<span class=bg_bpub_book_author>Горшков А.К.</span><br>Отшельник

Горшков А.К.
Отшельник

(48 голосов4.2 из 5)

Оглавление
След. глава

Книга первая. Отшельник

Редеет ноч­ного тумана покров,
Утихла долина убий­ства и славы.
Кто сей на долине убий­ства и славы
Лежит, окру­жён­ный телами врагов?
Уста уж не кли­чут бес­тре­пет­ных братий,
Уж кровь запек­лася в отвер­стиях лат,
А длань ещё дер­жит кро­ва­вый булат…

Погост

Лена осто­рожно встала с кро­вати, нащу­пала босыми ногами теп­лые тапочки и, чтобы в тем­ноте ничего не опро­ки­нуть, не спо­ткнуться и не раз­бу­дить спав­ших в сосед­ней ком­натке детей, на цыпоч­ках подо­шла к спя­щему мужу. При­сев рядом, нагну­лась ближе и при­кос­ну­лась ладо­нью к его вспо­тев­шему лбу.

— Слава Тебе, Гос­поди, — про­шеп­тала она, бла­го­дарно взгля­нув на свя­тые образа и перекрестившись.

Хотя тем­пе­ра­тура еще чув­ство­ва­лась, но уже не была такой высо­кой, как нака­нуне вече­ром, когда отца Игоря лихо­ра­дило, и он, оде­тый в плот­ный спор­тив­ный костюм, в домо­ткан­ных шер­стя­ных нос­ках никак не мог согреться даже под двумя тол­стыми одеялами.

Вздрог­нув, отец Игорь открыл глаза.

— Кото­рый час? — сдав­лен­ным от ангины голо­сом спро­сил он.

— Начало чет­вер­того, рано еще, поспи, род­ной, — Лена акку­ратно вытерла с его лица пот и укрыла до под­бо­родка. — Всю ночь сто­нал, воро­чался… Плохо было, да?

— Сни­лось что-то навяз­чи­вое, — он поло­жил ладонь жены себе под щеку. — Полу­сон, полудрема…

— А почему меня не позвал? Я бы все эти «полу» разо­гнала, ладо­шку вот так поло­жила — и был бы не «полу», а насто­я­щий сон. Хоть сей­час поспи, спе­шить все равно некуда, ночь на дворе.

Отец Игорь, как пока­за­лось Лене, дей­стви­тельно быстро уснул, его дыха­ние стало ров­ным, спо­кой­ным. Она высво­бо­дила ладонь, соби­ра­ясь воз­вра­титься на свою кро­вать, как тот опять заворочался:

— Леночка, раз­буди меня через часок, если вдруг засну крепко.

Лена снова при­села рядом:

— Что за ново­сти? Хочешь себе доба­вить? Совсем сва­литься? И так еле на ногах сто­ишь, вспомни, что вчера с тобой было.

— А что вчера было? — отец Игорь улыб­нулся, взяв в свои руки ладо­шку жены. — Дай-ка при­помню. О, вспом­нил! Вчера было вкус­ное мали­но­вое варе­нье с чаем. Вчера был мед с чаем. А потом был про­сто чай, но тоже вкус­ный, с какими-то трав­ками от температуры.

— А тем­пе­ра­туру не пом­нишь? — улыб­ну­лась и Лена. — Трясло всего, как оси­но­вый лист, хоть ско­рую вызы­вай. Теперь лежи, в твоем состо­я­нии это самое луч­шее лекар­ство. Не забы­вай, что через два дня у нас будут гости. Не думаю, что они обра­ду­ются, уви­дев тебя боль­ным в постели. Вме­сте поедем на при­роду, отдох­нем, здо­ро­вье твое поправим.

Отец Игорь уткнулся в подушку, чтобы не рас­сме­яться и не оби­деть сме­хом жену.

— Когда сва­лишься — тогда будет не до смеха, — Лена не желала раз­де­лять этого весе­лого настроения.

— Да я не в том смысле, — он погла­дил ее руку.

— Не в том… А в каком еще? Над чем тут еще можно смеяться?

— Я в смысле твоих слов: «Поедем на при­роду». Куда ехать, когда при­рода — сразу за нашими воро­тами? Никуда и ехать не нужно.

Место, где жила семья моло­дого батюшки Игоря Ворон­цова, в самом деле, было не про­сто рядом с живой при­ро­дой, а напол­нено ею. Со всех сто­рон — бес­край­ний лес, изре­зан­ный труд­но­про­хо­ди­мыми овра­гами, непро­лаз­ными боло­тами, топями. И посреди этого цар­ства дикой, нетро­ну­той раз­гу­лом совре­мен­ной циви­ли­за­ции при­роды — деревня Погост, уже одним назва­нием своим наво­дя­щая страх на ред­ких пут­ни­ков, забре­дав­ших сюда, и вытал­ки­ва­ю­щая отсюда даже мест­ных оби­та­те­лей. Да и что могло удер­жать здесь людей, где не было ничего: ни кол­лек­тив­ного хозяй­ства, ни коопе­ра­тива, ни школы, ни пер­спек­тивы — ров­ным сче­том ничего, обре­кая дожи­вать свой век лишь «або­ри­ге­нам», кому ехать было некуда и кого никто нигде не ждал. Таких тут оста­ва­лось не более двух сотен: каж­дый из них жил тем, что давала земля, сосед­ний лес и нехит­рое домаш­нее хозяйство.

О мобиль­ной связи, спут­ни­ко­вом теле­ви­де­нии, Интер­нете и про­чих дости­же­ниях про­гресса и гово­рить нечего: всего этого тут не было и в помине, да и откуда быть, если элек­три­че­ство, пода­вав­ше­еся по стол­бам от сосе­дей за пят­на­дцать кило­мет­ров, часто отсут­ство­вало из-за ава­рий­ных обры­вов, краж про­во­дов, пова­лен­ных вет­ром дере­вян­ных элек­три­че­ских опор.

В мест­ном же скуд­ном бюд­жете средств было слиш­ком мало, чтобы сде­лать для людей такую «милость»: поме­нять элек­тро­ли­нию на что-то новое, более совер­шен­ное и надежное.

Дети учи­лись в интер­нате, тоже в сосед­нем селе, куда вела одна-един­ствен­ная дорога — вечно изры­тая, гряз­ная, в глу­бо­ких лужах. Никто не хотел воз­вра­щаться назад: все рва­лись в само­сто­я­тель­ную жизнь, желая навеки забыть и даже не вспо­ми­нать род­ную деревню, куда при­ез­жали лишь пого­стить нена­долго, чтобы снова поско­рее воз­вра­титься туда, где жизнь была сыт­нее, весе­лее, без­за­бот­нее. Да и само слово «пого­стить», когда они по без­до­ро­жью про­би­ра­лись в род­ную деревню, обре­тало вовсе не радост­ный, а какой-то печаль­ный, даже мрач­ный смысл.

Тут и жил отец Игорь — в малень­ком домике, при­над­ле­жав­шем его пред­ше­ствен­нику — покой­ному насто­я­телю здеш­ней Ильин­ской церк­вушки, ста­рень­кому иеро­мо­наху Лав­рен­тию, такому же вет­хому, как и сам храм, ото­шед­шему ко Гос­поду в почтен­ном воз­расте 85 лет. Домик был неболь­шой, дере­вян­ный, из трех соеди­нен­ных между собой ком­на­ту­шек и такой же кро­хот­ной кухоньки с кори­до­ром во двор, где стоял сарай для домаш­ней птицы да несколь­ких коз, не ску­пив­шихся на све­жее молоко.

Все окна домика, кроме одного, что на кухне, смот­рели в сто­рону леса, взды­ма­ю­ще­гося сво­ими веко­выми кро­нами сразу за батюш­ки­ным ого­ро­дом и неболь­шим ябло­не­вым садом. Со сто­роны фасада дом был ого­ро­жен дере­вян­ной изго­ро­дью с калит­кой, кото­рая запи­ра­лась по-дере­вен­ски про­сто: на кожа­ную лямку.

Церк­вушка, как и боль­шин­ство построек вокруг, тоже была дере­вян­ная: одно­ку­поль­ная, с при­стро­ен­ной коло­коль­ней. Поста­вили ее еще в начале 19-го века, да так она и сохра­ни­лась, хотя осталь­ные храмы по всей округе были уни­что­жены бого­бор­цами в лютые 30‑е годы. Идти в такую глушь, как деревня Погост, им было про­сто лень. «Сама зава­лится, — думали они, — или же раз­бе­рут для трак­тор­ной бри­гады». Но сама она не зава­ли­лась, а для домика меха­ни­за­то­ров моло­дого кол­хоза, обра­зо­вав­ше­гося в пер­вые годы совет­ской вла­сти, леса и так хватало.

Вся свя­щен­ни­че­ская жизнь отца Игоря — а слу­жил он здеш­ним насто­я­те­лем недолго, всего пять лет — была свя­зана с этим захо­лу­стьем и с его малень­ким при­хо­дом. Сразу после окон­ча­ния семи­на­рии с моло­дой матуш­кой он при­е­хал сюда, став пас­ты­рем кро­хот­ной цер­ков­ной общины, сбив­шейся вокруг сво­его покой­ного насто­я­теля, долго ски­тав­ше­гося «по людях» после того, как его род­ная оби­тель была разо­рена и закрыта. На склоне лет, по указу архи­ерея, он был направ­лен сюда, чтобы закон­чить свою мно­госкорб­ную жизнь сми­ренно, тихо и неза­метно. А уже за ним, по указу того же архи­ерея, сюда при­был отец Игорь.

Вскоре тут у него появился пер­ве­нец, назван­ный в кре­ще­нии Ильей — в честь небес­ного покро­ви­теля этих мест, через год — Андрюшка, а теперь ждали рож­де­ния дол­го­ждан­ной девочки, о зача­тии кото­рой Елена слезно моли­лась перед обра­зом Бого­ма­тери. По обо­юд­ному роди­тель­скому согла­сию буду­щую ново­рож­ден­ную решено было назвать Марией — в бла­го­дар­ность Царице Небес­ной за тако­вую милость.

Назна­че­ние отца Игоря в эту недо­ступ­ную глушь вызвало немало кри­во­тол­ков и шуток среди его дру­зей-семи­на­ри­стов. Он был гор­до­стью курса, ему про­ро­чили даль­ней­шую учебу в Ака­де­мии, пре­стиж­ный при­ход, даже пре­по­да­ва­тель­скую карьеру, однако вме­сто всего этого — Погост: деревня, кото­рая не была обо­зна­чена ни на одной мало-маль­ски доступ­ной карте.

Удив­лен был и сам архи­ерей, пред­ло­жив пер­спек­тив­ному выпуск­нику с бле­стя­щими реко­мен­да­ци­ями на выбор несколько при­хо­дов, в том числе стать вто­рым свя­щен­ни­ком в том же соборе, где насто­я­те­лем был сам бла­го­чин­ный. Но тот отка­зался. Услы­шав назва­ние деревни Погост, он сразу изъ­явил жела­ние ехать только туда. В глушь.

— Батю­шечка, — улыб­нулся архи­ерей, — я не буду пере­чить твоей воле. Но, как мне кажется, на Погост ты все­гда успе­ешь — в пря­мом и пере­нос­ном смысле. Твое сми­ре­ние и рве­ние, конечно, делают честь, однако мой долг пре­ду­пре­дить, что Погост — это край здеш­ней гео­гра­фии, где нет ничего: ни связи, ни газа, ни уюта, ни пол­но­цен­ной жизни. Там не живут, а дожи­вают. Суще­ствуют. Поэтому все хоро­шенько взвесь, обду­май. Не спеши.

Но отец Игорь сми­ренно опу­стился перед вла­ды­кой на колени, прося его благословения.

— Да будет воля Твоя, Гос­поди, — вла­дыка пере­кре­стился на свя­тые образа и велел сво­ему сек­ре­тарю под­го­то­вить соот­вет­ству­ю­щий указ.

Мно­гое из пове­де­ния отца Игоря не впи­сы­ва­лось в созна­ние ровес­ни­ков, дру­зей по семи­на­рии. Если его жиз­нен­ный выбор стать свя­щен­ни­ком нахо­дил объ­яс­не­ние — на вос­пи­та­ние буду­щего свя­щен­ника Игоря Ворон­цова имел боль­шое вли­я­ние род­ной дядя по матери, про­то­и­е­рей Сер­гий Зна­мен­ский, — то все осталь­ное: как он жил, к чему тянулся, чем запол­нял сво­бод­ное время — вызы­вало у близ­ких дру­зей недо­уме­ние. Он сто­ро­нился шум­ных вече­ри­нок, кото­рые соби­рали весе­лые ком­па­нии семи­на­ри­стов, избе­гал таких же шум­ных пово­дов поси­деть за бока­лом пива, посу­да­чить, «завис­нуть» до глу­бо­кой ночи в Интер­нете или же перед теле­ви­зо­ром, где шла транс­ля­ция оче­ред­ного фут­боль­ного матча или мод­ного теле­се­ри­ала. Даже если его едва не силой затас­ки­вали на такие пирушки, он неза­метно усколь­зал оттуда, стре­мясь к оди­но­че­ству и тишине. И в этой тишине он любил с голо­вой погру­зиться в чте­ние тво­ре­ний свя­тых отцов, а его настоль­ной кни­гой была «Моя жизнь во Хри­сте» Иоанна Крон­штадт­ского, откуда юноша не уста­вал чер­пать духов­ную муд­рость, готовя себя к пас­тыр­скому служению.

Каж­дое слово из этой сокро­вищ­ницы остав­ляло яркий след в душе юноши, но осо­бенно сильно запе­чат­ле­лись в ней слова: «Истин­ный пас­тырь и отец своих пасо­мых будет жить вечно в при­зна­тель­ной памяти и по смерти своей: они будут про­слав­лять его, и чем меньше он будет забо­титься о своем про­слав­ле­нии здесь, на земле, при своих усерд­ных тру­дах во спа­се­ние их, тем больше про­си­яет слава его по смерти: он и мерт­вый будет застав­лять их гово­рить о себе. Такова слава тру­дя­щимся на пользу общую!»

Уже в те годы учебы к Игорю Ворон­цову при­ле­пи­лась кличка «Отшель­ник» — в сущ­но­сти, незлоб­ная, но вполне отве­ча­ю­щая духу его харак­тера и умо­на­стро­е­ний. Пого­ва­ри­вали, что он соби­рался при­нять мона­ше­ство: ибо никто не мог при­пом­нить, что его когда-либо инте­ре­со­вало или влекло, как дру­гих, обще­ние со сво­ими ровес­ни­цами, учив­ши­мися на регент­ском отде­ле­нии. Однако именно «Отшель­нику» не отка­зала стать его спут­ни­цей жизни одна из самых при­вле­ка­тель­ных сту­ден­ток Леночка Поно­ма­рева — един­ствен­ная дочка весьма состо­я­тель­ных и вли­я­тель­ных роди­те­лей, конечно же, ожи­дав­ших от нее, как им хоте­лось, более достой­ного выбора.

Наве­стив дочь в Пого­сте, когда на свет появился пер­ве­нец, они при­шли в ужас, пред­ре­кая ско­рый рас­пад моло­дой семьи, ибо раз­ме­нять все, чем была окру­жена ее жизнь у роди­те­лей, на тот «рай», кото­рый ей пода­рил моло­дой зять, напро­сив­шись в эту глушь, мог лишь насто­я­щий безумец.

— Наши теле­фоны зна­ешь, — шеп­нул ей отец, остав­шись наедине. — Один зво­нок — и мы тебя забе­рем отсюда. Пусть сидит сам, коль так хочется отшель­ни­ком быть. А для нас ты все­гда была и оста­нешься люби­мой дочерью.

Дру­зья, близко знав­шие отца Игоря, тоже не про­ро­чили про­дол­жи­тель­ного семей­ного сча­стья. Они были уве­рены: этот брак — какая-то ошибка, недо­ра­зу­ме­ние, всплеск эмо­ций, но не след­ствие взве­шен­ного, обду­ман­ного, рас­чет­ли­вого решения.

— Один — отшель­ник, дру­гая — дура наби­тая, — посме­и­ва­лись неко­то­рые, при­сут­ствуя на их вен­ча­нии, — два сапога пара.

…Что же потя­нуло отца Игоря в этот мрач­ный, воис­тину зате­рян­ный мир с жут­ко­ва­тым назва­нием? Роман­тика? Жажда подвига под впе­чат­ле­нием про­чи­тан­ных житий и настав­ле­ний свя­тых отцов? Что? Об этом мог дога­ды­ваться дядя моло­дого батюшки — отец Сер­гий, много пови­дав­ший на своем дол­гом веку свя­щен­ства, умуд­рен­ный соб­ствен­ным опы­том, но именно по этой при­чине пред­по­чи­тав­ший мол­чать, а не делать ско­ро­па­ли­тель­ные выводы, тем более отго­ва­ри­вать пле­мян­ника, хода­тай­ство­вать за него перед архи­ереем, кото­рого знал очень близко, чтобы тот предо­ста­вил успеш­ному выпуск­нику семи­на­рии более достой­ное место. О чем же мол­чали седо­вла­сый отец Сер­гий и юный отец Игорь? Какая тайна объ­еди­нила их? Была ли она вообще? Была…

Игорь Ворон­цов, редко жало­вав­шийся на здо­ро­вье, одна­жды серьезно забо­лел. Слу­чи­лось это, когда он был уже семи­на­ри­стом и учился на вто­ром курсе. Пред­ва­ри­тель­ный диа­гноз, кото­рый ему поста­вили опыт­ные врачи, шоки­ро­вал всех: и род­ных, и дру­зей Игоря. Ему диа­гно­сти­ро­вали опу­холь в желудке, достав­ляв­шую нестер­пи­мые боли, тош­ноту, жже­ние внутри, отвра­ще­ние ко вся­кой еде. Решили не откла­ды­вать и делать опе­ра­цию. Пока врачи гото­вили паци­ента, отец Сер­гий и все, кого он про­сил, стали молиться о здра­вии юноши, дабы Гос­подь по Своей мило­сти про­длил ему лета жизни. Молился и сам Игорь: молился кротко, без ропота на судьбу, не хва­та­ясь за все, что ему пред­ла­гали дру­гие — необык­но­вен­ных цели­те­лей с их необык­но­вен­ными спо­соб­но­стями и сна­до­бьями, лече­ние в пре­стиж­ных загра­нич­ных клиниках.

— Пусть будет воля Гос­подня, — улы­бался он, не желая оби­жать тех, кто забо­тился о том, чтобы любой ценой спа­сти его жизнь.

И вот нака­нуне опе­ра­ции, погру­жен­ный в глу­бо­кий сон, Игорь ощу­тил себя в стран­ном, доселе неве­до­мом ему состо­я­нии, когда даже сам не мог понять: спит он или же явно видит то, что про­ис­хо­дило рядом. А про­ис­хо­дило следующее.

Игорь вдруг уви­дел, как в его палату вошел монах-схим­ник: сгорб­лен­ный от жизни в покло­нах и про­жи­тых дол­гих лет, с длин­ной седой боро­дой и такими же седыми кос­мами, кото­рых нико­гда не каса­лись нож­ницы. Несмотря на гроз­ный вид — схим­ник был одно­гла­зым: вме­сто левого глаза зияла пустая зеница — от него веяло покоем и даже уми­ро­тво­ре­нием. Подойдя к изго­ло­вью, где возле малень­кого образка Бого­ма­тери теп­ли­лась лам­падка, незна­ко­мец опу­стился на колени и без­молвно, лишь устами, про­шеп­тал молитву, после чего скло­нился до самой земли, все так же молясь.

Странно, но рядом с этим ноч­ным гостем Игорь не чув­ство­вал страха, оце­пе­не­ния: его душу напол­нило незем­ное вол­не­ние, тре­пет, кото­рое он испы­ты­вал в минуты, когда молился сам и вдруг начи­нал чув­ство­вать, что его молитва услы­шана, что она открыла двери его души, куда поли­лась неизъ­яс­ни­мая бла­го­дать, радость, боже­ствен­ное тепло. Нечто похо­жее он ощу­щал и теперь: ему хоте­лось, чтобы бли­зость чер­но­ризца, его живая молитва не исче­зали так быстро и вне­запно, как появились.

— Вот ты каков, — схим­ник под­нялся с колен и скло­нился над Иго­рем. — Негоже бога­тырю болеть, не бога­тыр­ское это занятие…

Из-под его густой бороды и усов про­би­лась лас­ко­вая улыбка, и он кос­нулся своей сухонь­кой жили­стой ладо­нью головы Игоря, погла­див ее.

— Умру, навер­ное, — не устами, а каким-то напря­же­нием ума ска­зал Игорь, по-преж­нему не ощу­щая ничего, кроме бла­го­дат­ного вол­не­ния и тепла, от при­кос­но­ве­ния этой шер­ша­вой ладони да бли­зо­сти самого старца, словно сошед­шего со стра­ниц цер­ков­ных житий и преданий.

— Не спеши на погост прежде вре­мени, — так же мыс­ленно отве­тил ему чер­но­ри­зец. — Послу­жишь еще во славу Божию, да и мне, греш­нику, посо­бишь… Сам не управ­люсь. Одрях­лел зело, вет­хий совсем.

«Да какой с меня помощ­ник? Ведь я почти мерт­вец. Зав­тра раз­ре­жут — и зашьют», — хотел было ска­зать он в ответ, но схим­ник опе­ре­дил, про­чи­тав его мысли:

— Не раз­ре­жут. И не зашьют. Дайка взгля­нуть, доб­рый молодец…

И, не дожи­да­ясь, пока тот что-то отве­тит, отки­нул оде­яло, ого­лил живот и, слегка раз­дви­нув стенки брюш­ной поло­сти, вошел прямо сво­ими ладо­нями вовнутрь!

Но снова стран­ное дело: Игорь не ощу­щал ни боли, ни даже при­кос­но­ве­ний — ничего, кроме того же бла­жен­ного состо­я­ния и тепла, кото­рым было напол­нено все тело. Слегка дро­жа­щие пальцы див­ного старца про­шлись по внут­рен­но­стям, осто­рожно ощу­пы­вая их, выта­щили какой-то малень­кий комо­чек и тут же рас­тво­рили его, словно и не было ничего. Потом, раз­гла­див живот, чер­но­ри­зец снова улыбнулся:

— И всех делов-то. Не бога­тыр­ское это дело — в постели валяться. Теперь жду тебя, доб­рый моло­дец, у себя.

«Да где же мне тебя искать? Я ничего не могу понять. Кто ты, старче?» — хотел спро­сить Игорь, но схим­ник снова про­чи­тал его мысли:

— Погост. Там и жду.

— Сам ведь гово­ришь, что туда завсе­гда успею, — успел-таки усо­мниться Игорь.

— На пого­сте, где в земле люд­ские кости, всем нам, греш­ным, лежать, — схим­ник опять опу­стился на колени перед обра­зом Богоматери.

— Где же мне тебя искать, доб­рый старче? — Игорь не мог ничего сообразить.

— Погост. А там Царица Небес­ная Сама ука­жет, — чер­но­ри­зец скло­нился в зем­ном поклоне, мед­ленно рас­тво­ря­ясь в тишине ночи, поки­дая Игоря и снова погру­жая его в глу­бо­кий сон.

Утром врачи собра­лись на послед­ний кон­си­лиум, чтобы опре­де­лить так­тику пред­сто­я­щей хирур­ги­че­ской операции.

— Думаю, еще один сни­мо­чек нам не повре­дит, — ска­зал глав­ный хирург кли­ники, вгля­ды­ва­ясь в пленки и выводы преды­ду­щих уль­тра­зву­ко­вых обсле­до­ва­ний. — Хотя и так сомне­ний нет и быть не может: опу­холь желудка. Наши пред­по­ло­же­ния под­твер­ди­лись пол­но­стью. На столе опре­де­лимся окон­ча­тельно: стоит ли мучить парня дальше или же зашьем — и… Так, быст­ренько везите паци­ента на УЗИ, а потом сразу в опе­ра­ци­он­ную. Давайте, кол­леги, готовиться.

Хирурги пошли пере­оде­ваться. Вскоре на каталке при­везли самого Игоря. Он по-преж­нему тихо молился, осе­няя себя крест­ным зна­ме­нием. Кто-то из вра­чей, глядя на это, горько усмехнулся:

— Молись, пар­нишка, не молись, а ты уже не жилец на этом свете.

Глав­ный хирург между тем про­дол­жал всмат­ри­ваться в только что при­не­сен­ный ему снимок.

— Может, нач­нем, Иван Заха­ро­вич? — обра­тился к нему кол­лега. — Дело, сами гово­рите, ясное, а что не ясно — уточ­ним по ходу. Чего время терять попусту?

— Как гово­рится, дело ясное, что дело тем­ное, — отве­тил глав­ный и пома­нил к себе осталь­ных вра­чей, велев им взять лежав­шие рядом снимки преды­ду­щих обследований.

— То ли я сошел с ума, ничего не сооб­ра­жаю, то ли перед нами пере­дача «Оче­вид­ное — неве­ро­ят­ное». Правда, без веду­щего Капицы, но с нашим участием.

Он взял два снимка — сде­лан­ный нака­нуне и новый — и поло­жил рядом.

— Опу­холь есть? — пока­зал он на пер­вый, на что все утвер­ди­тельно кивнули.

— А куда она делась тут? — пока­зал на второй.

Теперь настал черед изу­миться всем осталь­ным хирур­гам и даже асси­сти­ру­ю­щим медсестрам.

— Быстро на рент­ген! — ско­ман­до­вал глав­ный хирург. — Если УЗИ взду­мало с нами в прятки играть, то тут все будет точно.

Игоря снова повезли на обсле­до­ва­ние, а врачи впе­ри­лись в снимки, не веря своим гла­зам: опу­холи не было! Даже следа не оста­лось! А когда при­несли еще один сни­мок — самый точ­ный, то хирурги вовсе раз­вели руками в пол­ном недо­уме­нии и бес­по­мощ­но­сти объ­яс­нить все это с точки зре­ния сво­его про­фес­си­о­наль­ного опыта и меди­цин­ской науки.

— Объ­яс­нить все это, навер­ное, под силу лишь вам, людям Церкви, — глав­ный хирург кли­ники вру­чил отцу Сер­гию резуль­таты обсле­до­ва­ния его род­ного пле­мян­ника. — Мы можем лишь кон­ста­ти­ро­вать: посту­пил он к нам тяжело, прак­ти­че­ски неис­це­лимо боль­ным, без­на­деж­ным паци­ен­том, а выпи­сы­ваем абсо­лютно здо­ро­вым. Без вся­кого хирур­ги­че­ского вме­ша­тель­ства и ради­каль­ного лече­ния. Как все это про­изо­шло — не знаю.

— А я знаю, — отец Сер­гий учтиво покло­нился вра­чам. — У Бога воз­можно все. Мы Ему верим, поэтому и при­ни­маем все, как Его свя­тую волю. Он велел про­длить моему пле­мян­нику жизнь — зна­чит, тот для чего-то еще нужен. И вы, и ваши золо­тые руки, и ваш бле­стя­щий опыт тоже нужны: Богу, людям. А все мы — в Дес­нице Господней.

Отец Сер­гий был един­ствен­ным чело­ве­ком, кому Игорь открыл тайну сво­его чудес­ного исцеления.

— Погост, погост… — задум­чиво повто­рял отец Сер­гий, пыта­ясь понять смысл этого откро­ве­ния. — Что бы это все значило?

Затем, уеди­нив­шись надолго к себе в ком­нату на келей­ную молитву, он ска­зал Игорю:

— Пусть это оста­нется нашей тай­ной. При­смат­ри­вайся вни­ма­тельно ко всему, что будет про­ис­хо­дить в твоей жизни. Думаю, коль Гос­подь спас тебя для чего-то очень важ­ного, то Он и откроет Свою даль­ней­шую волю.

И когда моло­дой батюшка, ново­ис­пе­чен­ный выпуск­ник Духов­ной семи­на­рии Игорь Ворон­цов услы­шал назва­ние деревни Погост, где был оси­ро­тев­ший при­ход — очень бед­ный, без вся­ких подъ­ез­дов и удобств, он сразу почув­ство­вал серд­цем, что это его судьба, от кото­рой не сле­дует бежать, укло­няться, искать луч­шей доли. И… поко­рился, вру­чив себя в руки и волю Того, Кто отвел от него неми­ну­е­мую смерть.

Отец Игорь

Отец Игорь, каза­лось, снова задре­мал: его дыха­ние стало ров­ным, спо­кой­ным. Но Лена знала: не спит. Он сам любил это состо­я­ние, когда еще не до конца «от сна вос­став», уже начи­нал молиться, отго­няя от себя остатки слад­кой дре­моты и настра­и­ва­ясь на день грядущий.

— Ни себя не жале­ешь, ни нас, — про­шеп­тала Лена. — В храме холо­дина, никого не будет. Кому служить?

— Богу, — так же тихо отве­тил отец Игорь. — Зав­тра среда, зна­чит, слу­жить будем. И в пят­ницу будем. В суб­боту и вос­кре­се­нье тоже непре­менно будем. А при­дут люди или не при­дут — это уж их дело. Гос­подь никого к Себе и за Собой не тянул силой.

Отец Игорь вздохнул.

— Богу…, — вздох­нула и Лена. — А Он им нужен? Живут без Бога, рож­да­ются без Бога, уми­рают без Бога. Кому слу­жим? Для кого?

— Для Бога, — снова про­шеп­тал отец Игорь и, пре­рвав молитву, ушел в свои мысли. — И слу­жим для Него, и живем для Него же…

«Стран­ная это штука — душа, — поду­мал он. — Осо­бенно рус­ская душа. Где, в каком еще народе может ужи­ваться свя­тость и без­бо­жие, бла­го­род­ство и грязь, чистота и скот­ство? В каком еще народе из одних уст выли­ва­ется свя­тая молитва и отбор­ная матер­щина, похвала Небу и бого­мерз­кие песни, фимиам молит­вен­ной тишины и разу­да­лые, раз­нуз­дан­ные пья­ные крики? Где еще так близко чистота в отно­ше­ниях и дикий раз­врат, трез­вен­ность и бес­про­буд­ное пьян­ство, тру­до­лю­бие и без­де­лье, тунеядство?

Какой еще народ мог дать миру Сер­гия Радо­неж­ского, Сера­фима Саров­ского, Иоанна Крон­штадт­ского, Анну Кашин­скую, целый сонм пре­по­доб­ных, свя­ти­те­лей, муче­ни­ков, испо­вед­ни­ков Хри­ста и в то же время про­сла­вить себя постыд­ством, неви­дан­ным по своим мас­шта­бам и дико­сти без­бо­жием, богохульством?

Где еще могут воз­дать такую славу Богу через свя­тые храмы, мона­стыри, подвиги веры и бла­го­че­стия и так же мас­штабно все это очер­нить, опо­ро­чить, осквер­нить, раз­ру­шить, обесчестить?..»

Отцу Игорю вдруг вспом­ни­лись нехит­рые поэ­ти­че­ские строчки его ста­рого школь­ного това­рища, судьба кото­рого заки­нула в Чечню. Оттуда он воз­вра­тился с изло­ман­ной пси­хи­кой, двумя ране­ни­ями, совер­шенно уйдя в себя, в свой мир, время от вре­мени выплес­ки­вая оттуда опа­лен­ные строчки:

Это очень по-русски —
Миром храм возводить.
Это очень по-русски:
Храм свя­той осквернить —
Напле­вать, надругаться,
Сапо­гом растоптать,
Чтобы миром всем взяться
Из руин воздвигать.
Так по-рус­ски, так свято —
Среди грома побед,
Где погибли солдаты
Накры­вать на обед.
Помя­нуть, как ведется,
Уби­ен­ных солдат,
Кто уже не вернется
В дом роди­мый назад.
Это очень по-русски —
Пусть дру­гие поймут —
Необ­стрел­ков безусых
Вдруг послать на войну:
Не для славы солдатской
Бро­сить в горы на смерть,
Чтобы смер­тию братской
Им в горах умереть.
Так по-рус­ски понятно
Бра­тьев мень­ших спасать
И на мир необъятный
Помощь всем посылать,
Ну а свой брат в разруху
Пусть пока подождет:
Он же рус­ский по духу —
Зна­чит, все он поймет.
Ведь он может по-детски
Зла в душе не держать,
И обиды всем сердцем
Бога ради прощать…

«Может и теперь есть свя­тые люди? — про­дол­жал раз­мыш­лять отец Игорь. — Хотя, откуда им быть? Скоро вся страна наша ста­нет сплош­ным Пого­стом: куда ни глянь — сплошь мерт­вые души. Слу­жим Богу, для Бога, а сам народ Божий — где он? Кто знает, может и впрямь живут где-то свя­тые люди, при­та­и­лись, наблю­дают за нами, молятся за нас: мы открыто, а они — сокро­венно, тайно. А может, и не где-то, а совсем рядом живут, только неве­домо нам, при­крыты, спря­таны Богом эти люди от нашего взора до поры, до вре­мени. А потом вый­дут, чтобы перед Страш­ным Судом обли­чить нас в тяж­ких гре­хах, взгля­нуть в наши нерас­ка­ян­ные души. Навер­няка есть такие люди. «Дух ид еже хощет дышит». Гля­дишь — и у нас тут свой свя­той объ­явится. Инте­ресно было бы посмот­реть, каков он?»

«А чего смот­реть, чего искать? Кого из моих при­хо­жан ни возьми — все свя­тые. Парас­кева каж­дый день тумаки от сво­его мужика полу­чает, что только ни тер­пит, а вся­кий раз в храме на молитве: и за себя, и за мужа сво­его дебо­шира и пья­ницу без ропота на судьбу молится, за дети­шек, вну­чат, хоть те сюда ни ногой. Чем не святая?

Или та же Сера­фима. Живет вообще без мужа, трех детей рас­тит, вытя­ги­ва­ется в нитку, чтобы обуть, одеть, про­кор­мить, выучить. Все в вос­кре­се­нье на базар, молоко там в этот день все­гда дороже, а она — в цер­ковь, и тоже молится без вся­кого ропота на жизнь, всю службу стоит при­лежно. Чем не святая?

А Кате­рина Маль­цева? Живая свя­тая! Вся в болез­нях, немо­щах, на ноги едва встала — и зако­вы­ляла на пал­ках в храм. Стоит и одно молится: “Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!” С нее даже цер­ков­ные посме­и­ва­ются: дескать, за что же «слава»: ты какой была — такой и оста­лась, даже хуже ста­но­вишься с каж­дым год-ом. За что слава? “А за все Богу нашему слава вовек!” — отве­чает, и опять стоит на косты­лях, молится, бла­го­да­рит, кается.

И кого ни возьми — все свя­тые, каж­дая по-сво­ему. Пусть их можно по паль­цам пере­счи­тать, а все к свя­той жизни тянутся, хоть у каж­дой свои немощи.

Да что там при­хо­жанки! Тот же Карп: посмот­ришь на него — горь­кий пья­ница, а душа его к Богу рвется. Стоит в храме, волосы на себе рвет, кается, рыдает: “Гос­поди, больше не буду!” Пару день­ков про­дер­жался — и опять в запой. Однако про­спался — и на колен­ках, по лужам, по грязи в храм пол­зет, снова весь в сле­зах, иконы лобы­зает, про­ще­ния про­сит. Немощ­ный мужик, что поделаешь…

А все же инте­ресно было бы встре­тить свя­того подвиж­ника. Не книж­ного, а живого свя­того, вза­прав­даш­него. Какие они? Такие же, о кото­рых жития пишут, или какие-то осо­бен­ные? Порой чита­ешь: то ли сказка, то ли быль… Про­сти, вра­зуми меня, Гос­поди. Пора вста­вать, а то еще не такие мысли поле­зут в голову»

— Так что, оста­нешься дома или…

Чув­ствуя, что муж не спит, Лена потре­пала его слип­ши­еся от вче­раш­ней тем­пе­ра­туры волосы.

— Или… — отве­тил отец Игорь. — Сей­час буду вста­вать на пра­вило и пойду поти­хоньку. А ты при­го­товь мне вче­раш­ний чаек. Хорошо? Вер­нусь — вме­сте поси­дим. От него мне сразу легче стало.

Он встал, быстро оделся, про­шел мимо двух дет­ских кро­ва­ток в ком­нату, где перед боль­шим домаш­ним ико­но­ста­сом тихо мер­цала лам­падка. Постояв немного, отец Игорь собрался мыс­лями и, осе­нив себя широ­ким крест­ным зна­ме­нием, начал совер­шать устав­ное молит­вен­ное пра­вило перед совер­ше­нием Боже­ствен­ной литур­гии. А матушка, зная, что его не пере­убе­дить и самой уже не уснуть, пошла на кухню гото­вить зав­трак для дети­шек и соби­рать на службу сво­его мужа-батюшку.

Отцу Игорю не было еще и трид­цати, а с Еле­ной они были ровес­ники. Он — высо­кий, строй­ный, худо­ща­вый, с немного блед­ным лицом, энер­гич­ным взгля­дом и такими же энер­гич­ными мане­рами, тем­ными кур­ча­выми воло­сами, затя­ну­тыми назад в пыш­ный хвостик.

Матушка, кото­рую ее сокурс­ники назы­вали не иначе, как «Еле­ной пре­крас­ной», дей­стви­тельно была при­гожа собой: с такими же тем­ными вью­щи­мися воло­сами, непо­слушно выби­вав­ши­мися из-под платка, все­гда строй­ная, опрят­ная, стро­гая в обра­ще­нии со всеми настолько, что никто на нее не мог даже бро­сить тени подо­зре­ния в чем-то недо­стой­ном зва­ния супруги священника.

Во всех отно­ше­ниях это была очень кра­си­вая пара, хра­нив­шая между собой такие же кра­си­вые отно­ше­ния, пол­ные вза­им­ного дове­рия, ува­же­ния и теплоты.

Если жиз­нен­ный выбор отца Игоря был поня­тен — вли­я­ние его род­ного дяди стало реша­ю­щим, то реше­ние Елены, решив­шей сме­нить бле­стя­щую музы­каль­ную карьеру на про­фес­сию скром­ного цер­ков­ного регента, было непо­нят­ным даже для ее роди­те­лей. Они теря­лись в догад­ках, какие мотивы дви­гали ею, когда она, вос­пи­тан­ная пусть и не в слиш­ком веру­ю­щей, но доста­точно бла­го­че­сти­вой, куль­тур­ной семье, вдруг подала доку­менты для поступ­ле­ния в Духов­ную семинарию.

«Чем бы ни теши­лось дитя — лишь бы не пла­кало» — думали роди­тели, будучи уве­рен­ными в том, что это была оче­ред­ная доч­кина блажь, кото­рая оста­вит ее так же вне­запно, как и при­шла. Но Лена с отли­чием про­шла всю учебу, созна­тельно готовя себя к гря­ду­щей судьбе. Согла­сие стать женой свя­щен­ника для ее роди­те­лей уже не стало таким оше­лом­ля­ю­щим: те не про­ти­ви­лись этому стрем­ле­нию, даже успо­ка­и­вая себя тем, что так для всех будет лучше, осо­бенно если смот­реть на пол­ное раз­ло­же­ние семей­ных устоев и семей­ной морали, тво­рив­ши­еся в обществе.

Не только роди­тели, но и сама Елена не сразу смогла объ­яс­нить при­чину открыв­шейся в ней тяги к Богу, к чему-то несрав­ненно более воз­вы­шен­ному, чем даже самая воз­вы­шен­ная клас­си­че­ская музыка. В ее душе вдруг про­бился росток семени, посе­ян­ный еще покой­ной бабуш­кой, кото­рая любила ходить в храм Божий и часто брала с собой внучку. Малень­кой Леночке было гам все­гда тепло, уютно и радостно: она любила под­ми­ги­вать огонь­кам горя­щих све­чек, любила шеп­таться с боль­шим обра­зом Бого­ма­тери, откры­вая дет­ские просьбы, обиды, недо­ра­зу­ме­ния. И тогда же она пле­ни­лась цер­ков­ным пением, казав­шимся ей чем-то вообще незем­ным, ангель­ским, осо­бенно печаль­ные рас­певы Вели­кого поста. И когда это доб­рое семя дало доб­рые всходы, они потя­ну­лись туда же, к Тому, Кто воз­звал их к жизни: к Богу.

Нет ничего уди­ви­тель­ного, что в гар­мо­нии семей­ной жизни у отца Игоря и матушки Елены появи­лись на свет два пре­крас­ных маль­чу­гана. В скром­ном домике, где посе­ли­лось батюш­кино семей­ство, им была выде­лена отдель­ная ком­на­тушка, сами же супруги обос­но­ва­лись через стенку — там стоял белье­вой шкаф и две кро­вати. Роди­тели Елены, наве­стив род­ную дочь, были крайне удив­лены тем, что те спали раз­дельно, а не на общем супру­же­ском ложе, как все нор­маль­ные люди.

Елена так­тично ушла от лиш­них рас­спро­сов и объ­яс­не­ний, на что ее обес­ку­ра­жен­ный отец пробормотал:

— Вот так они и жили: спали врозь, а дети были.

Тре­тья — самая боль­шая ком­ната — слу­жила гости­ной и одно­вре­менно местом, где отец Игорь совер­шал свое еже­днев­ное свя­щен­ни­че­ское пра­вило, гото­вясь к служ­бам в храме. Обстав­лена она была, как и все осталь­ные ком­наты, очень скромно — лишь самое необ­хо­ди­мое для жизни. А вот что дей­стви­тельно было рос­кош­ным — так это ико­но­стас, устав­лен­ный мно­го­чис­лен­ными свя­тыми обра­зами, при­ве­зен­ными как самим отцом Иго­рем, так и достав­ши­мися ему от покой­ного предшественника.

Поскольку газа в этих краях не было, все топили у себя дро­вами. Топил и отец Игорь: печка в доме сто­яла про­ду­манно и эко­номно — так, что тепло от нее шло сразу по всем комнатам.

Такой же скром­ной была и сама церк­вушка: малень­кая, тес­ная, холод­ная, с бур­жуй­кой возле окна, чтобы созда­вать хоть какое-то ощу­ще­ние тепла, когда сна­ружи уста­нав­ли­ва­лись холода и морозы. Новый насто­я­тель ста­рался под­дер­жи­вать свой хра­мик в том же состо­я­нии, в каком полу­чил от отца Лав­рен­тия: в иде­аль­ной чистоте, порядке и пол­ной сохран­но­сти всего, что уда­лось убе­речь от вар­ва­ров. Люди со всех окрест­ных дере­вень снесли сюда свя­тые образа и книги, спря­тан­ные в надеж­ных местах во время раз­ру­ше­ния храмов.

Осо­бым почи­та­нием поль­зо­ва­лась одна икона — образ Бого­ма­тери «Всех скор­бя­щих Радо­сте». Он был напи­сан на боль­шой дубо­вой доске, выгну­той наружу по ста­рин­ной тех­но­ло­гии, с мно­го­фи­гур­ной ком­по­зи­цией, в цен­тре кото­рой сто­яла Сама Царица Небес­ная, окру­жен­ная небес­ной сла­вой анге­лов, архан­ге­лов, муче­ни­ков, пре­по­доб­ных отцов и жен, а внизу, с воз­де­тыми к Заступ­нице руками, страж­ду­щие, были изоб­ра­жены обу­ре­ва­е­мые от скор­бей и неду­гов греш­ные люди. Сня­тая со стены храма, когда сюда ворва­лись ком­со­мольцы, икона была обре­чена на пуб­лич­ное сожже­ние — как и дру­гие свя­тые образа, сва­лен­ные посреди деревни на одну боль­шую кучу возле осквер­нен­ной церкви. Но без­бож­ни­кам этого пока­за­лось мало. Они решили «дать при­ку­рить» свя­ты­ням, начав под гром­кий смех и похаб­ные частушки таких же безум­цев рас­ку­рен­ными папи­ро­сами выпе­кать свя­тые лики. А потом их спа­лили — все, кроме одной, той самой «Всех скор­бя­щих Радо­сте», выкра­ден­ной под покро­вом ночи кем-то из набож­ных кре­стьян и спря­тан­ной в чулане, пока не при­шло время воз­вра­тить свя­тыню в храм на преж­нее место.

А вскоре изум­лен­ные люди стали заме­чать, как смор­щен­ные от папи­рос краски на ликах начали без вся­кой рестав­ра­ции раз­гла­жи­ваться, воз­вра­щая обез­об­ра­жен­ным ликам их преж­ний бла­го­леп­ный вид. А от самой иконы потекли чудеса: боль­ные исце­ля­лись, тер­пев­шие осо­бую нужду полу­чали неждан­ную помощь, горе­вав­шие — уте­ше­ние. Про­слы­шав об этом, сюда потя­ну­лись бого­мольцы и с дру­гих мест, добав­ляя людей к тем еди­ни­цам, что сто­яли в храме.

«Царице моя пре­б­ла­гая, надежде моя Бого­ро­дице, при­я­те­лище сирых и стран­ных пред­ста­тель­ница, скор­бя­щих радо­сте, оби­ди­мых покро­ви­тель­нице!» — затя­ги­вал про­сту­жен­ным голо­сом иеро­мо­нах отец Лав­рен­тий, опус­ка­ясь в поклоне перед чудес­ным образом.

«Зриши мою беду, зриши мою скорбь, помози ми яко немощну, окорми мя яко странна» — под­тя­ги­вали люди, тоже скло­няя колени в мольбе и про­сти­рая свои руки вме­сте со страж­ду­щими, боль­ными и немощ­ными, изоб­ра­жен­ными на иконе.

Ста­рень­кий насто­я­тель ста­рался сде­лать все, чтобы про­длить жизнь месту сво­его послед­него пас­тыр­ского слу­же­ния. С помо­щью все того же мест­ного кол­хоза, кото­рый обра­зо­вался в пер­вые годы совет­ской вла­сти, уда­лось под­бить фун­да­мент, укре­пить обвет­шав­шие несу­щие кон­струк­ции, заново пере­крыть купол.

— На ваш век, может, и хва­тит, а там на все воля Божия, — под­бад­ри­вал отец Лав­рен­тий свою мало­чис­лен­ную паству, глядя на то, как после всплеска инте­реса к вере, родив­шейся в душах людей, он стал так же быстро уга­сать, словно ого­нек лам­пады под новыми поры­вами ветра за недол­гим зати­шьем. Даже немно­гие сек­тант­ские мис­си­о­неры, сунув сюда нос в поис­ках потен­ци­аль­ных чле­нов своих сбо­рищ, ухо­дили, не задер­жи­ва­ясь и пре­красно пони­мая, что тут им было делать нечего: здеш­них оби­та­те­лей духов­ные вопросы мало инте­ре­со­вали, а тот, кто был веру­ю­щим, знал дорогу к одному храму, в кото­ром вос­пи­таны в вере их предки — пра­во­слав­ному. Сек­тан­там не нужны были такие люди: они искали жертв побо­гаче, посо­сто­я­тель­ней. А Погост он и есть погост.

Отец Игорь внут­ренне собрался, еще раз опра­вил свя­щен­ни­че­ские ризы и, став перед пре­сто­лом, воз­гла­сил начало Боже­ствен­ной литургии:

— Бла­го­сло­венно Цар­ство Отца и Сына и Свя­таго Духа, ныне и присно и во веки веков.

— Аминь, — писк­ли­вым голо­сом раз­да­лось на кли­росе, где сто­яла един­ствен­ная пев­чая из пяти, что при­хо­дят обычно по вос­крес­ным дням и боль­шим празд­ни­кам. Самой матушки Елены не было: она оста­лась хло­по­тать по дому и гото­виться к при­езду гостей.

— Миром Гос­поду помолимся!

Отец Игорь ста­рался не напря­гать про­сту­жен­ных голо­со­вых свя­зок, чтобы не доба­вить ослож­не­ний к своей не до конца выле­чен­ной ангине.

— Гос­поди, поми­луй! — снова писк­нула Анна, неот­лучно сопро­вож­дав­шая сво­его насто­я­теля не только в храме, а всюду, где он слу­жил. В любое время года, в любую непо­году она шла пеш­ком семь кило­мет­ров от кро­шеч­ного хуторка, где жили лес­ники и она сама, чтобы помо­гать слу­жить насто­я­телю. Все ее звали так, как звала она себя — бабой Ганей. Она была совер­шенно оди­но­кой, без семьи и род­ных, ока­зав­шись в здеш­них краях еще в те годы, когда сюда ссы­лали корен­ных жите­лей Запад­ной Укра­ины, не поже­лав­ших поко­ряться новым поряд­кам совет­ской вла­сти. Она сохра­нила все, что впи­тала с моло­ком покой­ной матери: веру, язык, тра­ди­ции, бла­го­че­стие. С тем и дожи­вала свой век, не про­пус­кая ни одной службы, с Божьей помо­щью под­няв на ноги пятеро детей, и теперь желая лечь в землю рядом с покой­ным мужем и роди­те­лями, кото­рые так и не дожда­лись воз­вра­ще­ния к род­ным очагам.

Она была немно­го­словна и замкнута в обще­нии. В деревне ее звали пре­зри­тель­ным сло­вом «бан­де­ровка», посме­и­ва­лись над ее говор­ком — чисто укра­ин­ским, не рас­тво­рив­шимся ни в чем дру­гом, осо­бенно в матер­ной грязи, став­шей для мно­гих дру­гих нор­мой обще­ния. И никто не знал об одном уди­ви­тель­ном слу­чае, про­ис­шед­шем в ее жизни. Никто, кроме отца Лаврентия.

А про­изо­шло вот что. Похо­ро­нила баба Ганя сво­его «чоло­вика» — мужа Панаса, с кото­рым помы­кала горюшка, как заклей­мили их «вра­гами народа» и погнали с род­ной земли на «стройки ком­му­низма». Похо­ро­нила — и раз­дала бед­ным людям все, что от него оста­лось. А оста­лось-то: осен­нее паль­тишко, зим­ний тулуп­чик, пара руба­шек да пара обувки. Сохра­нила себе лишь муж­нину «выши­ванку» — рас­ши­тую кре­стом укра­ин­скую сорочку: ста­рую, из домо­тка­ного льна. Любил ее покой­ный дед Панас поно­сить. Бывало, наде­нет, вый­дет «из хаты» — а над ним пока­ты­ва­ются со смеху: такой рубахи тут отро­дясь никго не виды­вал. А дед любил ее. Вот и решила оста­вить ее на память баба Ганя. Пости­рала, погла­дила и поло­жила в ста­рень­кую само­дель­ную «скрыню» — сун­ду­чок. Доста­вала лишь в день смерти деда: клала в свя­той угол под образа и моли­лась за упо­кой род­ной души. Про­сила близ­ких людей, чтобы поло­жили эту сорочку к ней в гроб, когда помрет сама. Да не судилось…

Выхо­дит одна­жды баба Ганя на стук в калитку. Смот­рит — а там нищий стоит: обо­рван­ный, гряз­ный, немы­тый. «Дай, — гово­рит, — Хри­ста ради оде­жонку какую». «Нэма в мэнэ ничого» — отве­чает ему ста­рушка, а тот не уни­ма­ется: «Дай, — гово­рит, — хоть рубашку»

Жалко было бабе Гане отда­вать самое доро­гое, что у нее было — дедову выши­ванку, а того нищего стало жаль еще больше. Зашла в дом, пере­кре­сти­лась на образа, утерла слезу — и отдала нищему: «На, — гово­рит, — носи в память мого чоло­вика Панаса»

А дня через два поехала в город с дере­вен­скими тор­гов­ками на базар: кое-что про­дать, кое-что купить. Вдруг смот­рит — и гла­зам своим не верит: стоит тот самый нищий, рядом с ним такой же без­дом­ный, и про­дают дедову выши­ванку. Тор­гу­ются с кем-то, подо­роже про­сят. Дал им денег незна­ко­мец — и помча­лись те двое в сосед­нюю забе­га­ловку, чтобы сразу про­пить заработанное.

Запла­кала горько баба Ганя, видя такую неспра­вед­ли­вость. Всю дорогу пла­кала неутешно, а вошла в дом — и вовсе раз­ры­да­лась, упав перед обра­зами. Под­ни­мает глаза, чтобы осе­нить себя кре­стом, и обо­млела: Гос­подь на нее с иконы смот­рит, в дедову выши­ванку одетый.

«Согрела ты Меня, — слы­шит она в сердце своем слад­кий голос Спа­си­теля. — Наг был — и одела. Не забуду Я тво­его добра…»

И не стало у нее на сердце ни горечи, ни боли, что пошла та выши­тая сорочка по чьимто чужим рукам.

— Гос­поди, прими за мило­стыню в память моего Панаса покой­ного, — тем же незлоб­ным серд­цем помо­ли­лась она, ото­гнав от себя под­сту­пив­шие было сомне­ния: дескать, может не сто­ило никому отдавать?

Открыла же ту тайну баба Ганя лишь отцу Лав­рен­тию. Дру­гие бы все равно не пове­рили, засмеяли…

— О свыш­нем мире и спа­се­нии душ наших Гос­поду помолимся!

В абсо­лют­ной тишине, царив­шей в храме, голос, доно­сив­шийся из алтаря, зву­чал про­тяжно-четко, чеканно, даже строго.

— Гос­поди, поми­луй, — дис­со­нан­сом этой стро­го­сти и тор­же­ствен­но­сти раз­да­вался писк малень­кой сгор­бив­шейся пев­чей, похо­жей на забив­шу­юся в угол домаш­нюю птичку.

Когда род­ной дядя отца Игоря слу­жил не в городе, а в таком же глу­хом, заби­том и забы­том всеми месте, где теперь слу­жил сам пле­мян­ник, юный Игорь Ворон­цов, бывая на служ­бах, не мог сдер­жать улыбки, когда дядя воз­гла­шал: «Миром Гос­поду помо­лимся!» Весь «мир» состоял из насто­я­теля и несколь­ких ста­ру­шек в пла­точ­ках, сто­яв­ших перед алта­рем и тихо под­пе­вав­ших хору. Еще больше он удив­лялся, когда видел, как отец Сер­гий гово­рил про­по­ведь в совер­шенно опу­стев­шей церкви. К кому он обра­щал свое слово?

— Сонму Анге­лов, что слу­жат с нами, — настав­лял он пле­мян­ника, видя в нем ростки, рвав­ши­еся к свету духов­ной жизни и бого­по­зна­ния. — С нами ведь Ангелы небес­ные слу­жат, вот им и говорю: слово Божие полезно не только для людей — для всех оно вечно и назидательно.

А теперь отец Игорь сам стре­мился под­ра­жать сво­ему рев­ност­ному дяде, не опус­кая бого­слу­же­ний в храме, тща­тельно гото­вясь к каждому.

Вели­кая екте­ния закон­чи­лась — и пев­чая затя­нула еще более писк­ли­вым голосом:

— Бла­го­слови, душе моя, Гос­пода. Бла­го­сло­вен еси, Гос­поди. Бла­го­слови, душе моя, Гос­пода, и вся внут­рен­няя моя Имя свя­тое Его.

Отец Игорь, не выходя из алтаря, «раз­ба­вил» этот писк своим баритоном:

— Бла­го­слови, душе моя, Гос­пода, и не забы­вай всех воз­да­я­ний Его. Очи­ща­ю­щаго вся без­за­ко­ния твоя, исце­ля­ю­щаго вся недуги твоя. Избав­ля­ю­щаго от нетле­ния живот твой, вен­ча­ю­щаго тя мило­стию и щед­ро­тами. Испол­ня­ю­щаго во бла­гих жела­ние твое: обно­вится, яко орля, юность твоя…

Он заме­тил: вся­кий раз, когда он побеж­дал в себе лень, физи­че­скую уста­лость, понуж­дал себя к молитве через «не могу» — немощь отсту­пала, а все тело нали­ва­лось бод­ро­стью и силой. И сей­час, едва начав Боже­ствен­ную литур­гию, он ощу­тил, как немощь, сва­лив­шая его нака­нуне, отсту­пила, тело стало лег­ким, послуш­ным бодрому духу.

Так подо­шли к основ­ной части литур­ги­че­ского бого­слу­же­ния — Евха­ри­сти­че­скому канону. Отец Игорь стал еще более собран­ным и воодушевленным.

— Ста­нем добре, ста­нем со стра­хом, вон­мем, Свя­тое Воз­но­ше­ние в мире при­но­сити, — воз­гла­сил он вме­сто диа­кона, кото­рого тут по штату не полагалось.

— Милость мира, Жертву хва­ле­ния, — изме­нился голос и у Анны: вме­сто писка он стал более низ­ким, груд­ным, внутренним.

Отец Игорь бла­го­сло­вил из алтаря, повер­нув­шись ко престолу:

— Бла­го­дать Гос­пода нашего Иисуса Хри­ста, и любы Бога и Отца, и При­ча­стие Свя­таго Духа, буди со всеми вами.

— И со духом твоим, — пев­чая в уми­ле­нии и сле­зах опу­сти­лась на свои сла­бые коленочки.

Насту­пал момент, вызы­вав­ший у отца Игоря тре­пет в сердце с тех пор, как впер­вые при­сту­пил к алтарю как священник.

— Горе имеим сердца!

Во уми­ле­нии руки под­ня­лись сами, а взор устре­мился вверх — откуда на малень­кий пре­стол сей­час неви­димо нис­хо­дила Боже­ствен­ная сила.

Отец Игорь не искал во время совер­ша­е­мых им бого­слу­же­ний каких-то осо­бых ощу­ще­ний, пере­жи­ва­ний, на чем кон­цен­три­ро­вали свое вни­ма­ние неко­то­рые дру­гие его собра­тья, рас­ска­зы­вая и пере­ска­зы­вая их, пыта­ясь истол­ко­вать это как знак осо­бой мило­сти к ним свыше. Отец Игорь ста­рался слу­жить строго по Уставу, ничего не упро­щая и ничего не опус­кая, совер­шая все свя­щен­ни­че­ское пра­вило перед Литур­гией — и его сердце, душа воз­го­ра­лись помимо воли, ино­гда остав­ляя в таком горя­щем состо­я­нии духа, с под­ня­тыми руками, гораздо дольше поло­жен­ного. В эти мгно­ве­ния он начи­нал чув­ство­вать, как сам напол­ня­ется той Силой, Кото­рая под его греш­ными руками прео­су­ществ­ляла хлеб и вино в Тело и Кровь Самого Спа­си­теля. Ему хоте­лось, ч тобы эти мгно­ве­ния про­дли­лись еще дольше, и он готов был оста­ваться в этом незем­ном состо­я­нии вечно, не видя и не слыша ничего вокруг.

Но это были лишь мгно­ве­ния, и вот вме­сто них снова слы­ша­лось писк­ли­вое пение бабы Гани:

— Гос­поди, помилуй.

Окон­чив бого­слу­же­ние, бла­го­сло­вив «мир» — все ту же Анну — напре­столь­ным кре­стом, отец Игорь вышел и запер цер­ковь на замок. Пере­кре­стив­шись, он поспе­шил домой, издали заме­тив, как от калитки отъ­е­хал мест­ный поч­та­льон, раз­но­сив­ший газеты и письма в огром­ной сумке, достав­шейся в наслед­ство, навер­ное, со вре­мен осно­ва­ния этой службы.

«Кто-то пишет, — поду­мал отец Игорь, зная, что ничего, кроме писем и теле­грамм, им не носили. — Может, из дома, а может и дру­зья о себе дали знать»

Он не ошибся. Жена встре­тила его на пороге, раз­ма­хи­вая листиком:

— Едут, едут! Зав­тра будут! Наде­юсь, гостям ты хоть немного вни­ма­ния уде­лишь? Или оста­вишь их на меня, а сам пой­дешь служить?

— Не оставлю, — отец Игорь про­шел в дом и ски­нул куртку. — Не забы­вай, что к нам при­едут не про­сто два моих друга, а два батюшки, целых два попа! С матуш­ками. Вот вме­сте пой­дем и будем слу­жить. А потом пока­жем им наш лес, нашу кра­соту, поры­ба­чим на озере. Так что не оставлю вас ни на минуту.

Елена пожала пле­чами, лиш­ний раз убе­див­шись, что этого чело­века ей не переделать.

Не такой уж горький я пропойца

Сотво­рив неспешно молитву «Отче наш», отец Игорь сел за стол. Напро­тив села матушка.

— А дети? — отец Игорь кив­нул в сто­рону две­рей. — Кор­мила их?

— Уже, — отве­тила Елена. — Не столько ели, сколько пере­ма­за­лись. Теперь опять сти­рай да опять насти­ры­вай. Ох, как надоело…

— Говорю тебе: давай сти­раль­ную машину купим. Сколько про­блем сразу с плеч долой. Так нет, упи­ра­ешься, не хочешь послушать.

— Это ты не хочешь понять, — мирно воз­ра­зила та, — что про­блем и хло­пот только доба­вится. Ты что, забыл, где живешь? С нашими пере­бо­ями в элек­три­че­стве только авто­ма­тику ста­вить. Накро­ется раз — потом тягай сто раз по всем мастерским.

— Нет, ну это же не дело, — отец Игорь пока­чал голо­вой. — Кто при­е­дет, уви­дит — засмеют, ска­жут, что мы живем в какой-то сред­не­ве­ко­вой эпохе.

— Между про­чим, очень скоро при­едут, — Лена ука­зала взгля­дом на лежа­щую теле­грамму. — И очень скоро засмеют.

— А мы сде­лаем вид, что не пони­маем этого юмора. Что там, в кастрюльке?

Лена открыла крышку и поло­жила горя­чую отвар­ную картошку.

— Пред­став­ляю, сколько будет раз­го­во­ров: луч­ший сту­дент курса — и в таком захо­лу­стье. Насто­я­щий отшель­ник. Подвиж­ник. Сто­ило ли рваться к зна­ниям, чтобы зарыть себя и семью нашу в этом Погосте?

— Леночка, не ропщи. Бог даст, мы с тобой еще в Ака­де­мии поучимся, и в боль­ших горо­дах слу­жить будем, и…

Он не дого­во­рил. В окошко сна­ружи посту­чали, а через мгно­ве­ние в две­рях появился отец Вадим — бли­жай­ший сосед отца Игоря, каж­дую неделю наве­ды­вав­шийся в гости, раду­ясь тому, что теперь можно было пооб­щаться на раз­ные темы не с обвет­шав­шим мона­хом, кото­рому, каза­лось, на ум не шло ничего, кроме служб и каких-то вос­по­ми­на­ний — таких же древ­них, мало­по­нят­ных и неин­те­рес­ных, как и он сам.

— Ну что, не надо­ело еще отшель­ни­чать? — отец Вадим бес­це­ре­монно плюх­нулся на стул и сразу стал брать что-то из тарелки. — Если верить тому, что нерв­ные и вся­кие там клетки время от вре­мени вос­ста­нав­ли­ва­ются, то годы моло­дые — нико­гда. Моя вон дер­нула отсюда — и твоя, смотри, не выдер­жит. Что тогда будем делать? Мона­стырь открывать?

Жена отца Вадима — матушка Евге­ния — реши­тельно оста­вила тот образ жизни, кото­рый ей пред­ло­жил глава моло­дого семей­ства, и с двумя детиш­ками воз­вра­ти­лась в город к своим роди­те­лям, поста­вив усло­вие: вой­дет под кров отца Вадима только тогда, когда тот обза­ве­дется достой­ным жильем, достой­ным при­хо­дом и достой­ным поло­же­нием среди своих собра­тьев. Ни того, ни дру­гого, ни тре­тьего батюшке пока не све­тило, поэтому он оста­вался слу­жить на преж­нем месте — таком же захо­лу­стье, как и Погост, но на деся­ток кило­мет­ров ближе к рай­цен­тру, терпя над своей несло­жив­шейся семей­ной жиз­нью дере­вен­ские пере­суды и насмешки.

— Мона­стырь? — улыб­нулся отец Игорь. — Непло­хая идея. Ты как, матушка?

Он взгля­нул на Елену.

— Я не про­тив. Только вырасти, вос­пи­тай тех чад, что есть и будут, — и, как гово­рится, впе­ред на подвиги.. Отшель­ни­ком тебя и так зовут. С годами ста­нешь еще извест­ным чудо­твор­цем, про­зор­лив­цем, люди будут сюда ехать со всех кон­цов, как встарь.

— Чего там «ста­нешь»! — рас­сме­ялся отец Вадим. — Уже стал! Только и раз­го­во­ров о том, что ты сде­лал с тем про­пой­цей Василем.

Он отку­по­рил при­ве­зен­ную с собой банку энер­ге­тика, кото­рым посто­янно бало­вал себя, и стрях­нул брыз­нув­шую на фут­болку пену. Отец Вадим отно­сился к тому совре­мен­ному поко­ле­нию свя­щен­ни­ков, кото­рые не брез­го­вали чисто мир­скими уте­хами, что им пред­ла­гал про­гресс. Они могли сут­ками «висеть» в соци­аль­ных сетях Интер­нета, до глу­бо­кой ночи сидеть у теле­ви­зора, «заря­дить» себя мод­ными энер­ге­ти­ками. Его редко видели в под­ряс­нике: в основ­ном только тогда, когда он начи­нал обла­чаться к службе в храме. Ходил в засти­ран­ных джин­сах, ярких фут­бол­ках, с науш­ни­ками и пор­та­тив­ным пле­е­ром. Он все­гда был в курсе всех ново­стей — и в цер­ков­ной жизни, и в поли­тике, мог выска­заться по поводу любых спле­тен, кото­рыми с утра до ночи «кор­мили» людей сред­ства мас­со­вой информации.

Весь внеш­ний вид этого пас­тыря меньше всего напо­ми­нал в нем свя­щен­но­слу­жи­теля: для тех, кто не знал его, это был вечно взлох­ма­чен­ный «рубаха-парень», от кото­рого на все сто­роны сыпа­лось весе­лье, гром­кий смех, при­ба­утки, остроты. Год назад отец Вадим очу­тился в цен­тре скан­дала, когда его реплику, выска­зан­ную в одной из ком­пью­тер­ных сетей, раз­несли по всему Интер­нету с едкими ком­мен­та­ри­ями: «Начался Вели­кий пост, — сде­лал тогда запись батюшка. — Я сел за ком­пью­тер. Встал — и о, чудо: пост закон­чился!» Скан­дал дошел до архи­ерея, и не мино­вать бы ост­ро­слову нака­за­ния, если бы не опа­се­ние, что он поки­нет свой при­ход, убе­жав вслед за матуш­кой, а ехать в такую глушь ни у кого не было желания.

Отец Игорь был пря­мой про­ти­во­по­лож­но­стью сво­ему собрату. Нигде на людях он не появ­лялся без под­ряс­ника, храня в памяти муд­рое настав­ле­ние сво­его бла­го­че­сти­вого дяди: «Форма дух бере­жет». В обще­нии с веру­ю­щими и всеми осталь­ными людьми был все­гда сдер­жан, немно­го­сло­вен, а улыбку ста­рался пря­тать, при­кры­вая ладо­нью или опус­кая голову. Волосы на голове, борода и усы были все­гда ухо­жены и акку­ратно выровнены.

— Что там еще за сплетня пошла гулять? — матушка Елена сразу отре­а­ги­ро­вала на то, что вокруг ее супруга пошли какие-то разговоры.

— То не сплетня, а горь­кая правда, — еще громче рас­сме­ялся отец Вадим. — Пом­нишь того забул­дыгу, что шлялся повсюду, где начи­нали зве­неть ста­каны? Ни одна сва­дьба, ни одни поминки без него не обхо­ди­лись. Всюду успе­вал. А ведь был, гово­рят, бри­га­ди­ром когда-то, даже награды пра­ви­тель­ствен­ные имеет.

— Василь-то? — хмык­нула Лена. — Да кто ж его не знает? Поди, не только люди, а каж­дая собака.

Отец Вадим глот­нул пеня­щийся напиток.

— Как ты можешь пить такую отраву? — помор­щился отец Игорь. — Там ведь сплош­ная химия, попей лучше наш чай, больше пользы будет.

— Эх, отшель­ник и есть отшель­ник, — снис­хо­ди­тельно взгля­нул на него отец Вадим. — Попро­буй хоть раз — пой­мешь. Одна такая баночка — и заряд энер­гии на весь день, бега­ешь, словно мотор­чик в одном месте. «Химия…» На этой химии, ежели хочешь знать, спортс­мены сего­дня миро­вые рекорды уста­нав­ли­вают, чудеса физи­че­ской вынос­ли­во­сти демонстрируют.

— Нет-нет, — оста­но­вила его матушка Елена, — о рекор­дах и напит­ках давайте позже пого­во­рим. Сей­час о Василе. Так что с ним слу­чи­лось? Неужто умер?

— С точ­но­стью до наобо­рот! — отец Вадим снова рас­сме­ялся, раз­ведя руками. — Вос­крес ваш Василь! Вос­крес! И теперь долго жить будет. До самой смерти.

— Как это? — в один голос спро­сили отец Игорь и Лена.

— А так! Пить бро­сил! Ходит, как стек­лышко. Ему ста­кан, а он от него нос воро­тит. Ему стопку, а он плю­нет на нее — и пошел себе дальше. В цер­ковь при­лежно ходит, мате­риться пере­стал. Разве не чудеса!

— Чудеса… — про­шеп­тал изум­лен­ный отец Игорь. — Только я ко всему этому какое отно­ше­ние имею?

— Ладно тебе скром­ни­чать, ста­рец! Самое пря­мое. Кто его пер­вым при­ча­стил? Ты. Поэтому с тебя при­чи­та­ется, чудо­тво­рец. Молва пошла гулять, хотят к тебе новых люби­те­лей этого самого дела везти, чтобы ты отбил у них охоту в рюмку заглядывать.

…Василь Сереб­ря­ков, или, как его за нико­гда не уны­ва­ю­щий нрав, откры­тую нарас­пашку душу, непо­слуш­ный вихор у виска и любовь к гар­мошке звали дру­зья, Васи­лий Тер­кин, был извест­ным на всю округу чело­ве­ком. Это в послед­нее время он слыл извест­ным пья­ни­цей, дебо­ши­ром, зади­рой, а до этой беды все его знали как тру­дягу, тол­ко­вого бри­га­дира меха­ни­за­то­ров, уме­ю­щего дать жизнь и пустить в поле груду металла, быв­шего трак­то­ром, ком­бай­ном, любым дру­гим агре­га­том. За эту любовь к тех­нике ему еще в армии, где он слу­жил тан­ки­стом, про­ро­чили боль­шое буду­щее, но род­ная земля, род­ная деревня звали к себе, куда он и воз­вра­тился и где тру­дился, имея пол­ную грудь наград и пол­ную стенку почет­ных гра­мот, пока не при­стра­стился к бутылке. Да и при­стра­стился-то с мелочи: то там нальют по поводу, то там без вся­кого повода, то отбла­го­да­рят от души, то с собой в сетку поло­жат. Выгнали с работы, ушла жена, отвер­ну­лись дети, из дома к невестке ушла род­ная мать.

И рад бы теперь был Васи­лек бро­сить пить, да не мог: тянуло его всей душой к нали­тому ста­кану. А что там было — его мало инте­ре­со­вало: домаш­няя брага, само­гонка, бутылка «бор­мо­тухи» из сель­по­в­ского мага­зина. Глот­нул одна­жды тор­моз­ной жид­ко­сти — врачи еле отка­чали. Но и это не помогло: как пил — так и про­дол­жал пить, шля­ясь по сосед­ним дерев­ням, выпра­ши­вая то у одного, то у дру­гого ста­кан водки за саму гряз­ную, самую чер­ную работу. Весь спе­ци­а­лист, что был в нем, умер, а вся душа — весе­лая, доб­рая, чистая — сгорела.

И напала вдруг на Василя такая тоска, что стал он поду­мы­вать о том, чтобы порвать враз со всем — и с непро­буд­ным пьян­ством, от кото­рого он уже не мог осво­бо­диться, и со своим оди­но­че­ством, и с самой этой скот­ской жизнью.

«А чего пань­каться? — раз­ду­мы­вал он в минуты отно­си­тель­ного про­свет­ле­ния. — Петлю на шею или ножом по венам — и вся тут недолга»

В таком тягост­ном душев­ном состо­я­нии уви­дел его одна­жды отец Игорь: Василь сидел неда­леко от церкви, обхва­тив голову руками и тупо впе­рив­шись взгля­дом в накре­нив­шийся столб.

— Вот она, жизнь моя, — про­шеп­тал он, когда к нему подо­шел отец Игорь и при­сел рядом. — Как этот столб: вся сгнила, вся почер­нела. Еще чуть­чуть — и столб зава­лится. И жизни моей каюк. Лишь под­толкни — и все, пол­ный каюк. Как сам дума­ешь? Про­стит меня твой Бог? Или ты в Него не веришь? Ходишь в цер­ковь, как на работу, зар­плату полу­ча­ешь. Веришь ты в Бога или нет? Давай поме­ня­емся местами? Ты ста­нешь мною, Васи­лем Тер­ки­ным, а я — тобою, попом?

Отец Игорь ощу­тил чер­ную силу, исхо­див­шую от этого несчаст­ного чело­века, почти уни­что­жен­ного вод­кой, пьян­ством. Нет, поду­мал он, тут сей­час не про­сто зауряд­ный сель­ский пья­ница, каких по рус­ским дерев­ням, как собак бес­при­зор­ных, а нечто гораздо страш­нее. Отец Игорь пере­кре­стился и, глядя сво­ему неожи­дан­ному собе­сед­нику прямо в глаза, сказал:

— Что же, давай поме­ня­емся. Ну-ка, «батюшка», научи меня кре­ститься. Ничего не умею, ничего не знаю. Давай-ка, осени себя крестом.

— Кре­стом? — пья­ный оскла­бился, цинично рас­сме­яв­шись в лицо отцу Игорю. — Легко! Как два пальца об асфальт.

Он неук­люже сло­жил гряз­ные пальцы в пучок и дро­жа­щей рукой при­ло­жил их ко лбу, потом на живот, потом потя­нулся к левому плечу…

— Нет-нет, «батюшка», сна­чала на пра­вое, а потом на левое, — отец Игорь повер­нул дви­же­ние его руки в нуж­ном направлении.

И едва он кос­нулся левого плеча, как изо рта сна­чала вырвался гроз­ный рык — нече­ло­ве­че­ский и даже не зве­ри­ный, а словно из самой пре­ис­под­ней, потом с чер­ного злоб­ного лица Василя спала маска — такая же демо­ни­че­ская, как и вырвав­шийся из его нутра рык, и он зары­дал, уткнув­шись в грудь отцу Игорю. Немного успо­ко­ив­шись, пове­дал батюшке печаль­ную исто­рию того, как опу­стился на самое дно своей жизни. А потом открыл ему душу:

— Явился мне этот… чер­ный такой, как эфиоп, и гово­рит: «Вижу, Васи­лий, муча­ешься ты крепко. Зачем тебе эта жизнь соба­чья? Давай я тебе помогу» «Помоги, — говорю ему, — роди­мый, забери меня отсель, всем я опо­сты­лел: и себе, и дру­гим. Век бла­го­да­рен тебе буду, в самые ножки покло­нюсь. Только скажи мне: кто ты, изба­ви­тель мой? Как тебя зовут?» А он и отве­чает: «У меня нет имени — как и у таких, как ты. Свое имя ты уже давно про­пил. Но если хочешь знать, то я тот, кого нена­ви­дит Цер­ковь. И для нее ты давно про­пал. А вот мне ты уже покло­нился. Но чтобы мне навеки вер­ным остался, давай заклю­чим с тобой дого­вор: кро­вью» Я и согла­сился: кро­вью — так кро­вью, мне уже ни к чему не при­вы­кать. А он снова гово­рит: «Чтобы тебе легче было это сде­лать, сними-ка с себя это ярмо» И пока­зы­вает на кре­стик, что у меня на шее висел.

— И что? — про­шеп­тал изум­лен­ный отец Игорь.

— Нет, побо­ялся я, батюшка. Греш­ник я, правда. Пья­ница отпе­тый, голь пере­кат­ная. Слова гни­лые говорю. А кре­стик… Чтобы снять с себя кре­стик и кинуть в грязь, как он велел, надо быть кем-то больше, чем пья­ница. Не посмел я этого сде­лать, рука не под­ня­лась. Страшно стало…

— Клятву тому «эфи­опу» дал?

— Не успел.

— И что теперь? Пойдешь?

— Сдохну, как послед­няя собака под забо­ром, но не пойду! А вот что дальше делать — не знаю. Пол­ный тупик. Закли­нило меня, как изно­шен­ный трак­тор­ный мотор. И хочу бро­сить пить, да не могу: затя­нуло, засо­сало меня в этот омут с головой.

Отец Игорь заду­мался, чем помочь этому несчаст­ному и обма­ну­тому дья­во­лом человеку.

— При­ча­щался давно? — спро­сил он.

— Сего­дня утром. У Нинки, что брагу делает, — отве­тил тот, но сразу спо­хва­тился. — А, в смысле этого?

Он кив­нул в сто­рону церкви.

— Да, в этом самом смысле, — кив­нул и отец Игорь.

— Я и знать-то не знаю, что это такое. Видеть видел, как бабы под­хо­дят, а что, для чего — ничего не знаю, никто меня этому не учил. Раз, думал, им это нужно, то пусть идут, а я и без этого «при­ча­щусь».

Поняв, какая перед ним была опу­сто­шен­ная, обкра­ден­ная гре­хом душа, отец Игорь начал гото­вить Василя ко Свя­тому При­ча­стию, взяв с него твер­дое слово не при­ка­саться к спирт­ному, не пить ни капли, кто бы ни при­гла­шал, на что тот дал такое же твер­дое обе­ща­ние. И сдер­жал его. В при­сут­ствии людей, стоя на коле­нях перед чудес­ным обра­зом Бого­ма­тери «Всех скор­бя­щих Радо­сте», поклялся с Божией помо­щью навсе­гда покон­чить с тем про­кля­тым, почти погу­бив­шим его жизнь пьян­ством. А потом, с миром в сердце, подо­шел ко Свя­той Чаше и причастился.

С этого момента нача­лась у Василя новая жизнь: к нему воз­вра­ти­лась жена, дети, род­ная мать не могла нара­до­ваться, что он бро­сил пить, снова пошел на работу, но глав­ное — стал ходить в храм, рас­ска­зы­вая всем, как ему в самую труд­ную минуту помог моло­дой батюшка с Погоста.

И с той поры частенько по вече­рам, беря в руки гитару, он затя­ги­вал груст­ную песню на извест­ные стихи Есе­нина, пере­де­лав их на лад своей «пере­де­лан­ной» жизни:

Стыдно мне, что я в Бога не верил.
Счаст­лив я, что пове­рил теперь.

И зву­чала эта люби­мая им и его дру­зьями песня не как безыс­ход­ность пья­ной, раз­гуль­ной жизни, а как искрен­нее пока­я­ние за эту жизнь:

Вот за это весе­лие мути,
Отправ­ля­ясь с ней в край иной,
Я хочу при послед­ней минуте
Попро­сить тех, кто будет со мной:
Чтоб за все за грехи мои тяжкие,
За неве­рие в благодать
Поло­жили меня в рус­ской рубашке
Под ико­нами умирать.

Слу­шая эту испо­ведь — в над­рыв, под гитару, люди пла­кали, а в их душах тоже начи­нало про­сы­паться то, что удер­жало Василя от роко­вого шага — вера в Бога.

— А ты скром­ни­ча­ешь, — отец Вадим допил банку люби­мого энер­ге­ти­че­ского напитка и, не вста­вая, при­цель­ным брос­ком эффектно заки­нул ее в мусор­ное ведро. — Скром­ность по нынеш­ним вре­ме­нам давно не в моде. Чудо­тво­рец и есть. «И слух о нас пой­дет по всей Руси вели­кой, и назо­вет всяк сущий в ней язык!» Готовь, матушка, мешок, куда будешь ссы­пать деньги. Уедете отсюда на шикар­ной ино­марке, будете жить в шикар­ном доме, в боль­шом городе. А мы — увы, серые про­вин­ци­аль­ные попы.

Отцу Игорю этот раз­го­вор и его насмеш­ливо-раз­вя­зан­ный тон совер­шенно не понра­вился. Он пом­нил Василя: тот слу­чай свя­зал их доб­рыми отно­ше­ни­ями, спа­сен­ный пья­ница стал носи­те­лем живого чуда избав­ле­ния от недуга, кото­рым в рус­ских дерев­нях стра­дают поголовно.

— Может, и нам помо­жет? — молва мгно­венно пошла гулять по всей округе. — Молод годами, а вишь какой… Видать, молитвы завет­ные знает…

И правда, потя­ну­лись: кто сам, а кого чуть не воло­ком вели отча­яв­ши­еся жены, род­ные, чтобы батюшка силою «осо­бых молитв» отбил охоту к пьянству.

— Исце­ляю не я, а Гос­подь — по вере вашей, — пытался пере­убе­дить их отец Игорь, — а коль твер­дой веры, твер­дого жела­ния бро­сить пить нет, то прямо из храма может снова в рюмку клю­нуть носом — празд­но­вать свое «исце­ле­ние».

— Да не упрям­ствуй ты, ста­рец, — посме­и­ва­ясь, под­бад­ри­вал его отец Вадим, — Народ все­гда жаж­дал чуда, искал раз­ных чудо­твор­цев, а если не нахо­дил, то созда­вал их сам. Зачем под­ры­вать эту веру? Вон в сосед­нем бла­го­чи­нии наш один собрат соби­рает на свои молебны за исце­ле­ние целые ста­ди­оны — и никого это не сму­щает. Пусть хотя бы верят в то, что можно жить без пьян­ства, коль на самом деле не могут.

— А почему дру­гие могут? Тот же Василь. Почему он смог порвать связь с этим поро­ком, а дру­гие — нет? — воз­ра­жал отец Игорь.

— Да меньше вни­кай ты в эти тон­ко­сти. Дру­гим только дай славу, а ты исце­лил, слава к тебе сама идет, ищет, и сам же от нее бежишь.

— Исце­лил не я, а Гос­подь — по вере того несчаст­ного. И по его стрем­ле­нию бро­сить пить. Поэтому всю славу отда­дим Богу. А молва она и есть молва: сего­дня тут, зав­тра там, сего­дня бур­лит, зав­тра утих­нет. Лиш­нее все это. Пой­дем, собрат, помо­лимся Богу, почи­таем каноны.

— Что-то слаб я сего­дня, — отец Вадим сладко потя­нулся, соби­ра­ясь идти домой.

— И напи­ток не помо­гает? — матушка Елена собрала ему неболь­шую сумку с домаш­ним моло­ком, тво­ро­гом, сме­та­ной. — От этого пользы больше, чем от химии.

— У меня свои сред­ства, не менее «народ­ные»: посижу у телика, там сего­дня фут­бол, наши с нем­цами режутся, потом киношка инте­рес­ная, потом смеш­ное шоу. Мозги отды­хают, не напрягаются.

— фут­бол, киношка… — заду­мался отец Игорь. — А когда же пра­вило читать?

— Как ска­зал про­рок, «всему свое время». Это ты у нас отшель­ник: ни теле­ви­зора у тебя, ни Интер­нета, вот и сидишь тут. «Пра­вило читать…» Смотри, не про­пу­сти жизнь, пока все пра­вила пере­чи­та­ешь: она летит быстро. Кроме того, у жизни свое пра­вило: живи, пока живется. Я бы на твоем месте поду­мал о детях: под­рас­тут ведь неза­метно, и что тебе ска­жут? Папаня, зачем ты нас на свет поро­дил? Чтобы сгно­ить в этой дыре? Ох, отец, не шути с этим и крепко думай. Моя и года не выдер­жала нашей жизни, дра­па­нула отсель впе­реди паро­воза, только пятки засвер­кали. Я ее не сужу: моло­дая, кра­си­вая, дама в пол­ном соку. Не пойму только, зачем она в попа­дьи пода­лась, на что рассчитывала?..

Про­во­див гостя, отец Игорь долго раз­ду­мы­вал о том, почему душа быв­шего пья­ницы была ему более понят­ной, чем раз­го­воры сво­его же собрата-свя­щен­ника, его стрем­ле­ния. А потом, оста­вив эти думы, встал перед свя­тыми обра­зами и начал тво­рить еже­днев­ное молит­вен­ное пра­вило: читать Псал­тирь и каноны.

Гости

Правду гово­рят: как гостей ни жди — они все­гда при­хо­дят неожи­данно. Лена вози­лась на кухне, а отец Игорь при­лег немного отдох­нуть, когда за окном возле их дома заур­чал мотор подъ­е­хав­шей машины и сразу же раз­дался гром­кий лай двор­няжки Вул­кана. Кошка, мирно дре­мав­шая на под­окон­нике, с пере­пугу под­прыг­нула и бро­си­лась под кровать.

— При­е­хали! — всплес­нула руками матушка, выгля­нув в окно, и пошла будить мужа. — Вста­вай, вста­вай, гости приехали!

— Как при­е­хали? — отец Игорь потер глаза и взял сто­яв­ший рядом будиль­ник. — Так ведь еще не…

— Вот так ведь: еще не вечер, а гости уже дома. Пошли встречать.

И они поспешно вышли отво­рять калитку.

Гости — их было чет­веро: два быв­ших одно­курс­ника отца Игоря — отец Вла­ди­мир и отец Вик­тор со сво­ими матуш­ками — тоже поспе­шили из машины.

— Да какой он там отшель­ник! — оба моло­дых батюшки горячо обняли сво­его собрата. — Насто­я­щий кур­куль! Отшель­ники живут в норах, пеще­рах, кельях, а не в бояр­ских хоро­мах, да еще рядом с такой цар­ской при­ро­дой. Давай веди, пока­зы­вай, барин!

— С чего нач­нем? С наших бояр­ских хором или при­роды? — отец Игорь тоже рад был встрече с друзьями.

— С засто­лья! Дай что-нибудь поесть. Пока к тебе про­бра­лись по этим ямам, овра­гам да уха­бам, то все кишки слиплись.

Лена быстро собрала на стол, чтобы накор­мить гостей.

— Курочка домаш­няя, кар­то­шечка домаш­няя, капустка домаш­няя: чем не бла­го­дать? — тот, что был побой­чее — отец Вик­тор, бро­сился про­бо­вать сразу все. — Это вам, бра­тья, не по сто­лич­ным супер­мар­ке­там ото­ва­ри­ваться, где все под­кра­шено, рас­фа­со­вано, закон­сер­ви­ро­вано, замо­ро­жено, химией отрав­лено. Даже блин­чики домаш­ние! Мечта поэта!

— Кстати, блин­чики не с поми­нок? — под­миг­нул отец Владимир.

— Да ты что, отец! — всплес­нула руками Лена. — Каких поми­нок? У нас тут сплош­ные дол­го­жи­тели. Сама, сво­ими руч­ками вот этими пекла, не сомневайся.

Гости рас­хо­хо­та­лись.

— Вы совсем оди­чали, юмора не пони­ма­ете. Анек­до­тец такой есть. Моло­дой батюшка впер­вые сидит за сто­лом после похо­рон, люди рядыш­ком рас­се­лись. Батюшка молитву про­чи­тал, тра­пезу бла­го­сло­вил, а люди ни к чему не при­тра­ги­ва­ются, на батюшку смот­рят, чегото ждут. Тот ничего не пой­мет, в чем дело. А ему ста­ри­чок мест­ный гово­рит: «Батюшка, люди ждут, когда вы блин­чик отку­ша­ете. Тра­ди­ция у нас такая» И пока­зы­вает перед ним на тарелку, где лежит кра­си­вый такой блин.

Ну, батюшку не нужно было долго уго­ва­ри­вать, он уплел с аппе­ти­том, облиз­нулся, усы, паль­чики вытер сал­фет­кой и гово­рит: «Хоро­шая у вас тра­ди­ция. И блины хоро­шие, вкус­ные. Видать, рецепт есть осо­бый?» «Да ника­кого осо­бого рецепта нет, — отве­чает ста­ри­ка­шечка. — Про­сто мы кла­дем этот блин на голову покой­нику, и он так лежит, пока сам покой­ник в доме. Поди, два, а то и три дня про­хо­дит. Тра­ди­ция, говорю, у нас такая. А потом этот блин мы даем отве­дать батюшке, кото­рый покой­ничка нашего в послед­ний путь про­во­жает. Вкус­ный, правда?»

Лена обо­млела от такой шутки, не зная, как реа­ги­ро­вать, а гости рас­сме­я­лись еще громче:

— При­ят­ного аппе­тита, бра­тья! Это из серии застоль­ных анек­до­тов. Я вам по ходу дела еще парочку рас­скажу. Они улуч­шают пищеварение.

— А пить-то, пить что будем? Тоже что-нибудь домаш­нее? Давай сюда свою брагу! Ни разу не про­бо­вал. Небось, у здеш­него тру­до­вого кре­стьян­ства всему научились?

— Нет, если всему учиться, то… — отве­тила вме­сто отца Игоря Елена, ставя на стол бутылку сухого вина.

— О, нет, только не этот «квас», — теперь уже отец Вла­ди­мир нагнулся в свою сумку и выта­щил оттуда бутылку с яркой замор­ской эти­кет­кой. — Это от нашего стола вашему столу. Хоро­ший «вис­карь»! Отмен­ный! Сам пью и вам советую.

Он поста­вил на стол бутылку замор­ского виски и, отку­по­рив, раз­лил по рюмкам.

— За тебя, отшель­ник! За тебя, Елена пре­крас­ная! За вас, друзья!

И, звонко чок­нув­шись со всеми, зал­пом выпил. Отец Игорь лишь при­гу­бил и поста­вил на стол.

— Так-то ты нас ува­жа­ешь, так-то нам рад, — отец Вла­ди­мир захру­стел соле­ным огур­чи­ком, уко­риз­ненно кив­нув на рюмку отца Игоря.

— Зав­тра служба, — тот спо­койно посмот­рел на друга, — я уж как-нибудь в дру­гой раз.

— В дру­гой? — изу­ми­лись гости. — Мы к кому при­е­хали — к нашему ста­рому другу или лес­ной коряге? Какая служба? Пра­вед­ник нашелся… Зна­чит, нам не служба — оста­вили все и при­е­хали к тебе. Как гово­рится, служба служ­бой, а дружба друж­бой. Или наоборот?

Короче, ясно, о чем речь. Оставь ты свою службу на недельку ради дру­зей, как мы оста­вили все ради тебя. Поедем вме­сте куда-нибудь, отдох­нем по-чело­ве­че­ски, куль­турно. В нашем «бусике» места хва­тит, обо всем осталь­ном сами позаботимся.

Елена тро­нула отца Игоря за руку:

— Может, правда?..

Тот не успел отве­тить: во дворе снова раз­дался гром­кий лай и стук в окно. Отец Игорь встал из-за стола, уве­рен­ный, что при­шли к нему. Пере­го­во­рив с кем-то негромко, он воз­вра­тился, чтобы взять ключи от церкви:

— Вы гуляйте, отды­хайте, а меня зовут, нужно соборовать.

— Кого это? — вски­нула глаза Елена.

— Дмит­ри­евну, что за ручьем живет. Ты должна пом­нить: ее на про­шлой неделе из боль­ницы при­везли, было лучше, а теперь опять плохо. Муж при­шел, гово­рит, что она про­сит собо­ро­вать ее, боится уме­реть без напут­ствия. Я скоро.

И вышел из дома.

— Знаем мы это «скоро», — бурк­нул недо­вольно отец Вла­ди­мир, снова раз­ли­вая виски. — Еще по рюмахе — и пошли отды­хать. Где ты нас раз­ме­стишь, матушка? Дома или на сеновале?

— Не муж у тебя, Ленка, не батюшка, а пожар­ная команда, ско­рая помощь, — ухмыль­ну­лись обе матушки. — Скажи честно: долго ты такое сча­стье искала? Не жалеешь?

— Ни капельки, — Елена взя­лась уби­рать со стола, когда все пообе­дали и пошли в отве­ден­ную гостям ком­натку. — Я знала, что иду не за биз­не­смена, не за офи­цера, а за батюшку. И о том не жалею.

— Врешь ты все, подруга, — Марина, супруга отца Вла­ди­мира, плес­нула себе в бокал виски. — Вспомни, какие «фар­то­вые» женихи к тебе сва­та­лись, какие ребята. Мечта любой дев­чонки. Так нет, вме­сте с отшель­ни­ком гоже реши­лась отшель­ни­цей стать. А о своих детях ты дума­ешь? Куда их сдашь? В интер­нат? Ведь у вас тут даже обыч­ной школы нет. Лес да лес кру­гом. Что тебе дети ска­жут, когда из пеле­нок вырас­тут? Пора, зна­ешь ли, самой вырас­тать из роман­ти­че­ского возраста.

— Но кому-то нужно слу­жить и здесь, — воз­ра­зила та.

— Нужно тем, у кого ни кола, ни двора, ни семьи, ни волос на голове, ни моз­гов в голове. Таким «пень­кам», кото­рый до вас тут слу­жил. А если хочешь устро­ить себе и детям нор­маль­ную, достой­ную жизнь, то одними «паки-паки», отпе­ва­ни­ями да кре­сти­нами не про­жи­вешь. Сколько вам тут за все про все платят?

— Сколько пла­тят — все наше, — уклон­чиво отве­тила Лена. — За все слава Богу, мы ни в чем не нуж­да­емся, а от всего лиш­него только лиш­няя голов­ная боль: как бы не украли, как бы не испор­ти­лось, как бы еще что-то.

— А что же тут ваше? Избушка эта на курьих нож­ках — цер­ков­ная, вся рух­лядь в ней — тоже цер­ков­ная. Что в этой дыре ваше, кроме деток да вас самих? Жучка вон та, что тяв­кает во дворе, и та, небось, не ваша.

— Не пойму, Марина, к чему ты кло­нишь. Бро­сить, что ли, Игоря и найти себе более достой­ную пару?

— Не ерни­чай! — с жаром вклю­чи­лась в раз­го­вор дру­гая гостья — Нина, быв­шая заму­жем за отцом Вик­то­ром. — Мозги впра­вить нужно сво­ему муженьку. Пусть кроме своих служб о детях и жене поду­мает. Это, да будет тебе известно, не менее свя­тое дело, чем дру­гих при­зы­вать жить по закону. Слу­жит — пусть слу­жит. Но отда­вай Богу Богово, а семье — то, что поло­жено. Наши мужья тоже слу­жат, но и о себе, о семьях своих не забы­вают. Между про­чим, они недавно по кре­сту с укра­ше­ни­ями за свою службу полу­чили. А твой — что? Шиш без масла?

— Рада за вас, — снова укло­ни­лась от этого раз­го­вора Елена, но подруги не отста­вали от нее. — Но я не ищу дру­гой доли, кроме той, кото­рую нам послал Гос­подь. Не мне и не ему лично, а нам обоим. На двоих ее и делим.

— Делят они… Вам делить-то нечего, оба стали кон­чен­ные нелю­димы. Ни вы, ни к вам. А у нас кроме службы еще и общие инте­ресы. Соби­ра­емся тур­фирму откры­вать: пусть малень­кую, но свою. Жела­ю­щих палом­ни­чать, по раз­ным свя­тым местам ездить во все вре­мена хва­тало, а теперь хоть отбав­ляй. Мы каж­дое лето отды­хать ездим не на род­ных зага­жен­ных пля­жах, а на Сре­ди­зем­но­мо­рье. Тор­гуем раз­ным цер­ков­ным това­ром, ищем, где поде­шевле купить да повы­год­нее оптом сдать. А что тут такого? Не воруем, чужого не берем, а зара­ба­ты­ваем чест­ным тру­дом, крутимся.

— Рада за вас, — Лена не хотела под­дер­жи­вать этот раз­го­вор, ста­но­вив­шийся ей уже непри­ят­ным. — Зато у нас при­рода здесь ска­зоч­ная, хоть и без пля­жей: что воз­дух, что лес, что в лесу. Зачем нам лиш­нее? И люди здесь душев­ные, доб­рые, отзыв­чи­вые, в городе такие боль­шая ред­кость. Слу­чись что — сразу при­дут на помощь, а в городе никому ты не нужен, все прой­дут мимо или переступят.

— Вот скажи честно: когда к вам послед­ний раз наве­ды­вался бла­го­чин­ный? — не уни­ма­лась Нина.

Лена на секунду задумалась.

— Недели три назад.

— А к нам — если не каж­дый день, то через день! И не только по делам, а про­сто так: поси­деть, пооб­щаться, пивка попить, вечер­ком в ресто­ран­чике время куль­турно про­ве­сти. Мы с нашим бла­го­чин­ным живем «в шоко­ладе»: и обща­емся, и помо­гаем, и копей­кой зара­бо­тан­ной делимся. Вот он и отве­чает нам доб­ром на добро. Все кра­сиво, по-божески.

— А когда же вы к службе гото­ви­тесь? Тоже после ресто­рана? — Лена изум­ленно посмот­рела на подруг.

— Нет, прямо в ресто­ране, под музыку! Чего ты из себя дурочку стро­ишь? Или тоже в свя­тоши запи­са­лась? Ну и что с того, что мы поси­дим вечер вме­сте, семьями, в куль­тур­ном месте? Что в этом пло­хого, грешного?

— Навер­ное, ничего. Про­сто я как-то… мы… тут…

— Да, вы тут! Что у вас тут, кроме само­гонки, пья­ной гар­мошки да ста­рой киношки? Вам и пойти некуда. А была бы хоть чуток поум­нее, посме­ка­ли­стей, давно имели бы и нор­маль­ный при­ход, и поло­же­ние, и награды, и дело, и ты сама была бы при деле. Не оби­жайся, но никто тебе, кроме нас, твоих луч­ших подруг, этого не ска­жет и никто не поможет.

Елена не успела отве­тить, как воз­вра­тился отец Игорь.

— Что за девич­ник? А где мои друзья?

— В лес убе­жали, — без вся­кой улыбки ото­зва­лась Марина. — Тоже хотят попро­бо­вать стать отшель­ни­ками, как и ты. Раз тебе тут хорошо, может и им понра­вится? Пере­бе­ремся тогда всем семей­ством сюда, будем жить-пожи­вать, дебри здеш­ние обжи­вать. При­ходы побли­зо­сти еще есть?

— Два и есть — для жела­ю­щих уеди­не­ния и подвига.

— Может, мах­немся не глядя? Или почти не глядя. На ваше житье-бытье мы уже насмот­ре­лись, а вот нашего ты еще не видел. Посмот­ришь, как мы обжи­лись, какие два домика по сосед­ству строим, а рядом еще один уча­сток под застройку гуляет. С бла­го­чин­ным нашим позна­ко­мишься, вме­сте к архи­ерею смо­та­е­тесь. Гля­дишь, с нами оста­нешься. Время подвиж­ни­ков уже про­шло. Не те вре­мена, когда монахи по лесам пря­та­лись, на кам­нях сут­ками сто­яли, моли­лись, пока их комары целыми тучами поедом ели. Сей­час люди стре­мятся смот­реть на жизнь более реально, без иллю­зий и фан­та­зий, в том числе и батюшки, и монахи. Только сле­пой не видит, на каких «аппа­ра­тах» неко­то­рые отцы в рясах рас­ка­ты­вают, какие у них стиль­ные мобиль­ники и про­чие побря­кушки. Очень так, зна­ешь ли, скромно все. Убо­гие к ним со всех сто­рон бегут, в ножки падают, бла­го­сло­ве­ньице напе­ре­бой про­сят. А те бла­го­слов­ляют, важно так, свы­сока погля­ды­вая на свою мно­го­греш­ную паству. И что? Осуж­дают лишь неудач­ники, завист­ники, кто сам ничего палец о палец не уда­рит, чтобы создать себе нор­маль­ную жизнь.

— Ой, матушки, — улыб­нулся отец Игорь, — вы меня прямо с порога ата­ко­вали. Дайте под­ряс­ник снять.

— А такого дикаря, как ты, надо брать в подряснике.

— Пра­вильно! — из ком­наты пока­за­лись сон­ные дру­зья отца Игоря. — Прямо в под­ряс­нике и загра­ба­стаем. Поедешь с нами? Кажись, хва­тит тебе по здеш­ним лесам куко­вать. Насчет тебя раз­го­вор с бла­го­чин­ным был, местечко непло­хое есть, с Вла­ды­кой потол­куем, он про­тив не будет. Поедешь?

— А на кого я здеш­ний при­ход оставлю?

— На кого? Да на оче­ред­ного роман­тика, как ты, кото­рый жаж­дет каких-то подви­гов. А тебе, батюшка Иго­рек, хва­тит. Зав­тра же и едем эту тему пере­те­реть. Думаю, за недельку тут особо никто не соску­чится, ска­жешь бла­го­чин­ному, что едешь по семей­ным делам. Могут же у тебя быть такие дела? Тещу с тестем давно про­ве­ды­вал? Вот и про­ве­да­ешь, рады будут. Все, вопрос решен.

Отец Игорь не спе­шил сни­мать под­ряс­ник, словно очу­тив­шись гостем в своем доме.

— Зав­тра? Но зав­тра я с утра служу, потом надо идти при­ча­щать на дому, собо­ро­вать, потом… А потом я думал, что мы послу­жим все вме­сте. Тут и не пом­нят, когда сразу столько батю­шек было. Обра­ду­ются люди.

— Обра­ду­ются? — рас­сме­я­лись гости. — Их радость не идет дальше ста­кана браги, само­гонки. Ради кого ты ста­ра­ешься, отец? Во имя чего из кожи лезешь? Этих людей ничем не прой­мешь, а вот себя живьем угробишь.

Отец Игорь мол­чал, ничего не отве­чая, и лишь улыбался.

— Меньше юрод­ствуй, бра­тец, — усмех­нулся отец Вла­ди­мир. — Тебе дело пред­ла­гают. При­со­еди­няйся, пока есть такая воз­мож­ность. Побыл отшель­ни­ком, поды­шал све­жим воз­ду­хом, и воз­вра­щайся к нор­маль­ной жизни совре­мен­ного человека.

— А чем она у меня тут ненор­маль­ная? — отец Игорь чув­ство­вал, как удив­ле­ние его дру­зей посте­пенно пере­рас­тало в раздражение.

— Нет, лучше скажи, объ­ясни, что нор­маль­ного в том, чтобы жить в такой лачуге, в такой дыре, бер­логе, где нет ни связи, ни света, ни машины…

— Аж две, — пере­бил эти эмо­ции отец Игорь.

— Две чего? — оста­но­вился отец Владимир.

— Две машины: «джип-вне­до­рож­ник» и «кадил­лак» с откры­тым вер­хом, — серьезно отве­тил отец Игорь.

— У тебя? Здесь?! — в один голос вос­клик­нули изум­лен­ные гости.

— Денусь, дай ключи от гаража, похва­ста­юсь гостям, — он неза­метно под­миг­нул Елене и вышел из-за стола. За ним под­ня­лись и гости.

Выйдя во двор, он подо­шел к сараю и ото­мкнул боль­шие двери.

— Вот они, полюбуйтесь.

Гости загля­нули вовнутрь и громко рас­хо­хо­та­лись: там сто­яли ста­рые дере­вян­ные сани и ржа­вый велосипед.

— «Джи­пом» своим я зимой поль­зу­юсь, когда много снега нава­лит: оттолк­нусь — и до самой церкви с ветер­ком, — все так же невоз­му­тимо про­дол­жал отец Игорь. — А летом на «кадил­лаке»: и в храм, и к людям, и в лес по грибы да ягоды.

— Нет, мы оши­ба­лись. Ты не юро­ди­вый, — оби­жен­ные таким розыг­ры­шем, дру­зья воз­вра­ти­лись в дом. — Ты — шут горо­хо­вый. Джип — не у тебя, а у меня. А вот у нашего бла­го­чин­ного — хоть и не «кадил­лак», но не хуже «тачка». Потому что у нас одно общее дело, общие инте­ресы. И кроме служб в церкви мы тоже кое-чем заняты. Да-да, биз­не­сом! Соб­ствен­ным биз­не­сом, кото­рый рас­кру­чи­ваем на соб­ствен­ные деньги, соб­ствен­ными руками и соб­ствен­ным умом. И пусть дру­гие что хотят, то и думают по этому поводу. Во что-то вни­каем, к чему-то при­смат­ри­ва­емся, как дру­гие делают, у них учимся. Поэтому и живем, не загля­ды­вая в коше­лек, сколько там оста­лось и оста­лось ли вообще сколько-нибудь. И, между про­чим, не только сами неплохо живем, но и на храм жерт­вуем: рестав­ра­цией зани­ма­емся, при­стра­и­ваем, заку­паем раз­ный товар. Так что, бра­тец, не строй из себя свя­тошу, начи­тав­ше­гося раз­ных стар­цев. Мы, в отли­чие от тебя, успе­ваем все: и Богу слу­жить, и себе уго­ждать. Все по Еван­ге­лию делаем: Богу отдаем Богово, а кесарю — кеса­рево. А вот ты — гор­дец. Свя­тым себя, небось, возо­мнил. Таких «свя­тых», как ты, зна­ешь, сколько по доли­нам да по взго­рьям сидит? И каж­дый ждет, Бога молит, чтобы оттуда побыст­рее выбраться к луч­шей жизни. Мы, твои луч­шие дру­зья, при­е­хали, чтобы помочь, вытя­нуть тебя отсюда, в долю нашего общего дела взять, а ты нам сарай откры­ва­ешь. Еще покажи, куда вы в туа­лет ходите. Хотя, зачем вам туа­лет? Вышел, встал или сел под дерево — их целый дре­му­чий лес — и все дела. Эх, бра­тишка… Никто доб­рым сло­вом не вспом­нит, никто сле­зинки не про­ро­нит. Кинут в яму, как того ста­рика, что слу­жил здесь до тебя, — и все. Кто его пом­нит? Никто. Жил-был про­стой дере­вен­ский попик — и нетушки его. Жил — и в яму сплыл. Небось, всех под­ряд в рай отправ­лял. Ты еще не научился этому?

— Чему «этому»? — уди­вился отец Игорь.

— В рай покой­ни­ков отправ­лять. Анек­дот еще один такой есть. Не застоль­ный, правда, но в тему. Про дере­вен­ских попов. Ста­рень­кий батюшка помер, а на его место при­слали нового: ну, как тебя. Слу­жит он, слу­жит, а людям что-то не нра­вится. Не пой­мет ничего, про­дол­жает слу­жить. А люди вдруг собра­лись — и пря­мым ходом к архи­ерею. «Забе­рите, — гово­рят, — этого батюшку, а нам дайте дру­гого» «Какого это дру­гого? — уди­вился архи­ерей. — Чем вас этот не устра­и­вает? Слу­жит по чину, всех кре­стит, вен­чает, отпе­вает. Что вам еще нужно?» «Да все так, Вла­дыка свя­тый. Одно нам не нра­вится: преж­ний батюшка всех покой­ни­ков наших в рай отправ­лял, а этот не хочет». «И как же это он делал?» — изу­мился архи­ерей. «Да все по-про­стому, по-нашен­ски, — объ­яс­няют ему люди. — Похо­ро­нит, бывало, оче­ред­ного покой­ничка, только яму засы­пали — батюшке быст­ренько несут на под­носе гра­не­ный ста­кан водки. Без вся­кой закуски. Он ее хло­бысь, потом кряк­нет в кулак, гля­нет в небо и гово­рит: «Эх, понес­лась душа в рай!» А новень­кий так не делает. Люди наши про­стые, этого не пони­мают. При­шлите нам понятливого».

— Зачем ты так о нашем собрате, кото­рого в глаза не видел? — отец Игорь не раз­де­лял весе­лья друзей.

— Затем, что ты можешь пре­вра­титься через несколько лет, если не раньше, в такого же дере­вен­ского «чудо­творца». Его забыли — тебя точно так же забу­дут. Но сна­чала ты забу­дешь себя сам: своих дру­зей, все то, что нас свя­зы­вало, объ­еди­няло, напол­няло жизнь све­том, радо­стью. Да что с тобой гово­рить? Отшель­ни­ком был, а стал им еще больше.

— Ладно, — вздох­нул отец Вик­тор. — Пода­вай-ка, матушка, на стол. Гулять будем. Ресто­ра­нов у вас тут нет, пиц­це­рии тоже, Интер­нета подавно. Как там поется, «метро закрыто, в такси не содют». Хотел сего­дня фут­бол посмот­реть, класс­ный матч транс­ли­руют, да какой теперь фут­бол… Не в клуб же нам идти, под гар­мошку пля­сать? Два попа с попа­дьями пусти­лись в пляс. Пред­став­ляю, какая умора будет.

Исповедь

Отец Игорь долго не мог заснуть. Он молился, но молитва вытес­ня­лась раз­ными мыс­лями, наве­ян­ными обще­нием с дру­зьями; потом эти мысли снова сме­ня­лись тихой молит­вой; пока, нако­нец, утом­лен­ный их нескон­ча­е­мой вере­ни­цей, он задре­мал. Но и во сне ему пле­лись и пле­лись раз­ные мысли — бес­по­кой­ные, хао­тич­ные, бес­по­ря­доч­ные, нагро­мож­да­ясь одна на дру­гую, тес­нясь, тол­пясь в его устав­шем мозгу. Спро­со­нья он даже не смог понять сразу: стук, раз­дав­шийся в окошко, был про­дол­же­нием сна или же вполне реальным.

— Батюшка, род­нень­кий, — на пороге сто­яла запла­кан­ная при­хо­жанка, — беда боль­шая. Евдо­ки­мовна поми­рает. Успеть бы при­ча­стить на исход ее душеньки. Очень про­сит. Уж про­стите нас, греш­ных, что в такую рань… Нет, в такую темень сту­чимся. До утра еще часа пол­тора-два. Простите…

— Хва­тит, Люба, раз­бу­дишь всех кур. Оде­нусь только, возьму в церкви Запас­ные Дары — и пошли.

Он быстро оделся и вышел из дома. Сле­дом за ними бежала огром­ная лох­ма­тая собака Берта.

— Боишься вол­ков? — отец Игорь кив­нул на нее. — Зачем отвязала?

— Ведь ночь-то какая тем­ная, — отве­тила попут­чица, — страшно. Волки скоро у нас вме­сто собак по ули­цам бегать будут. Ника­кими запо­рами и забо­рами от них не отго­ро­диться, прям беда. Если бы не моя Берта, они бы ко мне и в сарай забра­лись, и в хату. Я без нее никуда, осо­бенно ночью. Иду на утрен­нюю дойку — она за мной следом.

— Ладно, ждите меня, я быстро.

Отец Игорь пошел к церкви, чтобы отпе­реть дверь и взять Дары, как заме­тил в цер­ков­ном дворе жен­скую фигуру. Подойдя ближе, он уви­дел, что это жен­щина, дре­мав­шая на лавочке под рас­ки­ди­стым деревом.

«Может, нищенка забрела? — поду­мал отец Игорь, под­ходя еще ближе. — Или стран­ница? Только что тут забыла? У нас тут ни чудес­ных источ­ни­ков, ни чудес — ничего. Сплош­ное захо­лу­стье. И не боится вот так: одна, среди ночи, без вся­ких вол­ко­да­вов, как Люба. А вдруг она вообще не жива?.. Гос­поди, помилуй!»

Он подо­шел еще ближе и тихонько, чтобы не напу­гать, потряс ее за плечо. Незна­комка вздрог­нула, открыла глаза и, уви­дев перед собой свя­щен­ника, сразу встала под благословение.

— Про­стите, если я вас… — сму­тился отец Игорь.

Только теперь он смог раз­гля­деть незна­комку. Это была уже немо­ло­дая жен­щина, очень интел­ли­гент­ного вида, в доро­гом кожа­ном пальто. Такие же доро­гие сапожки были забрыз­ганы дорож­ной гря­зью. Пере­хва­тив взгляд отца Игоря, она поспе­шила все объяснить:

— Я прямо из меж­ду­на­род­ного аэро­порта. Муж обо всем поза­бо­тился, зака­зал такси, но он не знал, какие здесь дороги. Вер­нее, тут вообще ника­ких дорог, сплош­ное без­до­ро­жье. Поэтому я шла пеш­ком несколько кило­мет­ров. Пока добра­лась, была уже ночь…

«Из меж­ду­на­род­ного аэро­порта? — изу­мился про себя отец Игорь. — Да, жаль, что у нас тут ни метро, ни трол­лей­буса. Самый надеж­ный транс­порт — трак­тор. Да и то гусе­нич­ный. Колес­ный тоже увязнет»

Пони­мая удив­ле­ние отца Игоря, незна­комка продолжала:

— Я живу не здесь, а далеко, за океаном…

— Да, я уже понял, что вы не из сосед­ней деревни. Только не пойму, как тут очу­ти­лись? Что вас при­вело к нам? Или про­сто заблу­ди­лись? Я готов помочь, но мне нужно спе­шить при­ча­стить тяже­ло­боль­ную. Если вы не про­тив, то я открою вам сто­рожку, а когда воз­вра­щусь, мы обо всем поговорим.

В связке клю­чей он быстро отыс­кал нуж­ный и, отпе­рев дверь малень­кого цер­ков­ного домика рядом, при­гла­сил ноч­ную гостью:

— Здесь вам будет и теп­лее, и без­опас­нее. Можете погреться чаем, — он ука­зал на боль­шой алю­ми­ни­е­вый чай­ник, сто­яв­ший на элек­три­че­ской плитке.

— Спаси вас, Гос­поди, — незна­комка не стала отка­зы­ваться. Было по всему видно, что она про­дрогла и рада теплу.

— Странно как-то все это… — не пере­ста­вал удив­ляться отец Игорь. — Ночь, глу­хая деревня, меж­ду­на­род­ный аэро­порт, вы…

— Про­стите вели­ко­душно, — та сми­ренно покло­ни­лась батюшке. — Поверьте: я не бро­дяга, не попро­шайка. Я буду вас ждать и все объясню.

Отец Игорь взял Дары и быст­рым шагом пошел к дому, где его уже ждали.

Воз­вра­тив­шись, он изу­мился еще больше: неждан­ная ноч­ная гостья встре­чала его за накры­тым сто­лом, где уже дымился аро­мат­ный чай, лежало раз­ло­жен­ное на таре­лочке печенье.

— У меня очень забот­ли­вый муж, — улыб­ну­лась она, — и потом, при­зна­юсь, я не могу без чая. Нигде не могу: ни дома, ни в дороге. И хочу уго­стить вас. Навер­няка вы такой не пробовали.

«Навер­няка» — поду­мал отец Игорь, вдох­нув неве­до­мый аромат.

— Меня зовут Ольга, — пред­ста­ви­лась незна­комка, опе­ре­жая вполне есте­ствен­ные вопросы батюшки. — Я при­е­хала к отцу Лав­рен­тию, думала, что он еще жив, но… Сюда ведь ни позво­нить, ни узнать ничего. Как жаль, что его уже нет, как жаль…

Слезы блес­нули на ее глазах.

— Я обя­зана этому вели­кому пас­тырю всем, что есть в моей жизни. Нет, я имею ввиду не мате­ри­аль­ный доста­ток, не биз­нес, даже не здо­ро­вье. Я обя­зана отцу Лав­рен­тию тем, что он помог найти мне и не поте­рять глав­ное богат­ство — Хри­ста, Его Цер­ковь. Вокруг меня много веру­ю­щих людей — и когда я жила в этой стране, и когда живу там, но так, как открыл мне Хри­ста отец Лав­рен­тий — через свой лич­ный при­мер — мне не откры­вал никто.

Она замол­чала. Не пере­би­вал и отец Игорь, чув­ствуя, насколько необыч­ная судьба была перед ним.

— Если бла­го­сло­вите, я рас­скажу вам о себе, о своем пути к Богу, чтобы вам лучше понять, кем в моей мно­го­греш­ной жизни был этот воис­тину свя­той старец.

Отцу Игорю вспом­ни­лось, с какими насмеш­ками гово­рили его дру­зья об этом ста­рень­ком свя­щен­нике, совер­шенно не зная его. Ничего не знал о нем и сам отец Игорь.

— Да, я вни­ма­тельно слу­шаю вас, — он подви­нулся ближе к столу. — Если вы никуда не спе­шите, то мне будет инте­ресно узнать все и о моем пред­ше­ствен­нике, и о вас — все, что счи­та­ете нуж­ным рассказать.

Ольга вздох­нула и пере­кре­сти­лась на образа.

— Пусть это будет моей испо­ве­дью перед вами, батюшка — точно так же, как я одна­жды открыла всю свою душу отцу Лаврентию.

И, вздох­нув еще, она начала свой рассказ.

— Я с дет­ства жила жиз­нью, о кото­рой мно­гие мои ровес­ницы и дру­зья могли только меч­тать. То, что они видели по теле­ви­зору: загра­ницу, рос­кошь, доста­ток, шик — я была этим окру­жена каж­дый день. Они отды­хали в пио­нер­ских лаге­рях, заго­род­ных тур­ба­зах, а меня папа брал с собой на феше­не­бель­ные курорты за рубеж; они даже не пред­став­ляли себе вкуса тех дели­ка­те­сов, кото­рые у нас не пере­во­ди­лись на столе. Они полу­чали обра­зо­ва­ние в рядо­вых шко­лах, инсти­ту­тах, я же учи­лась в элит­ном част­ном лицее, а потом — в Лон­доне. Они жили в обща­гах, ком­му­нал­ках, тес­ных квар­ти­рах, ста­рых бара­ках, а в моем рас­по­ря­же­нии был рос­ко­шый двух­этаж­ный особ­няк: с при­слу­гой, двумя гара­жами, бас­сей­ном, зим­ним садом, ками­нами, импорт­ной мебелью.

Была ли я счаст­лива? Не знаю. Я не испы­ты­вала нужды ни в чем, все мои близ­кие дру­зья были из того же круга моло­деж­ной элиты, к кото­рому при­над­ле­жала я сама, ну а «серень­ких мышек» — своих ровес­ни­ков из обыч­ных семей — про­сто не заме­чали. Мы жили сво­ими инте­ре­сами, про­бле­мами, темами для обще­ния: карьера, биз­нес, мод­ные покупки, элит­ные мага­зины, ноч­ные клубы… Мне каза­лось, что я уже жила в раю, поэтому не нуж­да­лась ни в каком боге. Моим богом был папа: его слава, деньги, вли­я­тель­ные сто­лич­ные связи, власть. Какими-то духов­ными вопро­сами, про­бле­мами я совер­шенно не тер­за­лась, не заби­вала ими голову. Мое буду­щее было ясным, понят­ным, абсо­лютно про­гно­зи­ро­ван­ным и вполне обес­пе­чен­ным. По своей пси­хо­ло­гии я пошла в сво­его отца: он праг­ма­тик, все его дей­ствия пре­дельно рас­чет­ливы, про­ду­маны, лишены ненуж­ных эмоций.

А вот мама, напро­тив, была чело­ве­ком очень чув­ствен­ным и глу­боко веру­ю­щим. Я не могла понять состо­я­ния ее души, при­чину ее внут­рен­них стра­да­ний, слез. Что ей не хва­тало? Отец настолько забо­тился о нас, что изба­вил от всех забот и по дому, и по жизни вообще. А маме все равно чего-то не хва­тало: в ее домаш­ней биб­лио­теке было много духов­ных книг, она много моли­лась, при­лежно соблю­дала посты, ходила в храм, исповедывалас.ь. Жила тихо, мирно, ни на кого не сер­ди­лась, не оби­жа­лась, все­гда давала мило­стыню, всех нас любила…

В чем же она кая­лась, к тому же со сле­зами, стоя на коле­нях перед свя­щен­ни­ком — насто­я­те­лем одного неболь­шого храма, куда все­гда любила ходить? Это душев­ное состо­я­ние, эти чув­ства были для меня не понятны, далеки, хотя мама всеми силами ста­ра­лась при­вить мне рели­ги­оз­ность, осо­зна­ние своей лич­ной ответ­ствен­но­сти перед Богом, ощу­ще­ние Его без­гра­нич­ной любви к людям. Зачем? Мне вполне хва­тало роди­тель­ской любви — реаль­ной, живой, каж­до­днев­ной, а не какой-то там еван­гель­ской, книж­ной. Мама часто брала меня с собой в цер­ковь, но… Пока я была малень­кой, мне было там инте­ресно: кра­си­вое пение, горя­щие свечи, запах ладана, таин­ствен­ность. А потом, по мере взрос­ле­ния, все это исчезло. Более того, когда в кругу моих дру­зей захо­дили раз­го­воры о вопро­сах веры, то Пра­во­сла­вие вос­при­ни­ма­лось нами как нечто отста­лое, тем­ное, совер­шенно не отве­ча­ю­щее духов­ному уровню, запро­сам совре­мен­ных обра­зо­ван­ных людей. Цер­ковь, как нам каза­лось, была уде­лом «забу­бен­ных» ста­ру­шек, ста­рых дев с неустро­ен­ной лич­ной жиз­нью, злых оди­но­ких теток, бро­шен­ных мужьями, мало­гра­мот­ных, недо­раз­ви­тых или же откро­венно нездо­ро­вых людей.

Чтобы не отста­вать от духа вре­мени, я зачи­ты­ва­лась раз­ной бел­ле­три­сти­кой об НЛО, пара­нор­маль­ных явле­ниях, пол­тер­гей­сте, а потом все­рьез увлек­лась аст­ро­ло­гией. Почему? Меня с дет­ства манил к себе мир звезд: я любила смот­реть в бес­край­нее ноч­ное небо, любо­ваться све­ти­лами, о чем-то меч­тать, гре­зить. С дру­гой сто­роны, я любила мате­ма­тику, точ­ный рас­чет — это мне пере­да­лось от отца, что со вре­ме­нем, когда я полу­чила хоро­шее обра­зо­ва­ние эко­но­ми­ста, помогло выстро­ить чет­кий алго­ритм своей буду­щей карьеры и биз­неса. Кроме того, ска­за­лось увле­че­ние пси­хо­ло­гией, изу­че­нием моти­вов чело­ве­че­ских поступ­ков. Аст­ро­ло­гия же — не те деше­вые горо­скопы, что печа­та­ются в газе­тах, а осно­ва­тель­ная, глу­бо­кая, очень древ­няя наука — как раз син­те­зи­рует в себе науч­ные зна­ния аст­ро­но­мии, мате­ма­тики и психологии.

Все свое сво­бод­ное время я посвя­тила фун­да­мен­таль­ному изу­че­нию этой науки в школе Павла Глобы. Мне нра­ви­лось, что в нашем окру­же­нии не было фана­ти­ков: никто не выска­зы­вался нега­тивно о дру­гих рели­гиях, никто не под­сме­и­вался над тем, что кто-то носил кре­стик и даже ходил в цер­ковь. Напро­тив, хри­сти­ан­ство ста­ви­лось на один уро­вень с аст­ро­ло­гией, ибо, как утвер­ждает Еван­ге­лие, волхвы при­шли к Хри­сту, ведо­мые звез­дою, а они-то и явля­лись не кем иным, как зоро­астрий­скими жре­цами-аст­ро­ло­гами. Так что в этом отно­ше­нии совесть меня не бес­по­ко­ила. Я знала, что среди моих дру­зей-аст­ро­ло­гов были люди не про­сто веру­ю­щие, а регу­лярно ходив­шие на бого­слу­же­ния: они даже испо­ве­до­ва­лись, при­ча­ща­лись. Кто и как их допус­кал к Свя­тому При­ча­стию — не знаю.

А вскоре я стала сама прак­ти­ко­вать аст­ро­пси­хо­ло­гию и даже поду­мы­вать о том, чтобы постро­ить свой новый биз­нес именно на этом увле­че­нии. Дело пошло пона­чалу очень успешно, у меня появи­лись посто­ян­ные кли­енты, среди кото­рых были очень состо­я­тель­ные, вли­я­тель­ные люди, поли­тики: всех их инте­ре­со­вало буду­щее, про­гноз напе­ред. Этих людей, как и меня, мало вол­но­вал истин­ный источ­ник нуж­ной инфор­ма­ции. Они зака­зы­вали, пла­тили хоро­шие деньги, не ску­пи­лись — я доб­ро­со­вестно выпол­няла. При­чем, я рабо­тала наи­бо­лее совер­шен­ным мето­дом, доступ­ным далеко не для всех аст­ро­ло­гов. В чем он состоит?

Про­фес­си­о­наль­ные аст­ро­логи рабо­тают двумя мето­дами. Пер­вый осно­ван на том, чтобы сна­чала про­из­ве­сти необ­хо­ди­мые вычис­ле­ния, а затем после­до­ва­тельно рас­смат­ри­вать каж­дую пла­нету, ее вза­и­мо­связи, поло­же­ние в знаке, в доме и гра­дусе; клю­че­вые точки, звезды, тран­зиты и мно­гое дру­гое. Полу­ча­ется колос­саль­ный объем инфор­ма­ции, и аст­ро­лог дол­жен выстро­ить ее в опре­де­лен­ную систему, выде­лить глав­ное, не увяз­нуть в мело­чах, дета­лях и даже противоречиях.

А можно полу­чить весь объем необ­хо­ди­мой инфор­ма­ции посред­ством спе­ци­аль­ной меди­та­тив­ной прак­тики. В этом и состоит вто­рой метод — гораздо более слож­ный, чем пер­вый. Здесь тоже необ­хо­димы точ­ные мате­ма­ти­че­ские рас­четы, выстра­и­ва­ется горо­скоп, после чего аст­ро­лог кон­цен­три­рует все свое вни­ма­ние на центр круга и направ­лен­ной энер­гией мысли и духа вхо­дит туда, мгно­венно полу­чая весь объем нуж­ной инфор­ма­ции. Но пси­хо­ло­ги­че­ская нагрузка, кото­рую испы­ты­вает аст­ро­лог, настолько огромна, что, как я уже ска­зала, ее спо­со­бен выдер­жать лишь под­го­тов­лен­ный спе­ци­аль­ной меди­та­цией мозг. Ты полу­ча­ешь инфор­ма­цию в гото­вом виде, оста­ется лишь сбро­сить ее на бумагу. Но… Именно тут кро­ется боль­шая опас­ность. От этих «прыж­ков» в инфор­ма­ци­он­ное про­стран­ство накап­ли­ва­ется уста­лость — и мораль­ная, и пси­хо­ло­ги­че­ская, и физи­че­ская, от нее все труд­нее осво­бо­диться с помо­щью все тех же меди­та­тив­ных прак­тик, кото­рые при­званы обес­пе­чить без­опас­ность мозга и всего орга­низма. Но и это не самое страш­ное. Тот, кто зани­ма­ется про­фес­си­о­нально аст­ро­ло­гией, знает, что круг, в кото­ром кон­цен­три­ру­ется необ­хо­ди­мый поток, объем инфор­ма­ции, затя­ги­вает, из него с каж­дым разом все труд­нее выйти, чело­век теряет гра­ницы между реаль­ным и вир­ту­аль­ным, между вре­ме­нем и без­вре­ме­ньем, днем и ночью, жиз­нью и смер­тью. Ты пре­вра­ща­ешься в некий супер­ком­пью­тер. И это еще не все. Ты вдруг начи­на­ешь осо­зна­вать, чув­ство­вать, что этим ком­пью­те­ром управ­ляют: не ты сам, а кто-то тобою. Я обща­лась с людьми, пора­жен­ными дей­ствием нар­ко­ти­ков, ока­зы­вала им пси­хо­ло­ги­че­скую помощь, знаю их про­блемы, состо­я­ния, поэтому могу ска­зать, что ощу­ще­ние паде­ния в круг не срав­нимо по своей жути ни с чем, оно намного страш­нее и непри­ят­нее, как если бы ты вдруг ощу­тил, что прыг­нул с огром­ной высоты с пара­шю­том, а он не раскрывается…

В какой-то момент я инту­и­тивно почув­ство­вала, что еще несколько таких «прыж­ков» — и сойду с ума. Поэтому оста­но­ви­лась, решив порвать с аст­ро­ло­гией. Но теперь аст­ро­ло­гия не спе­шила рвать связи со мной. Я ощу­щала при­тя­же­ние круга, меня тянуло туда, как пси­хи­че­ски нездо­ро­вых людей тянет в петлю.

Но и тогда я не спе­шила заду­маться над истин­ными при­чи­нами сво­его состо­я­ния. Ни о каком рас­ка­я­нии не было и речи. Я оста­вила аст­ро­ло­гию, но сразу же оку­ну­лась в чте­ние дру­гой эзо­те­ри­че­ской лите­ра­туры, чтобы хоть отбиться от гне­ту­щих пси­хо­ло­ги­че­ских и пси­хи­че­ских состояний.

— И все же я заду­ма­лась над смыс­лом жизни — не над тем зем­ным, кото­рым жила счаст­ливо в роди­тель­ском доме, а над более глу­бо­ким, сакраль­ным. Это про­изо­шло, когда мама вдруг тяжело забо­лела, а через месяц умерла. Отец с его неогра­ни­чен­ными финан­со­выми воз­мож­но­стями, свя­зями ничем не мог помочь: мама таяла на гла­зах, дого­рала, как све­чечка, а потом и вовсе погасла, лишь вспых­нув на про­ща­нье… Она слезно про­сила у нас про­ще­ния, но я опять не могла понять — в чем. Нам всем было невы­но­симо жалко ее, больно смот­реть на стра­да­ния, тогда как она дер­жа­лась спо­койно, даже вели­че­ственно спо­койно, все­цело пре­дав себя в руки Того, в Кого верила твердо, без вся­ких сомнений.

«За что же, — думала я, — Бог заби­рает у нас маму? Почему Он не исце­лит ее, если такой все­мо­гу­щий? Почему не забе­рет эту страш­ную болезнь, кото­рая достав­ляет ей столько физи­че­ских стра­да­ний и муче­ний? Где Он, Бог? Слы­шит ли молитвы мамы? Неужели не видит, как она муча­ется? И есть ли Он вообще?»

С дру­гой сто­роны, я не могла понять состо­я­ния мамы в тот послед­ний период ее жизни. За что она бла­го­да­рила Бога? За нис­по­слан­ную Им болезнь, неот­вра­ти­мую смерть? За наши слезы, с кото­рыми мы смот­рели на нее, уми­ра­ю­щую? В чем был смысл этих бла­го­да­ре­ний? Ведь мама оста­ва­лась до послед­него вздоха в пол­ном рас­судке, памяти, ухо­дила из жизни, совер­шенно не хва­та­ясь за нее, не выма­ли­вая у Бога пожить еще чуть-чуть…

«Почему такая неспра­вед­ли­вость? — думала я, опла­ки­вая мамину кон­чину. — Зачем тогда молиться, класть поклоны, при­дер­жи­ваться постов и всего цер­ков­ного Устава, если Бог отвер­нулся от тебя, если ты Ему не нужен?»

И я не про­сто зата­ила обиду на Бога. Я воз­роп­тала на Него…

Папа недолго оста­вался вдов­цом: он вскоре женился, его новой спут­ни­цей жизни стала моло­дая кра­си­вая жен­щина, кото­рая по воз­расту годи­лась мне в стар­шие сестры. Но мы быстро нашли общее пони­ма­ние, под­ходы друг к другу и про­дол­жали жить, как и прежде — мирно, без кон­флик­тов, раз­ме­ренно, пла­ни­руя напе­ред всю свою жизнь.

Ко всем преж­ним тер­за­ниям моя душа стала напол­няться невы­ра­зи­мой тос­кой. Нет, скорбь от потери мамы посте­пенно утихла, я вер­ну­лась в круг при­выч­ного обще­ния, втя­ну­лась в свои дела и заботы. Мне вдруг стало казаться, что я утра­тила смысл жизни. Что это было? Пси­хо­ло­ги­че­ский срыв, депрес­сия? Опыт­ные пси­хо­те­ра­певты, к кото­рым я обра­ти­лась за помо­щью, не могли ска­зать ничего опре­де­лен­ного, лишь посо­ве­то­вав при­ни­мать анти­де­прес­санты, от кото­рых ста­но­ви­лось еще хуже, еще тоск­ли­вее, невы­но­си­мее. Пере­рывы между при­сту­пами стран­ной тоски, рав­но­ду­шия к жизни, утери вся­кого смысла в ней ста­но­ви­лись все меньше и меньше, пока не пре­вра­ти­лись в полосу сплош­ного душев­ного мрака, отча­я­ния и безысходности.

Я замкну­лась в себе, стала совер­шенно избе­гать дру­зей, поте­ряла сон. И хоть я уже была заму­жем, но моя семей­ная жизнь совер­шенно не была в радость, она меня тяго­тила — хоте­лось побыст­рее изба­виться от нее… В голову стали при­хо­дить навяз­чи­вые мысли о том, как лучше уйти из этого мира — туда, где, как мне каза­лось, меня ждала мама, звала к себе. Я начала изу­чать методы без­бо­лез­нен­ного суи­цида: для этого оку­ну­лась в Интер­нет, где есть советы на все слу­чаи — и не только жизни, но и смерти.

— И как раз в этот тяже­лый период мне что-то снова напом­нило о Боге: но теперь я вспом­нила то радост­ное душев­ное состо­я­ние, когда, взяв­шись за мамину руку, шла в храм, зажи­гала свечи, цело­вала свя­тые лики. Я вдруг ощу­тила в себе нарас­та­ю­щую внут­рен­нюю борьбу: одна сила тол­кала меня в петлю, нашеп­ты­вала нагло­таться таб­ле­ток и уснуть навеки, или… брит­вой вспо­роть себе вены, а дру­гая влекла туда, куда я давно забыла дорогу — в храм Божий. И во мне шевель­ну­лось жела­ние пойти в храм, открыть свою душу, ого­лить ее язвы. Но, при­зна­юсь, жела­ние это было очень сла­бым, неуве­рен­ным, шатким.

«К кому идти? — думала я. — Кому откры­вать свою душу? Кому она вообще нужна, как и ты сама со своим нытьем?»

Я мыс­ленно пере­би­рала всех свя­щен­ни­ков, кого знала лично, но никто из них, как мне каза­лось, не был достоин того, чтобы я посвя­тила его в тайны своей мяту­щейся души. В голову лезли попав­шие в печать, на теле­ви­де­ние, Интер­нет скан­даль­ные факты, раз­об­ла­ча­ю­щие пас­ты­рей и даже мона­хов с часами за несколько десят­ков тысяч евро, ката­ю­щихся на безумно доро­гих ино­мар­ках, участ­ву­ю­щих в рас­тле­нии мало­ле­ток и дру­гих отвра­ти­тель­ных плот­ских гре­хах. В кругу моих дру­зей были два семи­на­ри­ста, но, глядя на них, я не могла себе пред­ста­вить, какие из них будут пас­тыри душ чело­ве­че­ских. Они не скры­вали, что с помо­щью вли­я­тель­ных род­ствен­ных свя­зей наме­ре­ва­лись сде­лать быст­рую карьеру, утвер­диться в обще­стве, нала­дить соб­ствен­ный биз­нес. Свя­щен­ный сан был для них лишь удоб­ной шир­мой для реше­ния вполне зем­ных дел. Боль­шую часть сво­бод­ного вре­мени они про­во­дили с нами: отды­хали, ката­лись, весе­ли­лись, хва­ста­лись доро­гими покуп­ками. Когда же они моли­лись? Их образ в моем пред­став­ле­нии меньше всего ассо­ци­и­ро­вался с обра­зом молит­вен­ни­ков, тем более подвиж­ни­ков. В их гла­зах я не видела Бога: только алч­ность, деньги, биз­нес, карьеру. Это и было их богом, их кумиром.

«О чьих душах они будут бес­по­ко­иться, когда о своей соб­ствен­ной забыли?» — так думала я, тер­за­ясь вопро­сом, к кому идти на испо­ведь. Я не видела вокруг себя ничего свя­того, чистого, пра­вед­ного, лишь себя счи­тая достой­ной сожа­ле­ния, состра­да­ния, тепла. Я судила всех — и за доро­гие часы, и за ино­марки, и за вече­ринки в элит­ных ресто­ра­нах. Не судила только себя, не видела только свои тяж­кие грехи и пороки. Мне тогда было невдо­мек, что авто­ри­тет нашей Церкви дер­жится на Хри­сте, а все мы — пас­тыри, монахи, миряне — есть члены этого мисти­че­ского цер­ков­ного Тела. И если бы свя­тость Церкви зави­села от поступ­ков неко­то­рых нера­ди­вых пас­ты­рей, от такой церкви уже давно бы ничего не оста­лось. Только теперь я хорошо пони­маю, осо­знаю, что увидь какого-нибудь батюшку, не име­ю­щего не то что ино­марки или часов за трид­цать тысяч евро, а крыши над голо­вой, живу­щего где-то под забо­ром, на вок­зале, — моя лич­ная вера от этого вряд ли стала бы крепче. Я была вся погло­щена собой, своим состо­я­нием, и через него смот­рела на жизнь. Мне каза­лось, что в мою душу достоин был загля­нуть если уж не сам Ангел небес­ный, то истин­ный зем­ной пра­вед­ник. И Гос­подь послал мне такую встречу. Для вра­зум­ле­ния моей гор­дой, непо­кор­ной души.

Во сне я вдруг уви­дела свою покой­ную маму, а себя — девоч­кой. Мы шли в тот малень­кий храм на окра­ине города, куда мама все­гда любила ходить. Мы вошли вовнутрь, пере­кре­сти­лись, поло­жили поклоны и поста­вили свечи. Потом мама повела меня к свя­щен­нику, быв­шему насто­я­те­лем. Я все­гда очень боя­лась его: густые брови, густая седая борода, стро­гий голос. Помню, как он гово­рил неко­то­рым при­хо­жа­нам, кто выпра­ши­вал у него раз­ре­ше­ния послу­шать службу сидя: «Здесь не театр, а храм Божий. Таким греш­ни­кам, как мы, нужно не сидеть, а сто­ять на коле­нях, и в сле­зах выма­ли­вать у Гос­пода прощения»

— Проснув­шись, я поняла, куда сле­дует идти. И немед­ленно набрала по теле­фону тот храм. Мне отве­тил его преж­ний насто­я­тель и все тем же стро­гим голо­сом назна­чил час встречи. Дождав­шись вечера, я пошла.

Встре­тив меня у входа, он при­гла­сил не в храм, а к себе в дом, сто­яв­ший в ограде церкви. «Матушку вашу я хорошо помню, — ска­зал он, — пра­вед­ной жизни была, Цар­ство ей Небес­ное». К моему удив­ле­нию, он достал из боль­шого аль­бома фото­гра­фию моей мамы, поста­вил ее на стол и тихо сказал:

«Гос­подь Серд­це­ве­дец, покой­ная матушка ваша и аз, недо­стой­ный иерей, слу­шаем вас»

Как это вско­лых­нуло мою душу! Как взо­рвало ее изнутри! Я словно снова ока­за­лась рядом с моей доро­гой мамоч­кой, в ее любви, ласке, тепле, пол­ном пони­ма­нии — всем том, чего мне так не хва­тало. И потом этот образ Спа­си­теля, кото­рый стоял в углу ком­наты, а возле него теп­ли­лась лам­падка. Мне каза­лось, что Сам Гос­подь смот­рит на меня, ожи­дая, что я открою Ему наглухо закры­тые двери души. И я открыла, рас­пах­нула их, начав выплес­ки­вать все свои обиды, горечи, боли… Я гово­рила и пла­кала, гово­рила и рыдала, не в силах оста­но­виться, сбра­сы­вая с себя тяже­лей­ший груз.

И тут… Мне до сих пор страшно вспо­ми­нать об этом. В молит­вен­ной тишине, кото­рая, как мне каза­лось, вни­мала каж­дому моему вздоху, каж­дому слову, я услы­шала… храп. Он мгно­венно вывел меня из бла­жен­ного состо­я­ния, бро­сил снова в реаль­ность моего бытия. Вна­чале мне даже пока­за­лось, что это было нава­жде­ние, слу­хо­вая гал­лю­ци­на­ция, про­сто посто­рон­ний звук, доно­сив­шийся откуда-то. Но храп повто­рился, и, огля­нув­шись назад, я поняла, откуда он исхо­дил: от спя­щего батюшки. Более того: от него страшно разило спирт­ным, этот омер­зи­тель­ный дух я только теперь ощу­тила, остав­шись с ним в закры­том поме­ще­нии. Все еще не веря своим гла­зам, я встала с колен и подо­шла ближе, но правда оста­ва­лась прав­дой: свя­щен­ник сидел в кресле сильно пья­ный и, похра­пы­вая, спал. То, что мне каза­лось пона­чалу про­сто водич­кой в ста­кане, сто­яв­шим рядом с ним на столе, ока­за­лось недо­пи­той водкой…

— Это был неопи­су­е­мый ужас! Я вскрик­нула — и батюшка тот­час очнулся от дремы.

«Про­стите, — он заво­ро­чался в кресле, пыта­ясь под­няться, — я сего­дня плохо себя чув­ствую. Вы, кажется, хотели мне что-то рас­ска­зать? Исповедаться?»

«Нет-нет!» — я опро­ме­тью бро­си­лась оттуда, забыв обо всем на свете, охва­чен­ная отвра­ще­нием к тому, что только что пережила.

Как опи­сать то, что тво­ри­лось в моей душе? Теперь она была отрав­лена зло­бой, нена­ви­стью настолько, что при одной мысли о Церкви меня охва­ты­вало содро­га­ние. Это чув­ство уси­ли­лось еще больше, когда один из моих зна­ко­мых семи­на­ри­стов, узнав, к кому я обра­ти­лась, рас­хо­хо­тался: «Нашла себе духов­ника! Это же горь­кий про­пойца, кото­рого давно пора отпра­вить за штат. У нашего архи­ерея ангель­ское тер­пе­ние, но и оно небез­гра­нично. Место таких попов — дома на печке или на улице под забором»

«Но почему, — не могла понять я, — люди тяну­лись к нему? Почему он был духов­ни­ком моей мамы? Не могу пове­рить, что мама не видела и не знала об этом пороке. Что влекло ее к этому пьянице?»

Но кипев­шая на душе злоба, непри­язнь, отвра­ще­ние не давали мне разо­браться во всем трезво, взве­шенно. Ия упала еще ниже: дух злобы и непри­язни при­вел меня в секту. «Помогли» дру­зья, давно ходив­шие туда. Хри­стос для них был сим­во­лом лич­ного пре­успе­ва­ния в жизни, обо­га­ще­ния, мате­ри­аль­ного достатка, цве­ту­щего здо­ро­вья — сло­вом, всего, что не каса­лось души. О каком-то рас­ка­я­нии, сле­зах, борьбе со стра­стями там не могло быть и речи. Сек­танты испо­ве­до­вали док­трину, согласно кото­рой Хри­стос иску­пил все чело­ве­че­ские грехи — раз и навсе­гда, поэтому от чело­века, настав­ляли они, не тре­бу­ется ничего, кроме веры в Бога — ни постов, ни борьбы, ни огра­ни­че­ний, ни всего осталь­ного, на чем веками стро­и­лась жизнь пра­во­слав­ная. Все, чему учило Пра­во­сла­вие, ими осме­и­ва­лось, пре­под­но­си­лось как выдумки, реши­тельно отвергалось.

В какойто момент у меня появи­лось сомне­ние: те ли это люди, за кото­рых себя выдают? Осо­бенно неболь­шая каста при­бли­жен­ных к пас­тору. Меня сильно сму­тило, насто­ро­жило то, что они пред­ла­гали уже окон­ча­тельно втя­ну­тым в секту сда­вать свою кровь — якобы на нужды тяже­ло­боль­ных, нуж­да­ю­щихся в пере­ли­ва­нии. Но затем я узнала о неком стран­ном обряде «при­ча­ще­ния» этой кро­вью после того, как над ней совер­ша­лись непо­нят­ные для непо­свя­щен­ных адеп­тов оккульт­ные действия.

«Это, — вну­шали нам, — и есть истин­ная кровь Хри­стова, а не то, что…» Ну, вы пони­ма­ете, что вну­шали нам. До такого «при­ча­стия» допус­кали далеко не всех и далеко не сразу: лишь после того, как пси­хика чело­века окон­ча­тельно лома­лась, он ста­вал все­цело послуш­ным воле пас­тора и его помощ­ни­ков. Но после при­ня­тия крови он окон­ча­тельно пре­вра­щался в био­ро­бота, зомби, гото­вого выпол­нить любую команду, любое рас­по­ря­же­ние пас­тора: к тому вре­мени мозг был совер­шенно бло­ки­ро­ван и неспо­со­бен что-то ана­ли­зи­ро­вать, филь­тро­вать, тем более кри­ти­че­ски вос­при­ни­мать, что навяз­чиво вну­шали, вдалб­ли­вали, требовали.

Хотя, при­зна­юсь, пона­чалу мне дей­стви­тельно было хорошо с этими людьми. Я ощу­щала, что нужна им, что со мной инте­ресно, что явля­юсь чле­ном одной счаст­ли­вой хри­сти­ан­ской семьи. Боже, как я оши­ба­лась! Им нужны были мои деньги, а также деньги моего отца, кото­рого они через его любовь ко мне тоже стали пре­вра­щать в покор­ного раба своей секты и ее пас­тора — хит­рого, рас­чет­ли­вого, тон­кого пси­хо­лога, уме­ю­щего играть на самых сокро­вен­ных стру­нах обма­ну­тых, довер­чи­вых душ. Но папа, как я уже гово­рила, был чело­ве­ком праг­ма­ги­че­ского склада ума, и он смог быстро рас­ку­сить эту пуб­лику, понять, к чему они скло­няли нас: полу­чить бес­кон­троль­ную власть над биз­не­сом, иму­ще­ством, акци­ями. От этого у меня воз­никли серьез­ные про­блемы с отцом. Он всеми силами ста­рался вырвать меня из-под вли­я­ния сек­тан­тов, а те, напро­тив, яростно ста­ра­лись меня удер­жать, сме­нив преж­нюю ласку и любовь на угрозы, запу­ги­ва­ние карами небес­ными, кото­рые меня, якобы, ждали за дер­зость и ослу­ша­ние пастору.

— Моя пси­хика не выдер­жала этой борьбы: она над­ло­ми­лась — и я попала в пси­хи­ат­ри­че­скую кли­нику. Все, что со мной про­ис­хо­дило там, было не про­сто тяже­лой болез­нью — это было насто­я­щее бес­но­ва­ние. Злые духи, уже пол­но­стью овла­дев­шие моей душой, стали тер­зать меня изнутри, как дикие звери. Чтобы изба­виться от этих невы­но­си­мых стра­да­ний, я кри­чала, рвала на себе волосы, хва­та­лась за нож… Меня при­вя­зы­вали к кро­вати, давали силь­ные дозы успо­ко­и­тель­ного, но демо­ни­че­ские силы, сидев­шие и цар­ство­вав­шие во мне, рвали все узы, бро­сали к решет­кам на окнах, метали по коридорам…

В таком состо­я­нии меня и уви­дел отец Лав­рен­тий. А потом я — его. Я уви­дела — нет, не лицо, а насто­я­щий лик, скло­нен­ный надо мной в глу­бо­ком состра­да­нии и скорби.

«Как зовут тебя?» — ста­рец лас­ково улыб­нулся, тро­нув мою руку своей широ­кой ладонью.

Я не пом­нила даже сво­его имени. Ничего не пом­нила, не осо­зна­вала, где я, что со мной тво­рится, в каком вре­мени живу, в каком изме­ре­нии. Моей сутью были лишь стра­да­ния и боль. Ста­рец под­нес к моим губам крест, дав приложиться:

«Тебе ста­нет лучше»

Но стало хуже. Едва кос­нув­шись Рас­пя­тия, я не закри­чала, а зары­чала, как лес­ной зверь, — зары­чала так страшно, что даже сто­яв­шие рядом сани­тарки в ужасе отпря­нули назад и стали истово кре­ститься. Но ста­рец оста­вался спокоен.

«Оставьте ее! — грозно ска­зал он, глядя мне в пыла­ю­щие зло­бой глаза. — Име­нем Иисуса Рас­пя­того закли­наю, пове­ле­ваю вам: оставьте ее! Вый­дите вон!»

Я ощу­тила, как некая сила засло­нила мне горло, ста­ра­ясь выйти, вырваться наружу. Не в силах уже ни бороться, ни кри­чать, я рас­крыла рот, оттуда пошла пена, а потом раз­дался оглу­ши­тель­ный звон сте­кол в палате: они раз­ле­те­лись на мел­кие осколки, словно туда уда­ри­лась огром­ная птица. Когда, отды­шав­шись, при­шла в себя, то снова уви­дела этого бла­го­об­раз­ного старца: теперь он поил меня свя­той водой.

«При­ходи ко мне, — лас­ково ска­зал на про­ща­нье. — Твоей душе нужен хоро­ший врач»

«Кто он? — я ничего не могла понять, что со мной про­изо­шло, но ощу­щала во всем теле лег­кость и сво­боду. — Мой папа при­гла­сит его»

«И папа пусть при­хо­дит, — ста­рец улы­бался. — Вме­сте при­ез­жайте. А врача этого все знают. Имя Ему — Христос»

— Отец Лав­рен­тий, ока­зы­ва­ется, наве­щал ста­рушку, лежав­шую в этой же кли­нике с пол­ной поте­рей памяти. Она была дав­ней при­хо­жан­кой батюшки и узна­вала лишь его одного, когда он при­хо­дил к ней со Свя­тыми Дарами. Я лежала в сосед­ней палате, батюшка услы­шал мои нече­ло­ве­че­ские стра­да­ния и не мог пройти мимо. Так отец Лав­рен­тий вошел в мою жизнь, став с того вре­мени духов­ным отцом и настав­ни­ком. Я открыла ему всю свою душу, но открыла так, что между моей про­шлой жиз­нью и нынеш­ней про­легла глу­бо­кая про­пасть. Стоя перед свя­тыми обра­зами вот в этой самой церкви, я дала твер­дое слово с Божьей помо­щью испра­вить все, что теперь осо­зна­вала как тяже­лый грех, отступ­ле­ние от Хри­ста. Отец Лав­рен­тий тоже стоял рядом со мной и пла­кал, выма­ли­вая меня у Спа­си­теля, прося мило­сти и прощения.

Мы стали очень близки. При­зна­юсь, так близка в откро­ве­ниях я не была с род­ным отцом и даже со своей покой­ной мамой. Но не давала покоя судьба отца Геор­гия — того самого батюшки, кото­рому бла­го­во­лила моя мама и кото­рый был в плену страш­ного порока пьян­ства. Я не знала, чем помочь. И, после дол­гих раз­ду­мий, реши­лась ехать к нему. Войдя снова в его дом, я упала перед ним на колени, умо­ляя в сле­зах поехать к отцу Лаврентию.

«Оставь меня, доро­гая, — он под­нял меня с пола и обнял, — я тяжело болен и ничего не могу поде­лать с этой бедой. Гос­подь попу­стил мне эту брань, а я, греш­ный, бес­си­лен… Про­сти меня, Господи…»

Он раз­ры­дался.

«Я ведь пью, — он пере­шел на шепот, — бочку… Даже бочки бывает мало»

Я снова рух­нула перед ним на колени, дав слово не уез­жать отсюда, пока он не согла­сится ехать со мной вме­сте. И отец Геор­гий согласился.

Мы шли пеш­ком в сто­рону Пого­ста по непро­лаз­ной грязи. Была уже ночь, в лицо дул силь­ный ветер, глаза засти­лал мел­кий, вол­нами накры­вав­ший нас дождь. И вдруг среди этой раз­гу­ляв­шейся непо­годы, прямо посреди поля, мы уви­дели оди­но­кую фигуру старца. То был отец Лав­рен­тий. Он сам, по наи­тию духа, вышел навстречу сво­ему собрату. Он обнял его, а потом воз­гла­сил гром­ким голо­сом, ста­ра­ясь пере­кри­чать вой ветра:

«Отец Геор­гий, Гос­подь Серд­це­ве­дец, сей гроз­ный ветер и аз, недо­стой­ный иерей Лав­рен­тий, слу­шаем тебя!»

Он почти слово в слово повто­рил то, с чем обра­тился ко мне когда-то сам отец Геор­гий. И тот, пав перед стар­цем прямо в грязь на колени, стал горько, с пла­чем каяться в своих гре­хах, прося у Бога про­ще­ния и помощи. Пла­кала и я, упав рядом. Пла­кал сам старец…

Гос­подь услы­шал нашу молитву. Отец Геор­гий совер­шенно порвал с преж­ним поро­ком, а его молитва за пора­жен­ных тем же неду­гом стала иметь осо­бую силу и дерз­но­ве­ние перед Богом. Он горячо, с сокру­шен­ным серд­цем про­сил про­ще­ния у своих при­хо­жан за то, что его пагуб­ное при­стра­стие к спирт­ному стало для мно­гих соблаз­ном. Люди же не таили на него зла, пони­мая, через какую страш­ную, какую изну­ри­тель­ную лич­ную борьбу про­шел их настав­ник, осо­знав свой грех. Года через два после этого он мирно ото­шел ко Гос­поду, оста­вив о себе самую свет­лую и теп­лую память. О преж­нем недуге никто больше не вспо­ми­нал, словно и не было его.

А моя судьба сло­жи­лась так, что после смерти род­ного отца я уле­тела за океан, туда, где живет мой муж, а теперь и вся наша друж­ная семья. Там у нас все: биз­нес, дру­зья, дом. Рядом — пра­во­слав­ный храм, постро­ен­ный на сред­ства выход­цев с нашей свя­той земли. Туда теперь ходим, там вме­сте молимся. Память об отце Лав­рен­тии свята для нас. Как жаль, что я не застала его живым. Наде­юсь, мы побы­ваем на его могилке?..

Отец Игорь уде­лил гостье много вни­ма­ния и вре­мени. Он слу­шал, ни сло­вом не пере­би­вая, ста­ра­ясь понять тайну, так странно, так уди­ви­тельно свя­зав­шую воедино его — отца Игоря, судьбу этой незна­комки и ее духов­ного отца — ничем неза­мет­ного сель­ского батюшки, такого же отшель­ника, каким был теперь и сам отец Игорь в гла­зах своих дру­зей. А всех их еще более стран­ным обра­зом свя­зала эта глушь, окру­жен­ная дикими, лесами, топями, глу­бо­кими овра­гами и безлюдьем.

Помо­лив­шись в храме, отец Игорь при­гла­сил гостью к себе домой, там уго­стил уже своим чаем, насто­ян­ным на здеш­них целеб­ных аро­мат­ных тра­вах, а потом вме­сте с ней пошел за село, где под кро­нами густых дере­вьев рас­ки­ну­лось неболь­шое клад­бище. Тут и был упо­коен пред­ше­ствен­ник отца Игоря — ста­рец Лаврентий.

Ракита

Совер­шив литию на могилке, отец Игорь учтиво покло­нился гостье, бла­го­даря за инте­рес­ный и поучи­тель­ный рас­сказ. В этой встрече он тоже чув­ство­вал некий осо­бый про­мы­сел Божий кото­рый при­вел его в здеш­ние места на пас­тыр­ское служение.

— Ска­зать по правде, я не знаю об отце Лав­рен­тии ничего, кроме того, что он про­слу­жил у нас насто­я­те­лем с того вре­мени, как храм воз­вра­тили цер­ков­ной общине, а это немно­гим более десяти лет. Буду вам очень при­зна­те­лен, если вы мне рас­ска­жете о нем, о его жизни, если, конечно, вам о ней ведомо.

— Отец Лав­рен­тий был чело­ве­ком очень скром­ным, — Ольга поло­жила на могилку букет поле­вых цве­тов и поце­ло­вала крест. — О себе он рас­ска­зы­вал мало, в основ­ном лишь факты, кото­рые так или иначе каса­лись дру­гих, или же для духов­ного нази­да­ния. Его жизнь была необы­чайно сми­рен­ной, свое соб­ствен­ное «я» он ста­вил ниже дру­гих. Он ума­лялся перед всеми, даже перед такими зако­ре­не­лыми греш­ни­цами, как я. Он был истин­ный монах: его сердце не лепи­лось, не при­вя­зы­ва­лось ни к чему зем­ному, а душа горела молит­вой. Молитва была его нена­сыт­ной пищей, она ему заме­няла все, без чего не можем обой­тись мы, греш­ные. Без молитвы я его почти нико­гда не видела. Даже когда он общался с людьми, его ум и сердце были обра­щены к Богу, во время же слу­же­ний батюшка молит­венно горел, пылал, и жар этого пла­мени невольно пере­да­вался всем, кто нахо­дился рядом.

А вот факты его био­гра­фии мне мало ведомы. Знаю, что после того, как их мона­стырь закрыли, всех мона­хов, кто про­ти­вился этому реше­нию, аре­сто­вали и сослали в заклю­че­ние. Выжил только отец Лав­рен­тий, отбыв там почти 15 лет. Дол­гое время жил, как гово­рится, «по людях», кото­рые давали ему приют, дели­лись кус­ком хлеба: пре­бы­ва­ние в конц­ла­гере в зоне веч­ной мерз­лоты сильно подо­рвало его здо­ро­вье, на физи­че­ский труд совер­шенно не хва­тало сил, а молитве он все­цело отда­вал то, что теп­ли­лось в нем, ничуть себя не жалея. Без молитвы, без слу­же­ния Богу он не мог про­жить и дня: лиши его этого сча­стья — и все, нет старца. У него не было ника­ких тайн, его душа, ее состо­я­ние были открыты, понятны: ни тени лукав­ства, ни намека на пре­вос­ход­ство над собе­сед­ни­ком. Вся его жизнь в Боге была при­ме­ром для нас, от нее мы сами начи­нали воз­го­раться и пла­ме­неть огнем веры.

Ольга помол­чала, о чем-то вспо­ми­ная, тихо ути­рая слезы. А потом взгля­нула на отца Игоря и кротко улыбнулась.

— Вы, навер­ное, будете очень удив­лены, но у меня к вам есть одно поручение.

— От кого же? — улыб­нулся и отец Игорь.

— От отца Лав­рен­тия. Не удив­ляй­тесь. Его дух пре­бы­вал в таком воз­вы­шен­ном состо­я­нии, что мно­гое из того, что нам кажется стран­ным — и тогда, и теперь, для него было открыто, понятно. Хотя…

Она заду­ма­лась.

— Нет, я не смею лезть своим греш­ным умом в такие тайны. Про­сто скажу, что в послед­нюю нашу встречу отец Лав­рен­тий велел мне рас­ска­зать одну исто­рию тому батюшке, кото­рый при­дет на его место после смерти. Видимо, отец Лав­рен­тий чув­ство­вал свою кон­чину, поэтому отда­вал близ­ким людям послед­ние пору­че­ния. Теперь мой долг выпол­нить одно из них.

Отец Игорь тоже стал серьез­ным и задумчивым.

— Коль такова воля почи­та­е­мого вами старца, то мой долг выслу­шать вас.

Ольга поло­жила руку на могиль­ный крест:

— Пусть это свя­тое место будет во сви­де­тель­ство тех слов, кото­рые буду гово­рить со слов самого отца Лав­рен­тия. Но прежде хочу спро­сить вас, отче: вы слы­хали что-нибудь о раките?

— О раките? — изум­ленно взгля­нул отец Игорь. — Кроме того, что известно всем, ничего больше.

И стал декла­ми­ро­вать по памяти:

Ворон к ворону летит,
Ворон ворону кричит:
— Ворон! Где б нам отобедать?
Как бы нам о том проведать?
Ворон ворону в ответ:
— Знаю, будет нам обед;
В чистом поле под ракитой
Бога­тырь лежит убитый.
Кем убит и отчего,
Знает сокол лишь его,
Да кобылка вороная,
Да хозяйка молодая…

Ольга улыб­ну­лась, ничего не ска­зав в ответ.

— Правда, помню еще одну вари­а­цию на эту же тему, но не помню откуда:

В чистом поле под ракитой,
Где клу­бится по ночам туман
Эх, там лежит, в земле зарытый,
Там схо­ро­нен крас­ный партизан.
Пар­ти­зан отваж­ный, непокорный,
Он изъ­ез­дил тысячи дорог,
Эх, да себя от мести черной,
От зло­дей­ской пули не сберег…

— Ого, какие позна­ния народ­ного твор­че­ства! — уди­ви­лась Ольга. — Но нет, это все не то. Как гово­рится, не та песня, не на ту тему и не про тех героев. А такие строчки вам знакомы:

Редеет ноч­ного тумана покров,
Утихла долина убий­ства и славы.
Кто сей на долине убий­ства и славы
Лежит, окру­жен­ный телами врагов?
Уста уж не кли­чут бес­тре­пет­ных братий,
Уж кровь запек­лася в отвер­стиях лат,
А длань еще дер­жит кро­ва­вый булат…

Отец Игорь в ответ лишь пожал пле­чами, ожи­дая даль­ней­шего рас­сказа своей гостьи.

— «Долина убий­ства и славы» — это, между про­чим, то самое место, где мы сей­час нахо­димся. Или при­мерно то. Как утвер­ждают исто­рики, много веков тому назад здесь про­ис­хо­дили страш­ные кро­ва­вые битвы рус­ских ратей с мон­голо-татар­скими пол­чи­щами. Тру­пами уби­тых с обеих сто­рон здеш­ние поля были устланы, усе­яны. Не зря эта дере­венька, где испо­кон веков жили люди, полу­чила такое непри­выч­ное для живых назва­ние: Погост. А поле, что сразу за ним, зна­ете, как назы­ва­ется? Тоже непри­вычно: Убитое.

— Инте­рес­ный экс­курс в исто­рию, — задум­чиво ска­зал отец Игорь, пони­мая, что все это — лишь при­сказка. А весь рас­сказ еще впереди.

— Есть одна легенда, быль, — про­дол­жила Ольга. — Даже две, но обе похожи своим глав­ным героем. По одной из них, когда орда ино­вер­цев окру­жила здеш­ний мона­стырь, то поста­вила перед мона­хами усло­вие: либо отре­ка­е­тесь от Хри­ста и при­ни­ма­ете нашего бога, или… И тогда из ворот оби­тели вышел монах-бога­тырь: высо­кого роста, могу­чий, словно с древ­ней былины. По пре­да­нию, то был извест­ный в здеш­них краях раз­бой­ник, гла­варь шайки, кото­рая гра­била всех, кто им попа­дался. Но что-то над­ло­ми­лось в душе этого сви­ре­пого чело­века, он рас­ка­ялся и ушел в монастырь.

— Вот это я уже точно знаю, — улыб­нулся отец Игорь. — «Вдруг у раз­бой­ника лютого совесть Гос­подь пробудил»

— Да-да, именно так. Совесть Гос­подь про­бу­дил. И когда мона­стырь ока­зался в окру­же­нии, без вся­кой защиты, этот бла­го­ра­зум­ный раз­бой­ник вышел из ворот и гро­мо­гласно ска­зал: «Кто отре­чется от Хри­ста — да будет Им навеки про­клят!» И пер­вым сми­ренно скло­нил голову под татар­ский меч. А сле­дом за ним — все монахи. Все до одного! Так и сло­жили тут свои головушки.

По дру­гой же легенде, очень схо­жей на первую, этот самый раз­бой­ник, став­ший мона­хом, бла­го­сло­вив­шись у игу­мена, вышел сам на битву с целым пол­чи­щем басур­ман, разо­ряв­ших пра­во­слав­ные свя­тыни, и в нерав­ном бою погиб.

— Но при­чем тут ракита, с чего мы начали раз­го­вор? — отец Игорь про­дол­жал вни­ма­тельно слу­шать Ольгу.

— А при­том, что в былин­ных пес­нях как раз и поется об этом леген­дар­ном бога­тыре, лежа­щем уби­тым под раки­той. Да и самого этого бога­тыря, ока­зы­ва­ется, тоже звали… Раки­той. И есть такая легенда, что вовсе он не погиб, а ушел в здеш­ние леса и стал отшель­ни­ком. И там живет… До сих пор…

— Как это до сих пор? — ожи­вился отец Игорь. — Вы хотите ска­зать, что он… до сих пор…

— Вот как раз об этом мне пове­дал отец Лав­рен­тий. И вам велел пере­дать то же самое.

— И для чего же? То, что было, — быльем поросло. Быль она и есть быль. Полу­правда, полу­с­казка, полу…

Ольга не спе­шила с ответом.

— Я хочу ска­зать, что не берусь постичь своим греш­ным умом те тайны, кото­рые были открыты батюшке Лав­рен­тию. Но тоже думаю, зачем он велел вам рас­ска­зать обо всем этом? Навер­ное, для того, чтобы вы были готовы к встрече с…

Она замол­чала, при­стально глядя на отца Игоря. Мол­чал и тот.

— …С тем самым былин­ным героем: раз­бой­ни­ком, мона­хом и богатырем.

— Так вы только что убеж­дали меня в том, что он был убит. И лежит уби­тый. Под той самой раки­той. Или лежал. Но там же.

— Да, лежал. Да, уби­тый… Не знаю. Ничего не знаю. А вот то, что тут есть какая-то тайна — это правда.

Она вдруг пере­шла на шепот:

— Одна­жды батюшка Лав­рен­тий ушел по каким-то делам в лес и… заблу­дился. Это здесь лес, а дальше, вглубь — насто­я­щий бор. Не было его несколько дней. Такого раньше не слу­ча­лось. Мы под­няли всех на ноги: и мили­цию, и спа­са­те­лей, и мест­ных ста­ро­жи­лов, кто знает каж­дую лес­ную тропку. Тщетно. Нам гово­рили, что с таким лесом шутки плохи. Не один смель­чак, бывало, ушел — и как в воду канул. Мы совсем пали духом, да тут отец Лав­рен­тий сам объ­явился. И сразу в храм на молитву. С той поры раз в год, в Вели­кий пост, ухо­дил он на несколько дней в лес, беря с собой Запас­ные Дары. Куда, зачем, кому? Мы не дер­зали спра­ши­вать. Да и сам он не спе­шил посвя­щать в эту тайну. Лишь несколько раз напом­нил мне ту быль и велел пере­дать после своей смерти тому, кто при­дет слу­жить сюда. Мне же, греш­ной, оста­лось лишь испол­нить волю батюшки, а вам, отец Игорь… Не знаю даже, что доба­вить к этому рас­сказу. Лишь одно: да будет на все воля Твоя, Господи!

Отец Игорь про­во­дил гостью назад в аэро­порт со сво­ими дру­зьями-свя­щен­ни­ками на их машине. По дороге Ольга попро­сила оста­но­виться возле круп­ного меж­ду­на­род­ного банка и нена­долго зашла туда. Воз­вра­тив­шись, она про­тя­нула отцу Игорю бан­ков­скую карточку:

— Это на ваши нужды, отче. Думаю, вы рас­по­ря­ди­тесь вполне бла­го­ра­зумно. Един­ствен­ная моя просьба к вам… Нет, две просьбы: поставьте на могилке батюшки Лав­рен­тия памят­ник, достой­ный его пра­вед­ной жизни. А вто­рая просьба: помо­гите мест­ному сель­со­вету про­ве­сти к вам хоро­шую дорогу. Та, что есть, — не дорога, а сплош­ная мука и изде­ва­тель­ство над людьми. Тут на все хватит.

Рас­став­шись, отец Игорь поспе­шил домой.

— Инте­ресно, сколько тебе эта дамочка «отстег­нула», — насмеш­ливо ска­зал отец Вик­тор, сидев­ший за рулем.

— Ком­мер­че­ская тайна? — рас­сме­ялся отец Вла­ди­мир, хлоп­нув отца Игоря по плечу.

— Ника­ких тайн. Можем прямо сей­час зайти и проверить.

Дру­зья оста­но­вили машину возле улич­ного бан­ко­мата, и отец Игорь вста­вил туда пода­рен­ную бан­ков­скую кар­точку. От суммы, что высве­ти­лась на дис­плее, он обо­млел: она была с четырьмя нулями! К тому же в самой пре­стиж­ной ино­стран­ной валюте. Обес­ку­ра­жен­ный, он воз­вра­тился в машину.

— Ну и что там? — рас­сме­я­лись дру­зья, глядя на него. — Ноль целых и фиг деся­тых? На бутылку кефира хватит?

— На бутылку кефира?.. — все еще не в силах прийти в себя, отве­тил тот. — И на булочку тоже… С маком…

— Знаю я этих доб­ро­де­те­лей, — поняв по-сво­ему заме­ша­тель­ство друга, про­дол­жил отец Вла­ди­мир. — На рубль помо­гут, а на сто рас­тре­зво­нят. «Не надей­теся на князи, на сыны чело­ве­че­ския» На себя надейся, отец, и на дру­зей вер­ных. А будешь наде­яться на подачки — отшель­ни­ком и сгни­ешь. Думай и решай.

— А что решать? — отцу Игорю хоте­лось пере­клю­чить раз­го­вор на дру­гую тему. — Сего­дня ото­спи­тесь, зав­тра пой­дем в лес, здеш­нюю красу вам покажу, в городе такой нико­гда не увидите.

Отец Игорь рано утром снова ушел в храм слу­жить Литур­гию, пока гости еще крепко спали. На дворе было пас­мурно и сыро. Воз­вра­тился нескоро: после службы, взяв Запас­ные Дары, он ушел при­ча­щать тяже­ло­боль­ную, кото­рую собо­ро­вал нака­нуне, а потом — на дру­гой край села собо­ро­вать уми­ра­ю­щую ста­рушку. Когда устав­ший и ничего с утра не евший воз­вра­тился домой, гостей не было.

— А где же?.. — рас­те­рян­ный отец Игорь кив­нул на ком­нату, в кото­рой они расположились.

Матушка Елена ничего не отве­тила, а лишь запла­кала, отвер­нув­шись к окну, за кото­рым снова начи­нался затяж­ной дождь. Гости уехали.

Помяни меня, Господи

Отец Игорь снова воз­вра­тился в храм, гото­вясь к вечер­ней службе. Сле­дом вошла Вера, кото­рую за ее рев­ность к молитве неве­ру­ю­щие в деревне звали «свя­то­шей». Она любила молиться: и дома, и в храме со всеми вме­сте, и одна, опу­стив­шись перед свя­тыми обра­зами. Где бы ни была — а она тру­ди­лась дояр­кой на ферме — ни одного дела не начи­нала без молитвы. Все над ней сме­ются, поте­ша­ются, под­де­вают, а она одно — тво­рит молитву. Моли­лась искренно, слезно, горячо — когда по молит­во­слову, когда сво­ими сло­вами, а когда про­сто замол­кала, давая воз­мож­ность молиться сердцу. А вот петь в хоре сты­ди­лась: в дет­стве отшу­чи­ва­лась — в лесу, дескать, гуляла, да там ей мед­ведь нена­ро­ком на ухо насту­пил. По той же при­чине отсут­ствия слуха не лезла и в чтецы, больше любила слу­шать, как поют или читают другие.

Она вошла в храм и, взяв бла­го­сло­ве­ние у отца Игоря, со сле­зами при­пала к образу Бого­ма­тери «Всех скор­бя­щих Радосте».

— Опять оби­жает? — из алтаря спро­сил отец Игорь, услы­шав всхлипывания.

В ответ всхли­пы­ва­ния пере­шли в плач.

— Матерь Божия, Царице Небес­ная, Заступ­ница наша, про­буди Ты его от спячки, встряхни, погиб­нет ведь. Жалко: мужик он доб­рый, рабо­тя­щий, жизнь свою готов поло­жить за нас, а неве­ру­ю­щий… Про­буди его сердце, не дай ему поме­реть без пока­я­ния. Не при­веди Гос­подь! Годы-то наши давно немо­ло­дые, здо­ро­вья ника­кого, а он все живет в том вре­мени бесовском…

Тот, о ком так горячо, слезно моли­лась Вера — Назар Авер­цев — сидел в хате: угрю­мый, раздраженный.

«Опять попер­лась в свою бога­дельню, — в душе заки­пал он. — Все бабы как бабы, по домам сидят, рядом с мужи­ками, делом зани­ма­ются, а этой дуре лишь бы лбом бить в церкви да руки попам лизать. Тьфу!»

Он матерно выру­гался, плес­нул в ста­кан само­гонки и зал­пом выпил.

«Пона­де­лали себе празд­ни­ков, без­дель­ники, — про­дол­жало кипеть на душе. — Гуляй хоть каж­дый день: то Петра, то Ивана, то Маньки с Тань­кой… Дня свя­того лен­тяя не хва­тает. Как раз для таких бого­моль­ных шало­паев. Обра­до­ва­лись, что им все раз­ре­шили. Забыли, как сидели, под­жав хво­сты, пик­нуть боя­лись, чтили совет­ские празд­ники. А теперь все веру­ю­щими стали, в цер­ковь побе­жали. Эх, некому вам дать при­ку­рить, ухо­дит ста­рая гвар­дия, а на ее место при­шла шпана, босота. «Кто был ничем, тот ста­нет всем». Ворюги биз­не­сме­нами стали, босяки в депу­таты полезли, холопы — в боль­шие началь­ники, кухарки с про­сти­тут­ками в мини­страх ока­за­лись. Хоро­шень­кое вре­мечко настало, веселое»

Снова грязно выру­гав­шись, он лег на кушетку, надел очки и открыл ста­рый номер газеты «Правда»: в доме хра­ни­лись несколько под­ши­вок пар­тий­ных изда­ний совет­ской эпохи. Поли­став, тяжело вздох­нул, про­дол­жая раздумывать:

«Вот это было время! Как жили! Знали, где правду искать — без вся­ких богов и попов. Эко­но­мика раз­ви­ва­лась, дети рож­да­лись, росли, о ста­рых людях забо­ти­лись, страну ува­жали, боя­лись. А что теперь? Одни голые зад­ницы, поно­жов­щина, бар­дак впе­ре­межку с рекла­мой. Какую страну про­фу­кали, какую мощь! Про­пили, про­жрали, проср…»

Он под­нялся и рас­то­пил печку, поста­вив сверху ведро воды.

«Людей ни во что не ста­вят. Все равно, что мусор: кинул в огонь — и сго­рел. Засы­пали зем­лей — и нет чело­века. В жизнь какую-то загроб­ную верят, басни рас­ска­зы­вают. Жизнь тут: одна-един­ствен­ная, поэтому брать от нее нужно по мак­си­муму. Делится, конечно, тоже нужно, но жизнь чело­веку дана одна. А все остальное…»

Он взгля­нул на иконы в углу и мах­нул рукой.

«Напи­сали раз­ных ска­зок бабуш­ки­ных и сами же в них верят»

Он взял лежав­шее под ико­нами Еван­ге­лие и, наугад рас­крыв, стал читать:

«Вели с Ним на смерть и двух зло­деев. И когда при­шли на место, назы­ва­е­мое Лоб­ное, там рас­пяли Его и зло­деев, одного по пра­вую, а дру­гого по левую сто­рону. Иисус же гово­рил: Отче! про­сти им, ибо не знают, что делают. И делили одежды Его, бро­сая жре­бий. И стоял народ и смот­рел. Насме­ха­лись же вме­сте с ними и началь­ники, говоря: дру­гих спа­сал; пусть спа­сет Себя Самого, если Он Хри­стос, избран­ный Божий. Также и воины руга­лись над Ним, под­ходя и под­нося Ему уксус и говоря: если Ты Царь Иудей­ский, спаси Себя Самого. И была над Ним над­пись, напи­сан­ная сло­вами гре­че­скими, рим­скими и еврей­скими: Сей есть Царь Иудейский.

Один из пове­шен­ных зло­деев зло­сло­вил Его и гово­рил: если Ты Хри­стос, спаси Себя и нас. Дру­гой же, напро­тив, уни­мал его и гово­рил: или ты не боишься Бога, когда и сам осуж­ден на то же? и мы осуж­дены спра­вед­ливо, потому что достой­ное по делам нашим при­няли, а Он ничего худого не сде­лал. И ска­зал Иисусу: помяни меня, Гос­поди, когда при­и­деши в Цар­ствие Твое! И ска­зал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю»

«Инте­рес­ное пра­во­су­дие, — Назар вдруг заду­мался. — Взять и про­стить. Кого? Раз­бой­ника. У нас бы впа­яли на всю катушку. За пару колос­ков «пят­нашку» давали без вся­кого суда и след­ствия. А тут взял вот так и про­стил. Да еще в рай взял. Пред­став­ляю, какой там пере­по­лох был: пер­вым вхо­дит не свя­тоша, а раз­бой­ник, бан­дит с боль­шой дороги. Стран­ное правосудие…»

Он поли­стал еще, рас­смат­ри­вая кар­тинки, — книга была ста­рая, в кожа­ном пере­плете, на двух боко­вых зам­ках, достав­ша­яся Вере от бабки, а той — еще от кого-то из пред­ков. От книги веяло вре­ме­нем, молит­вами, теплом.

«И раз­бой­ник себя повел инте­ресно. Помяни меня, гово­рит, в Твоем Цар­ствии. Не стал ругать, сме­яться, как его подель­ник. А что-то, видать, шевель­ну­лось в сердце. Ишь как совесть в нем просну­лась: поде­лом нам, гово­рит, досталось…»

Назар снова заду­мался, не спеша закры­вать и класть книгу на место.

«А меня бы про­стил? После всего, что в моей жизни было… А уж сколько всего было! Гнал я этих свя­тош крепко, Верка моя до сих пор тер­пит, только сопли ути­рает, когда начи­наю ее за эти хож­де­ния в цер­ковь косте­рить. Не пони­маю всего этого, не научен. Вся жизнь моя отдана пар­тии, а где пар­тия — там боженьке места нет. Эх, Ста­лина бы сей­час да Лав­рен­тия Пав­ло­вича, посмот­рел бы я, в кого бы вы пове­рили, по каким чула­нам да чер­да­кам свои книжки с ико­нами попря­тали. Сво­боды им, видишь ли, захо­те­лось. Нашим людям не сво­бода, не боженька нужны, а хоро­ший кнут. Тогда поря­док в стране наста­нет, а демо­кра­тия, дерь­мо­кра­тия — не для нашего брата».

Но еван­гель­ский образ Хри­ста Рас­пя­того и двух раз­бой­ни­ков не шел из головы.

«Один раз­бой­ник, зна­чит, вся­кими сло­вами поли­вал, а дру­гой умнее всех ока­зался. Даже умнее сво­его подель­ника, такого же бан­дю­гана. Ну не сказки? Хотел бы я гля­нуть на эту сказку в жизни. Как бы их Бог про­стил бы, напри­мер, мне. Или та же Верка моя. Как же, про­стила бы…»

С этими неот­вяз­чи­выми мыс­лями, кото­рые кру­жи­лись у него в голове все больше и больше, Назар при­лег и, не выпус­кая Еван­ге­лие из рук, задремал.

— Вера, — отец Игорь вышел из алтаря, услы­шав, что та ото­рва­лась от молитвы и подо­шла к подсвечнику.

В храме по-преж­нему никого больше не было.

— Вера, хотел кое о чем спро­сить вас, как ста­ро­жила. Вы ведь здесь всех и все знаете.

— Как и меня, греш­ную, — улыб­ну­лась та.

— Тогда рас­ска­жите мне, что вы зна­ете или слы­шали о той стран­ной исто­рии с каким-то не то мона­хом, не то еще кем, кто у вас, пого­ва­ри­вают, в лесу уже много лет живет. Даже не лет, а веков. Что это за сказка такая?

Вера снова усмех­ну­лась и задумалась.

— Да что я, греш­ная, знаю? То же, что и все. Таких ска­зок по нашим лесам столько бро­дит, что если каж­дой верить, то… Хотя, с дру­гой сто­роны, муд­рые люди как счи­тают? Сказка — ложь, да в ней намек, доб­рым молод­цам урок.

— И что же в ней, ска­зочке той, ложь, а что — намек?

— Ой, батюшка род­нень­кий, — мах­нула Вера, — об том надобно гра­мот­ных людей рас­спра­ши­вать. А я кто? Ничего, кроме своих коров да двора не знаю. Уж про­стите меня, окаянную.

— Так-таки ничего не расскажете?

— А что рас­скажу? Что все — то и я. Бол­тают, что живет в здеш­нем лесу, за Дарьи­ной гатью, один отшель­ник. Кто он таков, откуда? Вся­кое пле­тут. И что он монах, и что это чья-то душа нерас­ка­ян­ная, непри­ка­ян­ная ходит, места себе не найдет…

— Дарьина гать? — поспе­шил уточ­нить отец Игорь. — Что за место такое?

— Обыч­ное место, у нас таких полно, куда ни сунься, — снова мах­нула рукой Вера. — Там начи­на­ются непро­хо­ди­мые болота, и через одно из них про­ло­жена та самая гать, настил то есть. С него, гово­рят, прыг­нула прямо в топь одна здеш­няя девушка, сиротка, Дарьей ее звали. Не вынесло сердце измены — и кину­лась в омут с горя, про­сти ей Гос­поди, коль так на самом деле было. Вот за ту гать у нас никто не ходит, боятся. Отте ль, ста­рые люди гово­рят и верят, начи­на­ется то место, где отшель­ник оби­тает. Туда не смей сту­пать ни ногой! Сплош­ные болота, тря­сины, овраги, коряги — короче, гиб­лое место: и для людей, и для зве­рей. Не верится мне, что там кто-то жить может, да еще, как вы гово­рите, столько лет или даже веков.

— То не я говорю, а здеш­ние легенды.

— Ой, батюшка, верить всем, кто что гово­рит — голову поте­рять можно. Хотя…

— Что? Что «хотя»? — отец Игорь почув­ство­вал, что Вера про­дол­жит свой рассказ.

— Маме моей покой­ной рас­ска­зы­вал еще ее дед, что за той гатью дей­стви­тельно живет некий отшель­ник, ста­рец. И даже виды­вал его дедов род­ной брат, когда одна­жды ослу­шался стар­ших и пошел за Дарьину гать. Поди, недели две его искали, думали, что утоп или зверь дикий загрыз, а он живе­хонь­кий воз­вра­тился. Только каким-то дру­гим стал: был шуст­рый, озор­ной, дерз­кий даже, а вер­нулся тихим, словно под­ме­нили его. Повзрос­лел — не стал жениться, а в мона­стырь ушел, там и помер. Больше ниче­го­шеньки не знаю, простите.

Она сми­ренно поклонилась.

— И на том спа­сибо, — отец Игорь уви­дел, что народ собрался для вечер­ней службы. — Давай-ка начи­нать, время уже.

И, зайдя в алтарь, воз­гла­сил начало.

Вера очень уди­ви­лась, когда, воз­вра­тив­шись после окон­ча­ния службы домой, не услы­шала ничего, чем ее все­гда встре­чал Назар: недо­воль­ным вор­ча­ньем, воз­ней, руга­нью. Было подо­зри­тельно тихо: и во дворе, и в доме. Пройдя дальше, Вера, нако­нец, уви­дела сво­его мужа: тот лежал на кушетке, укрыв­шись с голо­вой ста­рень­кой фуфайкой.

— Дед, ты никак захво­рал? — Вера подо­шла к нему и потро­гала горя­чий лоб.

— Вера, — вме­сто ответа раз­дался из-под фуфайки глу­хой голос, — ты бы меня смогла про­стить? Вот такого, каков я есть. И после всего, как я тебя… как мы… за то, что ты в цер­ковь

— Гос­поди, помилуй!

Вера пере­кре­сти­лась на образа, быстро раз­де­лась и снова кину­лась к Назару.

— Дед, да что с тобой? Ты, слу­чаем, не тяп­нул лиш­него? При­зна­вайся: тяпнул?

Она поко­си­лась на почти пустую бутылку водки, сто­яв­шую на столе. Назар не шелох­нулся, про­дол­жая лежать.

— Верочка, ты не отве­тила: про­стила бы ты меня? Вот так, запро­сто, как Бог про­стил того раз­бой­ника с боль­шой дороги. Смогла бы?

— Наза­рушка, — не на шутку раз­вол­но­ва­лась Вера, — да какие могут быть обиды? Мы с тобой такую жизнь вме­сте про­жили, вон каких трех орлов на ноги под­няли, двух кра­са­виц-дочек. Все напе­ре­бой к себе в гости зовут. Да что с тобой? Никак захворал?

Назар отки­нул фуфайку и лас­ково взгля­нул на Веру:

— Нет, Верочка, не захво­рал. Все в порядке. Про­сто поми­рать буду.

— Поми­рать? — та в ужасе всплес­нула руками. — Давай ско­рую вызо­вем? Хотя, пока сюда при­е­дет, мы все помрем. Побегу к фельд­шеру. Я мигом.

— Погодь, Вера, — Назар пома­нил ее к себе. — Ника­кого фельд­шера не нужно. Позови мне лучше сво­его попа, душу хочу открыть ему перед смертью.

— Гос­поди, поми­луй, — снова всплес­нула руками Вера и, наки­нув ста­рень­кую поно­шен­ную фуфайку, в какой ходила на ферму, помча­лась к отцу Игорю.

Выслу­шав Веру, в сле­зах пове­дав­шую о неждан­ной беде, тот отнесся к этому очень серьезно.

— Нужно спе­шить, — он сам стал пото­рап­ли­вать Веру, — без напут­ствия Свя­тыми Дарами ему будет очень страшно перейти в дру­гую жизнь. Лишь бы он рас­ка­ялся во всем искренно, от чистого сердца. А суж­дено ему пожить еще или подо­спело время поми­рать — на то воля Господня.

И, взяв в храме Запас­ные Дары, они почти бегом поспе­шили к дому Веры.

Назар лежал блед­ный и уже агонизировал.

— Батюшка, — он судо­рожно схва­тил отца Игоря за руку, — ска­жите честно: Бог про­стит меня? Я ведь Ему много чего пло­хого сде­лал. И хаял Его, и Верку бил за то, что в цер­ковь шла. И много еще чего такого… Простит?

— Про­стит, — ска­зал отец Игорь, отве­тив на мерт­вую хватку Назара теп­лым пожа­тием своей руки. — Про­стит, если искренно рас­ка­и­ва­е­тесь во всем этом.

— Готов рас­ка­яться, да вре­мечко мое все вышло. До утра не дотяну, помру. Про­стит? Простит?..

— Про­стит, — теперь отец Игорь не выпус­кал сла­бе­ю­щих рук Назара.

— Такого не бывает… Такое не про­щают, что я Богу сде­лал… Себе тоже сде­лал: пил, гулял, жену бил, сло­вами раз­ными душу чер­нил… Как такое можно простить?

— Можно. Потому что Гос­подь нас всех любит.

— И меня? — Назар при­под­нялся на кушетке.

— И вас. И всех. Потому Сына Сво­его на смерть отдал, чтобы Его смер­тью иску­пить грехи наши. Вы трех сыно­вей вырас­тили, так? А могли бы отдать хотя бы одного на смерть. Вот так ска­зать ему: «Иди, сынок, и умри за этих людей. Умри за пья­ниц, блуд­ни­ков, раз­врат­ни­ков, матер­щин­ни­ков». Могли бы?

— Нет, ни за что. Такого не бывает. Не может быть.

— А Гос­подь смог. Любовь у Него к людям такой силы, что Он отдал Сво­его един­ствен­ного Еди­но­род­ного Сына на рас­тер­за­ние, опле­ва­ние, а потом и лютую смерть на Кресте.

— Гос­поди… — про­шеп­тал тот, впа­дая в пред­смерт­ное беспамятство.

Отец Игорь поспе­шил накрыть его епитрахилью:

— Вы рас­ка­и­ва­е­тесь в том, что в вашей жизни было плохого?

— Каюсь, батюшка… Гре­шен во всем… Каюсь…

Отец Игорь про­чи­тал над уми­ра­ю­щим Наза­ром раз­ре­ши­тель­ную молитву, потом обнял Веру, чтобы уте­шить ее.

— Да, вряд ли до утра дотянет.

Та всхлип­нула и тоже при­льнула к батюшке.

— Неужели такое бывает? — она кив­нула в сто­рону Назара. — Таким без­бож­ни­ком был и вдруг… Неужто такое может быть?

— Вы же сама видите. Это вам не за Дарьину гать ходить да слу­хам раз­ным верить.

Назар в сле­зах глу­бо­кого сокру­ше­ния над своей греш­ной душой при­нял из рук отца Игоря Свя­тое При­ча­стие, еще оста­ва­ясь в созна­нии, не пере­ста­вая про­сить про­ще­ния за бого­хуль­ство, кото­рым жил мно­гие годы. Но когда батюшка и Вера, совер­шив бла­го­дар­ствен­ные молитвы, вновь нагну­лись над Наза­ром, тот уже не дышал. Однако его лицо све­ти­лось уди­ви­тель­ным спо­кой­ствием: на нем не было и следа какого-то пред­смерт­ного стра­да­ния, боли, гри­мас ужаса встречи нерас­ка­ян­ной души с небес­ным пра­во­су­дием. Она успела при­не­сти рас­ка­я­ние: в послед­нюю минуту, как тот раз­бой­ник. И теперь ухо­дила к сво­ему Судье небезнадежной…

Рядом лежало рас­кры­тое Еван­ге­лие. Отец Игорь негромко про­чи­тал: «Один из пове­шен­ных зло­деев зло­сло­вил Его и гово­рил: если Ты Хри­стос, спаси Себя и нас. Дру­гой же, напро­тив, уни­мал его и гово­рил: или ты не боишься Бога, когда и сам осуж­ден на то же? и мы осуж­дены спра­вед­ливо, потому что достой­ное по делам нашим при­няли, а Он ничего худого не сде­лал. И ска­зал Иисусу: помяни меня, Гос­поди, когда при­и­дешь в Цар­ствие Твое! И ска­зал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю»

Вся цер­ков­ная община моли­лась за ново­пре­став­лен­ного: по оче­реди читали Псал­тирь, а сам отец Игорь неот­ступно слу­жил соро­ко­уст. На соро­ко­вой день Вера в сле­зах радо­сти при­шла к батюшке:

— Видать, про­стил Гос­подь моего Назарушку.

И открыла ноч­ное видение:

— Я вдруг уви­дела его — и не как-нибудь, а рас­пя­тым на месте того бла­го­ра­зум­ного раз­бой­ника. Висит, стра­дает, при­би­тый ко древу, весь кро­вью исте­кает. Самого Спа­си­теля не вижу: недо­стойна я видеть Его живой лик даже во сне. А только слышу, как Наза­рушка про­сит, умо­ляет Его со сто­ном: «Помяни меня, Гос­поди!». А в ответ ему — голос: «Ныне же будешь со Мною в раю» Про­стил, видать. Услы­шал его рас­ка­я­ние, принял…

Дарьина гать

Через несколько дней, как отпели, похо­ро­нили Назара, отец Игорь, не пере­ста­вая думать над тай­ной здеш­ней легенды о таин­ствен­ном лес­ном отшель­нике, решил сам взгля­нуть на то место, кото­рое назы­ва­лось Дарьи­ной гатью и с дав­них вре­мен поль­зо­ва­лось дур­ной славой.

— Батюшка, оно вам нужно? — решил было отго­во­рить его Мак­сим Заруба — охот­ник, знав­ший здеш­ние места и тропы, как свои пять паль­цев, изла­зив­ший все дебри и болота вме­сте со своим неот­луч­ным спут­ни­ком — соба­кой Баг­раем, без­оши­бочно выво­див­шей его туда, где был зверь или много рыбы. — Вам что, болот по деревне мало, чтобы еще в лесу ноги мочить? Там ведь не лужицы, а насто­я­щие озера болот­ные, топи. Не успе­ете ойк­нуть, как с голо­вой по макушку увяз­ните. Кто туда влез, обратно никого не смогли вытащить.

— Ты же рядом будешь? — рас­сме­ялся отец Игорь. — Вот меня и выта­щишь. Иль бросишь?

— Пустая это затея, батюшка, — тот не под­да­вался уго­во­рам, — можете любого рас­спро­сить: ничего инте­рес­ного нет. Кома­рья полно, мошек раз­ных, сырость, гниль. Что там смот­реть, чем любоваться?

Но отец Игорь наста­и­вал на своем и, вняв прось­бам, Мак­сим назна­чил час, когда они должны были выйти в путь.

— Оно бы и недолго идти, коль по пря­мой да по нор­маль­ной дороге, — стал объ­яс­нять он. — Туда ведь не дорога, а буре­лом сплош­ной. Да и по пря­мой никак не полу­чится, только в обход. Пока дой­дем до той самой гати Дарьи­ной, поди, часа три с гаком, оттуда столько же, да там неиз­вестно что и как. Хочется вам, батюшка, при­клю­че­ний искать. Сидели бы со своей матуш­кой, будет за вас нерв­ни­чать, волноваться.

— Ей не при­вы­кать. Зна­чит, на зорьке выходим?

— На зорьке мы уже в лесу должны быть. Зайду раньше, будьте готовы: рюк­за­чок за плечи, ну и в рюк­за­чок на пере­кус в дорогу. Уши­цей я вас, так и быть, сам угощу. Рыб­ных мест хоро­ших там много. С голоду не помрем, коль не утонем.

На небе еще горели звезды, когда они вышли. Баг­рай в пред­вку­ше­нии охоты на дикого зверя рвался впе­ред, под­го­няя хозя­ина и его напарника.

— У него нюх не соба­чий, а вол­чий, — Мак­сим погла­дил сво­его любимца. — Он ведь у меня напо­ло­вину собака, а напо­ло­вину волк.

— Как это? — уди­вился отец Игорь.

— У нас так делают: при­вя­зы­вают собаку-суку в лесу, когда та только-только начи­нает гулять, и остав­ляют на пару дней одну. Волки самку нико­гда не тро­нут, в смысле не загры­зут, а вот жизнь новую пода­рят. И тогда щенята появ­ля­ются на свет осо­бой породы. Мне Баг­рая ста­рый лес­ник пода­рил: жил он, кстати, неда­леко от той самой гати.

Они помол­чали, насла­жда­ясь пред­рас­свет­ной тиши­ной, све­же­стью, запахами.

— Лес­ника того Косым звали. Жил с одним гла­зом, вто­рой почти ничего не видел, а тот, что здо­ро­вый, не глаз был, а алмаз. Любую птицу стре­лял с лету, белку, любого пуш­ного зверька тоже в глаз без про­маха целил, чтобы шкурку не испор­тить. Не чело­век, а живая легенда. Хотя нет его уже, помер года два назад. Жил отшель­ни­ком — отшель­ни­ком и помер. А ведь что инте­ресно: ни один зверь его не тро­нул: лежал возле своей хижины, пока на него не наткну­лись. Зверь его боялся, но и ува­жал. Косой с ними умел общаться. Языки, что ль, их знал — никто не мог понять. Его бы пра­виль­нее было назвать Лешим. Все тропы здеш­ние исхо­дил, каж­дую нору зве­ри­ную, каж­дое болото знал. К нему мно­гие обра­ща­лись: и гео­логи, и путе­ше­ствен­ники раз­ные, тури­сты — вроде вас, батюшка, люби­тели при­клю­че­ний. Он всем рад был помочь: про­вод­ни­ком с ними шел, карты чер­тил, на поиски вме­сте со спа­са­те­лями выхо­дил, когда кто терялся. Такое частенько слу­ча­лось. Это теперь народ по своим хатам, домиш­кам, квар­тир­кам замкнулся, на живую при­роду через «Клуб кино­пу­те­ше­ствий» смот­рит. Хотя не пере­ве­лись люби­тели похо­дить, пола­зить. Травы раз­ные целеб­ные ищут, зелье вся­кое — кому что.

— Да, — под­дер­жал раз­го­вор отец Игорь, — раньше все на при­роду рва­лись, с ней тесно жили, а теперь от при­роды рвутся: теле­ви­зоры, ком­пью­теры, игрушки…

— А вам самому, батюшка, не скучно здесь? — засме­ялся Мак­сим. — Мыто при­выч­ные, потому как здеш­ние, отсюда родом, а вы город­ской весь, и матушка ваша к нашей жизни непри­выч­ная. Роп­щет, небось? Назад в боль­шие города рвется, вас пору­ги­вает, да?

— Не роп­щет, не пору­ги­вает. С Богом, Мак­сим, везде хорошо: и в городе, и в деревне, и в лесу, и в пустыне. А без Бога чело­веку хоть весь мир подари, положи к его ногам — ему все мало будет. И наобо­рот: кто ищет Бога, тот бежит от раз­ной суеты, от всего пря­чется, ничего ему не нужно — ни богат­ства, ни славы.

Мак­сим рассмеялся.

— Сме­ешься? Не веришь?

— А как можно все­рьез пове­рить? Пока­жите мне такого дурака, чтобы взял, все оста­вил, бро­сил — и в лес ушел.

— Пока­зать? А чего на него пока­зы­вать? Вот он, один из таких дура­ков рядом с тобой идет. Меня, кстати, таким и счи­тают, что согла­сился сюда на приход.

Мак­сим понял нелов­кость ситуации.

— Про­стите, батюшка, я не вас имел ввиду.

— А коль не меня, то я тебе таких при­ме­ров могу при­ве­сти десятки, сотни: оста­вил чело­век име­ние, раз­дал всем — и ушел в монастырь.

— Да это же все сказки! — опять засме­ялся Мак­сим. — Неужели вы всему вза­правду верите? Вот так все раз­дать, все оста­вить — и в мона­стырь? Нико­гда не поверю.

— Это потому, что ты в Бога не веришь, в цер­ковь не ходишь. Не оби­жайся. Сле­пому сколько ни рас­ска­зы­вай, как пре­красно вокруг, тот будет одно твер­дить: «Сказки. Не верю» А как он пове­рит, коль слеп?

— Так я же, вроде, не сле­пой, вижу все.

— Сле­пота бывает раз­ная: есть телес­ная, когда чело­век совсем незря­чий, а есть, когда слепа душа. Или еще хуже — когда она мертва.

Мак­сим задумался.

— Мне моя Зойка то же самое гово­рит, почти точь-в-точь ваши слова повторяет.

— Кто в храм Божий ходит — об этом знает.

— Может и я когда приду. Не хочу ходить туда ради того, что все ходят. А спроси их, что вы там ищете, они и сами не знают. Кто за здо­ро­вьем идет, кто за сча­стьем, кто денег про­сит, кто за дочку молится, чтобы удачно замуж вышла. Шеп­тухи раз­ные тоже ходят: одни за удачу свечки ста­вят, дру­гие пере­во­ра­чи­вают для чего-то. Я вся­кого насмот­релся, пока Зойка меня за собой всюду тас­кала. А мне кажется, что цер­ковь — она выше всего: и успеха, и раз­ных дел, и даже здо­ро­вья. Пока всего не могу понять. Может откро­ется когда-нибудь ваша наука.

— Да нет особо ника­кой науки. Хри­стос ведь кого к Себе пер­выми при­звал? Не ака­де­ми­ков, не про­фес­со­ров, ни дирек­то­ров, ни биз­не­сме­нов, а таких вот про­стых людей, как ты сам. Только ты в лесу, а те рыба­ками были. И так их умуд­рил, что через них весь мир Хри­стом про­све­тился. Будешь ходить в цер­ковь — сам все пой­мешь. У тебя жена веру­ю­щая, мило­серд­ная, да и у тебя самого доб­рое сердце. Гос­подь не оставит.

Они еще про­шли, помол­чав, слу­шая, как щебе­та­нием птиц начи­нал про­сы­паться надви­гав­шийся на них лес.

— Да, — задум­чиво ска­зал Мак­сим, — жаль, что вы не застали этого Косого лес­ника. Он бы вам хоро­шим собе­сед­ни­ком при­шелся. Столько всего знал, начи­тан в боже­ствен­ных кни­гах. На Вели­кий пост, помню, каж­дый год из бер­логи своей лес­ной выби­рался, шел в храм и там каялся перед отцом Лав­рен­тием, что до вас слу­жил. Стоит на коле­нях, в сле­зах весь. А мне чудно на все это смот­реть: в чем он каялся, в каких гре­хах? Да еще со сле­зами, людей не сты­дясь. Жил в лесу сам, как бирюк: ни семьи, ни бабы под боком. Это на мне гре­хов много: зна­вала Зойка моей тяже­лой руки, погу­ли­вал от нее, водочку пивал без меры. А ему-то в чем? Наобо­рот: боль­ное, ране­ное, увеч­ное зве­рье к нему тяну­лось, нюхом чув­ство­вало его доб­рое сердце, хоть и охот­ни­ком он был ред­кой удачи. Одному лапку пере­вя­жет, дру­гого мазью пома­жет, тре­тьему отвара даст, капель лес­ных. Зна­то­ком вся­ких сна­до­бий и целеб­ных трав боль­шим был. С раз­ных дере­вень к нему за помо­щью обра­ща­лись: никому не отка­зы­вал. В чем ему было каяться?..

Мак­сим вдруг прыс­нул со смеху.

— Хотя, бол­тают, в моло­до­сти баб­ни­ком он был еще тем. Ни одну юбку не про­пус­кал. Девки к нему сами в лес бегали: кто сва­таться, кто шуры-муры покру­тить. Он никому не отка­зы­вал в ласке. Никому. Здо­ров был, как бык или как лес­ной олень: самки так и лезли на него, так и лезли. Так то все по моло­до­сти было. Кто из нас без греха? Но с ним при­клю­чи­лась одна исто­рия, после чего он глаз потерял.

— Болел, что ли? Иль в лесу что при­клю­чи­лось? На сучок напоролся?

— Ага, напо­ролся. Только не на сучок, а на…

Он взгля­нул на отца Игоря: тот с инте­ре­сом ожи­дал продолжения.

— Батюшка, а не пора ли сде­лать неболь­шой при­вал? — пере­вел раз­го­вор Мак­сим. — Скоро нач­нутся овраги, силенки потре­бу­ются. Хлеб­нем по ста­кан­чику горя­чень­кого — и дальше. В рюк­зачке вашем найдется?

— А как же! — отец Игорь рас­стег­нул рюк­зак и достал оттуда тер­мос. — Хлеб­нем по ста­кан­чику — и вперед.

— Я‑то думал, — разо­ча­ро­ванно ска­зал Мак­сим. — Горя­чень­кое — в смысле…

И он сде­лал выра­зи­тель­ный жест с отто­пы­рен­ным мизинцем.

— Этого, — отец Игорь кив­нул на жест, — я не упо­треб­ляю ни в каком виде. Только чай, осо­бенно в дороге.

И он раз­лил аро­мат­ный напи­ток по ста­ка­нам. Быстро выпив, они пошли дальше.

— Что же про­изо­шло с вашим одно­гла­зым лес­ни­ком? — отец Игорь хотел воз­вра­тить нача­тый раз­го­вор. — На что он там напоролся?

— Да так, сказки…

— Какие сказки? Сам ведь гово­ришь, что он с одним гла­зом был.

— Был, это правда. А все осталь­ное… Батюшка, вы меня про­стите, я хоть и не хохол, но натура у меня такая: сам не пощу­паю — не поверю.

— Ну, прямо как апо­стол Фома! — доб­ро­душно рас­сме­ялся отец Игорь.

— Точно, он и есть! Когда Зойка начи­нает мне раз­ные сказки о чуде­сах вти­рать, я сразу ста­ра­юсь уйти, чтобы ничего дур­ного не наде­лать. Так и эта исто­рия с Косым, хотя он мне ту исто­рию, что с ним слу­чи­лась, сам рас­ска­зы­вал. На трез­вую голову. А все равно…

— Ну и рас­скажи, раз все равно. Идти долго еще?

— Часа пол­тора. До гати — и назад. Дальше ни шагу, договорились?

Отец Игорь чув­ство­вал, что его собе­сед­ник хотел уйти от даль­ней­шего раз­го­вора на эту тему.

— Не пойму я тебя, Мак­сим. То гово­ришь, что не веришь ни в какие сказки, то сам же этих ска­зок боишься. Хорошо, дой­дем до Дарьи­ной гати, побу­дем немного, осмот­римся — и по домам. Только исто­рию с Косым лес­ни­ком все-таки расскажи.

Мак­сим ука­зал рукой в ту сто­рону, куда они шли.

— Дарьина гать — там. А за ней, через еще более топ­кие болота и тря­сины, пошло место, куда никто не отва­жится ходить. Кто риск­нул — воз­вра­щался либо не таким, каким был до этого, либо не воз­вра­щался совсем.

— Каким это «не таким»? Каким же? — не удер­жался отец Игорь.

— А таким… Каким воз­вра­тился. С одним глазом.

— Да что же, в конце кон­цов, с ним слу­чи­лось? Упал, что ли, в глу­бо­кий овраг? Или сучком?

— Ножом, — уклон­чиво отве­тил Максим.

— Как это ножом? Сам себя?

— Нет, его.

— Кто же? Бан­диты? За что?

— Да так…

Отец Игорь оста­но­вил Мак­сима и повер­нул лицом к себе.

— Слу­шай, говори ты без этих недо­мол­вок. Не тяни резину.

— Я и рас­ска­зы­ваю. С его слов. От себя ничего не добав­ляю. В моло­до­сти Косой, как я гово­рил, очень уж был горяч и охоч до баб­ского пола. Что с ним только ни делали, чтобы отбить охоту этим делом зани­маться! И тем­ную ему мужикй дере­вен­ские устра­и­вали, и луп­це­вали до полу­смерти, и бока мяли так, что ребра тре­щали, да все без толку. Ну и…

Он замолк, глядя на отца Игоря.

— Сме­яться не будете? Обещаете?

— Мы же взрос­лые люди, Максим.

— Короче, он сам не знал, что делать и как жить дальше со своей бедой. Сна­чала он к бабам в деревню, потом они к нему в лес. Рад был бежать от всего этого, да некуда: сплош­ные дебри вокруг. Но отва­жился он все-таки пойти за гать. Туда, где… Точно не будете смеяться?

И, убе­див­шись, что отец Игорь оста­вался серьез­ным, продолжил.

— Вы, навер­ное, слы­хали уже легенду про одного отшель­ника, кото­рый, якобы, живет в здеш­них лесах. Легенда леген­дой, сказка сказ­кой, а мест­ные люди боятся сту­пать за черту Дарьи­ной гати. Сами туда ни ногой, и дру­гим не велят. Вся­кое слу­ча­лось, а когда вся­кое слу­ча­ется, то всему и верят. А Косой пошел: ему, видать, уже напле­вать было на все, лишь бы скрыться от всех. Воз­вра­тился нескоро, недели через две или даже три, с одним гла­зом, став на вид таким страш­ным, что все его домаш­ние звери в лес убе­жали. Даже кошки. Когда он в деревне нашей появ­лялся, то дети­шек в дома заго­няли, а уж бабы от него теперь шара­ха­лись во все сто­роны, как от лешего. Он-то и пове­дал мне исто­рию, что когда зашел за гать, то очу­тился у неве­до­мого отшель­ника. Сам не знает, кто он: монах ли, бег­лый какой, бро­дяга… И тоже одно­гла­зый. Гово­рит ему: дескать, есть у меня одно вер­ное сред­ство от твоей беды, чтобы больше не соблаз­нялся ты ника­кими бабами. И читает ему что-то из ваших свя­тых книг о том, что если глаз тебя соблаз­няет, то вырви его совсем.

— Есть такие слова, правда, — под­дер­жал отец Игорь и про­ци­ти­ро­вал Спасителя:

«Если же рука твоя или нога твоя соблаз­няет тебя, отсеки их и брось от себя: лучше тебе войти в жизнь без руки или без ноги, нежели с двумя руками и с двумя ногами быть ввер­жену в огонь веч­ный; и если глаз твой соблаз­няет тебя, вырви его и брось от себя: лучше тебе с одним гла­зом войти в жизнь, нежели с двумя гла­зами быть ввер­жену в геенну огненную»

— Вот-вот, оно самое! Так и ска­зал. А потом взял и вырвал Косому глаз. Или выре­зал, точно не знаю. Не помню.

— Как это вырвал? — изу­мился отец Игорь. — Без вся­кой опе­ра­ции, нар­коза, спе­ци­аль­ного инстру­мента взял — и вырвал глаз?

— Вы же обе­щали, что не будете сме­яться, — заме­тил Максим.

— Я не сме­юсь, потому что…

В созна­нии отца Игоря вдруг отчет­ливо стала выстра­и­ваться цепочка после­до­ва­тель­ных собы­тий: стран­ное исце­ле­ние, когда неве­до­мый одно­гла­зый гость уда­лил ему зло­ка­че­ствен­ную опу­холь, потом деревня Погост, легенды, в кото­рых упо­ми­на­ется все тот же отшельник.

— Между про­чим, он и мне пред­ла­гал обра­титься за помо­щью к этому дикарю. Я ведь в одно время тоже был очень горяч до жен­ского дола. Это сей­час малость успо­ко­ился. А уж в годы моло­дые, как гово­рится, только пода­вай. Он пред­ло­жил схо­дить за Дарьину гать. «Ты, — успо­ка­и­вает меня, — не бойся, это совсем не больно. Не хочешь глаз, так он тебе ту саму «штучку» вырвет, чтобы не бес­по­ко­ила» Спо­койно так гово­рит, слово речь идет о том, чтобы выта­щить занозу из пальца. Я от такой услуги наот­рез отка­зался. Одно­гла­зым стать — уж куда ни шло, но чтобы евну­хом… Только не рас­ска­зы­вайте никому, на смех под­ни­мут. И сами не смей­тесь, я вам пер­вому открыл, даже Зойка моя не знает.

— Я не смеюсь…

— Потому что тоже верите в эти сказки? — теперь рас­сме­ялся Максим.

— Есть вещи, над кото­рыми лучше не сме­яться, — отрез­вил его весе­лье отец Игорь.

— А что же, как не смеяться?

— Помол­чать. Рас­скажи лучше о самой этой гати.

— А что о ней рас­ска­зы­вать? Еще немного — и уви­дите сами. Болото — оно болото и есть. Только поверх его настил из бре­вен. Но мы усло­ви­лись: туда — ни шагу.

Дарьина гать дей­стви­тельно ока­за­лась огром­ным боло­том, топью, перейти кото­рую можно было по сгнив­шему настилу, бро­шен­ному когда-то лесо­за­го­то­ви­те­лями, валив­шими здесь бревна. От этого места тянуло сыро­стью и гни­лью. Ничто не гово­рило о том, что здесь хоть что-то води­лось: ни рыбы, ни даже обыч­ных болот­ных жаб. Лишь лес­ная мош­кара сби­ва­лась над боло­том в неболь­шой рой, но сразу рас­се­и­ва­лась и уле­тала глубже в лес. Не было слышно ни пения птиц, сопро­вож­дав­шего всю дорогу, ни голо­сов лес­ных зверей.

«Не уди­вился бы, если бы уви­дел тут русалку или водя­ного, — поду­мал отец Игорь, съе­жив­шись от сыро­сти. — В таких ому­тах, навер­ное, кто только ни водится»

Гать ухо­дила еще дальше в лес, сто­яв­ший перед ними мрач­ной и непри­ступ­ной сте­ной, своей таин­ствен­но­стью отпу­ги­вая всех непро­шен­ных гостей.

— Не пойму, — задум­чиво ска­зал отец Игорь, — для каких целей эта пере­права, гать, коль так от себя отпу­ги­вает? Кому она тут вообще нужна?

— Еще как была нужна! — Мак­сим осто­рожно сту­пил на сгнив­шие шат­кие бревна. — В этих местах издавна лес валяли: сна­чала цар­ские катор­жане, потом согнан­ные сюда бан­де­ровцы с Запад­ной Укра­ины, после них уже наши зеки долго «каран­даши точили», т. е. на их блат­ном языке — пилили, заго­тав­ли­вали дело­вую дре­ве­сину. От преж­них лаге­рей уже ничего не оста­лось, но одна зона еще дей­ствует: там сидят мате­рые бан­диты, реци­ди­ви­сты и про­чая «почтен­ная» пуб­лика из уго­лов­ного мира. Когда-то катор­жан на работу сюда вели прямо через нашу деревню. Бабка моя покой­ная рас­ска­зы­вала, что люди выхо­дили со всех домов посмот­реть, как они шли в кан­да­лах: угрю­мые, зарос­шие, гряз­ные. Дере­вен­ским было жалко их: мно­гие бро­сали катор­жа­нам хлеб и дру­гую еду, хотя часо­вые отго­няли сер­до­боль­ных людей и даже для острастки стре­ляли в воз­дух. Бан­де­ров­цев тоже жалели — люди ведь, хоть и вну­шали всем, что это закля­тые враги народа, хуже зве­рей. А вот нынеш­нюю братву заперли крепко: никуда не водят, ни на какие работы. Таких выведи — сразу стре­кача в лес дадут, что вол­кам не угнаться, потом ищи их свищи. Хотя из-за таких реше­ток и запо­ров, как там, еще никто не давал деру. При­стре­лят на месте при попытке к бег­ству. Так и вышло, батюшка, что лес тепе­рича валять некому. И гать никому не нужна. Если бы не эти легенды да сказки бабуш­кины, вообще бы давно забыли.

— Да, мрач­ное местечко, гни­лое, — отец Игорь заки­нул рюк­зак за плечи.

— И ради этого сто­ило ноги бить, — хмык­нул Мак­сим. — Гово­рил же вам, что нет здесь ничего кра­си­вого, при­ме­ча­тель­ного. Вы, смотрю, из той же породы: не пощу­паю — не поверю.

Допив остав­шийся чай, они собра­лись и, не обо­ра­чи­ва­ясь, ско­рым шагом пошли обратно.

Курган, Ушастый и Кирпич

Началь­ник коло­нии под­пол­ков­ник Оста­пов еще раз про­шелся по лежав­шим перед ним спис­кам и, не отры­ва­ясь, спро­сил сво­его зама: — Зна­чит, счи­та­ешь, можно отправ­лять назад? Под­ле­чили мозги? Впра­вили на место?

— Так точно, това­рищ под­пол­ков­ник. Мозги на место впра­вили. А осталь­ное, что поот­би­вали, зали­жут. Живучи, как собаки бро­дя­чие. Такие своей смер­тью все равно не сдохнут.

— Не пере­ста­ра­лись? — так же бег­лым взгля­дом про­смат­ри­вая списки и доку­менты, спро­сил началь­ник. — Сей­час ведь зна­ешь, как с этой пуб­ли­кой обще­ство наше гуман­ное нян­чится? Мило­серд­ными, видите ли, стали. Ах, не смейте их оби­жать, не смейте бить, даже паль­цем тро­нуть. Скоро, навер­ное, ман­ной каш­кой с ложечки заста­вят кор­мить, слю­няв­чики оде­вать, колы­бель­ные песенки перед отбоем петь, зад­ницу им под­ти­рать ста­нем, а все осталь­ные будут виз­жать от вос­торга. Посмот­рел бы я, как бы они завиз­жали, если вот так взять, открыть все запоры, двери, ворота и выпу­стить зеков на волю. Хотите мило­сер­дия? Полу­чайте! Небось, после этого вывели бы из казарм по бое­вой тре­воге регу­ляр­ные вой­ска, чтобы всех шты­ками и пулями загнать назад, за колю­чую про­во­локу. Добрячки…

— Да, това­рищ под­пол­ков­ник, — зам каш­ля­нул в кулак, — с таким кон­тин­ген­том не должно быть побла­жек. Это не домаш­ние собачки, на кото­рых цыкни — и раз­бе­жа­лись, по углам да под­во­рот­ням попря­та­лись. Тут насто­я­щие волки: сби­ва­ются в стаи, порвут вмиг. Только за про­во­ло­кой дер­жать. А этих, как вы ска­зали, доб­ряч­ков, лучше к ним, по одному в камеру. Нена­долго: на ночь, чтобы вжи­вую пооб­ща­лись с этой пуб­ли­кой. Пусть бы их подрес­си­ро­вали немного. Тогда бы дру­гую песню запели, «пету­ши­ным» голоском.

— Жму­ри­ков, зна­чит, назад не привезем?

— Все в пре­де­лах закона, това­рищ под­пол­ков­ник. Ребра, конечно, им помяли, не без того. Мор­дой об стенку тоже поты­кали. Рабо­тенки с ними хва­тило, креп­кие заразы. Но все на пользу пошло: при­сми­рели, поутихли. Можно назад, на зону.

— Тогда готовь кон­вой, зав­тра же отправ­ляй. Хва­тит этих дар­мо­едов держать.

— Уже все готово, това­рищ под­пол­ков­ник. Туда позво­нил, чтобы ждали воз­вра­ще­ния ста­ро­жи­лов. Воро­нин, правда, про­сил еще пару недель подер­жать, пока у них прой­дет вне­пла­но­вая про­верка, да я…

— Пару недель? — Оста­пов строго посмот­рел на зама. — И пару дней дер­жать не буду. Зав­тра же под кон­воем назад. Тоже мне, бла­го­де­тели нашлись. «Пару недель». Как будто здесь курорт на мор­ском побе­ре­жье. Кто бы нас на пару недель отпу­стил, чтобы не видеть этого отребья.

И быстро рас­пи­сав­шись в углу лежав­шей перед ним бумаги, про­тя­нул ее:

— Вот при­каз. Выполняй.

Те, кого зав­тра дол­жен был сопро­вож­дать кон­вой, молча лежали на жест­ких нарах в тес­ной, холод­ной и тем­ной камере: угрю­мые, злые, отвер­нув­шись друг от друга, каж­дый наедине со сво­ими неве­се­лыми думами. Их было трое — мате­рые реци­ди­ви­сты, про­хо­див­шие по уго­лов­ному делу как пре­ступ­ники, пред­став­ля­ю­щие осо­бую опас­ность для обще­ства, и по этой при­чине отбы­ва­ю­щие свой дли­тель­ный срок в усло­виях стро­гого режима. Пре­ступ­ный мир и такой же пре­ступ­ный образ жизни забрал у них все, чем жили нор­маль­ные люди. Забрал даже чело­ве­че­ские имена. Их знали по лагер­ным клич­кам: Кур­ган, Уша­стый и Кирпич.

Кур­ган — Вла­ди­мир Оста­пенко — был среди них самым злоб­ным, самым жесто­ким и самым опыт­ным в воров­ских делах. Остав­лен­ный своей мате­рью сразу после появ­ле­ния на свет, он вырос, не зная, что такое роди­тель­ская ласка, семей­ное тепло, домаш­ний уют. Из родиль­ного дома попал в дет­ский приют, потом в дет­ский дом, интер­нат, а прямо оттуда — в дет­скую коло­нию, что вполне отве­чало уровню его вос­пи­та­ния в среде таких же бес­при­зор­ни­ков, мало­лет­них вори­шек, хули­га­нов, раз­врат­ни­ков. В малень­ком шах­тер­ском городке, зате­ряв­шемся среди насып­ных кур­га­нов, таких несчаст­ных судеб было много. Пер­вая взрос­лая суди­мость за уча­стие в гра­бе­жах и раз­боях стала логич­ным про­дол­же­нием его даль­ней­шей судьбы — как и вто­рая суди­мость, кото­рая при­вела его в здеш­нюю коло­нию, где отбы­вали срок уже сфор­ми­ро­вав­ши­еся про­фес­си­о­наль­ные преступники.

Юрий Кар­на­ухов, по кличке Уша­стый, полу­чив­ший ее за отто­пы­рен­ные уши, отли­чался осо­бой изво­рот­ли­во­стью ума, хит­ро­стью, из-за чего слыл непре­взой­ден­ным махи­на­то­ром, спо­соб­ным обыг­рать любую финан­со­вую ком­би­на­цию или защиту. По при­роде своей очень трус­ли­вый, он, однако, поль­зо­вался покро­ви­тель­ством самых высо­ких воров­ских авто­ри­те­тов как мозг пре­ступ­ного мира, в кото­ром вра­щался, гене­ра­тор сме­лых и неор­ди­нар­ных афер. След­ствию сто­ило огром­ных уси­лий ули­чить Уша­стого в при­част­но­сти к целому ряду круп­ных финан­со­вых пре­ступ­ле­ний: он нигде не остав­лял сле­дов, дей­ство­вал очень рас­чет­ливо, про­ду­манно, без тени подо­зре­ния на себя.

Но самым дерз­ким и отча­ян­ным был Денис Макуха. Свою кличку — Кир­пич — он полу­чил еще во время службы десант­ни­ком, когда, пры­гая с само­лета, рас­кры­вал купол на кри­ти­че­ской высоте, а до этого момента падал с «бое­вой», зажав гор­ло­вину сумки с уло­жен­ным пара­шю­том. Для чего он так рис­ко­вал, наводя ужас на всех: и тех, кто наблю­дал за десан­ти­ро­ва­нием снизу, и на своих дру­зей-одно­пол­чан, про­звав­ших его «кир­пи­чом»? Он и сам тол­ком не знал, для чего: когда — ради азарта, еще более ост­рых ощу­ще­ний, когда — на спор с дру­гими, когда — ради того, чтобы поще­ко­тать нервы дру­гим. Служба наем­ни­ком в горя­чих точ­ках сде­лала его еще более азарт­ным, бес­ша­баш­ным. И когда обста­новка в горя­чих точ­ках поостыла, вдруг выяс­ни­лось, что таким ребя­там, как Кир­пич, не спо­соб­ным ни на что, кроме как вое­вать, в нор­маль­ном обще­стве про­сто нет места. И он пошел туда, где полу­чен­ные бой­цов­ские навыки быстро при­го­ди­лись: в банду. От уча­стия в мел­ких раз­бор­ках между «брат­ками» и выко­ла­чи­ва­ния денег — рэкета — он посте­пенно пере­шел к более осно­ва­тель­ному пре­ступ­ному «реме­слу», кото­рое потя­нуло на солид­ный тюрем­ный срок.

И вот сей­час все трое лежали на «шкон­ках» — гру­бых дере­вян­ных нарах — отвер­нув­шись к стенке, не раз­го­ва­ри­вая. О чем они думали? Думали ли вообще о чемто? Так, обрывки раз­ных вос­по­ми­на­ний, обра­зов, слов… Полу­сон, полу­бред, полу­явь… Все тело ныло от боли: давали себя знать «уроки» вос­пи­та­ния в этом штраф­ном изо­ля­торе, куда их доста­вили за уча­стие в дебоше на тер­ри­то­рии коло­нии, где отбы­вали срок.

— Волки позор­ные, — про­сто­нал Уша­стый, — все почки отбили…

Он спу­стился с нар, помо­чился со сто­ном на сто­я­щее в углу ведро параши и так же со сто­ном воз­вра­тился назад.

Сюда, в «шизо» — штраф­ной изо­ля­тор — при­во­зили наи­бо­лее злост­ных, непо­кор­ных уста­нов­лен­ному режиму пре­ступ­ни­ков со всех окрест­ных зон. А их было несколько, остав­шихся еще со ста­лин­ских вре­мен: ско­ло­чен­ные сна­чала из досок, а потом обне­сен­ные кир­пи­чом бараки наби­вали и уго­лов­ни­ками, и полит­за­клю­чен­ными, и наци­о­на­ли­стами из раз­ных рес­пуб­лик. Ни с кем не пань­ка­лись: за малей­шее непо­ви­но­ве­ние — рас­стрел на месте. Хотя в тех жут­ких усло­виях, где содер­жа­лись аре­станты, смерть их косила без вся­кой пули: уми­рали и от холода, и от голода, и от вспы­шек инфек­ци­он­ных болез­ней, и от нещад­ных побоев тюрем­ных над­зи­ра­те­лей. Эти мрач­ные заве­де­ния про­дол­жали нести свою службу, хоть аре­стан­тов зна­чи­тельно поубавилось.

Каж­дая зона имела свое про­из­вод­ство, так или иначе свя­зан­ное с окрест­ным лесом: заво­зи­мые бревна зеки рас­пус­кали на доски, делали из них раз­ную мебель, при­да­вали ей деше­вую кра­соту, лоск. Без работы сидели лишь те, кто попа­дал в «шизо», зато работы хва­тало с ними, чтобы дать им понять: на вся­кую силу есть еще боль­шая сила, на вся­кий бес­пре­дел — еще боль­ший бес­пре­дел. Для этого такие же бес­по­щад­ные к их жесто­ко­сти вос­пи­та­тели не жалели ни кула­ков, ни сапог, ни рези­но­вых дуби­нок, ни самых гряз­ных слов.

— Ско­рее бы… — засто­нал снова Уша­стый, но Кир­пич злобно обо­рвал его:

— Заткни фон­тан, без тво­его ску­лежа тошно.

И снова в камере воца­ри­лась тишина.

Трое еще спали, когда за две­рью раз­дался лязг запо­ров и в камеру вошли несколько над­зи­ра­те­лей. Не говоря ни слова, они стали с ходу бить спя­щих Кур­гана, Уша­стого и Кир­пича дубин­ками, при­водя их в чувство.

— За что? — от уда­ров Уша­стый под­прыг­нул на нарах, как ужаленный.

— Чтобы жизнь медом не каза­лась, — мрачно пошу­тил один из над­зи­ра­те­лей и снова уда­рил дубин­кой. — Было бы за что — убил бы. Руки за спину и по одному на выход. Лицом к стене!

При­выч­ным дви­же­нием быстро ощу­пав кар­маны и места, где можно спря­тать неза­кон­ные пред­меты, над­зи­ра­тели пере­дали всех троим кон­во­и­рам, а те под ство­лами авто­ма­тов наго­тове про­во­дили их к заре­ше­чен­ному авто­заку, сто­я­щему напро­тив вход­ных две­рей в кор­пус, где содер­жа­лись заклю­чен­ные. Там, зало­мив руки назад, скру­тив каж­дого и надев наруч­ники, по оче­реди затол­кали вовнутрь машины, захлоп­нув за ними заре­ше­чен­ную дверь автозака.

— При­каз поня­тен, марш­рут без изме­не­ний, — отра­пор­то­вал сопро­вож­да­ю­щий офи­цер началь­нику изо­ля­тора и, поса­див рядом с собой двух сол­дат с авто­ма­тами, отдал команду шоферу. Тот повер­нул ключ зажи­га­ния — и они мед­ленно выехали за ворота.

— Так-то, салаги, — под­миг­нул офи­цер кон­во­и­рам, зады­хав­шимся от дорож­ной пыли, — лучше пыль гло­тать здесь, чем на воз­духе там.

Он кив­нул в ту сто­рону, куда ехали — на зону. Те ничего не отве­тили, а лишь кисло улыб­ну­лись. Обоим хоте­лось то, что в любое время хочется всем сол­да­там: спать. Пыль и нагре­тая на солнце крыша авто­зака еще больше кло­нили в сон.

— Ах ты, елки зеле­ные! — всплес­нул руками офи­цер и нажал на кнопку, давая сиг­нал води­телю, чтобы тот оста­но­вился. Машина притормозила.

— Зна­чит, так, воины, — офи­цер вышел наружу, — бди­тель­ность прежде всего, а я пере­сяду к води­телю, надо кое-что уточ­нить. — Не рас­слаб­ляться! Смот­реть в оба!

Он запрыг­нул в кабину и захлоп­нул дверь.

— Инструк­цию нару­шаем, това­рищ стар­ший лей­те­нант, — бурк­нул води­тель, сер­жант-кон­тракт­ник Олег Власов.

— Ладно тебе, — мах­нул рукой офи­цер. — Не нару­шаем, а дей­ствуем в соот­вет­ствии с изме­нив­шейся обста­нов­кой. Это раз­ные вещи, сооб­ра­жать надо, ты ведь не сол­да­фон, что только вчера форму надел и вызуб­рил устав.

Води­тель мол­чал, про­дол­жая движение.

— А чего не спра­ши­ва­ешь, что там изме­ни­лось в обстановке?

— Я не любо­пыт­ный, — недо­вольно бурк­нул тот. — Мое дело баранку кру­тить, зеков на место доставить.

— Вот и напрасно. Инте­ре­со­ваться ино­гда полезно.

Тогда бы знал, что сего­дня у тво­его друга пра­пор­щика Игна­това день рож­де­ния. Юби­лей, между прочим.

— Да вы что? — от этой ново­сти Вла­сов сразу пове­се­лел и оживился.

— Да, и по этому поводу он вече­ром накры­вает поляну, тебе велел пере­дать, что обя­за­тельно ждет. У тебя ведь на сего­дня больше нет при­ка­зов? Только на этих троих?

— Только на этих. И ходо­вую осмот­реть пора, каприз­ни­чает послед­нее время.

— Вот и ладушки. Тогда давай сей­час свер­нем на Погост, сде­лаем малень­кий крюк — и дальше по маршруту.

— На Погост? Това­рищ стар­ший лей­те­нант, мы же нару­шаем инструк­цию, не положено.

— Зна­ешь, есть одна народ­ная муд­рость: на то, что не поло­жено, ино­гда кое-что нало­жено. Это как раз тот самый слу­чай. Стол име­нин­ник накры­вает, а «горючки», шнапса — кот напла­кал. В мага­зи­нах при наших-то зар­пла­тах особо не раз­жи­вешься, вот он и попро­сил заско­чить к бабе Оре­стихе: у нее что само­гонка, что брага — паль­чики оближешь.

— Това­рищ стар­ший лей­те­нант, не поло­жено по инструк­ции. Узнают — по головке не погладят.

— А кто узнает? Ты да я, да мы с тобой — вот и все. Тех двух салаг жел­то­ро­тых в рас­чет не берем, они в кон­серв­ной банке, ничего не видят и наш базар не слы­шат. Или ты Игна­това не ува­жа­ешь? Пред­став­ляю, как он оби­дится, когда узнает, что ты ему отка­зал в просьбе. По инструкции…

Вла­сов недо­вольно шмыг­нул носом, но когда они дое­хали до ука­за­теля на деревню Погост, все же повер­нул в ту сторону.

— Если что слу­чится, разузнают…

— Весь базар беру на себя, будь спок. Зна­ешь, где бабка Оре­стиха живет? К ней ука­за­тель не поставили.

— Туда и без ука­за­теля дорогу найти можно. По зна­ко­мому запаху.

Оба рас­хо­хо­та­лись и уже в при­под­ня­том настро­е­нии подъ­е­хали ко двору хаты, сто­я­щей на самой окра­ине деревни. Оре­стиха поль­зо­ва­лась дур­ной сла­вой: все се счи­тали здеш­ней ведь­мой, сто­ро­ни­лись, даже поба­и­ва­лись. Была ли она на самом деле такой? Кто знает… Бол­тали всяко. Ста­ро­жилы знали о ее непро­стой судьбе. Рано вышла замуж. Вер­нее, насто­яли на том, чтобы засва­тать за паренька по сосед­ству, слыв­шем дере­вен­ским дурач­ком. Роди­тели его были мест­ными бога­те­ями: дер­жали две коровы, много сви­ней, дру­гую жив­ность. «Ничего, — успо­ка­и­вали тогда еще не Оре­стиху, а испу­ган­ную, заби­тую, необ­ра­зо­ван­ную дев­чушку Надю, — в семье поум­неет, как научится дети­шек делать»

Но этого не слу­чи­лось. Детишки — двое сыно­вей — пошли в отца: сла­бо­ум­ные, дураш­ли­вые, быстро при­стра­стив­ши­еся к рюмке и по этой печаль­ной при­чине уко­ро­тив­шие свою и без того недол­гую жизнь. Что только ни делала несчаст­ная мать, чтобы помочь своим сынам: и по вра­чам их возила, и по кли­ни­кам, и по баб­кам раз­ным, и по свя­тым местам. Да ничего не помогало.

Тогда Оре­стиха сама решила заняться тем, чем зани­ма­лись мно­гие жен­щины в ее роду, в том числе покой­ная род­ная бабка: стала дере­вен­ской зна­хар­кой. Достала из сун­дука заса­лен­ные тет­радки с завет­ными заго­во­рами, чему-то под­учи­лась по книж­кам — к тому вре­мени ими были зава­лены все при­лавки — и этим стала жить. Про­знав, потя­ну­лись к Оре­стихе люди: и замуж­ние жен­щины, и моло­день­кие дев­чонки. Шли за помо­щью, сове­том: снять или же, наобо­рот, наве­сти на кого-то порчу, сбро­сить венец без­бра­чия, узнать судьбу, попро­сить «заго­во­рен­ного» зелья, чтобы мужик меньше пил и не бегал по сосед­кам. Никому не отка­зы­вала: «умы­вала Бого­ро­ди­цею», катала яйца, выли­вала воск, направ­ляла в цер­ковь испо­ве­даться в тай­ных гре­хах, чтобы «лече­ние» было успеш­ным. Да и сама в храме появ­ля­лась: моли­лась, кре­сти­лась, свечки ста­вила. Но к При­ча­стию пред­ше­ствен­ник отца Игоря — отец Лав­рен­тий — ее не допускал.

— Когда оста­вишь свое ремесло, тогда и гово­рить будем, — уве­ще­вал он Орестиху.

Та же выкру­ти­лась: стала ездить при­ча­щаться в город, где о ней и о том, чем зани­ма­ется, никто не знал.

«Свет кли­ном на вашем попе не сошелся» — вор­чала она, про­дол­жая жить по-своему.

Хажи­вали к ней частенько и мужики, но лишь за тем, чтобы ото­ва­риться деше­вой само­гон­кой. Никто не инте­ре­со­вался, из чего Оре­стиха ее варила, на чем наста­и­вала, что туда добав­ляла. Глав­ное, что был эффект: быст­рый, после пер­вой же рюмки вго­няя такой хмель, такой кураж, что любой, кто «тяп­нул» этого пойла, терял не только голову, но и чело­ве­че­ский образ.

— О, вот это вещь! — офи­цер поню­хал содер­жи­мое двух трех лит­ро­вых банок: мут­ную жид­кость, содер­жа­щую не только креп­кие гра­дусы, но и креп­кий запах само­гонки, сме­шан­ный с таба­ком. — Фирма! Думаю, что име­нин­ник оста­нется доволен.

— Ишо никто не жалился, — про­шам­кала без­зу­бым ртом бабка. — С одного ста­кана с копыт валит.

— Да ладно те, ста­рая, — мах­нул рукой офи­цер. — Перед тобой не слюн­тяи, чтобы с копыт валило.

— И не таких героев валило, — теперь мах­нула кост­ля­вой рукой Орестиха.

— Тогда нали­вай по ста­кашке! — кряк­нул офи­цер. — Пока доедем — вывет­рится. Ты как? Насто­я­щий казак, бога­тырь или…

— Я за рулем. И потом инструкция…

— Тогда слюн­тяй. Не бога­тырь. Раз у тебя все по инструк­ции, тогда ты насто­я­щий слюн­тяй. Так тво­ему другу Игна­тову и рас­скажу, что отка­зался выпить за его дра­го­цен­ное здоровье.

— Да ничего я не отка­зался. Просто…

— А раз про­сто, тогда держи свой ста­кан­чик, вот заку­сон — и впе­ред. Весь базар беру на себя. Счи­тай, что дей­ствуем по обста­новке. А обста­новка тре­бует от нас чего? Бди­тель­но­сти! То есть нужно понять, что мы везем другу, чтобы не опо­зо­риться за сто­лом. Между про­чим, за все это удо­воль­ствие мы его деньги пла­тим. Он сам велел попро­бо­вать, отку­шать. Так-то, бра­тец: уже за все заплачено.

— Нет, не за все, — про­скри­пела ста­рым голо­сом Оре­стиха. — Вы запла­тили за то, что с собой взяли, а за уго­ще­ние мое — отдель­ная плата.

И она про­тя­нула кост­ля­вую ладонь.

— Вот ста­рая… — офи­цер выру­гался, с недо­воль­ным видом достал ском­кан­ную купюру. — Подавись.

— А вам при­ят­ствен­ного аппе­тита, — она повер­ну­лась и пошла к себе. — Только я пре­ду­пре­дила: один ста­кан — и с копыт. Там уже как будет… На себя пеняйте, ежели что в дороге приключится…

— Накар­кай мне, ведьма про­кля­тая, — офи­цер заку­сил раз­ре­зан­ной луко­ви­цей, обмак­нув в соль, и прыг­нул в кабину рядом с шофе­ром, так и не удер­жав­шимся от при­гла­ше­ния выпить за здо­ро­вье сво­его зака­дыч­ного Друга.

— Во, теперь дорожка побе­жит весе­лее. И быстрее.

И загор­ла­нил:

Эх, путъ-дорожка фронтовая,

Не страшна нам бом­бежка любая,

Поми­рать нам рановато —

Есть у нас еще дома дела!

Он хлоп­нул по плечу водителя:

— Сер­жант, чего не поешь? Поми­рать нам рано­вато аль как?

— По инструк­ции не поло­жено, — бурк­нул он, чув­ствуя, что начи­нает пьянеть.

— Что не поло­жено? Петь или поми­рать? А? Покажи мне такую инте­рес­ную инструк­цию… Что-то я не…

Он запу­тался в своих пья­ных мыс­лях и снова запел:

Широка страна моя родная,

Много в ней полей, морей и рек…

— Или не так? Полей, озер и рек? Да какая раз­ница? Глав­ное, что много. Сер­жант, ты зна­ешь, сколько?

— Не счи­тал… — он бился захме­лев­шей голо­вой о неуправ­ля­е­мый руль.

— А почему? Посчи­тать и доло­жить… По пол­ной форме… В пись­мен­ном виде… В трех экзем­пля­рах… не то… Ты что, глу­хой или пья­ный? В таком виде сесть за руль… Видели бы гаиш­ники. Кош­мар! Не только погоны — голова с плеч полетит.

Он высу­нулся из кабины навстречу ветру, чтобы немного прийти в себя.

— А не сбре­хала ведьма ста­рая. Не знаю, как тебя, Вла­сов, а меня этот нек­тар не на шутку начи­нает раз­би­рать. Как чув­ству­ешь, сержант?

И, взгля­нув на него, ужас­нулся: тот уткнулся голо­вой в руль и мчал машину, совер­шенно не раз­ли­чая перед собой дороги.

— Эй, сер­жант, встрях­нись! Я знаю тут одно местечко, пруд неболь­шой, сей­час туда заско­чим, оку­немся — и хмель как рукой сни­мет. Слы­шишь меня или нет?

Он потряс его за плечи, сер­жант открыл глаза, выпря­мился и, чего-то испу­гав­шись на дороге, резко повер­нул руль влево, словно уходя от столк­но­ве­ния, — и машина поле­тела в глу­бо­кий овраг. Сна­чала она мча­лась по наклон­ной, с каж­дой секун­дой уско­ряя дви­же­ние, потом накре­ни­лась, под­прыг­нула на встреч­ной яме и, уже ничем и никем не управ­ля­е­мая, пере­во­ра­чи­ва­ясь, раз­ва­ли­ва­ясь на ходу, выбра­сы­вая из себя окро­вав­лен­ные тела пья­ного офи­цера, такого же пья­ного води­теля, ломая кости отча­янно кри­чав­ших от охва­тив­шего ужаса кон­во­и­ров, загро­мы­хала на самое дно оврага, зарос­шего густым кустар­ни­ком и моло­дыми деревцами.

То ли воля, то ли неволя

Уша­стый пер­вым при­шел в себя и громко засто­нал, пыта­ясь под­няться. Но, едва высво­бо­див ноги, зажа­тые телами напар­ни­ков, бес­сильно опу­стился и снова застонал.

— Что это было, а? Нет, это не дубинки. И не сапоги. А что-то такое… что… Ой, как больно!..

Он потер раз­ла­мы­вав­шийся от нестер­пи­мой боли заты­лок, посмот­рел на руки в кро­во­под­те­ках и сса­ди­нах и лишь сей­час уви­дел, что крыши авто­зака, больше напо­ми­нав­шего иско­ре­жен­ную груду железа на коле­сах, не было. Вме­сто нее над голо­вой рас­пах­ну­лось серое, нахму­рив­ше­еся перед дождем небо, мох­на­тые лапы высо­чен­ных дере­вьев. На самом краю разо­рван­ной крыши, сидела какая-то пичужка и, глядя на всех, без вся­кого страха весело чирикала.

По-преж­нему ничего не сооб­ра­жая, не в силах прийти в себя, Уша­стый вяло мах­нул на птичку, отго­няя, как нава­жде­ние, сон:

— Кыш… Пошла отсюда… Не мешай спать…

Но пичужка чири­кала, рас­пе­вала, посви­сты­вала на все лады, мало-помалу воз­вра­щая лежав­шие перед ней окро­вав­лен­ные тела к сознанию.

Сле­дом за Уша­стым подал при­знаки жизни Кур­ган, а за ним Кирпич.

— Вот это поку­выр­ка­лись, — Кир­пич высво­бо­дился от нава­лив­ше­гося Кур­гана и под­нялся, помо­гая встать Уша­стому. — Пом­нится, такое со мной послед­ний раз было в Чечне, когда мы поле­тели в обрыв. Тоже по частям паца­нов соби­рали, кому не слиш­ком повезло. Ох, ножки мои, ножки…

Кур­ган же, напро­тив, сразу вско­чил на ноги, стря­хи­вая с себя вме­сте с пылью, сле­дами крови остатки состо­я­ния после паде­ния и полу­чен­ных травм.

— Так, короче: если мы не отки­ну­лись и еще на этом свете, зна­чит, на воле. Хотя самому не верится, что такое может быть.

При­хра­мы­вая, он выбрался из авто­зака и осмот­релся по сто­ро­нам, потом помог выбраться осталь­ным. Все трое, при­ходя в себя, стали осто­рожно обхо­дить груду железа. Непо­да­леку лежали окро­вав­лен­ные тела кон­во­и­ров, а выше над ними — стар­шего по кон­вою офи­цера и води­теля. Кир­пич, уве­рен­нее дру­гих дер­жав­шийся на ногах, подо­шел к каж­дому: сол­даты пода­вали при­знаки жизни, тихо поста­ны­вая. Офи­цер и води­тель были мертвы, все в крови, от обоих разило спиртным.

— Волки позор­ные, — Кир­пич пнул офи­цера ногой, чтобы убе­диться, жив он или мертв, — хоть бы нам плес­нули на про­ща­нье. Жад­ность фра­е­ров сгу­била. Так вам и надо. Паца­нов жалко, они подневольные.

Осво­бо­див­шись от наруч­ни­ков, он рас­стег­нул кобуру и выта­щил писто­лет с запас­ной обоймой.

— Забрать все дуры, — кив­нул он Кур­гану. — Они им уже не пона­до­бятся. А нам в самый раз. Как гова­ри­вал «крест­ный» батя всей десан­туры, «патроны есть — еда най­дется». Больше ни к чему не при­ка­саться, чтобы нам не при­шили как мок­руху и лиш­ний срок не наки­нули. Пока во всем раз­бе­рутся — мы рва­нем когти. Эх, жаль, ни карты, ни про­вод­ника. Может, под­фар­тит и дальше? Неве­зуха и удача частенько под ручку ходят.

Он еще раз вни­ма­тельно осмотрелся.

— Не, кому рас­ска­зать — не пове­рят. Такое только в сказке может быть. Раны зали­жем, синяки сами сой­дут. Воля, братва, воля! Ходу отсюда!

И они, под­дер­жи­вая друг друга, при­хра­мы­вая, поста­ны­вая от боли, пошли еще дальше, вглубь оврага, а потом, спу­стив­шись на самое дно, где тихой лен­той стру­ился лес­ной ручей, сту­пая в воду, путая следы, дви­нули в ту сто­рону, где под­ни­ма­лась стена леса.

Отец Игорь не спеша шел вдоль лес­ной кромки, то углуб­ля­ясь, то снова выходя на широ­кий про­стор, изре­зан­ный овра­гами, не уста­вая вос­тор­гаться кра­сав­цами гри­бами, повы­ла­зив­шими ото­всюду после затяж­ной дожд­ли­вой погоды. Был втор­ник — день, сво­бод­ный от службы, да и треб никто не зака­зы­вал. Набро­сив на плечи ста­рень­кий дож­де­вик — низ­кие серые тучи, нали­тые дождем, не пред­ве­щали сол­неч­ной погоды — он оста­вил матушку в ожи­да­нии целой кор­зины гри­бов. И вот она была уже почти с вер­хом, а отец Игорь наты­кался на все новые и новые шляпки, слегка замас­ки­ро­ван­ные пожух­лой тра­вой и полу­сгнив­шими листьями.

После похода к Дарьи­ной гати отец Игорь теперь сам любил про­гу­ляться в ту сто­рону. Мыс­лями он часто воз­вра­щался к раз­го­вору с Мак­си­мом и всему, что узнал о таин­ствен­ном отшель­нике — посе­ленце этих диких, почти неис­хо­жен­ных мест. Кто это был? Реаль­ная лич­ность? Легенда? Сказка? Мыс­лимо ли вообще быть отшель­нику в нынеш­нее время, где спут­ники, элек­тро­ника, циф­ро­вые тех­но­ло­гии кон­тро­ли­руют всех и вся? Кто может укрыться от всего этого? Где?

Отшель­ники, отшель­ни­че­ство… Да, все это было в хри­сти­ан­ской исто­рии, опи­сано во мно­гих житиях и пате­ри­ках. Но было-то когда? В дале­кие, очень дале­кие вре­мена. Позд­ние века хри­сти­ан­ства почти не сохра­нили таких сви­де­тельств. Есть ли место всему этому теперь? А если и допу­стить, что есть, то для кого, для чего? И тогда, и теперь?

Ведь по уче­нию древ­них отцов, когда подвиги отшель­ни­че­ства и без­мол­вия не были ред­ко­стью, духов­ная жизнь в таких усло­виях не только чрез­вы­чайно сложна, но и не менее опасна мно­гими иску­ше­ни­ями. При пра­виль­ном про­хож­де­нии по этому пути мно­гие отшель­ники спо­до­би­лись обиль­ных даров Боже­ствен­ной бла­го­дати, а неко­то­рые отцы даже утвер­ждают, что невоз­можно научиться доб­ро­де­тели без бег­ства к совер­шен­ному уеди­не­нию, оди­но­че­ству. Но если, рас­суж­дал отец Игорь, Цар­ство Небес­ное, по слову Гос­под­нему, внутри нас есть, то излишня пустыня, когда и без нее можно войти в небес­ные оби­тели пока­я­нием и вся­ким хра­не­нием запо­ве­дей Божиих.

Да, и один в поле может быть насто­я­щий воин. Но смо­жет ли один храб­рец сам бороться посреди мно­гих тысяч вра­гов? Если это в бит­вах с людьми невоз­можно, то как быть в духов­ной брани? Ведь любой, кто бежит в пустыню от наше­ствия бесов и стра­стей, наде­ясь в совер­шен­ном уеди­не­нии укрыться от них, тот и там неожи­данно для себя под­верг­нется напа­де­нию. У дья­вола много коз­ней, везде рас­став­лены неза­мет­ные ловушки и раз­лич­ные сети. Уеди­не­ние может быть чрез­вы­чайно опасно, осо­бенно для ново­на­чаль­ных подвиж­ни­ков. Не зря пре­муд­рый царь Соло­мон гово­рил: «Горе одному, когда упа­дет, а дру­гого нет, кото­рый бы под­нял его». Тут необ­хо­димо под руко­вод­ством опыт­ных духов­ни­ков, стар­цев сна­чала научиться отсе­кать свою волю посреди бра­тии и научиться брани неви­ди­мой и мыс­лен­ной. Иначе невоз­можно побе­дить неви­ди­мых вра­гов. Сле­дует идти в пустыню вме­сте с разум­ным настав­ни­ком, чтобы от него научиться тон­кому духов­ному опыту, дабы не спо­ты­каться во тьме и не бед­ство­вать от лову­шек и сетей. А есть ли они, такие настав­ники? Когда-то были, а теперь? Где им взяться?

«Для чего вообще искать отшель­ни­че­ство? — мучи­тельно думал отец Игорь. — Чело­век вряд ли повре­дится от сожи­тель­ства с дру­гим, если не имеет к тому при­чины внутри себя. Поэтому Гос­подь, зна­ю­щий все язвы душев­ные, запо­ве­дал не отшель­ни­че­ство, не совер­шен­ное уеди­не­ние от дру­гих людей, таких же греш­ни­ков, но со всей реши­тель­но­стью, бес­по­щад­но­стью при­звал отсе­кать при­чины поро­ков. Душев­ное здра­вие при­об­ре­та­ется не в уда­ле­нии от людей, но, наобо­рот, от пре­бы­ва­ния с доб­ро­де­тель­ными людьми и в лич­ном про­тив­ле­нии злу, гре­хов­ным наклон­но­стям, в лич­ной борьбе и подви­гах. Поэтому глав­ный подвиг дол­жен быть направ­лен про­тив внут­рен­них стра­стей. Когда, с помо­щью Божией, подвиж­ник изверг­нет их из сердца, то не только с осталь­ными людьми, но и с дикими зве­рями легко поживет»

Опыт­ные в духов­ной брани отцы все­гда предо­сте­ре­гали неис­ку­шен­ных ино­ков об опас­но­сти уда­ле­ния в пустыню прежде отсе­че­ния основ­ных стра­стей. Для подвига отшель­ни­че­ства необ­хо­димо осо­бое Божие бла­го­сло­ве­ние. Тогда только он будет спа­си­тель­ным и при­не­сет обиль­ные плоды доб­ро­де­те­лей. Мно­гим был поле­зен сред­ний путь — житель­ство не в абсо­лют­ном оди­но­че­стве в пустыне и не среди мно­го­люд­ства, а с одним или двумя еди­но­мыш­лен­ни­ками, по слову Гос­подню: «Где двое, или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них»

С дру­гой сто­роны, пре­по­доб­ному Арсе­нию Вели­кому было ведь пря­мое ука­за­ние, голос свыше: «Беги от людей, и ты спа­сешься» И в дру­гой раз: «Скры­вайся от людей и пре­бы­вай в мол­ча­нии — это корень доб­ро­де­тели» Что это, как не при­зыв к совер­шен­ному отшель­ни­че­ству? Сколько мона­хов про­во­дят боль­шую часть вре­мени, отве­ден­ного для спа­се­ния, в раз­го­во­рах, рас­се­и­ва­ю­щих мысль, молитву, внут­рен­нюю сосре­до­то­чен­ность? Как раз без­мол­вие и уда­ле­ние от вещей и людей, при пра­виль­ном про­хож­де­нии этого подвига, при­но­сят боль­шую пользу, осо­бенно страст­ным и немощ­ным. Оно спо­соб­ствует внут­рен­нему дела­нию, умерщ­вляет внеш­ние чув­ства. Жизнь же в мно­го­люд­стве, даже в мона­стыре, наобо­рот, уси­ли­вает внеш­ние чув­ства, а внут­рен­ние при­туп­ляет. Поэтому истин­ные подвиж­ники стре­ми­лись затво­рять дверь кельи для тела, дверь языка от лиш­них, даже зача­стую нуж­ных раз­го­во­ров, а внут­рен­нюю дверь от ковар­ства злых духов. Все должно быть направ­лено лишь к тому, чтобы без­молв­ство­вать и быть без попечений.

Отец Игорь посто­янно раз­мыш­лял над этой тай­ной, сопо­став­ляя все услы­шан­ное с тем, что уже про­изо­шло в его жизни и что, веро­ятно, ожи­дало впереди.

Стран­ный шум, отвлек его от мыс­лей. Ему пока­за­лось, что неда­леко от деревни что-то опрокинулось.

«Камни, что ли, при­везли? — он взгля­нул в ту сто­рону, откуда донесся звук. — Вроде никто не стро­ится» Он взгля­нул на часы и, решив больше не увле­каться сбо­ром гри­бов, накрыл кор­зинку тряп­кой и стал воз­вра­щаться, про­дол­жая все раз­мыш­лять над тай­ной подвига отшель­ни­че­ства. Отец Игорь уско­рил шаг, когда за спи­ной вдруг услы­шал хрип­ло­ва­тый голос:

— Эй, слу­жи­вый, не гони коней.

Он обер­нулся и уви­дел на тро­пинке среди поля и овра­гов коре­на­стого незна­комца, а сле­дом за ним появи­лись еще двое, нервно ози­ра­ясь по сторонам.

— Я без коней, — отец Игорь нико­гда не видел их. — Иду на своих двоих.

— Вот и не гони.

Незна­комцы подо­шли к нему и обступили.

— Ты мест­ный, здеш­ний? — все тот же коре­на­стый ткнул его кула­ком в грудь.

— Счи­тайте, что так.

— Мы в ариф­ме­тике не очень сильны. Отве­чай, когда спра­ши­вают: мест­ный или турист какой?

— Мест­ный, мест­ный… Вер­нее, уже мест­ный, живу тут несколько лет.

— Учи­те­лем, что ль? Дети­шек, небось, муча­ешь, изде­ва­ешься над ними, зуб­рить застав­ля­ешь, двойки да колы ста­вишь, роди­те­лям ябед­ни­ча­ешь? Да?

— Никого не мучаю, — отец Игорь ста­рался понять, что это были за чужаки. — И ника­кой я тут не учитель.

— Зна­чит, бух­гал­тер, — недобро рас­сме­ялся дру­гой, с отто­пы­рен­ными ушами, и тоже ткнул его в грудь. — Бабло кол­хоз­ное тыришь, людей обманываешь.

— Да никого я не обма­ны­ваю! И не бух­гал­тер вовсе.

— А кто же? Бородка у тебя не кол­хоз­ная, не коз­ли­ная, а интел­ли­гент­ная. Очков не хва­тает. Были бы очки — точно «прох­фес­сор» кис­лых щей!

Теперь рас­хо­хо­та­лись все.

— Свя­щен­ник я здеш­ний, — тихо отве­тил отец Игорь, — служу насто­я­те­лем в храме.

— Так ты поп?! — теперь во весь голос изу­мился тре­тий, пря­тав­ший что-то под курт­кой. — Сказки, зна­чит, народу нашему вти­ра­ешь? А сам-то в Бога веришь? Или работа у тебя такая? Зна­вал я неко­то­рых свя­тош пуза­тых, общался с ними…

— Кон­чай баз­лать, — оста­но­вил его пер­вый и, взяв отца Игоря под локоть, при­стально глядя ему в глаза, спросил:

— Как отсюда на трассу выбраться? Мы тут… это…

— Заблу­ди­лись, что ли?

— Да, заблу­дили. Блу­дили, пони­ма­ешь ли, блу­дили и заблу­дили. Так где, в какую сто­рону трасса тут?

Отец Игорь доб­ро­душно рассмеялся:

— Не вы пер­вые. Идут сюда люди, как на про­гулку, не думают, что с лесом шутки плохи…

— Шутить потом будем, — оста­но­вил его коре­на­стый. — Трасса где?

— Через три деревни.

— А мимо них никак?

— Никак. Дорога здесь одна, да и то не дорога, а сплош­ное несчастье.

— Да?.. Это плохо…

Кур­ган и двое дру­гих стали серьезными.

— Не пойму, в чем про­блема? Сей­час идете со мной, потом на рей­со­вый авто­бус, как раз успеем — и через пару часов вы в городе.

— Да?.. Так про­сто?.. А если через лес?

— Так вы же оттуда! И снова туда? Какая нужда? Чтобы потом не вы, а вас искали?

— Да нас и так будут искать. Если уже не ищут.

Сомне­ния все больше стали охва­ты­вать душу отца Игоря: что за стран­ные люди? Откуда они? Что здесь делают?

— Так ты хотел чтото рас­ска­зать насчет того, как можно через лес…

— Даже если бы и хотел, ничего не рас­скажу, потому что ничего не знаю, кроме одной тропы, что ведет к непро­хо­ди­мым боло­там, — отец Игорь кив­нул в сто­рону Дарьи­ной гати. — Когда-то там дей­стви­тельно боль­шие лесо­за­го­товки были…

С отто­пы­рен­ными ушами снова злобно рас­сме­ялся, обо­рвав отца Игоря:

— А гово­ришь, поп, что не врешь. Врешь ведь, собака, уши нам шли­фу­ешь. Бала­ба­нишь. Как же могут быть болота непро­хо­ди­мыми, раз там лес валили? Несты­ко­вочка, батюшка, с твоих слов выходит.

— Говорю то, что знаю. Прежде валили, но уже много лет не валят. Все заросло, я сво­ими гла­зами видел, потому что бывал в тех местах недавно.

— Валили, говоришь…

Коре­на­стый задумался.

— Раз валили, зна­чит, какие-то тропы остались.

— Да вы что? — попы­тался их обра­зу­мить отец Игорь, по-преж­нему не пони­мая, кто был перед ним. — Я вам пред­ла­гаю: идем со мной, на авто­бус — и в город.

— А я пред­ла­гаю вари­ант встреч­ный: не мы с тобой, а ты с нами. В лес, в те самые дебри, куда ты, как сам гово­ришь, дорогу знаешь.

Отец Игорь рас­те­рялся, не зная, как себя вести с этими людьми.

— Тогда идите сами, а меня дома ждут, к службе гото­виться нужно.

Он нагнулся, чтобы взять кор­зину, но коре­на­стый отбро­сил ее ногой в сто­рону, грибы рассыпались.

— Дома ждут, к службе гото­виться… Это хорошо. А нам, зна­чит, помочь не хочешь? Какой же ты поп? Какой ты свя­той отец? Тебя люди про­сят помочь, а ты… с нами вот так… Нехо­рошо, батюшка. Мы ведь люди тем­ные, по церк­вям не ходим, лоб не бьем, у нас одна запо­ведь: как с тобой — так и ты.

Он вдруг выта­щил из-за спины писто­лет, загнал патрон и при­ста­вил ствол к виску отца Игоря:

— Не застав­ляй брать грех на душу. У нас этих гре­хов и так много. Не пой­дешь с нами — мы сами пой­дем. Но ты оста­нешься здесь. Надолго, пока не най­дут. С дыр­кой в черепе. Тебя быст­рее най­дут, чем нас. Нам твои про­по­веди слу­шать некогда.

И только тут страш­ная догадка осе­нила отца Игоря:

«Навер­ное, это бег­лые заклю­чен­ные! Но как им уда­лось? При такой охране?»

— Да, мы зеки, — про­чи­тав его мысли, ска­зал коре­на­стый. — Охрана про­шля­пила. Плохо ты их, видать, вос­пи­ты­ва­ешь, батюшка. Жрут водку в рабо­чее время, да за рулем, да без хоро­шей закуски. И с дру­гими не делятся. Не по-хри­сти­ан­ски, не по-боже­ски. Где это видано? Вот и допи­лись. Теперь в овраге по кусоч­кам лежат, а мы тебя тут уго­ва­ри­ваем, целе­хонь­кие. Что решил? С нами, греш­ными, или сразу к Богу в рай?

Он снял предо­хра­ни­тель и начал нажи­мать на спус­ко­вой крю­чок писто­лета. Отец Игорь отвел от своей головы ствол, тоже при­стально взгля­нул в глаза сво­ему потен­ци­аль­ному убийце, а потом, пере­ведя взгляд на небо, про­шеп­тал, перекрестившись:

— Да будет воля Твоя, Гос­поди… И на мне, греш­ном, и на них, неве­дя­щих, что творящих…

— О, вот это дру­гой базар, — все трое одоб­ри­тельно похло­пали его по плечу. — Гля­дишь, так и подру­жимся. Или сроднимся.

— Все может статься, — сми­ренно отве­тил отец Игорь. — Может, и срод­нимся. У Бога нет ничего невозможного.

Безмолвие

Тело дало знать душе, что оно еще живо, воз­вра­щая отшель­ника из совер­шен­ного без­мол­вия, духов­ного созер­ца­ния и чистой сер­деч­ной молитвы к зем­ной жизни. Он тяжело вздох­нул, снова ощу­щая свою зем­ную брен­ность, и уже око­че­нев­шими от холода паль­цами стал пере­би­рать узелки четок, истон­чив­шихся от непре­стан­ной молитвы почти в сплош­ную нить.

«Боже, мило­стив буди мне, греш­ному» — внут­рен­ним голо­сом воз­звал он, воз­зрев на тем­ную доску с обра­зом Спа­си­теля, и опу­стился перед ним в глу­бо­ком зем­ном поклоне, гото­вясь выйти из сво­его затвора.

Сколько вре­мени он пре­бы­вал в этом бла­жен­ном состо­я­нии, в кото­ром душа желала оста­ваться непре­станно? Час, два часа, пять?.. Он этого и сам не знал, и не потому, что не сле­дил за вре­ме­нем, а потому что вре­мени для него уже не суще­ство­вало. Став на молитву еще с вечера, он лишь сей­час заме­тил, что на зем­ля­ной пол пещеры, где он жил и укры­вался от непо­годы и холо­дов, сте­лился днев­ной свет.

Сердце было напол­нено теп­лом — но не тем, кото­рого так желали насквозь про­мерз­шие руки, ноги, спина, тело. Это тепло было нема­те­ри­аль­ным: вспых­нув одна­жды в сердце отшель­ника после мно­гих лет пока­ян­ных слез и молитвы, уеди­не­ния от мира и без­мол­вия, оно теперь раз­го­ра­лось силь­нее и силь­нее, обра­щая к себе все остатки теп­лив­шихся в этом стар­че­ском теле физи­че­ских сил. Состо­я­ние, в кото­ром пре­бы­вал ста­рец, было воис­тину незем­ным, неве­до­мым даже мно­гим подвиж­ни­кам, тоже оста­вив­шим мир и жив­шим в мона­сты­рях и ски­тах. Лишь тон­кая зем­ная обо­лочка — одрях­лев­шее от про­жи­тых лет, мно­гих болез­ней, жесто­ких лише­ний тело — еще дер­жало в себе эту душу, рвав­шу­юся туда, где она ощу­щала осо­бое бла­жен­ство, покой, созер­цая то, что от вся­кого дру­гого глаза было до вре­мени сокрыто Богом.

Отшель­ник — это был схи­мо­нах Ага­фа­дор — жил по заве­там своих настав­ни­ков, таких же пустын­но­жи­те­лей. Наука из наук — молитва, сми­ре­ние, послу­ша­ние, бес­по­щад­ная борьба со стра­стями, гре­хов­ными помыс­лами, умерщ­вле­ние плоти, отсе­че­ние соб­ствен­ной воли — пере­да­ва­лись веками от старца к послуш­нику. Тот же, с годами сам став умуд­рен­ным стар­цем, пере­да­вал обре­тен­ные навыки уже сво­ему духов­ному вос­пи­тан­нику. Все эти муже­ствен­ные пустын­но­жи­тели — а их было семь — ныне поко­и­лись в отдель­ной пещере, рядом с двумя дру­гими, что были вырыты уже не при­ро­дой, а чело­ве­че­скими руками. В одной из них, меняя один дру­гого, про­во­дили свою уеди­нен­ную жизнь при­хо­дя­щие сюда подвиж­ники, а в дру­гой, сто­яв­шей напро­тив — через топь, жили, так же сме­няя один дру­гого, послуш­ники, помо­гая, уха­жи­вая за настав­ни­ками, наби­ра­ясь у них духов­ной муд­ро­сти и опыта неви­ди­мой брани.

Эти лес­ные убе­жища были выко­паны на склоне глу­бо­кого лес­ного оврага таким обра­зом, что их не зали­вала вода, когда над лесом обру­ши­ва­лись про­лив­ные дожди, и не под­тап­ли­вало снизу от окру­жав­ших ото­всюду топей, болот, обшир­ных запруд. Пещеры, слу­жив­шие пустын­но­жи­те­лям кро­вом, больше напо­ми­нали мед­ве­жью бер­логу, хотя непо­да­леку как раз было логово этих лес­ных зве­рей, но те мирно ужи­ва­лись, не пося­гая ни на жизнь людей, ни на то, что эту жизнь питало и поддерживало.

Все, что слу­жило отшель­ни­кам внутри самой пещеры, тоже было зем­ля­ным, даже стол, на кото­ром хра­ни­лась нехит­рая гли­ня­ная посуда, а над самим сто­лом был обо­ру­до­ван ико­но­стас из древ­них свя­тых обра­зов, при­не­сен­ных сюда отшель­ни­ками во время их пере­се­ле­ния в здеш­нюю глушь. Рядом хра­ни­лись такие же древ­ние книги: тол­стые, писан­ные от руки, на мед­ных застеж­ках, пах­ну­щие лада­ном, вос­ком горя­щих над ними све­чей и седою древ­но­стью тех, кто читал, молился по ним, над ними пла­кал… А в боль­шом дере­вян­ном ящике лежало самое цен­ное: свя­щен­ни­че­ские ризы, пред­меты для совер­ше­ния Боже­ствен­ной литур­гии — еще от тех дав­них пор, когда здесь без­молвно под­ви­за­лись священномонахи.

Жизнь всех, кто ушел из мира и по воле Божией посе­лился тут, мало чем отли­ча­лась от жизни дру­гих лес­ных оби­та­те­лей: диких живот­ных, птиц, водив­шихся в этих нетро­ну­тых циви­ли­за­цией местах в несмет­ном коли­че­стве. Создан­ная Твор­цом здеш­няя при­рода сама забо­ти­лась о тех, кто не сеял, не жал, не думал о том, что будет на столе зав­тра. Она сполна давала все необ­хо­ди­мое для про­пи­та­ния и под­дер­жа­ния сил: грибы, лес­ные ягоды, орехи, травы — всяк злак слу­жил на пользу подвиж­ни­кам. В род­ни­ках же не пере­во­ди­лась кри­стально чистая вода.

Как люди, искав­шие Бога в подвиге уеди­не­ния и без­мол­вия, нахо­дили сюда дорогу? Кто вел их сюда, в это без­лю­дье? Сам Бог, Он Сам при­зы­вал на этот чрез­вы­чайно тяже­лый, опас­ный мно­гими иску­ше­ни­ями и дья­воль­скими ловуш­ками подвиг Своих избран­ни­ков, готовя побе­ди­те­лям сия­ю­щие венцы веч­ного бла­жен­ного Цар­ства. Тайна сия откры­ва­лась лишь еди­ни­цам — и те шли в эти дебри, оста­вив былую славу, зва­ния, почет, доста­ток и все, чем до этого момента была напол­нена их зем­ная жизнь. Они не про­сто ухо­дили, а совер­шенно исче­зали из преж­ней жизни. Об их судьбе, тем паче их подви­гах никто не ведал, кроме Того, Кому они все­цело слу­жили — Бога. И лишь Гос­подь Своим про­мыс­лом при­от­кры­вал тайну о суще­ство­ва­нии этих отшель­ни­ков очень немно­гим, достой­ным этой вели­кой тайны людям, а уже те при­от­кры­вали ее дру­гим — и тоже немно­гим, гото­вым при­нять ее в свое сердце. Так тайна о лес­ных посе­лен­цах посте­пенно стала леген­дой, пре­да­нием, коче­вав­шим из поко­ле­ния в поко­ле­ние, обрас­тая еще боль­шей таин­ствен­но­стью, зага­доч­но­стью, отпу­ги­ва­ю­щей жела­ю­щих если не сорвать, то хотя бы при­от­крыть завет­ный покров.

Отец Ага­фа­дор дожи­вал свой дол­гий век. Все гово­рило о том, что ему оста­ва­лось недолго. Болезни, физи­че­ские стра­да­ния, немощи согнули его почти до самой земли, но он про­дол­жал и про­дол­жал угне­тать плоть мно­го­днев­ным воз­дер­жа­нием от вся­кой еды, непре­стан­ными зем­ными покло­нами, дол­гим сто­я­нием на холод­ном лес­ном валуне, а также ноше­нием под мона­ше­ской ман­тией на измож­ден­ном в молитве, посте и тру­дах тельце вериг — насто­я­щей бога­тыр­ской коль­чуги, кован­ной, неве­ро­ятно тяже­лой, пере­да­ва­е­мой от одного отшель­ника дру­гому: от самого пер­вого, посе­лив­ше­гося в этих дебрях. Его насто­я­щего имени никто не пом­нил: в пре­да­нии самих стар­цев он остался бла­го­ра­зум­ным раз­бой­ни­ком Раки­той, много пово­е­вав­шим за Русь свя­тую с тата­рами, а потом всту­пив­шим в брань со сво­ими гре­хами, напа­дав­шими ото­всюду бесами и искушениями.

Вся отшель­ни­че­ская жизнь отца Ага­фа­дора, как и его пред­ше­ствен­ни­ков, тоже была сплош­ной борь­бой с тем, что тянуло назад, в навсе­гда остав­лен­ный мир: вос­по­ми­на­ни­ями, соб­ствен­ной пло­тью и дья­воль­скими ата­ками, пер­вые годы не давав­шими покоя ни днем, ни ночью. По совету сво­его старца Сера­фима отец Ага­фа­дор почти лишил себя сна, лишь на непро­дол­жи­тель­ное время пре­бы­вая в дреме, чтобы дать отдых измож­ден­ному телу. А одна­жды, чтобы пре­воз­мочь яростно вос­став­шую про­тив него плот­скую брань, почти вытолк­нув­шую его из подвига и хотев­шую воз­вра­тить снова в мир, отец Ага­фа­дор вырвал себе глаз, удер­жав­шись на месте неве­ро­ят­ными стра­да­ни­ями и болью, навеки обез­об­ра­зив неко­гда кра­си­вое лицо, лишив себя былой силы и удали.

Ста­рец Сера­фим, к кото­рому при­шел спа­саться буду­щий отец Ага­фа­дор, настав­лял сво­его вос­пи­тан­ника, что без­мол­вие есть начало очи­ще­ния души истин­ного монаха-пустын­ника, поэтому помо­гает испол­нять все запо­веди. Он напо­ми­нал ему слова, ска­зан­ные свыше пре­по­доб­ному Арсе­нию Вели­кому: «Беги от людей — и ты спа­сешься» И в дру­гой раз: «Скры­вайся от людей и пре­бы­вай в мол­ча­нии: это корень доб­ро­де­тели» Без­мол­вие спо­соб­ствует внут­рен­нему дела­нию, а внеш­ние чув­ства умерщвляет.

Жизнь же в мно­го­люд­стве, в миру, напро­тив, уси­ли­вает внеш­ние чув­ства, а внут­рен­ние заметно при­туп­ляет. По опыт­ному слову: «Я сплю, а сердце мое бодр­ствует», — здеш­ние отшель­ники и их вос­пи­тан­ники стре­ми­лись затво­рить дверь кельи для тела, дверь языка от раз­го­во­ров и внут­рен­нюю дверь от лукав­ства духов. Все было направ­лено к тому, чтобы без­молв­ство­вать, пре­бы­вать в посто­ян­ной молитве, бого­мыс­лии без вся­ких попе­че­ний о зем­ном и соб­ствен­ной плоти. Ничто так не делало их сердце сокру­шен­ным и душу сми­рен­ной, как уеди­не­ние в разуме и молчание.

Осно­ва­нием сво­его пустын­но­жи­тель­ства здеш­ние отшель­ники, как и все, кто шел этим путем, имели пять глав­ных доб­ро­де­те­лей: мол­ча­ние, воз­дер­жа­ние, бодр­ство­ва­ние, сми­ре­ние и тер­пе­ние. Послед­ние две доб­ро­де­тели пита­лись непре­стан­ным сер­деч­ным пла­чем и раз­мыш­ле­ни­ями о часе смерт­ном. Живя без плача, как настав­ляли опыт­ные подвиж­ники, невоз­можно пре­тер­петь зноя без­мол­вия. Поэтому спали старцы на ложе, напо­ми­на­ю­щем могилу, устлан­ную внутри сухими вет­ками и листьями.

Дела­ний же бого­угод­ных, пере­да­ва­е­мых стар­цами как глав­ное духов­ное насле­дие, было три: псал­мо­пе­ние, молитва и чте­ние, а при наше­ствии болез­ней или уны­ния пола­гался еще и посто­ян­ный при­леж­ный труд. Уже от них рож­да­лись вни­ма­ние и трезвение.

Вни­ма­ние, настав­ляли отшель­ники своих вос­пи­тан­ни­ков, есть совер­шен­ная сво­бода сердца от вся­кого гни­лого, гре­хов­ного помысла, непре­рыв­ное и непре­стан­ное при­зы­ва­ние имени нашего Спа­си­теля Иисуса Хри­ста, Сына Божия, и муже­ствен­ное опол­че­ние с Ним про­тив вра­гов в духов­ной брани. Испо­ве­ду­ясь Ему Одному, это испо­ве­да­ние при­ни­мало в себя Хри­ста через при­зы­ва­ние Его свя­того имени. Без муже­ствен­ного тер­пе­ния и сми­ре­ния подвиж­ник не мог иметь ничего, кроме нера­де­ния и само­мне­ния, а от них умно­жа­лись пле­не­ния и бес­плод­ные блуж­да­ния помыс­лов, при­во­дя­щие к духов­ной сла­бо­сти и неиз­беж­ным падениям.

Келей­ное пра­вило здеш­них пустын­но­жи­те­лей для мно­гих пока­за­лось бы вовсе непо­сти­жи­мым: с самого утра их ум пре­бы­вал в вос­по­ми­на­ниях о Боге, молитве и без­мол­вии сердца; несколько часов кряду они тер­пе­ливо моли­лись, зани­ма­лись псал­мо­пе­нием, чте­нием Еван­ге­лия и духов­ных отцов, и лишь за деся­тым часом поз­во­ляли себе немного под­кре­питься пищей. Далее, если состо­я­ние здо­ро­вья было сла­бым, они спали не более одного часа, после чего, от сна вос­став, пели вечерню. Так про­ходя днев­ной путь, лес­ные отшель­ники стре­ми­лись уго­ждать Богу.

Про­жив в этом без­люд­ном месте более сорока лет, отец Ага­фа­дор глу­боко скор­бел о том, что его уже некому было сме­нять. Придя сюда из ярост­ного без­бож­ного вре­мени, он видел, что древо, взрас­тив­шее на Руси немало поко­ле­ний истин­ных рев­ни­те­лей Свя­того Пра­во­сла­вия, подвиж­ни­ков, испо­вед­ни­ков, пра­вед­ни­ков, муче­ни­ков, теперь сто­яло с пере­би­тыми кор­нями, на кото­рых уже вряд ли могли вырасти такие яркие плоды веры, бла­го­че­стия, муже­ства. Он пони­мал, что отхо­дит время истин­ных отшель­ни­ков, рвав­ших с преж­ней жиз­нью все, что их свя­зы­вало, искав­ших уеди­не­ния от соблаз­нов, оглу­шали, сотря­сали, уни­что­жали мир, впол­зав­ших в души людей, подобно ядо­ви­тым гадам, и отрав­ляли, умерщ­вляли их, делая неспо­соб­ными услы­шать голос Того, Кто вдох­нул в них дыха­ние и звал к Себе.

Одна­жды выйдя после дол­гой и усерд­ной молитвы из сво­его зем­ного убе­жища, ста­рец с горе­чью уви­дел, как пещерка, где раньше жили послуш­ники, была раз­дав­лена сошед­шим после про­лив­ного дождя ополз­нем. Это было зна­ком: отшель­ники сюда отныне не придут.

И все же он не отча­и­вался: ста­рец верил, что Гос­подь не оста­вит его без Своей мило­сти, без послед­него напут­ствия испо­ве­дью и При­ча­стием. Пока был жив духов­ный настав­ник старца отец Сера­фим, они оба имели воз­мож­ность совер­шать в своем убо­гом жилище вели­кое Таин­ство и при­ча­щаться Свя­тых Тайн, но с тех пор, как он ото­шел ко Гос­поду — а это про­изо­шло уже более двух десят­ков лет назад — ста­рец Ага­фа­дор при­ни­мал При­ча­стие лишь раз в год: из рук отца Лав­рен­тия, кото­рому Гос­подь открыл тайну житель­ства здеш­них отшель­ни­ков. И теперь он твердо упо­вал на милость свыше, что не будет остав­лен­ным здесь без послед­него напут­ствия и хри­сти­ан­ского погре­бе­ния. Он ждал этой судь­бо­нос­ной встречи, за кото­рой — духом своим он про­зрел это — был бли­зок его окон­ча­тель­ный исход из зем­ного бытия.

При­гнув низко голову, ста­рец вошел под своды пещеры, где были упо­ко­ены все его пред­ше­ствен­ники: над этим свя­щен­ным местом тоже навис близ­кий опол­зень оврага, гро­зясь навеки спря­тать под тол­щей земли погре­бен­ные тела. Отец Ага­фа­дор осмот­рел зем­ля­ную шапку, сви­са­ю­щую над вхо­дом, и, почти на чет­ве­рень­ках войдя вовнутрь, бла­го­го­вейно пере­кре­стился перед всеми семью могиль­ными хол­ми­ками с кре­стами. Затем, опу­стив­шись на колени, он снова застыл в молитве, прося небес­ной помощи у тех, чей дух окон­ча­тельно пере­се­лился в веч­ные незем­ные оби­тели. С тех пор, как ста­рец по мило­сти Божией, пройдя жесто­чай­шую внут­рен­нюю борьбу с помыс­лами, отра­зив неис­чис­ли­мые иску­ше­ния напа­дав­ших ото­всюду бесов, укро­тив, как необуз­дан­ного дикого зверя, свою плоть, умерт­вив ее, молитва стала его нена­сыт­ной пищей, дыха­нием — без нее он не мог жить ни минуты. Сердце не пере­ста­вало молиться, при­зы­вая имя Иисуса Слад­чай­шего, даже когда измож­ден­ная плоть нена­долго погру­жа­лась в дре­мот­ное состояние.

Ста­рец ощу­щал вол­не­ние духа. Нет, это не был страх: за дол­гие годы сво­его пустын­но­жи­тель­ства он научился отго­нять его, окру­жен­ный и необуз­дан­ными сти­хи­ями при­роды, и нава­жде­ни­ями от бесов, и непро­ше­ными гостями и еще много чем, что гнало его из этих мест, тянуло назад в мир, ста­ра­лось пре­льстить, запу­гать, обма­нуть, завлечь. Сей­час наи­тием духа он ощу­щал гря­ду­щие пере­мены в своей жизни и ее близ­кий конец. Поэтому был осо­бенно собран, внут­ренне сосре­до­то­чен, дабы никто и ничто не смогло на исходе прой­ден­ного подвиж­ни­че­ского пути совра­тить в сто­рону, лишить его бла­го­дат­ных даров, кото­рыми Гос­подь уже спо­до­бил его здесь, как побе­ди­теля в духов­ной брани. Он повто­рял и повто­рял имя Иису­сово, твердо веря в то, что Гос­подь, при­звав­ший его сюда, огра­дит от всех бед и напастей.

— Гос­поди Иисусе Хри­сте, Сыне Божий, поми­луй мя, греш­наго, — молился ста­рец, гото­вясь открыть себя гря­ду­щим сюда гостям.

У старца

Что-то под­ска­зало отцу Игорю не пет­лять, а идти путем, каким он уже ходил к Дарьи­ной гати с Мак­си­мом: дорога сюда легко запом­ни­лась. Кроме того, тут было много ори­ен­ти­ров. По ней он и вел троих бег­ле­цов, кото­рые под­го­няли, торо­пили его, не давая ни минуты на отдых.

— Там отды­хать будем… потом… когда… — Кир­пич, взяв на себя функ­ции вожака, тяжело дышал, огля­ды­ва­ясь назад и при­слу­ши­ва­ясь, нет ли близ­кой погони.

— Погоди… Ты бы… правда… малость… — Уша­стый обли­вался потом, выти­ра­ясь пыль­ным рука­вом хол­що­вой куртки.

— В Чечне не по таким кру­чам и лесам лазили, — не обо­ра­чи­ва­ясь, про­хри­пел Кир­пич, — и здесь про­рвемся. Так ведь, свя­той отец? Твой Бог нам поможет?

— Гос­подь никому не отка­зы­вал, кто к Нему обра­щался — отец Игорь думал за свою матушку: как она пере­жи­вет все, что слу­чи­лось и что еще вполне может слу­читься впе­реди. Он видел, какой зло­бой кипели его попут­чики, каким стра­хом были объ­яты, желая как можно надеж­нее укрыться от неиз­беж­ной погони. Отец Игорь пони­мал, что взяли его не столько в про­вод­ники, как в залож­ники: слу­чись что — они при­кро­ются им как живым щитом. Рас­чет прост: никто не отва­жится стре­лять в свя­щен­ника и тех, кто рядом с ним.

— Тогда молись сво­ему Богу крепко, мыто не шибко научены этому делу. Жизнь нас научила не на богов наде­яться, а на свои руки, ноги и башку. Так что, отец свя­той, делай вещи за себя и за того парня! Не боись: как только надежно ляжем, сразу и отпу­стим тебя к твоей матушке. Ждет, небось, ужин готовит…

— Она не только меня ждет. Ребе­ночка тоже. Мы вме­сте ждем. Такие вол­не­ния ей ни к чему.

— Вот и не застав­ляй вол­но­ваться. Дове­дешь нас до тех болот, мы тебе ручку пожмем, бородку потреп­лем: гля­дишь, когда и сви­димся. Коль не на этом свете, так на том обя­за­тельно. Замол­вишь за нас сло­вечко, а? Греш­ков-то у нас, поди, как у тебя гри­бов было в той кор­зинке, что ты в лесу собрал. Как, батюшка, отмо­лишь нас? Мы же теперь как род­ные бра­тья. Живыми в руки не дадимся. А вдруг нас покро­шат, то тебе тоже дырок наде­лают. То была одна судьба на троих, а как тебя встре­тили, то на всех поровну.

Снова у отца Игоря заныло сердце за матушку: как встре­тит новость, когда ей обо всем сооб­щат? А ведь сооб­щат сразу, как только узнают о побеге и исчез­но­ве­нии свя­щен­ника: пря­мая связь всех собы­тий. А если не отпу­стят и пота­щат с собой еще дальше? Что тогда? В таком лесу про­пасть — раз плю­нуть: и заблу­диться, и зве­рья дикого… Каж­дый год кто-то про­па­дает без вести.

Опа­се­ния оправ­да­лись. Когда они дошли до гати, отец Игорь оста­но­вился, ука­зы­вая дорогу вперед:

— Дальше сами. С меня лес­ных про­гу­лок хватит.

— Как это сами? — Кур­ган подо­шел и ткнул кула­ком отцу Игорю в живот.

— А так, — отец Игорь не испы­ты­вал перед бан­ди­тами ника­кого страха. — Я в тех местах ни разу не был. Поэтому вам без раз­ницы: со мной или без меня. Все равно скоро сумерки, где-то нужно искать ночлег.

— Так мы фонарь засве­тим — и сразу ста­нет светло, как днем.

— Фонарь? — отец Игорь не удер­жался от удив­ле­ния, — Где же вы его возьмете?

— А мы тебе сей­час по буб­нам вре­жем — вот и засве­тит, — рас­сме­ялся Кур­ган, а с ним и осталь­ные. — Долго све­тить будет, даже днем. Ярче солнца!

Он замах­нулся, чтобы со всей силы уда­рить отца Игоря, но Кир­пич оста­но­вил его, уже без насме­шек обра­ща­ясь к батюшке:

— А что, так-таки ни разу не был здесь?

— Не был, мне неза­чем врать. И вам не сове­тую туда ходить.

— Почему же? Ведьмы, что ль, бро­дят по лесу? Тьфу, они же в сту­пах летают. Лешие? Кто? Не мен­там же там быть?

— Не сове­тую — и все…

— Это не базар. «Не сове­тую». Раз такой умный — сове­туй что-то дру­гое, не то мы тебя поре­шим без дол­гого совета. Одним выстре­лом в голову. А потом кинем в это самое болото. Как? Согласен?

Отец Игорь ничего не отве­тил, молча повер­нув­шись к своим захват­чи­кам затылком.

— А теперь стреляйте.

— Гля, какой сме­лый! — Кир­пич повер­нул его назад лицом. — Таких попов я еще не встре­чал. Раз­ных видел: пуза­тых, наг­лых, жад­ных, а таких — впер­вые. Ува­жуха, свя­той отец, ува­жуха! Так что посо­ве­ту­ешь? В какую сто­рону податься?

— В обрат­ную, — спо­койно отве­тил отец Игорь, глядя бан­ди­там в глаза. — Для вас это будет самое луч­шее: вер­нуться назад и сдаться…

— …А потом мен­там отдаться! — гарк­нул Кур­ган и схва­тил батюшку за плечи, гото­вясь толк­нуть его в тря­сину. — Да? Этого ты хочешь? А сам-то хочешь в нашу робу вбиться? Пра­вед­ник нашелся, свя­тоша… «Вер­нуться назад и сдаться»

— Каж­дый из нас на своем месте, — не теряя само­об­ла­да­ния, отве­тил отец Игорь. — Я на вашем не был.

— Тогда, свя­той отец, не играй в бол­вана и при­держи свои советы для ста­рух, что в твои сказки верят. Нам уши не шлифуй.

Кир­пич осво­бо­дил отца Игоря от захвата Кургана.

— Лады, с этим разо­бра­лись. Понятно, куда ты нас посы­ла­ешь. Непо­нятно дру­гое: почему ты нас отго­ва­ри­ва­ешь идти через это болото дальше?

— Потому что уже ходили… До вас еще. Да не все воз­вра­ща­лись… Я всего сам не знаю. Мое дело вас пре­ду­пре­дить, а вам решать, куда и в какую сторону.

Он снова повер­нулся спи­ной к бег­ле­цам, чтобы идти назад, но те не отпус­кали его.

— Мы так, свя­той отец, куме­каем: коль там, впе­реди, стра­шилки аль ужа­стики какие, то ты зна­ешь, что с ними делать, ведь­мами раз­ными, лешими, домо­выми, русал­ками… Это ведь по вашей, попов­ской, части. А наше дело — выйти неза­метно на трассу. Мы тебе там дружно все пожмем ручку — и будешь поми­нать нас в своих молит­вах. А мы тебя: незлым тихим сло­вом. Ладушки?

И, уже не спра­ши­вая согла­сия, толк­нули отца Игоря пер­вым в сто­рону сгнив­шей гати, соеди­няв­шей два берега непро­лаз­ной топи.

Отец Игорь так и шел впе­реди, творя про себя молитву, гото­вый к любому исходу собы­тий. Сзади цепоч­кой шли осталь­ные, огля­ды­ва­ясь по сто­ро­нам, опа­са­ясь уже не столько засады спец­наза, сколько встречи с чем-то зага­доч­ным, таин­ствен­ным. Окру­жав­шая их дикая при­рода словно гото­вила к этому: начав­ши­еся за Дарьи­ной гатью овраги стали заметно круче, кру­гом гро­моз­ди­лись стволы пова­лен­ных от вре­мени, вырван­ных из земли буше­вав­шими в здеш­них местах бурями веко­вых дере­вьев, непро­лаз­ные кустар­ники, рыт­вины и хитро замас­ки­ро­ван­ные зве­ри­ные норы.

— Все равно уж лучше сюда, чем обратно, — про­бур­чал Кур­ган, ломая на ходу хле­став­шие по лицу сухие ветви. — Куда-нибудь да вый­дем, как-нибудь да про­рвемся. Назад пути нет. Пове­сят тогда все: и побег, и ава­рию, и трупы, всех «глу­ха­рей».

— Я буду сви­де­те­лем, — обер­нулся отец Игорь, — вам не при­дется отве­чать за то, что про­изо­шло помимо вашей воли.

— Ага, будешь сви­де­те­лем. Пер­вым побе­жишь к мен­там и сле­да­кам рас­ска­зы­вать, как мы тебя с собой забрали, как чуть в той луже не утопили.

— Нет, не буду, все будет справедливо.

Уша­стый рассмеялся:

— Тогда тебя тоже закроют! Как соучаст­ника побега. А мы рас­ска­жем, что ты согла­сился, дорогу нам пока­зы­вал, чтобы укрыться надеж­нее. Так ведь, братва? А нам еще за эту правду срок скосят.

— Заткнись, а то уши обо­рву, — злобно шик­нул на него Кур­ган. — При­бить бы тебя, как лиш­нюю обузу, да мозги нам твои еще при­го­дятся, когда вый­дем на волю.

Снова замол­чав, они упрямо шли впе­ред, каж­дый со своей надеж­дой и верой: отец Игорь — в Бога, бег­лецы — в удачу. И когда впе­реди пока­за­лось что-то гово­ря­щее о при­сут­ствии в этих местах живого чело­века, каж­дый вздох­нул с облег­че­нием — и каж­дый со своей надеж­дой. Они еще никого не видели, но живой чело­ве­че­ский дух почув­ство­вали сразу. Кур­ган и Кир­пич на вся­кий слу­чай пере­дер­нули затворы, а отец Игорь, пред­по­ла­гая, кто мог оби­тать в здеш­нем без­лю­дье, еще более истово пере­кре­стился, прося помощи у Господа.

Кто же ждал их внизу, когда они с тру­дом взо­бра­лись на вер­шину оче­ред­ного оврага, гото­вясь затем спу­ститься на глу­бо­кое дно? Кто это был? Чело­век или лох­ма­тый зверь? А может некий лес­ной упырь, обо­ро­тень? Осто­рожно сту­пая по кру­тому оврагу, все чет­веро стали спус­каться все ниже и ниже, вгля­ды­ва­ясь через оку­тав­шую их вечер­нюю мглу в дви­гав­ше­еся очер­та­ние суще­ства, похо­жего на чело­века, заку­тан­ное с голо­вой в нечто стран­ное, чер­ное, и в то же время ничуть не бояв­ше­еся при­бли­жа­ю­щихся незна­ком­цев. Он не пытался укрыться, убе­жать, спря­таться, а, напро­тив, вышел на вид­ное место, каким был малень­кий бере­жок возле зарос­шего лес­ного пруда, и ука­зы­вал своим при­сут­ствием нуж­ный путь. Непо­да­леку тлел ого­нек дого­рав­шего костра, а еще чуть поодаль вид­не­лась пещера этого стран­ного лес­ного жителя. И лишь спу­стив­шись окон­ча­тельно вниз, они уви­дели, кто это был: сгорб­лен­ный, согну­тых про­жи­тым веком, болез­нями и немо­щами монах с длин­ной седой боро­дой, такими же седыми воло­сами, сви­сав­шими из под куколя схимы. Его глаз не было видно, но взгляд — живой, прон­зи­тель­ный, кото­рому, каза­лось, были открыты души всех, кто стоял перед ним, излу­чал невы­ра­зи­мое тепло, раду­шием и оте­че­скую ласку. Не говоря ни слова, он подо­шел к отцу Игорю и опу­стился перед ним на колени, испра­ши­вая бла­го­сло­ве­ния. Тот его попы­тался сразу же под­нять, но неве­до­мый ста­рец снова пал ниц — сна­чала перед отцом Иго­рем, а затем и перед его похи­ти­те­лями. Те же, не зная, что делать, как реа­ги­ро­вать, опе­шив, гля­дели то на старца, то на отца Игоря, то друга на друга.

— Может, его… это самое?

Уша­стый кив­нул на автомат.

— Я тебя самого… это самое, — шик­нул Кир­пич, ткнув этим же ство­лом ему под ребра.

Под­няв­шись, ста­рец, по-преж­нему не говоря ни слова, каж­дому загля­нул в глаза. Но это был ско­рее не взгляд: каж­дый испы­тал оди­на­ко­вое чув­ство, будто его душа стала некой кни­гой, кото­рую вдруг рас­крыли и про­чи­тали до мель­чай­ших дета­лей, до послед­ней буквы все, что там было напи­сано, и от этого взгляда не могло укрыться ничто — ни одно ска­зан­ное слово, ни одно соде­ян­ное дело, ни один посту­пок, ни один помысел.

— Папаша… дедуля… как тебя там… — сдав­лен­ным голо­сом про­хри­пел Кур­ган, — ты что смот­ришь, как сле­до­ва­тель на допросе? Я ведь могу… того… не посмотрю, что ты вете­ран войны… или еще чего-то… У меня ведь вот что… а у тебя…

И он клац­нул авто­мат­ным затвором.

— У тебя вот что, — про­шеп­тал ста­рец, тро­нув гото­вый к стрельбе авто­мат, — а у меня вот что…

И он ука­зал на висев­ший на его груди боль­шой дере­вян­ный крест с Рас­пя­тием. Всех троих бег­ле­цов вдруг охва­тил неизъ­яс­ни­мый, неве­до­мый им страх. Они ощу­тили исхо­див­шую от этого немощ­ного, дрях­лого ста­рика такую духов­ную силу, мощь, что вмиг забыли о том, что в их соб­ствен­ных руках было бое­вое ору­жие. Таин­ствен­ный ста­рец вла­дел чем-то более мощ­ным, да и сам он был окру­жен чем-то таким, что не могла про­бить ника­кая пуля. Он был одно­гла­зым, при­чем зеница, как и все лицо, была страшно обез­об­ра­жена шра­мами, уку­сами насе­ко­мых и зверей.

— Дедуля, — Кир­пич сму­щенно каш­ля­нул в кулак, — нам бы пожрать чего-нибудь… суп­чика, кол­баски, курочки… И мы дер­нем отсюда без лиш­него шума… Нор­ма­лен? Мы мир­ные люди, но наш бро­не­по­езд… Как там пели в годы вашей моло­до­сти? Дай пожрать — и мы…

От охва­тив­шего вол­не­ния он поперх­нулся и закаш­лялся. А ста­рец, ничего не отве­тив, подо­шел снова к отцу Игорю.

— Вот каким ты стал, богатырь…

Ста­рец даже не про­из­нес этих слов вслух, но отец Игорь явственно услы­шал их внутри себя, сразу вспом­нив и узнав в нем того таин­ствен­ного схим­ника, кото­рый при­шел к нему, еще юному семи­на­ри­сту, в боль­нич­ную палату и чудес­ным обра­зом, без вся­кой хирур­ги­че­ской опе­ра­ции, уда­лил зло­ка­че­ствен­ную опу­холь. Отца Игоря тоже охва­тил страх, но в отли­чие от сто­яв­ших рядом оце­пе­нев­ших, оне­мев­ших бан­ди­тов это был страх бла­го­го­вей­ный, тре­пет­ный, кото­рый так же бла­го­го­вейно опу­стил его перед сто­я­щим стар­цем на колени, целуя край его ризы и дере­вян­ный крест на груди. Таин­ствен­ный ста­рец — не миф, не легенда, не при­зрак, не виде­ние, а живой, вполне ося­за­е­мый — был перед ним, окон­ча­тельно рас­кры­вая тайну лес­ного отшельника.

Ведо­мые хозя­и­ном этого места, все чет­веро вошли в его жилище — обыч­ную выры­тую зем­лянку, больше похо­жую не пещеру. От общего низ­кого входа шли два раз­ветв­ле­ния, ухо­див­шие в толщу лес­ного оврага. Войдя вовнутрь, ста­рец опу­стился перед свя­тыми обра­зами, заме­рев в без­молв­ной молитве. Рядом опу­стился отец Игорь, а сле­дом за ним, под­чи­ня­ясь неве­до­мой внут­рен­ней силе, и остальные.

Пер­вым, не выдер­жав напря­же­ния в спине и боли в коле­нях, засто­нал Ушастый:

— Может, хва­тит? Не пора ли нам пожрать?

Но ста­рец даже не поше­вель­нулся, про­дол­жая оста­ваться в молит­вен­ном состо­я­нии. Кир­пич при­ло­жил палец к губам, давая Уша­стому понять, чтобы тот мол­чал. Но скоро засто­нал сам, тихо шеп­нув отцу Игорю:

— Свя­той отец, я, конечно, вашим нау­кам не обу­чен и не знаю всего такого про­чего, но пора бы и честь знать. Мы все-таки в гостях, а не в молельне-бога­дельне. Уйдем — и бейте поклоны хоть до утра. А нам бы пожрать — и ходу дальше. Тебя, так и быть, уже не возь­мем, даже не упра­ши­вай. Хочешь — воз­вра­щайся, хочешь — оста­вайся, пока не ста­нешь таким же, как и этот леший.

Но вме­сто отца Игоря тихо отве­тил сам старец:

— Рано вам. Не готовы еще. Отмыть вас надо.

— Отмыть? В смысле попа­риться? — ожи­вился Уша­стый. — А что, банька име­ется? Может, и руса­лочки водятся? Спинку потрут и…

— Заткнись, — шик­нул на него Кур­ган. — Скоро умо­ешься. Соб­ствен­ной кро­вью, когда менты на при­цел возь­мут. Как бег­лого. С нами цац­каться не будут: замо­чат на месте. Без вся­кого пре­ду­пре­ди­тель­ного выстрела в воз­дух. Тресь! — и пошла душа в рай.

— В ад, — так же тихо подал голос ста­рец. — Таким чер­ным душам, как ваши, место только в аду. На самом дне. Потому отмыться надо малость, а тогда…

— А, понял! — опять ожи­вился Уша­стый. — Помыться, чтобы чистень­кими нас в ящик упа­ко­вали? Какой ты, дедуля, забот­ли­вый. Нет уж, баньку мы где-нибудь в дру­гом месте при­мем. Ты бы нам дал пожрать, хавки какой, да мы…

— Не выпу­стят вас такими отсюда, — обо­рвал старец.

— Кто же это нас не выпу­стит? — теперь заин­те­ре­со­вался Кирпич.

— Тот, кто пустил. Сие место свято есть. Тут свои часо­вые стоят.

— Ста­рый, — рас­сме­ялся Кир­пич, — когда на наш след вый­дут, база­рить не будут ни с нами, ни с тво­ими доб­лест­ными часо­выми. Всех покро­шат на месте.

— Не покро­шат. И не вый­дут. Сие место свято есть, — ста­рец реа­ги­ро­вал на весь раз­го­вор, про­дол­жая оста­ваться в молит­вен­ном состо­я­нии: его руки неслышно сколь­зили по чет­кам, а губы едва заметно шеве­ли­лись, вме­сте с серд­цем творя молитву.

— Тогда мы сами…

— Не пустят, — упрямо повто­рил ста­рец, — не готовы еще. Отмыться надо. Тогда сами пойдете.

— Куда это еще «сами пой­дете»? — злобно взгля­нул на монаха-отшель­ника Курган.

— Откуда при­шли — туда и воз­вра­ти­тесь, — бес­страстно отве­тил ста­рец. — Только малость отмыться нужно. В таком виде вас не примут.

— Дед, — Кур­ган начи­нал сви­ре­петь, — я ведь не посмотрю, что ты такой ста­рый. Я твой век тебе быстро уко­рочу. Одним выстрелом.

Ста­рец повер­нулся лицом к Кургану:

— Куда стре­лять будешь? В голову?

Он отки­нул набро­шен­ную мона­ше­скую ман­тию и пряди седых волос.

— Или в грудь?

Он рас­стег­нул пуго­вицу под под­бо­род­ком — и все уви­дели спря­тан­ные под ман­тией тяже­лые вериги, кото­рые тот носил для измож­де­ния плоти.

— Гля, бро­не­жи­лет, — злоба, кипев­шая в гла­зах Кур­гана, сме­ни­лась на искрен­нее удив­ле­ние. — И что, вы все так?

— Не все, — ста­рец запах­нул ман­тию и надви­нул куколь. — У дру­гих потя­же­лее были.

Все трое бан­ди­тов дружно захохотали.

— Ста­рый, — Кир­пич фами­льярно ткнул старца в висев­шую на немощ­ной груди мно­го­пу­до­вую сталь­ную коль­чугу, — а для чего весь этот маскарад?

— Чтобы легче было от земли ото­рваться, когда в нее лягу, — тем же тихим невоз­му­ти­мым голо­сом отве­тил тот.

Тро­ица рас­хо­хо­та­лась еще громче.

— С этим?! Дед, никак совсем рех­нулся! Ты по земле ноги еле воло­чишь, а хочешь куда-то ото­рваться? С этим бронежилетом?

— Вы тоже ото­рве­тесь. Когда сами туда ляжете. Только отмыться надо, хотя бы малость. Такими чер­ными вас и земля-матушка не при­мет. Никак вам такими нельзя к Судье идти.

Все трое пере­гля­ну­лись сна­чала между собой, потом вопро­си­тельно взгля­нули на мол­чав­шего и не при­ни­мав­шего уча­стия в этом раз­го­воре отца Игоря:

— Может, ты что-то пони­ма­ешь, свя­той отец? Мне кажется, дед заго­ва­ри­ва­ется. Такое бывает в ста­ро­сти. Бро­не­жи­лет, какой-то отрыв, баня, судья, могила… Какая связь между всем этим бредом?

— Почему бре­дом? — отец Игорь с улыб­кой взгля­нул на отшель­ника, пони­мая, о какой бане он говорит.

— Тогда сказ­кой. То была бабуш­кина сказка, а это — дедушкина.

— И не сказкой.

— Тогда как нам все понять? — всплес­нул руками Кур­ган. — Хоть объ­ясни толком.

— Сами пой­мете. Только перед тем отмыться надо.

Все трое теперь уста­ви­лись на отца Игоря:

— И ты туда же! Да ведите вы нас, в конце-кон­цов, в эту вашу баню! Мыться — зна­чит, будем мыться, раз так заве­дено. Дур­дом какой-то. Во попали в вагон для неку­ря­щих! Во влипли!

— Сна­чала поку­шать надо. Вы с дороги, — оста­но­вил их старец.

— О, это уже дру­гой базар! — Уша­стый потер от удо­воль­ствия руки. — А потом и баньку не грех при­нять на душу населения.

Ста­рец молча вышел наружу и воз­вра­тился с неболь­шой пле­те­ной кор­зи­ноч­кой, в кото­рой лежали лес­ные орехи.

— Что Бог послал, — он молча поста­вил их перед гостями и про­чел «Отче наш».

Все трое снова изум­ленно переглянулись.

— Дедуля, — Уша­стый пер­вым при­шел в себя, — спа­сибо, конечно, за щед­рость, госте­при­им­ство и все такое про­чее, но хочу заме­тить, что твой Бог немного ску­по­ват. У нас… ну, там, откуда мы… на неболь­шом курорте за колю­чей про­во­ло­кой хавка посыт­нее будет. Супец, кашка, чаек не пере­во­дятся, а к празд­нич­кам хмырь наш, повар то есть, и рыбки под­ки­нет, мяска, мас­лица доба­вит. С воли тоже харч нор­маль­ный вре­ме­нами пере­па­дает. А с такой жрачки, как у тебя, ноги быстро про­тя­нуть можно.

Ста­рец молча под­нялся, снова вышел и тут же воз­вра­тился еще с одной кор­зин­кой — лес­ными ягодами.

— Вот еще, уго­щай­тесь на здо­ро­вье… Вы с дороги, силы еще при­го­дятся назад возвращаться.

— Тьфу ты, — про себя выру­гался Кир­пич, — кар­кает и кар­кает. Все, сыт по горло. Пошли мыться. Пока­зы­вай, дед, где твоя баня.

Тот молча пома­нил к себе всех троих и завел в неболь­шое углуб­ле­ние, устлан­ное сухими вет­ками и листьями.

— Ну, веники вижу, — обес­ку­ра­женно про­мям­лил Уша­стый. — А баня, баня-то где? Мыться чем будем? Мочой, что ли?

— Нет, сле­зами, — оста­но­вил их весе­лье отшельник.

И, по-оте­че­ски обняв их, сказал:

— Я вижу: мно­гое вам не понять. И как уда­лось бежать, и как сюда попали, и что это за место, и кто вы сами… Можно рас­ска­зать еще больше, но вы совсем запу­та­е­тесь. Поэтому сде­лаем так: сего­дня у вас было много пере­жи­ва­ний, а впе­реди их — еще больше. Нужно набраться сил. Ложи­тесь отды­хать, но дер­жите в уме одну про­стень­кую молитву к Богу: «Гос­поди, дай мне зре­ние греха моего» Ее не трудно запом­нить. И я, греш­ный, буду про­сить Гос­пода о том же. Пусть эта коро­тень­кая моли­товка для вас будет всем: и едой, и сном, и баней для души… Спите с Богом, дети. Вы не остав­лены Гос­по­дом… Помните это, что бы ни слу­чи­лось. Спите…

И каж­дого пере­кре­стил, перед тем лас­ково погла­див по голове, шепча со слезами:

— Дети, совсем дети беспризорные…

Бег­лецы хотели спро­сить еще о чем-то, но их вдруг объ­яло стран­ное тепло, веяв­шее от этого лес­ного отшель­ника: его лас­ко­вых, тихих слов, при­кос­но­ве­ния ладо­ней, даже от его един­ствен­ного глаза, кото­рый сей­час вовсе не казался им таким страш­ным, чудо­вищ­ным, как вна­чале. Они стали быстро погру­жаться в это тепло, начи­ная впер­вые в своей жизни тво­рить молитву, под­ска­зан­ную стар­цем: «Гос­поди, дай мне зре­ние греха моего». Один шеп­тал ее, дру­гой молился умом, а тре­тий тво­рил ее зами­ра­ю­щим от вол­не­ния серд­цем. И где была молитва, а где начи­нался сон — они и сами не знали.

Они моли­лись, забыв обо всем, что было, и не думая о том, что ожи­дало их впереди.

Ночь

Отцу Игорю совер­шенно не хоте­лось спать. Рядом с этой живой леген­дой он забыл и про физи­че­скую уста­лость, и про душев­ные пере­жи­ва­ния. Почему-то стал спо­коен и за Елену, кото­рая, конечно же, забила тре­вогу, не дождав­шись его воз­вра­ще­ния с гриб­ной охоты. Ему хоте­лось рас­спра­ши­вать и рас­спра­ши­вать сидев­шего рядом старца:

вопросы напе­ре­бой лезли в голову и были готовы сорваться с языка. Но отец Игорь мол­чал, пони­мая, что ста­рец сам обо всем знал, читая его сокро­вен­ные мысли.

Отец Ага­фа­дор тяжело под­нялся и, опи­ра­ясь на тол­стую палку, слу­жив­шую посо­хом, позвал отца Игоря сле­до­вать за ним. Выйдя из сво­его убе­жища, они бере­гом про­шли к дру­гой пещере, что была непо­да­леку и, пере­кре­стив­шись снова, ста­рец пер­вым про­тис­нулся внутрь, а за ним и отец Игорь. Малень­кого огонька, что горел под низ­ким сво­дом в пол­ной тем­ноте, было доста­точно, чтобы раз­гля­деть семь зем­ля­ных хол­ми­ков с дере­вян­ными кре­стами, быв­шими моги­лами пред­ше­ствен­ни­ков нынеш­него отшель­ника. Под­ходя к каж­дому, отец Ага­фа­дор лобы­зал кре­сты, бла­го­го­вейно назы­вая имя, кто был под ним упокоен:

— Отец Сера­фим, мой свя­той ста­рец, настав­ник духов­ный, Цар­ство ему Небесное.

Отец Про­ко­пий, его покой­ный настав­ник. Упо­кой, Гос­поди, душу сего пра­вед­ника. Отро­ком был при­зван в эти свя­тые места, а ото­шел к Богу почти в девя­но­сто лет. Вся жизнь в лесу отшель­ни­ком, в пол­ном безмолвии.

Отец Пити­рим: был чуть не кня­зем, а все оста­вил ради Бога, тоже нашу жизнь воз­лю­бил Хри­ста ради, отверг и славу зем­ную, и почет, и хоромы, а за подвиг сей отвел ему Гос­подь чер­тоги Небесные.

Отец Гав­риил: его вол­чица мла­ден­цем в сосед­ней деревне выкрала и сама вскор­мила, а Сам Гос­подь всему умуд­рил — без вся­ких школ, семи­на­рий, ака­де­мий. И гра­моту постиг, и пре­муд­рость Божию. Вели­кий подвиж­ник был. Упо­кой его, Господи…

— Отец Нико­дим, тоже кня­зем был, бога­тым вель­мо­жей, много слуг дер­жал, а потом сам слу­гой для всех стал, а Богу — вер­ным рабом.

— Отец Афа­на­сий был послуш­ни­ком у пер­вого здеш­него отшель­ника. От него при­нял все: и устав, и порядки. Сво­его же старца пер­вым здесь пре­дал погре­бе­нию, запо­ве­дав совер­шать это всем, кто при­шел позже.

— А это наш общий ста­рец, — отец Ага­фа­дор покло­нился до земли, — его имя свя­тое Гос­подь веси. В памяти люд­ской остался как Ракита. Бла­го­ра­зум­ный раз­бой­ник. Силушка в нем была недю­жин­ная, бало­вался ею вволю, пока не откры­лось ему, что Бог не в силе, а в правде. Оста­вил все — и ушел в лес, скрылся от люд­ского взора, пред­став лишь пред Богом, Судией своим пра­вед­ным. Сми­рил себя ниже тра­винки, былинки лес­ной, всю жизнь свою остав­шу­юся про­вел в горь­ких сле­зах пока­я­ния. И услы­шал Гос­подь этот плач, внял его молит­вам, и запо­ве­до­вал хра­нить место сие, пока не иссяк­нет в душе народа тяга к отшель­ни­че­ской жизни… Вот и при­бли­зи­лись эти вре­мена… Думал, что сам лягу рядом со свя­тыми стар­цами, ан нет.

Отец Ага­фа­дор взгля­нул на отца Игоря:

— Буду про­сить твоей мило­сти, отче, про­во­дить меня, греш­ника, в послед­ний путь зем­ной и бла­го­сло­вить в вечность.

Теперь отец Игорь удив­ленно взгля­нул на старца.

— Кон­ча­ются вре­мена истин­ных отшель­ни­ков… Да, где-то еще есть такие места и такие люди, а сюда больше никто не при­дет. Меня поло­жишь рядом с отцом Лав­рен­тием. Раз в год он тайно при­хо­дил сюда и напут­ство­вал меня, греш­ника ока­ян­ного, Свя­тыми Дарами, укреп­лял духом. Свя­той жизни ста­рец был, муче­ник. Теперь ты, отче, послед­ний хра­ни­тель этой тайны.

— Как же я положу тебя рядом, старче Божий?

— А так, как делал до сих пор. Уйдем отсюда вме­сте, погощу у тебя недолго, а все осталь­ное — по слову Гос­под­нему: тело — земле, душа — к Судье Праведному.

— А что же…

Отец Игорь кив­нул в сто­рону пещеры, где спали трое беглецов.

— О них тебе тоже надобно побес­по­ко­иться, коль была на то Божья воля све­сти вас. Их подвиг ждет, нужно подготовить…

«Ничего себе “подвиж­ники”!» — поду­мал про себя отец Игорь, на что ста­рец, пере­кре­стив­шись, задум­чиво сказал:

— Гос­поду и такие нужны, Он за всех нас, греш­ных, стра­дал. Отныне суд всем делам и помыш­ле­ниям — в руках мило­сер­дия Божьего. На Его милость упо­ваем, а мы — лишь греш­ные, нера­ди­вые рабы, недо­стой­ные слуги Его. От сна вос­став, совер­шим моле­бен, а дальше Сам Гос­подь умудрит.

«Моле­бен, — сразу поду­мал отец Игорь. — Так ведь у меня с собой ничего нет: ни обла­че­ния, ни слу­жеб­ника, ни…»

— Все есть, батю­шечка род­нень­кий, — снова про­чи­тав его мысли, раз­веял сомне­ния ста­рец. — Все хра­нится от свя­тых мужей, здесь под­ви­зав­шихся. Были ведь среди них отцы и свя­щен­ного сана, от них все хра­нится: и ризы, и книги свя­тые, и образа, и пред­меты раз­ные… Все по мило­сти Божией сбе­регли от разо­ре­ния, над­ру­га­ния, осквернения.

Той же тро­пин­кой вдоль порос­шего тиной лес­ного пруда они воз­вра­ти­лись в пещеру, где оби­тал ста­рец Ага­фа­дор и где сей­час лежали, объ­ятые креп­ким сном, трое беглецов.

— Ложись рядом и отды­хай, — он ука­зал взгля­дом на сво­бод­ное место возле стенки. — До утра еще далеко, а забот впе­реди много тебя ждет, наби­райся силе­нок, они пригодятся.

Но отцу Игорю по-преж­нему не хоте­лось спать. Он про­дол­жал нахо­диться под необы­чайно силь­ным впе­чат­ле­нием от всего, что уви­дел, открыл для себя, чему нашел живое, реаль­ное под­твер­жде­ние от слы­шан­ных ранее легенд, пре­да­ний, люд­ских раз­го­во­ров. Ему не хоте­лось даже на время сна раз­лу­чаться с этим див­ным отшель­ни­ком, от кото­рого исхо­дило дыха­ние незем­ной бла­го­дати, тепла, уми­ро­тво­ре­ния. И в то же время он боялся своим при­сут­ствием, рву­щи­мися наружу вопро­сами нару­шить молит­вен­ное состо­я­ние, молит­вен­ный покой этого неве­до­мого миру подвиж­ника, пред­сто­я­щего лишь пред все­ви­дя­щим взо­ром Бога.

— Старче, — отец Игорь осто­рожно тро­нул жили­стую сухую руку, пере­би­рав­шую четки, — для чего эта жизнь? Глушь, лес, вокруг ни души, полно дикого зве­рья… Помо­гите понять, ура­зу­меть все. Неужели только этот путь? Неужели нельзя, как другие?

— Как дру­гие? — в глу­бо­кой задум­чи­во­сти повто­рил ста­рец, не пре­ры­вая молитвы. — Спа­си­телю нашему тоже гово­рили, когда Он воль­ной смер­тью шел на Гол­гофу: зачем Тебе это? Зачем эти стра­да­ния, позор­ная смерть? Неужели нельзя по-дру­гому? Пожа­лей Себя! А Он пожа­лел только нас, греш­ных. И пошел на Крест, под­чи­нив Себя воле Сво­его Отца. А ведь то не про­сто смерть была: пулю в заты­лок — и все. То была лютая смерть, страш­ная, мед­лен­ная, мучи­тель­ная. К тому же на гла­зах огром­ной толпы, кото­рая виз­жала, кри­чала, хохо­тала, пле­вала в лицо, изде­ва­лась, тре­бо­вала доба­вить стра­да­ний еще больше. «Эй, — под­хо­дили и кри­чали Ему, — дру­гих вос­кре­шал, а Сам Себя не можешь?» Вот какая смерть была… А Гос­подь выбрал ее, хотя знал напе­ред, что Его ждет…

Тем же тихим голо­сом он по памяти про­чи­тал Евангелие:

— «И начал учить их, что Сыну Чело­ве­че­скому много должно постра­дать, быть отвер­жену ста­рей­ши­нами, пер­во­свя­щен­ни­ками и книж­ни­ками, и быть у биту, и в тре­тий день вос­крес­нуть. И гово­рил о сем открыто. Но Петр, ото­звав Его, начал пре­ко­сло­вить Ему. Он же, обра­тив­шись и взгля­нув на уче­ни­ков Своих, вос­пре­тил Петру, ска­зав: отойди от Меня, сатана, потому что ты дума­ешь не о том, что Божие, но что чело­ве­че­ское» Наш греш­ный разум спо­со­бен понять все это?

Отец Игорь мол­чал, не смея пере­би­вать старца.

— «Неужели нельзя, как дру­гие?» — он тихо повто­рил вопрос отца Игоря. — А вот скажи мне, отче, почему ты сам не посту­пил, как дру­гие? Взял и пошел в свя­щен­ники. Не дирек­то­ром захо­тел стать, не уче­ным, не бога­чом, а батюш­кой. Зачем? Мало над тобой сме­я­лись, мало отго­ва­ри­вали? Шел бы, куда все идут, да и жил при­пе­ва­ючи. Ну, ходил бы ино­гда в цер­ковь — тоже как все. Почему не захо­тел? Себя-то самого понимаешь?

— Я услы­шал внут­рен­ний голос Бога, звав­шего меня на слу­же­ние. Потому и пошел, долго не раз­ду­мы­вая. Хотя, навер­ное, мог бы жизнь свою и по-дру­гому устро­ить: роди­тели мои не бед­ные, и обра­зо­ва­ние у меня в школе непло­хое было.

— Вот и мудро посту­пил, прям как свя­тые апо­столы: услы­шали при­зыв Спа­си­теля — и без раз­ду­мий пошли вслед за Ним. А теперь скажи, зачем ты в эту глушь забрался? В семи­на­рии, вроде, на хоро­шем счету был, отлич­ник по всем нау­кам, дядя у тебя бла­го­че­сти­вый, в почете у цер­ков­ных вла­стей, мог бы попро­сить, при­стро­ить сво­его един­ствен­ного пле­мян­ника куда получше. А ты шасть в эту глушь — и сидишь тут, куку­ешь со своей матуш­кой да дет­ками малыми. Мало над тобой дру­зья семи­на­ри­сты посме­и­ва­ются? Вишь как? И тебя отшель­ни­ком про­звали, хотя и не в лесу живешь. Себя разум­ными зело счи­тают, в горо­дах слу­жат, день­жа­там счет не знают. Почему не захо­тел с ними жить-не тужить? Зачем в это захо­лу­стье рвался? Хоть теперь можешь уразуметь?

— Хоть теперьто, навер­ное, могу, — про­шеп­тал отец Игорь, пора­жа­ясь про­зор­ли­во­сти старца.

— Хочешь быть к Богу ближе, слу­жить Ему Еди­ному — обя­зан быть отшель­ни­ком. Всяк в свою меру, какую Гос­подь опре­де­лил. Уйти, прежде всего, от себя самого надо, отверг­нуться сво­его соб­ствен­ного «я». Мне ли, греш­нику, учить такого обра­зо­ван­ного батюшку? В Еван­ге­лии Свя­том ответы на все твои недоумения.

И снова по памяти стал читать:

— «Кто хочет идти за Мною, отверг­нись себя, и возьми крест свой, и сле­дуй за Мною, ибо кто хочет душу свою сбе­речь, тот поте­ряет ее, а кто поте­ряет душу свою ради Меня, тот обре­тет ее; какая польза чело­веку, если он при­об­ре­тет весь мир, а душе своей повре­дит? Или какой выкуп даст чело­век за душу свою? Ибо при­и­дет Сын Чело­ве­че­ский во славе Отца Сво­его с Анге­лами Сво­ими и тогда воз­даст каж­дому по делам его…»

— Видишь, как все про­сто? И науки-то осо­бой ника­кой нет. Отверг­нись себя, возьми крест — и иди за Мною. Проще не бывает. Да только людям, кото­рые не хотят с собой рас­ста­ваться, эта про­стота кажется непо­сти­жи­мой, а мы, кто стре­мимся жить по ней, кажемся дика­рями, сума­сшед­шими, не от мира сего. Хотя для мира безум­ного, отверг­шего Хри­ста, когда Он пер­вый раз при­шел на землю, и отвер­га­ю­щего теперь, когда тайна без­за­ко­ния совер­шенно истреб­ляет свя­тую веру, мы такими и есть на самом деле. Поэтому не удив­ляйся, отче, ничему: ни моему отшель­ни­че­ству, ни сво­ему. Где отвер­же­ние себя Хри­ста ради, где вер­ность Хри­сту — там и отшельничество.

«Какой из меня отшель­ник!..» — мельк­нуло у отца Игоря.

— Отшель­ник и есть, — в кото­рый раз про­чи­тав его мысли, отве­тил ста­рец. — Наш ты по духу, потому открыл Гос­подь эту тайну тебе послед­нему, чтобы сокрыл ты ее от посто­рон­него взора люд­ского в своем сердце и в моем брен­ном теле, когда пре­дашь его земле.

— И как мне теперь жить с этой тай­ной? — отец Игорь ощу­щал себя в стран­ном, совер­шенно неиз­вест­ном доселе мире и времени.

— Гос­подь уже ука­зал тебе, как жить. Так и живи, не ищи ничего дру­гого, пока Он Сам по Своей пре­муд­ро­сти не опре­де­лит, чему в твоей жизни быть дальше. Слу­шай Его голос, слу­шай голос своей сове­сти, не посту­пай ни в чем враз­рез с ней — и тем при­го­то­вишь душу к встрече с Богом.

Отец Игорь вни­мал муд­рым сло­вам старца.

— Жизнь любого отшель­ника в основе своей очень про­ста. Пом­нишь посло­вицу? «Чем дальше в лес — тем больше дров» Или ягод, или гри­бов. Вот пока ходил ты по лес­ной опушке, гри­бо­вто всего ничего собрал. А пошел вглубь леса — так и кор­зинка пол­ной стала. Так и тут: чем дальше от суеты мир­ской, от раз­ных забот, тем больше тишины — и не только чисто внеш­ней, но и внут­рен­ней. Чем меньше забо­тишься о внеш­нем, тем больше оста­ется вни­ма­ния внут­рен­нему. Совер­шен­ный отшель­ник совер­шенно отре­ка­ется сво­его «я» и пре­дает себя все­цело Богу, напол­няя жизнь только молит­вой. И чем чище ста­нет душа, тем ста­нет чище и сама молитва — воз­вы­шен­нее, при­ят­нее Богу. Меньше попе­че­ний о зем­ном — и душа сама вос­па­ряет к небес­ному, к сво­ему Творцу.

— Но и о дру­гом помни, отче, коль «не убо­и­шися от страха нощ­наго и стрелы, летя­щия во дни»: в лесу звери водятся. Это там, на окра­ине, на лес­ных опуш­ках зай­чики ска­чут, мышки в нор­ках пря­чутся, птички чири­кают. А зайди вглубь леса — и уже насто­я­щие хищ­ники: злые, кро­во­жад­ные, нена­сыт­ные. Так и в жизни отшель­ника: отре­ка­ясь от всего зем­ного, он выхо­дит на жесто­кую битву с соб­ствен­ными стра­стями и соб­ствен­ной пло­тью, кото­рые доселе питали наше само­лю­бие, гор­дыню, само­услаж­де­ние и много еще этих «само». И чтобы побе­дить этих зве­рей, нужен опыт воина духов­ного: этому послуш­ник, кото­рого Гос­подь при­во­дил сюда, учился у сво­его старца, все­цело и во всем под­чи­ня­ясь ему, не поз­во­ляя сво­ему «я» не то что под­нять, воз­вы­сить свой голос, но даже пик­нуть. Только так отшель­ник обла­чался в ору­жие духов­ной брани и сокру­шая всех види­мых и неви­ди­мых вра­гов. И ста­но­вился победителем.

— А какой враг в этой борьбе самый ковар­ный и страш­ный, отче?

— Тот, что побе­дил Адама: гор­дость, за кото­рой стоит сам дья­вол. Поэтому на монаха вообще, а отшель­ника в осо­бен­но­сти он напа­дает с ярост­ной зло­бой. Ведь тому, кто ухо­дит из мира, уже не на кого пенять, перед кем-то оправ­ды­ваться. Перед кем? Ты и твой ста­рец: больше нет никого. Под­чи­не­ние старцу должно быть бес­пре­ко­слов­ным, иначе уход из мира теряет вся­кий смысл. Как ты можешь при­зна­вать свои ошибки, если не допус­ка­ешь их, а дру­гие, как тебе кажется, только напрасно осуж­дают? Тот, кто оправ­ды­вает себя, уби­вает сми­ре­ние. И наобо­рот: чело­век, кото­рый искренно при­зна­ется в своих ошиб­ках, посте­пенно сми­ря­ется, и его осе­няет бла­го­дать Божия. Чело­век с тру­дом видит соб­ствен­ное высо­ко­умие, поэтому он дол­жен отно­ситься к дру­гим людям как к вра­чам и при­ни­мать от них все лекар­ства для исце­ле­ния от своей болезни. У каж­дого чело­века есть в запасе лекар­ства для сво­его ближ­него. Хоро­ший врач отно­сится к боль­ному с состра­да­нием и любо­вью, пло­хой — со зло­бой и нена­ви­стью. Но часто именно вто­рой бывает для чело­века лучше, потому что именно у такого хирурга скаль­пель вхо­дит глубже.

Отец Игорь долго слу­шал старца, впи­ты­вая его настав­ле­ния, забыв о вре­мени, уста­ло­сти, тре­во­гах. Лишь когда над вхо­дом в пещеру забрез­жил рас­свет, его стало кло­нить в сон.

— А теперь молиться пора, — ска­зал ста­рец и под­нялся, чтобы раз­бу­дить спав­ших гостей.

Раскаяние

Но те уже лежали с откры­тыми гла­зами, пол­ными ужаса от нечто уви­ден­ного и пере­жи­того. Кур­ган тихонько толк­нул в бок Уша­стого: — Слышь, я думал, что это только мне одному приплелось…

— Меньше думай: вредно для здо­ро­вья, — не сразу отклик­нулся тот.

Между ними снова воца­ри­лась тишина.

— Эй, Кир­пич, — Кур­ган толк­нул теперь соседа слева. — Ты тоже видел?.. Это… Или только нам двоим?

— Не только, — чуть слышно отве­тил Кир­пич. — Вот это да… Как гово­рится, сооб­ра­зили на троих… Помо­ли­лись перед сном…

— Нет, пока еще не сооб­ра­зили… Сооб­ра­жать теперь надо. Что будем делать?

Никто не ответил.

— Раз всем одно сни­лось, то всех и спра­ши­ваю: делать что будем? Куда дальше?

— Дальше некуда, — задум­чиво отве­тил Уша­стый. — Раз такое кино, то рвем когти.

— О том и спра­ши­ваю: куда рвем?

— Пустой вопрос.

— Ну и ответь, если такой разумаха.

— Сам сооб­ра­жать должен.

— Сооб­ражлка с утра плохо варит. Гони свой базар!

— Что, говорю, думать? Раз не туда… ну, что мы видели на этой экс­кур­сии, куда нас дед этот, леший этот одно­гла­зый повел, — тогда только оттуда. Лично у меня воз­вра­щаться нет ника­кого желания…

— Кир­пич, может, у тебя есть?

— Пошел ты… Уша­стый, говори дело. Решать что-то по делу надо.

— Решать, говорю, нечего: идем назад. Лучше на зоне чалиться, чем там… с теми… Зона сана­то­рием пока­жется, курортом…

Он неук­люже пере­кре­стился, отго­няя от себя страш­ные ноч­ные воспоминания.

— Слышь, Уша­стый, а мы тут, слу­чаем, не нады­ша­лись чем-нибудь? Уж очень реаль­ными были эти глюки… Во попали так попали! Какого лешего не послу­шали этого уче­ного попа и попер­лись сюда! Думай теперь, гадай, как назад выбраться…

— Меньше, говорю, думай, — шик­нул Уша­стый. — Думальня раз­бо­лится. Сей­час встаем…

— …идем в сор­тир, умы­ва­емся, чистим зубы, делаем физ­за­рядку, стволы за плечи — и стро­е­вым шагом на зону, — Кир­пич пхнул его в бок.

— А если не на зону, то туда, — он неопре­де­ленно ткнул паль­цем вниз, — отправ­ляй­тесь сами. Я там…

Он не дого­во­рил. Все трое уви­дели, как к ним загля­нул вче­раш­ний ста­рец и тем же лас­ко­вым голо­сом тихо сказал:

— Со свя­тым утром, дети! Вста­вайте, Гос­подь ждет на молитву, а потом трапеза…

— …Что Бог послал, — съяз­вил Уша­стый, но тут же полу­чил тычок под ребра от Кургана.

— Батя, — Кур­ган не знал, как обо всем рас­ска­зать хозя­ину этих мест и этой тайны, — а где мы ночью были? Куда ты нас повел?

— Кажись, никуда не ходил. До утра с отцом о духов­ном гово­рили, ста­ра­лись вам не мешать: с дороги ведь, уставшие.

— «Не ходил…» А кто же за руки водил? — опять съяз­вил Уша­стый. — А рядом еще три «экс­кур­со­вода» было: один даже с мечом в руках — такой, как в кос­ми­че­ских бое­ви­ках по телику пока­зы­вают, огнем свер­кает весь, лазе­ром. Всю ночь нам пере­ка­лабро­дили, кош­ма­рики раз­ные пока­зы­вали, одно страш­нее другого.

Теперь Кир­пич закрыл Уша­стому рот и подви­нулся к старцу поближе:

— Правда, бать, что это было? Мы нико­гда такого не видели: ни в страш­ных снах, ни наяву. И по телику такого не пока­зы­вают. По край­ней мере, я не могу при­пом­нить. Ну, не без того, бабы при­снятся, что-то вспом­нится, муть раз­ная в башку лезет, осо­бенно с бодуна. А такого, как сего­дня, не при­помню… Ты, батя, как: шаришь в снах? Объ­яс­нить можешь? Среди нас нет цыган­ских кро­вей, это они по части снов мастаки.

— Так и я не цыган­ский барон. И вовсе не цыган­ских кро­вей, — отец Ага­фа­дор про­тис­нулся в пещеру.

— Чтобы сны ваши истол­ко­вать, цыган­кой быть не нужно. Пока­зали вам, сынки, те места, где вас уже ждут, если не рас­ка­е­тесь в своих делах чер­ных и не порвете с ними. А те, как вы их назы­ва­ете, «экс­кур­со­воды» — Ангелы Хра­ни­тели ваши. Без них вам бы уже сего­дня оттуда не воз­вра­титься. Так-то, голуби… Сами уви­дели — сами выби­райте: или туда навеки, или…

— Нет-нет, дедуля, — вырвался впе­ред Уша­стый, — только не туда. Оттуда. А вот куда и как лучше — под­скажи, раз ты такой мастак в снах шарить. Нас после этой весе­лень­кой ночи всех клинит.

— А раз не туда, — ста­рец при­стально посмот­рел на всех троих, — тогда путь один…

Он сде­лал паузу.

— На зону? На шконки, лагер­ные нары? — не выдер­жал Кирпич.

— Нет, прежде всего — к Богу. А уже как лучше, как ближе, быст­рее к Нему добраться — через тюрьму, откуда вы деру дали, или еще через что, — о том и будем про­сить Гос­пода, Его Матерь Пре­чи­стую, чтобы открыли нам Свою свя­тую волю, вра­зу­мили нас, грешных.

— Бать, — вклю­чился в раз­го­вор Кур­ган, — да неужто с такими гре­хами, как у нас, к Богу идут?

— С такими — только к Богу, Отцу Небес­ному. А ежели хочется в те места, что вам уже уго­то­ваны — дорожка туда тоже не зака­зана. Сами выбирайте.

— Сами… — грустно усмех­нулся Кур­ган. — Рады бы в рай, да грехи не пускают.

— Вот и порвите с ними!

— Слиш­ком много всего пона­де­лали. Столько всего, что уже не только мы за них, а они за нас дер­жатся, нами рулят. Легко ска­зать: порвите…

— Нелегко. И порвать нелегко, и ска­зать — тоже. А начать с чего-то нужно. Дайте клятву, пообе­щайте Богу, что больше не будете зани­маться преж­ними делами. Твер­дое слово дайте, чтобы Гос­подь пове­рил вам, а дальше — на все Его воля, что Он решит, так и будет.

Кир­пич хохотнул:

— Не, как все про­сто: дайте клятву, Бог не фраер — все про­стит. Дед, а ты сам веришь в то, что нам гово­ришь? Ты зовешь нас к Богу, как будто это…

— Я зову вас к нашему Отцу Небес­ному, зову к Врачу душ и телес наших, чтобы изба­вить от тех мест, кото­рые вам уже уго­то­ваны. Когда вы туда пой­дете — не во сне, а наяву, как только обо­рвется нить жизни, тогда вас пове­дут дру­гие «экс­кур­со­воды». И воз­врата назад не будет.

— И как же выле­чить наши души? — уже без вся­кого смеха спро­сил Кирпич.

— Точно так же, как лечат в боль­ни­цах. Ничего нового. Ведь как все про­ис­хо­дит? Что-то заныло, забо­лело: сна­чала слегка, потом силь­нее, потом хоть на стенку лезь. Болит — и ника­кого облег­че­ния. Тогда все страхи в сто­рону — и бегом к врачу. А тот велит снять рубашку, штаны, про­сту­ки­вает, про­слу­ши­вает, загля­нет, куда надо, а то еще и на рент­ген пошлет да ана­лизы сде­лать. И только потом ста­вит диа­гноз и назна­чает лече­ние: одному таб­летку под язык, дру­гому мазью пома­зать, тре­тьему гипс нало­жить, а кому-то и на опе­ра­ци­он­ный стол, потому как иначе уже нельзя. Так и лечат, исце­ляют. Хуже, когда ничего не болит, а болезнь гнез­дится: поти­хоньку, неза­метно под­та­чи­вает орга­низм, выса­сы­вает из него все силы, и когда такой боль­ной в конце кон­цов попа­дает к врачу, тому частенько оста­ется лишь раз­ве­сти руками: меди­цина бес­сильна. И тогда одна дорога — в морг.

Снова зависла тишина.

— Да, батя, успо­коил, — каш­ля­нул в кулак Уша­стый. — И куда же, по-тво­ему, нас? На стол под скаль­пель или сразу в морг, чтобы не чикаться напрасно? Аль обой­демся пилю­лей, таб­лет­кой под язык?

— А то, голуби, решать не мне, греш­ному, а Врачу душ наших. Содрог­ну­лась ваша душа от всего, что уви­дела? Зна­чит, тре­пе­щет, боится Судью Пра­вед­ного — как тре­пе­тали и вы, когда пред­стали пред судьей зем­ным за свои зло­де­я­ния. Тут вы уже нака­заны, стра­да­ете немало. Так зачем еще обре­кать себя на муку веч­ную? Потому один вам путь, детки: в лечеб­ницу небес­ную, к Отцу Пре­ми­ло­серд­ному и Врачу Пре­муд­рому. Перед Ним обна­жите все свои язвы душев­ные, Ему пожа­луй­тесь, ничего не утаив, поплачьте перед Ним без вся­кого стыда за свои слезы. И что Он опре­де­лит, что назна­чит, — то и при­мите как спа­си­тель­ное лекар­ство от греха, отра­вив­шего вас. Мне тоже есть в чем каяться, о чем пла­кать. Будем про­сить батюшку любез­ного, чтобы выслу­шал нашу испо­ведь и испро­сил у Гос­пода прощения.

Отец Игорь обла­чился в очень вет­хие ризы, хра­нив­ши­еся в ящике, открыл слу­жеб­ные книги, гото­вясь совер­шить моле­бен и чин исповеди.

— Вот вам бумага и ручка, — он достал из куртки все­гда носи­мый с собой блок­нот, — запи­шите свои имена, а также своих род­ных, близ­ких, дру­зей, началь­ни­ков. За всех помолимся.

И, совер­шив устав­ное начало, стал слу­жить в тес­ной пещерке у древ­них свя­тых обра­зов. А бег­лецы устро­и­лись вокруг пня сруб­лен­ного дерева на берегу, запи­сы­вая коря­вым почер­ком при­хо­див­шие на память имена. Запол­нив листочки, они отдали их отцу Игорю, а сами стали рядом, неук­люже кре­стясь, глядя во все стороны.

— Еще молимся о рабах Твоих, — воз­гла­сил отец Игорь и, взяв листочки, начал читать:

— Кир­пича, Кур­гана, Уша­стого, Хмыря, Гниду, Бан­де­рона, Арапа, Муху, Бороду и всех, кто в законе…

Он взял дру­гую записку и ужас­нулся еще больше:

— Хирурга, Шайбу, Махна, Дагу, Цик­лопа, Тата­рина, Туею…

— Вы в своем уме? — обра­тился он ко всем троим, оста­но­вив службу. — Вы кого тут записали?

— Как велел началь­ник, — за всех отве­тил Уша­стый, кив­нув на старца, — запи­сали всех: братву, друж­ба­нов, себя… А, забыл еще доба­вить Семгу, Храпа, Луну…

И он хотел взять листочки назад, чтобы допи­сать, но отец Игорь не дал.

— А у вас что, нор­маль­ных чело­ве­че­ских имен нет? Или забыли при этой своей жизни? Братки тоже без имен обходятся?

— Обхо­дятся… — рас­те­рянно отве­тил Уша­стый. — У нас ведь больше пого­няйла при­няты, кли­кухи то есть… А все имена — для сле­дака, про­ку­рора. Вме­сте с фами­ли­ями, годом и местом рож­де­ния, и всем прочим.

Отец Игорь хотел воз­му­титься снова, но понял, что перед ним сто­яли люди, не научен­ные ничему духов­ному, ото­рван­ные от цер­ков­ной жизни, вырван­ные из нее. Он снова достал свой блок­нот и про­тя­нул беглым.

— Как тебя зовут? — обра­тился он к Кургану.

— По пас­порту звался Вла­ди­мир, — бурк­нул тот.

— Зна­чит, Вла­ди­ми­ром дол­жен быть все­гда и везде: и на зоне, и перед Богом, — строго ска­зал отец Игорь и взгля­нул на Кирпича:

— А ты по пас­порту кто?

— Денис.

— А меня Юркой зовут. Юрием, — не дожи­да­ясь вопроса, ска­зал Ушастый.

— Так и пишите: Вла­ди­мир, Денис, Юрий. А потом всех своих друж­ков: «цик­ло­пов», «гнид», «хмы­рей», «мух» и про­чих точно так же — по именам.

— Началь­ник, — засто­нал Уша­стый, — свя­той отец, да они сами своих имен не пом­нят. Все имена с фами­ли­ями и отче­ствами — у про­ку­рора и в суде. А у нас все про­сто, по-нашен­ски, по-люд­ски: Ту ея, Шайба, Семга…

— Это как раз не как у людей. Клички или, как вы назы­ва­ете, пого­няйла — у кого угодно, только не у людей. Ваши имена на небе напи­саны! Какой позор тер­пят ваши Ангелы Хра­ни­тели, когда вы обра­ща­е­тесь друг к другу по бан­дит­ским лагер­ным клич­кам, как сме­ются над ними бесы. Пере­пи­сать заново! И не забудьте роди­те­лей своих, близ­ких людей.

Все трое снова вышли наружу и при­мо­сти­лись вокруг пня.

— Ну что, братва, давай вспо­ми­нать. Чув­ствую, что мы отсюда не скоро возь­мем на рывок. Влипли…

Совер­шив моле­бен, отец Игорь стал читать молитвы перед исповедью.

— Назы­вайте свои чело­ве­че­ские имена, — строго ска­зал он бег­ле­цам, на что те про­из­несли их тихо, безропотно.

Пер­вым под епи­тра­хиль сми­ренно опу­стился сам ста­рец. Но перед этим он подо­шел к бег­ле­цам и перед каж­дым скло­нил голову, прося про­ще­ния. Потом, поло­жив пра­вую руку на Свя­тое Еван­ге­лие, он горько запла­кал и стал перед свя­щен­ни­ком откры­вать Богу свою душу.

— Во коме­дия, — хмык­нул в недо­уме­нии Кур­ган, — пла­чет, как дитя малое… Нам-то, ладно, есть в чем каяться, а ему? Что можно такого натво­рить, чтобы вот так соп­лями хрю­кать? Сидит здесь бирю­ком, кукует: ни водки, ни баб, ни в карты поре­заться, ни слов­цом с кем пере­ки­нуться… А пла­чет, натво­рил что-то…

— Может, совесть ста­рого заела, что пожрать нам не дал ничего, кроме ореш­ков, — тихо выска­зался Уша­стый. — Сам, небось… курочку… сальца…

— Заткнись, — Кир­пич лок­тем стук­нул его в бок.

Про­чи­тав над стар­цем раз­ре­ши­тель­ную молитву, отец Игорь повер­нулся к осталь­ным, ожи­дая их готов­но­сти испо­ве­даться. Но те мол­чали, пере­ми­на­ясь с ноги на ноги.

— Началь­ник, свя­той отец, — про­мям­лил Кир­пич, — а нам что? Тоже?.. Вот так же?

— Нет, — отве­тил отец Игорь, — вам не так же. С вами строже, потому что у вас все по-дру­гому было.

— Но мы не смо­жем, век сво­боды не видать, — Кир­пич кив­нул на старца. — Мы же не бабы, чтобы слезы лить и все такое… мы же…

Он осекся. Все тоже мол­чали. Насту­пила тишина. Слышно было лишь, как ветер гудел наверху оврага да про­тивно жуж­жала боль­шая зеле­ная муха, попав­шая в пау­тину. Ста­рец подо­шел к бег­ле­цам и повер­нул их лицом к той самой мухе.

— Это правда: вы не бабы. Слезы лить таким героям не к лицу. Вам выть надо, кри­чать кри­ком, чтобы Гос­подь услы­шал и при­шел на помощь. Вы глу­пее этой мухи. А муха умнее вас троих, вме­сте взя­тых. Она жуж­жит, потому как по-дру­гому не может ска­зать, что запу­та­лась в пау­тине, про­сит ее осво­бо­дить. А вы — вот эти дох­лые мухи, из кото­рых паук высо­сал все, что нужно.

Ста­рец ука­зал паль­цем на без­жиз­нен­ных, давно высох­ших насе­ко­мых, висев­ших в той же паутине.

— Вы — как раз такие мухи: попа­лись в сети к дья­волу, и он из вас всю душу высосал.

— Да ладно тебе, батя, так низко нас опус­кать… Мухи… нашел срав­не­ние… — Кур­ган шмыг­нул носом.

— Раз не мухи, тогда вы — вот эта дох­лая жаба. — он ука­зал пал­кой на лежав­шую на берегу без­жиз­нен­ную оби­та­тель­ницу здеш­них болот. — Видите? Она не про­сто сдохла, а убита змеей. Дру­гие хищ­ники еще не успели ее сло­пать. Или же она доста­нется на зав­трак самой змее. Но сна­чала она была убита зме­и­ным ядом. Укус — а потом делай, что хочешь, ничего не больно. То же самое сде­лал с вами и дья­вол. Он сна­чала послал к каж­дому из вас сво­его рога­того служку, чтобы тот сде­лал вам малень­кое обез­бо­ли­ва­ние, нечув­ствие ко греху. Он вас кусь! — и вы совер­шили гре­шок; и ника­кой боли, ника­кого угры­зе­ния сове­сти. Потом снова кусь! — и опять хорошо, ничего не больно. А теперь вы в лапах самого дья­вола, и он может сде­лать с вами все, что захо­чет. Вам уже ничего не больно, душа мертва, бес­чув­ственна. Оста­лось лишь сожрать ее, как эту дох­лую лягушку.

И он снова ука­зал на нее пал­кой. Бег­ле­цов пере­дер­нуло от такого доход­чи­вого сравнения.

— Опять не так? Ну, раз не дох­лые мухи, не дох­лые лягушки, тогда просни­тесь — и кри­чите к сво­ему Творцу, плачьте, умо­ляйте Его, чтобы вырвал вас из этой пау­тины, чтобы сде­лал вот так…

Ста­рец акку­ратно разо­рвал пау­тину и высво­бо­дил муху на волю. Та, про­жуж­жав над самым ухом, мгно­венно скры­лась. Потом обнял все троих и посмот­рел на них взгля­дом, пол­ным слез:

— Умо­ляйте нашего Изба­ви­теля от про­кля­тия греха… А я умо­ляю вас: пожа­лейте свои душеньки! Ведь им уго­то­вана не пау­тина и не пауки, а то, что сами видели… Умо­ляйте, умо­ляйте нашего Спа­си­теля… И аз, греш­ный, буду про­сить Его поми­ло­вать вас…

Пер­вым к отцу Игорю подо­шел Кур­ган и сму­щенно опу­стил голову.

— Начни с самого начала, — поняв его душев­ное состо­я­ние, тихо ска­зал отец Игорь. — Вспомни, когда тебе пер­вый раз стало стыдно за свой поступок.

— Пер­вый раз?.. — Кур­ган опу­стил голову еще ниже и про­шеп­тал, чтобы никто не услы­шал. — Навер­ное, когда сты­рил коше­лек у своей училки в интер­нате. Потом долго клял себя за это, да жрать сильно хоте­лось, вот и не удержался.

— А вто­рой раз?

— А вто­рой, когда втроем одного били: это я уже в коло­нии сидел. Сна­чала они меня мете­лили втроем, а потом уже мы, бугай тот старше всех нас был.

Он помол­чал немного, вспо­ми­ная свою жизнь.

— Потом перед Свет­кой стыдно было, когда я ее… ну… она про­сила, пла­кала… а я… А потом уже ничего не было стыдно: дрался, бес­пре­дель­ни­чал, спал со всеми, воро­вал, обижал…

— А сей­час стыдно? — накло­нился к нему отец Игорь.

— Да, сей­час стыдно… Начать бы все сна­чала, с чистого листа пере­пи­сать всю жизнь…

— Сна­чала уже не полу­чится. Ты поста­райся достойно про­жить то, что оста­лось. Чтобы уже больше нико­гда и ни за что не было стыдно.

— Я поста­ра­юсь, — про­шеп­тал Кур­ган и скло­нил голову под епитрахиль.

За ним открыл свою душу Кир­пич, а послед­ним подо­шел и Уша­стый. Когда отец Игорь завер­шил испо­ведь всех раз­ре­ши­тель­ной молит­вой, солнце сто­яло уже высоко в небе. Как про­ле­тело пол­дня — никто не заме­тил и не понял.

— Мы же вроде… — Уша­стый удив­ленно огля­ды­вался по сторонам.

— Куда теперь? — отец Игорь с улыб­кой посмот­рел на своих вче­раш­них похи­ти­те­лей, а ныне рас­ка­яв­шихся разбойников.

— Назад, на кичу, — твердо отве­тил за всех Кур­ган. — Мы к той ава­рии ника­кого отно­ше­ния не имеем, трупы на нас тоже не пове­сят — им не нужно было водку при испол­не­нии жрать. Дорва­лись, как мерины. Вер­немся, стволы сда­дим — ведь ни одного выстрела не сде­лали, за нами все чисто. А срок, что имеем, — доси­дим. Думаем, что больше не добавят.

— А я к вам приду и обо всем рас­скажу вашему началь­ству, чтобы все по-правде было, — отец Игорь обнял их. — Что было — то было, а с этого момента у вас должна начаться дру­гая жизнь, кото­рую вы обе­щали Гос­поду. И молиться за вас буду все­гда. В судь­бах наших ничего слу­чай­ного нет. То, что мы все сей­час здесь, — это воля Божия. Гос­подь нас соеди­нил — Он нас не оставит.

Ста­рец тоже подо­шел и обнял ребят:

— Все, что отныне с вами ни про­изой­дет, даже по дороге назад, при­мите как волю Божию, как перст Гос­под­ний. При­мите без вся­кого сомне­ния, ропота или страха. Как лекар­ство для очи­ще­ния ваших душ и спа­се­ния. Ничего не убой­тесь, дети…

— Да ладно тебе, батя, пужать пуга­ных, — Кур­ган тоже лас­ково, без вся­ких обид обнял доб­рого старца. — Вол­ков бояться — в лес не ходить.

— Будьте все­гда с Богом, дети. Ни при каких усло­виях не изме­няйте Ему. «Яко Анге­лом Своим запо­весть о тебе сохра­нити тя во всех путех твоих…». Гос­подь мило­стив, Он вас не оста­вит и не бро­сит. Только доверь­тесь Ему. Во всем. Что бы ни слу­чи­лось в жизни.

Не про­сто поверьте Ему, а доверь­тесь — как любя­щему род­ному Отцу, как доб­рому Учи­телю. Я тоже буду молиться за вас. Пока сам живу…

Ста­рец запла­кал и еще крепче обнял их, бла­го­слов­ляя в обрат­ный путь.

— И нам пора соби­раться, — грустно ска­зал он отцу Игорю, когда все трое ушли по оврагу назад. — Я не шибко ходок, за ними не поспею, а с тобой поти­хоньку доко­вы­ляю. Жизнь моя на исходе, да надо еще кое-что поспеть.

Он в сле­зах послед­него про­ща­ния покло­нился моги­лам своих пред­ше­ствен­ни­ков и, собрав нехит­рые вещи в одну малень­кую котомку, опи­ра­ясь на руку отца Игоря, тоже стал мед­ленно, шаг за шагом, под­ни­маться наверх по круче оврага.

Они были уже почти на самой вер­шине, когда вдруг услы­шали за своей спи­ной нарас­та­ю­щий шум и гул. Обер­нув­шись, они уви­дели, как опол­зень, сдви­нув мощ­ный пласт земли вме­сте с веко­выми дере­вьями, накрыл пещеры, где оби­тали и были погре­бены лес­ные отшельники.

— Слава Богу за все… — в сле­зах про­шеп­тал ста­рец и, бла­го­сло­вив свя­тое место крест­ным зна­ме­нием, пошел впе­ред, уже не оборачиваясь.

Очищение

Они шли той же доро­гой, кото­рая при­вела их к старцу: шли молча, думая уже не о том, что ожи­дало впе­реди — новый суд, новый при­го­вор за побег, — а о том, что пере­вер­нуло их жизнь, дало ей какое-то дру­гое, совер­шенно про­ти­во­по­лож­ное направ­ле­ние от той, кото­рой они жили раньше до встречи с таин­ствен­ным стар­цем. И хотя в голову лезли, сту­чали, ломи­лись мысли о новом побеге, они шли упрямо впе­ред, веря тому, что ска­зал ста­рец: Гос­подь не бро­сит, не оста­вит, не обма­нет. Странно, но им не хоте­лось есть, не тянуло выпить или даже заку­рить. Все трое испы­ты­вали неве­до­мое доселе чув­ство, словно в каж­дом из них родился новый чело­век, и этот новый звал их прочь от всего, чем были напол­нены все про­жи­тые годы, вызы­вая отвра­ще­ние к прошлому.

— Хорошо бы всем вме­сте на зону, — задум­чиво ска­зал Уша­стый, когда они оста­но­ви­лись пере­дох­нуть. — Может, учтут, что мы это… сами… добровольно…

— Учтут… — бурк­нул Кур­ган. — Про­ку­рор все учтет, а суд все рас­смот­рит, взве­сит и за все впаяет.

— Так, может… пока не поздно?

Уша­стый кив­нул в ту сто­рону леса, откуда они начи­нали выходить.

Кур­ган подо­шел вплот­ную к Уша­стому и дал ему под дых, отчего тот засто­нал и скрутился.

— Слы­шал, что ста­рый ска­зал? Он теперь у нас за батю будет. За род­ного батю! Попро­буй мне еще раз про рывок пик­нуть… Урою на месте.

И снова замахнулся.

— А я что? — Уша­стый немного отды­шался. — Я как все. Еди­но­гласно то есть. Только сразу как-то все вдруг… Мы тут, ста­рый там, Бог на небе… Свя­зать бы все это воедино… У меня не получается.

— Базар, говорю, отста­вить, — Кур­ган уже незлобно посмот­рел на Уша­стого. — И слу­шать, что ста­рик ска­зал, не сметь никому зале­теть на бес­пре­дел. А он боль­шего нашего в этих делах шарит. Поэтому как велел — так и делаем. При­дем, сда­дим стволы, обо всем рас­ска­жем, а дальше…

Он мно­го­зна­чи­тельно ука­зал паль­цем вверх:

— Что ста­рый ска­зал? Бог своих не сдает. Это тебе не фра­ера, не менты, волки позор­ные, и не шавки сучен­ные, что всех сдать готовы. Дотемна должны поспеть, если раньше не нарвемся на мен­тов­скую засаду.

И они снова пошли дальше, остав­ляя за собой стену дре­му­чего леса. Кур­ган вышел вперед:

— Я пер­вый. Если что, то меня… пер­вого уло­жат. Сле­дом и вас, если не успе­ете при­гнуть головы, залечь. Может, раз­бе­рутся, пой­мут, не ста­нут мочить всех под­ряд. Дай-то Бог, чтобы все обошлось…

Он хотел пере­кре­ститься, под­няв пра­вую руку, но вдруг остановился:

— Эй, Уша­стый, а как пра­вильно: слева направо или наоборот?

— Откуда я знаю? Спроси чего проще.

— Да ты же у нас разу­маха по всем делам, — хохот­нул Кир­пич, хлоп­нул в того по плечу.

— Ста­рого нужно было спро­сить, — с доса­дой вздох­нул Кур­ган, мах­нув рукой. — Если не постре­ляют нас, вер­немся на зону, то пер­вым делом крест себе закажу. И вам тоже.

— На могилу, что ли? — теперь хохот­нул Уша­стый. — На брат­ских моги­лах не ста­вят кре­стов… И вдовы на них не рыдают.

— На шею, Уша­стый, на шею. Попрошу братву, сде­лают, как надо. А потом, когда вый­дем на волю, закажу крест на цер­ковь в деревню… Ну, откуда этот батюшка моло­дой. Тоже, видать, бед­ствует. Ничего, посо­бим. Лишь бы…

Он не дого­во­рил. Они уви­дели место, где начался их побег: кру­той овраг, следы раз­ли­того горю­чего, мел­кие обломки машины. Бег­лецы при­слу­ша­лись. Вокруг было уди­ви­тельно тихо.

— Такое впе­чат­ле­ние, что нас никто не ищет, — пожал пле­чами Кур­ган. — Может, думают, что лес­ное зве­рье сожрало. Такого же не может быть, чтобы не искали, рукой махнули.

— После всего, что слу­чи­лось, я лично уже ничему не удив­ля­юсь, — Кир­пич подо­шел ближе и тоже вни­ма­тельно осмот­релся. — У меня на ляга­шей соба­чий нюх, чую за три вер­сты. В горах без такого нюха нельзя было, абреки зава­лят вмиг. А тут все как-то странно: и туда менты свой нос не сунули, и здесь ни души. Хуже, если они снай­пе­ров своих рас­ста­вили: тем не объ­яс­нить, что мы сами назад идем. Мас­лину в лоб, а потом про­то­кол офор­мят как при ока­за­нии сопро­тив­ле­ния. Кто там будет что про­ве­рять? Мы ведь не какие-то каталы вокзальные.

Они посто­яли еще немного на вер­шине оврага, откуда пошла под откос машина с пья­ными води­те­лем, а потом стали спус­каться, чтобы затем под­няться еще раз и уже идти доро­гой, по кото­рой ехали нака­нуне — в ожи­да­нии встречи сотруд­ни­ков мили­цей­ского спец­наза, вызван­ного на их поиск и задержание.

Под­няв­шись на про­ти­во­по­лож­ную сто­рону, они еще раз осмот­ре­лись. Нигде не чув­ство­ва­лось при­сут­ствие мили­цей­ской засады. Наобо­рот: окру­жив­ший их вечер дышал уми­ро­тво­ре­нием, спо­кой­ствием, без­мя­теж­ной тиши­ной. Над вер­ши­нами дере­вьев появился месяц, тихим сия­нием не мешая искриться, пере­ми­ги­ваться небес­ным созвез­диям. Ветер, носив­шийся, как дикий зверь, по лес­ным овра­гам, здесь, в откры­том поле, тоже стал тихим, лас­ко­вым, почти ручным.

— Эх, братва, — меч­та­тельно ска­зал Уша­стый, — вот бы посе­литься здесь! Жить-пожи­вать да добра нажи­вать… До смерти. Ника­ких горо­дов боль­ших не хочу, ника­ких сто­лиц, ресто­ра­нов, каба­ков. Тут бы малень­кий домик, зем­лицы чуток, хозяюшку…

— Раз­меч­тался, — незлобно ткнул его в бок Кур­ган. — Вот вый­дешь — и посе­ляйся. Тебя ведь раньше нас из клетки выпу­стят. Давай сюда — и будет тебе домик в деревне, зем­лица, бабенка, кошка с собакой…

— И нам заодно при­смат­ри­вай, — под­дер­жал раз­го­вор Кир­пич. — Я лично тоже не про­тив сюда после зоны.

— Что при­смат­ри­вать? — повер­нулся к нему Уша­стый. — Домик? Или бабенку с кош­кой и собакой?

И на ходу полу­чил подзатыльник.

— Все сразу! А лучше бабенку с хат­кой и всем остальным.

Все трое рассмеялись.

— Правда, братва, базар в сто­рону. Выхо­дим на волю — и сюда. Кто пер­вым выхо­дит — за дру­гих побес­по­ко­ится. Мне тоже надо­ела моя жизнь… Ни кола, ни двора, мечусь, как собака без­дом­ная. Никто и нигде меня не ждет, кроме как в мен­товке да на зоне. Хва­тит… Будем жить, семьями обза­ве­демся, как все нор­маль­ные люди, делишко рас­кру­тим. У меня, между про­чим, кое-какие планы уже име­ются, обмоз­гуем. Ника­кого кри­ми­нала. В цер­ковь пой­дем, батя теперь свой, да и ста­рику под­мо­гой будем. Все, братва, решено: селимся здесь!

Они про­шли еще в сто­рону деревни, уже мер­цав­шей вдали теп­лыми огонь­ками своих домишек.

— Под­тап­ли­вают люди, — Уша­стый кив­нул в сто­рону хаты, над кото­рой шел дым. — На стол, небось, накрыли: кар­то­шечка, суп­чик, рыбка… Может, курочку пожа­рили, яичек сва­рили… Эх, туда бы сейчас…

— А мне кажется, мы сей­час туда и рва­нем, — Кир­пич оста­но­вился, всмат­ри­ва­ясь вдаль. — По-моему, там не под­тап­ли­вают, а горят. Пожар там! А ну-ка, братва, ноги в руки!

Про­бе­жав еще сотни три мет­ров, они теперь точно убе­ди­лись, что над кры­шей валил едкий густой дым, а из окон выби­ва­ется пламя.

— Да что там, ослепли все? Горят ведь люди! Горят!

Кур­ган бежал пер­вым, быстро при­бли­жа­ясь к месту беды, откуда уже доно­си­лись истош­ные жен­ские вопли, дет­ские крики и плач. Кто-то звал на помощь, но дом стоял на самой окра­ине деревни, в овражке, поэтому то, что было пожа­ром, со сто­роны самой деревни могло казаться про­сто дымом от боль­шого костра.

Неожи­данно впе­ред вырвался Уша­стый и пере­го­ро­дил всем дорогу.

— Братва, у нас послед­ний шанс, — он тяжело дышал. — Дру­гого не будет…

Всем было понятно, о чем он гово­рил: для них это была послед­няя воз­мож­ность скрыться от неиз­беж­ного аре­ста и после­ду­ю­щего при­го­вора за побег. Войти в деревню озна­чало окон­ча­тельно выдать себя.

— Вот мы тебе его и даем, этот послед­ний шанс, — тоже зады­ха­ясь от быст­рого бега, отве­тил Кур­ган. — Не оправ­да­ешь нашего дове­рия — башку снесу.

— В смысле?.. — Уша­стый рас­те­рянно посмот­рел на Кур­гана и Кирпича.

— В том самом смысле: выхо­дишь на волю — и сюда. При­смат­ри­ва­ешь себе хатенку, бабенку, соба­чонку, а потом и для нас, пока мы там с Кир­пи­чом оста­ток закры­тые будем. Сей­час, братва, за дело! Там люди погибают!

Под­бе­жав к самой хате, они уви­дели ее в огне со всех сто­рон. Окна и двери были наглухо закрыты, но из-под щелей выры­ва­лись языки ярост­ного пла­мени, буше­вав­шего внутри.

— Гос­поди, Царица Небес­ная! — при­чи­тала сто­яв­шая на коле­нях обе­зу­мев­шая от страха и отча­я­ния ста­рушка. — Спаси, сохрани, изведи их оттуда!

Кур­ган под­бе­жал к ней и стал тря­сти за плечи:

— Кто там? Сколько?

Но та, ничего не сооб­ра­жая, лишь кри­чала и кри­чала, воз­де­вая руки к небу:

— Спаси их, Матерь Божия! Укроти огонь! Пощади!

На мгно­ве­ние придя в себя, она вдруг схва­тила за плечи самого Кургана:

— Дочка моя там… Галька… пья­ница горь­кая… я ей сколько раз… а она, зараза… а теперь сама и пятеро вну­чат… живьем! Пони­ма­ешь ты или нет! Живьем! Пока пожар­ные при­едут, от них только косточки… Галька… пья­ница… Гос­поди, спаси их, Господи!

И снова закри­чала, воз­дев руки к небу и никого не видя рядом.

— Так, — рас­по­ря­дился Кур­ган, — стволы в сто­рону, вон туда под дерево, а сами…

Он уви­дел во дворе колодец.

— По ведру воды на себя — и в пекло! Может, успеем!

Ока­тив­шись ледя­ной водой, в мок­рой одежде они одним уда­ром про­ло­мили вход­ную дверь и ворва­лись вовнутрь. Рас­ка­лен­ный воз­дух момен­тально обжег им дыха­ние и лег­кие. Закаш­ляв­шись и чуть не лишив­шись созна­ния от ядо­ви­того дыма, они легли на зем­ля­ной пол, где гулял сквоз­ня­чок, еще больше раз­ду­вая пожар; через нагро­мож­де­ние обго­рев­ших ящи­ков, сту­льев, табу­ре­ток они про­тис­ну­лись в ком­нату, ста­ра­ясь раз­гля­деть живых.

Пер­вой уви­дели саму мать — Гальку, валяв­шу­юся посреди этого хлама без чувств, но сла­быми сто­нами еще пода­вав­шую при­знаки жизни. Она была груз­ная, заплыв­шая: ее обго­рев­шая кожа, покры­тая страш­ными ожо­гами, местами сви­сала чер­ными кус­ками. Взва­лив на себя и набро­сив сверху мок­рую куртку Уша­стого, чтобы не доба­вить ожо­гов, Кир­пич пота­щил ее к выходу, тогда как сам Уша­стый и Кур­ган искали в раз­ных углах дети­шек, чьи крики о помощи раз­ры­вали душу.

Трех из них, что постарше, они уви­дели сбив­ши­мися под малень­ким глу­хим окош­ком, вокруг кото­рого полы­хали гряз­ные зана­вески. Дети были похожи на загнан­ных зверь­ков перед лицом неиз­беж­ной смерти: они отча­янно виз­жали, закры­вая личика ручон­ками — тоже обго­рев­шими, в копоти и саже.

— Давай сюда, сорванцы! — про­хри­пел Кур­ган, подо­брав­шись к ним.

Он выбил кула­ком стекло и, не обра­щая вни­ма­ния на хле­став­шую кровь, сна­чала выта­щил из раны тор­чав­шие осколки сте­кол, а затем по одному вытол­кал наружу дети­шек, где их уже при­ни­мали чьи-то муж­ские руки.

— Еще двое оста­лись! — услы­шал он в окно крик.

«Гра­мо­тей нашелся, — поду­мал про себя Кур­ган, снова про­би­ра­ясь в чер­ном непро­гляд­ном дыму. — Без тебя до пяти счи­тать умею»

Про­брав­шись на кухню, он услы­шал даже не крик, а дет­ский писк, но никак не мог понять, откуда он доно­сился. И лишь загля­нув под чугун­ную ванну, уви­дел двух малы­шек, неиз­вестно как забрав­шихся туда, чтобы укрыться от огня.

— Уша­стый, сюда! — крик­нул он, вытас­ки­вая из укры­тия чума­зых, насмерть пере­пу­ган­ных детей.

Окро­вав­лен­ным кула­ком выбил окно на кухне и через руки Уша­стого подал дев­чо­нок в те же незна­ко­мые муж­ские руки.

— Выби­рай­тесь назад! — раз­дался крик сна­ружи. — Быстро! Сей­час рух­нет крыша!

Уже совер­шенно зады­ха­ясь, они вышли назад, под­дер­жи­вая друг друга, чтобы не упасть и не остаться в огне. Кир­пич сидел возле колодца, его обли­вали холод­ной водой, гася тлев­шую одежду. Но уви­дев еще двух спа­са­те­лей, бро­си­лись к ним, делая то же самое: обда­вая ледя­ной водой, сби­вая языки пла­мени, пре­вра­тив­шие их в живые факелы.

— Гос­поди! — заве­ре­щала ста­рушка, перед тем звав­шая на помощь. — Спаси их! Спаси, Матерь Божия, Пре­свя­тая Богородица!

— Бабушка, нельзя ли звук при­кру­тить? — Кур­ган гля­нул на нее помут­нев­шим взгля­дом. — Без тебя голова, как…

Он бес­сильно опу­стился на траву, уже ничего не сооб­ра­жая и не чув­ствуя боли от ожо­гов по всему телу.

— Братцы, — кто-то из мест­ных кру­тился рядом, — выру­чили, спасли! Герои вы наши! Сей­час пожар­ные будут, ско­рая. У нас ведь связь… мы ведь тут…

— Мужик, отвали, — бурк­нул Уша­стый, — дай лучше…

— Что? Что дать? — снова засу­е­тился тот. — Только скажи! Все дам. Может, водички?

Он под­нес к губам Уша­стого гли­ня­ную кружку с коло­дез­ной водой, но тот отстра­нил руку.

— Отвали, сказал…

Он при­крыл глаза, не в силах отды­шаться, но почув­ство­вал, как кто-то снова тро­нул его за плечо.

— Я тебе щас ка-а-а‑к, — засто­нал от боли Уша­стый, пово­ра­чи­вая голову. И уви­дел возле себя мальца — одного из тех, кого они спасли первым.

— А, это ты… Живи, расти боль­шой, не будь лапшой…

— Дядя, — потряс его за руку малыш, — там еще Костик и Мурка…

— Костик?.. Костик, может, и там, а Мурка в дру­гом месте чалится, — Уша­стый ощу­щал во всем теле нестер­пи­мую боль. — Мурка на «малине»… Вечно моло­дая, кра­си­вая и вечно живая… Как Ленин…

— Нет, дядя, не в малине она, а там… Костик и Мурка… С котят­ками… Их тоже пять шту­чек, как и нас… Маленькие…

— Малой, чего же ты себя так опус­ка­ешь? Разве ты штучка? Мы еще на сва­дьбе твоей гулять будем, пля­сать, «горько» кри­чать… Позовешь?

— Не слу­хайте его, — бабушка, что перед этим виз­жала, взы­вая к небу, строго одер­нула мальца, — никого там больше нет. Не слу­хайте. Кошка с котя­тами… Велика беда, было бы о чем хны­кать. Новые наплодятся.

Но малыш громко раз­ры­дался, выры­ва­ясь из цеп­кой бабуш­ки­ной руки прямо в горя­щую хату.

— Погодь, — бабушка вдруг схва­тила его за плечи.

— Какой это еще Костик? Вер­кин, что ли? Соседский?

— Да, тети Веры, — еще громче запла­кал малыш. — Он к нам при­шел погреться, и когда там… когда мы… то он Мурку и котя­ток с собой… под кровать…

— Что же ты мол­чал? — бабушка шлеп­нула его по зад­нице. — Почему сразу не ска­зал? Куда теперь люди поле­зут? В самое пекло? Котя­ток твоих спа­сать? И Костику тво­ему неча было шляться. Погре­лись называется…

— А я о чем говорю? — малыш снова стал выры­ваться. — Костик там… сгорит…

— Эй, братва, живы? — хрипло крик­нул Уша­стый дру­зьям, поняв, что при­дется снова лезть в огонь.

— Живы покуда… — ото­звался Курган.

— Тогда еще работка есть… Не пыль­ная, но…

— Не слу­хайте вы его, — снова заве­ре­щала ста­руха, — теперь пусть пожар­ники лезут, а вам туда никак нельзя. Неча было по гостям на ночь глядя шляться, сидел бы дома да у своей печки грелся. Щас хата завалится!

Ничего не отве­чая, Уша­стый под­нялся и, поша­ты­ва­ясь, помог встать Кур­гану и Кир­пичу. Потом поко­сился на старушку:

— Западло это, бабушка, чело­века в беде бросать…

— А ты, — он улыб­нулся маль­чонке, — моло­дец, мужи­ком насто­я­щим будешь. Только не забудь на сва­дьбу позвать…

И все трое снова шаг­нули в пыла­ю­щую хату. Там же, под желез­ной кро­ва­тью, они уже на ощупь, зады­ха­ясь в дыму, нашли того самого Костика. Он накрыл собой обе­зу­мев­шую от страха кошку, вце­пив­шу­юся ког­тями в гряз­ную тряпку, а рядом пяте­рых котят: отча­янно пищав­ших, сбив­шихся вокруг своей кормилицы.

Вытолк­нув сна­чала в окно сильно обго­рев­шего, но еще живого маль­чонку, Кур­ган сгреб все коша­чье семейство.

— Потом раз­бе­ремся, кто тут из вас пацаны, а кто девки. Пошли отсюда! Брысь!

И выки­нул всех сле­дом в то же окошко.

Дру­зья вдруг почув­ство­вали, что выбраться назад у них уже не хва­тит сил. Все трое были на грани пол­ной потери созна­ния. Они легли спи­ной на зем­ля­ной пол, глядя на пото­лок, кото­рый про­гнулся и был готов вот-вот рух­нуть на них и при­да­вить всей своей массой.

— Кур­ган, слышь?.. — еле выда­вил из себя Ушастый.

Тот не ответил.

— Слы­шишь… — снова про­хри­пел Уша­стый. — Скажи, почему сей­час уми­рать не страшно. Я все­гда боялся смерти, при­го­вора, а сей­час… как-то… ни смерти, ни при­го­вора — ничего не страшно. Как будто и нет этой смерти вообще…

— Зато надежда есть, — отве­тил вме­сто уже уми­ра­ю­щего от чада Кур­гана Кир­пич. — Раньше надежды не было… Ни на что: ни на про­ще­ние, ни поми­ло­ва­ние… А теперь есть. А с надеж­дой уми­рать не страшно…

Когда на место при­были пожар­ные, медики, мили­ция, спа­сать уже было некого. Дом дого­рал, не поз­во­ляя, однако, подойти близко, словно в отместку тем, кто дерз­нул отвра­тить неми­ну­е­мую смерть, кому она, каза­лось, была уго­то­вана. Все вокруг шипело, взду­ва­лось, лопа­лось, искри­лось, дыми­лось. Пока пожар­ные делали свое дело, мили­ция брала пока­за­ния и осмат­ри­вала место про­ис­ше­ствия, ста­ра­ясь уста­но­вить при­чины загорания.

— Так кто, гово­рите, при­шел пер­выми на помощь? Кто спас людей? — офи­цер мили­ции под про­то­кол допра­ши­вал ту самую ста­рушку, кото­рая теперь успо­ко­и­лась и охотно отве­чала на все вопросы.

— Ангелы, — уве­ренно отве­чала она. — Так и пишите: при­шли три Ангела и вынесли всех: дочку мою Гальку, пять ее дето­чек малых: двух вну­чат и трех внучек.

Офи­цер удив­ленно взгля­нул на бабушку, пыта­ясь понять, в своем ли она уме, но та, не дав ничего сооб­ра­зить, ткнула паль­цем в протокол:

— Да, чуть не забыла, добавьте обя­за­тельно вот еще что: спасли не только их, но и сосед­ского Костика, Вер­ки­ного хлоп­чика, и кошку с котя­тами. А кошку Мур­кой звать. Вот они все.

И погла­дила счаст­ли­вых живот­ных, сно­вав­ших у нее под ногами. Чтобы не оби­деть ста­рушку, офи­цер каш­ля­нул в кулак и, пряча улыбку, снова спросил:

— А вы имена этих троих «анге­лов» не зна­ете? Они, слу­чаем, не назвали себя?

— Мил чело­век! — всплес­нула руками ста­рушка. — Да какие же имена у Анге­лов? Я так про­сила Бога, так в небо кри­чала, чтобы услы­шал мя, греш­ницу, и послал изба­ви­те­лей. Все трое сразу и при­шли, ружья свои сло­жили, а потом прямо в огонь шагнули.

— Какие еще ружья? — изу­мился офи­цер. — Ну-ка с этого момента подробнее.

Но бабушка не успела ничего пояс­нить. К офи­церу подо­шел сле­до­ва­тель, осмат­ри­вав­ший мест­ность, держа в руках два авто­мата АК-74 и писто­лет с обой­мами бое­вых патронов.

— Вот с энтими самыми ружьями они яви­лись, поло­жили их в сто­ронку, а сами в огонь пошли, — обра­до­ва­лась бабушка, уви­дев под­твер­жде­ние своим показаниям.

— Быстро сюда стар­шего опер­группы и саму группу оцеп­ле­ния! — ско­ман­до­вал офи­цер, сооб­ра­зив, кто это мог быть. — И началь­нику управ­ле­ния немед­ленно доложи!

А сам, достав из кобуры писто­лет, при­бли­зился к пожа­рищу, где из-под облом­ков уже начи­нали доста­вать обго­рев­шие мерт­вые тела всех трех спасателей.

— Това­рищ началь­ник, — бабушка подо­шла к офи­церу и стала тере­бить его за рукав, — кажись, одного из анге­лов энтих звали Кур­га­ном, дру­гого вроде как Уша­сти­ком, а тре­тьего… дай Бог памяти… не то Кир­пич, не то Саман… Мне самой дивно было слы­шать это… Вроде ж Ангелы бес­те­лес­ные, без имен…

— Дело в том, бабушка, — офи­цер подо­шел ближе к дымя­щимся тру­пам, — что есть Ангелы свет­лые, а есть тем­ные. Те, кото­рые тем­ные, как раз имеют имена. Вер­нее, пого­няйла. Боюсь, что это те самые. Только как они тут ока­за­лись? Почему про­шли неза­ме­чен­ными через все засады? Почему в огонь полезли? Кто они теперь: зеки или герои? Ничего не могу понять… Вы то сами хоть что-нибудь понимаете?

— А как же! — радостно вос­клик­нула бабушка. — Что тут непо­нят­ного? Говорю вам: послал Гос­подь троих Анге­лов, и сошли они с неба, чтобы спа­сти Свои тво­ре­ния. Гос­подь всеми Анге­лами пове­ле­вает, все Ему подчиняются.

— Хорошо, так и запи­шем: не с зоны бежали, а с неба сошли, — офи­цер мах­нул рукой и пошел к машине, где его срочно вызы­вали по рации в связи с опе­ра­цией по задер­жа­нию обна­ру­жен­ных рецидивистов.

Между тем ста­рец истово молился, воз­дев руки к небу — прямо посреди поля, опу­стив­шись на колени, слезно прося Мило­серд­ного Бога при­нять огнен­ное очи­ще­ние душ троих бег­ле­цов. Никто, даже рядом сто­яв­ший в молитве отец Игорь, не видел, что откры­лось в это мгно­ве­ние только ему, послед­нему живому отшель­нику этого таин­ствен­ного лес­ного края.

Отец Ага­фа­дор уви­дел, как бед­ные души обсту­пили несмет­ные пол­чища мрач­ных, злоб­ных духов, гото­вых забрать их с собой. Свер­кая гла­зами, изры­гая хулу, бесы уже радо­ва­лись своей победе. И каза­лось, некому было засту­питься за эти пере­пу­ган­ные, при­жав­ши­еся друг к дружке души, вдруг уви­дев­шие среди окру­жив­шей их тьмы тех, с кем они когда-то пили, раз­врат­ни­чали, гра­били, наси­ло­вали, обма­ны­вали, насла­жда­лись… И лишь три Ангела в свет­лых одеж­дах бес­страшно вышли впе­ред и засту­пили несчаст­ные души, только что поки­нув­шие свои без­жиз­нен­ные обуг­лен­ные тела.

— Нет им оправ­да­ния! — злобно кри­чали ангелы тьмы. — Нет у них доб­рых дел! Наши они! Наши! Отдайте и уби­рай­тесь! Сюда новые идут: целые полки, леги­оны, мы не успе­ваем при­ни­мать всех, кто слу­жит нам! Отдайте их! За них некому молиться! Они уже и так наши!

И тогда один из Анге­лов отверз пелену неба, и два огнен­ных столба молитвы, шед­шие от двух чело­век, что в этот миг моли­лись за бег­ле­цов, огра­дили их от ког­ти­стых лап уже почти добрав­шихся, почти вце­пив­шихся в них слуг тьмы.

— Есть кому молиться за греш­ные души! — грозно ска­зал дру­гой Ангел. — И есть кому про­щать каю­щихся грешников!

А тре­тий Ангел, встав впе­реди, повел души к Пра­вед­ному Судие, перед име­нем Кото­рого затре­пе­тала тьма, рас­сту­пив­шись в своем бес­си­лии и злобе…

Господь заповедовал нам

Отца Игоря дома ожи­дали насмерть пере­пу­ган­ная жена и его ста­рые дру­зья-семи­на­ри­сты. Узнав из сооб­ще­ний ново­стей о дерз­ком побеге трех мате­рых пре­ступ­ни­ков, захва­тив­ших в залож­ники свя­щен­ника, дру­зья немед­ленно при­мча­лись домой к сво­ему другу, чтобы под­дер­жать матушку Елену и вме­сте помо­литься о бла­го­по­луч­ном избав­ле­нии из плена. При­быв­шие опе­ра­тив­ные работ­ники, под­ня­тые по тре­воге, тоже были пора­жены всеми собы­ти­ями, теря­ясь в догад­ках, как ква­ли­фи­ци­ро­вать дей­ствия бег­ле­цов и их посту­пок по отно­ше­нию к свя­щен­нику, а также все, что про­изо­шло во время спа­се­ния людей: как новое пре­ступ­ле­ние или подвиг?

— Есть ли хоть какие-то смяг­ча­ю­щие обсто­я­тель­ства, останься они живы? — спро­сил отец Игорь стар­шего сле­до­ва­теля, завер­шив­шего тща­тель­ный допрос.

— Думаю, да, хотя послед­нее слово все­гда оста­ется за судом. Но их фак­ти­че­ская явка с повин­ной, воз­вра­ще­ние взя­того ору­жия, ни одного выстрела… Экс­пер­тиза уста­но­вила, что к той ава­рии они не имели отно­ше­ния. Это же под­твер­дили выжив­шие сол­даты охраны. При­чи­ной всему стало то, что все­гда ведет к таким тра­ге­диям на доро­гах: пьян­ство за рулем, без­от­вет­ствен­ность, недис­ци­пли­ни­ро­ван­ность, нару­ше­ние слу­жеб­ных инструк­ций. Не слу­чись всего этого, то, как гово­рится, и волки были бы сыты, и овцы целы. Но глав­ное — это их посту­пок, насто­я­щий подвиг, достой­ный самой высо­кой награды. Без­условно, суд учел бы все, останься они живы. То, что заслу­жи­вает похвалы, было бы учтено обя­за­тельно. Если и не пол­ная амни­стия, то…

— Они уже амни­сти­ро­ваны, — так­тично выска­зался отец Игорь. — Амни­сти­ро­ваны Богом, пройдя через очи­ще­ние спа­си­тель­ным огнем. Если суд зем­ной спо­со­бен все учесть и про­явить мило­сер­дие, тем паче Мило­сти­вый Гос­подь готов про­стить рас­ка­яв­шихся грешников.

— Но… — хотел было воз­ра­зить сле­до­ва­тель, усо­мнив­шись в искрен­но­сти рас­ка­я­ния злост­ных рецидивистов.

— Рас­ка­яв­шихся, не сомне­вай­тесь в этом, — понял его сомне­ние отец Игорь. — И я, греш­ный, тому сви­де­тель. У Гос­пода нашего оби­те­лей много…

Но больше всего и гости, и работ­ники мили­ции, нагря­нув­шие к отцу Игорю, были пора­жены див­ным стар­цем, кото­рый вышел из леса после дол­гих лет отшель­ни­че­ства, совер­шен­ного уеди­не­ния и без­мол­вия. Все смот­рели на отца Ага­фа­дора как на живое чудо, не смея ни о чем рас­спра­ши­вать. Тот пере­дал орга­нам хра­нив­ши­еся у него доку­менты, под­твер­жда­ю­щие лич­ность, дабы снять все подо­зре­ния с отца Игоря, при­ютив­шего его у себя. Батюшка успел заме­тить, что в паке­тике были уни­вер­си­тет­ский диплом ста­рого образца, такой же пас­порт, удо­сто­ве­ре­ния о бое­вых наградах.

А потом, уеди­нив­шись в выде­лен­ной ему ком­натке, ста­рец снова пре­дался молитве, лишь нена­долго выходя из сво­его послед­него зем­ного затвора, чтобы напут­ство­вать моло­дых пас­ты­рей, сидев­ших перед ним и жадно ловив­ших каж­дое слово.

— Труд­ное время выпало вам, отцы, — настав­лял отец Ага­фа­дор тихим стар­че­ским голо­сом. — Послед­нее время… И для вас, и для всех. Нынеш­ний мир пре­ис­пол­нен бес­но­ва­ния. Совре­мен­ные люди дали дья­волу столько прав над собой, что теперь еже­часно, еже­ми­нутно под­вер­га­ются страш­ным бесов­ским воз­дей­ствиям. Один муд­рый ста­рец объ­яс­нил это нынеш­нее ваше поло­же­ние очень верно. «Раньше, — гово­рил он, — дья­вол зани­мался людьми, а сей­час ими не зани­ма­ется. Нет нужды. Он выво­дит их на дорогу вер­ной поги­бели и на про­ща­нье напут­ствует: “Ну, ни пуха, ни пера!”. А люди и рады: не бре­дут, а бегут, мчатся сломя голову по этой дороге сами» Как страшно все это… Бесы овла­дели людьми, они ездят на них, под­сте­ги­вают, сме­ются, хохо­чут над ними, управ­ляют в любую сто­рону, а люди без­ро­потно пови­ну­ются. Ведь только вду­маться: бесы в стране Гада­рин­ской спро­сили у Хри­ста поз­во­ле­ния войти в сви­ней, потому что сви­ньи, эти нечи­стые живот­ные, не давали дья­волу над собой ника­ких прав. И Гос­подь раз­ре­шил, дабы нака­зать изра­иль­тян, поскольку закон запре­щал им упо­треб­лять в пищу сви­нину. А что теперь?..

Наш Гос­подь Иисус Хри­стос лишил дья­вола права самому тво­рить зло. Он может совер­шать его только тогда, если это право даст ему сам чело­век, рас­пах­нет душу: дескать, добро пожа­ло­вать, хозяй­ни­чай, пове­ле­вай, власт­вуй. Упрям­ство, недо­ве­рие, непо­слу­ша­ние всему, что лежит в основе пра­во­слав­ного уче­ния Церкви, бес­стыд­ство — это отли­чи­тель­ные черты при­сут­ствия в чело­веке дья­воль­ской воли. И лишь когда душа чело­века очи­стится, в него все­ля­ется Свя­той Дух, напол­няя Своею благодатью.

К боль­шому несча­стью, люди не хотят побо­роть свои стра­сти. Они отвер­гают муд­рые советы, после чего сами отго­няют от себя бла­го­дать Божию. А затем чело­век — куда ни шагни — не может пре­успеть, потому что стал уяз­вим для бесов­ских воз­дей­ствий. Он уже не в себе, ибо извне им коман­дует дья­вол. Если же дья­вол вой­дет в чело­века, то вообще беда для спа­се­ния души. Остав­лен­ный бла­го­да­тью, такой плен­ник ста­но­вится хуже дья­вола, во сто­крат опас­нее его. Потому что дья­вол, завла­дев­ший чело­ве­че­ской волей, не делает всего сам, а лишь умело под­стре­кает людей на зло.

Моло­дые батюшки вни­мали настав­ле­ниям старца, не упус­кая ни одного слова.

— Вы видели, как несутся улич­ные собаки за мото­цик­ли­стом или маши­ной по дороге? Гав­кают, захле­бы­ва­ются злым лаем, хотят ухва­тить зубами, забе­жать впе­ред, а ничего не могут: те едут быст­рее, и к тому же защи­щены. Да еще какая-нибудь злая шавка сама под колеса уго­дит. Точно также когда уми­рает чело­век бла­го­че­сти­вый, то вос­хож­де­ние его души на Небо подобно мча­щейся машине или даже поезду. Если же чело­век уми­рает духовно несо­бран­ным, раз­бол­тан­ным, непод­го­тов­лен­ным к встрече с веч­но­стью, то его душа словно нахо­дится в машине, кото­рая не едет, а пол­зет мед­лен­нее телеги. Он и не может ехать быст­рее, потому что не нака­чаны колеса. И тогда голод­ные злые псы запры­ги­вают в откры­тые двери и кусают людей.

Если дья­вол при­об­рел над чело­ве­ком боль­шие права, под­чи­нил себе, должна быть най­дена при­чина про­ис­шед­шего, чтобы лишить этих его прав. В про­тив­ном слу­чае, сколько бы ни моли­лись за этого несчаст­ного чело­века дру­гие, враг не уйдет. Это как тяже­лая болезнь: пока не уста­но­вишь точ­ный диа­гноз, ника­кое лече­ние не будет эффек­тив­ным. Близ­кие за него молятся, по свя­тым местам возят, возят на вычитки, а тому ста­но­вится еще хуже, потому что дья­вол мучает его с каж­дым разом все силь­нее и силь­нее. Чело­век дол­жен сам осо­знать свое паде­ние, искренно пока­яться, лишить дья­вола всех прав, кото­рые он сам же ему дал. Только после этого тот ухо­дит, а иначе мука зем­ная неиз­бежно, неот­вра­тимо перей­дет в муку вечную.

— Как побе­дить этого ковар­ного врага, как не дать вла­сти над собой? — не удер­жался от вопроса отец Вла­ди­мир, увле­чен­ный беседой.

— Как побе­дить? — пожал пле­чами на его недо­уме­ние опыт­ный ста­рец. — В сущ­но­сти, очень про­сто! Запу­стить всеми сво­ими пороч­ными стра­стями дья­волу в его физио­но­мию. Это в инте­ре­сах самого чело­века. Надо про­явить воен­ную хит­рость: гнев, упрям­ство, непо­слу­ша­ние, лень, высо­ко­ме­рие и тому подоб­ные стра­сти обра­тить про­тив врага. А еще лучше — про­дать свои немощи, стра­сти тому, кто нам их под­со­вы­вает, как гни­лой товар, а на выру­чен­ные деньги наку­пить хоро­ших «булыж­ни­ков», то есть доб­рых дел, хри­сти­ан­ских доб­ро­де­те­лей, и швы­рять со всей силы ими в дья­вола, как без­дом­ного злого пса, чтобы он к тебе не смел даже при­бли­зиться. Если чело­век предо­ста­вил какой-либо стра­сти бороться с ним и побо­роть его, то потом не нужен и дья­вол — несчаст­ная душа и без его помощи пре­бы­вает во вла­сти греха. Поэтому нужно посто­янно быть очень вни­ма­тель­ным к себе, закры­вать чув­ства, эти окна и двери души, не остав­лять для лука­вого откры­тых тре­щин, не давать ему про­ле­зать через них внутрь. Именно в этих тре­щи­нах и про­бо­и­нах наши сла­бые места. Если оста­вить врагу даже малень­кую тре­щинку, то он может про­тис­нуться и при­чи­нить вред. Если же сердце чело­века очи­стится от грязи, тогда враг убе­гает и снова при­хо­дит Хри­стос. Как сви­нья, не найдя гряз­ной лужи, недо­вольно хрю­кает и ухо­дит, так и дья­вол не при­бли­жа­ется к сердцу, не име­ю­щему нечи­стоты. Да и что он забыл в сердце чистом и смиренном?

Обра­ща­ясь к Богу, пово­ра­чи­ва­ясь к Нему лицом, чело­век полу­чает от Него силу, про­све­ще­ние и уте­ше­ние, необ­хо­ди­мые в начале пути. Но стоит чело­веку начать духов­ную брань, как враг воз­дви­гает про­тив него жесто­кую борьбу. Вот тогда-то необ­хо­димо про­явить немножко выдержки. По-дру­гому никак, ибо чело­век не из умных кни­жек, а на соб­ствен­ном опыте дол­жен понять, что сам, сво­ими силами, без помощи свыше он не может сде­лать ничего. Тогда он сми­ренно про­сит мило­сти Божией, и к нему при­хо­дит спа­си­тель­ное смирение.

— Вам, живу­щим в мире, намного труд­нее, чем нам, оста­вив­шим этот мир, — про­дол­жал настав­лять моло­дых батю­шек умуд­рен­ный ста­рец. — Дья­вол рас­ста­вил в мире столько сетей, столько вол­чьих ям, что лишь милость Гос­подня и соб­ствен­ное трез­ве­ние духа помо­гают вам избе­жать под­сте­ре­га­ю­щих на каж­дом шагу опас­но­стей. Куда ни шагни — эти сети всюду. Мне, много лет про­жив­шему в лесу, известно, как опыт­ные охот­ники гото­вят западню для зве­рей и птиц. Без опыта, без осто­рож­но­сти их не мино­вать. А дья­вол намного ковар­нее и хит­рее любого лес­ного охотника.

Бой­тесь любых ере­сей, рас­ко­лов или даже сомне­ний в истин­но­сти пра­во­слав­ного уче­ния. Ересь, отступ­ни­че­ство от Бога начи­на­ются именно с сомне­ния: «Может, все не так? Неужели так могло быть? А зачем, а почему, а как?..» Сомне­ние в душе, в истин­но­сти нашей веры подобно опас­ней­шей инфек­ции, кото­рая, зара­зив одного, может пере­даться сот­ням, тыся­чам дру­гим, начав эпи­де­мию. Божие слово — пра­вило веры нашей, как свя­той про­рок гово­рит: «Све­тиль­ник ногам моим закон Твой, и свет сте­зям моим» А коль услы­шит кто от чело­века слово, про­тив­ное Божьему слову и духу, такого, как зара­жен­ного моро­вой язвой, надо сто­ро­ниться, дабы не вдох­нуть той же отравы. Дух непри­яз­нен­ный от злого запаха позна­ется. Слово чело­ве­че­ское — сви­де­тель сердца чело­ве­че­ского и духа, в нем живу­щего. От этих сетей вра­жьих как раз предо­сте­ре­гает нас Божие слово: «Не вся­кому духу верьте, но испы­ты­вайте духов, от Бога ли они, потому что много лже­про­ро­ков появи­лось в мире». Теперь все больше и больше людей, кото­рые счи­тают свя­то­оте­че­ское богат­ство Церкви чем-то отста­лым, «немод­ным» для нынеш­него обра­зо­ван­ного чело­века, поэтому вме­сто про­стоты, понят­ной детям, вно­сят свою высо­ко­мер­ную фило­со­фию, свое умство­ва­ние, высо­ко­ме­рие. Такие «бого­словы» готовы само Пра­во­сла­вие при­знать «отста­лой» рели­гией и вме­сто него пред­ло­жить новое «хри­сти­ан­ство» в своей трактовке.

— Да, — согла­ша­лись батюшки, — такие при­зывы уже есть. Это правда. Даже, каза­лось бы, люди про­све­щен­ные, с бого­слов­скими зна­ни­ями начи­нают увле­кать дру­гих тем, в чем сомне­ва­ются сами.

— Дальше они будут зву­чать еще громче. Отвра­щайте свою паству от этих зазы­вал, ибо вме­сто чистой веры во Хри­ста эти «фило­софы» уже несут гото­вую веру в анти­хри­ста. Наша свя­тая пра­вая вера — это не мудр­ство­ва­ние, не высо­ко­умие, а «дух и жизнь», поэтому вос­при­ни­ма­ется не умом, а веру­ю­щим сердцем.

Все Боже­ствен­ные истины нужно не «обмоз­го­вы­вать», не под­вер­гать сомне­нию, а именно жить ими, про­све­щая и согре­вая свое сердце, вопло­щая в своей жизни, бла­го­го­вейно пре­кло­ня­ясь перед ними, не дер­зая «ана­ли­зи­ро­вать» и «раци­о­на­ли­зи­ро­вать» их своим корот­ким умиш­ком. Дер­жите паству и дер­жи­тесь сами свя­тых отцов, оста­вив­ших нам неза­мут­нен­ное тол­ко­ва­ние всего, что ждет от нас Гос­подь. Не соблаз­ни­тесь ничем, что будут пред­ла­гать вза­мен Пра­во­сла­вия, чем бы ни иску­шали и ни угро­жали. Вы живете в послед­нее время…

Бой­тесь, избе­гайте сетей любви мира сего, гор­до­сти и суеты его. Дья­вол всеми путями и спо­со­бами ста­ра­ется пока­зать душе хри­сти­ан­ской честь, славу, богат­ство и рос­кошь мира этого и шеп­чет в уши, как хорошо и при­ятно быть в чести, быть всеми про­слав­ля­е­мым и хва­ли­мым, жить в богат­стве, в бога­том и кра­си­вом доме, оде­ваться в доро­гую одежду, ездить на доро­гих маши­нах, знаться со знат­ными и про­слав­лен­ными людьми, ста­вить каж­дый день бога­тую тра­пезу и весе­литься, и при­ез­жа­ю­щих гостей весе­лить, и прочее.

— Вам сей­час трудно, а дальше будет еще труд­нее. Все упо­ва­ние необ­хо­димо воз­ло­жить на Бога, не теряя, однако, тер­пе­ния и вни­ма­ния, ибо часто, торо­пясь рас­пу­тать клубки, люди запу­ты­вают их еще больше. Бог рас­пу­ты­вает с тер­пе­нием. То, что про­ис­хо­дит сей­час, про­длится недолго. Возь­мет Бог метлу! Когда-то на Свя­той Горе было много турец­ких войск, и поэтому на неко­то­рое время монахи разо­шлись кто куда: одни — молиться, дру­гие — сра­жаться. И лишь один чер­но­ри­зец при­хо­дил изда­лека воз­жи­гать лам­пады и под­ме­тать. И внутри мона­стыря, и сна­ружи было пол­ным-полно воору­жен­ных турок, а этот бес­страш­ный монах, под­ме­тая, одно дело молился и твер­дил: «Матерь Божия! Что же это такое будет?»

Одна­жды, так с болью молясь Божией Матери, он видит при­бли­жа­ю­щу­юся к нему див­ную Жену, всю в незем­ном сия­нии. Это была Матерь Божия. Под­хо­дит к нему, берет из его руки метлу и гово­рит: «Не уме­ешь ты хорошо под­ме­тать, Я Сама под­мету». И дей­стви­тельно начала мести мет­лой, а потом исчезла внутри алтаря. Через три дня ушли все турки! Матерь Божия их выгнала.

Помните, отцы: все то, что не по правде, Бог выбро­сит вон, как из глаза сле­зой выбра­сы­вает соринку. Дьа­вол день и ночь сеет зло, а Гос­подь наш это зло обра­щает на пользу — так, чтобы из него полу­чи­лось добро. Поэтому не рас­стра­и­вай­тесь излишне над всем, что ждет впе­реди, ибо над всем и над всеми Бог, Кото­рый управ­ляет всем и поса­дит каж­дого на ска­мью под­су­ди­мых дать ответ за соде­ян­ное, но каж­дый и воз­да­я­ние от Него полу­чит. Будут воз­на­граж­дены те, кто в чем-то помо­жет добру, и будет нака­зан тот, кто делает зло.

Ста­рец задумался.

— Сего­дня ста­ра­ются раз­ру­шить веру и, для того чтобы зда­ние веры рух­нуло, поти­хоньку выни­мают по камешку. Однако ответ­ственны за это раз­ру­ше­ние мы все: не только те, кто выни­мает камни и раз­ру­шает, но и видя­щие, как созна­тельно, стре­ми­тельно раз­ру­ша­ется свя­тая вера, и не при­ла­га­ю­щие уси­лий к тому, чтобы ее укре­пить. Тол­ка­ю­щий ближ­него на зло даст за это ответ Богу. Но даст ответ и тот, кто в это время нахо­дился рядом: ведь он видел, как кто-то делал зло сво­ему ближ­нему, но не про­ти­во­дей­ство­вал этому. Народ легко верит чело­веку, уме­ю­щему убеждать.

Раз­вра­ти­тели обще­ства умыш­ленно созда­дут нам труд­но­сти, стес­нят осталь­ных людей, мона­стыри. Цер­ковь, мона­ше­ство обо­злят их, как диких зве­рей, потому что они будут открыто гово­рить об их ковар­ных пла­нах, обли­чать их во зле, пре­ду­пре­ждать людей не верить обману. Однако ситу­а­ции, кото­рая окон­ча­тельно обо­зна­чится в послед­ние вре­мена, можно про­ти­во­сто­ять только духовно, а не по-мир­ски: кула­ками, митин­гами, пла­ка­тами. Шторм дол­жен будет уси­литься, тогда он выбро­сит на берег весь мусор, все ненуж­ное, а затем поло­же­ние про­яс­нится. И вы уви­дите, как в этой ситу­а­ции одни полу­чат чистую мзду, а дру­гие опла­тят долги.

Гос­подь мило­стив к нам, греш­ным, необы­чайно! Это нужно уметь видеть. Ведь если бы то, что про­ис­хо­дит теперь, и то, что заду­мы­вают сде­лать в ско­ром вре­мени, про­ис­хо­дило десятка два лет назад, когда люди не имели такого духов­ного имму­ни­тета, то было бы чрез­вы­чайно тяжело. А сей­час, по мило­сти Божией, Цер­ковь стала намного крепче, под­го­тов­лен­ной к гря­ду­щим испы­та­ниям. Бог без­гра­нично любит чело­века и поза­бо­тится о том, что им нужно, чтобы сами люди верили и соблю­дали Его запо­веди, не отсту­пили от сво­его Творца.

— Да, — снова согла­ша­лись собе­сед­ники старца, — этих соблаз­нов сей­час предо­ста­точно: и в миру, и даже в среде наших собратьев.

— Сердце людей вообще, а пас­ты­рей Божиих осо­бенно не должно при­ки­пать ни к чему зем­ному, тлен­ному, мате­ри­аль­ному, иначе в сердце ничего не оста­нется для Бога. Не отда­вайте сво­его сердца ничему мате­ри­аль­ному: пусть тру­дятся руки, ноги, голова, но не сердце. Оно при­над­ле­жит Богу. Нынеш­нее без­бо­жие осо­бенно опасно тем, что оно отри­цает Бога не по чьей-то навя­зан­ной ате­и­сти­че­ской идее, а мате­ри­ально, пол­но­стью захва­ты­вая люд­ские души, лишая их спа­си­тель­ной жизни через при­вя­зан­ность ко всему зем­ному, кра­си­вому, брос­кому, тех­ни­че­ски усо­вер­шен­ство­ван­ному. Люди стре­мятся окру­жить себя не Боже­ствен­ной бла­го­да­тью, а зем­ным ком­фор­том, раз­ными удоб­ствами, рос­ко­шью, умной тех­ни­кой, кото­рая раз­гру­жает чело­века от всего, что раньше было осно­вой его бытия: каж­до­днев­ный труд, еди­не­ние с зем­лей, тво­ре­ни­ями Божьими, кото­рые слу­жили людям. Спроси совре­мен­ного чело­века: «Зачем тебе Бог?» — он и не отве­тит. Дей­стви­тельно, зачем ему Бог, когда он сам себе бог: все знает, все умеет, всем обла­дает. А неко­то­рые ска­жут: «Зачем мне Бог, когда я и так живу в раю, ни в чем не нуж­да­юсь». И они правы: Бог таким людям не нужен, они не знают, как к Нему обра­щаться, о чем про­сить. Все есть: бога­тый дом, доста­ток, рос­кошь, удоб­ства, здо­ро­вье, успех, слава, поче­сти… Что может Бог дать мне больше того, что я уже имею? А если чего-то сей­час у меня нет, то будет зав­тра: или куплю, или заберу у дру­гого, или само при­дет. Зачем мне Бог? А раз мы сами с усами, сами себе боги, то нам все доз­во­лено: ника­кой морали, ника­ких тор­мо­зов! Наобо­рот, порок воз­во­дится в закон жизни людей, задер­ги­вает тех, кто отва­жи­ва­ется пороку про­ти­во­сто­ять, защи­щая дру­гих. Нынеш­ний мате­ри­аль­ный ате­изм подо­бен моро­вой язве, кото­рая не про­сто зара­жает, а уби­вает душу чело­века, делает ее нежиз­не­спо­соб­ной, бес­чув­ствен­ной ко всему Божественному.

«Это дей­стви­тельно так», — ловили себя на мысли дру­зья отца Игоря, глядя на свою жизнь, все­цело погло­щен­ную забо­тами о мате­ри­аль­ном достатке, биз­несе, ком­форте, начи­ная пони­мать, насколько далеко в духов­ном отно­ше­нии опе­ре­дил их ровес­ник и собрат, над кото­рым они все время посме­и­ва­лись, счи­тая неудач­ни­ком по жизни, затво­рив­шим себя в этой лес­ной глуши»

— Старче, как огра­дить свою душу от излиш­них мир­ских при­стра­стий и попе­че­ний? Как помочь осо­знать это людям?

— А вы рас­ска­зы­вайте им одну ста­рую притчу о том, какую награду себе про­сили богач и бед­няк, когда умерли. Богач жил в рос­коши, ни в чем себе не отка­зы­вая, а бед­няк — по-бед­няцки: пере­би­вался с хлеба на воду, но глав­ным его богат­ством была молитва к Богу. Оба умерли в один день, и оба, взойдя на небо, ока­за­лись перед какими-то боль­шими желез­ными воро­тами. Богач пер­вым стал нетер­пе­ливо сту­чать туда, чтобы кто-то открыл. Вдруг смот­рят: дверь откры­лась и навстречу им вышел Апо­стол Петр. Завел их вовнутрь и гово­рит им:

— Я скоро воз­вра­щусь, а вы поду­майте каж­дый, что бы хотели полу­чить в этом загроб­ном мире.

Воз­вра­ща­ется, бед­няк не успел даже рта открыть, а богач к апо­столу первым:

— Так, — гово­рит, — хочу дво­рец из чистого золота, чтобы во дворце тоже все золо­том, чтобы каж­дый день на столе све­жая кол­баска, све­жее сало. В под­ва­лах чтобы столько денег в сун­ду­ках лежало, что не перечесть.

И про­дол­жает дик­то­вать Апо­столу свои жела­ния, тот только успе­вай записывать.

— Да, чуть не забыл, — гово­рит богач. — Чтобы каж­дое утро газета на столе была и ста­кан молока.

— Будь по-тво­ему, — ска­зал апо­стол и завел богача в ком­нату — точь-в-точь такую, как тот про­сил: сплош­ное золото, на столе кол­баска, сальце, молочко, газетка.

Живет богач, насла­жда­ется: сун­дуки откры­вает один за дру­гим, а там денег — уйма. Про­хо­дит год, два, десять, сто… Скучно стало богачу: каж­дый день одно и то же, никуда не пойти, никуда не выгля­нуть. Опо­сты­лело ему все: и золото, и кол­баска, и газета, и молоко. И год за годом идет, идет… У веч­но­сти счета вре­мени нет.

При­хо­дит снова Апо­стол, а богач как наки­нется на него:

— Ах ты, обман­щик! Такой, ока­зы­ва­ется, у вас рай?

— Так ты не в раю вовсе, — гово­рит ему Апо­стол. — Ты — в аду. К чему стре­мился — то и получил.

— В аду? — изу­мился тот. — Тогда где же мой сосед-бед­няк, с кото­рым мы в один день умерли?

Повел Апо­стол богача по каким-то мрач­ным кори­до­рам, лест­ни­цам и вывел его на самый верх того золо­того дворца, под самую крышу, откуда через малень­кую щелочку про­би­вался вол­шеб­ный, неска­зан­ной кра­соты свет. Под­нялся богач на цыпочки и уви­дел такое вели­ко­ле­пие, что все золото, кото­рым он был окру­жен, сразу померкло. Уви­дел он всю небес­ную славу, услы­шал ангель­ское пение, сонмы Анге­лов, паря­щих вокруг вели­че­ствен­ного трона Царя Славы.

— А кто это сидит вон там, на ска­ме­ечке? — спро­сил богач Апо­стола, заме­тив вдруг малень­кую фигурку.

— А это и есть твой сосед-бед­няк. Он не про­сил ни о чем: лишь малень­кую ска­ме­ечку возле под­но­жия Свя­того Пре­стола, чтобы все­гда видеть эту незем­ную кра­соту. Каж­дый из вас полу­чил то, к чему рва­лось его сердце.

Моло­дые батюшки улыб­ну­лись, услы­шав нази­да­тель­ную притчу.

— Лука­вый дух устра­и­вает все для того, чтобы чело­век совер­шенно не помыш­лял о своем высо­ком хри­сти­ан­ском зва­нии, забыл, что он искуп­лен, позван, обнов­лен к веч­ной жизни, — про­дол­жал настав­лять отец Ага­фа­дор. — Сколько хри­стиан уже попа­лось в эти сети! Даже пас­тыри, постав­лен­ные пасти свое сло­вес­ное стадо — и те не все­гда могут усто­ять. Сколько из них пре­льсти­лось раз­ной мишу­рой, блес­ком, лос­ком, поче­стями, награ­дами, сла­во­сло­ви­ями в свой адрес, сколько при­сту­пают к совер­ше­нию вели­чай­шей Тайны Тела и Крови Хри­сто­вых без вся­кого дерз­но­ве­ния, не говоря уже о страхе Божьем, с голо­вой, пере­пол­нен­ной раз­ными сует­ными мыс­лями, меч­та­ни­ями! Бой­тесь гнева Гос­под­него, ибо через таких нера­ди­вых, пад­ких до славы и зем­ного богат­ства пас­ты­рей от Церкви Хри­сто­вой отпа­дает людей больше, чем во вре­мена самых лютых гоне­ний на христиан.

Враг пре­льщает нас ко вся­кому греху, и сколько несчаст­ных людей запу­та­лись в его сети! В них пой­маны воры и убийцы, пре­лю­бо­деи, блуд­ники и все люби­тели нечи­стоты, пья­ницы, чре­во­угод­ники — всех и не счесть. Из них не могут выпу­таться сквер­но­словы и кощун­ники, ссо­ря­щи­еся друг с дру­гом, не жела­ю­щие усту­пить, чаро­деи и все, кто к ним зазы­вает… От этих сетей предо­сте­ре­гает нас Божие слово: «Отсту­пит от неправды вся­кий, испо­ве­ду­ю­щий имя Гос­пода. Воз­мез­дие за грех — смерть».

Бере­ги­тесь сетей дья­вола, когда враг нашеп­ты­вает, вла­гает нам злые мысли: неве­рие, сомне­ния, хулу на имя Божие, отча­я­ние и про­чее. От этих сетей предо­сте­ре­гает нас Божие слово: «Трез­ви­тесь, бодр­ствуйте, потому что про­тив­ник ваш, дья­вол ходит, как рыка­ю­щий лев, ища, кого погло­тить. Умейте про­ти­во­сто­ять ему твер­дой верой» Дру­гого ору­жия у нас, хри­стиан нет: только твер­дая вера в Бога!

Когда враг нашего спа­се­ния сам не может уло­вить чело­века, то посы­лает к нему злых людей, слу­жи­те­лей своих, и через них, научен­ных ковар­ству, ста­ра­ется уло­вить довер­чи­вые души. Отсюда видим вокруг себя много льсте­цов, хит­ре­цов, обман­щи­ков, кото­рые при­тво­ря­ются доб­рыми и ста­ра­ются вкрасться в сердце бла­го­че­сти­вое и войти в дру­же­ство с ним, но внутри — волки в ове­чьих шку­рах и тай­ное ору­дие дья­воль­ское. Такие волки еще опас­нее, чем сам дья­вол. Рано или поздно они пока­зы­вают свое ядо­ви­тое жало, истин­ное нутро, но сколько же душ успеют соблаз­нить и погубить!..

«И уже погу­били!» — согла­ша­лись с ним моло­дые пас­тыри, стал­ки­ва­ясь еже­дневно с соблаз­нами совре­мен­ного мира, в кото­ром жили сами.

— Тай­ные и очень скры­тые сети его — когда он под видом добра зло и под видом доб­ро­де­тели под­со­вы­вает нам порок, завер­ну­тый в кра­си­вую упа­ковку или же пома­зан­ный медом. Напри­мер, вну­шает чело­веку соби­рать богат­ство ради пода­я­ния мило­стыни: «Будешь тем снаб­жать убо­гих, и от этого нема­лую пользу иметь», — но сам замыш­ляет уко­ре­нить в сердце его среб­ро­лю­бие и ко вся­кой неправде при­ве­сти. Отсюда бывает, что мно­гие щедро одним дают, но у дру­гих отни­мают. Не мило­стыня это, а бес­че­ло­веч­ность. Или же под видом уго­ще­ния, любви ради учит чело­века обеды и пир­ше­ства устра­и­вать, к ним созы­вать при­я­те­лей своих и уго­щать их. Но тем самым под­стре­кает к пьян­ству, бес­чин­ству, рос­коши и рас­то­че­нию име­ния, и про­чему злу.

Ныне среди людей все более уко­ре­ня­ется некий пороч­ный дух. Даже духов­ные люди стре­мятся к юри­ди­че­ской спра­вед­ли­во­сти и при этом еще утвер­ждают, что веруют в Бога. Они открыто гово­рят: «Ты име­ешь право на то, я имею право на это, и не смей пося­гать на мое!» Назы­ва­ю­щие себя хри­сти­а­нами дохо­дят до того, что подают друг на друга в суд! Они не должны были бы обра­щаться в суд, даже если бы правда была на их сто­роне, — тем более, если они не правы! Вот поэтому неко­то­рые и теряют веру — по вине таких пороч­ных хри­стиан. Люди видят, что кто-то ни в цер­ковь не ходит, ни постов не соблю­дает, а тем не менее не дохо­дит до такого, кто-то иной, и храм кото­рый посе­щает, и постится, и дает мило­стыню, и совер­шает все, что поло­жено, но при этом тащит в суд какого-нибудь бед­няка за то, что тот дол­жен ему немного денег. И делает это исклю­чи­тельно для того, чтобы «отсто­ять свои закон­ные права». Вот какие прин­ци­пи­аль­ные люди!..

От этих и про­чих сетей вра­жьих ника­кой чело­век сам не может изба­виться. Изба­ви­тель наш — Все­силь­ный Гос­подь. Свя­той Про­рок своим при­ме­ром ука­зы­вает на сред­ство, кото­рым от сетей его избав­ля­емся, и говорит:

«Воз­вел я очи мои в горы, откуда при­дет помощь моя. Помощь моя от Гос­пода, сотво­рив­шего небо и землю». Вот оно, самое вер­ное сред­ство спа­си­тель­ное — помощь Божия. Все наши ста­ра­ния и труд без помощи Божией бес­по­лезны и суетны.

— Как же усто­ять нам, отче, среди нынеш­них соблаз­нов мира? — вопро­шали старца. — Как быть всем вер­ным среди этих сетей и искушений?

— Не уста­вайте напо­ми­нать людям, что через Свя­тое Кре­ще­ние мы изба­ви­лись от раб­ства дья­волу, и путем жизни этой, как пусты­ней, идем в Небес­ное наше Оте­че­ство, для кото­рого искуп­лены Кро­вью Хри­сто­вой. Но дья­вол со сво­ими зло­коз­нен­ными сетями, мир — с соблаз­нами, плоть — со стра­стями и похо­тями про­ти­вятся нам, чинят нам пре­грады и не пус­кают нас. Однако мы сво­его дела да не оста­вим, а далее и далее путем нашим да пой­дем. Ибо Тот же Гос­подь Иисус Хри­стос с нами неви­димо при­сут­ствует, по непре­лож­ному обе­ща­нию Сво­ему: «Овцы Мои слу­ша­ются голоса Моего, и Я знаю их; и они идут за Мною. И Я даю им жизнь веч­ную, и не погиб­нут вовек; и никто не похи­тит их из руки Моей»

Сей­час про­шло время истин­ных бога­ты­рей духа, оста­лись еди­ницы. Нынеш­ние люди лишь вос­хи­ща­ются подви­гами тех, о ком читают в житиях, а этим нужно не только вос­хи­щаться, но жить самим, под­ра­жая им. Через страсть к мате­ри­аль­ному изоби­лию, достатку, ком­форту, пора­зив­шую даже духов­ных людей, почти оску­дел дух истин­ного подвиж­ни­че­ства, кото­рый в преж­ние вре­мена был нор­мой. Возь­мите в руки ста­рин­ные книги: они зачи­таны бук­вально до дыр, уголки стра­ниц чер­ные, на бумаге следы от горя­щих све­чей и слез. Люди не про­сто читали, а жили тем, что читали, — и так ста­но­ви­лись свя­тыми. Было изоби­лие добра, был подвиж­ни­че­ский дух, поэтому чело­век духовно рас­слаб­лен­ный, лени­вый, нера­ди­вый не мог усто­ять в своем нера­де­нии. Его увле­кал за собой общий поток добра.

Это напом­нило мне один слу­чай. Когда я впер­вые при­е­хал из деревни в огром­ный город, то очу­тился в метро. Стою, ничего не сооб­ра­жая, куда идти, в какую сто­рону ехать. Пошел к эска­ла­тору, бегу­щей вниз лест­нице, — и тут меня как под­хва­тит люд­ской поток, как поне­сет с собой, что я не мог и сопро­тив­ляться. Куда они, туда и я, только успе­вай ноги переставлять.

Так и в духов­ной жизни. Если все стре­мятся, дружно идут в одно и то же место, то кому-то одному сложно не идти вме­сте со всеми, даже если он этого не хочет, сопро­тив­ля­ется, упор­ствует. Дру­гие увле­кают его за собой. Теперь же все наобо­рот: если чело­век хочет жить духовно, то в сует­ном без­ду­хов­ном мире ему не нахо­дится места. И стоит лишь на секунду рас­сла­биться — как несу­щийся вниз поток мгно­венно под­хва­тит и уне­сет с собою. В преж­ние вре­мена было оби­лие добра, доб­ро­де­тели, хва­тало доб­рых при­ме­ров — не только книж­ных, а прежде всего живых, реаль­ных, и зло не могло про­ти­во­сто­ять этому добру, оно тонуло во мно­же­стве добра. Да, было нера­де­ние, бес­чин­ство, кото­рое суще­ство­вало и в миру, и даже в мона­сты­рях, но оно не вре­дило людям, не раз­вра­щало их так бес­стыдно и открыто, как сей­час. Малое добро тонет во мно­гом зле: и в про­стых людях, и в тех, кто наде­лен боль­шой вла­стью над ними.

Если хотя бы в ком-то живет подвиж­ни­че­ский дух, это сильно помо­гает дру­гим. Неслу­чайно пре­по­доб­ный Сера­фим гово­рил: «Спа­сайся сам, и вокруг тебя спа­сутся тысячи» Если духовно пре­успе­вает один, польза от этого будет не только ему самому, но и мно­гим. Как и с чело­ве­ком духовно вялым: он своим при­ме­ром неиз­бежно воз­дей­ствует на дру­гих. Поэтому те, кто хочет пре­успеть в хри­сти­ан­ской духов­ной жизни, должны не только не под­да­ваться вли­я­нию мир­ского духа, но и не срав­ни­вать себя с людьми мира сего. Поставь себя рядом с мир­скими — и начи­на­ешь счи­тать себя свя­тым, затем идет рас­слаб­ле­ние и в итоге такая духов­ная рас­се­ян­ность при­во­дит к тому, что люди ста­но­вятся нера­ди­вее тех, с кем себя срав­ни­вали. Образ­цом в духов­ной жизни должны быть свя­тые, а не люди мира сего. Один подвиж­ник сове­то­вал совер­шать по отно­ше­нию к каж­дой доб­ро­де­тели такую работу: нахо­дить свя­того, кото­рый этой доб­ро­де­те­лью отли­чался, и со вни­ма­нием читать его житие. Тогда чело­век уви­дит, что он еще ничего не достиг, и будет про­дол­жать свою духов­ную жизнь со сми­ре­нием. Ведь когда спортс­мены бегут, никто из них не огля­ды­ва­ется назад, чтобы уви­деть отста­ю­щих. Только впе­ред! Ведь если они будут бежать впе­ред, но посто­янно огля­ды­ваться назад, то ста­нут послед­ними сами. У того, кто стре­мится под­ра­жать тем, кто пре­успе­вает, совесть утон­ча­ется. Глядя же на тех, кто живет пороч­ной, рас­хля­бан­ной жиз­нью, чело­век начи­нает нахо­дить себе оправ­да­ние, изви­нять себя тем, что в срав­не­нии с чьими-то гре­хами его соб­ствен­ные не так уж велики и страшны. Так закра­ды­ва­ется очень опас­ный лука­вый помы­сел: я, дескать, гре­шен, но есть кто-то и хуже меня. Так чело­век заглу­шает в себе голос сове­сти, душит ее, сердце ста­но­вится бес­чув­ствен­ным, словно его зака­тали в асфальт.

Моло­дые пас­тыри при­ме­ряли эти настав­ле­ния к соб­ствен­ной жизни и немо­щам, все глубже и глубже осо­зна­вая свое несо­вер­шен­ство и неопыт­ность, бла­го­даря Бога за то, что Он послал им такого умуд­рен­ного в духов­ных бра­нях пустынножителя.

Отец Ага­фа­дор при­во­дил в своем раз­го­воре срав­не­ния, взя­тые не только из тво­ре­ний свя­тых отцов, но и непо­сред­ственно из преж­ней жизни: очень про­стые, понят­ные и даже трогательные.

— У меня рядом с пещер­кой, прямо в дупле дерева, дикие пчелы поста­вили свой улей. Как же у них все там про­ду­манно, хотя нет ни архи­тек­тора, ни под­ряд­чика, ни тех­ники стро­и­тель­ной — ничего. Желаю и вам тру­диться пра­вильно, духовно, создать духов­ный улей, даю­щий духов­ный мед, дабы все, вку­ша­ю­щие его с верою, насла­жда­лись, исце­ля­лись и крепли. Бог помо­гает не только нам, людям, но и живот­ным тоже. Не зря столько есть свя­тых покро­ви­те­лей живот­ных. А самим живот­ным сколько при­хо­дится тер­петь! Мы и неделю не смогли бы поне­сти того послу­ша­ния, какое они несут, служа чело­веку. Хорошо, если доб­рый хозяин о них вспом­нит и накор­мит. Если нет, то оста­ются голод­ными, без крова над голо­вой. Если же не уго­дят хозя­ину, не выпол­нят того, что он хочет, их бьют. А тру­дятся ведь без вся­кого воз­на­граж­де­ния! Мы за одно лишь «Гос­поди, поми­луй!» можем полу­чить рай. А живот­ные пре­взо­шли нас и в нес­тя­жа­нии, и в тер­пе­нии, и в послушании.

Сове­тую всем вам вни­ма­тельно наблю­дать за жиз­нью живот­ных и насе­ко­мых, это полезно для души. Я любил, напри­мер, смот­реть, как усердно тру­дятся в своем мура­вьи­ном домике муравьи, не имея руко­во­ди­теля. Ни в одном чело­веке нет такого тру­до­лю­бия, какое в мура­вьях. Моло­дые, неопыт­ные муравьи тащат к себе мел­кие палочки и много дру­гих бес­по­лез­ных вещей, потому что еще не знают, что нужно, а что нет. Взрос­лые же муравьи им не пре­пят­ствуют, но потом сами выно­сят все ненуж­ное из сво­его жилища. Со вре­ме­нем моло­дые всему ста­ра­тельно учатся. Бог сотво­рил живот­ных не только для того, чтобы они слу­жили чело­веку, но и чтобы чело­век брал с них при­мер. Стре­мя­щийся набраться муд­ро­сти из всего извле­кает пользу. Даже из муравьев.

Гос­подь печется о всех Своих созда­ниях. О всех без исклю­че­ния! В одном лес­ном пруду я наблю­дал за водив­ши­мися там рыбами. Когда рыбка только появ­ля­ется на свет, когда она еще совсем малю­сень­кая, есть мешо­чек с жид­ко­стью, кото­рой она пита­ется, пока не вырас­тет и не ста­нет спо­соб­ной само­сто­я­тельно поедать вод­ные мик­ро­ор­га­низмы. Вот как пре­мудро устроил Гос­подь! Если же Он про­мыш­ляет даже о рыб­ках, что водятся в лес­ном пруду, то насколько больше про­мыш­ляет о человеке!

А сколько полез­ного и даже муд­рого можно почерп­нуть, наблю­дая за овцами. Не зря вся биб­лей­ская исто­рия — и ста­ро­за­вет­ная, и новая — насы­щена обра­зами овец, ове­чьего стада. Для древ­не­ев­рей­ской семьи овца была основ­ным источ­ни­ком молока, мяса, шер­сти, а, зна­чит, и достатка, здо­ро­вья, мате­ри­аль­ного бла­го­по­лу­чия. Зани­ма­ясь раз­ве­де­нием ове­чьих стад, кочев­ники хорошо изу­чили харак­тер и повадки этих живот­ных. Они хорошо пони­мали, что овца явля­ется абсо­лютно без­за­щит­ным, миро­лю­би­вым и очень послуш­ным чело­веку живот­ным, не спо­соб­ным суще­ство­вать без помощи пас­туха. Такие черты, как покор­ность и миро­лю­бие овцы стали нари­ца­тель­ными, издавна исполь­зу­ясь как сим­вол в куль­туре не только еврей­ского, но и дру­гих наро­дов, тра­ди­ци­онно зани­ма­ю­щихся овце­вод­ством. Домаш­няя же овца вовсе не при­спо­соб­лена для жизни в диких усло­виях и нуж­да­ется в осо­бой заботе пастухов.

В то же время в Писа­нии упо­ми­на­ется свой­ствен­ная харак­теру овец бояз­ли­вость, кро­тость и бес­по­мощ­ность, когда они вдруг теря­ются, отстают от стада, испы­ты­вают чув­ство при­бли­жа­ю­щейся опас­но­сти. Кто явля­ется глав­ным сим­во­лом чело­века, отсту­пив­шего от веры, впав­шего во власть греха? Заблуд­шая овца.

Поскольку же глав­ным заня­тием древ­них евреев было раз­ве­де­ние овец, то более всего они нена­ви­дели вол­ков — глав­ных вра­гов пасо­мых. Отри­ца­тель­ное отно­ше­ние к волку осно­вы­ва­лось на ковар­ном и хищ­ном харак­тере этого дикого живот­ного. Известно, что если волк про­би­ра­ется в ове­чье стадо или в овчарню, то не успо­ко­ится до тех пор, пока не уни­что­жит всех овец. Будем пом­нить это: пустить волка в свою душу — зна­чит обречь ее на вер­ную гибель.

Рас­скажу вам для нази­да­ния и вот о чем. Зная довер­чи­вый харак­тер овечки, неко­то­рые пас­тухи при­бе­гают к хит­ро­сти, чтобы зама­нить ее под нож. Делают они это так: рас­тят у себя отдельно от стада осо­бого барана. Выкарм­ли­вают его, лелеют, лас­кают, а потом, когда при­хо­дит время заго­тав­ли­вать мясо, пус­кают в отару — и этот откорм­лен­ный баран ведет осталь­ных в при­го­тов­лен­ный хлев. Там он выска­ки­вает в такую же при­го­тов­лен­ную спе­ци­ально для него дверцу и бежит пря­мым ходом к пол­ной кор­мушке, как награде за хорошо выпол­нен­ное зада­ние, а осталь­ных овец, кто дове­рился его зову-бле­я­нию, захло­пы­вают и по оче­реди режут.

Бой­тесь пуще всего таких «баранов»-зазывал: в жизни людей их тоже хва­тает. Они страш­нее вол­ков в ове­чьих шку­рах, о кото­рых пре­ду­пре­ждает Еван­ге­лие. Волк, даже в шкуре овцы, оста­ется вол­ком, делая то, к чему рож­ден и что в него зало­жено изна­чально. А вот когда под нож зама­ни­вает не чужой, а свой, обе­щая такой же сытой жизни, в кото­рой живет он сам, купа­ясь в достатке, ласке, неге — это уже не про­сто страшно… Бой­тесь таких зазы­вал: их ста­но­вится все больше и больше. Они не только внутри нас, зазы­вая к раз­ным удо­воль­ствиям, насла­жде­ниям, заглу­шая трез­вую духов­ную жизнь. Бле­я­ние этих «бара­нов» и вокруг нас: не под­дай­тесь их слад­ким голо­сам, осо­бенно лести, похва­лам, уми­ле­ниям в свой адрес, опро­ме­тью, без оглядки, бегите оттуда, ибо где-то рядом, совсем близко для вас уже при­го­тов­лен остро нато­чен­ный нож…

Много настав­лял ста­рец и о тай­нах истин­ного хри­сти­ан­ского сми­ре­ния, при­зы­ва­ю­щего на себя осо­бую бла­го­дать Божию:

— Бой­тесь, как огня, напуск­ного, мни­мого сми­ре­ния. Оно и среди мирян, и среди пас­ты­рей, и тоже гнез­дится в лука­вом сердце. Напри­мер, мнимо сми­рен­ные в при­сут­ствии дру­гих сокру­ша­ются, скор­бят о своем ничто­же­стве, назы­вают себя греш­ни­ками, даже юрод­ствуют, отпус­кают бороды, обла­ча­ются в тем­ные одежды. Духовно несве­ду­щие люди смот­рят и думают: «Какое сми­ре­ние! Какое рас­ка­я­ние!..» Гос­подь, между тем, про­ве­ряет, насколько все это искренно. Как? Очень про­сто! Устами кого-то из тех, кто рядом, гово­рит ему прямо в глаза: «Да, ты именно такой. Ты и горд, и ленив, и нера­див. А еще ты и такой, и вот такой. Спаси тебя, Гос­поди!» И куда дева­ется это напуск­ное сми­ре­ние? Лопа­ется, как мыль­ный пузырь. А после всей этой бури в ста­кане зата­и­вает злобу и вражду на сво­его обли­чи­теля. Отныне он счи­тает сво­его бла­го­де­теля вра­гом. Пере­стает здо­ро­ваться, отво­ра­чи­ва­ется, воро­тит нос, косится… Сми­ре­ние кон­чи­лось. Вме­сто него — сплош­ная гор­дыня. Лучше быть на вид гор­дым со сми­рен­ным серд­цем, чем видом и сло­вами казаться сми­рен­ным, а серд­цем пре­бы­вать в тще­сла­вии. Все, что напо­каз, — Богу не угодно…

Три дня и три ночи отец Ага­фа­дор молился, находя время настав­лять моло­дых пас­ты­рей перед своим исхо­дом из этой своей таин­ствен­ной, непо­сти­жи­мой для дру­гих, дол­гой зем­ной жизни. К исходу тре­тьего дня ста­рец, неожи­данно для всех пре­рвав свою тихую беседу, вдруг обра­тился к отцу Игорю:

Читай канон на исход моей греш­ной души. Пора…

Все изу­ми­лись, глядя на еще вполне бодрого духов­ного собе­сед­ника, не пода­вав­шего ника­ких при­зна­ков при­бли­жа­ю­щейся смерти.

— Читай… — насто­я­тельно повто­рил он и, обла­чив­шись в схиму, воз­лег на при­го­тов­лен­ный смерт­ный одр под свя­тыми обра­зами, перед тем в послед­ний раз открыв тайны души в исповеди.

Все трое свя­щен­ни­ков стали совер­шать устав­ной чин, глядя на старца, сми­ренно сло­жив­шего на груди свои измож­ден­ные в тру­дах руки и при­крыв­шего глаза. На седь­мой песне канона он вдруг глу­боко вздох­нул — три раза, и на послед­нем выдохе его душа вышла из брен­ного тела: так же тихо, про­сто, какою была и ее дол­гая, уеди­нен­ная от мира жизнь.

А наутро, внеся тело в храм и совер­шив Боже­ствен­ную литур­гию, старца погребли, как он и заве­щал: рядом с отцом Лав­рен­тием, кото­рый тоже был посвя­щен в вели­кую тайну лес­ного Отшельника.

И снова тайна

Близ­кие дру­зья отца Игоря после бла­жен­ной кон­чины старца еще долго оста­ва­лись в гостях, каж­дый день молясь в ста­рень­кой церк­вушке. Никто из них уже не рвался к своим заман­чи­вым делам, сулив­шим непло­хой мате­ри­аль­ный доста­ток, ком­форт, уют. То, что им откры­лось во время недол­гого обще­ния с таин­ствен­ным отшель­ни­ком, пере­вер­нуло их душу, взгляды на жизнь, пас­тыр­ское при­зва­ние. Им тоже захо­те­лось остаться здесь, побли­зо­сти, чтобы хотя бы чуть-чуть при­бли­зиться к тому, чем жил отец Ага­фа­дор: уеди­не­нию от суеты, шума, ненуж­ных соблаз­нов. Они поняли состо­я­ние души сво­его друга, кото­рый забился в эту глушь, тоже став для мно­гих отшель­ни­ком. Им стало стыдно: прежде всего, за то, что осуж­дали его, под­сме­и­ва­лись над ним, счи­тая неудач­ни­ком, нерас­то­роп­ным, неспо­соб­ным к совре­мен­ной жизни, кото­рая, как им каза­лось, манила к себе ни с чем несрав­ни­мыми удо­воль­стви­ями, бла­гами, ком­фор­том. Только лени­вый мог не вос­поль­зо­ваться всем этим. Им стало стыдно и за свою жизнь, почти все­цело посвя­щен­ную бес­ко­неч­ным делам, дале­ким от истин­ного слу­же­ния Богу и людям. Биз­нес, жажда побольше зара­бо­тать, повы­год­нее вло­жить нажи­тый капи­тал — все это отвле­кало от глав­ного, к чему они были при­званы, давая обет пас­тыр­ского слу­же­ния. Они поняли, что, в отли­чие от друга, оста­ва­ясь пас­ты­рями без вся­кого дерз­но­ве­ния к подвигу рев­ност­ного слу­же­ния Богу, они к тому же нахо­дили сво­ему нера­де­нию оправ­да­ние, видя в отце Игоре живой укор своей совести.

Побыв немного дома, они снова нагря­нули к нему уже совер­шенно неждан­ными гостями.

Сидя за чаем, отец Вла­ди­мир осто­рожно обронил:

— Мы тут на днях пого­во­рили с помощ­ни­ком нашего Вла­дыки, кое-что выяс­нили. Ока­зы­ва­ется, непо­да­леку есть две дере­веньки — Бары­ково и Ворон­цово, туда никто не хочет ехать, а при­ходы уже заре­ги­стри­ро­ваны, люди все пороги обили, про­сят батю­шек. Так мы с отцом Вик­то­ром поду­мали, с матуш­ками пошеп­та­лись. А что если к тебе поближе пере­бе­ремся? Как ты?

— Чудеса! — всплес­нул руками изум­лен­ный отец Игорь. — Сюда? Из ваших теп­лых город­ских квар­тир — и в эту глушь, без тепла, без газа, без город­ских удобств?

— Ты ведь живешь — и ничего. Насто­я­щим героем стал, хоть кино про тебя сни­май, книгу пиши. Помяни мое слово: най­дется когда-нибудь такой писака и напи­шет книгу под назва­нием «Отшель­ник». Зачем ему что-то выду­мы­вать, голову ломать, из пальца выса­сы­вать? Гото­вый образ, гото­вый сюжет!

— Совер­шенно не про­тив, — отец Игорь не мог пове­рить в серьез­ность наме­ре­ния своих дру­зей. — При­ходы сво­бод­ные есть, мне даже хотели доба­вить два тех самых… Людям не с руки туда ездить, а у меня…

— …Знаем! А у тебя «джип-вне­до­рож­ник» и «кадил­лак» с откры­тым вер­хом, мы уже видели, можешь не хва­статься, — рас­сме­я­лись друзья.

Потом снова стали серьезными.

— Но прежде всего, хотим у тебя, доро­гой наш собрат, попро­сить про­ще­ния. Про­сти нас: за насмешки над тобой, за раз­ные дур­ные мысли, кото­рые нам лезли в голову, когда мы гово­рили о тебе, осуж­дали, посме­и­ва­лись, как над неудач­ни­ком, рас­тя­пой в жизни. А теперь пони­маем, что были по отно­ше­нию к тебе неспра­вед­ливы, даже жестоки. Встреча со стар­цем открыла нам глаза и на твою жизнь, и на нашу соб­ствен­ную. Прости…

Отец Игорь обнял друзей.

— Какие могут быть обиды? Это здо­рово, бра­тья, что вы решили пере­ехать сюда. Здесь свя­тые места, да и работы много. Цер­ковь кир­пи­чом обло­жить пора, ремонт сде­лать. Скажу по сек­рету: есть одна доб­рая душа, гото­вая помочь не только мне, но и всей деревне — дорогу нор­маль­ную из города постро­ить, газ провести.

— А эта душа, слу­чайно, не хочет сюда и метро про­ве­сти, и аэро­порт меж­ду­на­род­ный открыть? — иро­нично под­миг­нул отец Вик­тор, услы­шав об этих гран­ди­оз­ных пла­нах. — Дорогу, газ… Сего­дня соба­чью будку сбить не всем по кар­ману, а вы со своей таин­ствен­ной доб­рой душой на такие про­екты раз­мах­ну­лись. Хоть зна­ешь, сколько на все это надо? С неба, что ли, все свалится?

— Ну, с неба или с дру­гого места… — он тоже под­миг­нул другу, — но я говорю не о воз­душ­ных зам­ках. Зав­тра едем с пред­се­да­те­лем сель­ского совета к архи­тек­тору, будем зака­зы­вать необ­хо­ди­мую доку­мен­та­цию: и на ремонт церкви, и на стро­и­тель­ство дороги, и на гази­фи­ка­цию. Кстати, к вам тоже про­ве­дем, это рядом.

— Не, ты глянь на него! — дру­зья не скры­вали сво­его удив­ле­ния. — Сидел себе тихоня и вдруг с таким раз­ма­хом хочет раз­вер­нуть кипу­чую дея­тель­ность. Или ты в лесу кис­ло­ро­дом лиш­ним нады­шался? Бывают, зна­ешь ли, про­блемы от кис­ло­род­ного голо­да­ния, а у тебя от кис­ло­род­ного объ­еде­ния. Нет?

— Да нор­мально все, не фан­та­зи­рую. Все вполне реально и осу­ще­ствимо. А с этим доб­ро­де­те­лем вы, кстати, имели честь видеться и быть зна­комы: та самая Ольга, кото­рая при­ез­жала к нам. Она чтит память отца Лав­рен­тия. Хочу поста­вить над могил­ками погре­бен­ных здесь стар­цев кра­си­вую часовню: думаю, они вполне заслу­жили такой чести. И это еще не все! Ольга наме­рена постро­ить в нашей деревне совре­мен­ный приют для дети­шек, чтобы жили тут и учи­лись всему доб­рому: тру­диться, молиться, знать дорогу в храм Божий.

— А мы вос­пи­та­те­лями туда пой­дем! — радостно вос­клик­нула Марина, матушка отца Вла­ди­мира. — Между про­чим, я по обра­зо­ва­нию дет­ский пси­хо­лог, мое место как раз там. Берешь?

— И меня, и меня! — захло­пала в ладоши матушка отца Вик­тора. — Я хоть и мед­сестра, но, думаю, рабо­тенка с такой про­фес­сией тоже найдется.

— Наша глав­ная про­фес­сия — оста­ваться в том при­зва­нии, в кото­ром при­званы: быть матуш­ками, — заме­тила Елена. — Я ничуть не жалею о своем выборе: нам работы хва­тает и дома, и в храме. Поэтому будем все­гда вер­ными помощ­ни­цами нашим батюш­кам во всех их трудах.

Отец Игорь хотел рас­ска­зать еще что-то, но раз­дался стук в окошко, матушка Елена вышла, но тут же воз­вра­ти­лась, поста­вив на стол банку густой домаш­ней сме­таны, мари­но­ван­ные лес­ные грибы и целую кастрюльку све­же­ис­пе­чен­ных блинов.

— От их стола — нашему столу, — ска­зала она, доста­вая остав­ше­еся из пакета.

Отец Игорь недо­уменно посмот­рел на нее.

— Твоя ста­рая зна­ко­мая велела пере­дать, в знак благодарности.

— Да у меня этих зна­ко­мых… — рас­те­рялся отец Игорь, — и все в основ­ном старые…

— Оре­стиха, пре­дан­ная твоя прихожанка.

— Ах, вот оно что! — обра­до­вался отец Игорь. — Ты хоть поблагодарила?

— А как же!

Гости­нец при­шелся кстати к вечер­нему чаепитию.

— Бабушка тут у нас одна живет, — стал рас­ска­зы­вать отец Игорь. — Между про­чим, с нее и нача­лась вся исто­рия: заехали офи­церы охраны, хлеб­нули ее пойла, их раз­везло, а потом пока­ти­лась машина в овраг. Бабульку ту мили­ция, конечно, при­пуг­нула хорошо, хотя все слу­чив­ше­еся тоже отбило охоту зани­маться преж­ним делом. Да ведь тех преж­них дел у нее было несколько. Она еще и ворож­бой зани­ма­лась. По нашим дере­вень­кам таких бабу­шек и деду­шек, к сожа­ле­нию, еще хва­тает. Тому на карты бро­сит, той на яйце пока­тает, той зелья на заго­воре насто­ян­ного даст. Но и от них тоже полу­чала: то день­жата, то без­де­лушку какую-нибудь в кра­си­вой упа­ковке. А всем ведь кля­лась, божи­лась, что все это у нее, дескать, Божий дар. Люди при­хо­дят, смот­рят — и правда: иконы по сте­нам, книги цер­ков­ные, кре­стится, молитвы шеп­чет, в цер­ковь идти велит: при­ча­щаться. А сама-то в храме лишь по боль­шим празд­ни­кам. «Бог, — гово­рит, — за труды не осу­дит» Такая вот у нее мораль была. И при­клю­чи­лась с ней не так давно инте­рес­ная исто­рия… При­хо­дит она в цер­ковь, только хотела поста­вить свечку — да злая чер­ная сила не дала ей сде­лать это. Она к дру­гой иконе, к тре­тьей: то же самое. Она бегом ко мне и гово­рит: «Батюшка, от меня все свя­тые отвер­ну­лись. Ко всем лицом, а ко мне — затыл­ком» И кре­стится в знак того, что гово­рит правду. «Это, — говорю ей, — оттого, что вы, бабушка, сами от них отвер­ну­лись. Вот и не хотят смот­реть на вас, пока не бро­сите свои чер­ные дела, кото­рыми зани­ма­е­тесь сами, да еще дру­гих соблаз­ня­ете» Она бух перед ико­нами — и в плач, на колен­ках к людям под­хо­дит, про­ще­ния про­сит. Потом при­шла на испо­ведь, пока­я­лась во всем. «Это, — гово­рит, — у нас в роду по жен­ской линии пере­да­ется, все тай­ные слова в тет­рад­ках осо­бых запи­саны. Так я эти тет­радки в печку, чтобы никому больше соблазна не было». Смотрю: пошла она свечки перед свя­тыми обра­зами ста­вить, а сама боится глаза под­нять. А потом вижу, как ее лицо пре­об­ра­зи­лось от радо­сти, даже помо­ло­дело, нико­гда ее такой свет­лой не видел. Про­стил, видать, Гос­подь… А этот гости­нец уже от ее лич­ных щед­рот: внук пода­рил корову, так что ведет бабушка отныне здо­ро­вый образ жизни.

— Зна­чит, гово­ришь, бро­сила бабушка свое чер­ное ремесло? — отец Вик­тор кив­нул на блины. — А вдруг заговоренные?

И, рас­сме­яв­шись, они при­ня­лись за щед­рое угощение.

* * *

…Про­шел год. К годов­щине упо­ко­е­ния старца Ага­фа­дора гото­ви­лись осо­бенно тор­же­ственно. Над двумя моги­лами — его и отца Лав­рен­тия — выросла высо­кая часовня, став­шая одно­вре­менно усы­паль­ни­цей двух подвиж­ни­ков. Много гостей собрала их память: и свя­щен­ни­ков, и мона­хов, и мирян. При­е­хал мест­ный архи­ерей, узнав об уди­ви­тель­ной исто­рии, свя­зав­шей его скром­ного кли­рика отца Игоря с таин­ствен­ным отшель­ни­ком. В деревню теперь не тряс­лись по страш­ному без­до­ро­жью и уха­бам, про­кли­ная все на белом свете, а ехали по совре­мен­ной дороге, отме­чен­ной ука­за­те­лями. Во мно­гих домах зажглись огоньки про­ве­ден­ного сюда газа. Люди не могли нара­до­ваться своим батюш­кой, став­шем для всей округи не только доб­рым пас­ты­рем, но и муд­рым хозяином.

При­ле­тела из сво­его дале­кого края и сама Ольга, уви­дев, что ее жертва слу­жит на пользу и на радость про­стым людям. Правда, пошел слу­шок, что захо­тели отца Игоря забрать в город: такие хозя­ева и там нужны. Кто-то даже пред­ло­жил избрать батюшку депу­та­том: дескать, вот это и есть истин­ный слуга народа, а не мешок с валю­той, дума­ю­щий только о том, как набить его еще потуже.

Заскор­бели люди, не хотели они рас­ста­ваться. Да как удер­жишь? Чем? Своей заби­той дерев­ней? Дере­вен­ской глу­шью? Убо­гим домиш­ком? Понят­ное дело: зем­ной о зем­ном думает… Но отец Игорь поспе­шил успо­ко­ить народ:

— Куда я от вас денусь? В какой город? Отвык я от боль­ших мест, боюсь их. Насто­я­щим отшель­ни­ком стал вме­сте с вами.

Когда совер­шили чин освя­ще­ния часовни, а потом все тор­же­ственно вошли в обнов­лен­ный храм, к отцу Игорю, плотно окру­жен­ному радост­ными гостями, вдруг про­би­лась все та же баба Оре­стиха и позвала его в сторону.

— Что, опять отвер­ну­лись? — забес­по­ко­ился отец Игорь.

— Нет, батюшка, теперь такие дела, такие чудеса! — зашеп­тала та, при­кры­вая высох­шей ста­ру­ше­чьей ладо­нью без­зу­бый рот.

— А позже никак нельзя? — отец Игорь хотел уйти к гостям, но та его удержала:

— Никак! Только сейчас!

— И что же за дела такие неотложные?

— Иду я утром ране­хонько мимо часо­венки, акку­рат в центр, на базар­чик. Ну, иду себе, иду, иду…

— Ну, бабушка, иди, я тоже пошел…

Но та не пустила его и таин­ствен­ным голо­сом продолжила:

— Так вот, иду мимо часо­венки и вижу вдруг троих свет­лых мужей: стоят на коле­ноч­ках, молятся, молятся…

— Бабушка, а у вас вече­ром ничего такого на ужин не было? — улыб­нулся отец Игорь.

— Да что вы, отец! Ни капли! Ни себе, ни дру­гим. После той страш­ной исто­рии я ни-ни! А мужей тех див­ных я видела так же явственно, как всех, кто сей­час рядом. Стоят они так кра­сиво и молятся так славно, таким ангель­ским пением…

Отец Игорь ничего не ска­зал, он заду­мался над сло­вами при­хо­жанки. А та пома­нила его к себе еще ближе и на самое ухо прошептала:

— Я ведь, батюшка, узнала их. Не сразу, но узнала. Больно уж лица мне пока­за­лись знакомы…

— Лики свя­тых, что на иконах?

Оре­стиха отри­ца­тельно мот­нула головой.

— Кто-то из кни­жек, из житий? — еще больше недо­уме­вал отец Игорь, чув­ствуя, что про­изо­шло дей­стви­тельно нечто чудесное.

— Так кто же, коль узнала? Говори, не тяни, меня гости ждут.

Вме­сто ответа баба Оре­стиха достала изпод куртки смя­тый листо­чек и про­тя­нула отцу Игорю. Тот раз­вер­нул — и сразу узнал на фото своих похи­ти­те­лей, над кото­рыми кра­со­ва­лась клас­си­че­ская над­пись: «Их разыс­ки­вает мили­ция! Бежали особо опас­ные преступники!»

— Что за чудеса такие? Сна­чала их разыс­ки­вали всюду, потом нашли, похо­ро­нили, а они…

Оре­стиха мно­го­зна­чи­тельно гля­нула куда-то вверх. Отец Игорь улыб­нулся и тоже воз­вел очи к небу, бла­го­даря Гос­пода за все Его мило­сти. Может, и не совсем хорошо, что после всего про­ис­шед­шего он пере­стал чему-либо сильно удив­ляться. А с дру­гой сто­роны, коль твердо веришь и сам испы­тал, что у Бога нашего нет ничего невоз­мож­ного, то чему удивляться?..

Молится схимник

Ман­тия черная,
Келия, свечи,
Четки послушные,
Пас­мур­ный вечер.
Книга старинная
С бук­вами красными,
Доски иконные
С ликами ясными.
Молится схимник —
В кре­стах облачение,
Све­тит окошечко
В сумрак вечерний…
А за вратами
Оби­тели тихой
Мечется жизнь
Неуем­ными вихрями:
Носятся лихо
Машины заморские —
Яркие, сильные,
Дерз­кие, броские.
Едут в них люди
Счаст­ли­вые, стройные,
Сытою жизнью
Своею довольные.
Едут навстречу
Огням ресторанов,
Аэропортам
В дале­кие страны,
Едут навстречу
Бока­лам хрустальным,
Винам игристым
И кар­там игральным,
Смеху и шуму,
Засто­льям, веселью…
Молится схимник
В малень­кой келии,
Пах­ну­щей ладаном,
Кни­гой старинною,
Све­чой восковою,
Вет­хою схимою,
Вяз­кою высохших
Трав прошлогодних,
Мяг­кой просфорою,
Чаем холодным.
Четки неслышно
Сколь­зят по ладоням:
Молится схимник
Молит­вой безмолвной,
Молится с верою,
Серд­цем пылающим,
Молится страстно,
Сту­чась и взывающе
К Богу за мир наш
Глу­хой и порочный…
А за покровом
Молит­вен­ной ночи
В это же время
Далеко иль близко
Слы­шатся крики
И пья­ные визги,
Рев электроники,
Гро­хот и стоны…
Вот опустился
В глу­бо­ком поклоне
Ста­рец согбенный —
И к ликам глаза:
Сколько могли бы
Они рассказать!
Молится схимник —
В кре­стах облачение —
За поколение
Наше увечное:
За обездоленных,
За недоучек,
За разжиревших
От жизни кипучей,
Преуспевающих
В биз­несе грязном
И за живущих
В без­де­лии праздном;
За очумевших
От порно и видео,
За наркоманов,
Наемников-киллеров,
За про­да­ю­щих себя
За валюту,
Жизнь проживающих
Чер­ной минутой, —
За поколение,
Став­шее уродом,
За позабывших,
Откуда мы родом…
Ман­тия черная,
Келия, свечи,
Книга старинная,
Пас­мур­ный вечер.
Смот­рит луна
Из-за тучи уныло.
— Гос­поди, — молится схимник, —
Помилуй…
Пусть кто-то в эту
Минуту танцует,
Пля­шет, смеется,
Кого-то ревнует,
Важно сидит за рулем
Иномарки,
Дарит улыбки,
Цветы и подарки,
Пах­нет парфюмом,
Вином и сигарой —
Где-то есть схимник
Сог­бен­ный и старый:
Четки в ладонях,
Взор на иконы
И со слезами
Поклоны, поклоны…
— Гос­поди, — ста­рец взывает, —
Помилуй!..
Ты еще молишься,
Русь моя милая…

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

3 комментария

  • Ната­лья, 28.02.2020

    Чудес­ный рас­сказ! Про­стой, понят­ный, поучительный.

    Ответить »
  • Ната­лья Николаева, 07.02.2020

    Не отры­ва­ясь про­чи­тала. Душу тро­нула и надеж­дой напол­нила. Благодарю.

    Ответить »
  • Ирина, 28.12.2019

    Очень понра­ви­лась книга.

    Ответить »