Предназначение

• В костюме Адама
• Закон бумеранга?
• Желудь
• Завязывать надо!
• После замужества
• Красавица-раскрасавица
• Скандал в благородном семействе
• Ночной звонок
• В этот момент...
• Неожиданный дар
• Крутой поворот
• Предназначение
• Камо грядеши?

Оригинал

В костюме Адама

Случилось это после войны. С продуктами еще сложно было. Чтобы выжить, кто мог, участки картошкой засаживал. Это ох как помогало!..

Но замечать стали, что кто-то повадился урожай у них выкапывать. Решили выследить.

Устроили засаду. Видят, пришел некто с лопатой. Озирается — нет ли поблизости свидетелей? Никого. И начал. Выбирает, чтоб картошка покрупнее была, без изъяна.

Тут-то его и поймали с вещественными доказательствами.

Что придумали для вразумления? В милицию сдали? Шишек наставили?

Нет. Народ у нас посмекалистей, в глубину смотрит, в сердцевину. И такое придумали, чтобы впредь не только сам на чужое добро не зарился, но и внукам заповедь Божию завещал: «Не укради!».

Так что же решили на совете? Очень просто.

Раздели и голеньким домой отправили. Каково бы ему было в чем мать родила по проспектам расхаживать?! Пришлось горемыке дотемна в кустах дрожать…

От людей то спрятался, а от Всевидящего Бога разве укроешься? Он в Свой час спросит: «Не для того ли ты был создан, чтобы быть Мне подобным? Во что ты себя превратил?».

Какими мы предстанем пред Господом?

Закон бумеранга?

Занятная штуковина — бумеранг. Занятная и загадочная. Бросишь его, а он к тебе же и вернется. Даже находясь на орбите в космической станции японский астронавт попробовал его бросать. Там же невесомость, силы притяжения нет. Но бумеранг, как обычно, возвращался к нему. По каким законам?

Одна известная с библейских времен особа как-то переходила глубокую речку по тонкому льду. И провалилась. Такое бывает, но она провалилась как-то странно: тело под воду ушло, а голова наверху осталась, льдинами стиснутая. Лед давил все сильнее и сильнее, пока, как мечом, ее не срезал…

Звали ту особу Саломея. Всю жизнь, начиная с младенчества, она обольстительные танцы разучивала, словно явилась на свет белый только для них.

И вот однажды во время пира, на который было приглашено множество знатных гостей, она так танцевала, что царь Ирод, голову потеряв, воскликнул:

— Проси, что хочешь! Хоть полцарства!

Раз в жизни такое случается: царю приказать можно. Он ведь это при всех сказал — никуда не денется, обещание исполнит. Теперь он раб своего слова, хоть и пьяного. Лови момент! В сей миг сатанинская гордость пиром правит.

Все замерли: что молвит девица? Растерялась она — как бы не продешевить! И за советом к матери Иродиаде обратилась, которая, будучи женой брата Ирода, в любовницах у царя состояла:

— Что просить? Подскажи!

А у той, местью одержимой, одно желание давно зрело: заставить замолчать навеки своего обличителя — Иоанна Крестителя, который явился из пустыни в верблюжьей шкуре и вздумал учить, как жить.

Удалось ей уговорить Ирода новоявленного учителя в тюрьму упрятать. А тот самому царю дерзнул сказать:

— Не должно тебе иметь жену брата!

— Ну уж нет! Такому праведнику и тюрьмы мало! — сотрясалась от злобы Иродиада. — Казнить его! Казнить! — нашептывала она ночами своему любовнику.

Но медлил Ирод, боялся… Любили Иоанна, Христа и народ крестившего, за пророка почитали. Никак не удавалось ей уговорить царя, а тут он сам себе ловушку устроил. Теперь то не отвертится!

Скажи, чтобы сейчас же принесли на блюде голову Иоанна!

Дочь, думать не обученная, передала Ироду слова матери. Нахмурился царь, да что поделать — не терять же своего величия! И приказал…

Вскоре принесли отсеченную голову святого.

Казалось бы, все живи дальше, царствуя и прелюбодействуя. Ан нет! Как донесло предание, лишился Ирод и царства, и богатства. В изгнание с ним отправилась его любовница Иродиада с дочкой.

Как-то Саломея прогуляться вышла… А потом мамочке принесли ее голову, правда, не на блюде…

Что это — закон бумеранга?

Или Высший Промысл?

Желудь

Нашему дяде сорок четыре года. Он неглупый и не злой человек, но работал за всю свою жизнь месяца два. Так получилось, так повела его кривая дорожка.

Почему-то с самого раннего детства его потянуло именно на этот извилистый путь. В садике, в школе, во дворе, в лагере — везде он изматывал нервы воспитателям и учителям, любуясь своим неповиновением. Шалости с годами становились все более разрушительными и все менее невинными, пока не довели в пятнадцать лет до первой судимости.

Дальше закружилась сумасшедшая карусель. Не друзья, а дружки. Кражи, пьянки, женщины, долги, штрафы, суды, тюрьмы… И опять, и опять… Потом в его жизни появились наркотики.

В камерах на него уже смотрели как на своего — бывалый. Да и сам он в минуты отрезвления чувствовал, что вырваться уже не может: наркотическая трясина требовала все новых жертв.

Дядя пытался лечиться, жил в трудовых колониях для наркоманов. Помогало, но ненадолго, не было внутри стержня.

Он крестился, стал рабом Божиим Романом. Но не оказалось рядом опытного духовного наставника.

Все это и привело его в строгое исправительное учреждение, где ему предстояло отбывать большой срок. Условия очень жесткие, наркотики с воли не передашь. От зелья пришлось отвыкать. В голове прояснилось, вспомнил, что когда-то в техникуме учился на электрика, а на зоне такой специалист нужен как воздух. Впервые Роман ощутил уважение окружающих. Каждый день — работа, чтение, жизнь без дурмана. За него после крещения впервые стали молиться.

Как-то, гуляя по тюремному двору, он наступил на желудь. Поднял, повертел в руках, да и закопал в банку с землей. Любопытно, что будет? А желудь пророс.

Что почувствовал этот человек, увидев живой росточек: свое жилье, семью, детей? Радость, нежность, ответственность? Ничему и никому он еще не давал толчка к жизни.

С этого времени он не расставался со своим питомцем. Всплыли в памяти обрывки уроков по ботанике: растениям нужен свет, вода, питание. Сидит в мастерской с паяльником и проводами — банка с ростком под лампой. В камере она всегда под окошком. Сокамерники смеялись, обзывали его Мичуриным. Но не обидно, не зло. А некоторые, вспоминая свой опыт, давали советы: в деревнях иногда при посадке помидоров закапывают кусочки рыбы. И как только на ужин дали селедку, большой ее кусок был закопан в банку с желудем.

А у него уже распустились первые нежные листочки. Каково же было горе заключенного, когда через день от соли они завяли, а росток сник. Роман начал обзванивать родственников. Что делать? Как спасти растение? Следуя их указаниям, он промыл корешок и пересадил дубок в свежую почву. А тот, словно почувствовав заботу, пришел в себя.

Теперь Роман стал приучать растение к солнечным лучам. И на прогулку он ходил только со своим питомцем. Выгуливал…

Первое теплое весеннее солнышко, приближающаяся Пасха, радость родственников: в начале лета — конец его срока. А молодой дубочек растет и крепнет.

Завязывать надо!

Не раз слышал Савелич, что когда кто то из его знакомых до чертиков допивался, то видел их по стене ползающими, в рюмку подливающими, а то и веревку с петлей предлагающими для успокоения. Слышать то слышал, но не верил, объясняя просто: это белая горячка.

Какие чертики? Наука их давно бы нашла и изучила. Там такие лбы! Да еще с приборами! Не на шли, значит, их и нет.

В один из запоев оказался сей мыслитель в вытрезвителе. Место для него знакомое, почти родное. Но отоспаться пьянице не дали. Кто-то его больно за волосы дергал. Продрал бедняга глаза мать родная! Быть того не может: над ним чудовище мохнатое зубами щелкает и волос за волосом из его давно не кудрявой головы выдергивает.

Так завопил Савелич, что даже привычные ко всяким аномалиям дежурные переполошились. Спрашивают: что с тобой? Тот же, трясясь, про чудовище «лязгающее» что-то лепечет.

Чудовище оказалось самой обыкновенной обезьяной. Ее сюда за хулиганство посадили: животное сбежало откуда-то и стало окна бить. Поймали. А куда девать на ночь глядя? В вытрезвитель, куда же еще…

Савелича известить не сумели: к тому времени он уже отключился. А когда завопил не своим голосом, ситуацию ему популярно объяснили.

Он же, оказавшись в непривычной компании, глаз сомкнуть не смог. Поглядывая на обезьяну волосатую, о своем жизненном маршруте задумался. Как алкашом стал, как бутылки собирал для выпивки, как однажды в надежде на подаяние в церковь зашел. И надо же: в проповеди в этот момент говорилось: «Ни воры, ни пьяницы Царства Божия не наследуют»… Еще про святых успел услышать, что и они грешными были, да покаялись. Главное — решиться.

Пока вспоминал эту историю, обезьяну из вытрезвителя забрали. Ее-то понятно куда — в зоопарк. А меня? А потом меня — куда? Что если и за гробом жизнь есть?! Пусть другая, но есть… Может, ученые ее еще просто не открыли, приборы нужные не изобрели?

Вдруг и ад есть?! Что тогда?! Нет-нет. Завязывать надо!

И ведь завязал — обезьяна перевоспитала.

После замужества

С Лизой Максим познакомился в библиотеке, куда она приходила готовиться к экзаменам за второй курс юридического института. Ему сразу понравилась эта девушка, на вид очень спокойная, рассудительная, доброжелательная и скромная. Больше он, собственно, о ней ничего и не знал. Она заметно отличалась от шумных и самоуверенных столичных девчат. Скоро он решил, что лучшей жены ему не найти. Молодой человек сделал ей предложение и получил согласие.

Однако безоблачного счастья не получилось. Ссориться они стали почти сразу после свадьбы, причем инициатором всегда была Лиза.

Причина конфликтов была простая: разница интересов и настроенность Лизы жить только для себя, для собственного удовольствия.

Выходя замуж за бизнесмена — человека, как она считала, с большими деньгами — Лиза надеялась, что жизнь ее станет интересной, наполненной поездками за границу, интересными встречами и знакомствами. Ей хотелось окунуться в атмосферу роскоши и развлечений. Однако муж много работал и не мог постоянно уделять внимание жене.

В семье Максима было еще четверо младших детей: двое — Сергей и Мария — учились в университете, а младшие — Ванюша и Катюша — в школе. Выросший в многодетной семье и будучи старшим, Максим считал своим долгом помогать родителям в воспитании детей и их учебе. Он быстро и умело разрешал их споры и неурядицы, оберегая мир и дружбу в семье.

— Ну почему ты и только ты должен помогать младшим в учебе? — возмущалась Лиза. У вас теперь есть свой «великий», как вы говорите, математик — Сережа. Вот пусть и занимается с ними. Тем более он еще холостой, а у тебя молодая жена, которой надоело сидеть дома одной.

— Подожди немного, — смеялся Максим. Скоро малыши закончат школу, поступят в университет и мы сразу сбежим, куда захочешь.

Но Лиза не хотела ждать. Будучи единственной дочкой, она привыкла быть в центре внимания, свободной от всех бытовых обязанностей.

Вскоре после замужества она бросила институт, даже не посоветовавшись с мужем. Это огорчило и обидело Максима. Он предлагал ей восстановиться и продолжить учебу, обещая свою помощь. Но Лиза настояла на своем. Ее несговорчивость была для Максима неожиданной и неприятной: такого он от нее никак не ожидал. Это была их первая крупная ссора.

Встревоженный Максим пытался расширить ее кругозор: он подбирал для нее книги из своей большой библиотеки, в том числе духовные, водил на художественные выставки, концерты классической музыки, знакомил со своими друзьями. Но книги пылились, разбросанные по всей квартире, на выставках и концертах она жаловалась на усталость, а серьезные разговоры Максима с друзьями были ей не интересны.

Чтобы не скучать, Лиза окружила себя неработающими подругами, проводя встречи с ними в бесконечных разговорах о моде и нарядах, угощая гостей вином, изысканными салатами и закусками, приготовленными по заказу в дорогом ресторане.

Денег она не считала, да и Максим старался ее не ограничивать. Это вызывало у подруг зависть. Незаметно они стали восстанавливать Лизу против мужа, рассказывая, какие молодые и длинноногие девицы крутятся у него на фирме. И Лизе уже казалось, что муж подозрительно долго задерживается на работе и от него пахнет какими-то незнакомыми духами. Их ссоры участились.

Беспечная и бесцельная жизнь Лизы и влияние на нее подруг беспокоили Максима, и он решил подружить ее со своими братьями и сестрами. Однако желаемая близость не возникала. Лиза не скрывала своей неприязни к родным мужа, и ее отношения с ними были весьма прохладными.

Тем не менее раз в месяц квартира Максима наполнялась шумом, смехом и шутками его близких.

Дети приносили что-нибудь приготовленное мамой, хозяйничали на кухне, и скоро аппетитные запахи звали всех к столу. Перед едой все читали молитвы.

Потом начинались разговоры: братья и сестры по привычке отчитывались перед Максимом. И его жена невольно включалась в эту радостную суету.

Но гости уходили. А Лиза старалась отыскать что-либо нарочитое и неестественное в их разговорах и шутках, выплескивая все на Максима, еще не остывшего от радостной встречи с родными.

Однажды Максим решил серьезно поговорить с Лизой.

— Мы живем с тобой, Лизок, уже четыре года. Не пора ли нам задуматься о наших наследниках? Я считаю, что детей в семье должно быть много. Только в больших семьях создаются условия для их нормального развития: дети привыкают заботиться о родителях и друг о друге и учатся жертвовать собственными интересами. И вообще, цель женитьбы — это продолжение рода.

Но и в этом самом важном вопросе он не нашел согласия с женой.

— Ты что, Максик, — смеялась в ответ Лиза, — хочешь превратить меня в этакую толстую свинку-производительницу, окруженную десятком поросят? Вообще-то я не против ребенка, но это потом. Вначале надо пожить для себя, посмотреть мир. Может быть, найти страну, где ты более ярко проявишь себя и, наконец, увидишь, что, кроме братьев и сестер, у тебя есть молодая и красивая жена.

Слово за слово… Сначала разговор шел на повышенных тонах, а потом незаметно превратился в скандал.

— Глупая была, — кричала Лиза, — что отдала тебе лучшие годы! Только и слышишь — дети да дети. Давно надо расстаться! Сколько у меня поклонников в институте было!

Что-то еще очень обидное кричала Лиза, не слыша ничего вокруг, когда, наконец, заметила, что Максим не отвечает, а внимательно смотрит на нее. Замолчала и Лиза… И в этой тишине прозвучал спокойный голос мужа.

— Ну что ж… Развестись никогда не поздно. Мы ничего не должны друг другу. Можем хоть завтра подать заявление.

Он повернулся, вошел в свой кабинет, и в двери щелкнул замок.

Лиза осталась одна. Она долго не ложилась спать, ожидая, что муж выйдет к ней. Но он не выходил. Наконец женщина забылась тяжелым сном, а когда утром проснулась, Максима уже не было…

Красавица-раскрасавица

Родила мама девочку — такую красавицу, что ни в сказке сказать, ни пером описать. И в кого, спрашивается, такая получилась? Мама и папа самые обыкновенные, работящие.

Ну а девочка у них Красавица-раскрасавица так теперь все ее величают. Мама не нарадуется, папа гулять с дочкой ходит гордо задрав голову, снисходительно на других мужчин поглядывая.

Только сама дочка недовольна.

Ну, зачем меня так называют? Красавицы-раскрасавицы — это принцессы в сказках, а я просто девочка — мамина и папина дочка.

Шло время, девочке исполнилось уже шесть лет, и она еще краше стала. Да к тому же девочка была доброй и ласковой. Подружек у нее — весь двор. Со всеми она делится, щедро раздаривая свои игрушки и сладости.

Пришла к ним как-то мамина подруга Оля. Видит: Красавица-раскрасавица на кухне сидит, перед нею семь кукол, а сама она картошку чистит и куколок своих учит суп варить. Говорит им:

— Папа скоро с работы придет, успеть надо.

А мама добавляет:

— Правильно, дочурка. Он ведь только на банкетах разные деликатесы заказывает, чтобы пыль в глаза конкурентам пустить, а дома борщ любит погуще, чтобы ложка стояла, да и котлеты с жареной картошечкой, как когда-то его мать готовила.

— Вот это да! — удивилась подруга. — Наша Красавица-раскрасавица картошку на кухне чистит, да при этом еще и в куклы играет!

— А это, тетя Оля, вовсе не куклы, это мои детки, их, как у моей прабабушки, семеро: четыре девочки и три мальчика.

— Так это у прабабушки! — возразила тетя Оля. — А теперь XXI век, и много детей никто не заводит. Хотя бы одной пробиться, чтобы звездой стать. А из нее когда вы звезду делать будете?

— Да как-то я об этом не думала, — отвечает мама.

— Ну и темная ты! — воскликнула подруга.

Некоторые родители с пяти лет своих детей продвигать начинают, а другие и того раньше. Смотри, упустишь время. Ладно, есть у меня на примете один супер-специалист, могу порекомендовать. Может из самой завалящей девчонки звезду сделать. А у тебя не кто-нибудь, а настоящая Красавица-раскрасавица!

Тот как увидел девочку, так и загорелся.

— Беру, говорит. — Повезло вам, что вы на меня вышли. Сделаем из вашего ребенка Мега-звезду. Весь мир объездит, и в институте ей не надо будет мозги сушить.

Только Красавица-раскрасавица опять не соглашается:

— Не хочу быть Мега-звездой. Звезды высоко на небе, а я просто мамина и папина дочка.

Но девочку уговорили. Стал супер-специалист из Красавицы-раскрасавицы звезду делать. Голос про верил: трогательный и нежный, только слабенький и негромкий.

— Это мы исправим, — говорит. — Теперь такая техника, все, что хочешь, сделать можно.

И началось… Двух помощников супер-специалист взял, детей человек восемь, чтобы возле звезды прыгали и кувыркались, да ансамбль музыкантов, которые бы, когда нужно, нежный голосок заглушали. А саму Красавицу-раскрасавицу подкрасили и приодели, наряд выписали аж из Франции. Научили ее бегать по сцене, кружиться, руками двигать, ногами пританцовывать.

Денег, конечно, ушло несчитано, но что для родной дочки не сделаешь?

Заняла Красавица-раскрасавица первое место на конкурсе в своей стране, а на международном — второе. Все получилось так, как супер-специалист предсказывал.

И вскоре засияла новая Мега-звезда. Были у нее и триумфальные поездки по родной стране и заграницу, и участие в разных шоу, и выступления по радио и телевидению.

Годы не шли, а летели. Школу закончила Красавица-раскрасавица кое-как. Учителя гордились — только у них есть Мега-звезда — и невольно послабления в учебе ей делали.

Мама и папа в основном по телевизору дочку видели. А когда залетала она на день два в родной дом, мама каждый раз, вздыхая, спрашивала:

— Что ж это, дочка? Уже которого мужа меняешь, а деток все нет и нет… Смотри, опоздаешь!

Дочка в ответ только смеется:

— Ну и темная же ты, мама! Мне это нужно? Ведь я Красавица-раскрасавица, да еще и Мега-звезда! А если детей не будет, ничего — из Африки негритенка возьму: усыновлю или удочерю. В наших кругах это сейчас модно: блондинки черненьких детей на воспитание берут, чтобы контраст был.

И подружки у нашей Мега-звезды исчезли до них ли ей стало?! Вокруг только соперницы да завистницы. Доброта ее растворилась в суете, а нежность испарилась от легких связей.

И совсем забыла Красавица-раскрасавица, а теперь еще и Мега-звезда про маму и папу…

Скандал в благородном семействе

Сэр Джон и Леди Глэдис Грей жили в шикарном особняке в окрестностях Лондона под названием Грей Холл. Дом был трехэтажный, построенный в старинном викторианском стиле с величественны ми колоннами и скульптурами на фасаде, многочисленными спальнями, гостевыми, комнатами для прислуги и, конечно же, бильярдной и библиотекой. К особняку вела полукилометровая аллея, обрамленная с обеих сторон столетними липами, а огромный парк утопал в экзотических деревьях и кустарниках, среди которых там и тут едва виднелись миниатюрные причудливые беседки.

В середине парка только опытный глаз мог обнаружить заросший буйной растительностью пруд, в котором неспешно плавали черные лебеди. А соседи и знакомые, приезжавшие к Греям погостить на уикэнд, издалека могли наслаждаться тонким изысканным ароматом бесчисленных редчайших роз. Словом, все, чем владели Сэр Джон и Леди Глэдис, полностью соответствовало британскому понятию «родовое гнездо». Само собой, Греи гордились своим поместьем, но еще больше они гордились своим единственным наследником — умным, не по годам развитым семилетним Сэром Уильямом, которого только Леди Глэдис иногда называла просто Уилли, да и то в минуты особой душевной слабости или крайнего умиления, что случалось все реже и реже с тех пор, как она вышла замуж за Сэра Грея и произвела на свет будущего баронета.

Не секрет, что маленького Сэра Уильяма ожидала блестящая карьера: Итон, Оксфорд, а дальше… Возможно, Палата Лордов в Парламенте, а может, кресло в Кабинете министров, на худой конец, дипломатическое поприще или какой-нибудь высший офицерский чин в Королевских войсках…

Все шло своим чередом в благороднейшем семействе Греев, пока в одно холодное ноябрьское утро, когда Сэр Джон уже отбыл в Лондон по своим неотложным делам, в будуар Леди Глэдис, позабыв обо всех приличиях, не ворвалась горничная Мэри и, задыхаясь от волнения, не воскликнула:

— Леди Глэдис! Хозяйка! Наш малыш… то есть Сэр Уильям… Он пропал!..

На поиски наследника семейства бросилась вся челядь: шофер, охранник, садовник, горничная Мэри, кухарка и даже почтенный дворецкий Сэмюэл, который служил в Грей-Холле еще со времен покойного Сэра Джона Старшего. К счастью, маленького Сэра Уильяма нашли довольно быстро: скорчившись, он лежал на скамейке в одной из беседок в глубине парка, одетый в легкую фланелевую пижамку, и весь дрожал от утреннего холода. Охранник схватил будущего баронета в охапку и, не оказывая ему должного почтения, втащил в дом. Леди Глэдис полулежала в кресле и пила валерьянку.

Немедленно послали за домашним доктором. Тот внимательно осмотрел маленького лорда и наконец констатировал: «Легкие чистые, горло в порядке, температура и насморк отсутствуют. Ребенок абсолютно здоров, и это есть загадочный медицинский феномен, ибо, по-видимому, он провел на холоде немало часов. Мы обязательно обсудим этот удивительный факт в самых высоких научно-медицинский кругах, а пока… Дайте ему горячего чаю или молока с медом».

— Ну уж нет, доктор, — оторвавшись от флакона с валерьянкой, томно промолвила Леди Глэдис. Вы, пожалуйста, выпишите нам самые эффективные и дорогие лекарства для бедного Сэра Уильяма. Сэр Джон никогда не простит мне, если с будущим баронетом случится что-нибудь страшное…

— Дорогая Леди, ваш сын абсолютно здоров, — повторил доктор, но, взглянув на Леди Глэдис, пожал плечами. — Впрочем, как вам угодно.

И, сославшись на неотложный вызов, он в спешке покинул дом.

Оставшись наедине с сыном, Леди Глэдис поставила полупустой флакон с валерьянкой на туалетный столик эпохи короля Людовика XVI и сурово обратилась к мальчику:

— Скажите мне, Сэр Уильям, почему вас нашли в беседке, а не в вашей уютной кроватке эпохи королевы Анны?

А про себя подумала: «Отвечай как на духу — где ты шастал всю ночь, негодный мальчишка?».

Малыш робко взглянул на свою мать, но промолчал. Молчал он и вечером, когда Сэр Джон вернулся из Лондона после насыщенного неотложными делами дня и узнал последние новости о неподобающем поведении своего отпрыска и наследника.

— Это просто невероятно! Этого просто не может быть! Арест, домашний арест! — возопил благородный отец.

Он не поленился и сам запер дверь спальни своего сына, а ключ отдал под личную ответственность почтенного дворецкого Сэмюэля.

На следующее утро дворецкий, открыв дверь в спальню будущего баронета, с удивлением обнаружил его спящим в кроватке эпохи королевы Анны в легкой фланелевой пижамке, но одеяла… Мягкого овечьего одеяла эпохи короля Георга VIII в спальне не было!!!

Наследник вновь был вызван на ковер, но по-прежнему упорно молчал. Горничная Мэри с охранником и кухаркой обыскали весь дом: вся мебель в спальнях, гостевых и даже бильярдной была тщательно проверена, но увы… Бесценное одеяло как в воду кануло!

Леди Глэдис приканчивала второй флакончик с валерьянкой.

— Вы случайно не знаете, где ваше одеяло, Сэр Уильям? — из последних сил прошептала она.

«Куда ты подевал свое одеяло, маленький безобразник?» — читалось на ее лице. Наследник молчал.

— Это неслыханно, просто неслыханно! — возмущенно восклицал Сэр Джон, вернувшийся вече ром из Лондона после своих неотложных дел. — Это переходит всяческие границы! Запереть, снова запереть! Теперь ключ будет лично у меня. Он останется в кармане моего любимого бархатного халата эпохи Реставрации. Так и только так!

На следующее утро Сэр Джон впервые не поехал в Лондон по своим неотложным делам. Ему при шлось признать невероятный, поистине фантастический факт: его любимый халат, бархатный, с ки сточками, благородного темно-пурпурного почти королевского цвета, халат эпохи Реставрации бесследно исчез! Словно растворился в воздухе.

Валерьянка закончилась. Леди Глэдис лежала в глубоком обмороке. Наследник молчал. В доме хозяйничали вызванные почтенным дворецким Сэмюэлем лучшие полицейские Скотланд-ярда. Они перевернули вверх дном все три этажа викторианского особняка, но увы! ничего не нашли.

— Это просто немыслимо! — стенал Сэр Джон, выпуская дым из своих благородных легких (последний раз он курил восемь лет назад накануне свадьбы с Леди Глэдис, поэтому его благородные легкие отчаянно сопротивлялись, вызывая у баронета приступы удушающего кашля). — Это скандал, настоящий скандал!

Леди Глэдис так и лежала, не проявляя признаков жизни. Сэр Джон сделал еще несколько глубоких затяжек и на некоторое время погрузился в мрачное молчание.

— Я понял, я все понял! — внезапно осенило его. — Это заговор нашей прислуги! Бедный мальчик, он молчит, потому что ни в чем не виновен. Воры! Негодяи! Мошенники! Уволить, всех уволить!!!

— И даже нашего почтенного дворецкого Сэмюэля? — на мгновение выйдя из глубокого обморока, поинтересовалась Леди Глэдис.

— Всех, всех без исключения! Они не оправдали возложенного на них высокого доверия…

Леди Глэдис снова утратила чувства. Сэр Джон в изнеможении опустился в кресло. Полицейских отправили восвояси, а слуги разбежались по своим ком натам спешно собирать немногочисленные пожитки.

Когда в доме воцарилась настороженная тишина, маленький Сэр Уильям на цыпочках подошел к матери и, взглянув на ее безжизненное, но прекрасное благородное лицо, вдруг произнес:

— Простите меня, Леди Глэдис! И вы простите меня, Сэр Джон! — Он хотел продолжать, но, по-видимому, мужество и решительность покинули его, и он горько безутешно заплакал. Леди Глэдис немедленно очнулась, а Сэр Джон утратил всю свою степенность.

— Сэр Уильям! Уилли, сыночек! Скажи нам, что случилось! — в один голос взмолились они.

— Ах, мама! Ax, папа! Это я один во всем виноват! Не прогоняйте Мэри и Сэмюэла и всех других слуг! Они такие хорошие, а вокруг нас и без того столько бедных и несчастных!

— О ком ты говоришь, сынок? — от волнения благородные родители даже забыли о возвышенном стиле, в котором всегда общались с будущим баронетом.

— Хорошо, я вам все расскажу. Только, пожалуйста, не ругайте меня, а, главное, обещайте, что не будете смеяться…

— Обещаем, обещаем! — хором подтвердили измученные неизвестностью родители.

— Первый раз я ушел из дома и ночевал в беседке, потому что хотел узнать, что чувствуют люди, когда остаются без крова…

— Но зачем, зачем тебе это было нужно? И откуда ты узнал об этих людях? — наперебой, не веря своим ушам, вопрошали отец и мать.

— Дело в том, что на прошлой неделе я гулял вместе с Мэри в самом дальнем уголке нашего парка и нечаянно натолкнулся на маленького мальчика. Его зовут Питер, и ему столько же лет, сколько и мне. Его мать умерла от туберкулеза, а отца уволили с работы. А потом папа приказал снести их крохотный домик, потому что он мешал рабочим удлинить нашу липовую аллею… Пап, а для чего нужно было удлинять аллею? Она и так самая длинная в округе!

— Ну, не знаю… — в растерянности пробормотал Сэр Джон. — Понимаешь, это так престижно, так благородно. Это соответствует нашему высокому положению в обществе.

— Возможно. Только малыш Пит и его отец остались без крыши над головой. Они превратились в… как это сказал Питер… превратились в бомжей.

— Фи, мой мальчик! Какое ужасное слово ты только что произнес! Бомж — это звучит так вульгарно! — Леди Глэдис потянулась за пустым флакончиком с валерьянкой.

— Не надо так говорить, мама. И вообще, тебе не идет, когда ты выражаешься так высокопарно. Ты сразу становишься намного старше.

— А ведь наш Уилли прав, — вдруг вмешался Сэр Джон. Ты становишься похожа на королеву Елизавету II, но отнюдь не в эпоху начала ее царствования…

— И это говоришь мне ты? Неужели я бываю похожа на старуху? Вот уж не думала. Я всего лишь хотела соответствовать…

— Знаю, Глэдис, знаю. Тем не менее мальчик прав. Эти важные манеры тебе действительно не к лицу. Глэди, дорогая моя, Глэди! Ты была так мила и очаровательна восемь лет назад, когда я встретил тебя в цветочном магазине. Ты помнишь, я влюбился в тебя с первого взгляда, хоть ты и была тогда обыкновенной продавщицей, а не благородной леди.

— И ты тут же купил для меня все цветы в магазине, которые я продавала… — Леди Глэдис достала тонкий, изысканно пахнущий батистовый платочек и осторожно вытерла выступившие на глазах слезы. На этот раз в ее движениях не было манерности и притворства.

Уилли продолжил свой бесхитростный рассказ.

— На второй день, когда папа запер мою спальню, я вылез из окна, чтобы отнести Питеру и его отцу свое теплое одеяло, потому что я провел на улице только одну ночь и чудом не заболел, а они каждую ночь спят на мокрой, холодной траве прямо под открытым небом.

— Ах, Уилли, Уилли! Но это же было одеяло эпохи короля Георга VIII! — Леди Глэдис в отчаянии закатила глаза.

— Мамочка, клянусь тебе: я отдал бы им одеяло, даже если бы оно принадлежало самому королю Георгу VIII! — горячо уверил мальчик. — А когда папа запер меня на третий день, Мэри…

— Как Мэри? Почему Мэри? Значит, это действительно заговор?! — трудно было понять, чего больше в голосе Сэра Джона — возмущения или удовольствия.

— Прости, папа, но Мэри знала обо всем почти с самого начала. Она ведь тоже из очень бедной семьи и ужасно-ужасно добрая… Это она достала ключ из твоего халата и открыла мне дверь…

— И конечно, ты отнес мой халат своему юному Другу? Мой любимый бесценный халат почти королевского пурпурного цвета эпохи Реставрации? — в глазах Сэра Джона играли веселые искорки.

— Не другу, а его отцу. Потому что он очень сильно кашлял, и я боялся, что он тоже умрет от туберкулеза и Пит останется круглым сиротой. Пап, я отнес бы твой халат, даже если бы он был самого что ни на есть королевского цвета. А сегодня… сегодня я хотел забраться в холодильник и вынести им что-нибудь поесть, потому что у них нет денег и они не только бездомные, но и очень-очень голодные… Теперь вы знаете все!

— Слышала, что рассказал наш сын? И что ты обо всем этом думаешь? — обратился Сэр Джон к своей супруге.

— Я думаю… я думаю… Я думаю, Джонни, что у нас с тобой вырос золотой мальчик, с добрым отзывчивым сердцем и Богом в душе! — с умилением воскликнула Леди Глэдис. — Знаешь, восемь лет назад я, наверное, поступила бы точно так же.

— А я думаю, — с воодушевлением добавил Сэр Джон, — что ситуацию еще можно исправить. Ведь лучше поздно, чем никогда. И у меня возник план…

На следующий день Сэр Джон вернулся из Лондона раньше, чем обычно. Вместе с ним приехали какие-то люди, много-много людей и без промедления принялись за работу.

Прошло пару недель. Местность возле имения Грей-Холл теперь не узнать. Знакомые и гости, по-прежнему приезжающие в имение по уик-эндам, наслаждаются не изысканным ароматом редчайших роз, а дразнящими запахами крепкого мясного бульона, жареной рыбки, картошечки, лучка и прочей неприхотливой, но такой сытной и вкусной еды. Ведь попадая на полукилометровую липовую аллею, ведущую прямо к усадьбе, они не могут миновать небольшой, но вместительный домик на колесах с красивой надписью на фасаде: «Уильям Грей. Кухня для бездомных».

В гостеприимно открытых настежь дверях они обязательно увидят пожилого приветливого человека в фартуке и белоснежном колпаке, а в окошке непременно появится веселая симпатичная рожица семилетнего мальчугана.

Ночной звонок

Шквал оваций, восторги, цветы, салоны самолетов, мелькание пейзажей за окнами скоростных поездов — таковы будни эстрадной звезды. Все это казалось удачей, даром судьбы, смыслом бытия, доступным лишь избранным.

Таковой и считала себя Инесса. Была у нее и дочь, которую воспитывали дорогие нянечки, но они с мужем-продюсером лишь мельком видели ее между гастролями, удивляясь, как она подросла и похорошела.

Иногда в их шикарной столичной квартире останавливалась на несколько дней подруга детства звезды — Людмила. Инесса и ее муж снисходительно удивлялись провинциальности гостьи. Приехала в Москву — и что? Он мог бы устроить ей билет на самый сногсшибательный концерт, Инесса звала на конкурсы красоты с участием дочки, но Людмила вежливо отказывалась.

Н-да… Она — женщина в самом соку, а ездит по монастырям… Трудно поверить, что еще недавно сама была звездой, имела уйму поклонников. Муж в прошлом входил в руководство страны, теперь крупным бизнесом ворочает. Так Людмила с ним разошлась…

Инесса иногда говорила напрямую:

— Тебе что, в своем городе церквей мало? Неужели в Москве — в третьем Риме — нет для тебя другого занятия, кроме как поклоны бить? Что ты в этом находишь? Давай вместе сходим на… И она предлагала модные шоу, концерты мировых знаменитостей…

Людмила противилась:

— Да мне и так от этих шоу деваться некуда. Только включишь телевизор, желая узнать, что в мире, а там… Сцена дымится, адский грохот, беснование в зале…

Супруги-гастролеры хохотали: «Во дает!».

— У вас же в первопрестольной столько святынь! Прикосновение к ним благотворно, — доказывала свою правоту Людмила. — А ваши шоу убивают время, опустошают душу. Не зря сказано: «Не касайся нечистого».

— Что с тобой стало? — вздыхала Инесса. — Мы же дружили, как родные сестренки были. Тебя словно кто-то подменил… С тобой и не поговоришь…

Так они и расстались, как чужие.

Однажды глубокой ночью тишину в квартире Людмилы взорвал междугородный звонок.

— Людка, прости, что звоню так поздно. Я только вернулась оттуда. Здравствуй!

— Здравствуй и ты. Откуда «оттуда»?

Ох, мир перевернулся!

— Да объясни толком. Где ты была?

— В Великую Пятницу, у Гроба Господня. Там приложилась к камню, на котором Его бичевали. Я услышала свист плетей, вопли толпы: «Распни Его, распни!..». Я слышала стон Господа! Это Он о нас стонет, обо мне… Я поняла теперь тебя, поняла и не смогу уже жить, как раньше. Этот стон до сих пор во мне. Я распинала Его… О, сколько душ мы растлили своими концертами! Господи, прости меня, ослепленную, прости…

В трубке зазвучали гудки. Как сигнал SOS, SOS, SOS!

В этот момент…

Меж собой мы звали его В.К. По тем временам он говаривал такое, за что не только увольняли из университетов и академий, но и в психушку отправить могли. И в конце концов отправили.

Там он мог всем желающим свободно рассказать о Боге. А желающие находились. Когда он говорил, весь коридор больницы наполнялся теми, кого власти считали душевнобольными. Даже медперсонал в обеденные часы собирался послушать «безумца», да и самого главного врача среди них замечали. С какой целью он приходил — неведомо: или логику пациента постигнуть, или свою душу исцелить. Кто знает? Кто-то об этих беседах «стукнул» в компетентные органы.

Беспокоясь о здравом мировоззрении медицинских кадров, В.К. за тюремную решетку упрятали. Но и там (разве это случайно?!) к нему в камеру попал перепуганный паренек.

— Чего дрожишь?

— Боюсь, к уголовникам посадят.

— И что?

— Они, говорят, насильничают.

— Божией Матери молись. Она не допустит.

— Я ж некрещеный.

— Давай окрещу. В особых случаях это и мирянам дозволяется. Спаситель все предвидел. Согласен?

— Да.

— Только где нам воды взять?

В этот момент… Надо же! Именно в этот момент приоткрылось окошко, и появилась кружка с водой.

Видишь, Бог хочет, чтоб ты с Ним дальше жил.

Парнишка аж замер.

Давай так: я буду читать «Символ веры», а ты повторяй, если сердце согласно. «Верую во единаго Бога Отца Вседержителя, Творца Небу и Земли, видимым же всем и невидимым…». Веруешь ли в Творца? — испытующе спросил В.К.

— Верую, робко подтвердил крещаемый.

«И во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного…», — словно преодолевая невидимые бастионы гибельного неверия, чеканил крестящий. Парень едва успел повторить загадочное «Аминь», как многозначительно провозгласилось:

— Крещается… Как звать-то тебя, дорогой?

— Ваней.

— Крещается раб Божий Иван…

Завершив обряд, В.К. строго предупредил:

— Выйдешь на свободу, обратись к священнику. Он завершит таинство. Молитвы знаешь?

— Нет.

— Молись так: «Матерь Божия, помоги! Спаси, Господи!».

И сразу же заскрипели засовы.

— Иван Невинный, с вещами на выход!

— Спасибо, — прошептал паренек.

— Спаси и тебя Бог! — перекрестил уходящего в неизвестность В.К.

Вскоре была объявлена амнистия. Под нее попал В.К.

Хочется надеется, что и Ваня.

Неожиданный дар

Радостная спешила Ксения домой. Каждая клеточка ее тела пела: мальчик, мальчик, у меня родится мальчик! То-то Коленька обрадуется! Отправляя жену на консультацию, муж наказал:

— Смотри, Ксюша, потом можешь хоть десять девчонок рожать, но первенец должен быть парень наследник!

— Смешные мужчины, — улыбалась Ксюша, будто от нас самих что-либо зависит. — Молиться надо, Бога просить, если нужно, Он даст мальчика.

Дома Николай подхватил Ксюшу на руки, носил по всем комнатам, приговаривая:

— Ну и жена у меня, самая лучшая! Какой подарок сделала!

Потом стал обзванивать и приглашать друзей отметить такое событие, сам побежал за шампанским. Ксения углубилась в Православный календарь, выбирая имя.

— На чем остановиться? Столько имен хороших, но выбрать-то нужно одно!

— А что если назвать его Николаем? Будут у нас в доме два Николая — большой и маленький. Каждый год день Ангела вместе отмечать будем. Надо поговорить с Колей.

Николай, конечно, согласился.

Чем ближе подходило время Ксюше рожать, тем беспокойнее она становилась. Сердцем чувствовала — что-то у нее идет не так… Начались какие-то боли, потом изменился цвет лица, появилась слабость, исчез аппетит и сон…

Напуганная этим Ксения боялась идти на очередной осмотр.

А вдруг что-то с ребенком, и его предложат искусственно удалить? На все звонки врача Марии Александровны и медсестры отвечала, что у нее все в порядке, и на днях она обязательно придет. А сама не шла… Пусть еще подрастет малыш, чтобы ничего уже с ним нельзя было сделать. Наконец и Николай заметил, что у жены не все в порядке. Завел машину и, несмотря на ее слезы и сопротивление, повез на консультацию.

Как увидела Мария Александровна Ксюшу, так и ахнула.

— Что ж ты, Ксения, наделала, ведь столько раз звонили тебе.

Она вызвала главврача. Осмотрев Ксюшу, тот заявил:

— Время упущено, будем спасать маму.

— Нет! — рыдая закричала Ксения. — Ребенка убить не дам! Он уже большой и все понимает! Любую расписку подпишу.

Уговоры, убеждения и даже устрашения не помогли…

— Ну что ж… — сказала Мария Александров на, — попробуем спасти обоих. Молись, девочка!

И спасли. Правда, рожать Ксения больше не сможет. Жаль, конечно, но главное — ее малыш будет жить!

Рано утром проснулась Ксения от громкого разговора, перешедшего в крик. Кричала молодая женщина, ночью тоже родившая мальчика.

— Не возьму его, не возьму! Некуда мне его девать! Отчим — пьяница, заявил: «Вернешься с ребенком — выгоню!». Куда я потом с ним!

— Ты бы, Лена, покормила малыша. Слышишь, как заходится! — сказала Мария Александровна.

— И кормить не буду! Мне рассказывали: если хоть раз покормишь ребенка, так и прикипит он к твоему сердцу, и уже не откажешься от него.

— Давайте я его покормлю, — предложила Ксюша. — Молока-то у меня много, на двоих хватит.

А про себя подумала: если Лена не изменит своего решения, уговорю мужа усыновить малыша — будет у Николки братишка.

Лена ушла из роддома, оставив отказное письмо. На прощанье сказала Ксюше:

— Оформила бы ты, Ксения себе малыша. Сама же говорила, что больше рожать не сможешь. Не бойся, честно тебе говорю, мой так и не состоявшийся муж не пил, не курил да и красавец был. Вот и погналась… Но, видно, как в поговорке, — не по Сеньке шапка!

— А не придешь потом отбирать малыша? — насторожилась Ксения.

— Не волнуйся, не приду и никому рассказывать не буду. Вот тебе крест! — И перекрестилась. — А ты всем говори, что двойню родила, даже самым задушевным подругам. Они любят языком почесать, не дай Бог проболтаются, а ребенку на всю жизнь травма.

Второго сына назвали Алексеем, что в православии означает защитник. И действительно, нет у Николки более верного и близкого друга, чем Алеша. Любят два брата друг друга и никогда не расстаются…

Видно, действительно Божия Матерь подарила Ксении второго сына за то, что она своего первенца не загубила.

Крутой поворот

Дело было в летнем лагере после отбоя. Сашок, Митяй, Леха и Вадик, как всегда, не могли угомониться после насыщенного событиями дня, хотя вожатый давно уже выключил свет и велел ложиться спать. Они сидели каждый на своей кровати и обсуждали очередную интересную для всех тему. На этот раз речь зашла о будущих профессиях.

— Что до меня, — начал Сашок, главный заводила их маленькой компании (ему уже исполнилось четырнадцать, и он пользовался непререкаемым авторитетом среди более младших ребят), я решил пойти в дальнобойщики. Представляете: едешь себе, едешь по бесконечной дороге, а по сторонам поля, леса, города мелькают, люди вокруг чем-то своим занимаются, по делам спешат, суетятся, как муравьи, а ты знай себе баранку крути, радио слушай. Голова ничем не забита, только сиди в кабине да сверху за всеми наблюдай, красотой любуйся. Романтика! И деньжата, кстати, в карманах никогда не переводятся: одному помог, другого подвез. Не работа, а просто класс!

— Дальнобойщик — это здорово! — согласился с товарищем худенький и умненький Леха по прозвищу Супермозг, потому что он больше всех читал и всегда имел готовый ответ на любой вопрос. — Но все время быть в дороге — это не для меня.

Комфорта не хватает, да и извилины могут атрофироваться. Лично я хочу стать программистом. Придумаю какую-нибудь новую компьютерную программу навороченную. Будет мне слава и почет, и денежки стану лопатой загребать, как Билл Гейтс. Работа не пыльная: сиди дома в удобном кресле перед экраном монитора, а денежки сами к тебе текут…

— Никто не спорит, что программистом быть отлично, — вступил в разговор Митяй, самый крепкий и сильный среди ребят. — Но уж очень скучно, да и учиться долго надо. Нет, я скажу вам честно: мне работа без риска и стресса не нужна. Я твердо решил, что после школы пойду в МЧС. Вот уж где адреналина через край! Сегодня наводнение, завтра пожар, послезавтра землетрясение. Да и деньгами никто не обижен… Только для меня деньги — не главное. Мне надо, чтобы кровь кипела, чтобы каждая клеточка от избытка жизни трепетала, чтобы все девчонки вокруг восхищались моим мужеством и бесстрашием. По мне, так это и есть работа для настоящего мужика.

— Ну а ты, Вадик, чего молчишь? — обратился Сашок к четвертому тихому и робкому мальчику, который ничем особенным среди ребят не выделялся, кроме спокойного нрава и всегда ровного ко всем отношения, за что приятели смотрели на него чуть-чуть свысока.

— Неужели еще не выбрал, кем хочешь быть?

— Давно выбрал, но не скажу, а то смеяться станете.

— Не станем, не станем! — пообещал за всех заинтригованный Сашок. — Так кем? Клоуном в цирке? Воспитателем детсада? Зубным врачом?

— Нет. Я хотел бы стать… священником, как мой дедушка.

Священником? Ну, ты даешь! — наперебой загудели ребята.

— А мой батя говорит, прищурился Митяй, что все, кто верит в Бога, слабаки.

— Кстати, Вадик, ты же нам байки рассказывал, что твой дед летчиком был, — съехидничал Леха.

— Да, это так. Он сначала был пилотом, а уже потом стал священником. Хотите расскажу, как это вышло?

— Давай…

— Больше двадцати лет дедушка в авиации проработал, много разных типов самолетов освоил, по всему миру летал, грузы, почту и людей перевозил, иногда даже особые секретные миссии выполнял. Работу любил, как родную семью, и без неба и высоты не мог представить свою жизнь. Впрочем, все пилоты такие: отними у них небо — заскучают, за тоскуют…

И вот летят они однажды в африканскую страну, везут важный гуманитарный груз для беженцев, покинувших родные места после очередного военного переворота. А у деда в кармане форменного кителя всегда иконка была — Святой Николай Чудотворец, покровитель всех путешествующих. Ему мать давным-давно эту иконку подарила, когда он только-только летать начинал, так он с тех пор с ней и не расставался. Правда, он никогда ее не вынимал, перед друзьями-коллегами стеснялся. Ведь он КВСом был…

— КВС? А кто это? — перебил рассказчика Митяй.

— Капитан воздушного судна, — объяснил всезнающий Леха. — Он самый главный на борту: и самолетом управляет, и за все и всех в полете отвечает.

— Так вот, — продолжил свою историю Вадик, — идут они по знакомому маршруту, погода отличная, полет нормальный, настроение приподнятое и уже к аэродрому приближаются.

Вдруг откуда ни возьмись шквальный ветер налетел и страшная песчаная буря разразилась. В Африке такое часто бывает. Закрутило-завертело-за трясло их самолет, словно перышко, и начал он с огромной скоростью терять высоту. Изо всех сил налегает дед на штурвал, педали жмет, выровнять машину пытается, но та все ниже и ниже опускается. А кругом одна песчаная пелена, ничего не видать, ни земли, ни неба.. Не то на полосу сумеют самолет посадить, не то прямо посреди пустыни на барханы грохнутся…

— Ну, ты не заливай, — снова перебил друга Митяй. — А приборы на что?

— Слишком низко уже был самолет, чтобы по приборам лететь, — ничуть не обидевшись на приятеля, спокойно пояснил Вадик. — Это называется — полет по собственным визуальным средствам. А какие тут средства, если совсем ничего не видно?!

— А чего ж они не катапультировались? — разволновался Сашок. — Жизнь то дороже всего…

— Да не могли они. Это ж был не военный, а транспортный самолет. Экипаж восемь человек, на всех катапульт не напасешься, — снова вмешался всезнающий Леха.

— Точно. Так вот, товарищи деда сидят ни живы ни мертвы, рубашки от пота к спинам прилипли, языки поотнимались, с жизнью и родными прощаются. Уже метров пятьдесят, а то и меньше до земли осталось, столкновения не избежать… И тут вдруг вспомнил дед про иконку свою, вытащил из кармана, положил перед собой и начал молиться. Слов правильных не знает, говорит, что сердце подсказывает: «Святой Никола Угодник! Сотвори чудо, спаси нас от гибели неминуемой. Если жив останусь, век буду Господа благодарить и только ему служить!».

Это я рассказываю долго, а на самом деле всего несколько секунд на это ушло. И тут словно какой-то великан подхватил многотонный самолет, как пушинку, и остановил падение. В тот же миг стал он набирать высоту вопреки всем законам физики и аэродинамики, потом выправился, сделал разворот и послушно пошел на посадку. И куда исчезли шквальный ветер и буря песчаная? Будто их и не было: солнышко светит, небо безбрежно-голубое… А тут и полоса аэродромная показалась. Приземлились как ни в чем небывало, шок прошел, все деда обнимают, за спасение благодарят. А тот молчит, словно в рот воды набрал.

А когда прилетели назад домой, заявление об уходе с работы написал, да начальнику на стол положил.

— Почему решил уйти? — удивляется начальник. — Я тебя давно знаю и не поверю, что просто испугался. Здесь что-то другое. Выкладывай.

— Ты прав. Ухожу, потому что обещал, если жив останусь, Господу служить. А Отечеству своему я достаточно верой-правдой послужил…

— Да кому обещал-то?

— Николаю Угоднику.

Понял начальник, что переубеждать деда бесполезно и отпустил его на все четыре стороны. А дед закончил духовную семинарию и с тех пор служит в тихой деревеньке сельским священником.

— Как же ты живешь теперь без неба и высоты? — иногда спрашивают у него бывшие коллеги-друзья, которые продолжают летать.

— У меня теперь другое Небо и другая Высота, — отвечает им дед. — Кто познает — поймет!

Предназначение

Гостям пора в машину — дорога предстоит дальняя. Они благодарят за подарки, цветы, за глубокое внимание, прощаются. Но зал не встает, не расходится, ожидая еще чего-то недосказанного, или задумался о смысле своего пути.

Однако час поздний, пора и домой. Да и сгущаются тучи — как доберемся?

И вот дорога. Какая-то зловещая тьма нависает над теми, кто только что возжигал свет в ослепленных людских сердцах.

Машина катится с горы при свете фар, но они бессильны пробить снежную завесу, накрывающую все вокруг. За два метра не видать ничего, кроме вихрей. Хлопья на стекле превращаются в причудливые узоры, фантастические фигуры. Какое дивное зрелище!

Но вот беда — они застилают дорогу, а остановиться нельзя. Кто-то, спускаясь, может врезаться в тебя, кто-то вдруг вынырнет спереди, так что не разминуться, ибо те также ослеплены.

Для чего нам это было дано? Пушкин воспринимал метель не просто как буйство стихии: «Мчатся тучи, вьются тучи…». Но он открыл в ней и мистический смысл:

Мчатся бесы роя за роем
В беспредельной вышине,
Визгом жалобным и воем,
Надрывая сердце мне…

Но для чего, зачем эта бесопляска?

«Страшно, страшно поневоле средь неведомых равнин…» — признавался поэт. Страшно и нам.

За рулем батюшка, совсем молодой. Сколько душ ему предназначено спасти?! Неужели Господь не сохранит его?

А разве не драгоценны жизни благовестников, сидящих в машине? Час назад их в сосредоточенной тишине слушал полный зал людей, «духовной жаждою томимых». Их десятилетиями обманывали по рецепту Маяковского: «Давайте — знаете устроим карусель на дереве изучения добра и зла!».

Ну и накаруселили! Наметелили!

А как сейчас обманутые ловили каждое слово! Им раскрывалась истинная картина мира. Они с удивлением узнавали, что смерти нет, есть лишь переход из материальной формы бытия в другую духовную. Люди обречены на бессмертие, на вечность. Эта жизнь — только подготовка к ней.

Человек — творение Божие, наследник Царства Небесного, лишь бы жил по заповедям Бога, по заповедям Любви.

Кто, сочтя себя потомком обезьяны, избрал себе в родственники противника Господа, он и окажется в сфере зла… О, если бы все это знали, все поверили! Не было бы войн, преступлений, разврата…

Эти откровения раскрывались благовестниками в рассказах, притчах, как когда-то и говорил Христос.

Вьюга между тем крепчает, застилая настоящее и будущее. А есть ли оно?

Для чего эта метель? Ну, бесы мстят, лютуют, запугивают — понятно. Но в чем ее духовный смысл?

Все тихо молятся. Каждый о своем, но прежде всего о прощении. Мысленно кается старший, ему

— Весь мой жизненный путь — сплошные метели. Сколько пустых мечтаний, где в центре всегда я.

А что я без Него? На мне столько незавершенных благословений! Как я оправдаюсь?! Прости меня, Господи!

Мелькнула догадка — не для того ли метель, чтоб за бесовскими заносами мы увидели главное — свое предназначение!

Все молятся из глубины сердец.

Спуск закончился. Неожиданно перед нами возник движущийся огонек. Это была фура с мощным прожектором. За ней доберемся. Ее нам дал Господь!

Начался подъем.

Камо грядеши?

Поток людей, и навстречу, и обгоняют. Кто они? Куда спешат? У каждого свой мир. О каждом у Творца есть замысел. Исполнили земное задание, не заблудились ли? Готовы ли к переходу в иной мир? Все сокрыто от живущих. Пока.

А вот святым отверзаются очи духовные, и от них ничто не утаить в наших сердцах.

Пришел как-то один паломник к оптинскому старцу Льву. Много был наслышан о нем — и о даре исцелений, и о способности изгонять злых духов, и о прозорливости. Простой люд почитал преподобного «пуще отца родного», но находились и иные. Так, некий барин хвастал, что при встрече с прозорливцем сам его «насквозь увидит». Но как только переступил порог его кельи, услышал:

— Пришел, меня, грешного, насквозь посмотреть, а сам семнадцать лет не был ни на исповеди, ни на святом причастии.

Потрясенный барин заплакал, ибо семнадцать лет действительно жил без спасительных таинств.

Да, много дивного о старце рассказывали, и вот теперь путник с трепетом ждет, боясь постучать. Долго ждет. Потом у промелькнувшего ученика спросил:

Можно ли к старцу?

— Можно.

Открыл дверь, а там народу полным-полно. И все на коленях, а старец на кровати сидит. Затрепетал пришелец и позади всех тоже склонился. Кого тут только не было: и господа, и купцы, и простые мужики! И все за советом, как свой жизненный путь исправить.

Вдруг слышит паломник:

— А ты, афонский отец, почему на коленях? Или хочешь, чтобы и я стал?

Еще более устрашился пришедший, ведь он в мирской одежде. Распознал прозорливый, ничего от него не скроешь.

— Прости мя, святый отче, Господа ради, я повиновался обычаю: вижу, все преклонились, и я пал.

Старец пояснил:

— Те люди мирские, да еще и виноватые. Пусть постоят. А ты монах, к тому же афонский. Встань и подойди ко мне.

Приблизился паломник, а преподобный Лев, благословив его, приказал сесть с ним рядом на кровати и стал расспрашивать о подвижниках со святой горы. Великий старец по молитве мог духовным взором увидеть, кого захочет, но, кто знает, может, он дал возможность и народу послушать о святости.

Слушает преподобный и плачет от радости, прославляя Господа за то, что есть у Него верные служители, бросившие мирскую суету ради веры и любви, ради Царства Небесного, нам пока невидимого, но святым открытого.

Идут люди, торопятся… Куда?