Крестный ход над Невой

• Глава первая. Прямая в никуда
• В шаге от пропасти…
• Победа?
• Смертельный проигрыш
• Литейный мост
• Глава вторая. Первый друг
• После пробуждения
• Загадки и ответы
• Имя
• Протоиерей Стефан Черняев
• Глава третья. Литейный мост
• Обещанная тюря
• Господи, спаси и помилуй!
• Осколок
• Зловещие легенды и предания
• Гонения и репрессии
• Глава четвёртая. Видения
• Неужели любят?!
• В школе
• Чудо
• Глава пятая. Крестный путь
• Фотограф
• Паломничество
• Предательство Иуды
• Беззаконный суд
• Голгофа
• Глава шестая. Жизнь становится житием
• Одежды, подаренные Богом
• Священномученик Карп Эльб
• Контрреволюционная группа
• Отцы Николаи
• Прощание
• Глава седьмая. Крестный ход над Невой
• Ливень
• Находка
• Крестный ход над Невой
• Эпилог
• Даты жизни

Глава шестая. Жизнь становится житием

Одежды, подаренные Богом

Петруша вновь надолго замолчал. С каждым шагом, приближающим его к «Крестам», он становился всё слабее, будто это он, а не Симон Киринеянин нёс сейчас тяжёлый крест Господень на Голгофу.

Литейный мост, запруженный машинами, толпы людей, переходящих Неву, толкающих, спешащих, кричащих что-то, не развеивали впечатления, а только усугубляли его, нагнетали страшные ассоциации.

Осенний день с промозглым ветром, чёрные тучи, сгустившиеся над Невой, и скорбное трепетание сердца оживляли для Степана самые трагичные страницы Евангелия.

До «Крестов» дошли по набережной, а не тем путём, которым к тюремным воротам привозили заключённых. Фасад тюрьмы из красного кирпича выглядел буднично и ничем не отличался от других домов, которые стояли рядом с ним и глядели затуманенными окнами на Неву.

Корпуса для заключённых, построенные в форме двух крестов, находились в глубине территории.

Петруша провёл своей сухонькой сморщенной ладонью по пыльной стене, снял шапку и встал на колени, прижавшись лбом к кирпичам. Он горько плакал и шептал молитвы.

Степан присел на корточки и тоже прислонился к стене. Он не знал, как и о чём нужно молиться, в мыслях была растерянность и сумятица, сердце щемило от сочувствия к старичку, видеть его слёзы было так же больно, как слёзы матери. Стёпа не понимал, что делать: хотелось успокоить Петрушу, но одновременно мальчик чувствовал, что сейчас они находятся в самой главной точке их паломничества. У Голгофы. Перед этой болью все слова меркнут и обесцениваются.

«Дальше только небо, — подумал мальчик, прочувствовав всем своим существом промозглую холодность стены. — Не это, не чёрное. А бесконечное. С солнцем…»

И потом он понял, что тюремные кресты видели только те заключённые, которых здесь расстреляли. Которые, пройдя туннель, дошли до света и, простившись со своим истерзанным телом, вознеслись на небо.

— Прости меня, старого дурака, — всхлипывал Петруша. — И тебя умучил… И самому тяжко. Не все ведь за Правду… За которую и жизни не жалко… Много здесь и тех, которые так и не поняли, за что их, не смирились, не простили… А другие-то и вовсе сами были убийцами и палачами… их сюда неповинной кровью смыло. И пули на всех были приготовлены одинаковые, а конец-то какой разный! Ведь жизнь не кончается на земле.

Петруша задохнулся, заплакал, растирая кулаками слёзы по морщинам и бороде. И прошептал: «Их-то ещё жальче…»

Смотреть, как Петруша плачет, было невыносимо. Плотный горький комок до боли давил горло. Хотелось как можно скорее уйти отсюда, не оборачиваясь, не останавливаясь… И не потому, что здесь было неприютно и холодно. Здесь было страшно! Начинало казаться, что в любой момент могут появиться охранники из тюрьмы, схватить за ворот и потащить куда-то вниз, в подземелье. Где пахнет сыростью и кровью. И откуда уже не выбраться…

Петруша поднялся, поцеловал стену, надел на голову шапку, даже не обратив внимания, что она сильно вымазалась в пыли. И, опустив голову, побрёл к мосту.

— Пойдём, — махнул он рукой и стал, не глядя по сторонам, переходить через проезжую часть набережной, к Неве.

Машин не было, они стояли на светофоре в ожидании своей очереди. Но переходить вот так дорогу, в неположенном месте, было страшно. Конечно, Степан не раз перебегал и по красному, и как попало, но именно сегодня ему было страшно. Страшно нарушать правила, привлекать внимание, выделяться… Хотелось поскорее смешаться с толпой и исчезнуть, затеряться где-нибудь. Беспокойство всё нарастало.

Петруша дошёл до ступеней и спустился к реке. Поставив свой ящик на площадке у самой воды, он сказал:

— Располагайся, радость моя, мы же с тобой уже привыкли, как два воробья бесприютных, друг к другу жаться. Вроде уже и просторней, и сподручней стало вдвоём на ящике. Заметил? Притёрлись мы уже с тобой, как новый башмак и старая мозоль. Верно?

Степан улыбнулся, радуясь больше тому, что Петруша смог успокоиться, хотя и само сравнение ему тоже понравилось.

— Деда, Голубушка твоя вся испачкалась, — сказал он. Подумал и добавил: — Она этим, похоже, не очень-то довольна…

— Да, строптивица моя хочет быть всегда чистенькой да аккуратненькой, будто не мою голову, а какую-то другую, знатную да молодую высиживает.

Петруша снял шапку и начал аккуратно стряхивать с неё пыль и налипший мусор.

— А знаешь, радость моя, у неё и поучиться этому не грех! Если шапка так о сохранении своего прежнего вида заботится, то уж мне, человеку, и подавно нужно свой образ беречь, потому как человек создан по образу и подобию Божиему. А то придёшь потом, будешь стоять и в двери райские робко скрестись, а Господь выглянет и подивится: «Ой, это что же за чучело такое к нам приползло?» И двери перед самым носом — бумц! — и закроет. И всё, иди в ад — там всякой живности много.

— Всех покойников перед похоронами и моют, и красиво одевают, как на праздник, — заметил Степан. — Это обязательно, мне бабушка как-то рассказывала об этом.

— Да, и свечку с иконкой в руки дают. А что толку? — вздохнул старичок. — Если человек за всю жизнь ни одной свечечки не возжёг и только в гробу иконку подержал? Даже если от кутюрье самого французского костюм будет, не думаю, что Господу это поможет в покойнике Свой Образ разглядеть! А вот солдатики, которые свои жизни пожертвовали ради Родины, и в общей яме, в пробитых да перепачканных шинельках лежат, те — другое дело! Потому как Образ Божий не в одежде проявляется, а в душе человеческой. Это она у нас и нагая, и босая, и замызганная вся, а сидит до поры в груди, на свет не высовывается, мы и забываем, что о ней главная забота нужна.

Расстрелянных скидывали в грузовики и везли тела их босые, полуголые по тайным ямам да могильникам прятать. Одежонку, у кого была получше, ещё с живых снимали — чего добру пропадать? Пригодится в новом хозяйстве.

Посмотришь, так вроде все одинаковые, как дрова, в грузовиках и в ямах лежали, а к Богу-то поднимались все разными: кто в ризах золотых, как солнце сияющих, а кто и в отрепьях, в которых и на улице показаться стыдно, а не то что к Царю Царей подойти…

— Жалко их, — сказал Степан, вообразив весь этот ужас: скользкий от крови пол подвала, на котором босиком стояли и ждали очереди на расстрел, грузовики, забитые их телами, ямы, чуть присыпанные землёй.

— Жалко! — с готовностью кивнул старичок. — Ой, как жалко. Не то слово! В страшном сне такое приснится, и то стыдно. Срамота какая! А тут вопрос жизни и смерти: пустит Господь в рай или перед носом двери закроет! — Петруша говорил о другом. И заботило, и ужасало его другое, то, что начиналось потом… После грузовика, после ямы… — Как бы тебе это объяснить? — раздумчиво начал он. — Ну, представь себе такую историю: дали тебе… Нет, ты в куклу играть не станешь… Сестричке твоей дали на время поиграть очень красивую куклу в белом кружевном платье. Очень нарядную! Почти новенькую! Сестре твоей она, конечно, сильно понравилась, она играла с этой куклой все дни напролёт. Везде её с собой таскала: и за стол рядом с собой посадит, и купаться возьмёт, и по лужам прыгать, и в песочнице копаться. Но вдруг пришло время куклу эту отдать. А хозяйка рассердилась и говорит: «Нет! Это совсем не моя кукла! У меня была чистенькая и нарядная. А эта какая-то грязная и старая. Отдавай мою! А не отдашь, я не буду с тобой больше дружить!» Похоже на правду? Вот то-то и оно…

Дал нам на время Господь душу — новенькую, белоснежную, любо дорого посмотреть. А какую мы её возвращаем? Такую противную, занюханную, что ей нет места рядом с Богом! Вот так… И уже плачь, рви на себе волосы — а поздно… И ничего уже не сделать. И стара эта история как мир, а мы всё на одни и те же грабли встаём. А умные люди всю свою земную жизнь посвящают заботе о своей душе: и чистят, и моют, и штопают, если вдруг понадобилось. На это уходят годы, даже десятилетия подвижнического труда, лишений всяческих, и голода, и холода — чтобы отучить плоть свою душу портить. Но поверь мне, радость моя, награда того стоит!

А мученики взвалили себе на хребет по кресту, донесли, до конца выстояли, не сплоховали — и вот в них уже Образ Божий засиял! Разный путь может быть к святости. Но ты знаешь, люди, которые гораздо умнее меня, говорили, что просто так мучеником не стать. Этой чести ещё заслужить нужно всей своей предыдущей жизнью.

— Деда, а расскажи мне, пожалуйста, о святых. О наших, которые в «Крестах»…

Священномученик Карп Эльб

— Перед Богом, радость моя, святых стоит гораздо больше, чем в наших святцах значится имён. Понимаешь, не обо всех святых нам известно доподлинно. И не только про древних, которые в глухой пустыни всю жизнь просидели, и их, кроме Бога, никто не видел, или, скажем, про юродивых: дураков-то во все века да во всех городах много, как их различить между собой: кто просто дурак дураком, а кто юродивый? Но даже про новомучеников наших, которые жили совсем ещё недавно, известно очень мало — в архивах вся их жизнь по листочкам разложена, а зайти и прочитать, что там написано, просто так нельзя. Это великий труд и великая сложность — и попасть туда, и доступ получить.

Расстреляны, замучены по лагерям, целыми баржами затоплены, забиты до смерти в тюрьмах уголовниками, утоплены, сожжены заживо вместе с храмами и прихожанами — десятки тысяч священников и монахов, клириков и церковных певчих, а погляди в святцы — прославленных Церковью святых новомучеников не так уж и много. И не потому, что мало оказалось достойных, а потому, что работа по прославлению их только начинается. Может, ещё пятьдесят лет должно пройти, а может, так никогда мы всех наших мучеников поимённо и не узнаем…

И вот представь, радость моя, ещё рядом с тобой ходят по городу внуки и правнуки святых, может, они и сами ничего не знают про своих родных мучеников, но те-то точно всё знают про них, и помнят, и любят. И вообрази только, как они за нашу страну, за наш город Богу молятся каждую секундочку! Ведь это их главная забота, чтобы Господь смилостивился над нами, чтобы детям, внукам и правнукам их было жить легче, чем им самим пришлось, и чтобы Церковь Христова выстояла. Ты представляешь, какая у нас защита?!

Я иду другой раз по Литейному, гляжу на людей, и вдруг — глаза родные! Что такое?! Я, знаешь, аж подпрыгнул. Вот он, мой драгоценный взгляд! Друга моего, батюшки одного умученного! А это внучка его бежит, чтобы про своего дедушку в Большом доме хоть крупинку правды выпросить. И взгляд его несёт. Чистый такой, добрый, лучистый. Даже на душе теплее стало, хоть ветрюга меня с ног сносил и Голубку мою похитил.

Вот так, и кричать не нужно, шепнёшь украдкой: «Святые новомученики петербургские, помогите, пожалуйста, вымолите, защитите меня и мою семью…» — а они все тут рядышком. И услышат, и помогут. Вот какое войско на твоей защите! — Петруша, говоря это, широко-широко раскинул руки, показывая, какое оно огромное, а затем, приобняв Степана, добавил: — Ничего не бойся. А если забоишься вдруг, то молись. И если трудность какая-то встретится — тоже молись. И если всё хорошо будет и радостно — тоже молись. И будешь очень счастливым. И спасёшься.

— Спасибо, деда! — сказал Степан. — Ты не представляешь, как мне стало жить хорошо с того дня, когда мы с тобой встретились. Когда ты меня из Невы вытащил… Всё теперь изменилось…

— Ну, будет-будет! — рассмеялся Петруша, — похвалишь дурака, он и поверит, что шибко умный! И делов натворит. Я тебе сейчас про умных и святых рассказывать буду, а ты уж послушай, раз попросил.

Я говорил тебе, Стёпушка, про священника, который на допросе стоял перед следователем и вины не признавал. И били его, и пытали, и золотые горы сулили, а он ничего не сказал. Вот он — воин Христов, несгибаемый в правде. Ни про кого, ни про что словечка не проронил, всё отрицал. Ты им одно скажешь, а они сами всё переврут, а потом под это дело ещё пятерых, а то и пять тысяч на убой пустят или по пыточным лагерям распихают, так чтобы живые начали завидовать мёртвым. И суд был подлый, и следствие — не у кого было правды искать, только у Бога.

Посмотришь, радость моя, на Акт допроса — перед тобой мужественный, стойкий воин предстанет, а на деле-то старик стоял белоснежный. Это батюшка-то в свои шестьдесят восемь лет — совсем стариком стал, совсем побелел. Значит, нелегко он к святости и мученичеству своему шёл. Долгий и тернистый тот путь был… Двадцать лет жизни он к своей Голгофе восходил! Эти годы — каждый на десять помножить можно.

А вот представь себе, если поймали неготового и к стенке припёрли, пистолетом пригрозили — ради глотка воздуха всех предашь, всё подпишешь, лишь бы спастись и близких своих защитить от клейма «врага народа». Страшнее этого клейма ничего не было! Рецидивист — ну и Бог с тобой! А «враг народа» — это конец: смерть, ссылки, лагеря. И детей «врагов народа» туда — учиться не пускают, работать не устроишься, из дома выгонят, а чтобы кусок хлеба раздобыть — семь потов сойдёт, прежде чем самым чёрным трудом себе эту копейку заработаешь. А ещё и не заплатят, ведь «врагам народа» можно и не платить, и сапогом под дых дать можно — чтобы проявить правильную гражданскую позицию.

Следователь говорит: Следствием установлено, что вы по вопросу о положении Церкви в СССР вели агитацию, что советская власть является гонительницей Церкви.

Батюшка отвечает: Подобной пропаганды я не вёл.

А мне хочется крикнуть: Отец Карп и тысячи других, таких же умученных вами, что, не подтверждение этих самых гонений?! А? Кровь их невинная не кричит? Не снится вам по ночам? Спокойно вы спите в своих кроватях? Лучше ума лишиться, чем совести… О люди, почему же мы такие беспечные?! Часики тикают одновременно для каждого!

Петруша замолчал, шепча что-то одними губами, будто он вдруг онемел от горя.

— Деда, ты сказал, что вся жизнь отца Карпа была дорогой на Голгофу. Это как? Его много раз арестовывали?

Пожевав по-стариковски губами, Петруша тихо сказал:

— Батюшка родился в Лифляндской губернии, нынче это отдельное соседнее государство — Латвия, а до революции — одна из губерний славной Российской империи. Семья у него была самая что ни на есть простая, крестьянская. И он был обычным крестьянским ребёнком, а потом обычным крестьянским юношей. Вроде бы обычным, да не совсем, как потом оказалось. Необыкновенный ум и необыкновенную душу вложил в него Господь. А за то Карп был Ему благодарен и любил очень всю свою жизнь, до самого своего мученического конца.

Когда Петруша говорил это, то сильно нервничал, руки его подрагивали. Пошарив в бездонном кармане, старик вынул оттуда довольно большой блокнот с засаленной обложкой и карандаш. Потом он довольно долго перелистывал страницы, чтобы найти самый чистый лист, без соринок и замятин. И только потом продолжил свой рассказ. Рисовал он портрет отца Карпа, низко склонившись над листом, будто искал у священномученика защиты и поддержки.

— Жизнь его сложилась не так, как у его отца и матери, у братьев и односельчан. Кроме Бога, ещё сильно любил Карп детей, поэтому стал он учителем и учил ребятишек Священному Писанию, то есть Слову о Боге. Для этого он очень много учился сам и много трудился. Так и шёл, шаг за шагом, по выбранной дороженьке: стал учителем, потом рукоположили его в дьяконы, потом привела его дорожка в Санкт-Петербург. А учеников стало ещё больше. Тут отец Карп преподавал сразу в нескольких школах. Ты только вообрази, радость моя, каким нужно быть подвижником, чтобы нести столько послушаний! Только в приюте барона Штиглица обучались около двухсот петербургских мальчиков и девочек из малообеспеченных семей, которым отец Карп каждый день приносил Слово Божие. Это уже не работа, это уже подвижническое служение любимому Богу и любимому делу.

Один штрих за другим ложились на лист бумаги, слово за слово перед Степаном выстраивался жизненный путь священномученика Карпа Эльба, который всю жизнь посвятил служению Богу и труду во имя Божие.

Настоящим доказательством любви к Богу стало и то, что в 1918 году он взошёл в священнический сан, а это было равносильно тому, чтобы своими ногами подняться на плаху. Уже много священников погибло от рук красной власти. Отец Карп на их место и встал, не побоявшись смерти. Год от года становилось всё только хуже. Находились всё новые и новые поводы, чтобы притеснять Церковь, чтобы закрывать и разрушать храмы, чтобы убивать священников.

Двадцать лет прошло после Революции: родина перестала быть родиной, народ-труженик превратился во «врагов народа», разрушенная, разбитая и заколоченная Церковь засияла ярче, чем прежде, на крови новых мучеников. Тех, кто даже под страхом смерти не погасил Свет и Образ Божий в себе.

Портрет был готов. Со страницы на Степана ласково глядели очень добрые и очень живые глаза старого батюшки.

— Отца Карпа Эльба расстреляли в 1937 году, после одного единственного допроса, о котором я тебе рассказал, — со вздохом сказал Петруша. — Им там показалось, что «вина» его вполне доказана этим, и всё… Так и присудили, что он повинен смерти.

Контрреволюционная группа

— Радость моя, полистай когда-нибудь церковный календарь. На каждой страничке прочитаешь: мученики, мученики… Мученик такой-то и иже с ним убиенные… А сколько их было, вместе с ним убиенных? Три, десять или сто?

Знаешь, какие страшные гонения на первых христиан были? Не передать! Сначала иудеи, распявшие Христа, старались смертью остановить распространение христианства. Не получилось у них. Потом римляне-язычники начали. Не поклонились языческим статуэткам, — смерть! Лютая, пыточная, изуверская… Я даже никак не пойму, как такой ужас один человек мог для другого изобрести: и колесование, и кипящая смола, и пилами пилили, и камнями побивали! Вот и получается, что не годами, не столетиями, а веками не высыхала река из мученической крови! Так люди стоят только за Правду! Христианство — это наша Правда и наше Спасение!

И Петруша с такой же болью и с таким же состраданием начал рассказывать про мученический подвиг первых христиан. И получалось, что гонения повторялись как под копирку, и неважно, в каком году это происходило и в каком тысячелетии — организовывала их одна и та же сила.

Степану, сидящему на ящике рядом со старичком в смешной шапке, вдруг открылась вся грандиозность истории христианства. Петруша говорил обо всём просто и понятно, без пафоса и прикрас. Он хорошо помнил события и любил святых мучеников, все они были его примером, его гордостью, страдания их были и его страданиями.

Старичок, который никогда не называл себя иначе, чем дураком, проговорил:

— Три века прошло после крестной смерти и Воскресения Иисуса Христа, в начале IV века император Максимиан писал: «Если земля не отказывает нам в жатве, если не открывается вдруг губительной войны, если вредоносный воздух не заражает наших тел, если море не бушует от силы ветра, если земля, мать и питательница всех тварей, не колеблется в своих основаниях — это дело благоволения богов. Если же случаются подобные несчастья, то причиной их служит вредное заблуждение некоторых людей, то есть христиан».

Ты понимаешь? Значит, что бы ни произошло — ни случилось, во всём обвиняли христиан, хватали их, пытали, устраивая нелепые, совсем глупые допросы, и предавали их истязаниям и смерти. И чем удачливее и знаменитее был император, тем более страшные и более длительные наступали гонения. Стёпушка, тебе это ничего не напоминает?

— Сталинские репрессии… — прошептал, поёжившись, Степан, спиной чувствуя близость «Крестов».

— Да… И ленинские… И сталинские… Вот и мне — ой, как напоминает, — подтвердил Петруша, легонько похлопав мальчика по спине.

А потом он рассказал, что во время допросов первых мучеников тоже составлялись Акты, для этого всегда присутствовали нотарии — писцы, которые записывали и вопросы следователей, и ответы христиан. Некоторые Акты сохранились, они и рассказали нам о стойкости и мужестве древних христиан.

На допросе у проконсула Сатурнина были Сперат, Нартзал, Киттин, Доната, Секунда и Вестия.

Проконсул сказал им: Вы можете удостоиться прощения у господина нашего императора, если вернётесь к надлежащему образу мыслей.

Сперат: Никогда мы не поступали дурно и не совершали несправедливых поступков, никогда никого не проклинали. Встречая плохое к себе отношение, благодарили, поскольку мы чтим нашего Повелителя.

Ни кражи, ни обмана я не совершил; а если что покупаю, то плачу подать, ибо знаю Господа моего, Царя царей и Владыку всех народов.

Проконсул сказал всем: Оставьте эти свои убеждения. Перестаньте участвовать в этом безумстве!

Киттин сказал: Нет иного, кого боялись бы мы, кроме Господа Бога нашего, пребывающего на Небесах.

Доната сказала: Почтение Цезарю как Цезарю, но страх и благоговение — нашему Богу.

Вестия сказала: Я — христианка.

Секунда сказала: Хочу быть той, кто я есть.

Проконсул спросил Сперата: Ты настаиваешь, что ты христианин?

Сперат сказал: Да. Я — христианин.

Проконсул спросил: Вы не хотите взять время на размышление?

Сперат ответил: Столь праведное дело не требует никакого размышления.

Через тридцать дней состоялся второй допрос.

Сперат снова сказал: Я — христианин.

И все согласились с ним.

Тогда проконсул Сатурнин зачитал с таблички приговор: Сперата, Нартзала, Киттина, Донату, Вестию, Секунду и других надлежит казнить мечом.

Сперат сказал: Благодарим Бога.

Нартзал сказал: Сегодня мы станем свидетелями на небесах. Благодарим Бога. Остальные тоже сказали: Благодарение Богу! И тут же были обезглавлены за имя Христово.

— Палачи секли мечами своими и мужчин, и женщин, не разбирая. Только за то, что они были христианами и соблюдали Заповеди Христовы… — вздохнул Петруша. — Кто бы мог подумать, что и мы доживём до такого времени, когда христиан снова станут хватать и умучивать. Это я, конечно, дожил, а для тебя, слава Богу, — это давняя история. И, знаешь, как я буду усердно Богу молиться, лоб расшибать, чтобы она не ожила ни для тебя, моего радного внучка, ни для твоих детей и внуков!

Шумели машины на мостовой, не сбавляя скорости, город жил своей жизнью. Петруша прикрыл глаза и некоторое время сидел в молчании, потом заговорил вновь:

— Со всей строгостью закона судили на Литейном, в Большом доме страшно опасную преступную группу, в которую входили: пожилая матушка-игумения, игумен монастыря и несколько священников. Я уж, посчитай, сколько на белый свет гляжу, всякого перевидал, но всё понять не могу, вот чем они так советской власти угрожали? Неужели Сталин да все его помощники такими верующими людьми были и так сильно Бога боялись? Вот объясни мне, старику, какая здесь логика?

Если в Бога не верили совсем, ни чуточки, и Православие объявили поповской выдумкой, и храмы закрыли и повзрывали, чтобы не отсвечивали, то что такого угрожающего новой власти могли сделать монахини? монахи? духовенство? Ни оружия, ни власти, ни могущества у них отродясь не бывало. Только крестное знамение да молитва скромная.

Неужто богоборцы эти беспощадные так в силу молитвы верили и Бога боялись?! Или слепо в угоду тьме своих граждан не щадили, отдавали без счёта и сожаления?

Господь наш говорил: «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: “перейди отсюда туда”, она перейдёт; и ничего не будет невозможного для вас».

А у новомучеников вера была гораздо больше, чем эта крошечная песчинка — горчичное-то зёрнышко!

Ты представляешь, радость моя, какая силища — наша вера! Не то что прогнать из святой Руси богоотступников, коммунистов-партийцев, а и землю сотрясти, и море раздвинуть может. Если верил в это Сталин, тогда понятно, почему по его приказу батюшек и матушек отлавливали, мучали и смерти предавали. Да притом тайно это делали, будто не законный суд вершили, а подлое злодеяние. Видишь, какой, может быть, верующий был человек! Недаром его в святые сейчас все кому не лень записывают… — горько вздохнул Петруша. — Ещё и святых-то сколько после себя Церкви оставил, не счесть… Только в одну «контрреволюционную», «преступную» группу включили шесть человек. А начни о них рассказывать, так вроде и не случайно в одну-то группу все попали. Но не потому, что преступники и единое злодейство совершили по сговору, а потому, что святые всё были люди. Им до Боженьки последний шажок оставался. Все, как один… Посвятили себя без остатка, без единой оговорочки Богу. Вслед за Ним были и к злодеям причтены, и кресты свои донесли, на полпути не побросали даже перед ощеренной пастью смерти. До конца дошли, до своей Голгофы. И унижения, и боль перенесли, перетерпели. И казнили их, родимых. А по воскресении своём — к Богу вознеслись и воссияли в славе Божией среди других праведников.

А чтобы засиять вот так ярко, нужно всю жизнь пройти и лампадку в душе неугасимой пронести. Даже тогда, когда пытали несправедливо, обвиняли без вины и на расстрел, будто в самый ад спускали — в подвал тот чудовищный, смрадный… И с последним вздохом не за себя, а за убийц взмолиться: «Прости им Господи, не ведают, что творят!» А это уже не просто мужественность — это стойкость Веры, это всепрощение Любви!

— Деда, неужели и монахиню не пожалели?

— У тьмы нет сочувствия и жалости: не только к старикам, к женщинам, к детям, но даже и к своим, к тем, кто ей послужил, кто жертвы ей без счёта подносил. Многие палачи и судьи ненадолго-то и пережили тех, кого убили. Их в тех же подвалах расстреляли, в тех же могильниках закопали.

— Так им и надо! Они же понимали, что делают! Они виноваты! Пусть и в аду кровь мучеников на их руках горит! И не угасает. До костей жжёт! — Степан аж задохнулся, придумывая кару, достойную их злодеяний. И никак не мог придумать, всего казалось мало.

— Ой-ё-ёй! — испугался Петруша и зажал ладонью себе рот. — Как же хорошо, Господи, что людей грешных и слабых не Стёпушка наш судит, а Ты, Милосердный и Добрый! Слава Тебе, Господи, слава Тебе!

— А разве я не прав?! — изумился Степан.

— Конечно, радость моя, прав. Но только сами-то мы не хотим, чтобы нас Господь по справедливости судил. Мы ведь тоже от Него милости ждём…

Стёпа понимал, что Петруша прав. Но согласиться с ним всё равно не мог. Неужели если вдруг Сталин успел покаяться, то Господь и его в рай пустит?! Какой же тогда это будет рай?! Мучители и жертвы должны будут рядом друг с другом, бок о бок жить вечно?! Это же ужас! А не рай…

— А как же тогда благоразумный разбойник? — спросил у него Петруша. — Он висел, приколоченный, на соседнем кресте с Иисусом Христом, он медленно и мучительно умирал от боли и при этом прославлял Сына Божия. Не злился, не бранился, а каялся за свои преступления, смирившись с наказанием, потому что по делам его оно было. Этот разбойник вообще первым вошёл в рай вместе с Иисусом Христом. Не праведники, не пророки, которые до Воскресения Христова мучились в аду, потому что Бог закрыл для всех людей райские двери. Душа омывается истинным покаянием. Давай расскажу я тебе про апостола Павла, первоверховного апостола, что означает — самого главного, наивысшего среди апостолов. Только два апостола, Пётр и Павел, удостоились в истории Церкви такого высокого звания.

— Пётр же трижды отрёкся от Христа, когда Его схватили фарисеи! — вдруг вспомнил Стёпа.

— Да, и петух не успел закукарекать… А потом рыдал, рвал в отчаянии на себе волосы и каялся. И всю жизнь посвятил проповеди о Воскресшем Христе-Спасителе. А когда его как христианина схватили в Риме, то он не отрёкся от Бога. Не сказал: «Что вы говорите? Я не знаю Этого Человека!» А только попросил, чтобы распяли его вниз головой, потому что до конца своих дней не простил себе своего предательства и считал, что не достоин принять смерть так, как принял её возлюбленный Его Учитель.

— Да уж… — прикусил язык Степан. Осуждать ему расхотелось.

— Апостол Павел вообще был сначала гонителем христиан, забрасывал их камнями, участвовал в казнях и пытках… — продолжал Петруша. — Он верил, что так надо, что он избавляет мир от врагов. И поступал по совести. А потом в душе его вспыхнула огнём и его лампадка. И засияла так ярко, что ослепила, ошеломила его. И он услышал голос: «Савл! Зачем ты гонишь Меня?» И вот из принципиального и жестокого гонителя Павел стал апостолом, проповедующим Любовь, апостолом, посвятившим всего себя Богу. Он учил и проповедовал даже в заключении. Не дрогнул и перед смертью — ему отрубили голову. Она упала и покатилась, трижды ударившись о землю. И там забили три источника. Видишь, радость моя, каким чудом прославил его Бог.

А преследовали христиан жестоко, и Савл, который стал позже апостолом Павлом, тоже не в сторонке стоял, понимаешь? И забрасывали камнями до смерти, и пытками умучивали, и диким зверям на растерзание бросали. И мужчин, и женщин, и детей, и стариков — никому пощады не было… Вот так.

— Помрачение какое-то… — поёжился Степан.

— А вот это ты, Стёпушка, правильно заметил. Помрачение темнотой.

— Это же поразительно! Всё одно и то же: и тогда, и сейчас, хотя уже трамваи ходили, цивилизация развилась почти до Космоса, телефоны и всё такое изобрели — а гонения какими были жестокими и несправедливыми, такими и остались! Как это возможно?!

— Иисус Христос прожил на земле среди людей 33 года, гонители схватили Его и распяли. Вот и считай, радость моя, с 30-х годов первого века нашей эры начались гонения на христиан. И в наши тридцатые годы двадцатого века такие гонения пошли, так полетело всё, помрачилось, что вспомнить страшно. И правда, для замученных никакой разницы: придумали уже телефоны или нет. Ни суда, ни следствия. И варварская расправа над людьми только потому, что они другие.

Гонения, как пожар, здесь затихнет — там заполыхает. А за два тысячелетия, вообрази, сколько мучеников на небо взлетело. Хорошо, что на самом деле оно бескрайнее, широкое да глубокое, — задумчиво проговорил Петруша и посмотрел на плоское, затянутое тучами, словно траурным крепом, небо. — А то и праведники бы не все поместились рядом с Богом… А нам бы тогда на что надеяться?.. Грешникам таким-сяким, всяким-разным?..

Петруша молча всматривался в небо, будто стараясь рассмотреть хоть единый лоскуток чистой лазури, того Неба, которое он любил больше жизни.

Ветер налетал порывами, а затем отступал, пробирал до костей. Степану казалось, что вот так безразлично, мимоходом ветер перелистывает страницы календаря. Только было непонятно, в какую сторону — отматывает время назад или так стремительно перелистывает вперёд уже его время.

— Жизнь земная быстротечна, но это и хорошо, это и милость Божия, — заметил Петруша. — Учишься ты на отличные пятёрки или, скажем, на худосочные троечки тянешься, но в любом случае ты не захочешь сидеть в школе вечно, чему успел научиться, за то и спасибо. Поклонился в пояс школе да учителям и ушёл дальше на все четыре сторонки, не оглядываясь. Жизнь наша — тоже сплошная школа с учителями: причём одни ласковые, а другие строгие, а третьи, может быть, вообще злые и огорчённые своим личным огорченьем. Отсидел в этой жизни сколько положено, всё взял, всему обучился и к Богу отправился, чтобы главный экзамен сдать и вечное блаженство и радость заслужить. Если в школе плохо учился, то и в институт экзамен завалишь и останешься тогда ни с чем… Понимаешь? Стараться надо в учении, потому что у Бога в обители так хорошо, что ради этого стоит и жить, и терпеть, и учителей своих слушать. Тех, которые на каждом шагу нам встречаются.

— Я хорошо помню твоих, деда, учителей-профессоров! — буркнул Стёпа.

Разговоры о смерти всегда поселяли в его душу едкую тоску, особенно когда о смерти заговаривали близкие: мама, бабушка, Петруша…

— Мал ты ещё, радость моя, как росточек, который только-только из земли проклюнулся. Рано ему ещё в землю обратно уходить. Ты, Стёпушка, такую долгую жизнь проживёшь, что успеешь ещё сто раз над моими словами подумать. Первые пятьдесят раз протестовать станешь, ну а следующие пятьдесят раз — согласишься… — Петруша рассмеялся и приобнял Степана. — Поверь мне, смерть только вечная страшна… В аду… Остальное ничего не страшно. Всё хорошо, коли Господь рядом будет…

— А им страшно было? — спросил мальчик, заглянув в глаза Петруши.

— Тем, которые Бога рядом с собой не замечали и веры крепкой не имели — ой, как страшно, ой, как больно было! Тут уж на любой подлог и оговор пойдёшь! Да и сам посуди, почему к другим ты должен справедливость какую-то чувствовать, когда тебя самого несправедливо, без вины судят и смерти предать грозятся?!

Другое дело, когда христиане за веру в своего Спасителя судимы были! Он ведь и в тюрьму вместе с ними сошёл, и избиение принял, и казнён был, и воскрес! И их, конечно, с Собой воскресил!

Понятно, не каждый христианин смог выстоять. Даже не каждый священник. Если апостолы, которые лично с Иисусом Христом были знакомы, дружили, вместе с Ним ходили из города в город, вместе вкушали пищу, глотали дорожную, постную пыль, и те разбежались, испугавшись, когда Его схватили и повели на допрос. То и других отступивших судить за слабость не нужно… Как бы ты сам, на их-то месте оказавшись, поступил?.. Не дай Бог, чтобы когда-то ещё весь тот ужас повторился. И уже лично ты перед таким выбором с глазу на глаз оказался…

Вот как могло быть: священник, облечённый в сан, но не готовый к подвижничеству, запуганный, забитый, не своим почерком — от боли и унижения — подписал заготовленную следователем клевету на других людей, а старушка какая-нибудь убогая, которая в храме подсвечники чистила или скрипуче на клиросе пела в далёкой деревенской церквушке, вдруг встала перед следователем, плечики свои скукоженные расправила, нос разбитый утёрла и сказала: — откуда только у неё такой голос звучный вдруг взялся! — «Ни в чём я неповинна, никого не знаю-не ведаю, клеветать не стану, за земельку эту грешную не держуся, а пойду следом только за своим Спасителем Боженькой…» И всё! И в лике святых, как бриллиант новый, засверкала. Пока час не пробьёт, никто про себя правды не знает… И сколько таких, как она, безымянная старушенька, было!

— И монахиня? — спросил Стёпа. Образ старой монахини в чёрном облачении всё время стоял перед его мысленным взором, не забывался и не тускнел.

— Да, и матушка-игумения Иоанникия Кожевникова. В 1937 году, когда её арестовали, допрашивали, запугивали и, наконец, расстреляли, ей было уже семьдесят восемь годков. Никто ни на возраст её не посмотрел, ни на сан. Иной раз какого-нибудь страдальца вообще на допрос на карете «Скорой помощи» привозили, а потом таким же способом и на казнь… — и то не стыдно было…

Игумению после одного-единственного допроса расстреляли. Так что и папка с её делом пустой осталась…

Из матушки моей родненькой следователь Малинин пытками как клещами признание да хоть какие-нибудь лжесвидетельства пытался вытянуть, а она — нет! Никого не оговорила, ни одного имени не назвала и вины своей в контрреволюционной деятельности не признала. Потому что понимала, родимая, на её слове жизни людские подвешены. Дала слабину — и кончено дело: десять, двадцать, тридцать человек было бы расстреляно вместе с ней.

Стала матушка игуменией Введенского девичьего монастыря в Тихвине в страшные, смутные, послереволюционные времена. Тут и братоубийственная война ещё не отбушевала, тут и гибель царя, тут и нападки на Церковь, гонения, первые казни церковнослужителей. Потом монастыри позакрывали, корпуса, где монахи жили, поотбирали, только в храмах богослужения ещё некоторое время продолжали теплиться. Переселилась моя матушка-голубушка тогда на колоколенку жить, поближе к небу. А когда и храмы закрыли, и уже откровенные гонения начались, шагнула моя родимая безбоязненно в обитель Самого Бога!

Не всякий мужчина смог бы в ту минуту так же смело и безбоязненно стоять, как эта пожилая монашенька стояла перед следователем!

— Это матушка Иоанникия была в преступной группе? — с негодованием спросил Стёпа.

— Она самая. Сейчас, погоди чуток, я тебе и матушку-игумению нарисую, и остальных преступников… — Петруша начал с пристрастием вглядываться в каждый свободный лист своего альбома, чтобы ни одной соринкой не умалить своего уважения к памяти подвижников.

Игумению он нарисовал не в клобуке, а в простом апостольнике и в пуховом платке, повязанном на плечи от холода. У матушки Иоанникии оказалось простое, доброе лицо и натруженные, большие руки.

«Так и не скажешь, что эта бабушка такая мужественная. Интересно, где же в ней вся эта стойкость была спрятана?..»

— В душе, радость моя, в душе, в которой жила только Вера и Любовь, — сказал Петруша, продолжая рисовать.

— Деда, почему ты всё знаешь?! Откуда?! — не выдержал наконец Степан. — Я разве вслух задал свой вопрос? Или ты читаешь мои мысли?!

— Ой, как же это дураку мысли чужие читать, если и газеты ни одной за всю жизнь не прочитал? — усмехнулся Петруша. — Всё в душе… Сидим мы с тобой рядышком, и души наши беседуют. Что тут такого удивительного? Вот лучше посмотри, я «главаря банды» почти дорисовал! Только не фоторобот, как на преступников обычно составляют, а икону! Пожалуй, нимбы дорисую и матушке, и отцу Иоанну, чтобы сразу было понятно, что к чему…

На листе рядом с игуменией Иоанникией уже появился седой священник в протоиерейской митре и с крестом в руках. Крест был таким тяжёлым, что его, видно, было трудно держать, поэтому он упал на правое плечо батюшки. Степан без пояснения понял, что имел в виду Петруша. Крест этот был не богослужебным, это был его собственный тяжёлый, мученический крест…

— Дело их так и называлось: «Сарв Иван Романович и другие».

— Мученик Сперат и иже с ним? — вспомнил Степан про допрос Сперата и бывших вместе с ним христиан, обезглавленных за веру в Единого Бога.

— Да, так и есть! — обрадовался Петруша, что мальчик запомнил его рассказ. — А здесь получается — мученик Иоанн и иже с ним!

Отец Иоанн был большим подвижником! Он и служил, и Закон Божий преподавал во многих школах, как священномученик Карп Эльб, и Общество трезвости возглавлял. Кому нужны жалкие пропойцы?! Да никому! А батюшке и на них любви хватало. Ведь в Общество трезвости не только принципиальные трезвенники приходили, бывало, такие приползали, на которых и смотреть-то противно, а батюшка им руку помощи протягивал.

А потом всё рухнуло! Путь был разрушен, но отец Иоанн не испугался, не попятился, а продолжал идти вперёд, потому что твёрдо знал, что только там, за руинами, Правда. Церкви закрывали, священников репрессировали. Батюшка Иоанн до самого конца дошёл, но от своего служения не отказался.

Первый раз его арестовали в 1934 году, но тогда отпустили, правда, как потом стало ясно, ненадолго. В том же году схватили тихвинского благочинного, его осудили и отправили в лагерь отбывать наказание за то, что был хорошим священником. А на его должность назначили отца Иоанна. А он и не отказался. Понимаешь? Это я и называю руинами. Батюшка Иоанн его путь-служение продолжил и судьбу свою дальнейшую прекрасно понимал.

Через три года отца Иоанна опять арестовали и тогда уже обвинили в создании «контрреволюционной группы» и расстреляли. В том подвале, где батюшку убивали, стояли два ведра: в одном — одеколон, чтобы запах смерти приглушить, а в другом доверху водка была налита, и палачи пили эту водку, чтобы уже совсем совесть свою утопить, чтобы в пьяном мороке лиц не запоминать, со счёту сбиться. Понимаешь? Вот и получается, что ни совесть, ни трезвость на тот момент не были нужны новой власти. Нужен был страх и коллективное сознание — новый человек, новые нормы.

— Да-а-а… — протянул Степан, вообразив это большое ведро с водкой, закапанное кровью. — А батюшка Общество трезвости как раз возглавлял…

— Да… И совесть до последнего в людях разбудить старался… — кивнул головой Петруша. — Понимаешь, что считалось тогда «контрреволюционной пропагандой»?!

Затем Петруша нарисовал и следующего «преступника». Это был преподобномученик игумен мужского Тихвинского монастыря, отец Арсений Дмитриев. Ему было шестьдесят пять лет, когда его расстреляли… Из этих шестидесяти пяти лет он посвятил Богу и людям тридцать восемь.

Он ушёл послушником в Тихвинский монастырь, как только получил благословение отца и матери. Там он и остался: и монашеский постриг принял, и священническое рукоположение.

— Монашеский постриг, Стёпушка, это ведь и есть смерть земная и перерождение для жизни вечной. Господь говорил: «Возьми крест свой и следуй за Мною». Был Александром, стал Арсением, жил в отчем доме, а стал жить в обители Пресвятой Матери Божией, в тесной келейке. Взял отец Арсений свой крест и последовал за Христом, вплоть до своей Голгофы. И судим был, и в ссылку сослан, а потом вновь обвинён и расстрелян в 1937 году. Замучили его тело, а дух сломить не смогли. И никакими посулами и обещаниями креста из его рук вытащить не смогли. — Петруша помолчал, а потом встал, перекрестился и запел: — Верный ученик Христа даже до смерти быв, преподобномучениче Арсение приснопамятне, подвиги бо поста и кровию мучений землю Русскую освятил еси. Темже и мы, чада твоя, любовию вопием ти: слава Давшему ти крепость, слава Венчавшему тя, слава Прославльшему тя с новомученики Российскими.

Степан тоже встал, снял шапку и стал вслушиваться в слова, которые поплыли по течению Невы, туда, где сверкали кресты Петропавловской крепости.

— Слава Тому, Кто даёт нам крепость, то есть силушку, чтобы выстоять… — повторил Петруша, сел на ящик и начал записывать что-то в свой блокнот.

Мелко, словно бисером, а не буквами, старичок написал: «Протоиерей, священномученик, батюшка Василий Канделябров. Помолись, родимый, и о нас со Стёпой». И только потом нарисовал священника в простом подряснике и остренькой скуфейке на голове.

— Вот и отец Василий теперь с нами, — тихо сказал он. — Папа его был псаломщиком в деревенском храме, и Вася с шестнадцати лет тоже псаломщиком стал. Так и служил Богу в своей церквушке, хотя уже и Родина куда-то провалилась, и веру в Бога запретили, и храмы многие позакрывали… А уж в священнический сан он рукоположился, когда сотни священников были уже убиты.

В 1937 году и его в «преступную группу» включили. А в «Деле» — ни допроса, как такового, нет, ни батюшкиных подписей. Будто его, родимого, до смерти замучили ещё в Большом доме и до расстрела своего он не дожил, — так хотелось следователю добиться от него признаний и клеветы, что душу из него вытряс и к Богу отпустил. Но признания желанного не получил… Ни от него, ни от матушки-игумении, ни от других священников, проходивших по делу «Сарва Ивана Романовича».

Петруша добавлял на свой рисунок всё новые лица. Всем хватало места на небольшом блокнотном листе, все они вставали плечом к плечу, как и в то трудное, жестокое время.

— Вот погляди-ка, Стёпушка, отец Николай Покровский, уж такой добрый батюшка был, такой жалостливый, такой скромный, а у меня вышел портрет какой-то остренький, замкнутый совсем… Непорядок…

— Почему замкнутый? — удивился Стёпа, рассматривая рисунок Петруши. — Кажется, что батюшка очень устал или болен. Или сердце у него сильно болит от тоски…

Петруша ничего не ответил, снял шапку, прижал её к груди и долго неотрывно смотрел на Стёпу. Мальчику стало неловко, он сильно покраснел от такого пронзительного взгляда и начал ёрзать на месте, не понимая, что произошло.

Старичок не проронил ни слова, только утёр шапкой побежавшие по щекам слёзы и очень подробно, чего не делал прежде, начал вырисовывать батюшкино облачение.

— Деда, что случилось? — спросил Стёпа.

— Знаешь, радость моя, — тихо ответил Петруша, — у батюшки действительно очень болело сердце, с самого рождения. Потому его из армии отпустили раньше срока. А вот от лесоповала, когда он стал священником, не освободили. Понимаешь, отца Николая, как и всех «церковников», обложили повинностью на лесоповале. А здоровья-то не было, и взять его было неоткуда, не справлялся батюшка, не мог выполнить поставленные для него нормы. Поэтому у него дом отобрали под сельсовет, а всё скромное имущество и животинку, какая была — продали с торгов. Но по миру не пустили… Арестовали… Расстреляли… В один день с другими «контрреволюционерами»: игуменом Арсением, отцом Иоанном, матушкой Иоанникией… Ты это хорошо, Стёпушка, заметил, ой как больно ему было! И за Церковь Православную, и за храм, в котором служил, и за прихожан горемычных, а главное — за матушку свою и четырёх сыновей, которых оставил под открытым небом сиротами…

Да… вот такая машина бездушная катила по городам и деревням! Судьбы людские перепахала, людьми убитыми почву удобрила, тьму посеяла, слезами полила… Что ж на такой почве может вырасти-то?! Ох, горюшко моё тяжкое!..

И Петруша погрузился в свой рисунок, Степану даже показалось, что дед забыл про его существование. Петруша то ли молился, то ли вёл тайную, сокрытую от мальчика беседу с тем, чей портрет рисовал.

— Деда, а кто это? Кого ты сейчас рисуешь? — спросил Стёпа, ему было необходимо услышать голос Петруши, вернуть его к себе. Казалось, он ушёл куда-то, оставив вместо себя только пальто и шапку. — Деда! Кто это?!

— Да-да, радость моя, я рядом… — скороговоркой проговорил Петруша и торопливо добавил: — Этот батюшка — священномученик Емилиан Панасевич. Вот тоже страдалец, такая большая чаша на его долю выпала, не каждый смог бы её испить до конца! Не каждый… Ой, не каждый…

— А что с ним было? — поспешил спросить Стёпа, боясь, что Петруша вновь уйдёт в себя.

— Аресты, ссылки, пытки до самого мученического венца…

— На апостола Петра похож… — сказал мальчик, стараясь удержать Петрушу.

— Да, борода у батюшки была добротная, густая, круглая, не то что у меня, ощипыша… — горестно усмехнулся Петруша, пригладив свою редкую, длинную бородку. — Отец Емилиан стал священником, когда ещё царь правил в России матушке. А первые тюрьма и лагерь для батюшки отрылись в августе 1914 года. Как так? — спросишь ты. А вот так! Только началась Первая мировая война, прямо в первые деньки взяли отца Емилиана в плен, посадили в каторжную тюрьму и приговорили к лагерям… За три года германского и австро-венгерского плена и каторжных работ батюшка потерял здоровье. Освободили его в июне 1917 года. Что было дальше, ты и сам догадываешься. Дальше — больше. Дальше — страшнее. Скитания, доносы, травля. В 1929 году его уже «преднамеренным антисоветским агитатором» назвали, осудили, приговорили к трём годам Соловецких лагерей, там, где из обители Божией лагеря смерти сделали. Вернулся батюшка в 1933 году, а в 1937 — вновь арест, тюрьма, пытки, допросы, доносы, лжесвидетельства.

Следователь с грамматическими ошибками, будто никогда в школе не учился, написал в Акте допроса, что обвиняет нашего батюшку и всех, проходящих по «Тихвинскому делу», в том, что они ходили по квартирам и под видом совершения Таинств проводили подрывную агитаторскую работу, а в проповедях своих «делали попытки доказать, при помощи церковного учения, бессилие советской власти перед могуществом Божиим».

Батюшка Емилиан на все обвинения отвечал только так: «Никогда никакой контрреволюционной деятельности я не вел…»

И вот замаячил перед ним Литейный мост… Потом «Кресты»… Длинные коридоры, железные двери, руки за спину… Ступени… Подвал. И наконец, сияющий Престол Божий. И награда за все земные страдания.

С рисунка на Степана глядели весёлые, ласковые глаза протоиерея Емилиана, он, замученный до смерти, будто говорил: «Всё будет хорошо, Степан, не вешай нос. Слава Богу за всё!»

— Да, какие они все мужественные! — с уважением проговорил Стёпа. — Я бы так не смог…

— Никто, ни один бы человек не смог такое вынести! Если бы Господь не стоял рядом и не поддерживал под локоток…

Да, Стёпушка, если бы Иисус Христос взмолился Богу Отцу: «Не хочу с разбойниками казнь принимать, ни в чём Я не повинен! Пусть минует Меня эта Чаша…» То не было бы и нашего с тобой спасения. А если бы христиане не встали на тот подвиг, подражая Своему Учителю и Богу, не стояла бы теперь наша Православная Церковь! Задушил бы её совсем Сталин…

Отцы Николаи

Короткий осенний день давно закончился. Небо стало ещё темнее и тяжелее.

— Ты только вообрази себе, Стёпушка, вот здесь, в «Крестах», было расстреляно больше, чем восемьсот священнослужителей. И всех их обвиняли и убивали за то, что они говорили или просто думали, что советская власть — гонительница Церкви!

— Ужас какой-то… — выдавил из себя Степан. — Какой цинизм! Даже поверить невозможно, что такое обвинение может быть предъявлено на полном серьёзе…

— В этот трудный момент, когда по всему Советскому Союзу были закрыты и разрушены храмы и монастыри, а верующих рассеяли, запугали и замучили по лагерям, продолжали молиться безбоязненно только старушки, именно они, как жёны-мироносицы, шли за Христом до самой Голгофы, не скрываясь. Эти бабушки подкармливали голодных священников, давали приют у себя монахиням и монахам из разорённых монастырей. На их молитве тоже православие выстояло. Они остались примером другой, прежней жизни для нового поколения, которое выковал советский строй. Но главное, конечно, — это неисчислимый сонм Новомучеников, наших подвижников, исповедников, которые неустанно за нас Бога молили и молят теперь.

Если в застенках тюрем, на краю ямы, куда после расстрела падали их тела, они не переставали молиться за свою Родину, то представь, какая молитва за нас за всех, их земляков, соотечественников полилась, когда они встали перед Ликом Божиим!

Представь, сколько отцов Иоаннов, отцов Петров, отцов Павлов в трамваях по твоему городу ездили или бежали по тротуарам знакомых тебе улиц на требы или в храмы, где служили, а теперь в Лике Новомучеников и Исповедников Российских молятся и за тебя лично, и за Петербург, и за всю Россию!

Напоследок расскажу я тебе про трёх отцов Николаев, и хватит на сегодня. И так вон уже какой бледный стал, как фонарь на мостовой! Совсем я тебя замучил…

— Ты рассказывай, деда. Мне очень интересно всё, что ты говоришь. А я всегда бледный… как фонарь… — горько добавил мальчик.

— Ой, смотри-ка! — обрадовался Петруша. — Раньше ты себя всё крысой считал, а теперь уже на фонарь согласился. А он ведь не просто стоит, он темноту освещает, людям помогает дорогу найти. Ты, радость моя, ещё и священником станешь! Попомни мои слова! Я, конечно, дурачок, но иногда и в моей голове вдруг мысль Божия промелькнёт, а я её, чтобы не забыть, всем сразу и рассказываю. Сам забуду, другие вспомнят! Чего бы Голубушке на моей голове просто так всё время сидеть? Она вот такие мысли Божии бережёт, согревает и надеется, что они там росток какой дадут… И меня, дурака старого, умом наполнят…

Так вот, что я хотел тебе рассказать: стреляет в священника палач, а сам и от водки, и от крови людской уже пьяный, но рука-то у него всё равно меткая, пристрелялся он хорошо, если они с напарниками день за днём ежедневно по сто человек отстреливали…

Раз выстрелил — стоит священник, другой раз выстрелил, третий… Стоит. Глазам этот чекист не может поверить, подошёл посмотреть, а батюшка-то уже мёртвый, но всё равно стоит. Потому что не за себя, а за Бога стоял. А как этого батюшку звали, уже никто и не знает: отец Стефан ли Черняев, или отец Карп, или один из отцов Николаев, о которых я тебе рассказать собирался? Теперь только Бог про это ведает…

Петруша открыл последнюю чистую страницу в своём альбоме и, низко склонив голову над ней, начал рисовать.

— Вот отец Николай Кулигин, настоятель храма Покрова Пресвятой Богородицы в Рыбацком. Он прослужил настоятелем в этой церкви больше тридцати лет — это, посчитай, сколько поколений прихожан батюшка успел и встретить, и крестить, и повенчать, и проводить за это время…

Церковь закрыли, а отца Николая в 1937 году расстреляли. Но перед смертью долго мучили его, выбивая признания. Представить страшно — четыре допроса! Но как на первом, так и на втором, и на третьем, и на четвёртом допросе на все вопросы следователя он мужественно отвечал: «Никакой контрреволюционной пропаганды среди населения я не вёл!» Что с батюшкой делали между допросами те недели, которые он ожидал своей участи? Держали в камере? Били? Томили в карцере без еды и воды? Того мы не узнаем. Но ничего его не сломило! Даже когда на последний допрос пришли лжесвидетели и оговаривать начали его прямо в лицо, и то не лишило его стойкости.

И знаешь, Стёпушка, когда батюшка заполнял анкету арестованного для личного дела, там, где о семье спрашивалось, он своей рукой написал «Одиночка». Ни «холостой», ни «разведённый», ни «вдовый», а именно «одиночка». Это словечко, как оконце в его душу: столько боли и одиночества через него видать! Аж мороз по коже!

— «Одиночка», — шёпотом повторил Степан и съёжился. Ещё недавно он думал, что всё знает об одиночестве!

— Расстреляли батюшку 14 октября, в день, когда Церковь прославляет чудо Покрова Пресвятой Богородицы. То есть в престольный праздник его храма…

Много времени прошло, и отца Николая реабилитировали, затем ещё много времени миновало, и Церковь прославила его в сонме святых Новомучеников и Исповедников Российских. Вот и помолимся ему:

«Священномучениче, отче Николае, моли Бога о нас!»

Степан широко, как Петруша, перекрестился и прошептал: «Прости меня, батюшка! И перед Богом вымоли, пожалуйста, что с моста хотел… Что людей ненавидел… Что себя так сильно всегда жалел…»

— Эх! Совсем свет ушёл! — сказал Петруша. — А я хотел ещё о двух батюшках тебе рассказать…

— Деда, а я и так всё пойму, и слушать буду внимательно. Ты можешь и не рисовать, я в голове всё представлю!

«Только бы, только бы не выгнал! Только бы дорассказал!» — Больше всего Стёпа боялся словом или мыслью подсказать, напомнить деду о времени. Боялся, что уже совсем скоро придётся расстаться с Петрушей.

А время было уже позднее, но Петруша будто не замечал этого и не гнал сегодня от себя своего радного внука.

— Ну хорошо, давай тогда так и поступим, — улыбнулся старичок и приобнял мальчика. — Даже если я чего и увижу, чтобы нарисовать, ты-то всё равно уже ничего не разберёшь в моих рисунках. Вот только запомни, что глаза у всех этих батюшек были необыкновенные, неземные! В них будто уже всё небо поместилось! Даже, знаешь, когда перед смертью от всех испытаний только глаза на лицах и остались, а всё равно свет из них шёл! Не удивление, не обида, а свет! Этого даже самый лучший художник передать не сможет, а уж я — худой дурачина — и тем более!

Ну, слушай… Родились в семье священника два брата Николай и Виталий. Оба выбрали для себя путь священства, и приходы их находились в деревнях, стоящих друг от друга неподалёку.

У батюшек были свои семьи, детишки. Очень дружили братья с самого детства и до гибели. И отца Николая, и отца Виталия в один год арестовали и отправили в ГУЛАГ, в страшный лагерь на Соловки. Имущество их пока всё изъяли, а обеих матушек с ребятишками — в ссылку сослали, как «социально-опасных элементов». Там они, горемычные, все и сгинули… — Петруша глубоко и горько вздохнул, а потом продолжил: — Оба брата из ГУЛАГа вернулись живыми, но тут их уже никто не ждал: семьи пропали, храмы их закрыли, церковные дома отобрали. Только небо одно и осталось для них открыто настежь…

Младшего брата, отца Виталия, расстреляли 21 октября. В этот самый день арестовали и отца Николая. Стали обыскивать, а при нём уже давно ничего, кроме Правды, не было. Ни одной лишней вещички, которую можно было бы отобрать при аресте. Единственное, что государство ему оставило — это жизнь: голодную, одинокую, скитальческую — но и это показалось слишком большой роскошью. Постановили и её забрать.

Начались допросы, обвинения, угрозы. Чтобы следователь не переврал его слов, не записал в акт, что ему вздумается, батюшка добился, чтобы ему разрешили своей рукой ответы вписывать. Первый акт допроса он сам заполнил, но после второго допроса отцу Николаю дали подписать акт, где уже все ответы за него вписали, где ни слова правды не было. Отец Николай отказался ставить под ложью свою подпись. Так и расстреляли его, но не добились изменить Правде. Так она при нём и осталась. Отец Николай Дворицкий тоже канонизирован в Лике святых.

Всё у человека можно отобрать, кроме души вечной. От неё отказываются только добровольно, а силой не изымешь, не выбьешь и не вытрясешь. Вот так вот.

Братья снова вместе. Телами лежат в одной могиле, а душами — воспарили в Царство Небесное, в вечное блаженство и радость. Уж давно, наверное, и матушки, и ребятишки их с ними… Там, где нет лжи, где нет боли и несправедливости…

«Священномучениче, батюшка наш Николай, моли Бога за нас!»

Петруша замолчал. Голос его становился всё тише, всё слабее. Стёпа понимал, что дед устал, что в душе у него, кроме восхищения мужеством, достоинством и верой этих священников, было очень много сострадания им. Мальчику казалось, что с каждой рассказанной историей Петруша ослабевал, как после допроса или тюремного карцера.

«Я — эгоист! Я — эгоист!» — корил он себя, но никак не мог решиться встать, попрощаться и уйти. Чтобы и дед его смог вернуться туда, где он жил, смог бы наконец отдохнуть. Но именно попрощаться и было самым невыносимым! Хотелось и дальше сидеть рядом с Петрушей, греться от его любви, слушать его старческий, подрагивающий голос. И чувствовать, как что-то необыкновенное происходит с душой, будто она обновляется, очищается и начинает вновь дышать.

— Да, действительно, время уже позднее! — встрепенулся старичок. — Вот такой я деда бестолковый, не пускаю внучка пойти домой, покушать борща со сметанкой и туманчиком, погреться у батареи. Сидишь ты тут, радость моя, со мной день коротаешь, на ветру коченеешь. Права твоя бабушка, что больше тебя ко мне, нерадивому эгоисту, не пустит! Я же на самом деле не только лишенец, но и социально-опасный элемент. Вот с кем ты связался! — глаза Петруши при этом светились от радости и доброты.

— Ой, деда! А давай ещё по пирожку! — обрадовался Стёпа, что и сейчас, вспомнив про время, Петруша не выгнал его домой, хотя уже всё шло к тому.

— Видишь, как хорошо добром побеждать! Остатками его и сам сыт и доволен будешь, и деду твоему радному — подарочек!

Пирожки завалились куда-то, и Стёпа, разыскивая их по рюкзаку, наткнулся на свой клетчатый шарф, который ему обычно навязывала бабушка, но который он носил только в рюкзаке. Вероятно, он лежал здесь ещё с прошлой зимы. Шарф был мягким и тёплым.

— Деда, а можно мне тебе подарить вот это?.. — Стёпа достал шарф и на всякий случай встряхнул его, чтобы слетели налипшие за это время соринки. — Он хороший, правда! И тебе теплее станет, и все художники в шарфах ходят… И мне, знаешь, как приятно будет, если ты возьмёшь!..

— Клетчатый… — восторженно прошептал Петруша и как маленький уткнулся лицом в ворсистую, тёплую ткань. — Это же мечта, а не шарф! Вот спасибо, внучок! Вот подарок-то на старости лет! Ой, — поднял он голову, — а ты сам-то как же будешь?

— У меня куртка тёплая, и воротник высокий, и шарфов всяких — завались… — сказал Степан, сочувственно поглядев на худую, длинную шею Петруши.

— Спасибо! Век за тебя буду Бога молить. И за твою бабушку. Вот она на меня, дурака, рассердится! — рассмеялся он. — Это ж надо было такого афериста тебе встретить!

Степан тоже весело рассмеялся. Если бы всем встречались такие аферисты, как Петруша, люди бы уже давно стали счастливыми и добрыми и даже научились любить друг друга.

— Ой, насмешил-то! Нашёл миротворца! — замахал рукой Петруша. От резкого движения шапка, давно готовая скакнуть куда-нибудь, свалилась с его головы и спряталась в тени, разлитой по набережной. — Вот видишь, даже Голубушка моя от такой мысли твоей рассердилась. А уж кому как не ей всё про меня знать! И скудоумия моего она вдосталь и наслушалась, и натерпелась…

Стёпа нашёл шапку и вернул её Петруше.

— Как хорошо-то, что ты её отыскал! Ой, пропала бы! Ой, затерялась! Я думал, что уже не вернётся она ко мне… А ведь кто до конца всё вытерпит, в Царствие Божие попадёт! А я вот так тебя! Насильно до Царства Божия донесу! — радостно воскликнул старик, надел шапку и примотал её к голове Стёпиным шарфом. — Теперь ты никуда от меня не денешься! — искренне торжествовал он.

Выглядел теперь Петруша ещё более чудаковато, чем прежде, и напоминал отступающего француза из разбитого под Вязьмой корпуса. Степана это ничуть не смущало, даже наоборот — он радовался вместе со своим дедом, что теперь ему станет теплее, что никуда не сбежит от него строптивая шапка, а главное, что Петруша будет носить его шарф!

— А вот и оставшиеся пирожки! — сообщил Стёпа и протянул Петруше тот, что был побольше и повкуснее — со сладким и густым, как мармелад, яблочным повидлом.

Мальчик был уверен, что дома, раз Петруша так сказал, его ждёт борщ со сметаной, а вот ждал ли самого Петрушу дом и ужин, он не знал…

— Я обещал тебе, радость моя, рассказать про трёх отцов Николаев, но не досказал… — проговорил Петруша, когда доел пирожок и очистил бороду от крошек. — Жил и служил протоиерей Николай Меринов недалеко от Ленинграда. С матушкой, с детишками ютились в простом деревенском доме. И очень любили друг друга. Были у них два сына и две доченьки.

И священником он стал неспроста, не случайно. Чудо над ним совершилось. Был он офицером царской армии, в Первую мировую на фронте воевал. За бесстрашие получил ордена и награды. А тут революция разразилась, и как царскому офицеру полагалась ему теперь пуля в лоб! За спинами офицеров и солдат с врагами был подписан мирный договор. И стали за свою преданность царю и Родине все офицеры врагами! Привезли их в телячьих вагонах, посадили в подвал. И молился Николай Иванович, и обет тогда Богу дал, что если Он сохранит ему жизнь, то станет Николай священником. За эту ночь он поседел, хотя был ещё совсем молодым человеком.

И получается, что батюшка на священнический путь вступил, уже увидев истинное лицо предательницы-черноты…

Священническая ряса не укрыла его от гонений, а только ещё сильнее укоротила его путь к Богу. Говорили прихожане батюшке: «Беги в Финляндию! Спасайся! И тебя замучают эти антихристы!» Ведь священников одного за другим арестовывали и расстреливали. От их посёлка граница финская совсем близко проходила. Можно было успеть спрятаться. Но отец Николай ответил: «Куда же я побегу без вас?! Неужели храм свой брошу? Вас без помощи и утешения оставлю? В трудные времена нужно всем держаться вместе и всем вместе молиться!»

Чтобы гнев власти лёг только на его голову, отец Николай развёлся с матушкой. Он надеялся, что это их спасёт…

Когда ночью пришли его арестовывать, он поцеловал спящих детей и ушёл как офицер и как воин Христов.

— А семья уцелела? — спросил Степан. Он вдруг увидел всё то, о чём говорил Петруша увидел, как батюшка, навеки прощаясь, целует детей — тихо, мужественно, и в глазах его сияют не слёзы, а безграничная отцовская любовь.

— Спаслись… Но всю жизнь боялись говорить вслух о батюшке даже между собой. Они все были заклеймены печатью «врагов народа», дети не имели права учиться с другими, не имели права жить как все.

А батюшку после расстрела со всеми убитыми в тот день привезли и похоронили в тайный могильник, среди тоненьких ёлок. И от этой могилы до его дома можно было пешком дойти за час. Так он и лежит там все эти годы недалеко от дома и от храма преподобного Серафима Саровского, в котором служил все последние годы жизни.

Отца Николая Меринова ещё не канонизировали, а может, и не канонизируют никогда в Церкви земной. Это же больше от людей зависит, чем от Бога, потому-то у Него святых гораздо больше, чем у нас.

Но вот, вообрази себе, батюшкины духовные чада, которые прорвались к нему в заточение и гостинец последний принесли, до сих пор хранят и из поколения в поколение передают косточку от абрикоса, который он тогда съел. А это многое значит! А подвиг мученической смерти ещё больше значит! Вот так…

«Батюшка наш, отче Николае, моли Бога о нас!»

Прощание

— Уж как не хочется мне прощаться с тобой, внучок мой радный, но уж теперь совсем поздно. Пора…

— Деда, а как мне-то не хочется уходить! Ты даже не представляешь! — честно признался Стёпа. — Деда, с тобой просто невозможно расставаться!

— А вот это ты верно, радость моя, заметил. Я же как банный лист, прилип и всё, не отделаешься теперь от меня! — рассмеялся Петруша. — Да и зачем нам с тобой расставаться? Только вроде бы встретились. И, знаешь, когда две родные души встретятся, их так просто уже не разлучить. И мы с тобой никогда не расстанемся. Я — твой радный дед, а ты навеки мой радный внук. Пойдём, внучек мой драгоценный, я тебя немного провожу до дому…

«Так-то оно всё так», — думал мальчик, а уходить и бросать Петрушу одного всё равно не хотелось.

— Деда, может, и ты со мной пойдёшь? — с надеждой спросил Стёпа.

— Немножко пойду… — улыбнулся Петруша. — А дальше не пойду. У каждого есть своё место. Вот и мне пора на своё место возвращаться, а тебе, радость моя, — на твоё. И тогда будет порядок!

Литейный мост тепло освещали жёлтые фонари, идти рядом с Петрушей было хорошо, правда, мост всё равно должен был скоро закончиться. Последний фонарь расплывчато светился и лучился впереди. Он должен был стать на сегодня последней точкой в их разговоре. Но Стёпе не давала покоя одна мысль: «Пройдя весь крестный путь в ту сторону, как можно было вернуться? Вырваться? Освободиться?..»

— Деда, как тебе удалось спастись оттуда?.. — спросил он вслух, хотя, скорей всего, этого можно было и не делать.

Петруша каким-то невероятным, необъяснимым чутьём слышал не только все его вопросы, но и переживания, и даже мысли. И ни одно слово, сказанное Петрушей, не вызывало у мальчика сомнений. Он уже давно привык не доверять всему миру, даже близким, даже матери, но только не Петруше! Ни разу за всё время знакомства с этим человеком на душе у него не возникло ни удивления, ни протеста. Этот старичок в смешной шапке каким-то чудом поселил в его душу веру. И стал образом этой новой, доверчивой детской веры.

— Как спасся?.. — раздумчиво вздохнул Петруша, отвечая на вопрос, а потом ласково, светло улыбнулся и пожал смущённо плечами. — Для спасения только одна дороженька существует. Другого-то пути никакого нет! И вот сколько уже умников ломают свои головы над этим, ищут чего-то нового, а никто так ничего не придумал и ничего не нашёл. Если хочешь спастись, и ты по той единственной, узкой дороженьке пробирайся. Тяжело будет, — это да! — но ты знай, что там, впереди, тебя Сам Бог дожидается. И знаешь, как радуется, что ты, Его любименькое дитя, не побоялся трудностей и ради любви к Нему не пожалел и ноги свои замозолить, и руки об тернии исцарапать. Вот так вот. Пришли, радость моя. Ну что, обнимемся на прощание? — остановился Петруша у последнего фонаря.

— А мы ещё увидимся? — робко, с надеждой спросил Стёпа.

— Конечно! Обязательно увидимся! Куда же я без своего внучка-то теперь! Меня же, дурака старого, кроме тебя, никто слушать не желает.

— А мне нравится! Очень нравится! — просиял Стёпа.

Петруша отвязал и снял свою голубушку-шапку, перекрестил Степана широким крестом и поклонился ему в ноги.

Стёпа тоже вдруг, неожиданно для себя перекрестил старичка, стоящего под фонарём, поклонился ему и пошёл домой. Пока Петрушу и сам Литейный мост не скрыли дома, мальчик оборачивался и видел, что старичок не сходит с места и не надевает шапку, и каждый раз машет ему на прощанье шарфом.