XII
Он проснулся от глухого постукивания, свербежа, что-то где-то осыпалось. Так, уснув с вечера здоровым, просыпаешься за полночь в жару. Он довольно долго слушал эти звуки — туруп, туруп, тэк, тэк, тэк, — без мысли об их значении, а просто так, — потому что они разбудили его, и потому что слуху ничего другого не оставалось делать. Турупт, стук, скребет, сыпь-сыпь-сыпь-сыпь. Где? Справа? Слева? Цинциннат приподнялся.
Он слушал, — вся голова обратилась в слух, все тело в тугое сердце; он слушал и уже со смыслом разбирался в некоторых признаках: слабый настой темноты в камере… темное осело на дно… За решеткой окна — серый полусвет: значит — три, половина четвертого… Замерзшие сторожа спят… Звуки идут откуда-то снизу, — нет, пожалуй, сверху, нет, все-таки снизу, — точно за спиной, на уровне пола, скребется железными когтями большая мышь.
Особенно волновала Цинцинната сосредоточенная уверенность звуков, настойчивая серьезность, с которой они преследовали в тишине крепостной ночи — быть может, еще далекую, — но несомненно достижимую цель. Сдерживая дыхание, он, с призрачной легкостью, как лист папиросной бумаги, соскользнул… и на цыпочках, по липкому, цепкому… к тому углу, откуда, как будто… как будто… но, подойдя, понял, что ошибся, — стук был правее и выше; он двинулся — и опять спутался, попавшись на том слуховом обмане, когда звук, проходя голову наискось, второпях обслуживался не тем ухом.
Неловко переступив, Цинциннат задел поднос, стоявший у стены на полу: «Цинциннат!» — сказал поднос укоризненно, — и тогда стук приостановился с резкой внезапностью, в которой была для слушателя отраднейшая разумность — и, неподвижно стоя у стены, большим пальцем ноги придавливая ложечку на подносе и склонив отверстую, полую голову, Цинциннат чувствовал, что неизвестный копальщик тоже стынет и слушает, как и он.
Полминуты спустя, тише, сдержаннее, но еще выразительнее, еще умнее, возобновились звуки. Поворачиваясь и медленно сдвигая ступню с цинка, Цинциннат попробовал снова определить их положение: справа, ежели стать лицом к двери, — да, справа, — и во всяком случае еще далеко… вот все, что после долгого прислушивания ему удалось заключить. Двинувшись, наконец, обратно к койке, за туфлями, — а то босиком становилось невмочь, — он в тумане вспугнул громконогий стул, никогда не ночевавший на том же месте, — и опять звуки оборвались, — на сей раз окончательно, то есть, может быть, они бы и продолжались после осторожного перерыва, но утро уже входило в силу, и Цинциннат видел — глазами привычного представления, — как на своем табурете в коридоре, весь дымясь от сырости и разевая ярко-красный рот, потягивался Родион.
Все утро Цинциннат прислушивался да прикидывал, чем бы и как изъявить свое отношение к звукам в случае их повторения. На дворе разыгралась — просто, но со вкусом поставленная — летняя гроза, в камере было темно, как вечером, слышался гром, то крупный, круглый, то колкий, трескучий, и молния в неожиданных местах печатала отражение решетки. В полдень явился Родриг Иванович.
— К вам пришли, — сказал он, — но я сперва хотел узнать…
— Кто? — спросил Цинциннат, одновременно подумав: только бы не теперь… (то есть только бы не теперь возобновился стук).
— Видите ли, какая штукенция, — сказал директор, — я не уверен, желаете ли вы… Дело в том, что это ваша мать, — votre mere, parait-il[30].
— Мать? — переспросил Цинциннат.
— Ну да, — мать, мамаша, мамахен, — словом, женщина, родившая вас. Принять? Решайте скорее.
— …Видал всего раз в жизни, — сказал Цинциннат, — и, право, никаких чувств… нет, нет, не стоит, не надо, это ни к чему.
— Как хотите, — сказал директор и вышел.
Через минуту, любезно воркуя, он ввел маленькую, в черном макинтоше, Цецилию Ц.
— Я вас оставлю вдвоем, — добавил он добродушно, — хотя это против наших правил, но бывают положения… исключения… мать и сын… преклоняюсь…
Exit[15], пятясь, как придворный.
В блестящем, черном своем макинтоше и в такой же непромокаемой шляпе с опущенными полями (придававших ей что-то штормово-рыбачье), Цецилия Ц. осталась стоять посреди камеры, ясным взором глядя на сына; расстегнулась; шумно втянула сопельку и сказала скорым, дробным своим говорком:
— Грозница, грязища, думала, никогда не долезу, навстречу по дороге потоки, потопы…
— Садитесь, — сказал Цинциннат, — не стойте так.
— Что-что, а у вас тут тихо, — продолжала она, все потягивая носом и крепко, как теркой, проводя пальцем под ним, так что его розовый кончик морщился и вилял. — Одно можно сказать, — тихо и довольно чисто. У нас, между прочим, в приюте нету отдельных палат такого размера. Ах, постель, — миленький мой, — в каком у вас виде постель!
Она плюхнула свой профессиональный саквояжик, проворно стянула черные нитяные перчатки с маленьких подвижных рук — и, низко наклонившись над койкой, принялась стелить, стелясь как бы сама, постель наново. Черная спина с тюленьим глянцем, поясок, заштопанные чулки.
— Вот так-то лучше, — сказала она, разогнувшись, — и затем, на мгновение подбоченясь, покосилась на загроможденный книгами стол.
Она была моложава, и все ее черты подавали пример цинциннатовым, по-своему следовавшим им; Цинциннат сам смутно чувствовал это сходство, смотря на ее востроносое личико, на покатый блеск прозрачных глаз. Посредине довольно открытой груди краснелся от душки вниз треугольник веснушчатого загара, — но, вообще, кожа была все та же, из которой некогда выкроен был отрезок, пошедший на Цинцинната, — бледная, тонкая, в небесного цвета прожилках.
— Ай-я-яй, тут следовало бы… — пролепетала он и быстро, как все, что делала, взялась за книги, складывая их кучками. Мимоходом заинтересовавшись картинкой в раскрытом журнале, она достала из кармана макинтоша бобовидный футляр, и опустив углы рта, надела пенсне. — Двадцать шестой год, — проговорила она, усмехнувшись, — какая старина, просто не верится.
(…две фотографии: на одной белозубый президент на вокзале в Манчестере пожимает руку умащенной летами правнучке последнего изобретателя; на другой — двуглавый теленок, родившийся в деревне на Дунае…)
Она беспричинно вздохнула, отодвинула книжку, столкнула карандаш, не успела поймать и произнесла: упс!
— Оставьте, — сказал Цинциннат, — тут не может быть беспорядка, тут может быть только перемещение.
— Вот — я вам принесла (вытянула, вытягивая и подкладку, фунтик из кармана пальто). Вот. Конфеток. Сосите на здоровьице.
Села и надула щеки.
— Лезла, долезла и устала, — сказала она, нарочито пыхтя, а потом застыла, глядя со смутным вожделением на паутину вверху.
— Зачем вы пришли? — спросил Цинциннат, шагая по камере. — Ни вам этого не нужно, ни мне. Зачем? Ведь это дурно и неинтересно. Я же отлично вижу, что вы такая же пародия, как все, как все. И если меня угощают такой ловкой пародией на мать… Но представьте себе, например, что я возложил надежду на какой-нибудь далекий звук, как же мне верить в него, если даже вы обман. Вы бы еще сказали: гостинцев. И почему у вас макинтош мокрый, а башмачки сухие, — ведь это небрежность. Передайте бутафору.
Она — поспешно и виновато:
— Да я же была в калошах, внизу в канцелярии оставила, честное слово…
— Ах, полно, полно. Только не пускайтесь в объяснения. Играйте свою роль, — побольше лепета, побольше беспечности, — и ничего, — сойдет.
— Я пришла, потому что я ваша мать, — проговорила она тихо, и Цинциннат рассмеялся:
— Нет, нет, не сбивайтесь на фарс. Помните, что тут драма. Смешное смешным — но все-таки не следует слишком удаляться от вокзала: драма может уйти. Вы бы лучше… да, вот что, повторите мне, пожалуй, предание о моем отце. Неужели он так-таки исчез в темноте ночи, и вы никогда не узнали, ни кто он, ни откуда — это странно…
— Только голос, — лица я не видела, — ответила она все так же тихо.
— Во, во, подыгрывайте мне, я думаю, мы его сделаем странником, беглым матросом, — с тоской продолжал Цинциннат, прищелкивая пальцами и шагая, шагая: — или лесным разбойником, гастролирующем в парке. Или загулявшим ремесленником, плотником… Ну, скорей, придумайте что-нибудь.
— Вы не понимаете, — воскликнула она, — (в волнении встала и тотчас села опять), — да, я не знаю, кто он был, — бродяга, беглец, да, все возможно… Но как это вы не понимаете… да, — был праздник, было в парке темно, и я была девчонкой, — но ведь не в том дело. Ведь обмануться нельзя! Человек, который сжигается живьем, знает небось, что он не купается у нас в Стропи. То есть я хочу сказать: нельзя, нельзя ошибиться… Ах, как же вы не понимаете!
— Чего не понимаю?
— Ах, Цинциннат, он — тоже…
— Что — тоже?
— Он тоже, как вы, Цинциннат…
Она совсем опустила лицо, уронила пенсне в горсточку.
Пауза.
— Откуда вам это известно, — хмуро спросил Цинциннат, — как это можно так сразу заметить…
— Больше вам ничего не скажу, — произнесла она, не поднимая глаз.
Цинциннат сел на койку и задумался. Его мать высморкалась с необыкновенным медным звуком, которого трудно было ожидать от такой маленькой женщины, и посмотрела наверх на впадину окна. Небо, видимо, прояснилось, чувствовалось близкое присутствие синевы, солнце провело по стене свою полоску, то бледненькую, то разгоравшуюся опять.
— Сейчас васильки во ржи, — быстро заговорила она, — и все так чудно, облака бегут, все так беспокойно и светло. Я живу далеко отсюда, в Докторском, — и когда приезжаю к вам в город, когда еду полями, в старом шарабанчике, и вижу, как блестит Стропь, и вижу этот холм с крепостью и все, — мне всегда кажется, что повторяется, повторяется какая-то замечательная история, которую все не успеваю или не умею понять, — и все ж таки кто-то мне ее повторяет — с таким терпением! Я работаю целый день в нашем приюте, мне все трын-трава, у меня любовники, я обожаю ледяной лимонад, но бросила курить, потому что расширение аорты, — и вот я сижу у вас, — я сижу у вас и не знаю, почему сижу, и почему реву, и почему это рассказываю, и мне теперь будет жарко переть вниз в этом пальто и шерстяном платье, солнце будет совершенно бешеное после такой грозы…
— Нет, вы все-таки только пародия, — прошептал Цинциннат.
Она вопросительно улыбнулась.
— Как этот паук, как эта решетка, как этот бой часов, — прошептал Цинциннат.
— Вот как, — сказала она и снова высморкалась.
— Да, вот, значит, как, — повторила она.
Оба молчали, не глядя друг на друга, между тем как с бессмысленной гулкостью били часы.
— Вы обратите внимание, когда выйдете, — сказал Цинциннат, — на часы в коридоре. Это — пустой циферблат, но зато каждые полчаса сторож смывает старую стрелку и малюет новую, — вот так и живешь по крашенному времени, а звон производит часовой, почему он так и зовется.
— А вы не шутите, — сказала Цецилия Ц., — бывают, знаете, удивительные уловки. Вот я помню: когда была ребенком, в моде были, — ах, не только у ребят, но и у взрослых, — такие штуки, назывались «нетки», — и к ним полагалось, значит, особое зеркало, мало что кривое — абсолютно искаженное, ничего нельзя понять, провалы, путаница, все скользит в глазах, но его кривизна была неспроста, а как раз так пригнана… Или, скорее, к его кривизне были так подобраны… Нет, постойте, я плохо объясняю. Одним словом, у вас было такое вот дикое зеркало и целая коллекция разных неток, то есть абсолютно нелепых предметов: всякие такие бесформенные, пестрые, в дырках, в пятнах, рябые, шишковатые штуки, вроде каких-то ископаемых, — но зеркало, которое обыкновенные предметы абсолютно искажало, теперь, значит, получало настоящую пищу, то есть, когда вы такой непонятный и уродливый предмет ставили так, что он отражался в непонятном и уродливом зеркале, получалось замечательно; нет на нет давало да, все восстанавливалось, все было хорошо, — и вот из бесформенной пестряди получался в зеркале чудный стройный образ: цветы, корабль, фигура, какой-нибудь пейзаж. Можно было — на заказ — даже собственный портрет, то есть вам давали какую-то кошмарную кашу, а это и были вы, но ключ от вас был у зеркала. Ах, я помню, как было весело и немного жутко — вдруг ничего не получится! — брать в руку вот такую новую непонятную нетку и приближать к зеркалу, и видеть в нем, как твоя рука совершенно разлагается, но зато как бессмысленная нетка складывается в прелестную картину, ясную, ясную…
— Зачем вы все это мне рассказываете? — спросил Цинциннат.
Она молчала.
— Зачем все это? Неужели вам неизвестно, что на днях, завтра, может быть…
Он вдруг заметил выражение глаз Цецилии Ц., — мгновенное, о, мгновенное, — но было так, словно проступило нечто, настоящее, несомненное (в этом мире, где все было под сомнением), словно завернулся краешек этой ужасной жизни, и сверкнула на миг подкладка. Во взгляде матери Цинциннат внезапно уловил ту последнюю, верную, все объясняющую и ото всего охраняющую точку, которую он и в себе умел нащупать. О чем именно вопила сейчас эта точка? О, неважно о чем, пускай — ужас, жалость… Но скажем лучше: она сама по себе, эта точка, выражала такую бурю истины, что душа Цинцинната не могла не взыграть. Мгновение накренилось и пронеслось. Цецилия Ц. встала, делая невероятный маленький жест, а именно расставляя руки с протянутыми указательными пальцами, как бы показывая размер, — длину, скажем, младенца… Потом сразу засуетилась, подняла с полу черный, толстенький, на таксичьих лапках саквояж, поправила клапан кармана.
— Ну вот, — сказала она прежним лепечущим говорком, — посидела и пойду. Кушайте мои конфетки. Засиделась. Пойду, мне пора.
— О да, пора! — с грозной веселостью грянул Родриг Иванович, широко отворяя дверь.
Наклонив голову, она скользнула вон. Цинциннат, дрожа, шагнул было вперед…
— Не беспокойтесь, — сказал директор, подняв ладонь, — эта акушерочка совершенно нам не опасна. Назад!
— Но я все-таки… — начал Цинциннат.
— Арьер! — заорал Родриг Иванович.
Из глубины коридора, между тем, появилась плотная полосатая фигурка м-сье Пьера. Он шел, приятно улыбаясь издали, чуть сдерживая, однако, шаг, чуть бегая глазами, как люди, которые попадают на скандал, но не хотят это подчеркивать, и нес шашечницу перед собой, ящичек, полишинеля под мышкой, еще что-то…
— Гости были? — вежливо справился он у Цинцинната, когда директор оставил их в камере одних. — Матушка ваша? Так-с, так-с. А теперь я, бедненький, слабенький м-сье Пьер, пришел вас поразвлечь и сам поразвлечься. Смотрите, как он на вас смотрит. Поклонись дяде. Правда, уморительный? Ну, сиди прямо, тезка. А я принес вам еще много забавного. Хотите сперва в шахматы? Али в картишки? В якорек умеете? Знатная игра! Давайте, я вас научу!
Комментировать