Птичьи притчи

(8 голосов: 4.9 из 5)

Есть только одно истинное «счастье» на земле — пение человеческого сердца…
Сердце зрит во всем Божественное, радуется и поет… Где-то там, в самой интимной глубине человеческого сердца, дремлет… духовное око, призванное к созерцанию божественных содержаний земли и неба. Это таинственное око со всей его восприимчивостью и зрячей силою надо будить в человеке… чтобы оно открылось и воззрилось в богозданные пространства бытия со священною и ненасытною жаждою созерцания. Это око… остается всю жизнь доступным для всего, что таит в себе Божий огонь; оно воспринимает каждую искру живого совершенства, радуется ей, любит ее, вступает с ней в живую связь и зовет человека отдать его личные силы на служение Божьему делу… Тогда сердце поет при созерцании природы, ибо в ней все светится и сверкает от этих «искр живого совершенства», как небо в августовскую ночь… Сердце поет… ибо каждое создание и каждое деяние есть живое осуществление человеком Божией воли и Божьего закона. Но прекраснее всего то пение, которое льется из человеческого сердца навстречу Господу, Его благости, Его мудрости и Его великолепию. И это пение, полное предчувствия, блаженного созерцания и безмолвного, благодарного трепета, есть начало нового бытия и проявление новой жизни…

Иван Ильин. Поющее сердце

Лебеди

Лебеди, перелетевшие через Лету,
Через реку забвенья о райских кущах,
Весть подают о том, что мы ищем, по свету
Скитаясь, и обретаем, остановившись,
Отбросив неуспокоенность злую.

О чем эта весть? — О том, что любовь есть,
И чистота есть, и верность есть, и красота есть.
Но они не кричат о себе в этом мире,
А пребывают в тишине и покое.

Качаясь на морских волнах,
Устремляясь в небеса,
Скрываясь среди камней,
Лебеди нам явились, как ангелы
Являлись святым.

С ангельской вестью явились:
«Господь еще милует мир,
Благодари же за эти мгновенья!»

Царь-птица

Именованием «Царь» и «Царица»
В мире огромном пернатых
По праву владеют только те птицы,
Что Бог нам послал в поученье.

Долго любуясь на них на морском берегу
В нашем тихом поселке,
Мы постигали азы послушания воле Господней:
Верности и красоты материнства,
Степенности и благородства,
Грации чудной, стремления ввысь.

Лебеди-братья как будто бы заговорили
На языке человечьем, с нами встречаясь
Из года в год. И просили: «Не теряйте образ
Господень в себе за суетой мелких дел.
Не забывайте, куда вам прийти предстоит».

Куры

«Куры-дуры» — зря о бедненьких птичках так говорят,
Хотя они, пожалуй, и вправду сродни блаженным —
Так же смотрят косясь, отрешенно-нелепо,
Красотою внешней не блещут,
И походка у них смешная.

Но дремучим своим нутром они ближе всего
К природной основе всего мирозданья.

Когда поутру под нашим окном
Я слышу протяжно зовущие звуки —
Не квохтанье, не кудахтанье, а какую-то
На ноте одной заунывную сагу,
То вспоминаю всех сразу блаженных:
Племена, которых еще не коснулось
Машинное царство; младенцев, еще
Не сорящих словами; всех тех, кому Бог
Зачем-то не дал дара речи, — и погружаюсь
В то ровно-покорное существованье, что никуда не стремится,
Не рвется к несбыточным целям, а просто живет,
С целокупностью мира не разделяясь.

Снегири

Как я завидую живописцам…
Тем, кто умеет мгновенья
Гармонии и красоты передать на холсте и бумаге
И людям другим показать, чтоб и они восхитились
Премудрости Высшего Живописца.
Попробую в слове запечатлеть ту картину, которую
Вечером зимним в сиянье закатного солнца
Увидела я.
Дом наш вокруг обнимают живые деревья,
Их мы приветствуем каждое утро, прощаемся на ночь.
Однажды, в окно обратившись к уснувшим под снегом
Вишневым деревьям, застыла в волненье:
Как в сказке, все ветки усыпаны были
Живыми огнями — то красные грудки семьи снегириной
Светились на солнце. Без слов говорили они,
Что морозов бояться не нужно, что Пасха настанет
И красной ее назовут. Отважные птички
Нам весть принесли: «Пасха вечной бывает для тех,
Кто для радости сердце умеет открыть».

Журавли

Почему так любят люди журавлей?
Почему так часто в песнях поминают?
Почему среди крылатых сердцу всех милей
Именно журавль, что в душах пробуждает
Жажду высоты и в полет зовет?

Потому что он недостижим,
Прячется от взгляда человеча,
Потому что только он один
Голосом своим нас лечит,

Он один из птиц не в зримом образе для нас открывается,
А только лишь в звучанье грустной песни долгого прощанья,
Смотрим мы на клин летящий и отдельных птиц не видим,
Лишь стремление к небу принимаем в душу, словно обещанье:
«И твоя душа крылатой станет и взлетит к Началу
Всех начал, когда настанет срок».

Синичка

«Синица в руке, журавль в небе» — последнее ясно,
А как удержать в руке хлопотунью-синицу?
Это понять не могли. Но есть на земле святая земля
Непуганых синиц — в народе «Печоры» зовется она.

Там у священных врат древнего монастыря
Синички садятся на руку и зернышки собирают,
И трепет такой душе сообщают,
Какой, и младенца взяв на руки, не ощутишь.
Крохотное созданье доверчиво-нежно ладошки коснется,
И словно ключиком золотым дверцу в сердце откроет,
Туда, где ласка и нежность живут…

Вороний грай

Вороний грай символом смерти стал для поэта[1].
Однажды и мне почудилось это:

В маленьком, тихом эстонском поселке,
Вечером темным выйдя из дома,
Пыталась понять, откуда исходят тревожные звуки.

В ветках сумрачных сосен скрывались черные птицы,
Такое их множество было, что сосны качались от страшного грая.
Казалось, что Хаос предвечный проснулся,
Или — по слову иного поэта — казалось, шевелится Бездна[2].
Иль души неупокоенных грешников ропщут в аду.

И вскоре «время сошло с колеи» — война запылала на юге…

Сороки

Сороки порхают повсюду, стрекочут,
Лопочут, по крыше топочут,
Спать не дают, как будто пророчат:
«Домашний уют непрочен,
Не увлекайтесь очень, вы ненадолго тут».

Отмахиваемся от назойливой гостьи,
Кричим ей: «Вы это бросьте,
Без вас разберемся — кто здесь
Хозяин, установитель правил.
Ему мы дадим ответ,
А вас мы не слушаем,
Нет!»

Сова

Все птицы причастны небесной выси
И людям несут весть,
Каждая, если внимательным будешь,
Скажет о тайне жизни без слов.

Нам весть принесла от любящих предков
Птица ночная — сова.
Явилась она ярким солнечным днем:
На кладбище старом внезапно раздался
Шелест огромных крыл.
Тихо над нами мудрая птица кружила.
И уверение в душу вошло —
Нас бабушка благословила на новую жизнь
И весть подает: «Я вас вижу. Люблю.
И желаю, чтоб счастье и мудрость
Хранили вас долгие годы».

Тайну той вести лелеем
В памяти верной.

Аисты

Поляны подснежников в лесу предвещают
Аистов появленье на старых насиженных гнездах.
Вот потому и придумали сказку о том,
Что весенняя птица приносит детей.
А нам добрый аист привет передал
От премудрого старца, который ребенком
Себя называл.

Не чудо ли это? — Ехали мы по дороге вдоль Псковского
Озера, остров увидели на горизонте и молитву пропели:
«Старче святой Николай, не остави нас, грешных».
Внезапно с сосны одинокой слетела огромная птица,
И, указуя нам путь, опустилась на кромке дороги,
Не улетала, близко к себе подпустила, дала нам
Снять себя в профиль, анфас, и потом только снова взлетела
И долго еще пролагала нам путь над пустынной землей.

«Батюшка так нам ответил!» — хором воскликнули мы.
И теперь всякий раз аистов в небе радостью детской
Встречаем, как вестников чуда неиссякающей жизни.

Утик

«Родственное вниманье» — дар человеку от Бога.
Распознаешь им родного в чужом человеке,
В речке, неспешно текущей, и в море кипящем,
В стройной березе и дубе корявом,
В пышном дворце и в убогой лачуге,
В звере лесном и в мире пернатых,
В друге-собаке и в кошке-подруге,
В спокойной корове и в скачущих козах.

А у нас появился дружок, ни на кого не похожий —
Утик, спасенный от смерти и несколько лет
Лепетавший «спасибо» на птичьем своем языке.
Мы же готовы спасибо ему говорить за то,
Что с ним вместе летали над крышей,
Купались в пруду и лопотали о радости Божьего мира,
Гонялись за бабочками и комарами, грустили
От одиночества в стае — смотрели на мир его глазами.

Короткий век был у нашей птички на этой земле,
Но в сердце по-прежнему образ ее в полете
Над нашей деревней трепещет.

Жаворонки над полем

Помнишь, как в детстве мы часто
Читали о тех, кто страдал за Христа,
И ты говорил: «Ия отрекаться не буду»?
Однажды пошли мы гулять по безбрежному полю
За нашей деревней, и мне захотелось тебе прочитать
Великую книгу пророчеств о будущих временах.
Так шли мы, порой спотыкаясь о травы и корни,
Внимая словам «Иоанна благое молчанье», словам Откровенья
О рыжем, и черном, и белом конях, о птицах железных,
О страшном драконе, о Жене, облеченной в сиянье.
Ты все понимал, объяснения веры не нужно для чистого сердцем.
А все это время над нами высоко-высоко порхал жаворонок[3],
Порой он стремительно падал к земле и так же стремительно вверх
Уносился. «Смотри! Он как будто бы слушает с нами и не улетает!» —
Сказала тебе я, а ты мне ответил: «Его к нам послал Иоанн Богослов,
Чтобы мы не боялись того, о чем он поведал». И странно: так много
Годин пролетело с тех пор, но как только заслышу я песнь жаворонка,
То сразу припомню тот день, когда шли мы с тобою по полю
И слушали эти слова: «Аз есмь Альфа и Омега, начало и наконец, —
Говорит Господь, Который есть, и был, и грядет, Вседержитель».

Гуси в Стокгольме

«Путешествие Нильса с гусями» — любимая книга с детства,
Но лишь побывав в Стокгольме, увидела диких гусей.
Огромные стаи красавцев пернатых
Гуляют по травам центрального парка.
Здесь чтут их как тех, кто прославил
Своим путешествием шведский народ.

Про эти созданья не скажешь ты: «жирный гусак»,
Они не гогочут вульгарно при встрече людей,
Их символом гордости глупой не назовешь,
Как наших домашних питомцев. Скорее
Их можно назвать простыми трудягами неба.

Неспешно они собирают еду на огромной поляне столицы,
И так же неспешно, когда время придет, отправляются
В путь. Летят без стремленья (как обычно бывает у птиц),
А просто работу свою выполняют. Поэзии мало
В картине с названьем «Гусиный полет», но есть
В ней урок — жизни лямку тяни, и добьешься
Небесных селений.

Воробей

Воробьишка-плутишка, воришка — уж слишком
Привыкли к тебе, и тебя почитают за мелочь,
Копошащуюся вокруг.
А ты можешь о многом поведать,
Ты можешь, как другу друг,
Сказать, если мы сумеем понять:

«Не унывайте, и даже нечаянно
Не впадайте в отчаяние,
Бог посылает все что нужно
На завтрак, обед и ужин,
И каждому перышку счет ведет.
И ястреб не прилетит, и кошка не нападет».

«Чивирк», — и пустился в полет маленький самолет,
Оставив веселое завещанье на прощанье.

Иволга

В именовании птиц слышится ясно
Голос Адама, когда он давал имена
Всему сотворенному Богом.
Само сочетание звуков в имени птичьем
Скрывает характер любого
Крылатого существа.

Так, в имени «иволга» слышатся грусть
И томленье, стремление к воле,
Но не бунтарской, а той, что когда-то была.
А в песне протяжной мне слышится вещее слово:
«Вся тварь совокупно стенает и мучится ныне,
И ждет откровенья сынов человечьих,
Она подчинилась истлению
Падением их».

Кукушонок

Народным поверьем о птице-душе мы не раз утешались,
Нам разные птицы не раз приносили об умерших вести.
Особо запомнился бедный птенец-кукушонок,
Который, нахохлясь, на тоненьких ножках качаясь,
Сидел на железном кресте на кладбище сельском.
Он нам говорил, как бездомны и как сиротливы
Зарытых здесь души, не знавшие Бога при жизни земной.
Пристанища нет у них, нет ни Отца, нет ни Матери-Церкви,
Ведь сотни из них и крещением не освятились.
А мы утешались лишь тем, что в тот день,
Когда встретили мы кукушонка-беднягу,
Во храме читалась молитва о всех содержимых во аде,
И сами мы также просили принять некрещеные души
Младенцев и их окрестить «милосердием Божьих щедрот».

Соловьи в Лавре

Наш город хором соловьиным
Наполнен раннею весной,
В деревьях Лавры лирник дивный
Поет о жизни неземной.

А мне припомнились стихи,
Рожденные в лихие годы,
Когда народные грехи
Град обступили, словно воды
Господня гнева. Вот они:

«Да, в тишине предбоевой, в печали
Так торжествуют хоры вешних птиц,
Как будто б рады, что перекричали
Огромный город, падающий ниц»[4].

Страусы

Страусы рядом с храмом преподобного Амвросия[5]
Большими своими глазами людей изучают,
Маленькими головками кивают,
Длинными ногами землю роют
«Знаете, каково нам, — вопрошают, —
В этой вашей России, где нас в кур превратили?
Яйца несем на продажу, мясом служим для стражи
Здешней. А мечтаем о теплых странах,
О бескрайних саваннах, где со скоростью ураганов
Можно мчаться и не бояться питерских хулиганов,
Выщипывающих у нас перья».

Что им ответить? — Уроки терпенья вы нам преподали,
Мы теперь вас забудем едва ли.
И нам тут несладко жить,
Но ваша судьба не дает нам ныть
Над выбором: «Быть иль не быть?»

Чайки

Чайки — символ бездомности и суеты, символ толпы —
Так для меня это было.
На море они особенно мучают слух
Своим истерическим криком.
Но однажды Господь показал,
Что весь мир и живущее в нем
Постоянно мы сопрягаем со своим состояньем и настроением.
И каждый цветок, и каждого зверя и птицу мы ценим,
Когда они нам приятны, а не самих по себе.
Жить довелось в старом доме с окошком, глядящим
В соседнюю стену и маленький двор. Трудно дышать было
В сдавленном камнем жилье. Вдруг закричали далекие чайки,
И сразу морем запахло — синим простором и жизнью природной.
И уже не казался истерикой бранной их птичий язык.
Наоборот — чайка мне вдруг представилась знаком свободы,
Природной отваги, неутомимости. И тогда ей сказала: «Прости,
Что так не любила тебя и не понимала».

Дятел

Дятел — добрый наш дружок,
По сосне он скок-поскок,
Клювом крепким стук-постук, —
Вместо песни этот звук
Он от Бога получил,
И стучит, что хватит сил.

Так деревья он лечит,
А душу человечу
Радует красивым нарядом
И храбрым взглядом.

Сидит, не улетает,
Как будто бы даже кивает
Нам, как старым друзьям,
И говорит: «Как хорошо
На свете жить, когда есть
Куда клювом бить
И доставать червячка».
Порх! И скрылась красная шапочка…

Канарейки отца Никона

«Монастырь — это строгость, серьезность,
Улыбки здесь неуместны», — так думала я в юности ранней,
Приехав в обитель, что Пюхтицкой кратко зовется.
Здесь послушание я проходила с метлой и лопатой,
И однажды, поднявшись на горку, где дом светло-серый стоял,
Услышала громкое пенье радостных птах. А после
Увидела я их хозяина. Он был как из сказки — маленький ростом,
С тяжелым горбом за спиною, с большой головой,
Хромающий тяжко, но с такими глазами
Глубокими, умными, добрыми, очень родными,
Что тут же как к другу к нему обратилась: «Батюшка,
А зачем эти птички тут очутились?» И он мне так просто ответил:
«Я прогуляться их вынес. А так они в келье живут.
Я им играю молитвы на своей фисгармонии старой,
Они подпевают мне дружно. Так вместе мы славим
Всевышнего Бога». И так улыбнулся мне батюшка Никон,
Что стало понятно: монастырь не мешает радостно жить
И делиться с другими глубинами сердца.

Попугай в музее Блока

Зимним неласковым днем шли мы по берегу Пряжки.
Вдруг с тополиной вершины раздался загадочный крик.
«Так попугаи кричат!» — мы друг другу сказали, и вскоре
Птичка зеленая ниже на ветку спустилась,
Смотрела на нас с интересом и криком своим призывала
Ее защитить от морозов.

Мы ей сказали: «Иди же сюда, мы тебя пожалеем, накормим
И будем любить». Кеша все понял — так мы окрестили залетного гостя, —
В руки нам дался и с нами вошел в старый дом, где долгие годы
Слагал свои песни любимый поэт.
Долго крикливая птичка жила в нашем дружном семействе.
Его мы любили, жалели, игрушки ему покупали,
И с ним говорили часами.
Но нас он внезапно покинул — как прилетел, так и скрылся,
Однако символом стать он успел беззаботной юности нашей
И жизни счастливой под кровом поэта и Музы его.

Благовещенье Святое[6]

…Соблюдая праздник строго,
В этот день твердит народ,
Что и пташка хвалит Бога
И гнезда себе не вьет;
В этот праздник, выйдя к полю
С горстью полною зерна,
Добродушно птиц, на волю
Выпускала старина.

Приближенье дней пасхальных
Проясняет хмурый взгляд,
Из сторонок чужедальных
В гости ласточки летят.
И внушая мысль о братстве,
О дарах любви благой,
Будто спорят о богатстве
Небо с грешною землей.

Все внимают чутким слухом
Гимну зорьки золотой,
Опушились нежным пухом
Ветви вербы молодой.
И глядит на нас, сияя
Недоступностью чудес,
Эта вечность голубая
Торжествующих небес

Любушкины голуби

Маленькая старица в памяти останется
В стае голубиной,
И сама как птичка с тонким голоском.

Молится, вздыхает, голубям бросает
Хлебные гостинцы, что несли мы ей.
Птичкам отвечает, птичек поучает,
Птичкам завещает от беды нечаянной
Бога умолить всех нас оградить.

Жалобные слезы, человечьи грезы
На наречье птичьем Любушка несет
Ко Святой Царице, Кроткой Голубице,
Той, что нас спасет.

Голуби и старец Николай

Каждый месяц мои бабушки давали мне деньги
На голубей: «Деточка, ты купила крупы? Ты покрошила
Им хлеба? Корми, поминай нас, молись».
Когда собирались на кладбище,
Дружно старушки просили: «Не забудь покормить голубей,
Так нам мама велела, когда умирала».
Мне все это лишь предрассудком казалось. — Да, птички
Хорошие, их нужно жалеть, но при чем тут молитвы?
Но вот повстречала я Старца, ему о грехах говорила
И о тоске по усопшим. Он так мне ответил:
«А ты голубей покорми, и это поможет тебе и усопшим.
Смотри же, не забывай!»
Так «голуби» и «отец Николай»
Живут неразрывно в чертогах
Сердечных воспоминаний.

Трясогузка

Птичек мы любим в полете, а трясогузку
Как земную сопутнипу любим.
Не раз она нас провожала по сельской дороге.

Воспоминанья о летних прогулках связаны с яркой картиной:
Идем вдоль цветущих полей к дальнему лесу,
А впереди перед нами малая птичка бежит.
Длинные перышки на хвосте у нее поминутно трепещут,
Как будто волненьем охвачена птичка —
Бежит. Остановится. Ждет, чтоб поближе мы подошли.
Как будто волнуется, как бы не сбились с пути
«Великаны лесные» — какими она, вероятно, нас видит.
Трогает душу забота лесной хлопотуньи.
Бодро идем по дороге, чтоб ей угодить.

А для меня трясогузка в последние годы домашнею птичкой стала.
Как только сажусь я за письменный стол и начинаю писать,
Под окном на покатую крышу трясогузка спускается шустро
И бегает, хвостиком машет, мне привет посылает, напоминает:
«Смотри, осторожно иди, не сбивайся с Пути,
О Том не забудь, Кто есть Жизнь и к Кому все придем».

Жар-птица

Жар-птица в окошко мое стучится,
Ликом прекрасна, свет от хвоста струится,
И голосом сладким мне говорит:
«Запомни: не повторится
То, что нам мир сулит…»
— Кто ты? Злая Лилит?
Или София, в себе содержащая лица
Всех тварей? Иль просто мне сон ворожит?
Но сердце внутри дрожит,
И прыгает, и поет:
«Жар-птица — это полет
Над бездной скуки земной.
Не забудь — проснувшись, перо захвати с собой
От блещущего хвоста,
При дуновенье его скуки земной не станет,
А все в красоте первозданной предстанет».

Глухарь

Мой дед охотиться любил на глухарей,
Придя с добычей, мне он притчу изрекал:
«Смотри, не будь такой, как эта птица,
Не распускай хвоста, токуя на поляне,
Любовью оглушенная дурной.
Когда и слух, и разум отступают,
Охотник тут как тут — тебя подстрелит
И в темные узилища утащит.
Не глухарем будь, а свободной птицей,
Летающей по поднебесью».

Спасибо, дед. Тебя и эту притчу
Не раз я вспоминала, и она меня хранила.

Скворцы

В соседи к себе мы малую птаху позвать захотели.
Домик ей сотворили на нашей березе.
Радость была неподдельной, когда к нам скворцы прилетели,
Застрекотали в просторной скворешне.

Но вот наступило холодное лето,
Птенцы подросли у пернатых соседей,
И горе пришлось нам узнать:
Еще не умея летать, крылатые крохи
Устремлялись к закрытым окошкам,
С размаху о них ударялись
И падали тяжко на землю.

И вспомнились юноши наши,
Которые рвутся в пространства пустые,
И мир иллюзорной свободы ломает им крылья.
А смогут ли снова они полететь?

Индюк

Раскопки на Фиоленте. Купание в море
Со спуском по древней скале. Хребты
Крымских гор, словно волны в тумане,
Огромное поле подсолнухов сочных.
Июльская нега. И всю эту красочность мира
Пытался собой заслонить огромный индюк.
Дорогу он мне преграждал каждый день,
Когда я спускалась от нашей палатки к раскопу
Античной усадьбы. Он грозно шипел, надувался,
Старался поддеть своим клювом.
Но друг мне сказал: «Не стыдно тебе
Так бояться безмозглого фраера?
Палку возьми и прикрикни, и вмиг убежит».
Все так и случилось. Как будто бы въяве
Завет удалось мне исполнить, что поэт
Начертал:

«Сотри случайные черты,
И ты увидишь — мир прекрасен!»

Сепфора

«Сепфора» — птичка, имя такое носила
Одна из подвижниц нашего века.
Но не она одна званье сие заслужила.
Недаром много столетий назад
Преподобному Сергию в образе птиц
Показали духовную паству.

Люди-птицы — особая общность
Тех, кто видом и духом похож на пернатых.
Их клеймят фантазерами, над ними смеются
Все те, кто воюет «за трезвость во взгляде».
Но бывает и так, что Сепфоры мудростью вышней
Одолевают надменный сей век,
И тогда к ним идут на поклон, и плачут,
И просят совета, и творят благодарность за то,
Что орлиный обзор этой жизни
Побеждает убогую правду долин.

Синяя птица

Прошли времена, когда люди верили в чудо.
Трезвость, «успешность», расчет — лозунги дня.
«Ничего отвлеченного, ничего идеального,
Без романтизма, пожалуйста», — слышишь все время
От старых и малых. И так захотелось напомнить
О сказке прекрасной, в которой дети искали синюю птицу,
В поисках этих глаза открывались на радости жизни —
«Радость быть добрым», «радость свершенного дела»,
«Радость смотреть, открывая души вещей и стихий».
Синяя птица их научила «быть смелым, чтоб видеть сокрытое»,
И полюбить не расчет, а глубины творенья.
Если ж все это произойдет — сказка становится явью,
Наивные планы и устремленья — благословением свыше
Сбываются. И в синюю птицу вдруг превратится
Обыкновенный цыпленок, как солнышко счастье несущий.

Павлин

Странным казалось, что в книгах старинных
Павлин был символом райского сада.
Нам-то его приходилось встречать во дворе зоосада,
И весь его вид был символом гордости и самомненья.
Только в пределах, воспоминанья о рае хранящих[7],
Мы увидали павлина таким, каким он был создан:
Статный красавец ластился к людям,
Ни спеси, ни гордости в нем не могли мы заметить.

Так же и люди кажутся часто совсем не такими,
Какими их видит Господь.
Недаром подруга-монахиня мне говорит:
«Живем не в раю…»

Цапля

Цапля на Святой Земле явила нам образ
Созерцательности и вниманья — одновременно.
На море Галилейском часами стояла она у кромки воды,
Спокойно смотрела по сторонам, сосредоточившись,
Как будто во что-то вникала.

Потом я узнала, что так же и древний художник
Был озадачен спокойствием цапли —
И потому изобразил ее в храме
Пятнадцать столетий назад.

Как мы удивились, вернувшись домой
И увидев: цапля на нашем снимке во всем совпадала
Со своей праматерью в храме,
Что в древней Магдале стоял —
Так мы весть получили из первых веков христианства.

Галки

Галки-нахалки, совсем вам не жалко
Маленьких птичек, которые, как нищие,
Просят подаянья у всех.

Налетели, устроили свалку,
Всех растолкали, и на коротеньких лапках
Опять обижать малышей поскакали.
И что? — Никто вас не любит,
Имя ваше стало нарицательным,
Повсюду люди
Обзовут девицу галкой,
И будет скакать на палке судьбы,
Как будто гадалка
Накликала ей океаны беды…

Дрозд

Певчий дрозд поселился у певчей церковного хора,
И лечила она, и лелеяла птичку, как дочку,
Даже няньку к ней приглашала.
Поправилась птичка, к пернатой вернулась семье.
А певчей той вскоре Господь послал и семью долгожданную,
И синеокую дочку. Ее теперь нянчит, лелеет.
А дрозда своего вспоминает как вестника счастья.

Колибри

«Подарите мне птичку, — просила я у друзей, —
Назовите, о ком еще мне написать».
И каждый из них обязательно говорил: «о колибри».
«Как буду писать о том, с чем встретиться не довелось?» —
«Но ты же писала о Жар-птице, о Синей птице,
Их тоже ведь ты не видала?»
Ну вот вам и образ: колибри — птичка из сказки,
Не в воображенье живет она,
А в определенных широтах,
И взгляду людскому доступна.

Но сказочно все в ней: и малый размер,
И расцветка, что собрана со цветов
Вместе с нектаром, которым питается птичка.
А крылышки у нее как у эльфа,
И ни одна из птичек не повторяет другую,
В царстве колибри цветет великое многообразье —
Символ творческой мощи Создателя мира.

Финист — ясный сокол

Простые русские люди привычно тянули
Лямку обыденной жизни:
Детей растили, землю пахали,
Все дни проводили в труде,
Но души их крылатыми быть мечтали,
И так появилась чудесная сказка,
Где человек становился птицей,
И ту, что его полюбила, он также сумел сделать птицей,
И вместе они летали над всей землей,
Не боясь злых сестер и корыстных родных.
И Бог даровал им за верность друг другу
И счастье земное, и долгую жизнь.

Не могу я без дрожи сердечной читать эту сказку —
В ней сполна воплотилось стремленье к высокой поэзии
Пращуров наших, их детскость и мудрость…

Пятый день творенья

Птицы древнее всех нас, они — наши предки,
На пятый творенья день они появились,
Адам же был создан на самом исходе шестого.

Птицы видели то, что не видел Адам:
Как «земля произвела душу живую по роду ее,
Скотов и гадов и зверей земных по роду их»,
Как они умножались и заселяли пространство.

Птицы видели, как Господь сотворил Адама,
И дивились тому, что подобен он Богу,
Что дар получил быть царем всех творений
И им имена нарекать. Птицы видели, как
Из единого Всечеловека Бог отъял половину
И Евой ей быть начертал — то есть Матерью,
Жизнью для всех на земле человеков.

Птицы видели Змия, страдали от похоти власти,
Смутившей жену, и покинули вместе
С изгнанником скорбным Адамом и Евой прельщенной
Сладкий рай, чтоб потом лицезреть путь
Несчастных сынов Прародителя.
Им же Бог назначил служить для людей
Непрестанным укором, указуя, как можно на крыльях
Свободных взлететь в необъятное Небо
И славить Творца бескорыстною песней.

Послесловие

Поэзия, и рифмованная и нерифмованная, рождена желанием остановить мгновение или встречу с чем-то или кем-то родственным, желанием запечатлеть эту встречу-мгновение, описать, поделиться с другими. Эта книжица — рассказ о встречах с птицами, о рассматривании пернатых друзей, о тех мыслях и воспоминаниях, которые родились при этом и превратились в поэтическое слово.
Писала я «портреты птиц» вместе со своими родными и друзьями. Каждый из них «подарил мне птичку» — назвал имя той, о ком хотел бы услышать историю. А еще эта книжка родилась из фотографических образов, собранных моим супругом. Они появились раньше, чем слова, — и просились быть описанными.
Надеюсь, что «Птичьи притчи» вызовут в читателях то чувство, о котором в предисловии мы сказали словами Ивана Ильина, а теперь вспомним слова Михаила Пришвина: «Мы в родстве со всем миром, мы теперь восстанавливаем связь силой родственного внимания и тем самым открываем свое же личное в людях другого образа жизни, даже в животных и в птицах, даже в растениях».
А еще у Пришвина «птичик» стал символом полноты жизни:
«На высокой елке, на самом верхнем ее пальчике, сидит маленький птичик. Я догадался, что птичик этот поет, потому что клювик его маленький то откроется, то закроется. Но такой он маленький, птичик, что песенка его до земли не доходит и остается вся там, наверху. Птичик этот крохотный пел, чтобы славить зарю, но не для того он пел, чтобы песенка славила птичку.
Так я тогда в этом птичике и нашел себе ответ на вопрос, что такое талант. Это, по-моему, есть способность делать больше, чем нужно только себе, это способность славить зарю, но не самому славиться.
Вот еще, что я думаю о таланте — эта птичка поет не только у поэтов, музыкантов и всякого рода артистов, в каждом деле движение к лучшему непременно совершается под песенку такой птички».

[1] Н. С. Гумилев. «Заблудившийся трамвай».

[2] Ф. И. Тютчев.

[3] Ударение следует ставить на третьем слоге, как в прежние времена.

[4] О. Берггольц. Из блокнота 1941 года.

[5] Имеется в виду старусиная ферма при подворье Оптинского монастыря под Петербургом.

[6] А. Ф. Иванов-Классик, стихи из собрания старца Николая Гурьянова.

[7] На Святой Земле.

К оглавлению

Поэзия, Стихи

Комментировать