- Несколько отрывочных мыслей. Вместо предисловия
- Несколько слов
- Книга первая. Далекие годы
- Смерть отца
- Дедушка мой Максим Григорьевич
- Караси
- Плеврит
- Поездка в Ченстохов
- Розовые олеандры
- Шарики из бузины
- Святославская улица
- Зимние зрелища
- Гардемарин
- Как выглядит рай
- Брянские леса
- Кишата
- Вода из реки Лимпопо
- Первая заповедь
- Липовый цвет
- Я был, конечно, мальчишкой
- Красный фонарик
- Крушение
- Артиллеристы
- Великий трагик Кин
- Один на большой дороге
- Дикий переулок
- Осенние бои
- «Живые» языки
- «Господа гимназисты»
- Горбоносый король
- Из пустого в порожнее
- Корчма на Брагинке
- Сон в бабушкином саду
- «Золотая латынь»
- Преподаватели гуманитарных наук
- Выстрел в театре
- Разгуляй
- Рассказ ни о чем
- Аттестат зрелости
- Воробьиная ночь
- Маленькая порция яда
- Книга вторая. Беспокойная юность
- «Здесь живет никто»
- Небывалая осень
- Медная линия
- Мимо войны
- Старик со сторублевым билетом
- Лефортовские ночи
- Санитар
- Россия в снегах
- Горнист и рваная бумага
- Дожди в предгорьях Карпат
- За мутным Саном
- Весна над Вепржем
- Великий аферист
- Океанский пароход «Португаль»
- По разбитым дорогам
- Маленький рыцарь
- Две тысячи томов
- Местечко Кобрин
- Измена
- В болотистых лесах
- Под счастливой звездой
- Бульдог
- Гнилая зима
- Печальная суета
- Предместье Чечелевка
- Один только день...
- Гостиница «Великобритания»
- О записных книжках и памяти
- Искусство белить хаты
- Сырой февраль
- Книга третья. Начало неведомого века
- Водоворот
- Синие факелы
- Кафе журналистов
- Зал с фонтаном
- Зона тишины
- Мятеж
- Материалы к истории московских особняков
- Несколько пояснений
- Теплушка Риго-Орловской железной дороги
- Нейтральная полоса
- «Гетман наш босяцкий»
- Фиолетовый луч
- «Мой муж большевик, а я гайдамачка»
- Малиновые галифе с лампасами
- Слоеный пирог
- Крик среди ночи
- Свадебный подарок
- О фиринке, водопроводе и мелких опасностях
- Последняя шрапнель
- Комментарии
Плеврит
Грозы в Городище бывали часто. Они начинались на Ивана Купала и длились весь июль, обкладывали остров разноцветными громадами туч, блистали и гремели, сотрясая наш дом, и пугали до обморока тетушку Дозю.
С этими грозами связано воспоминание о моей первой детской любви. Мне было тогда девять лет.
В день Ивана Купала девушки из Пилипчи приходили нарядной стайкой к нам на остров, чтобы пускать по реке венки. Они плели венки из полевых цветов. Внутрь каждого венка они вставляли крестовину из щепочек и прилепляли к ней восковой огарок. В сумерки девушки зажигали огарки и пускали венки по реке.
Девушки гадали – чья свеча заплывет дальше, та девушка будет счастливее всех. Но самыми счастливыми считались те, чей венок попадал в водоворот и медленно кружился над омутом. Омут был под крутояром. Там всегда стояло затишье, свечи горели на таких венках очень ярко, и даже с берега было слышно, как трещат их фитили.
И взрослые, и мы, дети, очень любили эти венки на Ивана Купала. Один Нечипор пренебрежительно крякал и говорил:
– Глупство! Нема в тех венках ниякой рации!
С девушками приходила Ганна, моя троюродная сестра. Ей было шестнадцать лет. В рыжеватые пышные косы она вплетала оранжевые и черные ленты. На шее у нее висело тусклое коралловое монисто. Глаза у Ганны были зеленоватые, блестящие. Каждый раз, когда Ганна улыбалась, она опускала глаза и подымала их уже не скоро, будто ей было тяжело их поднять. Со щек ее не сходил горячий румянец.
Я слышал, как мама и тетушка Дозя жалели Ганну за что-то. Мне хотелось узнать, что они говорят, но они всегда замолкали, как только я подходил.
На Ивана Купала меня отпустили с Ганной на реку к девушкам. По дороге Ганна спросила:
– Кем же ты будешь, Костик, когда вырастешь большой?
– Моряком, – ответил я.
– Не надо, – сказала Ганна. – Моряки тонут в пучине. Кто-нибудь да проплачет по тебе ясные свои очи.
Я не обратил внимания на слова Ганны. Я держал ее за горячую смуглую руку и рассказывал о своей первой поездке к морю.
Ранней весной отец ездил на три дня в командировку в Новороссийск и взял меня с собой. Море появилось вдали, как синяя стена. Я долго не мог понять, что это такое. Потом я увидел зеленую бухту, маяк, услышал шум волн у мола, и море вошло в меня, как входит в память великолепный, но не очень ясный сон.
На рейде стояли черные броненосцы с желтыми трубами – «Двенадцать апостолов» и «Три святителя». Мы ездили с отцом на эти корабли. Меня поразили загорелые офицеры в белых кителях с золотыми кортиками, маслянистое тепло машинных отделений. Но больше всего удивил меня отец. Я таким никогда его не видел. Он смеялся, шутил, оживленно говорил с офицерами. Мы даже зашли в каюту к одному корабельному механику. Отец пил с ним коньяк и курил турецкие папиросы из розовой бумаги с золотыми арабскими буквами.
Ганна слушала, опустив глаза. Мне стало почему-то жаль ее, и я сказал, что когда сделаюсь моряком, то непременно возьму ее к себе на корабль.
– Кем же ты меня возьмешь? – спросила Ганна. – Стряпкой? Или прачкой?
– Нет! – ответил я, загорясь мальчишеским воодушевлением. – Ты будешь моей женой.
Ганна остановилась и строго посмотрела мне в глаза.
– Побожись! – прошептала она. – Поклянись сердцем матери!
– Клянусь! – ответил я, не задумываясь.
Ганна улыбнулась, зрачки ее сделались зелеными, как морская вода, и она крепко поцеловала меня в глаза. Я почувствовал жар ее рдеющих губ. Всю остальную дорогу до реки мы молчали.
Свеча Ганны погасла первой. Из-за леса графини Браницкой подымалась дымная туча. Но мы, увлеченные венками, ее не заметили, пока не ударил ветер, не засвистели, нагибаясь к земле, ракиты и не хлестнула, взорвавшись ослепительным громом, первая молния.
Девушки с визгом бросились под деревья. Ганна сорвала с плеч платок, обвязала им меня, схватила за руку, и мы побежали.
Она тащила меня, ливень настигал нас, и я знал, что до дому мы добежать все равно не успеем.
Ливень догнал нас невдалеке от дедовского шалаша. До шалаша мы добежали промокшие насквозь. Деда на пасеке не было.
Мы сидели в шалаше, прижавшись друг к другу. Ганна растирала мои руки. От нее пахло мокрым ситцем. Она все время испуганно спрашивала:
– Тебе холодно? Ой, заболеешь ты, что я тогда буду делать?
Я дрожал. Мне было действительно очень холодно. В глазах Ганны сменялись страх, отчаяние, любовь.
Потом она схватилась за горло и закашлялась. Я видел, как билась жилка на ее нежной и чистой шее. Я обнял Ганну и прижался головой к ее мокрому плечу. Мне захотелось, чтобы у меня была такая молодая и добрая мама.
– Что ты? – растерянно спрашивала Ганна, не переставая кашлять, и гладила меня по голове. – Что ты? Ты не бойся… Нас громом не убьет. Я же с тобой. Не бойся.
Потом она слегка оттолкнула меня, прижала ко рту рукав рубахи, вышитой красными дубовыми листьями, и рядом с ними по полотну расползлось маленькое кровавое пятно, похожее на вышитый дубовый листок.
– Не надо мне твоей клятвы! – прошептала Ганна, виновато взглянула на меня исподлобья и усмехнулась. – Это я пошутила.
Гром гремел уже за краем огромной земли. Ливень прошел. Только шумели по деревьям частые капли.
Ночью у меня начался жар. Через день приехал из Белой Церкви на велосипеде молодой доктор Напельбаум осмотрел меня и нашел, что у меня плеврит.
От нас Напельбаум ходил в Пилипчу к Ганне, вернулся и сказал в соседней комнате моей матери тихим голосом:
– У нее, Мария Григорьевна, скоротечная чахотка. Она не доживет до весны.
Я заплакал, позвал маму, обнял ее и заметил, что у мамы на шее бьется такая же нежная жилка, как и у Ганны. Тогда я заплакал сильнее и долго не мог остановиться, а мама гладила меня по голове и говорила:
– Что ты? Я же с тобой. Не бойся.
Я выздоровел, а Ганна умерла зимой, в феврале. На следующее лето я пошел с мамой на ее могилу и положил на зеленый маленький холмик цветы ромашки, перевязанные черной лентой. Такие цветы Ганна вплетала в свои косы. И мне было почему-то неловко, что рядом со мной стоит мама с красным зонтиком от солнца и что я пришел к Ганне не один.
Комментировать