• Цвет полей:

• Цвет фона:


• Шрифт: Book Antiqua Arial Times
• Размер: 14pt 12pt 11pt 10pt
• Выравнивание: по левому краю по ширине
 
Сказки — Джордж Макдональд Автор: Макдональд Джордж

Сказки — Джордж Макдональд

(3 голоса: 5 из 5)

Собрание сказок Д. Макдональда: «Легковесная принцесса», «Потерянная принцесса», «Золотой ключ», «Портвейн в бурю», «История Фотогена и Никтерис», «Серый волк», «Наперекор». Первые три — безусловно одни из лучших сказок у этого замечательного писателя.

 

Легковесная принцесса

1. Как? Мы бездетны?

В стародавние времена, — так давно, что точную дату я уж и не помню, жили-были король с королевой, и не было у них детей.

И сказал себе король: «У всех моих знакомых королев дети есть, — у одной трое, у другой — семеро, а у некоторых так целая дюжина; а вот у моей королевы — ни одного. Ну как тут не почувствуешь себя несправедливо обойденным?» — И он надумал рассердиться на жену по этому поводу. Но жена безропотно сносила все его выходки, как подобает королеве добросердечной и кроткой, — ведь такой она и была. Вот тогда король и впрямь рассвирепел. Но королева делала вид, что все воспринимает как шутку, и к тому же презабавную.

— Почему у тебя нет хотя бы дочки? — возмущался король. — Я уж не говорю про сыновей; многого я не прошу.

— Право же, дорогой король, я очень сожалею, — отвечала королева.

— И это правильно, — фыркал король, — гордиться тут явно нечем!

Впрочем, этот король вовсе не был сварливым брюзгою и в любом менее важном вопросе охотно уступил бы королеве. Здесь, однако, затрагивались интересы государства.

Королева только улыбалась.

— Дамам, знаешь ли, принято потакать, дорогой король, — отвечала она.

Эта во всех отношениях милая королева всем сердцем сожалела, что не может вот так сразу сделать супругу одолжение.

Король попытался стать терпимее, но не слишком-то преуспел. Так что, когда, наконец, королева подарила ему дочку, — а ведь более прелестной принцессы на свет не рождалось! — по чести говоря, он того не заслуживал.

2. Ну, я вам покажу!

Близился день крестин. Король лично, своей рукою, написал приглашения — все до одного. И, уж как водится, про кого-то забыли.

Обычно, если про кого и забывают, это не так уж и важно, — главное, смотрите, не просчитайтесь с выбором. К сожалению, король проявил забывчивость по оплошности, а вовсе не преднамеренно, и так уж вышло, что обойденной оказалась принцесса Мейкемнойт. Получилось страшно неловко: ведь принцесса приходилась королю родной сестрой, и забывать про нее ни в коем случае не следовало. Однако ж встарь она умудрилась так досадить старому королю, их отцу, что тот напрочь позабыл про дочку, составляя завещание; стоит ли удивляться, что брат позабыл про нее, выписывая приглашения? Впрочем, если бедные родственники не склонны напоминать о себе, так значит, сами и виноваты! Король же не всеведущ, откуда ему знать, что происходит на сестринском чердаке, верно?

Старуха-принцесса отличалась характером угрюмым и злопамятным. Складки, порожденные презрением, на лбу и щеках ее пересекались со складками, порожденными брюзгливостью, так что все лицо ее морщинилось, точно сбитое масло. Если и возможно найти оправдание подобной забывчивости со стороны какого бы то ни было монарха, так наш король имел все основания позабыть про сестрицу, даже если речь шла и о крестинах. Выглядела старуха премерзко. Необъятный лоб, размерами не уступающий нижней части лица, нависал над нею, точно каменный выступ обрыва. Когда принцесса злилась, ее маленькие глазки вспыхивали синим. Когда принцессу обуревала ненависть, глазки отсвечивали желто-зеленым огнем. Какой цвет принимали они, когда принцесса проникалась к кому-то любовью, я не знаю, ибо не доводилось мне слышать, чтобы помянутая особа любила кого-нибудь, кроме себя; не думаю, что ей бы удалось и это, если бы к себе самой старуха не попривыкла. Но, позабыв о ней, король поступил крайне неблагоразумно, и вот почему: принцесса была страх как умна. Скажу больше: она была ведьмой, из тех, что ежели уж околдуют кого-то, так бедняге мало не покажется; ибо всех злых волшебниц она превосходила злобностью, а всех премудрых — умом. Описанные в истории способы мщения, к коим когда-либо прибегали обиженные колдуньи и феи, она ни во что не ставила; так что, впустую прождав приглашения, старуха, наконец, решила заявиться в гости без оного и основательно испортить жизнь всей семье, как и подобает принцессе такой, как она.

И вот ведьма надела свое лучшее платье, явилась во дворец, где встретила самый радушный прием, — ведь счастливый монарх напрочь позабыл о своей забывчивости, — и, заняв свое место в процессии, прошествовала к королевской часовне. Когда же все обступили купель, старуха протолкалась поближе и бросила что-то в воду, после чего некоторое время вела себя с должной почтительностью — вплоть до того самого мгновения, когда личико малютки омыли водой. Вот тогда-то ведьма трижды крутнулась на месте и пробормотала себе под нос следующие слова, — достаточно громко для того, чтобы услышали стоявшие рядом:

Дух легок, — силою заклятий

Да станет плоть легка как дым:

Не отягчишь ничьих объятий,

Но разобьешь сердца родным!

Все решили, что гостья помешалась и повторяет какой-то глупый детский стишок; и все-таки у собравшихся словно мороз пробежал по коже. Малютка, напротив, рассмеялась и загукала, а кормилица ее вздрогнула и с трудом сдержала крик, решив, что ее разбил паралич: ведь младенца на руках она больше не ощущала. Однако няня покрепче прижала девочку к себе и не проронила ни слова.

Непоправимое свершилась.

3. Не наша это дочь!

Мерзкая тетка отняла у малютки вес. Если вы спросите, как такое достигается, я отвечу: «Да проще простого. Нужно всего лишь уничтожить гравитацию». Ибо принцесса не брезговала и натурфилософией, и законы всемирного тяготения знала изнутри и снаружи, точно шнуровку ботинок. А, будучи ведьмой, могла играючи эти законы отменить, или, по крайней мере, так засорить их колесики и поразить ржавчиной подшипники, что механизмы просто переставали работать. Но нас больше занимают последствия, нежели техническая сторона дела.

И первое же досадное следствие этой злосчастной утраты не заставило себя ждать: едва кормилица принялась укачивать малютку вверх-вниз, девочка воспарила к потолку. По счастью, сопротивление воздуха остановило ее головокружительный взлет в каком-нибудь футе от твердой поверхности. Там крошка и осталась, лежа на спинке, — точно так же, как покоилась на руках у нянюшки, — дрыгая ножками и заливисто хохоча. Охваченная ужасом кормилица устремилась к колокольчику и воззвала к подоспевшему на звон лакею, умоляя немедленно принести стремянку. Трепеща, эта достойная женщина вскарабкалась по ступенькам, причем ей пришлось встать на самую верхнюю перекладину, да еще и приподняться на цыпочки, прежде чем она сумела дотянуться до развевающегося подола длинной детской рубашонки.

Когда об этом странном обстоятельстве стало известно, двор пришел в страшное смятение. А обнаружилось все очень просто: король, как и следовало ожидать, повторил горький опыт кормилицы. Взяв малютку на руки и изумившись тому, что не ощущает ее веса, король принялся подкидывать дочку вверх и… нет, не вниз, потому что дитя, как и в прошлый раз, медленно воспарило к потолку, да там и осталось плавать по воздуху к вящему своему удовольствию и радости, о чем свидетельствовали взрывы младенческого смеха. Утратив дар речи, король застыл на месте, глядя вверх и дрожа всем телом, так, что борода его колыхалась, точно трава под ветром. Наконец, оборотившись к королеве, объятой неменьшим ужасом, он пролепетал, задыхаясь, запинаясь и не сводя глаз с потолка:

— Верно, не наша это дочь, о королева!

Но королева была куда догадливее короля и уже заподозрила, что «нет следствий, пусть нечетких, без причины».

— Наша, а то чья же! — ответствовала монархиня. — Просто надо было получше приглядывать за деткой на крестинах. Тех, кого не приглашали, и пускать не следовало.

— О-хо! — воскликнул король, хлопая себя ладонью по лбу. — Я понял, в чем дело. Все ясно как день. Неужто ты сама не видишь, о королева? Малютку заколдовала принцесса Мейкемнойт.

— Так ведь я о том и говорю, — отозвалась королева.

— Прошу прощения, дорогая; значит, я не расслышал. Эй, Джон! Принеси-ка приставную лесенку от трона!

Ибо этот монарх был из тех малорослых королей, что обременены высокими тронами, — случай, право же, весьма распространенный.

Тронную лесенку внесли и установили на столе, и Джон взгромоздился на самый верх — но до малютки-принцессы дотянуться так и не смог. А та парила себе в воздухе, — ни дать ни взять облачко детского смеха, — и заливисто хохотала.

— Возьми щипцы, Джон, — подсказал его величество и, вскарабкавшись на стол, протянул их лакею.

Вот теперь Джон сумел ухватить малышку, и при помощи щипцов юную принцессу водворили вниз.

4. Где она?

Однажды, ясным летним днем, месяц спустя после первых ее приключений, — а в течение всего этого срока за принцессой бдительно приглядывали, — малютка сладко спала на кровати в королевиной спальне. Одно из окон стояло открытым, ибо был полдень, а день выдался такой душный, что покоилась девочка лишь в объятиях дремы, не зная иного, менее эфемерного покрывала. В комнату вошла королева и, не заметив малютки на постели, распахнула второе окно. По-эльфийски проказливый ветерок, только и поджидающий возможности пошалить, ворвался в одно окно, пронесся над кроватью, подхватил спящую малютку, закружил ее и погнал, увлек, точно пылинку или пух одуванчика, сквозь противоположное окно — и умчался прочь вместе с нею. А королева спустилась вниз, даже не подозревая об утрате, которую сама же и навлекла.

Вернувшись, кормилица решила, что ребенка унесла ее величество королева, и, страшась нагоняя, не сразу спросила о своей подопечной. Однако, ничего такого не слыша, она забеспокоилась и, наконец, заглянула в королевин будуар, где и обнаружила ее величество.

— Простите, ваше величество, не забрать ли мне деточку? — спросила кормилица.

— А где она? — удивилась королева.

— Умоляю ваше величество простить меня. Я знаю, что поступила дурно.

— О чем ты? — посерьезнела королева.

— Ох, не пугайте меня, ваше величество! — воскликнула кормилица, заламывая руки.

Королева поняла, что дело неладно, и рухнула в обморок. А кормилица заметалась по дворцу, восклицая: «Деточка моя! Моя деточка!»

Все устремились в королевины покои. Но никаких распоряжений ее величество, разумеется, отдать не могла. Однако вскоре выяснилось, что принцесса пропала, и не прошло и минуты, как дворец загудел, точно пчелиный улей; еще минута — и королеву привели в чувство рукоплескания и ликующие крики. Принцесса нашлась: девочка крепко спала под розовым кустом, куда отнес ее шаловливый ветерок. Причем мало ему одной проделки, так озорник еще и осыпал спящую малютку с ног до головы дождем алых лепестков. Гомон слуг разбудил принцессу; она проснулась и в неуемном восторге разбросала лепестки во всех направлениях — так рассыпает пенные брызги фонтан на закате.

Разумеется, после этого случая бдительность удвоили; однако времени не хватит на то, чтобы рассказать обо всех курьезных происшествиях, причиной коих послужило необычное свойство юной принцессы. Однако ни в одном доме, не говоря уже о дворце, не рождалось еще младенца, благодаря которому все домочадцы неизменно пребывали бы в столь веселом расположении духа, — во всяком случае, «внизу», то есть среди слуг. Да, удержать малютку для нянюшек оказалось непростым делом, зато у них не ныли из-за девочки ни руки, ни сердца. А до чего занятно было играть с ней в мяч! Ей совершенно не грозила опасность упасть и ушибиться. Малютку можно было сколько угодно бросать, толкать, сшибать вниз, но уронить — урон нанести, стало быть, это увольте! Да, безусловно, не исключалась вероятность того, что девочка случайно влетит в огонь, или в чулан, где хранится уголь, или упорхнет в окно, — но ведь до сих пор ни одной из этих бед не приключилось! Если невесть откуда вдруг доносились взрывы смеха, за причину можно было поручиться. Переступишь порог кухни или комнаты, — и там обнаружатся и Джейн, и Томас, и Роберт, и Сьюзан, — все скопом, — за игрой в мяч с малюткой-принцессой. Принцесса служила мячом — и радовалась игре ничуть не меньше прочих. Дитя перелетало от одного игрока к другому, заливисто хохоча. А слуги любили свой «мячик» даже больше, чем саму игру. Однако бросать малышку следовало с осторожностью; ведь если задать направление «вверх», так потом без лестницы не обойдешься.

5. Что делать?

Но «наверху», в господских покоях, дело обстояло иначе. Так, однажды, после завтрака, король отправился к себе в бухгалтерию в и пересчитал свои деньги.

И операция эта не доставил монарху ни малейшего удовольствия.

— Подумать только, — говорил себе король, — ведь каждый из этих золотых соверенов весит четверть унции, а моя настоящая, живая принцессочка из плоти и крови ровным счетом ничего не весит!

И король с ненавистью оглядел золотые соверены, что лежали себе перед ним с широкими, самодовольными ухмылками на желтых физиономиях.

А королева в ту пору сидела в гостиной, кушая хлеб с медом. Но, отправив в рот второй кусочек, она вдруг разрыдалась и так и не смогла проглотить его. Всхлипывания жены услышал король. Радуясь возможности затеять ссору хоть с кем-то, а тем паче с королевой, он со звоном ссыпал золотые соверены в копилку, нахлобучил на голову корону и вихрем ворвался в гостиную.

— Ну и что тут у нас приключилось? — воскликнул он. — К чему эти слезы, а, королева?

— Мне кусок в горло не лезет, — отозвалась ее величество, скорбно глядя на горшочек с медом.

— Вот уж не удивляюсь! — фыркнул король. — Ты же только что позавтракала двумя индюшачьими яйцами и тремя анчоусами.

— Да не в том дело! — снова расплакалась королева. — Моя деточка, ох, моя деточка!

— Ну и что не так с твоей деточкой? Она не застряла в трубе и не провалилась в колодец. Слышишь, как хохочет?

Однако и сам король не сдержал вздоха, но тут же сделал вид, что закашлялся, и проговорил:

— Право же, с легким сердцем и жить лучше, наша уж она там дочь или нет!

— Зато ветер в голове — это плохо, — отрезала королева, пророческим взором прозревая будущее.

— Хорошо, если скажут: «легка на подъем»! — не отступался король.

— Плохо, если скажут: «легка на помине»! — отвечала королева.

— Хорошо, если рука у нее легкая! — настаивал король.

— Плохо, если… — начала было королева, но король оборвал ее на полуслове.

— Собственно говоря, — объявил монарх тоном человека, который завершает спор с воображаемыми противниками, и, разумеется, остается победителем, — собственно говоря, легковесность во всех отношениях хороша.

— Зато в легкомыслии ровным счетом ничего хорошего нет, — отпарировала королева, понемногу выходя из себя.

Последние слова супруги привели его величество в замешательство, так что он развернулся на каблуке и отправился назад в бухгалтерию. Но еще на полпути его настиг голос королевы:

— На голове золото, и то неполновесное! — закричала она, решив, что одним последним словом ограничиваться не стоит, раз уж она и впрямь распалилась не на шутку.

А надо сказать, что королевины кудри были темнее ночи, а у короля во времена молодости и у его дочери ныне — золотые, как утро. Впрочем, задел короля отнюдь не уничижительный отзыв о собственной шевелюре, но двойной смысл фразы в целом. Его величество терпеть не мог остроты любого вида и сорта, а каламбуры — в особенности. Он не был уверен, к кому именно относятся слова королевы и подразумевается ли цвет волос — или, чего доброго, корона. Ибо, если уж ее величество не желает проглотить обиду, могла бы заодно и слова не глотать!

Король развернулся на втором каблуке и вернулся к супруге. Королева все еще пылала гневом, ибо сознавала свою вину — или знала, что супруг считает ее виноватой, а ведь это, по сути дела, то же самое.

— Дражайшая королева, — изрек монарх, — двуличность во всех ее проявлениях крайне предосудительна в отношениях супружеских пар любого ранга, не говоря уже о венценосных, а наиболее предосудительная из форм, в кои облекается двуличность, суть каламбур.

— Ну вот! — вздохнула королева. — Отпустишь шутку — а ее того и гляди схватят на лету! Нет на свете женщины несчастнее меня!

И вид у нее сделался такой удрученный, что король заключил супругу в объятия и они присели рядышком — посоветоваться.

— Ты в силах это вынести? — вопросил король.

— Не в силах, — отозвалась королева.

— Так что же нам делать? — воззвал король.

— Откуда мне знать? — откликнулась королева. — Может, попробуешь извиниться?

— Перед моей старшей сестрицей, ты имеешь в виду? — уточнил король.

— Ну да, — подтвердила королева.

— Ну что ж, не возражаю, — ответствовал король.

И на следующее же утро король отправился к старухе-принцессе и весьма смиренно попросил прощения, умоляя снять заклятие. Но принцесса с самым невозмутимым видом заверила, что понятия не имеет ни о каких чарах. Тем не менее, глазки ее отсвечивали розовым: верный признак того, что ведьма счастлива. Она посоветовала королю с королевой запастись терпением и впредь вести себя достойнее. И безутешный король вернулся во дворец. Королева попыталась ободрить его.

— Подождем, пока дочка подрастет. Может, тогда она сама что-нибудь присоветует. По крайней мере, она сможет описать нам свои ощущения.

— А что, если она выйдет замуж? — воскликнул король, в ужасе от внезапно пришедшей в голову мысли.

— Ну и что с того? — не поняла королева.

— Ты только представь себе! Вдруг у нее будут дети? Пройдет каких-нибудь сто лет — и в воздухе стаями запорхают младенцы, точно паутинка по осени!

— А это уже не наше дело, — отрезала королева. — Кроме того, к тому времени они непременно научатся сами о себе заботиться.

В ответ король только вздохнул.

Его величество охотно бы посоветовался с придворными медиками, да только опасался, что те вздумают поэкспериментировать с малюткой.

6. Нельзя столько смеяться!

А тем временем, невзирая на досадные происшествия и огорчения, доставляемые родителям, юная принцесса смеялась себе да подрастала — отнюдь не в ширину, — и выросла высокой и пухленькой. И достигла она семнадцатилетнего возраста, ни разу не попав в беду более серьезную, нежели дымовая труба. Спасая принцессу из помянутой трубы, уличный мальчишка, продемонстрировав изрядные гимнастические таланты, — вис носками сзади, заработал себе немалую славу и черную физиономию. Более того, при всей своей беспечности принцесса не совершила ровным счетом ничего предосудительного: вот только все вокруг без исключения вызывало у нее смех. Когда ей, в порядке опыта, сообщили, что генерала Кланрунфорта вместе со всем его войском порубили на мелкие кусочки, девушка только расхохоталась; услышав, что враг вот-вот осадит столицу ее папы, она расхохоталась безудержно, а уж когда ей сообщили, что город наверняка окажется во власти вражеских солдат, — ну, уж тут она хохотала до колик. Все попытки заставить ее воспринять всерьез хоть что-нибудь терпели крах. Если ее матушка плакала, принцесса говорила так:

— Что за забавные гримаски строит мамочка! Да еще и водичку из щек выжимает! Вот смешная мамочка!

А когда отец ее бушевал и бранился, принцесса с хохотом танцевала вокруг него, хлопая в ладоши и восклицая:

— Еще, папочка! Еще! До чего потешно! Милый, смешной папочка!

Если же отец пытался схватить ее, она мгновенно ускользала — нет, грозный родитель не внушал ей ни малейшего страха, просто она думала, что по правилам игры попадаться не полагается. Оттолкнувшись ножкой, принцесса взмывала в воздух прямо над головою отца, или, танцуя, перепархивала вперед-назад и в сторону, точно огромная бабочка. Случалось и так, что, когда отец и мать уединялись посовещаться о судьбе дочери, беседу прерывали тщетно сдерживаемые взрывы хохота у них над головами, и, в негодовании подняв глаза, родители обнаруживали, что дочка парит себе в воздухе, вытянувшись во весь рост, и поглядывает на них снизу вверх, комично радуясь своему положению.

А в один прекрасный день приключилось весьма досадное недоразумение. Принцесса вышла погулять на лужайку в сопровождении одной из своих дам; а фрейлина крепко держала подопечную за руку. Углядев в противоположном конце лужайки отца, принцесса вырвала руку и помчалась к нему. А надо сказать, что, когда принцессе приходило в голову побегать самостоятельно, она обычно брала в каждую руку по камню, чтобы, взлетая, всякий раз опускаться на землю. Наряды и украшения здесь не спасали; даже золото, становясь как бы частью ее самой, на время утрачивало вес. Но то, что принцесса просто держала в руках, по-прежнему тяготело вниз, к земле. А в тот миг вокруг не обнаружилось ровным счетом ничего подходящего, кроме огромной жабы, которая неспешно ковыляла себе через лужайку, точно в запасе у нее было по меньшей мере лет сто. Принцесса, не ведая брезгливости, — еще одно свойство ее натуры, — схватила жабу и понеслась прочь. Она уже почти добежала до отца; король уже раскинул руки навстречу дочке, предвкушая поцелуй, что подрагивал на ее губках, точно бабочка на розовом бутоне, — как вдруг порыв ветра сдул девушку в объятия юного пажа, который только что выслушал поручение его величества. А принцессе, — право же, в этом ее свойстве не было ничего из ряда вон выходящего! — чтобы остановиться на ходу, требовалось время и усилия. А тут времени недостало. Она ведь уже настроилась поцеловать — и поцелуй достался пажу. Принцесса ничуть не огорчилась: застенчивостью она не отличалась, да и к тому же знала, что все произошло помимо ее воли. Так что она только расхохоталась, звонко, точно музыкальная шкатулка. Хуже всего пришлось пажу. Ибо принцесса, пытаясь исправить последствия злосчастного поцелуя, выставила вперед руки, чтобы избежать столкновения, и вместе с поцелуем отрока шлепнули большой черной жабой по другой щеке, да вдобавок и ткнули ею прямо в глаз. Паж тоже попытался рассмеяться, но в результате лицо его исказилось гримасой настолько странной, что стало ясно: на поцелуй он не купился. Что до короля, его достоинство пострадало столь сильно, что монарх не разговаривал с пажом целый месяц.

Здесь уместно добавить, что наблюдать за бегущей принцессой было крайне забавно, если, конечно, такой способ передвижения можно назвать бегом. Сперва она подпрыгивала, затем, приземлившись, пробегала несколько шагов — и снова взлетала в воздух. А порой, ошибочно вообразив, что земли она уже достигла, она перебирала ножками в воздухе, ни на что не ступая, точно опрокинувшийся на спину цыпленок. И при этом хохотала от души, точно в нее вселялся сам дух веселья; только вот смеху этому чего-то недоставало. Чего именно, я описать затрудняюсь. Думаю, определенных интонаций, подсказанных знанием скорби — того, что художники называют morbidezza[1]. Улыбаться она не умела.

7. Испробуйте метафизику!

Долгое время король с королевой избегали касаться этой мучительной темы, но вот, наконец, решили, что дело следует обсудить втроем, и послали за принцессой. Она вошла, скользя, перепархивая и плавно переносясь от одного предмета меблировки к другому, и, наконец опустилась в кресло, приняв сидячее положение. Применимо ли к принцессе слово «сидела», — ведь поддержки от кресла ей не было никакой! — я утверждать не берусь.

— Милое дитя мое! — промолвил король. — Ты, должно быть, уже успела понять, что слегка отличаешься от других.

— Ой, милый папочка, до чего ты смешной! У меня есть нос, два глаза, и все остальное тоже, верно? В точности как у тебя и у мамочки.

— Милочка моя, попытайся хоть раз подойти к делу серьезно, — вступила королева.

— Нет, мамочка, спасибо; что-то не тянет.

— Разве тебе не хотелось бы научиться ходить, как все люди? — спросил король.

— Ну уж нет, увольте! Вы же еле-еле ползаете. Вы такие копуши!

— Как ты себя чувствуешь, дитя мое? — продолжил король после минутного замешательства.

— Хорошо, спасибо.

— Нет, я имею в виду, что именно ты чувствуешь?

— Да ничего такого особенного.

— И все-таки: как?

— Я чувствую себя принцессой, у которой такой забавный папочка и такая милая лапушка королева-мамочка!

— Право же! — начала было королева, но принцесса ее перебила.

— Ах, да, вспомнила, — добавила она. — Иногда меня не оставляет странное ощущение, будто я — единственный в мире человек, у которого есть хоть сколько-нибудь здравого смысла.

До сих пор принцесса пыталась держаться с достоинством, но теперь расхохоталась без удержу, перекувырнулась назад через спинку кресла и принялась в исступленном восторге кататься по полу. Король с легкостью подхватил дочку, — точно пуховое стеганое одеяло, — и вернул ее в прежнее положение относительно кресла. Какой здесь уместен предлог, я понятия не имею.

— Неужто у тебя нет ни одного заветного желания? — не отступался его величество, который к тому времени уже усвоил: сердиться на дочку бесполезно.

— Ох, дорогой ты мой папочка, конечно, есть! — отвечала она.

— Какое же, родная?

— Я об этом только и мечтаю — и так долго! — прямо-таки со вчерашнего вечера.

— Так расскажи, что за желание.

— А ты пообещай, что исполнишь!

Король уже собирался ответить «да», но дальновидная королева удержала его легким движением головы.

— Сперва скажи, что это, — не отступался король.

— Нет, нет! Сперва пообещай!

— Я не рискну. Так что это?

— Изволь запомнить: я ловлю тебя на слове. Хочу… чтобы меня привязали на веревку — длинную-предлинную! — и запускали на манер змея. Ой, до чего потешно! Я буду разбрызгивать розовую воду вместо дождя, и разбрасывать леденцы вместо града, и взбитые сливки вместо снега, и… и… и…

Приступ смеха помешал принцессе договорить, и она бы снова скатилась на пол, если бы король не вскочил на ноги и вовремя не подхватил хохотунью. Видя, что толку от нее не добьешься, ее величество позвонил в колокольчик и отослал дочь в сопровождении двух фрейлин.

— Ну, королева, — оборотился он к супруге, — что же все-таки делать?

— Осталось только одно, — отвечала королева. — Давай обратимся в корпорацию Метафизиков.

— Браво! — воскликнул король. — Так и сделаем!

А возглавляли корпорацию двое мудрейших китайских философов, по имени Пе-Дант и Копи-Кек. За ними-то и послал король, и философы не замедили явиться. В долгой пространной речи монарх поведал им о том, о чем они и без того превосходно знали, — а кто, собственно, не знал? — а именно, об исключительном положении своей дочери относительно земного шара. А также попросил мудрецов посоветоваться промеж себя насчет возможной причины и способов излечения этого «легкого недомогания». Король особо подчеркнул последние слова, однако собственного же каламбура и не заметил. Королева рассмеялась, но Пе-Дант и Копи-Кек смиренно дослушали до конца и молча удалились.

Совещание их по большей части сводилось к тому, что каждый в тысячный раз выдвигал и отстаивал собственные излюбленные теории. Ибо состояние принцессы предоставляло восхитительно широкое поле для обсуждения абсолютно всех спорных вопросов, по которым метафизики китайской империи разошлись во мнениях. Однако во имя справедливости нужно отметить, что мудрецы не обошли вниманием и практическую сторону, то есть вопрос «что делать»?

Пе-Дант был материалистом, Копи-Кек — спиритуалом. Один был нетороплив и сентенциозен, второй — порывист и взбалмошен; первое слово обычно выпадало спиритуалу, последнее оставалось за материалистом.

— Я еще раз готов подтвердить мое первоначальное суждение, — начал Копи-Кек с места в карьер. — Ни в теле, ни в душе принцессы нет ни малейшего изъяна; просто они не предназначены друг для друга. Слушайте меня, Пе-Дант, и я вкратце изложу вам свою точку зрения. А вы молчите и не возражайте. Я все равно не стану слушать вас до тех пор, пока не закончу. В тот знаменательный миг, когда души устремляются в назначенные им вместилища, две нетерпеливых души столкнулись, сшиблись, разлетелись в разные стороны, сбились с пути — и обе прибыли не туда. Одна из них, — душа нашей принцессы, — далеко отклонилась от курса. И по праву принадлежит она вообще не этому миру, но другой планете — возможно, Меркурию. Тяготение к истинной ее сфере уничтожает то естественное влияние, что в противном случае земной шар оказывал бы на ее телесную оболочку. Здесь ей ничто не мило. Между нею и этим миром нет никаких связей.

— А посему ей подобает привить, путем жесточайшего принуждения, интерес к земле как таковой. Принцессе необходимо изучить все разделы земной истории: историю животного мира, историю мира растительного, а также неорганического; историю общественного устройства, политики и нравственности; историю наук, литературы, музыки, искусства, и превыше всего — метафизики. Принцессе должно начать с китайской династии и закончить Японией. Однако прежде всего ей надлежит изучить геологию, и в особенности — историю вымерших видов животных, — их натуру, привычки, симпатии и антипатии и способы мести. Принцесса должна…

— Стойте! Сто-о-ойте! — взревел Пе-Дант. — Настала моя очередь! Я глубоко и непоколебимо убежден в том, что причины, породившие аномалии в состоянии принцессы носят исключительно и строго материальный характер. Впрочем, это равносильно утверждению о том, что они и впрямь существуют. А теперь выслушайте мое мнение. В силу тех или иных факторов, — для нашего исследования они неважны, — ее сердечная деятельность проистекает в обратном порядке. Эта достопримечательная комбинация процессов всасывания и нагнетания заработала в обратную сторону, — в случае злосчастной принцессы, я имею в виду: она всасывает там, где должна вытеснять, и вытесняет там, где должно всасывать. Функции предсердий и желудочков нарушились. Кровь разносится по венам и возвращается по артериям, и, следовательно, неправильно циркулирует по всему организму — в легких, и все такое прочее. Так стоит ли удивляться, что, при таком положении дел, в отношении гравитации, равно как и во многом другом, принцесса отличается от нормальных людей? В качестве лечения я предлагаю следующее:

— Пустите принцессе кровь, и не прекращайте кровопускания до тех пор, пока самая ее жизнь не окажется под угрозой. При необходимости используйте ванну с теплой водой. Когда пациентка придет в состояние полной асфиксии, наложите повязку на левую лодыжку, стянув ее как можно туже. Одновременно наложите такую же повязку на правое запястье. При помощи специальных подставок поместите вторые ногу и руку под колокола воздушных насосов. Выкачайте воздух. Обеспечьте пинту французского бренди и ждите результатов.

— Каковые не замедлят воспоследовать в обличии мучительной Смерти, уточнил Копи-Кек.

— Если и так, то принцесса умрет, помогая нам исполнить свой долг, отпарировал Пе-Дант.

Но их величества были слишком привязаны к своей летучей доченьке, чтобы испытывать на ней одно из средств, предложенных этими в равной степени беспринципными философами. Впрочем, даже самое полное знание законов природы в ее случае оказалось бы бесполезным; ибо как прикажете принцессу классифицировать? Она представляла собою пятое невесомое тело, обладающее всеми прочими свойствами весомых.

8. А как насчет воды?

Пожалуй, лучшим лекарством для принцессы было бы впасть в пресловутую крайность под названием «любовь», иначе говоря — влюбиться. Но при отсутствии веса падать куда бы то ни было весьма и весьма затруднительно; прямо скажем, в этом-то основная проблема и состоит. Что до ее собственных чувств по этому поводу, так девушка и не подозревала, что есть на свете такой улей с медом и пчелами, только и поджидающий неосторожного. Но теперь настало время упомянуть про еще одну любопытную особенность нашей принцессы.

Дворец был выстроен на берегу прелестнейшего в мире озера; и принцесса любила это озеро сильнее отца и матери. И хотя сама девушка об этом не подозревала, но приверженность эта объяснялась просто: стоило ей оказаться в воде, и она вновь обретала законное свойство, коего ее столь подло лишили, — а именно, вес. Потому ли, что вода использовалась при нанесении ущерба, или в силу другой какой причины, — про то мне неведомо. Известно лишь, что принцесса плавала и ныряла точно утенок; так ее и звала старая кормилица. А обнаружился способ облегчить горькую участь девушки вот как:

Однажды летним вечером, во время общенародного карнавала, король с королевой и ее высочеством отправились покататься на королевской барке. Их сопровождала целая флотилия миниатюрных лодочек с придворными на борту. В середине озера принцессе взбрело в голову перебраться в ладью лорда-канцлера, который взял с собой дочку, ее большую любимицу. И хотя старый король редко снисходил до того, чтобы проявить в отношении своего горя неподобающее легкомыслие, однако в тот раз он пребывал в исключительно хорошем настроении, и, когда барки сошлись, подхватил принцессу на руки, собираясь перебросить ее по назначению. Однако его величество не удержал равновесия и, падая, выпустил дочь из рук, успев, впрочем, подтолкнуть ее вниз, хотя и не в нужном направлении; поскольку, ежели король свалился на дно барки, то принцесса полетела прямехонько в озеро. С ликующим смехом девушка скрылась под водой. Над лодками поднялся вопль ужаса. Никому еще не доводилось видеть, чтобы принцесса низринулась вниз. Половина придворных тут же попрыгали в озеро, но все они, один за одним, снова поднялись на поверхность глотнуть воздуха, как вдруг — динь-динь-буль-плюх! — над водой в отдалении зазвенел смех принцессы. Да, это была она: девушка плыла себе, словно лебедь, и возвращаться в лодку наотрез отказывалась — будь то ради короля или королевы, лорда-канцлера или его дочки. Ничто не могло поколебать ее упрямства.

И в то же время принцесса казалась смирнее обычного. Может статься, потому, что там, где радость велика, смеху уже не место. Как бы то ни было, после этого случая принцесса помышляла лишь о том, как бы оказаться в воде, и, чем больше времени проводила в озере, тем прекраснее казалась, тем деликатнее себя вела. Что лето, что зима — все едино; вот только в холода, когда приходилось разбивать лед на воде, она не могла оставаться в озере подолгу. А летом, в любой день, с утра до вечера на синей глади отчетливо различалось белое пятнышко: оно то застывало неподвижно, точно тень облачка, то стремительно проносилось через озеро, словно дельфин; принцесса исчезала под водой и выныривала далеко в стороне, именно там, где ее меньше всего ждали. Будь ее воля, девушка оставалась бы в озере и ночью; ибо балкон под ее окном выходил на глубокую заводь, а по мелкой, заросшей тростником протоке она бы выплыла на бескрайний водный простор, и никто бы так ничего не прознал. Просыпаясь в лунном свете, принцесса с трудом противилась искушению. Но всякий раз ее останавливало одно досадное препятствие: как спуститься? Она панически боялась воздуха, как иные дети боятся воды. Ибо легчайший из сквозняков сдул бы девушку прочь, а ведь ветер может подняться в любой момент! А если бы она оттолкнулась в направлении воды и все-таки не долетела бы, бедняжка оказалась бы в крайне неловком положении, даже невзирая на ветер; ибо в лучшем случая там бы девушка и осталась висеть, как есть, в ночной сорочке, пока ее не заметят и не выудят из окна.

— Ох! Будь у меня вес, — размышляла принцесса, глядя на воду, — я бы так и бросилась вниз головой с балкона, точно огромная белая морская птица, прямехонько в ненаглядную мокрую водичку. Увы мне!

Только из-за этого принцесса и жалела о том, что непохожа на других людей.

Была у нее и еще одна причина любить воду: только в озере принцесса обретала свободу. Ибо ее высочеству не полагалось покидать дворца без сопровождения кортежа, состоящего отчасти из легкой кавалерии, из опасения, что ветер вздумает с нею вольничать. А с течением лет король становился все более опаслив и в конце концов строго-настрого запретил дочке выходить на свежий воздух, не приняв должных мер предосторожности, а именно: двадцать вельмож удерживали в руках двадцать шелковых шнурков, прикрепленных к стольким же частям ее платья. Разумеется, верховая езда исключалась целиком и полностью. Однако стоило принцессе оказаться в воде — и долой все церемонии!

Воистину, столь благотворный эффект оказывала на принцессу вода, в частности, возвращая ей на время обычный человеческий вес, что Пе-Дант и Копи-Кек хором посоветовали королю похоронить дочку заживо на три года, в надежде, что, ежели вода пошла ей настолько впрок, то земля окажется не в пример полезнее. Однако король, находясь во власти вульгарного предубеждения, согласия на эксперимент так и не дал. Потерпев неудачу, мудрецы посовещались и внесли новое предложение — в высшей степени примечательное, учитывая, что один из философов заимствовал свои убеждения из Китая, а другой — с Тибета. Пе-Дант и Копи-Кек утверждали: если вода наружного происхождения и употребления оказалась настолько действенной, то воды из более глубинного источника, пожалуй, способствуют полному исцелению. Короче говоря, если недужную принцессу как-нибудь заставить расплакаться, то она, возможно, вновь обретет утраченный вес.

Но как это осуществить? Здесь-то и заключалась трудность, справиться с которой философы так и не сумели, несмотря на всю свою мудрость. Научить принцессу плакать оказалось столь же неисполнимым, как научить весить. Псслали за профессиональным нищим; приказали ему заготовить самую что ни на есть прочувствованную историю скорбей; позволили взять из дворцовых костюмерных все, что необходимо для создания образа; посулили великое вознаграждение в случае успеха. Но все оказалось напрасным. Некоторое время принцесса слушала историю нищенствующего искусника и любовалась на его великолепный грим, но наконец, не в силах более сдерживаться, так и покатилась со смеху, в высшей степени несолидно извиваясь всем телом, задыхаясь и взвизгивая.

Слегка придя в себя, дочь короля приказала свите гнать нищего в шею, не подарив ему ни единого медяка; а недоуменно-обиженный вид попрошайки обернулся возмездием для него самого и карой для принцессы, ибо с хохотуньей случился неодолимый приступ истерики, и потребовалось немало трудов на то, чтобы привести девушку в чувство.

Но король, твердо вознамерившись провести испытание по всем правилам, в один прекрасный день намеренно привел себя в ярость, ворвался к дочери в комнату и хорошенько ее отшлепал. Однако не добился и слезинки. Принцесса посерьезнела, смех ее зазвучал иначе, весьма похоже на протестующие вопли но и только. Славный тиран-старик, даже водрузив на нос лучшие золотые очки, не смог обнаружить ни облачка в безмятежной синеве ее глаз.

9. Верни меня в воду!

Должно быть, примерно в это самое время сын короля, жившего в тысяче миль от Лагобеля, отправился на поиски подходящей королевской дочери. Объехал он немало далеких земель, но, встретив очередную принцессу, уж непременно усматривал в ней какой-нибудь изъян. Разумеется, жениться на простой девушке, пусть и раскрасавице, он не мог, а вот достойной его принцессы никак не находилось. Насколько сам принц приблизился к идеалу, чтобы претендовать на совершенство во всех отношениях, я утверждать не берусь. Знаю только, что был он славным, красивым, храбрым, великодушным, воспитанным и учтивым юношей, как все принцы.

В ходе странствий до него доходили отголоски слухов о нашей принцессе, но поскольку все в один голос твердили, что дева заколдована, принцу и в голову не приходило,что красавица сумела бы околдовать его. Ведь что прикажете принцу делать с принцессой, потерявшей силу тяжести? Кто знает, что она потеряет в следующий раз? Сделается, чего доброго, невидимой, или неосязаемой, или вообще перестанет восприниматься органами чувств; так что он и не узнает наверняка, жива она или мертва! Разумеется, справок принц наводить не стал.

В один прекрасный день юноша отстал от свиты, заплутав в густом лесу. Помянутые леса весьма успешно избавляют принцев от толпы придворных, точно решето, что задерживает отруби. И тогда принцы вольны отправиться на поиски своего счастья. В этом у принцев большое преимущество перед принцессами, которым приходится выходить замуж, так и не повеселившись толком. Хорошо бы и принцессы наши хоть изредка терялись в чаще!

И вот однажды, погожим вечером, проплутав немало дней, принц обнаружил, что приближается к опушке леса, ибо деревья поредели и сквозь стволы проглядывало заходящее солнце. Очень скоро путник выбрался на поросшую вереском пустошь. А потом ему встретились следы присутствия человека, но к тому времени уже стемнело, и в полях не нашлось никого, кто бы указал юноше дорогу.

Спустя еще час конь его, измученный усталостью и голодом, рухнул на землю и подняться не смог. Так что дальше принц пошел пешком. Со временем он снова вступил в лес, — не дикую чащу, а что-то вроде парка; и тропа вывела его на берег озера. По этой-то тропке принц двинулся было дальше сквозь сгущающуюся тьму — как вдруг остановился и прислушался. От воды доносились странные звуки. Собственно говоря, это хохотала принцесса. Как я уже намекал, хохот ее звучал чуточку неестественно; ведь для рождения настоящего, сердечного смеха требуются особые условия: некая весомость, я бы сказал — сила тяжести, а, может, серьезный настрой. Вероятно, именно поэтому принц решил, что слышит крики о помощи. Оглядев озеро, он заметил на воде что-то белое; и сей же миг стянул с себя тунику, сбросил сандалии и нырнул. Очень скоро юноша добрался до белого пятнышка и обнаружил, что это — женщина. Для того, чтобы разглядеть в ней принцессу, было слишком темно, однако принц сразу понял, что перед ним — истинная леди; ведь чтобы опознать истинную леди, особого света не требуется.

Как все произошло, я объяснить не могу: она ли притворилась, что тонет, или чужак изрядно напугал ее, или схватил как-то неловко, — но только принц доставил принцессу на берег весьма позорным для хорошего пловца способом, причем девушка и впрямь едва не захлебнулась; ибо вода попадала ей в рот всякий раз, как она пыталась заговорить.

В том месте берег возвышался над водой всего лишь на один-два фута, так что принц с силой приподнял свою ношу над водой, чтобы уложить на землю. Но, едва принцесса оказалась вне воды, сила тяжести ее тут же оставила, и девушка воспарила в воздух, негодуя и бранясь.

— Гадкий, гадкий, ГАДКИЙ-ПРЕГАДКИЙ вы негодяй! — возмущалась она.

Никому еще не удавалось вывести принцессу из себя.

При виде того, как спасенная возносится ввысь, принц подумал, что, верно, в глазах у него помутилось и он принял за даму огромного лебедя. А принцесса тем временем уцепилась за самую верхнюю шишку на высокой елке. Шишка отломилась, но девушка ухватилась за следующую и так, собирая шишки и роняя их одну за одной, когда черешки обламывались, сумела-таки остановиться. Принц же стоял в воде, глядя во все глаза и напрочь позабыв о том, что надо бы выбраться на сушу. Но едва принцесса скрылась среди ветвей, юноша выкарабкался на берег и поспешил к дереву. Там он и обнаружил незнакомку: она спускалась вниз по ветке к стволу. Оказавшись в лесном полумраке, принц по-прежнему взять не мог в толк, что происходит; но вот, достигнув земли и обнаружив чужака под елкой, девушка ухватилась за него и объявила:

— Я все расскажу папе.

— Ох нет, не надо! — взмолился принц.

— Еще как расскажу! — не отступалась принцесса. — Кто дал вам право вытаскивать меня из воды и подбрасывать в воздух? Я вам ничего дурного не сделала.

— Простите великодушно, я и не мыслил причинить вам зло.

— Похоже, у вас ни капли мозгов нет, а такая недостача похуже, чем этот ваш дурацкий вес. Мне вас жаль.

Вот теперь принц понял, что волею случая повстречал заколдованную принцессу — и уже умудрился ее разобидеть. Но не успел юноша придумать, что сказать, как она уже гневно обрушилась на него, топнув ножкой, — этот толчок снова поднял бы ее в воздух, если бы девушка крепко-накрепко не держалась за его руку.

— Верните меня сейчас же.

— Куда вернуть, о прелестное создание? — спросил принц.

А надо сказать, что принц уже почти влюбился, ибо в гневе принцесса сделалась еще краше, нежели когда-либо; и, насколько юноша мог видеть, — не слишком далеко, разумеется! — у этой королевской дочери не было ни одного изъяна, за исключением недостачи веса. Но ведь ни один принц не станет оценивать принцессу на килограммы. Вряд ли он стал бы судить о прелести девичьей ножки по глубине ее отпечатка на влажном песке.

— Куда вернуть, о прелестное создание? — повторил он.

— В воду, бестолковый! — отвечала принцесса.

— Так пошли, — отвечал принц.

Состояние ее платья затрудняло для девушки ходьбу еще больше обычного, вынуждая льнуть к спутнику, так что принц уже готов был поверить, что спит и видит восхитительный сон, — несмотря на поток мелодичных упреков и оскорблений, обрушивающийся на него с каждым шагом. Так что юноша не особо торопился. Они подошли к озеру с другой стороны, где берег поднимался над водой по меньшей мере на двадцать пять футов; и, приблизившись к самому краю, принц обернулся к спутнице и спросил:

— Ну и как вернуть вас в воду?

— Это уж ваше дело! — резко отпарировала принцесса. — Вы меня вытащили — вот вы и возвращайте теперь на прежнее место.

— Хорошо же, — отозвался принц, подхватил девушку на руки и бросился с нею вместе вниз со скалы. Радостный взрыв хохота — и вода сомкнулась над их головами. А когда молодые люди вновь поднялись на поверхность, принцесса обнаружила, что в первые минуты даже смеяться не в силах: после полета столь стремительного ей стоило немалых трудов отдышаться.

— Вам понравилось падать? — спросил принц, едва они всплыли.

— Это и называется «падать»? — жадно ловя ртом воздух, переспросила принцесса.

— О да, — подтвердил принц, — сдается мне, это был вполне пристойный образчик.

— А мне показалось, будто я взлетаю, — возразила девушка.

— Я, во всяком случае, и впрямь почувствовал себя окрыленным, — не стал спорить принц.

Принцесса, похоже, не поняла собеседника, потому что ответила вопросом на вопрос:

— А вам понравилось падать?

— Больше всего на свете! — подтвердил принц. — Не всякому выпадает такое счастье, как вы!

— Довольно об этом; вы меня утомляете, — отозвалась королевская дочь. Возможно, она разделяла нелюбовь отца к каламбурам.

— Значит, падать вам не понравилось? — не отступался принц.

— Так повеселиться мне отродясь не доводилось, — отвечала девушка. — Я ведь никогда еще не падала. Ах, как бы мне хотелось научиться! Подумать только: во всем королевстве моего отца не умею падать только я одна!

И вид у бедняжки принцессы сделался почти грустный.

— Зачем впадать в уныние, если к вашим услугам — озеро? Я с охотой и радостью стану падать вместе с вами всякий раз, когда захотите, — преданно заверил принц.

— Спасибо. Право, не знаю. Возможно, приличиями это не предусмотрено. Впрочем, мне и дела нет. Как бы то ни было, раз уж мы уже упали, давайте вместе поплаваем.

— С превеликим удовольствием, — отозвался принц.

И молодые люди вместе плавали, и ныряли, и качались на воде до тех пор, пока на берегу не послышались крики и во всех направлениях не замерцали огоньки. К тому времени дело уже близилось к полуночи, но луны не было.

— Мне пора домой, — промолвила принцесса. — От души об этом жалею: до того здесь восхитительно!

— А уж мне-то как жаль! — отозвался принц. — Но я рад, что мне-то домой возвращаться некуда… по крайней мере, я не совсем уверен, где именно мой дом.

— Хотелось бы мне тоже не иметь дома, — подхватила принцесса. — Ужасно глупое место! Мне тут в голову пришло сыграть над ними шутку, — продолжала она. — С какой стати меня не оставляют в покое? Не позволяют провести в озере ни одной ночи!

— Видите зеленый огонек? Это окно моей спальни. Если вы сплаваете туда вместе со мной — очень-очень тихо, а когда мы окажемся под самым балконом, подтолкнете меня, точно так же, как в первый раз, — вверх, как вы это называете, то я, наверное, смогу ухватиться за решетку и влезть в окно; а там пусть себе меня ищут хоть до завтрашнего утра!

— Скрепя сердце, покоряюсь, — галантно ответствовал принц, и молодые люди неспешно поплыли прочь.

— Вы будете на озере завтра ночью? — отважился спросить принц.

— Непременно буду. Не думаю. Может быть, — несколько неопределенно отвечала принцесса.

Но принц был достаточно умен, чтобы не настаивать, и ограничился тем, что прошептал на прощанье, приподнимая девушку над водой:

— Только никому не рассказывайте!

Принцесса лишь лукаво улыбнулась в ответ. Она уже взмыла на ярд над его головой. И взгляд ее говорил: «Не бойтесь. Уж больно хороша забава; зачем ее портить?»

В воде принцесса ровным счетом ничем не отличалась от других людей,так что даже теперь принц с трудом верил глазам своим, следя, как красавица медленно воспаряет все выше, хватается за балкон и исчезает в окне. Юноша оглянулся, словно надеясь увидеть ее здесь же, рядом. Но нет: он был один. Так что принц неслышно уплыл прочь и издалека следил, как вдоль берега мелькают огоньки — еще не один час после того, как принцесса благополучно вернулась в свои покои. Как только огни погасли, юноша выбрался на берег, с трудом отыскал тунику и меч, а затем поспешно обошел озеро кругом и оказался на другом берегу. Лес там был гуще, а берег круче, — отвесный склон резко уходил вверх, а дальше почти сразу же начинались горы, что окружали озеро со всех сторон и слали ему приветы — серебристых ручейки — с утра до ночи и всю ночь напролет. Там принц отыскал местечко, — нечто вроде пещеры в скале, — откуда мог видеть зеленый отсвет в принцессиной спальне, в то время как его самого невозможно было разглядеть с противоположного берега даже при свете дня. Юноша соорудил себе постель из сухих листьев и улегся спать: он настолько устал, что про голод и не вспомнил. И всю ночь напролет принцу снилось, будто он плавает в озере вместе с принцессой.

10. Погляди на луну!

На следующее утро спозаранку принц отправился промыслить себе завтрак и вскорости обрел искомое в хижине лесника; на протяжении многих последующих дней там его снабжали всем, что надобно доблестным принцам. А поскольку теперь в насущно необходимом он недостатка не испытывал, о нуждах, еще не возникших, юноша и не задумывался. Всякий раз, когда в жизнь его вторгалась Забота, этот принц с царственным поклоном неизменно выпроваживал незваного гостя прочь.

Вернувшись с завтрака в пещеру наблюдения, принц увидел, что принцесса уже плавает по озеру в сопровождении короля и королевы, — их он опознал по коронам, — а с ними — бесчисленная свита в прелестных челночках под балдахинами всех цветов радуги и с флагами и вымпелами многих других цветов. День выдался ясный, и очень скоро принц, изнывая от жары, затосковал о прохладной воде и холодной принцессе. Но терпеть ему пришлось до вечера, ибо челноки были нагружены всяческой снедью, и лишь с закатом развеселая толпа стала рассеиваться. Ладья за ладьей отплывали к берегу следом за королевской баркой, и вот на воде остался лишь один челн, судя по всему, принцессин. Но владелице домой еще не хотелось; похоже, девушка приказала отвезти лодку к берегу без нее. Как бы то ни было, гребцы взялись за весла — и теперь, из всего многоцветного сборища, на воде осталось лишь одинокое белое пятнышко. Тогда принц запел.

И песня его звучала так:

Дивный образ,

Лебедь вод,

Ясный взор твой

Дня приход

Предречет,

Светел взор твой!

Два весла

Точеных рук

С тихим плеском

Правь на звук,

Белый струг,

С мерным плеском!

Через заводь

Пенный след.

Брызг каскадом

Мир одет.

Блещет свет

Брызг каскадом.

Льни к ней,

Синяя волна,

Негой струй

Напоена;

Шли со дна

Токи струй.

На меня, вода,

Плесни,

С ней меня

Соедини,

Сохрани

Поцелуи для меня!

Не успел он допеть, как принцесса уже подплыла к обрыву и запрокинула голову, высматривая его наверху. Слух ее не обманул.

— Не хотите ли упасть, принцесса? — осведомился принц, глядя вниз.

— А! Вот вы где! О да, принц, будьте так добры, — отозвалась принцесса, глядя вверх.

— Откуда вы знаете, что я принц, о принцесса? — полюбопытствовал он.

— Потому что вы очень милый юноша, о принц, — отозвалась она.

— Так поднимайтесь, принцесса.

— Так добудьте меня, принц.

Принц снял с себя перевязь, затем портупею, затем тунику, связал их воедино и спустил вниз. Но леса оказалась чересчур короткой. Принц размотал свой тюрбан и добавил его к остальному, — теперь до нужной длины недоставало совсем чуть-чуть, и кошелек довершил дело. Принцесса ухватилась за узелок с деньгами — и в следующее мгновение уже стояла рядом с принцем. Этот утес был куда выше давешнего, и вплеск от падения получился оглушительный. Принцесса ликовала от восторга, и поплавали молодые люди всласть.

Так встречались они каждую ночь, и вместе рассекали темную, прозрачную воду; и принц был так счастлив, что, — неизвестно, передался ли ему образ мыслей принцессы или юноша впал в легкомыслие, — ему зачастую казалось, будто плавает он в небесах, а не в озере. Но когда он заговаривал о том, что, дескать, ощущает себя на седьмом небе, принцесса безжалостно его высмеивала.

А встающая луна дарила им новые наслаждения. В серебряном сиянии все вокруг казалось непривычным и странным, исполненным древней, поблекшей, и все-таки неувядающей новизны. Когда же близилось полнолуние, их излюбленное развлечение состояло в том, чтобы нырнуть как можно глубже, а затем, перевернувшись, посмотреть сквозь воду на огромное пятно света сразу над головами, — мерцающее, подвижное, переливчатое, оно то расходилось кругами, то сжималось, то словно таяло, а то застывало снова. А затем они взмывали к поверхности, разбивая серебристый блик, и ло! — луна сияла далеко в вышине, ясная, неизменная, холодная, и несказанно прекрасная — на дне заводи еще более глубокой и синей, нежели их собственное озеро, как уверяла принцесса.

Принц вскорости обнаружил, что в воде принцесса почти не отличается от обычных людей. Кроме того, в озере она не так бесцеремонна в вопросах и не так дерзка в ответах, как на берегу. И хохотала она куда меньше, а ежели и смеялась, то как-то мягче. Казалось, что в воде принцесса становится и скромнее, и застенчивее. Но когда принц, который, нырнув за нею в озеро и по уши погрузившись в воду, одновременно по уши же и влюбился, заговаривал с красавицей о любви, принцесса принималась заливисто хохотать. Впрочем, спустя какое-то время девушка озадаченно хмурилась, словно пыталась понять, что значат эти речи, да не могла, — выходит, кое-что слова принца для нее все-таки значили. Но, едва оказавшись вне озера, принцесса преображалась столь разительно, что принц говорил себе: «Если я женюсь на ней, нам останется только одно: превратиться в русалку и водяного и, ни минуты не откладывая, переселиться в море».

11. Змеиный шип.

Любовь принцессы к озеру превратилась в страсть; вне воды она и часу прожить не могла. Вообразите же себе ее ужас, когда однажды ночью, ныряя вместе с принцем, девушка вдруг заподозрила, что озеро уже не такое глубокое, как прежде. Принц взять не мог в толк, что случилось. Принцесса взмыла к поверхности и, ни слова не говоря, стрелой устремилась туда, где берег был выше. Юноша последовал за ней, заклиная ответить, не больна ли она и в чем же все-таки дело. Но принцесса даже головы не повернула в его сторону и расспросов словно не услышала. Добравшись до берега, она проплыла вдоль скал, пристально их осматривая. Однако доподлинно выяснить не удалось, ибо луна только-только народилась и видно было плохо. Так что принцесса повернула домой, ни словом не объяснив свое поведение принцу и словно напрочь позабыв о его присутствии. А принц вернулся к себе в пещеру изрядно озадаченный и огорченный.

На следующий день принцесса подметила немало подробностей, которые, увы! — лишь укрепили ее страхи. Склоны потрескались от жары, так что прибрежные травы и ползучие растения, затянувшие скалы, жухли и вяли. Девушка приказала сделать отметки вдоль уровня воды и всякий день изучала их со всех сторон, откуда бы ни дул ветер, пока страшное предположение не превратилось в уверенность: озеро и впрямь постепенно мелело.

Бедная принцесса едва не лишилась той малой доли рассудка, что отпустила ей природа. Ей было невыносимо видеть, как озеро, которое она любила привыше всего живого, умирает на ее глазах. А оно все шло и шло на убыль, постепенно исчезая. Далеко, в прозрачное глубине, мало-помалу обозначились острые камни, прежде невидимые. Не прошло много времени, а они уже высыхали под солнцем. Страшно было представить себе, что очень скоро здесь останется лишь запекшаяся, гниющая грязь, в которой умирают создания прекрасные и дивные и оживают гнусные твари, точно настал конец мира. А до чего жарко будет печь солнце, если озеро исчезнет! Принцесса уже не отваживалась выйти поплавать — и стала чахнуть. Похоже было на то, что жизнь девушки связана с озером: по мере того, как убывала вода, угасала и принцесса. Говорили, что, едва озеро высохнет, она не проживет и часа.

Но принцесса так ни разу и не заплакала.

На все королевство было объявлено: кто установит причину обмеления озера, получит награду воистину королевскую. Пе-Дант и Копи-Кек ревностно взялись за физику и метафизику, но тщетно. Даже они не смогли выдвинуть никакой гипотезы.

А на самом-то деле виновницей всех бед стала старуха-принцесса. Узнав, что племянница в воде счастливее, нежели любой другой — на суше, она рассвирепела и выругала себя за недальновидность.

— Но скоро я все улажу, — объявила ведьма. — Король и все его подданные умрут от жажды; мозги их вскипят и зажарятся в черепах прежде, чем я откажусь от мести.

И колдунья расхохоталась свирепым смехом, от которого шерсть на спине у ее черного кота встала дыбом.

Она подошла к старому сундуку в углу, открыла его, извлекла на свет нечто похожее на обрывок высушенной водоросли и бросила находку в бочонок с водой. Затем добавила туда какого-то порошка и размешала его рукой, нашептывая при этом слова, наводящие ужас одним своим звучанием, и еще более ужасные по смыслу. Затем отставила бочонок, трясущимися руками извлекла из сундука огромную громыхающую связку из ста заржавленных ключей, села и принялась смазывать ключи маслом. Не успела она закончить, как над бочонком, где вода медленно колыхалась с тех самых пор, как колдунья прекратила ее мешать, показалась голова и до середины — туловище гигантского серого змея. Но ведьма так и не обернулась. А змей поднимался все выше, медленно раскачиваясь по горизонтали взад и вперед, пока не дотянулся до старухи-принцессы, а тогда положил голову ей на плечо и тихонько зашипел в ухо. Колдунья вздрогнула — но от радости; и, увидев на своем плече змеиную голову, привлекла ее ближе и поцеловала. А затем вытянула змея из бочки целиком и обмотала вокруг себя. То был один из Белых Змеев Тьмы — этих чудовищных созданий мало кому доводилось видеть.

Затем ведьма взяла ключи и спустилась в подвал, и, отпирая дверь, сама себе сказала:

— Вот ради этого и стоит жить!

Замкнув за собою дверь, она спустилась по ступенькам, пересекла подвал и отперла еще одну дверь в темный, узкий коридор. И ее колдунья тоже заперла за собой, и сошла вниз еще на несколько ступенек. Если бы кто-нибудь последовал за принцессой-ведьмой, он бы услышал, что отперла она ровнехонько сто дверей и после каждой спускалась на несколько ступенек. Отперев последнюю, она оказалась в обширной пещере, свод которой покоился на огромных колоннах естественного камня. А находилась эта зала под дном озера.

Тогда ведьма отмотала от себя змея и, удерживая его за хвост, подняла вверх. Мерзкая тварь вытянула голову и достала-таки до свода пещеры, хотя и с трудом. А затем принялась водить головой взад и вперед, плавно раскачиваясь и словно что-то высматривая. В то же мгновение ведьма принялась расхаживать вокруг пещеры, с каждым очередным обходом приближаясь к центру, и по-прежнему удерживала змея в руках, так что голова чудовища повторяла ее путь, но вдоль свода. А змей все раскачивался и раскачивался. Так обходили они пещеру снова и снова, постепенно сужая круги, но вот, наконец, змей стремительно прянул — и присосался к каменному своду.

— Отлично, красавчик мой! — воскликнула ведьма. — Выпей его досуха!

Колдунья выпустила змея из рук, оставив его висеть, и уселась на огромный валун. Черный кот, что бродил за хозяйкой след в след по всей пещере, устроился рядом. Ведьма взялась за вязанье, бормоча себе под нос кошмарные заклинания. Змей свисал с потолка, точно огромная пиявка, всасываясь в камень; кот застыл, изогнув спину, вытянув хвост, точно канат, не сводя глаз со змея; старуха сидела на камне, вязала и бормотала себе под нос. Семь дней и ночей оставались они в этом положении, как вдруг змей рухнул вниз, точно обессилев, и понемногу съежился и усох, снова превратившись в обрывок увядшей водоросли. Ведьма вскочила на ноги, подобрала змея, спрятала его в карман и подняла взгляд к своду. На том месте, к которому присасывался змей, подрагивала одна-единственная капля воды. Едва завидев ее, ведьма развернулась и обратилась в бегство вместе с котом. В страшной спешке захлопнув дверь, она повернула ключ, пробормотала кошмарное заклинание и бросилась к следующей; заперла и ее, нашептывая те же заклятия; и так — миновала все сто, пока не оказалась снова в собственном погребе. Там она опустилась на пол, едва не теряя сознания, и все же со злобным упоением прислушиваясь к гулу воды, что отчетливо доносился сквозь все сто дверей.

Но колдунье было мало содеянного. Раз вкусив мести, она преисполнилась нетерпения. Если не принять дополнительных мер, озеро исчезнет еще очень не скоро. Так что следующей же ночью, едва в небо поднялся последний обрезок убывающей луны, старуха отлила в бутыль немного той воды, в которой оживляла змея, и отправилась в путь в сопровождении кота. До рассвета она обошла озеро кругом: и всякий раз, переходя ручей, бормотала страшные слова и прыскала на него водой из бутыли. Закончив обход, ведьма еще раз произнесла заклинание и выплеснула воду из горсти вверх, к луне. И в тот же самый миг все родники и источники той страны умолкли, оскудели и постепенно иссякли, точно пульс умирающего. На следующий день вдоль берегов озера не было слышно шума падающей воды. Пересохли даже русла; серебряные прожилки уже не прочерчивали темные склоны гор. Обезводели не только ключи матери-Земли; все младенцы той страны горько плакали — да только без слез.

12. Где же принц?

С той самой ночи, когда принцесса покинула его столь внезапно, принцу так и не удалось больше с нею увидеться. Пару раз он различал девушку в озере, но, похоже, по ночам она больше не плавала. Принц сидел на берегу, пел и тщетно высматривал свою нереиду; в то время как она, подобно настоящей нереиде, умирала вместе с озером: угасала по мере того, как убывала вода, увядала по мере того, как пересыхали берега. Когда же, наконец, принц обнаружил, что уровень воды понижается, он изрядно встревожился и растерялся. Юноша взять не мог в толк, озеро ли мелеет потому, что красавица его покинула, или красавица затворилась в покоях из-за того, что озеро гибнет. И принц решил узнать доподлинно хотя бы это.

Переодевшись в простое платье, принц отправился во дворец и испросил аудиенцию у лорда-камергера. Располагающая внешность юноши послужила ему достаточной рекомендацией, а лорд-камергер, человек довольно проницательный, сразу же понял, что ходатайство просителя заключает в себе куда больше, нежели кажется на первый взгляд. А еще он подумал, что положение ныне бедственное, и откуда придет спасение — никому неведомо. Так что лорд-камергер изъявил свое согласие и назначил юношу чистильщиком обуви при королевской дочери. Попросившись на должность столь необременительную, принц поступил весьма мудро: ведь девушка никак не могла запачкать столько же пар, сколько другие принцессы.

Вскорости принц узнал о возлюбленной все, что мог — и едва не обезумел от тревоги. Целыми днями скитался он по берегам озера, нырял во все сохранившиеся заводи, но и после этого бедняге ничего не оставалось делать, как только лишний раз начистить пару изящных сапожек, которая так ни разу и не потребовалась.

Ибо принцесса не покидала комнаты. Плотно задернутые шторы закрывали от нее гибнущее озеро. Но изгнать его из своих мыслей девушке не удавалось и на миг. Страшный образ преследовал ее воображение, так что бедняжке казалось, будто озеро — это ее душа, и ныне пересыхает в ней, сперва оборачиваясь илистой грязью, затем — безумием и смертью. Так терзалась и горевала она, размышляя о перемене и ее кошмарных последствиях до тех пор, пока едва не лишилась рассудка. Что до принца, она о нем напрочь позабыла. В воде общество юноши доставляло ей немало радости, но вне озера принцессе до него и дела не было. Об отце и матери она тоже не вспоминала.

А озеро все мелело. Вот показались первые илистые островки, тускло отсвечивающие на фоне изменчиво мерцающей водной глади. Затем они разрослись до широких грязевых проплешин, что неуклонно росли да расползались; тут и там выступали камни, барахтались рыбы, извивались угри. Люди бродили по дну, собирая нежданный улов и выискивая, не упало ли с королевских барок что-либо ценное.

Наконец озеро почти исчезло; не пересохли лишь несколько самых глубоких заводей.

Однажды гурьба ребятишек оказалась на краю одной из таких заводей в самом центре озера. То было каменное углубление, причем не из мелких. Заглянув туда, дети заметили на дне нечто желтое и блестящее. Один из малышей нырнул — и вытащил золотую плитку, покрытую письменами. Находку отнесли к королю.

На одной стороне плитки значилось:

Спасет от смерти смерть одна.

Любовь суть смерть, и тем сильна.

Любовь не исчерпать до дна.

Пред ней отступит и волна.

Для короля и придворных стихи эти прозвучали в высшей степени туманно. Но на оборотной стороне плитки содержалось нечто вроде объяснения. А написано там было вот что:

«Если озеро иссякнет, нужно отыскать брешь, сквозь которую уходит вода. Но при помощи обычных средств ее не заделаешь. Есть лишь один действенный способ: только тело живого человека остановит течь. Спаситель должен вызваться сам, по доброй воле; наполняясь, озеро заберет его жизнь. В противном случае жертва окажется бесполезной. Если нация не в состоянии выставить ни одного героя, дни ее сочтены».

13. Вот и я!

Это откровение изрядно опечалило короля. Не то, чтобы его величество не склонен был принести в жертву одного из своих подданных, однако он не надеялся отыскать человека, готового добровольно пожертвовать собой. А времени терять было нельзя: принцесса недвижно лежала на постели и ничего не брала в рот, кроме озерной воды, которая к тому времени оставляла желать много лучшего. Так что король приказал огласить содержание удивительной золотой плитки по всей стране.

Однако никто в жертву так и не вызвался.

А принц на несколько дней отправился в лес посоветоваться с отшельником, встреченным по пути в Лагобель, и узнал о пророчестве только по возвращении.

Ознакомившись же с подробностями, юноша сел и задумался.

«Если я этого не сделаю, она умрет, а без нее мне жизнь не мила, так что я ничего не теряю. А ей суждено жить да радоваться, как прежде, ведь обо мне принцесса скоро забудет. И сколь же прибавится в мире красоты и счастья! Разумеется, я этого уже не увижу. (Здесь бедный принц глубоко вздохнул.) Что за дивное будет зрелище: озеро, залитое лунным светом, и это прелестное создание играет и плещется в воде, точно морская богиня! Однако тонуть дюйм за дюймом довольно неприятно. Посмотрим — во мне надо утопить ни много ни мало семьдесят дюймов. (Здесь принц попытался рассмеяться, но не смог.) Впрочем, чем дольше тонуть, тем оно лучше. Почему бы мне не поставить условием, чтобы все это время принцесса находилась рядом со мной? Я снова ее увижу; может, даже поцелую — кто знает? — и умру, глядя ей в глаза. Это вовсе и не смерть. По крайней мере, я ее не почувствую. А чего стоит увидеть, как озеро снова наполняется на радость прекрасной деве! Ну хорошо, я готов».

Он поцеловал принцессин сапожок, поставил его на место и поспешил в покои короля. Но по пути принц подумал, что нет ничего хуже сентиментальщины, и вознамерился подойти к делу с этакой залихватской бесшабашностью. И вот он постучался в дверь королевской бухгалтерии; а беспокоить короля там почиталось едва ли не государственным преступлением.

Заслышав стук, король вскочил и в ярости распахнул дверь. Обнаружив на пороге всего лишь чистильщика сапог, его величество обнажил меч. С прискорбием вынужден признать, что именно так сей монарх отстаивал королевские права и привилегии всякий раз, когда считал, что задето его достоинство. Но принц даже бровью не повел.

— Ваше величество, ваш виночерпий к вашим услугам! — объявил он.

— Виночерпий! Ах ты, лживый негодяй! Что это ты городишь?

— Я хочу сказать, что закупорю вашу бутылищу.

— Никак, парень с ума сошел? — возопил король, занося меч.

— Я заткну пробкой -или затычкой, назовите как угодно! — это ваше прохудившееся озеро, о великий монарх, — пояснил принц.

Король пришел в такую ярость, что, прежде чем к нему вернулся дар речи, он успел поостыть и рассудил про себя, что зарубить единственного человека, который добровольно согласен помочь в создавшихся чрезвычайных обстоятельствах, было бы бессмысленным расточительством. Тем паче что в итоге наглец все равно окажется мертв — так же, как если бы пал от руки его величества.

— Ах, вот как! — отозвался король наконец, с трудом вкладывая меч в ножны, — уж больно длинный был клинок. — Ну что ж, юный ты олух, я тебе весьма признателен! Выпьешь вина?

— Нет, благодарю вас, — отвечал принц.

— Хорошо же, — откликнулся король. — Не хочешь ли сбегать домой и повидаться с родителями перед тем, как приступишь к эксперименту?

— Нет, благодарю вас, — отвечал принц.

— Тогда пойдем поищем дырку, не откладывая, — объявил король и собрался уже кликнуть свиту.

— Подождите, ваше величество. У меня есть одно условие, — остановил его принц.

— Что?! — вознегодовал король. — Мне — условия ставить? Да как ты смеешь?

— Как вам будет угодно, — невозмутимо отозвался принц. — До свиданья, ваше величество.

— Ах ты, подлец! Да я прикажу запихнуть тебя в мешок и засунуть в дыру!

— Превосходно, ваше величество, — отозвался принц чуть более почтительно, ибо охваченный яростью король того и гляди мог лишить его удовольствия умереть за принцессу. — Но что в том пользы вашему величеству? Потрудитесь вспомнить: пророчество гласит, что жертва должна вызваться по доброй воле!

— Так ты уже и вызвался, — отпарировал король.

— Верно — на одном условии.

— Снова условия! — взревел король, снова извлекая из ножен меч. — Вон! Кто-нибудь другой с радостью возьмет на себя сей почетный долг.

— Ваше величество отлично знает, что другого на мое место подыскать куда как непросто.

— Ну хорошо, каково твое условие? — проворчал король, чувствуя, что юноша прав.

— Да сущие пустяки, — ответствовал принц. — Поскольку мне ни в коем случае нельзя умирать до того, как я благополучно утону, а ожидание — дело довольно утомительное, пусть принцесса, ваша дочь, отправится вместе со мной, пусть кормит меня из своих собственных рук и дарит мне взгляд-другой, чтобы утешить, ибо нельзя отрицать, что участь моя и впрямь не из легких. А как только вода подступит к моим глазам, принцесса вольна покинуть меня: пусть живет счастливо и позабудет о злосчастном чистильщике сапог!

Здесь голос принца дрогнул, и, несмотря на всю свою решимость, юноша едва не впал в сентиментальность.

— Ну и с какой стати ты с самого начала не объяснил, о каком условии идет речь? Столько шуму из ничего! — воскликнул король.

— Вы дозволяете? — не отступался принц.

— Разумеется, дозволяю! — отвечал король.

— Очень хорошо, тогда я готов.

— Так ступай поужинай, а я отправлю людей на поиски нужного места.

Король выслал стражу и отдал распоряжения офицерам незамедлительно отыскать брешь. Так что дно озера разметили на части и тщательно осмотрели. Не прошло и часа, как дыра обнаружилась: небольшое треугольное отверстие в камне неподалеку от центра озера, в той самой заводи, где нашлась золотая плитка. Вода окружала камень со всех сторон, но сквозь брешь почти не просачивалась.

14. Вы очень любезны!

Наш герой отправился одеться под стать случаю, ибо вознамерился умереть, как подобает принцу.

Услышав, что нашелся некто, готовый отдать за нее жизнь, принцесса так возликовала, что спрыгнула с постели, невзирая на слабость, и радостно затанцевала по комнате. О том, кто таков ее спаситель, она и не задумывалась; какая ей, в сущности, разница? Брешь надо закупорить; если на это годится только человек, так возьмите кого-нибудь, и дело с концом. Еще час или два — и все было готово. Горничная поспешно одела свою госпожу, и принцессу снесли вниз, на берег озера. При виде открывшегося зрелища она вскрикнула и закрыла лицо руками. По озерному дну принцессу отнесли к камню, и тут же, рядом поставили для нее небольшую лодочку. Для того, чтобы челнок держался на плаву, воды недоставало, но все надеялись, что очень скоро ее прибавится. Принцессу уложили на подушки, погрузили в лодку вино, фрукты и прочие вкусности, и поверх всего укрепили балдахин.

Спустя несколько минут появился принц. Принцесса тут же его узнала, но не подала и виду — зачем попусту тратить время?

— Вот и я, — объявил принц. — Затыкайте мною брешь.

— А мне говорили про чистильщика сапог, — промолвила принцесса.

— Так это я и есть, — ответствовал принц. — Трижды в день я начищаю ваксой ваши сапожки: это все, что осталось мне в память о вас. Затыкайте мною брешь.

Придворные не стали отчитывать его за дерзость, только проворчали промеж себя, что такому нахалу, дескать, самому заткнуться не мешало бы.

Но как прикажете использовать человека в качестве затычки? На этот счет в надписи на золотой плитке не содержалось никаких инструкций. Принц оглядел дыру и понял, что способ только один. Он уселся на камень, спустив ноги в отверстие, и, наклонившись вперед, руками закрыл оставшийся просвет. В этом неудобном положении он и решил дожидаться своей участи, и, повернувшись к свите, объявил:

— Вы можете идти.

Король к тому времени уже удалился ужинать.

— Вы можете идти, — повторила принцесса вслед за ним, как попугай.

Придворные повиновались.

Вскорости на камень накатила волна, забрызгав принцу колено. Но юноша и бровью не повел. Он запел, и песня его звучала так:

Мир, в котором никогда

Не забьет ключом вода;

Мир, где пенистый поток

Не омоет сонный лог;

Мир, где не ласкает взор

Голубой морской простор;

Мир, где иссушенный сад

Росы вновь не напоят,

Этот мир — твоя тюрьма,

Леди, чья душа — нема.

Мир, в котором смолк навек

Мерный гул подземных рек,

Трель ручья в бору сыром,

Бурных водопадов гром,

Что срываются с горы,

Полноводны и быстры,

Летних ливней перезвон

Над шатром зеленых крон,

Океана звучный рев

Глас мятущихся валов,

Этот мир — твоя тюрьма,

Леди, в ком любовь — нема.

Леди, ток прозрачных вод

Радость вновь тебе вернет;

Я же, как любовь велит,

Ухожу в подземный скит:

Там ни плеск, ни блеск волны

Не тревожат тишины.

Вспомни ж обо мне: на миг

Пусть забьет в душе родник:

Без любви мертва она,

Как безводная страна.

— Принц, спойте еще что-нибудь. А то скука невыносимая, — попросила принцесса.

Но принц был слишком измучен, чтобы петь, так что надолго воцарилась тишина.

— Вы очень добры, принц, — равнодушно проговорила принцесса наконец, лежа в лодке с закрытыми глазами.

«Жаль, что не могу возвратить комплимент, — подумал про себя принц, и все-таки умереть за вас стоит».

И еще одна волна накатила на камень, и еще, и еще, замочив принцу колени, но он не двинулся с места и не проронил ни слова. Так прошло два часа, и три, и четыре; принцесса казалась спящей, принц терпеливо ждал. Но положением своим юноша был весьма разочарован, ибо не обрел утешения, на которое так рассчитывал.

Наконец принц не смог больше выносить эту пытку.

— Принцесса! — позвал он.

Но в этот самый миг принцесса вскочила, восклицая:

— Я на плаву! Я на плаву!

И лодочка ударилась о камень.

— Принцесса! — повторил принц, ободренный уже тем, что девушка проснулась и жадно любуется на воду.

— Да? — отозвалась она, не оборачиваясь.

— Ваш папа обещал, что вы подарите мне взгляд-другой, а вы на меня так ни разу и не посмотрели.

— Папа обещал вам? Значит, наверное, придется исполнить… Но мне так хочется спать!

— Тогда засыпайте, любимая, а обо мне и не думайте, — ответствовал злосчастный принц.

— Право же, вы очень любезны, — отозвалась принцесса. — Пожалуй, и впрямь посплю еще немного.

— Только дайте мне сперва бокал вина и печенье, — смиренно попросил принц.

— Охотно, — отвечала принцесса, подавляя зевок.

Тем не менее, она достала печенье и вино и, перегнувшись к принцу через борт лодки, волей-неволей вынуждена была взглянуть на него.

— Ох, принц, а ведь выглядите вы неважно! — воскликнула она. — Вы уверены, что и в самом деле не возражаете?

— Нисколько, — отозвался принц, и впрямь чувствуя небывалую слабость. — Только я, верно, умру раньше, чем нужно для вашего же блага, если не подкреплюсь хоть чем-нибудь.

— Так вот же, берите, — проговорила принцесса, подавая ему вино.

— Ах! Вам придется покормить меня. Я не смею поднять рук. А то вода тотчас же и утечет.

— Силы небесные! — воскликнула принцесса и тут же принялась кормить юношу кусочками печенья, то и дело давая глотнуть вина. А принц тем временем ухитрялся расцеловать кончики ее пальцев. Принцесса не возражала; ей, похоже, было все равно. Зато юноша почувствовал себя заметно лучше.

— А теперь, ради вас самих, принцесса, я не могу позволить вам уснуть, — проговорил он. — Вам придется посидеть еще немного, глядя на меня, иначе я просто не выдержу.

— Ну что ж, я сделаю что угодно, лишь бы угодить вам, — снисходительно согласилась принцесса, и, усевшись в лодке, обратила взор на юношу и принялась глядеть на принца, не отводя глаз, с непривычным для нее постоянством.

Солнце село, поднялась луна, вода прибывала толчками, — и вот уже дошла принцу до пояса.

— Почему бы нам не искупаться? — предложила принцесса. — Здесь, кажется, достаточно глубоко.

— Мне уже больше не плавать, — отозвался принц.

— Ох, я и забыла, — проговорила принцесса и надолго умолкла.

Озеро постепенно наполнялось, волны набирали силу, понемногу захлестывая принца. А принцесса сидела в лодке, не сводя с него глаз. И время от времени давала юноше поесть. Медленно тянулась ночь. Вода все прибывала и прибывала. А заодно с нею и луна поднималась все выше и выше, высвечивая лицо умирающего. Принц уже погрузился по шею.

— Вы меня не поцелуете, принцесса? — еле слышно прошептал юноша. От напускной беспечности его ровным счетом ничего не осталось.

— Да, — отвечала принцесса — и поцеловала его долгим, нежным, прохладным поцелуем.

— Вот теперь я умру счастливым, — блаженно вздохнул принц.

То были последние его слова. В последний раз принцесса поднесла принцу вина; есть он уже не мог. А затем снова уселась на дно лодки, глядя на своего спасителя. Вода все прибывала и прибывала. Вот она уже дошла до подбородка. Коснулась нижней губы. Поднялась чуть выше. Принц стиснул зубы, чтобы не захлебнуться. Принцесса почувствовала себя как-то неуютно. Вода дошла до верхней губы утопающего. Теперь он дышал через нос. Принцесса словно обезумела. Вода залила принцу нос. В глазах девушки отразился страх; и странен был их отблеск в лунном свете. Голова принца бессильно откинулась, воды сомкнулись над нею — и на поверхность с бульканьем поднялись пузырьки его последнего вздоха. Принцесса пронзительно вскрикнула — и бросилась в озеро.

Сперва девушка ухватилась за одну его ногу, затем за другую, но, сколько бы не тянула и не тащила, так и не смогла сдвинуть утопающего с места. Она остановилась перевести дух — и тут же подумала, что принцу дышать и вовсе нечем. Принцесса едва не помешалась. Она обняла юношу и приподняла его голову над водой, — теперь, когда руки его больше не закрывали бреши, это стало возможным. Но все было напрасно: принц уже не дышал.

Любовь и вода вернули девушке силы. Принцесса нырнула — и принялась тянуть что есть мочи, пока не высвободила одну ногу. Со второй оказалось легче. Как ей удалось втащить бездыханного принца в лодку, она и сама не могла впоследствии рассказать толком; тем паче что тут же лишилась чувств. А когда снова пришла в себя, то схватила весла, и, призвав на помощь всю свою выдержку, принялась грести к берегу, — и гребла, и гребла, как никогда прежде. Огибая камни и мели, продираясь сквозь ил и тину, гребла она, пока не достигла дворцовой пристани. К тому времени на берег, заслышав принцессин крик, подоспела ее свита. Девушка приказала отнести принца в свои собственные покои, уложить на свою постель, развести огонь и послать за лекарями.

— Но, ваше высочество, а как же озеро? — воскликнул лорд-камергер. Разбуженный шумом, он прибежал на место событий, как был, в ночном колпаке.

— Иди и утопись в нем сам! — отрезала принцесса.

То была последняя грубая выходка из всех, что когда-либо позволяла себе принцесса; и нельзя не признать, что рассердиться на лорда-камергера у нее были все основания.

Окажись на его месте сам король, ему бы досталось не меньше. Но и он, и королева сладко почивали у себя в спальне. Вернулся в постель и лорд-камергер. А лекари почему-то так и не явились. Так что с принцем оставались только принцесса и ее старая кормилица. Но старая кормилица была мудра и знала, что делать.

Долгое время все их усилия ни к чему не приводили. Принцесса едва не повредилась в уме, разрываясь между надеждой и страхом; но упрямо продолжала бороться, пробуя одно средство за другим, и опять все сначала.

И наконец, когда они уже готовы были сдаться, с первым лучом солнца принц открыл глаза.

15. Ну и дождь!

Принцесса разразилась слезами и рухнула — да-да, рухнула! — на пол. Так пролежала она около часа, и слезы ее лились сплошным потоком. Способность плакать, подавляемая в течение всей жизни, наконец-то обрела выход. И хлынул ливень, подобного которому в той стране еще не видывали. Солнце сияло во все небо, и под стать ему сияли огромные, падающие на землю капли. А дворец оказался в самом сердце радуги. Дождь шел и шел — дождь из сапфиров и рубинов, из топазов и изумрудов. С гор заструились потоки, точно расплавленное золото, и если бы не сток в подземную пещеру, озеро непременно переполнилось бы и затопило страну. Вода подступила к самой кромке — от берега до берега.

Но принцессе дела не было до озера. Она лежала на полу и плакала навзрыд. И этот дождь в пределах дворцовых стен заключал в себе куда большее чудо, нежели дождь за их пределами. Ибо когда поток слез поутих и принцесса попыталась подняться, к превеликому своему изумлению она обнаружила, что не может. Со временем, после многих безуспешных попыток, ей удалось-таки встать на ноги — но девушка тут же снова рухнула на пол. Заслышав грохот, старая кормилица с ликующим криком бросилась к принцесса, восклицая:

— Ненаглядная моя деточка! Она обрела-таки вес!

— Ах, вот что это такое! Вес, говорите? — промолвила принцесса, поочередно потирая то плечо, то колено. — На редкость неприятная штука. Такое чувство, словно меня вот-вот раздавит.

— Ур-ра! — воскликнул принц с кровати. — Раз вы пришли в себя, принцесса, так и я тоже. Как там озеро?

— До краев полнехонько! — заверила кормилица.

— Значит, мы все счастливы!

— И в самом деле так! — отвечала принцесса сквозь слезы.

Этот дождливый день ознаменовался всеобщим ликованием. Даже малыши позабыли свои недавние печали и принялись играть и резвиться, и радостно агукать. А король рассказывал разные истории, а королева внимательно его слушала. А еще король поровну поделил между детьми соверены из копилки, а королева — мед из горшочка. Словом, такое устроили празднество, о котором еще никто никогда не слыхивал.

Разумеется, принц с принцессой тут же и обручились. Но прежде, чем их возможно было обвенчать с подобающей торжественностью, принцессе предстояло еще научиться ходить. А в ее возрасте это оказалось не так-то просто; ибо на ногах она держалась не лучше годовалого младенца. Бедняжка вечно падала и ушибалась.

— Это и есть ваш хваленый закон тяготения? — однажды спросила она у принца, когда тот помогал ей подняться с пола. — Что до меня, я прекрасно обходилась и без него.

— Нет, это не он. А вот это — он, — ответствовал принц, подхватывая ее на руки, и кружа по комнате, точно дитя, и осыпая ее поцелуями. — Вот что такое закон тяготения!

— Так-то лучше, — отозвалась она. — Против такого закона я не возражаю.

И принцесса улыбнулась принцу самой нежной, самой обворожительной из улыбок, и подарила ему один-единственный ответный поцелуй, — легкое касание, не более, — но принц был вне себя от восторга, и, верно, счел, что вознаградили его с лихвой. Боюсь, впрочем, что несмотря на это, принцессе еще не раз доводилось пожаловаться на закон тяготения.

Немало времени прошло, прежде чем принцесса наконец-то притерпелась к гравитации и приноровилась-таки ходить. Но тяготы обучения вполне уравновешивались двумя приятными вещи, каждая из которых сама по себе оказалась бы достаточным утешением. Во-первых, учителем ее стал сам принц; а во-вторых теперь принцесса могла нырять в озеро с высоты сколько душе угодно. Однако она по-прежнему предпочитала, чтобы принц прыгал вместе с нею; и всплеск, производимый ими прежде, не шел ни в какое сравнение с нынешним.

Уровень воды в озере больше никогда не понижался. С ходом лет пещерный свод обвалился — и озеро сделалось в два раза глубже.

Единственная месть, которую позволила себе принцесса по отношению к тетке, это изо всех сил наступила ей на сведенный подагрой палец при очередной встрече. Но на следующий же день дочь короля горько пожалела о своем поступке, услышав, что вода подмыла теткин дом, а ночью стены обрушились и погребли ее под обломками. Откапывать тело ведьмы никто не дерзнул: там лежит оно и по сей день.

Так что принц с принцессой жили долго и счастливо, и были у них короны из чистого золота, и платья из дорогих тканей, и обувь из кожи, и, уж разумеется, дети — как мальчики, так и девочки, и ни один из них, насколько известно, даже в самых отчаянных ситуациях не терял и мельчайшей частицы причитающегося ему удельного веса.

 

 

Потеренная принцесса

Глава первая

ДВЕ НОВОРОЖДЁННЫЕ ДЕВОЧКИ

Была на свете страна, где все шло как-то не так. Вы никогда не могли сказать, будет ли дождь, скиснет ли молоко, мальчик родится или девочка, а уж когда дитя родилось – какой у него будет нрав.

И вот в этой странной стране, в согласии с её законами, пошёл золотистый дождь – солнце сияло сквозь капли, а сами они были как золотое зерно или жёлтый лютик. Пока этот дивный дождь, мелодично звеня, падал на листья каштана и сикоморы или на чашечки цветов, смело ловящие влагу, пока этот благостный дождь промывал воздух, лился, струился, сверкал, шептал и шелестел, словом, пока он шёл, а листья, цветы и овцы, ежи и коровы споро ловили золотистые капли, кое-что случилось. Нет, не битва, не коронация, не землетрясение, а куда важнее, чем всё это, взятое вместе.

РОДИЛАСЬ ДЕВОЧКА.

Отец её был король, мать – королева, дяди и тёти – принцы и принцессы, так что и она сама была Не-Кто-Нибудь. Однако, верьте не верьте, она сразу заплакала. Что говорить, странная страна!

Пока девочка росла, все наперебой уверяли её, что она – Не-Кто-Нибудь, и она так легко поддалась, что стала считать это ясным, несомненным и очевидным. Что ж, спорить не стану. Мало того – прибавлю, что в странной стране было много важных персон. Верьте не верьте, каждый мальчик и каждая девочка были готовы счесть, что они – Не-Кто-Нибудь. Но принцесса, как ни прискорбно, полагала, что кроме неё важных персон нет.

Далеко к северу от дворца, на мрачном склоне, где не было ни каштанов, ни сикомор, ни лютиков, только скудный и чахлый мох, редко поросший медными цветочками; далеко к северу то же облако, из которого лился золотистый дождь, да, то же самое облако (или туча?) швыряло пригоршни града с такой силой, что он отскакивал от камней, прочёсывал овечью шерсть, колол с налёта щёки пастуха и бил его собаку по твёрдой умной голове и длинному, хитрому носу.

Так вот, на мрачном склоне, где были только камни, вереск и ветер, родилась ещё одна девочка.

Отец её был пастух, мать – жена пастуха, дяди и тёти – пастухи и доярки. Однако, верьте не верьте, заплакала и она. Мало того – пастухи, пастушки, доярки оказались не умнее короля, королевы и принцесс. Они тоже убеждали девочку, что она – Не-Кто-Нибудь, и она охотно им верила.

Да, странная страна, не то что наша! Верьте не верьте, а люди не были довольны тем, что у них есть, и хотели чего-то другого, иногда – невозможного.

Если взрослые там такие, стоит ли удивляться, что Розамунда (так её назвали, а значит это «Роза мира») хотела только того, чего нет и быть не может? Богатств у неё было много, слишком много, и глупые родители ни в чём ей не отказывали, но чего-то дать не могли – всё же они только король с королевой. Свечку ей давали, пожалуйста, всячески стараясь, чтобы она не обожглась и не подпалила платье, а вот луну с неба не снимешь. Мало того, хуже того: они притворялись, что дают ей и то, чего дать не могут. Нашли круг из начищенного серебра примерно с луну размером, взяли – и дали принцессе, а она до поры до времени была довольна.

Однако рано или поздно она заметила, что луна какая-то странная – не светится в темноте. Дело было так: когда Розамунда с ней возилась, няня задула фитиль, и всё исчезло. Принцесса взревела, дёрнула штору и увидела, что далеко и высоко тихо светит луна, словно её и не снимали. Разозлилась она так, что, если бы не упала от злости, я просто не знаю, что было бы.

Чем больше она росла, тем больше всего хотела, да к тому же ей всё стало прискучивать. И в детской, и в классной, и в спальне высились кучи и вороха, страшно смотреть, а гардероб королевы она давно перебрала и уже ничего не могла для себя найти.

Когда ей исполнилось пять лет, ей подарили золотые часики, всплошную усыпанные рубинами и брильянтами; но однажды она разволновалась (так называли уродливые приступы ярости), швырнула их о камин, и они остановились, а часть брильянтов попадала в золу.

Когда она стала ещё старше, она полюбила животных, но так, что ни ей, ни им от этого радости не было. Сердясь, она их била и пыталась разорвать, а потом сразу теряла к ним интерес. Если они могли, они убегали, к вящей её злости. Как-то она перестала кормить своих белых мышей, они убежали, и вскоре весь замок просто ими кишел. Красные глазки сверкали во тьме, белые шкурки мелькали в тёмных углах. Король нашёл их гнездо в малой короне и приказал всех утопить, но принцесса подняла такой крик, что их оставили в покое, а бедному королю пришлось носить каждый день самую лучшую корону, пока они совсем не сбегут. Собственность принцессы священна, как бы она к ней ни относилась.

Словом, чем взрослей становилась принцесса, тем хуже, – ведь она никогда не пыталась исправиться. Нрав её портился день ото дня, и её сердило уже просто всё, что она видела. Всё ей было не так, всё она хотела изменить и, естественно, становилась всё противней и противней.

Наконец, перемучив всех животных, едва не прикончив няню, она впала в полную тоску – и родители решили, что пора что-нибудь сделать.

Глава вторая

МУДРАЯ ЖЕНЩИНА

Далеко от дворца, в самой чаще хвойного леса, жила*Мудрая Женщина. В некоторых странах её назвали бы ведьмой и ошиблись бы – она никогда не делала ничего плохого, а силы у неё было больше, чем у ведьм. Слава её росла, король о ней услышал и послал за ней, надеясь, что она поможет принцессе.

И вот поздно ночью, тайком от принцессы, королевские гонцы привезли во дворец высокую женщину, закутанную в чёрный плащ. Король предложил ей сесть, но она отказалась и ждала стоя, что он скажет. Ждать пришлось недолго, почти сразу король с королевой стали рассказывать о своих бедах – начал король, королева его перебила, потом говорили оба, не сдерживаясь, одновременно – так им хотелось показать, что они и вправду страдают, а дочка у них ужасная.

Очень долго не было никакой надежды, что они замолчат, но женщина слушала терпеливо, без слов и движений. Наконец король с королевой устали, да и не могли ничего больше прибавить к перечню принцессиных злодеяний. Примерно через минуту женщина раскинула руки, плащ упал, открывая платье из странной ткани, которую один знакомый поэт описал так:
Она сияет, светится, блестит,

Как шёлк, переплетённый серебром,

Но нет ни шёлка в ней, ни серебра.
– Как же вы с ней плохо обращались! – сказала Мудрая Женщина. – Вот бедняжка!

– Плохо?! – удивился король.

– Конечно, – подтвердила женщина. – Да, она и сама плохая, и ей надо об этом знать, но виноваты и вы.

– М-мы?! – возмутился король. – Мы ей ни в чём не отказывали!

– Вот именно, – сказала женщина. – Что ещё могло её так испортить? Лучше бы вы дали ей мало, но другого. Ах, да что там, вы слишком глупы, чтобы меня понять!

– А вы очень учтивы! – съязвил король, усмехаясь тонкими губами.

Женщина только вздохнула, а король с королевой молчали от злости. Так прошло с минуту, потом она запахнула плащ, и сверкающее платье исчезло, словно луна за тёмной тучей. Ещё минуту-другую король с королевой молчали – ярость перекрыла путь их словам. Наконец женщина повернулась к ним спиной, но не двинулась с места. Тут король взорвался.

– И эта старая в-ведьма будет учить Р-р-роза-мунду м-м-манерам?! – возопил он. – Д-да ты на неё посмотри! К-как она с-стоит! С-спиной!!! К-к нам!!!

При этих словах женщина вышла из комнаты. Высокие двери закрылись за ней; и в то же мгновение король с королевой стали браниться, как обезьяны, выясняя, кто виноват в том, что она ушла. Спор их ещё длился (кончился он под утро), когда прибежала принцесса, терзая на ходу несчастного белого кролика. Она его любила, но он не прибежал на её зов, и вот она вырывала клочки шерсти, пытаясь разорвать на части красноглазое длинноухое существо.

– Роза! – вскричала мать, когда дочка швырнула ей кролика в лицо. – Роза-мунда!

Король поднялся в полной ярости, но принцесса успела выскочить. Он побежал за ней; к его удивлению, её нигде не было. Огромный зал был пуст, но не совсем: прямо за дверью, спиной к порогу, сидела Мудрая Женщина, склонив голову к коленям. Пока король на неё глядел, она медленно встала, пересекла зал и спустилась по мраморной лестнице. Король окликнул её, она не оглянулась и не показала ничем, что его слышит. Вниз она шла беззвучно, и он почти поверил, что по белым ступеням скользит тень.

Что до принцессы, её не нашли. Королева впала в истерику; кролик убежал. Король разослал гонцов – но тщетно.

Вскоре замок затих, и всё стало как раньше. Король с королевой страдали иногда – я же говорил, страна там странная, – но подскочили бы от ужаса, услышав голос принцессы. Все прочие не выжали и слезы. Может, принцессе и хуже, думали они, но им – намного лучше. Что с ней, они иногда гадали, но уж никак не мучились.

Один лорд-канцлер о чём-то догадывался, но был слишком умён, чтобы этим поделиться.

Глава третья

ПОХИЩЕНИЕ ПРИНЦЕССЫ

Попросту говоря, Мудрая Женщина унесла Розамунду под плащом. Когда та выбежала, она её схватила и завернула в свой плащ. Принцесса яростно отбивалась и верещала изо всех сил, но отец, стоя в дверях, ничего не заметил, так крепко держала её загадочная гостья.

Какие-то сердитые звуки король услышал и даже подумал, что они напоминают визг его дочери, но раздавались они далеко, и он решил, что дети кричат на улице, за воротами дворца. Так что женщина спокойно пронесла пленницу по мраморным ступеням, по мощёному двору, по утренним улицам, где уже открывались лавки, и вышла на большую дорогу, ведущую на север. И всё это время принцесса билась, визжала – но тщетно.

Когда она слишком устала, чтобы биться и визжать, женщина распахнула плащ, и пленница, ощутив свет, разомкнула опухшие веки. Перед ней было то, чего она в жизни не видела, – не дворец, не город, а широкая прямая дорога, окаймлённая болотом. Испуганная Розамунда подняла глаза; женщина смотрела на неё ласково и строго.

Доброты принцесса не понимала. Ей казалось, что люди бывают добрыми из подхалимства или из страха. Увидев ласковый взгляд, она разбежалась, чтобы боднуть женщину, словно маленький таран. Но плащ сомкнулся и, когда голова коснулась его, оказался твёрдым, как бронза. Принцесса упала на дорогу. Женщина её подняла, снова взяла её на руки, и она уснула, а проснувшись, поняла, что её куда-то несут.

Наконец женщина опять присела, и принцесса увидела, что уже темно, только яркая луна освещает пустынный луг. Испугалась она ещё сильнее, особенно когда подняла глаза на строгое неподвижное лицо. Женщина смотрела на неё пристально и печально. Поскольку принцесса знала жизнь из волшебных сказок, она решила, что это – людоедка, которая несет её к себе домой, чтобы съесть.

Как я уже говорил, принцесса в ту пору была так низка душой, что понимала строгость лучше, чем доброту, страх – лучше, чем ласку. Сейчас она упала на колени, протянула к женщине руки и закричала:

– Не ешьте меня! Не ешьте!

А что ещё делать, если ты низок? Вы только подумайте, когда к ней добры, она брыкается, а вот от страха – падает на колени! Но строгость была из того же источника, что и кротость: женщина знала, что принцессу может спасти одно – если она подумает о ком-то, кроме своей драгоценной персоны.

Не говоря ни слова, женщина взяла Розамунду за руку, подняла её на ноги и повела по лунной дороге. Время от времени, от досады, принцесса пыталась вырваться, но женщина смотрела на неё, и она сама сжимала руку, чтобы только её не съели прямо сейчас. Они шли дальше, а когда ветер отбрасывал к ней полу плаща, ей казалось, что он нежен, словно мягкая шаль королевы.

Через какое-то время женщина запела. Принцессе волей-неволей пришлось слушать – ведь стояла тишина, только шелестели кусты, тихо шуршал плащ да тихо раздавались их собственные шаги.
В далёкой вышине,

В нелёгкой тишине

Висит луна.

Она совсем стара,

Ей отдохнуть пора,

До самого утра

Грустит она.
О, как она грустит,

О, как она скорбит,

Зовёт, стенает!

Но ей ответа нет,

Она милъоны лет

Ни радостей, ни бед

Не знает.
Она совсем одна,

Бездомна и больна,

Как птица.

Печальна тишина,

в вышине она,

Несчастная луна,

Томится.
Песня была странная, а ещё страннее – тягучий, жалобный напев. Могло показаться, что Мудрая Женщина хочет напугать принцессу, да так оно и было – когда люди нарочно ведут себя плохо, приходится их пугать, хотя им это не нравится. Розамунда рассердилась, вырвала руку и крикнула:

– Карга, вот ты кто! Терпеть тебя не могу! – Крикнув, она остановилась, ожидая, что и женщина остановится, чтобы сдвинуть ее с места, а она упрётся насмерть. Но женщина даже не оглянулась, она шла вперёд всё тем же размеренным шагом. Упрямая принцесса представить не могла, что кто-то готов потерять такое сокровище, как она, – но женщина спокойно шла, пока не исчезла в лунном полумраке. Тут Розамунда поняла, что она одна, наедине с луной, которая смотрит на неё с высот своего одиночества. Она страшно испугалась и побежала, громко голося, а в такт её шагам звучала всё та же песня:
О, как она грустит,

О, как она скорбит,

Зовёт, стенает!
Или того хуже:
Печальна тишина,

И в вышине она,

Несчастная луна,

Томится.
Принцесса вопила всё громче, горюя ещё и о том, что не знает, как зовут ужасную женщину, и не может её окликнуть.

Но женщина и так всё слышала, мало того – она остановилась, чтобы её подождать. Принцесса бежала, не разбирая дороги, упала раза два, поднялась и понеслась дальше, пока не уткнулась с разбегу прямо в свою похитительницу. Страх её мгновенно сменился яростью, такая уж она была – одна обида кончится, начнётся другая! Женщина отодвинула её и пошла дальше, а принцесса бежала за ней, кричала, вопила, пока вся злость не выкипела. Тогда она замедлила шаг и молча заплакала.

Через минуту-другую женщина остановилась, взяла принцессу на руки и укутала плащом. Та мгновенно уснула, да так мирно, так тихо, словно лежала в своей постельке. Она спала, когда луна исчезла; спала, когда выглянуло солнце; спала, когда оно поднялось по небу; спала, когда оно спустилось и ему на смену вышла старая бедная луна. Женщина всё это время шла, не останавливаясь, и дошла до места, где навстречу им из лунного света выступили пышные ели.

Тут принцесса проснулась, выглянула из складок плаща, словно уродливый совёнок, и увидела, что они входят в лес. Каждый лес страшноват, особенно – при луне, а уж хвойный страшнее всех. Во-первых, он темнее, и темнота как-то гуще; во-вторых, сосны и ели тянутся к луне, словно до тебя им и дела нет, – не то что бук или дуб с широкими, мягкими листьями, который тебя опекает даже в темноте.

Словом, нельзя винить принцессу за то, что она испугалась; к тому же она считала Мудрую Женщину людоедкой. Не стоит винить её и за то, что она стала лягаться и визжать. Что поделаешь, до сих пор она жила уж очень плохо и не могла отличить добро от зла, хотя только что спала в материнских объятиях.

Мудрая Женщина опустила её на землю и пошла вперёд, сквозь чащу. Принцесса жутко завопила, но сосны и ели не укрыли её, не шевельнули и самой маленькой иголкой. Однако крик всё же привлек внимание – кто-то завыл, кто-то зарычал, засверкали белые зубы, загорелись зелёные лампы глаз, и стая волков сбежалась на непроизвольный зов. Надо сказать, принцесса так зашлась от крика, что ничего не услышала, хотя в довершение ко всему сотни когтистых лап громко шуршали упавшими шишками.

Самый большой и старый волк обогнал других – опыт научил его определять, откуда идёт звук. Розамунда заметила наконец, что приближаются зелёные огни, и онемела от ужаса. Она стояла, разинув рот, словно собиралась съесть волка, а кричать не могла – язык свернулся, как листок на морозе. Чудище неслось к ней, потом приостановилось, готовясь к последнему прыжку; и тут из-за дерева вышла Мудрая Женщина, схватила его за горло – он уже летел, – встряхнула и отбросила в сторону. Потом она обернулась к принцессе, а та кинулась к ней и укрылась в складках плаща.

Несчетное воинство волков окружило их, словно море, чьи волны с хриплым рычаньем бились о ноги Мудрой Женщины; но она, как прочный корабль, прошла сквозь них. Они кидались на её плащ – но отскакивали и убегали; они прыгали на неё – и снова валились вниз. Так шла она сквозь страшную стаю, пока ни с того ни с сего волки не повернули и не исчезли в чаще. А она всё шла тем же неспешным шагом.

Через какое-то время она распахнула плащ, и принцесса огляделась. Деревья сменились каменистыми пустошами с клочками вереска и ещё каких-то растений. Чуть ниже стоял лес, похожий в лунном свете на тучу, а над лесом, словно тонзура, серела вершина холма, по которой они и шли.

Немного подальше, впереди, принцесса увидела домик, белевший в лунном свете. Когда они к нему подошли, она различила черепичную крышу, поросшую мхом. Всё было скромно, даже убого, и совсем не страшно; но страх её ожил, и, как обычно, тут же исчезло доверие. Прекрасно зная, что это бесполезно и глупо, она закричала, забилась – и женщина снова опустила её на землю, неподалеку от задней стенки домика.

– Никто не входит ко мне, не постучавшись, – сказала она, исчезая за углом; а принцесса осталась наедине с луной – два белых лица в ночной тьме.

Глава четвёртая

У МУДРОЙ ЖЕНЩИНЫ

Принцесса глядела на луну, луна – на принцессу; луна продержалась дольше, а принцесса заплакала. Ей надо было выбирать между луной и домиком. О луне она хоть что-то знала, о домике – ничего, и решила остаться с луной. Странно, не правда ли? Она так долго пробыла с Мудрой Женщиной и не могла представить её дом! А насчет луны она ошиблась – знала она немного, в частности, не догадывалась, что если заснёшь при луне, та отвернётся и оставит тебя во мраке.

Минуты не прошло, как принцессу одолел новый страх. Лёгкий ветер тихо шуршал вереском, тысячами бубенчиков, а ей показалось, что это шипят змеи. Вы же помните, она так долго была плохой, что не отличала добро от зла. Кроме того, вокруг кольцом тьмы лежали хвойные чащи. Кто их знает, не вырвутся ли оттуда волки, они уж там точно есть! Снова и снова ей казалось, что по вереску в лунном свете несётся огромный зверь, оскалив зубы. (Она не ведала, что злые твари «не смеют сюда ступить, а если бы посмели, погибли бы. Что там, – если б целое воинство ворвалось на вересковый луг, оно бы угасло на его краю, словно усталая волна.) Под конец принцессе уже казалось, что луна крадётся вниз по небу, чтобы заморозить её в своих объятьях.

Домик как будто бы спал, но принцесса в страхе подозревала, что хозяйка за ней подглядывает. Тут она не ошиблась, только та просто смотрела на неё из окна. Правда, этот страх был не очень сильный; и мало-помалу принцесса пришла к мысли, что здесь живёт не людоедка, а просто грубая, невоспитанная, настырная особа. Только она это подумала, как вскочила – и впрямь, всё (кроме людоедов) лучше одиночества. В конце концов и людоедка – человек, не луна какая-то!

Принцесса обежала домик, но, как ни странно, двери не нашла. Сколько она ни бегала, двери не было ни по бокам, ни впереди.

Вот тебе на, домик без дверей! Принцесса лягнула стену, но та – твёрдая, как железо, – ударила её сквозь атласный башмачок. Тогда она бросилась ничком на вереск, вплотную подходивший к домику, и заревела от злости; но, вспомнив, как вопли приманили волков, тут же утихла и лежала, снова глядя на луну.

Только тогда вспомнила она родителей и увидела мать, плачущую над вышиваньем, и отца, глядящего в огонь, словно она, их дочь, спряталась там в сверкающих пещерах. Конечно, если бы они горевали рядом с ней, она бы не обратила на это внимания; но сейчас, в беде, она хоть чуточку поняла, как они страдают, и вместе с тоской по уютному дому в сердце её проснулась пусть слабая, а всё же любовь. Тут она впервые заплакала горькими, не злыми слезами.

И вот что удивительно: как только она хоть чуть-чуть полюбила отца и мать, ей захотелось увидеть Мудрую Женщину. Она забыла про людоедок и хотела одного – чтобы её укрыли от луны, и одиночества, и страхов, укрыли в домике, где даже нет дверей и не на что выть этим жутким волкам.

Но старуха (принцесса не знала, что она зовётся Мудрой Женщиной), так вот, старуха велела постучаться. Куда же? Может быть, в стену? Вдруг «она» услышит и поднимет её в окошко! Словом, принцесса встала, взяла камень, стала бить им о стену – и увидела, что это не стена, а дверца. Тут она испугалась, что старуха рассердится, но услышала голос:

– Кто там?

– Простите, старуха, – сказала принцесса, – я не хотела так громко стучать.

Ответа не было, и она постучалась снова, на этот раз – костяшками пальцев.

– Кто там? – спросил голос.

– Розамунда, – ответила принцесса.

Снова никто не ответил, и она постучалась в третий раз.

– Что тебе нужно? – спросил голос.

– Впустите меня, пожалуйста! – сказала принцесса. – Луна уставилась на меня, а в лесу воют волки.

Дверь открылась, принцесса вошла в дом, но старухи не увидела, а увидела небольшую комнату, где стояли белый сосновый стол и несколько стульев. В углу лежала куча вереска; в очаге горели сосновые дрова, источавшие приятный запах. Как ни убого всё это было по сравнению с дворцом, Розамунде здесь понравилось. Там, за дверью, остались муки и страхи, там плакала она новыми слезами, там начала любить родителей и доверять Мудрой Женщине, и ей показалось, что душа её стала больше, а дурной, детский нрав ушёл в прошлое.

Люди часто считают, что изменились, когда изменилось лишь их настроение. Если ты благодушен в хорошую погоду, ты можешь рассердиться в плохую. Сам ты – всё тот же, но один раз тебя пригрело солнце, другой – огорчил дождь. Сидя у огня, Розамунда припоминала то, что с ней случилось, и всё упорней думала, какой хорошей она стала, и как это хорошо с её стороны, и как она, в сущности, хороша, если стала такой хорошей. Упиваясь собой, она не заметила, что огонь угасает, а рядом, в уголку, лежат сосновые шишки.

Вдруг в трубу ворвался ветер, зола полетела в комнату. Вслед за ветром на полупогасшие угли хлынул, шипя, холодный дождь. Тучи проглотили луну, сразу стемнело, сверкнула молния, загремел гром, да такой страшный, что принцесса громко закричала – но никто не ответил.

Тогда она рассердилась. «Где-то старуха здесь, кто-то же мне дверь открыл!» – подумала она и принялась бранить хозяйку так, как бранила своих нянюшек. Но ответа не было.

Как ни странно, ей не пришло в голову подумать, какая она стала плохая. Наоборот, она думала, что она имеет право сердиться, её ведь обидели, и вообще она – Не-Кто-Нибудь! Но ветер выл, дождь хлестал, молнии освещали тьму, а вслед за этим гремело, словно грозный грохот играл в догонялки с быстрым светом.

От страха и злости принцесса заметалась по комнате, вытянув руки. Но злость не прибавляет ума, и она налетела на что-то твердое (ей показалось, что это старухин плащ). Она упала – не на пол, на вереск, мягкий, как постель во дворце. Измаявшись от плача и ярости, она мгновенно уснула.

Снилось ей, что она стара и обречена – без друзей, без дома – бродить по синей пустоши небес, не ведая ни отдыха, ни смерти. Одно оставалось ей, одно хоть как-то утешало – она становилась всё тоньше и тоньше, но, почти исчезнув, начинала расти снова.

Наконец ей стало так худо, что она проснулась и увидела прямо над собой ласковое лицо. Вскинув руки, она обняла Мудрую Женщину, а та её поцеловала, и поцелуй этот был как целый розовый сад.

Глава пятая

ВЫЕМКА В СТЕНЕ

Мудрая Женщина нежно взяла принцессу на руки и умыла её и одела заботливей самой нянюшки. Потом, усадив её у огня, она приготовила ей завтрак. Принцесса проголодалась, да и хлеб с молоком были лучше некуда, и она решила, что в жизни не ела так вкусно. Однако, утолив первый голод, она подумала: «Знаем, знаем! Хочет меня откормить, то-то столько сливок! Сейчас не убьет, а тогда – пожалуйста. Всё-таки людоедка…»

Поэтому она положила ложку и больше есть не стала, только смотрела вслед миске. Мудрая Женщина поняла, о чём она думает; но одно дело – понять, другое – сделать так, чтоб тебя поняли. Тут по меньшей мере нужно время. Притворившись, что ничего не заметила, она стала убирать, сметать паутину, чистить очаг, вытирать стол и стулья, кропить водой постель из вереска. У неё никогда не бывало больше одного гостя, и она никогда не допустила бы, чтоб тот спал на чём-то сухом и мертвом.

Хлопоча по хозяйству, она не говорила ни слова, невольно убеждая принцессу в своих злодейских замыслах. А вообще-то, что она ни скажи, всё только подтвердило бы подозрения – не убедят и тысячи фактов, раз мы что-то вбили в голову! Смотрела принцесса в огонь, не обращая внимания на старуху. Наконец та подошла к ней сзади и сказала:

– Розамунда!

Но принцесса надулась и не ответила, сосредоточившись на своей несчастной персоне.

– Розамунда, – повторила женщина, – я ухожу. Если ты будешь хорошей, то есть всё сделаешь, я отведу тебя к папе и маме, как только вернусь.

Принцесса сидела не двигаясь.

– Посмотри на меня, – сказала женщина. Принцесса не шелохнулась, даже плечами не пожала, – может быть, потому, что уже подняла их к самым ушам.

– Я хочу тебе помочь, – сказала женщина. – Посмотри на меня.

Принцесса молчала, думая при этом: «Знаю, чего ей надо! Оглянусь, а она покажет свои жуткие зубы. Ну уж нет! Буду я ради неё до смерти пугаться!»

– Розамунда, – сказала женщина, – ты всё-таки обернись. Разве ты забыла, как обняла меня сегодня утром?

Но принцессе теперь казалось, что то была минутная (и постыдная) слабость, а виновата все та же хитрая старуха. Несчастная девочка была из тех, кто становится всё угрюмей, чем лучше с ними обращаешься. Мудрая Женщина знала, что таких можно покарать, но помнила, что принцессу очень плохо воспитывали, и пыталась сперва урезонить её добром.

Она помолчала, подождала, но Розамунда всё думала: «Хочет откормить и съесть. А совсем недавно обнимала меня и целовала!»

– Ну что ж, – сказала в конце концов женщина, – придётся говорить тебе в спину. Тот, кто слушает отвернувшись, слышит лишь половину, и помочь ему труднее.

«Хочет меня откормить», – думала принцесса.

– Пока меня нет, – продолжала женщина, – держи дом в порядке. Когда я вернусь, огонь должен гореть, котелок – кипеть, столы, стулья, полы – сверкать чистотой, а вереск – быть свежим, кропи его водой три раза в день. Проголодаешься, сунь руку туда, в углубление, там миска с едой.

«Откормить хочет», – думала принцесса.

– Только ни в коем случае не уходи, – говорила женщина, – а то пожалеешь. Вспомни, чего тебе стоило сюда добраться. Кругом опасно, в доме у меня – единственное место, где никто тебя не тронет.

«Я ей нужна, – думала принцесса, – вот и пугает, чтоб не сбежала».

Голос умолк. Испугавшись, что она – одна, принцесса» обернулась. Нигде никого не было. Стояла тишина, даже не тикали часы, не трещали поленья. Огонь ещё горел, больше общаться было не с кем, и она стала на него смотреть.

Вскоре она утомилась от безделья и вспомнила, что старуха велела держать дом в порядке.

«Тоже мне дом! – подумала она. – Зачем убирать такой свинарник?!»

Вообще-то ей хотелось что-то делать, но раз её просили, она упрямилась. Есть такие люди – да, есть, – которым только бы перечить.

«Я принцесса, – сказала она себе. – Принцесс о таких вещах не просят».

Казалось бы, лучше уж вытирать пыль, чем сидеть в грязи, но нельзя же послушаться! Быть может, она испугалась, что уступи – и придётся всё время делать то, что нужно; и не ошиблась, так оно и есть.

Однако, решив не слушаться, покоя она не обрела, а потому подумала: «Ладно, ещё успею!» – и продолжала глядеть в огонь, который медленно угасал, отряхивая с алого жара белые хлопья.

Наконец, чтобы хоть чем-то заняться, она решила посмотреть, что там ей оставили; но, сунув руку в углубление, нашла только пыль, которую должна была вытереть. Не думая о том, что Мудрая Женщина сказала «когда проголодаешься», она задохнулась от злости и стала обзывать её обманщицей, вруньей, воровкой, уродкой, людоедихой. Всех бранных слов я не припомню; а она, принцесса, ярилась, пока не выдохлась и не уснула. Когда она проснулась, огонь давно погас.

Теперь ей хотелось есть, но в выемку она не заглянула, а принялась бранить старуху и снова выбилась бы из сил, если бы не заметила, что из стены торчит что-то белое. То был уголок салфетки. Она за него потянула – и обнаружила обед, очень хороший, самое любимое её блюдо, да ещё гораздо вкуснее, чем обычно. Казалось бы, успокойся, но она ворчала: «Откармливает!», пока ела и пока ложилась поспать. Об уборке и очаге она и не вспомнила.

Тем временем поднялся ветер, завыл, заревел и мощно дунул в трубу, осыпая комнату золой. Но принцесса спала, пока он не утих. Спать не вовремя плохо тем, что ты не будешь спать вовремя; и она проснулась поздно ночью, а уж заснуть снова не смогла.

Да, ветра не было, но что-то выло хуже всякой бури. Мало того – что-то скреблось, скрипело, что-то хлопало повсюду, словно дом состоял из окон и дверей. Всю ночь напролет принцесса слушала какие-то жуткие завывания. С первым лучом зари они умолкли.

«Хорошо, что я проснулась, – подумала она. – Если бы я спала, меня бы съели». Нет, вы посмотрите – несчастная, плохая девочка решила, что звери её боятся! Да если бы она всё сделала, она бы спокойно спала, а так – накопила в амбаре сердца урожай ночных страхов.

Напугали её не волки, а всякие летучие твари. Как только погас огонь, исчез дым, скрылось солнце, да ещё хозяйки не было, они ринулись во все двери и окна. Кинулись бы и в трубу, но в очаге, в самой сердцевине, мерцала раскаленным золотом сосновая шишка. Её почти скрыла зола, но в любую минуту она могла вспыхнуть; и страшные птицы (говорят, у них когти на каждом пере) боялись накинуться на бедную злую принцессу.

Поднявшись и оглядевшись, она не обрадовалась. Огонь погас, окно измазали птицы, вереск увял и потемнел; но она утешила себя тем, что всё приберёт, когда позавтракает. И впрямь, в заветной выемке её поджидал хлеб с молоком.

Насытившись, она размечталась и строила воздушные замки, пока ей опять не захотелось есть. Заметьте, за это время она палец о палец не ударила. Она поела, отдохнула, поела снова. Тем временем стало темно, и она легла, вспомнив все ужасы прошлой ночи. На сей раз она не спала совсем, всё слушала, а звуки были ещё страшнее. Клянясь, что ни за что на свете не останется в этой мерзкой дыре, принцесса промучилась до зари, а потом уснула и спала долго.

Проснувшись, она сразу поела, а потом решила прибрать. Ей очень не хотелось, но она боялась старухи, так что за минуту-другую до полудня принялась сметать в передник пыль и крошки со стола. Но золу смести не удавалось, и принцесса села на стул, гадая, как бы это сделать. А что тут гадать, если ты не делал того, что должен, вовремя?

Она встала и пошла к дверям, но двери были закрыты. Почему это нельзя уйти?! Принцесса рассердилась.

Конечно, уйти было можно, но трудно. Размышляя, как бы это сделать, принцесса услышала, что кто-то повернул ручку, и быстро спряталась. Мудрая Женщина открыла дверь и, не закрыв её за собой, пошла прямо к очагу. Принцесса выскользнула, отбежала немного и опустилась на мягкий вереск.

Глава шестая

УБОРКА

Мудрая Женщина направилась прямо к очагу, заглянула туда, посмотрела на вереск, оглядела всю комнату и подошла к столу. Увидев, какая там грязь, она улыбнулась то ли печально, то ли лукаво, словно солнце едва проглянуло сквозь обложные весенние тучи. Потом она встала в дверях и крикнула:

– Розамунда, иди сюда!

Волки, уснувшие в лесу, вздрогнули от её голоса; так надо ли удивляться, что принцесса задрожала и послушалась? Она виновато побрела к домику, где остались свидетельства её позора. Когда она переступила порог, Мудрая Женщина, стоя на коленях, подкладывала в очаг сосновые шишки. Огонь уже занялся, он бежал по вороху, учтиво потрескивая и наполняя неубранную комнату нежным благоуханьем.

– Вот это делаю я, – сказала хозяйка, поднимаясь, – а ты сделай свою долю. Но сперва я напомню, что если бы ты не поленилась, работа была бы всё легче и приятней, да и время прошло бы быстрее. Ты бы не заснула днём, оставив огонь гаснуть, и не проснулась бы ночью, когда бесчинствуют летучие твари. Мало того, ты бы мне обрадовалась. Ты подбежала бы ко мне, а не стояла бы, как чучело.

Говоря все это, она внезапно поднесла принцессе такое ясное зеркальце, что никто не мог бы сказать, из чего оно сделано. Его вообще не было видно, одно отражение; и перед Розамундой предстала девочка с грязными щеками, жадным ртом, вороватым взглядом (он словно пытался спрятаться за наглым носом). Волосы у неё сбились, платье было всё в пятнах – вот что она с собой сделала! Надо сказать, ей стало страшно, но вину она тут же свалила на старуху, которая увела ее от нянек и красивых платьев. Да, винила она не себя, хотя прекрасно знала, что умыться можно в прелестнейшем родничке, пробивавшемся сквозь стену; кроме того, в домике есть льняное полотенце, перламутровый гребень и щётка из сосновых иголок. Мало того – она вырвала у женщины зеркальце и швырнула на пол!

Не говоря ни слова, Мудрая Женщина подобрала осколки, все до единого, и аккуратно положила в разгоревшийся огонь. Потом она разогнулась и посмотрела на принцессу, угрюмо глядевшую на нее. Лицо ее было страшно своей суровостью.

– Розамунда, – сказала она, – пока ты не уберёшь комнату…

«Тоже мне комната!» – хмыкнула про себя принцесса.

– … ты не получишь ни кусочка. Воду – пей, а еды не будет. Когда ты всё сделаешь, ты её найдешь там же, где раньше. Я ухожу и опять говорю тебе – оставайся в доме.

«Тоже мне дом! – пробормотала принцесса, поворачиваясь к женщине спиной. – А что эта ведьма уходит, оно и лучше».

Спиной она повернулась по грубости – приказов она не выносила и, если её о чем-то просили, непременно делала всё наперекор. Когда она обернулась, хозяйки уже не было.

Она кинулась к двери, но открыть её не смогла. Не открывались и окна, оставался только очаг, но там горел огонь, сердито метнувший ей навстречу язык зелёного пламени. Пришлось сесть на стул и подумать.

Казалось бы, чего думать, когда столько дел; но она сидела и думала (так она это назвала), пока не проголодалась. Тогда она вскочила и сунула руку в выемку – но не нашла ничего. Она рассвирепела, но ничего не изменилось. Она зарыдала от жалости к себе; и тут не изменилось ничего.

Стало темнеть, есть хотелось всё больше, подбирался и страх перед тварями. Принцесса задрожала – и увидела, что огонь погас. Она подбросила шишек – он радостно вспыхнул. Ей подумалось, что, чем умирать от голода, лучше поработать. Она схватила тряпку и принялась тереть стол. Поднялась пыль, она задохнулась, кинулась к воде и немножко ожила. Теперь она взяла совок, смела пыль туда и отнесла её в очаг. Есть хотелось всё больше; но сколько ни заглядывала она в углубление, там ничего не было.

Наконец, вытерев всю пыль, она стала подметать. К счастью, она догадалась сбрызнуть пол водой, как сбрызгивали дома, во дворце, мраморные плиты. Кончив эту работу, она кинулась к стене – но тщетно! Она чуть не разъярилась, но сперва подумала, что о чём-то забыла; и впрямь, всё снова было в пыли. Она опять вытерла пыль, опять полезла в углубление, опять ничего не нашла. Как же так?

Самый этот вопрос был хорошим знаком – он показывал, что она верит слову Мудрой Женщины. Тут она вспомнила, что надо вымыть посуду и кухонную утварь.

Чуть не падая от голода, она принялась за дела, стараясь ничего не забыть. Ну, теперь-то еда будет? Нет, опять пусто!

Только она начала бранить женщину, как увидела неприбранную постель и застелила её; но еда не появилась. А, вот, зола в очаге! Но еды нету. Что ещё не сделано? Понять она не могла и от усталости (на сей раз – не от лени) стала смотреть в огонь. Там что-то блеснуло…

Прямо посреди пламени блестело, даже сверкало совершенно целое зеркальце. Принцесса не знала, что пыль, брошенная ею в огонь, помогла ему исцелиться; но осторожно вытащила его, посмотрелась в него – и увидела хоть и не уродину, как прежде, но всё-таки замарашку. Кинувшись к роднику, пробивавшемуся сквозь стену, она разделась и как следует вымылась. Потом причесалась получше, оправила платье – и обнаружила в выемке большую полную миску!

Никогда не ела она с такой радостью; однако миску после еды не помыла, доказав тем самым, что раньше трудилась от голода. Она упала на свой вереск, сразу уснула и не видела до утра ни жутких птиц, ни страшных снов.

Проснувшись, но не вставая, она разглядела за напольными часами что-то вроде двери. «Ага! – подумала она. – Вот как отсюда выйти!» Тут она вскочила, кинулась к стене и еды не нашла.

– Совести нет! – крикнула она. – Ты для неё трудись, а еды – ни крошки! Людоедиха старая! Да разве так обращаются с принцессами?

Бедное глупое создание, она думала, что работа действует и на другой день! Но этого не бывает, ведь мир бы тогда не устоял.

– Я так хорошо прибрала, – сетовала принцесса, – а меня не ко-о-ормят!

Ну и ладно, она им не раба! Обойдётся и без завтрака! Конечно, он бы появился, убери она этот мерзкий дом, но уж дудки! Во всяком случае, сперва посмотрим, что там, за часами.

Сунув туда руку, она нащупала ключ, повернула его, и дверь приоткрылась. С трудом пролезла она за часы, потом – в щёлку двери – и очень удивилась, обнаружив не луг, а мраморный пол освещенного сверху зала. Там были колонны, была и огромная картина… Откуда всё это взялось? Она ведь бегала вокруг домика, и ничего подобного не было. Принцесса забыла, как бегала раньше и вокруг стога, и вокруг кучки торфа – во всяком случае, так ей казалось тогда, при луне.

– Ага, – крикнула она, – вот он, обман-то! Это людоедский дворец, а она притворяется, что домик, чтобы заманивать хороших детей!

Если бы принцесса хоть чему-то могла научиться, она бы уже немало знала о дивном доме Мудрой Женщины. Но ей ещё не доводилось побывать в его заповедных недрах.

Казалось бы, к дворцам она привыкла, но всё же оробела, вступая в мраморный зал. Другой конец был едва виден, и, не решаясь туда глядеть, она стала рассматривать что поближе, особенно картины, их она любила. Одна из них особенно её привлекла, она возвращалась к ней, пока не встала перед ней.

Что же она там видела? Синее летнее небо, белые облачка, зелёный склон, по которому вниз, в долину, бегут весёлые ручьи. На склоне пасутся овцы, с ними пастух и две собаки. Чуть подальше, в воде, стоит босая девочка и строит мостик из шершавых камней. Ветер треплет ей волосы, щёки у неё раскраснелись. У её ног – ягнёнок, собака пытается лизнуть руку.

– Ох, если бы я была этой девочкой! – вслух сказала принцесса. – Везёт же некоторым! Если бы я ею была, никто б на меня не жаловался.

Не в силах оторваться от картины, она подумала в конце концов: «Нет, это не картина, это всё настоящее. Посмотрим, не подстроила ли чего старая людоедка!»

Подойдя к картине вплотную, она подняла ногу и ступила туда, за раму. Ветер коснулся её щеки.

– Я свободна! – вскричала она. – Я сво-бод-на-а-а! – Сзади хлопнула дверь. Она обернулась и увидела сплошную стену. Перед ней были склон и овцы; она побежала к ним.

Если меня спросят, как это могло случиться, я отвечу, что здесь сошлись вместе внутренняя сторона вещей – и внешняя, разум Мудрой Женщины – и капризы глупой девочки. Тому, кого мой ответ не устроит, я скажу, что Мудрая Женщина могла сотворить и не такие чудеса.

Глава седьмая

ДЕВОЧКИ МЕНЯЮТСЯ МЕСТАМИ

А Мудрая Женщина, как всегда, была занята делом, то есть дочкой пастуха, которую звали Агнес.

Родители её были бедны и мало могли подарить ей. Принцесса презрительно ухмыльнулась бы, увидев, чем она играет, хотя вообще-то эти игрушки были ценнее, чем у неё, – пастух мастерил их сам, а не покупал за деньги. Кроме того, Агнес довольствовалась ими и не росла завистливой жадиной.

Ей никогда не надоедали деревянные мельнички, пастушьи посошки, ягнята или куколки из овечьей кости, которых мать одевала в самодельные платья, но играла она и с камешками, которых было много, и с цветами (их было мало), и с ручейками, которых было вдоволь, хотя играть можно было сперва с одним, потом – с другим. Играла она и с настоящими ягнятами, и с собакой, самым близким другом, лучше которого и быть не может; во всяком случае, так она думала, ей не с кем было сравнивать.

Не мечтала она и о тонких яствах, довольствуясь простой пищей; словом, по природе она не была особенно своевольной и строптивой. Обычно она слушалась родителей и верила тому, что они говорили. Но мало-помалу им удалось её испортить, и вот каким способом: они так гордились ею, что повторяли её слова и восхваляли поступки, даже при ней. Они так любили её, так ею восхищались, что их умиляло, пленяло, смешило то, чего в другом ребёнке они бы и не заметили, а то и осудили. Когда дерзила их дочь, это казалось им очень умным или забавным. Самые обычные фразы они повторяли, как прекрасные стихи, а милая манера, присущая любому мало-мальски хорошему ребенку, представлялась им знаком бесподобного вкуса и разумного выбора. Иногда, спохватившись, они хвалили её тайком, чтобы она не загордилась, но шептали так громко, что слышно было каждое слово. Надо ли удивляться, что скоро, очень скоро она возомнила себя Не-Кем-Нибудь, то есть – стала важничать.

Мельчайшей частицы самодовольства и той надо стыдиться; можете себе представить, какой была теперь Агнес! Поначалу всё шло незаметно, тихо, но Мудрая Женщина заглянула в их домик и увидела, что девочка сидит одна и улыбается так самодовольно, что она бы удивилась, если бы ещё могла удивляться. Сквозь эту улыбку она увидела зло; ведь некоторые улыбки – словно пятна на яблоке, свидетельствующие о том, что внутри завелись черви. Червь бедной девочки был полным её подобием – глупым, капризным, самодовольным; и Мудрой Женщине стало совсем грустно.

Дурочкой Агнес не была, тогда бы Мудрая Женщина её пожалела. Она была очень способной и, смирись она хоть однажды, ей удалось бы много делать, мало того – начать то возрастание, которому нет конца. А так, не смирившись, она могла стать только мас-сой бесформенных комков, слепленных без склада и лада. Нынешнее тело выросло бы красивым с виду, но другое тело, невидимое – то, что выйдет на свет после смерти, – искорежилось бы, словно куст, который сотни лет уродуют и бьют солёные морские ветры.

Время шло, болезнь усугублялась, постепенно пожирая всё хорошее, что было в Агнес, – нет недостатка, который не приводил бы с собой братьев и сестёр. Сперва она думала, что всех умнее; потом решила, что сужденья её безошибочны, а всякое желание – закон, и стала такой упрямой, что родители не смели ни в чём ей перечить, зная, что она всё равно не уступит. Но некоторые победы намного хуже поражений. Много ли чести одолеть ангела, который по кротости своей не действует во всю силу, и гордо ускакать верхом на бесе?

Пока Агнес не трогали, с ней было сравнительно легко. Она играла сама с собой в садике, где росли скромные и стойкие цветочки, или на вересковом лугу, где трудились пчёлы, а иногда бродила где-то в горах с утра и до ночи. Родители не решались её укорять.

Сердиться она не сердилась и принцессу Розамунду сочла бы просто ужасной, если б увидела её в ярости.

«Какая плохая, какая уродина!» – подумала бы она, но сама была ровно такой же, на взгляд Мудрой Женщины, которая не только видела её лицо, но и читала по нему. Что лучше – мерзкая гримаса гнева или глупая гримаса самодовольства? Я бы сказал, что принцесса – хуже пастушки, если бы пастушка не была точно такой же, как принцесса.

Мудрая Женщина, повторю, следила за Агнес. Она понимала, что пора действовать, иначе несчастная девочка станет одной из тех, кто поклоняется себе, ползает перед своею тенью, пока не останется на четвереньках, а лицо не вытянется в звериную морду. В самом лучшем случае они превращаются в противных ящериц, которые считают себя самыми лучшими, самыми умными, самыми красивыми, словом – сердцем мирозданья, и тщетно ищут свою тень, невыносимо страдая, – ведь тени у них нет, они слишком близко к земле. Что с ними становится, никто не знает.

И вот Мудрая Женщина переоделась в рубище, подошла к пастушьей хижине и попросила воды. Жене пастуха она понравилась, и та вынесла ей молока, а женщина его приняла, потому что принимала всякое доброе даяние.

Агнес не была жадной, но самодовольство порождает любые пороки. Утром мать дала ей чуть меньше молока, чтобы оставить на обед, для каши. Она не обиделась, но теперь, увидев, что его отдали попрошайке, злобно нахмурилась (хотя можно попросить воды и не будучи попрошайкой!). Мудрая Женщина это заметила – она зорко следила за девочкой – и понесла молоко ей в уголок. Агнес взглянула на него, чуть не отказалась, но решила показать своё право и приняла чашку.

Мудрая Женщина подождала, пока она всё выпьет, и сказала:

– Могла бы дать мне, тебе ведь не хочется! Агнес отвернулась и промолчала – скорее от злости, чем от стыда.

– А вы б ей не давали, если не хотели, чтоб она пила, – сказала мать, объединяясь с бесом против гостьи, да и против дочери. Глупые люди не всегда знают, на чьей они стороне.

Мудрая Женщина не ответила, но пристально посмотрела на неё, и мать заплакала, уткнувшись в фартук. Тогда гостья повернулась к дочери (которая так и сидела спиной к обеим женщинам) и внезапно накрыла её полой своего плаща. Когда мать подняла глаза, гocтьи уже не было.

Конечно, ей в голову не пришло, что та унесла её дочку, ей просто стало стыдно за свои слова, и, подойдя к дверям, она окликнула гостью; но та не обернулась.

Когда Мудрая Женщина проходила мимо овечьего стада, пастух подумал, куда же это она идёт. Да и вообще в ней было что-то странное, так что он долго глядел ей вслед, пока она шла вверх, в гору.

Солнце уже садилось, и последние лучи обратили в розы и золото серую тучу на вершине. Пастух с удивлением увидел, что женщина вошла в эту тучу и в ней исчезла. Он и подумать не мог, что под её плащом – его дочь.

Вечером он вернулся домой, а вот Агнес не вернулась. Сперва родители не испугались, так бывало, и нередко; но когда совсем стемнело, они пошли её искать, отец с собаками – в одну сторону, мать – в другую. Настало утро, девочки не было. Днем её искала вся округа. Проходили сутки за сутками, найти её не могли и наконец оставили поиски, только мать не оставила, уже догадываясь, что дочку унесла та нищенка.

Однажды несчастная женщина зашла довольно далеко, думая найти хоть останки в каком-нибудь ущелье, но нашла живое и жалкое созданье, сидевшее на камне у ручья, – растрёпанное, оборванное, исцарапанное. Щёки у девочки ввалились от голода, ввалились и глаза, жалобно и дико глядевшие из тёмных глазниц. Увидев жену пастуха, она вскочила и бросилась бежать – но упала без чувств.

Сперва мать приняла её за свою дочку, но потом разглядела, и, хотя ей было больно от разочарования, с жалостью подумала: «Что ж, она нуждается в помощи, как моя Агнес! Не могу помочь своей – помогу хоть чужой. Конечно, она не заменит Агнес, это и помыслить стыдно, но всё же будет полегче, если я сумею спасти это дитя от смерти, которая унесла мою дочь».

Наверное, слова были не точно такие, но мысли – именно эти. Жена пастуха взяла принцессу на руки и отнесла к себе домой. Так Розамунда заняла место девочки, которой она позавидовала, увидев её на картинке.

 

Глава восьмая

АГНЕС В ПОЛОМ ШАРЕ

Несмотря на все различия, да такие, что многим вообще показалось бы, что сходства быть не может, принцессу и пастушку объединяло одно: обе считали, что их капризы и прихоти – важнее всего на свете.

Но сейчас я хочу сказать вам об отличии: у принцессы вечно менялись настроения, и она их мгновенно забывала, даже если только что от злости готова была сунуть руку в огонь. Попросту говоря, настроения играли ею, как хотели. Мало того – умная нянька могла прогонять их и вызывать, словно кукольник, дёргающий за ниточки.

А вот пастушка так и пребывала в спокойном, уверенном самодовольстве. Ни мать, ни отец не помогли ей мудрым наказанием победить себя и сделать то, чего делать не хочется. Они глупо спорили с ней, хотя она доводов не слушала, и только укрепляли её уверенность в себе – сидит, бывало, кивает и радуется, что её-то не убедишь. И теперь, на руках у женщины, она совсем не испугалась. «Ничего, скоро отпустит», – подумала она, не допуская в своём самомнении, что кто-то посмеет её обидеть.

Хорошо или плохо не пугаться, зависит от того, чем вызвано твое бесстрашие. Одни не боятся, потому что не видят опасности, и здесь ничего особенно хорошего нет. Другие не боятся по глупости, и здесь тоже нет заслуги. Такие смельчаки убегут, как только испугаются, смелость их не больше их страха. Поистине храбр лишь тот, кто делает своё дело, как бы ему страшно ни было.

Агнес не боялась по неведению; она не знала бед и обид, не читала про людоедов, или ведьм, или волков. Если бы Мудрая Женщина причинила ей малейшую боль, она бы задрожала от страха как самый жалкий трусишка и не успокоилась бы до конца пути.

Однако Мудрая Женщина лечила её иначе. Не говоря ни слова, она несла её и несла, прекрасно зная, что Агнес не побежит за ней, как принцесса, пока не столкнётся с какой-нибудь бедой. Вот она и шла, не останавливаясь и не давая девочке выглянуть из плаща. Шла она быстро и дошла до дома, когда принцесса только-только убежала.

Ни в комнате, ни в зале она не отпустила Агнес. У неё в доме были и другие места, и для бедной пастушки она выбрала очень странное – такое, какого больше нигде и нет.

То был огромный полый шар из чего-то вроде того зеркала, которое разбила принцесса. Стекло это (или что иное) никто не смог бы увидеть, а шар был совершенно целый, без единой щёлки.

Мудрая Женщина отнесла Агнес в тёмную комнату, раздела и посадила в этот шар. Агнес не поняла, где она, и ничего не увидела, кроме слабого, холодного, голубоватого света. Никто её не держал, но она не падала. Всё так же спокойно она постояла, потом села. Ничего не случилось – ещё бы, это с ней-то! Ей был не нужен никто, кроме неё самой; и вот, пожалуйста, никого другого нет! Собственный выбор завел её дальше, чем она зашла бы по своей воле.

Посидев немного, она заскучала, но делать здесь было нечего. Попозже ей стало совсем тоскливо, и она решила проверить, нельзя ли выбраться из странной светящейся мглы.

Передвигаться она могла, выйти – не могла. Она шла вперёд по прямой, уставала, отдыхала, но была всё там же, в неволе. Собственно говоря, она ничуть не продвинулась – куда бы она ни пошла, шар вращался вместе с ней. Словно белка в колесе, она попадала на другую точку, хитроумно ей подставленную.

Наконец она закричала, и никто не ответил. Становилось всё хуже – ей, конечно, – а вокруг ничего не менялось. Сверху, снизу, со всех сторон блекло мерцал голубоватый свет. Она заплакала, потом рассердилась, потом погрузилась в уныние; но никому не было дела до её настроений. Холодный недвижный полумрак вообще её не замечал. Тянулись (а может быть, стояли?) тоскливые часы, пока Агнес не ощутила, что никому не нужна. Тогда, как ни странно, ей стало спокойнее, и она заснула.

Тут вышла Мудрая Женщина, вынула её из шара, прижала к себе – и баюкала всю долгую ночь. Она поила девочку каким-то дивным молоком, а под утро снова положила в голубоватый шар.

Проснувшись, Агнес подумала, что давешние ужасы ей приснились, но вскоре поняла, что это – явь. Вокруг ничего не было, кроме холодного свеченья, и оставалось одно – на него глядеть. Часы ползли всё медленней; она потеряла им всякий счёт. Если бы ей сказали, что она просидела здесь двадцать лет или двадцать минут, она бы поверила в то и в другое, да и не всё ли равно? Она очень устала и не ощущала времени.

Пришла ещё одна ночь, и ещё одна, и каждый раз Мудрая Женщина баюкала её и кормила. Агаес ничего не знала об этом, а день был всё тот же, невыразимо унылый. Внезапно на третье утро она увидела голую девочку, и такую противную, что её пробрал озноб. Девочка смотрела не на неё, а на свои ножки. Кожа у неё была того же цвета, что блеклая глина, нос – курносый, вместо рта – какая-то щель.

«Ну и уродина! – подумала Агнес. – Что ей тут надо?»

Но было так скучно, что она стала бы играть и со змеёй, а потому протянула руку, чтобы коснуться девочки; и коснулась пустоты. Девочка тоже протянула руку, но в другую сторону, не к ней, и хорошо сделала – Агнес умерла бы от её прикосновения. Тогда Агнес спросила: «Кто ты?», и девочка спросила: «Кто ты?» – «Я Агнес», – ответила Агнес, и девочка так ответила. Агнес решила, что она дразнится, и сказала: «Ты уродина», а девочка повторила точно те же слова.

Тут Агнес потеряла терпение и хотела её схватить, но девочка исчезла, а она сама вцепилась себе же в волосы. Она отпустила их – девочка возникла снова. Агнес совсем рассвирепела и кинулась на неё, оскалив зубы, – но укусила собственную руку, а девочка опять исчезла – и появилась снова. Всякий раз она была намного противней прежнего. Агнес её ненавидела всей душой.

Ненависть впилась в её душу, и она внезапно поняла, что перед ней она сама, Не-Кто-Нибудь. В этом обществе ей придётся быть всегда. Она, она сама никогда себя не оставит! От горя Агнес заснула.

Когда она проснулась, мерзкая девочка, не обращая на неё внимания, смотрела себе на ноги. Вдруг она улыбнулась, но такой противной, самодовольной улыбкой, что Агнес стало стыдно за неё. родина гладила себя по лицу, гладила и по телу, любовалась кончиками пальцев, удовлетворённо кивала. Агнес же чувствовала, что другой такой обезьяны нет на свете, прекрасно зная, что ровно то же самое делала и она, только невидимо, в душе.

Она стала себе так противна, что жить не хотелось, но отвратительное созданье оставалось с нею три дня. На третий день Агнес не только страдала, но и стыдилась, всё больше удивляясь, что не замечала всего этого раньше.

Прошла ещё одна ночь, а утром она проснулась на руках у Мудрой Женщины. Страшилище исчезло; на неё смотрели небесно-голубые глаза. Она заплакала и прижалась к тёплой груди. Чем больше она прижималась, тем нежней обнимали её сильные руки.

Через какое-то время Мудрая Женщина отнесла её в домик, помыла в источнике, одела во всё чистое, напоила и накормила. Потом подозвала к себе и торжественно промолвила:

– Агнес, не думай, что ты уже здорова. Да, ты себя стыдишься, но причина для стыда ещё есть. Когда ты тут поживёшь и будешь хорошо вести себя, ты можешь снова возгордиться. Следи за собой. Я ухожу, а дом оставляю на тебя. Пока меня нет, делай всё, как я сказала.

Сказала она Агнес всё то, что говорила Розамунде, с одной лишь разницей – ей она позволила ходить в зал с картинами и показала вход, уже не скрытый часами. Потом она ушла, заперев за собой дверь.

Глава девятая

АГНЕС В ПОИСКАХ ДВОРЦА

Оставшись в одиночестве, Агнес принялась за уборку. Она растопила очаг, сбрызнула водой постель, протёрла окна изнутри (снаружи они всегда были чистые), а когда со всем этим управилась, нашла обед, такой же, как дома, но получше. Наевшись, она пошла посмотреть на картины.

К этому часу зашевелились прежние её чувства. Она хорошо поработала и снова о себе возомнила. Как ни странно, люди гордятся, если хоть один раз выполнили свой долг. Те, кто всегда его выполняет, видят в том не больше заслуги, чем в ежедневном обеде. Если ты собой гордишься, это значит, что ты очень мало делаешь и совсем не видишь, как это плохо.

Словом, Агнес стала охорашиваться, забыв о самодовольном страшилище и не думая о том, что ведёт себя точно так же. Вот в каком расположении духа вошла она в зал.

На первой картине она увидела площадь, а в глубине её – мраморный дворец с великолепной лестницей. Между дворцом и площадью был двор, мощённый мраморными плитами; в него вели бронзовые ворота, у которых стояли стражи в пышных одеждах, а на воротах висел большой лист, испещрённый золотыми буквами, такими большими, что Агнес смогла их разобрать. Вот что она прочла:
«Мы, король такой-то, повелеваем с этого дня и до дальнейших распоряжений немедленно отводить во дворец любого беспризорного ребенка. Тот, кто ослушается повеления, будет обезглавлен».
Сердце у Агнес громко забилось, щёки вспыхнули.

«Неужели есть такой город? – подумала она. – Я бы немедленно туда побежала. Вот где нашлось бы место для моего ума!»

Потом она увидела картину, которой пленилась Розамунда, – то самое место, где отец пас своё стадо. Прямо за этой горой – их домик, там она родилась, оттуда её унесли.

«Да, меня плохо знали, – подумала она, – никто не догадывался, какой я могла бы стать. Вот попади я во дворец к этому мудрому королю, я бы им показала! Была бы знатной-раззнатной дамой… Тогда бы они поняли, какая я хорошая. Уж я бы не забыла своих бедных родителей, не то что некоторые! Уж я-то была бы щедрой и доброй, не то что эти капризные гордячки, про которых пишут в книжках!»

Подумав так, она презрительно отвернулась от своих родных мест, встала перед дворцом и уставилась на него, раздуваясь от самодовольства. Теперь она была гораздо хуже принцессы. Мудрая Женщина дала ей жестокий урок, которого та бы не вынесла, и она его поняла, но снова стала хуже прежнего. Да, страшилище исчезло с глаз и из ума, но затаилось в сердце, где его и не заметишь, хотя именно там оно ближе всего. Мудрая Женщина его выманила, чтобы Агнес увидела себя; но оно снова притаилось внутри.

Налюбовавшись вдоволь и совсем уж загордившись, Агнес удостоила взглядом и родные места. «Какое убожество! – сказала она самой себе. – То ли дело этот дворец!»

Тут она заметила на картине то, чего не видела прежде, и вгляделась в неё. Девочка выкладывала через ручей мостик из камешков.

«Да это же я! – подумала Агнес. – Именно это я всегда и делала. Нет, не я! Она курносая! Просто платье моё. А места – те самые. Честное слово, я вижу дым из нашей трубы! Как там, однако, скучно, грязно, безобразно. Не жизнь, а тоска».

Она снова повернулась к дворцу, и тут случилось что-то странное: вторая картинка отступала, эта – приближалась и обретала объём. Через несколько минут Агнес радостно вскрикнула и сказала вслух:

– Так я и знала, всё настоящее! Эта ведьма просто приделала раму, чтобы я туда не пошла и не стала какой-нибудь графиней. Ну, я ей покажу! Король велит её казнить – он ведь очень любит бедных, беспризорных деток. То-то полюбуюсь на её уродливую голову. Она же меня обидела! Уйду и не спрошусь!

Но именно в эту минуту она услышала: «Агнес!» – и, стараясь выглядеть попримерней, пошла обратно, в комнату. Мудрая Женщина оглядывала дом, проверяла её работу, а теперь взглянула на неё, да так, что Агнес потупилась, чувствуя, что та читает её мысли. Женщина тем временем ни о чём не спросила, но заговорила о её работе, что-то похвалив (Агнес раздулась от гордости), а в чём-то поправив (Агнес обиделась). Преподавая свой урок, она словно и не замечала, что чувствует ученица.

Когда она его закончила, можно было и не читать мыслей, всё вышло на поверхность, отразилось у Агнес на лице, ведь лицо – поверхность души. Пока это не исчезло, женщина схватила зеркальце, и несчастная девочка увидела себя – истинный образ жалкой кичливости и глупой злобы. От ужаса она закричала, да так, что женщина пожалела её, посадила себе на колени и серьезно, нежно заговорила с ней о том, как важно сокрушать всё то уродство, которое исходит из сердца, обезображивая лицо.

А что же делала Агнес? Никогда не поверите. Чем думать об уродстве сердца, она прикидывала, как бы получше следить за лицом, другими словами – научиться загонять всё дурное обратно. Да, она собиралась быть не только гордячкой, но и лицемеркой.

Мудрая Женщина осторожно опустила её на вересковую постель, и она уснула, а приснился ей страшный сон про Собственную Персону.

Утром она не встала, не начала уборку, но лежала и думала. Сон свой она не поняла и, вспоминая слова Мудрой Женщины, рассуждала так: «Если я здесь ещё побуду, мне будет плохо. Я просто в рабстве. Ведьма показывает днём всякие ужасы, чтобы они мне ночью снились. Если я не убегу, эта голубая тюрьма и мерзкая девочка вернутся, а я рехнусь. Как бы я хотела найти дорогу в королевский дворец! Пойду-ка посмотрю на картину, только оденусь. Может, это – и не картина… А работа подождёт. Пусть ведьма сама убирает, я не обязана».

Агнес вскочила, побыстрей оделась и побежала в зал. Женщины нигде не было, а картина была на месте, с мраморным дворцом и золотыми буквами на медных воротах. Агнес стояла, смотрела, и ей всё больше казалось, что сквозь дыру в стене виден настоящий город, настоящая площадь, настоящий дворец. Она переступила раму; ветер коснулся её щеки, сзади захлопнулась дверь. Вот и свобода! Ах, какая там свобода, если внутри – уродливое созданье…

Внезапно разразилась гроза, загромыхало, засверкало, хлынул ливень, Агнес бросилась ничком на землю, закрыла лицо руками и лежала, пока гроза не утихла. Когда её пригрели первые лучи, она встала. Далеко на горизонте мерцал город.

Не обернувшись, она кинулась к нему со всех ног, падая, поднимаясь, спеша.

Глава десятая

РОЗАМУНДА И ЕЁ НАСТАВНИК

Жена пастуха отнесла Розамунду домой, выкупала её в той лохани, в которой стирала бельё, дала ей хлеба с молоком, а потом уложила в кроватку Агнес, где принцесса и проспала остаток дня и всю ночь.

Открыв глаза, она увидела совсем уж бедный домик, пустой и неприютный. Но она так намучилась, намёрзлась, наголодалась, устала, что ей было не до обычных капризов, и она просто радовалась, что страхи, голод и холод позади. Однако она не подумала, что за всё это надо бы чем-то отблагодарить.

Спасительница её принадлежала к тем, кто гораздо умней с чужими детьми, чем со своими. Такие матери – а их очень много – охотно дадут вам прекрасный совет и зорко подметят ваши ошибки, но вся их мудрость уходит в слова, на дела не остаётся. Разумные речи не знают одной дороги – к тому, кто их ведёт.

Жена пастуха подошла к постели, посмотрела на Розамунду и увидела, что ей получше, но в ней самой не нашла ничего хорошего. На принцессу она не походила с тех самых пор, как сбежала из дому. Да, щёки у неё ввалились от голода, а вот нос остался задранным, рот – жадным и капризным. Тут Мудрая Женщина ничего сделать не смогла бы, даже если бы ей помогала сама принцесса. Словом, жена пастуха подумала, что ей попалась плохая замена её хорошенькой дочке, хотя дочка эта была ровно такой же противной, только в другом, привычном духе – себялюбивая любовь слепа, и мать не замечала ни гордо вздёрнутого носа, ни кислой, самодовольной ухмылки. Как ни печально об этом говорить, принцессе повезло; если бы она понравилась своей спасительнице, та причинила бы ей много вреда.

– Ну, душенька, – сказала ей жена пастуха, – поднимайся, надо дело делать. Мы не можем кормить праздных людей.

– Я не «люди», – сказала Розамунда. – Я принцесса.

– Как же, принцесса, с таким-то носом! Да ещё в лохмотьях! Если будешь сказки рассказывать, я покажу тебе, что к чему!

Розамунда поняла, что мало назвать себя принцессой, когда нет доказательств, и послушно встала. Ей хотелось есть, а чтобы получить еду, надо было подмести.

Когда пришло время завтракать, явился пастух и был к ней добрее, чем жена. Он взял девочку на руки и поцеловал бы, но она сочла это оскорблением, ведь от него пахло дёгтем, и стала злобно брыкаться. Бедный пастух смутился и опустил её на пол, хотя, честно говоря, это он к ней снизошёл – легко ли целовать такую замарашку! Сам он был высокий, статный, с большим лбом, ясным взором, орлиным носом и приятной улыбкой; а принцессу я уже описал.

Обидевшись опять, что её бросили, она продолжала злиться и яриться, визгливо спрашивая, по какому праву посмели коснуться принцессы; но пастух, добродушно улыбаясь, смотрел на неё с высоты своего роста. Он думал, что капризную обезьянку называла принцессой неразумная мать.

– Да прогони ты её! – крикнула жена. – Кормишь её, поишь, уродину, и никакой благодарности! Поделом мне, не надо было брать такую невоспитанную тварь. Ах, то ли дело моя Агнес! Вот уж ангелочек! А эта – жаба жабой…

Услышав такие слова, принцесса совсем разъярилась – те, кто легко оскорбляет других, не выносят оскорблений. Оскалив зубы, сжав кулаки, она кинулась было на хозяйку и получила бы сдачи (та уже занесла руку), но тут, откуда ни возьмись, появился мститель получше, пёс по кличке Принц – нет, по имени, ведь он отличался редким умом даже для овчарки, которая умнее всех собак.

Принц кинулся к принцессе, свалил её на пол и стал трясти, да так рьяно, словно хотел разорвать в клочья. Вообще-то он вреда бы не причинил – пастушьи собаки осторожны, они носят в зубах новорождённых ягнят, – но для её же блага легко куснул раза два. Зная, что опасности нет, хозяин на него не прикрикнул, и умный пёс оставил её очень скоро. Укоризненно и гневно взглянув на Розамунду, он медленно пошёл к очагу, где и лёг, повернувшись к ней хвостом. Она поднялась, дрожа от страха, и юркнула бы в постель, но хозяйка закричала:

– Эй ты, принцесса! Днём у меня не валяются! Иди-ка почисти хозяину башмаки.

– Не буду! – взвизгнула принцесса, прыгая через порог.

– Принц! – позвала хозяйка, и пёс кинулся к ней, махая пушистым хвостом. – Верни-ка её!

Принц в два-три скачка настиг принцессу, снова повалил, уже на землю, и, взяв зубами за платье, принёс к ногам хозяйки, словно кучу тряпья.

– Вставай! – сказала хозяйка.

Розамунда, бледная как смерть, послушно встала.

– Чисти сапоги.

– Я не умею.

– Ты чисти, а там научишься. Вон – щётки, вон – вакса.

Тут жене пастуха пришло в голову, что хорошо бы сделать из жалкого создания примерную, воспитанную девочку. Вообще-то воспитывать она не умела, но благая мысль – всегда в помощь, и она догадалась попросить мужа, чтобы тот уступил ей на время собаку, которая и поможет в трудном деле.

Башмаки почистили с грехом пополам, пастух ушёл, и хозяйка разрешила принцессе поиграть одной, только так, чтобы её было видно из двери. Принцесса обрадовалась и решила, что будет удаляться понемногу, а потом – побежит. Но едва она вышла за порог, хозяйка сказала Принцу: «Смотри за ней!»

Когда мнимый враг превратился в друга, Розамунда пересмотрела свой замысел. Она понемногу отдалялась от домика, а когда дошла до расщелины, кинулась в неё, скрывшись из виду, а там – побежала со всех ног. Не пробежала она и десяти шагов, как услышала сзади какой-то шум и мгновенно оказалась на земле. Сверкая глазами, оскалив зубы, над ней стояла собака. Розамунда обняла её; собака стала лизать ей лицо и позволила встать, но, как только она ступала хоть шаг дальше, преграждала ей путь, грозно рыча. Уразумев, что сбежать не удастся, она оставила свои попытки. Так появился у неё наставник, и самый подходящий.

Вскоре жена пастуха кликнула её из дома. Она отмахнулась бы, но Принц успешно дал ей понять, что, если она не может подчиниться себе, придётся подчиняться ему. Они вернулись в домик; хозяйка велела ей начистить к обеду картошки. Розамунда обиженно отказалась. Тут Принц ничего не мог поделать, но у хозяйки нашёлся другой союзник.

– Что ж, ваше высочество, – сказала она, – посмотрим, как вы запоёте, когда сядем за стол.

Воображения у принцессы не было, и её не тронула бы мысль о том, что когда-то она проголодается, но, к счастью, после всех этих игр она уже хотела есть и угрозы испугалась. Словом, нож она взяла и картошку почистила.

Так мало-помалу Розамунда становилась лучше. Несколько раз сорвавшись и претерпев нападения Принца, она научилась хоть как-то обуздывать гнев, а два-три вечера без еды показали ей, что поесть можно только поработав. Первым её наставником был пёс, вторым – голод.

А главное, пса она полюбила. Заслуги у него было три – он был ниже её, он был животным, она его боялась. Понимаете, она была так испорчена, что ей было легче любить тех, кто ниже, а не тех, кто выше; легче любить зверей, чем людей; и наконец, легче любить того, кого боишься, а уж его клыков и огненных глаз она боялась больше всего на свете (волка она забыла). Кроме того, он был хорошим товарищем – пока она не сердилась и не нарушала повелений, он разрешал ей едва ли не всё что угодно. В сущности, он взял над ней такую власть, что она, непослушная дочь, смеявшаяся над самой мудрой в мире женщиной, стала в конце концов смотреть на собаку снизу вверх; и слава Богу.

Глава одиннадцатая

РОЗАМУНДА СТАНОВИТСЯ ЛУЧШЕ

Через месяц стало ясно, что Розамунда исправляется. Она не закатывала истерик и даже испытывала какой-то интерес к домашней работе. Однако перемены были только внешними. Она не притворялась, да и прежде не лицемерила, но изменилась не она, а её настроения. Попади она в другие обстоятельства, переменилось бы что-то ещё; а так – она была, насколько можно, такой же, как всегда. И всё-таки без её помощи кое-что стало в ней лучше: она чуть-чуть присмирела, мысли стали аккуратней, а значит – ей стало легче увидеть себя во всем убожестве и приложить все силы к тому, чтобы исправиться.

Мудрая Женщина незаметно следила за ней, подмечая все изменения. Она смотрела на неё из глаз одной овечки, удивлявшей хозяина тем, что он видел её несколько раз в день, но никогда не находил, пересчитывая стадо на ночь. Он знал, что она пришлая, и гадал, откуда она является, куда исчезает? На много миль в округе овечьих стад не было, а подойти поближе и посмотреть, есть ли на ней клеймо, ему не удавалось. Сколько он ни просил собаку пригнать её, та, подойдя к овечке, неуклонно ложилась у её ног.

Наконец, Мудрая Женщина сделала свои выводы, и странная овечка перестала беспокоить пастуха.

Жена его становилась всё добрее к Розамунде. Она отдала ей дочкины платья, да и обращалась с ней, как с дочкой. Закончив работу, принцесса могла делать, что хочет, и часами ходила с пастухом, глядя на овец. Она смотрела, как Принц и другие собаки делают своё дело, как деликатны они с послушными овцами, как гоняют непослушных, громко лая, едва не задыхаясь от клочьев овечьей шерсти, попавшей им в горло.

Играла она и с друзьями, училась их песням, строила мостики. Иногда её охватывала такая радость, что она протягивала руки навстречу ветру и взбегала по склону, сколько хватит дыхания, а там – падала лицом в цветущий вереск и лежала, пока не отдышится.

Изменилась она и с виду. Бесформенный рот стал чуточку чётче, щёки не округлились, хотя и порозовели, и глаза казались больше, чем прежде. Нос стал крупнее и ровнее, утратив наглость, унаследованную от какой-то пра-пра-пра-бабушки, не передавшей ей ничего хорошего. Раньше задранный кверху нос подходил ей, теперь – не очень, и пра-пра-пра его бы не узнала. Он всё больше становился таким, как у Принца, а уж у него нос был длинный, чуткий, с безошибочным нюхом.

Однажды, примерно в полдень, когда овцы отдыхали, да и пастух, оставив их на собак, прилёг под утёсом, а принцесса что-то вязала, сидя рядом с собакой, которая приноровилась поймать муху, – и у неё были свои прихоти, – так вот, однажды на склоне появилась Мудрая Женщина, но никто не взглянул на неё, пока, отойдя на несколько ярдов, она не кликнула Принца.

Он тут же вскочил и пошёл за ней, опустив голову, махая хвостом. Сперва принцесса подумала, что он хочет унюхать, приличная ли это женщина, но вскоре поняла, что он покорно следует за ней. Тогда она закричала: «Принц! Принц!», но пёс только обернулся и посмотрел на неё так, словно хотел улыбнуться, да не мог. Принцесса рассердилась и побежала за ним, крича: «Иди сюда немедленно!», но он снова обернулся, оскалил зубы и зарычал.

Принцессу охватила забытая было ярость, и, схватив камень, она швырнула его в женщину. Принц обернулся и кинулся на неё, так скалясь, так сверкая глазами, что она в ужасе бросилась бежать, но он повалил её на землю.

Когда она очнулась, уже темнело и холодный ветер дул на неё издалека, словно бы со звёзд. Рядом не было ни женщины, ни собаки, ни овец, ни пастуха, все куда-то делись, оставив её одну на склоне.

Ей было плохо, грустно и, должно быть, впервые – стыдно. Она живо помнила, как швырнула камень; и ярость отделяла спокойствие утра от нынешней тишины, представая в этом мирном обрамлении особенно уродливой и постыдной. Было больно вспомнить, что она – она – вела себя так некрасиво.

Мало того, ушёл Принц! Жуткая женщина увела его! Ярость поднималась снова; но тут Розамунда представила себе, как бросился бы он на неё, если бы она при нём рассердилась. Мысль эта её успокоила, она поднялась и пошла домой, надеясь найти там Принца, который не так глуп, чтобы уйти с незнакомой женщиной.

Дойдя до дому, она открыла дверь, увидела спящих собак, но Принца среди них не было. Тогда она легла и плакала, пока не уснула.

Поутру пастух с женой радовались, что она дома; они было подумали, что и её нет.

– Где Принц? – крикнула она, проснувшись.

– Ушёл с хозяйкой, – ответил пастух.

– Это его хозяйка?

– Да, наверное. Он пошел за ней так, словно всегда её знал. Мне очень жаль его потерять.

Пастух припомнил, что женщина с собакой прошли мимо скалы, под которой он отдыхал. Когда они приближались, он думал о странной овечке – она совсем недавно щипала там травку. «Откуда она?» – гадал он; но позже, когда Принц ушёл, даже не обернувшись, вспомнил, как этот пёс появился у него. Однажды зимним утром, ещё в постели, он услышал сквозь метель женский голос: «Пастух, я привела тебе пса. Не обижай его. Я за ним приду». Одевшись побыстрее, он подбежал к дверям и за порогом, на снежной горке, увидел Принца. А теперь тот ушёл так же таинственно, как появился.

Пастух скучал по нему, скучала и Розамунда. Видя, как горюют хозяин с хозяйкой, принцесса их понимала и какое-то время пыталась вести себя получше. Словом, уход Принца немного сблизил их.

Глава двенадцатая

АГНЕС НА КОРОЛЕВСКОЙ КУХНЕ

После грозы всё пошло на удивление гладко. Люди обращались с Агнес очень вежливо, удовлетворяли любую просьбу, отвечали на любой вопрос и сами ни о чём не спрашивали. Правда, могло показаться, что они спешат от неё отделаться; и впрямь, они боялись, что такая замарашка окажется беспризорной и придётся под страхом смерти отвести её во дворец.

Однако, войдя в город, она сразу поняла, что беспризорность ещё надо доказать, хотя уж к ней-то, сбежавшей от Мудрой Женщины, это слово подходило, и принялась бродить по улицам. Шум и суета ошеломили её, а главное – чем больше она слабела, тем больше её толкали. Ведь она привыкла к простору, не умела ходить в толпе, а уж от лошадей, поистине бешеных, просто шарахалась. Тщетно заговаривала она с людьми и, вконец измотавшись, горько заплакала. Какой-то солдат, увидев это, осведомился, в чём дело.

– Мне идти некуда! – прорыдала Агнес.

– А где твоя мама? – спросил солдат.

– Не знаю, – ответила она. – Меня унесла какая-то старуха, а потом бросила.

– Пошли, – сказал солдат, – это дело для его

величества.

Он взял её за руку, отвёл во дворец и попросил аудиенции. Привратник взглянул на Агнес и немедленно повёл их в большой роскошный зал, где король с королевой день за днём смотрели беспризорных детей, надеясь найти Розамунду. К этому времени они устали, и, только завидев Агнес, королева воздела руки и воскликнула:

– Что за жалкая, наглая, чахлая обезьяна!

А король, забыв про свой указ, заорал на солдата:

– Как ты смеешь таскать во дворец всякую шваль? Самый последний дурак догадается, что это не наш ангел!

– Смиренно прошу прощения, ваше величество, – сказал солдат, – но что мне было делать? На бронзовых воротах золотыми буквами написано…

– Надо снять указ, – сказал король. – Уберите эту козявку!

– Куда, ваше величество?

– Да хоть к себе домой.

– У меня своих шестеро, ваше величество.

– Тогда туда, где подобрал.

– Её опять приведут к вам, ваше величество.

– Нет уж, – сказал король, – видеть её не могу!

– Она уродлива, – сказала королева, – но беспризорна, как Розамунда.

– Может, притворяется, – сказал король, – чтобы попасть во дворец.

– Отведи её на кухню, солдат, – сказала королева, – к главной служанке. Если та узнает, что она притворилась, пусть доложит мне.

Солдату так хотелось избавиться от Агнес, что он схватил её на руки и понёс на кухню, где и вручил главной служанке вместе с королевским повелением.

Легко догадавшись, что королева не слишком благосклонна к бедной девочке, слуги стали её обижать, порой очень жестоко. Не понравилась она никому, и неудивительно: чем дальше уходила она от Мудрой Женщины, тем больше важничала, а значит – становилась противней. Когда с ней были вежливы, она считала, что это – дань её заслугам; малейшую доброту она принимала не за жалость к одинокому ребёнку, а за резонное восхищение её внешностью и речью. Словом, она стала вдвойне отвратительнее прежнего; ведь если суровое обращение не идёт на пользу, оно делает нас намного хуже. Слуги шпыняли её, бранили, обзывали, смеялись над её нерасторопностью и довели до того, что она хотела бы забыть всё, чему научилась, и знать только одно – как чистить котелки и кастрюли.

Надо сказать, с ней обращались бы лучше, если бы она не так раздражала. Делать она всё делала, но слушалась поджав губы, а то и презрительно ухмыляясь. Занимало её одно – как выбраться из такого постыдного положения. Вообще-то, из любого положения выход один: работать так хорошо, чтобы нам доверили ещё лучшее дело. Стоит ли говорить, что Агнес этого не понимала?

Из разговоров она узнала об указе, который привёл её во дворец, и спросила однажды самую молоденькую из служанок:

– А эта принцесса очень красивая?

– Красивая? – взвизгнула служанка. – Ну, знаешь!

– Какая она, опиши!

– Ростом с тебя и такая же уродина, но на другой манер. Щёки красные, нос пуговкой, а уж рот – жаба жабой.

Агнес подумала и спросила:

– Тут во дворце есть ее портрет?

– Откуда мне знать? Спроси горничных.

Вскоре оказалось, что портрет есть, и Агнес удалось его увидеть. Взглянув на него, она убедилась в том, что и подозревала, – эту самую девочку она видела на картине. Вероятно, та жила у её родителей, поскольку на ней было её платье.

Тут Агнес пошла к главной служанке и смиренно, а на самом деле – раздувшись от гордости, попросила о встрече с королевой.

– Ещё чего! – сказала служанка, давая ей пощёчину.

Агнес направилась к главному повару, но опять ничего не вышло. Тогда она стала намекать, что знает что-то о принцессе, и слухи об этом дошли наконец до королевы.

Думая только о себе, Агнес не понимала, что ставит под удар своих родителей. Королеве она сказала, что в странствиях видела именно такое прелестное созданье, но в крестьянском платье. Если король позволит ей поискать принцессу, она приведет её домой через неделю-другую.

Говорила она правду, но с таким хитрым видом, что королева заподозрила обман. Однако на всякий случай решила сперва посоветоваться с королём.

Агнес отвели к лорду-канцлеру, и тот, расспросив её, решил, что если она не врёт, то описывает знакомые ему места. Её отослали обратно на кухню, а в эти места направили солдат, приказав им прочесать округу и не возвращаться, пока не найдут и не свяжут пастуха и его жену, которых подробно описала эта замарашка.

Теперь Агнес стало ещё хуже. Ко всем её страхам прибавился страх перед тем, что будет, когда окажется, что пастух с женой – её родители. Что их разыщут, она не сомневалась.

Королю с королевой вконец надоело рассматривать беспризорных детей – они уже не надеялись, что кто-то окажется Розамундой. С новой надеждой они велели снять указ и приказали стражам не принимать ни единого ребенка ни под каким предлогом.

– Видеть их больше не могу! – сказал секретарю король, продиктовав новый указ.

Глава тринадцатая

РОЗАМУНДА И МУДРАЯ ЖЕНЩИНА

Когда Принц ушёл, Розамунда принялась за прежнее – ведь она не стала лучше, а только удерживалась при собаке. Нет, всё себялюбие не вернулось, но злости она волю дала и так измучила хозяйку, что та не могла больше выдержать.

– Тебе хорошо говорить, – сказала она мужу. – Ты её целый день не видишь, а вечером она получше. Посмотрел бы ты на неё, когда она должна работать! Дело не только в этих припадках. Надуется и ничего не делает, упрямая как… как…

Она чуть не сказала «Агнес», но материнские чувства взяли верх.

– Словом, – закончила она, – худо мне с ней. Пастух почувствовал, что не вправе советовать «а ты потерпи», и вмешиваться не стал, хотя привязался к Розамунде. И жена его сказала ей, чтобы она искала себе другое место.

Принцесса всё-таки во многом исправилась и приступов своих стыдилась, когда они проходили, но с тех пор, как ушла собака, предотвратить их ни разу не смогла. Когда она не злилась, она ненавидела злобу, а это уже кое-что; а вот когда злилась, не знала удержу – её несло туда, куда велел дух злобы поднебесный. Мало того: зная, что потом устыдится, она находила десятки оправданий, хотя позже, если бы она их вспомнила, они бы ей самой не понравились.

Уйти от пастуха с женой ей было не жалко – она думала, что скоро найдёт дорогу к родителям. Она бы и раньше ушла, если бы совсем зажила нога, – с тех пор как Принц оставил ей такой подарок, она не могла далеко ходить и считала, что это оправдывает её злобу. Но если мы добры, когда всё в порядке, много ли здесь заслуги? Вообще же нога почти совсем зажила, и, как только её выгнали, Розамунда решила идти домой, по дороге зарабатывая на жизнь каким-нибудь делом или нищенством. Она не думала о том, что обязана добрым людям, и не могла этого понять. Словом, сухо с ними попрощавшись, она, слегка ковыляя, спустилась по склону. Жена пастуха горько плакала, пастух глядел задумчиво и серьёзно.

Достигнув долины, она пошла вдоль ручья, зная только, что он выведет с овечьих пастбищ в те лучшие земли, где живут фермеры и коровы. Огибая подножье горы, она увидела, что по дороге бредёт бедная женщина с вязанкой вереска за спиной, и миновала её, но почти сразу услышала добрый старческий голос:

– Дитя моё, у тебя развязался башмак!

От усталости и от боли в ноге Розамунда ответила грубостью, то есть просто не ответила, даже не обернулась. Когда мы грубы, все наши недостатки приходят в движение, высовывают свои мерзкие головы, словно головастики; а потому склонность делать наперекор набрала у принцессы полную силу.

– Дитя моё, – снова сказала женщина, – если ты не завяжешь шнурок, ты упадёшь.

– Не твоё дело! – ответила Розамунда, опять не обернувшись; но не прошла и трёх шагов, как упала ничком на землю. Попытавшись встать, она вскрикнула, поскольку вывихнула и без того больную ногу.

Старая женщина мигом подбежала к ней, сбросила вязанку и опустилась на колени.

– Что ты поранила, дитя? – спросила она, но Розамунда взвизгнула:

– Поди прочь! Я из-за тебя упала, гадкая ты старуха! Женщина, не отвечая, стала ловко ощупывать ногу и быстро нашла вывих. Розамунда кричала, брыкалась – но та гладила больное место, осторожно месила пальцами, ставя каждую частичку мышцы на её место. Вскоре принцесса затихла. Немного позже женщина выпрямилась и сказала:

– Что ж, дитя моё, можешь и встать.

– Я тебе не дитя! – оживилась Розамунда. – И встать я не могу!

Не говоря ни слова, женщина подняла вязанку и тихо удалилась.

Через некоторое время принцесса попыталась встать и встала, более того – пошла. Нога совсем не болела.

– Не так уж я и ушиблась, – подумала она и обогнала вскоре женщину, даже не кивнув ей в знак благодарности.

Под вечер она дошла до распутья и направилась по той дороге, которая ей больше понравилась. Вдруг её остановил оклик старой женщины. Она обернулась и увидела, что та, против ожидания, не отстала, а бредёт совсем близко, согнувшись под своей вязанкой.

– Ты не туда свернула, дитя моё! – крикнула она.

– А ты откуда знаешь? – ответила Розамунда. – Ты же не спросила, куда я хочу попасть!

– Эта дорога, – сказала женщина, – приведёт тебя туда, куда ты попасть не хочешь.

– Приду – увижу, – сказала Розамунда. – Справлюсь без тебя.

И побежала по одной дороге, а женщина пошла по другой и вскоре скрылась из виду.

Мало-помалу принцесса оказалась в каком-то неприютном, мрачном месте, поросшем торфяным мхом, но шла вперёд, полагая, что дорога из него выведет. Ручей исчез, и когда стемнело, она уже не знала, куда идти. И позади, и впереди дорога скрылась во мраке, но вообще-то была прямой, как стрела, и Розамунда решила, что надо идти прямо. Однако и это не удалось – почти сразу дорогу с обеих сторон сжали чёрные топи. Не видела она ничего, кроме слабых отблесков неба в болотной воде.

По колено в чёрной грязи Розамунда кое-как прошла ещё несколько шагов, но упала у самого края трясины и, больше не пытаясь выбраться из болота, горько заплакала. Теперь она поняла, что от злости стала не только грубой, но и глупой, а наказана поделом – нечего обижать старую добрую женщину. Что бы подумал Принц? – ужаснулась она и совсем поникла от голода, холода и усталости.

Вскоре ей показалось, что из болота прямо к ней лезут какие-то склизкие твари. На неё прыгнула жаба. Она закричала, вскочила и кинулась было прочь, но тут разглядела вдали слабое мерцанье. Блуждающий огонёк? Что ему надо, не её ли он ищет? Она застыла на месте, притаилась, чтобы никто её не заметил. Ого-нёк приближался, разгорался… Да, конечно, он ищет её, чтобы замучить… Петляя среди омутов, он подходил к ней, и она бы закричала, если бы страх не лишил её голоса.

Ближе, ближе… Наконец из мрака вынырнула не ведьма, а старая женщина с вязанкой за спиной. Розамунда вскрикнула от радости, упала перед ней, обняла её ноги. Женщина скинула вязанку, опустила фонарь и взяла принцессу на руки. Потом, укутав её полой плаща, она взяла фонарь снова и медленно, осторожно пошла по болоту, искусно обходя омут за омутом. Так шла она всю ночь; а когда на востоке появился слабый свет, устало остановилась и, раскутав принцессу, опустила её на склон горы.

– Дальше я тебя не понесу, – сказала она. – Сиди на траве, пока не рассветёт, а я постою рядом.

Розамунда, уснувшая в пути, протёрла глаза, но увидела во мгле только небо. Понемногу светлело; она различила и женщину; потом заметила в ней что-то знакомое – и наконец узнала её. От стыда несчастная девочка больше не смела на неё смотреть, а женщина заговорила тем, знакомым голосом, и каждое её слово отдавалось в сердце принцессы.

– Розамунда, – сказала она, – всё это время, с той поры, как я унесла тебя из дворца, я старалась изо всех сил сделать тебя хорошей. Спроси себя, насколько мне это удалось.

Принцесса вспомнила всё с самого начала и поняла, как с ней было трудно; но сидела тихо, смотрела в землю.

Тогда Женщина сказала:

– Там внизу – лес, в котором стоит мой домик. Я иду домой. Если пойдешь и ты, я тебе помогу стать послушной и хорошей. Ждать тебя я буду целый день, но если ты отправишься сразу, ты дойдёшь до полудня. Завтрак я тебе оставлю. Помни, звери ещё не скрылись в норах, но, обещаю, никто тебя не тронет на пути ко мне.

Она замолчала. Розамунда ждала, что она скажет дальше, не дождалась, подняла глаза – и увидела, что Женщины нет.

Опять одна! Вот так всегда, её бросают одну, потому что она не слушается. О, как безопасно было под плащом! Женщина помогла ей, а она, Розамунда, ответила, как дикий зверь… И снова всё, что случилось, перешло в её разум из сокрушённого сердца.

«Почему она не взяла меня с собой? – думала принцесса. – Я бы охотно пошла».

Она заплакала. Совесть подсказывала ей, что, стыдясь и сокрушаясь, она не отвечала Мудрой Женщине, а сидела, как пень. «Что я могла?..» – начала принцесса, но поняла сразу, что могла признать, какой была плохой, и попросить, чтобы её взяли. Теперь ничего не поделаешь…

– Да, не поделаешь! – говорила совесть. – Разве что встать и пойти сквозь лес.

– Там звери!

– Вот, вот! Ты ей ещё не доверяешь. Она же сказала, что они тебя не тронут!

– Они очень страшные!

– Конечно. Но такой ничтожной твари, как ты, лучше погибнуть от их зубов, чем жить дальше. Да никому ты не нужна, кроме самых мерзких, жалких созданий.

Так говорила с принцессой её совесть.

Глава четырнадцатая

КОМНАТА ДУРНЫХ НАСТРОЕНИЙ

Розамунда вскочила и кинулась вниз по склону. Когда она оказалась в лесу, её со всех сторон обступили дикие звуки, но она не остановилась и бежала вперёд, всё больше ободряясь. Вдруг перед ней, в самой чаще, засветились дюжины две зелёных волчьих глаз. Она отступила на шаг, но вспомнила слова Мудрой Женщины и пошла прямо на волков. Те разбежались, громко воя, словно их опалили огнём. С этих пор принцесса больше не боялась.

Солнце ещё не встало, когда она вышла из леса в луга, где не было злых зверей, и вскоре увидела знакомый домик. Она кинулась к нему, подошла, заметила, что дверь открыта, – и бросилась прямо в объятия Мудрой Женщины. Та поцеловала её, погладила, усадила к огню, дала молока и хлеба.

Когда Розамунда поела, женщина притянула её к себе и сказала:

– Дитя моё, если ты хочешь быть не потерянной, а счастливой, ты должна пройти испытание.

– Оно очень страшное? – спросила принцесса, внезапно бледнея.

– Нет, оно трудное. Те, кто через него не прошёл, не знают, как трудно с ним справиться. А вот те, кто справился, оглядываются с ужасом не на него, но на саму мысль, что они могли остаться такими, как прежде.

– Вы мне скажете, в чём там дело? – спросила принцесса.

– Кое-что скажу, чтобы тебе помочь. Вот одна опасность: ты можешь подумать раньше времени, что испытание началось, и сказать себе: «Ну и вздор! Кто-кто, а уж я-то справлюсь!» Тут оно начнётся, и ты постыдно отступишь.

– Я буду очень, очень осторожна, – обещала Розамунда. – Только сделайте, пожалуйста, так, чтобы я не пугалась.

– Ты не испугаешься, если сама не накличешь страх. Девочка ты смелая, и нет причины испытывать тебя на храбрость. Я видела, как ты шла мимо диких зверей. Они бежали от тебя, будет бежать и всякое зло, пока ты не откроешь ему двери своего сердца. Теперь я скажу ещё об одном.

Никто не может стать настоящей принцессой (сама ты была поддельной), пока не сумеет властвовать собой, другими словами – делать то, что делать не хочется. Да, пока нашими действиями правят настроения, мы – рабы, а не властители. Вот, представь: ты сердишься, ты не хочешь быть справедливой, а уж тем паче доброй, нежной, милостивой. И впрямь это очень трудно, когда сердишься, и очень легко, когда у нас хорошее настроение. Если ты себя преодолеешь, ты – принцесса, будь ты самой последней замарашкой; ты – королевская дочь, достойная всякой чести. Мало того – власть твоя столь велика, что злоба задрожит и сгинет. Ты понимаешь меня, дорогая?

Говоря всё это, Мудрая Женщина положила руку Розамунде на голову и с великой любовью смотрела ей в глаза.

– Не совсем, – смиренно призналась принцесса.

– Хорошо, скажу так: ты должна делать добро, когда тебе не хочется, и не должна делать зло, когда тебе хочется.

– Это я понимаю, – отвечала принцесса.

– Тогда я отведу тебя в комнаты дурных настроений, их у меня немало, а ты там как следует поборись.

Мудрая Женщина встала и взяла Розамунду за руку. Та вздрогнула, но и не подумала упираться.

Через зал с картинами женщина повела её в другой зал, круглый, где повсюду были двери. Открыв одну из них, она мягко втолкнула туда принцессу – и закрыла дверь.

Розамунда оказалась в своей старой комнате. Белый кролик неуклюже поскакал к ней, высоко вздымая спинку. На столе лежали любимые игрушки, но сейчас она на них и не взглянула. Няня, как обычно, сидела в качалке у огня и ничуть не удивилась, словно принцесса просто ненадолго выходила куда-то.

«А я уже совсем другая! – подумала Розамунда, переводя взгляд с игрушек на няню. – Мудрая Женщина сделала меня гораздо лучше! Пойду скорее к маме, скажу ей, как я рада вернуться домой и как жалею о прошлом».

Она направилась к дверям, но няня сказала:

– Сейчас ваша матушка не может принять вас.

– Что? – высокомерно переспросила принцесса. – Как видно, здесь распоряжаются слуги!

– Простите, ваше высочество, – вежливо сказала няня, – я обязана сообщить вам, что её величество беседует со своей ближайшей подругой, принцессой Морозного Края.

– Посмотрю сама, – отвечала Розамунда и пошла к двери, но под ногу ей попался кролик, и она упала, ударившись лбом о косяк. Тут она вскрикнула: «Это всё ты, такой-сякой!» – и швырнула несчастного зверька прямо в няню.

Няня почему-то прижала его к лицу, словно хотела успокоить, но кролик был какой-то странный, и тут Розамунда поняла, что это совсем не кролик, а носовой платок. Няня отняла его от лица и оказалась не няней, а Мудрой Женщиной, которая стояла у очага, тогда как сама она, принцесса, стояла в дверях, отделявших домик от зала.

– Первого испытания ты не выдержала, – спокойно сказала женщина.

Сгорая от стыда, Розамунда кинулась к ней, упала на колени и уткнулась ей в платье.

– Нужно мне что-нибудь сказать? – спросила Мудрая Женщина.

– Нет, нет! – вскричала принцесса. – Я очень плохая!

– Теперь ты знаешь, с чем надо встретиться. Готова ты попытаться ещё?

– А можно? – принцесса вскочила. – Да, готова! На этот раз я выдержу.

– На этот раз будет труднее.

Розамунда сжала зубы. Мудрая Женщина с жалостью посмотрела на неё, но взяла за руку и отвела через круглый зал в другую комнату.

Розамунда думала, что снова окажется в детской, но здесь, в этом доме, никто не проходил одного испытания дважды. Она увидела прекраснейший сад, цветущие деревья, лилии, розы, а среди них – озерцо и крохотную лодку. Всё это было так красиво, что принцесса забыла, почему она здесь, восхищаясь цветами, водой и деревьями. Вдруг раздался весёлый крик. Из-за тюльпанных деревьев прямо к ней, протягивая руки, выбежал маленький мальчик. Она побежала ему навстречу, подхватила, поцеловала и неохотно отпустила, а он немедленно кинулся к воде, оглядываясь и приглашая её с собой.

Она пошла. Он сел в лодку и протянул ей руку. Потом взял багор и оттолкнулся от берега, чтобы подплыть к большому белому цветку. Взглянув на этот цветок, мерцающий, словно луна, Розамунда сразу же захотела, чтобы он достался ей, но мальчик достал его первым. Стебель уходил далеко под воду, и он долго пытался сорвать его, а потом цветок уступил, и так внезапно, что мальчик упал на дно лодки. Розамунда бросилась спасать цветок, но как-то вышло, что он разлетелся, осыпая лодку серебряными лепестками.

Когда мальчик встал и увидел, что случилось, он горько заплакал и ударил принцессу стеблем по лицу. Больно ей не было, но стебель – мокрый, в тине, и она со всего маху швырнула мальчика в воду. Он ударился головой о бортик и ушёл на дно, совершенно белый.

Увидев, что она сделала, Розамунда пришла в полный ужас. Она пыталась вытащить мальчика, но озеро оказалось глубже, чем она думала. Не в силах оторвать взгляда от побелевшего лица, принцесса смотрела вниз, и мальчик смотрел на неё открытыми глазами. Крик «Алли! Алли!» пронзил её сердце. Вскочив на ноги, она увидела, что к озеру бежит молодая женщина с распущенными волосами.

– Где мой Алли? – кричала несчастная. Розамунда, не отвечая, смотрела на неё, как прежде – на её сына. Наконец, разглядев его сквозь воду, молодая женщина с большим трудом вытащила мёртвое тело и встала, держа его на руках. Голова у него запрокинулась, с одежды стекали струи.

– Смотри, что ты сделала с ним, Розамунда! – сказала она, протягивая тело. – Второго испытания ты тоже не выдержала.

Мальчик исчез, словно растворился, Мудрая Женщина стояла у очага, Розамунда – у источника, и одна рука у неё была мокрой. Плача от облегчения и боли, она упала на охапку вереска, служившую ей некогда постелью.

Мудрая Женщина вышла, оставив её одну, но Розамунда плакала и не слышала, как затворилась дверь. Подняв наконец голову, она увидела, что хозяйки нет, и опять горько зарыдала. Тянулись часы, сгустились вечерние тени, и женщина вернулась.

Глава пятнадцатая

КРЫЛАТАЯ ЛОШАДКА

Она направилась к постели, взяла Розамунду на руки и села с ней к очагу.

– Бедняжка! – сказала она. – И во второй раз не вышло… Чем дальше, тем тяжелее! Что нам делать?

– А вы мне не поможете? – жалобно спросила принцесса.

– Может, и помогу, если уж ты просишь, – отвечала Мудрая Женщина. – Когда будешь готова, посмотрим.

– Я устала от самой себя, – сказала принцесса, – но не узнаю покоя, пока опять не попробую.

– Да, только так ты избавишься от ветхого, призрачного «я» и обретёшь настоящее, – согласилась Мудрая Женщина. – Я сделаю всё, что в моих силах, ведь теперь я могу помочь тебе.

Она снова повела её через зал в какую-то комнату, и Розамунда оказалась то ли в лесу, то ли в парке. На больших деревьях сидели птицы самых ярких, сияющих цветов. Здесь, в нашем мире, у ярких птиц нет голоса, а эти дивно пели, причём каждый голос как-то соответствовал цвету. Листья у деревьев были такие большие, ветки росли так густо, что солнечные лучи едва пробивались сквозь них. Лесные твари кишели в траве, не вредя друг другу, – не было даже хорька, который ловит кроликов, или жучка, который выедает улитку из её полосатого домика. Бесчисленные бабочки пестрели и переливались, как радуга. Словом, принцесса от восторга не могла ни бегать, ни смеяться, только осторожно и важно ходила между деревьев.

– Где же тут цветы? – подумала она наконец. Их не было – ни на деревьях, ни на кустах, ни даже в траве.

– Что ж, – сказала она, – обойдёмся без них. Ведь птица или бабочка – живой цветок.

А все-таки, все-таки без цветов красота леса не совсем совершенна.

Внезапно она вышла на полянку. Там, под большим дубом, сидела прелестная девочка, держа в подоле разноцветные незнакомые цветы. Она играла ими, запускала в них руку, подбрасывала их, порой – куда-то кидала. Улыбки на её лице не было, вернее, улыбались глаза, они даже смеялись тем смехом, который неслышим в нашем мире, но наполняет взор нежным сияньем.

Розамунда подошла ближе – дивное дитя подманило бы и тигра. За несколько шагов, в траве, лежал отброшенный цветок. Она наклонилась, чтобы его подобрать, но обнаружила, что он врос корнями в землю. Другой, чуть подальше, тоже прижился в густой траве. Принцесса удивилась, попробовала дергать их и поняла в конце концов, что так случается со всеми отброшенными цветами.

Дождавшись, пока девочка бросит ещё один, она кинулась к нему, но не успела – цветок сидел в земле, лукаво на неё поглядывая. Она сердито выдернула его.

– Не надо, не надо! – крикнула девочка. – Он не сможет жить у тебя в руке!

Розамунда взглянула и увидела, что цветок увял. Она отшвырнула его. Девочка встала, с трудом придерживая цветы, подняла цветочек, погладила, поцеловала, спела ему прелестную песенку и тогда уж бросила. Он выпрямился, поднял головку и опять стал расти.

Чтобы подружиться с девочкой, Розамунда подошла поближе и спросила:

– Ты не дашь мне цветочек?

– Они все твои, – отвечала девочка, обводя вокруг себя рукой.

– Да ты же просила их не трогать!

– Конечно.

– Значит, они не мои.

– Разве, чтоб назвать своими, ты должна убить их? Мёртвые они – ничьи.

– Но ты их не убиваешь.

– Я их не рву, я их бросаю. Я дарю им жизнь.

– Почему они растут?

– Я говорю каждому сперва: «Ты мой дорогой!»

– Где ты их берёшь?

– Да тут, я же держу их.

– Разреши, я один брошу!

– А у тебя они есть?

– Нет, нету.

– Как же ты их бросишь?

– Ты что, дразнишься? – вскричала принцесса.

– Нет, – ответила девочка, серьёзно глядя на неё большими синими глазами.

«Ах, вот откуда цветы!» – подумала принцесса, не совсем себя понимая.

Девочка встала и, ничуть не сердясь, стала бросать цветок за цветком. Потом постояла немного и позвала нараспев:

– Пегги, Пегги, Пегги!

Ответил ей радостный крик, похожий на ржанье, и с той стороны полянки появилась белая лошадка с сияющими голубыми крыльями. Лёгким шагом она направилась к девочке, а Розамунда едва не задохнулась от восхищения и кинулась к лошадке, да так быстро, что та, при всей своей выучке, попятилась и чуть не встала на дыбы. Но, распознав, что перед ней – просто ребенок, она снова спокойно побежала. Принцесса в растерянности и печали смотрела на неё.

Добежав до прелестной девочки, лошадка положила ей голову на плечо. Девочка её обняла, что-то сказала, и та направилась к Розамунде.

Не помня себя от радости, бедная принцесса стала неловко гладить её, и лошадка терпела это ради своей хозяйки. Но когда Розамунда, чтобы вскочить на неё, схватила её за крыло, вырвав при этом несколько голубых перьев, лошадка хлестнула принцессу хвостом и побежала к девочке, виновато опустив голову.

Принцесса уже сердилась. Увидев эту девочку, она удивилась её красоте, но сейчас в ней закипала злоба. Что бы она сделала, точнее – попыталась бы сделать, если бы Пегги не смела её хвостом на землю, я просто не знаю.

Пока она лежала, она заметила, что в лицо ей смотрит цветочек, и не могла оторвать от него глаз. Ей казалось, что он в чём-то сомневается, в чём-то её стыдит, о чём-то напоминает. Она протянула руку, чтобы его сорвать, но только она его коснулась, он уронил головку, словно опалённый огнём.

Сердце у принцессы дрогнуло, и она сказала себе: «Что ж я за создание, если цветы вянут, когда я касаюсь их, а лошадка сметает меня хвостом? Как я, наверное, зла, дурна и груба! Эта прелестная девочка дарит цветам жизнь, а я её только что ненавидела! Да, я очень плохая, и буду плохой, и терпеть себя не могу, но не могу от себя избавиться».

Тут она услышала стук копыт и увидела лошадку. На ней, между крыльями, сидела девочка. Они неслись к тому месту, где лежала Розамунда.

«Ну и пусть, – подумала она. – Если хотят, пускай растопчут. Я очень от себя устала. Как вытерпеть созданье, которое губит цветы?»

Лошадка приближалась, но вдруг распростёрла свои живые паруса, поднялась вверх и мягко, словно птица, пролетела над принцессой. Когда она приземлилась в нескольких футах от неё, маленькая всадница спрыгнула и опустилась рядом с ней на колени.

– Она тебя ударила? – спросила девочка. – Прости её, пожалуйста!

– Ударила, – отвечала Розамунда, – но я это заслужила, я мучила её, докучала ей.

– Какая ты милая! – вскричала девочка. – Как я рада, что ты так говоришь о моей Пегги! Она добрая лошадка, но часто играет. Хочешь на ней поездить?

– Душенька! – зарыдала принцесса. – Я тебя так люблю! Как тебе удалось стать хорошей?

– Так хочешь поездить? – снова спросила девочка, и глаза её засияли небесным светом.

– Нет, нет, я не сумею. Я неуклюжая, ей будет больно, – сказала Розамунда.

– А тебе не обидно, что у меня такая лошадка? – спросила девочка.

– Обидно? – чуть не рассердилась принцесса, но вспомнила недавние мысли и молча потупилась.

– Значит, не обидно?

– Я рада, что есть такая девочка и у неё такая лошадка, – ответила Розамунда, не поднимая глаз. – Только… только я бы хотела, чтобы цветы не гибли от моих прикосновений. Когда я увидела, что ты даёшь им жизнь, я рассердилась, а теперь хочу одного – чтобы они не умирали по моей вине.

Говоря так, она гладила девочкины ножки, полуспрятанные мхом, а потом прижалась к ним щекой и поцеловала их.

– Принцесса, – сказала девочка, – они не всегда будут умирать. Попробуй сейчас, только не рви их. Цветы нельзя рвать, если их не даришь. Потрогай очень нежно…

Рядом вырос серебристый цветок, вроде подснежника. Розамунда робко протянула руку и тронула его. Он задрожал, но не погиб.

– Потрогай ещё, – сказала девочка.

На этот раз он стал чуть ярче и, кажется, больше.

– Ещё…

Теперь он раскрылся и стал расти, пока не уподобился нарциссу, только не белому, а палевому. Цвет его сгущался и превратился наконец в червонно-золотой. Розамунда смотрела на него, не смея двинуться; когда же преображение завершилось, вскочила, сцепив руки и молча глядя на девочку.

– Разве ты не видела меня? – спросила та, и принцесса отвечала:

– Нет. Я в жизни своей не видела такой красоты.

– Посмотри получше.

Пока Розамунда смотрела, она росла, словно цветок, быстро минуя возраст за возрастом, и наконец стала прекрасной женщиной, не молодой, не старой, а вечно юной.

Розамунда двинуться не могла от восторга, но тут подумала, растёт ли лошадка, и огляделась вокруг; однако не увидела ни лошадки, ни цветов, ни птиц, ни леса, только домик Мудрой Женщины.

– Иди к своему отцу, – сказала прекрасная дама.

– А где она, где хозяйка? – спросила Розамунда.

– Здесь.

И, подняв глаза, принцесса увидела её.

– Значит, это вы! – вскричала она, падая на колени и пряча лицо в складках плаща.

– Я, как обычно, – улыбнулась Мудрая Женщина.

– И всё время были вы?

– Да, всё время.

– Какая же вы на самом деле, та или эта?

– Или тысяча других? – подхватила Мудрая Женщина. – Та, которую ты сейчас видела, больше всего похожа на ту, какую ты сейчас можешь видеть. Раньше бы это тебе не удалось. Дорогая моя, – она обняла принцессу, – не думай, что ты всегда способна меня узнать. Многое ещё должно в тебе измениться. Однако, раз уж ты видела меня, ты будешь меня искать. Если я нужна тебе, это значит, что ты нужна мне. Много комнат в моём доме предстоит тебе пройти, а когда ты пройдешь их, ты сможешь давать жизнь цветам, как та девочка.

Принцесса вздохнула.

– Неужели ты думаешь, – продолжала Мудрая Женщина, – что видела лишь призраки? Ты не знаешь, ты не представляешь, насколько они правдивы. Ну что ж, тебе пора идти.

Она снова вывела Розамунду в зал, а там показала ей картину, на которой был изображён королевский дворец с бронзовыми воротами.

– Вот твой дом, – сказала она. – Иди домой.

Принцесса поняла, покраснела и сказала Мудрой Женщине:

– Простите ли вы всё плохое, что я сделала?

– Если бы я тебя не простила, я бы тебя и не наказывала, – отвечала та. – Если бы я тебя не любила, разве я тебя унесла бы?

– Как вы могли любить такое жалкое, гадкое, грубое, капризное создание?

– Я видела, какой ты станешь. Но помни, ты только начала становиться той, кого я вижу.

– Попробую запомнить, – сказала принцесса, держась за полу её плаща и глядя ей в лицо.

– Тогда иди, – сказала Мудрая Женщина. Розамунда быстро повернулась, побежала к картине, переступила через раму, оглянулась – и увидела сзади прекрасный дворец, белеющий в светло-золотом свете летнего утра, а поглядев вперёд, узнала очертания родного города на рассветном небе.

Она кинулась туда и бежала дольше, чем думала, но солнце ещё не поднялось, и впереди лежал целый летний день.

Глава шестнадцатая

РОЗАМУНДА ПРИХОДИТ ДОМОЙ

Солдатам легко удалось найти родителей Агнес, и они спросили, знают ли те что-нибудь о принцессе. Конечно, пришлось её описать, и честные супруги сказали им всю правду. Они объяснили, что, утратив дочь и найдя другую девочку, решили взять её к себе и обходиться с ней, как с родной. Да, она называла себя принцессой, но они ей не верили, а если бы и поверили, поступили бы точно так же, ведь они бедны и не могут кормить бездельников. Они старались воспитывать её, как умели, и не расставались с ней, пока она вконец не извела их своим дурным нравом. Что до указа, к ним, в горы, почти не доходят новости, а если бы дошли, ни один из них не мог бы надолго покинуть ни овец, ни хижину.

– Ничего, – сказал начальник, – овцы за хижиной присмотрят.

И приказал солдатам связать по рукам и ногам родителей Агнес.

Не внемля их мольбам, солдаты повиновались, положили их в повозку и повезли во дворец, оставив дверь открытой, картошку – на огне, овец – на склоне, а собак – в недоумении.

Как только они ушли, Мудрая Женщина зашла в домик, сняла картошку, загасила очаг, заперла дверь и положила ключ в карман. Всё это время за нею ходил Принц; и вскоре после того, как они отошли от домика, с ним подралась собака, занимавшая теперь его место, существо добродушное, но глупое. Однако он быстро показал ей, кто хозяин, и все собаки под его началом собрали овец так, чтобы на тех не напали лисы или волки. Оставив стадо на Принца, Мудрая Женщина пошла на соседнюю ферму, чтобы договориться о еде для собак.

Когда солдаты добрались до дворца, им велели немедленно привести пленников в тронный зал, и они притащили их, совсем беспомощных, к подножию помоста, на котором стояли троны. Королева приказала развязать их, а потом уже им самим приказала встать перед ней. Они повиновались с достоинством оскорблённой невинности, что обидело глупых родителей Розамунды.

Тем временем принцесса к концу дня добралась до дворца и подошла к стражнику.

– Прохода нет, – сказал он.

– Пустите меня, пожалуйста, – кротко попросила она.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся стражник, поскольку был туп и судил людей по одежде, даже не взглянув им в лицо. Принцесса была в лохмотьях, слова её звучали странно, и он счёл, что очень умно посмеяться над ней.

– Я принцесса, – сказала Розамунда.

– Какая-такая принцесса? – рявкнул стражник.

– Розамунда, – отвечала она. – А разве есть другие?

Тут уж он так расхохотался, что толком ничего не расслышал, а немного успокоившись, взял принцессу за подбородок и сказал:

– Нет, красотка, ты не принцесса. Ничего не поделаешь, моя дорогая!

Розамунда гордо вырвалась и отступила назад.

– Ты солгал трижды, – сказала она. – Я не красотка, я – принцесса. И если бы я была тебе дорога, ты бы надо мной не смеялся, хоть я и плохо одета, а пропустил бы меня к отцу и матери.

Тон её удивил стражника, он посмотрел на неё и затрясся – а что если он совершил ошибку?

– Простите, барышня, – сказал он, прикладывая руку к шляпе, – мне велели не пускать во дворец детей. Говорят, Его Величество очень от них устал.

«Наверное, он устал от меня, – подумала Розамунда, – но домой пустит». А стражнику сказала, глядя ему прямо в лицо:

– Мне кажется, я уже не ребёнок.

– Не очень-то вы большая, – отвечал он, – но если вы не ребёнок, что ж, возьму на себя смелость. Король может только убить меня, а рано или поздно всё равно умрёшь.

Сказав так, он отворил ворота, посторонился и пропустил её. Если бы она рассердилась (а всякий, кроме Мудрой Женщины, ждал бы от неё этого), он бы ничего такого не сделал.

Розамунда побежала в замок и взлетела на лестницу. Входя в тронный зал, она услышала странные звуки, кинулась к занавесу, отделявшему помост, заглянула за него – и увидела, что пастух с женой стоят перед королём и королевой. Как раз в эту минуту король говорил:

– Холоп, где принцесса Розамунда?

– Мы не знаем, Ваше Величество, – отвечал пастух.

– Должен знать.

– Она уже у нас не жила…

– А! – вскричал король. – Ты признаёшься, что выгнал её из дома?

– Да, Ваше Величество. Мы не могли её больше держать, и мы не знали, кто она.

– Надо было знать, – сказал король, – это видно сразу. Всякому, кто не различит принцессы, стоило бы выколоть глаза.

– Вот именно, – сказала королева.

Пастух с женой промолчали, не зная, что тут ответить.

– Ну хорошо, не узнали, – продолжил король, – а почему вы её не привели? В указе сказано: «Всех детей».

– Мы не слыхали об указе, Ваше Величество.

– Надо было слышать, – возразил король. – Я издаю указы, вы – читаете. В конце концов, на бронзовых воротах, золотыми буквами…

– Ваше Величество, бедный пастух не может оставить стадо и идти за сотни миль, чтобы посмотреть, что висит на воротах. Мы не знали ни об указе, ни о том, что принцесса пропала.

– Надо было знать, – повторил король. Пастух сдержался.

– Ах, что там! – подхватила королева. – Главное, вы её мучили!

Она слышала от Агнес, как принцесса была одета, и представила себе множество разных унижений и обид. Этого жена пастуха, которая всё время молчала, вынести не смогла.

– Ваше Величество, – сказала она, – если б я её не подобрала, она бы давно умерла и лежала без погребения. Я отнесла её на руках…

«Почему «на руках»? – думал король. – На чём ещё она могла её нести?»

– Ты одела её в лохмотья, – сказала королева.

– Я одела её в платья моей дорогой Агнес! – вскричала жена пастуха, разражаясь слезами. – И вот что за это получаю!

– Что ты сделала с её одеждой? Продала?

– Сожгла, Ваше Величество. Она не годилась и нищенке. Да сквозь дыры можно было увидеть чуть ли не всё тело!

– Жестокая женщина! – вскричала королева, тоже заливаясь слезами. – Говорить такое матери!

– Я её всему учила, – плакала жена пастуха, – и убирать…

– Убирать! Моя бедная доченька!

– … и картошку чистить, и…

– Картошку! Господи Боже!

– … чистить хозяину башмаки.

– Чистить башмаки! О моё несчастное дитя! Как же её белые ручки?!

Король не обращал внимания на эту перепалку, но гладил свой скипетр, словно меч, который вот-вот вынет из ножен. Наконец он спросил:

– Мне одно важно, где она сейчас?

Пастух не ответил, он уже сказал всё, что знал.

– Ты убил её! – взревел король. – Я прикажу тебя пытать, пока не признаешься, а потом замучить до смерти. Такого негодяя…

– Вы обвиняете меня в преступлений? – возмутился пастух.

– Да, – отвечал король, – а сейчас обвинит и свидетель. Эй, приведите девчонку!

Пока они ждали, никто не проронил ни слова. Король раздулся от ярости; королева прикрыла платком пылающее лицо. Пастух и его жена недоуменно глядели в пол. Розамунда едва удерживалась, но стала уже такой мудрой, что понимала – надо потерпеть.

Наконец дверь отворилась, и стражник ввёл смертельно бледную Агнес.

Жена пастуха вскрикнула и бросилась к ней. Пастух тоже направился к дочери, но помедленнее.

– Доченька! – кричала счастливая мать. – Агнес!

– Какая наглость! – заорал король. – Моя служанка – дочь таких родителей?! Они способны на всё. Всех троих – на дыбу! Воды не давать, мучить до тех пор, пока все суставы не выскочат.

Солдаты двинулись к несчастным, но что это? Перед ними встала девочка в лохмотьях и, сияя красотой, кинулась к жене пастуха.

– Не трогайте её! – взмолилась она. – Это моя добрая хозяйка!

Жена пастуха видела только свою Агнес и оттолкнула принцессу. Тогда та, чуть не плача, обернулась к пастуху и обняла его, а он схватил её на руки, не отводя глаз от дочери.

– Что это значит? – вскричал король, поднимаясь. – Откуда взялась эта замарашка? Уведите её вместе с ними.

Но принцесса спрыгнула на пол и, прежде чем кто-нибудь смог вмешаться, взбежала по ступенькам трона, а там, словно белочка, взлетела прямо в объятия короля.

Все застыли, кроме трёх крестьян, те ничего и не заметили. Жена пастуха причитала над дочкой, Агнес не смела поднять глаз, пастух молча смотрел на них обеих. Король, онемев от удивления, тщетно пытался вырваться из объятий замарашки, пока она сама не перебежала к королеве.

Та крикнула:

– Уберите эту наглую тварь!

Но принцесса, не помня себя от радости, сбежала с помоста и взяла за руки своих прежних хозяев.

 

Глава семнадцатая

МУДРАЯ ЖЕНЩИНА ВОЗВРАЩАЕТСЯ ВО ДВОРЕЦ

Принцесса смотрела на короля и королеву, а они смотрели на неё, и лица их медленно менялись. Она стала другой, гораздо лучше, узнать её сразу было трудно; но они не узнавали её так долго по злобе, гордыне и несправедливости.

Глядя на неё, они поднялись, словно вот-вот к ней кинутся, но всё же не кинулись, боясь совершить ошибку.

– Розамунда! – сказала наконец королева. – Моя дорогая!

– Моя любимая дочь? – спросил король.

Они ступили на верхнюю ступеньку. Их остановил властный голос. На королей не кричат, и они застыли во гневе, но дальше не пошли.

Сквозь толпу, заполнившую зал, медленно шла Мудрая Женщина. Все расступались перед ней, пока она не встала у помоста.

– Несчастные! – сказала она очень тихо, только для них. – Я забрала вашу дочь, когда она была достойна таких родителей, и возвращаю, когда они её недостойны. Вы не узнали её, но как иначе? Ваши души слепы. Что ж, пусть ослепнет и тело, пока они не прозреют.

Сказав это, она откинула плащ, и от сверканья её снежно-белого платья, прекрасного лица, ясных глаз король и королева ослепли.

Розамунда увидела, как они дёрнулись, заметались, сели на ступени. Она поняла, что их настигла кара, и подбежала, чтобы понять, в чём дело. Схватив одну руку отца, другую – матери, принцесса воскликнула:

– Папа! Мама! Я попрошу, чтобы она простила вас!

– Я ничего не вижу! – кричали они тем временем. – Темно! Совсем темно!

Оставив их, Розамунда сбежала в зал и упала на колени.

– Простите их! Простите, пожалуйста! – молила она.

Мудрая Женщина склонилась к ней и тихо сказала:

– Подожди. А пока – служи им, как я тебе служила. Приведи их ко мне, я приму их.

Розамунда поднялась и снова подошла к родителям, которые сидели, словно безглазые статуи, у подножья пустых тронов. Она села между ними и молча взяла их за руки.

Надо сказать, теперь Мудрую Женщину мало кто видел. Скинув плащ, она почти для всех исчезла. Её видела одна служанка, увидел на мгновенье пастух, а больше никто – ни жена пастуха, ни Агнес, хотя та ощущала какой-то жар, словно от раскалённой печи.

Когда Розамунда села на ступени, Мудрая Женщина подняла и надела плащ. Тут все увидели её, а бедная Агнес почувствовала, что между ней и жаркими лучами встало влажное облако.

– Что до вас, – сказала Мудрая Женщина пастуху и его жене, – вы достаточно наказаны. Вы не учили дочь слушаться вас, и она стала рабой своих прихотей. Вы пресмыкались, когда надо заставить; хвалили, когда надо промолчать; ласкали, когда надо наказать; запугивали вместо укора. Перед вами – плод вашей глупости. В этой девочке – ваша вина и ваша кара. Так идите же домой и живите рядом с тем малодушным, несчастным созданием, которое вы зовёте дочерью. Червь уже точит её сердце, кое-что она поняла. Когда будет очень трудно, приходите ко мне.

– Госпожа моя, – спросил пастух, – можно ли мне уйти с вами?

– Да, – отвечала Мудрая Женщина.

– Муж! Хозяин! – возопила его жена. – Как же мы пойдем одни? Как мы без тебя управимся?

– Я помогу вам, – сказала женщина. – Король велел привести вас, он вас и отведёт. Но муж твой с тобой не будет. Он и не смог бы.

Жена пастуха взглянула на мужа и увидела, что он спит. Она звала его, дёргала – всё тщетно.

Мудрая Женщина тем временем обернулась к Розамунде.

– Дитя моё, – сказала она, – я всегда буду близко. Приходи, как только захочешь. Приводи отца с матерью.

Розамунда улыбнулась и поцеловала ей руку, но родителей не оставила. Они тоже крепко спали.

Мудрая Женщина взяла пастуха за руку и повела за собой.

Вот и вся моя история. В ней много смыслов, а сколько – разберитесь сами. Если вам покажется, что у неё нет конца, я скажу вам, что не бывает оконченных историй. Конечно, я мог бы немало рассказать вам о каждом из наших героев, но и того, что есть, будет много для тех, кто читает лишь разумом, и достаточно для тех, кто задумается и вздохнёт, закрывая книгу.

 

Золотой ключ

Жил да был мальчик. Он любил сидеть в сумерках у огня и слушать истории, которые рассказывала ему двоюродная бабушка.

Однажды она поведала, что если он достигнет того места, где конец радуги упирается в землю, то найдет золотой ключ.

– А на что он годится? – спросил мальчик. – Что отпирает этот ключ?

– Никто не знает, – ответила старушка. – Тому, кто отыщет ключ, придется самому разбираться: что, как и для чего.

– Раз он золотой, – проговорил мальчик, – значит, за него можно выручить много денег.

– Чем продавать его, лучше уж вообще не находить, – отозвалась бабушка.

Мальчик отправился в постель и, заснув, всю ночь видел во сне золотой ключ.

Конечно, бабушкины истории, в том числе и о золотом ключе, можно было бы назвать небылицами; однако домик, в котором жила со своим внуком старушка, стоял на границе Волшебной страны. За ее пределами отыскать место, где радуга касается земли, вовсе невозможно, ибо радуга, ревниво оберегая золотой ключ, постоянно перепрыгивает то туда, то сюда. Но в Волшебной стране все иначе, чем в нашем мире. И то, что здесь ни мгновения не пребывает в покое, там зачастую замирает в неподвижности. Вот почему пожилая дама, рассказывая о золотом ключе, вовсе не морочила голову своему внуку.

– А кто-нибудь находил этот ключ? – полюбопытствовал как-то вечером мальчик.

– Разумеется. Сдается мне, его когда-то нашел твой отец.

– Мой отец? И что же он сделал?

– Не знаю. Сам он не заговаривал об этом, а я не спрашивала.

– А ключ показывал?

– Нет, не показывал.

– Как же получается, что всякий раз появляется новый ключ?

– Не знаю. Получается – и все.

– А может, ключ скатывается по радуге прямо с неба?

– Может, и так.

Летним вечером мальчик ушел в свою комнату, встал у окна и принялся разглядывать лес, что тянулся вдоль границы Волшебной страны. Он вплотную подступал к бабушкиному саду – сюда даже проникло несколько лесных деревьев. Лес тянулся к востоку от домика, и в лучах заходящего солнца макушки деревьев отливали то золотом, то багрянцем. Все деревья в лесу были древними, поэтому нижние ветки у многих начисто отсутствовали; лучи солнца проскальзывали в самую глубь леса, и мальчику, который обладал острым зрением, казалось, будто он смотрит сквозь деревья. Могучие стволы, алые в сиянии солнца, возвышались друг за другом и издали казались подобиями каменных колоннад. Глядя на деревья, мальчик вдруг почувствовал, что те ожидают его, что им просто необходимо сообщить ему что-то очень важное. Однако он проголодался, а потому решил, прежде чем выйти из дома, дождаться ужина.

Внезапно далеко-далеко среди деревьев возникло нечто яркое и сверкающее. Радуга! Мальчик отчетливо различал все семь цветов, вдобавок он наблюдал за фиолетовой полосой загадочные тени, а перед красной – полосу цвета, какой он видел впервые в жизни: богатого оттенками и таинственного. Кстати сказать, виднелось лишь основание радуги: в небе над лесом на нее не было и намека.

– Золотой ключ! – воскликнул мальчик, выбежал из дома и устремился в лес.

Солнце село, однако радуга не исчезла – наоборот, она засияла ярче прежнего. В Волшебной стране все иначе, чем у нас, и радуга там появляется сама по себе, а не только тогда, когда светит солнце. Деревья словно приветствовали мальчика, кусты расступались перед ним, а радуга становилась все больше и сверкала все ослепительней. Наконец мальчик увидел ее совсем близко от себя, в двух или в трех шагах.

От красоты захватывало дух, радуга блистала в ночной темноте, переливалась всеми своими великолепными, изысканными красками, причем каждый цвет был легко отличим и в то же время плавно перетекал в соседние. Разноцветная дуга изгибалась разве что совсем чуть-чуть, так что нельзя было и предположить, где находится ее венец.

Мальчик, пораженный увиденным, забыл обо всем на свете – даже о золотом ключе, за которым, собственно, и пришел. На его глазах происходило нечто, чего он раньше не мог и вообразить. Сквозь мерцающие полосы радуги, каждая из которых была размером с колонну в соборе, виднелись зыбкие силуэты; они медленно поднимались вверх, словно по винтовой лесенке, возникая то поодиночке, то во множестве, то небольшими компаниями – мужчины, женщины, дети, все разные и все невыразимо прекрасные.

Мальчик приблизился к радуге, и та вдруг пропала. Ошеломленный, он сделал шаг назад – радуга появилась вновь. Мальчик понял: ему придется довольствоваться тем, что есть, а потому он замер на месте и принялся наблюдать за призрачными силуэтами, которые поднимались по блистающей лестнице ввысь, туда, где мало-помалу, как бы вливаясь в пространство между звездами, растворялась в небе радуга.

Неожиданно мальчик вспомнил о золотом ключе, огляделся по сторонам и постарался заметить, на чем покоится основание разноцветной дуги – на случай, если радуга снова пропадет: чтобы знать, где искать. Светящаяся арка, один конец которой терялся в небесах, упиралась другим в полянку мха.

В лесу стало темнее прежнего; ночную тьму разгонял лишь свет, который исходил от радуги. Но едва взошла луна, как радуга исчезла, сгинула без следа. Убедившись, что волшебная дуга пропала, мальчик улегся на мох, решив подождать рассвета, а там попробовать найти ключ. Вскоре он крепко заснул.

Проснулся мальчик оттого, что солнце светило ему прямо в глаза. Отвернувшись, он сразу увидел невдалеке маленький, поблескивающий в солнечных лучах ключ. Бородка ключа сверкала так, как может сверкать только чистое золото; головка была инкрустирована сапфирами. Задохнувшись от восторга, мальчик протянул руку и, взяв ключ, стиснул его в кулаке.

Какое-то время он продолжал лежать, вертя ключ перед глазами, наслаждаясь его красотой, потом, сообразив, что эта чудесная вещица пока ни на что не годна, вскочил на ноги. Где же замок, который отпирается этим ключом? Ведь не может быть, чтобы кто-то изготовил ключ просто так, для красоты! Да, но куда же идти? Где искать замок? Мальчик огляделся, запрокинул голову и посмотрел на небо, затем взглянул себе под ноги; но замочной скважины не было ни в траве, ни в облаках.

Он было огорчился, но тут заметил среди деревьев искорку света, которую принял за радугу, и направился к ней…

А теперь я приглашаю вас вернуться на лесную опушку.

Поблизости от домика, в котором жил мальчик, стоял другой, принадлежавший одному купцу, что бывал дома лишь наездами. Жена купца умерла, оставив ему дочку, о которой он, уезжая, поручал заботиться двум служанкам, отъявленным, надо сказать, бездельницам. Стоило купцу шагнуть за порог, как они словно забывали о девочке, а если и вспоминали, то лишь затем, чтобы попрекнуть или прогнать.

Хорошо известно, что крохотные существа, которых обычно называют эльфами, не делая между ними никакого различия, хотя Волшебную страну населяют не одни только эльфы, – так вот, хорошо известно, что эльфы терпеть не могут нерях и лентяев. Они живут среди деревьев и цветов, привыкли к аккуратности птиц и прочих обитателей леса, а потому им неприятна даже мысль о том, что в домах у иных людей не прибрано и полным-полно пыли и грязи. Эльфы сердятся на таких людей и с радостью, если бы могли, прогнали бы их на край света. Поэтому-то они и щиплют нерадивых служанок, выкидывают всякие зловредные штучки, которые доставляют тем немало хлопот.

Однажды вечером, отправив девочку в постель, хотя солнце еще не скрылось за деревьями, служанки вышли из дома, заперли за собой дверь и направились в деревню. Девочка и не подозревала, что осталась одна. Она лежала на кровати и смотрела в окно, за которым раскинулся лес – правда, виднелся лишь кусочек, ибо окно затягивали побеги плюща и других вьющихся растений. Девочка посмотрела в зеркало и увидела в нем обезьяну, которая строила ей рожицы; лица, вырезанные на стенках старинного платяного шкафа, злобно ухмыльнулись. Два стула на тонких, как у пауков, ножках выскочили на середину комнаты и принялись исполнять диковинный старинный танец. Девочка засмеялась и сразу забыла и про обезьяну, и про ухмыляющиеся лица. Эльфы поняли свою ошибку и вернули стулья на место. Они знали, что малышка весь день читала сказку о трех медведях. Мгновение спустя за дверью послышались медвежьи голоса – один низкий, другой повыше, а третий просто писклявый; потом заскрипели половицы, причем медведи ступали на удивление тихо, словно натянули поверх башмаков чулки. Шаги приближались, и наконец девочка не выдержала. Она поступила в точности так, как говорилось в сказке и как того добивались эльфы: распахнула окно, схватилась за плющ и соскользнула на землю, а затем побежала к лесу.

Она и не догадывалась, что избрала самое верное направление. Ведь любой проказник, каким бы он ни был озорным, предпочитает шалить не дома, а на стороне; к тому же, как я уже упоминал, Волшебную страну населяли не только проказливые эльфы. Те, кто расположен к людям, всегда выручали попавших в беду, оберегали от козней и злых шуток своих собратьев.

Солнце село, лес погрузился во мрак, однако темнота пугала девочку гораздо меньше, нежели медведи за спиной. Впрочем, если бы она обернулась, то увидела бы, что преследует ее вовсе не медведь, а некое диковинное существо, похожее на рыбу, но с разноцветными перьями вместо чешуи; эти перья сверкали, точно перышки колибри. Странная рыба с головой, напоминающей совиную, не летела, а плыла по воздуху, как будто воображала, что вокруг вода.

Девочка бежала и бежала, и вдруг, когда она пробегала под деревом со склоненными к земле ветвями, оно оплело девочку. Она попыталась вырваться, но ветки неумолимо притягивали малышку все ближе к стволу. Девочка испугалась, и тут появилась воздушная рыбка, которая принялась кусать ветки. Те ослабили хватку; рыбка продолжала нападать на них, пока они не отпустили свою добычу, а потом поплыла вперед, переливаясь всеми цветами радуги, и девочка последовала за ней.

Вскоре показалась хижина, дверь которой была распахнута настежь. Рыбка заплыла внутрь. Девочка остановилась на пороге. Посреди комнаты находился очаг, в котором стоял на огне котелок без крышки. В котелке пузырилась кипящая вода. Рыбка подплыла к котелку и нырнула в кипяток. Со скамьи за очагом поднялась очень красивая женщина. Она шагнула навстречу девочке и взяла ее на руки.

– Наконец-то ты пришла! – сказала она. – Я так тебя ждала!

Женщина опустилась на скамью, посадив девочку на колени. Та принялась разглядывать незнакомку. Такую красавицу она встречала впервые в жизни. Высокая, стройная, белокожая, с легким румянцем на лице. Девочка не могла определить, какого цвета у женщины волосы; ей почему-то показалось, что те отливают зеленым. На платье незнакомки, тоже зеленом и блестящем, не было ни единого украшения, однако чудилось, что женщина лишь минуту назад сняла с себя бесчисленное множество алмазов и изумрудов. И все же дама явно чувствовала себя как дома в этой маленькой, скудно обставленной хижине.

Девочка продолжала рассматривать женщину, а та, поглядев на нее, спросила:

– Как тебя зовут?

– Служанки называли меня Узелком.

– Наверно, потому, что ты ходила с нерасчесанными волосами. Но это не твоя вина. Бездельницы! Разве можно быть такими нерадивыми? Однако мне нравится твое имя, и я тоже буду звать тебя так. Не сердись, что я задаю тебе столько вопросов; потом ты сможешь спросить меня о чем угодно, и я постараюсь удовлетворить твое любопытство. Сколько тебе лет?

– Десять, – сказала девочка.

– По тебе не скажешь, – проговорила дама.

– А сколько лет вам?

– Очень много, несколько тысяч.

– По вам не скажешь, – произнесла девочка.

– Неужели? По-моему, ты ошибаешься. Видишь, какая я красивая? – И она посмотрела на девочку, устремив на нее взор своих голубых глаз, таких сверкающих, будто в них отражались все звезды, что усеивали небосвод.

– Вы очень красивая, – подтвердила девочка. – Но мне казалось, что когда люди живут долго, они становятся старыми.

– Мне некогда стареть, – возразила дама, – я слишком занята. Стареют обычно от безделья. Нет, Я не могу допустить, чтобы ты оставалась такой неряхой! Твое лицо все в грязи, и я даже не могу тебя поцеловать.

– Может быть, – предположила девочка, которой стало стыдно, но не настолько, чтобы она не попыталась защитить себя, – может быть, это потому, что я заплакала, когда меня напугало дерево.

– Бедняжка! – воскликнула дама, в глазах которой теперь словно отразилась луна, и поцеловала девочку, как будто забыв, о чем только что говорила. – Гадкое дерево получит по заслугам за то, что посмело напугать тебя!

– Скажите, а как вас зовут? – полюбопытствовала девочка.

– Бабушка.

– Правда?

– Разумеется. Я никогда не обманываю, даже в шутку.

– Какая вы хорошая!

– Я не могу обманывать, потому что мои слова тут же сбываются, и стоит мне хоть чуточку кого-то обмануть, меня обязательно накажут, – дама улыбнулась. Ее улыбка напомнила девочке солнце, которое проглядывает летом сквозь пелену дождя. – А теперь, – продолжала дама, – я тебя вымою и переодену, а потом мы с тобой поужинаем.

– Ой, я так проголодалась!

– Еще бы, – отозвалась дама, – ведь последний раз ты кушала три года назад. Да, с тех пор как ты убежала от медведей, прошло целых три года. Сейчас тебе уже не десять, а тринадцать лет.

Девочка широко раскрыла глаза. Не верить она не могла, ибо чувствовала, что Бабушка говорит правду.

– Ты не боишься меня, Узелок? – спросила дама.

– Я постараюсь не бояться, – ответила девочка, – но обещать не могу.

– Мне нравится твоя откровенность. Думаю, все будет в порядке.

Дама сняла с девочки ночную рубашку, встала и, неся свою гостью на руках, подошла к двери в стене хижины. Она открыла дверь, и Узелок увидела глубокий чан, по стенкам которого вились зеленые стебли растений, чьи веточки заканчивались цветками всех оттенков.

Над чаном нависала крыша, в прозрачной воде сновало множество рыбок – точь-в-точь таких, как та, которая привела девочку к хижине. Комната была полна света, который исходил от оперения диковинных созданий. Дама произнесла несколько слов на незнакомом девочке наречии и погрузила ее в воду.

Узелок сразу же оказалась в окружении рыбок. Две или три из них поддерживали голову девочки над водой, а остальные терлись боками о ее тело, и вскоре от грязи не осталось и следа. Тогда дама, внимательно наблюдавшая за происходящим, заговорила снова. Тридцать или сорок рыбок выпрыгнули из воды и перенесли девочку, которая лежала на них, как на циновке, прямо в руки Бабушки. Та подождала, пока Узелок высохнет у огня, а затем открыла сундук и достала оттуда чудесное льняное белье, пахнущее сеном и лавандой, после чего вручила девочке зеленое платье, такое же, как у нее самой, сверкающее, мягкое на ощупь, ниспадавшее от талии, которую перехватывал коричневый пояс, восхитительными складками.

– Бабушка, а башмачков вы мне не дадите? – спросила девочка.

– Нет, моя милая, никаких башмачков. Видишь, я хожу босой, – дама приподняла край своего платья и показала изящные белые ступни. Волей-неволей Узелку пришлось согласиться ходить босиком. Дама причесала девочку, а потом пригласила ее к столу.

Сначала хозяйка извлекла из отверстия в стене буханку хлеба, затем вынула из другого кувшин с молоком, а из третьего – блюдо с разными фруктами. Потом заглянула в котелок, достала из того сварившуюся рыбку, ощипала перья и положила рыбку на тарелку.

– Но… – пролепетала девочка. Опечаленная, она не смогла докончить фразу.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, – проговорила дама. – Тебе кажется, что нельзя есть того, кто привел тебя домой. Однако дело в том, что это величайшая благодарность, какую ты можешь выразить своему проводнику. Рыбка отказывалась лететь за тобой, пока не увидела, что я ставлю на огонь котелок, и не услышала, что я обещаю сварить ее, как только она вернется. По-моему, ты заметила, что она сама прыгнула в кипяток?

– Да, – сказала девочка, – и я даже испугалась, но потом увидела вас и забыла обо всем на свете.

– В Волшебной стране, – промолвила дама, усаживаясь за стол, – все живые существа стремятся к тому, чтобы их съели люди. Для них это великая награда. Конечно, они погибают, но не до конца. Ты увидишь, из котелка появляются не только мертвые рыбки.

Девочка заметила, что теперь котелок накрыт крышкой. Она осторожно попробовала рыбку – белоснежная мякоть прямо-таки таяла во рту – и призналась себе, что ничего вкуснее в жизни не ела. Едва она проглотила первый кусочек, с ней произошло нечто странное, чего она просто не могла описать. Узелок услышала какое-то бормотание, оно становилось все отчетливее, пока, наконец, из него не начали выделяться отдельные слова. Когда девочка управилась со своей порцией, она обрела способность различать звуки, которые издавали толпившиеся у по-прежнему распахнутой настежь входной двери животные. И это были не просто звуки, нет, животные говорили друг с другом. Она понимала язык насекомых; ей казалось, она улавливает обрывки разговора, что ведут в ночной темноте деревья и цветы.

Покончив с едой, Бабушка встала, подошла к очагу и сняла с котелка крышку. В тот же миг под потолок взмыло крохотное существо с большими белыми крылышками; покружив над котелком, оно опустилось на колени Бабушки. Та произнесла что-то непонятное, затем отнесла существо к двери и выпустила его во мрак. Вновь послышался шелест крыльев, затихший в отдалении мгновение спустя.

– Ты все еще думаешь, что мы обидели бедную рыбку? – спросила дама.

– Нет, – отвечала девочка, – уже не думаю. Сказать по правде, я бы не отказалась ужинать так каждый вечер.

– Они, как и мы с тобой, моя милая, должны дожидаться своего срока, – дама улыбнулась. Печаль в глазах придала ее улыбке неизъяснимое очарование. – Однако мне кажется, что по крайней мере завтра я смогу исполнить твое желание. – Она поднялась и приблизилась к той двери, за которой находился чан с рыбками. Когда Бабушка с ними заговорила, девочка обнаружила, что понимает все до последнего словечка. – Мне нужна мудрейшая из вас, – сказала дама.

Рыбки сгрудились посредине чана, высунув из воды головы и шевеля хвостами. По всей видимости, они держали совет. Вот одна из рыбок выпорхнула из чана и, судя по всему, весьма довольная улеглась в подставленную ладонь Бабушки.

– Ты знаешь, где стоит радуга? – справилась та.

– Знаю, матушка.

– Приведи домой мальчика, которого ты найдешь на том месте. Он не знает, куда идти.

Рыбка метнулась в распахнутую дверь, а дама сказала девочке, что той пора ложиться спать. Она провела свою гостью в комнату, сводом которой служили переплетенные стебли каких-то растений. Постель была устлана багровым вереском. Дама набросила на ложе покрывало, сотканное из перьев воздушных рыбок; оно засверкало в бликах пламени, что отражались от увитых зеленью стен.

Узелок быстро заснула. Ей снились чудесные сны, в каждом из которых присутствовала Бабушка.

Проснувшись поутру, девочка услышала шелест листьев над головой и журчание воды. К своему удивлению, она не сумела отыскать дверь: перед ней была лишь замшелая стена хижины. Узелок выбралась наружу через отверстие в гуще листвы и очутилась в лесу. Она выкупалась в речушке, что весело вилась между деревьями, и сразу почувствовала себя счастливой: ведь искупавшись в чане с рыбками, которые смыли с нее всю грязь, она словно дала зарок оставаться чистой и аккуратной. Девочка надела зеленое платье, и ей почудилось, будто она превратилась в настоящую даму.

Она провела в лесу весь день – слушала разговоры птиц, животных и тех существ, что ползали по земле, понимала все, о чем они говорят, хотя и не могла повторить ни слова. Лесные обитатели говорили на разных языках, что, впрочем, нисколько не мешало им понимать друг друга. Бабушки Узелок не видела, но догадывалась, что та где-то поблизости. Тем не менее девочка не отходила далеко от хижины, круглой, будто жилище эскимоса или вигвам, и начисто лишенной дверей и окон. Кстати сказать, окон в хижине и впрямь не было, а вот дверей имелось множество, однако все они открывались изнутри и снаружи были неразличимы.

Наступили сумерки. Девочка остановилась у подножия дерева, прислушиваясь к перебранке между кротом и белкой: крот заявил, что белки никуда не годятся – разве что на шубы людям из-за своих пушистых хвостов, а белка в ответ обозвала крота землекопом. Внезапно в лицо девочке ударил свет, и она увидела открытую дверь, из которой вырывались во тьму блики пламени. Узелок оставила крота и белку выяснять отношения дальше и побежала к хижине. Переступив порог, она заметила, что на огне кипит котелок.

– Я наблюдала за тобой, – сказала Бабушка, сидевшая на скамье у очага. – Ты наверняка проголодалась, однако нам придется подождать, пока не вернется наш ужин.

Она усадила девочку себе на колени и начала напевать, а Узелок слушала и мечтала о том, чтобы этот вечер никогда не кончался. Но вскоре в дверь впорхнула рыбка, которая немедля прыгнула в котелок, а следом появился юноша, одетый в лохмотья, из которых явно вырос. На его лице играл яркий румянец, в руке он сжимал что-то сверкающее, точно маленькая звездочка.

– Что у тебя в руке, Мшинка? – спросила Бабушка.

Мшинкой юношу прозвали товарищи, ибо у него была привычка просиживать целыми днями на замшелом камне и читать книги; товарищи уверяли, что скоро он и сам с ног до головы зарастет мхом.

Мшинка разжал кулак. Увидев у него на ладони золотой ключ, Бабушка поднялась, поцеловала юношу в лоб, усадила на свое место и спросила, чем его угостить. Юноша смутился и хотел было встать, но Бабушка со слезами на глазах попросила не делать этого, и он неуклюже сел.

– Вы такая красивая, – пробормотал он.

– Конечно. Но я тружусь с утра до вечера и нахожу в том радость. К тому же ты вскоре покинешь меня.

– Откуда вы знаете, мадам? – удивился Мшинка.

– У тебя золотой ключ.

– Но я даже не догадываюсь, зачем он нужен! Я не могу найти замок. Пожалуйста, посоветуйте, как мне быть.

– Ты должен отыскать замочную скважину. Такова твоя участь. Я не в силах помочь тебе. Могу только сказать, что если будешь искать, то обязательно найдешь.

– Но что он открывает? Может, какую-нибудь шкатулку здесь, в вашем доме?

– Не знаю. Ключ снился мне, но наверняка я ничего не знаю.

– Мне уходить прямо сейчас?

– Ты можешь переночевать у меня и разделить с нами ужин. Но утром ты должен уйти. Я могу лишь подобрать тебе новую одежду. Познакомься, эту девочку зовут Узелок. Она пойдет с тобой.

– Здорово! – воскликнул юноша.

– Нет! – крикнула девочка. – Бабушка, я не хочу уходить!

– Ты должна идти с ним. Мне жаль расставаться с тобой, но так будет лучше для тебя. Рыбки и те прыгают в котелок, чтобы потом исчезнуть во мраке. Если вам встретится Морской Старец, попросите, чтобы он прислал мне еще рыбок, а то их становится все меньше.

Бабушка вынула сварившуюся рыбку из котелка и, как и в прошлый раз, накрыла его крышкой. Они сели за стол, поужинали, а потом из котелка вылетело крылатое существо, которое покружило под потолком и опустилось на колени к Бабушке. Та что-то сказала, отнесла существо к двери и выпустила в ночную тьму. Послышался шелест крыльев, затихших в отдалении мгновение спустя.

Бабушка отвела Мшинку точно в такую же комнату, как та, в которой спала девочка. Утром он обнаружил рядом со своей постелью аккуратно сложенный чистый костюм, облачившись в который стал выглядеть очень и очень симпатичным. Впрочем, те, кто надевал одежды из сундука Бабушки, никогда не думали о том, как они выглядят; им было не до того, ибо они немедля начинали восхищаться красотой других людей.

Девочка никак не соглашалась покинуть лесную хижину.

– Почему я должна уходить? Я же совсем не знаю его.

– Мне не разрешают задерживать у себя моих детей. Если не хочешь идти с ним, не ходи, но рано или поздно тебе придется уйти. Я буду рада, если вы уйдете вместе, ибо у него золотой ключ, а тому, кто владеет этим ключом, бояться нечего. Ты ведь позаботишься о ней, верно, Мшинка?

– Конечно, – отозвался юноша.

Девочка искоса поглядела на него и вдруг поняла, что совершенно не имеет ничего против такого спутника.

– А если вы потеряете друг друга, – прибавила Бабушка, – когда будете проходить через… нет, никак не запомню, как называется тот край… Так вот, не пугайтесь и смело идите дальше.

Она поцеловала девочку в губы, а юношу в лоб, подвела их к двери и указала на восток. Мшинка и Узелок, взявшись за руки, зашагали в ту сторону. В правой руке юноша сжимал золотой ключ.

Так они шли очень долго, радуясь тому, что понимают разговоры обитателей леса. Вдобавок они и сами учились на ходу лесному языку и вскоре уже могли спрашивать у животных, птиц и насекомых дорогу. Белки вели себя вполне дружелюбно и угощали путников орехами из своих запасов; пчелы, напротив, грубили и держались чрезвычайно заносчиво, поскольку ни девочка, ни юноша не были подданными их царицы, а потому ни о каком угощении не могло быть и речи. Слепые кроты приносили путникам земляные орехи и трюфели, объясняясь так, словно пасти у них были набиты то ли пряжей, то ли собственным бархатистым мехом. К тому времени, когда лес наконец кончился, Узелок и Мшинка крепко подружились и девочка ни капельки не жалела о том, что послушалась Бабушку и отправилась в дорогу.

Деревья попадались реже; появились холмы, которые становились все круче и круче, и вот лес остался позади, и путники ступили на тропинку, которая уводила вверх по склону скалистого утеса. Внезапно перед ними возник дверной проем. Они миновали его и очутились в пещере, в которой было темно, хоть выколи глаз; идти теперь приходилось на ощупь. Через какое-то время свет возвратился. Они вышли из пещеры и двинулись по тропинке, что бежала но краю обрыва. Тропинка шла под уклон и вскоре вывела их на плато, окруженное со всех сторон высокими горами. Те горы, что возвышались впереди, казалось, царапали своими снеговыми вершинами небосвод. Над плато властвовало безмолвие, которое не нарушалось даже журчанием воды.

Глядя вниз, они не могли определить, что видят – травянистую равнину или огромное, застывшее в неподвижности озеро; знали только, что ничего подобного им до сих пор видеть не доводилось. Спуск был трудным и опасным, однако они решили не отступать и некоторое время спустя в целости и сохранности достигли подножия плато. Как оказалось, внизу простиралась равнина, как будто вымощенная песчаником. Лишь теперь они догадались, почему, глядя сверху, никак не могли сообразить, на что же такое смотрят: повсюду пролегали тени. Чудилось, будто вокруг раскинулось настоящее море теней. В основном то были тени бесчисленного множества листьев, самых разных очертаний, колыхавшихся от малейшего дуновения ветерка, который, впрочем, если где-то и задувал, то уж точно не здесь. На горных склонах не росло ни деревца, и тем не менее равнину испещряли тени листьев, ветвей и стволов. Вскоре путники начали различать тени цветов; время от времени попадались тени птиц с раскрытыми клювами, словно выводящих заливистые трели. Иногда возникали призраки диковинных существ, что карабкались по стволам деревьев, сновали по ветвям и исчезали в густых кронах. Узелок и Мшинка зашагали через равнину и постепенно осознали, что идут как бы по колено в воде. Тени не просто лежали на земле, нет, они парили в воздухе, создавая нечто вроде туманного покрова. Девочка и юноша часто поднимали головы, пытаясь установить, откуда же берутся все эти причудливые формы и очертания, но видели только легкую серебристую дымку, что висела в небе, высоко над горными вершинами. Никаких лесов, никаких животных и птиц.

Мало-помалу в призрачном покрове стали появляться прорехи, а в некоторых местах на земле теней не было вообще – они лишь порхали в воздухе. Вот, помахивая широкими крыльями, проплыла тень загадочного существа, получеловека-полуптицы, вот показалась целая компания: тени играющих детей, а рядом – изящный женский силуэт; чуть дальше возникла на миг исполинская тень, которая сделала несколько шагов и, подобно остальным, растворилась в клубящейся призрачной массе. Порой из нее вырастали лица, исполненные неземной красоты или же неземного величия; порой появлялись пары – то влюбленные, которые шагали рука в руке, то отец с сыном, то братья или сестры, горячо обнимавшие друг друга; порой из пелены вылетали резвые кони – дикие или несущие на себе благородных всадников. Однако встречались и столь невыразимо прекрасные тени, очарование которых передать словами было просто невозможно.

Преодолев приблизительно половину пути через равнину, путники остановились передохнуть. Они сели на землю.

– Мы должны найти страну, из которой приходят тени, – проговорил юноша.

–Да, милый Мшинка, – отозвалась девочка. – Может, твой золотой ключ – это ключ от нее?

– Вот будет здорово! – воскликнул юноша. – Думаю, мы успеем пересечь равнину до ночи.

Он лег на землю, и в тот же миг над ним закружились диковинные тени, настолько прозрачные, что через одну можно было разглядеть вторую, третью, четвертую – до тех пор пока они не сливались в клубящуюся массу. Узелок последовала примеру своего спутника.

Отдохнув, они поднялись и двинулись дальше.

Не знаю, как долго шли они по равнине, но еще до наступления темноты в волосах Мшинки начала пробиваться седина, а на лбу Узелка появились морщины.

День клонился к вечеру, тени становились все гуще и поднимались выше и выше. Наконец пелена поглотила путников с головами, и они оказались в кромешной тьме. Тогда Узелок и Мшинка вновь взялись за руки. Они молчали. Им было немного страшно; тени как будто предвещали что-то недоброе. Вдруг Узелок поняла, что уже не держится за руку Мшинки; она страшно перепугалась, хотя и не могла сказать наверняка, потерялась или нет.

– Мшинка! Мшинка! – позвала она.

Ответа не было.

Мгновение спустя теневой покров спал, и Узелок увидела перед собой горы. Обернувшись, она посмотрела на клубящийся мрак и снова окликнула Мшинку. Ничего, лишь зловещие черные тени, которые скрыли от нее верного товарища. Узелок горько зарыдала. Неожиданно ей вспомнились слова Бабушки: если они потеряют друг друга в стране, названия которой она не помнит, нужно не отчаиваться и продолжать путь.

– И потом, – сказала себе Узелок, – у Мшинки ведь золотой ключ, а значит, ему никакая опасность не грозит.

Она встала и двинулась вперед. В скором времени она оказалась у пропасти, на дно которой вела лестница, вырубленная в отвесной каменной стене. Узелок начала спускаться. Приблизительно на полпути от края пропасти до дна лестница оборвалась – у входа в пещеру. Узелок поглядела вниз, и у нее закружилась голова. Пошатнувшись, она рухнула без чувств на пол пещеры.

Придя в себя, Узелок увидела над собой крохотное крылатое существо.

– Я тебя знаю, – проговорила она. – Ты – моя рыбка.

– Правильно. Но теперь я не рыбка, а эрант.

– Кто такой эрант? – спросила Узелок.

– Я, – ответило существо. – Я прилетел, чтобы провести тебя через горы.

– Спасибо, милая рыбка, – поблагодарила Узелок. – Ой, я хотела сказать: эрант.

Когда Узелок поднялась, эрант полетел вперед по длинному и узкому туннелю, и Узелок сразу вспомнила о том, как он, еще в бытность его рыбкой, вел ее через лес. Едва он шевельнул своими белыми крылышками, как с них дождем посыпались разноцветные искры, которые и освещали дорогу. Неожиданно эрант исчез. Узелок услышала низкий, мелодичный звук, ничуть не похожий на сухой шелест крыльев. Впереди показалась арка, за которой сиял свет: именно оттуда доносился рокот прибоя.

Она ускорила шаг, почти выбежала из туннеля и упала, обессиленная и счастливая, на желтый прибрежный песок. Она лежала, в полузабытьи от усталости и внезапно обретенного покоя, прислушиваясь к плеску волн. Ее взгляд был устремлен на огромную радугу, что опиралась одним концом на неразличимый отсюда противоположный берег моря. В конце концов усталость взяла свое, и Узелок заснула.

Пробудившись, она увидела над собой старика с длинными седыми волосами, которые ниспадали ему на плечи. Он стоял, опершись на палку, покрытую сверху донизу полураспустившимися почками.

– Что тебе нужно, красавица? – спросил старик.

– Красавица? Я? Как здорово! – воскликнула Узелок, вставая с песка. – Моя Бабушка тоже красавица.

– Знаю. Что тебе нужно? – повторил старик.

– Наверное, вас. Вы ведь Морской Старец?

– Он самый.

– Бабушка просила узнать, не пришлете ли вы ей новых рыбок?

– Пойдем посмотрим, милая, – сказал старик куда добродушней, чем в начале разговора. – А что я могу сделать для тебя?

– Для меня? Покажите мне, пожалуйста, дорогу в страну, из которой приходят тени, – проговорила Узелок. Она надеялась, что там ее поджидает Мшинка.

– А! Вот оно что! – протянул старик. – Я бы и рад, но, к сожалению, не знаю, как туда добраться. Загляни к Подземному Старцу. Может, он сумеет тебе помочь. Он гораздо старше меня.

Тяжело опираясь на палку, Морской Старец повел свою гостью вдоль кромки воды. Некоторое время спустя они достигли скалы, похожей на окаменевший корабль, перевернутый к тому же кверху днищем. Над отверстием скалы висел громадный руль, пролежавший, по всей видимости, на морском дне не одну сотню лет. Сразу за отверстием начиналась лесенка, которая уводила в глубь скалы, в жилище Старца.

Войдя туда, Узелок услышала странные звуки – это переговаривались между собой рыбы.

Она попыталась понять, о чем идет речь, однако рыбы говорили на древнем, вышедшем из употребления наречии, так что уловить смысл было почти невозможно.

– Что ж, надо поискать рыбок для моей дочки, – проговорил Морской Старец.

Он подошел к стене, сдвинул в сторону заслонку и постучал по толстому куску хрусталя, который, очевидно, служил ему вместо оконного стекла. Узелок осторожно приблизилась к Старцу, взглянула в окошко, что выходило в океанскую пучину, и увидела множество любопытных созданий: некоторые были сущими уродцами, другие – просто очень странными, с диковинными мордами. Все они занимались своими делами, но едва раздался стук, поспешили к окошку. Приткнуться к хрусталю удалось лишь немногим, но даже те, которые за мгновение до того спокойно плавали в стороне на расстоянии нескольких миль, повернули головы и застыли в ожидании. Морской Старец, тщательно осмотрев свое стадо, вздохнул.

– Увы, – произнес он, – порадовать мне тебя нечем. Нужных рыбок пока не выросло. Но как только вырастут, я тут же отправлю их в лес.

Он вернул заслонку на место. За стеной тотчас загомонили на разные голоса. Старец снова отодвинул заслонку и постучал по хрусталю. Рыбы мгновенно замерли, словно погрузились в сон.

– Они говорили о тебе, – сказал Старец. – Между нами, пороли такую чепуху!.. Завтра я покажу тебе дорогу к Подземному Старцу. Он живет довольно далеко отсюда.

– Я, пожалуй, пойду прямо сейчас, – проговорила Узелок.

– Нет, так нельзя. Сперва ты должна побывать тут.

Старец подвел ее к отверстию в стене, осененному зеленой листвой и белыми цветками ползучего растения. Раньше Узелок этого отверстия как-то не замечала.

– На дне моря выживают только растения с белыми цветками, – сказал старик. – Внутри стоит ванна. Ложись в нее и не вставай, пока я тебя не позову.

Узелок забралась в отверстие и очутилась в крохотной пещерке, в дальнем углу которой помещалось нечто вроде бассейна, вырубленного прямо в скале и наполовину заполненного чистой морской водой, что сбегала тоненькими струйками из трещин в стене пещерки. Дно бассейна устилал желтый песок, камень казался чуть ли не отполированным. Над водоемом нависали большие зеленые листья и белые цветы, а стебли растений, переплетаясь, создавали некое подобие шатра.

Она разделась и улеглась в ванну, и вдруг ей почудилось, будто в ее тело проникает вода. Узелок словно спала наяву, при этом не проваливаясь в забытье. Впервые с тех пор, как потеряла Мшинку, она почувствовала радость и вновь преисполнилась надежд. Впрочем, было жаль бедного старика, который вынужден жить здесь в полном одиночестве да еще присматривать за великим множеством бестолковых и любящих поболтать рыб.

Ей показалось, прошло всего лишь около часа, когда старик окликнул ее. Она выбралась из ванны, смыв, кажется, всю усталость долгого и трудного пути, чувствуя себя здоровой и сильной, как будто проспала добрых семь дней подряд.

Оказавшись в той пещере, где рассталась со стариком, Узелок не поверила своим глазам: ее ожидал высокий, стройный мужчина с величественно-прекрасным лицом.

– Идем, – сказал он. – Я вижу, ты готова.

– А где Морской Старец? – спросила Узелок, приседая в реверансе.

– Тут нет никого, кроме меня, – с улыбкой отозвался мужчина. – Некоторые называют меня Морским Старцем, другие зовут иначе, но все почему-то пугаются, стоит им встретиться со мной на берегу моря. Потому я избегаю попадаться им на глаза, и они от страха не видят моего истинного обличья. А вот ты, похоже, не боишься… Но я должен показать тебе дорогу к Подземному Старцу, – с этими словами он вновь провел Узелок в ту пещерку, где находилась ванна. В дальнем углу пещерки обнаружилось еще одно отверстие. – Иди по лестнице и попадешь, куда тебе нужно, – сказал Морской Старец.

Узелок, поблагодарив гостеприимного хозяина, пролезла в отверстие и начала спускаться по винтовой лестнице, которой словно не было конца. Вниз, вниз по выщербленным, расколотым ступенькам, залитым водой, что сочилась из многочисленных трещин в каменных стенах, в кромешной тьме… Как ни странно, Узелок отчетливо различала ступеньки; она не знала, что все, кто принял ванну в жилище Морского Старца, обретают способность видеть в темноте. Если не считать мрака и сырости, идти было даже приятно; змей и прочих ползучих тварей опасаться, судя по всему, не стоило.

Наконец лестница кончилась. Узелок очутилась в сверкающей пещере, посреди которой спиной к ней сидел на камне сгорбленный старик, седовласый и седобородый, причем его борода была такой длинной, что стелилась по полу пещеры. Старик не шевелился. Узелок шагнула вперед, обошла камень и остановилась перед стариком, намереваясь заговорить с ним, однако взглянув ему в лицо, утратила дар речи, ибо увидела не старика, а прекрасного юношу. Тот зачарованно смотрел в зеркало, выкованное из какого-то металла, по всей видимости, из серебра; зеркало лежало на полу у ног юноши, и Узелок поняла, что приняла за седую бороду блеск металла.

– Вы Подземный Старец? – спросила Узелок.

– Да, – ответил юноша. – Чем могу служить? – Он говорил беззвучно, однако Узелок понимала его безо всякого труда.

– Я хочу узнать дорогу в страну, из которой приходят тени.

– Увы, я бессилен помочь тебе. Эта страна только снится мне; порой я вижу тени в своем зеркале, но вот откуда они приходят, к сожалению, не знаю. Пожалуй, тут сумеет помочь Огненный Старец. Он гораздо старше меня да и вообще всех на свете.

– А где он живет?

– Я покажу дорогу. Правда, сам я по ней никогда не ходил, – юноша поднялся и пристально поглядел на Узелок. – Мне тоже хочется побывать в той стране. Но я слишком занят.

Он подвел гостью к стене пещеры и велел прижаться к ней ухом.

– Что ты слышишь?

– Я слышу, как бежит под землей река.

– Правильно. Река приведет тебя к жилищу древнейшего на свете человека, Огненного Старца. Жаль, что я не могу отправиться с тобой – чересчур много дел… Иначе как по реке к нему не добраться. Подземный Старец нагнулся, приподнял с пола пещеры и поставил торчком огромный камень, под которым открылся зев колодца. – Тебе туда.

– Но я не вижу лестницы.

– Ее и нет, просто прыгай и все.

Узелок обернулась, посмотрела юноше в лицо, простояла так целую, как ей показалось, минуту, а на самом деле целый год – и прыгнула в колодец.

Придя в себя, она поняла, что ее несет сквозь тьму быстрое течение. Голова под водой… Ну и ладно, ничего страшного, ведь, если вспомнить, с тех пор как выкупалась в бассейне Морского Старца, она не сделала ни единого вдоха. Тем не менее Узелок высунула голову из воды, но в тот же миг нырнула снова, ибо на поверхности было невыносимо жарко.

Постепенно река стала мельче, и держать голову под водой уже было невозможно. Течение замедлилось. Узелок выбралась на берег и двинулась вниз по довольно крутому склону, в котором были выбиты ступеньки. Палящий зной прожигал тело до костей, затруднял дыхание, однако Узелок сохраняла присутствие духа, и хотя ей казалось, что очередной шаг вот-вот окажется последним, она все же продолжала путь.

Мнившаяся бесконечной лестница в конце концов привела ее к сводчатому дверному проему в мерцающей от жары каменной стене. Утомленная до изнеможения, Узелок шагнула в проем и очутилась в прохладной пещере, стены и пол которой сплошь заросли зеленым, мягким и влажным мхом. Из трещины в скале бил ключ. Узелок упала на мох, подставила губы под струйку воды, напилась, потом подняла голову и огляделась по сторонам, затем встала и осмотрелась вновь. В пещере никого не было. Внезапно она почувствовала радостное возбуждение. Еще бы! Теперь ей ведомы самые сокровенные тайны земли! Все, что она видела, о чем читала в книгах; все, что узнала от Бабушки, услышала от зверей, птиц и рыб; все, что случилось с нею за время, проведенное с Мшинкой, Морским Старцем и тем юношей, который назвался Подземным Старцем, – все стало ясно и понятно. Это означало одно и то же, такое, чего попросту не передашь словами.

В следующий миг она заметила в дальнем углу пещеры маленького мальчика. Совершенно нагой, он сидел на мху и играл в шарики самых разных размеров и цветов, составляя из них на полу затейливые узоры. Узелок поняла, что эти узоры обладают неким таинственным значением, что они возникают вовсе не по воле случая, а в строгой последовательности, что в сочетаниях цветов заключен высокий смысл; она это знала, но объяснить ничего не могла. Мальчик, похоже, был всецело увлечен игрой и как будто не замечал, что в его пещере появился посторонний. Он перемещал шарики с тем же усердием, с каким меняет свои катушки кружевница. Узелок улавливала обрывки значений, но в общем словно плутала в потемках. Завороженная, она не сводила с мальчика взгляда, и чем дольше смотрела на него и на шарики, тем, казалось, отчетливее воспринимала зыбкие, непроизносимые истины. Она простояла так семь лет, которые показались ей семью часами. Внезапно новый узор, составленный мальчиком из разноцветных шариков, напомнил, неизвестно почему, о стране теней, и Узелок решилась нарушить молчание.

– Где мне найти Огненного Старца? – спросила она.

– Я здесь, – ответил мальчик, оттолкнув от себя шарики. – Чем могу служить?

На его лице было написано столь невозмутимое спокойствие, что Узелок на мгновение словно проглотила язык. Мальчик не улыбался, однако его взгляд выражал любовь ко всему сущему. Лицо было озарено неким внутренним светом, и чудилось, что оно вот-вот озарится восхитительной улыбкой. Но улыбка так и не тронула его губ.

– Вы самый старый человек на свете? – благоговейно проговорила Узелок.

– Да. Я очень-очень стар. Я могу помочь тебе. Я могу помочь каждому человеку.

Под взглядом мальчика женщина залилась слезами.

– Я хочу узнать дорогу в страну, из которой приходят тени, – пролепетала она, давясь рыданиями.

– Я покажу. Признаться, я и сам частенько наведываюсь туда. Но моя дорога тебе не подходит, ибо ты еще слишком юная для нее. Я покажу тебе иной путь.

– Только не посылайте меня обратно, – взмолилась Узелок. – Я не вынесу этой жары!

– Хорошо, – произнес мальчик, подошел ближе и положил ей на грудь, где сердце, свою прохладную ладонь. – Теперь можешь идти. Огонь тебе не страшен. Идем.

Он вывел ее из пещеры. Следом за ним Узелок миновала дверной проем и очутилась в огромной пещере, пол которой устилал песок, а каменный потолок напоминал скопление грозовых туч. Стены пещеры плавились от чудовищной жары, по ним сбегали сверкающие струйки: желтые – золота, белые – серебра, красные – меди. Но что удивительно: женщине было ничуть не жарко.

Мальчик нагнулся, сунул руку под громадный камень и достал большое яйцо. Потом начертил пальцем на песке длинную ломаную линию, положил в получившуюся борозду яйцо, произнес слова, которые Узелок не поняла; яйцо треснуло, из него вылупилась маленькая змейка. Она улеглась в борозду и принялась расти, а когда достигла длины той самой ломаной линии, поползла вперед, легко и плавно, словно повторяя ход морской волны.

– Иди за ней, – сказал мальчик. – Она приведет тебя туда, куда ты стремишься попасть.

Узелок последовала за змеей, стараясь не отставать. Змея ползла по прямой, не сворачивая ни вправо, ни влево…
Тем временем Мшинка выбрался наконец из клубящейся массы теней и, одинокий и печальный, достиг берега моря. Солнце клонилось к закату, с моря задувал ветер, предвещавший бурю; над побережьем сгущались сумерки. О скалу, внутри которой находилось жилище Морского Старца, бились пенные валы. По берегу, который захлестывали волны, расхаживал сгорбленный старик.

– Вы не знаете, – спросил у него Мшинка, – где я могу найти Морского Старца?

– Ты видишь его перед собой, – отозвался старик.

– Я вижу высокого мужчину средних лет, – возразил Мшинка.

– У тебя острое зрение, юноша, гораздо острее, чем у большинства из тех, кто проходил этой дорогой. Ночка выдалась бурной. Пойдем ко мне, поговорим.

Мшинка последовал за мужчиной, который направился через глубокий пролив к скале. Вода расступилась, пропуская их, и они пересекли пролив по дну. Спустившись в пещеру, они сели и принялись рассматривать друг друга. За время своих скитаний Мшинка изрядно постарел. Он выглядел гораздо старше Морского Старца. Тот встал, взял гостя за руку и провел его в пещерку с бассейном, а там помог раздеться и велел Мшинке ложиться в ванну – и тут заметил, что незнакомец сжимает что-то в кулаке.

– Что у тебя в руке? – спросил он. Мшинка разжал кулак. На ладони у него лежал золотой ключ.

– А! – воскликнул Морской Старец. – Теперь понятно, почему ты узнал меня. Мне известно, куда ты идешь.

– Я ищу страну, из которой приходят тени.

– Разумеется. Я и сам не прочь попасть туда. Однако… Как по-твоему, от чего этот ключ?

– От какого-нибудь замка. Сказать по правде, я не знаю, зачем ношу его с собой. Скорее всего, замок мне никогда не найти. И потом, – печально прибавил Мшинка, – я, наверное, прожил долгую жизнь. Должно быть, я стал стариком. У меня так болят ноги!

– Разве? – проговорил Морской Старец. Похоже, ему и впрямь хотелось это знать. Мшинка, который лежал в ванне, посмотрел на свои ноги, помедлил с ответом и наконец произнес:

– Они перестали болеть! Может, я вовсе не старик?

– Встань и посмотри на свое отражение в воде.

Мшинка повиновался и не увидел на своем лбу ни единой морщинки, не сумел различить ни единого седого волоса.

– Ты попробовал, что такое смерть, – сказал Морской Старец. – Тебе понравилось?

– Очень, – признался Мшинка. – Смерть лучше жизни.

– Нет, – отозвался Старец, – она всего лишь следующая жизнь. Теперь ты можешь ступать по воде.

– Как это?

– Я тебе потом покажу.

Они вернулись в пещеру, сели, завели разговор, который затянулся надолго. Наконец Морской Старец поднялся и поманил Мшинку за собой.

Старец вывел Мшинку на лестницу и распахнул дверь, за которой ярилось море. Далеко-далеко, словно отороченная черными тучами, сверкала в темноте радуга.

– Мне пора, – проговорил Мшинка, едва завидев радугу, и ступил на воду, которая удержала его, будто твёрдая земля. Он зашагал по воде, перепрыгивая с волны на волну и сражаясь с ветром, что дул резкими порывами прямо в лицо.

К утру море успокоилось. Наступил чудесный день, затем пришла великолепная ночь. Над безбрежными просторами океана задувал прохладный ветерок. Мшинка по-прежнему шагал на восток, туда, где видел радугу, которая, увы, исчезла, стоило только закончиться буре.

Он продолжал путь сам по себе, безо всякого проводника – так ему казалось, ибо он не замечал светящейся рыбки, что плыла под водой, направляя его шаги. Он пересек море, достиг высокой каменной стены, по склону которой вилась одна единственная тропинка. Та привела Мшинку на скалистый уступ – и оборвалась. Он призадумался. Не может быть, чтобы тропа обрывалась вот так, без намека на продолжение! На то она и тропа, чтобы куда-то вести! Мшинка присмотрелся к скале. Поверхность ее была гладкой как стекло. Внезапно он уловил краешком глаза какой-то блеск, повернулся, пригляделся повнимательнее и увидел ряд выложенных но окружности крохотных сапфиров, между которыми можно было, различить маленькое отверстие.

– Замочная скважина! – воскликнул он и осторожно вставил в отверстие ключ. Тот повернулся; послышался лязг и скрежет, как будто кто-то внутри скалы колотил железным прутом по огромному медному котлу. Мшинка вынул ключ из скважины. Поверхность скалы покрылась трещинами. Он попятился и остановился на самом краю уступа. К его ногам обрушилась каменная плита, за которой, вопреки ожиданиям, не оказалось никакого прохода. Но едва он встал на плиту, как следом за первой упала вторая, образовав как бы следующую ступеньку лестницы. Плиты продолжали падать перед Мшинкой, пока он не добрался до дверного проема и не проник через него в пещеру – просторную, с высоким сводчатым потолком и многочисленными колоннами, что сверкали, подобно полу и стенам, переливаясь всевозможными цветами и оттенками. Посреди пещеры возвышалось семь колонн, цветом от алого до фиолетового. У подножия одной из них сидела женщина. Она не шевелилась, словно спала, положив голову на колени. И то сказать, ведь она провела здесь долгих семь лет. Когда Мшинка приблизился, женщина подняла голову, и он узнал свою подружку. Узелок! Длинные, чуть ли не до пят, волосы наводили на мысль о морской глади; лицо прекрасное, как у Бабушки, и такое же спокойное, как у Огненного Старца. И все же, хотя Узелок сильно изменилась, Мшинка узнал ее с первого взгляда.

– Какая ты красивая! – восхищенно проговорил он.

– Правда? – отозвалась она. – О, как долго я тебя ждала! Но ты похож на Морского Старца… Нет, на Подземного… Нет, нет! Ты похож на них всех, но я знаю, ты – мой друг Мшинка. Как ты попал сюда? Что делал после того, как я потерялась? Ты нашел замок? Ключ до сих пор при тебе?

Она забросала его вопросами, на которые Мшинка ответил как мог, а потом принялся расспрашивать сам. Они рассказывали друг другу о своих приключениях и радовались, как только могут радоваться мужчина и женщина. Ведь ныне они были моложе и лучше, сильнее и мудрее, чем когда-либо прежде.

Снаружи начало темнеть, и им вдруг отчаянно захотелось очутиться в стране, из которой приходят тени. Они направились было к дверному проему, через который вошел в пещеру Мшинка, но отверстие вдруг закрылось, и теперь пещеру отделяла от моря толща камня. Отверстие в полу, через которое проскользнула змея, что привела сюда Узелок, тоже исчезло. Пока они искали выход, стало совсем темно, и поиски пришлось прекратить.

Некоторое время спустя в пещере снова забрезжил свет, напоминавший сияние луны. Он исходил от тех семи колонн, что возвышались посредине пещеры. Неожиданно Мшинка различил рядом с алой колонной еще одну, которой раньше не замечал. У подножия колонны светились голубым сапфиры, что окружали замочную скважину.

Мшинка вставил в скважину ключ, повернул его… Послышались звуки музыки, словно кто-то заиграл на эоловой арфе. Каменная плита в подножии колонны отошла в сторону, за ней обнаружилась нижняя площадка винтовой лестницы. Ключ растаял в воздухе, будто был всего лишь призраком. Узелок без колебаний двинулась вверх по лестнице, Мшинка последовал за ней. Плита встала на место. Перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, они поднялись над землей и очутились в радуге. Земля с ее материками и океанами осталась далеко внизу. Лестница уходила в неведомую высь, и по ней вместе с Узелком и Мшинкой поднимались некие прекрасные создания.

Они знали, что идут в страну, из которой являются тени.

И сдается мне, теперь они уже наверняка достигли цели.

 

Портвейн в бурю

Папа, — промолвила моя сестрица Эффи однажды вечером, когда все мы собрались в гостиной у очага. Поскольку продолжения не последовало, мало-помалу все взгляды обратились в ее сторону. Эффи сидела молча, вышивая уголок батистового платочка; похоже, словечко вырвалось у нее неосознанно.

Для начала зимы ночь выдалась весьма холодная. Отец рано вернулся домой, и мы отужинали пораньше, чтобы насладиться долгим вечером в кругу семьи: то была годовщина родительской свадьбы, а для нас — самый домашний из праздников. Отец восседал в кресле у дымохода, с кувшином бургундского, а матушка устроилась рядом с ним, и изредка отпивала из его бокала.

Эффи шел девятнадцатый год; остальные были моложе. О чем она думала, в ту пору мы понятия не имели, хотя сейчас догадались бы без труда. Но вдруг она подняла голову и, заметив, что все глаза устремлены на нее, опомнилась или заподозрила неладное — и зарумянилась, словно роза.

— Ты ко мне обратилась, Эффи. Что такое, родная?

— Ах, да, папочка! Я хотела спросить, не расскажешь ли ты нам сегодня… историю о том, как ты…

— Да, милая?

— О том, как ты…

— Я слушаю, милая.

— Ну, про вас с мамочкой.

— Да, понимаю! Про то, как я заполучил вашу мамочку вам в матери. Да. Я заплатил за нее дюжину портвейна.

Мы хором воскликнули: «Папа!» — а матушка рассмеялась.

— Расскажи, расскажи! — раздался всеобщий крик.

— Хорошо, расскажу, — отозвался отец. — Однако следует начать с самого начала. И, наполнив бокал бургундским, он повел рассказ:

— В раннем детстве, насколько я себя помню, я жил с отцом в старинном загородном поместье. Усадьба принадлежала не отцу, но его старшему брату, который в ту пору плавал капитаном на корабле с семьюдесятью четырьмя пушками. Он любил море больше жизни, и, судя по всему, до поры до времени ни одна дама не могла выдержать соперничества с его кораблем. Во всяком случае, дядюшка оставался холостяком.

Моей матушки вот уже несколько лет как не было в живых, а здоровье отца оставляло желать лучшего. Отец никогда не отличался избытком силы, а после смерти матери стал таять и чахнуть от горя (хотя в ту пору я был слишком мал, чтобы это заметить). Сейчас я вам об отце рассказывать не стану, поскольку к моей истории все это отношения не имеет.

Когда мне исполнилось пять, доктора посоветовали ему покинуть Англию. Усадьба перешла в распоряжение доверенного лица для сдачи внаем — по крайней мере, так мне кажется, — а отец увез меня на Мадейру, где вскорости умер. Слуга доставил меня домой; дядя меня отправил в пансион, оттуда — в Итон, а затем — в Оксфорд.

Я еще не успел закончить курса наук, а дядя мой уже дослужился до адмирала. За год до того, как я закончил Оксфорд, он женился на леди Джорджиане Торнбери, овдовевшей даме с единственной дочерью от первого брака. Так что дядюшка распрощался с морем, хотя, смею заметить, крайне неохотно, и поселился с женой в родной усадьбе >в том самом доме, где родился и я, и который принадлежал нашему семейству на протяжении многих поколений и где сейчас живет наш кузен.

Новобрачные прибыли в Кулвервуд поздней осенью, и не успели толком обосноваться, как дядюшка уже написал мне письмо, приглашая меня отпраздновать Рождество в фамильном гнезде. Здесь-то и начинается мой рассказ.

Странные чувства владели мною, когда я переступил порог дома. Взгляду, привыкшему к современной безликой заурядности, старинный особняк казался исполненным горделивого величия. Однако смутные воспоминания, витавшие в воздухе, создавали ощущение домашнего уюта, что, наряду с великолепием, пробуждало в душе ни с чем не сравнимый восторг. Ибо что может быть лучше, чем ощущать себя как дома в обществе царственных особ? Я и по сей день признателен за урок, усвоенный благодаря этому чувству — сочетанию благоговения и нежности, всколыхнувшемуся в душе при виде родового поместья, когда в первый раз спустя пятнадцать лет я вступил в дом, покинутый в далеком детстве.

Старый дядюшка и новообретенная тетушка оказали мне радушный прием. Но стоило войти Кейт Торнбери, и я лишился сердца — и до сего дня так не обрел его снова. Однако я прекрасно обхожусь и без него, ибо получил в залог сердце куда более ценное — до тех пор, пока не отыщу своего, чего, от души надеюсь, никогда не произойдет.

При этих словах отец переглянулся с матушкой: в ее лице отражалась спокойная, безмятежная убежденность. У Эффи на глаза навернулись слезы. Бедняжка: очень скоро и ее сердечку предстояло утратить покой! Но рассказ мой не о ней. Отец тем временем продолжал:

— Ваша матушка была прелестнее, чем сейчас, хотя и не столь красива; и все же красива настолько, что я тут же понял: в целом свете еще не бывало, да и не будет, создания столь прекрасного! Она встретила меня приветливо, а я ее — неловко.

— Мне казалось, ты даешь мне понять, что мне в доме не место, отозвалась матушка, в первый раз нарушив молчание.

— Вот видите, девочки! — подхватил отец. — А вы всегда так полагаетесь на первые впечатления и голос сердца! Я испытывал неловкость, потому что, как я уже сказал, полюбил вашу матушку с первого взгляда; а она решила, будто я воспринимаю ее как самозванку, вторгшуюся в родовое гнездо!

Я не стану в подробностях описывать историю тех дней. Я был безмерно счастлив — кроме тех моментов, когда остро чувствовал, что недостоин Кейт Торнбери; не то, чтобы она намеренно давала мне это понять, ибо всегда держалась с неизменной приветливостью, однако такова уж она была, что я не мог не ощущать собственного несовершенства. Однако я набрался-таки храбрости, и не прошло и трех дней, как я уже вовсю пересказывал ей медленно оживающие воспоминания, относящиеся к усадьбе, а также и детские приключения, связанные с той или иной комнатой, или флигелем, или уголком в парке; ибо чем дольше жил я в поместье, тем скорее пробуждались старые ассоциации, и я сам дивился, обнаружив, сколько событий моей биографии, связанных с Кулвервудом, запечатлелись в памяти. Кейт никогда не давала понять, что мои рассказы ей скучны; а ведь, занимательные для меня, они бы непременно утомили любого, кто бы не разделял моих чувств в отношении родового гнезда. Мы бродили из комнаты в комнату, переговариваясь или молча; надо полагать, лучшей возможности мне и представиться не могло, в отношении такого сердца, как у вашей матушки. Мне думается, мало-помалу я ей понравился, а привязанность легко могла перерасти в нечто более сильное, если бы только и Кейт не пришла к выводу, что я ее недостоин.

Мой дядюшка, славный морской волк, принял меня с распростертыми объятиями — дескать, добро пожаловать на старую посудину; даст Бог, мы вместе еще немало поплаваем; суденышко в полном моем распоряжении — во всем, кроме одного. «Видишь ли, мальчик мой, — сообщил дядя, — я женился на знатной леди и не хочу, чтобы друзья моей жены поговаривали, будто я пришвартовался с ней рядышком, чтобы прибрать к рукам денежки ее дочки. Нет, нет, мальчик мой; твой дядюшка достаточно нахлебался соленой водицы, чтобы выкинуть такую подлость. Так что ты поберегись — вот и все. Она способна вскружить голову и такому разумнику, каких в нашей семье отродясь не водилось!»

Я не стал сообщать дядюшке, что совет запоздал; ибо, хотя с нашей первой встречи не прошло и часу, голова у меня уже настолько шла кругом, что восстановить нужное положение возможно было разве что продолжая вращать голову в том же направлении; впрочем, существовала опасность сорвать резьбу. Славный джентльмен более не возвращался к этому разговору и не обращал внимания на нашу растушую близость; так что порою я склонен усомниться, а следовало ли воспринимать это простое и недвусмысленное предостережение всерьез. По счастью, леди Джорджиане я пришелся по душе — во всяком случае, так мне казалось, и это придавало мне храбрости.

— Чепуха, дорогой, — отозвалась матушка. — Мама души в тебе не чаяла, почти так же, как и я; но в храбрости ты никогда недостатка не испытывал.

— Ну, не настолько уж я был глуп, чтобы открыто демонстрировать малодушие! — возразил отец. — Но, — продолжал он, — положение дел становилось все серьезнее, и, наконец, я уже не сомневался; что застрелюсь или сойду с ума, если ваша матушка мне откажет. Так продолжалось несколько дней; до Рождества оставалось всего ничего. На рождественские праздники адмирал пригласил нескольких старых друзей. И, учтите, хотя я кажусь вам старомодным чудаком…

— О, папа! — хором возразили мы, но он продолжал:

— Однако тут дядюшка далеко меня превзошел, а друзья его были во всем ему под стать. Сам я люблю пропустить стаканчик портвейна, хотя и воздерживаюсь от него по возможности, и вынужден утешаться бургундским. Дядя Боб обозвал бы бургундское помоями. Он-то не мыслил себе жизни без портвейна, хотя в невоздержанности старика никто бы не упрекнул. Так вообразите же его смятение, когда, допросив дворецкого (своего бывшего рулевого) и спустившись в винный погребок, дабы удостовериться своими глазами, дядюшка обнаружил, что в запасах его не наберется и дюжины бутылок портвейна! Бедняга побелел от ужаса (надо сказать, что в тусклом свете сальной свечи, зажатой в татуированном кулаке старого Джейкоба, дядя являл собою» жуткое зрелище!), а затем принялся браниться на чем свет стоит, благодаря чему цвет лица его отчасти восстановился. Эту речь я воспроизводить не стану; среди джентльменов, по счастью, подобные слова вышли из моды, хотя леди, насколько я знаю, пытаются возродить обычай, устаревший ныне и гадкий во все времена. Джейкоб напомнил его чести, что запасов не собирались пополнять до тех пор, пока погребок не отстроят заново, ибо в этот, по словам его чести, годится только трупы складывать. Так что, разбранив Джейкоба за то, что тот вовремя не напомнил о приближении праздника, дядюшка обернулся ко мне и начал — разумеется, не ругаться на собственного отца, но изъявлять некоторое неодобрение по поводу того, что покойный не отстроил приличного погребка, прежде чем навсегда покинуть сей мир обедов и вин, и прозрачно намекнул, что подобная забывчивость весьма отдает эгоизмом и небрежением к благополучию потомков. Дав таким образом выход своему негодованию, дядя поднялся наверх и написал весьма категорическое, не допускающее возражений письмо своему ливерпульскому виноторговцу, требуя доставить в усадьбу до Рождества тридцать дюжин портвейна — любой ценой, хоть в дилижансе. Я лично отнес послание на почту, ибо столь ответственную миссию старик мог доверить только мне; собственно, он предпочел бы сходить сам, да зимой всегда прихрамывал: сказывались последствия ушиба от упавшего бруса в битве при Абукире.

Эту ночь я помню превосходно. Я лежал в постели, гадая, посмею ли сказать хоть слово или хотя бы намекнуть вашей матушке, что некое слово так и просится с языка, дожидаясь позволения! Вдруг я услышал, как ветер завывает в дымоходе. Как хорошо я помнил этот гул! Ибо добрая моя тетушка взяла на себя труд выяснить, какую спальню я занимал в детстве, и подготовила для меня комнату уже к третьей ночи. Я спрыгнул с кровати и обнаружил, что снег валит валом. Я снова забрался под одеяло и стал размышлять, что будет делать дядя, если портвейн так и не доставят. А затем мне пришло в голову, что, ежели снег не прекратится, а ветер разгуляется еще сильнее, дороги через холмистую часть Йоркшира, где располагается Кулвервуд, того и гляди, занесет.

Вьюга метет

Всю ночь напролет:

Что дяде сулит непогода, бедняге?

Иссяк в горький час

Портвейна запас,

И будет он пить только воду, бедняга!

В детской спаленке воспоминания прошлого подчиняли меня себе, и я повторял про себя переиначенный стишок до тех пор, пока не уснул.

Так вот, мальчики и девочки, если бы я писал роман, я призвал бы вас, так или иначе, сопоставить все факты: что я находился в вышеописанной комнате; что в тот вечер я впервые спустился с дядей в винный погребок; что я наблюдал отчаяние моего дяди и слышал его сетование по поводу отцовского небрежения. Могу добавить, что в ту пору и я сам не был столь безразличен к достоинствам стаканчика хорошего портвейна, чтобы не посочувствовать горю дядюшки, а со временем и его гостей, ежели они обнаружат, что снежная буря преградила путь долгожданному напитку. Если меня лично проблема оставила глубоко равнодушным, боюсь, что заслуга в том — вашей матушки, а не моя.

— Чепуха! — снова вмешалась матушка. — Вечно ты себя принижаешь, а других расхваливаешь — в жизни своей не встречала человека настолько скромного! Да говоря о портвейне, ты в жизни своей не выпил лишнего!

— Вот поэтому я его так и люблю, дорогая, — ответствовал отец. Благодаря тебе, эти «помои» меня уже не радуют!

В ту ночь мне приснился сон.

На следующий день стали прибывать гости. К вечеру собрались все. Гостей приехало пятеро — три «морских волка* и две «сухопутные крысы», как они сами называли друг друга под веселую руку: по чести говоря, недолго продлилось бы их веселье, кабы не я!

Тревога дядюшки заметно усилилась. По утрам он все более сдержанно приветствовал каждого нового гостя, спустившегося к завтраку. Прошу прощения, леди, я забыл упомянуть, что к тетушке, разумеется, съехались дамы. Однако для моего рассказа важны только гости, претендующие на портвейн, разумеется, не считая вашей матушки. Помянутых дам дядя-адмирал привечал едва ли не подобострастно. Я отлично его понимал. Старик инстинктивно пытался заручиться поддержкой незаинтересованных лиц на тот случай, если откроется страшная тайна его погребка. На два дня или около того запасов хватало, ибо у дядюшки было в избытке превосходного кларета и мадеры — об этих винах я мало знаю; и дядя с Джейкобом до поры ловко обходили подводные камни.

Портвейна мы так и не дождались — в отличие от рокового дня. Наступило утро кануна Рождества. Я сидел у себя в комнате, пытаясь сочинить песенку для Кейт — это ваша матушка, дорогие мои…

— Я знаю, папа, — отозвалась Эффи, явно гордясь своей осведомленностью.

— …когда в комнату вошел мой дядюшка — ну ни дать ни взять Синтрам, которого по пятам преследуют Смерть и Тот, Другой. Кажется, именно эту чепуху ты читала мне на днях, верно, Эффи?

— Это не чепуха, милый папа, — горячо возразила Эффи, и я готов был расцеловать сестренку за заступничество, потому что это и впрямь не чепуха.

— Беру свои слова назад, — улыбнулся отец, и добавил, оборачиваясь к матушке: — Твое влияние, дорогая; мои дети настолько серьезны, что даже шутку принимают за чистую монету. Как бы то ни было, для дяди время шуток миновало. Если он походил не на Синтрама, так на Того, Другого. «Дороги обледенели — то есть завалены снегом, — сообщил бедняга. — Осталась последняя бутылка портвейна, и что скажет капитан Кокер… боюсь, я и сам знаю, что он скажет, да только лучше бы мне не знать! Проклятая погода! Прости меня Господи — да, я понимаю, что ругаться грешно, но туг и святой из себя выйдет — верно, мальчик мой?»

«Что вы мне дадите за дюжину бутылок портвейна, дядя?» — ответствовал я. «Что я тебе дам? Да забирай хоть Кулвервуд, мошенник!» «Идет!» воскликнул я. «Ну, то есть, — пролепетал дядя, — то есть… — и он побагровел, словно труба одного из ненавистных ему пароходов, — то есть, знаешь ли, при условии… Оно несправедливо было бы по отношению к леди Джорджиане, верно? Сам посуди — если она возьмет на себя труд, знаешь ли… Ты меня понимаешь, мальчик мой?» «Вы абсолютно правы, дядя», — заверил я. «Ага! Я вижу, ты — прирожденный джентльмен, так же, как и твой отец; уж ты-то не станешь ставить человеку подножку, ежели он оступился», — вздохнул дядя. Ибо милейший старик отличался такой щепетильностью в вопросах чести, что сквозь землю готов был провалиться: дал опрометчивое обещание, не оговорив сперва исключения! Исключение, сами знаете, ныне владеет Кулвервудом, и дай ему Боже!

«Разумеется, дядя, — отозвался я, — как водится между джентльменами! Однако хотелось бы мне довести шутку до конца. Что вы мне дадите за дюжину бутылок портвейна, что помогли бы помочь вам перебиться в день Рождества?»

«Что я дам? Я дам тебе, мальчик мой… — Тут дядюшка вовремя прикусил язык, как человек, один раз уже обжегшийся. — Ба! — фыркнул он, разворачиваясь спиной и направляясь к двери, — что пользы шутить о серьезных вещах?»

Дядя удалился. И я его не задержал. Ибо я уже слышал, что сообщение с Ливерпулем прервано из-за снежных заносов: ветер и буря не прекращались с той самой ночи, о которой я вам рассказал. Тем временем я так и не набрался храбрости сказать одно-единственное словечко вашей матушке — прошу прощения, я имел в виду мисс Торнбери.

Настал день Рождества. На дяцю было страшно смотреть. Друзья не на шутку встревожились, опасаясь, не захворал ли старик. Бедняга передвигался отрешенно и неуверенно, словно акула, заглотившая наживку, а то вдруг начинал метаться, словно загарпуненный кит. Кошмарный секрет не давал ему покоя: сознаться старик не смел, однако роковой час, когда тайное станет явным, неумолимо приближался.

Внизу, в кухне, ростбифу и индейке воздавали по заслугам. Наверху, в кладовой — ибо леди Джорджиана не гнушалась домашним хозяйством, ровно так же как и ее дочь — дамы трудились, не покладая рук; а я бегал от дяди к племяннице и от племянницы к дяде, чудом успевая услужить обоим. Индейку и мясо подали на стол и порядком объели, прежде чем я счел, что настал мой звездный час. Снаружи завывал ветер, с легким шорохом снежные хлопья ударялись в стекла. Я жадно наблюдал за генералом Фортескью, который презирал и херес, и мадеру даже за ужином, и на шампанское покусился бы не больше, чем на подслащенную воду, но запивал портвейном и рыбу, и сыр — без разбора; жадно наблюдал я, как содержимое последней бутылки, переместившись в прозрачный графин, неумолимо убывало. Бесстрашный рулевой подавал генералу Фортескью стакан за стаканом; хотя, ежели бы выбор предоставили ему, бедняга охотнее пошел бы на абордаж французского судна, нежели стал бы дожидаться последствий. Дядюшке кусок в горло не шел, и физиономия его не вытягивалась с переменой каждого блюда только потому, что вытянуть ее еще хоть на дюйм смогла бы разве что смерть. В моих интересах было довести дело до определенной черты, дальше которой идти уже не стоило. В то же время мне ужасно хотелось поглядеть, как мой дядя сообщит о случившемся, нет, откроет позорную тайну: в его доме, вдень Рождества, для старейших друзей, приглашенных разделить праздничные увеселения, не осталось ни бутылки портвейна!

Я дотерпел до последнего — и вот мне померещилось, что адмирал уже открыл рот, словно вытащенная из воды рыба, дабы во всем признаться. В горести столь ужасной он даже не посмел довериться жене. Тут я притворился, что уронил салфетку, поднялся поискать ее, подкрался к дядюшке сзади и шепнул ему на ухо: «А сейчас что вы мне дадите за дюжину портвейна, дядя?» «Ба! — воскликнул он. — Я словно на раскаленных угольях; не мучай меня!» «Я серьезно, дядя».

Адмирал резко обернулся, в глазах его внезапно вспыхнула безумная надежда. Осушив чашу страданий до дна, бедняга готов был поверить в чудо. Но он не проронил ни слова — только глядел во все глаза.

«Вы отдадите мне Кейт? Мне нужна Кейт», — прошептал я.

«Отдам, мальчик мой. То есть, если она сама возражать не станет. Я имею в виду, при условии, если ты добудешь самый настоящий светлый портвейн!»

«Разумеется, дядя, честью клянусь! В бурю хорош любой порт… и портвейн тоже», — отозвался я, дрожа всем телом, от каблуков до прочих деталей туалета, ибо в результате я был уверен только на треть.

Джентльмены, сидящие рядом с Кейт, в тот момент отвлеклись, каждый — на соседку по другую руку. Я подошел к ней сзади и зашептал ей на ушко, в точности как дяде, вот только слова я выбрал другие. Может быть, выпитое шампанское придало мне храбрости; может быть, авантюра меня раззадорила; может быть, сама Кейт вдохновила меня на подвиги, словно богиня древности, неким не» постижимым для меня образом. Как бы то ни было, я сказал ей: «Кейт (а мы уже тогда называвали друг друга по имени), в погребке у дяди не осталось ни бутылки портвейна. Вообразите себе, в каком состоянии окажется генерал Фортескъю! Бедняга, чего доброго, захмелеет от жажды! Вы не поможете мне отыскать бутылку-другую?»

Кейт тотчас же поднялась с места, зарумянившись, словно белая роза нежно-нежно, едва уловимо! Наверное, никто этого не заметил, кроме меня. Но от моего взгляда не ускользало ничто — даже тень локона на щечке.

Мы вышли в холл; громко завывал ветер, тут и там подрагивало и вспыхивало пламя свечей; свет и тень попеременно ложились на старинные портреты, памятные мне с детства-ибо ребенком я, бывало, придумывал, с какими словами обратились бы ко мне эти дамы и джентльмены, если бы кому-то пришло в голову выйти из рамы.

Я остановился, и, взяв Кейт за руку, проговорил: «Я не смею вести вас за собою дальше, Кейт, пока не признаюсь вот в чем: мой дядя пообещал, ежели я отыщу ему дюжину бутылок портвейна — вы же видели, в каком бедняга состоянии! — разрешить мне коечто вам сказать… полагаю, он имел в виду вашу матушку, но я предпочитаю сказать вам, если только вы мне позволите. Так вы поможете мне отыскать портвейн?»

Кейт не произнесла ни слова, но взяла со стола свечу и остановилась, не трогаясь с места. Я осмелился поднять взгляд. Личико ее зарделось небесным, розово-алым румянцем, и я не сомневался: она меня поняла. Кейт была так прекрасна, что я застыл, не сводя с нее глаз. В толк не могу взять, куда подевались слуги — сквозь землю провалились, не иначе!

Наконец Кейт рассмеялась и сказала: «Пойдемте?» Я вздрогнул и, смею заметить, в свою очередь покраснел до корней волос. Я понятия не имел, что сказать; о гостях я напрочь позабыл. «Так где же портвейн?» — проговорила Кейт. Я снова завладел ее ручкой и поднес ее к губам.

— Совсем незачем вдаваться в подробности, дорогой, — улыбнулась матушка.

— В будущем я поостерегусь, милая, — отозвался отец. — «Что потребуется от меня?» — спросила Кейт. «Всего лишь посветить мне», — отвечал я, ибо все семь чувств разом возвратились ко мне, и, взяв у нее из рук свечу, я пошел вперед, а Кейт — следом. Мы миновали кухню и оказались у погребка. Вниз уводила крутая, неудобная лестница; и Кейт приняла мою помощь.

— Право же, Эдвард! — упрекнула мать.

— Да, да, дорогая, не буду, — отвечал отец. — До сего времени ваша матушка воздерживалась от вопросов, но когда мы, миновав несколько поворотов, оказались в просторном погребе с низкими потолками, и я вручил ей свечу, а сам подобрал с полу увесистый лом, Кейт спросила: «Эдвард, вы задумали похоронить меня заживо? Что вы затеяли?» «Напротив, хочу вывести вас на свет Божий!» — И, вне себя от радости, я ударил ломом в стену, точно тараном. Можешь мне поверить, Джон: оттого, что Кейт держала для меня свечу, сил у меня только прибавилось! Очень скоро, хотя и с превеликим трудом, я выбил из стены кирпич, и следующий удар пробудил к жизни глухое эхо. Я был прав!

Я заработал ломом, словно одержимый, и спустя несколько минут сокрушил всю кирпичную стенку, перегородившую сводчатый проход. За нею обнаружилась дверца. Ключ торчал в замке и легко повернулся под моей рукой: механизм некогда отлично промаслили. Я принял свечу из рук Кейт и ввел мою спутницу в обширное царство опилок, паутины и плесени.

«Вот, Кейт!» — ликующе воскликнул я. «Но не испортилось ли вино?» усомнилась она. «На этот вопрос ответит генерал Фортескью, — весело отозвался я. — А теперь пойдемте: вы мне снова посветите, а я попытаюсь отыскать клетку для портвейна».

Вскорости я отыскал не одну, но несколько клеток, наполненных бутылками портвейна. Какую выбрать, я не знал. Мы положились, на случай. Я с превеликой осторожностью понес наверх две бутылки, а Кейт — бутыль и свечу. Мы оставили добычу в кухне, распорядившись, чтобы портвейн никто не трогал, и отправились за новой порцией. Вскорости на столе в холле, у дверей в столовую, выстроилась целая дюжина бутылок.

Наконец, мы вступили в столовую, Кейт и я (ибо Кейт ни за что не отказалась бы от участия в благой миссии), держа в каждой руке по бутылке, и осторожно расставили их на серванте. Джейкоб хихикал и потирал руки у нас за спиной. Судя по изумленным взглядам гостей, мы являли собою примечательное зрелище — Кейт в белом муслиновом платьице и я в парадном облачении, с ног до головы перепачканные в паутине, кирпичной крошке и известке. Гости забавлялись, глядя на нас, а мы со смеху умирали, глядя на них. Десерт уже подали — но кувшинов с вином не предвиделось. Как долго сотрапезники так просидели, я понятия не имею. Хотите — спросите у вашей мамочки, может быть, она знает лучше. Капитан Кокер и генерал Фортескью просто-таки места себе не находили! Дядя, отчаянно уповая на чудо, словно прирос к месту и словно воды в рот набрал, а гости взять не могли в толк, в чем причина зловещей задержки. Даже леди Джорджиана начала уже всерьез опасаться, что в кухне назревает бунт или произошло нечто столь же ужасное. Но видели бы вы, как просияло лицо дяди, когда явились мы, изрядно «нагрузившись» портвейном! Старик тут же сделал вид, что все идет по плану. «Ну и где тебя, носило, Нед, мальчик мой? — осведомился он. — О, прекрасная Геба!.. — продолжал он. — Прошу прощения: Джейкоб, продолжай разливать. Подобная забывчивость тебе чести не делает. А вы, Геба, передайте эту бутылку генералу Юпитеру. В складках его тоги непременно найдется штопор, или я очень ошибаюсь».

Штопор генерала Фортескью не замедлил явиться. Я снова похолодел от тревоги. Пробка вылетела с легким хлопком; бутыль наклонилась; «буль-буль-буль» — донеслось из благословенного горлышка, и в стакан полилось нечто золотистое, словно львиная грива. Генерал неспешно поднес стакан к губам, по дороге поприветствовав и нос. «Пятнадцать лет выдержки! Клянусь Юпитером! — воскликнул он. — Ну, адмирал, ради этого стоило подождать! Разливай осторожнее, Джейкоб, собственной жизнью мне ответишь!»

Дядя торжествовал. Он усиленно подмигивал мне, давая понять: молчи! Кейт и я удалились, она — переодеться, я — вычистить платье и помыть руки. К тому времени, как я вернулся в столовую, вопросов уже никто не задавал. Что до Кейт, дамы перебрались в гостиную еще до ее возвращения, и я полагаю, что исполнить дядюшкин наказ для нее оказалось непросто. Но она не подвела. Нужно ли говорить, что это было счастливейшее Рождество в моей жизни?

— Но как же ты отыскал погребок, папа? — спросила Эффи.

— Где твоя сообразительность, дочка? Ты разве не помнишь: я сказал вам, что мне приснился сон!

— Да, верно. Но быть того не может, чтобы существование погреба открылось тебе во сне!

— Именно так. Я своими глазами видел, как погребок перестраивали как раз перед нашим отъездом на Мадейру. Сдавая дом, папа решил обезопасить запасы вина. Вину это пошло только на пользу, да и мне тоже. О погребке я напрочь позабыл. Все обстоятельства должны были воскресить в памяти эту подробность — казалось, еще немного, и я вспомню. Помните, я заснул под наплывом ассоциаций — ассоциаций, пришедших из далекого детства? Они воздействовали на меня и во сне, и, когда все отвлекающие факторы исчезли, в моем сонном сознании со временем воскресло воспоминание о том, что я видел. Утром я вспомнил не только сон, но и само событие, в нем отраженное. Однако я изрядно сомневался насчет точного места, и только в этом следовал сну как можно ближе.

Адмирал сдержал слово и не стал чинить препятствий нам с Кейт. По чести говоря, этого подводного камня я никогда особо не страшился; но вполне могло случиться, что щепетильность старика в вопросах чести либо гордость на какое-то время стали бы существенной помехой нашему счастью. Впоследствии дело обернулось так, что дядя не смог оставить мне Кулвервуд, и я сожалел об этом столь же мало, как и он сам. Впрочем, его благодарность ко мне переходила все границы, то и дело находя выход в бурных изъявлениях признательности. Полагаю, спаси я его корабль вместе со всей командой, дядюшка и тогда не почитал бы себя настолько мне обязанным. Ведь на карту было поставлено его гостеприимство! Старый добряк!

На этом отец закончил рассказ, чуть слышно вздохнул, поглядел на раскаленные угли, поцеловал матушке руку и осушил очередной бокал бургундского.

 

История Фотогена и Никтерис

I. УЭЙТО

Жила некогда ведьма, пожелавшая знать все. Но чем ведьма мудрее, тем сильнее расшибает себе голову о вставшую на пути преграду. Звали ее Уэйто, и в мыслях ее царил волк. Ничто не внушало ей любви само по себе — только любопытство. От природы она не отличалась жестокостью; жестокой сделал ее волк.

Уэйто была высокой и стройной, белокожей и рыжеволосой, и в черных глазах ее вспыхивало алое пламя. Порою сильное, статное тело ее сводила судорога, она падала на четвереньки и сидела так некоторое время, дрожа крупной дрожью и глядя через плечо, словно волк, покинув ее мысли, прыгнул ей на спину.

II. АВРОРА

У ведьмы гостили две дамы. Одна из дам состояла при дворе; муж ее в ту пору отбыл в далекие края с важной миссией. Вторая, молодая вдова, недавно потеряла мужа и с тех пор ослепла от горя. Уэйто разместила гостей в разных частях замка, так что дамы не подозревали о существовании друг друга.

Замок стоял на склоне холма, что плавно понижался, переходя в узкую долину: сквозь нее, по каменистому руслу, неумолчно журча, струилась река. Высокие стены, окружившие сад, пересекали реку и заканчивались на другом берегу. На каждой стене было по двойному ряду зубцов, а между ними неширокий проход.

Леди Аврора занимала просторные апартаменты из нескольких комнат на самом верхнем этаже замка, с окнами на юг. Окна эркера выдавались над садом; оттуда открывался великолепный вид на реку — вверх по течению, вниз по течению, и на противоположный берег, на крутой, но невысокий склон долины. Вдалеке высились снежные вершины. Аврора нечасто покидала свои покои, однако скучать ей не приходилось: к ее услугам были просторные, полные воздуха залы, великолепный пейзаж и небеса, избыток солнечного света, музыкальные инструменты, книги, картины и занятные безделушки, а также и общество Уэйто, что умело изображала обворожительную хозяйку. Ела гостья оленину и дикую птицу, пила молоко и светлое, пронизанное солнцем, искристое вино.

Бледно-золотые волосы Авроры волной струились по плечам, кожа была светлой, но не белоснежной, как у Уэйто, а глаза — синее небесной синевы; черты лица — тонкие и выразительные, губы — крупные и безупречной формы, а в уголках губ затаилась улыбка.

III. ВЕСПЕР

Позади замка холм поднимался совершенно отвесно; северо-восточная башня примыкала к скале и сообщалась с подземными пещерами. Ибо в камне таились залы, известные только Уэйто и ее доверенной служанке по имени Фалька. Бывший владелец замка выстроил эти покои по образцу гробницы египетского царя, и, возможно, с той же целью, ибо в центре одного из залов возвышалось нечто, весьма похожее на огороженный стеной саркофаг. Барельефы и прихотливая роспись украшали стены и своды. Здесь ведьма разместила слепую даму, а звали ее Веспер. Длинные, темные ресницы затеняли ее черные глаза; нежная, чистейшего оттенка кожа напоминала потемневшее серебро; иссиня-черные волосы, шелковистые и прямые, обрамляли прекрасное лицо; точеные черты печаль не сделала краше, но сделала милее; вид ее без слов говорил о том, что Веспер хотелось бы прилечь и уже не вставать. Дама не подозревала, что живет в гробнице, хотя удивлялась, что рука ее не нащупывает окна. В подземных залах повсюду стояли диваны, обитые роскошнейшим шелком, нежным, как щека самой обитательницы подземелья, а ковры с густым ворсом были столь плотны, что Веспер могла расположиться на покой где угодно — как то и подобает в могиле. Там было тепло и сухо, искусно проделанные отверстия обеспечивали приток свежего воздуха, так что в катакомбах не хватало только солнечного света. Ведьма поила гостью молоком, и вином, темным, как карбункул, и подавала на стол гранаты, и пурпурный виноград, и птицу болот; и наигрывала для нее печальные мелодии, и заставляла звучать жалобные напевы скрипок, и рассказывала ей грустные сказки, создавая вокруг леди Веспер атмосферу умиленной скорби.

IV. ФОТОГЕН

Со временем желание Уэйто исполнилось, ибо ведьмы часто получают желаемое: у прекрасной Авроры родился славный малыш. С восходом солнца мальчуган открыл глаза. Уэйто тут же унесла его в отдаленную часть замка и убедила мать, что мальчик вскрикнул только раз и умер при рождении. Вне себя от горя, Аврора покинула замок, как только к ней вернулись силы, и Уэйто больше не приглашала ее к себе.

Теперь ведьме предстояло позаботиться о том, чтобы дитя не знало тьмы. Посредством упорных упражнений Уэйто приучила мальчика не смыкать глаз днем и не просыпаться ночью. Ведьма убирала с глаз его все черное, оберегая его взор даже от тусклых цветов. По возможности ведьма и тени не давала на него упасть, ни на миг не теряя бдительности, словно тени были живыми существами, способными повредить малышу. Весь день дитя купалось в слепящем солнечном свете, в тех же просторных покоях, что некогда занимала его мать. Уэйто приучала мальчика к солнцу до тех пор, пока он не сделался закаленнее темнокожего африканца. Каждый день, в самый знойный час, ведьма раздевала малыша и клала под палящие лучи, чтобы он зарумянился, словно персик, и мальчик наслаждался живительным теплом и не позволял одеть себя снова. Призвав на помощь все свои познания, ведьма сделала его мускулы сильными, упругими и чуткими, — чтобы душа мальчика (со смехом говорила Уэйто) заключалась в каждом волокне, заполняла каждую клеточку и пробуждалась, едва позовешь. Волосы его пламенели алым золотом, но глаза со временем потемнели и стали черными, как у леди Веспер. То был веселый, жизнерадостный мальчуган, неизменно смешливый, неизменно любящий: сейчас пылал яростью, а в следующее мгновение снова хохотал от души. Уэйто назвала его Фотоген.

V. НИКТЕРИС

Пять или шесть месяцев спустя после рождения Фотогена темноволосая леди тоже разрешилась ребенком: в лишенной окон гробнице слепой матери, в глухую полночь, при неясном свете алебастровой лампы во тьму со слабым криком явилась девочка. И, едва она родилась для этого мира, Веспер родилась для мира иного, и ушла в пределы столь же неведомые ей, как этот мир — ее дочери, которой еще предстояло родиться заново для встречи с матерью.

Уэйто назвала ее Никтерис, и девочка выросла во всем похожая на Веспер — во всем, кроме одного. Та же смуглая кожа, темные ресницы и брови, темные волосы и нежная грусть во взгляде; но глаза ее были глазами Авроры, матери Фотогена, и если по мере того, как девочка становилась старше, глаза темнели, то лишь приобретая более глубокий оттенок синевы. Уэйто при помощи Фальки заботилась о ней как могла — то есть в соответствии со своим замыслом, — главная цель которого заключалась в следующем: девочка не должна была знать иного света, кроме света своей лампы. Так ее зрительные нервы и все органы зрения увеличились в размерах и обрели повышенную чувствительность, а глаза можно было бы счесть чрезмерно большими. В обрамлении темных волос, под темными бровями, они казались двумя просветами в затянутом облаками ночном небе, отблеском вышних сфер, где живут звезды, а не тучи. Это было хрупкое, печальное создание, и никто в мире, кроме тех двоих, не подозревал о существовании маленькой летучей мышки. Уэйто приучила ее спать в течение дня и бодрствовать в течение ночи. Она давала девочке уроки музыки, в которой сама не знала себе равных — но дальше этого образование Никтерис не шло.

VI. КАК РОС ФОТОГЕН

Долина, в которой стоял замок Уэйто, представляла собою скорее глубокую впадину на поверхности равнины, нежели лощину среди холмов, потому что там, где обрывались крутые склоны, к северу и к югу раскинулось широкое, бескрайнее плато. Там росла пышная трава и цветы, и тут и там поднимались рощи, удаленные колонии великого леса. В целом мире не нашлось бы лучших охотничьих угодьев, чем эти травянистые равнины. Там паслись бессчетные стада горбатых и гривастых диких лошадей, созданий небольших, но свирепых, а также антилопы и гну, и миниатюрные косули, в то время как в лесу кишели хищные звери. Леса и равнины в изобилии снабжали замок дичиной. Во главе охотников замка стоял славный ловчий по имени Фаргу; ему-то ведьма и передала своего воспитанника, когда Фотоген подрос и сама она уже ничему не могла его научить. Фаргу охотно взялся наставить мальчика всему, что знал сам. Он пересаживал Фотогена с одного пони на другого, по мере того, как тот взрослел, и каждый новый пони оказывался крупнее и норовистее предыдущего; со временем мальчуган дорос до коня, и переменил их немало, так что вскорости мог укротить любого скакуна тамошних краев. Точно так же Фаргу научил своего подопечного обращаться с луком и стрелами, каждые три месяца подменяя лук более крепким, а стрелы — более длинными, и вскорости Фотоген научился бить в мишень без промаха, и даже с седла. Ему едва исполнилось четырнадцать, когда мальчуган подстрелил первого буйвола, что вызвало немалое ликование как среди охотников, так и во всем замке, потому что и в замке Фотоген был всеобщим любимцем. Каждый день, едва всходило солнце, он выезжал на охоту и, как правило, проводил в полях целый день. Уэйто дала Фаргу один-единственный наказ, а именно: ни в коем случае и ни под каким предлогом Фотогену не дозволялось задерживаться за пределами замка вплоть до заката; мальчуган должен был возвращаться заблаговременно, так, чтобы приближение сумерек не вызвало в нем желания поглядеть, что произойдет потом. Этому наказу Фаргу свято следовал, ибо хотя он не дрогнул бы при виде целого стада разъяренных буйволов, несущихся через равнину прямо на него, в то время как в колчане у него не осталось ни одной стрелы, он панически боялся свою госпожу. Когда ведьма обращала на него свой взгляд, у Фаргу, по его же собственным словам, сердце в груди обращалось в золу, а в венах струилась не кровь, но молоко и вода. Так что, по мере того, как Фотоген взрослел, Фаргу преисполнялся страха, потому что с течением времени обуздывать юношу становилось все труднее. Фотоген был настолько полон жизни (пояснял Фаргу к вящему удовольствию своей госпожи), что напоминал скорее ожившую молнию, нежели человеческое существо. Мальчуган не ведал, что такое страх — но не потому, что никогда не смотрел в лицо опасности: однажды дикий кабан нанес ему рваную рану острым, как бритва, клыком, однако юноша разрубил зверю хребет одним ударом охотничьего ножа, прежде чем Фаргу подоспел на помощь своему воспитаннику. Фотоген на всем скаку направлял коня в стадо буйволов, вооруженный только луком и коротким мечом, или пускал стрелу в стадо и мчался вслед за нею, словно чтобы вернуть упущенный дротик, и довершал начатое точным ударом копья, прежде чем раненое животное успевало понять, куда рвануться. В такие минуты Фаргу с ужасом думал, что случится, когда его подопечного поманят за собой пятнистые леопарды и рыси с острыми, как ножи, когтями, коих немало водилось в ближнем лесу. Ибо мальчуган был настолько закален солнцем, с самого детства вбирая в себя его живительную силу, что на любую опасность взирал свысока, гордясь собственной отвагой. Засим, когда Фотогену пошел шестнадцатый год, Фаргу дерзнул умолять Уэйто о том, чтобы она сама объявила юноше свою волю и сняла ответственность с него. Легче обуздать рыжегривого льва, чем Фотогена, жаловался ловчий. Уэйто призвала юношу к себе и в присутствии Фаргу наложила на него запрет: не задерживаться за пределами дворца до тех пор, когда ободок солнца коснется горизонта. Наказ свой ведьма сопроводила намеками на последствия, намеками весьма туманными и потому еще более жуткими. Фотоген почтительно выслушал, но, поскольку не ведал ни страха, ни соблазна узнать ночь, слова ведьмы остались для него пустым звуком.

VII. КАК РОСЛА НИКТЕРИС

Те жалкие познания, что Уэйто предназначала для Никтерис, она поверяла девочке на словах. Полагая, что в полутьме катакомб читать невозможно, не говоря уже о других причинах, ведьма не давала ей книг. Однако Никтерис видела куда лучше, чем полагала Уэйто, и света ей было вполне достаточно. Девочке удалось улестить Фальку, чтобы та показала ей буквы, после чего Никтерис сама выучилась читать, а Фалька время от времени приносила ей детские книжки. Но главной отрадой для Никтерис стал музыкальный инструмент. Пальцы девочки обожали его, и блуждали по клавишам, словно овечки — по пастбищу. Нельзя сказать, чтобы Никтерис была несчастна. О мире она ровным счетом ничего не знала; знала только гробницу, в которой жила, и находила удовольствие во всем понемножку. Однако же пленнице хотелось чего-то большего — или иного. Никтерис не отдавала себе отчета в том, что же это такое, и, стараясь выразить неясную мысль в словах, говорила себе, что нужно ей «больше места». Уэйто и Фалька уходили от нее за пределы сияния лампы и возвращались снова; наверняка где-то есть и другие залы! Оставаясь одна, Никтерис сосредоточенно разглядывала цветные барельефы на стенах. Барельефы изображали в аллегорических образах силы природы, а поскольку невозможно создать ничего такого, что не явилось бы частью общего замысла, пленница не могла не подметить некоторую связь между картинами: так достигали ее отголоски реального мира.

Было, однако, нечто, что растревожило ей душу и научило ее большему, чем все остальное, вместе взятое — а именно, укрепленная на потолке лампа, что никогда не гасла, хотя самого пламени девушка не видела: только к центру алебастрового шара зарево как бы сгущалось. И помимо воздействия света как такового, беспредельность шара и мягкое приглушенное сияние, заставляющие пленницу поверить, будто взор ее в состоянии проникнуть в алебастровую сферу, в ее бездонную белизну, тоже ассоциировались для нее с мыслью о просторе и обширных пространствах. Никтерис могла часами сидеть неподвижно, любуясь на лампу, и сердце девушки переполнялось. Обнаружив, что лицо ее влажно от слез, Никтерис не могла взять в толк, что такое причинило ей боль, и дивилась, что сама не заметила, как это произошло. Так она любовалась на лампу, только когда рядом не было ни души.

VIII. ЛАМПА

Отдавая приказы, Уэйто почитала само собою разумеющимся, что они исполняются дословно и что Фалька с вечера и до утра неотлучно состоит при Никтерис, для которой ночь была днем. Но Фалька так и не смогла научиться спать в течение дня и часто оставляла девушку одну на полночи. Тогда Никтерис казалось, что белая лампа хранит и оберегает ее. Поскольку лампе не полагалось гаснуть, — по крайней мере, пока девушка бодрствует, Никтерис, за исключением тех мгновений, когда она закрывала глаза, знала о тьме еще меньше, чем о свете. Поскольку же лампа была укреплена высоко над головой и в центре зала, девушка и о тенях имела представление весьма смутное. Немногие тени ложились на пол отвесно или таились у стен, словно мыши.

Однажды, когда Никтерис осталась в одиночестве, послышался отдаленный гул: девушке еще не приходилось слышать звуков, происхождения которых осталось бы для нее загадкой, так что подземный грохот лишний раз подтвердил ей: за пределами катакомб что-то есть. Затем стены дрогнули и затряслись, светильник с грохотом обрушился с потолка на пол, и девушке показалось, что глаза ее крепко зажмурены и впридачу закрыты руками. Никтерис заключила, что это тьма вызвала грохот и тряску, и, ворвавшись в комнату, сорвала и швырнула наземь лампу. Девушка затрепетала. Гул и колебания утихли, но свет не вернулся. Тьма пожрала его!

Лампа погасла, и в девушке с новой силой пробудилось желание выбраться наружу, за пределы темницы. Никтерис смутно представляла себе, что такое «наружу»: снаружи одной залы всегда оказывалась другая, и даже дверей между ними не было, только арка — вот и все, что пленница знала о мире. Но тут девушка вспомнила: Фалька поминала как-то, что светильник, дескать, пора менять: в один прекрасный день хватишься, а он «был, да весь вышел»; должно быть, так оно и случилось? А если светильник «весь вышел», куда же он ушел? Наверное, туда же, куда и Фалька, и, как и Фалька, непременно вернется. Но девушка не могла ждать. Желание выйти сделалось непреодолимым. Надо отыскать чудесную лампу! Надо отыскать ее! Надо узнать, что все это значит!

Ниша в стене, где хранились ее игрушки и гимнастические снаряды, было завешено шторой: из-за этой шторы всегда появлялись Уэйто и Фалька, и за ней же исчезали. Как им удается проходить через твердую стену, девушка понятия не имела: мир вплоть до стены представлял собою открытое пространство, а дальше начинался, по всей видимости, сплошной камень. Однако первое и единственное, что следовало попробовать — это наощупь поискать за шторой. В зале царила непроглядная тьма: даже кошке не удалось бы поймать самую крупную мышь. Никтерис видела лучше любой кошки, но сейчас огромные глаза ничем не могли помочь девушке. По пути Никтерис наступила на осколок лампы. Пленница не носила ни туфель, ни чулок, так что кусочек мягкого алебастра, хоть и не поранил ей ногу, однако причинил боль. Девушка понятия не имела, что это, но поскольку до прихода тьмы ничего подобного в комнате не было, она решила, что предмет имеет отношение к светильнику. Засим Никтерис опустилась на колени, пошарила вокруг и, составив два осколка воедино, узнала форму лампы. Тогда девушку осенило: лампа мертва, падение — это и есть смерть, о которой она читала, не понимая значения этого слова, и тьма убила светильник. Так что же имела в виду Фалька, говоря, будто лампа «была, да вся вышла»? Ведь вот она, лампа — мертвая, изменившаяся настолько, что Никтерис ни за что бы ее не узнала, если бы не форма! Нет, теперь это не лампа; потому что все, что делало ныне мертвый предмет лампой, исчезло: а именно, яркое сияние. Так, наверное, это свет «весь вышел»! Вот что имела в виду Фалька — а раз свет вышел, он должен находиться где-то в другом месте, где-то в стене! Девушка снова встала и наощупь двинулась к занавесу.

Никогда в своей жизни Никтерис не пыталась выйти наружу, и понятия не имела, как это делается, но теперь инстинктивно принялась водить руками по стене, скрытой за шторой, отчасти ожидая, что руки пройдут сквозь камень, как Фалька и Уэйто. Но твердая скала неумолимо отталкивала ее, и девушка повернулась было к противоположной стене. Тут она ступила на кубик слоновой кости, игрушка пришлась как раз на то место, где ногу задел осколок алебастра, девушка споткнулась и рухнула вперед, вытянув руки. Стена подалась под ее ладонями, и Никтерис оказалась за пределами пещеры.

IX. СНАРУЖИ

Но увы! — «снаружи» было очень похоже на «внутри»: там подстерегал все тот же враг — тьма. В следующее мгновение, однако, пришла нежданная радость — светлячок, случайно залетевший из сада. Никтерис увидала вдалеке крохотную пульсирующую искорку. Искорка то разгоралась, то затухала, с усилием проталкивалась сквозь воздух все ближе и ближе, скорее плыла, чем летела; казалось, что свет приводит в движение самого себя.

— Лампа! Моя лампа! — воскликнула Никтерис. — Это — сияние моей лампы: злая тьма выгнала его! Моя добрая лампа все время ждала меня здесь! Она знала, что я приду, и ждала меня, чтобы увести с собой!

Девушка поспешила за светляком, который тоже искал выход. Хотя пути он не знал, однако светился в темноте; а поскольку свет един по своей сущности, любой источник света может привести к другому, более яркому. Даже если Никтерис заблуждалась, полагая, что перед ней — дух лампы, однако духовное родство объединяло светляка и лампу, и при этом светляк обладал крыльями. Золотисто-зеленая лодочка, влекомая светом, скользила впереди беглянки через длинный, узкий коридор. Затем неожиданно взмыла к сводам, и в то же мгновение Никтерис натолкнулась на уводящую вверх лестницу. Прежде девушке не доводилось видеть лестниц, и ощущение подъема явилось для нее новым и странным. Как только Никтерис поднялась на самый верх (по крайней мере, так ей показалось), светлячок погас и исчез. Вокруг девушки снова сомкнулась кромешная тьма. Но когда идешь на свет, даже исчезновение его знак, указующий дорогу. Если бы светлячок продолжал сиять, Никтерис заметила бы, что лестница повернула, и поднялась бы в спальню Уэйто; но теперь, идя наощупь и прямо, пленница оказалась перед запертой дверью. После долгих попыток девушке удалось, наконец, отодвинуть задвижку — и Никтерис застыла на месте, растерянная, потрясенная, охваченная благоговейным восторгом. Что же это? В самом ли деле вокруг нее такое, или что-то странное творится в ее голове? Перед ней оказался длинный и узкий коридор, что непонятным образом обрывался, а выше и со всех сторон открывались необозримые высоты, и просторы, и дали — словно само пространство вырастало из тесного желоба. В ее комнатах никогда не бывало настолько светло — светлее, чем если бы одновременно зажгли шесть алебастровых ламп. Эти покои, испещренные диковинными прожилками и бликами, очертаниями ничуть не походили на привычные стены катакомб. Никтерис оказалась во власти отрадного замешательства, блаженного изумления — словно в волшебном сне. Она не была уверена, стоит ли на ногах или скользит по воздуху, словно светляк, а в сердце ее бьется неизъяснимая радость, увлекая ее вперед. Но о наследии своем Никтерис знала еще очень мало. Она бессознательно перешагнула порог — и вот пленница, с самого своего рождения запертая в подземных пещерах, вступила в роскошное великолепие южной ночи, в зарево полной луны. Эта луна не походила на луну нашего северного климата, эта луна напоминала расплавленное в горне серебро; то был, вне всякого сомнения, шар, — не жалкий, далекий и плоский диск на синем фоне, шар нависал совсем близко к земле и чудилось, что достаточно запрокинуть голову, и взгляду откроется его обратная сторона.

— Вот моя лампа! — воскликнула Никтерис и застыла неподвижно, полуоткрыв губы и не сводя взгляда с луны. Девушке казалось, что так стоит она в немом экстазе с незапамятных времен.

— Нет, это не моя лампа, — проговорила она спустя некоторое время. Это — мать всех ламп.

С этими словами Никтерис пала на колени и простерла руки к луне. Она не смогла бы объяснить, что у нее в мыслях, но поступком своим девушка умоляла луну оставаться такой, как есть — тем самым великолепным, сияющим, невероятным чудом, укрепленном на недосягаемом своде, жизнью и отрадой бедных девушек, родившихся и выросших в пещерах. Никтерис словно воскресла — нет, словно впервые родилась на свет. Что есть необозримое синее небо, усыпанное крохотными искорками, словно шляпками бриллиантовых гвоздей; что есть луна, которая словно бы наслаждается собственным сиянием — об этом пленница знала куда меньше, чем вы и я! — однако величайшие астрономы мира позавидовали бы восторгам первого впечатления, полученного в возрасте шестнадцати лет. Впечатление это было очень и очень неполным, однако ложным быть не могло, ибо Никтерис видела глазами, к тому предназначенными, и прозревала то, что многим мешает подметить избыток мудрости.

Едва Никтерис опустилась на колени, что-то мягко заколыхалось вокруг нее, обняло девушку, погладило, приласкало. Девушка поднялась на ноги, но ничего не увидела и не ведала, что это, столь похожее на женское дыхание. Ибо даже о воздухе она не знала ровным счетом ничего, и никогда не дышала недвижной, только что народившейся свежестью мира. Воздух поступал к пленнице только через длинные витые каналы и отверстия в камне. Еще меньше знала она о воздухе ожившем — об этом трижды благословенном благе, ветре летней ночи. Словно вино души, ветер переполнил все ее существо пьянящей, чистейшей радостью. Дышать означало познать всю полноту жизни. Ей мнилось, что в легкие она вбирает свет. Во власти чар великолепной ночи, Никтерис ощущала, что в одно и то же мгновение она сокрушена и возвеличена.

Девушка стояла в открытом проходе или галерее, что шла вдоль всей внешней стены, между бойницами, но ни разу не посмотрела она вниз. Душа ее стремилась ввысь, к раскинувшемуся над головой своду с его лампой и беспредельными просторами. Наконец, Никтерис разрыдалась, и в сердце ее снизошел покой: так ночь обретает облегчение в грозе и ливне.

А затем девушка задумалась. Нужно сберечь это великолепие! Какую невежественную глупышку воспитали из нее тюремщики! Жизнь — это великое блаженство, а у нее отняли все, оставили лишь голый скелет! Тюремщики не должны узнать, что она прозрела. Надо утаить этот дар — спрятать даже от собственного взора, схоронить в потайных уголках сердца, и радоваться сознанию, что он тут, с ней, даже если она не сможет мечтать в его присутствии, упиваться открывшимся великолепием. Девушка отвернулась от лучезарного видения, вздохнув от переполняющего душу восторга, и тихо и неслышно, ощупывая руками стену, возвратилась во тьму катакомб. Что тьма или леность поступи Времени для той, что увидела столько, сколько Никтерис — той ночью? Она возвысилась над усталостью — и над злом.

Войдя в комнату, Фалька вскрикнула от ужаса. Но Никтерис окликнула ее из темноты, веля не пугаться, и рассказала, как послышался гул, затряслись стены, и лампа обрушилась вниз. Тогда Фалька ушла и известила свою госпожу, и не прошло и часа, как новая лампа уже висела на месте старой. Никтерис показалось, что новый светильник не так ясен и ярок, как прежний, но жаловаться не стала; она и без того обладала сказочным богатством. Ибо теперь, невзирая на тягостное положение пленницы, сердце Никтерис переполняли радость и гордость; порой она с трудом удерживалась, чтобы не вскочить и не закружиться по комнате в танце, весело распевая. Засыпая, вместо расплывчатых картин девушка видела яркие видения. Воистину, бывали времена, когда Никтерис теряла покой и ей не терпелось полюбоваться на свои сокровища, но девушка урезонивала себя, говоря: «Что с того, если я весь век просижу здесь с моей жалкой и тусклой лампой, если снаружи горит лампа, которой дивятся десять тысяч крохотных сияющих светильников!»

Никтерис не сомневалась, что видела тот самый день и то самое солнце, о которых читала в книгах; отныне всегда, читая про день и про солнце, девушка представляла себе ночь и луну; когда же она читала про ночь и луну, в воображении девушки возникала только пещера и висящая в ней лампа.

X. ВЕЛИКАЯ ЛАМПА

Прошло немало времени, прежде чем девушке снова выдалась возможность выйти наружу, потому что Фалька, с тех пор, как обрушилась лампа, сделалась бдительнее и редко оставляла пленницу надолго. Но однажды ночью Никтерис, у которой слегка разболелась голова, прилегла на кровать и закрыла глаза. Она слышала, как Фалька подошла и склонилась над ее изголовьем, но, не желая поддерживать разговор, девушка лежала неподвижно, не открывая глаз. Удостоверившись, что пленница спит, Фалька оставила ее, двигаясь так неслышно, что столь необычная предосторожность заставила Никтерис открыть глаза и посмотреть ей вслед — как раз вовремя, чтобы увидеть, как Фалька исчезла, словно бы пройдя сквозь картину, висящую далеко от привычного выхода. Девушка вскочила, напрочь позабыв о головной боли, и побежала в противоположном направлении; она вышла, наощупь отыскала лестницу и поднялась на крепостную стену. — Увы! Большая комната оказалась далеко не так светла, как маленькая, только что покинутая. Почему? О горе, неизбывное горе! Великая лампа исчезла! Неужели упала и разбилась? — и чудесный свет улетел на широких крыльях, так что теперь этот блистательный светляк парит, летит сквозь другую комнату, еще более просторную, еще более великолепную! Никтерис поглядела вниз, высматривая, не лежат ли на ковре осколки абажура, но не увидела даже ковра. Однако ничего ужасного вроде бы не случилось: не было ни гула, ни землетрясения, потому что все до одного крохотные светильники сияли ярче прежнего, и по их виду никто бы не заключил, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Что, если каждый из этих крохотных светильников вырастает в огромную лампу, и, побыв ею недолго, вынужден уйти и стать еще большей лампой — снаружи, за пределами этих пределов? Ах! — то живое, невидимое, снова пришло к ней — сегодня более властное, чем в прошлый раз! — так нежно расцеловало девушку, так ласково погладило ее щеки и лоб, легко взметнуло волосы, играя с темными локонами! Но вот невесомое дуновение стихло, и все замерло. Это существо тоже ушло? Что же будет дальше? Может статься, крохотные светильники вовсе не вырастают в большие, но сперва падают один за другим и гаснут, уходят? В это мгновение снизу долетел сладостный аромат, затем еще и еще. Ах, восхитительно! Может быть, все они просто минуют ее на пути к великой лампе! Затем послышалась музыка реки: в первый раз девушка была настолько поглощена небом, чтобы обратить внимание еще и на это. Что это? Увы, увы! Еще одно милое живое существо куда-то удаляется! Все они неспешно и торжественно уходят прочь, длинной, прекрасной вереницей, один за другим, и все по пути прощаются с нею! Должно быть, так: все новые и новые дивные звуки раздавались и затихали! Все «Снаружи» уходило куда-то еще, за пределы здешних пределов, следуя за великой и чудесной лампой! И она, Никтерис, останется нынче днем одна-одинешенька в опустевшем мире! Неужели некому повесить новую лампу взамен прежней, чтобы все эти существа не уходили прочь? Опечаленная, девушка возвратилась в свои пещеры. Она пыталась утешить себя, говоря, что, по крайней мере, снаружи останутся безбрежные пространства, но при мысли об 1опустевшем 0пространстве девушка содрогнулась.

Когда ей следующий раз удалось вырваться на волю, на востоке вставал месяц: ну вот, пришла новая лампа, и теперь все будет хорошо, подумала девушка.

Можно до бесконечности описывать смену чувств в душе Никтерис, чувств более разнообразных и неуловимо-тонких, нежели бесчисленные фазы тысячи изменчивых лун. Каждое новое превращение в беспредельном мире природы переполняло душу девушки неизъяснимым блаженством. Вскорости она заподозрила, что новая луна и луна прежняя — это одно и то же, луна ушла и вернулась, подобно ей самой; но, в отличие от нее, луна то чахнет, то снова растет; луна — живая, и подобно ей, Никтерис, находится в плену пещер и тюремщиков; а когда выдается возможность, луна выходит на волю и сияет в небе. Похоже ли ее узилище на темницу Никтерис? И воцаряется ли там кромешная мгла, когда лампа покидает ее пределы? Как туда попасть? При этой мысли девушка впервые посмотрела вниз, а не только вверх и вокруг; и впервые подметила вершины деревьев между нею и ковром. То были пальмы, чьи багряные пальцы удерживали в горстях плоды; и еще эвкалипты, усыпанные крохотными коробочками пуха; олеандры с розами-полукровками; и апельсиновые деревья, в облаках юных серебристых звезд, между которыми тут и там поблескивали сморщенные золотые шары. В лунном сиянии девушка с легкостью различала цвета и оттенки, для нас невидимые, причем вполне ясно, хотя сперва приняла их за очертания и краски ковра огромной комнаты. Никтерис очень хотелось спуститься вниз, к ним, — теперь, когда она поняла, что перед ней — живые существа, только она не знала как. Девушка прошла вдоль всей стены к тому ее концу, что пересекал реку, но лестницы так и не обнаружила. Над рекой она остановилась, благоговейно глядя на струящуюся воду. Что до воды, Никтерис знала только ту, которую пила и в которой купалась; и теперь, любуясь при свете луны на темный, стремительный поток, упоенно распевающий на бегу, девушка не сомневалась, что перед ней — живое существо, проворная, торопливая змея жизни, спешащая — наружу? — куда? Тут Никтерис призадумалась: ту воду, что приносят ей в комнаты для питья и омовения, должно быть, предварительно убивают?

Однажды, поднявшись на стену, Никтерис оказалась во власти свирепого ветра. Буря ревела в кронах деревьев. По небесам неслись огромные тучи, наталкиваясь на крохотные светильники: великая лампа еще не вышла. Все было в смятении. Ветер вцепился в ее одежды и волосы и принялся трясти их, словно пытаясь сорвать. Что она сделала, чем разозлила такое ласковое создание? Или, может быть, это совсем другое существо — того же рода, только крупнее и больше, иного характера и нрава? Но все вокруг кипело яростью! Или, может статься, создания, живущие там, ветер, деревья, облака и река перессорились друг с другом? И теперь воцарится путаница и хаос? Но, пока девушка в изумлении и тревоге озиралась по сторонам, над горизонтом поднялась луна, не в пример более огромная, чем обычно, необъятная и багровая, словно и она налилась гневом оттого, что шум разбудил ее и заставил выйти поглядеть, что это еще затеяли ее дети, с чего это они так разбушевались в ее отсутствие и того и гляди разрушат все до основания. И едва луна встала, как оглушительный ветер унялся и перестал браниться столь свирепо, деревья притихли и теперь стонали не так жалобно, а тучи уже не сталкивались и не преследовали друг дружку с прежним неистовством. Словно радуясь, что одно ее появление внушило детям должное почтение, луна уменьшалась в размерах, восходя по небесной лестнице, раздутые щеки ее опали, лик прояснился и озарился умиротворенной улыбкой: спокойно и торжественно луна поднималась все выше. Но при дворе ее обнаружились измена и мятеж: не успела луна достичь вершины парадной лестницы, как тучи сошлись на совет, позабыв недавние раздоры, и, застыв неподвижно, придвинулись ближе друг к другу и принялись злоумышлять против своей госпожи. А затем, слившись воедино, они дождались, чтобы жертва подошла совсем близко, бросились на луну и поглотили ее. С небесного свода хлынули капли влаги, они лились все быстрее и быстрее, увлажняя щеки Никтерис — и ничем иным быть не могли, кроме как слезами луны, которая плакала, потому что собственные дети душили ее! Никтерис тоже разрыдалась, и, не зная, что и подумать, в смятении ушла в свою комнату.

Следующий раз девушка поднялась на стену, трепеща от страха. И луна оказалась на месте! — далеко на западе! — жалкая, постаревшая, с виду изрядно потрепанная, словно дикие звери небес изглодали ее лик, однако она по-прежнему сияла в небе, живая и невредимая!

XI. ЗАКАТ

Ничего не зная о тьме, луне и звездах, Фотоген охотился целые дни напролет. Верхом на могучем белоснежном скакуне он носился по травянистым равнинам, упиваясь солнцем, сражаясь с ветром и убивая буйволов.

Однажды утром, когда юноша выехал в поле раньше обычного, опередив свою свиту, он приметил неизвестное ему животное, что крадучись выбралось из лощины, куда еще не проникли лучи солнца. Словно стремительная тень, зверь понесся по равнине, забирая к югу, в сторону леса. Фотоген устремился в погоню, обнаружил тушу недоеденного хищником бизона и пришпорил коня. Но зверь мчался вперед огромными скачками, далеко опередив всадника, и вскорости исчез из виду. Повернув назад ни с чем, юноша встретил Фаргу, что следовал за своим подопечным так быстро, как только нес его конь.

— Что это за зверь, Фаргу? — спросил Фотоген. — Ну и бежал же он!

Фаргу предположил, что это был либо леопард, либо молодой лев, что более вероятно, судя по поступи и виду.

— Ну и трусишка! — рассмеялся Фотоген.

— Напрасно ты так уверен, — отозвался Фаргу. — Этому существу неуютно на солнце. Как только солнце сядет, он куда как осмелеет!

Едва успев договорить, Фаргу уже раскаялся в опрометчивых словах. Фотоген промолчал в ответ — и злосчастного ловчего это нимало не утешило. Но увы! — что сказано, то сказано.

— Выходит, этот презренный зверь — один из кошмаров заката, о которых поминала мадам Уэйто! — сказал себе юноша.

Он проохотился весь день, но не так увлеченно, как всегда. Он не шпорил коня изо всех сил и не подстрелил ни одного буйвола. К ужасу своему Фаргу заметил, что юноша пользуется любым предлогом, чтобы проехать дальше к югу, в сторону леса. Но едва солнце стало клониться к западу, Фотоген внезапно словно бы передумал и во весь опор поскакал к дому, так что свита потеряла его из виду. Вернувшись в замок, ловчие обнаружили коня Фотогена в стойле на своем обычном месте, и заключили, что и сам юноша уже в замке. Но на самом деле он вышел через заднюю дверь. Перебравшись через реку в верхней части долины, он снова поднялся на плато и перед самым закатом достиг опушки леса.

Плоский диск струил свет между голых стволов, и, говоря себе, что теперь-то он непременно отыщет зверя, Фотоген устремился в лес. Но уже входя, он обернулся и поглядел на запад. Алый ободок коснулся зубчатой гряды холмов. — А вот теперь мы посмотрим! — сказал Фотоген, но сказал он это в лицо тьме, силу которой еще не изведал. Едва солнце опустилось к шпицам и зубчатым кряжам, в сердце юноши забился необъяснимый страх, подчиняя его себе; и, поскольку Фотоген не испытывал прежде ничего подобного, само ощущение страха привело его в неописуемый ужас. Солнце опускалось все ниже, и страх нарастал, словно гигантская тень мира, делался глубже и темнее. Фотоген даже не мог помыслить, с чем имеет дело, настолько страх лишил его воли. Когда пылающий серп солнца погас, словно лампа, ужас юноши перерос в настоящее безумие. Словно закрылись веки — ибо не было сумерек и луна еще не взошла; ужас и тьма нахлынули вместе, и юноша воспринял их как единое целое. Он уже не был самим собой — или, скорее, таким, каким себя считал. Отвага Фотогена никоим образом не составляла с ним единого целого — он обладал отвагой, но отважен не был; теперь отвага его оставила, и юноша с трудом держался на ногах — во всяком случае, прямо стоять не мог, ибо все до одного суставы отказывались ему служить и все тело его била крупная дрожь. Он был всего лишь искрой солнца, и сам по себе существовать не мог.

Зверь подбирался к нему сзади — неслышно подкрадывался из-за спины! Фотоген обернулся. В лесу царила тьма, но в воображении юноши во тьме тут и там вспыхивали пары зеленых глаз, а у него не осталось сил даже поднять руку, в которой удерживают лук. В исступлении отчаяния он попытался собрать все свое мужество — не для того, чтобы бороться, — этого ему даже не хотелось — но для того, чтобы обратиться в бегство. Набраться смелости и бежать домой — ничего больше не приходило юноше в голову, но даже это оказалось для него невозможным. Однако то, чего он не имел, было ему с позором даровано. В лесу раздался вопль: не то визг, не то рычание, и Фотоген помчался сломя голову, словно раненая кабаном дворняга. Нельзя сказать, что бежал он сам; это страх вселился в его ноги, а Фотоген даже не догадывался, что они двигаются. Но по мере того, как юноша бежал, в нем возрождалась способность к бегству — он набирался храбрости по крайней мере для того, чтобы быть трусом. Звезды почти не давали света. Фотоген мчался сквозь травы, и никто его не преследовал. Как низко он пал, как изменился ничего общего с тем молодым охотником, что на закате поднялся по склону холма! Юноша презирал сам себя: себя, исполненного презрения, что оказался трусом заодно с самим собой, презираемым! На равнине лежала бесформенная и черная, сгорбленная туша буйвола; он далеко обогнул ее и понесся дальше, словно тень, гонимая ветром. Ибо поднялся ветер, и страх Фотогена удвоился, ибо ветер дул ему в спину. Он добежал до края долины и скатился вниз по крутому склону, словно падучая звезда. И в следующее мгновение оставшееся за спиною плато ожило и погналось за ним! Завывая, ветер мчался за ним по пятам, с гвалтом, визгом, воплями, рычанием, хохотом и трескотней, словно все лесные звери летели на крыльях ветра! В ушах юноши стоял громовой топот погони и оглушительный перестук копыт, словно со всех концов равнины к гребню холма, нависшему над юношей, скакали буйволы и антилопы! Задыхаясь, отчаянно хватая воздух ртом, Фотоген побежал к замку.

Едва беглец оказался на дне долины, над краем ее выглянула луна. Прежде Фотогену не доводилось видеть луну — разве что днем, а тогда юноша принимал ее за полупрозрачное серебристое облачко. При взгляде на луну беглец преисполнился нового ужаса — какая призрачная, жуткая, грозная! — и с каким многозначительным видом выглядывает она из-за своей садовой ограды, присматриваясь к внешнему миру! Да это сама ночь! — ожившая тьма! — ищет его, Фотогена! — невыразимый ужас спускается с небес для того, чтобы заледенить ему кровь и испепелить мозг! Юноша всхлипнул и помчался к реке, туда, где поток струился между двумя стенами, в нижней части сада. Он бросился в воду, перебрался на другой берег и без чувств рухнул на траву.

XII. САД

Хотя Никтерис старалась не задерживаться во внешнем мире подолгу и соблюдала все предосторожности, ее бы непременно разоблачили, но случилось так, что припадки, коим была подвержена Уэйто, в последнее время участились и, наконец, недуг надолго приковал колдунью к кровати. Но либо из предусмотрительности, либо в силу возникших подозрений, Фалька, что теперь вынуждена была неотлучно находиться подле госпожи и днем, и ночью, со временем вздумала запирать за собою дверь привычного выхода, так что однажды, толкнувшись в стену, Никтерис к своему изумлению и ужасу обнаружила, что камень противится ее усилиям и не позволяет пройти; и сколько бы девушка не изучала стену, ей так и не удалось понять, чем вызвана подобная перемена. Тогда Никтерис впервые ощутила гнет тюремных стен, повернулась и, в порыве отчаяния, наощупь добралась до картины, за которой как-то раз исчезла Фалька. Там девушка вскоре отыскала нужное место, при нажатии на которое стена поддалась. Сквозь проем Никтерис попала в некое подобие чулана, где слабо мерцал свет небес, синева коих поблекла в зареве луны. Из чулана пленница попала в длинный коридор, озаренный лунным сиянием, и добралась до двери. Дверь открылась под ее рукой, и, к вящей своей радости, Никтерис оказалась в том, 1другом месте, 0однако не на крепостной стене, но в саду, куда ей так хотелось попасть. Бесшумно, словно легкокрылый мотылек, она порхнула под сень деревьев и кустарников, босые ножки девушки ступали по самому мягкому из ковров, с каждым прикосновением убеждаясь, что ковер этот — живой, и поэтому-то столь ласково их привечает. Теплый ветерок реял среди деревьев, то здесь, то там, словно своенравное дитя. Никтерис закружилась в танце среди травы, то и дело оглядываясь через плечо на свою тень. Сперва девушка приняла ее за крохотное черное существо, вздумавшее поддразнить ее, но заметив, что это создание возникает только там, где она, Никтерис, заслоняет луну, и при каждом дереве, каким бы высоким и раскидистым оно не было, непременно состоит один из этих странных спутников, она вскорости научилась не обращать на тень внимания, и со временем тень стала для девушки таким же источником развлечения, как хвост для котенка. Однако среди деревьев Никтерис еще долго чувствовала себя не совсем уютно. Деревья то словно бы порицали гостью за что-то, то вообще ее не замечали, поглощенные своими делами. Переходя от одного к другому и благоговейно поднимая взгляд к таинственному, шелестящему пологу ветвей и листьев, Никтерис вдруг заметила чуть в стороне деревце, непохожее на остальные. Белое, неясное, сверкающее, раскидистое, словно пальма маленькая, хрупкая пальма с небольшой кроной, — оно стремительно росло и, вырастая, пело дивные песни. Однако в размерах это деревце не увеличивалось: да, подрастало оно быстро, но так же быстро рассыпалось на кусочки. Подойдя поближе, Никтерис обнаружила, что деревце это — водное, и сделано из точно такой же воды, что служила ей для умывания — только вода эта, без сомнения, была живая, как река, — однако, надо полагать, другого сорта, поскольку одна проворно скользила по ковру, а вторая взлетала вверх, и падала, и поглощала сама себя, и снова устремлялась ввысь. Девушка опустила ножки в мраморный бассейн — цветочный горшок, из которого росло деревце. Он был полон самой настоящей воды, живой и прохладной! — и до чего приятной, ибо ночь стояла жаркая!

Но цветы! — ах, цветы! — с ними Никтерис тотчас же подружилась. Удивительные создания! — такие добрые, такие прекрасные! — что за краски, что за ароматы — алый аромат, и белый аромат, и желтый аромат — дарили они всем прочим существам! Та, что невидима и вездесуща, забирала у них столько благоухания и уносила прочь! — однако цветы не возражали. Благоухание заменяло им язык: с его помощью цветы сообщали, что они — живые, а вовсе не нарисованные, подобно тем, что украшали стены и ковры в покоях Никтерис.

Девушка блуждала по саду, спускаясь все ниже, и вот, наконец, дошла до реки. Дальше пути не было — Никтерис слегка побаивалась проворной водной змеи, и не без причины! — так что девушка прилегла на поросший травою берег и погрузила ножки в воду, наслаждаясь напором водных струй. Долго сидела она так, на вершине блаженства, любуясь на реку, порою поднимая взгляд к ущербному лику великой лампы и следя, как луна восходит в одной части небесного свода, для того, чтобы опуститься с другой.

XIII. НЕЧТО НОВОЕ

Прелестный мотылек задел крылышками огромные синие глаза Никтерис. Девушка вскочила и побежала за ним — охваченная не охотничьим азартом, но любовью. Сердце Никтерис — как и любое другое сердце, если очистить его от обломков, — было неиссякаемым источником любви; она любила все, что видела. Но, догоняя мотылька, девушка приметила нечто, лежащее на речном берегу, и, не научившись еще бояться чего бы то ни было, поспешила прямиком туда посмотреть, что это. Добежав до места, Никтерис застыла в удивлении. Еще одна девушка — такая же, как она сама! Но что за странный вид у этой девушки! — и что за невиданный на ней наряд! — и, похоже, бедняжка не в силах двинуться! Может, она мертва? Преисполнившись жалости, Никтерис опустилась на траву, приподняла голову Фотогена, положила ее к себе на колени и принялась поглаживать бледное лицо. Прикосновение теплых рук привело юношу в чувство. Темные глаза, в коих не осталось ни искры былого огня, открылись и поглядели вверх, с губ сорвался странный звук, отголосок страха — не то стон, не то всхлип. Но, увидев склонившееся над ним лицо, юноша глубоко вздохнул и замер неподвижно, не сводя с девушки глаз: эти дивные бездны синевы, проблески небес более приветливых, словно бы излучали храбрость и умеряли его ужас. Наконец, дрожащим, исполненным благоговения голосом, пониженным до полушопота, юноша спросил:

— Ты кто?

— Я — Никтерис, — отвечала незнакомка.

— Ты — порождение тьмы и любишь ночь, — предположил юноша. Страх снова шевельнулся в его сердце.

— Может быть, я и порождение тьмы, — отозвалась Никтерис, — я с трудом понимаю, что ты имеешь в виду. Но я не люблю ночь. Я люблю день люблю всем сердцем; а всю ночь напролет я сплю.

— Как так? — спросил Фотоген, приподнимаясь на локте, и снова уронил голову на колени девушки, едва завидев луну. — Как так? — повторил он. — Я же вижу твои глаза, и они широко открыты!

Никтерис только улыбнулась в ответ и погладила светлые пряди; из его речи девушка не поняла ни слова и решила, что бедняжка не знает, что говорит.

— Так это был сон? — снова заговорил Фотоген, протирая глаза. Но тут в мыслях у него прояснилось, он вздрогнул и закричал: — Ох, кошмар, какой кошмар! Вдруг взять и превратиться в труса! — в ничтожного, жалкого, презренного труса! Мне стыдно — непереносимо стыдно! — и 1так 0страшно! Все это так ужасно!

— Чего же тут ужасного? — спросила Никтерис, улыбаясь, как улыбается мать ребенку, пробужденному от ночного кошмара.

— Все, все, — повторял юноша, — вся эта тьма и рев.

— Друг мой, — отвечала Никтерис, — никакого рева в помине нет. Должно быть, ты обладаешь редкостной чуткостью! То, что ты слышишь, — это только поступь воды и беготня той, милее которой на всем свете не сыщешь. Она невидима, я называю ее «Вездесущая», потому что она навещает всех прочих созданий и утешает их. А сейчас она забавляется от души и радует других, слегка их встряхивая, и целуя, и дуя им в лица. Ну, прислушайся: и ты называешь это ревом? Тебе бы ее услышать, когда она не в духе! Не знаю, почему, но так бывает, и тогда она и впрямь немножко ревет.

— Тут ужасно темно! — проговорил Фотоген. Прислушавшись, пока девушка его увещевала, он убедился, что никакого рева и впрямь не слышно.

— Темно! — подхватила Никтерис. — Кабы тебе оказаться в моей комнате, когда землетрясение убило мою лампу! Я тебя не понимаю. Как ты можешь называть это тьмой? Дай-ка погляжу: да, у тебя есть глаза, и притом большие — больше, чем у мадам Уэйто или Фальки — не такие большие, как мои, полагаю; впрочем, своих я не видела. Но только… ах, вот! — теперь я поняла, в чем дело! Ты ничего не видишь, потому что они такие черные! Разумеется! Тьма слепа. Но не бойся: я стану твоими глазами и научу тебя видеть. Посмотри сюда — на эти трогательные белые существа в траве, с остренькими алыми лучиками, собранными воедино. Ох, как я люблю их! Я бы весь день на них любовалась, на лапушек!

Фотоген присмотрелся к цветам и подумал, что нечто похожее он видел и раньше, только никак не может вспомнить, где. Как Никтерис никогда в жизни не видела распустившейся маргаритки, так он никогда не видел закрытого венчика.

Никтерис бессознательно пыталась отвлечь юношу, помочь ему прийти в себя; и странная, мелодичная речь прелестного создания немало помогла Фотогену позабыть о страхе.

— И ты зовешь это тьмой! — повторила Никтерис, словно сама нелепость подобной идеи приводила девушку в замешательство. — Да я могла бы пересчитать каждую прядь зеленых волос — думаю, именно это в книгах называется травой — на расстоянии двух ярдов! Ты только посмотри на великую лампу! Сегодня она светит ярче, чем обычно; не могу взять в толк, с какой стати тебе так пугаться и говорить о тьме!

Приговаривая, Никтерис поглаживала его щеки и волосы, пытаясь успокоить юношу. Но каким несчастным и жалким ощущал себя Фотоген! — и как ясно это отражалось в его лице! Он уже готов был объявить, что ее великая лампа вызывает в нем только ужас и похожа на ведьму, восставшую из гроба, однако юноша не воспитывался в неведении, как Никтерис, и даже в лунном свете понял, что перед ним — женщина, хотя прежде никогда не видел женщин столь юных и милых; и в то время как Никтерис утешала его, помогая совладать со страхом, само присутствие девушки заставляло Фотогена еще сильнее устыдиться собственной слабости. Кроме того, совсем не зная ее нрава, Фотоген опасался рассердить свою спасительницу: а вдруг она уйдет и покинет его в беде! Поэтому юноша лежал неподвижно, не смея шевельнуться; та слабая искра жизни, что еще теплилась в нем, поддерживалась только ею, а ведь если он двинется, то двинется и она, а если она его оставит, он разрыдается как ребенок!

— Каким путем тебе довелось сюда попасть? — спросила Никтерис, обхватив ладонями его лицо.

— Вниз по холму, — отвечал юноша.

— Где ты спишь? — спросила она.

Фотоген указал в направлении замка. Девушка радостно рассмеялась.

— Когда ты научишься не пугаться, тебе захочется всегда выходить со мной, — заверила она.

Про себя Никтерис подумала, что спросит незнакомку, как только та придет в себя, как ей удалось выбраться на волю: ведь наверняка и эта девушка тоже явилась из пещеры, где ее запирают Уэйто и Фалька.

— Ты только погляди на эти чудесные краски, — продолжала Никтерис, указывая на розовый куст: Фотоген не мог разглядеть на нем ни единого цветка. — Они куда прекраснее, чем краски на твоих стенах, верно? И при том живые, и так сладко пахнут!

Про себя Фотоген досадовал, что спасительница заставляет его то и дело открывать глаза, чтобы взглянуть на то, чего он все равно не видит; всякий раз юноша вздрагивал и крепче хватался за ее руку, ибо всякий раз ужас отзывался в его сердце новым приступом боли.

— Ну полно, полно! — увещевала Никтерис, — Так, право же, нельзя. Ты должна быть храброй девушкой, и…

— Девушкой! — закричал Фотоген, в ярости вскакивая на ноги. — Будь ты мужчиной, я бы убил тебя!

— Мужчиной? — повторила Никтерис. — Что это такое? Как я могу быть мужчиной? Мы обе — девушки, разве нет?

— Никакая я тебе не девушка, — отвечал Фотоген, — хотя (добавил он, изменив тон и бросаясь на траву к ее ногам), я дал тебе слишком веские основания обозвать меня девчонкой.

— Ах, теперь ясно! — отозвалась Никтерис. — Конечно же, нет! Ты никак не можешь быть девушкой. Девушки не испытывают страха — без повода. Я все поняла: ты так испугался именно потому, что ты не девушка!

Фотоген передернулся.

— Вовсе нет, — угрюмо возразил он. — Кошмарная тьма наползает на меня, пронизывает мое существо, проникает в самые кости — вот отчего я веду себя, как девчонка. Если бы только встало солнце!

— Солнце? Что это такое? — воскликнула Никтерис: теперь и она почувствовала смутный страх.

Фотоген разразился восторженным дифирамбом, тщетно пытаясь тем самым совладать со страхом собственным.

— Солнце — это душа, и жизнь, и сердце, и гордость вселенной, восклицал он. — Миры кружатся в его лучах, словно пылинки! В свете солнца сердца мужей исполнены силы и храбрости, а когда солнце заходит, храбрость убывает — исчезает вместе с солнцем, и мужчина становится таков, как я сейчас.

— Выходит, это не солнце? — спросила Никтерис задумчиво, указывая на луну.

— Это?! — с непередаваемым презрением воскликнул Фотоген. — Про эту штуку я ничего не знаю, знаю только, что она безобразна и кошмарна. В лучшем случае, это — призрак мертвого солнца. Да, так оно и есть! Вот почему у нее такой жуткий вид!

— Нет, — проговорила Никтерис после долгой, сосредоточенной паузы. Здесь ты, верно, ошибаешься. Я думаю, что солнце — призрак мертвой луны, вот почему оно куда великолепнее, если верить твоим словам. Значит, на свете есть еще одна огромная комната, в крыше которой живет солнце?

— Не понимаю, о чем ты, — отозвался Фотоген. — Но ты желаешь мне добра, я знаю, хотя не след бы тебе обзывать девчонкой беднягу, заплутавшего во тьме. Если ты позволишь мне полежать здесь, положив голову тебе на колени, я бы заснул. Ты ведь станешь хранить и оберегать меня?

— Да, конечно, — отвечала Никтерис, напрочь забывая об опасности, грозящей ей самой. И Фотоген погрузился в сон.

XIV. CОЛНЦЕ

Всю ночь напролет Никтерис и юноша оставались в сердце огромной конусообразной впадины в земле, словно два фараона в одной пирамиде. Фотоген все спал и спал, а Никтерис сидела неподвижно, чтобы не разбудить юношу и не предать его во власть страха.

Луна поднялась к высотам синей вечности: великолепие ночи достигло своего апогея. Река журчала и лепетала приглушенно и тихо, фонтан устремлялся к луне, расцветал на мгновение огромным серебряным цветком, чьи лепестки непрестанно опадали, словно снег, только с неумолчным мелодичным перезвоном, вниз, на ложе покоя; вот проснулся ветер, пронесся среди дерев, задремал и проснулся снова; маргаритки спали на ножках у ног девушки, но Никтерис и не подозревала о том, что цветы спят; розы, казалось, бодрствовали, ибо аромат их разливался в воздухе, но на самом деле они тоже спали — то было лишь благоухание их снов; апельсины таились среди листвы словно золотые лампы, а вокруг покачивались серебристые цветы — души их еще не рожденных детей; запах акации наполнял сад, словно благоухала сама луна.

Наконец, непривычная к свежему воздуху, утомившись от долгого сидения неподвижно, Никтерис задремала. В воздухе похолодало. Близился час, когда девушка обычно укладывалась спать. Она смежила веки — о, только на минутку! — и склонила голову на грудь. Вдруг глаза Никтерис снова широко распахнулись: ведь она обещала охранять сон незнакомца!

В это мгновение в мире произошла перемена. Луна свершила полный круг и теперь глядела на девушку с запада. Никтерис заметила, что лик луны изменился и поблек, словно и она тоже измучена страхом и с высокого трона узрела надвигающийся ужас. Свет ее словно бы растворялся и утекал прочь; луна умирала — уходила, гасла! Однако же все вокруг казалось на удивление ясным — яснее и отчетливее, чем когда-либо. Как может лампа дарить больше света, если у нее самой света почти не осталось? Ах, в этом-то все и дело! До чего же она истомленная, слабая! Это потому, что свет покидает великую лампу и разливается в комнате — вот почему луна кажется такой изможденной и бледной! Она все отдает! Она тает, словно кусочек сахара в воде!

С трудом превозмогая нахлынувший страх, Никтерис попыталась утешиться, глядя на спящего. Какое красивое создание! — как его назвать, девушка не знала, потому что создание рассердилось, когда она назвала его тем самым словом, с каким обращалась к ней Уэйто. И, чудо из чудес! теперь, невзирая на то, что в огромной комнате похолодало, на бледной щеке разливается цвет алой розы. Какие красивые золотые локоны рассыпались у нее на коленях! Как глубоко и ровно это существо дышит! А что это у него за невиданное снаряжение? Что-то похожее она уже видела на стенах катакомб.

Так девушка разговаривала сама с собою, а тем временем лампа становилась все бледнее и бледнее, а мир вокруг прояснялся. Что бы это значило? Лампа умирала — уходила в другое место, о котором поминало создание, заснувшее у Никтерис на коленях, — уходила, чтобы стать солнцем! Но почему вокруг посветлело еще до того, как лампа стала солнцем? Непонятно. Может, именно превращение свершает перемену? Да, так, так! — это приближение смерти преобразило мир! Девушка знала наверняка, потому что смерть пришла и за ней тоже. Она чувствовала ее приближение! Во что же превратится она, Никтерис? Во что-нибудь красивое, похожее на создание, уснувшее у нее на коленях? Хорошо бы! Как бы то ни было, это смерть, сомневаться не приходится! Ибо силы покидали Никтерис по мере того, как вокруг становилось невыносимо светло. Она скоро ослепнет! Что придет раньше — слепота или смерть?

Солнце стремительно набирало высоту. Фотоген проснулся, приподнял голову и вскочил на ноги. Лицо его просияло торжествующей улыбкой. В сердце юноши вскипел дерзкий задор — задор охотника, способного войти в пещеру льва. Никтерис вскрикнула, закрыла лицо руками и крепко зажмурилась. Затем слепо простерла руки к Фотогену, восклицая:

— Ох, мне страшно, так страшно! Что это? Должно быть, смерть! Я не хочу умирать так скоро! Я люблю эту комнату и старую лампу. Я не хочу в другие места! Это ужасно. Я хочу спрятаться. Хочу вернуться в ласковые, нежные, темные объятия всех прочих созданий. Ох, нет, нет!

— Да что с тобой, девушка? — отмахнулся Фотоген с высокомерием, присущим любому мужчине, прежде чем создание противоположного пола наставит его иному. Он стоял, глядя на Никтерис сверху вниз поверх лука, тетиву которого внимательно осматривал. — Теперь нечего бояться, дитя. Настал день. Солнце почти взошло. Гляди! — оно сейчас поднимется над гребнем вон того холма. Прощай. Спасибо, что приютила меня на ночь. Я ухожу. Не будь такой глупышкой. Если я когда-нибудь смогу что-то для тебя сделать… ну и все такое прочее!..

— Не оставляй меня, прошу, не оставляй! — молила Никтерис. — Я умираю! Умираю! Я не могу двинуться. Свет выпивает из меня все силы. Ох, мне так страшно!

Но Фотоген уже перебрался через реку, держа лук над водой в вытянутой руке, чтобы тетива не намокла. Он стремительно пересек ровное плато и взбежал по склону холма. Не слыша ответа, Никтерис отняла руки от глаз. Фотоген уже достиг вершины, и в то же самое мгновение солнечные лучи одели его сверкающим ореолом: величие короля дня снизошло на златокудрого юношу. Подобно сияющему Аполлону, он стоял на гребне холма, исполненный силы и мощи, ослепительно-яркая фигура в центре огненного смерча. Фотоген согнул пламенеющий лук и извлек из колчана светоносную стрелу. С чистым мелодичным звоном стрела сорвалась с тетивы, с победным криком Фотоген устремился вслед за нею и исчез. Сам Аполлон вознесся в небесную высь, и его колчан сеял в мире изумление и восторг. Но мозг бедной Никтерис эти стрелы пронзали раскаленными иглами. Девушка упала, и тьма сомкнулась вокруг нее. Мир превратился в огненную печь. Охваченная отчаянием, обессиленная, в агонии боли, девушка двинулась назад — с трудом, неуверенно, но настойчиво нащупывая путь обратно в келью. Когда приветная тьма катакомб заключила ее в прохладные, умиротворяющие объятия, Никтерис бросилась на кровать и крепко заснула. Она спала долго, живая пленница могилы, в то время как Фотоген наверху, упиваясь величием солнца, гонялся за буйволами среди нагорьев, ни разу не вспомнив о той, что лежала, затерянная во тьме, чье присутствие стало ему защитой, чьи глаза и руки хранили его на протяжении всей ночи. Его уделом снова стали гордость и слава; тьма и позор на время забылись.

XV. ГЕРОЙ-ТРУС

Но едва солнце склонилось к полудню, как Фотоген вспомнил прошедшую ночь в преддверии ночи наступающей, и вспомнил со стыдом. Он показал себя трусом — и не только перед самим собой, но перед девчонкой! — смельчак при свете дня, когда бояться нечего, ночью он дрожит от страха, словно жалкий раб! Что-то здесь не так, не иначе! На него, должно быть, наложили чары! Он съел или выпил что-то такое, что несовместимо с храбростью! Его застали врасплох! Откуда ему было знать, на что похож заход солнца? Неудивительно, что он с непривычки пришел в ужас, увидев ночь такой, какая она есть — а ведь зрелище и в самом деле жуткое! Кроме того, не видно, откуда ждать опасности! Его могли разорвать на куски, унести, проглотить — а он бы и не увидел, куда нанести удар! Юноша цеплялся за каждое оправдание, стремясь, как водится у людей самовлюбленных, избавиться от бремени стыда. В тот день он поражал охотников — нет, приводил их в ужас своей безрассудной дерзостью — и все для того, чтобы доказать себе: он не трус! Но презрение к самому себе не ослабевало. Только одно сулило надежду — решение снова бросить вызов тьме, на этот раз зная, что это такое. Куда благороднее выступить навстречу известной опасности, нежели очертя голову бросаться навстречу той, что кажется пустячной — а еще благороднее бросить вызов безымянному ужасу. Он сумеет победить страх и стереть пятно бесчестья. В обращении с мечом и с луком ему равных нет, сила и храбрость его известны, для таких, как он, существует только опасность. Поражения для него не существует. Теперь он знает, что такое тьма, и встретит ее приход с тем же спокойствием и бесстрашием, как сейчас. И Фотоген снова сказал: «Посмотрим!»

Когда солнце коснулось далекой, зубчатой гряды холмов, юноша стоял у подножия раскидистого бука: и не успело оно скрыться за горизонтом наполовину, как Фотоген задрожал, словно один из листьев позади него при первом вздохе ночного ветра. Как только сияющий диск исчез, юноша в ужасе помчался к долине, и страх его рос с каждой минутой. Презренный трус, он пробежал, промчался, кубарем скатился по склону холма, скорее упал, нежели нырнул в реку и, как и в первый раз, пришел в себя уже в саду, лежа на поросшем травою берегу.

Фотоген открыл глаза, но не девичьи глаза заглянули в них; то были только звезды, затерянные в пустошах не знающей солнца Ночи — кошмарного архиврага, коему он снова бросил вызов, но противостоять не смог. Наверное, девушка еще не вышла из воды? Он попытается заснуть, ибо двинуться не смеет, и, может быть, проснувшись, обнаружит, что голова его покоится на ее коленях, а над ним склоняется прекрасное смуглое лицо с бездонными синими глазами. Однако, пробудившись, Фотоген обнаружил, что по-прежнему покоится на траве, и хотя он вскочил на ноги, ощущая новый прилив храбрости, на охоту он отправился с меньшим рвением, чем накануне, и, несмотря на то, что жизненная сила солнца пульсировала в его сердце и венах, охотился в тот день без особого энтузиазма. Юноша почти ничего не ел, и задумчивость его граничила со скорбью. Во второй раз он побежден и опозорен! Неужели его отвага — не более, чем отблеск солнца в его же помыслах? Неужели он только мяч, коим перебрасываются свет и тьма? Что за жалкое он создание! Но ведь есть еще и третья попытка. Если он и в третий раз оплошает — впрочем, лучше не загадывать, что он подумает о себе в таком случае! Ведь и сейчас все достаточно скверно — а уж тогда!

Увы! — третья попытка тоже не увенчалась успехом. Едва солнце село, Фотоген обратился в бегство, словно за ним гнались легионы демонов.

Семь раз пытался Фотоген устоять перед наступлением ночи, набравшись сил минувшим днем, и семь раз терпел неудачу — каждый раз все более позорную, и растущее чувство стыда со временем затмило все солнечные часы и соединило ночь с ночью, так что муки уязвленного самолюбия, вечные самообвинения, утрата уверенности в себе лишили Фотогена и дневной храбрости тоже. В конце концов, от переутомления, от того, что, вымокнув до нитки в реке, юноша проводил ночь за ночью на открытом воздухе, и, главное, изнывая под гнетом смертельного страха и жгучего стыда, Фотоген не смог заснуть, и на седьмое утро, вместо того, чтобы поехать на охоту, он пробрался в замок и лег в постель. Железное здоровье, ради которого ведьма затратила столько сил, было подорвано: спустя час-другой юноша метался и стонал в горячечном бреду.

XVI. ЗЛОБНАЯ СИДЕЛКА

Как я уже упоминал, Уэйто сама была больна и пребывала в прескверном расположении духа; кроме того, такова особенность всех ведьм: то, что в других пробуждает сочувствие, в ведьмах пробуждает лишь отвращение. Притом, у Уэйто еще сохранились жалкие, беспомощные зачатки угрюмой совести, ровно столько, чтобы ведьма почувствовала себя неуютно — и, в результате, разозлилась еще больше. Засим, прослышав, что Фотоген болен, Уэйто пришла в ярость. Тоже мне, болен! — после того, как она столько всего сделала, чтобы насытить его жизнью вселенной, искрящейся солнечной мощью! Жалкий неудачник, вот он кто, этот мальчишка! А поскольку Фотоген был 1ее 0неудачей, ведьма негодовала на юношу, преисполнилась к нему неприязни и со временем возненавидела. Она взирала на него так, как художник посмотрит на полотно или поэт на стихотворение, которое сам же безнадежно испортил. В сердцах ведьм любовь и ненависть соседствуют рядом и зачастую сталкиваются. И потому ли, что неудача с Фотогеном опрокинула ее замыслы касательно Никтерис, или потому, что недуг еще усилил в ней дьявольское начало, но только теперь ведьме опротивела и девушка. Самая мысль о том, что Никтерис находится в замке, приводила Уэйто в ярость.

Однако же не настолько она была больна, чтобы не пойти в комнату злосчастного Фотогена и не помучить его. Ведьма объявила больному, что ненавидит его хуже змеи, и, как змея, шипела при этом; нос и подбородок ее заострились, а лоб казался необычайно плоским. Фотоген решил, что Уэйто вознамерилась убить его, и почти ничего не ел из того, что ему приносили. Ведьма приказала зашторить все окна, чтобы ни один луч света не проник в спальню больного, однако посредством этого юноша немного привык к темноте. Уэйто брала одну из его стрел, и то щекотала юношу оперенным концом, то покалывала острием, покуда на коже не выступала кровь. Какие замыслы она вынашивала, сказать не могу, однако Фотоген очень скоро вознамерился бежать из замка — а что делать дальше, об этом он подумает после. Может быть, где-то за пределами леса он отыщет свою мать! Если бы не широкие полосы тьмы, отделявшие один день от другого, он бы ничего не боялся!

Но теперь, пока юноша лежал беспомощным в темноте, из мрака то и дело возникало лицо прелестного создания, что в первую, кошмарную ночь так ласково выхаживало его: неужели он никогда больше ее не увидит? Если, как ему подумалось, она — речная нимфа, то почему она не пришла снова? Она могла бы научить его не бояться ночи, потому что она-то явно не испытывала ни малейшего страха! Но ведь когда наступил день, она словно бы испугалась — почему, ежели тогда пугаться было нечего! Может быть, та, которой так уютно во тьме, боится света! Тогда, на восходе солнца, ослепленный эгоистичной радостью, он не дал себе труда заметить состояние девушки и повел себя по отношению к ней с той же жестокостью, с какой обращалась с ним Уэйто — отплатил злом за добро! Какая она была нежная, милая, прелестная! Если есть на свете дикие звери, что выходят только по ночам и боятся света, почему бы не быть и девушкам, созданным по тому же закону — девушкам, которые не переносят света, как он не переносит тьмы! Если бы ему удалось отыскать ее снова! Он повел бы себя иначе — совершенно иначе! Но увы! — может статься, солнце ее убило — растопило — иссушило сожгло! — а ведь наверняка так, если она и впрямь — речная нимфа!

XVII. ВОЛК УЭЙТО

После того страшного утра Никтерис так и не пришла в себя до конца. Внезапная вспышка света едва не убила девушку; и теперь она лежала во тьме, терзаясь воспоминанием о пронзительной боли — и не смея вызывать ее в памяти, ибо самая мысль о ней жгла бедняжку непереносимо. Однако эта боль не шла ни в какое сравнение с той мукой, что причиняло воспоминание о грубости сверкающего создания: его, объятого страхом, она пестовала всю ночь, но едва его страдания передались ей, первое, для чего он воспользовался вернувшейся силой — это чтобы зло высмеять ее! Девушка недоумевала и дивилась; все это было выше ее разумения.

Очень скоро Уэйто задумала недоброе. Ведьма походила на капризного ребенка, которому наскучила игрушка: она готова была разорвать девушку на куски и посмотреть, что из этого выйдет. Она решила поместить Никтерис на солнце и полюбоваться, как та умрет, словно медуза из соленого океана, выброшенная на раскаленную скалу. Это зрелище утишит боль, причиняемую волком. Засим, однажды, незадолго до полудня, пока Никтерис спала самым крепким сном, ведьма приказала подать к дверям занавешенный паланкин и велела двум своим лакеям доставить девушку на равнину. Там ее, по-прежнему спящую, извлекли из паланкина, уложили на траву и оставили.

Уэйто наблюдала за происходящим с вершины своей сторожевой башни с помощью телескопа: едва Никтерис предоставили самой себе, как девушка села — и в следующее мгновение ничком бросилась на землю, пряча лицо в траве.

— Ее поразит солнечный удар, — заметила Уэйто, — этим все и закончится.

Очень скоро на равнине показался огромный горбатый буйвол с густой и косматой гривой: спасаясь от навязчивой мухи, он во весь опор мчался в сторону Никтерис. При виде лежащей девушки зверь прянул в сторону, отбежал на несколько ярдов, остановился, а затем медленно двинулся к ней с видом, ничего доброго не предвещающим. Никтерис замерла неподвижно: она не видела зверя.

— Теперь ее затопчут до смерти! — молвила Уэйто. — От этих тварей ничего иного ждать не приходится.

Подойдя совсем близко, буйвол обнюхал тело и ушел; затем вернулся и снова принюхался, и вдруг развернулся и поскакал прочь, словно демон схватил его за хвост.

Затем появилась антилопа-гну, животное еще более опасное, и поступила примерно так же, а затем — тощий дикий кабан. Но ни одно существо не причинило девушке вреда, и Уэйто вознегодовала на весь сотворенный мир.

Наконец, в тени распущенных волос, синие глаза Никтерис слегка пообвыклись, и первое, что они увидели, явилось для них утешением. Я уже рассказывал, какими Никтерис знала ночные маргаритки: каждая была для нее крохотным заостренным конусом с алым кончиком. Однажды девушка развела лучики одного цветка дрожащими пальцами, опасаясь, что поступает ужасно невоспитанно, и, может быть, причиняет бедняжке боль, однако ей ужасно хотелось узнать, что за тайна сокрыта в цветке столь надежно; так девушка обнаружила золотое сердечко. Но сейчас, прямо перед ее глазами, внутри завесы волос, росла распустившаяся маргаритка: алый кончик раскрылся в карминно-красное колечко, являя взгляду золоченое сердце на серебряном блюдечке. В ласковом сумраке черных прядей Никтерис ясно различала каждую мельчайшую подробность. Девушка не сразу узнала в ней пробудившийся к жизни конус, но спустя мгновение поняла, что это. Кто же так жесток к бедному созданию, что насильно открыл его и выставил золотое сердечко испепеляющим лучам смертоносной лампы? Кто бы то ни был, надо думать, он же бросил здесь и ее, Никтерис — сгореть заживо в жарком огне! Но у нее есть волосы, она может наклонить голову и создать вокруг себя небольшую ласковую ночь! Девушка попыталась пригнуть маргаритку к земле, подальше от солнца, и окутать ее лепестками, словно волосами, но не смогла. Увы! — цветочек, должно быть, уже сгорел и мертв! Никтерис не подозревала, что маргаритка противится ее ласковой настойчивости, потому что с присущей жизни жаждой пьет жизнь вместе со светом того, что Никтерис называла смертоносной лампой. О, как жгла девушку эта лампа!

Но Никтерис продолжала размышлять — сама не зная, как ей это удается; и со временем вспомнила, что, поскольку в огромной комнате нет иной крыши, нежели та, по которой катится огненный шар, крохотный Алый Венчик, должно быть, видел эту лампу тысячу раз и отлично с ней знаком! И лампа его не убила! Раздумывая дальше, девушка задалась вопросом: может быть, нынешнее состояние цветка более совершенно? Ведь теперь не только целое кажется совершенством (так было и раньше), но каждая отдельная деталь являет свое собственное, неповторимое совершенство, что позволяет ей слиться с остальными в высшем совершенстве единого целого. Цветок — он же сам по себе лампа! Золотое сердечко — это свет, а серебряный ободок — алебастровый абажур, искусно расколотый и широко раскрытый, чтобы явить взгляду таящееся внутри величие. Да, лучезарная ипостась — это само совершенство! Так если именно лампа раскрыла цветок, придав ему эту форму, не может быть, чтобы лампа испытывала к нему неприязнь; они, должна быть, сродни — ведь лампа сделала цветок совершенством! Снова и снова возвращаясь к этой мысли, девушка убеждалась: сходство меж ними и впрямь немалое. Что, если цветок маленький правнук лампы, и лампа его неизменно любит? И что, если лампа вовсе не хотела причинить ей, Никтерис, боль, просто иначе нельзя? Алые кончики лепестков словно опалены, как если бы и цветку однажды довелось страдать: что, если лампа и ее, Никтерис, стремится сделать лучше, открывает ее, как цветок? Надо потерпеть и поглядеть, что будет. Какой резкий оттенок у травы! Но, может быть, ее глаза не приспособлены к сиянию яркой лампы, и потому она видит все в ложном свете! Тут Никтерис вспомнила, как отличались от ее глаз глаза того создания, которое не было девушкой и боялось темноты. Ах, если бы пришла тьма и заключила ее в приветные, мягкие, вездесущие объятия! Она подождет, подождет сколько нужно, потерпит и смолчит!

Никтерис лежала без движения, и Уэйто сочла, что та лишилась чувств. Ведьма не сомневалась: ее подопечная умрет еще до того, как настанет ночь, способная оживить ее.

XVIII. СПАСЕНИЕ

Наведя телескоп на безжизненное тело, чтобы с утра сразу же его обнаружить, Уэйто спустилась с башни и направилась в комнату Фотогена. К тому времени юноше стало заметно лучше, и еще до того, как ведьма ушла, он твердо решил бежать из замка той же ночью. Тьма, безусловно, ужасна, но Уэйто еще ужаснее, чем тьма, а днем бежать невозможно. Так что, как только в доме все стихло, юноша потуже затянул пояс, подвесил к нему охотничий нож, положил в карман флягу с вином и немного хлеба, и вооружился луком и стрелами. А затем выбрался из замка и поспешил подняться на равнину. Однако в силу недуга, и ночных кошмаров, и ужаса перед дикими зверями, едва Фотоген ступил на ровное плато, он не смог сделать дальше и шагу и опустился на землю, думая, что лучше умереть, чем жить. Но сон оказался сильнее страха и вскоре сморил-таки юношу, и он растянулся на траве.

Проспал он недолго, и проснулся с таким странным ощущением уюта и безопасности, словно по меньшей мере наступил рассвет. Однако вокруг царила ночь. И небо… нет, не небо, но синие глаза его наяды глядели на юношу сверху вниз. Снова голова Фотогена покоилась на коленях девушки и все было хорошо: ведь девушка явно боялась ночи так же мало, как он — дня.

— Спасибо, — проговорил Фотоген, — ты — словно живая броня для моего сердца, ты отгоняешь от меня страх. Со времен нашей встречи я был очень болен. Ты вышла из реки и поднялась сюда, заметив, как я перебирался на тот берег?

— Я живу не в воде, — отозвалась Никтерис. — Я живу под бледной лампой, а под яркой — умираю.

— Ах, теперь я все понимаю! — воскликнул юноша. — Я бы не стал вести себя так, как в прошлый раз, если бы осознал, что происходит; но я решил, что ты потешаешься надо мной, а я так устроен, что не могу не бояться тьмы. Прости меня за то, что я тебя покинул — говорю тебе, я ровным счетом ничего не понимал. Теперь мне кажется, что ты и впрямь испугалась: так?

— Так, — отвечала Никтерис, — и испугаюсь снова. Но чего боишься ты, мне непонятно. Погляди, как нежна и ласкова тьма, как добра и приветлива, какая она мягкая и бархатистая! Тьма привлекает тебя к груди и любит тебя. Совсем недавно я лежала, слабая и умирающая, под твоей жаркой лампой. Как ты ее зовешь?

— Солнце, — пробормотал Фотоген. — Хотелось бы мне, чтобы оно поторопилось!

— Ах, не желай этого! Не торопи его, ради меня. Я могу охранить тебя от темноты, но у меня нет никого, кто бы защитил меня от света. Говорю тебе: под солнцем я умирала. И вдруг я глубоко вздохнула. Лицо мое овеял прохладный ветерок. Я подняла взгляд. Пытка кончилась, потому что смертоносная лампа исчезла. Надеюсь, она не умерла и не сделалась еще ярче. Невыносимая головная боль стихла, и зрение ко мне вернулось. Я почувствовала, словно заново родилась на свет. Но встала я не сразу, ибо была измучена. Но вот трава сделалась прохладной, и цвет ее утратил былую резкость. На травинках выступило что-то влажное, и теперь ногам стало так приятно, что я вскочила и принялась бегать взад-вперед. Я бегала долго, и вдруг нашла тебя лежащим на земле — точно так же, как недавно лежала я. Так что я села рядом, поберечь тебя до тех пор, пока не вернется твоя жизнь — и моя смерть.

— Какая ты хорошая, о прекрасное создание! Да ты простила меня еще до того, как я попросил об этом! — воскликнул Фотоген.

Так они разговорились, и юноша рассказал ей то, что знал о себе и своей жизни, а она рассказала ему то, что знала о себе, и оба сошлись на том, что следует бежать от Уэйто как можно дальше.

— Должно отправиться в путь немедленно, — проговорила Никтерис.

— Как только наступит утро, — заверил Фотоген.

— Нельзя ждать утра, — возразила девушка, — ведь тогда я не смогу двигаться, а что ты станешь делать следующей ночью? Кроме того, Уэйто видит лучше при дневном свете. Право же, надо идти сейчас, Фотоген. Верь мне: так надо.

— Я не могу, я не смею, — отозвался юноша. — Я не в силах двинуться. Едва я приподнимаю голову от твоих колен, тошнотворный ужас накатывает на меня с новой силой.

— Я буду с тобой, — успокоила Никтерис. — Я позабочусь о тебе до тех пор, пока не взойдет твое ужасное солнце, а потом можешь меня оставить и поскорее уйти. Только, пожалуйста, сперва отведи меня в какое-нибудь темное место, если такое найдется.

— Я никогда не покину тебя, Никтерис, — воскликнул Фотоген. — Только подожди немного: встанет солнце, вернет мне силу, и мы уйдем отсюда вместе и никогда, никогда больше не расстанемся.

— Нет, нет, — настаивала Никтерис, — идти надо сейчас. А ты должен научиться быть сильным в темноте, равно как и при свете дня, иначе ты навсегда останешься храбрецом только наполовину. Я уже начала — я не восстаю против твоего солнца, но стараюсь примириться с ним и понять, что оно такое и чего от меня хочет — причинить мне боль или сделать меня лучше. Ты должен так же поступить с моей тьмой.

— Но ты не знаешь, что за дикие твари живут там, к югу, — возражал Фотоген. — У них огромные зеленые глаза и они заглотят тебя, словно корешок сельдерея, дивное ты создание!

— Пойдем же, пойдем! — требовала Никтерис, — или мне придется притвориться, будто я тебя бросаю, чтобы ты пошел за мной. Я видела зеленые глаза и я спасу тебя от них.

— Ты! Как тебе это удастся? Будь сейчас день, я бы защитил тебя от самого страшного зверя. Но сейчас, из-за этой мерзкой тьмы, я даже разглядеть их не в силах! Я бы и твоих прекрасных глаз не видел, если бы не заключенный в них свет: он позволяет мне заглянуть сквозь них прямо в небеса. О да, твои глаза — окна в небеса за пределами нашего неба. Думаю, в них-то и рождаются звезды.

— Так пойдем же, или я закрою глаза, и ты их больше не увидишь, пока не станешь паинькой, — улыбнулась Никтерис. — Идем. Ты не видишь диких зверей, а я вот вижу.

— Ты видишь! И зовешь меня с собой! — воскликнул Фотоген.

— Да, — отвечала Никтерис. — И, более того, я вижу их задолго до того, как они углядят меня, так что я охраню тебя.

— Но как? — настаивал Фотоген. — Ты не умеешь ни стрелять из лука, ни наносить удары охотничьим ножом!

— Нет, но я умею держаться от них подальше. Послушай, как раз когда я нашла тебя, я играла сразу с двумя-тремя зверюгами. Я их вижу и чую задолго до того, как они подберутся ко мне совсем близко — задолго до того, как они увидят или учуют меня!

— А сейчас ты ведь никого не видишь и не чуешь? — встревоженно переспросил Фотоген, приподнимаясь на локте.

— Нет, никого. Впрочем, сейчас посмотрю, — отвечала Никтерис, легко вскакивая на ноги.

— Ох, нет, нет! Не оставляй меня — ни на минуту не оставляй! закричал Фотоген, изо всех сил напрягая зрение, чтобы не потерять во тьме ее лицо.

— Тише, или они услышат тебя, — отозвалась девушка. — Ветер дует с юга, и учуять нас они не могут. Я это уже поняла. С тех самых пор, как сгустилась милая тьма, я забавлялась с ними: то и дело чуть-чуть подставлю руку ветру, чтобы какой-нибудь хищник меня унюхал!

— Ох, жуть! — воскликнул Фотоген. — Надеюсь, больше тебе это не приходит в голову? Чем это заканчивалось?

— Всегда одним и тем же. Сей же миг хищник оборачивался, глаза его вспыхивали, и зверь мчался прямо на меня — только ты ведь помнишь, что видеть меня он не мог. Но мои глаза куда зорче, его-то я видела превосходно и обегала зверя кругом, пока не почую его — а тогда я знала, что он меня ни за что не найдет. Вот если бы ветер переменился и подул в другую сторону, целая стая ринулась бы на нас и деться нам было бы некуда. Так что лучше пойдем.

Девушка взяла его за руку. Фотоген уступил и поднялся на ноги, и Никтерис повела его прочь. Но ступал юноша с трудом, и по мере того, как шли часы, силы все больше оставляли его.

— Ох, я так устал! — и мне так страшно! — говорил он.

— Обопрись на меня, — велела Никтерис, обнимая юношу за плечи или поглаживая по щеке. — Ну, еще несколько шагов. Ведь каждый шаг прочь от замка — это шаг к спасению. Обопрись, не бойся. Сейчас я сильная и чувствую себя лучше некуда.

Так беглецы шли вперед. Зоркие ночные глаза Никтерис различали не одну пару зеленых глаз, прорезавших тьму, и девушка частенько избирала кружные пути, чтобы обойти их далеко стороной, но ни разу не помянула про них Фотогену. Она осторожно вела юношу по самой мягкой, самой нежной траве, избегая рытвин и выбоин, и ласково разговаривая с ним по пути — о прелестных цветах и звездах — о том, как уютно цветам на их зеленом ложе и как счастливы звезды там, высоко, на ложе синевы!

С приближением утра юноша приободрился, однако но безмерно устал, пройдя столь долгий путь, вместо того, чтобы спать, тем более после затянувшейся болезни. И Никтерис тоже притомилась — оттого, что всю дорогу поддерживала своего спутника, и еще из-за растущего страха перед светом, что уже забрезжил на востоке. Наконец, оба в равной мере изнемогли, и ни один уже не мог помочь другому. Словно сговорившись, беглецы остановились. Обнявшись, стояли они посреди бескрайней, поросшей травою равнины, ни один не смог бы сделать и шагу и находил опору только в слабости другого; стоило одному пошевелиться, и вторая бы не удержалась на ногах. Но по мере того, как одна слабела, другой набирался сил. Ночь шла на убыль, и день вступал в свои права; солнце уже взмывало к горизонту на пенном гребне светоносного прибоя. С приходом солнца Фотоген воскресал к жизни. И вот, наконец, солнце воспарило к небесам, словно птица — от руки Отца Света. Никтерис вскрикнула от боли и спрятала лицо в ладонях.

— Ох, — вздохнула она, — мне так страшно! Грозный свет жжет меня!

Но в тот же миг в слепоте своей она услышала, как Фотоген рассмеялся негромким, ликующим смехом, а в следующее мгновение почувствовала, как ее подхватили сильные руки: она, что всю ночь пестовала и оберегала юношу, словно дитя, теперь лежала в его объятиях, склонив голову ему на плечо, и он понес девушку словно ребенка. Однако Никтерис отличалась большей силой духа, ибо, страдая сильнее, она ничего не боялась.

XIX. ВЕРВОЛЬФ

В тот самый миг, когда Фотоген подхватил Никтерис, телескоп Уэйто яростно вращался, оглядывая равнину. Ведьма в гневе отбросила от себя прибор, побежала к себе в комнату и затворилась в ней. Там она умастила себя с головы до пят особой мазью, распустила длинные рыжие волосы и обвязала их вокруг талии; затем закружилась в танце, все убыстряя и убыстряя темп, приводя себя все в большее и большее исступление, пока на губах у ведьмы не выступила пена бешенства. Со временем Фалька принялась разыскивать госпожу, но той нигде не было.

По мере того, как вставало солнце, ветер постепенно менялся и вскорости подул с севера. Фотоген и Никтерис приближались к опушке леса. Фотоген по-прежнему нес девушку на руках. Но вот она тревожно зашевелилась и шепнула юноше на ухо:

— Я чую дикого зверя — в той стороне, откуда дует ветер.

Фотоген обернулся, поглядел в сторону замка и приметил на равнине темное пятнышко. Оно увеличивалось в размерах; оно скользило над травой со скоростью ветра. Оно неумолимо приближалось. Существо казалось длинным и приземистым — может быть, потому, что мчалось, вытянувшись в струнку. Юноша усадил Никтерис под деревом в тени ствола, натянул лук и извлек самую массивную, самую длинную, самую острую стрелу. Уже вложив стрелу в тетиву, Фотоген разглядел врага: то гигантский волк несся прямо на него. Молодой охотник наполовину извлек из ножен нож, достал из колчана еще одну стрелу, на случай, если первая подведет, прицелился — на хорошем расстоянии, чтобы иметь возможность выстрелить снова, и спустил тетиву. Стрела взвилась в воздух, полетела точнехонько в цель, попала в зверя и снова взлетела в воздух, переломившись надвое. Фотоген тут же схватил вторую, выстрелил, отбросил лук и вытащил нож. Но вторая стрела впилась в грудь волка по самое оперение, зверь перекувырнулся через голову, с глухим стуком ударился о землю, застонал, забился в судорогах и распростерся недвижим.

— Я убил его, Никтерис, — воскликнул Фотоген. — Это огромный рыжий волк!

— Ох, спасибо! — слабо отозвалась Никтерис из-под дерева. — Я знала, что ты справишься. Я ничуточки не боялась.

Фотоген подошел к волку. То было сущее чудовище. Но юноша, раздосадованный нелепым поведением первой стрелы, не хотел потерять ту, что сослужила ему столь хорошую службу; резким рывком он вытащил дротик из груди зверя. И глазам своим не поверил. Перед ним лежал… нет, не волк, а Уэйто, с волосами, обвязанными вокруг талии! Глупая ведьма считала, что сделала себя неуязвимой, однако позабыла, что, мучая Фотогена, она прикасалась руками к одной из его стрел. Юноша бегом возвратился к Никтерис и рассказал ей все.

Никтерис вздрогнула, разрыдалась и отказалась смотреть.

XX. СЧАСТЛИВЫЙ КОНЕЦ

Бежать дальше было ни к чему. Ни один из них не боялся никого, кроме Уэйто. Они оставили тело лежать на равнине и двинулись обратно к замку. Огромная туча наползла на солнце и хлынул проливной дождь; Никтерис приободрилась, зрение отчасти вернулось к ней, и, опираясь на руку Фотогена, девушка тихо побрела по прохладной, влажной траве.

Вскорости на пути им повстречался Фаргу и другие охотники. Фотоген рассказал им, что убил огромного рыжего волка, и это была мадам Уэйто. Охотники выслушали его с подобающей серьезностью, однако ликования скрыть не сумели.

— Я пойду и предам госпожу земле, — объявил Фаргу.

Но на месте обнаружилось, что тело уже захоронено — в утробах всевозможных птиц и зверей, коим вздумалось позавтракать ведьмой.

Тогда Фаргу, догнав молодых людей, весьма мудро посоветовал Фотогену отправиться к королю и рассказать ему все. Но Фотоген, оказавшийся еще мудрее Фаргу, не пожелал отправиться в путь, пока не женится на Никтерис, «ведь тогда, — говорил юноша, — сам король не сможет нас разлучить; а если двое когда-либо не могли жить друг без друга, то это Никтерис и я. Ей еще предстоит научить меня не терять мужества в темноте, а я должен оберегать ее до тех пор, пока она не привыкнет переносить солнечный зной и видеть, а не слепнуть в его лучах.

Они поженились в тот же день. А на следующее утро вместе отправились к королю и поведали ему всю историю от начала и до конца. Но кого же они встретили при дворе, как не отца и мать Фотогена, обоих — в великой милости у короля и королевы! Аврора чуть не умерла от радости и всем рассказала о том, как Уэйто солгала и убедила ее в смерти новорожденного.

Никто ничего не знал о родителях Никтерис, но когда Аврора узнала в лице прелестной девушки свои собственные лазурно-голубые глаза, сияющие сквозь ночь и тучи, странные мысли пришли ей в голову, и подумала она, что даже злые люди порою оказываются звеном, соединяющим людей добрых. Посредством Уэйто, матери, никогда друг друга не видевшие, обменялись глазами в детях.

Король подарил новобрачным замок и земли Уэйто, и там они жили и учили друг друга на протяжении многих лет, пролетевших незаметно. Но еще не минул первый год, как Никтерис уже полюбила день больше ночи, ибо день был венцом и одеянием Фотогена, и убедилась, что день великолепнее ночи, и солнце благороднее луны. А Фотоген полюбил ночь больше дня, ибо в ночи Никтерис обрела мать и приют.

— Но кто знает, — говорила Никтерис Фотогену, — когда мы уйдем, не вступим ли мы в день настолько же более великолепный, чем твой день, насколько твой день великолепнее моей ночи?

 

Серый волк

Однажды весной, в вечерних сумерках, молодой студент-англичанин, путь которого пролег на север вплоть до окраинных пределов Шотландии под названием Оркнейские и Шетлендские острова, оказался на островке последней группы, где его и застигла врасплох гроза с ветром и градом.

Тщетно искал он пристанища: за плотной пеленой дождя взгляд не различал ничего, да и не мог различить: вокруг раскинулась покрытая мхом пустошь.

Странник зашагал вперед, только для того, чтобы не стоять на месте, и со временем оказался на гребне утеса. Заглянув вниз, студент различил в нескольких фугах каменный уступ, на котором понадеялся найти защиту от ветра, задувавшего сзади.

Юноша спустился при помощи рук, под ногой у него что-то захрустело, и, нагнувшись, странник обнаружил, что перед небольшой пещерой в скале в изобилии разбросаны кости мелких животных. Порадовавшись нежданному пристанищу, студент вошел в пещеру и присел на камень.

Гроза разбушевалась с удвоенной силой, и по мере того, как сгущалась тьма, студент встревожился, ибо мысль о том, чтобы переночевать в пещере, его отнюдь не радовала. Он расстался со своими спутниками на противоположном берегу острова, и беспокойство юноши еще усиливалось при мысли о том, что друзья, надо полагать, изрядно волнуются. Наконец, наступило затишье, и в то же мгновение студент услышал крадущиеся, сторожкие шаги словно дикий зверь ступал по костям, рассыпанным у входа в пещеру. Юноша испуганно вскочил, хотя, дав себе труд подумать, вспомнил бы, что опасных зверей на острове не водится. Но не успел он собраться с мыслями, как в проеме возникло женское лицо, и заплутавший путешественник радостно окликнул незнакомку.

При звуке чужого голоса девушка вздрогнула. В темноте пещеры студент не мог рассмотреть ее как следует.

— Не скажете ли вы, как мне добраться через болота до Шиль-Несса?

спросил он.

— Сегодня вам дороги не сыскать, отвечала незнакомка мелодичным голосом и улыбнулась чарующей улыбкой, показав ослепительно-белые зубы.

— Что же мне делать? молвил странник.

— Моя матушка охотно приютит вас, но больше предложить ей нечего.

— Еще минуту назад я и на это не мог рассчитывать, отвечал юноша.

Я буду ей бесконечно признателен.

Незнакомка молча повернулась и вышла из пещеры. Студент последовал за ней.

Девушка двинулась вниз по каменистой тропе к берегу. Она была боса; стройные загорелые ножки с кошачьей грацией ступали по острым камням.

Изорванная одежда едва прикрывала тело, спутанные волосы трепал ветер.

Гибкая, миниатюрная, на вид она казалась не старше двадцати пяти лет.

Длинные пальцы нервно теребили юбку. Осунувшееся лицо ее было мертвенно-бледным, но точеные черты и нежная кожа заключали в себе своеобразную красоту. Тонкие ноздри слегка подрагивали, как и веки, а безупречных очертаний губы казались совершенно бесцветными, словно ток крови под ними иссяк. Глаз ее юноша не смог разглядеть, ибо девушка так и не подняла изящных век.

У подножия утеса приютилась крохотная хижина: естественное углубление в скале служило внутренними покоями. По отвесной скале стелился дым, и отрадный аромат стряпни вселял надежду в душу изголодавшегося путника.

Девушка отворила дверь; студент вошел вслед за своей провожатой. В середине комнаты пылал костер, около него хлопотала старуха. На открытом огне поджаривалась огромная рыбина. Дочь произнесла вполголоса несколько слов, мать обернулась и поздоровалась с незнакомцем. На честном, изборожденном морщинами лице старухи отражалась тревога.

Она стряхнула пыль с единственного стула во всем доме и поставила его для гостя у самого огня, напротив окна, выходящего на узкую полоску желтого песка; истомленные волны равнодушно накатывали на отмель.

Под окном обнаружилась скамья; девушка мотнулась к ней и расположилась в необычной позе: опершись подбородком о ладонь. В следующее мгновение студенту впервые вьдалась возможность рассмотреть синие глаза незнакомки. Девушка не сводила с гостя игранного взгляда, в котором читалась жадность, или скорее алчность, но словно догадавшись, что глаза изобличают или выдают ее, девушка тут же потупилась. И едва опустилась завеса ресниц, как лицо ее, невзирая на мертвенную бледность, показалось почти красивым.

Тем временем рыба зажарилась. Старуха вытерла стол из сосновых досок, установила его поустойчивее на неровном полу и накрыла тонким полотном. Затем выложила рыбу на деревянное блюдо, и пригласила гостя отведать кушанья.

Не видя других приборов, студент извлек из кармана охотничий нож и, разрезав рыбу, предложил первый кусок хозяйке дома.

— Иди сюда, мой ягненочек, проговорила старуха, и дочь подошла к столу. Ноздри и губы ее дрогнули от отвращения.

В следующее мгновение она повернулась и выбежала из хижины.

— Она не любит рыбу, заметила старуха. А мне больше нечего ей предложить.

— Похоже, ей нездоровится, отозвался студент.

Хозяйка вздохнула в ответ, и они отужинали рыбой, заедая ее ржаным хлебом. Едва трапеза подошла к концу, юноша услышал словно бы топоток собачьих лап на песке у самой двери, но не успел он выглянуть из окна, как дверь отворилась и девушка возвратилась в дом. Теперь она выглядела куда лучше, может, потому, что только что умылась. Незнакомка подвинула табуретку к очагу и уселась напротив гостя. Но к вящему своему изумлению и даже ужасу студент заметил на ее ослепительно-белой коже в прорехе рваного платья каплю крови.

Старуха достала бутыль виски, поставила на огонь заржавленный старый чайник и заняла место рядом с ним. Как только вода закипела, она принялась делать пунш в деревянной чаше.

Юноша не сводил глаз с незнакомки; так что со временем он почувствовал, что пленен или, скорее, околдован. Молодая женщина по большей части не поднимала прелестных век, осененных на удивление темными ресницами, и гость заворожено любовался ею, ибо алый отблеск масляной лампы скрадывал странный оттенок кожи.

Но как только ресницы приподнялись и юноша ощутил на себе брошенный украдкой взгляд этих глаз, душа его содрогнулась. Очаровательное личико и алчный взгляд попеременно вызывали в госте то восхищение, то отвращение.

Мать протянула гостю чашу. Тот немного отпил и передал ее девушке.

Девушка поднесла чашу к губам, пригубила только пригубила, не больше!

и поглядела на юношу. Студент решил, что питье, должно быть, отравлено и отуманило его мысли. Волосы незнакомки словно сами собою приглаженной волной легли назад, составив одну линию со лбом, а нижняя часть лица выпятилась вперед, к чаше, обнажая ослепительно-белые, резко выступающие зубы. Но в то же мгновение видение исчезло; девушка вернула чашу матери, встала и поспешно вышла из хижины.

Бормоча извинения, старуха указала на охапку вереска в углу; путешественник, утомленный тяготами дня и ночными наваждениями, рухнул на ложе, завернувшись в плаш. Едва он улегся, гроза разразилась с новой силой; холодный ветер задувал в щели, и только натянув плащ на лицо, юноша мог защититься от его леденящего дыхания. Не в состоянии заснуть, он лежал, прислушиваясь к гулу бури, что нарастал и нарастал, пока в окно не ударили капли.

Наконец дверь открылась: это возвратилась девушка. Она подбросила дров в огонь, придвинула скамью к очагу и прилегла на ней все в той же странной позе, подперев голову рукой и повернувшись к юноше. Он зашевелился; она опустила голову и легла лицом вниз, касаясь лбом скрещенных рук.

Мать куда-то исчезла.

Гость начинал задремывать.

Скрип скамьи разбудил его, и юноше померещилось, что какое-то четвероногое создание размером с крупную собаку тихонько затрусило к двери. Он мог поклясться, что почувствовал порыв ледяного ветра.

Гость напряженно вглядывался во тьму: ему казалось, что он ощущает на себе неотрывный взгляд девушки, но тут над угольями взметнулись искры, на мгновение осветив скамью скамья была пуста. Гадая, что погнало девушку из дому в такую бурю, студент крепко заснул.

В середине ночи юноша проснулся от резкой боли в плече и увидел сверкающие глаза и оскаленные зубы какого-то зверя у самого своего лица.

Когти животного впились ему в плечо, а пасть нацелилась в горло. Но не успели клыки сомкнуться, как гость одной рукой схватил зверя за глотку, а другой потянулся к ножу. Последовала яростная борьба; но, невзирая на терзающие когти, гость нашел-таки нож и открыл его. Он ударил наобум и уже размахнулся поточнее, когда, одним прыжком, одним неистовым усилием, зверь высвободил шею и не то взвыв, не то завизжав, бросился прочь.

Снова стукнула дверь; снова подул ветер, и не стих; каскад брызг обрушился на пол и окатил лицо гостя. Студент спрыгнул с ложа и метнулся к двери.

То была бурная ночь непроглядно-темная, если бы не проблески белой пены на волнах, что разбивались о берег в нескольких ярдах от дома; ярился ветер, ливмя лил дождь. Откуда-то из тьмы донесся жуткий звук, не то вой, не то рыдание. Юноша вернулся в хижину и затворил дверь, однако не нашел ни запора, ни задвижки, чтобы запереть ее.

Лампа почти догорела, и гость не был уверен, различает ли фигуру девушки на скамье или нет. Превозмогая сильное отвращение, он подошел к скамье и ощупал ее руками никого. Юноша уселся и стал ждать восхода заснуть он боялся.

Когда, наконец, рассвело, юноша снова вышел на порог и огляделся.

Утро вставало туманное, ветреное и пасмурное. Ветер стих, но волны бушевали по-прежнему. Студент прошелся взад и вперед по узкой береговой полосе, с нетерпением дожидаясь, чтобы стало посветлее.

Наконец он заслышал шорох в хижине. Вскорости от двери раздался голос старухи:

— А вы раненько поднялись, сэр. Верно, плохо спали?

— Да, неважно, отозвался юноша. Но где ваша дочь?

— Она еще не проснулась, отозвалась старуха. Боюсь что завтрак вам достанется скудный. Глоточек виски да малость рыбы: все, что у меня есть.

Не желая обижать хозяйку, юноша уселся за стол, хотя и безо всякого аппетита. Пока они завтракали, появилась дочь: отвернувшись, она отошла в дальний угол хижины.

Когда спустя минуту-другую девушка снова шагнула на свет, гость заметил, что волосы ее влажны, а лицо еще бледнее, чем накануне. Она казалась изможденной и слабой, взор ее утратил свирепость, и теперь в глазах читалась только печаль. Шею прикрывал хлопчатобумажный платок.

Теперь девушка застенчиво оказывала гостю внимание и больше не избегала его взгляда. Путешественник уже готов был поддаться искушению провести в хижине еще одну ночь и поглядеть, что из этого выйдет, когда старуха заговорила:

— До вечера вряд ли распогодится, сэр, заметила она. Вам лучше пойти, а то ваши друзья уйдут без вас.

Не успел гость ответить, как девушка устремила на него такой умоляющий взгляд, что он в смятении заколебался. Юноша оглянулся на мать: лицо хозяйки исказилось яростью.

Старуха вскочила на ноги и шагнула к дочери, занося руку для удара.

Вскрикнув, девушка втянула голову в плечи. Гость обежал стол, чтобы помешать старухе. Но та уже схватила дочь; платок упал на плеч, и юноша увидел на нежной шейке пять синяков отпечатков пяти пальцев левой руки.

Закричав от ужаса, гость выбежал из дома, но у самой двери оглянулся. Хозяйка недвижно лежала на полу, а огромный серый волк прыжками мчался к нему.

У гостя не нашлось под рукой оружия, а если бы и нашлось, то рыцарская натура юноши не позволила бы ему причинить вред женщине, пусть даже в обличии волка.

Инстинктивно напрягся, подался чуть вперед и вытянул руки, согнув пальцы, готовый снова схватить зверя за горло в том месте, где остались предательские отметины. Но волк увернулся в прыжке, обреченно подумал, что вот-вот в него вопьются клыки но вместо того молодая женщина зарыдала у него на груди, обнимая его за шею. В следующее мгновение серый волк вырвался и с воем помчался вверх по утесу.

Придя в себя, насколько возможно, юноша поспешил туда же, ибо был единственный путь к болотам, через которые ему предстояло пере6раться, чтобы отыскать сотоварищей.

Вдруг он услышал хруст костей судя по звуку, зверь их не ел, но переламывал в зубах в приступе ярости и досады; подняв взгляд, путник увидел прямо над собою вход в ту самую пещеру, где он укрылся накануне.

Призвав на помощь все свое мужество, он прокрался мимо, стараясь ступать как можно тише. Изнутри доносились звуки — не то стоны, не то рычание.

Дойдя до вершины, юноша помчался со всех ног через болота и, только оказавшись на достаточном расстоянии, осмелился оглянуться назад.

Девушка стояла на краю утеса, заламывая руки: фигура ее отчетливо выделялась на фоне неба. Раздался и стих горестный стон. Незнакомка не попыталась последовать за ним, и путник достиг противоположного берега целым и невредимым.

 

Наперекор

Глава I

Как-то раз Королеве фей прискучило, что у нее такие примерные подданные, и захотелось заполучить себе ко двору пару-тройку простых смертных. Поискала она, посмотрела и выбрала двоих. Только как заманить их в Волшебную страну?

— Ваше величество! — вызвалась наконец дочка премьер-министра. — Позвольте, я приведу вам девчонку.

Дочку премьер-министра звали Душистый Горошек, в честь прапрапрабабушки, и была она такая грациозная

и так умильно склоняла головку, что Королева не стала долго думать.

— И как же ты, Душистый Горошек, собираешься это сделать?

— А я открою ей дорогу, а назад пути не дам.

— Да, да, я слышала, ты у нас мастерица на всякие проделки; ну хорошо, попробуй.

В тот день Королева восседала на открытой лесной полянке, совсем ровной кроме одной-единственной кро­товины. Не успела Королева дать Душистому Горошку свое высочайшее повеление, как из кротовины тут же вы­сунулся гоблин.

— Ваше величество! — прокричал он. — Позвольте, я приведу мальчишку!

— Ты? — воскликнула Королева. — И как же ты собираешься это сделать?

Гоблин принялся извиваться и корчиться, выбираясь из земли, словно сам был ужом, а весь мир его кожей, — да так забавно, что все придворные покатились со смеху. Выбравшись, он вдруг покатился то ли клубком, то ли кувырком, то ли и так и сяк сразу, и докатился до самого леса. Придворные с хохотом помчались за ним, оставив Королеву восседать на троне в гордом одиночестве. Но добежав до леса, они увидели, что гоблина (а звали его Мухомором) и след простыл. Только они начали его искать, как он высунулся из кротовины как ни в чем ни бы­вало.

— А вот как, ваше величество!

— Я смотрю, ты не слишком торопился с ответом, — отозвалась Королева, смеясь.

— Дело известное; поспешишь — людей насмешишь, ваше величество, — ухмыляясь, ответствовал Мухомор.

— Верно. Ну хорошо, так и быть, попробуй.

И гоблин, поклонившись — если только можно поклониться, когда над землей торчит только голова и полшеи — исчез в норе.

Глава II

Ни один смертный, да и ни одна фея не скажет, где начинается Волшебная страна и где она кончается. Но где-то на самой ее окраине стояла очень симпатичная деревушка, и жили в ней очень симпатичные крестьяне. Дочку местного сквайра звали Алисой, и была она хорошенькая и приветливая. Друзья говорили, что она похожа на фею, а остальные считали ее глупышкой.

Одним розовым летним вечером Алиса лежала у себя в спальне, мечтательно глядя на стену, которая словно покрылась розовыми хлопьями заката. Розовый свет просочился Алисе в голову, окрасив ее изнутри, и ей почу­дилось, что она читает книжку сказок. Ей казалось, будто перед ней раскинулось западное море с волнами, багро­выми от вечернего солнца. Когда свет постепенно потух и стена стала совсем обыкновенной, Алиса вздохнула.

— Ну почему нельзя сделать так, чтобы всегда был закат? — задумчиво проговорила она. — Не люблю, когда все серое!

— Если хочешь, я могу отвести тебя туда, где закат не кончается никогда, — произнес рядом с ней тоненький мелодичный голосок.

Алиса опустила глаза и увидела на покрывале очаровательное крошечное существо. Как ни странно, появле­ние миниатюрной дамы показалось ей совершенно естественным: ведь даже если что-то кажется нам совершенно невероятным, стоит ему случиться, и мы уже ничуть не удивляемся. Гостья была одета в белое платье с накидкой закатного багрянца, словно пренарядный цветочек душистого горошка, а на голове у нее был венок из перепле­тенных усиков вьюнка, скрепленных впереди маленьким золотым жучком.

— Извините, а вы — фея? — спросила Алиса.

— Фея. Ну что, хочешь пойти со мной к закату?

— Конечно, хочу!

Алиса хотела было встать, но обнаружила, что стала такой же маленькой, как и ее гостья. С квадратика сте­ганого покрывала спальня походила на огромный зал с расписным потолком. Алиса пошла навстречу фее, но тут же запнулась о бахрому шва, узором вьющегося по ткани. Фея взяла ее за руку и повела к дальнему краю кровати. Не успели они сделать и нескольких шагов, как Алиса увидела, что идет рядом с высокой, стройной дамой. Сама она тоже стала совсем как прежде, а бахрома покрывала оказалась кустиками дрока, ракитника и вереска на склоне холма.

— Где это мы? — спросила Алиса

— В пути, — ответила фея.

Ответ Алисе не понравился, и она сказала:

— Я хочу домой.

— Тогда всего хорошего! — ответила фея.

Алиса оглянулась. Вокруг них простиралась широкая холмистая долина. Невозможно было даже понять, как они сюда попали.

— Видно, мне придется и дальше идти с вами, — сказала она.

Они продолжали спускаться по холму и вскоре уже шли по чудеснейшей луговой траве. Рядом, подпрыгивая, бежал ручеек без русла и берегов, то петляя между стеблями, то подминая под себя траву. Звучал он до странно­сти громко, особенно для такой маленькой струйки, бегущей по такому гладкому склону. Постепенно холм ста­новился все покатее, а ручеек журчал все тише и разливался все шире. Наконец они очутились в роще длинных прямых тополей, растущих прямо из воды, потому что ручеек добежал до деревьев и разлился в озеро. Алиса по­думала, что дальше идти некуда, но Душистый Горошек продолжала вести ее за собой, и они пошли прямо по во­де. Было уже темно, но под водой все светилось бледным тихим светом. На пути им то и дело попадались глубо­кие омуты, но в них не было ни тины, ни лягушек, ни ящериц, ни угрей, а все дно без остатка было покрыто мяг­кой, ярко-зеленой травой. По краям омутов, под водой, росли первоцветы, фиалки и вероники. Какой бы цветок ни пришел Алисе на ум, как она, поискав глазами, тут же замечала его. Когда на пути им попадался омут, фея пускалась вплавь, и Алиса плыла рядом с нею, но, выбравшись, они оказывались совершенно сухими, хотя вода была восхитительно мокрая, как и полагается воде. Кроме деревьев из нее росли великолепные высокие лилии, шток-розы, ирисы, гладиолусы и много других цветов с прямыми, длинными стеблями. С каждого стебля и ле­пестка, с каждого прутика и усика то и дело срывались яркие капли. Копились они медленно, но стебельков, пру­тиков и усиков было так много, что вокруг по гладкой поверхности озера непрестанно раздавался мелодичный плеск алмазного дождя. Пока они шли, взошла луна, окинув все бледной дымкой света, и алмазные капли превра­тились в дрожащие жемчужины. Над верхушками деревьев засветились лунные нибмы, вода заснула, а цветам начали сниться сны.

— Смотри, — сказала фея, — вон те дремлющие лилии как раз снятся какому-то малышу. Я вижу, как они улы­баются. Здесь рождается все, что является ночью детям.

— Значит, это страна снов? — спросила Алиса?

— Если тебе так хочется, — ответила фея.

— А до дома отсюда далеко?

— Чем дальше идешь, тем ближе ты к дому.

С этими словами фея сорвала несколько маков и протянула их Алисе, а когда они подошли к следующему омуту, велела ей бросить цветы в воду. Алиса послушалась, а потом сама вошла в воду, опустила голову на цветы и тут же начала тонуть. Она опускалась все ниже и ниже, пока не обнаружила, что лежит в густой высокой траве на дне глубокого омута, с маками под головой. Сквозь толщу прозрачной воды она видела яркую луну, тоже сон­ную, и лишь легкие дождинки, капающие с высоких цветов по краям омута, нарушали ее покой. Она заснула, и всю ночь ей снился ее дом.

Глава III

Ричард — для сказки имя вполне подходящее — был сыном вдовы из той самой деревушки, где жила Алиса. Он был так беден, что никто его особо не привечал, и он мало где бывал, а больше сидел дома, читал книжки и помогал матери. Потому был он застенчив и немного неловок, так что у тех, кто судит о людях по внешности, вряд ли сложилось бы о нем благоприятное впечатление. Алиса тоже отнеслась бы к нему с презрением, окажись он рядом, да только ничего подобного никогда не случалось.

Ричард уже давно откладывал из своего скудного заработка, чтобы купить матери новый зонт: приближалась зима, а старый совсем истрепался. И вот одним ясным летним вечером, когда, по подсчетам Ричарда, зонты должны были продаваться совсем задешево, он пошел на базар прицениться и увидел, что прямо посередине ры­ночной площади какой-то странноватый на вид человечек торгует не чем-нибудь, а зонтами. Это было то, что надо! Человечек на все лады расхваливал свой товар, но деньги за него просил такие смехотворные, что покупа­тели нерешительно переминались с ноги на ногу. Зонтики были раскрыты и стояли у всех на виду ручками вниз, как две дюжины маленьких шатров, а торговец прохаживался рядом и разглагольствовал. Правда, трогать зонты он не позволял. Заметив Ричарда, он на секунду замолчал, а потом неожиданно заявил совсем другим тоном:

— Ну что ж, многоуважаемые зонтики, раз никто не хочет вас покупать, пора собираться восвояси.

Тут зонтики с усилием поднялись и заковыляли прочь. Покупатели, открыв рты, смотрели им вслед, потому что вдруг увидели, что то были вовсе не зонтики, а стая черных гусей. За ними, громко кулдыкая, шествовал огромный индюк, погоняя их прямо к лесу.

«Тут что-то неспроста, — подумал Ричард. — Но если зонтик будет еще и яйца откладывать, тем лучше!» Остальные покупатели начали понемногу приходить в себя и посмеиваться друг над другом, а Ричард со всех ног кинулся за гусями. Он нагнал их в переулке, подхватил одного, но обнаружил, что держит огромного ежа. Он ис­пуганно выпустил его из рук, и тот, как ни в чем ни бывало, снова гусем заковылял прочь, да и все остальные так зашипели и загоготали, что ошибиться было невозможно. Индюк же так рьяно кулдыкал, кудахтал и колготал, что едва не поперхнулся. Однако он тут же оправился и продолжал с нелепой важностью вышагивать дальше. По правде говоря, время от времени он словно забывал о своей индюшачьей сущности и начинал хохотать, как поло­умный.

Внезапно все гуси вытянули шеи, зашипели и стрелой полетели в лес вместе с индюком. Ричард устремился за ними и, добежав до опушки, увидел, что гуси, подвешенные за лапы, рядком свисают с деревьев по обе сторо­ны тропинки, а индюк шествует себе дальше. Ричард пошел было за ним, но не успел миновать и половины гусей, как со всех сторон поднялся страшный шип, и гусиные шеи начали тянуться и вытягиваться, пока рядом с ним не оказалось тридцать широких клювов, шипящих прямо ему в лицо, в уши и в затылок. Индюк оглянулся, увидел, что происходит, и повернул назад. Он поднял голову к первому гусю и что-то яростно ему прокулдыкал. Тот за­молчал и упал с дерева на землю. За первым гусем последовал второй, третий и так далее, пока индюк не скулды- кал их всех наземь. Ричард думал, что они снова собьются вместе и пойдут за своим вожаком, но вместо гусей увидел лишь россыпь огромных грибов-дождевиков.

«Все, с меня хватит! — подумал Ричард. — Пойду-ка я домой»

— Да, да, ступай-ка домой, Ричард! — вдруг крякнул кто-то совсем близко.

Ричард опустил глаза и увидел, что индюк превратился в самого курьезного на вид человечка, какого он только видел.

— Ступайте, ступайте домой, господин Ричард, — осклабившись повторил тот.

— Вот еще! — ответил Ричард. — Вы мне не указ!

— Тогда пойдемте со мной, господин Ричард.

— И с вами не пойду, пока не узнаю, зачем.

— А если я подарю вам роскошный зонтик для вашей матушки?

— А я от чужих подарков не беру!

— Да разве я здесь чужой? Что вы, что вы! Как раз наоборот!

Тут гоблин брякнулся на землю и покатился — то клубком, то кувырком, во все стороны сразу. Ричард не­вольно рассмеялся и пошел было за ним, но тот неожиданно плюхнулся в большую яму с водой.

«Так ему и надо!» — подумал Ричард.

— Так ему и надо! — завопил Мухомор, выбираясь из ямы и отряхиваясь, как спаниель. — Я и хотел сюда по­пасть, только катился слишком быстро.

Тут он снова покатился — даже быстрее, чем раньше, хотя шли они в гору — и катился все выше и выше, пока они не оказались на макушке внушительного холма, покрытого пальмами.

— Ножик у тебя есть? — резко остановившись, вопросил гоблин, словно всю дорогу шел себе спокойно, как нормальные люди.

Ричард вытащил из кармана перочинный ножик и протянул его своему спутнику, а тот, не раздумывая, по­лоснул лезвием по стволу одной из пальм. Он проделал то же самое со следующим деревом, потом с другим, и c третьим, пока не порезал все до одного. Ричард, следуя за ним, увидел, что из глубоких надрезов заструились крохотные ручейки, прозрачнее чистейшей воды. Ручейки текли все сильнее, и когда Ричард дошел до последнего дерева, вся пальмовая рощица уже позванивала и шелестела маленькими родничками, сбегающими по стволам. Воды все прибывало, и вскоре по склону холма уже сбегала резвая речушка.

— Держи свой нож, — сказал гоблин, но не успел Ричард положить нож в карман, как речушка превратилась в самый настоящий поток.

— Ну что, за мной! — распорядился Мухомор и плюхнулся в воду.

— По-моему, в лодке лучше! — крикнул в ответ Ричард.

— Вот тупица! — возмущенно проорал гоблин, выбравшись из воды и карабкаясь вверх по холму с того места, куда поток успел его утащить. Корчась и пыхтя, как от неимоверных усилий, он с невероятной быстротой дополз до верхушки одной из пальм, отломил огромный лист, швырнул его вниз и сам свалился за ним вслед, отскочив от земли, словно мячик. Затем он положил лист на воду, схватился за стебель и велел Ричарду забираться. Тот послушался. От тяжести лист глубоко прогнулся посередине, но тут Мухомор отпустил стебель, и лист стрелой полетел вниз по течению.

Так началось это странное и восхитительное путешествие. Сверкающий алмазом ручей стремительными прыжками мчался вниз по холму, пока не добежал до широкого луга. Гоблин катился в воде рядом с лодкой, словно клубок водорослей, а Ричард победно летел по низкой, поросшей травой долине на своем водяном ска­куне. Поток несся прямо, как стрела и, как ни странно, двигался скачками, как водяной хребет или волна, не пет­ляя и всегда неумолимо прыгая вперед. Ему не нужно было русла, он не сворачивал ни перед каким препятствием и накрывал все, что пересекало ему дорогу, словно гигантская водяная змея, заполняющая телом все ямки и буг­ры на своем пути. Если на пути попадалась стена, поток останавливался прямо перед ней, продолжая быстро при­бывать и набирать силу, пока вода не переливалась через край, спрыгивая с другой стороны и устремляясь даль­ше.

Вскоре Ричард заметил, что ручей медленно поднимается по поросшему травой холму. Волны изгибались назад, как от ветра, словно с трудом удерживаясь от того, чтобы снова не сбежать вниз. Однако ручей упорно полз вверх вместе со своими волнами. Дело было нелегкое, но оказалось ему по силам. Добравшись до вершины холма, он понес их дальше по долине, поверх лилового вереска, голубых колокольчиков, кружевных папоротни­ков и высоких наперстянок, усыпанных лиловыми и белыми бубенчиками. Пальмовый лист с загибающимися внутрь краями оказался для Ричарда отличной лодкой, а Мухомор так и барахтался рядом в воде, как морская свинка.

Внезапно вода потекла очень быстро, все быстрее и быстрее, а потом вдруг с громким всплеском сбросила их в глубокое озеро и разом остановилась. Мухомор камнем ушел под воду, но вскоре всплыл, ухмыляясь и отпле­вываясь, а лодочка Ричарда заплясала и закачалась на волнах, как судно во время бури, но внутрь не попало ни капли. Гоблин усиленно заработал руками и ногами, толкая лодку и таща ее за собой, но озеро было таким непо­движным, а движение таким приятным, что Ричард крепко заснул.

ГлаваIV

Проснувшись, он обнаружил, что все еще лежит на широком пальмовом листе. Он был один посредине озера, из которого повсюду росли цветы и деревья. Солнце только что поднялось над кронами деревьев. Падающие с цветов капли приветствовали его своей музыкой, туман рассеивался, и там, где на озерную гладь падал солнеч­ный свет, вода была прозрачной, как стекло.

Ричард посмотрел вниз и увидел, что прямо под ним, глубоко на дне лежит Алиса — утонувшая, как ему пока­залось. Он уже рванулся было в воду, но вдруг увидел, что она открыла глаза и в тот же миг начала плавно поды­маться на поверхность. Он протянул ей руку, но она презрительно отдернула свою и, подплыв к дереву, уселась на нижнюю ветку, про себя размышляя, как это сын нищей вдовы смог отыскать дорогу в Волшебную страну. Ей это совсем не понравилось. Это было возмутительным посягательством на ее привилегированное положение.

— И как, интересно, ты здесь оказался? — поинтересовалась она с расстояния в шесть ярдов.

— Меня привел гоблин.

— Ах вот как! Так я и думала. А меня — фея.

— И где она, эта твоя фея?

— Я здесь, — сказала Душистый Горошек, медленно поднимаясь из воды рядом с деревом, на котором сидела Алиса.

— А где твой гоблин? — не осталась в долгу Алиса.

— Я здесь, — прокричал Мухомор, рыбкой вылетел из воды, кувыркнулся в воздухе и с шумным плеском булькнулся назад. Его голова тут же вынырнула рядом с Душистым Горошком, но та, будучи привычной к таким фокусам, только рассмеялась.

— Ну что, симпатичный парнишка? — ухмыльнулся Мухомор.

— Даже очень! Хотя манерам его еще учить и учить.

— Ну, это уж ты сама! Может, поменяемся?

— Я не против. Правда, девчонка совсем глупенькая.

— Это ерунда. Мальчишка для меня слишком умен.

Он канул под воду и вынырнул у самых ног Алисы. Та взвизгнула от страха. Фея же, словно водяная лилия, заскользила к Ричарду. «Какая она хорошенькая!» — подумал он, но услышав, как Алиса снова завизжала, сказал:

— Вы уж не бросайте Алису, пожалуйста; она ужасно боится этого гоблина. Хотя знаешь, Алиса, по-моему, он не причинит тебе вреда.

— Да ничего он ей не сделает! — ответила Душистый Горошек. — А я от нее устала. Пусть лучше он ведет ее к Королеве, а я отведу тебя.

— Но я не хочу туда идти!

— Все равно придется. Потому что домой тебе не попасть. Ты не знаешь дороги.

— Ричард! Ричард! — в ужасе завопила Алиса.

Ричард тут же выпрыгнул из лодки и через секунду был рядом с ней.

— Он меня ущипнул! — жалобно вскрикнула Алиса.

Ричард отвесил гоблину здоровенного тумака, но кулак его отскочил, словно голова у Мухомора была из ту­гой резины. Однако гоблин яростно набычился, проревел: «Ты еще за это поплатишься!» и исчез под водой.

— Идем же скорее, Ричард, а то он тебя убьет! — воскликнула фея.

— А вот уж в этом виноваты только вы сами, — ответил Ричард. — Как хотите, но Алису я не брошу.

Когда фея увидела, что они с Мухомором остались ни с чем (потому что феи не могут ничего сделать со смертными против их воли), то уселась в ричардову лодку и поплыла прочь, держа свою накидку вместо паруса. Вскоре она исчезла, и Ричард с Алисой остались вдвоем.

— Ты прогнал мою фею! — гневно крикнула Алиса. — Как я теперь попаду домой? Это ты во всем виноват, глупый, дурной мальчишка!

— Я прогнал не фею, а гоблина, — возразил Ричард.

— В любом случае, будь так добр, сядь с другой стороны дерева. Подумать только, что сказал бы мой папа, если бы увидел, что я тут с тобой разговариваю!

Ричард замолчал и начал думать, что делать дальше. Пока он думал, Алиса, не переставая, плакала.

— Давай поплывем к следующему дереву, — наконец предложил Ричард.

— Не хочу! — отрезала Алиса.

Тогда Ричард преспокойно спрыгнул в воду один и поплыл к своей цели, но тут же услышал за спиной ее крик: «Ричард! Ричард!» Этого-то ему и было надо. Он повернул назад, и Алиса спрыгнула в воду. С его помо­щью она плыла довольно сносно, и вскоре они добрались до следующего дерева. «А теперь к следующему», — сказал Ричард, и они поплыли к следующему дереву, а потом еще к одному, а потом к третьему. Каждое новое дерево было больше и толще предыдущего, и впереди виднелись деревья еще больше и толще. Так они и плыли от одного дерева к другому, пока перед ними не оказался такой большущий ствол, обогнуть который они уже не могли. Что же им теперь было делать? Оставалось одно: вскарабкаться по дереву вверх. Алисе стало жутко от одной этой мысли, но Ричард полез первым, а она последовала за ним, ставя ногу туда, куда и он, и то и дело цеп­ляясь за его лодыжку, и они медленно, но верно начали подниматься. Им попадалось множество сучков от обло­мавшихся сухих веток, да и кора была твердая, как каменистый утес, так что рукам было за что цепляться, а но­гам — на что опереться.

Они лезли так довольно долго и порядком устали.

— Ричард! — взмолилась Алиса. — Я сейчас упаду, честное слово! И зачем ты только повел нас этой дорогой?

И она снова заплакала. Но как раз в эту минуту Ричард ухватился за ветку у себя над головой, нагнувшись,

подхватил Алису под руку и держал ее, пока она не успокоилась. Вскоре они добрались до большого разветвле­ния и уселись отдохнуть.

— Видишь, как здорово! — весело воскликнул Ричард.

— Что здорово? — надувшись, буркнула Алиса.

— Ну как же! Есть где посидеть, отдохнуть минутку. Я ужас как устал.

— Какой ты все-таки эгоист! — воскликнула Алиса. — Если даже ты устал, представь, каково сейчас мне!

— Так же как и мне, — ответил Ричард. — Ты тоже устала. Но мы все-таки молодцы… Ой, смотри! Что это?

День уже померк, и ночь была так близко, что в сумеречной тени дерева все очертания стали зыбкими и не­ясными, однако в тусклом свете им все же удалось разглядеть в стволе углубление, а в нем — огромного рогатого филина в нацепленных на клюв зеленых очках и с книжкой в лапе. Филин не обратил на непрошеных гостей ни малейшего внимания и продолжал что-то бормотать себе под нос. О чем? А вот о чем: о книге, которую держал вверх ногами:

— Ужжжжжассссно глупая книжка! Ничего стоящего! Все вверх ногами! Глупая книжжжжонка! Сказано, будто филины не умеют читать! Да я хоть сзади наперед что угодно прочитаю!

— По-моему, это снова наш гоблин, — прошептал Ричард. — Но на прямой вопрос ему все равно придется ска­зать правду, потому что в Волшебной стране явную ложь говорить нельзя.

— Лучше не спрашивай его, Ричард! Ведь ты так сильно его стукнул!

— Он получил по заслугам, так что пусть платит мне той же монетой… Извините! А где тут выход? (он нароч­но не прибавил «Будьте так любезны» или «Скажите, пожалуйста», потому что тогда от прямого ответа было бы очень легко уклониться).

— Вниззззу! — просвистел Филин, даже не подняв глаз от книги, которую все это время читал вверх ногами — такой он был ученый.

— Честное слово? Честное слово старого, уважаемого Филина? — не унимался Ричард.

— Еще чччего, — прошипел Филин, и Ричард уже совсем подумал было, что никакой он не филин. Он продол­жал пристально в него всматриваться, как вдруг тот, не отводя глаз от страницы, проскрипел: «Спою-ка я пес­ню», и начал:

Мир, как я, никто не знает; это я докажу. Когда люди засыпают, я на ветке сижу. Я ужасно умный филин, всей ученых умней, Потому что я читаю лишь в ночи при луне. Потому что я читаю лишь в очках на носу, Только так всю мудрость мира я с собой унесу. Уххху-хху, ахха-хха, уххху-хху.

Я умею видеть ветер. Кто еще может так? Вижу сны, что прячет ветер в свой дурацкий колпак, Вижу я, как пролетая, он встает на дыбы И с ухмылкой выдувает их из носа-трубы. Десять тысяч слов и мыслей, что не схватишь умом, Я пишу-пишу чернилами и старым пером, Ахха-ххха, уххху-ххум — вот так ум!

Это ум, а не ученость — мне она не нужна. Ведь никто другой не видит, как наседка-луна, Каждой ночью до зари сидит на море-гнезде И высиживает лодки на плескучей воде, А когда ракушки хором запоют, как коты, По жемчужине пихает в им в раскрытые рты.

Уххху-ххум, вот вам ум, как нигде!

Еще не закончив песни, Филин швырнул книгу Ричарду в лицо, расправил громадные, мягкие, бесшумные крылья и исчез где-то в глубинах дерева. Книга стукнула Ричарда по голове, но на поверку оказалась лишь ком­ком влажного мха.

Ричард уже успел заметить за одной из ветвей дупло и решил, что это и есть тот самый выход, про который говорил Филин. Он подобрался поближе и увидел едва заметную, грубо вытесанную лестницу, ведущую внутрь ствола. Дерево было такое огромное, что это ничуть не могло ему повредить. Ричард осторожно начал спускаться, а за ним кое-как следовала Алиса — не по своей воле, как она недвусмысленно дала ему понять, а потому что ни­чего другого ей просто не оставалось. Они спускались все ниже и ниже, порой спотыкаясь и даже падая, но не очень сильно и не очень далеко, потому что лестница вилась неширокой спиралью и подхватывала Ричарда, когда он падал, а он подхватывал Алису, когда падала она. Они уже начали бояться, что лестнице не будет конца — так мерно она уходила вниз одним витком за другим, — как вдруг, протиснувшись через какую-то щель, они оказа­лись в огромном зале, где к куполу вздымались тысячи колонн из серого камня. В зале брезжил слабый свет, но откуда он идет, было непонятно. Они решили перейти зал по прямой линии, чтобы добраться до стены или до края и идти вдоль него, пока не наткнутся на дверь или выход. Они переходили от колонны к колонне, как раньше плыли от дерева к дереву. В Волшебной стране сгодится любая честная задумка, главное — довести ее до конца; если же бросить дело на полпути, даже самый лучший план окажется бесполезным.

Было очень тихо, и эта тишина пугала Алису еще больше, чем полумрак — настолько, что ей нестерпимо за­хотелось услышать голос Ричарда. Но поскольку до сих пор каждый раз, когда он с ней заговаривал, она отвечала сердито и грубо, он больше не хотел говорить первым, а она была для этого слишком горда. Она не позволяла ему даже идти рядом, а когда он останавливался, чтобы ее подождать, нарочно замедляла шаг, так что, в конце кон­цов, ему приходилось идти вперед одному. Но ужас безмолвия давил на нее все сильнее, пока ей не почудилось, что она осталась совершенно одна во всей вселенной. Громадный зал уходил в бесконечность, их шаги не отдава­лись ни единым звуком, и тишина стала такой плотной, что казалось, ее вот-вот можно будет коснуться.

Тут Алиса не выдержала. Она побежала за Ричардом, догнала его и схватила за руку. Он как раз раздумывал, какой упрямой и неприятной девчонкой оказалась эта Алиса, и как бы поскорее доставить ее домой, чтобы, нако­нец, от нее избавиться, но почувствовав ее руку, обернулся и увидел перед собой ту самую несносную, неприят­ную девчонку. Она же решила вести себя поприветливее, потому что, поразмыслив над всем, что произошло, пришла к выводу, что Ричард, должно быть, уже бывал в Волшебной стране. «Что весьма странно, — подумала она. — Ведь он совсем бедный, я это точно знаю. У него руки торчат из рукавов, как спицы из зонтика его матери. И кто бы мог подумать, что я буду бродить по Волшебной стране не с кем-нибудь, а с ним!»

Как только она коснулась его руки, они увидели перед собой черную арку. Это была дверь — но, надо сказать, жутковатая на вид, потому что вела она в совершенно темный проход. Правда, поскольку других дверей не было, выбирать им не пришлось. Ричард сразу шагнул внутрь; Алиса заколебалась, но страх одиночества оказался сильнее страха перед неизвестностью. Они тут же оказались в беспросветном мраке. Алиса вцепилась в рукав Ричарда и почти против воли прошептала: «Ричард, миленький!». Конечно, это немного странно, что страх заго­ворил в ней словами любви; но ведь дело было в Волшебной стране. Не менее странным было и то, что, стоило ей произнести эти слова, как Ричард тут же влюбился в нее без памяти. Но еще удивительнее было то, что в тот же самый миг Ричард вдруг увидел ее лицо — белое, как мел, от страха, но такое прелестное!

— Алиса, милая! — сказал Ричард. — Какая ты бледная!

— Откуда ты знаешь, Ричард? Здесь же темно, как в погребе!

— Я вижу твое лицо. Оно светится. А вот и твои руки. И ноги. И я вижу, куда ты ступаешь. Нет, не ходи туда! Там в углу противная жаба.

А дело было в том, что, как только Ричард полюбил Алису, из его глаз начал струиться свет. Ему казалось, что светится ее лицо, но на самом деле, свет шел из его глаз. Он видел и саму Алису, и тропу под ее ногами, с каждой минутой различая ее лучше и лучше. Однако его собственный путь оставался во мраке. Вокруг было так темно, что он не смог бы разглядеть и свои пять пальцев, даже поднеся их к самому носу. Но он видел Алису, и это было лучше — гораздо лучше! — чем видеть, куда идешь.

Наконец, Алиса начала различать во мраке светлое пятно и вскоре уже ясно видела, что это лицо Ричарда — только куда красивее, чем раньше. Из ее глаз тоже начал струиться свет. «Не может быть, — удивилась она. — Неужели я полюбила сына нищей вдовы? Должно быть, так оно и есть», — заключила она и улыбнулась, потому что нисколько не рассердилась. Ричард увидел ее улыбку и обрадовался. Ее недавняя бледность уступила нежнейшему розовому румянцу. Теперь Алиса тоже видела, куда ступает Ричард, а он видел ее путь, так что идти вдвоем им стало совсем нетрудно.

Они шли по тропе между недвижными, глубокими водами, которые поблескивали черным деревом всякий раз, когда на них падал свет из их глаз. Однако тропа становилась все уже и уже, пока, к отчаянию Алисы, воды не сомкнулись прямо перед ними.

— Что же теперь делать, Ричард? — спросила она.

Нагнувшись и всмотревшись в воду попристальнее, они увидели, что та буквально кишит ящерицами, ля­гушками, черными змеями и уймой других странных, уродливых существ. Особенно жутко выглядели твари, у которых не было ни головы, ни хвоста, ни лап, ни плавников, ни щупалец; по сути, это были всего лишь живые комки плоти, которые то и дело выныривали из воды, снова пропадали, а потом, выпрыгнув, разваливались у них на пути. Перед тем, как ответить, Ричард немного подумал (что было весьма разумно с его стороны) и рассудил, что тропа, которая так долго их вела, не могла просто взять и кончиться; должно быть, она указывала им путь ту­да, куда не могла пойти сама. Тогда он подхватил Алису на руки и прыгнул прямо в гущу отвратительных тварей. И как улетучивается стайка мелких рыбешек, стоит лишь бросить в реку камень, так и мерзкие твари тут же ис­чезли — и справа, и слева, и со всех сторон.

Идти в воде пришлось дольше, чем он думал, да и Алиса оказалась потяжелее, чем можно было себе пред­ставить, но Ричард упорно продолжал ступать по твердому каменистому дну и постепенно выбрался на другую сторону. Они вышли к высокому, гладкому отвесному утесу с грубо вырубленными ступенями. Ступени повели их внутрь скалы, и они снова очутились в узком проходе, но на этот раз путь их шел наверх. Лестница поднима­лась виток за витком, как гигантский штопор. Наконец Ричард ударился обо что-то головой: дальше пути не бы­ло. Место было тесное и душное. Ричард изо всех сил уперся в руками в теплый камень, поднатужился — и почув­ствовал, что тот немного сдвинулся.

— Спускайтесь назад, негодники! — свирепо рявкнул кто-то сверху. — Будете опять пихаться, столкнете мой котел, рассердите кошку и меня тоже! Пошли вон!

Ричард тихонько постучал и сказал:

— Выпустите нас, пожалуйста!

— Ага, как же, так я вам и поверил! Ишь как сладко заговорили! А я говорю, ступайте себе вниз, гоблины по­ганые! Терпения на вас не хватает! Попробуйте только суньтесь, живо вам кипятком плешь на макушке проде­лаю! Пошли вон, я сказал!

Видя, что уговоры не помогут, Ричард велел Алисе отойти на пару шагов и, навалившись плечом на ближний край камня, вытолкнул его наружу. Камень перевернулся, и сверху посыпались и очаг, и котел, и кошка, которая спала рядом с огнем. Кошка пулей промчалась мимо Алисы, до смерти напугав ее в темноте своими зелеными глазами-светильниками.

Ричард просунул голову в отверстие и увидел, что перевернул плоский камень очага. Рядом с зияющей ды­рой стоял старый скрюченный карлик, который трясся от неистовой ярости и размахивал метлой, явно прицели­ваясь, куда покрепче его стукнуть. Однако Ричард избавил его от этой заботы, выпрыгнув из норы и отобрав у него метлу. Потом, не обращая внимания на проклятия и ругательства старичка, он сначала вытащил Алису, а потом поставил на место и камень, и очаг, и котел. Что же до кошки, та благополучно выскочила сама.

Немного успокоившись и подобрев, старичок сказал:

— Простите, я думал, что вы гоблины. Они все время мне досаждают. Но, согласитесь, это все же несколько необычный способ наносить утренний визит.

И он примирительно поклонился.

— Не то слово! — ответил Ричард (который не очень-то ему доверял). — Жаль, что вместо двери нам открылся ваш очаг. Но я надеюсь, вы нас простите.

— Конечно, конечно, дорогие мои! Чувствуйте себя как дома. Но только разве можно таким юным созданиям бродить где попало совершенно одним? Это против правил!

— Но что делать человеку — вернее, двоим, — когда у них нет другого выхода?

— Да, да, конечно; но теперь, когда вы здесь, придется мне за вами приглядеть. Так что вы, молодой человек, садитесь-ка вон туда, а вы, барышня, вот сюда.

Он поставил один стул с правого края очага, другой — с левого, а свое кресло подвинул так, чтобы оно стояло между ними. Кошка вспрыгнула ему на горб, выгнула дугой спину, и между Ричардом и Алисой получилась са­мая настоящая стена, через которую лунному свету было уже не пробиться. Все это было презабавно, но Ричарду и Алисе не понравилось, что их так бесцеремонно разделили. Тем не менее, они решили, что второй раз сердить старичка на стоит — особенно в его собственном доме. Они не знали, что одного раза было более чем достаточно, так как старичок давно взял себе за правило никогда никого не прощать, не проучив обидчика как следует.

Как бы то ни было, сидеть вот так, со старичком между ними, было ужасно неприятно. Алисе и Ричарду даже начало казаться, будто они далеко-далеко друг от друга, и чтобы прогнать это чувство, они решили взяться за ру­ки за спиной у карлика. Но как только руки их потянулись друг к другу, спина у кошки начала вытягиваться, а горб карлика расти, и в следующее мгновение Ричард обнаружил, что в изнеможении ползет вверх по крутому холму, чья верхушка поднимается высоко к звездному небу, и холодный ветер тоскливо обдувает ее. Вокруг не было ни души, и Алиса тоже куда-то исчезла. Однако Ричард подумал, что она должна быть где-то с другой сто­роны, и принялся карабкаться дальше, чтобы добраться до вершины, спуститься на противоположный склон и найти ее. Но чем дольше он лез, тем дальше казалась вершина, пока, наконец, он, совершенно обессиленный, не рухнул на землю и — надо признаться — чуть не заплакал. Еще бы! Вот так, в один миг разлучиться с Алисой, да еще и оказаться в такой переделке! Но вместо этого Ричард решил как следует подумать и вскоре сказал себе:

«Должно быть, это тот несчастный старикашка пытается нас надуть. Либо это гора, либо кошка. Если гора, то больно ей не будет, а если кошка — то чем больней, тем лучше!»

С этими словами он вытащил свой ножик и, нащупав местечко помягче, со всего размаху всадил его в холм по самую рукоятку.

Раздался душераздирающий визг, и в следующее мгновение Ричард увидел, что они с Алисой сидят по две стороны очага, между ними по-прежнему горбится старый карлик, а кошка-гора исчезла. Их хозяин даже не ше­лохнулся и молча продолжал сидеть, уставившись в пустой очаг, делая вид, будто ничего не произошло.

— Пойдем, Алиса, — сказал Ричард, подымаясь. — На такие порядки я не согласен. Здесь мы больше не оста­немся.

Алиса вскочила, взяла его за руку, и они направились к двери. Старичок не обращал на них внимания. В окне ярко сияла луна, но вместо того, чтобы выйти на лунный свет, ступив за дверь, они оказались в огромном краси­вом зале, и в его высоких готических окнах сияла все та же луна. Из зала был единственный выход — каменная лестница, ведущая наверх. Они поднялись по ней вместе, но потом Алиса выпустила руку Ричарда, чтобы загля­нуть в маленькую комнатку, сверкавшую всеми цветами радуги, словно сердце алмаза. Ричард пошел было даль­ше по коридору, но, почувствовав, что ее нет рядом, обернулся и тоже заглянул в комнатку. Алисы там не было. Из комнатки открывалось множество дверей; должно быть, она по ошибке вышла не туда. Он услышал, что она зовет его, и поспешил на голос, но ее нигде не было.

«Опять обман! — подумал он. — Только тут ножик не поможет. Подожду, пока не пойму, что делать дальше». Алиса продолжала звать его, и он бесплодно, но упорно шел туда, откуда раздавался ее голос. Наконец впереди показался дверной проем, а в нем черное небо и лунный свет, но, подойдя к порогу, Ричард увидел, что дверь от­крывается прямо в воздух из высокой башни, под ногами у него — отвесная стена, а лестницы или спуска нет.

Тут он снова услышал, как Алиса зовет его, поднял глаза и увидел, что она, озаренная ярким лунным светом, стоит в точно такой же двери, на точно такой же башне, но на другом конце широкого двора.

— Все будет хорошо, Алиса! — крикнул он. — Ты меня слышишь?

— Да, — отозвалась она.

— Тогда слушай. Все это обман. Тот старикашка возле очага пытается нас надуть. А теперь просто протяни мне руку.

Алиса послушалась, и хотя им обоим казалось, что их разделяет огромный двор исполинского замка, пальцы их коснулись и переплелись.

— Отлично! Так я и думал! — торжествующе воскликнул Ричард. — Алиса, милая, сдается мне, что на самом деле нам до земли только шаг шагнуть, хоть на вид тут футов сто не меньше. Держи меня покрепче за руку и, ко­гда я досчитаю до трех, прыгай.

Но Алиса испуганно отдернула руку.

— Ну хорошо, — сказал Ричард. — Сначала попробую я.

И прыгнул. В тот же миг Алиса услышала его веселый смех и увидела, что он, целый и невредимый, стоит внизу.

— Прыгай, Алиса! Я тебя поймаю! — крикнул он.

— Не могу! Я боюсь! — крикнула она в ответ.

— Старикашка где-то рядом, так что прыгай скорее! — ответил Ричард.

Алиса в ужасе отпрянула от стены, но, пролетев лишь фут или два, упала прямо к Ричарду в объятья. Как только ее ноги коснулись земли, они с изумлением обнаружили, что стоят неподалеку от хорошо знакомого им домика на опушке леса рядом с их деревней. Взявшись за руки, они что было духу побежали домой.

Подойдя к воротам, ведущим в поместье ее отца, Ричард попрощался. На глаза Алисы навернулись слезы. В Волшебной стране они с Ричардом, казалось, успели стать совсем взрослыми, и теперь им не хотелось расста­ваться. Но оба они чувствовали, что так надо. Поэтому Алиса забежала в дом и к себе в спальню с черного хода, так что никто не заметил ее отсутствия, и даже на небе еще сияли последние отблески багряного заката.

Ричард же, возвращаясь домой через рыночную площадь, увидел, что давешний торговец как раз продает свой последний зонтик. Ему даже почудилось, что тот как-то странно на него посмотрел, и захотелось дать ему хорошую затрещину, но он вовремя вспомнил, что гоблину его тумаки — что мертвому припарка, и решил не свя­зываться.

В награду за храбрость Королева фей послала им всемилостивейшее разрешение навещать Волшебную стра­ну, когда им заблагорассудится, и запретила всем феям и гоблинам чинить им препятствия. Что же до Душистого Горошка и Мухомора, им запретили появляться при дворе и заставили жить вместе целых семь лет в старом дере­ве с единственным зеленым листочком. Мухомор особо не возражал, но Душистый Горошек была очень недо­вольна.

В награду за храбрость Королева фей послала им всемилостивейшее разрешение навещать Волшебную стра­ну, когда им заблагорассудится, и запретила всем феям и гоблинам чинить им препятствия. Что же до Душистого Горошка и Мухомора, им запретили появляться при дворе и заставили жить вместе целых семь лет в старом дере­ве с единственным зеленым листочком. Мухомор особо не возражал, но Душистый Горошек была очень недо­вольна.

Авторы
Самое популярное (читателей)
Обновления на почту

Введите Ваш email-адрес: