Слово живое и мертвое — Нора Галь

Слово живое и мертвое — Нора Галь

(3 голоса5.0 из 5)

«Слово живое и мерт­вое» – обоб­ще­ние мно­го­лет­него твор­че­ства рос­сий­ского лите­ра­тора Норы Галь. Раз­би­рая типич­ные ошибки, про­ни­ка­ю­щие в прозу и пуб­ли­ци­стику, на радио и теле­ви­де­ние, и про­ти­во­по­став­ляя им бле­стя­щие образцы живой рус­ской речи, она вно­сит неоце­ни­мый вклад в столь акту­аль­ную ныне борьбу за чистоту и досто­ин­ство рус­ского языка.

Для ясности

Автор этой книжки не линг­вист и отнюдь не тео­ре­тик. Но когда десятки лет рабо­та­ешь там, где глав­ный мате­риал и инстру­мент – СЛОВО, накап­ли­ва­ется кое-какой опыт.

Автору при­хо­ди­лось много учиться, а под­час и учить. При­хо­ди­лось ино­гда писать, довольно много пере­во­дить, немало редак­ти­ро­вать. В каче­стве пере­вод­чика слу­ча­лось спо­рить с редак­то­рами, а в каче­стве редак­тора – с пере­вод­чи­ками и вообще с людьми пишу­щими. Порой при­хо­ди­лось яростно дока­зы­вать иные спор­ные и даже бес­спор­ные истины, устно и на бумаге повто­рять их снова и снова, без конца, самым раз­ным людям, чаще всего моло­дым. В таких слу­чаях автор вовсе не стре­мился раз­ви­вать тео­ре­ти­че­ские поло­же­ния, а ста­рался пока­зать и дока­зать на деле: вот так лучше, а эдак хуже, так верно, а эдак неверно.

Так сло­жи­лась книжка. В ней не без умысла дано много раз­ных при­ме­ров. Если угодно, это отча­сти даже спра­воч­ник, нагляд­ное (но, конечно, отнюдь не все­объ­ем­лю­щее!) пособие.

Допу­стим, я говорю: в любой ста­тье, заметке, даже в уче­ном труде, сто­крат – в худо­же­ствен­ной прозе почти вся­кое ино­стран­ное слово можно, нужно и полезно заме­нить рус­ским, а отгла­голь­ное суще­стви­тель­ное – гла­го­лом. Кое-кто воз­ра­жает: это, мол, не нужно и ничуть не лучше. Или: это очень трудно, под­час невоз­можно. Что ж, вот перед вами на каж­дый слу­чай при­меры из прак­тики. Смот­рите, срав­ни­вайте и судите сами.

Это – об исти­нах азбуч­ных. А сверх того, в работе со сло­вом, как и во вся­ком дру­гом труде, есть и кое-какие тон­ко­сти, сво­его рода при­емы – в меру опыта и уме­ния ста­ра­юсь кое-что рас­ска­зать и о них.

О том, как огромна роль слова, роль языка в жизни чело­века и чело­ве­че­ства, гово­рится не пер­вый день и не пер­вый век. Об этом гово­рили и писали вели­чай­шие мыс­ли­тели, уче­ные, поэты. С этим как будто никто и не спо­рит. И все же на прак­тике всем нам, кто рабо­тает со сло­вом, еже­часно при­хо­дится чистоту его отста­и­вать и охранять.

Каж­дого уче­ника, под­ма­сте­рья, сто­я­щего на пороге любой про­фес­сии, где рабо­тать надо со сло­вом, хорошо бы встре­чать при­мерно так:

– Помни, слово тре­бует обра­ще­ния осто­рож­ного. Слово может стать живой водой, но может и обер­нуться сухим палым листом, пустой гре­му­чей жестян­кой, а то и ужа­лить гадю­кой. И слово может стать чудом. А тво­рить чудеса – сча­стье. Но ни впо­пы­хах, ни холод­ными руками чуда не сотво­ришь и Синюю птицу не ухва­тишь. Желаем тебе счастья!

Ска­жут: для чудо­твор­ства ко всему нужен талант. Еще бы!

Чем больше талан­тов, тем лучше. Но надо ли дока­зы­вать, что и не обла­дая ред­кост­ным, выда­ю­щимся даром можно хорошо, доб­ро­со­вестно, с пол­ной отда­чей делать свое дело? А для этого нужно прежде всего, пре­выше всего – знать, любить, беречь и никому не давать в обиду род­ной наш язык, чудес­ное рус­ское слово.

Это – забота каж­дого насто­я­щего лите­ра­тора и каж­дого истин­ного редактора.

* * *

Снова выхо­дит книжка. И каж­дое изда­ние при­но­сит новые письма от чита­те­лей. О чем-то люди со мной спо­рят, что-то сове­туют. Но в глав­ном согласны все. Люди самые раз­ные – вче­раш­няя школь­ница и заслу­жен­ный про­фес­сор-медик, гео­лог, инже­нер-стро­и­тель, пен­си­о­нер и гор­няк – раз­де­ляют тре­вогу, кото­рой про­дик­то­вана эта книжка: что же тво­рится с нашим род­ным язы­ком? Как защи­тить и сохра­нить наше слово?

Почти в каж­дом письме – выписки и даже вырезки: новые образ­чики сло­вес­ного вар­вар­ства. Да и у автора за это время нако­пи­лось вдо­воль нови­нок – печаль­ное сви­де­тель­ство того, что все до еди­ной болезни языка, о кото­рых гово­ри­лось в книжке, отнюдь не схо­дят на нет. Штампы заби­вают живое, хоро­шее слово (об этом – главки «Откуда что берется?», «Сло­вес­ная алгебра»), а гла­гол вытес­няют пол­чища отгла­голь­ных суще­стви­тель­ных («Жечь или сушить?»). Пишу­щие без конца стал­ки­вают друг с дру­гом слова, не соче­та­е­мые по смыслу, стилю, фоне­тике («На ножах»), по наци­о­наль­ной и соци­аль­ной окраске («Мистер с арши­ном»), по чув­ству и настро­е­нию («Когда глох­нет душа»), кале­чат исконно рус­ские народ­ные рече­ния и обо­роты («Свинки замяукали»).

Осо­бенно щедро, увы, попол­няет жизнь главки о том, как назой­ливо захле­сты­вает нас поток ино­стран­ных слов («А если без них?», «Куда же идет язык?»), о том, как отвы­кают люди обра­щаться со сло­вами образ­ными, ред­кими («Мерт­вый хва­тает живого»), об ошиб­ках, вызван­ных недо­стат­ком куль­туры («Предки Адама»).

И прак­тика и письма чита­те­лей пока­зы­вают: штампы и кан­це­ля­ризмы ста­но­вятся чуть ли не нор­мой. Тем важ­нее с ними вое­вать – каж­дому на своем месте.

Неко­то­рые чита­тели гово­рили и писали мне, что они поль­зу­ются этой книж­кой в повсе­днев­ной работе: редак­торы – при правке руко­пи­сей, пре­по­да­ва­тели – на лек­циях и семи­на­рах. Зна­чит, книжка рабо­тает. Это – самая боль­шая награда автору.

Сер­деч­ное спа­сибо всем, кто мне писал. И если кому-нибудь из них попа­дется на глаза это новое изда­ние и он узнает здесь свою лепту, прошу при­нять за нее мою искрен­нюю благодарность.

1. Берегись канцелярита!

Откуда что берется?

Моло­дой отец строго выго­ва­ри­вает четы­рех­лет­ней дочке за то, что она выбе­жала во двор без спросу и едва не попала под машину.

– Пожа­луй­ста, – вполне серьезно гово­рит он крохе, – можешь гулять, но поставь в извест­ность меня или маму.

Сие – не выдумка фелье­то­ни­ста, но под­лин­ный, нена­ро­ком под­слу­шан­ный разговор.

Или еще: бегут двое маль­чи­шек лет по десяти-две­на­дцати, спе­шат в кино. На бегу один спрашивает:

– А билеты я тебе вру­чил?

И дру­гой пыхтя отвечает:

– Вру­чил, вручил.

Это – в неофи­ци­аль­ной, так ска­зать, обста­новке и по неофи­ци­аль­ному поводу. Что же удив­ляться, если какой-нибудь ребя­те­нок рас­ска­жет дома роди­те­лям или тем более доло­жит в классе:

– Мы ведем борьбу за повы­ше­ние успеваемости…

Бед­няга, что назы­ва­ется, с мла­дых ног­тей при­учен к кан­це­ляр­ским обо­ро­там и уже не умеет ска­зать просто:

– Мы ста­ра­емся хорошо учиться…

Одна школь­ница, высту­пая в радио­пе­ре­даче для ребят, три­жды кряду повторила:

– Мы про­вели боль­шую работу.

Ей даже в голову не при­шло, что можно сказать:

– Мы хорошо поработали!

Не кто-нибудь, а учи­тель­ница гово­рит в пере­даче «Взрос­лым о детях»:

– В тече­ние несколь­ких лет мы про­яв­ляем заботу об этом мальчике.

И доб­рым, истинно «бабуш­ки­ным» голо­сом про­из­но­сит по радио старушка-пенсионерка:

– Боль­шую помощь мы ока­зы­ваем дет­ской площадке…

Тоже, видно, при­выкла к казен­ным сло­вам. Или, может быть, ей невдо­мек, что для выступ­ле­ния по радио эта казен­щина не обя­за­тельна. Хотя в быту, надо наде­яться, бабушка еще не разу­чи­лась гово­рить попросту:

– Мы помо­гаем

Можно, конечно, запо­до­зрить, что тут не без вины и редак­тор радио­ве­ща­ния. Но ведь и редак­тор уже где-то обу­чен такому языку, а вер­нее ска­зать, им заражен.

Впро­чем, слу­ча­ется и в быту… На рынке немо­ло­дая чета сооб­ра­жает, купить ли огурцы. Милая ста­рушка гово­рит мужу:

– Я ведь почему спра­ши­ваю, ты же сам вчера ста­вил вопрос о солке огур­цов

Детиш­кам пока­зы­вают по теле­ви­де­нию гово­ря­щего попу­гая. Ему надо бы поздо­ро­ваться со зри­те­лями, а он вдруг «выдает»:

– Жрать хочешь?

– Что ты, Петя! Так не говорят.

А попу­гай опять свое…

Попу­гай – он и есть попу­гай: что слы­шал, то и повто­ряет. Ну а мы, люди? Мы сетуем: моло­дежь гово­рит непра­вильно, рас­тет не очень гра­мот­ной, язык наш пор­тится, ста­но­вится бед­ным, кан­це­ляр­ским, засо­рен­ным. Но ведь уче­ники повто­ряют то, что слы­шат от учи­те­лей, чита­тели – то, чем изо дня в день питают их лите­ра­торы и издатели.

На кого же нам пенять?

Отлично при­ду­мано – по радио учить ребят пра­виль­ной речи. Мол, неверно ска­зать: «На суб­бот­ник пой­дут где-то три­ста чело­век». Не стоит «заме­нять точ­ное слово при­бли­зи­тельно непра­виль­ным где-то». Спра­вед­ливо. Хотя еще лучше, дума­ется, было бы не точ­ное слово, а вер­ное (уж очень плохо соче­та­ется «точ­ное» с «при­бли­зи­тельно»). И лучше и вер­ней было бы, пожа­луй, не длин­ное «при­бли­зи­тельно», а корот­кое «при­мерно». Но это уже мелочи. А беда в том, что сле­дом дик­тор про­из­нес ни много ни мало: «Такие замены не спо­соб­ствуют пони­ма­нию вас вашими собе­сед­ни­ками»!!!

Дали хоро­ший, доб­рый совет, испра­вили одну ошибку – и тут же совер­шили дру­гую, много хуже, подали при­мер чудо­вищ­ного уро­до­ва­ния речи. Ибо и сами эти тяже­ло­вес­ные слова, и неесте­ствен­ный, невра­зу­ми­тель­ный строй фразы – все это казен­щина и уродство.

Где же, где он был, редак­тор пере­дачи? Почему не попра­вил хотя бы уж так: Такие замены не помо­гают собе­сед­ни­кам вас понять?

Неужто не легче и не лучше? А тем более – когда тебя слу­шают мил­ли­оны ребят, кото­рых ты хочешь научить гово­рить правильно!

Счи­та­ется несо­лид­ным в газет­ной ста­тье или очерке напи­сать, к при­меру: Мы решили больше не пытаться

Нет, непре­менно напи­шут: Мы при­няли реше­ние пре­кра­тить попытки…

Или о работе эки­пажа кос­ми­че­ской стан­ции: «Про­во­дился забор(!) проб выды­ха­е­мого воз­духа». Этот забор не зале­тел бы в кос­мос, если бы не стес­ня­лись ска­зать попро­сту: кос­мо­навты брали пробы. Но нет, несолидно!

И вот гро­моз­дятся друг на друга суще­стви­тель­ные в кос­вен­ных паде­жах, да все больше отглагольные:

«Про­цесс раз­ви­тия дви­же­ния за укреп­ле­ние сотрудничества».

«Повы­ше­ние уровня ком­пе­тен­ции при­во­дит к неустойчивости».

«Столь же типо­вым явле­нием явля­ется мотив мни­мой матери».

«… блуж­да­ние в… чет­вер­том изме­ре­нии… окон­ча­тель­ное пора­же­ние, когда под­вер­га­ешь сомне­нию свое… суще­ство­ва­ние»!

«… С пол­ным оше­лом­ле­ния удив­ле­нием участ­во­вал он мгно­ве­ние назад в том, что про­изо­шло…» Это не при­ду­мано! Это напе­ча­тано тира­жом 300 тысяч экземпляров.

Слы­шишь, видишь, чита­ешь такое – и хочется снова и снова бить в набат, взы­вать, умо­лять, уго­ва­ри­вать: Б е р е г и с ь к а н ц е л я р и т а!!!

Это – самая рас­про­стра­нен­ная, самая зло­ка­че­ствен­ная болезнь нашей речи. Много лет назад один из самых обра­зо­ван­ных и раз­но­сто­рон­них людей нашего века, ред­кост­ный зна­ток рус­ского языка и чудо­дей слова Кор­ней Ива­но­вич Чуков­ский заклей­мил ее точ­ным, убий­ствен­ным назва­нием. Ста­тья его так и назы­ва­лась «Кан­це­ля­рит» и про­зву­чала она поис­тине как SOS. Не реша­юсь ска­зать, что то был глас вопи­ю­щего в пустыне: к сча­стью, есть рыцари, кото­рые, не щадя сил, сра­жа­ются за честь Слова. Но, увы, надо смот­реть правде в глаза: кан­це­ля­рит не сда­ется, он насту­пает, ширится. Это ока­ян­ный и зло­вред­ный недуг нашей речи. Сущий рак: раз­рас­та­ются чуже­род­ные, губи­тель­ные клетки – посты­лые штампы, кото­рые не несут ни мысли, ни чув­ства, ни на грош инфор­ма­ции, а лишь заби­вают и угне­тают живое, полез­ное ядро.

И уже не пишут про­сто: «Рабо­чие повы­шают про­из­во­ди­тель­ность труда», а непре­менно: «… при­ни­мают актив­ное уча­стие в борьбе за повы­ше­ние про­из­во­ди­тель­но­сти труда…»…

Давно утвер­дился штамп: ведут борьбу за повы­ше­ние (заметьте, не борются, а именно ведут борьбу!). Но вот мета­стазы кан­це­ля­рита поползли дальше: участ­вуют в борьбе за повы­ше­ние – и еще дальше: при­ни­мают актив­ное уча­стие в борьбе за повышение…

Таким при­ме­рам нет числа. Слиш­ком много пустых, бес­со­дер­жа­тель­ных, мерт­вых слов. А от них ста­но­вится непо­движ­ной фраза: тяже­ло­вес­ная, застой­ная, она прямо про­ти­во­по­ложна дей­ствию, о кото­ром гово­рит, чужда борьбе, дви­же­нию, содер­жа­тель­но­сти, эко­ном­но­сти. Суть ее можно выра­зить вдвое, втрое короче – и вый­дет живей и выразительней.

Вот тут бы и вме­шаться редак­тору, выбро­сить все лиш­нее… Нет, куда там, вдруг вый­дет «несо­лидно»!

А чем больше длин­ных, казен­ных слов, кос­вен­ных паде­жей, при­да­точ­ных пред­ло­же­ний, тем, видите ли, солид­нее… И уже не раз­бе­решь, что с чем свя­зано и что для чего нужно. Да и не нужно тут больше поло­вины! Пять длин­ных слов да два корот­ких – там, где хва­тило бы одного слова, при­чем – что очень важно – одного гла­гола!

Сколько бумаги пона­прасну зани­мают лиш­ние, мерт­вые слова. А сколько дра­го­цен­ных радио­ми­нут ухо­дит на них впустую!

Нет, слова-кан­це­ля­ризмы, слова-штампы не без­вредны. Пустые, пусто­по­рож­ние, они ничему не учат, ничего не сооб­щают и, уж конечно, никого не спо­собны взвол­но­вать, взять за душу. Это сло­вес­ный мусор, шелуха. И чита­тель, слу­ша­тель пере­стает вос­при­ни­мать шелуху, а заодно упус­кает и важ­ное, он уже не в силах доко­паться до зерна, до сути. Вывеска на мос­ков­ской улице «Швейно-поши­воч­ная (?) мастер­ская» – на сове­сти того, кто ее зака­зал, и видят ее все же немно­гие. Но по мос­ков­ской радио­сети изо дня в день объ­яв­ляют, что такие-то ате­лье обслу­жи­вают «насе­ле­ние, про­жи­ва­ю­щее» в таких-то рай­о­нах, – это уже чудо­вищно. Видно, невдо­мек «авто­рам», что насе­ле­ние – это и есть те, кто про­жи­вает, то есть насе­ле­ние рай­она, а лучше бы про­сто – жители района.

Читают газеты, слу­шают радио – мил­ли­оны. Они верят: раз уж так пишет газета и вещает радио, стало быть, так можно, так правильно.

Радио сооб­щает: «В Улья­нов­ске про­дол­жает работу меж­ду­на­род­ная встреча, посвя­щен­ная…»

Чуть позже сооб­щили пра­вильно: «В Улья­нов­ске закон­чи­лась встреча…». А в сле­ду­ю­щем же выпуске снова: «…закон­чила свою работу встреча…»

А через годик попро­бует иной редак­тор запро­те­сто­вать, вычерк­нуть откуда-нибудь это самое «встреча про­дол­жает работу», и ему возразят:

– Но ведь это вошло в язык!

Немало таких сло­вес­ных урод­цев уже «вошло», непо­пра­вимо «вошло» – не выго­нишь! Мил­ли­оны довер­чи­вых чита­те­лей, зри­те­лей, слу­ша­те­лей назав­тра под­хва­ты­вают кан­це­ляр­ский да в при­дачу без­гра­мот­ный обо­рот. И вот пошло все шире, и при­ви­лось в оби­ходе, и уже не поспо­ришь, и мало кто пом­нит, что это неверно. Поис­тине, не из гущи народ­ной пошло, не наро­дом-язы­ко­твор­цем создано, а ввели, наса­дили не шибко гра­мот­ные газет­чики или редак­торы. В луч­шем слу­чае – неча­янно наса­дили, повто­рили и внед­рили чью-то оговорку.

Люди всех воз­рас­тов и про­фес­сий, ора­торы и педа­гоги, авторы и пере­вод­чики не только науч­ных тру­дов, но – увы! – и очер­ков, рома­нов, под­час даже дет­ских кни­жек словно оглохли и ослепли. И вот уже не только неопыт­ные новички, не только без­гра­мот­ные, слу­чай­ные полу­ли­те­ра­торы или откро­вен­ные хал­тур­щики, но под­час и лите­ра­торы опыт­ные, ода­рен­ные, даже при­знан­ные кори­феи пишут – и при­том в пере­воде худо­же­ствен­ном: «В тече­ние бес­ко­нечно дол­гих недель (героя романа) мучили мысли, порож­ден­ные состо­я­нием разлуки»!

А не проще ли, не лучше ли хотя бы: Нескон­ча­емо дол­гие недели (много дол­гих недель) его мучили мысли, рож­ден­ные раз­лу­кой (мучила тоска)?

Или: «Он нахо­дился в состо­я­нии пол­ного упадка сил». А разве нельзя: Он совсем осла­бел, обес­си­лел, лишился послед­них сил, силы оста­вили его, изме­нили ему?

А уж не корифеи…

«Он вла­дел домом в одном из… пред­ме­стий, где про­жи­вал с женой и детьми» – прямо справка из домо­управ­ле­ния, а не слова из романа!

«Да и кто при­ни­мает любов­ника в митен­ках? Ведь это создаст неудоб­ства»!!! Совсем как таб­личка в подъ­езде: «Бере­гите лифт, он создает удобства».

Из «худо­же­ствен­ного» пере­вода: «…совсем осо­бый харак­тер моря: с этим послед­ним про­ис­хо­дили какие-то быст­рые пере­мены»; «…волос, зажа­тый между боль­шим и ука­за­тель­ным паль­цами, сви­сал без малей­шей воз­мож­но­сти уло­вить его коле­ба­ние»; «Порывы ветра пре­вос­хо­дили своей ужас­но­стью любую бурю, виден­ную мною ранее»; «Обособ­лен­ное облако, кото­рое заслу­жи­вало вни­ма­ния…»

Так и напе­ча­тали! И покор­нейше прошу пом­нить: в этой книжке нет выду­ман­ных при­ме­ров, все – подлинные.

Из радио­пе­ре­дачи, да не какой-нибудь, а под назва­нием «Порт­рет поэта»: «Поис­тине счаст­ли­вым поэт может счи­тать себя, когда он чув­ствует свою необ­хо­ди­мость людям». Отчего бы не ска­зать по-люд­ски: Поис­тине счаст­лив поэт, когда чув­ствует, что нужен людям.

Или в очерке о Хемин­гуэе: «он пони­маем нами потому…» вме­сто мы пони­маем его

В живом хоро­шем очерке вдруг чита­ешь: «Горы должны делать чело­века силь­ней, доб­рей, душев­ней, талант­ли­вей… И они совер­шают этот про­цесс»!!! Судите сами – пла­кать или смеяться?

Из пере­вод­ного романа:

«Он был во вла­сти стран­ного оце­пе­не­ния, точно все это про­ис­хо­дило во сне и вот-вот насту­пит про­буж­де­ние… Одо­лев столько кри­зи­сов, он словно утра­тил спо­соб­ность к эмо­циям. Вос­при­ни­мать что-то он еще мог, но реа­ги­ро­вать на вос­при­ни­ма­е­мое не было сил».

А ведь можно ска­зать хотя бы:

Стран­ное чув­ство – будто все это не на самом деле, а на грани сна и яви. Он словно оце­пе­нел, после пере­жи­того не хва­тало сил вол­но­ваться. Он был теперь ко всему безучастен.

Уж наверно, никто не жаж­дет упо­до­биться зна­ме­ни­тому чехов­скому теле­гра­фи­сту, о кото­ром памятно ска­зано: «Они хочут свою обра­зо­ван­ность пока­зать, все­гда гово­рят о непо­нят­ном». И однако мно­гие, нимало не сму­ща­ясь, пишут: «Оча­ро­ва­ние (геро­ини) состоит в орга­нич­но­сти ее кон­тра­стов»! И это не перевод!

«…холод, как и голод, не слу­жил для них пред­ме­том сколько-нибудь серьез­ной заботы – это был один из неотъ­ем­ле­мых эле­мен­тов их быта».

Это не офи­ци­аль­ная инфор­ма­ция и не уче­ная ста­тья, а хоть и научно-фан­та­сти­че­ский, но все же роман. Речь идет о дика­рях, о пер­во­быт­ных людях. И право, ни суть ска­зан­ного, ни науч­ность, ни фан­та­стич­ность, ни чита­тель­ское вос­при­я­тие не постра­дали бы, если написать:…холод, как и голод, мало их забо­тил – они издавна к нему при­выкли (или, ска­жем: дру­гой жизни они нико­гда и не знали).

Зачем писать: «…авто­ри­тет мой воз­рос. Или если не авто­ри­тет, то, во вся­ком слу­чае, вни­ма­ние, с каким отно­си­лись ко мне окру­жа­ю­щие и кото­рое слегка напо­ми­нало бла­го­го­вей­ный страх здо­ро­вых людей, при­слу­ши­ва­ю­щихся к мне­нию явно недол­го­веч­ного чело­века».

Ни мысль, ни выра­зи­тель­ность, право, ничего бы не утра­тили, скажи пере­вод­чик хотя бы:

Я сразу вырос в гла­зах окру­жа­ю­щих. Во вся­ком слу­чае, ко мне стали при­слу­ши­ваться с каким-то суе­вер­ным почте­нием – так здо­ро­вые люди слу­шают того, о ком известно, что он не жилец на этом свете.

«Сей­час было непо­хоже, чтобы она стала иро­ни­зи­ро­вать, сей­час она была слиш­ком серьезна, да, именно так, ее взгляд был серьез­ным; то, что он при­нял за пустоту, было отсут­ствием ее при­выч­ной весе­ло­сти, это и делало ее лицо таким незна­ко­мым, таким чужим. Он же дол­жен был сей­час открыться ей, ведь именно этого тре­бо­вал ее взгляд, он дол­жен был гово­рить, объ­яс­нять, но разве это воз­можно перед таким чужим лицом, не обна­ру­жи­ва­ю­щим ника­кой готов­но­сти к пони­ма­нию

Тяжело, невнятно, скучно… а ведь это о чело­ве­че­ских чув­ствах, о труд­ном пере­ломе в отно­ше­ниях людей! Не лучше ли было хоть немного про­яс­нить фразу? Хотя бы:

Да, именно так, она смот­рела серьезно, взгляд был не пустой, нет, но ему не хва­тало при­выч­ной весе­ло­сти, оттого ее лицо и стало таким незна­ко­мым… Надо сей­час открыться, этого и тре­бует ее взгляд, надо гово­рить, объ­яс­нять… но как объ­яс­нить (или – но разве это воз­можно), когда у нее такое чужое (отчуж­ден­ное), замкну­тое лицо (или – когда по лицу ее сразу видно, что она вовсе не хочет услы­шать его и понять)…

Отрывки эти взяты из раз­ных пере­вод­ных рома­нов, пере­во­дили их раз­ные люди, с раз­ных язы­ков. Но дело не в пере­воде: сами под­лин­ники вовсе не тре­буют такого сухого, кан­це­ляр­ского стиля и строя фразы. Дело в отно­ше­нии к рус­скому языку, к рус­ской речи. Подоб­ного сколько угодно и у авто­ров, пишу­щих по-русски.

У нашего совре­мен­ного про­за­ика читаем: «Этот малень­кий, щуп­лый чело­ве­чек сразу как-то пре­об­ра­жа­ется, глаза ста­но­вятся колю­чими, волосы кажутся став­шими дыбом».

У дру­гого: «Дочер­чи­ва­ние линии про­ис­хо­дит с тща­тель­но­стью чер­теж­ника-уче­ника, высу­нув­шего язык от старания».

Кто-то может, точно уче­ник, высу­нуть от усер­дия язык, но как пред­ста­вить дочер­чи­ва­ние с высу­ну­тым языком?

Ребе­нок поце­ло­вал уста­лую мать – и «в лице (ее) появи­лось какое-то неуло­ви­мое про­све­же­ние». Оче­видно, лицо ее просветлело?

И даже у талант­ли­вого мастера герой ока­зы­ва­ется «в состо­я­нии неудо­вле­тво­рен­ного воз­мез­дия», как будто муча­ется тем, что не полу­чил воз­мез­дия! А ведь смысл – что его сжи­гает, тер­зает, мучит жажда мще­ния (мести)!

* * *

Так что же он такое, кан­це­ля­рит? У него есть очень точ­ные при­меты, общие и для пере­вод­ной и для оте­че­ствен­ной литературы.

Это – вытес­не­ние гла­гола, то есть дви­же­ния, дей­ствия, при­ча­стием, дее­при­ча­стием, суще­стви­тель­ным (осо­бенно отгла­голь­ным!), а зна­чит – застой­ность, непо­движ­ность. И из всех гла­голь­ных форм при­стра­стие к инфинитиву.

Это – нагро­мож­де­ние суще­стви­тель­ных в кос­вен­ных паде­жах, чаще всего длин­ные цепи суще­стви­тель­ных в одном и том же падеже – роди­тель­ном, так что уже нельзя понять, что к чему отно­сится и о чем идет речь.

Это – оби­лие ино­стран­ных слов там, где их вполне можно заме­нить сло­вами русскими.

Это – вытес­не­ние актив­ных обо­ро­тов пас­сив­ными, почти все­гда более тяже­лыми, громоздкими.

Это – тяже­лый, пута­ный строй фразы, невра­зу­ми­тель­ность. Несчет­ные при­да­точ­ные пред­ло­же­ния, вдвойне тяже­ло­вес­ные и неесте­ствен­ные в раз­го­вор­ной речи.

Это – серость, одно­об­ра­зие, стер­тость, штамп. Убо­гий, скуд­ный сло­варь: и автор и герои гово­рят одним и тем же сухим, казен­ным язы­ком. Все­гда, без вся­кой при­чины и нужды, пред­по­чи­тают длин­ное слово – корот­кому, офи­ци­аль­ное или книж­ное – раз­го­вор­ному, слож­ное – про­стому, штамп – живому образу. Короче говоря, кан­це­ля­рит – это мерт­ве­чина. Он про­ни­кает и в худо­же­ствен­ную лите­ра­туру, и в быт, в уст­ную речь. Даже в дет­скую. Из офи­ци­аль­ных мате­ри­а­лов, из газет, от радио и теле­ви­де­ния кан­це­ляр­ский язык пере­хо­дит в повсе­днев­ную прак­тику. Много лет так читали лек­ции, так писали учеб­ники и даже бук­вари. Вскорм­лен­ные язы­ко­вой лебе­дой и мяки­ной, учи­теля в свой черед питают той же сухо­мят­кой черст­вых и мерт­вых сло­вес все новые поко­ле­ния ни в чем не повин­ных ребятишек.

Так нахально «вхо­дят в язык» все эти кан­це­ля­ризмы и штампы, что от них трудно убе­речься даже очень непо­дат­ли­вым людям, и тогда, как бы защи­ща­ясь, они выде­ляют эти слова иро­ни­че­ской интонацией.

Вот горь­кие, но спра­вед­ли­вые строки из письма одной моло­дой чита­тель­ницы автору этой книжки: «Мы почти не про­из­но­сим откры­того тек­ста, мы не строим больше нашу речь сами, а соби­раем ее из гото­вых стан­дарт­ных дета­лей, но под­чер­ки­ваем „кавыч­ками“, что делаем это созна­тельно, что пони­маем все убо­же­ство нашего мате­ри­ала. Мы повто­ряем те же нена­вист­ные штампы, выра­жая свое отно­ше­ние к ним лишь нега­тивно, ничего не созда­вая взамен».

Дума­ется, это – голос того поко­ле­ния, перед кото­рым вино­ваты мы, стар­шие. Но и в этом поко­ле­нии уже не все пони­мают, что утра­чено. А что же доста­нется внукам?

Ох, как хочется в иные минуты кри­чать «караул»!

Люди доб­рые! Давайте будем акку­ратны, бережны и осмот­ри­тельны! Поосте­ре­жемся «вво­дить в язык» такое, что его пор­тит и за что потом при­хо­дится краснеть!

Мы полу­чили бес­цен­ное наслед­ство, то, что создал народ за века, что созда­вали, шли­фо­вали и отта­чи­вали для нас Пуш­кин и Тур­ге­нев и еще мно­гие луч­шие таланты нашей земли. За этот бес­цен­ный дар все мы в ответе. И не стыдно ли, когда есть у нас такой чудес­ный, такой бога­тый, выра­зи­тель­ный, мно­го­цвет­ный язык, гово­рить и писать на канцелярите?!

Жечь или сушить?

Не вся­кий пишу­щий спо­со­бен гла­го­лом жечь сердца людей. Но, каза­лось бы, вся­кий писа­тель к этому стре­мится. А для этого гла­гол – то есть слово – дол­жен быть жар­ким, живым.

Быть может, самое дей­ствен­ное, самое взвол­но­ван­ное слово в нашем языке – как раз гла­гол. Быть может, не слу­чайно так назы­ва­ется самая живая часть нашей речи.

Гро­мозд­кими кан­це­ляр­скими обо­ро­тами жечь сердца, затро­нуть душу довольно трудно. Оби­лие суще­стви­тель­ных, осо­бенно отгла­голь­ных, тяже­лит и сушит речь. Фраза со мно­гими кос­вен­ными паде­жами неук­люжа и недо­ход­чива. При­ча­стия и дее­при­ча­стия, слова вроде вра­ща­ю­щи­еся, нахо­див­ши­еся, выра­щи­ва­е­мые тоже не делают прозу бла­го­звуч­ной, ясной и никого не взвол­нуют. Во всем этом нетрудно убе­диться. К при­меру, ава­рия на корабле, люди на краю гибели – и вот как в двух вари­ан­тах рас­ска­зано о капитане:

…Под вли­я­нием дли­тель­ного непре­кра­ща­ю­ще­гося напря­же­ния он словно утра­тил спо­соб­ность к кри­ти­че­скому суждению

Эти тре­вож­ные дни дались ему нелегко, и он словно разу­чился кри­ти­че­ски мыс­лить (ясно пони­мать про­ис­хо­дя­щее, трезво судить о том, что происходит).

Я почему-то почув­ство­вал силь­ное ощу­ще­ние одиночества. 

Мне почему-то стало очень одиноко.

Заметьте, вари­анты, напе­ча­тан­ные справа, – вовсе не луч­шие из всех воз­мож­ных. И все же едва ли чело­век с нор­маль­ным зре­нием и слу­хом пред­по­чтет им то, что вы видите слева. Однако в печать очень часто попа­дают именно вари­анты «левого» типа.

По мере при­бли­же­ния момента встречи с нею 

Чем меньше вре­мени оста­ва­лось до встречи с нею 

Это не может не явиться пло­до­твор­ным пово­дом для размышлений 

Тут есть о чем задуматься 

Это – пере­вод книги совре­мен­ной, даже очень совре­мен­ной. А вот, не угодно ли, каким пред­стает в пере­воде писатель-классик:

«Спо­соб­ность к усып­ле­нию»; «Я попы­тался при­ве­сти себя в бодр­ству­ю­щее состо­я­ние»; «Нет воз­мож­но­сти соста­вить догадку о нашем место­по­ло­же­нии»; «Сброд, обла­дав­ший огром­ным пере­ве­сом» (тут не сразу пой­мешь, что герои столк­ну­лись с тол­пой и сила ока­за­лась на сто­роне этого сброда).

Есть такая болезнь – водо­бо­язнь. А мно­гие лите­ра­торы, увы, стра­дают гла­го­ло­бо­яз­нью. И неиз­менно шара­ха­ются от гла­гола, от живой воды языка, пред­по­чи­тая вся­че­скую сухомятку.

Жур­на­лист (да при­том еще и поэт) пишет в газете: герой делает то-то и то-то, «заходя в иные изме­ре­ния с целью пре­одо­ле­ния рас­сто­я­ния». Как же ему, поэту, не рез­нули ухо эти скуч­ные отгла­голь­ные окон­ча­ния? И что это, как не глаголобоязнь?

Два автора в пол­ной бур­ных собы­тий пове­сти пишут: «…можно было встре­тить любое напа­де­ние. Пер­вое погру­же­ние (под воду) при­несло разо­ча­ро­ва­ние, хотя вода была на удив­ле­ние прозрачная».

Ну что это такое, в самом-то деле! Зачем такой нуд­ный про­то­коль­ный стиль, такой бес­про­свет­ный кан­це­ля­рит? А ведь из четы­рех отгла­голь­ных суще­стви­тель­ных двух легко избе­жать: Пер­вое погру­же­ние нас разо­ча­ро­вало, хотя вода была уди­ви­тельно (на ред­кость) прозрачная.

Что лучше, умест­нее в совре­мен­ном романе или рас­сказе (а тем более очень совре­мен­ном, научно-фантастическом):

Выслу­шайте мое предложение. 

Вот что (или послу­шайте, что) я предлагаю. 

Это не спо­соб­ство­вало иско­ре­не­нию недуга.

Не помо­гало иско­ре­нить (хотя бы так!). 

Вос­по­ми­на­ние было нежелательно.

Я не хотел вспо­ми­нать (или про­сто – не хотелось). 

Мы воз­дер­жа­лись от заяв­ле­ния о дне старта. 

Мы не сообщали… 

В гла­зах (у пса!) было выра­же­ние такой без­за­щит­ной довер­чи­во­сти

…смот­рел так бес­по­мощно, так доверчиво… 

Рас­сказ одного из масте­ров совре­мен­ной англий­ской прозы:

«…в окли­ка­нии заня­тых такси есть что-то еще более уни­зи­тель­ное, чем в заиг­ры­ва­нии с девуш­ками, иду­щими на сви­да­ние». Не лучше ли: окли­кать… такси почему-то еще уни­зи­тель­ней, чем заиг­ры­вать с девуш­ками, иду­щими на сви­да­ние? Избавьте фразу от лиш­них кан­це­ля­риз­мов – и она ста­нет более сво­бод­ной, гиб­кой, да и про­сто лучше прозвучит.

Десятки, сотни раз чита­ешь: испы­ты­вал чув­ство сча­стья, горечи, досады – там, где куда лучше ска­зать: радо­вался, горе­вал, доса­до­вал, либо, на худой конец, – был огор­чен, был счастлив.

Ника­кой жало­сти к ней он не испытывал. 

Он нисколько (ничуть) ее не жалел. 

Даже к соб­ствен­ной дочери он испы­ты­вал недо­ве­рие.

Даже соб­ствен­ной дочери он не доверял. 

Он испы­тал силь­ное головокружение. 

У него закру­жи­лась голова (а может быть, и под­ко­си­лись ноги!). 

Впал в состо­я­ние про­стра­ции – ска­зано там, где вер­ней и выра­зи­тель­ней про­сто: оце­пе­нел.

Он почув­ство­вал страх (ужас) – а лучше: ему стало страшно (или, смотря о ком и о чем речь, – он испу­гался, стру­сил, струх­нул, его охва­тил, им овла­дел ужас).

В огром­ном, подав­ля­ю­щем боль­шин­стве слу­чаев лучше заме­нить суще­стви­тель­ное (осо­бенно отгла­голь­ное!) гла­го­лом. Право же, от этого любой текст ста­нет понят­нее, живей, выразительней.

Мысль… про­из­вела на меня слиш­ком оше­лом­ля­ю­щее впечатление. 

…слиш­ком меня ошеломила 

Я был с ним отча­сти согла­сен, но удо­воль­ствие, кото­рое я испы­ты­вал, штур­муя гору, созна­ние, что нога чело­века нико­гда еще здесь не сту­пала, а также радость, достав­ля­е­мая мне созер­ца­нием все рас­ши­ряв­ше­госяпей­зажа, – были для меня доста­точ­ной наградой. 

Он был, пожа­луй, прав, но мне (весело) радостно было штур­мо­вать гору, знать, что до меня здесь еще не сту­пала нога чело­века, я с вос­тор­гом смот­рел на вели­ко­леп­ную кар­тину (любо­вался кар­ти­ной), кото­рая все шире рас­кры­ва­лась передо мною, и не нужно мне было дру­гой (луч­шей) награды. 

«…Мы оста­но­ви­лись… чтобы выяс­нить… назва­ния мест, где были совер­шены напа­де­ния… на людей, и их (напа­де­ний или людей?!) точ­ные даты…»

Это не про­то­кол, это рас­сказ охот­ника о собы­тиях дра­ма­ти­че­ских, об охоте на тигра-людо­еда. И надо было пере­ве­сти: чтобы выяс­нить точно, где и когда тигр напа­дал на людей. Снова и снова гово­рится, что зверь совер­шил напа­де­ние, а нельзя ли про­сто – напал?

«…Викинг… начал пре­сле­до­ва­ние». Не лучше ли: пустился пре­сле­до­вать врага, кинулся вслед, вдогонку.

«Чер­ные лодки и одежды греб­цов созда­вали впе­чат­ле­ние армады тьмы» – право, впе­чат­ле­ние ока­за­лось бы силь­ней без этого кан­це­ля­ризма и двух роди­тель­ных паде­жей. Сто­ило пере­стро­ить всю фразу, к при­меру: Лодки были чер­ные, и гребцы тоже в чер­ном, – каза­лось, надви­га­ется армада тьмы.

«Теперь все сомне­ния отно­си­тельно враж­деб­ных целей визита исчезли» – тут даже не сразу пой­мешь, что к чему. При­плыли-то не про­сто гости, а враги, но эту тяже­лую, гро­мозд­кую фразу можно понять и в обрат­ном смысле. А вер­ней бы ска­зать: Теперь уже не оста­ва­лось сомне­ний (а лучше – стало ясно), что при­плыли они как враги.

От при­стра­стия к суще­стви­тель­ным и нелюбви к гла­го­лам полу­ча­ются самые раз­ные коря­во­сти и нелепости.

Дик­тор читает по радио: «Наш союз поло­жил конец тому поло­же­нию, когда…» Полу­чи­лось «масло мас­ля­ное». Избе­жать этого было проще про­стого – обой­тись без лиш­него суще­стви­тель­ного:…покон­чил с тем поло­же­нием… Пишут: «Про­из­ве­дено (!) столько-то награж­де­ний», а можно: награ­дили столько-то человек.

Дра­ма­ти­че­ский рас­сказ. Бег­лец ищет вре­мен­ного при­бе­жища, где он «смо­жет спо­койно все обду­мать, пере­ждать, пока не пре­кра­тят его поиски».

Чита­тель все-таки дога­ды­ва­ется, что его поиски – это зна­чит: ищут самого героя, а не он чего-то ищет… Но не лучше ли ска­зать ясно: пока его не пере­ста­нут разыскивать?

Совре­мен­ный рас­сказ, пере­вод с фла­манд­ского: «Жен­щина была слиш­ком непри­вле­ка­тель­ной и исто­щен­ной. Ни один муж­чина не соблаз­нится такой неря­хой, про­пах­шей нище­той…» Сов­пали падежи – и опять не сразу пой­мешь, что к чему относится.

* * *

Иные авторы гла­го­лом бук­вально брез­гуют: слиш­ком-де прост, несо­ли­ден. Заме­няют его не только длин­ными цепями суще­стви­тель­ных в кос­вен­ных паде­жах, но и гир­лян­дами при­ча­стий и дее­при­ча­стий – так выхо­дит офи­ци­аль­нее и потому вну­ши­тель­нее на взгляд лите­ра­тора, кото­рый сло­вечка в про­стоте не скажет.

В англий­ской и фран­цуз­ской речи при­ча­стия и дее­при­ча­стия встре­ча­ются куда чаще и зву­чат куда раз­го­вор­ней, непри­нуж­ден­ней, чем в речи рус­ской. Еще в про­шлом веке дее­при­ча­стия хлы­нули к нам вме­сте с дру­гими гал­ли­циз­мами, не в дико­винку было высме­ян­ное Чехо­вым неза­бы­ва­е­мое: «Подъ­ез­жая к стан­ции, у меня сле­тела шляпа».

Живой, тем более совре­мен­ной рус­ской речи дее­при­ча­стия не очень свой­ственны, и при­част­ными обо­ро­тами люди тоже гово­рят редко, разве что в офи­ци­аль­ных и тор­же­ствен­ных слу­чаях, обычно – читая по бумажке. Дее­при­ча­стие у нас при­знак либо речи книж­ной, либо – на дру­гом полюсе – речи не вполне лите­ра­тур­ной, област­ной: я вставши, он не евши.

В лите­ра­туре при­ча­сти­ями и дее­при­ча­сти­ями надо поль­зо­ваться с огляд­кой. Два-три дее­при­ча­стия в одной фразе, осо­бенно в соче­та­нии с при­ча­сти­ями, почти все­гда тяжелы и неесте­ственны, затруд­няют восприятие.

«Он был абсо­лютно прав, спра­ши­вая вас…» – да полно, гово­рят ли так живые люди? Не есте­ствен­ней ли: Он совер­шенно прав (он пра­вильно сде­лал), что спро­сил вас…

«Мощ­ные про­жек­торы были направ­лены вверх, облег­чая кораблю посадку». А пра­вильно было бы:…напра­ви­лись вверх, они облег­чали… либо уж:…направ­лен­ные вверх, облег­чали

Страсть к дее­при­ча­стиям нередко ведет к хре­сто­ма­тий­ной клас­си­че­ской ошибке.

«Про­из­водя изме­ре­ния, линейка невольно заде­вала то одного, то дру­гого» – это уже совсем по чехов­ской «Жалоб­ной книге»! Про­из­во­дила изме­ре­ния все же не сама линейка, ею заде­вал сосе­дей тот, кто про­из­во­дил измерения!

И опять ошибка (при­том у чело­века ода­рен­ного, куль­тур­ного – настолько въелись в оби­ход и сби­вают c толку неточ­ные дее­при­част­ные обороты!):

«…Глядя на нее… и слу­шая, как она бол­тает, вас охва­ты­вало щемя­щее чув­ство жалости».

Зача­стую даже ори­ги­наль­ный автор, тем более пере­вод­чик, загип­но­ти­зи­ро­ван­ный фран­цуз­ским под­лин­ни­ком или каким-нибудь англий­ским «ингом», путает после­до­ва­тель­ность вре­мен и собы­тий. Это ошибка обыч­ная и при­том ковар­ная: не вся­кий редак­тор ее заме­чает. И вот вышла книжка, а в ней: «Поки­нув… свой пись­мен­ный стол, он отпра­вился иссле­до­вать под­валы, не обна­ру­жив там… ничего зловещего».

Выхо­дит, что герой сперва не обна­ру­жил ничего там, куда потом отпра­вился! При том, что одно дее­при­ча­стие уже есть в начале фразы, пра­виль­ней и гра­мот­ней было бы ска­зать: отпра­вился обсле­до­вать под­валы, но не обна­ру­жил там…

Или: «Я тащился домой, скор­чив­шись за рулем, и при­е­хал поздно, застав квар­тиру пустой». Тут не только плохи два раз­ных дее­при­ча­стия рядом, но и пря­мая ошибка со вто­рым: ведь сперва при­е­хал, а потом уже (при­е­хав!) застал.

Или: «Он куда-то убе­жал, вер­нув­шись только к вечеру»! А есте­ственно ска­зать, что чело­век убе­жал и вер­нулся только к вечеру. Иначе полу­ча­ется обрат­ный смысл: вер­нулся только к вечеру – и потом опять куда-то убежал!

Рус­ский язык и здесь дарит нам самый вер­ный и надеж­ный спо­соб избе­жать тяже­ло­вес­но­сти, неле­по­стей и пря­мых оши­бок: все тот же глагол.

Геро­иня «вошла и завиз­жала, выско­чив из ком­наты». Попро­буйте понять, завиз­жала она, когда вошла и уви­дела что-то страш­ное, а потом уже выско­чила? Или с виз­гом выско­чила? Как будто виз­жит уже тогда, когда выско­чила, но пси­хо­ло­ги­че­ски это меньше всего похоже на правду.

А между тем про­ве­рить себя несложно. Довольно под­ста­вить, как в алгеб­ра­и­че­ской фор­муле, какие-то самые про­стые зна­че­ния. К при­меру: проснув­шись, я делаю зарядку, но едва ли наобо­рот: я про­сы­па­юсь, делая зарядку! И все же часто фразу строят именно так.

* * *

Едва ли стоит сво­дить дее­при­ча­стие с при­ча­стием : «…дымок, под­ни­мав­шийся над жаре­ной кар­тош­кой, отра­жа­ясь в зер­ка­лах…»

Или: «…волокли чело­вечка без пиджака, не пере­ста­вая что-то вопив­шего». Было бы пра­вильно, если бы дее­при­ча­стие отно­си­лось к ска­зу­е­мому (волокли, не пере­ста­вая делать что-то еще), а тут лучше, веро­ятно: он (ясно ведь, что не пиджак!) не пере­ста­вая что-то вопил.

Такие столк­но­ве­ния далеко не все­гда пра­вильны, и чаще всего их вос­при­ни­ма­ешь с тру­дом. Тем более неза­конно для рус­ского языка дее­при­ча­стие, отно­ся­ще­еся к суще­стви­тель­ному. Однако встре­ча­ется и такое, да еще у серьез­ного кри­тика, кото­рый в газет­ной ста­тье поучает талант­ли­вого писа­теля: «…не может пройти бес­следно эта бес­ко­неч­ная смена миров, попа­да­ние из одного в дру­гой, не успе­вая заско­чить в соб­ствен­ный…» Школь­нику за это «попа­да­ние не успе­вая», пожа­луй, вле­пили бы двойку! А вся беда от того же: отгла­голь­ное суще­стви­тель­ное пред­по­чли глаголу.

«И никто не уви­дит нас вер­нув­ши­мися обратно» – а по смыслу и логике надо: оче­видно, мы не вер­немся (никто нас больше не увидит).

«Ста­рик чув­ство­вал себя пре­дан­ным» – это уже не пере­вод, так напи­сал боль­шой, хоро­ший писа­тель. Его под­вел пас­сив­ный обо­рот, было бы лучше – чув­ство­вал, что его пре­дали, ведь пре­дан­ный сперва ощу­ща­ется как вер­ный! Неча­ян­ность, обмолвка, с кем не бывает… А вот совсем дру­гой почерк:

«…он видел себя (с близ­кой жен­щи­ной) вдвоем на… пляже насла­жда­ю­щи­мися миром и покоем…»

Да разве не есте­ствен­ней хотя бы: он пред­став­лял себе, рисо­вал в вооб­ра­же­нии, он уже мыс­ленно видел, как они насла­жда­ются

«Он… почув­ство­вал себя пре­сле­ду­е­мым, совер­ша­ю­щим все свои поступки под воз­дей­ствием какой-то роко­вой пружины».

И от этих коря­во­стей и неле­по­стей снова мог бы спа­сти гла­гол. Хотя бы: Ему чуди­лось, будто его пре­сле­дуют, будто он дей­ствует под нажи­мом, дав­ле­нием пружины.

Из дру­гого пере­вода. О дят­лах на дереве: «…два сума­сшедших рыже­во­лосых врача, про­сту­ки­вающих грудь паци­ента и вос­хи­щенно хихи­ка­ю­щих над обна­ру­жи­ва­е­мыми ими симп­то­мами болез­ней: чер­во­то­чи­ной… пят­нами гнили и пол­чи­щами личи­нок… грызущих их паци­ента». Весь строй и самое зву­ча­ние этой фразы – свист, шипе­ние, чиха­ние – выдают совер­шен­ную глу­хоту пере­вод­чика. А ведь так легко перестроить:…два рыжих врача про­сту­кивают… и хихикают, обна­ру­жи­вая (находя) симп­томы болез­ней: чер­во­то­чину… пятна гнили и полчища личи­нок, что (или – кото­рые) грызут их паци­ента. Все тот же спа­си­тель­ный гла­гол мгно­венно пре­об­ра­жает фразу, она ста­но­вится более чет­кой, чистой, динамичной.

Грустно, что до этого не доду­мался пере­вод­чик, этого не при­со­ве­то­вал вовремя редак­тор. Поменьше стало бы при­ча­стий, сов­па­да­ю­щих кос­вен­ных паде­жей, шипя­щих соглас­ных, зато побольше ясно­сти. Было бы легче понять и пред­ста­вить себе тот образ, кар­тинку, кото­рую хотел нари­со­вать автор. А зна­чит, и автор и чита­тель только выиг­рали бы. Но… напе­ча­тан, к сожа­ле­нию, именно пута­ный, при­частно-дее­при­част­ный вари­ант – шипя­щий, сви­стя­щий, чиха­ю­щий, а глав­ное, тяже­лый и невнятный.

Словесная алгебра

«По све­де­ниям, посту­пав­шим из раз­ных источ­ни­ков» – это не сооб­ще­ние ТАСС, это гово­рит живой чело­век! Почему же не ска­зать живыми чело­ве­че­скими сло­вами: Как я понял по рас­ска­зам, как рас­ска­зы­вали мне раз­ные люди…

Спра­вед­ливо писал когда-то с гне­вом и горе­чью Ефим Дорош:

«По мест­ному радио пере­дают объ­яв­ле­ния о работе агит­пунк­тов. В конце каж­дого объ­яв­ле­ния одна и та же фраза: „После доклада – куль­тоб­слу­жи­ва­ние“. Кон­церт, надо пола­гать, или кино. Как-то неза­метно в минув­шие годы сло­жился этот холод­ный, мерт­вен­ный язык: „голов­ной убор“, „город­ской транс­порт“, „осадки“… Что это, боязнь кон­крет­но­сти, пус­кай не осо­знан­ная, боязнь подроб­но­стей? Тяго­те­ние к выхо­ло­щен­ным абстрак­циям? Любовь к выспрен­но­сти? Или же стрем­ле­ние при­ве­сти все к еди­ной норме?»

Спору нет, изредка чисто кан­це­ляр­ские слова и обо­роты даже нужны – для порт­рета или речи сухаря-чинов­ника, для «жан­ро­вой сценки» в совер­шенно опре­де­лен­ном духе. Но тем важ­нее, чтобы весь окру­жа­ю­щий текст и речь дру­гих людей были совсем иными – живыми, есте­ствен­ными. Вот тогда ярче, отчет­ли­вей ста­нет иро­ни­че­ская или осуж­да­ю­щая характеристика.

Взять, к при­меру, ост­рый, насмеш­ли­вый пам­флет «Закон Пар­кин­сона», напе­ча­тан­ный когда-то в жур­нале «Ино­стран­ная лите­ра­тура». Вот тут кан­це­ля­ризмы на месте! От них пам­флет еще злей, смеш­ней и бес­по­щад­ней, это – созна­тель­ный прием. Но и «Закон Пар­кин­сона» был бы ску­чен и одно­то­нен, будь игра постро­ена только на одних канцеляризмах.

Беда, если кан­це­ля­ризмы при­сущи самому пере­вод­чику, писа­телю. В огром­ном, подав­ля­ю­щем боль­шин­стве слу­чаев лучше заме­нить офи­ци­аль­ное или книж­ное слово – раз­го­вор­ным, длин­ное – корот­ким, слож­ное – про­стым, стер­тое, без­ли­кое – кон­крет­ным, образ­ным. Этому не так уж трудно научиться даже без посто­ян­ной под­сказки редак­тора сто­рон­него – с помо­щью внут­рен­него «само­ре­дак­тора», вос­пи­ты­вая соб­ствен­ное ухо и глаз. И быстро убеж­да­ешься: это вовсе не ведет к упро­ще­нию или ста­ро­мод­но­сти, ничуть не бывало! Это лишь очи­стит и про­яс­нит любую прозу. Напро­тив, казен­ные, необя­за­тель­ные слова, слова-штампы вся­кую фразу только засо­ряют и запутывают.

Очень, очень редко уместно официальное: 

Почти все­гда можно и нужно ска­зать просто: 

сле­до­ва­тельно
зна­чит, стало быть 

дей­стви­тельно
в самом деле, впрямь, вправду, по-настоящему 

забла­го­вре­менно
зара­нее, вовремя, загодя 

направ­лялся
шел

про­изо­шло, происшествие 
слу­чи­лось, случай 

лично, само­лично
сам

обна­ру­жил
уви­дел, заме­тил, нашел, открыл 

не выра­зил ника­кого удивления 
ничуть не удивился 

не сто­яла необходимость 
неза­чем было 

на рас­сто­я­нии ста миль 
за сто миль 

по мере удаления 
чем дальше

не играет ника­кой роли 
неважно

на про­тя­же­нии (по исте­че­нии) двух часов 
за два часа, через два часа, два часа спустя 

в южном направлении 
к югу, южнее 

это вызвало у меня раздражение 
я злился, сер­дился, досадовал 

Кстати, «раз­дра­же­ние» под­час отдает меди­ци­ной (раз­дра­же­ние и покрас­не­ние кожи!), почти все­гда лучше – злость, гнев, досада.

Часто пишут так: 

Когда можно хотя бы так: 

Все это послу­жило при­чи­ной ужас­ной неприятности. 
Из-за этого вышла (полу­чи­лась) боль­шая неприятность. 

У меня были кое-какие зна­ния по археологии. 
Я кое-что пони­мал, смыс­лил (немного раз­би­рался) в археологии. 

Посмот­рел перед собою
Посмот­рел вперед 

Пло­хой я судья чело­ве­че­ских сил и спо­соб­но­стей, если эта жен­щина не отбе­рет у тебя тво­его приятеля. 
Либо я ничего не пони­маю в людях, либо она ото­бьет у тебя… 

Это самое боль­шое насла­жде­ние в моей жизни – поси­деть вот так в оди­но­че­стве, в тем­ноте, окру­жен­ным бата­ре­ями пишу­щих машинок. 
Люблю поси­деть вот так в оди­но­че­стве (или – один): тихо, вокруг ни души, только бата­реи пишу­щих маши­нок, для меня это самое боль­шое насла­жде­ние (или – пер­вое удо­воль­ствие, или даже – что может быть лучше, приятнее).

Глядя на вели­ко­леп­ное зре­лище мор­ского простора 
Любу­ясь мор­ским простором 

Несмотря на пол­ное отсут­ствие физи­че­ского сход­ства, она чем-то напо­ми­нала ее. 
Внешне (с виду) она была совсем не похожа на… и все же чем-то напо­ми­нала ее. 

И в романе, осо­бенно не совре­мен­ном, вме­сто «в соот­вет­ствии со своим харак­те­ром» лучше напи­сать «в согла­сии…».

В пере­вод­ном рас­сказе о бало­ван­ной жене читаем: «К сожа­ле­нию, это в каж­дом слу­чае ока­зы­ва­лось сопря­жен­ным с очень боль­шими расходами».

Тяжело, скучно, неук­люже – все тот же кан­це­ля­рит! И еще сво­его рода язы­ко­вая алгебра. Ведь сло­вечко это – без­лич­ный алгеб­ра­и­че­ский зна­чок. Довольно под­ста­вить кон­крет­ное зна­че­ние – и фраза ожи­вет: На беду, вся­кий раз ее при­хоти обхо­ди­лись слиш­ком дорого (сто­или огром­ных денег).

Сло­вес­ные иксы и игреки, вся­кие this, that, it, несчет­ные он и она почти все­гда, за ред­чай­шими исклю­че­ни­ями, лучше в пере­воде рас­кры­вать, рас­шиф­ро­вы­вать. Одно дело – писа­тель­ский прием, свое­об­раз­ная манера, допу­стим, Хемин­гуэя с посто­ян­ными «ска­зал он», «ска­зал я». Это отлично выра­зили по-рус­ски наши мастера еще в 30–40‑х годах. Но совсем дру­гое дело – осо­бен­но­сти чужого языка, чужого строя речи меха­ни­че­ски пере­но­сить в рус­ский пере­вод, в рус­скую книгу.

В англий­ском, во фран­цуз­ском тек­сте обычны без­ли­кие the man, the woman, cet homme, the person. По зако­нам языка артикль или место­име­ние обя­за­тельны, без них обой­тись нельзя: по ним фран­цуз или англи­ча­нин тот­час пони­мает, о ком или о чем речь. Рус­скому суще­стви­тель­ному этот «почет­ный караул» вовсе не нужен. И потому в пере­воде куда лучше, есте­ствен­ней не повто­рять снова и снова он или бук­вально – этот чело­век, эта жен­щина, а под­ста­вить либо имя героя, либо то, что в нем глав­ное (маль­чик, сол­дат, ста­рик, про­хо­жий). И если в под­лин­нике the creature или l’animal, la bête, вме­сто живот­ного вообще тоже надо бы под­ста­вить что-то опре­де­лен­ное – собака, лошадь, кошка.

Чем кон­крет­нее слово, тем лучше, образ­ней, убе­ди­тель­ней текст (все равно, ори­ги­наль­ный или пере­вод­ной) и тем меньше неле­пых сдви­гов и ошибок.

По-англий­ски можно в сущ­но­сти о любой живой твари ска­зать creature. Но если зве­ро­лов, пере­чис­ляя всех, кого пой­мал, гово­рит: «живот­ные, напри­мер колибри», это чуть смешно. Да, для науки и кро­хот­ные пичуги, и змеи – живот­ные, но в рас­сказе все же лучше что-то дру­гое, смотря по кон­тек­сту (в дан­ном слу­чае – под­опеч­ные, плен­ники, пассажиры).

Неза­чем, к при­меру, the planet’s early life пере­во­дить «древ­ние пред­ста­ви­тели орга­ни­че­ской жизни». Это без вся­кого ущерба можно пере­дать проще и короче: пер­во­быт­ные твари или суще­ства, на худой конец – орга­низмы. Ни к чему казен­ное «чело­век учился исполь­зо­ва­нию сил при­роды» (отгла­голь­ное суще­стви­тель­ное, два роди­тель­ных падежа кряду!). Лучше – учился обуз­ды­вать, поко­рять эти силы. Тем более, что и в под­лин­нике не стан­дарт­ное, бес­цвет­ное use, а более живое, образ­ное harness.

Обыч­ное англий­ское human being в пере­воде лучше заме­нять есте­ствен­ным чело­век, и напрасно порой допус­кают урод­ли­вую кальку «чело­ве­че­ское суще­ство»! Лишь очень редко, в про­из­ве­де­ниях ста­рой клас­сики, уместно какое-нибудь (может быть, даже пре­лест­ное) созда­ние.

«Есть одна особа – она добра, чиста, пре­данна, она любила бы меня». Это пере­вод одного ста­рого романа. В под­лин­нике даже не person, про­сто one. И куда вер­нее, есте­ствен­ней по-рус­ски: Есть одна чистая душа – доб­рая, преданная…

«Седая, исху­дав­шая, бес­по­мощ­ная фигура» – ска­зано о ста­рике, и хочется эту «фигуру» рас­шиф­ро­вать, обра­тить некий икс в кон­крет­ный образ. Допу­стим, нельзя про­сто «ста­рик» – рядом «соста­риться» (впро­чем, можно заме­нить: одрях­леть, про­жить свой век). Но в пол­ном согла­сии со сти­лем автора можно найти иную замену, пусть даже «тень», только бы не пере­но­сить из чужого языка бес­цвет­ное, обоб­щен­ное figure.

Или: «Фигура жен­щины поме­сти­лась в карету» – право же, лучше бы сама эта жен­щина усе­лась в карету. Без сло­вес­ной алгебры стало бы живее, зримее.

А сколько этих фигур, уже не навя­зан­ных ино­языч­ным под­лин­ни­ком, наши авторы пус­кают раз­гу­ли­вать по стра­ни­цам оте­че­ствен­ной прозы!

Еще один рас­про­стра­нен­ный алгеб­ра­и­че­ский зна­чок, обыч­ный штамп и живу­чий пара­зит нашей речи – рас­хо­жее сло­вечко вещь. «Я тебе скажу одну вещь» – а вер­ней бы: вот что я тебе скажу (если за этим сле­дует что-то кон­крет­ное), либо, напро­тив: я тебе кое-что скажу. В пере­вод эти вещи попа­дают еще и по мило­сти фран­цуз­ского chose, англий­ского thing. А куда как лучше полу­ча­ется без этой пусто­по­рож­ней скорлупки.

«Стран­ная вещь, до чего она меня­ется…» – так в хоро­шем пере­воде думает о жен­щине герой одного хоро­шего романа.

Не лучше ли: Странно (или – как странно, вот странно), до чего она меняется…

А в пло­хом пере­воде встре­тишь и такое: «Похо­роны на море не вхо­дят в число раду­ю­щих зве­ро­лова вещей».

Или чело­век кри­чит со сна. «С ним и после бывали такие вещи». А почему не: бывало такое, так бывало.

Ста­рик думает о смерти: «Одна вещь печа­лила его в пред­чув­ствии конца». А по-чело­ве­че­ски было бы: Только одно его печалило.

Даже когда «вещи» упо­треб­лены в не столь отвле­чен­ном и обоб­щен­ном смысле, они отнюдь не укра­шают худо­же­ствен­ную прозу и лучше обой­тись без них.

Геро­иня одного романа, как уве­ряет пере­вод­чик, «пела вос­тор­жен­ные дифи­рамбы» дру­гой, кото­рая «была так оча­ро­ва­тельна и так пре­вос­ходно умела носить вещи». А здесь по смыслу, по инто­на­ции вер­ней бы: пер­вая вос­хи­ща­лась вто­рой, пре­воз­но­сила ее (хвалы эти про­из­но­сятся не в лицо, а за глаза) – она… так хорошо оде­ва­лась!

Фран­цуз­ское qualite, англий­ское quality часто пере­во­дят пер­вым по сло­варю зна­че­нием – каче­ство, а оно гораздо чаще озна­чает досто­ин­ство. Мать меч­тает, чтобы сынишка «уна­сле­до­вал все каче­ства отца, не будучи…» – она не дого­во­рила, отец малыша погиб слиш­ком недавно, она еще не смеет вслух заго­во­рить о его сла­бо­стях, но видеть в сыне хочет явно не все отцов­ские каче­ства, а именно досто­ин­ства.

«Я слыл чело­ве­ком щед­рым и дей­стви­тельно был тако­вым». А надо бы: так оно и было, и это была правда, и в самом деле скуп не был.

Или: «В этой сфере (герой) хочет быть един­ствен­ным, и он им оста­ется». А по-рус­ски есте­ствен­ней: и ему это уда­ется (либо – и доби­ва­ется своего).

– Непре­менно пойди наве­сти мать.

– Да, я это сделаю.

Опять ответ бук­валь­ный, дословный.

Англи­ча­нин не повто­рит один и тот же гла­гол два­жды, а на вто­рой раз заме­нит его уни­вер­саль­ным to do. Но по-рус­ски гово­рят: Да, я пойду, а лучше – да, конечно (непре­менно). И однако опять и опять, даже в очень совре­мен­ной прозе, где нужна осо­бенно сво­бод­ная, непри­нуж­ден­ная инто­на­ция, чита­ешь все то же:

«Возьми (плен­ника) себе. Храни его хоро­шенько». И в ответ бук­валь­ное, скуч­ное, выму­чен­ное: «Я это сде­лаю». А в согла­сии со всем тоном рас­сказа, с нра­вом гово­ря­щего надо куда непри­нуж­ден­нее: а как же! (или – еще бы!).

Сло­вес­ная алгебра при­суща отнюдь не только пере­воду, она тоже при­знак кан­це­ля­рита, ее сколько угодно и в наших жур­на­лах, газе­тах, кни­гах. И она все­гда пор­тит, сушит, обес­цве­чи­вает любой раз­го­вор и любую повесть.

А если без них?

Влюб­лен­ные повздо­рили. После раз­молвки, остав­шись один, влюб­лен­ный юноша ста­ра­ется понять: как это слу­чи­лось? Думает он об этом так: «Мы совер­шили ошибку, и вот ее неиз­беж­ный резуль­тат».

А дело-то про­ис­хо­дит в сере­дине XVIII века, и герой романа – хоть и гра­мот­ный, но про­сто­душ­ный юнец, при­том недавно из деревни. Отчего же он так странно выражается?

Да оттого, что у автора-англи­ча­нина есть слово result. И пере­вод­чик, воз­можно, рас­су­дил: зачем это слово пере­во­дить, суще­ствует же оно и в рус­ском оби­ходе. А воз­можно, и не рас­суж­дал, а попро­сту меха­ни­че­ски пере­нес этот самый резуль­тат в рус­ский текст.

А резуль­тат ни ко вре­мени, когда раз­вер­ты­ва­ется дей­ствие романа, ни к обсто­я­тель­ствам (ссора влюб­лен­ных!), ни к харак­теру героя никак не под­хо­дит. Куда прав­до­по­доб­ней в устах этого героя про­зву­чало бы: и вот к чему она (ошибка) при­вела, и вот что из этого вышло.

Тот же юноша (весь роман напи­сан от его лица) гово­рит: «Я долго бро­дил в оди­но­че­стве и читал сам себе нота­ции». Пожа­луй, он еще мог бы читать себе нра­во­уче­ния, а в согла­сии с его харак­те­ром и с эпо­хой вер­нее: сам себе выго­ва­ри­вал, осы­пал себя упре­ками.

А вот дру­гая книга, где тоже рас­сказ идет от пер­вого лица, то есть тре­бует осо­бенно есте­ствен­ной, непри­нуж­ден­ной инто­на­ции, да и герой-рас­сказ­чик еще моложе – совсем маль­чишка, ему всего 14 лет, и время еще более ран­нее – XVI век… И однако в пере­воде он изъ­яс­ня­ется то как совре­мен­ный архи­тек­тор, то как музы­каль­ный кри­тик: «Пла­ни­ровка города» – там, где можно хотя бы: рас­по­ло­же­ние улиц. «Я хорошо пом­нил… моду­ля­ции ее голоса», а можно: пере­ливы или – как зву­чал ее голос.

«Я… про­вожу реко­гнос­ци­ровку» – гово­рит не воен­ный, а одна жен­щина дру­гой о своих попыт­ках нащу­пать почву, раз­уз­нать, как бы той помочь.

В романе о жизни вен­гер­ской деревни, при­том деревни не совре­мен­ной, а XVII века, герой выра­жа­ется так: «Перед лицом ком­пе­тент­ных судей… я изложу оправ­ды­ва­ю­щие меня моменты».

«Ситу­а­ция раз­ви­ва­лась по инер­ции» – и это о любви…

Чита­ешь такое – и уже не веришь ни авто­рам, ни героям, ни их чув­ствам. Потому что слы­шишь не кре­стьян Сред­не­ве­ко­вья, не роман­ти­че­ских юнцов – совре­мен­ни­ков Шекс­пира или Напо­леона, не живых маль­чи­шек и дев­чо­нок, а засе­да­ние вполне совре­мен­ного мест­кома. Ведь все это чистей­ший, клас­си­че­ский кан­це­ля­рит. И оби­лие чуже­род­ных ино­стран­ных слов – быть может, самая вер­ная его при­мета, поис­тине самый «харак­тер­ный симп­том».

Не соби­ра­юсь, подобно ретро­гра­дам начала про­шлого века, объ­яв­лять гоне­нье на все ино­стран­ное и всту­паться за «мок­ро­ступы». Со школь­ной ска­мьи нам памятны строки из «Евге­ния Онегина»:

Она каза­лась вер­ный снимок

Du comme il faut… (Шиш­ков, прости:
Не знаю, как перевести.)

И еще:

…Всех этих слов на рус­ском нет;
А вижу я, винюсь пред вами,
Что уж и так мой бед­ный слог
Пест­реть гораздо б меньше мог
Ино­пле­мен­ными словами,
Хоть и загля­ды­вал я встарь
В Ака­де­ми­че­ский словарь.

Мораль, как гово­рится, ясна: ино­пле­мен­ные слова и рече­ния не грех вво­дить даже в самую высо­кую поэ­зию. Но – с так­том и с умом, ко вре­мени и к месту, соблю­дая меру. Ведь и сего­дня мно­гое, очень мно­гое пре­красно можно выра­зить по-русски.

Обще­из­вестно: когда-то ино­стран­ные слова, осо­бенно с латин­скими кор­нями, при­хо­дили в нашу страну вме­сте с новыми фило­соф­скими, науч­ными, тех­ни­че­скими поня­ти­ями и явле­ни­ями, для кото­рых в рус­ском языке еще не было своих слов. Мно­гие при­жи­лись и давно уже не вос­при­ни­ма­ются как чужие. Но еще Петр I, кото­рый так рьяно застав­лял домо­стро­ев­скую Русь дого­нять Европу во всех обла­стях, от кораб­лей до ассам­блей, вынуж­ден был запре­щать чрез­мер­ное увле­че­ние ино­стран­ными сло­вами. Одному из своих послов царь писал: «В реля­циях твоих упо­треб­ля­ешь ты зело много поль­ские и дру­гие ино­стран­ные слова и тер­мины, за кото­рыми самого дела выра­зу­меть невоз­можно; того ради впредь тебе реля­ции свои к нам писать все рос­сий­ским язы­ком, не упо­треб­ляя ино­стран­ных слов и тер­ми­нов». Век спу­стя на защиту род­ного языка встает В.Г.Белинский: «Упо­треб­лять ино­стран­ное, когда есть рав­но­силь­ное рус­ское слово, зна­чит оскорб­лять и здра­вый смысл, и здра­вый вкус». Прой­дет еще век, и на ту же тему В.Маяковский напи­шет «О фиасках, апо­геях и дру­гих неве­до­мых вещах»:

Чтоб мне не писать впу­стую оря,
мораль вывожу тоже:
то, что годится для ино­стран­ного словаря,
газете – не гоже.

Каза­лось бы, если газете не гоже, то худо­же­ствен­ной прозе и поэ­зии уж и вовсе не к лицу. Но именно от газет (а затем и от радио, еще позже – от теле­ви­де­ния) пошло все шире, все напо­ри­стей и в обы­ден­ную жизнь, и в лите­ра­туру то, что годится лишь для ино­стран­ного сло­варя, для сугубо спе­ци­аль­ных ста­тей и уче­ных трудов.

Не только в газет­ных ста­тьях и очер­ках, но и в рас­ска­зах, и в рома­нах счету нет этим самым инту­и­циям, резуль­та­там и момен­там, все­воз­мож­ным дефек­там, фиаскам и апо­геям.

Осо­бенно легко эта сло­вес­ная шелуха про­ни­кает в пере­вод. Пере­вод­чику непоз­во­ли­тельно забы­вать про­стую истину: слова, кото­рые в евро­пей­ских язы­ках суще­ствуют в житей­ском, повсе­днев­ном оби­ходе, у нас полу­чают иную, офи­ци­аль­ную окраску, зву­чат «ино­странно», «пере­водно», неесте­ственно. Без­думно пере­не­сен­ные в рус­ский текст, они делают его сухим и казен­ным, иска­жают облик ни в чем не повин­ного автора.

И вот скром­ные домаш­ние хозяйки, трех­лет­ние кара­пузы, негра­мот­ные индейцы, дво­ряне, бюр­геры, бед­няки, бро­дяги, лег­ко­мыс­лен­ные дев­чонки – все без раз­бору, во все века и эпохи, при любом пово­роте судьбы, в горе, радо­сти и гневе, объ­яс­ня­ясь в любви, сра­жа­ясь и уми­рая, гово­рят одним и тем же языком:

«Передо мной встает про­блема…»
«Это был мой послед­ний шанс…»
«В этот роко­вой момент…»

И чита­тель не верит им, не видит и не ощу­щает ни радо­сти, ни горя, ни любви. Потому что нельзя пере­дать чув­ство язы­ком протокола.

Вот тут и дол­жен сто­ять на страже редак­тор! Нет, не писать за пере­вод­чика, а про­сто отме­тить слова-кан­це­ля­ризмы гроз­ной редак­тор­ской «галоч­кой» на полях. Ведь любому гра­мот­ному чело­веку нетрудно самому изба­виться от этих сло­ве­чек, найти про­стей­шую замену:

«Передо мной труд­ная задача…»
«Это была моя послед­няя надежда…»
«В эту роко­вую минуту…»

Нет, право же, трудно сочув­ство­вать геро­ине совре­мен­ного романа, если, огор­чен­ная нела­дами с люби­мым чело­ве­ком, она не пыта­ется понять, что про­изо­шло, а начи­нает ана­ли­зи­ро­вать ситу­а­цию. Пожа­луй, чита­тель не посо­чув­ствует, а усмех­нется или зев­нет. И как легко вовсе обой­тись без этой самой ситу­а­ции! В край­нем слу­чае довольно ска­зать – обста­новка, поло­же­ние. Не надо ана­ли­зи­ро­вать, можно оце­нить, взве­сить, обду­мать.

И в минуты силь­ного вол­не­ния, вне­зап­ного испуга или горя куда вер­нее чело­веку поте­рять не кон­троль (controls), а власть над собой, само­об­ла­да­ние, утра­тить хлад­но­кро­вие, даже – поте­рять голову!

Если о герое ска­зано, что once more he was optimistic, пере­ве­сти надо не «он вдруг опять заго­релся опти­миз­мом», а хотя бы: он снова вос­пря­нул духом. Неуместно во внут­рен­нем моно­логе: он на все смот­рит слиш­ком пес­си­ми­сти­че­ски. Вер­нее – смот­рит слиш­ком мрачно, все видит сквозь чер­ные очки

И очень плохо – «он ощу­тил глу­бо­кую депрес­сию». В под­лин­нике-то depression, но по-рус­ски все-таки уны­ние, а еще лучше про­сто: он совсем пал духом.

Жен­щина в труд­ную минуту немно­гими обы­ден­ными сло­вами резю­ми­ро­вала то, что было у нее на душе, а надо бы: выра­зила, выска­зала.

Чело­века, одер­жи­мого мучи­тель­ной, неодо­ли­мой стра­стью, на миг «охва­тило чув­ство какой-то экзаль­та­ции». Право, ничуть не менее выра­зи­тельно про­зву­чал бы само­заб­вен­ный вос­торг.

«Теперь, воору­жен­ная… любо­вью, она пре­красно видела все воз­мож­ные ходы, все соблазны и аль­тер­на­тивы. Инту­и­ция под­ска­зы­вала ей…» Неужели о чув­ствах, о глу­бин­ных душев­ных дви­же­ниях не лучше ска­зать: она видела все соблазны и рас­пу­тья, чутье под­ска­зы­вало ей…

«Но с годами такого рода импульсы зна­чи­тельно поте­ряли в силе», – гово­рит ста­рик, кото­рому не грех бы выра­зиться проще: Но с годами такие порывы почти утра­тили надо мной власть.

Дру­гой герой дей­ствует, «пови­ну­ясь вне­зап­ному импульсу». Не лучше ли – побуж­де­нию, порыву или даже про­сто – неожи­данно для себя?

Или вот о вза­и­мо­от­но­ше­ниях сестры с бра­том: «Выслу­ши­вая его про­екты, она все­гда умела под­ска­зать какую-нибудь допол­ня­ю­щую или улуч­ша­ю­щую их деталь». А вер­нее: Что бы он ни заду­мал, она все­гда умела под­ска­зать какую-нибудь мелочь, от кото­рой его планы ста­но­ви­лись еще пол­нее и лучше.

Из раз­го­вора тех же сестры с бра­том о ста­рике-отце: «Все же нам сле­дует отно­ситься к нему с мак­си­маль­ной снис­хо­ди­тель­но­стью, в послед­нее время я заме­чаю в нем рази­тель­ную перемену».

Не есте­ствен­ней ли живому чело­веку ска­зать: «Нам надо быть как можно снис­хо­ди­тель­нее к нему, в послед­нее время он очень переменился»?

Мать бого­тво­рила ново­рож­ден­ного сына: «Видимо, он был для нее ком­пен­са­цией за все, что она утра­тила». А по-чело­ве­че­ски вер­ней бы: он был для нее награ­дой, он воз­на­гра­дил ее за все, или, нако­нец, – воз­ме­стил ей все, что она утратила.

«Пого­во­рить с ним было един­ствен­ной ком­пен­са­цией», когда можно: только раз­го­воры с ним и воз­на­граж­дали

«Как чудесно он реа­ги­ро­вал…» на улыбку люби­мой жен­щины – так пере­да­ется в совре­мен­ном романе мысль жен­щины о люби­мом чело­веке! Вер­ней бы: как чудесно он отзы­вался, откли­кался на ее улыбку.

Счету нет обо­ро­там вроде «отре­а­ги­ро­вал на ее слова» вме­сто – отклик­нулся, ото­звался на них; «трудно пред­ви­деть их реак­цию» вме­сто – пред­ви­деть, как они к этому отне­сутся; «бур­ная реак­ция» вме­сто, ска­жем, вол­не­ние или воз­му­ще­ние.

Моло­дая жен­щина ищет выход из слож­ной тра­ги­че­ской пута­ницы лич­ных отно­ше­ний. «Она просну­лась, лежала и думала повы­шенно интен­сивно, как все­гда бывает рано утром». А не сто­ило ли обой­тись без учено-казен­ной интен­сив­но­сти, даже если она и есть в под­лин­нике? К при­меру, чело­век может думать напря­женно, сосре­до­то­ченно; может четко, ясно рабо­тать мысль. Можно найти и еще слова и выра­же­ния, кото­рые отве­чали бы харак­теру и настро­е­нию геро­ини. Она рас­суж­дает трезво, рас­чет­ливо, но все же перед нами внут­рен­ний мир чело­века, а не доклад агро­нома о севе.

А уж когда повест­во­ва­ние отнюдь не рас­су­дочно и не холодно, когда герой взвол­но­ван, потря­сен каким-то силь­ным чув­ством, сто­крат неуместны чуже­род­ные, газет­ные слова – они только рас­хо­ла­жи­вают читателя.

«Смысл всего про­ис­шед­шего дошел до него бла­го­даря инту­и­тив­ному про­блеску». Да про­сто чело­века вдруг осе­нило, оза­рило!

«Сход­ство ситу­а­ций рази­тель­ное», – думает некто в минуту смер­тель­ной опас­но­сти, вспо­ми­ная, что и дру­гой попал в такую же пере­делку, но чудом остался жив.

Чело­век, горячо и пре­данно любя­щий, вдруг узнал, что ему не отве­чают насто­я­щей вза­им­но­стью, его полю­били «с горя». Потря­сен­ный, он не знает, как теперь посмот­реть в глаза люби­мой. Нико­гда еще пред­сто­я­щая встреча с нею так его не пугала, не радо­вала так мало… А в пере­воде ска­зано, что нико­гда еще он не шел к люби­мой жен­щине «с мень­шим энту­зи­аз­мом».

И в самой обы­ден­ной жизни герои, в том числе и дети, вдруг что-нибудь при­ни­мают с энту­зи­аз­мом, когда умест­нее ска­зать – с вос­тор­гом, радостно, даже весело!

* * *

Без­дум­ное, меха­ни­че­ское вне­се­ние ино­стран­ного слова в рус­ский текст нередко обо­ра­чи­ва­ется и пря­мой бес­смыс­ли­цей. Иска­жа­ется не только чув­ство, образ, ста­но­вится невнят­ной и мысль. Осо­бенно опасно это в пере­воде. Вме­сто того, чтобы вник­нуть, вду­маться в то, что ска­зано у автора, и рас­крыть, доне­сти до чита­теля суть, настро­е­ние и окраску ска­зан­ного, иной пере­вод­чик про­сто каль­ки­рует одно за дру­гим слова под­лин­ника, пере­дает их пер­вое по сло­варю бук­валь­ное значение.

Англи­ча­нин, один из «стол­пов обще­ства», в совре­мен­ном романе про­из­но­сит: I don’t believe in segregating the sexes. Anachronistic. Пере­вод­чик покорно пере­но­сит на рус­скую стра­ницу: «Я не сто­рон­ник сегре­га­ции. Ана­хро­низм». «Пол» цело­муд­ренно про­пу­щен. Фраза полу­ча­ется руб­ле­ная, не раз­го­вор­ная, да при­том для нашего чита­теля зага­доч­ная, непо­нят­ная: для него сегре­га­ция свя­зана с преж­ней обста­нов­кой в ЮАР, но вовсе не с обы­ча­ями англий­ского «света», где после обеда муж­чины оста­ются выку­рить сигару, а дамы пере­хо­дят в гости­ную побол­тать о своих дам­ских делах. И пере­ве­сти надо не дословно, а в соот­вет­ствии с харак­те­ром гово­ря­щего при­мерно так:

Глу­пый это обы­чай, что после обеда дамы ухо­дят. Ана­хро­низм какой-то. А при дру­гом пово­роте вме­сто ана­хро­низма пре­спо­койно можно ска­зать: это без­на­дежно устарело.

Дру­гой пере­вод, дру­гая загадка. Что это, по-вашему, зна­чит: «Он изво­дил ее своим пафо­сом»? Как часто пере­вод­чик меха­ни­че­ски берет из под­лин­ника слово pathos, pathetic, не вду­мы­ва­ясь, не рас­кры­вая его зна­че­ния. А ведь в одном слу­чае это зна­чит, что чело­век или посту­пок был тро­га­те­лен, в дру­гом – жалок, а в при­ве­ден­ной фразе вер­ней: изво­дил ее сво­ими жало­бами, нытьем.

Порой дохо­дит до анекдота:

«Вся­кий, кто хоть раз видел неисто­вый, сифо­но­об­раз­ный про­тест разъ­ярен­ной и пере­пу­ган­ной кошки, смо­жет пред­ста­вить себе реак­цию (тетки) на постыд­ное наме­ре­ние племянника».

Что озна­чают эти reaction и protest и siphon-like? Оче­видно: кто хоть раз видел, как шипит и фыр­кает (точно сифон с содо­вой) разъ­ярен­ная кошка, ясно пред­ста­вит себе тетуш­кин отклик (или – как встре­тила тетушка наме­ре­ние пле­мян­ника)! В этом духе и напи­сал дру­гой, насто­я­щий пере­вод­чик, потому что от «сифо­но­об­раз­ного» пере­вода редак­ция, к сча­стью, отказалась.

* * *

А какую бес­такт­ность, душев­ную глу­хоту выдает под­час без­дум­ное упо­треб­ле­ние ино­стран­ного слова!

Банда раси­стов изби­вает негра, и в пере­воде полу­ча­ется: «Они пере­хва­ты­вали друг у друга при­ви­ле­гию сби­вать его с ног». «При­ви­ле­гия» тут бес­смыс­лен­ная калька. Пере­во­дить надо было не слово, не букву, а дух и смысл: каж­дый ста­рался пер­вым добраться до него и сбить с ног.

Кана­рейка «быстро сори­ен­ти­ро­ва­лась» в незна­ко­мой обста­новке. Несчаст­ная пичуга, не по кры­лыш­кам ей такая нагрузка! Надо хотя бы – осво­и­лась. Да и о чело­веке почти все­гда лучше ска­зать не сори­ен­ти­ро­вался, а разо­брался, осво­ился, дога­дался, нашелся.

Страсть к ино­стран­ным сло­вам порож­дает иной раз самые стран­ные и дикие сло­во­со­че­та­ния, без­вку­сицу, сти­ле­вой раз­но­бой.

«Да, неко­то­рые кон­такты… выхо­дят боком»!

«Все это страшно нело­гично, но… кол­дуны… народ ало­гич­ный». Хотя бы уж: не при­знают логики, чужды логике, что ли!

«Все эти реплики при­хо­ди­лось выкри­ки­вать во всю глотку».

Герой рас­сказа (пусть даже фан­та­сти­че­ского, и пусть даже имя его Пита­тель) ляг­нул дру­гого (по имени Акку­му­ля­тор) – но без­ре­зуль­татно! Вот уж поис­тине сти­ли­сти­че­ская каша! А надо бы: ляг­нул, но про­мах­нулся, либо – но без толку, но это не подей­ство­вало (или уж, для пущей иро­нии, – не возы­мело дей­ствия!).

«Дерз­но­вен­ный момен­тально под­верг­нется казни» – не правда ли, стран­ное соче­та­ние? В сти­ли­зо­ван­ном, наме­ренно арха­и­зи­ро­ван­ном повест­во­ва­нии это момен­тально поис­тине тор­чит колом.

«В ста­рину все дере­вен­ские ново­сти кон­цен­три­ро­ва­лись у колодца»! И это не перевод!

Или в теле­пе­ре­даче: «Я не могу скон­цен­три­ро­ваться» – вме­сто сосре­до­то­читься, поду­мать.

«Эко­но­мика страны бази­ру­ется на четы­рех китах»! Да, спо­кон веку Земля – и та сто­яла на трех китах, пус­кай уж и эко­но­мика на них стоит, пус­кай опи­ра­ется или поко­ится. Но когда на бед­ных живот­ных она со всей кан­це­ляр­ской тяже­ло­вес­но­стью бази­ру­ется, даже у вынос­ли­вых китов мороз по коже!

О пла­нете Венера: «Огром­ный, теп­лый, влаж­ный мир – вот чем был новый фрон­тир Земли». Так гово­рит в фан­та­сти­че­ском рас­сказе воз­ница, и пере­вод­чик не чув­ствует воз­ник­шей раз­но­сти­лицы, несов­ме­сти­мо­сти этих слов, взя­тых, что назы­ва­ется, из раз­ных ящиков.

Это непе­ре­ве­ден­ное frontier попа­да­ется в фан­та­стике не раз, а нужно ли оно – боль­шой вопрос! «Людям нужен новый фрон­тир». Если недо­ста­точно уже при­выч­ных пио­не­ров, пер­во­про­ход­цев, пер­во­от­кры­ва­те­лей, поко­ри­те­лей новых земель и новых миров, можно поис­кать что-нибудь дру­гое, но понят­ное, рус­ское, не раз­ры­ва­ю­щее ткань рус­ского повест­во­ва­ния. Куда вер­ней пере­ве­сти не дословно, а рас­крыть: людям (чело­ве­че­ству) нужно идти впе­ред, откры­вать новые про­сторы, надо, чтоб было где при­ло­жить свои силы и про­явить мужество.

Нет, не надо о тумане над озе­ром писать: «Ветер фор­ми­рует из его клу­бов полосы», а о тол­стой жен­щине, застряв­шей в две­рях: «Она бло­ки­ро­вала вход»! И не надо в 1751 году бар­ри­ка­ди­ро­вать дверь, когда чело­век попро­сту накрепко, наглухо запи­рает ее на все засовы. Тут уж слово плохо согла­су­ется не только со сво­ими сосе­дями, но и с эпо­хой : тогда оно еще не было столь при­выч­ным, как после Фран­цуз­ской рево­лю­ции, и вряд ли попало бы в про­стой, житей­ский обиход.

* * *

Необ­ду­ман­ное пере­не­се­ние чужого слова в рус­ский текст нередко под­во­дит пере­вод­чика, играет недоб­рые шутки и с авто­ром, и с чита­те­лем. Воз­ни­кают неточ­но­сти и ошибки.

«Абсо­лютно без­апел­ля­ци­он­ный оппо­нент» – упря­мый, не пере­спо­рить? А смысл: он меня убе­дил!

И уже не в пере­воде: «Спортс­мен выпол­нил упраж­не­ние с аплом­бом». Но апломб, излиш­няя само­уве­рен­ность – вряд ли досто­ин­ство, спортс­мен про­сто дей­ство­вал уве­ренно.

В пере­во­дах не ред­кость «офи­церы поли­ции», а у одного пере­вод­чика появи­лись даже шофер – «млад­ший поли­цей­ский офи­цер, оде­тый(!) в штат­ское», и «офи­церы спра­воч­ного стола». Все это, мягко говоря, пре­странно. Англий­ское officer далеко не все­гда «офи­цер», а здесь все это попро­сту поли­цей­ские (ино­гда даже сыщики в штат­ском!) либо слу­жа­щие, чинов­ники.

Не раз и не два встре­ча­ешь поли­ти­ка­нов там, где politician вовсе не окра­шен автор­ским неодоб­ре­нием и озна­чает про­сто – поли­тик, поли­ти­че­ский дея­тель («Толпа почти­тельно рас­сту­пи­лась перед груп­пой поли­ти­ка­нов и чиновников»).

В рас­сказ поль­ского автора вкрап­лены англий­ские слова. Крей­сер назы­ва­ется «Брейв» (надо бы пере­ве­сти – «Отваж­ный», «Храб­рый»). А из дина­мика в пере­воде «загре­мел голос спи­кера»! Но это же не англий­ский пар­ла­мент! И speaker здесь попро­сту – дик­тор.

У писа­теля-фан­та­ста в лабо­ра­то­рии стоит боль­шой танк со стек­лян­ной крыш­кой, рези­но­выми труб­ками и про­во­дами. Он упо­ми­на­ется опять и опять. В рус­ский оби­ход танк вошел в ином, воен­ном обли­чье. А здесь tank – бак, резер­вуар. Это вто­рое зна­че­ние, не столь широко извест­ное, в ходу глав­ным обра­зом в хими­че­ской про­мыш­лен­но­сти, и пере­вод­чик напрасно зага­ды­вает чита­те­лям загадки.

В рас­сказе о Пер­вой миро­вой войне офи­цер «ощу­пал кар­маны своей туники». Какие уж там у антич­ных туник кар­маны и какие туники в 1914 году! Про­сто пере­вод­чик уви­дел зна­ко­мое слово да так и пере­нес его в рус­ский текст – и не вду­мался в то, что полу­чи­лось, не загля­нул в сло­варь, где ясно ска­зано, что tunic – про­сто мун­дир!

Анек­дот? Ох, немало у нас таких анек­до­тов. И хорошо, если редак­тор вовремя заме­тит, что в пере­воде люди «мед­ленно под­ни­ма­лись к небу, точно на могу­чем эле­ва­торе». В отли­чие от чисто англий­ского lift, в Аме­рике elevator – лифт, подъ­ем­ник, но для нас эле­ва­тор все-таки зер­но­хра­ни­лище!

А как быть, если редак­тор ошибки не заме­тил? И вдруг чита­тель с недо­уме­нием обна­ру­жил, что пла­нета Венера сте­рильна? Это уже пря­мое вра­нье, англий­ское sterile здесь никак нельзя пере­но­сить в рус­ское повест­во­ва­ние. Писа­тель-фан­таст хотел ска­зать, что пла­нета бес­плодна, лишена жизни.

Дико зву­чит в серьез­ной фило­соф­ской пове­сти: дружба наша импо­тентна. В под­лин­нике impotente озна­чает – бес­плодна, напрасна, бес­сильна, ни одному из «дру­зей» ничего не дает. Но ни сам пере­вод­чик, ни редак­тор в жур­нале, где напе­ча­тан был пере­вод, не почув­ство­вали, как паро­дийно, нелепо иска­зило автор­скую мысль необ­ду­манно взя­тое взаймы слово. Ведь в рус­ском языке оно имеет не то зна­че­ние, вер­нее, у нас зна­че­ние его более узко, огра­ни­ченно, чем во фран­цуз­ском или в английском.

Слово, взя­тое из под­лин­ника меха­ни­че­ски, остав­лен­ное без пере­вода, не рож­дает живого образа, не пере­дает ясно мысль ино­стран­ного автора. На таком слове чита­тель поне­воле спо­ты­ка­ется, о цель­но­сти впе­чат­ле­ния и вос­при­я­тия нечего и мечтать.

* * *

Ну, а если ино­стран­ное слово не иска­жает чув­ства? Не зату­ма­ни­вает мысль? Не при­во­дит к сти­ли­сти­че­скому раз­но­бою и пря­мым ошибкам?

Все равно в огром­ном боль­шин­стве слу­чаев оно не нужно, даже вредно: раз­ры­вает худо­же­ствен­ную ткань, при­дает быто­вой, лири­че­ской или тра­ги­че­ской прозе офи­ци­аль­ную, казен­ную окраску.

Повест­во­ва­ние вовсе не тре­бует газет­ной офи­ци­аль­но­сти, и все-таки чита­ешь: «Если бы поехали туда всей ком­па­нией, мы бы все реор­га­ни­зо­вали» – вме­сто: пере­стро­или, пере­де­лали, устро­или по-дру­гому. (Ведь это ком­па­ния в самом обы­ден­ном, про­стом зна­че­нии слова, а не тор­го­вая фирма.) А нам «оста­ется сидеть здесь малень­кой груп­пой, обре­чен­ной на дегра­да­цию» (вме­сто – на вырож­де­ние или даже выми­ра­ние).

Люди, уце­лев­шие после ката­строфы, «осо­зна­вали, что им оста­ется только одна аль­тер­на­тива : уме­реть с голоду или раз­де­лить судьбу ушед­ших», – да про­сто они ока­за­лись перед выбо­ром, а может быть, и «выбор» не нужен, про­сто: людям оста­ва­лось либо уме­реть, либо…

Отец рас­суж­дает о буду­щем своей малень­кой дочки: «…мир, в кото­ром ей пред­стоит расти, вряд ли будет нахо­дить пользу в сюсю­ка­нье, в эвфе­миз­мах, напол­няв­ших мое дет­ство» (а куда как лучше – в недо­молв­ках и полу­правде). И он ста­ра­ется «гово­рить с ней об ужас­ных и при­чуд­ли­вых зре­ли­щах с оди­на­ко­вой объ­ек­тив­но­стью». А право, не худо бы пере­ве­сти все это на обыч­ный чело­ве­че­ский язык: отец ста­ра­ется гово­рить правду, гово­рить честно, откро­венно обо всем, что попа­да­ется девочке на глаза страш­ного и удивительного.

Дру­гой отец, чело­век чут­кий и скром­ный, опа­са­ется своей ста­ро­мод­но­стью дис­кре­ди­ти­ро­вать сына-под­ростка в гла­зах соуче­ни­ков. По всему настро­е­нию, по складу харак­тера куда прав­ди­вей про­зву­чало бы: опа­са­ется уро­нить сына в их гла­зах. А в каких-то дру­гих пово­ро­тах можно бы ска­зать и осра­мить его, повре­дить ему

Сва­дьбу спра­вили кон­фи­ден­ци­ально. А нельзя ли: без огласки, без шуму? Мало ли слов и оттен­ков, кото­рыми ту же мысль можно отлично выра­зить по-рус­ски! Или в обыч­ном житей­ском раз­го­воре: «Я тебя не кри­ти­кую», когда надо бы про­сто – не осуж­даю.

Чем лучше повесть или рас­сказ, чем ода­рен­ней и чело­веч­ней автор, тем обид­ней читать (даже не в пере­воде), что, допу­стим, два голоса кор­ре­спон­ди­ро­вали друг другу (вме­сто – отзы­ва­лись, пере­кли­ка­лись, как-то соот­вет­ство­вали, что ли). И дико слы­шать, что «после смерти отца все бра­тья и сестры (Лео­нардо да Винчи) всту­пили в коа­ли­цию», чтобы лишить его – неза­кон­но­рож­ден­ного – наследства.

Слу­чай очень пока­за­тель­ный и опять не из пере­вода. Тео­ре­тик поучает поэта. Может быть, и не очень удачна строка «два навод­не­нья с раз­ни­цей в сто лет», но что вза­мен «неточ­ной» раз­ницы пред­по­чел бы уви­деть кри­тик? Более точ­ное (и такое поэ­тич­ное!)… интер­вал.

Пере­вод совре­мен­ного романа. Герой «мгно­венно пожа­лел о своих сло­вах. Даже на него самого они про­из­вели шоко­вое впе­чат­ле­ние», то есть он и сам пора­жен, потря­сен тем, что у него вырва­лись такие слова. А шоко­вое бывает состо­я­ние – и это уже из оби­хода «Ско­рой помощи». И странно «чело­ве­че­ский пост­фак­тум», умест­ней бы – после­сло­вие к судьбе, раз­вязка судьбы.

В газете кто-то горячо отста­и­вает чистоту рус­ского языка, а на дру­гой полосе – беседа «за круг­лым сто­лом», да не о чем-нибудь, о поэ­зии, и ува­жа­е­мые собе­сед­ники не раз повто­ряют: «поэты одной гене­ра­ции», «каж­дая после­ду­ю­щая гене­ра­ция»… Ну почему о поэ­зии надо гово­рить не по-рус­ски? Чем не уго­дило сим зна­то­кам слово поко­ле­ние, кото­рым не брез­го­вал Пушкин?

Конечно, пере­вод­чик, не совсем глу­хой к слову, про­сто не смо­жет вло­жить в уста героя воз­глас: «Пре­кра­тите вашу аргу­мен­та­цию!» В под­лин­нике No arguments! – но живой нор­маль­ный чело­век ска­жет хотя бы: не спорьте, довольно спо­ров. Такую откро­вен­ную кальку встре­ча­ешь только в очень пло­хом пере­воде (что, увы, тоже не ред­кость). При­меры же не столь рази­тель­ные, неле­по­сти чуть менее вопи­ю­щие попа­да­ются на каж­дом шагу.

Чело­век пишет апо­ло­гия там, где доста­точно вос­хва­ле­ния, люди при­ви­ле­ги­ро­ван­ные – там, где вер­нее и выра­зи­тель­нее силь­ные мира сего, «семья, бази­ру­ю­ща­яся на коры­сти» вме­сто осно­ван­ная, постро­ен­ная

Даже в газет­ной ста­тье или очерке, тем более в обык­но­вен­ном повест­во­ва­нии далеко не все­гда надо писать, что чело­век или явле­ние доми­ни­рует, лучше – гос­под­ствует, пре­об­ла­дает, берет верх; ни к чему моно­по­ли­зи­рует там, где вполне довольно при­сва­и­вает. Неза­чем гово­рить «опи­са­ния эти истинны и уни­вер­сальны», когда можно ска­зать, что собы­тие или явле­ние опи­сано прав­диво и все­сто­ронне (либо, быть может, – со всей пол­но­той).

«Он обо­шел мол­ча­нием абсо­лютно нети­пич­ный эпи­зод» – не лучше ли совер­шенно исклю­чи­тель­ный слу­чай?

«Она под­дер­жи­вала с нами посто­ян­ный кон­такт» – а жен­щина попро­сту часто виде­лась (встре­ча­лась) со сво­ими друзьями!

В таком же неофи­ци­аль­ном, житей­ском повест­во­ва­нии вдруг чита­ешь: «Теперь он вывер­нется наизнанку, чтобы реа­би­ли­ти­ро­ваться». А надо бы про­сто: оправ­даться!

Или: «Паркреа­би­ли­ти­ро­вал (в гла­зах героя)… короля» (само­дура, кото­рый, однако, этот парк неплохо устроил) – опять же довольно бы: оправ­дал! Тем более что рас­сказ – о собы­тиях вовсе не офи­ци­аль­ных, и казен­ные, газет­ные сло­веса тут не требуются.

«Ты ее иде­а­ли­зи­ру­ешь» ино­гда можно и так. Но в живом раз­го­воре двух про­стых, не склон­ных к книж­но­сти людей вер­нее хотя бы: Не такая уж она хоро­шая, как тебе кажется.

В нашу речь прочно вошло: энер­гич­ный чело­век, энер­гич­ные дей­ствия (хотя под­час ничуть не хуже – реши­тель­ные). Но неза­чем людям гово­рить энер­гично или даже «пол­ным энер­гии голо­сом», вер­ней: бодро, властно, с силой, напо­ри­сто, смотря по харак­теру и обста­новке. В девяти слу­чаях из десяти о чело­веке лучше ска­зать, что вид у него не импо­зант­ный, а вну­ши­тель­ный или солид­ный (в каком-то пово­роте даже, может быть, вели­че­ствен­ный) А если люди сра­жа­лись «дей­ствен­ным, но мало­им­по­зант­ным ору­жием бюро­кра­тизма», то можно лишь пожа­леть, что редак­тор не пред­ло­жил заме­нить мало­им­по­зант­ное хотя бы на мало­по­чтен­ное.

«…Были симп­томы, вну­шав­шие опа­се­ния». Но ведь это о чув­ствах и настро­е­ниях людей, меди­цина тут не при чем – умест­нее рус­ское слово: неко­то­рые при­знаки вну­шали опасения.

Неза­чем he was disoriented пере­во­дить «он полу­чил дез­ори­ен­ти­ру­ю­щие све­де­ния» – лучше невер­ные, и нет нужды в оби­ход­ном раз­го­воре жало­ваться, что собе­сед­ник тебя «совсем дез­ори­ен­ти­ро­вал», доста­точно: запу­тал, сбил с толку.

Как ни печально, иной пере­вод­чик спо­со­бен напи­сать, что геро­иня «нахо­ди­лась под дей­ствием лож­ной про­па­ганды тету­шек» (оче­видно, она заблуж­да­лась, ее сбили с толку их рас­суж­де­ния, раз­го­воры) или что герой был тетуш­ками про­ин­струк­ти­ро­ван (то есть выслу­шал их настав­ле­ния). Он «решил стать писа­те­лем», но его род­ствен­ники ока­за­лись «весьма скеп­тичны!». Тут не надо бы даже – ока­за­лись отча­ян­ными скеп­ти­ками, в рас­сказе, напи­сан­ном очень иро­ни­че­ски и чуть ста­ро­модно, вер­ней про­зву­чало бы: мало­ве­рами. Но слова вроде sceptic почти все­гда пере­но­сят в рус­ский текст нетро­ну­тыми даже хоро­шие, опыт­ные переводчики.

«Скеп­тич­ные ске­леты дере­вьев» – что сие зна­чит? «Она эма­ни­ро­вала злобу вокруг себя» – а может быть, попро­сту исто­чала злобу, дышала злобой?

В самом совре­мен­ном тек­сте неза­чем чело­веку ста­раться «пере­де­лать мак­си­мум дел в мини­маль­ное коли­че­ство вре­мени» (да еще «с любез­ной миной»!). Неудач­ного сосед­ства не было бы, если б герой ста­рался втис­нуть (уло­жить, вме­стить) как можно больше дел (или успеть как можно больше) в самый корот­кий срок (в самое малое, корот­кое время, как можно быст­рее).

И если через несколько стра­ниц уместно: «ино­гда мне хочется изоб­ре­сти такой кон­цен­трат», то уже не стоит про­дол­жать: «кото­рый в мини­маль­ном объ­еме выра­жал бы мак­си­мум вещей», а вполне хва­тило бы в самом малом объ­еме выра­жал бы как можно больше поня­тий. Веро­ятно, пере­вод­чик соблаз­нился сжа­то­стью, «кон­цен­три­ро­ван­но­стью» фразы и не почув­ство­вал, какая она полу­чи­лась казен­ная. А ведь это гово­рит о себе живой чело­век – не сухарь-тео­ре­тик, а чут­кая, дума­ю­щая женщина.

Геро­ине совре­мен­ного романа, жен­щине рабо­та­ю­щей, вполне интел­ли­гент­ной, опо­сты­лели капризы докуч­ной заказ­чицы. «Бывают дни, когда про­блемы мадам (такой-то) меня не вол­нуют», – гово­рит она. «У вас (свои) про­блемы?» – спра­ши­вает собе­сед­ница. И дальше пере­да­ются мысли геро­ини о себе: «Ее про­блемы все те же»… (сле­дует пере­чень). Неужто не вер­нее три­жды повто­рен­ные про­блемы заме­нить сло­вом заботы?

Не надо хозяйке решать про­блему, что сго­то­вить на ужин, доста­точно про­сто решить, что сго­то­вить. В быту фран­цу­женки или англи­чанки, в рас­сказе или романе евро­пей­ского автора problem сплошь и рядом озна­чает отнюдь не миро­вую про­блему, а про­сто самую обык­но­вен­ную задачу!

Почему в пере­воде чело­век «побе­до­носно взгля­нул на слу­ша­те­лей над арха­ич­ными очками»? Да потому, что в под­лин­нике archaic. А проще и гра­мот­ней было бы: взгля­нул… поверх ста­ро­мод­ных очков.

«Она не побла­го­да­рила меня за советы, никак не про­ком­мен­ти­ро­вала их». В под­лин­нике comment, но есте­ствен­ней хотя бы: никак на них не ото­зва­лась (ни слова не отве­тила).

«Не буду всту­пать с тобой в дис­кус­сию» в обыч­ном житей­ском раз­го­воре про­стые бес­хит­рост­ные люди, не книж­ники и не чинов­ники, уж наверно ска­жут: не стану спо­рить (а может быть, смотря по настро­е­нию, ввя­зы­ваться в спор).

Вошла лим­фа­ти­че­ского вида слу­жанка. Lymphatic озна­чает вовсе не только внеш­ний вид: она была вялая, мало­по­движ­ная, непо­во­рот­ли­вая, мед­ли­тель­ная, а может быть, и лени­вая!

«Они впали в панику» (еще при­мер сле­поты и глу­хоты!). Сло­вом panic у нас тоже часто зло­упо­треб­ляют, ведь по сло­варю паника – это край­ний, неудер­жи­мый страх, вне­зап­ный ужас, охва­тив­ший, как пра­вило, сразу мно­же­ство людей. Бывает, конечно, что толпу охва­тит паника или чело­век пани­че­ски чего-то боится. А чаще можно и нужно ска­зать хотя бы: ими овла­дел ужас, они насмерть пере­пу­га­лись, ему стало страшно, он был в страхе, его охва­тил ужас, он стра­шился, смер­тельно боялся, отча­янно, до смерти боялся.

Точно так же и sympathy по-рус­ски далеко не все­гда – сим­па­тия, чаще – сочув­ствие, под­час – при­язнь, рас­по­ло­же­ние, доб­ро­же­ла­тель­ство (осо­бенно в прозе писа­те­лей-клас­си­ков, в кни­гах о людях и собы­тиях про­шлого или поза­про­шлого века), и анти­па­тия почти все­гда менее уместна в рус­ской фразе, чем непри­язнь.

Не реже попа­дает в рус­ский текст еще одно зло­по­луч­ное слово – интел­лект. Осо­бенно в совре­мен­ной науч­ной фан­та­стике, где дей­ствуют пред­ста­ви­тели иных миров, наши бра­тья по разуму. И вот в уста не слиш­ком куль­тур­ного зем­ля­нина пере­вод­чик вкла­ды­вает такое: «Они стран­ные и кра­си­вые, это верно, но с интел­лек­том не выше, чем у дож­де­вого червя». А гово­ря­щий явно не спо­со­бен так выра­жаться, он ска­жет хотя бы: но разума (даже моз­гов!) у них не больше…

Бед­ная, бед­ная науч­ная фан­та­стика… Без конца можно чер­пать из нее при­меры кан­це­ляр­ской тяже­ло­вес­но­сти, кан­це­ляр­ской сухо­сти. В любом пло­хом пере­воде (а под­час и в непло­хом!) встре­ча­ешь кальку вроде «Я не реко­мен­дую тебе с ним свя­зы­ваться», когда так и про­сится: не сове­тую. Но, кажется, только в фан­та­сти­че­ском рас­сказе можно про­чи­тать, что «мама… ино­гда чув­ство­вала пара­док­саль­ную жалость» к девочке, – а вер­нее да и чело­веч­ней безо вся­ких непе­ре­ва­рен­ных, непе­ре­ве­ден­ных paradox: как ни странно, мама порой жалела девочку.

А вот опять – отнюдь не фан­та­сти­че­ское, повсе­днев­ное, то, что встре­ча­ешь на каж­дом шагу.

«При­по­ми­наю зна­ме­на­тель­ный инци­дент». Конечно же, incident рав­но­зна­чен нашему слу­чай, про­ис­ше­ствие, собы­тие, и нет в нем того оттенка, что в выра­же­нии «погра­нич­ный инцидент».

«Закон­чил объ­яс­не­ние задач нашего экс­пе­ри­мента» – а куда лучше: объ­яс­нил, для чего нужен наш опыт. Науч­но­сти и серьез­но­сти это не повре­дило бы даже в дело­вом отчете, а в романе, в раз­го­во­рах и раз­ду­мьях людей – тем более! Зачем unprecedented experience пере­во­дить как бес­пре­це­дент­ный опыт? По смыслу это бес­при­мер­ное, небы­ва­лое, неслы­хан­ное собы­тие. Зача­стую experience про­сто попытка, испы­та­ние, проба. Сухой экс­пе­ри­мент не все­гда необ­хо­дим даже в науч­ном тексте.

«Мы ока­за­лись в тис­ках дилеммы» а лучше перед выбо­ром, нелегко нам было сде­лать выбор, у нас не было выхода.

Когда англи­ча­нин вос­кли­цает: absurd! – вер­ней и есте­ствен­ней пере­ве­сти не абсурд, хотя и это слово мы тоже поза­им­ство­вали из евро­пей­ских язы­ков, а чушь, вздор, чепуха, нелепо, сме­хо­творно, в каких-то слу­чаях – бред (то есть пере­ве­сти так, чтобы рус­ский чита­тель вос­при­ни­мал рус­ское слово, как евро­пеец вос­при­ни­мает absurd).

И когда ора­тор в пар­ла­менте was competent, то есть умно и умело отве­чал на запрос, не надо тащить в рус­ский текст «он был ком­пе­тен­тен», куда вер­нее: он был на высоте, он гово­рил тол­ково, дельно, наход­чиво. А в ином слу­чае про­сто – знал свое дело (знал, что гово­рит).

При­вык­нув к ино­стран­ным сло­вам и сло­веч­кам, иные лите­ра­торы то ли для солид­но­сти, то ли, как им порой кажется, для иро­нии встав­ляют их в самые непод­хо­дя­щие речи и опи­са­ния. Тем легче под­да­ются этому соблазну переводчики.

У автора бук­вально: едва герой достиг (добрался до) клочка тени, места, где можно укрыться от паля­щих сол­неч­ных лучей, едва он туда дополз… А у пере­вод­чика «едва маневр был завер­шен»! У автора: the greatest journalistic scoop. Тут даже можно бы ска­зать, что опи­сы­ва­е­мое собы­тие стало вели­чай­шей сен­са­цией за все время суще­ство­ва­ния газет. Но пере­вод­чику этого мало, он встав­ляет два ино­стран­ных слова: это, мол, был рекорд инфор­ма­ции!

В под­лин­нике про­сто: How would you like it? – А как бы вам это понра­ви­лось? В пере­воде: «Улы­ба­лась бы вам такая пер­спек­тива

В под­лин­нике suggestions – намеки, можно пере­ве­сти: напрасно вы наме­ка­ете, что с вами посту­пили непо­ря­дочно, я не хочу этого слу­шать. А в пере­воде: «Я не желаю выслу­ши­вать инси­ну­а­ции(!), что с вами посту­пили непо­ря­дочно». О чело­веке ска­зано: faithful – вер­ный, пре­дан­ный, можно бы – вопло­щен­ная пре­дан­ность, но пере­вод­чик ста­вит: вопло­щен­ная лояль­ность!

Два брата ехали, «оце­пе­нев в атмо­сфере тем­ного купе и ста­ра­ясь симу­ли­ро­вать сон». Через 20 лет при пере­из­да­нии «исправ­лено»: ими­ти­ро­вать сон! Одно фран­цуз­ское слово заме­нили дру­гим, даже менее вер­ным. А смысл этой невня­тицы по-рус­ски очень прост: бра­тья заби­лись каж­дый в свой угол и при­тво­ря­лись (при­ки­ды­ва­лись) спя­щими, делали вид, будто спят.

Что было бы с чело­ве­ком, попади он «в ана­ло­гич­ную ситу­а­цию»? Это уже не из пере­вода, а из ори­ги­наль­ной пове­сти. Почему-то хоро­шему, дума­ю­щему лите­ра­тору легче напи­сать так, чем хотя бы: ока­жись он в таком же (подоб­ном) поло­же­нии или попади он в такой пере­плет. Тем легче зло­по­луч­ную situation пере­тас­ки­вает в рус­ский текст переводчик:

«Бра­тья… когда сумма всех необ­хо­ди­мых фак­то­ров с уче­том воз­мож­ных оши­бок пока­жет, что ситу­а­ция сло­жи­лась с балан­сом риска два – один в нашу пользу, мы нач­нем вос­ста­ние». Это не паро­дия! Это опуб­ли­ко­ван­ный пере­вод фан­та­сти­че­ского рас­сказа, при­чем обста­новка – сред­не­ве­ко­вая, дей­ствуют воины и монахи, а раз­го­ва­ри­вают они, как заправ­ские кан­це­ляр­ские крысы XX века.

Увы, так пере­во­дят не только начи­на­ю­щие, и отнюдь не только фан­та­стику (кото­рой и вправду нередко зани­ма­ются неопыт­ные пере­вод­чики, непрофессионалы).

«Такую ситу­а­цию нелегко рас­пу­тать» – а почему не узел?

«В такой отча­ян­ной ситу­а­ции» – почему не в беде?

«Ситу­а­ция не остав­ляла мне выбора» – а почему не про­сто у меня уже не было выбора?

Ода­рен­ный пере­вод­чик, при­том не нови­чок, не сму­ща­ясь пишет: «Таков был итог трез­вого ана­лиза ситу­а­ции кор­ре­спон­ден­том». Хотя вполне в его силах и воз­мож­но­стях ска­зать: Вот к чему при­шел кор­ре­спон­дент, трезво оце­нив (обду­мав) поло­же­ние. Тем более что рядом, в рифму к ситу­а­ции, есть еще «кто согла­сится быть сви­де­те­лем экс­гу­ма­ции?». А надо про­сто: кто захо­чет смот­реть, как извле­кают мерт­ве­цов (или трупы) из могилы

«Он был упрям, но тут он нарвался на дру­гого упрямца. На этот раз ини­ци­а­тива ока­за­лась в руках собе­сед­ника». Да, initiative в под­лин­нике есть. Но не лучше ли, не вер­нее ли даже в совре­мен­ном романе о хит­ро­спле­те­ниях пар­ла­мент­ской поли­тики ска­зать хотя бы: Конечно, он был упрям, но тут нашла коса на камень. Хозя­и­ном поло­же­ния ока­зался собеседник.

«Коман­ди­рам предо­ста­вили пол­ную ини­ци­а­тиву» – а лучше бы: коман­диры могли дей­ство­вать само­сто­я­тельно.

А если пере­вод­чик пишет: «Ини­ци­а­тива раз­рыва исхо­дила от него», он еще и глух, ибо не заме­чает совер­шенно не нуж­ную тут рифму!

И не надо пере­во­дить бук­вально: «ото­звался с сар­каз­мом» – не нужен и плохо зву­чит этот «свист». Не лучше ли по-рус­ски: язви­тельно (а может быть, даже ехидно) ото­звался?

* * *

Есть тут и еще одна беда.

Слова яркие, нестан­дарт­ные – те же самые ехидно, язви­тельно, едко – ста­но­вятся ред­ко­стью, даже насмешку встре­тишь не часто: их вытес­няет одна и та же иро­ния. Пусть и она по-сво­ему неплоха, но плохо, когда какое-то одно слово заме­няет мно­гие, живые и образ­ные, и они посте­пенно выпа­дают из оби­хода, «выми­рают, как мамонт со льда».

Странно зву­чит (о чело­веке, кото­рый счи­тался в опре­де­лен­ных вопро­сах зна­то­ком и выска­зы­вался немно­го­словно, но весьма уве­ренно): «его спо­кой­ный, сдер­жан­ный детер­ми­низм». Фило­соф­ский тер­мин не очень к месту, вполне хва­тило бы уве­рен­но­сти или реши­тель­но­сти.

Насколько есте­ствен­ней, когда, ска­жем, cynical пере­во­дится рав­но­цен­ным рус­ским сло­вом (и не все­гда одним и тем же, смотря о ком и о чем речь). Конечно же, у коровы глаза не цинич­ные, а рав­но­душ­ные, и у какого-нибудь маль­чишки физио­но­мия едва ли цинич­ная – ско­рее попро­сту дерз­кая, нахаль­ная. И конечно, ни к чему в хоро­шем англий­ском рассказе:

«Даже дви­же­ния его ног каза­лись цинич­ными»!

«Тер­рор в лесу» – а смысл: лес­ные страхи, ужасы.

К сожа­ле­нию, очень и очень мно­гие авторы и пере­вод­чики уже не ощу­щают чуже­род­но­сти заем­ного слова в рус­ской фразе – стра­ницы их так и пест­рят ино­пле­мен­ными словами.

В непло­хом пере­воде слож­ного и впрямь иро­ни­че­ского тек­ста ска­зано: «Про­стые меха­низмы жизни раз­ди­рали дели­кат­ную розо­вую кожицу моего тельца». Не знаю, как насчет «меха­низ­мов», но кожица, веро­ятно, про­сто неж­ная (чув­стви­тель­ная).

Из дру­гого, тоже очень непло­хого пере­вода: «Дом… был одним из тех курьез­ных зда­ний», кото­рые столько достра­и­вают и пере­де­лы­вают, что в них уже ничего тол­ком не раз­бе­решь. Пере­вод­чик не дога­дался под­ста­вить рус­ское: несу­раз­ных, неле­пых, а может быть, хва­тило бы и свое­об­раз­ных.

О ручье: мяг­кий вкус про­филь­тро­ван­ной листьями воды – а надо бы: про­це­жен­ной сквозь листья, отце­жен­ной листьями.

И еще: чело­век слу­шал «птиц, насе­ко­мых, нерв­ный шорох сос­но­вых иго­лок» – вот тоже ковар­ное слово! Как часто nervous пере­во­дят бук­вально, и оно некстати при­дает повест­во­ва­нию то ли меди­цин­ский, то ли «дам­ский» отте­нок. Шорох сос­но­вых иго­лок ско­рее уж тре­вож­ный, бес­по­кой­ный. Когда у героя худо­же­ствен­ной прозы неспо­койно на душе, ходить из угла в угол или посту­ки­вать паль­цами по столу ему тоже хорошо бы не нервно, а тре­вожно, бес­по­койно, взвол­но­ванно. Но, к сожа­ле­нию, и в обы­ден­ной нашей речи, и в лите­ра­туре нервы встре­ча­ешь поми­нутно, словно в исто­рии болезни.

«Она выгля­дела, как обычно, цве­ту­щей, но издер­ган­ной и нерв­ной» – пере­вод­чик не заме­тил, что это плохо соче­та­ется. А суть в том, что у геро­ини рас­сказа вид был, как все­гда, цве­ту­щий, однако она каза­лась неспо­кой­ной и оза­бо­чен­ной.

«Она так нерв­ни­чала» – а лучше: вол­но­ва­лась, огор­ча­лась, тре­во­жи­лась, не нахо­дила себе места, не нахо­дила покоя (только не «пере­жи­вала»!).

«Его нервы не выдер­жали» – а куда лучше: ему изме­нило само­об­ла­да­ние, не хва­тило выдержки, он поте­рял власть над собой.

«Никто бы не поду­мал, что он мог до такой сте­пени рас­пу­стить свои нервы». В под­лин­нике that he had not been able to trust his nerve (не nerves) – что ему могло изме­нить муже­ство! Это можно бы счесть неча­ян­ной «глаз­ной» ошиб­кой, но при­стра­стие к тому же зло­по­луч­ному сло­вечку обна­ру­жи­ва­ется снова и снова. «Он начал нерв­ни­чать», а у автора: His nerve began to fail him – опять-таки муже­ство ему изме­нило. Кто-то ухит­рился даже кос­ми­че­ский корабль окре­стить «Нерва»! А это, конечно, «Муже­ство» или «Отваж­ный».

«Он нер­ви­ро­вал меня», а в ори­ги­нале he was baiting me – под­драз­ни­вал, иску­шал, в дан­ном слу­чае – ста­рался вызвать на раз­го­вор. Не сто­ило бы при­ди­раться к этим все же слу­чай­ным про­ма­хам, не будь они так пока­за­тельны. Затас­кан­ное, стер­ше­еся слово упо­треб­ляют кстати и некстати, уже не вду­мы­ва­ясь, почти не замечая.

А вот как легко и удачно избе­жал его моло­дой пере­вод­чик: «От вол­не­ния у нее зуб на зуб не попа­дал».

Если книга – все равно, напи­сан­ная по-рус­ски или на рус­ский язык пере­ве­ден­ная, – пест­рит ино­пле­мен­ными сло­вами, это все­гда плохо. Но есть среди них осо­бенно зло­вред­ные, про­ныр­ли­вые и настыр­ные слова, слова-пара­зиты, от кото­рых поис­тине отбою нет. Они не несут ника­кой инфор­ма­ции, не при­бав­ляют ничего нового. Это – все­воз­мож­ные факты, моменты и иже с ними. В 99 слу­чаях из 100 их можно выбро­сить без малей­шего ущерба для фразы. Сло­вес­ная труха эта отвра­ти­тельно засо­ряет речь, сушит мысль и чув­ство, иска­жает образ, живых людей с их горем и радо­стью обра­щает в манекены.

«Но не сам факт неудачи послу­жил при­чи­ной отча­я­ния» – факт совер­шенно лиш­ний. Лучше: Но не сама неудача при­вела его в отча­я­ние.

«Послед­нее было таким постыд­ным фак­том» – а почему не про­сто: это было постыдно?

«Про­ком­мен­ти­ро­вал этот факт» – гос­поди, да про­сто: объ­яс­нил, в чем тут дело!

«Нико­гда раньше я не пытался этого ана­ли­зи­ро­вать, про­сто кон­ста­ти­ро­вал тот факт, что не все идет гладко». Если чело­век не болен тяже­лой фор­мой кан­це­ля­рита, он, уж наверно, ска­жет:…я не пытался в этом разо­браться, видел (пони­мал) только

«Фак­ти­че­ски дело обсто­яло так…» – а зачем фак­ти­че­ски? Дело обсто­яло так, или: А на самом деле, или даже про­сто: Ока­за­лось

Герой пере­вод­ного романа обна­ру­жил, что после гроз­ной ката­строфы в живых остался только он с тремя дру­зьями. «Меня пора­зил этот факт, страш­ный и неждан­ный». Право, уж лучше бы в такую тра­ги­че­скую минуту чело­века пора­зило страш­ное и неждан­ное откры­тие!

Негр, все­мирно извест­ный музы­кант, вер­нулся в род­ной город, на юг США. Он осме­лился при­е­хать в спаль­ном вагоне: «Факт, необыч­ный для негра в этих краях». Да про­сто: посту­пок, для негра в этих краях необыч­ный, неслы­хан­ный, либо – такого негры в этих краях себе не поз­во­ляют. Либо – о таком в этих краях не слы­хи­вали.

«Тузем­цев… нисколько не сму­щал тот факт, что они не пони­мают языка при­шель­цев». Кан­це­ляр­ский, газет­ный тер­мин никак не соче­та­ется с негра­мот­ными тузем­цами. Факт тут – и еще в сот­нях, в тыся­чах подоб­ных слу­чаев! – мусор, ненуж­ность, надо ска­зать про­сто: нисколько не сму­щало.

«Он муже­ственно при­знал тот факт, что друг для него поте­рян». А не вер­нее ли потря­сен­ному утра­той чело­веку при­знать горь­кую истину?

Роман о Вен­грии, кре­стьян­ский быт, поза­про­шлый век. Читаем: «Саранча из фак­тора, уни­что­жа­ю­щего пищу… пре­вра­ща­ется в фак­тор, созда­ю­щий ее…»

А вот дру­гой зло­вред­ный пара­зит нашей речи:

«Самый малень­кий шанс лучше, чем пол­ное отсут­ствие надежды». А почему бы не ска­зать: самая малая искра надежды лучше, чем без­на­деж­ность?

Пишут: «не стоит упус­кать шанс» вме­сто – упус­кать слу­чай, воз­мож­ность; выпал шанс вме­сто – выпало сча­стье, посчаст­ли­ви­лось, повезло, улыб­ну­лось сча­стье (или удача); «нако­нец я полу­чил шанс рас­ска­зать о своих похож­де­ниях» вме­сто нако­нец-то я мог, сумел, мне уда­лось рас­ска­зать

«У нас мало шан­сов на победу» – а надо бы: едва ли мы побе­дим. «Все­гда есть шанс» – гово­рит свя­щен­ник(!). Уж конечно, в его устах есте­ствен­нее надежда!

И право же, под­час эти шансы при­во­дят на память речи бес­смерт­ного Остапа Бен­дера или крик воров­ской души из ран­них сти­хов Сель­вин­ского: «А у меня, пони­ма­ешь ты, шанец жить…»

«У меня не было абсо­лютно ника­ких шан­сов на спа­се­ние» – абсо­лютно рядом с ника­ких лиш­нее, оно ничего не при­бав­ляет к смыслу, не уси­ли­вает инто­на­цию, а, напро­тив, раз­жи­жает, раз­бав­ляет фразу.

«Это абсо­лютно исклю­чено» – исклю­чено само по себе реши­тельно и недву­смыс­ленно, абсо­лютно здесь лиш­нее. Гово­рят, пишут, пере­во­дят: абсо­лютно верно – вме­сто совер­шенно верно, абсо­лютно невоз­можно – вме­сто никак нельзя, абсо­лют­ная тем­нота – вме­сто хотя бы непро­гляд­ная тьма или темно, хоть глаз выколи, абсо­лютно оди­но­кий – вме­сто очень (совер­шенно) оди­но­кий, один как перст. А вме­сто «это уж абсо­лютно глупо» в раз­го­воре куда прав­до­по­доб­ней про­зву­чало бы – это уж совсем глупо, и даже в ином слу­чае, прошу про­ще­нья, – он про­сто (круг­лый) дурак!

«Вся эта бол­товня не дала абсо­лютно ника­ких резуль­та­тов». Непри­тя­за­тель­ной бол­товне совсем некстати два таких книж­ных, офи­ци­аль­ных при­веска, лучше: ничего не дала, ни к чему не при­вела, от нее не было ника­кого толку, либо, нако­нец, – все это были пустые (ник­чем­ные, зряш­ные, пусто­по­рож­ние) раз­го­воры.

В романе десятки раз «абсо­лютно» сто­яло там, где лучше бы «совер­шенно». Оно при­мель­ка­лось, обес­це­ни­лось. И в том един­ствен­ном слу­чае, когда слово это и впрямь необ­хо­димо, постав­лено в своем истин­ном зна­че­нии: нечто при­об­рело «абсо­лют­ную цен­ность» оно уже не воспринимается.

Порой дохо­дит до анек­до­тов. Пишут: «Никто не пред­по­ла­гал… что какой-нибудь фер­мер будет начи­нать с абсо­лют­ного нуля». Пере­вод­чик имел в виду, разу­ме­ется, на пустом месте и не заме­тил, что в текст ворва­лось совсем некстати ино­род­ное физи­че­ское поня­тие: тем­пе­ра­тура ‑273°!

Юный герой одного рас­сказа был «един­ствен­ным, кого не затра­ги­вала… радост­ная, празд­нич­ная атмо­сфера». Вот еще одно слово-пара­зит! Доста­точно ска­зать: маль­чика не зара­жало общее весе­лье, он не раз­де­лял празд­нич­ного настро­е­ния. Ино­гда атмо­сферу лучше пере­дать сло­вом вол­не­ние, ино­гда – обста­новка, да мало ли спо­со­бов избе­жать чрез­мер­ной уче­но­сти или казенщины!

Из газет­ной заметки: «Увы, даль­ней­шие собы­тия лишь под­твер­дили, что подоб­ная атмо­сфера ни от чего не гаран­ти­рует».

А вот слу­чай, когда атмо­сфера упо­треб­лена в пря­мом зна­че­нии слова, и все-таки в пере­воде не грех бы ее избе­жать. В пере­вод­ном романе (и даже не очень совре­мен­ном) речь идет о белой мыши на под­вод­ной лодке: «…это созда­ние со своим более хруп­ким орга­низ­мом пре­ду­пре­ждало моря­ков о порче атмо­сферы». А надо при­мерно: по этому хруп­кому зверьку моряки заме­чали, что воз­дух ста­но­вится негод­ным для дыхания.

Если бы начи­на­ю­щих лите­ра­то­ров, редак­то­ров, пере­вод­чи­ков можно было учить за пар­той, не худо бы на облож­ках тет­ра­дей (как для пер­во­кла­шек таб­лицу умно­же­ния) поме­щать при­мер­ный спи­сок соот­вет­ствий: слева – образ­чики того, как чаще всего пере­во­дят (вер­нее, заим­ствуют без пере­вода!) ино­стран­ное слово, справа – как в девяти слу­чаях из десяти (даже в ста­тье или газет­ном очерке, а тем более в худо­же­ствен­ной прозе!) его надо бы пере­ве­сти. Спи­сок полу­чился бы дли­ною метра эдак на три. Дума­ется, вышло бы вполне наглядно. И пусть бы начи­на­ю­щий лите­ра­тор запом­нил как два­жды два, что

не стоит писать так: 

когда лучше так: 

Это пол­ный кон­траст тому, что было 

Совсем не то, что было 

аргу­менты

доводы, сооб­ра­же­ния

Стол стоял в цен­тре комнаты 

Среди, посреди, посередине 

ока­зался в цен­тре событий 

в гуще

Не надо совать носа в детали

… в подроб­но­сти (а может быть, – зани­маться мело­чами или даже крохоборством) 

Они при­выкли дер­жаться изо­ли­ро­ванно

отчуж­денно, обособ­ленно, раз­об­щенно, при­выкли к одиночеству 

Он ока­зался изо­ли­ро­ван от остальных 

отде­лен, ото­рван (или даже про­сто – одинок) 

Сде­лал паузу

умолк, при­молк, нена­долго замолчал 

Насту­пила пауза

На минуту все затихли, стало тихо, настала тишина (зати­шье), насту­пило мол­ча­ние, все смолкло 

После неболь­шой паузы сказал

Немного помол­чав, сказал

Забот­ливо куль­ти­ви­ро­вав­ши­еся цветы

Забот­ливо выра­щен­ные, ухоженные

Сер­дито отпарировала

Сер­дито возразила

Скуд­ная рас­ти­тель­ность вызы­вала ассо­ци­а­ции с тундрой

напо­ми­нала (наво­дила на мысль) о тундре

Она коман­дует ситуацией

она хозяйка положения

я момен­тально уснул

мигом, сразу, тот­час же

дождался удоб­ного момента именно в тот момент

улу­чил минуту как раз тогда, в то мгновение

В этот самый момент раз­дался стук в дверь

Тут в дверь постучали

Это мне в дан­ный момент не необходимо

Мне сей­час не нужно (ни к чему)

Момент выбран уди­ви­тельно удачно

Это сде­лано (вышло) очень кстати

Кстати, момент – это сво­его рода проб­ный каме­шек, лак­му­со­вая бумажка, по кото­рой легко отли­чить пере­вод­чика (и вообще лите­ра­тора) неопыт­ного либо зара­жен­ного канцеляритом.

Мы давно забыли, что и секунда, минута тоже слова запад­но­ев­ро­пей­ского про­ис­хож­де­ния: они стали у нас сво­ими, обы­ден­ными. В моменте же и сей­час есть при­звук офи­ци­аль­но­сти, газет­но­сти: дан­ный, теку­щий соче­та­ется с ним при­выч­нее, чем роко­вой. Пуш­кин поки­нул сво­его героя «в минуту злую для него». А мно­гие наши писа­тели всюду, где, смотря по смыслу и настро­е­нию, можно и нужно ска­зать время, минута, секунда, миг, час, мгно­ве­нье, тот­час же, с той поры, отныне, до тех пор, обхо­дятся одним и тем же способом:

«В момент, когда про­бьют часы» – а почему бы не как только (или едва) про­бьют?

«С того момента, как мы позна­ко­ми­лись» – а не лучше ли: с тех пор, с того дня, с того часа?

«Бывают такие моменты, когда сти­хия тре­бует от чело­века сооб­ра­зи­тель­но­сти и момен­таль­ных реше­ний» – это уже нелепо. А надо бы: В иные минуты сти­хия тре­бует… мгно­вен­ных (мол­ние­нос­ных) решений.

«Но сво­его апо­гея вечер достиг в тот момент, когда…» – читаем мы в фор­мально «точ­ном», бук­валь­ном, нетвор­че­ском пере­воде, а по смыслу и тону вер­нее: Луч­шей мину­той за весь вечер была та

Не странно ли в рез­ком объ­яс­не­нии между двумя близ­кими людьми: «Мне кажется, ты мог бы выбрать более под­хо­дя­щий момент, чтобы пре­дать меня». Разве не ясней будет горечь, иро­ния, если ска­зать: Удачно же ты выбрал минуту… (или под­хо­дя­щую…)

Бывает даже и так, что в под­лин­нике напи­сано «But it isn’t the kind of trouble any of us would want banging over us when we’re fighting for our skins». А в пере­воде: «Но разве можно допу­стить, чтобы подоб­ная угроза висела над чело­ве­ком в кри­ти­че­ский момент». Даже если бы он был в под­лин­нике, этот «кри­ти­че­ский момент», по-рус­ски он все равно без­лик, невы­ра­зи­те­лен, и легко заме­нить его чем-то кон­крет­ным, рас­крыть, рас­шиф­ро­вать, как алгеб­ра­и­че­ский зна­чок. Но у автора его нет. Пере­вод­чик даже не каль­ки­рует, а при­бав­ляет от себя, хотя пере­ве­сти надо примерно:

«Но когда дерешься не на жизнь, а на смерть, не годится, чтобы над голо­вой висела еще и такая угроза».

Это далеко не ред­кость: даже когда в под­лин­нике нет момен­тов, фак­тов, ситу­а­ций, мно­гие пере­вод­чики, по при­вычке к штампу, встав­ляют их сами. Щедро сып­лют ими и люди, пишу­щие по-рус­ски. И не чув­ствуют, не заме­чают, какой казен­ной, нуд­ной ста­но­вится их речь. Не живая речь, не повест­во­ва­ние – протокол!

моби­ли­зо­вала все свои силы

собрала, при­звала на помощь (а может быть, и собра­лась с духом)

адек­ватно

рав­но­ценно, равнозначно

Пан­тера ата­ко­вала девушку

напала, бро­си­лась на

резуль­таты

плоды, выводы

Хит­рость эта дала поло­жи­тель­ные резуль­таты

Хит­рость удалась

«Его уси­лия были без­ре­зуль­татны» – отчего не напрасны или тщетны? Или, допу­стим: он ста­рался пона­прасну, зря ста­рался, его уси­лия про­пали даром?

Это про­из­вело неожи­дан­ный эффект

впе­чат­ле­ние (дей­ствие, воздействие)

Чудо дало только вре­мен­ный эффект

пора­зило людей лишь на минуту (а вер­нее: впро­чем, изум­лен­ные люди быстро опомнились)

Он чув­ство­вал себя воз­на­граж­ден­ным за бес­по­кой­ство регу­ляр­ными бесе­дами с другом

Частые (посто­ян­ные) беседы воз­на­граж­дали его

Он поз­во­лил себе сде­лать корот­кий антракт в работе

пере­рыв, передышку

в мораль­ном аспекте

в нрав­ствен­ном отно­ше­нии, с точки зре­ния нравственной

Он был изму­чен морально и физически

изму­чен телом и душой

«Вам не кажется, что в мораль­ном отно­ше­нии мы с вами пара?» – было ска­зано у одного пере­вод­чика. В под­лин­нике: «…Don’t you think you might treat me as a moral equal?», то есть при­мерно: Мы оди­на­ково смот­рим на жизнь, взгляды (поня­тия) у нас оди­на­ко­вые, и вы можете отно­ситься ко мне, как к рав­ному, – вам не кажется?

«Вид ком­наты вызвал во мне сен­ти­мен­таль­ные чув­ства» – а надо бы: при виде этой ком­наты я рас­чув­ство­вался (или даже рас­тро­гался).

Без вся­ких инци­ден­тов он доле­тел до места назначения

Без вся­ких про­ис­ше­ствий, без помех, благополучно

Он поблед­нел, и агрес­сив­ность его исчезла

и храб­ро­сти у него сильно поубавилось

Они могут отве­тить на ваши вопросы во всех дета­лях

подробно, тол­ково, обсто­я­тельно ответить

Инстинк­тивно она отшатнулась

невольно

Осо­бый инстинкт под­ска­зы­вал ей

Какое-то шестое чув­ство, чутье (а ино­гда нюх! или какой-то внут­рен­ний голос!)

То же и с инту­и­цией. Далеко не все­гда верно и хорошо ска­зать, что чело­век что-то почув­ство­вал, так или иначе посту­пил инту­и­тивно, почти все­гда лучше: невольно, бес­со­зна­тельно, неосо­знанно, сам того не созна­вая.

Далеко не все­гда хорошо ска­зать, что чело­век судит о чем-то, отно­сится к чему-то объ­ек­тивно. Не хуже, а под­час много лучше и вер­нее вме­сто газет­ного, давно уже стер­того, надо­ев­шего объ­ек­тив­ный поста­вить хоро­шие рус­ские слова: бес­при­страст­ный, спра­вед­ли­вый.

Хорошо ли в заду­шев­ном раз­го­воре: «Я не могу это игно­ри­ро­вать»? Не лучше ли: Не могу закры­вать на это глаза?

Девица «высо­ко­мерно игно­ри­ро­вала» слова кучера, а вер­нее: про­пу­стила мимо ушей!

То же самое ignore, смотря по кон­тек­сту, можно пере­ве­сти и как не обра­щать вни­ма­ния, и как смот­реть сквозь пальцы – да мало ли воз­мож­но­стей? Надо ли напо­ми­нать и дока­зы­вать, что язык наш богат и раз­но­об­ра­зен? И право же, в огром­ном боль­шин­стве слу­чаев, когда избав­ля­ешься от ино­стран­ного слова, рус­ская фраза ста­но­вится и яснее, и ярче.

Полу­ча­ется нелепо и обидно: десятки, если не сотни совер­шенно раз­ных книг, напи­сан­ных раз­ными людьми, на раз­ных язы­ках, в раз­ное время, в совер­шенно несхо­жей манере и на самые раз­ные темы, ста­но­вятся неот­ли­чимо похожи друг на друга: тот же стер­тый, одно­об­раз­ный нежи­вой язык, те же казен­ные слова-штампы. Слова эти въеда­ются, как репьи, даже в доб­рот­ную ткань хоро­ших пере­во­дов – и не только пере­во­дов, но и ори­ги­наль­ной прозы. К ним при­выкли, их вовсе не счи­тают лиш­ними не только неуме­лые и неопыт­ные литераторы.

Вся­че­ски избе­гать этих въед­ли­вых сло­ве­чек, отсе­и­вать их, как шелуху, не мешало бы каж­дому лите­ра­тору. Заме­тить их и в край­нем слу­чае пред­ло­жить замену тому, кто сам не сразу ее най­дет, – долг каж­дого редак­тора. Заме­нять нужно, можно и не так уж трудно.

Ибо – таковы азы нашего дела – за исклю­че­нием ред­ких слу­чаев, когда того особо тре­бует харак­тер повест­во­ва­ния или героя, рус­ское слово все­гда лучше и умест­нее ино­стран­ного. Это спра­вед­ливо и для газеты, для пуб­ли­ци­стики, но сто­крат – для худо­же­ствен­ной прозы.

Куда же идет язык?

Бывает, что лите­ра­тор, пере­вод­чик сып­лет ино­стран­ными сло­вами по недо­мыс­лию, по неопыт­но­сти – такому можно что-то рас­тол­ко­вать и чему-то его научить. Гораздо опас­ней, когда ими сып­лют по убеж­де­нию, из прин­ципа, тео­ре­ти­че­ски обос­но­ванно. Наме­ренно, упорно пере­но­сят в рус­скую книгу, в рус­скую речь непе­ре­ве­ден­ные слова из чужих язы­ков в уве­рен­но­сти, что слова эти будто бы и непе­ре­во­димы – и пере­во­дить их вообще не нужно!

Пороч­ность этого бук­ва­лист­ского прин­ципа пре­красно пока­зал в своей книге «Высо­кое искус­ство» К.И.Чуковский, писал об этом тео­ре­тик и мастер пере­вод­че­ского искус­ства И.А.Кашкин (он учил этому искус­ству дру­гих, именно вокруг него воз­никла в 30‑х годах бле­стя­щая пле­яда истин­ных худож­ни­ков пере­вода); были и еще серьез­ные, убе­ди­тель­ные работы.

Сей­час «война» между двумя шко­лами пере­вода – уже исто­рия. Однако горь­кие плоды ее ока­за­лись, увы, дол­го­веч­ными. Несколько деся­ти­ле­тий Дик­кенс, напри­мер, был досту­пен нашим чита­те­лям только в бук­ва­лист­ском пере­воде. В таком виде иные луч­шие, зна­чи­тель­ней­шие его романы вошли и в 30-том­ное собра­ние сочи­не­ний, издан­ное огром­ным тира­жом. И кто знает, когда теперь будут заново пере­ве­дены «Оли­вер Твист», «Домби и сын», «Дэвид Коп­пер­филд», «Записки Пик­вик­ского клуба»…

А между тем как верно и талант­ливо, умно и про­ник­но­венно, с каким блес­ком вос­со­зданы на рус­ском языке нашими луч­шими масте­рами дру­гие его романы! Рядом с ними зло­по­луч­ные пере­воды бук­ва­ли­стов выгля­дят пла­чевно: чуть не по пол­стра­ницы занято не тек­стом самого Дик­кенса, а снос­ками и при­ме­ча­ни­ями к «прин­ци­пи­ально» остав­лен­ным без пере­вода сло­вам, объ­яс­не­ни­ями того, что же должны озна­чать гиг, бидл, аттор­ней, соли­си­тор и про­чее. Роди­те­лям, биб­лио­те­ка­рям, учи­те­лям нелегко при­охо­тить ребят к чте­нию Дик­кенса, мно­гие отча­и­ва­лись в своих попыт­ках: ребята не в силах про­биться к сюжету сквозь колю­чие заросли непо­нят­ных слов и набран­ных бисе­ром при­ме­ча­ний. Где уж там взвол­но­ваться мыс­лями и чув­ствами героев, изъ­яс­ня­ю­щихся этим чудо­вищ­ным язы­ком, где уж там почув­ство­вать состра­да­ние, уло­вить про­слав­лен­ный юмор Дик­кенса… «Кто это выду­мал, что он хоро­ший писа­тель? Почему ты гово­ришь, что про Домби (или Оли­вера, или Коп­пер­филда) инте­ресно? Ничего не инте­ресно, а очень даже скучно. И про Пик­вика ни капельки не смешно!» – такое при­хо­ди­лось и еще при­дется слы­шать не только автору этих строк.

А жаль.

* * *

Далеко не вся­кое ино­стран­ное слово, кото­рое пыта­лись вво­дить даже такие испо­лины, как Пуш­кин, Гер­цен, Тол­стой, при­жи­лось и уко­ре­ни­лось в рус­ском языке. Мно­гое, что вна­чале при­вле­кало новиз­ной или каза­лось ост­рым, иро­нич­ным, с годами стер­лось, обес­цве­ти­лось, а то и совсем отмерло. Тем более не при­жи­лись все эти соли­си­торы, бидлы и гиги – они не обо­га­щают язык, ничего не при­бав­ляют к каре­там, коляс­кам, дву­кол­кам или, ска­жем, к стряп­чим, пове­рен­ным и судей­ским крюч­кам, при помощи кото­рых пере­вод­чики твор­че­ские, не бук­ва­ли­сты и не фор­ма­ли­сты, пре­красно пере­дают все, что (и как) хотел ска­зать Диккенс.

Каза­лось бы, и тео­ре­ти­че­ски, и прак­ти­че­ски все ясно, мно­го­кратно пока­зано и дока­зано. Пре­вос­ход­ная рус­ская проза тех, кто вос­со­здал на рус­ском языке того же Дик­кенса, Стен­даля, Рабле, десятки луч­ших про­из­ве­де­ний клас­си­че­ской и совре­мен­ной лите­ра­туры, – все это может мно­гому научить не только переводчиков.

А если люди учиться не желают? Если, вооб­ра­жая себя сверх­со­вре­мен­ными откры­ва­те­лями и арх­и­но­ва­то­рами, они упорно твер­дят зады?

К при­меру чита­ешь: «Появился сто­лик на коле­сах, а за ним бой – чело­век лет шести­де­сяти». А мы ведь уже научи­лись боя заме­нять, смотря по эпохе и обсто­я­тель­ствам, слу­гой, лакеем, офи­ци­ан­том. Послед­ние два тоже ино­стран­ного про­ис­хож­де­ния, но давно уко­ре­ни­лись, и нет нужды в наше время заим­ство­вать для того же поня­тия еще и англий­ское слово.

Мало кто пом­нит, что, допу­стим, сле­сарь и кон­тора – слова немец­кие, они дав­ным-давно обру­сели, так же, как и минуты, секунды, лампы и мно­гое мно­же­ство вся­кого другого.

Но вот выхо­дит из печати сбор­ник рас­ска­зов, и – жив курилка! – мель­кают никому не нуж­ные бей­лифы и ланчи.

Ред­кость, еди­нич­ный про­мах, «нети­пич­ный слу­чай»? Ничего подоб­ного, такими пере­во­дами и сей­час хоть пруд пруди. Опять кто-то суб­си­ди­рует жен­щину, а не содер­жит, кто-то раз­гу­ли­вает «в шляпе – аме­ри­кан­ской федоре(!) с лен­той» и т. п. Воз­рож­да­ется высме­ян­ный десятки лет назад аттор­ней с под­строч­ным при­ме­ча­нием, и не только автор, сам герой гово­рит: «Он был когда-то гене­раль­ным аттор­неем и снова смо­жет им стать» – клас­си­че­ский обра­зец дур­ной кальки, давно отверг­ну­того фор­ма­лизма и буквализма.

Непо­сти­жимо, зачем надо, как гово­рили в ста­рину, галь­ва­ни­зи­ро­вать этот труп?

Жил в про­шлом веке извест­ный пуш­ки­но­вед, заме­ча­тель­ный зна­ток рус­ского слова П.И.Бартенев. Его внучка вспо­ми­нает: «Весьма рев­ностно дедушка отно­сился к рус­ской речи». Ори­ги­наль­но­сти Бар­те­нев не без осно­ва­ний пред­по­чи­тал само­быт­ность, орфо­гра­фиипра­во­пи­са­ние. Его нелю­бовь к ино­стран­ным сло­вам дохо­дила порой «до чуда­че­ства». Одна­жды «к деду раз­ле­телся бранд­мей­стер и, желая блес­нуть обра­зо­ва­нием (кур­сив мой. – Н.Г.), лихо начал: „Я явился… кон­ста­ти­ро­вать факт пожара по сосед­ству с вашим вла­де­нием и о мерах лик­ви­да­ции оного “. Дед рас­сви­ре­пел: „Что, что? Какие мер­зо­сти вы при­шли мне тут рассказывать?“».

Не такое уж, в сущ­но­сти, чудачество.

* * *

Пожа­луй, точно так же этот страст­ный рев­ни­тель чистоты языка встре­тил бы и нынеш­него пере­вод­чика, у кото­рого люди и машины названы «един­ствен­ными подвиж­ными ком­по­нен­тами пей­зажа». И заметьте, еще сто с лиш­ним лет назад как раз полу­не­вежда, собрат чехов­ского теле­гра­фи­ста щего­лял теми самыми ино­стран­ными сло­вами, кото­рые у нас кое-кто счи­тает непре­мен­ной при­ме­той современности!

Разу­ме­ется, не все ино­стран­ные слова надо начи­сто отвер­гать и не везде их избе­гать – это было бы архи­глупо. Как известно, нет слов пло­хих вообще, непри­ем­ле­мых вообще : каж­дое слово хорошо на своем месте, впору и кстати.

Но пусть каж­дое слово (в том числе и ино­стран­ное) будет именно и только на месте: там, где оно – един­ственно вер­ное, самое выра­зи­тель­ное и неза­ме­ни­мое! А в девяти слу­чаях из десяти – при­хо­дится это повто­рять снова и снова – ино­стран­ное слово можно, нужно и вовсе не трудно заме­нить русским.

Забыты хоро­шие, образ­ные обо­роты: чело­век замкну­тый или, напро­тив, откры­тый. На каж­дом шагу встре­ча­ешь: кон­такт­ный, некон­такт­ный – и за этим ощу­ща­ется уже не живой чело­век, а что-то вроде элек­три­че­ского утюга.

Дав­ным-давно некий семи­лет­ний поэт, сочи­няя сти­шок, дони­мал роди­те­лей вопро­сом: как лучше – а роплан или э роплан? Мало­лет­нему сти­хо­творцу было про­сти­тельно: а эро­план никак, хоть тресни, не лез в строчку, раз­ру­шал раз­мер, а само­лет в ту пору отно­сился еще только к ска­зоч­ному ковру…

Еще раньше не кто-нибудь, а Блок вво­дил в стихи «кру­жа­щийся аэро­план», но он же пытался и найти замену, сти­хо­тво­ре­ние «Авиа­тор» он начал стро­кой: «Летун отпу­щен на сво­боду». Мно­гие годы спу­стя летун осмыс­лился совсем иначе, но как хорошо, как полно заме­нили аэро­план и авиа­тора само­лет и лет­чик. А чем плох вер­то­лет вме­сто гели­ко­птера?

Рецеп­тов тут, конечно, нет. Ведь прочно вошло в наш оби­ход, даже в дет­ские стишки и песенки, взя­тое у англи­чан и фран­цу­зов корот­кое и звон­кое метро и не при­ви­лась под­земка, кото­рую еще в «Городе Жел­того Дья­вола» ввел Горь­кий, опи­ра­ясь на аме­ри­кан­ское subway. Рецеп­тов нет, но воз­мож­но­сти рус­ского языка необъ­ятны, и засо­рять его ни к чему.

Есть еще и такое «тео­ре­ти­че­ское оправ­да­ние» у люби­те­лей заем­ных слов: это, мол, нужно для «экзо­тики», для «мест­ного колорита».

В 20–30‑х годах в пере­вод­ной лите­ра­туре такой при­ме­той «мест­ного коло­рита» были все­воз­мож­ные хэлло, о’кей, олрайт. Тогда они были в новинку, и на сцене Камер­ного театра в зна­ме­ни­том «Негре» это «хэлло» помо­гало Алисе Коонен и ее парт­не­рам пере­не­сти зри­теля в новую для него, непри­выч­ную обста­новку. Очень долго пере­вод­чики, даже луч­шие, остав­ляли такие слова в непри­кос­но­вен­но­сти. Но сей­час уже уста­нов­лена про­стая истина, одна из основ пере­вода: свое­об­ра­зие ино­зем­ного быта надо живо­пи­сать не фор­ма­ли­сти­че­ски остав­лен­ными без пере­вода сло­веч­ками, а верно вос­со­зда­вая сред­ствами рус­ского языка ту осо­бен­ную обста­новку, быт и нравы, что пока­заны в пере­во­ди­мой книге язы­ком подлинника.

Как некстати бывает холл в скром­ном доме, где-нибудь в глуши или, допу­стим, в поза­про­шлом веке, где есте­ственна перед­няя или при­хо­жая! И как необя­за­тельны, чуже­родны в книге, напе­ча­тан­ной по-рус­ски, вся­кие ленчи и уик-энды, уси­ленно насаж­да­е­мые у нас люби­те­лями лож­ной экзотики.

В австра­лий­ской и ново­зе­ланд­ской лите­ра­туре нередко встре­ча­ется слово swag. Это соот­вет­ствует рус­ской скатке, только вме­сто шинели ска­тано и наде­ва­ется через плечо оде­яло, а в него зака­таны, завер­нуты еще кое-какие нехит­рые пожитки. Про­сто и понятно, сразу рож­да­ется зри­тель­ный образ: вот с такой скат­кой через плечо, как по ста­рой Руси с котом­кой за пле­чами, бро­дят по стране в поис­ках работы сезон­ники-стри­гали и вся­кий иной не осед­лый люд. Swagman, то есть чело­век со «свэ­гом», – это чаще всего именно сезон­ник, а под­час и пря­мой бро­дяга, пере­кати-поле.

Так или вроде этого и надо пере­во­дить. Однако фор­ма­ли­сты упорно, напе­ре­кор всем дово­дам и уго­во­рам встав­ляют «свэги» и «свэг­ме­нов» в рус­ский текст, загро­мож­дают книгу снос­ками и примечаниями.

Окон­ча­ние «мен» в состав­ных сло­вах, как пра­вило, вообще не нужно, ведь англий­ское man – это чело­век, и куда лучше ска­зать поли­цей­ский, чем полис­мен. Но одни об этом про­сто не заду­мы­ва­ются, а дру­гие пола­гают, будто так «коло­рит­нее», забы­вая, что пере­вод­ная книга должна все же стать явле­нием рус­ской лите­ра­туры, должна читаться так, как будто она напи­сана по-рус­ски, а не на каком-то осо­бом гибрид­ном языке.

Вспо­ми­на­ется: в начале века Игорь Севе­ря­нин (а он ведь сла­вился сло­вес­ными изыс­ками и ново­вве­де­ни­ями) вло­жил в уста влюб­лен­ной жен­щины такое:

Нельзя ли по морю, шоф­фэр? А на звезду?

Так и писа­лось тогда на фран­цуз­ский манер это новое, ред­кост­ное слово. Минули деся­ти­ле­тия, шофер давно поте­рял вся­кий при­вкус изыс­кан­но­сти, поне­многу его заме­няет води­тель – про­стое и ясное слово чисто рус­ского строя.

И сто­ило послу­шать, как в наши дни води­тель такси, про­си­дев­ший сорок лет за баран­кой, брезг­ливо рас­ска­зы­вал: «Теперь вся­кий маль­чишка – хоть не без­усый, а боро­да­тый да гри­ва­стый, мода такая – не обра­тится к тебе по-люд­ски, а все шеф да шеф. И откуда они только набираются…»

В самом деле, откуда? Из кино? Из книг? Пона­слышке от при­я­те­лей, побы­вав­ших за гра­ни­цей, от туристов?

Маль­чишке, может, и невдо­мек, что не все стоит пере­ни­мать и не всем щего­лять. Но в сотый раз спро­сим себя: кто же дол­жен при­ви­вать ему вкус, чув­ство меры, береж­ное отно­ше­ние к род­ному языку? А заодно – и ува­жи­тель­ное отно­ше­ние к чело­веку, с кото­рым разговариваешь?

И кто будет при­ви­вать работ­нику слова, гово­ря­щему и пишу­щему, ува­же­ние к языку, на кото­ром мы все гово­рим с колы­бели, на кото­ром обра­ща­емся к чита­телю? Кто, если не мы сами – лите­ра­торы, редак­торы, учителя?

Когда-то Ильф и Пет­ров живо изоб­ра­зили одно­этаж­ную Аме­рику и сво­его про­вод­ника по ней, его кар и неиз­мен­ный воз­глас «Шурли!». Но в наши дни поездки за рубеж не ред­кость. И каж­дый пишу­щий спе­шит укра­сить ста­тью, очерк, путе­вые заметки, роман новыми штри­хами «мест­ного коло­рита». На рус­ской стра­нице уже чуть не поло­вина слов – чужие. Начи­нает рябить в глазах.

Зачем в при­дачу к США, Аме­рике, Соеди­нен­ным Шта­там (под­чер­ки­ваю – не в устах «модер­но­вого» сти­ляги, про­сто в замет­ках хоро­шего писа­теля) непе­ре­ве­ден­ное Юнай­тед Стейтс?

В семье двое детей – бой энд гёрл. Почему не сын и дочь, маль­чик и девочка? Для «коло­рита» хва­тило бы уже извест­ных кока-колы, джина, виски – так нет же: люди ужи­нают жаре­ными чикенз, поку­пают «буты­лочки с джин­жер эль», потя­ги­вают оран­джус. Писав­шийся у нас когда-то на фран­цуз­ский манер оран­жад дав­ным-давно усту­пил место апель­си­но­вому соку – зачем же теперь его пере­во­дить на английский?

Зачем чита­телю спо­ты­каться о джин­жер эль, да еще почему-то несклоняемый?

Конец 1971 года. В Нью-Йорке – митинг сто­рон­ни­ков мира. По сло­вам жур­на­ли­ста, ора­тор при­зы­вает: «Все, кто тре­бует… немед­лен­ного пре­кра­ще­ния войны, кри­чите „Ай “!».

– Ай! – мощно отве­тил зал.

– Ну, а те, кто хочет победы во Вьет­наме, кри­чите «Ней»! – Гро­бо­вое молчание».

Что это зна­чит? По смыслу чита­тель уга­дает: да и нет. Но сперва его навер­няка сму­тит это «ай». Оно не похоже даже на зна­ко­мое мно­гим «йес». А у нас ай – вскрик боли, испуга.

В газет­ном очерке четы­ре­жды вве­дена сабур­бия – спра­ши­ва­ется, чем автору очерка не уго­дил при­го­род? Тут же четы­ре­жды басинг с пояс­не­нием в скоб­ках: «от слова bus – авто­бус». Без счета – десе­гре­ги­ро­ван­ная школа и еще мно­гое. Даже не пой­мешь, на каком языке это напи­сано! Все это можно пере­дать по-рус­ски: сов­мест­ная школа, сов­мест­ное обу­че­ние белых и чер­ных, школь­ные авто­бусы и «битва» за них.

А уж с сабур­би­ями надо вое­вать без пощады, не то скоро нам при­дется читать по-рус­ски с помо­щью англий­ского словаря!

Обя­зан ли каж­дый чита­тель знать, что такое тен­цент, тью­тор, ини­ци­а­ция, блэк-аут? Кстати, их нет в обыч­ных сло­ва­рях рус­ского языка: ни в мно­го­том­ном ака­де­ми­че­ском, ни даже в сло­варе новых слов. И все же в одном пере­воде почтен­ный про­фес­сор вспо­ми­нает юность, одно­каш­ни­ков – и… тью­тора (почему бы не по-рус­ски – настав­ника, учи­теля?). У дру­гого пере­вод­чика в хоро­шем романе – «ини­ци­а­ция перед путе­ше­ствием», а чело­век про­сто гото­вится к путе­ше­ствию, ждет его, пред­вку­шает.

«У меня насту­пил блэк-аут»! И это даже не с англий­ского, это Ст.Лем! A blak-out здесь зна­чит – я поте­рял созна­ние, у меня потем­нело (пому­ти­лось) в гла­зах.

Зачем писать, не пере­водя: «чест­ный серв» (по смыслу раб, слуга, в дру­гих слу­чаях – при­спеш­ник, при­хле­ба­тель, а то и под­ха­лим)?

Зачем в пове­сти (не в учеб­нике гео­гра­фии!) раз десять – эсту­а­рий, отчего не устье реки?

Зачем нужен трен жизни вме­сто образ? Может быть, это иро­ния? Ну, а отлен­че­ва­лись? Тут уже иро­нии нет и в помине, так почему бы не позав­тра­кали, пообе­дали, пере­ку­сили?

Зачем зага­ды­вать чита­телю загадки? Вот некто «при­сел на кор­точ­ках у фондю, в кото­рой что-то шипит». Что за штука этот урод «фондю» и с чем его едят? Во фран­цуз­ско-рус­ском сло­варе такого не нашлось, в «Ларуссе» это – изыс­кан­ное, хотя и ско­ро­спе­лое блюдо из сыра со спе­ци­ями. Но не обя­за­тельно же нам раз­би­раться во всех тон­ко­стях кухни всех стран. И не лазить же по сло­ва­рям не одного – несколь­ких язы­ков, если у того же автора на дру­гой стра­нице едят «суп и стейк»! И зачем кокет­ни­чать стей­ком, если у нас уже давно «при­жился» бифштекс?

Мно­гим, осо­бенно в пор­то­вых горо­дах, уже зна­комо сло­вечко «бич» – остав­шийся на берегу моряк (чаще – лени­вый, негод­ный, спив­шийся). Но обя­зан ли чита­тель или зри­тель теле­ви­де­ния знать, что такое бич-бой (видимо, слу­жи­тель на пляже)?

Не стран­ный ли адрес – «Лаван­до­вый суип»? Похоже на суп. А не лучше ли пере­ве­сти – Лаван­до­вая аллея?

В ува­жа­е­мой газете, кото­рая часто высту­пает в защиту языка, на тех же стра­ни­цах появ­ля­ется: «Ни одна „супер­стар “ экрана не в состо­я­нии больше собрать такую ауди­то­рию, как «шоустар»…»Есть же у нас слово звезда, есть даже фести­валь «Мос­ков­ские звезды»! На тех же стра­ни­цах бьет в глаза крупно набран­ный заго­ло­вок: «Послед­няя супер­стар» (уже без кавы­чек) с под­за­го­лов­ком «в объ­ек­ти­вах мас­сме­дия…». Что это, автор хотел поко­кет­ни­чать тем, как по-свой­ски он себя чув­ствует в сти­хии наи­мод­ней­ших зару­беж­ных сло­ве­чек? Но не каж­дый чита­тель обу­чался англий­скому, может, он, бед­няга, учил немец­кий или французский…

Аме­ри­ка­низмы втор­га­ются сей­час чуть ли не во все языки мира, осо­бенно в запад­но­ев­ро­пей­ские. Вме­сте с мод­ными новин­ками, рекла­мой, филь­мами, джа­зом импор­ти­ру­ется и мод­ный жар­гон. Как сооб­щали газеты, фран­цуз­ское пра­ви­тель­ство, напри­мер, при­няло закон о защите языка, о запре­ще­нии вклю­чать во фран­цуз­ский язык новые англи­цизмы. Во Фран­ции год от году рас­тет тре­вога всех, кому дорог род­ной язык. Она про­ры­ва­ется и в пере­ве­ден­ном у нас романе Ж.-Л. Кюр­тиса «Моло­до­жены». Геро­иня романа, некая дамочка, так и сып­лет аме­ри­кан­скими сло­веч­ками и обо­ро­тами. «Этот неза­кон­но­рож­ден­ный жар­гон­чик один уче­ный про­фес­сор окре­стилфран­глий­ским “, тщетно наде­ясь тем самым убить его в колы­бели», – пишет автор.

Нахо­дятся и у нас дамочки обо­его пола, кото­рые уже свар­га­нили такой же неза­кон­но­рож­ден­ный жар­гон­чик напо­до­бие фран­глий­ского – какой-то, черт его знает, амрус­ский – и из пижон­ства или по недо­мыс­лию щего­ляют им на каж­дом шагу. Но зачем же нам этот жар­гон попол­нять, давать ему доступ в газету, в жур­нал, в книгу, зачем же его узаконивать?!

Недо­ста­ток вкуса, такта и чув­ства меры дости­гает под­час таких «высот», что поне­воле вспо­ми­на­ешь бес­смерт­ную паро­дию Мят­лева «Сен­са­ции и заме­ча­ния г‑жи Кур­дю­ко­вой за гра­ни­цею, дан л’этранже». Вон еще когда при­хо­ди­лось ору­жием сатиры вое­вать с засо­ри­те­лями род­ного языка. Но ведь эпо­пея мадам Кур­дю­ко­вой писа­лась чуть ли не пол­тора века назад! Неужто мы с тех пор не стали раз­бор­чи­вей, не научи­лись береж­ней отно­ситься к род­ному слову, разум­ней и строже – к слову заемному?

Мало того, что без толку и меры вво­дят ино­стран­ные слова, – делают это еще и с ошиб­ками. Уже не раз встре­ча­лось апро­би­ро­ван­ный – оче­видно, забыли или не знают, что апро­би­ро­вать зна­чит одоб­рять, утвер­ждать, и про­из­во­дят это слово от рус­ской пробы!

Или вот в инте­рес­ной ста­тье читаем: «Мело­дия при­во­дит на память один из попу­ляр­ных шан­со­нов Саль­ва­доре Адамо». Почему не ска­зать песню? А уж если пона­до­бился «фран­цуз­ский про­нонс», так ведь chanson – жен­ского рода, не один, а одна! Вот и полу­чи­лась та самая смесь «фран­цуз­ского с нижегородским»…

Обо­зре­ва­тель гово­рит с теле­экрана о нашем госте: это «один из веду­щих лиде­ров» своей страны. А ведь этот обо­зре­ва­тель подолгу живет в той стране, гово­рит на ее языке и не может не знать, что лидер – это и есть веду­щий (от lead – вести), а отсюда – руководитель.

В меню «легюм из ово­щей», a légumes и есть овощи!

Вдвойне обидно встре­тить такой обо­рот в хоро­ших запис­ках хоро­шего писа­теля: люди пили «горь­ко­ва­тый бит­тер». Но bitter и есть горь­кое (пиво)! Так разве не лучше обой­тись без непе­ре­ве­ден­ного назва­ния и без этого дву­языч­ного «масла масляного»?

Мно­же­ство ино­языч­ных слов и тер­ми­нов при­нес и при­но­сит, к при­меру, спорт – они при­хо­дят с каж­дой новой игрой. Часть их посте­пенно отми­рает: мы гово­рим тен­нис, но мало кто пом­нит, что вна­чале игра назы­ва­лась лаун-тен­нис. А пинг-понг все чаще заме­няют настоль­ным тен­ни­сом, гово­рят о малень­кой ракетке, то есть сво­дят ино­род­ное назва­ние к преж­ним, привычным.

Уже трудно себе пред­ста­вить не только наш быт, но и наш сло­варь без хок­кея, фут­бола, волей­бола, бас­кет­бола, но почти при­вился было руч­ной мяч. Однако в послед­нее время его опять вытес­няют ганд­бо­лом. А нельзя ли найти что-то свое? Ведь вот забы­лись беки, хав­беки и гол­ки­перы – их пре­красно заме­няют рус­ские слова: защит­ники, полу­за­щит­ники, вра­тари.

Одно время даже матч стали заме­нять состя­за­ни­ями и това­ри­ще­скими встре­чами. Кое в чем тогда пере­со­лили, но были и удач­ные находки. Как спо­койно мы обхо­димся, напри­мер, без недавно еще мод­ного слова скетч – его успешно заме­няет хотя бы сценка, чье ино­зем­ное про­ис­хож­де­ние дав­ным-давно позабылось.

* * *

Дружно взяв­шись за дело, после мно­го­лет­них ста­ра­ний и при­зы­вов рев­ни­тели чистоты языка и про­тив­ники его порчи в послед­ние годы кое-чего доби­лись. Напри­мер, с выве­сок почти исчезли без­об­раз­ные чудища вроде Мосго­сте­х­снаб­сбыта. Борьба с заем­ными, ино­род­ными сло­вами тоже идет вол­нами, кам­па­ни­ями. Но не успе­ешь худо ли, хорошо ли отбиться от чего-то одного, хвать – надви­га­ется новый вал! Ино­стран­ные слова и тер­мины захле­сты­вают нас. Как тут быть?

Прежде всего – опять-таки отби­рать строже. При­ни­мать только то, что несет в себе пол­но­вес­ное зерно, бес­по­щадно отбра­сы­вая шелуху, мякину. Заме­нять или пере­во­дить рус­ским рав­но­цен­ным сло­вом все, что такой замене и пре­об­ра­же­нию под­да­ется. Так оно шло – сти­хийно, само собою – и в про­шлом. И все мы, кто при­ча­стен к работе со сло­вом, должны этому разум­ному отбору и замене вся­че­ски помогать.

С каж­дым новым явле­нием науки, тех­ники ширится и поток новых тер­ми­нов. Не худо бы и его вве­сти в какое-то русло. Тут тоже необ­хо­дима мера, неза­чем пере­ни­мать все подряд.

Вышел на экраны, пока­зан по теле­ви­де­нию доку­мен­таль­ный фильм. Люди смот­рят, вол­ну­ются, запо­ми­нают. А назва­ние – «Един­ствен­ный дубль»! Но слово дубль озна­чает повто­ре­ние! В кар­тине «игро­вой» могут быть десятки дуб­лей – повторно сня­тых эпи­зо­дов. Суть же этого фильма: все в нем – сцены в пада­ю­щем само­лете, пожар, убий­ства – под­лин­ное, не повто­ря­лось и непо­вто­римо. И назвать бы его вер­нее «Един­ствен­ный кадр» или «Без дублей»!

Могут воз­ра­зить, что дубль стал про­фес­си­о­наль­ным тер­ми­ном и рав­но­зна­чен кадру, хотя бы и пер­вому. Ответ один: беда, что почти в каж­дой про­фес­сии созда­ется свой жар­гон без вся­кой мысли и заботы о пра­виль­но­сти рус­ского языка, а печать, радио и экран такой жар­гон рас­про­стра­няют в ущерб нашей общей гра­мот­но­сти. И опять мы слы­шим зна­ко­мое оправ­да­ние: «это вошло в язык».

Да ведь потому и «вошло», что мы плохо защи­щаем чистоту нашей речи! Ведь и шанс, про­блема, момент, ситу­а­ция тоже мно­гие гово­рят на каж­дом шагу, к месту и не к месту – и это очень печально! Это и есть резуль­тат, а вер­нее – горь­кий плод без­дум­ного, бес­со­вест­ного обра­ще­ния с рус­ским языком.

И как вся­кая измена рус­скому языку, неуме­рен­ное упо­треб­ле­ние «уче­ных» ино­стран­ных тер­ми­нов ведет к шеро­хо­ва­то­стям, сдви­гам, а то и пря­мым ошибкам.

В одном пере­воде (кстати, непло­хом) встре­ча­ешь назва­ния Фар­сайд и Эрт­сайд. В пер­вый раз выхо­дит совсем непо­нятно: «загадки Фар­сайда» зву­чат, как какой-нибудь «слой Хеви­сайда», «Сага о Фор­сай­тах» или «тео­рема Пифа­гора». А это попро­сту обо­зна­чает тене­вую, обрат­ную сто­рону (side) Луны и «лицо» ее, обра­щен­ное к Земле.

В пере­воде с япон­ского (быть может, пере­вод­чик и редак­тор вла­деют япон­ским, но не знают англий­ского?) мы нахо­дим Инланд, лежа­щий ниже уровня моря. Как и Фар­сайд, это кажется названием:

«Ну и пусть про­рвет пло­тину, ну и пусть зато­пит огром­ные про­сторы Инланда». Но ведь на самом деле это про­сто суша, внут­рен­ние земли (Inland), часть страны, уда­лен­ная от побе­ре­жья. Зачем же остав­лять непе­ре­ве­ден­ное слово? Что это – непро­ду­ман­ность или опять щего­ля­нье экзотикой?

Мно­гие и мно­гие тео­ре­тики, уче­ные, жур­на­ли­сты убеж­дены, что муд­ре­ные «ино­пле­мен­ные слова» – это непре­мен­ный, неотъ­ем­ле­мый при­знак совре­мен­но­сти, при­мета века.

Рья­ным сто­рон­ни­кам сверх­со­вре­мен­ного стиля и невдо­мек, что тут они ока­зы­ва­ются заодно с самыми допо­топ­ными фор­ма­ли­стами и бук­ва­ли­стами. Этот кан­це­ля­рит по убеж­де­нию, кон­це­ля­рит прин­ци­пи­аль­ный про­рас­тает и в худо­же­ствен­ную лите­ра­туру, и в раз­го­вор­ную речь. А его побор­ники утвер­ждают, что так и должно быть. Все равно, мол, дело идет к общему, все­мир­ному, еди­ному языку. Раз­ви­ва­ются меж­ду­на­род­ные связи, с каж­дым годом на Земле ста­но­вится больше слов еди­ных, уни­вер­саль­ных, общих для всех стран и язы­ков – как все­общи, всем оди­на­ково зна­комы неис­чис­ли­мые поня­тия и тер­мины в обла­сти науки, тех­ники, политики…

Одна­жды «Ком­со­моль­ская правда» рас­ска­зала о ста­ром уче­ном-линг­ви­сте Д.Г.Баеве, кото­рый много лет рабо­тал над созда­нием все­об­щего языка. Язык этот очень прост и всем понятен.

«Меди­кос реко­мендо про­ме­на­дере анте нок­тус дорма фор кон­сер­ва­ция де санита». Да, и не посвя­щен­ный, а про­сто гра­мот­ный чело­век без осо­бого напря­же­ния пой­мет, что врачи реко­мен­дуют гулять перед ноч­ным сном для сохра­не­ния здо­ро­вья.

Спра­вед­ливо: в мире давно уже суще­ствует интер­на­ци­о­наль­ная лек­сика, есть слова, полу­чив­шие меж­ду­на­род­ное граж­дан­ство и всем понят­ные: отель, порт­моне, реванш, шлаг­баум, штраф, старт, камера – таких слов тысячи. И есть много при­ста­вок, тоже понят­ных на всех язы­ках: де мон­таж, анти патия, ре орга­ни­за­ция, экс порт, суб тро­пики… Сходна кон­струк­тив­ная система мор­фо­ло­гии и син­так­сиса англий­ского, рус­ского, фран­цуз­ского, немец­кого, испан­ского язы­ков. Можно обра­зо­вать мно­же­ство состав­ных слов: если ваза – сосуд, то понятно, что такое фруктваза или флорваза.

Спору нет, все­об­щий язык поле­зен, им легко овла­деет каж­дый. Смо­гут объ­яс­няться друг с дру­гом люди из раз­ных стран, и уже невоз­можна будет тра­ги­че­ская немота чело­века «без языка» в чужом краю (помните рас­сказ Коро­ленко?). Это всем доступно и понятно, как мор­ской язык флаж­ков или азбука Морзе, и объ­яс­нить можно будет куда больше, чем, допу­стим, жестами.

И мысль о все­об­щем языке далеко не новая. Еще в пер­вой поло­вине XVII века ее выска­зал Декарт. Люди изоб­ре­тали такие языки давно, создано их было немало – десятки, глав­ным обра­зом на основе латыни, ведь латин­ский алфа­вит зна­ком огром­ному боль­шин­ству людей. Но, состав­лен­ные искус­ственно, так ска­зать, рож­ден­ные «в колбе», они, подобно мла­денцу из колбы – гомун­ку­лусу, ока­за­лись нежиз­не­спо­соб­ными. Испы­та­ние вре­ме­нем по-насто­я­щему выдер­жал только эспе­ранто. Он живет уже сто лет, рас­про­стра­нен довольно широко, есть на нем и лите­ра­тура, даже художественная.

Но неужели такой язык спо­со­бен заме­нить языки наци­о­наль­ные? Неужели в десять тысяч обще­по­нят­ных алгеб­ра­и­че­ских сим­во­лов, сухих знач­ков сло­вес­ной мор­зянки, втис­нешь то необъ­ят­ное богат­ство, кото­рым ода­рили нас Пуш­кин и Тют­чев, Гоголь и Чехов, Блок и Твардовский?!

Все­об­щий язык нужен вовсе не для этого. Честь ему и место, но именно только к месту и ко вре­мени. Как и вся­кий свер­чок, любое уче­ное, офи­ци­аль­ное или искус­ственно создан­ное слово должно знать свой шесток и слу­жить только по назна­че­нию. До все­мир­ного и все­че­ло­ве­че­ского такому языку очень, очень далеко.

Поз­волю себе еще одну ссылку.

Как-то в «Новом мире» напе­ча­тан был инте­рес­ный очерк В. Бер­кова об Ислан­дии, стране с очень свое­об­раз­ным бытом и куль­ту­рой. Вот любо­пыт­ный и весьма поучи­тель­ный отры­вок из этого очерка:

«Есть еще одна черта у исланд­ского народа – это любовь и инте­рес к род­ному языку. Язык и лите­ра­тура – это то, что на про­тя­же­нии мно­гих веков спла­чи­вало народ. О колос­саль­ном богат­стве исланд­ского языка писа­лось много. Много писа­лось и об исланд­ском пуризме – стрем­ле­нии не допус­кать ино­стран­ные слова в язык. В исланд­ском почти нет ино­стран­ных слов [Кур­сив всюду мой. – Н. Г. ] : то, что в дру­гих евро­пей­ских язы­ках выра­жа­ется интер­на­ци­о­на­лиз­мами, здесь обо­зна­ча­ется сло­вами, создан­ными из средств род­ного языка. Для таких поня­тий, как, напри­мер, рево­лю­ция, соци­аль­ный, тех­ника, кос­мос, мута­ция, кало­рия, спектр, ста­дион, авто­бус, кино­фильм, атом, факуль­тет, энер­гия, фото­ап­па­рат, и для тысяч и тысяч дру­гих поня­тий совре­мен­ный исланд­ский язык исполь­зует свои слова, не при­бе­гая к заим­ство­ва­ниям. При бур­ном раз­ви­тии совре­мен­ной науки и тех­ники, когда бук­вально каж­дый день при­но­сит новые поня­тия, такая борьба про­тив ино­стран­ных слов, конечно, очень нелегка. Но пока… (она) ведется довольно успешно… При­чина (этой борьбы) кро­ется в стрем­ле­нии очень малень­кого народа сохра­нить в чистоте то, что он счи­тает одним из своих вели­чай­ших наци­о­наль­ных досто­я­ний, – язык».

Род­ной язык – дра­го­цен­ней­шее досто­я­ние каж­дого народа, будь он велик или мал. И опыт исланд­цев, право же, очень инте­ре­сен. Быть может, тут есть и какая-то чрез­мер­ность, пере­сол, и, ска­жем, на рус­ской почве такое вер­нуло бы нас к пре­сло­ву­тым мок­ро­сту­пам, а это уж совсем лиш­нее. Но, бес­спорно, в береж­ной и рев­ни­вой любви исланд­цев к род­ному языку есть боль­шая мудрость.

Нельзя, невоз­можно поз­во­лить кан­це­ля­риту, про­ни­ка­ю­щему почти в каж­дый наци­о­наль­ный язык (кан­це­ля­рит тем и отли­ча­ется, что он напо­ло­вину состоит из слов «все­об­щих»), оттес­нять и вытес­нять этот наци­о­наль­ный, род­ной язык.

Это невоз­можно не только потому, что «обще­по­нят­ный» сло­варь очень огра­ни­чен, не вме­щает вели­кого мно­же­ства оттен­ков мысли и чув­ства, а зна­чит, сде­лал бы речь и лите­ра­туру бед­ной, нищей, ско­ван­ной, а ведь в кар­то­теке Инсти­тута рус­ского языка собрано 440 тысяч слов. В 17-том­ном ака­де­ми­че­ском Сло­варе рус­ского языка – 150 тысяч слов.

Это невоз­можно еще потому, что, хочешь не хочешь, «меж­ду­на­род­ные» слова почти все – с латин­скими кор­нями и латин­скими приставками.

Да, разу­ме­ется, на всех язы­ках, во всем мире понятны Советы и боль­ше­вик, кол­хоз и спут­ник. Пре­лю­бо­пытно и поучи­тельно было встре­тить в одном запад­ном романе совре­мен­ного автора слово «nogoodnik», постро­ен­ное из англий­ской основы «no good» плюс суф­фикс нашего «спут­ника». А ведь едва ли автору зна­комо очень близ­кое к его выдумке (даже по зву­ча­нию!), пре­лест­ное по выра­зи­тель­но­сти ста­рое рус­ское слово негод­ник. Такое встреч­ное вли­я­ние, обрат­ная связь, бес­спорно, существует.

И все же, несо­мненно, идет неко­то­рая «лати­ни­за­ция» языка. Можно, повто­ряю, на этой основе постро­ить все­об­щий язык, чтобы исполь­зо­вать его как вспо­мо­га­тель­ное ору­дие. Но перейти на такой язык зна­чило бы отка­заться от исконно своих, род­ных слов, вытес­нить их заем­ными или искус­ственно состав­лен­ными, по сути – отка­заться от род­ной речи! Это уж такая про­ти­во­есте­ствен­ная дикость, что и обсуж­дать, каза­лось бы, нечего. А меж тем…

А меж тем на прак­тике именно в этом направ­ле­нии гнут и ломают нашу речь и лите­ра­туру побор­ники тью­тор­сов и оран­джу­сов. И уве­ряют, что таков вообще есте­ствен­ный путь раз­ви­тия языка!

Чита­ешь: «…сюрвейер их не выпу­стит. Сивер осмот­рел ште­кер фидера…» На каком языке это напи­сано? Два с поло­ви­ной рус­ских слова на строчку, зате­рян­ные, сирот­ли­вые. А ведь это даже не перевод!

В инте­рес­ных путе­вых замет­ках хоро­шего писа­теля читаем: «Уди­ви­тельна эта спо­соб­ность рус­ского языка так обка­тать чужое слово, что оно уже и чужим не кажется. Теперь у англий­ского parking обра­зо­ва­лось целое семей­ство близ­ких и даль­них род­ствен­ни­ков. Тут и „при­пар­ко­ваться“, и „пар­ко­вочка“… Шофер нашего посоль­ства одна­жды ска­зал: „Ну-кась я вот тут при­пар­ку­юсь боч­ком, авось да никто не выго­нит“. И на слух все слова тут были русские».

Спра­вед­ливо под­ме­чено. Рус­ский язык в своей необъ­ят­но­сти, гиб­ко­сти и силе может мно­гое усво­ить и пре­об­ра­зить. Чуть не сто лет назад одна чехов­ская геро­иня «робко замер­си­кала» тоже зву­чит совсем по-рус­ски! Однако язык не все­я­ден, это ведь не страус, гло­та­ю­щий камни, и неза­чем ему погло­щать чуж­дую пищу без раз­бору и меры.

В «Лите­ра­тур­ной газете» опять и опять раз­го­ра­ются споры о языке. И кое-кто пишет: нашему языку ника­кие ново­вве­де­ния не страшны, все полез­ное он усвоит, лиш­нее отбро­сит, за века ничто не заму­тило его чистых вод, не заму­тит и впредь.

Но ведь в веках не было мил­ли­он­ных тира­жей газет и книг, да и мил­ли­он­ного чита­теля, ибо сама гра­мота была не так уж широко доступна народу. И не было радио, теле­ви­де­ния, новых источ­ни­ков инфор­ма­ции – и, увы, нередко источ­ни­ков порчи языка. А теперь они еже­дневно, еже­часно обру­ши­вают на нас водо­пады, лавины сооб­ще­ний, ново­стей – и… тех же канцеляризмов.

Со столь мощ­ным пото­ком уже не так легко спра­виться. За нынеш­нее деся­ти­ле­тие про­мыш­лен­ность может загряз­нить реку силь­нее, чем за минув­шую тысячу лет. То же и с язы­ком. Теперь самые чистые воды можно заму­тить, загу­бить очень быстро.

И правы те, кто бьет тре­вогу, зовет встать на защиту при­роды и на защиту языка.

Ну, разу­ме­ется, смешно спо­рить: язык не засты­вает, не стоит на месте, а живет и раз­ви­ва­ется, отми­рают одни слова, воз­ни­кают другие.

Но чело­век на то и чело­век, чтобы учиться управ­лять вся­кой сти­хией, в том числе и языковой.

Мертвый хватает живого

Да, язык живет и меня­ется, но нельзя допус­кать, чтобы он менялся к худ­шему. Не при­стало чело­веку быть рабом сти­хии. Его долг – спа­сать от мерт­ве­чины все, что ему дорого. Быть рачи­тель­ным хозя­и­ном языка, не дать живой воде его уйти пона­прасну в песок.

Каж­дая реак­ция, ситу­а­ция, каж­дый обоб­щен­ный алгеб­ра­и­че­ский зна­чок кан­це­ля­рита вытес­няет из оби­хода с пол­дю­жины искон­ных рус­ских слов, обо­зна­ча­ю­щих кон­крет­ные оттенки чувств.

Это и есть обо­рот­ная сто­рона кан­це­ля­рита: язык утра­чи­вает краски, поне­многу забы­ва­ются, выпа­дают из оби­хода образ­ные, пол­но­звуч­ные, неза­тре­пан­ные слова. Они пылятся бес­по­лез­ным гру­зом в лите­ра­тур­ных запас­ни­ках, вдали от люд­ского глаза, и уже не только школь­ник, но и иной писа­тель, редак­тор слы­хом не слы­хал об отлич­ном, ярком, выра­зи­тель­ном слове и дол­жен искать в тол­ко­вом сло­варе его значение…

Да и отнюдь не ред­кие слова мы начи­наем путать, иска­жать. Сби­ва­ются даже очень ода­рен­ные люди.

Речь о Пер­вой миро­вой войне. «Воз­душ­ный бой был ново­стью… При­об­ре­те­ние… сно­ровки в воз­духе вызы­вало у лет­чи­ков гор­дость… Они ощу­щали себя… сво­его рода зем­ле­про­ход­цами»! (Все же – пер­во­про­ход­цами?)

Извест­ный поэт печатно хва­лит начи­на­ю­щего. Сперва ого­ва­ри­ва­ется: «Мы часто раз­бра­сы­ва­емся сло­вом талант, забы­вая, что это высо­кое слово при­ме­нимо в поэ­зии к таким истин­ным явле­ниям нашей лите­ра­туры, как… Пуш­кин». Потом все же при­ме­няет это боль­шое слово к рецен­зи­ру­е­мому поэту и в дока­за­тель­ство при­во­дит стихи:

И чтоб согреться в лютый час,
Дере­вья вдоль завалинки
Пусти­лись в друж­ный перепляс
В огром­ных снеж­ных валенках.

Да, неплохо. Правда, еще вопрос, можно ли это ста­вить в одном ряду с Пуш­ки­ным. Но дальше ска­зано: «Только вдох­но­вен­ное виде­ние рус­ской при­роды могло родить вот такие чистые и откро­вен­ные строки».

Спра­ши­ва­ется, при чем здесь откро­вен­ность? Может быть, автор хотел ска­зать, что эти стихи зву­чат как откро­ве­ние? И что озна­чает истин­ное явле­ние? Сло­вам при­пи­сан какой-то не тот смысл – и они не рас­кры­вают мысль автора, а лишь сби­вают чита­теля с толку.

А у дру­гого писа­теля герой оше­лом­лен чьим-то откро­ве­нием – вот тут-то нужна откро­вен­ность!

В пер­вом изда­нии этой книжки, в 1972 году, оба эти при­мера при­во­ди­лись еще как ред­кая ошибка. Но откро­ве­ние вме­сто откро­вен­но­сти все нахаль­ней «вхо­дит в язык». Все чаще чита­ешь, что, допу­стим, герой опа­са­ется раз­мяк­нуть – «нач­нутся при­ступы откро­ве­ния, мяг­ко­те­лость…»

Один наш про­заик рисует свою геро­иню так: сла­бо­гру­дая улыбка, сог­бен­ная головка! Чуть дальше о ней же: сог­бен­ный образ. Что же она – дрях­лая ста­руха или калека? Ничуть не бывало: хоро­шень­кая девушка, и ко всему у нее вью­щийся затылок!

Или вот один пере­вод­чик пыта­ется уве­рить чита­те­лей, что у геро­ини волосы цвета воро­ньего крыла. Так и напе­ча­тано! Веро­ятно, выводя сие на бумаге, пере­вод­чик думал только о немец­ком слове der Rabe или die Krähe и не пред­став­лял себе, что же стоит за сло­вом, какой рож­да­ется зри­тель­ный образ.

Очерк в жур­нале «Подъем», герой – наш совре­мен­ник, моло­дой парень из каза­ков. У него тоже «гор­дый, цвета воро­ньего крыла, чуб». Уж наверно, очер­кист неплохо знает род­ной язык, и, наверно, очерк про­чи­тан был редак­то­ром. Неужто в тех краях, в самом сердце Рос­сии (жур­нал печа­тался в Воро­неже!) не отли­чат серую ворону от чер­ного ворона?

Отли­чат, конечно, когда уви­дят на дереве, а не на печат­ной стра­нице. Один чита­тель воз­ра­зил мне: есть несколько пород ворон, в том числе и чер­ная. Да, верно. Но в пого­ворку, в рече­ние искони вошел именно ворон: и тот, что ворону глаз не выклюет, и тот, чье крыло – сим­вол самой чер­ной чер­ноты, в отли­чие от вороны, кото­рая (пуга­ная) куста боится. Неужели «воро­ново крыло» уже забы­ва­ется, ухо­дит в про­шлое вме­сте со мно­гими золо­тыми кру­пи­цами рус­ской речи?

Странно иска­зи­лось слово «усу­гу­бить». Неко­гда оно озна­чало – удво­ить, позже – еще и уси­лить, уве­ли­чить (заботу, вни­ма­ние и т. п.). Но ведь стали писать: усу­гу­бить поло­же­ние, ситу­а­цию! 200-тысяч­ным тира­жом рас­про­стра­ня­лись такие сло­вес­ные уроды: «Никто не назвал бы ее (самку кита) кра­са­ви­цей, усе­яв­шие перед­нюю часть плав­ни­ков взду­тия только усу­губ­ляли кар­тину»!

Или: «Поло­же­ние усу­губ­ля­ется тем, что…» При­мерно так «вошло в язык» без­гра­мот­ное «пере­жи­вать» в зна­че­нии вол­но­ваться, огор­чаться. Сна­чала сло­вечко это было одной из при­мет пош­лой, мещан­ской речи, оно могло про­зву­чать в едкой паро­дии Арка­дия Рай­кина, вло­жен­ное в уста какой-нибудь обы­ва­тель­ницы: «Ах, я так пере­жи­ваю!». А потом нача­лась цеп­ная реак­ция. Спор­тив­ный ком­мен­та­тор вос­кли­цает: «Мы пере­жи­ваем за наших ребят!» – и слы­шат его мил­ли­оны болельщиков.

С этим «пере­жи­вать» скрепя сердце при­ми­рился даже К.И.Чуковский. Но с десят­ками, сот­нями таких непро­ше­ных гостей мириться нельзя – иначе нас зато­пит поток обык­но­вен­ной без­гра­мот­но­сти. Так «вхо­дят» чудища: мно­го­ас­пект­ный, аген­тесса, сели­теб­ные (жилые!) рай­оны, мас­культ (а это видите ли, мас­со­вая культура).

Из тол­стого совре­мен­ного романа: «Ока­зы­ва­ется, в свое время на квар­тире у „цве­точ­ницы“ неод­но­кратно оста­нав­ли­вался Апре­сян. Хозяйка свое­об­раз­ной „гости­ной “ знала… кому она предо­став­ляет убе­жище…» Совер­шенно ясно, что автор не отли­чает гости­ную от гости­ницы. «Не зада­вай наив­ных вопро­сов, мы не дети, – с явной интриж­кой отве­тил…» дру­гой герой того же романа. Поне­воле усо­мнишься: да пони­мал ли автор смысл слова, кото­рое вывела его рука? Может быть, герой отве­чал с ехид­ством, с под­ко­выр­кой, наме­кал на какую-то интрижку? Но отве­чать с интриж­кой до сих пор по зако­нам рус­ского языка было невоз­можно (смотри любой словарь).

Моло­деж­ный жур­нал печа­тает весьма лихо напи­сан­ный роман. Один из героев – уче­ный! – предо­сте­ре­гает лет­чи­ков: «Не блу­дите в небе»! Уче­ному (так же, как и автору) полезно знать рус­ский язык хотя бы настолько, чтобы не сме­ши­вать гла­голы блу­дить и блуж­дать (плу­тать, сби­ваться с дороги), вряд ли уче­ный боялся, что лет­чики в небе ста­нут пре­да­ваться одному из смерт­ных гре­хов. Кое-кто уве­рял, будто так гово­рят все лет­чики, это при­мета про­фес­сии. Но если уж «для коло­рита» вво­дить про­фес­си­о­наль­ный жар­гон, делать это надо бы так, чтобы чита­тель понял, что это именно жар­гон, порча языка. Ведь вот лет­чик из лет­чи­ков, про­слав­лен­ный М.М.Громов, вспо­ми­ная о своем штур­мане, пишет, что тот «нико­гда не „блуж­дал “ в воздухе»!

И в оте­че­ствен­ной поэ­зии встре­ча­ются головоломки.

Из сердца вон. Потом долою с глаз,
Как будто мне глаза застлало дымом.

Что за слово такое – долою? Судя по окон­ча­нию (вроде мет­лою), это тво­ри­тель­ный падеж, но чего? Известно суще­стви­тель­ное муж­ского рода дол, а жен­ского – дола – в рус­ском языке как будто нет. Не сразу уга­да­ешь в этой зага­доч­ной незна­комке без­обид­ное наре­чие «долой».

В рас­сказе одного автора чело­век «сидел… обло­ко­тив лицо на руки, рас­тя­нув щеки и глаза»! Кар­тина пре­стран­ная. И к тому же автор не чув­ствует, что гла­гол про­ис­хо­дит от локтя, не отли­чает обло­ко­титься от опе­реться. Моло­дой, неопыт­ный? Но ту же стран­ную оплош­ность допу­стил и один из самых иску­шен­ных наших писа­те­лей: у него некто стоял, обло­ко­тясь задом на стол!

В газет­ном очерке о боль­шом худож­нике ска­зано: он «рано при­об­рел зна­ме­ни­тость». При­об­ре­сти можно извест­ность, худож­ник же сам – зна­ме­ни­тость, либо стал зна­ме­ни­тым.

А каково: «к нашей неожи­дан­но­сти»? Или «он к этому не имеет ника­кого прикосновения»?

Грустно читать в инте­рес­ных вос­по­ми­на­ниях, что не все гим­на­зи­сты, а лишь избран­ные были «обли­чены пра­вом носить… медаль». Слу­чай­ная опе­чатка? Но дальше: «обли­чили дове­рием». Руча­юсь, автор пре­красно знает раз­ницу между сло­вами обли­чать и облечь, обле­кать. А вот не ускольз­нуло ли это раз­ли­чие от редак­тора и корректора?

Читаем в сти­хах: «Сто рожилы-акса­калы». Спра­ши­ва­ется, кого и что они сто­ро­жат? Опять про­гля­дел корректор?

Что такое без­от­вет­ные голы? В нашем языке и лите­ра­туре не ред­кость без­от­вет­ное чув­ство, без­от­вет­ная любовь. И так же хорошо зна­ком нам без­от­вет­ный чело­век – заби­тый, при­шиб­лен­ный, роб­кий Ака­кий Ака­ки­е­вич или Макар Девуш­кин. Но по всему сво­ему зву­ча­нию и окраске никак не под­хо­дит это слово к счету, кото­рый не уда­лось срав­нять игрокам.

«Сколько за этим напря­жен­ного труда, рас тра­чен­ной энер­гии!» – с искрен­ним вол­не­нием и сочув­ствием гово­рят с экрана о побе­ди­те­лях кон­курса музы­кан­тов. Ого­ворка? Или чело­век забыл, что за тра­чен­ная, по тра­чен­ная с поль­зой энер­гия совсем не рав­но­ценна рас тра­чен­ной зря, впу­стую?

Не в пере­воде, в ори­ги­наль­ном рас­сказе «в тем­ноте… печально вспы­хи­вал и гас ого­нек уеди­нен­ного куриль­щика». Надо думать, ого­нек все же – не куриль­щика, а его папи­росы, куриль­щик же – не уеди­нен­ный, а оди­но­кий. Уеди­нен­ный может быть уго­лок, куда уда­лился чело­век, искав­ший уеди­не­ния, но в при­ме­не­нии к чело­веку это дав­ным-давно устарело.

И опять, опять – слова не в том зна­че­нии, втис­ну­тые не к месту и не ко времени.

В газет­ной заметке об ава­рии, свя­зан­ной с паде­нием уровня воды в про­ливе, «сыг­рала зло­по­луч­ную роль пере­мена направ­ле­ния ветра». Роль ветра тут – зло­вред­ная, зло­ве­щая, роко­вая, какая угодно, а зло­по­лучна не роль – но корабль, попав­ший в беду!

«Пред­став­ле­ние про­дол­жа­лось». Это напо­ми­нает о цирке, об эст­раде, а речь о том, что люди зна­ко­мятся, друг другу представляются!

Теле­ви­зи­он­ный «Клуб путе­ше­ствен­ни­ков» рас­счи­тан на самую мас­со­вую ауди­то­рию, и вдруг в пере­даче три­жды (зна­чит, не слу­чай­ная обмолвка) повто­ря­ется: «Он оли­це­тво­ряет в себе…» Дока­жите после этого школь­нику, что это – ошибка, что оли­це­тво­рять можно только собою, а в себе – вопло­щать. Кстати, одно время пере­дачу эту напрасно стали назы­вать клу­бом… путе­ше­ствий, ведь клуб объ­еди­няет людей! Хорошо, что хоть и через годы назва­ние исправили.

Некий герой «нико­гда… не отдаст сво­его сыназа… сироту, подо­бран­ную на паперти». Неужели пере­вод­чику не известно, что отда­вали замуж, выда­вали за кого-то – девиц, а муж­чин – женили на под­хо­дя­щих (или не очень под­хо­дя­щих) невестах?

Извест­ный писа­тель пишет, а в жур­нале, не сму­тясь, печа­тают, что жен­щина сидит не в голо­вах у покой­ника (вспом­ните Блока: «что ты сто­ишь три ночи в голо­вах…») – она сидит в голове! Нет уж, про­стите, сидеть или засесть в голове может только неот­вяз­ная мысль. Впро­чем, воз­можно, и тут, как с «обли­чен­ными дове­рием», гре­шен кор­рек­тор. Но чита­телю от этого не легче.

В солид­ном жур­нале пишет о пере­вод­ном романе серьез­ный автор, док­тор наук. Пишет так:

«Он на ред­кость соот­вет­ствует нашему наци­о­наль­ному сте­рео­типу о фран­цузе: высо­кий, гиб­кий, улыб­чи­вый, с тон­ким интел­ли­гент­ным лицом, в руках гитара и кудри чер­ные до плеч». Да не усо­мнятся в моем ува­же­нии к автору и к его инте­рес­ной ста­тье. Но ска­зать можно: соот­вет­ствует (уж если!) нашему сте­рео­тип­ному (стан­дарт­ному, усто­яв­ше­муся) пред­став­ле­нию о фран­цузе. Или для вящей уче­но­сти – сте­рео­типу фран­цуза. А сте­рео­типу о – гра­мотно ли это? И при чем тут неза­бвен­ный Вла­ди­мир Лен­ский, кото­рый «кудри чер­ные до плеч» при­вез отнюдь не из Фран­ции, а «из Гер­ма­нии туман­ной»? Все­гда ли кстати мы цити­руем Пушкина?

А вот печа­та­ется отры­вок из нового романа: герою пред­стоит драка, и, глядя на про­тив­ника, он «стис­нул скулы, пере­сту­пил с ноги на ногу…» Но поз­вольте, в такой обста­новке и в таком настро­е­нии можно стис­нуть если не кулаки, то зубы, челю­сти (и тогда обтя­нутся, резче высту­пят скулы). А стис­нуть скулы – это как?

В том же отрывке на героя смот­рит дру­гой: «…пере­нес тяжесть тела с одной ноги на дру­гую, поста­вив локти на теп­лый металл трак­тора, удобно устроил на ладо­нях нена­ви­дя­щие глаза…» У автора вышло совсем не то, чего он хотел: глаза на ладо­нях – зна­чит, ладо­нями закрыты, но тогда как же смот­реть и видеть?

В одном рас­сказе герой бод­нул соседа… пле­чом!

Роман одного из кав­каз­ских про­за­и­ков. В рус­ском пере­воде читаем:

«Сердце мое облег­чи­лось».

«…Когда пре­одо­ле­ешь такое рас­сто­я­ние, где-то остав­ля­ешь часть сво­его горя и дальше уже идешь немного облег­чив­шись».

О ста­рухе: «Пус­кай попла­чет, облег­чится».

И нако­нец, такое. Тол­стая жен­щина на бал­коне рубила и ела капу­сту, потом ушла в дом и – «бал­кон опу­стел, бал­кон облег­чился, поху­дел балкон».

Если настолько не вла­де­ешь рус­ским язы­ком, что не чув­ству­ешь раз­ницы между гла­го­лом облег­читься и обо­ро­тами на сердце полег­чало, стало легче на душе, идешь налегке, – не надо браться за пере­вод, не надо пред­став­лять рус­скому чита­телю сво­его собрата в неле­пом, кари­ка­тур­ном обличье.

Уж если не все­гда и не все пишу­щие справ­ля­ются с обо­ро­тами и сло­вами, пока еще рас­про­стра­нен­ными, повсе­днев­ными, не диво иному запу­таться в сло­вах ста­рых, более ред­ких. В пере­воде совре­мен­ного романа вдруг встре­ча­ешь: «Док­тор… ста­рался гово­рить с над­ле­жа­щим сте­пен­ством»!

Док­тор, надо думать, ста­рался гово­рить сте­пенно, как оно ему и подо­бало. Но пере­вод­чик спу­тал два ред­ких слова: сте­пен­ность со сте­пен­ством (вто­рое запало в память проч­нее – может быть, от пьес Ост­ров­ского, ибо, как известно, «вашим сте­пен­ством» в про­шлом веке вели­чали на Руси купцов…).

А ведь это беда! Мы при­вы­каем к одним и тем же штам­пам, хоро­шие и раз­ные слова поне­многу забы­ва­ются, ста­но­вятся в дико­винку. Потом иной автор и вспом­нит ред­кое слово, но уже не ощу­щает его по-насто­я­щему, упус­кает какую-то малость, некое неве­со­мое «чуть-чуть» – и слово ока­зы­ва­ется не ко двору. Кро­хот­ное сме­ще­ние оттен­ков меняет смысл и окраску написанного.

Чита­ешь, – к сча­стью, еще не в гото­вой книге, а в руко­писи: «Он был рев­ност­ный и неж­ный супруг». Име­ется в виду – он был вни­ма­те­лен, забот­лив, любил и обе­ре­гал жену. Пере­вод­чик неточно ощу­щал ста­рое слово рев­ност­ный, забыл, что суще­ствует устой­чи­вое соче­та­ние – рев­ни­вый муж. Полу­чи­лось невнятно, даже дву­смыс­ленно. И в той же руко­писи чело­век увле­чен­ный делает свое дело с рев­но­стью – вот тут как раз надо рев­ностно, то есть с жаром, усердно.

В пер­вом изда­нии книжки этот слу­чай был при­ве­ден как смеш­ное недо­ра­зу­ме­ние. Но и эта пута­ница встре­ча­ется все чаще, даже в газе­тах, а зна­чит, внед­ря­ется в созна­ние мас­со­вого чита­теля. Так и печа­тают, что к чьим-то спор­тив­ным успе­хам люди отно­сятся по-раз­ному, но «наши сопер­ники – очень рев­ностно».

Пишут: «Душа раз­ре­ша­ется от тела», забыв и уже не пони­мая, что раз реша­ется жен­щина от бре­мени, душа же от тела – от решается.

В Москве выстав­лен порт­рет кисти Лео­нардо да Винчи. Это под­лин­ный празд­ник куль­туры, и к нему при­об­щает моло­дых чита­те­лей газет­ный очерк. А в нем: «Разве не совре­менно своей пыт­ли­во­стью, иска­тель­ством, ясным умом лицо дамы с горностаем…»

Поми­луйте, да разве иска­тель­ство – то же, что пыт­ли­вость, иска­ния, поиски, ищу­щий ум? Иска­тель­ство – отнюдь не свой­ство пре­крас­ной жен­щины Воз­рож­де­ния, кото­рую обес­смер­тил Лео­нардо, это «доб­ро­де­тель» нашего льстеца и под­ха­лима Мол­ча­лина. Право же, непро­сти­тельно путать столь раз­ные слова и понятия!

«Он жил с посто­ян­ным ощу­ще­нием своей обя­за­тель­но­сти перед хоро­шими людьми». Можно ска­зать «он чело­век обя­за­тель­ный», но перед дру­гими созна­ешь, выпол­ня­ешь обя­за­тель­ства или обя­зан­но­сти.

«Это не по его ведо­мо­сти», а пра­вильно – ведом­ству.

О городе с неж­но­стью про­из­но­сят, что он «вечно юный и вечно ста­рый», а по мысли и чув­ству надо бы – древ­ний и вечно юный.

В пове­сти весьма опыт­ного, ува­жа­е­мого про­за­ика «…каж­дое слово зву­чало зна­чи­тель­ней, серьез­ней, а зна­чит, и рани­мей»! Смысл-то обрат­ный, рани­мей стали те, кто слы­шит такое слово, а вот само оно стало раня­щим, силь­нее ранит!

«Где-то в вышине, ровно в пре­ис­под­ней, один-дру­гой ого­нек – это в горах про­би­ра­ются машины…» Спо­кон веку пре­ис­под­няя все же нахо­ди­лась у нас под ногами, глу­боко внизу, об этом гово­рит и самый корень слова, может быть, автор об этом забыл?

Или вот круп­ный газет­ный заго­ло­вок: «Пле­ня­щие узоры». Откуда это? Нет такого слова в рус­ском языке! Автор пере­пу­тал, редак­тор про­гля­дел – и полу­чился уро­дец, помесь пле­ня­ю­щих и пле­ни­тель­ных.

Еще из газеты: «Сво­бод­ное, про­ни­ка­ю­щее, иду­щее от сердца» испол­не­ние (об игре пиа­нистки). Уж если про­ни­ка­ю­щее, так надо хотя бы «до глу­бины души». Но пишу­щий явно имел в виду про­ник­но­вен­ное.

«Неделя» сооб­щает: «В пре­клон­ном воз­расте Хемин­гуэя спро­сили: „Какой бы вид спорта вы пред­по­чли сей­час?“ Усмех­нув­шись, он отве­тил: „С удо­воль­ствием бы бегал. Чело­век начи­нает осо­зна­вать пре­лесть бега, когда ему стук­нет 75…“»

Не странно ли здесь зву­чит пре­клон­ный воз­раст? Хемин­гуэй – чело­век огром­ной энер­гии, страст­ный охот­ник, спортс­мен, путе­ше­ствен­ник – немного не дожил до 62. Конечно, и это ста­рость, но вовсе не столь глу­бо­кая. Однако слово пре­клон­ный ста­но­вится ред­ко­стью, под­лин­ная его окраска уже полу­за­быта, и в «Неделе» не ощу­тили ее.

Роман про­шлого века, раз­го­вор о хоро­шень­кой моло­дой женщине:

– А кто эта Лавальер?

– Оча­ро­ва­тель­ная хро­муша.

Конечно же, в пере­воде клас­сики, да еще в раз­го­воре с гра­фом такое про­сто­ре­чие неуместно. А надо бы взять пре­лест­ное и, видно, забы­тое слово – хро­мо­ножка.

Один пере­вод­чик заста­вил набож­ную негри­тянку гово­рить сыну-музы­канту: «Когда ты игра­ешь на скрипке, я прямо вся млею»! Отлич­ное слово постав­лено не к месту, бес­тактно и без­вкусно, потому что пере­вод­чик забыл или не ощу­тил оттенка: млеть тут могла бы влюб­лен­ная девица, у матери сердце зами­рает. И та же ста­рая негри­тянка гово­рила: «Ты своей игрой сла­вил дья­вола», потому что забы­лось есте­ствен­ное в этом слу­чае тешил.

Конечно, есть счаст­ли­вые исклю­че­ния, но общий, оби­ход­ный наш сло­варь ста­но­вится год от году бед­ней, огра­ни­чен­ней. Всюду одни и те же наску­чив­шие штампы, каж­дому неза­тас­кан­ному слову раду­ешься, как доб­рому другу.

Гово­рят и пишут, к при­меру: эх, я ошибся, про­счи­тался, ино­гда – дал маху, даже – сел в лужу… Но часто ли встре­тишь ста­рое, выра­зи­тель­ное – я опло­шал? У мно­гих лите­ра­то­ров проще, легче рука выво­дит – непре­кра­ща­ю­щийся, в луч­шем слу­чае непре­стан­ный шум или плач, но мно­гие ли напи­шут неумолч­ный?

О под­ростке пишут: лов­кий, наход­чи­вый, тол­ко­вый, реже – смыш­ле­ный. А как удачно в недав­нем пере­воде: рас­то­роп­ный паре­нек! Отлич­ная находка для competent!

Как славно, выра­зи­тельно жалу­ется у одного пере­вод­чика ста­рушка: ведь мог бы чело­век поста­вить обыч­ное, стер­тое «Мы теперь ста­рые, сла­бые», ан нет, нашел «Мы ста­рые и немощ­ные».

Или вот о маль­чике, кото­рому страш­но­вато и неуютно одному в тем­ноте. Проще про­стого было ска­зать (так и сде­лали бы девять из десяти пере­вод­чи­ков) ему стало холодно. А насколько лучше и как теперь неча­сто встре­тишь: ему стало зябко.

Холодно и на душе, и в при­роде, чело­век смот­рит на серое, зим­нее, непри­вет­ли­вое небо – и обычно пишут: небо низ­кое, холод­ное, может быть, угрю­мое. Но часто ли встре­тится слово сты­лое?

О холоде не в пере­нос­ном, а в бук­валь­ном смысле тоже напи­шут ско­рее, что чело­веку очень холодно, он про­мерз, дро­жал от холода, реже – застыл, око­че­нел, и совсем уже редко встре­тишь про­дрог. И при­ни­ма­ешь как пода­рок, если начи­на­ю­щий пере­вод­чик пишет, что позд­ние цветы на осен­ней клумбе дрогли.

Ведь как хорошо, не шаб­лонно… но тоже забы­ва­ется и отмирает.

Тот же начи­на­ю­щий [Игорь Вос­кре­сен­ский (см. далее)] дол­жен был пока­зать, как фан­та­зи­рует маль­чу­ган – раз­нос­чик молока: вече­ром, в дождь он бре­дет по деревне с тяже­лыми бидо­нами и раз­вле­ка­ется, вооб­ра­жая себя рыца­рем, а бегу­щую рядом соба­чонку – вер­ным ору­же­нос­цем. Он кида­ется in the battle. Спро­сили еще с деся­ток моло­дых пере­вод­чи­ков, как бы они это пере­дали, и все отве­чали: кинулся в бой, в битву, кто-то при­ба­вил в гущу драки, в сра­же­ние. А тот, кто пере­во­дил, нашел отлич­ное, ред­кое, очень под­хо­дя­щее к рыцар­ским фан­та­зиям юного героя и почти уже забы­тое слово: герой кинулся в сечу!

Сколько таких жем­чу­жи­нок туск­неет без при­кос­но­ве­ния теп­лой чело­ве­че­ской руки в сокро­вищ­нице рус­ского языка.

Быть может, есте­ствен­ный путь раз­ви­тия и при­ве­дет когда-нибудь к тому, что все зем­ное чело­ве­че­ство заго­во­рит на еди­ном языке. Тогда, в дале­ком буду­щем, быть может, он – еди­ный – и вбе­рет в себя мно­го­об­ра­зие всех язы­ков, и ничего не будет утра­чено из богат­ства всех наци­о­наль­ных куль­тур и лите­ра­тур­ных тра­ди­ций. Быть может. Но пока дико и смешно всеми этими богат­ствами пре­не­бре­гать. Дико и вредно паро­вым кат­ком кан­це­ля­рита загла­жи­вать свое­об­ра­зие каж­дого языка, рас­про­стра­нять все шире обще­га­зет­ный, обще­про­то­коль­ный вола­пюк или даже сухой, алгеб­ра­и­че­ский язык обще­на­уч­ный – и зары­вать в землю искон­ные свои сокровища.

Каза­лось бы, про­стая истина, но ее при­хо­дится повто­рять вновь и вновь.

Сво­дить к бед­ному, убо­гому и урод­ли­вому «совре­менно-обще­по­нят­ному» кан­це­ля­риту живой, образ­ный язык, живую речь народа, муд­рость, заду­шев­ность и кра­соту искус­ства – пре­ступно. Кан­це­ля­рит во всех своих про­яв­ле­ниях, а прежде всего оби­лием чужих, чуже­род­ных слов, отрав­ляет нашу речь. Воис­тину, по извест­ному ста­рому выра­же­нию, мерт­вый хва­тает живого!

Вольно или невольно огра­ни­чи­вать язык рам­ками «совре­менно-обще­по­нят­ного», рам­ками фак­тов и ситу­а­ций, момен­тов и ком­пен­са­ций – все равно, что ту же Волгу и все живые, при­хот­ли­вые реки и ручьи нашей земли выров­нять по лине­ечке и зако­вать в бетон.

Нет уж, пусть язык, как река, оста­ется пол­но­вод­ным, при­воль­ным и чистым! Это – забота каж­дого живого чело­века, тем более – забота тех, кто со сло­вом работает.

Туманы…

Один из масте­ров нашей совре­мен­ной прозы, автор мно­гих извест­ных книг, при­знан­ный сти­лист, пишет так:

«Сти­хия музыки, как пред­мет­ная зна­чи­мость, как неко­гда бро­шен­ное милое тело, неодо­лимо влекла к себе Пси­хею, и она… зале­тала то под готи­че­ские своды кирхи, где посе­ре­дине гро­мад­ного, некра­си­вого и холод­ного про­стран­ства люте­ран­ского храма лежала, как бы рас­про­стер­тая на полу, широ­кая, совсем про­стая и все же неве­ро­ятно тор­же­ствен­ная, как его соб­ствен­ная орган­ная музыка, могиль­ная плита Баха, в тече­ние мно­гих лет застав­ляв­шая еже­дневно зву­чать непо­движ­ный воз­дух, хра­ня­щий голос Лютера, раз­да­вав­шийся ино­гда с три­буны, высоко при­ле­пив­шейся к камен­ному столбу, как малень­кая неук­лю­жая беседка, сде­лан­ная руками мало­та­лант­ли­вого каме­но­теса, сле­пого после­до­ва­теля вели­кого рефор­ма­тора…»

Фраза еще не кон­чена, но довольно и этого. Вся­кий видит: ска­зано туманно. Цепь при­да­точ­ных пред­ло­же­ний, при­част­ных обо­ро­тов и роди­тель­ных паде­жей не сразу под­да­ется рас­шиф­ровке. Но вы пере­чи­та­ете еще раз, на худой конец два­жды пере­чи­та­ете – и все-таки пой­мете, что с чем свя­зано и к чему кло­нится. И конечно, тут не про­сто неча­ян­ность, огрех: автор с умыс­лом ведет нас длин­ными, вяз­кими пери­о­дами, затя­ги­ва­ю­щими, как дур­ной сон. Ведь и вся повесть в какой-то мере – о дур­ном сне…

А это, дума­ется, полу­чи­лось уже неумышленно:

«Вряд ли (песик) пони­мал, что у наряд­ной девушки Рену­ара с виш­не­выми губ­ками, в дере­вен­ской соло­мен­ной шляпке с маками или василь­ками и с каким-то стран­ным мох­на­тым суще­ством в руках, в кото­ром (он) хотел и никак не мог при­знать сво­его брата собачку, но все же в глу­бине души чув­ство­вал нечто род­ствен­ное, застав­ляв­шее его еле слышно повиз­ги­вать и еще шибче кру­житься на поводке вокруг все еще пре­лест­ных ножек… хозяйки».

Вот тут и в самом деле точка. Фраза кон­чена. А между тем пере­чи­тайте ее два­жды, три­жды – и попро­буйте понять, где же тут логи­че­ское ска­зу­е­мое? Чего все-таки не пони­мал песик, что было у наряд­ной девушки? Не пере­муд­рил ли часом ува­жа­е­мый мастер, не упу­стил ли чего-то в этом хит­ро­ум­ном, сверх­слож­ном постро­е­нии? Кстати, не заме­тил он и дру­гого: пожа­луй, уже не девушка, а шляпка ока­за­лась «с маками или василь­ками и с… мох­на­тым суще­ством в руках»! А чита­телю и вовсе трудно не заплу­таться в этом тумане…

Дру­гой столь же слож­ный период, рас­ки­нув­шийся ни много ни мало на поло­вину про­стор­ной жур­наль­ной стра­ницы, кон­ча­ется так: «…пас­са­жи­ров по ста­рой памяти везут именно отсюда в авто­бусе за город, где и пере­са­жи­вают в уже гото­вый… экс­пресс с удоб­ными купе, барами, ресто­ра­нами, кафе­те­рием и ста­рыми неграми-про­вод­ни­ками в золо­тых очках и белых пер­чат­ках, лас­ко­вых и пре­ду­пре­ди­тель­ных, как доб­рые няньки из хоро­ших домов».

Надо пола­гать, не очки и не пер­чатки были лас­ковы и пре­ду­пре­ди­тельны. Можно отмах­нуться – мол, куда гля­дел кор­рек­тор. Но, по сове­сти, где тут догля­деть кор­рек­тору или редак­тору, если не догля­дел сам автор? Чело­веку сто­рон­нему куда труд­ней на два­дцати шести стро­ках, среди десят­ков при­да­точ­ных пред­ло­же­ний не запу­таться, не поте­рять начи­сто нить автор­ской мысли.

Так что же, ска­жут, нельзя писать длин­ными периодами?!

Упаси меня боже про­воз­гла­шать что-либо подоб­ное. Можно, все можно. Можно писать пери­о­дами хоть в стра­ницу. Но – так, чтобы чита­тель мог понять написанное!

Слово дано чело­веку для того, чтобы скры­вать мысли, ска­зал муд­рец. Однако в лите­ра­туре слово при­звано все же не скры­вать, не затем­нять, но про­яс­нять мысли и чув­ства, при­об­щать к ним читателя.

Печально, когда лите­ра­тор не стре­мится к ясно­сти, счи­тает ее необя­за­тель­ной, даже излиш­ней. Вооб­ра­жает (жесто­кое заблуж­де­ние!), будто про­стой, корот­кий, вра­зу­ми­тель­ный обо­рот ниже его досто­ин­ства, и, дабы не уро­нить себя в гла­зах чита­теля, выра­жа­ется выспренне и муд­рено. Нет, «высо­кий штиль», край­няя услож­нен­ность оправ­даны и хороши только тогда, когда они дей­стви­тельно при­званы пере­дать правду образа, харак­тера, настро­е­ния. Тогда и чита­тель их пой­мет и примет.

Вот, к при­меру, пере­вод­чики одного из труд­ней­ших писа­те­лей совре­мен­но­сти Фолк­нера (кстати, пере­вод­чики очень раз­ного склада и опыта) совер­шили подвиг: в «Осквер­ни­теле праха», в «Дере­вушке», в «Особ­няке» самые голо­во­лом­ные Фолк­не­ровы пери­оды по-рус­ски все же постро­ены пра­вильно и до мысли добраться все­гда можно.

Не так-то про­сто пере­дать стиль и манеру каж­дого автора. Мопас­сан несрав­нимо лако­нич­ней Баль­зака, Ренар писал совсем иначе, чем Рол­лан, а допу­стим, Брэд­бери или Сэлин­джера не срав­нишь с тем же Фолк­не­ром. Клас­сика и совре­мен­ность, роман­тизм и реа­лизм, эпо­пея и корот­кий рас­сказ, фило­соф­ское раз­ду­мье и сатира – все это тре­бует осо­бой инто­на­ции, осо­бых слов, раз­ной окраски.

Стиль и манера письма у каж­дого своя. Никто не поку­ша­ется стричь под одну гре­бенку Льва Тол­стого и Чехова, Алек­сея Тол­стого и Олешу. У одних – про­зрач­ная, ясная речь, корот­кая, пре­дельно чет­кая фраза, у дру­гих – длин­ные плав­ные (или совсем не плав­ные!) пери­оды, услож­нен­ное повест­во­ва­ние, тре­бу­ю­щее вни­ма­ния и вдум­чи­во­сти. Уж какими могу­чими глы­бами гро­моз­дится проза Льва Нико­ла­е­вича! Но, согла­си­тесь, читая тол­стов­скую стра­ницу, все­гда пони­ма­ешь, с чего он начал, к чему ведет и чем кончит.

Раз­го­вор не о совре­мен­ных зару­беж­ных экс­пе­ри­мен­та­то­рах, не о тех, кто пишет темно и невнятно из прин­ципа, да еще и зна­ков пре­пи­на­ния не при­знает. Как пра­вило, люди все же пишут для того, чтоб их пони­мали.

И однако напи­сан­ное оста­ется под­час невра­зу­ми­тель­ным. Непо­нят­ным аж до голов­ной боли. Один лите­ра­тор искус­ством про­стоты и ясно­сти еще не овла­дел, дру­гой из прин­ципа не счи­тает нуж­ным стре­миться к про­стоте, а тре­тий о ней и не заду­мы­вался. Один строго отби­рает и выби­рает слова, отбра­сы­вает все лиш­нее, доби­ва­ется сжа­то­сти и ясно­сти. Дру­гой не боится лиш­них слов, фраза у него куд­ря­вая, при­хот­ли­вая или широ­кая, раз­ма­ши­стая… Может пока­заться, что и речь тогда сво­бод­нее, палитра богаче. Но под­час нераз­бор­чи­вость мстит довольно жестоко.

Попро­буйте сразу понять, что бы это значило:

«…они… при­ни­мали эти све­де­ния с рас­се­ян­ным без­различием, какое мы обычно чис­лим за участ­ни­ками вели­ких войн, изну­ренных бран­ными тру­дами, старающихся только не осла­беть духом при выполнении сво­его… долга и уже не надеющихся ни на решающую опе­ра­цию, ни на ско­рое перемирие».

Пере­чи­тав эти строки раз-дру­гой, вы убе­ди­тесь, что изну­рены бран­ными тру­дами, ста­ра­ются не осла­беть духом и уже ни на что не наде­ются… не кто-нибудь, a войны! Наверно, и редак­тор, и даже кор­рек­тор, сби­тые с толку слож­ным постро­е­нием этой мно­го­этаж­ной и мно­гос­пи­раль­ной фразы, не заме­тили, недоглядели…

Ну, а если бы заме­тили? Испра­вили бы согла­со­ва­ние? Полу­чи­лось бы без­раз­ли­чие, какое мы… чис­лим за участ­ни­ками… войн, изну­рен­ными бран­ными тру­дами, ста­ра­ю­щи­мися… и не наде­ю­щи­мися

Не было бы непра­виль­ного согла­со­ва­ния и пря­мой бес­смыс­лицы в одном месте, но сов­пали бы падежи при несколь­ких при­част­ных обо­ро­тах – и обра­зо­ва­лась бы дру­гая невня­тица и пута­ница. И это не слу­чай­ность, а свой­ство кан­це­ля­рита : затруд­нять вос­при­я­тие, путать мысли, наво­дить на чита­теля (помните рас­сказ Чехова?) сон­ную одурь.

И тут, как все­гда, смы­ка­ются кан­це­ля­рит оте­че­ствен­ный и бук­ва­лизм пере­вод­че­ский. Истово, слово за сло­вом пере­водя ино­языч­ный текст, раб­ски сохра­няя чужой син­так­сис, чужие грам­ма­ти­че­ские формы, пере­вод­чик невольно впа­дает в то же самое туман­ное мно­го­сло­вие и не все­гда умеет «отре­дак­ти­ро­вать» сам себя. А порою и редак­тор не помо­гает отбро­сить лиш­нее, напро­тив – у пере­вод­чика ска­зано сво­бод­нее, а иной рачи­тель­ный редак­тор «при­тя­ги­вает» его поближе к под­лин­нику. Отсюда такие про­ти­во­есте­ствен­ные построения:

«Ты един­ствен­ная жен­щина, какую я когда-либо любил». Выхо­дит совсем нелепо, как будто гово­ря­щий любил давно и уже успел раз­лю­бить! А надо бы про­сто: До тебя я нико­гда никого не любил!

Обо­роты вроде «из всех, кого я когда-либо встре­чал, ты един­ствен­ная, кто поко­рил мое сердце» – клас­си­че­ская калька. Это очень обыч­ное кан­це­ляр­ски-пере­вод­ное постро­е­ние въеда­ется уже не только в пере­вод. А не лучше ли хотя бы: Мно­гих жен­щин я встре­чал на своем веку, но ты одна, ты един­ствен­ная, но только ты покорила…

Из всех живу­щих в Англии этот самый бога­тый чело­век в тот день был самым несчастным

Самый бога­тый чело­век в Англии, он был в тот день и самым несчастным

Я был пер­вым, кто это обнаружил

Я пер­вый это открыл

Чужой син­так­сис выпи­рает, точно кар­кас пло­хого зон­тика, так и хочется пере­ве­сти все это обратно на язык подлинника!

«И здесь перед нею был (сын), хорошо знав­ший о всех ее хит­рых улов­ках и о лжи­во­сти ее, и здесь она сама с глу­пым и фаль­ши­вым лицом» – так пере­даны в одном ста­ром пере­воде горь­кие мате­рин­ские раз­ду­мья. А вер­ней при­мерно так: И вот ему стали известны все ее хит­ро­сти и обманы, и она чув­ствует себя такой фаль­ши­вой и глупой…

Если упо­мя­нут чело­век, «реши­тельно настро­ен­ный не упу­стить такое зре­лище», не лучше ли: он ни за что не упу­стит

«Пой­мать зверя было одной из глав­ных при­чин, почему мы отпра­ви­лись туда». А можно хотя бы: отпра­ви­лись… прежде всего затем, чтобы поймать…

«Взять его с собой не повре­дит». А гра­мот­нее: не вредно!

«Они могут отка­заться при­нять мой пода­рок». Нор­маль­ный чело­век ска­жет: пожа­луй, не при­мут, либо – может быть, отка­жутся от подарка.

Такое выво­дит бес­та­лан­ный или нера­ди­вый пере­вод­чик, без­думно копи­руя строй чужого языка. Но так пишут и наши жур­на­ли­сты, пуб­ли­ци­сты, про­за­ики, такое постро­е­ние встре­ча­ется все чаще – и ни ясно­сти, ни выра­зи­тель­но­сти напи­сан­ному не прибавляет.

«…Мы явля­емся теми, кто больше всего видел лью­щейся крови», – читаем в пере­воде 30‑х годов. Слож­ное постро­е­ние с при­да­точ­ным пред­ло­же­нием. Откуда? Зачем? Да попро­сту без вся­кой нужды пере­ве­ден вспо­мо­га­тель­ный гла­гол: по-фран­цуз­ски без avoir или être нельзя, а по-рус­ски полу­ча­ется канцелярит.

В сверх­со­вре­мен­ном тек­сте: «Даже будучи нетрезв» (а почему бы не под­вы­пив?); «будучи совер­шенно трез­вым, он казался хмель­нее, чем сидя в баре за ста­ка­ном вина».

Ник­чем­ные чужие гла­голь­ные формы лишены содер­жа­ния и только утя­же­ляют фразу.

Но ведь этим «явля­ется» и «будучи» и не в пере­во­дах счету нет!

«Эта сказка оста­ется люби­мой детьми и с насла­жде­нием чита­ется ими». Поми­луйте, да почему не ска­зать хотя бы: «Эту сказку и сей­час любят дети и с насла­жде­нием ее читают»! Ведь и яснее, и убе­ди­тель­ней, и, как гово­рится, дина­мич­нее! Но нет, тот, кто про­из­нес по радио эти слова (сам писа­тель, да еще обра­щался он к детям!), пред­по­чел пас­сив­ный обо­рот. А пас­сив­ные обо­роты – вер­ный и непре­мен­ный при­знак канцелярита.

Давно известна истина: нельзя пере­во­дить ино­языч­ную фразу слово за сло­вом. Прежде всего надо пере­стро­ить ее по зако­нам сво­его языка. В немец­кой, фран­цуз­ской, англий­ской фразе поря­док слов почти все­гда опре­де­лен стро­гими рам­ками и пра­ви­лами, кото­рые ломать нельзя. Рус­ские под­ле­жа­щие и ска­зу­е­мые, опре­де­ле­ния и допол­не­ния куда подвижнее.

Но подвиж­но­стью этой не надо зло­упо­треб­лять (даже и не в пере­воде!), иначе полу­чится бес­смыс­лица вроде рас­ска­зов «Про пожары для детей»: кто и зачем, любо­пытно знать, устра­и­вает для детей пожары?!

Оче­видно, назвать надо было по-дру­гому, хотя бы «Детям – про пожары».

И вся­кий раз пере­вод­чику очень важно опре­де­лить для себя сте­пень сво­боды, какая допу­стима в обра­ще­нии с подлинником.

Пере­стра­и­вая фразу по-рус­ски, все­гда можно найти рав­но­цен­ную замену любому (зна­чи­мому, а не вспо­мо­га­тель­ному!) слову, образу, выра­же­нию под­лин­ника. Но вовсе неза­чем непре­менно «сда­вать слова по счету». Порою для вер­ной инто­на­ции, даже для ритма вме­сто одного слова пона­до­бятся два, иначе фраза ока­жется обо­рван­ной, неза­вер­шен­ной. А ино­гда вме­сто трех слов довольно одного. Но это, как пра­вило, сво­бода в рам­ках фразы. Как гово­рится, от точки до точки. Очень редко можно поз­во­лить себе разо­рвать фразу автора или, напро­тив, слить две воедино. У каж­дого автора – пусть он не гений, не клас­сик, а самый зауряд­ный рас­сказ­чик – своя инто­на­ция и свой замы­сел, своя логика. Нару­шать их пере­вод­чик не вправе. Но строй прозы дол­жен быть ясен, ясной, есте­ствен­ной должна быть каж­дая строка. Поря­док слов в каж­дой фразе дол­жен быть непри­нуж­ден­ным, чисто рус­ским, пусть она зву­чит по-рус­ски. Только по-рус­ски – и в пере­воде тоже, непре­менно! В пере­воде – так же, как и в прозе отечественной!

Не своим голосом

Помните, у Некра­сова в Ледо­ви­том оке­ане лодка утлая плы­вет и моло­дой при­го­жей Тане Ванька песенки поет?

Хорошо поет, собака,
Убе­ди­тельно поет…

Да, объ­яс­няться в любви не только сти­хами, но и про­зой надо убе­ди­тельно, иначе Таня Ваньке не поверит.

А меж тем в сот­нях рас­ска­зов, рома­нов, очер­ков, пере­вод­ных и оте­че­ствен­ных, раз­ные люди по раз­ным пово­дам раз­го­ва­ри­вают так, что кажется, вот-вот сотни тысяч чита­те­лей отзо­вутся зна­ме­ни­тым гро­мо­вым «Не верю!» Кон­стан­тина Сер­ге­е­вича Станиславского…

Все язвы и урод­ства кан­це­ля­рита, о кото­рых уже гово­ри­лось, вдвойне без­об­разны и нетер­пимы в живой речи героев.

Кто пове­рит герою ста­рого романа, если он объ­яс­ня­ется так: «Я убе­дился, что ваша пре­крас­ная внеш­ность соот­вет­ствует вашим душев­ным каче­ствам».

Зву­чит совсем как паро­дия! А надо хотя бы: убе­дился, что душа ваша так же пре­красна, как и лицо.

И девушка на это отве­чает: «Я ценю ока­зы­ва­е­мую мне честь».

А что бы ей отве­тить: Вы ока­зы­ва­ете мне боль­шую честь, либо: Это для меня боль­шая честь, либо уж: Я очень польщена…

Мы настолько отрав­лены кан­це­ля­ри­том, что порою начи­сто теряем чув­ство юмора. И уже не в романе, а в жизни, в самой обы­ден­ной обста­новке чело­век вполне скром­ный все­рьез гово­рит дру­гому: «Я выра­жаю вам благодарность».

Он не чув­ствует, что это не только вычур­ней, напы­щен­ней, чем хотя бы я вам очень бла­го­да­рен, но и попро­сту нескромно: выра­жают или выно­сят бла­го­дар­ность в слу­чаях тор­же­ствен­ных, офи­ци­аль­ных, в при­казе. В обыч­ных же усло­виях мы бла­го­да­рим друг друга – проще да и теп­лее. А уж если выра­жаться почти­тельно и немного ста­ро­модно, можно бла­го­дар­ность (и даже нижай­шую!) не выне­сти, а при­не­сти.

«Тогда я нанесу ему визит», «Я доложу ему о нашем раз­го­воре» – чита­тель поду­мает, что бесе­дуют дипло­маты. И оши­бется: раз­го­ва­ри­вают он и она. «Я должна тебе кое-что доло­жить» – это из самого что ни на есть лич­ного раз­го­вора. А вот, не угодно ли, о сви­да­ниях влюб­лен­ной пары: гра­фик сви­да­ний! Тут казен­ное сло­вечко еще и неверно: никто не состав­лял зара­нее гра­фика сви­да­ний и никто не вычер­чи­вал кри­вую про­шлых, уже состо­яв­шихся встреч.

А ведь и в жизни, и в хоро­шей книге речь должна быть убе­ди­тель­ной, прав­ди­вой, досто­вер­ной.

Лите­ра­торы под­час забы­вают, что у раз­го­вор­ной речи свои законы. Мно­гие слова, обо­роты, постро­е­ния, кото­рые в автор­ском повест­во­ва­нии воз­можны, порой (не очень часто!) нужны, порой (с гре­хом попо­лам!) про­сти­тельны, совер­шенно невоз­можны, про­ти­во­есте­ственны в речи живых людей.

Но вот разговор:

– О вашей идее… никто из них ничего еще не знает. И давайте сообщим им ее не сразу…

– А как бы под­ве­дем их самих к мысли о жела­тель­но­сти ее осу­ществ­ле­ния у нас… – горячо под­хва­ты­вает (собе­сед­ник).

Попро­буйте горячо (а зна­чит, быстро) про­из­не­сти такую фразу!

Роман конца про­шлого века, тот самый, где влюб­лен­ный гово­рил девушке о ее «душев­ных каче­ствах». В час банк­рот­ства чело­век взвол­но­ван, потря­сен, но при этом изъ­яс­ня­ется так:

– Мы не можем допу­стить, чтобы вы пошли на это, не будучи осве­дом­лены (об истин­ном поло­же­нии дел), – как ты счи­та­ешь, брат?

Есте­ствен­ней при­мерно: Ведь это такой опро­мет­чи­вый шаг, мы обя­заны вас пре­ду­пре­дить – правда, брат?

Еще из объ­яс­не­ний в любви: «Вы уже немного зна­ете, что я чело­век состо­я­тель­ный, но мне бы хоте­лось, чтобы это не вли­яло на ваше отно­ше­ние ко мне».

Это гово­рит не сухарь или денеж­ный мешок, нет – уче­ный чудак, чело­век достой­ный, при­том оди­но­кий и несчаст­ли­вый. И вер­ней хотя бы: Пожа­луй­ста, сей­час не думайте об этом (забудьте), либо: Я хотел бы, чтобы сей­час вы об этом не думали.

Объ­яс­не­ние продолжается:

А можно бы:

Ска­жите, могли бы вы быть счаст­ливы, имея мужем вот такого чело­века, как я?

– Вы уже немного зна­ете, что я за чело­век, – могли бы вы быть счаст­ливы с таким мужем?

Девица отка­зы­вает жениху, потому что ей сде­лал пред­ло­же­ние дру­гой, бога­тый. Но об этой при­чине она лице­мерно умалчивает:

Со вре­мени разо­ре­ния моего бед­ного отца я не могу допу­стить мысли, что из-за меня ты жерт­ву­ешь своей карье­рой. (Помимо кан­це­ля­рита здесь еще и двусмысленность!)

С тех пор, как мой несчаст­ный отец разо­рился, мне нестер­пимо думать, что из-за меня ты жерт­ву­ешь своей карьерой.

Тща­тельно взве­сив все обсто­я­тель­ства, я решила осво­бо­дить тебя от твоих обя­за­тельств.

Я все (тща­тельно, хорошо) обду­мала и решила осво­бо­дить тебя от тво­его слова (или, как гово­рили в ста­рину, вер­нуть тебе твое слово).

Кто пове­рит, будто живые люди тре­вогу, вол­не­ние, радость, рев­ность, злость выра­жают так:

Не есте­ствен­ней ли, не досто­вер­нее ли ска­зать хотя бы так:

– Я кое-что знаю о при­чи­нах вни­ма­ния, кото­рым он окру­жает вас.

– Я знаю (дога­ды­ва­юсь), почему он к вам так внимателен.

Девица почти в исте­рике выго­няет из дому того, кто, сам не подо­зре­вая, поме­шал ее помолвке с другим:

– Это твое послед­нее слово? – спра­ши­вает он. – Послед­нее слово, кото­рое ты от меня слы­шишь.

– Да, послед­нее, больше ты от меня ничего не услы­шишь (или уж: Да, послед­нее, между нами все кончено!).

Недоб­рый ста­рик, да еще хмель­ной, огрыз­нулся в таких выражениях:

А надо бы:

– Я не поз­волю, чтобы меня посто­янно ото­дви­гали на зад­ний план.

– Нечего меня (вечно) оттирать…

Такая речь три­жды нелепа и неправ­до­по­добна в кни­гах очень совре­мен­ных, в устах героев нынеш­них (а под­час и после­зав­траш­них – в фантастике!).

Не странно ли, что бой­кий жур­на­лист в раз­гар стре­ми­тельно несу­щихся собы­тий гово­рит обсто­я­тель­ными, глад­кими, зали­зан­ными фра­зами из учеб­ника: «Вы не воз­ра­жа­ете про­тив того, чтобы я вклю­чил магнитофон?»

А есте­ствен­ней (да еще при таком харак­тере и про­фес­сии, в такой обста­новке!) про­сто: Я включу маг­ни­то­фон – не воз­ра­жа­ете?

Из дру­гой книги. Муж раз­го­ва­ри­вает с женой: «Так слу­чи­лось, что необ­хо­ди­мость в при­об­ре­те­нии… запо­нок сов­пала с доста­точ­ным для их покупки коли­че­ством денег в моем кар­мане». А нужно: Мне пона­до­би­лись при­лич­ные запонки, и я как раз был при деньгах.

И чуть дальше: «Мы дого­во­ри­лись… что не поз­во­лим себе опу­ститься и стать неря­хами, как это про­ис­хо­дит с неко­то­рыми семей­ными парами, зани­ма­ю­щи­мися раз­вед­кой пла­нет… Ты, наверно, пом­нишь ту ужас­ную пару… мужа и жену, при­гла­сив­ших нас пообедать…»

Рас­сказ-то, конечно, фан­та­сти­че­ский, где же еще супру­же­ская чета может зани­маться «раз­вед­кой пла­нет». Но вряд ли даже в самых фан­та­сти­че­ских усло­виях, в самом дур­ном сне люди раз­го­ва­ри­вают эда­ким языком!

Из семей­ной ссоры в совре­мен­ном детек­тиве: «По край­ней мере я могу пове­дать миру, что ты на самом деле собой пред­став­ля­ешь и как ты обра­ща­ешься со мной».

У автора I can let the world know, тон лето­писца или про­рока ни к чему, жена сго­ряча крик­нет при­мерно: Всем рас­скажу (все узнают), какой ты на самом деле и как со мной обращаешься!

Врач – боль­ному: «Пока­жите мне, как глу­боко вы можете вздох­нуть».

Бук­вально – и совер­шенно неправ­до­по­добно. Тот, кто вывел это на бумаге, навер­няка не раз слы­шал и сам: «А ну-ка, вздох­ните поглубже…»

В серд­цах, в жар­ком споре люди гово­рят так:

– …с тобой я нико­гда не был поли­цей­ским, – ска­зал он напыщенно и возмущенно (хоть бы – со злостью!).

– Да ты вообще ни разу в жизни не был ничем дру­гим. И не можешь быть. Фараон уже нико­гда чело­ве­ком не будет.

Право, этой жен­щине, в таком раз­го­воре есте­ствен­ней было бы выра­жаться иначе. К при­меру: Да ты всю жизнь такой! И не пере­ме­нишься, куда тебе! Фараон – он фараон и есть!

Лег­кая, насмеш­ли­вая полу­притча-полу­с­казка. Но в пер­вом вари­анте пере­вода фан­та­сти­че­ские пер­со­нажи раз­го­ва­ри­вали так, как пока­зано в левой колонке, хотя лучше бы – как пока­зано справа:

– Ты совсем не изме­нился с тех пор, как я видела тебя (столько-то) лет тому назад.

– …За те годы, что мы не виде­лись (за столько-то лет, что…), либо: – Мы столько лет не виде­лись, а ты ничуть не изменился.

– Будут муж­чины спо­рить за право тан­це­вать со мной первыми?

– И муж­чины будут напе­ре­бой меня приглашать?

– Они будут (!!!)

– Да, еще бы! (или даже – все как один! Ибо тут важна не буква, а окраска, тон)

– А в городе все уви­дят меня кра­си­вой? Это не про­сто вооб­ра­же­ние или твое притворство?

– …уви­дят, что я кра­си­вая? Может быть, ты меня обманываешь?

Поне­воле вспом­нишь, как бойко и без­дарно пере­во­дила хоро­шень­кая mademoiselle в «Доро­гих уро­ках» Чехова…

Или: «Да, черт подери, ком­па­ния была неве­се­лая, кля­нусь, нет!» Нет, не верится! Ни во сне, ни в бреду, ни в пья­ном виде живой чело­век так не ска­жет. Так может напи­сать только обде­лен­ный слу­хом и чутьем пере­вод­чик-фор­ма­лист. Суть и настро­е­ние, а не форму этого сер­ди­того воз­гласа навер­няка лучше пере­даст что-нибудь вроде: Да, неве­се­лая была ком­па­ния, черт подери, можете мне пове­рить. Или тоном выше: Вот про­ва­литься мне, ком­па­ния была не из веселых!

Плохо, если герой книги изъ­яс­ня­ется неесте­ствен­ным, «не раз­го­вор­ным» язы­ком. Ну, а если он вдруг заго­во­рит «не своим голо­сом»? Беда, если автор не слы­шит неумест­ной раз­вяз­но­сти, ник­чем­ной выспрен­но­сти, фаль­ши­вых интонаций.

Трудно пове­рить, что врач спо­со­бен заявить тяжело боль­ному, да при­том дав­нему сво­ему другу: «И вот, глядя на вас сей­час и при­ни­мая во вни­ма­ние состо­я­ние вашего здо­ро­вья вообще, я пола­гаю, что вы проо­ко­ла­чи­ва­е­тесь с нами еще несколько меся­цев, а то и лет».

Спешу успо­ко­ить чита­теля: до печати дело не дошло. Пере­вод­чик пытался пере­дать to be around нестан­дарт­ным обо­ро­том, но где же, как гово­рится, был слух его души? Полу­чи­лась смесь кальки и раз­вяз­но­сти, по мень­шей мере стран­ная в таком раз­го­воре. Муже­ствен­ному чело­веку, другу врач может ска­зать правду, но не теми сло­вами! Есте­ствен­ней и так­тич­ней: думаю, вы про­тя­нете, про­дер­жи­тесь еще несколько месяцев.

Инто­на­ция гово­ря­щего зави­сит от его нрава, от всей обста­новки и настро­е­ния. Тут в пере­воде никак нельзя раб­ски сле­до­вать форме, син­так­сису под­лин­ника. Энер­гич­ный, напо­ри­стый, гру­бо­ва­тый чело­век ска­жет скорее

не так:

а иначе:

– Здесь нужно все уничтожить.

– Мы тут не оста­вим камня на камне.

– Вы нам вовсе не нужны!

– Обой­демся без вас!

– Выхода нет, так как дело наше не тер­пит про­мед­ле­ния (а полу­ча­ется длинно, долго и медленно!)

– Выхода нет, дело наше спешное!

И если чело­век спе­шит, ста­нет ли он выго­ва­ри­вать нескон­ча­е­мое: «Иду неза­мед­ли­тельно»?

Совсем иначе зву­чит каж­дое слово у лите­ра­тора, наде­лен­ного под­лин­ным слу­хом, душев­ным чутьем.

Лири­че­ская повесть. Две ста­рушки совер­шили лег­ко­мыс­лен­ный не по годам посту­пок – купили машину, не очень умея ею управ­лять, пока­тили по улице и чуть не зада­вили человека.

– Как ты дума­ешь, он умер?

– Мистер К.?

После недол­гого мол­ча­ния сле­дует корот­кий ответ: «Да». И если так сде­лать в пере­воде, смысл ответа ока­жется: «Да, умер». Поэтому пере­вод­чик отхо­дит от буквы под­лин­ника, и ответ зву­чит иначе: «Кто же еще…»

Все окон­чи­лось бла­го­по­лучно. Ста­рые про­каз­ницы больше не будут кататься по городу, но им раз­ре­шено оста­вить машину у себя. И пона­чалу пере­вод­чик напи­сал: «И на том спа­сибо». Но спо­хва­тился: уж очень лихо полу­ча­ется для этих ста­ру­шек, для их настро­е­ния, ведь они еще не опра­ви­лись от испуга. И пере­вод­чик нахо­дит пси­хо­ло­ги­че­ски и сти­ли­сти­че­ски вер­ный тон: «Все-таки уте­ше­ние…»

Речь ста­рика. В под­лин­нике дословно: «Я знаю, у вас самые похваль­ные наме­ре­ния. Но так как я нахо­жусь уже в весьма почтен­ном воз­расте, то с моими жела­ни­ями все-таки сле­дует счи­таться в первую оче­редь…»

В пере­воде: «…но я все-таки уже достиг весьма почтен­ного воз­раста. И с моими жела­ни­ями не грех считаться…»

Пере­вод­чик не сле­дует покорно и слепо за под­лин­ни­ком, отбра­сы­вает все лиш­нее, пере­стра­и­вает фразу по-рус­ски, и она ста­но­вится ясной, непо­сред­ствен­ной, ей веришь. Ибо слу­жеб­ные, под­соб­ные слова и сло­вечки в живой речи нередко ока­зы­ва­ются поме­хой. Фраза спо­ты­ка­ется, точно у ино­странца – новичка в рус­ском языке.

«Как я могу быть уве­рен, что вы не при­ду­ма­ете все, что хотите?» Нор­маль­ный чело­век, даже и поли­цей­ский комис­сар, ска­жет хотя бы: Откуда мне знать, что вы не выду­мы­ва­ете? (А допра­ши­вая чело­века попроще, он и ска­зал бы, пожа­луй, про­сто: Почем я знаю, может, вы все врете.)

Как известно, в англий­ском языке прак­ти­че­ски нет место­име­ния ты. Англи­ча­нин бесе­дует на ты только с богом, да ино­гда – в высо­кой поэ­зии, чаще всего в про­шлые века – с воз­люб­лен­ной. Но когда у пере­вод­чи­ков-фор­ма­ли­стов бро­дяги, воры, дети (напри­мер, в «Оли­вере Тви­сте») раз­го­ва­ри­вали «на вы», когда «на вы» почти­тельно обра­ща­лись к собаке, кошке, мла­денцу, по-рус­ски полу­ча­лось нелепо и фальшиво.

В ста­ром пере­воде извест­ного романа Уэллса вспыль­чи­вый Неви­димка гневно кри­чал: «Не уроните книги, бол­ван!» Но этому пере­воду доб­рых полвека.

А вот, не угодно ли, не столь давно в пере­вод­ном рас­сказе один герой про­лаял дру­гому: «Куда лезете!» А в совре­мен­ном детек­тиве поли­цей­ский – сущая горилла! – гово­рит так: «Бросьте пороть чепуху. Не думайте, что я настолько глуп, чтобы слу­шать вас».

Уж до того гладко, до того книжно…

По-англий­ски никак нельзя напи­сать, допу­стим, he touched the brow with a hand или he put a hand in the pocket, а надо: his brow, his hand, his pocket. По-рус­ски совер­шенно ясно, что чело­век сует в кар­ман или под­но­сит ко лбу свою руку, а не чью-либо еще. Чаще всего, если лоб или кар­ман – его соб­ствен­ный, это ясно и так, особо ого­ва­ри­вать неза­чем. Надо лишь ого­во­рить, если он тро­нул чей-то чужой лоб, ска­жем, лоб боль­ного ребенка, либо запу­стил руку в чужой карман.

А вот у неуме­лых пере­вод­чи­ков или у бук­ва­ли­стов и фор­ма­ли­стов то и дело чита­ешь: он сунул свою руку в свой кар­ман, он про­вел рукой по своим волосам…

Но заметьте, у иных лите­ра­то­ров и не в пере­воде мно­же­ство лиш­них место­име­ний, мусора вроде: Я позвал его в свою новую квар­тиру вме­сте с его женой, и они при­шли вме­сте со сво­ими детьми.

Гово­рят даже так: «Заткни свою глотку!» Право, место­име­ние тут столь же необя­за­тельно, как в воз­гласе «Хоть ты плачь!». Или в сооб­ще­нии: «К нему вер­ну­лась его преж­няя твер­дость духа» – чья же еще?!

Осо­бенно некстати лиш­ние место­име­ния, союзы, связки в отры­ви­стом взвол­но­ван­ном диалоге.

–…Будешь ли ты добр ко мне?

– Ты будешь добр ко мне? (или: ты не оби­дишь меня?)

– Да, я буду добр.

– Да. Буду (или: нет, не обижу). А еще есте­ствен­ней про­сто: – Буду или да (или – нет)

Я верю тебе. О, я верю.

– Верю тебе. Верю.

Изум­лен­ный отец услы­хал, что богач про­сит руки его дочери.

«И что же ты ему на это ска­зала?» А в под­лин­нике очень коротко, даже отры­ви­сто: «And you said?» – «Что же ты ска­зала?» (или даже: Ну, а ты?) И дальше: «And you will say…»

– Каков же будет твой ответ?

– Что же ты ответишь?

Почти все­гда лучше отсе­ять вспо­мо­га­тель­ные гла­голы, неиз­беж­ные в запад­ных язы­ках. Это тоже – азбука про­фес­сии. Вспо­мо­га­тель­ный гла­гол с инфи­ни­ти­вом делает фразу тяже­лой, гро­мозд­кой. Неза­чем пере­во­дить «смог нако­нец раз­га­дать», «мог отчет­ливо видеть» – все эти can и could в рус­ском тек­сте не нужны. (Однако тем же посто­янно гре­шат и не переводчики.)

«Я могла бы быть гото­вой к зав­траш­нему дню, если б это было нужно». Истово пере­даны все чужие гла­голь­ные формы, но кто же пове­рит, будто живая жен­щина так раз­го­ва­ри­вает? Ска­жет она, разу­ме­ется, проще: Я буду готова хоть зав­тра, если надо.

Столь же невоз­мо­жен, фаль­шив такой кан­це­ля­рит и во внут­рен­ней речи, в раз­ду­мьях. А ведь внут­рен­ний моно­лог, поток созна­ния так обы­чен в совре­мен­ной прозе. В запад­ном ори­ги­нале место­име­ния он, она все же оста­ются, по-рус­ски они не обя­за­тельны, и в пере­воде лучше раз­ду­мья и ощу­ще­ния пере­да­вать без­лично или от пер­вого лица. Сколько-нибудь чут­кий пере­вод­чик все­гда пой­мет, где и как это можно и нужно сде­лать. А нечут­кий загу­бит самую тра­ги­че­скую страницу.

Раз­вязка хоро­шего романа, раз­вязка бур­ной судьбы. Чело­век уми­рает. Смутно, в полу­бреду вос­при­ни­мает он окру­жа­ю­щее; обрывки ощу­ще­ний – мучи­тель­ная боль, жажда – пере­ме­жа­ются обрыв­ками мыс­лей, вос­по­ми­на­ний… И вот как это выгля­дит в переводе:

«Ему больно. Он ранен. Оче­видно, он жертва какого-то несчаст­ного слу­чая… Он хочет под­нять руку – руки в кан­да­лах… ему хоте­лось бы попить ещеему больно. У него болит все… оче­видно, о нем поза­бо­ти­лись, пере­вя­зали его раны. И вдруг одна мысль про­ни­зы­вает его дрем­лю­щий мозг. Ему ампу­ти­ро­вали ноги. Какое зна­че­ние имеет это теперь. Его ноги… Ему хоте­лось бы знать…»

«Ему больно» и «его ноги» – снова и снова повто­ря­ются эти слова на несколь­ких стра­ни­цах и вкупе с кан­це­ля­риз­мами начи­сто раз­ру­шают впе­чат­ле­ние. А ведь эту смерт­ную муку надо пере­дать по-рус­ски так, чтоб за душу хва­тало. И прав­ди­вей вышло бы, дай пере­вод­чик все это изнутри. Хотя бы так:

Больно. Он ранен. Наверно, слу­чи­лось какое-то несча­стье… Под­нять бы руку – руки в кан­да­лах… Попить бы еще. Больно. Болит все: рот, ноги, спина… Видно, о нем поза­бо­ти­лись, пере­вя­зали раны. Вне­зап­ная мысль про­ни­зы­вает дрем­лю­щий мозг. Ему отняли ноги! Теперь уже все равно (или – не все ли равно?). Ноги… Надо бы узнать…

Дру­гая книга, совсем иная кар­тина, мысли и чув­ства в ином ключе: беше­ная скачка, погоня, чело­век едва не погиб. У автора дословно: «Как он потом рас­ска­зы­вал, ему при­шло на мысль, что за кустами не может таиться опас­ность, иначе лошадь почу­яла бы и шарахнулась…»

В под­лин­нике фраза не полу­ча­ется такой тягу­чей хотя бы потому, что англий­ские слова сами по себе – корот­кие. А по-рус­ски выхо­дит длинно, вяло, и чита­тель оста­ется равнодушным.

И пра­виль­нее пере­дать эту сценку сию­ми­нутно, в дви­же­нии, пере­дать мысли и ощу­ще­ния такими, каковы они сей­час, во время погони: Но нет, там, за кустами, не может таиться опас­ность.

Между тем нередко пишут так: (это) «…поро­дило в ней еще боль­шую уве­рен­ность в своих силах и уме­нии достичь очень мно­гого, стоит ей лишь поже­лать». А надо бы при­мерно: (это) укре­пило ее веру в свои силы – да, конечно, она сумеет достичь мно­гого, стоит только пожелать!

Раз­ду­мья дру­гого героя:

Есте­ствен­ней было бы:

Он дол­жен немед­ленно ее увидеть.

Надо сей­час же ее увидеть.

Рас­ска­зать бы ей исто­рию этого дома! Но этого он не может сде­лать.

…Да нельзя!

…Уж так устроен чело­век: знает, что все это сплош­ное мошен­ни­че­ство, и все-таки наде­ется, что ему пове­зет.

…И зна­ешь… а все-таки наде­ешься: вдруг повезет!

Еще попытка изоб­ра­зить внут­рен­ний мир героя. Пове­рите ли вы, что чело­век думает и вспо­ми­нает так:

(Европа) «…где так много людей голо­дало и где в то же время неко­то­рые обла­дали доста­точ­ными сред­ствами, чтобы поку­пать шам­пан­ское, икру и жен­щин в ноч­ных кабаре, где (герой, музы­кант) выступал…»

А вер­нее пере­дать раз­ду­мье при­мерно так:

…там столько людей голо­дает, зато кое у кого вдо­воль денег и на шам­пан­ское, и на икру, и на жен­щин в ноч­ных кабаре, где он выступал…

Это тоже прием: пере­да­вая мысль, ощу­ще­ние, по-рус­ски есте­ствен­ней вве­сти насто­я­щее время.

Очень важно это уме­ние пока­зать героя изнутри, пере­дать его раз­ду­мья и ощу­ще­ния убе­ди­тельно, достоверно.

Пере­вод­чик-бук­ва­лист пишет, к примеру:

Живой чело­век, разу­ме­ется, думает иначе:

…в зале есть и белые, а они-то не явля­ются моими дру­зьями

…а они – не дру­зья мне

У меня была мечта, кото­рая теперь уже не может быть осу­ществ­лена… Я меч­тал, пока не забо­лел и вынуж­ден был вер­нуться на родину.

У меня была мечта, теперь уж ей не сбыться… А потом я забо­лел, и при­шлось вернуться…

А вот мысли и настро­е­ния негра­мот­ной ста­рой негри­тянки – матери героя: Его мать счи­тала, что ее сыну ока­зы­вают боль­шую честь тем, что при­гла­сили его высту­пить перед уче­ни­ками в школе для белых…

В пере­воде надо убрать все лиш­нее – и гово­рить (думать) за нее и от нее: Мать была польщена: какая честь, сына при­гла­сили высту­пить в школе для белых!

Неужели все такие или это свой­ственно только мне?

Неужели со всеми так? Или это я один такой?

После непри­выч­ной пере­дряги герой выбился из сил, но еще воз­буж­ден и рас­суж­дает бук­вально так:

Герой немо­лод, при­том чело­век каби­нет­ный, но сго­ряча он ска­жет не так вяло. Вот почему в книге напечатано:

Мне сле­до­вало бы раз­деться. Я весь мок­рый от пота. Теперь надо выпить побольше виски, чтобы не про­сту­диться.

Не дога­дался, надо было раз­деться. Весь взмок, хоть выжми. Надо выпить побольше виски, а то еще схвачу простуду.

Упря­мая ста­руха решает открыть непо­дат­ли­вую дверь «хотя бы ценою соб­ствен­ной жизни». Лучше и это пере­дать как бы от нее самой, к при­меру: жива не буду, а открою, решила она.

Когда в книге раз­го­ва­ри­вают дети или люди не очень куль­тур­ные, когда чело­век спе­шит, вол­ну­ется, сер­дится, захва­чен любым силь­ным чув­ством, осо­бенно фаль­шиво и неуместно каж­дое лиш­нее слово, глад­ко­пись, казен­щина, слож­ные син­так­си­че­ские постро­е­ния. От этого надо избав­ляться во что бы то ни стало. Лишь тогда чита­тель в каж­дом слу­чае пове­рит, что такой чело­век, в такой обста­новке, в такие минуты и вправду гово­рит и думает именно так, а не иначе.

Веревка – вервие простое

Известно: наш век – век науки. И как жадно погло­щают чита­тели всех воз­рас­тов книги, бро­шюры, ста­тьи, рас­сказы о самых раз­ных обла­стях зна­ния! Осо­бенно важно увлечь поэ­зией позна­ния чита­те­лей моло­дых – уж наверно, они-то, сего­дняш­ние сту­денты, школь­ники, и откроют в тре­тьем тыся­че­ле­тии мно­гое, еще неве­до­мое человечеству.

Но ведь ясно же, что с таким чита­те­лем надо гово­рить увле­ка­тельно, доступно, живо. Это вовсе не уни­жает науку. Как вели­ко­лепно, каким образ­ным, доступ­ным по тому вре­мени язы­ком напи­сана не про­сто ста­тья – дис­сер­та­ция Чер­ны­шев­ского! Сколь­ких юных чита­те­лей поко­рили на всю жизнь, помогли выбрать путь и про­фес­сию книги Фара­дея, Тими­ря­зева, Фер­смана! И разве искус­ство такого рас­сказа совсем утра­чено? Пре­красно умели увлечь чита­те­лей, к при­меру, Д.Данин, иные авторы аль­ма­наха «Про­ме­тей» или отлично при­ду­ман­ной стра­ницы «Клуб любо­зна­тель­ных» в «Ком­со­моль­ской правде». Как про­сты, нужны и полезны рас­сказы о при­роде В.Пескова, ста­тьи Я.Голованова – всех не пере­честь. Жаль только, о науке, даже об искус­стве, о поэ­зии гораздо чаще пишут совсем, совсем по-другому.

«Ана­лиз полу­чен­ного син­теза вос­при­я­тий обна­ру­жи­вает ряд отдель­ных ощу­ще­ний, слив­шихся в одно слож­ное впечатление».

«Сай­ен­ти­фи­ка­ция мате­ри­ально-вещ­ного про­из­вод­ства в резуль­тате втор­же­ния науки как непо­сред­ствен­ной про­из­во­ди­тель­ной силы про­ис­хо­дит одно­вре­менно с инду­стри­а­ли­за­цией самой науки».

«О пред­ках обычно гово­рится, что они – осно­во­по­лож­ники совре­мен­ного насе­ле­ния соот­вет­ству­ю­щих мест».

«Основ­ная цель выхода в кос­мос заклю­ча­лась в выяс­не­нии воз­мож­но­сти пере­дви­же­ния с помо­щью реак­тив­ного устройства…»

А ведь куда проще, есте­ствен­ней ска­зать хотя бы: Чело­век вышел в кос­мос прежде всего затем, чтобы выяс­нить, можно ли там пере­дви­гаться

«Это яви­лось одним из глав­ных обсто­я­тельств, кото­рые спо­соб­ство­вали сохра­не­нию мест­ной фауны». А надо бы: глав­ным обра­зом поэтому и сохра­ни­лась фауна.

Еще две­сти лет назад Хем­ни­цер в извест­ной басне высмеял «мета­фи­зика», кото­рый, вме­сто того чтобы ухва­титься за веревку и вылезти из ямы, фило­соф­ство­вал: «Что есть веревка?.. ору­дие… слиш­ком уж про­стое» и так надоел отцу глу­бо­ко­мыс­лен­ными рас­суж­де­ни­ями, что тот ушел и оста­вил «мета­фи­зика» сидеть в яме. Отсюда и пошла как насмешка над мни­мой уче­но­стью пого­ворка «веревка – вер­вие простое».

Посме­ялся и Гоголь над шко­ля­ром, что для пущей важ­но­сти ко вся­кому слову при­кле­и­вал латин­ское окон­ча­ние (лопата – лопа­тус!), пока не насту­пил на дру­гое «ору­дие про­стое» и не полу­чил удар по лбу. Тут уж латынь выле­тела из головы и сле­тело с языка не «граб­лиус», а самое обык­но­вен­ное: «про­кля­тые грабли!».

А нам не изме­няет ли под­час это пре­крас­ное чув­ство юмора?

«Ком­по­зи­ция люстры бази­ру­ется на луч­ших тра­ди­циях оте­че­ствен­ного люст­ро­стро­е­ния» – это ли не лопатус?

Нечто «имеет тен­ден­цию быть резуль­та­том коли­че­ствен­ного соче­та­ния трех фак­то­ров» – чем не вер­вие простое?

«Руко­вод­ство сов­хоза, а также мастера высо­ких уро­жаев бла­го­даря при­ме­не­нию своей твор­че­ской ини­ци­а­тивы изыс­кали в мест­ных лесах боль­шие залежи ста­рого навоза» – не правда ли, форма соот­вет­ствует содержанию?

До чего же мы любим умные, солид­ные слова. Зву­чит так учено, так красиво:

«Как транс­фор­ми­ро­ва­лось наше пред­став­ле­ние об Африке» – а почему бы не ска­зать изме­ни­лось, пре­об­ра­зи­лось?

Или: «По ито­гам пле­бис­цита шах­мат­ных обо­зре­ва­те­лей Кар­пов назван луч­шим шах­ма­ти­стом года». Загля­нем в сло­варь: пле­бис­цит бук­вально «реше­ние народа» (лат.), все­на­род­ное голо­со­ва­ние для реше­ния особо важ­ных, госу­дар­ствен­ных вопро­сов. Стоит ли под­ни­мать на такие котурны (то бишь ходули) шах­мат­ных обо­зре­ва­те­лей и их мне­ние по живо­тре­пе­щу­щему, конечно, но все же несколько менее важ­ному поводу?

Учи­тель исто­рии повел ребят в Пет­ро­пав­лов­скую кре­пость: пус­кай сво­ими гла­зами уви­дят место казни декаб­ри­стов, серд­цем ощу­тят, в каких страш­ных сте­нах, за какими решет­ками дове­лось годы, а то и деся­ти­ле­тия про­ве­сти мно­гим луч­шим людям Рос­сии, в каком казе­мате, при ску­пом свете из кро­хот­ного оконца, Чер­ны­шев­ский напи­сал «Что делать?». Но с порога, точно фаль­ши­вая нота, рез­нуло объ­яв­ле­ние: такие-то и такие-то объ­екты… музе­е­фи­ци­ро­ваны! Откуда взя­лось это слово-урод? Кому и зачем оно нужно?

И уж когда науч­ный или тех­ни­че­ский тер­мин необ­хо­дим и неза­ме­ним, тем важ­ней не окру­жать его дру­гими муд­ре­ными, непе­ре­ве­ден­ными сло­веч­ками. Их надо избе­гать все­гда и везде, если ту же мысль, то же поня­тие можно выра­зить по-русски.

«При­чи­ной моего отказа дать им раз­ре­ше­ние на немед­лен­ную кон­суль­та­цию с ним было то, что это время уже зара­нее было заре­зер­ви­ро­вано». Если тут уместна кон­суль­та­ция, тем более не нужно вто­рое ино­странно-казен­ное слово (не забудьте, ни у reserve, ни у consult по-англий­ски ничуть не обя­за­тельна строго офи­ци­аль­ная окраска!). И вполне можно все это ска­зать куда проще: я отка­зал им (не поз­во­лил, не дал им сразу пого­во­рить), потому что на это время была уже назна­чена дру­гая кон­суль­та­ция (потому что в этот час на прием к кон­суль­танту должны были прийти другие).

На одной стра­нице жур­нала ратуют за чистоту языка, а на дру­гой (и не в пере­воде!) автор, чело­век уче­ный, резер­ви­рует за собой право вер­нуться к затро­ну­тому вопросу. Почему бы не – остав­ляет, сохра­няет?

Все это напи­сано (а мно­гое и напе­ча­тано, лишь малая доля вылов­лена редак­то­рами еще в руко­пи­сях) в раз­ные годы, раз­ными людьми, в раз­ных изда­ниях и рас­счи­тано на раз­ного чита­теля, обычно на чита­теля мас­со­вого. Чем бы предо­сте­речь – дети и люди пожи­лые часто болеют грип­пом, пишут: люди дет­ского и стар­шего воз­раста!

Как часто книги научно-попу­ляр­ные, бро­шюры, ста­тьи в газе­тах и жур­на­лах пишутся (и пере­во­дятся) таким вот мнимо уче­ным, мнимо совре­мен­ным язы­ком. А это попро­сту пло­хой язык, все тот же зло­вред­ный кан­це­ля­рит. Право, даже самый серьез­ный доклад, самую что ни на есть уче­ней­шую дис­сер­та­цию вполне можно осво­бож­дать от мно­гих муд­ре­ных, но вовсе не необ­хо­ди­мых сло­вес. Доклад, дис­сер­та­ция, слу­ша­тели и чита­тели от этого только выиг­рают. Ибо доход­чи­вее ста­нет мысль, выра­жен­ная ясно и отчетливо.

Язык истин­ной науки ста­но­вится пре­крас­ным, живым и доступ­ным, когда она гово­рит не в узком, замкну­том кругу, а обра­ща­ется и к непо­свя­щен­ным, когда уче­ный делится мыс­лями не только со спе­ци­а­ли­стом, собра­том, но с воз­мож­ными сво­ими наслед­ни­ками и после­до­ва­те­лями. А услож­нен­ность, нау­ко­об­ра­зие, сло­вес­ные выкру­тасы нередко знак, что неясна самая мысль, что автор и сам чего-то еще не доду­мал. Или же этим стра­дают авторы, кото­рые уж вовсе не вла­деют сло­вом, либо – на беду чаще! – те, кто стре­мится встать на ходули. Ведь это такое рас­про­стра­нен­ное заблуж­де­ние, что уче­ность и про­стота – вещи несов­ме­сти­мые, что лопату при­лич­нее име­но­вать «лопа­тус».

Уже и в романе или рас­сказе иной раз «из мозга чело­века экс­тра­ги­ру­ется инфор­ма­ция», а право же, и в уче­ном труде хва­тило бы про­стого извле­ка­ется. Рецир­ку­ля­ци­он­ную систему встре­ча­ешь там, где вполне воз­можна и уместна вос­ста­но­ви­тель­ная. И какую-нибудь реин­те­гра­цию тоже почти везде (кроме разве сугубо спе­ци­аль­ных тек­стов) без­бо­лез­ненно заме­нит вос­со­еди­не­ние.

Ста­рый мно­го­опыт­ный врач, про­фес­сор-медик, делится в письме сво­ими мыс­лями и огор­че­ни­ями. У нас есть хоро­шие и всем понят­ные слова, пишет он, но «вы ни в одной ста­тье не уви­дите, ска­жем, выра­же­ния… вос­ста­нов­ле­ние слуха или дыха­ния. Обя­за­тельно будет ска­зано реа­би­ли­та­ция… В рус­ском языке слово „реа­би­ли­та­ция“ озна­чает оправ­да­ние, воз­вра­ще­ние доб­рого имени и может отно­ситься только к чело­веку. В англий­ском rehabilitation – и оправ­да­ние чело­века, и вос­ста­нов­ле­ние функций».

Но вот кто-то, малость под­на­то­рев­ший в англий­ском языке и не слиш­ком заня­тый чисто­тою рус­ского, при­ме­нил звуч­ное слово – и под­хва­тили, и пошло-поехало… А как было бы пре­красно, если бы каж­дый из нас так же оза­бо­чен был судь­бой нашего языка, как ста­рый ленин­град­ский врач, так же осте­ре­гался вво­дить в оби­ход казен­щину и мни­мую уче­ность, в том числе и лиш­нюю латынь.

Увы, гораздо чаще встре­ча­ется обрат­ное. В ту же меди­цину ввели когда-то тер­мин инва­зия – и вот он уже укра­шает ста­тью тео­ре­тика-линг­ви­ста. Спра­ши­ва­ешь: зачем она вам пона­до­би­лась, инва­зия, ведь это про­сто втор­же­ние, наше­ствие, про­ник­но­ве­ние? Внят­ного ответа не полу­ча­ешь, но заме­нить слово автор отка­зы­ва­ется наот­рез, он уве­рен: если про­сто и понятно, зна­чит, не научно.

Ста­рый уче­ный пишет свои ста­тьи про­сто, доход­чиво. А рети­вый редак­тор (при­том уче­ный муж!) ему ука­зы­вает: «Мы обна­ру­жили» – это, мол, для част­ного письма, а в науч­ной ста­тье надо писать «нами обна­ру­жено». Ох, не этим сильна наука…

И до чего же тяжко порой при­хо­дится чита­телю! Попро­буйте, допу­стим, разо­браться, что бы это значило:

«В слу­чаях назна­че­ния пен­сий на льгот­ных усло­виях или в льгот­ном раз­мере, работа или дру­гая дея­тель­ность, при­рав­ни­ва­е­мая к работе, даю­щей право на ука­зан­ные пен­сии, учи­ты­ва­ется в раз­мере, не пре­вы­ша­ю­щем стажа работы, даю­щего право на пен­сию на льгот­ных усло­виях или в льгот­ных раз­ме­рах». До смысла не доко­паться, какой-то закол­до­ван­ный круг. А ведь это уже не какой-нибудь слож­ный спе­ци­аль­ный текст, это напе­ча­тано «в разъ­яс­не­ние» закона, кото­рый каса­ется мно­гих, зна­чит, должно быть ясно и понятно каждому!

Не только попу­ляр­ные и научно-попу­ляр­ные книги, но и газет­ные и жур­наль­ные ста­тьи на самые раз­ные темы – те, что при­званы вос­пи­ты­вать ум и душу, будить любовь к пре­крас­ному, пони­ма­ние пре­крас­ного – под­час напи­саны таким мерт­вым нау­ко­об­раз­ным языком.

Вот вышел на экраны фильм о чело­ве­че­ских судь­бах, о нрав­ствен­но­сти, о том, что вол­нует, заде­вает очень и очень мно­гих. Появи­лась в газете кри­ти­че­ская ста­тья, хлы­нули письма – отклики на нее, осо­бенно от моло­дых чита­те­лей. И среди них такое:

«…Не хотим оспа­ри­вать мне­ние кри­тика… не это заста­вило нас взяться за перо. Дело в том, что ста­тью при­шлось читать со сло­ва­рем. Чем вызвано такое чрез­мер­ное упо­треб­ле­ние ино­стран­ных слов? Что, „чем слож­нее, тем умнее“?»

Под этим пись­мом семь под­пи­сей, авторы его – работ­ники вычис­ли­тель­ного цен­тра, надо пола­гать, люди гра­мот­ные. Но и правда, как разо­браться без сло­варя, что такое «урба­ни­зи­ро­ван­ный город», даже если зна­ешь, что слово урба­ни­зи­ро­ван­ный про­ис­хо­дит от латин­ского город? Как понять фразу: «Здесь тот же, но еще с боль­шей без­апел­ля­ци­он­но­стью слу­чай выдать лич­ные убеж­де­ния за некую… зако­но­мер­ность в сфере чув­ственно-духов­ных отно­ше­ний»! Или: «…пере­во­пло­ще­ние не только не гро­зит ниве­ли­ровке, неко­ему „само­рас­тво­ре­нию“ лич­но­сти, но един­ственно откры­вает воз­мож­но­сти для ее под­лин­ного само­воз­вы­ше­ния».

Поди пойми! «Ниве­ли­ровка» в обла­сти духов­ной – хорошо ли это, отрадно ли? Почему надо желать, чтобы ей ничто не грозило?

Годы заму­же­ства «про­шли в печаль­ной кон­фрон­та­ции иде­ала 17-лет­ней девушки… с реаль­ной про­зой» – наверно, с про­зой реаль­но­сти, с про­за­и­че­ской дей­стви­тель­но­стью? И почему кон­фрон­та­ция, а не столк­но­ве­ние, про­ти­во­ре­чие или, нако­нец, раз­рыв между иде­а­лом и прозой?

Да, явно пере­муд­рил автор, солид­но­сти ради щедро усна­стил ста­тью не только ино­стран­ными сло­вами, но и сверх­слож­ными постро­е­ни­ями. И, видно, сам запу­тался. Что ни абзац, то дикие, несу­раз­ные соче­та­ния, сомни­тель­ные согла­со­ва­ния, под­час пря­мая безграмотность:

«Хотя ее (жиз­нен­ной ситу­а­ции) худо­же­ственно-фило­соф­ское оформ­ле­ние необычно, поскольку ста­вит про­блему утра­чен­ного иде­ала вме­сте с рас­суж­де­ни­ями над(!) воз­мож­но­стью обре­те­ния его…»

Семей­ное сча­стье «вырас­тает из сов­мест­ных вза­и­мо­про­ни­ка­е­мых (?) радо­стей и огорчений».

Жен­щина выби­рает «место и усло­вия для сви­де­тель­ство­ва­ния сво­его лич­ного пред­став­ле­ния на(!) любовь».

Фильм «застав­ляет спу­ститься с высот вооб­ра­же­ния об(!) иде­але на греш­ную землю».

Нет, неда­ром ото­зва­лись на эту ста­тью сер­ди­тым пись­мом моло­дые читатели.

И до чего же этот невнят­ный сукон­ный язык зара­зи­те­лен! Даже его про­тив­ники под­час не в силах усто­ять. Вот пишет чело­век горя­чее, хоро­шее письмо в газету, при­во­дит при­меры чудо­вищ­ных кан­це­ля­риз­мов, спра­вед­ливо воз­му­ща­ется: «Разве это похоже на живую речь? Разве не могут ребята играть в какую-то игру, а не при­ни­мать в ней уча­стие! Конечно, могут, и могут ска­зать об этом сво­ими сло­вами. Но им надо помочь». Однако и это спра­вед­ли­вое письмо начи­на­ется, увы, так: «Хочу ука­зать еще на один аспект про­блемы куль­туры речи»!!!

И все-таки отрадно, что появи­лось такое письмо и что таких тре­вож­ных, горь­ких, то сер­ди­тых, то насмеш­ли­вых писем мно­же­ство. Чего-чего не встре­чали мы хотя бы в зна­ме­ни­той почте быв­шего Кро­хо­бора, затем Буквоеда!

Отрадно, что появ­ля­ются ста­тьи под выра­зи­тель­ными заго­лов­ками: «Не пере­ве­сти ли на рус­ский?», «Как Блок Незна­комку раз­лю­бил» и дру­гие в этом роде.

Лите­ра­ту­ро­вед уж так без­душно, так дере­вянно «изла­гает» и «разъ­яс­няет» пре­крас­ные стихи пре­крас­ного поэта, что хоть в руки их не бери! Спа­сибо, всту­пился за обоих – за Блока и за Незна­комку – дру­гой лите­ра­ту­ро­вед в упо­мя­ну­той ста­тье. Нет, не каж­дый из нас пове­рит сухарю-тео­ре­тику, будто стихи эти любить не за что… ну, а вдруг пове­рит моло­дой, подат­ли­вый читатель?

Когда язык поэ­зии пере­кла­ды­вают на кан­це­ля­рит – это ли не кощунство?

2. Как кошка с собакой

Мистер с аршином

Одна­жды мос­ков­ские сту­дентки спро­сили моло­дого афри­канца из Уни­вер­си­тета им. Лумумбы, чем зани­ма­ется его отец. Юноша про­сто­душно отве­тил: «Он рабо­тает королем».

Король – чем не профессия!

Этот коро­ле­вич вправе не раз­би­раться в тон­ко­стях рус­ского языка. Хуже, когда несо­че­та­е­мые слова сво­дит вме­сте оте­че­ствен­ный литератор.

Ода­рен­ный пере­вод­чик, не нови­чок, в англий­ский фан­та­сти­че­ский роман вво­дит про­звище «Кит Китыч». Не странно ли пере­но­сить сюда из про­шлого века, из пьес Ост­ров­ского клас­си­че­ский рос­сий­ский образ, то, что накрепко свя­зано с лицом купе­че­ского зва­ния и вполне опре­де­лен­ного «ндрава»?

Кое-кто, видимо, пыта­ется таким спо­со­бом ожи­вить текст, при­бли­зить его к чита­телю. И под­час совер­шает бес­такт­ность за бестактностью.

Извест­ный зве­ро­лов в книге, напи­сан­ной от пер­вого лица, у пере­вод­чика изъ­яс­ня­ется так: «…в конце кон­цов сорок соро­ков ящи­ков (с пой­ман­ным зве­рьем) были собраны, ско­ло­чены… и при­ве­дены в готов­ность к погрузке».

Среди скуч­ней­шей кан­це­ляр­ской фразы поис­тине ни к селу ни к городу обо­рот, кото­рый вызы­вает очень точ­ный и очень рус­ский образ: спо­кон веку гово­ри­лось, что в Москве сорок соро­ков церквей!

На той же стра­нице, где один герой «про­несся через офис», о дру­гом герое ска­зано, что «его ком­плекс непол­но­цен­но­сти был виден за вер­сту»; о бок­сер­ском ударе в дру­гом рас­сказе ска­зано: «бэнг! – прямо в челюсть», а немного дальше – «нам не дадут ни копейки». Пере­вод­чик без нужды тащит в свой текст слова и даже меж­до­ме­тия чуже­род­ные (по-рус­ски об ударе гово­рят хлоп или бац, англий­ское bang тут совер­шенно лиш­нее) и столь же опро­мет­чиво встав­ляет в сугубо аме­ри­кан­ский быт невоз­мож­ные в тех устах и в той обста­новке и уж никак не соче­та­ю­щи­еся с офи­сами и бэн­гами слова чисто рос­сий­ские. Полу­ча­ется сти­ли­сти­че­ский раз­но­бой и безвкусица.

Автор этих строк – не един­ствен­ный, кто счи­тает не слиш­ком умест­ным вво­дить в повест­во­ва­ние о Западе слова и обо­роты очень и только рус­ские вроде авось и небось. Тут нужна боль­шая осто­рож­ность и чув­ство меры. Дума­ется, даже самое хоро­шее, но черес­чур харак­тер­ное, исконно рус­ское слово, образ, рече­ние не стоит пере­но­сить на чуж­дую им почву. Пре­странно было бы в небе Фран­ции обла­кам тянуться, словно обозу чума­ков (это уже и не русизм даже, а укра­и­низм!), – был такой вари­ант в одной книге, но до печати он не дошел. А вот в ста­рое (1937 г.) изда­ние писем Фло­бера – вели­кого сти­ли­ста! – совсем некстати встав­лено было наше област­ное, про­сто­реч­ное поба­ла­кать!

Странно у Фолк­нера встре­тить некра­сов­ского вах­лака, умест­ней уж было бы дере­вен­щина.

Странно англи­ча­нину кого-то мерить на свой аршин. Странно, что некая мисс «будто аршин про­гло­тила». Полу­ча­ется раз­но­бой, раз­но­сти­лица. И этим гре­шим не мы одни. Так же забавно в жур­нале «Аме­рика» (1974 г.) уви­деть в руках геро­ини рас­сказа, моло­дой аме­ри­канки… цидулку!

В отлич­ном пере­воде пре­крас­ного совре­мен­ного романа вдруг чита­ешь: «…вы за вер­сту чуяли в нем муни­ци­паль­ного вонючку». Право же, это плохо соче­та­ется! Наша рос­сий­ская, поло­са­тая, коло­мен­ская вер­ста не очень к месту в Аме­рике, да еще рядом с муни­ци­паль­ным, кото­рый, в свою оче­редь, стра­нен рядом с мет­ким вонюч­кой. Строки эти – ост­рые, ярост­ные, по сути пам­флет, а три раз­но­маст­ных слова впря­жены в одну фразу почти как лебедь, рак и щука.

Об этом спо­рят. Иные опыт­ные мастера пола­гают, что вер­сты, аршины и мно­гое дру­гое в таких обо­ро­тах имеет только смысл рече­ния и утра­тило пер­во­на­чаль­ную чисто рус­скую окраску. Так же как утра­тили образ­ность выра­же­ния вроде «пере­бор­щить» или «вле­теть в копе­ечку».

Можно спо­рить. Конечно, говоря по-рус­ски «он пере­бор­щил» или «я не сумел отбо­яриться», мы не вспо­ми­наем ни о борще, ни о боярах. А вот в устах фран­цуза или англи­ча­нина это может про­зву­чать неожи­данно, вдруг вспом­нится отнюдь не евро­пей­ский корень слова – и право же, лучше поста­вить рав­но­цен­ное, но ней­траль­ное пере­со­лил или отвер­телся!

Странно о кочев­ни­ках Сахары, о мусуль­ма­нах, писать: они схва­тили Моха­меда, окре­стили его Бар­ком и про­дали в раб­ство. Кре­ще­ние тут никак не годится: как раз оттого, что слово, давно уже наде­лен­ное пере­нос­ным зна­че­нием, попало на чуж­дую ему маго­ме­тан­скую «почву», в нем вновь ожи­вает изна­чаль­ная связь с хри­сти­ан­ским обря­дом. И вер­нее: плен­нику дали кличку, про­звище, какое здесь обычно дают невольникам.

Странно все же, когда не кто-нибудь, а Шекс­пир жалу­ется: «Никто не пла­тит мне ни копейки

Вме­сто «это вле­тело мне в копе­ечку» можно без вся­кого ущерба для смысла и инто­на­ции ска­зать сто­ило втри­до­рога или доста­лось (стало, обо­шлось) неде­шево, а если не пла­тят, то ни гроша.

Грош стал сим­во­лом самой мел­кой монеты, сим­во­лом деше­визны на любом языке, для любой страны, он отлично заме­няет и су, и пенсы, и пфен­ниги. В ста­ром пере­воде роман С.Моэма назы­вался «Луна и шести­пен­со­вик». Много ли это гово­рило уму и сердцу нашего чита­теля? Зато как звонко и выра­зи­тельно – «Луна и грош»! А «Трех­гро­шо­вый роман» Брехта и постав­лен­ная по нему «Трех­гро­шо­вая опера»? (Здесь, правда, рус­ский грош сов­пал с немец­ким Groschen). А отлич­ный ита­льян­ский фильм «Два гроша надежды»?

Вот такую рав­но­цен­ную по мысли и чув­ству замену надо бы искать для каж­дого слова и речения.

Пере­вод­чики юмо­ри­сти­че­ских рас­ска­зов извест­ного фан­та­ста Ст.Лема пре­красно вос­поль­зо­ва­лись рус­скими фольк­лор­ными обо­ро­тами и инто­на­ци­ями. К при­меру: «Не жесто­ко­стью доса­ждал своим под­дан­ным король Бале­рион Ким­бер­ский, а при­стра­стием к уве­се­ле­ниям… ни пиров он не устра­и­вал, ни оргиям ноч­ным не пре­да­вался; невин­ные забавы были милы сердцу коро­лев­скому: в горелки, в чижика либо в палочку-выру­ча­лочку готов был он играть с утра до вечера…»

Но тот же самый прием в дру­гом слу­чае ока­зы­ва­ется куда менее удачным.

Пере­воды с япон­ского. Один из героев рас­суж­дает: «Исчез­но­ве­ние людей – явле­ние фан­та­сти­че­ское, но… мне хочется дать ему логи­че­ское объ­яс­не­ние. Негоже(!) чело­веку исче­зать без вся­кой при­чины». «…Страна наша кипит и бур­лит, словно вода в котле огром­ном, над раз­го­ра­ю­щимся пла­ме­нем под­ве­шен­ном. Внутри страны нача­лась смута вели­кая… кня­зья… про­ти­вятся тре­бо­ва­нию оному… спе­си­вые саму­раи неслу­жи­вые…»

Нет, для саму­раев инто­на­ция рус­ской сказки не очень-то под­хо­дит даже в фан­та­стике. Обо­роты вроде допреж того и перво-наперво, быть может, «сыг­рали» бы в фан­та­стике совсем уж отвле­чен­ной, не при­креп­лен­ной ни к какой гео­гра­фии и ни к каким наци­о­наль­ным осо­бен­но­стям, как у Лема. Но для Япо­нии, пусть фан­та­сти­че­ской, этот чисто рус­ский, ста­ро­сла­вян­ский тон явно не годится.

То же отно­сится и к очень нашим, сего­дняш­ним оборотам.

Во вре­мена Даля слово учеба было област­ным, про­сто­реч­ным: так гово­рили (вме­сто уче­нье) в Воро­неж­ской, Нов­го­род­ской, Воло­год­ской губер­ниях. В пер­вые годы после Октября слово это широко рас­про­стра­ни­лось – тысячи школь­ных, раб­фа­ков­ских и иных стен­ных газет назы­ва­лись «За учебу!». Это при­ви­лось, оста­лось и позже – ска­жем, «пар­тий­ная учеба». Но странно зву­чит оно, допу­стим, в пере­вод­ной книге рафи­ни­ро­ван­ного евро­пей­ского автора. Вряд ли ста­рый про­фес­сор ска­жет люби­мому уче­нику: «Вот закон­чишь учебу…» – это уже чужеродно.

В пере­воде инже­нер или адво­кат посту­пил на работу в фирму вроде «Дже­не­рал элек­трик» и полу­чает хоро­шую зар­плату. Не лучше ли ему посту­пить на службу или место с хоро­шим окла­дом или жало­ва­ньем (а если речь идет о меха­нике, сле­саре, то вполне годится работа, но опять же не зар­плата, а зара­бо­ток или ему неплохо пла­тят).

В англий­ской сказке, да еще напи­сан­ной в начале нашего века, к детям при­став­лена нянь­кой… коза. И вот эта ска­зоч­ная нянюшка полу­чает выход­ной день или воз­вра­ща­ется домой после выход­ного! Это и слиш­ком совре­менно, и слиш­ком по-нашему. Вер­ней бы сво­бод­ный день или в этот день она была сво­бодна.

В одном рас­сказе даже не сол­дат, а вполне свет­ская жен­щина воз­вра­ти­лась домой после побывки в Нью-Йорке!

В дру­гом рас­сказе, фан­та­сти­че­ском, где обста­новка сред­не­ве­ко­вая – мона­стыри, воины, герой без вся­ких на то сти­ли­сти­че­ских осно­ва­ний обра­ща­ется в отдел кад­ров.

В при­клю­чен­че­ской пове­сти о собы­тиях XVII века два под­ростка, захва­чен­ные в плен раз­бой­ни­ками, име­нуют этих раз­бой­ни­ков захват­чи­ками. Но ведь слово это сей­час полу­чило вполне опре­де­лен­ный смысл и окраску!

В пере­вод романа о начале XX века впе­ре­мешку с несчет­ными «непе­ре­во­диз­мами» вроде обра­ще­ния «мэн!» (при­мерно: эй, при­я­тель!) встав­лены очень наши и куда более совре­мен­ные слова бра­тишка (тоже как обра­ще­ние), рабо­тяги, тру­дяги, поли­цаи и даже цитата из нашей песни: «дети заво­дов и пашен». Эта­кая сти­ли­сти­че­ская каша…

И стра­нен, неуме­стен в зару­беж­ном пси­хо­ло­ги­че­ском романе такой обо­рот: «мир драз­нит спя­щих сво­ими про­ти­во­ре­чи­ями и непо­лад­ками». Это из оби­хода газет и про­из­вод­ствен­ных совещаний.

«Я про­ра­бо­тала шесть лет… и вдруг – письмо, где гово­рят, что… я не сра­бо­та­лась с кол­лек­ти­вом».

Какие зна­ко­мые слова! Наверно, на засе­да­нии проф­кома раз­би­ра­ется какой-то кон­фликт, непра­вильно уво­лили чело­века? Вовсе нет, про­из­но­сит эти слова жен­щина «за сто­лом, на кото­ром лежала боль­шая Биб­лия и аль­бом в плю­ше­вом пере­плете», и жен­щина эта – актриса, совре­мен­ница Шекс­пира! Ни к замыслу автора, ни к стилю книги «проф­со­юз­ный» тон не подходит.

Нет, не надо вво­дить в зару­беж­ную прозу, да еще отно­ся­щу­юся к совсем дру­гой эпохе, слова и обо­роты нашего нынеш­него оби­хода. Правда, иные слова пере­осмыс­ля­лись и меняли окраску не раз. Лет сто назад можно было встре­тить в рус­ской прозе такую, при­мерно, фразу: «В ее душе сорев­но­ва­лись радость и тре­вога», но в совре­мен­ном англий­ском романе вер­ней бы: спо­рили, боро­лись.

В пере­воде совре­мен­ного романа было напи­сано: «Дух сорев­но­ва­ния не совсем в ней угас (речь идет о жен­щине уже немо­ло­дой, но еще кокет­ли­вой), как ни ста­ра­лась она убе­дить меня, что кон­ку­ри­ро­вать ни с кем не соби­ра­ется» – это и тяже­ло­весно и раз­но­стильно. Куда лучше обой­тись без сорев­но­ва­ния : дух сопер­ни­че­ства не совсем в ней угас, хотя она и ста­ра­лась мне этого не показать.

«Гово­рить об этом серьезно… было лег­ким пере­ги­бом», – напи­сал пере­вод­чик, пыта­ясь пере­дать англий­ское it was going too far in the direction of modesty. Вер­нее обой­тись без пере­гиба : гово­рить об этом все­рьез зна­чило бы черес­чур скром­ни­чать.

«По закону она совер­шила нару­ше­ние» – похоже, что гово­рит мили­ци­о­нер о граж­данке, кото­рая пере­шла улицу в непо­ло­жен­ном месте. Но учти­вый и чопор­ный англи­ча­нин, да еще в конце XIX века, да еще о своей ста­рой почтен­ной тетушке, ска­жет хотя бы: нару­шила (пре­сту­пила) закон.

В книге запад­ного уче­ного-фан­та­ста довольно странно выгля­дели бы рядом зава­руха и спро­во­ци­ро­вать или соче­та­ние вроде: «Я знаю этот тип людей, не впер­вой». Едва ли здесь уместно чисто рус­ское про­сто­ре­чие (небось, не ахти, коли), и право же, пре­странно зву­чит даже в лири­че­ском раз­ду­мье кос­мо­навта «Земля-матушка», будто выхва­чен­ное из нашего фольк­лора. В под­лин­нике mother, но вер­нее пере­ве­сти – род­ная Земля, род­ная пла­нета. И уж совсем сомни­тельны в такой книге дру­жин­ники, про­рабы, сокра­ще­ние ИТР. Когда пере­вод­чик вдум­чив и не строп­тив, а редак­тор сколько-нибудь вни­ма­те­лен, такие ино­род­ные тела уда­ется вовремя устранить.

Бывает, однако, обрат­ное. Аме­ри­кан­ский пуб­ли­цист, при­том ком­му­нист, напи­сал очерк о фер­ме­рах-бед­ня­ках, полу­ни­щих зем­ле­дель­цах, в кото­рых поне­многу про­буж­да­ется дух клас­со­вой борьбы. Три­жды в неболь­шом очерке люди гово­рят: кулаки, наши кулаки. Так и напи­сано – Kulaks! Слово, хорошо нам зна­ко­мое даже и в латин­ском напи­са­нии, давно понят­ное во всех стра­нах и на всех язы­ках. И, уж конечно, неда­ром оно здесь стоит, и надо было, выде­лив кур­си­вом или кавыч­ками, его сохра­нить. Что же ска­зать о слухе, чутье, про­стой поли­ти­че­ской гра­мот­но­сти само­уве­рен­ного изда­тель­ского редак­тора, кото­рый, несмотря на все про­те­сты пере­вод­чика, три­жды заме­нил это весьма суще­ствен­ное слово дру­гими: «бога­тые фер­меры» и «наши богатеи»?

* * *

Кое-кто оправ­ды­вает вся­кие «авось» и «небось» в зару­беж­ной книге необ­хо­ди­мо­стью пере­дать про­сто­ре­чие.

В англий­ской, аме­ри­кан­ской лите­ра­туре его пере­дают прежде всего непра­виль­но­стями про­из­но­ше­ния. Именно фоне­ти­че­ски пока­зы­вают, как гово­рит ребе­нок, негр, индеец, ирлан­дец, уро­же­нец того или иного штата, города, пито­мец того или иного колледжа.

А что делать пере­вод­чику? Заста­вить ирландца окать по-волжски?

Конечно, это вздор.

Вер­нее всего поль­зо­ваться про­стым, под­час даже при­ми­тив­ным син­так­си­сом, про­сто стро­ить фразу и – да, в самом деле – при­бе­гать к нашему про­сто­ре­чию. Но не везде же оно годится, наше про­сто­ре­чие – и не каж­дое слово годится! Тут невоз­можны «сер­мяж­ные» чаво, чать, кабы. Вся­кий раз надо при­слу­шаться: что получается?

Пере­ве­ден оче­ред­ной детек­тив Ж. Симе­нона. Упо­мя­нуто, что у свет­ской дамы какое-то очень важ­ное сви­да­ние. С кем бы это? Небезыз­вест­ный Мегрэ дога­ды­ва­ется: «С парик­ма­хе­ром, поди(!)»

В дру­гом месте о ней же гово­рит уже швей­цар: «Она, поди, еще ничего не знает. Насколько мне известно, она еще спит, и Лиза не реша­ется будить ее».

Швей­цару про­сто­ре­чие, может быть, и при­стало, но тогда зачем здесь же обо­роты глад­кие и книжные?

Рас­сказы извест­ного зна­тока при­роды Дж. Дар­релла, дей­ствие про­ис­хо­дит в дале­кой экзо­ти­че­ской Гви­ане. Один из героев, полу­б­ро­дяга, гово­рит: «Кажись…»

Оче­видно, пере­вод­чик ста­рался пере­дать малую куль­тур­ность гово­ря­щего. И заста­вил поду­мать не о жите­лях Гви­аны, но о рязан­ских мужич­ках про­шлого века.

В той же книжке дру­гой герой, уже доста­точно гра­мот­ный и отнюдь не гви­а­нец, изрек: «Капи­тан был шибко сер­дит» – и при этом, сев на колю­чую траву, «кон­ста­ти­ро­вал это через свои брюки».

И еще: «Думаю, мы сдю­жим, если вы дадите нам пару доб­рых смир­ных коняг». Это гово­рит сам рас­сказ­чик. Собе­сед­ник отве­чает: «О, я под­беру вам пару смир­ных лоша­дей» – и тут же начи­нает «утря­сать (с тре­тьим пер­со­на­жем) детали».

Диву даешься – откуда такой раз­но­бой, такая без­вку­сица? Как пере­вод­чик этого не ощу­тил? А редактор?

Повесть о дале­ком про­шлом, раз­го­вор подростков:

– Как это глупо! – ска­зал я.

– Иди­о­тизм! – весело при­ба­вила она.

У автора idiotic, но, конечно, в устах дев­чонки, почти четы­ре­ста лет назад, этот «иди­о­тизм» зву­чит дико, хотя он был бы воз­мо­жен в книге о дру­гом вре­мени и дру­гой среде, в речи взрос­лой, рас­су­доч­ной. А тут вер­ней хотя бы: Про­сто дурость! Или: Уж куда глу­пей!

В пере­воде мы рабо­таем со сло­вес­ным и образ­ным мате­ри­а­лом сразу двух куль­тур, двух раз­ных язы­ков. И пере­вод­чику, и редак­тору (а кстати, и жур­на­ли­сту, пишу­щему о чужой стране) вся­кий раз не мешает заду­маться, какое из чужих слов стоит пере­не­сти на рус­скую стра­ницу и вся­кое ли рус­ское слово и образ воз­можны на чужой почве в повест­во­ва­нии о чужом быте.

На ножах

В одной руко­писи сто­яло: «Пыль навод­нила пространство».

Можно ска­зать: толпа навод­нила улицы. Образ­ность этого слова уже несколько поблекла, его вос­при­ни­ма­ешь наравне с «зато­пила» или про­сто как «запол­нила», и с тол­пой оно не спо­рит: толпа может казаться пото­ком, рекой, раз­но­боя тут нет. Но вот навод­нять очу­ти­лось в сосед­стве с пылью или пес­ком, с чем-то сухим и сыпу­чим – и вновь напо­ми­нает о своем про­ис­хож­де­нии, о воде!

«Взял камень и засве­тил им в… фонар­ный столб». Сме­лое засве­тил было бы удачно в любом дру­гом соче­та­нии. Но рядом с фона­рем заново «вспы­хи­вает» его пря­мое зна­че­ние. Тут лучше запу­стил.

В пере­воде фан­та­сти­че­ского рас­сказа соче­та­ние: чудища пауки, снаб­жен­ные вен­цом мох­на­тых ног.

По сча­стью, сей стран­ный образ – «венец ног» – остался только в рукописи.

Ковар­ная это штука – неудач­ное столк­но­ве­ние слов, друг друга исклю­ча­ю­щих. Ведь они друг другу враж­дебны, они ладят не лучше, чем кошка с собакой.

Некто стер в поро­шок… инже­нера, пред­ло­жив­шего разо­гнать пыль с помо­щью тех­ни­че­ской уловки. Вполне кон­крет­ная пыль плохо ужи­ва­ется с порош­ком в пере­нос­ном смысле – рядом с пылью «поро­шок из чело­века» ста­но­вится слиш­ком бук­ва­лен и смешон.

Если ска­зано: «Мыться каж­дое утро обя­за­тельно», то уже не стоит сле­дом писать: «поли­ти­каны и тут мутят воду», ибо вода слиш­ком «сли­ва­ется» с мытьем! Надо при­ду­мать что-то дру­гое, на худой конец – «и тут наво­дят тень на ясный день». И смешно: «Она была не злее доб­рой поло­вины всех, кого я знал» (в смысле мно­гих).

Дву­смыс­лица, про­ти­во­ре­чие воз­ни­кают от неудач­ного сосед­ства, когда вполне хоро­шее слово, образ­ное рече­ние попа­дают не туда, куда надо.

Машина – подо­бие вез­де­хода – про­да­вила своей тяже­стью верх­ний слой почвы и рух­нула в скры­тую пещеру. Чуть раньше пещера названа ловуш­кой, кап­ка­ном, кото­рый рас­ста­вила неко­гда сама при­рода. Но слиш­ком бук­вально и неуместно в руко­писи: машина сама себе вырыла яму – как раз потому неуместно, что она и впрямь про­ва­ли­лась в яму.

В бочар­ной мастер­ской стоят недо­де­лан­ные бочки «с един­ствен­ным обру­чем, соеди­няв­шим ниж­ние концы кле­пок, кото­рые рас­хо­ди­лись, как топор­ные лепестки дере­вян­ного цветка».

Там, где люди рабо­тают топо­ром, этот образ ока­зался дву­смыс­лен­ным. Неча­ян­ный калам­бур здесь ни к чему. Надо бы, пожа­луй, гру­бые лепестки либо уж лепестки гру­бого (грубо выте­сан­ного) дере­вян­ного цветка.

В одной руко­писи попа­лось: «при ремонте древ­него замка» – поне­воле пере­но­сишься из Сред­не­ве­ко­вья в нынеш­ние времена.

И снова стал­ки­ва­ются слова раз­ных сти­лей и раз­ных эпох : «Комен­дант стан­ции пове­дал мне, что его слоны спо­собны тащить девять тонн груза». Зачем к нынеш­нему комен­данту пере­вод­чик при­ме­няет столь воз­вы­шен­ное слово, более подо­ба­ю­щее стан­ци­он­ному смот­ри­телю?

Такое полу­ча­ется, когда лите­ра­тор впря­гает в одну сло­вес­ную телегу «коня и тре­пет­ную лань».

А вот влюб­лен­ный гово­рит жен­щине какие-то слова, «целуя ее в шею и теряя при этом голову» тоже сосед­ство не из луч­ших! Или: зве­рек, «поте­ряв голову, кусает свой… хвост» – но без головы, без пасти чем кусать?

Чело­век «спря­тал голову в ладо­нях, ста­ра­ясь взять себя в руки». В при­выч­ном рече­нии эти руки уже не заметны, вос­при­ни­ма­ешь только общий пере­нос­ный смысл. А вот рядом с ладо­нями вто­рые руки, так ска­зать, «выле­зают» – надо обой­тись без них: чело­век мог бы поста­раться овла­деть собой.

Хорошо ска­зала одна писа­тель­ница: пес на все «мах­нул лапой», но когда о том же чет­ве­ро­но­гом герое охот­ник гово­рит: «Уж этот не вер­нется с пустыми руками» это оплош­ность. То же и «вороне не с руки».

Рас­сказ о мар­си­а­нах. Порт­рет их не очень подро­бен, но упо­ми­на­ются щупальца, кото­рыми они дей­ствуют, пово­дят, даже воз­му­щенно потря­сают. И вдруг один мар­си­а­нин… взял себя в руки!

В подоб­ных слу­чаях с иди­о­мами надо обра­щаться так же осто­рожно, как с арши­нами и вер­стами, кото­рые, пере­се­лясь куда-нибудь на запад­ную почву, утра­чи­вают при­выч­ную стер­тость, и сквозь вто­рое, пере­нос­ное зна­че­ние вдруг про­сту­пает их изна­чаль­ный смысл и облик.

В том же рас­сказе о мар­си­а­нах на пре­ступ­ника наде­вают пла­ти­но­вые наруч­ники, через фразу появ­ля­ется кто-то с позо­ло­чен­ными ром­бами на фор­мен­ной фуражке, а посе­редке один герой осво­бож­да­ется от желез­ных тис­ков дру­гого! Обычно мы этого железа не заме­чаем. Но здесь, попав меж двух дру­гих метал­лов, оно некстати обна­ру­жило свою пер­во­на­чаль­ную при­роду. Надо было «желез­ные тиски» заме­нить хотя бы «мерт­вой хват­кой».

А вот неча­ян­ность: «иссле­до­ва­тель про­ник в склад ума» (изу­ча­е­мого худож­ника), будто вор – в склад товара! По сча­стью, успели спо­хва­титься, можно ведь и по-дру­гому: понял, постиг, изу­чил.

Когда вокруг бро­дят волки, не надо людям «хва­тать быка за рога», лучше ско­рей взяться за дело.

Моло­дым гепар­дам, кото­рым не доста­лась уби­тая их папа­шей газель, не сто­ило в пере­воде при­пи­сы­вать вол­чий аппе­тит: упо­мя­ну­тый в пере­нос­ном смысле тре­тий пред­ста­ви­тель живот­ного мира тут изли­шен. Когда вол­чий аппе­тит у чело­века – это образно, забавно. Отне­сен­ные же к дру­гому зверю эти слова бук­вальны и смешны: вряд ли кто вычис­лял, насколько у волка аппе­тит лучше, чем у гепарда. Излишне и в хоро­шем очерке о пти­чьих нра­вах: «Сойка даже дрозда может при­щу­чить».

«В пали­сад­ни­ках сло­ня­лись оза­бо­чен­ные собаки». Сло­ня­ются – от без­де­лья, у того, кто оза­бо­чен, походка совсем дру­гая. Да еще рядом с соба­ками из этого «сло­ня­ются» вдруг выгля­ды­вает… слон!

В одной руко­писи пона­чалу гово­ри­лось так: «Он, кото­рый не тро­нет и двор­нягу, сам убьет палача». И тут же рядом: «Газет­ные шавки обви­няли его…» Будь это пере­вод, мы запо­до­зрили бы, что пере­вод­чик побо­ялся отойти от буквы под­лин­ника и заме­нить двор­нягу обыч­ным рус­ским «он, кото­рый и мухи не оби­дит». Здесь же автор сам неловко сбли­зил два образ­ных выра­же­ния – порознь они хороши, но рядом очу­ти­лись напрасно.

* * *

Это, пожа­луй, слу­чаи самые ковар­ные: ловушка замас­ки­ро­вана, ска­жем, при­выч­но­стью пере­нос­ного зна­че­ния. Но зача­стую пишу­щий соеди­няет слова, несо­еди­ни­мые по самому пря­мому, основ­ному смыслу.

«Уши его оне­мели… напол­нен­ные неве­ро­ят­ным, убий­ствен­ным ревом», – оче­видно, чело­веку зало­жило уши.

«Поко­сился на него, не отводя глаз (от дру­гих)» – попро­буйте про­де­лать такое упражнение!

«…Громко вскрик­нула она, оне­мев от страха», – веро­ятно, похолодев?

«Теле­ви­де­ние выбра­сы­вает на рынок мас­со­вого потреб­ле­ния море опу­ты­ва­ю­щей чело­века про­дук­ции».

Птицы поле­тели, «копьями выста­вив перед собой длин­ные изо­гну­тые клювы» – но ведь копье-то не изо­гну­тое, а пря­мое!

Пре­странно выгля­дит круп­ный газет­ный заго­ло­вок «Пере­кре­сток, веду­щий к истине». Спра­ши­ва­ется, когда это пере­крестки куда-либо вели? Ведет одна из дорог, но не сам же перекресток!

Не очень-то удач­ная выдумка – зев­со­об­раз­ный кра­са­вец, но зев­со­об­раз­ный заты­лок соче­та­ние уж вовсе ни с чем не сообразное.

Надо, необ­хо­димо заду­мы­ваться, как соче­та­ются слова, тогда вовремя заме­тишь, что невоз­можно «малень­кий шофер взгро­моз­дился на сиде­нье», и поды­щешь замену: вска­раб­кался, взо­брался либо при­мо­стился за рулем.

Из тек­ста, под­пи­сан­ного двумя лите­ра­то­рами, в послед­нюю минуту вылов­лена «кон­струк­ция по прин­ципу пусто­те­лой трубы». А какой же еще ей быть, трубе? Труба или трубка любого про­ис­хож­де­ния и назна­че­ния в зубах куриль­щика или в оркестре, огром­ная ли фаб­рич­ная или тон­чай­ший капил­ляр – все­гда пусто­те­лая, это ее пер­вей­шее опре­де­ле­ние и отли­чие от любого дру­гого предмета!

«…Крик­нул он свар­ливо» было ска­зано когда-то о герое одного романа. А много вре­мени спу­стя в новом изда­нии «отре­дак­ти­ро­вано»: «крик­нул он ворч­ливо» – и никто не услы­шал, не спо­хва­тился, что крик и вор­ча­ние несовместимы.

Читаем в пуб­ли­ци­стике и в худо­же­ствен­ной прозе, пере­вод­ной и ори­ги­наль­ной: «Я ощу­тил пол­ную опу­сто­шен­ность», «Там царило пол­ное запу­сте­ние», «Кар­тина пол­ного опу­сто­ше­ния».

Да, слово пол­ный теряет свой пер­во­на­чаль­ный смысл и нередко вос­при­ни­ма­ется как совер­шен­ный. Но не в таких же сочетаниях!

Иной пере­вод­чик спо­со­бен напи­сать: «Именно этот образ жизни при­вел ее к смерти» – полу­ча­ется плос­кая острота, вовсе не преду­смот­рен­ная зару­беж­ным авто­ром. Да еще вслед за этим герой ста­ра­ется «вос­ста­но­вить кар­тину ее жизни», а через фразу о дру­гой жен­щине ска­зано: «…знала очень много муж­чин в своей жизни» хоть бы для раз­но­об­ра­зия на своем веку!

«При­сут­ствие смерти ощу­ща­ешь так живо…» (вме­сто – явственно, сильно, остро).

Рас­по­ря­ди­тель на похо­ро­нах рас­суж­дает: «Мало кто нам раду­ется, но без нас не про­жи­вешьопять дур­ной калам­бур. И тут пови­нен вовсе не дух книги и не харак­тер гово­ря­щего. Про­сто пере­вод­чик свел вме­сте слова и поня­тия несов­ме­сти­мые, они друг с дру­гом на ножах. Можно было подыс­кать что-то более умест­ное (без нас не обой­дешься).

Если упо­мя­нуты «мерт­вецы на клад­бище», то в сле­ду­ю­щей фразе излишне «не могли сдви­нуться с мерт­вой точки».

Такое полу­ча­ется по невни­ма­нию, по недомыслию.

Еще того чаще неле­пые столк­но­ве­ния, ненуж­ные повторы встре­ча­ются там, где избе­жать их и вовсе просто.

Хорошо ли ска­зать, что чело­век не уви­дел ни одного мало-маль­ски боль­шого дерева? Или: зве­рек «понял, что малень­кая девочка не самое боль­шое зло для него»? Не лучше ли – для него не слиш­ком опасна?

«Силясь побо­роть свою сла­бость» конечно же, здесь надо пыта­ясь, ста­ра­ясь.

Зим­нее лихо­ле­тье. Слово отлич­ное, но рядом с зимой чудятся уже не лета, а лето!

«…Не заме­тил побли­зо­сти никого, кроме дале­кой дет­ской фигурки».

«В силу сво­его сла­бо­умия»!!

У одного писа­теля (не пере­вод­чика!) герой «с хру­стом потя­нулся, вдох­нув воз­дух со сви­стом». А кто-то хле­бает похлебку (лучше все же хле­бать суп, а похлебку упи­сы­вать, упле­тать). А кто-то гово­рит о войне: «Я послед­ний год при­хва­тил – и то хва­тило».

Тут автору нужны были только глаза и уши.

У мастера, и тоже не в пере­воде: «От ее тела, затя­ну­того в тон­кое пла­тье, тянуло теплом».

Нечто «при­но­сит поло­жи­тель­ные плоды». Да, плоды не так сухи и казенны, как навяз­шие в зубах резуль­таты, но уж если плоды – так ско­рее доб­рые, хоро­шие.

«И вто­рое, хотя здесь третьестепенное…»

В один пре­крас­ный день печа­та­ется в газе­тах, зву­чит по радио: «Кое-где допус­ка­ются недо­пу­сти­мые факты».

Или так: «Анти­об­ще­ствен­ные подонки общества…»

Можно дога­даться: сперва было «анти­об­ще­ствен­ные эле­менты», потом кто-то отре­дак­ти­ро­вал. Оно бы и пра­вильно: «подонки» выра­зи­тель­нее, чем «эле­менты». Но тогда надо было избе­жать ненуж­ного повтора с одним и тем же корнем.

«С нею про­изо­шло роко­вое про­ис­ше­ствие» – вдвойне обидно, когда так пишет серьез­ный кри­тик о пре­крас­ном поэте.

Пере­вод­чик, уже не начи­на­ю­щий, не сму­ща­ясь ста­вит рядом запу­сте­ние и пустын­ность, поте­рял рас­су­док и терялся в догад­ках, общий раз­го­вор в одном част­ном обще­стве, «вне­запно воз­ник­шее само­об­ла­да­ние овла­дело мною», «умо­зри­тель­ный склад ума». Все это – попро­сту неряшество.

У одного автора упи­тан­ный юнец не питал к кому-то непри­язни, у дру­гого герой испы­ты­вал лег­кое облег­че­ние, у тре­тьего гостей захва­тило пред­вку­ше­ние вкус­ной еды… Еще у одного: жен­щины пре­клон­ного воз­раста… были непре­клонны, ощу­ще­ние празд­ника – и рядом: люди каза­лись празд­ными.

А ведь тут не тре­бу­ется осо­бой про­ни­ца­тель­но­сти и чут­ко­сти, можно, кажется, вообще не думать и не чув­ство­вать – умей хотя бы видеть и слышать!

«Идите к черту, – ска­зал он и пото­ро­пился отойти» – похоже, что и сам гово­ря­щий либо пошел к черту, либо ото­шел от черта подальше!

«Я его вижу насквозь и потому виду не подаю».

«Я, гля­дишь, и уви­дела бы».

«Шапка ухар­ски сползла на одно ухо», а вер­нее: маль­чишка лихо сдви­нул (или надел) ее набе­крень.

Бабушка оттре­пала внука за уши, и тут же он гово­рит ей: «Не видать нам этого дома, как своих ушей»!

«…Руки и прежде всего длин­ные пальцы, увен­чан­ные кра­си­выми, круп­ными ног­тями» – и это, кстати, не пере­вод! И «запела… округ­лив глаза куда-то в заткан­ный ночью… про­стор» – тоже не перевод!

«…Виски покра­шены в седой цвет» – цвет все же не седой! Тогда уж, может быть, хотя бы выкра­шены «под седину»?

«Ее лицо было молочно-белым, и на нем резко выде­ля­лись мочки ушей и веки глаз, окра­шен­ные в розо­вый цвет» – кто видел мочки ушей на лице? И какие еще могут быть веки?

«…Он допил эль и выплес­нул остатки на пол» – если допил, остаться уже нечему!

Люди «ухали под стру­ями воды в душе­вой, но как-то без осо­бого вооду­шев­ле­ния…»

«…В гла­зах было тоск­ливо-умо­зри­тель­ное выра­же­ние» – что сие значит?

«Высох­шее лицо цвета ста­рой кожи» – надо думать, лицо такое тем­ное, словно кожа дубленая.

Попро­буйте себе пред­ста­вить такую сценку из восточ­ного быта: «жен­щина раз­ма­хи­вала руками, высту­пая вели­чаво, как изва­я­ние, с кор­зи­ной, прочно дер­жав­шейся на голове»!» Пояс­не­ний, веро­ятно, не требуется.

Десятки несу­раз­но­стей – и лишь еди­ницы (при­чем не самые страш­ные) были вылов­лены редак­то­рами. Все осталь­ные перлы разо­шлись мно­го­ты­сяч­ными тира­жами. И при­во­дить подоб­ные ляп­сусы можно сотнями.

Веро­ятно, осо­бого раз­го­вора тре­буют пере­воды, выхо­дя­щие в област­ных и рес­пуб­ли­кан­ских изда­тель­ствах. Тут, слу­ча­ется, роман клас­сика напо­ми­нает извест­ную руб­рику «Нарочно не при­ду­ма­ешь»: «Моло­дой чело­век с кре­мо­выми пирож­ками», «У него оста­но­ви­лось биться сердце», «С него соско­чило затме­ние чувств», «Пере­улок неожи­данно загнулся»… Один чита­тель при­слал ворох этих выпи­сок, при­чем изви­нился, что не может при­слать всю книгу: он «уго­щает» ею дру­зей, «когда хочется посме­яться вволю». Чув­ство юмора у чита­те­лей дра­го­ценно, но мне, про­фес­си­о­налу, не смешно. Ведь этот, прошу про­ще­ния, бред издан сто­ты­сяч­ным тира­жом! И подоб­ное изда­ется поныне.

Не так уж много зор­ко­сти и вни­ма­ния надобно, чтобы заме­тить, если рядом стоят секунда и секун­дант, ясно­ви­дец и выяс­нил, обои и оба­я­тель­ная, упо­и­тельно и поют, если тес­нятся тесо­вые крыши, чье-то тело взле­тело вверх, «немо­ло­дая уже же нщина» (а можно уже немо­ло­дая…), «на базе базель­ских изда­ний» и прочее.

Некто «далеко не молод. Не далее как вчера» он делал то-то и то-то. Дру­гой «успо­ка­и­вает жену : ну-ну…» – гово­рит он… Тре­тий – за рулем авто­мо­биля: «Он знал, что ста­рушка не под­ве­дет, и вел ее маши­нально. Должно быть, он водил машину с юности».

Такое может слу­читься нена­ро­ком, по рас­се­ян­но­сти. Но чита­телю нет дела, отчего и почему опло­шал лите­ра­тор, кто этот лите­ра­тор – мастер, под­ма­сте­рье или нера­ди­вый ремес­лен­ник. И чита­тель законно удив­ля­ется: а куда смот­рел редактор?

А вот ошибки еще одного сорта – когда пишу­щий не заме­чает, что слово многозначно:

«…Ему захо­те­лось про­бе­жаться вниз по сту­пень­кам… Но дис­ци­плина и само­кон­троль… взяли верх, и он сошел вниз быст­рым дело­вым шагом». И впрямь, нарочно не придумаешь!

«…Ни один из них не счи­тает (героя) пустым местом. Он… ска­зал, что устроит их всех в гости­ной, если они там поме­стятся».

«Он отка­зался от пополз­но­ве­ния спа­сти меня полз­ком».

«…Все отбросы авто­ма­ти­че­ски выбра­сы­ва­ются».

«…С лег­кой улыб­кой заку­по­рил тяже­лую бутыль».

«Я пошел в гости­ную, где (она) настра­и­вала теле­ви­зор. Наверно, она заме­тила, что я рас­строен».

«Отойду немного и пойду…» в пер­вом слу­чае надо бы: опом­нюсь, отды­шусь, отдохну.

«…Пока (один герой) шел к его (дру­гого героя) столу сво­ими мел­кими шаж­ками, он при­стально смот­рел на него и окон­ча­тельно вышел из себя»!

Вы думали, это паро­дия? Нет, вполне серьез­ная проза.

Постав­лены рядом слова близ­кие, смеж­ные, но в кон­тек­сте име­ю­щие совсем раз­ный смысл, – и полу­чи­лась какая-то неле­пая смесь.

Милый, доб­рый и поэ­тич­ный рас­сказ совре­мен­ного писа­теля, пере­вод с фламандского:

«Может, он (лисе­нок) рев­но­вал к Коко малень­кую девочку, кото­рого она любила не меньше?»

Вывих­ну­тый поря­док слов, совер­шен­ная без­гра­мот­ность. И при­том глу­хота пора­зи­тель­ная. Что сто­ило разок заме­нить кличку птицы сло­вом «попу­гай», чтобы избе­жать такой чудо­вищ­ной, с поз­во­ле­ния ска­зать, зву­ко­писи? (Иначе при нор­маль­ном порядке слов эта кури­ная фоне­тика стала бы еще чудо­вищ­ней: рев­но­вал девочку к Коко, ко торого..!)

Или встре­тится такое: Мы чаще гово­рим… – и если не ухо, то глаз вос­при­ни­мает мыча­ние!

Нечто вызы­вает широ­кий инте­рес и высо­кую оценку.

Чаще всего ухо и глаз под­во­дят люби­те­лей кан­це­ля­рита. Риф­му­ются бес­чис­лен­ные окон­ча­ния на –ение и –ание, – каза­лось бы, рука не повер­нется опять и опять выво­дить все то же, в паль­цах нач­нется зуд, чисто физи­че­ское ощу­ще­ние должно бы под­ска­зать: довольно, хва­тит, все это было, было… Непри­глядно пол­зают по стра­ни­цам несчет­ные –авшие, ‑евшие, ‑ившие, ‑чив­шие, ‑еющие, ‑ающие, шипят, чихают… сколько можно?

А лите­ра­тору и горя мало!

Но и помимо кан­це­ля­рита в пере­во­дах и не в пере­во­дах вдо­воль совсем излиш­них созвучий.

«Мак­сим Грек пере­во­дил мак­си­мально точно».

«Спи, Пит!» (а можно ска­зать усни, либо заме­нить имя на малыш или на что-нибудь еще).

Лицо дер­гает тик – и тут же ста­рик сидит на тюке.

Некто выбе­жал из ком­наты, «засте­ги­вая на ходу доху». Где-то в сти­хах или шутке это могло бы даже стать занят­ной наход­кой, в обыч­ной прозе – только помеха. Хотя бы уж пере­ста­вить: на ходу засте­ги­вая доху.

Повесть назы­ва­ется «Пути ти танов» – а можно было сде­лать либо дороги, либо испо­ли­нов.

Не в сти­хах и не в паро­дии, в обыч­ном спо­кой­ном тек­сте «авто­мо­биль заурчал и умчал» – может быть, все же умчался или унесся?

«Этот ост­ров не ускольз­нул от острого взгляда» – можно хотя бы зор­кого. А ненуж­ное созву­чие у пуб­ли­ци­ста пона­прасну сби­вает с толку.

Глу­хо­той под­час стра­дают и поэты.

«А сверху хи тро нам мигали звезды» – не очень-то поэ­тичны и музы­кальны эти «хухи».

Если ска­зано – бубенцы зве­нят, не стоит рядом ста­вить извини.

И мно­гое, мно­гое дру­гое… Это, конечно, мелочи, но из мело­чей обра­зу­ется сло­вес­ная ткань. Как бы она не ока­за­лась гру­бой и серой дерюгой!

«Свинки замяукали»

«Нас постигла ред­кая удача» не стран­ное ли соче­та­ние? Пости­гает – неудача, беда, несча­стье, а удаче сродни гла­гол менее мрач­ный: нам выпала… И однако такую ого­ворку встре­ча­ешь у боль­шого писателя.

«Встре­тил войну в лицо» так гово­рит дру­гой хоро­ший писа­тель о своем собрате. И это тоже смесь двух раз­ных обо­ро­тов: можно либо встре­тить лицом к лицу, либо смот­реть (войне, опас­но­сти) в лицо.

Начало серьез­ной ста­тьи: «В здра­вом уме и трез­вой памяти говорю…» Это соче­та­ние уже «вошло» в оби­ход. Иска­жена ста­рин­ная фор­мула заве­ща­ния: «Нахо­дясь в здра­вом уме и твер­дой памяти» – в этом язы­ко­вом обо­роте трез­вость не при чем, никто не думал, что чело­век ста­нет писать заве­ща­ние «под мухой».

Устой­чи­вое рече­ние, в кото­ром заклю­чены совер­шенно опре­де­лен­ные мысль и чув­ство, ока­за­лось вывих­нуто, спу­тано с дру­гим. Такие вывихи не ред­кость, под­час все так пере­ме­ша­ется, что не сразу дохо­дит истин­ный смысл написанного.

У меня нет ни малей­шего жела­ния пося­гать на авто­ри­теты или зани­маться лов­лей сло­вес­ных блох ради того, чтобы кого-либо уяз­вить. Ста­рая истина: не оши­ба­ется только тот, кто ничего не делает. И, конечно, ошибка сло­вес­ная – не то, что ошибка сапера или даже акро­бата под купо­лом цирка. Но помножьте-ка ее на тысячи, мил­ли­оны чита­те­лей, слу­ша­те­лей: чем изме­рить вред, нане­сен­ный куль­туре и языку? Осо­бенно когда ошибка исхо­дит от ува­жа­е­мого мастера, кото­рого знают, кото­рому верят.

Обидно читать у поэта: «Слышно, как по миру время идет». Ведь слиш­ком известно и памятно, что зна­чило на Руси пойти по миру, с сумой – поби­раться, про­сить мило­стыню, пода­я­ние.

Странно у дру­гого поэта: она «шарах­ну­лась, смела». Затме­ние? Небреж­ность? Ведь «шарах­нуться» прочно свя­зано в нашем языке и вос­при­я­тии не со сме­ло­стью, а с испу­гом!

Опять-таки в испуге можно отпря­нуть, но можно ли отпря­нуть лицом? И при­том не со стра­хом, а с любопытством?

Можно ли тво­рить чудеса уда­ром вол­шеб­ной палочки? С дет­ства мы пом­ним, что феи в сказ­ках про­де­лы­вали это не уда­ром, а взма­хом, мано­ве­нием, лег­ким дви­же­нием вол­шеб­ной палочки.

Можно столк­нуть два обычно не соеди­ня­е­мых, дале­ких слова – и высечь искру поэ­зии. Но именно с умыс­лом столк­нуть, соеди­нить несо­еди­ни­мое. Иное дело – соскольз­нуть, по ошибке взять лежа­щее рядом, неточ­ное, при­бли­зи­тель­ное. И, однако, это слу­ча­ется очень часто. Чаще всего – когда сдви­нуто, сме­щено обыч­ное речение.

«Зав­траш­ний век… уже не за семью печа­тями» – полно, так ли? За семью печа­тями скры­ва­ется нечто муд­ре­ное, непо­сти­жи­мое, таин­ствен­ное («книга за семью печа­тями»), а тут речь не о догад­ках, про­гно­зах, не о муд­рой науке футу­ро­ло­гии, про­сто близ­кое буду­щее – оно не за горами.

Гово­рят: мерт­вен­ная блед­ность, бле­ден как мерт­вец. Но не странно ли о мило­вид­ной жен­щине ска­зать в одной и той же строке, не пере­водя дыха­ния: «все та же оча­ро­ва­тель­ная живость, тот же кра­си­вый, тон­кий нос, мерт­вен­ная белизна кожи»?

«Он ее ста­вит на одну сту­пень с при­слу­гой». Есть рече­ние: ста­вить на одну доску. На сту­пень под­ни­ма­ются.

В дру­гой книге вам встре­ча­ется бежав­ший раб, хотя есте­ственно – бег­лый. В тре­тьей – малень­кие сошки вме­сто обще­из­вест­ного мел­кая сошка.

Уж на что ходо­вой, обы­ден­ный обо­рот: «Он неглуп», «Он был не дурак». Но и тут порой встре­ча­ешь неря­ше­ство: «Он не был дура­ком».

«Он был высок, тем­но­во­лос и, пожа­луй, неплох собой» – а надо: неду­рен собой.

«…Они будут гнуть свою палку, пока не добьются этого». Одно из двух: либо герои пере­ги­бают палку, либо упорно гнут свою линию.

У охот­ника-враля «на вся­кий слу­чай была байка в запасе». Слово взято неточ­ное, небреж­ность при­вела к дву­смыс­лице: охот­ник не одну какую-то байку при­пас «на вся­кий слу­чай», а у него на каж­дый слу­чай нахо­ди­лась какая-нибудь байка.

И в дру­гом месте: «На вся­кий экс­трен­ный слу­чай». Опять вывих­нуто устой­чи­вое речение.

Читаем в газете: «Смер­тель­ные слу­чаи» при эпи­де­мии. Воз­мо­жен смер­тель­ный исход болезни, воз­можна смер­тель­ная опас­ность, но слу­чай все же смерт­ный!

Счету нет таким сдви­гам и вывихам.

«Не пода­вал ника­ких при­зна­ков созна­ния» – вме­сто был без созна­ния, либо не пода­вал при­зна­ков жизни.

«Раз­де­ляю от души!» – поди пойми, что чело­век хочет ска­зать: вполне раз­де­ляю ваши чув­ства, чув­ствую то же, что и вы, всей душой раду­юсь вме­сте с вами.

«Она одер­ги­вала мужа за рукав» – стран­ная помесь: можно одер­нуть чело­века или одер­нуть пла­тье, но подер­гать, дер­нуть за рукав.

Чело­век «воло­чился на поводу» у бога­той вдо­вушки. Можно идти на поводу, то есть поко­ряться. И очень рас­про­стра­нено было в про­шлом веке: воло­чился за (той же вдо­вуш­кой) – вот этого пишу­щий не чувствует.

Слы­шишь и чита­ешь «сде­лал услугу». Когда-то это было каль­кой, гал­ли­циз­мом, а сей­час про­сто неря­ше­ство: по-рус­ски – ока­зать услугу.

Часть неле­пых, невер­ных реше­ний до чита­теля не дошла. Дру­гая часть когда-то уви­дела свет, но в более позд­ние изда­ния уже не про­никла. А доб­рая поло­вина, увы, эта­ким гор­дым чер­то­по­ло­хом про­росла на печат­ных страницах.

Они чер­нели, словно туча – вме­сто есте­ствен­ного рус­ского: они стали чер­нее тучи.

На чело­века злы «мно­гие, кто по его мило­сти остался без кола, без двора» – опять вывих­нуто рече­ние, надо: у когоне оста­лось ни кола ни двора.

Не убе­жать ли подобру-поздо­рову. Гово­рят: не убраться ли подобру-поздо­рову или уж про­сто – не сбе­жать (удрать) ли.

«…Он был все такой же: уве­рен­ный, щего­ле­ва­тый, как с иго­лочки». Экая пута­ница! Щего­ле­ва­тый может быть и костюм, и чело­век, чело­век может быть при этом свеж, как огур­чик (что, видимо, и под­ра­зу­ме­вал автор), однако сам чело­век отнюдь не как с иго­лочки! Без вся­кого как, про­сто с иго­лочки, он может быть только одет, либо на нем костюм с иго­лочки.

Люди в барах до краев нали­ва­лись спирт­ным. До краев или с кра­ями нали­вают все-таки посуду.

«Враг и паль­цем не поше­ве­лил в нашу сто­рону». Такой клу­бок не вдруг рас­пу­та­ешь: и не погля­дел в нашу сто­рону, и паль­цем не поше­ве­лил (шевель­нул), паль­цем нас не тро­нул, и ухом не повел – все смешалось!

Жур­наль­ный очерк. Что-то нару­шило тишину и поря­док в театре, «но никто даже гла­зом не повел» опять-таки либо бро­вью не повел, либо гла­зом не морг­нул.

Чело­век «тяжело пыхтя носится вокруг пальм, а на пят­ках у него висит» разо­злен­ный зверь. Вос­при­ни­ма­ется это не в пере­нос­ном смысле, а бук­вально, как будто зверь и вправду вце­пился в пятки и повис (да еще побли­зо­сти дру­гие зверьки висят на вет­ках). Пере­вод­чик хотел сост­рить (пре­сле­до­ва­тель гонится по пятам, висит на хво­сте), но чув­ства меры ему не хва­тило. А если он имел в виду спор­тив­ный тер­мин, то по неря­ше­ству пере­врал его: в лег­кой атле­тике если бегун дого­няет дру­гого, о нем гово­рят – сидит на пят­ках.

«Она твердо пока­чала голо­вой». Обычно чело­век от чего-либо твердо отка­зы­ва­ется или твердо стоит на своем, а если в знак своей твер­дой реши­мо­сти (желая кому-то в чем-то отка­зать) качает голо­вой, то не твердо, а реши­тельно или упрямо.

«Его карие глаза забле­стели и пере­пол­ни­лись». Чем же? Надо думать, сле­зами. Но без допол­не­ния зву­чит обо­рванно, странно. Однако это не про­сто ого­ворка, описка. Дальше снова: «…глаза у него… уко­риз­ненно пере­пол­ня­ются». Обыч­ный обо­рот – глаза напол­ни­лись сле­зами. А уж если отхо­дить от него, все равно надо пояс­нить, как сде­лано хотя бы на тре­тий раз: «Его глаза… пере­пол­няла… мольба».

Или так: «Моло­дость била из него клю­чом, и жен­щина погло­щала ее жадно, как кошка молоко». Когда гово­рят, что моло­дость (жизнь, энер­гия, силы) бур­лит или бьет клю­чом, под­ра­зу­ме­ва­ется все же – не из чело­века, а в нем. Конечно, ино­гда писа­тель с умыс­лом раз­во­ра­чи­вает всем извест­ное рече­ние. Так у Сель­вин­ского: «Он делает из мухи слона и потом про­дает сло­но­вую кость». Но и в таких коми­че­ских слу­чаях едва ли надо путать самую основу, строй иди­ома. Даже малый сдвиг в иди­о­мах может коварно под­су­нуть созна­нию чита­теля совсем не ту мысль, ощу­ще­ние, образ, какие имел в виду автор.

Любо­пыт­ная подроб­ность: все послед­ние при­меры взяты из раз­ных рас­ска­зов одного и того же сбор­ника! Раз­ные пере­вод­чики, каж­дый на свой лад, гре­шили про­тив рус­ского языка – и все при­ве­ден­ные огрехи (и еще мно­же­ство!) бес­пре­пят­ственно попали в печать, не заме­чен­ные редактором.

В дру­гом месте читаем: «Он плотно под­за­пра­вился» – это уже пере­сол: либо чело­век под­за­пра­вился, либо про­сто плотно позав­тра­кал (пообе­дал).

«У него с утра еще ничего не было во рту» – так и про­сится ни крошки, мако­вой росинки!

«…Сердце ее сжи­ма­лось и под­ка­ши­ва­лись колени» – ошибка довольно частая. Но ведь колени под­ги­ба­ются! Под­ка­ши­ва­ются – ноги!

Пишут даже: «ска­зал, не раз­жи­мая губ». Как будто гово­рит чре­во­ве­ща­тель! А надо: ска­зал сквозь зубы.

«Мать пере­вер­нула всю их жизнь с ног на голову». Но по-рус­ски гово­рят – вверх ногами, вверх дном.

У одного писа­теля встре­ти­лось нечто совсем уж стран­ное: «зад­ние дворы созна­ния»! Оче­видно, задворки.

«Он скрылся с наших глаз» – можно напи­сать скрылся из глаз, скрылся из виду, с глаз долой, уйди с глаз моих, но нельзя скрыться с чьих-то глаз!

«При виде нас у него с души сва­ли­лось» – гово­рят: с души сва­лился камень (или тяжесть), на душе полег­чало, от сердца отлегло. Поне­воле вспо­ми­на­ешь о пере­вер­ты­шах вроде пуга­ной вороны, кото­рая на молоко дует, о дет­ских ска­зоч­ках про то, как рыбы по небу гуляют. Но там в лепых неле­пи­цах есть свой смысл: поза­ба­вить, а заодно утвер­дить малыша в зна­нии того, как что бывает на самом деле. А тут взрос­лые дяди и тети путают совсем раз­ные рече­ния и обо­роты уже не смеха ради, а про­сто по язы­ко­вому неве­же­ству или неряшеству.

* * *

Есть еще и дру­гая опас­ность: лже­иди­омы. Нелов­кое соче­та­ние слов вдруг напо­ми­нает, даже паро­ди­рует идиом, вно­сит в текст побоч­ные, сби­ва­ю­щие с толку оттенки.

В одной боль­нице висела (а воз­можно, и поныне висит) стен­га­зета под назва­нием «Кли­ни­че­ская жизнь». Под­ра­зу­ме­ва­ется явно «Жизнь (нашей) кли­ники», но в таком виде назва­ние зло­веще напо­ми­нает… кли­ни­че­скую смерть! Вряд ли этот клад­би­щен­ский юмор – умышленный.

«Свет­лая ночь поз­во­ляла нам видеть… опас­но­сти ясно, как днем» – это на борту корабля, кото­рому гро­зит кру­ше­ние. И не к месту вспо­ми­на­ется обо­рот ясно, как день. Надо было избе­жать ненуж­ного обер­тона, повер­нуть фразу иначе: в эту ночь было светло, как днем, и мы ясно видели…

Чело­век стоит на палубе, дуя в кулак, – он согре­вает дыха­нием око­че­нев­шие руки, а чита­телю вспо­ми­на­ется либо сви­стать в кулак, иначе говоря, «сидеть без гроша», либо сме­яться в кулак, то есть исподтишка.

При­выч­ные с колы­бели образ­ные рече­ния, искони отли­тые наро­дом в золо­тые слитки соче­та­ния слов, посло­вицы, пого­ворки – дра­го­цен­ней­шее досто­я­ние литератора.

И странно читать у хоро­шего писа­теля: «Встре­чают по одежке, про­во­жают по уму». Диву даешься, почему и зачем автор пере­вер­нул, пере­кроил извест­ную пого­ворку: «По одежке (по пла­тью) встре­чают, по уму про­во­жают». А у дру­гого автора и вовсе дела идут «с пня на колоду»!!!

Воз­му­щен­ная чита­тель­ница при­слала рас­сказ из област­ной газеты. Невоз­можно пере­чис­лить все «изыски» этого сочи­не­ния: тут и «загру­бе­лое хма­рью небо», и «широ­кий рас­крой двери», и стран­ное слово «наст­ро­гла­зи­лись» (не то от навост­ри­лись, не то от вост­ро­гла­зые)… Может быть, это про­тест про­тив серо­сти и кан­це­ля­рита – автор под­ни­мает какие-то глу­бин­ные, «зем­ля­ные» пла­сты языка? Но тогда откуда у него же: «Есть такая рус­ская посло­вица: Когда дрова рубят – щепки летят»? Это-то надо бы знать и не путать!

* * *

Если уж писа­тели под­час пута­ются в своих же рус­ских обо­ро­тах и рече­ниях, то каково пере­вод­чику? Его сби­вает еще и чужой идиом!

Пере­вод­чи­кам (и редак­то­рам пере­во­дов) вдвойне важно вла­деть богат­ствами сво­его языка, чтобы под гип­но­зом чужого не ната­щить к нам каких-нибудь гибрид­ных урод­цев, а сво­бодно найти в своей кла­до­вой обо­рот столь же яркий, образ­ный, не раб­ски-под­ра­жа­тель­ный, а равноценный.

Только тот, кто зани­ма­ется лите­ра­ту­рой по несчаст­ной слу­чай­но­сти, спо­со­бен пере­ве­сти англий­ское I know him as I know my ten fingers или he knows this like the palm of his hand дословно: «я его знаю, как свои десять паль­цев» или «ему это зна­комо, как своя ладонь». Каж­дый сколько-нибудь гра­мот­ный чело­век под­ста­вит наше: как свои пять паль­цев.

В пер­вом изда­нии это при­ве­дено как при­мер невоз­мож­ного пере­вод­че­ского ляп­суса. Автор этих строк даже мысли не допус­кал, что кто-то может все­рьез напи­сать так. Но вот в каком виде вполне гра­мот­ный, серьез­ный лите­ра­ту­ро­вед пере­во­дит фразу из зару­беж­ного романа: «Я буду знать свою страну, как соб­ствен­ную ладонь»! Гла­зам не веришь…

В одной руко­писи встре­ти­лось такое: «Вы будете себя там чув­ство­вать, как утка в воде». Ясно: пере­вод­чик не вла­деет род­ным язы­ком и не знает азов своей про­фес­сии. В под­лин­нике you’d take to it like a duck takes to water, но по-рус­ски, конечно, как рыба в воде.

«Гнаться за мно­гими кро­ли­ками»! А по-рус­ски все-таки – за двумя зайцами.

Вся­кий идиом чужого языка для пере­вод­чика – задача. Про­сто пере­ска­зать смысл – жалко, поте­ря­ешь долю живой образ­но­сти. Скаль­ки­ро­вать, пере­дать бук­вально? Вый­дет фаль­шиво. Найти свое, рус­ское рече­ние с тем же смыс­лом и той же окрас­кой далеко не все­гда легко. Тут нужен вер­ный слух и чутье.

«От запаха жаря­ще­гося мяса его рот напол­нился слю­ной» – так и напе­ча­тано! Сразу ясно: пере­вод­чик знает только букву под­лин­ника, но не ощу­щает его смысла и настро­е­ния, и при­том не вла­деет язы­ком, на кото­рый пере­во­дит. Ибо по-рус­ски, конечно, у него слюнки потекли!

«Не ешь так много, у тебя глаза больше желудка»! – а это зна­чит: не жад­ни­чай, у тебя глаза завидущие.

В романе англий­ского клас­сика маль­чики «бежали впе­ред быст­рее, чем ворона летит». А ворона летит довольно мед­ленно, но – по пря­мой. И англий­ский идиом as a crow flies зна­чит именно напря­мик. Если уж пере­вод­чик этого не знал, так мог бы найти в словаре.

«Цена грош за дюжину» – ска­зано в пере­воде научно-попу­ляр­ной книги. По-рус­ски про­сто – грош цена, а в менее серьез­ном тек­сте можно и пята­чок пучок.

В жур­наль­ном вари­анте рас­сказа робот «по-рачьи отсту­пил». В книге (спа­сибо редак­тору?), есте­ственно, по-рус­ски: робот попя­тился, как рак.

«За всю жизнь я не нажил и катушки». О чем думал, как пред­став­лял себе это пере­вод­чик? Ни о чем он не думал, про­ве­рять себя не стал, в сло­варь не посмот­рел. Тут и без­гра­мот­ность, и небреж­ность, и недо­мыс­лие. В под­лин­нике and see I wouldn’t hardly be carrying a roll, и зна­че­ние roll надо взять дру­гое: «У меня нет при себе тол­стой пачки денег», и уж если не нахо­дишь ничего рав­но­цен­ного по-рус­ски, пере­води прямо: богат­ства я не нажил, с меня нечего взять.

Ино­гда, напро­тив, хоро­ший пере­вод­чик созна­тельно отхо­дит от чисто рус­ского, обыч­ного выра­же­ния, желая сде­лать образ неожи­дан­ней, ярче. Геро­иня «упряма, как мул». Не спорно ли? Все-таки в языке живет дру­гое: упрям, как осел. А здесь напра­ши­ва­ется: как ослица.

Одна­жды Марк Твен взял эпи­гра­фом ста­рин­ную фран­цуз­скую посло­вицу, кото­рая гла­сит: «У каж­дого чело­века руки обра­щены ладо­нями внутрь». Что это зна­чит? В какой-то мере – руки у всех загре­бу­щие, а еще вер­нее: своя рубашка ближе к телу, ибо соль тут не только в коры­сти. Но как раз в этой книге Твена экзо­ти­че­ские эпи­графы играли осо­бую роль, то были посло­вицы и пого­ворки раз­ных наро­дов, ино­гда под­лин­ные, ино­гда сочи­нен­ные самим Тве­ном. Их нельзя было про­сто заме­нять пого­вор­ками рус­скими, и при­шлось искать, вер­нее, при­ду­мы­вать что-то дру­гое с тем же смыс­лом и по воз­мож­но­сти крат­кое, как посло­вица: «Всяк себе пер­вому друг». Ведь «руки, обра­щен­ные ладо­нями внутрь» ни уму, ни сердцу рус­ского чита­теля ничего не говорят.

Один жур­на­лист при­вел слова хер­стов­ской газеты о выступ­ле­нии Джон­сона: это, мол, сред­ство «выдер­нуть ковер из-под ног его критиков…»

В США обо­рот «выдер­нуть ковер из-под ног» обы­чен, а у нас он ничего не зна­чит, надо хотя бы – выбить почву из-под ног (или выбить ору­жие из рук).

Но вот недавно уже и в пове­сти «все про­изо­шло так вне­запно, словно кто-то вдруг выдер­нул у них из-под ног ков­ро­вую дорожку»! Тоже «вхо­дит в язык»?!

Бес­смыс­лен­ное и неле­пое это заня­тие – чужой идиом, образ­ное рече­ние не пере­во­дить, а «пере­пи­рать». (Да про­стится не слиш­ком пар­ла­мен­тар­ное выра­же­ние, но не мною ска­зано: «пере­пер он нам Шекс­пира на язык род­ных осин».)

«Как могли вы поз­во­лить Тому, Дику, Гарри нару­шить мой покой?» – так писали в ста­рину пере­вод­чики-бук­ва­ли­сты, так «пере­пи­рают» порою и теперь, не умея найти пол­но­вес­ную рус­скую замену. А ведь можно: поз­во­лить пер­вым встреч­ным, а ино­гда, в рас­сказе клас­сика, и про­стым смерт­ным.

«Я един­ствен­ное ядо­ви­тое насе­ко­мое, попав­шее в чистый баль­зам их сча­стья». У пере­вод­чика дословно, а надо бы: Только я один омра­чаю их сча­стье (вообще же это озна­чает про­сто ложку дегтя в бочке меда).

Инте­рес­ный очерк о дол­гой коман­ди­ровке в Париж. Но среди про­чего читаем: чело­век с выс­шим обра­зо­ва­нием вынуж­ден там рабо­тать на складе, «чтобы было чем вски­пя­тить мар­митку». Что за мар­митка такая?! Раз­гадка про­ста, дословно пере­ве­ден фран­цуз­ский обо­рот, озна­чает он работу ради хлеба насущ­ного. «Кипит кастрюлька» – зна­чит, име­ешь чем про­кор­мить семью.

«В буду­щем тебе пона­до­бится сюр­тук под­лин­ней», – заяв­ляет ста­рик-отец взрос­лому сыну. Что такое, почему? Сын давно вышел из воз­раста, когда можно еще под­расти, да и не вяжется это с осталь­ным раз­го­во­ром. А отец гово­рит: You can cut your coat a bit longer in the future. Заду­майся хоть на миг пере­вод­чик теле­сце­на­рия над тем вздо­ром, кото­рый у него полу­чился, справься он во фра­зео­ло­ги­че­ском сло­варе Кунина или у Галь­пе­рина, он бы сооб­ра­зил, что к чему. Cut the coat according to the cloth зна­чит по одежке про­тя­ги­вать ножки. Отец изме­нил заве­ща­ние в пользу сына – и тому больше не при­дется эко­но­мить, во всем себя стес­нять, уре­зы­вать, во всем себе отка­зы­вать.

Откуда берутся подоб­ные неле­по­сти? Тут виною не только неве­же­ство и леность мысли. Тот, кто спо­со­бен напи­сать так, еще и не худож­ник по самой при­роде своей. Такой, с поз­во­ле­ния ска­зать, лите­ра­тор не раз­ли­чает тонов и оттен­ков, не видит кра­сок, не умеет живо­пи­сать сло­вом, и лучше бы ему к худо­же­ствен­ной лите­ра­туре, к худо­же­ствен­ному пере­воду не прикасаться.

Дра­го­ценно уме­ние без­лич­ную инфор­ма­цию заме­нить живым образ­ным сло­вом. Очень хорошо, если чело­век англий­ское a great fuss were being made over a trifle пере­во­дит как делают из мухи слона, а о тех, кто controlled the orchestra of their world with the slightest movement of head or hand, пишет: под их дудку пля­шет под­власт­ный им мир. Можно только пожа­леть того редак­тора, кото­рому пер­вое кажется слиш­ком воль­ным («ска­жите про­сто: под­ни­мают много шуму из ничего!»), а вто­рое – слиш­ком… дослов­ным. И спа­сибо еще, если такой редак­тор не тре­бует заме­нить «это было пре­да­тель­ство» (по отно­ше­нию к другу, а не из обла­сти дипло­ма­тии) на «это было нело­яльно»!

И порой живее не прес­ное «совер­шен­ная тем­нота», даже «непро­гляд­ная тьма», а там было темно, хоть глаз выколи, или чер­ным-черно. И вме­сто ноги его отя­же­лели куда вер­нее: он едва воло­чил ноги.

В романе конца про­шлого века ска­зано: «Ill fortune and ill health had both left their marks upon him» – в пере­воде «жиз­нен­ные непри­ят­но­сти… нало­жили на него свою печать», а надо бы: житей­ские невзгоды.

«Очи­ще­ние души идет через горе­сти» – all refinement is though sorrow. А надо (тем более в романе писа­теля-клас­сика): душа очи­ща­ется стра­да­нием.

Скучно и ненужно: «Я не хочу пре­вра­щать людей в нищих попро­шаек», если в под­лин­нике pauperise. Лучше: не хочу пус­кать людей по миру.

Столк­нув­шись с обыч­ным для англий­ского слуха обо­ро­том вроде It wouldn’t have worked if she had been a different kind of a girl, if she had been a coquette or greedy or foolish, очень мно­гие пишут: если бы она была девуш­кой иного сорта, склада, с иным харак­те­ром. А вот находка одного моло­дого пере­вод­чика: «Ничего бы из этого не вышло, не будь Марта Мар­той, будь она кокет­кой, жади­ной или дурой». Сво­бод­ная, очень совре­мен­ная инто­на­ция, для этого автора и этих героев самая верная.

В под­лин­нике: «этому вопросу цена мил­лион» – обо­рот обыч­ный у аме­ри­кан­цев, но мало гово­ря­щий нашему чита­телю. И пере­вод­чик дает наше, есте­ствен­ное: вот это всем вопро­сам вопрос!

Отлич­ная находка дру­гого пере­вод­чика. Роман вто­рой поло­вины про­шлого века повест­вует о сере­дине века поза­про­шлого: юный про­вин­циал впер­вые видит боль­шой пор­то­вый город и зре­лище это brought my country heart into my mouth. В пере­воде ни тени кальки и не про­сто какое-нибудь ахнул или при­шел в вос­торг, но, в пол­ном согла­сии с харак­те­ром героя, сти­лем, эпо­хой: «у меня, дере­вен­ского жителя, дух занялся от вос­торга».

В под­лин­нике: это един­ствен­ное место, где я чув­ствую себя in a congenial atmosphere. Иной бук­ва­лист так бы и напи­сал: «в кон­ге­ни­аль­ной атмо­сфере»! Но ведь слу­чай и впрямь не лег­кий. Нельзя ска­зать как дома, ибо речь именно о доме; нельзя как рыба в воде – гово­ря­щий только что умылся. Пере­вод­чик нашел про­стое и пра­виль­ное реше­ние: в своей сти­хии. Или еще: he always had a left-handed brain (бук­вально у него неук­лю­жий мозг) – в пере­воде у него всё не как у людей.

Обыч­ное в Аме­рике white trash не одно­значно. Нередко это – белые бед­няки. В при­ме­не­нии к таким лич­но­стям, как насиль­ник и дето­убийца Юэл из романа Хар­пер Ли «Убить пере­смеш­ника», это подонки. А в дру­гом недав­нем романе пере­вод­чик нашел отлич­ную замену: «Мясо енота не ста­нет есть ни один белый, разве что голь пере­кат­ная»!

Конечно, все­гда лучше ино­языч­ное рече­ние заме­нить живым, образ­ным рече­нием рус­ским. Но надо еще, чтобы оно под­хо­дило к харак­теру и собы­тиям.

Если в под­лин­нике герой силится to keep a stiff upper lip, ему неза­чем в пере­воде забо­титься о том, чтобы не дро­жала верх­няя губа, а лучше не уны­вать, не вешать носа, не падать духом – смотря когда это напи­сано, кто автор, каков харак­тер героя. Чопор­ному, замкну­тому англи­ча­нину при­стало дер­жать себя в руках или сохра­нять хлад­но­кро­вие, а бой­кий паре­нек в совре­мен­ном аме­ри­кан­ском рас­сказе (или при сход­ном рече­нии раз­бит­ной ита­лья­нец, фран­цуз), пожа­луй, ска­жет дру­гому: «Держи хвост мор­ков­кой

Свар­ли­вая жена навер­няка выкрик­нет не «что ты такое гово­ришь», а что ты мелешь!

You cannot make head or tail of it – чело­век немо­ло­дой, интел­ли­гент­ный заме­тит спо­койно: ничего понять нельзя. А кто-то гру­бо­ва­тый у совре­мен­ного автора ска­жет, пожа­луй, не смыс­лит ни уха ни рыла!

«Рабо­чие сцены раз­би­лись в лепешку, а потом уда­ри­лись в дру­гую край­ность». А речь о том, как упала актриса. И начи­нает казаться, что рабо­чие из соли­дар­но­сти тоже рас­шиб­лись.

Не может чопор­ный англи­ча­нин даже об очень непри­ят­ном ему чело­веке, тем более о жен­щине, ска­зать: «она как бан­ный лист»! В Англии не парятся бере­зо­выми вени­ками, да если бы и пари­лись, чело­век очень сдер­жан­ный, смо­лоду при­учен­ный к учти­во­сти (по край­ней мере внеш­ней), такого себе не позволит.

А в канад­ской книжке об эски­мо­сах пере­вод­чику при­шлось отбро­сить отлич­ное «он на этом собаку съел»: жите­лям тундры чужд и непо­ня­тен пере­нос­ный смысл этого обо­рота, они, пожа­луй, оскор­би­лись бы за своих вер­ных спут­ни­ков и помощников.

В романе англий­ского клас­сика моряк, уез­жая от неве­сты, гово­рит: «I have to go again». Пере­вод­чик попы­тался заме­нить туск­лое «мне опять надо уехать» чем-то более живым, образ­ным: что ж, при­хо­дится отдать концы.

Да, зву­чит по-моряцки, но пере­вод­чик не учел совре­менно-жар­гон­ного зна­че­ния этих слов – и чуть не насме­шил чита­теля. Герой вовсе не соби­ра­ется поми­рать. И пра­вильно най­дена тоже вполне «моряц­кая», но более вер­ная замена: надо сни­маться с якоря.

Насто­я­щий лите­ра­тор – только тот, кто вла­деет образ­ной речью, неис­чер­па­е­мым богат­ством рус­ских рече­ний, при­сло­вий, иди­о­мов – всем, что ожив­ляет, кра­сит вся­кий рас­сказ и вся­кую печат­ную страницу.

Ибо искус­ство, как известно, есть мыш­ле­ние в образах.

3. И голова и сердце на месте?

Предки Адама

Бывает так.

Пере­во­дит чело­век серьез­ного запад­ного про­за­ика. Автор – куль­тур­ней­ший, энцик­ло­пе­ди­че­ски обра­зо­ван­ный. Исто­ри­че­ские, мифо­ло­ги­че­ские имена и собы­тия, Биб­лия и антич­ность, живо­пись, музыка и архи­тек­тура – во всем этом он как дома. Пере­вод­чик обя­зан доне­сти до чита­теля все богат­ство мысли, обра­зов и ассо­ци­а­ций – слож­ных, мно­го­пла­но­вых, раз­ветв­лен­ных. Такой книге необ­хо­дим про­ду­ман­ный ком­мен­та­рий, но и от пере­вод­чика, и от редак­тора тре­бу­ются куль­тура и внимание.

Никому не под силу знать все. Но можно и нужно про­ве­рять все, что для себя мало-маль­ски сомни­тельно, неясно. Можно не знать назу­бок «Мак­бета», но недо­пу­стимо и чудо­вищно напи­сать так: «Слава богу, пока бир­нам­ская дре­ве­сина не ока­жется в Дан­си­нейне… ему нечего опасаться».

Что пред­став­лял себе пере­вод­чик, когда выво­дил на бумаге эту фразу? Лесо­сплав? Плоты на Лене или Оби?

В арсе­нале языка немало обо­ро­тов, рече­ний, кото­рые тре­буют от пишу­щего извест­ной куль­туры. Не зная их вовсе или зная только пона­слышке, легко попасть впросак.

«Хлеб­ные крошки над водой, кото­рые воз­да­дутся сто­ри­цей». Чело­веку явно не хва­тило ни чутья (а как не почув­ство­вать, что фраза в таком виде странна и не очень осмыс­ленна!), ни обык­но­вен­ной доб­ро­со­вест­но­сти, ибо, запнув­шись на месте не очень понят­ном, надо рыться в спра­воч­ни­ках, сло­ва­рях, цитат­ни­ках. Не так уж трудно убе­диться, что ведьмы про­ро­чили Мак­бету без­опас­ность до поры, «покуда Бир­нам­ский лес не дви­нулся на Дун­си­нан», а биб­лей­ское изре­че­ние гла­сит: «Отпус­кай хлеб твой по водам» (Еккле­зи­аст).

По сча­стью, ни «дре­ве­сина», ни «хлеб­ные крошки» до типо­гра­фии и до чита­теля не дошли. Но не все­гда заставы, пре­граж­да­ю­щие без­ду­мью и бес­куль­ту­рью путь в печать, бывают доста­точно зорки и воору­жены. А ведь каж­дая невра­зу­ми­тель­ная или коря­вая строка про­хо­дит не через одни только руки и видит ее, как известно, не одна пара глаз.

Не запнулся и не доис­кался пере­вод­чик – дол­жен запнуться редак­тор. Тогда чита­теля не будет весе­лить и оза­да­чи­вать, к при­меру, «запо­ведь(!), нало­жен­ная на Адама и его пред­ков»! А ведь было напе­ча­тано такое, да еще в двух раз­ных пере­во­дах одного и того же романа! (Правда, тому уже пол­века.) Поди пойми, как могли два чело­века порознь сде­лать такую забав­ную ошибку: пред­ками награ­дить един­ствен­ного, у кого пред­ков не было. Двое пере­вели breed (племя, потомки) как «предки», и два редак­тора столь же без­думно этот несу­свет­ный вздор про­пу­стили. Оба пере­вод­чика навер­няка неплохо знали Свя­щен­ное писа­ние. Но вот пере­во­дили они явно не думая.

А лите­ра­тору пола­га­ется думать.

Порой уже не пере­вод­чик, а жур­на­лист не думает, не слы­шит, не ощу­щает корня слова и путает, что было «пред», то есть раньше, а что «потом». И в газете мы с изум­ле­нием читаем:

«Потомки тех, кто живет и тру­дится здесь сего­дня, были море­хо­дами и рыбаками…»

Еще уди­ви­тель­ней та же неле­пость у поэта:

Остыв­шие звезды, вы чер­ные вздохи

Все­лен­ной,

Вы разума вехи,

забы­тых потом­ков кострища.

И стихи ведь непло­хие, но… не обидна ли такая, мягко говоря, пута­ница в очень про­стом слу­чае? Чего же тогда ждать в слу­чаях посложнее?

Да, конечно, всего знать нельзя. Но надо же хоть как-то разо­браться, допу­стим, в бан­ков­ских, финан­со­вых делах, если пере­во­дишь Баль­зака или Драй­зера, в золо­то­ис­ка­тель­стве – если зани­ма­ешься Дже­ком Лон­до­ном, в авиа­ции – рабо­тая над пере­во­дом Сент-Экзю­пери, в каких-то хотя бы начат­ках физики, химии, био­ло­гии, аст­ро­но­мии – если пере­во­дишь совре­мен­ную фан­та­стику. Нужна хоть малая толика зна­ний, нужна куль­тура общая – и куль­тура работы. Без этого не обой­тись ни редак­тору, ни переводчику.

Осо­бенно это важно при пере­во­дах клас­сики, за кото­рые порою лег­ко­мыс­ленно берутся люди, к такой работе никак не подготовленные.

Но нуж­нее всего вдум­чи­вость, чутье и добросовестность.

Право, не надо быть энцик­ло­пе­ди­стом, чтобы знать, что такое по-англий­ски Last Supper. Пере­вод­чик словно бы и знает, он не пишет «послед­ний ужин», спа­сибо и на том. Однако он не потру­дился про­ве­рить себя, и Тай­ная вечеря у него все же ока­за­лась не тай­ной, как поло­жено, а именно послед­ней – без­гра­мот­ность довольно конфузная.

В чудес­ном изда­нии хоро­шей книги встре­чаем нево­об­ра­зи­мое: Иван Кре­сти­тель! Пусть пере­вод­чик не читал Еван­ге­лия. Но неужели и в Тре­тья­ков­ской гале­рее ни разу не был? «Голову Иоанна Кре­сти­теля» можно бы вспом­нить, это тоже отно­сится к нашей общей культуре.

Жур­на­лист пишет: иные чинов­ники «почему-то уве­рены, что все­гда и во всем правы абсо­лютно, и ско­рее согла­сятся посы­пать голову пеп­лом, чем при­знать свою ошибку». Но по Биб­лии посы­пают главу пеп­лом те, кто глу­боко скор­бит, а бюро­крат и хам из газет­ного очерка оши­бок не при­знает, в хам­стве своем не рас­ка­и­ва­ется и ничуть о нем не скор­бит. При чем же тут пепел?

У пере­вод­чика: «По воле все­выш­него…»

Редак­тор (на полях): «А что такое все­выш­нее

В запад­ной лите­ра­туре (и не только в клас­сике) то и дело попа­да­ются биб­лей­ские образы, имена, цитаты, чаще всего – цитаты и упо­ми­на­ния скры­тые, без ссылки, ибо запад­ному чита­телю все это сыз­маль­ства хорошо зна­комо, он и так пой­мет. А у нас, как известно, цер­ковь отде­лена от школы, и очень мно­гого наши чита­тели без объ­яс­не­ния не пой­мут и не вос­при­мут. Выросли поко­ле­ния пере­вод­чи­ков, кото­рых тоже всему этому не учили, но они обя­заны узна­вать. И чутье должно под­ска­зать им хотя бы в про­стых слу­чаях, где можно узнать, где надо искать.

Но бывало и так, что пере­вод­чик, кото­рый еще до 1917 года учился в гим­на­зии, все-таки писал (вер­нее, пере­но­сил в рус­ский текст не пере­водя): «Гене­зис». А рядом упо­ми­на­ется Биб­лия, да и сло­варь под­ска­зы­вает, что «Гене­зис» – это Книга бытия

Пере­ви­рают, как мы уже видели, не только дале­кую от нас Библию.

«Гово­рят, что в небе и в земле сокрыто больше, чем сни­лось фило­со­фам». Ред­кий сколько-нибудь начи­тан­ный чело­век не пом­нит с юно­сти: «Есть мно­гое на свете, друг Гора­цио, что и не сни­лось нашим муд­ре­цам». Неужто пере­вод­чик не узнал став­шие кры­ла­тыми слова Гамлета?!

А вот пуш­кин­ская кры­ла­тая строка, ее знает наизусть каж­дый школь­ник. Но… к юби­лею поэта объ­яв­лен по теле­ви­де­нию кон­курс школь­ни­ков-чте­цов под назва­нием: «Здрав­ствуй, племя моло­дое, незна­ко­мое»! «Испра­вили» Пуш­кина? «Осо­вре­ме­нили»?

Когда иные редак­торы и кор­рек­торы, не слыша ни ритма, ни чув­ства, упорно пра­вят, ска­жем, вол­нень е на вол­нени е, спра­ши­ва­ешь: может, вы Пуш­кину «испра­вите»: «Я помню чуд­ное мгно­вени е»? Спра­ши­ва­ешь как о невоз­мож­ном, немыс­ли­мом. Но вот, ока­зы­ва­ется, и это воз­можно. Опять и опять «пра­вят» клас­си­ков, опять и опять, не поняв, цити­руют их не к месту.

В газете печа­та­лись зару­беж­ные репор­тажи, путе­вые заметки о Фран­ции, об Испа­нии. Назы­вался раз­дел – «Из даль­них стран­ствий воз­вра­тясь». Звучно, что и гово­рить. Но пом­нят ли в редак­ции, что это – начало кры­лов­ской басни «Лжец»! А чита­тели-то пом­нят со школь­ных лет! Редак­ция, надо пола­гать, не стре­ми­лась ни насме­шить чита­те­лей, ни намек­нуть, что кор­ре­спон­денты… гм… не совсем правдивы?

В хоро­шей газет­ной ста­тье на темы нрав­ствен­ные процитировано:

Сотри слу­чай­ные черты,
И ты уви­дешь – жизнь прекрасна.

Опе­чатка – на сове­сти кор­рек­тора, ладно. А на чьей сове­сти иска­же­ние извест­ных слов Блока? У него ведь мир пре­кра­сен? И зачем тут же высо­кую поэ­зию пере­кла­ды­вать на без­душ­ный язык про­то­кола: «По-моему, Блок дает этими двумя стро­ками точ­ный рецепт отно­ше­ния к вре­мени»? Как можно было пре­по­дать моло­дым чита­те­лям такой урок бес­куль­ту­рья и неува­же­ния к нашему дра­го­цен­ному наслед­ству, к поэ­зии и мысли?

Неосто­рожно про­ци­ти­ро­вали Блока в дру­гом слу­чае. Рецен­зия на фильм о про­слав­лен­ном лет­чике оза­глав­лена «Его винты поют, как струны…» – и напрасно. Ведь стихи, откуда взята эта строка, – не во славу лет­чика, в них ско­рее укор, недо­уме­ние и горь­кое про­ро­че­ство, и мно­гие чита­тели это помнят.

В раз­ных пере­во­дах в раз­ные годы появ­лялся у нас рас­сказ С.Моэма «Друг в беде». Назва­ние это – «Friend in need» – поло­вина посло­вицы (по-рус­ски – дру­зья позна­ются в беде). Но чуть ли не пятый по счету пере­вод оза­глав­лен в серьез­ном лите­ра­тур­ном органе: «Милый друг». И смысл пере­вран – и зачем тре­во­жить тень Мопас­сана? Зачем скром­ному рас­ска­зику тягаться с давно извест­ным романом?

Еще кон­фуз­ный слу­чай. Пере­вод с французского:

«…с порога я запри­ме­тил две кар­тины Хис­тлера». Так и напе­ча­тано! Опе­чатка? Все недо­гля­дели в верстке – и пере­вод­чик, и редак­тор, и кор­рек­тор? Ох, ско­рее так оно и напи­са­лось еще в руко­писи: эру­ди­ции хва­тило на то, чтобы фоне­ти­че­ски пра­вильно пере­дать обыч­ное англий­ское Wh, а вот имя худож­ника не вспом­ни­лось, и про­ве­рить, есть ли такой Хис­тлер или речь все же об Уис­тлере, никто не удосужился.

Не удо­су­жился… Бывает, при­во­дишь цитату из клас­сика, а про­ве­рить неко­гда. Книга вышла, хвать – отры­вок моно­лога идет в муж­ском роде, а надо в жен­ском! И некуда деваться от сраму, и уже на всю жизнь не мила эта книжка, нико­гда не возь­мешь ее в руки и, вспо­ми­ная, все­гда баг­ро­ве­ешь от стыда. И поздно объ­яс­нять чита­телю, какие там заботы и недуги поме­шали тебе загля­нуть в биб­лио­теку и отчего редак­тору тоже недо­суг было тебя про­ве­рить. Ибо все и все­гда про­ве­рять – закон!

(Но когда Твен ост­рит: «Кен­гуру и про­чие жест­ко­кры­лые», зря кор­рек­тор все­рьез пишет: Про­ве­рить, отно­сятся ли кен­гуру к раз­ряду жесткокрылых!)

А кое-кто счи­тает ниже сво­его досто­ин­ства загля­нуть хотя бы в сло­варь. И тогда в пере­воде ста­рик гово­рит малень­кой внучке, кото­рая была подруж­кой на свадьбе:

– Ты несла шлейф как ангел.

И внучка отве­чает непо­нятно, безо вся­кой связи и логики:

– Он был ужас какой тяже­лый!

Почему именно ангел дол­жен тас­кать тяжести?

В под­лин­нике like a Trojan, бук­вально «как тро­я­нец», по сло­варю ясно – молод­цом : девочка храбро, не жалу­ясь и не сда­ва­ясь, несла тяже­лую ношу. Но пере­вод­чик не заме­чает, что концы с кон­цами не схо­дятся. И, разу­ме­ется, себя не проверяет.

Но и не в ангель­ском облике вво­дить этого тро­янца в рус­ский текст неза­чем. Из вос­по­ми­на­ний об Уис­тлере (не везет же ему!) не так давно мы узнали, что по воле пере­вод­чика заме­ча­тель­ный худож­ник «рабо­тал как тро­я­нец»! А знаем ли мы, как тро­янцы рабо­тали? Гомер нам рас­ска­зы­вал больше о том, как они вое­вали. Пове­дал он, правда, еще и о том, как тру­дился Гефест над щитом для Ахилла. Но куз­нец хро­мо­но­гий Гефест – он богом ведь был, не троянцем!

Иной пере­вод­чик пре­спо­койно уго­щает сво­его героя «яйцами по-пло­вер­ски» – попро­буйте дога­дай­тесь, что это зна­чит! А герой ест plover’s egg – яйцо кулика или куропатки.

Нередко солид­ных людей застав­ляют выхо­дить в сад… через окно. Но в окна герои не лазят, по сло­варю french window – не зага­доч­ное «фран­цуз­ское окно», а застек­лен­ная дверь (обычно на веранду).

Совре­мен­ный пере­вод­чик в рас­сказе о Луне так и остав­ляет латин­ское «Маре Сере­ни­та­тис» и «Оке­а­нус Про­цел­ла­рум». А не грех бы поин­те­ре­со­ваться обще­при­ня­той тер­ми­но­ло­гией – тогда, не дожи­да­ясь, пока спо­ткнется редак­тор (хорошо еще, что спо­ткнулся, не про­пу­стил эту рус­скими бук­вами изоб­ра­жен­ную латынь в печать!), сам убе­дишься, что на Луне есть Море Ясно­сти и Океан Бурь.

В пере­воде с испан­ского чело­век гля­дит «куда-то в бес­ко­неч­ную точку». Любо­пытно, что ска­жут о таком откры­тии математики?

В одной книге встре­ча­ется овчарка чепрач­ной масти. При­знаться, автора этих строк разо­брало любо­пыт­ство. Но даже у Даля в обсто­я­тель­ном перечне мастей, где есть не только «воро­ная», «кара­ко­вая», «чалая», но и ред­кост­ные «сиво-желе­зо­вая» или «хал­за­ная», чепрач­ной масти не ока­за­лось. И только в беседе со специалистом-«собачником» уда­лось выяс­нить, что и вправду бывают чепрач­ные овчарки (именно сама овчарка чепрач­ная, а не масть): более тем­ная окраска на спине напо­ми­нает чепрак на лошади, тот самый, что есть во всех сло­ва­рях, но обычно никак не свя­зан с собакой.

Вот такие попа­да­ются загадки. И нередко.

Газета сооб­щает о науч­ной гипо­тезе, о собы­тии, кото­рое уче­ные срав­нили с «одним из десяти еги­пет­ских несча­стий». Никто в редак­ции не заду­мался: какие такие несча­стья? Никто не вспом­нил оби­ход­ного рече­ния «казнь еги­пет­ская», не загля­нул в сло­варь, где упо­ми­на­ются «десять каз­ней еги­пет­ских».

Пусть на испы­та­ниях само­лет тер­пит муки – но почему тан­та­ловы?!

А как вам понра­вится «дуэль между шестью спортсменками»?!

К геро­ине рас­сказа (это не пере­вод!) под­хо­дят пятеро ее напар­ниц! Трое, пятеро – по-рус­ски не может отно­ситься к жен­щи­нам, но теперь это ошибка очень частая. А напар­ница – это та, кто рабо­тает на пару, то есть вдвоем, как же их может быть пять (а с самой геро­и­ней шесть)?!

И в газете, и по радио ска­зано, что совет­ское кино­ис­кус­ство все­гда было нашим «пол­но­моч­ным пол­пре­дом». Опять пре­не­бре­же­ние к истин­ному смыслу слова и опять бес­куль­ту­рье: забыли, что пол­пред – это и зна­чит пол номоч­ный пред ставитель.

Теле­пе­ре­дача. «Внут­рен­ний инте­рьер». А наруж­ные инте­рьеры бывают?! Intérieur и озна­чает то, что внутри. Объ­яв­лены по радио «неболь­шие мини­а­тюры» – как будто мини­а­тюра может быть боль­шой!

А в одной руко­писи среди про­чих кра­сот некто появ­лялся, «опи­ра­ясь намонокль»! Руко­пись вер­нули на дора­ботку. И наш «работ­ник» испра­вил: «с монок­лем под мыш­кой»! Право, иной раз про­сто ото­ропь берет…

Наслед­ники чехов­ского теле­гра­фи­ста не пере­ве­лись и поныне и все щего­ляют в речах муд­ре­ными сло­веч­ками. Где-то под­хва­тят, пере­врут – и суют куда попало. Поис­тине, слы­шали звон…

Чита­ешь в газет­ной заметке: «Вер­ну­лись домой на щите…» Заметка – празд­нич­ная, тор­же­ству­ю­щая, речь идет о побе­ди­те­лях. Кто-то, автор или редак­тор, знал пона­слышке, что щит и победа как-то свя­заны. Но ведь смысл рече­ния «вер­нуться на щите» как раз обрат­ный, это зна­чит не побе­дить, а пасть в бою, побе­ди­тель же воз­вра­щался со щитом.

Научно-попу­ляр­ная книга, мас­со­вый тираж. Об одном из питом­цев мос­ков­ского зоо­парка читаем: «огром­ные уши… на(!) острой мор­дочке зверька… выгля­дят… какими-то подвиж­ными лока­то­рами… Вер­нее(!) было бы ска­зать, не ушки фене­ков лока­торы, а лока­торы, при­боры, исполь­зу­е­мые чело­ве­ком в совре­мен­ной тех­нике, – это про­то­типы ушей животных»!!!

Из даль­ней­шего ясно: автор знает, что при­рода все-таки изоб­рела зве­ри­ные уши раньше, чем чело­век – лока­торы. А вот с «умным сло­вом» не совла­дал. Оно бы тут и к месту, только что про­то­тип чего?!

И снова с гру­стью при­хо­дится отме­тить: ошибка, кото­рая в преж­них изда­ниях упо­ми­на­лась как вопи­ю­щая, един­ствен­ная в своем роде, за послед­ние годы стала почти при­выч­ной. Уже в газете мил­ли­оны людей читают, что «Наташа Ростова – про­то­тип сестры Софьи Андре­евны Татьяны». Что за притча! Ого­во­рился масти­тый писа­тель и уче­ный, бесе­дуя с жур­на­ли­стом? Допу­стил описку в чер­но­вике нового труда, о кото­ром рас­ска­зы­вал? Но тогда газета была обя­зана дели­катно его попра­вить. Или это про­мах жур­на­ли­ста, грех кор­рек­тора, набор­щика? Но нельзя же при­да­вать слову обрат­ный смысл!

Читаем в газете: про­об­раз про­шлого – опять та же дикость, бес­смыс­лица, ибо в подоб­ных слу­чаях (как и в соче­та­ниях про запас, про чер­ный день) про отно­сит слово отнюдь не к про­шлому, но только к буду­щему.

Непо­сти­жи­мые, неве­ро­ят­ные ошибки – на таких стра­ни­цах и из таких уст, от кото­рых уж никак ничего подоб­ного не ждешь.

Серьез­ная ста­тья назы­ва­ется «Совре­мен­ник на ран­деву», в тек­сте опять и опять, да еще с нажи­мом: «ситу­а­ция ран­деву», «разыг­ры­ва­ется типич­ная ситу­а­ция : тре­уголь­ник. Он, Она, Дру­гой». «Ран­деву – тема хруп­кая, опасно ста­вить ее на пуанты» и т. п. Но чего ради мно­го­зна­чи­тель­ным назва­нием напо­ми­нать зна­ме­ни­тую работу Чер­ны­шев­ского «Рус­ский чело­век на ран­деву»? Разве она тоже – об интим­но­сти, сексе и «типич­ной ситу­а­ции тре­уголь­ника»?

Надо ли щего­лять гром­кими, кра­си­выми сло­вами и обо­ро­тами не к месту, не думая, какие на самом деле с ними свя­заны понятия?

Что такое «антеи, кото­рые дер­жат на пле­чах небо»? Во вре­мена антич­но­сти этот нелег­кий труд богами воз­ло­жен был на Атланта. Пусть за века у него появи­лись собра­тья, и в песне совре­мен­ного мене­стреля уже «атланты дер­жат небо на камен­ных руках». Однако с «анте­ями» их все же путать не сто­ило бы. Антей (в един­ствен­ном числе) могуч был, лишь когда сопри­ка­сался с мате­рью своей Зем­лей, а ото­рван­ный от нее силу свою поте­рял. И как ни грустно, пере­пу­тал Атланта с Антеем писа­тель, при­том далеко не новичок.

В наше время при­вычны гео логия, гео гра­фия, гео цен­три­че­ская тео­рия – и опять же из газеты мы узнаем, что пру­дам Южной Аме­рики сильно повре­дил необ­ду­манно заве­зен­ный туда… гео­цинт (?!). Не вдруг рас­кро­ешь такой псев­до­ним гиа­цинта, цветка, в дру­гих слу­чаях довольно без­обид­ного. Тут, похоже, про­мах не автора, но если сам автор и не видел верстки, так видел хоть кто-нибудь? Соль ведь не в том, чтобы сва­лить вину на кор­рек­тора, на «стре­лоч­ника». Речь о судьбе языка, а стало быть, о нашей куль­туре и грамотности.

Одна­жды некий уче­ный ора­тор пытался уве­рить слу­ша­те­лей, тоже людей с выс­шим обра­зо­ва­нием, будто глаз вопи­ю­щего в пустыне все еще свер­кает оди­ноко. И даже при­зы­вал их въе­хать в свет­лое буду­щее на тро­ян­ском коне. Вышло и смешно, и при­скорбно. Однако это была еще не самая страш­ная беда, почти все слу­ша­тели знали, что в пустыне вопиет не некто одно­гла­зый, и улав­ли­вали раз­ницу между побе­ди­те­лем на коне и конем тро­ян­ским.

А вот когда такое полу­зна­ние, худ­шее, чем пол­ное бес­куль­ту­рье, про­ни­кает на печат­ные стра­ницы – тогда и впрямь беда!

Куль­тура нужна редак­тору и для того, чтобы не пугаться иных обо­ро­тов, кото­рые взяты, допу­стим, из цер­ков­ного оби­хода, но давно и прочно вошли в сокро­вищ­ницу народ­ного языка.

Вы пишете: «Меня обви­няют в семи смерт­ных гре­хах» – и редак­тор упре­кает: «Здесь набож­ность ни к чему!»

И пред­ла­гает замену: «На меня готовы взва­лить вся­кие поклепы». Да, можно воз­ве­сти на чело­века поклеп, это тоже искон­ное рус­ское рече­ние. Но ведь и семь смерт­ных гре­хов поныне живут в нашем языке и давно уже утра­тили только биб­лей­ский смысл. Точно так же, как латин­ское «ab ovo» или наше «начал от Адама» вовсе не озна­чает, что гово­ря­щий и впрямь верит в яйцо Леды или (напе­ре­кор уче­нию Дар­вина) ста­вит во главе нашей общей родо­слов­ной пра­отца Адама.

Бывают слу­чаи, уми­ли­тель­ные своей наив­но­стью. Во время бала, когда музыка смолкла, один из тан­цу­ю­щих вышел со своей дамой в сад. На полях руко­писи – него­ду­ю­щий редак­тор­ский каран­даш: «Она была не дама, а моло­день­кая девушка

Это уже анек­дот. И добро бы един­ствен­ный в своем роде.

Когда глохнет душа

Вели­кое это дело – душев­ный такт, вер­ная инто­на­ция. Вскоре после войны один из круп­ных наших писа­те­лей, при­знан­ный худож­ник слова, бичуя в газет­ной ста­тье зве­ри­ную суть гит­ле­ризма, обро­нил такие слова: фаши­сты, мол, рады были «упиться дет­ской кров­цой». При всем ува­же­нии к автору не могу не вспом­нить: ска­зан­ное в таком кон­тек­сте, по такому поводу сло­вечко кровца было невы­но­симо. Оси­ро­тев­шим мате­рям – да и не только им – оно резало слух и душу. Стихи о тра­ги­че­ских собы­тиях поэт начал так:

У матери
грузди
в кадушке давно усо­ли­лись,
а сын ее рухнул
на крас­ном снегу уссу­рий­ском.

Рифма – звон­кая, что и гово­рить. И, наверно, поэт хотел потря­сти нас силой кон­тра­ста: вот, мол, мать гото­вила сыну мир­ную закуску к воз­вра­ще­нию… А пора­зил душев­ной глухотой.

«…Сей­час он был похож ско­рее на празд­ного гуляку, чем на работ­ника(!) гестапо».

Это напи­сал талант­ли­вый, свое­об­раз­ный писа­тель, у кото­рого, судя по всему, и голова, и сердце на месте. Как же мог он соеди­нить такие несо­че­та­е­мые, несов­ме­сти­мые слова? Как можно было рядом с геста­пов­цем поста­вить пуш­кин­ского Моцарта, хотя бы и поме­няв местами гуляку и празд­ного? Конечно, эти два слова не оста­лись навечно и только соб­ствен­но­стью Пуш­кина, но так есте­ственно слиты с ним в созна­нии чита­теля, что рядом с гестапо видеть их нестерпимо.

Так же невоз­можно, оскор­би­тельно зву­чит в романе оте­че­ствен­ного автора: «Крас­ная пло­щадь зазывно влекла к себе, – но мы напра­ви­лись в про­ти­во­по­лож­ную сторону».

Ох, как осто­рожно надо обра­щаться со сло­вом! Оно может исце­лить, но может и ранить. Неточ­ное слово – это плохо. Но куда опас­ней – слово бес­такт­ное. Мы видели: оно может опош­лить самые высо­кие поня­тия, самые искрен­ние чувства.

Чело­век пере­стает ощу­щать окраску слова, не пом­нит его про­ис­хож­де­ния и гово­рит «охран­ники при­роды» вме­сто хра­ни­тели.

Герой одного рас­сказа вер­нулся в город своей юно­сти, смот­рит, взды­хает: «Ничтож­ный город, но столько ему отдано сер­деч­ных сил, что сколько ни уез­жай от него, сколько ни живи в дру­гих горо­дах, а от этого уже не ото­рвешься». Горо­док малень­кий, горо­дишко кро­хот­ный, но пре­зри­тель­ное «ничтож­ный» тут невозможно!

Извест­ный, ува­жа­е­мый автор при­зы­вает моло­дежь любить, беречь род­ное слово и лите­ра­туру. И вдруг: «Пре­тен­ци­оз­ная пош­лость лиша­ется про­пуска, едва лишь насту­пает комен­дант­ский час для талан­тов».

Стран­ное, даже страш­ное соче­та­ние! Если комен­дант­ский час объ­яв­лен для талан­тов, то, пожа­луй, как раз им-то и не будет ходу, а вовсе не пошлости!

И опять же, рас­ска­зы­вая с ува­же­нием, с неж­но­стью о девушке-сани­тарке, хоро­ший писа­тель вдруг обмол­вился: «Эту „фрон­то­вую сест­ричку“ мы уви­дим, почув­ствуем, полю­бим как необык­но­венно пре­крас­ную доб­рую жен­скую особь». А слово это куда умест­ней хотя бы в при­мере из сло­варя Уша­кова: «Белуга очень круп­ная рыба: отдель­ные особи дости­гают 1200 кг».

В одном рас­сказе отец объ­яс­нял маль­чику, счи­тал на паль­цах, сколько пла­тят лесо­ру­бам стра­ховки за уве­чье. А речь шла о том, что каж­дый день кому-нибудь пилой или топо­ром отхва­ты­вает по нескольку паль­цев. Такое сосед­ство коро­било, и редак­тор под­ска­зал пере­вод­чику про­стей­ший выход: отец долго, обсто­я­тельно тол­ко­вал и под­счи­ты­вал, сколько за что платят.

Ну, а если пишет не про­фес­си­о­наль­ный литератор?

Вид­ный воен­ный вспо­ми­нает о взя­тии Бер­лина. В отрывке, кото­рый опуб­ли­ко­вала моло­деж­ная газета, среди про­чего ска­зано так:

«Малень­кие бер­линцы под­хо­дили к… поход­ным кух­ням, про­тя­ги­вали худень­кими ручон­ками свои чашки и плошки и смешно про­сили : „Кушат“. „Кушать“ – было пер­вым рус­ским сло­вом, кото­рое они научи­лись произносить».

Разу­ме­ется, автору вос­по­ми­на­ний вовсе не каза­лась смеш­ной сама просьба жал­ких голод­ных дети­шек. Оче­видно, они смешно, забавно ее выго­ва­ри­вали. Забав­ным каза­лось то, как непра­вильно про­из­но­сили они рус­ское слово. И, разу­ме­ется, про­слав­лен­ный вое­на­чаль­ник не обя­зан быть сти­ли­стом. Но одно неловко постав­лен­ное слово иска­жает всю инто­на­цию, в лож­ном свете рисует чув­ство рас­сказ­чика, поне­воле на этой не очень так­тич­ной инто­на­ции спо­ты­ка­ешься. Так неужели не спо­ткнулся, ничего не почув­ство­вал редак­тор? Отчего он-то не под­ска­зал (так­тично!) более умест­ного слова?

Ста­тья о собы­тиях за рубе­жом. «Я шоки­ро­ван геста­пов­скими поряд­ками подав­ле­ния демон­стра­ций!» – вос­кли­цает круп­ный поли­ти­че­ский дея­тель, если верить жур­на­ли­сту. Но шоки­ро­вана может быть свет­ская дама, какая-нибудь тетушка Фор­сайт, когда гость при­шел не в цилин­дре, а в мяг­кой шляпе. Здесь же смысл и тон англий­ского shocked совсем иной: потря­сен, воз­му­щен.

Еще Фло­бер – едва ли не стро­жай­ший сти­лист во всей миро­вой лите­ра­туре – гово­рил, что нет хоро­ших и пло­хих слов. Все зави­сит от того, верно ли выбрано слово именно для этого слу­чая. И самое хоро­шее слово ста­но­вится пло­хим, если ска­зано не к месту.

Тут-то и нужен такт, вер­ное чутье.

О тяжело, быть может, неиз­ле­чимо боль­ных людях было напи­сано: «Несча­стье свя­зало их одной вере­воч­кой». Вышло неуместно и грубо.

«Чтобы лик­ви­ди­ро­вать оди­но­че­ство клуба, запро­ек­ти­ро­вана баня…» – не смешно ли?

Некто гово­рит: «Я вижу себя слеп­цом!» Пре­стран­ное соче­та­ние. Если чело­век боится ослеп­нуть, уж наверно, он ска­жет иначе. Хотя бы: Мне уже чудится, что я ослеп.

Далеко не все заме­чают, что одно и то же слово, пусть самое мет­кое, зву­чит совсем по-раз­ному в раз­ном окру­же­нии. Вполне закон­ный обо­рот «убить время» смеш­но­ват в такой, ска­жем, фразе: «Остав­ше­еся время он уби­вал на охоте». Ибо на охоте уби­вают еще и дичь.

Или дру­гая «охот­ни­чья» повесть. Тигр напал на отца с сыном. Уби­того ста­рика нашли в луже крови, а «сына и след про­стыл». Так можно ска­зать о том, кто стру­сил, сбе­жал, либо о самом тигре-людо­еде, кото­рый успел скрыться. Но недо­пу­стимо ска­зать так о жертве тигра, о чело­веке, погиб­шем страш­ной смер­тью. А заодно ни пере­вод­чик, ни редак­тор не заме­тили, что через несколько строк есть следы в пря­мом смысле – этого самого тигра.

В дет­ской книжке про оби­та­те­лей моря опи­сана погоня хищ­ника за жерт­вой. Можно бы ска­зать: «…зуба­стые акулы были уж тут как тут». И по смыслу пра­вильно, и по форме живо. Но ведь пре­сле­ду­е­мым гро­зит смер­тель­ная опас­ность, не стоит гово­рить об этом так бес­печно и легко. И пере­вод­чик пишет: насти­гали – смысл тот же, а тон, выбор слова куда вернее.

Дру­гой пере­вод­чик не сму­ща­ясь при­ме­нил тот же обо­рот к судьбе чело­ве­че­ской: «Каза­лось, тяже­лые вре­мена были не далее как вчера, но вот они опять тут как тут». Это – ощу­ще­ния и раз­ду­мья несчаст­ного, полу­гра­мот­ного бед­няка. Фраза слиш­ком сложна, мно­го­словна, и совсем не к месту столь лег­кий, весе­лый обо­рот. Вер­ней бы: Каза­лось, они были только вчера – и вот снова настали.

И еще гру­бее, еще неумест­нее: «…он понял, что его смерть близка. Ста­рик один в этой пустой ком­нате, где некого позвать на помощь и некому помочь ему – вот он весь, тут как тут, уми­ра­ю­щий».

Здесь еще необ­хо­ди­мее искать иное, так­тич­ное реше­ние, и если это не умеет сде­лать начи­на­ю­щий пере­вод­чик, что-то мог бы под­ска­зать редак­тор. Хотя бы: Он – ста­рик, один в пустой ком­нате, некого позвать, никто ему не помо­жет – и вот он уми­рает.

«Люди преж­де­вре­менно уми­рали от сер­деч­ных при­сту­пов». Так и напе­ча­тано! Зву­чит почти паро­дийно. А все оттого, что пере­вод­чик сме­шал два род­ствен­ных слова, не ощу­щая их окраски: смерть, разу­ме­ется, не преж­де­вре­мен­ная, а без­вре­мен­ная.

В ста­ром-пре­ста­ром пере­воде «Фло­рен­тий­ских ночей» Гейне сто­яло: «Когда Пага­нини снова заиг­рал, в гла­зах моих потем­нело». Много огре­хов было в том пере­воде, но как раз это ска­зано про­сто и верно. А вот в новом пере­воде, через пол­века, мы с изум­ле­нием про­чли: «Когда Пага­нини вновь начал играть, жут­кий мрак встал перед моими гла­зами». Это уже стиль людо­едки Эллочки…

И так же паро­дийно в романе – фаталь­ная жен­щина, фаталь­ный поце­луй. Разве недо­ста­точно – роко­вые?

Не помню, встре­ча­лось ли где-нибудь такое, но, навер­ное, можно ска­зать о весен­них лужи­цах, в кото­рых отра­зи­лось ясное небо, что это голу­бые глаза отта­яв­шей земли. А вот можно ли наобо­рот? Зву­чит по радио песня: «И рас­плес­ка­лись на пол-лица глаз твоих голу­бые лужицы». Что-то сомни­те­лен этот поэ­ти­че­ский образ. Едва ли хоть одну девушку обра­дует, что ее глаза люби­мый, пусть даже не совсем все­рьез, срав­нил с лужами. Тут и умень­ши­тель­ный суф­фикс не утешает.

«Разу­ха­би­стые про­селки… нехо­же­ные тропы науки». Вышли не ухабы, не труд­ные пути, а частушки!

Из газеты: «Рас­пут­ные дороги»! Зачем обви­нять дороги в «амо­ралке»? Речь про­сто о рас­пу­тице.

Серьез­ный, хоро­ший чело­век, вос­пи­тан­ный в стро­гих пра­ви­лах бри­тан­ской доб­ро­по­ря­доч­но­сти, хочет нако­нец уза­ко­нить свои отно­ше­ния с люби­мой жен­щи­ной – прежде это было невоз­можно. Жен­щина готова про­дол­жать «неза­кон­ную» связь, лишь бы не под­вер­гать его непри­ят­но­стям, наре­ка­ниям «обще­ства». Он спра­ши­вает: «Are you comfortable?»

Если хоть на секунду заду­маться, в чем смысл раз­го­вора, если при­слу­шаться к тому, что чув­ствуют два чело­века, кото­рые давно друг друга любят и немало выстра­дали, в смысле этих слов нельзя оши­биться: Разве тебе легко, хорошо в неза­кон­ном поло­же­нии любовницы?

Но пере­вод­чик не вни­кает в чув­ства и настро­е­ния, в логику раз­го­вора, он берет пер­вое же зна­че­ние слова. И пишет: «Тебе удобно?» И выхо­дит, что смысл вопроса: удобно ли ей сей­час сидеть на диване!

Некто гово­рит о про­гул­ках, кото­рые он совер­шал с при­я­те­лем и с воз­люб­лен­ной: «Мы с нею часто гуляли после обеда, но не захо­дили так далеко, как с ним». Право же, рядом с про­гул­ками ни к чему обо­рот, име­ю­щий отчет­ли­вое вто­рое значение.

Ста­рухе захо­те­лось заве­сти соба­чонку. Брат ее, хозяин дома, пона­чалу про­тив этой затеи. В пере­воде он коман­дует: «Выбрось собаку вон!» и дальше диалог.

Она: – Собака очень породистая.

Он: – Откуда ты зна­ешь? Ты не видишь дальше сво­его носа!

На самом деле такая гру­бость у этого автора, в отно­ше­ниях этих ста­ри­ков немыс­лима. В под­лин­нике: «Out with it» – не выбрось, а выкла­ды­вай всю правду, объ­ясни начи­стоту, откуда взя­лась в доме собака. И дальше: «You don’t know a dog from a door-mat» – Ты же ничего не смыс­лишь в соба­ках (а стало быть, не можешь знать, поро­ди­ста ли она).

Тут не про­сто ошибки, дело не только в незна­нии языка. Пере­вод­чик глух к мысли и к харак­те­рам, он не пони­мает, что эти люди так гово­рить не могут.

Но бывает бес­такт­ность не слу­чай­ная, можно ска­зать, злонамеренная.

Иной автор, чув­ствуя, что из-под пера выхо­дит нечто сухо­ва­тое и скуч­но­ва­тое, пыта­ется «ожи­вить» стра­ницу при помощи раз­вяз­но­сти. И нередко раз­вяз­ность ока­зы­ва­ется обо­рот­ной сто­ро­ной канцелярита.

Из ста­тьи серьез­ного кри­тика: «…одним из счаст­лив­цев, успев­ших попри­сут­ство­вать при соб­ствен­ном посвя­ще­нии в клас­сики, выгля­дит (такой-то)». Ска­зано муд­рено и в то же время с неким при­пля­сом. А затем появ­ля­ется «пре­хо­дя­щая» «полоса шат­ких само­обо­льще­ний», кото­рая (у такого-то) «была и вовсе крат­кой и отме­чена ско­рее голов­ными пополз­но­ве­ни­ями обра­тить необ­хо­ди­мость в добродетель».

Неужели не слышно, что слова эти прямо-таки шипят друг на друга? «Голов­ные пополз­но­ве­ния»! Что это – острота? Или «худо­же­ствен­ность»? И дальше: «…обрыв рели­ги­оз­ной пупо­вины, кото­рая при­креп­ляла умы к неко­то­рому сре­до­то­чию… смыс­лов Все­лен­ной, нес в себе, помимо обре­тен­ной само­стий­но­сти, и свои утраты». Или: «…самые дерз­но­вен­ные чая­ния сбы­ва­ются пона­рошку, кар­на­вально…» соче­та­ется ли это?

О друг мой, Арка­дий, не говори красиво…

А порой сухо­ват и скуч­но­ват зару­беж­ный автор, и для «ожив­ле­ния» при­бе­гает к отсе­бя­тине, к той же раз­вяз­но­сти пере­вод­чик. Если пере­вод­чик все же ода­рен­ный, то он сочи­няет и дура­чится не сплошь. Лишь кое-где мельк­нет залих­ват­ское, чуж­дое автор­ской манере сло­вечко. И тогда, ска­жем, в науч­ной фан­та­стике гости из кос­моса око­ла­чи­ва­ются вокруг Земли, Мер­ку­рий вих­ля­ется на своей оси (а это про­сто-напро­сто либ­ра­ция, и надо бы пока­чи­ва­ется), о кос­ми­че­ском корабле гово­рят, что он дол­ба­нется о поверх­ность пла­неты. В речи героев, а то и в автор­ской речи без вся­ких к тому осно­ва­ний появ­ля­ются «суб­чик», «кош­марно», «пле­вое дело» и наше после­во­ен­ное «точно». Но это – отдель­ные огрехи.

Иное дело пере­вод­чик бес­такт­ный и само­уве­рен­ный, да еще при не слиш­ком зор­ком редак­торе. Тогда жди беды! Автор не узнал бы себя в гру­бой и злой кари­ка­туре, кото­рую полу­чает в пере­воде ни о чем не подо­зре­ва­ю­щий читатель.

Птица сидит «с умственно-отста­лым и вме­сте с тем него­ду­ю­щим видом» – тут явно не только про­мах пере­вод­чика, а именно попытка сост­рить (вид у птицы, веро­ятно, неум­ный, дурацкий).

«Мы сидим… в баре… и вид у нас жутко неве­се­лый». Уста­лым после неудач­ных ски­та­ний охот­ни­кам такой обо­рот куда меньше под­хо­дит, чем каким-нибудь «сти­ля­гам», но пере­вод­чик почему-то вооб­ра­жает, что так лучше, живее.

Хищ­ные птицы «с мрач­ной обна­де­жен­но­стьювоз­зри­лись на нас – обсто­я­тель­ство мало­уте­ши­тель­ное, если учесть умствен­ное состо­я­ние нашего про­вод­ника». Кое-что здесь навер­няка от неуме­ло­сти, от кальки. Но глав­ное – все это вычурно, раз­вязно, с ненуж­ным при­пля­сом. А кстати, неясен смысл: птицы, надо думать, смот­рят с надеж­дой (наде­ются на поживу, на то, что им что-нибудь перепадет).

О походке тол­стяка: «Он враз­ва­лочку колы­хал (?) в нашу сторону».

О породе зве­рей: «…ни в их нраве, ни в их повад­ках я не нашел ничего такого, что импо­ни­ро­вало бы мне до глу­бины души(!). Враг обще­ства номер один почему-то пред­став­лялся мне шико­ва­той (?!) коло­рит­ной лич­но­стью, а ока­зался злоб­ной сте­на­ю­щей тва­рью, лишен­ной какого бы то ни было лич­ного оба­я­ния». Тут все без­вкусно, без­гра­мотно. Это уже не слу­чай­ные вкрап­ле­ния, неред­кие неча­ян­но­сти, так ухар­ски пере­ве­дена вся книга.

И если бы только она одна!

Пере­во­ди­лись рас­сказы писа­те­лей страны-доми­ни­она, в основ­ном – о судь­бах корен­ных жите­лей. Лите­ра­тура страны еще очень молода, авторы не слиш­ком иску­шены, им и самим не все­гда хва­тает мастер­ства, такта и чув­ства меры, осо­бенно когда они посме­и­ва­ются над сво­ими геро­ями. Тем нуж­нее вер­ный слух, вер­ный выбор слов пере­вод­чику. Но…

Племя або­ри­ге­нов не дает коло­ни­за­то­рам над­ру­гаться над своей свя­ты­ней. Одер­жав первую победу, племя весе­лится. У автора сценка иро­ни­че­ская, в пере­воде – разу­да­лый бала­ган. Язык может пока­заться живым, но это – по мило­сти раз­вяз­ного, залих­ват­ского тона: вопро­шал, рас­па­лялся, раз­гла­голь­ство­вал, ничего себе поло­же­ньице – таков выбор слов там, где в этом нет ника­кой нужды. Пере­вод­чик пишет бол­товня, а в под­лин­нике дети уже не верят в ста­рые сказки о кол­ду­нах. В пере­воде ста­руха – геро­иня рас­сказа со сма­ком сплю­нула, а в под­лин­нике – с холод­ным пре­зре­нием! И даже смерть ста­рухи выгля­дит кари­ка­турно: «Вид у нее был какой-то отсут­ству­ю­щий. Она была мертва». А на самом деле: каза­лось, она все еще погру­жена в раз­ду­мье. Но она была мертва!

Непро­ду­ман­ная инто­на­ция оглу­пила людей и собы­тия, пре­вра­тила не черес­чур талант­ли­вый, но вполне осмыс­лен­ный рас­сказ в зубо­скаль­ство, в кари­ка­туру на целый народ, и не так-то про­сто было редак­тору хотя бы отча­сти это исправить.

Еще один вид дур­ного кокетничанья:

«А был ли мура­вьед?» – заме­чает охот­ник. У вся­кого сколько-нибудь начи­тан­ного чело­века всплы­вает в памяти зна­ме­ни­тое горь­ков­ское «да был ли маль­чик-то?». Дума­ется, такие «обер­тоны» и «рико­шеты» вовсе не обязательны.

Пред­по­ло­жим, что тут сход­ство слу­чай­ное. Но вот уж навер­няка не слу­чай­ное сов­па­де­ние, а некое пере­вод­че­ское, мягко говоря, озор­ство: «Обхо­дя­щий дозо­ром свои вла­де­ния кай­ман»! Пере­вод­чик не мог не пони­мать, что чита­телю тот­час вспом­нится некра­сов­ский Мороз-Вое­вода. Однако он именно того и доби­вался, и это не сви­де­тель­ствует о такте и хоро­шем вкусе. Так имел бы право ска­зать живо­пи­сец нашей при­роды В.Песков о каком-нибудь звере рус­ских лесов. Но вкла­ды­вать эти слова в уста запад­ного автора, кото­рый их не знает, и при­ме­нять к зверю, кото­рому этот образ никак не «к лицу», – более чем странно.

А ино­гда вдруг читаем и такое: «…джунгли гото­ви­лись дать послед­ний и реши­тель­ный бой»!

Диву даешься, какой душев­ной глу­хо­той должны были отли­чаться авторы, редак­торы, пере­вод­чики, чтобы подоб­ные «сло­вес­ные узоры» уви­дели свет!

Сотри случайные черты…

Одна моло­дая писа­тель­ница жало­ва­лась на редак­тора, тоже моло­дого. Дескать, не ценит чело­век хоро­шего нестан­дарт­ного слова: у меня в пове­сти ска­зано про девочку – «долго нежи­лась в постели», а редак­тор пред­ла­гает скуч­ное, туск­лое, чисто слу­жеб­ное – лежала.

А в пове­сти упря­мая, вспыль­чи­вая девочка со всеми дру­зьями и одно­класс­ни­ками рассо­ри­лась, раз­ру­га­лась, потому и в школу не пошла, зале­жа­лась в постели. Она еще храб­рится, не при­зна­ется сама себе, но совесть нечи­ста, на душе кошки скре­бут, она не насла­жда­ется без­де­льем, а тяго­тится им. С таким настро­е­нием не очень-то поне­жишься. Яркое слово здесь обо­ра­чи­ва­ется фаль­шью и раз­ру­шает цель­ность впе­чат­ле­ния. Прав тут был, конечно, редактор.

Все­гда необ­хо­димо понять место каж­дой мелочи во всем повест­во­ва­нии. Видеть не только слово, фразу, штрих, но образ в целом, окраску всего собы­тия, нахо­дить ключ ко всему характеру.

Чем слож­нее образ, тем важ­нее пере­дать во всех тон­ко­стях и оттен­ках то зри­тельно, поэ­ти­че­ски, пси­хо­ло­ги­че­ски свое­обыч­ное, что в нем заклю­чено. Не огру­бить рису­нок, не утра­тить черты живого облика, не упро­стить душев­ное движение.

Совре­мен­ный фран­цуз­ский роман. Геро­иню душит отвра­ще­ние к жизни: «Точно гряз­ная сто­я­чая вода, кото­рую нельзя оста­но­вить, оно захле­сты­вало ее сво­ими тяже­лыми мут­ными вол­нами».

Даже не глядя в под­лин­ник, чув­ству­ешь: образ раз­ва­лился на части, ничего не вышло. Ведь сто­я­чая вода – стоит, ее неза­чем оста­нав­ли­вать, она ничего не захле­сты­вает, у нее нет ника­ких волн!

Как воз­дух, необ­хо­димо уме­ние вник­нуть в суть слова и попро­сту живое вооб­ра­же­ние, чтобы уви­деть и пере­дать кар­тину в целом, линии, краски, движение.

«…Слышно, как ноги лоша­дей со сви­стом рас­се­кают траву». Опи­сана беше­ная скачка? Вовсе нет. Всад­ники дрем­лют, лошади еле пле­тутся, раз­дви­гая густую, жест­кую траву, – и она шур­шит, сухо шеле­стит у них под ногами.

А вот перед вами такая кар­тина: «…подле небрежно раз­бро­сан­ных костей моло­дых вои­новвраз­брос лежали сталь­ные кости – ружья…» Какой воз­ни­кает образ? Ско­рее всего – пуш­кин­ское: «О поле, поле, кто тебя усеял мерт­выми костями?». Вы поду­ма­ете, что моло­дые воины мертвы и, может быть, кости их давно уже выбе­лены солн­цем, омыты дождями, опла­каны вет­ром… Ничуть не бывало: опи­сана ночь нака­нуне сра­же­ния! Воины еще живы. Быть может, тела спя­щих вои­нов раз­бро­саны, как играль­ные кости на столе? Тоже мог бы быть яркий, зри­мый образ, но, увы, из пере­вода никак не понять, что же хотел ска­зать автор. [В сбор­нике рас­ска­зов Р.Брэдбери «Р – зна­чит ракета» (М., 1973), откуда взяты этот и неко­то­рые дру­гие при­меры, ука­зано: «Пер. с англ. Н.Галь, Э.Кабалевской». На самом деле в сбор­ник без ведома обеих пере­вод­чиц вклю­чены лишь три рас­сказа в пере­воде Н.Галь («Конец началь­ной поры», «Ракета», «Дра­кон») и два – в пере­воде Э.Кабалевской («Машина вре­мени», «Звук бегу­щих ног»). Осталь­ные 12 рас­ска­зов пере­вел соста­ви­тель, что нигде не ого­во­рено. Поскольку в этих пере­во­дах име­ется ряд при­ме­ров того, про­тив чего направ­лена пуб­ли­ку­е­мая нами книга, необ­хо­димо во избе­жа­ние воз­мож­ных упре­ков пре­ду­пре­дить об этом чита­те­лей. – Прим.ред.]

«Кло­чьями клу­бится туман» – образ рас­пался, из трех слов два друг с дру­гом не в ладах. А не худо бы пред­ста­вить себе зри­тельно эти несов­ме­сти­мые формы: кло­чья – рва­ные, клубы – более закон­чен­ные, округлые.

«…Девушки-инди­анки… обсту­пили нас обна­жен­ной улы­ба­ю­щейся сте­ной смуг­лых тел». Улы­ба­лись, надо пола­гать, все же не тела? В этой книге нет осо­бых пси­хо­ло­ги­че­ских тон­ко­стей, больше чисто внеш­ней образ­но­сти, экзо­тики. И «смуг­лая улы­ба­ю­ща­яся» стена была бы обра­зом дерз­ким, но воз­мож­ным. Однако и самые яркие деко­ра­тив­ные мазки надо накла­ды­вать осмыс­ленно. Пере­вод­чик все сдви­нул, пере­ме­стил, потому что не умеет уви­деть кар­тину, кото­рую дол­жен нарисовать.

Если шлюпка, гото­вая к спуску, «забита вся­кой вся­чи­ной», будто хла­мом, капи­тану грош цена! Нет, в ней при­па­сено на слу­чай кру­ше­ния все самое необ­хо­ди­мое.

Куда могут заве­сти неточ­ные, при­бли­зи­тель­ные, слу­чай­ные слова и обо­роты? Довольно далеко!

В 30‑х годах был у нас издан некий солид­ный аме­ри­кан­ский роман. Сту­денты его «про­хо­дили» и очень жалели героя: хоть он и стал убий­цей, но выгля­дел совсем несчаст­ным и бес­по­мощ­ным – жертва бур­жу­аз­ного обще­ства да еще игрушка стра­стей и злого рока…

Много позже мне дове­лось вплот­ную заняться этой кни­гой, про­честь ее в под­лин­нике – и с изум­ле­нием я уви­дела, что это совсем дру­гая книга! Иным ока­зался герой: выра­жа­ясь штам­пами из учеб­ника, не только жертва, но и про­дукт бур­жу­аз­ного обще­ства, достой­ное порож­де­ние «аме­ри­кан­ского образа жизни»: хоть и малень­кий, но уже хищ­ник. И даже у его воз­люб­лен­ной, а затем жертвы – милой, любя­щей и несчаст­ной девушки – тоже про­ре­за­ются зубки хищ­ника, она тоже зара­жена аме­ри­кан­ским стрем­ле­нием про­дви­нуться, про­бить себе «путь наверх», непре­менно сде­лать хотя бы малень­кую карьеру.

Ока­за­лось, что в ста­ром пере­воде все это стерто, сма­зано: взгляды и замы­сел автора, соци­аль­ные и пси­хо­ло­ги­че­ские харак­те­ри­стики, отчет­ли­вая анти­кле­ри­каль­ная направ­лен­ность романа, силы, тол­ка­ю­щие людей к гибели. Все побуж­де­ния и поступки героя пред­стали в ином свете и в иных крас­ках, его образ, его харак­тер утра­тил слож­ность и про­ти­во­ре­чи­вость, ока­зался упро­щен­ным, однолинейным.

Едва ли пере­вод­чик делал это созна­тельно. Про­сто он чего-то не заме­чал, чего-то не доду­мы­вал, какие-то неяс­ные или несим­па­тич­ные ему оттенки менял или упус­кал. И вот что получалось.

Врач отка­зался изба­вить фаб­рич­ную работ­ницу от вне­брач­ного ребенка: он боится сде­лать неза­кон­ную опе­ра­цию, а вдо­ба­вок это «про­тив его мораль­ных воз­зре­ний». Тут пере­вод­чик обры­вает фразу, опус­кая ее послед­ние, вовсе не без­раз­лич­ные слова: «и пред­рас­суд­ков»!

Или: «Она не знала, что перед нею очень рели­ги­оз­ный чело­век», меж тем в под­лин­нике не religious (веру­ю­щий, набож­ный), a religionist. Отте­нок иной: девушке не хочет помочь свя­тоша, ханжа!

Девушка эта из бед­ной семьи и, как вспо­ми­нают уже после ее гибели, была в семье самая умная, тол­ко­вая (brightest), а в пере­воде – самая нрав­ствен­ная!

Под­ростка-рас­сыль­ного осле­пила вуль­гар­ная пыш­ность бога­того отеля, мра­мор, позо­лота. Автор ясно дает понять, что здесь царит дур­ной вкус, и только наив­ный, неве­же­ствен­ный юнец из полу­ни­щей семьи мог счесть все это вер­хом изыс­кан­ной рос­коши: the quintessence of luxury, as he saw it. Вот этот суще­ствен­ней­ший отте­нок – в его гла­зах, в его пони­ма­нии – был в ста­ром пере­воде опущен.

Автор пишет: вычур­ное соче­та­ние стекла и металла (splendiferous), а пере­вод­чик вос­при­ни­мает и пере­дает это как splendid – вели­ко­леп­ная комбинация…

В самом начале этой карьеры совсем по-раз­ному пред­стает облик и харак­тер героя в пере­воде: «Он не знал, как при­сту­пить к изло­же­нию своей просьбы», то есть он про­сто неис­ку­шен и застен­чив, и в под­лин­нике: «Being still very dubious as to how one went about getting anything in life» – Он еще не слиш­ком хорошо пони­мал, как надо дей­ство­вать, когда хочешь в жизни чего-то добиться!

В одном из клю­че­вых рас­суж­де­ний пере­вод­чик изоб­ра­жал пси­хо­ло­гию героя так: «Срав­ни­вая себя со сред­ним уров­нем аме­ри­кан­ской моло­дежи, он счи­тал руч­ной труд ниже себя». Быть может, тут что-то «недо­по­нято» и чисто грам­ма­ти­че­ски, в самом строе фразы, но выхо­дит, будто юноша именно о себе высо­кого мне­ния и, воз­можно, даже не без осно­ва­ний. Между тем у автора ска­зано: «True to the standard of the American youth, or the general American attitude toward life, he felt himself above the type of labour which was purely manual» – Как вся­кий сред­ний моло­дой аме­ри­ка­нец с типично аме­ри­кан­ским взгля­дом на жизнь он счи­тал, что про­стой физи­че­ский труд ниже его досто­ин­ства.

И так без конца.

Много было пута­ницы и оши­бок помельче, самого раз­ного свой­ства, но и это ока­за­лось далеко не мело­чью. «В вол­не­нии ломая пальцы» – а на самом деле с доса­дой щел­кает паль­цами. «Без кро­винки в лице» – а на самом деле куда спо­кой­ней: блед­ная. Неза­чем было таин­ствен­ные ели назы­вать мисти­че­скими

По три, пять, десять таких словно бы мел­ких оши­бок на стра­ницу – это уже не пустяк, не про­сто огрехи стиля. Коли­че­ство пере­шло в каче­ство, от мело­чей изме­ни­лось все : облик и пси­хо­ло­гия глав­ных и тре­тье­сте­пен­ных героев, настро­е­ние и пей­заж, мысль автора, его оценки, его отно­ше­ние к собы­тиям и поступ­кам. Несчет­ные «пустячки» при­дали не только раз­ду­мьям и раз­го­во­рам людей, но и всему повест­во­ва­нию чрез­мер­ную сен­ти­мен­таль­ность, исте­рич­ность, а местами нару­шили самую обык­но­вен­ную логику.

Про­ку­рор допра­ши­вает убийцу. Вопрос: «Не обе­щала ли обви­ня­е­мому бога­тая свет­ская девушка, в кото­рую он был влюб­лен, выйти за него замуж в том слу­чае, если он решится убить дру­гую» – преж­нюю свою воз­люб­лен­ную, про­стую работницу?

Полу­ча­ется, что бога­тая свет­ская девушка могла знать о заду­ман­ном убий­стве, могла одоб­рять его, счи­тать его усло­вием буду­щего сво­его заму­же­ства, короче, что она – воз­мож­ная соучаст­ница пре­ступ­ле­ния. В книге ничего подоб­ного нет, и про­ку­рор спра­ши­вает совсем иначе: Не потому ли обви­ня­е­мый решился убить работ­ницу, что дочка бога­того фаб­ри­канта пообе­щала выйти за него замуж?

Все это и мно­гое, мно­гое дру­гое в конеч­ном счете совер­шенно изме­нило весь тон и смысл книги – огром­ный роман в том дав­нем пере­воде ока­зался неузнаваем!

* * *

Нет, пере­вод­чик отве­чает и перед авто­ром, кото­рого пере­во­дит, и перед чита­те­лем отнюдь не только за отдель­ное слово.

Насто­я­щий пере­вод­чик сна­чала осмыс­лит и про­чув­ствует всю книгу. Это – не общие фразы, это – пря­мая прак­ти­че­ская необ­хо­ди­мость. Иначе не най­дешь нуж­ный тон, не под­бе­решь нуж­ные слова – и пере­вод ока­жется кри­вым зер­ка­лом. Надо знать и пони­мать все твор­че­ство автора, место, кото­рое тот зани­мает в лите­ра­туре своей страны, время, когда он писал, время и собы­тия, о кото­рых напи­сана книга (осо­бенно если это клас­сика или книга исто­ри­че­ская)… надо очень, очень много.

И, уж конечно, надо про­ник­нуться замыс­лом и настро­е­нием именно этой книги, понять харак­теры этих героев. Осмыс­лить и ощу­тить, чем живет и дышит, чем дви­жим каж­дый из них, в каком ключе думает, чув­ствует, гово­рит и дей­ствует – в соот­вет­ствии со своей эпо­хой, обще­ством, обста­нов­кой, настро­е­нием. Только тогда для каж­дого из них, в каж­дом слу­чае и пово­роте можно найти вер­ные слова, вер­ную инто­на­цию, пере­дать мысль, чув­ство и стиль – короче, пере­дать то, что ска­зал писа­тель, и то, как он это ска­зал. Ибо сло­вом невер­ным, слу­чай­ным очень легко сма­зать, а порой и вовсе иска­зить то, что хотел выра­зить автор.

Пере­вод­ной рас­сказ. На фаб­рике взрыв, чудом уце­лев­шая девушка рас­ска­зы­вает матери о гибели своих подруг: «Разве при­ятно быть на их месте?» Между тем тут един­ственно вер­ная инто­на­ция: а вдруг бы (а если бы) я ока­за­лась на их месте?

А пока еще не известно, что дочь спас­лась, о матери ска­зано: «Она была теперь все равно что вдова. Нелег­кое поло­же­ние».

Мягко говоря, стран­ный выбор слов, фаль­ши­вая и раз­вяз­ная инто­на­ция. Не хва­тило такта, ска­за­лась душев­ная глу­хота. Но, быть может, так бы не слу­чи­лось, сумей пере­вод­чик понять то, что пере­во­дит, вду­маться в смысл рас­сказа и в то, что пред­став­ляют собой народ и лите­ра­тура страны, с кото­рой он зна­ко­мит читателя.

Порой вер­ность образу, харак­теру, настро­е­нию зави­сит от самых малых мелочей.

В пове­сти о дет­ском доме маль­чишка, обо­злив­шись, что при­хо­дится мыть пол, рыв­ком погру­зил тряпку в ведро. Редак­тор испра­вил было: «рыв­ком начал погру­жать…» Не сразу уда­лось дока­зать ему, что так рывка не получится.

Пере­вод: жен­щина «быстро про­тя­ги­вает руку» – тоже полу­ча­ется не быстро, а замед­ленно, тягуче. Тут вер­нее иное время, иная форма гла­гола: про­тя­нула руку.

Чело­веку «хоте­лось поло­жить голову на колени, на мяг­кие, лас­ко­вые колени и запла­кать. Ему хоте­лось, чтобы кто-то нежно уте­шил его. Но рядом с ним сидел (поли­цей­ский)». И ему, и с ним здесь лиш­ние, зато нужно: хоте­лось поло­жить голову на чьи-то колени! Ведь сперва дума­ешь, что в уны­нии чело­веку хочется опу­стить, спря­тать голову в свои же колени. И несколько удив­ля­ешься мяг­ким лас­ко­вым коле­ням, пока из сле­ду­ю­щей фразы не пой­мешь, что он хотел уткнуться голо­вой в колени утешителя.

Что видел, что пред­став­лял себе пере­вод­чик, когда опи­сы­вал внеш­ность и мимику людей такими сло­вами: «…длин­ная и изви­ли­стая, очень гиб­кая и вме­сте с тем непо­движ­ная щель рта»? Или: «…глаза ее лукаво ско­си­лись, и золо­тая искорка про­бе­жала по бахроме рес­ниц»? Так было напе­ча­тано в 30‑х годах и так же в 50‑х, и новый редак­тор тоже не всмот­релся в стран­ный образ, не дога­дался, что у рта не щель, а на край­ний слу­чай раз­рез, а вер­нее круто изо­гнуты и плотно сомкнуты губы. И золо­тая искорка лука­вого взгляда про­бе­гает не сна­ружи по бахроме рес­ниц, а может блес­нуть только из-под рес­ниц! Или уж сквозь рес­ницы.

А вот из дру­гого хоро­шего романа, кото­рый тоже, ска­жем так, отча­сти постра­дал в переводе:

Что зна­чит «шиш­ко­ва­тое лицо»? Да еще у маль­чика – не урода, не калеки? А «белое узло­ва­тое лицо»? Попро­буйте дога­дай­тесь! А что такое узкая улыбка? Может быть, она ску­пая, сдер­жан­ная, едва тро­гает губы? Или у чело­века тон­кие губы? Но опять и опять читаем: «узкие губы», «пре­крас­ная, узкая улыбка отблес­ком мельк­нула на его губах» (что это и как соче­та­ется одно с дру­гим?), он «сжал ког­тями(!) свое узкое горло» (тощую шею?), «он ощу­щал нажим ее узких упру­гих гру­дей»… Как улы­баться «с водя­ни­стой горе­чью»? Как гово­рить «с нерв­ным мер­ца­нием губ»? А что зна­чит – «она бес­фор­менно улыб­ну­лась»? Может быть, неопре­де­ленно, слабо, туманно?

И каков, по-вашему, с виду жених, если он «высо­кий, эле­гант­ный, дис­пеп­ти­че­ский»? Вся­кий ли пой­мет, что жених стра­дает несва­ре­нием желудка? И как это свя­зано с эле­гант­но­стью? Но может быть, dyspeptic здесь про­сто худо­ща­вый? Какова сестра сего зага­доч­ного пер­со­нажа, если она «была… тощей, как ее брат, дис­пеп­тич­ной и крайне эле­гант­ной»! И как соот­но­сится все это с «желч­ным дис­пеп­ти­че­ским взгля­дом» еще одного пер­со­нажа – «малень­кого профессора»?

Геро­иня нашу­мев­шего оте­че­ствен­ного романа «рас­то­пы­рен­ными паль­цами попро­бо­вала ожи­вить туч­ную копну волос, кра­шен­ных под каш­тан». Что пред­ста­вит себе чита­тель? Только не «эле­гант­ную моло­дую даму», какую думал изоб­ра­зить автор, кра­са­вицу, чье «лицо, осе­нен­ное гла­зами счаст­ли­вицы, ста­но­ви­лось враз одухотворенным»!

Всем зна­комы бело­го­ло­вые дере­вен­ские ребя­тишки, о таких свет­лых воло­сах издавна гово­ри­лось – льня­ные или о чуть золо­ти­стых – соло­мен­ные. У геро­инь А.Н.Толстого нередко волосы пепель­ные. Можно себе пред­ста­вить, что очень свет­лые волосы сереб­рятся, хотя это напо­ми­нает ско­рее о седине. Но при сло­вах серые волосы видишь ста­руху. А один автор мно­го­кратно уве­ряет, что у моло­дой чудес­ной девушки волосы серые! Да еще рядом серые зим­ние улицы, серые доски, бревна, а позже и геро­иня тяжко больна – и лицо у нее зем­ли­сто-серое. Автор ода­рен­ный, книга инте­рес­ная – тем обид­ней, что невер­ное слово раз­ру­шает образ.

«Не стру­сил» гово­рит о себе герой ста­рого при­клю­чен­че­ского романа, обли­зы­вая губы. Но ведь обли­зы­вает губы чаще всего лакомка в пред­вку­ше­нии люби­мого блюда. А здесь юноша вол­ну­ется, храб­рится и, зна­чит, про­во­дит язы­ком по пере­сох­шим губам.

В пере­воде герой «…был весел, бук­вально места себе не нахо­дил, шутил, сыпал остро­тами». Нет, если чело­век весел, ему, воз­можно, не сидится на месте, не нахо­дит же себе места тот, кому тре­вожно, тоск­ливо, кого что-то мучает.

Если в под­лин­нике чело­век сухой, неиз­менно сдер­жан­ный вдруг expands, опыт­ный пере­вод­чик пишет: он слегка оттаял. А о непо­сред­ствен­ном юнце в таком слу­чае можно бы ска­зать – он рас­цвел, весь про­сиял.

Хоро­ший пере­вод хоро­шего рас­сказа. Чело­век «подо­шел к обрыву и стал на самом краю дамбы, так что кон­чики паль­цев ощу­щали… пустоту».

Это бы хорошо, да только… весь рас­сказ ведется хотя и не прямо от пер­вого лица, но дан гла­зами и в ощу­ще­нии одного героя, и уже неверно было бы нару­шить эту инто­на­цию и на время влезть в чью-то дру­гую «шкуру», пере­да­вать изнутри ощу­ще­ния дру­гого героя – того, на кого смот­рит пер­вый. Пере­вод­чик ошибку уло­вил и испра­вил: «стал на краю дамбы – кон­чики паль­цев над пусто­той…» Это уже дей­стви­тельно – гла­зами рассказчика.

А в дру­гом пере­воде напе­ча­тано: «Я, кра­ду­чись, с алчно горя­щим взо­ром бро­дил вокруг». Ни пере­вод­чик, ни редак­тор не почув­ство­вали, что о себе так ска­зать нельзя, это взгляд со стороны.

Еще слу­чай: «Я вошел в избу блед­ный…», «…я весь белый, как будто обес­кров­лен­ный, стоял у комода». Это инте­рес­ный роман нашего совре­мен­ного автора, но опять же писа­тель не заме­тил, что не может рас­сказ­чик сам так себя уви­деть, ведь он не смот­рится в зеркало.

Даже очень хоро­шее слово, выра­зи­тель­ный обо­рот под­час недо­пу­стимы по самым неожи­дан­ным при­чи­нам. Все зави­сит от того, в чьи уста они вло­жены, в какое окру­же­ние попали и какой образ рождают.

Странно было бы в фан­та­сти­че­ском рас­сказе о роботе, чье сход­ство с чело­ве­ком весьма условно, ска­зать: он смот­рит набы­чив­шись или мол­чит, будто воды в рот набрал.

Странно, опи­сы­вая заго­род­ную про­гулку бога­той свет­ской моло­дежи, гово­рить: «лич­ный скарб участ­ни­ков экс­пе­ди­ции». И, право же, странно ска­зать о девушке : «бро­си­лась в сто­рону, как испу­ган­ный конь».

Во время пожара, когда реша­ется судьба – жить или погиб­нуть, чело­век вдруг смек­нул, что перед ним лест­ница, путь к спа­се­нию. Здесь больше под­хо­дит – сооб­ра­зил, понял.

Хоро­шее слово помеш­кал, но меш­кают обычно по лени, рас­се­ян­но­сти, а в раз­ду­мье, от оза­бо­чен­но­сти чело­век мед­лит. Хоро­шее, нестан­дарт­ное слово про­машка, но когда речь идет о собы­тиях серьез­ных, о гроз­ной опас­но­сти, вер­нее ска­зать, что чело­век не дал маху, совер­шил не про­машку, а про­мах, ошибку.

Он смылся – выра­зи­тельно, но если смылся в ван­ную, это уже смешно, лучше удрал, сбе­жал.

Он рас­ку­сил их наме­ре­ния – неплохо, но опять же смешно и не годится, если чьи-то наме­ре­ния рас­ку­сил пес.

В англий­ском тек­сте рядом стоят слова как будто несо­че­та­е­мые, бук­вально: я закри­чал на него шепо­том. Герой потря­сен, зол – и пере­вод­чик пере­дает это иначе, но верно: яростно про­шеп­тал ему

По-англий­ски the barren desolation очень выра­зи­тельно: уны­ние, пустын­ность, безыс­ход­ность, и вот она-то была бы лучше всего, но нельзя, потому что речь тут о безыс­ход­но­сти улиц.

И как ни хорош обо­рот «был не в своей тарелке», не годится он, если чело­век при этом стоит на пороге сто­ло­вой.

Отлич­ное слово душе­грейка, и хорошо, что пре­лесть его ощу­щает моло­дой пере­вод­чик, но… «там рус­ский дух, там Русью пах­нет» – и фран­цуз­скому автору есте­ствен­ней сво­его аббата обла­чить все же в теп­лый жилет.

Сколь­ких соблаз­нов при­хо­дится избе­гать пере­вод­чику, от сколь­ких нахо­док отка­зы­ваться, если в нем насто­роже чут­кий, зор­кий и неумо­ли­мый «само­ре­дак­тор»!

Дет­ская книжка. В сущ­но­сти, научно-попу­ляр­ная, из тех, что в живых обра­зах рас­кры­вают перед ребя­тами мир при­роды. «Геро­иня» – чере­паха, и хотя рас­сказ ведется не от пер­вого лица, все же это сво­его рода кос­вен­ный моно­лог. Чита­тель дол­жен уви­деть и понять не только внеш­ние собы­тия, поступки, но как бы и мысли и чув­ства живого суще­ства, смот­реть на все его глазами.

Малень­кая чере­паха пол­зет по песку к воде, нелег­кое путе­ше­ствие под­хо­дит к концу – хорошо бы ска­зать: «до моря уже рукой подать», ан нельзя: у мор­ской чере­пахи не руки и даже не лапы, а ласты!

Или о неожи­дан­ной встрече: геро­иня очу­ти­лась нос к носу с дру­гой чере­па­хой – ибо нельзя же ска­зать о чере­па­хах (да и о любых зве­рях) лицом к лицу! Ну, может быть, еще в сказке – и то вопрос, а уж в научно-попу­ляр­ной, позна­ва­тель­ной книжке, право, ни к чему. И точно так же странно было бы рыбке или чере­пахе от акулы или зайцу от волка уди­рать на всех парах, есте­ствен­ней во всю прыть (или во всю мочь, а чет­ве­ро­но­гому или, допу­стим, стра­усу – со всех ног).

Впро­чем, и в чело­ве­че­ских устах или мыс­лях обо­рот с парами воз­мо­жен не все­гда. Не может ска­зать герой какого-нибудь сред­не­ве­ко­вого романа: «я мчался на всех парах» или «меня словно током уда­рило»: он еще не знает обуз­дан­ного чело­ве­ком элек­три­че­ства, не видел паро­воза и парохода.

Пол­зают по дну лагуны крабы и обдают себя мок­рым пес­ком. Хотя и жаль, при­шлось пере­вод­чику удер­жаться от соблазна при­ба­вить «с головы до пят» – ведь так можно ска­зать только о тех, кто стоит вер­ти­кально : если не о чело­веке, то, допу­стим, о том же страусе.

И хоть зву­чало бы недурно, нельзя ска­зать о чере­пахе «она и ухом не ведет», потому что у чере­пах нет ушей. И не стоит гово­рить, что она «и в ус не дует», хотя о чело­веке, пусть без­усом, это ска­зать все­гда можно. А тут все же лучше: «ей все нипо­чем».

Или о попытке кус­нуть твер­дую ракушку – так и про­сится: «не по зубам ей эта пища», но… у чере­пахи нет зубов! При­хо­дится ска­зать проще: рас­ку­сить ракушку ей не под силу.

А вот у дру­гого пере­вод­чика: «про­фес­сор замор­гал по-рыбьи». Но мор­гают ли рыбы? Ведь у них веки недо­раз­виты. Оче­видно, образ вывих­нут, спу­тан. Пой­ман­ная рыба тре­пы­ха­ется, бьется, тре­пе­щет, но взгляд у нее как раз неми­га­ю­щий, непо­движ­ный, у нее круг­лые, часто выпук­лые, ничего не выра­жа­ю­щие глаза.

Да, вся­кому, кто пишет, надо быть повни­ма­тель­ней, чтобы не раз­во­дить в книге такую вот «раз­ве­си­стую клюкву». И тут тоже необ­хо­дим зор­кий, при­мет­ли­вый и памят­ли­вый редактор.

А без «клюквы» порой не обхо­дится. Чело­век за обе­дом «ловко раз­ни­мал ути­ную зад­нюю ножку»! Мы-то в про­стоте душев­ной и не подо­зре­вали, что у птиц (тогда, может быть, и у нас, дву­но­гих мле­ко­пи­та­ю­щих?) ноги делятся на зад­ние и перед­ние! Забавно, что эта ути­ная зад­няя ножка уце­лела и при пере­из­да­нии романа через два­дцать лет: нового редак­тора она ничуть не смутила.

А вот в пере­воде чудес­ных мини­а­тюр Ренара ска­зано было когда-то: сухой осен­ний лист, гони­мый вет­ром, – одно­но­гая, одно­кры­лая птица; потом стало, пожа­луй, еще выра­зи­тель­ней: птица об одном крыле и об одной лапке… Но такой образ может создать лишь тот, кто не пута­ется в «перед­них» и «зад­них» пти­чьих ногах!

И необ­хо­димо чутье к оттен­кам слов и сочетаний.

«Мало кому… при­хо­дила охота напа­дать на суще­ство, зако­ван­ное в такие непро­би­ва­е­мые латы». Тут тоже есть малень­кая тон­кость, отте­нок и прак­ти­че­ский, и даже пси­хо­ло­ги­че­ский. Мало кому при­дет охота – под­ра­зу­ме­ва­ется, что это небез­опасно, тебе могут дать сдачи; меж тем латы – это только обо­рона, и вер­нее ска­зать, что на столь надежно защи­щен­ное суще­ство не напа­дают, чув­ствуя, что не стоит попу­сту время терять, даром, пона­прасну, без толку тра­тить силы.

Люди едва не погу­били живое суще­ство – про­сто так, от нечего делать – и пошли прочь лег­ким шагом. По букве под­лин­ника так было бы верно: у автора ambled. Но пере­вод­чик, наде­лен­ный чутьем и слу­хом, пра­вильно пишет: бес­печно пошли прочь. Ведь важна здесь не лег­кая походка, а без­за­бот­ность, лег­ко­мыс­лие, люди и не думают о том, что зря сде­лали злое дело.

Вот из таких оттен­ков и рож­да­ется образ.

Речь о покое, об уюте. И вдруг: это было «все равно, что нежиться у камина, посе­литься в мур­лы­ка­нье спя­щего кота, в теп­лой воде ручья, стре­мя­ще­гося через ночь к морю…»

Две неболь­шие неточ­но­сти – и образ рас­пался. Если чуть вду­маться, пой­мешь: вопло­ще­ние уюта – спя­щая кошка, кот же – ско­рее непо­седа, бро­дяга, а может быть, и дра­чун. Англий­ское the cat не имеет рода, тут надо было выби­рать. И теп­лому ручью стре­миться не надо, тече­ние, кото­рое куда-то стре­мится, быст­рей, резче, холод­ней, а здесь весь образ полон нето­роп­ли­вой мяг­ко­сти, мир­ного тепла – и ручей, пожа­луй, в ночи стру­ится к морю.

Такие оттенки надо не только пони­мать, осмыс­ли­вать, но ощу­щать всей кожей, всеми пятью чувствами.

Важно услы­шать, уло­вить раз­ницу между лицом мор­щи­ни­стым – и изре­зан­ным, избо­рож­ден­ным мор­щи­нами (когда нужно нари­со­вать не про­сто ста­рость, а умуд­рен­ность горем, жиз­нен­ным опытом).

И если чело­век «пошел бро­дить по ули­цам, изму­чен­ный и несчаст­ный», нельзя при­ба­вить: больше делать было нечего, ибо это уже о шата­нье по ули­цам от без­де­лья. Надо немного иначе: что еще оста­ва­лось делать?

Жен­щина неожи­данно узнала, что ей гро­зит несча­стье, тяж­кая раз­лука, – и вце­пи­лась зубами себе в руку, чтобы не вырвался крик отча­я­ния. Но вце­пи­лась – полу­ча­ется злобно, как о собаке, а жест душев­ной боли вер­ней пере­дать близ­ким сло­вом: впи­лась

А под­час малые оттенки смысла и окраска слова усколь­зают от пишу­щего – и неточ­ность его подводит.

В фан­та­сти­че­ском рас­сказе кос­мо­навты при­зем­ли­лись после дол­гого и опас­ного полета, перед ними – чудес­ный вид, все дышит бла­го­дат­ным покоем. Среди про­чего ска­зано: «Неспеш­ные ручьи мирно изви­ва­лись среди зеле­ных лугов». Одно слово раз­ру­шает мир­ную кар­тину – оно неспо­кой­ное, недоб­рое: изви­ва­ется змея, демо­ни­че­ская Сало­мея в танце, изви­ва­ются лианы в непро­хо­ди­мых джун­глях, ране­ное живот­ное – от боли.

А мир­ный, неспеш­ный ручей среди лугов – вьется.

4. Буква или дух?

Мадам де Займи и другие

Как часто встре­ча­ется и как несу­разно зву­чит в пере­воде: «Я повер­нул на два­дца­тую стрит»! Нам уже хорошо зна­комо, насы­щено очень точ­ным смыс­лом соче­та­ние Уолл-стрит, мы при­вы­каем к назва­ниям вроде Мэди­сон-авеню, Лестер-сквер: это именно назва­ния, соче­та­ния нераз­дель­ные, да и то под­час вер­ней пере­ве­сти не «сквер», а «пло­щадь». Но ведь «стрит» – про­сто улица, и так бы и надо назы­вать мно­го­чис­лен­ные нью-йорк­ские нуме­ро­ван­ные «стриты»: Соро­ко­вая, Пятая, Сотая улица. А нередко назва­ние еще и рисует облик городка, селе­ния, и тогда лучше не без­ли­кие «Мэйпл-стрит» и «рю Делорм», а Кле­но­вая улица, улица Вязов.

Рус­ский чита­тель не знал, что такое париж­ская Кон­корд и как выгля­дит пло­щадь Эту­аль. Куда понят­ней пло­щадь Согла­сия, и очень ясно, воочию пред­став­ля­ешь себе, как лучами рас­хо­дятся улицы от пло­щади Звезды.

Тому, кто не знает англий­ского, не понять, почему чело­век счи­тает Мей­пл­дер­хем кра­си­вым назва­нием: для рус­ского уха это ничуть не музы­кально, с непри­вычки не выго­во­рить. Совсем иначе вос­при­ни­ма­лось бы, если пере­ве­сти глав­ное – Maple – и назвать име­ние Клены (или Кле­но­вое, Кле­но­вая роща).

Пере­во­дить ли ино­стран­ные назва­ния? И, что еще слож­нее, пере­во­дить ли осмыс­лен­ные, мно­го­зна­чи­тель­ные имена?

Задача непро­стая, об этом немало спо­рили, и не раз лома­лись копья.

В XVIII веке и даже в XIX пере­вод­чики, нимало не сму­ща­ясь, Мэри пре­вра­щали в Машеньку, а Жана в Ванюшу. Теперь у нас, пожа­луй, крен в обрат­ную сторону.

В миро­вой лите­ра­туре, осо­бенно в сатире, суще­ствует дав­няя и силь­ная тра­ди­ция – давать имена со зна­че­нием. Были и у нас Ста­ро­думы и Ска­ло­зубы, неда­ром и у Шил­лера зло­дей име­но­вался Вурм – чер­вяк! Смеш­ным ана­хро­низ­мом было бы сей­час пере­во­дить такие имена «в лоб», раз­во­дить на стра­ни­цах запад­ного романа Ско­ти­ни­ных или Смер­дя­ко­вых. Но и отни­мать у нашего чита­теля то, в чем нахо­дит еще новые краски, допол­ни­тель­ную пре­лесть и остроту чита­тель под­лин­ника, – обидно и несправедливо.

Наш чита­тель не обя­зан пони­мать, что в бли­ста­тель­ной, бес­по­щад­ной «Ярмарке тще­сла­вия» хит­ро­ум­ная Бекки неда­ром носит фами­лию Шарп. А тем самым облик геро­ини утра­тил некую чер­точку, и чита­тель, как ни гово­рите, отча­сти обо­кра­ден. Зна­чит, нужно искать какие-то дру­гие пути, более совре­менно пере­да­вать сло­вес­ную игру автора.

А как при­ка­жете посту­пать? Дать нашей мисс Бекки фами­лию Про­ныра?

Нет, конечно, нет. Но нельзя ли сочи­нить что-то такое, что зву­чит более или менее по-англий­ски и в то же время таит некий намек? Нельзя ли пере­име­но­вать геро­иню… ну, ска­жем, в мисс Бекки Востр?

С тре­пе­том сознает автор этих строк, какие громы и мол­нии обру­шатся на его кра­моль­ную голову. Гово­рят, ересь. Гово­рят, тра­ди­ция. Гово­рят, нельзя.

Ну, может быть, в дан­ном слу­чае и нельзя – сильна тра­ди­ция. А в иных слу­чаях все-таки надо! Необходимо!

Ведь вот (об этом хорошо писал А.Арго) назвали же в пере­воде ста­рую ростов­щицу «мадам де Займи» – как хорошо и выразительно!

И разве плохо, как пред­ла­гал Арго, девицу, чья фами­лия по-англий­ски озна­чает «том­ность», назвать в пере­воде мисс Том­нэй, субъ­екта по фами­лии Снэйк (змея) – мистер Гад, а науш­ника – мистер Кле­ве­таун?

В новом пере­воде дик­кен­со­вых «Тяже­лых вре­мен» мучи­тель детей назван мистер Чадо­мор. Дру­гой мучи­тель (и назван­ный его име­нем роман Ген­риха Манна) пол­века суще­ство­вал в рус­ском пере­воде как «Учи­тель Унрат», и чита­телю это ничего не гово­рило. Новый пере­вод сло­мал тра­ди­цию, и появи­лось бес­по­щад­ное, очень точ­ное: «Учи­тель Гнус»!

Неожи­дан­ными наход­ками такого рода блес­нул боль­шой наш мастер Н. Люби­мов в новом пере­воде Рабле.

Ломать тра­ди­ции порой необ­хо­димо. Даже очень ста­рые. Чуть не сто лет у нас широко известны были «Боль­шие ожи­да­ния» Дик­кенса, а в новом пере­воде выбран менее при­знан­ный прежде, но более пра­виль­ный вари­ант: «Боль­шие надежды». Тем нуж­ней исправ­лять ошибки не столь дав­ние. К при­меру, извест­ный роман Мит­чела Уил­сона сперва назван был по смыслу как раз наобо­рот: «Жизнь во мгле»! Позже испра­вили на «Живи с мол­нией», а вер­ней было бы, пожа­луй, «Живи среди мол­ний». А может быть, и совсем по-иному: «Не тлей, но гори!».

Дав­ным-давно и не один раз пере­во­дили у нас роман Дж. Лон­дона под раз­ными назва­ни­ями: «День пла­ме­неет» и даже (не в честь ли киев­ского князя Вла­ди­мира?) «Крас­ное Сол­нышко». Так про­звали героя, то было его люби­мое при­сло­вье. И никто не заду­мы­вался, как странно зву­чат эти слова в краю дол­гой поляр­ной ночи. А когда впер­вые заду­ма­лись, стало ясно, что смысл при­сло­вья совсем иной: burning daylight по-англий­ски зна­чит «время не ждет»; герой жаден к жизни, нетер­пе­лив, силы в нем бур­лят, отсюда и при­сло­вье, и про­звище. Но только в новом пере­воде насто­я­щий мастер донес это до читателя.

Наши кри­тики и лите­ра­ту­ро­веды назы­вали, а неко­то­рые и до сих пор назы­вают роман А. Камю «Чужой». Между тем по смыслу и фило­со­фии этой книги герой ее не столько чужой людям (с их точки зре­ния), сколько посто­рон­ний им (его точка зре­ния на мир: меня все это не каса­ется, я вас знать не хочу). Фран­цуз­ское l’étranger вклю­чает оба эти зна­че­ния. Но вот пере­вод­чик на англий­ский сперва назвал эту книгу «Stranger», а через годы, в новом изда­нии, испра­вил «Outsider». И так же, ломая «лите­ра­ту­ро­вед­че­скую» тра­ди­цию, сде­лали оба пере­вод­чика по-рус­ски (в жур­нале «Ино­стран­ная лите­ра­тура» и в однотомнике).

К сожа­ле­нию, до послед­него вре­мени наши редак­ции и редак­торы опа­са­лись пере­мен, а если что-нибудь меняли, то как раз уходя от игры слов. Вот дав­ний слу­чай с одним из наших масте­ров. В пьесе-сатире Шоу тупица пол­ков­ник спра­ши­вает умницу сол­дата, как его фами­лия. Ответ: Миик, сэр. Пол­ков­ник брезг­ливо пере­спра­ши­вает. В этом имени, в столк­но­ве­нии героев – боль­шой смысл, злая насмешка, терять ее жаль. По-англий­ски meek – сла­бый, крот­кий, даже раз­мазня. Сде­лать Мягок, Слаб? Похоже, но не очень убе­ди­тельно. В редак­ции запро­те­сто­вали, пере­вод­чик не наста­и­вал. Потом одна­жды в слу­чай­ном раз­го­воре воз­никло: конечно же, Миик – Мякиш! Под­хо­дит по зву­ча­нию (ср. Кавен­диш!), верно по смыслу. «Эх, доду­маться бы раньше»! Но книга уже вышла…

Совре­мен­ная пьеса.

Героя зовут Чанс, геро­иню Хэвенли – что это для рус­ского уха? Тяжело, небла­го­звучно – и только. Но в издан­ном у нас сло­варе англий­ских лич­ных имен мы ни того, ни дру­гого не нахо­дим. А в пьесе и то и дру­гое неспро­ста. Хэвенли (т. е. незем­ная, небес­ная) – имя-сим­вол, имя-ключ, девушка эта вопло­ще­ние чистоты, а ее втоп­тали в грязь. Чанс (бук­вально – счаст­ли­вый слу­чай, удача) – счаст­лив­чик, с юно­сти словно «обре­чен­ный» на удачу своей кра­со­той, но тоже горько обма­ну­тый судьбою.

Как тут пере­ве­сти, можно ли чем-то заме­нить? Конечно, это нелегко. Но до чего же обидно смысл и, если угодно, эмо­ци­о­наль­ный заряд, заклю­чен­ный в этих име­нах, терять!

Пом­нится, такое слу­чи­лось еще в 40‑х годах в пере­воде боль­шого романа: жен­щину назы­вали Бьюти. По-рус­ски зву­чит так, что поне­воле вспо­ми­на­ешь о… битье. А она была сама Кра­сота, немало гово­ри­лось о ее порт­рете и о худож­нике, кото­рый его напи­сал. Опять задача труд­ней­шая, тогда ее так и не решили, но, быть может, кто-нибудь когда-нибудь и решит?

Пустя­чок, но пока­за­тель­ный: в новом изда­нии хорошо извест­ной книги имя подвиж­ной соба­чонки, выра­зи­тель­ное «Блошка» заме­нили непе­ре­ве­ден­ным, нескло­ня­е­мым и не слиш­ком бла­го­звуч­ным «Пюс». Зачем, почему – непонятно.

Если одну лошадь в пере­воде назы­вают «Принц», то почему рядом дру­гая оста­лась «Квини»? Конечно же, она – «Коро­левна».

А вот, дума­ется, слу­чай не пустяч­ный и потому более огор­чи­тель­ный. Пере­во­дился заново роман Твена, почти пам­флет, где остро и зло высме­яна аме­ри­кан­ская выбор­ная система, пар­ла­мент­ские нравы, сенат и сена­торы. В море про­даж­но­сти и дема­го­гии Твен воз­двиг один ост­ро­вок – это сена­тор по имени Нобл. Но ведь не вся­кий рус­ский чита­тель знает, что Noble по-англий­ски зна­чит бла­го­род­ный, чест­ный. Нельзя ли этого сена­тора окре­стить так, чтобы зву­чало по-англий­ски и все же про­све­чи­вал бы смысл? Почему нельзя хотя бы – сена­тор по фами­лии Честен! Ведь суще­ствуют фами­лии Честер, Честер­тон, Честерфилд.

Долго дока­зы­вал, убеж­дал, умо­лял пере­вод­чик. Ссы­лался на Свифта, на Дик­кенса… Не вышло. Ни один редак­тор не опро­верг его по суще­ству, но все нало­жили вето.

А ведь у Твена Noble не слу­чай­ность! Вдвойне необ­хо­димо пере­во­дить имена и назва­ния, когда они важны по суще­ству. Чита­тель не так много поте­ряет, не узнав, что селе­ние Хоукай – это Яст­ре­би­ный глаз: ну, еще одна живо­пис­ная чер­точка, не более того. Но вот горо­док назы­ва­ется Мир­ная оби­тель или Кор­руп­ция – это уже не пустяк. Оста­вить Сент-Рест или Корап­шен вме­сто хотя бы Коры­стен­вил – зна­чит обо­красть чита­теля. Забавно, конечно, что три мель­ком упо­мя­ну­тых хал­тур­щика от меди­цины име­ну­ются: док­тора Пшик, Пляс и Дуб – тут редак­ция согла­си­лась, но это как раз пустяк. А вот рас­крыть смысл имени Нобл – имени един­ствен­ного поря­доч­ного чело­века среди печатно высе­чен­ных Тве­ном хан­жей и рва­чей от поли­тики – было по-насто­я­щему важно!

Вспом­ним вновь «Закон Пар­кин­сона». Будь редак­торы в жур­нале настро­ены так же, как редак­торы Твена, «Закон» этот в пере­воде про­иг­рал бы непо­пра­вимо. Ибо автор смешно и ловко отте­нил здесь паро­дий­ный кан­це­ля­рит тем же хит­рым при­е­мом – име­нами и назва­ни­ями «со зна­че­нием», и пере­вод­чики сумели этим воспользоваться.

Конечно, сего­дняш­ний запад­ный пам­фле­тист – не Фон­ви­зин и не Гри­бо­едов, Про­ста­ко­вых и Мол­ча­ли­ных в его текст не вста­вишь. Но и терять такую игру было бы непро­сти­тельно – слиш­ком мно­гое про­па­дет для чита­теля, кото­рый не знает языка и не в силах уло­вить едкую осмыс­лен­ность имен и фами­лий. И пере­вод­чики «Пар­кин­сона» их обыг­ры­вают. Появ­ля­ются мистеры Мак­цап, Сто­п­бинг и Дуро­пейн или какой-нибудь епи­скоп Нераз­бе­рий­ский.

Депу­тат пар­ла­мента, цен­трист из кате­го­рии нере­ши­тель­ных – мистер Уэверли. Бук­вально – колеб­лю­щийся, в пере­воде – мистер Ваш де Наш.

Каз­на­чей Мак­ф­эйл – в пере­воде (почти бук­вально) мистер Мак­про­мах. Про­фес­сор Мак­фишн (бук­вально Взрыв) – в пере­воде Мак­трах. Под­ряд­чики мистеры Мак­наб и Мак­хаш – в пере­воде (почти бук­вально) мистеры Мак­тяп и Макляп. Мистер Вудворм (дре­во­то­чец) – в пере­воде мистер Сгрызли (зву­чит тоже вполне по-англий­ски, вспом­ните хотя бы Пристли!)

И еще, и еще, вполне в духе и стиле пам­флета: мистеры Буй­велл, Крепчи, Напролэм, док­тор Мак­ко­е­как, инже­нер-кон­суль­тант Мак­хап (в под­лин­нике Макфи: гоно­рар, а может быть, и взятка!) И нако­нец, неф­тя­ной трест с выра­зи­тель­ным наиме­но­ва­нием: «Тёк Ойл Да Вытек» («The Trickle and Dried Up Oil Corporation»). Одни находки были отлич­ные, дру­гие не столь ярки. Но все это зву­чит по-англий­ски, осмыс­ля­ется по-рус­ски, и, право, бьет без про­маха. Нет ника­ких сомне­ний: без этих весе­лых колю­чих искр «Закон Пар­кин­сона» изрядно бы померк.

На рубеже века писа­тель, самые серьез­ные свои романы любив­ший сдаб­ри­вать кру­пи­цей юмора, в одной книге отвел нема­лую роль соба­чонке. Соба­чонка была рев­ни­вая, каприз­ная и не все­гда доб­ро­же­ла­тельно смот­рела на мир и на людей из-под густой, кос­ма­той шер­сти, пада­ю­щей на глаза, словно челка у мод­ной девицы.

Звали соба­чонку – Блинк.

По-англий­ски blink – мигать, щуриться. По-рус­ски это на глаз и на слух прежде всего напо­ми­нает о бли­нах и мас­ле­нице. Кроме того, Блинк зву­чит в муж­ском роде, а тут важно, что чет­ве­ро­но­гая геро­иня – жен­ского рода и нрав у нее самый дам­ский. Редак­тор пред­ло­жил обо­звать соба­чонку Мор­гал­кой или короче, звуч­ней, ближе к рус­ской Жучке – Жмур­кой. Пере­вод­чик не согла­сился. Редак­тор не наста­и­вал. Соба­чонка оста­лась Блинк, а в про­иг­рыше остался читатель.

Когда-то, не поду­мав, ввели у нас без пере­вода Микки Мауса (вер­ней бы мышо­нок Микки). Теперь малыши видят на экра­нах Майти Мауса – все ли знают, что mighty по-англий­ски могу­чий? И чем плохо было бы – Храб­рый мышо­нок, силач?

В романе фран­цуз­ского автора оста­лось без пере­вода назва­ние мод­ного дам­ского мага­зина «Прен­тан», а почему бы не «Весна»?

Запад­ный фильм кри­тики сперва так и назы­вали «Джавз» – и небла­го­звучно, и непо­нятно. Потом пошли в ход «Челю­сти». А это, конечно, (аку­лья) «Пасть».

Насто­я­щий лите­ра­тор отлично пони­мает, как обидно чита­телю терять эту самую «непе­ре­во­ди­мость», как важно доне­сти до него оттенки, скры­тые в зна­чи­мых име­нах и назва­ниях. И не пока­за­тельно ли, что инте­рес­ней­ший аме­ри­кан­ский писа­тель Томас Вулф в одном из своих рома­нов, рас­ска­зы­вая о Гер­ма­нии, пере­вел на англий­ский назва­ние Шварц­вальд и напи­сал Black forest – чтобы чита­тель уви­дел и вос­при­нял еще и образ чер­ного леса!

И когда (еще в 1901 году!) горь­ков­скую «Песню о Соколе» пере­вел поэт Ян Рай­нис, неда­ром он заме­нил Ужа – Гадю­кой. Ведь в латыш­ском фольк­лоре Уж – доб­рый! Правда, гадюка не только пол­зу­чая тварь, но еще и ядо­ви­тая. И все же один учи­тель из Лат­вии рас­ска­зы­вал: когда он гово­рил ребя­там об этой замене, в каж­дом классе кто-нибудь нахо­дил вер­ный ответ: почему нельзя было пере­ве­сти бук­вально и оста­вить Ужа. До школь­ни­ков – дохо­дит. Отчего же так часто не дохо­дит до лите­ра­то­ров, до пере­вод­чи­ков и уче­ных мужей?

«Игра» на име­нах и назва­ниях – лишь один вид игры слов, с кото­рой так часто стал­ки­ва­ется пере­вод­чик. К при­меру, без игры слов и Дик­кенс не Дик­кенс! Но как трудно порой пере­дать даже малый его каламбур…

Вот каверз­ные слу­чаи из неболь­шой его повести.

Маль­чишка про­дает на ули­цах газеты. Про­дрог ли, про­го­ло­дался ли, устал – но дер­жится молод­цом. И чтобы как-то раз­влечься, ско­ро­тать время, выкли­кает свою газету по-раз­ному: с утра, как пола­га­ется, Paper, а затем – Pepper (перец), Piper (дудоч­ник) и так далее, меняя гласные.

Как быть пере­вод­чику? Писать «пей­пер», «пеп­пер», «пай­пер» и так далее? Скучно, непо­нятно. Пере­во­дить? Полу­чится длинно, раз­но­звучно, неубе­ди­тельно. При­том ино­гда в этих выкри­ках и смысла нет, они только созвучны слову «газета».

И вот в пере­воде маль­чишка выкли­кает «Утрен­ний листок», затем «Утрен­ний бли­сток, кусток, сви­сток» и под вечер, когда работа кон­ча­ется, – «Вечер­ний хво­сток». Навер­ное, реше­ние не иде­аль­ное, а все же решение.

Фами­лия геро­ини Сви­джер, мно­гие зовут ее для крат­ко­сти Свидж. Ни она сама, доб­рая душа, ни муж ее не в обиде – пус­кай, мол, про­звали хоть Свидж, хоть Видж, хоть Бридж… И дальше в под­лин­нике обыг­ры­ва­ется уже слово «бридж», кото­рое ведь не только рифма к Свидж, но еще и озна­чает «мост». Пус­кай, мол, ее зовут как угодно – и сле­дует пере­чень лон­дон­ских мостов… Для рус­ского уха дико­вато, что жен­щину назы­вают Вест­мин­стер­ским и иными мостами, да и гро­моздко, непо­нятно. И при­шлось обыг­рать вто­рое зна­че­ние слова «бридж»: пусть, мол, зовут хоть бридж, хоть покер, пре­фе­ранс, пасьянс, я даже не про­тив под­кид­ного, если им так больше нравится!

Горь­кий, труд­ный, пси­хо­ло­ги­че­ски слож­ный рас­сказ совре­мен­ного писа­теля о тяже­лых судь­бах, об оди­но­че­стве назы­ва­ется в под­лин­нике «Master Misery». Так зовется и дей­ству­ю­щее лицо. Сами по себе эти два слова вер­ней всего было бы пере­дать нашим «Горе-Зло­сча­стье». Пусть это из ста­рин­ной пове­сти и стало дет­ской сказ­кой – у автора тоже притча. И, к при­меру, в дру­гой притче, у дру­гого совре­мен­ного автора, вполне уме­стен ока­зался наш ска­зоч­ный обо­рот «Жила-была ста­рушка». (Впро­чем, иные фольк­лор­ные зачины и рече­ния, пожа­луй, международны.)

Но в рус­ской сказке Горе-Зло­сча­стье все-таки малость смеш­ное, сол­дат под конец его пере­хит­рил. Да и сред­ний род для имени этого героя не годится. И пере­вод­чик нахо­дит иное реше­ние: Злой рок. Это бес­по­щадно, как весь рас­сказ, очень точно выра­жает роль героя, зву­чит кратко, тяжко, словно два роко­вых удара, словно сту­чит в дверь сама судьба.

Дру­гой слу­чай. Чело­век при­шел посмот­реть на тор­же­ствен­ную и скорб­ную про­цес­сию – хоро­нят королеву.

– I’m late? – гово­рит он.

И ему возражают:

– Not you, sir. She is.

У англий­ского слова late два зна­че­ния. Герой спра­ши­вает, имея в виду пер­вое зна­че­ние: Я не опоз­дал? И слы­шит в ответ вто­рое зна­че­ние: Вы не покой­ник, сэр. Покой­ница (или – скон­ча­лась) она.

Как быть? Пере­вод­чику при­шлось отка­заться от игры бук­валь­ной, на двой­ном смысле именно этого слова, и обыг­рать нечто соседнее.

– Все кон­чено?

– Не для вас, сэр. Для нее.

Слово обыг­рано дру­гое, а смысл и настро­е­ние сохра­ни­лись – ничего не отнято у автора, не про­га­дал и читатель.

Да, это вся­кий раз сложно и под­час спорно. Бес­спорно одно: необ­хо­димо искать какие-то замены, чтобы не туск­нели краски автора и ничего не терял чита­тель. Что-то вый­дет удачно, что-то похуже. Одно плохо все­гда – обыч­ное оправ­да­ние, сноска: «непе­ре­во­ди­мая игра слов». Это – рас­писка пере­вод­чика в соб­ствен­ном бес­си­лии. Конечно, порой ты и впрямь бес­си­лен перед какой-то уж очень голо­во­лом­ной зада­чей. Тогда вер­нее совсем пожерт­во­вать игрою слов здесь и, может быть, вза­мен сыг­рать в дру­гом месте, где у автора ничего такого и нет, а пере­вод­чику что-то при­ду­ма­лось. Но чем меньше потерь, тем, понятно, лучше, и отсту­пать без боя стыдно.

А редак­тору в таких слу­чаях не надо быть педан­том и при­ди­рой, воз­вра­щать пере­вод­чика к букве под­лин­ника, упре­кать в отсе­бя­тине. Ведь это как раз не отсе­бя­тина, не про­из­вол, а та необ­хо­ди­мая сво­бода, кото­рая помо­гает пол­нее пере­дать стиль и замы­сел автора.

Вспо­ми­на­ется: один наш мате­ма­тик пере­во­дил спе­ци­аль­ный труд и вдруг застрял – не уда­ва­лось про­ник­нуть в суть мысли автора. И какой-то весель­чак, видимо начи­тав­шийся рома­нов с этими самыми снос­ками, присоветовал:

– А ты напиши: дальше сле­дуют пять­де­сят стра­ниц непе­ре­во­ди­мой игры слов…

Буква…

В пере­во­дах с англий­ского то и дело встре­ча­ешь обо­рот все в порядке. Даже и не в пере­воде кое-кто пишет: «У меня все ол райт»!!! А уж если фор­ма­ли­сты это All right пере­во­дят, то бук­вально, совсем не в духе рус­ской речи. У меня (со мной) все в порядке там, где вер­нее: все хорошо (бла­го­по­лучно). «Все в порядке» пишут всюду, без раз­бору: и в уте­ше­ние пла­чу­щему ребенку (вме­сто ну, ничего, ничего, успо­койся, прой­дет, все обой­дется), и о чело­веке – вме­сто он жив и здо­ров, и о машине – вме­сто она в исправ­но­сти (рабо­тает как нельзя лучше).

Так сохра­ня­ется буква под­лин­ника, но иска­жа­ется его дух, нару­ша­ется искрен­ность речи, вер­ность образа. А ведь нетрудно все это сохранить.

В фан­та­сти­че­ском рас­сказе зве­рек или птица научи­лись гово­рить по-чело­ве­че­ски. Гово­рят пона­чалу не совсем чисто и пра­вильно. Допу­стим, не Hello, a ‘ello. Англи­ча­нину такая ошибка в про­из­но­ше­нии ска­жет много, а рус­скому чита­телю – ров­ным сче­том ничего. Но можно пере­дать это самое Hello обыч­ным рус­ским здрав­ствуй, а в наив­ной, еще неуме­лой речи ‘ello – хотя бы как драс­туй или зд’аствуй. И все ста­нет понятно.

В иных слу­чаях, в кни­гах совре­мен­ных «Hello» отлично пере­да­ется нашим «Здо­рово» или «При­вет». Это тоже есте­ствен­ней и выра­зи­тель­ней в книге, напи­сан­ной – или вос­со­здан­ной – по-рус­ски.

Все это отдель­ные мимо­лет­ные воз­гласы. Но есть один отлич­ный, пси­хо­ло­ги­че­ски насы­щен­ный рас­сказ, где это самое Hello (пере­вод­чик ради фоне­ти­че­ской точ­но­сти пишет «хел­лоу») играет совсем осо­бую роль, на нем лежит важ­ней­шая смыс­ло­вая и эмо­ци­о­наль­ная нагрузка. И вот что получается:

«Диа­лог вне­зап­ной любви один и тот же всюду, во всех стра­нах мира. На всех язы­ках (!!!) мы кри­чим друг другу из-за подушки: „Хел­лоу-хел­лоу-хел­лоу-хел­лоу!“, словно ведем какой-то нескон­ча­е­мый теле­фон­ный раз­го­вор через моря и океаны…»

Так еще в несколь­ких местах, по три, четыре, пять хел­лоу кряду. То, что должно зву­чать воп­лем отча­я­ния и оди­но­че­ства, обо­ра­чи­ва­ется неле­по­стью, паро­дией. Надо думать, не этого доби­вался ода­рен­ный пере­вод­чик, но его под­вело увле­че­ние экзо­ти­кой заем­ного слова. Право же, сто­ило отка­заться от буквы под­лин­ника. Ибо «на всех язы­ках», каж­дый на своем языке, любя и тоскуя, мы кри­чим друг другу все же не «хел­лоу», а при­мерно – слу­шай! выслу­шай! Ты слы­шишь? Услышь меня! Правда, в рас­сказе упо­мя­нут теле­фон­ный раз­го­вор. И все-таки жаль, что не выбрано такое слово, кото­рое годи­лось бы не только для теле­фона, но выдер­жи­вало бы всю пси­хо­ло­ги­че­скую нагрузку, пере­да­вало бы ощу­ще­ние неиз­быв­ного оди­но­че­ства. Да, рас­сказ во мно­гом паро­диен, но только не здесь.

Это – слу­чай край­ний. Но как часто натал­ки­ва­ешься на никому не нуж­ное: «О’кей, ска­зал он» вме­сто – ладно, согла­сен, идет.

Как часто в пере­во­дах встре­ча­ешь обо­рот высо­кие скулы (high). Изредка это ску­ла­стое, широ­ко­ску­лое лицо (восточ­ного типа). А чаще – высту­па­ю­щие или обтя­ну­тые скулы на худом лице (вспом­ните «две косточки, две точки под гла­зами», кото­рые пора­зили князя Мыш­кина на порт­рете Наста­сьи Филип­повны). Тогда вер­нее ска­зать «от про­тив­ного»: глу­боко поса­жен­ные (или даже запав­шие) глаза.

Допу­стим, можно ска­зать песоч­ного или мор­ков­ного цвета волосы, хотя вер­ней либо светло-рыжие, золо­ти­стые, либо яркие, медно-рыжие : так мы гово­рим по-рус­ски, именно это озна­чают англий­ские sandy и red или фран­цуз­ское carotte. Неда­ром роман Жюля Ренара «Poil de carotte» в пере­воде совер­шенно пра­вильно назван «Рыжик».

Но вот жен­щина влюб­лена, во вся­ком слу­чае ведет себя как влюб­лен­ная. «Она вос­хи­ща­лась его воло­сами, его шеей, изги­бом его позво­ноч­ника». Неужто и вправду – позво­ноч­ника?! Конечно, по сло­варю это пер­вое зна­че­ние слова spine. Но пусть даже автор гово­рит не совсем все­рьез, пусть он под­тру­ни­вает над вне­зап­ным увле­че­нием геро­ини, все же вряд ли она вос­хи­ща­ется позво­ноч­ни­ком! Ско­рее – пря­мой, ничуть не суту­лой спи­ной муж­чины, иначе говоря, его осан­кой, тем, как прямо он, чело­век уже в годах, дер­жится. И однако это не описка. Чуть дальше герой раз­мыш­ляет: «Неужели ее вос­торги по поводу изгиба его позво­ноч­ника были всего лишь ковар­ной и бес­со­вест­ной игрой на нена­сыт­ном… муж­ском тщеславии?»

И в дру­гом рас­сказе, о дру­гой жен­щине, пусть тоже не без иро­нии: «Она шла, выста­вив свой плос­кий живот далеко впе­ред, что при­да­вало ее позво­ноч­нику какой-то фан­та­сти­че­ский изгиб». Не сто­ило ли пере­ве­сти это на язык и образы более понят­ные? К при­меру: она выпя­тила живот и как-то неесте­ственно, неправ­до­по­добно изо­гнула спину. Право, чита­тель легче бы себе это представил!

Здесь пере­вод­чик, видимо, счи­тал бук­валь­ность ост­ро­ум­ной. Чаще она бывает без­дум­ной и бессмысленной.

К посло­вице mettre la main à la pâte дали сноску: опу­стить руки в тесто! А смысл – вме­шаться!

Непо­нятно, почему «огром­ный клан, сгру­див­шийся в блок­гаузе», может затра­вить и убить чело­века. А тут ника­кой не блок­гауз, про­сто (на жар­гоне) тюрьма.

Без­дум­ная пере­дача ино­языч­ного слова пер­вым же его зна­че­нием по сло­варю поро­дила немало оши­бок. Иные уко­ре­ни­лись за деся­ти­ле­тия. Так, даже нынеш­ние газеты и спра­воч­ники упорно делят тер­ри­то­рию США на граф­ства. Иной раз чита­ешь: рес­пуб­ли­кан­ское граф­ство! Чистей­шая бес­смыс­лица. Люди при­выкли, не ощу­щают неле­по­сти таких соче­та­ний, хотя, как известно, ника­ких гра­фов и графств в Аме­рике нет. County там озна­чает про­сто округ – вто­рое зна­че­ние слова чер­ным по белому ука­зано в англо-рус­ском словаре.

Еще важ­нее отхо­дить от буквы под­лин­ника в худо­же­ствен­ной лите­ра­туре, где надо пере­дать не только суть, смысл, но и мно­же­ство оттенков.

В под­лин­нике: «Пло­хое зре­ние не мешало (не пре­пят­ство­вало) аку­лам чуять жертву». Дослов­ный пере­вод про­зву­чал бы странно и не слиш­ком логично. И пере­вод­чик дума­ю­щий, наде­лен­ный вер­ным слу­хом, отхо­дит от буквы, чтобы про­яс­нить мысль: Акулы плохо видят, зато отлично чуют жертву.

Про­сто и ясно. И плох был бы тот редак­тор, кото­рый стал бы здесь воз­ра­жать про­тив «отсе­бя­тины», потому что у автора, мол, нет ника­кого «зато».

Само­лет потер­пел ава­рию, два чело­века зате­ряны в сердце пустыни, им гро­зит смерть от жажды. Но среди облом­ков само­лета чудом отыс­кался апель­син, они по-брат­ски раз­де­лили его, и вот у ноч­ного костра выда­лась счаст­ли­вая минута. В под­лин­нике дословно: «Ложусь на спину, сосу фрукт и счи­таю пада­ю­щие звезды». Рас­ска­зано о собы­тии тра­ги­че­ском, о раз­ду­мьях глу­бо­ких и чело­веч­ных (мы обре­чены… но это не мешает мне радо­ваться), а по-рус­ски сосу фрукт про­зву­чало бы попро­сту смешно. И при­хо­дится рас­шиф­ро­вать «фрукт», отойти от буквы под­лин­ника, чтобы пере­дать дух, ощу­ще­ние, настро­е­ние: «Отки­ды­ва­юсь на спину, выса­сы­ваю дольку за доль­кой, счи­таю пада­ю­щие звезды».

Раз в год в домаш­ней утке про­сы­па­ется душа пере­лет­ной птицы, древ­ний инстинкт зовет ее прочь со двора, ей мере­щится ширь мате­ри­ков, очер­та­нья морей… Все это стран­ным обра­зом уме­ща­ется «в малень­кой глу­пой голове» – вот мысль автора (есть такой фран­цуз­ский идиом – la dure tête), и, право, странно было бы слово dure пере­ве­сти здесь пер­вым зна­че­нием по сло­варю: в твер­дой голове.

Ста­рушка втайне чув­ствует себя оди­но­кой, ей не хва­тает ласки, тепла. Она хочет заве­сти собаку – и объ­яс­няет с запин­кой: «I want something human». Надо ли пере­во­дить дословно: «чтобы рядом было что-то чело­ве­че­ское»! Пожа­луй, и вер­нее, и яснее, к при­меру: Хочу, чтоб рядом была живая душа

Еще любо­пыт­ный и очень пока­за­тель­ный случай.

Млад­шая сест­ренка жало­ва­лась на брата: «С ним стало трудно ужиться, то он злился, то дулся, настро­е­ние у него меня­лось пят­на­дцать раз на день. Ел так много и жадно, даже смот­реть было страшно, и все огры­зался – не при­ста­вай ко мне». (В под­лин­нике: «Не was difficult to live with, inconsistent, moody. His appetite was appalling, and he told me so many times to stop pestering him».)

Одна­жды весьма авто­ри­тет­ный кри­тик при­вел эти строки как при­мер чрез­мер­ной воль­но­сти – тут еще можно спо­рить. Но позд­нее они же при­ве­дены уже как гру­бая ошибка, пере­вод обрат­ный по смыслу, дескать: 1) выра­же­ние appalling appetite зна­чит «сквер­ный, пло­хой аппе­тит», так как «гла­гол appal зна­чит пугать, стра­шить» и 2) «нужно было… пра­вильно осмыс­лить ситу­а­цию, заду­маться: когда у чело­века дур­ное настро­е­ние, какой у него аппе­тит – пло­хой или хоро­ший?» Тогда, заклю­чает кри­тик, не было бы в пере­воде «гру­бого ляпсуса…»

А ляп­суса здесь нет, смысл как раз верен.

Кри­тик исхо­дил из пер­вого, обще­при­ня­того зна­че­ния одного слова или сло­во­со­че­та­ния и пред­ла­гал пер­вое при­хо­дя­щее на ум заклю­че­ние: в дур­ном настро­е­нии есть не хочешь. И то и дру­гое вырвано из кон­тек­ста, из всего повест­во­ва­ния, из кон­крет­ных свя­зей. Между тем у автора сразу за сло­вами об appalling appetite девочка спра­ши­вает, не соли­тер ли сидит в брате, и отец отве­чает: нет, про­сто Джим рас­тет. У под­ростка, а не у взрос­лого дур­ное настро­е­ние не обя­за­тельно отби­вает аппе­тит! Да и девочку навряд ли испу­гало бы (навряд бы она даже заме­тила) отсут­ствие аппе­тита. Напро­тив, ее и дальше пугает именно непо­мер­ный аппе­тит брата, она изум­ля­ется, чего ради он «столько всего уплел» – бутылку молока и деся­ток бана­нов сразу!

Пере­вод был тут верен как раз потому, что осно­ван на духе под­лин­ника, на про­ду­ман­ном общем смысле рас­ска­зан­ного, а не на букве, не на пер­вом по сло­варю тол­ко­ва­нии отдельно взя­того слова, вырван­ного из всего настро­е­ния и всей кар­тины. И отнюдь не из жела­ния защи­тить честь соб­ствен­ного мун­дира вос­кре­шаю я, винов­ница мни­мого «ляп­суса», этот дав­ний слу­чай. Нет, здесь спор как раз о прин­ципе, о самой сути, о корне и основе пере­вод­че­ского труда.

Образ, настро­е­ние, мысль и чув­ство… так важно это пере­дать – и так невоз­можно пере­дать, сле­дуя одной лишь букве подлинника!

Пере­ве­ден рас­сказ клас­сика про­шлого века: «…река, каза­лось, с тру­дом про­бивает себе путь среди обшир­ных фло­ти­лий тяжело гру­жен­ных судов, кото­рые повсюду отя­го­щали ее гладь. За пре­де­лами города частыми груп­пами росли вели­ча­вые пальмы и кокосы вме­сте с какими-то дере­вьями гигант­ского воз­раста. То здесь, то там вид­не­лось рисо­вое поле… водоем, слу­чайно забред­ший сюда храм…»

И чуть дальше: «В том, что я видел и слы­шал… не было ничего от харак­тер­ных осо­бен­но­стей сна… Сна­чала, сомне­ва­ясь в своем бодр­ство­ва­нии, я пред­при­нял серию про­ве­рок… виде­нье… под­верг­лось моему сомне­нию, а затем проверке…»

Что и гово­рить, пере­вод дослов­ный. Не отсюда ли в рус­ском тек­сте неудач­ное сосед­ство одно­ко­рен­ных слов или слов несо­че­та­е­мых, и кан­це­ля­ризмы, тяже­лые обо­роты, и раз­но­бой вре­мен, и раз­но­бой сти­ли­сти­че­ский, и пря­мые неле­по­сти и ошибки. Cocoa – либо тоже пальма (коко­со­вая), и тогда нельзя «пальмы и кокосы», либо это дерево какао. Слу­чайно забре­сти куда-либо может отбив­ша­яся от стада овца, о храме же так выра­зиться мог бы разве что писа­тель иной поры (позд­нее лет на сто!), а в дан­ном слу­чае stray – про­сто оди­но­кий, на худой конец – бог весть как сюда попавший.

Быть может, чита­тель и про­де­рется сквозь дебри такого пере­вода, кое-как про­сле­дит за раз­ви­тием сюжета. Но цель­ного впе­чат­ле­ния он навер­няка не полу­чит, не раз­де­лит с героем изум­ле­ния перед собы­ти­ями стран­ными, неждан­ными, не ощу­тит его смя­те­ния, его сомне­ний – сон это или явь, не уви­дит во всей вне­зап­ной и ска­зоч­ной кра­соте пора­зив­шую героя кар­тину: пол­ную жизни реку, уди­ви­тель­ный город, паль­мо­вые рощи… Все это у чита­теля отнято: у пере­вод­чика нет ясного пред­став­ле­ния о замысле автора, а потому и пере­дать чита­телю дух рас­сказа он не сумел. Ни ясно­сти, ни цель­но­сти пере­вод­чик, видно, и не искал, не осмыс­лил и не пре­об­ра­зил твор­че­ски под­лин­ник, а пере­во­дил меха­ни­че­ски слово за сло­вом. Это и есть без­душ­ная и без­дум­ная калька.

«Он женат на авто­ри­тар­ной снобке» – что это такое?

«…Хотя все силы (героя) были направ­лены на борьбу (со сти­хией), сердце его вдруг напол­ни­лось чув­ством огром­ной любви… Насто­я­щая любовь – это страсть и неж­ность попо­лам. Первую он ощу­тил давно, теперь в его душе прочно утвер­ди­лась и вто­рая».

Конечно, в ори­ги­нале есть first и second, но по-рус­ски это при­суще только про­то­колу, в худо­же­ствен­ном пере­воде такая казен­щина с баналь­но­стью попо­лам непоз­во­ли­тельна. Она – еще одно дока­за­тель­ство, что калька и кан­це­ля­рит – близнецы.

Что зна­чит «зафик­си­ро­ван­ная вовне вре­мени гряз­нуха исчезла зафик­си­ро­ван­ной, без момента пере­хода»? Может быть, она мельк­нула перед гла­зами, накрепко запе­чат­ле­лась (отпе­ча­та­лась) в памяти, а из виду мгно­венно исчезла? Веро­ятно, так, но легко ли на каж­дой стра­нице раз­га­ды­вать эта­кие ребусы?

Некто «трезво и пери­па­те­ти­че­ски вос­при­ни­мал окру­жа­ю­щий мир, бодр­ствуя… до пяти часов утра». Что сие зна­чит? Если в под­лин­нике (весьма слож­ном, тут стиль пере­дать не так-то легко) и сто­яло peripatetic, то пере­вод­чик обя­зан сохра­нить не слово, а мысль и образ. Пер­со­наж этот не при­ча­стен древ­ней фило­соф­ской школе пери­па­те­ти­ков, но, может быть, бодр­ствуя, он, как и те фило­софы со сво­ими уче­ни­ками, ходил взад и впе­ред? Или, не ровен час, пере­вод­чику почу­ди­лось, что пери­па­те­ти­че­ски – это вроде пате­ти­че­ски, только «покрепче»? Поис­тине, темна вода во обла­цех. Правда, нам встре­чался и пери­па­те­ти­че­ский Теле­пат – у Ст.Лема. Но Лем-то ост­рит, и очень удачно. Аме­ри­кан­ский же рома­нист насме­шил чита­теля только по мило­сти переводчика.

И в том же романе раз­нос­чик газет «упи­вался оди­но­кой само­до­ста­точ­но­стью своей работы». (Это слово-урод сей­час уже встре­ча­ешь не только в переводах.)

А что такое «запад­ное небо»? По-рус­ски либо закат­ное, либо небо на Западе (допу­стим, оно алеет или погасло). Как вам нра­вится «костюм цвета соли»? А «рот, собран­ный в пуго­вицу»? А «потен­ци­аль­ные пироги»?

А это как понять: чело­век «поте­рял стра­те­ги­че­скую пуго­вицу в сме­шан­ном обще­стве»?

Загадки, загадки…

«Ска­зал он темно». Пожа­луй, при­пом­нится Лен­ский («так он писал темно и вяло»). А в под­лин­нике ника­кого роман­тизма, чело­век гово­рит, видимо, darkly – либо хмуро, либо туманно, неясно.

Некто «уви­дел сво­его сына царя­щим в ореоле насы­щен­ного ощу­ще­ния начала нового пути, и его сердце вос­пряло (хотя бы вос­пря­нуло, все-таки гра­мот­нее!) из праха». Вот это и вправду ска­зано темно, ибо не по-русски.

Оче­видно, в луч­шем слу­чае все это – калька, непе­ре­ва­рен­ное, не осмыс­лен­ное твор­че­ски повто­ре­ние буквы под­лин­ника без малей­шего жела­ния понять и пере­дать дух, свое­об­ра­зие этого слож­ного, но отнюдь не паро­дий­ного стиля. Выхо­дит не свое­об­разно, а только непо­нятно, смешно и нелепо. И таких пере­во­дов немало.

«Это помогло ему оста­ваться тем, кем он был» – вме­сто самим собою!

Чело­век «шел, засу­нув руки в кар­маны, чуть выста­вив впе­ред нагну­тую голову»!

«Руку, под­дер­жи­ва­ю­щую голову маль­чика, ско­вал сон». В под­лин­нике: «The arm… gone to sleep» – рука затекла, оне­мела.

«Он пощу­пал, на месте ли его ноги», а в под­лин­нике «he found his feet» – стал на ноги (в пере­нос­ном смысле), ощу­тил, осо­знал свои силы!

«Ветер вгры­зался в дым, под­ни­мав­шийся из труб ред­ких ферм». А у автора «The occasional farm house chimney sent smoke up into the teeth of the wind», этот англий­ский идиом – «в зубы» – озна­чает: навстречу, напе­ре­кор, несмотря на… Но вот и еще пере­вод: «Взби­раться по склону в зубах у этого ура­гана будет делом нешуточным»!

«Ты хочешь быть тем, кем не можешь стать». А это в дан­ном слу­чае зна­чит про­сто-напро­сто ты сам не зна­ешь, чего хочешь! А в дру­гом пово­роте может быть – хочешь невоз­мож­ного.

Нет, нельзя пове­рить, что нор­маль­ный, обык­но­вен­ный чело­век в здра­вом уме и твер­дой памяти ска­жет о дру­гом, об инва­лиде или калеке, не он при­хра­мы­вает, при­па­дает на ногу, а у него нога с дефек­том!

Почему же так выра­жа­ется пере­вод­чик? Только потому, что в под­лин­нике defect? Право, чтобы рука под­ня­лась напи­сать такое, надо стра­дать каким-то дефек­том… если не чутья, то по мень­шей мере слуха…

В пере­воде совре­мен­ного бель­гий­ского рас­сказа один пер­со­наж объ­яс­няет дру­гому, как вру­чить тре­тьему лицу солид­ную сумму; речь идет о мил­ли­о­нах, при­том о сделке не слиш­ком закон­ной. Деньги надо пере­дать «из рук в руки». «Ni vu, ni connu», как гово­рят французы.

И сноска: «Не видя, не зная».

Такое нарочно не при­ду­ма­ешь! Если уж пере­вод­чик не знал фран­цуз­ского, надо было с кем-то посо­ве­то­ваться. А может, и знал, да только «пере­вел», скаль­ки­ро­вал грам­ма­ти­че­скую форму, а не мысль и не окраску извест­ного фран­цуз­ского рече­ния, потому что выра­же­ние это, конечно, озна­чает не бук­вально «не видя, не зная», а вти­хо­молку, тайно, шито-крыто.

Да, не повезло бель­гий­цам… Но разве только им одним? И разве тут дело только в переводе?

Фан­та­сты (а ныне уже и не только фан­та­сты) вос­пе­вают муд­рых робо­тов, наход­чи­вых кибер­пи­ло­тов и ост­ро­ум­ных элек­трон­ных линг­ви­стов. Но пока что машина может пере­во­дить лишь бук­вально – на уровне того живого пере­вод­чика, кото­рый вза­мен ni vu, ni connu «выдал» бес­смыс­лен­ное «не видя, не зная».

Гово­рят, нынеш­нему реаль­ному «элек­трон­ному пере­вод­чику» задали пере­ве­сти: 1) Out of sight, out of mind. 2) The spirit is sound, but the flesh is weak. И машина пере­вела: 1) Не зря­чий идиот. 2) Водка хоро­шая, но мясо про­тухло. Как гово­рится, пусть это выдумка, зато при­ду­мано неплохо! Даже если этот кибер­не­ти­че­ский анек­дот – всего лишь анек­дот, в нем заклю­чена серьез­ная истина. Еще очень, очень не скоро машина сумеет заме­нить живого пере­вод­чика – если вообще сумеет. Ибо только чело­век, если он и вправду чело­век, а не обу­чен­ный гра­моте авто­мат, отби­рает нуж­ные слова не меха­ни­че­ски и не мате­ма­ти­че­ски, а потому, что он спо­со­бен думать и чув­ство­вать по-чело­ве­че­ски. Только чело­веку, и то не вся­кому, дано довольно чутья и чув­ства юмора, чтобы те две фразы, задан­ные машине, пере­ве­сти по-насто­я­щему: «С глаз долой – из сердца вон» и «Дух бодр, но плоть немощна».

И напрасно некий, мягко говоря, наив­ный рецен­зент хва­лит пере­вод­чи­ков Нор­берта Винера в таких выра­же­ниях: «Они сумели избе­жать обыч­ной в тех­ни­че­ских пере­во­дах руси­фи­ка­ции тек­ста, а в тех слу­чаях, когда это дей­стви­тельно необ­хо­димо (? ) для точ­ной пере­дачи всех оттен­ков мысли автора, не побо­я­лись вве­сти эле­менты дослов­ного пере­вода. Таким обра­зом бережно сохра­нены все осо­бен­но­сти стиля Винера»!!!

Поис­тине, не поздо­ро­вится от эда­ких похвал.

Если верить рецен­зенту, пере­вод­чики отка­за­лись от всего луч­шего, что достиг­нуто в совет­ском пере­воде за послед­ние деся­ти­ле­тия. «Не побо­я­лись» отка­титься назад, к ста­рой, пороч­ной фор­маль­ной точ­но­сти вза­мен вер­но­сти по суще­ству, к пере­даче буквы под­лин­ника, а не его духа.

Ибо в раз­ных язы­ках раз­ные спо­собы выра­же­ния, и у каж­дого языка свои законы. А бук­валь­ный, дослов­ный пере­вод – это, по сути, и есть пере­вод чисто меха­ни­че­ский. С зако­нами рус­ского языка он не в ладах, он пере­но­сит на рус­скую стра­ницу строй, формы, законы языка чужого, ему не хва­тает гиб­ко­сти и чут­ко­сти. Таким спо­со­бом никак нельзя бережно сохра­нить осо­бен­но­сти стиля и точно пере­дать все оттенки мысли. Как раз напро­тив. Можно все только иска­зить и загу­бить. Что и делают пере­вод­чики, рабо­та­ю­щие без­думно и без­душно, как авто­маты, – чита­тель мог уве­риться в этом на мно­гих нагляд­ных примерах.

В своей книге «Диа­лог» один из зна­то­ков и рыца­рей рус­ского языка Л.Боровой пре­красно пока­зал, как пере­во­дил с фран­цуз­ского сам себя Лев Тол­стой в «Войне и мире» – «пере­во­дил вольно, смело, не боялся русиз­мов…» Уж кому, как не Тол­стому было судить о мере и такте в этом тон­ком деле! А ведь в его время и для его чита­те­лей гал­ли­цизмы и про­сто не пере­ве­ден­ные фран­цуз­ские слова и обо­роты были вполне при­вычны и обиходны.

Бережно сохра­нить и пере­дать под­лин­ник во всей пол­ноте и мно­го­об­ра­зии, пере­дать все оттенки мысли, чувств, стиля можно только отходя от буквы, от дослов­но­сти, только сред­ствами и по зако­нам нашего языка. Иначе говоря, как очень точно ска­зал еще Пуш­кин, то, что выра­зил на своем языке ино­стран­ный автор, надо пере­вы­ра­зить по-русски.

… Или Дух?

В под­лин­нике книга начи­на­лась так: «Dusk of a summer night», то есть «Сумерки лет­него вечера». Всего-то три слова, а выхо­дит плохо, скучно и не очень по-рус­ски. И вдруг осенило:

Лет­ний вечер, сумерки.

Про­сто? Но слова стали по местам, отпал кан­це­ляр­ский роди­тель­ный падеж, появился какой-то внут­рен­ний ритм, настро­е­ние, образ.

При­мерно так и начи­на­ется пере­вод­чик. И редак­тор пере­вода. Когда пере­ста­ешь быть рабом ино­языч­ной фразы, когда пре­выше всего для тебя не буква под­лин­ника, но его дух.

В рас­сказе совре­мен­ного писа­теля, фан­та­ста и лирика, опре­де­ляет настро­е­ние, задает музы­каль­ный тон клю­че­вая фраза: Dark they were and golden-eyed. Можно ска­зать: они были смуг­лые и золо­то­гла­зые. Но чего-то не хва­тает, полу­ча­ется скуч­ная инфор­ма­ция. А ведь в под­лин­нике поря­док слов не совсем обыч­ный, что по-англий­ски допус­ка­ется не часто. Доду­мы­ва­ешься: были они смуг­лые и золо­то­гла­зые… И лег­чает на душе: от малой пере­ста­новки в сло­вах этих появи­лась задум­чи­вость, что-то от ска­зоч­но­сти, необыч­но­сти подлинника.

Роман самого начала века. Ста­рый чудак, тихий каби­нет­ный уче­ный выбит из колеи собы­ти­ями чрез­вы­чай­ными, вдруг почув­ство­вал себя без пяти минут героем – и готов взбун­то­ваться про­тив домаш­ней, жен­ской тира­нии. Его спро­сили, едет ли он домой. Ответ можно пере­дать так: «Теперь-то уж я не вернусь».

Но это и впрямь зву­чит очень реши­тельно. А наш чудак все-таки герой на час, домой он, конечно, вер­нется – и даже эти самые слова про­из­но­сит дове­ри­тельно : «Не вер­нусь я…»

Иным стал самый ритм фразы – и она зву­чит мягче, согласно крот­кому нраву говорящего.

Вас спра­ши­вают, когда в послед­ний раз шел снег, и вы отве­ча­ете неопре­де­ленно: «Да недели две назад». Собы­тие не слиш­ком важ­ное и не так уж точно запом­ни­лось. Но если спро­сят о чем-то зна­чи­тель­ном, что вре­за­лось в память, вы ска­жете иначе: «Ровно две недели назад». А если о собы­тии горь­ком, об утрате или раз­луке? Ответ будет тоже точен, но менее дело­вит, хотя бы: «Уже две недели…» Неопре­де­лен­ное «недели две» здесь невоз­можно: уж конечно, каж­дый в точ­но­сти пом­нит, сколько вре­мени про­шло с того часа, как не стало рядом род­ного чело­века. (Вот напи­са­лась эта строчка – и едва не слу­чи­лось то, чего всем нам надо бояться как огня: поста­вишь неча­янно «не стало рядом близ­кого чело­века» – и вый­дет дур­ной каламбур).

Да, вся инто­на­ция, окраска нашей речи, ее настро­е­ние зави­сят от самого малого слова и прежде всего от порядка слов. Здесь тоже тон делает музыку…

Три корот­ких слова: знаю я вас – совсем, совсем не то же самое, что я вас знаю.

Как ни сво­бодно по срав­не­нию с запад­но­ев­ро­пей­скими язы­ками стро­ится рус­ская фраза, логи­че­ское и эмо­ци­о­наль­ное уда­ре­ние в ней чаще всего в конце. А, к при­меру, в англий­ской – в начале. И если сохра­нить строй под­лин­ника, англий­ский поря­док слов, в конце фразы гирь­кой пови­сает какое-нибудь место­име­ние, хотя суть вовсе не в нем.

Малень­кая девочка что-то долго, упо­енно рисо­вала – и вдруг бро­сила тет­радь, пере­стала рисо­вать. Почему? Да вот, полу­чи­лась очень страш­ная «бяка-зака­ляка» – я ее боюсь.

Это извест­ные стихи К. Чуков­ского. Он хорошо знал: ребе­нок не гово­рит – «я боюсь ее». Голо­сом, уда­ре­нием малыш выде­ляет самое глав­ное, самое важ­ное – боюсь! Устами мла­денца тут и впрямь гла­го­лет истина.

Можно, разу­ме­ется, ту же строку постро­ить и по-дру­гому, но если вам гово­рят: «Я боюсь ее», вы невольно ждете какого-то про­дол­же­ния («ее, а не тебя», или «ее, потому что она страшная»).

В мате­ма­тике от пере­мены мест сла­га­е­мых сумма не меня­ется. Но как меня­ется сумма чувств и настро­е­ний, музы­каль­ное и эмо­ци­о­наль­ное зву­ча­ние фразы от пере­ста­новки тех же слов, ино­гда одного только слова!

И сердце вновь горит и любит – оттого,

Что не любить оно не может.

Как прон­зи­тельно, неодо­лимо, как пере­хва­ты­вает дыха­ние это про­стое «не может» в конце пуш­кин­ской строки, на него-то и падает рит­ми­че­ское, логи­че­ское, душев­ное уда­ре­ние! Стихи? Да, конечно. Но ведь и сти­хами можно одно и то же ска­зать по-раз­ному – и для прозы воз­мож­но­стей не счесть. Наши грам­ма­тика и син­так­сис, вели­кое им спа­сибо, поз­во­ляют чуть ли не любые слова в пред­ло­же­нии поме­нять местами, тут у нас про­стора куда больше, чем в язы­ках запад­но­ев­ро­пей­ских. Рус­ская фраза отнюдь не должна быть глад­кой, пра­виль­ной, без­лич­ной, точно из школь­ного учеб­ника: под­ле­жа­щее, ска­зу­е­мое, опре­де­ле­ние, дополнение…

А между тем в редак­циях нередко при­хо­дится слышать:

– Опять инвер­сия! Ну зачем она вам?

Герой сказки не знал, как уте­шить пла­чу­щего малыша, дозваться, чтобы тот услы­шал «…как догнать его душу, усколь­за­ю­щую от меня… Ведь она такая таин­ствен­ная и неиз­ве­дан­ная, эта страна слез». В редак­ции заспо­рили: почему сна­чала опре­де­ле­ния неиз­вестно к чему, а лишь потом – под­ле­жа­щее? Неясно, непо­нятно! И пред­ло­жили поря­док слов самый про­стой, без вся­ких инвер­сий: Ведь страна слез такая таин­ствен­ная и неиз­ве­дан­ная.

Да, все стало ясно и понятно, а скры­тое в этих сло­вах вол­не­ние при такой пере­ста­новке погасло. Не оста­лось ни таин­ствен­но­сти и неиз­ве­дан­но­сти, ни гру­сти – ничего, что так важно для настро­е­ния автора и героя!

Что почув­ствует, что пред­ста­вит себе чита­тель, если про­чтет дослов­ный пере­вод такой сценки (речь о пас­са­жире ноч­ного поезда):

«…он тихо под­нялся и в предут­рен­ней про­хлад­ной тишине, в запахе железа, в тем­ном вагоне стал быстро, дело­вито соби­рать свои пожитки»? Уж наверно глаз рез­нут эти три «в», и соче­та­ется ли – в запахе и в вагоне?

Ну, а если не про­сто читать слова, а ощу­тить, что стоит за сло­вом? Если чуть отойти от буквы подлинника:…в предут­рен­ней про­хлад­ной тишине, в тем­ном вагоне, где пахло желе­зом, – разве так не есте­ствен­ней по-русски?

Речь идет об опас­ной охоте, о собы­тиях чрез­вы­чай­ных. Можно гово­рить истово, опи­са­тельно: «Все мол­чали, не зная, что делать дальше», а можно без вся­кой плав­но­сти, без лиш­них свя­зок и пере­хо­дов, даже без место­име­ний: «Посто­яли, пораз­мыс­лили…»

Нет, не надо сда­вать слова по счету. Истина не новая, еще Цице­рон гово­рил, что в пере­воде надо слова не под­счи­ты­вать, а взве­ши­вать. Об этом напо­ми­нает, кстати, В. Рос­сельс в пре­ди­сло­вии к инте­рес­ной книге тео­ре­тика пере­вода Иржи Левого, издан­ной и у нас.

Можно изла­гать гладко, скучно: «К его удив­ле­нию, никто не был убит», а можно пере­дать как бы внут­рен­ним вос­при­я­тием самого героя: как ни странно, убить никого не убило. И если опи­саны наблю­де­ния героя: «Вокруг царила пол­ная тишина, ни один звук не нару­шал ее», лучше дать изнутри, его ощу­ще­нием : «И так тихо вокруг… пора­зи­тельно тихо!»

Воль­ность? Да, отча­сти. Для ста­рой клас­сики этот прием едва ли годится. А в лите­ра­туре более совре­мен­ной такая непо­сред­ствен­ная инто­на­ция про­зву­чит куда живее и убедительней.

«И вдруг… тишину разо­рвал рез­кий звук выстрела – один, дру­гой, тре­тий. Затем ответ­ное эхо, вдали – крик чело­века». Все так, все пра­вильно, но длинно, слиш­ком спо­койно, нет ощу­ще­ния, что собы­тия вне­запны, стре­ми­тельны. А если так: «Гря­нул выстрел, дру­гой, тре­тий… про­ка­ти­лось эхо, кто-то вскрикнул…»

Ибо – напомню еще раз – у каж­дого языка свои законы. То, что по зако­нам чужого языка неиз­бежно и на этом языке зву­чит легко и есте­ственно, по-рус­ски зача­стую тяжело и ненужно. Наши слова, как пра­вило, длин­нее – зна­чит, если пере­во­дить дословно, вся фраза полу­чится более гро­мозд­кой, рых­лой. И нужно что-то отбро­сить, что-то пере­стро­ить, что-то упро­стить – как раз для того, чтобы чита­тель вос­при­ни­мал пере­вод так же, как на родине автора вос­при­ни­мают под­лин­ник. Это не отсе­бя­тина. Пере­вод­чик не исправ­ляет, не укра­шает автора, а отдает в его рас­по­ря­же­ние все сред­ства сво­его род­ного языка, всю его гиб­кость и мно­го­цве­тье. Ведь писа­тель иной страны сво­бодно вла­деет всеми богат­ствами сво­его языка. И пиши он по-рус­ски, он бы, конечно, поль­зо­вался не каким-то ней­траль­ным прес­ным язы­ком с выму­чен­ным школьно-глад­ким син­так­си­сом и бес­кры­лой, без­ли­кой лек­си­кой, а всем арсе­на­лом рус­ских инвер­сий, рече­ний, образов.

Можно ска­зать: «Да, судьба любит под­шу­чи­вать над людьми». Но короче, образ­ней: «Да, все мы игрушки судьбы».

Можно: «выпил чай одним глот­ком», а не лучше ли: зал­пом? И об охоте лучше не убил, а уло­жил зверя, и под­ня­лась не стрельба, а пальба.

Скучно ска­зать о чело­веке хилом, сла­бо­силь­ном: он явно не в силах даже под­нять такой мешок. Куда лучше: носиль­щик из него ника­кой (нику­дыш­ный). Скучно об озор­ни­ках: «Они хорошо себя вели» или «вдруг стали послуш­ные», живей – были тише воды, ниже травы.

Вяло: «чело­век, кото­рый убе­жал», живее – беглец.

Жен­щина сильно исху­дала; если пере­ве­сти бук­вально, полу­чится: «Ты только посмотри на себя, ты вся прямо про­зрач­ная и все кости наружу». Но пере­вод­чик, вла­де­ю­щий сло­вом, пишет: «Смотри, как ты поху­дела, кожа да кости

И стер­тое наме­ренно заме­нит уже не столь частым нарочно или еще более ред­ким с умыс­лом. И помощь у него не про­сто при­дет, а подо­спеет.

В рез­ко­ва­том, очень совре­мен­ном тек­сте моло­дой герой у такого пере­вод­чика ска­жет не «на это спо­собны только чудаки», а чок­ну­тые

Бег­лецы боя­лись, что их обна­ру­жат. Тре­вога ока­за­лась лож­ной, и вме­сто бес­цвет­ного «они не тебя искали» один гово­рит дру­гому: они при­хо­дили не по твою душу.

Без­лико, скучно было бы: герой так боялся появ­ле­ния поли­ции, так хотел ско­рее уехать отсюда, что не мог объ­яс­нить, что про­ис­хо­дит. Инфор­ма­ция точ­ная, но разве это худо­же­ствен­ная лите­ра­тура? И как отрадно про­честь в дет­ской книжке: «Джейми так боялся, что вот-вот нагря­нет поли­ция, так ему не тер­пе­лось уне­сти ноги, что он даже не мог объ­яс­нить, откуда такой пере­по­лох». Все это по-насто­я­щему живо, есте­ственно по-русски.

А вот поис­тине лов­кий ход, най­ден­ный одним пере­вод­чи­ком в слу­чае не из самых про­стых. Бод­рый вось­ми­де­ся­ти­лет­ний ста­рик гово­рит семи­де­ся­ти­лет­нему: «Oh, my dear young (такой-то)… I’m too old». По-рус­ски обра­ще­ние «мой доро­гой моло­дой Икс или Игрек» про­зву­чало бы здесь только смешно, да еще мешает сосед­ство «я слиш­ком стар». Пер­вая находка пере­вод­чика: «Доро­гой мой Икс, я слиш­ком стар, не чета вам». Но тут все-таки есть неболь­шой про­счет: «не чета» гово­рят обычно в зна­че­нии «лучше». Есте­ственно это про­зву­чало бы, ска­жем, при таком пово­роте: он еще моло­дец, не чета иным дрях­лым стар­цам. А здесь вер­нее: «Я слиш­ком стар, не то что вы, моло­дежь».

И глав­ная находка здесь, дума­ется, именно ход «рико­ше­том», «от про­тив­ного».

Этот прием выру­чает нередко. Вот при­мер совсем из дру­гой книги. В под­лин­нике маль­чишка abandoned his big-brother attitude. Дословно этого не пере­дашь, и не писать же: пере­стал дер­жать себя как стар­ший брат! А как ловко «вывер­нулся» пере­вод­чик: «пере­стал покри­ки­вать на сестру, как на малень­кую»!

Есть редак­торы, кото­рым подоб­ные «пере­вер­тыши», как и любое отступ­ле­ние от буквы под­лин­ника, кажутся воль­но­стью. А меж тем это необ­хо­ди­мая пере­вод­чику мера свободы.

О силь­ном, суро­вом чело­веке ска­зано: в какую-то минуту il laissait sous sa rude écorce percer l’ange qui avait vainçяu le dragon. Можно пере­ве­сти: из гру­бой обо­лочки высту­пил ангел. Но для такого неожи­дан­ного поэ­ти­че­ского образа, да и для самого слова percer это тяже­ло­весно и скучно. Ведь оно ско­рее зна­чит про­ни­зать (слу­ча­лось вам видеть, как сквозь кро­хот­ную дырочку в плот­ной завесе про­би­ва­ется в тем­ную ком­нату ост­рый луч света?)

Можно (пред­ла­гали и такое) понять percer более узко и пере­ве­сти: «из шелухи про­бился росток – Чело­век»! Но ведь про­би­ва­ю­щийся росток никак не свя­зан с дра­ко­ном, это совсем иной образ – да и не вышел образ, рас­пался на части. Пере­вод­чик напи­сал: «из гру­бой обо­лочки на миг про­скво­зил ангел, побе­див­ший дра­кона». Посы­па­лись воз­ра­же­ния: так нельзя, так не гово­рят! И выру­чила ссылка на то, что уже суще­ствует, на памят­ные строчки Блока:

Из невоз­врат­ного далека

печаль­ный ангел просквозит.

А вот еще голо­во­ломка. В начале «Письма залож­нику» Сент-Экзю­пери есть образ: Лис­са­бон как мать – сла­бая, без­за­щит­ная, она верой в при­зрач­ное сча­стье пыта­ется отве­сти от сына беду.

По-фран­цуз­ски Лис­са­бон жен­ского рода. Но по-рус­ски… Не может же пере­вод­чик пере­име­но­вать город, даже если это ему нужно поза­рез! И моло­дой пере­вод­чик в пер­вой жур­наль­ной пуб­ли­ка­ции выхода не нашел. Напе­ча­тано было так: «Лис­са­бон улы­бался несколько выму­чен­ной улыб­кой; так улы­ба­ются матери, не полу­ча­ю­щие изве­стий с фронта от сына и пыта­ю­щи­еся спа­сти его своей верой: „Мой сын жив, раз я улы­ба­юсь…“ „Посмот­рите, как я счаст­лив и спо­коен, – гово­рил Лис­са­бон, – и хорошо осве­щен…“…празд­нич­ный Лис­са­бон бро­сал вызов Европе: „Можно ли делать меня мише­нью… Ведь я так без­за­щи­тен!…“»

И образ про­пал, он не убеж­дает. Ну, а как быть? Ока­за­лось, вывер­нуться все-таки можно: «И сто­лица улы­ба­лась через силуСто­лица Пор­ту­га­лии словно гово­рила : „Смот­рите, я так без­мя­тежна, я такая мир­ная и свет­лая… Разве можно на меня напасть… я так без­за­щитна!“» Сто­лица есть побли­зо­сти и в ори­ги­нале – и вот там по-рус­ски без малей­шего ущерба можно ска­зать Лис­са­бон.

Труд­ней было «выкру­титься» в «Малень­ком принце». Вот появился пре­крас­ный цве­ток, его нрав и пове­де­ние явно жен­ские. По-фран­цуз­ски la fleur жен­ского рода. Муж­ской род здесь, хоть убейте, невоз­мо­жен! Но пона­чалу нельзя прямо назвать цве­ток розой, принц этого еще не знает. И снова выру­чила замена: неве­до­мая гостья, кра­са­вица. В таких слу­чаях необ­хо­димо как-то схит­рить, извер­нуться, чтобы сохра­нить главное.

Да про­стятся мне ссылки на лич­ный опыт, но ведь себя редак­ти­ру­ешь больше, чем кого-либо дру­гого, и чужую «кухню» не зна­ешь так подробно, до мело­чей, до послед­ней запя­той. Такой опыт куда нагляд­нее отвле­чен­ных рассуждений.

«Малень­кий принц» был пере­ве­ден когда-то зал­пом, «для себя», без вся­кой мысли о печати, но свет уви­дел и пере­из­да­вался не раз. И каж­дый раз к новому изда­нию я что-то правлю, меняю, доделываю.

Что было бы с этой сказ­кой, если бы в пере­воде покорно, слово за сло­вом, сле­до­вать подлиннику?

Начать с посвя­ще­ния. Его при­шлось бы пере­ве­сти так:

«Прошу про­ще­нья у детей за то, что я посвя­тил эту книжку взрос­лому. У меня есть серьез­ное оправ­да­ние : на свете у меня нет луч­шего друга, чем этот взрос­лый. У меня есть и дру­гое оправ­да­ние : этот взрос­лый умеет все понять, даже и книги для детей. У меня есть и тре­тье оправ­да­ние : этот взрос­лый живет во Фран­ции, ему там голодно и холодно. И ему очень нужно, чтобы его уте­шили. А если всех этих оправ­да­ний недо­ста­точно, я хочу посвя­тить эту книжку ребенку, каким был когда-то этот взрос­лый. Все взрос­лые сна­чала были детьми (но мало кто из них об этом пом­нит). Итак, я исправ­ляю мое посвящение».

Прежде всего, слиш­ком много отгла­голь­ных суще­стви­тель­ных, а зна­чит, тяжело и казенно – отсюда мысль заме­нить про­ще­нье гла­го­лом, убрать часть оправ­да­ний, кото­рые – да еще вме­сте с обсто­я­тель­ным «дру­гое», «тре­тье» – тоже утя­же­ляют текст, изба­виться от неко­то­рых инфи­ни­ти­вов (умеет понять, хочу посвя­тить). Далее, по-рус­ски не при­нято чаще двух-трех раз кряду повто­рять одно и то же слово: шесть раз взрос­лый – уто­ми­тельно и навяз­чиво; сосед­ство друг и дру­гое не слиш­ком удачно. И хочется избе­жать в корот­ком тек­сте восьми раз­ных «это, этот», кото­рые во фран­цуз­ском неми­ну­емы, необ­хо­димы, а по-рус­ски излишни и назойливы.

Вот что в конце кон­цов получилось:

«Прошу детей про­стить меня за то, что я посвя­тил эту книжку взрос­лому. Скажу в оправ­да­ние: этот взрос­лый – мой самый луч­ший друг. И еще: он пони­мает все на свете, даже дет­ские книжки. И, нако­нец, он живет во Фран­ции, а там сей­час голодно и холодно. И он очень нуж­да­ется в уте­ше­нии. Если же все это меня не оправ­ды­вает, я посвящу свою книжку тому маль­чику, каким был когда-то мой взрос­лый друг. Ведь все взрос­лые сна­чала были детьми, только мало кто из них об этом пом­нит. Итак, я исправ­ляю посвя­ще­ние: Леону Верту, когда он был маленьким».

Из восьми «это» оста­лось четыре, из шести «взрос­лых» тоже четыре: по два в начале и в конце. И из четы­рех «оправ­да­ний» оста­лось только одно да гла­гол «оправ­ды­вает». Неточно? В под­лин­нике иначе? Да, но, право же, у пере­вод­чика тоже есть оправ­да­ние. Ибо, опу­стив или заме­нив несколько слов, кото­рые в под­лин­нике зву­чат легко и про­сто, а по-рус­ски тяже­ло­весно и искус­ственно, он, дума­ется, вер­ней пере­дал чув­ство и настроение.

По-рус­ски вышло бы длинно, коряво и непо­э­тично: «Мой рису­нок изоб­ра­жал удава, пере­ва­ри­ва­ю­щего слона» – есте­ствен­ней (тем более в рас­сказе о дет­стве): «Это был удав, кото­рый про­гло­тил слона».

Бук­вально при­шлось бы пере­ве­сти: «Взрос­лые посо­ве­то­вали мне бро­сить изоб­ра­же­ния уда­вов…», но в сказке лучше обой­тись без этой кон­струк­ции: «не рисо­вать больше удавов…»

«Круг­лыми от удив­ле­ния гла­зами я уста­вился на это виде­ние» – фор­мально все пра­вильно, в под­лин­нике есть и apparition и des yeux tout ronds d’étonnement, можно при жела­нии пере­ве­сти даже «выпу­чив глаза от удив­ле­ния». Но по-рус­ски это было бы слиш­ком грубо, раз­вязно. И сто­ило отойти от дослов­но­сти, вос­поль­зо­ваться живым и есте­ствен­ным нашим обо­ро­том: «Я во все глаза смот­рел на это необы­чай­ное явление».

Точно сле­дуя форме, строю под­лин­ника, при­шлось бы писать: «Как ты дума­ешь, много этому барашку надо травы?» А проще: «Много он ест травы?»

«Удобно, что пода­рен­ный тобой ящик ночью может слу­жить ему (барашку) доми­ком». В речи фран­цуза при­ча­стия и дее­при­ча­стия легки, мимо­летны, изящны, у них нет гро­мозд­ких суф­фик­сов и окон­ча­ний. А по-рус­ски? Ста­нет ли ребе­нок, да еще в сказке, изъ­яс­няться при­ча­сти­ями? И снова все пере­стра­и­ва­ешь: «Очень хорошо, что ты дал мне ящик, бара­шек будет там спать по ночам».

На пред­ло­же­ние дать для барашка веревку и колы­шек, чтобы при­вя­зы­вать его на ночь, малыш отве­чает: quelle drôle d’idée! Это ему не по душе, он почти оскорб­лен. Но не ска­жет же он: «Что за стран­ная мысль!» А, допу­стим, «что за чепуха» для него слиш­ком грубо.

И пыта­ешься пере­дать настро­е­ние иначе:

«Малень­кий принц нахму­рился :

– При­вя­зы­вать? Для чего это

На каж­дом шагу надо было избав­ляться от лиш­них сло­ве­чек, необя­за­тель­ных место­име­ний, свя­зок, переходов:

Но для чего тебе, чтобы твой бара­шек ел малень­кие баобабы?

Но зачем тво­ему барашку есть..?

Иная работа может и подо­ждать… Но когда речь идет о бао­ба­бах, беды не миновать!

Но если дашь волю баобабам…

Слева все фор­мально пра­вильно и очень близко к под­лин­нику. В «пра­вых» вари­ан­тах пере­вод­чик раз­ре­шил себе какую-то сте­пень сво­боды – и право же, по-рус­ски так чище, яснее, досто­вер­ней, а зна­чит, ближе к под­лин­нику по суще­ству.

Ça ne faitrien тоже пона­чалу пере­во­ди­лось бук­вально: это не имеет зна­че­ния, это неважно. Для фран­цуза – живой раз­го­вор­ный обо­рот. Но, конечно, по-рус­ски есте­ствен­ней малышу ска­зать, что, если бара­шек и уйдет, «это ничего, ведь у меня там очень мало места».

И дальше дословно: куда он (бара­шек) пой­дет? – неважно куда, прямо (перед собой!)

Но разве не есте­ствен­ней, тем более для сказки, наше рече­ние: «Мало ли куда? Все прямо, прямо, куда глаза гля­дят».

Такая мера воль­но­сти необ­хо­дима, без нее все ста­нет скучно и неубе­ди­тельно, а зна­чит, поте­ря­ется что-то очень важ­ное для под­лин­ника. Ведь сам автор, пиши он по-рус­ски, уж наверно, выби­рал бы не стер­тые ходя­чие слова, а живые, емкие.

В сценке с Коро­лем сперва гово­ри­лось бук­вально: «Малень­кий принц огля­нулся – нельзя ли где-нибудь сесть, но вели­ко­леп­ная гор­но­ста­е­вая ман­тия покры­вала всю пла­нету. И он остался сто­ять, но при этом зев­нул, потому что очень устал». Все дословно, но по-рус­ски тяже­ло­весно. Поне­многу дога­ды­ва­ешься: а не пра­виль­ней ли ска­зать это как бы от самого Принца, пере­дать его мысль и ощу­ще­ние? И пишешь с точки зре­ния фор­маль­ной вольно, а по сути вер­нее: «При­шлось сто­ять, а он так устал… и вдруг он зевнул».

Король упре­кает малень­кого гостя в нару­ше­нии эти­кета; вме­сто ран­него бук­валь­ного ответа: «Я не мог удер­жаться» – дела­ешь проще, по-ребя­чьи: «Я неча­янно».

Точно ростки тех самых бао­ба­бов, выпа­лы­ва­ешь лиш­ние, хоть и пра­виль­ные слова:

«…у пья­ниц дво­ится в гла­зах. И там, где на самом деле стоит одна гора, гео­граф отме­тит две», – гово­рит Географ.

А чуть дальше Принц ему воз­ра­жает: «Но потух­ший вул­кан может опять проснуться».

Без этих стоит и опять речь ста­но­вится куда есте­ствен­ней, правдивей.

Ста­ра­ешься отыс­кать вза­мен без­лич­ных, ней­траль­ных слов, кото­рые пер­выми под­вер­ты­ва­ются под руку, слова образ­ные, более ред­кие: не достану воды, а зачерпну, не армии буты­лок, а пол­чища. Вме­сто «в тишине что-то све­тится» «тишина словно лучится… Я понял, почему лучится песок». И в конце главки под­хват – образ розы не сияет, а тоже лучится в Малень­ком принце.

Малень­кий принц спра­ши­вает: qu’est-ce que signifie (а что это зна­чит) – почи­тать, при­ру­чать и так далее. Скуч­но­вато и для рус­ского уха не очень по-дет­ски. Но пер­вых редак­то­ров сму­щало, что пере­вод­чик слиш­ком отхо­дит от тек­ста, и при­шлось оста­но­виться на пол­пути: «А что такое при­ру­чать?» Более позд­ний вари­ант, дума­ется, досто­вер­нее для речи малыша: «А как это – приручать?»

Объ­яс­няя, как же надо при­ру­чать, Лис гово­рит: «Ты с каж­дым днем смо­жешь садиться немного ближе». И сна­чала в пере­воде сде­лано было со всей грам­ма­ти­че­ской исто­во­стью: «будешь садиться». А позже исправ­лено: «Но ты с каж­дым днем садись немножко ближе». Ибо по-рус­ски эти вспо­мо­га­тель­ные сло­вечки необя­за­тельны, без них про­зрач­ней мысль и чув­ство, досто­вер­ней речь. И оплош­но­стью было вна­чале: «…у моих охот­ни­ков суще­ствует такой обряд», – конечно же, про­сто есть!

Узнав, что на пла­нетке Принца нет охот­ни­ков, но нет и кур, Лис взды­хает: «Ничто не совер­шенно». Но ведь наш зверь скло­нен пофи­ло­соф­ство­вать, отсюда с точки зре­ния бук­ва­ли­ста – воль­ность, а на самом деле – рас­крыта суть этого разо­ча­ро­ван­ного вздоха: «Нет в мире совершенства».

Пона­чалу шли жар­кие споры: Лис в сказке или Лиса? Кое-кто рас­суж­дал наивно-фор­ма­ли­сти­че­ски, ссы­лался на био­гра­фию самого Сент-Экзю­пери: мол, в его жизни была «дру­гая жен­щина», а потому Лисица в сказке – сопер­ница Розы.

Здесь спор уже не о слове, не о фразе, но о пони­ма­нии всего образа. Даже больше: в извест­ной мере о пони­ма­нии всей сказки. Ее инто­на­ция, окраска, глу­бин­ный, внут­рен­ний смысл – все меня­лось почти так же, как меня­ется тон и смысл целого романа от того, насколько понят и рас­крыт в пере­воде герой: только ли он жертва обще­ства и обсто­я­тельств или еще и их детище.

А понять и рас­крыть смысл образа, смысл книги – право и обя­зан­ность переводчика.

Убеж­дена: био­гра­фи­че­ская справка о роли жен­щин в жизни Анту­ана де Сент-Экзю­пери пони­ма­нию «Малень­кого принца» не помо­гает и к делу не отно­сится. Уж не говорю о ска­зоч­ной тра­ди­ции, начи­ная со зна­ме­ни­того Рей­неке-лиса, о том, что по-фран­цуз­ски le renard муж­ского рода. Но ведь в сказке Сент-Экзю­пери Лис прежде всего друг. Роза – любовь, Лис – дружба, и вер­ный друг Лис учит Малень­кого принца вер­но­сти, учит все­гда чув­ство­вать себя в ответе за люби­мую и за всех близ­ких и любимых.

На сцене (мно­гие годы в Дра­ма­ти­че­ском театре им. К.С.Станиславского, потом в театре «Сфера») все это отлично, тон­чай­шей пау­зой пере­да­вал артист И.Г.Козлов: «Ты навсе­гда в ответе за всех, кого при­ру­чил. Ты в ответе… за твою розу».

И корот­кое мол­ча­ние это, конечно, озна­чает: да, и за меня, за друга, кому тоже нелегка будет раз­лука с тобою. Тон отнюдь не сопер­ницы. А глав­ное, пусть сопер­ница сколь угодно бла­го­родна и само­от­вер­женна – такое пони­ма­ние упро­стило бы, сузило, обед­нило фило­соф­ский и чело­ве­че­ский смысл сказки.

Пойти на поводу у при­зем­лен­ной, упро­щен­ной трак­товки очень легко. И вот что полу­чи­лось бы.

При пер­вой же встрече, услы­хав, что Малень­кий принц родом не с Земли, а с кро­хот­ной дале­кой пла­нетки, Лиса (в жен­ском роде) ока­жется по-дам­ски заин­три­го­ван­ной. В под­лин­нике le renard parus très intrigué, но о ска­зоч­ном зверьке по-рус­ски вер­нее: он очень уди­вился.

На просьбу «при­ручи меня» Принц отве­чает: Je veux bien; в отно­ше­ниях свет­ских это про­зву­чало бы как с удо­воль­ствием; можно было по неча­ян­но­сти напи­сать охотно, и это дву­смыс­ленно пере­клик­ну­лось бы с раз­го­во­рами об охоте и охот­ни­ках. Принц отве­чает коротко, серьезно: «Я бы рад».

И вот настал час раз­луки. Малень­кий принц жалеет огор­чен­ного Лиса. Но невоз­можно пере­ве­сти бук­вально: Ах, я заплачу!

(Вообще во фран­цуз­ской, в англий­ской речи Ah и Oh зву­чат не так сильно, потому и встре­ча­ются чаще, по-рус­ски же выхо­дит слиш­ком сен­ти­мен­тально либо черес­чур выспренно, впе­чат­ле­ние полу­ча­ется обрат­ное – чита­телю ста­но­вится смешно.) И вздох убран в ремарку:

– Я буду пла­кать о тебе, – вздох­нул Лис.

А дальше, осо­бенно если сде­лать Лисицу (в жен­ском роде), пой­дут, пожа­луй, свар­ли­вые вза­им­ные попреки, некая семей­ная сцена:

– Ты сама вино­вата. Я не желал тебе зла (или, чуть менее бук­вально: я желал тебе только добра), но ты захо­тела, чтобы я тебя при­ру­чил… – Конечно. – Но теперь ты будешь пла­кать. – Конечно. – Вот ты ничего и не выиг­рала! – Нет, выиг­рала

Да, в под­лин­нике gagner, но немыс­лимо пере­да­вать это бук­вально, одним из пер­вых по сло­варю зна­че­ний, полу­чится душев­ная гру­бость. А ведь инто­на­ция совсем иная. И вер­нее идти «от противного»:

– Ты сам вино­ват… Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно, ты сам поже­лал, чтобы я тебя приручил.

– Да, конечно.

– Но ты будешь плакать.

– Да, конечно.

– Зна­чит, тебе от этого плохо.

– Нет, мне хорошо

При­хо­ди­лось рас­пу­ты­вать и дру­гие узелки.

В под­лин­нике дословно: «Твоя роза так дорога тебе потому, что ты терял (тра­тил, уби­вал) на нее время»! До нашего вос­при­я­тия это, хоть убейте, не дохо­дит, и сна­чала сде­лано было обыч­ным рус­ским рече­нием: потому, что ты отда­вал ей всю душу. В общем есте­ственно, но уж слиш­ком стер­тый штамп. Да еще надо пом­нить о под­хвате в главке о стре­лоч­нике, где дети тоже «тра­тят все свое время» на тря­поч­ную куклу. И очень не сразу отыс­ка­лось нечто, кажется, поближе к автор­скому: потому что ты отда­вал ей все свои дни.

И еще задача. На вопрос Принца: «А как это – при­ру­чать?» – Лис отве­чает бук­вально: созда­вать связи, créеr des liens, при­чем эти связи в твор­че­стве и фило­со­фии Сент-Экзю­пери – одно из клю­че­вых, важ­ней­ших слов, оно лейт­мо­ти­вом про­хо­дит через книги, ста­тьи, письма. Но в сказке связи про­сто невоз­можны! Неко­то­рые бурно про­те­сто­вали про­тив уз – для них почему-то узы озна­чали только узы раб­ства. Ника­кие ссылки на узы дружбы и любви, на Пуш­кина, Лер­мон­това, Гер­цена не помо­гали, при­шлось в ран­них вари­ан­тах делать: при­ру­чать зна­чит при­вя­зы­вать к себе. Клю­че­вое слово Сент-Экса ока­за­лось сма­зано. Позд­нее уда­лось вос­ста­но­вить узы. И тут при­шла еще одна догадка.

В начале сказки Принц гово­рит: «Мне не надо слона в удаве, слон слиш­ком боль­шой, а удав слиш­ком опас­ный, нари­суй барашка». И сперва как-то так напи­са­лось: слоны слиш­ком большие, а удавы слиш­ком опасны. Но у автора не слу­чайно един­ствен­ное число. Ребе­нок не обоб­щает, для него суще­ствует только один, вот этот, слон и один, вот этот, удав. То же отно­сится и к рас­суж­де­нию о том, что зна­чит при­ру­чать: не при­ручать вообще, а как это приручить? Не вообще создавать – а именно сей­час, вот в этом, нынеш­нем слу­чае создать узы? Потом в созна­нии чита­теля оно само собою обоб­щится, но спра­ши­вает Принц по-дет­ски – конкретно.

Сказка печальна, ведь она о раз­луке. Сдер­жанно, но грустно гово­рит Лет­чик о своем малень­ком друге: «Слиш­ком больно вспо­ми­нать, и мне не легко об этом рас­ска­зы­вать». Не только фоне­тика не-не заста­вила поме­нять местами эти слова: при ином, не столь глад­ком порядке, они и зву­чат более отчет­ли­вой гру­стью: нелегко мне

Но и о зву­ках тоже нельзя забы­вать. Если, к при­меру, строка вдруг загу­дит и зажуж­жит: «Но тут же муже­ство верну лось к нему», меня­ешь тут же на тот­час.

Перед пер­вой встре­чей со змеей Малень­кий принц не уви­дел в пустыне ни души и поду­мал, что зале­тел по ошибке не на Землю, а на какую-то дру­гую пла­нету. Но тут (если пере­во­дить бук­вально) в песке шевель­ну­лось колечко лун­ного цвета.

Как было избе­жать рифмы, кото­рая вовсе ни к чему? Все пере­ста­новки каза­лись наро­чи­тыми. И не сразу нашлось реше­ние: «…шевель­ну­лось колечко цвета лун­ного луча».

И так – строка за стро­кой, год за годом. Непре­менно тянет снова что-то пра­вить, доде­лы­вать, шли­фо­вать – что-то малое, мик­ро­ско­пи­че­ское, для чита­теля, наверно, вовсе незаметное…

Ибо «нет в мире совершенства»…

Кто мы и зачем мы?

Быть может, кого-то сму­тит, что доб­рая поло­вина этой книги осно­вана на мате­ри­але пере­вода. Осме­люсь напом­нить: не меньше поло­вины всего, что мы читаем, пере­вод. Язы­ком пере­вода гово­рят с нами Данте и Гёте, Шекс­пир и Стендаль.

А.Арго назвал свою книжку о пере­воде «Деся­тая муза». Но слу­жи­тели этой послед­ней по счету музы в жизни любой страны зани­мают далеко не послед­нее место. Тем более в XX веке, когда наука, искус­ство, куль­тура каж­дой страны все неудер­жи­мей выплес­ки­ва­ются за ее пределы.

Уже пол­тора века минуло с тех пор, как Пуш­кин памятно назвал пере­вод­чи­ков «поч­то­выми лошадьми про­све­ще­ния». Они и поныне везут бес­цен­ный груз не только через гра­ницы язы­ков и стран, но и через рубежи вре­мени. Пере­воды вели­ких про­из­ве­де­ний про­шлого ста­реют, их неиз­бежно заме­няют новые, более совершенные.

Лет сто-пол­то­раста назад пере­во­дили слиш­ком вольно, порою про­сто фан­та­зи­ро­вали на тему и сюжет ино­стран­ного автора, вычер­ки­вали, допи­сы­вали, пере­кра­и­вали чужой быт и нравы на рос­сий­ский лад.

Таков был, к при­меру, Дик­кенс в пере­во­дах зна­ме­ни­того Ири­нарха Вве­ден­ского. Назову еще трех жен­щин из семьи А. Блока – Беке­то­вых. Сам Блок ска­зал где-то, что его бабушка пере­во­дила больше ста печат­ных листов в год!

Мно­гие из тех пере­вод­чи­ков обла­дали бога­тым запа­сом неза­тер­тых слов, зача­стую бли­стала находка на зависть, радо­вала ясная, сво­бодно теку­щая фраза. Но то была еще наив­ная сво­бода, ско­рее вари­а­ции на тему под­лин­ника. Нередки в ткани такого пере­вода и про­весы и, глав­ное, потери: что-то бегло и не все­гда верно пере­ска­зано, что-то, под­час наи­бо­лее слож­ное и важ­ное, про­пало совсем.

По таким пере­во­дам насто­я­щего Баль­зака или Дик­кенса не пред­ста­вишь. И как бы воз­му­тясь таким само­управ­ством, в начале 30‑х годов нашего века стали пере­во­дить с под­черк­ну­той, бук­валь­ной точ­но­стью. Сохра­няли форму, букву под­лин­ника – и начи­сто теряли душу живую. Повто­ря­лась тра­ге­дия пуш­кин­ского Сальери: нельзя музыку разъ­ять на части – и не убить ее.

Мерт­вя­щую точ­ность, бук­ва­лизм опро­ки­нуло в конце 30‑х годов новое, живое тече­ние: пере­вод­чики научи­лись доби­ваться вер­но­сти под­лин­нику, пере­да­вать его дух, самую суть.

Что это такое – совре­мен­ный реа­ли­сти­че­ский пере­вод? Луч­шие мастера его на деле дока­зы­вают: можно пол­но­стью сохра­нить стиль и манеру под­лин­ника – и при­том книгу будут читать и вос­при­ни­мать так, как будто она создана на языке пере­вода. Как будто Бернс и Гейне, Бер­нард Шоу и Хемин­гуэй, Сер­ван­тес и Мопас­сан писали по-русски.

Чтобы такого достичь, пере­вод­чику важно вла­деть в совер­шен­стве своим язы­ком, – пожа­луй, важ­нее, чем язы­ком, с кото­рого он пере­во­дит. Ибо ска­зан­ное на чужом языке надо понять и почув­ство­вать, а на своем – еще и выра­зить, твор­че­ски вопло­тить, что под­час несрав­нимо труднее.

Так – в идеале.

Перед теми, кто читает его на род­ном языке, писа­тель отве­чает сам. За пере­ве­ден­ного автора в ответе пере­вод­чик. И если замы­сел автора и самый его облик иска­жены, если хоро­шая книга в пере­воде полу­чи­лась скуч­ной, а боль­шой писа­тель – неин­те­рес­ным, зна­чит, пере­вод­чик поис­тине вар­вар и преступник.

Нет, пере­ве­сти – вовсе не зна­чит про­сто заме­нить англий­ское или фран­цуз­ское слово пер­вым же рус­ским, кото­рое стоит напро­тив него в сло­варе Галь­пе­рина или Ган­ши­ной. Пере­ве­сти – зна­чит постичь, истол­ко­вать, рас­крыть, найти слова самые вер­ные и досто­вер­ные. Бывают слу­чаи очень и очень слож­ные, когда от пере­вод­чика, от его лич­но­сти, ума, чутья зави­сит бес­ко­нечно мно­гое – вот тогда совер­ша­ется вос­со­зда­ние твор­че­ское, кото­рое все­гда потря­сает, как откровение.

Лени­выми и неуме­лыми руками ничего нельзя создать, обла­дая глу­хим и рав­но­душ­ным серд­цем, ничего нельзя выра­зить. И вос создать, пере выра­зить тоже ничего нельзя – будет без­дар­ная ремес­лен­ная поделка. В луч­шем слу­чае – «разыг­ран­ный Фрей­шиц пер­стами роб­ких учениц».

А талант­ли­вый пере­вод­чик – то же, что Рих­тер в музыке.

Рих­тер вся­кий раз тво­рит заново. Как будто вот сей­час впер­вые перед нами созда­ется, ска­жем, «Аппас­си­о­ната». И «Аппас­си­о­нату» он вос­со­здает очень по-сво­ему, иначе, чем Гилельс или Ван Кли­берн. Но каж­дый по-сво­ему – все они пере­дают нам пла­мен­ное вели­чие Бетховена.

У под­лин­ного худож­ника своя палитра, свой харак­тер, свой стиль. Известно, как по-раз­ному пере­вели 66‑й сонет Шекс­пира Мар­шак и Пастер­нак. Один закон­чил словами:

Все мер­зостно, что вижу я вокруг,
Но как тебя поки­нуть, милый друг.

Дру­гой:

Изму­чась всем, не стал бы жить и дня,
Да другу трудно будет без меня.

В под­лин­нике:

Tired with all these, from these would I be gone,
Save that, to die, I leave my love alone.

Два пере­вод­чика… Оба – боль­шие мастера и поэты. Но разве не про­ник­но­вен­ней, не чело­веч­нее строки Пастер­нака? В них отчет­ли­вей, прон­зи­тель­ней сожа­ле­ние не о том, что сам утра­тишь, уми­рая, но о том, как тяжка будет утрата род­ному человеку.

И еще пре­красно пере­вел далеко не столь извест­ный А.М.Финкель (1899–1968):

Устал я жить и смерть зову скорбя.
Но на кого оставлю я тебя?!

Ну, а если пере­вод­чик – не Рих­тер и не Пастернак?

Рабо­тать с тол­ком и с поль­зой может каж­дый. Была бы охота овла­деть не только азами сво­его ремесла, но и всеми тон­ко­стями и хит­ро­стями, достичь насто­я­щего мастер­ства. Кое-что пости­га­ешь сам, наби­вая на пер­вых порах синяки и шишки. Сколько-нибудь ода­рен­ный или хотя бы доб­ро­со­вест­ный нови­чок на опыте пой­мет, к чему стре­миться и каких под­вод­ных кам­ней избегать.

И счаст­лив начи­на­ю­щий, если ему на пер­вых же порах встре­тится хоро­ший, насто­я­щий редак­тор – тот, кто готов не столько испра­вить, сколько напра­вить, научить. Широко обра­зо­ван­ный, спо­кой­ный, доброжелательный.

Что такое редак­тор пере­вода и его работа, наглядно пока­зы­вают мно­гие отлич­ные ста­тьи в сбор­нике «Мастер­ство пере­вода». В одном из выпус­ков этого сбор­ника (1964 г.) М.Ф.Лорие рас­ска­зала, как она редак­ти­ро­вала «Тяже­лые вре­мена» Дик­кенса в пере­воде В.М.Топер. Опыт инте­рес­ней­ший и для всех нас поучительный.

Несколько слов хоте­лось бы ска­зать и мне, кото­рую именно Вера Мак­си­мовна Топер под­толк­нула когда-то на тер­ни­стую дорожку пере­вод­че­ского труда.

Вера Мак­си­мовна была истин­ным худож­ни­ком пере­вода, а редак­то­ром – несрав­нен­ным и непре­взой­ден­ным, тут со мной, думаю, согласны мно­гие и мно­гие, кому посчаст­ли­ви­лось с нею рабо­тать. Под­лин­ным насла­жде­нием было вме­сте с нею думать, доду­мы­вать, раз­би­раться в труд­ней­ших фило­соф­ских, пси­хо­ло­ги­че­ских стра­ни­цах, в хит­ро­ум­ней­ших сти­ли­сти­че­ских тон­ко­стях и оттен­ках, в прозе слож­ной, бога­той содер­жа­нием и под­тек­стом. Уди­ви­тельно помо­гала она в самых каверз­ных слу­чаях (бывают и такие, осо­бенно у клас­си­ков) доко­паться до самой сокро­вен­ной сути, рас­крыть ее и пере­дать читателю.

Для начи­на­ю­щего Вера Мак­си­мовна была поис­тине редак­то­ром-настав­ни­ком в самом высо­ком смысле этого слова. Нет, тут нечего было рас­счи­ты­вать на под­сказку, на гото­вень­кое, да и неин­те­ресно было бы гото­вое реше­ние полу­чить. Под­черк­нуто в руко­писи невер­ное, неточ­ное слово или строчка, стоит на полях ост­рая «птичка», да еще ино­гда напи­сано «Не ахти!» – и смотри снова в под­лин­ник, ройся в сло­ва­рях и спра­воч­ни­ках, изволь сам шеве­лить моз­гами, искать, сооб­ра­жать. В особо труд­ном слу­чае тебе одним-двумя сло­вами ука­жут, в каком направ­ле­нии думать, в какой сто­роне искать. И все это по-доб­рому, и, уж конечно, ни малей­шей навяз­чи­во­сти, ни тени неува­же­ния, все пометки – только каран­да­шом, ни в коем слу­чае не чер­ни­лами… Вот так и вос­пи­ты­ва­лись не захре­бет­ники, а само­сто­я­тель­ные работ­ники, увле­чен­ные своим делом. И навсе­гда бес­ко­нечно бла­го­дар­ные сво­ему учителю.

Итак, в чем же забота и при­зва­ние редак­тора? Кто он, в сущ­но­сти, такой?

Он непре­менно и сам – чело­век, сво­бодно, твор­че­ски вла­де­ю­щий словом.

Редак­тор рав­ного – друг и советчик.

Редак­тор новичка – друг и наставник.

Так – в идеале.

В редак­ти­ро­ва­нии пере­вода есть, как гово­рится, «своя спе­ци­фика». Редак­тор дол­жен понять и про­ве­рить, так ли пере­даны суть и содер­жа­ние под­лин­ника, его смысл и стиль, нет ли оши­бок про­тив ори­ги­нала и оши­бок, погреш­но­стей про­тив рус­ского языка.

Но вот что очень важно, прин­ци­пи­ально важно, хотя об этом часто забы­вают: за стиль пере­вода в конеч­ном счете отве­чает не редак­тор, а пере­вод­чик. Редак­тор вправе насто­ять, испра­вить пря­мую ошибку – идей­ную, смыс­ло­вую, пря­мую без­гра­мот­ность. В осталь­ном хозяин пере­вода не он, а пере­вод­чик. Испол­ни­тель­ская манера у каж­дого своя – за нее пере­вод­чик отве­чает сам точно так же, как поэт сам в ответе за свои стихи.

Нет, редак­тор отнюдь не дол­жен пере­пи­сы­вать ни за автора, ни за пере­вод­чика. По двум причинам.

Во-пер­вых, это зна­чит раз­вра­тить пишу­щего, сде­лать из него без­дель­ника, захре­бет­ника и хал­тур­щика. (И делают! Хотели или не хотели, а «вос­пи­тали» немало, в част­но­сти, «пере­вод­чи­ков», кото­рые постав­ляют явное сырье, хуже вся­кого под­строч­ника, и откро­венно на то и рас­счи­ты­вают, что редак­тор все пере­пи­шет заново!)

Во-вто­рых, как ни пере­пи­сы­вай, неиз­бежно оста­нутся огрехи, выле­зут «осли­ные уши». Ибо в любом тек­сте, будь то пере­вод или ори­ги­наль­ное про­из­ве­де­ние, помимо содер­жа­ния, мысли, сюжета весьма суще­ственна сама сло­вес­ная ткань, в кото­рой содер­жа­ние, мысль, сюжет вопло­щены. И если ткань эта – дерюга, если язы­ком пишу­щий не вла­деет и речь его бес­та­ланна, тяжела и попро­сту без­гра­мотна, то редак­тор, будь он хоть семи пядей во лбу и тру­до­лю­бив, как мура­вей, из дрян­ной руко­писи хоро­шую книгу не сде­лает. Ну, зала­тает кое-какие дыры, наце­пит кое-где очень милые бан­тики – свои соб­ствен­ные находки. Бан­тики эти будут рази­тельно выде­ляться на без­на­деж­ной дерюге, и от этого лишь силь­ней ста­нет резать глаз ее коря­вость и серость.

Но есть у этой про­фес­сии дру­гая сто­рона. Редак­тор не дол­жен быть дик­та­то­ром!

Моло­дой, но уже не жел­то­ро­тый и вполне гра­мот­ный пере­вод­чик чуть не со сле­зами повествует:

– Прошу, умо­ляю – не надо само­до­ста­точ­но­сти! Ну что это за слово? Семи­пу­до­вое, вычур­ное. Даже у Даля его нет. Может, Тре­дья­ков­скому бы подо­шло, и то не знаю. Так рас­сказ-то очень совре­мен­ный, и в под­лин­нике про­сто self-sufficient. Даже не надо «само­до­вле­ю­щий», по смыслу – дом как замкну­тая система, не зави­сит от свя­зей с внеш­ним миром. А редак­тор пра­вит: дом был образ­цом само­до­ста­точ­но­сти, и слу­шать ничего не хочет! Я в верстке зачер­ки­ваю, а мне опять встав­ляют! Так и напе­ча­тано, а кто, выхо­дит, вино­ват? Спрос ведь не с редак­тора, да еще внеш­него, а с меня, переводчика.

Беда, если редак­тор заяв­ляет непре­ре­ка­е­мым тоном: «Мне так не нра­вится!». Или «Это плохо! Я это слово не люблю!»

Беда, если он само­властно навя­зы­вает свой стиль и свою волю, не счи­та­ясь ни с волей пере­вод­чика, ни со сти­лем автора.

Чаще всего так раз­го­ва­ри­вают как раз редак­торы не очень хоро­шие. Ведь это закон: чем меньше у чело­века под­лин­ных зна­ний, внут­рен­ней куль­туры, тем он само­уве­рен­ней, тем меньше умеет при­слу­шаться к чужому мнению.

Однако и к такому редак­тору при­слу­шаться стоит: воз­можно, он спо­ткнулся и впрямь на какой-то шеро­хо­ва­то­сти, и ее надо испра­вить. Только совсем не обя­за­тельно, чтобы редак­тор пред­ла­гал (а тем более навя­зы­вал!) свой вари­ант, свое слово, и отнюдь не обя­за­тельно тому, кого редак­ти­руют, это слово при­ни­мать. Куда лучше и полез­нее самому подыс­кать какое-то тре­тье, свое реше­ние, кото­рое устроит обе стороны.

Герой рас­сказа, чело­век не слиш­ком обра­зо­ван­ный, но склон­ный пораз­мыс­лить и порас­суж­дать, про­из­но­сит: «Про­тив того, к чему мы при­выкли, нам теперь совсем немного надо…»

Редак­тор вычерк­нул про­тив того и напи­сал: «по срав­не­нию с тем, к чему мы при­выкли…» Скучно, казенно. А редак­тор – милый, неглу­пый, вполне гра­мот­ный – горячо убеж­дал: все­гда, мол, гово­рят «по срав­не­нию», это про­сто и хорошо. А «про­тив того» – очень плохо и как-то не по-русски…

Бог весть, «про­хо­дил» ли этот редак­тор в школь­ные годы чехов­скую «Каш­танку» («А ты, Каш­танка, недо­уме­ние. Супро­тив чело­века ты все равно что плот­ник супро­тив сто­ляра»). Загля­ды­вал ли он, редак­тор, в сло­варь Даля («Твое сукно про­тив моего никуда не годится») и в Ака­де­ми­че­ский сло­варь, где обо­рот этот име­ется в цита­тах из Гоголя, Щед­рина, Лес­кова, Пришвина.

И ведь наш редак­тор доб­ро­же­ла­те­лен, это не воин­ству­ю­щий невежда и не хал­тур­щик. Но он убеж­ден в своей правоте, он сове­ту­ется с кол­ле­гами – они тоже вполне милые люди, тоже не пер­вый год редак­ти­руют и даже пишут… и они тоже твер­дят, что «про­тив того» – не по-русски!

И такой же друж­ный хор твер­дит вам, что «мелан­хо­лия» – поня­тие глубже и слово лучше, чем «хандра». Что хандра – это мимо­лет­ное настро­е­ние (и у Оне­гина – мимо­лет­ное?!). А на самом деле их про­сто пугает гру­бо­ва­тое слово, хоть и пуш­кин­ское. Они слиш­ком при­выкли к более книж­ной заем­ной «мелан­хо­лии», кото­рая, видите ли, «вошла в язык».

Зна­ко­мый довод, не правда ли? Так и вьется эта вере­вочка, и конца ей покуда не видно.

Бед­няга-редак­тор даже не слиш­ком вино­ват. Может, он и «про­хо­дил» «Каш­танку», но чаще и усерд­нее при­хо­ди­лось зуб­рить сухие, казен­ные фор­му­ли­ровки из учеб­ника. Он при­вык слы­шать по радио и читать в газе­тах: «По срав­не­нию с про­шлым годом про­из­вод­ство стали воз­росло на столько-то про­цен­тов». Он не при­учен к мало-маль­ски свое­об­раз­ным, нестан­дарт­ным сло­вам и обо­ро­там, боится их, как чего-то опас­ного и неве­до­мого. Рус­ский язык для него – пря­мое и глад­кое асфаль­то­вое шоссе, по кото­рому мчишься со ско­ро­стью 80 кило­мет­ров в час без запинки, без задержки. И ему кажется: свер­нуть – опасно, неро­вен час, уго­дишь в канаву! И неко­гда заме­чать цветы на обо­чине, поля, березки, мно­го­цвет­ную живую жизнь…

Если так слеп авто­мо­би­лист-оди­ночка, что ж, его беда, можно его только пожа­леть. Но ведь наш редак­тор, так ска­зать, регу­ли­рует дви­же­ние. Он и пишу­щему не дает свер­нуть с асфальта, по его мило­сти уже и чита­телю ничего, кроме асфальта, не видать, не глот­нуть воды из ручья, не при­лечь на траве в тени под березкой…

Страш­ная штука – эта узость, огра­ни­чен­ность: поль­зуйся сло­вами только от сих и до сих, только самыми при­выч­ными, ука­тан­ными, загла­жен­ными до блеска! Точно паро­вой каток про­хо­дит по страницам…

А на этих стра­ни­цах вос­пи­ты­ва­ется сле­ду­ю­щее поко­ле­ние чита­те­лей: они уже про­сто не знают еще недавно живых, оби­ход­ных слов и обо­ро­тов род­ного языка, забы­вают о его мно­го­об­ра­зии – и это страшно.

В изда­тель­ствах и редак­циях совре­мен­ной непе­ре­вод­ной лите­ра­туры тоже не ред­кость такие регу­ли­ров­щики сло­вес­ного дви­же­ния. Но, конечно, не вся­кому автору они навя­жут свою волю и свой вкус. В пере­воде с этим, пожа­луй, стал­ки­ва­ешься чаще.

А ведь каж­дый редак­тор рабо­тает с десят­ками лите­ра­то­ров, накла­ды­вает какой-то отпе­ча­ток на десятки книг. И если это хоро­ший, насто­я­щий редак­тор, то и он в какой-то мере вли­яет на дви­же­ние всей лите­ра­туры, и роль его ощу­тима и благотворна.

И еще одним, быть может самым глав­ным, редак­то­ром дол­жен каж­дый пишу­щий чело­век обза­ве­стись как можно раньше и на всю жизнь.

Каж­дый, кто пишет, – сам себе пер­вый редактор.

Нет, речь не о том «внут­рен­нем редак­торе» с вож­жами и уздой, о кото­ром точно и памятно писал Твар­дов­ский. Речь об уме­нии слы­шать себя, све­жим взгля­дом посмот­реть на свою стра­ницу. Уме­ние это дается не сразу, а без него – как без рук.

Иной поэт, а нередко и про­заик бор­мо­чет строчку вслух – так ему легче уло­вить невер­ный звук, небреж­ность, неточ­ность. Но не всем и не все­гда этот спо­соб помогает.

Дума­ется, важ­ней на время напи­сан­ное отло­жить.

Слиш­ком часто мы рабо­таем в спешке, впо­пы­хах – откуда его взять, это время? А все-таки надо! Даже самую спеш­ную газет­ную заметку «в номер» и ту полезно отло­жить хоть на пол­часа, как-то отвлечься от нее – и потом пере­чи­тать словно бы сто­рон­ним гла­зом. А от ста­тейки побольше хорошо бы отре­шиться и на три дня, на неделю, от боль­шой, серьез­ной работы – и на месяц и на два, если воз­можно. Тогда, пере­чи­ты­вая, непре­менно заме­тишь такое, что раньше не бро­са­лось в глаза.

«Нет в мире совер­шен­ства!» – взды­хает муд­рый Лис. А подо­браться поближе к совер­шен­ству всем нам очень хочется. Вер­тишь строчку на все лады… К иному закол­до­ван­ному месту воз­вра­ща­ешься опять и опять, маешься с ним, меня­ешь, чер­ка­ешь – нет, все не то… Такой «само­ре­дак­тор» может заму­чить до полу­смерти. Зато какое же сча­стье, когда нако­нец рас­кру­тишь, рас­пу­та­ешь этот узел и най­дешь насто­я­щее, вер­ное слово, тот самый клю­чик, кото­рый непре­менно подой­дет к сердцу и разуму читателя.

SOS!

В этой книжке при­ве­дено немало сло­вес­ных ляп­су­сов, выви­хов и уродств. Как ни печально, льви­ная доля про­ци­ти­ро­ван­ного не застряла в руко­пи­сях, а «бла­го­по­лучно» мино­вала редак­ци­он­ные пло­тины и про­со­чи­лась в печать. И немало было такого, что весе­лило чита­теля не меньше, чем иная стра­ница «Кро­ко­дила».

А ведь эти анек­доты совсем не забавны. Все это должно бы вызы­вать у нас горечь и тре­вогу, как у хле­бо­роба – поле, зарос­шее сор­ня­ком. Горечь и тре­вогу за судьбы языка и, как гово­рится, злость к работе. Взяться бы всем дружно, засу­чив рукава, и выпо­лоть всю эту нечисть с кор­нями… Но с какого края приниматься?

Думаю, при­меры в этой книжке довольно наглядно пока­зы­вают, что сло­вес­ная лебеда и чер­то­по­лох, овсюг и пырей пышно раз­рас­та­ются и в речи нашей, и в лите­ра­туре – худо­же­ствен­ной и не худо­же­ствен­ной, пере­вод­ной и отечественной.

Все мы знаем: нема­лыми тира­жами (а, ска­жем, в «Роман-газете» мил­ли­он­ными) изда­ва­лись под­час про­из­ве­де­ния, мягко говоря, сырые, не шибко гра­мот­ные. Почему же их при­ни­мали и печатали?

Может быть, кому-то пока­за­лось, что автор – буду­щий гений и надо его под­дер­жать. Или, может быть, автор – заслу­жен­ный, име­ни­тый, а вот на сей раз малость «не дотя­нул». Или столь важна тема, что в изда­тель­стве сквозь пальцы посмот­рели на исполнение.

Так бывает, об этом пишут кри­тики, но, увы, обычно уже тогда, когда потра­чены труд, бумага, время и чита­тель полу­чил книгу сред­нюю, серую, а то и про­сто брак. И все это весьма прискорбно.

Ну, а в переводе?

Иной раз книга зару­беж­ного автора так инте­ресна или так зло­бо­дневна, что изда­тель­ство спе­шит взять любой пере­вод. Сколько их печа­та­ется, пере­во­дов, сде­лан­ных на самом убо­гом, постыд­ном уровне! Не только в газете, не только неболь­шие рас­сказы, но и пове­сти и романы в жур­на­лах, солид­ные сбор­ники и тол­стые тома в изда­тель­ствах выхо­дят в серых, бес­та­лан­ных, зача­стую мало­гра­мот­ных переводах.

Я пыта­лась пока­зать корни все­воз­мож­ных сло­вес­ных сор­ня­ков. Так вот, прошу пове­рить: почти все самые кра­соч­ные образ­чики этого гер­ба­рия в той его части, кото­рая взята из лите­ра­туры пере­вод­ной, самые мно­го­чис­лен­ные и при­том самые кро­меш­ные, чудо­вищ­ные, устра­ша­ю­щие взле­ле­яны людьми в нашей про­фес­сии слу­чай­ными.

Бывают, конечно, горест­ные слу­чаи, когда чело­век глух от при­роды, не спо­со­бен овла­деть ни чужим, ни – что еще важ­нее – род­ным язы­ком, и тогда чест­нее не браться не за свое дело.

Хуже, куда опас­нее и куда чаще бывает, что чело­век отно­сится к пере­воду как к неко­ему отхо­жему про­мыслу. Такой «пере­вод­чик», как пра­вило, не только душевно глух и эсте­ти­че­ски мало­гра­мо­тен, но еще и само­уве­рен, ленив и нелю­бо­пы­тен. Такой не вду­мы­ва­ется в то, что пишет. Не видит, что выхо­дит из-под его пера, не слы­шит и не чув­ствует слова.

Тут бы на страже сто­ять изда­тель­ствам, тут редак­тор – пер­вый кон­тро­лер брака, и задача его – не зама­зы­вать тре­щины, не латать дыры, а реши­тельно давать без­дар­но­сти и хал­туре от ворот поворот.

В иде­але редак­тор – пер­вый страж чистоты языка. А в жизни?

При­хо­дит в редак­цию чело­век, кото­рый к пере­воду – во вся­ком слу­чае, к пере­воду худо­же­ствен­ному – ника­кого отно­ше­ния не имеет. Пусть он знает (а под­час и пре­по­дает) ино­стран­ный язык, пусть побы­вал за гра­ни­цей, но ведь этого мало! Зато он – вла­де­лец книги, хоро­шей книги. А он вооб­ра­жает, будто пере­вод­че­ская работа – это пустяки, это вся­кий может, это лег­кий хлеб и лег­кая слава.

От хоро­шей книги изда­тель­ству отка­заться жаль. Добы­вать ее помимо само­зва­ного «пере­вод­чика» и пору­чить пере­вод­чику хоро­шему, про­фес­си­о­налу? Зача­стую это жур­налу, изда­тель­ству вполне под силу, но… все-таки хлопотно.

И пере­вод пору­чают хозя­ину книги. И он ее пере­во­дит – чаще всего из рук вон плохо. Бли­зо­ру­кая прак­тика эта в итоге обхо­дится куда дороже и плоды при­но­сит весьма неважные.

Сколько об этом писали, гово­рили, били в набат еще в трид­ца­тые годы. И не только в трид­ца­тые. К при­меру, в 1959 году и снова в 1970‑м об этом со спра­вед­ли­вой тре­во­гой и воз­му­ще­нием писала в сбор­нике «Мастер­ство пере­вода» М.Ф.Лорие.

Быть может, кому-то пока­жется: это не тема книги, это – для ста­тьи в газете.

На памяти автора этих строк о том же писали и гово­рили не раз – вот уж более полу­века идут те же раз­го­воры. А прак­тика эта оста­ется. Стра­дает дело, книга, чита­тель. Вот почему об этом надо гово­рить еще и еще – с любой три­буны. В том числе и со стра­ниц книги, обра­щен­ной прежде всего к тем, кто только начи­нает писать, пере­во­дить, редак­ти­ро­вать, ко всем, кому дороги наша речь и лите­ра­тура. Ибо это при­но­сит огром­ный вред всей лите­ра­туре. Пло­хой пере­вод вхо­дит в при­вычку. При­туп­ля­ется слух редак­тора, его зор­кость, все ниже и ниже уро­вень требований.

А там и иной пере­вод­чик дает себе поблажку: дескать, при­мут и так. Редак­тор «почи­стит», дотя­нет. И вот что полу­ча­ется. Попро­буйте себе пред­ста­вить чело­века, о кото­ром рас­ска­зано так:

«Даже в самом его воз­расте было нечто, вызы­вав­шее у меня серьез­ные сомне­ния. Несо­мненно, он казался моло­дым… Но… бывали мгно­ве­ния, когда без малей­шего труда я мог бы поду­мать, что ему уже сто лет. Однако самым уди­ви­тель­ным был внеш­ний вид этого чело­века… Его конеч­но­сти были необы­чайно длинными и исху­далыми, лоб – низким и широким. В лице не было ни кро­винки, рот был большим и подвижным, а зубы… столь неровными, что никак не похо­дили на чело­ве­че­ские, кото­рые мне когда-либо дово­ди­лось видеть. Его улыбка вопреки всему нисколько не оттал­ки­вала, хотя нико­гда и не меня­лась. То была улыбка… рав­но­мер­ной и непре­стан­ной печали… Эти внеш­ние осо­бен­но­сти… сильно доса­ждали (герою – и он объ­яс­нял)… что физи­че­ски отнюдь не все­гда был таким, что раньше он отли­чался более чем обыч­ной кра­со­той и что лишь длин­ный ряд при­сту­пов нев­рал­гии довел его до тепе­реш­него состо­я­ния».

Да про­стят мне длин­ную цитату, но уж очень она показательна.

Прежде всего бро­са­ется в глаза обык­но­вен­ная небреж­ность. Пере­чи­тав все это повни­ма­тель­ней, пере­вод­чик навер­няка мог бы и сам заме­тить и устра­нить сосед­ство сомне­ния – несо­мненно и мно­го­чис­лен­ные был, было. Отчего бы не ска­зать: Лоб – низкий и широкий. В лице ни кро­винки. Рот большой, подвижный – и т. п.

Далее – неточ­ный выбор слов. Уж наверно, печаль не рав­но­мер­ная, а, ска­жем ров­ная, либо, что вер­нее по тону, неиз­мен­ная и непре­хо­дя­щая; конеч­но­сти (а не лучше ли все же руки и ноги?) – ско­рее худые, тощие : рас­сказ­чик только что повстре­чал героя и еще не знает, был ли тот когда-то пол­ным и затем исху­дал, или он такой от роду. И, надо пола­гать, все это не доса­ждало герою (доса­ждает обычно что-нибудь извне), а ско­рее – угне­тало, тяго­тило его.

Невра­зу­ми­те­лен и син­так­сис. У автора об улыбке ска­зано, что она не была оттал­ки­ва­ю­щей, непри­ят­ной, как можно было бы пред­по­ла­гать (или ожи­дать), затем не слу­чайно – не про­сто запя­тая, а точка с запя­той, и потом отдельно – о том, что улыбка нико­гда не меня­лась, была все­гда оди­на­ко­вая. Пере­вод­чик же начал с вопреки всему (и даже без этому), слил два раз­ных каче­ства улыбки – отно­си­тель­ную при­вле­ка­тель­ность и неиз­мен­ность – воедино, и полу­чи­лось не слиш­ком понятно. Как будто оттал­ки­вать должна именно и только неиз­мен­ная улыбка!

А глав­ное, фраза невра­зу­ми­тельна оттого, что вся она постро­ена не по-рус­ски, а меха­ни­че­ски пере­не­сена, скаль­ки­ро­вана с подлинника.

Что это зна­чит: без малей­шего труда я мог бы поду­мать? Оче­видно – можно было поду­мать либо легко могло пока­заться, но пере­вод­чик пол­но­стью сохра­няет англий­ское I should have had little trouble. А о зубах? Спа­сибо еще, что не взято бук­вально англий­ское «в чело­ве­че­ской голове» (in a human head), но отчего не ска­зать хотя бы: на ред­кость неров­ные, я таких прежде нико­гда ни у кого не видел?

Отли­чался более чем обыч­ной кра­со­той – опять калька, по-рус­ски есте­ствен­ней было бы: неза­у­ряд­ной, ред­кой кра­со­той, был необык­но­венно кра­сив, хорош собою.

Едва ли надо было сохра­нять и слово физи­че­ски, можно хотя бы: с виду он не все­гда был таким; внеш­ний вид тоже не слиш­ком уда­чен, вер­ней бы наруж­ность, тем вер­нее, что автор – клас­сик, рас­сказ напи­сан пол­тора века назад. Не сле­до­вало встав­лять внеш­ние осо­бен­но­сти – веро­ятно, и самого героя сму­щал, стес­нял, тяго­тил его стран­ный облик. А «внеш­ние осо­бен­но­сти» – и казенно, и слиш­ком совре­менно. Пута­ное постро­е­ние, нагро­мож­де­ние роди­тель­ных паде­жей (ряд при­сту­пов нев­рал­гии довел его до… состо­я­ния!), лиш­ние, скуч­ные и бес­цвет­ные суще­стви­тель­ные… Все он же, наш ста­рый недоб­рый зна­ко­мый – канцелярит!

Когда пере­би­ра­ешь по отдель­но­сти – мол, ино­стран­ные слова, отгла­голь­ные суще­стви­тель­ные, роди­тель­ные падежи, при­част­ные и дее­при­част­ные обо­роты речь и лите­ра­туру не кра­сят, – кто-то может и заспорить.

И напро­тив, когда перед вами вот такие поис­тине страш­ные стра­ницы, не вся­кий и не вдруг пой­мет, отчего они до такой сте­пени плохи и невра­зу­ми­тельны. Отчего нет цель­ной кар­тины, еди­ного впе­чат­ле­ния, почему рас­пался образ.

А между тем тут воочию видишь, к чему ведут, во что обра­щают фразу и мысль пре­ступ­ле­ния про­тив языка, когда они, как это все­гда бывает у лите­ра­то­ров бес­та­лан­ных, у пере­вод­чи­ков неуме­лых или попро­сту небреж­ных, собраны воедино, в эта­кий пыш­ный букет.

Как известно, проза тре­бует мыс­лей и мыс­лей. Пере­вод прозы – тоже. Тем более прозы клас­си­че­ской, слож­ной, где все непро­сто – и сюжет, и пси­хо­ло­гия. У автора все про­ни­зано еди­ным настро­е­нием, все свя­зано и пере­пле­тено, до малей­шей подроб­но­сти порт­рета или пей­зажа. У пере­вод­чика до мысли не доко­па­ешься, к чув­ству не про­бьешься – так невнятна и загро­мож­дена фраза, так при­бли­зи­тельны слова и запу­тан их порядок.

Попро­буйте увлечься зани­ма­тель­ным сюже­том, взвол­но­ваться ходом собы­тий, попро­буйте понять и полю­бить автора в таком переводе!

И вот редак­тор в поте лица пра­вит заве­до­мый брак и хал­туру. Работа ока­ян­ная, небла­го­дар­ная: всего не испра­вишь, сколько ни бейся. Зло­счаст­ная книга изуро­до­вана, в кри­вом зер­кале пока­зан автор, бес­со­вестно обма­нут читатель.

Чита­телю нет дела до того, какие при­емы и тео­рии, какие при­чины делают книгу пло­хой или хоро­шей. Одну он читает легко, с увле­че­нием, над дру­гой зевает. Порою, чтоб доко­паться до смысла, надо пере­чи­тать стра­ницу, да еще и не один раз. Кто пере­чи­тает, а кто и отсту­пится. Пороки пло­хого пере­вода сочтет поро­ками ни в чем не повин­ного автора и, гля­дишь, вовсе от него отвернется.

А не отло­жит чита­тель дур­ным, дрян­ным язы­ком напи­сан­ную или пере­ве­ден­ную книгу – и она в свой черед ста­нет пор­тить ему язык, зара­жать без­вку­си­цей, без­гра­мот­но­стью, канцеляритом…

Каж­дому, кто рабо­тает в печати, вся­кий раз надо про­ве­рить себя, хоть на миг заду­маться: а не ввожу ли я, не повто­ряю ли, не под­дер­жи­ваю то, что лишь засо­ряет нашу лите­ра­туру, нашу речь?

При­хо­дится повто­рить: мы не все­гда бере­жем богат­ство наше, нашу гор­дость – род­ной язык, как не все­гда умеем беречь род­ную при­роду, озера, леса и реки.

А ведь и за то и за дру­гое мы в ответе перед буду­щим, перед детьми и вну­ками. Им пере­даем мы завет­ное насле­дие дедов и пра­де­дов. Им – жить на этой земле, среди этих лесов и рек, им – гово­рить на языке Пуш­кина и Тол­стого, им – читать, любить, твер­дить наизусть, пости­гать умом и серд­цем все луч­шее, что создано за мно­гие века в род­ной стране и во всем мире.

Так неужели мы осме­лимся их обде­лить и обездолить?

5. Поклон мастерам.

Уходя, оставить свет – это больше, чем остаться

В этой книжке я тол­ко­вала больше о том, как не надо писать и пере­во­дить. Ста­ра­ясь же пока­зать, как надо, нередко ссы­ла­лась на масте­ров той школы худо­же­ствен­ного пере­вода, кото­рую создал Иван Алек­сан­дро­вич Каш­кин. Школа воз­никла в самом начале 30‑х годов. Для нынеш­него чита­теля это уже дале­кая исто­рия, само слово «каш­кинцы» мало что ему гово­рит. А между тем, право же, этот уди­ви­тель­ный кол­лек­тив достоин памят­ника! Воз­двиг­нуть его мне не под силу, но, уче­ница каш­кин­цев, я счи­таю своим дол­гом хотя бы зало­жить каме­шек на месте буду­щего памят­ника. Вот почему назы­ваю их поименно и про­бую хоть несколь­кими штри­хами наме­тить твор­че­ский порт­рет каж­дого из тех, кто остался в этом содру­же­стве на всю жизнь.

Кто же они, каш­кинцы, и что они для нас сделали?

Они дали нам непре­взой­ден­ные образцы пере­вода классики.

Заново пере­вели несколько важ­ней­ших рома­нов Дик­кенса, доб­рую поло­вину рас­ска­зов и очер­ков в пер­вом томе Собра­ния его сочинений.

Вера Мак­си­мовна Топер пере­вела роман «Тяже­лые времена».

Ольга Пет­ровна Холм­ская – «Тайну Эдвина Друда».

Евге­ния Давы­довна Калаш­ни­кова – «Крошку Доррит».

Ната­лья Аль­бер­товна Вол­жина – «Лавку древностей».

Нина Лео­ни­довна Дару­зес – «Мар­тина Чезлвита».

Н.Волжина и Н.Дарузес вдвоем – «Нашего общего друга».

Мария Федо­ровна Лорие – «Боль­шие надежды».

Мария Пав­ловна Бого­слов­ская (вме­сте с мужем, поэтом С.П.Бобровым) – «Повесть о двух городах».

Тру­дами каш­кин­цев воз­рож­да­лась на рус­ском языке и дру­гая клас­сика, о кото­рой весьма сла­бое пред­став­ле­ние давали ста­рые, наивно-воль­ные или, напро­тив, фор­ма­лист­ские пере­воды. Так обрело новую жизнь мно­гое из про­из­ве­де­ний Эдгара По, Брет Гарта и О.Генри, Марка Твена и Дж. Лон­дона… Всего не вспом­нить и не пере­честь. К при­меру, В.Топер среди мно­гого дру­гого пере­вела один из важ­ней­ших рома­нов Дж.Лондона «Время-Не-Ждет», «Слово о Шил­лере» Томаса Манна, «На воде» Мопас­сана (в двух­том­нике ГИХЛ, 1951. Непо­сти­жимо, почему позд­нее в собра­ниях сочи­не­ний 50–70‑х годов и даже в 1981‑м печа­тали дру­гой, ста­рый и уста­рев­ший перевод!).

В основ­ном рабо­тами каш­кин­цев питался, вклю­чая 1942 год, жур­нал «Интер­на­ци­о­наль­ная лите­ра­тура». Бла­го­даря им в жур­на­лах, а затем и в отдель­ных кни­гах встре­ти­лись мы со мно­гими круп­ней­шими писа­те­лями XX века. И опять, как в пере­во­дах клас­сики, пора­жает раз­но­об­ра­зие: Кол­ду­элл, Стейн­бек, льви­ная доля «Саги о Фор­сай­тах» Гол­су­орси… Пере­воды каш­кин­цев пре­об­ла­дали в сбор­ни­ках мно­гих англий­ских и аме­ри­кан­ских авторов.

Во время войны под­го­тов­лен и в фев­рале побед­ного 1945 года под­пи­сан к печати солид­ный одно­том­ник – «Избран­ное» Бер­нарда Шоу. Вот когда каш­кинцы пода­рили нам все важ­ней­шие его пьесы, для пере­вода на ред­кость труд­ные! Хорошо помню, как пере­во­дила В.М.Топер пьесу «Горько, но правда» – в бре­вен­ча­том под­мос­ков­ном домике, зимой – при свете кро­хот­ной само­дель­ной коп­тилки… Три­жды – под такими зна­чи­тель­ными про­из­ве­де­ни­ями, как «Цезарь и Клео­патра», «Дом, где раз­би­ва­ются сердца», «Кан­дида», – мы встре­чаем имя М.Богословской. До сих пор не схо­дят со сцены «Пиг­ма­лион» и «Уче­ник дья­вола», а мно­гие ли зри­тели заме­чают, что вос­со­здала их по-рус­ски Е.Калашникова? Пьесы «Майор Бар­бара» и «Про­фес­сия мис­сис Уор­рен» пере­вела Н.Дарузес.

Тут тре­бо­ва­лось огром­ное мастер­ство, вла­де­ние всеми оттен­ками юмора и сатиры, от едва замет­ной улыбки до разя­щей язвительности.

Каш­кинцы были вели­кими масте­рами перевоплощения.

Как известно, пере­вод­чик – сам себе режис­сер. Он пости­гает стиль и замы­сел автора. Дух книги, облик и голос каж­дого из ее героев – все зави­сит от того, насколько наде­лен даром про­ник­но­ве­ния и пере­во­пло­ще­ния пере­вод­чик, этот скры­тый за бумаж­ными листами, словно бы сам-то немой и непо­движ­ный актер-одиночка.

Но каш­кинцы по самому духу сво­ему не были оди­ноч­ками, с пер­вых шагов они рабо­тали сообща. В любых соче­та­ниях, в любых «упряж­ках» каш­кинцы оста­ва­лись каш­кин­цами, боль­шими масте­рами одной школы. Любая книга, пере­ве­ден­ная ими в содру­же­стве, – это еди­ное, целост­ное явле­ние куль­туры. А ведь как часто книгу пере­во­дят совсем раз­ные, слу­чай­ные люди – и она раз­ва­ли­ва­ется, раз­но­сти­лица уни­что­жает вся­кую цель­ность и единство.

Пусть не про­зву­чит ере­сью, но про­фес­си­о­наль­ная и даже пси­хо­ло­ги­че­ская сов­ме­сти­мость в нашем деле почти так же необ­хо­дима, как в космонавтике.

В.Топер вме­сте с Е.Калашниковой и с уча­стием И.Кашкина пере­вели роман Дж. Олдри­джа «Дипло­мат». Много пере­во­дили вдвоем Е.Калашникова и Н.Волжина, нельзя не назвать «Зиму тре­воги нашей» Стейн­бека. Они же вме­сте с Н.Дарузес пере­вели «Кре­сто­нос­цев» Ст.Гейма, а редак­то­ром была В.М.Топер. Ран­ние пере­воды Джойса (главы из романа «Улисс», сбор­ник «Дуб­линцы») – работа каш­кин­ского коллектива.

Но самое яркое, самое памят­ное собы­тие, бес­цен­ный пода­рок каш­кин­цев всем нам – в сере­дине 30‑х годов впер­вые заго­во­рил по-рус­ски Эрнест Хемингуэй.

Открытие Хэмингуэя

Да, для людей чита­ю­щих, пишу­щих – уж не говорю для нас, тогдаш­них сту­ден­тов, – это было гро­мад­ное откры­тие, смею ска­зать, потря­се­ние. Уди­ви­тель­ной силы худож­ник, непри­выч­ная манера письма. За такой ску­пой, буд­нич­ной, каза­лось бы, речью, между строк про­стей­шего, в два-три сло­вечка диа­лога, под­час жар­гон­ного – огром­ное напря­же­ние чув­ства, смысла, боли… тот самый вошед­ший чуть не в пого­ворку скры­тый под­текст, зна­ме­ни­тая эсте­тика сдер­жан­но­сти. Инто­на­цию «Фие­сты», извест­ных рас­ска­зов, романа «Про­щай, ору­жие» созна­тельно или бес­со­зна­тельно пере­няли потом и неко­то­рые наши писа­тели, что-то от мастер­ства Хемин­гуэя стало и нашим досто­я­нием, и ничего зазор­ного в этом нет. Вли­я­ние Хемин­гуэя на его совре­мен­ни­ков едва ли кто-нибудь ста­нет сей­час оспа­ри­вать. Но…

Но ведь нам-то для этого надо было ощу­тить его необыч­ность и свое­обыч­ность пере­дан­ными по-рус­ски!

Вот это чудо и совер­шили каш­кинцы, истин­ные пио­неры нового пере­вода прозы. Они – осно­ва­тели той пере­вод­че­ской школы, что верна духу, а не букве под­лин­ника. В раз­ных пово­ро­тах, по раз­ным пово­дам об этом уже шла речь. Теперь я попы­та­юсь хотя бы отча­сти пока­зать, как это делалось.

«Фие­ста» («И вос­хо­дит солнце»). Пере­вод В.Топер. Сего­дня каж­дая строка романа кажется такой есте­ствен­ной, что, пожа­луй, поду­ма­ешь: да ведь это само собой разу­ме­ется, иначе и ска­зать нельзя.

Начать с очень про­стого, с азбуки пере­вода. Редко-редко встре­тишь было или имел там, где вспо­мо­га­тель­ный гла­гол в языке под­лин­ника обя­за­те­лен (хотя, как я уже пока­зы­вала, мно­гие пере­вод­чики и поныне «доб­ро­со­вестно» – а на самом деле ненужно, без­думно – сохра­няют их, загро­мож­дая и утя­же­ляя рус­скую фразу).

Немного при­ме­ров.

Бук­вально

У В.Топер

песок арены был гладко ука­тан­ный и желтый

жел­тел ука­тан­ный песок арены

Белые (бумаж­ные, white-paper) объ­яв­ле­ния еще были (оста­ва­лись) на колоннах

Объ­яв­ле­ния… еще белели…

Зеле­нели луга, мель­кали белые под крас­ными кры­шами виллы… куд­ря­ви­лись волны… А ведь бук­вально опять были зеле­ные, а о вол­нах ска­зано при­ча­стием, кото­рое по-рус­ски зву­чало бы уж вовсе тяже­ло­весно: куд­ря­вя­щи­еся.

Дословно полу­чи­лось бы: Справа… был зеле­ный холм с зам­ком (или – и на нем замок)… По дру­гую сто­рону… было еще одно воз­вы­ше­ние. И опять насколько легче, внят­нее в пере­воде без этих вспо­мо­га­тель­ных не-нуж­но­стей: справа… вид­нелся высо­кий холм с зам­ком… С левой сто­роны… высился дру­гой холм.

Разу­ме­ется, это не зна­чит, что надо наот­машь отвер­гать, везде и всюду выбра­сы­вать каж­дое было (встре­ча­ется и такая край­ность). Порой как раз с ним строй рус­ской фразы легче, есте­ствен­ней, если убраны дру­гие грам­ма­ти­че­ские «излишки».

Зашли в ресто­ран. It was full of smoke and drinking and singing – дословно он был полон (или – там было полно) дыма, и дальше невоз­мож­ное по-рус­ски «выпи­ва­нья» и слиш­ком бук­валь­ное «пения», а име­ются в виду не только песни, но вообще шум. В пере­воде все чисто грам­ма­ти­че­ски чужое убрано: Было дымно, пьяно и шумно. Как ясно и выра­зи­тельно! Совсем дру­гим спо­со­бом, чем в преж­них при­ме­рах, достиг­нуто лег­кое, сво­бод­ное дыха­ние фразы.

Не меньше, чем сво­бод­ный строй, важна сво­бода в выборе слова. Уже гово­ри­лось: выбор его, в пре­де­лах смысла под­лин­ника, доста­точно широк, смотря по настро­е­нию автора и героя, по инто­на­ции. It was hot and bright… and the houses looked sharply white – было жарко и сол­нечно… и дома были осле­пи­тельно белые. Воз­ни­кает зри­мая кар­тина, какой не создать бы дословно. Пер­вое по сло­варю зна­че­ние bright – ярко, а не сол­нечно, и дома, если бук­вально, выгля­дели резко белыми, но и яркость и рез­кая, сле­пя­щая белизна пере­даны как раз отхо­дом от буквы под­лин­ника, сло­вом не пер­вым по словарю.

Зача­стую кажется, слово-то взято про­стое. Но далеко не все­гда самое про­стое и самое вер­ное лежит на поверх­но­сти. А здесь взгляд пере­вод­чика столь же зорок, как автор­ский, это тоже взгляд худож­ника, и потому все пред­стает на диво зри­мым, выпук­лым, ося­за­е­мым. Как метко выхва­чено из толщи сво­его языка: Шофер оса­дил к тро­туару (backed up to the kerb)! Или вме­сто solid (при­мерно – плотно, сплошь набита) – пло­щадь запру­жена народом.

Дома были жел­тые, словно про­ка­лен­ные солн­цем (sun-baked colour).

and every way you looked there were other mountains

и повсюду, куда ни повер­нись, были еще горы

Making the horizon were the brown mountains. They were strangely shaped.

Гори­зонт замы­кали тем­ные, при­чуд­ли­вых очер­та­ний горы.

А ведь если пере­во­дить дословно – горы делали, обра­зо­вали гори­зонт, были они стран­ных форм, допу­стим даже – при­чуд­ливо сфор­ми­ро­ваны, вылеп­лены – все равно образ бы не сложился!

Из такой вот сво­боды выбора, из мель­чай­ших мело­чей и рож­да­ются в пере­воде соч­ность, богат­ство образа.

Although the tide was going out, there were a few slow rollers. They came in like undulations in the water, gathered weight of water, and then broke smoothly on the warm sand.

Несмотря на отлив, изредка под­ка­ты­вали мед­лен­ные волны. Появ­ля­лась лег­кая зыбь, потом волны тяже­лели и плавно набе­гали на теп­лый песок.

Веч­ный камень пре­ткно­ве­ния – это неиз­беж­ное в чужом языке there were, бук­ва­лист так бы и напи­сал: тут были волны. А как смело и сво­бодно у мастера англий­ское roller (волна, про­из­вод­ное от roll – катить) отдает самую свою суть гла­голу. И всем суще­ством ощу­ща­ешь, как мед­ли­тельно, тяжело нака­ты­вает на берег эта волна.

А вот совсем дру­гой темп: к началу кор­риды выпус­кают быков, они бегут до арены по узкой улочке, а перед ними бегут, испы­ты­вая свою храб­рость и удачу, дерз­кие смель­чаки. Послед­ние, горстка самых отча­ян­ных were really running. И, конечно, у В.Топер не бук­вально по-насто­я­щему бежали, а про­бе­жали во весь дух.

Чисто рус­ский, отлич­ной выра­зи­тель­но­сти обо­рот, рече­ние. И это в пере­воде не ред­кое вкрап­ле­ние, не слу­чай­ность, такому раду­ешься на каж­дой странице.

В под­лин­нике when you were with English… Бук­вально: когда (под­ра­зу­ме­ва­ется – часто, много) быва­ешь с англи­ча­нами, в пере­воде: когда водишься с

Или:

…and she was very much with them. Точно и не пере­дать, при­мерно: она была очень даже с ними (со спут­ни­ками совсем не под­хо­дя­щими). В пере­воде: совсем как в своей ком­па­нии.

– It has a look of a pub.

– Сма­хи­вает на кабачок.

– It looks to me like pub.

– И мне сда­ется, что кабачок.

…didn’t lose money on it

…не в убы­ток себе

Такие оттенки осо­бенно много зна­чат в речи героев Хемин­гуэя, смотря по их отно­ше­ниям, по обста­новке, настро­е­нию именно в эту минуту.

При­я­тель Джейка бол­тал, ста­ра­ясь его уте­шить, задел боль­ную струну, сму­тился и замол­чал. Не had been doing splendidly (при­мерно: у него здо­рово полу­ча­лось, но это по-рус­ски еще не так выра­зи­тельно для мно­го­сло­вия). И в пере­воде: «До сих пор он сыпал как из решета, но теперь вдруг замол­чал». Най­ден­ное рече­ние куда вер­нее для образа Билла.

Where have I been looking, бук­вально: Куда я смот­рел… В пере­воде: Где были мои глаза?

Don’t feel bad – Не горюй.

Well, we might as well… По инто­на­ции: ну что ж, с таким же успе­хом можно… В пере­воде: Оста­ется только

You can talk… Вам хорошо говорить.

Пере­ска­зан вопрос: Знаю ли я… Ответ: Didn’t I (при­мерно: неужели не знаю). В пере­воде: Еще бы не знать.

Я пьян – You ought to – Еще бы.

Свое­об­раз­ный ино­языч­ный обо­рот, пря­мого рав­но­цен­ного нет, нужно искать:

He’s been in a jam

С ним что-то стряслось

He’s in bad shape

С ним что-то неладно

…bad thing to do – по мне­нию гово­ря­щего, Брет посту­пила не луч­шим обра­зом. И как по-хемин­гу­эев­ски сжато, досто­верно и пре­дельно про­сто в пере­воде: зря это она.

Джейк зашел в собор и помо­лился – о себе, особо о тех, кто ему бли­зок, lumping all the rest – «сва­лив осталь­ных в кучу» все же невоз­можно, было бы слиш­ком грубо, най­дено – гур­том обо всех осталь­ных. И в этом вовсе не молит­вен­ном един­ствен­ном слове скво­зит очень важ­ное: не такой уж он набож­ный като­лик, молится, как и пьет, сверх меры, больше от тоски, от оди­но­че­ства. Потому что ему все время худо – и все время он сдер­жи­вает себя, осо­бенно на людях, ста­ра­ется не выдать отча­я­ния, кото­рое его точит.

И в вос­при­я­тии рас­сказ­чика, и в раз­ду­мьях, и в пря­мой речи его самого и окру­жа­ю­щих – сколько таких мело­чей, до того есте­ствен­ных, пси­хо­ло­ги­че­ски убе­ди­тель­ных, что и при­ни­ма­ешь их не заду­мы­ва­ясь, как дышишь, и лишь загля­нув в под­лин­ник, оце­ни­ва­ешь всю пре­лесть находки.

Каза­лось бы, чего проще: «Меня туда не тянет» или «Ничего, если я пойду с вами?» Но посмот­рите, из чего, из каких слов под­лин­ника воз­никла эта про­стота: Wouldn’t like that, бук­вально – Мне бы это не понра­ви­лось, этого не хоте­лось, Do you mind if I come – Вы не про­тив (не воз­ра­жа­ете), если… По-англий­ски-то оно и правда про­сто, но бук­вально «пере­пер­тое» по-рус­ски обер­ну­лось бы нуд­ным канцеляритом!

It’s in restraint of trade – за неиме­нием луч­шего, за огра­ни­чен­но­стью выбора, тер­мин-то ком­мер­че­ский, а в пере­воде так метко и к месту в насмеш­ли­вой речи: На без­ры­бье и рак рыба!

«Можно чело­веку сесть?» Chap – раз­го­вор­ное, почти жар­гон­ное малый, парень.

И какое тон­кое нужно было чув­ство слова (и юмора), чтобы найти замену – «чело­век», когда так опять и опять гово­рит о себе моло­дая, кра­си­вая взбал­мош­ная Брет: I say, give a chap a brandy and soda – Дайте чело­веку выпить.

Но строч­кой выше она обра­ща­ется к тем же людям «дру­зья», а стра­ни­цей дальше еще об одном пер­со­наже гово­рит «бед­ный маль­чик», меж тем в под­лин­нике оба раза то же самое chap! И руча­юсь голо­вой (при­ме­ров вели­кое мно­же­ство), что пере­вод­чики дру­гой школы, бук­ва­ли­сты и фор­ма­ли­сты, ока­за­лись бы в плену этого повтора, а кое-кто и сей­час ска­жет, пожа­луй: да как посмели рядом одно и то же слово пере­во­дить по-раз­ному? Что, мол, за отсебятина?!

А вот так и посмели! И ника­кая это не отсе­бя­тина, а вер­ная пере­дача инто­на­ции под­лин­ника. Срав­ните: одно и то же рус­ское милый мы тоже про­из­но­сим на очень и очень раз­ные лады. К при­меру, как зву­чит милый в народ­ной песне, миле­нок в частушке, обо­роты: милый ребе­нок, милая девушка, милый чело­век, вы мило выгля­дите, ты мой милый – или – ну, мой милый, ты у меня еще дождешься! Вот это мило!.. – и мно­гое другое.

Или пре­сло­ву­тое «All right», кото­рое в той же «Фие­сте» пере­во­дится, глядя по кон­тек­сту и настро­е­нию, очень разно. К при­меру, обы­ден­ное: Ладно, я возьму машину, а в раз­го­воре двух лите­ра­то­ров о тре­тьем: Ну, как он? – Он ничего… Он, должно быть, правда ничего, только читать его я не могу, или: У вас тут не про­толк­нешься из выра­зи­тель­ного You’ve got the world here all right, что до каш­кин­цев пере­вели бы в луч­шем слу­чае: У вас тут очень много народу. Опять ска­жете: слиш­ком вольно, отсе­бя­тина? А оттенки нашего «ладно»? Опять же срав­ните: супруги ладно живут, уче­нье (дело, работа) идет ладно, лад­ный парень, ладно скро­ен­ный пиджак – или: ну, ладно! Да ладно тебе! Ладно, ладно, отстань!

И еще. Почти всем Брет при встрече гово­рит хэлло. Повторю, теперь это сло­вечко навязло в зубах, пол­века назад было экзо­ти­кой. В.Топер этим пере­дает еще и горь­кую, неве­се­лую лихость во всей повадке Брет. Так гово­рят ино­гда и дру­гие герои «Фие­сты», однако, смотря по их нраву и вза­и­мо­от­но­ше­ниям, Вера Мак­си­мовна уже тогда не раз заме­няла это слово рус­ским при­вет или здрав­ствуйте – в ту пору боль­шая ред­кость, еще один малый знак вели­чай­шего пере­вод­че­ского чутья и такта.

Нашей худо­же­ствен­ной прозе не свой­ствен обыч­ный для англо­языч­ной лите­ра­туры кур­сив, но его и сей­час нередко пере­но­сят в пере­вод. В луч­шем слу­чае при­бав­ляют какое-нибудь уси­ли­ва­ю­щее сло­вечко. We will have fun или I say, I have a thirst, пожа­луй, пере­дали бы как «мы здо­рово (хорошо) пове­се­лимся» и «мне очень (страшно) хочется выпить», а в «Фие­сте» живые, чисто рус­ские и очень мет­кие обо­роты: пове­се­лимся на славу и смерть выпить хочется.

Из каких малых мело­чей скла­ды­ва­ется под­час живость, есте­ствен­ность речи, когда пере­вод­чик пере­дает не букву, но дух подлинника:

What possessed you – «что вас заста­вило» было бы в этом раз­го­воре слиш­ком вяло, а «что вам взбрело, что на вас нака­тило» – слиш­ком резко. В пере­воде В.Топер – «что вам взду­ма­лось…»

Nope – не про­сто нет, жар­гон­ный отте­нок пере­дан в раз­го­воре дру­гим сло­вом: бросьте.

Обыч­ное в англий­ском wonderful зна­чит чудес­ный, заме­ча­тель­ный, уди­ви­тель­ный. В при­ме­не­нии к Кону, кото­рый своей несдер­жан­но­стью ста­вит себя и дру­гих в не слиш­ком лов­кое, чтобы не ска­зать дурац­кое, поло­же­ние, слово это зазву­чало иро­ни­че­ски: он бес­по­до­бен.

Не depress me so – он меня угне­тает. Сей­час, пожа­луй, ска­за­лось бы чуть иначе: он наво­дит на меня тоску, уны­ние, но уже тогда Вере Мак­си­мовне и в мысль не при­шло вве­сти в рус­ский текст, как делает кое-кто по сей день, депрес­сию. А дальше с этим посты­лым, чуже­род­ным в живой чело­ве­че­ской речи сло­вом она обо­шлась на зависть ост­ро­умно: Get over your damn depression – Раз­гони тоску!

You make me ill – более или менее точно, но неесте­ственно, грубо в раз­го­воре людей глу­боко несчаст­ных, но сохра­ня­ю­щих внеш­нюю лег­кость отно­ше­ний было бы: мне от тебя тошно. У В.Топер – А ну тебя.

Опять и опять изум­ля­ешься: как непод­дельна, досто­верна в пере­воде речь героев «Фие­сты».

Ста­рый испа­нец, кре­стья­нин, побы­вал когда-то в Аме­рике и, заслы­шав в авто­бусе англий­скую речь, сооб­щает об этом своем путе­ше­ствии Джейку с ком­па­нией. Его спра­ши­вают: How was it? (бук­вально – как это было), у В.Топер – Ну и как? Но он этого обыч­ного в чужом языке обо­рота не понял, пере­спро­сил, тогда ему гово­рят яснее: How was America (бук­вально – какова была) – понра­ви­лось в Аме­рике? Мелочь, пустяк, а всему раз­го­вору нельзя не верить.

What a morning! Ну и утречко! – сразу ощу­ща­ешь настро­е­ние гово­ря­щего, кото­рое никак не пере­дать бы дослов­ным «Что за утро!».

I say. We have had a day – Ну и денек выдался. Пол­века назад редко кто нахо­дил для пере­вода такую про­стоту и непри­нуж­ден­ность. Но сле­дом две жар­гон­ные реплики, кото­рые пере­дать куда труд­нее: the count’s been a brick absolutely – граф был ужасно мил. Бук­ва­лист, даже доду­майся он до мил, едва ли избе­жал бы абсо­лютно!

You’ve got hell’s own drag with the concierge now – Кон­сьержка теперь в вос­торге от вас.

That’s hell of a hike – Ну и про­гу­лочка, доложу я вам! Та же без­оши­боч­ная инто­на­ция, и при­том без вся­ких чер­тей и про­кля­тий, какими обычно пере­дают излюб­лен­ное англий­ское Hell (ад, пре­ис­под­няя). Ведь для англи­ча­нина-то и для аме­ри­канца оно вся­кий раз зву­чит по-разному!

Yes. I’ve had such a hell of happy life – Ну да. Хлеб­нула я сча­стья – вор­чит некая жена, недо­воль­ная своим супру­же­ством. И совсем дру­гое hell в раз­го­воре раз­до­са­до­ван­ного и все же неиз­менно сдер­жан­ного Джейка с пла­чу­щим Коном. Тот про­сит: Forgive me (Про­стите меня). – Forgive you hell – Еще чего, отве­чает Джейк. А чуть дальше Кон жалу­ется: It was simply hell – вот тут эта самая пре­ис­под­няя и по-рус­ски вполне уместна, и по спра­вед­ли­во­сти уси­лена не бук­валь­ным про­сто, а очень здесь вер­ным «это был сущий ад». Но нельзя же в пере­воде нескон­ча­емо чер­ты­хаться – и как раз­но­об­разно, какими вер­ными настро­е­нию и харак­теру гово­ря­щего обо­ро­тами вся­кий раз пере­даны англий­ские обо­роты с этим веч­ным hell. Все живо, все правда, потому что берется не самое доступ­ное, при­выч­ное, стер­ше­еся слово или обо­рот, а то, что ред­кост­ней и потому све­жей воспринимается.

И это – закон для вся­кого перевода.

A maid with a sullen face – бук­вально: слу­жанка с хму­рым лицом, у В.Топер – хму­рая слу­жанка.

The man… was out, вышел, его не было на месте – отлу­чился.

…joked him, шутили над ним (драз­нили его) – под­тру­ни­вали над ним.

Вме­сто пра­виль­ного, но обыч­ного взято более живое, вер­ней пере­да­ю­щее обста­новку, инто­на­цию, настроение.

Agreed – бук­вально согла­сился, а по кон­тек­сту без­оши­бочно – под­дак­нул я.

The personages of this establishment were rigidly selected, похва­ля­ется хозяйка гости­ницы. В пере­воде: при­слугу нани­мают с боль­шим раз­бо­ром.

Или вот вла­де­лица ресто­рана обра­до­ва­лась зна­ко­мому посе­ти­телю: Made a great fuss over seeing him. В пере­воде отлич­ное: Встре­тила с рас­про­стер­тыми объ­я­ти­ями. Но ресто­ран пере­пол­нен, и эта пыл­кая встреча doesn’t get us a table, though, бук­вально: не при­несла нам сто­лика. «Сто­лика мы все-таки этим не зара­бо­тали», – фило­соф­ски заме­чает столь радостно встре­чен­ный Билл.

He’s through now – при­мерно «он кон­че­ный чело­век». Но гово­рят о писа­теле, и най­дена очень вер­ная окраска: он выдохся. А в дру­гом месте чело­век пишу­щий гово­рит о своей работе: I couldn’t get it going… I’m having a hard time handling it – «Сего­дня не кле­и­лось… Никак не могу нала­диться». Пожа­луй, кто-то упрек­нет пере­вод­чицу в чрез­мер­ной воль­но­сти. Но неужели в раз­го­воре двух пишу­щих, да еще не в офи­ци­аль­ном, а за сто­ли­ком кафе, не было бы фаль­шью что-нибудь дословно-исто­вое вроде «Не мог сдви­нуть работу с места… мне очень трудно с нею справляться»?!

That isn’t the sort of thing she likes – навер­няка и сей­час очень мно­гие сохра­нили бы в пере­воде пре­сло­ву­тое опо­сты­лев­шее thing: она, мол, не любит (ей не нра­вятся) такого рода (подоб­ные) вещи. А в дав­нем пере­воде «Фие­сты» так про­сто и хорошо: «Это не для нее».

…he looked very military – у него был вид бра­вого слу­жаки.

Юный кра­са­вец мата­дор Ромеро was the type… – уж конечно, у 99 пере­вод­чи­ков из 100 не мино­вать бы типич­ного, а у Веры Мак­си­мовны он – тор­реро чистей­шей воды.

Ни одной бук­ва­лист­ской кальки – и ника­кого стан­дарта, серо­сти, стер­то­сти, все верно, без­упречно по харак­те­рам и настро­е­ниям людей.

The concierge was just behind him – не дословно сразу же за, позади, а за ним по пятам шел пор­тье.

Вме­сто бук­валь­ного: ком­ната была в боль­шом бес­по­рядке (или – в ней был…) – в ком­нате было все вверх дном. А когда у хмель­ного Джейка кру­жится голова и ком­ната ему кажется неустой­чи­вой (unstable), в пере­воде она ходила ходу­ном.

She led him quite a life (при­мерно – дей­стви­тельно она ему устро­ила жизнь), у В.Топер: И жилось ему с ней не сладко.

Два при­я­теля про­хо­дят мимо бара, Джейк пред­ла­гает Биллу выпить, тот отве­чает: No. I don’t need it. Здесь это не зна­чит не нуж­да­юсь, мне это не нужно, в пере­воде верно по сути и тону: С меня хва­тит. Но вот как будто сход­ная сценка: Майкл ушел. Брет и я оста­лись сидеть за стой­кой: Выпьем еще? – Пожа­луй. – Теперь легче стало, – ска­зала Брет (I needed that). Перед ухо­дом жениха ей было мучи­тельно, нев­тер­пеж, и, конечно, то же need нельзя было пере­ве­сти ни «мне это было нужно», ни даже «мне этого не хва­тало»: то же слово, но окраска совсем иная – по обсто­я­тель­ствам, настро­е­нию, состо­я­нию собеседников.

Все­гда сложно пере­дать чисто англий­ский обо­рот, не име­ю­щий близ­кого подо­бия в рус­ском языке, жар­гон­ное словцо. Кон сбил Джейка с ног бок­сер­ским уда­ром, Джейк не вдруг при­хо­дит в себя, и ему гово­рят: I say, you were cold. Это не на ринге, не к месту ни «нокаут», ни, допу­стим, «было похоже, вам крышка», и най­дено отлич­ное наше рече­ние: Я думал, из вас дух вон.

The police kept arresting chaps that wanted to go and commit suicide with the bulls. Поли­ция то и дело заби­рала само­убийц, кото­рые так и лезли прямо на рога – лучше не при­ду­ма­ешь для «пар­ней», кото­рые, если бук­вально, «хотели совер­шить само­убий­ство» (при помощи бегу­щих к арене быков) «быками» как орудием!

По-англий­ски обычны обо­роты со сло­вом feeling, для пере­вода вовсе не обя­за­тель­ным. Правда, и у нас нередко пишут «воз­ни­кало чув­ство тоски, радо­сти» и т. п. – постро­е­ние тяже­ло­вес­ное, казен­ное. Но вот задача похит­рее: There was a safe, suburban feeling, бук­вально – надеж­ное (без­опас­ное) заго­род­ное чув­ство (ощу­ще­ние)! А у В.Топер: Все здесь отда­вало про­вин­ци­аль­ной тиши­ной и спо­кой­ствием, – легко, есте­ственно, без­оши­бочно по настроению.

Англий­ской речи при­сущ осо­бый прием: повто­ряя наре­чие, меж­до­ме­тие, суще­стви­тель­ное, пре­вра­щают его в гла­гол. Бук­вально это не пере­дашь. К при­меру, But me no buts! проще пере­ве­сти «Не нокай», можно: «Ника­ких „но!“». Более или менее схоже по-рус­ски: «Не нукай – не запряг». И вот как обыг­рала это В.Топер. Биллу не по вкусу при­е­хав­шие на бой быков англи­чане, и он изре­кает: I’ll fiesta them, сде­лав из фие­сты гла­гол. Но невоз­можно же: Я им пофи­е­стчу! В пере­воде слово повер­нуто иначе, а инто­на­ция пере­дана сполна: Я им покажу фие­сту!

Очень убе­ди­те­лен ход «от про­тив­ного» – прием, в наши дни доста­точно извест­ный, пол­века назад он был одним из неожи­дан­ных откры­тий. О наем­ной машине: Do you want to keep it on – раз­го­вор­ней, есте­ствен­ней не «хотите еще на время ее оста­вить?», а может быть, отпу­стим ee?

We can’t stand here… Вме­сто бук­валь­ного: Нам нельзя (мы не можем) тут сто­ять – Чего мы тут стоим?

I’m damned bad for (я плох, плохо при­спо­соб­лен для…) – Не гожусь я

«Вы правда хотите (уйти отсюда)?» – спра­ши­вают жен­щину, и вме­сто бук­валь­ного «Разве я попро­сила бы вас, если бы не хотела» она в пере­воде отве­чает: «Раз я пред­ло­жила, зна­чит, хочу».

Дру­гой раз­го­вор, в ори­ги­нале дословно: Очень мало ты удил рыбу во время этих поез­док, а в пере­воде сохра­нены не слова, но инто­на­ция: Страх как много ты рыба­чил, когда ездил с при­я­те­лями, – досад­ливо гово­рит жена. Муж, под­миг­нув при­сут­ству­ю­щим: Жен­щины все оди­на­ковы. Как только почуют флягу с вином… то уж ты, зна­чит, про­па­щий чело­век (вели­ко­лепно пере­дано they think it’s hell and damnation!). И она опять свое, дословно: Уди­ви­тельно, как они (муж­чины) нахо­дят кого-то, кто согла­ша­ется выйти за них замуж. По-рус­ски это было бы тягуче, не раз­го­ворно, а в пере­воде опять от про­тив­ного: «Уди­ви­тельно, чего ради мы за них замуж выхо­дим». И так прав­дивы досад­ли­вая инто­на­ция жены, усмешка мужа, так ясны харак­теры их, настро­е­ние и взаимоотношения.

Джейка нередко раз­дра­жает Кон, кото­рый когда-то, в их сту­ден­че­ские годы, «был очень слав­ный», но посте­пенно жизнь сде­лала его уже «не таким слав­ным». Во время фие­сты Кон играет в собы­тиях далеко не луч­шую роль. При пер­вой встрече досада Джейка лишь едва скво­зит в инто­на­ции: So there you were – и в трех сло­вах пере­вода тоже: «Вот вам, извольте» – так верно и тонко пере­дать этот англий­ский обо­рот нелегко.

В дру­гом месте Джейк гово­рит Кону, что пой­дет с ним встре­чать Брет (они оба, как известно, ее любят, а при­ез­жает она со своим жени­хом Май­к­лом), – гово­рит он это just to devil him, про­сто чтобы под­драз­нить. А через стра­ницу раз­дра­же­ние нарас­тает – и that impulse to devil him дано силь­нее: меня под­мы­вало бесить его (страшно поду­мать, сколько пере­вод­чи­ков даже сей­час, через пол­века, пере­та­щили бы в рус­ский текст, пере­дали каль­кой «импульс»!).

Мамаша гово­рит о маль­чишке – люби­теле купаться, что он just crazy till he can get in the water (бук­вально – пока не добе­рется до, не вле­зет) – с ума схо­дит, пока не дорвется до воды. Но вот Кон, муча­ясь тем, что не сдер­жался, избил сопер­ника, гово­рит о себе: I was crazy – и то же самое слово пере­дано дру­гим, несрав­ненно более вер­ным здесь обо­ро­том: Я себя не пом­нил.

Майкл, есте­ственно, тер­петь не может Кона, да и рев­нует из-за преж­ней связи того с Брет, и гово­рит с ним так: Do you think you amount to something? Do you think you belong here among us? При­мерно: Дума­ете, вы что-то зна­чите (чего-то сто­ите), вам место в нашей ком­па­нии? Майкл зол, вдо­ба­вок хме­лен – и в пере­воде: Вы дума­ете, вы важ­ная птица? Вы дума­ете, с вами весе­лей? Очень ясно пере­дано настро­е­ние и состо­я­ние гово­ря­щего, его отно­ше­ние к Кону, да и место Кона в этой компании.

А Билл гово­рит Джейку о том же Коне: Где тебя уго­раз­дило подру­житься с этим типом? (How did you ever happen to know this fellow, anyway?) – тут даже тип очень кстати. И еще: he told me all about that… he’s a great little confider. Дословно этого не пере­дашь, но важно соче­та­ние great (вели­кий, заме­ча­тель­ный) с little – малень­кий, кото­рое (если не в пря­мом зна­че­нии – малень­кий пред­мет, малень­кий ребе­нок) окра­шено пре­не­бре­жи­тельно. И неува­же­ние к чело­веку, не уме­ю­щему вла­деть собой, рас­пус­ка­ю­щему при­людно свои чув­ства, пере­дано очень недву­смыс­ленно: Не рас­ска­зал, а «все это мне пове­дал. Изли­вал душу», – гово­рит Билл Джейку о Коне с пре­зри­тель­ной, насмеш­ли­вой жало­стью, ибо эти-то двое не ста­нут вот так изли­ваться даже перед самыми близкими.

Брет про­сит Джейка не гово­рить больше о слу­чив­шемся. Бук­вально: не застав­лять ее этим чув­ство­вать себя хуже, чем она уже чув­ствует. Please don’t make me feel any worse than I do – мне и так тошно.

I said… she must expect trouble. Дословно: Я ска­зал ей, что она должна ждать непри­ят­но­стей. В пере­воде: что это доб­ром не кон­чится.

You’ll lose it if you talk about it. Будешь об этом гово­рить – поте­ря­ешь, утра­тишь. В пере­воде: Лучше не говори, тогда все это оста­нется при тебе.

И вели­ко­лепно най­ден­ное рече­ние для ответа: I just talk around it. – Я и не говорю, а только хожу вокруг да около.

I’d just tromper you with everybody… It’s the way I’m made. Бук­вально: Я изме­няла бы тебе со всеми… Уж так я сде­лана. Бук­ва­лист в луч­шем слу­чае пере­вел бы – создана, а у В.М.Топер: Я бы изме­няла тебе направо и налево… Уж такая я уро­ди­лась, – и куда явствен­ней про­ры­ва­ется горечь от без­на­деж­но­сти, без­вы­ход­но­сти поло­же­ния. Этим двоим, давно и глу­боко любя­щим, не соеди­ниться, не быть вме­сте, потому что обоих изу­ве­чила война (Пер­вая миро­вая): его физи­че­ски, ее душевно. И когда чуть дальше Джейк гово­рит I’m just low, в пере­воде сохра­ня­ется тот же тон сдер­жан­ной горечи, еле уло­ви­мой насмешки над собой вме­сто пря­мой жалобы – не «мне очень тоск­ливо» или «я совсем при­уныл», а «про­сто я рас­кис».

Дру­гой чело­век, дру­гое настро­е­ние: хорошо пони­мая, что Джейку неве­село, Билл пред­ла­гает пойти пообе­дать или, мол, хочешь еще тол­ко­вать на какие-то пусто­по­рож­ние сто­рон­ние темы? Одно­слож­ный ответ: Go on (про­дол­жай), в пере­воде: валяй. Дальше вопрос: Пообе­даем на ост­рове? Ответ: Sure, в пере­воде не бук­валь­ное «конечно», а давай. Чуть дальше пред­ло­же­ние купить… чучело собачки (вспом­ните у Бунина «Буду пить… Хорошо бы собаку купить»), Билл и сам уже хлеб­нул лиш­него, при этом нико­гда не решится в откры­тую про­явить жалость, это им обоим не свой­ственно, больше того, про­ти­во­по­ка­зано, и он, ста­ра­ясь отвлечь Джейка, чуточку паяс­ни­чает. Вот почему в пере­воде, в пол­ном согла­сии со всей инто­на­цией, он твер­дит именно про собач ку (в под­лин­нике dog без little, и Джейк, отве­чая, гово­рит про­сто «собака»). И про­дол­жает Билл в том же ключе: Mean everything to you after you bought it – конечно, не бук­вально «она будет для тебя очень много зна­чить» и даже не какое-нибудь «ты ее очень полю­бишь», а души в ней не будешь чаять.

На наш сего­дняш­ний взгляд герои Хемин­гуэя слиш­ком часто чер­ты­ха­ются, слиш­ком много пьют и гово­рят о выпивке. То же про­ис­хо­дит в кни­гах Ремарка и Олдинг­тона. И тут нужна одна ого­ворка. Не забу­дем: это так назы­ва­е­мое поте­рян­ное поко­ле­ние, писа­тели, потря­сен­ные Пер­вой миро­вой вой­ной и гневно ска­зав­шие о ней деся­ти­ле­тием позже. Но каж­дый ска­зал по-сво­ему. Олдинг­тон, рас­ска­зы­вая о судьбе и смерти сво­его героя, пере­хо­дит от поэ­тич­ней­шей лирики к злой, язви­тель­ной сатире, а то и сры­ва­ется на крик, при­зы­вает (сло­вами Шекс­пира) «чуму на оба ваши дома», а «доб­рую ста­рую Англию» – поня­тие для дово­ен­ного англи­ча­нина свя­щен­ное – кощун­ственно честит «ста­рой сукой». У Хемин­гуэя гнев, горечь, боль за иска­ле­чен­ную той бес­смыс­лен­ной вой­ной жизнь запря­таны глу­боко внутри. Его Джейк живет стис­нув зубы. Под­час неве­село посме­и­ва­ется над собой. И те, кому он бли­зок, сове­стятся в откры­тую его пожа­леть, да он и не при­мет жало­сти. Все под­шу­чи­вают, иной раз даже паяс­ни­чают, как под­вы­пив­ший Билл. Доб­рота и сочув­ствие загнаны в подтекст.

Празд­ник: поездка в Мад­рид со всеми столк­но­ве­ни­ями, изме­нами, рву­щими душу, но не про­ры­ва­ю­щи­мися почти ни у кого из героев вслух, – все это позади. Брет сквозь слезы гово­рит Джейку, что вер­нется к Май­клу. He’s so damned nice and he’s so awful – это никак не пере­дать бы дословно, каль­кой (он так чер­тов­ски мил, и он так ужа­сен!). Ска­зано лишь немного по-дру­гому: Он ужасно милый и совер­шенно невоз­мож­ный – и в этом неболь­шом сдвиге нельзя не ощу­тить отча­я­ние Брет оттого, что им с Джей­ком вме­сте не быть, нельзя не ощу­тить и ее отно­ше­ние Май­клу, пусть непло­хому малому, но всего лишь под­су­ну­тому судь­бой вме­сто этого, давно люби­мого и любя­щего, так же несчаст­ного, как несчастна она.

Так они двое сидят в кафе, Брет про­сит Джейка не напи­ваться: You don’t have to (бук­вально: Это не обя­за­тельно, ты не обя­зан) – Не из-за чего. Ответ: How do you know? У Веры Мак­си­мовны самое вер­ное по тону – не стер­тое, обы­ден­ное откуда ты зна­ешь и не дру­гая край­ность: с чего ты взяла (было бы слиш­ком грубо), но – Почем ты зна­ешь? Don’t (не надо), повто­ряет она, you’ll be all right. Ox уж это ол райт, сколько раз его если не пол­но­стью пере­но­сят в рус­ский текст, так каль­ки­руют – все, мол, будет в порядке… Но, конечно, для Джейка (по сути, для обоих) ничего не будет и не может быть в порядке – и уте­шает его Брет, сама тому не веря, более чело­веч­ными, хоть и мало похо­жими на правду сло­вами: Все будет хорошо. На что Джейк отве­чает все с той же при­выч­ной, сдер­жанно-усмеш­ли­вой горе­чью: I’m not getting drunk… I’m just drinking a little wine, в пере­воде бес­хит­ростно и прон­зи­тельно: Я про­сто попи­ваю винцо.

С той же остро­той пере­дано душев­ное состо­я­ние и отно­ше­ния людей под зана­вес вто­рой части романа, когда кон­чи­лась фие­ста. Все здесь так скупо и так сильно, крат­чай­шими, сдер­жан­ней­шими сло­вами у автора – и так же пора­зи­тельно мастер­ство переводчика.

Отъ­езд, почти бег­ство Брет с юным мата­до­ром Ромеро – тяж­кий удар и для Майкла, и вдвойне для Джейка, ведь он сам в этом пови­нен. Уте­шать впря­мую, вслух всем им не свой­ственно, душев­ный такт, дру­же­ская забота выра­жа­ются в иной форме.

О Джейке только что гово­рили, что он blind, blind as a tick (для жар­гон­ных обо­ро­тов тоже в ту пору было еще наход­кой, новин­кой: вдрызг, как стелька). Потом он при­тво­рился спя­щим, но немного погодя все же спу­стился к при­я­те­лям. И вот кон­цовка этой части:

– Вот он! – ска­зал Билл. – Моло­дец, Джейк! Я же знал, что ты не рас­кис­нешь (you wouldn’t pass out).

– Я захо­тел есть и проснулся.

– Поешь супцу, – ска­зал Билл. (Eat some soup.)

Мы пообе­дали втроем, и каза­лось, что за нашим сто­ли­ком не хва­тает по край­ней мере шести человек.

Эта кон­цовка пол­века назад была зна­ме­нита, мы, сту­денты, – и не мы одни – знали ее наизусть. Вот он, стиль Хемин­гуэя, откры­тие, откро­ве­ние! Но ведь этот стиль: и неве­се­лую усмешку, и стыд­ли­вую забот­ли­вость, уча­стие, состра­да­ние, и тоск­ли­вую пустоту, когда отсут­ствие одного чело­века ощу­ща­ется как отсут­ствие шесте­рых, как без­дон­ный про­вал и самая без­люд­ная пустыня – все это надо было еще пере­дать по-рус­ски! А как это сде­лано? Про­сто и, право же, гени­ально. Даже не столько одним сло­вом – одной бук­вой (вспом­ните упо­мя­ну­тое раньше «Попи­ваю винцо»). Меха­ни­че­ская калька «поешь – или съешь – немного супа» за душу не задела бы, но чего стоит это супцу!

Так через «Фие­сту» в пере­воде Веры Мак­си­мовны впер­вые нам открылся Хемингуэй.

* * *

Тут я поз­волю себе отступление.

«Томас Грэд­грайнд, сэр. Чело­век трез­вого ума. Чело­век оче­вид­ных фак­тов и точ­ных рас­че­тов… (A man of realities. A man of facts and calculations). Воору­жен­ный линей­кой и весами, с таб­ли­цей умно­же­ния в кар­мане, он все­гда готов взве­сить и изме­рить любой образ­чик чело­ве­че­ской при­роды (ready to weigh and measure any parcel of human nature)… Это всего-навсего под­счет цифр, сэр, чистая ариф­ме­тика. Вы можете тешить себя надеж­дой, что вам удастся вбить какие-то дру­гие, вздор­ные поня­тия (в чьи-либо дру­гие головы…), но только не в голову Томаса Грэд­грайнда, о нет, сэр!»

Эта похвальба, свое­об­раз­ная само­ха­рак­те­ри­стика одного из пер­со­на­жей «Тяже­лых вре­мен» Дик­кенса – убий­ствен­ная сатира, и она сполна пере­дана такими же сухими, жест­кими штри­хами в пере­воде В.М.Топер. И каким отлич­ным рус­ским язы­ком пере­дана! Бук­валь­ное «чело­век реаль­но­стей» ничего бы не выра­зило, а вот чело­век трез­вого ума без­оши­бочно в устах без­душ­ного сухаря, для кото­рого вся­кий живой чело­век – лишь образ­чик. И как верно най­ден этот образ­чик для тор­га­ше­ского parcel, словно Грэд­грайнд рас­суж­дает о товаре из своей лавки!

Есте­ственно, его кредо, пер­вые же его слова – и пер­вые слова романа – «Я тре­бую фак­тов!». Есте­ственно, сей быв­ший опто­вый тор­го­вец ско­бя­ным това­ром стре­мится «уве­ли­чить собой сумму еди­ниц, состав­ля­ю­щих парламент».

Нетрудно понять, каков может быть город, где всем заправ­ляют такой вот Грэд­грайнд и еще более зло­ве­щий его еди­но­мыш­лен­ник Баун­дерби. Мрачны все краски не только потому, что это Кокс таун, город уголь­ных шахт. Бес­про­светна жизнь вся­кого, кто вверг­нут в его дым­ную пасть (whirled into its smoky jaws), бес­про­светна прежде всего по вине этих про­по­вед­ни­ков факта. Дик­кенс едко изде­ва­ется над их без­душ­ной философией:

A town so sacred to fact, and so triumphant in its assertion, of course, got on well? Why no, not quite well. No? Dear me!

Бук­вально: Город, настолько посвя­щен­ный (пре­дан­ный) факту и тор­же­ству­ю­щий в его утвер­жде­нии, конечно, про­цве­тал, пре­успе­вал? Нет, не очень. Нет? Неужели!

В пере­воде: Город, где факт чтили как свя­тыню, город, где факт вос­тор­же­ство­вал и утвер­дился столь прочно, – такой город, разу­ме­ется, бла­го­ден­ство­вал? Да нет, не ска­зать, чтобы очень. Нет? Быть не может!

На удив­ле­ние четко и недву­смыс­ленно пере­дана инто­на­ция под­лин­ника. Выбор слов, их поря­док везде явственно иро­ни­че­ские. Очень уда­чен повтор (факт и город – два­жды): оста­вить чисто англий­ские место­име­ния зна­чило бы осла­бить, раз­ба­вить рус­ское зву­ча­ние. И вели­ко­ле­пен заклю­чи­тель­ный аккорд. Англий­ский воз­глас бук­вально бог ты мой – почти меж­до­ме­тие, знак изум­ле­ния, недо­уме­ния, и при­выч­ное рус­ское не может быть уси­лено здесь эмо­ци­о­наль­ной пере­ста­нов­кой: Быть не может!

Каж­дая мелочь в отдель­но­сти вроде бы проще про­стого, а в целом – вер­ней­шая инто­на­ция, бес­по­щад­ная насмешка.

Бес­про­светна в Кокста­уне жизнь тру­же­ни­ков, будь то шах­тер или тка­чиха, не видать им пони­ма­ния и спра­вед­ли­во­сти. Бес­про­светно дет­ство, отдан­ное во власть вос­пи­та­теля с мно­го­зна­чи­тель­ной фами­лией M’Choakumchild, души­тель детей, в пере­воде (помните?) столь же мет­кое Чадо­мор. Нера­дост­ная жизнь уго­то­вана и род­ным чадам самого Грэд­грайнда, без­ду­шие отца не могло не иска­ле­чить судьбы сына и дочери. Вот какой появ­ля­ется в начале «Тяже­лых вре­мен» пят­на­дца­ти­лет­няя Луиза Грэдграйнд:

«…в девочке чув­ство­ва­лось какое-то угрю­мое недо­воль­ство (jaded sullenness, дословно уны­лая угрю­мость); но сквозь хму­рое выра­же­ние ее лица про­би­вался свет, кото­рому нечего было оза­рять (struggling… a light with no thing to rest upon)… изго­ло­дав­ше­еся вооб­ра­же­ние, кото­рое как-то умуд­ря­лось суще­ство­вать (keeping life in itself somehow)». Облик дочери, как и облик отца, – зри­мый и пси­хо­ло­ги­че­ски без­упречно верный.

Напомню, порт­рет Луизы Грэд­грайнд выпи­сан по-рус­ски тою же рукой, что в «Фие­сте» порт­рет Брет. А ведь там, по сути, и порт­рета нет, лишь где-то в начале о ее гла­зах (они «бывали раз­ной глу­бины, ино­гда они каза­лись совсем плос­кими. Сей­час в них можно было гля­деть до самого дна»), да при пер­вом ее появ­ле­нии совсем коротко: «Брет – в закры­том джем­пере, сукон­ной юбке, остри­жен­ная, как маль­чик, – была необык­но­венно хороша… Округ­ло­стью линий она напо­ми­нала кор­пус гоноч­ной яхты, и шер­стя­ной сви­тер не скры­вал ни одного изгиба».

Два романа, вос­со­здан­ных по-рус­ски одним и тем же масте­ром. Дру­гая страна, дру­гой век, совсем дру­гой автор, ничего общего в стиле, едва ли най­дется что-то общее в виде­нии и в пони­ма­нии мира, а какая в обоих слу­чаях духов­ная и худо­же­ствен­ная правда! Пере­вод­чик с той же силой искрен­но­сти пере­во­пло­ща­ется и в Дик­кенса, и в Хемин­гуэя, вжи­ва­ется в их мысль и ощу­ще­ние и пере­дает по-рус­ски так, что застав­ляет и нас видеть, думать и чув­ство­вать с ними заодно.

Конечно, вели­ко­ле­пен как порт­ре­тист сам Хемин­гуэй, но и его мастер­ство можно было, мягко говоря, под­пор­тить, пере­водя фор­мально. You missed none of it with that wool jersey дословно было бы: Вы не упус­кали ни одной округ­ло­сти при этом шер­стя­ном сви­тере! Но В.Топер без­оши­бочно выби­рает не пер­вое по сло­варю, а самое вер­ное, самое нуж­ное зна­че­ние каж­дого слова.

И когда у сдер­жан­ного Джейка выры­ва­ется (не часто!), что Брет was damned good-looking или looked very lovely, в пере­воде ника­кого «чер­тов­ски кра­си­вая» или «очень хоро­шень­кая», а не вызы­ва­ю­щий сомне­ния взгляд Джейка: необык­но­венно хороша. Тут же рядом пер­вый взгляд Роберта Кона: «Так, веро­ятно, смот­рел его сооте­че­ствен­ник, когда уви­дел землю обе­то­ван­ную… взгляд его выра­жал то же нетер­пе­ли­вое, тре­бо­ва­тель­ное ожи­да­ние». И в пере­воде так же, как в под­лин­нике, нельзя не почув­ство­вать, что Брет и вправду очень – и при том необычно – хороша. Далеко не так сильно ощу­ща­лось бы это, не будь пере­вод­чик сво­бо­ден, не поз­воль он себе кро­хот­ных отступ­ле­ний от англий­ской буквы во имя духа под­лин­ника, в согла­сии с зако­нами рус­ского языка.

После «Фие­сты» тру­дами каш­кин­ского кол­лек­тива Хемин­гуэй поис­тине ворвался в нашу жизнь. Откры­тие за откры­тием: пьеса «Пятая колонна», рас­сказы, романы… Появ­ля­лось кое-что и за под­пи­сями дру­гих пере­вод­чи­ков, но даже назы­вать их не стану, не в упрек кому-либо будь ска­зано, те работы не выдер­жи­вают ника­кого срав­не­ния с пере­во­дами каш­кин­цев. Срав­нить, сопо­ста­вить любо­пытно и полезно было бы каж­дому начи­на­ю­щему, даже про­сто изу­ча­ю­щему язык: не при­ду­ма­ешь урока нагляд­нее – как надо и как не надо переводить.

Для сбор­ника 1939 года, куда вошли пьеса «Пятая колонна» и пер­вые 38 рас­ска­зов, пьесу пере­вели вдвоем В.Топер и Е.Калашникова; много позже они вме­сте пере­вели и его книгу об Испа­нии «Опас­ное лето».

Бла­го­даря Е.Д.Калашниковой мы впер­вые про­чи­тали и читаем до сих пор зна­ме­ни­тые романы «Про­щай, ору­жие» и «Иметь и не иметь». Вос­хи­ща­емся ими, думая только о мастер­стве самого Хемин­гуэя, и забы­ваем, что заво­ра­жи­вает он нас именно бла­го­даря мастер­ству пере­вод­чика. Немного позже вдвоем с Н.А.Волжиной она пере­вела и «По ком зво­нит коло­кол», правда, эта потря­са­ю­щей силы книга у нас вышла лишь через дол­гих два­дцать лет, но сие уже от пере­вод­чиц не зави­село. Позд­нее они же вдвоем пере­вели его «Ост­рова в океане».

Можно бы напи­сать целую дис­сер­та­цию об одних только пере­во­дах Хемин­гуэя, создан­ных масте­рами каш­кин­ского кол­лек­тива. Вот где сошлись люди вдум­чи­вые, талант­ли­вые, убеж­денно, страстно вер­ные сво­ему пре­крас­ному труду, а тем самым пре­выше всего вер­ные автору. И при этом у каж­дого мастера есть что-то, отли­ча­ю­щее именно его, не все­гда уло­ви­мое свое­об­ра­зие почерка, своя изю­минка. Быть может, кто-нибудь когда-нибудь и зай­мется такой, поверьте, захва­ты­ва­ю­щей рабо­той, серьез­ным ана­ли­зом этих и мно­гих дру­гих шедев­ров, кото­рые нам пода­рены масте­рами каш­кин­ской школы. А я реша­юсь только пока­зать еще несколько кру­пиц, золо­тых бле­сток из их тру­дов, уже не при­водя на каж­дом шагу под­лин­ник и под­строч­ник. Тешу себя надеж­дой, что в какой-то мере успела заслу­жить дове­рие чита­теля и он не усо­мнится в моей добросовестности.

Итак, рас­сказ «На Биг-ривер».

Ник Адамс, герой этого и еще мно­гих рас­ска­зов Хемин­гуэя, при­е­хал на Боль­шую реку поло­вить рыбу. По кон­трасту с Джей­ком и его при­я­те­лями из «Фие­сты» Ник – в род­ной стране, среди род­ной при­роды. Кру­гом про­стор, тишина, без­лю­дье, можно отдох­нуть душой. Неспешно течет повест­во­ва­ние, и до чего же все в нем зримо, ося­за­емо, хочется ска­зать – победительно!

В пере­воде ничуть не менее явственно, чем в под­лин­нике, так и пах­нуло от этих стра­ниц реч­ной све­же­стью, желан­ной, пер­во­здан­ной чисто­той При­роды. И когда ловится у Ника, а потом сры­ва­ется с крючка гро­ма­дина-форель, будь ты и не завзя­тый рыбо­лов, поне­воле тоже ёкнет сердце…

В рас­ска­зах о Нике Адамсе – и о его дет­стве, и о взрос­лой его жизни, и об уча­стии в Пер­вой миро­вой войне – много очень лич­ного, глу­боко хемин­гу­эев­ского. И все­гда мы сли­ва­емся с героем и авто­ром, раз­де­ляем их ощу­ще­ния, дышим в одном ритме. Пока сто­ишь с ними на мосту, нето­роп­ли­вая плав­ная фраза будто при­тор­ма­жи­вает и твой шаг, успо­ка­и­вает и твое дыха­ние, и всмат­ри­ва­ешься неспешно в каж­дую мелочь, потому что неспешно вни­ма­те­лен, при­мет­лив взгляд автора – и пере­вод­чика. Но вот Ник взва­лил на спину дорож­ный мешок, дви­нулся дальше – и фраза стала корот­кой, пре­ры­ви­стой, как пре­ры­ва­ется дыха­ние от подъ­ема с тяже­стью в гору, и кажется, вме­сте с Ником ощу­ща­ешь этот груз, и начи­нают ныть все мускулы… Какое же нужно было мастер­ство, чтобы пере­дать нам все это по-русски!

Да, Ольга Пет­ровна Холм­ская, кото­рая среди мно­гого дру­гого пере­вела и этот рас­сказ, была поис­тине масте­ром. Отто­чена каж­дая фраза – коротка ли она, длинна ли, но ничего лиш­него. Все отчет­ливо, ясно до кри­сталь­но­сти, слово не скри­пит, не выби­ва­ется из общего музы­каль­ного лада, все по-осо­бен­ному крепко сбито и – пожа­луй, вер­нее не опре­де­лишь – муже­ственно. Кстати, в этой почти сплошь жен­ской каш­кин­ской школе чего-чего, а дам­ского руко­де­лия и тени не было! Ника­ких сан­ти­мен­тов, вяло­сти, жеман­ни­ча­нья. Как выра­зился ровно сто лет назад один из тон­чай­ших сти­ли­стов во фран­цуз­ской, да и в миро­вой лите­ра­туре Жюль Ренар, «стиль… алмаз­ный, без слюней».

Где-то на боль­шой глу­бине рас­сказ «На Биг-ривер» (да, впро­чем, и почти всё у Хемин­гуэя) очень лири­чен. Но этот скры­тый, пота­ен­ный лиризм едва уло­вим, лишь цело­муд­ренно запря­тан­ным теп­лом про­би­ва­ется он сквозь внеш­нюю сдер­жан­ность, так соглас­ную с лес­ной и реч­ной про­хла­дой, объ­ем­лю­щей Ника. Про­би­ва­ется – в том чут­ком вни­ма­нии, с каким вгля­ды­ва­ется Ник, а с ним и автор и пере­вод­чик в каж­дую букашку и каж­дую былинку, в игру реч­ной струи, как ста­вит палатку, засы­пает, про­сы­па­ется, раз­во­дит костер. Право же, от того, как опи­саны нехит­рые тра­пезы Ника, как жарит он на костерке из сос­но­вых щепок мака­роны с бобами и поли­вает томат­ным соусом, гото­вит души­стый кофе, а на дру­гой день стря­пает лепешки, у чита­теля слюнки текут! Все любо, все внятно и важно им, Нику с авто­ром, – вкус и запах еды на при­вале, дымок костра, повадки каж­дой рыбины. Можно не быть рыбо­ло­вом, но нельзя не раз­де­лить вол­не­ния, от кото­рого зады­ха­ется Ник, зады­ха­ется фраза:

«Форель, наверно, злится. Такая огром­ная тварь обя­за­тельно должна злиться. Да, вот это была форель. Крепко сидела на крючке. Как камень. Она и тяже­лая была, как камень, пока не сорва­лась. Ну и здо­ро­вая же. Черт, я даже не слы­хал про таких». (He’d bet the trout was angry. Anything that size would be angry. That was a trout. He had been solidly hooked. Solid as a rock. He felt as a rock, too, before he started off. By God, he was a big one. By God, he was the biggest one I ever heard of.)

Снова скажу: так живо, так внятно пере­дать рас­ска­зан­ное Хемин­гу­эем, чтобы ото­зва­лись и все твои пять чувств, и сердце впри­дачу, мог только очень боль­шой мастер. Хоте­лось бы при­во­дить еще и еще отрывки – пей­зажи, настро­е­ния, мысли… жад­ность одо­ле­вает, глаза раз­бе­га­ются. Но вот еще только один малый штрих, сде­лан­ный тою же рукой.

Среди самых извест­ных ран­них рас­ска­зов Хемин­гуэя – «Индей­ский посе­лок». Ник, еще маль­чик, впер­вые видит появ­ле­ние новой жизни (отец, врач, при нем помо­гает тяжело рожа­ю­щей инди­анке) и впер­вые видит смерть: муж инди­анки, потря­сен­ный ее муче­ни­ями, покон­чил с собой.

В отли­чие от боль­шого, в двух частях рас­сказа «На Биг-ривер», тут все кратко, сжато на четы­рех стра­нич­ках, пре­дельно лако­ничны опи­са­ния, отры­вист диа­лог. А потом отец и сын воз­вра­ща­ются из поселка.

«Они сидели в лодке. Ник – на корме, отец – на вес­лах. Солнце вста­вало над хол­мами. Плес­нулся окунь, и по воде пошли круги. Ник опу­стил руку в воду. В рез­ком холоде утра вода каза­лась теплой».

И вслед за этим кон­цовка. Она в свое время так же пора­зила нас и так же вре­за­лась в память, как те неза­бы­ва­е­мые, не забы­тые за десятки лет строки «Фие­сты»:

«В этот ран­ний час на озере, в лодке, возле отца, сидев­шего на вес­лах, Ник был совер­шенно уве­рен, что нико­гда не умрет».

In the early morning on the lake sitting in the stern of the boat with his father rowing, he felt quite sure that he would never die.

Какие чистые, звонко отче­ка­нен­ные, под стать душев­ному состо­я­нию маль­чика эти две строки. Такие же они и в пере­воде, и только потому, что О.П.Холмская не каль­ки­ро­вала меха­ни­че­ски слово за сло­вом. Сле­до­вала зако­нам не чужой, а рус­ской грам­ма­тики и рус­ского син­так­сиса. Иначе полу­чи­лось бы: сидя на корме лодки (вме­сте) с гре­бу­щим отцом (или пока отец греб). Каза­лось бы, всего-то пере­дви­нуты два слова – sitting и boat, да обо­шлось без при­ча­стия – такая малость! А ведь это бла­го­даря ей строка зазве­нела как струна, ничем не отя­го­щен­ная, и проч­ней запа­дает в память.

Не было бы конца-края, возь­мись я пере­чис­лять боль­шие и малые находки в пере­во­дах Хемин­гуэя. Но невоз­можно совсем обойти мол­ча­нием роман «По ком зво­нит коло­кол» в пере­воде Н.А.Волжиной и Е.Д.Калашниковой. Нико­гда не ска­жешь, что тут рабо­тали два чело­века, так это цельно и уве­ренно – еди­ное полотно, так четки кон­туры, раз­ма­ши­сто резок штрих там, где чет­кость и рез­кость у автора, так ярки или, напро­тив, мягки, при­глу­шены краски – в без­упреч­ном согла­сии с крас­ками под­лин­ника. Но все это нередко дости­га­ется иными сред­ствами, чем в под­лин­нике, не фор­маль­ной точ­но­стью, но глу­бин­ной вер­но­стью каж­дому оттенку мысли, чув­ства, дей­ствия, харак­тера и в конеч­ном счете – стиля.

Всего лишь несколько реплик из пер­вого раз­го­вора Роберта Джор­дана с пар­ти­зан­кой Пилар.

Такая жизнь для него поги­бель, – это гово­рит Пилар о Пабло, кото­рый уже утра­чи­вает сме­лость, бое­вой дух. Бук­вально губит его (ruining him) было бы слиш­ком гладко и книжно для этой уди­ви­тель­ной жен­щины, чья соч­ная, гру­бо­ва­тая, дыша­щая неукро­ти­мой силой речь дана не в этом именно месте, так рядом сло­вами более зем­ными, шер­ша­выми, иным строем – под­час угла­стыми камен­ными глы­бами. А здесь ней­траль­ное губит про­висло бы во всей ткани ее речи и харак­тера. Чуть дальше опять о Пабло: Спета его песенка (he is terminated). И еще: Пабло has a sickness for her (о Марии). Самое по-рус­ски близ­кое «болен ею» в устах Пилар про­зву­чало бы фаль­шиво, в пере­воде он уже сам не свой от нее. О той же Марии, с хму­рой забот­ли­во­стью: Не оби­жай девушку, с ней надо поосто­рож­нее… Ей много чего при­шлось вытер­петь… Она у нас совсем плоха (Be good and careful about the girl… She has had a bad time… She was in a very bad state). Каж­дое слово на месте, най­дена без­упреч­ная инто­на­ция, и, уж конечно, ника­кого бук­ва­лизма. А поду­майте, как резало бы ухо (и не только ухо, но душу!), если сде­лать дословно: у нее было – или даже она пере­жила – пло­хое время, она была в очень пло­хом состоянии.

И – раз­вязка… Думаю, каж­дый, кто читал эту книгу, не забыл: выпол­нив свою задачу, взо­рвав мост перед насту­па­ю­щими фран­ки­стами, Роберт Джор­дан лежит на косо­горе над доро­гой, по кото­рой при­бли­жа­ется вра­же­ский отряд. У него сло­мана нога. Он не хотел, чтобы отсту­па­ю­щие пар­ти­заны взяли его с собой, не хотел стать обу­зой, задер­жать отход, под­верг­нуть их лиш­ней опас­но­сти. Нет, он хочет их при­крыть огнем сво­его авто­мата и задер­жать врага, это – послед­нее, что в его силах. Но ему и самому гро­зит страш­ное: попасть в плен, под пытки. Можно обо­рвать боль, избе­жать пыток, покон­чив с собой. Ведь вот когда-то покон­чил с собой его отец, да и здесь, в тылу врага, не так давно той же спа­си­тель­ной пулей изба­вил себя от гро­зя­щей сей­час Джор­дану уча­сти его това­рищ, тоже ране­ный боец из интер­бри­гады. И вот она бли­зится, раз­вязка – нарас­тает боль, идет жесто­кая внут­рен­няя борьба.

«Плохо ты с этим справ­ля­ешься, Джор­дан, ска­зал он. Плохо справ­ля­ешься. А кто с этим хорошо справ­ля­ется? Не знаю, да и знать не хочу. Но ты – плохо. Именно ты – совсем плохо, совсем плохо, совсем. По-моему, пора. А по-твоему?

Нет, не пора. [В этом отрывке кур­сив Хемин­гуэя. – Прим. авт. ] Потому что ты еще можешь кое-что сде­лать. Пока ты еще зна­ешь, что именно, ты это дол­жен сде­лать. Пока еще пом­нишь об этом, ты дол­жен ждать. Идите же! Пусть идут! Пусть идут!

…Думай про Мад­рид. Не могу. Думай про гло­ток холод­ной воды. Хорошо. Вот так оно и будет. Как гло­ток холод­ной воды. Лжешь. Оно будет никак. Про­сто ничего не будет. Ничего. Тогда сде­лай это. Сде­лай. Вот сде­лай. Теперь уже можно. Давай, давай. Нет, ты дол­жен ждать. Ты зна­ешь сам. Вот и жди.

…Я больше не могу ждать, ска­зал он. Если я подо­жду еще минуту, я поте­ряю сознание…

…Но если ты дождешься и задер­жишь их хотя бы нена­долго или если тебе удастся хотя бы убить офи­цера, это может мно­гое решить…

…Ладно, ска­зал он. И он лежал спо­койно и ста­рался удер­жать себя в себе, чув­ствуя, что начи­нает сколь­зить из себя, так ино­гда чув­ству­ешь, как снег начи­нает сколь­зить по гор­ному склону, и он ска­зал: теперь надо спо­койно, только бы мне про­дер­жаться, пока они придут».

И он дождался врагов.

«Он теперь вполне вла­дел собой и дол­гим, вни­ма­тель­ным взгля­дом обвел все вокруг. Потом он посмот­рел на небо. На небе были боль­шие белые облака. Он потро­гал ладо­нью сос­но­вые иглы на земле и потро­гал кору дерева, за кото­рым лежал.

Потом он устро­ился как можно удоб­нее, обло­ко­тился на кучу сос­но­вых игл, а ствол авто­мата при­жал к сосне.

(И послед­ние вели­ча­вые в своей ску­пой стро­го­сти аккорды этого муже­ствен­ного ожи­да­ния и всей книги.)

…Роберт Джор­дан лежал за дере­вом, сдер­жи­вая себя, очень бережно, очень осто­рожно, чтобы не дрог­нула рука. Он ждал, когда офи­цер выедет на осве­щен­ное солн­цем место, где пер­вые сосны леса высту­пали на зеле­ный склон. Он чув­ство­вал, как его сердце бьется об устлан­ную сос­но­выми иглами землю».

Смею ска­зать: вопреки извест­ному утвер­жде­нию Жуков­ского, что пере­вод­чик прозы – раб, Н.Волжина и Е.Калашникова вос­со­здали по-рус­ски пре­крас­ную книгу «По ком зво­нит коло­кол» отнюдь не раб­ски, но как достой­ные сопер­ники мастер­ству автора.

Так же на рав­ных сумели потя­гаться с Хемин­гу­эем и дру­гие каш­кинцы. Но всего не охва­тишь. Я только упо­мя­нула важ­ней­шие романы, не кос­ну­лась «Пятой колонны» с бли­ста­тель­ным сце­ни­че­ским диа­ло­гом, страст­ных репор­та­жей с испан­ских фрон­тов 1936–1938 годов и еще очень, очень мно­гого. Мне лишь хоте­лось в меру сил пока­зать, каков в пере­во­дах, вер­нее, как гово­рят о боль­ших пиа­ни­стах, в испол­не­нии масте­ров такой раз­ный, раз­ный, раз­ный Хемингуэй.

Многоликость таланта

Теперь взгля­нем с дру­гой сто­роны: как один и тот же мастер пере­во­пло­ща­ется в самых раз­ных, очень несхо­жих между собой писателей.

Я уже гово­рила об О.Холмской – пере­вод­чице Хемин­гуэя. А вот в ее испол­не­нии Диккенс.

Среди рома­нов Дик­кенса, вос­со­здан­ных по-рус­ски каш­кин­цами, осо­бое место зани­мает свое­об­раз­ный детек­тив, широко извест­ный у нас еще и бла­го­даря теле­ви­де­нию, – неза­кон­чен­ная «Тайна Эдвина Друда». Созда­ва­лась «Тайна» худож­ни­ком в рас­цвете зре­ло­сти, сам Дик­кенс счи­тал ее некоей новой для себя сту­пе­нью, и здесь от пере­вод­чика потре­бо­ва­лось наход­чи­во­сти и раз­но­об­ра­зия кра­сок, быть может, даже побольше обычного.

В пере­воде О.П.Холмской досто­верно и при­том легко, непри­нуж­денно пере­даны при­хот­ли­вей­шие, неожи­дан­ные пере­ходы от про­сто­ре­чия к выспрен­но­сти, от язви­тель­но­сти к лирике.

Речь каж­дого пер­со­нажа зву­чит в своем ключе.

…дела-то плохи, плохи, хуже некуда… Ну вот тебе, милый, тру­бочка! Ты только не забудь – цена-то сей­час на рынке страх какая высо­кая… Ох, беда, беда, грудь у меня сла­бая, грудь у меня боль­ная (О me, О me, my lungs is weak… is bad)… тру­бочку изго­то­вить… А уж он попом­нит

Так бол­тает ста­руха, тор­говка опи­умом, содер­жа­тель­ница при­тона для куриль­щи­ков, на пер­вый взгляд вопло­ще­ние стар­че­ской немощи и льсти­вой угод­ли­во­сти, а по сути фигура довольно зага­доч­ная, даже зло­ве­щая. По англий­ской тра­ди­ции про­сто­ре­чие выра­жа­ется чаще всего ошиб­ками грам­ма­тики и про­из­но­ше­ния (ye’ll вме­сто you’ll, dreffle вме­сто dreadfully). По-рус­ски оно пере­дано сло­вами и обо­ро­тами: грудь сла­бая, а не лег­кие, страх какая и т. п. – и это самый вер­ный и убе­ди­тель­ный способ.

У Дик­кенса нередко кто-то гово­рит негра­мотно, непра­вильно, а кто-нибудь дру­гой или сам автор эту непра­виль­ность при­ме­чает. Тем самым она под­черк­нута, суще­ственна вдвойне, и ответ­ствен­ность пере­вод­чика двой­ная. В «Тайне…» это встре­ча­ется на каж­дом шагу и, кажется, ничуть не затруд­няет О.Холмскую:

– Он, видите ли, стал вдруг не в себе

– Надо гово­рить «ему стало не по себе», Топ. А «стал не в себе» это неудобно – перед настоятелем…

В под­лин­нике игра на ошибке в форме гла­гола (he has been took a little poorly исправ­ляют на taken), в пере­воде один есте­ствен­ный, живой, но не очень ува­жи­тель­ный обо­рот (раз­го­вор-то идет при почтен­ной особе, при насто­я­теле) заме­нен дру­гим обо­ро­том, тоже есте­ствен­ным, живым, но не столь про­сто­реч­ным. Тот же прием дальше:

…Так точно, сэр, не по себе, – почти­тельно под­да­ки­вает Топ. –…Видите ли, сэр, мистер Джас­пер до того задохся (was that breathed)…

– На вашем месте, Топ, я не стал бы гово­рить «задохся»… Неудобно – перед настоятелем.

– Да, «задох­нулся» (breathed to that extent) было бы, пожа­луй, пра­виль­нее, – снис­хо­ди­тельно заме­чает насто­я­тель, польщен­ный этой кос­вен­ной данью ува­же­ния к его сану.

Подоб­ные при­меры непри­нуж­ден­ной игры можно при­во­дить десятками.

Топ про­дол­жает опи­сы­вать «при­па­док» мистера Джас­пера, глав­ного героя (зло­дея) романа: Память у него затми­лась (grew Dazed). Это слово Топ про­из­но­сит с убий­ствен­ной отчет­ли­во­стью (и кур­сив тут автор­ский!)… – даже боязно было на него смот­реть… Ну, я его уса­дил, подал водицы, и он вско­ро­сти вышел из этого затме­ния (However, a little time and a little water brought him out of his Daze). Мистер Топ повто­ряет этот столь удачно най­ден­ный обо­рот с таким нажи­мом (при­бав­ляет автор), словно хочет ска­зать: «Ловко я вас под­дел, а? Так нате ж вам еще раз

Кра­сочно раз­го­ва­ри­вает и жена Топа: Да вам-то какая печаль, – в ответ на ком­пли­мент чуть сму­щенно обры­вает она Эдвина. –…дума­ете, все Киски на свете так и при­бе­гут к вам гурь­бой, стоит вам только клик­нуть!

Киска (Pussy) – лас­ко­вое слово и по-англий­ски, и по-рус­ски, тут пока нет ничего необыч­ного. Но вот Эдвин на радо­стях вос­кли­цает о своем дядюшке и мни­мом друге What a jolly old Jack it is! Наверно, еще кто-нибудь пере­вел бы Моло­дец! – но, думаю, мало кто, кроме Ольги Пет­ровны, вло­жил бы в уста жиз­не­ра­дост­ного, без­за­бот­ного юнца выра­зи­тель­ное Молод­чи­нище!

В дру­гих тонах выпи­сан язви­тель­ный порт­рет крас­но­бая Сапси:

…он напы­щен и глуп; гово­рит плавно, с оття­жеч­кой; ходит важно, с раз­валь­цем (having a roll in his speech, and another roll in his gait – как изоб­ре­та­тельно выра­жено в обоих слу­чаях это roll, бук­вально – колы­ха­ние, рас­ка­чи­ва­ние!); у него круг­лое брюшко, отчего по жилету раз­бе­га­ются попе­реч­ные мор­щинки (уж конечно, не гори­зон­таль­ные, как сде­лал бы формалист!)…непоколебимо уве­рен, что с тех пор, как он был ребен­ком, только он один вырос и стал взрос­лым, а все про­чие и доныне несо­вер­шен­но­лет­ние; так чем же может быть эта наби­тая тру­хой голова, как не укра­ше­нием… мест­ного обще­ства? (dunderhead – слово ред­кое, тут сла­бо­вато было бы при­выч­ное дубина, бол­ван).

Ему докла­ды­вают о посетителе.

Про­сите, – ответ­ствует мистер Сапси, пома­вая рукой…

Еще об этом бол­туне, кото­рого соб­ствен­ное веле­ре­чие при­вело в какое-то само­заб­ве­ние : К концу своей речи мистер Сапси все более пони­жал голос, и веки его слу­ша­теля все более тяже­лели, глаза слипались…

– С тех пор, – про­дол­жает мистер Сапси… – с тех пор я пре­бы­ваю в том горест­ном поло­же­нии, в кото­ром вы меня видите; с тех пор я без­утеш­ный вдо­вец; с тех пор лишь пустын­ный воз­дух внем­лет моей вечер­ней беседе…

Каж­дая мелочь зрима и убе­ди­тельна, чего стоит пыш­ное, ста­рин­ное и, увы, всеми забы­тое – пома­вая!

Совсем иные краски создают дру­гой образ, перед чита­те­лем Невил и Елена, брат и сестра – оба чер­но­во­ло­сые, со смуг­лым румян­цем… оба чуть-чуть с дичин­кой, какие-то неруч­ные (something untamed about them both – обо­рот непро­стой, при­мерно: какая-то в обоих непри­ру­чен­ность); ска­зать бы – охот­ник и охот­ница, но нет, ско­рее это их пре­сле­дуют, а не они ведут ловлю. Тон­кие, гиб­кие, быст­рые в дви­же­ниях; застен­чи­вые, но не смир­ные; с горя­чим взгля­дом; и что-то есть в их лицах, в их позах, в их сдер­жан­но­сти, что напо­ми­нает пан­теру, при­та­ив­шу­юся перед прыж­ком, или гото­вого спа­стись бег­ством оленя…

И выра­зи­тель­ная харак­те­ри­стика их опе­куна, филан­тропа из тех, кото­рые, по сло­вам одного персонажа,…так любят хва­тать сво­его ближ­него за шиво­рот и, если смею так выра­зиться, пин­ками заго­нять его на стезю доб­ро­де­тели (bumping them into the path of peace)…

…может быть, и не совсем досто­верно то, что рас­ска­зы­вают про него неко­то­рые скеп­тики – будто он воз­гла­сил одна­жды, обра­ща­ясь к своим ближ­ним: «Ах, будьте вы все про­кляты (Curse yours souls and bodies), идите сюда и воз­лю­бите друг друга!», все же его любовь к ближ­нему настолько при­па­хи­вала поро­хом, что трудно было отли­чить ее от нена­ви­сти (бук­вально: его филан­тро­пия была поро­хо­вого сорта, по-англий­ски выра­зи­тельно, по-рус­ски невоз­можно, в пере­воде про­сто великолепно!).

И вот как гово­рит об этом субъ­екте Невил:

– Моя сестра ско­рее дала бы разо­рвать себя на куски, чем обро­нила перед ним хоть одну сле­зинку.

Фами­лия сего филан­тропа Honeythunder, то есть состав­лена из слов мед и гром, в пере­воде Сла­сти­г­рох;…он гром­ким голо­сом изла­гал заду­ман­ный им план: пере­а­ре­сто­вать за одну ночь всех без­ра­бот­ных в Соеди­нен­ном Коро­лев­стве, запе­реть их в тюрьму и при­ну­дить, под угро­зой немед­лен­ного истреб­ле­ния, заняться бла­го­тво­ри­тель­но­стью.

Да, О.Холмская мастер и в том, без чего (вопреки мне­нию иных стро­гих педан­тов от лите­ра­ту­ро­ве­де­ния) зача­стую обой­тись невоз­можно: в игре слов и пере­даче имен «со значением».

Имя юной геро­ини Роза, фами­лия Bud. По-рус­ски ни пра­виль­ное фоне­ти­че­ски Бад, ни вос­про­из­ве­ден­ное гра­фи­че­ски Буд ровно ничего не зна­чат. В пере­воде толика сход­ства – Бут­тон, и хотя т удво­ено, чита­тель поне­воле уло­вит намек на смысл: эта роза еще совсем юная, бутон. При­том она бывает ребя­че­ски свое­нравна, но когда к ней (вер­нее, к ее порт­рету) обра­ща­ются «мисс Дер­зость» (Impudence), в такое обра­ще­ние по-рус­ски не очень верится, а вот мисс Дер­зилка – вполне убе­ди­тельно.

Какую стра­ницу ни возьми, язык пере­вода бога­тый, щед­рый, чуть отдает ста­ри­ной – без излиш­ней сти­ли­за­ции ощу­тима под­линно дик­кен­сов­ская атмо­сфера, про­шлый век.

Кто наблю­дал когда-нибудь грача, эту сте­пен­ную птицу, столь сход­ную по внеш­но­сти с осо­бой духов­ного зва­ния (sedate and clerical bird), тот видел, навер­ное, не раз, как он в ком­па­нии таких же сте­пен­ных, кле­ри­каль­ного вида сото­ва­ри­щей стре­мит в конце дня свой полет на ноч­лег, к гнез­до­вьям (he wings his way homeward)… Это – начало вто­рой главы, и весь под­бор слов и неспеш­ный ритм фразы без­упречны, тут не выде­лишь какие-то отдель­ные зер­нышки, все гар­мо­нично и цельно.

Чуть дальше – пейзаж.

…дикий вино­град, опле­та­ю­щий стену собора и уже напо­ло­вину ого­лен­ный, роняет темно-крас­ные листья на потрес­кав­ши­еся камен­ные плиты доро­жек (creeper on the wall has showered half its… leaves, бук­вально вино­град на стене уже уро­нил поло­вину листьев)… под поры­вами ветра зяб­кая дрожь про­бе­гает порой по лужи­цам в выбо­и­нах кам­ней и по гро­мад­ным вязам, застав­ляя их вне­запно про­ли­вать холод­ные слезы…

А начи­на­ется роман совсем дру­гим зре­ли­щем, виде­ни­ями чело­века, кото­рый одур­ма­нен опи­умом, – и до чего же там все по-дру­гому, не плавно, но обры­вочно, лихо­ра­дочно, иной ритм, иные краски пора­жают в пере­воде и слух, и взгляд:

Башня ста­рин­ного англий­ского собора? Откуда тут взя­лась башня англий­ского собора (дословно: как она может здесь быть)… И еще какой-то ржа­вый желез­ный шпиль – прямо перед баш­ней… Но его же на самом деле нет! Нету такого шпиля перед собо­ром, с какой сто­роны к нему ни подойди… А дальше белые слоны – их столько, что не счесть – в бли­ста­ю­щих яркими крас­ками попо­нах, и несмет­ные толпы слуг и про­во­жа­тых (бук­вально: бес­ко­неч­ное число попон раз­ной рас­цветки, про­во­жа­тых…)… Однако башня англий­ского собора по-преж­нему мая­чит где-то на зад­нем плане – где она никак быть не может

Еще кар­тинка:

…даже и теперь курьер­ские поезда не удо­ста­и­вают наш бед­ный горо­док оста­новки, а с ярост­ными гуд­ками про­но­сятся мимо и только отря­сают на него прах со своих колес в знак пре­не­бре­же­ния

И еще:

Сна­ружи, на воль­ном воз­духе (in the free outer air), река, зеле­ные паст­бища и бурые пашни, ближ­ние лощины и убе­га­ю­щие вдаль холмы – все было залито алым пла­ме­нем заката (were reddened by the sunset); оконца вет­ря­ных мель­ниц и фер­мер­ских доми­ков горели как бляхи из кова­ного золота. А в соборе все было серым, мрач­ным, погре­баль­ным; и сла­бый над­трес­ну­тый голос все что-то бор­мо­тал, бор­мо­тал, дро­жа­щий, пре­ры­ви­стый, как голос уми­ра­ю­щего. Вне­запно всту­пили (burst forth – ворва­лись, даже взо­рва­лись, такая вне­зап­ность по-рус­ски для цер­ков­ной музыки, да еще срав­ни­мой с морем, выпала бы из образа) орган и хор, и голос уто­нул в море музыки. Потом море отхлы­нуло, и уми­ра­ю­щий голос еще раз воз­вы­сился в сла­бой попытке что-то дого­во­рить – но море нахлы­нуло снова, смяло его и при­кон­чило уда­рами волн (rose high, and beat its life out), и закло­ко­тало под сво­дами, и гря­нуло о крышу, и взмет­ну­лось в самую высь собор­ной башни. А затем море вдруг высохло и настала тишина.

Этот пере­вод – словно оркестр, пора­зи­тельно раз­но­об­ра­зие, гиб­кость, богат­ство голо­сов, инструментов.

Нельзя обойти мол­ча­нием уча­стие О.П.Холмской в том памят­ном одно­том­нике Шоу.

Пере­во­дить зна­ме­ни­того шут­ника Шоу – задача нешу­точ­ная, тут каш­кин­цам, быть может, даже больше, чем для Дик­кенса, пона­до­би­лась вся гамма чело­ве­че­ского смеха. Сам Шоу с неиз­мен­ной язви­тель­но­стью раз­де­лил свои пьесы на «при­ят­ные» и «непри­ят­ные». О.Холмская пере­вела «Дру­гой ост­ров Джона Булля», «Дома вдовца», и в ее же пере­воде с сокра­ще­ни­ями напе­ча­тано было непод­ра­жа­е­мое пре­ди­сло­вие Шоу к «непри­ят­ным пье­сам» под назва­нием «Глав­ным обра­зом о себе самом».

Пре­ди­сло­вие это, пожа­луй, не менее креп­кий оре­шек, чем пьесы. В начале его Шоу напо­ми­нает некое житей­ское пра­вило: гово­рят, если до сорока лет ни разу не влю­бился, то после сорока и начи­нать не стоит. А я, мол, при­ме­нил это пра­вило к сочи­не­нию пьес. Дословно: я сде­лал, вывел себе из него при­мер­ное настав­ле­ние, руко­вод­ство на буду­щее (I made a rough memorandum for my own guidance). По-рус­ски про­сто и хорошо: запи­сал себе на память – если я не напишу по мень­шей мере пяти пьес, то I had better let playwriting alone, лучше мне совсем не браться за дра­ма­тур­гию. В бук­валь­ном пере­воде все это вышло бы гро­моздко, у Холм­ской везде непри­нуж­ден­ные и при­том без­уко­риз­ненно вер­ные автор­скому стилю и тону слова и обо­роты, есте­ствен­ные рус­ские речения.

Заин­те­ре­со­вать по мень­шей мере сто тысяч зри­те­лей, чтобы дра­ма­тур­гией еще и зара­бо­тать на хлеб (to obtain a livelihood), гово­рит Шоу, было свыше моих сил (hopelessly without my power). Я не любил ходо­вого искус­ства, не ува­жал ходо­вой морали, не верил в ходо­вую рели­гию и не пре­кло­нялся перед ходо­выми добродетелями.

Ост­ро­умно выбрано слово, верно понято четы­ре­жды повто­рен­ное авто­ром и очень по-сво­ему им истол­ко­ван­ное popular : ведь ни до Пер­вой миро­вой войны, когда напи­сано было это пре­ди­сло­вие, ни до Вто­рой миро­вой, когда оно пере­во­ди­лось, еще не было в ходу поня­тие мас­со­вой куль­туры.

И дальше во всем сохра­нен именно дух Шоу, идет ли речь о том, как он состря­пал свои пер­вые пре­длин­ные романы (actually produced five long works in that form); о том ли, что нор­маль­ное зре­ние, то есть спо­соб­ность видеть точно и ясно (conferring the power of seeing things accurately – заметьте, навяз­чи­вые вещи, по-рус­ски излиш­ние, в пере­воде отсут­ствуют) – вели­чай­шая ред­кость… и я… пред­став­ляю собой… ред­кое и счаст­ли­вое исклю­че­ние (I was an exceptional and highly fortunate person optically)… Тут-то я нако­нец и понял при­чину моих неудач на лите­ра­тур­ном поприще (I immediately perceived the explanation of my want of success in fiction) – я видел все не так, как дру­гие люди, и при­том лучше, чем они.

Так – стра­ница за стра­ни­цей: раз­го­ворно, про­сто, изящно, ника­ких натя­жек, ни малей­шей тяже­ло­вес­но­сти, а она была бы неиз­бежна при фор­мально точ­ном пере­воде. И неиз­бежно умерт­вила бы позва­ни­ва­ю­щее зата­ен­ным смеш­ком и тут же взры­ва­ю­ще­еся язви­тель­ным хохо­том живое слово ост­ро­умца Шоу.

Напомню еще жем­чу­жинки в пере­воде Холм­ской, взя­тые, что назы­ва­ется, с про­ти­во­по­лож­ных полю­сов: «Нищий» Мопас­сана… и зна­ме­ни­тый «Бочо­нок амон­ти­льядо» Эдгара По. Тем и отли­ча­ются работы масте­ров-каш­кин­цев и среди них О.П.Холмской: в пере­воде для них словно нет невоз­мож­ного, нет автора, чей стиль они не сумели бы про­чув­ство­вать и пере­дать по-русски.

От миссис Уоррен до Маугли

Уди­ви­тельно раз­но­сто­рон­ним пере­вод­чи­ком была и Нина Лео­ни­довна Дару­зес. Сопо­ставьте выхва­чен­ное наудачу: остро сати­ри­че­ский «Мар­тин Чез­л­вит» Дик­кенса – и рас­сказы Мопас­сана, всего-то несколько, но среди них такие зна­чи­тель­ные, как «Ста­рик» и зна­ме­ни­тое «Оже­ре­лье»; при­клю­че­ния наших дру­зей дет­ства Тома Сой­ера и Гека Финна – и один из самых извест­ных жестоко обли­чи­тель­ных рас­ска­зов О.Генри «Дороги, кото­рые мы выби­раем». Бога­тей­шая палитра, нелегко тут выде­лить что-то «самое-самое», осо­бенно пора­жа­ю­щее мастер­ством пере­во­пло­ще­ния. И все же рискну назвать пере­вод, так ска­зать, из ряду вон.

Теат­раль­ному зри­телю хорошо зна­кома «непри­ят­ная», по опре­де­ле­нию Шоу, без­жа­лостно сати­ри­че­ская его пьеса «Про­фес­сия мис­сис Уор­рен». Вот где Н.Дарузес изум­ляет глу­би­ной про­ник­но­ве­ния в свое­обыч­ную колю­чую сти­ли­стику автора.

Надо ли пояс­нять, что пере­вод пьесы – искус­ство еще послож­нее, чем пере­вод прозы: когда чита­ешь гла­зами, легче вос­при­ни­ма­ешь даже очень сложно постро­ен­ную фразу, на худой конец можно ее пере­чи­тать. Реплику, про­из­но­си­мую со сцены, уж непре­менно надо постро­ить так, чтобы она не про­сто про­зву­чала по-рус­ски, но не ока­за­лась бы муче­ньем для актера, не при­шлось бы ему, что назы­ва­ется, вывих­нуть язык, и чтобы на слух она сразу была внят­ной зрителю.

В пер­вой же сцене доб­ро­по­ря­доч­ный и чув­стви­тель­ный мистер Прэд бесе­дует с юной Виви, тоже вполне доб­ро­по­ря­доч­ной, но при­том весьма само­сто­я­тель­ной и отнюдь не чув­стви­тель­ной; она покуда поня­тия не имеет, чем зани­ма­ется и на какие деньги дала ей обра­зо­ва­ние ее мамаша.

Прэд.… Как я рад, что ваша матушка не испор­тила вас!

Виви. Чем это?

Прэд. Ну, вас могли вырас­тить очень чопор­ной (making you too conventional)… Я все­гда опа­сался, что ваша матушка зло­упо­тре­била (would strain) своим авто­ри­те­том и вос­пи­тает вас в самых стро­гих при­ли­чиях… (to make you, бук­вально: чтобы делать вас! – very conventional).

Виви. А разве я вела себя непри­лично? (Oh! have I been behaving unconventionally?)

Прэд. О нет, боже мой, нет! То есть это не то, что при­нято счи­тать непри­лич­ным (At least not conventionally unconventionally)…

Очень выра­зи­тельно, без фор­ма­ли­сти­че­ского непре­мен­ного повто­ре­ния обыг­рано слово conventional (его корень и обыч­ное зна­че­ние – при­ли­чия, условности).

Прэд раз­го­ва­ри­вает учтиво, фраза у него мяг­кая, плавная:

– Как это хорошо, что вы заняли тре­тье место на экза­мене по мате­ма­тике. Именно тре­тье. Пер­вое место все­гда зани­мает какой-нибудь рас­се­ян­ный, чах­лый юнец, кото­рый заучился чуть ли не до смерти (a dreamy, morbid fellow, in whom the thing is pushed to the length of a disease – бук­валь­ный пере­вод был бы тут сло­жен до непро­из­но­си­мо­сти, а смысл и тон пере­вода у Н.Дарузес без­уко­риз­ненно верны).

Не то – речь Виви, эта бой­кая девица изъ­яс­ня­ется в пол­ном соот­вет­ствии со своим нравом:…газеты напе­ре­бой кри­чали (were full – были полны – о сту­дентке, кото­рая) отво­е­вала пер­вое место у лау­ре­ата (beating the senior – обо­гнала, побе­дила)… вот мама и вбила себе в голову, что я должна сде­лать то же (and nothing would please my mother but that I should…)… я ска­зала ей напря­мик, что не стоит тра­тить время на зуб­режку (it was not worth my while to face the grind since I was not going in for teaching), раз я не соби­ра­юсь идти в учи­тель­ницы… на этом мы с ней и поре­шили, хотя без вор­котни не обо­шлось.

Можно и не при­во­дить сплошь под­лин­ник. Каж­дый обо­рот, каж­дое слово в пере­воде верны по смыслу и тону, ника­кой натяжки, все пере­дано живыми рече­ни­ями, по-насто­я­щему раз­го­ворно. Это живость моло­дого задора, что назы­ва­ется, юно­ше­ского мак­си­ма­лизма, без малей­шей вульгарности.

Бой­кий лег­ко­мыс­лен­ный Фрэнк бол­тает при­мерно в том же духе:

Я дошел до точки (Things came to a crisis – бук­ва­лист не отка­зался бы от кри­зиса!). Папе рим­скому (о своем папаше, свя­щен­нике) при­шлось запла­тить за меня долги. Поэтому он сидит теперь на мели (He’s stony broke in consequence – бук­вально вслед­ствие чего!)… А вас как сюда занесло (What are you up to…)?…Нет, как это здо­рово, что вы здесь! (It’s ever so jolly to find you here…)

Что ни слово – маль­чи­ше­ский пету­ши­ный задор, но гру­бо­сти, вуль­гар­но­сти нет и здесь.

А вот мис­сис Уор­рен, мамаша Виви, с самого начала изъ­яс­ня­ется по-другому:

Про­сто уми­раю, до чего хочется пить (I’m dying for a drop to drink)… из моло­дежи сле­дует выби­вать эту дурь и еще кое-что впри­дачу (and young people have to get all that nonsense taken out of them, and a good deal more besides).

Тут каж­дая мелочь выдает вуль­гар­ную неве­же­ствен­ную бабу, прежде всего инто­на­цией пере­дано, что речь ее еще и непра­вильна, не очень-то гра­мотна. Под стать ее речи и облику и отно­ся­щи­еся к ней, нередко раз­вер­ну­тые и очень выра­зи­тель­ные, как все­гда у Шоу, автор­ские ремарки; вот к при­меру (нале­тая – swoops down на досто­по­чтен­ного Сэмю­эля): Да ведь это Сэм Гард­нер. Ска­жите пожа­луй­ста, пас­то­ром стал! Не узна­ёте нас, Сэм? Это Джордж Крофтс, соб­ствен­ной пер­со­ной, только вдвое толще преж­него… (Why, it’s Sam Gardner, gone into the church! Dont you know us, Sam? This is George Crofts, as large as life and twice as natural…)

А пас­тор, отве­чая, лепе­чет в смя­те­нии – и опять пре­вос­ходны ремарки: сперва, весь побаг­ро­вев (конечно, не бук­вально очень крас­ный – very red), потом miserably confused – гото­вый про­ва­литься сквозь землю. Лучше не ска­жешь. Это куда вер­ней, чем обыч­ное (а здесь было бы до без­зу­бо­сти гладко) отча­янно сму­щен­ный. Не забу­дем, каж­дая ремарка у Шоу весьма суще­ственна, пьесы его равно пред­на­зна­чены и для сцены, и для чтения.

Когда Фрэнк про­бует любез­ни­чать с мис­сис Уор­рен, у нее с языка поми­нутно сле­тают не слиш­ком изыс­кан­ные в устах якобы почтен­ной особы сло­вечки: Да ну вас! Не ваше дело! – и эти пустячки тоже отлично най­дены для Get out и Never you mind (раз­го­вор­ное, но пра­виль­ное never mind обычно и пере­во­дится помягче, напри­мер не бес­по­кой­тесь). Под­лин­ная натура этой особы опять и опять про­би­ва­ется на свет божий из-под маски доб­ро­по­ря­доч­но­сти: бес­пут­ный маль­чишка… Ну и нахал, клейма негде поста­вить, – гово­рит она Фрэнку. Как же ты ушла, не ска­зав­шись мне? Почем я знаю, куда ты дева­лась? – так выра­жа­ется ее мате­рин­ская забот­ли­вость. И конечно, она не стес­ня­ется в выра­же­ниях, раз­го­ва­ри­вая со своим ком­па­ньо­ном Крофт­сом, кото­рый, имея титул баро­нета, вме­сте с нею нажи­ва­ется на содер­жа­нии пуб­лич­ных домов: Мне один мизи­нец моей дочери дороже, чем вы со всеми вашими потро­хами (your whole body and soul). Или: Вы хоть и кутила, а ска­ред (vicious, stingy).

Но когда она, оскорб­лен­ная высо­ко­ме­рием Виви, выкла­ды­вает дочке всю правду, без при­крас втол­ко­вы­вает, почему свер­нула с пути доб­ро­де­тели, в ее гру­бо­сти появ­ля­ется пафос обли­че­ния, и это тоже сполна пере­дано по-рус­ски. Она и ее сестра Лиз – неза­кон­ные дочери зло­по­луч­ной вдовы, тор­говки рыбой; отца не знает, дога­ды­ва­ется, что он был чело­век сытый и глад­кий (well-fed). Мать врала, будто бы он был из бла­го­род­ных (pretended he was a gentleman) – ну, не знаю. А… наши свод­ные сестры были щуп­лые, некра­си­вые, сущие замо­рыши (undersized… starved-looking), зато чест­ные и рабо­тя­щие. Мы с Лиз забили бы их до смерти, если б не мать, – та нас тоже била смерт­ным боем, чтобы мы их не трогали.

Такая вот неве­се­лая судьба: сперва чест­ная жизнь, работа по 14 часов в сутки… за четыре шил­линга в неделю на своих хар­чах; худо было и сестре, но ста­нет она топиться, как бы не так! (No river for Liz, thank you!). Потом –…неужели нам с Лиз было оста­ваться в дурах, чтоб дру­гие тор­го­вали нашей кра­со­той..? Как же, держи кар­ман! (Not likely!).

«Про­фес­сия мис­сис Уор­рен» – при­мер того, как овла­дели при­чуд­ли­вой мане­рой Бер­нарда Шоу мастера каш­кин­ской школы. И это лишь одна грань мастер­ства Нины Лео­ни­довны. Но при всей его мно­го­гран­но­сти, кажется, трудно пове­рить, что в ее же пере­воде уже несколько поко­ле­ний читают книгу совсем, совсем иного зву­ча­ния – «Маугли»!

«Книга джун­глей» суще­ство­вала на рус­ском языке еще в доре­во­лю­ци­он­ных изда­ниях. Собра­ние сочи­не­ний Кип­линга выхо­дило отдель­ными выпус­ками, потом их пола­га­лось пере­пле­тать по томам. Пом­нится ран­нее дет­ство, нежно люби­мая кни­жица в бумаж­ной обложке, и хорошо пом­нится: никак не уда­ва­лось выго­во­рить пер­вое «слово» волка-отца, воз­глас Аугрх! Так и было напе­ча­тано, по непод­ра­жа­е­мой тогдаш­ней наив­но­сти повто­рили буква за бук­вой Augrh – не только мы в четыре-пять лет, папа-волк тоже эта­кого бы не выго­во­рил. А по сути своей оно куда проще, рав­но­значно нашему Уф! или Рр‑р!

Были и пере­воды более позд­ние, в том числе казенно-бук­ва­лист­ские. Читая малышу вслух, при­хо­ди­лось тут же пере­во­дить их с кан­це­ля­рита на рус­ский, иначе ребенку не понять.

Помню и такое. Мед­ведь Балу объ­яс­няет сво­ему нера­ди­вому уче­нику: надо твердо знать все законы и вели­кие слова всех зве­ри­ных пле­мен, тогда ни одна нога не под­ни­мется на тебя в джун­глях. Пере­вод­чик не учел, что ногу зверь под­ни­мает в дру­гих слу­чаях, а грозна и опасна его лапа.

Вза­мен таких, с поз­во­ле­ния ска­зать, пере­во­дов и вос­со­здала по-рус­ски «Маугли» для наших ребят Н.Дарузес. Что ни стра­ница, то щед­рые рос­сыпи отлич­ных, выра­зи­тель­ных слов и рече­ний. А глав­ное, верны, убе­ди­тельны образы и нравы пест­рого насе­ле­ния джун­глей. Читать эту книжку насла­жде­ние. Но, кроме того, любо­пытно и поучи­тельно хоть нако­ротке срав­нить ее с одним (и не самым ста­рым) из преж­них переводов.

Вот на пер­вой же стра­нице появ­ля­ется шакал Табаки. В том пере­воде он – малень­кая тень с пуши­стым хво­стом. Очень мило, так может выгля­деть и коте­нок. Н.Дарузес для эпи­те­тов little и bushy выбрала дру­гие слова: низень­кая тень с кос­ма­тым хво­стом, сразу ощу­ща­ешь дру­гой облик и харак­тер. Шакал – блю­до­лиз, вовсе он не сим­па­ти­чен. Он не про­сто виз­жит, как в преж­нем пере­воде, а хны­чет (whine). Он при­бед­ня­ется: для такого ничто­же­ства, как я (for so mean a person), и голая кость целый пир. В ста­ром пере­воде С.Займовского (М., 1934) – для такой ничтож­ной особы! Слова не про­сто не соче­та­ются, они воюют друг с дру­гом, а все потому, что бук­ва­лист вта­щил в рус­ский текст person в пер­вом значении!

При такой дослов­но­сти опять и опять воз­ни­кает неле­пица. «Сча­стье и креп­кие белые зубы да сопут­ствуют твоим бла­го­род­ным чадам!» – это не только без­вкус­ная пыш­ность, это еще и смешно. Пер­вое зна­че­ние гла­гола go – идти, но чтобы зубы кому-то сопут­ство­вали!.. У Н.Дарузес go with, разу­ме­ется, про­сто поже­ла­ние: Удачи и креп­ких белых зубов твоим бла­го­род­ным детям!

Табаки хва­лит вол­чат в глаза и рад, что сму­тил этим вол­ков-роди­те­лей. Уж такова шака­лья при­рода: сгла­зить, при­чи­нить вред (mischief), накли­кать беду для него удо­воль­ствие. Отец Волк выго­няет его из логова, у Зай­мов­ского – Довольно ты наде­лал зла. В под­лин­нике на этот раз дру­гое слово – harm, но Н.Дарузес не упус­кает слу­чая про­дол­жить игру слов (это ведь не все­гда уда­ется), у нее – Довольно ты наму­тил сего­дня. А позже за вред­ный нрав Багира назо­вет Табаки mischief-maker, сму­тьян.

Отец Волк с пре­зре­нием отзы­ва­ется о Шер Хане, кото­рому взду­ма­лось есть чело­ве­чину – конечно же, не дословно, как в ста­ром пере­воде, есть чело­века! А разъ­ярен­ная Мать Вол­чица честит тигра fish-killer, бук­вально – убийца рыбы, у Зай­мов­ского длинно, неесте­ственно пожи­ра­тель рыб и лягу­шек – разве это похоже на гнев­ный воз­глас? У Дару­зес кратко, зло – рыбоед!

Вот впер­вые при­хо­дит к вол­кам голень­кий (naked) смуг­лый ребе­нок… мяг­кий, весь в ямоч­ках кро­хот­ный живой комо­чек. Такой милый, теп­лый образ никак не создать бы, пере­неся из под­лин­ника на рус­скую стра­ницу атом. Пере­дано не слово, а облик тро­га­тель­ного кро­хот­ного суще­ства, заклю­чен­ный здесь в англий­ском atom.

С. Зай­мов­ский здесь тоже ото­шел от бук­валь­но­сти, но впал в сюсю­ка­нье: неж­ней­ший пух­лень­кий крошка. У Дару­зес – ни лож­ной выспрен­но­сти