<span class=bg_bpub_book_author>Генрик Сенкевич</span><br>Крестоносцы

Генрик Сенкевич
Крестоносцы

(2 голоса5.0 из 5)

Пред. глава
Оглавление

Часть вторая

I

Очу­тив­шись во дворе замка, Юранд не знал сперва, куда идти,

так как кнехт про­во­дил его через ворота, а сам напра­вился к конюш­ням. У стены сто­яли куч­ками и пооди­ночке сол­даты; но лица у них были такие наг­лые и смот­рели они с такой насмеш­кой, что нетрудно было дога­даться, что они не ука­жут ему дороги, и если и отве­тят на вопрос, то разве только гру­бо­стью или оскорблением.

Неко­то­рые из них, сме­ясь, пока­зы­вали на него паль­цами; дру­гие, как и вчера, снова стали бро­сать в него сне­гом. Заме­тив боль­шую дверь, над кото­рой было высе­чено в камне рас­пя­тие, Юранд напра­вился к ней, пола­гая, что если ком­тур и стар­шие бра­тья нахо­дятся в дру­гой части замка или в дру­гих покоях, то кто-нибудь дол­жен ска­зать ему, как к ним пройти.

Так оно и слу­чи­лось. Когда Юранд подо­шел к этой двери, обе створки ее вне­запно рас­пах­ну­лись и перед ним пред­стал юноша с выбри­той, как у ксен­дза, макуш­кой, но в свет­ской одежде.

– Гос­по­дин, это вы Юранд из Спы­хова? – спро­сил он.

– Я.

– Бла­го­че­сти­вый ком­тур велел мне про­во­дить вас. Сле­дуйте за мной.

И он повел рыцаря через про­стор­ные свод­ча­тые сени к лест­нице. Перед лест­ни­цей он оста­но­вился и, оки­нув Юранда гла­зами, снова спросил:

– При вас нет ника­кого ору­жия? Мне велено вас обыскать.

Юранд под­нял вверх руки, чтобы про­во­жа­тому легче было его осмот­реть, и ответил:

– Вчера я отдал все.

Пони­зив голос, про­во­жа­тый про­из­нес шепотом:

– Тогда бере­ги­тесь, не давайте воли гневу, ибо вы в их власти.

– Но и во вла­сти Все­выш­него, – воз­ра­зил Юранд.

Он устре­мил на про­во­жа­того при­сталь­ный взгляд и, уло­вив в его лице сочув­ствие и сожа­ле­ние, проговорил:

– Я вижу по гла­зам, что ты хоро­ший чело­век. Ска­жешь ли ты мне всю правду?

– Не меш­кайте, – пото­ро­пил его провожатый.

– Отпу­стят ли они мою дочь, если я отдамся им?

Юноша в изум­ле­нии под­нял брови.

– Так это здесь ваша дочь?

– Да, моя дочь.

– В башне у ворот?

– Да. Они пообе­щали мне отпу­стить ее, если я отдамся на милость их.

Пово­жа­тый сде­лал дви­же­ние рукой, точно желая ска­зать, что он ничего не знает, но на лице его изоб­ра­зи­лись недо­уме­ние и тревога.

– Правда ли, – спро­сил его Юранд, – что ее сте­ре­гут Шом­берг и Маркварт?

– Этих бра­тьев нет в замке. Но возь­мите ее отсюда, пока не выздо­ро­вел ком­тур Данфельд.

Юранд затре­пе­тал при этих сло­вах; однако он ни о чем уже больше не мог спра­ши­вать юношу, так как они дошли до зала на вто­ром этаже, где рыцарь дол­жен был пред­стать перед лицом щит­нен­ского ком­тура. Слуга отво­рил ему дверь, а сам вышел на лестницу.

Рыцарь из Спы­хова вошел в про­стор­ную, очень тем­ную ком­нату; стек­лян­ные, оправ­лен­ные в сви­нец шарики про­пус­кали мало света, а день был зим­ний, хму­рый. В дру­гом конце ком­наты горел огонь в боль­шом камине; но сырые дрова давали мало пла­мени. Спу­стя неко­то­рое время, когда глаза его при­выкли к полу­мраку, Юранд уви­дел в глу­бине ком­наты стол, за кото­рым сидели рыцари, а позади них целую толпу воору­жен­ных ору­же­нос­цев и кнех­тов и среди них зам­ко­вого шута, дер­жав­шего на цепи руч­ного медведя.

Когда-то Юранд бился с Дан­фель­дом на поединке, потом два­жды видел его при дворе мазо­вец­кого князя, куда тот при­ез­жал в каче­стве посла; с того вре­мени про­шло уже несколько лет, но даже в полу­мраке ста­рый рыцарь тот­час при­знал его лицо и туч­ную фигуру, да и за сто­лом ком­тур вос­се­дал посре­дине, в кресле, опи­ра­ясь на под­ло­кот­ник рукой в дере­вян­ном лубке. Справа от него сидел ста­рый Зиг­ф­рид де Лëве из Янсборка, лютый враг всего поль­ского пле­мени, а Юранда из Спы­хова в осо­бен­но­сти, слева – млад­шие бра­тья Гот­ф­рид и Рот­гер. Дан­фельд нарочно при­гла­сил их, чтобы они погля­дели на его тор­же­ство над гроз­ным вра­гом и насла­ди­лись с ним пло­дами пре­да­тель­ства, кото­рое они вме­сте замыс­лили и совер­шили. Обла­чен­ные в мяг­кие одежды из тем­ного сукна, с лег­кими мечами на боку, они сидели, удобно раз­ва­лясь в крес­лах, весе­лые и само­уве­рен­ные, и взи­рали на Юранда с той над­мен­но­стью и с тем без­мер­ным пре­не­бре­же­нием, с каким все­гда взи­рали на сла­бых и побежденных.

Они долго мол­чали, желая нате­шиться зре­ли­щем мужа, кото­рого раньше стра­ши­лись и кото­рый стоял теперь перед ними, поник­нув голо­вою, обла­чен­ный в пока­ян­ное вре­тище, с верев­кой на шее, на кото­рой висели ножны меча.

Им хоте­лось, чтобы побольше народу видело его уни­же­ние; верно, поэтому из боко­вых две­рей, вед­ших в дру­гие ком­наты, все вхо­дили воору­жен­ные люди, так что зал до поло­вины напол­нился уже наро­дом. Громко раз­го­ва­ри­вая и пере­бра­сы­ва­ясь заме­ча­ни­ями на его счет, все с нескры­ва­е­мым любо­пыт­ством смот­рели на ста­рого рыцаря. При виде этой толпы Юранд при­обод­рился. «Если бы Дан­фельд, – поду­ма­лось ему, – не поже­лал сдер­жать свои обе­ща­ния, он не назвал бы столько свидетелей».

Тем вре­ме­нем Дан­фельд мано­ве­нием руки при­звал всех к спо­кой­ствию, а затем дал знак одному из ору­же­нос­цев; подойдя к Юранду и схва­тив­шись за веревку, висев­шую на его шее, тот под­та­щил рыцаря на несколько шагов ближе к столу.

Дан­фельд обвел всех тор­же­ству­ю­щим взглядом.

– Смот­рите, – ска­зал он, – как могу­ще­ство ордена побеж­дает злобу и гордыню.

– Дай Бог, чтобы все­гда так было! – отве­тили хором присутствующие.

На минуту снова воца­ри­лось мол­ча­ние, затем Дан­фельд обра­тился к пленнику:

– Как беше­ный пес, кусал ты орден, и потому Бог дал, что, как пес, ты сто­ишь перед нами с верев­кой на шее и ждешь от нас мило­сти и пощады.

– Не рав­няй меня с псом, ком­тур, – отве­тил ему Юранд, – ибо ты ума­ля­ешь честь тех, кто бился со мною и погиб от моей руки.

Ропот про­бе­жал по толпе воору­жен­ных нем­цев; трудно, однако, было ска­зать, раз­гне­вала ли их сме­лость ответа или пора­зила его справедливость.

Но ком­туру не понра­вился такой обо­рот разговора.

– Смот­рите, – вос­клик­нул он, – обу­ян­ный кич­ли­во­стью и гор­ды­ней, он еще плюет нам в глаза!

А Юранд воз­дел руки, как бы при­зы­вая небо в сви­де­тели, и отве­тил, качая головой:

– Бог видит, что моя гор­дыня оста­лась за воро­тами замка. Бог видит и рас­су­дит, не опо­зо­рили ли вы сами себя, позоря мое рыцар­ское досто­ин­ство, ибо одна у нас честь, и блю­сти ее дол­жен вся­кий опо­я­сан­ный рыцарь.

Дан­фельд нахму­рился, но в эту минуту зам­ко­вый шут закри­чал, ляз­гая цепью, на кото­рой он дер­жал медведя:

– Про­по­ведь, про­по­ведь! Из Мазо­вии про­по­вед­ник явился! Слу­шайте проповедь!

Затем он обра­тился к Данфельду:

– Гос­по­дин! Граф Розен­гейм, когда зво­нарь своим зво­ном слиш­ком рано раз­бу­дил его к про­по­веди, велел ему съесть от узла до узла всю веревку коло­кола; у этого про­по­вед­ника тоже веревка на шее, велите ему съесть ее, пока он кон­чит проповедь.

И шут с бес­по­кой­ством воз­зрился на ком­тура, не зная, засме­ется ли тот или при­ка­жет высечь его за то, что он некстати вме­шался в раз­го­вор. Но кре­сто­носцы, учти­вые, крот­кие, даже сми­рен­ные, когда они чув­ство­вали свою сла­бость, не знали ника­кой жало­сти к побеж­ден­ным. Дан­фельд не только кив­нул ско­мо­роху, раз­ре­шая ему про­дол­жать потеху, но и сам поз­во­лил себе столь неслы­хан­ную гру­бость, что на лицах неко­то­рых моло­дых ору­же­нос­цев изоб­ра­зи­лось изумление.

– Не жалуйся, что тебя опо­зо­рили, – ска­зал он. – Если я даже на псарню тебя пошлю, то пса­рем ордена лучше быть, чем вашим рыцарем.

А осме­лев­ший шут закричал:

– При­неси скреб­ницу да почи­сти моего мед­ведя, а он тебе космы лапой расчешет.

Там и тут раз­дался смех, чей-то голос крик­нул из толпы:

– Летом будешь камыш косить на озере.

– И раков ловить на падаль, – закри­чал другой.

– А сей­час, – при­ба­вил тре­тий, – сту­пай отго­нять воро­нье от висель­ни­ков. Хва­тит тут тебе работы.

Так изде­ва­лись они над страш­ным для них неко­гда Юран­дом. Посте­пенно вся толпа зара­зи­лась весе­льем. Кое-кто, выйдя из-за стола, под­хо­дил к плен­нику поближе и, глядя на него, гово­рил: «Так это он самый и есть, тот кабан из Спы­хова, кото­рому наш ком­тур выбил клыки? Глянь, да у него пена на морде. И рад бы уку­сить, да не может!» Дан­фельд и дру­гие бра­тья хотели сперва изоб­ра­зить неко­то­рое подо­бие тор­же­ствен­ного суди­лища, но, уви­дев, что у них ничего не полу­ча­ется, тоже под­ня­лись со ска­мей и сме­ша­лись с окру­жав­шей Юранда толпой.

Правда, это не понра­ви­лось ста­рому Зиг­ф­риду из Янсборка; но сам ком­тур ска­зал ему: «Не хмурь­тесь, то-то будет потеха!» И они тоже стали гла­зеть на Юранда; слу­чай и впрямь был исклю­чи­тель­ный, ибо раньше рыцарь или кнехт, уви­дев­ший его так близко, закры­вал обычно глаза навеки. Неко­то­рые гово­рили: «Пле­чист, ничего не ска­жешь, хоть и кожух на нем под вре­ти­щем; обвер­теть бы его горо­хо­вой соло­мой да водить по ярмар­кам…» Дру­гие, чтобы стало еще весе­лей, потре­бо­вали пива.

Через минуту зазве­нели пуза­тые бра­тины, и тем­ный зал напол­нился запа­хом пены, сте­ка­ю­щей из-под кры­шек. «Вот и отлично! – ска­зал, раз­ве­се­лив­шись, ком­тур. – Эка важ­ность, опо­зо­рили его!» К Юранду снова стали под­хо­дить кре­сто­носцы; тыча ему в бороду бра­тины, они при­го­ва­ри­вали: «Что, мазур­ское рыло, небось хочется выпить!» А неко­то­рые, плес­нув себе в при­горшню пива, брыз­гали ему в глаза. Юранд стоял в толпе, оглу­шен­ный, уни­что­жен­ный; нако­нец он шаг­нул к ста­рому Зиг­ф­риду и, чув­ствуя, что больше ему не выдер­жать, крик­нул во весь голос, чтобы заглу­шить шум, сто­яв­ший в зале:

– Закли­наю вас всем свя­тым, отдайте мне дочь, как вы обещали!

Он хотел схва­тить ста­рого ком­тура за пра­вую руку, но тот поспешно ото­дви­нулся и сказал:

– Прочь, неволь­ник! Чего тебе надобно?

– Я отпу­стил Бер­гова на волю и сам при­шел сюда, потому что вы обе­щали отпу­стить за это на волю мою дочь.

– Кто тебе обе­щал? – спро­сил Данфельд.

– Ты, ком­тур, коли только есть у тебя совесть.

– Сви­де­те­лей тебе не найти, а впро­чем, они и не нужны, когда речь идет о чести и слове.

– О твоей чести, о чести ордена! – вос­клик­нул Юранд.

– Что ж, тогда мы отда­дим тебе твою дочь! – отве­тил Данфельд.

Затем он обра­тился к при­сут­ству­ю­щим и сказал:

– Все, что встре­тило его здесь, отнюдь не достой­ная кара за его зло­де­я­ния, а лишь невин­ная потеха. Но раз мы обе­щали вер­нуть ему дочь, раз он явился сюда и сми­рился пред нами, то знайте, что слово кре­сто­носца так же неру­шимо, как слово Бога, и что дочери его, кото­рую мы отняли у раз­бой­ни­ков, мы даруем сей­час сво­боду, а после при­мер­ного пока­я­ния во гре­хах, совер­шен­ных про­тив ордена, и ему поз­во­лим вер­нуться домой.

Неко­то­рые уди­ви­лись, услы­шав такие речи; зная Дан­фельда и ста­рую обиду, кото­рую он питал к Юранду, никто не ждал, что он будет так вели­ко­ду­шен. Ста­рый Зиг­ф­рид, Рот­гер и брат Гот­ф­рид воз­зри­лись на него, под­няв в изум­ле­нии брови. Однако Дан­фельд при­тво­рился, будто не видит их вопро­си­тель­ных взглядов.

– Дочь мы ото­шлем под стра­жей, – ска­зал он, – а ты оста­нешься здесь, пока наша стража не вер­нется невре­ди­мой и пока ты не запла­тишь выкупа.

Юранд и сам изу­мился, он уже совсем поте­рял надежду на то, что, жерт­вуя собой, смо­жет спа­сти Данусю. Он устре­мил на Дан­фельда бла­го­дар­ный взгляд и произнес:

– Да воз­на­гра­дит тебя Бог, комтур!

– Знай же, каковы рыцари Хри­ста! – отве­тил ему Данфельд.

– Велик Бог мило­стию, – ска­зал Юранд. – Дол­гое время не видал уж я сво­его дитяти, поз­воль же мне погля­деть на дочку и бла­го­сло­вить ее.

– Да, но только в при­сут­ствии всех, дабы все могли сви­де­тель­ство­вать, сколь верны мы нашему слову и милостивы!

С этими сло­вами он велел сто­яв­шему рядом ору­же­носцу при­ве­сти Данусю, а сам подо­шел к де Лëве, Рот­геру и Гот­ф­риду, кото­рые окру­жили его и тороп­ливо и взвол­но­ванно стали что-то ему говорить.

– Я не стану про­ти­виться, – гово­рил ста­рый Зиг­ф­рид, – но ведь у тебя были совсем дру­гие намерения.

А вспыль­чи­вый, про­сла­вив­шийся своей храб­ро­стью и жесто­ко­стью Рот­гер воскликнул:

– Как, ты не только хочешь девку выпу­стить, но и этого дья­вола, этого пса, чтобы он опять стал кусаться?

– Он теперь еще не так будет кусаться! – под­дер­жал его Готфрид.

– Ба!.. Зато выкуп запла­тит, – небрежно воз­ра­зил Данфельд.

– Да если он все свои богат­ства отдаст, так за год с нас вдвое слупит!

– Что до девки, так я не стану про­ти­виться, – повто­рил Зиг­ф­рид. – Но из-за этого волка мы, овечки, еще наплачемся.

– А наше слово? – с улыб­кой спро­сил Данфельд.

– Мы слы­хали от тебя дру­гие речи…

Дан­фельд пожал плечами.

– Мало вам было потехи? – спро­сил он. – Хотите еще?

Юранда снова окру­жила толпа; все счи­тали, что вели­ко­душ­ный посту­пок Дан­фельда покрыл орден сла­вой, и бахва­ли­лись перед ста­рым рыцарем.

– Что, сокру­ши­тель, – гово­рил капи­тан зам­ко­вых луч­ни­ков, – небось твои языч­ники не обо­шлись бы так с нашим хри­сти­ан­ским рыцарем?

– Кровь нашу лил?

– А мы тебе хлеб за камень…

Но Юранд не обра­щал уже вни­ма­ния на их слова, пол­ные гор­до­сти и пре­не­бре­же­ния, сердце его смяг­чи­лось, и глаза увлаж­ни­лись сле­зами. Он думал о том, что через минуту уви­дит Данусю, и уви­дит ее только по мило­сти победителей.

– Правда, правда, – гово­рил он, сокру­шенно глядя на кре­сто­нос­цев, – я чинил вам обиды, но… я отроду не был предателем.

Неожи­данно в дру­гом конце зала чей-то голос крик­нул: «Девку ведут!» – и в зале вне­запно воца­ри­лась тишина. Сол­даты рас­сту­пи­лись; никто из них не видал еще дочери Юранда, а боль­шая часть не знала даже о том, что она нахо­дится в замке, так как Дан­фельд все свои дей­ствия окру­жал тай­ной. Однако те, кто дознался об этом, уже успели шеп­нуть дру­гим, как чудно она хороша. Все глаза с необы­чай­ным любо­пыт­ством устре­ми­лись на дверь, в кото­рой она должна была появиться.

Сперва в две­рях пока­зался ору­же­но­сец, за ним та самая, уже всем извест­ная послуш­ница, кото­рая ездила в лес­ной дом, а уж за нею в зал вошла девушка в белом, с рас­пу­щен­ными воло­сами, повя­зан­ными на лбу лентой.

И вдруг в зале раз­дался гро­мо­вый взрыв смеха. Юранд, кото­рый в первую минуту бро­сился было к дочери, попя­тился вдруг и, поблед­нев как полотно, воз­зрился в изум­ле­нии на длин­ную голову, синие губы и бес­смыс­лен­ные глаза юро­ди­вой, кото­рую пыта­лись выдать ему за Данусю.

– Это не моя дочь! – про­го­во­рил он с тре­во­гой в голосе.

– Не твоя дочь? – вос­клик­нул Дан­фельд. – Кля­нусь свя­тым Либе­рием из Падер­борна[86], либо мы не твою дочь отбили у раз­бой­ни­ков, либо ее кол­дун обер­нул, ибо дру­гой у нас в Щитно нет.

Ста­рый Зиг­ф­рид, Рот­гер и Гот­ф­рид в вос­торге от хит­ро­сти Дан­фельда обме­ня­лись быст­рыми взгля­дами; но ни один из них не успел слова вымол­вить, как Юранд крик­нул страш­ным голосом:

– Здесь она! Здесь, в Щитно! Я слы­шал, как она пела, я слы­шал голос моего дитяти!

Дан­фельд обер­нулся к собрав­шимся и ска­зал спо­койно и раздельно:

– Я беру в сви­де­тели всех при­сут­ству­ю­щих, осо­бенно тебя, Зиг­ф­рид из Янсборка, и вас, бла­го­че­сти­вые бра­тья Рот­гер и Гот­ф­рид, что, выпол­няя дан­ное мною слово и дан­ный мною обет, я отдаю Юранду из Спы­хова эту девку, о кото­рой раз­бой­ники, раз­би­тые нами, гово­рили, будто она его дочь. Если же это не она, то не наша в том вина, но воля Гос­пода Бога Нашего, кото­рый поже­лал пре­дать так Юранда в наши руки.

Зиг­ф­рид и оба млад­ших брата скло­нили головы в знак того, что слы­шат его и в слу­чае надоб­но­сти будут перед всеми сви­де­тель­ство­вать. Затем они снова обме­ня­лись быст­рыми взгля­дами, ибо это пре­взо­шло все их ожи­да­ния: схва­тить Юранда, не отдать ему дочери, а с виду как будто сдер­жать обе­ща­ние – кто еще мог бы измыс­лить такое?

Но Юранд бро­сился на колени и стал закли­нать Дан­фельда всеми свя­ты­нями Маль­борка и пра­хом его отцов отдать ему дочь, не посту­пать так, как посту­пают лжецы и пре­да­тели, нару­ша­ю­щие клятвы и обеты. В голосе его зву­чало такое непод­дель­ное отча­я­ние, что кое-кто дога­дался о ковар­стве, а дру­гим при­шло даже в голову, не обо­ро­тил ли и впрямь девушку какой-нибудь чародей.

– Бог видит твое веро­лом­ство! – взы­вал Юранд. – Закли­наю тебя ранами Спа­си­теля, смерт­ным твоим часом, отдай мне мое дитя!

И, под­няв­шись с колен, он пошел, согнув­шись, к Дан­фельду, словно желал обнять его колени, и глаза его све­ти­лись безу­мием, а голос пре­ры­вался то от муки и страха, то от отча­я­ния, то от угрозы. Когда Дан­фельд услы­шал обви­не­ния в пре­да­тель­стве и обмане, он фырк­нул и побаг­ро­вел от гнева; желая вко­нец рас­топ­тать врага, он шаг­нул впе­ред и, нагнув­шись к несчаст­ному отцу, про­ши­пел ему на ухо:

– А коли я и отдам ее тебе, так с моим ублюдком…

В то же мгно­ве­ние Юранд взре­вел, как бык, и, схва­тив обе­ими руками Дан­фельда, под­нял его вверх. В зале раз­дался прон­зи­тель­ный крик: «Пощади!!» – и тело ком­тура с такой страш­ной силой гря­ну­лось о камен­ный пол, что мозг из раз­би­того черепа обрыз­гал сто­яв­ших побли­зо­сти Зиг­ф­рида и Ротгера.

Юранд отско­чил к боко­вой стене, у кото­рой сто­яло ору­жие, и, схва­тив огром­ный дву­руч­ный меч, ринулся как ура­ган на ока­ме­нев­ших от ужаса немцев.

Это были люди, при­выч­ные к бит­вам, резне и крови, но такой страх объял их души, что, даже опом­нив­шись, они все же шарах­ну­лись и бро­си­лись врас­сып­ную, как стадо овец перед вол­ком, кото­рый уби­вает их одним уда­ром клы­ков. Зал огла­сился кри­ками ужаса, топо­том чело­ве­че­ских ног, зво­ном опро­ки­ну­той посуды, воп­лями слуг, рыком мед­ведя, кото­рый вырвался из рук ско­мо­роха и полез на высо­кое окно, и неисто­выми голо­сами, тре­бо­вав­шими ору­жия, щитов, мечей и само­стре­лов. Нако­нец сверк­нуло ору­жие, и десятки клин­ков напра­ви­лись на Юранда, но он, ничего не видя, полу­о­бе­зу­мев, сам бро­сился на них, и начался дикий, неслы­хан­ный бой, больше похо­жий на резню. Моло­дой и горя­чий брат Гот­ф­рид пер­вый пре­гра­дил Юранду путь; но тот мол­ние­нос­ным уда­ром меча отру­бил ему голову вме­сте с рукой и лопат­кой; затем от руки ста­рого рыцаря пали капи­тан луч­ни­ков, зам­ко­вый эко­ном фон Брахт и англи­ча­нин Хьюг, кото­рый не много пони­мал из того, что вокруг него про­ис­хо­дит, но, видя стра­да­ния Юранда, жалел его и ору­жие обна­жил только после убий­ства Дан­фельда. Дру­гие, видя, как могуч Юранд и как он разъ­ярен, сби­лись в кучу, чтобы сообща дать ему отпор, однако это при­вело только к еще боль­шим поте­рям. Волосы у Юранда встали дыбом; весь зали­тый кро­вью, свер­кая безум­ными гла­зами, он в неистов­стве и исступ­ле­нии рубил и кро­шил вра­гов и, рас­се­кая толпу страш­ными уда­рами меча, валил нем­цев на забрыз­ган­ный кро­вью пол, как ура­ган валит кусты и дере­вья. И снова насту­пила ужас­ная минута; каза­лось уже, что гроз­ный мазур один выре­жет и пере­бьет всю эту толпу, что вся эта свора воору­жен­ных нем­цев подобна своре виз­жа­щих собак, кото­рые без помощи стрел­ков не могут одо­леть сви­ре­пого вепря-одинца, что не могут они срав­няться с Юран­дом в силе и яро­сти и борьба с ним несет им только гибель и смерть.

– Рас­сы­пайся! Окру­жай! Бей сзади! – крик­нул ста­рый Зиг­ф­рид де Лёве.

Все рас­сы­па­лись по залу, как стая сквор­цов рас­сы­па­ется по полю, когда на нее ринется с неба кри­во­клю­вый яст­реб, но не могли окру­жить Юранда, так как он в пылу боя, вме­сто того чтобы найти место обо­роны, погнался за вра­гами по стене, и те, кого он успел догнать, пали, словно сра­жен­ные гро­мом. Уни­же­ние, отча­я­ние, обма­ну­тая надежда про­бу­дили в нем жажду крови, кото­рая, каза­лось, уде­ся­те­рила его страш­ную силу. Одной рукой он как перыш­ком ору­до­вал мечом, кото­рый самые силь­ные кре­сто­носцы могли под­нять только обе­ими руками. Он не дрался за жизнь, не искал спа­се­ния, не стре­мился даже к победе, он жаж­дал мести, и, как огонь или как река, хлы­нув через пло­тину, сме­тает слепо все, что стоит на ее пути, так и он, страш­ный истре­би­тель, ничего не видя, сек, кру­шил, ломал, тес­нил и уни­что­жал своих врагов.

Они не могли пора­зить его в спину, потому что никто не мог его догнать, да про­стые сол­даты и подойти к нему сзади боя­лись, пони­мая, что, если он обер­нется, им не мино­вать смерти. Дру­гих объял невы­ра­зи­мый ужас при мысли, что обык­но­вен­ный чело­век не может нане­сти такой урон и что перед ними про­тив­ник, кото­рому при­шли на помощь сверхъ­есте­ствен­ные силы.

Но вот ста­рый Зиг­ф­рид и брат Рот­гер взбе­жали на хоры, кото­рые тяну­лись вдоль зала над боль­шими окнами, и стали звать за собой дру­гих. Тол­кая друг друга на узень­ких сту­пе­нях, все стре­ми­тельно рину­лись наверх, чтобы, укрыв­шись поско­рее на хорах, раз­бить оттуда бога­тыря, с кото­рым немыс­лим был руко­паш­ный бой. Нако­нец послед­ний сол­дат захлоп­нул за собой дверь, веду­щую на хоры, и Юранд остался внизу один. На хорах раз­да­лись крики радо­сти и тор­же­ства, и вскоре на рыцаря поле­тели тяже­лые дубо­вые ска­мьи, и табу­реты, и желез­ные руко­яти факе­лов. Одна из руко­я­тей уго­дила Юранду в лоб над бро­вями и залила ему кро­вью лицо. В ту же минуту рас­пах­ну­лась высо­кая вход­ная дверь, и кнехты, кото­рых клик­нули в верх­ние окна со двора, тол­пой вва­ли­лись в зал с копьями, але­бар­дами, секи­рами, само­стре­лами, дре­ко­льями, верев­ками и вся­ким иным ору­жием, какое они только успели вто­ро­пях захватить.

А обе­зу­мев­ший Юранд отер левой рукой кровь с лица, чтобы она не мешала ему видеть, сжался весь и ринулся на всю эту толпу. Снова в зале раз­да­лись крики, лязг железа, скре­жет зубов и прон­зи­тель­ные стоны умирающих.

II

Вече­ром в том же зале сидел за сто­лом ста­рый Зиг­ф­рид де Лëве, кото­рый после гибели ком­тура Дан­фельда вре­менно при­нял управ­ле­ние Щитно, а рядом с ним брат Рот­гер, рыцарь де Бер­гов, быв­ший неволь­ник Юранда, и двое бла­го­род­ных юно­шей на искусе, кото­рые вскоре должны были надеть белые плащи. Зим­няя буря выла за окнами, сотря­сая свин­цо­вые пере­плеты и колебля пламя факе­лов, пылав­ших на желез­ных руко­я­тях; клубы дыма от дуно­ве­ния бури выры­ва­лись порой из камина. Бра­тья собра­лись на совет; однако все хра­нили мол­ча­ние, ожи­дая, что ска­жет Зиг­ф­рид, а тот, опер­шись лок­тями на стол и сжав руками седую поник­шую голову, сидел угрю­мый, с мрач­ной тенью на лице и тем­ной думой на сердце.

– О чем же нам совет дер­жать? – спро­сил брат Ротгер.

Зиг­ф­рид под­нял голову, посмот­рел на брата, вызвав­шего его из задум­чи­во­сти, и сказал:

– О погроме, о том, что ска­жут магистр и капи­тул, и о том, как нам посту­пить, чтобы не про­изо­шло вреда для ордена.

Он снова умолк и только через минуту огля­делся кру­гом и втя­нул в себя воздух.

– Тут еще пах­нет кровью.

– Нет, ком­тур, – воз­ра­зил Рот­гер. – Я велел вымыть полы и поку­рить серой. Это серой пахнет.

Зиг­ф­рид обвел стран­ным взгля­дом при­сут­ству­ю­щих и воскликнул:

– Дух света, упо­кой усоп­ших брата Дан­фельда и брата Готфрида!

Все поняли, что ста­рик взы­вает к Богу и молит об упо­ко­е­нии усоп­ших потому, что при упо­ми­на­нии о сере он поду­мал про ад; тре­пет обнял рыца­рей, и они хором ответили:

– Аминь, аминь, аминь!

С минуту слы­шался вой ветра и дре­без­жа­ние окон­ных переплетов.

– Где тела ком­тура и брата Гот­ф­рида? – спро­сил старик.

– В часовне. Свя­щен­ники поют над ними литании.

– Они уже в гробах?

– В гро­бах, только у ком­тура закрыта голова, у него и череп и лицо разбиты.

– Где осталь­ные мерт­вецы? Где раненые?

– Мерт­ве­цов поло­жили на снег, чтобы они зако­че­нели, пока ско­ло­тят гробы, а ране­ные уже пере­вя­заны и лежат в госпитале.

Зиг­ф­рид снова сжал руками голову.

– И все это сотво­рил один чело­век!.. Дух света, храни орден, когда нач­нется вели­кая война с этим вол­чьим племенем!

Рот­гер под­нял глаза, словно силясь что-то вспомнить.

– Я слы­хал под Вильно, – ска­зал он, – как сам­бий­ский пра­ви­тель гово­рил сво­ему брату, маги­стру: «Если ты не нач­нешь вели­кой войны и не истре­бишь это племя так, чтобы стер­лась сама память о нем, горе тогда нам и нашему народу».

– Гос­поди, пошли вели­кую войну, дабы нам сра­зиться с ними! – ска­зал один из юно­шей, пре­бы­ва­ю­щих на искусе.

Зиг­ф­рид устре­мил на него дол­гий взгляд, как бы желая ска­зать: «Сего­дня ты мог сра­зиться с одним из них», – но при виде невзрач­ной фигуры юноши вспом­нил, быть может, о том, что и сам, несмотря на все свое про­слав­лен­ное муже­ство, не поже­лал идти на вер­ную смерть, и не стал уко­рять его.

– Кто из вас видел Юранда? – спро­сил он.

– Я, – отве­тил де Бергов.

– Он жив?

– Жив. Лежит в той самой сети, кото­рой мы его опу­тали. Когда он очнулся, кнехты хотели добить его, но капел­лан не позволил.

– Доби­вать нельзя. Он у мазу­ров чело­век зна­чи­тель­ный, они под­няли бы страш­ный шум, – воз­ра­зил Зиг­ф­рид. – И скры­вать все, что слу­чи­лось тут, нам не при­дется, слиш­ком много было свидетелей.

– Что же нам гово­рить и что делать? – спро­сил Ротгер.

Зиг­ф­рид задумался.

– Вы, бла­го­род­ный граф де Бер­гов, – заго­во­рил он через минуту, – поез­жайте в Маль­борк к маги­стру. Вы томи­лись в неволе у Юранда и как гость ордена вовсе не должны непре­менно за нас засту­паться, вам поэтому ско­рее пове­рят. Рас­ска­жите обо всем, что вы видели, о том, как Дан­фельд отбил у погра­нич­ных раз­бой­ни­ков какую-то девушку и, думая, что это дочь Юранда, дал ему знать об этом, как Юранд при­был в Щитно и… ну, о том, что было дальше, вы сами знаете…

– Про­стите, бла­го­че­сти­вый ком­тур, – ска­зал де Бер­гов. – Я томился в Спы­хове в тяж­кой неволе и как ваш гость охотно сви­де­тель­ство­вал бы за вас; но ска­жите мне, чтобы совесть моя была спо­койна: не было ли в Щитно под­лин­ной дочери Юранда и не веро­лом­ство ли Дан­фельда разъ­ярило так ее гроз­ного отца?

Зиг­ф­рид де Лёве не сразу отве­тил. Лютой нена­ви­стью нена­ви­дел он поль­ское племя, даже Дан­фельда пре­вос­хо­дил жесто­ко­стью, и хищен был, когда дело каса­лось ордена, над­ме­нен и алчен, но не любил стро­ить козни. Тяже­лым испы­та­нием, отрав­ляв­шим всю его жизнь, были эти козни, став­шие уже, вслед­ствие без­на­ка­зан­но­сти и само­чин­ства кре­сто­нос­цев, общим и неиз­беж­ным явле­нием в жизни ордена. Де Бер­гов затро­нул его самое боль­ное место, и только после про­дол­жи­тель­ного мол­ча­ния ста­рик сказал:

– Дан­фельд пред­стал уже пред суди­ли­щем Гос­пода, если же вас, граф, спро­сят, что вы обо всем этом дума­ете, то вы можете ска­зать, что вам угодно. Но если вас спро­сят, что видели вы соб­ствен­ными гла­зами, то ска­жите, что, прежде чем мы опу­тали сетью безум­ного мужа, вы, кроме ране­ных, видели здесь, на полу, девять тру­пов, и между ними трупы Дан­фельда, брата Гот­ф­рида, фон Брахта, Хьюга и двух бла­го­род­ных юно­шей… Упо­кой, Гос­поди, души усоп­ших рабов Твоих! Аминь!

– Аминь, аминь! – снова повто­рили юноши, пре­бы­ва­ю­щие на искусе.

– Ска­жите также, – при­ба­вил Зиг­ф­рид, – что как ни хотел Дан­фельд усми­рить врага ордена, все же никто из нас не обна­жил пер­вый меча.

– Я буду гово­рить только то, что видел соб­ствен­ными гла­зами, – отве­тил де Бергов.

– Около полу­ночи будьте в часовне, мы при­дем помо­литься за усоп­ших, – ска­зал Зигфрид.

И, про­ща­ясь, в знак бла­го­дар­но­сти про­тя­нул де Бер­гову руку; он хотел остаться один на один с бра­том Рот­ге­ром, кото­рого любил без­за­ветно, как может любить только отец един­ствен­ного сына. В ордене по поводу этой без­гра­нич­ной любви стро­или вся­кие догадки; но никто ничего тол­ком не знал, тем более что рыцарь, кото­рого Рот­гер счи­тал своим отцом, жил еще в своем малень­ком замке в Гер­ма­нии и нико­гда не отре­кался от сына.

После ухода Бер­гова Зиг­ф­рид услал и обоих юно­шей, пре­бы­ва­ю­щих на искусе, под тем пред­ло­гом, что надо после­дить, как ско­ла­чи­вают гробы для уби­тых Юран­дом про­стых кнех­тов, а когда дверь закры­лась за ними, живо повер­нулся к Рот­геру и произнес:

– Послу­шай, что я тебе скажу, есть одно только сред­ство: надо, чтобы ни одна живая душа нико­гда не узнала, что у нас была под­лин­ная дочь Юранда.

– Это нетрудно, – отве­тил Рот­гер, – ведь о том, что она у нас, не знал никто, кроме Дан­фельда, Гот­ф­рида, нас двоих и послуш­ницы, кото­рая сте­ре­жет ее. Людей, кото­рые при­везли ее из лес­ного дома, Дан­фельд велел напо­ить и пове­сить. Среди стражи были такие, кото­рые кое о чем дога­ды­ва­лись, но, когда вышла эта юро­ди­вая, они совсем были сбиты с толку и сей­час сами не знают, мы ли это ошиб­лись или какой-то чаро­дей и впрямь обо­ро­тил дочку Юранда.

– Это хорошо, – заме­тил Зигфрид.

– Мне вот что при­шло в голову, бла­го­род­ный ком­тур: коли Дан­фельд уже мертв, не сва­лить ли на него всю вину?..

– И при­знаться перед всем све­том в том, что в мир­ное время, когда шли пере­го­воры с мазо­вец­ким кня­зем, мы похи­тили из его дома вос­пи­тан­ницу кня­гини и ее люби­мую при­двор­ную? Нет, это немыс­ли­мое дело. При дворе нас видели вме­сте с Дан­фель­дом, и вели­кий гос­пи­та­льер, его родич, знает, что мы дей­ство­вали все­гда заодно. Если мы обви­ним Дан­фельда, он ста­нет мстить нам за то, что мы поро­чим его память.

– Что ж, надо тогда посо­ве­то­ваться, как быть, – ска­зал Ротгер.

– Надо посо­ве­то­ваться и при­ду­мать хоро­шее сред­ство, иначе нам несдоб­ро­вать! Отдать дочку Юранду, так она сама ска­жет, что мы вовсе не отби­вали ее у раз­бой­ни­ков и что люди, кото­рые ее похи­тили, при­везли ее прямо в Щитно.

– Это верно.

– Дело не только в ответ­ствен­но­сти. Князь ста­нет жало­ваться поль­скому королю, и коро­лев­ские послы тот­час под­ни­мут крик при всех дво­рах о наси­лиях, кото­рые мы чиним, о нашем веро­лом­стве, о наших зло­де­я­ниях. Какой вред может от этого про­изойти для ордена! Да если бы только сам магистр знал правду, он дол­жен был бы пове­леть нам скрыть эту девку.

– Но если она про­па­дет, они все равно будут винить нас? – спро­сил Ротгер.

– Нет! Брат Дан­фельд был чело­век хит­рый. Пом­нишь, он поста­вил Юранду усло­вие, чтобы тот не только явился в Щитно, но раньше объ­явил всем своим и напи­сал князю, будто едет выку­пать дочь у раз­бой­ни­ков и знает, что ее у нас нет.

– Это верно. Но как же мы объ­яс­ним тогда все, что слу­чи­лось в Щитно?

– Мы ска­жем, будто знали о том, что Юранд ищет дочь, и, когда отбили у раз­бой­ни­ков какую-то девку, кото­рая не могла ска­зать нам, кто она такая, то дали знать об этом Юранду, думали, что, может, это его дочь, а тот, как при­е­хал да уви­дал эту девку, обе­зу­мел и, будучи одер­жим злым духом, про­лил столько невин­ной крови, что и в бою не бывает такого кровопролития.

– Воис­тину, разум и опыт жизни гла­го­лет вашими устами, – про­из­нес Рот­гер. – Если бы мы сва­лили всю вину на Дан­фельда, его дур­ные дела все равно при­пи­сали бы ордену, стало быть, и всем нам, и капи­тулу, и самому маги­стру, а так будет дока­зана наша непри­част­ность и во всем будут повинны Юранд и поляки, кото­рые дышат зло­бой на нас и зна­ются со злыми духами…

– И пусть тогда судит нас кто хочет: папа ли или рим­ский император!

– Да.

На минуту воца­ри­лось мол­ча­ние, затем брат Рот­гер спросил:

– Что же мы сде­лаем с доч­кой Юранда?

– Давай подумаем.

– Отдайте ее мне.

Зиг­ф­рид посмот­рел на него и сказал:

– Нет! Послу­шай, моло­дой брат! Когда дело каса­ется ордена, нельзя потвор­ство­вать сла­бо­стям ни муж­чины, ни жен­щины, но нельзя потвор­ство­вать и своим соб­ствен­ным сла­бо­стям. Дан­фельда пока­рала дес­ница Гос­подня, ибо он хотел не только ото­мстить за обиды, нане­сен­ные ордену, но и удо­вле­тво­рить свою похоть.

– Вы плохо обо мне дума­ете! – воз­ра­зил Ротгер.

– Нельзя потвор­ство­вать своим сла­бо­стям, – пре­рвал его Зиг­ф­рид, – ибо плоть и дух ваши ста­нут немощны и жесто­кое это племя со вре­ме­нем так при­да­вит коле­ном вам грудь, что больше вы уже не восстанете.

И в тре­тий раз он мрачно оперся на руку голо­вой, и видно было, что гово­рит ста­рик только с соб­ствен­ной сове­стью и себя только под­ра­зу­ме­вает, потому что через минуту он сказал:

– И на моей сове­сти много люд­ской крови, много мук, много слез… И я, когда дело каса­лось ордена и я видел, что силой не возь­мешь, без коле­ба­ний искал иных путей; но когда я пред­стану пред суди­ли­щем Гос­пода, кото­рого чту и люблю, то скажу ему: «Для блага ордена я свер­шил сие, а себе избрал одно лишь долготерпение».

Сжав руками виски, он под­нял глаза к небу и воскликнул:

– Отре­ки­тесь от плот­ских утех и непо­треб­ства, укре­пите вашу плоть и ваш дух, ибо я вижу в воз­духе белые орли­ные кры­лья и когти орла, крас­ные от крови крестоносцев…

Его речь пре­рвал такой страш­ный порыв бури, что вверху над хорами с шумом рас­пах­ну­лось окно и в зал с хло­пьями снега ворвался вой и свист метели.

– Во имя Духа Света! Какая зло­ве­щая ночь! – ска­зал ста­рый крестоносец.

– Ночь злых духов, – заме­тил Рот­гер. – Но ска­жите, почему вы гово­рите не «во имя Бога», а «во имя Духа Света»?

– Дух Света – это Бог, – отве­тил ста­рик и затем, как бы желая пере­ме­нить раз­го­вор, спро­сил: – А у гроба Дан­фельда есть священники?

– Да.

– Боже, сми­луйся над ним, грешным.

И они оба умолкли, затем Рот­гер позвал слуг и при­ка­зал им закрыть окно и снять нагар с факе­лов, а когда они вышли, снова спросил:

– Что же вы сде­ла­ете с доч­кой Юранда? Возь­мете ее отсюда в Янсборк?

– Я возьму ее в Янсборк и сде­лаю с нею то, что нужно будет для блага ордена.

– А что же мне надо делать?

– Есть ли у тебя мужество?

– Разве я совер­шил посту­пок, кото­рый дал бы вам право сомне­ваться в этом?

– Нет, я в тебе не сомне­ва­юсь, я знаю тебя и за муже­ство люблю больше всех на свете. Тогда поез­жай ко двору мазо­вец­кого князя и рас­скажи ему все, что ста­лось тут, так, как мы решили.

– Но ведь мне тоже гро­зит гибель?

– Если твоя гибель послу­жит к вящей славе Хри­ста и ордена, ты дол­жен пожерт­во­вать жиз­нью. Но нет! Не ждет тебя гибель! Они гостям не чинят обид, разве только кто-нибудь захо­чет вызвать тебя на бой, как тот моло­дой рыцарь, кото­рый всем нам послал вызов… Он ли или кто дру­гой, ведь тебе никто из них не страшен…

– Дай-то Бог! И все же они могут схва­тить меня и вверг­нуть в подземелье.

– Они этого не сде­лают. Помни, что Юранд напи­сал князю письмо, а ты ведь поедешь жало­ваться на Юранда. Ты рас­ска­жешь им всю правду о том, что он натво­рил в Щитно, и они должны будут пове­рить тебе… Мы пер­вые дали им знать, что у нас какая-то девка, пер­вые при­гла­сили его при­е­хать и посмот­реть ее, а он при­е­хал, обе­зу­мел, убил ком­тура, пере­бил наших людей. Ты рас­ска­жешь им так обо всем, и что же тогда они смо­гут тебе отве­тить? Слух о смерти Дан­фельда раз­не­сется уже по всей Мазо­вии. Князь не ста­нет поэтому жало­ваться. Дочку Юранда, наверно, будут искать, но раз сам Юранд напи­сал, что она не у нас, то никто не запо­до­зрит, что мы при­частны к ее похи­ще­нию. Надо выка­зать храб­рость и заткнуть им рты, они ведь поду­мают, что, если бы мы были вино­ваты, никто из нас не отва­жился бы при­е­хать к ним.

– Это верно. После похо­рон Дан­фельда я тот­час отправ­люсь в путь.

– Да бла­го­сло­вит тебя Бог, сыно­чек! Если все сде­лать с умом, они не только тебя не задер­жат, но вынуж­дены будут отречься от Юранда, чтобы мы не могли ска­зать: вот, мол, что тво­рят они с нами!

– Надо будет жало­ваться так при всех дворах.

– Вели­кий гос­пи­та­льер про­сле­дит за этим и для блага ордена, и как родич Данфельда.

– Да! Но если этот спы­хов­ский дья­вол выжи­вет и вырвется на волю…

Зиг­ф­рид, угрюмо глядя перед собой, отве­тил мед­ленно и раздельно:

– Если он даже вырвется на волю, то нико­гда не смо­жет про­из­не­сти ни еди­ного слова жалобы на орден.

Затем он стал учить Рот­гера, что гово­рить и чего тре­бо­вать при мазо­вец­ком дворе.

III

Однако весть о собы­тии в Щитно дошла до Вар­шавы еще до при­бы­тия брата Рот­гера и вызвала там удив­ле­ние и бес­по­кой­ство. Ни сам князь, ни при­двор­ные не могли понять, что же про­изо­шло. Неза­долго до этого Мико­лай из Длу­го­ляса дол­жен уже был отпра­виться в Маль­борк с пись­мом от князя, в кото­ром тот с горе­чью жало­вался на само­чин­ство погра­нич­ных ком­ту­ров, похи­тив­ших Данусю, и, при­бе­гая даже к угро­зам, тре­бо­вал неза­мед­ли­тельно отпу­стить ее на волю. И вдруг при­шло письмо из Спы­хова от Юранда, в кото­ром он сооб­щал, что дочь его похи­тили не кре­сто­носцы, а обык­но­вен­ные погра­нич­ные раз­бой­ники, и что он в самом непро­дол­жи­тель­ном вре­мени ее выку­пит. Поэтому посол не поехал в Маль­борк; никому не при­шло в голову, что кре­сто­носцы могли выну­дить Юранда напи­сать это письмо, при­гро­зив ему смер­тью дочери. Правда, трудно было понять, как могли раз­бой­ники похи­тить девушку. На гра­нице шайки раз­бой­ни­ков, будь то под­дан­ные князя или ордена, учи­няли напа­де­ния не зимой, когда их могли выдать следы на снегу, а летом, да и напа­дали на куп­цов или гра­били дере­вушки, хва­тая людей и уго­няя скот. Каза­лось совер­шенно неве­ро­ят­ным, чтобы они дерз­нули посяг­нуть на князя и похи­тить его вос­пи­тан­ницу, к тому же дочь могу­ще­ствен­ного рыцаря, перед кото­рым все тре­пе­тало. Но письмо Юранда рас­се­яло все сомне­ния, оно было скреп­лено его соб­ствен­ной печа­тью и на этот раз достав­лено чело­ве­ком, о кото­ром было точно известно, что он из Спы­хова. Вся­кие подо­зре­ния как будто отпали, только князь раз­гне­вался так, как давно уж не гне­вался, и велел пре­сле­до­вать раз­бой­ни­ков по всей гра­нице сво­его кня­же­ства, при­звав и плоц­кого князя не давать пощады насильникам.

И тут вдруг при­шла весть о собы­тии в Щитно.

Пере­ходя из уст в уста, весть была раз­дута и пре­уве­ли­чена. Рас­ска­зы­вали, будто Юранд ворвался в замок с пятью всад­ни­ками через откры­тые ворота и учи­нил такую резню, что из стражи мало кто остался цел и при­шлось посы­лать за под­мо­гой в бли­жай­шие замки, скли­кать рыца­рей и воору­жен­ные пешие отряды, кото­рые только после двух­не­дель­ной осады захва­тили замок и убили Юранда с его това­ри­щами. Тол­ко­вали также, будто все эти вой­ска вторг­нутся теперь в пре­делы кня­же­ства и неми­ну­емо вспых­нет война. Князь не верил этим слу­хам, он знал, как важно для вели­кого маги­стра, чтобы в слу­чае войны с поль­ским коро­лем оба мазо­вец­кие кня­же­ства не стали на сто­рону коро­лев­ства; не было для князя тай­ной и то, что в слу­чае напа­де­ния кре­сто­нос­цев на него или на Земо­вита плоц­кого никто не смо­жет удер­жать коро­лев­ство от выступ­ле­ния в их защиту и что вели­кий магистр боится этой войны. Пони­мая, что она неиз­бежна, вели­кий магистр стре­мился, однако, оття­нуть ее; он и по натуре был миро­лю­бив, да и поме­риться силами с могу­ще­ствен­ным Ягай­лом мог только, под­го­то­вив вой­ско, какого орден еще нико­гда не выстав­лял, и обес­пе­чив себе помощь госу­да­рей и рыцар­ства не только Гер­ма­нии, но и всего Запада.

Князь войны не боялся, однако хотел знать, что же в самом деле про­изо­шло, что надо думать о собы­тии в Щитно, исчез­но­ве­нии Дануси и о всех тех слу­хах, кото­рые при­хо­дили с гра­ницы. Поэтому, при всей своей нена­ви­сти к кре­сто­нос­цам, он обра­до­вался, когда одна­жды вече­ром капи­тан луч­ни­ков доло­жил ему, что при­е­хал рыцарь ордена и про­сит аудиенции.

Князь при­нял кре­сто­носца над­менно; тот­час при­знав в нем одного из тех бра­тьев, кото­рые были у него в лес­ном доме, он сде­лал вид, что не узнает его, и спро­сил, кто он такой, откуда при­был и что при­вело его в Варшаву.

– Я брат Рот­гер, – отве­тил кре­сто­но­сец, – и недавно имел честь бить вам челом, вель­мож­ный князь.

– Почему же ты, будучи бра­том ордена, не надел своих знаков?

Рыцарь стал тол­ко­вать князю, что он не надел белого плаща с кре­стом только потому, что его тогда непре­менно схва­тили бы и убили мазо­вец­кие рыцари; повсюду, мол, на свете, во всех коро­лев­ствах и кня­же­ствах, знак кре­ста на плаще хра­нит и обес­пе­чи­вает госте­при­им­ство, и в одном только мазо­вец­ком кня­же­стве крест угро­жает вер­ной гибелью.

Князь в гневе пре­рвал его.

– Не крест, – ска­зал он, – ибо крест и мы целуем, а ваша бес­чест­ность… А коли вас в дру­гом месте лучше при­ни­мают, то только потому, что меньше вас знают.

Видя, как сме­шался рыцарь, князь спросил:

– Ты был в Щитно, не зна­ешь ли, что там произошло?

– Я был в Щитно и знаю, что там про­изо­шло, – отве­тил Рот­гер, – сюда же я при­был не как посол, а лишь затем, что умуд­рен­ный опы­том и бла­го­че­сти­вый ком­тур из Янсборка ска­зал мне: «Наш магистр любит бла­го­че­сти­вого князя и верит в его спра­вед­ли­вость, так вот я поспешу в Маль­борк, а ты поез­жай в Мазо­вию и бей челом князю на Юранда, рас­скажи о нашей обиде, о нане­сен­ном нам бес­че­стье, о нашей беде. Не похва­лит спра­вед­ли­вый князь нару­ши­теля мира и жесто­кого обид­чика, кото­рый столько про­лил хри­сти­ан­ской крови, словно он не Хри­ста слуга, но Сатаны».

И кре­сто­но­сец стал рас­ска­зы­вать обо всем, что про­изо­шло в Щитно, о том, как они, отбив у раз­бой­ни­ков девушку, вызвали Юранда посмот­реть, не его ли это дочь, как тот вме­сто бла­го­дар­но­сти при­шел в ярость и убил Дан­фельда и брата Гот­ф­рида, англи­ча­нина Хьюга, фон Брахта и двух бла­го­род­ных ору­же­нос­цев, не счи­тая кнех­тов; как они, памя­туя запо­ведь Божию и не желая уби­вать его, вынуж­дены были в конце кон­цов опу­тать сетью гроз­ного мужа, кото­рый под­нял тогда на себя руку и нанес себе тяже­лые раны; как ночью после погрома не только в самом замке, но и в городе люди в вихре зим­ней бури слы­шали страш­ный хохот и голоса, взы­вав­шие в воз­духе: «Наш Юранд! Хули­тель Кре­ста! Погу­би­тель невин­ных душ! Наш Юранд!»

И весь рас­сказ, и осо­бенно послед­ние слова кре­сто­носца про­из­вели силь­ное впе­чат­ле­ние на при­сут­ству­ю­щих. Все поду­мали в страхе, что, может, Юранд и впрямь при­звал на помощь дья­вола. Воца­ри­лось немое мол­ча­ние. Но на ауди­ен­ции при­сут­ство­вала кня­гиня, кото­рая все горе­вала о своей доро­гой Данусе; она обра­ти­лась к рыцарю с неожи­дан­ным вопросом.

– Вы гово­рите, рыцарь, – ска­зала она, – что, отбив юро­ди­вую, решили, что это дочь Юранда, и потому вызвали его в Щитно?

– Да, вель­мож­ная кня­гиня, – отве­тил Ротгер.

– Как же вы могли это поду­мать, когда в лес­ном доме вы видели со мною под­лин­ную дочь Юранда?

Брат Рот­гер сме­шался, он не был под­го­тов­лен к такому вопросу. Князь под­нялся и впе­рил в кре­сто­носца суро­вый взор, а Мико­лай из Длу­го­ляса, Мро­кота из Моца­жева, Ясько из Ягель­ницы и про­чие мазо­вец­кие рыцари, тот­час под­бе­жав к монаху, грозно вопро­сили его:

– Как могли вы это поду­мать? Говори, немец, как могло это статься?

Но брат Рот­гер овла­дел собою и сказал:

– Мы, монахи, не под­ни­маем на жен­щин очей. В лес­ном доме вель­мож­ную кня­гиню окру­жало много при­двор­ных; но кото­рая из них дочка Юранда, этого никто из нас не знал.

– Дан­фельд знал, – воз­ра­зил Мико­лай из Длу­го­ляса, – он даже гово­рил с нею на охоте.

– Дан­фельд пред­стал перед Богом, – отве­тил Рот­гер, – и о нем я одно только могу ска­зать: на дру­гой день после смерти на его гробу нашли рас­цвет­шие розы, а время зим­нее, и рука чело­ве­че­ская не могла воз­ло­жить их на гроб.

Снова насту­пило молчание.

– Откуда вы узнали, что у Юранда похи­тили дочь? – спро­сил князь.

– Столь дер­зо­стен и кощун­ствен был этот посту­пок, что слух о нем раз­несся повсюду. Узнав о похи­ще­нии, мы зака­зали моле­бен, воз­бла­го­да­рив Созда­теля за то, что из лес­ного дома похи­тили не вашего род­ного сына или дочь, а про­стую придворную.

– И все же мне уди­ви­тельно, как могли вы юро­ди­вую при­нять за дочь Юранда?

Брат Рот­гер ответил:

– Дан­фельд нам вот что ска­зал: «Сатана часто пре­дает своих слуг, может, он обо­ро­тил дочь Юранда».

– Раз­бой­ники – люди про­стые, они не могли под­де­лать руку Калеба и печать Юранда! Кто это мог сделать?

– Злой дух.

И снова никто не нашелся что ответить.

Рот­гер устре­мил на князя при­сталь­ный взгляд и сказал:

– Воис­тину, как мечи, прон­зают мне грудь ваши вопросы, ибо недо­ве­рие и подо­зре­ние таятся в них. Но, веря в пра­во­су­дие Божие и в силу правды, я вопро­шаю тебя, вель­мож­ный князь: разве Юранд подо­зре­вал нас в этом зло­де­я­нии? А если подо­зре­вал, то почему, прежде чем мы вызвали его в Щитно, он искал по всей гра­нице раз­бой­ни­ков, чтобы выку­пить у них свою дочь?

– Это… верно! – про­из­нес князь. – Если и скро­ешь что от людей, то от Бога не скро­ешь. В первую минуту он подо­зре­вал вас, но потом… потом думал иначе.

– Так свет истины побеж­дает тьму, – ска­зал Ротгер.

И тор­же­ству­ю­щим взгля­дом оки­нул зал, думая, что кре­сто­носцы хит­рее и умнее поля­ков и что поль­ское племя все­гда будет добы­чей и сне­дью ордена, как муха бывает добы­чей и сне­дью паука.

Отбро­сив преж­нюю вкрад­чи­вость, он при­сту­пил к князю и заго­во­рил громко и настойчиво:

– Воз­на­гради нас, госу­дарь, за наши потери, за наши обиды, за наши слезы и нашу кровь! Твоим под­дан­ным был Юранд, это исча­дие ада, воз­на­гради же нас за наши обиды и кровь во имя Бога, дав­шего власть госу­да­рям, во имя пра­во­су­дия и Креста!

Князь воз­зрился на него в изумлении.

– Гос­поди поми­луй! – ска­зал он. – Да чего же это ты хочешь? Юранд в безу­мии про­лил вашу кровь, а я дол­жен отве­чать за его безумства?

– Он был твоим под­дан­ным, госу­дарь, – воз­ра­зил кре­сто­но­сец, – в твоем кня­же­стве лежат его земли, его деревни и его горо­док, где томи­лись в неволе слуги ордена; пусть же хоть эти богат­ства, эти земли и эта твер­дыня без­бо­жия доста­нутся отныне под руку ордена. Воис­тину, недо­стой­ная это будет отплата за про­ли­тую бла­го­род­ную кровь! Не вос­кре­сит она мерт­вых; но, может, укро­тит гнев Божий и изгла­дит позор, кото­рый иначе падет на все твое кня­же­ство. О госу­дарь! Повсюду вла­деет орден зем­лями и зам­ками, дан­ными ему мило­сти­выми и бла­го­че­сти­выми хри­сти­ан­скими госу­да­рями, только здесь нет ни пяди земли в его обла­да­нии. Пусть же наша обида, взы­ва­ю­щая о мести к Богу, будет хоть так воз­на­граж­дена, дабы могли мы ска­зать, что и здесь люди живут в страхе Божием.

Князь не мог прийти в себя от изум­ле­ния, только после дол­гого мол­ча­ния он воскликнул:

– Раны Божьи!.. Да по чьей же мило­сти вла­деет орден здесь зем­лями, как не по мило­сти моих отцов? Мало вам еще краев, земель и горо­дов, кото­рые неко­гда при­над­ле­жали нам, а ныне под вашей рукой? Жива еще дочь Юранда, никто не донес нам еще о ее смерти, а вы уже хотите захва­тить сирот­ское при­да­ное и сирот­ским хле­бом воз­на­гра­дить себя за обиды?

– Госу­дарь, ты при­знал наши обиды, – ска­зал Рот­гер, – так воз­на­гради же нас за них так, как велит тебе твоя кня­же­ская совесть и твоя спра­вед­ли­вая душа.

И снова воз­ве­се­лился он серд­цем, поду­мав про себя: «Теперь они не только не будут винить нас, но сами еще поду­мают, как бы умыть руки и чистыми выйти из этого дела. Никто уже не ста­нет нас уко­рять, и неза­пят­нан­ной, как белый наш плащ, будет слава ордена».

Но неожи­данно раз­дался голос ста­рого Мико­лая из Длуголяса:

– Вас осуж­дают за алч­ность, и, видит Бог, спра­вед­ливо, ибо в этом деле не честь ордена, а выгода важна для вас.

– Это правда! – хором под­дер­жали его мазо­вец­кие рыцари.

Кре­сто­но­сец шаг­нул впе­ред, над­менно под­нял голову и, сме­рив их высо­ко­мер­ным взгля­дом, сказал:

– Я при­был сюда не как посол, а как сви­де­тель и рыцарь ордена, гото­вый до послед­него изды­ха­ния защи­щать его честь!.. Если кто, вопреки сло­вам самого Юранда, посмеет обви­нить нас в том, что мы при­частны к похи­ще­нию его дочери, пусть под­ни­мет эту рыцар­скую пер­чатку и пре­даст себя в руки Господа.

С этими сло­вами он бро­сил пер­чатку к ногам рыца­рей; но те сто­яли в немом мол­ча­нии, ибо не один из них иззуб­рил бы свой меч о шею кре­сто­носца, но все они боя­лись Суда Божия. Ни для кого не было тай­ной ясное сви­де­тель­ство Юранда, что не рыцари ордена похи­тили его дочь, поэтому вся­кий думал в душе, что прав Рот­гер и что он побе­дит в бою.

А тот, под­бо­че­нясь, спро­сил с еще боль­шею дерзостью:

– Так кто же под­ни­мет эту перчатку?

Вне­запно на сере­дину зала вышел рыцарь; никто не заме­тил его появ­ле­ния, и он уже неко­то­рое время слу­шал в две­рях речи крестоносца.

– Я! – ска­зал он, под­няв перчатку.

И, бро­сив свою пер­чатку прямо в лицо Рот­геру, заго­во­рил голо­сом, кото­рый в немой тишине гро­мом раз­несся по залу:

– Я при­зы­ваю в сви­де­тели Бога, вель­мож­ного князя и всех досто­слав­ных рыца­рей этой земли и говорю тебе, кре­сто­но­сец, что ты лжешь как собака, истине и спра­вед­ли­во­сти вопреки, и я вызы­ваю тебя на бой на риста­лище, пешего или кон­ного, на копьях, секи­рах, корот­ких или длин­ных мечах и не на неволю, а до послед­него изды­ха­ния, на смерть!

Слышно было, как муха про­ле­тит. Все глаза обра­ти­лись на Рот­гера и рыцаря, вызвав­шего его на бой; никто не при­знал этого рыцаря, так как на голове у него был шлем, правда, без забрала, но с округ­лым наше­лом­ни­ком, кото­рый спус­кался ниже ушей и совсем закры­вал верх­нюю часть лица, а на ниж­нюю отбра­сы­вал тем­ную тень. Кре­сто­но­сец был изум­лен не менее всех осталь­ных. Как мол­ния мель­кает в ноч­ном небе, так мельк­нуло на его поблед­нев­шем лице выра­же­ние заме­ша­тель­ства и яро­сти. Под­хва­тив лоси­ную пер­чатку, кото­рая скольз­нула у него по лицу и заце­пи­лась за край наплеч­ника, он спросил:

– Кто ты, взы­ва­ю­щий к пра­во­су­дию Божию?

Тот отстег­нул под­бо­род­ник, снял шлем, обна­жив моло­дую свет­лую голову, и сказал:

– Я – Збышко из Бог­данца, муж дочери Юранда.

Все пора­зи­лись, и Рот­гер в том числе, так как никто, кроме кня­же­ской четы, отца Вышо­нека и де Лорша, не знал о том, что Дануся обвен­чана. Кре­сто­носцы были уве­рены, что, кроме отца, у Дануси нет никого из род­ных, кто мог бы ее защи­тить. Но тут вышел впе­ред гос­по­дин де Лорш и сказал:

– Рыцар­ской честью сви­де­тель­ствую, что этот рыцарь ска­зал правду, а кто посмеет в этом сомне­ваться, вот моя перчатка.

Рот­гер, кото­рый не знал страха, в гневе, быть может, под­нял бы и эту пер­чатку, но, вспом­нив, что рыцарь, кото­рый бро­сил ее, сам был зна­тен и к тому же графу Гель­дерн­скому сродни, удер­жался, а тут и князь под­нялся со сво­его места и, нахму­рясь, сказал:

– Я запре­щаю под­ни­мать эту пер­чатку, ибо и я сви­де­тель­ствую, что этот рыцарь ска­зал правду.

Услы­шав эти слова, кре­сто­но­сец покло­нился и ска­зал Збышку:

– Коли будет на то согла­сие, то пешими, на риста­лище, на секирах.

– Я тебя и так еще раньше вызвал, – отве­тил Збышко.

– Боже, нис­по­шли победу пра­вому! – вос­клик­нули мазо­вец­кие рыцари.

IV

Весь двор – и рыцари и дамы – был в тре­воге, так как все любили Збышка, а меж тем, зная о письме Юранда, никто не мог сомне­ваться в том, что правда на сто­роне кре­сто­носца. К тому же было известно, что Рот­гер – один из самых слав­ных рыца­рей ордена. Ору­же­но­сец ван Крист, быть может, не без умысла, рас­ска­зы­вал мазо­вец­ким шлях­ти­чам о том, что его гос­по­дин, прежде чем стать воору­жен­ным мона­хом, вос­се­дал одна­жды за почет­ным сто­лом кре­сто­нос­цев, к кото­рому допус­ка­лись лишь самые зна­ме­ни­тые рыцари, совер­шив­шие поход в свя­тую землю либо побе­див­шие в бою чудо­вищ­ных дра­ко­нов или могу­ще­ствен­ных чаро­деев. Слу­шая рас­сказы ван Кри­ста и хваст­ли­вые его уве­ре­ния, будто его гос­по­дину не раз дово­ди­лось одному биться про­тив пяте­рых с мизе­ри­кор­дией в одной руке и секи­рой или мечом в дру­гой, мазуры еще больше тре­во­жи­лись за Збышка. «Эх! – пого­ва­ри­вал кое-кто из них. – Был бы тут Юранд, так с двумя такими спра­вился бы, ни один ведь немец не ушел из его рук, а хлопцу несдоб­ро­вать – немец и посиль­ней его, и постарше, да и поис­кус­ней!» Дру­гие сожа­лели о том, что им не при­шлось под­нять пер­чатку, и гово­рили, что, не будь письма Юранда, они бы непре­менно это сде­лали, а так, мол, страшно Суда Божия. Для соб­ствен­ного уте­ше­ния они вспо­ми­нали при слу­чае мазо­вец­ких, да и вообще поль­ских рыца­рей, кото­рые и на при­двор­ных игри­щах, и на поедин­ках одер­жи­вали победы над запад­ными рыца­рями; в первую голову назы­вали Завишу из Гра­бова, с кото­рым не мог поме­риться силами ни один рыцарь во всем хри­сти­ан­ском мире. Но были и такие, кото­рые крепко наде­я­лись на Збышка. «Косая сажень в пле­чах, – гово­рили они о моло­дом рыцаре, – слы­хали мы, как он одна­жды снял головы нем­цам с плеч на утоп­тан­ной земле». Но осо­бенно обод­ри­лись все, когда нака­нуне боя ору­же­но­сец Збышка, чех Глава, хло­пец горя­чий, слу­шал-слу­шал рос­сказни ван Кри­ста о неслы­хан­ных побе­дах Рот­гера, а потом схва­тил его за бороду, задрал ему голову вверх да и гово­рит: «Коли не стыдно тебе людям бре­хать, так на небо погляди, ведь и Бог тебя слы­шит!» Подер­жал это он так ван Кри­ста, а потом, как отпу­стил, тот и стал спра­ши­вать, кто он родом, и, узнав о бла­го­род­ном про­ис­хож­де­нии ору­же­носца, тоже вызвал его на поеди­нок на секирах.

Очень тогда мазуры обра­до­ва­лись. «Небось, – гово­рили они, – такие не дрог­нут на поле боя, и, если только правда и Бог на их сто­роне, тев­тон­ские псы не вый­дут целыми из их рук». Но Рот­гер так сбил всех с толку, что мно­гих очень тре­во­жило, на чьей же сто­роне правда, и сам князь раз­де­лял эту тревогу.

Вече­ром перед поедин­ком он при­звал Збышка и в при­сут­ствии одной только кня­гини спросил:

– Ты уве­рен, что Бог будет на твоей сто­роне? Откуда ты зна­ешь, что они похи­тили Дануську? Разве Юранд тебе гово­рил об этом? Погляди, вот его письмо, оно напи­сано ксен­дзом Кале­бом, это вот печать Юранда, он пишет, что знает, что Дануську не кре­сто­носцы похи­тили. Что он тебе говорил?

– Гово­рил, что не крестоносцы.

– Как же ты можешь рис­ко­вать голо­вою и выхо­дить на Суд Божий?

Но Збышко мол­чал, только губы у него дро­жали и слезы высту­пили на глазах.

– Я ничего не знаю, вель­мож­ный князь, – ска­зал он. – Мы уехали отсюда вме­сте с Юран­дом, и по дороге я ему пови­нился, что мы обвен­ча­лись с Данусь­кой. Он стал тогда сокру­шаться, что, может, это грех; но когда я ему ска­зал, что это воля Божья, он успо­ко­ился – и про­стил нас. Всю дорогу он гово­рил, что только кре­сто­носцы могли похи­тить Данусю, а потом я сам не знаю, что с ним ста­лось!.. В Спы­хов при­е­хала та самая жен­щина, кото­рая при­во­зила для меня в лес­ной дом какие-то сна­до­бья, а с нею при­е­хал еще один посла­нец. Они запер­лись с Юран­дом и вели с ним раз­го­вор. О чем они там тол­ко­вали, я тоже не знаю, но только после этого раз­го­вора Юранд как с кре­ста сня­тый стал, соб­ствен­ные слуги его не при­знали. Нам он ска­зал, что не кре­сто­носцы Данусю похи­тили, а сам бог весть зачем выпу­стил из под­зе­ме­лья Бер­гова и всех неволь­ни­ков, а потом уехал один, без ору­же­носца, без слуги… Ска­зал, будто едет к раз­бой­ни­кам выку­пать Дануську, а мне велел ждать. Что поде­ла­ешь! Я ждал. А тут при­хо­дит вдруг весть из Щитно, что Юранд пере­бил нем­цев и сам сло­жил голову! О вель­мож­ный князь! Земля в Спы­хове горела у меня под ногами, я чуть ума не лишился. Поса­дил я людей своих на конь, чтобы ото­мстить за смерть Юранда, а ксендз Калеб мне и гово­рит: «Замка тебе не взять, и войны ты не начи­най, а поез­жай к князю, может, там что-нибудь про Дануську и знают». Я вот и при­е­хал и попал как раз тогда, когда этот пес про обиды кре­сто­нос­цев бре­хал да про то, что Юранд обе­зу­мел… Я, вель­мож­ный князь, потому его пер­чатку под­нял, что уж раньше его вызвал на бой, и одно только я знаю, что они отъ­яв­лен­ные лжецы, нет у них ни стыда, ни чести, ни сове­сти! Вы только поду­майте, вель­мож­ный князь и вель­мож­ная кня­гиня! Ведь это они зако­лоли де Фурси, а всю вину за это зло­де­я­ние хотели сва­лить на моего ору­же­носца. Как вола его заре­зали, а к тебе, вель­мож­ный князь, при­шли тре­бо­вать кары и воз­мез­дия. Кто может поклясться, что они и тогда не налгали Юранду, и теперь не налгали тебе, вель­мож­ный князь?.. Не знаю, не знаю я, где Дануська! Но я его вызвал на бой, и, хотя бы мне голо­вой при­шлось попла­титься, лучше мне уме­реть, чем жить без моей доро­гой, без моей люби­мой Дануськи, милей кото­рой нет для меня никого на свете!

С этими сло­вами он сорвал в вол­не­нии сетку с головы, так что волосы рас­сы­па­лись у него по пле­чам, и горько раз­ры­дался. Кня­гиня Анна Данута, сама удру­чен­ная поте­рей Дануси, видя его муку, пожа­лела его, поло­жила ему руки на голову и сказала:

– Да помо­жет тебе Бог, да уте­шит и бла­го­сло­вит тебя!

V

Князь не стал чинить пре­пят­ствий Збышку и Рот­геру, да по тогдаш­ним обы­чаям он и не мог вос­пре­тить им биться. Он только потре­бо­вал, чтобы Рот­гер напи­сал маги­стру и Зиг­ф­риду де Лёве о том, что он пер­вый бро­сил пер­чатку мазо­вец­ким рыца­рям и потому выхо­дит на бой с мужем дочери Юранда, кото­рый к тому же еще раньше послал ему вызов. Кре­сто­но­сец оправ­ды­вался перед вели­ким маги­стром, он объ­яс­нял, что выхо­дит на бой без поз­во­ле­ния един­ственно потому, что речь идет о чести ордена и о том, чтобы рас­се­ять гряз­ные подо­зре­ния, кото­рые могли бы покрыть позо­ром орден, и что он, Рот­гер, все­гда готов смыть этот позор соб­ствен­ной кро­вью. Письмо было тот­час послано на гра­ницу с одним из слуг рыцаря, откуда его должны были отпра­вить в Маль­борк по почте, кото­рую кре­сто­носцы изоб­рели и ввели у себя на много лет раньше дру­гих стран.

Тем вре­ме­нем на зам­ко­вом дворе утоп­тали снег и посы­пали его золой, чтобы ноги про­тив­ни­ков не вязли в снегу и не сколь­зили по глад­кой его поверх­но­сти. Во всем замке царило необы­чай­ное дви­же­ние. Рыцари и при­двор­ные дамы были в таком вол­не­нии, что в ночь нака­нуне боя никто из них не ложился спать. Тол­ко­вали о том, что кон­ный бой на копьях и даже на мечах часто кон­ча­ется одними ранами, а исход пешего боя, осо­бенно на страш­ных секи­рах, все­гда бывает смер­тель­ным. Сердца всех были на сто­роне Збышка, все любили его и Данусю и с тем боль­шей тре­во­гой вспо­ми­нали рас­сказы о славе и лов­ко­сти кре­сто­носца. Мно­гие жен­щины про­вели ночь в часовне, где после испо­веди у ксен­дза Вышо­нека молился и Збышко. Глядя на его юное лицо, они гово­рили друг дружке: «Совсем еще маль­чик!.. Каково же ему под­став­лять свою моло­дую голову под немец­кую секиру?» Тем усерд­нее моли­лись жен­щины Богу о нис­по­сла­нии ему помощи. Но когда на рас­свете Збышко под­нялся с колен и про­шел через часовню к выходу, чтобы в одном из зам­ко­вых покоев надеть доспехи, жен­щины при­обод­ри­лись; голова и лицо были у Збышка и впрямь юно­ше­ские, но сам он был такой рос­лый и силь­ный, что пока­зался им уда­лым молод­цом, кото­рый спра­вится даже с самым могу­чим богатырем.

Поеди­нок дол­жен был состо­яться во дворе замка, вокруг кото­рого шла галерея.

Когда встал уже день, князь и кня­гиня вышли с детьми и сели посре­дине между колон­нами, откуда лучше всего был виден весь двор. Рядом с ними заняли места самые знат­ные при­двор­ные вель­можи, бла­го­род­ные дамы и рыцари. Толпа запол­нила все уголки гале­реи; слуги устро­и­лись за снеж­ным валом, при­мо­сти­лись на бал­ко­нах и даже на крыше. «Дай Бог, чтобы наш не дался немцу!» – гово­рил про­стой народ.

День был холод­ный, сырой, но ясный; в воз­духе носи­лись целые стаи галок, гнез­див­шихся под кры­шей и на баш­нях; испу­ган­ные необы­чай­ным дви­же­нием, они кру­жили над зам­ком, громко хло­пая кры­льями. Несмотря на холод, людей бро­сало в пот от вол­не­ния, а когда затру­била пер­вая труба, воз­ве­стив выход про­тив­ни­ков, сердца у всех моло­том заби­лись в груди.

Про­тив­ники вышли на риста­лище с про­ти­во­по­лож­ных сто­рон и оста­но­ви­лись на краях его. Все зата­или дыха­ние, все поду­мали о том, что скоро-скоро две души уле­тят к под­но­жию пре­стола Гос­подня и два трупа оста­нутся на снегу, – и при этой мысли краска сошла с лица у жен­щин, а муж­чины впи­лись гла­зами в про­тив­ни­ков, стре­мясь по их виду и по доспе­хам уга­дать, на чьей сто­роне будет победа.

На кре­сто­носце был надет пан­цирь, укра­шен­ный голу­бой финифтью, такие же набе­дер­ники и шлем с под­ня­тым забра­лом и с пыш­ным пав­ли­ньим сул­та­ном на гребне. Грудь, бока и спину Збышка охва­ты­вала вели­ко­леп­ная милан­ская броня, кото­рую он в свое время захва­тил в добычу у фри­зов. На голове у него был шлем с наше­лом­ни­ком, но без под­бо­род­ника и без перьев, на ногах сапоги из бычьей кожи. В левой руке оба рыцаря дер­жали щиты с гер­бами; у кре­сто­носца на верх­нем поле герба была шах­мат­ная доска, а на ниж­нем – три льва, сто­я­щие на зад­них лапах, у Збышка – тупая под­кова. В пра­вой руке оба дер­жали страш­ные широ­кие секиры, наса­жен­ные на почер­не­лые руко­яти длин­нее руки рос­лого муж­чины. Рыца­рей сопро­вож­дали ору­же­носцы: Глава, кото­рого Збышко звал Гло­ва­чем, и ван Крист, оба в тем­ной желез­ной броне, оба с секи­рами и со щитами. У ван Кри­ста в гербе был куст дрока, у чеха же, как в гербе Помяна, голова быка, только вме­сто секиры в ней тор­чал корот­кий меч, до поло­вины вон­зив­шийся в глаз.

Труба затру­била вто­рой раз; после тре­тьего про­тив­ники по усло­вию должны были схо­диться. Их раз­де­ляло теперь только неболь­шое про­стран­ство, посы­пан­ное серой золой, над кото­рым, каза­лось, витала, как зло­ве­щая птица, смерть. Однако, прежде чем труба затру­била в тре­тий раз, Рот­гер при­бли­зился к колон­нам, между кото­рыми сидели князь с кня­ги­ней, под­нял свою зако­ван­ную в сталь голову и про­из­нес таким гром­ким голо­сом, что его услы­шали во всех угол­ках галереи:

– При­зы­ваю в сви­де­тели Бога, тебя, достой­ный князь, и все рыцар­ство этой земли, что я непо­ви­нен в той крови, кото­рая сей­час прольется.

При этих сло­вах снова сжа­лись сердца зри­те­лей, пора­жен­ных тем, что кре­сто­но­сец так уве­рен в себе и своей победе. Но Збышко, чело­век пря­мо­душ­ный, обра­тился к сво­ему чеху и сказал:

– Про­тивна мне похвальба этого кре­сто­носца, ибо уместна она была бы не теперь, когда я еще жив, а после моей смерти. У этого бахвала пав­ли­ний чуб на шлеме, а я сперва дал обет сорвать три таких чуба, а потом столько, сколько паль­цев на обеих руках. Вот Бог и привел!

– А что, пан, – спро­сил Глава у Збышка, накло­нив­шись и наби­рая в гор­сти золы со сне­гом, чтобы руко­ять секиры не сколь­зила в руках, – коли я с Божьей помо­щью быстро управ­люсь с этим прус­ским мозг­ля­ком, нельзя ли мне тогда если не уда­рить на кре­сто­носца, то хоть руко­ять сунуть ему меж колен, чтобы сва­лить его наземь?

– Боже упаси! – с живо­стью вос­клик­нул Збышко. – Ты бы покрыл позо­ром и меня и себя.

Но вот труба затру­била в тре­тий раз. При зву­ках ее ору­же­носцы стре­ми­тельно и яростно бро­си­лись друг на друга, рыцари же высту­пили навстречу друг другу мед­ленно и важно, как и подо­бало им по досто­ин­ству их и зва­нию высту­пать до пер­вого столкновения.

Мало кто обра­щал вни­ма­ние на ору­же­нос­цев, но опыт­ный глаз рыца­рей и слуг, кото­рые смот­рели на них, сразу уло­вил, какое огром­ное пре­иму­ще­ство на сто­роне Главы. Секира тяжело ходила в руках у немца, и щит его дви­гался мед­лен­ней. Длин­ные ноги, вид­нев­ши­еся из-под щита, были гораздо сла­бее упру­гих и силь­ных ног чеха, обтя­ну­тых узкими шта­нами. Глава так стре­ми­тельно напал на него, что ван Крист под его натис­ком чуть не в первую минуту вынуж­ден был отсту­пить. Всем стало ясно, что один из про­тив­ни­ков обру­шился на дру­гого как ура­ган, что он напи­рает, тес­нит и разит врага как мол­ния, а тот, чуя смерть свою, только обо­ро­ня­ется, чтобы отда­лить страш­ную минуту. Так оно на самом деле и было. Хва­стун, кото­рый вообще выхо­дил на бой только тогда, когда не мог уже отвер­теться, понял, что дерз­кие и неосто­рож­ные речи довели его до боя с гроз­ным бога­ты­рем, от кото­рого он дол­жен был бежать как от огня, и теперь, когда он понял, что этот бога­тырь одним уда­ром может сва­лить быка, сердце у него упало. Он совсем забыл о том, что мало обо­ро­няться щитом, что надо самому разить врага, он видел только, как свер­кает секира, и каж­дый ее удар казался ему послед­ним. Под­став­ляя щит, он невольно закры­вал в страхе глаза, не зная, откроет ли их еще раз. Лишь изредка нано­сил он удар, не наде­ясь пора­зить про­тив­ника, и только все выше под­ни­мал щит над голо­вой, чтобы еще и еще раз убе­речь ее от удара.

Он уже стал уста­вать, а чех нано­сил все более могу­чие удары. Как под топо­ром дро­во­сека от высо­кой сосны отка­лы­ва­ются огром­ные щепы, так под секи­рой чеха стали ломаться и отска­ки­вать бляхи от брони немец­кого ору­же­носца. Верх­ний край щита про­гнулся и трес­нул, пра­вый наплеч­ник пока­тился наземь вме­сте с раз­руб­лен­ным и уже окро­вав­лен­ным ремеш­ком. Волосы встали дыбом на голове у ван Кри­ста, его объял смер­тель­ный страх. Он еще раза два изо всей силы уда­рил по щиту чеха и, убе­див­шись нако­нец, что ему не уйти от страш­ного про­тив­ника и что спа­сти его может только какое-то необы­чай­ное уси­лие, бро­сился вне­запно в своих тяже­лых доспе­хах Главе под ноги.

Оба они пова­ли­лись на землю и боро­лись, ката­ясь и пере­вер­ты­ва­ясь на снегу. Но чех скоро под­мял под себя про­тив­ника. С минуту он еще отра­жал отча­ян­ные удары ван Кри­ста, затем при­жал коле­ном желез­ную сетку, покры­вав­шую его живот, и достал из-за пояса корот­кую трех­гран­ную мизерикордию.

– Пощади! – тихо про­шеп­тал ван Крист, под­ни­мая на чеха глаза.

Но тот вме­сто ответа лег на него, чтобы легче было достать до шеи, и, пере­ре­зав ремен­ной под­бо­род­ник шлема, два­жды вон­зил меч несчаст­ному в горло, клин­ком вниз, в самую грудь.

Глаза у ван Кри­ста зака­ти­лись под лоб, руками и ногами он стал бить по снегу, точно хотел очи­стить его от золы, а через минуту вытя­нулся и остался недви­жи­мым, только губы, окра­шен­ные кро­ва­вой пеной, отду­ва­лись еще у него и весь он обли­вался кровью.

А чех под­нялся, вытер о пла­тье немца мизе­ри­кор­дию, затем под­нял секиру и, опер­шись на нее, стал смот­реть на более тяже­лый и упор­ный бой сво­его рыцаря с бра­том Ротгером.

Запад­ные рыцари уже при­выкли к удоб­ствам и рос­коши, а меж тем шлях­тичи Малой и Вели­кой Польши, а также Мазо­вии вели еще суро­вую и про­стую жизнь, и даже ино­земцы и недоб­ро­же­ла­тели удив­ля­лись кре­по­сти их здо­ро­вья, стой­ко­сти их и зака­лен­но­сти. И теперь было уже ясно, что Збышко так же пре­вос­хо­дит кре­сто­носца кре­по­стью рук и ног, как его ору­же­но­сец пре­вос­хо­дил ван Кри­ста; но ясно уже было и то, что он молод и усту­пает про­тив­нику в искус­стве боя.

Хорошо еще, что Рот­гер избрал бой на секи­рах, так как этим ору­жием нельзя было фех­то­вать. Если бы Збышко бился с Рот­ге­ром на корот­ких или длин­ных мечах, когда надо было уметь рубить, колоть и отра­жать удары, то у немца было бы перед ним зна­чи­тель­ное пре­иму­ще­ство. Все же по дви­же­ниям Рот­гера и по его уме­нию вла­деть щитом и сам Збышко, и зри­тели поняли, что это искус­ный и страш­ный про­тив­ник, кото­рый, видно, не впер­вые высту­пает в таком поединке. Рот­гер под­став­лял щит при каж­дом ударе Збышка и в то самое мгно­ве­ние, когда секира обру­ши­ва­лась на щит, слегка отдер­ги­вал его назад, от чего даже самый бога­тыр­ский раз­мах терял силу и Збышко не мог ни про­сечь щит, ни повре­дить его глад­кую поверх­ность. Рот­гер то пятился, то напи­рал на юношу, делая это спо­койно, но с такой мол­ние­нос­ной быст­ро­той, что гла­зом трудно было уло­вить его дви­же­ние. Князь испу­гался за Збышко, и лица рыца­рей омра­чи­лись, так как им пока­за­лось, что немец умыш­ленно играет с про­тив­ни­ком. Иной раз он даже не под­став­лял щита, но в то мгно­ве­ние, когда Збышко нано­сил удар, делал пол-обо­рота в сто­рону так, что лез­вие секиры рас­се­кало пустой воз­дух. Это было самое страш­ное, так как Збышко мог поте­рять при этом рав­но­ве­сие и упасть, и тогда гибель его была бы неиз­бежна. Видел это и чех, сто­яв­ший над зако­ло­тым Кри­стом; в тре­воге за сво­его гос­по­дина он гово­рил про себя: «Ей-ей, коли только он упа­дет, ахну я немца обу­хом меж лопа­ток, чтобы тут и ему конец пришел».

Однако Збышко не падал, он широко рас­став­лял свои могу­чие ноги и при самом силь­ном раз­махе удер­жи­вал на одной ноге всю тяжесть сво­его тела.

Рот­гер сразу это заме­тил, и зри­тели оши­ба­лись, думая, что он недо­оце­ни­вает силу сво­его про­тив­ника. Уже после пер­вых уда­ров, когда у Рот­гера, несмотря на всю лов­кость, с какой он отдер­ги­вал щит, пра­вая рука совсем оне­мела, он понял, что ему круто при­дется с этим юно­шей и что, если он не собьет его лов­ким уда­ром с ног, бой может затя­нуться и стать опас­ным. Он думал, что при ударе в пустоту Збышко пова­лится в снег, и, когда этого не слу­чи­лось, его про­сто охва­тила тре­вога. Из-под сталь­ного наше­лом­ника он видел сжа­тые губы и ноздри про­тив­ника, а порой его свер­ка­ю­щие глаза, и гово­рил себе, что этого юношу должна погу­бить горяч­ность, что он забу­дется, поте­ряет голову и, ослеп­лен­ный, будет больше думать не о защите, а о напа­де­нии. Но он ошибся и в этом. Збышко не умел укло­няться от уда­ров, делая пол-обо­рота в сто­рону, но он не забыл о щите и, занося секиру, не откры­вал кор­пус больше, чем сле­до­вало. Было видно, что вни­ма­ние его удво­и­лось, что, поняв, насколько иску­сен и ловок про­тив­ник, он не только не забылся, а, напро­тив, сосре­до­то­чился, стал осто­рож­нее, и в уда­рах его, кото­рые ста­но­ви­лись все сокру­ши­тель­ней, чув­ство­вался рас­чет, на кото­рый в пылу боя спо­со­бен не горя­чий, а только хлад­но­кров­ный и упор­ный человек.

Рот­гер, кото­рый побы­вал на мно­гих вой­нах и участ­во­вал во мно­гих сра­же­ниях и поедин­ках, по опыту знал, что бывают люди, кото­рые, словно хищ­ные птицы, созданы для битвы и, будучи от при­роды осо­бенно ода­рен­ными, как бы чутьем уга­ды­вают то, до чего дру­гие дохо­дят после дол­гих лет обу­че­ния. Он сразу понял, что имеет дело с таким чело­ве­ком. С пер­вых же уда­ров он постиг, что в этом юноше есть нечто напо­ми­на­ю­щее яст­реба, кото­рый в про­тив­нике видит только добычу и думает только о том, как бы впиться в нее ког­тями. Как ни силен он был, однако заме­тил, что и тут не может срав­няться со Збыш­ком и что если он лишится сил, прежде чем успеет нане­сти реши­тель­ный удар, то бой с этим страш­ным, хотя и менее искус­ным юно­шей может кон­читься для него гибе­лью. Поду­мав, он решил биться с наи­мень­шим напря­же­нием сил, при­жал к себе щит, не очень тес­нил про­тив­ника и не очень пятился, огра­ни­чил дви­же­ния и, собрав все свои силы для того, чтобы нане­сти реши­тель­ный удар, ждал только удоб­ного момента.

Ужас­ный бой затя­ги­вался. На гале­рее воца­ри­лась мерт­вая тишина. Слы­ша­лись только то звон­кие, то глу­хие удары лез­вий и обу­хов о щиты. И князю с кня­ги­ней, и рыца­рям, и при­двор­ным дамам было зна­комо подоб­ное зре­лище, и все же сердца у всех сжа­лись от ужаса. Все поняли, что в этом поединке про­тив­ники вовсе не хотят пока­зать свою силу, свое искус­ство и муже­ство, что они охва­чены боль­шей, чем обычно, яро­стью, боль­шим отча­я­нием, неукро­ти­мым гне­вом, неуто­ли­мой жаж­дой мести. На Суд Божий вышли в этом поединке, с одной сто­роны, жесто­кие обиды, любовь и без­утеш­ное горе, с дру­гой – честь всего ордена и непре­обо­ри­мая ненависть.

Меж тем посвет­лело блед­ное зим­нее утро, рас­се­я­лась серая пелена тумана, и луч солнца оза­рил голу­бой пан­цирь кре­сто­носца и сереб­ри­стые милан­ские доспехи Збышка. В часовне зазво­нили к обедне, и с пер­вым уда­ром коло­кола целые стаи галок сле­тели с крыш, хло­пая кры­льями и прон­зи­тельно крича, словно раду­ясь виду крови и трупа, кото­рый лежал уже непо­движно на снегу. Рот­гер во время боя повел на него раз-дру­гой гла­зами и вне­запно почув­ство­вал себя страшно оди­но­ким. Все глаза, обра­щен­ные на него, были гла­зами вра­гов. Все молитвы и закли­на­ния, кото­рые тво­рили жен­щины, и обеты, кото­рые давали они про себя, были за Збышка. И хотя кре­сто­но­сец был совер­шенно уве­рен, что ору­же­но­сец Збышка не бро­сится на него сзади и не нане­сет ему пре­да­тель­ского удара, однако от самого при­сут­ствия чеха, от бли­зо­сти его гроз­ной фигуры Рот­гера охва­ты­вала та неволь­ная тре­вога, какая охва­ты­вает людей при виде волка, мед­ведя или буй­вола, от кото­рого их не отде­ляет решетка. Он не мог про­ти­во­сто­ять этому чув­ству, тем более что чех, следя за ходом боя, не стоял на месте: он то забе­гал сбоку, то отсту­пал назад, то появ­лялся спе­реди, накло­няя при этом голову и зло­веще глядя на Рот­гера сквозь отвер­стия в желез­ном забрале, а порой как бы невольно под­ни­мая окро­вав­лен­ное лез­вие секиры. Уста­лость начала нако­нец одо­ле­вать кре­сто­носца. Раз за разом он нанес врагу два корот­ких, но страш­ных удара, целясь в пра­вое его плечо; однако тот с такой силой отра­зил их щитом, что руко­ять задро­жала в руке у Рот­гера и он вынуж­ден был отпря­нуть, чтобы не упасть. С этой поры он только отсту­пал. У него исся­кали не только силы, но и хлад­но­кро­вие, и тер­пе­ние. При виде отступ­ле­ния кре­сто­носца из груди зри­те­лей вырвался крик тор­же­ства, кото­рый про­бу­дил в нем злобу и отча­я­ние. Удары секир ста­но­ви­лись все чаще. Оба врага обли­ва­лись потом, из груди у них сквозь стис­ну­тые зубы выры­ва­лось хрип­лое дыха­ние. Зри­тели пере­стали соблю­дать спо­кой­ствие, теперь то и дело раз­да­ва­лись то муж­ские, то жен­ские голоса: «Бей! Рази его!.. Суд Божий! Кара Божья! Да помо­жет тебе Бог!» Князь пома­хал рукой, чтобы успо­ко­ить толпу, но уже не мог ее удер­жать. Воз­гласы ста­но­ви­лись все громче, на гале­рее уже стали пла­кать дети, и, нако­нец, под самым боком у кня­гини моло­дой жен­ский голос крик­нул сквозь слезы:

– За Дануську, Збышко, за Дануську!

Збышко знал, что он дерется за Дануську. Он был уве­рен, что этот кре­сто­но­сец тоже при­ло­жил руку к ее похи­ще­нию, и, сра­жа­ясь с ним, знал, что мстит за обиды, нане­сен­ные ей. Но он был молод и жаж­дал битвы и в эту минуту думал только о самой битве. Этот вне­зап­ный крик напом­нил ему о его утрате, о горь­кой уча­сти Дануси. От любви, сожа­ле­ния и жажды мести кровь заки­пела в его жилах. Сердце над­ры­ва­лось у юноши от проснув­шейся муки, и ярость овла­дела им. Страш­ных, как порывы бури, уда­ров его кре­сто­но­сец не мог уже ни уло­вить, ни отра­зить. Збышко с такой нече­ло­ве­че­ской силой уда­рил щитом в его щит, что рука у немца вне­запно оне­мела и бес­сильно повисла. Рот­гер отпря­нул в ужасе и отки­нулся, и в то же мгно­ве­ние перед гла­зами его сверк­нула секира, и лез­вие мол­ние­носно обру­ши­лось на пра­вое его плечо.

До слуха зри­те­лей доле­тел только душе­раз­ди­ра­ю­щий крик: «Jesus!..»[87] Рот­гер сде­лал еще один шаг назад и гря­нулся навз­ничь на землю.

Тот­час на гале­рее зашу­мели, при­шла в дви­же­ние толпа, словно пчелы на пасеке, когда, при­грев­шись на солнце, они начи­нают шеве­литься и жуж­жать. Целые толпы рыца­рей сбе­гали вниз по сту­пе­ням, слуги пере­пры­ги­вали через снеж­ный вал, чтобы погля­деть на трупы. Повсюду раз­да­ва­лись воз­гласы: «Вот он, Суд Божий!.. Есть наслед­ник у Юранда. Честь и хвала ему! Вот это мастер рубить секи­рой!» Дру­гие кри­чали: «Нет, вы только погля­дите да поди­ви­тесь! Сам Юранд не сумел бы так рас­кро­ить!» Вокруг трупа Рот­гера сби­лась целая толпа любо­пыт­ных, а он лежал на спине, и лицо его было бело как снег, рот широко открыт, а плечо все в крови и так страшно рас­се­чено от шеи до самой под­мышки, что дер­жа­лось оно чуть ли не на одной только коже. «Вот жив был, – тол­ко­вали в толпе, – и такой ходил гор­дый, а теперь паль­цем шевель­нуть не может!» При этом одни диви­лись его росту – рас­про­стер­тый на земле, он казался еще больше, – дру­гие – пав­ли­ньему сул­тану, кото­рый чудно пере­ли­вался на снегу, тре­тьи – доспе­хам, кото­рые сто­или доб­рой деревни. Но тут подо­шел чех Глава с двумя слу­гами, чтобы снять с уби­того доспехи, и любо­пыт­ные окру­жили Збышка, вос­хва­ляя его доб­лесть и пре­воз­нося его до небес, ибо они спра­вед­ливо пола­гали, что он покрыл себя сла­вой и что отныне сия­нием ее будет окру­жено все мазо­вец­кое и поль­ское рыцар­ство. А тем вре­ме­нем у Збышка взяли щит и секиру, чтобы облег­чить его, затем Мро­кота из Моца­жева снял с пот­ной головы моло­дого рыцаря шлем и надел ему шапку алого сукна. Тяжело дыша, Збышко стоял точно в остол­бе­не­нии, блед­ный от напря­же­ния и яро­сти, с огнем, еще не погас­шим в гла­зах, и дро­жал от вол­не­ния и уста­ло­сти. Его под­хва­тили под руки и повели к князю и кня­гине, кото­рые ждали побе­ди­теля в теп­лой ком­нате у камина. Збышко опу­стился перед ними на колени, а когда отец Вышо­нек пере­кре­стил его и помо­лился за усоп­ших, князь обнял моло­дого рыцаря и сказал:

– Все­выш­ний рас­су­дил вас, Он направ­лял твою руку, и да будет бла­го­сло­венно имя Его, аминь!

Затем он обра­тился к де Лоршу и дру­гим рыца­рям и прибавил:

– Тебя, ино­зем­ный рыцарь, и всех вас беру я в сви­де­тели и сам сви­де­тель­ствую, что они бились согласно с зако­ном и обы­чаем, и Суд Божий свер­шился по-рыцар­ски и пo-Божьи, как везде он свершается.

Соглас­ным хором отве­тили князю мазо­вец­кие вои­тели, когда же слова его пере­вели гос­по­дину де Лоршу, тот встал и заявил, что не только сви­де­тель­ствует, что все про­изо­шло согласно рыцар­скому обы­чаю и Божьему закону, но что, если кто-нибудь в Маль­борке или при каком-нибудь дру­гом дворе посмеет в этом усо­мниться, он, де Лорш, тот­час вызо­вет его на поеди­нок на риста­лище, пешего или кон­ного, даже если это будет не обык­но­вен­ный рыцарь, а вели­кан или чаро­дей, пре­вос­хо­дя­щий кол­дов­ской силой самого Мерлина.

А тем вре­ме­нем кня­гиня Анна Данута, скло­нив­шись, гово­рила коле­но­пре­кло­нен­ному Збышку:

– Что же ты не раду­ешься? Радуйся и бла­го­дари Бога, ибо в Своем мило­сер­дии Он изба­вил тебя от опас­но­сти, так и впредь не оста­вит Своей мило­стью и даст тебе счастье.

– Как же мне радо­ваться, мило­сти­вая пани? – отве­тил ей Збышко. – Гос­подь нис­по­слал мне победу над кре­сто­нос­цем; но Дануськи как не было, так и нет, и по-преж­нему она от меня далёко.

– Мертвы уже самые лютые враги, Дан­фельд, Гот­ф­рид и Рот­гер, – воз­ра­зила кня­гиня, – а про Зиг­ф­рида гово­рят, что хоть и жесток он, но спра­вед­ли­вее их. Воз­бла­го­дари же и за это Созда­теля. Гос­по­дин де Лорш гово­рил, что, если кре­сто­но­сец падет в бою, он отве­зет его тело, а потом тот­час поедет в Маль­борк и у самого вели­кого маги­стра потре­бует, чтобы Дануську отпу­стили на волю. Не посмеют они ослу­шаться вели­кого магистра.

– Дай Бог здо­ро­вья гос­по­дину де Лоршу, – ска­зал Збышко. – Я тоже поеду с ним в Мальборк.

Услы­шав эти слова, кня­гиня при­шла в такой ужас, точно Збышко ска­зал ей, что без­оруж­ный пой­дет к вол­кам, кото­рые зимой соби­ра­лись в стаи в дре­му­чих лесах Мазовии.

– Зачем? – вос­клик­нула она. – На вер­ную гибель? Сразу после боя не помо­гут тебе ни де Лорш, ни те письма, кото­рые Рот­гер писал перед поедин­ком. Ты никого не спа­сешь, а себя погубишь.

Но он встал, скре­стил руки на груди и сказал:

– Кля­нусь всем свя­тым, я не то что в Маль­борк, за море поеду. Видит Бог, до послед­него изды­ха­ния, до самой смерти буду я искать ее. Легче мне нем­цев бить, сра­жаться с ними в броне, чем сироте томиться в под­зе­ме­лье. Ох, легче, легче!

Как все­гда, вспо­ми­ная Данусю, Збышко гово­рил с таким вол­не­нием, с такой болью, что по вре­ме­нам голос у него пре­ры­вался, словно ком под­ка­ты­вал к горлу. Кня­гиня поняла, что тщетны будут все ее просьбы, что удер­жать его можно, только зако­вав в цепи и вверг­нув в подземелье.

Однако Збышко не мог сразу уехать. В те вре­мена рыцаря не могли оста­но­вить ника­кие пре­поны; но он не мог нару­шить рыцар­ский обы­чай, кото­рый пове­ле­вал побе­ди­телю про­ве­сти на месте поединка весь день до полу­ночи, чтобы пока­зать, что поле битвы за ним, что он готов к новому бою, если кто-нибудь из род­ных или близ­ких дру­зей побеж­ден­ного захо­чет снова его вызвать. Этот обы­чай соблю­дали даже вой­ска, теряя не раз те пре­иму­ще­ства, кото­рые они полу­чили бы, если бы после победы быстро про­дви­ну­лись впе­ред. Збышко и не помыш­лял о том, чтобы пре­не­бречь этим неумо­ли­мым зако­ном: немного под­кре­пив­шись, он надел доспехи и до полу­ночи про­стоял на зам­ко­вом дворе под хму­рым зим­ним небом, ожи­дая врага, кото­рый ниот­куда не мог появиться.

Только в пол­ночь, когда герольды под звуки труб объ­явили об окон­ча­тель­ной его победе, Мико­лай из Длу­го­ляса позвал его на ужин и на совет к князю.

VI

Князь пер­вый взял на совете слово.

– Вся беда в том, – ска­зал он, – что нет у нас ника­кого письма, ника­кого сви­де­тель­ства про­тив ком­ту­ров. Хоть и спра­вед­ливы как будто подо­зре­ния, хоть и сам я думаю, что это они похи­тили дочку Юранда, но что из этого? Они ото­прутся. А если вели­кий магистр потре­бует у нас дока­за­тельств, что мы ему ска­жем? Ведь даже письмо Юранда сви­де­тель­ствует в их пользу.

Ты гово­ришь, – обра­тился князь к Збышку, – что они под угро­зой выну­дили его напи­сать это письмо. Может, так оно и есть, иначе правда была бы на их сто­роне и Бог не помог бы тебе в битве с Рот­ге­ром. Но если они выну­дили его напи­сать одно письмо, то могли выну­дить напи­сать и два. Может, и у них есть сви­де­тель­ство Юранда, что они непо­винны в похи­ще­нии бед­ной девушки. Они пока­жут это письмо маги­стру, и что тогда будет?

– Да ведь они, вель­мож­ный князь, сами ска­зали, что отбили Дануську у раз­бой­ни­ков и что она у них.

– Знаю. Но теперь они гово­рят, что ошиб­лись, что это дру­гая девушка, и самый силь­ный у них довод – что сам Юранд от нее отрекся.

– Отрекся потому, что они ему дру­гую пока­зали; оттого он и разъярился.

– Так оно, верно, и было; но они-то могут ска­зать, что это только наши домыслы.

– Их ложь, – ска­зал Мико­лай из Длу­го­ляса, – что лес дре­му­чий. С краю еще что-то видно, а чуть подальше – дебри непро­хо­ди­мые, так что чело­век непре­менно заблу­дится и совсем собьется с дороги.

Затем он повто­рил свои слова гос­по­дину де Лоршу по-немецки.

– Сам вели­кий магистр, – заме­тил тот, – лучше их, да и брат его хоть и дер­зок, но блю­дет рыцар­скую честь.

– Это верно, – под­дер­жал его Мико­лай. – Магистр чело­век хоро­ший, но не умеет он дер­жать в узде капи­тул и ком­ту­ров и ничего не может поде­лать, хоть и не рад, что орден на люд­ских оби­дах стоит. Поез­жайте, поез­жайте, рыцарь де Лорш, и рас­ска­жите ему все, что у нас про­изо­шло. Они ино­зем­цев больше сты­дятся, чем нас, боятся, чтобы те не рас­ска­зали при чужих дво­рах об их веро­лом­стве и зло­де­я­ниях. А когда магистр потре­бует у вас дока­за­тельств, вы ему вот что ска­жите: «Один Бог правду видит, а чело­век дол­жен искать ее. Так коли хочешь, мол, дока­за­тельств, поищи их: вели обша­рить замки, учи­нить допрос людям, поз­воль нам поис­кать, ведь они всё басни рас­ска­зы­вают, будто сироту похи­тили лес­ные разбойники».

– Всё басни рас­ска­зы­вают, – повто­рил де Лорш.

– Раз­бой­ники не посяг­нули бы ни на кня­жий дом, ни на дочь Юранда, а если бы они даже похи­тили ее, то для того, чтобы взять выкуп, и сами дали бы знать, что она у них.

– Я все это рас­скажу, – ска­зал лота­ринг­ский рыцарь, – и отыщу де Бер­гова. Мы с ним зем­ляки, и хоть я не знаю его, но гово­рят, будто он родич графа Гель­дерн­ского. Он был в Щитно, пусть рас­ска­жет маги­стру все, что видел.

Збышко кое-что понял из его слов, а когда Мико­лай пере­вел осталь­ное, он схва­тил гос­по­дина де Лорша в объ­я­тия и так крепко при­жал его к груди, что тот даже охнул.

– А ты тоже непре­менно хочешь ехать? – спро­сил князь у Збышка.

– Непре­менно, вель­мож­ный князь. Что же мне оста­ется делать? Хотел я Щитно захва­тить, даже если бы голыми руками при­шлось брать замок, но как же мне само­чинно начи­нать войну?

– Кто бы начал само­чинно войну, тому под мечом палача при­шлось бы каяться, – отве­тил князь.

– Закон есть закон, – ска­зал Збышко. – Хотел я потом вызвать на поеди­нок всех, кто был в Щитно, но, гово­рят, Юранд их там как волов пере­ре­зал, и не знаю я, кто из них остался жив… Но кля­нусь на Кре­сте Свя­том, что Юранда я до послед­него изды­ха­ния не покину!

– Вот речь, достой­ная рыцаря! – вос­клик­нул Мико­лай из Длу­го­ляса. – Нет, ты мне по душе, да и голову на пле­чах, видно, име­ешь, коли в Щитно сам не помчался; ведь и дурак дога­дался бы, что не дер­жат они там ни Юранда, ни его дочки, а увезли их, наверно, в дру­гие замки. А за то, что сюда при­е­хал, Бог в награду нис­по­слал тебе победу над Ротгером.

– Да! – вспом­нил князь. – Мы это и от Рот­гера слы­хали: из чет­ве­рых жив теперь только ста­рый Зиг­ф­рид; про­чих Бог уже пока­рал коли не твоей рукой, так Юранда. Зиг­ф­рид не такой него­дяй, как все они, но, пожа­луй, он из них самый сви­ре­пый. Плохо, что Юранд и Дануська в его руках, надо немедля спа­сать их. Чтобы и с тобой не при­клю­чи­лось худа, я дам тебе письмо к маги­стру. Слу­шай хоро­шенько и помни, что едешь ты к нему не как посол, а как гонец от меня, а маги­стру я вот что пишу. Коли посяг­нули они в свое время на меня, потомка их бла­го­де­те­лей, так, верно, и Дануську похи­тили, тем более что они зло­бой на Юранда дышат. Я прошу маги­стра пове­леть учи­нить повсюду розыск девушки и, коли хочет он жить в мире со мною, тот­час отдать ее в твои руки.

Збышко при этих сло­вах бро­сился князю в ноги и, обняв его колени, воскликнул:

– А Юранд, вель­мож­ный князь, а Юранд? Засту­пи­тесь за него! Коли смер­тельны его раны, то пусть хоть на родо­вом пепе­лище умрет, на руках у детей.

– Напи­сал я и про Юранда, – мило­стиво ска­зал князь. – Магистр дол­жен выслать двоих судей, и я двоих, дабы они рас­су­дили дела ком­ту­ров и Юранда по зако­нам рыцар­ской чести. А судьи пусть себе еще главу избе­рут, и как решат они, так и будет.

На этом совет кон­чился, и Збышко, кото­рый вскоре дол­жен был тро­нуться в путь, про­стился с кня­зем; но перед ухо­дом Мико­лай из Длу­го­ляса, чело­век быва­лый, хорошо знав­ший кре­сто­нос­цев, отвел моло­дого рыцаря в сто­рону и спро­сил у него:

– Ору­же­носца сво­его, чеха, ты возь­мешь с собой к немцам?

– Да уж, верно, он от меня не отста­нет. А что?

– Жаль парня. Он у тебя моло­дец, а ты вот поду­май, что я тебе скажу: ты-то из Маль­борка цел уйдешь, разве только с про­тив­ни­ком посиль­нее при­дется сра­зиться, а ему не мино­вать гибели.

– Почему?

– Да потому, что эти собаки винят его в том, будто он зако­лол де Фурси. Они ведь должны были напи­сать маги­стру про смерть де Фурси и, навер­ное, напи­сали, что это чех про­лил его кровь. В Маль­борке ему этого не про­стят. Суд и кара ждут его, и как же ты убе­дишь маги­стра, что он в этом непо­ви­нен? Да и Дан­фельду он изло­мал руку, а тот был вели­кому гос­пи­та­льеру сродни. Жаль мне его, и еще раз говорю тебе: коли поедет он с тобой, то на вер­ную смерть.

– Не поедет он на вер­ную смерть: я его в Спы­хове оставлю.

Но все сло­жи­лось иначе, и чеху не при­шлось оста­ваться в Спы­хове. На дру­гой день Збышко и де Лорш отпра­ви­лись со сво­ими слу­гами в путь. Де Лорш, кото­рого ксендз Вышо­нек раз­ре­шил от обе­тов, дан­ных Уль­рике д’Эльнер, ехал счаст­ли­вый, весь пре­дав­шись вос­по­ми­на­ниям о кра­соте Ягенки из Длу­го­ляса, и хра­нил мол­ча­ние; Збышко не мог пого­во­рить с ним о Дануське, потому что они плохо пони­мали друг друга, и завел раз­го­вор с Гла­вой, кото­рый еще ничего не знал о пред­сто­я­щей поездке к крестоносцам.

– Я еду в Маль­борк, – ска­зал ему Збышко, – и когда воро­чусь, одному Богу известно… Может, в самом ско­ром вре­мени, а может, вес­ною, а может, через год, а может, и вовсе не воро­чусь, понял?

– Понял. Вы, ваша милость, верно, и затем еще едете, чтобы биться с тамош­ними рыца­рями? Вот и слава Богу, что у каж­дого рыцаря есть оруженосец.

– Нет, – воз­ра­зил Збышко, – не затем я еду, чтобы с ними биться, разве уж если поне­воле при­дется, а ты совсем со мной не поедешь, оста­нешься дома в Спыхове.

Услы­шав эти слова, чех сперва опе­ча­лился и стал горько сето­вать, а потом начал про­сить сво­его моло­дого гос­по­дина, чтобы тот не остав­лял его.

– Я дал клятву не поки­дать вас, ваша милость, своей честью поклялся я в том на кре­сте; а что, если над вами беда там стря­сется, как же мне пока­заться тогда в Зго­же­лицы, на глаза моей пани? Ей я дал клятву, сжаль­тесь же надо мною, чтобы сраму мне перед нею не натерпеться.

– А разве ты не дал ей клятву, что будешь мне послу­шен? – спро­сил Збышко.

– Как не дать, дал. Во всем я дал клятву быть вам послуш­ным, только не в том, чтобы поки­дать вас. Коли вы, ваша милость, меня про­го­ните, так я за вами поодаль поеду, чтобы в нужде быть у вас под рукой.

– Я тебя не гоню и не стану гнать, – отве­тил ему Збышко, – но что же это за неволя такая, что никуда не могу я услать тебя, хоть и в даль­ний путь, и ни на один день не могу от тебя отвя­заться? Не будешь же ты вечно сто­ять надо мной, как палач над невин­ной душою. А коли и слу­чится битва, чем же ты мне помо­жешь? Я не говорю про войну, на войне все люди воюют, а на поединке ты ведь за меня драться не ста­нешь. Будь Рот­гер силь­нее меня, не его доспехи лежали бы у нас на повозке, а мои у него. Да и то надо тебе ска­зать, что с тобой мне хуже там будет, из-за тебя мне может гро­зить опасность.

– Как так, ваша милость?

Тогда Збышко рас­ска­зал ему обо всем, что слы­шал от Мико­лая из Длу­го­ляса, о том, как ком­туры не могли при­знаться, что убили де Фурси, и обви­нили в этом его и будут поэтому искать ото­мстить ему.

– А схва­тят они тебя, – заклю­чил он свой рас­сказ, – так ведь не оставлю же я тебя в лапах у этих собак, и сам тогда могу сло­жить голову.

Помрач­нел чех, услы­шав эти слова; он пони­мал, что гос­по­дин его прав, однако еще пытался поста­вить на своем.

– Да ведь и на свете уж нет тех, кто видал меня: одних, гово­рят, ста­рый пан из Спы­хова пере­бил, а Рот­гера вы убили, ваша милость.

– Тебя слуги видали, они тащи­лись поодаль, да и ста­рый кре­сто­но­сец жив, сей­час он, наверно, в Маль­борке, а коли нет его еще там, так при­е­дет; даст Бог, магистр его вызовет.

На это чеху нечего было больше ска­зать, и они в мол­ча­нии ехали до самого Спы­хова. Там они застали всех гото­выми к бою; ста­рый Толима ждал, что либо кре­сто­носцы учи­нят набег на горо­док, либо Збышко, вер­нув­шись, пове­дет их на выручку ста­рого гос­по­дина. Повсюду на про­хо­дах через болота и в самом городке сто­яла стража. Кре­стьяне были воору­жены, да им и не внове была война, и они весело ждали нем­цев, наде­ясь на бога­тую добычу. В замке Збышка и де Лорша при­нял ксендз Калеб и после ужина пока­зал им пер­га­мент с печа­тью Юранда, на кото­ром ксендз соб­ствен­но­ручно запи­сал со слов рыцаря из Спы­хова его послед­нюю волю.

– Напи­сал я его духов­ную, – ска­зал ксендз, – в ту ночь, когда уехал он в Щитно, – не наде­ялся он домой вернуться.

– Почему же вы мне ничего не сказали?

– Не мог я ска­зать, он мне на испо­веди при­знался, что хочет сде­лать. Веч­ная ему память, упо­кой, Гос­поди, его душу…

– Не моли­тесь вы за упо­кой души его, он еще жив. Я знаю это от кре­сто­носца Рот­гера, с кото­рым я бился при дворе князя. Между нами был Суд Божий, и я убил его.

– Так и подавно не воро­тится Юранд… Одна только надежда на Бога!..

– Я еду с этим рыца­рем, чтобы вырвать его из их рук.

– Не зна­ешь ты, видно, рук кре­сто­нос­цев; а уж я‑то их знаю – пят­на­дцать лет про­слу­жил я ксен­дзом в их краю, покуда Юранд не при­ютил меня в Спы­хове. Один Бог может спа­сти Юранда.

– И может помочь нам.

– Аминь!

Затем ксендз раз­вер­нул духов­ную и стал ее читать. Все свои земли и все досто­я­ние Юранд заве­щал Данусе и ее детям, а если она умрет без потом­ства, то ее мужу Збышку из Бог­данца. В конце духов­ной он пору­чал опеке князя испол­не­ние своей послед­ней воли: «Буде что не по закону, дабы князь своей вла­стью рас­су­дил». Эта при­писка была сде­лана потому, что ксендз Калеб знал только кано­ни­че­ское право, а сам Юранд, вечно заня­тый вой­ной, был зна­ком только с пра­вом рыцар­ским. Про­чи­тав духов­ную Збышку, ксендз про­чел ее и началь­ни­кам спы­хов­ской стражи, кото­рые тут же при­знали моло­дого рыцаря своим гос­по­ди­ном и дали при­сягу пови­но­ваться ему.

Началь­ники думали, что Збышко тот­час пове­дет их на выручку ста­рого гос­по­дина, ибо в груди их бились суро­вые сердца и они жаж­дали битвы, да и к Юранду были при­вя­заны. Опе­ча­ли­лись они, когда узнали, что им при­дется остаться дома и что один только моло­дой гос­по­дин с гор­сточ­кой слуг отпра­вится в Маль­борк не затем, чтобы вое­вать, а затем, чтобы челом бить на ком­ту­ров. Раз­де­лял с ними печаль чех Гло­вач, хоть и рад он был, что так умно­жи­лись богат­ства Збышка.

– Эх, – ска­зал он, – кто бы пора­до­вался, так это ста­рый пан из Бог­данца! Уж он бы завел тут поря­док! Что Бог­да­нец по срав­не­нию с таким имением!

А на Збышка напала вдруг такая тоска по дяде, какая часто напа­дала на него в труд­ную минуту жизни, и, повер­нув­шись к ору­же­носцу, он ска­зал ему не раздумывая:

– Чем сидеть тут попу­сту, поез­жай-ка в Бог­да­нец, письмо отвезешь.

– Уж коли нельзя мне ехать с вашей мило­стью, так лучше я туда поскачу, – обра­до­вался оруженосец.

– Зови сюда ксен­дза Калеба, пусть напи­шет хоро­шенько обо всем, что тут было, а дяде письмо про­чтет кше­снен­ский ксендз, а нет, так аббат, коли он в Згожелицах.

При этих сло­вах он смял рукою свой моло­дой ус и при­ба­вил, как бы про себя:

– Да, аббат!..

И тот­час пред­ста­ви­лась ему Ягенка, сине­окая, тем­но­во­ло­сая, при­го­жая, как лань, со сле­зами на гла­зах. Как-то не по себе ему стало, потер он рукою лоб, но про себя молвил:

«Тос­ко­вать будешь ты, девушка, да не горше тебе будет, чем мне».

Тем вре­ме­нем при­шел ксендз Калеб и сел писать письмо. Збышко все подробно опи­сал с той самой минуты, как при­е­хал в лес­ной дом. Ничего он не утаил, зная, что ста­рый Мацько во всем раз­бе­рется и будет дово­лен. Не срав­нять Бог­да­нец со Спы­хо­вом, бога­тым и обшир­ным вла­де­нием, а Збышко знал, что Мацько все­гда был очень лаком до богатства.

Когда после дол­гих тру­дов письмо было напи­сано и скреп­лено печа­тью, Збышко снова при­звал ору­же­носца и вру­чил ему письмо с такими словами:

– А может, ты с дядей сюда воро­тишься, очень я был бы этому рад.

Но лицо у чеха было оза­бо­чен­ное, он мялся, пере­сту­пал с ноги на ногу и не уходил.

– Ты что? – спро­сил нако­нец моло­дой рыцарь. – Хочешь еще что-то ска­зать? Так говори.

– Я хочу, ваша милость… Я хочу еще спро­сить, что мне там людям рассказывать?

– Каким людям?

– Ну, не в Бог­данце, а по сосед­ству, они ведь тоже захо­тят обо всем узнать.

Збышко, кото­рый решил уже ни с чем от него не таиться, бро­сил на чеха быст­рый взгляд и сказал:

– Да не о людях ты гово­ришь, а об Ягенке из Згожелиц.

Чех на мгно­ве­ние вспых­нул и отве­тил, бледнея:

– О ней, мило­сти­вый пан.

– А почем ты зна­ешь, может, она уже вышла за Чтана из Рогова или за Вилька из Бжозовой?

– Ни за кого она там не вышла, – реши­тельно воз­ра­зил оруженосец.

– Аббат мог ей приказать.

– Не она аббата слу­ша­ется, а он ее.

– Так чего же ты хочешь? Говори ей правду, как и всем.

Чех покло­нился и вышел рассерженный.

«Дай-то Бог, – гово­рил он про себя, думая о Збышке, – чтоб она тебя забыла, дай-то Бог, чтоб получше нашла. А коли не забыла, то скажу я ей, что женился ты, да нет у тебя жены, и что, даст Бог, овдо­ве­ешь раньше, чем сту­пишь с женой на порог опочивальни».

Очень при­вя­зан был ору­же­но­сец к Збышку, очень жалел он Данусю, но никого так не любил, как Ягенку, и с той поры как узнал перед поедин­ком в Цеха­нове, что Збышко женился, сердце его жгли обида и боль.

– Даст Бог, овдо­ве­ешь! – повто­рил он еще раз.

Но вскоре в голову ему при­шли, видно, иные, более слад­кие мысли, потому что, идя к лоша­дям, он говорил:

– Слава Богу, хоть к ногам ее упаду.

А Збышко меж тем рвался в путь, словно сне­да­е­мый лихо­рад­кой; ничем дру­гим он не мог заняться и тер­зался, думая без конца про Данусю и Юранда. Однако надо было хоть на одну ночь остаться в Спы­хове, чтобы дать отдох­нуть гос­по­дину де Лоршу и при­го­то­виться в такой даль­ний путь. Да и сам Збышко был без­мерно утом­лен и от поединка, и от цело­днев­ного ожи­да­ния на риста­лище, и от дороги, и от бес­сон­ницы, и от огор­че­ний. Когда спу­сти­лась глу­хая ночь, он бро­сился на жест­кое ложе Юранда в надежде, что сон хоть нена­долго сме­жит ему глаза. Но не успел он уснуть, как к нему посту­чался Сандерус.

– Вы спасли меня, гос­по­дин, от смерти, – ска­зал он с покло­ном, – и так хорошо было мне с вами, как давно уж ни с кем не бывало. Бог дал вам сей­час боль­шие вла­де­ния, вы стали богаче, да и спы­хов­ская казна не пуста. Дайте мне мешо­чек денег, поеду я в Прус­сию от замка к замку и, хоть не очень там для меня без­опасно, может, вам и услужу.

Збышко, кото­рый в первую минуту хотел вышвыр­нуть его вон из гор­ницы, при­за­ду­мался; через минуту он достал из сто­яв­шей около постели дорож­ной сумы поря­доч­ный мешок денег, бро­сил Сан­де­русу и сказал:

– На вот тебе и сту­пай! Коли шельма ты, так обма­нешь, коли честен, так услужишь.

– Шельма я, гос­по­дин, – отве­тил Сан­де­рус, – и обману, да только не вас, а вам – услужу по чести.

VII

Зиг­ф­рид де Лёве соби­рался в Маль­борк, когда поч­то­вый слу­жи­тель при­нес ему неожи­дан­ное письмо от Рот­гера с вестями из Мазовии.

Ста­рый кре­сто­но­сец был живо тро­нут этими вестями. Прежде всего из письма было видно, что Рот­гер весьма искусно пред­ста­вил князю Янушу все про­ис­ше­ствие с Юран­дом и повел дело блестяще.

Зиг­ф­рид улыб­нулся, читая о том, как Рот­гер потре­бо­вал, чтобы князь за обиды, нане­сен­ные ордену, отдал во вла­де­ние кре­сто­нос­цам Спы­хов. Зато в дру­гой части письма содер­жа­лись неожи­дан­ные и менее бла­го­при­ят­ные вести. Рот­гер сооб­щал, что для луч­шего дока­за­тель­ства непри­част­но­сти ордена к похи­ще­нию дочери Юранда он бро­сил пер­чатку мазо­вец­ким рыца­рям, вызы­вая каж­дого, кто усо­мнился бы в этом, на Суд Божий, то есть на еди­но­бор­ство в при­сут­ствии всего двора… «Ни один из них не под­нял пер­чатки, – писал Рот­гер, – ибо все знали, что за нас сви­де­тель­ствует письмо самого Юранда, и все боя­лись пра­во­су­дия Божия; но появился вдруг юноша, кото­рого мы видали в лес­ном доме, и при­нял мой вызов. Не удив­ляй­тесь же, бла­го­че­сти­вый и муд­рый брат, что я вер­нусь на два-три дня позже, ибо я сам бро­сил им вызов и дол­жен поэтому биться. Ради славы ордена совер­шил я это и наде­юсь, что ни вели­кий магистр, ни вы, бла­го­че­сти­вый брат, коего я почи­таю и люблю, как сын, не вме­ните мне это в вину. Про­тив­ник мой – сущий мла­де­нец, а мне сра­жаться, как вы зна­ете, не внове, так что я во славу ордена легко про­лью его кровь, осо­бенно с помо­щью Иисуса Хри­ста, кото­рому, навер­ное, важ­нее те, кто носит крест его, нежели какой-то Юранд или обиды ничтож­ной девки из мазур­ского племени!»

Зиг­ф­рида прежде всего уди­вила весть, что дочь Юранда заму­жем. При мысли о том, что в Спы­хове может посе­литься новый страш­ный и мсти­тель­ный враг, даже ста­рым ком­ту­ром овла­дела тре­вога. «Ясно, – гово­рил он про себя, – что он не пере­ста­нет мстить нам, осо­бенно если оты­щет жену и она ему ска­жет, что это мы похи­тили ее из лес­ного дома! Тогда сразу вый­дет наружу, что мы вызвали сюда Юранда лишь затем, чтобы погу­бить его, и что никто из нас и не помыш­лял о том, чтобы вер­нуть ему дочь». Тут Зиг­ф­риду при­шло на ум, что вели­кий магистр по пись­мам князя может пове­леть учи­нить розыск в Щитно, хотя бы для того, чтобы оправ­даться перед кня­зем. Ведь и для маги­стра, и для капи­тула было очень важно, чтобы в слу­чае войны с могу­ще­ствен­ным поль­ским коро­лем мазо­вец­кие кня­зья не при­няли в ней уча­стие. Не говоря уж о том, что вой­ско кня­зей бла­го­даря мно­го­чис­лен­но­сти и храб­ро­сти мазо­вец­кой шляхты пред­став­ляло собой силу, кото­рой нельзя было пре­не­бре­гать, орден, живя в мире с мазо­вец­кими кня­зьями, обес­пе­чи­вал на боль­шом про­тя­же­нии без­опас­ность своих гра­ниц и мог спо­койно соби­рать свои силы. В Маль­борке не раз тол­ко­вали об этом при Зиг­ф­риде и не раз выра­жали надежду, что после победы над коро­лем най­дется повод и для втор­же­ния в Мазо­вию, а уж тогда этот край не вырвать из рук кре­сто­нос­цев. Это был боль­шой и вер­ный рас­чет, поэтому можно было быть уве­рен­ным и в том, что магистр сде­лает сей­час все, чтобы не раз­дра­жать князя Януша, тем более что князь был женат на дочери Кей­с­тута и его труд­нее было при­влечь на свою сто­рону, чем Земо­вита плоц­кого, жена кото­рого, неиз­вестно по какой при­чине, всей душой пре­да­лась ордену.

Раз­ду­мы­вая обо всем этом, ста­рый Зиг­ф­рид, кото­рый готов был на любое пре­ступ­ле­ние, веро­лом­ство и жесто­кость, но пре­выше всего любил орден и блюл его славу, обра­тился к своей сове­сти: «Не лучше ли выпу­стить Юранда и его дочь? Правда, тогда откро­ется все веро­лом­ство и вся мер­зость этого зло­де­я­ния, но позор падет на Дан­фельда, а его уже нет в живых. И если даже, – думал Зиг­ф­рид, – магистр сурово пока­рает меня и Рот­гера за то, что мы были сообщ­ни­ками Дан­фельда, не лучше ли все-таки это для ордена?» Но ста­рик вспом­нил об Юранде, и злоба заки­пела в его мсти­тель­ном и жесто­ком сердце.

Выпу­стить его, этого угне­та­теля и палача кре­сто­нос­цев, побе­ди­теля в столь­ких столк­но­ве­ниях, винов­ника столь­ких пора­же­ний и срама, этого погром­щика, этого убийцу Дан­фельда, этого истя­за­теля де Бер­гова и убийцу Май­не­гера, этого убийцу Гот­ф­рида и Хьюга, кото­рый в одном только Щитно про­лил больше немец­кой крови, чем льется ее в целом сра­же­нии во время войны! «Не могу! Не могу!» – повто­рял в душе Зиг­ф­рид, и хищ­ные его пальцы при одной мысли об этом судо­рожно сжи­ма­лись в кулак, а ста­рая иссох­шая грудь с тру­дом ловила воз­дух. «Но если это при­не­сет ордену боль­шую пользу и послу­жит к вящей его славе? Если, пока­рав остав­шихся в живых винов­ни­ков пре­ступ­ле­ния, орден при­вле­чет этим на свою сто­рону князя Януша, сво­его врага, и смо­жет заклю­чить с ним дого­вор и даже, быть может, союз?.. Горячи они очень, – думал ста­рый ком­тур, – но если их немного облас­кать, они скоро забы­вают обиды. Вот мы самого князя захва­тили в плен на соб­ствен­ной его земле, а ведь он не стал мстить нам…» Ста­рый ком­тур захо­дил по залу, тер­за­е­мый сомне­ни­ями, и вдруг ему почу­дился голос свыше: «Внемли! Жди Рот­гера». Да! Надо ждать Рот­гера. Он непре­менно убьет этого маль­чишку, а потом надо будет либо скрыть Юранда и его дочь, либо отдать их. В пер­вом слу­чае князь о них не забу­дет, но, не зная точно, кто похи­тил девку, ста­нет ее искать, ста­нет посы­лать письма маги­стру, не пыта­ясь уже обви­нять их, а стре­мясь лишь что-нибудь выве­дать, – и дело затя­нется надолго. В дру­гом слу­чае все они так обра­ду­ются, когда вер­нется дочь Юранда, что не захо­тят даже мстить за ее похи­ще­ние. «А мы все­гда можем ска­зать, что нашли ее после того, как на нас напал Юранд!» Эта мысль совер­шенно успо­ко­ила Зиг­ф­рида. Что каса­ется самого Юранда, то они вме­сте с Рот­ге­ром давно уже измыс­лили сред­ство для того, чтобы он не мог ни мстить им, ни обви­нять их, даже если его при­дется отпу­стить на волю. Жесто­кая душа Зиг­ф­рида радо­ва­лась, когда он думал об этом сред­стве. Она радо­ва­лась и при мысли о Суде Божьем, кото­рый дол­жен был свер­шиться в цеха­нов­ском замке. Ста­рик нимало не сомне­вался в исходе смер­тель­ного боя. Он вспом­нил о риста­лище в Кру­левце, когда Рот­гер побе­дил двух слав­ных рыца­рей, кото­рые в род­ной своей Анжуй­ской стране[88] почи­та­лись непо­бе­ди­мыми. Он вспом­нил и об еди­но­бор­стве под Вильно с поль­ским рыца­рем, при­двор­ным Спытка из Мель­штына, кото­рого тоже убил Рот­гер. И лицо его про­яс­ни­лось, а сердце испол­ни­лось гор­до­стью, ибо он пер­вый водил Рот­гера, и тогда уже слав­ного рыцаря, в походы на Литву и учил его искус­ству войны с этим пле­ме­нем. А теперь его сынок еще раз про­льет нена­вист­ную поль­скую кровь и вер­нется окру­жен­ный сла­вой. Ведь это Суд Божий, и с ордена теперь будут сняты все подо­зре­ния… «Суд Божий!..» На мгно­ве­ние сердце ста­рого кре­сто­носца сжа­лось, объ­ятое стра­хом. Рот­гер дол­жен выйти на смер­тель­ный бой, чтобы дока­зать неви­нов­ность кре­сто­нос­цев; но ведь они вино­ваты, стало быть, он будет драться за ложь… А что, если над ним стря­сется беда? Но через минуту это пока­за­лось Зиг­ф­риду совер­шенно немыс­ли­мым. Рот­гер не может быть побежден.

Успо­ко­ив­шись, ста­рый кре­сто­но­сец стал раз­ду­мы­вать о том, не лучше ли было бы услать пока Данусю в какой-нибудь отда­лен­ный замок, на кото­рый ни при каких обсто­я­тель­ствах не могли бы учи­нить набег мазуры. Однако, поду­мав с минуту вре­мени, он отбро­сил и эту мысль. Только муж Дануси мог замыс­лить и учи­нить такой набег, а он ведь погиб­нет от руки Рот­гера… Потом только князь и кня­гиня будут выве­ды­вать, выпы­ты­вать, писать и жало­ваться, а от этого дело только запу­та­ется, никто уже ничего не пой­мет, не говоря уже о бес­ко­неч­ной затяжке. «Пока они о чем-нибудь дозна­ются, – ска­зал про себя Зиг­ф­рид, – я умру, а может, и дочка Юранда соста­рится у нас в зато­че­нии». Не зная все же, что ему при­дется пред­при­нять вме­сте с Рот­ге­ром, ста­рый кре­сто­но­сец велел под­го­то­вить все к обо­роне замка и к отъ­езду и стал ждать.

Тем вре­ме­нем мино­вало уже два дня после того пер­во­на­чаль­ного срока, когда Рот­гер обе­щал вер­нуться, затем про­шел тре­тий и чет­вер­тый день, а у щит­нен­ских ворот все еще никто не появ­лялся. Только на пятый день, уже в сумерки, перед баш­ней при­врат­ника раз­дался звук рога. Зиг­ф­рид, кото­рый только что закон­чил свои пред­ве­чер­ние заня­тия, тот­час послал маль­чика-слугу узнать, кто прибыл.

Когда маль­чик через неко­то­рое время вер­нулся, лицо у него было сму­щен­ное; но Зиг­ф­рид ничего не заме­тил, так как огонь пылал в глу­бине камина и почти не рас­се­и­вал мрака.

– При­е­хали? – спро­сил ста­рый рыцарь.

– Да! – отве­тил мальчик.

Но в голосе его про­зву­чали такие ноты, что кре­сто­но­сец сразу встре­во­жился и спросил:

– А брат Ротгер?

– При­везли брата Ротгера.

Зиг­ф­рид под­нялся с кресла. Долго дер­жался он рукой за под­ло­кот­ник, точно боясь упасть, затем про­из­нес сдав­лен­ным голосом:

– Подай мне плащ.

Маль­чик набро­сил на плечи ему плащ; ста­рый рыцарь овла­дел уже, видно, собою, сам надви­нул на голову капю­шон и вышел из комнаты.

Немного погодя он очу­тился во дворе замка, где уже царила тьма, и мед­лен­ным шагом напра­вился по скри­пу­чему снегу к саням, кото­рые мино­вали ворота и оста­но­ви­лись непо­да­леку от них. Там сто­яла уже толпа народа и пылало несколько факе­лов, кото­рые успели при­не­сти сол­даты зам­ко­вой стражи. Зави­дев ста­рого рыцаря, кнехты рас­сту­пи­лись. В отблес­ках пла­мени видны были тре­вож­ные лица, тихие голоса шеп­тали во мраке:

– Брат Ротгер…

– Брат Рот­гер убит…

Зиг­ф­рид подо­шел к саням, на кото­рых лежало на соломе покры­тое пла­щом тело, и при­под­нял край плаща.

– Посве­тите, – велел он, отки­ды­вая капюшон.

Один из кнех­тов накло­нил факел, и ста­рый кре­сто­но­сец уви­дел голову Рот­гера, его белое как снег, око­че­не­лое лицо, стя­ну­тое тем­ным плат­ком, кото­рый завя­зали узлом под под­бо­род­ком, видно, для того, чтобы рот покой­ника не остался откры­тым. Все лицо как-то сжа­лось от этого и изме­ни­лось до неузна­ва­е­мо­сти. Глаза были закрыты, вокруг них и на вис­ках вид­не­лись синие пятна. Щеки покры­лись инеем.

Среди общего мол­ча­ния долго гля­дел ком­тур на труп. А толпа гля­дела на ком­тура; все знали, что как сына любил он покой­ного. Но ни еди­ной слезы не уро­нил ста­рик, только лицо его стало еще суро­вей, и на нем застыло выра­же­ние холод­ного спокойствия.

– Так вот каким они его ото­слали! – про­из­нес он наконец.

Однако тут же обра­тился к эко­ному замка:

– Ско­ло­тить до полу­ночи гроб и тело поста­вить в часовню.

– Остался один гроб из тех, что делали для уби­тых Юран­дом, – заме­тил эко­ном. – Я при­кажу только обить его сукном.

– И при­кройте тело пла­щом, – при­ка­зал Зиг­ф­рид, закры­вая лицо Рот­гера. – Да не таким, а орденским.

Через минуту он прибавил:

– Гроба крыш­кой не закрывайте.

К саням подо­шли люди. Зиг­ф­рид снова надви­нул на голову капю­шон, но перед ухо­дом, видно, что-то вспом­нив, спросил:

– Где ван Крист?

– Он тоже убит, – отве­тил один из слуг, – но нам при­шлось похо­ро­нить его в Цеха­нове, труп начал уже гнить.

– Хорошо.

Он ушел мед­лен­ным шагом и, вер­нув­шись в дом, опу­стился в то самое кресло, в кото­ром застала его весть; лицо у него было камен­ное, долго сидел он не дви­га­ясь, так что маль­чик-слуга уже забес­по­ко­ился и стал загля­ды­вать в дверь.

Текли часы, в замке зами­рало обыч­ное дви­же­ние, только со сто­роны часовни доно­сился глу­хой, неяс­ный стук молотка, а потом ничто уже не нару­шало тишину, кроме окли­ков сто­ро­же­вых солдат.

Было уже около полу­ночи, когда ста­рый рыцарь очнулся, словно ото сна, и позвал слугу.

– Где брат Рот­гер? – спро­сил он.

Но маль­чика так взвол­но­вали все собы­тия, тишина и бес­сон­ница, что он, видно, не понял ста­рика, бро­сил на него тре­вож­ный взгляд и отве­тил дро­жа­щим голосом:

– Я не знаю, господин!..

А ста­рик улыб­нулся страш­ной улыб­кой и мягко сказал:

– Я спра­ши­ваю тебя, дитя мое: он уже в часовне?

– Да.

– Хорошо. Скажи Диде­риху, чтобы он при­шел сюда с клю­чами и фона­рем и ждал, пока я не вер­нусь. Пусть захва­тит с собой и коте­лок с углями. Есть ли уже свет в часовне?

– Свечи горят у гроба.

Зиг­ф­рид надел плащ и вышел.

Придя в часовню, он в две­рях огля­делся, нет ли кого, затем, тща­тельно запе­рев двери, подо­шел к гробу, отста­вил две свечи из шести, кото­рые горели в боль­ших мед­ных под­свеч­ни­ках, и опу­стился у гроба на колени.

Губы его совсем не дви­га­лись, он не молился. Неко­то­рое время он только гля­дел в застыв­шее, но все еще пре­крас­ное лицо Рот­гера, словно тщился уло­вить в нем при­знаки жизни.

Затем в тишине часовни он позвал при­глу­шен­ным голосом:

– Сыно­чек! Сыночек!

И смолк. Каза­лось, он ждет ответа.

Про­тя­нув руки, он сунул исху­да­лые, похо­жие на когти пальцы под плащ, покры­вав­ший Рот­гера, и стал ощу­пы­вать всю его грудь – и сверху, и по бокам, и пониже ребер, и вдоль клю­чиц, нако­нец сквозь сукно он нащу­пал руб­ле­ную рану, кото­рая шла от верх­ней части пра­вого плеча к самой под­мышке; вло­жив в рану пальцы, ста­рик про­вел ими по всей ее длине и заго­во­рил дро­жа­щим голо­сом, в кото­ром зву­чала как будто жалоба:

– О!.. Какой жесто­кий удар!.. А ты гово­рил, что он сущий мла­де­нец!.. Всю руку! Всю руку! Столько раз под­ни­мал ты ее на языч­ни­ков в защиту ордена, а теперь отру­била ее поль­ская секира… И вот твой конец! И вот твой пре­дел! Нет, не нис­по­слал тебе Гос­подь Сво­его бла­го­сло­ве­ния, ибо не печется Он, видно, о нашем ордене. И меня Он оста­вил, хотя дол­гие годы слу­жил я Ему.

Слова замерли у него на устах, губы задро­жали, и в часовне снова воца­ри­лось немое молчание.

– Сыно­чек! Сыночек!

В голосе Зиг­ф­рида зву­чала теперь мольба, но звал он Рот­гера еще тише, словно желал выпы­тать у него важ­ную и ужас­ную тайну.

– Если ты еще здесь, если ты меня слы­шишь, дай знак: шевельни рукой или на один крат­кий миг открой глаза; ноет сердце в моей ста­рой груди… дай знак, я ведь так любил тебя, отзовись!..

И, опер­шись руками на края гроба, он впе­рил свой яст­ре­би­ный взгляд в закры­тые глаза Рот­гера и ждал.

– О, как можешь ты ото­зваться, – про­из­нес он нако­нец, – если холо­дом могилы веет от тебя и тле­твор­ный дух исхо­дит от гроба. Но раз ты мол­чишь, я сам тебе что-то скажу, и пусть сюда, к горя­щим све­чам, при­ле­тит твоя душа и слушает.

Он скло­нился к лицу трупа.

– Пом­нишь, капел­лан не поз­во­лил нам добить Юранда и мы дали ему клятву? Хорошо, я сдержу клятву, но тебя я все же пора­дую, где бы ты ни был сейчас.

С этими сло­вами он ото­шел от гроба, снова поста­вил на место под­свеч­ники, покрыл тело пла­щом, закрыв при этом и лицо, и вышел из часовни.

У две­рей ком­наты крепко спал маль­чик-слуга, кото­рого одо­лел сон, а в ком­нате ждал Зиг­ф­рида по его при­казу Дидерих.

Это был чело­век низ­кого роста, при­зе­ми­стый, с кри­выми ногами и квад­рат­ным зве­ри­ным лицом, полу­за­кры­тым тем­ным зуб­ча­тым кол­па­ком, спус­кав­шимся на плечи. На нем был надет каф­тан из невы­де­лан­ной буй­во­ло­вой кожи, на бед­рах такой же пояс, за кото­рым висела связка клю­чей и тор­чал корот­кий нож. В пра­вой руке он дер­жал желез­ный, затя­ну­тый пузы­рями фонарь, в левой – мед­ный коте­лок и факел.

– Ты готов? – спро­сил Зигфрид.

Диде­рих молча поклонился.

– Я велел тебе захва­тить в котелке углей.

При­зе­ми­стый чело­век снова ничего не отве­тил, он ука­зал только на пыла­ю­щие в камине поле­нья, взял желез­ный совок, сто­яв­ший у камина, и начал из-под поле­ньев выгре­бать угли в коте­лок. Затем он засве­тил фонарь и стал в ожидании.

– А теперь слу­шай, собака, – ска­зал Зиг­ф­рид. – Когда-то ты выбол­тал, что велел тебе сде­лать ком­тур Дан­фельд, и ком­тур при­ка­зал вырвать тебе язык. Но капел­лану ты можешь все пока­зать на паль­цах; так вот запомни: если ты только попро­бу­ешь пока­зать ему то, что сде­ла­ешь по моему при­ка­за­нию, я велю тебя повесить.

Диде­рих снова молча покло­нился, только от страш­ного вос­по­ми­на­ния злоб­ная гри­маса иска­зила его лицо, потому что язык ему вырвали совсем не по той при­чине, о кото­рой гово­рил Зигфрид.

– Сту­пай теперь впе­ред и веди меня в под­зе­ме­лье к Юранду.

Палач своей огром­ной рукой схва­тил коте­лок за дужку, под­нял фонарь, и они вышли. За две­рью они мино­вали спя­щего маль­чика, спу­сти­лись с лест­ницы и напра­ви­лись не к глав­ному входу, а под лест­ницу; позади нее тянулся по ширине дома узкий кори­дор, кото­рый кон­чался тяже­лой одно­створ­ча­той две­рью, скры­той в нише стены. Диде­рих отво­рил дверь, и они очу­ти­лись под откры­тым небом, во внут­рен­нем дво­рике, с четы­рех сто­рон окру­жен­ном камен­ными скла­дами, где хра­ни­лись запасы хлеба на слу­чай осады замка. Справа под одним из этих скла­дов были под­зе­ме­лья для узни­ков. Стражи около них не было, так как узник, даже вырвав­шись из под­зе­ме­лья, очу­тился бы во дво­рике, из кото­рого был один выход – через дверь, веду­щую в дом.

– Погоди! – ска­зал Зигфрид.

Он оперся рукой о стену и оста­но­вился, почув­ство­вав, что с ним тво­рится что-то нелад­ное, что ему не хва­тает воз­духа, точно грудь его зако­вана в слиш­ком узкий пан­цирь. Все то, что при­шлось ему пере­жить, было про­сто не по его стар­че­ским силам. Он почув­ство­вал, что на лбу у него под капю­шо­ном высту­пил холод­ный пот, и решил немного отдохнуть.

После хму­рого дня спу­сти­лась необы­чайно ясная ночь. Луна взо­шла на небе, оза­рив лучами весь дво­рик, и снег в лун­ном сия­нии отли­вал зеле­ным цве­том. Зиг­ф­рид жадно втя­ги­вал в грудь све­жий, мороз­ный воз­дух. Ему вспом­ни­лось вдруг, что в такую же ясную ночь Рот­гер уехал в Цеха­нов, откуда вер­нулся мертвым.

– А теперь ты лежишь в часовне, – тихо про­бор­мо­тал Зигфрид.

Диде­рих поду­мал, что ком­тур обра­ща­ется к нему, он под­нял фонарь и осве­тил мерт­венно-блед­ное лицо ста­рика, живо напом­нив­шее ему голову ста­рого стервятника.

– Веди! – ска­зал Зигфрид.

Жел­тый кру­жок света от фонаря снова затре­пе­тал на снегу, и они напра­ви­лись дальше. В тол­стой стене склада было углуб­ле­ние, и несколько сту­пе­ней вели к низ­кой желез­ной двери. Диде­рих отво­рил дверь и снова стал спус­каться по сту­пе­ням во мрак, высоко под­ни­мая фонарь, чтобы осве­тить ком­туру дорогу. В конце лест­ницы начи­нался кори­дор, а по кори­дору справа и слева вид­не­лись низень­кие двери подземелий.

– К Юранду! – велел Зигфрид.

Через минуту заскри­пел засов, и они вошли. Но в тем­нице царил непро­гляд­ный мрак, и Зиг­ф­рид, кото­рый плохо видел при туск­лом свете фонаря, велел зажечь факел; при силь­ном отблеске пла­мени он уви­дел лежав­шего на соломе Юранда. На ногах у узника были оковы, на руках цепь под­лин­нее, чтобы он мог под­не­сти пищу ко рту. На нем было то самое вре­тище, в кото­ром ста­рый рыцарь пред­стал перед ком­ту­рами, только сей­час оно было покрыто тем­ными кро­ва­выми пят­нами: это в день, когда обе­зу­мев­шего от боли и яро­сти Юранда опу­тали сетью, чтобы пре­кра­тить бой, кнехты хотели добить рыцаря але­бар­дами и изра­нили его. Добить ста­рика не дал мест­ный щит­нен­ский капел­лан, и раны ока­за­лись не смер­тель­ными; но Юранд поте­рял столько крови, что в тем­ницу его отнесли полу­жи­вого. В замке все ждали, что ста­рый рыцарь вот-вот скон­ча­ется, но он был таким бога­ты­рем, что побе­дил смерть и остался жив, несмотря на то что ран никто не пере­вя­зал и его ввергли в страш­ное под­зе­ме­лье, где в отте­пель капало со свода, а в морозы стены сплошь покры­ва­лись инеем и льдом.

Он лежал на соломе, в цепях, осла­бе­лый, но такой огром­ный, что и теперь казался облом­ком скалы, кото­рому при­дали чело­ве­че­ский образ. Зиг­ф­рид велел под­не­сти фонарь к лицу Юранда и долго в мол­ча­нии гля­дел на это лицо. Затем он обра­тился к Диде­риху и сказал:

– Видишь, у него только один глаз, выжги ему его.

В голосе Зиг­ф­рида зву­чали бес­си­лие и стар­че­ская немощь, поэтому ужас­ный при­каз казался еще ужас­нее. Факел задро­жал в руке палача, и все же он нагнулся, и на глаз Юранда стали падать боль­шие капли пыла­ю­щей смолы и вскоре покрыли всю впа­дину от брови до выдав­шейся скулы.

Судо­рога иска­зила лицо Юранда, бело­ку­рые усы всто­пор­щи­лись, обна­жив стис­ну­тые зубы; но ста­рый рыцарь не про­из­нес ни слова и, от край­него ли изну­ре­ния или из при­су­щего его страш­ной натуре упор­ства, не издал ни еди­ного стона.

А Зиг­ф­рид сказал:

– Мы обе­щали выпу­стить тебя на волю и выпу­стим; но орден ты ни в чем не смо­жешь уже обви­нить, ибо тебе вырвут язык, кото­рым ты изры­гал хулу на него.

И он снова дал знак Диде­риху; однако тот издал стран­ный гор­ло­вой звук и пока­зал ста­рику на паль­цах, что ему нужны обе руки и он про­сит, чтобы ком­тур ему посветил.

Зиг­ф­рид взял у него факел и дер­жал его в вытя­ну­той дро­жа­щей руке, но, когда Диде­рих при­жал коле­нями грудь Юранда, ста­рый кре­сто­но­сец отвер­нул голову и стал гля­деть на покры­тую инеем стену.

Раз­дался лязг цепей, затем послы­ша­лось труд­ное дыха­ние, словно про­тяж­ный глу­хой стон, и воца­ри­лась тишина.

Тогда снова раз­дался голос Зигфрида:

– Юранд, нака­за­ние, кото­рое ты понес, ты и так дол­жен был поне­сти; но я обе­щал еще брату Рот­геру, кото­рого убил муж твоей дочери, поло­жить ему в гроб твою пра­вую руку.

Диде­рих, кото­рый уже было под­нялся, услы­шав эти слова, снова скло­нился над Юрандом.

Через неко­то­рое время ста­рый ком­тур и Диде­рих снова вышли во дво­рик, зали­тый лун­ным сия­нием. Мино­вав кори­дор, Зиг­ф­рид взял из рук палача фонарь и какой-то тем­ный пред­мет, завер­ну­тый в тряпку, и сам себе громко сказал:

– Теперь опять в часовню, а затем в башню.

Диде­рих бро­сил на него быст­рый взгляд; но ком­тур велел ему идти спать, а сам побрел с колеб­лю­щимся фона­рем в руке к осве­щен­ным окнам часовни. По дороге он раз­мыш­лял обо всем про­ис­шед­шем. Какая-то уве­рен­ность росла в нем, что при­хо­дит и его конец, что это послед­ние дела его на земле; и хотя душа у него была не столько лжи­вая, сколько жесто­кая, все же под вли­я­нием неумо­ли­мой необ­хо­ди­мо­сти он так при­вык к улов­кам, обману и сокры­тию кро­ва­вых зло­де­я­ний ордена, что и сей­час невольно думал о том, как снять с себя и с ордена пятно бес­че­стья и ответ­ствен­ность за муки Юранда. Диде­рих нем, он ни в чем не созна­ется и, хотя может объ­яс­ниться с капел­ла­ном, ничего ему не ска­жет про­сто из страха. Так кто же, кто может тогда дока­зать, что Юранд не полу­чил всех этих ран в сече? Он легко мог поте­рять язык от удара копья, меч или секира могли отру­бить ему пра­вую руку, а глаз у него был только один, так что же уди­ви­тель­ного, что ему его выбили, когда он в безу­мии один бро­сился на всю щит­нен­скую стражу. Ах, Юранд! Сердце ста­рого кре­сто­носца затре­пе­тало от послед­ней радо­сти, кото­рую суж­дено ему было испы­тать. Да, если Юранд выжи­вет, они отпу­стят его на волю! Зиг­ф­рид вспом­нил, как дер­жал об этом совет с Рот­ге­ром и как моло­дой брат со сме­хом ска­зал: «Пусть идет тогда куда глаза гля­дят , а коли не най­дет дороги в Спы­хов, пусть спро­сит , как туда пройти». Ибо то, что слу­чи­лось, они отча­сти уже давно решили сде­лать. Но сей­час, когда Зиг­ф­рид снова вошел в часовню и, опу­стив­шись на колени у гроба, поло­жил в ногах у Рот­гера окро­вав­лен­ную руку Юранда, радость, от кото­рой за минуту до этого тре­пе­тала его грудь, в послед­ний раз изоб­ра­зи­лась на его лице.

– Ты видишь, – ска­зал он, – я сде­лал больше, чем мы решили, ибо король Иоанн Люк­сем­бург­ский хотя и был слеп, но мог еще выйти на бой и погиб со сла­вой[89], а Юранд уже не вый­дет и погиб­нет, как пес под забором.

Тут у него снова нача­лось уду­шье, как и тогда, когда он шел к Юранду, а в голове ста­рик ощу­тил тяжесть, как от желез­ного шлема; но это дли­лось лишь одно корот­кое мгно­ве­ние. Он глу­боко вздох­нул и сказал:

– Да, при­шел и мой час. Один ты был у меня, а теперь никого не оста­лось. Но если суж­дено мне еще жить, то я даю обет тебе, сынок, либо поло­жить на твою могилу и ту руку, кото­рая тебя убила, либо самому погиб­нуть. Жив еще твой убийца…

Зубы сжа­лись у ста­рого кре­сто­носца при этих сло­вах и такая силь­ная судо­рога свела лицо, что слова замерли у него на устах, и только через неко­то­рое время он снова заго­во­рил пре­ры­ви­стым голосом:

– Да… Жив еще твой убийца, но я настигну его… А прежде чем настичь, я заставлю его испы­тать муку, гор­шую смерти.

И он умолк.

Через минуту он под­нялся и, при­бли­зив­шись к гробу, ска­зал спо­кой­ным голосом:

– А теперь я про­щусь с тобою… В послед­ний раз погляжу я в твое лицо, может, узнаю, рад ли ты моему обету. В послед­ний раз!

Он открыл лицо Рот­гера и вне­запно отпрянул.

– Ты сме­ешься… – ска­зал он. – Но как страшно ты смеешься…

Труп под пла­щом, может быть, от тепла све­чей, начал с ужас­ной быст­ро­той раз­ла­гаться, и лицо моло­дого ком­тура стало про­сто страш­ным. Рас­пух­шие, почер­не­лые уши были чудо­вищны, а синие вздув­ши­еся губы искри­ви­лись как будто в усмешке.

Зиг­ф­рид тороп­ливо закрыл эту страш­ную чело­ве­че­скую маску.

Затем он взял фонарь и вышел вон. По дороге ста­рик в тре­тий раз почув­ство­вал уду­шье; вер­нув­шись к себе, он бро­сился на свое жест­кое мона­ше­ское ложе и неко­то­рое время лежал без дви­же­ния. Он думал, что уснет, но его охва­тило вдруг стран­ное чув­ство: ему пока­за­лось, что сон уже нико­гда к нему не при­дет. И если он оста­нется в этой ком­нате, то сей­час к нему при­дет смерть.

Зиг­ф­рид не боялся ее. Он изне­мог, совсем поте­рял надежду уснуть и в смерти видел лишь бес­ко­неч­ный покой; но он не хотел, чтобы смерть при­шла в эту ночь, и потому сел на своем ложе и произнес:

– Дай мне время до завтра.

Но тут же явственно услы­шал голос, кото­рый про­шеп­тал ему на ухо:

– Иди. Утром уже будет поздно, и ты не сде­ла­ешь того, что поклялся сде­лать. Иди.

С тру­дом под­няв­шись с постели, ком­тур вышел. На рас­ка­тах стен пере­кли­ка­лась стража. Жел­тый свет падал из окон часовни на снег. Посреди двора, у камен­ного колодца, играли две чер­ные собаки, теребя какую-то тряпку, а так кру­гом было пустынно и тихо.

– Непре­менно этой ночью? – гово­рил Зиг­ф­рид. – Я так уто­мился, но я иду. Все спят. Изму­чен­ный Юранд тоже, верно, спит, только я никак не усну. Я иду, иду, потому что в доме ждет меня смерть, а тебе я дал клятву… Но потом пусть при­хо­дит смерть, если не может прийти сон. Ты сме­ешься там, а у меня нет больше сил. Ты сме­ешься, ты, верно, дово­лен. Но пальцы у меня застыли, бес­сильны мои руки, и сам я уже этого не сде­лаю. Сде­лает это послуш­ница, кото­рая с нею спит…

Говоря так с самим собою, он шел тяже­лым шагом к башне у ворот. Собаки, кото­рые играли у камен­ного колодца, под­бе­жали к нему и стали лас­каться. В одной из них Зиг­ф­рид узнал боль­шую охот­ни­чью собаку, такую нераз­луч­ную спут­ницу Диде­риха, что в замке гово­рили, будто ночью она слу­жит ему подушкой.

При­лас­кав­шись, собака тихо заску­лила, затем, словно уга­дав мысль чело­века, побе­жала к воротам.

Через минуту Зиг­ф­рид очу­тился перед узкой двер­цей башни, кото­рую на ночь запи­рали сна­ружи на засов. Ото­дви­нув его, ста­рик нащу­пал перила лест­ницы, кото­рая начи­на­лась сразу же за две­рью, и стал под­ни­маться вверх. В рас­те­рян­но­сти он забыл фонарь и шел осто­рожно, нащу­пы­вая ногами ступени.

Сде­лав несколько шагов, он вдруг оста­но­вился, услы­шав выше над голо­вой как будто тяже­лое дыха­ние чело­века или зверя.

– Кто там?

Ответа не после­до­вало, но дыха­ние стало чаще.

Зиг­ф­рид был чело­век неустра­ши­мый, он не боялся смерти, но муже­ство его и само­об­ла­да­ние уже исчер­па­лись в эту страш­ную ночь. В голове у него про­нес­лась мысль, что это Рот­гер пре­гра­дил ему путь, и волосы встали дыбом у него на голове, а лоб покрылся холод­ным потом.

Он попя­тился чуть не к самому выходу.

– Кто там? – спро­сил он сдав­лен­ным голосом.

Но в эту минуту кто-то толк­нул его в грудь с такой чудо­вищ­ной силой, что ста­рик без памяти гря­нулся навз­ничь в откры­тую дверь, не издав ни еди­ного стона.

Воца­ри­лась тишина. Потом из башни выскольз­нула тем­ная фигура и кра­ду­чись побе­жала к конюш­ням, рас­по­ло­жен­ным рядом с цейх­гау­зом по левую сто­рону двора. Боль­шая собака Диде­риха молча понес­лась вслед за нею. Дру­гая собака бро­си­лась за ними и скры­лась в тени, кото­рую отбра­сы­вала стена; однако вскоре она снова появи­лась; опу­стив к земле голову, она поти­хоньку бежала, словно при­ню­хи­ва­ясь к следу. Подойдя к лежав­шему непо­движно Зиг­ф­риду, собака обню­хала его и, сев у него в голо­вах, под­няла морду вверх и завыла.

Наводя новую тоску и новый ужас, долго раз­но­сился в эту мрач­ную ночь ее вой. Нако­нец в глу­бине, у боль­ших ворот, скрип­нула потай­ная дверь и во дворе появился при­врат­ник с алебардой.

– А, чтоб ты издохла! – ска­зал он. – Я вот научу тебя выть по ночам!

И, наста­вив але­барду, он хотел ткнуть острием в собаку, но тут же уви­дел, что у рас­пах­ну­той дверцы башни кто-то лежит.

– Неrr Jesus![90] Что это?..

Нагнув­шись, он загля­нул в лицо лежа­щему и закричал:

– Сюда, сюда, на помощь!

Затем бро­сился к воро­там и изо всей силы задер­гал веревку колокола.

VIII

Как ни торо­пился Гло­вач в Зго­же­лицы, однако дороги совсем раз­везло, и он не мог ехать так скоро, как ему бы хоте­лось. После суро­вой зимы, после лютых моро­зов и мете­лей, когда целые деревни ока­за­лись погре­бен­ными под сне­гом, насту­пила силь­ная отте­пель. Месяц лютый[91], вопреки сво­ему назва­нию, ока­зался вовсе не лютым. Сперва все вста­вали густые, непро­ни­ца­е­мые туманы, потом пошли про­лив­ные дожди, от кото­рых на гла­зах таяли снеж­ные сугробы, а в пере­ры­вах между дождями дул обыч­ный мар­тов­ский ветер; он нале­тал поры­вами, соби­рал и раз­го­нял в небе тяже­лые тучи, а на земле выл в зарос­лях, ревел в лесах и пожи­рал снега, под кото­рыми еще недавно дре­мали в тихом зим­нем сне сучья и ветви дере­вьев. Леса сразу почер­нели. Ветер мор­щил и рябил воду на затоп­лен­ных лугах; реки и ручьи взду­лись. Эта раз­лив­ша­яся вод­ная сти­хия радо­вала только рыба­ков, про­чий же люд ску­чал, сидя вза­перти. Во мно­гих местах от деревни до деревни можно было добраться только на лодке. Правда, через болота и леса почти везде были про­ло­жены из бре­вен гати и дороги; но сей­час гати раз­мыло, а бревна в низи­нах зато­нули в болот­ной жиже, и про­езд по ним стал опас­ным, а то и вовсе невоз­мож­ным. Чеху осо­бенно трудно было про­би­раться по озер­ной Вели­кой Польше, где раз­ливы каж­дую весну бывали больше, чем в дру­гих местах, и про­ехать, осо­бенно всад­нику, было труднее.

Он вынуж­ден был часто делать оста­новки и ждать по целым неде­лям то в местеч­ках, то в дерев­нях у шлях­ти­чей, кото­рые по обы­чаю радушно при­ни­мали гостя с его людьми, охотно слу­шали рас­сказы о кре­сто­нос­цах, а за ново­сти пла­тили хле­бом-солью. Весна уже всту­пила в свои права, и мино­вала боль­шая часть марта, прежде чем Гло­вач добрался до Зго­же­лиц и Богданца.

Сердце билось у чеха при мысли, что скоро он уви­дит свою гос­пожу; он знал, что Ягенка для него так же недо­сти­жима, как звезда в небе, и все же обо­жал ее и любил всей душой. Однако Гло­вач решил заехать сперва к Мацьку – и Збышко послал его к ста­рику, да и людей он вез с собою, кото­рых дол­жен был оста­вить в Бог­данце. После смерти Рот­гера Збышко взял людей уби­того, а по пра­ви­лам ордена при каж­дом рыцаре должно было состо­ять десять чело­век с деся­тью конями. Двое слуг Рот­гера отвезли тело уби­того в Щитно, а осталь­ных Збышко, знав­ший, как ищет ста­рый Мацько посе­лен­цев, ото­слал с Гло­ва­чем в пода­рок дяде.

Когда чех при­е­хал в Бог­да­нец, он не застал Мацька дома; ему ска­зали, что ста­рик взял само­стрел и пошел с соба­ками в лес. Но Мацько вер­нулся еще засветло и, узнав, что к нему при­е­хало много каких-то людей, уско­рил шаги, чтобы поздо­ро­ваться с при­ез­жими и ока­зать им радуш­ный прием. Он сперва не при­знал Гло­вача, когда же тот покло­нился и назвал себя, ста­рик в первую минуту страшно испу­гался и, бро­сив наземь само­стрел и шапку, закричал:

– Гос­поди поми­луй! Убит! Говори же, что с ним!

– Не убит он, – воз­ра­зил чех. – В доб­ром здоровье.

Мацько усты­дился, услы­шав эти слова, и сму­щенно засопел.

– Слава Иисусу Хри­сту, – ска­зал он нако­нец со вздо­хом облег­че­ния. – Где же он?

– Поехал в Маль­борк, а меня послал сюда с новостями.

– А зачем он поехал в Мальборк?

– За женой.

– Побойся Бога, парень! За какой женой?

– За доч­кой Юранда. На всю ночь хва­тит нам об этом раз­го­во­ров; но пока поз­вольте мне отдох­нуть, мило­сти­вый пан, страх как уто­мился я от дороги, с полу­ночи ехал без отдыха.

Мацько и спра­ши­вать пере­стал по той про­стой при­чине, что от изум­ле­ния у него язык отнялся. Придя в себя, он клик­нул слугу, велел под­ки­нуть дров в печку и при­не­сти чеху поесть, а сам захо­дил по гор­нице, раз­ма­хи­вая руками.

– Ушам своим не верю… – гово­рил он сам с собою. – Дочка Юранда… Збышко женат.

– И женат, и не женат, – заме­тил чех.

И только теперь повел нето­роп­ли­вый рас­сказ обо всем про­ис­шед­шем. Ста­рик жадно слу­шал, пре­ры­вая ино­гда его речь вопро­сами, потому что не все в рас­сказе чеха было для него ясно. Гло­вач, напри­мер, не знал тол­ком, когда Збышко женился, потому что ника­кой сва­дьбы не играли; и все же он уве­рял, что Збышко обвен­чался с Данусь­кой и что помогла ему в этом сама кня­гиня Анна Данута, а откры­лось все только после при­езда кре­сто­носца Рот­гера, кото­рого Збышко вызвал на Суд Божий и при всем мазо­вец­ком дворе с ним бился.

– Вот как! Бился с ним! – сверк­нув со страш­ным любо­пыт­ством гла­зами, вос­клик­нул Мацько. – И что же?

– Попо­лам раз­ру­бил он немца, да и мне Бог помог спра­виться с оруженосцем.

Мацько снова засо­пел, на этот раз от удовольствия.

– Ну, – ска­зал он, – с ним шутки плохи. Послед­ний он в роду Гра­дов, но, ей-ей, не из послед­них. А тогда с фри­зами?.. Ведь совсем еще был мальчишка…

Ста­рик при­стально погля­дел на чеха.

– Да и ты, – про­дол­жал он, – мне по нраву при­шелся. И, видно, не врешь. Я враля за вер­сту слышу. С ору­же­нос­цем это дело пустое, да ты и сам гово­ришь, что недолго с ним повож­жался, а вот что ты тев­тон­скому псу руку изло­мал, а допрежь того тура сва­лил, – это дело похвальное.

Потом спро­сил вдруг:

– А добыча? Тоже добрая?

– Доспехи мы взяли, коней да слуг десять чело­век, вось­ме­рых вам вот при­слал моло­дой пан.

– А что он с двумя-то сделал?

– Ото­слал их с телом.

– Неужто князь не мог своих слуг послать? Их ведь уже не воротишь.

Чех улыб­нулся, его насме­шила жад­ность, кото­рую часто обна­ру­жи­вал Мацько.

– Моло­дому пану это сей­час нипо­чем, – ска­зал он. – Спы­хов – боль­шое имение.

– Боль­шое-то боль­шое, да что толку в нем? Не его ведь еще оно.

– А чье же?

Мацько даже привстал.

– Рас­ска­зы­вай! А Юранд-то?

– Юранд у кре­сто­нос­цев в под­зе­ме­лье, и смерть уж у него в голо­вах. Бог весть, выжи­вет ли он, а коли и выжи­вет, так воро­тится ли? А хоть и выжи­вет он, и воро­тится, так ксендз Калеб читал его послед­нюю волю, велел он всем слу­шаться моло­дого пана, как хозяина.

На Мацька эти ново­сти про­из­вели, видно, огром­ное впе­чат­ле­ние; такие они были и радост­ные, и вме­сте с тем огор­чи­тель­ные, что ста­рик терялся, не зная, что и поду­мать о них, и не мог разо­браться в чув­ствах, кото­рые боро­лись в нем. Весть о том, что Збышко женился, в первую минуту непри­ятно пора­зила Мацька, он ведь как род­ной отец любил Ягенку и всеми силами ста­рался све­сти со Збыш­ком. Но, с дру­гой сто­роны, ста­рик уже как-то при­вык к мысли, что дело это про­па­щее, да и Дануська при­но­сила роду то, чего не могла при­не­сти Ягенка: и кня­же­скую милость, и при­да­ное, как у един­ствен­ной дочки, во много раз боль­шее. Мацько видел уже Збышка кня­же­ским коме­сом, вла­де­те­лем Бог­данца и Спы­хова, а в буду­щем и каш­те­ля­ном. Все это легко могло статься в те вре­мена, когда о худо­род­ном шлях­тиче гова­ри­вали: «Было у него две­на­дцать сыно­вей, шестеро в бит­вах полегли, шестеро каш­те­ля­нами стали». И народ, и шля­хет­ские роды были на пути к воз­вы­ше­нию. Богат­ство только помогло бы Збышку воз­вы­ситься, так что алч­ность и родо­вая гор­дость Мацька могли быть удо­вле­тво­рены. Однако у ста­рика были осно­ва­ния и для бес­по­кой­ства. Когда-то ради спа­се­ния Збышка он сам отпра­вился к кре­сто­нос­цам и вер­нулся из этой поездки с желез­ным оскол­ком под реб­ром, а теперь вот Збышко поехал в Маль­борк, прямо как волку в пасть. Что он най­дет там? Жену или смерть? «Косо они будут смот­реть на него, – поду­мал Мацько. – Недавно он убил их зна­ме­ни­того рыцаря, еще раньше напал на Лих­тен­штейна, а они, соба­чьи дети, мсти­тельны». Закру­чи­нился ста­рый рыцарь, поду­мав об этом, а тут еще при­шло ему в голову, что Збышко, «горя­чая голова», непре­менно ста­нет драться с каким-нибудь нем­цем. Впро­чем, это его не так бес­по­ко­ило. Больше всего Мацько опа­сался, как бы кре­сто­носцы не схва­тили Збышка. «Схва­тили они ста­рого Юранда и его дочку, не побо­я­лись когда-то самого князя схва­тить в Зло­то­рые, чего это они ста­нут Збышка миловать?»

И тут ему поду­ма­лось – что же будет, если парень вырвется из лап кре­сто­нос­цев, а жены не най­дет? Сперва Мацько уте­шился, вспом­нив, что после жены Збышку доста­нется Спы­хов; но этого уте­ше­ния нена­долго хва­тило. Для ста­рика было очень важно богат­ство, но не менее важен был и род – потом­ство Збышка. «Коли Дануська про­па­дет, как камень в воду канет, и никто не будет знать, жива она или умерла, Збышко не смо­жет жениться на дру­гой, и вымрут тогда Грады из Бог­данца. Эх! Не то было бы с Яген­кой!.. Мочи­до­лов тоже ни наседка кры­льями, ни пес хво­стом не при­кроют, а такая девка что ни год рожала бы, как яблоня в саду». И не так уже радо­вался Мацько новым вла­де­ниям, больше сокру­шался, что все так сло­жи­лось; в тре­воге стал он снова выпы­ты­вать у чеха, когда же и как Збышко обвенчался.

– Я уж гово­рил вам, мило­сти­вый пан, – отве­тил ему чех, – что не знаю, когда это было, дога­ды­ва­юсь только, ну а поклясться в том не могу.

– А все-таки как ты думаешь?

– Когда пан болел, я от него не отхо­дил и спал с ним в одной гор­нице. Как-то вече­ром велено мне было уйти, а потом я видел, как к пану про­шла сама вель­мож­ная кня­гиня, а с нею панна Данута, де Лорш и ксендз Вышо­нек. У панны на голове был вено­чек, и я даже уди­вился, ну а потом поду­мал, что это, верно, ксендз будет при­ча­щать пана… Может, тогда это и было… Помню, пан велел наря­дить его, как на сва­дьбу, но я тоже поду­мал, что это для причастия.

– Ну а как же потом? Они оста­лись одни?

– Какое там! Не оста­лись! Да хоть бы и оста­лись, так пан тогда и есть-то сам не мог, совсем ослаб. А за пан­ноч­кой уже люди при­е­хали, будто бы от Юранда, на рас­свете она и уехала…

– И Збышко с той поры ее не видал?

– Никто ее с той поры не видал.

На минуту воца­ри­лось молчание.

– Как ты дума­ешь, – снова заго­во­рил Мацько, – отда­дут ее крестоносцы?

Чех пока­чал голо­вой, потом нехотя мах­нул рукой.

– Мне дума­ется, – мед­ленно ска­зал он, – что про­пала она навеки.

– Это почему же? – со стра­хом спро­сил Мацько.

– Да если бы они ска­зали, что она у них, так и надежда была бы. Можно было бы жало­ваться, либо выкуп запла­тить, либо отбить ее силой, а ведь они что гово­рят? «Была, гово­рят, у нас какая-то девка, отбили мы ее и дали Юранду знать, а тот в ней не при­знал своей дочки, а за наше добро столько нам пере­бил народу, что и в бою столько не потеряешь».

– Так они пока­зы­вали Юранду какую-то девку?

– Гово­рят, будто пока­зы­вали. А Бог их знает. Может, и не правда, а может, дру­гую пока­зали, одно только верно, что тьму народу он пере­бил и что они готовы поклясться в том, что панны Дануты нико­гда не похи­щали. Труд­ное это дело. Хоть и велит им магистр отдать ее, так они ска­жут, что нет ее у них, и чем ты дока­жешь, что она у них? А тут еще люди в Цеха­нове тол­ко­вали про письмо Юранда, в кото­ром он пишет, будто она не у крестоносцев.

– А может, она и впрямь не у крестоносцев?

– Что вы, ваша милость!.. Ведь если бы ее раз­бой­ники похи­тили, так только для того, чтобы полу­чить выкуп. Да и не сумели бы они ни письмо напи­сать, ни печать пана из Спы­хова под­де­лать, ни столько слуг за нею прислать.

– Это верно. Но зачем же она нужна крестоносцам?

– А обиды свои на ней выме­стить! Им месть слаще меда и вина, да и при­чина есть. Стра­шен был им пан из Спы­хова, а после того, что напо­сле­док он им учи­нил, они вко­нец рас­па­ли­лись… Слы­хал я, что и мой пан под­нял руку на Лих­тен­штейна, да и Рот­гера убил… А я с Божьей помо­щью тев­тон­скому псу руку изло­мал. Эх!.. Чет­веро их было, черт бы их, про­стите, подрал, а теперь один только в живых остался, да и тот ста­рик. Мы, ваша милость, тоже можем пока­зать зубы.

На минуту снова воца­ри­лось молчание.

– Бой­кий из тебя ору­же­но­сец, – ска­зал нако­нец Мацько. – А как ты дума­ешь, что они с нею сделают?

– Князь Витовт – могу­ще­ствен­ный князь, гово­рят, сам гер­ман­ский импе­ра­тор в пояс ему кла­ня­ется, а что они сде­лали с его детьми? Мало у них зам­ков? Мало под­зе­ме­лий? Мало колод­цев? Мало вере­вок да петель на шею?

– Гос­поди, спаси и поми­луй! – вос­клик­нул Мацько.

– Дай Бог, чтоб моло­дого пана не зато­чили, хоть и поехал он к ним с пись­мом от князя и с паном де Лор­шем, знат­ным рыца­рем, кото­рый гер­цо­гам сродни. Эх, не хотел я сюда ехать, потому там ско­рей уда­лось бы с кем-нибудь сра­зиться. Да пан велел. Слы­хал я, как гово­рил он раз ста­рому пану из Спы­хова: «Вы, гово­рит, хит­рый? Потому я совсем хит­рить не умею, а с ними нужна хит­рость! Вот, гово­рит, дядя Мацько, тот бы очень нам при­го­дился!» Затем-то он меня сюда и послал. Но только дочки Юранда и вам, пан, не найти, она уж, верно, на том свете, а про­тив смерти – ника­кая хит­рость не поможет…

Мацько заду­мался.

– Да, тут уж ничего не поде­ла­ешь, – ска­зал он после дол­гого мол­ча­ния. – Про­тив смерти хит­рость не помо­жет. Вот поехать бы туда да хоть дознаться, что ту убили, так тогда Спы­хов все равно достался бы Збышку, а сам он мог бы вер­нуться и на дру­гой жениться…

Мацько вздох­нул при этом, будто камень у него с души сва­лился, а Гло­вач спро­сил роб­ким, тихим голосом:

– На пан­ночке из Згожелиц?

– На ней, – отве­тил Мацько. – Она к тому же теперь сирота, а Чтан из Рогова и Вильк из Бжо­зо­вой так навя­за­лись, что совсем от них житья девке не стало.

Чех вско­чил.

– Пан­ночка сирота? А рыцарь Зых?..

– Так ты ничего не знаешь?

– Гос­поди, да что же стряслось?

– Оно и верно, откуда тебе знать об этом, коли при­е­хал ты прямо сюда, а тол­ко­вали мы с тобой только про Збышка. Сирота она! Зго­же­лиц­кий Зых, ска­зать по правде, и места-то дома не при­грел, только тогда, бывало, и поси­дит, как гости у него. А так все ему было скучно в Зго­же­ли­цах. Напи­сал ему как-то аббат, что соби­ра­ется в гости к освен­цим­скому князю Пшемку, и его с собой позвал. А Зых и рад, он с кня­зем зна­ком был, не раз с ним пиро­вал. При­ез­жает это ко мне Зых и гово­рит: «Еду я в Освен­цим, а оттуда в Гле­вицы, а вы при­гля­дите тут за Зго­же­ли­цами». Будто почу­яло мое сердце беду, говорю я ему: «Не ездите! Посте­ре­гите дом и Ягенку, знаю я, что Чтан с Виль­ком худое замыш­ляют». А надо тебе ска­зать, что аббат, раз­гне­вав­шись на Збышка, хотел выдать Ягенку за Вилька или Чтана, да как поближе к ним при­гля­делся, отко­ло­тил их как-то обоих своим посо­хом и вышвыр­нул вон из Зго­же­лиц. Оно бы и хорошо, да вот беда, уж очень они обо­зли­лись. Сей­час спо­кой­ней стало, изу­ве­чили они друг дружку и лежат, а то ни минуты тебе покоя нет. Все на моих пле­чах: и опе­кай, и охра­няй. А теперь вот Збышко хочет, чтобы я к нему ехал. Не знаю, как и быть-то с Яген­кой… Впро­чем, погоди, дай я тебе сперва про Зыха доскажу. Не послу­шался он меня, поехал. Ну, пиро­вали они там, весе­ли­лись! Из Гле­виц поехали к отцу князя Пшемка, к ста­рому Носаку, кото­рый в Цешине кня­жит[92] . А тут Ясько, князь раци­бор­ский[93], кото­рый нена­ви­дел князя Пшемка, возьми и подо­шли к ним раз­бой­ни­ков под пред­во­ди­тель­ством чеха Хшана. И князь Пшемко погиб, а с ним и зго­же­лиц­кий Зых, стрела ему в горло воткну­лась. Аббата они желез­ным чека­ном оглу­шили, так что у него и по сию пору голова тря­сется, без памяти ста­рик и языка лишился, верно, тоже навсе­гда. Но ста­рый князь Носак купил Хшана у вла­де­теля Зам­паха и так его истя­зал, что даже ста­рики о таких пыт­ках не слы­хи­вали. Но от этого не пере­стал он тос­ко­вать по сыну, и Зыха не вос­кре­сил, и Ягенки не уте­шил. Вот тебе и поза­ба­ви­лись… Шесть недель назад при­везли сюда Зыха и похоронили.

– Такой могу­чий был бога­тырь!.. – с сожа­ле­нием ска­зал чех. – Я под Боле­слав­цем тоже был уже креп­ким пар­нем, а ведь он схва­тил меня и минуты не повож­жался. Только такая у него была неволя, что не про­ме­няю я ее и на волю… Доб­рый, хоро­ший был пан! Веч­ная ему память! Уж так мне жаль, так жаль, а больше всего бед­няжки панночки.

– И впрямь бед­няжка. Дру­гая матери так не любит, как она отца любила. Да и жить ей в Зго­же­ли­цах стало опасно. Не успела она отца похо­ро­нить, еще сне­гом могилу его не засы­пало, а уж Чтан и Вильк учи­нили набег на Зго­же­лицы. По сча­стью, мои люди про­слы­шали про умы­сел их, и я со слу­гами поспе­шил на под­могу Ягенке; с Божьей помо­щью здо­рово мы их тогда поко­ло­тили. А Ягенка после боя упала мне в ноги: «Не судьба мне за Збыш­ком быть, так ни за кого не пойду. Только спа­сите меня от этих вырод­ков, потому лучше мне смерть при­нять, чем за кого-нибудь из наших замуж пойти…» Ты, скажу я тебе, Зго­же­лиц сей­час не узна­ешь, я там насто­я­щую кре­пость устроил. Чтан и Вильк еще два раза учи­няли потом набеги, да только ничего у них не вышло. Теперь попри­тихли на время – я уж тебе гово­рил, так друг дружку изу­ве­чили, что ни рукой, ни ногой дви­нуть не могут.

Гло­вач ничего не отве­чал, только так скре­же­тал зубами, слу­шая про Чтана и Вилька, будто кто скри­пу­чую дверь отво­рял да затво­рял, а потом потер об ляжки свои силь­ные руки, видно, почув­ство­вал, что чешутся они у него. Одно только слово вырва­лось у чеха:

– Про­кля­тые!..

Но в эту минуту в сенях раз­да­лись чьи-то голоса, дверь вне­запно рас­пах­ну­лась, и в гор­ницу ворва­лась Ягенка со стар­шим из бра­тьев, четыр­на­дца­ти­лет­ним Ясь­ком, с кото­рым они были схожи, как близнецы.

Узнав от зго­же­лиц­ких мужи­ков, кото­рые видели на дороге всад­ни­ков, что какие-то люди, пред­во­ди­тель­ству­е­мые чехом Гла­вой, поехали в Бог­да­нец, она, как и Мацько, очень испу­га­лась, а когда ей ска­зали, что Збышка с ними не было, она решила, что стряс­лась беда, и духом при­мча­лась в Бог­да­нец, чтобы узнать всю правду.

– Гос­поди! Что там стряс­лось?.. – крик­нула девушка с порога.

– А что могло стря­стись-то? – ска­зал Мацько. – Збышко жив и здоров.

Чех бро­сился к своей гос­поже и, пре­кло­нив колено, стал цело­вать край ее пла­тья, однако она ничего не заме­тила; услы­шав ответ ста­рого рыцаря, она отвер­нула голову в тень и только через минуту, вспом­нив, что надо поздо­ро­ваться, сказала:

– Слава Иисусу Христу!

– Во веки веков! – отве­тил Мацько.

А она только теперь заме­тила чеха у своих ног и скло­ни­лась к нему:

– Я, Глава, от души рада тебя видеть, но почему ты поки­нул сво­его пана?

– Он услал меня, мило­сти­вая панночка.

– И что велел тебе делать?

– Велел ехать в Богданец.

– В Бог­да­нец?.. А еще что?

– Послал за сове­том… с при­ве­том и поклоном.

– Только в Бог­да­нец? Ну ладно. А сам-то он где?

– К кре­сто­нос­цам поехал в Мальборк.

На лице Ягенки снова изоб­ра­зи­лось беспокойство.

– Что, ему жизнь не мила? Зачем он туда поехал?

– Искать, мило­сти­вая пан­ночка, то, чего уж ему не найти.

– Это верно, что не найти, – вме­шался Мацько. – Как гвоздя не утвер­дить без молота, так и волю люд­скую без воли Божьей.

– О чем это вы тол­ку­ете? – спро­сила Ягенка.

Но Мацько на вопрос отве­тил вопросом:

– Гово­рил ли тебе Збышко про дочку Юранда? Слы­хал я, что говорил.

Ягенка не сразу ответила.

– Гово­рил! А почему бы ему не гово­рить? – спро­сила она, затаив дыхание.

– Вот и хорошо, теперь мне легче будет рас­ска­зы­вать, – отве­тил старик.

И он начал рас­ска­зы­вать ей обо всем, что слы­шал от чеха, и сам диву давался, отчего это так трудно ему гово­рить и рас­сказ его так нескла­ден. Но чело­век он и в самом деле был хит­рый, и уж очень ему не хоте­лось «отпу­ги­вать» Ягенку, поэтому он на вся­кий слу­чай осо­бенно упи­рал на то, чему и сам верил, – что Збышко вовсе и не был мужем Дануси и что она про­пала навеки.

Чех под­да­ки­вал ста­рику, то кивая голо­вой, то повто­ряя: «Ей-же-ей, правда!» или: «Так оно на самом деле и есть», – а девушка слу­шала, потупя взор, ни о чем не спра­ши­вала и так при­тихла, что мол­ча­ние ее встре­во­жило Мацька.

– Ну, что же ты ска­жешь? – спро­сил он, закон­чив свой рассказ.

Она ничего не отве­тила, только две сле­зинки блес­нули у нее на рес­ни­цах и ска­ти­лись по щекам.

Через минуту девушка подо­шла к Мацьку, поце­ло­вала ему руку и сказала:

– Слава Иисусу Христу!

– Во веки веков! – отве­тил ста­рик. – Что это ты так домой торо­пишься? Оста­лась бы с нами.

Но она не захо­тела остаться, ска­зала, будто дома на ужин ничего не оста­вила. Хоть и знал Мацько, что в Зго­же­ли­цах есть ста­рая шлях­тянка Сеце­хова, кото­рая могла бы заме­нить Ягенку, но не очень задер­жи­вал девушку, пони­мая, что с печали слезы льются, а не любит чело­век, чтобы его в сле­зах видели, вот и пря­чется, словно рыба, кото­рая, почуяв в себе зуб остроги, ухо­дит поглубже на дно.

Он только погла­дил девушку по голове и с чехом про­во­дил ее во двор. Чех вывел из конюшни коня, вско­чил на него и поехал сле­дом за панночкой.

А Мацько, вер­нув­шись, пока­чал со вздо­хом голо­вой и проворчал:

– Ох и дурень же ты, Збышко!.. Даже пах­нет сладко после этой девки в хате.

И ста­рик совсем закру­чи­нился. Вот, поду­мал он, женился бы на ней Збышко сразу, как домой воро­тился, так уж, может, до этой-то поры была бы и радость, и утеха! А теперь что? Только вспом­нишь о нем, а у нее уж слеза катится из глаз, а парень бро­дит где-то по свету и будет в Маль­борке стену лбом про­би­вать, покуда не разо­бьет его себе, а в хате пусто, одни доспехи ска­лятся со стен. Какой толк от хозяй­ства, к чему все заботы, на что и Спы­хов и Бог­да­нец, коли некому будет их оставить?

И Мацько рас­па­лился гневом.

– Погоди ты, бро­дяга! – ска­зал он вслух. – Не поеду я к тебе, делай себе что хочешь.

Но тут, как назло, напала на него страш­ная тоска по Збышку. «Как же не ехать-то, – поду­мал ста­рик, – да разве я усижу дома? Не усижу! Нака­за­ние Гос­подне! Это чтоб я хоть разок еще этого сорванца не уви­дал? Не может этого быть! Опять он там тев­тон­ского пса изру­бил и добычу взял… Дру­гой посе­деет, покуда рыцар­ский пояс полу­чит, а его уже князь опо­я­сал… И по спра­вед­ли­во­сти, потому много уда­лых молод­цов среди шляхты, но дру­гого такого, пожа­луй, не сыщешь».

И, совсем рас­тро­гав­шись, он сперва стал ози­рать доспехи, мечи и секиры, тем­нев­шие в дыму, как бы раз­ду­мы­вая, что взять с собой и что дома оста­вить, а потом вышел вон, потому что нев­мо­готу ему стало в хате сидеть, да и надо было рас­по­ря­диться, чтобы конюхи сма­зали телеги и задали лоша­дям вдвое больше овса.

Во дворе уже спус­ка­лись сумерки; ста­рику вспом­ни­лась вдруг Ягенка, кото­рая за минуту до этого сади­лась здесь на коня, и опять его охва­тила тревога.

– Ехать-то ехать, – ска­зал он себе, – а кто будет тут защи­щать ее от Чтана и Вилька? А чтоб их гром разразил!..

Ягенка тем вре­ме­нем ехала с малым Ясь­ком по лес­ной дороге в Зго­же­лицы, а чех тащился за ними в мол­ча­нии, и сердце его было пере­пол­нено любо­вью и жало­стью… Он видел слезы девушки и, глядя теперь на ее тем­ную фигуру, едва вид­ную в лес­ном мраке, дога­ды­вался, как тос­кует она и печа­лится. И чуди­лось ему, что из тем­ной чащи вот-вот про­тя­нутся к ней хищ­ные руки Вилька или Чтана, и при одной этой мысли его охва­ты­вала дикая жажда битвы. Порой эта жажда ста­но­ви­лась такой неодо­ли­мой, что парню хоте­лось схва­титься за меч или секиру и хоть сосны рубить у дороги. Он чув­ство­вал, что если бы ему побиться до устали, так стало бы легче. Поду­мал он было, не пустить ли хоть коня вскачь, да те впе­реди ехали мед­ленно, нога за ногу, и больше мол­чали, потому что малый Ясько хоть и был говор­лив, но заме­тил, что сестре не хочется раз­го­ва­ри­вать, и тоже примолк.

Но когда они подъ­ез­жали к Зго­же­ли­цам, чех пере­стал уже гне­ваться на Чтана и Вилька, одна только жалость вла­дела теперь его серд­цем. «Да я бы для тебя жизни не пожа­лел, – гово­рил он сам с собою, – только бы тебя уте­шить, но что же мне делать, несчаст­ному, что ска­зать тебе? Ска­зать разве, что велел он поклон тебе пере­дать, может, даст Бог, ты хоть немного утешишься».

Поду­мав об этом, он подъ­е­хал к Ягенке.

– Мило­сти­вая панночка…

– Ты едешь с нами? – спро­сила девушка, словно очнув­шись ото сна. – Что скажешь?

– Забыл я, пан мне вот что велел вам пере­дать. Как уез­жал я из Спы­хова, позвал он меня и гово­рит: «Упади к ногам пан­ночки из Зго­же­лиц и скажи, что, горька ли иль счаст­лива будет моя доля, нико­гда я ее не забуду, а за то, гово­рит, что она для дяди и для меня сде­лала, пусть Бог ее награ­дит и пошлет ей здоровья».

– Спа­сибо и ему на доб­ром слове, – отве­тила Ягенка.

Затем она при­ба­вила таким уди­ви­тель­ным голо­сом, что у чеха совсем рас­та­яло сердце:

– И тебе, Глава.

Раз­го­вор у них обо­рвался; но ору­же­но­сец был дово­лен собой и радо­вался, что ска­зал пан­ночке такие хоро­шие слова. «По край­но­сти, – поду­мал он про себя, – не ска­жет она, что отпла­тили ей небла­го­дар­но­стью». Потом доб­рый хло­пец стал снова раз­ду­мы­вать, что бы ей еще такое сказать.

– Пан­ночка… – заго­во­рил он через минуту.

– Что тебе?

– Да я хотел вам то же ска­зать, что и ста­рому пану в Бог­данце гово­рил: про­пала уж та навеки, нико­гда уж моло­дому пану ее не найти, хоть бы и сам магистр стал ему помогать.

– Она жена ему, – воз­ра­зила Ягенка.

Но чех пока­чал головой:

– Какая там жена…

Ягенка ничего ему не отве­тила, но дома, после ужина, когда Ясько и млад­шие бра­тья пошли спать, велела при­не­сти бра­тину меду и ска­зала чеху:

– Надо мне пого­во­рить с тобою, да ты, может, спать хочешь?

Как ни уто­мился чех от дороги, но с нею готов был про­го­во­рить до утра, и они стали бесе­до­вать, вер­нее, он стал сыз­нова подробно рас­ска­зы­вать ей обо всем, что слу­чи­лось за это время со Збыш­ком, с Юран­дом, с Дану­сей и с ним самим.

IX

Мацько гото­вился в путь, а Ягенка два дня не пока­зы­ва­лась в Бог­данце, все дер­жала совет с чехом. Ста­рый рыцарь встре­тил ее только на тре­тий день, в вос­кре­се­нье, по дороге в костел. Ягенка ехала в Кше­сню с бра­том Ясь­ком и с целым отря­дом воору­жен­ных слуг, она не была уве­рена, что Чтан и Вильк все еще лежат, и опа­са­лась, как бы они не учи­нили на нее нападения.

– Я после обедни хотела заехать к вам в Бог­да­нец, – ска­зала девушка, поздо­ро­вав­шись с Маць­ком, – есть у меня к вам спеш­ное дело, а впро­чем, мы и сей­час можем потолковать.

Она про­ехала впе­ред, не желая, видно, чтобы слуги слы­шали их раз­го­вор, и, когда Мацько порав­нялся с нею, спросила:

– Так вы уже навер­няка едете?

– Бог даст, не позд­нее зав­траш­него дня.

– В Мальборк?

– То ли в Маль­борк, то ли нет. Куда приведется.

– Так послу­шайте, что я вам скажу. Долго я думала, что мне делать, а сей­час у вас хочу спро­сить совета. Раньше, когда батюшка был жив и аббат здо­ров, все было иначе. Чтан и Вильк думали, что я выберу одного из них, и ути­хо­ми­ри­вали друг дружку. А теперь я оста­нусь безо вся­кой защиты, и либо мне при­дется сидеть за остро­гом в Зго­же­ли­цах, как в зато­че­нии, либо неми­ну­чее дело ждать от них обиды. Ну, ска­жите сами, разве это не так?

– Что гово­рить! – ска­зал Мацько. – Я и сам думал об этом.

– И что же вы надумали?

– Ничего не наду­мал, одно только дол­жен тебе ска­зать, что сто­рона наша поль­ская, и за наси­лие над девуш­кой ста­тут сурово карает обидчика.

– Так-то оно так, да ведь через гра­ницу тоже легко перейти. Знаю я, что и Силе­зия поль­ская сто­рона, а кня­зья вечно там враж­дуют и друг на дружку учи­няют набеги. Не будь этого, мой доро­гой батюшка был бы жив. Пона­лезло уже туда нем­цев, мутят они там, обиды чинят, и коли хочет кто укрыться у них, так укро­ется. Не далась бы я легко в руки ни Чтану, ни Вильку, и не за себя, за бра­тьев я боюсь. Не будет меня в Зго­же­ли­цах, все будет спо­койно, а оста­нусь я, так Бог один знает, что тогда может слу­читься. Нач­нутся опять набеги да стычки, а Яську четыр­на­дцать лет, и его не только мне, никому уж не удер­жать. Послед­ний раз, когда вы еще при­шли нам на помощь, он уже рвался впе­ред; Чтан как мет­нул тогда в толпу була­вой, так чуть пар­нишке в голову не уго­дил. Да что там! Ясько слу­гам ска­зал, что вызо­вет Чтана и Вилька на бой на утоп­тан­ной земле. Говорю вам, ни днем, ни ночью не будет покоя, ведь и над млад­шими бра­тьями может стря­стись беда.

– Да что ты! Соба­чьи дети и Чтан, и Вильк, – с живо­стью ска­зал Мацько, – но на детей руки не под­ни­мут. Тьфу! Да такое одни только кре­сто­носцы могут учинить.

– На детей они руки не под­ни­мут, но в сума­тохе, или слу­чись, упаси Бог, пожар, все может статься. Да что тол­ко­вать! Ста­рая Сеце­хова любит бра­тьев, как род­ных детей, при­смот­рит она за ними и при­гля­дит, а без меня было бы тут безопасней.

– Может быть, – отве­тил Мацько.

Затем он бро­сил на девушку быст­рый взгляд:

– Чего же ты хочешь?

Он отве­тила ему, пони­зив голос:

– Возь­мите меня с собой.

Нетрудно было дога­даться, что раз­го­вор кон­чится этим, однако Мацько был вне себя от изумления.

– Побойся ты Бога, Ягенка! – вос­клик­нул он, оса­див коня.

Она опу­стила голову и отве­тила робко и вме­сте с тем печально:

– Милень­кий вы мой! Уж лучше мне не таиться, а всю вам правду ска­зать. И Глава, и вы гово­рите, что вовек не найти Збышку Дануськи, а чех еще гор­шей ждет беды. Бог сви­де­тель, я не желаю ей зла. Пусть хра­нит ее, бед­няжку, Матерь Божия. Милей была она Збышку, что ж, ничего не поде­ла­ешь! Такая уж моя доля. Но, видите, покуда Збышко ее не най­дет, или, как вы дума­ете, нико­гда не най­дет, то…то…

– То что? – спро­сил Мацько, видя, что девушка все больше пуга­ется и смущается.

– То не хочу я ни за Чтана, ни за Вилька, ни за кого не хочу выходить.

Мацько удо­вле­тво­ренно вздохнул.

– А я уж думал, ты его забыла, – ска­зал он.

А она отве­тила с еще боль­шей грустью:

– Где уж там!..

– Так чего ты хочешь? Как же мне взять тебя к крестоносцам?

– Зачем непре­менно к кре­сто­нос­цам? Я бы сей­час к аббату съез­дила, он в Серадзе лежит боль­ной. Нету там при нем род­ной душеньки, ско­мо­рохи-то его, верно, больше в бра­тину загля­ды­вают, чем к нему, боль­ному, а ведь он крест­ный мой и бла­го­де­тель. Будь он здо­ров, я бы все равно искала его покро­ви­тель­ства, его ведь люди побаиваются.

– Я не стану про­ти­виться, – ска­зал ей Мацько, кото­рый в глу­бине души рад был реше­нию Ягенки. Уж он-то знал кре­сто­нос­цев и был совер­шенно уве­рен в том, что Данусе живой из их рук не вырваться. – Да ведь с девуш­кой в дороге хло­пот не оберешься.

– Может, с дру­гой и не обе­решься, только не со мной. Не дово­ди­лось мне еще ни с кем биться, но не в дико­вину мне стре­лять из само­стрела и на охоту ходить. Надо будет, все вынесу, это вы не опа­сай­тесь. Надену я пла­тье Яська, косы уберу под сетку, малень­кий меч к поясу при­стегну и поеду. Ясько моложе меня, но ростом ничуть не ниже, а лицом так на меня похож, что, когда мы с ним, бывало, пере­ря­димся на мас­ле­ной, так и покой­ный батюшка не уга­дает, где он, а где я… Вот уви­дите, не при­знают меня ни аббат и никто другой.

– Ни Збышко?

– Коли только я увижу его…

Мацько на минуту заду­мался, а потом ска­зал вдруг с улыбкой:

– А Вильк из Бжо­зо­вой и Чтан из Рогова, пожа­луй, взбесятся!

– И пус­кай себе бесятся. Хуже, если они за нами поедут.

– Ну, этого-то я не боюсь. Хоть и стар я, но лучше мне под руку не попа­даться. Да и про­чим Гра­дам тоже!.. Они уж поню­хали, чем кулак Збышка пахнет.

За раз­го­во­ром Мацько и Ягенка не заме­тили, как дое­хали до Кше­сни. В костеле был и ста­рый Вильк из Бжо­зо­вой; он то и дело бро­сал мрач­ные взгляды на Мацька, но тот не обра­щал на него вни­ма­ния. После обедни с лег­ким серд­цем воз­вра­щался Мацько с Яген­кой домой. Но когда на рас­пу­тье они попро­ща­лись и Мацько, вер­нув­шись в Бог­да­нец, остался один, в голову ему полезли уже не такие весе­лые мысли. Он знал, что, если Ягенка уедет, ни Зго­же­ли­цам, ни род­ным ее не будет гро­зить опас­ность. «На девушку парни могли бы напасть, – гово­рил он про себя, – это совсем дру­гое дело, а на сирот и на их иму­ще­ство они не посяг­нут, иначе покрыли бы себя несмы­ва­е­мым позо­ром и все жители под­ня­лись бы на них, как на сущих вол­ков. Но вот Бог­да­нец оста­нется на про­из­вол судьбы!.. Межи запа­шут, стада уго­нят, мужи­ков пере­ма­нят!.. Даст Бог, воро­чусь, так все ото­бью, пошлю вызов и в суд подам, потому не один кулак, но и закон пра­вит у нас… Только воро­чусь ли я, да и когда воро­чусь?.. Уж очень они на меня взъелись за то, что девки им не даю, а коли она уедет со мною, еще пуще взъедятся».

И страх как жалко стало ста­рику Бог­данца, где он завел уже боль­шое хозяй­ство; уве­рен он был, что, вер­нув­шись домой, най­дет опять мер­зость запустения.

«Ничего не поде­ла­ешь! Надо что-то при­ду­мать!» – решил старик.

После обеда он велел осед­лать коня, сел и поехал прямо в Бжозовую.

При­е­хал он уже в сумерки. В свет­лице за жба­ном меду сидел ста­рый Вильк, а моло­дой, изби­тый Чта­ном, лежал на покры­той шку­рами лавке и тоже попи­вал с отцом мед. Мацько вошел неожи­данно в свет­лицу и оста­но­вился на пороге, суро­вый, высо­кий, кости­стый, без брони, но с боль­шим мечом на боку. На лицо ста­рика упал яркий отблеск пла­мени, и отец с сыном тот­час его признали.

Они вско­чили с быст­ро­той мол­нии и, ринув­шись к сте­нам, схва­тили пер­вое попав­ше­еся оружие.

Однако ста­рик, чело­век быва­лый и отлично знав­ший людей и обы­чай, нимало не сму­тился, даже до меча не дотро­нулся; под­бо­че­нясь, он ска­зал спо­кой­ным голо­сом, в кото­ром зву­чала лег­кая насмешка:

– Что это? Так вот как в Бжо­зо­вой шляхта при­ни­мает гостей?

У тех и руки опу­сти­лись, ста­рик со зво­ном уро­нил на землю меч, моло­дой – копье, они замерли, вытя­нув шеи, и на враж­деб­ных, но уже при­сты­жен­ных лицах их изоб­ра­зи­лось удивление.

– Слава Иисусу Хри­сту! – ска­зал Мацько с улыбкой.

– Во веки веков!

– И Геор­гию Победоносцу.

– Мы слу­жим ему.

– Я как сосед при­е­хал, с доб­рыми намерениями.

– Коли с доб­рыми наме­ре­ни­ями, так мило­сти про­сим. Гость – особа священная.

Тут ста­рый Вильк бро­сился к Мацьку, за ним кинулся и моло­дой, оба они стали пожи­мать гостю руки, а затем уса­дили его за стол на перед­нее место. В один миг под­бро­сили они дров в печку, накрыли ска­тер­тью стол, уста­вили его яст­вами, бакла­гами пива, жба­нами меду, и стали все пиро­вать. Моло­дой Вильк то и дело бро­сал на Мацька испы­ту­ю­щие взгляды, видно было, что ува­же­ние к ста­рику, как к гостю, борется в нем с нена­ви­стью; и все же парень, хоть и ранен был, так усердно при­слу­жи­вал Мацьку, что даже поблед­нел от уста­ло­сти. Оба они с отцом про­сто сго­рали от любо­пыт­ства, так хоте­лось им узнать, зачем при­е­хал Мацько; однако они ни сло­вом не обмол­ви­лись, ожи­дая, что ста­рик сам ска­жет им о цели сво­его приезда.

А Мацько, как чело­век, зна­ю­щий обы­чай, все похва­ли­вал яства и пития и госте­при­им­ных хозяев и, только наев­шись до отвала, погля­дел с важ­но­стью и сказал:

– Слу­ча­ется людям поссо­риться и даже подраться, но нет ничего лучше, когда у соседа с сосе­дом лад!

– Нет ничего лучше, – с такой же важ­но­стью под­дер­жал его ста­рый Вильк.

– Бывает и так, – про­дол­жал Мацько, – что надо чело­веку в даль­ний путь отправ­ляться и жаль ему уехать, не про­стясь с сосе­дом, с кото­рым он не в ладу жил.

– Спа­сибо на доб­ром слове.

– Не на одном только слове, я ведь и при­е­хал к вам.

– От души рады вас видеть. Мило­сти про­сим хоть каж­дый день.

– Рад бы и при­нять вас в Бог­данце, как подо­бает при­ни­мать людей, кото­рые знают, что такое рыцар­ская честь, да в дорогу тороплюсь.

– На войну или в свя­тые места?

– Да уж лучше бы на войну или в свя­тые места, а то хуже – к крестоносцам.

– К кре­сто­нос­цам? – в один голос вскри­чали отец и сын.

– Да! – под­твер­дил Мацько. – А кто едет к ним, не будучи им дру­гом, тому лучше и с Богом, и с людьми при­ми­риться, чтобы не лишиться не только жизни, но и веч­ного спасения.

– Уди­ви­тель­ное дело! – вос­клик­нул ста­рый Вильк. – Не встре­чал я еще чело­века, кото­рый не тер­пел бы от них обид и утеснений.

– Так и все наше коро­лев­ство! – при­ба­вил Мацько. – Ни Литва до свя­того кре­ще­ния, ни татары не при­чи­няли нашему коро­лев­ству столько обид, сколько эти дьяволы-монахи.

– Истин­ная правда, но только, зна­ете, тер­пели мы, тер­пели, а теперь уж нев­мочь, пора кон­чать с ними, да вот так!

И ста­рик плю­нул в кулак, а сын прибавил:

– Только так.

– Так-то оно так, да вот когда? Не нашего ума это дело, королю оно вид­нее. Может, скоро это будет, а может, и не скоро… Один Бог знает, а покуда мне надо ехать к ним.

– Не с выку­пом ли за Збышка?

Когда ста­рый Вильк упо­мя­нул имя Збышка, сын мгно­венно поблед­нел от нена­ви­сти и лицо его при­няло враж­деб­ное выра­же­ние. Но Мацько спо­койно ответил:

– Может, и с выку­пом, но только не за Збышка.

Любо­пыт­ство обоих хозяев Бжо­зо­вой было еще больше возбуждено.

– Это ваша воля, – не выдер­жал ста­рик, – ска­зать или не ска­зать, зачем вы туда едете.

– Я скажу вам, скажу! – заки­вал голо­вой Мацько. – Только сперва я про дру­гое хочу с вами потол­ко­вать. Дело-то вот какое, уеду я и оставлю Бог­да­нец на про­из­вол судьбы… Раньше, когда мы оба со Збыш­ком вое­вали под зна­ме­нами князя Вито­вта, за нашим доб­ром аббат при­гля­ды­вал, да и Зых из Зго­же­лиц, а теперь и того не будет. Тяжело, как поду­ма­ешь, что зря ты тру­дился, зря ста­рался… Вы ведь сами зна­ете, как оно бывает: людей у меня пере­ма­нят, межи запа­шут, всяк, сколько смо­жет, уго­нит ско­тины из стада, и коли при­ве­дет Бог бла­го­по­лучно воро­титься домой, так воро­тимся мы опять в разо­рен­ное гнездо. Одно тут сред­ство, одно спа­се­ние: доб­рый сосед. Вот и при­е­хал я к вам про­сить по-доб­ро­со­сед­ски при­смот­реть за Бог­дан­цем и не дать разо­рить его.

Ста­рый и моло­дой Вильки пере­гля­ну­лись в изум­ле­нии при этих сло­вах и не нашлись сразу, что отве­тить. На минуту воца­ри­лось мол­ча­ние. Мацько под­нес к губам чару меду, осу­шил ее и про­дол­жал так спо­койно и дове­ри­тельно, будто оба они век были его зака­дыч­ными друзьями:

– Не таясь, скажу я вам, кого я больше всего опа­са­юсь. Не кого иного, как Чтана из Рогова. Вас бы я не боялся, даже если бы мы рас­ста­лись с вами вра­гами, вы люди бла­го­род­ные, лицом к лицу встре­ти­тесь с вра­гом, а за спи­ной выме­щать ему подло не ста­нете. С вами дело совсем дру­гое!.. Рыцарь – он все­гда рыцарь! Но Чтан чело­век про­стого зва­ния, от него всего можно ждать, да и зна­ете, очень он зол на меня за то, что не даю я ему под­сту­питься к Ягенке.

– Для пле­мян­ника ее бере­жете! – взо­рвался моло­дой Вильк.

Мацько с минуту гля­дел на него холод­ным взо­ром, а затем обра­тился к ста­рику и сказал:

– Мой пле­мян­ник, скажу я вам, женился на одной мазур­ской вла­де­тель­нице и взял за нею бога­тое приданое.

Снова воца­ри­лось еще более глу­бо­кое мол­ча­ние; отец с сыном, рази­нув рты, уста­ви­лись на Мацька.

– Как же так? – вос­клик­нул нако­нец ста­рик. – Ведь бол­тали, будто бы… Нет, ска­жите, как же так?..

А Мацько, про­пу­стив мимо ушей его вопрос, продолжал:

– Потому-то и ехать мне надобно, потому-то и прошу я вас, как достой­ных и почтен­ных сосе­дей, загля­ды­вайте время от вре­мени в Бог­да­нец, не давайте никому бес­чин­ство­вать там, осо­бенно же сте­ре­гите его от набе­гов Чтана!..

Моло­дой Вильк, парень дош­лый, успел тем вре­ме­нем сооб­ра­зить, что раз Збышко женился, а Ягенка дове­ряет Мацьку и во всем готова сле­до­вать его совету, то лучше жить со ста­ри­ком в дружбе. Перед моло­дым буя­ном откры­лись вдруг новые виды. «Мало не про­ти­виться Мацьку, надо пере­ма­нить его на свою сто­рону!» – ска­зал он себе. И хоть парень был под хмель­ком, однако тот­час про­тя­нул под сто­лом руку и, сжав колено отца, чтобы ста­рик не сболт­нул чего лиш­него, сказал:

– Вы Чтана не бой­тесь! Ого! Пусть только сунется! Правда, он меня немножко помял, но ведь и я так отде­лал ему воло­са­тую рожу, что его род­ная мать не при­знала. Ничего не бой­тесь! Езжайте спо­койно. Ни одна ворона не про­па­дет из Богданца!

– Вижу, вы люди достой­ные. Обещаете?

– Обе­щаем! – вос­клик­нули оба.

– Рыцар­ской честью клянетесь?

– Рыцар­ской честью.

– И гербом?

– И гер­бом! Мало того! На Кре­сте кля­немся! Истин­ный Бог!

Мацько удо­вле­тво­ренно улыбнулся.

– Ну, я знал, что могу на вас поло­житься. А коли так, тогда я вам еще вот что скажу… Зых, как вы зна­ете, оста­вил мне на попе­че­ние своих детей. Потому-то я, хло­пец, ни тебе, ни Чтану не дал ворваться в Зго­же­лицы. А теперь, когда я буду в Маль­борке или еще бог весть где, какое уж там будет попе­че­ние… Правда, на сирот Бог при­з­рит, и тому, кто взду­мал бы их оби­деть, не только сняли бы голову с плеч, но и отдали бы его на посрам­ле­ние. И все-таки тяжело мне уез­жать. Очень тяжело. Обе­щайте же мне, что и сирот Зыха вы не только сами не оби­дите, но и дру­гим не дадите в обиду.

– Обе­щаем! Обещаем!

– Рыцар­ской честью и гер­бом клянетесь?

– Рыцар­ской честью и гербом!

– И на Кре­сте тоже?

– И на Кресте!

– Бог тому сви­де­тель. Аминь! – завер­шил Мацько.

И вздох­нул с облег­че­нием, зная, что такую клятву они сдер­жат, даже если ногти себе будут грызть с досады и со злости.

И ста­рик тут же стал про­щаться, но Вильки чуть не сил­ком задер­жали его. При­шлось Мацьку и выпить, и со ста­рым Виль­ком поку­миться; сын же, кото­рый во хмелю все­гда всех зади­рал, гро­зился на этот раз только Чтану, а за Маць­ком так усердно уха­жи­вал, будто зав­тра же дол­жен был полу­чить у него из рук в руки Ягенку. Около полу­ночи он, однако, обес­па­мя­тел от сла­бо­сти, а когда его при­вели в чув­ство, заснул как уби­тый. Ста­рик вскоре после­до­вал при­меру сына, так что Мацько оста­вил их обоих за сто­лом, погру­жен­ных в непро­буд­ный сон.

У самого Мацька голова была креп­кая, он не был пьян, только под хмель­ком, и, воз­вра­ща­ясь домой, весело думал о том, какое дельце ему уда­лось обстряпать.

– Ну-ну! – гово­рил он сам с собою. – Бог­да­нец в без­опас­но­сти, и Зго­же­лицы в без­опас­но­сти. Взбе­сятся они, как дозна­ются, что Ягенка уехала, а сте­речь и ее добро, и мое будут, потому покля­лись. Умиш­ком-то Бог меня не оби­дел!.. Где нельзя кула­ком, надо хит­ро­стью взять… Воро­чусь, так не мино­вать мне, верно, со ста­ри­ком биться, ну да это все пустое… Вот бы так и кре­сто­нос­цев пой­мать на удочку… Только дело это нелег­кое… У нас и напо­решься на соба­чьего сына, так уж если он покля­нется тебе рыцар­ской честью и гер­бом, то сдер­жит клятву, а для них клятву дать – все едино что в воду плю­нуть. А может, посо­бит мне Пре­свя­тая Дева и при­го­жусь я на что-нибудь Збышку, как при­го­дился сей­час детям Зыха и Богданцу…

Тут ста­рику при­шло в голову, что Ягенка могла бы и не ехать, все равно оба Вилька будут сте­речь ее пуще глаза. Однако через минуту он отбро­сил эту мысль: «Вильки будут сте­речь, зато Чтан еще больше навя­жется. Бог его знает, кто кого побе­дит, но только без набе­гов да побоищ дело навер­няка не обой­дется, а от этого могут постра­дать Зго­же­лицы, сироты Зыха, да и сама Ягенка. Один Бог­да­нец сте­речь Виль­кам будет легче, а девушке лучше подальше быть от обоих буя­нов да поближе к бога­тому аббату». Мацько не верил, что Дануся вырвется живой из лап кре­сто­нос­цев, и не терял надежды на то, что Збышко вер­нется когда-нибудь вдо­вый и тогда непре­менно пой­мет, что Ягенка его суженая.

– Эх, Гос­поди Боже мой! – гово­рил он себе. – Вот бы в при­дачу к Спы­хову да взял бы он еще потом за Яген­кой Мочи­долы и все, что оста­вит ей аббат, – не пожа­лел бы я круга воску на свечи!

Раз­ду­мы­вая обо всем этом, ста­рик и не заме­тил, как дое­хал до Бог­данца. Была уже позд­няя ночь, и он очень уди­вился, уви­дев яркий свет в окнах. Слуги тоже не спали, и не успел Мацько въе­хать во двор, как навстречу ему выбе­жал конюх.

– Гости у нас, что ли? – спро­сил ста­рик, сле­зая с коня.

– Паныч из Зго­же­лиц с чехом, – отве­тил конюх.

Мацько еще больше уди­вился. Ягенка обе­щала при­е­хать на дру­гой день на рас­свете, и они тот­час должны были тро­нуться в путь. Зачем же при­е­хал Ясько, да еще в такой позд­ний час? Ста­рый рыцарь испу­гался, не стряс­лась ли в Зго­же­ли­цах какая-нибудь беда, и с бес­по­кой­ством вошел в дом.

Однако в гор­нице ярко и весело горели смо­ли­стые дрова в боль­шой гли­ня­ной печи, кото­рую поста­вили вме­сто обыч­ного, сло­жен­ного посреди гор­ницы очага, а над сто­лом пылали в желез­ных под­став­ках два факела, при свете кото­рых Мацько уви­дел Яська, чеха Главу и юного ору­же­носца с лицом румя­ным, как яблочко.

– Как живешь-можешь, Ясько? Как там Ягенка? – спро­сил ста­рый шляхтич.

– Ягенка велела вам ска­зать, – целуя ста­рику руку, отве­тил паре­нек, – что она раз­ду­мала и решила остаться дома.

– Побойся Бога! Как же так? Что это ей при­шло в голову?

А паре­нек под­нял на него голу­бые глаза и залился смехом.

– Чего же ты хохочешь?

Но в эту минуту чех и юный ору­же­но­сец тоже раз­ра­зи­лись весе­лым смехом.

– Вот видите! – вос­клик­нул мни­мый паре­нек. – Кто же меня узнает, коли даже вы не признали?

Только теперь, при­смот­рев­шись к кра­си­вой фигурке, Мацько воскликнул:

– Во имя Отца и Сына! Прямо тебе ряже­ный на мас­ле­ной! Ты, коро­тышка, чего сюда явилась?

– Как чего?.. Кому в путь-дорогу, тому уж пора собираться!

– Да ведь ты зав­тра на рас­свете хотела приехать?

– Как не так! Зав­тра на рас­свете, чтобы все меня видели! Зав­тра в Зго­же­ли­цах поду­мают, что я у вас в гостях, и хва­тятся меня только после­зав­тра. Сеце­хова и Ясько все знают; но Ясько рыцар­ской честью поклялся, что рас­ска­жет обо всем только тогда, когда дома под­ни­мется пере­по­лох. А что, не при­знали вы меня, а?

Тут засме­ялся и Мацько.

– Дай-ка я получше рас­смотрю тебя… Эх, и хорош маль­чишка!.. И совсем осо­бен­ный, потому и деток от него можно дождаться… Верно говорю! Эх, будь я помо­ложе! А ты все-таки, девка, бере­гись, не больно вер­тись у меня перед гла­зами! Берегись!..

И он погро­зил ей паль­цем, сме­ясь и глядя на нее с вос­хи­ще­нием, потому что такого паренька в жизни не виды­вал. Волосы Ягенка убрала под шел­ко­вую крас­ную сетку, надела зеле­ный сукон­ный полу­каф­тан и шта­нишки, широ­кие в бед­рах, а внизу совсем узень­кие, при­чем одна шта­нина была такого же цвета, как сетка, а дру­гая поло­са­тая. На боку у нее висел неболь­шой меч с бога­той насеч­кой, ясное, как зорька, личико улы­ба­лось, и вся она была так хороша, что глаз от нее нельзя было отвести.

– Боже ты мой! – вос­кли­цал пове­се­лев­ший Мацько. – То ли кра­са­вец кня­зек, то ли цветочек?

Затем он повер­нулся к дру­гому пареньку:

– Ну а этот?.. Тоже ряженый?

– Да ведь это дочка Сеце­хо­вой, – отве­тила Ягенка. – Нехо­рошо мне быть одной среди вас, не так ли? Вот я и взяла с собой Анульку, вдвоем все-таки весе­лее, да и помо­жет она мне, и при­слу­жит. Ее тоже никто не признает.

– Вот тебе, бабушка, и сва­дьба! Мало было одной, на тебе две!

– Не смейтесь.

– Да я не сме­юсь, но только днем-то вас вся­кий признает.

– Это почему же?

– Коленки вме­сте дер­жишь, да и она тоже.

– Пере­станьте!

– Я‑то пере­стану, мое время про­шло, а вот пере­ста­нут ли Чтан с Виль­ком, это одному Богу ведомо. Зна­ешь ли ты, стре­коза, откуда я воз­вра­ща­юсь? Из Бжозовой.

– Гос­поди! Да что вы говорите?

– Правду говорю! А что Вильки будут охра­нять от Чтана и Бог­да­нец, и Зго­же­лицы – это тоже правда. Ну! Легко вызвать вра­гов на бой и сра­зиться с ними, но сде­лать их хра­ни­те­лями тво­его же добра – это тебе не вся­кий сумеет.

И Мацько стал рас­ска­зы­вать, как он посе­тил Виль­ков, как при­влек их на свою сто­рону и пой­мал на удочку, а Ягенка слу­шала в изум­ле­нии, когда же он нако­нец кон­чил, сказала:

– Вам хит­ро­сти не зани­мать стать; думаю, что все­гда все будет по-вашему.

Но Мацько грустно пока­чал головой:

– Эх, милая, кабы все­гда было по-моему, так ты бы давно уже была хозяй­кой в Богданце.

Ягенка погля­дела на ста­рика голу­быми гла­зами, затем подо­шла к нему и поце­ло­вала в руку.

– Что это ты меня чмо­ка­ешь? – спро­сил старик.

– Да нет, ничего!.. Спо­кой­ной ночи, поздно уже, а зав­тра нам на рас­свете в путь.

И, захва­тив с собой Анульку, Ягенка ушла, а Мацько про­вел чеха в боко­вушку, они улег­лись там на зуб­ро­вых шку­рах и уснули креп­ким здо­ро­вым сном.

X

После того как кре­сто­носцы в тысяча три­ста трид­цать пер­вом году пре­дали Серадз огню и мечу и сров­няли его с зем­лей, Кази­мир Вели­кий отстроил город, однако он не был уже так вели­ко­ле­пен и не мог идти в срав­не­ние с дру­гими горо­дами коро­лев­ства. И все же Ягенка, жизнь кото­рой текла до сих пор между Зго­же­ли­цами и Кше­сней, про­сто потря­сена была, когда взору ее откры­лись стены, башни, ратуша и осо­бенно костелы, каких она, видав­шая один кше­сен­ский дере­вян­ный костел, и пред­ста­вить себе не могла. Куда дева­лась вся ее бой­кость, в первую минуту девушка не реша­лась даже громко заго­во­рить и только шепо­том рас­спра­ши­вала Мацька обо всех чуде­сах, кото­рые ее осле­пили; когда же ста­рый рыцарь стал уве­рять ее, что Серадзу так же далеко до Кра­кова, как обык­но­вен­ной голо­вешке до солнца, она ушам своим не верила, ей каза­лось совер­шенно немыс­ли­мым, чтобы где-то на свете мог быть еще дру­гой такой вели­ко­леп­ный город.

В мона­стыре их при­нял тот самый дрях­лый приор, кото­рый с дет­ских лет пом­нил резню, учи­нен­ную в городе кре­сто­нос­цами, и недавно при­ни­мал у себя Збышка. Вести об аббате очень огор­чили и обес­по­ко­или их. Он долго жил в мона­стыре; но две недели назад уехал к сво­ему другу, епи­скопу плоц­кому. Ста­рик все хво­рал. Днем ему бывало получше, но по вече­рам он впа­дал в бес­па­мят­ство, сры­вался с постели, при­ка­зы­вал, чтобы на него надели пан­цирь, и вызы­вал на бой князя Яна из Раци­бора. При­чет­ни­кам при­хо­ди­лось силой удер­жи­вать его в постели, это было нелегко, а порой даже опасно для них. Только недели две назад аббат совсем при­шел в себя и, хотя еще больше ослаб, велел, однако, немед­ленно везти его в Плоцк.

– Он гово­рил, что никому так не дове­ряет, как епи­скопу плоц­кому, – кон­чил свой рас­сказ приор, – и хочет из его рук при­нять свя­тое при­ча­стие, да и духов­ную ему оста­вить. Аббат был очень сла­бым, и мы вся­че­ски уго­ва­ри­вали его не ехать, опа­са­ясь, что он и мили не про­едет, кон­чится. Но разве его уло­ма­ешь! Поло­жили ско­мо­рохи сена на повозку и увезли его – дай Бог, в доб­рый час.

– Если бы ста­рик умер где-нибудь непо­да­леку от Серадза, вы бы об этом про­слы­шали, – заме­тил Мацько.

– Непре­менно про­слы­шали бы, – отве­тил ста­ри­чок. – Потому мы и думаем, что не умер он, и, уж во вся­ком слу­чае, до Лен­чицы не отдал Богу душу; но что дальше могло с ним при­клю­читься, этого мы не знаем. Коли вы сле­дом за ним поедете, так узна­ете по дороге.

Мацько, очень встре­во­жен­ный этими вестями, напра­вился на совет к Ягенке, кото­рой чех уже ска­зал, куда уехал аббат.

– Что же делать? – спро­сил ста­рик. – Как быть с тобой?

– Вы поедете в Плоцк, и я с вами, – коротко отве­тила девушка.

– В Плоцк! – тонень­ким голос­ком повто­рила за нею Анулька.

– Нет, вы только послу­шайте их! Так-таки в Плоцк, будто туда рукой подать?

– Ну а как же мне воз­вра­щаться одной с Ануль­кой? Уж коли мне дальше нельзя ехать с вами, так лучше было совсем не уез­жать. А вы поду­мали о том, что те еще больше осер­ди­лись и взъелись там на меня?

– Вильки тебя обо­ро­нят от Чтана.

– Я их обо­роны так же боюсь, как набега Чтана, да и вижу, что вы так только про­ти­ви­тесь, лишь бы противиться.

Мацько и впрямь при­тво­рялся. Он пред­по­чи­тал, чтобы Ягенка ехала с ним; поэтому, улыб­нув­шись на ее слова, ста­рик сказал:

– Юбку ски­нула и куда как умна стала!

– Ум-то не где-нибудь, а в голове.

– Да ведь мне в Плоцк не по дороге.

– А чех гово­рил, что по дороге, а коли в Маль­борк ехать, так через Плоцк еще ближе.

– Так вы уже с чехом совет держали?

– А как же! Он нам еще вот что ска­зал: коли, гово­рит, моло­дой пан попал в Маль­борке в беду, так через кня­гиню Алек­сан­дру плоц­кую можно много сде­лать, она ведь род­ная сестра королю, да и с кре­сто­нос­цами в боль­шой дружбе, они очень ее уважают.

– А ведь правда, ей-ей, правда! – вос­клик­нул Мацько. – Все про то знают, и поже­лай она только дать письмо к маги­стру, так мы бы в пол­ной без­опас­но­сти разъ­ез­жали по всем зем­лям кре­сто­нос­цев. Они ее любят, да и она их любит… Это дель­ный совет, и твой чех – неглу­пый парень!

– Еще какой неглу­пый! – пылко вос­клик­нула Анулька, под­няв к небу свои лазо­ре­вые глазки.

Мацько вдруг повер­нулся к ней:

– А ты чего?

Девушка страшно сму­ти­лась и, опу­стив длин­ные рес­ницы, зару­мя­ни­лась, как роза.

Мацько видел, что нет дру­гого выхода, надо брать с собой обеих деву­шек, да в душе он и рад был этому, так что на дру­гой день, про­стив­шись со ста­рич­ком при­о­ром, все тро­ну­лись снова в путь. Ехать было теперь труд­нее, – снег уже таял и начи­нался раз­лив. По дороге пут­ники рас­спра­ши­вали везде про аббата; они побы­вали во мно­гих шля­хет­ских усадь­бах, у ксен­дзов, а то и про­сто в корч­мах, где аббат оста­нав­ли­вался на ноч­лег. Легко было ехать по его следу, ста­рик щедро раз­да­вал мило­стыню, зака­зы­вал обедни, жерт­во­вал на коло­кола, ока­зы­вал помощь обед­нев­шим косте­лам, так что не один нищий, про­сив­ший пода­я­ния, не один костель­ный служка и даже ксендз вспо­ми­нал о нем с бла­го­дар­но­стью. Всюду гово­рили, что «он ехал, как ангел», и всюду моли­лись за его здо­ро­вье, хотя мно­гие выска­зы­вали опа­се­ние, что не жилец уж он на свете. В неко­то­рых местах аббат по при­чине боль­шой сла­бо­сти оста­нав­ли­вался на два-три дня отдох­нуть. Мацьку каза­лось, что они в самом деле могут догнать старика.

Однако он ошибся в своих рас­че­тах, их задер­жали воды Нера и Бзуры. Не доез­жая до Лен­чицы, пут­ники целых четыре дня вынуж­дены были про­си­деть в пустой корчме, бро­шен­ной хозя­и­ном, кото­рый, видно, опа­сался навод­не­ния. Хотя дорога от корчмы до города была вымо­щена брев­нами, однако ее на боль­шом про­тя­же­нии залило водой, и она пре­вра­ти­лась в болото. Слуга Мацька Вит сам был родом из этих мест и слы­хал, что через болота в лесах есть про­ходы, но не хотел вести пут­ни­ков, так как знал, что в лен­чиц­ких боло­тах нечи­сто, что живет там могу­ще­ствен­ный Борута, кото­рый зама­ни­вает людей в без­дон­ную тря­сину, а потом спа­сает их, если только несчаст­ные про­да­дут ему свою душу. Да и сама корчма поль­зо­ва­лась худой сла­вой, и, хотя в те вре­мена путе­ше­ствен­ники возили с собой вся­кий при­пас и не боя­лись поэтому голода, все же пре­бы­ва­ние в таком месте пугало даже ста­рого Мацька.

По ночам пут­ники слы­шали какую-то возню на крыше корчмы, а порой кто-то сту­чался в дверь. Ягенка и Анулька спали в боко­вушке, рядом с боль­шой гор­ни­цей, и слы­шали в тем­ноте шорох малень­ких ножек. Это их не очень пугало, обе они в Зго­же­ли­цах при­выкли уже ко вся­кой нежити; ста­рый Зых в свое время при­ка­зы­вал ее под­карм­ли­вать, и, по тогдаш­ним веро­ва­ниям, она не вре­дила тем, кто не жалел для нее кро­шек. Но одна­жды ночью непо­да­леку от корчмы раз­дался в лес­ной чаще глу­хой и гроз­ный рев, а на дру­гой день на болоте были обна­ру­жены следы чудо­вищ­ных копыт. Это мог быть зубр или тур, но Вит уве­рял, что это сам Борута, образ, мол, у него чело­века, даже шлях­тича, но вме­сто ступ­ней копыта, а сапоги, в кото­рых он пока­зы­ва­ется среди людей, он из береж­ли­во­сти на болоте сни­мает. Мацько, дознав­шись, что Боруту можно задоб­рить хмель­ным, целый день раз­ду­мы­вал, не грех ли это будет – зару­читься под­держ­кой нечи­сти, и даже сове­то­вался об этом с Ягенкой.

– Пове­сил бы я на ночь на плетне воло­вий пузырь с вином или медом, – гово­рил ей ста­рик, – и коли ночью кто-нибудь выпил бы, так мы бы по край­но­сти знали, что бро­дит он тут.

– Как бы не оскор­бить силы небес­ные, – отве­тила девушка, – нам ведь ихнее бла­го­сло­ве­ние надобно, чтобы уда­лось спа­сти Збышка.

– Да вот и я того же боюсь, ну а ежели пораз­ду­мать, так ведь мед – это не душа. Души я не дам, а что для небес­ных сил один пузырь меда!

Тут он пони­зил голос и прибавил:

– Это ведь обык­но­вен­ное дело, когда шлях­тич уго­щает шлях­тича, пусть самого отча­ян­ного голо­во­реза, а люди тол­куют, будто он шляхтич.

– Кто? – спро­сила Ягенка.

– Не хочу поми­нать нечистого.

Однако в тот же вечер Мацько соб­ствен­но­ручно пове­сил на плетне огром­ный воло­вий пузырь, в каких обычно возили напитки, а на дру­гой день ока­за­лось, что пузырь выпит до дна.

Правда, чех, когда об этом шел раз­го­вор, как-то странно улы­бался; но никто на него не обра­тил вни­ма­ния, а Мацько в душе радо­вался и наде­ялся, что уж теперь-то, когда при­дется пере­прав­ляться через болота, на пути их не ждут ника­кие неожи­дан­ные пре­пят­ствия и случайности.

– Разве только врут, будто знает он, что такое честь, – гово­рил он себе.

Впро­чем, надо было прежде всего раз­ве­дать, нельзя ли как-нибудь про­браться через болота лесом. Это было вполне веро­ятно, так как там, где грунт укреп­лен кор­нями дере­вьев и кустов, дожди не так легко раз­мы­вают землю. Легче всего поис­кать про­ход было Биту, уро­женцу здеш­них мест, но не успел Мацько заик­нуться об этом, как тот закри­чал: «Хоть убейте, пан, не пойду!»; напрасно ему тол­ко­вали, что нежить днем теряет свою власть. Мацько решил уже было сам пойти; но дело кон­чи­лось тем, что Глава, парень сме­лый, любив­ший пока­зать людям и осо­бенно девуш­кам свое удаль­ство, сунул за пояс секиру, взял в руки палку и ушел.

Ушел Глава затемно, и ждали его к полу­дню, однако он не появ­лялся, и все стали тре­во­житься. Напрасно после полу­дня слуги все при­слу­ши­ва­лись, не раз­да­дутся ли в лесу его шаги. Вит только рукой махал: «Не воро­тится, а коли и воро­тится, так на наше же горе, потому Бог один знает, не с вол­чьей ли мор­дой, обо­ро­тит его нечи­стая сила в вур­да­лака!» Все пуга­лись, слу­шая его речи, Мацьку и то было не по себе, а Ягенка все повер­ты­ва­лась к лесу и осе­няла его кре­стом. Анулька тщетно искала перед­ник на своих обтя­ну­тых шта­ниш­ками колен­ках, нечего было ей при­жать к гла­зам, при­жи­мала она пальцы, и они тот­час ста­но­ви­лись у нее мок­рыми от слез, кото­рые кати­лись одна за дру­гой по щекам.

Однако в час вечер­ней дойки, когда солнце кло­ни­лось к закату, чех вер­нулся, да не один, а с каким-то чело­ве­ком, кото­рого он гнал впе­реди на веревке. Все выбе­жали навстречу ему с радост­ными кри­ками, но смолкли при виде этого чело­века, чер­ного, низень­кого, косо­ла­пого и зарос­шего, оде­того в вол­чьи шкуры.

– Во имя Отца и Сына, что это за чудище ты при­во­лок? – вос­клик­нул, опом­нив­шись, Мацько.

– Мне-то что! – отве­тил ору­же­но­сец. – Гово­рит, что чело­век он и смо­ло­кур, а правда ли, не знаю.

– Ох, не чело­век он, не чело­век! – крик­нул Вит.

Но Мацько велел ему замол­чать, при­стально погля­дел на плен­ника и вдруг сказал:

– Ну-ка, пере­кре­стись! Сей­час же перекрестись!..

– Слава Иисусу Хри­сту! – вос­клик­нул плен­ник и, ско­ренько пере­кре­стив­шись, вздох­нул с облег­че­нием, довер­чиво на всех погля­дел и повто­рил: – Слава Иисусу Хри­сту! Я ведь тоже не знал, то ли в хри­сти­ан­ские руки попал, то ли к самому дья­волу. О Господи!..

– Не бойся. Ты среди хри­стиан, кото­рые усердно молятся Богу в костеле. Кто ты такой?

– Смо­ло­кур, мило­сти­вый пан, буд­ник. Семеро нас в будах с бабами и детьми.

– Далеко ли отсюда?

– Да с полверсты.

– А как же вы в город ходите?

– У нас своя дорога, за Чер­то­вым логом.

– За Чер­то­вым? Ну-ка, пере­кре­стись еще раз.

– Во имя Отца и Сына и Свя­того Духа, аминь!

– Ну ладно, а телега по этой дороге проедет?

– Теперь везде грязь, но там не так, как на боль­шой дороге, потому в логу ветер дует и сушит болото. Вот только до Буд плохо, но кто знает лес, тот поти­хоньку и до Буд доведет.

– За скоец про­ве­дешь? Ну, не за один, так за два!

Смо­ло­кур охотно согла­сился, только выпро­сил еще пол­ка­ра­вая хлеба – они в лесу хоть и не уми­рали с голоду, но хлеба уж давно не видали. Поре­шили выехать на дру­гой день рано поутру, так как под вечер в лесу было «нечи­сто». Смо­ло­кур гово­рил, что Борута порой очень в бору «бесится»; но людей про­стых не оби­жает и, обе­ре­гая от дру­гой нежити свое лен­чиц­кое кня­же­ство, гоняет ее по бору. С ним только ночью нехо­рошо встре­титься, осо­бенно если чело­век под хмель­ком, а днем, да трез­вому, его нечего бояться.

– А все-таки ты боялся? – спро­сил Мацько.

– Да ведь этот рыцарь схва­тил меня так неожи­данно и крепко, что я думал, он не человек.

Тут Ягенка стала сме­яться над тем, что все они при­няли за «нечи­стого» смо­ло­кура, а он почел «нечи­стыми» их. Сме­я­лась с нею и Ануля, да так, что Мацько ска­зал ей:

– У тебя еще слезы по Главе не обсохли, а ты уже зубы скалишь.

Чех погля­дел на ее розо­вое личико, уви­дел ее мок­рые рес­ницы и спросил:

– Это вы обо мне плакали?

– Нет, – отве­тила девушка, – я только боялась.

– Ведь вы шлях­тянка, а шлях­тянке стыдно бояться. Ваша пани не такая тру­сиха. Что худого могло с вами слу­читься, днем, среди людей?

– Со мной ничего, а вот с вами…

– Ведь вы гово­рите, что пла­кали не обо мне?

– Не об вас.

– О чем же вы плакали?

– Я от страха плакала.

– А теперь вы не боитесь?

– Нет.

– Отчего же?

– Ведь вы вернулись.

Чех посмот­рел на нее с бла­го­дар­но­стью и ска­зал улыбаясь:

– Так мы с вами до утра можем гово­рить. Уж больно вы хитры.

Но ее можно было обви­нить в чем угодно, только не в хит­ро­сти, и Глава, парень лука­вый, отлично это пони­мал. Он пони­мал и то, что девушка с каж­дым днем все больше льнет к нему. Сам он любил Ягенку, но так, как под­дан­ный любит коро­леву, сми­ренно и почти­тельно, однако без вся­кой надежды. А тем вре­ме­нем в дороге он все больше сбли­жался с Анулькой.

Ста­рый Мацько ехал обычно впе­реди с Яген­кой, а за ними чех с Ану­лей; Глава был парень могу­чий, как тур, кровь в нем играла, и когда по дороге он погля­ды­вал на ясные глазки Анули, на свет­лые прядки волос, выби­вав­ши­еся у девушки из-под сетки, на всю ее строй­ную, лад­ную фигурку, и осо­бенно на чуд­ные, точе­ные ноги, кото­рые охва­ты­вали бока воро­ного, его в дрожь кидало. Все чаще загля­ды­вался он на все эти совер­шен­ства, невольно думая, что, если бы дья­вол обо­ро­тился таким маль­чиш­кой, то легко довел бы его до иску­ше­ния. К тому же это был маль­чи­шечка слад­кий как мед, послуш­ный такой, что только в глаза загля­ды­вал, уга­ды­вая его жела­ния, и весе­лый, как воро­бей на крыше. Ино­гда чеху при­хо­дили стран­ные мысли в голову, и одна­жды, когда они с Ану­лей немного отстали и порав­ня­лись с вьюч­ными лошадьми, он вдруг повер­нулся к девушке и сказал:

– Еду я, зна­ете, подле вас, как волк подле ягненка.

А у нее только белые зубки сверк­нули в милой улыбке.

– Вам хочется меня съесть? – спро­сила она.

– Да еще как! С косточками!

Он бро­сил на Анулю такой взгляд, что она зару­мя­ни­лась, потом оба они смолкли, только сердца у них бились – у него от стра­сти, у нее же от слад­кого, пья­ня­щего страха.

Но вна­чале страсть подав­ляла у чеха неж­ное чув­ство, и он правду гово­рил Анульке, что гля­дит на нее, как волк на ягненка. Только в тот вечер, когда он уви­дел ее мок­рые от слез щечки и рес­ницы, сердце его рас­та­яло. Она пока­за­лась ему доб­рой, род­ной и близ­кой; он и сам по натуре был парень хоро­ший, насто­я­щий рыцарь, поэтому не только не возо­мнил о себе, уви­дев эти сла­дост­ные слезы, но стал роб­ким и более вни­ма­тель­ным к ней. В раз­го­воре он не был уже раз­вя­зен, и хотя за ужи­ном ино­гда еще посме­и­вался над робо­стью девушки, но уже иначе, и при­том слу­жил ей так, как ору­же­но­сец рыцаря дол­жен слу­жить шлях­тянке. Хотя ста­рый Мацько думал глав­ным обра­зом о зав­траш­ней пере­праве и о даль­ней­шем путе­ше­ствии, однако он это заме­тил и похва­лил Главу за хоро­ший обы­чай, кото­рому он, как гово­рил ста­рик, научился, наверно, у Збышка при мазо­вец­ком дворе.

Тут он обер­нулся к Ягенке и прибавил:

– Эх, Збышко!.. Он и у короля нашелся бы!

После ужина, когда все стали рас­хо­диться, Глава поце­ло­вал руку Ягенке, а потом под­нес к губам и руку Анульки.

– Вы за меня не бой­тесь, – ска­зал он девушке, – да и при мне ничего не бой­тесь, я вас никому не дам в обиду.

Муж­чины после ужина легли спать в гор­нице, а Ягенка с Ануль­кой в боко­вушке вдвоем на широ­кой и мяг­кой постели. Девуш­кам что-то не спа­лось, осо­бенно Ануля все воро­ча­лась на своей хол­що­вой про­стыне. Через неко­то­рое время Ягенка при­дви­ну­лась к ней и шепнула:

– Ануля?

– Что тебе?

– Что-то… сда­ется мне, что тебе очень по сердцу чех… Правда ведь?

Ответа не после­до­вало, тогда Ягенка снова зашептала:

– Я ведь пони­маю… Ты скажи мне…

Анулька не отве­тила и на этот раз, только при­жа­лась губами к щеке Ягенки и осы­пала свою гос­пожу поцелуями.

У бед­ной Ягенки деви­чья грудь стала взды­маться от вздохов.

– Ах, пони­маю я тебя, пони­маю! – шеп­нула она так тихо, что Ануля с тру­дом уло­вила ее слова.

XI

День после мгли­стой, теп­лой ночи встал вет­ре­ный, на дворе то про­яс­ня­лось, то снова хму­ри­лось, когда по небу, гони­мые вет­ром, про­но­си­лись стаи туч. Мацько велел высту­пать с рас­све­том. Смо­ло­кур, кото­рый взялся дове­сти пут­ни­ков до Буд, уве­рял, что лошади прой­дут всюду, но повозки кое-где при­дется раз­би­рать и пере­но­сить по частям, да и лубя­ные короба с одеж­дой и при­па­сом тоже при­дется пере­тас­ки­вать на руках. Это было хло­пот­ное и нелег­кое дело; но зака­лен­ные, при­выч­ные к труду люди, чем сидеть сложа руки в пустой корчме, пред­по­чли бы самую тяже­лую работу и поэтому охотно дви­ну­лись в путь. Пере­стал бояться даже обод­рен­ный смо­ло­ку­ром трус­ли­вый Вит.

Сразу же за корчмой пут­ники углу­би­лись в высо­ко­стволь­ный чистый лес, где, умело правя лошадьми, можно было подви­гаться впе­ред, даже не раз­би­рая телег. Ветер то зати­хал, то нале­тал поры­вами с неслы­хан­ной силой, точно хло­пая огром­ными кры­льями по вет­вям строй­ных сосен, при­ги­бая к земле, ломая и выво­ра­чи­вая их и крутя вер­шины, словно кры­лья вет­ря­ной мель­ницы; лес гнулся под неисто­вым дыха­нием бури и даже в минуту зати­шья не пере­ста­вал шуметь, словно него­дуя на такой налет ветра и такое наси­лие. Тучи по вре­ме­нам совсем засло­няли днев­ной свет; сек дождь впе­ре­мешку со снеж­ной кру­пой, и ста­но­ви­лось так темно, словно надви­га­лись вечер­ние сумерки. Тогда Вит снова терял при­сут­ствие духа и кри­чал, что «нечи­стая сила осер­ди­лась и не дает им идти»; но его никто не слу­шал, даже пуг­ли­вая Ануля не при­ни­мала близко к сердцу его слов: ведь чех был так близко, что она могла кос­нуться стре­ме­нем его стре­мени, и так смело гля­дел впе­ред, будто хотел вызвать на еди­но­бор­ство самого дьявола.

За высо­ко­стволь­ным бором начи­на­лась лес­ная дрема, а там глу­хая чаща, где совсем нельзя было про­ехать. При­шлось разо­брать повозки, что было сде­лано с боль­шой лов­ко­стью и быст­ро­той. Кре­пыши слуги пере­несли на пле­чах колеса, дышла и передки, а затем пере­тас­кали узлы и при­пасы. Такого без­до­ро­жья ока­за­лось всего каких-нибудь чет­верть вер­сты, и все же пут­ники добра­лись до Буд только к вечеру. Смо­ло­куры радушно при­няли их и заве­рили, что по Чер­тову логу, вер­нее – вдоль него, можно добраться до города. Эти люди, при­вык­шие к лесу, редко видали хлеб и муку, но не стра­дали от голода. У них было вдо­сталь коп­че­ного мяса и осо­бенно много коп­че­ных пес­ка­рей, все болота кру­гом кишели пес­ка­рями. Смо­ло­куры щедро уго­щали ими при­быв­ших, а сами жадно тяну­лись за лепеш­ками. Среди них были жен­щины и дети, чер­ные от смо­ли­стого дыма; был также один ста­рый кре­стья­нин, кото­рый про­жил уже более ста лет и пом­нил еще лен­чиц­кую резню 1331 года, когда кре­сто­носцы до осно­ва­ния раз­ру­шили город. Мацько, чех и обе девушки слы­хали уже подоб­ный рас­сказ от при­ора в Серадзе, и все же они с любо­пыт­ством слу­шали ста­рика, кото­рый, сидя у костра и шевеля угли, каза­лось, шеве­лил и страш­ные вос­по­ми­на­ния своей моло­до­сти. Да! В Лен­чице, как и в Серадзе, не поща­дили даже церк­вей и свя­щен­ни­ков, и кровь ста­ри­ков, жен­щин и детей лилась под ножами захват­чи­ков. Кре­сто­носцы, вечно кре­сто­носцы! Все думы Мацька и Ягенки летели к Збышку, кото­рый нахо­дился теперь в вол­чьей пасти, среди враж­деб­ного пле­мени, не веда­ю­щего ни жало­сти, ни зако­нов госте­при­им­ства. У Анули сердце зами­рало при мысли, что и им при­дется, быть может, гонясь за абба­том, заехать туда, где живут эти жесто­кие люди…

Но ста­рик стал потом рас­ска­зы­вать о битве под Плов­цами, поло­жив­шей конец набегу кре­сто­нос­цев; он участ­во­вал в этой битве с желез­ным чека­ном в руках в пешем отряде, выстав­лен­ном кре­стьян­ской общи­ной. В этой битве погиб почти весь род Гра­дов, так что Мацько знал о ней дос­ко­нально, однако сей­час и он будто впер­вые слу­шал рас­сказ о страш­ном раз­громе нем­цев, когда они, словно нива под напо­ром ветра, полегли под мечами поль­ского рыцар­ства, побеж­ден­ные могу­ще­ствен­ным коро­лем Локотком…

– Да! Я все помню, – гово­рил ста­рик. – Набе­жали они, пожгли города и замки, детей и тех резали в колы­бе­лях; но при­шла и для них чер­ная година. Эх! И жар­кая битва была! Только закрою глаза, так и вижу поле…

Он закрыл глаза и надолго умолк, шевеля только тихонько угли в костре, пока нако­нец Ягенка, не дождав­шись про­дол­же­ния рас­сказа, спро­сила в нетерпении:

– Как же это все было?

– Как это все было? – пере­спро­сил ста­рик. – Помню я поле, будто сей­час его вижу: оно поросло кустами, справа тяну­лось болото да кло­чок стерни – так, клин неболь­шой. Но после битвы не стало видно ни кустов, ни стерни, ни болота – одно только ору­жие, мечи, секиры, копья да груды отмен­ных доспе­хов, словно кто ими всю свя­тую землю при­крыл… Отро­дясь не виды­вал я столько уби­тых и таких рек люд­ской крови…

Мацько от этих вос­по­ми­на­ний снова воодушевился.

– Правда! – вос­клик­нул он. – Велик Бог мило­стию! Они тогда обра­тили в пепел наше коро­лев­ство, как чума про­шли по нашей земле. Раз­ру­шили не только Серадз и Лен­чицу, но и много дру­гих горо­дов. И что же? Живуч наш народ, и сила у него вели­кая. Хоть ты, тев­тон­ский пес, и схва­тишь его за горло, да заду­шить не смо­жешь, а он тебе еще зубы выбьет… Погля­дите только, как отстроил король Кази­мир и Серадз, и Лен­чицу: они еще краше стали, и съезды соби­ра­ются там по-ста­рому, а кре­сто­носцы, как раз­били их под Плов­цами, так и лежат там да гниют. Дай-то, Гос­поди, чтоб им все­гда такой был конец!

Ста­рый мужик сперва одоб­ри­тельно кив­нул голо­вой, но потом сказал:

– Нет, не лежат там и не гниют. После битвы пове­лел король пешим вои­нам копать рвы, помочь нам при­шли и околь­ные мужики, рыли мы так, что только лопаты зве­нели. Уло­жили мы потом нем­цев во рвы и засы­пали для порядка, чтоб не пошла от них какая зараза; но только они там не остались.

– Как так не оста­лись? Что же с ними приключилось?

– Сам я этого не видал, скажу только, что люди потом гово­рили. Разыг­ра­лась после битвы неисто­вая буря, и две­на­дцать недель буше­вала она, да все по ночам. Днем сол­нышко сияет, а ночью ветер так и рвет. Это целые тучи чер­тей кру­жили в вихре, да все с вилами; под­ле­тит черт, тык вилами в землю, под­де­нет кре­сто­носца да в пекло его и тащит. Народ в Плов­цах такой шум слы­хал, будто целые стаи собак выли, никто только понять не мог, немцы ли это выли со страху и с горя или черти от радо­сти. И так было до той самой поры, покуда ксен­дзы не освя­тили ров и покуда земля под новый год не замерзла так, что в нее и вилы не всадишь.

Он умолк, а немного погодя прибавил:

– Дай-то, Гос­поди, пан рыцарь, такой конец им, как вы ска­зали, и хоть я до этого не доживу, да дожи­вут такие пар­нишки, как эти вот двое, и не уви­дят они того, что видели мои глаза.

И он стал любо­ваться то на Ягенку, то на Анульку, дивясь чуд­ным их личикам.

– Словно маки в хле­бах, – ска­зал он, качая голо­вой, – таких я еще не видывал.

За бесе­дой про­шла часть ночи, а там все улег­лись спать в будах на мохе, мяг­ком, как пух, и покры­том теп­лыми шку­рами. А на дру­гой день, когда бога­тыр­ский сон укре­пил их члены и совсем уже рас­свело, пут­ники дви­ну­лись дальше. Правда, дорога вдоль лога была нельзя ска­зать чтобы лег­кая, но, впро­чем, не такая уж и труд­ная, так что еще до захода солнца пут­ники уви­дели лен­чиц­кий замок. Город был воз­не­сен из пепла, частью отстроен из крас­ного кир­пича и даже камня. Стены были высо­кие, защи­щен­ные баш­нями, костелы еще вели­ко­леп­нее, чем в Серадзе. У доми­ни­кан­цев пут­ники легко раз­уз­нали про аббата. Он был в Лен­чице, гово­рил, что ему лучше, что он наде­ется выздо­ро­веть, и несколько дней назад отпра­вился дальше. Мацьку не было теперь надоб­но­сти непре­менно дого­нять аббата, он все равно решил везти деву­шек в Плоцк, куда повез бы их и аббат; но ста­рый рыцарь спе­шил к Збышку и потому очень обес­по­ко­ился, узнав о том, что уже после отъ­езда аббата вода в реках так под­ня­лась, что ехать дальше было нельзя. Рыцарю со столь зна­чи­тель­ной сви­той, направ­ляв­ше­муся, по его сло­вам, к князю Земо­виту, доми­ни­канцы ока­зали радуш­ный прием и на дорогу снаб­дили даже олив­ко­вой дощеч­кой, на кото­рой была начер­тана по-латыни молитва архан­гелу Рафа­илу, покро­ви­телю путешествующих.

Две недели про­дол­жа­лось вынуж­ден­ное пре­бы­ва­ние пут­ни­ков в Лен­чице; один из ору­же­нос­цев зам­ко­вого ста­ро­сты обна­ру­жил за это время, что у про­ез­жего рыцаря ору­же­носцы – девушки, и тут же без памяти влю­бился в Ягенку. Чех хотел тот­час вызвать его на бой на утоп­тан­ной земле, но все это про­изо­шло нака­нуне отъ­езда, и Мацько отсо­ве­то­вал Главе драться.

Когда они тро­ну­лись в путь, ветер уже под­су­шил дорогу. Правда, часто выпа­дали дожди, но, как все­гда вес­ною, они быстро про­но­си­лись. Это были теп­лые и бур­ные ливни, при­шла уже насто­я­щая весна. На полях свер­кали в бороз­дах свет­лые полоски воды, при каж­дом дуно­ве­нии ветра от пашен тянуло пре­лью. Болота покры­лись жел­то­го­лов­ни­ками, в лесах рас­цвели под­снеж­ники, мали­новки весело зве­нели в вет­вях. Пут­ники ощу­тили при­лив новой бод­ро­сти и надежды, ехали они хорошо и через шест­на­дцать дней оста­но­ви­лись у ворот Плоцка.

Однако уже спу­сти­лась ночь, город­ские ворота были заперты, и пут­ни­кам при­шлось пере­но­че­вать у ткача за город­ской сте­ной. Девушки легли поздно и после труд­ного и дол­гого путе­ше­ствия уснули креп­ким сном. Как только отво­рили ворота, Мацько, кото­рый не знал устали, не стал будить их и сам отпра­вился в город; он легко отыс­кал кафед­раль­ный собор и епи­скоп­ский дом, где ему пер­вым делом сооб­щили, что аббат неделю назад умер.

Умер он неделю назад; но, по тогдаш­ним обы­чаям, у гроба в тече­ние шести дней слу­жили пани­хиды, так что хоро­нить аббата должны были только сего­дня, а после похо­рон должны были пра­вить тризну.

Разо­гор­чен­ный Мацько не стал даже осмат­ри­вать город, с кото­рым он, впро­чем, успел немного позна­ко­миться, когда ездил с пись­мом от кня­гини Алек­сан­дры к вели­кому маги­стру, и поспе­шил за ворота города, к дому ткача.

«Да, помер, Цар­ство ему Небес­ное! – рас­суж­дал по дороге ста­рик. – Тут уж ничего не поде­ла­ешь; но как же мне быть теперь с девчонками?»

И он стал раз­ду­мы­вать, оста­вить ли их у кня­гини Алек­сан­дры или кня­гини Анны Дануты или уж лучше отвезти в Спы­хов. Все дума­лось ему по дороге, что, если Дануси нет в живых, не худо было бы Ягенке быть поближе к Збышку. Он не сомне­вался, что Збышко долго будет тос­ко­вать по той, кото­рую любил больше всех, долго будет ее опла­ки­вать, но не сомне­вался и в том, что такая девушка, как Ягенка, под боком у парня свое дело сде­лает. Пом­нил он, что хоть рва­лась душа Збышка через леса и боры в Мазо­вию, но при Ягенке его все­гда брала истома. По этой при­чине Мацько, твердо уве­рен­ный в том, что Дануська погибла, не раз поду­мы­вал, что в слу­чае смерти аббата Ягенку никуда усы­лать не сле­дует. Но жаден был ста­рик до зем­ных благ и поэтому не мог не думать и о наслед­стве, остав­шемся после аббата. Правда, аббат на них раз­гне­вался и гро­зился ничего им не оста­вить, ну а вдруг он перед смер­тью рас­ка­ялся? Он оста­вил что-то Ягенке, в этом не было ника­кого сомне­ния, он и сам не раз гово­рил об этом в Зго­же­ли­цах; а через Ягенку наслед­ство, может статься, и так не минует Збышка. И все же Мацька так и под­мы­вало остаться в Плоцке, обо всем пораз­ве­дать и заняться всем этим делом; однако он тот­час пода­вил в себе это жела­ние. «Я тут буду об име­ниях хло­по­тать, – думал он, – а мой хло­пец, может, руки про­тя­ги­вает ко мне из тев­тон­ского под­зе­ме­лья, спа­се­ния ждет от меня». Был, правда, один выход: оста­вить Ягенку на попе­че­нии кня­гини и епи­скопа с прось­бой при­смот­реть, чтобы девушку не оби­дели, если аббат ей что-нибудь оста­вил. Но не очень-то это понра­ви­лось Мацьку. «У дев­чонки и без того бога­тое при­да­ное, – думал он, – а ежели она полу­чит еще наслед­ство после аббата, то, как Бог свят, под­хва­тит ее какой-нибудь мазур, да и она долго усто­ять не смо­жет, ведь еще покой­ный Зых гово­рил, что и тогда девка была огонь огнем». И испу­гался ста­рый рыцарь, что Збышко может тогда остаться и без Дануси, и без Ягенки, а об этом он и думать не хотел.

«Какая ему от Бога назна­чена, пусть та его и будет, но одна должна ему достаться».

В конце кон­цов он решил прежде всего спа­сать Збышка, а Ягенку, если уж непре­менно надо будет с нею рас­статься, оста­вить либо в Спы­хове, либо у кня­гини Дануты, только не в Плоцке, где двор был гораздо более бле­стя­щим и где было много кра­си­вых рыцарей.

Погру­жен­ный в эти мысли, Мацько быст­рым шагом шел к дому ткача, чтобы сооб­щить Ягенке о смерти аббата, а сам в душе давал себе слово сразу ей этого не гово­рить, чтобы от неожи­дан­ной и при­том печаль­ной вести дыха­ние не сперло в груди у девушки, отчего она впо­след­ствии могла остаться бес­плод­ной. Когда он при­шел домой, обе девушки уже были одеты, даже при­на­ря­жены и веселы, как птички. Усев­шись на ска­мейку, Мацько велел уче­ни­кам ткача при­не­сти миску подо­гре­того пива, нахму­рил и без того суро­вое лицо и сказал:

– Слышь, как в городе зво­нят? Уга­дай-ка, почему такой звон, нынче ведь не вос­кре­се­нье, а утреню ты про­спала. Хочешь видеть аббата?

– Конечно, хочу, – отве­тила Ягенка.

– Не видать тебе его как своих ушей.

– Неужто он дальше поехал?

– Как же, поехал! Разве не слы­шишь, что звонят?

– Помер? – вскри­чала Ягенка.

– Помо­лись за упо­кой души его.

Ягенка и Анулька тот­час опу­сти­лись на колени и звон­кими, как коло­коль­чики, голо­сами начали читать заупо­кой­ную молитву. Слезы текли ручьем по лицу Ягенки, она очень любила аббата, кото­рый хоть и был горяч, но никому не при­чи­нял зла, а добро тво­рил обе­ими руками и ее, свою крест­ницу, любил, как род­ную дочь. Мацько вспом­нил, что аббат и ему со Збыш­ком сродни, и тоже рас­тро­гался и всплак­нул, а когда от слез им стало легче, взял с собой чеха и обеих деву­шек и отпра­вился в костел на отпевание.

Похо­роны были пыш­ные. Погре­баль­ное шествие откры­вал сам епи­скоп Якуб из Курд­ва­нова, были все свя­щен­ники и монахи плоц­ких мона­сты­рей, зво­нили во все коло­кола, про­из­но­сили над­гроб­ные слова, кото­рых никто не пони­мал, кроме духо­вен­ства, так как про­из­но­сили их по-латыни, а затем и духо­вен­ство, и миряне отпра­ви­лись к епи­скопу на бога­тую тризну.

Пошел на тризну и Мацько в сопро­вож­де­нии двоих ору­же­нос­цев, на что он как род­ствен­ник покой­ного и зна­ко­мый епи­скопа имел неоспо­ри­мое право. Епи­скоп и при­нял его, как род­ствен­ника покой­ного, с поче­том и раду­шием и после пер­вых же при­вет­ствий сказал:

– Вам, Гра­дам из Бог­данца, заве­щаны леса, а все про­чее, что не отпи­сано мона­сты­рям и аббат­ству, остав­лено крест­нице аббата, некой Ягенке из Згожелиц.

Мацько на мно­гое не рас­счи­ты­вал и рад был и лесам. Епи­скоп не заме­тил, что один из ору­же­нос­цев ста­рого рыцаря при упо­ми­на­нии об Ягенке из Зго­же­лиц под­нял к небу голу­бые, как васильки, глаза, увлаж­нен­ные сле­зами, и проговорил:

– Да воз­на­гра­дит его Бог, но я бы хотела, чтобы он был жив.

Мацько повер­нулся к ору­же­носцу и сер­дито сказал:

– Помолчи, а то осрамишься.

И вдруг обо­рвал речь, глаза его сверк­нули изум­ле­нием, лицо посу­ро­вело и стало совер­шенно вол­чьим: совсем неда­леко, у двери, в кото­рую в это время вхо­дила кня­гиня Алек­сандра, Мацько уви­дел скло­нив­ше­гося в изыс­кан­ном при­двор­ном поклоне того самого Куно Лих­тен­штейна, из-за кото­рого в Кра­кове едва не погиб Збышко.

Ягенка нико­гда в жизни не видела Мацька в такой яро­сти: лицо его пере­ко­си­лось, оска­лен­ные, точно у злой собаки, зубы блес­нули из-под усов, в мгно­ве­ние ока он повер­нул напе­ред пояс и дви­нулся к нена­вист­ному крестоносцу.

Однако на пол­пути ста­рый рыцарь оста­но­вился и про­вел широ­кой рукой по воло­сам. Он вовремя вспом­нил, что при плоц­ком дворе Лих­тен­штейн может быть только гостем или, что еще веро­ят­нее, послом, и если он, невзи­рая ни на что, взду­мает напасть на кре­сто­носца, то посту­пит так же, как Збышко на пути из Тынца.

Ста­рый рыцарь был более рас­су­ди­те­лен и опы­тен, чем Збышко, он укро­тил свой гнев и повер­нул назад пояс. При­дав при­ят­ное выра­же­ние сво­ему лицу, он выждал, пока кня­гиня поздо­ро­ва­ется с Лих­тен­штей­ном, и заго­во­рил с епи­ско­пом Яку­бом из Курд­ва­нова, а затем при­бли­зился к ней и с низ­ким покло­ном напом­нил о себе, заявив, что почи­тает ее своей бла­го­де­тель­ни­цей за то письмо, кото­рым она его когда-то снабдила.

Кня­гиня смутно пом­нила его лицо, но о письме и обо всем деле не забыла. Она тоже знала о собы­тиях, про­ис­шед­ших при сосед­нем мазо­вец­ком дворе, слы­хала и про Юранда, и про похи­ще­ние его дочери, и про сва­дьбу Збышка, и про смер­тель­ный поеди­нок его с Рот­ге­ром. Все это было ей ужасно любо­пытно, как рыцар­ский роман или одна из тех песен, кото­рые в Гер­ма­нии рас­пе­вали мин­не­зин­геры, а в Мазо­вии гудоч­ники. Правда, кре­сто­носцы не были ей так нена­вистны, как жене Януша, Анне Дануте, осо­бенно потому, что они, стре­мясь при­влечь ее на свою сто­рону, не ску­пи­лись на поче­сти и лесть и щедро осы­пали ее дарами; но в этом слу­чае сердце ее было на сто­роне влюб­лен­ных. Она готова была помочь им и очень была рада видеть чело­века, кото­рый мог подробно рас­ска­зать ей обо всех событиях.

Мацько зара­нее решил во что бы то ни стало добиться покро­ви­тель­ства и под­держки вли­я­тель­ной кня­гини и, заме­тив, с каким увле­че­нием она его слу­шает, охотно рас­ска­зал ей о горь­кой уча­сти Збышка и Дануси и рас­тро­гал ее чуть не до слез, тем более что и сам сокру­шался серд­цем о своем пле­мян­нике и очень жалел его.

– Отро­дясь не слы­хи­вала я ничего более тро­га­тель­ного, – про­го­во­рила нако­нец кня­гиня. – И прямо до слез жаль, что он обвен­чался уже с этой девуш­кой, что она уж его была, а утех он с нею не изве­дал. А вы уве­рены, что не изведал?

– Все­мо­гу­щий Боже! – вос­клик­нул Мацько. – Если б изве­дал, а то ведь он, как вен­чался с нею, в постели лежал тяжело боль­ной, вече­ром дело было, а на рас­свете ее похитили!

– И вы дума­ете, что это кре­сто­носцы? У нас тол­ко­вали тут про раз­бой­ни­ков, кото­рые обма­нули кре­сто­нос­цев, под­су­нули им дру­гую девушку. Про письмо Юранда тоже шел разговор…

– Это дело рас­су­дил уже не люд­ской суд, а Божий. Гово­рят, Рот­гер был вели­кий рыцарь и побеж­дал самых могу­чих бога­ты­рей, а погиб от руки мальчишки.

– Нечего ска­зать, маль­чишка, – с улыб­кой заме­тила кня­гиня, – кото­рому лучше попе­рек дороги не ста­но­виться. Обидно все это, что и гово­рить. И вы спра­вед­ливо жалу­е­тесь, но ведь из чет­ве­рых кре­сто­нос­цев троих уже нет в живых, а ста­рик, как я слы­шала, тоже уце­лел только чудом.

– А Дануська?! А Юранд? – воз­ра­зил Мацько. – Где они? Бог знает, не стряс­лась ли беда и над Збыш­ком, он ведь поехал в Мальборк.

– Знаю, но кре­сто­носцы не такие уж собаки, как вы дума­ете. В Маль­борке под боком у маги­стра и его брата Уль­риха, чело­века бла­го­род­ного, ничего худого с вашим пле­мян­ни­ком не могло слу­читься, тем более что у него, наверно, были письма от князя Януша. Вот разве только он какого-нибудь рыцаря вызвал на бой и погиб от его руки, ведь в Маль­борке все­гда много про­слав­лен­ных рыца­рей, кото­рые при­ез­жают туда со всех кон­цов света.

– Ну, этого-то я не очень боюсь, – ска­зал ста­рый рыцарь. – Лишь бы они не зато­чили его в под­зе­ме­лье и не убили веро­ломно, а коли есть у него в руках хоть какое-нибудь копьецо, так не очень-то я за него боюсь. Один только раз нашелся рыцарь силь­нее Збышка и на риста­лище пова­лил его наземь – это князь мазо­вец­кий Ген­рик, тот самый, что был здесь епи­ско­пом и полю­бил пре­крас­ную Рын­галлу. Но Збышко был тогда совсем мла­ден­цем. А что до вызова, так один только есть чело­век, кото­рого он вызвал бы, я и сам дал обет драться с ним, да только чело­век этот тут.

С этими сло­вами Мацько пока­зал на Лих­тен­штейна, кото­рый бесе­до­вал с плоц­ким воеводой.

Но кня­гиня нахму­рила брови и ска­зала сурово и сухо, как все­гда гово­рила, когда ею овла­де­вал гнев:

– Давали вы обет иль не давали, помните, он у нас в гостях, и кто хочет быть нашим гостем, тот дол­жен соблю­дать наш обычай.

– Знаю, мило­сти­вая пани, – отве­тил Мацько. – Я ведь уж и пояс напе­ред повер­нул и пошел было к нему; но как поду­мал, что он, может быть, посол, укро­тил свой гнев.

– Да, он посол. И у кре­сто­нос­цев он важ­ная особа, к его сове­там сам магистр при­слу­ши­ва­ется и почти ни в чем ему не отка­зы­вает. Сча­стье, что его не ока­за­лось в Маль­борке, пока там был ваш пле­мян­ник, а то он хоть и знат­ного рода, но зло­бен, гово­рят, и мсти­те­лен. Он вас узнал?

– Едва ли, он меня мало видел. На тынец­кой дороге мы были в шле­мах, а потом я только один раз захо­дил к нему по делу Збышка, и то вече­ром, – дело-то было спеш­ное, – да еще раз мы виде­лись с ним в суде. За это время я пере­ме­нился и борода у меня очень посе­дела. Я сей­час при­ме­тил, что он на меня погля­ды­вал; но это он, видно, потому, что я с вами долго бесе­дую, вель­мож­ная пани, потом он спо­койно отвел глаза. Збышка он узнал бы, но меня не пом­нит, а про мой обет, может, и вовсе не слы­хал, есть у него про кого поду­мать поваж­нее меня.

– Это про кого же?

– Вызвать его на бой дали обет и Завиша из Гар­бова, и Повала из Тачева, и Мар­цин из Вро­ци­мо­виц, и Пашко Злод­зей, и Лис из Тар­го­вжка. Любой из них, мило­сти­вая пани, с десят­ком таких, как он, спра­вился бы, а их ведь вон сколько! Да лучше бы ему на свет не родиться, чем знать, что хоть один такой меч зане­сен над его голо­вой. А я не только не скажу ему про обет, но поста­ра­юсь еще войти к нему в доверие.

– Зачем это вам нужно?

Лицо у Мацька сразу стало хит­рое, он сде­лался похож на ста­рую лисицу.

– Чтобы он мне письмо дал, с кото­рым я мог бы без­опасно разъ­ез­жать по зем­лям кре­сто­нос­цев и в слу­чае надоб­но­сти прийти Збышку на помощь.

– Достойно ли это рыцар­ской чести? – с улыб­кой спро­сила княгиня.

– Достойно, – реши­тельно отве­тил Мацько. – Вот если бы я, к при­меру, напал на него сзади в бою и не крик­нул, чтобы он повер­нулся, тогда я покрыл бы себя позо­ром, но в мир­ное время пой­мать врага хитро на удочку – да этого ни один насто­я­щий рыцарь не постыдится.

– Тогда я позна­комлю вас, – ска­зала княгиня.

И, сде­лав знак Лих­тен­штейну, она позна­ко­мила его с Маць­ком, решив, что, если Лих­тен­штейн даже узнает его, осо­бой беды от этого не будет.

Но Лих­тен­штейн не узнал Мацька. На тынец­кой дороге он дей­стви­тельно видел ста­рого рыцаря в шлеме, а потом только один раз гово­рил с ним, да и то вече­ром, когда Мацько при­хо­дил к нему с прось­бой про­стить Збышка.

Однако покло­нился кре­сто­но­сец довольно над­менно и, только уви­дев позади рыцаря двоих кра­си­вых ору­же­нос­цев в бога­тых одеж­дах, поду­мал, что далеко не вся­кий может иметь таких слуг; лицо его стало немного при­вет­ли­вей, хотя он по-преж­нему над­менно выпя­чи­вал губы, как все­гда при раз­го­воре с осо­бой, не при­над­ле­жа­щей к вла­де­тель­ному двору.

– Этот рыцарь едет в Маль­борк, и я сама пору­чаю его при­язни вели­кого маги­стра; но он знает, каким ува­же­нием вы поль­зу­е­тесь в ордене, и желал бы и от вас полу­чить письмо.

После этого она ото­шла к епи­скопу, а Лих­тен­штейн устре­мил на Мацька холод­ные сталь­ные глаза и спросил:

– Что побуж­дает вас посе­тить нашу бла­го­че­сти­вую и скром­ную столицу?

– Побуж­де­ния у меня доб­рые, побуж­де­ния бла­гие, – отве­тил Мацько, под­ни­мая на него глаза. – Иначе мило­сти­вая кня­гиня не пору­чи­лась бы за меня. По обе­ща­нию я бы хотел съез­дить, да и уви­деть вашего маги­стра, слав­ней­шего из рыца­рей, кото­рый печется о мире на земле.

– Мы убо­гие, но госте­при­им­ные монахи, и тот, за кого руча­ется мило­сти­вая кня­гиня, гос­пожа и бла­го­де­тель­ница наша, не будет иметь повода упрек­нуть нас; что ж до маги­стра, то вам трудно будет его уви­деть: он уже около месяца в Гдань­ске, а оттуда соби­ра­ется в Круг­ле­вец и дальше на гра­ницу; хоть он и стоит за мир, но вынуж­ден обо­ро­нять вла­де­ния ордена от веро­лом­ных пося­га­тельств Витовта.

Услы­шав это, Мацько так огор­чился, что Лих­тен­штейн, от взгляда кото­рого ничто не могло укрыться, сказал:

– Я вижу, что вы в рав­ной мере хотели уви­деть вели­кого маги­стра и выпол­нить свой обет.

– Да, я хотел, я очень хотел! – поспешно отве­тил Мацько. – Так война с Вито­втом за Жмудь[94] дело решенное?

– Витовт сам ее начал, ока­зав вопреки обе­ща­ниям помощь бунтовщикам.

На минуту воца­ри­лось молчание.

– Что ж! Да нис­по­шлет Бог ордену удачу, какой он заслу­жил! – ска­зал нако­нец Мацько. – Не увижу я маги­стра, так хоть исполню свое обещание.

Ска­зал он это, а сам, не зная в рас­те­рян­но­сти, что пред­при­нять, думал только об одном: «Где же мне искать теперь Збышка, где же мне теперь найти его?»

Нетрудно было дога­даться, что если магистр поки­нул Маль­борк и отпра­вился на войну, то нечего искать в Маль­борке и Збышка; но, во вся­ком слу­чае, нужно собрать о нем самые подроб­ные све­де­ния. Ста­рый Мацько сильно опе­ча­лился; но, будучи чело­ве­ком пред­при­им­чи­вым, решил не терять вре­мени и зав­тра же дви­нуться в путь. С помо­щью кня­гини Алек­сан­дры ему легко уда­лось полу­чить письма от Лих­тен­штейна, кото­рый питал неогра­ни­чен­ное дове­рие к кня­гине. Это были реко­мен­да­тель­ные письма к брод­ниц­кому ком­туру и к вели­кому гос­пи­та­льеру в Маль­борке. Мацько пода­рил за них Лих­тен­штейну довольно боль­шой сереб­ря­ный кубок тон­кой работы вроц­лав­ских масте­ров; такие кубки с вином рыцари имели обык­но­ве­ние ста­вить на ночь у своих посте­лей, чтобы в слу­чае бес­сон­ницы иметь под рукой и лекар­ство, и уте­ше­ние. Щед­рость Мацька несколько уди­вила чеха, знав­шего, что ста­рый рыцарь не очень охотно раз­дает подарки, да еще нем­цам; но Мацько ска­зал ему:

– Я потому это сде­лал, что дал обет вызвать его на бой и мне при­дется с ним драться, нехо­рошо будет под­нять руку на чело­века, кото­рый ока­зал тебе услугу. Не в нашем это обычае…

– Но жаль хоро­шего кубка! – не согла­шался чех.

– Не бес­по­койся, – ска­зал на это Мацько, – я ничего не делаю не поду­мавши! Ежели с Божьей помо­щью я одо­лею немца, то и кубок верну, и захвачу дру­гую бога­тую добычу.

Затем они вме­сте с Яген­кой стали обсуж­дать, что делать дальше. Мацько поду­мы­вал о том, не оста­вить ли ее и Анульку в Плоцке на попе­че­нии кня­гини Алек­сан­дры, раз у епи­скопа хра­нится заве­ща­ние аббата. Однако Ягенка реши­тельно вос­про­ти­ви­лась этому и со свой­ствен­ной ей непре­клон­но­стью твердо сто­яла на своем. Конечно, ехать без них воль­гот­нее, на ноч­ле­гах не нужно забо­титься об отдель­ных ком­на­тах и соблю­де­нии бла­го­при­ли­чия, а также думать об опас­но­сти и вся­ких иных обсто­я­тель­ствах. Но не для того же они выехали из Зго­же­лиц, чтобы сидеть в Плоцке. Раз уж заве­ща­ние у епи­скопа, оно не про­па­дет, а если надо где-нибудь оста­вить их, так лучше не у Алек­сан­дры, а у кня­гини Анны, при дворе кото­рой кре­сто­нос­цев недо­люб­ли­вают, зато больше любят Збышка. Правда, Мацько на это отве­тил, что не бабьего ума дело «рас­суж­дать», а девке это и вовсе не при­стало, однако не стал осо­бенно про­ти­виться и совсем усту­пил, когда Ягенка отвела его в сто­рону и со сле­зами на гла­зах сказала:

– Зна­ете что, Бог видит, что по утрам и вече­рам я молюсь за Данусю и за сча­стье Збышка! Бог в небе­сах лучше всех это видит! Но и вы, и Глава гово­рите, что она уже погибла, что живой ей из рук кре­сто­нос­цев не вырваться. А коли так, то я…

Она зако­ле­ба­лась; слезы набе­жали у нее на глаза и мед­ленно ска­ти­лись по щекам. Нако­нец она тихо закончила:

– То я хочу быть при Збышке…

Мацька тро­нули эти слезы и эти слова, все же он сказал:

– Коли та погиб­нет, Збышко с горя и не взгля­нет на тебя.

– Я и не хочу, чтобы он гля­дел, я хочу только быть при нем.

– Ты сама зна­ешь, что и я хочу того же; но с горя он еще может наки­нуться на тебя с бранью…

– Пусть бра­нится, – с печаль­ной улыб­кой отве­тила она. – Только не сде­лает он этого, потому что и не дога­да­ется, что я при нем.

– Он тебя признает.

– Не при­знает. Ведь и вы не при­знали. Ска­жете ему, что это Ясько, а Ясько очень похож на меня. Ска­жете, что вырос хло­пец, – вот и все. Збышку и в голову не при­дет, что это не Ясько…

Ста­рый рыцарь стал опять что-то бор­мо­тать о коле­нях, кото­рые смот­рят внутрь; но такие колени бывали ино­гда и у хлоп­цев, так что это не могло слу­жить пре­пят­ствием, тем более что Ясько и впрямь был как две капли воды похож на Ягенку, да и волосы после послед­ней стрижки отросли у хлопца, так что он уже заправ­лял их под сетку, как все маль­чишки бла­го­род­ного про­ис­хож­де­ния, да и сами рыцари. Поэтому Мацько усту­пил, и все заго­во­рили уже о дороге. Собра­лись выехать зав­тра. Мацько решил дви­нуться в земли кре­сто­нос­цев, добраться до Брод­ницы, там обо всем пораз­ве­дать, и если магистр вопреки пред­по­ло­же­ниям Лих­тен­штейна еще в Маль­борке, ехать в Маль­борк, в про­тив­ном же слу­чае напра­виться вдоль гра­ницы вла­де­ний кре­сто­нос­цев в сто­рону Спы­хова и по дороге рас­спра­ши­вать о моло­дом поль­ском рыцаре и его слу­гах. Ста­рый рыцарь наде­ялся даже, что в Спы­хове или при дворе вар­шав­ского князя Януша ско­рее удастся узнать про Збышка, чем в каком-нибудь дру­гом месте.

На дру­гой день они выехали. Весна уже всту­пила в свои права, реки, осо­бенно Скрва и Дрвенца, раз­ли­лись и замед­ляли путе­ше­ствие, так что только на деся­тый день после выезда из Плоцка Мацько со спут­ни­ками пере­ехал гра­ницу и очу­тился в Брод­нице. Это был чистень­кий и опрят­ный горо­док, но уже при въезде чув­ство­ва­лась желез­ная немец­кая рука – на огром­ной камен­ной висе­лице, воз­двиг­ну­той за горо­дом у дороги в Гор­че­ницу[95], кача­лись тела пове­шен­ных, среди кото­рых была одна жен­щина. На сто­ро­же­вой башне и на замке раз­ве­ва­лось знамя с кро­ва­вой рукой на белом поле. Самого ком­тура пут­ники не застали; с частью стражи он во главе окрест­ной шляхты выехал в Маль­борк. Это объ­яс­нил Мацьку ста­рый, сле­пой на оба глаза кре­сто­но­сец, кото­рый был когда-то ком­ту­ром Брод­ницы, при­вя­зался к этим местам и дожи­вал в замке оста­ток своих дней. Когда мест­ный капел­лан про­чи­тал ста­рому кре­сто­носцу письмо Лих­тен­штейна, он радушно при­нял Мацька; живя среди поль­ского насе­ле­ния, ста­рик пре­красно изъ­яс­нялся по-поль­ски, и с ним легко было раз­го­во­риться. Ока­за­лось, что шесть недель назад кре­сто­но­сец ездил в Маль­борк, куда его как опыт­ного рыцаря вызвали на воен­ный совет, и знал поэтому, что тво­рится в сто­лице. Когда Мацько спро­сил, не слы­хал ли он там про моло­дого поль­ского рыцаря, ста­рый кре­сто­но­сец ска­зал, что слы­хал, как звали его, поза­был, но пом­нит, что этот рыцарь сперва всех уди­вил тем, что, невзи­рая на моло­дые годы, был уже опо­я­сан, а потом удачно сра­жался на риста­лище, кото­рое вели­кий магистр устроил, по обы­чаю, для ино­зем­ных гостей перед выступ­ле­нием в воен­ный поход. Ста­рик вспом­нил даже, что этого рыцаря полю­бил и взял под осо­бое свое покро­ви­тель­ство храб­рый и бла­го­род­ный брат маги­стра, Уль­рих фон Юнгин­ген, и дал ему охран­ные гра­моты, с кото­рыми юноша, кажется, уехал потом на восток. Этим вестям Мацько очень обра­до­вался; он нимало не сомне­вался в том, что моло­дой рыцарь был Збышко. Теперь не было надоб­но­сти ехать в Маль­борк: если даже вели­кий гос­пи­та­льер или дру­гие остав­ши­еся в Маль­борке стар­шие бра­тья и рыцари могли дать еще более подроб­ные ука­за­ния, то они все равно не знали, где сей­час Збышко. Впро­чем, сам Мацько отлично знал, где можно найти пле­мян­ника: нетрудно было дога­даться, что он либо кру­жит где-то около Щитно, либо, не найдя там Дануси, разыс­ки­вает ее в более отда­лен­ных восточ­ных зам­ках и комтуриях.

Не теряя вре­мени, пут­ники тро­ну­лись по зем­лям кре­сто­нос­цев на восток, к Щитно. Они быстро подви­га­лись впе­ред, так как часто встре­чав­ши­еся на пути города и местечки были соеди­нены удоб­ными доро­гами, кото­рые кре­сто­носцы, вер­нее купцы, жив­шие в горо­дах, содер­жали в порядке, так что они были не хуже поль­ских дорог, про­ло­жен­ных при хозяй­ствен­ном и дея­тель­ном короле Кази­мире. К тому же уста­но­ви­лась чуд­ная погода. Ночи были звезд­ные, дни ясные, а в пору обе­ден­ной дойки дул теп­лый, сухой вете­рок, напол­няв­ший грудь бод­ро­стью и све­же­стью. На полях зазе­ле­нели озими; луга покры­лись ков­рами цве­тов, а сос­но­вые леса исто­чали уже аро­мат смолы. На про­тя­же­нии всей дороги до Лид­збарка, а оттуда до Дзял­дова и дальше до Нед­збожа пут­ники не видели ни одной тучки. И только в Нед­збоже ночью раз­ра­зи­лась гроза, и они впер­вые в эту весну услы­шали гром; но буря про­мча­лась, и утро назав­тра встало такое ясное, алое, золо­тое и такое свер­ка­ю­щее, что все кру­гом, насколько хва­тает глаз, пере­ли­ва­лось алма­зами и жем­чу­гами, и каза­лось, вся земля улы­ба­ется небу и раду­ется жизни, кипя­щей вокруг.

В такое-то утро путе­ше­ствен­ники повер­нули от Нед­збожа к Щитно. Мазо­вец­кая гра­ница была не осо­бенно далеко, и они легко могли свер­нуть к Спы­хову. Мацько хотел даже это сде­лать, но через минуту, взве­сив все обсто­я­тель­ства, пред­по­чел дер­жать путь прямо к страш­ному гнезду кре­сто­нос­цев, где так мрачно реши­лась судьба Збышка. Взяв в про­во­жа­тые кре­стья­нина, Мацько велел ему вести их в Щитно; правда, осо­бой надоб­но­сти в про­во­жа­том не было, так как от Нед­збожа шла пря­мая дорога, на кото­рой немец­кие мили были обо­зна­чены белыми камнями.

Про­во­жа­тый ехал впе­реди, за ним на рас­сто­я­нии несколь­ких десят­ков шагов сле­до­вали вер­хом Мацько и Ягенка, затем довольно далеко позади чех с кра­са­ви­цей Ануль­кой, а заклю­чали весь поезд повозки под охра­ной воору­жен­ных слуг. Было ран­нее утро. Небо на востоке еще розо­вело, хотя солнце уже сияло, обра­щая в опалы капельки росы на листве дере­вьев и на травах.

– Ты не боишься ехать в Щитно? – спро­сил Мацько.

– Не боюсь, – отве­тила Ягенка. – Меня Бог хра­нит, я ведь сирота.

– Никому нельзя там верить. Правда, самый лютый пес был у них Дан­фельд, его и Гот­ф­рида убил Юранд… Так гово­рил чех. Дру­гой после Дан­фельда был Рот­гер, он пал под секи­рой Збышка; однако ста­рик тоже изверг, он про­дал душу дья­волу… Люди тол­ком ничего не знают, только, думаю я, если Дануська погибла, так от его руки. Бол­тают, будто он дешево отде­лался. С ним-то и при­дется нам иметь дело в Щитно… Хорошо, что у нас есть письмо от Лих­тен­штейна, сда­ется, эти собаки боятся его больше, чем самого маги­стра… Гово­рят, он особа очень важ­ная и в боль­шом почете у них, да к тому же мсти­те­лен. Ника­кой обиды не про­щает. Без этого письма я не ехал бы так спо­койно в Щитно.

– А как зовут старика?

– Зиг­ф­рид де Лёве.

– Бог даст, мы спра­вимся с ним.

– Бог даст!

Мацько рас­сме­ялся и через минуту продолжал:

– Гово­рит мне в Плоцке кня­гиня: «Вы все жалу­е­тесь, жалу­е­тесь, как овечки на вол­ков, а из этих, гово­рит, вол­ков троих в живых уже нету, невин­ные овечки их заду­шили». Ска­зать по правде, так оно и есть…

– А Дануська, а ее отец?

– Я ска­зал об этом кня­гине. Но про себя-то я раду­юсь, выхо­дит, и нас оби­жать опасно. Мы тоже умеем ухва­тить секиру да ахнуть с раз­маху. А с Данусь­кой и Юран­дом… это все верно. Я, как и чех, думаю, что их нет уж на свете, но тол­ком никто ничего не знает… Жаль мне Юранда, и при жизни он столько муки за дочку при­нял, и коли погиб, так тяж­кою смертью.

– Только при мне вспом­нят о нем, и я тот­час про батюшку думаю, кото­рого тоже нет на свете, – отве­тила Ягенка.

При этих сло­вах она под­няла к небу увлаж­нен­ные сле­зами глаза.

– Он, наверно, у Бога в совете, рай­ское бла­жен­ство вку­шает, – ска­зал Мацько, пока­чав голо­вой, – пожа­луй, во всем нашем коро­лев­стве не было чело­века лучше его.

– Ох, не было, не было! – вздох­нула Ягенка.

Даль­ней­ший раз­го­вор был пре­рван про­во­жа­тым, кото­рый вне­запно оса­дил жеребца, затем повер­нул его, под­ска­кал к Мацьку и закри­чал стран­ным, испу­ган­ным голосом:

– Гос­поди Боже, погля­дите-ка, пан рыцарь: кто это спус­ка­ется к нам с пригорка?

– Кто, где? – вос­клик­нул Мацько.

– А вон! Вели­кан это, что ли…

Мацько и Ягенка оста­но­вили своих ино­ход­цев, посмот­рели в ука­зан­ном про­во­жа­тым направ­ле­нии и в самом деле в какой-нибудь сотне шагов уви­дели на вер­шине холма чело­века необы­чайно высо­кого роста.

– Он гово­рит правду, это сущий вели­кан, – про­бор­мо­тал Мацько.

Затем он помор­щился, плю­нул вдруг вбок и сказал:

– Чур меня!

– Что это вы чура­е­тесь? – спро­сила Ягенка.

– Да вспом­нил, как в такое же утро на дороге из Тынца в Кра­ков мы со Збыш­ком уви­дели похо­жего вели­кана. Тогда гово­рили, что это Валь­гер Пре­крас­ный. А ока­за­лось, что это был пан из Тачева; однако из этого тоже ничего хоро­шего не вышло. Чур меня!

– Это не рыцарь, он идет пеш­ком, – ска­зала Ягенка, напря­гая зре­ние. – Я даже вижу, что он без­ору­жен, только в левой руке дер­жит палку…

– И нащу­пы­вает дорогу, как ночью, – при­ба­вил Мацько.

– И едва сту­пает. Сле­пец это, что ли?

– Сле­пец, ей-ей, слепец!

Они тро­нули коней и через неко­то­рое время оста­но­ви­лись перед ста­ри­ком, кото­рый мед­ленно-мед­ленно спус­кался с холма, нащу­пы­вая пал­кой дорогу.

Ста­рик и впрямь был высо­чен­ного роста, хотя вблизи уже не казался вели­ка­ном. Они убе­ди­лись также, что он совсем слеп. Вме­сто глаз у него зияли две крас­ные ямы. Не было у него и кисти пра­вой руки, на месте ее бол­тался узе­лок из гряз­ной тря­пицы. Белые волосы спус­ка­лись на плечи, борода дохо­дила до пояса.

– Нет у него, бед­няги, ни пово­дыря, ни собаки, сам ощу­пью ищет дорогу, – про­го­во­рила Ягенка. – Боже мой, нельзя же оста­вить его без помощи. Не знаю, пой­мет ли он меня, но я хочу пого­во­рить с ним по-нашему.

С этими сло­вами она быстро соско­чила с ино­ходца и, вплот­ную подойдя к ста­рику, стала искать денег в висев­шем у пояса кожа­ном кошельке.

Услы­шав кон­ский топот и чело­ве­че­скую речь, ста­рик вытя­нул палку и под­нял вверх голову, как это делают слепцы.

– Слава Иисусу Хри­сту! – ска­зала Ягенка. – Дедушка, вы пони­ма­ете по-христиански?

Услы­шав ее неж­ный моло­дой голос, ста­рик вздрог­нул, завол­но­вался, лицо его от уми­ле­ния на миг как-то странно посвет­лело, он закрыл веками свои пустые глаз­ницы и, вне­запно бро­сив палку, упал перед Яген­кой на колени и воз­дел руки к небу.

– Встаньте, я и так вам помогу. Что с вами? – в удив­ле­нии спро­сила Ягенка.

Но ста­рик ничего не отве­тил, только две слезы ска­ти­лись у него по щекам, и из уст вырвался стон:

– А‑а! а!

– Мило­серд­ный Боже, да вы немой, что ли?

– А‑а! а!

Он под­нял левую руку, изоб­ра­зил сна­чала в воз­духе крест, а потом стал водить ею по губам.

Ягенка в недо­уме­нии взгля­нула на Мацька.

– Он как будто пока­зы­вает тебе, что ему язык отре­зали, – ска­зал ей Мацько.

– Вам отре­зали язык? – спро­сила девушка.

– А‑а! а! а! а! – кивая голо­вой, несколько раз повто­рил старик.

После этого он пока­зал паль­цами на глаза, а затем вытя­нул пра­вую руку без кисти, а левой пока­зал, что ему ее отрубили.

Теперь его поняли и Ягенка, и Мацько.

– Кто это вас так? – спро­сила Ягенка.

Ста­рик снова несколько раз изоб­ра­зил в воз­духе крест.

– Кре­сто­носцы! – вос­клик­нул Мацько.

Ста­рик в знак под­твер­жде­ния опу­стил голову на грудь.

На минуту воца­ри­лось мол­ча­ние. Только Мацько и Ягенка пере­гля­ну­лись в тре­воге при виде этого живого дока­за­тель­ства сви­ре­по­сти и бес­че­ло­веч­но­сти, с какой карали своих узни­ков крестоносцы.

– Жесто­кие пра­ви­тели! – ска­зал нако­нец Мацько. – Тяжко они его пока­рали, и бог весть, спра­вед­ливо ли. Об этом мы от него не дозна­емся. Хоть бы узнать, куда его отвезти, – он, наверно, здеш­ний. Вишь, по-нашему пони­мает: про­стой народ здесь такой же, как и в Мазовии.

– Вы пони­ма­ете, что мы гово­рим? – спро­сила Ягенка.

Ста­рик утвер­ди­тельно кив­нул головой.

– А вы здешний?

– Нет, – отве­тил жестами старик.

– Так, может, из Мазовии?

– Да.

– Из кня­же­ства Януша?

– Да.

– Что вы делали у крестоносцев?

Ста­рик не мог отве­тить; но на лице его мгно­венно изоб­ра­зи­лось такое без­утеш­ное горе, что жалост­ли­вое сердце Ягенки затре­пе­тало от состра­да­ния, и даже Мацько, кото­рый вовсе не отли­чался чув­стви­тель­но­стью, сказал:

– Наверно, оби­дели его тев­тон­ские псы, может, и безвинно.

Ягенка сунула бед­няку несколько мел­ких монет.

– Послу­шайте, – про­мол­вила она, – мы вас не оста­вим. Вы поедете с нами в Мазо­вию, и мы в каж­дой деревне будем спра­ши­вать, не ваша ли она. Может, как-нибудь и най­дем. А теперь встаньте, мы ведь не свя­тые угодники.

Но ста­рик не встал, напро­тив, он еще ниже скло­нился и обнял ее ноги, как бы отда­вая себя под ее покро­ви­тель­ство и выра­жая ей свою бла­го­дар­ность; однако на лице его изоб­ра­зи­лось при этом удив­ле­ние и даже как будто разо­ча­ро­ва­ние. Судя по голосу, он думал, быть может, что перед ним девушка, а меж тем рука его кос­ну­лась яло­вич­ных сапог, какие носили в дороге рыцари и оруженосцы.

– Так мы и сде­лаем, – ска­зала Ягенка. – Скоро подой­дут наши повозки, вы отдох­нете и под­кре­пи­тесь. Но в Мазо­вию вы не сразу поедете, нам сперва нужно заехать в Щитно.

При этом слове ста­рик вско­чил на ноги. На лице его отра­зи­лись ужас и изум­ле­ние. Он рас­про­стер руки, словно желая пре­гра­дить Ягенке путь, и из уст его вырва­лись дикие, пол­ные отча­я­ния звуки.

– Что с вами? – вос­клик­нула в испуге Ягенка.

Но тут чех, кото­рый успел подъ­е­хать к ним с Ануль­кой и неко­то­рое время упорно гля­дел на ста­рика, вдруг пере­ме­нился в лице и, обра­ща­ясь к Мацьку, стран­ным голо­сом произнес:

– Раны Гос­подни! Поз­вольте мне, пан, пого­во­рить с ним, вы и не дога­ды­ва­е­тесь, кто это может быть!

И, не дожи­да­ясь поз­во­ле­ния, он под­бе­жал к ста­рику, поло­жил на плечи ему руки и спросил:

– Вы идете из Щитно?

Словно зача­ро­ван­ный зву­ком его голоса, ста­рик мгно­венно успо­ко­ился и кив­нул головой.

– Не искали ли вы там свою дочку?

Глу­хой стон был един­ствен­ным отве­том на этот вопрос.

Глава поблед­нел, с минуту еще всмат­ри­вался он сво­ими рысьими гла­зами в лицо ста­рика, а затем мед­ленно и раз­дельно сказал:

– Так вы Юранд из Спыхова!

– Юранд! – вскри­чал Мацько.

Но Юранд в это мгно­ве­ние пошат­нулся и лишился чувств. Пере­жи­тые стра­да­ния, голод, труд­но­сти пути сва­лили его. Вот уже деся­тый день брел он ощу­пью, голод­ный, измож­ден­ный, пал­кой наша­ри­вая дорогу, сам не зная, по вер­ному ли идет он пути. Он не мог спро­сить дорогу и днем шел на тепло сол­неч­ных лучей, а ночи про­во­дил в при­до­рож­ных кана­вах. Про­ходя через деревню или селе­ние, натал­ки­ва­ясь на встреч­ных людей, он про­тя­ги­вал руку и сто­нал, прося пода­я­ния, но редко какая-нибудь сер­до­боль­ная душа пода­вала ему мило­стыню, все при­ни­мали его за пре­ступ­ника, кото­рого постигла закон­ная и спра­вед­ли­вая кара. Два послед­них дня он питался дре­вес­ной корой и листьями и совсем уже поте­рял надежду попасть когда-нибудь в Мазо­вию – и вдруг его окру­жили свои, доб­рые люди, он услы­шал род­ные голоса, один из кото­рых напом­нил ему слад­кий голос дочери. А когда кто-то про­из­нес его имя, он не выдер­жал всех этих вол­не­ний, сердце сжа­лось в его груди, мысли вих­рем закру­жи­лись в голове, и он упал бы нич­ком в дорож­ную пыль, если бы силь­ные руки чеха не под­дер­жали его.

Мацько соско­чил с коня и, под­хва­тив ста­рика, пере­нес вме­сте с Гла­вой к поезду и уло­жил на устлан­ную сеном повозку. Ягенка и Анулька при­вели его в чув­ство, накор­мили и напо­или вином, при­чем Ягенка, видя, что он не в силах дер­жать кубок, сама пода­вала ему вино. Юранд погру­зился в неодо­ли­мый глу­бо­кий сон, от кото­рого ему пред­сто­яло очнуться только на тре­тий день.

Меж тем пут­ники стали спешно дер­жать совет.

– Скажу коротко, – начала Ягенка, – не в Щитно, а в Спы­хов надо теперь ехать, отвезти надо Юранда в без­опас­ное место, к своим, чтобы они окру­жили его заботами.

– Ишь рас­по­ря­ди­лась! – заме­тил Мацько. – Понят­ное дело, его надо отпра­вить в Спы­хов, только всем туда ехать неза­чем, доста­точно послать с ним одну повозку.

– Вовсе я не рас­по­ря­ди­лась, думаю только, что от него мы могли бы много узнать и про Збышка, и про Данусю.

– А как ты будешь с ним гово­рить, коли у него языка нет?

– А разве не он сам пока­зал вам, что у него нет языка? Вот видите, мы и без раз­го­во­ров узнали все, что нам было нужно, а ведь нам куда легче будет, когда мы при­вык­нем к его зна­кам! Мы спро­сим, к при­меру, при­ез­жал ли Збышко из Маль­борка в Щитно, а он либо кив­нет нам, либо голо­вой пока­чает. Так мы обо всем будем гово­рить с ним.

– Это верно! – вос­клик­нул чех.

– Я и не спорю, – ска­зал Мацько, – мне тоже это при­хо­дило в голову, но я сперва люблю поду­мать, а уж потом говорить.

И он велел поезду повер­нуть к мазо­вец­кой гра­нице. По дороге Ягенка то и дело подъ­ез­жала к повозке, на кото­рой лежал Юранд, опа­са­ясь, как бы он не умер во сне.

– Не при­знал я его, – гово­рил Мацько, – да и не муд­рено. Бога­тырь он был, сущий тур! Мазуры гова­ри­вали, что только он мог бы поме­риться силами с Зави­шей, – а теперь от него один ске­лет остался.

– Ходили слухи, – ска­зал чех, – что кре­сто­носцы его запы­тали; но не хоте­лось верить, что хри­сти­ане могли так посту­пить с опо­я­сан­ным рыца­рем, кото­рый тоже Геор­гия Побе­до­носца почи­тает своим покровителем.

– Бог помог Збышку хоть немного ото­мстить за него. Нет, вы только погля­дите, какая между нами и кре­сто­нос­цами раз­ница. Правда, из четы­рех тев­тон­ских псов трое уже полегли, но они в бою полегли, никто им не выры­вал в неволе языка и не выка­лы­вал глаз.

– Бог их пока­рает! – ска­зала Ягенка.

– Как ты его при­знал? – обра­тился Мацько к чеху.

– Сперва, мило­сти­вый пан, и я его не при­знал, хоть видал его позже вас. Но все мне что-то зна­ко­мое чуди­лось в его лице, и чем больше я смот­рел, тем больше сда­ва­лось оно мне зна­ко­мым… Ведь тогда у него ни бороды не было, ни седых волос, могу­чий, креп­кий был рыцарь, как же мог я при­знать его в таком ста­рике! Но когда пан­ночка ска­зала, что мы поедем в Щитно, а он засто­нал, тут меня осенило.

Мацько заду­мался.

– Надо бы из Спы­хова к князю его отвезти, не может князь про­стить кре­сто­нос­цам такую обиду, нане­сен­ную знат­ному рыцарю.

– Они, мило­сти­вый пан, ото­прутся, похи­тили же они веро­ломно его дочку и отпер­лись, а про пана из Спы­хова ска­жут, что в бою он языка, руки и глаз лишился.

– Это верно, – согла­сился Мацько. – Ведь когда-то они самого князя похи­тили. Вое­вать он с ними сей­час не может, не одо­леть ему их, разве только наш король помо­жет. Тол­кует и тол­кует народ про вели­кую войну, а пока и малой-то нет.

– А с кня­зем Витовтом?

– Слава Богу, хоть он их ни во что не ста­вит… Да, вот это князь так князь! Хит­ро­стью им его тоже не одо­леть, он один хит­рее всех кре­сто­нос­цев. Бывало, так при­жмут его эти собаки, что гибель навис­нет над ним, как меч над голо­вой, а он ужом выскольз­нет да тут же их и уку­сит… Бере­гись его, когда он тебя бьет, но еще больше бере­гись, когда он тебя милует.

– Он со всеми такой?

– Нет, не со всеми, только с кре­сто­нос­цами. С дру­гими он доб­рый и щед­рый князь!

Тут Мацько заду­мался, словно силясь получше пред­ста­вить себе Витовта.

– Вовсе не похож он на здеш­них кня­зей, – ска­зал он нако­нец. – Збышку надо было к нему ехать, с ним про­тив кре­сто­нос­цев куда больше можно сделать.

Помол­чав, он прибавил:

– Как знать, не попа­дем ли мы оба к нему, тогда, пожа­луй, и воз­да­дим соба­кам по заслугам.

Потом все снова заго­во­рили про Юранда, про зло­по­луч­ную его участь и неслы­хан­ные обиды, при­чи­нен­ные ему кре­сто­нос­цами. Убив безо вся­кого повода его люби­мую жену и платя потом местью за месть, они похи­тили его дочь, а его самого так люто пытали, что и тата­рам не измыс­лить злей­ших мук, Мацько и чех скре­же­тали зубами при мысли о том, что само осво­бож­де­ние Юранда было новой, обду­ман­ной жесто­ко­стью. Ста­рый рыцарь в душе давал себе слово раз­уз­нать, как все было, и потом сто­ри­цей отпла­тить крестоносцам.

В таких раз­ду­мьях и раз­го­во­рах про­хо­дил их путь в Спы­хов. После пого­жего дня спу­сти­лась тихая, звезд­ная ночь, и пут­ники, нигде не оста­нав­ли­ва­ясь на ноч­лег и только три раза хоро­шенько покор­мив лоша­дей, еще затемно пере­секли гра­ницу и на рас­свете в сопро­вож­де­нии наня­того про­во­жа­того сту­пили на спы­хов­скую землю. Ста­рый Толима, видно, дер­жал все в желез­ных руках. Едва поезд углу­бился в лес, как навстречу выехало двое воору­жен­ных всад­ни­ков; убе­див­шись, что перед ними не вой­ско, они не только про­пу­стили пут­ни­ков без опроса, но и про­вели через тря­сины и болота, где не могли бы пройти люди, незна­ко­мые с местностью.

В городке гостей при­няли Толима и ксендз Калеб. Весть о том, что какие-то доб­рые люди при­везли их гос­по­дина, с быст­ро­той мол­нии раз­нес­лась среди стражи. Но когда люди уви­дели, каким вышел Юранд из рук кре­сто­нос­цев, под­ня­лась такая буря, все раз­ра­зи­лись таким него­до­ва­нием, что, если бы в спы­хов­ских под­зе­ме­льях оста­вался еще хоть один кре­сто­но­сец, ничто не спасло бы его от страш­ной смерти.

Кон­ники хотели было тот­час вско­чить на коней, помчаться к гра­нице, схва­тить нем­цев сколько удастся и бро­сить их головы к ногам гос­по­дина; но Мацько укро­тил их порыв, объ­яс­нив им, что немцы засели в горо­дах и кре­по­стях, а в дерев­нях живут те же поляки, только под ино­зем­ным гне­том. Ни шум, ни крики, ни скрип коло­дез­ных журав­лей не могли про­бу­дить ото сна Юранда, кото­рого на мед­ве­жьей шкуре пере­несли с повозки в его ком­нату. При нем остался ксендз Калеб, его ста­рый друг, кото­рый любил Юранда, как род­ного; он стал читать молитвы, прося Все­выш­него вер­нуть несчаст­ному зре­ние, язык и руку.

Утом­лен­ные доро­гой пут­ники после зав­трака отпра­ви­лись на отдых. Мацько проснулся уже далеко за пол­день и велел слуге позвать Толиму.

Зная, что Юранд перед отъ­ез­дом велел всем пови­но­ваться Збышку и через ксен­дза заве­щал ему Спы­хов, Мацько ска­зал ста­рику пове­ли­тель­ным голосом:

– Я дядя вашего моло­дого пана и, пока он не вер­нется, буду управ­лять Спыховом.

Толима скло­нил свою седую голову, кото­рая чем-то напо­ми­нала вол­чью, и, при­ста­вив к уху ладонь, спросил:

– Так вы, пан, бла­го­род­ный рыцарь из Богданца?

– Да, – отве­тил Мацько. – Откуда вы меня знаете?

– Вас ждал тут моло­дой пан Збышко, он спра­ши­вал про вас. Мацько при этих сло­вах вско­чил на ноги и, забыв всю свою важ­ность, воскликнул:

– Збышко в Спыхове?

– Был, мило­сти­вый пан, уж два дня как уехал.

– Боже мой, откуда же он при­был и куда уехал?

– При­был он из Маль­борка, по дороге заез­жал в Щитно, а куда уехал – не сказал.

– Не сказал?

– Может, он ксен­дзу Калебу говорил.

– Ах ты Гос­поди! Выхо­дит, мы с ним раз­ми­ну­лись! – про­го­во­рил Мацько, хлоп­нув себя по ляжкам.

Толима при­ста­вил ладонь к дру­гому уху.

– Что вы гово­рите, мило­сти­вый пан?

– Где ксендз Калеб?

– У ста­рого пана он, у его постели.

– Попро­сите ксен­дза сюда!.. Или нет… Я сам к нему пойду.

– Я позову! – ска­зал старик.

Он вышел. Ксендз Калеб еще не появ­лялся, когда в ком­нату вошла Ягенка.

– Поди-ка сюда! Зна­ешь, что слу­чи­лось? Два дня назад здесь был Збышко.

Ягенка мгно­венно пере­ме­ни­лась в лице, ее ноги, обтя­ну­тые поло­са­тыми шта­ниш­ками, подкосились.

– Был и уехал? – спро­сила она с бью­щимся серд­цем. – Куда?

– Два дня назад, а куда, может, ксендз знает.

– Нам надо ска­кать за ним! – реши­тельно заявила девушка.

В это время вошел ксендз Калеб и, думая, что Мацько позвал его, чтобы спра­виться про Юранда, ска­зал, не ожи­дая вопроса:

– Он еще спит.

– Я слы­хал, что здесь был Збышко! – вос­клик­нул Мацько.

– Был, да вот уж два дня как уехал.

– Куда?

– Он и сам не знал… На поиски… К жмуд­ской гра­нице поехал, где теперь война.

– Ради Бога, отче, рас­ска­жите нам все, что вы о нем знаете!

– Да я только то знаю, что он сам мне рас­ска­зы­вал. Он побы­вал в Маль­борке, зару­чился там могу­ще­ствен­ным покро­ви­тель­ством брата маги­стра, пер­вого рыцаря среди кре­сто­нос­цев. По его пове­ле­нию Збышку доз­во­лено во всех зам­ках чинить розыски…

– Юранда и Дануськи!

– Да, но Юранда Збышко не стал искать, ему ска­зали, что того уж нет в живых.

– Рас­ска­жите все с самого начала.

– Сей­час, дайте только пере­дох­нуть и прийти в себя, я из иного мира возвращаюсь.

– Как из иного?

– Да, я воз­вра­ща­юсь с того света, куда на коне не доска­чешь, а с молит­вой дой­дешь… от стоп Иисуса Хри­ста, кото­рого я молил сми­ло­сти­виться над Юрандом.

– Вы про­сили чуда? Это в вашей вла­сти? – с вели­чай­шим любо­пыт­ством спро­сил Мацько.

– Не в моей это вла­сти, а Спа­си­теля; коли поже­лает Он, то вер­нет Юранду и глаза, и язык, и руку…

– Да, коли поже­лает, так, уж конечно, вер­нет, – отве­тил Мацько, – хоть и не о пустяке вы просите.

Ксендз Калеб ничего не отве­тил, может, не рас­слы­шал, глаза у него были еще оту­ма­нен­ные, видно, он и впрямь забылся, погру­зив­шись в молитву.

Он закрыл руками лицо и неко­то­рое время сидел в мол­ча­нии. Нако­нец, встрях­нув­шись и про­те­рев руками глаза, он сказал:

– Ну, теперь спрашивайте.

– Как снис­кал Збышко рас­по­ло­же­ние сам­бий­ского правителя?

– Он теперь уже не сам­бий­ский пра­ви­тель.[96]

– Это не важно… Вы зна­ете, о чем я спра­ши­ваю, и рас­ска­зы­вайте все, что знаете.

– На риста­лище снис­кал он рас­по­ло­же­ние Уль­риха. В Маль­борк съе­ха­лось в гости мно­же­ство рыца­рей, и магистр устроил состя­за­ния. Уль­рих любит высту­пать на риста­ли­щах, сра­жался он и со Збыш­ком. Лоп­нула тут у Уль­риха седель­ная под­пруга, и Збышко легко мог сва­лить его с коня; однако он, как уви­дел, что под­пруга лоп­нула, швыр­нул копье наземь и под­дер­жал покач­нув­ше­гося Ульриха.

– Вот видишь, каков он! – вос­клик­нул Мацько, обра­ща­ясь к Ягенке. – За это Уль­рих его полюбил?

– Да, за это он его полю­бил. Он уже больше не поже­лал с ним драться ни на ост­рых, ни на тупых копьях и полю­бил его. Когда же Збышко рас­ска­зал ему о своем горе, Уль­рих, кото­рый блю­дет рыцар­скую честь, рас­па­лился гне­вом и повел Збышка жало­ваться к сво­ему брату маги­стру. Бог нис­по­шлет ему за это спа­се­ние; мало среди кре­сто­нос­цев таких, кто стоит за спра­вед­ли­вость. Збышко гово­рил мне, что много помог ему и рыцарь де Лорш, кото­рый там в боль­шом почете за свой знат­ный род и богат­ство, он во всем сви­де­тель­ство­вал за Збышка.

– Как же рас­су­дил вели­кий магистр?

– Вели­кий магистр строго-настрого пове­лел щит­нен­скому ком­туру неза­мед­ли­тельно выслать из Щитно в Маль­борк всех неволь­ни­ков и узни­ков, в том числе и самого Юранда. Про Юранда ком­тур напи­сал, что он скон­чался от ран и похо­ро­нен в Щитно около церкви, про­чих же неволь­ни­ков, и среди них юро­ди­вую девку, он ото­слал в Маль­борк, но нашей Дануси среди них не было.

– От ору­же­носца Главы я знаю, – ска­зал Мацько, – что Рот­гер, кото­рого убил Збышко, при дворе князя Януша тоже упо­ми­нал про какую-то дурочку. Он гово­рил, будто они при­няли ее за Дануську. Когда же кня­гиня заме­тила ему, что они знали под­лин­ную дочку Юранда и видели, что она не была дуроч­кой, он отве­тил: «Это верно, но мы думали, что ее обо­ро­тил нечистый».

– Ком­тур тоже напи­сал маги­стру, что они отбили эту девку у раз­бой­ни­ков и не дер­жали ее в зато­че­нии, а только опе­кали, и что раз­бой­ники кля­лись, будто это дочка Юранда, кото­рую обо­ро­тил нечистый.

– И магистр поверил?

– Он сам не знал, верить ему или не верить; но Уль­рих еще больше рас­па­лился гне­вом и настоял на том, чтобы брат послал в Щитно вме­сте со Збыш­ком одного из пра­ви­те­лей ордена, что тоже было сде­лано. Но, при­быв в Щитно, Збышко и пра­ви­тель уже не застали ста­рого ком­тура; он уехал на войну с Вито­втом в восточ­ные замки; нашли они только помощ­ника ком­тура, кото­рому пра­ви­тель велел открыть все под­валы и под­зе­ме­лья. Искали они, искали, но так ничего и не нашли. Допро­сили и людей. Один сам ска­зал Збышку, что много можно узнать от капел­лана, кото­рый пони­мает немого палача. Но ста­рый ком­тур взял палача с собой, а капел­лан уехал в Кру­ле­вец на какой-то духов­ный congressus…[97] Свя­щен­ники часто съез­жа­ются и посы­лают папе жалобы на орден, потому что и им, бед­ным, тяжко сно­сить иго крестоносцев…

– Уди­ви­тельно, как они не нашли Юранда, – заме­тил Мацько.

– Должно быть, ста­рый ком­тур выпу­стил его раньше. Это было такое зло­дей­ское дело, что уж лучше бы они его про­сто каз­нили. Им хоте­лось, чтобы перед смер­тью он больше выстра­дал, чем может выне­сти рыцарь… Сле­пой, немой, без пра­вой руки – храни Гос­подь и поми­луй!.. Ни домой дойти, ни дорогу узнать, ни попро­сить куска хлеба… Они думали, что он умрет от голода под забо­ром или уто­нет… Что они ему оста­вили? Ничего, кроме вос­по­ми­на­ния о том, кем он был, и мыс­лей о своем убо­же­стве. А ведь это гор­шая из мук… Может, он сидел где-нибудь у костела или при дороге, а Збышко про­ез­жал мимо и не при­знал его. Может, и он слы­шал голос Збышка, но не мог его оклик­нуть… Эх! Трудно удер­жаться от слез!.. Это чудо явил Гос­подь, что вы его встре­тили, и потому я пола­гаю, что Гос­подь явит еще боль­шее чудо, хоть и молят Его об этом недо­стой­ные и греш­ные мои уста.

– Что еще гово­рил Збышко? Куда он соби­рался ехать? – спро­сил Мацько.

– Он гово­рил так: «Я знаю, что Дануська была в Щитно; но они ее похи­тили и либо заму­чили, либо увезли. Это, гово­рил он, сде­лал ста­рый де Лёве, и, кля­нусь Богом, я не успо­ко­юсь до тех пор, пока не схвачу его».

– Збышко так гово­рил? Ну, тогда он, наверно, поехал в восточ­ные ком­ту­рии; но ведь там теперь война.

– Он знал, что там война, и потому поехал к князю Вито­вту. Он гово­рил, что с кня­зем ско­рее най­дет управу на кре­сто­нос­цев, чем с самим королем.

– К князю Вито­вту! – вско­чил Мацько.

И тут же обра­тился к Ягенке:

– Вот видишь, что такое ум! Не гово­рил ли я то же самое? Ведь пред­ска­зы­вал же я, что при­дется и нам ехать к Витовту…

– Збышко наде­ялся, – вме­шался ксендз Калеб, – что Витовт вторг­нется в Прус­сию и будет оса­ждать тамош­ние замки.

– Дай ему только время, он непре­менно нач­нет осаду, – отве­тил Мацько. – Ну, слава Богу, теперь мы хоть знаем, где искать Збышка.

– Вот и надо сей­час же дви­гаться в путь! – ска­зала Ягенка.

– Помолчи! – при­крик­нул на нее Мацько. – Ору­же­нос­цам не подо­бает соваться со сво­ими советами.

И он бро­сил на Ягенку мно­го­зна­чи­тель­ный взгляд, как бы желая напом­нить девушке, что она ору­же­но­сец; та спо­хва­ти­лась и замолчала.

Мацько поду­мал с минуту вре­мени и сказал:

– Ну теперь-то мы най­дем Збышка, он навер­няка при князе Вито­вте, но хорошо бы дознаться, надобно ли ему еще искать кого по свету, кроме тех немец­ких голов, кото­рые обе­щал он добыть.

– А как же об этом дозна­ешься? – спро­сил ксендз Калеб.

– Кабы знать, что щит­нен­ский капел­лан уже вер­нулся с синода, я бы с ним пови­дался, – отве­тил Мацько. – У меня есть письма Лих­тен­штейна, и я безо вся­кой опаски могу ехать в Щитно.

– Не было там ника­кого синода, только congressus, – воз­ра­зил ксендз Калеб, – и капел­лан, наверно, уже давно вернулся.

– Это хорошо. Все про­чее я беру на себя. На вся­кий слу­чай я возьму с собой Главу да двоих слуг с бое­выми конями и поеду.

– А потом мы поедем к Збышку? – спро­сила Ягенка.

– Да, потом мы поедем к Збышку, а покуда ты оста­вайся здесь и жди меня. Думаю, что больше трех-четы­рех дней я не задер­жусь. Кости у меня креп­кие, к тру­дам мне не при­вы­кать стать. Только сперва я хочу попро­сить вас, отец Калеб, дать мне письмо к щит­нен­скому капел­лану. Как покажу я ему ваше письмо, он мне ско­рее пове­рит… вы, свя­щен­ники, друг дружке все­гда больше доверяете.

– Люди о тамош­нем капел­лане хорошо отзы­ва­ются, – ска­зал отец Калеб. – И уж если кто и знает что-нибудь, так это он.

К вечеру ксендз Калеб при­го­то­вил письмо, а на дру­гой день, еще солнце не успело взойти, ста­рого Мацька уже не было в Спыхове.

XII

Юранд очнулся от сво­его дол­гого сна при ксен­дзе Калебе; забыв во сне, что с ним ста­лось, не зная, где он нахо­дится, он стал ощу­пы­вать свою постель и стену, у кото­рой она сто­яла. Но ксендз Калеб заклю­чил его в объ­я­тия и вос­клик­нул со сле­зами умиления:

– Это я! Ты в Спы­хове! Брат Юранд! Гос­подь послал тебе испы­та­ние… но ты среди своих… Доб­рые люди при­везли тебя… Брат Юранд! Брат!

И, при­жав его к груди, он стал цело­вать его лоб, его пустые глаз­ницы, и снова при­жи­мать к груди, и снова цело­вать. Оше­лом­лен­ный Юранд сперва, каза­лось, ничего не пони­мал; нако­нец он про­вел левой рукой по голове, словно силясь разо­гнать и рас­се­ять тягост­ное оце­пе­не­ние и сон.

– Ты слы­шишь меня, пони­ма­ешь? – спро­сил ксендз Калеб.

Юранд утвер­ди­тельно кив­нул голо­вой, затем про­тя­нул руку и, сняв со стены сереб­ря­ное рас­пя­тие, добы­тое когда-то в бою с бога­тым немец­ким рыца­рем, при­жал его к устам и груди и пере­дал ксен­дзу Калебу.

– Я пони­маю тебя, брат! – ска­зал ксендз. – Он оста­ется с тобою и как вывел тебя из неволи, так может вер­нуть тебе все, что ты потерял.

Юранд пока­зал пер­стом на небо в знак того, что лишь там ему будет все воз­вра­щено, и выжжен­ные глаза его снова напол­ни­лись сле­зами, а на измож­ден­ном лице изоб­ра­зи­лось без­мер­ное горе.

Ксендз Калеб, уви­дев это дви­же­ние и горест­ное это лицо, решил, что Дануськи нет уже в живых, опу­стился у ложа на колени и произнес:

– Упо­кой, Гос­поди, душу ее в селе­ниях пра­вед­ных, да сияет над нею свет веч­ный, аминь!

Но сле­пец при этих сло­вах при­под­нялся, сел на постели, стал качать голо­вой и махать рукою, как бы силясь оста­но­вить ксен­дза Калеба, дать понять ему, что он оши­ба­ется. Однако они так и не поняли друг друга, потому что в эту минуту в ком­нату вошел ста­рый Толима, а за ним стража городка, упра­ви­тель, самые почтен­ные спы­хов­ские ста­рики, лес­ни­чие и рыбаки. Весть о воз­вра­ще­нии гос­по­дина рас­про­стра­ни­лась уже по всему Спы­хову. Люди обни­мали колени Юранда, цело­вали ему руки и горько пла­кали, глядя на калеку и старца, ничем не напо­ми­нав­шего преж­него могу­чего Юранда, грозу кре­сто­нос­цев и побе­ди­теля во всех бит­вах. Сорат­ники его по похо­дам поблед­нели от гнева, и жесто­кими стали их лица. Соби­ра­ясь куч­ками и под­тал­ки­вая друг дружку лок­тями, они стали о чем-то шеп­таться; нако­нец из толпы высту­пил впе­ред один страж, он же спы­хов­ский куз­нец, Сухаж. Подойдя к Юранду, он упал ему в ноги и сказал:

– Как при­везли вас сюда, мило­сти­вый пан, мы тот­час хотели дви­нуться в Щитно, да рыцарь, кото­рый при­вез вас, не поз­во­лил нам. Но теперь поз­вольте нам пойти на Щитно, потому что не можем мы не ото­мстить за такую обиду. Пусть будет так, как прежде бывало. Не бес­че­стили они нас без­на­ка­занно и не будут бес­че­стить… Ходили мы с вами на них, пой­дем и теперь с Толи­мой, а то и без него. Должны мы взять Щитно и про­лить их соба­чью кровь, да помо­жет нам Бог!

– Да помо­жет нам Бог! – повто­рили десятки голосов.

– На Щитно!

– Кровь за кровь!

И пламя гнева охва­тило горя­чие мазур­ские сердца. Лица нахму­ри­лись, глаза засвер­кали, послы­шался скре­жет зубов. Но вскоре стихли голоса и скре­жет, и все взоры устре­ми­лись на Юранда.

Щеки его сперва раз­го­ре­лись, словно в рыцаре просну­лись былая ярость и былой бое­вой пыл. Он под­нялся и снова стал водить рукой по стене. Людям пока­за­лось, что это он ищет меч: но пальцы его наткну­лись на крест, кото­рый ксендз Калеб пове­сил на преж­нее место.

Юранд снова снял крест со стены, лицо его поблед­нело, и, обра­тив­шись к людям, он про­тя­нул впе­ред рас­пя­тие, под­няв к небу пустые глазницы.

Насту­пило мол­ча­ние. На улице вече­рело. В откры­тые окна доле­тал гомон птиц, кото­рые устра­и­ва­лись на ночь под наве­сами крыш и на липах, рос­ших во дворе. Послед­ние баг­ря­ные лучи солнца, про­ни­кая в ком­нату, падали на высоко под­ня­тый крест и седые волосы Юранда.

Куз­нец Сухаж посмот­рел на Юранда, огля­нулся на това­ри­щей, повел гла­зами и, пере­кре­стив­шись, вышел на цыпоч­ках вон. За ним так же тихо вышли все осталь­ные и, стол­пив­шись во дворе, снова стали шептаться:

– Ну, так как же?

– Не пой­дем, что ли?

– Не позволил!

– Месть оста­вил Богу. Видно, и душа его изменилась.

Так оно на самом деле и было.

В ком­нате Юранда оста­лись только ксендз Калеб, ста­рик Толима и Ягенка с Ануль­кой, кото­рые, уви­дев во дворе толпу воору­жен­ных людей, при­шли погля­деть, в чем дело.

Ягенка, кото­рая была сме­лее и реши­тель­нее Анули, подо­шла к Юранду.

– Да помо­жет вам Бог, рыцарь Юранд! – ска­зала она. – Это мы, помните, мы при­везли вас из Пруссии.

При звуке ее моло­дого голоса лицо Юранда посвет­лело. Видно, яснее вспом­ни­лось ему теперь все, что про­изо­шло на щит­нен­ской дороге, он стал бла­го­да­рить девушку, кивая голо­вой и при­жи­мая к сердцу руку. Ягенка начала рас­ска­зы­вать Юранду, как они его встре­тили, как узнал его ору­же­но­сец Збышка, чех Глава, и как, нако­нец, они при­везли его в Спы­хов. Она рас­ска­зала ему и о том, что носит с това­ри­щем меч, шлем и щит за рыца­рем Маць­ком из Бог­данца, дядей Збышка, и о том, что Мацько выехал из Бог­данца на поиски пле­мян­ника и отпра­вился теперь в Щитно, откуда через три-четыре дня он дол­жен вер­нуться в Спыхов.

Правда, при упо­ми­на­нии о Щитно Юранд уже не взвол­но­вался так, как в пер­вый раз на дороге, все же на лице его изоб­ра­зи­лось силь­ное бес­по­кой­ство. Но Ягенка уве­рила его, что рыцарь Мацько столь же хитер, сколь и отва­жен и никому не попа­дется на удочку, а кроме того, у него письма от Лих­тен­штейна, с кото­рыми он может без­опасно разъ­ез­жать повсюду. Эти слова успо­ко­или Юранда; было видно, что он хочет рас­спро­сить и о мно­гом дру­гом и стра­дает оттого, что не может этого сде­лать. Догад­ли­вая девушка сразу это заметила.

– Вот будем мы с вами почаще бесе­до­вать, – ска­зала она Юранду, – так обо всем поговорим.

Юранд в ответ опять улыб­нулся, поло­жил девушке на голову руку и долго дер­жал так, как бы бла­го­слов­ляя ее. Он и впрямь мно­гим был ей обя­зан, да и видно было, что при­шлись ему по сердцу и ее моло­дость, и ее речи, так живо напом­нив­шие ему щебе­та­нье пташки.

С той поры, когда он не молился, – а молился он по целым дням, – или не был погру­жен в сон, он все­гда искал ее подле себя, а когда ее не было, тос­ко­вал по ее голосу и вся­че­ски давал понять ксен­дзу Калебу и Толиме, как хочется ему, чтобы при нем был этот чуд­ный оруженосец.

Она при­хо­дила к нему, жалея ста­рика всем своим доб­рым серд­цем, и коро­тала время с ним, под­жи­дая Мацька, кото­рый почему-то задер­жи­вался в Щитно.

Он дол­жен был вер­нуться дня через три, меж тем мино­вал уже и чет­вер­тый, и пятый день. Лишь к вечеру шестого дня, когда обес­по­ко­ен­ная девушка собра­лась уже про­сить Толиму послать людей на раз­ведку, со сто­ро­же­вого дуба дали знать, что к Спы­хову подъ­ез­жают какие-то всадники.

Спу­стя немного вре­мени на подъ­ем­ном мосту и впрямь зацо­кали копыта, и во двор въе­хал ору­же­но­сец Глава с одним из слуг. Ягенка уже сбе­жала сверху и под­жи­дала чеха во дворе; не успел он спе­шиться, как она бро­си­лась к нему.

– Где Мацько? – спро­сила она с тре­вожно бью­щимся сердцем.

– Поехал к князю Вито­вту, а вам велел оста­ваться здесь, – отве­тил оруженосец.

XIII

Узнав, что Мацько велел ей остаться в Спы­хове, Ягенка от удив­ле­ния, огор­че­ния и гнева не могла сна­чала слова вымол­вить и только широко откры­тыми гла­зами гля­дела на чеха, кото­рый пре­красно пони­мал, какую непри­ят­ную весть он ей привез.

– Я хотел бы рас­ска­зать вам о том, что слы­хали мы в Щитно, есть много ново­стей, и при­том важ­ных, – ска­зал он.

– И про Збышка?

– Нет, ново­сти только щит­нен­ские – понимаете…

– Пони­маю! Пусть слуга рас­сед­лает коней, а вы сту­пайте за мной.

И, отдав рас­по­ря­же­ние слуге, она повела чеха наверх.

– Почему Мацько нас бро­сил? Зачем нам оста­ваться в Спы­хове, почему вы воро­ти­лись? – забро­сала она чеха вопросами.

– Я воро­тился потому, что мне велел рыцарь Мацько, – отве­тил Глава. – Мне тоже хоте­лось на войну, но при­каз есть при­каз. Рыцарь Мацько ска­зал мне так «Воро­тишься, будешь охра­нять зго­же­лиц­кую панну и ждать от меня вестей. Может, гово­рит, тебе при­дется про­во­дить ее в Зго­же­лицы, не годится ей одной туда ехать».

– Гос­поди Боже мой, да что же слу­чи­лось? Неужто нашлась дочка Юранда? Неужто Мацько не к Збышку поехал, а за Збыш­ком? Ты ее видел? Гово­рил с нею? Почему же ты не при­вез ее и где она сейчас?

В ответ на град вопро­сов чех скло­нился к ногам девушки и сказал:

– Не про­гне­вай­тесь, ваша милость, не могу я вам сразу отве­тить. Коли воля ваша, буду отве­чать по порядку.

– Хорошо! Нашлась она или нет?

– Нет, но теперь мы точно знаем, что она была в Щитно и что ее увезли куда-то в восточ­ные замки.

– Почему же мы должны сидеть в Спыхове?

– А вдруг она най­дется?.. Тогда, ваша милость… дело такое… неза­чем тогда…

Ягенка умолкла, только щеки у нее покраснели.

– Я думал и все еще думаю, – про­дол­жал чех, – что нам не вырвать ее живой из лап этих псов, но все в руках Божьих. Рас­скажу вам по порядку. При­е­хали мы в Щитно, ну, ладно. Рыцарь Мацько пока­зал помощ­нику ком­тура письмо Лих­тен­штейна, а тот смо­лоду носил меч за Куно, на наших гла­зах поце­ло­вал он печать и при­нял нас радушно, ни в чем не запо­до­зрил. Будь у нас хоть гор­сточка людей под рукой, замок можно было бы захва­тить, так он нам дове­рял. И с ксен­дзом видеться нам никто не мешал; две ночи мы с ним про­тол­ко­вали, и рас­ска­зал нам ксендз див­ные дела, от палача он про них дознался.

– Палач немой.

– Немой, но ксен­дзу на паль­цах умеет пока­зы­вать, и тот так хорошо пони­мает, будто палач живым сло­вом все ему рас­ска­зы­вает. Див­ные дела, и перст Божий в них виден. Палач отру­бил Юранду руку, вырвал ему язык и выжег глаз. Такой он чело­век, что, коли велят ему мужа пытать, ни перед чем он не оста­но­вится, при­кажи чело­века зубами разо­рвать – разо­рвет. Но ни на одну моло­день­кую девушку он руки не под­ни­мет, какими бы пыт­ками ему ни гро­зили. А стал он таким потому, что когда-то была у него дочка един­ствен­ная и любил он ее без памяти, а кре­сто­носцы ее…

Глава осекся, не зная, как про­дол­жать. Видя это, Ягенка сказала:

– Что вы мне про дочку палача толкуете!

– Это к делу отно­сится, – отве­тил чех. – Когда наш моло­дой пан зару­бил рыцаря Рот­гера, ста­рый ком­тур Зиг­ф­рид чуть не поме­шался. В Щитно бол­тали, будто Рот­гер был его сыном, и ксендз гово­рил нам, что род­ной отец не мог бы так любить сына, как Зиг­ф­рид любил Рот­гера. И из мести про­дал он душу дья­волу, палач это видел! Зиг­ф­рид раз­го­ва­ри­вал с уби­тым, как вот я с вами, а тот в гробу то сме­ялся, то зубами скре­же­тал, то обли­зы­вался почер­не­лым язы­ком от радо­сти, что ста­рый ком­тур пообе­щал ему голову пана Збышка. Но добыть голову пана Збышка Зиг­ф­рид тогда не мог и велел пока мучить Юранда, а потом поло­жил язык его и руку в гроб Рот­геру, кото­рый начал пожи­рать сырое мясо…

– И слу­шать-то страшно такое. Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа, аминь! – про­го­во­рила Ягенка.

И, под­няв­шись, под­бро­сила в печку дров, потому что уже совсем свечерело.

– Да! – про­дол­жал Глава. – Не знаю, как он будет на Страш­ном Суде, ведь все, чего лишили Юранда, должно к нему вер­нуться. Но не постиг­нуть этого чело­ве­че­ским разу­мом. Палач тогда все видел. И вот, накор­мив упыря чело­ве­че­ским мясом, ста­рый ком­тур отпра­вился за доч­кой Юранда; видно, мерт­вец шеп­нул ему, что хотел бы запить мясо невин­ною кро­вью… Но палач, кото­рый, как я уже гово­рил, на все спо­со­бен, только не может выне­сти, когда девушке чинят обиду, загодя при­та­ился на лест­нице… Ксендз гово­рил, что он не в своем уме и скот сущий, одно это отлично пони­мает, и, когда нужно, никто не срав­нится с ним в хит­ро­сти. Сел это он на лест­нице и ждет, а тут и ком­тур при­хо­дит. Услы­шал он чье-то дыха­ние, уви­дел свер­ка­ю­щие глаза и очень испу­гался, решил, что это упырь. А палач как ахнет его кула­ком по загорбку! Думал хре­бет ему пере­бить, так, чтобы и следа не оста­лось, однако не убил. Упал ком­тур без памяти и захво­рал со страху, а как выздо­ро­вел, боялся уже поку­ситься на дочку Юранда.

– Да, но он увез ее.

– Увез и вме­сте с нею захва­тил и палача. Он не знал, что палач защи­щал ее, думал, сила неве­до­мая, то ли злая, то ли доб­рая. Все же он решил не остав­лять палача в Щитно. Боялся, что ли, как бы тот не выдал его… Он хоть и немой, но дойди дело до суда, так через ксен­дза мог бы все рас­ска­зать… под конец ксендз вот что ска­зал рыцарю Мацьку: «Ста­рый Зиг­ф­рид сам не убьет дочки Юранда, боится, а если и велит кому дру­гому это сде­лать, так, покуда Диде­рих жив, он не даст ее в обиду, тем более что один раз уже спас ее».

– А ксендз знает, куда ее увезли?

– Точно не знает, но слы­хал, что там про Раг­нету[98] тол­ко­вали, – это замок непо­да­леку от литов­ской или жмуд­ской границы.

– Что же ска­зал Мацько?

– Выслу­шал рыцарь Мацько ксен­дза и ска­зал мне на дру­гой день: «Коли так, то, может, мы и най­дем ее; но мне, не теряя ни минуты, надобно к Збышку спе­шить, а то кре­сто­носцы зама­нят его, как Юранда зама­нили. Стоит им ска­зать, что они отда­дут Дануську, если он сам за нею при­е­дет, и он поедет, а тогда ста­рый Зиг­ф­рид так люто ото­мстит ему за Рот­гера, что никто о такой мести и не слыхивал».

– Верно, верно! – вос­клик­нула в тре­воге Ягенка. – Это хорошо, коли Мацько потому поторопился!

Немного погодя она снова обра­ти­лась к Главе:

– В одном только он ошибся – что услал вас сюда. Ну к чему обе­ре­гать нас в Спы­хове? Нас и ста­рый Толима убе­ре­жет, а вы, такой силь­ный и лов­кий, при­го­ди­лись бы там Збышку.

– А кто вас, пан­ночка, в слу­чае чего отве­зет в Згожелицы?

– В слу­чае чего вы могли бы при­е­хать раньше их. Пона­до­бится же им послать сюда весточку, вот они и пере­шлют ее через вас, а вы тогда и отве­зете нас в Згожелицы.

Чех поце­ло­вал ей руку и спро­сил взвол­но­ван­ным голосом:

– А вы на это время здесь останетесь?

– Бог хра­нит сироту! Здесь останемся.

– И не будет вам скучно? Что вы будете здесь делать?

– Буду Бога молить, чтобы вер­нул Збышку сча­стье и сохра­нил всех вас в доб­ром здоровье.

И при этих сло­вах она горько расплакалась.

А ору­же­но­сец снова скло­нился к ее ногам.

– Вы, – ска­зал он, – как ангел небесный.

ХIV

Но Ягенка утерла слезы и, взяв его с собой, пошла к Юранду, чтобы рас­ска­зать ему ново­сти. Юранд сидел в боль­шой свет­лице с ксен­дзом Кале­бом, Ануль­кой и ста­рым Толи­мой; у ног его лежала руч­ная вол­чица. Мест­ный костель­ный слу­жака, быв­ший в то же время и песен­ни­ком, пел под звуки лютни песню о дав­ней битве Юранда с «нече­сти­выми кре­сто­нос­цами», а слу­ша­тели, под­пе­рев руками головы, задум­чиво и грустно вни­мали ему. Сияла луна, и в ком­нате было светло. После жар­кого дня настал тихий, очень теп­лый вечер. Окна были отво­рены, и при свете луны было видно, как летают по ком­нате май­ские жуки, кото­рые рои­лись в листве лип, рос­ших во дворе. В печи все же тлели головни, и слуга подо­гре­вал на огне мед, сме­шан­ный с под­креп­ля­ю­щим вином и паху­чими травами.

Песен­ник, вер­нее, служка ксен­дза Калеба, затя­нул как раз новую песню «О счаст­ли­вой битве»:

Едет Юранд, едет, конь под ним игрений… —

когда в свет­лицу вошла Ягенка и поздоровалась:

– Слава Иисусу Христу!

– Во веки веков, – отве­тил ксендз Калеб.

Юранд, седой как лунь, сидел на ска­мье, опер­шись на под­ло­кот­ники, и, услы­шав голос Ягенки, тот­час повер­нулся к ней и при­вет­ливо заки­вал головой.

– Из Щитно при­е­хал ору­же­но­сец Збышка, – ска­зала девушка, – и при­вез вести от ксен­дза. Мацько уже не воро­тится, он поехал к князю Витовту.

– Как не воро­тится? – спро­сил отец Калеб.

Ягенка стала рас­ска­зы­вать обо всем, что узнала от чеха: и о том, как Зиг­ф­рид ото­мстил за смерть Рот­гера, и о том, как ста­рый ком­тур хотел отне­сти Дануську Рот­геру, чтобы тот упился ее невин­ной кро­вью, и о том, как неожи­данно спас ее палач. Не ута­ила она и того, что Мацько наде­ется теперь вдвоем со Збыш­ком найти Данусю, отбить ее и при­везти в Спы­хов, потому-то и поехал он прямо к Збышку, а им велел остаться здесь.

Голос задро­жал у нее под конец, как будто от тоски или горя, а когда она кон­чила, в свет­лице стало тихо. Только в липах, рос­ших во дворе, раз­да­вался соло­вьи­ный свист и лился через отво­рен­ные окна в ком­нату. Взоры всех устре­ми­лись на Юранда, кото­рый сидел, закрыв глаза, отки­нув назад голову, и не пода­вал при­зна­ков жизни.

– Вы слы­шите? – спро­сил нако­нец ксендз Калеб.

Он еще больше отки­нул голову, под­нял левую руку и пока­зал пер­стом на небо.

Свет луны падал прямо на его лицо, на седые волосы, на выжжен­ные глаза, и было в этом лице столько муки и бес­ко­неч­ной покор­но­сти судьбе, что всем пока­за­лось, будто они видят только душу, осво­бож­ден­ную от плоти, кото­рая навсе­гда отре­ши­лась от зем­ной жизни, ничего уж не ждет от нее и ни на что не надеется.

И снова воца­ри­лось мол­ча­ние, и снова только соло­вьи раз­ли­ва­лись, напол­няя сви­стом двор и светлицу.

Сердце Ягенки испол­ни­лось вдруг неизъ­яс­ни­мой жало­стью и любо­вью к этому несчаст­ному ста­рику, и, пови­ну­ясь порыву, она бро­си­лась к нему и, схва­тив его руку, стала цело­вать ее, обли­вая слезами.

– И я сирота! – вырва­лось из глу­бины ее пере­пол­нен­ного сердца. – Ника­кой я не ору­же­но­сец, Ягенка я из Зго­же­лиц. Мацько взял меня, чтобы охра­нить от злых людей, и теперь я оста­нусь с вами, пока Бог не вер­нет вам Данусю.

Юранд не уди­вился, будто давно уже знал, что это девушка; он при­жал Ягенку к груди, а она, про­дол­жая осы­пать поце­лу­ями его руку, гово­рила пре­ры­ва­ю­щимся от слез голосом:

– Оста­нусь я с вами, а потом Дануська воро­тится… И поеду я тогда в Зго­же­лицы… Бог сирот хра­нит! Немцы и моего батюшку убили, но ваша милая дочка жива и воро­тится… Дай, Гос­поди мило­сти­вый, и Ты, Пре­свя­тая Дева, всех скор­бя­щих утешение…

А ксендз Калеб опу­стился вдруг на колени и тор­же­ственно возгласил:

– Kyrie elejson![99]

– Chryste elejson![100] – хором отве­тили чех и Толима.

Все стали на колени, поняв, что это лита­ния, кото­рую читают не только в час смерти, но и для избав­ле­ния близ­ких и люби­мых от смер­тель­ной опас­но­сти. Пре­кло­нила колена Ягенка, сполз со ска­мьи и опу­стился на колени Юранд, и все хором возгласили:

– Kyrie elejson! Chryste elejson!..

– Отче с небеси, поми­луй нас!..

– Сыне Божий, иску­пи­телю, поми­луй нас!..

Чело­ве­че­ские голоса и моле­нья сли­ва­лись с соло­вьи­ной песней.

Руч­ная вол­чица под­ня­лась вдруг с мед­ве­жьей шкуры, лежав­шей у ска­мьи Юранда, и, подойдя к отво­рен­ному окну, поло­жила лапы на под­окон­ник, под­няла к луне свою тре­уголь­ную морду и завыла тихо и жалобно.

Как ни пре­кло­нялся чех перед Яген­кой, сердце его все силь­нее влек­лось к пре­крас­ной Ануле; но, моло­дой и отваж­ный, он прежде всего рвался в бой. Правда, будучи послуш­ным ору­же­нос­цем, он по при­казу Мацька вер­нулся в Спы­хов и даже нахо­дил неко­то­рое уте­ше­ние в том, что будет стра­жем и хра­ни­те­лем обеих деву­шек; но когда Ягенка сама ска­зала ему, что в Спы­хове им ничто не угро­жает, – а так оно на самом деле и было, – и что его долг быть при Збышке, чех с радо­стью с этим согла­сился. Мацько не был его пря­мым гос­по­ди­ном, и он мог легко оправ­даться перед ста­рым рыца­рем, ска­зав, что оста­вил Спы­хов по при­ка­за­нию своей гос­пожи, кото­рая велела ему ехать к Збышку.

Ягенка посту­пила так, зная, что такой силь­ный и лов­кий ору­же­но­сец все­гда может при­го­диться Збышку и выз­во­лить его из вся­кой беды. Глава уже дока­зал это на кня­же­ской охоте, когда Збышко едва не погиб в схватке с туром. На войне он тем более мог быть поле­зен, осо­бенно на такой, какая кипела на жмуд­ской гра­нице. Глава так рвался в бой, что, вер­нув­шись с Яген­кой от Юранда, тут же упал к ее ногам и сказал:

– Лучше мне, ваша милость, сей­час вам покло­ниться и попро­сить напут­ство­вать меня доб­рым словом…

– Как? – спро­сила Ягенка. – Ты хочешь ехать еще сегодня?

– Зав­тра на рас­свете, чтобы за ночь кони отдох­нули. Уж очень отсюда до Жмуди далеко!

– Тогда поез­жай, ско­рее дого­нишь рыцаря Мацька.

– Догнать его трудно. Ста­рый пан зака­лен в боях и на несколько дней опе­ре­дил меня. К тому же он поедет пря­ми­ком через Прус­сию, а я дол­жен ехать околь­ным путем через дре­му­чие леса. У него есть письма Лих­тен­штейна, кото­рые он может пока­зы­вать по дороге, а мне вот что при­шлось бы пока­зы­вать, вот чем про­кла­ды­вать себе путь.

И чех при этих сло­вах поло­жил руку на руко­ять меча, висев­шего на боку.

– Будь осто­ро­жен! – вос­клик­нула Ягенка. – Раз уж ты едешь, так надо дое­хать, а не уго­дить к кре­сто­нос­цам в под­зе­ме­лье. Но и в дре­му­чем лесу будь насто­роже, там живут теперь вся­кие злые божки, кото­рых почи­тал тамош­ний народ, пока не пере­шел в хри­сти­ан­ство. Я помню, как рыцарь Мацько и Збышко рас­ска­зы­вали об этом в Згожелицах.

– Помню и я, но как-то не боюсь их – какие это божки, так, одна мел­кота, ника­кой у них силы нету. Я и с ними справ­люсь, и с нем­цами, коли встречу их, лишь бы только война разгорелась.

– А разве она не раз­го­ре­лась? Рас­скажи-ка, что слы­хали вы у нем­цев про войну?

Рас­су­ди­тель­ный ору­же­но­сец нахму­рил брови и, поду­мав с минуту, сказал:

– И раз­го­ре­лась, и не раз­го­ре­лась. Мы ста­ра­лись все ново­сти выве­дать, особ­ливо рыцарь Мацько, кото­рый так хитер, что любого немца обой­дет. Нач­нет спра­ши­вать как будто совсем про дру­гое, при­тво­рится, будто он на их сто­роне, ничем себя не выдаст и все ново­сти у них выудит. Коли хотите вы послу­шать меня, ваша милость, я вам все рас­скажу. Несколько лет назад князь Витовт замыс­лил поход про­тив татар и, чтобы немцы его не тро­гали, усту­пил им Жмудь. Дружба у них была и пол­ное согла­сие. Он поз­во­лил нем­цам воз­во­дить замки и сам помо­гал им. Съе­ха­лись они с маги­стром на одном ост­рове, пили, ели там и друг друга уве­ряли в любви. Не воз­бра­нял он нем­цам даже охо­титься в тамош­ней пуще. Когда же бед­ные жму­дины вос­ста­вали про­тив вла­ды­че­ства кре­сто­нос­цев, князь Витовт помо­гал нем­цам и посы­лал им свои вой­ска, так что вся Литва стала роп­тать, что вос­стает он на род­ную кровь. Все это нам в Щитно помощ­ник ком­тура рас­ска­зы­вал. Вос­хва­лял он кре­сто­нос­цев за то, что они посы­лали в Жмудь и свя­щен­ни­ков, кото­рые должны были кре­стить жму­ди­нов, и хлеб во время голода. Посы­лать-то они посы­лали, потому что им пове­лел вели­кий магистр, в кото­ром больше, чем у дру­гих, страха Божия, но зато заби­рали у жму­ди­нов детей в Прус­сию, жен­щин бес­че­стили на гла­зах у мужей и бра­тьев, а тех, кто сопро­тив­лялся, вешали. Потому-то и нача­лась война.

– А князь Витовт?

– Князь долго закры­вал глаза на обиды, кото­рые кре­сто­носцы чинили жму­ди­нам, и дру­жил с ними. Недавно кня­гиня, его жена, ездила в гости в Прус­сию, в Маль­борк. При­ни­мали ее там как самое поль­скую коро­леву. Недавно это было, совсем недавно! Кре­сто­носцы осы­пали ее дарами, а сколько во всех горо­дах было риста­лищ, пиров и вся­ких чудес – и не сочтешь! Люди думали, что теперь между кре­сто­нос­цами и кня­зем Вито­втом будет веч­ная дружба, и вдруг князь пере­ме­нился к ним…

– Мне и покой­ный батюшка, и Мацько не раз гово­рили, что сердце у него переменчивое.

– Не к чест­ным людям, а к кре­сто­нос­цам, по той при­чине, что и сами они нико­гда не дер­жат слова. Недавно они потре­бо­вали у него выдать им бег­ле­цов, а он им отве­тил, что холо­пов выдаст, а людей воль­ных и не поду­мает, потому что воль­ные люди имеют право жить где хотят. И стали они уже друг на друга коситься, жалобы писать и друг другу гро­зить. Услы­хали про то жму­дины – под­ня­лись на нем­цев! Стражу в горо­дах выре­зали, кре­постцы раз­ру­шили, а теперь даже на Прус­сию учи­няют набеги, и князь Витовт не только не удер­жи­вает их, но и насме­ха­ется над нем­цами и вти­хо­молку посы­лает жму­ди­нам подмогу.

– Пони­маю, – ска­зала Ягенка, – но коли он вти­хо­молку им помо­гает, так войны еще нет.

– Со жму­ди­нами уже война, да и с кня­зем Вито­втом тоже. Немцы ото­всюду идут на обо­рону погра­нич­ных зам­ков, они готовы высту­пить и в вели­кий поход на Жмудь, да при­хо­дится ждать зимы: край это боло­ти­стый, и рыцари сей­час не могут там вое­вать. Где жму­дин прой­дет, там немец увяз­нет, а зима – немцу друг. Как уда­рят морозы, силы кре­сто­нос­цев дви­нутся впе­ред, а вели­кий князь Витовт, с доз­во­ле­ния поль­ского короля, вла­сти­теля его и всей Литвы, высту­пит на помощь жмудинам.

– Так, может, и с коро­лем будет война?

– Народ и у нас, и у нем­цев тол­кует, что будет. Кре­сто­носцы уже при всех дво­рах вопят о помощи, – что назы­ва­ется, на воре шапка горит! Коро­лев­ское могу­ще­ство – это не шутка, а поль­ские рыцари, если кто только помя­нет кре­сто­нос­цев, сразу начи­нают в кулак поплевывать.

– Парню все­гда весе­лей живется, чем девушке, – со вздо­хом заме­тила Ягенка, – ты вот, к при­меру, на войну поедешь, как поехали Збышко и Мацько, а мы оста­немся здесь, в Спыхове.

– А как же, пан­ночка, может быть иначе? Вы оста­не­тесь, но в пол­ной без­опас­но­сти. И по сию пору стра­шен нем­цам Юранд, я сам это видел в Щитно; как узнали немцы, что он в Спы­хове, сразу переполошились.

– Мы знаем, что они сюда не при­дут, нас и болота защи­щают, и ста­рый Толима; но тяжело нам будет сидеть здесь без вся­ких вестей.

– Слу­чись что, я дам вам знать. Я знаю, что еще перед нашим отъ­ез­дом в Щитно соби­ра­лись отсюда на войну по своей воле два доб­рых молодца. Толима не может не поз­во­лить им уехать, они шлях­тичи из Лен­ка­вицы. Теперь они поедут вме­сте со мной, и в слу­чае чего я одного из них тот­час пошлю к вам с вестями.

– Да воз­на­гра­дит тебя Бог. Я все­гда знала, что ты нико­гда не рас­те­ря­ешься, но за твою доб­роту и сочув­ствие до гроба буду тебе благодарна.

Чех пре­кло­нил колено и сказал:

– Не видел я от вас обид, одни бла­го­де­я­ния. Рыцарь Зых взял меня в плен маль­чиш­кой под Боле­сла­вом и без выкупа даро­вал мне волю; но милее воли была мне служба у вас. Дай Бог про­лить мне кровь за вас, моя панночка!

– Храни тебя Бог! – отве­тила Ягенка, про­тя­ги­вая ему руку.

Но он, желая ока­зать ей еще боль­шую честь, скло­нился и стал цело­вать ее ноги. Не вста­вая с колен, он под­нял голову и про­го­во­рил сми­ренно и робко:

– Парень про­стой я, но шлях­тич и вер­ный слуга вам… пода­рите же мне в дорогу что-нибудь на память. Не отка­зы­вайте мне в этом! Уже при­хо­дит время кро­ва­вых сеч, и Геор­гий Побе­до­но­сец сви­де­тель, что не в хво­сте я буду, а впереди.

– Что же тебе дать на память? – спро­сила удив­ленно Ягенка.

– Опо­яшьте меня на дорогу. Коли при­дет мне поги­бель, легче будет с вашей перевязью.

И он снова скло­нился к ногам девушки, а потом с моль­бою устре­мил на нее взор; но глу­бо­кая печаль изоб­ра­зи­лась на лице Ягенки, и, помед­лив, девушка отве­тила ему с неволь­ною горечью:

– Ах, мой милый! Не проси меня об этом, ни к чему тебе моя пере­вязь. Пусть тот тебя опо­я­шет, кто сам счаст­лив, он и тебе при­не­сет сча­стье. А что у меня? Одна тоска да печаль! А что ждет меня впе­реди? Одно горе! Эх, не при­несу я сча­стья ни тебе и никому дру­гому, чего нет у меня, того я и дать не могу. Так мне теперь, Глава, плохо жить на свете, что, что…

Тут она смолкла вдруг, чув­ствуя, что если вымол­вит хоть одно еще слово, то раз­ра­зится рыда­ни­ями, слезы застлали уже ей глаза. Чех очень рас­тро­гался, он понял, что тяжело воз­вра­щаться Ягенке в Зго­же­лицы и жить рядом со злыми раз­бой­ни­ками Чта­ном и Виль­ком, но так же тяжело ей оста­ваться в Спы­хове, куда рано или поздно мог при­е­хать Збышко с Дану­сей. Глава пре­красно пони­мал, что тво­рится в сердце девушки, и, не зная, как уте­шить ее, обнял ее ноги, приговаривая:

– Эх, жизнь поло­жил бы я за вас! Жизнь поло­жил бы!

– Встань, – ска­зала она. – А на войну пусть Ануля тебя опо­я­шет или пусть пода­рит тебе что-нибудь на память, давно уже она на тебя заглядывается.

И Ягенка клик­нула Анульку, кото­рая тот­час вышла из сосед­ней ком­наты; она слу­шала под две­рью, но не вхо­дила из робо­сти, хотя горела жела­нием про­ститься с кра­си­вым ору­же­нос­цем. Она вышла сму­щен­ная, испу­ган­ная, с бью­щимся серд­цем и гла­зами, бле­стев­шими от слез и бес­сон­ницы, и, поту­пясь, стала перед ним, словно цве­тик яблони, не в силах слово вымолвить.

Глава не только был горячо при­вя­зан к Ягенке, он пре­кло­нялся перед нею, бого­тво­рил ее, но не смел даже меч­тать о ней, зато часто меч­тал он об Анульке; горя­чая кровь текла в его жилах, и он не мог усто­ять перед оча­ро­ва­нием девушки. Теперь она еще больше пле­нила его сердце своей кра­со­той и осо­бенно сму­ще­нием и сле­зами, за кото­рыми любовь была видна, как золо­тое дно видно в про­зрач­ной воде ручейка.

– Я еду на войну, – обра­тился к ней Глава, – может, и голову там сложу. Вам не жаль меня?

– Жаль мне тебя! – тонень­ким голос­ком отве­тила девушка.

И зали­лась сле­зами, кото­рые все­гда были у нее наго­тове. Чех окон­ча­тельно рас­тро­гался и стал цело­вать ей руки, воз­дер­жи­ва­ясь в при­сут­ствии Ягенки от более страст­ных поцелуев.

– Опо­яшь его в дорогу или подари что-нибудь на память, чтобы он сра­жался под твоим зна­ком, – ска­зала Ягенка.

Но Анульке нелегко было это сде­лать, она была в одежде юного ору­же­носца. Девушка кину­лась искать: ни ленты, ни повязки! Все жен­ские уборы еще со вре­мени отъ­езда из Зго­же­лиц лежали нетро­ну­тые в коро­бах, и Анулька ока­за­лась в боль­шом затруд­не­нии, но Ягенка и тут при­шла ей на помощь, посо­ве­то­вав отдать сеточку, кото­рую та носила на голове.

– Слава Богу! Пусть будет сеточка! – вос­клик­нул пове­се­лев­ший Глава. – При­колю ее к шлему, и несчаст­ной будет мать того немца, кото­рый посяг­нет на нее!

Анулька, под­няв обе руки, сняла сетку, и свет­лые пряди волос рас­сы­па­лись у нее по пле­чам и спине. Уви­дев, как пре­лестна она с рас­пу­щен­ной косой, Глава даже в лице изме­нился. Он вспых­нул, потом поблед­нел, взял сеточку, поце­ло­вал ее, спря­тал за пазуху, еще раз обнял колени Ягенки, затем крепче, чем сле­до­вало, колени Анульки и со сло­вами: «Так пусть и будет!» – вышел из комнаты.

Хотя чех уто­мился от дороги и не отды­хал, он так и не лег спать. Ночь напро­лет пил Глава с двумя моло­дыми шлях­ти­чами из Лен­ка­вицы, кото­рые соби­ра­лись ехать с ним в Жмудь. Однако он не охме­лел и, едва забрез­жил свет, был уже во дворе городка, где ждали осед­лан­ные кони.

В стене над сараем тот­час при­от­во­ри­лось затя­ну­тое пузы­рем окно, и в щелку выгля­нули голу­бые глазки. Заме­тив это, чех хотел подойти пока­зать Анульке при­ко­ло­тую к шлему сетку и еще раз про­ститься с девуш­кой; но ему поме­шали ксендз Калеб и ста­рый Толима, кото­рые вышли дать ему несколько сове­тов на дорогу.

– Поез­жай ко двору князя Януша, – ска­зал ксендз Калеб, – может, там и рыцарь Мацько. Во вся­ком слу­чае, при дворе ты все узна­ешь, зна­ко­мых у тебя там доста­точно. Дороги оттуда в Литву тебе тоже зна­комы, да и про­во­жа­того там легче найти, кото­рый знает тропы в пуще. Коли хочешь навер­няка добраться до пана Збышка, так не езди прямо в Жмудь, там прус­ская застава, а скачи через Литву. Помни, что и жму­дины могут тебя убить, прежде чем ты крик­нешь им, кто ты такой; совсем дру­гое дело, ежели ты при­е­дешь к ним из вла­де­ний князя Вито­вта. Да бла­го­сло­вит Бог тебя и обоих рыца­рей, воз­вра­щай­тесь в доб­ром здо­ро­вье и при­во­зите Данусю, а я вся­кий день после вечерни и до пер­вой звезды, пав ниц, буду за вас Богу молиться.

– Спа­сибо, отче, за бла­го­сло­ве­ние, – отве­тил Глава. – Нелегко вырвать жертву живой из дья­воль­ских лап кре­сто­нос­цев, но все в руках Божьих, и лучше наде­яться, чем пре­да­ваться унынию.

– Это верно, что лучше, потому я и не теряю надежды. Да… надежда живет, хоть и зреет в сердце тре­вога… Хуже всего, что сам Юранд, стоит только про­из­не­сти ее имя, под­ни­мает перст к небу, словно видит ее уже там.

– Как же он может ее видеть, коли нету очей у него?

– Бывает, – ска­зал ксендз не то чеху, не то сам себе, – что зем­ные очи погасли, а чело­век видит то, чего дру­гие не могут уви­деть. Бывает так, бывает! Но не может этого быть, чтобы Бог допу­стил оби­деть такого крот­кого агнца. Чем про­ви­ни­лась она перед кре­сто­нос­цами? Ничем! А непо­рочна была, яко лилия, и с людьми-то хороша, и певала, будто пташка в поле! Бог любит детей, сожа­леет Он о люд­ских муках… И коли убили Дануську, может, Он и вос­кре­сит ее, как Пет­ро­вина[101], кото­рый, вос­став из гроба, дол­гие годы зани­мался хозяй­ством… Поез­жай с Богом, и да хра­нит дес­ница Гос­подня всех вас и ее!

С этими сло­вами ксендз вер­нулся в часовню слу­жить ран­нюю обедню, а чех сел на коня, еще раз покло­нился у при­тво­рен­ного окна – и уехал, потому что уже совсем рассвело.

XV

Князь Януш и кня­гиня уехали с частью двора в Черск на весен­нюю рыб­ную ловлю; они очень любили это зре­лище и почи­тали его одной из луч­ших забав. Все же чеху уда­лось узнать от Мико­лая из Длу­го­ляса много важ­ных ново­стей как о делах част­ных, так и о войне. Прежде всего он узнал, что рыцарь Мацько отка­зался, видно, от наме­ре­ния ехать в Жмудь прямо через «прус­скую заставу», так как за несколько дней до этого побы­вал в Вар­шаве, где застал еще князя и кня­гиню. Что до войны, то ста­рый Мико­лай под­твер­дил все те слухи, кото­рые дошли до Главы в Щитно. Вся Жмудь, как один чело­век, под­ня­лась про­тив нем­цев, а князь Витовт не только пере­стал помо­гать ордену про­тив зло­по­луч­ных жму­ди­нов, но, не объ­яв­ляя пока нем­цам войны и ведя с ними пере­го­воры, чтобы обма­нуть их бди­тель­ность, снаб­жал тем вре­ме­нем Жмудь день­гами, людьми, лошадьми и хле­бом. И сам он, и кре­сто­носцы слали в то же время послов к папе, к импе­ра­тору рим­скому и дру­гим хри­сти­ан­ским госу­да­рям, обви­няя друг друга в веро­лом­стве, пре­да­тель­стве и измене. От вели­кого князя с пись­мами поехал муд­рый Мико­лай из Рже­нева, кото­рый умел рас­пу­ты­вать нити интриг кре­сто­нос­цев и убе­ди­тельно пока­зы­вать, сколь тяж­кие обиды чинят они Литве и Жмуди.

А когда на вилен­ском сейме еще больше укре­пился союз Литвы и Польши, кре­сто­носцы содрог­ну­лись от ужаса, ибо нетрудно было преду­га­дать, что Ягайло как вла­сти­тель всех земель, кото­рыми пра­вил князь Витовт, в слу­чае войны ста­нет на его сто­рону. Груд­зёнд­ский ком­тур, граф Иоганн Зайн, и гдань­ский ком­тур, граф Шварц­бург, по пове­ле­нию маги­стра отпра­ви­лись к королю с запро­сом о его наме­ре­ниях. Король ничего им не отве­тил, хотя они при­везли ему дары: быст­ро­лет­ных кре­че­тов и цен­ную утварь. Тогда они при­творно при­гро­зили королю вой­ной, хорошо зная, что и магистр, и капи­тул боятся страш­ного могу­ще­ства Ягайла и стре­мятся отда­лить день гнева и поражения.

Как пау­тина, раз­ры­ва­лись все дого­воры, осо­бенно с Вито­втом. Вече­ром после при­езда Главы в вар­шав­ский замок при­шли све­жие вести. При­е­хал Бро­ниш из Цяс­ноты, при­двор­ный князя Януша, послан­ный недавно кня­зем в Литву за вестями, а с ним два знат­ных литов­ских князя с пись­мами от Вито­вта и от жму­ди­нов. Вести были гроз­ные. Орден гото­вился к войне. Всюду укреп­ляли замки, терли порох, тесали камен­ные ядра, стя­ги­вали к гра­нице кнех­тов и рыца­рей, а лег­кие отряды кон­ни­ков и пехоты учи­няли уже набеги на Литву и Жмудь со сто­роны Раг­неты, Гот­те­свер­дера и дру­гих погра­нич­ных зам­ков. В дре­му­чих лесах, в полях, в дерев­нях раз­да­ва­лись уже бое­вые кличи, а по вече­рам над тем­ной сте­ной лесов полы­хали зарева пожа­ров. Витовт взял нако­нец открыто Жмудь под свое покро­ви­тель­ство, послал туда своих пра­ви­те­лей, а пол­ко­вод­цем воору­жен­ного народа назна­чил про­сла­вив­ше­гося своим муже­ством Скир­войла, кото­рый учи­нял набеги на Прус­сию, жег города и села, уни­что­жал их, под­вер­гал опу­сто­ше­нию. Сам князь про­дви­нул вой­ска к Жмуди, укре­пил неко­то­рые замки, дру­гие, как, напри­мер, Ковно, раз­ру­шил, чтобы они не стали твер­ды­ней для кре­сто­нос­цев. Ни для кого уже не было тай­ной, что с наступ­ле­нием зимы, когда мороз скует тря­сины и болота, а если выдастся пого­жее лето, то, быть может, и раньше, вспых­нет вели­кая война, кото­рая охва­тит все литов­ские, жмуд­ские и прус­ские земли. Если же на помощь Вито­вту при­дет король, то насту­пит день, когда немец­кая волна либо зальет еще пол­мира, либо, отби­тая, на дол­гие века вер­нется в свое ста­рое ложе.

Но все это было дело буду­щего. Пока же по всему свету раз­но­си­лись стоны и при­зывы к спра­вед­ли­во­сти. В Кра­кове и в Праге, при пап­ском дворе и в дру­гих запад­ных коро­лев­ствах читали посла­ние зло­по­луч­ного народа. Князю Янушу это посла­ние при­везли бояре, при­быв­шие вме­сте с Бро­ни­шем из Цяс­ноты. Не один мазур невольно нащу­пы­вал меч на боку, раз­ду­мы­вая, не встать ли по соб­ствен­ному почину под зна­мена Вито­вта. Все знали, что вели­кий князь с радо­стью встре­тил бы зака­лен­ную родо­вую шляхту, такую же неукро­ти­мую в бою, как литов­ские и жмуд­ские бояре, но лучше обу­чен­ную и лучше воору­жен­ную. Одних тол­кала на это нена­висть к ста­рым вра­гам шляхты, дру­гих – жалость. «Внем­лите, внем­лите! – взы­вали жму­дины к коро­лям, кня­зьям и всем наро­дам. – Мы были воль­ным и бла­го­род­ным наро­дом, а орден хочет обра­тить нас в рабов! Не наших душ ищет он, но земли и досто­я­ния. Так велика уже наша нужда, что впору нам про­сить пода­я­ния или раз­боем заняться! Как смеют они кре­стить нас свя­той водой, коли у них самих руки нечи­сты! Мы хотим, чтобы нас кре­стили, но не кро­вью и мечом, мы хотим веры, но той, какой учат достой­ные монархи – Ягайло и Витовт. Внем­лите и подайте нам руку помощи, ибо мы поги­баем! Орден хочет кре­стить нас для того, чтобы нас легче было пора­бо­тить, не свя­щен­ни­ков, а пала­чей посы­лает он к нам. Они уже отняли у нас наши ульи, наши стада, все плоды земли; нам нельзя уже ни ловить рыбу, ни бить зверя в пуще! Внем­лите нашим моль­бам, ибо нас, издревле воль­ных людей, они застав­ляют гнуть выю, воз­во­дить по ночам замки для них; они увезли как залож­ни­ков наших детей, а наших жен и доче­рей бес­че­стят на гла­зах у мужей и отцов. Не гово­рить, а сте­нать должно нам. Они пожгли наши дома, увезли в Прус­сию наших вла­дык, убили наших вели­ких людей, Кор­куца, Вас­сы­гина, Сволька и Сон­гайла, и, как волки, пьют нашу кровь. О, внем­лите нам! Ведь мы не звери, а люди, и мы взы­ваем к свя­тей­шему отцу, дабы он пове­лел поль­ским епи­ско­пам кре­стить нас, ибо всей душой жаж­дем мы кре­ще­ния, но не живой кро­вью, а водою спасения».

Так жало­ва­лись жму­дины, и, когда жалобы их дошли до мазо­вец­кого двора, несколько рыца­рей и при­двор­ных тот­час решили отпра­виться им на под­могу, уве­рен­ные, что и поз­во­ле­ния про­сить у князя Януша нет надоб­но­сти, хотя бы потому, что кня­гиня была род­ной сест­рой Вито­вта. Все рас­па­ли­лись гне­вом, когда от Бро­ниша и бояр стало известно, что мно­гие бла­го­род­ные жмуд­ские юноши, взя­тые в Прус­сию залож­ни­ками, не вынесли позора и жесто­ких мук, кото­рым под­вер­гали их кре­сто­носцы, и покон­чили с собой.

Глава радо­вался этому порыву мазо­вец­кого рыцар­ства. Чем больше людей, думал он, отпра­вится из Польши к князю Вито­вту, тем силь­нее раз­го­рится пламя войны с кре­сто­нос­цами и тем вер­нее можно будет выка­зать свою храб­рость. Радо­вался чех и тому, что уви­дит Збышка, к кото­рому успел при­вя­заться, и ста­рого рыцаря Мацька, у кото­рого, как он думал, сто­ило поучиться рат­ному делу, да и тому, что посмот­рит новые дикие края, неве­до­мые города, рыца­рей и вой­ско, каких он еще не виды­вал, и самого князя Вито­вта, чья слава в то время гре­мела по свету.

Поэтому он решил лететь во весь опор, оста­нав­ли­ва­ясь только для того, чтобы дать отдох­нуть коням. Бояре, кото­рые при­были с Бро­ни­шем из Цяс­ноты, и дру­гие лит­вины, нахо­див­ши­еся при дворе кня­гини, знали все дороги и пере­ходы, они-то и должны были про­во­жать его и мазо­вец­ких рыца­рей от селе­ния к селе­нию, от городка к городку через дре­му­чие, необъ­ят­ные леса, кото­рыми была покрыта боль­шая часть Мазо­вии, Литвы и Жмуди.

XVI

В какой-нибудь миле от Ковно, уни­что­жен­ного самим Вито­втом, сто­яли в лесах глав­ные силы Скир­войла. В слу­чае необ­хо­ди­мо­сти Скир­войло пере­бра­сы­вал их с мол­ние­нос­ной быст­ро­той с места на место, нале­тая то на прус­ские вла­де­ния, то на замки и городки, остав­ши­еся еще в руках кре­сто­нос­цев, и раз­ду­вая во всем крае пожар войны. Там-то вер­ный ору­же­но­сец и нашел Збышка с Маць­ком, кото­рый при­е­хал только за два дня до этого. Поздо­ро­вался чех со Збыш­ком и ночь напро­лет про­спал как уби­тый; только на дру­гой день вече­ром пошел он поздо­ро­ваться со ста­рым рыца­рем. Мацько, уста­лый и злой, раз­гне­вался и стал спра­ши­вать, почему это он ослу­шался его и не остался в Спы­хове. Смяг­чился ста­рик только после того, как чех, улу­чив удоб­ную минуту, когда Збышка не было в шатре, объ­яс­нил ему, какой при­каз полу­чил он от Ягенки.

Глава при­ба­вил, что при­е­хал не только по при­казу Ягенки и что не одна только жажда битвы при­влекла его сюда: слу­чись что-нибудь, он хотел немед­ленно послать в Спы­хов гонца с вестями. «Пан­ночка, – гово­рил он, – с ее ангель­ской душой, молится за дочку Юранда, хоть и не сулит ей это добра. Но всему дол­жен быть конец. Коли нет уже Дануськи в живых, цар­ство ей небес­ное, непо­рочна она была, как агнец; но коли оты­щется она, нужно немедля пре­ду­пре­дить пан­ночку, чтобы она, не дожи­да­ясь, пока при­бу­дет Дануська, поско­рее уез­жала из Спы­хова, а то отъ­езд ее будет похож на позор­ное изгнание».

Мацько слу­шал чеха неохотно, время от вре­мени повто­ряя, что не его ума это дело. Но Глава решил гово­рить напря­мик и нимало этим не смутился.

– Лучше было панне оста­ваться в Зго­же­ли­цах, – ска­зал он в заклю­че­ние, – неза­чем было ей уез­жать. Мы все уве­ряли бед­няжку, что дочки Юранда нет в живых, а может выйти совсем по-другому.

– А не ты ли ей гово­рил, что Дануськи нет в живых? – сер­дито спро­сил Мацько. – Надо было дер­жать язык за зубами. А я взял ее потому, что она боя­лась Чтана и Вилька.

– Это был только пред­лог, – отве­тил ору­же­но­сец. – Она спо­койно могла оста­ваться в Зго­же­ли­цах, ведь Вильк и Чтан пре­поны чинят друг дружке. А вы, пан, боя­лись, как бы в слу­чае смерти Дануськи и пан­ночка не ускольз­нула от пана Збышка, потому и взяли ее с собой.

– Что это ты так занесся! Разве ты не слуга уже, а опо­я­сан­ный рыцарь?

– Слуга я, но только панны, потому и забо­чусь о том, чтобы позор не пал на нее.

Мацько нахму­рился и заду­мался, он был недо­во­лен собой. Не раз уже упре­кал он себя за то, что взял Ягенку из Зго­же­лиц: ста­рик пони­мал, что, под­со­вы­вая Ягенку Збышку, он ума­ляет ее досто­ин­ство, а если Дануся най­дется, так может полу­читься и того хуже. Чув­ство­вал он и то, что дерз­кий чех прав: хоть и взял он с собой Ягенку, чтобы отвезти ее к аббату, но, узнав о его смерти, мог оста­вить девушку в Плоцке, а вот же не сде­лал этого, пота­щил ее в Спы­хов только для того, чтобы она была поближе к Збышку.

– Это мне и в голову не при­шло, – ска­зал он, пыта­ясь обма­нуть и себя, и чеха, – она сама навязалась.

– Ах, вот как! Навя­за­лась! Да мы же сами уве­рили ее, что дочки Юранда нет в живых и что бра­тьям спо­кой­нее будет без нее, – вот она и поехала.

– Это ты ее уве­рил! – вскри­чал Мацько.

– Да, и я в этом пови­нен. Но теперь все ста­нет ясно. Надо что-то делать, иначе лучше смерть.

– Что же ты поде­ла­ешь с таким вой­ском и на такой войне?.. – нетер­пе­ливо ска­зал Мацько. – Может, оно и ста­нет получше, да только в июле, немцы, они ведь воюют зимой и в сухое лето, а теперь одна слава, что война. Князь Витовт, тол­куют, в Кра­ков поехал на пере­го­воры с коро­лем, хочет зару­читься его согла­сием и помощью.

– Но ведь есть же побли­зо­сти замки кре­сто­нос­цев. Взять хоть два замка, так, может, дочку Юранда удастся найти, а нет, так дознаться про ее смерть.

– А может, ни то ни другое.

– Зиг­ф­рид-то сюда ее увез. Об этом нам и в Щитно гово­рили, и всюду, да и сами мы так думали.

– А видал ты это вой­ско? Выйди-ка из шатра да погляди. У иных одни только палки, у иных мед­ные пра­де­дов­ские мечи.

– Да, но я слы­хал, что жму­дины доб­рые вояки.

– Не голыми же руками брать замки, да еще крестоносцев.

Даль­ней­ший раз­го­вор был пре­рван появ­ле­нием Збышка и Скир­войла, пол­ко­водца жму­ди­нов. Это был чело­век невы­со­кого роста, но пле­чи­стый и креп­кий. Грудь у него была коле­сом, так что каза­лось, что спе­реди у него горб, а руки дохо­дили чуть не до колен. Он похож был на Зын­драма из Маш­ко­виц, зна­ме­ни­того рыцаря, с кото­рым Мацько и Збышко в свое время позна­ко­ми­лись в Кра­кове: такая же огром­ная голова и такие же кри­вые ноги. Гово­рили, что он хорошо знает искус­ство войны. Жизнь его про­шла в стыч­ках с тата­рами, с кото­рыми он дол­гие годы вое­вал на Руси, да с нем­цами, кото­рых он нена­ви­дел лютой нена­ви­стью. Во время этих войн он научился гово­рить по-рус­ски, а потом, при дворе Вито­вта, немного и по-поль­ски; знал он и по-немецки, во вся­ком слу­чае, повто­рял три слова: огонь, кровь и смерть. В огром­ной его голове зрело мно­же­ство хит­рых воен­ных замыс­лов, кото­рых кре­сто­носцы не могли ни преду­га­дать, ни пре­ду­пре­дить, поэтому в погра­нич­ных ком­ту­риях его боялись.

– Мы тол­ко­вали про набеги, – с необыч­ным ожив­ле­нием ска­зал Мацьку Збышко, – и при­шли послу­шать, что ска­жете вы с вашим опытом.

Мацько уса­дил Скир­войла на сос­но­вый пень, покры­тый мед­ве­жьей шку­рой, затем велел слу­гам при­не­сти бра­тину меда, и рыцари стали попи­вать мед, чер­пая его из бра­тины жестя­ными круж­ками, а когда все под­кре­пи­лись, Мацько спросил:

– Так вы хотите учи­нить набег?

– Пустить дымом немец­кие замки.

– Какие же?

– Раг­нету или Новое Ковно.

– Раг­нету, – ска­зал Збышко. – Четыре дня назад мы были под Новым Ковно, и немцы побили нас.

– То-то и оно, – под­твер­дил Скирвойло.

– Так как же?

– Да вот так.

– Пого­дите, – ска­зал Мацько, – я ведь здеш­них мест не знаю. Где Новое Ковно и где Рагнета?

– До Ста­рого Ковно отсюда с милю, – отве­тил Збышко, – а от Ста­рого до Нового тоже миля. Замок на ост­рове. Четыре дня назад мы хотели пере­пра­виться; но немцы побили нас у пере­правы. Пол­дня гна­лись они за нами, пока мы не укры­лись в лесах, а вой­ско все рас­се­я­лось, так что неко­то­рые воины вер­ну­лись только сего­дня утром.

– А Рагнета?

Скир­войло пока­зал своей длин­ной, как ветвь, рукой на север и произнес:

– Далеко, далеко!..

– Потому-то набег надо учи­нить на Раг­нету, что она далеко! – отве­тил Збышко. – Там кру­гом спо­койно, все, у кого ору­жие в руках, при­шли сюда, к нам. Не ждут немцы там набега, и мы их захва­тим врасплох.

– Это верно, – ска­зал Скирвойло.

– Так вы дума­ете, – спро­сил Мацько, – и замок можно взять?

Скир­войло отри­ца­тельно пока­чал голо­вой, а Збышко ответил:

– Замок креп­кий, так что вряд ли, разве только слу­чайно. Но мы опу­сто­шим весь край, пожжем деревни и города, уни­что­жим при­пасы, а самое глав­ное – захва­тим плен­ни­ков, а среди них могут попасться люди знат­ные, кре­сто­носцы за таких плен­ни­ков охотно дают выкуп или обме­ни­вают их…

Тут он обра­тился к Скирвойлу:

– Вы сами, князь, ска­зали, что я верно говорю, а теперь поду­майте и про то, что Новое Ковно на ост­рове. Там мы ни дере­вень не пожжем, ни стад не ото­бьем, ни плен­ни­ков не захва­тим. Да и раз­били нас там совсем недавно. Эх! Пой­демте лучше туда, где нас сей­час не ждут.

– Побе­ди­тель меньше всего ждет набега, – про­бор­мо­тал Скирвойло.

Но тут слово взял Мацько и стал под­дер­жи­вать Збышка, пони­мая, что под Раг­не­той он наде­ется ско­рее узнать о жене и там легче захва­тить знат­ного плен­ника, кото­рого можно было бы потом обме­нять. Он тоже счи­тал, что лучше дви­нуться дальше и неожи­данно вторг­нуться в край, кото­рый немцы хуже охра­няют, чем учи­нять набег на ост­ров, укреп­лен­ный самой при­ро­дой и защи­щен­ный к тому же мощ­ным зам­ком с побе­до­нос­ной стражей.

Как чело­век, иску­шен­ный в воен­ном деле, он гово­рил ясно и при­во­дил такие неопро­вер­жи­мые доводы, что, каза­лось, мог бы убе­дить вся­кого. Его вни­ма­тельно слу­шали. Скир­войло время от вре­мени под­ни­мал брови и пово­дил ими как бы в знак согла­сия, а ино­гда бор­мо­тал: «Пра­вильно гово­рит!» Потом он втя­нул свою огром­ную голову в широ­кие плечи, так что пока­зался всем совер­шен­ным гор­бу­ном, и погру­зился в размышления.

Спу­стя неко­то­рое время он под­нялся и, не говоря ни слова о деле, стал прощаться.

– Ну, так как же, князь? – спро­сил Мацько. – Куда мы двинемся?

Скир­войло коротко ответил:

– Под Новое Ковно.

И вышел из шатра.

Мацько и чех с минуту в удив­ле­нии смот­рели на Збышка, а затем ста­рый рыцарь, хлоп­нув себя по ляж­кам, воскликнул:

– Тьфу, ну и пень же!.. Как будто и слу­шает тебя, а потом все равно по-сво­ему повер­нет!.. Нечего с ним и горло надсаживать!..

– Слы­хал я, что он таков, – отве­тил Збышко. – Ска­зать по правде, и весь здеш­ний народ на диво упрям; и выслу­шает как будто тебя, а потом смот­ришь, гово­рил ты как на ветер.

– Так зачем же он спрашивает?

– Потому что мы опо­я­сан­ные рыцари, да и для того, чтобы со всех сто­рон обсу­дить дело. Нет, он вовсе не глуп.

– Под Новым Ковно нас, может, тоже не ждут, – заме­тил чех, – ведь недавно они нас там раз­били. Тут-то он прав.

– Пой­дем, погля­дишь на людей, над кото­рыми я началь­ствую, – ска­зал чеху Збышко, кото­рому было душно в шатре, – нужно их упре­дить, чтобы были наготове.

И они вышли. На дворе уже спу­сти­лась хму­рая и тем­ная ночь, оза­ря­е­мая только огнями кост­ров, у кото­рых сидели жмудины.

XVII

На службе у Вито­вта Мацько и Збышко насмот­ре­лись на литов­ских и жмуд­ских вои­нов, и лагерь не пред­став­лял для них ничего нового; но чех раз­гля­ды­вал все с любо­пыт­ством, думая о том, каковы эти воины в бою, и срав­ни­вая их с поль­ским и немец­ким рыцар­ством. Лагерь рас­по­ло­жился в низине, окру­жен­ной лесом и боло­тами, и был надежно защи­щен от напа­де­ния: ника­кое вой­ско не могло бы про­браться сюда через пре­да­тель­ские топи. Самая низина, на кото­рой сто­яли шалаши, тоже была топ­кой и боло­ти­стой; но жму­дины нару­били ело­вых и сос­но­вых вет­вей и так густо устлали ее, что рас­по­ло­жи­лись прямо как на сухой земле. Князю Скир­войлу на ско­рую руку соору­дили некое подо­бие «нумы», литов­ской хаты, сло­жен­ной из земли и неоте­сан­ных бре­вен, для дру­гих вое­на­чаль­ни­ков сплели из вет­вей несколько десят­ков шала­шей, а про­стые воины сидели вокруг кост­ров под откры­тым небом, защи­щен­ные от холода и дождей одними только кожу­хами да шку­рами, наде­тыми на голое тело. В лагере еще никто не спал; после недав­него пора­же­ния делать людям было нечего, и они отсы­па­лись днем. Одни сидели или лежали у ярко пылав­ших кост­ров, под­ки­ды­вая в них хво­рост и ветви мож­же­вель­ника, дру­гие рылись в кострах уже погас­ших и подер­нув­шихся пеп­лом, от кото­рых шел дух пече­ной репы, обыч­ной пищи лит­ви­нов, и горе­лого мяса. Между кострами вид­не­лись целые горы ору­жия, сло­жен­ного непо­да­леку, чтобы в слу­чае надоб­но­сти воин легко мог схва­тить свою рога­тину, кистень или топор. Глава с любо­пыт­ством рас­смат­ри­вал эти рога­тины с длин­ным и узким острием, выко­ван­ным из кале­ного железа, эти кистени из моло­дых дуб­ков, уса­жен­ные крем­нями или гвоз­дями, эти топоры с корот­кими руко­я­тями, как у поль­ских секир, кото­рыми были воору­жены всад­ники, и с длин­ными руко­я­тями, как у бер­ды­шей, кото­рыми сра­жа­лись пешие воины. Попа­да­лись и мед­ные топоры, сохра­нив­ши­еся от тех вре­мен, когда железо в этих глу­хих местах мало еще упо­треб­ля­лось. Часть мечей тоже была из меди; но боль­шин­ство из доб­рой стали, кото­рую при­во­зили из Нов­го­рода. Чех брал в руки рога­тины, мечи, топоры, смо­ли­стые, обо­жжен­ные на огне луки и при свете кост­ров испы­ты­вал их каче­ство. Коней у кост­ров было немного, табуны пас­лись поодаль в лесах и на лугах под охра­ной бди­тель­ных коню­хов; однако знат­ные бояре поже­лали иметь под рукой своих ска­ку­нов, и в лагере было несколько десят­ков коней, кото­рым бояр­ские неволь­ники засы­пали корм в ясли. Глава диву давался, глядя на этих необы­чайно низ­ко­рос­лых кос­ма­тых лоша­дей с могу­чими шеями, таких стран­ных с виду, что запад­ные рыцари почи­тали их совер­шенно осо­быми лес­ными зве­рями, более похо­жими на еди­но­ро­гов, чем на насто­я­щих коней.

– Тут рос­лые бое­вые кони ни к чему, – гово­рил опыт­ный Мацько, вспо­ми­ная дав­ние вре­мена, когда он слу­жил у Вито­вта, – рос­лый конь тот­час увяз­нет в тря­сине, а здеш­няя лошадка прой­дет всюду, как человек.

– Но на поле боя, – заме­тил чех, – она не устоит про­тив рос­лого немец­кого коня.

– Это верно, что не устоит. Зато немец и не убе­жит от жму­дина, и не дого­нит его – жмуд­ские кони такие же рез­вые, как и татар­ские, а может быть, еще резвей.

– Все-таки уди­ви­тельно мне это, видал я плен­ни­ков-татар, кото­рых при­вел рыцарь Зых в Зго­же­лицы, все они были неболь­шого росточка, такого любая кля­чонка под­ни­мет, – а ведь жму­дины рос­лый народ.

Народ это был и впрямь могу­чий. При свете огня из-под шкур и кожу­хов вид­не­лись то широ­кие плечи, то мощ­ная грудь. Парни были как на под­бор, жили­стые, кости­стые и высо­кие; вообще они были выше жите­лей дру­гих литов­ских земель, так как оби­тали в более пло­до­род­ной мест­но­сти, где голод, пора­жав­ший ино­гда Литву, реже давал себя знать. Зато они отли­ча­лись еще боль­шей дико­стью, чем лит­вины. В Вильно был вели­ко­кня­же­ский двор, туда сте­ка­лись свя­щен­ники с Востока и Запада, при­бы­вали посоль­ства, наез­жали ино­зем­ные купцы, поэтому жители Вильно и его окрест­но­стей немного осво­и­лись с чуже­зем­ными обы­ча­ями, здесь же ино­зе­мец появ­лялся только в образе кре­сто­носца или мече­носца, несу­щего в глу­хие лес­ные селе­ния огонь, раб­ство и кре­ще­ние кро­вью. Поэтому все в Жмуди было более гру­бым и суро­вым, более близ­ким к ста­рым вре­ме­нам, более враж­деб­ным нов­ше­ствам: и обы­чай ста­рый, и ста­рые спо­собы войны, и зако­ре­не­лость язы­че­ских веро­ва­ний, ибо покло­няться Кре­сту жму­дина учил не крот­кий гла­ша­тай бла­гой вести с любо­вью апо­стола, а воору­жен­ный немец­кий монах с душой палача.

Скир­войло и знат­ные кня­зья и бояре после­до­вали при­меру Ягайла и Вито­вта и были уже хри­сти­а­нами. Осталь­ные, даже самые про­стые и дикие воины, смутно чув­ство­вали, что преж­ней их жизни и преж­ней их вере при­хо­дит смерть, конец. Они готовы были покло­ниться Кре­сту, лишь бы только этот Крест не воз­но­сили нена­вист­ные немец­кие руки. «Мы про­сим кре­стить нас, – взы­вали они ко всем кня­зьям и наро­дам, – но помните, что мы люди, а не звери, кото­рых можно дарить, поку­пать и про­да­вать». Пока же уга­сала преж­няя вера, как уга­сает костер, в кото­рый никто не под­ки­ды­вает дров, а от новой отвра­ща­лись сердца, потому что немцы силой вынуж­дали при­нять ее, в душе жму­дина росли пустота, тре­вога, сожа­ле­ние о про­шлом и глу­бо­кая печаль. Чех, кото­рый с дет­ства при­вык к весе­лому говору сол­дат, к их пес­ням и шум­ной музыке, впер­вые в жизни уви­дел такой тихий и мрач­ный лагерь. Лишь кое-где, у кост­ров, раз­ло­жен­ных подальше от нумы Скир­войла, слы­ша­лись звуки сви­рели или пищалки либо тихая песня, кото­рую пел народ­ный певец. Воины слу­шали певца, опу­стив головы, устре­мив на огонь глаза. Неко­то­рые из них сидели у огня на кор­точ­ках, опер­шись лок­тями на колени и закрыв руками лицо, и были похожи в своих шку­рах на хищ­ных лес­ных зве­рей. Но когда они под­ни­мали головы навстречу про­хо­див­шим рыца­рям, пламя осве­щало крот­кие лица и голу­бые, вовсе не жесто­кие и не хищ­ные глаза, а на рыца­рей воины смот­рели так, как смот­рят груст­ные и оби­жен­ные дети. На краю лагеря лежали на мху ране­ные, кото­рых уда­лось выне­сти из послед­ней битвы. Зна­хари, так назы­ва­е­мые лаб­да­рисы и сей­тоны, бор­мо­тали закли­на­ния или, осмот­рев раны, при­кла­ды­вали к ним целеб­ные травы, а ране­ные лежали молча, тер­пе­ливо пере­нося боль и стра­да­ния. Из лес­ных недр, с полян и лугов доно­сился посвист коню­хов; по вре­ме­нам под­ни­мался ветер, оку­ты­вая лагерь дымом и напол­няя шумом тем­ный лес. Уже сто­яла глу­хая ночь, костры начали блед­неть и гас­нуть, воца­ри­лась еще боль­шая тишина, уси­ли­вая впе­чат­ле­ние при­дав­лен­но­сти и тоски.

Збышко отдал при­каз своим людям быть наго­тове, – юноша легко объ­яс­нялся с ними, так как среди них была гор­сточка поло­чан, – а затем обра­тился к сво­ему оруженосцу:

– Ну, нагля­делся, пора и в шатер.

– Да, нагля­делся, – отве­тил ору­же­но­сец, – но не очень меня все это радует, сразу видно, что враг побил этих воинов.

– Два­жды побил: четыре дня назад под сте­нами замка и тре­тьего дня у пере­правы. А теперь Скир­войло хочет идти туда в тре­тий раз, чтобы потер­петь тре­тье поражение.

– Как же он не пони­мает, что с таким вой­ском ему не спра­виться с нем­цами? Мне об этом уже гово­рил рыцарь Мацько, а теперь я и сам вижу, что вояки из этих пар­ней плохие.

– Оши­ба­ешься, храб­рее народа на свете не сыщешь. Да вот беда, они сра­жа­ются кучей, а немцы в бой идут строем. Вот если удастся им про­рвать строй, так не немец уло­жит жму­дина, а ско­рее жму­дин немца. Но немцы это знают и тесно в ряд идут.

– О том, чтобы замки брать, и речи быть не может, – заме­тил чех.

– Нет у нас для этого ника­ких ору­дий, – ска­зал Збышко. – Ору­дия у князя Вито­вта, и, пока он не подой­дет, не взять нам ни одного замка, разве только слу­чай помо­жет или измена.

За раз­го­во­ром они не заме­тили, как дошли до шатра, перед кото­рым пылал боль­шой костер, под­дер­жи­ва­е­мый слу­гами, а на огне коп­ти­лось мясо. В шатре было холодно и сыро, поэтому оба рыцаря, а с ними и Глава, рас­по­ло­жи­лись на шку­рах у костра.

Поужи­нав, они попы­та­лись уснуть, но не могли. Мацько воро­чался с боку на бок и, заме­тив, что Збышко сидит у огня, обхва­тив руками колени, спросил:

– Послу­шай, почему ты сове­то­вал идти не поближе к Гот­те­свер­деру, а далеко, к Раг­нете? Зачем это тебе?

– Что-то гово­рит мне, что Дануська в Раг­нете, да и сте­ре­гут этот замок меньше, чем ближние.

– Неко­гда нам было потол­ко­вать с тобой, я при­то­мился, а ты после пора­же­ния соби­рал по лесу людей. А теперь скажи мне прямо: неужто ты всю жизнь дума­ешь искать эту девушку?

– Это не девушка, а моя жена, – отве­тил Збышко.

Воца­ри­лось мол­ча­ние. Мацько пре­красно пони­мал, что про­тив этого ничего не ска­жешь. Если бы Дануся и по сию пору оста­ва­лась не заму­жем, ста­рый рыцарь, несо­мненно, стал бы уго­ва­ри­вать пле­мян­ника бро­сить поиски; но свя­тость брака про­сто обя­зы­вала про­дол­жать их, и Мацько не стал бы даже зада­вать подоб­ный вопрос, если бы не то обсто­я­тель­ство, что он не был ни на вен­ча­нии, ни на сва­дьбе Збышка и невольно почи­тал Данусю девушкой.

– Так, – ска­зал он через минуту. – Но сколько я за эти два дня ни спра­ши­вал тебя, улу­чив минуту, ты отве­чал мне, что ничего не знаешь.

– Да, я ничего не знаю, разве только то, что гнев Божий постиг­нул меня.

Глава быстро при­под­нялся на мед­ве­жьей шкуре, сел и, насто­ро­жив­шись, стал с любо­пыт­ством слушать.

– Покуда сон тебя не одо­лел, – ска­зал Мацько, – рас­скажи, что ты видел, что делал и чего добился в Мальборке?

Збышко отки­нул волосы – он давно не под­ре­зал их на лбу, и они падали ему на глаза, – поси­дел с минуту в мол­ча­нии, а затем повел свой рассказ:

– Дай Бог, чтобы я столько узнал про мою Дануську, сколько знаю про Маль­борк. Вы спра­ши­ва­ете, что я там видел? Я видел без­мер­ное могу­ще­ство ордена, кото­рый под­дер­жи­вают все короли и все народы, и не знаю, может ли кто в мире поме­риться силами с ним. Я видел замок, какого нет, пожа­луй, и у рим­ского импе­ра­тора. Я видел неис­чис­ли­мые сокро­вища, видел доспехи, видел толпы воору­жен­ных мона­хов, рыца­рей и кнех­тов, и свя­тыни, как в Риме у свя­того отца, – и, скажу вам, сердце у меня похо­ло­дело. Поду­мал я, где уж с ними бороться? Кто их одо­леет? Кто про­тив них устоит? Кого не сокру­шат они?

– Нас! Черт бы их побрал! – не выдер­жал Глава.

Мацько только диву дался, услы­шав речи Збышка, и хоть ему очень хоте­лось узнать обо всем, что при­клю­чи­лось с пле­мян­ни­ком, однако ста­рик пре­рвал его:

– А ты забыл про Вильно? Мало мы встре­ча­лись с ними щитом к щиту, лицом к лицу! А ты забыл, как неохотно сра­жа­лись они с нами, как жало­ва­лись на наше упор­ство, мало, дескать, загнать поляку коня и пере­ло­мить ему копье, при­хо­дится либо ему голову сру­бить, либо свою сло­жить. Были ведь гости и там, кото­рые тоже вызы­вали нас на бой, и все они с позо­ром поки­нули поле. Что это ты стал так слабодушен?

– Я не стал сла­бо­ду­шен, я и в Маль­борке дрался, а там бились и на ост­рых копьях. Но вы не зна­ете их могущества.

– А ты зна­ешь поль­ское могу­ще­ство? – раз­гне­вался ста­рик. – Ты видел все поль­ские хоругви? Не видел. Их могу­ще­ство дер­жится на наси­лии и веро­лом­стве, у них нет ни пяди соб­ствен­ной земли. Наши кня­зья при­няли их, как при­ни­мают в дом убо­гого чело­века, и осы­пали их дарами, а они, укре­пив­шись, иску­сали даю­щую руку, как под­лые и беше­ные псы. Они захва­тили землю, изме­ной взяли города – вот оно, их могу­ще­ство! Но пусть даже все вла­сти­тели мира при­дут им на помощь, насту­пит день Суда и возмездия.

– Вы велели мне рас­ска­зать, что я видел, а теперь гне­ва­е­тесь, лучше уж мне помол­чать, – ска­зал Збышко.

Мацько неко­то­рое время сер­дито пых­тел, однако через минуту ска­зал, уже успокоившись:

– А разве так не бывает? Стоит в лесу сосна, словно башня несо­кру­ши­мая, можно поду­мать, века про­стоит, а стук­нешь ее хоро­шенько обу­хом, и в сере­дине ока­жется одно дупло. И труха сып­лется. Так и с тев­тон­ским могу­ще­ством. Но я велел тебе рас­ска­зать, что ты делал и чего добился. Ты гово­ришь, что дрался на ост­рых копьях?

– Дрался. Сперва кре­сто­носцы при­няли меня над­менно и непри­яз­ненно, они уже знали, что я бился с Рот­ге­ром. Может, все бы кон­чи­лось худо, да при­е­хал я с пись­мом от князя, и к тому же от злобы их обе­ре­гал меня рыцарь де Лорш, кото­рого они ува­жают. Затем нача­лись пиры и риста­лища, и тут Бог послал мне удачу. Вы, верно, слы­хали, что меня полю­бил брат маги­стра, Уль­рих, и дал мне пись­мен­ное пове­ле­ние самого маги­стра о выдаче Дануськи?

– Гово­рили нам люди, – отве­тил Мацько, – будто седель­ная под­пруга лоп­нула у Уль­риха, а ты уви­дел и не стал напа­дать на него.

– Да, я под­нял вверх копье, и с той поры он меня полю­бил. Боже мило­сти­вый! Дал он мне гра­моту со стро­жай­шим нака­зом, с нею я мог ездить от замка к замку и чинить розыски. Я уж думал, что кон­чи­лись мои беды и мои муки, а теперь сижу вот здесь, в этом диком краю, и в тоске и печали не знаю, что делать, и с каж­дым днем все горше мне и все тоскливей…

Он умолк на минуту, а затем с такой силой швыр­нул щепки в огонь, что от пылав­ших голов­ней посы­па­лись искры.

– Коли томится она, моя бед­ня­жечка, где-нибудь в замке, – про­из­нес он, – и думает, что поза­был я ее, так лучше тогда уме­реть мне на месте!

И видно, столько муки наки­пело у него на сердце, что он, словно в при­ступе вне­зап­ной нестер­пи­мой боли, снова стал швы­рять щепки в огонь. Мацько и Глава про­сто потря­сены были, они никак не думали, что Збышко так любит Данусю.

– Успо­койся! – вос­клик­нул Мацько. – Рас­скажи лучше, как было с этой гра­мо­той? Неужто ком­туры не хотели слу­шать магистра?

– Успо­кой­тесь, мило­сти­вый пан, – про­го­во­рил чех. – Бог вас уте­шит, и, может быть, скоро.

Слезы блес­нули на гла­зах у Збышка, однако он овла­дел собою.

– Эти пре­да­тели, – ска­зал юноша, – откры­вали предо мною замки и тем­ницы. Я был везде, искал повсюду! Но тут вспых­нула война, и в Гер­да­вах пра­ви­тель фон Гай­дек ска­зал мне, что воен­ные законы дру­гие и что гра­моты, выдан­ные в мир­ное время, теряют свою силу. Я его тот­час вызвал на бой, но он не при­нял вызова и велел изгнать меня из замка.

– А в дру­гих зам­ках? – спро­сил Мацько.

– Везде одно и то же. В Кру­левце ком­тур, кото­рому под­чи­нен гер­дав­ский пра­ви­тель, не поже­лал даже читать письмо маги­стра. «Война – это война», – ска­зал он мне и посо­ве­то­вал уно­сить ноги, покуда цел. Спра­ши­вал я и в дру­гих местах – везде одно и то же.

– Теперь все ясно, – про­го­во­рил ста­рый рыцарь. – Ты уви­дел, что ничего не добьешься, и решил лучше при­е­хать сюда, где хоть может пред­ста­виться слу­чай отомстить.

– Да, – отве­тил Збышко. – Я поду­мал еще, что мы захва­тим неволь­ни­ков, возь­мем несколько зам­ков; но жму­дины не умеют их брать.

– Вот при­дет князь Витовт, и тогда все будет по-иному.

– Дай-то Бог.

– Он при­дет. Я при мазо­вец­ком дворе слы­хал, что при­дет, а может, и король вме­сте с ним да со всеми поль­скими силами.

Даль­ней­ший раз­го­вор был пре­рван при­хо­дом Скир­войла, кото­рый неожи­данно появился из мрака и сказал:

– Высту­паем в поход.

Рыцари при этих сло­вах тот­час вско­чили на ноги, а Скир­войло, вплот­ную при­дви­нув­шись к ним, ска­зал при­глу­шен­ным голосом:

– Есть ново­сти: к Новому Ковно под­хо­дит под­мога. Два рыцаря ведут кнех­тов со ско­том и при­па­сами. Мы их перехватим.

– Зна­чит, пере­пра­вимся через Неман? – спро­сил Збышко.

– Да. Я знаю брод.

– А в замке знают о том, что идет подмога?

– Знают и вый­дут навстречу, на тех уда­рите вы.

И он стал объ­яс­нять, где они должны засесть в засаду, чтобы неожи­данно уда­рить на нем­цев, кото­рые поспе­шат выйти из замка навстречу под­моге. Ему хоте­лось дать одно­вре­менно два боя и ото­мстить за послед­ние пора­же­ния; это было тем легче, что враг после недав­ней победы чув­ство­вал себя в пол­ной без­опас­но­сти. Скир­войло ука­зал поль­ским рыца­рям место, куда они должны прийти, и назна­чил время при­бы­тия, осталь­ное же предо­ста­вил их муже­ству и наход­чи­во­сти. Те обра­до­ва­лись, сразу поняв, что имеют дело с опыт­ным и умным пол­ко­вод­цем. Затем Скир­войло велел рыца­рям сле­до­вать за ним и вер­нулся к себе в нуму, где его ждали кня­зья и бояре-сот­ники. Там он повто­рил свой при­каз и отдал новые рас­по­ря­же­ния, а потом под­нес к губам пищалку, выре­зан­ную из вол­чьей кости, и заиг­рал так прон­зи­тельно и громко, что свист раз­несся по лагерю из конца в конец.

Все заки­пело при этом звуке у потух­ших кост­ров, то там, то тут стали вспы­хи­вать искры, сверк­нули огоньки; с каж­дой мину­той они ста­но­ви­лись все ярче, и при свете их стали видны дикие фигуры вои­нов, соби­рав­шихся около сло­жен­ного ору­жия. Лес затре­пе­тал и проснулся. Вскоре из недр его донес­лись окрики коню­хов, гнав­ших к лагерю табуны коней.

XVIII

К утру подо­шли к Невяже и пере­пра­ви­лись на дру­гой берег, кто вер­хом, кто уце­пив­шись за кон­ский хвост, а кто на связке иво­вых пру­тьев. Все про­изо­шло так быстро, что Мацько, Збышко, Глава и охот­ники-мазуры уди­ви­лись лов­ко­сти вои­нов и теперь только поняли, почему ни леса, ни болота, ни реки не могли слу­жить пре­гра­дой для набе­гов Литвы. Выйдя из воды, никто не снял одежды, не сбро­сил кожуха или вол­чьей шкуры, воины суши­лись, под­став­ляя спины солнцу, так что пар валил от всех, словно дым из смо­ло­курни; после непро­дол­жи­тель­ного отдыха вой­ско поспешно дви­ну­лось на север. Позд­ним вече­ром дошли до Немана. Вода в боль­шой реке под­ня­лась, и пере­права здесь тоже была нелег­кой. Брод, кото­рый был изве­стен Скир­войлу, местами стал так глу­бок, что коням при­хо­ди­лось пус­каться вплавь. На гла­зах у Збышка и чеха двух вои­нов унесло тече­нием; тщетно пыта­лись они спа­сти уто­па­ю­щих, было так темно и река так кипела, что Збышко с чехом скоро поте­ряли их из виду, а те не посмели позвать на помощь, памя­туя при­каз пол­ко­водца при пере­праве хра­нить немое мол­ча­ние. Все осталь­ные бла­го­по­лучно добра­лись до про­ти­во­по­лож­ного берега, где без огня про­си­дели до рассвета.

Едва забрез­жил свет, все вой­ско раз­де­ли­лось на два отряда. С одним Скир­войло напра­вился навстречу рыца­рям, кото­рые вели в Гот­те­свер­дер под­могу, дру­гой же отряд Збышко повел назад, к ост­рову, чтобы пере­хва­тить стражу замка, кото­рая должна была выйти навстречу рыца­рям. В небе заго­рался ясный и пого­жий день, а на земле лес, топ­кие луга и кусты оку­тал густой белый туман, засти­лав­ший даль. Збышку и его людям это было на руку, так как немцы, дви­гав­ши­еся от замка, не могли их издали заме­тить и вовремя укло­ниться от боя. Моло­дой рыцарь был очень этому рад.

– В таком тумане, – гово­рил он Мацьку, кото­рый ехал рядом с ним, – мы не уви­дим врага, а про­сто столк­немся с ним, дай только Бог, чтобы туман не рас­се­ялся хоть до полудня.

С этими сло­вами он поска­кал впе­ред, чтобы отдать при­казы сот­ни­кам, ехав­шим впе­реди, однако тот­час вер­нулся и сказал:

– Мы вый­дем скоро на дорогу, кото­рая начи­на­ется от пере­воза, что про­тив ост­рова, и идет в глубь края. Там заля­жем в зарос­лях и будем ждать.

– Откуда ты зна­ешь про дорогу? – спро­сил Мацько.

– От здеш­них мужи­ков, их у меня в отряде больше десятка. Они-то и ведут нас…

– А далеко ли от замка и ост­рова нам при­дется залечь?

– За милю.

– Это хорошо: если ближе, из замка могут послать кнех­тов на под­могу, а так не только послать не успеют, и кри­ков не услышат.

– Я об этом подумал.

– Поду­мал об одном, так поду­май и о дру­гом: коли мужики у тебя народ надеж­ный, вышли двоих-троих впе­ред, чтобы пер­вый, кто уви­дит нем­цев, тот­час дал бы нам знать.

– Ба! И это уж сделано!

– Ну, тогда я тебе еще вот что скажу: при­кажи одной-двум сот­ням не всту­пать в бой, когда мы с нем­цами сши­бемся, а ска­кать в обход и отре­зать дорогу от острова.

– Это пер­вое дело! – отве­тил Збышко. – Но и такой при­каз уже отдан. Немцы как в ловушку попа­дут или в западню.

Мацько при этих сло­вах бро­сил на пле­мян­ника одоб­ри­тель­ный взгляд, он был дово­лен, что Збышко, невзи­рая на моло­дые годы, так хорошо знает воен­ное дело.

– Наша кровь! – про­бор­мо­тал он с улыбкой.

Ору­же­но­сец Глава радо­вался в душе еще больше Мацька: не было для него боль­шего упо­е­ния, как в бою.

– Не знаю, – ска­зал он, – как будут наши люди сра­жаться, но идут они без шума, в порядке и, видно, рвутся в бой. Коли Скир­войло все хорошо обду­мал, ни одному немцу не уйти живым.

– Даст Бог, мало кто из них вырвется, – отве­тил Збышко. – Но я отдал при­каз брать побольше плен­ни­ков, а ежели попа­дется рыцарь или монах, ни в коем слу­чае не уби­вать их.

– Почему, мило­сти­вый пан? – спро­сил чех.

– Вы тоже смот­рите, – ска­зал Збышко, – плен­ни­ков берите побольше. Коли рыцарь – гость, он разъ­ез­жает по горо­дам, по зам­кам, видит мно­же­ство людей, слы­шит вся­кие ново­сти, а коли он монах, так и подавно. По чистой сове­сти скажу, я затем сюда и при­е­хал, чтобы захва­тить кого-нибудь познат­ней и обме­нять его на Дануську. Только этот путь у меня и остался… если только остался.

С этими сло­вами он при­шпо­рил коня и снова уска­кал впе­ред, к голове отряда, чтобы отдать послед­ние при­казы и уйти от печаль­ных мыс­лей, для кото­рых и вре­мени уже не оста­ва­лось: отряд при­бли­жался к месту, выбран­ному для засады.

– Почему это моло­дой пан так уве­рен, что его жена еще жива и что она в этих местах? – спро­сил чех.

– Коли Зиг­ф­рид ее сразу под горя­чую руку не убил в Щитно, – отве­тил ему Мацько, – то и впрямь можно наде­яться, что она еще жива. А когда бы он убил ее, так не стал бы щит­нен­ский ксендз рас­ска­зы­вать нам все то, что слы­хал и Збышко. И самому сви­ре­пому чело­веку не так-то легко под­нять руку на без­за­щит­ную жен­щину, а тем более на невин­ное дитя.

– Не так-то легко, да только не кре­сто­носцу. А дети князя Витовта?

– Это верно, что сердце у кре­сто­носца вол­чье, но верно и то, что Зиг­ф­рид не убил ее в Щитно, он уехал сюда и, может, укрыл ее в каком-нибудь замке.

– Эх, кабы взять этот ост­ров и замок!

– Ты только погляди на этих людей, – ска­зал Мацько.

– Так-то оно так! Но только есть у меня одна мысль, я скажу об этом моло­дому пану.

– Да будь у тебя их целый деся­ток, все едино стен копьями не сокрушить.

Мацько пока­зал при этих сло­вах на лес копий, кото­рыми была воору­жена боль­шая часть вои­нов, и спросил:

– Видал ли ты когда такое войско?

Чех и впрямь отро­дясь ничего подоб­ного не виды­вал. Перед ними, про­ди­ра­ясь сквозь лес­ную чащобу, где трудно было дер­жать рав­не­ние, подви­га­лась нестрой­ная толпа вои­нов. Пешие в этой толпе пере­ме­ша­лись со всад­ни­ками и, чтобы не отстать от них, дер­жа­лись за седла, за кон­ские хво­сты и гривы. На плечи у вои­нов были набро­шены вол­чьи, рысьи и мед­ве­жьи шкуры, на голо­вах тор­чали то каба­ньи клыки, то оле­ньи рога, то кос­ма­тые уши, и если бы не лес копий и не осмо­лен­ные луки да пол­ные стрел кол­чаны за спи­нами – сзади, осо­бенно в тумане, могло пока­заться, что это целые косяки диких зве­рей дви­ну­лись из лес­ных дебрей и ухо­дят, гони­мые жаж­дой крови или голо­дом. Было в этом нечто страш­ное и в то же время такое необы­чай­ное, словно взору откры­лось вдруг пора­зи­тель­ное зре­лище, когда, по пове­рью, сры­ва­ются и ухо­дят из лесу куда глаза гля­дят не только дикие звери, но даже кусты и камни.

Уви­дев эту кар­тину, один из лен­ка­виц­ких шлях­ти­чей, при­быв­ших с чехом, подъ­е­хал к нему и сказал:

– Во имя Отца и Сына! Ведь мы не с людьми идем, а со стаей насто­я­щих волков.

Хоть Главе самому это было в дико­вину, однако он отве­тил как чело­век быва­лый, кото­рый видал виды и кото­рого ничем не удивишь:

– Волки только зимой ста­ями ходят, а кро­вью кре­сто­нос­цев можно и вес­ной поживиться.

И в самом деле была уже весна – месяц май! Ореш­ник в лесу покрылся яркой зеле­нью. Из пуши­стого, мяг­кого моха, по кото­рому бес­шумно сту­пали воины, про­би­ва­лись белые и голу­бые вет­ре­ницы, моло­день­кие кустики ягод и зуб­ча­тые листья папо­рот­ника. От дере­вьев, щедро окроп­лен­ных обиль­ным дождем, пахло сырой корой, а от опав­шей хвои и листвы тянуло пре­лью. Солнце всеми цве­тами радуги пере­ли­ва­лось в кап­лях росы, повис­ших на листьях, и птицы радостно щебе­тали в вышине.

Збышко торо­пил людей, и отряд все быст­рей подви­гался впе­ред. Вскоре юноша опять вер­нулся в хвост отряда, где ехали Мацько, чех и мазур­ские охот­ники. Окры­лен­ный надеж­дой на удачу, он заметно ожи­вился; лицо его утра­тило обыч­ное груст­ное выра­же­ние, и глаза засвер­кали былым огнем.

– Ну! – крик­нул он. – Нам теперь не в хво­сте пле­стись, а впе­реди надо скакать.

И он повел их к голове отряда.

– Послу­шайте, – про­дол­жал он, – может, мы врас­плох напа­дем на нем­цев, но если только они спо­хва­тятся и успеют постро­иться, так мы уда­рим пер­вые, у нас и доспехи покрепче, и мечи получше, чем у жмудинов!

– Так и сде­лаем! – ска­зал Мацько.

Одни всад­ники покрепче усе­лись в сед­лах, словно им сей­час же надо было ринуться в бой; дру­гие втя­нули побольше воз­духа в грудь и попро­бо­вали, легко ли меч ходит в ножнах.

Збышко еще раз повто­рил, что, если среди пеших кнех­тов ока­жутся рыцари или монахи в белых пла­щах поверх доспе­хов, не уби­вать их, а брать в плен, затем снова уска­кал к про­во­жа­тым и через минуту оста­но­вил отряд.

Они вышли на дорогу, кото­рая от при­стани, рас­по­ло­жен­ной напро­тив ост­рова, бежала в глубь страны. Это не была насто­я­щая боль­шая дорога, а ско­рее про­се­лок, недавно про­ло­жен­ный в лесу и настолько уез­жен­ный, что по нему с тру­дом, но все же могли пройти вой­ска и повозки. По обе сто­роны высился лес и гро­моз­ди­лись сруб­лен­ные при про­кладке стволы ста­рых сосен. Заросли ореш­ника местами были так густы, что совсем закры­вали лес­ные недра. Збышко выбрал место на пово­роте, чтобы немцы, при­бли­жа­ясь, не могли заме­тить отряд и не успели ни отсту­пить, ни постро­иться в бое­вые порядки. Он рас­по­ло­жил людей по обе сто­роны дороги и при­ка­зал ждать врага.

При­выч­ные к лес­ной войне жму­дины так ловко при­та­и­лись за пнями и выво­ро­чен­ными бурей кор­не­ви­щами, за кустами ореш­ника и купами моло­дых ело­чек, точно в землю ушли. Не слышно стало ни чело­ве­че­ских голо­сов, ни фыр­ка­нья коней. Порою мимо при­та­ив­шихся людей про­бе­гал то мел­кий, то круп­ный лес­ной зверь и, только наткнув­шись на них, фыр­кал в испуге и шара­хался в сто­рону. По вре­ме­нам под­ни­мался ветер, напол­няя лес тор­же­ствен­ным, вели­ким шумом, и снова сти­хал; тогда слышно было только, как кукуют кукушки да дол­бят побли­зо­сти дятлы.

С радо­стью вни­мали жму­дины всем этим зву­кам, осо­бенно стуку дят­лов, кото­рых они почи­тали пред­вест­ни­ками сча­стья. А дят­лов в лесу было пол­ным-полно, и ото­всюду доле­тал их стук, настой­чи­вый, быст­рый, напо­ми­нав­ший труд чело­века. Каза­лось, что не дерево они дол­бят, а бьют по нако­ва­лен­кам, что у вся­кого тут своя куз­ница и все они с ран­него утра усердно при­ня­лись за работу. А Мацьку и мазу­рам пред­став­ля­лось, что это плот­ники при­ко­ла­чи­вают стро­пила на новом доме, – и они вспо­ми­нали род­ную свою сторону.

Но часы текли, а, кроме лес­ного шума и пти­чьего гомона, ничего не было слышно. Туман, одев­ший землю, успел поре­деть, солнце заметно под­ня­лось и стало уже при­пе­кать, а воины все лежали. Нако­нец Глава, кото­рому наску­чили ожи­да­ние и тишина, нагнулся к уху Збышка и прошептал:

– Мило­сти­вый пан… Коли, даст Бог, ни один соба­чий сын не уйдет живым, нельзя ли нам тогда, под­крав­шись ночью к ост­рову, пере­пра­виться на ту сто­рону, напасть врас­плох на нем­цев и взять замок?

– Ты дума­ешь, они лодок не охра­няют и про­пуска у них нет?

– И лодки они охра­няют, и про­пуск у них есть, – снова зашеп­тал чех, – но плен­ники под ножом ска­жут про­пуск, а то и сами оклик­нут своих по-немецки. Лишь бы до ост­рова добраться, а тогда замок…

Он не кон­чил, Збышко вне­запно зажал ему рукой рот, услы­шав, как закар­кал на дороге ворон.

– Тише! – про­из­нес он. – Это знак!

Спу­стя несколько минут на дороге пока­зался жму­дин на малень­ком лох­ма­том коньке, копыта кото­рого были обер­нуты овчи­ной, чтобы не слышно было топота и на грязи не оста­ва­лись следы.

Жму­дин быстро ози­рался по сто­ро­нам; услы­шав из чащи ответ­ное кар­ка­нье, он ныр­нул вне­запно в лес и через минуту был уже около Збышка.

– Идут!.. – ска­зал он.

XIX

Збышко стал поспешно рас­спра­ши­вать, как немцы идут, сколько у них всад­ни­ков и сколько пеших кнех­тов и, самое глав­ное, далеко ли они еще от засады. От жму­дина он узнал, что в отряде не более полу­то­ра­ста чело­век, из них пол­сотни всад­ни­ков, и ведет их не кре­сто­но­сец, а свет­ский рыцарь, что идут они в строю, а за ними сле­дуют повозки с запас­ными коле­сами, что впе­реди отряда на рас­сто­я­нии двой­ного полета стрелы идут восемь чело­век «охра­не­ния», кото­рые часто сво­ра­чи­вают с дороги и обша­ри­вают лес­ную чащобу, и, нако­нец, что весь отряд нахо­дится в чет­верти мили от засады.

Збышко огор­чился, узнав, что кре­сто­носцы идут в строю. Он по опыту знал, как трудно в таких слу­чаях про­рвать сомкну­тые ряды нем­цев и как умело обо­ро­ня­ется при отступ­ле­нии такой отряд, отби­ва­ясь от врага, как окру­жен­ный соба­ками вепрь-оди­нец. Зато он обра­до­вался, узнав, что немцы от них не больше чем в чет­верти мили, заклю­чив из этого, что выслан­ная им в обход часть отряда уже зашла врагу в тыл и в слу­чае его пора­же­ния не выпу­стит живым ни одного чело­века. Охра­не­ние мало сму­щало Збышка: он уже отдал при­каз своим жму­ди­нам спо­койно про­пу­стить его впе­ред, если же кнехты взду­мают углу­биться в лес, пере­ло­вить их поти­хоньку всех до единого.

Послед­ний при­каз ока­зался лиш­ним. Охра­не­ние вскоре подо­шло к отряду. Жму­дины, укрыв­ши­еся за кор­не­ви­щами поближе к дороге, ясно видели, как кнехты оста­но­ви­лись на пово­роте и начали о чем-то пере­го­ва­ри­ваться. Началь­ник, плот­ный рыже­бо­ро­дый немец, зна­ком при­ка­зал им замол­чать и стал при­слу­ши­ваться. С минуту он явно коле­бался, не свер­нуть ли с дороги в лес, но, услы­шав только, как дол­бят дятлы, решил, что, если бы в лесу укры­лись люди, птицы не тру­ди­лись бы с такой бес­печ­но­стью, и, мах­нув рукой, повел отряд дальше.

Збышко выждал, пока немцы не скры­лись за сле­ду­ю­щим пово­ро­том, а затем во главе тяжело воору­жен­ных рыца­рей подо­шел к самой дороге. Среди про­чих были тут Мацько, чех, двое шлях­ти­чей из Лен­ка­вицы, три моло­дых рыцаря из Цеха­нова и чело­век два­дцать лучше воору­жен­ных жмуд­ских бояр. Укры­ваться не было больше осо­бой надоб­но­сти, и Збышко решил при появ­ле­нии нем­цев тот­час выдви­нуться на сере­дину дороги, бро­ситься на врага и про­рвать его ряды. Если бы это уда­лось и вме­сто общего сра­же­ния завя­за­лись отдель­ные бои, он мог бы быть уве­рен, что жму­дины спра­вятся с немцами.

На минуту снова воца­ри­лась тишина, нару­ша­е­мая только обыч­ным лес­ным шумом. Но вскоре с восточ­ной сто­роны дороги донесся шум голо­сов. Сна­чала смут­ный и отда­лен­ный, он посте­пенно при­бли­жался и ста­но­вился все явственней.

В ту же минуту Збышко вывел свой отряд на сере­дину дороги и построил его кли­ном. Сам он стал во главе отряда, а Мацько и чех непо­сред­ственно за ним. В тре­тьем ряду сто­яли три чело­века, в сле­ду­ю­щем – четыре. Все были хорошо воору­жены; правда, им недо­ста­вало рато­вищ, то есть длин­ных рыцар­ских копий; но в лесу эти копья были бы боль­шой поме­хой. Зато в руках у рыца­рей для пер­вого натиска были жмуд­ские копья поко­роче и полегче рыцар­ских, а для жар­кой руко­паш­ной схватки – мечи у седел и секиры.

Глава насто­ро­жился и, при­слу­шав­шись, шеп­нул Мацьку:

– Поют, черт бы их побрал!

– Странно мне, почему это лес впе­реди смы­ка­ется, да и их что-то все еще не видно, – заме­тил Мацько.

Збышко, пола­гая, что даль­ней­шие предо­сто­рож­но­сти излишни и можно уже громко раз­го­ва­ри­вать, повер­нулся и сказал:

– Это потому, что дорога идет вдоль реки и часто делает пово­роты. Мы встре­тимся неожи­данно, да оно и лучше.

– А песню поют весе­лую! – заме­тил чех.

Немцы и в самом деле пели вовсе не бла­го­че­сти­вую песню, это было ясно по напеву. При­слу­шав­шись, можно было опре­де­лить, что поют всего чело­век два­дцать, а осталь­ные только под­хва­ты­вают при­пев, кото­рый как гром раз­но­сится по лесу.

Так, весе­лые и жиз­не­ра­дост­ные, шли немцы навстречу смерти.

– Скоро мы их уви­дим, – ска­зал Мацько.

При этом лицо его потем­нело и при­няло вол­чье выра­же­ние; неумо­лим и упо­рен был он, да и до сих пор еще не раз­де­лался с нем­цами за ту стрелу, что вон­зи­лась ему в грудь, когда он ехал к маги­стру с пись­мом от сестры Витовта.

И теперь все в нем кипело, и жажда мести вла­дела им.

«Несдоб­ро­вать тому, кто пер­вый сши­бется с ним», – поду­мал Глава, бро­сив взгляд на ста­рого рыцаря.

Но тут порыв ветерка явственно донес при­пев, кото­рый немцы повто­ряли хором: «Тан­та­ра­дай! Тан­та­ра­дай!» – и вслед за тем чех услы­хал зна­ко­мую песню:[102]

Bi den rosen, er wol mac,

Tantaradei!

Merken wa mir’z houbet lac…

И вдруг немцы обо­рвали песню, услы­шав с обеих сто­рон такое шум­ное и гром­кое кар­ка­нье, точно в этом уголке леса открыл засе­да­ние воро­ний сейм. Кре­сто­носцы диву дались, откуда взя­лось здесь столько воро­нья и почему оно кар­кает не на вер­ши­нах дере­вьев, а на земле. Как раз в эту минуту пер­вая шеренга кнех­тов появи­лась на пово­роте дороги и, уви­дев впе­реди незна­ко­мых всад­ни­ков, стала как вкопанная.

В то же самое мгно­ве­ние Збышко при­гнулся в седле и дал шпоры коню:

– Впе­ред на врага!

Осталь­ные помча­лись за ним. С обеих сто­рон леса несся оглу­ши­тель­ный клич жму­ди­нов. Около двух­сот шагов отде­ляло отряд Збышка от пер­вой шеренги нем­цев, кото­рые в мгно­ве­ние ока наста­вили навстречу всад­ни­кам лес копий, тогда как осталь­ные шеренги с такой же быст­ро­той повер­ну­лись лицом направо и налево, чтобы защи­щаться от напа­де­ния с флан­гов. Поль­ские рыцари уди­ви­лись бы выучке кре­сто­нос­цев, если бы у них было время и если бы кони не несли их с беше­ной быст­ро­той к направ­лен­ным на них свер­ка­ю­щим копьям.

По счаст­ли­вой для Збышка слу­чай­но­сти немец­кая кон­ница нахо­ди­лась позади сво­его отряда, при повоз­ках. Правда, она тот­час дви­ну­лась на помощь своей пехоте, но не могла ни про­биться сквозь шеренги кнех­тов, ни обойти их и тем самым при­крыть от пер­вого натиска. При­том ее самое окру­жила целая орда жму­ди­нов, кото­рые выле­тели из заро­с­лей, точно рой рас­сер­жен­ных ос, когда гнездо их заде­нет ногой неосто­рож­ный пут­ник. Тем вре­ме­нем Збышко со своим отря­дом уда­рил на пехоту.

Но удар был без­успе­шен. Немцы, воткнув в землю ост­рые концы древ­ков своих тяже­лых копий и бер­ды­шей, дер­жали их так ровно и крепко, что лег­кие жмуд­ские кони не могли про­ло­мить эту стену. Конь Мацька, ранен­ный в цевку, взвился на дыбы, а затем ткнулся мор­дой в землю. На мгно­ве­ние смер­тель­ная опас­ность нависла над ста­рым рыца­рем; но иску­шен­ный вои­тель, побы­вав­ший во вся­ких пере­дел­ках, высво­бо­дил ноги из стре­мян, схва­тился могу­чей рукой за острие немец­кого копья, кото­рое, вме­сто того чтобы вон­зиться рыцарю в грудь, послу­жило ему опо­рой, затем вско­чил, скольз­нул между коней и, обна­жив меч, стал рубить копья и бер­дыши, как хищ­ный кре­чет, когда он яростно ког­тит стаю дол­го­но­сых журавлей.

Конь Збышка перед самой сте­ной нем­цев оста­но­вился вне­запно на всем скаку и при­сел на зад­ние ноги; моло­дой рыцарь оперся на копье, но копье пере­ло­ми­лось, и он тоже схва­тился за меч. Чех, самым вер­ным ору­жием почи­тав­ший секиру, мет­нул ее в гущу нем­цев и на какой-то крат­кий миг остался без­оруж­ным. Один из лен­ка­виц­ких шлях­ти­чей погиб, дру­гого охва­тил при этом такой гнев, что он взвыл по-вол­чьи и, взды­бив окро­вав­лен­ного коня, ринулся очертя голову в самую гущу нем­цев. Жмуд­ские бояре рубили мечами острия и древки копий, из-за кото­рых выгля­ды­вали застыв­шие от изум­ле­ния, пере­ко­шен­ные от упор­ства и яро­сти лица кнех­тов. Но про­рвать ряды нем­цев рыца­рям не уда­лось. Жму­дины уда­рили было на врага с флан­гов, но тот­час отпря­нули, как от ежа. Правда, они тут же бро­си­лись на нем­цев с еще боль­шим оже­сто­че­нием, но и на этот раз ничего не добились.

Неко­то­рые из них мгно­венно взо­бра­лись на при­до­рож­ные сосны и стали стре­лять по кнех­там из луков; началь­ник нем­цев заме­тил это и отдал при­каз отсту­пать к своей кон­нице. Немец­кие луч­ники тоже начали отстре­ли­ваться из само­стре­лов, и не один жму­дин, укрыв­шийся в вет­вях сосны, пал тогда, как зре­лая шишка, на землю и, уми­рая, рвал руками лес­ной мох или бился, как рыба, выбро­шен­ная на берег. Окру­жен­ные со всех сто­рон, немцы не могли рас­счи­ты­вать на победу, но они успешно обо­ро­ня­лись и наде­я­лись, что хоть гор­сточке удастся вырваться из кольца и про­биться назад к реке.

Никому из нем­цев не при­шло в голову сдаться; они сами не щадили плен­ни­ков и знали, что и им нельзя ждать пощады от народа, кото­рый в порыве отча­я­ния с ору­жием в руках под­нялся на сво­его врага. И они отсту­пали в мол­ча­нии, тес­ным строем, пле­чом к плечу; то занося, то опус­кая копья и бер­дыши, они в общем смя­те­нии рубили, кололи, разили врага из само­стре­лов, все при­бли­жа­ясь к своей кон­нице, кото­рая не на живот, а на смерть билась с дру­гим отрядом.

Вдруг про­изо­шло нечто неожи­дан­ное, что решило участь оже­сто­чен­ной сечи. Шлях­тич из Лен­ка­вицы, кото­рого при­вела в ярость гибель брата, нагнулся, не сле­зая с лошади, и под­нял с земли его тело, желая, видно, убе­речь труп от кон­ских копыт и поло­жить его в укром­ном месте, чтобы после битвы его легче было найти. Но в ту же минуту новая волна яро­сти захлест­нула его, и, совсем поте­ряв рас­су­док, он, вме­сто того чтобы свер­нуть с дороги, бро­сился на кнех­тов и швыр­нул тело брата на острия их копий. Вон­зив­шись в грудь, живот и бедра трупа, копья согну­лись под его тяже­стью; не успели кнехты выдер­нуть их, как безу­мец, опро­ки­ды­вая людей, ура­га­ном ринулся в раз­рыв, обра­зо­вав­шийся между рядами.

Мгно­венно десятки рук про­тя­ну­лись к нему, десятки копий прон­зили бока его коня; но ряды в это время сме­ша­лись, и прежде чем строй был вос­ста­нов­лен, один из жмуд­ских бояр, кото­рый был поближе, тоже бро­сился в гущу нем­цев, за ним рину­лись Збышко и чех, и ужас­ное смя­те­ние стало воз­рас­тать с каж­дой мину­той. Дру­гие бояре, хва­тая тела уби­тых, тоже стали кидать их на острия копий, а с флан­гов опять нажали жму­дины. Строй­ный отряд зако­ле­бался, дрог­нул, как дом, в кото­ром трес­нули стены, рас­ко­лолся, как дерево под кли­ном, и нако­нец рассыпался.

Битва в мгно­ве­ние ока обра­ти­лась в резню. В заки­пев­шей свалке немец­кие копья и бер­дыши ока­за­лись совер­шенно бес­по­лез­ными. Зато клинки кон­ницы со скре­же­том рубили головы. Кони напи­рали на толпу, опро­ки­ды­вая и топча несчаст­ных кнех­тов. Всад­ни­кам легко было рубить сверху, и они разили без отдыха, без пере­дышки. С обеих сто­рон дороги высы­пали все новые и новые толпы диких вои­нов в вол­чьих шку­рах и с вол­чьей жаж­дой крови в груди. Их вой заглу­шал мольбы о пощаде и стоны уми­ра­ю­щих. Побеж­ден­ные бро­сали ору­жие; одни пыта­лись скрыться в лесу, дру­гие, при­тво­ря­ясь уби­тыми, падали наземь, тре­тьи, закрыв глаза, про­сто замерли на месте, и лица их были бледны как полотно; неко­то­рые моли­лись, а один кнехт, поме­шав­шись, видно, от ужаса, играл на пищалке, улы­ба­ясь и под­ни­мая к небу глаза, пока жмуд­ский воин не раз­моз­жил ему дуби­ной голову. Лес пере­стал шуметь, словно ужас­нулся смерти.

Нако­нец горсть кре­сто­нос­цев рас­та­яла. Только по вре­ме­нам из кустов доле­тал отго­ло­сок корот­кой схватки или прон­зи­тель­ный отча­ян­ный крик. Збышко и Мацько, а за ними все всад­ники бро­си­лись теперь на конницу.

Она еще обо­ро­ня­лась, постро­ив­шись в круг, как все­гда обо­ро­ня­лись немцы, когда непри­я­телю уда­ва­лось окру­жить их пре­вос­ход­ными силами. Под кре­сто­нос­цами были доб­рые кони, доспехи у них были лучше, чем у пехоты, и дра­лись они храбро, с уди­ви­тель­ным упор­ством. Среди них не было ни одного рыцаря в белом плаще; отряд состоял пре­иму­ще­ственно из сред­него и мел­кого прус­ского дво­рян­ства, кото­рое по при­зыву ордена обя­зано было идти на войну. Кони боль­шей частью были тоже в броне, неко­то­рые в попо­нах и все с желез­ными налоб­ни­ками, посре­дине кото­рых тор­чал сталь­ной рог. Коман­до­вал кон­ни­цей высо­кий, строй­ный рыцарь в темно-голу­бом пан­цире и таком же шлеме с опу­щен­ным забралом.

Из лес­ных недр на нем­цев летел град стрел, кото­рые отска­ки­вали от налоб­ни­ков, пан­ци­рей и кале­ных наплеч­ни­ков. Тес­ной тол­пой окру­жали вра­гов пешие и кон­ные жму­дины; но немцы так оже­сто­ченно обо­ро­ня­лись, так рубили и кололи их длин­ными мечами, что трупы под кон­скими копы­тами кру­гом усе­яли землю. Пер­вые ряды напа­дав­ших попы­та­лись было отойти, но сзади на них напи­рали новые толпы, отсту­пать было некуда. Нача­лось смя­те­ние. Глаза сле­пил блеск копий и мечей. Кони стали ржать, кусаться и лягаться. Но тут подо­спели жмуд­ские бояре, подо­спели Збышко, чех и мазуры. Под их могу­чими уда­рами кон­ница дрог­нула и колых­ну­лась, как лес под напо­ром ветра, а они, подобно лесо­ру­бам, кото­рые валят лес, стали мед­ленно, напря­гая все силы в тяж­ком рат­ном труде, подви­гаться вперед.

Мацько при­ка­зал собрать на поле боя длин­ные немец­кие бер­дыши и, воору­жив ими чело­век трид­цать диких вои­нов, начал про­би­ваться сквозь толпу к нем­цам. «Руби коней по ногам!» – крик­нул он, про­тис­нув­шись к всад­ни­кам. Это сразу решило участь боя. Немец­кие рыцари не могли достать мечами жму­ди­нов, а тем вре­ме­нем бер­дыши бес­по­щадно рубили ноги коням. Тогда голу­бой рыцарь понял, что при­хо­дит конец сече и что ему оста­ется только либо про­рваться сквозь толпу, пре­гра­див­шую дорогу назад, либо погибнуть.

Он выбрал пер­вое, и по его при­казу ряды рыца­рей мгно­венно повер­нули назад. Жму­дины тот­час насели на них; но немцы, заки­нув за спину щиты и рубя направо и налево, про­рвали окру­жав­шее их кольцо и ура­га­ном понес­лись на восток. Навстречу им бро­сился отряд, кото­рый только что под­ска­кал к полю боя; но, смя­тый лучше воору­жен­ным вра­гом, у кото­рого были к тому же рос­лые кони, он в минуту полег, как нива под дуно­ве­нием бури. Путь к замку был сво­бо­ден; но спа­се­ние пред­став­ля­лось дале­ким и надежды на него было мало, так как жмуд­ские кони про­тив немец­ких обла­дали боль­шей рез­во­стью. Голу­бой рыцарь пре­красно это понял.

«Беда! – ска­зал он про себя. – Никто не спа­сется. Только ценой соб­ствен­ной крови могу я спа­сти их».

И он крик­нул бли­жай­шим кре­сто­нос­цам, при­ка­зы­вая оста­но­вить коней, а сам повер­нул сво­его коня кру­том и, не глядя, внял ли кто-нибудь его при­зыву, стал лицом к неприятелю.

Впе­реди пре­сле­до­ва­те­лей несся Збышко; немец уда­рил его по нашлем­нику, но не раз­бил шлема и не пора­нил лица. Тогда Збышко, вме­сто того чтобы отве­тить на удар уда­ром, схва­тил рыцаря за стан, сшибся с ним и, желая во что бы то ни стало взять врага живым, попы­тался ста­щить его с седла. Но от натуги у него лоп­нуло стремя, и оба рыцаря сва­ли­лись на землю. Минуту они ката­лись по земле, колотя друг друга руками и ногами; но вскоре необык­но­венно силь­ный Збышко одо­лел сво­его про­тив­ника и, при­да­вив ему коле­нями живот, под­мял под себя, как волк собаку, кото­рая осме­ли­лась напасть на него в чаще леса.

Впро­чем, в этом не было надоб­но­сти, так как немец лишился чувств. Тем вре­ме­нем под­бе­жал Мацько с чехом, и Збышко, уви­дев их, закричал:

– Сюда! Вяжите его! Это знат­ный рыцарь, да к тому же опоясанный!

Чех соско­чил с коня, но, уви­дев, что рыцарь лежит без памяти, не стал его свя­зы­вать, он только обез­ору­жил его, отстег­нул наплеч­ники, снял пояс с висев­шей на нем мизе­ри­кор­дией, раз­ре­зал под­бо­род­ные ремни и при­нялся за вин­тики, кото­рыми было при­вин­чено забрало.

Но, загля­нув рыцарю в лицо, он мгно­венно вско­чил на ноги с криком:

– Пан, пан, поглядите-ка!

– Де Лорш! – вос­клик­нул Збышко.

А де Лорш лежал недви­жим, как труп, с блед­ным, покры­тым потом лицом и закры­тыми глазами.

XX

Збышко велел поло­жить его на одну из захва­чен­ных пово­зок, нагру­жен­ных новыми коле­сами и осями для отряда, шед­шего на под­могу замку. Сам он пере­сел на дру­гого коня и вме­сте с Маць­ком пустился в погоню за убе­га­ю­щими нем­цами. Пре­сле­до­вать их было не осо­бенно трудно: немец­кие кони не отли­ча­лись рез­во­стью, а по раз­мы­той весен­ними дождями дороге бежали и вовсе плохо. На лег­кой и быст­ро­но­гой кобылке уби­того шлях­тича из Лен­ка­вицы Мацько, про­ска­кав с пол­вер­сты, обо­гнал почти всех жму­ди­нов и вскоре настиг пер­вого рей­тара. По рыцар­скому обы­чаю, он пред­ло­жил ему сдаться в плен или всту­пить в еди­но­бор­ство, но тот, при­тво­рясь глу­хим, даже щит бро­сил, чтобы облег­чить коня, и, при­гнув­шись к луке, вон­зил ему шпоры в бока; тогда ста­рый рыцарь широ­кой секи­рой нанес немцу страш­ный удар между лопа­ток и сва­лил его с коня.

Так мстил Мацько убе­га­ю­щим вра­гам за пущен­ную в него когда-то пре­да­тель­скую стрелу, а те, как стадо оле­ней, бежали от него в смер­тель­ном страхе, не желая ни биться, ни обо­ро­няться, а только прочь уйти от страш­ного рыцаря. Чело­век десять нем­цев свер­нули в лес; но один увяз у ручья, и жму­дины скру­тили его верев­кой, а за осталь­ными в лес­ную чащу бро­си­лись целые толпы пре­сле­до­ва­те­лей, и вскоре нача­лась дикая охота, и лес огла­сился кри­ками, воп­лями и при­зы­вами. Долго еще отда­ва­лись они в его нед­рах, пока не были пере­лов­лены все немцы. После этого ста­рый рыцарь из Бог­данца вер­нулся со Збыш­ком и чехом на преж­нее поле боя, где лежали заруб­лен­ные пешие кнехты. Трупы их были раз­деты донага, а неко­то­рые страшно изуро­до­ваны мсти­тель­ными жму­ди­нами. Была одер­жана круп­ная победа, и народ лико­вал. После послед­него пора­же­ния Скир­войла под Гот­те­свер­де­ром в душу народа стало закра­ды­ваться сомне­ние, тем более что обе­щан­ная Вито­втом под­мога все еще не под­хо­дила; теперь же вновь ожила надежда и вновь раз­го­ре­лись сердца, словно пламя, когда в огонь под­бро­сишь дров.

Уби­тых жму­ди­нов и нем­цев было слиш­ком много, чтобы их хоро­нить, и Збышко велел вырыть копьями могилы только для двух шлях­ти­чей из Лен­ка­вицы, глав­ных винов­ни­ков победы, и похо­ро­нить их под сос­нами, на ство­лах кото­рых он выру­бил мечом кре­сты. Затем он при­ка­зал чеху при­гля­ды­вать за гос­по­ди­ном де Лор­шем, кото­рый все еще не при­хо­дил в чув­ство, а сам поспешно повел людей тем же путем к Скир­войлу, чтобы в слу­чае необ­хо­ди­мо­сти прийти ему на подмогу.

После дол­гого пере­хода они вышли на пустое поле сра­же­ния, усе­ян­ное тру­пами жму­ди­нов и нем­цев. Збышко сразу понял, что гроз­ный Скир­войло тоже одер­жал боль­шую победу; если бы он был раз­бит, они на пути к замку встре­тили бы нем­цев. Но, видно, ценой боль­ших потерь доста­лась Скир­войлу эта победа: даже за пре­де­лами поля боя земля была усе­яна тру­пами. Опыт­ный Мацько заклю­чил из этого, что части нем­цев уда­лось спа­стись бегством.

Трудно было ска­зать, пре­сле­до­вал ли их Скир­войло, следы были плохо видны и затоп­таны. Мацько все же при­шел к выводу, что сра­же­ние разыг­ра­лось довольно давно, быть может, даже раньше, чем у Збышка, так как трупы уже почер­нели и рас­пухли, а неко­