Бессмертники (Рассказы)

(9 голосов: 4.7 из 5)

Содержание Полный текст Пред. глава След. глава

Сказание о старце Зосиме и Марии из Египта

Ночь. Белесоватая прозрачная мгла, тонкая и воздушная, как лицо больной, осиянное смертью, лежала над пустыней. Померкли желтые и красные краски — овраги и небольшие холмы, сузились просторные миражные дали, словно расплылись угрюмые горы, уходившие на запад, к морю, — над всем лежала ночная прозрачная мгла — нежная и робкая, как фата невесты. Как большие глаза — печальные и прекрасные, глаза больного ребенка, наверху светились звезды — ясные звезды пустыни. Огоньки сыпались от них на прозрачную ночь, и ночь нежнела, и еще ласковее облегала овраги, холмы, горы…

Старец Зосима облокотился на край лесенки, уходившей вниз, и смотрел в даль — в светлую пустынную ночь. Знакомая старая картина!.. Пустыня тиха, как молитва, и эти звезды — как огонек пред Господом… Сколько раз в молчании ночи, когда обитель засыпала кротким сном, он протягивал здесь вперед руки и пел, вплетая свой голос в общую молитву земли!.. И бывало, он поет здесь — наверху, в своей обители, повиснувшей над долиною, как гнездо птицы, а внизу, у маленького потока, подвывали шакалы и гиены. И был вой их странный и резкий — среди молчания и молитвы пустыни. А Зосиме казалось, что звери, у потока, тоже поют свою ночную звериную песню… Он всматривался в даль, чуткое ухо ловило шелест воды, вой зверей, и где-то далеко-далеко, может быть у самых гор, катились сверху камни… Было все широко и таинственно, и в груди зажигалась иная жизнь — жизнь полуночи и пустыни, рождались новые мысли и росли, обвеённые робкою прозрачною ночью, — прекрасные, чистые, не похожие на землю, душа томилась под ними, как фимиам на огне, и, отрешившись от тела, летала над пустыней, как синие фимиамные дымки… А когда ночь гасла и сквозь бледную мглу выступали желтые и красные краски — овраги и холмы, чистые таинственные мысли, навеённые пустыней и ночью, начинали вянуть, как нежные цветы, и отпадали совсем — при восходе солнца…

Зосима смотрит вниз: все так же, как было раньше. У потока неёсные тени, — вероятно, шакалы только что пришли и сейчас начнут свою музыку. Ночь тиха, звездные огоньки вспыхивают и погасают, словно переливчатые дорогие камни, где-то у гор катятся камни… Все по старому… Но отчего улетела она?…

Под крышей его кельи несколько лет подряд вила свое гнездышко ласточка. Откуда-то прилетела она однажды — маленькая и проворная, покружилась одиноко над обителью и села на ветхую крышу Зосимовой келейки. А на другой день уже вила свое гнездышко: носила былинки, перья, грязь, и скоро поселилась совсем у Зосимы — над маленьким окошком… Как сжились потом они — человек и ласточка! Только что покажется солнце, ласточка высовывала из гнезда свою продолговатую милую головку и осматривалась. Потом вылетала, и долго носилась — вверх и вниз, вперед и назад — в глубоком пространстве между обителью, повиснувшей на скале, как гнездо птицы, и сухой каменистой пустыней, где шумел поток. Пела она редко, пение её было не звучно и не красиво, но старец любил его: пение ласточки нарушало молчание пустыни и, от того, казалось прекрасным. К вечеру она залетала в свое гнездо и сидела там неподвижно, с открытыми глазами, словно о чем-то думала. И это нравилось Зосиме: ему казалось, что ласточка созерцает пустыню и, как монашенка, молится. А когда, уставшая от летаний, она засыпала в своем гнезде, старый пустынник старался ходить тихо и не шуметь. Любил он маленькую ласточку сильно и обращался к ней всегда так: Ну что, брат о Господе, — трудишься?..

Так жила ласточка у Зосимы десять лет. И после десятилетней жизни в Зосимовой обители — сегодня, около вечерни, она вдруг покинула Зосиму. Прилетели откуда-то еще ласточки, штук шесть, посидели в гостях у монастырской ласточки, о чем-то долго щебетали, а потом вдруг снялись и полетели. И Зосимина ласточка тоже полетела. Куда-то к горам, к морю, улетела ласточкина стайка…

А Зосима стоял у оградки и поглядывал, куда летят птицы. Покуда летели он, он все смотрел, а когда скрылись — в синих тенях пустыни, он понял, что его ласточка не воротится уже более, и глубоко вздохнул… И стоя на вечерней молитве, он все время думал о ласточке и даже помолился за нее — пусть Бог побережет ее от злого человека!..

Когда — после вечерни — вышел он к воротцам обители, откуда спускалась вниз веревочная лестница, и посмотрел на пустыню, ему вдруг показалось, что он знает, куда и зачем улетела от него ласточка. Садилось солнце. По пустыни бегали громадные яркие пятна последних лучей и все, что было на их пути, вспыхивало вдруг ярко и красиво — овраги, холмы, поток… Вспыхивало и погасало, и уже ночь стояла недалеко, готовая покрыть все тихим прозрачным покровом, а солнце бежало куда-то, бежали яркие лучи, тепло, радость — куда-то за край пустыни, где синели приморские горы… И так вдруг захотелось туда — за солнцем, отсюда — из мертвой тихой пустыни, что, кажется, будь он ласточкой, взмахнул бы раз, другой и, не раздумывая, полетел бы за солнцем, к синим влажным горам…

Но солнце село, а он, без крыльев, сидел у оградки и смотрел вдаль. И в первый раз ясно представилось ему, что в этой обители он провел уже пятьдесят лет, с самого детства. Все искушения и соблазны давно уже погасли в нем, среди мертвой пустыни, как гаснет огонь под большим тяжелым дождем, и он жил здесь, как высохший пустынный цветок — без страстей, искушений и подвига. Все, что было заповедано учителями, он выполнил, и иногда ему казалось, что он уже святой и пора ему умирать… Но смерть не приходила, и он догадывался, что Бог не хочет призывать его к Себе, потому что он еще не исполнил своего долга… Но какого долга — он не знал, не знали и другие два монаха, жившие с ним в обители, и это его мучило…

И вот теперь, в таинственную пустынную ночь, он начинает что-то понимать… Куда-то тянет его, как при заходе солнца, туда — в даль, где стоят горы.. Туда, где люди, где широкая могучая жизнь, туда понесся бы он — старый, строгий, из своей обительки, похожей на гнездо птицы, — там построил бы он свою келью и начал бы спасаться, воюя с могучей красивой сильной жизнью… Он стоял бы где-нибудь на площади и проповедывал, а люди обступили бы его, — жадные, увлекающиеся, красивые, — он говорил бы им — бедно одетый, в кожаном поясе, с посохом в руках, говорил бы тихо, с глубокой задушевностью, и слова падали бы в души грузно, но нежно, как материнская ласка, и люди притихли бы, как земля пред дождем… И там бы он спасся. Бог скоро призвал бы его к Себе и сказал: приди, благословенный!..

Старый Зосима думает, а ночь уж проходит. Мгла тает, вырисовываются желтые и красные пятна пустыни, на востоке горит зоря.

— Скоро солнце, скоро солнце! — шепчет старик. Поспешно идет в келью, надевает бедную монашескую одежду, опоясывается поясом, и с посошком в руках спускается по лестнице вниз. Поток шумит, окутанный утренним туманом, пахнет травкой, всходит солнышко. Он оглядывается на обитель, крестится и быстро идет по пустыне, без дороги, направляясь к далеким синим горам…

II.

Зосима шел по пустыне два дня и ничего не видел, кроме камней и желтых оврагов. К вечеру второго дня начали попадаться зеленые деревья — предвестники человеческого жилища, камни сменились рыхлой темной землей, и, наконец, в последних лучах солнца увидел он большой город… После пятидесятилетней одинокой жизни в первый раз приближался он к городу. Старый пустынник волновался и уже не раз промелькнула в его седой голове мысль: не вернуться ли назад в пустыню? Но он пересилил робость и полуночью тихо постучался у городских ворот. Ворота отворили, спросили, кто он и откуда, и пропустили в город. Вот он — город! Уже ночь опустилась над ним, а он все не спит, шумит, поет, сверкает огнями… И так вдруг потянуло отсюда обратно, в пустыню, где лежала теперь прозрачная, прекрасная, как большие глаза ребенка, ночь… Он уже повернул к воротам и сделал несколько шагов, но потом одумался и побрел на базарную площадь. К утру город стих, и первый луч солнца засиял на высоких крышах и деревьях среди молчания и сна. Зосима сотворил молитву и начал поджидать, когда проснутся люди. Они проснулись скоро. Торговцы отворили лавки и начали громко выкрикивать свои товары. Прибежали с огромными корзинами на головах рабы, за ними важно, под опахалами, пришли господа, поднялся говор, крик, кто-то кого-то ударил и обиженный требовал судью, который наказал бы обидчика, день разгорался, плоды млели и издавали густой, приторный запах, и над всем стоял громкий, страстный, жгучий, как разноцветные блестящие ткани, торг… Пустынник переждал, пока прошел самый острый момент торга, и выступил вперед — в средину рыночной площади… Но здесь увидели его люди, и начали смеяться над ним:

— Посмотрите, какой шут пришел к нам: он почти совсем без одежды!..

— Лицо у него, как пергамент, которому двести лет… Где это залежался уморительный старик?..

— А лысина! Какая лысина, обратите внимание. Вся черная, и в прыщах, словно ее кусали муравьи!

Кто-то бросил в него корку банана и корка попала ему в глаз. За ней полетела другая, третья, и скоро целый дождь их сыпался на пустынника. Зосима стоял оглушенный, и не знал, что делать. Но тут к нему подошел какой-то благообразный старик — с красивой белой бородой, и толкнул его:

— Уходи отсюда, Божий человек. Ты пустынник, я знаю. Беги. Эти люди могут убить тебя!..

И, взяв его за руку, он начал выводить его из толпы. Зосима молчал и послушно шел за стариком. И только тогда очнулся он, когда вышли они за ворота города и старик показал рукою:

— Эта дорога — к Иордану. Эта — в Иерусалим… Иди, куда хочешь!..

Тут только вспомнил он, зачем он шел в этот город, какие нес чудесные слова, надуманные в долголетних стояниях в своей келейке, похожей на гнездо ласточки, и как же встретил его шумный, веселый город! Если бы знал город, какие хорошие слова таил оп для него — в своей пустынной, одинокой душе, какие тихие, как приозёрный тростник, мелодии, какие важные, вдохновенные, высокие, как пустыня, речи!.. Зачем, зачем, даже не выслушав его, он отогнал от себя? И была горечь в душе, и томленье, томленье невысказавшейся, горящей бесплодно в огне вдохновенья души…

Заплакал он и тихо побрел по дороге, ведшей к Иордану. Погибла пустыня, и кто знает, быть может, погиб весь пятидесятилетний подвиг, побежденный искушением, погиб город и его речь к людям, заветная пустынная речь, и вот, как бедняк, у которого вдруг украли все богатство, он плетется неведомо куда, по незнакомой дороге, без цели…

Город остался далеко позади. Кругом опять стала знакомая молчаливая пустыня, но камней уже не было: поднимались невысоко глинистые холмы, бледные кустарники, и часто через дорогу перелезали длинные толстые змеи. Кое-где попадались розы — царственно пышные, напоминавшие город, блеск, радость. Зосима нарвал их большой букет и любовался, и вспоминал ту страшно напряженную веселую жизнь, которую видел в городе… Потом ему показалось что эти розы — соблазн, искушение, и все то, что он пережил в последние дни, — тяжелый грех, и остановился в недоумении и печали, и бросил букет роз на землю и побежал от него так быстро, как мальчик… Казалось ему, что все погибло, дьявол одержал над ним верх, и теперь веселится, как тот нечестивый шумный город…

Был полдень. Солнце палило, розы закрыли свои чашечки, словно обессилели и заснули. Вся пустыня дремала, измученная жарой… Ужасно хотелось пить, и вот вдали нарисовались глубокое озеро, лес и синяя тучка. Какая прелесть! Но Зосима знает, что это мираж, и закрыл глаза, чтобы не видеть его… Солнце подымается выше, и лучи его стоят прямо над головой, как острые золотые стрелы. Глина накалилась и жжет ноги, как огонь. Зосима дотащился до какого-то кудрявого деревца, на котором все листья свернулись в трубочку от жары, и здесь прилег в короткой душной тени. И думал: подходит смерть, и скоро Бог будет допрашивать его, зачем сошел он со скалы, где прожил всю жизнь и пошел в шумный, веселый город?.. Было страшно, и хотелось, чтоб около стоял близкий человек, который бы утешал и ободрял его… Но кругом никого не было. Пустыня молчала, полная жара, и зеленые кусты испаряли свои душные, тяжелые запахи…

Но солнце сдвинулось с средины неба и поплыло в сторону — все дальше и дальше от того места, где лежал Зосима. У кустов выросли тени, листья развертывались, как живые, из-под корней весело и хлопотливо побежали скорпионы и совсем недалеко от пустынника из сухой тычинки, быстро, как в сказке, распустилась бледная нежная иерихонская роза. Она была так воздушна, кротка и прелестна, что старый Зосима понял, что этот цветок — не соблазн, не грех, а тихая кадильница, которую воскуряет земля пред лицом Бога… И Зосима поцеловал его, но сорвать не решился — пусть курится он, как жертвенник, — и пошел дальше по дороге. Шел он недолго, и увидел, что кусты густеют и иногда стоят сплошной темной чащей. В воздухе стало прохладно и сыро, и на зеленой траве лежала крупная роса.

Очевидно, недалеко была вода. Зосима поторопился, потому что его продолжала мучить жажда, миновал заросль какого-то кустарника, который рос узкими длинными разветвлениями и в сумерках был похож на пучок змей, взобрался на маленькую возвышенность, заросшую высокими деревьями, и увидел реку. Она шумела, как горный поток, между зелеными крутыми берегами и вся была в небольших водоворотах…

— Иордан — подумал Зосима, подбежал к воде и, наклонившись, начал жадно пить… Было тихо, торжественно. Где-то далеко молчала пустыня, а здесь шуршали деревья и шумел Иордан, как молодой бурный поток. Солнце погасло, вода стояла темная, вечерняя, отражавшая в себе высокие деревья… Зосима опять поднялся на дорогу и хотел идти дальше. Но вдруг в стороне увидел что-то белое, похожее на дом, и направился туда. В густых зарослях, окружавших Иордан, скрывался маленький монастырек. Зосима понял это сразу, когда только увидел высокую деревянную стену, из-за которой выглядывала острая церковная крыша, увенчанная крестом… Он подошел и постучался. Никто не спросил у него — кто он и откуда, ворота раскрылись и он вошел в ограду…

III.

Наутро он пришел к игумену — еще не старому человеку, с кротким, бледным, почти прозрачным лицом. По обычаю, Зосима поклонился ему в ноги и попросил оставить его на время в монастыре. Игумен благословил его и разрешил остаться, и к удивлению пустынника — ничего не спросил у него о его прежней жизни… Это понравилось Зосиме, потому что он не мог стройно рассказать все свои приключения с того момента, как покинул свою пустынную обитель, и уж, конечно, не мог объяснить, как и почему все это случилось, так как все это считал искушением и падением…

И началась его новая жизнь — в глухом лесном монастыре, около Иордана… На первых порах она казалась странной Зосиме: в монастыре было много народа, человек тридцать; монахи часто собирались вместе — в маленькую деревянную церковь, пахнувшую кипарисом, и здесь долго пели. Пустыннику, привыкшему молиться и думать одиноко, казалось это. странным, и он долго не мог привыкнуть… Но потом привык и полюбил, а долгое пение приводило его в умиление, — так сладко пели монахи в маленькой церкви, пахнувшей кипарисом! В своих келейках монахи всегда были за работой — плели из приречного тростника корзины и обменивали их на хлеб. И было у них за работой тихо, как в пустыни, потому что, кроме песней в церкви, они, по обету, не произносили ни одного лишнего слова…

Прижился Зосима здесь, шел уже седьмой месяц, как в первый раз стукнул он в ворота монастыря. И начинало ему казаться сном то, что пережил он пред поступлением в монастырь, и уже не чувствовал он себя бедняком, у которого вдруг поворовали все богатство, — опять он стоял у богатства, и трудился, и приумножал его…

IV.

Пришла весна, первая весна после того, как Зосима поселился в при иорданском монастыре. Дожди, лившие с неба в течение трех месяцев, прекратились, небо прояснилось, пустыня пообсохла и принарядилась маленькими пестрыми цветами… Близился Великий пост. В монастыре был обычай — уходить в первое воскресенье поста куда-нибудь в глушь, в пустыню, и там быть до Лазаревой субботы — в одинокой пустынной молитве. Все монахи покидали свой монастырек и уходили — кто куда хотел, а в обители оставались только два священника для совершения церковных служб… Подошло воскресенье — первое в посту, монахи отстояли обедню, простились друг с другом и разошлись по разным сторонам, унося с собою небольшие запасы хлеба… Вышел из монастыря и Зосима, с маленьким посошком и сумочкой, где лежали смоквы, и направился прямо к Иордану. Тук, тук, тук, — стучит он по твердой глинистой земле, а кругом весна, солнце, цветы, радость… Тук, тук, тук, — стучит он и чувствует, что он вольный, счастливый и впереди — пустыня, где он будет молиться жарко, вдохновенно, счастливо…

Пустыня, та самая, по которой шел он когда-то из города, встретила его молча, словно совсем забыла старого Зосиму, лежавшего в изнеможении под горячей тенью куста… Она была сейчас весела: везде стояли лужи воды, белели розы, зеленели кустарники. Но птиц не было, и пустыня расстилалась тихая, безмолвная, как молитва. Зосиме понравилось это место, и он остановился и провел здесь много дней… Но потом в его молитву начала вплетаться скука и тоска по человеку, и, сам не замечая этого, он направился к Иордану, надеясь встретить там кого-нибудь из монахов. Пустыня была красива, но бездушна, и за те дни, которые Зосима провел на молитве, он пи разу не увидел ни человека, ни птицы, ни змеи… Иордан был величав, наполнившись дождевыми водами, и уже не бурлил, а протяжно гудел, как большая река. Здесь, на берегу, хорошо было молиться, глядя на широкий водяной простор, но человека опять не было, и Зосима, уже тоскуя, направился вниз по Иордану — в другую пустыню, которая называлась у монахов „внутренней”. Было известно, что в тех местах живут старцы, угодившие Богу и получившие дар прозрения. Зосима надеялся встретить здесь какого-нибудь прозорливца и поговорить с ним. Он шел уже два дня, а пустыни все не было. В стороне шумел Иордан, зеленели деревья, цвели весенние цветы, и ничто не указывало на близость суровой каменистой внутренней пустыни… И подумал Зосима, что он задумал неугодное Богу, что в дальней пустыни оп ищет не святого старца-прозорливца, а человеческое лицо, по которому сильно стосковался. И стало ему досадно на себя и решил он завтра же утром повернуть в обратный путь, зайти в самый глухой угол Иорданской пустыни и там молиться до самой Лазаревой субботы… С этою мыслью он лег и заснул. Проснулся он рано, только что начало белеть небо, и стал на молитву… Вдруг в стороне он увидел что-то неясное, колеблющееся, похожее на тень. Всмотрелся, — человек! В это время блеснуло солнце, и он уже ясно увидел незнакомца: тело было темное, наверно, сожженное солнцем, непокрытое и худое, как тонкий тростник… Оно ступало мягко, неслышно и издали можно было принять его за тень. И Зосима сразу не поверил, что это живой человек, он подумал, что перед ним видение, и начал шептать молитвы. Но тень стояла неподвижно, Зосима убедился, что это такой же человек, как он, и сильно обрадовался. В восторге, с лаской к живому человеку, которого он, наконец, увидел, Зосима бросился к нему. Но тень дрогнула, дрогнула и побежала, быстро-быстро, так что Зосима на своих старческих ногах далеко отстал от неё. В отчаянии, видя, что тень готова совсем скрыться, он закричал:

— Зачем убегаешь ты от меня? Послушай: благослови меня и потом уходи. Только благослови. Ведь ты — святой!..

Тень остановилась и сделала несколько робких шагов к старцу. Зосима тоже пошел навстречу, и вот сошлись они — близко друг к другу, и только небольшой овраг отделял их. И увидел уже ясно Зосима, что пред ним живой человек, обожженный солнцем пустыни, худой, как скелет. И уже хотел Зосима перебежать овраг, когда тень сказала:

— Погоди, не подходи ко мне. Я ведь женщина. Сначала дай мне какую-нибудь одежду покрыться, — видишь, — я голая!..

Зосима смутился, ужасно смутился, потому что никогда не видел вблизи женщины. И уже готов он был отойти, окончательно решив, что пред ним наваждение. Но женщина сказала:

— Зосима, дай же одежду!..

Откуда она знала его имя? Если она — человек, то прозорливец, святой, и отойти от неё без благословения было грех… Он вздохнул, снял с себя верхнюю одежду и робко перебросил ее чрез овраг.

— Возьми, раба Божия!..

Она взяла и прикрыла свою наготу. Потом спустилась и легко взошла по крутым стенкам оврага на ту сторону, где стоял Зосима.

— Мир тебе, Зосима! Благослови меня!..

И когда только в первый раз взглянул Зосима на нее, он сразу понял, что пред ним — святая. Было лицо её бесстрастно, как камень на могиле, но глаза блистали, сияли, горели, как звезды, и казалось, нужно было только вправить их в драгоценный киот, и кадить, и поклоняться им… И колени Зосимы сами подогнулись и он упал пред женщиной:

— Ты благослови меня!..

Женщина задрожала, как листья в лесу — пред грозой, и, волнуясь, начала поднимать старца.

— Встань, Зосима. Скорее встань. Разве можно передо мной падать? Я — самая большая грешница на земле… Встань, прошу тебя!..

Но Зосима лежал, пораженный святостью, и шептал:

— Благослови меня! Благослови меня!..

Увидела женщина, что Зосима не встанет, пока она не благословит его, и тихо, дрожа, словно опасаясь чего то, она произнесла:

— Пусть благословит тебя Бог, Зосима!..

Зосима поднялся, и восторг был в его старых пустынных глазах, восторг человека, увидевшего святость. А женщина присела на краю, свесив ноги в овраг, и спросила:

— Ты давно из мира, Зосима?

— Давно, — ответил Зосима и вздохнул, вспомнив, как он путешествовал из пустыни в город.

— Скажи, что там теперь? Были ли войны, есть ли угодники, кто царствует в нашей стороне?

— Не знаю… Я был там недолго и не успел узнать всего, — грустно сказал Зосима и пожалел, что не узнал про все это в городе…

— А скажи, Зосима, — зачем ты догонял меня?.. Ведь ты — праведный, святой, а я… если бы ты знал, какая я грешница!..

Зосима вдруг захотел рассказать все так, как было: как он соскучился по человеческому лицу в пустыни, как искал человека, как увидел ее — похожую на тень… Но было неловко рассказывать все это ей — уже святой, потому что во всем этом было много мирского, оскорбляющего святость, и он робко заметил:

— Я хотел, чтоб ты благословила меня!..

Женщина ничего не сказала, и сидела у края оврага, опустив голову. И думал Зосима: сколько, наверно, дней провела она в этой знойной пустыни, где он когда-то едва вытерпел один день! Какие грехи могут быть у неё? И если правда, что она была раньше великой грешницей, теперь, без сомнения, она святая, потому что лицо её хранит следы слез, как высокий утес, измытый дождями…

Женщина подняла голову, посмотрела на Зосиму и вымолвила:

— А старый ты уж, Зосима! Скоро отойдешь ко Господу!..

Зосима подумал, что это она пророчествует, и испугался, и попросил:

— Помолись за меня!..

— Помолимся вместе, — ответила женщина и поднялась.

Они стояли рядом и молились, и Зосима, когда кланялся в землю, видел, что женщина как бы отделилась от земли и стоит на воздухе. И подумал он опять: не привидение ли это? Но женщина обернулась к нему и заметила:

— Молись, Зосима!..

И он молился, уже не думая о привидении, охваченный восторгом и вдохновеньем молитвы…

После молитвы женщина подошла к Зосиме:

— Теперь я пойду. Благослови меня!

Но Зосиме вдруг захотелось узнать, кто она, откуда, как попала в эту пустыню. Когда еще увидятся они! Может быть, никогда! Пусть женщина — на память — расскажет ему про свою жизнь. Он унесет её рассказ с собой, в монастырь, и, вспоминая его, всякий раз будет молиться за нее — живущую в пустыне, как дикий зверь. Он молил ее о том, чтобы она поведала ему о себе, а она молчала, словно борясь сама с собою. Наконец, она согласилась, села опять на край оврага, свесив ноги, и начала рассказывать…

— Я родилась в Египте… Ты знаешь, Зосима, Египет? Там течет большая река — Нил, гораздо больше Иордана. Там растет тростник — пышный, высокий, густой, как волосы женщины. Когда едешь по реке на корабле, он шумит, как самый старый непроходимый лес… По берегу Нила стоят древние каменные башни, в которых похоронены фараоны — цари Египта. Они темны и суровы, как все вообще могилы, их не разрушает время, и кажется, они будут стоять вечно… Хорошо на моей родине! Всегда светит солнце — яркое, веселое, но оно не жжет, как здесь, потому что через всю страну течет прохладный величавый Нил. Много зелени, так много, что весь Египет напоминает ковер — зеленый бархатистый, усеянный лотосами, дивными, белыми лотосами. И люди там мягкие, кроткие, добрые, — живут на берегах Нила, который они считают священной рекой, сеют хлеб, жнут и поют песни… Хорошо на моей родине, Зосима!..

Когда я подросла, мне прежде всего бросилась в глаза радость — было все так зелено, светило солнце, блестела река, пелись песни, — и я подумала, что самое главное на земле — радость. И полюбила я ее — веселую, искрящуюся радость, и вся отдалась ей. Мне было еще немного лет, когда я уже пела песни, пила вино — душистое вино, сладко туманившее голову и любила… На моей родине раньше, при фараонах, любить значило служить богам… Наверно, эта любовь передалась мне в крови, и я любила всех — молодых и старых, и не думала, что это грех… Ты понимаешь меня, Зосима?.. Родители мешали мне жить весело, и я покинула их, ушла в Александрию, и там зажила еще веселее.. Меня прозвали веселой женщиной, но что мне было это название? Я жила весело, и это было главное, — на все остальное я не обращала внимания… Ты думаешь, я брала за свою любовь деньги? Не брала, Зосима. Они давали, а я смеялась и не брала… Я нанималась к купцам в прялки и пряла кострику… Я была честная, Зосима!

Женщина грустно улыбнулась, сорвала тонкую зеленую травку, посмотрела, вздохнула и продолжала рассказывать: — Мне было уже двадцать девять лет… Помню — стоял сентябрь, люди собирали хлеб в долинах, давили вино и непрерывно над Нилом пелись песни. Мне было отчего-то скучно, я выбралась из города и пошла по дороге, которая ведет к морю. Пришла на пристань уже поздно, садилось солнце. И увидела я: стоит около берега большой корабль, на берегу толпятся люди и шумят, как это бывает всегда на пристанях. Куда-то ехали они — ливийцы и египтяне — в чистых праздничных одеждах, словно на праздник. И понравилось мне здесь: корабль был большой, красивый, белые паруса подернулись золотом от заходящего солнца, и народ шумел, как на празднике. Захотелось мне уехать с этим кораблем куда-нибудь, куда — мне было все равно, лишь бы ехать на этом красивом корабле, с веселыми изящными людьми… Я спросила все-таки, куда идет корабль? Мне сказали, что в Иерусалим. Я пошла и села. Денег у меня не было, и вместо денег я предложила людям мою любовь… Это было, Зосима, в первый и последний раз, когда я продавала свою любовь…

Мы ехали не особенно долго. Помню, остановились где-то вдали от Иерусалима, и потом целый день шли пешком. Когда я увидела Иерусалим, он не понравился мне: тесный, пыльный — он напоминал какой-то плохенький базар, а не главный город страны… Видишь ли, Зосима: о том, что в этом городе страдал, был убит и воскрес Христос, я слышала когда-то давно-давно, еще в детстве, но потом позабыла, и Иерусалим сделался для меня обыкновенным городом…

Остановились мы в Иерусалиме в гостинице, около храма Воскресения. Мне было очень весело, потому что мои спутники были богаты и окружили меня всякими удовольствиями… Но потом, дня через два, я опять заскучала. В последнее время я вообще очень часто скучала. Несколько раз мелькала мысль — так-ли я живу, как надо? Но никого около не было, кто разъяснил бы мне, как надо жить, и я продолжала жить по-прежнему..

На третий день после приезда, я вышла из гостиницы походить по улицам. Все мои знакомые куда-то ушли, я осталась одна и мне было скучно. На улице увидела я, что все бегут по направлению к храму. Я спросила: куда идут люди? Какой-то старичок сидел около меня, на камне, наверно — отдыхал. Он услышал мой вопрос и ответил:

— В церковь. Сегодня будет воздвижение креста, на котором был распят Христос… Ты разве не пойдешь туда?

Я ответила, что не знаю, может быть пойду, и как-то случайно, из простого любопытства, спросила у него, что такое „воздвижение креста?” Он рассказал и поинтересовался, откуда я. Я подробно ответила ему. Рассказала о том, как живу, ничего не утаивая, потому что не считала своей жизни позорною. Он качал головой, пока я рассказывала, словно не одобрял меня. И это заинтересовало меня. Я спросила, почему он качает головой. Старик ответил, что, по его мнению, моя жизнь нехороша, грешна, недостойна человека. И как бы доказывая, что он прав, он начал рассказывать мне про Христа, про Его Мать и учеников. Я сначала слушала невнимательно, потом незаметно увлеклась и уже не спускала глаз с рассказчика… Как он говорил, Зосима! Как говорил! Это было для меня целое откровение. Особенно меня поразила Мать Христа: как Она ухаживала за Своим Малюткою и как потом плакала у Его креста. Я представила себе эту Мать, и такою хорошей, такой чистой показалась Она мне, что я, не зная Ее, полюбила, полюбила свято, как родную мать… Ты понимаешь, Зосима, мы были двумя противоположностями — Мать Христа и я. Она — олицетворенное страдание, печаль, я — веселье, радость. Мы встретились, и Она поразила меня Своею серьезностью, величием, страданием. Меня потянуло к Ней, как раньше тянуло к веселью. Я попросила старика пойти вместе в храм, он согласился и мы отправились… В храме и около храма стояло много народа, пройти в средину церкви, где стоял крест, было невозможно… Старик остался на площади, а я, все-таки, начала пробираться в церковь. Мне страстно хотелось посмотреть на Богоматерь, а старик сказал, что в притворе есть Её икона. Но как я ни старалась пройти в церковь, мне это не удавалось. Только подойду к самому порогу храма, вдруг толпа оттискивала меня назад и выбрасывала на площадь. Это повторялось несколько раз. Я измучилась, и уже казалось мне, что Пречистая Мать не хочет видеть меня — веселую и радостную, и это было горько, я начала плакать. И в первый раз мысленно я обратилась к Ней с приветом и покорностью, и пообещала, что я начну новую жизнь… Это меня несколько успокоило, и я опять попыталась проникнуть в церковь. Наверно, толпа поредела, потому что после больших усилий я достигла притвора. Дальше идти я не решилась, и хотелось рассмотреть икону Богоматери. Я остановилась в притворе, стала на какой-то выступ, так что толпа не беспокоила меня, и начала искать икону. Я сразу угадала ее — среди других икон, угадала по Младенцу, лежавшему у Своей Матери на коленях, и по глубокой скорби на лице Матери… Я представляла Ее несколько иною, более пожилой, но когда увидела Ее — молодую, печальную, любящую, я замерла. Так это было страшно сильно. И представилась мне моя жизнь — веселая, беспечная, и такой маленькой, ничтожной, такой пустенькой, пошлой показалась я сама себе, что, казалось, умру — от стыда и горя… Но Божья Матерь смотрела так ласково, кротко, так много в Ней было материнского, что мне поверилось, что еще не все потеряно, можно начать новую жизнь — прекрасную, святую, кроткую. И сошла я с выступа, на котором стояла, прошла в храм и поклонилась Кресту, поклонилась страданию и любви. И когда кланялась, поняла, что моя старая жизнь погибла навсегда, и должна начаться новая, или я умру — от стыда и горя…

Из храма я не пошла в гостиницу, а осталась ночевать на улице. Впрочем, все равно — я не спала. Я сидела в уголке между двумя большими домами и думала… Нет, даже не думала, а все мое существо как-то странно отзывалось на то, что я только что пережила… Знаешь, Зосима, — мне казалось, будто я качусь с какой-то высокой-высокой горы, качусь-качусь, и нет конца моему паденью. Только в ушах звон, стук, камни сыпятся… Так было всю ночь. А на утро я почувствовала, что в самом деле скатилась ужасно далеко от той жизни, которую вела раньше, — кругом меня было тихо, кротко и пахло страданием и святостью… Захотелось покоя, молчания, где можно было бы молиться и плакать, — дальше, дальше от города, от Египта, от недавних веселых друзей!.. Я еще раз прошла в храм, помолилась, потом тихо побрела по дороге — вместе с другими богомольцами. Я спросила одного из них: куда идут они, и он ответил, что идут на Иордан, к тому месту, где крестился Христос… Я пошла с ними. Когда мы проходили город, встретились нам мои бывшие сожители по гостинице и начали кричать мне, где это я была ночь. Я молчала, опустив голову, и они, наверно, подумали, что обознались, потому что скоро прекратили расспросы… Вышли мы утром, а вечером были у Иордана. Остановились мы в монастыре Иоанна Предтечи, там отдохнули, искупались и на другой день приобщились… Понимаешь, Зосима, — в первый раз в жизни я приобщилась! Как страдала я, когда подходила к чаше! Казалось, я умру, если вкушу Тело и Кровь Христа. Все смотрели на меня, когда я подходила, — слишком уж я страдала. Но я приобщилась, и стало на душе свято, тихо и светло… Понравилась мне моя новая жизнь, так понравилась, будто я только что проснулась и в первый раз увидела утро, солнце, землю… Вышла я на берег Иордана, села у воды и задумалась… А на том берегу шумят деревья, и так там хорошо, что захотелось мне туда. Я села в лодку и переправилась… Больше я не возвращалась в мир, Зосима!..

Как трудно было мне на первых порах, как трудно! Кругом — ни звука, словно в могиле, жжет солнце, Зосима! И старая веселая жизнь отзывалась на мне. Иногда хотелось вина, мяса, и тело страдало, скучало по ласкам, а. как хотелось петь! Иногда вечерами все отдала бы, чтобы запеть веселую песню про Египет, про друзей, про радость… Но пустыня безжалостно обнимала меня, давила, гасила веселые мечты и я стихала… Это было на первых порах. Потом все прошлое мне уже казалось сном, меня уже никуда не тянуло, тело высохло, как растение под лучами солнца, и тогда мне открылась другая жизнь. В чем она, я не скажу точно, не умею сказать, но она прекрасна…

На меня находит восторг — дивный, святой восторг, и тогда мне кажется, что всю землю постигает великое счастье. Приходит на землю Христос с Богоматерью и учениками, исчезает страдание, ласкает солнце… и я не умею описать, какое счастье вдруг наступает… Бывают времена, когда мне горько от сознания, что самая хорошая, молодая часть моей жизни погибла. Если бы я знала, я принесла бы ее сюда, в пустыню, и как бы была я тогда счастлива!.. Мне иногда хочется, чтобы меня здесь нашли неверные и замучили за Христа… Иной раз покажется, что слишком долго уже живу в пустыне и пора умирать. Но когда вспомнишь, как провела свою молодость, сделается больно и страшно, подумаешь, что Бог осудит за такую жизнь, и хочется еще жить, — жить, и молиться, и плакать… Так я живу здесь, Зосима!..

— Сколько лет, как покинула ты мир? — спросил старец.

— Не знаю точно. Приблизительно лет сорок…

— Сорок лет! — ужаснулся Зосима. — Сорок лет, сорок лет! — повторил он в раздумья… — И за это время ты ни разу не видела человека?

— Ни разу. Ты — первый.

И подумал Зосима, что это такая праведница, какой, наверное, никогда не видела у себя эта пустыня. И просветлел весь, потому что понял, что это Сам Бог устроил ему счастье — увидеть святую… Только казалось ему, что святая не понимает сама своей святости, своего величия, — уж слишком прост и кроток был рассказ её о себе. Хотелось ему сказать ей, что она — дивная, святая, великая, что она сделала самое трудное для человека — победила самую себя, свою молодость, радость, но он постеснился высказать все это, только встал и, молча, поклонился ей.

— Зосима, не надо! — запротестовала женщина.

— Люблю тебя, святая! — восторженно ответил Зосима.

— Ну, мне пора, — поднялась женщина, постояла немного в раздумье и сказала:

— Вот что, Зосима. На будущий год приходи к Иордану и принеси с собою святые дары. Я знаю, ты священник… Мне хочется приобщиться. Вечером, в Великий Четверг, я буду ждать тебя у Иордана… Придешь?

— Приду! — ответил Зосима.

— Прощай!

Святая тихо скрывалась в зеленых кустарниках, словно таяла. Зосима упал на землю и целовал-то место, где еще так недавно сидела она.

— Боже мой! Боже мой! — восторженно восклицал он, — какая святость!..

Когда он пришел в монастырь — в Лазареву субботу, уже все монахи были в сборе. Видя изнеможённое лицо Зосимы, они подумали, что он ходил в самую далекую пустыню и там спасался. А он ничего не сказал им о своей встрече с святой…

VI.

Пробежал год. Опять настал Великий Пост, монахи разошлись по пустыни, а Зосима по болезни остался в монастыре. К средине Поста он выздоровел, но уже не уходил в пустыню и ждал, когда настанет Великий Четверг. Весь год он думал о своей неожиданной встрече, и чем больше раздумывал, тем все прекраснее, обаятельнее вырисовывался пред ним образ пустынницы. Казалось, если б он встретил ее теперь, он признался бы ей, что она дороже всего для него на свете и, если бы это было можно, он пошел бы за ней всюду — только бы видеть ее и покланяться ей. В первый раз в жизни он встретил такого человека — так много, много пострадавшего во имя Христа и любви, обвеянного чистой неземной красотой, и он, старый пустынник, просидевший в своей обительке полвека, был сразу зачарован…

— Какая святость!.. Какая святость!., часто повторял он, сидя в своей келье — за работой корзин из приречного тростника…

В Лазареву субботу монахи сошлись в монастырь, а Зосима начал собираться в путь. Он приготовил несколько хлебов, взял смокв, рисовых зерен, и в четверг — после обедни — отправился к заветному месту на берегу Иордана. Пришел он под вечер. Иордан был тих, пустынен. Кругом ни людей, ни лодок… Это заставило Зосиму призадуматься: как она перейдет сюда без лодки? Вечер темнел, Иордан покрылся тенью, и вот, сквозь сумрак, увидел Зосима, что пустынница идет к нему, идет по реке, как по суше, и тонкое сияние стоит около неё. Он подумал, что заснул, и начал тереть глаза, но пустынница была уже около него и говорила:

— Здравствуй, Зосима! Вот я пришла!..

Зосима смотрел на нее быстро-быстро, словно хотел понять, как это она шла по воде, как по земле? А она стояла маленькая, кроткая, высохшая под солнцем, и глаза сияли, как звезды…

— Исполнил мою просьбу, Зосима? Дашь мне приобщиться?

— Да, да, — ответил Зосима. — Я дам тебе приобщиться, святая!..

Он приобщил ее и предложил поесть из того, что он принес. Она взяла несколько зерен и положила их в рот…

— Достаточно, Зосима! Теперь мне нужно спешить в пустыню. Прощай!

— Погоди. Куда ты?

— Нельзя. Прощай!..

И, как тень, скользнула на воду. Зосима видел, как она идет через реку и тонкий свет расстилается от неё.

— Погоди! Молю тебя, погоди! — кричал с берега Зосима.

Она остановилась, немного подумала и сказала:

— Нет, — нельзя, Зосима! Нужно спешить. Ты увидишь меня через год, если захочешь, опять в той пустыне, где встретились с тобою в первый раз…

И уже не останавливаясь, перешла другую половину реки и скрылась в лесу. А Зосима стоял на берегу, протянув вперед — к ней — руки, и звал ее, свою святость, свою пустынную возвышенную любовь, свою звезду, мелькнувшую пред ним ярко и тепло на закате жизни…

VII.

Зосима с нетерпением ждал, когда пройдут лето и осень, зацветет весна, он уйдет в пустыню и опять встретит святую. Наконец, наступил Великий Пост. Вместе с монахами он ушел в пустыню — в тот уголок её, где когда-то в первый раз встретился со святой. Все здесь было по-прежнему — тихо, таинственно, робко; цвели цветы и зеленели яркие веселые кустарники… Зосима быстро прошел пустыню вдоль, но никого не встретил, и пошел поперек… Пустынницы нигде не было видно. Он уже подумал, что она ушла отсюда, и сильно опечалился. Но вот однажды на рассвете, когда вокруг было сыро от росы и цветы словно плакали счастливыми весенними слезами, он увидел на земле, между кустарниками, тело человека. Зосима сразу догадался, что это она, догадался по верхней изодранной одежде, которую дал ей когда-то — при первой встрече. Подбежав, он, действительно, увидел ее. Глаза, прекрасные глаза, в которых было столько святости и страдания, были закрыты. Тело было маленькое, высохшее, как тело девочки. Но лежала она свободно, мягко, как лежат всегда усопшие: лицо смотрело вверх, руки были сложены на груди. Недалеко от неё цвела роза — нежная, тихая, чистая, и, казалось, пустыня воскурила в изголовье подвижницы свою кадильницу… И заплакал Зосима. Не было у пего каких-нибудь определенных мыслей и чувств, было только тяжело на душе, страшно тяжело, словно кто вдруг ударил его в грудь огромным камнем. Плакал он долго, потом встал с земли и начал осматривать место, где можно было бы выкопать могилу. Ему понравилось место около того оврага, где она когда-то сидела, рассказывая свою историю, и он решил копать тут. Но чем копать? Он попробовал было обломком дерева, но дерево сломилось. Он остановился, не зная, что делать. Впоследствии Зосима рассказывал, что, когда он стоял таким образом, к нему подбежал лев и когтями вырыл могилу. Все верили этому, потому что пустынница была святая. Приготовив могилу, Зосима опустил в нее тело подвижницы и, пропев погребальные песни, закрыл землей. И долго стоял в раздумья над пустынной могилой, в которой легла святость. Ему казалось, что он тоже скоро умрет и пойдет туда, куда ушла пустынница, они встретятся и вспомнят старую суровую пустыню около Иордана…

Вздохнув, Зосима пошел от могилы — в глубь пустыни. И когда проходил опять мимо тех кустов, где раньше лежало тело святой, он заметил маленькую дощечку. Старец поднял ее и прочитал:

— Погреби, отче, тело смиренной Марии…

Мария — так вот какое имя было у неё! Зосима счастливо смеется, словно святая опять близко подошла к нему…

Старец вернулся в монастырь поздно, уже на Пасхальной неделе. Глаза его были красны от слез, руки тряслись, словно все это время он хоронил, хоронил, хоронил… Теперь он уже не стал скрывать о своем знакомстве со святой Марией и рассказал братии все, как было…

Когда вечерами — вместе с другими — Зосима пел в церкви и на душе было мягко и грустно, он вспоминал кроткую пустынную Марию. Она всегда представлялась ему, как чистая, святая, великая, которая является миру веками, на которую посмотреть и поклониться уже большое-большое счастье. И тогда становилось ясно, что во всех событиях, произошедших в его старческой жизни с отлета ласточки и до знакомства с Марией, была странная, таинственная связь. Он уже не проклинал себя за то, что сошел со скалы, на которой пробыл пятьдесят лет, ходил в шумный нечестивый город, — казалось, Сам Бог внушил ему мысль уйти из своей родной обители, скитаться, придти к берегам Иордана, потому что иначе он никогда не встретил бы на своем пути чистую, прекрасную, полную страданий и святости, Марию из Египта…

Пред. страница К оглавлению След. страница

Проза, Рассказы, Дореволюционная проза