Пять из одного стручка
В стручке сидело пять горошин; сами они были зеленые, стручок тоже, ну, они и думали, что и весь мир — зеленый; так и должно было быть! Стручок рос, росли и горошины; они приноравливались к помещению и сидели все в ряд. Солнышко освещало и пригревало стручок, дождик поливал его, и он делался все чище, прозрачнее; горошинам было хорошо, уютно, светло днем и темно ночью — как и следует. Они все росли, да росли и все больше и больше думали, сидя в стручке, — что-нибудь да надо же было делать!
— Век, что ли сидеть нам тут? — говорили они. — Как бы нам не зачерстветь от такого сиденья!.. А сдается нам, есть что-то и за нашим стручком! Уж такое у нас предчувствие!
Прошло несколько недель; горошины пожелтели, стручок тоже.
— Весь мир желтеет! — сказали они, и кто ж бы им помешал говорить так.
Вдруг они почувствовали сильный толчок; стручок, был сорван человеческою рукой и сунут в карман к другим — Ну, вот, теперь скоро нас выпустят на волю! — сказали горошины и стали ждать.
— А хотелось бы мне знать, кто из нас пойдет дальше всех! — сказала самая маленькая. — Впрочем, скоро увидим!
— Будь, что будет! — сказала самая большая.
«Хруст!» стручок лопнул, и все пять горошин выкатились на Божий свет. Они лежали на детской ладони; маленький мальчик разглядывал их и говорил, что они как раз пригодятся ему для стрельбы из бузинной трубочки. И вот, одна горошина живо очутилась в трубочке, мальчик дунул, и она вылетела.
— Лечу, лечу, куда хочу! Лови, кто может! — закричала она, и след ее простыл.
— А я полечу прямо на солнце; вот настоящий то стручок! Как раз по мне! — сказала другая.
Простыл и ее след.
— А мы куда придем, там и заснем! — сказали две следующие. — Но мы-таки до чего-нибудь докатимся! — Они и правда прокатились по полу, прежде чем попасть в бузиновую трубочку, но все-таки попали в нее. — Мы дальше всех пойдем!
— Будь, что будет! — сказала последняя, взлетела кверху, попала на старую деревянную крышу и закатилась в щель, как раз под окошечком чердачной коморки. В щели был мох и рыхлая земля; мох спрятал горошину; так она и осталась лежать там скрытая, но не забытая Господом Богом.
— Будь, что будет! — говорила она.
А в коморке то жила бедная женщина. Она ходила на поденную работу, чистила печи, пилила дрова, словом, исполняла всякую тяжелую работу; сил у нее было довольно, охоты работать тоже не занимать стать; но из нужды она все-таки не выбивалась! Дома оставалась у нее ее единственная дочка, подросток. Она была такая худенькая, тщедушная; целый год уж лежала в постели ни в живых, ни в мертвых.
— Она уйдет к сестренке! — говорила мать. — У меня, ведь, их две было. Тяжеленько было мне кормить двоих; ну, вот, Господь Бог и поделил со мною заботу, взял одну к себе! Другую то мне хотелось бы сохранить, да Он, видно, не хочет разлучать сестер! И она уйдет к сестренке!
Но больная девочка все жила; терпеливо, смирно лежала она день-деньской в постели, пока мать была на работе.
Дело было весною, рано утром, перед самым уходом матери на работу. Солнышко светило через маленькое окошечко прямо на пол, и больная девочка посмотрела в нижнее оконное стекло.
— Что это там зеленеет за окном? Так и колышется от ветра!
Мать подошла к окну и приотворила его.
— Ишь ты! — сказала она. — Да это горошинка пустила ростки! И как она попала сюда в щель? Ну, вот, у тебя теперь будет свой садик!
Придвинув кроватку больной поближе к окну, чтобы девочка могла любоваться, зеленым ростком, мать ушла на работу.
— Мама, я думаю, что поправлюсь! — сказала девочка вечером. — Солнышко сегодня так пригрело меня. Горошинка, видишь, как славно растет на солнышке? Я тоже, поправлюсь и выйду на солнышко.
— Дай то Бог! — сказала мать, но не верила, что это сбудется.
Однако, она подперла зеленый росток, подбодривший девочку, небольшою палочкой, чтобы он не сломился от ветра; потом взяла тоненькую веревочку и один конец ее прикрепила к крыше, а другой привязала к верхнему краю оконной рамы. За эту веревочку побеги горошины могли цепляться, когда станут подрастать. Так и вышло: побеги заметно росли и ползли вверх по веревочке.
— Ах, да она готовит цветы! — сказала женщина однажды утром и с этой минуты тоже стала надеяться и верить, что больная дочка ее поправится.
Ей припомнилось, что девочка в последнее время говорила как будто живее, по утрам сама приподымалась в постели и долго сидела, любуясь своим гороховым садиком с одною горошинкой; а как блестели при этом ее глазки! Через неделю больная в первый раз встала с постели на целый час. Как рада она была посидеть на солнышке! Окошко было отворено, а за окном покачивался вполне распустившийся бело-розовый цветочек. Девочка высунулась в окошко и нежно исцеловала тонкие лепестки. День этот был для нее настоящим праздником.
— Господь Бог сам посадил и взрастил цветочек, чтобы ободрить и порадовать тебя, милое дитятко, да и меня тоже! — сказала счастливая мать и улыбнулась цветочку, как ангелу небесному, посланцу Божьему.
Ну, а другие то горошины? Та, что летела, куда хотела, — лови, дескать, кто может — попала в водосточный желоб, а оттуда в голубиный зоб и лежала там, как Иона во чреве кита. Две ленивицы пошли так же далеко — их тоже проглотили голуби. Что ж, все-таки они принесли существенную пользу! А четвертая, что собиралась забраться на солнце, упала в канавку и лежала себе, да бухла в заплесневелой воде.
— Как я славно раздобрела! — говорила горошина. — Право, я скоро лопну, а уж дальше этого, я думаю, не пойти ни одной горошине. Я самая замечательная из всех пяти!
Канавка была с нею вполне согласна.
А у окна, выходящего на крышу, стояла девочка, с блестящими глазками, румяная и здоровая; она сложила руки и благодарила Бога за гороховый цветочек.
— А я все-таки стою за мою горошину! — сказала канавка.
Комментировать