Дневник писателя (1877, 1880, 1881) — Достоевский Ф.М.

Дневник писателя (1877, 1880, 1881) — Достоевский Ф.М.

(13 голосов4.8 из 5)

Дневник писателя. 1877. Год II‑й

Январь

Глава первая

I. Три идеи

Я начну мой новый год с того самого, на чем оста­но­вился в про­шлом году. Послед­няя фраза в декабрь­ском «Днев­нике» моем была о том, «что почти все наши рус­ские разъ­еди­не­ния и обособ­ле­ния осно­ва­лись на одних лишь недо­уме­ниях, и даже пре­гру­бей­ших, в кото­рых нет ничего суще­ствен­ного и непе­ре­хо­ди­мого». Повто­ряю опять: все споры и разъ­еди­не­ния наши про­изо­шли лишь от оши­бок и откло­не­ний ума, а не сердца, и вот в этом-то опре­де­ле­нии и заклю­ча­еся всё суще­ствен­ное наших разъ­еди­не­ний. Суще­ствен­ное это довольно еще отрадно. Ошибки и недо­уме­ния ума исче­зают ско­рее и бес­след­нее, чем ошибки сердца; изле­чи­ва­ются же не столько от спо­ров и разъ­яс­не­ний логи­че­ских, сколько неот­ра­зи­мою логи­кою собы­тий живой, дей­стви­тель­ной жизни, кото­рые весьма часто, сами в себе, заклю­чают необ­хо­ди­мый и пра­виль­ный вывод и ука­зы­вают пря­мую дорогу, если и не вдруг, не в самую минуту их появ­ле­ния, то во вся­ком слу­чае в весьма быст­рые сроки, ино­гда даже и не дожи­да­ясь сле­ду­ю­щих поко­ле­ний. Не то с ошиб­ками сердца. Ошибки сердца есть вещь страшно важ­ная: это есть уже зара­жен­ный дух ино­гда даже во всей нации, несу­щий с собою весьма часто такую сте­пень сле­поты, кото­рая не изле­чи­ва­ется даже ни перед какими фак­тами, сколько бы они ни ука­зы­вали на пря­мую дорогу; напро­тив, пере­ра­бо­ты­ва­ю­щая эти факты на свой лад, асси­ми­ли­ру­ю­щая их с своим зара­жен­ным духом, при­чем про­ис­хо­дит даже так, что ско­рее умрет вся нация, созна­тельно, то есть даже поняв сле­поту свою, но не желая уже изле­чи­ваться. Пусть не сме­ются над мной зара­нее, что я счи­таю ошибки ума слиш­ком лег­кими и быстро изгла­ди­мыми. И уж смеш­нее всего было бы, даже кому бы то ни было, а не то что мне; при­нять на себя в этом слу­чае роль изгла­жи­ва­теля, твердо и спо­койно уве­рен­ного, что сло­вами прой­мешь и пере­вер­нешь убеж­де­ния дан­ной минуты в обще­стве. Я это всё сознаю. Тем не менее сты­диться своих убеж­де­ний нельзя, а теперь и не надо, и кто имеет ска­зать слово, тот пусть гово­рит, не боясь, что его не послу­шают, не боясь даже и того, что над ним насме­ются и что он не про­из­ве­дет ника­кого впе­чат­ле­ния на ум своих совре­мен­ни­ков. В этом смысле «Днев­ник писа­теля» нико­гда не сой­дет с своей дороги, нико­гда не ста­нет усту­пать духу века, силе власт­ву­ю­щих и гос­под­ству­ю­щих вли­я­ний, если сочтет их неспра­вед­ли­выми, не будет под­ла­жи­ваться, льстить и хит­рить. После целого года нашего изда­ния нам кажется уже поз­во­ли­тельно это выска­зать. Ведь мы очень хорошо и вполне созна­тельно пони­мали и в про­шлом году, что мно­гим из того, о чем писали мы с жаром и убеж­де­нием, мы в сущ­но­сти вре­дили только себе; и что гораздо более полу­чили бы, напро­тив, выгоды, если бы с таким же жаром попа­дали в дру­гой унисон.

Повто­ряем: нам кажется, что теперь надо как можно откро­вен­нее и пря­мей всем выска­зы­ваться, не сты­дясь наив­ной обна­жен­но­сти иной мысли. Дей­стви­тельно нас, то есть всю Рос­сию, ожи­дают, может быть, чрез­вы­чай­ные и огром­ные собы­тия. «Могут вдруг насту­пить вели­кие факты и застать наши интел­ли­гент­ные силы врас­плох, и тогда не будет ли поздно?» — как гово­рил я, закан­чи­вая мой декабрь­ский «Днев­ник». Говоря это, я не одни поли­ти­че­ские собы­тия разу­мел в этом «бли­жай­шем буду­щем», хотя и они не могут не пора­жать теперь вни­ма­ние даже самых скуд­ных и самых «жидов­ству­ю­щих» умов, кото­рым ни до чего, кроме себя, дела нет. В самом деле, что ожи­дает мир не только в осталь­ную чет­верть века, но даже (кто знает это?) в нынеш­нем, может быть, году? В Европе неспо­койно, и в этом нет сомне­ния. Но вре­мен­ное ли, минут­ное ли это бес­по­кой­ство? Совсем нет: видно, подо­шли сроки уж чему-то веко­веч­ному, тыся­че­лет­нему, тому, что при­го­тов­ля­лось в мире с самого начала его циви­ли­за­ции. Три идеи встают перед миром и, кажется, фор­му­ли­ру­ются уже окон­ча­тельно. С одной сто­роны, с краю Европы — идея като­ли­че­ская, осуж­ден­ная, жду­щая в вели­ких муках и недо­уме­ниях: быть ей иль не быть, жить ей еще или при­шел ей конец. Я не про рели­гию като­ли­че­скую одну говорю, а про всю идею като­ли­че­скую, про участь наций, сло­жив­шихся под этой идеей в про­дол­же­ние тыся­че­ле­тия, про­ник­ну­тых ею насквозь. В этом смысле Фран­ция, напри­мер, есть как бы пол­ней­шее вопло­ще­ние като­ли­че­ской идеи в про­дол­же­ние веков, глава этой идеи, уна­сле­до­ван­ной, конечно, еще от рим­лян и в их духе. Эта Фран­ция, даже и поте­ряв­шая теперь, почти вся, вся­кую рели­гию (иезу­иты и ате­и­сты тут всё равно, всё одно), закры­вав­шая не раз свои церкви и даже под­вер­гав­шая одна­жды бал­ло­ти­ровке Собра­ния самого Бога, эта Фран­ция, раз­вив­шая из идей 89 года свой осо­бен­ный фран­цуз­ский соци­а­лизм, то есть успо­ко­е­ние и устрой­ство чело­ве­че­ского, обще­ства уже без Хри­ста и вне Хри­ста, как хотело да не сумело устро­ить его во Хри­сте като­ли­че­ство, — эта самая Фран­ция и в рево­лю­ци­о­не­рах Кон­вента, и в ате­и­стах своих, и в соци­а­ли­стах своих, и в тепе­реш­них ком­му­на­рах своих — всё еще в выс­шей сте­пени есть и про­дол­жает быть нацией като­ли­че­ской вполне и все­цело, вся зара­жен­ная като­ли­че­ским духом и бук­вой его, про­воз­гла­ша­ю­щая устами самых отъ­яв­лен­ных ате­и­стов своих: Liberte, Egalite, Fraternite-ou la mort(1),[1] то есть точь-в-точь как бы про­воз­гла­сил это сам папа, если бы только при­нуж­ден был про­воз­гла­сить и фор­му­ли­ро­вать liberte, egalite, fraternite като­ли­че­скую — его сло­гом, его духом, насто­я­щим сло­гом и духом папы сред­них веков. Самый тепе­реш­ний соци­а­лизм фран­цуз­ский, — по-види­мому, горя­чий и роко­вой про­тест про­тив идеи като­ли­че­ской всех изму­чен­ных и заду­шен­ных ею людей и наций, жела­ю­щих во что бы то ни стало жить и про­дол­жать жить уже без като­ли­че­ства и без богов его, — самый этот про­тест, начав­шийся фак­ти­че­ски с конца про­шлого сто­ле­тия (но в сущ­но­сти гораздо раньше), есть не что иное, как лишь вер­ней­шее и неуклон­ное про­дол­же­ние като­ли­че­ской идеи, самое пол­ное и окон­ча­тель­ное завер­ше­ние ее, роко­вое ее послед­ствие, выра­бо­тав­ше­еся веками. Ибо соци­а­лизм фран­цуз­ский есть ни что иное, как насиль­ствен­ное еди­не­ние чело­ве­че­ства — идея, еще от древ­него Рима иду­щая и потом все­цело в като­ли­че­стве сохра­нив­ша­яся. Таким обра­зом идея осво­бож­де­ния духа чело­ве­че­ского от като­ли­че­ства облек­лась тут именно в самые тес­ные формы като­ли­че­ские, заим­ство­ван­ные в самом сердце духа его, в букве его, в мате­ри­а­лизме его, в дес­по­тизме его, в нрав­ствен­но­сти его.

С дру­гой сто­роны вос­стает ста­рый про­те­стан­тизм, про­те­сту­ю­щий про­тив Рима вот уже девят­на­дцать веков, про­тив Рима и идеи его, древ­ней язы­че­ской и обнов­лен­ной като­ли­че­ской, про­тив миро­вой его мысли вла­деть чело­ве­ком на всей земле, и нрав­ственно и мате­рьяльно, про­тив циви­ли­за­ции его, — про­те­сту­ю­щий еще со вре­мен Арми­ния и Тев­то­бург­ских лесов.[2] Это — гер­ма­нец, веря­щий слепо, что в нем лишь обнов­ле­ние чело­ве­че­ства, а не в циви­ли­за­ции като­ли­че­ской. Во всю исто­рию свою он только и гре­зил, только и жаж­дал объ­еди­не­ния сво­его для про­воз­гла­ше­ния своей гор­дой идеи, — сильно фор­му­ли­ро­вав­шейся и объ­еди­нив­шейся еще в Люте­рову ересь[3]; а теперь, с раз­гро­мом Фран­ции, пере­до­вой, глав­ней­шей и хри­сти­ан­ней­шей като­ли­че­ской нации, пять лет тому назад, — гер­ма­нец уве­рен уже в своем тор­же­стве все­цело и в том, что никто не может стать вме­сто него в главе мира и его воз­рож­де­ния. Верит он этому гордо и неуклонно; верит, что выше гер­ман­ского духа и слова нет иного в мире и что Гер­ма­ния лишь одна может изречь его. Ему смешно даже пред­по­ло­жить, что есть хоть что-нибудь в мире, даже в заро­дыше только, что могло бы заклю­чать в себе хоть что-нибудь такое, чего бы не могла заклю­чать в себе пред­на­зна­чен­ная к руко­вод­ству мира Гер­ма­ния. Между тем очень не лиш­нее было бы заме­тить, хотя бы только в скоб­ках, что во все девят­на­дцать веков сво­его суще­ство­ва­ния Гер­ма­ния, только и делав­шая, что про­те­сто­вав­шая, сама сво­его нового слова совсем еще не про­из­несла, а жила лишь все время одним отри­ца­нием и про­те­стом про­тив врага сво­его так, что, напри­мер, весьма и весьма может слу­читься такое стран­ное обсто­я­тель­ство, что когда Гер­ма­ния уже одер­жит победу окон­ча­тельно и раз­ру­шит то, про­тив чего девят­на­дцать веков про­те­сто­вала, то вдруг и ей при­дется уме­реть духовно самой, вслед за вра­гом своим, ибо не для чего будет ей жить, не будет про­тив чего про­те­сто­вать. Пусть это пока­мест моя химера, но зато Люте­ров про­те­стан­тизм уже факт: вера эта есть про­те­сту­ю­щая и лишь отри­ца­тель­ная, и чуть исчез­нет с земли като­ли­че­ство, исчез­нет за ним вслед и про­те­стант­ство, наверно, потому что не про­тив чего будет про­те­сто­вать, обра­тится в пря­мой ате­изм и тем кон­чится. Но это, поло­жим, пока еще моя химера. Идею сла­вян­скую гер­ма­нец пре­зи­рает так же как и като­ли­че­скую, с тою только раз­ни­цею, что послед­нюю он все­гда ценил как силь­ного и могу­ще­ствен­ного врага, а сла­вян­скую идею не только ни во что не ценил, но и не при­зна­вал ее даже вовсе до самой послед­ней минуты. Но с, недав­них пор он уже начи­нает коситься на сла­вян весьма подо­зри­тельно. Хоть ему и до сих пор смешно пред­по­ло­жить, что у них могут быть тоже какие-нибудь цель и идея, какая-то там надежда тоже «ска­зать что-то миру», но, однако же, с самого раз­грома Фран­ции мни­тель­ные подо­зре­ния его уси­ли­лись, а про­шло­год­ние и теку­щие собы­тия, уж конечно, не могли облег­чить его недо­вер­чи­во­сти. Теперь поло­же­ние Гер­ма­нии несколько хло­пот­ли­вое: во вся­ком слу­чае и прежде вся­ких восточ­ных идей ей надо кон­чить свое дело на Западе. Кто ста­нет отри­цать, что Фран­ция, недо­би­тая Фран­ция, не бес­по­коит и не бес­по­ко­ила гер­манца во все эти пять лет после сво­его погрома именно тем, что он не добил ее. В семь­де­сят пятом году это бес­по­кой­ство достигло в Бер­лине чрез­вы­чай­ного даже пре­дела, и Гер­ма­ния наверно рину­лась бы, пока есть еще время, доби­вать искон­ного сво­его врага, но поме­шали неко­то­рые чрез­вы­чайно силь­ные обсто­я­тель­ства. Теперь же, в этом году, сомне­ния нет, что Фран­ция, уси­ли­ва­ю­ща­яся мате­ри­ально с каж­дым годом, еще страш­нее пугает Гер­ма­нию, чем два года назад. Гер­ма­ния знает, что враг не умрет без борьбы, мало того, когда почув­ствует, что опра­вился совер­шенно, то сам задаст битву, так что через три года, через пять лет, может быть, будет уже очень поздно для Гер­ма­нии. И вот, ввиду того, что Восток Европы так все­цело про­ник­нут своей соб­ствен­ной, вдруг вос­став­шей, идеей и что у него слиш­ком много теперь дела у себя самого — ввиду того весьма и весьма может слу­читься, что Гер­ма­ния, почув­ство­вав свои руки на время раз­вя­зан­ными, бро­сится на запад­ного врага окон­ча­тельно, на страш­ный кош­мар, ее муча­ю­щий, и — всё это даже может слу­читься в слиш­ком и слиш­ком неда­ле­ком буду­щем. Вообще же можно так ска­зать, что если на Востоке дела натя­нуты, тяжелы, то чуть ли Гер­ма­ния не в худ­шем еще поло­же­нии. И чуть ли у ней еще не более опа­се­ний и вся­ких стра­хов в виду, несмотря на весь ее непо­мерно гор­дый тон, — и это по край­ней мере нам можно взять в осо­бен­ное внимание.

Стр. 1 из 201 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки