<span class=bg_bpub_book_author>митрополит Евлогий (Геогиевский)</span><br>Путь моей жизни - митрополит Евлогий (Геогиевский)

митрополит Евлогий (Геогиевский)
Путь моей жизни - митрополит Евлогий (Геогиевский)

(19 голосов4.2 из 5)

Глава 2. Духовное училище (1877–1882)

Гра­моте я хорошо выучился еще в дошколь­ном воз­расте: нас, детей, обу­чал отец. Когда же при­шла пора отдать меня в школу, меня отвезли в духов­ное учи­лище в Белёв, сосед­ний уезд­ный город, рас­по­ло­жен­ный на высо­ком берегу Оки. Мне было 9 лет.

«Бурса» была бед­ная, про­стая, поме­ща­лась в ста­ром, пыль­ном мона­стыр­ском зда­нии, со стер­тыми полами. Но мы, уче­ники, жили не в учи­лище, а на воль­ных квар­ти­рах, ино­гда по нескольку чело­век у одних хозяев. Меня отец водво­рил к одному диа­кону. Нас про­жи­вала у него целая «ком­муна» — несколько маль­чи­ков от 9 до 14 лет. Забо­титься о про­пи­та­нии надо было самим; мы устра­и­вали склад­чину, выби­рали каз­на­чея и по оче­реди ездили за покуп­ками. Остатки от бюд­жета тра­тили на уго­ще­нье. Ели в меру наших мате­ри­аль­ных воз­мож­но­стей, но сооб­ра­жа­ясь с постами, в заго­ве­нье обычно нае­да­лись втрое. Спали мы, одни — на кой­ках, а дру­гие, по 2–3 чело­века, — на нарах. Жили бедно, пат­ри­ар­хально, вне вся­ких фор­маль­ных пра­вил пове­де­ния, но весьма само­сто­я­тельно. Это имело, может быть, и свою хоро­шую сто­рону, но, несо­мненно, имело и дур­ную. За отсут­ствием пра­виль­ного педа­го­ги­че­ского наблю­де­ния мы свое­воль­ни­чали и под­час от послед­ствий нашего свое­во­лия жестоко страдали.

Как–то раз мы, все 8–9 чело­век, после бани напи­лись воды прямо из бочки, что сто­яла под водо­сточ­ной тру­бой, — и все пого­ловно забо­лели тифом. Нас свезли в боль­ницу. Я был на воло­сок от смерти, долго не мог опра­виться, даже разу­чился ходить. Рож­де­ствен­ские кани­кулы для нас про­пали. Лежим мы — в городе празд­ник, коло­кола зво­нят… — и нет для нас ни рож­де­ствен­ских радо­стей, ни свя­точ­ных забав. Если никто попе­чи­тельно от беды нас не убе­рег, зато много мы видели во время болезни доб­рой оте­че­ской заботы со сто­роны учи­теля М.И.Успенского, заве­ду­ю­щего боль­ни­цей, и само­от­вер­жен­ной сиделки, кото­рая, выхо­див всех нас, от нас же зара­зи­лась тифом и умерла.

Слу­чи­лась с одним уче­ни­ком беда и похуже тифа. На берегу Оки пекли на жаровне ола­дьи на пост­ном масле, и про­да­ва­лись они по копейке за пару. Маль­чик взду­мал с тор­гов­кой дер­жать пари: «20 штук съем, и тогда ола­дьи даром, а нет — заплачу». Съел все 20 — и умер от заво­рота кишок.

А я едва не уто­нул. Ока река опас­ная. Нам поз­во­ляли купаться в при­сут­ствии над­зи­ра­теля, но мы, поль­зу­ясь сво­бо­дой бес­при­зор­но­сти, бегали на реку и купа­лись ино­гда по нескольку раз в день. Я уже шел ко дну. Жур­ча­нье воды… на миг созна­ние, что гибну… потом — состо­я­ние рав­но­ду­шия и ощу­ще­ние сли­я­ния с при­ро­дой… Только само­от­вер­жен­ная энер­гия одного стар­шего уче­ника, отлич­ного пловца, спасла меня: он бро­сился ко мне, я уце­пился за него мерт­вой хват­кой, он с силой оттолк­нулся от бревна, слу­чайно нащу­пав его ногой на дне, и под­тя­нул меня к берегу. Всех нас, участ­ни­ков купа­нья, в тот день нака­зали — поста­вили на колени — и, хотя я был хоро­ший уче­ник, ко мне отнес­лись, как и ко всем, без снисхождения.

Наша воль­ная жизнь вне стен учи­лища давала немало пово­дов для про­яв­ле­ния нашей рас­пу­щен­но­сти. Мы любили тра­вить собак, бегали по городу боси­ком, играли на ули­цах в бабки… бла­го­при­стой­но­стью и вос­пи­тан­но­стью не отли­ча­лись. Была в нас и про­сто дикость. Про­яв­ля­лась она в непри­ми­ри­мой вражде к гим­на­зи­стам и к уче­ни­кам Белёв­ского тех­ни­че­ского учи­лища имени Васи­лия Андре­евича Жуков­ского. Они нас назы­вали «кутей­ни­ками», мы их — «селед­ками». Еже­дневно враж­деб­ное чув­ство нахо­дило исход в буй­ных столк­но­ве­ниях на мосту. Мы запа­са­лись кам­нями, пал­ками, те тоже, и обе сто­роны нещадно изби­вали друг друга. Как–то раз я попался в плен и вер­нулся весь покры­тый синя­ками. На эти побо­ища ста­рые учи­теля смот­рели сквозь пальцы, даже не без инте­реса отно­си­лись к про­яв­ле­ниям нашей удали; лишь впо­след­ствии началь­ство разъ­яс­нило нам всю дикость подоб­ных схваток.

Бывали у нас раз­вле­че­ния и иного — мир­ного свой­ства. В часы досуга, собрав­шись все вме­сте, мы пели песни. Голоса у нас были све­жие, хоро­шие, но репер­туар очень небо­га­тый; более всего пели песни воен­ные и вообще пат­ри­о­ти­че­ские: «Славься ты, славься, наш Рус­ский Царь», «Мать Рос­сия, Мать Рос­сий­ская земля», «Было дело под Пол­та­вой» и др.; осо­бенно любили песню про осво­бож­де­ние кре­стьян: «Ах ты, воля, моя воля, золо­тая ты моя». Это был отго­ло­сок духов­ного пере­жи­ва­ния наро­дом недавно совер­шив­шейся кре­стьян­ской осво­бо­ди­тель­ной реформы. Теперь я вспо­ми­наю, как глу­боко пере­жи­ва­лась в народе эта реформа, как захва­тила она его душу… По Рос­сии ходила легенда о «Золо­той гра­моте», кото­рую Царь дал народу. Эта гра­мота была окру­жена свет­лым орео­лом; ее изу­чали в школе с пер­выми начат­ками гра­мот­но­сти, о ней горячо, с необык­но­вен­ным вол­не­нием, гово­рили, спо­рили в семье и школе. Отра­же­ние этого настро­е­ния мы нахо­дим в чуд­ном сти­хо­тво­ре­нии А.Н.Майкова, где гово­рится, как при свете огонька в дере­вен­ской избе, при все­об­щем напря­жен­ном вни­ма­нии «с тру­дом от слова к слову, паль­чи­ком водя, по–печатному читает мужи­кам дитя… про желан­ную сво­боду доро­гую весть», т. е. читает мани­фест 19 фев­раля. Как известно, этим настро­е­нием вос­поль­зо­ва­лись рево­лю­ци­о­неры; пере­одев­шись в гене­раль­ское пла­тье, они разъ­ез­жали по дерев­ням и под видом цар­ской «Золо­той гра­моты» рас­про­стра­няли свои про­кла­ма­ции о «чер­ном пере­деле» земли и проч.

Учи­теля нашего учи­лища по сво­ему обра­зо­ва­нию дели­лись на «семи­на­ри­стов» и «ака­де­ми­ков». «Семи­на­ри­сты» были проще, доступ­нее, лучше к нам отно­си­лись, «ака­де­мики» смот­рели сверху вниз. Среди учи­те­лей было рас­про­стра­нено пьян­ство. В при­го­то­ви­тель­ном классе учи­тель наш был талант­лив и имел на нас хоро­шее вли­я­ние, потом он спился. Учи­тель гре­че­ского языка стра­дал алко­го­лиз­мом. Пили и дру­гие. Под­тя­нул учи­лище новый смот­ри­тель М.А.Глаголев. Пито­мец Киев­ской Ака­де­мии, франт и кри­кун, он под­тя­ги­вал и учи­те­лей, и уче­ни­ков, и квар­тир­ных хозяев. За про­вин­но­сти сажал нас в кар­цер (телес­ные нака­за­ния в учи­лище не при­ме­ня­лись), но учеб­ная наша жизнь, в общем, оста­ва­лась прежней.

Из учи­те­лей помню учи­теля чисто­пи­са­ния Ивана Андре­евича Сытина, ста­ричка диа­кона, в совер­шен­стве писав­шего про­пи­сью гуси­ными перьями. Я учился хорошо, а писал плохо, и доб­рый о.диакон позвал меня (и еще одного уче­ника) к себе на дом под­учиться. Жил он с диа­ко­ни­цей на ред­кость опрятно: полы всюду тща­тельно вымыты, везде чистень­кие поло­вички… Диа­ко­ница, не пола­га­ясь на чистоту наших сапог, велела нам в сенях разуться. Но каково было ее него­до­ва­ние, когда обна­ру­жи­лось, что мы, ста­ра­ясь пре­успеть в кал­ли­гра­фии, усердно чистили наши перья, по при­вычке отря­хи­вая чер­нила прямо на пол! Про­вин­ность была столь серьезна, что уроки прекратились.

Помню учи­теля пения о.диакона Бим­бе­ре­кова. Мы сло­жили о нем песенку и рас­пе­вали ее, под­жи­дая его в класс:

Ут, ут, — козел тут…
Ре, ре, — на дворе…
Ми, ми, — за дверьми…

Учи­тель рус­ского языка дал мне пер­вый тол­чок к озна­ком­ле­нию с рус­ской лите­ра­ту­рой. Вне уро­ков мы зачи­ты­ва­лись «Заду­шев­ным сло­вом», «Семей­ными вече­рами», «Дет­ским чте­нием» — пре­крас­ными дет­скими жур­на­лами, а также Майн Ридом, Купе­ром… Учи­тель мне дал «Мерт­вые души». «Что же — понра­ви­лось? Понял, какие души?» — спро­сил меня учи­тель. Идею я не понял, но отдель­ные эпи­зоды, все смеш­ное: Сели­фан, таран­тас, Коро­бочка… мне очень понра­ви­лись. По–настоящему, глу­боко и с разу­ме­ньем, я полю­бил рус­скую лите­ра­туру лишь в семинарии.

Упо­мяну и про сто­рожа, ста­рого нико­ла­ев­ского сол­дата, кото­рого мы про­звали «Зиверко» («Сиверко»). Он был в неко­то­ром роде нашим бла­го­де­те­лем. Мы устра­и­вали склад­чину, под­ку­пали его за 2–3 копейки, и он в вос­кре­се­нье, когда учи­те­лей в школе не было, откры­вал учи­тель­скую, а мы под­гля­ды­вали в жур­нал, дабы узнать наши отметки (отметки от нас скры­вали). Кон­чи­лось плохо: один уче­ник не только свою отметку под­гля­дел, но ее и под­пра­вил… Это обна­ру­жи­лось — про­изо­шел скандал.

Состав уче­ни­ков был пест­рый. Были маль­чики и хоро­шие и дур­ные. Мне слу­чи­лось жить на квар­тире с сыном состо­я­тель­ного свя­щен­ника; он крал у хозяйки по мело­чам, а как–то раз ночью выкрал у хозяй­ки­ного брата из бумаж­ника 5 руб­лей. Пона­чалу вора не могли найти, нача­лось стро­гое рас­сле­до­ва­ние, и мне при­шлось пере­жить испы­та­ние: вме­сте со всеми я, при­мер­ный уче­ник, был под­верг­нут допросу. После дол­гого запи­ра­тель­ства маль­чик сознался. Его очень строго нака­зали, но воро­вать он про­дол­жал. За ним так и уста­но­ви­лась кличка: вор! вор! Пси­хо­ло­ги­че­ски непо­нятна была его склон­ность к воров­ству: он не нуж­дался, как мно­гие дру­гие ученики.

Если пре­бы­ва­ние в духов­ном учи­лище бедно свет­лыми вос­по­ми­на­ни­ями, все же они у меня есть. Таким вос­по­ми­на­нием оста­лись «маевки». Мы отправ­ля­лись с учи­те­лями в даль­нюю про­гулку за город, напри­мер в село Мишен­ское, где родился и жил В.А.Жуковский. После осмотра дома мы играли в лапту в парке, на лужке; нас уго­щали кала­чами; набе­гав­шись вволю, мы воз­вра­ща­лись доволь­ные даль­ней и при­ят­ной про­гул­кой. Эти «маевки» завел у нас новый смот­ри­тель М.А.Глаголев, за что мы с бла­го­дар­но­стью его вспоминали.

Самое свет­лое вос­по­ми­на­нье тех школь­ных лет — наша еже­год­ная весен­няя радость, ожи­дав­шая нас по окон­ча­нии учеб­ного года. Воз­вра­ще­ние домой, в род­ные семьи, на лет­ние кани­кулы… Что могло с этой радо­стью срав­ниться! Мы шли боси­ком, весе­лой ком­па­нией, про­би­ра­ясь по зеле­не­ю­щим залив­ным лугам Оки… Чув­ство при­роды, воли, радо­сти суще­ство­ва­нья напол­няло наши души какой–то осо­бой, чуд­ной поэ­зией. «Тюрьма» с ее уче­бой и сер­ди­тыми (хотя и доб­рыми по при­роде) учи­те­лями забы­ва­лась, лет­ний отдых казался бес­ко­неч­ным, и мы шли домой, словно спе­шили на весе­лый, свет­лый праздник…

Когда я вер­нулся после пер­вого учеб­ного года на лето домой, моя мать ска­зала мне: «Едем к старцу!» С этого лета и до кон­чины старца Амвро­сия я побы­вал в Опти­ной Пустыни раз пять. Эти поездки с мате­рью я очень любил. Поля, луга, цветы, мона­стыр­ская гости­ница… все меня раз­вле­кало. Когда я при­ез­жал к о.Амвросию девя­ти­лет­ним маль­чи­ком, ста­рец со мной шутил: поста­вит на колени и, бывало, ска­жет: «Ну, рас­ска­зы­вай грехи». Меня это сму­щало. А когда я стал постарше, ста­рец Амвро­сий сам меня исповедовал.

Лишь эти свет­лые вос­по­ми­на­ния и осве­щают школь­ный период моей жизни. Я окон­чил духов­ное учи­лище в 1882 году пер­вым уче­ни­ком. Мне было 14 лет.

Комментировать

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

2 комментария

  • Игорь, 15.09.2017

    Огром­ная бла­го­дар­ность за это важ­ное сви­де­тель­ство о нелег­ком пери­оде нашей Церкви!

    Ответить »
  • Елена, 15.03.2016

    Читала эту книгу про­шлым постом не отры­ва­ясь. Вос­хи­ща­юсь язы­ком автора, ходом его мысли, его урав­но­ве­шен­но­стью, уме­нием обри­со­вать пол­ноту собы­тия, его тон­ким чув­ством юмора, его верой, любо­вью к церкви, к бого­слу­же­нию, к людям. Вла­дыка был истин­ным пас­ты­рем, руко­во­ди­те­лем, муд­рей­шим и муже­ствен­ным чело­ве­ком. Интел­ли­гент, интел­лек­туал, при этом про­стой и откры­тый. В его книге отра­жена целая эпоха, до рево­лю­ции и после­ре­во­лю­ци­он­ная, жизнь в эми­гра­ции. Даже орга­ни­за­ци­онно-поли­ти­че­ские опи­са­ния нескучны. Чита­ешь и будто сле­ду­ешь за вла­ды­кой по его жизни, шаг за шагом, про­ни­ка­ясь к нему глу­бо­кой сим­па­тией. Книга — одна из люби­мых теперь. Да упо­коит Гос­подь душу вла­дыки в селе­ниях праведных..

    Ответить »
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки