на воспитание первенца и усердно молился об успехе. Господь благословил мой труд Своею благодатию. Мой старший сын стал передовым для младших — показывает им путь к спасению души; те уважают и любят его, с охотою следуют его руководству и при­меру».— Открытие, поучительное для родителей.

Текст воспроизводит брошюру «Христианское вос­питание детей». М., Синодальная типография. 1905. Стилистические особенности оригинала по возможнос­ти сохранены.

В чем лучшее наследство для детей?

В житии старца Зосимы, основателя Одигитриевской Зосимовой пустыни, что в 60 верстах от Москвы, есть такой рассказ. У родителей Зосимы было много детей; трое сыновей, из коих Зосима, в мире именовавшийся Захарией, был младшим, слу­жили офицерами гвардии в Петербурге, а отец их был воеводою в Смоленской области. Братья были в столице, когда получили весть о смерти отца. Их любящие сердца горячо рвались ко гробу родителя и к пораженной горем матери, но они не смели ехать домой, пока не получили от матери письма, в коем она звала их к себе и приказывала им взять про­должительный отпуск для устройства имения. Три брата прибыли в дом родительский. Отец был уже похоронен.

После первых дней печали и слез мать призвала к себе всех сыновей и сказала им: «Вы видите, дети мои, как я уже стара и слаба здоровьем, недолго мне остается жить; я желаю, чтобы вы, пока я жива, на моих глазах разделили все имение; тогда я умру спокойно, зная, что все вы останетесь без меня в мире и любви между собою: ведь раздоры бывают боль­шею частию из-за имущества». Добрые дети, вос­питанные в страхе Божием, желали исполнить волю матери как волю Божию; испросив ее благосло­вение, они хотели уже приступить к делу. Но мать предложила им попросить себе в посредники дядю их, ее родного брата.

— Нет уж, матушка,— отвечали сыновья: по­звольте нам, чтобы только ваше благословение и братская любовь были между нами посредниками; других нам не нужно. Будьте покойны: мы не оби­дим друг друга.

Мать помолилась, благословила их, и они присту­пили к делу. Мать ничего себе не взяла, три сестры, выданные в замужество, были награждены еще от­цом; три невыданные замуж сестры девицы получи­ли свою долю тоже еще при отце. Значит, надобно было делиться только троим братьям. Братья заня­лись расписанием своего имущества в большой комнате, отделенной только одной перегородкою от той ком­наты, где была их мать, так что она могла все слы­шать, что говорят между собою сыновья. Прислуши­ваясь, как происходил раздел между братьями, мать крестилась, со слезами тихо благодаря Бога, что так мирно и братски идет дело между ними. Почти все уже было кончено, как вдруг мать слышит шум и спор между детьми. Филипп, возвышая голос, с твер­достью говорит: «Я старший, я хочу взять один». — «Я не уступлю тебе,— прервал его с горячностью Илья: половина принадлежит мне, а меньшому не дадим».— «А я разве не сын, не такой же наследник?» — скорбно возражал Захария. Испуганная такими спорами мать поспешно входит и со слезами говорит им: «Вот, дети, не советовала ли я вам пригласить дядю в посредники?» Дети все с почтительностью встали пред нею и сказали: «Нет, матушка, теперь уже вы сами будьте посредницей между нами и решите наш спор».— «Я всех старше,— говорил Филипп,— я один и хочу взять на себя батюшкин долг; он не слишком велик, и мне не будет тяжело это священное бремя».— «Оно будет еще легче и при­ятнее, если мы разделим его пополам»,— прервал Илья.— «За что же вы меня хотите лишить учас­тия в этом священном, как сами говорите, бреме­ни,— сказал Захария,— разве я недостойный сын моего достойнейшего родителя?»

Глубоко тронута была счастливая мать такою любовью своих детей к памяти почившего родите­ля, со слезами поверглась она пред иконою Бого­матери, потом стала обнимать и ограждать крест­ным знамением своих добрых сыновей и решила их спор так, чтоб родительский долг все трое раз­делили на равные части. Так примерно и дружес­ки разделили наследство эти редкие братья. Пока делили они имение, все было между ними тихо, согласно и любовно; каждый старался лучшее ус­тупить другому, а когда дело коснулось долга ро­дительского, то вышел спор, поистине достойный удивления.

Счастливы родители, которым Бог дал таких добрых детей. Не есть ли такие дети — награда им самим от Господа Бога? Ведь если бы не воспи­тывали они своих детей в страхе Божием, то не видеть бы им и такой любви от них…

Публикуется по изданию: «Троицкий подарок для русских детей». Свято-Троицкая Лавра, 1906 г.

Как святитель Тихон обучал детей

Любил Христос Спаситель наш младенцев не­злобивых, лаская и благословляя их. Он и Апосто­лов поучал, не возбраняйте им [детям] приити ко Мне; таковых бо есть Царство Небеснос (Мф. 19, 14)… Любили детей и все святые Божии, потому что в их невин­ных душах они яснее видели образ Божий, еще не помраченный произвольными грехами. И всячески заботились святые о том, чтобы внушить детям страх Божий, предостеречь их от греха и научить доброде­тели. Вот что читаем мы в житии нашего родного святителя Тихона Задонского: «Он приласкивал к себе детей, призывал к себе в келию, учил молитвам и объяснял эти молитвы с свойственною ему про­стотою, а самых малых приучал, по крайней мере, произносить: «Господи помилуй», «Пресвятая Бо­городица, спаси нас», и тому подобное, и старался приучить их ходить в церковь. Вот как изображает келейник Святителя его обращение с детьми: «Ког­да он идет из церкви в келлию свою, как бедные и неимущие из мужичков, так и многое число детей идут за ним. Малые дети, не взирая на его архие­рейский сан, толпою, уверенно войдут за ним прямо в зал, где (по словам другого келейника), положив по три земных поклона, единогласно и громко ска­жут: Слава Тебе, Боже наш, Слава Тебе! — А он скажет им: дети, где Бог наш? Они также едино­гласно и громко отетят: Бог наш на небеси и на земли! — Вот хорошо, дети,— скажет им Святитель и погладит рукою всех по головке, даст по копейке и белого хлеба по куску, а в летнее время и по яблоку оделит их. Потом начнет обучать их молиться; те, которые посмышленее, читывали Иисусову молитву, а те, кои были года по три, по четыре, по пяти, те, бывало, что есть мочи, кричат, творя молитву с зем­ными поклонами: Господи, помилуй, Господи, пощади, а иные: Господи, услыши, Господи, помози, а кто: Пресвятая Богородица, спаси нас, вси святии молите Бога о нас!

И нередко таких молитвенников собиралось до 50, а иногда до 100 человек. При раздаче денег или хлеба детям Святитель обращал внимание на их склонности и расположения, и добрые склонно­сти старался укреплять, а худые искоренять. Случа­лось, что одному он даст больше, другому меньше, получивший мало, случалось, начинал гневаться на Святителя, завидовать товарищу, а иногда бывало и то, что такой начинал силою отнимать у другого лишнее против него. Начинались ссоры, слезы, а иногда и драка. Тогда Святитель старался присты­дить виновных, пробудить в них раскаяние и распо­ложить к братолюбию и вот, иные друг другу в ноги кланялись и лобызались, а иные оказывались к при­мирению несклонными. В этих случаях Святителю приходилось узнавать греховные расположения и наклонности в детях, что и изображал он потом в своих сочинениях. Так сильна была эта любовь Святителя к детям, что и после, когда он бывал нездоров, и потому не ходил в церковь, он желал знать: следуют ли дети его наставлениям? Когда я приду, бывало, от обедни,— рассказывает келейник,—. то он спросит: были ли дети в церкви? — Ска­жешь, что входили в церковь, посмотрели, что нет вашего Преосвященства в церкви, и ушли. Он улыбнется и скажет: «Бедные, они ходят к обедне для хлеба и копеек. Что ты их не привел ко мне? Я весьма радуюсь, что они ходят к обедне».

Какая отеческая любовь и нежная снисходи­тельность к детскому возрасту слышится в этих сло­вах!.. Угодник Божий не забыл детей и в своем духовном завещании: почти всё теплое платье, какое осталось после него, он завещал раздать бедным детям.

Публикуется по: «Троицкий подарок для русских детей». Свято-Троицкая Сергеева Лавра, 1906, с. 65—67.

Как старец Серафим Саровския любил и ласкал детей

Аще не обратитеся и не будете яко дети, не можете внити в Царство Небесное,— сказал Господь наш Иисус Христос. Да, для того, чтоб угодить Боту, нужна детская чистота сердца, теплота детской веры, детское незлобие и детское доброжелательство ко всему, что живет и дышит на земле. В некоторых святых угодниках Божиих эти черты благословен­ного детства выступают особенно сильно. Так, вели­кий старец Серафим Саровский с детьми обходил­ся как дитя, так что детям казалось, что и он — дитя. И вот трогательный рассказ одной старушки о том, как чувствовал он себя между детьми. Эта ста­рушка, дочь богатой барыни в детстве, в девятилет­ием возрасте, была у отца Серафима с родителями своими и так рассказывает о поездке к великому старцу.

Помню я ночевки в грюмадных селах зажиточ­ного края. В просторной, недавно срубленной избе сладко засыпалось под жужжанье бабьих веретен. Смотришь спросонья, а бабы все прядут — молча прядут они далеко за полночь. Седая свекровь то присаживается, то снова встает, мерными, как маятник, движеньями вставляя лучину за лучиной в высокий светец… А с высоты светца сыплются искры брыз­гами, огненным дождем, придавая молчаливому труду крестьянок в ночной тиши что-то сказочное.

Ехали мы длинным поездом, с дворней, с про­визией; а за господским поездом тянулись кресть­янские встречные телеги, которые старались присо­единиться к барскому многолюдному поезду, так как в то время по лесам пошаливали недобрые люди.

Вот уже наши богомольцы в Сарове, и после обедни направились к келье старца Серафима. Но на стук в его дверь нет ответа.

— Убёг,— озабоченно заметил старый монах путеводитель, а игумен утешал большую толпу бого­мольцев, жаждавших увидать старца Серафима: «Далеко ему не уйти. Ведь он сильно калечен на своем веку. А все же вряд ли вам отыскать его в бору. В кусты спрячется, в траву заляжет. Разве сам откликнется на детские голоса. Забирайте де­тей побольше, да чтоб наперед вас шли, непременно бы впереди дети».

Игумен знал отношение великого Старца к де­тям. Очевидно, Старец в тот день искал уединения, которое нужно было его святой душе. Но шумен рассчитывал, что вид детей умилит сердце Старца и он им покажется.

Весело было сначала бежать детям одним, со­всем одним, без присмотра и без надзора по мяг­кому сыпучему песку. Но дальше их все более охватывало лесною сыростью и лесным затишь­ем. Под высокими сводами громадных елей стало совсем темно. Детям сделалось жутко. Хотелось плакать… По счастью, где-то вдалеке им блеснул солнечный луч между иглистыми ветвями. Они побежали на мелькнувший вдали просвет и скоро врассыпную выбежали на зеленую облитую солн­цем поляну.

Тут дети увидали человека около корней ели, отдельно стоявшей на поляне. Человек этот, низень­кий, худенький старичок работал, пригнувшись к самой земле. Он подрезал серпом высокую лесную траву. Заслышав шорох по лесу, старичок быстро поднялся и проворно шарахнулся к чаще леса. Но он не успел убежать, запыхался и, юркнув в густую траву, скрылся из вида детей. Тогда дети дружно крикнули во много голосов: «Отец Серафим, отец Серафим!»

И вот, не выдержал в засаде великий Старец, не устоял перед детским зовом, и над высокими стебля­ми лесной травы показалась его голова. Он прило­жил палец к губам и умильно поглядывал на детей, как бы упрашивая их не выдавать его старшим, шаги которых уже слышались по лесу. Мягкими прядями лежали на лбу пустынника его светлые волосы, смоченные трудовым потом; все его лицо, искусанное комарами и лесной мошкарой, было в запекшихся каплях крови. Неказист был его вид, а между тем какая-то сила влекла к нему детей. Он протоптал к ним дорожку чрез всю траву, опустился на землю и поманил детей к себе. И маленькая девочка Лиза первая бросилась к нему на шею, прильнув нежным личиком к его плечу, покрытому рубищем. И каждого из детей, окруживших его, он прижимал к своей худенькой груди… А пока дети обнимали Старца, пастушок Сёма, замешавшийся в толпу детей, бежал со всех ног к отставшим от детей взрослым, крича что было силы: «Здесь, сюда! Вот он… Вот отец Серафим! Сюда, сюда — а!» И вот, подбежали к Старцу двое дюжих мужчин и, взяв его под локотки, повели к толпе народа, уже высы­павшей из леса на полянку. Когда Старец, освобо­дясь от своих вожатых, подошел к своей лесной избушке, он ласково сказал толпе: «Нечем мне уго­стить вас, милые; а вот деток полакомить можно». И он сказал одному смышленому мальчику-подростку: «Вот, у меня там грядки с луком. Собери всех деток, нарежь им лучку, накорми их лучком и напой их хорошенько водой из ручья». Дети вприпрыжку побежали к грядкам, и залегши там, не рвали лука, а все смотрели на ласкового старичка. А старичок стал говорить со старшими… В каком-то восторге возвращались дети из пустынной кельи Старца в монастырь, и маленькая Лиза, та самая, что первая бросилась на шею Старца, сказала своей старшей сестренке: «Ведь отец Серафим только кажется ста­ричком, а на самом деле он такое же дитя, как ты да я, не правда ли, Надя?»

А Надя, та самая девочка, что видала тогда Старца, и по случаю открытия его мощей будучи древней старушкой, описав Старца, как вспомнила, говорит: «Много с тех пор в продолжение следую­щих семидесяти лет моей жизни видала я и умных, и добрых глаз; много видала я очей, полных горя­ чей привязанности. Но никогда с тех самых пор не видала я таких детски ясных, старчески прекрасных глаз, как те, которые в это утро так умильно смотре­ли на нас из-за высоких стеблей лесной травы. В них было целое откровение любви. Улыбку же, по­крывшую это морщинистое, изнуренное лицо, могу сравнить разве только с улыбкой спящего ново­рожденного, когда, по словам нянек, его еще тешат во сне недавние товарищи — Ангелы».

Так принимал старец Серафим детей, и так понимали его дети своей безгрешной душой.

Публикуется по: «Троицкий подарок для русских детей». Свято-Троицкая Сергеева Лавра, 1906, с. 68— 72. Материал построен на воспоминаниях Надежды Аксаковой «Отшельник 1-ой четверти XIX столетия и паломники его времени». Вильно, 1903.

Митрополит Макарий (Невский)

Ныне много знания, но мало воспитания

(Беседа в неделю 12-ю по Пятидесятнице)

Глагола бе [Иисусу] юноша: все [заповеди] сохраних от юности моея…

(Мф. 19,20).

Евангельский юноша сохранил все заповеди: он не грабил, не прелюбодействовал, не воровал, отца и мать почитал, ближнего любил. Он сохранил запо­веди, несмотря на то что был молод, богат, облечен властью. Сколько поводов к нарушению той или другой заповеди, и, несмотря на это, он сохранил все сие от юности своея!

Много ли таковых юношей можно найти в наше время? К сожалению, ныне не только трудно найти от юности соблюдающих заповеди, но мало и жела­ющих вопрошать о том, как взойти в блаженную жизнь.

Есть ныне много школ, училищ, разного рода учебных заведений, средних и высших; со многими знаниями оттуда выходят; но исполнителен запове­дей мало, юношей христиански-добродетельных среди всех этих, много учившихся, найти трудно. Почему это так? Не потому ли, что ныне высоко ценится знание, но мало уважается благочестие?

Ныне выше ценится опрятность тела — чистоплотность, чем чи­стота сердца. Простота и чистота души для све­та — ничего; ему нужно знание и искусство; и искус­ство требуется не всегда высоко-нравственного качества: иногда довольно бывает знать только искусство «величаться, искусство умнее всех казаться, приятно говорить», чтобы заслужить похвалу людей века сего. Когда требуется правоспособное лицо для какой- либо должности, то от желающего занять ее не спра­шивают, добродетелен ли он, верует ли в Бога; а требуют только, чтобы он имел свидетельство о правоспособности и умел бы исполнять свои обя­занности. И награды здесь даются не за благоче­стие, а за усердие, искусство, за какие-либо граж­данские доблести или даже только за отрицательные добродетели, за так называемую «неподсудность». Быть может, бывает это так для того, чтобы, поощряя наградами доблести, но не добродетели, предоставить истинному благочестию обретать себе награду в себе самом; может быть, таким образом, хотят пре­дохранить людей от лицемерной добродетели, како­вую могли бы вызвать награды за благочестие.

Подобные условия предъявляют прислуге и ра­бочим, то есть чтобы каждый знал свое дело; а добродетелей от таковых также почти не спрашивают. Если же требуется что-либо в этом роде, то разве только то, чтобы нанимаемый имел так же некоторые отрицательные добродетели, да и тех немного, например: чтобы он не был вором, пьяни­цей, вообще не имел таких пороков, которыми он мог бы наносить ущерб хозяйственному имуществу; а благочестие и вообще нравственная чистота в условия найма не входят.

А так как ныне много ценится знание и уменье, но не ценится добродетель, приобретаемая продол­жительным навыком, то и мало прилагается заботы о добром христианском воспитании юношества. В наше время благочестивый юноша — то же, что золотая крупинка среди песчаной россыпи. Мно­гие все воспитание детей ограничивают только за­ботой о сохранении их здоровья, о достаточном их кормлении и приличном, а иногда роскошном, одея­нии их; а о воспитании их в добрых навыках, по христианским обычаям заботятся весьма мало. Вслед­ствие этого, некоторые дети из семейств являются в школу настолько нравственно-испорченными, что школа бывает уже не в силах исправить их. Хотя некоторые учебные заведения и заботятся о благоповедении своих питомцев, преподают им Закон Бо­жий, принимают меры против неблагонравия их, но все эти усилия школы о добром воспитании юно­шества остаются, большей частью, напрасными: се­мья и общество подавляют в сердцах учащихся то, что посеяно было школой. Так, например, молитвы, выученные детьми в школе в учебное время, забы­ваются дома, по выходе их из школы. Дети, ходив­шие в церковь в учебное время, под наблюдением учителей, перестают исполнять этот христианский долг по окончании учебных занятий. Почему? Потому, что в семьях, большей частью, этот христианский обычай не соблюдается; а там, где родители не молятся, и дети, естественно, не молятся. Еще более пагубное действие оказывает на молодое поколение общество, где молодым людям приходится вращаться. Если школа сеет в сердцах учащихся добрые семена зернами, то общество, товарищество, артель сеют злые семена полными горстями. После этого, можно ли удивляться тому, что школа не может дать молодому поколению того доброго воспитания, какое было бы желательно.

Так как одна школа лишена возможности про­тивопоставить достаточно сильный оплот против напора волн нечестия, начинающего проникать и в нижние слои нашего православного общества, то на дело воспитания должно быть обращено особенное внимание. Нельзя возлагать этого дела на одну школу: в нем должно принять самое близкое учас­тие все христианское общество. А прежде всего на помощь школе должна прийти семья, родители. Школа может воспитывать только тех детей, кото­рые вверены ее попечению. А сколько детей оста­ется не поступившими и не могущими поступить в школу! Кто позаботится о воспитании их? Семья должна дать им воспитание. Нет сомнения в том, что все родители, более или менее, желают добра своим детям и желали бы видеть детей своих благовоспи­танными. Но не все они знают, как этого достиг­нуть. Они, очевидно, сами нуждаются в советах, как должно воспитывать детей. Об этом христианском воспитании детей мы, с помощью Божьей, намерены побеседовать с вами, возлюбленные братья, в благо­приятное время. А теперь кратко повторим сказан­ное, чтобы вы могли удержать это в памяти и из­влечь для себя от слышанного пользу.

Ныне много знаний, но мало воспитания. Вос­питание, даваемое школой, не принесет ожидаемой от него пользы, если родители и семейные не будут поддерживать в детях те добрые правила жизни и благочестия, какие им преподают в школе. Поэтому на родителях лежит обязанность заботиться не только об образовании детей науками, но и добром их воспитании. А для этого они должны учиться уме­нию воспитывать детей.

Макарий (Невский, 1.10.1835—16.2.1926), митро­полит Московский и Коломенский. Насильно уволен на покой и отстранен от Московской кафедры Временным правительством, пребывал в заточении в ском монастыре под Москвой. Там же и умер.

 

А. Кичигин, школьный учитель

О религиозном воспитании детей в семье

«Даждь ми, сыне, твое сердце, очи же твои моя пути да соблюдают»

(Притч. 26)

  1. Кому из просвещенных людей неизвестно, ка­кую громадную роль играет религиозно-нравствен­ное воспитание в церковной, моральной и социаль­но-гражданской жизни каждого культурного государства? По всей справедливости оно составляет могучий рычаг, двигающий судьбами человечества, единственный в своем роде фактор, обусловливаю­щий счастье целых наций, при самых разнообраз­ных условиях их быта и жизни. Где основы его зиждутся на твердой и незыблемой почве, имея разумную постановку и строго религиозное направ­ление, где они проникнуты духом евангельского учения, там степень религиозности и морали стоит сравни­тельно высоко. Недаром проницательные христи­ански просвещенные умы рассматривают религиоз­ное воспитание подрастающего поколения как аль­фу и омегу государственной жизни, ибо оно, ежели поставлено на строго продуманных началах, служит верным залогом благосостояния, могущества и ве­личия нации.
  2. Правильная постановка и истинно православное направление воспитания — надежная опорю не только нравственной силы народа, но и благосостояния его в материально-экономическом и социально-политическом отношении. Эта истина совершенно очевидная и доказательств не требует. Науками философскими и психолого-педагогиче­скими давно установлено, что строго продуманное воспитание вообще представляет собою не что иное, как нравственно-физическое возрождение людей к новой неискаженной жизни, как бы их новое ду­ховное рождение. Ибо при благоприятствующих условиях оно не только исправляет и облагоражива­ет личные наклонности характера, приобретенные ребенком наследственно от родителей, или заимство­ванные путем подражания от окружающих во вр>е-мя раннего детства, но и зачастую совершенно пре­образует всю его нравственно-психическую и даже физическую природу, бесследно искореняя в ней все уродливое, ненормальное и прививая доброе и здо­ровое. Поэтому святое, ответственное дело воспита­ния издавна приравнивается к питомнику или саду, где взращиваются и холятся нежные и драгоцен­ные растения, а воспитатель уподобляется ревност­но-заботливому садовнику, сеющему добрюе семя на подготовленную, мягкую и удобренную почву. Но это сходство или уподобление не идет дальше внешней и, так сказать, технической стороны дела. Ибо вос­питатель подрастающего поколения имеет дело не с растением и даже не с животным бессловесным, а с драгоценною живою жемчужиною, бессмертною душою человека, созданного по образу и подобию Божию. Тут речь идет не только о временном, зем­ном благополучии, но, главным образом, о духовном спасении человека, к чему истинный православный воспитатель прежде всего и должен вести своего питомца, влагая в него горячую веру в Бога, любовь к ближнему. Посев семян, уход за растением, защита его от влияния резкой температуры требуют от са­довника немало забот, терпения, опытности и уме­ния; но оберегать от дурных влияний чистые мла­денческие или отроческие души, привить им религи­озно-нравственные принципы христианского Учения — задача во сто крат труднейшая. Поэтому Продуманное православное воспитание представляет Для наставников весьма значительные трудности. Это — подвиг в своем роде. От воспитателя требу­ется не только умение, знание, сноровка, терпение и мудрый педагогический такт, но, главным образом, еще и высокие религиозно-нравственные личные качества, искренняя вера, беззаветная преданность Святой Церкви и непоколебимое следование всем ее установлениям. Ибо личный пример наставника всегда и при всевозможных условиях является пер­вым и самым необходимым средством и способом воздействия на питомца. Горе тем воспитателям, горе и тем родителям, которые не подают собою доброго примера для подражания питомцам и соб­ственным детям. Пользы не будет, если они не­брежно и нерадиво относятся к святому и великомуделу воспитания поколения, вверенного им Богом, государством и обществом. Заметим, что теория и практика разумного вос­питания вообще и нравственно-христианского в частности к нашему времени уже достаточно разра­ботаны. Не упоминая о попытках древних филосо­фов, например, Сократа, Платона и Аристотеля, а также многих средневековых педагогов-мыслителей установить стройную систему нравственного вос­питания на научных началах, скажем лишь, что чи­стый идеал христианского воспитания наиболее ясно и полно выражен в трудах авторитетов Церкви, а в науке он во многом предопределен трудами Амоса Коменского (XVII век), сильно повлиявшего на весь облик современной рациональной педагогики. На его трудах возникли целые системы педагоги­ческих воззрений, исповедующие единство теории с природою человека. В своей «Великой дидактике» Коменский изложил обширный свод ценных на­блюдений над воспитанием детей, не противореча­щих христианскому учению.Как уже отмечено, первым и важнейшим сред­ством нравственно-религиозного воспитания будет личный живой пример наставника. Разовьем эту мысль. Наша повседневная жизнь на каждом шагу ясно и неопровержимо показывает нам воочию, что первенствующую роль в воспитании играет живой при­мер не только самих родителей и воспитателей, но и всех лиц, окружающих питомца. Хороши эти примеры — ребенок уже более, чем наполовину огражден от вторжения дурных наклонностей и привычек, а если примеры дурны, что бывает сплошьи рядом, то тут мало помогут, а то и совсем не помогут все словесные наставления, внушения, нравоучения, хотя бы они и читались постоянно и по всем научным правилам педагогики. Об этом толковали и все мыслящие умы минувших эпох, толкуют и все современные двигатели философии и лучшие представители опытной педагогики и психологии. Все они утверждали и утверждают, что ребенок, как предмет воспитания, представляет собою зеркальное отображение окружающей его жизни и среды. Какова эта среда, какова атмосфера, которою он надышался,— таковы получатся и плоды воспитания, таковы выработаются в питомце интеллектуально-нравственные качества. Изредка сохраняются в нем лишь некоторые чисто идивидуальные оттенки врожденного характера. Ведь еще в самом нежном возрасте, еще с самого пробуждения сознания и мысли  ребенок начинает уже  приноравливаться к окружающим людям, подражая им во всем, получая от них наглядные уроки жизни, в одних случаях худые, в других — добрые.Таким образом установлено: дитя, начиная с самого пробуждения в нем духовной сознательной жизни, неизбежно подчиняется неумолимому режи­му приноравливания, подвергаясь при этом всевоз­можным влияниям со стороны окружающих его условий, заимствуя от общения положительные или отрицательные свойства для своего развивающегося характера. Врожденные инстинкты, наследствен­ные качества духовной и физической природы ре­бенка могут принимать разные формы, развиваясь в ту или иную сторону, испытывая влияние окружаю­щих условий жизни, личных качеств родителей или воспитателей.
  3. Так что отрицательные оттенки характера и врожденные дурные задатки питомца могут бесследно искореняться, исправляться и обла­гораживаться строгой и правильной системой вос­питания. И тут семейному воспитанию неоценимую помощь могла бы оказать православная обществен­ная школа, умеющая выправлять исковерканные характеры. Такие школы нам крайне нужны и там, где они возникают, непременно должно им оказы­вать самую деятельную помощь как со стороны се­мьи, так и со стороны государства. В свою очередь семья обязана восполнять те пробелы школы, без которых не обходится школьное воспитание, как бы высоко оно не было поставлено. Семья и школа должны идти дружно к намеченной цели, взаимно помогая друг другу, без всяких разноречий и несо­гласий. Увы, к сожалению, все это пока составляет идеал для нас, ибо в действительной жизни мы совсем почти не находим такого единения и согла­сия в вопросах воспитания между современною школою и семьею. Повторим еще раз: духовные силы ребенка — ум, воля, чувство, унаследованные им от родителей, подвергаясь влиянию окружающих условий, должны возрастать, а не угасать.Насколько велик и важен живой пример в ре­лигиозно-нравственном воспитании, настолько ощу­тимы его последствия? Древний афоризм гласит: «Длинен и малополезен путь наставления, короток и действителен путь примера». Согласно Священному Писанию, значение живого примера в учительстве и проповеди глаголов живота вечного исключительно велико. Велико оно и в педагогике. Чуткая, отзывчивая и восприимчивая душа ребенка ждет качественных духовных посевов. Практика красно­речиво убеждает, что зачастую и малоопытный вос­питатель, незнакомый даже с основами педагогики, но искренно верующий, наделенный сознанием сво­его долга, придерживающийся православного бла­гочестия, несравненно скорее и легче достигает положительных результатов, нежели ученый и многоопытный педагог, пропитанный ядом безрелигиозности и чужебесия. Нет сомнения, что роди­тели и наставники, придерживающиеся в своей лич­ной жизни религиозно-нравственных принципов исповедуемого Православия и подающие тем са­мым добрый, живой пример детям, смогут укоренить в душах питомцев прочные начала веры и высокой нравственности*. Напротив, сознательное или бессознательное, явное или замаскированное влияние воспитателя-скептика, или маловера, неминуемо пагубно отразится и на питомцах. Если бы мы всегда и всюду тщательно следили за каждым своим ша­гом, за каждым своим поступком и словом, чтобы не давать ни малейшего повода к соблазну детям, то, несомненно, в жизни нашей наблюдали бы явления совершенно иного порядка, а не то, что наблюдаем в действительности почти на каждом шагу. Совер­шенно очевидно: профессиональным воспитателям молодого, подрастающего поколения необходимо особенно строго следить за собою, причем не только в отношении важных поступков в своей жизни, но и в отношении тех мелочей, которые иногда кажутся ничтожными, не заслуживающими серьезного рас­смотрения. Именно так предъявляет требования ко всякому воспитателю юношества православная пе­дагогика и православная этика.Воспитатель ни на минуту не забывает, что за каждым его словом и за каждым его шагом зорко следят множество глаз и ушей, причем не одних только питомцев его, но и взрослых. Недаром же деятельность воспитателя во многом уподобляется и даже приравнивается к великой и обширнейшей деятельности пастыря, сочетающего назидание сло­вом с руководством пасомых в деле. Так что в этом смысле, учитель и пастырь занимаются вместе религиозно-нравственным воспитанием народа, фор­мируют его духовный облик. Горе человеку тому, им же соблазн приходит (Мф. 18, 7),— сказал Спаситель наш Иисус Христос. И наставник-воспита­тель должен приложить все свои силы к охране­нию питомцев от соблазнов, подавая своей личной жизнью, всеми возможными способами пример, достойный подражания.

Если родители и воспи­татели ребенка неуклонно почитают все заповеди и установления Святой Церкви: соблюдают посты, неопустительно совершают молитвенные правила, истово знаменуют себя крестом, с должным благо­говением относятся к священным предметам,— то нет ни малейшего сомнения, что и дети приучатся тому же, заимствуя все это от взрослых до мельчай­ших драгоценных подробностей. А где видят дур­ные примеры, там и возрастают они и воспитыва­ются в духе безразличия и погибельной дерзости. Мой 22-летний практический школьный опыт не­поколебимо убедил меня в полной справедливости сказанного.

Но Иисус сказал: пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное.

(Мф. 19,14)

  1. В годы разгула безверия и агрессивного сектантства особенно необходимо стремление повы­шать нравственный уровень общества, оберегать Святую Христову Церковь от расхищения, строго придерживаться правил христианского благочестия, поддерживать священные предания родной право­славно-церковной старины.

Как и чем возогревается в людях религиозное чувство?

Прежде всего оживляют его все тем же путем полноценного духовного воспитания детей в семье и в учебных заведениях. Добрый живой пример и тут будет первым воспитательным средством. Не текст сухого катехизиса, не отвлеченное разъяснение урока, а искренняя сердечная вера самого наставни­ка, его личный пример горячей веры и благочестия выдвигаются на первое место. Именно они укреп­ляют в ребенке дух церковности и нравственной устойчивости. Об этом теперь не должны забывать ни родители, ни наставники, принявшие на себя долг религиозно-нравственного воспитания детей. Рас­тлевающие примеры и гибельные соблазны, возни­кающие перед глазами детей, конечно же, тормозят воздействию благотворного научения. Но и в на­шей власти многое: Свет Христов просвещает всех, перед ним бледнеет вражеская пестрота.

С самого нежного возраста в ребенке про­буждается духовная тяга к возвышенному и пре­красному. Уже на втором или третьем году его возраста закладываются понятия. Вот тут-то и не упустите по небрежности благоприятный момент заронить в восприимчивую душу искру Божию, благоговейный трепет страха перед Всевышним. Не следуйте путями нерадивых и беззаботных родителей, которые отрочат не научили молиться. Всему они научат их — и скоморошничать, и брен­чать на инструментах, только к святому делу не приохотят: готовят будущих безродных интелли­гентов. Да и в благополучных семьях ребенок даже в 8—10 лет все еще не умеет осмысленно молиться и совершить истово крестное знамение и творить поклон. Все это результат затемненного сознания и попрания своего родительского долга!

А сколько семей, где дети остаются без всякого правильного воспитания вообще? А дальше — шко­ла. Но ведь не секрет, общественная безрелигиозная школа поддерживает разнузданность. Дети фаб­ричного, заводского, промыслового и подгородного наиболее деморализованного населения, видя со всех сторон растлевающие примеры, приноравливаясь, раз­вращаются с самого нежного возраста. Ныне фаб­рично-заводская и подгородная молодежь дошла до крайней степени разнузданности, бесстыдства, своеволия и
непочтения к родителям.

Разгул и страсть к модной роскоши — ее удел. А ведь это молодое, подрастающее поколение должно бы стать надеждой общества и государства. Станет ли? Погрязая в грехах с юных
лет, такие люди, достигнув возмужалости, постепенно делаются такими же разнузданными и дряблыми, как и их родители.

Впрочем, мало-помалу у нас в последнее время почти всюду вводятся элементы религиозно-церковного воспитания и обучения в низших народных школах, чему надо только радоваться. А между тем в средних и высших педагогических учебных заведениях, где преимущественно воспитываются дети городских и интеллигентных родителей, религиозно-церковного направления почти совсем не замечается. И пока не предвидится радикальных мер к его вживлению. А ведь воспитывающиеся там юноши и де­вицы потом возьмут на себя обязанности наставни­ков и воспитателей детей из простонародья, возьмутся «просвещать меньшую братию», а то и руководить просвещением! Спрашивается, как же бездуховные интеллигенты будут воспитывать детей православно­го народа в духе веры и Церкви Православной, когда сами не проникнуты этим духом? Кто у когобудет тогда учиться благоговейному отношению к святыне, хранению заповедей и уставов Святой Цер­кви? Это странное противоречие требует безотлага­тельного соборного рассмотрения.

И снова возвратимся к занимающему нас во­просу.

Мне лично пришлось много поработать, теоре­тически и практически, над вопросом религиозного воспитания в семье. И я пришел к некоторым оп­ределенным выводам. Помимо накопленного опыта из многолетней школьной практики, мне пришлось постепенно разработать и начать осваивать в действительной жизни особый способ домашнего вос­питания и обучения детей в духе строгой церковно­сти. Нелишне считаю поделиться с благосклонным читателем собственными размышлениями по этой части. Сначала скажу несколько простых слов о методических приемах выбранного способа, о по­становке дела и систематическом распределении учебного материала применительно к возрасту пи­томцев и к литургическому кругу года.

Способ обучения, предлагаемый мною, отнюдь не нов. Он только позабыт ныне и редко применяется в педагогической практике. Но он применялся на­шими благочестивыми предками, пусть и с некото­рыми изменениями в приемах и постановке. Зиж­дется способ на личном наглядном примере практи­ческого воспитания в детях привычки и ревностной потребности к молитвенному стоянию перед Всемо­гущим Творцом, возогревания в детях чувства Бо

жественной веры и любви к Богу и ближнему, нако­нец — в усвоении правил христианского благочес­тия и, конечно, в приобретении знаний из Священ­ной истории, катехизиса, молитв, церковного Бого­служения и пения, а также в знании жизни Русской Церкви и житий святых.

Довольно для ученика, чтобы он был, как учитель его, и для слуги, чтобы он был, как господин его. Если хозяина дома назвали веельзевулом, не тем ли более домашних его?

(Мф. 10,25)

III. Прежде всего замечу, что согласно основным требованиям разумной педагогики весь ход религиоз­ного воспитания и обучения детей истинам право­славного вероучения должен строго согласоваться с возрастом питомца, с физическим его развитием, степе­нью восприимчивости и способностями и, наконец, с личными особенностями его характера. Обучение ре­бенка грамоте следует начинать отнюдь не раньше 7-летнего возраста и даже чуть позже, принимая во внимание не умственное, а физическое развитие его и состояние здоровья. А когда придет время, и дитя научится читать по-граждански и по-церковнославян­ски, обучение Закону Божию надо вести неотрывно от самой грамоты, как это и рекомендуется лучшими на­шими методическими руководствами (П. П. Миропольского, Д. И. Тихомирова и других). Наконец, каждый истинный воспитатель-наставник отнюдь не забывает ту старую истину, что недостаточно приносит пользы одно только формальное, педантичное про­хождение и заучивание по учебнику священно-исто­рических событий, катехизиса и молитв, если нет живо­го сеяния в сердцах питомцев истин православного вероучения. Только искренний религиозный и опыт­ный наставник хорошо осознает, иго здесь на первом месте должен стоять его собственный живой добрый пример, его задушевная, проникнутая верою и любо­вью живая речь, сердечная и непринужденная беседа с питомцами, чуждая сухого пересказа. Вместе с тем каждый серьезный педагог ведет дело не без предва­рительно выработанного плана и системы.

Не следует, особенно преждевременно и без вся­кой системы, набивать голову ребенка подробней­шими сведениями из Священной истории или из истории Русской Церкви, а также утомлять детский ум сухой и бесплодной зубрежкой хронологических таблиц и текстов. Ведь главная цель православного воспитания заключается в том, чтобы развить в пи­томцах стремление к евангельским идеалам*.

Конкретная задача воспитателя — сделать сво­их питомцев истинными православными христиа­нами, достойными гражданами Отечества, верными чадами Церкви, патриотами; воспитать в них ис­креннюю любовь к Богу и ближнему, воспламенить их сердца Божественною верою и ревностью об умножении национальных чувств. Воспитываясь в этом духе, избрав это направление, они всем серд­цем полюбят Святую матерь Православную Цер­ковь, укрепят в себе верность ее преданиям и уста­вам, вознесут молитвенно свою душу к Творцу, сде­лаются достойными гражданами Неба. Такие питомцы будут любить Богослужение, станут при­мерными прихожанами, им не будут претить повсе­дневные труды.

Теперь перейду к способу воспитания, предлага­емому мною.

Начиная с двух или трех лет, смотря по разви­тию и здоровью детей, приучаю их наглядно истово изображать на себе крестное знамение и совершать поклоны, малые и великие (земные). В то же вре­мя в краткой и доступной форме объясняю им основную цель нашей молитвы к Богу, объясняю как необходимо постоянно возносить ее, чтобы бла­гоговейно беседовать с Творцом, Промыслителем и Подателем всяческих благ. Бесхитростно раскры­вая понятие о Боге, в то же время объясняю детям значение и первообразную сущность святых икон, перед которыми молимся. Неопустительно молясь перед святыми иконами утром и вечером, перед вкушением и после вкушения пищи, перед началом и по окончании дела, даю наглядные уроки и живой образец для подражания детям. И дети молятся вместе со мною, становясь рядом или впереди. При этом молитвы читаю вслух или вполголоса с мед­ленным и выразительным произношением каждого слова, соблюдением возможной дикции. На первой ступени обучения особенно отчетливо и с благого­вейной выразительностью читаю краткие молитвы, доступные возрасту питомца: «Господи, помилуй», «Господи, благослови», «Слава Тебе, Боже», «Боже, милостив буди мне грешному», Иисусову молитву. И дети, стоя около меня, на первых порах лишь внимательно вслушиваются в слова молитв, но поз­же, уже на дальнейших ступенях постижения, они начинают повторять молитвы вслед за мною, сперва про себя, тихо, затем и вслух, одновременно возлагая крестное знамение и совершая поклоны, как это делаю сам. Так наглядным путем они заучивают краткие молитвословия, а затем сообразно разви­тию переходят к усвоению более длинных молитв. Строго соблюдаю правило: в познании надо идти от легкого к трудному, от известного — к неизвестно­му. Этого правила придерживаюсь во весь курс обучения.

После того как молитвы прочитаны, начинается перевод их на русский язык, чтобы лучше усвоить смысл. Здесь потребуются краткие, но точные объяс­нения, ни в коем случае не пускаясь в многословные рассуждения, дабы не усложняться подробностями.

Всякие длинноты задают непосильную и преждевременную работу уму и перегружают память ребенка, следовательно, необходимостью не вызваны. Основные требования разумной педагогики подсказывают — учить надо, не принуждая, по свободному желанию и стремлению воли и пытливости, причем учить строго последовательно. Изучаемый материал постепенно расширяю, раздвигая границы пройденного. При этом не забываю: сначала надо воспитывать, затем уже обучать.

Пройдет некоторое время и в том же порядке и таким же образом начинаем постепенно заучи­вать более длинные молитвы: «Царю Небесный», «Отче наш», «Богородице Дево, радуйся», «Дос­тойно есть», а затем — тропари святым, имена ко­торых носят дети. Слежу, пока молитва вполне основательно не будет выучена, не воспринята или не усвоена. Заметил, что при усвоении молитв луч­ше держаться не степени понимания их внутрен­него содержания, а просто величины. Краткую молитву питомец усвоит в один или два приема. Тогда же объясняю ему и другую краткую молитву. Так веду обучение до 4—5-летнего возраста дитятей. А
с того времени одновременно с объяснением молитв рассказываю им о Богородице, Ангелах, о Предтече Христовом Иоанне, о великих святых. Настает пора путем примеров раскрыть различие между Творцом и тварью, указать спасительное действие молитв к святым как ходатаям нашим пред Богом. Настойчиво выучиваем молитвы перед вкушением пищи и те, что читаются после вкушения. Конечно же, к родителям, воспитателям или наставникам, как и прежде, предъявляется требование, чтобы они сами непременно прочитывали положенные молитвы с надлежащим благоговением, выразительно и неторопливо; а дети тогда же должны про себя повторять воспринимае­мые на слух слова.

Уже в младшем возрасте ребенок постепенно приобретает привычку мысленно внимать церков­ному Богослужению. Он начинает чаще посещать храм Божий вместе с родителями или воспитате­лем, находясь постоянно под их руководством. Тог­да же в простой, доступной форме объясняют ре­бенку главнейшие священнодействия, особо выде­ляя основной смысл Божественной литургии. Понимая это, ребенку будет понятнее церковное пение и чтение.

А дальше приобщают его в живых беседах к устройству христианского храма, символическому зна­чению утвари и облачения. Помогут расширить цер­ковный кругозор благочестивые рассказы и притчи на определенную тему. К 8-ми годам ребенок уже усвоит утренние и вечерние молитвы из детского молитвослова. То и не представляет особых трудно­стей, если ребенок здоров и достаточно восприим­чив, если научение ведется правильно, строго после­довательно. Несколько позже дается ему понятие о десяти заповедях Закона Божия и о Символе Православной Веры. Мне кажется, что сообщение и этих сведений в его 6—7 лет не будет преждевре­менным. На опыте убедился, что и в этом возрасте дети живо интересуются и легко воспринимают все то, что преподается им в живой и увлекательной беседе. Если ум дитяти в эту пору и не вполне еще окреп, то в нем вполне уже пробудилось чувство ивосприимчивость непорочного сердца; следовательно, родилась и любовь к познанию. Добрые навыки, приобретенные в раннем детстве, несравненно ус­тойчивее и прочнее, нежели те, которые получены в отрочестве.

От православного учителя много требуется тру­да, усердия, терпения, искренней любви к детям и, конечно, требуется педагогический такт, чтобы дос­тигнуть вожделенных результатов. Надо осозна­вать всю ответственность в этом святом и ответ­ственном деле. А что делать родителям, не чувству­ющим себя подготовленными к религиозному воспитанию своих детей? Убежден, что каждый из православных родителей должен стремиться при­вить своим детям высшие нравственно-религиоз­ные навыки, приобщить их к истинно полезным знаниям. Этим облегчите труд русского учителя, подвижника просвещения.

Печатается по: журнал «Странник», 1899. I.

С. 90-97,276-288.

Митрополит Московский Иннокентий

Несколько мыслей касательно воспитания духовного юношества

Судя по времени, с которого существуют у нас всякие заведения, учрежденные для воспитания де­тей, можно бы уже видеть, если не полные, то и немалые добрые плоды от таких учреждений, сто- ющих многих усилий и пожертвований. Я разумею здесь часть нравственную. Что же касается до на­учной части, то, что ни говори, плоды есть, и очень немалые, и в особенности у нас, доказательством тому могут служить многие сочинения и лица.

Но что же мы видим в нравственном отноше­нии?

Я не буду говорить здесь вообще о плодах вос­питания во всех сословиях, не о том у меня речь.

Но что мы видим у нас, в нашем духовном звании, после того как, кроме многих семинарий и училищ, у нас существуют четыре Академии?

При всем желании выставить все наше доброе и не обнаруживать наших недостатков нельзя не сказать, что воспитание нашего духовенства далеко не соответствует той цели, для которой должны су­ществовать наши учебные заведения.

Это видят и говорят почти все, даже начинают писать об этом. Мало того, даже женщины пере­считывают по пальцам недостатки нашего воспи­тания.

Конечно, благодарение Господу, хотя и редко­редко, но можно найти и из нашего духовенства людей благочестивых, ревностных и даже более. Но если вникнуть в начальные причины сего, то, навер­ное, окажется, что девять из десяти таковых оттого благочестивы, набожны и прочее, что у них были таковы родители или воспитатели. Следовательно, это отнюдь не от образования в училищах. Напро­тив того, есть примеры, что дети поступают в учили­ще благонравными и с расположением к благочес­тивым упражнениям, а из училища выходят с испор­ченной нравственностью и совсем не с молитвенным духом…

Но положим даже, что и половина из благочес­тивых сделалась таковыми от того, что училась в семинариях и академиях. Но зато, сколько есть из учившихся или из ученых наших людей, недостой­ных своего звания по своему духу, и по своим мыш­лениям и поступкам. Этого мало: к великому несча- стию нашему, у нас появились уже вольнодумцы, даже безбожники! И откуда же? Из академий на­ших, откуда бы, казалось, менее всего надобно было ожидать этого. И этот злой дух проявляется уже в семинаристах!

С другой стороны, хотя и стыдно, но и справед­ливость требует сказать, что наши воспитанники в некоторых отношениях далеко уступают воспитан­никам западной Церкви. Например, сколько там было и есть миссионеров, которые не на словах только и не на бумаге, но на самом деле шли и идут на явную смерть со своей проповедью. А у нас, как показывает опыт, крайне трудно найти людей с подобным расположением для занятия миссионер­ских должностей и в таких местах, где нет никакой опасности для жизни. И от чего это? Конечно, отто­го, что там учат этому и умеют приучить, а у нас или не учат, или не умеют приучить.

Да и в самой, так называемой, образованности наши воспитанники далеко уступают некоторым из западных; так например, много ли у нас кончив­ших курс в семинариях наших таких, которые бы вскоре по выходе в свет могли вести или поддер­живать в обыкновенных беседах разговор сколь­ко-нибудь выше обыкновенного? Много ли из них таких, которые бы свободно могли объясняться или выразить свои мысли, тогда как у нас тоже учат и логикам, и риторикам, и грамматикам, и раз­ным наукам?

Многие ли знают не только устав церковной службы, но даже и самый порядок службы? Тогда как у нас учат этому, и воспитанники каждый празд­ник бывают в церкви. Этого мало: есть много таких, разумеется, тоже из кончалых, которые и при спо­собностях своих не умеют прочесть в церкви как должно.

Есть даже такие, которые не умеют ни молиться, ни креститься, (что крайне блазнит про­стых людей и, следовательно, очень вредит Церк­ви),— тогда как наши дети для того и воспиты­ваются, чтобы быть примером во всем, и особенно в молитве.

Я уже не буду говорить здесь, что очень немно­гие из кончалых имеют понятие о сельских занятиях и работах, как о предмете, по словам нашим, нам чуждом, хотя и это также необходимо знать, но знать практически, а не теоретически только, потому что самая большая часть воспитанников наших дол­жна поступать и поступает в села.

Принимая во внимание все это и многое другое, нельзя не видеть, что у нас чего-то недостает в вос­питании нашего юношества.

Но чего же именно недостает? И главное, как и чем исправить эти недостатки?

Для решения сих вопросов и в особенности последнего, как самого важнейшего для нас, много нужно и ума, и наблюдений, и соображений, и опыт­ности, и даже времени.

И так как во всяком важном деле нельзя пре­небрегать ничьим советом, и иногда и камень, его же не брегут зиждущие, бывает пригоден к делу, то я представляю себе, что на основании сего, в числе всех прочих моих собратий, предложили или предписали и мне предоставить мое мнение касательно сего пред­мета. И вот я исполняю таковую волю моего началь­ства. Отнюдь не мечтаю, чтобы все мои мысли, изло­женные здесь, были безошибочны и основательны. Счастливым себя почту, если и одна из них хотя сколько-нибудь и как-нибудь пригодится к делу.

Воспитание детей есть самая труднейшая задача для науки. И потому справедливо говорится, что мы не умеем воспитывать детей своих.

И точно так! Например, несмотря на то что многие и много писали и пишут о сем предмете и некоторые даже весьма основательно и со знанием дела, опытно; но при всем том мы еще не имеем полной системы или точной науки, как воспитывать детей так, чтобы, не уничтожая и не извращая никакого характера, данного приро­дой человеку, в то же время всякий из них направлять так, чтобы он при всем развитии своем не был препят­ствием к достижению главной цели существования нашего на земле, указанной нам Спасителем нашим. Впрочем, это, кажется, и выше сил человеческих.

Но достигнет ли до этого наука или не достигнет для нас, православных чад Христовой Церкви, почти все равно: мы уже имеем правило, и самое действи­тельное и верное правило, как направлять всякий характер к достижению главной нашей цели — Царствия Небесного,— это страх Божий. Учите и научайте детей бояться Бога всегда и везде; и все они, какого бы кто из них ни был характера, будут люди благочестивые, честные и прочие, и следова­тельно, полезные Церкви и обществу, хотя и всякий на своем месте и своим образом; а без этого, то есть без страха Божия, никакие науки, никакой метод вос­питания не доведет человека до главной цели его существования.

Учить и научить страху Божию (говорят), ска­зать легко; но как это делать? Как приняться за это?..

Для светских людей, или сказать иначе, для людей, по-нынешнему просвещенных, быть может, это точно вопрос неудоборешимый. Но этот, так ска­зать, секрет узнали наши православные предки дав­но-давно, еще ранее, чем появились у нас науки, а именно: страх Божий есть один из даров Духа Святаго, а дары Духа Святаго даются всякому христи­анину. Одно из главных средств к получению да­ров Святаго Духа есть молитва. Следовательно, учите и научайте детей молитве, и они будут иметь страх Божий*.

Общая цель воспитания детей есть развить в них все способности телесные и душевные и дать понятия о чести и других подобных побуждениях быть человеком, достойным сего имени.

Но цель воспитания детей духовного звания, можно сказать, должна быть еще выше по самому имени духовных. Мы в самом деле должны быть духовные, а не душевные только (1 Кор. 2, 14—15); ибо назначение наше есть: словом, духом и житием руководить других к царству жизни, нетления и сла­вы и прочее.

И потому воспитание наше должно быть самое полное; оно, по возможности, должно совмещать в себе все цели доброго и полезного воспитания, то есть оно должно заниматься не одной душой только, но отчасти и телом, и в особенности духовной сторо­ной человека.

Но в настоящее время у нас, можно сказать, обра­щено все внимание и все направление только к раз­витию и образованию одних способностей душев­ных; и то, конечно, еще далеко не вполне; ибо забо­тятся только о том, чтобы воспитанники имели сколько возможно более разных познаний и сведений*. Прекрасно, но несчастные опыты показывают, что иному лучше бы иметь самые ограниченные позна­ния, чем, имея познания обширные, быть вредным…

Конечно, не забыта в наших воспитанниках и духовная сторона; ее касаются и о ней говорят, можно сказать, каждодневно. Но, к сожалению, все это ограничивается только изучением катехизисов (почти в начале курса) и богословских наук (в конце). То и другое почти без применения к прак­тике. И потому все это имеет ту же пользу, как и все прочие науки. И притом, можно сказать, что Кате­хизис, особенно пространный, преподается очень рано в отношении к возрасту детей, а богословские науки поздно, то есть тогда, когда в воспитанниках сердце затвердело, воля окрепла, характер принял свое есте­ственное направление, страсти выросли и овладели рассудком, и вследствие этого все духовное остается почти только в памяти, не проникая в сердце, и оно даже кажется тяжким, неудобоисполнимым и более, смотря по степени испорченности сердца,— и главное, едва ли не от того, что воспитанники не видят ни требования, ни понуждения* от своих начальников и руководителей к исполнению того, что им препо­дается.

Посему очевидно, что нам весьма много надобно изменить в системе нашего воспитания как в отно­шении духовном, нравственном, так и физическом, даже и научном.

Я не считаю нужным объяснять, почему я к понятию о нравственном воспитании прибавляю еще духовное; потому что первого не отвергали и язычники, а о последнем они и понятия не имели; но у нас, духовных, это должно быть главным пред­метом.

Ежели цель воспитания детей духовного зва­ния должна быть преимущественно духовная, то есть мы должны руководить и приготовлять детей к тому, чтобы они мало-помалу сделались жилищем Духа Святаго (а без Него духовный — не духов­ный), то какие бы мы способы и меры ни изыс­кивали и ни придумывали к тому, мы не можем найти лучше того пути, которым достигали его святые Божие человеки, то есть молитвой, трудом, смирением и воздержанием или, сказать иначе, об­разом иноческого жития. Следовательно, духов­ные училища должны быть преимущественно учи­лищами терпения, молитвы, деятельности и смире­ния. Только тот и может быть достойным пастырем, кто приучен к молитве, деятельности, смирению и терпению. Без сих качеств, каких бы кто ни был огромных дарований и как бы он ни был учен, не более будет, как кимвал искусно звяцаяй, или толь­ко красивый столп, казующий дорогу, а сам ни с места.

Главное же из упомянутых качеств есть молитва, она есть корень прочих и всего доброго. Без молит­вы никто ничего истинно доброго не может сделать, а тем менее пастырь.

И потому, прежде всего и более всего надобно приучать наших воспитанников к молитве и приучать, можно сказать, с самой колыбели; ибо опыт показывает, что из неприучившихся к молитве в дет­стве редкие умеют молиться в зрелом возрасте. И оттого, если в редком из наших воспитанников мы видим молитвенный дух, несмотря на то что учили­ща не погашают сего духа, то это явный знак того, что многие из них не были приучены к молитве в детстве.

Следовательно, первое начало раскрытия духов­ной стороны в нашем духовенстве зависит не от учи­лищ (ибо в них поступают дети, уже вышедшие из младенчества), а именно от домашнего воспитания

Как же этому помочь? Говорят, надобно прежде приготовить добрых матерей. Справедливо.

Но прежде, нежели мы можем приготовить доб­рых жен и матерей для нашего духовенства, мне кажется, можно постановить правилом: ничьих детей (выключая круглых сирот) отнюдь не принимать в училище, если они не будут уметь молиться, то есть правильно изображать на себе крест и класть по­клоны, как следует, и если не будут при этом знать и читать с толком необходимые молитвы; а от боль­ших возрастом можно требовать и знания запове­дей Господних и нескольких важнейших изречений Иисуса Христа.

Требование очень не тяжкое, ибо кто же из ро­дителей не в состоянии этого сделать? А между тем, это заставит озаботиться о детях своих и самых ленивых к молитве и тем может послужить к пользе и им самим, по пословице: уча, учимся.

Всякие же другие меры к тому, по мнению моему, будут полезны не более, как и обыкновенные внушения, предписания, узаконения. А эта мера волею или неволею заставит родителей приучать детей к молитве и приучать заблаговременно; ина­че будут рисковать тем, что детей их не примут в училище.

Впрочем, несмотря на то, что первое начало раз­вития духовной стороны в воспитанниках не входит в круг действий училищного начальства, и оно дол­жно принять и принимать все возможные меры к улучшению и возвышению духовной стороны в воспитанниках своих.

Но какие именно?

На это могут отвечать положительно только люди опытные в восхождениях сердечных. Впро­чем, можно указать на некоторые предметы и нам, например:

1. гораздо более надобно назначать вре­мени для молитвы в сравнении с нынешним по­рядком;

2. строго наблюдать, чтобы ученики во всякое время делали поклоны и крестное знамение, как следует, по-монашески;

3. всякое дело начина­ли бы, перекрестясь; 4. так называемые всенощ­ные в зимнее время решительно запретить (это ни к чему доброму не ведет, а только питает и укрепляет леность);

4. внимательно замечать в каждом вос­питаннике дух молитвы, и тех, в коих заметно будет проявление сего духа, блюсти, руководить и поощ­рять, и если будет возможно, то таковым давать особое помещение (разумеется, не каждому порознь, а нескольким подобным); но отнюдь их не хва­лить много, дабы не питать в них гордости. Лени­вых же к молитве и всегда на ней рассеянных непременно исправлять всякими мерами; а неис­правимых помещать в последнее отделение, несмотря на то, хотя бы они отлично учились.

Словом сказать, воспитанники наши, от самого вступления в первое училище и до окончания кур­са, даже и в академиях, должны быть точно то же, что были и есть ученики у старцев иноков, то есть должны быть послушниками в полном значе­нии сего слова, ибо и они готовятся точно к вели­кому послушанию и к образу жизни иному — ду­ховному, а не мирскому. Это должно простираться даже до покроя и цвета платья; только в одной пище и упражнениях должно быть отступление от иноческого образа жизни. На это мне могут ска­зать, что если в послушническое платье одевать всех, и даже академиков, то мы можем через то лишиться людей с отличными дарованиями, ибо не всякий захочет носить такое платье. Я бы сказал на это: туда и дорога таковым; кто не хочет носить смиренного платья, тот, значит, горд, а гордым не дается и не дастся благодать, а без благодати пас­тырь — не пастырь, а наемник.

Заботиться об этом много нечего. Господь, пра­вящий Своею Церковью, будет воздвигать людей смиренных и вместе даровитых. Только надобно нам более верить Его слову, нежели своей ученос­ти. Да и притом таких людей надобно немного, ибо скорее можно ожидать беды для Церкви от того, если каждый из окончивших курс в академи­ях будет человек с большими дарованиями: тогда умствователей и прожекторов не оберешься; а известно, что, где зависть и рвение, тут нестроение и всякая злая вещь.

Можно сказать, велика была бы милость Гос­подня для нашей Церкви, если бы каждая из наших Академий в каждый курс свой давала бы ей хоть по одному только мужу, который бы был силен действовать и десными, и шуими, то есть и духом, и ученостью. А такого числа весьма дос­таточно для управления Церковью во всех отно­шениях и для охранения оной от всяких прилогов вражиих.

Нам надобно заботиться более о том, чтобы у нас как можно более было пастырей благочестивых, смиренных, деятельных и терпеливых, хотя иногда и немного ученых.

Для сельского священника довольно, если он может объяснить то, что читает, и с толком прочесть готовую проповедь. Не всякому же придется состя­заться с еретиками и раскольниками.

И потому можно принять за правило: отнюдь не исключать из семинарий и училищ учеников, кои, хотя и слабых способностей, но в которых замеча­ются дух молитвы, деятельность, кротость, опрятность и прочее. Подобные люди для Церкви дороже, можно сказать, золота. Они, зная свои недостатки по учености, не будут заноситься; будучи деятельны, они непременно будут исполнять все то, что требует­ся от них по должности, и исполнять со тщанием; будучи притом опрятны и бережливы, они и при малых доходах не будут терпеть недостатка; будучи кротки и исполнительны, будут любимы своими при­хожанами и даже врагами; а имея молитвенный дух, они всегда будут назидательны и без слов; мо­литвой же и смирением они могут достигнуть духа любви, а с любовью чего не сделают и чего не перенесут?

Напротив того, каких бы огромных способнос­тей ни был ученик, но если в нем заметно явное небрежение к молитве, если он недеятелен, дерзок и т. п., то лишь только можно увериться, что он неисправим, непременно исключать такового, даже из духовного звания. Совершенная правда, что какие бы мы ни предпринимали меры к лучшему воспи­танию детей нашего духовенства и как бы строго ни отлучали добрых от сомнительных, всегда в окончивших курс будут люди недостойные; это совершенно неизбежно, и к этому надобно всегда готовиться.

Но чтобы сколько возможно лучше узнавать людей и в пастыри выбирать достойнейших, надоб­но восстановить соборное правило (которое давно уже возможно и исполнять), то есть по 14-му прави­лу VI Вселенского Собора, не посвящать никого в иереи раньше 30-летнего возраста, аще и весьма достойного. Возраст между 20—30 летами есть са­мое бурное, самое непостоянное время для каждого, по причинам естественным. Мне кажется, что если навести справки, то окажется, что все преступления между духовными совершаются или получается к ним наклонность именно между 20—30 годами.

Но преимущественно обязывает нас к исполне­нию упомянутого правила Вселенского Собора при­мер Великого Пастыреначальника нашего, Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, Который не только 12-ти лет, но и гораздо ранее мог вступить в служе­ние Свое; но Он изволил сделать это по достиже­нии 30-летнего возраста. И мы не можем указать примера во первых веках, кто ранее сего возраста был учителем и пастырем Церкви. Указывают на Иоанна Богослова; но надобно вспомнить, что он по поручению Своего возлюбленного Учителя по­чти безотходно находился с Его Пречистою Мате­рью, а если мы где и видим его на поприще служе­ния, то не одного, а с Петром.

Конечно, мы по неразумию и самонадеянности на свою ученость так далеко отступили от такового правила и обычая, что возвратиться к тому очень трудно, и отступили притом без крайней нужды

Стоило бы только при учреждении духовных школ потерпеть 7—10 лет священников старого учения и, вместо молодых, кое-как и кое-чему поучившихся в школах, производить в священники пока еще из по­жилых причетников. И тогда бы дело пошло как следует. Но мы судили иначе. И Бог знает! Выиг­рали ли мы что чрез это? А потеряли многое… Но прошедшего не возвратить; надобно думать и за­ботиться о будущем. У нас теперь много кончалых и ищущих место по нескольку лет и немало священ­ников, не имеющих, по обстоятельствам, мест. Следо­вательно, мы можем обойтись без того, чтобы не производить во иерея или производить только по крайней нужде 20-летних старцев.

При приведении в исполнение вышеозначенно­го предположения представляются следующие воп­росы: Куда девать оканчивающих и окончивших курс?

Правило. Определять в дьячки или чтецы непременно всех и каждого (выключая, может быть, академиков); ибо чтецами были и не стыдились быть Василий Великий и Иоанн Златоуст — люди ученые, не хуже нынешних академиков. Ежели наши православные охладевают к Церкви, то этому не малою причиною есть то, что мы очень мало имеем хороших чтецов (и то случайно). И в самом деле, надобно иметь большое терпение выстоять в Церкви, напри­мер, за часами в Великий пост, два часа, и ничего не понимать, что читают наши дьячки. С началом определения студентов в дьячки этот недостаток мало-помалу исправится.»

Р. S. Подобное нечто можно сказать и о наших воспитанниках. У нас обыкновенно также только двумя путями выходят из училища до окончания курса, то есть увольняются и исключаются. Можно бы учредить еще третье, а именно: учеников сомнительного поведения или тех, кои по духу своему и по характеру, видимо, не будут полезны Церкви, не исключать прямо из училища или семинарии; но дабы дать время исправиться и возможность поступить в духовное звание,— выписывать только из общего списка училищного, и в то же время дозволить слушать лекции, но и не взыскивать с них, если они не будут ходить на лекции. Это я разумею о своекоштных, то есть у которых есть отцы. Сирот же или казеннокоштных помещать в третье исправительное отделение. Но если те и другие своим духом и поведением будут явно вредить своим соученикам, то таковых, несмотря ни на что, исклю­чать из училищного ведомства и предлагать им или даже велеть выходить в другое звание.

Следует поставить также прави­лами: в звании или должности чтеца должен про­служить всякий студент не менее как до 25-летнего своего возраста. И до того времени не позволять им вступать в брак (а причетникам из исключенцев не позволять жениться и дальше сего возраста). В 3~4 года службы в должности чтеца почти всяко­го можно увидеть, что из него будет, и главное, имеет ли он наклонность и способность к высшему служе­нию в сане иерея или дьякона. Оказывающимся же малоспособными к тому по своему поведению или по своему духу, не обинуясь, можно советовать и предлагать искать какой-либо другой род службы или жизни.

Быть может, скажут: как же студенту быть при­четником наравне с исключенцами?

По снисхождению к таковой слабости, мне ка­жется, можно дозволить студентам, занимающим долж­ность дьячка и подающим надежду к дальнейшему служению Церкви, носить рясы. В монастырях есть же рясофорные, даже совсем безграмотные; во-вто­рых, если студент, достигши 25-летнего возраста (но не ранее), вступив в брак и в то же время не имея возможности поступить в дьяконы, то можно предо­ставить ему то право, каким пользуются наставники во всех наших училищах, то есть дети их пользуются правами детей священнослужительских.

  1. В отношении предположения не дозво­лять студентам жениться ранее 25-летнего возраста я слышал такие возражения: если дьячкам студен­там не дозволять жениться ранее означенных годов, то очень может быть, что в священство может быть допущен, по неведению, и нарушивший целомуд­рие?!

На это можно отвечать: кто может утверждать, что нет таковых в числе студентов, допущенных в священство и женившихся очень рано? И притом, сколько у нас кончалых, по нескольку лет не могущих получить место и потому остающихся неженатыми. Ужели всех их надобно считать нарушившими це­ломудрие? И если это так, то придется поставить за правило — всякого, кончившего курс и не получив­шего тотчас священнослужительского места, не до­пускать до священства, яко подозреваемого в несо- хранении целомудрия…

Куда же девать нынешних дьячков, если на их места определять студентов?

а)        Предоставить им свободу выходить из духов­ного звания на вышеозначенных правах, то есть заниматься всякими ремеслами и промыслами без платы податей на известное время.

б)        Поступать в сельские граждане (как сказано выше). Тех же из них, кои были под штрафами, или худо знают свое дело, кажется, можно уволить в сельские граждане и без их желания, только с неко­торым денежным пособием из процентов на капи­тал, для сельского духовенства составляющийся.

в)        Престарелых можно увольнять за штат с производством им некоторых окладов из тех же источников.

То и другое денежное пособие можно допустить в виде временной меры, пока в большей части церквей чтецами будут студенты.

Куда девать исключенцев?

Отчасти туда же, куда и причетников. Кроме того: в низшие церковные должности, как-то в по­номари, звонари, сторожа и прочие; некоторых из них назначать в келейники к Преосвященным и ректорам человека по три и более, взамен служите­лей, даваемых архиереям и настоятелям от казны. Должность очень не низкая, ибо исправляющими должность келейников часто бывают семинаристы, что не совсем удобно; а у некоторых Преосвящен­ных бывают келейниками хотя и молодые служите­ли, но честимые иногда выше других многих. Чрез это, между тем, казна и общества крестьян будут иметь у себя лишних работников или платящих по­дати.

Поступающим в низкие церковные должности из детей священнослужительских можно предоста­вить право отдавать детей своих в духовные учили­ща наравне с другими.

И еще: писарские должности по военному ве­домству прежде занимали обыкновенно кантонисты, которые ныне уничтожены почти совсем. Нельзя ли будет открыть дорогу на эти должности нашим исключенцам не только причетническим, но и свя­щеннослужительским детям?

И нельзя ли также испросить какие-либо осо­бенные привилегии детям духовных, поступающим в военную службу? Например, по выслужении 5— 10 лет выходить в отставку, хотя бы желающий того и не имел офицерского чина, а имеющих чины наде­лять землями.

Правило. Студентов, прослуживших дьяч­ками до 23-летнего возраста, производить в диако­ны (но не в священники). В этом сане он должен прослужить не менее как до 30-летнего возрас­та — и уже тогда посвящать его во иереи.

Но чтобы студентам была возможность служить дьяконами хотя 2—3 года, необходимо восстановить прежний порядок в клире церковном*, то есть дозво­лить быть диаконам везде, где только можно, если не на диаконских доходах, то на причетнических.

И после сего можно сказать, что если будет принято за правило студентов семинарии опреде­лять сначала в дьячки, потом производить во диако­ны и затем уже в священники, и не ранее 30- летнего возраста, тогда, при тех мерах воспитания, надзора и разбора учеников, какие выше предпола­гается иметь в училищах и семинариях, можно наде­яться, что мы будем иметь священников вообще благонадежных и если не всех, то многих из них — благочестивых и ревностных на всякое доброе дело.

Но пора возвратиться к главному нашему пред­мету о воспитании духовного юношества.

Выше сказано, что воспитанников наших пре­имущественно надобно учить и научать молитве.

Но кто же будет их учить? Или от кого они будут учиться молитве?

Вопрос, по-видимому, странный и противореча­щий даже самому званию нашему. Но на самом деле выйдет действительно так, что немного найдет­ся у нас таких, которые могут взяться за это дело даже из тех самых, которые избраны и приставлены к делу воспитания.

Стоит только взглянуть на наших наставников — и вы увидите, что редкий из них умеет молиться… а учить этому надобно не словом, а делом. Но как этому помочь?

Выше сказано, что было бы полезно и даже необходимо иметь в училищах наших особого ду­ховника, который тут бы и жил, разумеется, в осо­бой келье.

Вот на это лицо и обратить все внимание. На­добно найти и находить, и определять в духовники старцев истинно духовных, не степенных только, но в самом деле духовной — святой жизни; которых и поставить в зависимость отнюдь не от училищного начальства, а непосредственно от самого Архиерея. Дело таких старцев будет состоять, кроме духовниче- ства, в отправлении службы в училищных церквах, которые должны быть под их настоятельством, и во­обще они должны присутствовать при молитвах*.

От пребывания таких старцев при училищах, хотя бы они были самые неученейшие, можно ожи­дать много духовной пользы. Одно присутствие таких людей при училищах многих из учеников, да и из учащих будет удерживать от вольностей; а пример их будет сильной подкрепой для тех из них, в коих проявится дух молитвенный.

После этого сам собою просится вопрос: но можно ли будет найти таких старцев для всех учи­лищ? По крайней мере для всех семинарий?

Вместо всякого ответа, скажу только: Боже мило­сердный, помилуй нас!..

К сему можно присовокупить еще одно. Для возбуждения и питания духа святой ревности в воспитанниках, между прочим, было бы полезно: каж­додневно в известное время читать им житии свя­тых и особенно так или иначе подвизавшихся в проповеди слова Божия; также можно прочитывать статьи и из повременных духовных изданий о тру­дах и действиях миссионеров древних и новых.

После сего по порядку надлежало бы сказать кое-что собственно о нравственной части воспита­ния, касающейся преимущественно души человека. Но поелику я говорю о развитии духовной стороны в воспитанниках, то высказал кое-что и касательно душевной; и потому я о сем предмете, как известном всем и каждому, говорить много не стану, тем более что правила и постановления по сей части у нас довольно удовлетворительны. По мнению моему, не­обходимо только улучшить инспектуру. Частая пе­ремена инспекторов и назначению в сию должность не по качеству и способностям, а по ученым расчетам, если и не вредит много делу, то и пользы приносит мало; а между тем, на рекомендации инспекторов, точно так же, как и на рекомендации благочинных, основывается и решение участи рекомендуемого, иног­да навеки. И потому надобно обратить внимание на то, чтобы инспектора как можно реже менялись. А как этого достигнуть, будет сказано ниже. Весьма желательно, чтобы сверх старших учеников были особые комнатные надзиратели и, разумеется, люди, если не особенно набожные, то степенные.

Мне кажется, можно постановить правилом: уче­ников жестоких, сварливых, слишком упрямых и строптивых, а также замеченных в употреблении хмельных напитков, например, 8—9 раз, и неиспра­вимых по принятии известных мер к исправлению, отлучать от прочих и сначала помещать в исправи­тельное отделение, а своекоштных исключать из спис­ков с дозволением слушать лекции.

Употребление табака в училищах можно счи­тать преступлением такой же важности, как и пре­дыдущие.

На это могут сказать, что при таком строгом разборе учеников у нас немного останется в учили­щах воспитанников. Что же? Пусть будет и так. Зато оставшиеся будут благонадежны, и честь и украшение наших учебных заведений. Свято место не будет пусто. По мнению моему, лучше допустить на время принимать в причетники и даже в учили­ща из других сословий людей с потребными каче­ствами, нежели определять своих — худых и не­благонадежных, которые рано или поздно, но, навер­ное, будут только в тягость начальству и в нарекание духовному званию.

С недавнего времени завелось в семинариях называть учеников «вы» вместо «ты». Младшие старших и равные равных именовать так могут и должны, ибо это служит смягчению нравов. Но на­зывать учителю учеников своих «вы» решительно не должно никогда. Это крайне вредно (как я это видел на опыте). Ибо это только питает и усиливает гордость. По мнению моему, всякий учащийся пред наставником и начальником своим есть не что иное, как дитя. Только тогда следует молодого человека называть «вы», когда он вступит в какую-либо дол­жность, или, по крайней мере, окончит курю.

Развивая и укрепляя в воспитанниках духов­ную сторону и душевные способности, в то же время необходимо обращать должное внимание на разви­тие и укрепление их телесного организма. Разуме­ется, поколико то прилично званию нашему. Ибо только in corpore sano mens Sana.

А у нас эта часть воспитания почти совсем забыта; и оттого так часто мы видим в нашем звании людей способнейших и отличных, и потому могущих быть весьма полезными Церкви, но хво­рых и болезненных; и, большей частью, именно от­того, что при воспитании их не было обращено должного внимания на правильное развитие и ук­репление их тела.

Эта необходимость понята в светских учили­щах, и теперь уже во многих заведениях и у многихродителей и воспитателей назначено особое время для гимнастических занятий. Остается желать толь­ко, чтобы это было заведено везде и у нас и чтобы эти упражнения не были одним только средством к развитию сил и способностей тела, а были по возможности применяемы к делу так, чтобы впос­ледствии они могли послужить воспитанникам ос­нованием или пособием к каким-либо полезным занятиям или ремеслам.

При физическом воспитании прежде всего пре­доставляются три главных правила:

  • устранять и приучать воспитанников избегать всего того, что может вредить здоровью их;
  • приучать воспитанников к соблюдению правил, служащих сохранению здоровья;
  • иметь постоянную заботу о правильном разви­тии и укреплении телесных сил, а отчасти и способ­ностей, поколику то прилично нашему духовному зва­нию.

Составить полное и определительное наставле­ние по всем сим предметам может только человек опытный.

Я же в отношении этого позволяю сказать себе лишь следующее.

Развитие сил телесных и укрепление тела дол­жно начинаться от самой колыбели и продолжаться до возмужалости. Следовательно, начало этой части воспитания находится вне курса действий духов­ных воспитателей, и духовное начальство в этом отношении может только содействовать родителям:

а) сообщением им для руководства хотя кратких, но верных правил касательно сего предмета и б) внушением им, чтобы они заботились об этом как сле­дует под опасением, что если дети их по принятии в училище останутся хворыми, а именно от пренебре­жения правил на этот предмет преподанных, то они будут исключены из училища.

Надобно также, между прочим, постановить не­пременным правилом:

  • чтобы воспитанники ложились спать и вставали бы как можно ранее, ибо долгое спанье утром, между прочим, сильно питает и укрепляет леность;
  • непременно каждый день заставлять воспитанни­ков делать какие-либо движения до поту, которым проходит много болезней, а чтобы это движение не всегда было праздно и безполезно, то для этого можно заставлять учеников, например, пилить дрова, а где можно, то и стругать стружью (столярным инструментом); то и другое сильно и довольно пра­вильно укрепляет грудь.

Вакационное время, особенно летнее, я полагаю, было определено именно с той целью, чтобы в это время ученики занимались полезными и другими работами, то есть, оставляя умственные занятия пе­реходили бы к телесным, и тем, между прочим, раз­вивали бы и укрепляли свое тело. Так это или не так, но надобно учредить так, чтобы и не в одну только летнюю вакацию, но и в другие каникуляр­ные дни ученики непременно занимались бы каки­ми-либо работами или подельями как для укрепле­ния тела, так, между прочим, и для того чтобы они не предавались праздности, всегда и для всех вредной. В это время преимущественно можно обучать де­тей ремеслам, особенно находящихся в исправитель­ном отделении, где это может быть делаемо и в учебное время, особенно для тех учеников, кои ока­зываются неспособными к служению в сане свя­щенника или диакона.

Самое лучшее, здоровое и для нашего звания по­лезное и приличное ремесло есть древоделие или сто­лярное, которое благоволил избрать для своего занятия Спаситель наш; затем иконопись, портняжное или са­пожное ремесло, последнее, впрочем, очень не безвредно для здоровья, если оно будет неумеренно.

Пища у наших воспитанников должна быть са­мая простая, но здоровая; равным образом — одеж­да и вся обстановка; потому что от черствого хлеба к пище порядочной, и с рогожки на пуховик — переход всякому приятен и приятно действует на дух человека, а противный переход с первого раза может убить дух в человеке, иногда и навеки.

В наше время, кроме обеда и ужина, ничего не давали ученикам, и нелегко было нам переносить это поутру; но я того мнения, что это полезно: ибо, во-первых, благодетельно для здоровья, как диети­ческое средство, а во-вторых, это приучает к воздер­жанию и терпению.

Для многих, в том числе и для меня, непонятно, для чего в нынешних новых семинариях делается столько разных комнат для учеников, а именно: осо­бая для спальни, особая для занятий и особая для классов? Говорят, это для того, чтобы воздух был всегда чист во всех комнатах, что для здоровья крайне необходимо. А разве нельзя освежать его форточ­ками? У нас в Якутске, где мороз нередко бывает до 40 градусов, некоторые из жителей среди самой зимы открывают маленькие форточки для освеже­ния воздуха без всякого ущерба тепла и без вреда для здоровья. Если это возможно в Якутске, то в других местах еще возможнее, и если к тому воспи­танники каждый день будут выходить на воздух и делать движения до поту, то они без всякого для своего здоровья вреда могут даже жить и учиться в одной комнате. Если не находится возможность строить обширные здания для помещения учеников, то лучше делать как можно больше комнат для размещения учеников на жительство, нежели, на­пример, делать особые занятные, в которых тоже есть свои неудобства, так например, необыкновенное слово, сказанное одним шалуном, может остановить или смешать всех. Положим, что подобные вещи могут быть устраняемы присутствием начальствую­щих. Но все-таки, кажется, можно обойтись без осо­бых занятных комнат, определив для этого те же классы.

Хорошо, если бы воспитанники, выходя в свет, могли иметь в своих помещениях по несколько ком­нат, тогда, конечно, можно допустить и в училищах различные помещения. Но так как самая большая часть из наших семинаристов по выходе в свет дол­жны будут жить в простой избе с одной кухонной печью, то не лучше ли и в училищах давать им помещения потеснее и попроще на том основании, что переход с худшего на лучшее положение всегда приятен, а обратный даже вреден.

Дозволю себе сказать кое-что и о научной части наших семинарий.

Я слышал, что в академиях наших некоторые науки преподаются в том же самом объеме и даже по тем же самым запискам, по которым препо­даются они в семинариях. Почему это так? Я понимаю, что одну и ту же науку можно препода­вать там и тут и даже начать в училищах, но не иначе, как в каждом учебном заведении для каж­дой науки должны быть свои известные границы. Значит, у нас такое разграничение еще не совсем учреждено.

Многие из наших говорят, что некоторые предме­ты учения, введенные в семинариях наших в позд­нейшее время, как чуждые для нас, надлежит исклю­чить, как-то: медицину, сельское хозяйство, землеме­рие и прочее. Мне кажется, что нельзя совсем согласиться с таковым мнением. Землемерие и дру­гие подобные точно можно исключить, потому что, например, первое может быть полезно нашему духо­венству не долее того времени, пока будут размеже­ваны все земли. Сельское же хозяйство исключить совсем, мне кажется, ненужно, потому что многим из наших воспитанников приходится и придется слу­жить в селах и, следовательно, так или иначе зани­маться сельским хозяйством. Но учить этому пред­мету надобно не теоретически, а практически и пре­имущественно в летнее вакационное время, заставляя учеников, например, копать, садить и ухаживать за огородными овощами и прочее. Теорию же они, если захотят, узнают со временем сами и без настав­ников.

Что же касается медицины, то, по мнению моему, эту науку не только не исключать, но, напротив, над­лежит вместо учения оной по лечебникам учить пря­мо анатомии, как следует, и затем отчасти и другим предметам медицинским так, чтобы всякий священ­ник, имея достаточные и основательные понятия о составе человеческого тела и некоторых врачевствах и способах врачевания, мог бы подавать правиль­ные советы и пособия нуждающимся. Ибо врачи у нас не везде, а, между тем, это может быть весьма полезно и для священника, и для прихожан его не в одном отношении. И, кроме того, учившийся таким образом медицине в семинарии воспитанник в слу­чае неспособности или невозможности поступить в духовную службу с большим удобством может по­ступить в медики, дослушав медицинскую науку в Университете. Следовательно, это может служить новым способом пристраивать к местам наших вос­питанников.

Воспитанник, выучивший анатомию, может по­знать только самого себя (cognosce te ipsum); но, по мнению моему, этого еще мало, ему надобно еще достигать познания о Творце Своем из Его творе­ний. Я хочу сказать, что кроме медицины в семи­нариях наших нужно преподавать и некоторые предметы из естественных наук, прибавив для сего два года к курсу семинарскому. Иначе воспитан­ники наши с обыкновенными познаниями, приоб­ретаемыми в семинариях и даже академиях, всегда людям светским будут казаться малообразованны­ми, если еще не хуже; и это так и должно быть, потому что в нынешнем свете почти никогда не заводят речи и не желают слышать о предметах духовных и религиозных, которые воспитанники наши знают иногда превосходно. Следовательно, им негде показать себя, кроме проповеди, которые также слушаются очень немногими.

Но когда бы воспитанники наши, при своих познаниях о духовных предметах, имели достаточ­ные и верные познания в науках естественных, тогда они не только могли бы поддерживать в обще­ствах многие интересные разговоры, но и могли бы иногда направлять их в духовную пользу, особливо если притом сердце их будет избыточествовать, если не любовью, то, по крайней мере, желанием добра беседующим.

Увеличение курса в семинариях двумя годами будет полезно, между прочим, и потому, что иногда у нас слишком молодые оканчивают курс, а через это они будут выходить из семинарии двумя годами постарше. А, между тем, при таком учреждении, то есть когда будет сделано распоряжение повсюду вместо 6 лет держать учеников в семинарии 8 лет, в течение этих прибавочных двух лет весьма многие из конча- лых (если не все) получат место. Самая же боль­шая невыгода от этого будет только своекоштным ученикам и их родителям. Но зато дети их двумя годами менее будут в причетнической должности или в диаконском сане.

И если уже начать исключать из предметов уче­ния в наших училищах так называемые чуждые нам науки, то можно и надобно исключить некоторые из наших собственных, которые тоже без пользы отни­мают время и мучат учеников. Например, преподава­ние Церковного Устава, изучение которого должно быть на практике, и учения о богослужебных книгах, да и самые языки как мертвые, так и живые, могут быть преподаваемы не везде. Например, для чего учить французскому или немецкому языку семинаристов сибирских и других внутренних епархий? Лучше эти заменить или местными языками, или чем-либо другим. То же можно сказать и о еврейском языке. Для чего преподавать его во всех семинариях?

Заставлять лучше вместо языков выучивать наи­зусть все изречения Иисуса Христа, находящиеся в Евангелии, и если не все, то важнейшие тексты из Деяний и Посланий Апостольских, и выучивать не иначе, как по-славянски. Это будет богатым и дра­гоценным запасом и великим пособием для воспи­танников наших и при сочинениях проповедей, и при обыкновенных беседах и наставлениях.

Спрашивается: нужно ли преподавать русскую грамматику в училищах наших? Конечно, нужно, но только не так как она преподается у нас ныне*. Например, для чего мучить детей над изучением всех правил и исключений о родах, падежах, време­нах и прочее, когда каждый из детей наших, даже малых, не ошибается ни в том, ни в другом? И сколько убивается времени над этим почти совер­шенно напрасно? А, между тем, ученики могут полу­чать понятие о различии частей речи русского язы­ка и о их главных принадлежностях при изучении латинской грамматики, которая везде преподается не на латинском, а на природном языке. Следо­вательно, говоря, например, о падежах или родах латинского языка, можно сказать, да, кажется, и нельзя обойтись без того, чтобы не сказать, о падежах или родах русского языка. Русскую грамматику, по мне­нию моему, надобно проходить тогда, когда придет время учить детей риторике.

У нас мало хороших чтецов и то случайно, а это оттого, что у нас, можно сказать, не учат чтению; тогда как для служителей алтаря и Церкви этот предмет весьма важен и необходим, и ему надобно учить не в одном классе, а именно: сначала надобно учить так, как теперь у нас учат, то есть уметь читать печатное и рукописное. Затем, спустя год или два, надобно учить читать с соблюдением всех знаков ударений и пре­пинаний с соразмерным понижением голоса пред последними, не входя, впрочем, много в смысл речи; наконец, и не ранее класса словесности, надобно учить читать с надлежащим выражением каждого слова и каждой речи, как того требует дух и смысл речи, и вообще учить декламации, то есть чтению книг и сказыванию проповедей с искусством.

Наши воспитанники плохо умеют объясняться в разговорах и в особенности вскоре по окончании учения; а это оттого более, что у нас вообще, как учат уроки по книге, так и сказывают или читают их без всякого пояснения своими словами; но надлежало бы так делать, чтобы ученик, прочитавший урок наизусть точно так, как написано в книге (без этого память его будет не совсем развита), потом расска­зал бы его своими словами.

Такой способ мало-помалу приучит его к выра­жению своих мыслей правильно, ясно и даже крас­норечиво.

Выше сказано, что частая перемена инспекторов не полезна для училищ. То же можно сказать и о ректоре и в особенности о наставниках.

Одна из причин тому, что наши воспитанники знают менее и плоше, чем другие, есть то, что у нас часто меняются наставники. Кончившие курс в Академии и в семинарии по заведенному порядку поступают прямо в наставники. Само собой разу­меется, что первый год, а пожалуй, и более, эти учителя только учатся, как учить (исключений не­много); но и ученикам и училищам от этого мало пользы. И лишь только они навыкнут к своему делу, их отводят или совсем увольняют. При пер­воначальном заведении училищ это неизбежно и может быть терпимо, но теперь это надобно ста­раться избегать тем более, кто имеет всякую воз­можность к тому.

По мнению моему, надобно поставить правилом: ректорами семинарий определять протоиереев ка­федральных соборов, которые обыкновенно чреду служения не правят так же, как и ректоры-архиман­дриты, и которые большей частью заняты только делами консисторий, от которых их можно также уволить, как уволены ректоры-архимандриты.

Что же мешает этому? Можно сказать, реши­тельно ничего, потому что ученых священников те­перь не менее, как и ученых монахов; степень уче­ности тех и других одинакова. Но собственно для семинарий ректор-протоиерей (разумеется, способ­ный, избранный) гораздо полезнее, чем ректор-архимандрит. Во-первых, потому что он, поступив на сию должность яко женатым, не может ни же­лать, ни мечтать о переводах или повышении в сане. При обыкновенном ходе дел только смерть или продолжительная тяжкая болезнь может пре­кратить его служение при семинарии. А чем он долее будет служить ректором, тем он будет опыт­нее и, следовательно, полезнее. Во-вторых, он, буду­чи отцом семейства, вполне и практически понима­ет, что такое дети и сами по себе, и для родителей. Монахи знают об этом только из книг.

Куда же девать архимандритов? Посадите их первоприсутствующими в консисториях: пусть они там в качестве председателей занимаются админи­стративной частью, которую им знать необходимо, дабы впоследствии, когда они будут епископами, не учиться уже у секретарей или не действовать по своему разумению.

То же, что сказано выше о ректоре, можно ска­зать и об инспекторе и наставниках, то есть надобно менять их как можно реже.

И для этого на должности сии тоже можно определять священников, не имеющих приходов, на­пример, соборных или других.

Куда же девать кончающих курс в академиях? Определять помощниками инспекторов и наставни­ков в семинарии. От этого польза будет та, что они под руководством опытных наставников научатся своему делу и впоследствии могут поступать на их места уже опытно знающими свое дело. Здесь за­труднение представляется только со стороны эко­номических расчетов, то есть им нужно будет дать помещение и жалованье…

Первое они могут иметь в семинариях, где они могут быть за то комнатными надзирателями, а жа­лованьем с ними отчасти могут поделиться настав­ники, коим они будут помогать, то есть часть их окладов положить на помощников с добавлением к тому из капиталов духовно-учебных.

По существующему ныне Уставу и по положе­ниям об училищах, епархиальные архиереи в от­ношении к ним и не отчуждены и не приближе­ны совсем, а поставлены в какое-то неопределен­ное положение, тогда как им вручены суть людие, то есть вся паства; и когда они имеют полное право рукополагать, кого хотят. И если они упол­номочены в самом главном деле пасения паствы, то можно ли их отчуждать, хотя в чем-нибудь от училищ и в особенности от воспитанников — их будущих помощников и сотрудников в деле пас­тырства?

И потому справедливость, польза, необходимость и самые каноны Церкви требуют, чтобы все духовные училища, находящиеся в епархиях, вполне и во всех отношениях были подчинены епархиальным ар­хиереям так, чтобы они имели полное право опреде­лять и увольнять не только наставников и инспекто­ров, но даже самих смотрителей и ректоров. И толь­ко в случае неимения людей способных к училищным Должностям, они должны обращаться к Святейшему Синоду с просьбой о присылке таковых. Отчетность же о суммах училищных, пожалуй, может оставаться и в нынешнем порядке; ибо деньги — средство, а не цель существования училищ.

Еще одно: у нас нет ученого духовного Общества, нет высшей цензуры. И потому, мне кажется, необ­ходимо учредить таковое Общество из ученых, тру­долюбивых, любознательных и, главное, благочести­вых монашествующих лиц, которых вся и един­ственная обязанность, кроме молитвы, должна состоять только в занятиях ученых: в рассматривании таких книг и сочинений, которые ныне рассматриваются Святейшим Синодом. Общество это должно нахо­диться здесь, или не далее как в Новгородском, например, Юрьевском монастыре, от которого члены Общества могут получать и часть окладов. Службу их можно считать наравне с ректорами даже акаде­мий, и потому они могут служить даже до самого поступления в сан архиерейский.

При существовании такового Общества не бу­дет вопроса и затруднения, кому дать сочинение на рассмотрение, и можно надеяться, что не проскольз­нет никаких двусмысленных или сомнительных мне­ний и мыслей, потому что всякое, сколько-нибудь важное, сочинение Общество будет читать в полном присутствии. И для этого не надобно их обреме­нять рассматриванием тех сочинений, которые пре­доставлены ныне Цензурным Комитетом.

Конец и Богу слава! Аминь.

Иннокентий, митрополит Московский, в миру Иван Евсеевич Попов-Вениаминов (1797—1879), великий мис­сионер, просветитель алеутов. Самоучкой овладев гра­мотой, он семи лет прекрасно читал Апостол за Литур­гией прихожанам, которые и уговорили мать отдать его в учение. Вскоре он был принят в Иркутскую семина­рию на казенный счет, которую и кончил с отличием. В 1823 г. отправился на Аляску, где с истинно христиан­ским рвением проповедовал Христово учение между ди­кими племенами. Спустя несколько лет прибыл в Пе­тербург, принял монашество. Потом был возведен в сан Камчатского епископа, а в 1868 г. его назначили Мос­ковским митрополитом. Владыка Иннокентий извес­тен своею широкою деятельностью на пользу Право­славной Церкви. Прославлен в лике святых.

Печатается по: «Литературная учеба», 1993, № 5-6. С. 161-176.

Профессор П. И. Ковалевский

Национальное воспитание

(Педагогические размышления)

До настоящего времени в огромном большин­стве случаев в деле воспитания и образования наших детей мы руководствовались тем, что давали нам просвещенные государства Европы и Амери­ки. Во многих случаях это совершенно правильно и справедливо. Эти страны в области знания ча­сто оказываются впереди нас. Они имели воз­можность больше работать в этом направлении и имеют за собою большой опыт. Поэтому весьма естественно, что мы должны присматриваться к тому, что у них делается, учиться у них и стараться заимствовать у них то, что нам окажется пригод­ным и полезным. Но целиком переносить все их­нее к нам едва ли будет и разумно, и полезно.

В деле воспитания и образования должно счи­таться со свойствами и качествами данного народа. Русский народ совершенно своеобразный и особен­ный. Поэтому в деле воспитания детей русского народа нужно с Запада заимствовать только то, что для него полезно. И в этом отношении требуется большая осторожность.

В деле воспитания юношества мы должны стро­жайше руководствоваться особенностями и основ­ными качествами нашей нации: поощрять то, что мы в ней находим ценного и достойного дальнейшей культивировки, и бороться и уничтожать то, что яв­ляется в нации неудовлетворительным, недостаточ­ным, безполезным и вредным. Одни из этих свойств являются прирожденными, другие — наносными, за­имствованными, образованными под влиянием жиз­ненных неблагоприятных условий, действовавших столетиями. Но если наследственность является ве­ликим фактором в деле организации человека, то и воспитание не менее важно и сильно. И как на­следственность действует веками и долгим време­нем,— то и воспитание дает благие последствия только при выдержке, настойчивости и системати­ческой последовательности. Посему в успехе воспи­тания никогда не должно отчаиваться <…>

Воспитать — значит внедрить в человека изве­стные душевные качества, как питать, напитать — значит ввести в организм и его питательные соки — физические, материальные вещества.

Воспитать в национальном духе — значит вне­дрить в человека такие душевные, духовные и даже физические свойства, кои присущи и свойственны той или другой народности.

Каждая народность даже в условиях извест­ной природы,— следовательно, прежде всего, ее дети должны быть так воспитаны, чтобы они смог­ли легко, свободно и без опасности переносить все условия данного климата, севера, юга, приморья, гор и проч.

Далее, воспитание должно быть в духе той ре­лигии и государственных устоев, в которых живет та или другая народность. Воспитание должно соот­ветствовать истории, характеру и особенностям дан­ной народности.

Воспитание бывает семейным, или домашним, школьным и общественным. Народность, начинаю­щая жить в своем духе, как например, русская, дол­жна выяснить все простейшие приемы воспитания и домашнего, и школьного, и общественного.

I. Семейное воспитание. Всякое произволь­ное действие вначале бывает вполне сознательным, но затем, вследствие повторности, оно может стать настолько привычным, что совершается нами впол­не механически, безсознательно. Таковы наши про­цессы ходьбы, письма, танцев и т. д. То же всецело относится и к душевным движениям и чувствова­ниям. То же должно быть сказано и о семейном национальном воспитании. У наций, которые созна­тельно только начинают жить, точно устанавливают­ся формы проявления национального воспитания, затем они проводятся в жизнь, прививаются ко всему обществу и, путем повторности из поколения в поколение, становятся столь прочными, что соверша­ются уже безсознательно, механически, как нечто должное, как нечто органическое.

Это нельзя сказать о русской нации, только всту­пающей в фазис сознательного национализма. Она находится еще в этом отношении в младенческом состоянии, и потому в ней неудивительны проявле­ния и странные, и непонятные, и нелепые.

В семье, ведя друг с другом разговоры, мы невольно воздействуем друг на друга, невольно вос­питываем друг друга. Такое воспитательное воз­действие в семье особенно важно по отношению к детям и членам семьи с неустановившимися нацио­нальными взглядами.

Я глубоко убежден, что все русские религиозны, все искренно исповедуют Православную веру, но толь­ко это исповедание заключается внутри их самих, и они как бы стесняются проявить его вне себя, как бы таят его внутри своей души. Это исповедание веры не книжника и фарисея, а мытаря. Такое тихое, задушев­ное исповедание веры Православной имеет многое за себя, оправдывая тем русскую славянскую кротость, смирение и искренность. Но имеет это и против себя, особенно в семейном отношении. Молодые члены се­мьи, не видя, или видя редко и слабо исповедание веры во внешности, могут принять это за религиозное мало­душие и безразличие, и сами станут относиться к рели­гии слишком слабо и безразлично. Поэтому важно, чтобы каждый из нас открыто и без стеснения испове­довал свое Православие на глазах своей семьи, и тем был бы ее примером и руководителем.

Мы все уважаем наши православные храмы и благоговейно относимся к ним. Но этого мало. Мы должны стремиться к тому, чтобы составить у себя церковный приход, чтобы каждый из нас стал дея­тельным человеком этого прихода, дабы принимать участие не только во взаимной общей молитве, но и во взаимном общении для дел взаимопомощи, мило­сердия и сострадания.

В этом приходе мы объеди­нимся и положим первое начало к взаимообщению для поддержания наших общих дел не только духов­ных, но и мирских. Здесь мы можем помочь друг другу в ведении хозяйственных дел, устройстве при­ходских школ, школ ремесленных для данной местно­сти, ибо никому не могут быть так известны семейные нужды, как приходу, устройстве богаделен, рабочих домов, приютов и т. д. Такое единение будет первым воспитательным противодействием нашему националь­ному недостатку — славянской розни. Единение при­хода создаст ту Православную Церковь — собрание верующих, какая была у древних христиан и на Древ­ней Руси. Это еще более сблизит верующих братьев и положит основу образованию истинной Православ­ной Церкви. Такая Церковь не только объединит взрослых, но даст пример и молодым членам семьи жить в мире, согласии, взаимной любви, поддержке и взаимопомощи, и поставит противовес нашему нацио­нальному разъединению.

«Внутренняя задача Русской Земли,— говорит Хомяков,— есть проявление общества христиан­ского, православного, скрепленного в своей вершине законом живого единства и стоящего на твердых основах общины и семьи».

Создавая церковный приход, мы не должны стесняться и конфузиться внешних приемов нашей Церкви и всегда быть примером нашей семье, осе­няя себя крестным знамением во всех случаях, когда это может быть уместным. Если прежнее фарисей­ство может быть не симпатичным, то и слишком скрытое мытарство может послужить неудобным примером религиозного безразличия для молодых членов семьи. Явное и открытое исповедание на­шей Православной веры обязывает нас и к другому нашему человеческому и гражданскому долгу: явному и открытому исповеданию любви и безпредельной преданности к нашему Отечеству.

У нас, у русских, при существующем ныне на­циональном безразличии, сплошь и рядом бывает так, что попавший к нам инородец, исполненный великой наглости, начинает порицать нашу нацию, наши порядки, нравы, обычаи и проч., причем ис­ходным пунктом для него является один какой- нибудь факт, из которого затем производится слиш­ком смелое и неприличное обобщение. И мы из любезности и деликатности не только молчим, но даже ему поддакиваем, хотя в душе коренно несог­ласны с этим. При этом мы совершенно забываем, что таким своим отношением мы сознательно и в здравом уме начинаем чернить и позорить нашу мать-родину…

Но этого мало. Мы не только сами совершаем гнусный факт, но мы развращаем членов своей се­мьи, своих детей. Мы гасим в них уважение к Родине и даем право и повод и им относиться к своей народности и Родине легкомысленно и не­позволительно дерзко. Мы совершенно не сознаем, что с нашей стороны это поступок великой гнусно­сти. Наша любезность и наша вежливость перехо­дят в подлость. Мы должны иметь всегда мужество спокойно и решительно дать понять нашему невеже­ственному и дерзкому гостю, что его поступок нару­шает всякие пределы порядочности. И если он имеет наглость проявлять дерзость по отношению к нашей народности, то и мы должны иметь большую реши­мость, чтобы его осадить. Это будет не мужество и не геройство, а только нравственный долг. Такой поступок будет наилучшим уроком для наших детей и навсегда укоренит в их уме и душе долг и обя­занность смело и твердо отстаивать честь и величие нашего народа и нашей Родины.

Да и помимо таких случаев, мы должны все­гда твердо помнить, что мы — русские, и обяза­ны относиться ко всему русскому с уважением и любовию и не допускать огульных обвинений и порицаний без отпора и надлежащего ответа. Тогда и наши дети научатся любви, уважению, почте­нию и преданности к Родине. Скажут, любви нельзя научиться. Да, чувству любви не научишь­ся, но способу проявления этой любви приходится и должно учиться.

Кто не уважает своей Родины, тот не уважает себя, тот не имеет права на уважение к себе со стороны других лиц.

В этом отношении заслуживает строгого осуж­дения еще одно печальное явление в нашей жиз­ни. Сплошь и рядом мы наблюдаем, что люди так называемого высшего общества позволяют себе пуб­лично в России говорить по-французски, по-не­мецки и проч. Почему так? Или русский язык есть хамский язык, который они считают допустимым только при разговоре с людьми, стоящими ниже себя?.. Еще простительно, если это делают прожи­гатели жизни, или пустые барыни,— совершенно непростительно, если это делают люди серьезные, позволяющие себе говорить о нации и националь­ности <…> И можно ли в таком случае ожидать успеха в деле всего родного русского? Не должны ли именно эти люди показать пример, что прошлое забыто и мы вступили в действительно новую русскую жизнь?.. Не пора ли бросить мысль о том, что они стоят выше суда общественного?.. Тогда только и будет толк от нашего дела, когда наше слово и наше дело не будет расходиться между собою. Где вы найдете в Германии общественное собрание, где бы немцы говорили по-француз­ски,— или в Англии, где бы англичане говорили по-французски… Истинный англичанин даже вне Англии не станет говорить иначе, как по-английски. А наши клубы во что обращаются?.. Значит ли это, что мы должны замалчивать обо всем, что в России делается дурно? — Ничуть. Всякий орга­низм имеет язвы и болезни, но это не значит, что он разлагается. Его легко исправить и излечить,— только не следует скрывать болезнь и заглушать ее. Из того, что между интендантами оказалось 200— 300 воров и мошенников, вовсе не следует, что слово интендант равнозначно с казнокрадом и взя­точником,— между интендантами есть люди чест­ные, чистые и порядочные.

Пусть и дети наши знают, что и в России, как и во всяком государстве, есть люди безчестные, враги своей нации, которые позволяют себе мошенничать, обкрадывать госу­дарственные и общественные средства и являются изменниками Родины и обидчиками бедного люда, солдата. И из-за того, что между железнодо­рожниками множество воров и мошенников, вовсе не следует, что все они воры и мошенники, а есть между ними много честных людей <…>

Но вполне признавая наличность существования этих общественных язв и давая им надлежащую оценку, не следует уже слишком и кричать о них и трубить на всех перекрестках, заглушая то доброе и славное, что дает
нам жизнь. Ибо нередко выходит так, что мы видим только на нашей Родине одно худое и слепы ко всему доброму и славному. Здоровый, мощный и крепкий организм должен быть весел, бодр, исполнен веры и надежды в будущее, любви к настоящему и внимания к прошлому. Не должно в прошлом питаться одним неудачным, но оценивать в нем и то доброе, что составляет обратную сторону медали <…>

Особенно возмутительно, неприлично, недостойно и преступно очень часто наблюдаемое при детях, а иногда и вместе с детьми, высмеивание школьных учителей. Так могут поступать только люди без ума
и без сердца. А таких людей, ах как много у нас! Прежде всего, они забывают, что они развращают
своих же собственных детей. Школа для детей, особенно тех семейств, где воспитание падает именно
на школу, а не на семью, есть храм науки и нравственности. Ее всегда должно ставить высоко в уважении детей. Начальники и преподаватели — это учители добра и нравственности. К ним мы сами, по долгу совести, чести и любви к нашим детям, должны относиться с уважением и благо­дарностью,— тому же учить должны и наших де­тей. Ведь эти люди отдают свою жизнь на вос­питание наших же детей. Вы скажете — они про­дают свою жизнь, свою душу… Тем хуже. Это им дается не легко. Нужда их заставляет на это дело. И не затруднять их жизнь мы должны, а облег­чать. Что у них есть недостатки — а мы ангелы? Не забывайте, что они люди, они наши братья, они из нашей среды. Если у них есть недостатки, то все эти же недостатки и у нас. Поэтому осмеивать учителей и начальные школы, особенно при детях, неприлично, недостойно и преступно. Осмеивая учителей, мы осмеиваем перед детьми себя.

Учите­ля заменяют у детей нас самих. Они делают для наших детей то, что мы должны были бы делать для них. Поэтому наш долг поддерживать в наших детях уважение, почтение и любовь к преподавате­лям. Унижая их в глазах детей, мы доказываем еще худшее положение нашей семьи, тех лиц, кого они замещают. Если даже между учителями ока­жутся люди недостойные (а где их нет?), то и тогда мы должны поступать без участия и ведома детей.

На это должен быть приход. Все родители, дети которых подвергаются злостному или вред­ному воздействию учителя, должны собраться вме­сте, безусловно без ведома детей, обсудить дело и заявить об этом лицам, управляющим школою. Нет той администрации, которая ныне стала бы по­творствовать злу в школе. Бывают учителя нетер­пимые в школе, политиканствующие и стремящие­ся развратить детей. Это зло немедленно и без колебаний должно быть изгнано из школы, но дети об этом не должны и знать.

Наш долг поддерживать авторитет руководите­лей и преподавателей школы, ибо они заменяют нас в деле воспитания детей. Подрывая авторитет и значение руководителей и наставников школы у детей, тем самым мы не только унижаем себя, но и губим наших детей.

Вот почему, желая воспитать наших детей в на­циональном духе, мы в своей семье сами должны быть для них примером уважения, преданности и любви к своей Родине и ко всему родному.

II. Особенно важное значение в деле воспи­тания юношества имеет школа. Школою мы дол­жны пользоваться во всей силе для проведения на­ционального воспитания. «Наши желания и упова­ния,— говорит Д. И. Менделеев,— которыми определяются все наши действия, слагаются именно в школьный период жизни и будут они без планомер­ных школ противоречивыми, сбивчивыми, разрознен­ными, эгоистичными и больными… Школа пред­ставляет громадную силу, определяющую быт и судьбу народов и государств, смотря по основным предме­там и по принципам, вложенным в систему школьного образования, особенно среднего… Основное направ­ление русского образования должно бьггь жизнен­ным и реальным… Между тем, настоящие дела, кото­рыми живет народ и страна, не в фаворе в нашей школе, ни в литературе, а юноши посейчас, на древний манер, полагают, что вся суть жизни сводится только к философским представлениям и к словам да меро­приятиям политического свойства… Весьма печально, что русский реализм вовсе не пускается в школу и не воспитывается… Мы сеем и жнем, одолевая невзго­ды природы, торгуем и промышляем просто по пре­данию и сметке обыкновенно без всякой школьной подготовки, зря…»*.

Поэтому весьма естественно пожелание нашего ученого, чтобы в нашу русскую школу вложено было образование, соответствующее «народному желанию и благу России, понимаемому в том смысле возмож­но общего народного благоденствия, который зало­жен в нашей истории и должен естественно разви­ваться будущими поколениями»…

Все русские школы, низшая, средняя и выс­шая, должны быть обязательно строго нацио­нальными.

В допетровские времена все школы находи­лись в ведении Церкви и духовенства, а потому были и национальны, и религиозны, и высоконрав­ственны.

Император Петр I в инструкциях земским ко­миссарам и магистраторам и в Духовном Регла­менте обращает внимание как на обучение полез­ным знаниям, так и на религиозное и нравствен­ное просвещение народа, причем церквам и духовенству поручалось следить за этим делом. Но с того же времени начинается заведение и домаш­него воспитания и образования, преимущественно в домах дворянства и аристократии. Для этого выписывались воспитатели из Франции, Швейца­рии и проч. Какого рода это были духовные ру­ководители, усматривается из Наказа Императрицы Екатерины: «Учители чужестранцы, обучающие наше юношество в домах, конечно, больше вреда, нежели пользы нам приносят, потому что несравненно боль­шая часть негодных, нежели хороших сюда при­езжают… Мадамы, также и мамзели пользуются преимуществами учить и воспитывать наше юно­шество, без одобрительного свидетельства о своем поведении, а в самом деле многие из них не только худого, но и безчестного поведения…»

Тем не менее, и при Петре, и при Екатерине II школы отличались духом патриотизма и были строго национальны. По требованию И. И. Бец­кого, школа должна была приготовлять для само­стоятельной жизни и полезной общественной де­ятельности людей, бодрых духом и телом, любя­щих свой народ и свое Отечество, преданных учению Православной веры и верных своей Вер­ховной власти и законному Правительству. А так как воспитание питомцев в духе православия и любви к России может быть вверено только людям, которые сами глубоко и искренно преда­ны этим основным Русским культурным началам, то на такое великое дело призывались не ино­родцы и не иностранцы, но исключительно рус­ские православные люди.

В царствование Императрицы Екатерины II произошел возврат русских областей Белоруссии и Литвы. И вот мудрая Царица вполне основательно предусмотрела, что только школы русские и право­славные могут укрепить наших братьев и в вере Православной, и в преданности Родине и престолу. Жизнь скоро оправдала предначертания Царицы. Население, совращенное прежними владетелями, по­ляками, в унию и католицизм, теперь массами стало переходить вновь в Православие.

«С кончиною Екатерины II и с воцарением Павла I резко и круто изменился весь строй и направление государственной политики,— говорит И. П. Корнилов,— и русская исключительно на­циональная политика заменилась разорительною для России политикою вмешательства в посторонние интересы…» И в западных губерниях, взамен рус­ской культуры и русского просвещения и училища, на коренной русской земле снова стали открываться в значительном числе при латинских и униатских монастырях и костелах политически враждебные нам польские школы. Особенно же великий вред русской школе, русскому народу и русскому государ­ству нанесен был в царствование Императора Алек­сандра I, когда всемогущим владыкой явился в деле просвещения Адам Чарторыйский.

Оторванные от Польши Белоруссия и литов­ские губернии были присоединены к России, но далеко еще не закреплены. Русская власть пошла по дороге обрусения путем введения русского языка и русской школы. Безспорно, это два важных и мощных деятеля. Но еще сильнейшим деятелем является вера. Русские, в силу своей всегдашней веротерпимости, не хотели производить религиоз­ного давления и насилия на совесть и исповедание своих братьев. Совсем иначе посмотрели поляки и во главе их Чарторыйский. Они не постеснялись и не постыдились произвести самое сильное и са­мое жестокое давление на совесть и веру белорусов и литовцев. Целые легионы иезуитов и других монахов были пущены на наших братьев, и при помощи агрессивной воинствующей церкви и шко­лы с польским языком они вполне успели заму­тить все то, что сделано было в царствование Екатерины II. Мало того, сторонниками трех поляков, Чарторыйского, бывшего Виленским попечителем учебного округа, Чацкого — Харьковского округа, и Коллонтая — Киевского округа, русский край был ополячен гораздо, неизмеримо больше, чем под властью самих поляков. Министр просвещения граф Завадовский, ярый националист при Екатерине, теперь стал совершенно послушным рабом трех поляков и всех помощников. В западных губер­ниях безстыдно и безпощадно вводился католицизм, польские школы и польские воззрения на жизнь,— а в России космополитизм и полный,религиозный индифферентизм. Такое направление было на­столько сильно, что даже царствование Николая I безсильно было исправить и ослабить общее тече­ние. К сожалению, царствование Александра II в этом отношении было скорее продолжением направ­ления Александра I, чем Николая I, и только Алек­сандр III ясно и определенно повел чисто русскую национальную политику.

С этой поры можно было точно и определенно сказать, чего Россия хочет и что она преследует в деле воспитания и образования народа.

Теперь незыблемым должно быть установлено положение, на которое указал И. П. Корнилов: «Школа должна служить своему народу и государ­ству и потому должна быть национальною и патри­отическою. Она должна утверждать в своих питом­цах и слушателях твердые религиозные верования и национальные нравственные убеждения, которы­ми преисполнен и живет Русский народ и на кото­рых основан весь строй его многовековой религиоз­ной, семейной и государственной жизни. Всякое русское дело, особенно воспитание детей — надо делать надежными русскими руками и не очень полагаться на услуги, иногда сомнительные, чужих людей».

Естественно, как от католического патера нельзя ожидать безпристрастного суждения о Пра­вославной вере, так и от человека равнодушного к судьбе Русского народа и государства нельзя ожи­дать, чтобы он с воодушевлением и искренностью воспитывал во вверенных ему детях любовь к Рос­сии и верность Православию и Самодержавию — этим коренным русским началам, для него совер­шенно чуждым и непонятным. Это доказали немцы в Эльзасе и Лотарингии, русские в Белоруссии и Литве при Екатерине II и поляки то же при Александре I. Все это указывает, какое важное зна­чение имеют национальность и вероисповедание при выборе педагогического персонала и как необходи­мо для единодушной и согласной деятельности и для неуклонного русского направления воспитания, чтобы начальники и наставники в русских учебных заведениях были люди преданные и верные Рос­сии и ее историческим основам. Оберегая целость и нераздельность государства, Русское правительство прежде всего усердно должно оберегать основную государственную силу, то есть Русский православ­ный народ, и устранять то, что вредит его благосостоя­нию и нравственности и что ослабляет его и унижает перед иноверцами и инородцами. Православный русский народ есть тот могучий организм, силами которого создалась Россия и поддерживается ее единство и могущество.

Школьное воспитание национальным должно быть в физическом, нравственном и умственном от­ношениях.

Физическое национальное воспитание. В этом отношении Россия представляет весьма широ­кий круг деятельности. Физическое воспитание должно состоять в том, чтобы организмы детей с детства развивались крепкими, мощными, гибкими и ловкими, способными удачно противодействовать всем неблагоприятным воздействиям природы страны. Природа России, как мы знаем, слишком разнообразна. Она представляет все климатические разно­видности от полюса до тропиков и от востока до запада. Поэтому детские организмы нужно воспи­тывать так, чтобы они прежде всего были крепкими и мощными. В этом отношении весьма важную и серьезную роль должна играть гимнастика и, по- моему, лучше всего военная гимнастика, насколько она применима в детском возрасте.

Военная гимнастика, кроме физического воз­действия, будет в детях с раннего детства воспиты­вать военный дух, уважение к военному званию и желание отличиться в данном направлении и по­служить — на славу и благо своей Родины. Такое воспитание, помимо нравственного влияния, важно и в практическом отношении. Оно с детства при­учает людей ко всем внешним приемам, облегчит им прохождение воинской службы, а при некоторых условиях, может даже и сократить этот срок. Но мне скажут: в этой гимнастике нет ничего нацио­нального, нет ничего народного. Я с этим не согла­сен. В военной гимнастике будет выражен прирожденный русским воинственный дух. Вспомним наших предков славян, ходивших на Царьград и на Кавказ… Вспомним наших рыца­рей — запорожцев, в своих утлых ладьях всегда бывших грозою всему Черноморскому побережью. Вспомним Ермака Тимофеевича, давшего нам Сибирь…

Хомяков говорит: «Не было у запорож­цев ни кораблей, ни возможности строить корабли. На легких челноках, часто на однодеревках и ду­шегубках, пускались они в бурное море, исстари страшное мореплавателям, и тысячами налетали на берега вечных врагов имени христианского… От Батума до Царьграда гремела их гроза. Трапе — зунд, Синоп и самые замки Босфора дрожали перед ними. Турецкие флоты, смело гулявшие по Средиземному морю и нередко грозившие берегам Франции, Италии и Испании, прятались в приста­ни перед лодками запорожцев. Не из хвастовства, но по истинной правде говорим мы; свидетелями нам самые Турецкие летописи и еще теперь неза­бытые предания. Не было в целой Европе ни одного народа, который мог бы похвастаться та­кими дивными подвигами мужества на морях,— и опять без хвастовства можем сказать, что люди отважные ничем не уступают своим южным бра­тьям». И много других было славных походов русских воинов, составивших силу, славу, честь и мощь России, припоминаются нами и дают нам право и возлагают на нас обязанность воспитывать и наших детей физически и нравственно в воинственном духе.

Наш историк Карамзин гово­рит следующее: «Слава была колыбелью русского народа,— а победа вестницею бытия его. Римс­кая история узнала, что есть славяне, ибо они при­шли и разбили ее легионы. Историки византий­ские говорили о наших предках, как о чудесных людях, которым ничто не могло противиться и ко­торые отличались от других северных народов не только своей храбростью, но и каким-то рыцарским добродушием… Мужество есть важное свой­ство души; народ, им отличенный, должен гордить­ся собою…»

Вот почему я полагаю, что военная гимнастика для русских есть вполне национальный метод вос­питания по духу, почему эта гимнастика должна быть введена во всех низших народных и средних школах России. К окончанию срока учения в на­родных школах она должна быть усвоена вполне, чтобы уходящие из школы дети составляли свои взводы, а совместно с другими детьми деревни — роты, батальоны и полки.

Военные упражнения должны практиковаться и после школы даже до периода отбытия воинской службы, неправильно названной воинской повинностью. Такие учреждения, не имея в себе никаких отрицательных сторон, создадут России развитых, крепких, мощных, красивых и ловких молодых людей и славно воспитанных солдат, для которых военная служба будет состоять только в изучении специальных военных приемов. Даровых же учителей по селам, в лице отставных солдат, особенно бывших на войне, можно найти сколько угодно. Этому способу воспитания я придаю очень большое значение.

Но в настоящее время, в форме «потешных», мы имеем уже осуществление приводимой мною мысли. Только это — начало, и начало, еще весьма непрочно установленное.

Потешные стали у нас «в моде» прежде всего потому, что это учреждение покровительствуется Верховною Властью. Это учреждение у нас существует на началах вольного дарового труда. В дальнейшем это учреждение должно стать органическою, неотъемлемою частью всякого воспитания и, как таковое, основываться не на началах благотворительности, а на началах обязательности и государственности.

«Учителя и наставники всей русской молодежи, говорит наш моряк, А. Беломор, поголовно должны преследовать одну главнейшую задачу своего великого дела — воспитать в русских людях всех сословий страстную и несокрушимую волю доказать в новом, неизбежном столкновении с Японией на азиатском континенте, непреодолимость русской мощи. Главнейшее условие свободы граждан — сознание совместно всех и каждого отдельно своего гражданского долга перед родиной.

А первый долг — защита родины да последнего издыхания всеми возможными материальными и духовными средствами. В вооруженной армии, в воссозданном флоте, в их силе и крепости тлеет искра истинной свободы русского народа».

Рядом с обучением учеников строю, должно учить их и стрельбе. В последнее время на стрельбу в цель, как воспитательное средство, в Англии, Германии, Японии и пр. обращено особое внимание. И это весьма естественно, — оно развивает не только меткость глаза, но и мускульное чувство рук и организма и готовит дельных воинов.

А вот что говорить полковник Полторацкий о Швеции. Ученики всех 4 классов гимназии каждую осень в течение нескольких недель занимаются под руководством офицеров строевыми упражнениями, а весь год систематически упражняются в стрельбе из ружей Маузера 6,5 калибра. Шведская гимнастика, твердо поставленная во всех без исключения шведских учебных заведениях, — низших, средних и высших, кроме благотворного влияния на физическое развитие, является прекрасным дисциплинирующим средством, так как требует строжайшего порядка на уроках и безукоризненной точности начальных положений перед каждым движением, самых движений и окончательных положений.

А так как на всех уроках шведской гимнастики поминутно, приходится строиться, равняться, становиться смирно, рассчитываться на ряды, смыкаться и т. д., и все это делается отчетливо и быстро по военным командам, то все шведы с ранних лет в сущности проходят на уроках гимнастики превосходную школу первоначального фронтового обучения и по своей дисциплине и выправке в общем значительно превосходят наших кадет.

Добавив к этому широкое развитие в Швеции спорта, особенно зимнего, нельзя не сознаться, что в своей гражданской школьной молодежи Швеция имеет прекраснейший материал для выработки будущих офицеров. Все эти молодые люди приходят в армию дисциплинированными, физически развитыми и закаленными и умеющими стрелять, а по своей научной подготовке не оставляющими желать ничего лучшего.

Не менее, если не более важно в школе в воспитательном отношении и ручной труд, ручные работы.

На съезде по вопросу «о нравственном воспитании» в Англии в 1909 г. было высказано, что ручной труд у шведов занимает в школе видное место в ряду предметов, воспитывающих характер. Истинная цель его — не ремесленный навык, но влияние на умственный и нравственный облик ученика, восстановление равновесия и гармонии между его физическими и духовными способностями. Развивая физическую ловкость, сметливость, сообразительность, ученик в то же время запасается уверенностью в своих силах, умелостью верно ценить свои знания, когда они должны быть приложены «к делу», любовью к созданию своих рук.

Ручной труд поощряет в нем стремление к творчеству, научает самостоятельности и находчивости в трудном положении, внушает ему уважение ко всякого рода работе и искореняет предрассудки людей, живущих умственным трудом, в отношении их к ремесленникам. А это служит в свою очередь важным фактором в деле сближения классов и уничтожения социальных перегородок.

Я в этом отношении иду гораздо далее и расширяю ручной труд на степень всякого профессионального труда. По моему мнению профессиональный труд имеет громаднейшее воспитательное значение.

Профессиональное образование и знание вселяют уверенность в личной материальной обеспеченности, создают сознание личной, независимости, господство над окружающей природою, чувство самоуверенности и собственного достоинства, личной обеспеченности, уважение к собственности, поддержку, взаимную помощь и добрые отношения к соседу и согражданину.

В образование народа должны быть введены такие начала, которые самому народу показали бы всю важность и всю необходимость образования их детей именно по программе национального воспитания и образования. Наш великий народный гений, покойный профессор Менделеев, давно уже проповедовал ту великую истину, что образование нашего народа должно быть реальным. Это значить, нашим детям нужно дать точные и серьезные знания той природы, которая вокруг нас и у нас под ногами. Это важно для того, чтобы мы умели использовать и употребить на свои нужды всю окружающую нас природу. Для сего рядом с изучением окружающей нас природы нашим детям нужно дать и познания, как ею пользоваться и показать на деле эти самые способы пользования.

До сих пор Государственная Дума настойчиво проводила всеобщее обучение грамотности в народе. Это хорошо. Но это очень мало. Уметь читать, писать и считать — хорошо. Но это уменье хорошо, если есть что считать. Грамотность должна быть не целью, а средством для приобретения познаний. Сама же по себе грамотность часто бесполезна, скоро забывается и потраченное на нее время пропадает.

Наш народ слишком беден. Но этого мало. Он видит, что другие люди живут на такой же земле, как и он, — но они умеют извлекать из нее такую пользу, что они богатеют. А он не знает, как это сделать. Долг — важнейший долг национальной школы — просветить его в этом отношении. Дать народу познание ближайшей природы, чернозема, глины, леса, озера, реки и проч. и дать сведения, как использовать его злаки, траву, разведение скота, птицеводство, глиняное производство и т. д. и т. д.

Поэтому национальная партия всеми своими силами должна заботиться об устройстве школ для народа не грамотности только, а профессиональных школ по потребам природа, — и при том таких школ, где бы он на деле выучился все это делать лично. Эти познания дадут насущный кусок хлеба простому человеку. Они поднимут его благосостояние. Они дадут ему широкий круг мышления. Они укажут путь правильной жизни. Они породят любовь к собственности. Они создадут идею о родине. Они разбудят любовь к родине. Они откроют глаза на пользу, проводимую национальной партией. Они дадут в руки национальной парии весь народ. Они заставят и инородцев уважать и быть благодарными той стране, которая дает им благо и благополучие.

Такая профессиональная школа привлечет к себе не только русских, но и татар, и армян, и грузин и всех других инородцев, и объединить их, и свяжет общими интересами и ассимилирует с русской культурой.

Повсеместное введение профессиональных школ, соответственно природным богатствам на месте, — дело не легкое, но зато важное и серьезное. Для края лучше иметь одну профессиональную школу, чем десять школ грамотности.

Для того же, чтобы эти школы были истинно полезны, нужно, чтобы комитеты изучили природу, нужды и потребности каждой местности. Разумеется, для этого национальные отделы должны войти в сношение с земствами, городами, учреждениями и проч.

Если местные нужды могут быть удовлетворены местными средствами, — благо. Если нет, — дело центрального комитета исходатайствовать в министерствах устройство ферм, птичников, огородов, мастерских и проч. Ныне времена иные и министерства постепенно теряют свою прежнюю закваску — делать наоборот тому, о чем вы просите.

Изучение народных богатств, народных нужд и способов их исправления — дело не новое. Еще Крижанич, во времена Иоанна Грозного, указывал на это и требовал поднятия народного благосостояния, дабы избавиться от инородчиков и остаться национальными. Он требовал изучить природные способности, таланты и нравственный качества народа по сравнению с другими народами, — природу, среди которой население приходится жить, её богатства и недостатки, — жизнь народа с точки зрения богатства и бедности, — способы наилучшего пользования, как талантами народа, так и богатствами.

Земледелец кормит и богатит и себя, и ремесленника, и торговца, и боярина и краля. Но по недостатку предприимчивости, отсутствия необходимых для того знаний и другим причинам земледелие у нас недостаточно развито. Необходимо назначить особых чиновников, «углядников», на обязанности которых лежало бы исследовать почву, определять её плодородие и указывать населению наиболее выгодные, в каждой местности, способы пользования землею. Эти же углядники должны подыскать наиболее подходящие места для постройки мельниц, крутяных заводов и т. п.

Далее, правительство должно снабжать население земледельческими орудиями по дешевым ценам и даже отпускать их в кредит. Должно способствовать развитию других отраслей  хозяйства: пчеловодства, шелководства, табаководства, виноградарства, виноделия и проч. Добиться экономической независимости России, чтобы не было надобности покупать заграницей такие товары, которые могут быть производимы с успехом внутри страны.

Правительство должно взять на себя борьбу с праздностью, установляя за нищенство и тунеядство суровое наказание до ссылки в Сибирь включительно. Правительство должно поощрять домашнюю кустарную промышленность и содействовать развитию новых отраслей промышленности: производства бумаги и шерстяных изделий, изделий из кожи, металла и проч. А для этого есть и надлежащее средство: «отказаться от употребления заграничных изделий».

У нас иностранцы являются хозяевами положения, они прекрасно знают условие рынка и пользуются этим знанием, обесценивают наши товары и навязывают нам по высоким ценам ненужные и малоценные вещи. Иностранным торговцам должна быть торговля «запрещена совершенно».

Это говорилось триста лета назад. Увы, это можно сказать и сегодня.

Для успешнейшего выполнения этого дела требуются:

  1. тесная связь центрального комитета национальной парии с её отделами
  2. связь отделов с земскими и городскими учреждениями
  3. изучение отделами естественных богатств раз-личных места
  4. изучение отделами местных нужд и потребностей
  5. а главное — устройство профессиональных школ.

Но этого мало. Рядом с изучением, познанием и умением различных производств, народ должен иметь под рукою мелкий кредит дабы он немедленно мог применить на деле свои познания.

При таких условиях профессиональные школы дадут народу знания, благосостояние, спокойную трудовую жизнь и уважение и преданность тем лицам и той партии, которые поведут это дело и будут им руководить.

Такая система привяжет весь народ к государству, без различия веры, нации и толка. Такая система будет способствовать ассимиляции народностей малокультурных, как лопари, чуваши и прочие. Такая система объединить государство, такая система сама собою, без всякого насилия, национализирует государство.

Пария, ведущая такую систему, не по названию, а на деле, будет парией национальной, но для того она безусловно и непоколебимо должна быть партией народной.

Государство — это народ. Его благо должно стоять на первом месте. Благо народа — благо государства. Партия, заботящаяся о благе народа есть партия национальная, — а парня национальная неизбежно должна быть парией народной.

Чисто национальным в деле физического воспитания юношества будет также спорт. Россия и в этом отношении представляет многообильную и плодотворную почву. В России есть места приморские, приозерные, приречные, горные, степные и т. д. и т. д. Во всех этих местах должно развить и воспитать соответствующий спорт. Особенно у нас плохо развита любовь к мореплаванию, катанию в лодках под парусами на реках и озерах, плавание, рыболовство и т. и.

Недостаточно развиты также путешествия в горах Кавказа, Урала и проч., верховая езда на юге России, езда на оленях, собаках и проч., на севере, — на лыжах, буерах, коньках и проч. Разумеется, лучше, если каждый из этих видов спорта развивается и прививается там, где тому благоприятствует природа, — но весьма полезно предпринимать по праздникам образовательные поездки в различные части России, чтобы на месте знакомиться и совершенствоваться в тех видах физических упражнений, которые на месте почему либо мало доступны. На этих путешествиях зиждется соревнование и совершенствование не только организма, но и видов спорта или упражнений.

Насколько народный спорт может быть важен в государственном деле, показывает факт, приводимый профессором А. Г. Елчаниновым. При осаде Троице-Сергиевской Лавры, нашему славному тогда полководцу Скопину-Шуйскому не хватило конницы, чтобы парализовать действие поляков, обладавших наибольшим количеством конницы. И вот эта борьба со столь опасной нам польской конницей облегчена 4-мя тысячами лыжников, оказавших нам неоцененные услуги.

Особенно же полезны в смысле национального воспитания народные игры. Их нужно проводить в жизнь очень настойчиво и старательно, и стараться развивать и совершенствовать. Из народных игр иногда создаются целые системы гимнастических упражнений, которые затем становятся достоянием и богатством всего Мира. Такова шведская гимнастика, таково и чешское сокольство. Россия наша очень велика, имеет много своеобразных игр, как чисто русских, так и инородческих. Как те, так и другие — это наши русские родные. Мы должны их знать и изучать, и быть может, из этого создается нечто наше русское, самобытное. Нужно из всего и всюду брать то, что нам полезно и пригодно.

Полезны также танцы и музыка. Песни часто воспроизводят историю прошлого, геройские подвиги наших предков и проч. Музыка, пение и народные танцы в народных школах должны быть обязательными. Это развивает любовь к своему родному, — это связывает с народностью. Россия имеет много прекрасных мелодий великорусских,  малороссийских, польских, грузинских, армянских и т. д. Есть много также и народных инструментов, как: балалайка, гусли, кобза, гармоника, зурна и проч.

Изучение музыкального инструмента также не лишено значения. Прежде балалайка считалась принадлежностью приказчиков, дворников и лакеев в обществе горничных, сидящих на завалинке с неразлучными семечками, — а ныне, в руках г. Андреева, это инструмент, восхищающий культурные народы.

Никоим образом не следует пренебрегать музыкой и пением наших братьев инородцев. Ведь они тоже наши братья по родине. Чем больше мы будем заимствовать друг у друга, тем станем ближе друг другу и натянутые формальные отношения должны уступить место доверию, взаимной поддержке, уважению и братской привязанности.

Не следует в деле воспитания детей забывать и других наших братьев славян: чехов, болгар, сербов, галичан и проч. Есть и у них много такого, что нам может пригодиться. Припомните время после войны за освобождение Болгарии. В России, кажется, не было ни одного деревенского мальчика или девочки, кто не умел бы мурлыкать «Марицу». И как это роднило нас с болгарами. Не менее нам близки и наши братья, поляки. Пора начинать забывать прошлую вражду нашу и учиться урокам истории покойнее и рассудительнее. Если прежде славянские племена могли враждовать между собою, то теперь время опомниться. Пред нами восстал враг, грозящий не отдельным славянским племенам, а всему славянскому племени. Пора нам сомкнуться и составить одно целое.

Многие из физических приемов воспитания служат и нравственному воспитанию. Песни, музыка и танцы много способствуют физическому воспитанию, но еще больше нравственному, эстетическому и этическому. В них проявляется дух народа, его нравы и жизнь, его история, его подвиги, его герои. Из этого воспитания будут черпаться материал и содержание для будущих поэтов, музыкантов, скульпторов, живописцев, историков и даже натуралистов.

Нравственное воспитание

В нравственном воспитании на первом месте должна стоять наша православная религия, во всех её разветвлениях. Православная религия есть то начало, которое объединяет нас, русских, в одно нераздельное целое и отделяет от западных народов. Нет слова, между нами и нашими братьями — поляками лежит прошлое, — но не это прошлое нас так сильно разделяет, как фанатический римский католицизм. И наши братья много заблуждаются, полагая, что они своей борьбой с нами в Холмщине служат себе.

Нет, они служат больше Риму, чем себе. Один из поляков, г. Немоевский, вполне подтверждает мое предположение. Вот что он говорить: «Вопрос о Холмщине далеко не такт, прост, как кажется с первого раза. За что мы воюем на этот раз: за Варшаву, или Рим — за Польшу, или католицизм? Отстаивая это дело, мы своими руками делаем новый раздел Польши».

Не таково отношение к нам наших братьев чехов-гусистов. Русский народ всегда отличался крайней веротерпимостью, и рядом с православием, свободно давал жить и католикам, и протестантам, и магометанам, и евреям, и язычникам, — только не старообрядцам. К счастью, ныне старообрядцы получили право гражданства. Православная религия, как господствующая, имеет право на пропаганду вне пределов своей церкви, — остальные же религии пользуются свободою исповедания и правом проповеди в пределах своей церкви.

После Бога, отца и матери, наибольшая любовь должна проявляться к своему народу и своей родине. В этом отношении руководители школы, преподаватели и воспитатели должны безусловно быть русскими, нелицемерно проникнуты сами и приучат к тому детей любовью, уважением, преданностью и самопожертвованием к родине.

Вот что говорится в Генеральном плане Московского воспитательного дома, составленном, по приказанию Екатерины II, И. И. Бецким: «Буде начальники сего дома хотят, чтобы дети научились добродетели, должно им, прежде всего, учителей и приставников учинить добродетельными и примера достойными. Нужно, чтобы приставники были из Российских. Можно ли, чтобы сии дети признавали иностранных родителями своими и оказывали им, как долг велит, любовь и дружбу? Всякое дело — особенно воспитание детей — надо делать надежными Русскими руками и не очень полагаться на услуги, иногда сомнительный, чужих людей».

«Наши учебные заведения, говорит Ив. П. Корнилов, должны жить одною жизнью со своею церковью, государством и народом. Верховная власть, управляющая судьбами государства и православная церковь должны управлять и народным образованием, указывать ему твердое и определенное направление и ограждать от всяких вредных и враждебных направлений.

Педагогические персоналы наших училищ должны состоять из благонадежных православных русских людей и лишь из таких иноверцев, которые известны не только своею педагогическою опытностью и знаниями, но и любовью и преданностью России и которые могут служить живым укором для наших народоотступников, считающих разные исторические начала грубостью и отсталостью. Для подъема в России учебно-воспитательного дела необходимо, чтобы персонал воспитывающих и обучающих состоял из надежных русских православных людей.

Школы суть учреждения национальные. Русские школы должны свято хранить и культурно развивать те живущие в нашем народе православные и славянские начала, на которых зиждется русская семья, общество и государство. Только русские наставники в состоянии выполнить такую национальную задачу школ.

На Международном Съезде в Англии в 1909 г. по вопросу о нравственном воспитании швейцарец Latour и др. высказали следующее:

Никакие системы, никакое программное преподавание морали и Закона Божия не заменять личного влияния одного человека. Судьба будущего каждой нации — в руках отдельных лиц; лица эти — учителя народных школ, которые сеют то или иное нравственное начало в сердца детей. Учителя могут быть благодетелями человечества, но могут и погубить целое поколение. Поэтому следует безусловно и без всякого колебания отвергать всякого кандидата на роль воспитателя, если существует малейшее сомнете в его нравственных качествах, его характере и пригодности для обязанностей нравственного воспитания.

Начальники школы, воспитатели и преподаватели, позволяющее в школе проповедовать противное державной и господствующей русской народности, как бы они были умны и образованы, не терпимы в школе и немедленно беспощадно должны быть удалены из нее.

Всякий народ, — говорит наш славный оратор Плевако, — создавший путем многострадального и трудового исторического подвига свое собственное имя, свое отечество, воплощает в величайшие святыни своей жизни — в религии, государственность и право — отпечаток своей духовной личности».

«Россия создана русским народом. Ему, вложившему во все устои своего строя народное миросозерцание, принадлежим право требовать, чтобы охрана этих устоев поручена была не тем, кто только знает, а тем, кто верует, кто насквозь пропитан началами народности, т. е., теми особенностями, под преломление которых принимаются культурной нацией блага общественного развития».

Республиканская Франция ставить обязательным положением, чтобы заведующий и обучающий персонал народных школ принадлежал к французской нации. По закону 30 октября 1886 г. это требованье абсолютно. Публичная народная школа республиканской Франции, провозглашающей универсальный идеал всеобщего братства народов, не допускает аспирантов учительского звания из членов религиозных конгрегаций потому, что часть этих конгрегаций принадлежат не к французской нации, а к немецкой, итальянской и проч.

Знанья всегда могут быть пополнены, а любовь, преданность и самопожертвование родине; не пополняются впоследствии. Германский учитель не потому победил Францию, что все эти учителя были образованы, а потому, что все учителя были национальны и патриотичны. Таков должен быть учитель и русский. Если он не таков, ему нет места в школе. Лучше невежество, согретое любовью к родине, чем образование, связанное с презрением и неуважением к нации.

«Всякое государство, говорит Хомяков, обязано отстранять от воспитания все то, что противно его собственным основным началам».

Далее, как только Эльзас и Лотарингия были присоединены к Германии, французские учителя были удалены из школ и заменены немецкими. При императоре Александре I, как только поляк Чарторыйский получил власть в Литве и Белоруссии, как немедленно все русские учителя были немилосердно изгнаны из школ и заменены поляками.

С большим удовольствием я позволю себе привести здесь слова великого нашего педагога Ив. П. Корнилова, относительно требований, какие должны быть предъявлены русской школе:

«Во 1-х, наши учебные заведения должны жить одной жизнью со своею церковью, государством и народом. Верховная власть, управляющая судьбами государства, и Православная церковь должны управлять и народным образованием, указывая ему твердое и определенное направлено и ограждать от всяких вредных и враждебных влияний. Духовные и светские власти и представители местных обществ должны вести учебные заведения в определенном законном направлении.

Во 2-х, школы должны служить не одному только умственному и научному образованно, но в равной мере и религиозно-нравственному и физическому воспитанно.

В 3-х, педагогические персоналы наших училищ должны состоять из благонадежных нравственных русских людей, и лишь из таких иноверцев, которые известны не только своей педагогической опытностью и знаниями, но и любовью и преданностью России».

Далее тот же автор говорит:

«Для подъема в России учебно-воспитательного дела необходимо, чтобы персонал воспитывающий состоял из надежных русских православных людей. Школы суть учреждения национальные. Русские школы должны свято хранить и культурно развивать те живущие в нашем народе православные и славянские начала, на которых зиждется русская семья, общество и государство. Только русские наставники в состоянии выполнить такую национальную задачу школ».

Проповедуя, однако, народную любовь и преданность русским детям, никогда не следует оскорблять и детей других наций, входящих в состав нашей родины. Нужно относиться к ним дружески и любовно, как к братьям, и не давать заметить нашего господства победителя. Это они знают и без нас хорошо. Но зная это, они должны видеть с нашей стороны такие отношения, какие существуют между братьями одной семьи. Само будущее должно установить отношения уважения к более сильному и защитнику, а не чувство злобы и ненависти покоренного и попираемого.

История России должна быть известна всем ученикам, но история не формальная, а история духа русской нации, ход её развития, разрастания и совершенствования. Каждый ребенок должен знать все прежде всего о своем селе, своей губернии, русской нации и народностях всей России, а затем о наших братьях — славянах, а там уже обо всем свете.

Наш первый долг — проникнуться всем своим русским сердцем и во всю глубину своей души своей страной, и наш второй долг, столь же важный — уменье ценить славу и подвиги предков и достойно увековечить их словом и делом (А. Г. Елчанинов).

Между тем, у нас, русских, познания истории своей родины очень и очень недостаточные и неосмысленные. Еще А. С. Пушкин это отметил: «Россия слишком мало известна русским; её история, её статистика, её законодательство требуют особых кафедр. Изучение России должно будет, преимущественно, занять, в окончательные годы, умы молодых дворян, готовящихся служить отечеству верою и правдою, имея целью искренно и усердно соединиться с правительством в великом подвиге улучшения государственных постановлений, а не препятствовать ему, безумно упорствуя в тайном недоброжелательстве».

К тому ли еще ведет незнание отечественной истории! К сожалению, находятся люди, которые умышленно задерживают умы этих невинных детей и направляют их на путь анархии и революции.

Великое воспитательное воздействие на детей в школах оказывают художественные произведения живописи, скульптуры и проч., а также и памятники русской старины, музеи, предания, нравы и обычаи народа, с которыми должно знакомить детей как по оригиналам, так и по копиям. Весьма важно также знакомство с памятниками народным героям и известным историческим событиям, — только не такими памятниками, как Александру II на Знаменской площади, или Гоголю в Москве. Нужно иметь гражданское мужество требовать, чтобы это издевательства были сняты и, вместо них, поставлены действительные памятники, достойные имен народных героев.

До сих пор мы воспитывали наших детей геройскими подвигами греков и римлян, как будто бы у нас нет своих героев, не только нисколько не меньше героев иностранных, а напротив, гораздо более видных и более достойных нашего почитания. Но ставить за образец наших народных героев в школах, где могут быть дети инородцев, следует так, чтобы они являлись великими и в глазах наших детей, и в глазах детей инородцев.

Общественное воспитание

Общественное национальное воспитание должно состоять в проведении в жизнь во всех местах государства и во всех слоях общества духа любви, преданности и блага русской национальности и отечества. Этому должна служить вся государственная администрация, все государственные и общественные учреждения, пресса, литература и все гражданские стороны жизни.

Основным и незыблемым положением должно служить следующее: все высшие государственные должности и все места начальников учреждений должны быть заняты людьми русскими, искренне проникнутыми духом национализма.

Еще в царствование Алексея Михайловича Крижанич писал: «лучше отдавать высшие должности самым худым людям из своего народа, чем самым лучшим из иностранцев, — лучше тиран из народа, чем сладчайший Давид из инородников». Ибо невозможно, чтобы человек любил чужой народ больше, чем свой. Всех русских людей должно невидимо связывать одно чувство — поддержать русского и подать ему руку помощи. Это не должно говориться, но это должно пониматься и проводиться в жизнь столь же твердо и неуклонно, как это делают поляки, немцы, армяне, евреи и т. д.

Лица с антинациональным направлением из русских нетерпимы на должностях, ибо они будут служить не на пользу, а во вред родине. Особенно такие лица нетерпимы в ведомстве просвещения. Точно также недопустимо сослужение в одном ведомстве многих лиц из инородцев одной и той же национальности, для которых интересы личные ближе, чем интересы государства. Образцом тому может служить Владикавказская железная дорога, виновники Цусимы и многие другие учреждения, даже в настоящий момент переполненный поляками, немцами, евреями и проч.

Как ни странно сказать, а должно, что находясь в младенческом состоянии национального самосознания, мы должны твердо решиться иметь гражданское национальное мужество отстаивать открыто свое национальное достоинство против наглых и открытых выпадов, оскорблений и унижений, изливаемых инородцами и русскими выродками, или продажными людьми на нашу родину и на наш народ. По мере того, как мы становимся скромнее и сдержаннее, наши враги становятся наглее и дерзче. И это естественно. Кто не умеет себя защищать, тот невольно дает прямой повод к нападению.

Уже Карамзин ясно формулировал нашу русскую слабость — стеснение открыто защищать и отстаивать себя. «Мне кажется, — говорил он, — мы излишне смиренны в мыслях о народном своем достоинстве, а смирение в политике вредно. Кто сам себя не уважает, того, без сомнения, и другие уважать не будут!».

Результаты этой нашей слабости уже успели сказаться во всех областях. Посмотрите, как поляки, чехи и другие славяне уважают своих поэтов, своих ученых. А у нас! Еще недавно русские диссертации отличались необыкновенно обильным количеством цитат и полным перечислением всех имен русских и иностранных. А теперь, со входом в профессорский состав значительная количества инородцев, иностранные цитаты и имена также обильны, а русские сплошь и рядом замалчиваются, особенно если писания ученых не имели красного оттенка.

На днях я взял прекрасную книгу нашего выдающегося молодого военного ученого профессора А. Г. Елчанинова и нашел в ней следующее место: «В нашей Военной Академии мы занимались более 50лет одним иностранным военным искусством и только незабвенный Д. Ф. Масловский проложил, всего менее 25 назад дорогу изучению военного искусства русского. Мы доходили до взглядов, что война портит войска, до отрицания боевых достоинств кавказских войск, потому что они не имели педанства того времени. Мы увековечили шефами в частях множество иностранцев, а в тоже время имя Великого Петра дали всего одному полку, и то лишь В 1914 г., а имя Елизаветы, Екатерины, Александра I не носит у нас ни одна еще часть, — не говоря уже о многих простых смертных, — вождях-героях, даже бывших при жизни шефами тех или других частей.

В последнее время мы тронулись в этих отношениях «сильно вперед, — но все же надо еще многое сделать, дабы вернуть наши ратные силы, нашу военную науку — на исконный, сложивший Россию, народный шаг, Русский путь». Вообще вся книга проникнута глубоким знанием дела, настоящим пониманием сущности его и беспредельной любовью и преданностью России. И эта книга нам говорить, что и в военном ведомстве что-то неладно, и оно требует большой чистки в духе русской дистилляции.

И какой бы вы области ни коснулись — всюду одно и то же — падение национального духа и низкопробный индифферентизм и интернационализм.

Вот почему важно, чтобы и наука, и пресса наши, открыто и громко исповедовали национальный символ веры и давали сдержанный, покойный и веский отпор наглым нападкам врагов нашей народности и нашей родины, особенно тех, кто состоит на службе и питается на счет нашей же родины.

Нужно безусловно твердо установить, чтобы промышленность, торговля, труд и кредит были национальными. Как промышленность, так и торговля могут быть национальными двояко:

  1. промышленность и торговля могут находиться в руках лиц данной нации
  2. промышленность и торговля должны служить интересам данной нации.

Весьма важно, чтобы и то и другое в государстве находилось в руках державной, господствующей русской нации. Нет слова, и соподчиненные нации могут вести промышленность и торговлю, — но поощрение государства должно касаться только лиц державной нации, никаким образом не поддерживая иностранцев и враждебных инородцев, как например, евреи.

Особенно же важна национализация капитала. «Капитал, как промышленный, так и торговый, это — живое воплощение экономической и социальной власти и поэтому передача его инородцам равносильна передача им командующего положения над державным народом на всем поле его личной, хозяйственной, политической и духовной жизни. Кто владеете капиталом, тот в наш капиталистически век владеет всем: фабриками, магазинами, землею, монополией минеральных богатств, всеми источниками дохода и обогащения, жизнью и благополучием масс, владеет вашим трудом и заработком командует вашей волей, располагает печатью, формирующей нашу психику. В его руках общественная мысль и воля, участь каждого гражданина, судьба государства и народа. Он есть настоящий властитель Мира. Деньги — это узел мировой жизни.

Нужно ли добавлять, что государственный кредит, т. е., капитал, даваемый государством в кредит, должен исключительно и безусловно идти в руки державной нации и ни под каким видом не в руки инородцев, особенно жидов. Капитал, даваемый государством жидам, есть капитал направленный против интереса и пользы государства, — а потому Государственная Дума должна всеми своими силами стремиться к тому, чтобы на будущее время государственный кредите был исключительно и безусловно национальный, т. е., в руках лиц державной нации.

Что же касается прошлого, то должно стремиться к неукоснительному постепенному изъятию русского капитала из рук жидов и других инородцев.

Зато мелкий кредит лицам русской нации должен быть возможно расширен и поддержан, что даст возможность поднять экономическое положение трудящейся массы и общее благосостояние Империи.

Трудно перечислить все условия жизни, при которых должно поддерживать русское национальное достоинство. Каждый из нас должен это делать всегда и при всех случаях.

С точки зрения пользы, важно, чтобы земские и общественные учреждения чутко относились к потребностям народа, особенно в деле воспитания детей. Весьма важно, чтобы народные школы превратились в национальные профессиональные школы. Так, в областях, где преобладает земледелие, основою народной школы должно быть изучение почвы, её обработки, наилучшего её использования, — а уже пособием и средством к этому познанию должна быть грамота и изучение книг, как касающихся сельского хозяйства, так и познаний родины.

Там, где есть глина и где занимаются горшечным производством и проч., дети должны начать свои занятия с глиняного производства и рядом с этим заниматься грамотою, как пособием к изучению производства, а также познанием родины. Таково же должно быть отношение и к другим видам производства.

Для этого должны быть в земстве; надлежащие учителя, образцы и средства. Грамотность должна быть не целью, а средством к познанию…

Протоиерей Сергий Четвериков

(1867-1947)

О трудностях религиозной жизни в детстве и юности

Знание Бога нужно отличать от знания о Боге. Первое есть непосредственное восприятие Бога внутренним чувством, второе есть достояние ума и памяти. О первом говорит Евангелие: «Сие есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого, истинного Бога и посланного Тобою Иисуса Христа» (Ин. 17, 3). О том же говорит пророк Исаия: «Вол знает владетеля своего и осел ясли господина своего, а Израиль не знает Меня» (Ис. 1, 3). И самое слово «религия» означает не простое понятие о Боге, а живую связь между живыми существами — человеком и Богом.

Закон Божий, которому учат в школах, не имеет целью дать детям знание Бога (это знание он предполагает уже существующим); он дает детям только знание о Боге. А так как знание о Боге, как и всякое другое знание, усвояется только умом и памятью, то изучение Закона Божия в школе обычно становится отвлеченным, внешним усвоением религиозных истин, не проникающим в глубину души. Когда я учился в Духовном училище и гимназии, то из пройденного мною девятилетнего курса Закона Божия во мне оставил впечатление только курс приготовительного класса, до сих пор сохранившийся в моей памяти и в моем сердце, может быть потому, что преподаватель сумел придать своему преподаванию особенную наглядность и задушевную простоту.

Между тем независимо от уроков Закона Божия во мне, в моем раннем детстве, существовала религиозная жизнь. Я действительно чувствовал присутствие Божие — и это чувство сказывалось в любви к посещению храма, в любви к церковным песнопениям, к праздничным религиозным обычаям, в чтении книг религиозного содержания, особенно Житий святых, в любви к домашней молитве, к чтению акафистов, к религиозным процессиям и т. д. Будучи ребенком, я не скучал в церкви, а когда выучился читать, то свои небольшие карманные деньги тратил не на лакомства, а на покупку Житий святых. И эта религиозная жизнь была во мне не потому, что я как-то узнал своими внешними чувствами Бога, как внешний для меня предмет. Такое познание Бога вообще невозможно, так что, когда неверующие говорят, что они не веруют в Бога, потому что никогда Его не видели, да и никто другой Его не видел и видеть не может, они делают грубую ошибку, применяя к познанию Бога тот способ, каким мы познаем окружающие нас видимые предметы.

С другой стороны никто и никогда в моем раннем детстве не старался доказывать мне различными рассуждениями существование Бога, в этом не было никакой надобности. Да если бы кто- нибудь и сделал это, то он дал бы мне только внешнее знание того, чем Бог может или должен быть, но не само восприятие Бога, как живого существа. Я, как и всякий другой ребенок, познавал Бога в моем раннем детстве не внешним опытом и не доводами разума, а непосредственно, внутренним восприятием, потому что я создан по образу и подобию Божию. Будучи подобен Богу, человек, благодаря своему Богоподобию, внутренне и непосредственно воспринимает Бога и познает Его. Это внутреннее восприятие Бога присуще всем людям. Если мы перестаем ощущать Бога в себе, то не потому, что мы к этому не способны, а потому, что чувство Бога заглушается в нас или заблуждениями нашего горделивого ума, или греховностью нашего испорченного сердца.

Прийти к познанию Бога — не значит найти Бога вне себя, как некоторый внешний предмет, или убедиться в его существовании какими-то логическими доводами,— это значит каким-то таинственным образом дать возможность нашему внутреннему «я» увидеть Бога внутренним оком.

Отсюда ясно, что никаким умножением богословских знаний нельзя достигнуть познания Бога. Сильные богословской ученостью иудейские книжники не в состоянии были усмотреть в Иисусе Христе Его божественную силу, которую видели в Нем простые рыбаки, мытари и блудницы. И в наше время богословское, семинарское и академическое образование не обеспечивает религиозности. Если познание Бога достигается внутренним зрением сердца, то главный труд, главная задача религиозного влияния и воспитания заключаются в том, чтобы суметь сохранить или пробудить в руководимом это внутреннее зрение сердца, или, иначе сказать, произвести в его сердце такое изменение, чтобы открылись духовные очи его к зрению Бога. Конечно, я отнюдь не хочу отрицать значения и важности богословского образования и обучения Закону Божию; я хочу только отметить, что знание Бога надо ясно отличать от знания о Боге и, сообщая детям последнее, не думать, что этим исчерпывается задача религиозного руководства.

Знание о Боге, несомненно, необходимо, так как оно дает конкретное содержание нашему знанию Бога: оно уясняет нам наше понятие о Боге, отношение Бога к миру и мира к Богу. Детская душа, тем более возрожденная в таинстве крещения, обладает естественной способностью знать Бога.

Это вероятно и имеет в виду Господь Иисус Христос, когда говорит:и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное (Мф. 18, 3). Славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам (Мф. 11, 25). Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. (Мф. 5, 8). Это свойство внутреннего, непосредственного зрения Бога, некоторые люди сохраняют на всю жизнь. Таковы прежде всего святые: преподобный Сергий Радонежский, преподобный Серафим Саровский и другие. Не из внешнего опыта и не посредством рассуждений и логических заключений пришли они к познанию Бога. Они знали Бога так же непосредственно, как мы непосредственно воспринимаем свет и теплоту солнца. Никто не доказывает бытия солнца. Библия не доказывает бытия Божия, святые не ищут доказательства бытия Божия. Ставить признание бытия Божия в зависимость от соображений нашего разума, постоянно колеблющихся и меняющихся в зависимости от проницательности нашего ума и от запаса наших знаний — это значило бы обосновать несомненное сомнительным или рассматривать солнце при помощи тусклой свечи.

И не только святые, но и обыкновенные люди иногда в течение всей своей жизни сохраняют дар непосредственного, живого и несомненного восприятия бытия Божия, и это особенно свойственно людям простым и смиренным, свободным от соблазнов горделивого разума или нечистого сердца.

Почему же одни люди оказываются способными до конца дней своих знать Бога и верить в Него, а другие еще в молодости теряют веру? Как происходит эта потеря веры и какими средствами возможно её сохранить или возвратить?

Прежде чем отвечать на этот вопрос, я хочу сказать несколько слов тем, кто говорит, что не нужно «навязывать» детям религиозных верований. Религиозная вера не может быть навязана человеку; она не есть что-либо постороннее человеку, она есть необходимая потребность человеческой природы, главнейшее содержание внутренней жизни человека. Когда мы заботимся о том, чтобы ребенок рос правдивым, добрым, развиваем в нем правильное понятие о красоте, вкус к прекрасному, мы не навязываем ему чего-либо чуждого или несвойственного его природе, мы только помогаем ему из самого же себя извлекать, как бы освобождать из пеленок, в себе самом усматривать те свойства и движения, которые вообще свойственны человеческой душе. То же самое нужно сказать и о познании Бога. По принципу ненавязывания ничего детской душе, мы вообще должны бы были отказаться от всякого содействия ребенку в развитии и укреплении его душевных сил и способностей. Мы должны были бы всецело предоставлять его самому себе до тех пор, пока он вырастет и сам разберется, каким он должен быть и каким нет. Но этим мы не избавили бы ребенка от посторонних влияний на него, а только придали бы этим влияниям безпорядочный и произвольный характер.

Возвращаемся к вопросу, почему одни люди до конца дней своих сохраняют в душе своей постоянную, непоколебимую веру, между тем как другие теряют её, иногда теряют окончательно, а иногда с большим трудом и страданиями возвращаются к ней? В чем заключается причина этого явления? Мне кажется, это зависит от того, какое направление принимает внутренняя жизнь человека в его раннем детстве. Если человек, инстинктивно или сознательно, сумеет сохранить правильное соотношение между собой и Богом, он не отпадает от веры; если же собственное «я» займет в его душе неподобающее ему первенствующее и господствующее место, вера в душе его затмится. В раннем детском возрасте собственная личность обычно еще не становится на первом месте, не делается предметом поклонения. Почему и сказано: «Если не обратитесь и не будете, как дети, не можете войти в Царство Небесное». С годами собственная личность всё более и более возрастает в нас, становится центром нашего внимания и предметом нашего угождения.

И эта в себе самих сосредоточенная эгоистическая жизнь обычно идет по двум направлениям — по направлению чувственности, служения телу, и по направлению гордости, узкому доверию и преклонению перед рассудком вообще и перед своим собственным в частности. Обыкновенно бывает так, что то и другое направление не совмещаются в одном и том же человеке. У одних преобладают соблазны ч