XVI
Спокойствие. Паук высосал маленькую, в белом пушку, бабочку и трех комнатных мух, — но еще не совсем насытился и посматривал на дверь. Спокойствие. Цинциннат был весь в ссадинах и синяках. Спокойствие, ничего не случилось. Накануне вечером, когда его отвели обратно в камеру, двое служителей кончали замазывать место, где давеча зияла дыра. Теперь оно было отмечено всего лишь наворотами краски покруглее да погуще, — и делалось душно при одном взгляде на снова ослепшую, оглохшую и уплотнившуюся стену.
Другим останком вчерашнего дня был крокодиловый, с массивной темно-серебряной монограммой, альбом, который он взял с собой в смиренном рассеянии: альбом особенный, а именно — фотогороскоп, составленный изобретательным м-сье Пьером[18], то есть серия фотографий, с естественной постепенностью представляющих всю дальнейшую жизнь данной персоны. Как это делалось? А вот как. Сильно подправленные снимки с сегодняшнего лица Эммочки дополнялись частями снимков чужих — ради туалетов, обстановки, ландшафтов, — так что получалась вся бутафория ее будущего. По порядку вставленные в многоугольные оконца каменно-плотного, с золотым обрезом, картона и снабженные мелко написанными датами, эти отчетливые и на полувзгляд неподдельные фотографии демонстрировали Эммочку сначала, какой она была сегодня, затем — по окончании школы, то есть спустя три года, скромницей, с чемоданчиком балерины в руке, затем — шестнадцати лет, в пачках, с газовыми крыльцами за спиной, вольно сидящей на столе, с поднятым бокалом, среди бледных гуляк, затем — лет восемнадцати, в фатальном трауре, у перил над каскадом, затем… ах, во многих еще видах и позах, вплоть до самой последней — лежачей.
При помощи ретушировки и других фотофокусов как будто достигалось последовательное изменение лица Эммочки (искусник, между прочим, пользовался фотографиями ее матери), но стоило взглянуть ближе, и становилась безобразно ясной аляповатость этой пародии на работу времени. У Эммочки, выходившей из театра в мехах с цветами, прижатыми к плечу, были ноги, никогда не плясавшие; а на следующем снимке, изображавшем ее уже в венчальной дымке, стоял рядом с ней жених, стройный и высокий, но с кругленькой физиономией м-сье Пьера. В тридцать лет у нее появились условные морщины, проведенные без смысла, без жизни, без знания их истинного значения, — но знатоку говорящие совсем странное, как бывает, что случайное движение ветвей совпадает с жестом, понятным для глухонемого. А в сорок лет Эммочка умирала, — и тут позвольте вас поздравить с обратной ошибкой: лицо ее на смертном одре никак не могло сойти за лицо смерти!
Родион унес этот альбом, бормоча, что барышня сейчас уезжает, а когда опять явился, счет нужным сообщить, что барышня уехала:
(Со вздохом.) «У-е-хали!.. (К пауку.) Будет с тебя… (Показывает ладони.) Нет у меня ничего. (Снова к Цинциннату.) Скучно, ой скучно будет нам без дочки, ведь как летала, да песни играла, баловница наша, золотой наш цветок. (После паузы другим тоном.) Чтой-то вы нынче, сударь мой, никаких таких вопросов с закавыкой не задаете? А?»
«То-то», — сам себе внушительно ответил Родион и с достоинством удалился.
А после обеда, совершенно официально, уже не в арестантском платье, а в бархатной куртке, артистическом галстуке бантом и новых, на высоких каблуках, вкрадчиво поскрипывающих сапогах с блестящими голенищами (чем-то делавших его похожим на оперного лесника[19]) вошел м-сье Пьер, а за ним, почтительно уступая ему первенство в продвижении, в речах, во всем, — Родриг Иванович и, с портфелем, адвокат. Все трое разместились у стола в плетеных креслах (из приемной), Цинциннат же сперва ходил по камере, единоборствуя с постыдным страхом, но потом тоже сел.
Не очень ловко (неловкость, однако, испытанная, привычная) завозясь с портфелем, одергивая черную его щеку, держа его частью на колене, частью опирая его о стол — и съезжая то с одной точки, то с другой, — адвокат извлек большой блокнот, запер или, вернее, застегнул слишком податливый и потому не сразу попадающий на зуб портфель; положил его было на стол, но передумал и, взяв его за шиворот, отпустил на пол, прислонив его в сидячем положении пьяного к ножке своего кресла; быстро вынул — точно из петлицы — эмалированный карандаш, наотмашь открыл на столе блокнот и, ни на что и ни на кого не обращая внимания, начал ровно исписывать отрывные страницы; но именно это невнимание ко всему окружающему сугубо подчеркивало связь между бегом карандаша и тем заседанием, на которое тут собрались.
Родриг Иванович сидел в кресле, слегка откинувшись, — нажимом плотной спины заставляя трещать кресло и опустив одну лиловатую лапу на подлокотник, а другую заложив за борт сюртука; время от времени он производил такое движение отвислыми щеками и напудренным, как рахат-лукум, подбородком, словно высвобождал их из какой-то вязкой, засасывающей среды.
М-сье Пьер, сидевший посередине, налил себе воды из графина, затем бережно-бережно положил на стол кисти рук со сплетенными пальцами (игра фальшивого аквамарина на мизинце) и, опустив длинные ресницы, секунд десять благоговейно обдумывал, как начнет свою речь.
— Милостивые государи, — не поднимая глаз, тонким голосом сказал наконец м-сье Пьер, — прежде всего и раньше всего позвольте мне обрисовать двумя-тремя удачными штрихами то, что мною уже выполнено.
— Просим, — пробасил директор, сурово скрипнув креслом.
— Вам, конечно, известны, господа, причины той забавной мистификации, которая требуется традицией нашего искусства. В самом деле. Каково было бы, если бы я, с бухты-барахты открывшись, предложил бы Цинциннату Ц. свою дружбу? Ведь это значило бы, господа, заведомо его оттолкнуть, испугать, восстановить против себя — совершить, словом, роковую ошибку.
Докладчик отпил из стакана и осторожно отставил его.
— Не стану говорить о том, — продолжал он, взмахнув ресницами, — как драгоценна для успеха общего дела атмосфера теплой товарищеской близости, которая постепенно, с помощью терпения и ласки, создается между приговоренным и исполнителем приговора. Трудно, или даже невозможно, без содрогания вспомнить варварство давно минувших времен, когда эти двое, друг друга не зная вовсе, чужие друг другу, но связанные неумолимым законом, встречались лицом к лицу только в последний миг перед самим таинством. Все это изменилось, точно так же, как изменилось с течением веков древнее, дикое заключение браков, похожее скорее на заклание, — когда покорная девственница швырялась родителями в шатер к незнакомцу.
(Цинциннат нашел у себя в кармане серебряную бумажку от шоколада и стал ее мять.)
— И вот, господа, для того, чтобы наладить самые дружеские отношения с приговоренным, я поселился в такой же мрачной камере, как он, во образе такого же, чтобы не сказать более, узника. Мой невинный обман не мог не удаться, и поэтому странно было бы мне чувствовать какие-либо угрызения; но я не хочу ни малейшей капли горечи на дне нашей дружбы. Несмотря на присутствие очевидцев и на сознание своей конкретной правоты, я у вас (он протянул Цинциннату руку) прошу прощения.
— Да, это — настоящий такт, — вполголоса произнес директор, и его воспаленные лягушачьи глаза увлажнились; он достал сложенный платок, поднес было к бьющемуся веку, но раздумал, и вместо того сердито и выжидательно уставился на Цинцинната. Адвокат тоже взглянул, но мельком, при этом беззвучно двигая губами, ставшими похожими на его почерк, то есть не прерывая связи со строкой, отделившейся от бумаги и вот готовой опять побежать по ней дальше.
— Руку! — побагровев, с надсадом крикнул директор и так треснул по столу, что ушибся.
— Нет, не заставляйте его, если не хочет, — сказал спокойно м-сье Пьер. — Это ведь только проформа. Будем продолжать.
— Кроткий! — пророкотал Родриг Иванович, бросив из-под бровей влажный, как лобзание, взгляд на м-сье Пьера.
— Будем продолжать, — сказал м-сье Пьер. — За это время мне удалось близко сойтись с соседом. Мы проводили…
Цинциннат посмотрел под стол. М-сье Пьер почему-то смешался, заерзал и покосился вниз. Директор, приподняв угол клеенки, посмотрел туда же и затем подозрительно взглянул на Цинцинната. Адвокат в свою очередь нырнул, после чего всех обвел взглядом и опять записал. Цинциннат выпрямился. (Ничего особенного — уронил серебряный комочек.)
— Мы проводили, — продолжал м-сье Пьер обиженным голосом, — долгие вечера вместе в непрерывных беседах, играх и всяческих развлечениях. Мы, как дети, состязались в силе; я, слабенький, бедненький м-сье Пьер, разумеется, о, разумеется, пасовал перед могучим ровесником. Мы толковали обо всем — об эротике и других возвышенных материях, и часы пролетали, как минуты, минуты, как часы. Иногда, в тихом молчании…
Тут Родриг Иванович вдруг гоготнул:
— Impayable се[32], разумеется, — прошептал он, несколько запоздало оценив шутку.
— …Иногда, в тихом молчании, мы сидели рядом, почти обнявшись, сумерничая, каждый думая свою думу, и оба сливались как реки, лишь только мы открывали уста. Я делился с ним сердечным опытом, учил искусству шахматной игры, веселил своевременным анекдотом. Так протекали дни. Результат налицо. Мы полюбили друг друга, и строение души Цинцинната так же известно мне, как строение его шеи. Таким образом, не чужой, страшный дядя, а ласковый друг поможет ему взойти на красные ступени, и без боязни предастся он мне, — навсегда, на всю смерть. Да будет исполнена воля публики! (Он встал; встал и директор; адвокат, поглощенный писанием, только слегка приподнялся.) Так. Я попрошу вас теперь, Родриг Иванович, официально объявить мое звание, представить меня.
Директор поспешно надел очки, разгладил какую-то бумажку и, рванув голосом, обратился к Цинциннату:
— Вот… Это — м-сье Пьер… Brief…[33] Руководитель казнью… Благодарю за честь, — добавил он, что-то спутав, — и с удивленным выражением на лице опустился опять в кресло.
— Ну, это вы не очень, — проговорил недовольно м-сье Пьер. — Существуют же некоторые официальные формы, которые надобно соблюдать. Я вовсе не педант, но в такую важную минуту… Нечего прижимать руку к груди, сплоховали, батенька. Нет, нет, сидите, довольно. Теперь перейдем… Роман Виссарионович, где программка?
— А я вам ее дал, — бойко сказал адвокат, — но впрочем… — и он полез в портфель.
— Нашел, не беспокойтесь, — сказал м-сье Пьер, — итак… Представление назначено на послезавтра… на Интересной площади. Не могли лучше выбрать… Удивительно! (Продолжает читать, бормоча себе под нос.) Совершеннолетние допускаются… Талоны циркового абонемента действительны… Так, так, так… Руководитель казнью — в красных лосинах… ну, это, положим, дудки, переборщили, как всегда… (К Цинциннату.) Значит — послезавтра. Вы поняли? А завтра, — как велит прекрасный обычай, — мы должны вместе с вами отправиться с визитом к отцам города, — у вас, кажется, списочек, Родриг Иванович.
Родриг Иванович начал бить себя по разным частям ватой обложенного корпуса, выпучив глаза и почему-то встав. Наконец листок отыскался.
— Хорошо-с, — сказал м-сье Пьер, — приобщите это к делу, Роман Виссарионович. Кажется, все. Теперь по закону предоставляется слово…
— Ах, нет, c’est vraiment superflu…[34] — поспешно перебил Родриг Иванович. — Это ведь очень устарелый закон.
— По закону, — твердо повторил м-сье Пьер, обращаясь к Цинциннату, — предоставляется слово вам.
— Честный! — надорванно произнес директор, тряся щеками.
Последовало молчание. Адвокат писал так быстро, что больно было глазам от мелькания его карандаша.
— Я подожду одну полную минуту, — сказал м-сье Пьер, положив перед собой на стол толстые часики.
Адвокат порывисто вздохнул; начал складывать густо исписанные листики.
Минута прошла.
— Заседание окончено, — сказал м-сье Пьер, — идемте, господа. Вы мне дайте, Роман Виссарионович, просмотреть протокол, прежде чем гектографировать. Нет — погодя, у меня сейчас глаза устали.
— Признаться, — сказал директор, я иногда невольно сожалею, что вышла из употребления сис… — Он в дверях нагнулся к уху м-сье Пьера.
— О чем вы, Родриг Иванович? — ревниво заинтересовался адвокат. Директор и ему шепнул.
— Да, действительно, — согласился адвокат, — впрочем, закончик можно обойти. Скажем, если растянуть на несколько разиков…
— Но, но, — сказал м-сье Пьер, — полегче, шуты. Я зарубок не делаю.
— Нет, мы просто так, теоретически, — искательно улыбнулся директор, а то раньше, когда можно было применять…
Дверь захлопнулась, голоса удалились.
Но почти тотчас явился к Цинциннату еще один гость, библиотекарь, пришедший забрать книги. Его длинное, бледное лицо в ореоле пыльно-черных волос вокруг плеши, длинный дрожащий стан в синеватой фуфайке, длинные ноги в куцых штанах — все это вместе производило странное, болезненное впечатление, точно его прищемили и выплющили. Цинциннату, однако, сдавалось, что, вместе с пылью книг, на нем осел налет чего-то отдаленно человеческого.
— Вы, верно, слышали, — сказал Цинциннат, — послезавтра — мое истребление. Больше не буду брать книг.
— Больше не будете, — подтвердил библиотекарь.
Цинциннат продолжал:
— Мне хочется выполоть несколько сорных истин. У вас есть время? Я хочу сказать, что теперь, когда знаю в точности… Какая была прелесть в том самом неведении, которое так меня удручало… Книг больше не буду…
— Что-нибудь мифологическое? — предложил библиотекарь.
— Нет, не стоит. Мне как-то не до чтения.
— Некоторые берут, — сказал библиотекарь.
— Да, я знаю, но, право — не стоит.
— На последнюю ночь, — с трудом докончил свою мысль библиотекарь.
— Вы сегодня страшно разговорчивы, — усмехнулся Цинциннат. — Нет, унесите это. Quercus’a я одолеть не мог! Да, кстати: тут мне ошибкой… эти томики… по-арабски, что ли… я, увы, не успел изучить восточные языки.
— Досадно, — сказал библиотекарь.
— Ничего, душа наверстает. Постойте, не уходите еще. Я хоть и знаю, что вы только так — переплетены в человечью кожу, все же… довольствуюсь малым… Послезавтра…
Но, дрожа, библиотекарь ушел.
[18] /...фотогороскоп... составленный... м-сье Пьером.../ — для Набокова пример самой вульгарной эстетики; по его словам: "Нет ничего менее правдоподобного, чем подобие правды" (Шаховская З. В Поисках Набокова. С. 22).
[19] /...похожим на оперного лесника.../ — намек на "черного охотника" — дьявола Самиэля — персонажа оперы немецкого композитора К. Вебера (1786—1826) "Вольный стрелок" (1821).
[32] Это трудно понять (франц.).
[33] Короче говоря... (франц.).
[34] Это вовсе необязательно... (франц.).
Комментировать