Я вернусь!
Последнее время отношения Софии с мамой были неважными. Вот и сегодняшнее утро началось с очередного скандала.
— София, я ещё раз говорю, ты никуда не пойдёшь! И это больше не обсуждается. Всё! Мне пора на работу, я и так по твоей вине опаздываю!
Мать закрыла за собой дверь, а заплаканная дочь запустила ей вслед мягкую игрушку.
— Надоело! Живу как в тюрьме: шаг влево, шаг вправо — расстрел! А я, между прочим, свободная личность! Свою жизнь устроить не может и мою ломает. Вообще-то, каникулы начались! Вот окончу школу и уеду куда-нибудь в другой город. Без разницы куда, только бы от неё подальше!
Оставшись одна дома, девочка ещё долго злилась на свою мать, не пустившую её с подружками-старшеклассницами на дискотеку. Слоняясь из комнаты в комнату, София не могла найти себе достойное занятие, которое хотя бы на время отвлекло её от гневных мыслей. Ни телевизор, ни пустая болтовня по телефону не успокаивали её. На улицу выходить тоже не хотелось. Щёлкая пультом телевизора и кнопками телефона, она провела полдня.
«Везёт же некоторым. У них родители нормальные, жизни не учат, помогают материально, а у этой джинсы новые месяц клянчить надо!»
Так рассуждая, София набрала очередной номер телефона:
— Сашка Хотеева, привет. Это Софка. Чем занимаешься?
— В деревню к дедушке с бабушкой собираюсь. А ты чего в городе сидишь? — спросила девочка на другом конце провода.
— Мне некуда ехать, я как сирота казанская, ни деревни, ни родни…
Услышав такой ответ, Саша попросила её не вешать трубку. Спросив о чём-то у родителей, снова заговорила:
— Послушай, Софа, если хочешь, поехали с нами. У нас в деревне дом большой, и гостям всегда рады. Только ты разрешения спроси у мамы и перезвони, а мы тебя подождём.
Ехать в деревню с Сашкой Хотеевой не очень-то хотелось, они не были лучшими подругами, просто одноклассницы, но в голове Софии промелькнула мысль: «Прекрасная возможность насолить маме! Я ей ничего не скажу, а сама уеду на пару дней. Пусть без меня поживёт, пусть помучается, может, добрее станет!»
Она набрала номер одноклассницы.
— Я еду с вами! Только можно я Пашу возьму, попугайчика своего, а то за ним смотреть будет некому?
— Конечно же можно. Ему там точно понравится.
Через несколько часов они оказались в деревне. Кроме Сашиной семьи, там ещё гостили её двоюродные братья и сёстры. Но места хватало всем, дом действительно был большой, и девочкам выделили отдельную комнату. Всюду висели иконы. Оказалось, что Сашин дедушка священник! Это даже напугало Софию. А вдруг он узнает, что она всех обманула, и выгонит с позором! Но никто ни о чем её не спрашивал, все мило улыбались и вообще отнеслись, как к родной. Вечером вся дружная семья собралась у костра, жарили шашлыки и пекли картошку, пели под гитару. Злость, обида, страх куда-то исчезли, на душе было хорошо и весело. И только перед сном девочка вспомнила о матери. Гнев опять закипел в душе: «Почему у меня мать не такая, как у Сашки? Не ругает её, не указывает, что делать! Но ничего, мне здесь хорошо, а она пусть узнает, каково без меня!»
Утром следующего дня все отправились в лес за земляникой, потом они с Сашей ходили в магазин, гуляли с подружками. Правда, под вечер им пришлось поработать в огороде. Софии это даже понравилось, хотя она и устала с непривычки.
Перед сном Саша предложила вместе помолиться. София никогда ещё не молилась и не поняла ни одного слова молитвы. Но впервые за долгое время у неё не возникло ни одной плохой мысли. Она спокойно уснула.
Утром её никто не будил, и она проснулась позже всех. Вскочив с кровати, девочка побежала к окну, распахнув его настежь, вдохнула свежий воздух. Во дворе бегала малышня, Саша с бабушкой в беседке накрывали на стол. Софии очень понравилось, как вся семья собирается за одним столом в большой беседке. И то, как дедушка перед едой громко поёт молитвы, а завтрак, обед и ужин здесь называют одним словом — трапеза. Одевшись, она присоединилась к ним.
После трапезы девочка услышала ещё одно новое слово — «послушание» и про себя подумала: «Ну вот и дождалась, сейчас начнут жизни учить, говорить о том, какая я непослушная».
Но оказалось, что послушание — это просто работа, которую нужно выполнить. И её послушание состоит в том, чтобы помочь помыть Сашке посуду и не забыть покормить и вынести в беседку своего питомца — попугая Пашу.
Посмеявшись над собой, София открыла клетку, и вдруг попугай, выпорхнув из неё, вылетел в раскрытое окно…
Вылетевшую птицу искали по всей деревне, но безрезультатно. София плакала и злилась на себя, на маму, на Сашу за то, что она позвала её сюда. От обеда отказалась и только вечером пришла в беседку. Все сидели молча, никто не шутил, не пел. Первым тишину нарушил шестилетний Женя:
— Я сегодня видел коршуна. А он не съест нашу птичку?
София побледнела, а Саша, толкнув в бок Женю, сказала:
— Успокойся, не съест.
Но в разговор уже вмешалась маленькая Лера:
— А почему птичка улетела?
— Свободы ей захотелось, — ответил восемнадцатилетний Максим. — Глупая, не понимает, что где дом, там и свобода…
— Это птица, её дом — небеса, — вздохнув, сказал дедушка. — Гораздо страшнее, когда такой «свободы от дома» ищет человек.
— А разве такое бывает? — спросил Женечка.
— Бывает, внучек, бывает. — Дедушка, посмотрев вдаль, с грустью продолжил: — Давно это было, очень давно. Жил в одной деревне вместе с матерью Екатериной парень по имени Николай. Бестолково жил, учиться не хотел, мать не уважал, пил, курил, гулял. Мать-вдова все силы на него тратила, а он соки из неё вытягивал. Когда из армии пришёл, совсем никудышный стал. Работать лень, жить красиво хочется, а тут ещё мать со своими молитвами да просьбами в душу лезет!
И вот однажды, после очередной гулянки, пришёл он домой, собрал свои вещи, забрал все деньги и, оттолкнув мать-старушку, отправился в город красивой жизни искать. Не думаю, что в городе ему были рады. Работу «по просьбе начальства» менял он часто, зато в карточной игре, других махинациях был мастер. Да и друзья у него были под стать ему — пьяницы и мошенники. Жил он у одного дружка — Витька́. От него жена с ребёнком ушла, так вся квартира была в их распоряжении.
Сидели как-то друзья в ресторане, карточный выигрыш тратили, рядом — такая же компания. Не понравились они чем-то друг другу. Драка завязалась. Больно по голове Николая ударили, а тут ещё милиция да дружинники. Кинулся бежать Николай, а за ним кто-то следом гонится. Спрятаться надо, да где ж ты спрячешься? Смотрит: на пути церковь стоит, в то время одна на весь город. Смекнул, там его искать точно не будут. Открыл двери храма, а там всего пара старушек стоит. Стал Николай в уголочке, две минутки постоял да и рухнул на пол.
Когда очнулся, лежит на диванчике, голова перебинтована, рядом на стульчике девушка сидит, да такая красивая, что глаз не отвести. Она как увидела, что Николай очнулся, встала и молча из комнаты вышла. Вместо неё батюшка пришёл. Глянул он на Николая и говорит:
— Вот что, мил человек, рана у тебя неглубокая, но покой и помощь врача нужны. В больницу, как я понимаю, тебе нельзя? — Николай отрицательно покачал головой, а батюшка продолжил: — Поживёшь пока у меня, племянница моя Аннушка в медицинском учится, она за тобой присмотрит.
Хорошо у батюшки в доме было. Аннушка быстро раны залечила. Николаю она очень понравилась. Правда, курить и за собой ухаживать запрещала. Когда Коля совсем поправился, батюшка сказал:
— Теперь ты должен уйти, но если что, возвращайся, двери храма и моего дома для тебя всегда открыты.
Вышел Николай да к другу своему направился. Его бывшая жена, увидев Колю, сначала перед ним дверь захлопнула, потом вещи выставила, сказав, что нету больше Витька. Убили его в той драке.
Выходит, ему, Николаю, повезло, и побрёл он обратно к отцу Алексею. Тот не обманул, принял. К бабке Лиде на квартиру пристроил, в храм сторожем взял. Нашёл здесь Николай и дом, и веру в Господа, и любовь — Аннушку. Когда они пожениться решили, отправил его батюшка домой к матери за благословением. Тяжёлой была эта дорога для Николая, ведь он как ушёл тогда из дому, так ни разу матери и не написал. Примет ли, простит ли? Но не у кого было просить прощения и благословения. Лет пять как умерла мать…
Дедушка замолчал. Он с грустью посмотрел на свой дом, бабушка Аня вытирала слёзы.
— Дедушка, что дальше случилось с Николаем? — нетерпеливо спросил Женечка.
— С Николаем всё хорошо! — сказал дедушка, и в глазах его теперь была не грусть, радость. Он женился на Анне, стал священником, у него родилось четверо детей и семеро внуков. Когда же разрешили храмы строить, вернулся с женой в родную деревню. Построил большой дом, храм в честь великомученицы Екатерины и в память о своей многострадальной маме.
— Так это же наш храм! — воскликнул Женя.
— Конечно же наш! — сказал Максим, и все дружно рассмеялись. Через несколько минут София спросила:
— А можно, я от вас маме позвоню?
— Конечно, можно.
Когда София набирала номер, её руки дрожали от волнения. Осипший от слёз голос мамы было трудно узнать.
— София, деточка, где ты, родная, что с тобой?
София тоже плакала.
— Мамочка, милая, прости меня! У меня всё хорошо. Я у Сашки Хотеевой в деревне. Попугай наш улетел и больше не вернётся. А я вернусь, мамочка, обязательно вернусь и больше никогда тебя не покину.
Часы
Выпал большой, густой снег, а мороз мягкий. Родители любовались хорошим днём из окна и смотрели, как внизу на горке катается на санках их мальчик. А тут и звонок в дверь.
Мальчик пришёл домой с улицы — в мокрых варежках, с мокрыми штанами, краснощёкий и со звучным голосом, привыкши кричать во всё горло на горке.
— А где твои санки? — спросила мама удивлённо. — Тебе же их только что папа подарил. Ты так хотел санки! Потерял?
— У меня их попросил покататься один старичок с малышом. Который сейчас час? — спросил сын деловито.
— Два часа.
— В три часа он их привезёт.
— Ты его знаешь? Он из нашего дома?
— Нет.
Мама ничего не сказала. А папа покрутил пальцем у виска и сказал маме:
— Обдурили дурака на четыре кулака.
— Ты думаешь?
— Сама знаешь, какие сегодня старички.
— Садись обедать, — сказала мама и вздохнула.
И раскрасневшийся после мороза сын сел кушать всякую вкуснятину. Но праздник в доме пропал.
Папа впал в раздражение: эти разноцветные саночки он выбирал сам и гордо втащил их в трамвай на глазах у женщин, завидовавших жене, у которой такой замечательный муж. Ещё ему нравилось, что у сына есть игрушка для зимы. Он радовался счастью собственного ребёнка, потому что в детстве у него таких санок не было, они катались на кусках фанеры.
Мама была счастлива, что у сына есть такие дорогие санки, что он не должен смотреть на кого-то завистливыми глазами, и ещё потому, что у неё такой внимательный муж.
И вот теперь санок не стало. В том, что их не стало, родители не сомневались. Раздражение царапало их сердца, они посматривали на часы. Но папа попридержал свой гнев, чтобы раньше срока не обрушиться на сына — доверчивого олуха.
Мама грустно подумала: хорошо, что их сын проявил добрые чувства. Это так редко в наше время. Но всё-таки нужно будет рассказать ему, что слишком доверять не надо. И излишне добреньким быть не надо. Простота, говорят, хуже воровства. Где-то она слышала такие слова.
Время шло. Мама и папа смотрели на часы. Один сын не следил за временем. Он был слишком самоуверен. Или равнодушен? Такое равнодушие задевало больше всего.
Папа стал думать о том, как станет говорить с сыном о пропаже санок. Конечно, о покупке новых и речи быть не может. Поездил — хватит. Теперь посмотри, как другие катаются. Или попроси у кого-нибудь, если дадут. У старичка с малышом. А старичок-то, ай-ай-ай! И откуда такие берутся? Торгует, наверное, санками. Малыша для этого с собой водит. Поймать бы его да выдрать седую бороду.
Разгневанному папе старичок представлялся кем-то вроде старика Хоттабыча.
Мама продолжала размышлять о том, что надо поучить сына практичности. А то будут делать дураком каждый день. «Выцыганили!» вертелось у неё в мыслях.
И надо же, только купили эти санки. Муж ездил на край города, сам был доволен, как мальчишка. И вот результат. Надо, надо рассказать сыну о том, что на дураках воду возят. И что нельзя развешивать уши.
Родители украдкой смотрели на часы, но сын беззаботно валялся на диване с книжкой про пиратов.
Наконец часы пробили три. Потом прошёл ещё час. В доме собиралась гроза. Какая-то тёмная туча нависла. Хотя мама говорила себе: спокойно, добрые чувства прежде всего. Это она сказала и папе.
— Добрые чувства — это так важно, — шепнула она осторожно.
— Отстань, — дёрнул плечом папа. У него добрые чувства сейчас вызывали раздражение. Нет санок, и всё тут.
А в пять часов десять минут — звонок в дверь: заявился старичок с малышом и санками. В руках у старичка была коробка конфет.
— Здравствуйте! Это квартира 24? Здесь живут Шпоровы? Вот ваши санки. Спасибо, ваш мальчик очень порадовал моего внука. Я сам никогда не был так счастлив. Извините, что опоздали. Мы катались очень аккуратно.
Старичок был без бороды, краснощёкий, маленький, худенький, должно быть, полковник в отставке.
На старичка смотрели все — папа, мама и сын. Сын тут же деловито осмотрел салазки, подёргал полозья, кивнул головой, побежал в комнату и вернулся, что-то держа в руках.
— Всё нормально. Вот ваши часы, — сказал он и протянул часы старичку.
— Вот спасибо, — сказал весело старичок. А это подарок от нас! — и он протянул коробку конфет маме.
— Ой, что вы? За что?
— За умного мальчика. Ваш сын далеко пойдёт.
Дверь захлопнулась. Добрый мальчик оказался умным. Но почему-то никто не улыбнулся. Папа и мама почувствовали себя виноватыми. И тёмная туча, которая висела в квартире, нисколько не рассеялась, а уползла куда-то в угол.
А сын уже разорвал блестящий целлофан на коробке, торопливо поднял крышку и с восторгом стал поедать конфеты:
— Мама, мама, попробуй!
— Нет, нет! Это твои. Ты заработал.
— Да, это мой заработок! — гордо сказал сын. Завтра в школе всем расскажу.
Мама взяла шоколадную конфету и откусила. Но конфета была горькой и какой-то неприятной. А папа конфету тоже взял, хотел съесть, но положил её на своём столе — на память, и подумал, что конфета будет лежать здесь долго. Чтобы напомнить, когда он будет слишком самонадеян, что он может сильно ошибаться.
Конфета эта лежала неделю, а потом сын, забежав в отцовский кабинет, увидел её и съел, чтобы зря не пылилась.
А бедные санки потеряли в глазах родителей всякую радость. Но для сына они стали служить источником зарабатывания денег. Вот и всё о добрых чувствах и красивых санках.
Рекс
В конце октября темнеет рано. В семь часов вечера, когда Андрей Павлович с Рексом на поводке вышел во двор, над городом уже сгущались сырые невесёлые сумерки. Окна пятиэтажного дома были ярко освещены — люди, вернувшись с работы, ужинали, разговаривали, смотрели телевизор. А тут, под редеющими кронами высоких тополей, было безлюдно и темно. Тишину нарушали лишь падающие с ветвей капли память недавнего дождя, да отдалённый шум автомобилей.
Тихонько насвистывая, Андрей Павлович направился в дальний угол двора, где в закоулке между мусорными баками и оградой детского садика находилась местная автостоянка. Рекс, рослый ротвейлер трёх лет от роду, с могучей грудью, тяжёлой головой и мрачным взглядом, важно вышагивал рядом с хозяином. Он знал обычную последовательность прогулки: сначала на поводке — возле дома, потом — через дорогу в сквер. Там можно будет побегать на свободе и поиграть в никогда не надоедающую игру «принеси палку». У хозяина, судя по всему, было хорошее настроение, и Рексу тоже было хорошо и спокойно идти вот так рядом с ним по влажному асфальту.
Жизнь Рекса смело можно было назвать счастливой. Правда, ему с самого начала не очень повезло. Он, щенок с отличной родословной, был приобретён молодой супружеской парой, поддавшейся модному увлечению. Дорогая собака-телохранитель — это так престижно! Вначале с живой игрушкой много возились, баловали, позволяли валяться на постели и даже грызть хозяйскую обувь, но долго так продолжаться не могло…
Пёс подрастал, требовал всё больше времени и внимания, а в семье вскоре должен был появиться малыш… И Рекса, вместе с его резиновыми мячиками, поводками, нарядными ошейниками и пакетом собачьего корма, отдали отцу молодой хозяйки Андрею Павловичу, полковнику в отставке. Тот недавно схоронил жену, с которой душа в душу прожил больше тридцати лет, и дочке с зятем показалась хорошей идея заполнить общением с собакой его стариковское одиночество.
Следует признать, первое время Андрей Павлович на самом деле очень тосковал по своей кроткой Марии, умевшей тихо и незаметно наполнять уютом их долгую семейную жизнь. Последние годы она усердно посещала церковь и не раз приглашала туда мужа — робко, опасаясь вызвать насмешку или осуждение.
Вначале Андрей Павлович активно критиковал «увлечение» жены: посмеивался, спорил, отыскивал в журналах атеистические статьи. Мария же, честно прочитав писанину учёных
Неверов, предлагала мужу познакомиться с текстами Нового Завета и некоторых других книг, рекомендованных для этой цели отцом Георгием. Постепенно любознательность Андрея Павловича и неведомые ему молитвенные труды Марии принесли свои плоды: скептицизм сменился интересом, а затем и уважением к новому, пока ещё чужому, но, без сомнения, заслуживающему внимания духовному миру.
Согласно воле покойной, отпевали её в церкви. Окаменевший от горя Андрей Павлович, по-военному неподвижно впервые выстоявший службу, увидел людей, о которых столько рассказывала ему жена, почувствовал их любовь к усопшей и какую-то необъяснимую светлую радость — и впервые же расплакался, неожиданно для самого себя. После беседы с отцом Георгием он стал приходить по воскресеньям в церковь, желая быть ближе к Марии, загладить те огорчения, которые причинял ей когда-то своим упорным нежеланием переступить порог храма.
Вскоре для него, привыкшего к армейскому распорядку, эти посещения вошли в привычку, а потом и стали жизненно необходимыми, как и чтение духовной литературы, и посильная помощь отцу Георгию вроде покраски церковной ограды или похода с воскресной школой в музей Отечественной войны. Поэтому на предложение дочери забрать Рекса Андрей Павлович сперва хотел ответить отказом, однако, заглянув в доверчивые собачьи глаза, пожалел беднягу.
К счастью, время для воспитания четвероногого друга ещё не было упущено. Пройдя вместе с новым хозяином курсы дрессировки и привыкнув к его требованиям, пёс превратился в дисциплинированное и преданное существо. Труднее всего ему было смириться с необъяснимыми исчезновениями Андрея Павловича каждым воскресным утром — ведь в другое время они всегда выходили из дома вместе, но тем радостнее каждый раз были встречи.
Андрей Павлович, насвистывая, неспешно подошёл к своему «жигулёнку», скромно притулившемуся за роскошным «мерседесом», потянулся к карману за ключами — надо было забрать из машины забытую там библиотечную книгу, но, вдруг почувствовав неладное, перестал свистеть и наклонился к боковому окну. Стекла не было, на сиденье блестели осколки, а в углублении, где раньше находилась магнитола, торчало несколько оборванных проводков.
Жгучая обида ударила горячей волной в стариковское сердце и тут же сменилась нестерпимой давящей болью. Андрей Павлович попытался опереться на капот автомобиля, но боль всё росла, властно подчиняя себе тело, заставила опуститься на колени, потом лечь на бок, закрыть глаза… Обрывками ускользающего сознания Андрей Павлович успел уловить вопросительное поскуливание Рекса, ощутить прикосновение мокрого собачьего носа к своему лицу.
— Иди, иди, Рекс… Позови… кого-нибудь… едва выговорили непослушные губы, а рассудок ясно произнёс приговор: скорее всего, это инфаркт. Если вовремя не подоспеет помощь, а шансов на это, учитывая густые сумерки и удалённость автостоянки, немного, то… «Господи, помилуй, спаси, сохрани и избави от внезапной смерти», — взмолился старик всеми силами души и потерял сознание.
Несколько минут Рекс бестолково суетился возле хозяина, пытаясь, по своему разумению, ему помочь: облизывал лицо, руки, тихонько тянул зубами за рукав куртки… Впервые псу, привыкшему к твёрдому и разумному руководству, пришлось оказаться в такой безвыходной ситуации. Наконец какой-то внутренний голос подсказал ему единственно верное решение — обратиться к людям. В последний раз ткнувшись носом в неподвижную ладонь, Рекс огромными скачками бросился к подъезду.
Под бетонным козырьком стоял, прислонившись к стене, Вадик — молодой сосед с первого этажа. Он вышел «подышать свежим воздухом», то есть покурить вдали от осуждающих взглядов жены. Он уже было собрался домой, когда из темноты бесшумно появилось пугающее видение: огромный пёс с грозно сверкающими глазами и зубами и волочащимся сзади поводком. Оторопевший Вадик попятился к двери, не желая поворачиваться к собаке спиной. Рекс приблизился к нему вплотную, глухо заворчал, словно пытаясь что-то сказать, и в знак подтверждения своих мирных намерений завертел остатком купированного согласно требованиям моды хвоста. Необъяснимое волнение животного передалось человеку. Под неотвязным, требовательным взглядом Рекса Вадику стало жутко.
— Хороший пёсик, хороший, — пробормотал он, продолжая отступление. — Убежал от хозяина, да?.. Ничего, скоро он вернётся и заберёт тебя домой…
Ключ наконец попал в щель домофона, дверь открылась и тут же захлопнулась перед носом обескураженного пса. Не вынеся обиды, Рекс сердито залаял, но тут же замолчал: Андрей Павлович никогда не поощрял громкого выражения чувств.
Какое-то время на улице никто не появлялся. Становилось всё темнее, начал накрапывать дождик. Рекс сбегал навестить хозяина — тот тихонько стонал, не открывая глаз, — и снова подбежал к дому. На этот раз ему повезло: по тротуару под укрытием большого зонта быстро шагали двое — молодая женщина в длинном плаще и девочка лет пяти с двумя выглядывающими из-под вязаной шапочки тугими косичками. Рекс любил детей, и они всегда отвечали ему взаимностью; правда, взрослые почему-то обычно вмешивались в их бесхитростное общение и разрушали его. Памятуя об этом, пёс решил сначала обратиться к малышке. Он некоторое время шагал за ней, провожая носом семенящие впереди резиновые сапожки, потом поднял голову и дотронулся до маленькой тёплой ручки. Девочка ойкнула и остановилась.
— Мама, смотри, какая хорошая собачка! Возьмём её домой, она, видно, кушать хочет!
Рекс отбежал на пару шагов в сторону, указывая, в каком направлении лежит больной хозяин, потом, виляя хвостом и широко улыбаясь, осторожно приблизился снова. Однако вся его миролюбивая тактика успеха не имела: остолбеневшая сперва от неожиданности женщина громко взвизгнула и, притянув к себе ребёнка, энергично замахала раскрытым зонтом перед самой мордой злобно оскалившейся, как ей показалось, собаки.
— Уйди, псина! Фу! Полиночка, беги, я её задержу! — кричала она, продолжая оборонительные манёвры, которые, окажись на месте Рекса менее воспитанный пёс, могли бы закончиться для неё плачевно. Девочка послушно побежала по ступенькам к подъезду, за ней, угрожающе подняв зонт, проследовала мамаша. Последнее, что услышал Рекс, прежде чем захлопнулась входная дверь, была нелестная фраза в адрес «всяких ненормальных, которые зверюг поразводили, а следить за ними не хотят».
Впервые Рекс пожалел о том, что не похож на одну из презираемых им раньше маленьких собачек с очаровательной мордашкой и грустными глазками — ведь таких обычно все жалеют и никто не боится. Уж тогда-то он смог бы привлечь к себе внимание и помочь любимому хозяину!
Бесцельно побродив по тротуару, Рекс поднял голову и стал вглядываться в окна. Дом внезапно показался ему огромным равнодушным чудовищем, уставившимся на него сотней немигающих светящихся глаз. Внезапный приступ гнева охватил преданное собачье сердце. Широко расставив могучие лапы, вздыбив загривок, Рекс зарычал и потом отчаянно залаял, чтобы разбудить кого-то или сразиться с кем-то — словом, хоть что-то сделать!.. Эхо басовитого, хриплого лая отразилось от кирпичных стен, заметалось в колодце двора. Кто-то захлопнул форточку, кто-то поспешно свернул с тротуара на боковую тропинку — подальше от жуткого создания, похожего в темноте на фантастическую собаку Баскервилей.
Рекс опомнился, привычка к дисциплине помогла подавить всплеск звериной ярости. Разбрызгивая лужи, он снова помчался к автостоянке.
Андрею Павловичу удалось сесть, прислонившись спиной к колесу. Боль не отпускала сердце, не давала глубоко вздохнуть. На шумное приветствие Рекса он смог лишь слабо улыбнуться и приоткрыть глаза. С трудом поднятая рука тут же упала.
— Позови… кого-нибудь… — прошептал старик и снова замолчал, сберегая силы для борьбы за очередной глоток воздуха.
Рекс ещё раз лизнул хозяина в лицо и сел рядом с ним, потом лёг, уронив голову на лапы. Невыносимая тоска и ощущение собственной беспомощности перед лицом чего-то неотвратимого и страшного охватили его. Эти чувства он не испытывал давным-давно, с тех самых пор, как…
…Вот он, пока ещё безымянный, дремлет под мягким материнским боком. Рядом — его два брата и сестрёнка. Уютный, счастливый мирок щенячьего детства кажется таким безоблачным и нерушимым…
Вдруг чьи-то сильные уверенные руки выхватывают его из блаженного тепла, куда-то несут, ставят на гладкую поверхность под яркий свет лампы. Щенок жалобно скулит, помаргивая сонными глазёнками, лапки разъезжаются, но он быстро справляется с ними — ведь он уже большой!
— Рекомендую: мальчик крупный, активный, — слышит он и от необъяснимого испуга перестаёт скулить. — Полное соответствие стандартам породы. Хороший охранник вырастет!
Его тормошат, трогают уши, лапы, зачем-то раскрывают пасть…
— Пожалуй, мы его возьмём, — слышится другой голос, женский. — Сколько?..
Ещё минута — и его снова берут на руки, сажают в тёмное, непривычно пахнущее место. Он начинает плакать, звать маму. С ним ласково разговаривают, не вытаскивая, однако, из сумки, и куда-то уносят, уносят… Запах дома становится все слабее, и щенок вдруг понимает, что никогда туда не вернётся…
Рекс поднял голову. Что-то душило его, властно рвалось из груди на волю. Не в силах бороться, забыв всю привитую дрессировкой сдержанность, он вдруг громко и безутешно, как в детстве, заплакал. На этот раз он не звал маму — он горько оплакивал рухнувшую веру в собственные силы, во всемогущество хозяина, в прочность и постоянство мира… Жалобный, хватающий за душу звук пронзил низкие облака, бурые от рассеянного над городом электрического света, и понёсся к спокойным, тихо мерцающим звёздам…
…Вадик с аппетитом поужинал жареной картошкой с огурцами и уселся перед телевизором, чтобы посмотреть футбольный матч с участием любимой команды. Встреча со странным псом ушла в прошлое, но неприятный осадок остался: так не даёт забыть о себе саднящая царапина или заноза. Поэтому, когда вскоре после начала матча с улицы через открытую форточку донёсся тоскливый собачий вой, Вадик подошёл к окну и задумался. Он вспомнил Андрея Павловича, его манеру приветствовать знакомых, поднося ладонь к воображаемому козырьку фуражки, его неспешную, но твёрдую походку, ясную улыбку… Вспомнилась и вырвавшаяся не так давно жалоба на больное сердце… Молодой человек решительно сунул в карман мобильный телефон и направился в прихожую.
— Слышишь, пёс соседский воет, — объяснил он жене, натягивая куртку. — Как бы с полковником чего не случилось, старик ведь.
…Через четверть часа два санитара осторожно заносили Андрея Павловича в машину «скорой помощи». Рекс, заметно приободрившись, смирно сидел у ног Вадика: ведь так приказал хозяин.
— Вовремя успели, — сказал напоследок усталый врач. — Вот телефон приёмного покоя, звоните. Собаку пока к себе возьмёте?
— Конечно, — отозвался Вадик, уже без страха опуская руку на тяжёлую голову пса. — Будем вместе хозяина дожидаться. Правда, Рекс?
Пёс приподнял морду, дружелюбно посмотрел на человека, потом перевёл взгляд на незнакомый белый автомобиль. Больничные запахи беспокоили его, шкура мелко подрагивала от холода и пережитого волнения, но в сердце крепла спокойная уверенность: теперь всё будет хорошо.
Бойкот
Валерий струсил — так решил весь класс. Когда на футбольном поле во время игры между 7 «А» и 7 «Б» возникла ссора, перешедшая затем в драку, Валерка сбежал. Драка скоро закончилась. Из дверей школы вышла учительница Маргарита Васильевна и увела 7 «А». Школьники её любили: она не была занудой, с пониманием относилась к их проблемам и не ругала по пустякам.
Ребята стали наперебой рассказывать Маргарите Васильевне о причинах драки и о возмутительном поступке Валерия. Учительница убеждала, что кулаками ничего никому не докажешь. Надо было продолжать игру и подтвердить свою правоту голом. А насчёт трусости высказалась так:
— Трусость, ребята, конечно, плохая черта. Но надо уметь отделять поступок от самого человека. По натуре тот может быть и смелым, но в какой-то ситуации испугаться и даже побежать. Но, устыдившись, вернуться и показать чудеса храбрости. Разве не было таких случаев на войне?
— Так это на войне! — зашумели ребята. — А тут…
И сразу послышались предложения мальчишек объявить Валерке бойкот: никто не должен дружить с ним и даже разговаривать.
Валерий не ожидал, что его уход вызовет столько нареканий со стороны товарищей. Он сидел, наклонив голову, и его покрасневшее лицо выдавало сильное волнение.
Но вот руку поднял староста класса — Максим. Ребята его уважали за справедливость и доброту. Он всегда заступался за младших, на уроках физкультуры выполнял сложные упражнения и в бассейне смело прыгал с самой высокой вышки.
Все замолчали, ожидая, что он скажет. Они привыкли, что тот как-то умело разрешал споры и ссоры одноклассников.
Максим начал:
— Я хочу напомнить вам историю, которая произошла с ближайшими учениками Иисуса Христа. Когда за Ним пришло множество народа с мечами и копьями, чтобы взять Его, все ученики разбежались. А один из них — Пётр, который раньше клялся Ему в верности, трижды отрёкся от Него. Но потом он и все ученики Иисуса, преодолев страх, отдали свои жизни, проповедуя Его учение.
И вот я, заглянув в себя, спросил: не было ли у меня подобного поступка? Если да, то могу ли я участвовать в бойкоте? И решил, что не могу! На моей совести тоже есть что-то подобное, а может, и хуже, чем у Валеры.
— Расскажи! Расскажи! — послышались голоса ребят.
— Мне тогда было шесть лет. В детском саду я подружился с одной девочкой. Мы часто играли вместе, так как наши дома находились рядом, и собирались пойти в одну школу и сидеть за одной партой.
Однажды мы заигрались во дворе. Уже начало темнеть. Вдруг к нам подошли трое взрослых парней. Они окружили нас и вырвали из рук девочки сумочку, в которой лежал мобильник и немного денег. Я кинулся к ним и попытался отнять сумку, но получил такой удар, что отлетел на несколько шагов. Выпустив девочку, они бросились ко мне со словами: «Давай посмотрим, что есть у этого щенка». Я, не думая о своей подружке, бросился бежать. Когда оглянулся — ни парней, ни девочки уже не было. При возвращении домой только одна мысль тревожила меня: как теперь встречусь с ней. Несколько дней я не ходил в сад, сказываясь больным.
Когда же наконец пришёл, девочка встретила меня словами: «А ты, Максим, оказывается, трус». Это слово так на меня подействовало, что с тех пор мне всегда хотелось доказать всем, а главное себе, что я не из робкого десятка.
— Что дальше произошло с этой девочкой? Вы продолжали встречаться? — полюбопытствовали ребята.
— Нет, — грустно ответил он. — Я просто перестал посещать сад… Потом она куда-то уехала. А сейчас, — продолжал Максим, — вернёмся к сегодняшней истории. Один и тот же поступок может быть совершён по разным причинам.
— Как это? — спросил кто-то из ребят.
— А так: я могу помочь кому-то, чтобы его выручить, а могу, чтобы полюбоваться — ах, какой я добрый! Господь будет судить нас по мотивам наших поступков, по тому, что было в нашем сердце. Мы подумали, что Валера струсил, а может быть, у него что-то иное было на душе? Давайте выясним: почему он исчез?
— Так почему ты сбежал, Валерка? — спросили ребята.
— Да, я виноват, — взволнованно ответил Валерий, — но не в том, в чём вы обвиняете меня — не в трусости. Я понял, что не смогу никого ударить из 7 «Б», ведь мы всегда с ними дружили. Однако я не стал останавливать ссору, а просто ушёл, чтобы не участвовать в драке. Когда вы заговорили о бойкоте, я понял, что за семь лет совместной учёбы вы стали для меня далеко не чужими. Мне будет плохо без вас.
Валерий сел.
— Долой бойкот! — дружно закричали ребята.
Тепло родного очага
Семья
Александра возвращалась из школьного лагеря, полная самых светлых мыслей. Ещё бы, завтра ей исполнится восемнадцать! Уже к вечеру в родной городок съедутся братья и сестры. А их ни много ни мало — двенадцать человек! И ведь так редко удаётся увидеться. Кто далеко в столице, кто поближе. Кто-то ещё учится, но большая часть уже давно работает. Одна Саша при родителях — младшенькая.
У своего палисадника девушка остановилась. Во дворе копошилась детвора со всей улицы. Ведь ни у кого не было такой замечательной песочницы с белым песочком, таких качелей и маленького домика для игр!
Глядя на малышей, Александра ощутила радость, ведь когда-то и сама принимала самое деятельное участие в строительстве этой площадки. Хотя старшие братья и прогоняли её, утверждая, что не девчоночье это дело — брусья пилить да песок таскать. Но она и пилила со всеми наравне (ну, почти наравне), и песок носила в своём игрушечном ведёрке. Шура улыбалась своим воспоминаниям — как давно это было, а площадка, как новая. Только каждое лето нужно и покрасить домик да качели, и песочка нового привезти. Хозяйство, оно и детское — хозяйство, присмотру требует.
Войдя во двор, Саша почувствовала — мама пироги печёт. Не дождалась её и уже поставила в печь. Девочка ускорила шаг.
— Мамочка, ну мы же договорились, что будем готовить вместе!
Мама, привычно курсируя между плитой и печкой, улыбнулась:
— Не волнуйся, тебе тоже работы хватит. Картошку я не чистила, да и на рынок нужно, пока не закрылся. Впрочем, ты поешь сперва… Но дочка уже не слышала, выбегая из дома. Сначала рынок, картошка может подождать.
Когда, сгибаясь под тяжестью сумок, возвращалась домой, навстречу вылетел высоченный рыжеволосый парень.
— Ну, Шурка, ты даёшь! Как была дурёхой, так и осталась. Ну, ничуть не изменилась! — нежно приветствовал сестру Паша, отнимая сумки и подхватывая их одной рукой. — Разве девчонке можно такие неподъёмные грузы таскать? Это забота сугубо мужская, — после чего подхватил Сашу на руки так легко, будто в ней было всего пять кило.
— Пашка, от кого я это слышу? — она попыталась вырваться. — Ведь ещё осенью отшучивался: не царское это дело — по магазинам разгуливать! И отпусти меня, надорвёшься. Отпусти, кому говорю!
Павел захохотал и, перехватив поудобнее, понёс девушку будто ребёнка:
— Знаешь, Шурик, отсутствие женской руки в общежитии очень облагораживает. И если уж кто-то согласен готовить, я с радостью притащу этому «кому-то» любую ношу, тем более, если там много вкусного, которое я же и съем!
— Ах ты сладкоежка! — произнесла Саша, потрепав рыжие кудри. Они засмеялись в унисон.
Сказать, что Александра любила брата — значит ничего не сказать. Они понимали друг друга с полуслова и вообще были самыми близкими друзьями. Мама не уставала повторять, что они хоть и погодки, а всё одно как близнецы — не разлей вода. А когда Шурочка была совсем маленькая, ещё в школу не ходила, она заявила, что когда вырастет, обязательно с Пашей «поженится». Все засмеялись, а матушка посмотрела как-то странно, хотя и улыбаясь. Давно это было, но запомнилось…
Прошлым летом, когда Павел решил поступать в училище, в город, Саша очень переживала. С кем поговорить, с кем посоветоваться, если самый близкий человек уедет?
И вот теперь он вернулся! Кажется, ещё больше вытянулся, и веснушек прибавилось, и бицепсы накачал, как железный стал… Шура радостно обхватила брата за шею и, не удержавшись, потягала за уши:
— А это за то, что не позвонил, когда приедешь!
Паша снова захохотал. Не доходя до окон дома, он отпустил её, озорно подмигнув:
— Чтоб мамка не волновалась. Она ведь не знает, чем сын целый год по ночам занимался.
Шура заглянула ему в лицо с любопытством и лёгким испугом.
— Что, струсила? Никакого криминала. Всё гораздо проще. Сначала мы разгружали вагоны, пока милиция не запретила, ведь мне ещё восемнадцати не было. Потом на рынок устроился: утром товар разгрузить, вечером погрузить. Теперь ничего, а поначалу тяжко было очень…
Шура смотрела на него почти с ужасом:
— Зачем же сразу… вагоны?!
Брат взъерошил ей волосы:
— Кушать очень хотелось, сестрёнка. Не вздумай матери проболтаться. Да ладно, знаю, что не скажешь…
Домой вошли в молчании, каждый думал о своём. Павел о сестре, как без неё было несладко. Неуютно в большом городе, где до тебя никому нет дела. Александра — о том, как много брату пришлось испытать и как он возмужал. Мама встретила их на пороге. Обняла рослого сына и привычно пожурила дочку:
— Опять нахватала, не поднять! Когда повзрослеешь?
— С завтрашнего дня торжественно обещаю остепениться, — вытянувшись в струнку, отчеканила Саша. И уже более серьёзно добавила: — Мамуля, не сердись. Ты же сама таскаешь и не такое…
— Мне уже не рожать, в отличие от некоторых, — тихо заметила мама. Но увлечённые встречей дети этого уже не слышали. Паша басом рассказывал о горестях и радостях городской жизни, а Шура внимала ему с замиранием сердца.
Утром именинница встала чуть свет, ещё солнце не выглянуло. Но ведь к празднику, да ещё в ожидании всех-всех, нужно так много сделать!
Мама уже была на ногах: на кухне горел свет, и в печке лежали подготовленные дрова. Пока Шура развела огонь, она вернулась от соседки с банкой парного молока.
— Доброе утро, мамочка!
— Доброе утро, радость моя! Что, не спится? С днём рождения, солнышко!
— Спасибо, родимая, — девочка потёрлась головой о мамино плечо. На сердце было как-то особенно светло и спокойно. Мать обняла дочку и каким-то необычным тоном произнесла:
— Нам с тобой нужно поговорить о чём-то очень важном.
Старшие сёстры давно объяснили ей суть семейной традиции. В день совершеннолетия каждому сыну или дочери открывается тайна его появления в этом доме. Из двенадцати только часть детей были родными. Шура помнила, как переживал Ваня, когда мама призналась, что младенцем его нашли на вокзале в картонной коробке и первый год своей жизни он провёл в приюте. Видела также и то, как он успокоился, осознав, что его родные — здесь. Конечно, хочется знать… Но ведь настоящая мать — та, которая вырастила и воспитала.
— Александра, многие дети в нашей семье были усыновлены, потому что кровные родители потеряли их или умерли. — Мама ласково взяла дочь за подбородок и посмотрела очень серьёзно, глаза в глаза.
— Если ты об этом заговорила, значит, я принадлежу к их числу? Ну и что? Ты всё равно останешься моей мамой, и мне безразлично, где та, которая меня… — Саша передразнила, — «потеряла». Говори прямо — бросила.
Мама не рассердилась, а только печально покачала головой:
— Но ведь возможно и другое? И зря пытаешься показать, что это тебя совсем не интересует. Ты ведь пока ничего не знаешь о ней и можешь быть несправедливой. Вот прочти, а потом продолжим разговор, если захочешь…
На столе лежала старая выцветшая тетрадка. Шура полистала её — первых страниц нет, буквы неровные, расползаются, все листы в каких-то пятнах. Девочка вопросительно посмотрела на матушку.
— Ступай на сеновал, там лежит фонарик.
Нет, здесь читать не надо.
Александра растерянно повертела тетрадку, а мама ласково, но настойчиво выпроводила её из кухни.
Тетрадь
12 декабря
Мать опять лежит пьяная. Ленка и Димка, когда отчим вернулся домой, снова убежали. Где их теперь искать? Владик никуда пока не убегает, прячется, но лучше бы убегал. Опять губы разбиты: наверное, есть просил, плакал.
Отчим пошёл за очередной бутылкой. Интересно, где деньги взял? Есть нечего, но на бутылку всегда найдёт…
Отсиделась у Вальки, но сколько же можно у соседей прятаться… Уроки опять не сделаны. Ладно, на переменках, может, что-нибудь успею.
14 декабря
Вчера отчим за мной с ножом носился. Чудом увернулась, просто чудом. Рубашку порезал, немного плечо задел. Я на улицу вылетела в чём была. Во дворе на Витьку наткнулась. Он домой к себе отвёл. Его старики на заводе в ночную. Выпить дал, чтобы успокоилась. Я с утра неевшая, голова и закружилась. А он говорит: рубаху снимай — рану обработать нужно… Я и сняла…
Что в школе сказать?! Даже как написать, не представляю.
Не пойду в школу! И дома не останусь! Чем малышню кормить? Так хоть что-то из столовой им принесу… Классной нашей, наверно, не смогу признаться… грязь-то какая. Вся в грязи…
А что, если ребёнок?! Господи, как же мне плохо!
15 декабря
Ничего не сказала, но Надежда Николаевна и так догадалась, что со мной что-то неладное. Я плечо ей показала. Она отвела в медпункт, чтобы рану обработали. Потом отпросила меня с физры и поила чаем с печеньем. Ещё и с собой для малышни дала… После вчерашнего голова кружилась и есть хотелось жутко, но тоже неловко: у неё зарплата — отчиму два раза напиться…
Целый урок проговорили. Сперва за жизнь, а потом и про вчерашнее… Стыдно было, но Н.Н. меня только пожалела и посоветовала врачу показаться. Не знаю, боюсь. Они же там спрашивать будут… А если дома узнают? Отчим потом всех убьёт, не только меня. Животное… Проезжали, знаем. Когда осенью из школы приходили из-за прогулов… У матери ребро так и срослось, даже видно, как выпирает…
2 марта
Как стало по утрам мутить… Классная мне телефончик дала. Давно уже. Но я только сегодня решилась. В центр, который помощи жертвам, в общем. Врачиха там такая хорошая. Я обревелась и всё ей рассказала. Она говорит, ребёнок у меня будет. Не знаю, сознаться Н.Н. про беременность? Ей же опять влетит. Я и так статистику порчу: и по учёбе, и по прогулам. Я же знаю, как завучиха на неё орёт из-за меня… Страшно, тяжело будет. Но своего малыша я не отдам…
…Наверное, скажу. Пусть знает, во что я вляпалась… Урод я какой-то. Всё у меня не так, как надо…
16 марта
Вчера убежала с младшими, и Владика прихватили. Полночи ходили по городу, потом нас какая-то тётка сердобольная домой забрала. Покормила. Малышня позасыпала сразу, в теплето. Я спросила, зачем мы ей? А она в ответ, что своих пятеро, ртом больше, ртом меньше — после рождения третьего уже не замечаешь. И ещё так странно назвала себя — матушка. Не мама, а матушка. Но очень по-домашнему прозвучало. Я опять разревелась, конечно. Утром улизнули тихонько, чтобы никого не будить. До вечера и дома безопасно. Но у «матушки» было хорошо.
21 марта
Приходила врачиха из районной поликлиники. Эта гадина из центра переслала результаты анализов «по месту жительства»… Что теперь будет, когда все узнают?! Давно бы руки на себя наложила, да малышню жалко! Кому они нужны? Кому мы нужны???
23 марта
Н.Н. сказала, что из поликлиники звонили в школу. Успокаивала меня. А ещё сказала, что я должна быть мужественной. И если я хочу сохранить ребёнка, должна думать о нём и о своём здоровье. Что делать???
24 марта
Вызывали к директору «на ковёр». Завучиха обозвала вертихвосткой и сказала, если аборт не сделаю — вырвет собственными руками! Садистка!!! Потом сказала, что я должна сгореть от стыда, что так подвожу школу!!! Я из-за этого должна сгореть от стыда!!!
25 марта
Собрали педсовет. Директриса шипела, завучиха орала. И на меня, и на классную. А все училки молчали в тряпочку. Надежда Николаевна сначала тоже молчала, а потом сказала, что никто не имеет права принимать за человека самое ответственное в жизни решение. Нельзя убить человека и сделать вид, что ничего не было, будто стереть в тетради неправильный знак препинания. Как жить после этого? И если ещё не родившийся ребёнок кому-либо мешает, то давайте будем убивать детей, которые мешают вести уроки, всех хулиганов и двоечников с целью профилактики правонарушений… В общем, выдала, что надо… Что там началось!!! Меня тут же вышвырнули. Не пойду больше в школу. Пусть хоть лопнут все от злости. И малыша убить не дам!!!
Только бы классную не уволили…
26 марта
В школу не пошла. До вечера шаталась по городу. Видела «матушку». Постеснялась подойти. Может, она могла бы мне помочь? Только чем?
3 апреля
Вернулись мать с отчимом. Не было почти неделю — тихо было. Вернулись довольные, пьяные, но тихие. Водки много отчим притащил, несколько ящиков. Что теперь с нами будет? Куда деваться?
5 апреля
Опять ночевали на улице с малышами. Ленка плакала, к «матушке» просилась. Не понимает, что на шею садиться нельзя. Один раз накормили, так не значит же, что можно всё время бегать… Холодно было очень. И ветер.
10 апреля
Отчим домой не пустил. Обзывал такими словами, что язык сломаешь. Наверно, из школы позвонили. Не знаю, как там младшие… Ночевала у матушки. Проговорили полночи. Оказывается, она тоже ребёночка ждёт. Рассказывала, какое это чудо — появление на свет нового человека. И что Бог доверил нам это бесценное сокровище — душу, о которой мы должны заботиться. А ещё сказала, чтобы я всех наших тащила к ней, а там посмотрим.
Про Бога не знаю, а что заботиться должны это точно. Вот когда с ней говорю, верю. Когда ухожу, не знаю. Не может человек чужую обузу добровольно на себя вешать! У неё ведь своих куча, да и мужа я ейного не видела. Может, без мужа? Но чисто так, и еды хватает. Значит, муж не пьёт, даже если есть. Но чтоб обрадоваться чужой ораве? Так не бывает. А младшие переживать будут. Не знаю. Приведу, пожалуй, Ленку, пусть хоть её.
13 апреля
У матушки муж — ПОП!!! Как есть, в рясе ходит!!! Жуть какая!!! Хорошо, что только Ленку привела. Она сначала испугалась, а потом с тамошними детьми знакомиться пошла, да и поп её, ну, типа по голове погладил, что ли. Вроде не сердится, что чужой ребёнок в доме, ну да у них не поймёшь. Я и сбежала. Ещё не хватало…
16 апреля
Сходила в школу. Лучше бы не ходила. Снова орали.
Надежда Николаевна укоряла только, что я не появлялась. Искала она меня. Волновалась. А мне так плохо было сегодня. Как будто все кишки через мясорубку пропускают. Она меня и отпустила с уроков. Да только куда мне идти…
19 апреля
Во вторник классной в школе не было. А мне завуч с физруком «скорую» вызвали да в машину силой затолкали. Привезли в больницу, чтобы аборт сделала. Я ревела, а тётки в палате меня успокаивали. Рассказала им о себе как на духу. А они мне объяснили, как эти операции проходят и до какого срока искусственные роды делают. Сказали, что у меня в запасе совсем немного времени. Потом аборт уже делать нельзя будет. Уже и так впритык. И мне нужно решаться: или делаю, или в бега. Я, конечно, удрала. А эти жалостливые мне помогли: и с деньгами, и одежду мою раздобыть. Домой не пошла, чтобы директриса с завучихой подумали, что всё получилось, как они хотели. Ночевала на вокзале. Всё одно лучше, чем на операционном столе… или в морге.
21 апреля
Шаталась по городу. Ближе к вечеру пошла к Вальке. А мамаша меня выставила, сказала, что нету её. Но я слышала, как та по телефону болтает. Н.Н. взаправду дома не было, хотя и поздно уже. К себе не решилась. Поехала к матушке. Нарвалась на её мужа, хотела улизнуть, так он поймал, затащил на кухню, чайник поставил, хлеба дал с мёдом, каши с огурцами… Пост, говорит. И какой пост? Следят за ним, что ли? Или глюки? Долго мне впаривал про мою ответственность за новую жизнь да про Бога, который мне поможет. Что детей своих кидать нельзя, это я на собственной шкуре знаю… А про Бога… сдвинутый маленько, но убедительно так…
22 апреля
Матушка меня сводила в поликлинику. Чего-то очень долго объясняла гинекологу. Та мне справку выписала на целых десять дней сразу. А потом мы вместе пошли к нам, Владика и Димку забрали. Мать в чернозём пьяная, и не заметила даже. И ещё вечером в церковь ходили. Месяц назад мне бы кто сказал, что я туда пойду… Но что-то в этом есть. Там никто не ругается. Только слова все какие-то непонятные и очень стоять долго надо. Но матушка мне показала — в углу стульчик стоит, так я в уголке.
Да, пост — это не слежка, оказывается. Так те, кто в Бога верят, к празднику готовятся. Пасха называется. В пост есть не всё можно. Странно немного, но лучше такая еда, чем вообще никакой.
27 апреля
Нас сегодня всех четверых крестили. Крестики батюшка такие красивые выбрал, серебряные, наверное. Никогда у меня не было таких красивых украшений. А матушка говорит, что это не украшение, а оружие победы. И ещё, что это словно колокольчик у овцы на шее, чтобы пастух мог скорей её отыскать и спасти от волков. Ну да ей положено так говорить, раз у мужа работа такая.
28 апреля
Сегодня младших к причастию водили. Это им в церкви давали как бы хлеб с вином, а на самом деле тело и кровь Христа. Страшно как-то и непонятно. А мне батюшка не разрешил, сказал к исповеди готовиться. Это чтобы ему рассказать всё плохое, что я натворила за всю жизнь. Похоже, влипла.
Матушка для всех детей вечером Библию читает, это такая книга про Бога. Ну, вроде как Иисус Христос на землю приходил. Да разве ж на нашу землю Бог может… Тут одна грязь… Хотя…
3 мая
Впервые после окончания справки пошла в школу. Живота до сих пор не видно. Наверно, потому, что ела мало. Завуч пришла в класс и радостно отметила, что я «такая бледненькая»… Змея… Похоже, не знает, что я из больницы сбежала. Она у нас классную заменяла. А Надежду Николаевну на какие-то курсы отправили. Ну ясно, чтобы не мешала…
6 мая
Сегодня первый раз исповедалась. Если бы не матушка, нипочём бы не пошла… Страшно было, аж жуть… Коленки подгибались… Но в церкви… Батюшка посмотрел так тепло, что ли. Не знаю как, но всё рассказала: и про мать, и про завуча с директором… и про отчима, и про то, о чём и вспоминать страшно. Теперь мне вроде все грехи отпустились, ну, простил мне Бог… Не верю я в это… или верю? Но из груди как будто что-то вынули. Было что-то твёрдое — и нету…
13 июня
Нашла свой дневник… Что за этот месяц было? Суд был… Мать лишили родительских прав. Матушку с батюшкой признали опекунами. Дома у них хорошо, нет слов — спокойно так, тепло. И постель у каждого есть. И еда вкусная. Много нас, но хватает всем. Назад ни за что не вернусь. А самое главное, я поверила, что мы не зря появились на этот свет… Как батюшка на Пасху сказал, что все мы этой весной воскресли для новой жизни. Но маму как-то… жалко, что ли? С отчимом совсем пропадёт… Вспомнила сегодня всё: и дом, и школу, и директора, и завуча. И поняла вдруг, что зла у меня для них не осталось. Какие-то обиженные они или обделённые… Любовью обделённые… А ещё матушка сыночка родила — Павлом назвали. Хорошенький такой…
15 июля
Сегодня ночью почти не спала, совсем плохо было… И боязно очень… Матушка не отходила от меня, утешала. Говорила, что с Богом ничего не страшно, только доверять Ему нужно. А теперь мне ещё хуже стало. Она «скорую» вызвала, а меня отправила собираться. Тоже поедет. Малышей со своими дочками — Любой и Надей оставит: они постарше, присмотрят. Зовёт меня… Больно очень, а будет ещё больнее, но я стараюсь не думать об этом… Зато я знаю, что родится у меня девочка. Я и имя по святцам выбрала. Александрой назову. Мужественной…
А немного ниже приписка другим почерком. Ровным таким, аккуратным…
«В пятницу 16 июля в 22-15 после долгих и мучительных родов отошла ко Господу наша девочка, оставив на земле светлого Ангела весом 2 750 граммов и длиной 46 сантиметров.
Упокой, Господи, душу усопшия рабы Твоея Светланы и даруй ей Царствие Твоё небесное. Вечная память… Аминь…»
…Саша закрыла тетрадь и долго-долго сидела, глядя в пустоту влажными глазами. «Сколько же тебе пришлось пережить… — думала она. — Почти ровесница, но такая далёкая и незнакомая, и в то же время такая близкая и родная, моя мама…»
* * *
После воскресной службы всё огромное семейство собралось дома, у родного очага. Лена приехала с мужем и двумя малышами. Она три месяца назад опять мамой стала, а Александру крёстной взяла.
Батюшка сперва пожурил, мол, зелёная ещё, но было ясно, что скорее для виду. Добрый он. И Шура, значит, уже мама, но только духовная, в крещении.
Дима совсем недавно семьёй обзавёлся. Супруга его, по словам мамы, «непраздная» ребёночка ждёт. Не побоялась дороги, чтобы Сашу с совершеннолетием поздравить. Спасибо им.
У старших сестёр Веры и Любы дети чуть-чуть младше Шуры. И теперь выходит, что Вера и Люба не сёстры, а тётушки Александры.
Владислав — холостяк пока, один прибыл. Он у нас парень серьёзный — высшее образование получает. А на вопросы любопытных отвечает: «Женюсь на плохой — себе жизнь испорчу, на хорошей — так ведь и сам не подарок». Но это скорее отговорка такая — ему всё некогда, но для Саши время нашёл. Так радостно.
Жаль, что Ивана увидеть не скоро придётся. «Здравствуй, юность в сапогах!» Он хоть не очень далеко, но в очень ответственном месте на границе.
И Николай в армии служил, в звании майора. Но вдруг что-то в его жизни произошло, Саша ещё маленькая была, а дома об этом вспоминать не любят. В общем, теперь у него не служба, а служение — священническое. Отец Николай в семье второе место держит по количеству детей, конечно, после родителей, — пятеро своих и трое приёмных. Все приехали.
Во главе стола, по традиции — папа. Батюшка. Рядом — мама, матушка… бабушка… Ведь если кровную маму удочерили, то, значит, бабушка…
По правую руку от мамы сиял веснушками Паша… Шура чувствовала себя безумно торжественно, даже немного чопорно. И тут одна очень тёплая и озорная мысль заставила её оживиться. Паша… а Паша?..
Божьи следки
В народе часто рассказывают истории о том, как Бог принимает облик человека (как правило, обездоленного, нищего) и ходит по земле. Чаще всего это бывает от Пасхи до Вознесения.
И вот Он идёт. На вид бедный старик. А тут человек богатый сеет пшеницу.
— Помоги Боже, человече! — это Бог говорит.
А богатый:
— Сказал Бог, чтоб и ты помог!
— А что ты сеешь?
— Пшеницу.
— Что ж, сей, может, Бог даст, прорастёт.
— Я и без Бога знаю, что тут дети прорастут, не только пшеница. Уж до чего земля хороша: удобренная, чёрная, богатая!
— Ну, сей же.
Идёт Он дальше. Сеет бедный. Но что за поле! Жёлтый песочек, коник заморенный, тощий, как раз под стать хозяину.
— Помогай Бог!
— Спасибо на добром слове.
— А что ты будешь, человече, здесь сеять?
— Думаю ярочку. Только она прорастёт на такой-то землице.
— Вот что я тебе скажу: посей-ка ты здесь пшеницу и, Бог даст, прорастёт!
Удивился бедняк про себя: «На моём-то песочке! Но что это за человек, который так
говорит? Откуда такая уверенность и сила? А если… А может, это сам Бог через него мне Своё слово сказал?»
— Что ж, — раздумчиво ответил бедняк, — твоя правда. Если Бог даст… А послушаю я тебя, дедушка!
Посеял бедный пшеницу. Стала пшеница всходить — чудеса! На одно зерно по пять, по десять колосьев выросло! Невиданный урожай, славя и хваля Бога, собрал бедный.
А у богатого на поле выросли сорняки. Просто трава с такими шишечками. И только птицы небесные слетались и клевали их.
Комментировать