<span class=bg_bpub_book_author>Горшков А.К.</span><br>Отшельник

Горшков А.К.
Отшельник

(48 голосов4.2 из 5)

Книга вторая. Безумцы

Когда нечи­стый дух вый­дет из чело­века, то ходит по без­вод­ным местам, ища покоя, и не нахо­дит; тогда гово­рит: воз­вра­щусь в дом мой, откуда я вышел. И, придя, нахо­дит его неза­ня­тым, выме­тен­ным и убран­ным; тогда идёт и берёт с собою семь дру­гих духов, злей­ших себя, и, войдя, живут там; и бывает для чело­века того послед­нее хуже пер­вого. Так будет и с этим злым родом (Мф. 12:43–45).

Поселенцы

Во дворе раз­да­лось сна­чала злоб­ное рыча­ние, а затем гром­кий лай рвав­ше­гося с цепи Анзора — лох­ма­того пса, быв­шего несколько лет вер­ным сто­ро­жем двора, где жил отец Игорь. Матушка Лена поспе­шила к рас­кры­тому окну, чтобы шик­нуть и успо­ко­ить собаку, но кошка, мирно дре­мав­шая на под­окон­нике, при­няла это на свой адрес и, мяу­кая от вне­зап­ного испуга, соско­чила на пол, уго­див прямо под ноги хозяйке.

— Ну что вы за пуб­лика, — всплес­нула руками Лена, схва­тив ее за загри­вок и выпро­во­див за дверь. — Ни стыда, ни сове­сти, ни покоя. Линочка только уснула, всю ночь не спала, а вы…

Из дет­ской ком­наты раз­дался плач дочки, а за ним кашель про­сту­жен­ного отца Игоря. Лена поспе­шила назад в дом, но тут заме­тила сто­я­щего у калитки пред­се­да­теля сель­ского совета: он с опас­кой погля­ды­вал на бро­сав­ше­гося в его сто­рону пса.

— Я сей­час, Артем Ива­но­вич, — мах­нула ему Лена и вышла, чтобы загнать Анзора в будку. Затво­рив пса крыш­кой от ведра, да еще под­пе­рев сна­ружи лопа­той, чтобы не вырвался, она открыла калитку и при­гла­сила гостя в дом.

— Про­хо­дите на кухню, — Лена помогла ему снять плащ. — Само­вар как раз заки­пает, соста­вите мне компанию.

Семья отца Игоря так и жила в том же домике, куда все­ли­лась, при­е­хав на слу­же­ние в деревню Погост. Как ни уго­ва­ри­вали, как ни под­би­вали собра­тья и дру­зья начать стро­ить более про­стор­ное, совре­мен­ное семей­ное «гнез­дышко», отец Игорь отне­ки­вался, доволь­ству­ясь тем, что полу­чил от сво­его пред­ше­ствен­ника. Он обло­жил жилище кир­пи­чом, укре­пил кар­кас дома, да при­строил еще одну ком­натку, куда пере­вел двоих сыни­шек, а в их ком­нату посе­лил появив­шу­юся на свет дол­го­ждан­ную дочурку Анге­лину. Теп­лее стало не только от этого ремонта, но и оттого, что теперь не было нужды дежу­рить у печки, под­дер­жи­вая огонь: обо всем забо­тился про­ве­ден­ный в деревню при­род­ный газ. Но печку отец Игорь в доме все-таки оста­вил: она исправно слу­жила тут много лет. Кроме того, батюшка любил смот­реть, как в топке раз­го­ра­лись смо­ля­ни­стые дрова, весело потрес­ки­вая, пере­ми­ги­ва­ясь искор­ками, огонь­ками, раз­ли­вая вокруг при­ят­ное тепло и осо­бый домаш­ний уют.

Слу­жить отец Игорь тоже остался на преж­нем месте, хотя извест­ность, кото­рая при­шла к нему после всех пере­жи­тых собы­тий, и поток людей, хлы­нув­ших посмот­реть на необыч­ного батюшку, да побольше раз­уз­нать о необыч­ном старце, так и тянули из этой глуши в более циви­ли­зо­ван­ное и спо­кой­ное место. Но отец Игорь никуда не рвался. Не наста­и­вала и матушка, ста­ра­ясь успе­вать всюду: и в доме, и на кли­росе в храме, и по хозяйству.

— А где же батюшка и все осталь­ные? — пред­се­да­тель мель­ком гля­нул на себя в зер­кало и попра­вил свою рыжую шевелюру.

— Спят, — мах­нула рукой Лена. — Все поболели.

— Не спят, а спали, — раз­дался из дру­гой ком­наты голос отца Игоря, и он появился на кухне. — С ними поспишь: «гав-гав-гав» да «мяу-мяу».

Лена снова всплес­нула руками, пони­мая, что ничего не поде­ла­ешь, а отец Игорь поздо­ро­вался с пред­се­да­те­лем, при­няв его руко­по­жа­тие. Потом они при­сели за стол, ожи­дая обе­щан­ного чае­пи­тия. Пока хозяйка рас­став­ляла чашки, гость так­тично поин­те­ре­со­вался домаш­ними делами.

— Лучше не спра­ши­вайте, Артем Ива­но­вич, — за отца Игоря отве­тила Лена. — Из боля­чек никак не можем выка­раб­каться: гриву тянем — хвост увяз, хвост выта­щили — грива застряла. Так и у нас: не батюшка, так Линочка, не Линочка, так меня валит. Прям напасть какая-то.

— Разве только вы? — пред­се­да­тель налил горя­чий чай из чашки в широ­кое блюдце и громко засер­бал. — Куда ни зайди — все нездо­ровы, только всяк по-сво­ему. А всему виной эта эко­ло­гия, будь она три­жды неладна.

— Не наго­ва­ри­вайте, Артем Ива­но­вич, уж если наша здеш­няя эко­ло­гия вам не такая, что же гово­рить о боль­ших горо­дах, пол­ных раз­ной гари, выхло­пов, завод­ских выбро­сов, излучений.

— Раз им нра­вится так жить — зады­хаться, чах­нуть, заби­вать себе лег­кие, тра­вить орга­низм, то пусть живут. Вер­нее, выжи­вают. А вся эта их город­ская дрянь и к нам поти­хоньку доби­ра­ется. Лес­ники в один голос гово­рят: дере­вья стали высы­хать, речки мелеть, птиц меньше, зато раз­ных неви­дан­ных доселе бабо­чек, жуч­ков да пауч­ков, что листву на дере­вьях объ­едают, остав­ляя голые стволы, раз­ве­лось видимо-неви­димо. А гри­бов ядо­ви­тых — опасно в лес ходить. Спо­кон веков предки наши и соби­рали, и сушили, и хра­нили — и ниче­го­шенько с ними не слу­ча­лось. Тепе­рича только и слы­шишь: там отра­ви­лись, а там на тот свет отпра­ви­лись, да все поевши лес­ных гри­боч­ков. И соби­рают ведь не новички, не при­ез­жие, для кото­рых, что груздь, что поганка — без раз­ницы, а мест­ные, дере­вен­ские люди, зна­ю­щие, что можно, а что нет.

Отец Игорь сидел за сто­лом и, не встре­вая в раз­го­вор, откаш­ли­вался, отво­ра­чи­ва­ясь в сторону.

— Да, батюшка, вы дей­стви­тельно засту­ди­лись не на шутку, — сочув­ственно посмот­рел на него пред­се­да­тель. — И давно это? В церкви, вроде, тепло, дома тоже, на улице вообще теп­лынь. С чего бы? Ладно я: то на один край деревни пошел, то на дру­гой, то в рай­центр, там под дождь попал, там про­скво­зило, про­си­фо­нило. А вам себя побе­речь надо, сами молоды еще, детки у вас малые. На медок, на медок нале­гайте, от него польза для здо­ро­вья боль­шая. Я вам при­несу баночку меда с пасеки, что сто­яла у меня про­шлым летом за даль­ней бал­кой: медо­носы там осо­бен­ные. Мед что паху­чий, души­стый, что целеб­ный! При­несу, коль не забуду, памяти ника­кой не стало.

— И медок целеб­ный не помо­гает? — доб­ро­душно засме­ялся отец Игорь.

— Эх, батюшка, когда годочки на закат бегут, не только медок — ничто уже не помо­жет. При­дут одна­жды к вам и ска­жут: «А Ива­ныч-то наш того…» И про­во­дите меня в послед­ний путь за деревню, а меня там уже дожидаются.

Отец Игорь снова улыбнулся:

— Это хорошо, что вечно жить не соби­ра­е­тесь, о смерти вспоминаете.

— О ней вспо­ми­най не вспо­ми­най — при­дет и фами­лии не спро­сит. Отве­дет в при­го­тов­лен­ную яму, засып­лют, помя­нут горь­кой чар­кой — на том и шабаш, конец машине боевой.

— Вот тут не согла­шусь, Артем Ива­но­вич: не конец, а лишь начало.

Теперь улыб­нулся тот:

— Ох, и наив­ные вы люди, батюшка! Сами верите в эти сказки и дру­гим вну­ша­ете. Ну какое начало может быть в яме? Опу­стили — и конец. Начало — это когда мла­ден­чик вылу­пился из мамки и закри­чал на весь род­дом: «Уа-а-а‑а!» Вот это начало. А конец его в могиль­ной яме. Всему конец и всем, потому как все там будем, только в раз­ное время.

— Почему же для дру­гих не сказки? — отец Игорь допил чай и ото­дви­нул чашку. — И не про­сто верят, а знают, что в могиль­ной яме ничего не кон­ча­ется: зем­ная жизнь дей­стви­тельно завер­ша­ется, а загроб­ная начи­на­ется, и вот ей-то конца уже не будет. Что заслу­жили — туда и пой­дем на веки веч­ные. Супруга ваша, Анто­новна, в это твердо верит, а вы почему-то нет. Верили бы в Бога — и в загроб­ной жизни бы не сомневались.

Пред­се­да­тель в ответ мах­нул рукой.

— Стар я в Бога верить. Всю жизнь верил пар­тии — в победу ком­му­низма, аги­та­то­ром был, про­па­ган­ди­стом, кружки полит­про­света вел, а теперь раз­вер­нусь на сто восемь­де­сят гра­ду­сов — и на попят­ную? Нас так не учили.

— При­нять Бога в свое сердце нико­гда не поздно, — улыб­нулся отец Игорь. — С Богом и жить легче, и уми­рать не так страшно. А без Бога беда: и в этой жизни, и в той, что за гробом.

— Вот пусть моя Анто­новна за нас двоих и молится, а заодно и за детей, и за вну­ков наших, я ей ни в чем не перечу. Меня увольте. Я не по той части. Моя голова забита дру­гими про­бле­мами: земля, участки, про­писки, пере­писки, бумаги раз­ные… После того, как с вашей помо­щью про­вели нор­маль­ные дороги, газ, обу­стро­и­лись, наро­дец потя­нулся в наши края. Как поется в одной ста­рой песенке, «жить стало лучше, жить стало весе­лей». Это правда. Хоть бери да меняй назва­ние деревни: не Погост, а Рас­свет, Новая жизнь или как-то еще более радостно. Для того, кстати, я и решил загля­нуть к вам, кое с чем посоветоваться.

— Поме­нять назва­ние деревни? — изу­мился отец Игорь. Он встал и обло­ко­тился на спинку стула, чув­ствуя боль в спине. — Так я, как вы гово­рите, тоже не по этой части, Артем Ива­но­вич. Наше дело Богу слу­жить, вме­сте с вами людям добро, свет Хри­ста нести, помо­гать им.

— Одно скажу вам, батюшка: счаст­ли­вый вы чело­век, что не свя­заны с нашей кух­ней. Звали мы вас в депу­таты, а вы отка­за­лись. Избрали бы — тогда б узнали, почем фунт нашего лиха. Голова от всего пухнет!

— Мы ведь все­гда жили с вами душа в душу, — обнял отец Игорь пред­се­да­теля. — Ваши про­блемы — наши про­блемы, все сообща, с любо­вью. Видите, как все устроил в общее благо Гос­подь, в Кото­рого вы не хотите уве­ро­вать: и людей с доб­рым серд­цем послал, и мно­гие про­блемы помог решить…

— …За что мы без­мерно бла­го­дарны, — отве­тил руко­по­жа­тием пред­се­да­тель, — и вам лично, и всем доб­ро­де­те­лям, и, если наста­и­ва­ете, вашему Богу. Осо­бенно после той исто­рии, что про­изо­шла с вами, после того ста­рика, кото­рого все счи­тали сказ­кой, леген­дой, бас­ней, народ не про­сто потя­нулся, а пова­лил в наши места. Новые люди про­сятся к нам на посто­ян­ное житель­ство, заяв­ле­ния пишут, почти все хаты пустые рас­ку­пили, по забро­шен­ным хуто­рам ни одной не оста­лось. Гля­дишь — скоро рай­цен­тром станем.

— А что? И ста­нем, — отец Игорь потер ладо­нями. — Какой была наша деревня? Насто­я­щим пого­стом, никто не верил, что она имеет хоть какую-то пер­спек­тиву для раз­ви­тия. А Гос­подь решил иначе — и все изме­ни­лось в одно мгно­ве­ние. Гля­дишь, Артем Ива­но­вич, и в душе вашей доб­рой гря­дут пере­мены: в цер­ковь ста­нете ходить, Бога почи­тать, как и ваша супруга бла­го­че­сти­вая, дай Бог ей здо­ро­вья. Так какое дельце у вас? Готов вни­ма­тельно выслушать.

Пред­се­да­тель каш­ля­нул в кулак и, достав из порт­феля папку, рас­крыл ее на столе.

— Дельце-то инте­рес­ное, как раз по вашей части. Новые нача­лись у нас чудеса, батюшка. Я бы ска­зал, стран­ные и тревожные.

— Чудеса часто такими бывают, — отец Игорь снова сел за стол и взгля­нул на папку. — Сна­чала стран­ные и тре­вож­ные, а потом, когда разъ­яс­нится, все в радость.

— Вот и давайте с вашей помо­щью попро­буем все разъяснить.

И, надев очки, пред­се­да­тель про­бе­жал но лежа­щим перед ним бумагам.

— Так вот, едут ново­селы по земле целин­ной, то бишь нашей дере­вен­ской. То отсюда рва­лись без вся­кого удержу, а теперь сюда. Заяв­ле­ний куча! Не пове­рите: про­дают свои город­ские квар­тиры, бро­сают весь уют, удоб­ства и рвутся к нам, готовы въе­хать в любую бро­шен­ную хату, любую раз­ва­люху, отдать любые деньги. Осо­бенно в Бали­мовку их тянет, словно медом там намазано.

— Да разве только сюда? — усмех­нулся отец Игорь. — Сей­час люди ищут, где глот­нуть чистого воз­духа, попить све­жей род­ни­ко­вой водички, поесть кар­то­шечки без вся­ких гер­би­ци­дов да пести­ци­дов. Вот и едут: дачи за горо­дом строят, тури­стами стают, квар­тиры свои про­дают. Дальше таких охот­ни­ков еще больше будет.

— Так то не дач­ники и не тури­сты. Были бы дач­ники — и вопро­сов нет. Говорю вам: странно все как-то. Вот так взять, все бро­сить — и в глушь. И кто едет? Не только пожи­лые люди, но и моло­дежь, с детьми и без детей, семьями, груп­пами и в оди­ночку. Ничего не могу понять, что их сюда тянет. Про­сятся без вся­ких объ­яс­не­ний: дай, про­дай, найди, обменяй…

— Ива­ныч, может, вам что-то кажется? Тогда начи­найте с меня: я ведь тоже все бро­сил и по доб­рой воле при­е­хал сюда. Неко­то­рые до сих пор меня счи­тают если не совсем сума­сшед­шим, то странным.

Пред­се­да­тель засмеялся:

— Ваша про­фес­сия сама по себе стран­ная. Сего­дня куда все рвутся? В биз­нес, за ком­пью­те­рами сидят, о карьере меч­тают. А вы в батюшки пода­лись. Таких, как вы, еди­ницы, исклю­че­ние из нынеш­него пра­вила. Потому всему осталь­ному неза­чем удив­ляться: и что сюда напро­си­лись, и что матушка у вас такая кра­са­вица, и детки милые, и тру­дяги вы. А те люди, о кото­рых речь, иные. Стран­ные люди. Во всем странные.

— Да бросьте вы, Артем Ива­но­вич, оставьте свои подо­зре­ния! Радуй­тесь, что едут, землю обжи­вают, отстра­и­ва­ются. Новые семьи будут, детишки пойдут…

Пред­се­да­тель оста­но­вил отца Игоря, тро­нув за руку.

— Дело-то как раз в том, что ничего не обжи­вают, ничего не строят и живут так, словно и не живут вовсе. Существуют.

— Теперь я ничего не пойму. Как это «суще­ствуют»?

Под­села к столу и Лена, уже убрав­шая со стола и пере­мы­вав­шая посуду.

— Вот вы люди тоже нездеш­ние, — начал объ­яс­нять пред­се­да­тель, но быстро попра­вился. — Были нездеш­ними, а стали нашими. При­е­хали: ни вы никого, ни вас никто, ни кола, ни двора. Так? Все­ли­лись в отве­ден­ный домик и стали жить по-чело­ве­че­ски: ремонт сде­лали, мара­фет навели, обза­ве­лись жив­но­стью раз­ной, ого­ро­дик посадили.

— А как же без этого, Артем Ива­но­вич? — уди­ви­лась Лена. — Живем ведь не на асфальте — на живой земле, от нее кор­мимся, потому всем и обза­ве­лись: и козочки, и курочки, и кошка с собакой.

— Вот-вот, я об том же! — радостно вос­клик­нул пред­се­да­тель, найдя пони­ма­ние. — А пуб­лика, что съез­жа­ется к нам, посе­ленцы эти, живут так, словно им ничего и не надобно: ого­роды как были в бурья­нах — так и стоят, ника­кой жив­но­сти домаш­ней, ника­кого дви­же­ния во дво­рах. Вроде бы есть живые люди — и словно нет их. Для чего сюда едут, чего ищут? Не пойму. Может вы растолкуете?

— Какой из меня тол­ко­ва­тель? — пожал пле­чами отец Игорь. — Зачем-то все-таки едут? А домаш­нее хозяй­ство, обу­строй­ство и про­чее — дело нажив­ное. Воз­можно, при­смат­ри­ва­ются к здеш­ней жизни, усло­виям, поряд­кам, а может…

— Не может! — оста­но­вил его пред­се­да­тель. — Батюшка, не может! Живой все­гда о живом думает, к чему-то ста­ра­ется при­спо­со­биться, чему-то научиться у дру­гих. Я поез­дил по раз­ным местам, всяко пови­дал, а такое — впер­вые. При­е­хал — живи, живешь — раз­ви­вайся, а не в могилу себя живьем зака­пы­вай. На их дети­шек посмот­реть — ото­ропь берет: блед­ные, измож­ден­ные какие-то, дох­лые. Бабы не намного лучше: запу­ган­ные, кого из чужих уви­дят — бегом в конуру и дверь на крю­чок. Соби­ра­ются по вече­рам, поют стран­ные зауныв­ные песни, словно хоро­нят покой­ника. Я и хочу совет с вами дер­жать: часом, это не сек­танты какие? Их-то нынче столько раз­ве­лось, что и не разо­браться, кто из них во что верит, что про­по­ве­дует, за какого бога аги­ти­рует. Послу­шать — вроде, все умно, а там поди разбери.

— Сек­танты? — заду­мался отец Игорь. — Я этих людей, посе­лен­цев ваших, плохо знаю. Мы ведь к себе в цер­ковь никого не аги­ти­руем, не зама­ни­ваем ника­ким кала­чом. Наобо­рот, объ­яс­няем людям, что наша вера осно­вана на сми­ре­нии, а это самое труд­ное — выпол­нить завет Хри­ста: отречься себя, взять крест свой и идти вслед Спа­си­телю. Мы испо­ве­дуем Хри­ста не под песни и пляски, а через глу­бо­кое лич­ное сми­ре­ние, борьбу со сво­ими немо­щами, стра­стями. Легче отка­заться от какой-то лич­ной вещи, даже очень нуж­ной в хозяй­стве, а вот от самого себя отка­заться, от своих дур­ных при­вы­чек — себя­лю­бия, зави­сти, гнева и про­чих осо­бен­но­стей пад­шей чело­ве­че­ской при­роды — все­гда трудно. Я могу ска­зать, чем живут наши при­хо­жане, с какими про­бле­мами, бедами они при­хо­дят в храм, а этих новень­ких знаю плохо. Почти не знаю. Были у меня несколько жен­щин, обща­лись немного, но они не стали моими при­хо­жан­ками. Гово­рят, что в храмы, дескать, теперь нечего ходить, оттуда ушла бла­го­дать, поэтому они уве­рены, что можно жить и без Церкви. И при­во­дят в под­твер­жде­ние слова Хри­ста, что где двое или трое собраны во имя Его, там и Спа­си­тель, а, сле­до­ва­тельно, и спа­се­ние. Вот, видимо, и решили собраться во имя Хри­стово. Наде­ются, что так спа­саться легче. Сей­час даже в цер­ков­ной среде в голо­вах людей такие идеи вызре­вают, что сек­тан­тов и не нужно.

— Как? — изу­мился пред­се­да­тель. — Неужели в вашей среде такое может быть, чтобы не слу­шали свое начальство?

— Не только началь­ство — Хри­ста не хотят слу­шать, Еван­ге­лие. Вырвут одну фразу, им удоб­ную и понят­ную, и вер­тят ею во все сто­роны: дескать, посмот­рите, я не от себя говорю, вот она, истина! Жон­гли­руют этими сло­вами и так, и эдак, а уче­нию Церкви не хотят верить. Потому что нужно не про­сто пове­рить, а сми­рить себя, сми­рить свой разум, свое «я», кото­рое мы так любим, так лелеем, нежим, оберегаем.

— И что, на таких бол­ту­нов у вас управы нет? — рас­сме­ялся пред­се­да­тель. — Цык­нули бы на них, гарк­нули — и дело с кон­цом. Есть же у вас эти самые… как их… ана­фемы, кажись.

Улыб­нулся и отец Игорь:

— Цер­ковь, Артем Ива­но­вич, это не кол­хоз и не сель­ский совет: цык­нул, шик­нул, гарк­нул — и все замол­чали, вытя­ну­лись по стру­ночке. Цер­ковь — это Сам Хри­стос, Кото­рый ни в чем не наси­лует волю чело­века, а лишь зовет его к Себе. Кто слы­шит — идет, при­ни­мает все, чему Цер­ковь учит, а кто не слышит…

— Глу­хие, что ли? Одни слы­шат, а дру­гие нет.

— Да, есть такой чело­ве­че­ский порок: духов­ная глу­хота. Есть еще сле­пота — тоже духов­ная: вроде, смот­рит, а ничего не видит. Оттого начи­нают созда­вать свои «церкви», цер­ковки — не в смысле архи­тек­тур­ных стро­е­ний, а свои соб­ствен­ные уче­ния, тол­ко­ва­ния, взгляды на все то, что ска­зал Хри­стос в Его Церкви. Так и живут: кажется им, что они со Хри­стом, что ближе их к Спа­си­телю нашему никого нет, а на самом деле ушли от Него далече.

— Эге, батюшка, я думал, что демо­кра­тия лишь у поли­ти­ков бывает: создают раз­ные пар­тии, с пеной у рта что-то свое дока­зы­вают, поли­вают один дру­гого гря­зью, а у вас, смотрю, тоже порядка нет.

— Поря­док есть, Артем Ива­но­вич, да не все хотят ему под­чи­няться, по нему жить. Это, как бы вам лучше объ­яс­нить… Гово­рят, вы недавно в боль­нице лежали?

— Да, пару раз в году дол­жен про­хо­дить курс лече­ния в нев­ро­ло­гии. Совсем спина заму­чила, угроза инсульта есть, вот и лечусь: капель­ницы, про­це­дуры раз­ные, обследования.

— А к народ­ным цели­те­лям не про­бо­вали обра­щаться? Они, гово­рят, вели­кие мастера любые болезни лечить.

— Они вели­кие мастера людей дурить и деньги за это драть. Бывал я у них по довер­чи­во­сти своей, хажи­вал. Вовремя спо­хва­тился, а то бы сидел сей­час перед вами не за этим сто­лом, а в инва­лид­ной коляске. Если бы вообще сидел, а не в могиле лежал. Сам туда не хожу и дру­гим не советую.

— Зна­чит, дове­ря­ете меди­цин­ской науке, а не меди­цин­ской само­де­я­тель­но­сти. Точно так же чело­век, кото­рый дове­ряет Церкви Хри­сто­вой, полу­чает всю пол­ноту воз­мож­но­сти для сво­его духов­ного оздо­ров­ле­ния и спа­се­ния. А кто не дове­ряет, ходит по сек­там или создает что-то свое, похож на того самого цели­теля, кото­рый обма­ны­вает не только себя, но и дру­гих. Понятно объяснил?

— Я одно понял, доро­гой батюшка, — пред­се­да­тель мах­нул рукой, — там, где люди, — согла­сия нико­гда не будет: что в церкви, что в поли­тике, что в госу­дар­стве в целом. Живот­ных взять: ума у них, как у людей, нет, а порядка больше. Вожак подал голос — и все к нему. Снова подал голос — и выпол­нили его команду.

— В том-то и дело, что чело­век наде­лен от Бога сво­бо­дой, а живот­ные живут в соот­вет­ствии с зало­жен­ными в них Богом при­род­ными инстинк­тами. Людей можно загнать в стойло, как вы ска­зали, по при­зыву вожака — поли­ти­че­ское, идео­ло­ги­че­ское, рели­ги­оз­ное или какое иное, но это нена­долго. Рано или поздно вырвутся и снова будут дей­ство­вать по своей свободе.

— Оно и видно, к чему все при­вело, — пред­се­да­тель снова мах­нул рукой и горько усмех­нулся. — Пока жили в Совет­ском Союзе, и поря­док был, и закон рабо­тал, и накорм­лены все были, и враги боя­лись даже гля­нуть в нашу сто­рону. А дорва­лись до демо­кра­тии, то и ходим теперь: в одном кар­мане вошь на аркане, в дру­гом кар­мане вошь на цепи. Про­стите, пойду, дел еще много.

Он под­нялся и, побла­го­да­рив хозяйку, напра­вился к двери. Уже на пороге обернулся:

— Вы все же при­смот­ри­тесь к этой пуб­лике, ново­се­лам этим. Я, может, чего и не вижу, но кое-что заме­чаю. Стран­ные люди, стран­ные. Кабы в совет­ские вре­мена, их бы вмиг рас­ку­сили: какого они духа, чем живут, что про­по­ве­дуют, зачем сюда рвутся. А теперь попро­буй тронь: непри­ят­но­стей не оберешься.

Оскуде преподобный

Вече­рело, когда отец Игорь, нако­нец, встал и, попро­щав­шись с хозя­е­вами, вышел за ворота. Раз­го­ва­ри­вая, он задер­жался в гостях аж с обеда, а уже стало смер­каться. Его дав­няя и рев­ност­ная при­хо­жанка Алек­сандра — или, как все лас­ково назы­вали ее, баба Саня — быстро уга­сала, гото­вясь оста­вить свою дол­гую зем­ную жизнь. Духов­ные беседы, с кото­рыми к ней теперь часто при­хо­дил отец Игорь, как и еже­не­дель­ное При­ча­ще­ние Свя­тых Таин, были для нее всем: и радо­стью, и уте­ше­нием, и опо­рой, когда нака­ты­вался оче­ред­ной при­ступ с нестер­пи­мыми болями во всем теле.

— Не пойму я нашей мамы, — пожи­мала пле­чами ее дочка Тамара, взяв­шая на себя послед­ние заботы о матери, — ей бы в боль­ницу лечь, гля­дишь — и побе­гала бы еще сво­ими нож­ками. Деньги есть, зять обе­щает устро­ить в хоро­шую кли­нику, а она упер­лась, как бык на ферме, — и ни в какую, даже слы­шать не желает. Хоть бы вы, батюшка, пого­во­рили, вы для нее авторитет.

— Не нужно пере­убеж­дать, — тихо отве­чал отец Игорь. — Ваша мама ныне в таком состо­я­нии духа, что наши при­выч­ные заботы ее уже не так вол­нуют, как нас. Не в том смысле, что она мах­нула на все рукой, а потому, что ее душа уже пред­вку­шает иную жизнь, где все зем­ное — боль­ницы, лекар­ства, суета раз­ная — ста­но­вится бре­ме­нем. Даст Бог, вы тоже ощу­тите это состо­я­ние, когда часы жизни нач­нут останавливаться.

— Жалко нам смот­реть на ее стра­да­ния. Мы же все видим и слы­шим, как она охает, сто­нет, мечется. Лучше самим стра­дать, чем видеть все это. Она стис­нет зубы, глаза закроет и молится по чет­кам, что вы дали ей. Лежит, пере­би­рает узелки и сто­нет. И лишь слезки по щекам бегут: от боли, от молитвы — не знаю… Пого­во­рили бы с ней насчет боль­ницы, а?

— Томка, — слы­шался стар­че­ский голо­сок бабы Сани, — не под­би­вай нашего батюшку, все равно никуда не поеду. Побойся Бога, не перечь Его свя­той воле.

И начи­нала читать Псал­тирь, кото­рую знала почти всю наизусть:

— «Камо пойду от Духа Тво­его? И от лица Тво­его камо бежу? Аще взыду на небо — Ты тамо еси, аще сниду во ад — тамо еси. Аще возму криле мои рано и все­люся в послед­них моря — и тамо бо рука Твоя наста­вит мя и удер­жит мя дес­ница Твоя… Яко Ты создал еси утробы моя, вос­приял мя еси из чрева матере моея…». Понятно твоей голове? Моя боль­ница — это Гос­подь. И ничего дру­гого мне не нужно.

Баба Саня была неуто­ми­мой тру­же­ни­цей не только на земле, кото­рой отдала все свои силы и здо­ро­вье, но и дома, и в храме — с того самого дня, как его воз­вра­тили людям. Все у нее полу­ча­лось: и читать, и петь на кли­росе, и помо­гать батюшке совер­шать цер­ков­ные требы — кре­стить дети­шек, вен­чать пары, отпе­вать покой­ни­ков. Когда ее спра­ши­вали, где она всему научи­лась, та отве­чала кротко: «Моя самая глав­ная школа — это Цер­ковь. Кто туда ходит, кто ее слу­шает — научится всему, что нужно для спа­се­ния души».

— Я еще дев­чон­кой была, а душа моя в мона­стырь рва­лась, — рас­ска­зы­вала она свою судьбу отцу Игорю. — Почему — и сама тол­ком не могла понять. Навер­ное, при­мер бабы Груни: жила у нас такая мона­шечка, матушка Агрип­пина. Когда их мона­стырь закрыли, — еще нака­нуне войны, в самом конце 30‑х, — она при­шла сюда, да так и оста­лась до самой смерти. Днем рабо­тала, а ночью моли­лась. Она тогда еще моло­дой была, кра­си­вой, мно­гие к ней в женихи наби­ва­лись, бога­тые люди сва­та­лись, а она так и оста­лась деви­цей. Во всем под­ра­жала свой покро­ви­тель­нице, свя­той муче­нице Агрип­пине: рим­ские вла­сти ее тоже обви­няли в том, что высту­пает про­тив заму­же­ства и сеет смуту про­по­ве­дью Хри­ста. А мне хоте­лось быть похо­жей на бабу Груню. Ровес­ницы мои о жени­хах меч­тали, прин­цах, тан­цах в клубе, путе­ше­ствиях по всему белому свету, а меня, наобо­рот, воро­тило от всего этого. Вся деревня надо мной поте­ша­лась, даже лечить хотели. Матушка тогда убе­дила: «Я, — гово­рит, — свой выбор уже сде­лала, обеты мона­ше­ские дала. А в какой мона­стырь ты пой­дешь, когда все кру­гом закрыто, раз­ру­шено, осквер­нено? Слу­шай роди­те­лей, они у тебя спра­вед­ли­вые — это будет твоим послу­ша­нием». Я и послу­шала. Выдали меня замуж за хоро­шего парня, Василь­ком звали, от него Томочка наша на свет появи­лась, а Василька Гос­подь рано забрал. Я ему вер­ной оста­лась, больше ни за кого не пошла, хотя еще могла нала­дить пол­но­цен­ную семей­ную жизнь.

Зем­ная жизнь бабы Сани дого­рала на гла­зах род­ных и близ­ких, а жизнь духов­ная, наобо­рот, раз­го­ра­лась все с боль­шей и боль­шей силой, рва­лась из тес­ной обо­лочки, истер­зан­ной мно­гими болез­нями, скор­бями, лише­ни­ями. Она не боя­лась близ­кой смерти. Она желала ее, почти отка­зав­шись от лекарств, кото­рые сто­яли на тум­бочке возле кро­вати, и от раз­ных уго­ще­ний, кото­рыми род­ные ста­ра­лись под­дер­жать ее убы­ва­ю­щие телес­ные силы, а в пост­ные дни она совер­шенно отка­зы­ва­лась даже от еды, пита­ясь лишь просфо­рой и свя­той водой. Она жила жиз­нью уже не зем­ной, а гря­ду­щей, веч­ной, в кото­рую верила без малей­ших сомне­ний, желая встречи с глав­ным Источ­ни­ком этой жизни — Христом.

Отец Игорь шел домой, раз­мыш­ляя над тай­нами судьбы бабы Сани и кре­по­стью ее веры, родив­шейся среди без­ве­рия, царив­шего в то время в обще­стве, среди гоне­ний, насме­шек, плев­ков и изде­ва­тельств над веру­ю­щими и Цер­ко­вью. В этих раз­мыш­ле­ниях он решил не идти домой корот­ким путем, мимо сво­его храма и школы, а око­ли­цей деревни, через овраг и малень­кий хуто­рок, облю­бо­ван­ный стран­ными посе­лен­цами, — ту саму Бали­мовку, о кото­рой намедни гово­рил председатель.

Несмотря на то, что Бали­мовку давно поки­нули все преж­ние ста­ро­жилы, зако­ло­тив окна и двери и побро­сав свои хатки, место, где стоял этот хутор, по-преж­нему пле­няло при­род­ной кра­со­той, даже поэ­тич­но­стью. Строй­ные сосны ограж­дали хутор от осталь­ного леса, а изу­ми­тель­ные луга пест­рели раз­но­цве­тьем поле­вых трав — здесь когда-то пас­лись стада овец здеш­них кре­стьян. Соб­ственно, потому-то хутор так и назы­вался — Бали­мовка — от лас­ко­вого ста­рин­ного сла­вян­ского про­звища овечки «баля».

Так оно и закре­пи­лось за хуто­ром, хотя давно исчезли и овцы, и пас­тухи, да и сам хутор при­шел в совер­шен­ное запу­сте­ние. Если бы не новые оби­та­тели этих мест, не посе­ленцы, не оста­лось бы о Бали­мовке и памяти. Кому она нужна?

Как раз с той сто­роны, с хутора, до него донес­лось тихое, очень кра­си­вое пение, допол­нив­шее гар­мо­нию ухо­дя­щего дня:

Мире лука­вый, скорбе исполненный,
Коль ты нетвер­дый, коль несовершенный.
Коль суть не блага твои здесь утехи,
Коль суть пла­чевны радо­сти и смехи,
Радо­сти и смехи.
Коль неспо­койны твои честь-богатства,
Ветр, дым — ничто же. Все непостоянство.
Цве­тут в един час, в дру­гой увядают,
Днесь на пре­столе, зав­тра ниспадают,
Зав­тра ниспадают.

Зву­чало несколько голо­сов: стройно, сла­женно, гар­мо­нично. Отец Игорь оста­но­вился, оча­ро­ван­ный этим пением.

«Неужели так поют ново­селы, о кото­рых рас­ска­зы­вал пред­се­да­тель? — изу­мился он. — Странно, почему они не при­хо­дят в нашу цер­ковь? Такие голоса, такое пение любой храм украсят».

Он под­нялся по зарос­шему густой тра­вой оврагу и подо­шел ближе. Теперь вид­не­лось несколько пою­щих жен­щин, чем-то заня­тых в ого­роде. Пение сме­ни­лось — зазву­чал один из люби­мых в рус­ском пра­во­слав­ном народе кантов:

Где-то там далеко и когда-то давно
Жил пре­муд­рый и опыт­ный старец.
Он не раз гово­рил, бес­пре­станно твердил:
Слава Богу за скорбь и за радость.
Слава Богу за все, слава Богу за все,
Слава Богу за скорбь и за радость.
Если кто-то тебе что-то грубо сказал,
Или плохо к тебе относился,
Знай об этом, мой друг: воля Божия тут,
С этим надо все­гда нам мириться.
Слава Богу за все, слава Богу за все,
Слава Богу за скорбь и за радость.

— Бог в помощь! — ска­зал отец Игорь, подойдя ближе. — Пре­красно поете, не мог пройти мимо, чтобы не побла­го­да­рить вас и вме­сте с вами ска­зать: «Слава Богу за все!»

Жен­щины, заня­тые своей рабо­той и пением, вздрог­нули от неожи­дан­но­сти и повер­ну­лись к отцу Игорю, ничего не ответив.

— Говорю, поете очень кра­сиво, — повто­рил он, поду­мав, что те не рас­слы­шали его при­вет­ствия. — Прямо-таки ангель­ские голоса.

И подо­шел ближе, при­вет­ливо улы­ба­ясь работ­ни­цам. Но те про­дол­жали напря­женно всмат­ри­ваться в батюшку, не отве­чая ни на его при­вет­ствие, ни на доб­ро­же­ла­тель­ность. Перед ним сто­яли четыре жен­щины: три сред­него воз­раста, одна заметно постарше; все замо­тан­ные плат­ками, в длин­ных, до самых пят, чер­ных пла­тьях, боси­ком, несмотря на то, что кру­гом было полно колю­чек, сыпав­шихся из ото­всюду тор­ча­щих сор­ня­ков. Обра­бо­тан­ными были лишь несколько узень­ких поло­сок земли, засе­ян­ных укро­пом, пет­руш­кой, дру­гими домаш­ними тра­вами. В тех же бурья­нах теря­лись кустики с завя­зью огур­цов, поми­до­ров и картошки.

«Неужели они только этим пита­ются? — мельк­нуло у отца Игоря. — А где же все осталь­ное, чем живут на земле?».

— Мы живем Богом, — сразу заме­тив удив­ле­ние, отве­тила та, что была постарше, и отче­ка­нила слова Свя­той Псалтири:

— «Отвер­за­еши Ты руку Твою и испол­ня­еши вся­кое животно бла­го­во­ле­ния». Мы ничем не лучше птиц пер­на­тых и зве­рей лес­ных, о кото­рых забо­тится Отец наш Небесный.

Отец Игорь почув­ство­вал, что хозя­ева не были рас­по­ло­жены на дру­же­люб­ный разговор.

— Гос­подь вам дал див­ные голоса, — улыб­нулся он. — Я все­гда хотел, чтобы в нашем храме зву­чало именно такое кра­си­вое пение.

— У вас, поди, своих пев­цов хва­тает, — строго, без вся­кой ответ­ной улыбки, снова отче­ка­нила стар­шая. — Мы хва­лим Гос­пода здесь, как можем, а вы славьте у себя. Да не вся­кую славу Гос­подь приемлет.

И опять про­чи­тала по памяти еван­гель­ские слова:

«Не всяк гла­го­ляй Ми: Гос­поди, Гос­поди, вни­дет в Цар­ствие Небес­ное, но тво­ряй волю Отца Моего, Иже есть на Небесех».

— Аминь, — сдер­жанно доба­вил отец Игорь. — А как это понять: мы хва­лим Бога у себя, а вы у себя? Разве наша Цер­ковь Пра­во­слав­ная — не общая, не одна для всех? Разве песни, что вы только что пели, не общие для всех нас, пра­во­слав­ных? Разве не всем нам они понятны и дороги?

— Так и понять, что при­шло время, о кото­ром свя­тые старцы про­ро­че­ство­вали: церкви будут открыты, да сту­пать туда нельзя ни ногой. Вы не про­сто­лю­дин какой-то, кому все рас­тол­ко­вы­вать нужно, а в сане. Сами пони­мать должны.

— Дол­жен, — отец Игорь пытался понять, какого духа была его нераз­го­вор­чи­вая и непри­вет­ли­вая собе­сед­ница. — Но не могу понять, почему же в наш храм нельзя ходить? Куда, в таком слу­чае, можно?

— Никуда. Ибо при­шло время оску­де­ния. «Яко оскуде пре­по­доб­ный». Или вы забыли, что ска­зал Гос­подь? «Не при­дет Цар­ствие Божие при­мет­ным обра­зом, и не ска­жут: Вот, оно здесь, или: вот, там. Ибо вот, Цар­ствие Божие внутрь вас». Не читали? И апо­стола Павла тоже? «Цар­ство Божие не пища и питие, но пра­вед­ность и мир и радость во Свя­том Духе».

— Читал, — сдер­жанно отве­тил отец Игорь. — Поэтому и посвя­тил себя слу­же­нию Богу в Его Свя­той Церкви, где зву­чит Его слово, где при­сут­ствует Он Сам.

— И мы слу­жим, — отре­зала жен­щина. — Всяк в своем зва­нии, в каком при­зван. А Суд Божий пока­жет, кто и что заслу­жит. Суд сей уже близко, при дверях.

В это время к ней подо­шла одна из тех, что была помо­ложе, и осто­рожно тро­нула ее за руку, тихо шепнув:

— Не надо, матушка. От них только грех да иску­ше­ние. Пожа­лейте себя.

— А кто пожа­леет их? — «матушка» кив­нула в сто­рону обес­ку­ра­жен­ного всем этим раз­го­во­ром отца Игоря. — Они нуж­да­ются в боль­шей жало­сти, чем я и все мы, греш­ные. Как те слепцы, кото­рым сер­до­боль­ные люди подают руку, чтобы пере­ве­сти через дорогу, иначе уго­дят под машину. Кто пожа­леет их? Ведь они себя-то пожа­леть не хотят и не могут.

— Вот и оставьте их, — шепо­том повто­рила та. — Пусть мерт­вецы погре­бают своих мерт­ве­цов. А мы не для того сюда при­шли, чтобы кого-то слу­шать или пере­убеж­дать. Оскуде пре­по­доб­ный. Вко­нец оскуде…

— Да что вы зала­дили одно и то же? Объ­яс­ните, к чему?

— Не зала­дили, — стар­шая стала суро­вее. — Свя­тые слова гла­го­лем, вам нена­вист­ные. «Спаси мя, Гос­поди, яко оскуде пре­по­доб­ный, яко ума­ли­шася истины от сынов чело­ве­че­ских. Сует­ная гла­гола кийждо ко искрен­нему сво­ему: устне льсти­выя в сердце, и в сердце гла­го­лаша злая. Потре­бит Гос­подь вся устне льсти­выя, язык веле­ре­чи­вый». О ком сие ска­зано, как не о вас, велеречивых?

— Даже не пойму, кого вы име­ете ввиду: лично меня или кого-то вообще? — уди­вился отец Игорь. — Мне кажется, вы слиш­ком вольно обра­ща­е­тесь со сло­вами свя­того Про­рока. Отцы Церкви пояс­няют, что этими сло­вами свя­той Давид про­сит Бога, дабы ему избег­нуть от пре­вос­ход­ства злых людей. Так моли­лись те, кто желал, стре­мился при­нять спа­си­тель­ную еван­гель­скую про­по­ведь. Ибо в это время, когда при­шел и вопло­тился Гос­подь, наи­бо­лее оску­дели именно пре­по­доб­ные, бла­го­че­сти­вые в отно­ше­нии к Богу. Хри­сти­ан­ская доб­ро­де­тель все­гда, во все вре­мена была труд­ным делом. Не зря и Гри­го­рий Бого­слов, и дру­гие свя­тые опла­ки­вают оску­де­ние доб­ро­де­тель­ных до такой сте­пени, что едва их будет столько, сколько коло­сьев после жатвы или зерен вино­града, остав­шихся под листьями.

— Вот мы и есть те самые коло­сья после жатвы или остав­ши­еся зерна вино­града, — напо­ри­сто обо­рвала жен­щина. — А вы оста­вай­тесь со сво­ими доб­ро­де­те­лями, коль счи­та­ете себя пра­вед­ными. Эту «пра­вед­ность» теперь даже слепцы видят: на каких рос­кош­ных маши­нах вы рас­ка­ты­ва­ете, в каких цар­ских двор­цах живете, какими делами занимаетесь.

Отец Игорь понял, что этот раз­го­вор может стать еще более рез­ким и безапелляционным.

— Напрасно вы так огульно обви­ня­ете нас сло­вами Про­рока. Во все вре­мена, во все эпохи, при всех режи­мах и пра­ви­те­лях были люди бла­го­че­сти­вые и нече­сти­вые, рев­ност­ные в вере и про­хлад­ные, даже враж­дебно настро­ен­ные. Если вам хочется уко­лоть меня, то я перед вами такой, как есть: без шикар­ной машины — на своих двоих, и живу не во дворце, а в обыч­ной дере­вен­ской хате, и вся жизнь моя на виду у при­хо­жан. А бла­го­че­стием и дру­гими доб­ро­де­те­лями похва­статься не могу, это правда. Не могу о себе ска­зать, что я тот самый колос или зерно, что оста­лись от жатвы. Готов сми­ренно поучиться у вас, коль при­мете в гости.

— Мы сами по гостям не ходим и к себе не слиш­ком ждем, — уже спо­кой­нее, миро­лю­би­вее отве­тила жен­щина. — Не то нынче время, чтобы по гостям да по хат­кам ходить. К нам Гос­подь Сам при­во­дит людей, жаж­ду­щих спа­се­ния души — точно так же, как Он вел в эти свя­тые места отшель­ни­ков, бежав­ших из этого мира. Мы — живые наслед­ники их подви­гов, их жизни. Поэтому дру­гим мы кажемся дика­рями, не от мира сего. Такие и есть: мир нам не нужен.

— Вот и хоте­лось прийти посмот­реть на ваше…

— У нас не театр, чтобы смот­реть, — опять резко обо­рвала жен­щина. — И не теле­ви­зор, чтобы гла­зеть. Между вашей жиз­нью и нашей — не про­сто яр между дерев­ней и хуто­ром, а про­пасть. Не каж­дому дано пройти. Аще не Гос­подь проведет…

Она не дого­во­рила. Со сто­роны одной из хаток, где жили эти стран­ные люди, раз­дался звук, похо­жий на удар в само­дель­ный коло­кол. Все жен­щины, сто­яв­шие напро­тив отца Петра, побро­сали свои тяпки, вилы, истово стали кре­ститься, после чего как по команде упали наземь. Затем под­ня­лись и, пере­кре­стив­шись, упали снова, повто­ряя это мно­го­кратно и уже не обра­щая ника­кого вни­ма­ния на при­сут­ствие чужого человека.

— Пора, матушка, — стар­шей помогли под­няться и попра­вить пла­тье. — Вы и не отды­хали совсем, а впе­реди еще вся ночь.

— Не для отдыха и не для празд­ных раз­го­во­ров мы при­званы Гос­по­дом в эту юдоль плача, — уже вели­че­ственно ска­зала она, гля­нув на про­ща­нье на отца Игоря. — «Се Жених гря­дет в полу нощи, и бла­жен раб, егоже обря­щет бдяща». Про­щайте, отче.

— Вы так и не отве­тили, можно ли мне прийти к вам, — обра­тился отец Игорь к уже отвер­нув­шимся от него женщинам.

— Для вас в нашей жизни нет ничего инте­рес­ного, — не пово­ра­чи­ва­ясь к нему, отве­тила все та же стар­шая, к кото­рой обра­ща­лись как к «матушке». — Ни яств замор­ских на столе, ни теле­ви­зора, ни раз­вле­че­ний… Часов — и тех нет. Мы живем Богом, для Бога, во имя Бога. Коль Ему, Творцу Небес­ному, будет угодно, Он при­ве­дет. Да будет воля Твоя, Гос­поди! А своей воли мы не тво­рим. И вам не советуем…

И, уже не оста­нав­ли­ва­ясь, пошла наверх, откуда доно­сился печаль­ный звон.

* * *

Отец Игорь остался на месте, впе­чат­лен­ный этой неожи­дан­ной встре­чей и раз­го­во­ром. Он теперь вни­ма­тельно осмот­релся вокруг. Перед ним лежали несколько кус­ков земли, быв­ших когда-то чьими-то ого­ро­дами, под­соб­ным хозяй­ством. Прежде ухо­жен­ные, вспа­хан­ные, сей­час они сто­яли в густых бурья­нах, лишь кое-где про­ре­жен­ных. Такими же уны­лыми, серыми, неухо­жен­ными были жилища новых посе­лен­цев. Каза­лось, что они совер­шенно не при­ло­жили своей руки, чтобы обно­вить вет­хие хаты, зала­тать дыря­вые крыши, попра­вить поко­сив­ши­еся изго­роди, покра­сить окон­ные рамы. В самих же окнах было темно: ни огонька, ни при­зна­ков жизни. Не было слышно даже при­выч­ного для дере­вень лая собак, коша­чьего мяу­ка­нья, голо­си­стого пету­ши­ного крика, кудах­та­нья кур и голо­сов дру­гих домаш­них птиц и животных.

Он заме­тил, как к хатке, сто­яв­шей поодаль осталь­ных, спе­шили люди: муж­чины, жен­щины, детишки — словно вылез­шие из каких-то бер­лог, гусь­ком друг за дру­гом, спешно. Головы жен­щин были укрыты чер­ными плат­ками, неко­то­рые муж­чины были с боль­шими седыми боро­дами. Все шли молча, не роняя ни слова, кре­стясь и низко опу­стив головы. Из самой же хатки, куда они шли, доно­си­лись плач, пере­хо­дя­щий в насто­я­щие сте­на­ния и истош­ные крики.

«И правда странно, — поду­мал отец Игорь, пони­мая бес­по­кой­ство пред­се­да­теля сель­ского совета. — Такое впе­чат­ле­ние, что эти люди при­шли сюда не жить, а чего-то пере­ждать, а потом снова отпра­виться в дорогу, ведо­мую лишь им одним. Вроде наши, пра­во­слав­ные: Псал­тирь знают, Еван­ге­лие, кре­стятся, о бла­го­че­стии гово­рят. А кто они на самом деле? Раньше сек­тан­тов сте­рег­лись, чтобы не попасть под их вли­я­ние, а нынче свои заве­сти могут в такие дебри, что и не выбраться. Ищут — и сами не знают, чего ищут. Боятся — и сами не знают, чего боятся. Вот уж воис­тину ска­зано: “Убо­я­шася страха, ид еже не бе страха”. Анти­христ, элек­трон­ные пас­порта, мик­ро­чипы, про­ро­че­ства о конце света — от всего этого у нор­маль­ного чело­века голова поехать может. Кину­лись искать про­зор­ли­вых стар­цев, особо “бла­го­дат­ных” батю­шек, мона­хов, верят всему, что им суют в руки, пере­ска­зы­вают. Попро­буй пере­убе­дить, удержать…».

Со сто­роны хутора снова донес­лось строй­ное пение:

Жизнь уны­лая настала,
лучше, братцы, помереть.
Что вокруг нас происходит —
тяжело на все смотреть.
Службы Божии забыты,
лик духов­ный огорчён,
дет­ский мир среди ненастья
бого­хуль­ству научён.
Всюду пол­ное нечестъе
раз­ли­лось по всей земле,
все забыли благочестие
и пре­да­лись сатане.
Даже матери родные
стали хуже всех зверей:
они во чреве убивают
своих соб­ствен­ных детей.
Будем, бра­тия, молиться,
в помощь Бога призывать,
и поститься, и трудиться,
напа­сти, скорби принимать…

«Странно, — снова поду­ма­лось отцу Игорю. — Это не молитва, не служба, а, ско­рее, дере­вен­ские поси­делки на осо­бый лад. Там под гар­мошку пля­шут и поют, а здесь без гар­мошки без­утешно голо­сят и рыдают. Может, и впрямь сек­танты у нас посе­ли­лись? И что их сюда при­влекло? Ничего не пони­маю. Дай, Гос­поди, ура­зу­меть этих людей».

Бесогон

Под­ходя к деревне, отец Игорь еще издали уви­дел, что во всех окнах его домика горел свет, тогда как сосед­ние дома уже погру­зи­лись во тьму. Лишь кое-где в окнах све­ти­лось пуль­си­ру­ю­щее голу­бо­ва­тое мер­ца­ние: после днев­ных тру­дов люди давали себе отдых, сидя у телевизоров.

«Ах, как нехо­рошо полу­чи­лось, — поду­мал он. — Обе­щал прийти пораньше, а иду, как все­гда. Лена, небось, опять беспокоится».

Но та встре­тила его в хоро­шем настро­е­нии, сразу позвав в комнату:

— Иди, иди, в одних гостях побы­вал, дру­гие сами при­шли, ждут-дожидаются.

И тут эти гости сами вышли навстречу: две род­ные сестры, Надежда и Нина, после заму­же­ства пере­брав­ши­еся в сосед­ний район, где стали такими же рев­ност­ными при­хо­жан­ками, какими их знал отец Игорь за время сво­его слу­же­ния в Пого­сте. Они были крот­кого нрава, сдер­жан­ными, избе­гали всего, что было про­тивно их душев­ному состоянию.

Гос­подь послал обеим таких же поря­доч­ных мужей: скром­ных, про­стых, рабо­тя­щих, непью­щих, послуш­ных. Отец Игорь вен­чал их в своей церкви, бла­го­слов­ляя на счаст­ли­вую семей­ную жизнь. Они так и стали жить: дружно, счаст­ливо, в тру­дах и молитве; и настолько при­вя­за­лись друг к другу, что одна семья начи­нала вол­но­ваться, когда от дру­гой долго не было весто­чек, а ходить друг к другу в гости вре­мени совер­шенно не оставалось.

Сестры встали под бла­го­сло­ве­ние батюшки, раду­ясь встрече.

— А я‑то, греш­ный, думаю-гадаю, чего это меня ноги сами несут, мчат, словно не иду вовсе, а на машине еду, — отец Игорь бла­го­сло­вил и обнял их. — Ока­зы­ва­ется, гости доро­гие меня ждут. Накры­вай, матушка, на стол, чаев­ни­чать будем.

Пока Лена хло­по­тала, отец Игорь уса­дил гостей на диван, сам рас­по­ло­жился напро­тив, ожи­дая их рас­сказа о дере­вен­ском житье-бытье. Но радость вдруг сошла с лиц сестер, они стали тре­вож­ными и даже печальными.

— При­шли, батюшка, про­ситься назад к вам, — тихо ска­зала Нина.

— Что слу­чи­лось? — встре­во­жился и батюшка. — Никак беда в семье? Ну-ка рас­ска­зы­вайте. Жили ведь в согла­сии, мире, и что теперь?

— Почему жили? Живем: в согла­сии, любви, мире, — вклю­чи­лась в раз­го­вор Надежда, — да только в церкви нашей такое стало тво­риться, что и слов-то под­хо­дя­щих не подо­брать, чтобы никого не осу­дить и не ляп­нуть сдуру какой-нибудь глу­по­сти. При­шли про­ситься взять нас к себе: хоть и не с руки нам тепе­рича в Погост ездить, да, видать, придется.

— Ничего не пойму, — отец Игорь встал и про­шелся по ком­нате. — Там же у вам цер­ковь хоро­шая, батюшка в ней извест­ный слу­жит, о нем столько молвы ходит…

— Вот-вот, лучше бы ника­кой молвы, чем такая, что теперь пошла гулять. И цер­ковь есть, да там такое тво­рится, что Бог весть…

Деревня, куда пере­бра­лись сестры, в отли­чие от их род­ной была и побольше, и побо­гаче — зажи­точ­нее. Две школы, кру­гом асфальт, газ в домах, три мага­зина, доб­рот­ный клуб… И само ее назва­ние — Весе­лая — куда радост­нее, чем Погост. Цер­ковь, нахо­дя­ща­яся в самом цен­тре, больше напо­ми­нала малень­кий собор: камен­ная, доб­рот­ная, с высо­кой коло­коль­ней и пятью купо­лами. Время бого­бор­че­ства, когда свя­тые храмы ломали, пре­вра­щали в склады, конюшни, клубы, мило­стью Божьей обо­шло здеш­ние места: в 30‑е годы цер­ковь при­шли, опе­ча­тали и закрыли, но в годы хру­щев­ской «отте­пели» открыли снова, раз­ре­шив совер­шать вос­крес­ные и празд­нич­ные бого­слу­же­ния. Это была един­ствен­ная дей­ству­ю­щая цер­ковь на всю округу, поэтому люди, сохра­нив­шие веру и хри­сти­ан­ское бла­го­че­стие, ехали сюда со всех окрест­ных дере­вень и хуто­ров: и молиться, и кре­ститься, и отпе­вать покойников.

Послед­ние лет десять насто­я­те­лем церкви, освя­щен­ной в честь одного из самых люби­мых и почи­та­е­мых на Руси празд­ни­ков — Успе­ния Пре­свя­той Бого­ро­дицы, был ста­рень­кий батюшка, отец Васи­лий: ровес­ник своей эпохи, ее вос­пи­тан­ник. Он при­нял свя­щен­ный сан, когда повсюду начали откры­вать при­ходы, вос­ста­нав­ли­вать раз­ру­шен­ные храмы, а свя­щен­ни­ков остро не хва­тало. И руко­по­ло­жили во иереи быв­шего кол­хоз­ного элек­тро­мон­тера, гото­вого взять на себя заботы обра­зо­вав­шейся цер­ков­ной общины. То, что у него не было духов­ного обра­зо­ва­ния, людей не сму­тило: чело­ве­ком он был веру­ю­щим, сте­пен­ным, спра­вед­ли­вым, в меру начи­тан­ным. Так ува­жа­е­мый в деревне элек­тро­мон­тер Василь Ратуш­ный, или, как его вели­чали по-про­стецки, по-дере­вен­ски, «Мака­рыч», стал отцом Васи­лием, не только не поте­ряв сво­его преж­него ува­же­ния и авто­ри­тета, но, напро­тив, пре­умно­жив скром­ным слу­же­нием Богу, не забы­вая при этом и своих навы­ков элек­тро­мон­тера, помо­гая всем, кто звал его на помощь.

А вот с уче­бой в семи­на­рии у него не сло­жи­лось. Когда было жела­ние — не было воз­мож­но­сти: то детишки под­рас­тали, то затя­ги­вало домаш­нее хозяй­ство, быт, раз­ные житей­ские заботы. Появи­лась воз­мож­ность — про­пало жела­ние: стыдно стало уже немо­ло­дому сель­скому батюшке садиться за стол вме­сте с моло­дыми семи­на­ри­стами. Архи­ерей не наста­и­вал: слу­жит себе — и пусть слу­жит. Так и слу­жил, так раз­ви­вался: что-то почи­ты­вал из тех кни­жек, что сохра­ни­лись от пред­ше­ствен­ни­ков, быв­ших тут насто­я­те­лями, что-то чер­пал из попа­дав­шей ему в руки новой духов­ной лите­ра­туры. Когда рух­нули все инфор­ма­ци­он­ные барьеры, когда на книж­ные при­лавки огром­ными пото­ками хлы­нула самая раз­но­об­раз­ная про­дук­ция, отец Васи­лий с голо­вой оку­нулся в ее чте­ние, чер­пая све­де­ния, факты, ком­мен­та­рии без вся­кого раз­бора, насы­ща­ясь ими через край. Когда же при­шло время Интер­нета, то этот инфор­ма­ци­он­ный поток, умно­жив­шись мно­го­кратно, пре­вра­тился в насто­я­щую лавину, с голо­вой захлест­нув­шую без­за­щит­ного сель­ского батюшку.

Тогда-то вдруг и ощу­тил пре­сы­щен­ный зна­ни­ями батюшка рас­крыв­шу­юся в нем тягу к чему-то боль­шему: более воз­вы­шен­ному, более таин­ствен­ному, чем, как ему каза­лось, было его буд­нич­ное слу­же­ние в своем храме. В нем неожи­данно даже для него самого рас­кры­лась жажда необык­но­вен­ных подви­гов: ими он рвался под­ра­жать тем, о ком читал в житиях свя­тых, о ком ему рас­ска­зы­вали при­хо­жанки, изъ­ез­див­шие мно­гие свя­тые места и наслы­шав­ши­еся о неиз­вест­ных доселе подвиж­ни­ках, стар­цах и чудо­твор­цах. Он видел себя тоже гото­вым к подви­гам, стра­да­ниям, гоне­ниям, достой­ным при­нять в себя мно­гие бла­го­дат­ные дары, пре­и­зобильно изли­вав­ши­еся на тех, о ком читал и слы­шал. А тут про­изо­шел слу­чай, еще больше укре­пив­ший в нем это стремление.

На хуторе Худяки — самой окра­ине «весе­лой» деревни жила семья: бед­ная, лишен­ная вся­кого тепла и радо­сти. Ни кола, ни двора: хозяин все про­пил, оста­вив жену с тремя детиш­ками ютиться в тес­ной хате с дыря­вой кры­шей. Те бед­ство­вали, ожи­дая, пока не при­не­сет что-то кто-нибудь из сер­до­боль­ных сосе­дей — кто молока домаш­него, кто мучицы, кто пирожка зава­ля­ще­гося. Дети ходили в школу, но бро­сили: стыдно было являться перед сво­ими ровес­ни­ками насто­я­щими обо­рван­цами. Мама их тоже частенько с горя «загля­ды­вала в ста­кан», ища на его дне хоть вре­мен­ное забы­тье от такой про­кля­той нищен­ской жизни. И ко всем их бедам при­клю­чи­лась еще одна: напала на стар­шую дочку — совсем еще моло­день­кую, почти под­ростка, — такая тоска, что решила та нало­жить на себя руки. «Чем так жить — лучше вообще не жить», — решила она и два­жды попы­та­лась покон­чить с собой. Да не полу­чи­лось: пер­вый раз соседи заме­тили, когда она сде­лала петлю в пустом сарае; во вто­рой раз врачи отка­чали, когда нагло­та­лась каких-то таб­ле­ток. После этого напала на нее тоска еще боль­шая, а мать род­ная пуще преж­него пить стала. Да и посо­ве­то­вал кто-то пове­сти девочку и всех, кто остался от их неко­гда друж­ного семей­ства, к отцу Василию.

«Он у нас непро­стой батюшка, — ска­зали све­ду­щие при­хо­жанки. — Про­зор­ли­вый. Насто­я­щий старец».

И батюшка решил всту­пить в битву с нечи­стой силой: несчаст­ная девочка, не сомне­вался он, была одер­жима бесом уны­ния. Достав ста­рый треб­ник с после­до­ва­нием чина вычитки, кое-что посмот­рев дома по видео­за­пи­сям, как это делают дру­гие, он назна­чил время.

Все­гда угрю­мая, мрач­ная, неулыб­чи­вая девочка при пер­вых же воз­гла­сах отца Васи­лия изме­ни­лась до неузна­ва­е­мо­сти: она стала метаться во все сто­роны, выры­ваться из крепко дер­жав­ших ее рук при­хо­жа­нок, громко кри­чать и бра­ниться самыми гряз­ными сло­вами. А потом вдруг сжа­лась в комо­чек и, жалобно засто­нав, стала причитать:

— Ой, боюсь, боюсь, боюсь… Выйду, выйду, выйду вон… Ой, боюсь, боюсь, боюсь…

Изум­лен­ные при­хо­жанки сби­лись в кучку, глядя на это зрелище.

— Эк ее кру­тит бес! — про­шеп­тала одна, истово кре­стясь от страха.

— А боится нечи­стый нашего отца Васи­лия, боится! Тре­пе­щет весь от страха, — доба­вила еще одна.

Сам же батюшка, обод­рен­ный види­мым успе­хом сво­его ста­ра­ния, с еще боль­шим жаром стал воз­де­вать руки к небу, кре­стить кор­чив­шу­юся у его ног девочку, кро­пить ее водой и таким же истош­ным голо­сом требовать:

— Выйди, выйди, выйди вон! Закли­наю: выйди вон!..

Когда бес­чув­ствен­ную, поте­ряв­шую созна­ние девочку унесли из храма, отец Васи­лий, ути­рая пот, гра­дом катив­шийся по его лицу, устало сказал:

— Все, вышел бес. Выгнал я его, как пар­ши­вую собаку со сво­его двора. Больше не вернется.

* * *

Вер­нулся бес или нет — так никто и не узнал. Но вскоре после этой исто­рии воз­вра­тился отец семей­ства, на кото­ром вся деревня давно поста­вила крест: дескать, кон­чен­ным был про­пой­цей. А тот ока­зался вовсе не таким про­па­щим: взялся за ум, нашел работу, бро­сил пить, вспом­нил о своей семье, дет­ках малых — да и при­е­хал, чтобы забрать их в свой новый дом. Правда, теперь далеко от род­ных мест. И забрал. Навсе­гда забрал, порвав с преж­ней жиз­нью, род­ными кра­ями. Никто его не судил за это: рыба, как известно, все­гда ищет где глубже, а чело­век — где лучше. Судьба, видать, их такая.

А за отцом Васи­лием с той поры прочно закре­пи­лась слава грозы нечи­стой силы. Про­слы­шав о чуде с несчаст­ной дев­чуш­кой, потя­нулся к нему народ из раз­ных мест. Кто с чем: наве­ден­ной пор­чей, родо­вым про­кля­тием, вен­цом без­бра­чия, все­лив­ши­мися бесами… Никому не отка­зы­вал рев­ност­ный батюшка: всех при­ни­мал, всех вра­зум­лял, настав­лял, еще больше углу­бив­шись в чте­ние всего, что ему при­но­сили о бесах и нечи­стой силе. Молебны с отчит­кой стали его регу­ляр­ной практикой:

они соби­рали все больше и больше людей — не только страж­ду­щих от раз­ных душев­ных и телес­ных неду­гов, но и самых обыч­ных рото­зеев, при­хо­див­ших погла­зеть на то, как батюшка всту­пал в бой в нечи­стыми духами. Он, каза­лось, теперь сам ожи­дал гря­ду­щих побед: его глаза горели, сам он дро­жал, обла­ча­ясь в свя­щен­ни­че­ские ризы, кре­стя вокруг себя все и всех и застав­ляя непре­рывно кре­ститься людей, дабы к ним не смела подойти тем­ная сила, вышед­шая из страждущих.

— Ох, и силен ваш батюшка, — вос­хи­щенно гово­рили при­хо­жанки из сосед­них при­хо­дов. — Истин­ный воин. Ста­рец! Не то что наши: «Паки, паки», — и по домам. Эх, побольше бы таких слуг Божиих!

Эти раз­го­воры уси­ли­ва­лись все больше и больше после того, как неве­до­мые голоса, сидев­шие в душах несчаст­ных людей, каж­дый раз откры­вали новые спо­соб­но­сти духов­ной мощи про­стого дере­вен­ского священника:

— Сам дья­вол тре­пе­щет! Сам ад от твоих молитв дрожит!

— Такие, как ты, спа­сут Свя­тую Русь! Такие, как ты, вер­нут пома­зан­ника царя!

— Твои молитвы — огонь, попа­ля­ю­щий бесов! Тре­пе­щем, тре­пе­щем, тре­пе­щем!.. Бежим, бежим, бежим от тебя, старче! Ты побе­дил нас! Побе­дил! Оставь же, оставь нас!

Вооду­шев­лен­ный этими «откро­ве­ни­ями», отец Васи­лий нередко оста­нав­ли­вал моле­бен и обра­щался к воз­буж­ден­ным людям, сто­яв­шим в храме:

— Слу­шайте и вни­майте, как боится нас нечи­стая сила! Вни­майте каж­дому слову! Кто осме­лится теперь после всего этого брать бесов­ские пас­порта, элек­трон­ные коды? Кто хочет в элек­трон­ный конц­ла­герь? Бла­го­дать Божия почти ото­всюду ушла, все храмы поки­нула. Оста­лись ост­ровки спа­се­ния — и не смейте искать ничего другого.

— Истинно так, батюшка род­нень­кий, — тихо вто­рили ему запла­кан­ные, тро­ну­тые этими пла­мен­ными речами жен­щины. — Нечего нам искать, нет больше бла­го­че­стия и веры, только как здесь.

Дошли раз­го­воры о ново­яв­лен­ном «чудо­творце» из Весе­лого до собра­тьев-свя­щен­ни­ков из сосед­них при­хо­дов, а от них — до архи­ерея. Тот, однако, не при­дал этому серьез­ного зна­че­ния. Мах­нул рукой: дескать, не чудо­тво­рец это, а «бесо­гон», таких сей­час повсюду хва­тает. Начи­та­лись, наслу­ша­лись — и возо­мнили себя вели­кими стар­цами, подвиж­ни­ками. Выго­ним этого — дру­гих най­дут, а при­ход пустым оста­нется. Вызвали его, одер­нули для порядка, да и отпу­стили с миром назад, окре­стив «бесо­го­ном Василием».

От тех же собра­тьев узнал о нем и отец Игорь.

«Дивны дела Твои, Гос­поди, — вздох­нул он, не раз­де­лив весе­лья дру­гих. — Спаси и вра­зуми всех нас, греш­ных. Не введи нас во иску­ше­ние, но избави нас от лукавого».

— Что же слу­чи­лось? — отец Игорь смот­рел в рас­стро­ен­ные лица двух сестер — своих быв­ших при­хо­жа­нок, не в силах понять их бес­по­кой­ства. — Неужто беда какая-то с отцом Василием?

— Да не какая-то, а насто­я­щая беда, — мах­нула рукой Нина.

— Женился наш батюшка… — тихо доба­вила Надежда.

— Как женился?! — изу­мился отец Игорь, вско­чив со стула. — Он ведь, вроде, вдовец?

— Был вдо­вец. Год, как матушка его ото­шла, Цар­ство ей Небес­ное. Горе­вал отец Васи­лий крепко, это правда. Домой не мог идти. «Без нее, — гово­рил, — и мне теперь жизни нет». Как могли, все уте­шали его: кто сло­вом, кто забо­тами по дому. Как-никак сам остался, дети его давно раз­бе­жа­лись кто куда.

— Мы тоже уте­шали, чем могли, — ничего не мог понять отец Игорь. — Лучше молитвы к Богу ничто не уте­шит. Как же все случилось?

— Так и слу­чи­лось. «Уте­шила» одна барышня нашего батюшку. Так «уте­шила», что от позора хоть сквозь землю про­ва­литься — и ей, бес­сты­жей, и всем нам.

— А что же сам батюшка? Или он не пони­мает, что есть цер­ков­ный канон, по кото­рому свя­щен­ник может быть мужем только одной жены? Он-то сам знает?

— В том-то и дело, что знает. Да, гово­рит, про­блемы у него боль­шие со здо­ро­вьем. Бол­тают по деревне, что все это ему необ­хо­димо не ради про­дол­же­ния сво­его рода и не ради… балов­ства раз­ного… ну, вы пони­ма­ете, а чтобы «там» не раз­ви­лось чего-то недоб­рого. Во внут­рях, то есть. Он по этой самой части в боль­нич­ной уро­ло­гии регу­лярно наблюдается.

— И что теперь?

— А теперь то, что, как вы гово­рите, по закону цер­ков­ному: архи­ерей­ским ука­зом его в запрет, а он…

— А он… Что он после всего? — изу­мился отец Игорь.

— А он все равно рвется к слу­же­нию: хочет по-преж­нему изго­нять бесов, стар­цем быть, уму-разуму настав­лять. Ему тепе­рича свя­тые раз­ные стали являться, через него свою волю греш­ным людям откры­вают. Давеча, напри­мер, явился ему «про­рок Илия» и нака­зал пере­дать, чтобы никто не смел его осуж­дать за все, что про­изо­шло. Дескать, это тебе, старче, для здо­ро­вья нужно, дабы ты еще послу­жил Богу.

— Еще рев­ност­ней стал, — вздох­нула Надежда. — Боже упаси слово в его адрес кри­вое ска­зать аль усмех­нуться: сразу епи­ти­мия. Кому сто покло­нов, кому пять­сот, кого от При­ча­стия отлу­чает на несколько меся­цев, кого вообще гро­зится пре­дать ана­феме. А та барышня, что «матуш­кой» стала, ему еще под­ска­зы­вает, кого и какой карой нака­зы­вать. Народ рас­те­рян­ный ходит: что делать — не знают. Люди у нас во всем послуш­ные: что батюшка ска­зал, то и ста­ра­ются делать.

— Да, и впрямь дела серьез­ные, — пока­чал голо­вой отец Игорь.

— Уж куда серьез­нее… Гово­рит, что это гоне­ния на него пошли. Бесы, кото­рых он из людей страж­ду­щих выгнал, теперь, якобы, опол­чи­лись про­тив него вой­ной. Мстят, то есть. А этого, якобы, никто не пони­мает, не видит, кроме него самого. Поэтому при­зы­вает людей гото­виться быть изгнан­ни­ками. Вроде, даже общался с какими-то стран­ными посе­лен­цами, что в наши края едут после всей той исто­рии с лес­ным отшель­ни­ком: хотят его житию под­ра­жать, подви­гам, уеди­не­нию. Бол­тают по деревне, что наш батюшка Васи­лий стал частенько хажи­вать к ним в гости, общаться с ними, молиться, а те его при­ве­чают, не гонят от себя, даже под­дер­жи­вают. Так он… Страшно сказать!

Надежда пере­шла на шепот.

— Так наш отец Васи­лий Запас­ные Дары домой к себе забрал. И кому пору­чил? Своей новой «матушке». Та при­няла из его рук и в пол-лит­ро­вой банке отнесла домой… На слу­чай, если нач­нутся откры­тые гоне­ния, о кото­рых он все время гово­рит. Вот-вот, гово­рит, нач­нутся — и всем конец, только избран­ные, бежав­шие от цар­ства анти­хри­стова, и спасутся.

— Гос­поди, поми­луй! — вос­клик­нул отец Игорь от такой ново­сти. — Вы, слу­чаем, не наго­ва­ри­ва­ете на сво­его батюшку? Откуда такие подроб­но­сти? А вдруг гряз­ная сплетня?

— Не сплетня, — убеж­денно отве­тила Надежда. — Та самая сожи­тель­ница по всей деревне эту новость и раз­несла, да еще похва­ста­лась, что стала пра­вой рукой батюшки. Мы дерз­нули было спро­сить его, да он как цык­нет на нас: дескать, не суйте нос не в свои дела, не то отлучу…

И всхлип­нула.

— Мы и так ходим, как непри­ка­ян­ные, не знаем, что делать и как быть. Началь­ство цер­ков­ное нового батюшку не спе­шит при­слать к нам, чего-то выжи­дают, а отец Васи­лий гого­лем по деревне ходит. «Меня, — гово­рит, — такие силы небес­ные хра­нят, что ника­кие зем­ные не сло­мят». Попро­буй рот открыть, попро­буй усо­мниться в его правде! Так вот и живем, батюшка… При­шли про­сить вас забрать нас к себе. Не хотим больше в тех делах участ­во­вать. Истинно ска­зано: «Уйди от зла и сотвори благо, взыщи мира и пожени и».

— Да, неве­се­лые у вас ново­сти, — задум­чиво ска­зал отец Игорь, выслу­шав эту груст­ную исто­рию. — Очень невеселые…

«Как же такое могло слу­читься? — поду­мал он. — Тут ведь дело, похоже, не только в том, что нет глу­бо­ких бого­слов­ских зна­ний. Сколько при­ме­ров, когда из пас­ты­рей, имев­ших скром­ное семи­нар­ские обра­зо­ва­ние или вовсе не имев­ших тако­вого, вырас­тали насто­я­щие подвиж­ники бла­го­че­стия, рев­ни­тели чистоты веры. Что должно про­изойти в душе, чтобы поте­рять глав­ное, основу всего — страх Божий? Чтобы Свя­тые Дары в обыч­ной банке, да через всю деревню, да в руках той жен­щины? Это не про­сто беда. Это насто­я­щая ката­строфа духа. Куда же он пове­дет теперь свою паству? В лес? К тем стран­ным оби­та­те­лям, кото­рых я сего­дня видел?.. Гос­поди, спаси и вра­зуми всех нас, не остави, не попу­сти еще боль­шей беды…»

Они еще долго сидели за сто­лом и раз­го­ва­ри­вали. Нако­нец отец Игорь под­нялся и, попро­сив про­ще­ния, пошел к себе в ком­нату, чтобы читать молит­вен­ное пра­вило перед зав­траш­ним бого­слу­же­нием в храме. Исто­рия отца Васи­лия не шла из головы. Он наугад рас­крыл лежав­шую перед ним древ­нюю Псал­тирь и стал тихо читать:

— Спаси мя, Гос­поди, яко оскуде пре­по­доб­ный, яко ума­ли­шася истины от сынов чело­ве­че­ских. Сует­ная гла­гола кийждо ко искрен­нему сво­ему, устне льсти­выя в сердце, и в сердце гла­го­лаша злая…

«Или впрямь при­шло время оску­де­ния нашей веры свя­той? — поду­мал отец Игорь, снова вспом­нив свою встречу с посе­лен­цами хутора на окра­ине деревни. — А что же вме­сто этого? Свя­тые Дары в пол-лит­ро­вой банке, спря­тан­ные в пла­тя­ном шкафу дома? Спаси и сохрани, Господи!».

И про­чи­тал свя­тые строчки, ото­гнав­шие от него под­сту­пив­шие мрач­ные мысли:

— Потре­бит Гос­подь вся устны льсти­выя, язык веле­ре­чи­вый, рек­шыя: язык наш воз­ве­ли­чим, устны наша при нас суть, кто нам Гос­подь есть?.. Сло­веса Гос­подня сло­веса чиста, сребро раз­жжено, иску­шено земли, очи­щено сед­ме­ри­цею. Ты, Гос­поди, сохра­ниши ны и соблю­деши ны от рода сего и во век».

Стакан супа и другие

С той поры, как на Погост при­шла новая жизнь, при­шли и новые люди. Да и ста­рые пере­стали рваться куда-то, бро­сать свои домишки, уез­жать. Ожило хозяй­ство: и общее, быв­шее неко­гда заху­да­лым кол­хо­зом, и част­ное — у мест­ных кре­стьян появился инте­рес к земле, а вырос­шие на ней совре­мен­ные фер­меры дали этому инте­ресу новое раз­ви­тие. Малень­кие детишки пошли в новый садик, а кто постарше — в новую школу.

— Уми­рать не хочется, — радо­ва­лись ста­ро­жилы, вспо­ми­ная, какой бед­ной, раз­би­той жиз­нью они жили раньше. — Нам не суди­лось, так теперь пусть внуки пожи­вут по-человечески.

Те, кто не был тут много лет, пора­жа­лись про­ис­шед­шими пере­ме­нами. Чтобы пока­зать новый облик деревни, сюда посто­янно при­ез­жали кор­ре­спон­денты, при­во­зили ино­стран­цев, про­во­дили пока­за­тель­ные семи­нары и кон­фе­рен­ции. Как-то забы­лось, что все это нача­лось со стран­ных собы­тий, потряс­ших всю округу и свя­зан­ных с отцом Иго­рем. Об этом теперь почти не вспо­ми­нали, при­пи­сы­вая все успехи новым руко­во­ди­те­лям, при­шед­шим на место преж­них. Сам же отец Игорь не рев­но­вал тому, что гром­кая слава, кото­рой было окру­жено его имя, неза­метно поки­нула его, при­лип­нув к дру­гим. Напро­тив, был рад, что его оста­вили бес­ко­неч­ные визиты жур­на­ли­стов, интер­вью, рас­спросы, хва­леб­ные слова, при­гла­ше­ния на раз­ные встречи, поче­сти. Нахлы­нув­шая слава тяго­тила его: ему хоте­лось преж­ней тишины, молит­вен­ного уеди­не­ния. Он в тайне от всех ино­гда ухо­дил в лес — на то свя­тое место, кото­рое открыл ему Гос­подь, и долго, со сле­зами молился у под­но­жия оврага, где лежали отшель­ники, став­шие теперь легендой.

Храм тоже попол­нился новыми при­хо­жа­нами. Среди них были люди и про­стые, и довольно обра­зо­ван­ные, интел­ли­гент­ные, ищу­щие себя в духов­ной жизни, и с уже сло­жив­ши­мися рели­ги­оз­ными взгля­дами, убеж­де­ни­ями. Отец Игорь встре­чал с радо­стью всех: каж­дому он ста­рался найти нуж­ное слово, вни­ма­тельно выслу­шать, что-то под­ска­зать, посо­ве­то­вать. Он никого не торо­пил к уча­стию в цер­ков­ных таин­ствах, помо­гая чело­веку самому осо­знать их вели­чие, дабы каж­дый при­сту­пал к ним с сер­деч­ным тре­пе­том, а не меха­ни­че­ски, фор­мально, потому что «так все». Отцу Игорю хоте­лось, чтобы чело­век ощу­тил кра­соту нашей свя­той веры, ее веч­ную моло­дость, чтобы вхож­де­ние этой веры в сердце, душу, как и вхож­де­ние в храм Божий, было празд­ни­ком: свет­лым, чистым, радост­ным, неподкупным…

Ост­рый люд­ской глаз и такой же ост­рый язык сразу метили ново­се­лов раз­ными сло­веч­ками, точно под­ме­чав­шими за каж­дым какую-то осо­бен­ность, черту. Так, один из них — внешне очень спо­кой­ный, с акку­рат­ной бород­кой интел­ли­гента, с мяг­кими чер­тами лица и такой же мяг­кой, тихой мане­рой обще­ния, с пре­крас­ным голо­сом чтеца в храме — вдруг стал… «ста­ка­ном супа». Почему? Люди и сами не знали. Един­ствен­ным объ­яс­не­нием могла быть при­вычка этого сте­пен­ного чело­века посто­янно юмо­рить, пре­вра­щать любую ситу­а­цию в некий калам­бур, сты­куя раз­ные несты­ку­е­мые в нор­маль­ном обще­нии слова. Неко­то­рые даже теря­лись, не раз­би­рая, где кон­чался серьез­ный тон и начи­нался юмор, — настолько вир­ту­озно и неожи­данно у него одно состо­я­ние пере­те­кало в дру­гое; не могли до конца понять: шутит Ива­но­вич, юрод­ствует или же, как под­ме­тили сель­ские ост­ро­словы, по поводу и без повода «вклю­чает дурачка». А среди сло­вес­ных калам­бу­ров этого милого, скром­ного чело­века — Андрея Ива­но­вича Шев­чука — одним из самых частых как раз и был тот, что к нему при­ле­пился: «ста­кан супа». Бывало, загля­нет Андрей Ива­но­вич к кухар­кам, хло­по­тав­шим на кухне, и спро­сит своим бар­хат­ным голосочком:

— Как там? Скоро на ста­кан супа?

Те прыс­нут со смеху, а Ива­но­вич-то рад: каза­лось бы, затер­тая шутка, а все равно народу нра­вится. Если бы не этот веч­ный юмо­рок, что сыпался с уст сего почтен­ного чело­века, его можно было бы вполне при­нять если не за старца в миру, то за духов­ную особу точно. Он был начи­тан в свя­то­оте­че­ской лите­ра­туре, раз­би­рался во мно­гих вопро­сах духов­ной жизни, цер­ков­ном бого­слу­же­нии, уставе, и по этой при­чине мно­гие при­хо­жане, пони­мая посто­ян­ную заня­тость отца Игоря, обра­ща­лись со сво­ими недо­уме­ни­ями к Андрею Ива­но­вичу, на что тот все­гда давал неспеш­ные, взве­шен­ные, под­креп­лен­ные свя­тыми отцами советы. Обычно он появ­лялся в церкви, не выпус­кая из рук ста­рень­кий потре­пан­ный молит­во­слов, ста­ра­ясь пока­зать всем при­сут­ству­ю­щим свое посто­ян­ное пре­бы­ва­ние в молитве и духов­ном чте­нии. И речь у него была осо­бен­ная: он, каза­лось, не раз­го­ва­ри­вал с людьми, а вор­ко­вал, мурлыкал.

Мно­гим было невдо­мек: почему Андрей Ива­но­вич не в сане? С такими зна­ни­ями, с таким голо­сом, каза­лось, сам Бог велел ему не при­слу­жи­вать, а слу­жить в алтаре. На что тот скромно, уклон­чиво отвечал:

— Старцы не благословляют…

Люди не вни­кали: что за старцы, что за при­чина? Пере­брался чело­век из боль­шого города к ним в деревню — и пусть живет: никому не вре­дит, ни с кем не руга­ется, без вред­ных дере­вен­ских при­вы­чек, семей­ный. Пусть себе чуда­чит, коль такой у него весе­лый, жиз­не­ра­дост­ный нрав. Кто из нас без своей «мухи в носу», без своих стран­но­стей и при­чуд? Может, всем этим Андрей Ива­но­вич — все­гда сми­рен­ный, тихий — еще больше сми­рял себя перед всеми? Чужая душа, как известно, потемки.

А вот дру­гой Андрей, кото­рого окре­стили «катор­жа­ни­ном», был пря­мой про­ти­во­по­лож­но­стью пер­вому: и не только по своим еще доста­точно моло­дым годам, но и по харак­теру. Жил на самом отшибе деревни, в одной из край­них хат, как раз там, где ком­пакт­ные посе­ле­ния закан­чи­ва­лись, а за ними начи­на­лись лепив­ши­еся к лес­ному мас­сиву хуторки, засе­лен­ные стран­ными оби­та­те­лями, вызы­вав­шими оза­бо­чен­ность и тре­вогу мест­ного пред­се­да­теля сель­со­вета. Пона­чалу мно­гие думали, что этот самый «катор­жа­нин» тоже один из тех нелю­ди­мов, да ошиб­лись. Андрей, по фами­лии Мель­ни­ков, часто появ­лялся на людях, в меру сво­его харак­тера был общи­тель­ным, дру­же­люб­ным. В цер­ковь тоже ходил, не про­пус­кая ни одной вос­крес­ной и празд­нич­ной службы. Только и там, в храме, стоял как-то не так, как боль­шин­ство: одной гурь­бой, поближе к алтарю и кли­росу, откуда все было хорошо видно и слышно. Он словно пря­тался, сты­дился осталь­ных, выби­рая самый даль­ний уго­лок храма. При­хо­дил все­гда, в любую погоду, в рубахе с длин­ными рука­вами и высо­ким воро­том под самую шею. Оттуда, из-под ворот­ника, вид­нелся страш­ный баг­ро­вый шрам, кото­рый плохо скры­вала даже густая щетина. А дру­гой шрам вовсе нельзя было скрыть:

он рас­се­кал «катор­жа­нину» лоб, остав­шись навеки отме­ти­ной его преж­ней жизни.

Сель­чане, уже знав­шие Андрея, его судьбу, пони­мали при­чину его пове­де­ния: он при­шел на Погост, отбыв боль­шой срок в той самой тюрьме, где сидели его быв­шие подель­ники — Кур­ган, Уша­стый и Кир­пич, иску­пив­шие грех ценой своей жизни, спа­сая малень­ких дети­шек из горя­щей хаты. Наслы­шан­ный об этой нашу­мев­шей исто­рии, он решил пови­даться с отцом Иго­рем, открыть ему свою истер­зан­ную гре­хом душу. А пови­дав­шись, так и остался тут, вняв сове­там батюшки. Да и идти-то ему особо было некуда: за те годы, кото­рые он «тянул» на зоне, ушли из жизни мно­гие из род­ных и близ­ких, кто его тер­пе­ливо ждал и готов был пустить под свой кров.

«Катор­жа­нами» в деревне испо­кон веков, еще с той поры, как на месте нынеш­ней зоны была цар­ская каторга, звали всех, кто выхо­дил оттуда и оста­вался здесь — пус­кал корни на Пого­сте. Их, правда, было не слиш­ком много, но все — «катор­жане». Иные дере­вен­ские клички к ним почему-то не липли.

Андрей не любил вспо­ми­нать годы, про­ве­ден­ные за колю­чей про­во­ло­кой, и вся­че­ски ухо­дил от раз­го­во­ров, когда его вызы­вали на откро­вен­ность. Един­ствен­ный чело­век, с кем он был откро­ве­нен во всем и до конца — это отец Игорь, став­ший для него и духов­ным настав­ни­ком, и опе­ку­ном, и собеседником.

— Куда мне теперь в этих «мастях»?.. — сокру­шенно гово­рил он, обна­жая руки, грудь, покры­тые сплошь неотъ­ем­ле­мыми атри­бу­тами преж­него образа жизни — лагер­ными накол­ками, изоб­ра­жав­шими неве­до­мых зве­рей и дра­ко­нов, некие знаки, сим­волы, каж­дый из кото­рых сви­де­тель­ство­вал о кри­ми­наль­ных «доб­ле­стях» того, на чьем теле они были нанесены.

— Да уж, теперь ника­кая пла­стика не помо­жет, — состра­дал ему отец Игорь. — Совле­кутся вме­сте с телом, когда ляжешь в землю. Никак не раньше.

И пода­рил ему обыч­ную дере­вен­скую рубаху — домо­тка­ную, из гру­бого льня­ного полотна, насто­я­щее рубище. Андрей стал носить ее, почти не сни­мая с себя. Пере­оде­вался, когда шел зани­маться своим люби­мым делом: пасе­кой. С помо­щью того же отца Игоря поста­вил себе несколько ульев и тем обес­пе­чи­вал свою жизнь: что-то про­да­вал на базаре — мед у него все­гда был отмен­ный, вкус­ный, что-то жерт­во­вал в храм, что-то отда­вал тем, кто не имел и этого. Отда­вал «за так», не тре­буя вза­мен ничего. Он знал, что такое лихая жизнь: глот­нул ее вдосталь.

— Эх, учиться бы тебе, — гово­рил отец Игорь, глядя на «катор­жа­нина». — И голова у тебя свет­лая, и руки золотые…

— Да не добру слу­жили, — тихо гово­рил Андрей. — Дай Боже оста­ток лет послу­жить Богу. Пусть дру­гие учатся, чтобы не повто­рять моих ошибок.

И снова оку­нался с голо­вой в люби­мое дело.

— Вот тут моя школа, моя учеба и все осталь­ное, — улы­бался он, пока­зы­вая отцу Игорю свое хозяй­ство. — Смотрю на этих пче­лок-тру­же­ниц и учусь жить по-новому: не красть, все делать честно, доб­ротно, не лениться, никого не оби­жать… Не школа жизни, а целая ака­де­мия! Жаль, что не пони­мал этого раньше.

Полина — жен­щина уже немо­ло­дая, тоже решив­шая рас­статься с город­ской суе­той и пере­браться в столь при­вле­ка­тель­ную тиши­ной и нетро­ну­то­стью глу­бинку — не про­сто вошла, а ворва­лась в тихую жизнь цер­ков­ного при­хода, где слу­жил отец Игорь. Каза­лось, это был насто­я­щий кла­дезь духов­ных зна­ний, неис­то­щи­мая совет­чица, под­сказ­чица и такая же рев­ност­ная молит­вен­ница, подвиж­ница. Она все­гда вхо­дила в храм оде­тая в стро­гое дол­го­по­лое пла­тье, заку­тан­ная в пла­ток, с чет­ками на запястье, истово кре­стясь во все сто­роны на образа. Никто из мест­ных не мог «молиться» так, как она: падая на колени, часами стоя или даже про­сти­ра­ясь ниц перед свя­тыми обра­зами, пода­вая на поми­но­ве­ние не листочки, как осталь­ные, а целые тет­радки с ведо­мыми лишь ей име­нами. А как она кая­лась, как испо­ве­ды­вала перед всеми свою жизнь, назы­вая себя самой ока­ян­ной, самой вели­кой греш­ни­цей!.. Этим она при­во­дила в совер­шен­ное уми­ле­ние жен­щин, сто­яв­ших в храме, искренне, по-доб­рому пони­мав­ших состо­я­ние ее души.

— Гос­поди, дай и нам такое пока­я­ние, зре­ние греха сво­его, — про­сили они Бога, глядя на каю­щу­юся Полину.

А сколько она знала, как раз­би­ра­лась в тон­ко­стях духов­ной брани! В поры­вах осо­бого вдох­но­ве­ния она вдруг пре­вра­ща­лась из «самой вели­кой греш­ницы» в пла­мен­ного мис­си­о­нера, почти апо­стола, при­шед­шего сюда, чтобы про­све­тить оби­та­те­лей заби­той глу­бинки, вра­зу­мить их, дать исчер­пы­ва­ю­щие ответы на все, с чем к ней под­хо­дили довер­чи­вые жен­щины. Частенько же и не дожи­да­лась, когда к ней кто-то подой­дет, а прямо со шваброй в руке — она помо­гала уби­рать в храме после службы, мыть полы — хва­тала любого, кто был готов ее слу­шать, за руку и пла­менно начи­нала про­све­щать: куда, за кого, кому и сколько нужно ста­вить све­чек, сколько поло­жить покло­нов, сколько раз про­чи­тать Иису­сову молитву, сколько раз Псал­тирь, куда поехать, где изгнать все­лив­шихся бесов, а где отве­сти порчу, какого старца посе­тить, какие мощи поце­ло­вать, на чьих могил­ках усердно помо­литься и т. д. На все слу­чаи духов­ной жизни у нее была заве­дена тол­стая тет­радка с теле­фо­нами извест­ных ей лично лиц, кото­рых она счи­тала про­зор­ли­выми стар­цами, «особо бла­го­дат­ными» батюш­ками, и адре­сами таких же «особо бла­го­дат­ных» мест, куда посто­янно ездила сама и зазы­вала ехать дру­гих. Ей верили. А как не верить, когда обо всем гово­рила жен­щина, испы­тав­шая на себе не только глу­бо­кие паде­ния в жизни, но и яркие бла­го­дат­ные состо­я­ния, оза­ре­ния, виде­ния, о кото­рых разве что только в житиях свя­тых и про­чи­тать. Что тут ска­жешь? Если уж и не свя­тая совсем, то уж очень близ­кая к ним.

Кто-то, правда, пытался уре­зо­нить Полину: дескать, на при­ходе нашем батюшка есть, чтобы всех уму-разуму учить, отве­чать на вопросы, но Полину это не оста­нав­ли­вало. Пуще преж­него бра­лась всем давать советы, настав­лять, а сомне­ва­ю­щихся — стра­щать: мол, будет вам и это, и вот то, коль не при­слу­ша­е­тесь… Когда же ее пытался уре­зо­нить сам отец Игорь, Полина мгно­венно ста­вала сми­рен­ной, крот­кой овеч­кой, падая перед насто­я­те­лем на колени и прося про­ще­ния за дер­зость. Но вскоре все повто­ря­лось. Без этого, видать, она уже не могла жить.

Полина пер­вая из при­хо­жа­нок про­била дорожку к стран­ным посе­лен­цам, окку­пи­ро­вав­шим хутора со всех сто­рон Пого­ста. Она частенько хажи­вала к ним, услаж­да­ясь с ними бесе­дами на духов­ные темы: ее частые визиты не отпу­ги­вали, не насто­ра­жи­вали хозяев отшель­ни­че­ской жизни. Те тоже слу­шали ее, даже пус­кали на свои молит­вен­ные собра­ния — на свой «корабль спа­се­ния», как гордо гово­рили они, — однако не поз­во­ляли пере­сту­пить ту черту, где начи­на­лась их сокро­вен­ная, тайно скры­тая, замас­ки­ро­ван­ная от посто­рон­него глаза жизнь.

Ежели кто сомне­вался в тех людях, косо посмат­ри­вал в их сто­рону, при­ни­мая за сек­тан­тов, Полина рьяно засту­па­лась за них:

— Какие же то сек­танты? Оду­май­тесь! Это подвиж­ники наших дней. Таких сей­час поис­кать, они при­шли под­ра­жать подви­гам древ­них. У них все, как у нас: иконы, книги, порядки. Но есть еще тай­ные молитвы, при­зы­ва­ю­щие осо­бую бла­го­дать на тех, кто молится. Я сама кра­еш­ком глаза видела: древ­ние то молитвы, таких теперь ни в одном молит­во­слове нет, завет­ные, от истин­ных рев­ни­те­лей пра­вой веры. Я‑то знаю, много чего пови­дала, могу срав­нить. Кабы что было у них не так — душа дала бы знак, сиг­нал. А душенька моя спо­койна, и вам не сле­дует быть по отно­ше­нию к этим свя­тым людям такими подо­зри­тель­ными. Живут малость не по-нашен­ски, особ­ня­ком — так что тут пло­хого? С нашими мужи­ками водку не пьют, по сосед­кам не бегают, возле клуба не соби­ра­ются, а сидят у себя и молятся, Бого­ро­дицу сла­вят. За это их осуж­дать? Тогда давайте судить мона­хов, мона­стыри — там ведь тоже люди укры­лись от мира и сует его. Эх, люди-люди, до чего же мы дожили, что свя­тое за греш­ное принимаем…

И давай их сты­дить, а дру­зей своих новых выго­ра­жи­вать. Не всем нра­ви­лись эти при­чуды, да никто с ней не хотел особо спо­рить. Куда там дере­вен­ским до такой начи­тан­ной в раз­ных цер­ков­ных делах и вопро­сах: раз гово­рит, зна­чит что-то знает…

Среди тех, кто тоже стал ново­се­лом Пого­ста, был и Егор Изве­ков. Что это был за чело­век: веру­ю­щий, сомне­ва­ю­щийся, мало­ве­ру­ю­щий — навер­ное, он и сам до конца не знал. Спроси его, для чего ино­гда при­хо­дил в храм, стоял там, — и не отве­тит. Чем-то инте­ре­со­вался, к чему-то при­смат­ри­вался, что-то почи­ты­вал, о чем-то спра­ши­вал отца Игоря и дру­гих… Чело­век он был уже немо­ло­дой, в годах, пен­си­о­нер, но еще довольно бод­рый для своих лет и энер­гич­ный, без осо­бых потуг справ­ляв­шийся со всем, что воз­ло­жила на него жизнь не в уют­ной город­ской квар­тире, где он про­жи­вал до этого, а на земле-кор­ми­лице. Кем он был раньше, — Егор Мака­ро­вич так­тично ухо­дил от этих рас­спро­сов, пред­ла­гая пыт­ли­вым собе­сед­ни­кам аро­мат­ный чай, при­го­тов­лен­ный по соб­ствен­ным рецеп­там. Таким он был все­гда, говоря о своих делах лишь с теми, с кем рабо­тал непо­сред­ственно. А рабо­тал не где-нибудь, а в сек­рет­ной лабо­ра­то­рии кван­то­вой меха­ники такого же совер­шенно закры­того инсти­тута, обслу­жи­ва­ю­щего обо­рон­ные заказы. И был там тоже не кем-нибудь: сна­чала веду­щим спе­ци­а­ли­стом, послед­ние же несколько лет заве­до­вал той же лабо­ра­то­рией, имел пра­ви­тель­ствен­ные награды, уче­ную сте­пень и много еще чего, что рас­пу­гало бы деревню, узнай там обо всем. Поэтому Егор Мака­ро­вич жил тихо, незаметно.

Что он был чело­век непро­стой, выда­вало то, что время от вре­мени к его домику подъ­ез­жали «кру­тые» машины с затем­нен­ными окнами, оттуда выхо­дили такие же «кру­тые» пред­ста­ви­тель­ные люди в тем­ных костю­мах, надолго уеди­ня­ясь с Изве­ко­вым. Пона­чалу это дей­стви­тельно пугало соседей.

— Из орга­нов, навер­ное, — теря­лись они в догад­ках. — Допра­ши­вать или даже аре­сто­вы­вать. А тихоню из себя строит… Видать, еще та «штучка». Пона­е­хали к нам на нашу голову.

Но, видя, как при­ез­жав­шие незна­комцы выхо­дили, дру­же­ски обни­ма­ясь с «штуч­кой» на про­ща­ние, мало-помалу при­выкли и к нему, и к его гостям.

— Моя голова слиш­ком забита нау­кой, чтобы так вот взять и пове­рить, как верят ваши бабушки, — при­зна­вался Егор Изве­ков, обща­ясь с отцом Иго­рем. — Я при­вык не верить, а дока­зы­вать, пре­па­ри­ро­вать любой пред­мет, любое явле­ние мето­дами науки. Мы верим тогда, когда нахо­дим дока­за­тель­ства, аргу­менты. Хотя верой это нельзя назвать: ско­рее, скач­ком науки, ее про­ры­вом на новый уро­вень. Инту­и­цией — опять-таки, инту­и­цией науч­ной, а не фан­та­зи­ями — мы опе­ри­руем, но в ее основе тоже лежат зна­ния, а не сле­пая вера.

— Поэтому Гос­подь назы­вает бла­жен­ными тех, кто не видел, но уве­ро­вал, — отцу Игорю нра­ви­лось общаться с этим интел­ли­гент­ным, обра­зо­ван­ным чело­ве­ком. — В духов­ной жизни не все под­да­ется не только мето­дам науки, но даже обыч­ной чело­ве­че­ской логике: у нее свои законы, «не от мира сего», хотя сего­дня на кри­тику ате­и­стов и доводы сомне­ва­ю­щихся в бытии Бога и Его при­роды есть доста­точно науч­ных аргументов.

— Читаю, вни­каю, — Егор Мака­ро­вич под­ли­вал гостю аро­мат­ный чай, тоже не спеша рас­ста­ваться с ним: отец Игорь в гла­зах этого науч­ного работ­ника вовсе не был похож на тех огра­ни­чен­ных, порой фана­тич­ных веру­ю­щих, с кем ему дово­ди­лось общаться. — Только не надо мне рас­ска­зы­вать о душе: для меня это не более чем поэ­ти­че­ский образ, но не реаль­ная субстанция.

— А почему и не рас­ска­зать? Разве не душой народа, не его верой в Бога создано столько кра­соты в Его славу: свя­тые храмы, оби­тели? А сколько пре­крас­ных судеб, ярких жиз­ней посвя­щено слу­же­нию Богу?

— А не в той ли душе народ­ной роди­лось неве­рие, недо­ве­рие ко всему, о чем вы гово­рите? — спо­койно, без вся­кого сар­казма пари­ро­вал Изве­ков. — Не в тех ли горо­дах и весях, где воз­во­ди­лись церкви, жило и дру­гое? Я не говорю о явных гре­хах и поро­ках, кото­рые вы спра­вед­ливо обли­ча­ете и боре­тесь с ними. Я говорю о дру­гом, поскольку родился и вырос не в про­фес­сор­ской квар­тире, а вот в такой же деревне, даже бед­нее этой. Поэтому душу народа, о кото­рой так любят гово­рить слу­жи­тели культа, я знаю не пона­слышке, а, как гово­рится, из пер­вых уст. Поэтому не в обиду вам лично смею про­ци­ти­ро­вать по памяти то, что роди­лось именно в душе народа.

И, заги­бая пальцы, Егор Мака­ро­вич начи­нал вспо­ми­нать народ­ную «муд­рость»:

— «Поп наш пра­ведно живет: с нищего дерет, да на цер­ковь кла­дет» — раз! «Поп не кот: молока не пьет, а от рюмочки не прочь» — два! «Отец Кирьян и в Вели­кий пост пьян» — три! «Ешь, мед­ведь, попа и барина — оба не надобны» — четыре! «Попу да вору все впору» — пять! Теперь поз­вольте спро­сить вас: кто все это сочи­нил? Разве не народ? Народ! Хотите еще этой муд­ро­сти? Пожа­луй­ста: «У вся­кого попишки свои тем­ные делишки», «У попа брюхо легче пуха: на сва­дьбе поел, на поминки поле­тел», «Попов­ская ряса все­гда про­сит мяса», «С попом хлеб-соль не води — только встреть да про­води», «С попом водиться — что в кра­пиву садиться», «Не строй семь церк­вей, роди да при­строй семь детей». Еще? Могу и еще, если не обидитесь.

— Не оби­жусь, но больше и не нужно. Мне это тоже зна­комо, и не по книж­кам, а по лич­ному жиз­нен­ному опыту. Правда, не в таких сло­вах — более утон­чен­ных: когда Цер­ковь обви­няют в жесто­ко­сти, неми­ло­серд­но­сти, рав­но­ду­шии к боль­ным про­бле­мам обще­ства. Дескать, про­дали бы свои «мер­се­десы», часики, домишки да и раз­дали нищим, мно­го­дет­ным, нуж­да­ю­щимся, чем о душе рас­ска­зы­вать. Откройте любую газету, зай­дите в Интер­нет: теперь хаять Цер­ковь, ее слу­жи­те­лей стало при­зна­ком хоро­шего тона. А кто осме­ли­ва­ется спро­сить этих кри­ти­ков: как они сами испол­нили запо­ведь отдать свою Богу деся­тину того, что имеют? А ведь мно­гие из тех, кто кри­ти­кует, вти­хо­молку под­сме­и­ва­ется над всем этим, имеют намного больше «мер­се­деса» или той же хатки, в кото­рой, напри­мер, живу я сам с семьей. А если не испол­нили, то какое право име­ете тре­бо­вать отчет, куда тра­тит свои сред­ства Цер­ковь? Почему-то мало кто вспо­ми­нает и зада­ется вопро­сом, сколько было закуп­лено хлеба, когда совет­ская власть решила забрать у Церкви все ее иму­ще­ство, чтобы спа­сти голо­да­ю­щих? А забрали много чего. Куда все пошло? На хлеб для голо­да­ю­щих или на содер­жа­ние без­бож­ной вла­сти? Раньше люди свято испол­няли запо­ведь, отда­вая деся­тину на Цер­ковь. Они ходили в храм и видели, куда и на что идут их пожерт­во­ва­ния. И сей­час видят: стро­имся, ремон­ти­руем, реста­ври­руем, помо­гаем нуж­да­ю­щимся. Я лично готов отве­тить за рас­ход каж­дой цер­ков­ной копейки. У тех, кто ходит в храм, таких подо­зре­ний не возникает.

— Вот и я хожу, — мягко улы­бался Изве­ков. — Но не за тем, чтобы сле­дить, а чтобы понять, что ведет людей к Богу. И почему я не слышу в себе этот зов. Кто виной моему состо­я­нию души: я или Бог? Хожу и при­смат­ри­ва­юсь, ана­ли­зи­рую, читаю… Только прошу меня не пото­рап­ли­вать, не под­тал­ки­вать, как неко­то­рые ваши при­хо­жанки. Дайте все понять, осмыс­лить самому. Я ведь чело­век науки, от этого никуда не деться: ни мне, ни вам…

Люська

Её так звали все: Люська — и когда роди­лась, и когда росла, и когда выросла, а потом надолго уехала из род­ной деревни. И когда воз­вра­ти­лась: уже совсем не той моло­день­кой дев­чуш­кой, какой ее запом­нили, а насто­я­щей тет­кой, не поте­ряв­шей, впро­чем, сле­дов былой при­вле­ка­тель­но­сти. Была и оста­лась Люсь­кой, на что сама теперь с досто­ин­ством парировала:

— Для кого, может быть, Люська, а для кого и Люд­мила Васильевна.

В кого она уда­лась такой смаз­ли­вой, даже кра­са­ви­цей — никто не мог понять. Роди­тели самые обык­но­вен­ные: мать на ферме всю жизнь, отец на трак­торе, в их родне тоже кра­сав­цев отро­дясь не было — наобо­рот, все какие-то угло­ва­тые, носа­тые, суту­лые, смуг­ля­вые. Эта же уро­ди­лась писа­ной кра­са­ви­цей: что рост, что осанка, что черты лица. В общем, то была не дере­вен­ская дев­чонка Люська, а какая-то загадка, игра при­роды. Она еще под стол пеш­ком ходила, а за нее маль­чишки уже дра­лись, друг дружке носы ква­сили, доби­ва­ясь ее улыбки, дружбы, доб­рого рас­по­ло­же­ния. А повзрос­лела, стала деви­цей — дере­вен­ские парни вовсе с ума сошли. О жени­хах да воз­ды­ха­те­лях из сосед­них дере­вень и гово­рить было нечего: те вмиг летели от порога ее хаты с «фона­рями» да «фин­га­лами» на всю физиономию.

Никто не сомне­вался в том, что Люська не задер­жится в Пого­сте. Пер­вой кра­са­вице, пер­вой тан­цов­щице, пер­вой заво­диле всех ком­па­ний — что ей было делать в этой глуши? Ее краса рва­лась на широ­кий про­стор, в боль­шие города, свер­ка­ю­щие осле­пи­тель­ными огнями реклам, маня­щие карье­рой, достат­ком, рос­ко­шью. Люська так и выпорх­нула, едва опе­рив­шись, взяв у роди­те­лей немного денег на дорогу — с их нищен­ской зар­платы — да бабуш­ки­ных пирож­ков с капу­стой в цел­ло­фа­но­вом паке­тике. С тем начала свою само­сто­я­тель­ную жизнь. Она быстро смек­нула, что с ее при­род­ными дан­ными по тепе­реш­ним вре­ме­нам можно вполне обой­тись без глу­бо­ких зна­ний и обра­зо­ва­ния. Чему-то под­учи­лась, что-то под­чи­тала, к чему-то при­смот­ре­лась, кто-то при­смот­релся к ней — этого и хватило.

С той поры в род­ной деревне она не появ­ля­лась, под­дер­жи­вая связь с роди­те­лями немно­го­слов­ными пись­мами, закан­чи­ва­ю­щи­мися все­гда одной и той же фра­зой: «При­вет всем!» Но не только «все», а даже самые близ­кие не могли понять, кем же рабо­тает их Люська. Попро­буй охва­тить скуд­ным дере­вен­ским умом, кто такой «кон­тент-мене­джер»? Если бы Люська рас­тол­ко­вала понят­нее, по-свой­ски, — дескать, сижу на теле­фоне, отве­чаю на звонки, морочу людям голову, чтобы те клю­нули на какой-то товар, — все стало бы на свои места. Чего стес­няться? Сидеть на «трубке» целый день, отве­чать на звонки, кому-то накру­чи­вать диск самой — это, поди, тоже работа, пусть дру­гой попро­бует и узнает, во что пре­вра­ща­ется голова под вечер.

А потом пошли от пер­вой дере­вен­ской кра­са­вицы письма с фото­гра­фи­ями: Люська в Египте, Люська в Таи­ланде, Люська в доро­гу­щей ино­марке, Люська в доро­гу­щем ресто­ране, она там, она сям, она всюду на пер­вом плане.

— Вот это жизнь… — вос­хи­щенно шеп­тали те, кто пом­нил ее, — мир пови­дает. Не то что мы в этом дерьме, болоте. Как же она со всеми объ­яс­ня­ется? Языки, что ли, знает?

— А как же без этого? — отве­чали роди­тели, тоже непо­ни­ма­ю­щие нынеш­нюю доч­кину жизнь. — Она вся в деда покой­ного: тот, пока с нем­цами вое­вал, по-нем­чур­ски сво­бодно научился изъ­яс­няться, мог трак­тор с закры­тыми гла­зами разо­брать и собрать, в любой тех­нике сооб­ра­жал. Небось, в него уда­лась, больше не в кого.

— Кем же она? — не отста­вали с рас­спро­сами соседки. — Пере­вод­чи­ком, корреспондентом?

— Бери выше, — гордо отве­чали роди­тели. — Она у нас… как это… рех­фе­рент, то есть с боль­шими людьми по всему свету ездит.

Никому было невдо­мек, чем на самом деле зани­ма­лась «рех­фе­рент». Покру­тив­шись в реклам­ных агент­ствах, попро­бо­вав себя в модель­ном биз­несе, Люська по про­тек­ции стала вос­тре­бо­ван­ной в эскорт-услу­гах среди биз­не­сме­нов, поли­ти­ков, шоуме­нов, раз­ных лос­ня­щихся от богат­ства и жира лич­но­стей. Раньше это ремесло назы­ва­лось тем сло­вом, чем было на самом деле: про­да­жей сво­его тела, про­сти­ту­цией; а теперь, когда теле­фо­нистки стали кон­тент-мене­дже­рами, раз­бой — рей­дер­ством, кон­торы — офи­сами, мага­зины — мар­ке­тами, тол­качи товара — про­мо­у­те­рами, одна из древ­ней­ших про­фес­сий тоже полу­чила более куль­тур­ные сло­вес­ные экви­ва­ленты, — в том числе «эскорт-услуги». Смаз­ли­вая дере­вен­ская дев­чо­ночка, оте­сав­шись в город­ской жизни, сопро­вож­дала состо­я­тель­ных пер­сон, предо­став­ляя им опла­чен­ные по высо­ким тари­фам услуги интим­ного харак­тера. Это вполне соот­вет­ство­вало морали того обще­ства, в кото­ром она теперь кру­ти­лась, зара­ба­ты­вая непло­хие деньги. О семье, лич­ной семей­ной жизни, детях при такой «вред­ной» работе Люське даже неко­гда было думать, а бере­мен­ность «по залету» тоже была не для нее: она легко и быстро осво­бож­да­лась от лиш­них проблем.

Когда же при­шло, нако­нец, время поду­мать о детях, вдруг выяс­ни­лось, что после всех импорт­ных таб­ле­ток, посе­ще­ний гине­ко­лога и предо­хра­не­ний она стала бес­плод­ной. Замуж ее тоже никто не спе­шил брать: только в оче­ред­ную поездку для раз­вле­че­ний. А со вре­ме­нем и туда стали при­гла­шать все реже и реже: как ни крути, годы брали свое, и ника­кой макияж, ника­кие салоны не могли скрыть от взыс­ка­тель­ных кли­ен­тов увя­да­ния ее преж­ней осле­пи­тель­ной красы. К этим про­бле­мам доба­ви­лись неудач­ные попытки нала­дить соб­ствен­ный биз­нес, обза­ве­стись своим жильем, а также неопла­чен­ные кре­диты, беше­ные долги за доро­гие покупки — и, скры­ва­ясь от всего, что радо­вало и напол­няло Люсь­кину жизнь, она воз­вра­ти­лась в род­ную деревню: уже вовсе не кра­са­ви­цей, а увя­да­ю­щей тет­кой — злой на все, что обли­чало преж­нюю жизнь и напо­ми­нало о ней…

Навер­ное, поэтому она больше всех невзлю­била отца Игоря: тихого, скром­ного свя­щен­ника, часто при­хо­див­шего в их дом, чтобы про­ве­дать, пооб­щаться со ста­рень­кой Люсь­ки­ной бабуш­кой, дожи­вав­шей свой век в своей такой же ста­рень­кой хибарке. Люська жила там же: роди­тель­ские упреки и насмешки сосе­дей сде­лали ее дико­ва­той, раз­дра­жен­ной, обид­чи­вой и подо­зри­тель­ной. Баба Надя горячо, искренно, всей душой любила свою внучку, ничем ее не уко­ряла, не выго­ва­ри­вала ей за преж­ние ошибки, ничего не тре­бо­вала. Лишь гла­дила да приговаривала:

— Пошла бы в цер­ковь, помо­ли­лась, открыла свою бед­ную душеньку перед Спа­си­те­лем нашим, Заступ­ни­цей нашей Цари­цей Небес­ной, свя­тыми угод­ни­ками. Тяжко тебе, бед­ной, тяжко… А ты пойди, попроси Заступ­ницу: Она услы­шит, помо­жет, уте­шит. К батюшке нашему сходи, откройся… Не смотри, что он годами молод, зато Гос­подь умуд­рил его, в нем про­стоты много, справедливости.

— «Сим-сим откройся, сим-сим отдайся…» — горько усме­ха­лась Люська. — Я это уже про­хо­дила, откры­ва­лась. Да лучше бы не делала этого, а сидела бы вме­сте с вами, пошла бы на ферму, доила коров, вышла замуж, наро­жала детей… Так нет, захо­тела кра­си­вой жизни… Теперь мне никто не помо­жет: ни батюшка с матуш­кой, ни свя­тые угод­ники ваши.

В ком­па­нии же несколь­ких друж­ков и подру­жек, частенько соби­рав­шихся у нее, чтобы «уто­лить тоску», Люська была более откро­вен­ной и развязной:

— Нави­да­лась я этих свя­тош, меня на мякине не про­ве­сти. На людях они все свя­тые да пра­вед­ные, умные слова гово­рят, учат, как надо жить, не гре­шить, а ото­рвутся от своих юбок-мату­шек, тогда всем свя­тым тошно ста­нет. Сидят в ноч­ных клу­бах, ресто­ра­нах, гуляют, с девоч­ками в сау­нах парятся, раз­вле­ка­ются… А неко­то­рые с маль­чи­ками. Кому что по вкусу, по нраву, по вос­пи­та­нию. По день­гам. Хотя денег там никто не счи­тает. Как гово­рится, «мы за ценой не постоим». Пра­вед­ники… Кого-то уму-разуму учат, гре­хами, карами небес­ными стра­щают, а сами ничего и никого не боятся. Потому, что ни во что не верят. Я с одним таким пра­вед­ни­ком раз­го­во­ри­лась как-то по душам, когда в Гре­цию вме­сте летали. Он мне прямо при­знался: «Какая вера, Люсечка! Про­сто у каж­дого своя работа: у нас одна, а у тебя дру­гая. Кто на что учился, тем и зара­ба­ты­вает на хлеб насущ­ный». Тот хряк пуза­тый мне надолго запом­нился… В епи­скопы метить стал: связи, гово­рит, нужны боль­шие, а без них ты сего­дня и в церкви никому не нужен.

Так полу­ча­лось, что вся­кий раз, когда отец Игорь шел про­ве­дать бабу Надю, там гуляла Люсь­кина ком­па­ния: гуляла все­гда шумно, с музы­кой, откро­вен­ными тан­цами, дви­же­ни­ями, гряз­ными сло­вами, руга­нью, а то и дра­кой. В тот день они тоже гуляли.

— Глянь, уха­жер к твоей бабе опять явился, — одна из подру­жек ткнула Люську в бок, кив­нув в сто­рону окна, за кото­рым мельк­нула фигура отца Игоря в подряснике.

— Ай, — отмах­ну­лась Люська. — Нашла чем уди­вить. Я зна­вала таких, что на ста­ру­шек тянуло, они от этого свой кайф ловили. Давай лучше наливай…

Отец Игорь вошел в хату и, мель­ком взгля­нув, чем зани­ма­лась уже изрядно под­вы­пив­шая ком­па­ния, пере­кре­стился на висев­шие в углу свя­тые образа и напра­вился в ком­натку, где лежала баба Надя.

— Свя­той отец, а почему это вы нам не жела­ете… как там у вас пола­га­ется… Ангела за тра­пе­зой? — Люська посмот­рела на него цинич­ным вызы­ва­ю­щим взгля­дом. — Я ведь хоть и это… да того… кое что тоже знаю, в раз­ных обще­ствах бывала. Или мы недо­стойны Ангела за тра­пе­зой? Ай-яй-яй, такой куль­тур­ный батюшка, а так некуль­турно себя ведет перед дамами…

Одна из подру­жек, хоть и была тоже наве­селе, вдруг испу­га­лась этого фами­льяр­ного тона и одер­нула Люську:

— Кон­чай дурочку валять… Батюшка все-таки…

— Да видала я всех: и батю­шек, и мату­шек, и деду­шек, и куму­шек, — она демон­стра­тивно чирк­нула зажи­гал­кой и, затя­нув­шись сига­ре­той, выдох­нула струйку дыма прямо в лицо отцу Игорю. — Так как насчет Ангела за трапезой?

— А никак, Люд­мила Васи­льевна, — сдер­жанно отве­тил отец Игорь. — Поже­лаю я вам Ангела или нет — на такое засто­лье он не при­ле­тит. Так что весе­ли­тесь дальше, а у меня своя компания.

— Чего так? Раз не Ангел, то мило­сти про­сим к нашему столу, — рас­сме­я­лась Люська. — Будьте нам вме­сто него. Верунь, плесни-ка «Ангелу»!

Но ком­па­ния не под­дер­жала подругу.

— Батюшка, вы нас про­стите, — сидев­ший за сто­лом парень подо­шел к отцу Игорю и обнял его, — мы тут немного… по слу­чаю… не обра­щайте внимания…

И про­во­дил его в ком­натку бабы Нади, при­крыв дверь. Вер­нув­шись к столу, он вдруг схва­тил Люську за горло и злобно про­шеп­тал, глядя в пья­ные глаза:

— Заткнись, пас­куда! Не смей так шутить! Плохо кончится.

Зата­ила Люська с того дня на отца Игоря не про­сто злобу, а месть. Ей каза­лось, что во всех ее неуда­чах, пора­же­ниях вино­ваты как раз такие, как он, уже одним своим при­сут­ствием напо­ми­нав­шие о грехе, грязи, позоре, с кото­рым она гуляла по деревне, бук­вально веша­ясь на мужиков.

Эта злоба рас­па­ляла ее все больше и больше, осо­бенно когда она про­сы­па­лась ночью и начи­нала рыдать, тер­за­ясь от безыс­ход­но­сти, бес­про­свет­но­сти сво­его нынеш­него поло­же­ния. В ее вооб­ра­же­нии стали живо­пи­сать кар­тины воз­мез­дия отцу Игорю: одна страш­нее дру­гой, где сама Люська высту­пала пору­ган­ной мсти­тель­ни­цей. И одна­жды она решилась.

Порыв­шись в своем един­ствен­ном чемо­дан­чике, с кото­рым воз­вра­ти­лась в деревню, она достала пор­та­тив­ную видеокамеру.

— Посмот­рим, какую ты запо­ешь песню, пра­вед­ник, — рас­чех­лила ее и про­ве­рила рабо­чее состо­я­ние. — Помо­гут ли тебе твои Ангелы…

А потом села тща­тельно обду­мы­вать план своих дей­ствий. На ее лице играла злая усмешка, в гла­зах све­ти­лось одно-един­ствен­ное жела­ние: месть. Оно захлест­нуло ее, вытес­нив все осталь­ные чув­ства, не давая думать ни о чем дру­гом — ни днем, ни ночью. Вооб­ра­же­ние рисо­вало ей одну кар­тину страш­нее дру­гой, она пред­вку­шала свою победу, радость, видя рас­топ­тан­ным честь чело­века, став­шего для нее глав­ным вра­гом. Почему так полу­чи­лось? Люська над этим не заду­мы­ва­лась. Ей было на все напле­вать, лишь бы достичь своей цели: так ее научила про­жи­тая жизнь.

Месть

Отцу Игорю хоте­лось только одно: отдох­нуть. Целый день про­шел в бегах и поезд­ках: сна­чала по деревне, а потом вме­сте с пред­се­да­те­лем в рай­центр, где ждали неот­лож­ные дела. Воз­вра­тился страшно устав­ший, голод­ный, но даже сесть за стол не было сил. Он при­лег на диван, на ходу засы­пая, лишь успев про­бор­мо­тать Елене:

— Я на пол­ча­сика… Ты меня толкни… разбу… только полчаси…

Лена пока­чала голо­вой, пони­мая состо­я­ние мужа:

— Покой нам только снится…

Но отдох­нуть ему снова не полу­чи­лось: зазво­нил теле­фон — настой­чиво, тре­бо­ва­тельно. Еще тол­ком не придя в себя, отец Игорь сон­ным голо­сом пере­го­во­рил с кем-то, а потом быстро встал, оделся и собрался выйти из дома.

— Поешь хоть немного, — Лена попы­та­лась уса­дить его. за стол. — Кости и кожа скоро оста­нутся от всей этой беготни.

— Я быст­ренько: про­ве­даю бабу Надю — и назад, ужин твой не успеет остынуть.

И выпорх­нул на улицу.

В послед­нее время, наве­щая свою ста­рень­кую при­хо­жанку, отец Игорь стал испы­ты­вать необъ­яс­ни­мое чув­ство тре­воги, словно чей-то голос пре­ду­пре­ждал его о чьих-то ловко рас­став­лен­ных сетях, западне, при­го­тов­лен­ной для него в этом доме. Но отец Игорь счи­тал это пред­чув­ствие не больше, чем иску­ше­нием, хотя­щим отвер­нуть его от бабы Нади, лишить ее, как и неко­то­рых дру­гих немощ­ных, дожи­вав­ших свой век здеш­них дере­вен­ских ста­ру­шек, послед­ней духов­ной радо­сти и уте­ше­ния, с кото­рым все­гда он спе­шил к ним в дом. Подолгу, не счи­та­ясь с лич­ным вре­ме­нем, бесе­до­вал с ними, читал духов­ные книги, вме­сте с ними молился, при­ча­щал. А появив­ша­яся тре­вога, пред­чув­ствие… Отец Игорь ста­рался не обра­щать на это вни­ма­ние, вся­кий раз отго­няя сло­вами пре­муд­рого Про­рока Давида: «Вскую при­скорбна еси, душе моя, и векую сму­ща­еши мя? Упо­вай на Бога, яко испо­вемся ему, спа­се­ние лица моего и Бог мой».

Однако тре­вога не отсту­пала. Отцу Игорю каза­лось стран­ным неожи­данно изме­нив­ше­еся к нему отно­ше­ние про­жи­вав­шей вме­сте с бабой Надей Люськи. Все­гда недоб­ро­же­ла­тель­ная, порой агрес­сив­ная, она вдруг стала совер­шенно дру­гой: улыб­чи­вой, при­вет­ли­вой, лас­ко­вой. Каза­лось бы, нужно радо­ваться, что та сме­нила гнев на милость, да только вся эта вне­зап­ная пере­мена выгля­дела искус­ствен­ной, неис­крен­ней, да и сама лас­ко­вость ино­гда пере­хо­дили вся­кую меру и при­стой­ность. То нач­нет гла­дить отцу Игорю руки, загля­ды­вая ему в глаза, то обнять норо­вит, то голову на плечо ему поло­жить… И эти стран­ные намеки, саль­ные словечки:

— Что это вы, батюшка, все по бабуш­кам да по дедуш­кам, а на внучку и взгля­нуть не жела­ете? Аль не по нраву вам, не по душе?.. Уде­лили ли бы вни­ма­ньице, я ведь, поди, тоже в доб­ром слове нуж­да­юсь… Кто бы уте­шил оди­но­кую девушку?..

И снова эти мяг­кие при­кос­но­ве­ния, эти том­ные взгляды, это жела­ние при­жаться к нему своей гру­дью, бед­рами… Зачем?

— Вам, Люд­мила, и без меня ком­па­нии хва­тает, — укло­нялся от этих раз­го­во­ров и ужи­мок отец Игорь, вспо­ми­ная, в каком окру­же­нии она про­во­дила боль­шую часть сво­его времени.

— Ах, батюшка, — при­творно взды­хала Люська, — у меня ведь тоже душа есть, хоть и греш­ная… И некому ее обо­греть, при­го­лу­бить, уте­шить… А так хочется открыть ее, обна­жить до конца… Неужели вам не хочется видеть меня… обна­жен­ной… душой?

И снова начи­нала ластиться к нему, кру­титься вокруг, ста­ра­ясь при­жаться то с одной, то с дру­гой сто­роны. Отец Игорь реши­тельно пре­се­кал эти раз­го­воры и быстро поки­дал дом, пови­дав­шись с бабой Надей.

— Ничего, — злобно шипела вслед ему Люська, — это только начало. Я и не такими вер­тела. И тебя обло­маю. Святоша…

И на этот раз отец Игорь под­хо­дил к хатке, где его ждала баба Надя, с тем же внут­рен­ним напряжением.

Даже боль­шим, чем раньше. Пере­кре­стив­шись, он вошел во двор и посту­чал в дверь. Но, к его удив­ле­нию, никто не отве­тил. Он посту­чал еще раз и, не дождав­шись ответа, тихонько при­от­крыл дверь, при­слу­шался. Из ком­наты доно­сился тихий жалоб­ный стон. Еще не поняв, что могло слу­читься, отец Игорь уже рас­пах­нул вход­ную дверь и быстро про­шел в комнату.

Сто­нала Люська: она лежала прямо на полу, посреди ком­наты, полу­об­на­жен­ная, с разо­рван­ным пла­тьем, закрыв глаза и тяжело дыша. Рядом валялся опро­ки­ну­тый ста­кан и раз­ли­тая вода. Дверь в ком­натку, где лежала баба Надя, была плотно при­крыта. Взгля­нув на оце­пе­нев­шего от такой неожи­дан­но­сти отца Игоря, Люська засто­нала еще громче, жалоб­нее и про­тя­нула к нему дро­жа­щие руки:

— Помо­гите… Пожа­луй­ста… Я… мне…

«Что тут могло про­изойти? — лихо­ра­дочно пытался сооб­ра­зить он. — Оче­ред­ная пьянка? Драка? Домогательство?»

— Я сей­час, — он быстро нагнулся к Люське и подал ей руку, помо­гая подняться.

— Нет, сама не могу… — про­сто­нала она. — На диван… меня… я… ой, ох!

Отец Игорь под­нял ее с пола, про­нес на руках на диван и осто­рожно, чтобы не при­чи­нить боль, поло­жил, не в силах понять, что тут могло про­изойти перед его при­хо­дом. Он хотел позвать бабу Надю, но Люська не дала ему отойти: она вдруг со всей силой при­жала его к себе и рас­хо­хо­та­лась, обна­жая при­кры­тые руки, затем плечи, шею… Отец Игорь резко вырвался из ее объ­я­тий и бро­сил валяв­ше­еся рядом одеяло:

— Не надо так шутить… Может плохо закончиться…

— Для кого, свя­той отец? — та смот­рела на него наг­лым взгля­дом побе­ди­теля, раду­ясь, что уловка удалась.

— Лично для меня все пло­хое позади. Хуже про­сто уже не бывает, быть не может. А ты этого еще хлебнешь.

— Зачем вы устро­или этот бала­ган, цирк? — он никак не мог прийти в себя.

— А решила тебя про­ве­рить на вши­вость: пой­дешь ко мне в постельку или опять побе­жишь моей бабуле свои вечер­ние сказки рас­ска­зы­вать. Вы-то на сло­вах все свя­тоши, пока вас паль­чи­ком не пома­нишь. Вот так…

И она кокет­ливо пома­нила к себе отца Игоря:

— Ну, сме­лее, каса­тик… Бабушка моя все равно ничего не услы­шит. Я ей дала сно­твор­ного, сего­дня без твоих ска­зок обой­дется. А я тебе обе­щаю восточ­ные сказки выс­шего пило­тажа, со своей матуш­кой ты такого нико­гда не испы­та­ешь. Как, согла­сен? И заметь: ничего за это не возьму, учи­ты­вая твои заслуги перед моей бабулей.

Отец Игорь стоял посреди ком­наты, не зная, что отве­чать и как реагировать.

— Зачем вы все это?.. — выда­вил он из себя и бро­сился прочь от этого кошмара.

— Больше не буду! — крик­нула ему вслед Люська и с ехид­ной улы­боч­кой тихо добавила:

— Хотя больше и не надо. Того, что у меня уже есть, больше чем доста­точно, чтобы сте­реть тебя в порошок.

И вско­чив с дивана, выта­щила из ста­рого комода пор­та­тив­ный ноут­бук, под­клю­чила к нему кабель от видео­ка­меры, фик­си­ро­вав­шей все, что про­ис­хо­дило, и при­ня­лась ска­чи­вать запись.

За этим заня­тием Люську и застали подружки с друж­ками, когда нагря­нули к ней в гости, чтобы вме­сте выпить и повеселиться.

— Что смот­ришь? Муль­тики для взрос­лых? — они обсту­пили Люську, при­лип­шую к мони­тору. И в один голос ахнули, узнав отца Игоря. Люська уже успела акку­ратно ском­по­но­вать наи­бо­лее выра­зи­тель­ные, убе­ди­тель­ные, дока­за­тель­ные, по ее замыслу, мгно­ве­ния. Выре­зан­ные из общего видео­ряда, без звука, они дей­стви­тельно пора­жали: полу­об­на­жен­ная Люська на руках отца Игоря, тот в ее объ­я­тиях на диване, ее голова на его груди, ее руки вокруг его шеи…

— Вот это да… — про­шеп­тали изу­мив­ши­еся гости. — А батюшка наш, ока­зы­ва­ется, парень совсем не про­мах! Мы-то думали, что он вза­правду к бабе Наде при­хо­дил, а, выхо­дит, соче­тал полез­ное с приятным.

И зали­лись оглу­ши­тель­ным хохотом.

— Я и сама пона­чалу так думала, пока он мне не стал под­ми­ги­вать, анек­до­тики раз­ные рас­ска­зы­вать, — мах­нула Люська. — Все они кобели: батюшки, дядюшки… Раз­ница лишь в том, что есть кобели поро­ди­стые, доро­гие, а есть шавки, кото­рым все равно, кого и где.

— Вот это да… — не могли прийти в себя Люсь­кины дру­зья. — С виду такой тихоня, такой святоша…

— С виду они все такие, — дело­вым тоном отве­тила Люська. — Это вам любая дев­чонка ска­жет, кто побы­вал в моей шкуре. Поку­пали, пере­про­да­вали, дарили один дру­гому, как доро­гую вещь, игрушку. Попро­буй о своих пра­вах, о своей чести вяк­нуть — сразу рот и все осталь­ное так заткнут, что и не пикнешь.

— Как же свя­той отец наш до такого опу­стился? — гости не верили своим гла­зам, рас­смат­ри­вая с мони­тора кар­тинки. — В церкви слу­жит, кра­си­вые слова гово­рит, при­зы­вает всех жить по запо­ве­дям Божиим. А сам?

— А сам ходил к бабуле, пока глаз на меня не поло­жил, — арти­стично вздох­нула Люська. — А потом стал наме­кать, что дол­жок пла­те­жом кра­сен: дескать, с бабы Нади толку ника­кого, а со мной он очень даже не прочь «пооб­щаться». Ну и…

Она кив­нула на мони­тор и так же арти­стично всплакнула.

— Ах, кобели про­кля­тые, — обняла ее рас­тро­ган­ная этими при­зна­ни­ями подружка. — Я бы его так про­учила, что…

— А я так и сде­лаю, — она внут­ренне радо­ва­лась тому, что ее план вполне удался, раз близ­кие дру­зья ничего не запо­до­зрили. — Они надо мной поиз­де­ва­лись вдо­воль. Теперь моя очередь.

— Так, Люська, так! Насыпь ему перцу на то самое место, кото­рое у него чешется. А мы еще всей деревне рас­ска­жем, пусть знают, какой у нас хлюст в рясе при­жился. Во хохма, во коме­дия будет!

А та, быстро выйдя через мобиль­ный Интер­нет на кого-то из своих быв­ших дру­зей по скайпу, весело защебетала:

— Фофа, это ты? При­вет, каса­тик! Ты совсем забыл свою птичку, противный.

Поще­бе­тав еще немного, она пере­шла к делу:

— Фофа, твою птичку снова обма­нули. Помо­жешь? Я скину тебе на «мыло» несколько фоток, а ты уж дай им нуж­ное направ­ле­ние, тебя не нужно учить. Раз­дуй кадило этому баб­нику в рясе, чтобы всем свя­тым тошно было. Лады? Помо­жешь? Тебя-то учить не надо, я знаю.

— Ты что, пере­про­фи­ли­ро­ва­лась? — раз­дался цинич­ный хохот наг­ло­ва­той небри­той физио­но­мии в окошке скайпа. — На попов пере­шла? У тебя, похоже, пол­ный кри­зис жанра. Лады, сол­нышко, выру­чим по ста­рой дружбе. Темка эта теперь акту­аль­ная. Мы доба­вим жару, сбрасывай.

— Оке­юшки, лови!

Быстро набрав по памяти элек­трон­ный адрес, при­кре­пила к нему выре­зан­ные кадры и отпра­вила их на дру­гой конец, под­миг­нув сто­яв­шим рядом дере­вен­ским друзьям:

— Это мой ста­рый кореш, извест­ный жур­на­лист. Теперь дер­жись, ска­зоч­ник ты наш бабуш­кин! И пеняй на себя, раз не захо­тел полюбовно…

Отмщение

Гряз­ные сплетни вокруг отца Игоря еще не успели раз­не­стись по деревне, как дошли до кан­це­ля­рии пра­вя­щего архи­ерея. Обес­ку­ра­жен­ный сек­ре­тарь епар­хии робко зашел в каби­нет Вла­дыки Сера­фима и молча поло­жил перед ним све­жий выпуск газеты, поль­зу­ю­щейся скан­даль­ной репу­та­цией и все­гда заби­той раз­ными слу­хами, сплет­нями, впе­ре­межку с пест­рыми объ­яв­ле­ни­ями и рекла­мой. Вла­дыка не сразу понял, но, взгля­нув, велел немед­ленно убрать с глаз долой:

— Мне, отец Нико­лай, только этого гряз­ного чтива не хватало.

Но сек­ре­тарь про­дол­жал сто­ять перед Вла­ды­кой, сму­щенно опу­стив голову.

— Убери, говорю, эту грязь с моего стола, — повто­рил архи­ерей. — Или хочешь, чтобы посто­рон­ние люди увидели?

— Уже уви­дели, — тихо ска­зал сек­ре­тарь. — И нам придется…

— Что при­дется? Тол­ком объ­яс­нить можешь?

И, рас­крыв газету, тоже обо­млел, про­чи­тав яркий заго­ло­вок на пер­вой же стра­нице: «Забавы при­ход­ского батюшки». Под ним в колонку были выло­жены откро­вен­ные фото­гра­фии, а рядом — ска­брез­ная ста­тья, выстав­ля­ю­щая отца Игоря в самом отвра­ти­тель­ном виде, напол­нен­ная гряз­ными шут­ками, наме­ками и закан­чи­ва­ю­ща­яся гнев­ным при­зы­вом огра­дить обще­ство от раз­врат­ни­ков в рясах.

Вла­дыка поблед­нел и ском­кал газету.

— В Интер­нете грязи еще больше, — от вол­не­ния у сек­ре­таря запер­шило в горле и он закаш­лялся. — Вы бы видели, какие ком­мен­та­рии ко всему этому.

— Нет уж, отец Нико­лай, уволь меня, ста­рика, — Вла­дыка стал нервно рас­ти­рать грудь в обла­сти сердца. — А сам-то этот… герой нашего вре­мени… он про себя читал? Или ему пока­за­лось мало славы после всех при­клю­че­ний? Из отшель­ника в баб­ника решил пере­ква­ли­фи­ци­ро­ваться? Как он объ­яс­няет все это?

Сек­ре­тарь пожал плечами.

— Пыта­лись дозво­ниться, так быст­рее возом добраться и обо всем раз­уз­нать. Глухо как…

— Слу­шай, отец Нико­лай, — пре­рвал его Вла­дыка. — А что, если это все под­лог, про­во­ка­ция? Не допус­ка­ешь такого вари­анта? Сей­час ведь, сидя за ком­пью­те­ром, такое можно свар­га­нить, что не вся­кая экс­пер­тиза сразу раз­бе­рет, правда это или под­лог. Умель­цев писать и делать раз­ные гадо­сти в адрес Церкви и свя­щен­ни­ков раз­ве­лось много. Только и сле­дят: кто в чем ходит, на чем ездит, что носит… Думают, что если будем жить на вок­зале или под забо­ром, да сидеть с про­тя­ну­той рукой, то всему обще­ству от этого ста­нет радост­ней, светлее.

Может, и на этот раз решили плес­нуть мас­лица? Как дума­ешь? За отцом Иго­рем нико­гда ничего подоб­ного не наблю­да­лось, как-то мало верится, что он спо­со­бен на. такое. Не хочет моя душа верить в то, что это правда. Может, под­клю­чим органы? Пусть разберутся.

— Думаю, Вла­дыка, нужно сна­чала выслу­шать самого отца Игоря, а уже потом искать насто­я­щего винов­ника скан­дала. Если это на самом деле грязь, то мы обя­заны защи­тить нашего батюшку: уж нам-то известно, как «сладко» им живется по дерев­ням да весям.

— Ты прав, — Вла­дыка помор­щился от боли и снова стал мас­си­ро­вать грудь. — Гово­ришь, связи ника­кой… Тогда звони бла­го­чин­ному отцу Вален­тину, пусть мчит и при­ве­зет отца Игоря. Ох, не верится мне во все это, не верится…

Отец Игорь уди­вился, уви­дев возле сво­его дома ста­рень­кий «опель», на кото­ром ездил благочинный.

— Вот этого кор­ре­спон­денты не заме­чают, — незлобно гово­рил отец Вален­тин, частенько жало­вав­шийся собра­тьям-свя­щен­ни­кам на сво­его дрях­лого желез­ного «коня». — А стоит батюшке поме­нять машину — сразу вой на всю ива­нов­скую: откуда, за какие деньги, лучше бы нищим раз­дал, неиму­щим… Поса­дить бы их на этот дран­ду­лет да денек пока­тать по нашим «евро­пей­ским» дорогам.

«Странно, — поду­мал отец Игорь, — что могло случиться?»

Бла­го­чин­ный тоже лишь пожал плечами:

— Велено доста­вить пред очи нашего архи­ерея, — улыб­нулся он, попри­вет­ство­вав собрата. — Может, награду вру­чать будут…

— …А может, и шею намы­лят, — отшу­тился отец Игорь, побе­жав соби­раться в дорогу.

— До вечера вер­нусь, не бес­по­койся, — шеп­нул он Лене, чтобы не будить спя­щих детей.

Часа через пол­тора они уже были в каби­нете архи­ерея. Уса­див их за круг­лым сто­лом в поме­ще­нии, куда обычно при­гла­шали гостей, Вла­дыка Сера­фим при­сел рядом, держа свер­ну­тую газету.

— Ну что, батюшка, — Вла­дыка горестно вздох­нул, не под­ни­мая глаз, — про­сти, что ото­рвали тебя от твоих дел, да дру­гого выхода нет. Объ­ясни сам, как все полу­чи­лось. Мы с отцом Нико­лаем пере­брали все вари­анты, а теперь хотим тебя послу­шать. Прежде чем решить, что делать дальше. Давай, отшель­ник, рассказывай…

Отец Игорь рас­те­рянно посмот­рел на Вла­дыку и сидя­щих рядом стар­ших собратьев.

— Не дога­ды­ва­ешься? — усмех­нулся архи­ерей. — Думаю, вот это тебе помо­жет. Полюбуйся.

И, рас­крыв газету, поло­жил ее перед отцом Иго­рем. Тот обо­млел, уви­дев себя на непри­стой­ных фото­гра­фиях, да еще в сопро­вож­де­нии язви­тель­ных ком­мен­та­риев. И только сей­час он понял истин­ный смысл этих заиг­ры­ва­ний, откро­вен­ных наме­ков со сто­роны Люськи, осо­бенно ее послед­ний спек­такль на полу.

«Как же я мог быть таким неосто­рож­ным, невни­ма­тель­ным, — в ужасе поду­мал отец Игорь. — Этому теперь нет ни оправ­да­ния, ни снис­хож­де­ния. Сам во всем виноват…»

— Ты, батю­шечка, скажи одно: может, это вовсе не с тобой было? — Вла­дыка Сера­фим пони­мал состо­я­ние сво­его свя­щен­ника. — Может, это все лов­кий мон­таж, под­лог? Рас­скажи честно, как все было.

Отец Игорь глот­нул воды, чтобы осво­бо­диться от спазма, сда­вив­шего горло.

— Нет, Вла­дыка, это не мон­таж… — с тру­дом про­хри­пел он. — На фото­гра­фиях дей­стви­тельно я, грешный…

Вла­дыка снова стал судо­рожно рас­ти­рать грудь в обла­сти сердца. Сек­ре­тарь под­нялся и подал ему сер­деч­ных капель.

— Зна­чит, ты, греш­ный… А что же нам, греш­ным, теперь с тобой делать? К награде за рев­ност­ное слу­же­ние пред­став­лять или гнать с позо­ром в три шеи, перед этим сняв сан? Ты-то, греш­ный, свое дело сде­лал, про­сла­вился на весь белый свет. А нам что посо­ве­ту­ешь делать? Как нам пере­жить все это?

Отец Игорь мол­чал, не в силах ска­зать ни слова. В его памяти мгно­венно, до мель­чай­ших дета­лей вос­ста­но­ви­лось все, что было свя­зано с пове­де­нием Люськи в послед­нее время, осо­бенно с той поры, когда почув­ство­вал с ее сто­роны скры­тую непри­язнь, злобу.

«Что же могло так озло­бить? — мель­кало в голове. — То, что я уде­лял вни­ма­ние не ей, а бабе Наде? На что она рас­счи­ты­вала, зная, что я свя­щен­ник, к тому же семей­ный? Может, на это и рас­счи­ты­вала? Лука­вый в оба уха нашеп­тал, а она пове­рила. Гос­поди, про­сти ее, спаси и поми­луй… Все по моей вине, нельзя было давать ни малей­шего повода к такому общению».

— Ты хоть объ­ясни, как такое с тобой могло слу­читься? — вклю­чился в раз­го­вор бла­го­чин­ный отец Вален­тин. — О тебе никто худого слова не мог ска­зать, без­упреч­ная репу­та­ция. Почему потя­нуло на «клуб­ничку»? Матушки, что ли, мало? Забот?

— Я не знаю, есть ли всему этому оправ­да­ние и смо­жете ли вы мне пове­рить… — еле слышно ска­зал отец Игорь, гото­вый от позора про­ва­литься сквозь землю.

— Хотим пове­рить, батюшка, хотим, — вздох­нул Вла­дыка. — Потому что сами не верим, что такое могло про­изойти. И с кем? С при­мер­ным, послуш­ным свя­щен­ни­ком. Сми­рен­ным, не зади­ри­стым, не в при­мер неко­то­рым дру­гим, не амби­ци­оз­ным. Что с тобой про­изо­шло? Как ты спу­тался с этой барыш­ней? Как дока­тился до такого позора на свою и на нашу голову?

Отец Игорь собрался духом, без­ро­потно при­ни­мая гнев архиерея.

— Я попро­бую все объ­яс­нить, хотя ничто не может оправ­дать мое пове­де­ние. У меня, как и у любого чело­века, есть раз­ные домаш­ние фото­гра­фии. Когда еще в нашей деревне не было газа и все топили печки, я все­гда заго­тав­ли­вал дрова: рубил попи­лен­ные поле­нья, скла­ди­ро­вал. Одна­жды кто-то сфо­то­гра­фи­ро­вал меня с топо­ром в руках на пороге сво­его дома…

— И к чему все эти воспоминания?

— Я пред­ста­вил себе эту фото­гра­фию в газете с таким же скан­даль­ным заго­лов­ком: «Батюшка-маньяк про­тив запо­веди не убий!» И хлест­кая ста­тейка в тему. Мне бы пове­рили, что я дер­жал в руках топор, не имея злых наме­ре­ний? Про­сто кто-то щелк­нул фото­ап­па­ра­том, а дру­гой взял и облил гря­зью. Кому люди пове­рили бы больше: мне или газете?

— Что за чушь? — вла­дыка отки­нулся на спинку стула. — Это же насто­я­щая кле­вета, за кото­рую можно попасть под суд. При­чем здесь топор и эта барышня?

— При том, что их как раз и объ­еди­няет клевета.

И отец Игорь стал подробно рас­ска­зы­вать исто­рию своих отно­ше­ний с Люсь­кой, недоб­рые предчувствия.

— Я сам не могу понять, как ей все это уда­лось сде­лать: никто нас не фото­гра­фи­ро­вал, когда она при­ка­са­лась ко мне или когда я пове­рил, что ей плохо, уви­дев лежа­щую на полу. Баба Надя, при­хо­жанка моя, на такие вещи неспо­собна уже физи­че­ски, не говоря, что ее совесть не поз­во­лила бы зани­маться такими делами.

— Будет тебе, отец Игорь, урок и целая наука, как близко под­пус­кать раз­ных бары­шень. А не сде­ла­ешь выводы — они тебя еще и не так про­учат: лишишься не только сана, но и семьи. Ста­рые деды на этом деле лома­ются, с ума схо­дят, голову теряют, седину свою, сан свя­той позо­рят, из пас­ты­рей Божиих пре­вра­ща­ются в кобе­лей, жереб­цов поро­ди­стых, про­сти меня, Гос­поди, а уж над тобой, моло­дым да кра­си­вым, бесы поте­шатся вдо­воль, если хоть на миг поте­ря­ешь бди­тель­ность. Уви­дел, что там гуляют, пьют, — ходу из этого вер­тепа. Зайди позже. Уви­дел барышню на полу — зови сосе­дей, мили­цию, вра­чей на помощь.

Вла­дыка тяжело вздохнул:

— Не знаю, как с тобой быть и что делать всем нам… И глав­ное: попро­буй дока­зать, что всего этого не было. Вот они, фото­гра­фии! Вот они, жаре­ные факты! Устроил ты нам, батенька, весе­лую жизнь. Матушка хоть знает обо всем этом?

Отец Игорь отри­ца­тельно мот­нул головой.

— Счаст­ли­вая… У нее все впе­реди. Не знаю, чем ты перед ней оправ­да­ешься, пове­рит ли она тебе. Люди ведь у нас инте­рес­ные: вме­сто того, чтобы при­крыть чей-то грех, они его еще больше рас­кроют. Готовься, отченька, как дома будешь выкру­чи­ваться из этой гряз­ной истории.

Вла­дыка замол­чал, о чем-то думая, а потом задум­чиво про­чи­тал слова про­рока Давида:

— «Нази­рает греш­ный пра­вед­наго и поскре­же­щет нань зубы сво­ими; Гос­подь же посме­ется ему, зане пре­зи­рает, яко при­и­дет день его». Будем все молиться, чтобы Гос­подь по мило­сти Своей рас­крыл всю правду, обра­зу­мил ту дамочку и поми­ло­вал нас, греш­ных. Будем молиться и про­сить Гос­пода изба­вить от этого бесов­ского иску­ше­ния, рас­ста­вить все и всех на свои места. Иного выхода лично я не вижу…

Отец Игорь воз­вра­тился домой поздно, успев купить в город­ском киоске экзем­пляр той зло­счаст­ной газеты. От Лены он не стал ничего скры­вать, юлить, оправ­ды­ваться, а сразу поло­жил перед ней, опу­стив голову:

— Может, и ты не пове­ришь мне?..

Та, мель­ком взгля­нув на фото­гра­фии, усмехнулась:

— Нашел чем уди­вить. Ты дума­ешь, об этом по деревне не бол­тают? Еще как! И мне успели доне­сти. Так что твоим ново­стям зна­ешь где место?

Она открыла крышку ведерца для мусора и, ском­кав, бро­сила туда.

— И что? — отец Игорь удив­ленно посмот­рел на Лену. — Ты не хочешь меня рас­спро­сить, как все слу­чи­лось, устро­ить мне сцену, выста­вить, нако­нец, за дверь?

— И не поду­маю. Кое-что я могла ожи­дать, когда ты стал наве­щать бабу Надю. Пока там не было этой вну­ченьки, мое сердце было спо­койно, а когда появи­лась она, то все, что про­изо­шло, рано или поздно слу­чи­лось бы. Жаль, что ты этого не чувствовал.

— Чув­ство­вал, но не мог бро­сить бабу Надю из-за внучки и ее ком­па­нии. Не мог.

Лена подо­шла сзади и нежно обняла отца Игоря за плечи, прошептав:

— Давай мы оба отне­семся к этому зна­ешь как? Как к иску­ше­нию. Иску­ше­нию не только тебе лично, но и нашей семье, даже той самой Люське и всех, кто клю­нул на эту удочку, пове­рил сплет­ням, кото­рые раз­несли ее дру­зья и подружки. Надо пере­жить и выйти достойно из этого испы­та­ния. Пом­нишь, как в том ста­ром муль­тике про кота Лео­польда? «Эту непри­ят­ность мы пере­жи­вем». Пере­жи­вем ведь?

Отец Игорь при­жался лицом к теп­лой руке жены, и та вдруг ощу­тила на ней влагу. Она не спе­шила уби­рать и ни о чем больше не рас­спра­ши­вала. Зачем? Все было понятно без вся­ких слов. За них все ска­зали слезы…

Сплетня, а потом и газета, попав­шая в деревню с поч­той, наде­лали много шума. Как реа­ги­ро­вали люди? По-вся­кому: кто зубо­ска­лил, кто сочув­ство­вал, сопе­ре­жи­вал, кто-то одоб­рял: «Вот это насто­я­щий мужик!» — всяк на свой лад.

Узнав о беде, при­клю­чив­шейся с отцом Иго­рем, к нему сразу при­е­хали его дав­ние дру­зья и нынеш­ние соседи: отец Вла­ди­мир и отец Виктор.

— Может, нужно хоро­шенько трях­нуть этого писаку — и рас­ко­лется, откуда у него вся эта грязь, — гости не знали, чем лучше помочь собрату. — Сле­пому видно: это сто­про­цент­ная зака­зуха! Кому-то ты, похоже, доса­дил. Мы кое-кого под­клю­чим в городе. Связи еще остались.

— Не нужно никого под­клю­чать, — отец Игорь сильно сдал за эти дни пере­жи­ва­ний. — Любое зло побеж­да­ется не свя­зями и раз­бор­ками, а прав­дой. Правда все равно вый­дет наружу: не сей­час, так позже, но обя­за­тельно выйдет.

Не было еди­но­ду­шия и среди цер­ков­ной паствы. Андрей Ива­но­вич Шев­чук, оста­ва­ясь неиз­менно урав­но­ве­шен­ным, серьез­ным, засу­е­тился первым:

— Что ж, на все воля Гос­подня… Надо гото­виться к встрече нового батюшки.

— Пого­дите, Андрей Ива­но­вич, — пытался кто-то воз­ра­зить ему, — зачем же вы прежде вре­мени отца Игоря хоро­ните? Его еще никто не выгнал, в запрет не отпра­вил. Во всем раз­бе­рутся без спешки. Разве это дело: взять и выгнать чело­века, столько добра сде­лав­шего для людей, столько про­слу­жив­шего в нашем храме?

— Тут и так все ясно, — на фоне беды, постиг­шей отца Игоря, Андрей Ива­но­вич выгля­дел как нико­гда разум­ным и пра­вед­ным. — Пресса про­сто так писать не ста­нет, да и в епар­хии, насколько мне известно, раз­го­вор состо­ялся очень серьез­ный. Нет-нет, нужно гото­виться к встрече нового насто­я­теля. При­шлют — и все будет по-преж­нему. Никто не вино­ват, что все так вышло. От этих жен­щин одно иску­ше­ние… Ох, искушение…

И взды­хал, набожно кре­стясь на образа. А через минуту уже слы­шался его юмо­рок возле тех же жен­щин, хло­по­тав­ших на кухне — в ожи­да­нии «ста­кана супа».

Полина защи­щала свою правду.

— Я вам гово­рила, — вере­щала она, больше напо­ми­ная дере­вен­скую кли­кушу, — я давно гово­рила, что бла­го­дать Божия оста­вила храмы. Вы же не верили, за сума­сшед­шую, бес­но­ва­тую меня счи­тали, упре­кали, что я к посе­лен­цам ходить стала. Не сек­танты они вовсе, а свя­тые люди! Истинно свя­тые: и живут свято, и молятся свято. Ушла от нас бла­го­дать, поки­нула! «Оскуде пре­по­доб­ный!» Настали вре­мена, о кото­рых свя­тые отцы гово­рили: храмы будут открыты, а ходить туда нельзя будет. Батюшки, про­сти их, Гос­поди, в блуд пошли, мы пас­порта с элек­трон­ными чипами готовы брать… Откуда же быть бла­го­дати? Нет, пора ухо­дить в лес, быть не от мира сего, отшель­ни­ками, под­ра­жая свя­тым людям. Здесь больше нечего ждать!

«Катор­жа­нин» Андрей был более сдержанным:

— Западло тра­вить эти раз­го­вор­чики, зачем на хоро­шем чело­веке крест ста­вить? — он не мог понять, почему, каза­лось бы, веру­ю­щие люди, еще вчера счи­тав­шие отца Игоря своим настав­ни­ком, духов­ным отцом, сего­дня уже отвер­ну­лись от него. — Или вы тоже из тех, кто сего­дня кри­чит: «Осанна!», а зав­тра: «Рас­пни, рас­пни Его!» Что за люди? Зачем в храм ходят?..

Не остался в сто­роне и Егор Мака­ро­вич Изве­ков. Он ни с кем не всту­пал в дис­кус­сии, никого не обви­нял и не выго­ра­жи­вал, а при­шел под вечер в гости к отцу Игорю и, сидя с ним за чаем, поде­лился сво­ими мыслями:

— Мой образ жизни и дело, кото­рому я слу­жил всю свою созна­тель­ную жизнь, научили меня быть рас­су­ди­тель­ным и в какой-то мере бес­страст­ным. Да-да, пусть вас это не удив­ляет: именно бес­страст­ным, ибо ничто так не вре­дит науке, как преж­де­вре­мен­ное тор­же­ство эмо­ций над холод­ным разу­мом, опы­том и зна­ни­ями. Я не юрист, но, опи­ра­ясь на все тот же опыт и логику рас­суж­де­ний, не хочу вас ни уте­шать, ни обна­де­жи­вать. Какой в том прок? В любом слу­чае, чему быть — тому не мино­вать. Ситу­а­ция, в кото­рой вы ока­за­лись, если не пря­тать голову в кусты, — она не про­сто гад­кая, а бес­про­свет­ная. Все факты про­тив вас, а факты эти — под­та­со­ван­ные, пере­кру­чен­ные или какие угодно еще — настро­или про­тив вас обще­ствен­ное мне­ние. Та ведь газе­тенка была лишь нача­лом кома, потока грязи, что теперь на вас выли­ва­ется. И оста­но­вить его — даже не оста­но­вить, а раз­бить — по боль­шому счету, может лишь чудо. Как это ни странно, я тоже опе­ри­рую этой мисти­че­ской кате­го­рией, потому что ей есть место и в науке, когда вдруг, вопреки всей логике и здра­вому смыслу, вопреки всем самым точ­ным рас­че­там, выво­дам и ожи­да­ниям, впе­ред выхо­дит чудо и все опро­вер­гает, ломает, сме­тает. И побеж­дает. Будучи чело­ве­ком науки до мозга костей, я все­гда верил в чудо. И теперь верю. Мне под­ска­зы­вает инту­и­ция, что оно непре­менно про­изой­дет: уж больно все как-то гладко, кра­сиво полу­чи­лось с той ата­кой на вас — разыг­рали, как по нотам. И все как-то вдруг: когда такие вещи про­ис­хо­дят, обычно прежде огня все­гда дымок появ­ля­ется. Пони­ма­ете? Не только дыма без огня не бывает, но и сам огонь раз­го­ра­ется после того, как пошел дымок. А в вашей исто­рии полу­чился сразу огонь, в нару­ше­ние всех зако­нов при­роды. Думаю, что все должно каким-то обра­зом про­яс­ниться. Вы верите в Бога — искренне, пре­данно, а я точно так же верю в чудо. И пусть две наши веры соеди­нятся в одну. Поверьте: мне этого очень хочется…

* * *

Люська ходила по деревне тор­же­ству­ю­щей, не ску­пясь рас­ска­зы­вать все новые и новые подроб­но­сти своих мни­мых отно­ше­ний с отцом Иго­рем, рож­дав­ши­еся в ее вос­па­лен­ном созна­нии. Нашлось немало тех, кто под­дер­жал, одоб­рил ее поступок:

— Так с ними и надо посту­пать! — они рас­па­ляли эту тему еще больше. — К бабе Наде он, видите ли, ходил… Зато дру­гих не стес­нялся настав­лять уму-разуму. Хорош пра­вед­ник ока­зался. На месте матушки гнать бы его мет­лой пога­ной. Такого позора натерпеться…

В то утро Люська не спе­шила вста­вать, нежась в постели и вспо­ми­ная подроб­но­сти вече­ринки, с кото­рой при­пле­лась поздно ночью измо­тан­ная и хорошо выпив­шая. Тол­ком даже не раз­дев­шись, она бух­ну­лась в постель, мгно­венно про­ва­лив­шись в без­дну диких виде­ний, про­дол­жав­ших ее про­шлое раз­нуз­дан­ное весе­лье в ком­па­нии дру­зей и подружек.

Она бы так лежала и лежала еще очень долго, если бы не тихий, но настой­чи­вый голос бабы Нади, кото­рый заста­вил ее подняться.

— Чего тебе, ста­рая? — недо­вольно бурк­нула она, загля­нув в сосед­нюю ком­натку. — Сама не спишь и дру­гим не даешь…

— Утро ведь, ласточка, — улыб­ну­лась в ответ баба Надя. — Свя­тое утро. Празд­ник сего­дня боль­шой: Казан­ской Бого­ро­дицы. Поди, запали лам­падку возле Ее свя­того образа. Сде­лай милость. Запали и пере­кре­стись. Хва­тит спать. И в храм бы пошла, помолилась…

«Ага, — ухмыль­ну­лась Люська на слова бабушки. — Помо­ли­лась… Я бы лучше рас­соль­чику напи­лась, а то во рту, словно коты со всей деревни нагадили…»

— Запали, ласточка, — снова засто­нала баба Надя. — Такой празд­ник, это ведь Заступ­ница наша усердная…

— Ай, ну тебя, — мах­нула рукой Люська, и чтобы не слы­шать новых просьб и стар­че­ских сто­нов, взяла табу­ретку и поста­вила ее перед свя­тым углом.

— Только, Люсечка, ты сна­чала запали ту све­чечку, что под ико­нами, а уже от нее зажги саму лам­падку, — пре­воз­мо­гая силы, снова попро­сила баба Надя.

— Вставь ты себе эту све­чечку зна­ешь куда?..

Люська хмык­нула и, под­няв с пола валяв­шу­юся зажи­галку, стала чир­кать, пока не запля­сал огонек.

— Све­чечку ей… — поша­ты­ва­ясь, неук­люже забра­лась на табу­ретку. — Тебе, ста­рая карга, пора уже не све­чечку, а…

Она не дого­во­рила, так и не поняв, что же про­изо­шло. Позже, придя в себя, она будет вспо­ми­нать об огнен­ном потоке, вдруг хлы­нув­шем от образа Божией Матери и швыр­нув­шем ее, словно пес­чинку, на пол. Падая, она со всего маху уда­ри­лась голо­вой о дере­вян­ные поручи ста­рого дивана и лиши­лась созна­ния, про­ва­лив­шись во мрак. Почув­ство­вав недоб­рое, баба Надя кое-как доко­вы­ляла на двух пал­ках до вход­ной двери, чтобы позвать на помощь сосе­дей, а те — неотложку.

Две недели врачи боро­лись за Люсь­кину жизнь, пыта­ясь выве­сти из комы: полу­чен­ная при паде­нии и ударе черепно-моз­го­вая травма ока­за­лась очень серьез­ной и опас­ной. Домой она воз­вра­ти­лась в коляске: совер­шенно неузна­ва­е­мая не только внешне, но и внут­ренне. Исчез преж­ний гонор, исчезла насмеш­ли­вая улы­бочка, исчезли нескон­ча­е­мые пош­ло­сти и остроты. Кого-то из дру­зей, при­е­хав­ших к ней, она попро­сила при­везти в деревню того самого Фофу, писав­шего об отце Игоре, и дру­гих жур­на­ли­стов, в том числе теле­ви­де­ние. Думая, что от Люськи после­дуют новые раз­об­ла­че­ния о «похож­де­ниях» сель­ского батюшки, дру­жок поста­рался без­от­ла­га­тельно испол­нить просьбу, при­везя с собой целый мик­ро­ав­то­бус писак, охо­чих до сен­са­ций. И сен­са­ция полу­чи­лась. Правда, вопреки всем ожи­да­ниям, Люська про­де­мон­стри­ро­вала гостям ори­ги­налы видео­за­пи­сей, из кото­рых были взяты скан­даль­ные кадры, а затем подробно рас­ска­зала о том, как созрел ее ковар­ный план. Она сняла все подо­зре­ния с отца Игоря, заодно оправ­дав и сво­его дружка Фофу, тоже ока­зав­ше­гося жерт­вой под­лой «под­ставы».

Едва само­сто­я­тельно встав на ноги, она при­шла в цер­ковь, опу­сти­лась перед при­хо­жа­нами на колени, в при­сут­ствии отца Игоря стала слезно про­сить про­ще­ния, глу­боко и искренно рас­ка­и­ва­ясь в соде­ян­ном. Ее про­стили: так же искренно, как и Люсь­кины слезы. А потом… Потом Люська про­сто исчезла. Куда, как надолго, почему — никто не мог понять, даже роди­тели. Она исчезла не только из деревни и из виду своих самых зака­дыч­ных дру­зей, но и своей преж­ней жизни. Никто не сомне­вался, что к ней она уже больше не вер­нется. И не потому, что была для нее ста­ро­ва­той: после всего слу­чив­ше­гося ее воро­тило от всего, чем она жила до сих пор.

Одна­жды отцу Игорю рас­ска­зали, что далеко от этих мест, в глу­хом забро­шен­ном скиту, кто-то видел монашку, очень похо­жую на Люську: что-то в ней оста­лось от преж­ней красы. Была ли то дей­стви­тельно она? Может, ошиб­лись. А может, и нет. Кто знает… Дере­вен­ским людям она запом­ни­лась не преж­ней рас­пут­ной деви­цей, не сво­ими похож­де­ни­ями, а сле­зами, рас­ка­я­нием в том, чем была полна ее жизнь. И если это рас­ка­я­ние при­вело ее в мона­стырь, что тут странного?..

Затерянный мир

Стра­сти вокруг исто­рии с отцом Иго­рем улег­лись не сразу. Не всем вери­лось, что Люська могла рас­ка­яться так, как она это сде­лала: искренне, прося в горь­ких сле­зах про­ще­ния за совер­шен­ную под­лость. Зная преж­нюю Люську, даже близ­кие дру­зья и подруги встре­тили это рас­ка­я­ние с силь­ным сомне­нием, пыта­ясь найти лич­ную Люсь­кину выгоду, рас­чет. А кто-то был разо­ча­ро­ван в раз­вязке: им хоте­лось рас­правы над отцом Иго­рем — пуб­лич­ной, скан­даль­ной, гром­кой. И не потому, что питали к свя­щен­нику лич­ную непри­язнь, злобу, месть — нет, моло­дой батюшка ста­рался со всеми жить в мире и согла­сии. Такие про­вин­ци­аль­ные скан­даль­ные исто­рии все­гда встря­хи­вали при­выч­ную раз­ме­рен­ную жизнь дере­вен­ской глу­бинки, будо­ра­жили ее. Веру­ю­щие про­бо­вали одер­нуть слиш­ком язы­ка­тых «судей» — дескать, негоже топить чело­века, даже если тот и осту­пился, — да дере­вен­скую молву разве удер­жишь, обуздаешь?..

Конечно, Люсь­кины при­зна­ния в соде­ян­ном и то, как она при­шла к этому, пора­зили всех людей. А неко­то­рые уви­дели в этом собы­тии пря­мое пре­ду­пре­жде­ние себе: поутихли, при­ку­сив язык. Успо­ко­и­лись и те, кто уже гото­вился к при­езду и встрече нового настоятеля.

— Вот и слава Богу, что разо­бра­лись во всем, — Андрей Ива­но­вич оста­вался по-преж­нему спо­кой­ным, невоз­му­ти­мым и спра­вед­ли­вым. — Сплош­ное иску­ше­ние нашему батюшке, спаси его, Господи.

Собою оста­ва­лась и Полина.

— Про­сти нас, батюшка род­нень­кий! — зала­мы­вала она руки, чуть не падая отцу Игорю в ноги. — Мы за вас так пере­жи­вали, так моли­лись! И здесь моли­лись, и там…

— Где это «там»? — отец Игорь насторожился.

— Ну, там… На хуто­рах… Где новые люди посе­ли­лись, отшель­ники. Я же рас­ска­зы­вала. Это свя­тые люди, истин­ные подвиж­ники. Они как узнали обо всем, что слу­чи­лось с вами, сразу на уси­лен­ную молитву встали: и Псал­тирь неусыпно по оче­реди читали, и молебны спе­ци­аль­ные слу­жили, и молитвы древ­ние читали, чтобы Гос­подь отвел от вас искушение.

Отец Игорь заме­тил, что Полина и еще несколько при­хо­жа­нок все чаще стали хажи­вать к посе­лен­цам на один из хуто­ров. Воз­вра­ща­ясь, они вза­хлеб рас­хва­ли­вали тамош­ние порядки, суро­вый аскетизм.

— Живут люди по уставу, запо­ве­дан­ному отшель­ни­ками-стар­цами, — вос­хи­щенно рас­ска­зы­вали они, окру­жая себя при­хо­жа­нами. — У них все не так, как у нас. Если пост, то для всех пост: исклю­че­ния ни для кого нет. Мно­гие вообще от еды отка­зы­ва­ются, лишь воды себе поз­во­ляют пару глот­ков на день.

— Как же они живут? — изум­ля­лись впе­чат­ли­тель­ные жен­щины. — Откуда силы берутся на работу, молитву и все осталь­ное? Поди, на земле ведь, а земля любит, чтобы ей кланялись.

— Как живут? — Полина пре­бы­вала в пол­ном вос­торге, когда нахо­дила себе собе­сед­ни­ков. — Свято! По запо­ве­дям свя­тых отцов живут! Им под­ра­жают. Потому дает Гос­подь все, что нужно для подвига: и силы, и энер­гию, и молитву. Ах, если бы вы слы­шали, видели, как они молятся! С уми­ле­нием, со сле­зами… «Го-о-о-споди, поми-и-и-луй!..» А как поклоны кла­дут перед обра­зами! Нет, у нас теперь так не умеют, все забыли, выхо­ло­стили, упро­стили. Скоро везде мер­зость запу­сте­ния оста­нется. Только в таких местах, как у них, и можно будет спа­сти свою душеньку грешную.

Чем больше эти раз­го­воры велись, тем силь­нее воз­буж­дали у людей инте­рес к таин­ствен­но­сти, кото­рой была окру­жена жизнь стран­ных посе­лен­цев, созна­тельно уеди­нив­шихся от осталь­ных. А если учесть, что пус­кали они к себе далеко не всех, а лишь тех, кого сами про­ве­рили и кому пове­рили, то жела­ние попасть к ним, оку­нуться в их жизнь раз­го­во­рами Полины и неко­то­рых дру­гих только уси­ли­ва­лось. Когда отец Игорь пытался вме­ши­ваться в эти раз­го­воры, чтобы убе­речь от ненуж­ных вос­тор­гов, неиз­бежно веду­щих духовно неопыт­ных людей в дья­воль­ское пре­льще­ние, впе­чат­ли­тель­ные при­хо­жанки зати­хали — но лишь для того, чтобы с еще боль­шей силой вос­тор­гаться от этих походов.

Полина взя­лась уго­ва­ри­вать теперь самого отца Игоря отпра­виться в гости к тем людям. Сна­чала это были роб­кие намеки: дескать, и вам бы, батюшка, хоть краем глаза гля­нуть на их жизнь, а в послед­нее время при­гла­шала открыто, все настой­чи­вее и настойчивее.

— Я уже виделся с ними, общался, — отец Игорь пом­нил свою послед­нюю встречу, — поэтому не хочу быть в роли незва­ного гостя.

— Какой же вы незва­ный, батюшка! Зва­ный, желан­ный! Там как узнали, какая беда с вами стряс­лась, сразу стали про­сить, чтобы Гос­подь сло­мал пущен­ные в вас стрелы лука­вого. Если бы вы только видели, как они моли­лись, как про­сили Бога…

— И с чего бы вдруг? — усмех­нулся отец Игорь, вспо­ми­ная, с каким недоб­ро­же­ла­тель­ством встре­тили его незна­ко­мые жен­щины, когда он воз­вра­щался вече­ром домой.

— Как же, батюшка! — Полина внось готова была упасть отцу Игорю в ноги. — Ведь они вас не про­сто ува­жают, а чтут, как…

— С чего бы вдруг? — снова охла­дил ее вос­торги отец Игорь. — То, гово­ришь, что бла­го­дать от нас ушла, что стали мы пустыш­ками, и вдруг такое почитание.

— Батюшка, про­стите нас, греш­ных! Сдуру ляп­нула язы­ком, рога­тый попу­тал. Ува­жают они вас, даже любят. Ведь не кому-то, а именно вам Гос­подь открыл тайну здеш­них отшель­ни­ков. Про­стому чело­веку, слу­чай­ному, Он бы не открыл, а хра­нил бы эту тайну под Своим покро­вом, пока бы не при­шли сюда наслед­ники рев­ни­те­лей древ­них подви­гов. А испы­тав вас, при­вел уже и тех людей, кото­рые тоже хотят рев­но­вать подви­гам стар­цев. Не гне­вай­тесь ни на них, ни на меня, греш­ную. Хотят они вас у себя видеть, зовут в гости, не отка­жите им в мило­сти. Для наших людей они и впрямь дико­ва­тые, стран­ные: ни хозяй­ства у них, ни забот при­выч­ных. Живут живой верой и молит­вой, а обо все осталь­ном Гос­подь забо­тится: и чем напи­тать их, и чем обо­греть. На нас дру­гие тоже ведь смот­рят косо: одни как на чок­ну­тых, дру­гие как на бого­мо­лов, тре­тьи как на… На всяк роток не наки­нешь пла­ток, пусть себе смот­рят. Мы и есть не от мира сего.

Отец Игорь не испы­ты­вал жела­ния идти к этим людям, несмотря на уго­воры Полины.

«Кем я туда явлюсь? — рас­суж­дал он. — Была бы нужда в моей помощи или при­сут­ствии там — позвали бы сами, не за три девять земель друг от друга живем. В чужой мона­стырь лезть со своим уста­вом? Раз они счи­тают наши храмы мер­зо­стью запу­сте­ния, оску­де­нием веры, а нас самих — лишен­ными бла­го­дати Божией, то пусть живут по своим зако­нам и пра­ви­лам. Они при­е­хали и посе­ли­лись здесь с гото­выми убеж­де­ни­ями, своей общи­ной. Странно, что никому до них нет дела: как живут, как вос­пи­ты­вают своих детей, почему те не ходят в школу, почему община обосо­би­лась от всего белого света. Неужели нашу­мев­шие исто­рии с сек­тами, где про­цве­тали отвра­ти­тель­ные пороки, рас­тле­ние, наси­лие над пси­хи­кой людей, ничему никого не научили? Почему этими людьми не инте­ре­су­ются органы вла­сти, кроме нашего сель­ского пред­се­да­теля? Или ждут, пока из этого тихого омута что-то не вылезет?..»

«С дру­гой сто­роны, — про­дол­жал рас­суж­дать, — почему бы не наве­даться? Ведь это напря­мую каса­ется моей паствы. Только и раз­го­во­ров об этих отшель­ни­ках да подвиж­ни­ках. Нача­лось с Полины, а от нее, смотрю, дру­гие зара­зи­лись: под­хва­тили эти раз­го­вор­чики, сами стали хажи­вать в гости. Не пойму: чего люди ищут? В нашей вере, в наших хра­мах — вся пол­нота и бла­го­дати, и спа­се­ния, и уте­ше­ния, и силы. Зачем искать еще что-то? «Что смот­реть ходили вы в пустыню? Трость ли, вет­ром колеб­ле­мую?». Истинно так. Потому что сами — трость: лег­ко­мыс­лен­ные и пере­мен­чи­вые. Гово­рят ныне одно, зав­тра дру­гое, ни на чем не оста­нав­ли­ва­ются, чего-то ищут, а спроси — и сами тол­ком не знают чего. Откуда вете­рок дунул — туда и накло­ни­лись. У Полины целый спи­сок людей, кого она убеж­денно, искренно счи­тает свя­тыми стар­цами нашего вре­мени: посто­янно к ним ездит, назва­ни­вает, про­сит сове­тов, бла­го­сло­ве­ния то на одно, то на дру­гое. А свой при­ход — так, с боку при­пеку. Счи­тает, что здесь доста­точно лишь испо­ве­до­ваться, а духов­ной жиз­нью дол­жен руко­во­дить непре­менно мона­стыр­ский ста­рец. Или же вот такие люди, что при­шли к нам неиз­вестно откуда и зачем. Про­сти, Гос­поди, что сужу и тех, и других…»

Сво­ими мыс­лями и сомне­ни­ями отец Игорь поде­лился с бла­го­чин­ным, кото­рый кури­ро­вал при­ход­скую жизнь всего рай­она. Про­то­и­е­рей Вален­тин был без­брач­ным свя­щен­ни­ком, еще от юно­сти став цели­ба­том. Не свя­зав себя мона­ше­скими обе­тами, он, тем не менее, вел довольно стро­гий, аске­ти­че­ский образ жизни, слыл боль­шим молит­вен­ни­ком, усердно зани­мался благотворительностью.

По его бла­го­сло­ве­нию еже­ме­сячно отправ­ля­лись щед­рые наборы про­дук­тов для заклю­чен­ных, в дома пре­ста­ре­лых, а сам отец Вален­тин регу­лярно посе­щал эти места, неся своим сло­вом обез­до­лен­ным людям тепло и уте­ше­ние в скорби.

— А что, батюшка, и впрямь побы­вай, — пораз­мыс­лив, ска­зал он отцу Игорю в ответ на его сомне­ния. — Худого в этом я ничего не вижу. Молиться тебе с ними нет резона, коль они счи­тают нашу Цер­ковь лишен­ной бла­го­дати. А вот взгля­нуть на их жизнь — взгляни. Может, впрямь нуж­да­ются в нашей помощи, под­держке? Может, это слепцы, кото­рые не видели ничего дру­гого? Или же ослеп­лен­ные кем-то дру­гим. Сходи, пови­дайся с ними ближе, пусть Гос­подь бла­го­сло­вит и поможет.

Взяв пово­ды­рем все ту же вез­де­су­щую и все­зна­ю­щую Полину, отец Игорь в один из пого­жих вече­ров отпра­вился к поселенцам.

Хутор Бали­мовка, куда они шли, встре­тил их так же уныло, без­от­радно, как его видел отец Игорь, когда впер­вые уви­дел новых посе­лен­цев. Ни в одной из хат не све­ти­лись окна, ни над одной не под­ни­мался дымок живых оча­гов. Ни лая собак, ни при­выч­ных зву­ков, кото­рые можно услы­шать в любом уголке деревни — ничего не было слышно и видно. Каза­лось, это был хутор-при­зрак, пуга­ю­щий любого непро­ше­ного гостя сво­ими мрач­ными силу­этами, насто­ро­жен­ной тиши­ной, за кото­рой при­та­и­лось нечто, не желав­шее откры­вать себя посто­рон­нему глазу.

— Зате­рян­ный мир какой-то, — отец Игорь усмех­нулся, гля­нув на Полину.

Он шел в лег­ком тем­ном под­ряс­нике, кото­рый обычно наде­вал, когда отправ­лялся к людям. Поверх был иерей­ский крест на цепочке, а чтобы под­ряс­ник не цеп­лялся за тор­чав­шие ото­всюду колючки, отец Игорь немного под­тя­нул его, под­вя­зав­шись кожа­ным поясом.

— Сей­час у них время общей молитвы, молит­вен­ного сто­я­ния, поэтому никого не видно, — зна­ю­щим тоном пояс­нила Полина.

— Наде­юсь, мы никому не помешаем?

— Батюшка, да что вы! Конечно, не поме­шаем! Там гостям все­гда рады!

Отец Игорь ничего не отве­тил, снова вспом­нив, каким недоб­ро­же­ла­тель­ным взгля­дом смот­рели на него здеш­ние обитатели.

— Побу­дем, помо­лимся с ними и…

— Побу­дем немного — и назад, — отец Игорь оста­но­вил наби­ра­ю­щий обо­роты вос­торг Полины. — Мы тут гости, а гость дол­жен знать время и меру. Нас ведь звали не молиться, а про­сто в гости?

— Конечно, батюшка! А как же быть в гостях у этих подвиж­ни­ков и не помо­литься с ними? Это все равно, что при­е­хать в мона­стырь, все кру­гом обойти и воз­вра­титься назад, ни разу не помо­лив­шись. Это точно: побы­вать в гостях.

— Полина, — он оста­но­вился. — Как ты дума­ешь, хорошо будет, если овцы нач­нут учить сво­его пастуха?

Полина сна­чала опе­шила от такого вопроса, а потом рассмеялась:

— Думаю, что смешно будет. Овцы — пас­туха? Такого не может быть.

— Вот и не смеши людей. Будет, как ска­зал: зай­дем, если нас дей­стви­тельно ждут, — и назад.

Полина открыла рот, чтобы снова воз­ра­зить, как в это время перед ними, словно из-под земли, воз­никла жен­ская фигура в стро­гом чер­ном оде­я­нии. Гости оста­но­ви­лись, а Полина от неожи­дан­но­сти вздрог­нула и пере­кре­сти­лась. Отец Игорь сразу узнал в этой жен­щине ту самую «матушку», кото­рая встре­ти­лась ему про­шлый раз.

— С миром при­ни­маем вас, — тихо ска­зала она, оста­ва­ясь на месте и давая понять, что не соби­ра­ется брать свя­щен­ни­че­ского бла­го­сло­ве­ния. В левой руке она дер­жала вяза­ные мона­ше­ские четки, нервно пере­би­рая их узелки.

— А мы с миром при­шли к вам, — отве­тил отец Игорь.

Ничего не отве­тив, она взгля­дом ука­зала сле­до­вать за ней и повела гостей вдоль ста­рых доми­ков, постро­ен­ных тут еще в неза­па­мят­ные вре­мена преж­ними оби­та­те­лями Бали­мовки. Они про­шли вдоль несколь­ких из них. Отец Игорь обра­тил вни­ма­ние, что нынеш­ние посе­ленцы ничем не обо­зна­чили тут свое присутствие:

хатки сто­яли такими же вет­хими, неухо­жен­ными, поко­сив­ши­мися, чер­ными, какими их сде­лало поки­ну­тое время и преж­ние оби­та­тели. Неко­то­рые окна были так же забиты, зако­ло­чены дос­ками, шифе­ром, крыша во мно­гих местах была дыря­вой, худой, лишь кое-где зала­тан­ной теми же дос­ками да кус­ками битого шифера. Ни запаха еды, ни следа обыч­ного домаш­него хозяй­ства, ни запаха чело­ве­че­ского жилья: ото­всюду веяло гни­лью, сыро­стью, пле­се­нью… Каза­лось, что тут посе­ли­лись вовсе не люди, а при­зраки. И вовсе не жили, а оби­тали, наве­ды­ва­ясь неиз­вестно откуда и так же неиз­вестно где скрываясь.

В неко­то­рых жили­щах вообще не было две­рей: вме­сто них зияли чер­ные про­емы, веду­щие вовнутрь: там же, где двери сохра­ни­лись, они были настежь открыты, про­тивно скрипя на ржа­вых петлях.

«Да, инте­рес­ные ново­селы, — поду­мал отец Игорь, пере­кре­стив­шись, — живут, как лес­ные оби­та­тели, ни о чем не забо­тясь. Насто­я­щий зате­рян­ный мир»

— Да, так и живем, — то ли инту­и­тивно почув­ство­вав удив­ле­ние отца Игоря, то ли уга­дав его мысли, тихо, но твер­дым голо­сом ска­зала их про­вод­ница. — Наша жизнь — в руках Гос­под­них. «Аз же нищ есмь и убог, Гос­подь попе­чется о мне». После всего, что вам было открыто Гос­по­дом, вы должны пере­стать удив­ляться. Род отшель­ни­ков был и будет мило­стью Божией до скон­ча­ния лет. Свято место не должно пустовать.

Отец Игорь не всту­пал в раз­го­вор, слу­шая «матушку». Он осмат­ри­вался по сто­ро­нам, пыта­ясь соста­вить пер­вое впе­чат­ле­ние об этих стран­ных, замкну­тых, изо­ли­ро­ван­ных от всего белого света людях, срав­ни­вая с тем, что видел у старца Ага­фа­дора, что услы­шал от него, чему научился.

Про­вод­ница тем вре­ме­нем оста­но­ви­лась возле вет­хого соору­же­ния, похо­жего не на жилище, а ско­рее на сарай, хлев, где когда-то дер­жали овец. Он был сбит из досок и бре­вен, обма­зан со всех сто­рон гли­ной, а крыша покрыта соло­мой. Оттуда, через откры­тую дверь и щели доно­си­лись звуки, похо­жие одно­вре­менно на стоны, гул пче­ли­ного роя и чье-то гну­са­вое пение.

— Бра­тья и сестры сей­час на молитве, — ска­зала «матушка». — Гос­подь ждет и ваши сокру­шен­ные и уни­чи­жен­ные сердца… С миром вас принимаем.

И, слегка накло­нив голову, покры­тую чер­ным, как и ее длин­ное пла­тье, плат­ком, она усту­пила дорогу гостям.

Едва они вошли вовнутрь, послы­шался душе­раз­ди­ра­ю­щий жен­ский крик.

— При­шли… яви­лись… — зашеп­тали «бра­тья и сестры», обо­ра­чи­ва­ясь в сто­рону две­рей, но их одер­нул рез­кий команд­ный голос:

— Положи, Гос­поди, хра­не­ние устам моим! Всем оста­ваться на молитве!

При­гнув головы, чтобы не уда­риться о полу­сгнив­ший двер­ной косяк, гости про­шли немного впе­ред. Перед ними откры­лось поме­ще­ние, дей­стви­тельно напо­ми­нав­шее забро­шен­ный хлев. Через мно­го­чис­лен­ные щели в сте­нах про­би­ва­лись лучи захо­дя­щего солнца и сильно тянуло сквоз­ня­ком, а через дыры в плохо зала­тан­ной крыше в уга­са­ю­щих крас­ках заката вид­не­лось вечер­нее небо. На зем­ля­ном полу, лишь кое-где устлан­ном пожух­лой поле­вой тра­вой, в глу­бо­ком зем­ном поклоне скло­ни­лись десятка три людей: жен­щины по левую сто­рону, муж­чины — по пра­вую, все без обуви и даже нос­ков — боси­ком. Среди них были под­ростки и малень­кие дети. Все дер­жали в руках четки — кто вяза­ные, кто из дере­вян­ных буси­нок, кто из суше­ных ягод, нани­зан­ных на суро­вую нитку: все моли­лись, изда­вая при этом тот самый звук, кото­рый сна­ружи казался гуде­нием взбу­до­ра­жен­ного пче­ли­ного роя. А в левом углу кор­чи­лась в страш­ных судо­ро­гах девочка, чей истош­ный крик заста­вил гостей невольно вздрог­нуть. Из ее рта шла пена, она закры­вала лицо руками, каря­бая, раз­ди­рая его до крови ног­тями, изви­ва­ясь и изда­вая то жалоб­ный стон, то прон­зи­тель­ный визг, то насто­я­щий зве­ри­ный рык. Отец Игорь сде­лал было шаг в сто­рону этой несчаст­ной, но «матушка» оста­но­вила его:

— Не нужно. Это борьба. «Гос­подь Пра­ве­ден ссече выя греш­ни­ков, да посты­дятся и воз­вра­тятся вспять вси нена­ви­дя­щий Сиона».

Стоя в про­ходе, отец Игорь пере­кре­стил девочку, и та начала успо­ка­и­ваться, став теперь похо­жей из разъ­ярен­ного дикого зверя на запу­ган­ного, изби­того, боль­ного, голод­ного малень­кого зверька, свер­нув­ше­гося клу­боч­ком в тем­ном углу на гряз­ной подстилке.

Придя в себя от пер­вого впе­чат­ле­ния, отец Игорь осмот­релся дальше. Все, кто был в поме­ще­нии, моли­лись перед нечто таким, что, видимо, им напо­ми­нало Рас­пя­тие, Гол­гофу: грубо сби­тый из двух обре­зан­ных жер­дей крест, увен­чан­ный сверху клуб­ком колю­чек, сим­во­ли­зи­ро­вав­ших тер­но­вый венец, а по краям вбиты ста­рые кован­ные гвозди. По всем сте­нам висели иконы впе­ре­межку с порт­ре­тами царей, вождей, исто­ри­че­ских лич­но­стей и стран­ными изоб­ра­же­ни­ями, своим сти­лем и сюже­тами больше похо­див­шими на сюр­ре­а­ли­сти­че­ские фан­та­зии неиз­вест­ного автора, объ­еди­нив­шие, каза­лось, несо­еди­ни­мое: лики свя­тых и гри­масы обе­зу­мев­ших людей, биб­лей­ские сюжеты и откро­венно содом­ские сцены, пред­меты цер­ков­ной утвари и обрывки каких-то афиш, буты­лоч­ных эти­ке­ток, поздра­ви­тель­ных откры­ток… Чтобы понять смысл этих сюже­тов, видимо, надо было под­няться над здра­вым рас­суд­ком, вызвать поток адек­ват­ных ассо­ци­а­ций, пси­хи­че­ских реак­ций, безум­ных фан­та­зий. Здеш­ние же оби­та­тели страстно взи­рали на них, моли­лись, взы­вали к ним. Эти кар­тины были оправ­лены в грубо ско­ло­чен­ные рамы и висели бес­по­ря­дочно на всех стенах.

— Гос­поди, поми­луй… — кре­стясь, про­шеп­тал отец Игорь.

Полина же, тихонько тро­нув его, про­шеп­тала, млея от восторга:

— Ну, как вам?.. Я же гово­рила: подвиж­ники, свя­тые люди…

Отец Игорь ничего не отве­тил, про­дол­жая наблю­дать за всем про­ис­хо­дя­щим. Впе­реди всех моля­щихся стоял и руко­во­дил всеми немо­ло­дой муж­чина с длин­ной седой боро­дой, такими же длин­ными седыми воло­сами, в под­по­я­сан­ной хол­що­вой рубахе и тоже боси­ком. Он больше напо­ми­нал дири­жера, кото­рый коман­до­вал «оркест­ром» голо­сов и зву­ков лежа­щей у его ног паствы.

— Вос­пла­чем пред Рас­пя­тым! — громко воз­гла­сил он, воз­дев руки ко кре­сту. — Омоем скверну душ наших!

И тут же масса рас­пла­стан­ных в без­звуч­ной молитве людей пре­вра­ти­лась в щетину из под­ня­тых рук: судо­рожно дро­жа­щих, залом­лен­ных, скрю­чен­ных, худых, гряз­ных. А над нею раз­дался истош­ный вой, кото­рый при­вел отца Игоря в оце­пе­не­ние. Полина же, напро­тив, в одном порыве со всеми тоже рух­нула на колени и, воз­дев руки, заго­ло­сила, обли­ва­ясь слезами:

— Гос­поди-и-и‑и!.. Пощади, поми­луй меня, гре-е-е-шную-ю‑ю!..

Но тут боро­да­тый «дири­жер» одним взма­хом руки пре­кра­тил это «собор­ное» рыда­ние, возгласив:

— Защи­тим себя, бра­тия, от вся­кого врага и супо­стата, иже ходит, аки рыка­ю­щий лев, ища кого поглотить.

И, снова воз­дев руки, уже сам стал про­сить, пока осталь­ные начали судо­рожно пере­би­рать узелки своих четок:

— Молитву сию даю Еди­ному Богу, яко да подо­бает всем чело­ве­ком пра­во­слав­ным спа­се­ние в дому том, в нем же живет свя­тая сия молитва, яже напи­сана на семи­де­сяти двух язы­ках, да раз­ре­шится: или в море, или в потоке, или во источ­нице, или в кла­дезе, или в стене да раз­ре­шится; или в при­творе, или в ходу, или в горах, или в про­па­стях зем­ных, или в корне, или в древе, или в листве да раз­ре­шится; или в нивах, в вино­гра­дах, или в траве, или в бане, или в коже рыб­ной, зме­и­ной или плот­ской, или в гла­зах, или в голов­ных убру­сьях, или в постели, или во обре­за­нии ног­тей руч­ных или нож­ных, в крови горя­чей или во очию, или в ушию, или в мозгу, или под моз­гом, или в плещу, или между и лещами, или в голе­нях, или в ноге и руке да раз­ре­шится; или во чреве, или в кости, или в жилах, или в есте­ствен­ных пре­де­лах да раз­ре­шится; или в злате, серебре, меди, железе, олове, свинце, воске, или в мор­ских гадах, или в лета­ю­щих по воз­духу, или в хар­тиях, или в чер­ниле да раз­ре­шится. Иже двух язык лука­вых Мару-Сала­х­мару и Реши­хору, аще про­го­няю имя тихое Ели­зиду от рабов Божиих, здесь с нами молящихся…

Обо­млев­ший от такой «молитвы», отец Игорь теперь ясно видел, что за дух объ­еди­нял этих несчаст­ных, затрав­лен­ных людей, витал над ними, доводя до совер­шен­ного исступ­ле­ния. Да и сам этот «моле­бен» больше был похож на тех­нику наве­де­ния транса, умело совер­ша­е­мую боро­да­тым и кос­ма­тым «дири­же­ром», кото­рый про­дол­жал и про­дол­жал взы­вать к двум чер­ным перекладинам:

— Поми­луй и спаси рабов Твоих, здесь пред­сто­я­щих и моля­щихся, да не при­кос­нется к ним, ни к дому, ни в вечер­ний час, ни в утрен­ний, ни в день, ни в полу нощи, сохрани, Гос­поди, от воз­душ­ных, нагор­ных, тар­тар­ных, водя­ных, лесо­вых, дво­ро­вых бесов. Сло­вом Гос­под­ним утвер­дися небо и земля, молит­вами Пре­чи­стыя Ти Матере и всех свя­тых Небес­ных Сил Без­п­лот­ных Твоих, Архан­гел и всех свя­тых, от века Тебе бла­го­уго­див­ших, иже Ты, Все­дер­жи­телю Гос­поди, ограж­де­нием и силою Чест­наго и Живо­тво­ря­щаго Кре­ста Гос­подня, да будут сво­бодны рабы Твои, и да будет посрам­лено лукав­ство всею небес­ною силою во славу Гос­пода нашего Иисуса Хри­ста, все­гда, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

И снова команда:

— Вос­пла­чем пред Рас­пя­тым! Омоем скверну греш­ных душ наших!

А в ответ — сте­на­ния, плач, истош­ные вопли, воз­де­тые судо­рож­ные руки…

Потом пошли молитвы за «гря­ду­щего царя-иску­пи­теля свя­той земли нашей, его же имя Ты, Гос­поди, Сам веси», потом, не назы­вая имени, за тай­ного старца-молит­вен­ника «сего свя­того места, и всех от мира укрыв­шихся в спа­се­нии от анти­хри­ста и его про­кля­той печати». Потом все новые и новые про­ше­ния в сопро­вож­де­нии жут­кой како­фо­нии зву­ков: моно­тон­ного гуде­ния, напо­ми­на­ю­щего чте­ние мантр, истош­ных кри­ков, сте­на­ний, воплей, рыда­ний, хрипов…

Отец Игорь почув­ство­вал, что побудь он в такой атмо­сфере еще минуту — и сам лишится рас­судка. Ему стало не хва­тать воз­духа, голова закру­жи­лась, а мозг начал цепе­неть под воз­дей­ствием этого кол­лек­тив­ного безу­мия. Поняв, что отец Игорь не раз­де­ляет и не при­ни­мает царя­щего здесь духа, сопро­вож­дав­шая «матушка» вышла вме­сте с ним наружу, а сле­дом и Полина, пре­бы­ва­ю­щая в охва­тив­шем ее воз­буж­ден­ном состоянии.

Отец Игорь несколько раз глу­боко вдох­нул про­зрач­ный вечер­ний воз­дух, напол­нен­ный тиши­ной и про­хла­дой, поне­многу при­ходя в себя.

— Не надо ничему удив­ляться, — тем же чекан­ным сло­гом ска­зала жен­щина. — И не надо никого судить, что у нас не так, как у вас. «Кому дано вме­стить, да вме­стит». Вам, видимо, не дано. Пока что… Аще будет на то воля Божия, то уви­дите и нашего старца. У него вели­кая бла­го­дать, через него Гос­подь мно­гих при­вел к истин­ной вере и спасению.

«У них тут еще и ста­рец есть… мельк­нуло у отца Игоря. — Хоте­лось бы взглянуть».

— Да, есть, и не нужно этому удив­ляться, — снова поняв его мысли, ска­зала про­вод­ница. — Мы живем по зако­нам древ­них отшель­ни­ков, и род их избран­ный по мило­сти Божией не перевелся.

— Кто же ваш тепе­реш­ний духов­ный настав­ник? Где он обитает?

— Не надо искать встречи со свя­тыми людьми. По воле Божией они сами могут прийти к вам. Или не так было, когда вы лежали в боль­нице? Или когда вам ста­вили смерт­ный диа­гноз и вы не верили в то, что смо­жете подняться?

Отец Игорь быстро взгля­нул на женщину.

«Откуда им обо всем известно? Об этом ведь знал только мой дядя и сам отец Агафадор?»

— Как ска­зал свя­той про­рок, «во мно­гой муд­ро­сти много печали», — «матушка» читала его мысли и смя­те­ние. — Мы будем про­сить Гос­пода, чтобы Он вра­зу­мил вас. И вы про­сите Его о том же, как этому научены. Ведь по-дру­гому не умеете.

— Я бы хотел… если можно, немного воды, — от всего пере­жи­того у отца Игоря пере­сохло в горле. — Самой обыч­ной… колодезной.

— Прошу ко мне в гости, — «матушка» снова вышла впе­ред и, пройдя несколько хат, вошла в одну из них, взгля­дом при­гла­сив за собой гостей.

Это была неболь­шая ком­натка, без вся­кой мебели, с разо­бран­ной печ­кой, уве­шан­ная такими же «обра­зами», что и там, где моли­лась община. По углам лежали ста­рые тюфяки, на кото­рых, видимо, спали новые «отшель­ники». Кру­гом царили грязь, бес­по­ря­док, хаос. На под­окон­нике стоял ога­рок оплыв­шей саль­ной свечки, рядом — гли­ня­ный кув­шин и пара гли­ня­ных кру­жек. Налив в одну из них воды, немно­го­слов­ная хозяйка повер­ну­лась к «обра­зам» и быстро прочитала:

— Отец Еди­ный и Все­выш­ний, источ­ник жизни, бытия, бла­го­слови нам эту воду, пусть напи­тает суть Твоя ее мель­чай­шие частицы любо­вью, силой, кра­со­той. Своей боже­ствен­ной дес­ни­цей очи­сти, заряди свя­той энер­гией и бла­го­да­тью, и через пищу дай нам свет, бла­го­слови нас, Божья Матерь, и укрепи Любви Завет. Аминь.

И совер­шила над водой несколько пас­сов ладо­нями. А потом подала отцу Игорю:

— Пейте на здоровье.

Спо­койно посмот­рев в глаза «матушке», отец Игорь поце­ло­вал висев­ший на нем свя­щен­ни­че­ский крест и, неспешно пере­кре­стив­шись, твердо про­чи­тал молитву «Отче наш». Затем, три­жды бла­го­сло­вив крест­ным зна­ме­нием «заря­жен­ную» воду, выпил. Поста­вив кружку на под­окон­ник, ска­зал, глядя в глаза «матушке»:

— Наши молитвы силь­нее будут. И вера наша крепче.

И реши­тельно пошел назад в деревню. Полина едва поспе­вала за ним, то и дело ахая от восторгов:

— Как вам? Правда кра­сиво? Истин­ные подвиж­ники, воины духа!

Уже на под­ходе к деревне отец Игорь остановился.

— Зна­чит, так, Полина. Говорю тебе, а ты пере­дай всем, кому рас­ска­зы­ва­ешь об этих «вои­нах»: моего бла­го­сло­ве­ния ходить туда вам нет.

Полина открыла рот, чтобы что-то воз­ра­зить или оправ­даться, но отец Игорь доба­вил еще строже:

— Нет вам на то моего бла­го­сло­ве­ния. И не будет. Понятно? А там воля ваша.

Прозрение

Уже на дру­гой день отец Игорь был у бла­го­чин­ного, рас­ска­зав ему подробно о своих впе­чат­ле­ниях от близ­кого зна­ком­ства с посе­лен­цами: царив­шей там атмо­сфере, неслы­хан­ных доселе «молит­вах», образе жизни. Все вни­ма­тельно выслу­шав, отец Вален­тин горько усмехнулся:

— Ты еще чему-то удив­ля­ешься? Лично я — давно нет. На фоне того, что тво­рится в стране, обще­стве, где рядо­вой чело­век, обы­ва­тель постав­лен фак­ти­че­ски ни во что, никем и ничем не защи­щен, чему удив­ляться? Только одному: что мы еще не пере­били друг друга, не исчезли вообще как этнос. Дол­го­тер­пе­ние Гос­подне только нас и тер­пит — ради, может, кучки пра­вед­ни­ков, что еще по местам оста­лись. А при нынеш­нем раз­гуле все­доз­во­лен­но­сти, бес­кон­троль­но­сти, без­на­ка­зан­но­сти поро­ков кого будут инте­ре­со­вать, вол­но­вать такие люди, о кото­рых ты мне рас­ска­зал? Наобо­рот, нам гово­рят, что они ведут здо­ро­вый образ жизни: не пьют, не упо­треб­ляют нар­ко­тики, забо­тятся о семье — своей лич­ной и цер­ков­ной, тво­рят добро, подают руку помощи тем, от кого отвер­ну­лось обще­ство. Что в этом пло­хого? Попро­буй заик­нуться, что это секты, тебе сразу вспом­нят все, что так любит сма­ко­вать нынеш­няя пресса, когда берется рас­ска­зы­вать о нашей Церкви. А там грязи целые ушаты. Поэтому, отец Игорь, ничему не удивляйся.

— Мне кажется, отец бла­го­чин­ный, тут уже не удив­ляться нужно, а что-то делать, предпринимать.

— И что ты пред­ла­га­ешь? Пред­по­ло­жим, напи­шем чинов­нику, кото­рый в адми­ни­стра­ции нашего рай­она ведает вопро­сами цер­ков­ной жизни, или даже в мили­цию сооб­щим. И что? Отре­а­ги­руют? Сомне­ва­юсь. Нас же и обви­нят: ска­жут, что хотим обо­лгать нор­маль­ных людей, видим в них своих кон­ку­рен­тов, сопер­ни­ков. Спро­сят, чем пло­хим они себя про­явили. Ничем? Ну, не ходят они в наши храмы, живут обособ­ленно от осталь­ных. И что с того? Посмотри, кто сей­час арен­дует дома куль­туры, кино­те­атры, дру­гие обще­ствен­ные места? Сек­танты, гордо назы­ва­ю­щие себя «церк­вями»: «На горе», «На скале», «Послед­них дней», «Пред­по­след­них дней», «Истин­ные», «Пол­ного Еван­ге­лия»… На выбор, на любой вкус! И попро­буй назвать эту пуб­лику сек­той — сразу потя­нут в суд за оскорб­ле­ние рели­ги­оз­ных чувств или за раз­жи­га­ние меж­кон­фес­си­о­наль­ной розни. Мы с тобой край­ними и ока­жемся, вино­ва­тыми в том, что опо­ро­чили нор­маль­ных людей. А пресса раз­дует на этой теме такую исте­рию, что нам всем тошно будет.

— И все же, — робко воз­ра­зил отец Игорь, — сидеть сложа руки, когда под боком тво­рится неиз­вестно что…

— Опять спра­ши­ваю: что ты пред­ла­га­ешь? И на что наде­ешься? Что туда кто-то пой­дет? Может, схо­дят, наве­да­ются. А проку? Ноль. Да еще нашим же салом по нашим муса­лам: дескать, раз вы такие забот­ли­вые, сер­до­боль­ные, то и най­дите им более достой­ное жилье, работу, деток их опре­де­лите в садик, поза­боть­тесь, чтобы они были одеты, обуты, накорм­лены. При­пом­нят и «мер­се­десы», и все осталь­ное. Им ведь кажется, что мы тут как сыр в масле ката­емся, день­гам счета не знаем, пара­зи­ти­руем на вере народа.

Отец Игорь усмехнулся.

— Не смейся, отец, так и будет. Уже есть. Ты впер­вые с этим столк­нулся, а у меня, поверь, опыт нема­лый, чутье. Будем край­ними, осо­бенно если среди той пуб­лики най­дется какой-нибудь писака или жалоб­щик. Тогда нас с тобой обло­жат и жало­бами, и тас­ка­нием по судам. Вспом­нишь мои слова. Посмотри, сколько вокруг бро­дяг, без­дом­ной пуб­лики. И кто ими зани­ма­ется все­рьез? Кто? А эти люди, о кото­рых ты так встре­во­жился, живут одной общи­ной, с нега­тив­ной сто­роны себя не про­яв­ляют: ни дебо­шей там, ни драк, ни пья­нок-гуля­нок, как у цыган частенько бывает, по чужим дво­рам и домам тоже не шастают, на чужих жен не засмат­ри­ва­ются. Живут не так, как дру­гие? И что с того? За шкирку — и за колю­чую про­во­локу? Взрос­лых в изо­ля­тор, а малышню по интер­на­там да дет­до­мам? Мы с тобой, отец, тоже не от мира сего. Дру­гие ведь нас тоже тер­пят, хоть кое-кто и скри­пит от зло­сти зубами. Ты молод, а я еще совет­ское время при­хва­тил, вся­кого насмот­релся и наслу­шался в свой адрес. Каких только ярлы­ков нашему брату не кле­или, каких только собак на нас не вешали!

Бла­го­чин­ный вздох­нул и, побыв немного на кухне, при­нес горя­чий чай, кото­рым стал уго­щать отца Игоря:

— Попей, здесь целеб­ные травы, нервы хорошо успокаивают.

И доба­вил в чашку кусо­чек лимона.

— Тут бы, отец, в своем доме разо­браться. Такое тво­рится, такие «чудеса», что за голову хва­та­ешься. Об отце Василе из сосед­него рай­она слыхал?

Отец Игорь кив­нул головой.

— Вот что дья­вол с ним сде­лал! Сна­чала под­нял всем на обо­зре­ние, воз­ве­ли­чил: дескать, смот­рите, какой он чудо­тво­рец, подвиж­ник, пра­вед­ник, даже я боюсь к нему под­сту­пить. А потом раз — и все­об­щим посме­ши­щем сде­лал. Люди в ужасе, не знают, как ко всему отно­ситься: про­дол­жать ли ходить к нему со всех окрест­ных дере­вень, жалеть его, или бежать оттуда? В пол­ной рас­те­рян­но­сти. Да если бы только один отец Васи­лий. Про­сти, Гос­поди, не в суд будь ска­зано, такое тво­рится… Вчера семи­на­рию окон­чил — сего­дня уже духов­ник, ста­рец. За душой ника­кого опыта — ни пас­тыр­ского, ни чисто чело­ве­че­ского, житей­ского, а он уже пуп земли, истина в послед­ней инстан­ции. Никто ему не указ, не авто­ри­тет — ни архи­ерей, ни бла­го­чин­ный, ни про­сто стар­ший собрат, у кото­рого можно поучиться уму-разуму: как общаться с людьми, как их вос­пи­ты­вать. Эх, что там говорить…

Он грустно вздох­нул, потом встал и, выйдя в сосед­нюю ком­нату, воз­вра­тился с какой-то помя­той газе­той. Взгля­нув, отец Игорь сна­чала поду­мал, что это та самая, где писали о нем. Но отец Вален­тин надел очки и про­бе­жался по страницам.

— Надо пола­гать, тут о твоих отшель­ни­ках пишут. Похоже на то. Газета не наша, мне ее в обла­сти дали.

Отец Игорь уди­вился и хотел взять газету, но бла­го­чин­ный начал читать сам:

— «Про­зре­ние. Почему я разо­ча­ро­ва­лась в нынеш­ней церкви и где обрела истин­ную веру». А, как тебе нра­вится такой заголовочек?

— Это что, о наших посе­лен­цах? — изу­мился отец Игорь.

— Надо пола­гать, именно о них, потому что там твоя дере­венька фигу­ри­рует. Хоро­шень­кое «про­зре­ние», сплош­ные чудеса. А ты вол­ну­ешься, что там и то не так, и дру­гое не эдак. Герои! Интер­вью у них берут, места в газет­ной полосе не жалеют. Попро­буй о них не то что ска­зать — поду­мать нехо­ро­шее, так тебя газет­чики вмиг раз­ма­жут, с дерь­мом сме­шают, сде­лают анти­ге­роем. Мало нам от их плев­ков при­хо­дится вытираться.

— Гос­поди, поми­луй… — про­шеп­тал обо­млев­ший отец Игорь.

— Нет, ты только послу­шай эти откровения:

«Наш кор­ре­спон­дент встре­тился с быв­шей при­хо­жан­кой одного из пра­во­слав­ных хра­мов Оль­гой N., кото­рая пове­дала о своих моти­вах раз­рыва с офи­ци­аль­ной Цер­ко­вью и пере­хода в общину, своим уста­вом и обра­зом жизни напо­ми­на­ю­щей пер­вые хри­сти­ан­ские церкви, где царила духов­ная гар­мо­ния, чистота отно­ше­ний, любовь и согласие.

— Я, — гово­рит эта Ольга, — разо­ча­ро­ва­лась в той Церкви, к кото­рой при­над­ле­жала до недав­него вре­мени. То, что там про­ис­хо­дит, уже ни от кого не скро­ешь: сплош­ная кор­руп­ция, взятки, поборы, рас­тле­ние духов­ных лиц и довер­чи­вых при­хо­жан, в том числе несо­вер­шен­но­лет­них. О без­об­ра­зиях, тво­ря­щихся в совре­мен­ных мона­сты­рях, и гово­рить нечего. Цер­ковь если не пре­вра­ти­лась до конца, то уве­ренно идет к тому, чтобы стать само­сто­я­тель­ной струк­ту­рой со своим биз­не­сом, непод­кон­троль­ным госу­дар­ствен­ным орга­нам, легко мани­пу­ли­ру­е­мой раз­ными силами и пар­ти­ями, осо­бенно во время поли­ти­че­ских кам­па­ний. Я долго искала источ­ник истин­ной веры, истин­ного хри­сти­ан­ского бла­го­че­стия и, каза­лось, отча­я­лась найти его, когда судьба послала мне встречу с уди­ви­тель­ным чело­ве­ком, став­шим доб­рым пас­ты­рем общины, куда я вли­лась на пра­вах сестры, рав­ной таким же сест­рам и братьям…»

Отец Вален­тин свер­нул газету и отдал отцу Игорю:

— Не могу, дальше почи­та­ешь дома сам. Мне от этих «про­зре­ний» ста­но­вится плохо.

* * *

Воз­вра­тив­шись домой, отец Игорь углу­бился в чте­ние ста­тьи. Он читал и пере­чи­ты­вал, пыта­ясь найти в ее хва­леб­ном, вос­тор­жен­ном тоне хотя бы малень­кую долю под­твер­жде­ния тому, что уви­дел соб­ствен­ными гла­зами. И не нахо­дил. Не было в той общине ни духа любви и согла­сия, ни духа сми­рен­ной молитвы — ничего, о чем вза­хлеб рас­ска­зы­вала глав­ная геро­иня очерка Ольга. Моло­дая, кра­си­вая, лет трид­цати, пол­ная сил и энер­гии, она сияла радост­ной улыб­кой, в лег­ком пла­точке, набро­шен­ном поверх головы с акку­ратно уло­жен­ной при­чес­кой, оли­це­тво­ряла, каза­лось, вер­шину хри­сти­ан­ского сча­стья. Тот же «доб­рый пас­тырь», о кото­ром пове­дала Ольга, напро­тив, был скрыт: на фото­гра­фии он стоял обра­щен­ный к чита­те­лям затыл­ком, закры­тый к тому же неким капю­шо­ном, напо­ми­на­ю­щем накидку монаха-схим­ника, из-под кото­рой вид­не­лись длин­ные каш­та­но­вые волосы. Сам он стоял напро­тив тем­ного про­ема не то кельи, не то пещеры, в ореоле про­би­ва­ю­ще­гося сверху света, созда­ю­щего вокруг его головы дей­стви­тель­ное подо­бие нимба. В ком­мен­та­рии под этим фото сто­яли слова Ольги: «Наш пас­тор, в отли­чие от цер­ков­ных дея­те­лей, очень скром­ный, не пока­зы­вает сво­его тихого лика никому, кроме паствы, вве­рен­ной ему Богом. Он, как и все мы, не зани­ма­ется рекла­мой: мы идем к Богу без тех пиар-тех­но­ло­гий, кото­рыми поль­зу­ются дру­гие Церкви, а также их скан­даль­ные пас­тыри. Истин­ный Бог и Его слуги в рекламе не нуждаются…»

«Да уж, — усмех­нулся отец Игорь, — скром­ные вы люди. Не каж­дому руко­во­ди­телю, не каж­дому поли­тику дадут столько места в газете, сколько вам. Инте­ресно, кто автор?»

И про­чи­тал: «Олег Аверинцев».

— Аве­рин­цев, Аве­рин­цев… — повто­рил он. — Это слу­чаем не Олежка, кото­рый со мной в парал­лель­ном классе лицея учился? Он, если память не изме­няет, посту­пил на факуль­тет жур­на­ли­стики, рабо­тал где-то на теле­ви­де­нии, потом, гово­рят, за гра­ни­цей. А ну-ка, ну-ка…

Он созво­нился со сво­ими ста­рыми школь­ными дру­зьями и быстро уста­но­вил, что это был тот самый Олежка, и запи­сал его номер теле­фона. Уже через минуту на дру­гом конце раз­дался зна­ко­мый голос:

— Иго­рек, я тебя сразу узнал! При­вет, доро­гой! Или к тебе нужно обра­щаться по-дру­гому? Бол­тают, что ты сан при­нял, по духов­ной линии пошел. А ведь каким умни­цей был и в мате­ма­тике, и в лите­ра­туре, какие надежды на тебя наши учи­теля воз­ла­гали. Или то все треп?

— Нет, Оле­жек, я дей­стви­тельно в сане, служу священником.

— Наде­юсь, на нор­маль­ном приходе?

— Да, вполне, я очень дово­лен. Да и семья тоже.

— Тогда жди сего­дня в гости, после работы заскочу, поси­дим, вспом­ним школь­ные годы чудес­ные. Дик­туй адрес, я записываю.

— Пиши: деревня Погост, Ильин­ская церковь.

— Ты что, шутишь? — после паузы спро­сил Олег. — Разве не в городе слу­жишь, не в нашем кафед­раль­ном соборе?

— Там хва­тает своих. А я служу на своем при­ходе, в дере­веньке Погост. Есть такая…

— Да знаю, где она есть, — Олег не мог пове­рить отцу Игорю. — Тму­та­ра­кань. Край гео­гра­фии. Насто­я­щая чер­ная дыра. Кто туда попал — канул навеки.

— Я же не канул, — воз­ра­зил отец Игорь. — И не только я: здесь люди спо­кон веков живут, а сей­час их даже больше стало.

— Знаю-знаю, — рас­сме­ялся Олег. — Не так давно наш кор­ре­спон­дент там был, инте­рес­ный мате­риал под­го­то­вил, мы на него много откли­ков полу­чили. Да можешь сам зайти на наш сайт и почитать.

— Да я без сайта уже про­чи­тал. У меня в руках тот самый номер. Я ведь по этому поводу и побес­по­коил тебя, прости.

— Кон­чай ты эти фор­маль­но­сти, свя­той отец! Мы ста­рые дру­зья, или нет?

— Конечно, Олег. Рад, что ты стал извест­ным жур­на­ли­стом, нашел свое место в жизни, свое призвание.

— Ладно тебе. Выкла­ды­вай, что заин­те­ре­со­вало. Или хочешь выска­зать нам по этому поводу свое «фе»? Только ведь имей ввиду, что мы живем в сво­бод­ном обще­стве, где каж­дый имеет право гово­рить, что счи­тает нуж­ным. Поэтому не ругай уж слиш­ком, что мы под­няли эту тему.

Он снова громко рассмеялся.

— Да, это ваше право и той девушки, что так откро­венно обо всем рас­ска­зала. Но у меня есть свое мне­ние, на кото­рое, как ты гово­ришь, я тоже имею право. При­чем твоя кор­ре­спон­дент обща­лась только с одним чело­ве­ком, а я видел больше. Поэтому мог бы рас­ска­зать правду.

— Ой, Иго­рек, только не надо втя­ги­вать нас в дис­кус­сию. Мы в этой теме ни бум-бум. Под­вер­нулся под руку инте­рес­ный факт — и шлеп­нули. Пусть чита­тель сам шеве­лит моз­гами, думает, что там так, а что не так или не совсем так. У нашего изда­ния высо­кий рей­тинг, своя чита­тель­ская ауди­то­рия, нам лиш­ние раз­борки ни к чему. Если ты с чем-то там не согла­сен, то у вас есть воз­мож­ность отста­и­вать свою правоту. А нас… Про­сти, мы этот мате­риал дали — и на том тему закрыли.

Отец Игорь понял, что под­держки не найдет.

— Слу­шай, Олег, а что тебе известно об их пас­торе? Что за это за «мистер икс», даже лицо свое ясное боится людям показать?

— Да, инте­рес­ная лич­ность, — уже без смеха отве­тил Олег. — И не только потому, что лицо не откры­вает. Инте­рес­ный собе­сед­ник, с мощ­ным интел­лек­том. Про­сти еще раз, но такая неор­ди­нар­ная лич­ность даст фору мно­гим вашим батюш­кам. Мы ведь каж­дый день с раз­ными людьми обща­емся, поэтому есть с чем срав­ни­вать. Чув­ству­ется, что это непро­стой чело­век. А вот кто он, откуда? Они ничего о нем не рас­ска­зы­вают, а мы не вни­каем. Кому нужно — пусть раз­би­ра­ются, уточ­няют. Для этого куча чинов­ни­ков и служб суще­ствует. Наш кор­ре­спон­дент видел его, и то со спины. Лица сво­его он никому не откры­вает: только своим, да и то не всем, а лишь про­ве­рен­ным. Хотя…

Он захи­хи­кал.

— Что еще? — сразу отре­а­ги­ро­вал отец Игорь.

— Да так… У меня кор­ре­спон­дент рабо­тает — насто­я­щий прой­доха. Алик Руси­но­вич. Из любой, про­сти меня, каки кон­фетку сде­лает. Мы им очень доро­жим, не хотим никому отдавать.

— И что? Он тоже, что ли, к тем лес­ным бра­тьям подался.

— Нет, ему и тут неплохо. Ты фото­гра­фию того инког­нито видел?

— А как же.

— Видел вокруг его головы свечение?

— Солнце, похоже, сверху.

— Да, солнце. Наш Алик-«чудотворец» пой­мал это сол­нышко на стек­лышко, а потом напра­вил свет на тво­его «мистера»: там, гово­рит, непро­гляд­ная темень, да и он во всем тем­ном. Все равно, что фото­гра­фи­ро­вать чер­ную кошку в тем­ную ночь на куче угля-антра­цита. Короче, нашелся кусок битого стекла, с его помо­щью пой­мали свет и сфо­ку­си­ро­вали на лицо того нелю­дима, а наш кудес­ник Алик щелкнул.

— И что? В чем фокус?

Олег вздох­нул и опять засмеялся:

— Эх, свя­тые отцы, ни фан­та­зии у вас, ни полета мысли. В стекле-то оста­лось что?

— Что? — никак не мог понять отец Игорь. — Солнце, наверное.

— Да, сол­нышко. Но и физио­но­мия «мистера икса» тоже засве­ти­лась. Наши ребята потом ради спор­тив­ного инте­реса поси­дели, покор­пели, «пото­пили» кар­тинку хоро­шенько и вытя­нули все, что нужно. Мы ее, конечно, никуда не дали, дого­вор дороже денег, а тебе, как ста­рому другу, могу скинуть.

— Ты серьезно?

— Иго­рек, мы же не пацаны, чтобы шутить. Я попрошу своих ребят, они тебе на мобилу быст­ренько сбро­сят, а ты уже сам пере­та­щишь в ком­пью­тер. Ком­пью­тер-то есть? Сидишь в этой дыре, как… Слу­шай, может, у тебя про­блемы какие? Ты только скажи, у нас везде связи, свои люди, в том числе и в ваших кру­гах. Кого-то попро­сим, кому-то дадим…

— Не нужно никого ни про­сить, ни тем более кому-то давать. Жду обе­щан­ные фотки. И спа­сибо тебе. Ты все же адре­сок мой черкни у себя. Авось пригодится?

…Не про­шло и полу­часа, как отец Игорь смот­рел на при­слан­ные фото­гра­фии таин­ствен­ного чело­века, не желав­шего пока­зы­вать никому из непо­свя­щен­ных свое лицо. Он всмат­ри­вался в его глаза, в кото­рых све­ти­лось… Нет, не отра­же­ние ясного сол­неч­ного дня, а злоба самой пре­ис­под­ней, вос­став­шей на того, кто дерз­нул нару­шить запрет и загля­нуть в ее мрач­ные глу­бины. Каза­лось, что сей­час не он смот­рел на фото­гра­фию, а тот, кто был там, смот­рел на отца Игоря: неми­га­ю­щим взгля­дом, при­стально, пыта­ясь про­ник­нуть в самые пота­ен­ные уго­лочки его души.

«Как он непо­хож на того старца, кото­рого открыл мне Гос­подь, — думал отец Игорь, вгля­ды­ва­ясь в незна­комца. — И как все это непо­хоже на то, что я уви­дел у него, почув­ство­вал, испы­тал, чему научился… Какие два раз­ных отшельника…»

В смот­рев­шем на него лице соеди­ни­лись тон­кие черты евро­пейца и восточ­ного аскета: оно было худо­ща­вым; мор­щина над пере­но­си­цей выда­вала в нем воле­вого, силь­ного чело­века; сдви­ну­тые брови гово­рили о реши­тель­но­сти харак­тера. На вид ему не было больше сорока лет. Под накид­кой вились длин­ные густые темно-каш­та­но­вые волосы, рас­сы­па­ю­щи­еся по пле­чам. Борода акку­ратно стри­жена, ров­ная и ухо­жен­ная. Но взгляд, взгляд… Это было глав­ное на фото­гра­фии! Глаза смот­рели не куда-то в сто­рону, а именно в объ­ек­тив камеры того прой­дохи Алика, решив­шего пере­хит­рить хозя­ина встречи. Он смот­рел прямо в объ­ек­тив — смот­рел глу­боко осмыс­ленно, зная, что его сни­мают, и не пре­пят­ствуя этому, а, наобо­рот, пере­да­вая зало­жен­ной в этом взгляде энер­гией то, что хотел сей­час ска­зать отцу Игорю. Да-да, отец Игорь чув­ство­вал, что этот взгляд был адре­со­ван не кому-то, а именно ему, бро­сив­шему вызов их общине, их духов­ным иде­а­лам, их тайнам…

— Вот и позна­ко­ми­лись, «мистер икс», — тихо ска­зал отец Игорь, отры­ва­ясь от при­сталь­ного взгляда нового таин­ствен­ного отшель­ника. — Вот и познакомились…

Он пони­мал, что глав­ное их зна­ком­ство было еще впе­реди. Неизбежно.

Беженцы

Слова, ска­зан­ные Полине наедине, отец Игорь повто­рил во все­услы­ша­ние, обра­ща­ясь ко всем после вос­крес­ной Литур­гии. Довер­чи­вых людей хва­тало. Да и как было не верить Полине, столько всего пови­дав­шей, про­чи­тав­шей, объ­ез­див­шей столь­ких людей, кото­рых она почи­тала свя­тыми про­зор­ли­выми стар­цами? Мно­гим каза­лось, что она сама уже стала носи­те­лем нечто боль­шего, чем то, что они видели у себя в храме за каж­дым бого­слу­же­нием, слы­шали в настав­ле­ниях батюшки. Им каза­лось, что все, о чем вза­хлеб рас­ска­зы­вала Полина, было куда инте­рес­нее и зага­доч­ней цер­ков­ных бого­слу­же­ний, к кото­рым все давно при­выкли. Народ наш вообще падок на «тайну».

Поэтому охот­ни­ков послу­шать ее советы не убав­ля­лось, как и рвав­шихся вме­сте с ней к хуто­ря­нам, чья жизнь была оку­тана таин­ствен­ной заве­сой. Но не про­шло и недели с того дня, как отец Игорь побы­вал у посе­лен­цев, не успел он еще отойти от своих впе­чат­ле­ний, собраться с мыс­лями, как стран­ные хуто­ряне снова дали о себе знать. Они сами посту­ча­лись в дом батюшки.

Елена, хло­поча на кухне, пер­вой услы­шала лай дво­ро­вой собаки, рвав­шейся с цепи на калитку, а потом уви­дела трех жен­щин, оде­тых в лохмотья.

«Нищие, что ли?..» — поду­мала она, выгля­нув в окно.

— Последи за моло­ком, чтобы не убе­жало, — крик­нула отцу Игорю в сосед­нюю ком­нату. — Там стран­ницы какие-то стоят, при­глашу в дом, покормлю.

И пошла загнать собаку, чтобы отво­рить калитку.

Когда отец Игорь вышел навстречу гостьям, то не смог удер­жаться от удивления:

— Кто вы, рабы Божии? Откуда и куда путь держите?

Перед ним сто­яли три измож­ден­ные жен­щины, в чьих гла­зах было все: и живот­ный страх, и надежда, и свет, и мрак. Сколько им было лет? Можно было дать и трид­цать, а можно и все шесть­де­сят. Лица их были серыми, зем­ли­стого цвета, с печа­тью тер­зав­ших болез­ней, немо­щей, каких-то изну­ри­тель­ных тру­дов. Из-под тем­ных наки­док вид­не­лись волосы: у всех почти седые, гряз­ные, давно немы­тые, слип­ши­еся. И то, во что они были одеты, трудно было назвать одеж­дой: полу­ис­тлев­шая ткань, какая-то гру­бая меш­ко­вина, из кото­рой было пошито это оде­я­ние, покры­вала тря­су­щи­еся от страха и холода тела — такие же гряз­ные, в мно­го­чис­лен­ных язвах, кро­во­под­те­ках, сле­дах побоев, уку­сах. Уви­дев на столе при­го­тов­лен­ную для них еду, они едва не лиши­лись чувств, не отры­вая от нее свои горя­щие взгляды.

Бла­го­сло­вив тра­пезу, отец Игорь помог им рас­сесться, а сам вышел, не в силах смот­реть, с какой жад­но­стью они набро­си­лись на еду, выры­вая друг у друга куски хлеба.

— Гос­поди, поми­луй… — ужас­нув­шись, про­шеп­тал он, не реша­ясь ни о чем расспрашивать.

Странно, но лицо одной из этих жен­щин пока­за­лось ему зна­ко­мым. При­чем, каза­лось, что он знает ее с недав­него вре­мени, а вот откуда — не мог понять. Даже не столько ее лицо, а вот эта родинка над верх­ней губой, словно послед­нее при­кос­но­ве­ние кисточки худож­ника, решив­шего ею увен­чать свое тво­ре­ние. Отец Игорь сел за рабо­чий стол, где лежали его слу­жеб­ные книги, бого­слов­ская лите­ра­тура, раз­ные записи. Там же лежала и свер­ну­тая газета с откро­ве­ни­ями о радост­ной жизни посе­лен­цев. Он меха­ни­че­ски снова рас­крыл ее — и сразу вспом­нил незна­комку: это была Ольга! Несо­мненно. Вот она на фото­гра­фии в газете, с той самой родин­кой: радост­ная, счаст­ли­вая. И вот она на кухне: с той же родин­кой, но удру­чен­ная, загнан­ная, запу­ган­ная, голод­ная — ни тени от той красы и того радуж­ного состо­я­ния, кото­рым сияет на снимке. Она!

Подо­ждав, пока гостьи поедят, отец Игорь снова вышел к ним и, удер­жав их за сто­лом, сел рядом.

— Мы пой­дем… пожа­луй… — выда­вила одна. — Спаси вас Господь…

Они под­ня­лись.

— Может, я пойду с вами? — осто­рожно спро­сил отец Игорь. — Вам нужна помощь.

— Нет… мы…

Все трое напра­ви­лись к двери, и в это время шед­шая сзади, похо­жая на Ольгу, сильно кач­ну­лась и схва­ти­лась за двер­ной косяк, став падать. Отец Игорь и сто­яв­шая рядом Елена сразу бро­си­лись к ней, не дав упасть на пол, а потом осто­рожно помогли добраться до дивана. Пока отец Игорь давал ей ватку с наша­ты­рем, Лена быстро побе­жала в сосед­ний дом, где жил их мест­ный фельд­шер. Воз­вра­тив­шись вме­сте, они тоже подо­шли к незна­комке, кото­рая поне­многу начи­нала при­хо­дить в себя.

— Откуда она? — уди­вился фельд­шер. — Это же, про­стите меня, насто­я­щий узник Бухен­вальда или Освен­цима! У нее пол­ное физи­че­ское исто­ще­ние. У вас есть немного крас­ного вина?

Елена открыла дверцу буфета и, налив в чашку кагора, подала фельд­шеру. Тот подер­жал ее немного над горя­щей газо­вой горел­кой, давая слегка нагреться, а потом под­нес к губам лежав­шей женщины.

— Ну-ка, голубка, открой свой ротик… Теп­лый кагор — это про­ве­рен­ный спо­соб вер­нуть орга­низму силы. Давай, давай, давай… За папу, за маму, за Родину, за… Вот так, вот так…

И гло­ток за глот­ком заста­вил все выпить. Жен­щине дей­стви­тельно стало лучше: она открыла глаза, на щеках появился лег­кий румя­нец. Она вздох­нула и прошептала:

— Спаси вас Гос­подь… Только нам надо…

— Я лучше знаю, что вам надо сей­час в вашем поло­же­нии, — оста­но­вил ее фельд­шер. — Вам нужен пол­ный покой, тепло, нор­маль­ная пища, а уж потом решайте сами.

— В самом деле, — отец Игорь обра­тился к сто­яв­шим рядом ее спут­ни­цам, — места хва­тит, чтобы раз­ме­стить всех, а утром, под­кре­пив­шись и отдох­нув, смо­жете идти дальше. Послу­шайте меня и фельд­шера, коль при­шли сюда.

Пере­гля­нув­шись, те молча кив­нули голо­вой в знак согласия.

Они про­си­дели до позд­ней ночи, когда, отдох­нув, помыв­шись и при­ведя себя в поря­док, одна из них, та, что упала в голод­ный обмо­рок, стала неспешно рас­ска­зы­вать о себе.

— Меня зовут… — начала она.

— …Ольга, — улыб­нулся отец Игорь. — Мы немного зна­комы. Вер­нее, я с вами.

Она удив­ленно взгля­нула на него, а отец Игорь пока­зал ей газету с интер­вью и фотографией.

— Тогда мне будет легче обо всем рас­ска­зы­вать, раз вы дога­да­лись, откуда я и мои сестры. Про­стите, но я не знаю их имен. Да и свое почти забыла… Там у нас нет имен. Как у Анге­лов. Только «бра­тья и сестры».

— А как же зовут вашего «архан­гела»? Не знаю, кем он дово­дится вам: настав­ни­ком, пас­то­ром, учи­те­лем, гуру?

При упо­ми­на­нии об этом таин­ствен­ном чело­веке все трое в страхе под­ня­лись, гото­вясь немед­ленно уйти, но отец Игорь удер­жал их.

— Не надо, прошу вас.,. — про­шеп­тала Ольга. — Это наш ста­рец. А имя его открыто лишь тем, кто достиг высо­кого уровня духов­ной жизни. Гос­подь тоже откры­вал Свое имя не всем. И не сразу, а лишь испы­тав человека.

— Но ведь ваш ста­рец — не Гос­подь, — воз­ра­зил отец Игорь.

— Прошу вас, не надо. Я сама поста­ра­юсь рас­ска­зать о нашей жизни так, как поняла ее. И как… разо­ча­ро­ва­лась в ней.

Отпив теп­лого слад­кого чая, насто­ян­ного на тра­вах, Ольга поне­многу начала свой рассказ.

— Навер­ное, вы сильно уди­ви­тесь, но впер­вые я услы­шала об этих людях в нашем храме. Открыто. И чем больше о них узна­вала, тем силь­нее меня тянуло туда: хоте­лось пооб­щаться, помо­литься с ними, поды­шать их духом…

— Этому-то как раз я и не удив­люсь, — усмех­нулся отец Игорь, вспом­нив, с каким вос­тор­гом рас­ска­зы­вала о новых посе­лен­цах-хуто­ря­нах Полина и с каким инте­ре­сом слу­шали ее другие.

— Да, но дело в том, что батюшка, к кото­рому мы ездили, были у него в послу­ша­нии, счи­тали своим духов­ным отцом, совер­шенно не ограж­дал, не осуж­дал нашего обще­ния с теми людьми. Он сам вел стро­гий образ жизни, ему были открыты мно­гие тайны духов­ной брани, даже загроб­ной жизни, пока он… пока с ним…

— Как же звали вашего настав­ника? — насто­ро­жился отец Игорь. — Слу­чаем, не отец Васи­лий из сосед­него района?

Ольга молча кив­нула голо­вой и продолжила:

— Мно­гие при­хо­жане нашего город­ского храма стали ездить к нему в деревню, когда узнали, что там появился необык­но­вен­ный батюшка, хоть и про­стой, и не слиш­ком гра­мот­ный и обра­зо­ван­ный. В городе таких не было. О нем гово­рили, как о боль­шом молит­вен­нике, даже аскете, пока он… Ну, вы зна­ете эту историю…

— Знаю, — вздох­нул отец Игорь. — Одно только не знаю и не могу понять: чем вам не нра­вился тот свя­щен­ник, к кото­рому вы ходили в городе? Чем вам не уго­дил? Без­об­раз­ни­чал, гулял, деньги с вас брал? Почему вы пошли со сво­его прихода?

— Нет, что вы… Отец Михаил у нас давно слу­жит, его все знают как чело­века очень поря­доч­ного и скром­ного. К нему лично мы ничего не имели, но только у него, как бы вам сказать…

— Скучно было? — улыб­нулся отец Игорь.

— Да, все одно­об­разно, моно­тонно: служба за служ­бой, про­по­ведь за про­по­ве­дью… Обы­денно: с чем при­шли в храм — с тем и ушли. Каж­дый сам по себе, сам в себе: свечку зажег, пере­кре­стился, постоял — и по своим домам. Ни ты никому не нужен, ни тебе никто. Каж­дый сам по себе и каж­дый сам за себя. Про­стите, что говорю вам об этом, но я рабо­тала дет­ским вос­пи­та­те­лем в интер­нате, поэтому знаю, как важно обще­ние между людьми, дове­рие между ними, не говоря уже о тепле чело­ве­че­ских отно­ше­ний и таких высо­ких чув­ствах, как любовь. Какая там любовь? Никому не было инте­реса, если у кого-то из наших при­хо­жан слу­ча­лась беда: один тяжело забо­лел, лег в боль­ницу, дру­гой поте­рял кого-то из род­ных и близ­ких, тре­тий нуж­дался про­сто в помощи, уте­ше­нии, сочув­ствии. Мы даже не знали об этом: знали лишь те, кто сби­вался в кучки, шушу­кался между собой, соби­рался после службы дома, давал друг другу что-то почи­тать, послу­шать, посмот­реть. Я сама в тот период нахо­ди­лась в слож­ной ситу­а­ции, нуж­да­лась и в доб­ром слове, и в под­держке: у меня не сло­жи­лись отно­ше­ния в семье, она на гла­зах раз­ва­ли­ва­лась, воз­никли про­блемы на работе.

Батюшка тоже не наста­и­вал на том, чтобы при­ход­ская жизнь была ожив­лен­ной, инте­рес­ной, насы­щен­ной не только служ­бами, но и про­стым чело­ве­че­ским обще­нием. Отцу Миха­илу, видно, хва­тало своих домаш­них забот. А нам хоте­лось жить той жиз­нью, о кото­рой читали: как жили пер­вые хри­сти­ане, подвиж­ники, испо­вед­ники, зажи­гав­шие своей верой, любо­вью окру­жав­ших их языч­ни­ков. Нам вну­шали, что мы боль­шая хри­сти­ан­ская семья, где все должны забо­титься друг о друге, на деле же все было совер­шенно по-дру­гому: сплош­ной эго­изм, черст­вость, рав­но­ду­шие, высо­ко­ме­рие, чван­ство, само­уве­рен­ность в том, что мы и есть «самые-самые», Богом избран­ные, почти свя­тые — ну точь-в-точь, как у фари­сеев, кото­рых обли­чал Хри­стос. При­зна­юсь, в какой-то мере мы даже зави­до­вали сек­тан­там, кото­рые, как нам каза­лось, жили одной семьей, одним духом любви: вме­сте соби­ра­лись на свои молит­вен­ные собра­ния, вме­сте куда-то ездили отды­хать, про­во­дили раз­лич­ные бла­го­тво­ри­тель­ные меро­при­я­тия, рабо­тали с детьми, моло­де­жью, исполь­зо­вали соци­аль­ные сети Интер­нета, любую воз­мож­ность для своей про­по­веди, давали кон­церты, шли к без­дом­ным, нищим, в небла­го­по­луч­ные дома, рас­ска­зы­вали им о Хри­сте, раз­да­вали свои бро­шюрки и листовки… Неко­то­рые из наших пра­во­слав­ных по этой при­чине и пошли в секты, пове­рили им.

Да, мы пони­мали, что это были сек­танты, боль­шин­ство из нас туда не тянуло, но жили они по-дру­гому, не так, как мы: без­раз­лично друг к другу, скучно, обы­денно, словно отбы­вая повин­ность перед Богом, в Кото­рого верили. Да и верили так же слабо, вяло, больше по инер­ции, тра­ди­ции: дескать, Ты, Гос­поди, где-то там далеко, а я здесь, со сво­ими повсе­днев­ными делами, забо­тами, суе­той. Вот тебе, Боже, моя свечка, вот тебе поклон­чик, денежка в ящик — я пошла себе дальше, а Ты поза­боться обо мне, греш­ной… Да и какое у нас было обще­ние с Богом? «Исцели от болезни, дай здо­ро­вья», «помоги пога­сить кре­дит в банке», «помоги дочке найти бога­того жениха-биз­не­смена и выйти за него замуж», «дай хоро­шую зар­плату»… Вот и все просьбы к Богу. Ничего духов­ного. При­шли на службу, каж­дый схва­тил свой кусо­чек «бла­го­дати», как мыши хва­тают сыр — и ходу назад. Так мы и жили, пока я не встре­тила отца Василия.

— К моменту этой встречи и близ­кого зна­ком­ства у него побы­вало немало наших при­хо­жан, в основ­ном жен­щин. Чем нра­вился им батюшка? Про­стой, общи­тель­ный, забот­ли­вый. В ту деревню из города мно­гим не с руки было доби­раться, так он людей сам встре­чал у желез­ной дороги, куда при­бы­вала элек­тричка, и у авто­бус­ной оста­новки на трассе. А потом, после службы, всех покор­мив, каж­дому уде­лив вни­ма­ние, так же раз­во­зил на своем ста­рень­ком «бусике». При­хо­жа­нам нра­ви­лось его забот­ли­вое, чут­кое отно­ше­ние. Ну и что с того, что он был без духов­ного обра­зо­ва­ния? Зато много читал, рабо­тал над собой, собрал биб­лио­теку духов­ной лите­ра­туры. Люди сво­зили к нему все, что им давали в палом­ни­че­ских путе­ше­ствиях по свя­тым местам: целые кипы жур­на­лов, кни­жек. Он сна­чала читал сам, а потом рас­ска­зы­вал дру­гим, настав­лял. Да, он слу­жил не в шум­ном городе, а в глу­хой деревне. Зато сколько мы ощу­щали тепла, заботы о себе, чув­ствуя, что кому-то нужны, что наши молитвы тоже вос­тре­бо­ваны миром. Было впе­чат­ле­ние, что мы нахо­димся уже не на греш­ной земле, а ото­рва­лись от нее, где-то на небе, рядом с Ангелами.

Осо­бенно нра­ви­лось всем, когда отец Васи­лий рас­ска­зы­вал о чуде­сах в своей жизни и в жизни тех людей, кото­рых хорошо знал. А знал он мно­гих стар­цев, часто к ним ездил, сове­то­вался, брал бла­го­сло­ве­ние на раз­ные дела. Побы­вает у них, воз­вра­тится и рас­ска­зы­вает нам о гря­ду­щих вре­ме­нах, бедах, испы­та­ниях. И страшно было о том слу­шать, и инте­ресно, потому как верили мы, что с таким настав­ни­ком, таким пас­ты­рем, как наш отец Васи­лий, нас ни один враг не одо­леет, ника­кие элек­трон­ные пас­порта, коды — ничто. Он так и заве­рял: «Мы и есть то малое стадо, кото­рое Гос­подь обе­щал хра­нить и не давать в обиду. Все вокруг погиб­нут, а мы спа­семся!» А когда в нем про­яви­лась сила изго­нять нечи­стых духов, то никто не сомне­вался в том, что Гос­подь наде­лил отца Васи­лия осо­бой бла­го­да­тью. Я до сих пор не могу понять, как же его враг под­ло­вил, что он… так…

— Как под­ло­вил? — отец Игорь взгля­нул на Ольгу. — А как враг берет непри­ступ­ную кре­пость? Когда видит, что взять пря­мой ата­кой, штур­мом ее не полу­ча­ется, тогда ищет, потом нахо­дит сла­бое место, брешь; если ее нет, то делает под­коп или засы­лает людей, усып­ля­ю­щих бди­тель­ность стражи. Как только там при­няли этих вра­же­ских лазут­чи­ков, дивер­сан­тов за своих — счи­тай, что кре­пость взята: без вся­кого боя, штурма, стрельбы, а тихо, почти неза­метно. Так про­изо­шло и с вашим батюш­кой: ни он не заме­тил, ни вы, как в его кре­пость про­крался враг.

— Вы хотите ска­зать, что… — Ольга недо­уменно посмот­рела на отца Игоря.

— Не я, а вы хотели рас­ска­зать, почему ушли оттуда, где вам было так хорошо и радостно, — отец Игорь кив­нул на лежав­шую на столе газету.

И та продолжила:

— Там дей­стви­тельно было неплохо, пока…

Она замол­чала, соби­ра­ясь с мыслями.

— Туда ведь я тоже пошла не сразу. Раз­го­воры среди наших при­хо­жа­нок шли давно об отшель­ни­ках, посе­лив­шихся в здеш­них краях. Не то мона­стырь, не то посе­ле­ние доб­ро­воль­ных изгнан­ни­ков, кото­рые, как и мы, гото­ви­лись к послед­ним вре­ме­нам. Но в отли­чие от нас, еще жив­ших в миру, те решили порвать все связи с миром и посе­литься обособ­ленно, своей ком­му­ной, коло­нией: ни пас­пор­тов, ни иден­ти­фи­ка­ци­он­ных номе­ров, ни удобств, ни хло­пот­ного домаш­него хозяй­ства, ни началь­ни­ков, ни под­чи­нен­ных — все одна семья. Даже от имен своих они отка­за­лись, под­ра­жая во всем ангель­скому миру и тем свя­тым отшель­ни­кам, кото­рые здесь когда-то жили. Гово­рят, послед­ний из этих свя­тых людей открылся одному моло­дому батюшке, кото­рый тоже слу­жит в этих местах. Или слу­жил. Вы, слу­чайно, не зна­комы с ним?

— Немного, — отец Игорь спря­тал улыбку.

— Гово­рят, что послед­ний отшель­ник запо­ве­дал не остав­лять его подвига и тех свя­тых мест, где он жил, потому что они ста­нут послед­ним рубе­жом, куда не посмеет сту­пить нога антихриста.

— Кому же он запо­ве­дал это? — осто­рожно спро­сил отец Игорь. — Уж не тому ли моло­дому батюшке, кото­рому открыл свою тайну? Может, тот что-то напутал?

— Нет, не напу­тал. Отшель­ник пере­дал свой завет нашему…

— Отцу Васи­лию?! — изу­мился отец Игорь.

— Нет. Он пере­дал ему тому, у кого тоже нет имени… Вер­нее, оно открыто лишь для тех, кто посвя­щен в тайну семьи новых отшельников.

— Как же он ему пере­дал, когда ста­рец открылся только батюшке?

— Он пере­дал свой завет… в духе. Про­стите, я не знаю всего, для меня это слиш­ком сложно, но так гово­рят: послед­ний отшель­ник открылся в духе чело­веку, кото­рый дол­жен был при­ве­сти сюда наслед­ни­ков его подвига и его жизни.

— А какое отно­ше­ние ко всему этому имел отец Василий?

— Самое непо­сред­ствен­ное. Он поло­жи­тельно отзы­вался об этих людях. Даже, насколько я знаю, сам бывал у них, общался с ними, молился. Ино­гда они появ­ля­лись в нашей церкви, чтобы при­ча­ститься, но сразу воз­вра­ща­лись к себе, ни с кем не всту­пая в раз­го­воры. Поэтому батюшка тоже не запре­щал наве­щать хутора, где посе­ли­лись новые отшель­ники. Мы носили им кое-какую еду, теп­лую одежду, хотя они от всего отка­зы­ва­лись и не при­ни­мали от нас ника­кой помощи, упо­вая во всем только на помощь свыше.

Что пле­нило лично меня в этих людях? Искрен­няя, как мне каза­лось, совер­шенно дет­ская вера в Бога и такие же искрен­ние отно­ше­ния между собой: ни кокет­ства, ни лукав­ства, ни зави­сти, ни злобы, ни высо­ко­умия — только любовь и согла­сие, любовь и уступ­чи­вость во всем. И, конечно же, стро­гость, аске­тизм, о кото­ром я читала в житиях свя­тых. Глядя на них, я была убеж­дена, что по мило­сти Божией нако­нец-то встре­тила насто­я­щих хри­стиан — людей не от мира сего, посвя­тив­ших себя без остатка слу­же­нию Богу и друг другу. Когда они сади­лись за тра­пезу, то даже ели так, как было открыто кому-то в виде­нии: каж­дый кор­мил того, кто сидел рядом. Это была одна семья: креп­кая, друж­ная, сме­лая перед теми вызо­вами, кото­рые бро­сала жизнь. Да, детишки их не ходили в школу, не были в интер­на­тах. «Ну и что? — дума­лось мне. — Чему они там научатся? Курить, про­бо­вать нар­ко­тики, мате­риться, драться, воро­вать, раз­врат­ни­чать? Лучше уж тут, в чистоте, молитве, покое. Все равно послед­ние вре­мена настали. Кому сего­дня нужны зна­ния детей, их таланты, спо­соб­но­сти? Никому!»

* * *

— Я и не заме­тила, как быстро и легко, без вся­кого при­нуж­де­ния сбли­зи­лась с этими людьми, и уже не пред­став­ляла себе жизни без обще­ния с ними. Они тоже чув­ство­вали мое рас­по­ло­же­ние к ним, и когда стар­шая сестра пред­ло­жила мне посе­литься у них, я без дол­гих сомне­ний согла­си­лась. Дома меня не дер­жало ничто: муж к тому вре­мени ушел к дру­гой жен­щине, своих детей у нас не было, мама жила с моей сест­рой далеко отсюда. Я про­дала свою квар­тиру и пере­вела всю сумму — довольно круп­ную в ино­стран­ной валюте — на бан­ков­ский счет, кото­рый мне ука­зали. Таково было одно из обя­за­тель­ных усло­вий жизни в общине: каж­дый обя­зан, по слову Хри­ста, про­дать свой дом, свое иму­ще­ство и все раз­дать нищим. Нам посто­янно напо­ми­нали еван­гель­ские слова: «Нет никого, кто оста­вил бы дом, или бра­тьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради Меня и Еван­ге­лия, и не полу­чил бы ныне, во время сие, среди гоне­ний, во сто крат более домов, и бра­тьев и сестер». Тот банк, куда посту­пали суммы, обес­пе­чи­вал мало­иму­щих и нуж­да­ю­щихся в помощи людей — так нам гово­рили. Я не могла не верить, потому что нахо­ди­лась в таком радост­ном, воз­вы­шен­ном эмо­ци­о­наль­ном состо­я­нии, на таком подъ­еме, что меня совер­шенно не инте­ре­со­вали ни деньги, ни дру­гие чисто мате­ри­аль­ные заботы. Мне хоте­лось кри­чать на весь белый свет о своем сча­стье, делиться с каж­дым чело­ве­ком тем, чем была пере­пол­нена моя душа. И в такой эйфо­рии я, по согла­сию со стар­шими бра­тьями и сест­рами, вышла на своих дру­зей, кото­рые обслу­жи­вали инфор­ма­ци­он­ные сайты, а уж те свели меня с газет­чи­ками, кото­рым я обо всем рас­ска­зала и даже при­гла­сила их в гости, чтобы они все смогли уви­деть сами.

Ольга кив­нула на рас­кры­тую газету.

— Может, этого не нужно было делать. Не знаю. Мне никто не пре­пят­ство­вал. Без раз­ре­ше­ния и ведома стар­ших у нас ничего не дела­лось. Кон­тро­ли­ро­ва­лись даже мысли, жела­ния, малей­шие дви­же­ния души: мы обя­заны были каж­дый вечер, перед тем, как отойти ко сну, откры­вать себя стар­шей сестре, матушке. Нас при­учали рас­ска­зы­вать абсо­лютно обо всем: что мы думаем о себе, о дру­гих, о наших настав­ни­ках, даже тай­ные жела­ния, мысли, в том числе плот­ские… Каж­дому, кто при­хо­дил в общину, пона­чалу дела­лось неко­то­рое послаб­ле­ние от общих пра­вил и устава, по кото­рому жила семья. Нам давали, по слову про­рока Давида, вку­сить Бога, почув­ство­вать, «яко благ Гос­подь». Но мы сами рва­лись к тем подви­гам, кото­рые совер­шали на наших гла­зах более опыт­ные бра­тья и сестры: они могли не спать по нескольку ночей, бодр­ство­вать и бес­пре­рывно молиться, изну­рять свою плоть нещад­ным постом, морить себя голо­дом, ходить измож­ден­ными от зем­ных покло­нов, сто­я­ния на холод­ной земле и кам­нях… Перед нами были живые подвиж­ники, отшель­ники. Нам хоте­лось побыст­рее оку­нуться в их жизнь. И нас «оку­нули»…

Ольга тяжело вздох­нула, соби­ра­ясь с мыс­лями, чтобы про­дол­жить свой рассказ.

— Я уже ска­зала, что до того, как попасть сюда, рабо­тала дет­ским вос­пи­та­те­лем и поэтому знаю пси­хо­ло­гию. Я вообще была когда-то увле­чена этой нау­кой, много читала, про­хо­дила под­го­товку на раз­лич­ных кур­сах, где осва­и­вала тех­ники управ­ле­ния собой и дру­гими людьми. Опи­ра­ясь на эти зна­ния и соб­ствен­ный опыт, могу ска­зать, что за внеш­ней жиз­нью нашей общины, так назы­ва­е­мой семьи стоят очень тон­кие пси­хо­логи, мани­пу­ля­торы созна­нием, кото­рые за корот­кое время совер­шенно лишают попав­шего к ним в дове­рие чело­века не только всего мате­ри­аль­ного, а вообще всего: соб­ствен­ной воли, соб­ствен­ных мыс­лей, соб­ствен­ных жела­ний. Все, что было внут­ренне нашим, при­над­ле­жало нам, про­тив нас же и обра­ща­ется. Нас учат нена­ви­деть себя, свою жизнь, каж­дую кле­точку сво­его соб­ствен­ного «я», всех, кто не с нами, тоже ссы­ла­ясь при этом на слова Спа­си­теля: «Если кто при­хо­дит ко Мне и не воз­не­на­ви­дит отца сво­его и матери, и жены и детей, и бра­тьев и сестер, а при­том и самой жизни своей, тот не может быть Моим уче­ни­ком». И мы нена­ви­дим… Жесто­чай­шим постом, мно­го­ча­со­выми моно­тон­ными молит­вами, больше похо­жими на меди­та­цию, чем на молитву, нас дово­дили до пол­ного исступ­ле­ния ума: у нас исче­зает поня­тие вре­мени, про­стран­ства, мно­гие впа­дают в состо­я­ние транса, им откры­ва­ются раз­ные виде­ния из поту­сто­рон­него мира, что объ­яв­ля­ется стар­шими настав­ни­ками как знак осо­бой бла­го­дати, осо­бого бла­го­во­ле­ния свыше. Были слу­чаи, когда у неко­то­рых начи­нала людей сочиться кровь на руках, ногах, по всему телу — что-то вроде извест­ного като­ли­кам явле­ния стиг­маты. В этом состо­я­нии люди совер­шенно отка­зы­ва­ются от еды, воды, пре­дают себя на голод­ную смерть… Среди них бывают даже малень­кие дети, кото­рые уми­рают на гла­зах роди­те­лей, испы­ту­ю­щих при этом не скорбь, а радость: они верят в то, что души детей попол­няют ряды свет­лых Анге­лов перед Страш­ным Судом. Тем, кто осме­ли­ва­ется хоть немного нару­шить уста­нов­лен­ные порядки, сле­до­вали нака­за­ния, даже телес­ные: непо­кор­ных бьют плетьми, морят голо­дом, муж­чи­нам ногами отби­вают плоть, на несколько суток лишают сна, сажают в «пре­ис­под­нюю» — так назы­вали глу­бо­кую холод­ную яму, где дер­жат без света, одежды, воды, пищи, пус­кая туда голод­ных крыс… Каж­дый из нас дол­жен ощу­тить соб­ствен­ную непол­но­цен­ность, ник­чем­ность перед «спро­ро­ком», кото­рый стоит над нашей общи­ной. А ему тем вре­ме­нем при­но­сили икру, семгу, балыки, ана­насы и дру­гие доро­гие дели­ка­тесы — я это видела сама — и только потому, что он счи­та­ется «совер­шен­ным» среди нас.

Она закрыла лицо руками, вспом­нив какие-то картины.

— Почему вы, чело­век с обра­зо­ва­нием, пси­хо­лог, вос­пи­та­тель, смогли дать себя обма­нуть? — тихо спро­сил отец Игорь.

— Не знаю… — про­шеп­тала Ольга. — Ничего не знаю… Мне самой нужна помощь опыт­ного пси­хо­лога, пси­хи­атра, потому что моя пси­хика сильно над­лом­лена, пока­ле­чена. Я уже нико­гда не буду здо­ро­вым, пол­но­цен­ным чело­ве­ком. Как и мои сестры…

Она кив­нула в сто­рону сидев­ших рядом с ней жен­щин, не про­ро­нив­ших за весь вечер ни слова. Они были похожи на зверь­ков: загнан­ных, голод­ных, до смерти запуганных.

— Они тоже ходили к отцу Васи­лию, и он бла­го­сло­вил нас при­нять в общине «ангель­ский» образ.

— Почему же он не бла­го­сло­вил вас в мона­стырь? Почему вы сами не поду­мали об этом, коль воз­никло жела­ние уйти из мир­ской жизни?

— Нам гово­рили, что насто­я­щих, истин­ных мона­сты­рей уже не оста­лось. Есть лишь подо­бие кол­хо­зов, тру­до­вых ком­мун, где монахи или монашки зани­ма­ются хозяй­ством, строй­ками, сбо­ром денег — всем, чем угодно, только не молит­вой. Когда я неко­то­рое время жила послуш­ни­цей в одном из мона­сты­рей, меня тоже бла­го­слов­ляли ездить, ходить повсюду и выпра­ши­вать у сер­до­боль­ных людей мило­стыню. И я не выдер­жала этого позора, ушла.

Ольга снова вздох­нула, опу­стив голову.

— Я разо­ча­ро­ва­лась во всем: в лич­ной жизни, в цер­ков­ной, в том, как мы живем, лице­ме­рим друг другу, воз­но­симся над дру­гими людьми, над верами… Тепе­реш­няя цер­ков­ная жизнь совер­шенно непо­хожа на ту, какой была раньше, о чем я читала в житиях, в кни­гах. Может, я оши­ба­лась, что-то иде­а­ли­зи­ро­вала, ждала боль­шего, но я совер­шенно разо­ча­ро­ва­лась и в Церкви, и в мона­сты­рях, и в батюш­ках, и в людях…

— А теперь? — отец Игорь вни­ма­тельно слу­шал свою собеседницу.

— А теперь я разо­ча­ро­ва­лась и в жизни отшель­ни­ков, кото­рую выбрала.

— Куда же теперь?

— Куда? — грустно усмех­ну­лась Ольга. — Только не назад. Там не про­щают измены. Не про­стят и нам. Теперь мы изгои, беженцы, отщепенцы…

Она запла­кала. Успо­ко­ив­шись, закон­чила свой рассказ:

— Хочу вам ска­зать, что там зате­ва­ется что-то страш­ное. Не знаю, что именно, но всех людей гото­вят… к смерти.

— Как это к смерти? — насто­ро­жился отец Игорь.

— Ничего не знаю, про­стите. У меня пред­чув­ствие боль­шой беды, тра­ге­дии. Людям вну­шают мысль о гря­ду­щей смерти. Нет, не о гря­ду­щем Страш­ном Суде, а именно о доб­ро­воль­ной смерти, как жерт­во­при­но­ше­нии, или как исходе в веч­ность. Гово­рят, что на то есть пове­ле­ние свыше, и что Бог ожи­дает от нас осо­бой жертвы, такой, как Он испы­ты­вал любовь Авра­ама, пове­лев ему зако­лоть род­ного сына Иса­ака. Людей тоже гото­вят к такой жертве…

Все трое под­ня­лись, гото­вясь уйти.

— У меня есть адрес, где нас ждут и готовы укрыть, пока все не… Я открою его вам позже. Простите…

Уже в две­рях Ольга оста­но­ви­лась и про­шеп­тала отцу Игорю:

— Не знаю, помо­жет ли вам это, но нашего старца близ­кие ему люди назы­вают «новым Мои­сеем». Он гото­вит исход людей. Ему так было открыто. Но этот исход будет очень страшным…

Новый Моисей

Пообе­щав прийти домой пораньше, отец Игорь снова задер­жался, усту­пив прось­бам при­хо­жанки, кото­рая при­вела в храм сво­его пле­мян­ника Юру. После вечер­ней службы они втроем пошли к ней в гости: немного поча­ев­ни­чать. Но это «немного» уже в кото­рый раз закон­чи­лось глу­бо­ким вечером.

Об этом парне отец Игорь слы­шал давно. Род­ная тетка оста­лась ему вме­сто матери, когда та умерла в самом рас­цвете сил. И умерла-то, можно ска­зать, от пустяч­ной цара­пины на ферме. Сна­чала не при­дала ей ника­кого зна­че­ния, а когда врачи поста­вили зара­же­ние крови, схва­ти­лась за голову, да было поздно. Так и ушла, оста­вив сиро­той един­ствен­ного сына: бес­ша­баш­ного дере­вен­ского парня, гуляку, дра­чуна, без кото­рого не обхо­ди­лась ни одна мест­ная пота­совка. Вся близ­кая родня мах­нула на него рукой: дескать, из непу­те­вого нико­гда не вый­дет ничего пут­ного. Да ошиб­лись. При­звали Юрку-кулачка, как его звали в деревне, сна­чала на службу в армию, а прямо оттуда пред­ло­жили учиться в спе­ци­аль­ной школе сило­ви­ков, где при­го­ди­лись бой­цов­ские каче­ства его неуем­ного харак­тера. При­е­хал он в род­ную деревню даже не преж­ним заби­я­кой и дра­чу­ном, а почти офи­це­ром: серьез­ным, вид­ным, стат­ным — одно загля­де­нье. Чтобы полу­чить офи­цер­ские погоны, ему оста­ва­лось отпра­виться в коман­ди­ровку — как раз в те неспо­кой­ные места, кото­рые не схо­дили с ленты ново­стей. И хоть откры­тая война, мас­со­вые бое­вые столк­но­ве­ния и улич­ные сра­же­ния там закон­чи­лись, до насто­я­щего мира было еще далеко: в горах пря­та­лись воору­жен­ные люди, не желав­шие сда­ваться новым вла­стям, из-за чего те стре­ми­лись как можно быст­рее рас­пра­виться с непо­кор­ными сопле­мен­ни­ками. Для этого и коман­ди­ро­вали на самые опас­ные опе­ра­ции отряды бой­цов, про­шед­ших соот­вет­ству­ю­щую под­го­товку и выучку. В один из таких отря­дов и попал Юрий Марахин.

Узнав об этом, род­ная тетка стала сильно горе­вать и пла­кать. Коман­ди­ровка на вер­ную смерть! И отка­заться нельзя: при­сяга есть при­сяга, стыдно перед бое­выми дру­зьями за чужие спины пря­таться, «отма­зы­ваться», лишь бы полу­чить при­каз в более спо­кой­ное место. Не таков был Юркин характер.

— Зачем туда наших ребят посы­лать? — сокру­ша­лась тетка Нюра, соби­рая пле­мян­ника в опас­ную дорогу. — Мало, что ли, мате­рями слез выпла­кано над цин­ко­выми гро­бами? Мало, что ли, на своей земле войн было, чтобы еще в горах наво­дить свои порядки? Раз­би­ра­лись бы там сами между собой.

И опять в слезы… Видит: ими делу не помо­жешь, при­каз есть при­каз, а пле­мян­ник — чело­век подневольный.

— Юрочка, — начала она тогда уго­ва­ри­вать его, — ты хоть поя­со­чек этот возьми.

И поло­жила ему в сумку пояс с 90‑м псалмом.

— Это «Живые помощи» — молитва такая от всех бед. С ней твой дед покой­ный всю войну от звонка до звонка про­шел, смерть косила его бое­вых дру­зей, а деда Никиту Гос­подь сохра­нил, лишь цара­пинка на шее от осколка оста­лась. И ты возьми, носи с собой, без нее ни шагу. А как пошлют на опас­ное зада­ние, то читай. Выучи наизусть, чтобы дру­гие не под­сме­и­ва­лись, и про себя читай. Ты ведь кре­ще­ный маль­чик, зна­чит, есть у тебя Ангел-хранитель.

А Юрке все эти тет­кины просьбы — одна потеха. Хоть был кре­щен, но дорогу в храм Божий не знал: скучно ему там было, неин­те­ресно, тоск­ливо. На улице среди своих ровес­ни­ков куда весе­лее. Таким и вырос, да еще под­шу­чи­вал над род­ной тет­кой, каж­дое вос­кре­се­нье тащив­шей его на службу в церковь.

— Кол­душка ты, теть Нюр, — отма­хи­вался он, когда малость повзрос­лел, — и подружки твои — такие же кол­душки. «Бу-бу-бу, бу-бу-бу…»

И на этот раз отшу­чи­вался, отка­зав­шись наот­рез брать поя­сок с молитвой.

Собрали их на воен­ном аэро­дроме, поса­дили на транс­порт­ный само­лет — и в те самые горы. Тетка лишь успела пере­кре­стить пле­мяша на дорогу. Чер­ные мысли ей в голову так и полезли, так и полезли… А на дру­гой день Юрка снова стоит у ее порога: гово­рит, под­ня­лась на под­лете к горам силь­ная буря, само­лет раз­вер­нули назад и поса­дили на той же базе, откуда взле­тали. Отпро­сив­шись у началь­ства, Юрка решил наве­стить род­ной дом и теперь уже взять тот завет­ный поя­сок: что-то, видать, шеп­нуло ему послу­шать тетку.

На сей раз добра­лись на место без при­клю­че­ний. Глав­ные при­клю­че­ния нача­лись уже в горах. Юрка сразу попал в отряд, кото­рый отпра­вили в раз­ведку по сле­дам скры­вав­шейся воору­жен­ной груп­пи­ровки. По имев­шимся опе­ра­тив­ным дан­ным, ее оста­ва­лось лишь «захлоп­нуть»: взять в окру­же­ние и уни­что­жить. При­каз был выхо­дить ночью, до рассвета.

Тут и вспом­нил Юрка о пояске со спа­си­тель­ной молит­вой, кото­рый сунула ему тетка Нюра. Достал и при свете фона­рика, в палатке, пока никого рядом не было, начал читать: «Живый в помощи Выш­няго, в крове Бога Небес­наго водво­рится. Речет Гос­по­деви: Заступ­ник мой еси и При­бе­жище мое, Бог мой, и упо­ваю на Него. Яко Той изба­вит тя от сети ловчи, и от сло­весе мятежна. Плещма Сво­има осе­нит тя, и под криле Его наде­е­шися…». Про­чи­тав несколько раз, пере­кре­стился, потом бережно свер­нул и поло­жил поя­сок во внут­рен­ний кар­ман — возле самого сердца. А там подо­спело время выхо­дить в разведку.

Раз­де­ли­лись на три группы. В той, в кото­рой шел Юрка, было еще четыре чело­века, вме­сте с коман­ди­ром, уже имев­шим бое­вой опыт в здеш­них опас­ных местах. Он и повел группу в сто­рону уще­лья, на дне кото­рого шумела гор­ная речка. Не про­шли и поло­вины наме­чен­ного пути, как коман­дир пер­вым подо­рвался на «рас­тяжке», а за ним легли осталь­ные. Коман­дир и радист, шед­ший сле­дом, погибли на месте, снай­перу ото­рвало ногу, еще одному бойцу раз­во­ро­тило живот: пока подо­спела помощь, он тоже скон­чался от потери крови. Лишь Юрка отде­лался цара­пи­ной от осколка: точь-в-точь на том же месте, что и у покой­ного деда Никиты.

* * *

После этой исто­рии он твердо уве­ро­вал в Бога и Его силу. Воз­вра­тился из слу­жеб­ной коман­ди­ровки дру­гим чело­ве­ком, даже род­ная тетка не пове­рила: сразу пошел в храм, ни «кол­ду­шек» от него, ни дру­гих преж­них шуток над веру­ю­щими людьми уже никто не слышал.

И теперь он сам рас­ска­зы­вал отцу Игорю о своей судьбе, о той страш­ной войне, о всем, с чем при­шлось столк­нуться, пере­жить, испы­тать и, в конце-кон­цов, прийти к вере.

— Погощу немного — и назад, — завер­шил он свой рассказ.

— Снова в горы? — грустно улыб­нулся отец Игорь.

— Нет, у меня уже есть назна­че­ние слу­жить на гра­нице, там тоже нужны спе­ци­а­ли­сты нашего про­филя. Закончу учебу, получу погоны и…

— …и женюсь, — обняла его тетушка. — Обя­за­тельно сна­чала женю тебя, а уже потом, как пели когда-то: «Дан при­каз ему на запад».

— Я еще меся­чишко здесь отды­хать буду, у меня отпуск боль­шой, так что будет какая нужда — обра­щай­тесь, помо­жем, — он про­во­дил отца Игоря за ворота.

— Спаси тебя, Гос­поди, Юра, — тот бла­го­сло­вил его, обняв на про­ща­нье. — Наша война, наша брань, как учат свя­тые апо­столы, не про­тив плоти, а про­тив духов злобы под­не­бес­ной. Поэтому тут нужна дру­гая под­го­товка, дру­гие сред­ства и методы — не как в горах. Хотя в духов­ной жизни хва­тает своих засад, своих «бое­ви­ков», «рас­тя­жек» и, соот­вет­ственно, жертв.

— Вот и говорю: вдруг наша помощь понадобится?

— Тогда непре­менно позову, — отец Игорь еще раз крепко обнял его.

* * *

Он шел, осве­щая фона­ри­ком узкую дорожку, сбе­гав­шую вниз к неболь­шому скри­пу­чему мостику через почти высох­ший ручей. Лишь вес­ной, после тая­ния сне­гов да обиль­ных лив­ней он напол­нялся водой, раз­ли­ва­ясь вширь, а в эту пору еле стру­ился между зарос­лями камыша и дру­гой болот­ной травы, где води­лось несмет­ное коли­че­ство жаб, устра­и­вав­ших по вече­рам свои гром­кие «кон­церты» на всю дере­вен­скую округу.

Вдоль бере­гов ручья росли густые ивы, а уже за ними начи­на­лась улочка, где стоял дом батюшки. Посве­тив фона­ри­ком на цифер­блат часов, отец Игорь охнул: было почти десять вечера.

«Да, заси­делся», — вздох­нул он, вспом­нив, что его ждала еще куча раз­ной недо­де­лан­ной домаш­ней работы.

Он быстро пере­бе­жал через мостик, войдя в густую тень сви­сав­ших вет­вей ивы. И, уже пряча фона­рик в кар­ман, вышел на свет улич­ных фона­рей, как вдруг услы­шал за спи­ной хрип­ло­ва­тый голос:

— Мир вашему дому…

Отец Игорь снова выта­щил фона­рик, чтобы осве­тить чер­ноту, но услышал:

— Не нужно… Это лишнее…

Теперь чер­ный силуэт появился прямо перед ним, словно мате­ри­ли­зо­вался из мрака:

— Мир вашему дому.

И опять исчез, рас­тво­рился, чтобы через мгно­ве­ние обо­зна­читься силу­этом чуть поодаль справа:

— Мир вашему дому…

«Что про­ис­хо­дит? — мельк­нуло у отца Игоря. — Что это? Мираж, при­зрак, наваждение?»

— Нет, это реаль­ность, в кото­рую вы не верите, — отве­тил на его мысли хрип­ло­ва­тый голос. — Вы слиш­ком раци­о­нальны. И для вас раз­го­воры о вере — это состя­за­ния в крас­но­ре­чии, мно­го­сло­вии, пусто­сло­вии… Не больше. А на деле все очень про­сто. Как сама вера. Как сам дух.

И силуэт исчез.

Осе­нив себя крест­ным зна­ме­нием, обес­ку­ра­жен­ный отец Игорь посчи­тал все про­ис­шед­шее насто­я­щим нава­жде­нием от лука­вого. Уже не выпус­кая фона­рика из рук, он хотел идти дальше, но неве­до­мая сила удер­жала его сзади, про­хри­пев почти в самый затылок:

— Я же говорю: все, что вам кажется непо­сти­жи­мым, стран­ным, на самом деле очень просто.

— Кто ты и откуда? — реши­тельно спро­сил отец Игорь, вспом­нив муд­рые настав­ле­ния свя­тых отцов, много иску­ша­е­мых злыми духами.

И, не полу­чив ответа, стал читать Сим­вол веры:

— Верую во Еди­наго Бога Отца, Все­дер­жи­теля, Творца небу и земли, види­мым же всем и неви­ди­мым. И во Еди­наго Гос­пода Иисуса Хри­ста, Сына Божия, Еди­но­род­наго, Иже от Отца рож­ден­наго прежде всех век…

За спи­ной послы­шался тихий злоб­ный смех. Миг — и впе­реди снова обо­зна­чился тот же чер­ный силуэт.

— Браво, браво!

«Где я его уже видел?» — всмот­рев­шись, поду­мал отец Игорь, — и догадка вдруг осе­нила его.

— Маска, я тебя знаю! — твердо ска­зал он, узнав в силу­эте таин­ствен­ного незна­комца из газет­ного интервью.

— Тем лучше, обой­демся без лиш­них формальностей.

— Как знать… Может, и не обой­демся, — отец Игорь окон­ча­тельно при­шел в себя. — По край­ней мере, долг эле­мен­тар­ной веж­ли­во­сти тре­бует назвать свое имя.

— Какие мы… веж­ли­вые, — рас­сме­ялся силуэт, опять став неви­ди­мым. — А известно ли свя­тому отцу, что Гос­подь не всем открыл Свое имя?

— Известно, — обра­тился отец Игорь в ту сто­рону, откуда послы­шался насмеш­ли­вый голос. — Но вы не Гос­подь и не…

— Я — послан­ный Богом, — уже холод­ным голо­сом обо­рвал силуэт, обо­зна­чив­шись сбоку. — И этого доста­точно, чтобы мое имя было известно только тем, кто посвя­щен в тайну, собрав­шую нас здесь. Те вели­кие старцы, что жили до нас, скры­вали не только себя, но и свои имена.

— То есть, если вы не ново­яв­лен­ный «мес­сия», значит…

— Я — новый Мои­сей, — отве­тил таин­ствен­ный голос. — Или это удив­ляет такого гра­мот­ного выпускника-семинариста?

— Удив­ляет. И не только это, а все, что свя­зано с вашей общи­ной, людьми и всем, что вас дер­жит здесь: ваша жизнь, ее порядки…

Из тем­ноты раз­дался злоб­ный смех:

— Еще бы… После вашей жизни наша жизнь дей­стви­тельно кажется безу­мием. А жизнь тех отшель­ни­ков, что жили здесь, не удивляла?

— Жизнь свя­тых людей все­гда удив­ляет. И вос­хи­щает. Осо­бенно в нынеш­нее время.

— Почему же вас не вос­хи­щает жизнь моих людей?

— Потому что вы не избран­ники Божии, а само­званцы. Если не ска­зать больше: фанатики.

— Мы как раз избран­ники — при­чис­лены к ним Богом, как истин­ные слу­жи­тели, испол­ни­тели Его воли.

— И как же вы испол­ня­ете эту волю без Церкви?

— Это вы живете без Церкви! Живые трупы, насла­жда­ю­щи­еся оку­тав­шим вас мра­ком. К нам идут те, кого вы не успели до конца оду­ра­чить сво­ими кано­нами, зако­нами, покло­нами, уста­вами, поряд­ками. Гос­подь с нами до скон­ча­ния века, а этот конец уже настал. Гиб­ну­щему миру суд готов, и секира, лежав­шая при корне, уже зане­сена для возмездия.

Даже не видя силу­эта, отец Игорь ощу­щал исхо­див­шую от него злобу.

— Кем вы при­званы для этого подвига?

— Тем же, Кто при­звал к подвигу преж­них здеш­них отшельников.

— Да, эти свя­тые люди дей­стви­тельно были при­званы Богом, но я сильно сомне­ва­юсь, что вы тво­рите волю Божию. У тех людей было дерз­но­ве­ние к подвигу, у вас же — только дер­зость. Вы и насто­я­щие отшель­ники — огром­ная, несо­по­ста­ви­мая разница.

— Чем срав­ни­вать нас, взгля­ните лучше на себя, на свою жизнь — и сразу будет понятно, какого духа вы, что выда­ете себя за носи­те­лей бла­го­дати и истины в послед­ней инстан­ции. Вы настолько слепы, что ничего этого не видите. А мы видим. Бог открыл нам правду и при­звал к той жизни, кото­рая вас так удив­ляет. Иной жизни мы не ищем: в отли­чие от вас. Вы и те пас­тыри, что пре­данно слу­жили Богу, бес­страшно шли ради Него на смерть, — тоже огром­ная разница.

— Если бы вы на самом деле стре­ми­лись под­ра­жать бла­го­че­стию и подви­гам свя­тых отцов, то жили бы в послу­ша­нии Церкви, кото­рая под­го­то­вила их к подви­гам. Они тво­рили Божию волю, вы же — свою соб­ствен­ную. Все подвиж­ники жили по закону послу­ша­ния Церкви, и через нее слы­шали голос Бога, при­зы­вав­шего их.

— Какая уче­ность! — рас­сме­ялся голос. — А чей же голос слы­шал Мои­сей, когда под­ни­мал свой народ? Когда вел его из плена через пустыню? Когда про­во­дил по дну моря и через все опас­но­сти: зной, холод, жажду и голод? Кто гово­рил с ним из уст в уста, без вся­ких посред­ни­ков, за кото­рых себя выда­ете вы?

— Мы постав­лены Богом пасти Его стадо, обе­ре­гать от вол­ков в ове­чьих шкурах.

— Тогда не лезьте в чужое стадо, при­ки­нув­шись сми­рен­ными овеч­ками. «Не при­ка­сай­тесь к пома­зан­ным Моим и про­ро­кам Моим не делайте зла».

— А вам не кажется, что время про­ро­ков давно про­шло, как и то время, когда Мои­сей выво­дил народ из Египта?

— Нет, не кажется! — обо­рвал голос из тьмы. — Время про­ро­ков сего­дня вновь настало: время новых про­ро­ков, кото­рые при­званы Богом выве­сти послед­нюю горстку вер­ных Ему из «нынеш­него еги­пет­ского рабства».

— Почему вы объ­яв­ля­ете себя ново­яв­лен­ным пророком?

— А почему вы берете право быть судьей мне и моим бра­тьям? Кто вы такой, чтобы судить нас?

— Я не судья вам. Но я вырос в той Церкви, кото­рая дала ответы на все вопросы, чтобы помочь людям не впасть в безу­мие. А при­ме­ров в исто­рии, да и тепе­реш­ней жизни, когда пре­льщен­ные люди под­да­ва­лись соблаз­нам стать новыми мес­си­ями, к сожа­ле­нию, немало, но все они закан­чи­ва­лось печально: у одних «мес­сий» — сума­сше­ствием, у дру­гих — само­убий­ством, а у тре­тьих — еще чем-то плохим.

— Ха-ха-ха! — рас­сме­ялся голос. — Ну прямо про­по­ведь во спа­се­ние заблуд­ших душ наших! Да счаст­ли­вее моих людей нет во всем белом свете! Они све­тятся от сча­стья, потому что у них нет ничего, кроме Бога.

— Я видел это «сча­стье», — оста­но­вил его весе­лье отец Игорь. — Когда чело­век лиша­ется рас­судка, он тоже довольно часто чув­ствует себя счаст­ли­вым, и от избытка такого «сча­стья» готов на еще боль­шее безум­ство. Мне кажется, что вы как раз на этом пути. Вы отго­ро­ди­лись от Церкви, поэтому ваше «сча­стье» рано или поздно закон­чится, и дай Бог, чтобы оно закон­чи­лось про­зре­нием, а не тра­ге­дией. Слава Богу, что неко­то­рые из ваших людей уже прозрели.

— Они не про­зрели, а обрекли себя на про­кля­тие: как те евреи, кото­рые воз­роп­тали на Мои­сея, когда тот повел их через пустыню. Такие были и будут, как и те, кто оста­ется вер­ным слову сво­его про­рока. Мы и есть истин­ная Цер­ковь. Вы же — медь зве­ня­щая. Потому что у вас и среди вас нет глав­ного: любви. А у нас, наобо­рот, нет ничего, кроме любви к Богу и Самого Бога. Ради этого мы отрек­лись от всех зем­ных благ, даже от самих себя. Совер­шенно. В этой любви мы нашли Бога, Он при­звал нас к Себе, и мы навсе­гда уйдем из этого мира. А вы оста­вай­тесь с теми, кто обре­чен на про­кля­тие и погибель.

— Как же вы, ока­зы­ва­ется, нена­ви­дите нас…

— О, не пре­уве­ли­чи­вайте! Нена­ви­деть можно лишь про­тив­ника. Нена­ви­деть же сильно, по-насто­я­щему, — лишь достой­ного про­тив­ника. Нена­ви­деть, чтобы побе­дить, поверг­нуть его. А вы давно повер­жены, слом­лены. У вас нет ничего: ни живой молитвы, ни живого пред­сто­я­ния перед Богом. Еще немного — и то, что вы гордо име­ну­ете Цер­ко­вью, оста­нется для обо­зре­ния лишь в музеях, кар­тин­ных гале­реях. Цер­ковь же истин­ная, непо­бе­ди­мая будет взята на небо. И пове­дут ее избран­ники, зна­ю­щие туда дорогу. Как Мои­сей, ведо­мый в пустыне обла­ком с Самим Богом.

Отец Игорь усмехнулся:

— Каким же обра­зом вы соби­ра­е­тесь осу­ще­ствить свой новый «исход»?

Усмех­нулся и «Мои­сей»:

— Боюсь, что этому вас в семи­на­риях не учат. А в сказки вы давно не верите. Да и читали их вам в дет­стве, судя по всему, мало.

— Сказки? — уди­вился отец Игорь. — При­чем тут они?

— При­том, что мне бы сей­час не было так скучно общаться с таким обра­зо­ван­ным пас­ты­рем душ чело­ве­че­ских. Не было бы нужды объ­яс­нять, дока­зы­вать, что сказки — не все­гда сказки, а ино­ска­за­ние правды. Тогда бы такие разум­ные батюшки не посме­и­ва­лись над нами, дурач­ками, а вме­сте с нами гото­ви­лись сдер­жать силы зла у того самого моста через реку Смо­ро­дину, где Иван-дурак бился и бьется со змеем, охра­ня­ю­щим этот мост. Это гра­ница, послед­ний рубеж перед рай­ским цар­ством, и он зорко охра­ня­ется змеем. По нему души пере­хо­дят в цар­ство мерт­вых. Здесь герои-бога­тыри сдер­жи­вают силы зла, гото­вые окон­ча­тельно поло­нить гиб­ну­щий мир. Ивану-дураку в оди­ночку уже тяжело, у него мало сил. И мы должны помочь ему в этой битве. Для этого должны совер­шить послед­ний исход. Чтобы вме­сте сра­зиться и побе­дить змея.

* * *

Отец Игорь про­мол­чал, давая воз­мож­ность силу­эту раз­вить мысль.

— Вас в семи­на­риях ничему не учат. Вер­нее, учат чему угодно, но не самому глав­ному: как побе­дить зло. Поэтому вы давно пре­вра­ти­лись из Церкви в цер­ков­ных бюро­кра­тов, биз­не­сме­нов, дель­цов, начет­чи­ков, закон­ни­ков, фари­сеев. Вам не под силу совер­шить то, к чему Бог при­звал Мои­сея. Для этого нужно быть «новым Мои­сеем». И Гос­подь при­звал меня, открыв то, что сокрыто для осталь­ных. Скри­жали Откро­ве­ния — это ключи Звезд­ных Врат, кото­рыми изра­иль­тян про­вели через Черм­ное море. Кто знает, из какого парал­лель­ного нашему миру «Египта» они убе­жали? Только те, кому дове­рены тайны неба. Это знал вет­хо­за­вет­ный Мои­сей. Теперь знаю и я. Галак­ти­че­ский код нашей пла­неты запи­сан в Книге Пере­мен в виде набора гек­са­грамм. Недавно был най­ден Боже­ствен­ный код Рай­ской галак­тики. Он прост, как Сам Тво­рец: серыми пере­клю­ча­те­лями наби­ра­ется код пере­хода, что акти­ви­рует пор­талы раз­лич­ных галак­тик. Это то же самое, о чем гово­рил Бог евреям при их исходе: «Не вари коз­ленка в молоке его матери», то есть не варить Храм Божий в чело­ве­че­ском молоке… Про­сто, правда? Но вас этому в семи­на­рии не учили. Поэтому вы ничего не зна­ете и ничему не верите. Так не верили и Мои­сею, когда Гос­подь велел ему выве­сти Свой народ из Египта. А Мои­сей пол­но­стью дове­рился Богу — и Он не посра­мил его веры, явив столько чудес в пустыне. Вам это не под силу. А мне — вполне. Потому что я тоже совер­шенно дове­рился Богу. И мой народ — тоже.

Он замол­чал, ожи­дая реак­ции собеседника.

«Это или сек­тант, или безу­мец, или пси­хо­пат, — ужас­нулся отец Игорь, услы­шав такие откро­ве­ния. — Или же все в одном, такое вполне может быть. Любая секта — это про­ти­во­по­став­ле­ние себя Церкви, ее уче­нию, кано­нам, поряд­кам; это про­воз­гла­ше­ние соб­ствен­ной исклю­чи­тель­но­сти, избран­но­сти, осо­бой миссии».

Силуэт рас­сме­ялся:

— Так думали обо всех про­ро­ках, пра­вед­ни­ках, и даже о Самом Хри­сте: одни назы­вали Его бес­но­ва­тым, дру­гие бого­хуль­ни­ком, тре­тьи обви­няли в том, что Он делал добро для дру­гих. Мы тоже не сму­ща­емся тем, что вы счи­та­ете нас сек­тан­тами, пси­хо­па­тами и душев­но­боль­ными людьми. Это нор­мально, по-дру­гому быть про­сто не может. И не будет. Наобо­рот: нас это укреп­ляет, окры­ляет, убеж­дает, что мы на истин­ном пути, с кото­рого не собьет нас ничто. Гнали Хри­ста — гонят и нас, Его истин­ных после­до­ва­те­лей. И кто гонит? Вы, назы­ва­ю­щие себя Цер­ко­вью Хри­сто­вою. Или не так? Или не вы слу­ша­ете доносы мест­ного пред­се­да­теля, науш­ни­ча­ете сво­ему цер­ков­ному началь­ству, хотите заявить на нас в органы? Кто же тогда насто­я­щая секта: мы или вы? И кто насто­я­щая Церковь?

— Мы — Цер­ковь, — реши­тельно отре­зал отец Игорь.

— Мы: со всей нашей исто­рией, подвиж­ни­ками, стра­даль­цами, про­све­ти­те­лями, служ­бой, уста­вом, поряд­ками, зако­нами. Мы и есть истин­ная Цер­ковь. А вы можете счи­тать себя кем угодно, но вы — не Цер­ковь, и среди вас нет Хри­ста. И любви среди вас тоже нет. Вы — безумцы, ослеп­лен­ные нена­ви­стью к нам и ко всему миру, поэтому…

— Оставьте свою про­по­ведь для ваших довер­чи­вых ста­ру­шек, — усмех­нулся голос. — Если от вас что и оста­лось, так это исто­рия, вос­по­ми­на­ния, кото­рыми вы живете и любите козы­рять, счи­тая себя наслед­ни­ками преж­ней славы. Теперь же ищете славы зем­ной, поче­стей, долж­но­стей, хоро­ших при­хо­дов. Вы про­слав­ля­ете самих себя, а мы — Бога. И у нас есть не меньше рев­ни­те­лей, подвиж­ни­ков веры, чем было когда-то у вас. За это они тоже были гонимы. И кем? Снова ж таки вами, такими, как вы, грамотеями.

— Инте­ресно, кто же эти люди?

— Те, кто отверг­нут вами, как ере­тики! Тот же вели­кий ста­рец Капи­тон, тот же пре­муд­рый Вавила. Или вам эти имена не зна­комы? Еще бы! Сего­дня у вас свои «свя­тые», кото­рые рас­ка­ты­вают на доро­гих ино­мар­ках, отды­хают от пра­вед­ных тру­дов на доро­гих замор­ских курор­тах, про­ли­вают слад­кие речи, бла­го­слов­ляют… А рев­ни­теля свя­той веры Авва­кума тоже не знаете?

— Тот, что стал раскольником?

— Тот, что готов был идти в огонь, лишь бы остаться в истин­ной вере. «Сожег­шие телеса своя, души же в руце Божии пре­дав­шие, ликов­ствуют со Хри­стом во веки веком само­воль­ные муче­ники». И шли: бес­страшно, как отроки вави­лон­ские, побеж­дая и страх, и саму смерть. И про­хо­дили через огнен­ную реку, входя в любовь нашего Бога.

Отец Игорь был ошеломлен.

«Неужели это наслед­ники того самого Вавилы, кото­рый про­по­ве­до­вал мас­со­вые само­со­жже­ния людей? Сред­не­ве­ко­вое мра­ко­бе­сие в наши дни! Да, само­убий­ство было объ­яв­лено тогда доб­ро­воль­ным муче­ни­че­ством и тем самым оправ­дано. А ведь сами-то их старцы и не думали сле­до­вать при­меру своих жертв, выхо­дили сухими из воды и нетлен­ными из огня: про­сто потому, что туда не вхо­дили. Какой ужас! Неужели в наше время появи­лись новые после­до­ва­тели этого безумия?..»

— Уйдите с нашей дороги, не мешайте нам, — мрачно, угро­жа­юще про­шеп­тал голос, пре­рвав мысли отца Игоря. — Еще немного — и мы оста­вим вас наедине с вашим гиб­ну­щим миром. Вы все обре­чены на гибель!

Отец Игорь усмехнулся:

— Ока­зы­ва­ется, как мало вам нужно для сча­стья: чтобы все погибли, а ваша гор­сточка спаслась…

— Каж­дый выби­рает свое сча­стье, — отве­тил тот.

— А какое сча­стье созна­тельно обречь на гибель? Вы ведь, как я понял, соби­ра­е­тесь перейти тот самый Кали­нов мост над огнен­ной рекой?

— Да, соби­ра­емся. И сде­лаем это. Не думайте, что этот мост и огнен­ная река, через кото­рую он пере­бро­шен, где-то далеко. Они слиш­ком близко, чтобы иро­ни­зи­ро­вать. Свя­тые отшель­ники не слу­чайно сели­лись именно в здеш­них местах, чув­ствуя осо­бую энер­ге­тику, осо­бую бли­зость Звезд­ных Врат. Мы вой­дем туда, а вы, подобно егип­тя­нам, будете выбро­шены на берег, когда над вами сомкнутся воды возмездия.

— Куда вой­дем? В огонь?!

— Да, в огонь. Вой­дем в него так же бес­страшно, как это сде­лали вави­лон­ские отроки, чтобы пору­гать язы­че­ских богов; вой­дем, как вхо­дили туда све­тиль­ники нашей земли, потому что твердо верили: «Во дни солнце не ожжет тебя, ниже луна нощию. Гос­подь сохра­нит вхож­де­ние и исхож­де­ние твое отныне и до века».

«Это же насто­я­щее безу­мие, сред­не­ве­ко­вый фана­тизм! — в ужасе поду­мал отец Игорь. — И чем это можно оста­но­вить? Чем образумить?»

— Мой совет: не упо­доб­ляй­тесь Наву­хо­до­но­сору и егип­тя­нам, не взду­майте пре­сле­до­вать нас или пытаться оста­но­вить. Цик­лон уже дви­нулся с востока, и вам его не оста­но­вить, как и нас.

— Какой еще цик­лон? — опе­шил отец Игорь.

Силуэт рас­сме­ялся:

— Тот, кото­рый никто не ждал. Даже синоп­тики со сво­ими умными при­бо­рами. А цик­лон дви­нулся. Я же говорю: вас плохо гото­вят в семи­на­рии. Очень плохо. Вы ни на что не год­ные пас­тыри. Дам совет: откройте дома «Мастера и Мар­га­риту». Или попро­сите в биб­лио­теке. Был такой вели­кий писа­тель Михаил Бул­га­ков, кото­рый напи­сал эту заме­ча­тель­ную книжку: почти сказку, но в ней много муд­ро­сти. Как и вообще во всех сказ­ках. Очень сове­тую почи­тать и то, и дру­гое. И не забудьте: цик­лон уже дви­нулся, его ничто не оста­но­вит. Как и нас…

Силуэт снова рас­сме­ялся и исчез — так же вне­запно, как и появился. Про­сто рас­тво­рился в окру­жа­ю­щем мраке.

Смерч

Встре­во­жен­ная Лена ожи­дала батюшку возле калитки, всмат­ри­ва­ясь в темень. Рядом сто­яла соседка, рабо­тав­шая учи­тель­ни­цей в здеш­ней школе, ста­ра­ясь отвлечь Лену от дур­ных мыс­лей. Уви­дев отца Игоря пер­вой, радостно вос­клик­нула: — А вот и наш батюшка! Зря вы так вол­но­ва­лись. Закры­вайте ставни, а то ветер выши­бет все окна. Не зря весь вечер по теле­ви­зору и радио только и раз­го­во­ров, что какая-то силь­ная буря надви­га­ется. Бол­тают даже про смерч. С каких это пор в наших краях такое было?

— О чем там по теле­ви­зору и радио гово­рят? — отец Игорь подо­шел к калитке. — Что там вообще есть, кроме рекламы впе­ре­межку с пес­нями, пляс­ками, шоу и сери­а­лами? Нашли, что смот­реть и слушать.

— Штор­мо­вое пре­ду­пре­жде­ние пере­дают, — отве­тила соседка, соби­ра­ясь ухо­дить. — Плот­нее закры­вайте ставни. Я еще дев­чон­кой была, а помню, как одна­жды тут страш­ная буря буше­вала. После нее словно Мамай про­шелся: и крыши сры­вало, и окна повы­би­вало, и водой залило, а за реч­кой от грозы еще и дома заго­ре­лись. Так что закры­вай­тесь плот­нее и сидите до утра дома.

Отец Игорь удер­жал соседку:

— Какое это еще штор­мо­вое предупреждение?

— А такое, — та ука­зала паль­цем на небо. — Сей­час нет, а через час ка-а-а‑к…

— Стоп-стоп, ничего не пойму…

Отец Игорь стал обес­по­ко­ен­ным, вспом­нив о стран­ном пре­ду­пре­жде­нии таин­ствен­ной тени.

— Ой, ну и что такого? — Лена взяла его под руку, заводя во двор и запи­рая калитку. — Будет, навер­ное, силь­ный дождь, силь­ный ветер, но не все­мир­ный же потоп. Давай еще за это вол­но­ваться, мало я тебя весь вечер выглядывала.

— Погоди… Гово­ришь, штор­мо­вое пре­ду­пре­жде­ние? Вчера ведь ни о чем таком не пре­ду­пре­ждали. И сей­час небо ясное, ни ветерка, ни тучки.

— Да, не пре­ду­пре­ждали. А потом пре­ду­пре­дили. Уже под вечер. Ты что, забыл, в какое время мы живем, как изме­нился кли­мат? Пошли, поздно уже.

Но отец Игорь не спе­шил идти в дом, пыта­ясь найти логику — связь между этим пре­ду­пре­жде­нием синоп­ти­ков и тем, что слы­шал у речки.

— Слу­шай, — он взял Лену за руку, — у нас есть книжка «Мастер и Маргарита»?

— Бул­га­кова?

— Ну, не Льва же Тол­стого и не Пушкина.

— По-моему, есть. Если никому не отдали и не выбро­сили. Я давно читала, еще в школе.

— Давай поищем?

— Ты, слу­чаем, не пере­уто­мился? — Лена силой завела его в дом. — То дождя испу­гался, то вдруг Бул­га­кова тебе пода­вай. Какая связь между всем этим? Ты как, здоров?

— Вот и я думаю: какая между этим связь? Найди мне эту книжку прямо сей­час, а я…

Не раз­де­ва­ясь, он про­шел на кухню и, сев за стол, снова стал думать.

— Да вот она, успо­койся, еле нашла среди нашего книж­ного добра, — Лена при­несла ему роман в затре­пан­ной обложке. — Им тогда мно­гие зачи­ты­ва­лись, даже мода была на «Мастера и Мар­га­риту». Я помню, Светка, школь­ная моя подружка, начи­тав­шись этой мистики, как-то говорит…

— Леночка, погоди, — отец Игорь рас­крыл книгу и стал ее листать, ища нуж­ную стра­ницу. — Так что она тебе говорит?..

— Да ты опять на своей «волне», меня все равно не слушаешь.

И пошла в ком­нату к детям. А отец Игорь уже на пер­вых же стра­ни­цах нашел то, что его интересовало:

— Ага, кажется, здесь…

И стал бегло читать:

«— Прошу и меня изви­нить, — отве­тил ино­стра­нец, — но это так. Да, мне хоте­лось бы спро­сить вас, что вы будете делать сего­дня вече­ром, если это не секрет?

— Сек­рета нет. Сей­час я зайду к себе на Садо­вую, а потом в десять часов вечера в МАС­СО­ЛИТе состо­ится засе­да­ние, и я буду на нем председательствовать.

— Нет, этого быть никак не может, — твердо воз­ра­зил иностранец.

— Это почему?

— Потому, — отве­тил ино­стра­нец и при­щу­рен­ными гла­зами погля­дел в небо, где, пред­чув­ствуя вечер­нюю про­хладу, бес­шумно чер­тили чер­ные птицы, — что Аннушка уже купила под­сол­неч­ное масло, и не только купила, но даже раз­лила. Так что засе­да­ние не состоится.

Тут, как вполне понятно, под липами насту­пило молчание.

— Про­стите, — после паузы заго­во­рил Бер­лиоз, погля­ды­вая на мелю­щего чепуху ино­странца, — при чем здесь под­сол­неч­ное масло… и какая Аннушка?

— Под­сол­неч­ное масло здесь вот при чем, — вдруг заго­во­рил Без­дом­ный, оче­видно, решив объ­явить незва­ному собе­сед­нику войну, — вам не при­хо­ди­лось, граж­да­нин, бывать когда-нибудь в лечеб­нице для душевнобольных?

— Иван!.. — тихо вос­клик­нул Михаил Александрович.

Но ино­стра­нец ничуть не оби­делся и пре­ве­село рассмеялся.

— Бывал, бывал и не раз! — вскри­чал он, сме­ясь, но не сводя несме­ю­ще­гося глаза с поэта, — где я только не бывал! Жаль только, что я не удо­су­жился спро­сить у про­фес­сора, что такое шизофрения…»

— И тут, похоже, сплош­ная шизо­фре­ния, — про­бор­мо­тал отец Игорь, листая книгу. — Аннушка, под­сол­неч­ное масло, цик­лон, Звезд­ные врата, Вавила… Чушь какая-то, бред умалишенного.

И стал читать дальше:

«Утихли исте­ри­че­ские жен­ские крики, отсвер­лили свистки мили­ции, две сани­тар­ные машины увезли: одна — обез­глав­лен­ное тело и отре­зан­ную голову в морг, дру­гая — ранен­ную оскол­ками стекла кра­са­вицу вожа­тую, двор­ники в белых фар­ту­ках убрали осколки сте­кол и засы­пали пес­ком кро­ва­вые лужи, а Иван Нико­ла­е­вич как упал на ска­мейку, не добе­жав до тур­ни­кета, так и остался на ней.

Несколько раз он пытался под­няться, но ноги его не слу­ша­лись — с Без­дом­ным при­клю­чи­лось что-то вроде паралича.

Поэт бро­сился бежать к тур­ни­кету, как только услы­хал пер­вый вопль, и видел, как голова под­ска­ки­вала на мосто­вой. От этого он до того обе­зу­мел, что, упавши на ска­мью, уку­сил себя за руку до крови. Про сума­сшед­шего немца он, конечно, забыл и ста­рался понять только одно, как это может быть, что вот только что он гово­рил с Бер­ли­о­зом, а через минуту — голова…

Взвол­но­ван­ные люди про­бе­гали мимо поэта по аллее, что-то вос­кли­цая, но Иван Нико­ла­е­вич их слов не воспринимал.

Однако неожи­данно возле него столк­ну­лись две жен­щины, и одна из них, вост­ро­но­сая и про­сто­во­ло­сая, закри­чала над самым ухом поэта дру­гой жен­щине так:

— Аннушка, наша Аннушка! С Садо­вой! Это ее работа! Взяла она в бака­лее под­сол­неч­ного масла, да лит­ровку-то о вер­тушку и раз­бей! Всю юбку изга­дила… Уж она руга­лась, руга­лась! А он-то, бед­ный, стало быть, поскольз­нулся да и поехал на рельсы…

Из всего выкрик­ну­того жен­щи­ной в рас­стро­ен­ный мозг Ивана Нико­ла­е­вича вце­пи­лось одно слово: «Аннушка»…

— Аннушка… Аннушка?.. — забор­мо­тал поэт, тре­вожно ози­ра­ясь, — поз­вольте, позвольте…

К слову «Аннушка» при­вя­за­лись слова «под­сол­неч­ное масло», а затем почему-то «Пон­тий Пилат». Пилата поэт отри­нул и стал вязать цепочку, начи­ная со слова «Аннушка». И цепочка эта свя­за­лась очень быстро и тот­час при­вела к сума­сшед­шему профессору.

Вино­ват! Да ведь он же ска­зал, что засе­да­ние не состо­ится, потому что Аннушка раз­лила масло. И, будьте любезны, оно не состо­ится! Этого мало: он прямо ска­зал, что Бер­ли­озу отре­жет голову жен­щина?! Да, да, да! Ведь вожа­тая была жен­щина?! Что же это такое? А?

Не оста­ва­лось даже зерна сомне­ния в том, что таин­ствен­ный кон­суль­тант точно знал зара­нее всю кар­тину ужас­ной смерти Бер­ли­оза. Тут две мысли про­ни­зали мозг поэта. Пер­вая: «Он отнюдь не сума­сшед­ший! Все это глу­по­сти!», и вто­рая: «Уж не под­строил ли он это сам?!»

— Вот тебе и Аннушка, вот тебе и цик­лон… — про­шеп­тал отец Игорь, пони­мая теперь, что в угро­жа­ю­щих сло­вах «нового Мои­сея» было ука­за­ние на неиз­беж­ную связь неких собы­тий, так или иначе свя­зан­ных с цик­ло­ном. Но каких? И каким цик­ло­ном, когда на дворе было по-преж­нему тихо, ясно све­тила луна, мер­цали звезды. Мало ли что наобе­щали синоп­тики? Им только верить…

* * *

— Может, все-таки поужи­на­ешь? — обо­рвала его мысли Лена, поста­вив на стол кашу с гри­бами и салат. — Целый день в бегах, уго­мо­нись хоть сей­час. Бро­сай свою книжку, мой руки и садись по-чело­ве­че­ски за стол. Я немного при­пра­вила салат маслом.

— Каким еще мас­лом? — по-преж­нему пута­ясь в своих мыс­лях, рас­те­рянно пере­спро­сил отец Игорь.

— Как это каким? Под­сол­неч­ным, конечно. Не машин­ным же? Что с тобой про­ис­хо­дит? Ты сам не свой!

— Под­сол­неч­ным? — отец Игорь не мог пере­клю­читься и вник­нуть в раз­го­вор. — Тем, что раз­лила Аннушка?..

— Какая еще Аннушка? Игорь, очнись! Мне страшно за тебя! Ты что, с ума спя­тил? Что слу­чи­лось? Объясни!

Отец Игорь нако­нец встрях­нулся и обнял жену:

— Успо­койся, милая, все нор­мально. Про­сто я по дороге домой встре­тил одного стран­ного чело­века: не то ска­зоч­ника, не то боль­ного — не пойму. Вот он меня и накор­мил сво­ими раз­го­вор­чи­ками вме­сто твоей каши. Ты тут посиди, а мне нужно быст­ренько смо­таться в одно место.

— Куда это еще на ночь глядя?

— К Юре Мара­хину, у кото­рого я только что был.

— Так позвони ему, пусть сам при­дет, ведь моложе тебя. Слава Богу, теле­фон в деревне уже есть.

И сама быстро набрала нуж­ный номер, подав трубку отцу Игорю:

— Нюра на про­воде. Боец твой, видать, или спит уже, или к неве­стам подался.

Но «боец» ока­зался на месте и вскоре был в доме батюшки.

— Да, инте­рес­ная исто­рия, — усмех­нулся он, выслу­шав рас­сказ о стран­ных посе­лен­цах и «новом Мои­сее». — Вы, кстати, не пер­вый, от кого я уже слы­шал об этих людях. Тетка мне тоже рас­ска­зы­вала. А что каса­ется связи все этой чер…

Он взгля­нул на отца Игоря и поправился:

— Что каса­ется всей этой сви­сто­пляски — Аннушки, масла, цик­лона, галак­тик, клю­чей от звезд­ного неба и про­чего, то, я думаю, тут нужно искать некую связь собы­тий: либо тех, что про­изой­дут, либо тех, что уже нача­лись. Или даже про­изо­шли. Если это не бред сума­сшед­шего или маньяка, то логи­че­ская связь должна быть най­дена. А можно взгля­нуть на этого вашего «Хей­ер­дала»?

— Чего же нельзя? — отец Игорь подал отпе­ча­ток. — Кстати, един­ствен­ная кар­тинка, где он засве­тился. Ходит совер­шен­ным инког­нито, откры­вая свое лицо только узкому кругу самых близ­ких, про­ве­рен­ных единомышленников.

— Гово­рите, что един­ствен­ная? — Юрий всмот­релся в сни­мок и ско­пи­ро­вал его каме­рой сво­его «наво­ро­чен­ного» айфона. — Боюсь, что это не совсем так. Сей­час проверим.

И, сбро­сив изоб­ра­же­ние на чей-то адрес, сразу свя­зался с ним:

— При­вет, бро­дяга! Да, не ошибся, это я. Слу­шай, вре­мени в обрез, нужно кое-что уточ­нить. Про­бей по нашей базе лич­ность, что я тебе только что ски­нул. Уж очень он мне напо­ми­нает Анвара. Пом­нишь такого? Учился с нами на восточ­ном отде­ле­нии, а потом куда-то исчез. Да-да, похоже, что явился — не запы­лился. Короче, быстро про­бей и отзвони мне на трубу. И еще просьба: под­ключи меня, а лучше под­клю­чись сам к спут­нику GNS-18 и посмотри, нет ли чего инте­рес­ного в том рай­оне, где я сей­час нахо­жусь. На всяк про всяк я оставлю рабо­чим сиг­нал своей нави­га­ции. Если ничего не полу­чится, то свя­жись с Оле­гом — он, если не оши­ба­юсь, в кос­ми­че­ской раз­ведке — и от моего имени попроси помочь. Не отка­жет. Все, рабо­таем! До связи!

— Лихо, однако, — улыб­нулся отец Игорь, слу­шая этот раз­го­вор. — Спут­ники, раз­ведка, нави­га­ция… Так все запро­сто у вас, словно игрушка. Мне почему-то каза­лось, что нынеш­няя армия осталась…

— С вин­тов­кой и шты­ком напе­ре­вес? Охот­ни­чьей дву­ствол­кой? Или с газо­вым писто­ле­том? — рас­сме­ялся Юра. — Нет, мы — не про­сто армия, а ее элита, вой­ска спе­ци­аль­ного назна­че­ния со спе­ци­аль­ной под­го­тов­кой и сред­ствами. Потому что совре­мен­ного про­тив­ника шаш­кой наголо не возь­мешь: он тоже обу­чен, под­го­тов­лен и осна­щен — между про­чим, кое в чем получше нашего брата.

— А кто такой… Как вы назвали, Анвар? Что это за личность?

— Сей­час и узнаем. Мне эта фото­гра­фия очень напом­нила одного паренька, кото­рый учился с нами на факуль­тете раз­вед­под­го­товки. Вы меня, конечно, про­стите, но неко­то­рые вещи я не имею права откры­вать даже духов­ным лицам, да и неин­те­ресно оно вам. Группу наших ребят гото­вили для работы в восточ­ных реги­о­нах, где все­гда было неспо­койно. Ехали туда в коман­ди­ровку совет­ни­ками, инструк­то­рами, при­ни­мали непо­сред­ствен­ное уча­стие в спе­цо­пе­ра­циях. Восток, как вы сами зна­ете, дело тон­кое. Там нужно уметь не только про­фес­си­о­нально драться, но и хорошо рабо­тать голо­вой. Для этого — зна­ние языка, исто­рии, фило­со­фии, куль­туры, рели­гии, да и много еще чего. Тогда вме­сте с нами учился тот самый Анвар: он был сильно похож на чело­века с Востока. Он сам не скры­вал, что в нем текла восточ­ная кровь: кто-то из его пред­ков был как раз из тех краев, а гены, наслед­ствен­ность в нашем деле — тоже не послед­ний фак­тор успеш­ной работы в усло­виях спе­цо­пе­ра­ций. Руко­во­дили нами опыт­ные инструк­торы, педа­гоги, кото­рые откры­вали те кори­доры, кото­рые вели к две­рям необ­хо­ди­мых зна­ний. В чужие двери — отры­тые для дру­гих — вход был запре­щен. Анвар же нару­шил запрет…

— И что было за теми две­рями, если не секрет?

— Не сек­рет, но там много было и есть того, что должны знать лишь те люди, кому это необ­хо­димо. Всем осталь­ным это знать не сле­дует даже из инте­реса. Вам что-нибудь известно о прак­ти­че­ской бое­вой энер­ге­тике, тех­нике Шам Эя Цикон, теле­ки­не­тике, воз­дей­ствии на жиз­нен­ное поле чело­века с помо­щью биорамок?

В ответ отец Игорь недо­уменно пожал плечами.

— Вот и хорошо, это вам совер­шенно не нужно. Когда Анвар сорвал запрет­ный ему плод, это сразу стало известно людям, вла­де­ю­щим темой. Его отстра­нили от даль­ней­шей под­го­товки, а вскоре и вовсе отчис­лили из раз­вед­школы. Конечно, за людьми с такой под­го­тов­кой уста­нов­лен осо­бый кон­троль, ведь попади они в зону вли­я­ния кри­ми­наль­ных струк­тур, кри­ми­наль­ных авто­ри­те­тов, то спо­собны наде­лать боль­ших бед — как ору­жие мас­со­вого пора­же­ния. Но Анвар как-то странно исчез: о нем не знали ни его близ­кие дру­зья, ни род­ствен­ники — совер­шенно никто. Он исчез, как исче­зает с экра­нов рада­ров сби­тый само­лет. Однако мы были уве­рены: «само­лет» Анвара не сбит, он про­сто стал неви­дим­кой, овла­дев тай­ными зна­ни­ями. Оказывается…

* * *

Он не дого­во­рил. Послы­шался гудок виб­ро­звонка на лежа­щем рядом телефоне.

— Ты тоже заме­тил? — Юрий стал оза­бо­чен­ным. — Я тебе не гово­рил, думал, что оши­ба­юсь или что это следы ретуши. Нет? Зна­чит, он… А что пока­зы­вает спут­ник? Что?! Смерч? Ты ничего не пута­ешь? Ну-ка включи меня на частоту спут­ника, я сам гляну.

— С ума можно сойти… — про­шеп­тал он в изум­ле­нии, про­дол­жая рабо­тать с нави­га­цией, сбро­шен­ной на айфон. — Неда­леко от нас, к северо-востоку, быстро фор­ми­ру­ется стран­ная атмо­сфер­ная воронка, напо­ми­на­ю­щая не то ура­ган, не то смерч. В здеш­них-то местах. Никто не может понять при­роду этой ано­ма­лии. Не удив­люсь, если ко всему этому при­ча­стен Анвар…

— Как Аннушка к смерти Бер­ли­оза? — отец Игорь кив­нул на лежав­шую перед ним книжку Булгакова.

— Не знаю, какая там Аннушка, но Анвар мне хорошо знаком.

Теле­фон снова ожил виброзвонком.

— Спа­сибо, бра­тишка, я твой долж­ник. Будет нужно еще что-нибудь, я с тобой свя­жусь. Боюсь, что скоро тут отклю­чится все.

В под­твер­жде­ние этих слов в доме и по всей деревне погас свет, а за окном зашу­мел уси­ли­ва­ю­щийся ветер.

— Ну вот, обе­щан­ное све­то­пре­став­ле­ние начи­на­ется, — Юрий не отры­вался от дис­плея. — Сей­час вклю­чим уве­ли­че­ние и… А это что за люди?

Он про­тя­нул айфон отцу Игорю.

— Кого это несет прямо в эпи­центр бури? Гео­логи? Охот­ники? Мно­го­вато как-то… Целый отряд…

Спут­ник пере­да­вал рельеф­ную живую кар­тинку всего, что про­ис­хо­дило совсем рядом: над лесом фор­ми­ро­ва­лась мощ­ная атмо­сфер­ная воронка, больше похо­жая на быстро закру­чи­ва­ю­щу­юся спи­раль из баг­ро­вых гро­зо­вых туч, и как раз в том направ­ле­нии дви­га­лась цепочка людей.

— Ну и тех­ника, — не сдер­жал удив­ле­ния отец Игорь, — ну и возможности!

— Это еще цве­точки… — Юрий пытался уве­ли­чить кар­тинку, сде­лать ее ярче. — Что же это за пуб­лика гуляет в ночь глухую?

— Боюсь, наши хуто­ряне, — отец Игорь взял свой мобиль­ный теле­фон, но связи, как и света, уже не было.

— А что, кроме цик­лона, может еще быть в той сто­роне, куда они идут? — спро­сил Юрий, на что отец Игорь опять недо­уменно пожал плечами.

— Вы уже почти ста­ро­жил, в таких запо­вед­ных местах были, а мест­но­сти не зна­ете. Вот так с вами, батюшка, в раз­ведку ходить…

И через спут­ник свя­зался со своим дру­гом, попро­сив его дать инфор­ма­цию о воз­мож­ных объ­ек­тах на тер­ри­то­рии фор­ми­ро­вав­ше­гося смерча. Через минуту тот подробно обо всем доложил.

— Что и тре­бо­ва­лось дока­зать, — Юрий выклю­чил айфон и оза­бо­ченно посмот­рел на отца Игоря. — Теперь оста­лось решить, что делать.

До них стали доно­ситься рас­каты грома, а вокруг все осве­ти­лось вспыш­ками молний.

— Если это дей­стви­тельно хуто­ряне, то дви­га­ются они в сто­рону ракет­ной шахты, постав­лен­ной здесь, кажется, во вре­мена Хру­щева, когда тот гро­зился пока­зать аме­ри­кан­цам и всему капи­та­лизму «кузь­кину мать». Или Бреж­нева. Неужели никто вам не рас­ска­зы­вал? Хотя это неуди­ви­тельно. Режим сек­рет­но­сти настолько стро­гий был, что даже не все мест­ные знали, что это за объ­ект. Лишь дога­ды­ва­лись, когда в ту сто­рону везли «изде­лия» — зачех­лен­ные бое­го­ловки, ракеты-носи­тели, а вме­сте с ними топ­ливо, окис­ли­тель; тогда пере­кры­вали все дороги, все ходы и выходы, никто не смел даже высу­нуть носа из своих избу­шек. Одно назва­ние этих «изде­лий» чего сто­ило: «Сатана». Весь мир дро­жал перед этим ору­жием. Воен­ных по здеш­ним дерев­ням тоже никто не видел: их достав­ляли на базу вер­то­ле­том и точно так же заби­рали. От здеш­ней «железки» шла неболь­шая ветка: в том тупичке при пол­ном оцеп­ле­нии, ночью раз­гру­жали всю тех­нику. Оттуда кило­мет­ров два­дцать — бетонка: такая, что но ней хоть танки гони, хоть само­леты сажай, дальше — запрет­ная зона, там без вся­кого пре­ду­пре­жде­ния могли «шлеп­нуть» любого, кто сунется. Вот какие порядки были, дис­ци­плина! Ника­ких кон­так­тов, ника­кой бол­товни. Тетка моя хорошо пом­нит о том вре­мени, мно­гое рас­ска­зы­вала. Позже ракеты с бое­вого дежур­ства сняли, вой­ска осна­стили более мощ­ной тех­ни­кой, а саму шахту закон­сер­ви­ро­вали и ушли. Когда же нача­лась гор­ба­чев­ская пере­стройка и все в стране рух­нуло, про этот объ­ект вовсе забыли. Была, правда, мыс­лишка при­спо­со­бить его под ово­ще­хра­ни­лище, но из-за отсут­ствия денег идея отпала. Здеш­ние дельцы, кто ока­зался попро­вор­нее, ута­щили все, что уда­лось: металл, кабель, даже колю­чую про­во­локу. Кроме тол­стен­ных бетон­ных стен, длин­ню­щих под­зем­ных пере­хо­дов и таких же колод­цев там теперь ничего не оста­лось. Пацаны постарше туда бегали в «вой­нушку», в прятки поиг­рать, пока одного не при­ва­лило бетон­ной бал­кой. С тех пор туда ни ногой. Бабки пого­ва­ри­вали, что это место вообще про­клято: ни по грибы туда никто не ходит, ни по ягоды, хотя при­рода в тех местах бога­тю­щая, щед­рая. На месте ракет­ных шахт в ста­рину раз­ные чер­ные дела тво­ри­лись, даже людей, гово­рят, сжигали…

— Зря бол­тать не ста­нут, — задум­чиво ска­зал отец Игорь. — Гово­ришь, совер­шенно ничего теперь там не оста­лось? А сатана? Тогда тво­рил чер­ные дела свои, и теперь, выхо­дит, про­дол­жает зани­маться тем же.

Юра не понял иро­нии отца Игоря.

— Куда, по вашему, эта пуб­лика бредет?

— На Кали­нов мост, куда же еще, коль там сатана промышляет.

— Где Змей Горы­ныч? — хохот­нул Юра. — Так то же сказки, враки!

— А твой Анвар — враки?

— Нет, я его хорошо знал.

— Тогда и Змей Горы­ныч с мостом тоже не враки. Я имел честь сего­дня вече­ром позна­ко­миться с «новым Мои­сеем». И если он и Анвар — одно и то же лицо, то Кали­нов мост и змей — очень даже не враки. Как и Аннушка, кото­рая раз­лила под­сол­неч­ное масло.

В это время в дверь посту­чали. Вошел оза­бо­чен­ный пред­се­да­тель сельсовета.

— Беда, батюшка, беда боль­шая стряслась!

— Что, хуто­ряне исчезли? — отец Игорь помог ему снять мок­рый от начав­ше­гося ливня плащ.

— А вам откуда известно? Я сам только что узнал, соседи рас­ска­зали. Исчезли, рас­тво­ри­лись, словно дождем смыло.

— Известно. У нас тут свое радио и телевидение.

— Да вся деревня без света видит! Какое телевидение?

— Я же говорю: свое собственное.

Отец Игорь пока­зал на дис­плей айфона.

— Юрочка, и ты тут! — пред­се­да­тель только сей­час раз­гля­дел его во тьме и пожал руку, здороваясь.

Лена при­несла ста­рую керо­си­но­вую лампу, зажгла фитилек.

— Так, мужики, давайте решать, что будем делать, — пред­се­да­тель сел за стол. — Связи ника­кой, в мили­цию не дозво­ниться. Ливень уси­ли­ва­ется, по такой погоде сюда никто не поедет. А беда, чув­ствую, нешу­точ­ная. Гово­рил ведь в рай­оне, чтобы при­е­хали, обра­тили вни­ма­ние, разо­бра­лись с этой стран­ной пуб­ли­кой. А мне в лицо газе­той тычут: дескать, не суйся не в свое дело, это вполне нор­маль­ные и поря­доч­ные люди. Доиг­ра­лись… Меня теперь во всем сде­лают край­ним. Най­дут козла отпу­ще­ния, потя­нут по всем судам и след­ствиям. Что же делать?..

В отча­я­нии он обхва­тил голову руками.

— Прежде всего, взять себя в руки, — попы­тался его успо­ко­ить Юра. — И ника­кой паники. Коман­до­вать пара­дом, видимо, при­дется мне. А вы, батюшка, час назад гово­рили, что моя помощь не пона­до­бится. Сколько у нас «шты­ков», т. е. нор­маль­ных, адек­ват­ных мужи­ков, гото­вых немед­ленно выйти вме­сте с нами вслед тем безумцам?

— Куда выйти? В такую погоду? — под­ско­чил председатель.

— Так, уже минус один, — поса­дил его на место Юра. — Такие пани­керы пусть лучше сидят у себя дома возле печки и гла­дят кошку.

— Нет, я лично готов, но,..

— Раз готов, тогда кто идет с нами?

— Думаю, нужно позвать Андрея, что пасеку дер­жит: он вполне надеж­ный чело­век. И попро­сим помочь нам Андрея Ива­но­вича: трез­вый ум тоже пригодится.

— Зачем его про­сить, когда сам при­шел? — Лена на новый стук открыла дверь, впус­кая все­гда сте­пен­ного гостя.

— Дошла до меня весть, батюшка, — полу­ше­по­том начал он с порога, — что куда-то пода­лись жители хуто­ров. Под­ня­лись и ушли, как по команде. Думаю, нужно доло­жить куда сле­дует, про­ин­фор­ми­ро­вать соот­вет­ству­ю­щие органы, поста­вить, как гово­рится, в извест­ность. Между про­чим, я все­гда подо­зре­вал, что эта идил­лия доб­ром не кон­чится, а меня никто не хотел слушать.

— Вот и нужно было самому про­ин­фор­ми­ро­вать кого сле­дует, — мрачно ска­зал пред­се­да­тель, — а теперь мне одному отду­ваться за всю эту историю.

— Я чело­век малень­кий, — кате­го­ри­че­ски воз­ра­зил Андрей Ива­но­вич, — у меня ничего нет: ни вла­сти, ни каби­нета, ни даже теле­фона, поэтому…

— …Поэтому пред­ла­гаю при­со­еди­ниться немед­ленно к нам и пойти на поиски исчез­нув­шей хуто­рян­ской циви­ли­за­ции, — ска­зал Юрий, наде­вая куртку.

— Вы что, ненор­маль­ный? Их косая сотня, а нас? Вы сооб­ра­жа­ете, чем это все может закончится?

— Для кого? Для них или для нас?

— Для нас, прежде всего! А они как при­шли — так и ушли. Какое нам до них дело?

— А если им угро­жает опас­ность? — осто­рожно спро­сил отец Игорь. — А если их увели в лес каким-нибудь обма­ном, чтобы сде­лать зло?

— Тем более этим должны зани­маться ком­пе­тент­ные органы: мили­ция, про­ку­ра­тура и осталь­ные. Мы люди малень­кие, — стоял на своем Андрей Иванович.

— А они еще меньше. Неужели бро­сим их в беде?

— Ну, кто как, а я… Мне еще нужно вечер­нее пра­вило про­чи­тать, да дочка при­везла нам из города свои «бан­тики» — вну­чек, а они такие непо­седы, что глаз да глаз. Простите…

Он повер­нулся к выходу.

— Конечно, ува­жа­е­мый Андрей Ива­но­вич, воз­вра­щай­тесь к своим «бан­ти­кам», — вме­сто Лены дверь ему открыл Юра. — Зачем заби­вать голову нашими прось­бами о помощи чужим людям? Вы нас про­ин­фор­ми­ро­вали — и ложи­тесь отды­хать со спо­кой­ной сове­стью. При­ят­ных вам снов!

Андрей, за кото­рым тем вре­ме­нем сбе­гала Лена, чтобы позвать на помощь, при­шел сразу же гото­вый к походу. За его пле­чами был рюк­зак с мот­ком каната, сапер­ной лопат­кой, двумя мощ­ными фонарями.

Юрий обнял его:

— О, сразу видно: наш человек!

Потом подо­шел к отцу Игорю:

— А вы моли­тесь за нас, батюшка. Я не знаю, что это за хуто­ряне, но знаю, кто такой Анвар. Помо­ли­тесь за нас. Там уже не до молитвы будет.

— Там и помо­лимся, — отец Игорь про­шел в кори­дор и тоже надел куртку. — Или вы меня отстра­ня­ете от своей группы?

— Нет, мы с радо­стью, да как-то…

— С Богом, дру­зья. И пусть Гос­подь нас бла­го­сло­вит в этот путь.

Навстречу

Юрий забе­жал на минуту к себе домой и при­хва­тил то, что могло при­го­диться в пути: две пор­та­тив­ные радио­стан­ции, мини­а­тюр­ные науш­ники и мик­ро­фон. Уже на ходу, поправ­ляя на себе каму­фли­ро­ван­ную армей­скую куртку, в кото­рой он при­е­хал, и лямки «эрд­эшки» — рюк­зака десант­ника, он кому-то отда­вал рас­по­ря­же­ния, держа вклю­чен­ным свой мобиль­ный телефон:

— Зна­чит, дого­во­ри­лись: рабо­таем на преж­ней частоте, порты спут­ника для меня открыты, нави­га­ция акти­ви­ро­вана. Пере­дай ребя­там, пусть выдви­га­ются в назна­чен­ный район, с собой иметь все необ­хо­ди­мое для ока­за­ния помощи и борьбы с огнем. Какие пожар­ники? Ты бы еще желез­но­до­рож­ни­ков вспом­нил! Нет, при­дется все делать сво­ими силами: и того психа ловить, и людей спа­сать. Да, чуть не забыл: может пона­до­биться помощь пси­хо­ло­гов, поэтому берите их с собой тоже. Я доло­жил обста­новку в штаб, те пере­дали началь­ству выше — чтобы с нашей сто­роны не было ника­кой само­де­я­тель­но­сти. Выдви­гай­тесь немед­ленно на помощь, а мы будем дей­ство­вать на месте по ситу­а­ции. На связи!

— Ива­ныч, — он теперь обра­тился к пред­се­да­телю, пока­зы­вая ему све­тя­щийся дис­плей, — вы здеш­ние места лучше меня зна­ете. Может есть какая-нибудь завет­ная тропка, чтобы добраться быстрее?

— А чего ж нет? Знамо дело, есть, — он вгля­делся в карту, кото­рую пока­зы­вал спут­ник. — Идем вот здесь, по ручью… Правда, ноги замочим.

— Мы и так уже мок­рые. Куда дальше?

— Дальше оги­баем эту балочку, там еще один ручей вброд, если из бере­гов не вышел после ливня, потом по оврагу наверх — и мы, можно ска­зать, у цели. Этим путем ходу не больше часа, а этим, — он посту­чал ног­тем по дис­плею, — часа полтора.

— Давай, Ива­ныч, веди своим путем. Время пошло!

В том направ­ле­нии, куда они быстро шли, все небо свер­кало осле­пи­тель­ными вспыш­ками мол­ний, слы­ша­лись нарас­та­ю­щие рас­каты грома, ветер уси­ли­вался с каж­дой мину­той, словно желая оста­но­вить этих четы­рех смель­ча­ков, отва­жив­шихся бро­сить вызов раз­бу­ше­вав­шейся стихии.

— Мак­си­маль­ная осто­рож­ность, — зву­чала в науш­ни­ках команда, — в эпи­цен­тре наблю­да­ется воронка смерча, силь­ный пере­пад атмо­сфер­ного дав­ле­ния. Ура­ган валит вокруг деревья.

— А люди? — кри­чал Юра, при­кры­вая ладо­нью мик­ро­фон от поры­ви­стого ветра. — Где люди, кото­рых пока­зал спут­ник? Тоже повалены?

— Их совер­шенно не видно, при­боры не пока­зы­вают при­сут­ствия людей. Похоже, укры­лись внутри объ­екта, успели туда добраться. Сове­туем вам тоже укрыться в овраге, пока ура­ган пере­ме­стится. Отряд спа­са­те­лей уже выдви­нулся на помощь: два БТРа.

— Пока один ура­ган успо­ко­ится, дру­гой может начаться, — отве­чал Юрий, повер­нув­шись к ветру спиной.

— Там люди с пока­ле­чен­ной пси­хи­кой, страш­нее любого ура­гана, готовы на все. Поэтому ждать и отси­жи­ваться — неко­гда. Спа­са­тели тоже пусть выхо­дят со мной на связь через спут­ник, будем коор­ди­ни­ро­вать действия.

— Мы вас хорошо видим, маяк акти­ви­ро­ван, порты открыты. Сами не выключайтесь!

Они шли, ломая сопро­тив­ле­ние буше­вав­шего вокруг ветра, выти­рая глаза от засти­лав­шего ливня, сами вымок­шие до нитки. Воз­глав­ляв­ший дви­же­ние пред­се­да­тель, не в силах пере­кри­чать дикий вой ура­гана и рас­каты грома, мах­нул рукой, пока­зы­вая повер­нуть направо.

— Почему укло­ня­емся от наме­чен­ного марш­рута? — крик­нул ему на ухо Юрий, ука­зы­вая на све­тя­щийся дис­плей айфона. — Поте­ряем дра­го­цен­ное время!

— Наобо­рот, опе­ре­дим, — крик­нул ему в ответ пред­се­да­тель. — Про­тив лома нет при­ема, про­тив такого сума­сшед­шего ветра — тоже. Сей­час спу­стимся в овра­жек, там, наде­юсь, буря гуляет не так сильно. Немного дальше, но зато быст­рее. Идем, идем!

Они быстро спу­сти­лись в овраг и пошли в преж­нем направ­ле­нии, пута­ясь в сплош­ных бурья­нах и ста­рых пова­лен­ных дере­вьях. Во свете фонаря все уви­дели буше­вав­ший чуть ниже мут­ный поток, быв­ший каких-то пол­часа назад неболь­шим ручей­ком, выбе­гав­шим из леса.

«Пред­став­ляю, что нас ждет дальше», — поду­мал отец Игорь, с тру­дом про­дви­га­ясь вперед.

А впе­реди их ждала пере­права через этот же бушу­ю­щий потоки. Пред­се­да­тель остановился.

— Странно, — крик­нул он, ука­зы­вая лучом фонаря, — здесь же был мостик. Неужели смыло?

— Ива­ныч, — Юра подо­шел к нему, — было бы странно, если бы его под напо­ром такой беше­ной воды не смыло. Я похо­жие потоки послед­ний раз видел в Аргун­ском ущелье.

— Что с того? Раньше здесь дей­стви­тельно был хлип­кий мостик, а в про­шлом году мы поста­вили на метал­ли­че­ских сваях.

— Вот они и оста­лись, — Юра посве­тил фона­рем в направ­ле­нии воды, — а мостик ищите ниже по тече­нию. Сей­час нужно быст­рее найти дру­гую переправу.

Пройдя по оврагу, он уви­дел лежа­щее через ручей ста­рое дерево. Оно тоже было крайне нена­деж­ным: сильно кача­лось от бушу­ю­щего ветра и под напо­ром под­ни­ма­ю­щейся воды: но дру­гой пере­правы не было.

— У меня есть канат, — крик­нул Андрей, доста­вая его из рюк­зака и раз­ма­ты­вая. — Делаем рас­тяжку — и впе­ред по стволу на ту сторону.

— Моло­дец, хоро­шая сме­калка! — похло­пал его по плечу Юра. — Я — пер­вый, закреп­ляю там, а ты оста­ешься и дела­ешь стра­ховку здесь. Потом я под­страхую тебя, когда пой­дешь через ручей.

Взяв сво­бод­ный конец каната, он, ловко балан­си­руя над бушу­ю­щей водой, пере­брался на про­ти­во­по­лож­ную сто­рону и подал знак Андрею, чтобы тот сде­лал рас­тяжку. Когда все было готово, мах­нул рукой, и отец Игорь, а за ним пред­се­да­тель пошли по шат­кому бревну-пере­праве. Дер­жась за натя­ну­тый канат и хва­та­ясь за тор­ча­щие ото­всюду ветки, быстро пере­пра­ви­лись на дру­гую сторону.

— Давай теперь сам! — крик­нул он Андрею, не выпус­кая из рук канат.

Тот был уже на сере­дине, когда мощ­ный порыв ветра бук­вально сду­нул его в воду — вме­сте с брев­ном, по кото­рому он шел.

— Дер­жись, бра­тан! — крик­нул Юрий, натя­нув канат, .чтобы выта­щить скрыв­ше­гося под водой Андрея.

Через мгно­ве­ние тот был на берегу.

— Слу­чаем, не замо­чил ноги? — улыб­нулся Юра и обнял его.

— Слегка. Если бы не ты, то…

— Потом доска­жешь, — Юрий быстро смо­тал канат, и группа пошла дальше.

Они про­шли еще немного по склону оврага, когда вдруг шед­ший впе­реди пред­се­да­тель обо что-то спо­ткнулся и чуть не упал. Андрей посве­тил фона­рем, и все уви­дели моток ржа­вой колю­чей проволоки.

— Уже близко, — ска­зал пред­се­да­тель. — С этого места начи­на­лась запрет­ная зона: несколько рядов колю­чей про­во­локи и даже мин­ное поле.

— Наде­юсь, мины успели снять или тоже побро­сали здесь вме­сте с про­во­ло­кой? — сыро­ни­зи­ро­вал Юрий и осве­тил все вокруг.

— Напрасно, между про­чим, иро­ни­зи­ру­ешь, — отве­тил пред­се­да­тель. — Когда воен­ные закон­сер­ви­ро­вали шахты и ушли, сюда стали водить коров: травы-то здесь все­гда были соч­ные, никем не тро­ну­тые. Кто бы мог поду­мать о какой-то опас­но­сти? И пред­ставь себе, одна буренка подо­рва­лась: только кишки от нее оста­лись, да рога с копы­тами. Потом срочно при­слали сапе­ров, те про­щу­пали землю сан­ти­метр за сан­ти­мет­ром и еще две мины нашли.

— Вот-вот, это уже зна­комо, — усмех­нулся Юра. — Не удив­люсь, если на месте, в шахте, най­дем забы­тую ракету. Вме­сте с ядер­ной бое­го­лов­кой. С нашим рус­ским голо­во­тяп­ством все может быть, ничему не нужно удивляться.

Теперь впе­ред пошел Юрий, быстро и вме­сте с тем вни­ма­тельно осве­щая дорогу, чтобы не запу­таться в ото­всюду тор­чав­шей про­во­локе, кус­ках бетон­ных стол­би­ков, арма­туры. Наверху оврага, прямо над ними, по-преж­нему буше­вал ветер, все вокруг свер­кало и грохотало.

— Прямо как на войне, — про­кри­чал иду­щий уже сзади председатель.

— А что, при­шлось побы­вать? — крик­нул Юрий.

— Нет, от род­ного деда слы­хи­вал, он войну «от звонка до звонка» про­шел. А сам я, между про­чим, тоже ракет­чик, хотя обслу­жи­вал не такую гроз­ную тех­нику, как здеш­ние стра­те­ги­че­ские комплексы.

— Салюты, фей­ер­верки? — не сдер­жался от смеха Юра.

— Нет, сынок, мы защи­щали свою землю тем ору­жием, кото­рое нам в те годы дове­рила страна. Я гор­жусь своей служ­бой ракет­чи­ком. Между про­чим, слу­жил не в под­соб­ном хозяй­стве, а в стар­то­вой бата­рее. Шау­мян­ская ракет­ная бри­гада, тре­тий диви­зион май­ора Ново­се­лова. Для меня 19 ноября на всю жизнь свя­тым останется.

— Ива­ныч, поверьте мне, я тоже нюх­нул пороху. Куда теперь?

— Прямо по ручью, а мет­ров через пять­де­сят под­ни­ма­емся наверх. Там бетон­ный бун­кер, в нем когда-то команд­ный пункт был, через него и попро­буем зайти внутрь. Та пуб­лика ведь как-то про­бра­лась туда?

— А колодцы где? Ракет­ные шахты?

— Шахты ниже, но там люки, крышки, под кото­рыми сто­яли бое­вые ракеты, они зава­рены намертво.

— Небось, зава­рили так же намертво, как и убрали мины?

— Нет, все намертво, я лично видел, когда ходил туда года два назад с дело­выми людьми из обла­сти — хотели при­спо­со­бить это соору­же­ние под овощехранилище.

В этот момент в науш­ни­ках Юрия затре­щал голос:

— Для вас новая ввод­ная: в рай­оне объ­екта наблю­да­ются стран­ные тек­то­ни­че­ские явле­ния, похо­жие на локаль­ное зем­ле­тря­се­ние. Наши спе­ци­а­ли­сты этим зани­ма­ются, но гото­вых выво­дов пока нет, неиз­вестно, что это и откуда взя­лось. Такое впе­чат­ле­ние, что все — и смерч, и коле­ба­ния земли — сде­ланы искус­ственно. Если бы шли испы­та­ния нового ору­жия — понятно, а пока что сплош­ная «непо­нятка». Мак­си­мум осто­рож­но­сти! Сове­туем дождаться при­бы­тия основ­ной группы, она уже выдвинулась.

— Пока мы ее дождемся, здесь такие чудеса могут про­изойти, что одной группы спа­са­те­лей ока­жется мало, — отве­тил Юрий. — Сори­ен­ти­ру­емся на месте, когда про­бе­ремся вовнутрь. Глав­ное — найти людей и выве­сти их наружу. Что посо­ве­ту­ете? Есть ли раз­ру­ше­ния на самом объ­екте, чтобы через них про­ник­нуть внутрь?

— Е[ет], все сде­лано так надежно, что не страшны ника­кие при­род­ные ката­клизмы. Ничего не про­изой­дет, даже если на объ­ект упа­дет атом­ная бомба: все ведь стро­и­лось как раз с таким рас­че­том: выдер­жать ядер­ный удар про­тив­ника. Поэтому все очень надежно.

— Если так все надежно, то каким обра­зом туда про­никли люди? Не один, не два, не деся­ток, а целый кол­хоз? Про­со­чи­лись, что ли, через бетон­ные стены?

— Спе­ци­а­ли­сты во всем раз­би­ра­ются. На кар­тинке со спут­ника видны рельеф­ные раз­ломы коры в рай­оне пус­ко­вых ство­лов: тре­щины, и довольно глу­бо­кие. Не исклю­чено, что люди исполь­зо­вали их, чтобы укрыться или же найти ходы под зем­лей: ведь все, что там про­ис­хо­дит, мы не видим. Поэтому, повто­ряю команду еще раз: мак­си­мум осто­рож­но­сти! Коле­ба­ния земли в этой точке продолжаются.

— Понял, конец связи!

— Погоди. Попро­буйте найти воз­мож­ность входа со сто­роны отвер­стий для выхода пла­мени во время старта ракет. Похоже, на том стволе, что в двух­стах мет­рах на север от вас, сдви­нута или повре­ждена решетка рас­се­ка­теля огня. Уви­дите на месте. Внутри есть скобы: по ним спу­сти­тесь вниз и прой­дете до ствола основ­ной шахты, где уста­нов­лен стар­то­вый стол и глав­ный отра­жа­тель пла­мени. Дальше по лест­нице наверх, там должны быть тех­но­ло­ги­че­ские люки для стар­то­вых бата­рей. Если все закрыто, под­ни­ма­е­тесь до самого ого­ловка шахты. На верх­нем этаже раньше были уста­нов­лены дешиф­ра­торы команд, посту­па­ю­щих с пункта управ­ле­ния, и сиг­на­лов бор­то­вой вычис­ли­тель­ной машины. В стенке же цилин­дра сде­лан люк, через кото­рый можно про­ник­нуть к отсе­кам системы управ­ле­ния и голов­ной части ракеты. Этот люк — он не дол­жен быть зава­рен — пока что един­ствен­ная ваша воз­мож­ность про­ник­нуть вовнутрь осталь­ных помещений.

— Все понял. Высота ствола шахты большая?

— Не слиш­ком. Около трид­цати метров.

— Короче, деся­ти­этаж­ный дом. Успокоил.

— Извини, не мною все это при­ду­мано и не мною постро­ено. Я тебе на вся­кий слу­чай сброшу схему этого соору­же­ния в раз­резе, оно типич­ное для сво­его вре­мени. Осо­бая осто­рож­ность возле поме­ще­ний, где сто­яли емко­сти с жид­ким азо­том и бое­вым окис­ли­те­лем: нахо­диться там без средств защиты смер­тельно опасно. Внутри должны быть ука­за­тели, по ним и ори­ен­ти­руй­тесь. Когда спу­сти­тесь вниз, связи уже не будет. Дей­ствуйте по обстановке.

— Не впер­вой! — крик­нул в мик­ро­фон Юра и повер­нулся к председателю:

— Ива­ныч, а вы гово­рили, что про­тив лома нет приема.

Тот, ничего не поняв, пожал плечами.

— Теперь ваш черед пока­зы­вать дорогу к люкам. Похоже, что не все так без­на­дежно и глухо.

— Ты что, хочешь сдви­нуть крышку? 80 тонн?

— Ага, если сам «сдви­нусь». А то я не видел этих объ­ек­тов. Эх, Ива­ныч, вас бы со мной на экс­кур­сию в Бамут.

— Куда-куда?

— В Бамут. Там бы налю­бо­ва­лись всем: и горами, и ракет­ными шахтами…

Вспышки мол­ний осве­тили впе­реди серое соору­же­ние, похо­жее на дзот вре­мен войны: оно сто­яло среди зарос­ших дере­вьев и густого кустар­ника, из-за чего было почти непри­мет­ным. В целях мас­ки­ровки его со всем сто­рон еще обло­жили тол­стым слоем лес­ной земли и дерна.

— Это назем­ная часть команд­ного пункта, — пояс­нил пред­се­да­тель, под­ходя ближе. — Вот как воен­ные умели хра­нить свои сек­реты! Вблизи ничего не было видно, а уж сверху, из кос­моса, — и подавно.

«Нет, это, видимо, тот самый ого­ло­вок шахты, куда мы должны зайти изнутри, — поду­мал Юрий, све­ряя мест­ность со схе­мой объ­екта, кото­рую ему пере­дали через спут­ник дру­зья. — Теперь надо искать сами шахты».

— Пошли к шах­там, — крик­нул пред­се­да­тель, словно уга­дав его мысли. — Их здесь три, и все люки наглухо задраены.

Дей­стви­тельно, непо­да­леку сто­яли еще насыпи — поменьше пер­вой, но тоже зарос­шие, тща­тельно замаскированные.

— Когда нача­лось разору­же­ние и с аме­ри­кан­цами под­пи­сали какой-то важ­ный дого­вор об огра­ни­че­нии ракет этого типа, — пояс­нил пред­се­да­тель, очи­стив часть люка от земли, — шахты хотели вообще залить бето­ном, чтобы впредь не были при­годны для воен­ных целей. Но то ли бетона не нашлось, то ли еще что, но…

— Вот-вот, я и говорю, — пере­бил Юрий, — не удив­люсь, если увижу сто­я­щую в шахте бое­вую ракету. Гля­дишь, тоже забыли впо­пы­хах. При нашей бес­хо­зяй­ствен­но­сти что угодно может быть.

Посве­тив вокруг фона­рем, он нашел заре­ше­чен­ные углуб­ле­ния, пред­на­зна­чен­ные для выхода пла­мени наружу во время старта ракеты из шахты. Обойдя одну за дру­гой, он заме­тил повре­жде­ние сталь­ной решетки: кто-то, видимо, пытался выло­мать ее и забрать как металлолом.

Внутри ствола, в бетон­ной стенке, вид­не­лись тол­стые скобы, слу­жив­шие для спуска — дна вообще не было видно.

— Так, слу­шай мою команду, — обра­тился Юрий к своим дру­зьям. — Ива­ныча, как почет­ного вете­рана доб­лест­ных ракет­ных войск, мы остав­ляем здесь: кому-то нужно дождаться и встре­тить основ­ную группу. Вас, отец Игорь, мы тоже…

— Нет, Юра, меня не «тоже». Я пойду с вами. Там люди, кото­рым моя помощь может пона­до­биться не меньше, чем помощь спасателей.

— Для внут­рен­ней связи у меня кое-что есть, — Андрей достал из рюк­зака две пор­та­тив­ные радио­стан­ции, пред­на­зна­чен­ные для работы спа­са­те­лей в огра­ни­чен­ном пространстве.

— Слу­шай, с тобой, ока­зы­ва­ется, можно смело идти в бой, — обнял его обра­до­вав­шийся Юра.

— Ходил, приходилось…

— Что, тоже воевал?

— Отдель­ная исто­рия. Давай не будем терять время. Коман­дуй дальше.

— Я пер­вый, отец Игорь в сре­дине, а ты, Андрей, замыкающий.

Он взял мок­рый канат, послу­жив­ший им на пере­праве через бушу­ю­щий поток.

— Страхуем друг друга — и вперед!

Отец Игорь осе­нил кре­стом мрач­ный зев, и они начали спуск.

Калинов мост

Крепко дер­жась за метал­ли­че­ские скобы, они стали осто­рожно спус­каться. Сколько ни све­тили фона­рем вниз, дна не было видно. Бетон­ные стены были сырыми, покры­тыми чер­ной пле­се­нью. Юрий про­вел по ним ладо­нью, чтобы убе­диться, что это не следы копоти.

«А откуда ей быть? — пой­мал он себя на мысли. — Ракеты ведь сто­яли здесь на дежур­стве. Пуски — только на слу­чай ядер­ной войны. Бог миловал…»

Каза­лось, что стволу не будет конца, когда фонарь вдруг осве­тил плав­ный изгиб бетон­ного колена, и все трое пошли дальше ногами, уже не цеп­ля­ясь за мок­рые скольз­кие скобы. Пройдя так еще мет­ров два­дцать, они очу­ти­лись возле тол­стой бетон­ной плиты, на кото­рой лежала еще одна такая же мно­го­тон­ная плита, но метал­ли­че­ская. А прямо над ними начи­на­лась новая без­дна чер­ного замкну­того про­стран­ства: света фонаря не хва­тало, чтобы уви­деть, где кон­ча­лись мощ­ные бетон­ные стены.

— Это и есть ствол ракет­ной шахты, — Юрий сли­чил место, где они сто­яли, со схе­мой, сбро­шен­ной ему на теле­фон. — Мы стоим возле стола, на кото­рый опи­ра­лась ракета перед стар­том. Что ж, идем дальше…

— И куда же? — спро­сил Андрей, снова готовя для под­стра­ховки свою тол­стую веревку.

— Теперь наверх, к солнцу. Пока выбе­ремся, гля­дишь, утро наста­нет, дождь кон­чится, птички запоют.

И они начали мед­лен­ный подъем. Эта лест­ница была уже с защит­ными ограж­де­ни­ями, надеж­ными креп­ле­ни­ями и упо­рами в бетон­ной стене шахты, что сви­де­тель­ство­вало о ее тех­но­ло­ги­че­ском назна­че­нии: по ней ходили спе­ци­а­ли­сты, обслу­жи­вав­шие ракету, сле­див­шие за ее состо­я­нием, гото­вив­шие к бое­вому дежур­ству и старту. В тех местах, где лест­ница соеди­ня­лась с малень­кими пло­щад­ками, вид­не­лись люки, но все они были наглухо закрыты, а неко­то­рые даже заварены.

— Надо лезть на самый верх, — крик­нул Юрий своим дру­зьям, под­ни­мав­шимся сле­дом, — там дол­жен быть сво­бод­ный вход в поме­ще­ние команд­ного пункта.

Воз­дух в шахте был застой­ный, спер­тый: ото­всюду тянуло сыро­стью, пле­се­нью, запа­хами тех­ни­че­ских жид­ко­стей, масел. Из стен и задра­ен­ных люков тор­чали обрывки тол­стых кабе­лей, тру­бок: часть из них была окра­шена в опре­де­лен­ный цвет, кое-где сохра­ни­лись втулки для соеди­не­ния с кор­пу­сом ракеты.

Они уже выби­ва­лись из сил, зады­ха­лись, когда, нако­нец, пока­за­лась послед­няя пло­щадка и откры­тый проем, веду­щий вовнутрь.

— Кажись, при­плыли, — Юрий сел на край, давая пройти отцу Игорю и Андрею. — Пере­дох­ните, а я гляну, куда дальше.

Дис­плей снова засве­тился, пока­зы­вая схему под­зем­ных сооружений.

— Так, — про­вел он паль­цем по схеме, — зна­чит, сей­час сюда, потом снова вниз, потом в кори­дор, оттуда к отсе­кам, а дальше… Дальше видно будет.

— Отды­ша­лись? — обра­тился он к дру­зьям. — Это только начало. Идем в том же порядке: я — пер­вым, Андрей замы­кает, отец Игорь посре­дине. Вперед!

Они начали снова спус­каться вниз, но теперь пере­ме­ща­ясь не по вер­ти­каль­ной лест­нице, а из отсека в отсек — вокруг ствола шахты: где сильно при­гнув­шись, на чет­ве­рень­ках, а где и почти лежа, пере­пол­зая из одного ава­рий­ного люка в дру­гой. Начав с самого верх­него уровня, на кото­ром нахо­ди­лись дизель-гене­ра­торы, они про­дви­га­лись все ниже и ниже, минуя отсеки связи, энер­го­снаб­же­ния, управ­ле­ния и кон­троля, пока не дошли до уровня, где рас­по­ла­га­лась аппа­ра­тура кон­троля бое­вого пуска ракет. Все оста­ва­лось на месте нетро­ну­тым: панели при­бо­ров, сред­ства связи, элек­трон­ная вычис­ли­тель­ная машина, с кото­рой на борт ракеты загру­жа­лись дан­ные тра­ек­то­рии и режима полета, наве­де­ния на цели противника…

Спу­стив­шись еще ниже, они вошли в один­на­дца­тый — пред­по­след­ний — отсек, где нахо­дился непо­сред­ственно команд­ный пункт с бое­выми постами и пуль­тами дистан­ци­он­ного управ­ле­ния всеми функ­ци­ями обслу­жи­ва­ния и пуска. Если бы не эта кро­меш­ная тем­нота вокруг и не этот затх­лый, удуш­ли­вый воз­дух, от кото­рого уже начи­нала кру­житься голова и под­таш­ни­вать, можно было бы поду­мать, что бое­вые рас­четы лишь на время поки­нули свои посты и могут в любой момент воз­вра­титься, чтобы про­дол­жить опе­ра­тив­ное дежур­ство у высо­ко­точ­ных, умных бал­ли­сти­че­ских ракет, обла­да­ю­щих сокру­ши­тель­ной мощью.

— Я нико­гда не бывал в таких местах… — про­шеп­тал изум­лен­ный отец Игорь, осве­щая все вокруг фона­рем. — Нико­гда не думал, что мы имели такое ору­жие. Сколько сюда вло­жено энер­гии ума, зна­ний, науч­ных откры­тий, опыта, средств! Все это при­ду­мать, рас­счи­тать, осу­ще­ствить, укрыть от посто­рон­них глаз…

— Никто не думал, — отве­тил Юрий. — Даже не дога­ды­вался. Поэтому враги и недруги боя­лись раз­го­ва­ри­вать с нами повы­шен­ным тоном, не то что теперь.

— Я не мог даже пред­ста­вить себе, насколько это все и вели­че­ственно, и страшно. Но для чего? Во имя чего? Чтобы уни­что­жать людей… Они — нас, мы — их. Кто кого опе­ре­дит, пере­хит­рит, кто больше уни­что­жит, раз­ру­шит, сотрет с лица земли… Если такое ору­жие уста­рело, поза­быто-поза­бро­шено, что же теперь вме­сто него?. И этому слу­жит мозг, дан­ный людям Твор­цом? Гос­поди, спаси и поми­луй нас, грешных…

«Какой же гений натолк­нул чело­века на созда­ние ору­дий смерти? — про­дол­жал думать отец Игорь, осмат­ри­ва­ясь вокруг и не пере­ста­вая всему удив­ляться. — Доб­рый? Злой? Если бы эти зна­ния, энер­гию, таланты, сред­ства напра­вить не на уни­что­же­ние, а на сози­да­ние, сколько можно бы сде­лать доб­рых дел! С каким облег­че­нием вздох­нули бы люди, не будь над ними этого дамо­клова меча… А вдруг и впрямь война? Кто уце­леет, кто спа­сется? Это ведь не рать на рать в чистом поле сой­дется, чтобы с мечами да копьями биться. Здесь гибель всем, всему, что создано Богом: не только тем, кто изоб­рел это ору­жие, пустил его в ход, но всему чело­ве­че­ству. Никто не спасется…»

— Инте­ресно, а где самая глав­ная кно­почка, на кото­рой все замы­ка­лось? — Андрей осве­тил фона­рем мно­го­чис­лен­ные при­бор­ные панели, за кото­рыми сидели стар­то­вые расчеты.

— Чего не знаю — того не знаю, — отве­тил Юрий, тоже осмат­ри­ва­ясь с помо­щью фонаря. — Сними трубку и спроси.

Он миг­нул фона­рем в сто­рону одного из висев­ших по всем сте­нам чер­ных теле­фон­ных аппа­ра­тов внут­рен­ней связи.

— А что? Вдруг кто-нибудь ответит?

Андрей подо­шел и снял трубку, клац­нув несколько раз по рычагу.

— Алло, алло! Гово­рит команд­ный пункт. Прошу раз­ре­ше­ния на пуск! Пять, четыре, три, два, один…

И пове­сил трубку на место:

— Мол­чат, не дают команды.

— Тогда слу­шай мою команду, — серьезно ска­зал Юрий. — Нам остался послед­ний уро­вень, после чего вхо­дим в глав­ную потерну…

— Куда вхо­дим? — пере­спро­сил Андрей.

— В потерну: под­зем­ную гале­рею, веду­щую ко всем тех­но­ло­ги­че­ским отсе­кам и поме­ще­ниям. Дви­га­емся в том же порядке. Из потерны выхо­дим к анга­рам, где, воз­можно, спря­та­лись те люди. В конце-кон­цов, не про­ва­ли­лись же они сквозь землю?

При этих сло­вах все трое вдруг ощу­тили дро­жа­ние стен и под­зем­ный гул.

— Что за дела? — насто­ро­жился Андрей. — Вот это пошу­тили… Похоже, ключ на старт?

— Это под­зем­ные толчки, — пояс­нил Юрий, вла­дея информацией.

— Зем­ле­тря­се­ние?! В наших краях? — еще больше изу­мился Андрей. — Откуда ему быть? Этих явле­ний тут отро­дясь никто не помнит.

— Откуда быть? Навер­ное, оттуда же, откуда при­шли те стран­ные люди, кото­рых мы ищем. В шахте сле­дов их нет, по отсе­кам они тоже не лазили. Будем искать дальше.

Они спу­сти­лись на послед­ний уро­вень, где нахо­ди­лась ком­ната отдыха дежур­ной смены: здесь сто­яли дере­вян­ные двухъ­ярус­ные кро­вати, неболь­шие тум­бочки и даже ста­рый совет­ский теле­ви­зор «Рекорд». Уже оттуда они вышли в длин­ную и очень узкую гале­рею, соеди­няв­шую между собой все под­зем­ные соору­же­ния этого стра­те­ги­че­ского объ­екта, — потерну. Странно, но здесь дыша­лось легче: не было той спер­то­сти, кото­рая ощу­ща­лась наверху и даже в самой шахте, исчезли непри­ят­ные запахи, вызы­вав­шие тош­ноту. Каза­лось, что по гале­рее гулял лег­кий сквоз­няк, даже ощу­ща­лось дыха­ние ноч­ного воз­духа, напи­тан­ного гро­зо­вым дождем. Дру­зья ободрились.

Все метал­ли­че­ские двери, кото­рые встре­ча­лись им на пути, были наглухо закрыты, над неко­то­рыми вид­не­лись над­писи, сде­лан­ные крас­ной мас­ля­ной крас­кой: «Вни­ма­ние! Уходя с насос­ной, убе­дись: задвижки, вен­тили и кла­паны пол­но­стью закрыты!», «Зона повы­шен­ной опас­но­сти! Без защиты не вхо­дить!» и дру­гие гроз­ные предупреждения.

Воз­дух между тем стал еще све­жее и чище.

— Мне кажется, что скоро мы вый­дем наружу, — ска­зал Андрей, ища фона­рем источ­ник этой свежести.

— А мне кажется, скоро мы пой­мем, как сюда вошли те бег­лецы, — отве­тил Юрий. — Ведь в таких под­зем­ных басти­о­нах были свои системы очистки воз­духа: нахо­див­шимся здесь бое­вым рас­че­там ведь нужно было дышать. Поэтому исполь­зо­вался забор воз­духа сна­ружи через спе­ци­аль­ные колодцы, и уже этот воз­дух пода­вался вовнутрь. Мне это тоже немного зна­комо по Бамуту, когда наши ребята наво­зи­лись с укры­вав­ши­мися под зем­лей боевиками.

Пройдя еще немного впе­ред, они уви­дели раз­лом внут­рен­ней защиты гале­реи, соеди­няв­шийся с раз­ло­мом зем­ной коры. Через обра­зо­вав­шу­юся тре­щину, больше напо­ми­нав­шую воронку от взрыва, и про­шли люди: на это ука­зы­вали мно­го­чис­лен­ные следы мок­рых ног и грязи, уво­див­шие вглубь под­зем­ных лабиринтов.

— Теперь мне уже ничего не кажется, — ска­зал Юрий, рас­смат­ри­вая следы. — Тут они и про­шли. И связь, нако­нец, появилась.

Но если на месте уже было все понятно, то в штабе, где кон­тро­ли­ро­вали ход спа­са­тель­ной опе­ра­ции, никак не могли соеди­нить все про­ис­хо­див­шие собы­тия в одну цепь: вне­зап­ное появ­ле­ние и такое же исчез­но­ве­ние стран­ных отшель­ни­ков, их побег в сто­рону забро­шен­ного воен­ного объ­екта, нети­пич­ный для этих мест смерч и еще более необъ­яс­ни­мые раз­ломы зем­ной коры на фоне ощу­ти­мых под­зем­ных толч­ков, раз­ру­ше­ние мощ­ной защиты ракет­ного басти­она, спо­соб­ного выдер­жать ядер­ный удар про­тив­ника. Слу­чай­ность? Зако­но­мер­ность? Чей-то план? Что это было? Все эти собы­тия не под­да­ва­лись объ­яс­не­нию. И пока спе­ци­а­ли­сты, срочно собрав­ши­еся в штабе, про­дол­жали ломать голову над всем про­ис­хо­дя­щим, дру­зья решили идти по следу.

— Спа­са­тели уже рядом, — ска­зал Юрий, снова пере­го­во­рив со шта­бом. — Наша задача — поста­раться самим найти тех людей и оста­но­вить, если их «Робин Гуд», или как он там себя вели­чает, дей­стви­тельно заду­мал что-то рис­ко­ван­ное. Дер­жимся вме­сте и ни на шаг друг от друга. Помощь может пона­до­биться не только им, но и нам.

Еще через мет­ров пять­де­сят следы, вид­нев­ши­еся в под­зем­ной гале­рее, вдруг обо­рва­лись: они скры­лись за тол­стой бро­ни­ро­ван­ной две­рью с мощ­ными задвиж­ками, над кото­рой крас­ной крас­кой было напи­сано гроз­ное пре­ду­пре­жде­ние: «Опасно! Горюче-агрес­сив­ная жид­кость! Без защиты и спец­до­пуска не входить!»

— А они вошли: и без защиты, и без допуска… Читать, навер­ное, не умеют. Или не все буквы знают, — мрачно пошу­тил Юрий, оста­но­вив­шись перед две­рью и попро­бо­вав открыть задвижки — но они были забло­ки­ро­ваны изнутри.

— Так и должно быть, — он стук­нул кула­ком в дверь. — Зона повы­шен­ной опас­но­сти и осо­бого кон­троля даже для тех, кто тут нахо­дился. Здесь сто­яли емко­сти с геп­ти­лом. Один вдох его «аро­мата» — и ты не жилец на этом свете. А они вошли… Зачем-то… Или не знали, или же знали, но вошли, чтобы…

— Чтобы убить себя? — взвол­но­ванно спро­сил отец Игорь. — Во имя чего? Неужели они настолько обе­зу­мели, чтобы так слепо слу­шать сво­его «про­рока», идти за ним на вер­ную смерть?

— Всех спа­са­те­лей со сред­ствами хими­че­ской защиты по гале­рее в сек­тор 1‑ВЗ, — Юрий немед­ленно свя­зался со шта­бом. — С собой — сред­ства борьбы с огнем и раз­бло­ки­ровки ава­рий­ных люков и глав­ных дверей.

— Для чего они это сде­лали? — отец Игорь бес­сильно при­сло­нился к холод­ной сталь­ной двери. — Безумцы… Насто­я­щие безумцы…

— Неправда, — послы­шался зло­ве­щий голос у них за спи­ной. — Безумцы — это вы. Они — пра­вед­ники, мученики.

Все трое — отец Игорь, Юрий и Андрей — мгно­венно осве­тили место, откуда раз­дался голос. Но там, к удив­ле­нию, никого не было. Зато в дру­гой сто­роне послы­шался злой смех:

— Это вы безумцы, кото­рые посяг­нули на про­рока послед­них вре­мен и его людей. За это вам не мино­вать кары Божьей!

— Анвар! — Юрий пер­вым при­шел в себя. — Я узнал тебя, твой голос. Выходи! Ты уже и так наде­лал много глу­по­стей. Выпу­сти людей, кото­рых ты послал на смерть.

— Они посланы мною в бес­смер­тие, — отче­ка­нил голос. — А вот вы обре­чены на смерть! Безумцы…

При этих сло­вах земля снова задро­жала, но вме­сто гула из ее недр раз­дался звук, похо­жий на тяже­лый вздох.

— При­бли­зился час воз­мез­дия.., — про­гла­го­лал «про­рок», так и оста­ва­ясь невидимым.

— Тогда выходи, — Юрий огля­ды­вался по сто­ро­нам, пыта­ясь опре­де­лить место­на­хож­де­ние. — Бро­сай это дет­ство с прят­ками и выходи! Сра­зимся, как воины, как насто­я­щие муж­чины! К чему эти жмурки?

— Вы уже побеж­ден­ные… Оста­лось лишь погре­бе­ние мерт­ве­цов. Оно свер­шится над вами очень скоро.

— Анвар, сей­час тут будут спа­са­тели, много спа­са­те­лей. Они уже близко. Не делай новых бед. Открой люк и выпу­сти людей!

— Безумцы… Какие безумцы… «Не надей­теся на князи, на сыны чело­ве­че­ский, в них же нет спа­се­ния…». Среди вас нет достой­ных, чтобы сра­зиться со мной.

Из тем­ноты снова раз­дался зло­ве­щий хохот.

— Есть! — обо­рвал его рез­кий голос отца Игоря. — Есть кому сра­зиться! Выходи, неви­димка! Спа­се­ние — не в твоем безу­мии и твоих фоку­сах, а в Боге. В отли­чие от тебя, мы стоим откры­тыми и ни от кого не пря­чемся. Где обе­щан­ный Кали­нов мост? Где змей, кото­рый его охраняет?

Насту­пила тишина, но через миг она опять взо­рва­лась рас­ка­ти­стым демо­ни­че­ским смехом:

— Вы уже совсем рядом! Неужели до сих пор не поняли? Здесь сра­жа­лись со змеем наши предки, здесь вой­дут в огнен­ную реку мои овцы — отшель­ники послед­них времен!

Отец Игорь пре­рвал его:

— А сам-то вой­дешь? Или, как твои учи­теля-фана­тики, тоже вый­дешь сухим из воды? Почему ты загнал своих овец в эту ядо­ви­тую бочку, и они сей­час там зады­ха­ются, а сам остался на сквоз­нячке? Иди к ним! Или выходи к нам! Боишься сра­зиться с моим дру­гом — так сра­зись со мной!

— Ты готов сра­зиться? Со мною?! И что у тебя есть, чтобы побе­дить меня?

— Бог! — твердо отве­тил Игорь и высту­пил впе­ред. — Я — с Богом, и бро­саю вызов силе, кото­рой ты слу­жишь! Я не знаю вашей науки, ваших сек­ре­тов, не умею пря­таться, драться, не вла­дею хит­рыми при­е­мами, но готов сра­зиться в духе. Попро­буй сло­мить наш дух, если ты дей­стви­тельно Божий, как себя выда­ешь, от Бога, а не от дьявола!

— Что ж… — мрачно отве­тил неви­димка. — Сей­час ты узна­ешь силу нашего духа….

В глу­бине гале­реи пока­за­лось стран­ное голу­бо­ва­тое све­че­ние, и оттуда раз­дался пове­ли­тель­ный голос:

— Сде­лай две­на­дцать шагов впе­ред! И ты вой­дешь в мери­диан Звезд­ных врат, где мы будем равны. Как и все смерт­ные, кто про­хо­дит их. Ровно две­на­дцать шагов от того места, где стоишь!

— Не надо! — Юрий оста­но­вил отца Игоря. — Это навер­няка засада. Раз он при­вел сюда людей, все устроил, зна­чит, ему зна­комо здесь все.

Но тот отстра­нил его руку.

— Зло — любое зло — побеж­да­ется только в духе. Не кула­ками, не при­е­мами, не играми в прятки, а в духе. У кого он крепче — тот и побе­ди­тель. Так было все­гда. И так все­гда будет.

Отец Игорь широко перекрестился.

— Я иду! Ровно две­на­дцать шагов!

И начал громко считать:

— Раз! Два! Три!..

— Безу­мец… — послы­шался зло­ве­щий шепот. — Будет поздно… Но у тебя есть еще шанс… Деся­тый шаг — это точка невоз­врата. Безумец…

Юрий и Андрей, остол­бе­нев, наблю­дали за всем про­ис­хо­дя­щим. Они даже не слы­шали голо­сов спа­са­те­лей, кото­рые между тем вошли в потерну и спе­шили им на помощь.

— Восемь! Девять!..

Когда отец Игорь про­из­нес: «Десять!», он вдруг услы­шал за своей спи­ной нарас­та­ю­щий шум, гул, ощу­тил, как под ногами задро­жал бетон­ный пол и в тот же миг часть мощ­ных укреп­ле­ний в сво­дах потолка трес­нула, раз­да­лась вширь — и через нее в гале­рею устре­мился опол­зень верх­него слоя земли, засы­пав гор­ло­вину гале­реи до самого края, не оста­вив даже малей­шего про­света, щелочки.

Насту­пила гроз­ная тишина, в кото­рой снова послы­шался демо­ни­че­ский смех:

— Я пре­ду­пре­ждал тебя, безу­мец… Какой ты, ока­зы­ва­ется, упря­мый… Безу­мец… Ты так и не понял, про­тив кого пошел. Теперь пеняй на самого себя. Я пока­зал тебе свою силу, мощь сво­его духа… Или ты.не зна­ешь, что, имея веру, можно сдви­нуть горы? Неужели ты нико­гда не читал об этом? «Если вы будете иметь веру с гор­чич­ное зерно и ска­жете горе сей: “Перейди отсюда туда”, и она перей­дет; и ничего не будет невоз­мож­ного для вас». Где же твоя вера? Где твоя сила духа? Как ты осме­лился бро­сить вызов мне, пове­ли­телю стихий?

— Ты не пове­ли­тель, а обман­щик и пре­ступ­ник: и перед людьми, и перед Богом! Если мы погиб­нем тут оба, то оба пред­ста­нем перед судом Божиим — и Гос­подь выне­сет каж­дому Свой при­го­вор. Если я погибну сам, то это про­изой­дет не по твоей воле, а по Божией. Я не боюсь ни тебя, ни твоих угроз, ни твоих фоку­сов. Не думай, что ты уже побе­ди­тель. Я ведь еще жив. И готов пройти твой мери­диан, чтобы встре­титься с тобою.

И закон­чил послед­ний отсчет шагов:

— Десять! Один­на­дцать! Двенадцать!

После этого оста­но­вился, ожи­дая даль­ней­шего раз­ви­тия событий.

* * *

В глу­бине кори­дора снова пока­за­лось голу­бо­ва­тое све­че­ние, быстро пре­вра­тив­ше­еся в чело­ве­че­ский кон­тур. Одно­вре­менно раз­дался под­зем­ный удар — и теперь уже в бетон­ном полу гале­реи, в несколь­ких шагах от того места, где оста­но­вился отец Игорь, обра­зо­ва­лась глу­бо­кая трещина.

— Скри­жали Откро­ве­ния — это ключи Звезд­ных Врат, кото­рыми изра­иль­тян про­вели через Черм­ное море, — кон­тур стал отчет­ли­вее. — Мне, новому Мои­сею, открыт Боже­ствен­ный код Рай­ской галак­тики. Это зна­чит, что при­шло время Исхода новому роду Побе­ди­те­лей. Мои люди уже не повто­рят оши­бок колен Изра­иля при Синае. Ты же ста­нешь пер­вым сви­де­те­лем этого вели­кого чуда и сам сту­пишь на Кали­нов мост. Но лишь после того, как сра­зишься со Змеем… Готовься к битве, безумец!

Теперь отец Игорь ясно видел перед собой све­тя­щу­юся фигуру, обла­чен­ную в длин­но­по­лую одежду — нечто вроде сутаны или чер­ного бала­хона. Капю­шон, в кото­ром появ­ля­лась эта таин­ствен­ная лич­ность, теперь был отки­нут назад: про­яви­лись очер­та­ния лица, длин­ная борода, вью­щи­еся, спа­да­ю­щие на плечи, волосы.

— Ты хотел уви­деть меня, — злобно засме­ялся «новый Мои­сей». — Что ж, смотри… Все равно умрешь… Даже евреи не дер­зали смот­реть на сво­его про­рока, когда тот спу­стился с горы Синай. А ты дерз­нул, безумец…

Отец Игорь не успел ничего отве­тить, как от мощ­ного под­зем­ного толчка едва не упал на бетон­ный пол. Он уперся руками в стенки гале­реи, не зная, что про­изой­дет дальше. Тре­щина в полу ста­но­ви­лась все шире, начав рас­пол­заться в его сто­рону. Сзади сто­яла стена оползня: отсту­пать, ухо­дить было некуда.

— «И подви­жеся, и тре­петна бысть земля, и осно­ва­ния гор смя­то­шася и подви­го­шася, яко про­гне­вася на ня Бог, — заро­ко­тал зло­ве­щий голос. — Взыде дым гне­вом Его, и огнь от лица Его вос­пла­ме­нится, углие воз­го­реся от Него. И при­к­лони небеса, и сниде, и мрак под ногама Его».

Земля задро­жала, а из ее чер­ного зева раз­дался страш­ный стон, словно оттуда под­ни­ма­лось неве­до­мое чудо­вище. Демо­ни­че­ский голос «нового Мои­сея» зазву­чал еще ярост­нее и злее:

— «И воз­греме с небесе Гос­подь и Выш­ний даде глас Свой… И откры­шася осно­ва­ния все­лен­ныя, от запре­ще­ния Тво­его, Гос­поди, от дох­но­ве­ния духа гнева Тво­его». Выходи на Кали­нов мост! Сра­зись со змеем!

Страх, в пер­вые мгно­ве­ния ско­вав­ший отца Игоря, отсту­пил. Пере­кре­стив­шись, он твердо шаг­нул навстречу жут­кой про­па­сти и громко стал молиться сло­вами свя­того пророка:

— Гос­подь «изба­вит мя от вра­гов моих силь­ных и от нена­ви­дя­щих мя, яко утвер­ди­шася паче мене… Яко Тобою избав­люся от иску­ше­ния и Богом моим прейду стену. Бог мой, непо­ро­чен путь Его, сло­веса Гос­подня раз­жжена, Защи­ти­тель есть всех упо­ва­ю­щих на Него. Яко кто Бог, разве Гос­пода? Или кто Бог, разве Бога нашего? Бог пре­по­я­суяй мя силою, и положи непо­ро­чен путь мой».

Земля задро­жала еще силь­нее, и теперь тре­щина стала рас­пол­заться уже в сто­рону «нового Мои­сея», тор­же­ству­ю­щего свою победу. Одно­вре­менно за его спи­ной тоже рух­нул пото­лок, засы­пав новым ополз­нем путь к отступ­ле­нию. Он изум­ленно огля­нулся и попя­тился в страхе, глядя во все стороны.

— Змей, выходи на Кали­нов мост! — крик­нул отец Игорь, ощу­щая при­лив сме­ло­сти, бод­ро­сти и бес­стра­шия перед опас­но­стью. — «Жив Гос­подь, и бла­го­сло­вен Бог, и да воз­не­сется Бог спа­се­ния моего. Бог даяй отмще­ние мне и поко­ри­вый люди под мя. Изба­ви­тель мой от враг моих гнев­ли­вых, от воста­ю­щих на мя воз­не­сеши мя, от мужа непра­ведна изба­виши мя!».

— Кто змей? — в ужасе про­шеп­тал све­тя­щийся силуэт, упе­ра­ясь спи­ной в глухую холод­ную стену. — Дума­ешь, я — змей?! Нет, ты лжешь! Я — избран­ник Божий, Новый Мои­сей, я…

— Да, — твердо повто­рил отец Игорь. — Ты — змей. Тот самый, кото­рый иску­шает людей, кото­рый ведет их в поги­бель: вме­сте с собой. А ты, ока­зы­ва­ется, и не знал, кто все­лился в тебя, кто в тебе жил все это время. Змей!

— Этого… не может… быть… — в страхе про­шеп­тал «новый Мои­сей», видя, как чер­ный зев земли при­бли­жа­ется к его ногам. — Я — Мои­сей… я постиг тайны, Боже­ствен­ный код Рай­ской галактики…

— Может быть ты дей­стви­тельно много постиг, кроме глав­ного: Истин­ного Бога. Это тебя и погу­било. Как биб­лей­ского Дафана? Или ты не читал о нем? «Отвер­зеся земля и пожре Дафана, и покры на сон­мищи Ави­рона, и раз­жжеся огнь в сонме их, пла­мень попали грешники».

— Я не Дафан… И не змей. Я не вос­ста­вал про­тив Бога. Я выпол­нял Его свя­тую волю, чтобы… чтобы спа­сти послед­них отшель­ни­ков… выве­сти их через Кали­нов мост в Рай. Дья­вол поме­шал мне. Через тебя!

Земля уже осы­па­лась у него под ногами, а сам он отча­янно, до крови, цара­пал бетон­ную стену патеры, чтобы ухва­титься хоть за что-нибудь, за любую воло­синку. Теперь отец Игорь желал помочь ему, спа­сти от неми­ну­е­мой смерти, но ничего пред­при­нять уже не мог.

— У тебя оста­лось одно: рас­ка­я­ние во всем, что ты наде­лал! — крик­нул он сво­ему про­тив­нику. — Бог ждет послед­него тво­его слова: «Гос­поди, про­сти!» У тебя больше нет шан­сов! Оду­майся, безумец!..

Но тот вдруг сам подо­шел к краю без­дны и снова раз­ра­зился демо­ни­че­ским смехом:

— Не думай, что ты побе­дил. Наша глав­ная битва еще впе­реди! Она при две­рях! Готовься! Все готовьтесь!

И шаг­нул в пропасть…

…Отец Игорь не сразу понял, что за свет снова появился в узком про­стран­стве потерны, едва земля сошлась над Анва­ром, погло­тив его в своих нед­рах. Он не сразу понял, что это за голоса кри­чали где-то наверху, звали его. Он не сразу узнал даже своих дру­зей Юрия и Андрея, пер­выми спу­стив­шихся через про­лом бетон­ных пере­кры­тий галереи.

— Жив! — они обняли его. — Слава Богу, жив!

— А люди?.. — тихо спро­сил отец Игорь, поне­многу при­ходя в себя. — Что они? Остался ли кто-нибудь живой?

— Все! Все живы! Кон­цен­тра­ция азота ока­за­лась не слиш­ком высо­кой, все-таки столько лет про­шло, время сде­лало свое доб­рое дело. Всех уже вывели на поверх­ность, с ними рабо­тают пси­хо­логи, медики. У мно­гих силь­ней­ший стресс, им потре­бу­ется спе­ци­аль­ная помощь.

— Нам всем потре­бу­ется спе­ци­аль­ная помощь, чтобы такого больше нико­гда, нигде и ни с кем не повто­ри­лось, — устало ска­зал отец Игорь, когда они выбра­лись по спу­щен­ной вере­воч­ной лест­нице наружу.

Он сел на краю воронки, веду­щей в поки­ну­тый ими непри­ступ­ный ракет­ный бастион. Буше­вав­шая буря уже закон­чи­лась, усту­пив место лет­нему дож­дику: тихому, теп­лому, лас­ко­вому… Успо­ко­и­лась и под­зем­ная сти­хия — словно ничего и не было. А может, и не было ничего? В созна­нии отца Игоря все про­ис­шед­шее кру­ти­лось, мель­кало, как некое нава­жде­ние, страш­ный сон, от кото­рого он никак не мог очнуться. Жут­кие чело­ве­че­ские жерт­во­при­но­ше­ния, совер­шав­ши­еся здесь много веков назад, дре­му­чие язы­че­ские обряды; фана­тики, в ожи­да­нии «конца света» бро­сав­ши­еся в огонь; таин­ствен­ные отшель­ники, скры­тые Богом в несколь­ких поко­ле­ниях; люди наших дней, дерз­нув­шие повто­рить сокро­вен­ную свя­тую жизнь и подвиги — не по воле Божьей, а по ослеп­ле­нию сво­его ума и гор­дыни; их страш­ный лидер, одер­жи­мый навяз­чи­вой идеей «нового мес­сии», спа­си­теля, повре­жден­ный оккульт­ными зна­ни­ями, сби­тый ими с пути истин­ного спа­се­ния и богообщения…

Почему все сошлось в этом неко­гда совер­шенно сек­рет­ном месте, где на бое­вом дежур­стве в шах­тах сто­яли стра­те­ги­че­ские ракеты с ядер­ными бое­го­лов­ками — аргу­мент, застав­ляв­ший недру­гов неко­гда вели­кой страны рас­статься с мыс­лями запу­гать нас, дик­то­вать свои усло­вия, поста­вить на колени? Мощ­ней­шие под­зем­ные басти­оны, ору­жие, кото­рое про­тив­ник окре­стил «сата­ной», — все это было, несо­мненно, вер­ши­ной оте­че­ствен­ной тех­ни­че­ской мысли, чело­ве­че­ского гения, вопло­ще­нием самых пере­до­вых зна­ний, тех­но­ло­гий, воен­ных раз­ра­бо­ток, сек­ре­тов. Ракеты, шахты, свя­тые отшель­ники, древ­ние маги­че­ские обряды, сек­тант­ское безу­мие наших дней… Почему все сошлось в этой точке? Почему отсюда ушли истин­ные отшель­ники, а на их место при­шли насто­я­щие мра­ко­бесы? Или «сатана»

— это не только назва­ние укры­тых здесь ракет? От Бога ли все, что тол­кает чело­ве­че­ский гений все силь­нее и силь­нее закру­чи­вать спи­рали тех­ни­че­ского про­гресса, в том числе созда­вать новые виды ору­жия: более изощ­рен­ные, более раз­ру­ши­тель­ные, более ковар­ные, более засек­ре­чен­ные? Или «сатана» — это не только класс ору­жия, но и зло­ве­щий дух, остав­шийся в этих пустын­ных необ­жи­тых местах?..

Почему про­изо­шло именно в этом месте? Слу­чай­ность? Зако­но­мер­ность? Некий знак, предупреждение?..

Отец Игорь посмот­рел в сто­рону раз­ме­щен­ных непо­да­леку людей, выве­ден­ных из смер­тельно опас­ного сек­тора поки­ну­того команд­ного пункта. Мно­гие из них полу­чили не только отрав­ле­ние остат­ками паров ядо­ви­того ракет­ного топ­лива, но и пси­хи­че­ские травмы: они кри­чали, бились в кон­вуль­сиях, исте­рике, изры­гали страш­ные про­кля­тия и бого­хуль­ства. Вокруг них суе­ти­лись медики, пси­хо­логи. На все это смот­реть было невы­но­симо больно.

Отец Игорь под­ста­вил лицо теп­лым струям дождя, лас­ково шеле­стя­щего в листве мок­рых дере­вьев. Ему вспом­ни­лись слова Спасителя:

«Когда нечи­стый дух вый­дет из чело­века, то ходит по без­вод­ным местам, ища покоя, и не нахо­дит; тогда гово­рит: воз­вра­щусь в дом мой, откуда я вышел. И, придя, нахо­дит его неза­ня­тым, выме­тен­ным и убран­ным; тогда идет и берет с собою семь дру­гих духов, злей­ших себя, и, войдя, живут там; и бывает для чело­века того послед­нее хуже пер­вого. Так будет и с этим злым родом».

— Гос­поди, про­сти нас… — про­шеп­тал отец Игорь, еще не в силах под­няться с мок­рой земли.

— Про­сти нас, Боже… Прости…

Он вдруг ощу­тил явную, пря­мую связь этих слов с тем, что только что пере­жил и уви­дел. И в этих сло­вах нашел ответ на тер­зав­шие его недо­уме­ния и вопросы.

Я сам обманываться рад

Отец Игорь тяжело пере­жил все про­ис­шед­шее. И не только потому, что после про­лив­ного дождя и при­клю­че­ний в холод­ном затх­лом под­зе­ме­лье забо­лел вос­па­ле­нием лег­ких. Он никак не мог понять до конца при­чин, толк­нув­ших людей на груп­по­вое безу­мие, пре­вра­тив­ших их в послуш­ное, рабо­леп­ное стадо такого же ослеп­лен­ного умом «про­рока». Он снова и снова видел их лица, слы­шал исте­ри­че­ские крики, про­кля­тия, стоны… Как такое могло слу­читься с людьми, счи­тав­шими себя не про­сто веру­ю­щими, глу­боко пра­во­слав­ными, а рев­ни­те­лями древ­него бла­го­че­стия и чистоты свя­той веры? Где та «точка невоз­врата», кото­рая пре­вра­тила их веру в насто­я­щий дре­му­чий рели­ги­оз­ный фана­тизм, иска­ле­чила их пси­хику, искром­сала душу?..

Узнав о слу­чив­шемся и о состо­я­нии отца Игоря, Вла­дыка Сера­фим сам при­е­хал наве­стить его. При­е­хал не сам, а с гостем, кото­рого отец Игорь не знал: это был уже немо­ло­дой муж­чина, с воен­ной выправ­кой — под­тя­ну­тый, энер­гич­ный. При­е­хали они без пре­ду­пре­жде­ния, когда из дома, сде­лав оче­ред­ные назна­че­ния, ушла мед­сестра, а возле кро­вати остался Юрий, не остав­ляв­ший батюшку все эти дни, пока он лежал с высо­кой тем­пе­ра­ту­рой — Вот они, Дмит­рий Сер­ге­е­вич, герои нашего вре­мени, — Вла­дыка под­вел гостя к постели, где лежал отец Игорь. — Не такие уж совре­мен­ные парни и пло­хие, как о них пишут. По край­ней мере, достой­ные еще не перевелись.

Юрий мгно­венно встал и, вытя­нув­шись в струнку, по-воен­ному обра­тился к гостю, вошед­шему вме­сте с архи­ереем в комнату:

— Това­рищ генерал!..

— Отста­вить, — ска­зал тот и обнял Юрия.

Потом, пожав руку отцу Игорю, гость сел рядом и улыбнулся:

— Одного сво­его орла я знаю, а вот с этим орлом рад позна­ко­миться. Если бы не был батюш­кой, забрал бы к себе: нам такие люди очень нужны. Это же надо? Побе­дить самого Анвара! Ска­зали бы — не поверил.

— Это, отец Игорь, не про­сто гость, — Вла­дыка тоже сел рядом, — а гость осо­бый. Дмит­рий Сер­ге­е­вич Куле­шов — руко­во­ди­тель той самой школы, где гото­вят… как бы это ска­зать правильнее…

— Шпи­о­нов? — улыб­нулся отец Игорь.

Все рас­сме­я­лись.

— Нет, не шпи­о­нов, а спе­ци­а­ли­стов для выпол­не­ния осо­бых воен­ных зада­ний, — гене­рал взгля­нул на Юрия и тоже велел сесть. — Спе­ци­а­ли­сты ведь в любом деле нужны, даже улицы под­ме­тать. И в нашем деле без них не обой­тись: живем в неспо­кой­ное время, поэтому нужно быть ко всему гото­выми. Вот и гото­вим орлов, кото­рые спра­вятся с любой постав­лен­ной задачей.

— Хорошо гото­вите, я в этом убе­дился, — отец Игорь под­миг­нул сво­ему другу. — Если бы не Юра, его сме­калка, реши­тель­ность, — даже не знаю, уда­лось бы спа­сти людей от вер­ной смерти или нет. Я позвал — он сразу при­шел, а дальше все шло по его плану.

— Да, вы дей­ство­вали в той обста­новке гра­мотно, хотя сама обста­новка была далеко неор­ди­нар­ной и даже непред­ска­зу­е­мой. Думали нашего бойца отпра­вить в коман­ди­ровку, а он себе здесь нашел достой­ное дело. И достойно с ним справился.

Гене­рал стал серьезным.

— Навер­ное, вам инте­ресно знать, как среди наших людей мог появиться Анвар?

— Это все­гда инте­ресно и поучи­тельно, — отве­тил Вла­дыка Сера­фим. — Обо­ротни могут быть везде, не только у вас. Обо­ротни, сби­тые с толку люди, фана­тики… Как их понять? Почему они стали такими? Где осту­пи­лись? Кто вино­ват: они сами или мы? Вопро­сов много.

— Мы тоже ищем ответ на эти вопросы, потому что не имеем права оши­баться в людях, кото­рым дове­ряем свои сек­реты, обу­чаем их, гото­вим для спе­ци­аль­ных зада­ний. Исто­рия с Анва­ром во мно­гом поучи­тельна не только для нас, но и для всех, кто свя­зан с вос­пи­та­нием людей: рели­ги­оз­ным, духов­ным, нрав­ствен­ным. Такой Анвар может появиться везде и пове­сти за собой людей. Чем такой поход может закон­читься — мы, к сожа­ле­нию, убе­ди­лись еще раз: тра­ге­дией, бедой.

— При­зна­юсь, я мало, почти ничего не знаю об этом чело­веке. Он объ­явил себя новым про­ро­ком — «Мои­сеем», почти боже­ством, и люди — каза­лось бы, духовно гра­мот­ные — пове­рили ему, пошли за ним.

— Я рас­скажу о нем немного больше. Его насто­я­щее имя такое же ред­кое, как и псев­до­ним Анвар: Пла­тон. Столь инте­рес­ные лич­но­сти часто появ­ля­ются на свет в резуль­тате сме­ше­ния раз­ных кро­вей, наций и даже рас. Глядя на него, не сразу дога­да­ешься, к какой из них он принадлежит.

— Я тоже не смог дога­даться, — отец Игорь вспом­нил их первую встречу. — Да и само лицо смог уви­деть чисто слу­чайно: оно было скрыто.

— Про­филь нашего заве­де­ния таков, что мы сами ищем и сами при­гла­шаем буду­щих своих вос­пи­тан­ни­ков. И зна­ния они полу­чают осо­бые: в народ­ном хозяй­стве они не при­го­дятся, а вот при выпол­не­нии спе­ци­аль­ных зада­ний, вроде того, с чем вы столк­ну­лись, без наших ребят никак не обой­тись. Думаю, вы это и сами поняли.

Отец Игорь повер­нулся и пожал Юрию руку.

— Анвар, он же Пла­тон, он же «новый Мои­сей», попал к нам после службы в одной из «горя­чих точек». Сме­лый, сооб­ра­зи­тель­ный, хват­кий, рас­чет­ли­вый — у него было немало качеств, раз­ра­ба­ты­вая кото­рые можно под­го­то­вить чело­века, спо­соб­ного успешно выпол­нять наши зада­ния. Хотя дол­жен ска­зать сразу: «про­ро­ком», каким вы его уви­дели, он стал уже после того, как был отчис­лен из нашей школы.

— Отчис­лен? — уди­вился отец Игорь. — С такими способностями?

— К сожа­ле­нию, да. Ему трудно было учиться не по при­чине нехватки спо­соб­но­стей — их ему хва­тало даже с избыт­ком. Он не смог впи­саться в наш кол­лек­тив, стать одним из нас, суметь под­чи­нить себя тре­бо­ва­ниям нашей школы, ее уставу, тра­ди­циям, — духу, если хотите. Ста­ра­ясь пока­зать себя лучше осталь­ных, он со всеми всту­пал в кон­фликт: с ребя­тами, пре­по­да­ва­те­лями, коман­ди­рами. Со своей сто­роны мы ста­ра­лись сде­лать все воз­мож­ное, чтобы сохра­нить его: Анвар — лич­ность дей­стви­тельно неза­у­ряд­ная, обуз­дать его харак­тер не так про­сто. Чув­ство лидера было в нем очень силь­ным, под­час совер­шенно некон­тро­ли­ру­е­мым. С одной сто­роны, в нашей работе это каче­ство не такое уж и пло­хое, если не выхо­дит из опре­де­лен­ных рамок, а с дру­гой стороны…

Гене­рал вздохнул.

— Ведь пове­сти можно и в поги­бель. И сколько таких при­ме­ров, когда безумцы вели за собой в про­пасть огром­ные массы людей.

— С такими явле­ни­ями нам, духов­ным лицам, цер­ков­ным людям, при­хо­дится иметь дело, — всту­пил в раз­го­вор Вла­дыка. — За помо­щью обра­ща­ются люди, попав­шие в секты, где над ними совер­шают насто­я­щее пси­хо­ло­ги­че­ское наси­лие, при­чем, дела­ется все очень изощ­ренно, тонко, неза­метно. Жертвы таких мани­пу­ля­ций выпа­дают из реаль­ного мира, реаль­ного вре­мени, реаль­ных чело­ве­че­ских отно­ше­ний, а это закан­чи­ва­ется лич­ными тра­ге­ди­ями: раз­ва­лом семей, серьез­ными пси­хи­че­скими рас­строй­ствами, пол­ной дез­ори­ен­та­цией чело­века в обществе.

— Да, я тоже пови­дал и этих людей, и неко­то­рые спо­соб­но­сти их «про­рока», — отец Игорь вспом­нил свое посе­ще­ние отшель­ни­че­ской общины и «фокусы», пока­зан­ные «новым Мои­сеем» и рас­ска­зал об этом гостям.

— Кстати, этому «фокус­ни­че­ству»: исчез­но­ве­нию, мгно­вен­ному пере­ме­ще­нию, рас­тво­ре­нию в тем­ноте — мы не обу­чаем. Но и не отвер­гаем воз­мож­но­сти того, что отдель­ные люди обла­дают сверхъ­есте­ствен­ными спо­соб­но­стями. Скажу больше: в исто­рии немало при­ме­ров, когда спец­службы обра­ща­лись за помо­щью к таким людям. И не только спец­службы, но и круп­ные поли­ти­че­ские фигуры: напри­мер, Ста­лин и его отно­ше­ния с Воль­фом Мес­син­гом. Это бес­спор­ный исто­ри­че­ский факт. Вос­пи­тан­ник нашего заве­де­ния Анвар тоже не был лишен раз­но­сто­рон­них спо­соб­но­стей, зало­жен­ных в него при­ро­дой, но раз­вил их не у нас, а во время коман­ди­ровки на Восток.

Отец Игорь удив­ленно взгля­нул на генерала.

— Спе­ци­фика обу­че­ния в нашей школе такова, что мы учим своих вос­пи­тан­ни­ков не только про­фес­си­о­нально драться, стре­лять, поль­зо­ваться совре­мен­ными сред­ствами связи и мно­гому дру­гому, но и мак­си­мально раз­ви­ваем при­род­ные спо­соб­но­сти, прежде всего, инту­и­цию, сво­бод­ное вла­де­ние язы­ками тех стран и наро­дов, где наши спе­ци­а­ли­сты могут ока­заться вос­тре­бо­ван­ными. Вме­сте с язы­ками они изу­чают исто­рию, куль­туру, обы­чаи этих наро­дов, погру­жа­ются в их быт, стают во мно­гом похо­жими на них. Но Анвар пошел дальше: он стал не про­сто похо­жим, а одним из них, углу­бив­шись в изу­че­ние древ­ней восточ­ной фило­со­фии, каких-то неве­до­мых нам оккульт­ных наук. Под вли­я­нием всего этого он сильно раз­вил те спо­соб­но­сти, что были зало­жены в нем при­ро­дой и гене­ти­кой. Когда он воз­вра­тился в школу, наши воен­ные пси­хо­логи сразу поняли, что даль­ней­шая работа с ним не имеет смысла. Да и сам он пони­мал это. Так мы рас­ста­лись. Мы не сомне­ва­лись, что эта лич­ность рано или поздно заявит о себе, не зате­ря­ется в серой массе, про­явит свое лидер­ство. Спо­соб­но­стями, зна­ни­ями, опы­том таких людей охотно поль­зу­ются кри­ми­наль­ные струк­туры, да они и сами могут сами стать кри­ми­наль­ными авто­ри­те­тами. Пока была воз­мож­ность, мы наблю­дали за ним, кон­тро­ли­ро­вали его кон­такты, связи, но это не могло про­дол­жаться бес­ко­нечно. Он исчез, чтобы появиться здесь, объ­явить себя… Кем? Про­ро­ком Мои­сеем? Кстати, я, к сво­ему стыду, не знаю, насто­я­щий биб­лей­ский Мои­сей тоже про­воз­гла­сил себя про­ро­ком сам или это про­изо­шло как-то по-другому?

— А я вам сей­час и почи­таю, — вла­дыка потя­нулся за лежав­шей рядом на под­окон­нике Биб­лией и, найдя нуж­ную главу «Исхода», прочитал:

«Мои­сей пас овец у Иофора, тестя сво­его, свя­щен­ника Мади­ам­ского. Одна­жды про­вел он стадо далеко в пустыню и при­шел к горе Божией, Хориву. И явился ему Ангел Гос­по­день в пла­мени огня из среды тер­но­вого куста. И уви­дел он, что тер­но­вый куст горит огнем, но куст не сго­рает. Мои­сей ска­зал: пойду и посмотрю на сие вели­кое явле­ние, отчего куст не сго­рает. Гос­подь уви­дел, что он идет смот­реть, и воз­звал к нему Бог из среды куста, и ска­зал: Мои­сей! Мои­сей! Он ска­зал: вот я! И ска­зал Бог: не под­ходи сюда; сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на кото­ром ты сто­ишь, есть земля свя­тая. И ска­зал: Я Бог отца тво­его, Бог Авра­ама, Бог Иса­ака и Бог Иакова. Мои­сей закрыл лице свое, потому что боялся воз­зреть на Бога. И ска­зал Гос­подь: Я уви­дел стра­да­ние народа Моего в Египте и услы­шал вопль его от при­став­ни­ков его; Я знаю скорби его и иду изба­вить его от руки Егип­тян и выве­сти его из земли сей в землю хоро­шую и про­стран­ную, где течет молоко и мед, в землю Хана­неев, Хет­теев, Амор­реев, Фере­зеев, Евеев и Иеву­сеев. И вот, уже вопль сынов Изра­и­ле­вых дошел до Меня, и Я вижу угне­те­ние, каким угне­тают их Егип­тяне. Итак пойди: Я пошлю тебя к фара­ону; и выведи из Египта народ Мой, сынов Изра­и­ле­вых. Мои­сей ска­зал Богу: кто я, чтобы мне идти к фара­ону и выве­сти из Египта сынов Израилевых?..»

— Видите, Дмит­рий Сер­ге­е­вич, насколько осто­рож­ными и в тоже время сми­рен­ными были свя­тые люди? «Кто я, чтобы мне идти к фара­ону и выве­сти из Египта сынов Израилевых?»

Затем про­чи­тал дальше:

«И ска­зал Мои­сей Гос­поду: о, Гос­поди! чело­век я не речи­стый, и таков был и вчера, и тре­тьего дня, и когда Ты начал гово­рить с рабом Твоим: я тяжело говорю и кос­но­язы­чен. Гос­подь ска­зал: кто дал уста чело­веку? кто делает немым, или глу­хим, или зря­чим, или сле­пым? не Я ли Гос­подь? итак пойди, и Я буду при устах твоих и научу тебя, что тебе гово­рить. Мои­сей ска­зал: Гос­поди! пошли дру­гого, кого можешь послать. И воз­го­релся гнев Гос­по­день на Моисея…»

— «Пошли дру­гого, кого можешь послать…» Вот какими были насто­я­щие про­роки, при­зван­ные Богом! А этот сам вызвался быть «про­ро­ком». И повел. И завел. Слава Богу, что уда­лось людей спа­сти от вер­ной смерти.

— Да, лидер­ские спо­соб­но­сти у него необык­но­вен­ные, — задум­чиво ска­зал отец Игорь. — И не только. Эта вне­зап­ная буря, насто­я­щий ура­ган, потом зем­ле­тря­се­ние, кото­рого никто не пом­нит в этих тихих местах…

— Наши спе­ци­а­ли­сты еще изу­чают при­чину этих дей­стви­тельно стран­ных явле­ний. Но могу ска­зать одно: совре­мен­ная воен­ная наука, воен­ные тех­но­ло­гии достигли такого высо­кого уровня, что вызвать любой при­род­ный ката­клизм в любой точке нашей пла­неты осо­бого труда уже не состав­ляет. Кли­ма­ти­че­ское ору­жие ныне намного страш­нее того, что когда-то сто­яло в тех забро­шен­ных шах­тах. Один мощ­ный под­зем­ный тол­чок — и кон­ти­нент исчез под водой: вме­сте с людьми, горо­дами, при­ро­дой… Вызвать раз­ру­ши­тель­ный ура­ган, смерч, пре­вра­тить цве­ту­щий край в пустыню, вызвать эпи­де­мию, мор — чело­веку теперь под силу прак­ти­че­ски все. Так и в этом слу­чае. У нас есть свои соображения…

— …А у нас есть свои, ува­жа­е­мый Дмит­рий Сер­ге­е­вич, — кор­ректно доба­вил Вла­дыка. — В исто­рии Церкви известно немало слу­чаев, кото­рые тоже необъ­яс­нимы с точки зре­ния науки. Эти явле­ния обычно назы­ва­ются чуде­сами. Мно­гие из них опи­саны еван­ге­ли­стами, кото­рые были живыми сви­де­те­лями, как Гос­подь наш Иисус Хри­стос мгно­венно исце­лял, каза­лось бы, неис­це­лимо боль­ных, вос­кре­шал мерт­вых, сво­бодно ходил по воде. Да и само Вос­кре­се­ние Хри­стово — это вели­чай­шее чудо из чудес, перед кото­рым мерк­нут все чело­ве­че­ские зна­ния и науки. Но мы знаем, что есть чудеса боже­ствен­ные, а есть лож­ные, дья­воль­ские. И чело­век дол­жен иметь высо­кую сте­пень духов­ной трез­во­сти, чтобы не под­даться обману, искушению.

Вла­дыка Сера­фим снова рас­крыл Библию.

— В древ­нем Египте в те дале­кие века, когда жил свя­той про­рок Мои­сей, были жрецы, обла­дав­шие тай­ными зна­ни­ями и умев­шие делать раз­ные чудес­ные явле­ния. От кого они полу­чили эти зна­ния? От богов, идо­лов, кото­рым покла­ня­лись. Были ли эти боже­ства истин­ными? Конечно, нет, и Биб­лия гово­рит одно­значно: «Ибо все боги языч­ни­ков — бесы, Гос­подь же небеса сотво­рил». Когда Гос­подь велел Мои­сею выво­дить изра­иль­ский народ из еги­пет­ского плена, то дал ему силу пока­зать Свою волю перед фара­о­ном раз­ными чуде­сами. Но все, что стал делать Мои­сей с помо­щью Божьей, ока­за­лись спо­соб­ными повто­рить и волхвы — но только с помо­щью бесов­ской силы, кото­рой они служили.

И Вла­дыка про­чи­тал несколько биб­лей­ских отрывков:

«Мои­сей был вось­ми­де­сяти, а Аарон вось­ми­де­сяти трех лет, когда стали гово­рить они к фара­ону. И ска­зал Гос­подь Мои­сею и Аарону, говоря: если фараон ска­жет вам: сде­лайте чудо, то ты скажи Аарону: возьми жезл твой и брось пред фара­о­ном — он сде­ла­ется змеем. Мои­сей и Аарон при­шли к фара­ону, и сде­лали так, как пове­лел Гос­подь. И бро­сил Аарон жезл свой пред фара­о­ном и пред рабами его, и он сде­лался змеем. И при­звал фараон муд­ре­цов и чаро­деев; и эти волхвы Еги­пет­ские сде­лали то же сво­ими чарами: каж­дый из них бро­сил свой жезл, и они сде­ла­лись зме­ями, но жезл Ааро­нов погло­тил их жезлы.

Сердце фара­о­ново оже­сто­чи­лось, и он не послу­шал их, как и гово­рил Гос­подь. И ска­зал Гос­подь Мои­сею: упорно сердце фара­о­ново: он не хочет отпу­стить народ. Пойди к фара­ону зав­тра: вот, он вый­дет к воде, ты стань на пути его, на берегу реки, и жезл, кото­рый пре­вра­щался в змея, возьми в руку твою и скажи ему: Гос­подь, Бог Евреев, послал меня ска­зать тебе: отпу­сти народ Мой, чтобы он совер­шил Мне слу­же­ние в пустыне; но вот, ты доселе не послу­шался. Так гово­рит Гос­подь: из сего узна­ешь, что Я Гос­подь: вот этим жез­лом, кото­рый в руке моей, я ударю по воде, кото­рая в реке, и она пре­вра­тится в кровь, и рыба в реке умрет, и река восс­мер­дит, и Егип­тя­нам омер­зи­тельно будет пить воду из реки… И сде­лали Мои­сей и Аарон, как пове­лел Гос­подь. И под­нял Аарон жезл и уда­рил по воде реч­ной пред гла­зами фара­она и пред гла­зами рабов его, и вся вода в реке пре­вра­ти­лась в кровь, и рыба в реке вымерла, и река восс­мер­дела, и Егип­тяне не могли пить воды из реки; и была кровь по всей земле Еги­пет­ской. И волхвы Еги­пет­ские чарами сво­ими сде­лали то же. И оже­сто­чи­лось сердце фара­она, и не послу­шал их, как и гово­рил Господь».

— Инте­ресно, правда? — он закрыл книгу и снял очки, взгля­нув на сво­его собе­сед­ника. — Мои­сей сде­лал чудо, а волхвы точь-в-точь повто­рили. Попро­буй раз­бери, чья тут правда? А ведь так и было, пока Гос­подь не явил такую мощь, перед кото­рой не могли усто­ять уже ника­кие жрецы, волхвы с их бесов­скими чарами. А потом начался исход евреев из еги­пет­ского раб­ства, и весь их путь сопро­вож­дали не менее вели­че­ствен­ные, не менее страш­ные чудеса, оче­вид­цами кото­рых были не еди­ницы, не десятки, не сотни, а тысячи людей: пере­ход целого народа по дну моря, небес­ная манна, вода из скалы, Скри­жали из рук Самого Бога, бле­стя­щие воен­ные победы над пре­вос­хо­дя­щим про­тив­ни­ком и мно­гое дру­гое. Но не менее инте­ресно и то, что даже среди живых оче­вид­цев этих вели­ких чудес нахо­ди­лись люди, кото­рые упорно, упрямо не верили Спа­сав­шему их Богу, не верили Его Про­року, под­ни­мали на него ропот, гро­зи­лись убить, отли­вали себе новых идо­лов. Каково было самому Мои­сею видеть у своих сопле­мен­ни­ков, кото­рых он вел через пустыню, это мало­ве­рие, мало­ду­шие, раз­лич­ные соблазны, отступ­ле­ния в том, что запо­ве­дал, в чем настав­лял Истин­ный Бог? Зная, что на этом пути избран­ный народ ожи­дают мно­гие опас­но­сти, Гос­подь предо­сте­ре­гал: «Не будет Тебе бог нов, ниже покло­ни­шися богу чуж­дему. Аз бо есмь Гос­подь Бог твой, изве­дый тя от земли Еги­пет­ския, раз­шири уста Твоя, и исполню я».

* * *

Гене­рал тоже поли­стал Библию.

— Странно, почему же веру­ю­щие люди, вос­пи­тан­ные не в секте, а Церкви, настав­лен­ные не само­зван­цами, а про­ро­ками Божьими, так легко слу­шают чужой голос, под­да­ются чужому вли­я­нию? Почему поз­во­ляют обма­ны­вать себя раз­ным само­зван­цам? «Ах, обма­нуть меня не трудно!.. Я сам обма­ны­ваться рад!» Точно ска­зано. Кажется, Пушкин?

Вла­дыка Сера­фим улыбнулся.

— Да, клас­сик метко ска­зал: «Я сам обма­ны­ваться рад». Почему поз­во­ляют себя обма­ны­вать? Цер­ковь ведь, Дмит­рий Сер­ге­е­вич, это тоже школа, только школа осо­бая — духов­ного вос­пи­та­ния, в кото­рой при­леж­ные чада учатся всю жизнь. Как в вашу школу, так и в нашу при­хо­дят раз­ные люди: есть рев­ност­ные в овла­де­нии зна­ни­ями, духов­ным опы­том, а есть лен­тяи; есть гото­вые учиться день и ночь, а есть откро­вен­ные лобо­трясы; есть хотя­щие всему научиться, а есть уже мня­щие себя про­фес­со­рами, ака­де­ми­ками, кото­рые все знают и все умеют; есть лидеры, есть и те, у кого голова повер­нута вбок или вообще назад; есть сми­рен­ные, крот­кие, а есть гор­децы. Цер­ковь для всех стре­мя­щихся быть ее послуш­ными чадами, оста­ется Мате­рью: любя­щей, тер­пе­ли­вой, вни­ма­тель­ной, забот­ли­вой. Кто хочет овла­деть нау­кой из наук — спа­се­нием души, тот учится и посте­пенно овла­де­вает. А кто не хочет — тот создает свою «науку», либо идет к тем, кто ее уже при­ду­мал и утвер­ждает, что пра­во­слав­ное цер­ков­ное уче­ние — это вче­раш­ний день. Либо идет еще дальше и объ­яв­ляет себя таким «про­ро­ком», как ваш несо­сто­яв­шийся воспитанник.

Гене­рал вновь поли­стал Биб­лию и сказал:

— Обя­за­тельно почи­таю. Даю слово. И поста­ра­юсь стать при­леж­ным уче­ни­ком вашей школы.

— Отец Игорь, подари гостю эту заме­ча­тель­ную книгу. В память о его визите к нам, грешным.

Гене­рал не спе­шил ухо­дить, ему хоте­лось еще послу­шать архиерея.

— Путей к Богу, Дмит­рий Сер­ге­е­вич, как и путей отступ­ле­ния от него много. Каж­дый чело­век — непо­вто­ри­мая лич­ность, осо­бый замы­сел Божий, и каж­дый из нас при­зван рас­крыть в себе этот замы­сел, почув­ство­вать свое высо­кое пред­на­зна­че­ние, услы­шать зов сво­его Творца. Для этого нужно быть чле­ном Церкви: не поли­ти­че­ской пар­тии, не обще­ствен­ной орга­ни­за­ции, не кружка, а именно Церкви, кото­рая живет Хри­стом, Им напол­нена, Им дышит, Им суще­ствует. Цер­ковь — это корабль, на кото­ром веру­ю­щие в Бога люди про­хо­дят свое житей­ское море: бури, штормы, под­вод­ные скалы, раз­ные опас­но­сти. Да, не все на этом корабле сидят в уют­ных каю­тах, но все — на корабле. А есть и такие, кто хочет пере­плыть на шлюп­ках, надув­ных рези­но­вых лод­ках или вообще на дос­ках: они счи­тают, что спра­вятся сами, без вся­кого корабля.

Гене­рал усмехнулся:

— Но так счи­тать могут либо наив­ные люди, либо…

— …Те, кто ищет новых богов, «про­ро­ков», новых «мес­сий», — раз­вил мысль Вла­дыка. — Пра­во­слав­ная вера, кото­рую мы испо­ве­дуем, — это вера глу­бо­кой духов­ной трез­во­сти, лишен­ная вся­кого рели­ги­оз­ного фана­тизма. Подвиж­ники, достиг­шие на этом пути совер­шен­ства и гар­мо­нии, спо­до­бив­ши­еся мно­гих бла­го­дат­ных даров, даже чудо­тво­ре­ний, все­гда предо­сте­ре­гали неопыт­ных, неис­ку­шен­ных в брани с дья­во­лом людей от духов­ной «ско­ро­спе­ло­сти». Это как любой ско­ро­спе­лый плод: внешне кра­сив, а изнутри — либо кис­ля­тина, либо вообще гниль: только взять и выбро­сить. Пра­виль­ная духов­ная настро­ен­ность раз­ви­вает в чело­веке рев­ность в бого­по­зна­нии, само­со­вер­шен­ство­ва­нии, пре­одо­ле­нии своих стра­стей, гре­хов­ных навы­ков. Век­тор этого раз­ви­тия все­гда направ­лен вглубь самого чело­века, ибо, по слову Спа­си­теля, Цар­ство Божие нахо­дится внутри каж­дого из нас, и там же про­ис­хо­дит глав­ная битва добра со злом. Фана­тизм же воз­ни­кает вслед­ствие непра­виль­ной духов­ной жизни, иска­же­ния ее глав­ных прин­ци­пов. Для хри­сти­а­нина совер­шенно непри­ем­лема мысль над наси­лием чужой воли. Это выте­кает из сути самого хри­сти­ан­ства: Сам Гос­подь не совер­шает по отно­ше­нию к Сво­ему созда­нию — чело­веку — ника­кого наси­лия, а лишь учит, вра­зум­ляет, настав­ляет, терпит…

— Почему же Цер­ковь не борется со всем этим, не пре­се­кает, не выры­вает с кор­нем? — уди­вился гене­рал. — Мы, напри­мер, своих вос­пи­тан­ни­ков нака­зы­ваем за малей­шее непо­слу­ша­ние коман­ди­рам, малей­шее своеволие…

— …А мы, по при­меру Хри­ста, как я уже ска­зал, ста­ра­емся обра­зу­мить излишне рев­ни­вых людей. Хотя есть и нака­за­ния, но это уже самая край­няя мера, когда все аргу­менты исполь­зо­ваны. Всех ведь нельзя стричь под одну гре­бенку. Цер­ковь дает каж­дому чело­веку — даже самому строп­ти­вому, непо­кор­ному, упря­мому — воз­мож­ность жить не «по щучьему веле­нию, по моему хоте­нию», а по зако­нам цер­ков­ной жизни, и тем самым ограж­дает его от боль­ших паде­ний, разо­ча­ро­ва­ний, бед. У вас ведь, воен­ных людей, есть курс моло­дого бойца, кото­рый обя­зан пройти каж­дый, кто хочет овла­деть воен­ной наукой?

— Конечно, есть. Хло­пот с этими нович­ками столько, что…

Гене­рал усмех­нулся, гля­нув на Юрия.

— А у нас есть свои такие новички. У вас их назы­вают, если не оши­ба­юсь, ново­бран­цами, а у нас — нео­фи­тами. И тоже с ними хва­тает работы. Часто это очень впе­чат­ли­тель­ные люди, им не тер­пится с пер­вых же шагов пре­бы­ва­ния в Церкви взле­теть на такую высоту, кото­рой истин­ные, насто­я­щие подвиж­ники достигли тру­дами и подви­гами всей своей жизни. Этап нео­фит­ства про­хо­дят боль­шин­ство людей, всту­па­ю­щих в цер­ков­ную жизнь. Но одни быстро пере­рас­тают этот этап цер­ков­ного «мла­ден­че­ства», а дру­гие так и оста­ются в нем, не желая ничему глу­боко учиться, ни во что вни­кать, слу­шать своих настав­ни­ков. Такие «мла­денцы» нуж­да­ются в осо­бом цер­ков­ном вос­пи­та­нии, а нередко и лече­нии, потому что очень капризны, непо­слушны, свое­вольны, упрямы. Они ищут исклю­чи­тельно своей воли, воз­вы­шен­ных эмо­ци­о­наль­ных состо­я­ний, виде­ний, откро­ве­ний, из-за чего легко впа­дают в еще более опас­ное состо­я­ние — пре­лесть, когда соб­ствен­ные фан­та­зии или же то, что им вну­шает дья­вол, при­ни­мают за боже­ствен­ные откро­ве­ния. Для них уже никто и ничто не авто­ри­тет: ни свя­щен­ники, ни Цер­ковь, ни Сам Гос­подь. Между тем непо­кор­ство, упрям­ство в Церкви все­гда пори­ца­лось. «Непо­кор­ность есть такой же грех, что вол­шеб­ство, и про­тив­ле­ние то же, что идо­ло­по­клон­ство», — вот как строго ска­зано! Нео­фиты, если не пере­рас­тут свое духов­ное «мла­ден­че­ство», стают насто­я­щими эго­и­стами, не тер­пя­щими ника­ких воз­ра­же­ний, нахо­дя­щие оправ­да­ние всем своим поступ­кам. Каж­дый из них в одном лице и бого­слов, и подвиж­ник, и монах, и про­рок: все знает, всех учит, на любой вопрос у него гото­вый ответ, все тайны Божии перед ним открыты. Это свя­тые подвиж­ники сми­ряли себя ниже земли, умерщ­вляли свою плоть, чтобы в них проснулся, ожил дух, а для нео­фита все намного проще: для него воля Божия — это все, что он делает, раз­но­сит вокруг себя, чем соблаз­няет дру­гих. Все, кто не согла­сен с нео­фи­том, — как мини­мум, люди без­бла­го­дат­ные, а как мак­си­мум — уже обре­чен­ные на веч­ные стра­да­ния и муки. Чело­век же, кото­рый в силу раз­ных при­чин еще не нашел свой путь к Богу, для нео­фита хуже закля­того врага.

В житиях свя­тых по этому поводу есть много поучи­тель­ных исто­рий. Одна­жды пре­по­доб­ный Мака­рий Вели­кий шел со своим уче­ни­ком по пустыне. Уче­ник был помо­ложе, он опе­ре­дил Мака­рия, и тут на пути ему повстре­чался жрец мест­ного язы­че­ского капища с вязан­кой хво­ро­ста на пле­чах. Уче­ник, видать, был как раз из нео­фи­тов, поэтому обра­тился к жрецу соот­вет­ственно: «Бес, ты куда идешь?» Чем отве­тил ему жрец? Ски­нул хво­рост, кото­рый нес, и крепко отлу­пил сво­его дерз­кого обид­чика. Мака­рий же, подойдя к тому месту, учтиво поздо­ро­вался со жре­цом, на что тот удив­ленно спро­сил: «Почему ты, будучи хри­сти­а­ни­ном, при­вет­ство­вал меня? Тут про­хо­дил до тебя один, тоже хри­сти­а­нин. Так он стал ругаться, и я избил его». Мака­рий же ска­зал очень мудро: «Я вижу, ты доб­рый чело­век, и добро тру­дишься, только не зна­ешь, для чего ты это дела­ешь». После этих про­стых и доб­рых слов жрец кре­стился и сам стал при­мер­ным хри­сти­а­ни­ном. К сожа­ле­нию, в нашей жизни тоже чаще попа­да­ются такие уче­ники-нео­фиты, из-за чего стра­дают и они сами, и дру­гие люди.

Духов­ные недуги намного тяже­лее, опас­нее любых дру­гих болез­ней: телес­ных, даже пси­хи­че­ских. Таб­лет­ками, пилю­лями, уко­лами, про­це­ду­рами, сана­то­ри­ями тут не помо­жешь. Если нет сми­ре­ния, послу­ша­ния, духов­ной трез­во­сти, болезнь может при­нять необ­ра­ти­мый про­цесс, а сам нео­фит пре­вра­титься в насто­я­щего сек­танта, что и про­изо­шло с этими несчаст­ными людьми, возо­мнив­шими себя наслед­ни­ками здеш­них отшель­ни­ков и взяв­ши­мися «под копирку» повто­рить их подвиги. Пока такие люди есть — а они в исто­рии Церкви были и будут все­гда, — оче­ред­ной «про­рок» все­гда най­дется. Их и обма­ны­вать нет осо­бой нужды: они, как ска­зал клас­сик, сами «обма­ны­ваться» рады.

* * *

— Выхо­дит, подоб­ные явле­ния для Церкви не новы? — уди­вился генерал.

— Не про­сто не новы, а стары, как сама Цер­ковь. В ее мно­го­ве­ко­вой исто­рии, в том числе оте­че­ствен­ной, мы най­дем немало при­ме­ров дичай­шего фана­тизма: изу­вер­ства, чле­но­вре­ди­тель­ство, само­убий­ства — все, что угодно! Чего стоят, напри­мер, секты хлы­стов и скоп­цов, кото­рые ряди­лись под хри­стиан. А на что пошли ста­ро­об­рядцы в ожи­да­нии «конца света» , кото­рый, согласно их про­ро­че­ствам, дол­жен был насту­пить в 1666 году? Как раз тогда по всей Рос­сии пошли «гари» — мас­со­вые само­со­жже­ния, совер­ша­е­мые по бла­го­сло­ве­нию тогдаш­него лидера фана­ти­ков про­то­попа Авва­кума. Ведь это он ска­зал: «Сожег­шие телеса своя, души же в руце Божии пре­дав­шие, ликов­ствуют со Хри­стом во веки веком само­воль­ные муче­ники» А ему пове­рили и пошли живьем на костры. Среди рус­ских безум­цев-рас­коль­ни­ков появи­лись и такие изощ­рен­ные формы само­уни­что­же­ния, как само­умо­ре­ние, само­у­топ­ле­ние и само­за­кла­ние вме­сте с малыми детьми и даже мла­ден­цами: стро­или осо­бые полу­зем­лянки — «морельни», где заму­ро­вы­вали себя и дру­гих людей, согла­сив­шихся на «поще­ние до смерти».

— Ужас какой… — про­шеп­тал гене­рал. — Насто­я­щее безум­ство, мракобесие.

— Так и есть. Никто не слу­шал уве­ще­ва­ниям Церкви, не при­зна­вал ее голос. Потре­бо­ва­лось реши­тель­ное вме­ша­тель­ство цар­ских вла­стей, чтобы оста­но­вить это мас­со­вое безум­ство, а самих лиде­ров зако­вать в кан­далы. И вы дума­ете, люди сде­лали выводы, чему-то научи­лись? Мало ли ока­за­лось жела­ю­щих совер­шить мас­со­вый суи­цид уже в наше время, когда лидеры «Белого брат­ства» объ­явили об оче­ред­ном «конце света»? А газо­вые атаки адеп­тов секты «АУМ Син­рике»? А «Орден храма Солнца», когда в швей­цар­ских дере­вуш­ках нашли несколько десят­ков умерщ­влен­ных после­до­ва­те­лей этой секты? Так эти обма­ну­тые, несчаст­ные люди хотели попасть в счаст­ли­вый мир на Сири­усе. А сотни заживо сго­рев­ших в Уганде, воз­же­лав­ших зара­нее «воз­не­стись на небо» по при­зыву сво­его лидера, быв­шего като­ли­че­ского пас­тора, «назна­чив­шего» «конец света» на конец 1999 года? Эти при­меры можно про­дол­жать и продолжать…

Вла­дыка вздохнул.

— А разве нынеш­няя дис­кус­сия вокруг штрих-кодов, иден­ти­фи­ка­ци­он­ных номе­ров, элек­трон­ных пас­пор­тов не пре­вра­ща­ется на наших гла­зах в насто­я­щую исте­рию, при­зывы порвать с обще­ством, миром, бежать от него прочь, пря­таться в овра­гах, дре­му­чих лесах, зем­лян­ках? Кому-то она пока­жется новой, а если коп­нуть недав­нюю исто­рию, то в ней най­дется немало ана­ло­гий, когда напу­ган­ные люди вос­ста­вали про­тив всего: и пас­пор­тов нового образца, и пере­писи насе­ле­ния, видя в этом гря­ду­щий при­ход цар­ства анти­хри­ста. Мне дове­лось читать один архив­ный доку­мент, где некий сель­ский учи­тель про­ро­че­ство­вал: «В ночь с 5 на 6 января 1937 года будет летать огнен­ный змей, кото­рый будет спра­ши­вать, кто за совет­скую власть, а кто про­тив…» Ясное дело: авиа­ция только раз­ви­ва­лась, само­леты тогда мало кто видел, вот и при­плели «огнен­ного змея». Об этих слу­чаях можно рас­ска­зы­вать много.

— И я пред­ла­гаю про­дол­жить наш раз­го­вор теперь уже у нас в гостях. Я при­гла­шаю вас вме­сте с отцом Иго­рем рас­ска­зать кур­сан­там обо всем, что услы­шал сего­дня. Думаю, нашим кур­сан­там — буду­щей офи­цер­ской элите — будет не только инте­ресно, но и полезно. Жизнь ведь — не книжка, не учеб­ник: может столк­нуть их и с этими про­бле­мами, как столк­нула моего бойца.

Он обнял Юрия, а потом подо­шел к Андрею, тоже при­шед­шему к тому вре­мени в дом отца Игоря:

— Наслы­шан, наслы­шан… Тоже моло­дец. Где служил?

— «Пол­тин­ник», — Андрей встал перед гене­ра­лом навытяжку.

— А почему тут?

Андрей сму­щенно промолчал.

— Жду обоих у себя, — коротко ска­зал он Юрию.

— Това­рищ гене­рал… — начал было Андрей.

— Я ска­зал, жду у себя. Там решим, куда опре­де­лить вете­рана леген­дар­ного «пол­тин­ника». Кстати, мы с тобой одно­пол­чане: я там лей­те­нан­том начи­нал после офи­цер­ского училища.

— Това­рищ гене­рал, а на кого нашего батюшку оста­вим? Он ведь при­клю­че­ний не ищет: они к нему сами идут. Его без нашей под­держки остав­лять нельзя.

Гене­рал улыб­нулся и обнял Андрея:

— Наду­ма­ешь — при­ходи. Вме­сте с батюш­кой. Уж чего-чего, а при­клю­че­ний у нас хоть отбав­ляй. Ску­чать не придется.

Да не смущается сердце ваше

Несмотря на советы вра­чей еще пару день­ков «выле­жать» болезнь, отец Игорь под­нялся и пошел в храм. Ему не тер­пе­лось снова встать у пре­стола и воз­гла­сить начало службы. Он сильно тяго­тился и от болезни, и от лекарств, и от дол­гого лежа­ния. Ни дру­зья, ни при­хо­жане, посто­янно наве­щав­шие его и при­но­сив­шие с собой раз­ные народ­ные сна­до­бья, спо­соб­ные быстро вос­ста­но­вить здо­ро­вье, не могли ему заме­нить глав­ного, к чему рва­лась душа: храма Божьего, слу­же­ния Богу.

— Лечиться, выле­жи­ваться потом будем, — он лас­ково обнял Елену в ответ на ее кате­го­ри­че­ские протесты.

— И когда же насту­пит это «потом»?

— Ну, как все сде­лаем, переделаем…

— Соста­римся и в могилу ляжем, — она знала, что отца Игоря не удержать.

— Верно! Тогда и отдох­нем, и ото­спимся. А на теперь хва­тит. Пора в храм.

И, быстро одев­шись, он вышел из дома. На улице было тепло, сол­нечно, пре­красно. Со всех сто­рон доно­си­лось звон­кое щебе­та­ние птиц, люди шли каж­дый по своим делам, при­вет­ливо здо­ро­ва­ясь с батюш­кой. Ждали его и в храме, хотя отец Игорь никому не гово­рил о том, что при­дет именно сегодня:

Войдя в храм и отслу­жив бла­го­дар­ствен­ный моле­бен, отец Игорь не мог отка­зать своим при­хо­жа­нам в радо­сти: немного пого­во­рить с ним за сто­лом в цер­ков­ной тра­пез­ной. Войдя туда, он оста­но­вился в изум­ле­нии: там всех ждал накры­тый стол: вкус­ный домаш­ний обед, само­вар, на окнах — пыш­ные букеты цветов.

— И по слу­чаю чего пиршество?

— По слу­чаю вашего выздо­ров­ле­ния и воз­вра­ще­ния, — люди снова радостно обсту­пили сво­его настоятеля.

— Насчет выздо­ров­ле­ния гово­рить пока рановато…

— Батюшке двой­ную пор­цию, — по-дело­вому суе­тился Андрей Ива­но­вич, не упус­кая воз­мож­но­сти сесть поближе. — Ста­кан супа для него мало. Не жалейте, нали­вайте полнее.

— Ой, да где же такой ста­кан взять? — рас­те­ря­лась пова­риха, тоже сев­шая за стол. — Пойду на кухню: там, вроде, была боль­шая кружка.

За сто­лом рассмеялись.

— Да не дер­гайся, Лида, сиди спо­койно, — удер­жала соседка. — Андрей Ива­но­вич у нас все­гда в юморе. Шутки, при­ба­утки… Забыла, что ли?

— Как там ваши «бан­тики»? — отец Игорь поспе­шил выру­чить Андрея Ива­но­вича и пере­ве­сти раз­го­вор на дру­гую тему.

— Лучше не спра­ши­вайте, — отве­тил тот, не отры­ва­ясь от сво­его «ста­кана» супа. — Три «бан­тика» мал-мала меньше по всему двору гоняют, невоз­можно ни усле­дить, ни удер­жать, а теперь еще чет­вер­тый «бан­тик» ждем: дочка опять в «инте­рес­ном» поло­же­нии, сама лишь недавно об этом узнала.

— Рас­ска­зы­вайте, какие тут у вас ново­сти за время моего отсутствия.

— Ой, батюшка, какие у нас могут быть ново­сти? — мах­нула рукой Клав­дия, быв­шая цер­ков­ным кас­си­ром. — Все наши ново­сти в срав­не­нии с тем, что слу­чи­лось с вами, — сущие пустяки, не стоит даже гово­рить о них. Рас­ска­жите лучше вы.

— А что рас­ска­зы­вать? — отец Игорь стал пить аро­мат­ный чай. — С нами ничего осо­бен­ного не слу­чи­лось: намо­чили ноги, сами вымокли до нитки, нала­зи­лись по раз­ным люкам, отсе­кам, кори­до­рам… Ничего инте­рес­ного. А вот если с кем и слу­чи­лось, так это с людьми, что пошли за тем безум­цем. Дай Боже, чтобы эта исто­рия больше нигде не повто­ри­лась и чтобы никто не под­дался соблазну повто­рить эти «подвиги». Ничем, кроме беды, такие затеи не закан­чи­ва­ются: так все­гда было и будет.

— А в сосед­нем рай­оне недавно появился один про­зор­ли­вый батюшка… — начала вос­тор­женно Полина.

— Еще один? — посмот­рел на нее отец Игорь. — Это уже кото­рый по счету?

— Вы бы только видели этого старца! — про­дол­жила та с еще боль­шим жаром. — Какой молит­вен­ник, пост­ник! Какая от него исхо­дит бла­го­дать! Чудес при нем много яви­лось, людям про­ро­че­ские виде­ния откры­ва­ются. Бес­но­ва­тые за три вер­сты чуют его силу, начи­нают метаться, кри­чать, упи­ра­ются… Чуют, про­кля­тые, что им спуску не будет… Я сама ощу­тила эту силу.

— Как же ты ее ощу­тила? — отец Игорь поста­вил свой чай на стол. — Выхо­дит, ты тоже бес­но­ва­тая? Зачем туда ходила?

Все рас­сме­я­лись.

— Как зачем? Мно­гие туда идут: кто за бла­го­сло­ве­нием, кто за сове­том, кто за молит­вен­ной помо­щью, послушанием…

— Понятно. А ты, лично ты зачем ходила?

Та недо­уменно пожала плечами:

— Так мно­гие, говорю, ходят. И я пошла. Ста­рец ведь…

Отец Игорь вздохнул:

— А вы гово­рите, что ново­стей нет. Вон какие инте­рес­ные ново­сти! Ста­рец про­зор­ли­вый объ­явился, народ к нему пова­лил валом… А у нас что? Тишь да гладь…

— И Божия бла­го­дать, — уве­ренно доба­вила Клав­дия. — И ничего дру­гого нам не нужно искать. Одни уже доис­ка­лись: спаси и сохрани нас, Боже, от таких «чудес» и «чудо­твор­цев».

Все замол­чали, поняв, что после всего пере­жи­того батюшке было не до смеха.

— Нет у нас осо­бых ново­стей, — серьезно повто­рила Клав­дия. — А вот новые люди — есть. И уже ждут вас.

— Что за люди? — ожи­вился отец Игорь. — Где ждут.

— В церкви… Каж­дое утро при­хо­дят и ждут. И сей­час при­шли. Гово­рят, что лично зна­комы с вами.

— Почему же вы не позвали их за стол с нами? — отец Игорь поднялся.

— Звали, да они упорно не хотят идти, пока не уви­дятся с вами.

— Тогда вы поси­дите тут, поча­ев­ни­чайте, а я пови­да­юсь с ними. Инте­ресно, кто бы это мог быть, что за знакомые…

Войдя в храм, отец Игорь сразу уви­дел трех жен­щин, замер­ших в глу­бо­ком зем­ном поклоне у Рас­пя­тия. Все они были в длин­ных чер­ных пла­тьях, но каких-то очень вет­хих, много ношен­ных, словно с чьего-то чужого плеча. Когда он подо­шел к ним, те сразу под­ня­лись и встали под бла­го­сло­ве­ние. Отец Игорь не мог не узнать их:, двое были теми ноч­ными гостьями, кото­рые бежали из «рая», что им устроил и обе­щал «новый Мои­сей», а еще одна была той самой стар­шей сест­рой, кото­рой все бес­пре­ко­словно пови­но­ва­лись и кото­рую отец Игорь встре­тил пер­вый раз, когда шел мимо забро­шен­ного хутора. Бла­го­сло­вив всех, он при­гла­сил при­сесть на длин­ную ска­мью, чтобы побеседовать.

— Мы, вроде, зна­комы, а имя знаю только одной из вас: Ольга, — отец Игорь начал раз­го­вор первым.

— Меня зовут София, — выда­вила из себя «стар­шая сестра».

Тре­тья мол­чала, бес­смыс­ленно уста­вив­шись в одну точку. Ее лицо не выра­жало ника­ких эмо­ций и мыслей.

— Ее звали… зовут Надей, — вме­сто нее ска­зала Ольга. — Ей трудно… Все трудно: и гово­рить, и думать, и жить… Она теперь лечится вме­сте с дру­гими нашими сест­рами, кто пошел туда.

— Все-таки отра­вили себе лег­кие в том ядо­ви­том кон­тей­нере? — сочув­ственно спро­сил отец Игорь.

— Хуже… Если бы только легкие…

Отец Игорь недо­уменно посмот­рел на несчастную.

— Она отра­вила свой разум… Как и все мы, кто наслу­шался, пове­рил, довел себя до такого состо­я­ния… Мы все отрав­лены. Тяжело отрав­лены. И есть ли этому про­ти­во­ядие — не знаю… Теперь, после всего, что… я ничего не знаю.

Она закрыла лицо руками и без­звучно заплакала.

— Мно­гие из наших людей сей­час нахо­дятся в пси­хи­ат­ри­че­ской кли­нике под стро­гим наблю­де­нием, — пояс­нила София. — Врачи опа­са­ются, чтобы они не совер­шили то, на что было запро­грам­ми­ро­вано их созна­ние, пси­хика: само­убий­ство. Это — как запу­щен­ный ком­пью­тер­ный вирус: он обя­зан выпол­нить зало­жен­ную программу.

— Вы зна­комы с ком­пью­те­ром? — уди­вился отец Игорь, глядя на эту измож­ден­ную тяже­лыми внут­рен­ними стра­да­ни­ями женщину.

— Не про­сто зна­кома: я пре­по­да­вала мате­ма­ти­че­скую логику, зани­ма­лась созда­нием про­грамм для вычис­ли­тель­ной техники.

Отец Игорь при­шел в еще боль­шее изумление:

— Как же вы могли дать себя так легко обма­нуть, завлечь в секту? По какой логике?

Ему вспом­ни­лись пуш­кин­ские строчки: «Ах, обма­нуть меня не трудно!.. Я сам обма­ны­ваться рад!», но он не стал ими еще больше трав­ми­ро­вать душу сидя­щих перед ним гостей.

София горько усмехнулась:

— Мне кажется, что вся жизнь чело­ве­че­ская ало­гична, сплош­ной обман. Какая раз­ница: тебя обма­нут или обма­нешь ты кого-то?.. Наша жизнь выше вся­кой логики, ее нельзя запро­грам­ми­ро­вать, втис­нуть в мате­ма­ти­че­ские алго­ритмы, быстро осво­бо­диться от «виру­сов».

И она вдруг тихо про­ци­ти­ро­вала того же Пушкина:

Все гово­рят: нет правды на земле.
Но правды нет — и выше. Для меня
Так это ясно, как про­стая гамма…

«Знал бы наш заме­ча­тель­ный клас­сик Алек­сандр Сер­ге­е­вич, где его так лихо цити­руют», — поду­ма­лось отцу Игорю.

— Да, — он с состра­да­нием посмот­рел на Софию, — такой пес­си­мизм тяже­лее любого физи­че­ского отрав­ле­ния. Навер­ное, вам при­шлось в жизни несладко?

. — Почему? — снова усмех­ну­лась та. — Я познала в своей жизни все: и сла­дость, и горечь, взлеты, паде­ния, славу, бес­сла­вие… Наша община, где мы собра­лись, была, как мне каза­лось, отве­том на все вопросы, мимо кото­рых не может пройти ни один нор­маль­ный чело­век: что такое сча­стье, в чем смысл жизни, для чего мы при­званы Твор­цом в эту жизнь?

— И для чего же? Чтобы убить себя? При­чем, таким диким способом?

— А что, лучше ждать, когда убьют тебя? — в гла­зах Софии заго­релся ого­нек. — Заго­нят в одну тран­шею, как скот, — и там убьют? Муче­ники этого не ждали…

— Муче­ники шли на смерть за Хри­ста, — сдер­жанно оста­но­вил ее отец Игорь. — Их при­мер был и до послед­них дней оста­нется похва­лой Церкви, он не имеет ничего общего с фана­тиз­мом. Одно дело, когда чело­век ста­вит свою веру выше соб­ствен­ной жизни и сам идет на смерть, дру­гое — когда он, сам нахо­дясь в обмане, ведет за собой дру­гих людей — ведет с помо­щью такого же обмана, раз­ных мани­пу­ля­ций с пси­хи­кой, маги­че­ских фоку­сов. Поэтому не срав­ни­вайте себя со свя­тыми муче­ни­ками: они и вы — раз­ного духа.

София низко опу­стила голову.

— Мы при­шли не спо­рить, не оправ­ды­ваться, а… про­сить про­ще­ния. Нам есть в чем каяться: и перед Богом, и лично перед вами. Только не знаю, хва­тит ли на это нашей жизни…

— Бла­го­ра­зум­ный раз­бой­ник спасся одним пока­ян­ным вздо­хом, одним воп­лем: «Помяни меня, Гос­поди!» Если ваше рас­ка­я­ние искренно, то Гос­подь его непре­менно примет.

— А вы при­мете? В свою паству возь­мете нас?.. — про­шеп­тала София.

— Двери нашего храма открыты для всех, кто ищет Бога. У нас, правда, не все так «весело», как на хуторе, когда мы встре­ча­лись. Но и не так все страшно, как было в ракет­ной шахте, когда мы бро­си­лись на ваши поиски.

София впер­вые с бла­го­дар­но­стью побмот­рела на отца Игоря. А потом, вздох­нув, сказала:

— Мы нака­заны Богом за свою гор­дость, свое высо­ко­ме­рие и высо­ко­умие. Ведь нам каза­лось, что мы уже постигли все тайны духов­ной брани, готовы на любые стра­да­ния и подвиги Хри­ста ради. Нам каза­лось, что про­стые сель­ские батюшки, да и мно­гие свя­щен­ники, кото­рые слу­жат в горо­дах, мало что знают, еще меньше в чем раз­би­ра­ются и еще меньше к чему-то стре­мятся сами. Отслу­жили — и домой, к своим домаш­ним делам и забо­там. А нам хоте­лось жить так, как о том читали в житиях свя­тых, рас­ска­зах о преж­нем бла­го­че­стии, любви, в кото­рой жили пер­вые хри­сти­ане. Нам хоте­лось душев­ного обще­ния, но мы его не нахо­дили. Вер­нее, мы его про­сто не видели, потому что к тому вре­мени создали свое соб­ствен­ное пред­став­ле­ние о духов­ной жизни и жили по этому пред­став­ле­нию. Мы были уве­рены, что те, кто при­лежно ходит в храм, лишь испол­няют внеш­ний обряд, себя же мы отно­сили к людям, про­све­щен­ным осо­бой бла­го­да­тью Божией.

При­зна­юсь, что неко­то­рые свя­щен­ники, к кото­рым мы ездили и кото­рых искренни почи­тали за стар­цев в миру, подо­гре­вали в нас эту уве­рен­ность: им даже нра­ви­лось окру­жать себя мно­го­чис­лен­ными чадами, бла­го­слов­лять их на уси­лен­ные подвиги, неко­то­рым даже сове­то­вали оста­вить свои семьи, малень­ких детей и спа­сать свои души в кругу еди­но­вер­цев по духу либо в совер­шен­ном уеди­не­нии. Эти старцы вну­шали нам, что настали послед­ние вре­мена, что нужно оста­вить вся­кие зем­ные попе­че­ния, искать убе­жища от гря­ду­щих бед в забро­шен­ных местах: лес­ных пеще­рах, дебрях, бро­шен­ных дерев­нях. Мы так и стре­ми­лись жить: бро­сили семьи, работу, дру­зей и еще больше углу­би­лись в поиски осо­бых духов­ных созер­ца­ний. Встреча с чело­ве­ком, кото­рого все счи­тали едва ли не про­ро­ком послед­них дней, стала логи­че­ским завер­ше­нием этих иска­ний. Мы были уве­рены, что к нему нас при­слал Сам Бог. Когда стали про­зре­вать, куда попали и чем все может закон­читься, вырваться из сетей врага ока­за­лось не так-то про­сто. Эти сети ока­за­лись настолько проч­ными и так хитро рас­став­ле­ными, что мно­гие из наших сестер и бра­тьев до сих оста­ются в них. Наша гор­дость нака­зана тяже­лыми пси­хи­че­скими болез­нями, пол­ной поте­рей преж­них свя­зей с людьми. Теперь мы снова стали отшель­ни­ками — но уже среди нор­маль­ных людей, кото­рые тру­дятся, рас­тят детей, ходят в храмы Божии.

Она снова с бла­го­дар­но­стью посмот­рела на батюшку, спас­шего их.

— Спаси вас Гос­подь… И помо­ли­тесь за всех нас, греш­ных. Про­зре­ние все­гда очень мучи­тельно, больно, как исце­ле­ние от тяже­лой болезни. Навер­ное, это наш путь к Богу: через паде­ние, через отступ­ле­ние от Него.

Они уже вышли из храма, про­ща­ясь, когда София отвела отца Игоря в сто­рону и тихо сказала:

— Я сильно боюсь: и за наших сестер и бра­тьев, и за себя, и за вас, батюшка… Я не знаю всего, но тот, кого мы звали своим «про­ро­ком», обла­дает боль­шой силой. Его не так про­сто уни­что­жить. Мне кажется… Нет, я уве­рена: он воз­вра­тится! Скажу больше: он уже являлся неко­то­рым из наших и тре­бо­вал, чтобы сна­чала вас, а потом с собой… Понимаете?

— Пони­маю. Я это уже слы­шал от него самого. Да, он мно­гое постиг, мно­гому научился, но у нас есть самое глав­ное, про­тив чего бес­сильны все его зна­ния, чары и угрозы: наш Гос­подь. Он Сам ска­зал всем, кто верует в Него: «Да не сму­ща­ется сердце ваше; веруйте в Бога, и в Меня веруйте. В доме Отца Моего оби­те­лей много». Что может быть силь­нее и надеж­нее этой веры, этого упования?

Отец Игорь неспешно воз­вра­щался домой. В той сто­роне, где когда-то сто­яли ракет­ные шахты, снова соби­ра­лась гроза: над лесом клу­би­лись куче­вые облака, оттуда доно­си­лись дале­кие рас­каты грома. Но сей­час эта кар­тина не наве­и­вала батюшке непри­ят­ных вос­по­ми­на­ний о дикой необуз­дан­ной сти­хии, через кото­рую они шли, чтобы спа­сти людей. Гроза, что на гла­зах захо­дила над бес­край­ним лесом, была вполне есте­ствен­ным, нор­маль­ным при­род­ным явле­нием. Оттуда веяло све­же­стью и прохладой.

Вдруг пока­за­лось, как гро­зо­вые тучи обрели зна­ко­мые черты несо­сто­яв­ше­гося «про­рока», а в блеске мол­ний сверк­нул его злоб­ный взгляд. Но сердце отца Игоря не дрог­нуло: он знал, что это — оче­ред­ное иску­ше­ние стра­хом. И не больше. В сердце батюшки сами зазву­чали слова:

«Гос­подь про­све­ще­ние мое и Спа­си­тель мой, кого убо­юся? Гос­подь Защи­ти­тель живота моего, от кого устра­шуся? Вне­гда при­бли­жа­тися на мя зло­бу­ю­щым, еже сне­сти плоти моя, оскорб­ля­ю­щии мя и врази мои, тии изне­мо­гоша и падоша. Аще опол­чится на мя полк, не убо­ится сердце мое, аще воста­нет на мя брань, на Него аз упо­ваю. Едино про­сих от Гос­пода, то взыщу: еже жити ми в дому Гос­подни вся дни живота моего, зрети ми кра­соту Гос­подню и посе­щати храм свя­тый Его…»

И в этих сло­вах для батюшки-отшель­ника было все: его вера, его упо­ва­ние, его сила, его жизнь.

Святая Церковь

Есть в стран­ствиях наших, судь­бам подвластных,
По вол­нам житей­ского моря
Немало дней пас­мур­ных, хму­рых, ненастных —
Дней пол­ных стра­да­ний и горя.
Есть дни, когда вдруг остав­ляют тебя
Кто был тебе бли­зок и дорог,
Иль сам остав­ля­ешь род­ные края,
Шагая в путь тру­ден и долог.
Есть дни отчуж­де­ния, тупой глухоты,
Сомне­ний и слез, и терзаний,
Когда в оди­но­че­стве бро­шен­ный ты
Идешь средь скор­бей и страданий.
Поды­мет, уда­рит о скалы тебя
Взбе­шен­ной мор­ского волною —
И бро­сит корабль твой свои якоря,
Бес­по­мощ­ный в битве с водою.
Но там, средь кипя­щих, бушу­ю­щих волн,
Гото­вых корабль раз­бить в щепы,
Есть тихая при­стань, что све­тит огнем
Для тер­пя­щих скорби и беды.
Та при­стань надежды, спа­се­нья, добра
Укрыть от нена­стья готова,
Спа­сти нас от бед, от стра­да­ний и зла —
То Цер­ковь Свя­тая Христова.
Направь же корабль свой ско­рее туда,
Где ждет тебя берег спасенья,
Где ждет тебя Цер­ковь с любо­вью всегда,
Как сына ждет мать возвращенья.
Укроет, согреет, уте­шит, спасет
Любо­вью своей благодатной —
И в сердце твое тиши­ною войдет:
Свя­той тиши­ною отрадной.
На радость пре­ло­жит все слезы твои,
Зале­чит все раны больные
И доб­рой помощ­ни­цей будет в пути,
Где волны бушуют крутые.
Не будет страшна штор­мо­вая волна,
Ни буря, ни гроз­ные камни,
Коль зна­ешь, что встре­тит с любо­вью тебя
Спа­се­ния тихая гавань.
Лишь только не сбейся с пря­мого пути
Сквозь бурю, туман и ненастье —
Быть может, уви­дишь иные огни:
Не трать своих сил в одночасье.
То свет мира­жей, то обман, западня,
Где нет ни любви, ни спасенья:
То блеск западни, воров­ского огня —
Поги­бель, а не утешенье.
Завет­ный маяк нам горит, не таясь
Еван­гель­ской яркой свечою,
Во мраке гре­хов­ном надеж­дой светясь
Любо­вью Хри­сто­вой святою.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

3 комментария

  • Ната­лья, 28.02.2020

    Чудес­ный рас­сказ! Про­стой, понят­ный, поучительный.

    Ответить »
  • Ната­лья Николаева, 07.02.2020

    Не отры­ва­ясь про­чи­тала. Душу тро­нула и надеж­дой напол­нила. Благодарю.

    Ответить »
  • Ирина, 28.12.2019

    Очень понра­ви­лась книга.

    Ответить »
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки