- Предисловие
- Часть I. «О Пюхтица родная, О колыбель моя!»
- Глава 1. Пюхтица и ее блаженные
- Глава 2. Духовник обители и его духовные чада
- Глава 3. Насельницы обители. Пюхтицкие зарисовки
- Часть II. Немного о Печорах
- Часть III. Сто и пятьдесят и три
- Протоиерей Владимир Каменский
- Стих духовным чадам — подарок
- Из дневника о. Владимира
- Заключение
Часть III. Сто и пятьдесят и три
Протоиерей Владимир Каменский
Отец Владимир Каменский принадлежал к старинному «ученому роду» — Каменских. Дед его по отцовской линии Андрей Васильевич проходил обучение в Английском Королевском колледже, был изобретателем — изобрел форсунку для паровоза, первым применил нефть для двигателей. Именно он перевел все отопление в Баку через форсунку на нефть — ранее город отапливался углем.
Бабушка отца Владимира — Леонтия Карловна Чермак, дочь директора гимназии (Чермак — фамилия чешская, хотя предки их жили в Австрии). Их род известен тем, что его представители в России организовали в Москве приют для детей, в котором в свое время воспитывались братья Достоевские.
Бабушка отца Владимира по материнской линии была игуменьей одного из монастырей в Иерусалиме, куда привел ее Промысл Божий. Она приходилась сестрой писателю и инженеру Н. Г. Гарину-Михайловскому.
Мама отца Владимира, приходившаяся племянницей Гарину-Михайловскому, была дочерью херсонского дворянина штабс-ротмистра Виктора Гладкого.
Андрей Андреевич, папа отца Владимира, заведовал кафедрой в Политехническом институте до 1942 года.
В 1879 году его отец приобрел имение в Лядно Чудовской волости Новгородской губернии. Через имение протекала речка Леденка. Часть имения принадлежала его братьям, художникам-реставраторам Мариинского театра; один из них — скульптор, создавший памятник П. И. Чайковскому на его могиле в Александро-Невской Лавре.
В 8 км от Чудово было имение Глеба Успенского — Сябриницы. Чермаки и Успенские были в родстве: младшая сестра, Леонтия Карловна, бабушка отца Владимира, была замужем за младшим братом Глеба Успенского — Иваном.
Каменские были прихожанами Успенского храма в Чудово. На Чудовском кладбище на берегу реки Керести в 1913 году был похоронен дед отца Владимира Андрей Васильевич, а в 1918 году упокоилась там и бабушка Леонтия Карловна.
В 1914 году Владимир Андреевич Каменский окончил Тенишевское коммерческое училище в Санкт-Петербурге, затем обучался одновременно в Политехническом институте и на историко-филологическом факультете университета. Также он занимался в Академии художеств как вольнослушатель, брал уроки у известного художника К. С. Петрова-Водкина, знал не менее семи иностранных языков. В 1930 году он — сотрудник I категории в Институте истории, науки и техники АН СССР и заведующий музеем института.
Одновременно работал старшим научным сотрудником в Государственном архиве. Результатом его трудов в этот период стала трехтомная монография, посвященная уральским заводам; защитил кандидатскую диссертацию, подготовил докторскую, написал книгу «Художники крепостного Урала», изданную в Свердловске в 1957 году.
С 1940 года начался крестный период его жизни: он был осужден по 58-й статье. Работая в Русском музее, Владимир Андреевич пытался сохранить святыни, привозимые туда из разных церквей, не только для хранения в запасниках, но, по негласному приказу, и для частичного уничтожения. О попытке сохранить личные вещи прп. Серафима Саровского (его подрясник, скуфейку) кто-то донес властям, и батюшка был арестован.
Его отправили в Воркутинские лагеря, на лесоповал. Поскольку он был слабого здоровья, приходилось ему там очень нелегко. Он думал, что оттуда не вернется. В лагере он пробыл пять лет, после вторичного ареста еще пять.
Вернувшись из ссылки, по благословению митр. Ленинградского Григория (Чукова) он принял сан священника.
Первым приходом отца Владимира стала церковь Св. Троицы во Всеволожске. С самого начала своего служения батюшка снискал к себе огромную любовь прихожан. Человек, хотя бы раз услышавший или увидевший его, уже не отходил от него. Живя здесь, на земле, он был вне нашего земного существования.
Начиная с 1963 года стали часто меняться места служения, его отправляли то на дальние приходы, то, временно, в городские храмы. Отцу Владимиру приходилось служить в пос. Динамо, на станции Антропшино, на Охте, в Александро-Невской Лавре, в Спасо-Преображенском соборе, в селе Петрова Горка Лужского района, в Вырицкой Казанской церкви.
Целью этих переводов было намерение разлучить батюшку с преданной ему паствой, но духовные чада всюду следовали за ним. Наконец его перевели в Свято-Димитриевскую церковь в Коломягах. Этот храм стал последним его приходом.
В 1966 году митрополит Никодим назначил отца Владимира духовником Ленинградской епархии и Духовной академии.
Все эти переезды тяжело отразились на его здоровье, и 28 июля 1969 года, в день своего небесного покровителя св. равноап. князя
Владимира, отец Владимир отошел ко Господу на 73-м году жизни.
За этими сухими словами биографической справки — целая жизнь, главная мысль которой, как и его стихов — «жизнь каждой чтить живой души». Это напоминание о том, что главное в христианстве — любовь. Главным признаком того, что мы живем в последние времена, является именно оскудение любви. Отец Владимир жил любовью, дышал ею, изливал на все живое.
«Приидите, обедайте!»
Утро. Светлеет небо. Светлеют воды. Светлеют, выступают из утреннего тумана кусты, деревья и трава.
Костер на берегу. Хлеб и рыба у костра. Сам Господь приготовил. Любовь Его зовет возлюбленных: «Придите, обедайте!»
Ныне утро для вас, возлюбленные. Воссияло утро в сердцах ваших, разгорается в них утренняя заря Незакатного дня Господня. Любовь Его озарила их утренним чистым радостным светом, коснулась вершин их; в глубинах еще тьма.
Но свет восходит, лучи его проникают все глубже, глубже во мрак сердец ваших, тени бегут, торжествует свет. И Сам Господь зовет вас: ночь на исходе, утро, близится день…
Придите, обедайте!
* * *
…Я в этой жизни был Смоленский
для тех, кто спрашивал меня:
«Фамилья?», «Пол?», «Проиехожденье?»
И «Срок?», и «Место обученья?»…
оставлю им я навсегда —
пускай хоронят мертвеца! —
когда оставлю эту жизнь,
уйду к Тому, Чье Имя — Жизнь,
в Ком навсегда всех тех, кому Его открыл Он имена.
30 марта (12 апреля) 1952 г.
Мария Египетская
Мария, чудо — жизнь твоя:
и обращенье от греха,
и подвиг веры до конца,
сорокалетний труд терпенья,
борьбы с грехом в уединеньи,
чрез Иордан перехожденье,
в пустыне чудо-погребенье,
тобой приятое от льва.
Мария, чудо — жизнь твоя.
И чудо — лик твоей души,
отпечатлевшей навсегда
дар благодатный всепрощенья,
доступный только для смиренья,
неотпадающей любви.
* * *
…есть ум, присущий от рожденья —
дается всем;
и ум второй от наученья —
доступен всем;
и третий тем дается,
в том лишь, кто с умом,
ему присущим от рожденья,
приобретенным от ученья,
проходит узкий путь терпенья.
29 июля (11 августа) 1952 г.
…истоки многоводных рек —
ручьи, ключи и человек,
как полноводная река,
не от себя река, но многими подземными ключами.
весенними, осенними дождями
по капле полнится река.
Так и душа:
не от себя
сила её
и полнота,
но многими она трудами,
болями многими, скорбями,
слезами ранними и поздними слезами
по капле полнится она.
* * *
…душа сосуд есть, и от нас
зависит, чем его наполнить —
веселья светлостью живой
иль едкой горечью, тоской.
* * *
…в путь уходя, не озирайся!
Уйдя, назад не возвращайся!
* * *
…много душ у тебя.
Но из них то одна,
то другая душа
вдруг просияет, как звезда,
огнем зажжется, как свеча.
«Вспомни меня!» — твоей душе
без слов напомнит о себе.
* * *
…лягушка, пригвожденная гвоздем
заржавленным к доске —
игрушка детской праздности, жестокости, тебе
припомнится. Боль, причиненная тобой…
еще, когда дохнет сирени аромат,
Припомнится младенца взгляд,
тебя, просившего с смиреньем,
когда ты нес букет сирени,
дать веточку! — взгляд детских глаз и твой отказ,
припомнятся те юные года,
когда душа еще не вся в броню жестокости закована была.
Еще… о, все,
все злое, темное твое
тебе припомнится тогда.
1949 г.
* * *
…стекляшки, камешки, цветные лоскутки… —
веселье жизни, жизнь младенческой души.
Нарушить их остерегись!
Чтить и хранить их научись!
С благоговеньем обойди
мирок младенца у стены
избушки маленькой семьи!
Под кровом всех
она объемлющей небесной синевы,
живой божественной любви,
под оком Вечности Святой,
что зрит, хранит,
жизнь каждой чтит
души живой.
Учись и ты
зреть, чтить, хранить
веселье жизни, жизнь
младенческой души…
…
…стекляшки, камешки, цветные лоскутки…
…
Жизнь каждой чтить
живой души!
1949 г.
* * *
…дитя, ракушка — не игрушка,
но домик, скользкая зверушка
от рук ловящих ускользнет,
в свой дом уйдет,
в свою ракушку.
Она от мира отлучится,
но с ним она не разлучится.
Лишь приложи к ракушке ушко,
в ней моря шум услышишь ты,
и рокот волн, и крики чайки,
и в перламутре изнутри
увидишь небо, облака —
отражена в ней волн живая красота —
как через малое оконце,
мир виден, радостно сияющий на солнце.
Душа, душа, в себя уйди,
от рук ловящих ускользни!
Уединись,
в себе от мира отлучись.
Чтоб с ним тебе не разлучиться,
чтобы услышать внутрь себя
живые мира голоса —
как речка подо льдом струится,
и гром громов,
и шум ветров,
орлиный клекот, крики чайки,
чтоб отразилась внутрь тебя
живая мира красота,
чтоб виден был бы для тебя,
как через малое оконце,
мир Божий, радостно сияющий на солнце.
Июль 1950 г.
Стих духовным чадам — подарок
Еффафа — отверзись. Душа жаждет просвещенья, томится во мраке неведения. Ждет рассвета.
«Душа моя мрачна. Скорей, певец, скорей!
Вот арфа золотая.
Пускай перста твои,
промчавшися по ней,
пробудят в струнах звуки рая».
М. Лермонтов
Душа тоскует и ждет рассвета…
чутко насторожилась…
Удара пальцев струны ждут.
По струнам арфы пробегут,
и струны тотчас оживут
и издадут и гром, и звон, и запоют.
И в знойный день ни ветерка,
не шелохнет в лесу листва,
но лишь повеет, побежит
и отзовется, зашумит
душа твоя с тоскою,
каждая душа — живого ждет она,
когда оно в ней прозвучит,
и слух отверзется, уста,
да знает, слышит, ясно зрит,
благодарит она Отверзшего тогда.
20 ноября 1961 г.
Мир вам.
* * *
…Я одного для вас хочу
Я об одном о вас молю:
Чтоб образ Лепоты Нетленной,
в вас при твореньи впечатленной,
в сердцах бы ваших просиял,
весельем лица осиял,
чтобы возрадовались вы
всесветлой радостью любви,
любуясь отсветом в лице
друг друга чистой и лучистой
святой Нетленной Красоты.
1949 г.
* * *
…моя любовь зрит вас детьми.
Но ведь и Он нас зрит детьми.
И обратиться, стать детьми
Всем надлежит, чтобы войти
в чертоги те,
что лишь младенческой отверсты чистоте.
* * *
…навстречу ближнему пойдешь,
и на дороге, глядь, найдешь
благополучие свое.
А уклонишься, не пойдешь —
и под ногами, тут оно —
и не заметишь, не найдешь,
и мимо ты его пройдешь.
* * *
…есть две уловки сатаны:
принудить делать, что недолжно,
не допустить творить, что должно,
в свое «общенье» завести.
* * *
…лампадник вечер —
день преклонился — звезды свечи
уже вжигает в вышине.
Тогда — при бреге жизни стать
и тишине ночной внимать!
И очи устремить туда,
за звездный океан, куда —
настанет час — в последний раз
душа на берег жизни взглянет,
и от него она отпрянет
в последний путь свой навсегда.
1946 г.
* * *
…О ласточка! Ты вся — полет, движенье…
И ты, душа:
вся жизнь твоя — в любви стремленье.
Ты «не в себе», «ты не своя»,
когда не взлет
ты «не полет»,
в сетях греха
в оцепененьи…
1952 г.
* * *
…О милый друг!
Когда коснется сердца вдруг
нездешний свежести дыханье,
вмиг претворится в ней оно,
вмиг отбежали от него
боль и печаль, и воздыханья.
Все тяготившее его
вмиг позабыто, прощено.
И так легко ему, легко.
* * *
Я в этом теле как в гробу:
прийти на помощь не могу
к больному другу моему,
кто также в гробе заключен,
от милых сердцу отлучен.
В телах-гробах проходим срок,
Не зная срока заключенья,
Но знаем — каждому свой срок,
И все получим разрешенье.
В телах-гробах томимся мы,
Чтоб навыкали мы любви —
Любили тех, кто, как и мы,
В гробах томятся в заключенье.
Чтоб, получив освобожденье,
стать неразлучными любви.
* * *
…Жизнь — уголь, брошенный в снега.
Он как звезда —
ночь, мрак вокруг, мороз — сияет.
Но снег теплом его оттает.
И вспыхнет он в последний раз.
И — след простыл, и свет угас.
И так: но много в ней
нести труда, терпеть скорбей.
* * *
Жизнь — светотень.
И ночь, и день
в душе. И день,
тем он светлей,
чем ночь темней.
* * *
…в ми войти лишь мы успели —
уходить уж нам пора.
Жизнь — за столь лишь гости сели —
Время встать из-за стола.
* * *
…Наполните сосуды водою! —
И наполнили их до верха.
…Вино хорошее сперва,
Потом же худшее, когда
напьются гости. А душа
веселье ощутит тогда,
скорбей когда
вся чаша выпита до дна.
И душ сосуды до верха
наполнит слезная вода…
и вот в вино претворена…
* * *
…будь как подсолнечник!
Не только будь под солнцем!
Все мы под солнцем. Но всегда
да будет к солнцу лик твой обращен,
и светом осиян, и всем,
кто на тебя взирает, светит
и радует их светлостью, приятою от солнца.
* * *
…«фонд золотой» людей Твоих —
молитвы, подвиги святых
и слезы их.
1949 г.
* * *
…вдали от вас
приходит мысль:
нужны ль для вас
года мои уединенья,
дни непрестанного терпенья
в всегдашней памяти о вас.
И снова мысль:
когда-нибудь —
и, может быть,
тогда окончится мой путь —
то, что сокрыто, далеко,
и то, что кажется ненужным,
и близким станет вам, и нужным,
живым окажется для вас.
1946–1960 гг.
* * *
…Господь мой, Бог мой!
Не за себя
простить меня
молю Тебя.
О, знаю, помню я себя,
все злое, темное мое.
Не за себя молю Тебя.
Твоими язвами их язвы исцели,
тех, кто их в жизни понесли
за злобу, за грехи мои!
Боль утоли, слезу отри!
От смертной тьмы
унынья в свет,
в радостный свет
Твой воскреси!
1949 г.
* * *
Все течет, ничто не пребывает
Гераклит
…не жалей ни о чем, что прошло
в этой жизни ущербно-текучей,
что прольется сама,
не оставив следа,
как поток неумолчно-гремучий.
И прольется, и нет.
И на всем, что ея, есть ущербности след,
мимолетности рок неминучий.
1949 г.
* * *
Теперь по деревням уже не водят медведей!
В. Гаршин. «Медведи», 1883 г.
…А ну-ка, Миша, попляши!
А ну, топтыгин, посмеши
народ честной!
Нам покажи,
как бабы ходят за водой!
Из-под палки пляши
на цепи и смеши,
Медведь голодный и слепой!
А им нет дела и не понять —
в глуши лесной
медведица-мать,
сестрицы, братцы под сосной,
где мхи и шепоты листвы,
и хвойный шум,
родимый шум…
А когда тропкою лесной
его мучитель поведет,
нарочно в бубен громко бьет,
чтоб шум родной не услыхать
и горя горького бежать.
Из-под палки пляши
на цепи и смеши,
медведь голодный и слепой!
…
И слышится вдруг стон глухой,
сквозь визг мальчишек
и смех толпы,
из надорванной горем косматой груди.
…
Из-под палки пляши!..
11(24) июля 1951 г.
* * *
…На берегу Леденки я
под елью — маленький, дитя.
И вижу я в реке себя.
И мне таинственной тогда
казалась глубина ея.
Потом узнал я, что река
есть «аш два о». И «це о два» —
я верил — дерево. И я
забыл, как у реки тогда
пред Тайной мира был дитя.
И вот пред нею снова я,
И уж не верю больше я
Ни в «аш два о», ни в «це о два».
И скоро-скоро уж меня
Покроет, плоть мою, земля.
И я такой, как был тогда,
И снова Тайна — навеки Тайна,
которой имя Жизнь, и я,
как у реки тогда, дитя
Под елью у корней, пред Ней
благословить хотела мать крестом меня,
И не хотел я крест принять.
Я верил — «аш два о» — река,
и ель над речкой — «це о два».
И с этой верой в жизнь вступать
И жизнь прожить! И жизнь прошла,
нет «це о два», ни «аш два о»,
и без следа оно прошло…
Но не прошла любовь твоя,
И молит бедная душа —
она жива еще, она
все та же, что была тогда —
в твою любовь ее принять.
О, если б снова услыхать
живые те любви слова,
таким опять,
каким в любви твоей был, стать!
О, если б снова жить начать
и на себя тот крест подъять,
которым в жизни путь тогда
благословила ты меня.
Апрель–май 1952 г.
Старой няне
На закате в сиянье в просвете окна
я увидел в тот вечер, родная, тебя.
Твой уж к закату день склонялся,
а мой лишь только начинался,
и ты спросила у меня:
«Когда уйду отсюда я,
будешь ли помнить ты меня?»
И вот и мой уже склонился,
а твой давно уж закатился
день жизни к западу… а я
все помню и люблю тебя,
как в те минувшие года…
И лик твой снова вижу я,
как тогда на закате
в просвете окна,
и запомнил слова:
«Не забудешь меня?»
Как в те года — мнится, ты
вот-вот ушла,
а уж года
с тех пор прошли,
и жизнь прошла,
и ты давно-давно ушла —
как в те года,
так ясно вижу я тебя,
и так тобой душа полна,
как в час, бывало, расставанья —
ушла, и нет со мной тебя, —
но ты жива, тобой полна
моя душа, или когда
к тебе спешу, бывало, я.
И сердце ждет — тебя вот-вот
увижу — шаг и два — свиданье…
И снова сердце ждет: вот-вот
увижу ту,
чей в сердце лик всю жизнь ношу…
…
шаги последние иду.
* * *
«Жизнь есть блаженство».
Оптинский старец Варсонофий
…для уточки нырять и плыть
на утренней заре
в прудке —
блаженство.
И длинноносым куликам,
и длинноногим журавлям
в болоте шлепать, жижу пить
болотную — блаженство.
Весь день плескаться лебедям
в озерах и гусям —
блаженство.
Лететь —
всех птиц полет ее быстрей —
для ласточки — блаженство.
Для птички петь
в листве
на заре
и в траве
в небесах
в вышине
о счастье, радости — блаженство.
Взлететь в горах
и в облаках
парить
орлу — блаженство.
В воде быть, плыть
и пить
холодную, прозрачную
струю
для рыбы — радость и блаженство.
И сосунку
тигрицы, львицы и лисицы
у груди матери — блаженство.
И для младенца
у сердца матери — блаженство.
И сердцу быть
во Всеобъемлющей Любви,
в Твоей Любви
жить и любить — блаженство.
22 августа (4 сентября) 1952 г.
* * *
…В окно тюрьмы глядит прощальный,
такой печальный
предзакатный тихий свет.
И мальчик-вор, ему семь лет,
из песни воровской куплет
один с вниманьем напевает…
Ему та песнь напоминает
себя у матери. Она
его любила и молила
дитя — он не был вор тогда —
таким остаться навсегда,
каким он был в любви ея.
Молитв он знал
или не знал
тогда? — Не знает.
Но его молится душа
И песни воровской слова
с благоговеньем повторяет.
И в них душа его влагает
о жизни плач — мольбу загубленной
души…
И луч в окне
тюрьмы прощальный догорает.
И песнь его — известна всем она давно —
вокруг никто не замечает,
и только луч ей тот внимает,
и Тот внимает,
Кто посылает
свет солнца в темную тюрьму,
Кто в сердце бедное влагает
без слез мольбу…
— Уничтожать без сожаленья! —
Вещает тоном убежденья
благообразный и седой
(он тоже тут «по бытовой»!) —
Неисправимы все они.
И их таких теперь немало…
и у него в запасе сало,
и в сытом нет совсем сомненья:
— Уничтожать без сожаленья!..
И луч вечерний догорает,
и песне мальчика внимает,
и Тот внимает,
Кто посещает
их сердца темную тюрьму,
Кто в душу скорбную влагает
без слов мольбу…
25 декабря (7 января) 1952–1953 гг.
Из дневника о. Владимира
19 июня (2 июля) 1960 г. Гусенята с курицей. Плавают, а она на берегу. Является гусыня… Чьи гусенята? Курица бросается на гусыню, а стадо гусей фронтом наступает: га, га, га!
Чьи же гусенята? Той ли, что высидела, воспитала, но они ведь не поддаются; или той, от которой рождены?
Чьи: Того, Кто родил от воды и Духа, или тех, что уводят от воды, перевоспитывают?
Но ведь сами-то гусенята, как ни воспитывай, лезут в воду…
Плач коровы. Рассказ тети Дуни. У старушки никого. Жила одна со своей коровой. Корову сдала. Вдруг ночью мычанье за забором. Встала, видит — корова. Не догадалась: взяла палку, чтобы отогнать. Не отходит, жалобно мычит. Узнала, открыла калитку. Не входит. Взяла клочок старого сена, поманила. Пошла за ней. Остановилась, не входит в сарай. Опять поманила сеном. Покормила, напоила, подоила. Улеглась. Что же делать? Посоветовалась на утро. Надо объявить…
Явились с машиной грузовой… Ведь издалека пришла, за 30 км. Ведь нашла! Дорогой, улицами нашла дом, свою хозяйку, только жалобно мычала. Не решалась, не решалась войти во двор, ни к себе в стойло. Что переживала ее душа?
А когда приехала машина и пошли брать ее, не шла. Когда хозяйка вошла, поманила — пошла за ней, вышла. Но когда подвела к машине, не шла. Ей пришлось подняться на машину самой. За ней вошла ее корова. Села хозяйка, положила корова голову свою на колени к ней, облила их слезами.
— «По чуждем не идут, яко не знают чуждего гласа» — вспомнились мне слова из Евангелия, — сказала тетя Дуня. — А когда мне всучили деньги за корову 5 тысяч, сказала я им: «Не надо мне ваших денег. “Это” вы даете взамен, “этим” думаете вы расплатиться!»
Сердце животного бессловесного — и то чует: не знает оно чуждого гласа, не идет вслед чуждому.
Комментировать