Я не боюсь суда земного - схимонахиня Никандра (Покровская)

Я не боюсь суда земного - схимонахиня Никандра (Покровская)

(10 голосов4.6 из 5)

Схи­мо­на­хиня Никандра (Покров­ская) (1898–2003) ушла в мона­стырь в 12 лет. В 26 её, как и мно­гих свя­щен­но­слу­жи­те­лей, репрес­си­ро­вали. Рас­сказ схи­мо­на­хини Никан­дры – о её жизни, о тех испы­та­ниях, кото­рые выпали на её долю, о людях, кото­рые её окружали.

Протоиерей Симеон, отец схимонахини Никандры
Про­то­и­е­рей Симеон, отец схи­мо­на­хини Никандры

Мой папа про­то­и­е­рей Симеон слу­жил в Ряж­ском бла­го­чи­нии в Тро­иц­ком соборе. Дедушка отец Фео­дор тоже был свя­щен­ни­ком. Папин папа отец Алек­сий в Сасово слу­жил. Он овдо­вел в 25 лет. У него был свой дом, но он жил с нами до самой ста­ро­сти. Он умер в алтаре, на Вве­де­ние. Отслу­жил литур­гию. В одной руке – чаша, в дру­гой – плат. Было ему 94 года. Тёти, две папины и две мамины, – в мона­стыре, в 60 км от нас жили. Сей­час там только одна коло­кольня оста­лась. Я к ним ходила.

Маму звали Евдо­кия. У меня было 6 бра­тьев и 5 сестёр. Я – самая стар­шая и ходила в школу. Звали меня София.

Испол­ни­лось мне 12 лет, и я решила пойти в монастырь.

Про­жила там месяца три-четыре. Папа при­е­хал, а я яблоки в кучку соби­раю. Мы их возили про­да­вать. У нас был боль­шой сад. В деревню при­е­дем, я, в пла­тьице тём­нень­ком, кричу: «Мона­стыр­ские яблоки! Мона­стыр­ские яблоки!». А тут папу уви­дала, плачу: «Папа, я домой хочу!» – «Ну, поедем!».

Потом пере­ду­мала, осталась.

Пер­вый год при­хо­ди­лось труд­но­вато. При­выкла. Была пас­туш­ком, дояр­кой. 25 коров доила. На тре­тий год меня пахать послали.

Мона­стырь у нас был не бед­ный. Много земли. Три­ста чело­век мона­хинь. Матушка хоро­шая – игу­ме­ния Аркадия.

Грибы соби­рали, заго­тов­ляли. Они у нас сто­яли в меш­ках на печке. Суп варили с гри­бами, щи. Лапшу свою делали, нати­рали. Она под­сох­нет, её резали и варили. Кашу греч­не­вую варили, пшён­ную с моло­ком, сыр. Рыбу ели, но не постом. Матушка ска­жет: «За рыбой». Салазки берём, мешка два при­ве­зём. Хлеб пекли, блины. Ложки и чашки дере­вян­ные были.

За солью ездили в Мор­шанск. Соли не хва­тало, и мы меняли её на горох. Один раз у нас соль по дороге отняли. К матушке идём, боимся. Она спра­ши­вает: «Сами живы?» – «Живы». «Вот и слава Богу!».

Нас было чет­веро в келье. С нами жила матушка Парас­кева из Торжка, с палочку мою ростом. Мы её жалели. В тра­пез­ную идём: «Мать Парас­кева, соби­райся». Сажаем её на руки и несём в тра­пез­ную. Одна­жды она при­бо­лела и гово­рит: «Не ходите сего­дня на работу. Я, наверно, помру». Мы к матушке отпра­ши­ваться. И оста­лись дома. В семь часов она и гово­рит: «Сколько ко мне при­шло мона­шек! Да какие все хоро­шие! Сколько у меня мона­шек в келье!». И умерла. 72 года ей было.

В 25-ом году я при­няла ман­тию, и меня назвали Серафима.

Монахиня Серафима
Мона­хиня Серафима

А сле­ду­ю­щим годом нас всех из мона­стыря выгнали. Обратно при­шла к родителям.

В 32‑м нача­лись гоне­ния. Батю­шек заби­рали. Всех мона­шек подо­брали. Был у нас ста­рец Паи­сий. Муд­рый ста­рец. Ходили к нему очень много, он всех при­ни­мал, бла­го­слов­лял. Лет ему было 80. Это был мамин брат род­ной. Его забрали, и он про­пал без вести. Ста­рица Мат­рё­шенька была в селе Демья­сове Путя­тец­кого рай­она. Тоже забрали, неиз­вестно, куда про­пала. Отец Фила­рет был, наш духов­ник-испо­вед­ник. Но он умер дома. Его не заби­рали – он был ста­рый. Когда нача­лись гоне­ния, мы к нему ходили.

В Рязани, как забрали нас, застав­ляли снять кре­стик. Но мы не отдали. Неделю сто­яли в камере в воде. Мама при­не­сёт посы­лочку. А нам корочку хлеба в воду кинут, и всё.

Потом по этапу пошли. Четыре года в Кан­да­лакше на лесо­по­вале. Четыре года в Мур­ман­ске. Четыре года в шах­тах в Воркуте.

В Кан­да­лакше нас было 300 мона­хинь и при­мерно столько же свя­щен­ни­ков. Жили в одном бараке пере­го­ро­жен­ном. Папу поса­дили вме­сте со мной. Ему пальцы на лесо­по­вале отру­били. Два пальца оста­лось только. На моих гла­зах. Я паль­чики его соби­рала, дер­жала в руках. Лопу­хом завя­зала ему руки. Кровь льёт. У него зара­же­ние полу­чи­лось, и через неделю он умер.

Раз согнали нас, мона­хинь, в сарай. Меня 85‑ю, самую послед­нюю, туда затол­кали. Облили сарай керо­си­ном изнутри и сна­ружи. И зажгли. Я топо­ши­лась, топо­ши­лась. Под­ряс­ник рва­ный горит. В дверь стучу. И вер­тушка отле­тела, я выпрыг­нула и полз­ком в озеро. А осталь­ные все погорели.

Озеро было боль­шое, глу­бо­кое. По нему лес валить плыли. Зимой по льду хорошо ходить. А летом на лод­ках ездили. По 40 чело­век нас сажали. Лодки малень­кие. Одна­жды волна пошла, и людей смыло. Я пла­вать могла – выбра­лась. А уто­нуло очень много. Бла­го­чин­ная уто­нула, матушка игу­ме­ния Арка­дия тоже. Как она кри­чала: «Спа­сите, спа­сите!». И могли бы спа­сти, но кон­вой не допускал.

Посох прп. Серафима Саровского, хранившийся у схимонахини Никандры
Посох прп. Сера­фима Саров­ского, хра­нив­шийся у схи­мо­на­хини Никандры

Жили в бара­ках. Кро­ва­тей не было. На нарах спали. Ни мат­ра­сов, ни поду­шек, ничего. Мама мне при­слала посылку: валенки малень­кие, коро­тень­кие, кофту вяза­ную и шапку. Я приду с работы – ноги мок­рые. В лес ходили 24 км. Лапти какие? Почти что боси­ком. При­дешь и посу­шить негде. Вече­ром 300 г хлеба дадут, холод­ной воды кружку. Хоть бы кипя­точку дали – душу бы отвели. Снега зимой набе­рём – и вода. Очистки ели. Идём – мусор­ный ящик. Мы их соби­рать, в кар­маны ско­рей, кто вперёд.

Каж­дый день в две­на­дцать часов откры­вают папку тол­стую. «Покров­ская Сера­фима Семё­новна! Выхо­дить к рас­стрелу!». Выхо­дишь. Пере­кре­стишься. Попро­ща­ешься. Выве­дут чело­век 50 в ряд, поста­вят по чет­веро. Стре­ляют, а не уби­вают. И так каж­дый день. А потом тер­пе­ние наше кон­чи­лось, и гово­рим: «Уби­вайте нас совсем, если вы Бога не боитесь!».

Как-то при­шли мы с работы, из нашего барака вызы­вают 15 мату­шек. Нет их и нет. А на сле­ду­ю­щий день гля­дим – висят. Они поста­вят стол­бушки, доски на них, сверху пере­кла­дины и верёвки. Туда голову сунут, дёр­нут и всё.

В 41‑м у меня мама умерла. А осво­бо­ди­лась я в 42‑м.

При­шла с работы. Идёт жен­щина, моло­дая, со спис­ком: «Кто такая Покров­ская Сера­фима Семё­новна? На осво­бож­де­ние». Я обра­до­ва­лась. А оде­вать мне нечего. Как же я боси­ком пойду? На ногах – лапти худые. Дали ботинки на дере­вян­ных подош­вах, буханку хлеба и билет. Да билет мой про­пал, поте­рялся. Денег ни копейки. Сна­чала ехала на под­ножке. А потом – пешком.

Недели три шла по Мор­до­вии. Где пустят – зано­чую. Одна мор­довка гово­рит: «От нас в 15 км цер­ковь. Ты ста­райся на Тро­иц­кую суб­боту туда попасть». И я пошла. При­шла. Сижу на паперти и думаю, как же я пойду такая в храм? Баш­маки у меня гряз­ные, пла­ток на мне рва­ный. Пла­тьишко на мне, корич­не­вое, еще мона­стыр­ское, пло­хонь­кое, всё в заплат­ках. Сижу. Идёт ста­ро­ста цер­ков­ный. Под­хо­дит ко мне: «Откуда Вы?». Я ему всё рас­ска­зала. Он сел, вни­ма­тельно выслу­шал. Ушёл домой, воз­вра­ща­ется: «Пой­дёмте к нам домой». Повели меня в баню, а мне сме­ниться нечего. Дали мне ниж­нее бельё, пла­тьишко, тапочки, платок.

Стр. 1 из 2 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки