Книга о счастье

про­то­и­е­рей Андрей Лоргус, пси­хо­лог

Оглав­ле­ние


Автор «Книги о сча­стье» Андрей Лоргус — пра­во­слав­ный свя­щен­ник и одно­вре­менно — прак­ти­ку­ю­щий пси­хо­лог, ректор Инсти­тута хри­сти­ан­ской пси­хо­ло­гии. Уже только поэтому инте­ресно про­чи­тать то, что он пишет. В этой книге отец Андрей взялся за рис­ко­ван­ную тему, в кото­рой каждый может счи­тать себя спе­ци­а­ли­стом. Однако счаст­ливы далеко не все. В чем же про­блема? В книге автор не пред­ла­гает «рецеп­тов сча­стья». Вместе с чита­те­лем он ставит вопросы, раз­мыш­ляет, делится своим опытом, ищет дорогу к сча­стью, помо­гает раз­гре­сти завалы мифо­ло­гии, сте­рео­ти­пов и ложных пред­став­ле­ний на этом пути. Вне Церкви, вне Пас­халь­ной радо­сти отец Андрей не мыслит сча­стья. Однако он адре­сует книгу не только хри­сти­а­нам, но и всем, кто заду­мы­ва­ется о фун­да­мен­таль­ных жиз­нен­ных вопро­сах.

Реко­мен­до­вано к пуб­ли­ка­ции Изда­тель­ским сове­том Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви ИС 13–318-2428

Почему я взялся писать о сча­стье? Вместо пре­ди­сло­вия

Сча­стье для меня нико­гда не было целью и смыс­лом жизни. Но я всегда знал, что оно есть. А теперь, испол­няя свое при­зва­ние, как свя­щен­ник и пси­хо­лог, я хочу помочь людям быть счаст­ли­выми. Просто я верю, что каждый чело­век может быть счаст­ли­вым. И если мой труд помо­жет в этом чело­веку, значит, он был не напра­сен.

Я не соби­рался писать о сча­стье, ведь книжек про это так много, что доба­вить к ним еще одну едва ли нужно. Но вопросы о сча­стье, кото­рые мне зада­вали и в храме, и в бесе­дах, и на кон­суль­та­циях, меня взвол­но­вали. Ока­за­лось, что хри­сти­ан­ского ответа на вопрос о сча­стье ждут многие, не только хри­сти­ане. Люди обра­ща­ются с жиз­нен­ным вопро­ша­нием к Библии, к фило­со­фии, к Будде, к стар­цам, к гуру, к цели­те­лям и зна­хар­кам. И вопро­ша­ние это — именно про сча­стье, про те надежды и мечты, кото­рые ведут к сча­стью: любовь, здо­ро­вье, бла­го­по­лу­чие, чистая совесть и позна­ние мира. Люди ищут сча­стья или того, что им назы­вают. Ока­за­лось, что от поло­жи­тель­ного ответа на вопрос о сча­стье может зави­сеть жиз­не­утвер­жда­ю­щая стра­те­гия многих людей. И наобо­рот, отри­ца­ние сча­стья может при­ве­сти многих в уныние, пес­си­мизм и депрес­сию. Ока­за­лось, что духов­ная жизнь многих людей висит на волоске, и этот «воло­сок» — вера в сча­стье.

Как же слу­чи­лось так, что вера в сча­стье имеет такую силу? Не иллю­зия ли это? Воз­можно, иллю­зия. Но моя задача — пока­зать, что быть счаст­ли­вым может КАЖДЫЙ! Каждый чело­век может БЫТЬ счаст­ли­вым! Так я верю, и считаю, что этой верой можно поде­литься. Для меня это значит — сви­де­тель­ство­вать о бытии.

Эта книжка — сви­де­тель­ство о бытии, кото­рое может быть для меня и для вас счаст­ли­вым, несмотря на все горе мира: на болезни, стра­да­ния и смерть, нена­висть, пре­да­тель­ство и ложь. В этой книжке нет рецеп­тов сча­стья. В ней нет тех­но­ло­гии или упраж­не­ний, при­во­дя­щих к сча­стью. Если вас инте­ре­сует сча­стье как объект, кото­рый можно найти, купить, обре­сти, заслу­жить, выпро­сить или вымо­лить у Бога, тогда закройте эту книгу. Если вы убеж­дены, что жизнь — это тра­ге­дия, «крест» или тяжкое испы­та­ние, на кото­рое обре­кает Творец вся­кого чело­века, то эта книжка не для вас. Вам нет нужды ее читать, пере­убе­дить вас я не смогу.

Но если паче чаяния вы наде­е­тесь на пред­сто­я­щую вечную жизнь, на любовь и радость, то мы с вами поймем друг друга.

***

Про сча­стье уже известно все и всем. В книж­ном море можно найти и «Поша­го­вое руко­вод­ство к сча­стью», и «7 сек­ре­тов счаст­ли­вого чело­века», и «Перст Судьбы как ключ к сча­стью» и многое подоб­ное. Рынок сча­стья полон. А спрос велик и жажда горяча — люди страстно желают сча­стья! Они ищут и нахо­дят инфор­ма­цию, рецепты и тех­но­ло­гии.

Жажда сча­стья — откуда такая страсть? Неужели без сча­стья нет жизни? Неужели сча­стье и есть смысл жизни? Как ни пока­жется кому-то стран­ным, смысл жизни и сча­стье — эти поня­тия близки. Думаю даже, что они родня. И смысл, и сча­стье рож­да­ются в душе чело­века. Душа дышит сча­стьем, радо­стью, бла­жен­ством. Без этого она просто зады­ха­ется, мучи­тельно стра­дает и страстно ищет сча­стья везде: у родных и близ­ких, друзей и зна­ко­мых, ищет в городе и в деревне, на даче, в море, ищет на при­лав­ках, ищет в рели­гиях, в книгах, в пси­хо­ло­гии.

Пси­хо­ло­гия, такая моло­дая, но в то же время и древ­няя наука (не забу­дем, что Пла­тона с Ари­сто­те­лем счи­тают пси­хо­ло­гами), ока­за­лась ответ­ствен­ной за совре­мен­ный «науч­ный» ответ всем вопро­ша­ю­щим о сча­стье. С пси­хо­ло­гии теперь и спрос. Найдет пси­хо­ло­гия «рецепт сча­стья» — оправ­дают ее, не найдет — скажут, что это не наука, а одно шар­ла­тан­ство. Вот и при­ду­мы­вает пси­хо­ло­гия «поша­го­вые руко­вод­ства», «7 шагов» и прочие пана­цеи.

Не верьте! «Рецеп­тов сча­стья» эта наука нико­гда не даст. В пси­хо­ло­гии нет такого раз­дела, не создано ни научно-иссле­до­ва­тель­ских инсти­ту­тов сча­стья, ни даже малень­кой кафедры сча­стья. Есть, правда, пози­тив­ная пси­хо­ло­гия, но о ней позже.

О чем же рас­ска­зы­вают книги про сча­стье? Да о том, что «сча­стье так воз­можно, так близко» (А.С. Пушкин «Евге­ний Онегин»), о мето­дах, вну­ше­ниях, о гип­нозе, об усло­виях. Не пишут только о смысле. Не пишут потому, что «смысл сча­стья» раз­ру­шит всякую тех­но­ло­гию. А тех­но­ло­гии сча­стья нет потому, что она не нужна. Зачем, напри­мер, опи­сы­вать тех­но­ло­гию бытия, если чело­век это бытие не при­ни­мает? Вопрос Гам­лета «быть или не быть?» реша­ется воле­вым уси­лием, а не тех­но­ло­гией. Так и со сча­стьем: быть счаст­ли­вым — это резуль­тат при­ня­тия реше­ния. Если вы реша­е­тесь, поз­во­ля­ете себе быть счаст­ли­вым, то тех­но­ло­гия уже не нужна. Можно лишь «быть» или «не быть». Это реше­ние, выбор.

Итак, от вас зави­сит — быть счаст­ли­вым или нет. Только от вас. И если вы на это реши­лись — значит, будете счаст­ли­вым! Но какой в этом смысл? Смысл сча­стья — в цен­но­сти вашей души. Смысл сча­стья — во внут­рен­ней сокро­вищ­нице сердца, в бес­смерт­ном бытии. Смысл сча­стья намного пре­вос­хо­дит земную жизнь чело­века. Поэтому устра­и­вай­тесь в этой жизни счаст­ливо и надолго. Навсе­гда!

«Мир остав­ляю вам, мир Мой даю вам» — так гово­рит Гос­подь (Ин.14:27). Значит ли это, что Гос­подь остав­ляет нам скорби, невзгоды, тра­ге­дии, болезни и смерть? Нет. Это озна­чает, что Гос­подь остав­ляет нас в мире и остав­ляет мир нам со всем, что в нем есть: радость с горем, сча­стье с тра­ге­дией, здо­ро­вье с болез­нями и жизнь со смер­тью. Все есть жизнь, и жизнь есть дар. Кто желает — при­ни­мает дар с бла­го­дар­но­стью и живет. Кто не желает — суще­ствует как может.

Вот о чем наша книга — о том, как, при­ни­мая все сто­роны жизни, горь­кие и слад­кие, быть счаст­ли­вым. Как можно поз­во­лить себе быть счаст­ли­вым? Как высто­ять в сча­стье, не оста­ва­ясь лишь в падшем и земном, как жить перед Ликом Божьим, как ходить перед лицом Веч­но­сти? Если вы при­ни­ма­ете дар жизни и бла­го­да­рите, то вы уже можете быть счаст­ливы. Если вы откры­ва­ете свое сердце сча­стью, то оно сча­стьем напол­ня­ется!

Сча­стье — не вещь, не состо­я­ние, дости­га­е­мое с помо­щью алко­голя или нар­ко­ти­ков. Сча­стье нельзя назвать лишь пере­жи­ва­нием. Сча­стье — это сверхъ­есте­ствен­ная стра­те­гия вашей жизни! Сча­стье — это то, как мы живем. Вот об этом мы и пого­во­рим.

Многое в этой книге может пока­заться иску­шен­ному чита­телю непри­ем­ле­мым, про­ти­во­ре­ча­щим его уста­нов­кам. Но наш поиск и не обе­щает про­стоты и без­услов­ного согла­сия. Мы можем рас­суж­дать и спо­рить, аргу­мен­ти­ро­вать свою точку зрения, кото­рая опре­де­ля­ется тра­ди­цией — осо­знан­ной и бес­со­зна­тель­ной, нашей исто­рией, нашей верой. Нам пред­стоит выбрать тот путь, кото­рый нам угоден: путь веры, любви, жизни — путь Христа, ибо «в Нем была жизнь, и жизнь была свет чело­ве­ков» (Ин.1:4).

Пози­тив­ная пси­хо­ло­гия

Науч­ное отступ­ле­ние в каче­стве вступ­ле­ния

Пре­зумп­ция опти­мизма

Вы слы­шали что-нибудь про пози­тив­ную пси­хо­ло­гию? Это направ­ле­ние доста­точно успешно раз­ви­ва­ется в англо­языч­ном мире, а у нас с ним пока только зна­ко­мятся, есть лишь отдель­ные авторы, кото­рые раз­ви­вают эту тему. В част­но­сти, про­фес­сор МГУ, доктор пси­хо­ло­гии Дмит­рий Леон­тьев уже выпу­стил несколько сбор­ни­ков о пози­тив­ной пси­хо­ло­гии и активно за нее борется. А бороться есть за что: в ней есть некая пре­зумп­ция опти­мизма, она близка гума­ни­сти­че­скому созна­нию в пси­хо­ло­гии. Именно в пози­тив­ной пси­хо­ло­гии есть вера в то, что чело­век может быть счаст­лив, если гово­рить обы­ден­ным языком.

Пози­тив­ная пси­хо­ло­гия нача­лась с того, что кри­ти­че­ски отнес­лась к незыб­ле­мым, каза­лось, осно­вам, кото­рые были зало­жены Фрей­дом и его после­до­ва­те­лями. Кори­феи пси­хо­ана­лиза стро­или всю теорию лич­но­сти на стра­да­нии, на ком­плек­сах, на нев­ро­зах и исте­рии. То есть это пси­хо­ло­гия, кото­рая пред­став­ляла себе чело­века сквозь призму болезни. Нельзя ска­зать, что это невер­ный взгляд. Это лишь озна­чает, что взгляд этот непол­ный, иска­жен­ный, потому что он сосре­до­та­чи­ва­ется исклю­чи­тельно на изу­че­нии болезни.

В конце 1950‑х — начале 1960‑х годов в Аме­рике воз­никла иная тен­ден­ция: ученые попы­та­лись постро­ить пси­хо­ло­гию, осно­ван­ную не на болезни, а на здо­ро­вье чело­века. Но, как и сле­до­вало ожи­дать, воз­никла серьез­ней­шая про­блема: меди­кам и пси­хо­ло­гам пред­сто­яло дого­во­риться — а что же такое здо­ро­вье? Врачи очень хорошо знают, что такое болезнь, но вот норма? В пси­хи­ат­рии нет поня­тия «норма», оно весьма условно и выра­жа­ется, скорее, через отри­ца­ние: норма — это не болезнь. Но так же и в пси­хо­ло­гии полу­ча­ется: здо­ро­вая лич­ность — это не боль­ная лич­ность. А как опре­де­лить здо­ро­вую лич­ность поло­жи­тельно? И вот тут начи­на­ется совер­шенно новое поле для ученых, оно тре­бует мето­до­ло­ги­че­ской оснастки, кото­рой нико­гда еще не было. Пока мало кто пони­мает, как иссле­до­вать здо­ро­вого чело­века, его моти­ва­ции, его труд­но­сти, кри­зисы, выбор путей раз­ви­тия и так далее… Ока­за­лось, что это очень непро­сто. Огром­ные деньги выде­ля­ются на иссле­до­ва­ния забо­ле­ва­ний, но на иссле­до­ва­ния здо­ро­вого чело­века нико­гда не выде­ляют деньги по одной про­стой при­чине: а зачем помо­гать здо­ро­вому, если он и так справ­ля­ется? Ведь пси­хо­ло­гия осно­вана на поня­тии помощи. А кто нуж­да­ется в помощи? Ясное дело, чело­век с про­бле­мами, с нев­ро­зами и про­чими «откло­не­ни­ями». А здо­ро­вому чело­веку зачем пси­хо­лог? Теперь, я думаю, понятно, как непро­сто пози­тив­ной пси­хо­ло­гии (а мы гово­рим именно о ней) про­би­вать себе дорогу.

Уста­новка на сча­стье

И вот в послед­ние пол­века ученые как-то пыта­лись уло­вить и опи­сать пози­тив­ный образ здо­ро­вого чело­века. Выяс­ни­лось, что пред­мет для иссле­до­ва­ний, конечно, есть, и это само по себе отрадно. Прежде всего, фун­да­мен­таль­ным поня­тием здесь при­нято счи­тать внут­рен­нюю уста­новку на сча­стье, на радость, на пози­тив, на успеш­ность и так далее. Эту уста­новку вкупе с ощу­ще­нием внут­рен­ней силы можно выра­зить поня­тием «само­цен­ность», как сде­лала это аме­ри­кан­ский пси­хо­лог Вир­джи­ния Сатир. Данное ею опре­де­ле­ние пока­за­лось удач­ным, и сейчас оно активно исполь­зу­ется и раз­ви­ва­ется.

Для хри­сти­ан­ского взгляда это очень близко, потому что мы можем обос­но­вать поня­тие само­цен­но­сти через поня­тие живой души. Вот эти биб­лей­ские слова: «и стал чело­век душой живою» (Быт.2:7) — под­тал­ки­вают нас к пони­ма­нию того, что каждый чело­век обла­дает неис­чер­па­е­мым источ­ни­ком энер­гии, любви, сво­боды и твор­че­ства. Это и есть тот мощный поток силы, кото­рая движет всеми чело­ве­че­скими спо­соб­но­стями и талан­тами, и она — от Бога. Это поло­же­ние хри­сти­ан­ского созна­ния близко пози­тив­ной пси­хо­ло­гии.

Важно, что пози­тив­ная пси­хо­ло­гия стре­мится рас­смат­ри­вать не просто здо­ро­вого чело­века, а чело­века в целом. Тогда любая пси­хи­че­ская пато­ло­гия может быть обрат­ным отсче­том от пси­хо­ло­гии здо­ро­вого чело­века. Науке, в том числе и пси­хо­ло­гии, часто не хва­тает целост­ного образа чело­века — такого образа, кото­рый станет «иде­а­лом», пред­став­ле­нием о том, каким должен быть чело­век. Такого образа клас­си­че­ская пси­хо­ло­гия не знала. Это — пси­хо­ло­гия воз­мож­ного, как сказал про­фес­сор Д.А. Леон­тьев. Добавлю: не только воз­мож­ного, но и долж­ного. В этом можно видеть сбли­же­ние пси­хо­ло­гии и хри­сти­ан­ства.

Но нико­гда нельзя забы­вать, что мы иссле­дуем чело­века, а чело­век — сво­бод­ное суще­ство. Он, если так можно выра­зиться, сам выби­рает себя, вектор своего дви­же­ния. И в этом смысле опти­мизм и пес­си­мизм — это стра­те­гии, одну из кото­рых чело­век сво­бодно изби­рает. Каковы бы ни были внеш­ние обсто­я­тель­ства или врож­ден­ные осо­бен­но­сти, все-таки, по боль­шому счету, чело­век внут­ренне сво­бо­ден. Он выби­рает, как ему смот­реть на извест­ный стакан из притчи — как на еще напо­ло­вину полный или как на уже напо­ло­вину опу­сто­шен­ный; как к себе отно­ситься — с точки зрения нега­тива или пози­тива? Поэтому, какую бы пси­хо­ло­гию мы ни стро­или, мы должны пом­нить о сво­боде, иначе мы теряем чело­века.

Что озна­чают кра­си­вые слова?

Прежде чем гово­рить о таком всем извест­ном и в то же время чрез­вы­чайно зага­доч­ном фено­мене, как сча­стье, надо дого­во­риться о поня­тиях, кото­рые исполь­зу­ются в этой книге и кото­рые кажутся оче­вид­ными. Но не все так просто…

Радость, удо­воль­ствие, удо­вле­тво­рен­ность

Вот, напри­мер, такие зна­ко­мые всем вещи, как удо­воль­ствие и радость, — их часто ставят рядом, счи­тают сино­ни­мами, путают одно с другим. А ведь удо­воль­ствие может быть лишено радо­сти. Если мы вни­ма­тельны к себе, мы знаем, что подоб­ное про­ис­хо­дит довольно часто. Радость — это внут­рен­нее состо­я­ние, оно гене­ри­ру­ется в нашей душе. Радость может суще­ство­вать вне вся­кого источ­ника удо­воль­ствия, но может, конечно, его и сопро­вож­дать. Когда эти два чув­ства соеди­ня­ются вместе, это озна­чает, что сама лич­ность чело­века оду­хо­тво­ряет полу­ча­е­мое ею удо­воль­ствие.

Напри­мер, нахо­дясь за празд­нич­ным столом, мы можем соеди­нить насла­жде­ние раз­но­об­раз­ными вку­со­выми оттен­ками с ощу­ще­нием брат­ства, с молит­вой, тостами и пес­нями, и тогда мы под­линно раду­емся. Мы слышим в еван­гель­ских Запо­ве­дях бла­жен­ства слова: «Радуй­тесь и весе­ли­тесь» (Мф.5:12), кото­рые при­зы­вают чело­века к оду­хо­тво­ре­нию даже самого про­стого и обы­ден­ного. Мы можем оду­хо­тво­рить еду, про­гулки по лесу, игру с ребен­ком, секс, оду­хо­тво­рить созер­ца­ние лиц людей, мы спо­собны оду­хо­тво­рить труд, даже тяже­лый или под­не­воль­ный. Иными сло­вами, радость про­ис­те­кает из глубин чело­ве­че­ского сердца и напря­мую свя­зана вовсе не с внеш­ними воз­бу­ди­те­лями, а с бес­смерт­ной душой и с Божьим при­сут­ствием в ней. А удо­воль­ствие про­ис­хо­дит от внеш­них по отно­ше­нию к чело­ве­че­ской лич­но­сти фак­то­ров.

Апо­стол Павел, при­зы­вая: «Всегда радуй­тесь» (1Фес.5:16), вовсе не гово­рит: «Всегда полу­чайте удо­воль­ствие». Нет, он при­зы­вает нас оду­хо­тво­рять бук­вально все с нами про­ис­хо­дя­щее, учиться радо­ваться любому собы­тию, в том числе и лишен­ному вся­кого удо­воль­ствия. Потому что поиск состо­я­ния радо­сти — это внут­рен­нее твор­че­ство, это откры­тие в себе воз­вы­шен­ного духов­ного состо­я­ния. Термин «радость» глу­боко осмыс­лен в пра­во­слав­ной антро­по­ло­гии, и, стало быть, без него не может обой­тись и хри­сти­ан­ская пси­хо­ло­гия.

Удо­вле­тво­рен­ность - поня­тие, близ­кое к радо­сти, свя­зан­ное также с систе­мой не внеш­них, а внут­рен­них цен­но­стей чело­века. Удо­вле­тво­ре­ние есть резуль­тат реа­ли­зо­ван­ных потреб­но­стей — физи­че­ских, пси­хо­ло­ги­че­ских, духов­ных. Удо­вле­тво­рен­ность также воз­ни­кает при пере­жи­ва­нии резуль­тата. А резуль­тат чаще всего бывает нема­те­ри­аль­ный, неоче­вид­ный для посто­рон­него наблю­да­теля. Удо­вле­тво­рен­ность может про­явиться там, где, вообще-то говоря, не про­изо­шло ника­кого сози­да­ния. Как ни странно, даже в глу­боко тра­ги­че­ских обсто­я­тель­ствах чело­век может ощу­тить ее. Я видел удо­вле­тво­рен­ность на лицах людей после смерти их близ­кого чело­века, за кото­рым они дли­тель­ное время уха­жи­вали, еже­дневно видя муче­ния, при­чи­ня­е­мые ему тяже­лой болез­нью. И когда стра­да­лец нако­нец обрел упо­ко­е­ние, родные, дей­стви­тельно, пере­жи­вали некое удо­вле­тво­ре­ние от того, что боль его прошла. Даже в таких пара­док­саль­ных усло­виях удо­вле­тво­ре­нию нахо­дится закон­ное место.

Но, конечно, удо­вле­тво­ре­ние — это и состав­ля­ю­щая внеш­ней успеш­но­сти. Удо­вле­тво­ре­ние про­цес­сом твор­че­ства, реа­ли­за­ции себя и своих замыс­лов — тоже очень мощный источ­ник для эмо­ци­о­наль­ной, интел­лек­ту­аль­ной и духов­ной дея­тель­но­сти чело­века. Удо­вле­тво­ре­ние нас под­пи­ты­вает, под­дер­жи­вает наши жиз­нен­ные ресурсы.

Жиз­не­стой­кость

Жиз­не­стой­кость — это спо­соб­ность жить и радо­ваться даже в самых тяже­лых обсто­я­тель­ствах. Чело­век вынос­лив, но, выдер­жи­вая удар за ударом, он может без­воз­вратно рас­те­рять навык всякой радо­сти, разу­читься эмо­ци­о­нально реа­ги­ро­вать даже на какие-либо внеш­ние поло­жи­тель­ные собы­тия. Насту­пает некое оту­пе­ние, глу­бо­кий эмо­ци­о­наль­ный ступор. Но нередко слу­ча­ется про­ти­во­по­лож­ное: чело­век, несмотря на пере­жи­тое горе, сохра­няет в себе всю пол­ноту душев­ной жизни, он по-преж­нему спо­со­бен в своей душе гене­ри­ро­вать радость, оду­хо­тво­ряя тем самым свою жизнь.

Напри­мер, война про­ве­рила наш народ на проч­ность, она стала страш­ным тестом на жиз­не­стой­кость, кото­рая в после­во­ен­ное время стре­ми­тельно падала. В наше время это ото­зва­лось антро­по­ло­ги­че­ской ката­стро­фой (я имею в виду и демо­гра­фи­че­ский кризис, и алко­го­лизм, нар­ко­ма­нию, мас­штабы соци­аль­ного сирот­ства и прочее). Но до войны-то жиз­не­стой­кость была, она коре­ни­лась в живом духов­ном опыте народа, в веко­вой народ­ной духов­ной тра­ди­ции. И это, несмотря на все испы­та­ния и репрес­сии пред­во­ен­ных деся­ти­ле­тий, поз­во­лило побе­дить врага.

В пози­тив­ной пси­хо­ло­гии жиз­не­стой­кость — очень важное и инте­рес­ное поня­тие. Сейчас раз­ра­ба­ты­ва­ются кри­те­рии, по кото­рым жиз­не­стой­кость даже можно изме­рить. Иссле­до­ва­ния в этой обла­сти ведет со своими сту­ден­тами уже упо­мя­ну­тый про­фес­сор Дмит­рий Леон­тьев.

Целе­устрем­лен­ность

Целе­устрем­лен­ность — это дли­тель­ная инве­сти­ция своей энер­гии в твор­че­ство, в дости­же­ние. Это каче­ство может назы­ваться упор­ством или даже упрям­ством, в зави­си­мо­сти от того, какими сред­ствами чело­век поль­зу­ется при дости­же­нии своей цели. Сози­да­тель­ная сила в чело­веке огром­ная. Поэтому ничто не делает его столь силь­ным в своих стрем­ле­ниях, как четкое осо­зна­ние цели и смысла дея­тель­но­сти. Каждый из нас обла­дает огром­ным твор­че­ским потен­ци­а­лом, но мы ничего не спо­собны сде­лать, пока не увидим цели и не устре­мимся к ее дости­же­нию.

Однако эта зало­жен­ная в нас сила может быть направ­лена и на раз­ру­ше­ние. Нега­тив­ные импульсы наших есте­ствен­ных качеств явля­ются печаль­ным след­ствием повре­жде­ния грехом чело­ве­че­ской при­роды. И здесь кро­ется воз­мож­ность под­лин­ной тра­ге­дии: чело­век может не сози­дать, а раз­ру­шать, видя в этом цель и смысл своей жизни. Кро­во­про­лит­ные войны и тота­ли­тар­ные режимы всегда имеют своим дви­га­те­лем целе­устрем­лен­ность мсти­тель­ных и жесто­ких лич­но­стей. И поэтому вне цен­ност­ного под­хода чело­век не может ста­вить перед собой жиз­нен­ные цели. Пара­докс заклю­ча­ется в том, что чело­век нико­гда не делает чего-либо ради чистого зла. Только ради «блага», но — особым обра­зом поня­того. И иногда такое «субъ­ек­тив­ное добро» обо­ра­чи­ва­ется для мил­ли­о­нов людей вели­чай­шим злом. Никто же из тира­нов не гово­рил: «Я злодей, и поэтому я залью кровью весь мир». Самые без­жа­лост­ные заво­е­ва­тели и пора­бо­ти­тели, уни­что­жая мил­ли­оны людей, верили в то, что они дви­гают исто­рию к свет­лому буду­щему. Опи­ра­ясь на свои субъ­ек­тив­ные цен­ност­ные суж­де­ния, мы можем сфор­ми­ро­вать лука­вую совесть, выра­ба­ты­ва­ю­щую в корне оши­боч­ные суж­де­ния.

Это свой­ство пре­по­доб­ный Максим Испо­вед­ник назы­вал повре­жде­нием ума, т. е. систем­ной ошиб­кой суж­де­ния. Иска­же­ние чело­ве­че­ской сове­сти в оценке добра и зла может быть чудо­вищ­ным.

Рели­ги­оз­ная тра­ди­ция — это объ­ек­тив­ная система цен­но­стей для чело­века, а Еван­ге­лие — без­услов­ный нрав­ствен­ный ори­ен­тир и камер­тон. Но Слово Божье ложится в осно­ва­ние сове­сти, только если и в самом чело­веке есть внут­рен­нее созву­чие, ощу­ще­ние Живого Бога через свою живую душу. Если этого нет, то и Свя­щен­ное Писа­ние, и цер­ков­ная тра­ди­ция могут сде­латься только бла­го­че­сти­вым при­кры­тием, кото­рое станет мас­ки­ро­вать наши совсем не еван­гель­ские цели и смыслы. Причем все это может совер­шаться неявно для нас самих.

Кате­го­рия души

Каждый чело­век есть сво­бод­ная лич­ность, и его душа явля­ется неис­чер­па­е­мым источ­ни­ком радо­сти, силы и твор­че­ства. Эти воз­мож­но­сти — плод твор­че­ского акта, тво­ре­ния. Бог каж­дого чело­века укра­сил вели­ким даром — бес­смерт­ной живой душой, а значит, неис­чер­па­е­мым источ­ни­ком, кото­рый есть в каждом из нас. Но почему одни люди ощу­щают его и им насла­жда­ются, а другие не чув­ствуют в себе вообще ничего? Видимо, дело в кон­такте со своим внут­рен­ним миром: у одних людей сохра­ня­ется связь с живой душой, а у других — нет. Они ее теряют. В норме каждый ребе­нок рож­да­ется с ощу­ще­нием этого мощ­ного потока жизни. Дети раду­ются непри­нуж­денно и совер­шенно без­оце­ночно, но с годами эта есте­ствен­ная спо­соб­ность сла­беет и утра­чи­ва­ется. Насту­пает более слож­ная жизнь, вно­ся­щая во внут­рен­ний мир взрос­ле­ю­щего чело­века раз­лич­ные потря­се­ния со мно­же­ством соци­аль­ных, интел­лек­ту­аль­ных и эмо­ци­о­наль­ных огра­ни­че­ний. И бывает так, что чело­век утра­чи­вает доступ к своей соб­ствен­ной душе прак­ти­че­ски на 90–95 %. Но не суще­ствует, думаю, людей, созна­ние кото­рых не под­пи­ты­вает хотя бы тонень­кий ручеек, сохра­нив­шийся от этого живи­тель­ного потока.

И мы наста­и­ваем на том, что хри­сти­ан­ская пси­хо­ло­гия помо­гает в своей прак­тике чело­веку вер­нуться к этому неис­чер­па­е­мому источ­нику радо­сти и силы. Этот путь — пока­я­ние и исце­ле­ние. Этот путь — тера­пия как воз­врат к жизни, воз­врат к основе своей лич­но­сти, т. е. к своей бес­смерт­ной душе. И хри­сти­ан­ская пси­хо­ло­гия активно рабо­тает с кате­го­рией души, а пси­хо­ло­гия свет­ская, кото­рая ранее с ней рас­про­ща­лась, сейчас, в неко­то­рых своих направ­ле­ниях, пыта­ется вер­нуть ее в свое кон­цеп­ту­аль­ное поле.

Говоря о пере­жи­ва­нии сча­стья, сле­дует отме­тить, что все, что мы упо­ми­нали: удо­воль­ствие, радость, удо­вле­тво­ре­ние, жиз­не­стой­кость, целе­устрем­лен­ность и ощу­ще­ние смысла жизни, — все это со сча­стьем свя­зано нераз­рывно. Но в то же время ни каждое явле­ние само по себе, ни все они вместе взятые сча­стья еще не опре­де­ляют.

И нако­нец — сча­стье

Сча­стье — это, конечно, не науч­ный термин. Мы не найдем ни одной клас­си­че­ской пси­хо­ло­ги­че­ской работы по такому тер­мину. И в этом для пози­тив­ной пси­хо­ло­гии есть боль­шая труд­ность.

Если гово­рить о сча­стье с точки зрения эмоций, то сча­стье, так же как и горе, это пико­вые эмо­ци­о­наль­ные состо­я­ния. Они очень трудны для иссле­до­ва­ния, потому что они, во-первых, плохо вер­ба­ли­зу­ются, а во-вторых, крат­ко­срочны. Но мы можем гово­рить, что в пико­вых пере­жи­ва­ниях чело­век обла­дает огром­ной силой. В отли­чие от сча­стья, горе пси­хо­ло­гам хорошо известно: мы при­выкли иметь с этим дело, мы пони­маем, что в горе чело­век может обна­ру­жить в себе особую духовно-нрав­ствен­ную силу, кото­рая либо его сло­мает, либо сде­лает еще более силь­ным. Мы не должны забы­вать о сво­бод­ном выборе чело­века — в какую сто­рону он эту силу напра­вит.

Когда чело­век счаст­лив, в нем тоже вклю­ча­ется огром­ный ресурс, кото­рый можно исполь­зо­вать для сози­да­ния. Напри­мер, сча­стье любви побуж­дает чело­века созда­вать семью, стро­ить дом, рожать детей и их вос­пи­ты­вать. Если посмот­реть на это с точки зрения затрат ресур­сов, это близко к подвигу… Но обя­за­тельно надо иметь в виду, что сча­стье порой вос­при­ни­ма­ется как такое аффек­тив­ное состо­я­ние, когда от избытка эмоций чело­век теряет адек­ват­ность. И это — нор­мально, просто надо это иметь в виду. Мы же не можем рас­смат­ри­вать жизнь как пол­но­стью состо­я­щую из сча­стья. Сча­стье — это пик, вер­шина, и такое срав­не­ние пока­зы­вает, что сча­стье чело­веку необ­хо­димо, как необ­хо­димо иногда под­ни­маться на гору затем, чтобы видеть дальше. Сча­стье поз­во­ляет уви­деть свою жизнь в мак­си­маль­ном мас­штабе, как бы с высоты пти­чьего полета, уви­деть всю ее кра­соту и зна­чи­мость и пом­нить этот образ, обнять его духом и разу­мом. Это поз­во­ляет по-новому отно­ситься ко всем своим житей­ским забо­там, пере­жи­ва­ниям, стра­да­ниям, неуда­чам, успе­хам. Вот поэтому роль сча­стья в жизни чело­века чрез­вы­чайно велика.

Хри­сти­а­нин сказал бы, что сча­стье — это ощу­ще­ние пол­ноты жизни, и в этом созер­ца­нии Бога и Его любви чело­век не огра­ни­чен. И, как гово­рят святые отцы, в этом ощу­ще­нии чело­век не знает меры, так что ника­кие стра­да­ния, телес­ные или духов­ные, уже не могут ото­рвать его от внут­рен­него бла­жен­ства созер­ца­ния Боже­ства и созер­ца­ния соб­ствен­ного бытия и чуда жизни. Мы можем им верить, потому что их сви­де­тель­ство осно­вано на опыте.

Мифы о сча­стье

Если при­смот­реться к мифам о сча­стье (а мы во многом опи­ра­емся именно на мифы, не осо­зна­вая этого), то в них очень много дет­ско­сти, юно­ше­ских и деви­чьих меч­та­ний.

Сча­стье будет когда-то…

Прежде всего, мифо­ло­гия сча­стья всегда обра­щена в буду­щее. Вот я вырасту и куплю себе машину; когда я буду боль­шим, сам заведу собаку; стану взрос­лым — и буду сво­бод­ным, — для ребенка такая иде­а­ли­за­ция буду­щего есте­ственна. Взрос­лым это тоже зна­комо, но бывает, что для них место иде­аль­ного буду­щего зани­мает иде­а­ли­зи­ро­ван­ное про­шлое: вот раньше все было лучше… Выхо­дит, такая мифо­ло­ги­за­ция при­во­дит к тому, что мы утра­чи­ваем насто­я­щее, ведь сча­стье — это будет (или было) когда-то, не сейчас.

Пси­хо­ло­гия здо­ро­вого созна­ния пред­ла­гает совер­шенно про­ти­во­по­лож­ный тезис, кото­рый можно сфор­му­ли­ро­вать бук­вально в двух словах: здесь и сейчас. А в пра­во­слав­ной аске­тике этот прин­цип связан с поня­тием трез­ве­ния: это собран­ность и четкая соот­не­сен­ность с момен­том, кото­рый я сейчас пере­жи­ваю. Многие пра­вед­ники пре­ду­пре­ждали о вреде пустых меч­та­ний, напри­мер, свя­ти­тели Игна­тий Брян­ча­ни­нов, Феофан Затвор­ник, пре­по­доб­ный Силуан Афон­ский. Мит­ро­по­лит Сурож­ский Анто­ний, отец Алек­сандр Мень об этом много гово­рили. Отец Алек­сандр очень любил песню: «Есть только миг между про­шлым и буду­щим, именно он назы­ва­ется “жизнь”». Фило­со­фия Хай­дег­гера знает этот прин­цип. Это кажется оче­вид­ным: ни в каком другом вре­мени жить нельзя, можно жить только в насто­я­щем. Но ока­зы­ва­ется, что прак­ти­че­ски это очень сложно осу­ще­ствить. Конечно, не всегда это воз­можно. Бывает, что тра­ге­дия, горе, боль, оди­но­че­ство захле­сты­вают чело­века, и он не может ска­зать, что счаст­лив в это самое мгно­ве­ние. Но когда про­хо­дит какое-то время и напря­же­ние сти­хает, можно вновь обре­сти состо­я­ние «здесь и сейчас», вер­нуться в насто­я­щее время.

В одной аме­ри­кан­ской книжке я прочел заме­ча­тель­ное наблю­де­ние и уди­вился, почему это раньше не бро­си­лось мне в глаза? В англий­ском языке насто­я­щее время назы­ва­ется present. Но это же слово мы пере­во­дим как «дар, пода­рок». Пони­ма­ете? Каждый день, каждое мгно­ве­ние, в кото­ром мы в данный момент нахо­димся, — это дар, это потен­ци­аль­ная воз­мож­ность сча­стья.

Вот когда я раз­бо­га­тею…

Второй рас­про­стра­нен­ный миф о сча­стье заклю­ча­ется в ожи­да­нии осо­бого порога, этапа, за кото­рым все будет хорошо. Это миф о богат­стве, многим зна­ко­мый: вот зара­бо­таю мил­лион — и тогда… Или миф об особом ста­тусе, или усло­вии: напри­мер, когда я женюсь (или раз­ве­дусь), или когда я буду кан­ди­да­том наук, или когда я стану началь­ни­ком, или когда у меня будет соб­ствен­ная квар­тира и т. д. — усло­вия могут быть любые, но глав­ное, что дальше, за этим пере­ва­лом, будет сплош­ное сча­стье.

Мы погру­жа­емся в этот миф, не ведая, что пери­ода, когда все абсо­лютно хорошо, не может быть нико­гда, просто «по опре­де­ле­нию».

Такое ожи­да­ние особо бла­го­при­ят­ных обсто­я­тельств, эта посто­янно ото­дви­га­ю­ща­яся реаль­ность отнюдь не без­обидна: она ведет к жесто­кому разо­ча­ро­ва­нию, а иногда еще и к пустой жизни, кото­рая вся ока­зы­ва­ется одним сплош­ным ожи­да­нием чего-то. Мы не живем в этот момент, здесь и сейчас, мы не зани­ма­емся своей карье­рой, мы не строим все­рьез отно­ше­ний в своей семье. И выхо­дит, что миф о сча­стье при­но­сит много несча­стья: какой-то внеш­ний импульс, собы­тие — и чело­век погру­жа­ется в разо­ча­ро­ва­ние, убеж­да­ется в том, что больше ждать бес­смыс­ленно, сча­стья не будет. И в этот момент лома­ется его жизнь. Иногда так жестоко, что чело­век забо­ле­вает и уми­рает.

Чем отли­ча­ются кон­крет­ные цели от меч­та­ний? Мечты, как пра­вило, при­об­ре­та­ются в дет­стве или в юности, они инфан­тильны. Меч­та­ния нико­гда не могут быть реа­ли­зо­ваны зрелым чело­ве­ком, просто потому, что в мечтах нет знания о себе. Ведь знать себя может только зрелый чело­век. И дело не только в том, чтобы дожить до условно зре­лого воз­раста (напри­мер, до 30 лет). Конечно, не поме­шает обра­зо­ва­ние и хоть немножко опыта. Но надо еще созреть пси­хо­ло­ги­че­ски, а это озна­чает в том числе — похо­ро­нить все свои мифы и мечты. И лучше сде­лать это самому, при пере­ходе от юности к зре­ло­сти, чем тащить их с собою всю жизнь. Рас­ста­ваться с меч­тами больно. Но это духовно полез­нее, чем разо­ча­ро­ва­ние.

Жесто­кая исто­рия про алые паруса

Другая сто­рона того же опас­ного мифа для непо­взрос­лев­шего созна­ния — мечта о добром вол­шеб­нике: есть кто-то, кто может сде­лать меня счаст­ли­вым. Для девушки это может быть принц на белом коне, для взрос­лого муж­чины — какой-нибудь дядюшка с наслед­ством или покро­ви­тель, кото­рый даст ему хоро­шую работу… Повесть А. Грина «Алые паруса» — заме­ча­тель­ная иллю­стра­ция этого мифа. Эта исто­рия всегда вос­при­ни­ма­ется как роман­ти­че­ская, воз­вы­шен­ная и пре­крас­ная. Но если пред­ста­вить себе совре­мен­ный вари­ант этого мифа, исто­рия пока­жется очень страш­ной и даже жесто­кой: девушка меч­тает о принце — и вот появ­ля­ется белый «мер­се­дес», оттуда выхо­дит моло­дой чело­век, при­гла­шает ее на заднее сиде­нье… И все, больше их никто не видел. Разве это не ката­строфа, даже если не думать о кри­ми­наль­ных послед­ствиях, даже если они ска­зоч­ным обра­зом полю­били друг друга с пер­вого взгляда? Ведь для того, чтобы нала­дить отно­ше­ния, тре­бу­ется боль­шу­щая работа. Какое уж там может быть сча­стье? Берусь утвер­ждать, что «Алые паруса» страшны именно тем, что очень легко вос­поль­зо­ваться мечтой девушки и обма­ном увлечь в неиз­вест­ность. И барышня не задаст ни еди­ного вопроса. Боюсь, что эта исто­рия сейчас, как и в давние вре­мена, повто­ря­ется с девуш­ками очень часто. Роман­ти­че­ские меч­та­ния должны насто­ра­жи­вать.

Таким обра­зом, миф о добром вол­шеб­нике заклю­ча­ется в том, что у чело­века всегда есть некий внеш­ний источ­ник его сча­стья. А наша глав­ная духов­ная задача — научить людей пере­не­сти эту точку вни­ма­ния, точку осо­зна­ния себя внутрь, потому что источ­ни­ком сча­стья явля­ется соб­ствен­ная душа чело­века.

Сча­стье за гори­зон­том

Миф об «отло­жен­ном» сча­стье может касаться как вре­мени, так и про­стран­ства. Напри­мер, если здесь живется плохо, можно отпра­виться за сча­стьем за гра­ницу. Вот эми­гри­рую, думает наш сооте­че­ствен­ник, и там буду жить спо­кой­ной и счаст­ли­вой жизнью. К сожа­ле­нию, этот опас­ный миф многих людей просто уни­что­жил. Счи­тать «загра­ницу» раем может только чело­век, кото­рый ничего не знает о том, как стра­дает и болеет имми­грант, какую он пере­жи­вает носталь­гию, как трудно ему при­житься на чуж­бине… Это все равно как чело­век, кото­рый курит и не знает, что такое рак легких. Тот, кто пре­ду­пре­жден, кто готов к испы­та­ниям, может быть счаст­лив. А тот, кто пре­бы­вает в «розо­вом неве­де­нии», столк­нется с огром­ными про­бле­мами.

Бывает еще миф о мифе — мечты о золо­том веке. Напри­мер, в рус­ской духов­но­сти есть такой миф о «Святой Руси» — некоем цар­стве, кото­рое всплы­вет из озера или, наобо­рот, погру­зится в воды, как град Китеж. Это такой запо­вед­ный кусо­чек про­стран­ства, как бы Небес­ный Иеру­са­лим, где Гос­подь уже навел поря­док, где нет зла. С дог­ма­ти­че­ской точки зрения такое пред­став­ле­ние о Святой Руси — просто ересь, потому что нет такого места на земле, где нет зла. А добро начи­на­ется только там, где тру­дится чело­век, тру­дится духовно и физи­че­ски.

Жизнь как зебра

Есть еще одна состав­ля­ю­щая мифо­ло­гии сча­стья: пред­став­ле­ние о том, что жизнь — это путь, выло­жен­ный черно-белыми кле­точ­ками, т. е. она доста­точно рав­но­мерно напол­нена как тра­ге­ди­ями, так и радо­стями. Мы уте­шаем друга, попав­шего в труд­ную ситу­а­цию: «Это ты попал в черную полосу. Пере­ждешь — скоро будет белая». Но жизнь как зебра — это ведь тоже иде­а­ли­за­ция, потому что нет ни абсо­лютно черных, ни осле­пи­тельно белых полос. В жизни есть все: что-то бывает хорошо, что-то бывает плохо, что-то — лучше, а что-то — похуже. Напри­мер, в одной семье бабушка умерла, но внук родился — горе потери и сча­стье обре­те­ния пере­пле­та­ются друг с другом.

А миф о сча­стье пред­ла­гает чело­веку сплош­ное насла­жде­ние жизнью. Но так тоже не бывает, потому что жизнь — это не насла­жде­ние. В жизни много радо­сти, много сча­стья, но не стоит путать это с насла­жде­нием — чув­ствен­ным удо­воль­ствием от опре­де­лен­ных ощу­ще­ний. Радость гораздо мно­го­об­раз­нее, мно­го­слож­нее. Радость — это когда чело­век что-то делает, причем делает с напря­же­нием, иногда, может быть, даже и с болью, когда чело­век творит и испы­ты­вает при этом духов­ную радость. А ведь можно полу­чать удо­воль­ствие и не быть радост­ным.

Пора взрос­леть

Зачем нам вообще гово­рить о мифо­ло­гии сча­стья? Что вред­ного в том, что чело­век стре­мится достичь усло­вий, при кото­рых сча­стье нако­нец появится в его жизни? Увы, многие всю жизнь, осо­знанно или неосо­знанно, рабо­тают на это при­зрач­ное ожи­да­ние невоз­мож­ного.

В про­ти­во­вес этим мифам, с хри­сти­ан­ской точки зрения, мы гово­рим о духов­ной и пси­хо­ло­ги­че­ской зре­ло­сти, кото­рая вклю­чает в себя такую важную харак­те­ри­стику лич­но­сти, как реа­лизм. Здо­ро­вый реа­лизм, в отли­чие от роман­тики, имеет дело только с тем, что есть. Под­лин­ный реа­лизм учи­ты­вает все ресурсы и потен­ци­алы, кото­рые чело­век имеет. И пси­хо­ло­ги­че­ская работа должна быть направ­лена на то, чтобы помочь чело­веку выявить свои ресурсы, уви­деть их, понять, что он доста­точно состо­я­те­лен, чтобы реа­ли­зо­вать свои самые смелые про­екты.

Еще одна сто­рона реа­лизма, на кото­рую обра­щает вни­ма­ние пси­хо­лог: он помо­гает чело­веку научиться ценить сего­дняш­ний день. Реаль­ность — она самая пло­до­твор­ная, самая ценная, хотя бы по одному только про­стому сооб­ра­же­нию: здесь и сейчас я спо­со­бен дей­ство­вать. Ни в про­шлом, ни в буду­щем я дей­ство­вать не могу. Ведь буду­щего еще нет, про­шлого уже нет, хотя есть опыт, память и знания о про­шлом.

Путь зре­ло­сти, путь взрос­ле­ния — это и есть, может быть, одна из самых первых, самых важных духов­ных задач чело­ве­че­ской лич­но­сти. Потому что только реа­лизм, жизнь здесь и сейчас откры­вает перед чело­ве­ком воз­мож­ность полу­чить, во-первых, удо­вле­тво­ре­ние от того, что он делает, а во-вторых, полу­чить знания, опыт о тех даро­ва­ниях, кото­рые ему даны, пора­до­ваться своим свер­ше­ниям, побла­го­да­рить Бога, сора­до­ваться с дру­гими. Реа­лизм дает чело­веку воз­мож­ность любить. Вот это и есть почва для сча­стья. Она суще­ствует только здесь и сейчас, она нико­гда не суще­ствует в буду­щем. Духов­ный вектор чело­века — все время оста­ваться в реаль­но­сти, не пус­кать себя мыс­ленно за ее пре­делы.

Таким обра­зом, если мы все мифы о сча­стье выявим, а потом отбро­сим, обна­ру­жится, что выход — посе­ре­дине: не одно сплош­ное насла­жде­ние, и не только тра­ге­дия, и не бес­ко­неч­ное чере­до­ва­ние этих поляр­ных состо­я­ний. Я бы опре­де­лил сча­стье как дея­тель­ную радость, т. е. не полу­че­ние чего-либо, а сози­да­ние, стро­и­тель­ство своего состо­я­ния, своей радо­сти. Если бы можно было ска­зать по-русски «дея­тель­ность по радо­ва­нию», то вот это и есть сча­стье.

Душа создана для сча­стья …как птица для полета?

Широко рас­про­стра­нено убеж­де­ние в том, что чело­век изна­чально стре­мится к сча­стью. «Чело­век рожден для сча­стья, как птица для полета» — эта цитата из рас­сказа В.Е. Коро­ленко в совет­ское время пре­вра­ти­лась в попу­ляр­ный слоган, все его знали. И сейчас, кого ни спроси, скажут, что чело­век всегда стре­мится к добру, что его базо­вые жела­ния не могут быть направ­лены во зло себе. И это несмотря на то, что во все вре­мена было известно, как много зла делает себе чело­век.

Досто­ев­ский открыл совер­шенно дру­гого чело­века, кото­рый тяго­теет к соб­ствен­ному уни­что­же­нию, к соб­ствен­ному про­кля­тию, он стре­мится при­чи­нить себе зло. Может быть, это и есть глав­ное откры­тие Досто­ев­ского, за кото­рое его очень ценят, осо­бенно на Западе. Там это пока­за­лось инте­рес­ным: ведь рус­ский писа­тель обна­ру­жил это за пять­де­сят лет до Фрейда! Почему неко­то­рые люди направ­лены ко злу? Это уже другой вопрос, но факт, что назы­ва­ется, оста­ется фактом.

Сего­дня, в XXI веке, можно лишь вновь под­твер­дить это откры­тие: мы нередко встре­чаем людей, кото­рые вовсе не стре­мятся к сча­стью. Они либо ста­ра­ются выбрать из двух зол наи­мень­шее (но это, согла­си­тесь, трудно назвать стрем­ле­нием к благу, скорее, это только свое­об­раз­ная экзи­стен­ци­аль­ная пози­ция, в кото­рой даже поня­тия добра и блага могут быть раз­мыты); либо, в бес­со­зна­тель­ной глу­бине, не счи­тают себя вправе быть счаст­ли­выми.

Напри­мер, один чело­век пришел ко мне посо­ве­то­ваться по поводу своих супру­же­ских про­блем. Он долго рас­ска­зы­вал о том, как ему трудно нала­дить отно­ше­ния с женой, как он ста­ра­ется это сде­лать, ему очень хочется, чтобы они были счаст­ливы. И когда я спро­сил: «Чего же вы хотите?», он сказал: «Я хочу быть счаст­ли­вым с ней». А потом, бук­вально через две минуты, гово­рит: «Но если бы я мог, я бы ни одной минуты с ней не остался». Это пример край­него про­ти­во­ре­чия себе, своей жизни. Ока­зы­ва­ется, в чело­веке может скры­ваться глу­бин­ное, мно­го­уров­не­вое отри­ца­ние себя, своего сча­стья, отри­ца­ние любви. Именно этого «чело­века из под­по­лья» Досто­ев­ский и открыл.

Но, каза­лось бы, что тут нового? Конечно, вся без­дон­ность чело­ве­че­ского паде­ния была хорошо известна еще древ­нему миру. Откры­тие заклю­ча­ется в том, что хри­сти­ан­ский мир очень долго жил в пря­мо­ли­ней­ном пони­ма­нии, что чело­век сотво­рен Богом и поэтому он хорош, что назы­ва­ется, «по опре­де­ле­нию». Но на пути его к сча­стью, к Богу стоит грех, стра­сти, пре­ступ­ле­ние. Стоит только убрать все это, рас­чи­стить дорогу — и… Только сде­лать это крайне трудно. А на прак­тике выхо­дит, что «путь к Богу» ведет чело­века, если он не хочет «рас­чи­щать» дорогу к своему сча­стью, в обрат­ном направ­ле­нии. Это не может не угне­тать, и со вре­мени Досто­ев­ского и Фрейда никто столь же убе­ди­тельно не дока­зал обрат­ного.

Никто, кроме Христа в Еван­ге­лии! Именно в Святом Еван­ге­лии стрем­ле­ние чело­века к сча­стью, к радо­сти и к Богу рас­кры­ва­ется более чем убе­ди­тельно, во всей пол­ноте. Но Еван­ге­лие сейчас чаще пони­ма­ется, к сожа­ле­нию, не как откры­тие Вос­кре­се­ния, а скорее как откры­тие того же фрей­дов­ского ада. Многие хри­сти­ане видят в Еван­ге­лии в первую оче­редь сви­де­тель­ство гре­хов­ной без­на­деж­но­сти чело­века, а вовсе не сви­де­тель­ство без­гра­нич­ной любви Бога к нам и того, как хорошо чело­веку быть вместе с Хри­стом. И мне часто при­хо­дится встре­чать и у своих собра­тьев-свя­щен­ни­ков, и у пра­во­слав­ных мирян такое доми­ни­ру­ю­щее пони­ма­ние, что глав­ная цель хри­стиан — это поиск в себе греха, стра­стей и пока­я­ние. Но пока­я­ние не как путь «жизни пре­из­бы­че­ству­ю­щей», а как цель, далее никуда не веду­щая. Выхо­дит, чело­век при­ни­мает кре­ще­ние, участ­вует в таин­ствах, но нового рож­де­ния не про­ис­хо­дит, тяга к греху не просто оста­ется, но неосо­знанно с ней даже и рас­ста­ваться не хочется.

Ловушка ложных смыс­лов

В глу­бине каж­дого дви­же­ния чело­века есть стрем­ле­ние к своему благу, пусть и криво пони­ма­е­мому, и оно обла­дает мак­си­маль­ной устой­чи­во­стью и силой. Напри­мер, если чело­век любит поесть, он может гово­рить: «Да, я пощусь, я ста­ра­юсь огра­ни­чи­вать себя», но даже посты могут лишь уси­ли­вать пред­вку­ше­ние празд­нич­ного стола, он только об этом будет думать в период воз­дер­жа­ния. Чело­век, кото­рый испы­ты­вал силь­ное вожде­ле­ние к жен­щи­нам, может в тече­ние всей жизни сохра­нять этот внут­рен­ний мотив в своих реше­ниях и поступ­ках, даже не заду­мы­ва­ясь об этом. Неко­то­рые и в Церкви заву­а­ли­ро­ванно про­дол­жают поиски само­утвер­жде­ния за счет других людей, внут­рен­нее дви­же­ние к власти или день­гам. Несо­мненно, это все страст­ные стрем­ле­ния, но они про­дик­то­ваны какими-то глу­бин­ными смыс­лами, и открыть эти глу­бин­ные смыслы — вот задача хри­сти­ан­ской пси­хо­ло­гии. Сде­лать их оче­вид­ными и, с одной сто­роны, пока­зать оши­боч­ность этих смыс­лов, а стало быть, и рож­да­ю­щихся от них стрем­ле­ний (если это воз­можно), а с другой сто­роны — помочь исполь­зо­вать силу этого стрем­ле­ния, но только раз­вер­нуть ее в другую сто­рону, дать воз­мож­ность ее акку­му­ли­ро­вать и напра­вить к лич­ност­ному сози­да­нию, а не к раз­ру­ше­нию.

Важная задача пси­хо­лога — пока­зать, что это не стрем­ле­ние к само­раз­ру­ше­нию, к греху как тако­вому, а жела­ние мнимо пони­ма­е­мого блага, кото­рое обо­ра­чи­ва­ется грехом. Это свое­об­раз­ная западня, ловушка, но чело­век все время в нее попа­дает. Глав­ное тут — понять, в чем суть. Это и есть корень стра­сти. Еще Дио­ни­сий Аре­о­па­гит и Максим Испо­вед­ник писали, что энер­гия у чело­века одна, и она дана Богом. Эта единая энер­гия движет чело­ве­ком во всех его поступ­ках, неко­то­рые из них явля­ются гре­хами. В этом случае полу­ча­ется, что Богом данная энер­гия направ­лена не в ту сто­рону. Дви­же­ние пре­вра­ща­ется в чудо­вищно запу­тан­ный клубок: можно тянуть за нитку, но непо­нятно, куда эта нитка ведет, что я вытяну. Напри­мер, мне кажется, что я тяну за добро, а полу­ча­ется обрат­ный резуль­тат. То есть вообще-то я хочу быть при­мер­ным, но в резуль­тате почему-то напи­ва­юсь. Точно также и иной шизо­фре­ник — он хочет подру­житься с людьми, но пугает их своими гри­ма­сами и выход­ками, своими сло­вами. И исте­рик — стре­мится к актив­ному обще­нию с людьми, хочет поде­литься радо­стью, а в резуль­тате у него полу­ча­ются пре­тен­зии, слезы и крики.

Про­биться к себе

Может ли чело­век, участ­вуя в цер­ков­ной жизни, при­об­ща­ясь Святых Хри­сто­вых Тайн, напра­вить ту энер­гию, кото­рая у него рас­хо­ду­ется на стра­сти, в благую сто­рону? Конечно может. Есть люди, кото­рые обла­дают такой искрен­но­стью, такой реши­мо­стью, такой неуклон­ной волей к нахож­де­нию своего под­лин­ного «я», своего под­лин­ного стрем­ле­ния, что они этого доби­ва­ются без какой-либо помощи пси­хо­ло­гов. Но путь этот очень долгий и труд­ный.

У меня перед гла­зами один яркий пример: я вспо­ми­наю жен­щину, кото­рая яростно искала в себе правду. Но на этом пути, кото­рый занял трид­цать лет, до самой смерти, было мно­же­ство заблуж­де­ний и ложных масок. Она прошла и край­но­сти нео­фит­ства, и период начет­ни­че­ства и фари­сей­ства. Но в конце концов все это просто «отше­лу­ши­лось», и оста­лась чистая любовь — полная, абсо­лютно все­по­беж­да­ю­щая. И мне кажется, что это насто­я­щее сча­стье — все-таки прийти к победе через боль и ошибки. Потому что, сколько бы заблуж­де­ний она ни допу­стила на своем духов­ном пути, самое глав­ное состоит в том, что в совер­шен­ной любви рас­та­яли все ее преж­ние ложные смыслы, а вместе с ними — и посто­янно меня­ю­щи­еся идео­ло­гии, взгляды и уста­новки.

Она была кино­ре­жис­се­ром и сце­на­ри­стом. Помню, как уже на смерт­ном одре она спо­рила про какое-то кино. Зная о том, что про­жи­вает свои послед­ние дни, она как пол­но­прав­ный участ­ник поле­мики живо отста­и­вала свою пози­цию. Неважно, о каком именно фильме шла речь, но пре­красно помню зву­ча­щую в ее словах жажду быть услы­шан­ной, поде­литься своим опытом с нами напо­сле­док. Любовь режис­сера или писа­теля к своему герою — такова была тема раз­го­вора. «Да нет же, вы не пони­ма­ете! — бук­вально кри­чала она нам. — Ну неужели вы дей­стви­тельно не пони­ма­ете, что глав­ное в этом и вот в том!»

И я убеж­ден, что про­биться к себе всегда воз­можно, сколько бы насло­е­ний ни опу­ты­вало созна­ние чело­века. Это бывает невоз­мож­ным только в том случае, если чело­век ничего не хочет делать сам, а ждет реше­ния откуда-то сна­ружи: что его убедят, при­ве­дут, что-то ему объ­яс­нят, пока­жут, как надо посту­пать, чтобы не оши­баться. Меня всегда насто­ра­жи­вает, когда на испо­веди у свя­щен­ника просят: «Ска­жите, а как пра­вильно?» Это жела­ние полу­чить гото­вый корот­кий путь. Как если бы чело­век сказал врачу: «Я не хочу раз­би­раться в ана­то­мии и физио­ло­гии, в при­чи­нах болезни. Менять свой образ жизни я тоже не соби­ра­юсь. Вы мне только рецепт дайте и ска­жите, какое из лекарств лучше. Я не пожа­лею денег и куплю самое доро­гое, только чтобы оно дей­ство­вало».

Хри­сти­ан­ство без рецеп­тов

На пути к Христу такой подход не дей­ствует. В хри­сти­ан­стве не суще­ствует рецеп­тов. И «стан­дарт­ная» духов­ная прак­тика, опи­сан­ная в учеб­ни­ках для вос­крес­ной школы, в жизни не дей­ствует. Есть отдель­ный чело­век — и есть Бог, к кото­рому этот чело­век может дви­гаться или, напро­тив, уда­ляться. И дви­же­ние зави­сит от его личной духов­ной жизни, осно­ван­ной на сво­бод­ных и ответ­ствен­ных реше­ниях. А все, что пред­ла­гает Цер­ковь, это не гото­вые рецепты, а вспо­мо­га­тель­ные сред­ства.

На этом пути есть и опре­де­лен­ный внут­рен­ний оце­ноч­ный кри­те­рий, он дан апо­сто­лом Павлом, кото­рый запо­ве­до­вал хри­сти­а­нам: «Всегда радуй­тесь». Речь, конечно, идет о радо­сти, кото­рая не свя­зана с внеш­ними удо­воль­стви­ями, но гене­ри­ру­ется изнутри. Что же мешает нам ощу­щать эту радость? Гре­хов­ность внут­рен­них уста­но­вок. И если чело­век искренне молится, испо­ве­ду­ется, при­ча­ща­ется, то личные духов­ные усилия и цер­ков­ные таин­ства откры­вают ему дверку в радость пре­бы­ва­ния с Богом. Если же этого в себе чело­век не ощу­щает, воз­можно, бла­го­дат­ные сред­ства, пред­ла­га­е­мые Цер­ко­вью, исполь­зу­ются им не по назна­че­нию.

Цер­ковь спра­вед­ливо упо­доб­ляют духов­ной лечеб­нице, но, про­дол­жая это срав­не­ние, важно не только в боль­нице поле­жать. Глав­ное — выйти из лечеб­ницы здо­ро­вым и радост­ным. Если люди при­хо­дят в Цер­ковь и застре­вают в поло­же­нии лежа­чего боль­ного, не жела­ю­щего встать с койки и слезть с капель­ницы, это весьма печально: чело­век в Церкви, но он не готов к встрече с Гос­по­дом.

Святые отцы ука­зали нам вектор — стать обра­зом и подо­бием Божьим в полном смысле слова. Обре­сти сво­боду, спо­соб­ность твор­че­ства, сози­да­тель­но­сти, муже­ства, любви — вот это как раз то, о чем пре­по­доб­ный Сера­фим гово­рил, что это и есть дары Свя­того Духа, кото­рые помо­гают чело­веку в его стрем­ле­нии к цель­но­сти. К этому должен вести духов­ный путь. На каждом этапе этого пути дай нам Бог при­об­ре­тать частичку сво­боды, любви, муд­ро­сти, твор­че­ства и сми­ре­ния. Это и назы­ва­ется духов­ная жизнь. И можно ска­зать, что чело­век, настро­ен­ный на сози­да­ние в себе образа Божьего, — это и есть счаст­ли­вый чело­век.

Не в день­гах ли сча­стье?

Одним из самых рас­про­стра­нен­ных заблуж­де­ний явля­ется миф о том, что сча­стье — в день­гах. Это, конечно, неправда, и многие это знают по опыту. Но раз­об­ла­ча­ю­щие этот миф часто осуж­дают и так назы­ва­е­мое обще­ство потреб­ле­ния, в кото­ром веду­щим моти­вом сози­да­тель­ной дея­тель­но­сти явля­ется при­быль и личное обо­га­ще­ние.

Осуж­де­ние «обще­ства потреб­ле­ния» — это сейчас общее место в тра­ди­ци­о­на­лист­ской рито­рике. Гово­рят об этом как о при­знаке при­бли­же­ния Анти­хри­ста, когда не оста­ется ника­ких духов­ных и куль­тур­ных инте­ре­сов, а все сосре­до­та­чи­ва­ется только на мате­ри­аль­ном насы­ще­нии. Но что стоит за идеей потреб­ле­ния для пост­со­вет­ского чело­века?

Бум потреб­ле­ния: мы еще не наелись

Наше обще­ствен­ное созна­ние уна­сле­до­вало от совет­ского вре­мени идео­ло­ги­че­скую кон­фрон­та­цию ком­му­ни­сти­че­ского и либе­раль­ного взгляда на жизнь. Либе­раль­ный образ жизни пред­ла­гает поку­пать, потреб­лять, полу­чать удо­воль­ствия, а «наш чело­век» должен был в первую оче­редь не о себе думать, а о стране, о народе. А страна ждала от граж­дан сози­да­ния самого глав­ного в СССР — обо­рон­ной про­мыш­лен­но­сти, армии и сило­вых ведомств. Сейчас все иначе: люди рабо­тают прежде всего не ради воз­вы­шен­ных пат­ри­о­ти­че­ских целей, а ради себя и своей семьи, то есть просто ради жизни. Ведь если чело­век выби­рает дет­скую мебель, всту­пает в ипо­теки, заку­пает по суб­бо­там полную машину всякой ерунды, отправ­ля­ется с детьми на отдых в Турцию — это для жизни, для своей семьи. Очень хорошо, что люди пово­ра­чи­ва­ются лицом к себе, к своим потреб­но­стям, к своим нуждам, что люди зара­ба­ты­вают и тратят на себя, а не на «обо­ронку».

Жела­ние поку­пать, при­об­ре­тать тра­ди­ци­онно клей­ми­лось у нас как мещан­ство, осуж­да­лось, счи­та­лось низ­мен­ной стра­стью. И в этом есть свои резоны: обще­ствен­ное мнение как бы пре­ду­пре­ждало об опас­но­сти, ведь если чело­век посвя­щает себя только потреб­ле­нию, это при­во­дит к пустоте, депрес­сии, само­убий­ству. Но я вижу, что люди, кото­рые пона­чалу жадно поку­пают и как бы насы­титься никак не могут, в какой-то момент вдруг гово­рят: «Ну, я наелся, мне теперь что-нибудь для души» — и глаза у них как-то весе­лее ста­но­вятся. Может, вы заме­тили, что этот пово­рот чело­века к себе, к своим потреб­но­стям вносит в нашу жизнь какую-то свет­лую, радост­ную ноту? Тема жиз­не­устрой­ства — она сама по себе, хотим мы того или нет, будет под­тал­ки­вать людей стро­ить иное, более радост­ное миро­воз­зре­ние.

Странно бояться «обще­ства потреб­ле­ния». Во-первых, когда мы в этом кон­тек­сте гово­рим «обще­ство», это какой-то фантом, за ним ничего не стоит. Есть отдель­ные люди, кото­рые живут, раду­ются, рожают детей, строят дома, зара­ба­ты­вают на жизнь. И все они живут очень по-раз­ному. Просто иногда диву даешься, насколько по-раз­ному, как на разных пла­не­тах! И это все — в рамках одной страны, одного народа, одного языка, одной веры. Объ­яс­нить это трудно, а ощу­тить — можно. А во-вторых, никто не знает, что такое «обще­ство потреб­ле­ния», все просто потреб­ляют.

Наш бум потреб­ле­ния объ­яс­ня­ется просто: мы все еще за два­дцать лет не при­выкли к изоби­лию. Я вижу, как в выход­ные кара­ваны авто­мо­би­лей сте­ка­ются в сете­вые гипер­мар­кеты, где заку­па­ется во впе­чат­ля­ю­щих мас­шта­бах нужное, а по боль­шей части еще и ненуж­ное. Люди вооду­шев­лены этим при­об­ре­те­нием. Это обще­ство потреб­ле­ния? Да нет же! Это люди, кото­рых восемь­де­сят лет дер­жали в голоде и нищете, в их детях живет эта память. Вспом­ните, как всего-то два­дцать лет назад в Москву жители сосед­них обла­стей ехали за кол­ба­сой, за мясом, за маслом — все эти «дели­ка­тесы» можно было купить только в сто­лице. И есте­ственно, что жители про­вин­ции не любили моск­ви­чей, а мы, моск­вичи, воз­му­ща­лись этими при­ез­жими на авто­бу­сах, кото­рые опу­сто­шали мага­зины. Про­давцы, гото­вясь к их набе­гам, пря­тали товар под при­лавки, и при­лавки были пустые. Я сохра­нил на память про­до­воль­ствен­ные кар­точки, кото­рые нам выда­вали в начале 1990‑х годов, когда в мага­зи­нах было шаром покати.

Так что это не «обще­ство потреб­ле­ния», а просто еще не наку­ша­лись, дет­ский сад такой. Думаю, что это не страшно…

Угро­жают ли кре­диты сла­вян­ской само­быт­но­сти

Про­изо­шли и другие серьез­ные изме­не­ния в эко­но­мике, кото­рые, пола­гаю, все­рьез отра­зи­лись на мен­та­ли­тете рус­ских людей. Напри­мер, кре­диты. Совет­ский чело­век нико­гда не умел обра­щаться с день­гами, просто навыка соот­вет­ству­ю­щего не было. В девя­но­стые и нуле­вые годы вошли поко­ле­ния, вообще не знав­шие, что такое кре­диты. Раньше вполне можно было балан­си­ро­вать, живя отча­сти в долг; мы сами давали и брали взаймы друг у друга без каких-либо про­цен­тов. Конечно, и сейчас в труд­ной ситу­а­ции мы обра­ща­емся к дру­зьям за день­гами, но кредит как аль­тер­на­тива все больше и больше вытес­няет этот опыт из нашей жизни.

На Западе давно суще­ствует обыч­ная прак­тика: люди, поку­пая дом или авто­мо­биль, оформ­ляют кредит; они могут иметь по несколько дол­го­сроч­ных кре­ди­тов и с ними справ­ляться. А у нас такого опыта не было, бес­про­цент­ное кре­ди­то­ва­ние стро­и­лось на дове­ри­тель­ных отно­ше­ниях между людьми. Теперь слу­ча­ется, что люди, обла­да­ю­щие день­гами, готовы давать зна­ко­мым взаймы, но уже с про­цен­тами. Вот это меня пугает, потому что отно­ше­ния людей меня­ются, рас­па­да­ются дру­же­ские связи. Все-таки мы, рус­ские, всегда доро­жили вза­и­мо­вы­руч­кой. Нас к ней сто­ле­ти­ями при­учал непро­стой климат, слож­ный быт и частые исто­ри­че­ские потря­се­ния. И риск лишиться такой важной черты сего­дня, на мой взгляд, дей­стви­тельно суще­ствует. Сле­дует доро­жить своей иден­тич­но­стью, беречь само­быт­ный сла­вян­ский дух. Под «сла­вян­ским духом» я пони­маю в первую оче­редь ощу­ще­ние семей­ствен­но­сти, род­ства, брат­ства, пони­ма­ние необ­хо­ди­мо­сти вза­и­мо­вы­ручки. Мы ведь и так утра­тили многое в XX веке.

Бла­го­тво­ри­тель­ность по рас­чету

Иногда нас просят что-то сде­лать без­воз­мездно, помочь кому-то, и мы не отка­зы­ва­емся, но ловим себя на мысли, что время будет потра­чено, а полу­чить за это ничего не удастся. Для хри­сти­а­нина это мысль непри­ят­ная, пре­да­тель­ская, но в жест­ких усло­виях совре­мен­ного мега­по­лиса она все чаще под­кра­ды­ва­ется: «Пока я помо­гаю кому-то, я фак­ти­че­ски отни­маю время и сред­ства у своей семьи». Мы все заме­тили, что начи­ная с 1990‑х годов аль­тру­изм стал резко сокра­щаться. Конечно, есть люди, кото­рые как помо­гали, так и помо­гают бес­ко­рыстно, но их немного.

Что в этой ситу­а­ции могла бы ска­зать Цер­ковь? Библия нам пока­зы­вает заме­ча­тель­ные при­меры духов­ного рас­чета. Он заклю­ча­ется в том, что я обязан тру­диться, и тру­диться эффек­тивно для того, чтобы зара­бо­тать на себя и свою семью. Ни Библия, ни Цер­ковь, никто из святых отцов или наших стар­цев не гово­рил, что это чело­веку не нужно. Ответ­ствен­ность кор­мильца всегда была в почете. Значит, задача заклю­ча­ется в том, чтобы научиться рас­счи­ты­вать, сколько необ­хо­димо для нор­маль­ного суще­ство­ва­ния семьи, а сколько можно пожерт­во­вать нуж­да­ю­щимся. Ведь без потреб­но­сти ока­зать помощь ближ­нему хри­сти­а­нин в прин­ципе не может име­но­ваться тако­вым. Та самая деся­тина, о кото­рой Гос­подь сказал Моисею как о жертве, воз­можна в разных видах, не только в денеж­ном экви­ва­ленте. Можно пожерт­во­вать Богу и ближ­нему свое время, свои про­фес­си­о­наль­ные спо­соб­но­сти, свой опыт, свои связи, нако­нец.

Рус­ский чело­век издавна посме­и­вался над немцем по поводу его педан­тич­ной рас­чет­ли­во­сти и всегда под­чер­ки­вал свою сво­боду от всяких рас­че­тов. Как явле­ние фольк­лора — это забавно, но поучиться рус­ским у немцев было бы весьма полезно. И если мы гово­рим, что спо­соб­ность делиться явля­ется одной из важных черт само­со­зна­ния славян, то она тоже тре­бует умения счи­тать: сколько пожерт­во­вать на Цер­ковь, сколько на ближ­них, а какую часть дохо­дов необ­хо­димо оста­вить для семьи. Это будет пра­вильно и с духов­ной точки зрения, и с точки зрения здра­вого смысла.

Гос­подь в Еван­ге­лии при­во­дит такую притчу: «.кто из вас, желая постро­ить башню, не сядет прежде и не вычис­лит издер­жек, имеет ли он, что нужно для совер­ше­ния ее, дабы, когда поло­жит осно­ва­ние и не воз­мо­жет совер­шить, все видя­щие не стали сме­яться над ним, говоря: этот чело­век начал стро­ить и не мог окон­чить?» (Лк.14:28–30). Наде­юсь, что эти важные слова Христа не оста­нутся сего­дня без вни­ма­ния.

Сво­бода и ответ­ствен­ность

Кари­ка­тура на послу­ша­ние

Уста­новка полу­чить на все гото­вые рецепты свой­ственна боль­шин­ству людей. Но это не более чем кари­ка­тура на послу­ша­ние. Просто немыс­лимо пере­кла­ды­вать ответ­ствен­ность за свою жизнь на духов­ника или при­ход­ского свя­щен­ника! Любой при­ход­ской свя­щен­ник пере­гру­жен огром­ным коли­че­ством труд­но­раз­ре­ши­мых вопро­сов, не свя­зан­ных с духов­ни­че­ством. И это тоже сфера его соб­ствен­ной ответ­ствен­но­сти. Если он за каждым отве­том, снимая с себя ответ­ствен­ность, станет к архи­ерею бегать, такой батюшка ни храм не построит, ни общину нор­маль­ную не создаст.

Более того, суще­ствуют поста­нов­ле­ния Свя­щен­ного синода 1998 года, кото­рые серьезно огра­ни­чи­вают воз­мож­но­сти пас­тыр­ского вме­ша­тель­ства, напри­мер, во внут­ри­се­мей­ные ситу­а­ции. И, на мой взгляд, в этих поста­нов­ле­ниях четко обо­зна­чены кри­те­рии и гра­ницы пас­тыр­ства. Одна моя зна­ко­мая вспо­ми­нала о своем нео­фит­ском пери­оде. У нее воз­никла внут­ри­се­мей­ная про­блема: дочка выросла, нужно было выде­лить ей ком­нату в «трешке». И они все время спо­рили и с мамой, и с мужем, каким обра­зом все это осу­ще­ствить. И вдруг, как она рас­ска­зы­вала, ее оза­рило. Стоя на все­нощ­ной, она поду­мала: надо же батюшку спро­сить, и как он скажет, так мебель и поста­вим. И ей сразу сде­ла­лось легче, все про­яс­ни­лось. Пони­ма­ете? Батюшка должен был, в ее пони­ма­нии, зани­маться дизай­ном и пере­пла­ни­ров­кой квар­тиры. Как ни странно, батюшка помог-таки им разо­браться с этой про­бле­мой, т. к. сам был недавно руко­по­ло­жен и тоже пре­бы­вал в нео­фит­стве. Это, конечно, кари­ка­тура на послу­ша­ние, просто забав­ный эпизод из многих подоб­ных. Но слу­ча­ются и насто­я­щие тра­ге­дии, когда в осо­бен­ную силу своих бла­го­сло­ве­ний начи­нают верить и сами пас­тыри. Как пра­вило, подоб­ная атмо­сфера при­тя­ги­вает людей с погра­нич­ными и пато­ло­ги­че­скими состо­я­ни­ями пси­хики.

Послу­ша­ние как хри­сти­ан­ская доб­ро­де­тель созре­вает и пол­но­ценно рас­кры­ва­ется в мона­ше­стве. Послу­ша­ние в миру воз­можно лишь огра­ни­ченно в цер­ков­ных вопро­сах. Чело­век, живу­щий в мире, должен реа­ли­зо­вать себя в раз­но­об­раз­ных ответ­ствен­но­стях. Бла­го­даря этому ездят поезда и летают само­леты, хлеб появ­ля­ется на наших столах и храмы стро­ятся. А монах не кон­стру­и­рует само­леты, он, напро­тив, уходит в уеди­не­ние или в мона­стырь, подальше от мира, чтобы сузить круг своих ответ­ствен­но­стей до одной, но самой важной — пред­сто­я­ния перед Богом.

И на мона­ше­ском пути послу­ша­ние игу­мену, духов­нику или старцу — неза­ме­ни­мое усло­вие. Но и там это отнюдь не гаран­тия непо­гре­ши­мо­сти в поступ­ках, а веха на пути к хри­сти­ан­скому совер­шен­ству. А гипер­тро­фи­ро­ван­ное послу­ша­ние, осно­ван­ное на «суб­ор­ди­на­ции» людей в Церкви, конечно же, невоз­можно.

Ответ­ствен­ность — удел храб­рых

Вообще извра­щен­ное пони­ма­ние послу­ша­ния воз­ни­кает даже не от непо­ни­ма­ния. Оно про­из­рас­тает из обла­сти чело­ве­че­ских стра­хов, потому что взять на себя ответ­ствен­ность — это всегда акт муже­ства. Гораздо проще выстро­ить свою духов­ную жизнь таким обра­зом, чтобы все реше­ния за тебя при­ни­мал свя­щен­ник, по прин­ципу «раз я не несу ответ­ствен­но­сти, стало быть, я и не согре­шаю». И зача­стую люди, вос­при­няв­шие такую уста­новку, вовсе отка­зы­ва­ются при­зна­вать ее оши­боч­ность, пыта­ясь убе­дить себя и других, что это и есть под­лин­ное пра­во­слав­ное миро­воз­зре­ние.

Как-то одна жен­щина поста­вила мне в упрек необ­раз­цо­вое пове­де­ние своего мужа. Уди­вив­шись, я попы­тался понять, что же она имеет в виду. «Ну как же, — уди­ви­лась и она в свою оче­редь, — вы же меня бла­го­сло­вили на этот брак!» Иными сло­вами, когда люди с подоб­ной уста­нов­кой берут бла­го­сло­ве­ние на что-либо, они мыс­ленно пере­кла­ды­вают ответ­ствен­ность за свои реше­ния на свя­щен­ника. Потом я к этому привык, но, каждый раз стал­ки­ва­ясь с такой оши­боч­ной цер­ков­но­стью, ста­ра­юсь спра­ши­вать: «А на Страш­ном суде вы тоже ска­жете Гос­поду, что батюшка за вас ответ­ствен­ность несет?» Иногда при­хо­дится слы­шать: «А разве нет? А разве не батюшка будет отве­чать за нас всех перед Гос­по­дом?»

Полу­ча­ется свое­об­раз­ная кол­лек­тив­ная ответ­ствен­ность в спа­се­нии. Но в Церкви нет такого пони­ма­ния. Каждый сам отве­чает за свои грехи перед Кре­стом и Еван­ге­лием. А задача духов­ника прежде всего в том, чтобы рас­крыть перед чело­ве­ком воз­мож­ность духов­ных послед­ствий, воз­ни­ка­ю­щих в тех или иных слу­чаях, предо­сте­речь его от гре­хов­ных поступ­ков. Духов­ник может давать советы, осно­ван­ные на учении Церкви и своем личном опыте еван­гель­ской жизни. Но реше­ния и всю пол­ноту ответ­ствен­но­сти за них чело­век должен при­ни­мать сам, только в этом случае он будет дви­гаться в сто­рону цель­но­сти, к вос­ста­нов­ле­нию в себе образа Божьего.

В каче­стве иллю­стра­ции можно смо­де­ли­ро­вать ситу­а­цию, когда некто обра­ща­ется к свя­щен­нику, испра­ши­вая его бла­го­сло­ве­ния на новую работу. Свя­щен­ник выслу­шал и сказал: «Бог бла­го­сло­вит, давай устра­и­вайся. Инте­рес­ная работа, и зар­плата хоро­шая». И чело­век при­сту­пает к новым слу­жеб­ным обя­зан­но­стям. А это уже мно­го­об­раз­ная ответ­ствен­ность, при­хо­дится еже­дневно решать опре­де­лен­ные задачи. И чело­век вполне может ока­заться не гото­вым к этим реше­ниям про­фес­си­о­нально и пси­хо­ло­ги­че­ски. Где-то ква­ли­фи­ка­ции ока­жется мало­вато, где-то харак­тер под­ве­дет. Что же, бла­го­сло­ве­ние свя­щен­ника здесь явля­ется гаран­тией успеха? Конечно нет. Чело­век сам будет отве­чать и перед началь­ством, и перед Богом за плохо испол­нен­ную свою работу.

Нет такой тесной и прямой связи между поступ­ками людей и пас­тыр­ским бла­го­сло­ве­нием — просто потому, что невоз­можно отме­нить сво­боду, данную Богом чело­веку. И конечно, никто не может отме­нить личной ответ­ствен­но­сти чело­века за свою жизнь перед Богом. Даже ребе­нок, совер­шив­ший некое зло, отве­чает за него сам, несмотря на то что фор­мально и юри­ди­че­ски ответ­ствен­ность несут роди­тели. Про­стой пример из жизни: девочка лиши­лась глаза в млад­шей школе, это про­изо­шло слу­чайно, в игре. И ее одно­класс­ница, по вине кото­рой про­изо­шел несчаст­ный случай, несет эту вину уже много-много лет и, навер­ное, нико­гда не сможет отде­латься от ощу­ще­ния непо­пра­ви­мо­сти про­изо­шед­шего зла. Сколько бы мы ни убеж­дали эту жен­щину в том, что, если она пока­я­лась, Бог ее давно про­стил, у нее на душе все равно оста­нется тяжесть ответ­ствен­но­сти за при­не­сен­ную дру­гому инва­лид­ность.

Бег­ство от сво­боды

У меня на глазах раз­ру­ша­ется семья при­хо­жан. С точки зрения «пра­виль­но­сти под­хода» она как раз была иде­аль­ной: име­лось бла­го­сло­ве­ние роди­те­лей, бла­го­сло­ве­ние несколь­ких духов­ни­ков, буду­щие супруги ездили к извест­ному старцу — отцу Нико­лаю Гурья­нову. Что же, теперь обви­нить всех стар­цев? Нет конечно! И бла­го­сло­ве­ние, и послу­ша­ние — это, так ска­зать, фон. А на первом плане всегда будет реше­ние самих людей о вступ­ле­нии в брак и то, как они станут в этом браке выстра­и­вать отно­ше­ния друг с другом.

Боязнь взять на себя ини­ци­а­тиву и ответ­ствен­ность несет в себе отпе­ча­ток эпохи, кото­рый про­еци­ру­ется на духов­ную болезнь, свой­ствен­ную уже не только стра­нам пост­ком­му­ни­сти­че­ского про­стран­ства. Эрих Фромм в 40‑е годы про­шлого века напи­сал книгу «Бег­ство от сво­боды» — это иссле­до­ва­ние, посвя­щен­ное про­яв­ле­ниям пси­хики чело­века в раз­лич­ных соци­аль­ных усло­виях. Эта книга воз­никла как реак­ция на наци­о­нал-соци­а­лизм, но в ней опи­сы­ва­ется та же самая болезнь, появив­ша­яся не в XX веке и не только под вли­я­нием тота­ли­тар­ных идео­ло­гий. Фромм пока­зал, что бег­ство от сво­боды — это глу­бин­ная обще­че­ло­ве­че­ская страсть, это страх ответ­ствен­но­сти и страх оди­но­че­ства. И в момент парок­сизма, в судо­рож­ном страхе, чело­век готов вце­питься в кого угодно, лишь бы его изба­вили от

этого страха. Это, вообще-то говоря, вовсе не стрем­ле­ние к чему-то воз­вы­шен­ному, а про­стое пси­хо­ло­ги­че­ское бег­ство. И, к сожа­ле­нию, я вынуж­ден сви­де­тель­ство­вать, что в совре­мен­ном рус­ском Пра­во­сла­вии очень много людей, хва­та­ю­щихся за рели­гию именно из-за страха.

Люди при­хо­дят к рели­гии с раз­ными моти­ва­ци­ями. Бывает, что эти моти­ва­ции исклю­чают хри­сти­ан­ский дух, а соот­вет­ствуют в боль­шей сте­пени ислам­скому духу. В исламе ведь очень четко про­сле­жи­ва­ется идея спра­вед­ли­во­сти, прямой при­чинно-след­ствен­ной связи: если ты сделал нечто гре­хов­ное — полу­чай нака­за­ние, доб­ро­де­тель­ное — зара­бо­тал поощ­ре­ние. В хри­сти­ан­стве такой линей­ной зави­си­мо­сти нет; в хри­сти­ан­стве глав­ное — не спра­вед­ли­вость, а бес­ко­неч­ная милость и любовь Божья. А что с этим делать, чело­век не знает. Ему ближе вполне понят­ные, опре­де­лен­ные нормы и пра­вила, и чем они жестче, тем ему спо­кой­нее. Такая рели­гия упразд­няет бремя сво­боды, а ее адепты удив­ля­ются, когда мы гово­рим о сво­боде, радо­сти и сча­стье в Пра­во­сла­вии. Но, слава Богу, боль­шин­ство чад нашей Церкви сохра­няют здра­во­мыс­лие и учатся пони­ма­нию хри­сти­ан­ской сво­боды.

Сча­стье и любовь

Если рас­спра­ши­вать людей об их пред­став­ле­ниях о сча­стье, боль­шин­ство скажет, что ощу­ще­ние сча­стья ассо­ци­и­ру­ется с любо­вью. И это легко объ­яс­нимо, потому что Гос­подь именно так и создал чело­века — для любви. Хри­сти­ан­ская вера немыс­лима без любви и, стало быть, очень близка к поня­тию сча­стья. Раз­го­вор о любви — это огром­ное про­стран­ство, в кото­ром надо выде­лить разные темы. Вот почему эта глава зако­но­мерно ока­за­лась самой объ­ем­ной.

Сча­стье в любви

Сразу отмечу, что я считаю воз­мож­ным гово­рить о пол­но­цен­ном любов­ном сча­стье только внутри брака. У каж­дого свои пред­став­ле­ния о любви, но мне сейчас важно обо­зна­чить идеал, даже если он кажется труд­но­до­сти­жи­мым, — это любовь муж­чины и жен­щины в браке.

Сча­стье в браке — это не дан­ность. В сказ­ках сва­дьба — это счаст­ли­вый финал, а дальше — само собой разу­ме­ется, что «они жили долго и счаст­ливо»… В жизни все иначе: счаст­ли­вый брак — это зрелый плод, резуль­тат дли­тель­ного пути и труд­ной работы, резуль­тат кри­зи­сов и духов­ной жизни обоих супру­гов. Это высшая точка, пико­вое состо­я­ние темы вза­и­мо­от­но­ше­ний муж­чины и жен­щины и сча­стья в этих отно­ше­ниях.

На мой взгляд, любовь муж­чины и жен­щины вне брака всегда имеет «обре­ме­не­ния», как ска­зали бы юристы. Это вносит массу труд­но­стей в отно­ше­ния и, стало быть, лишает доли сча­стья муж­чину и жен­щину. Более того, любовь вне брака не дости­гает пол­ноты, как ни ста­райся.

Все начи­на­ется с влюб­лен­но­сти

Все начи­на­ется с влюб­лен­но­сти, с первой встречи, с откры­тия друг друга. Это заме­ча­тель­ное время! Но мало у кого оно ассо­ци­и­ру­ется с труд­ным пери­о­дом испы­та­ний: испы­та­нием на проч­ность, на трез­вость, на бла­го­ра­зу­мие и на само­по­зна­ние, испы­та­нием на откры­тость… То есть это время очень слож­ное, хотя нам кажется, что мы просто летаем!

С точки зрения пси­хо­фи­зио­ло­гии влюб­лен­ность — это прежде всего период необык­но­вен­ного энер­ге­ти­че­ского подъ­ема. Влюб­лен­ный спо­со­бен акту­а­ли­зи­ро­вать огром­ную энер­гию: он может долго не спать, не есть, может совер­шать подвиги и при этом не уста­вать или, наобо­рот, устать, но очень быстро вос­ста­но­виться, погру­зиться в бурную дея­тель­ность, писать стихи, петь романсы и т. д. Это очень кре­а­тив­ный период. С меди­цин­ской точки зрения он харак­те­ри­зу­ется огром­ным выбро­сом гор­мо­нов в кровь. Медики опи­сы­вают этот гор­мо­наль­ный дис­ба­ланс как неко­то­рое опья­не­ние, т. е. изме­нен­ное состо­я­ние созна­ния, в кото­ром чело­век неадек­ва­тен и в кото­ром он может совер­шить массу самых разных ошибок. Но это только одна сто­рона правды.

А другая сто­рона правды заклю­ча­ется в том, что это период необык­но­вен­ного откры­тия себя и своих огром­ных ресур­сов, откры­тия в себе совер­шенно неожи­дан­ных сторон духов­ной и пси­хи­че­ской жизни, кото­рые в другом состо­я­нии могут нико­гда чело­веку не открыться. И еще — это прорыв к дру­гому. Чело­век может быть очень замкну­тым в себе, ори­ен­ти­ро­ван­ным на себя. Но во влюб­лен­но­сти он впер­вые, может быть, откры­ва­ется дру­гому так, как нико­гда больше никому не откро­ется. И для такого чело­века это может ока­заться един­ствен­ным шансом про­рыва вовне. Этот мощный прорыв может охва­тить всего чело­века цели­ком, всю лич­ность. Чело­век спо­со­бен в состо­я­нии влюб­лен­но­сти достичь пре­об­ра­же­ния всей своей лич­но­сти раз и навсе­гда: интро­верт, напри­мер, может стать экс­тра­вер­том.

Но и это еще не вся правда. Влюб­лен­ность откры­вает огром­ный твор­че­ский потен­циал: чело­век обна­ру­жи­вает в себе мощные энер­гии и источ­ники новых реше­нии, новых обра­зов, новых реаль­но­стей и, дей­стви­тельно, может создать в этот период то, что он нико­гда больше уже не создаст. К сожа­ле­нию, бывает так, что люди, испы­тав­шие кре­а­тив­ную мощь влюб­лен­но­сти, пыта­ются это экс­плу­а­ти­ро­вать. Неко­то­рые писа­тели, ком­по­зи­торы, актеры, режис­серы — влюб­ля­ются вновь и вновь, чтобы испы­тать новый твор­че­ский подъем. Это, конечно, мани­пу­ля­ция чув­ствами, и она при­во­дит к душев­ному исто­ще­нию, к внут­рен­ней пустоте.

Я думаю, что Гос­подь дает чело­веку этот огром­ный взрыв всех сил для того, чтобы он совер­шил для себя неожи­дан­ное откры­тие, смелую «вылазку» из «кре­по­сти» своих пси­хо­ло­ги­че­ских защит, чтобы решился на такой союз двух лич­но­стей, на кото­рый в трез­вом состо­я­нии он не пойдет. В трез­вом — с точки зрения гор­мо­нов, чувств, эмоций. А в этом эйфо­ри­че­ском состо­я­нии чело­век спо­со­бен на самый смелый посту­пок в жизни — выйти на встречу с другой лич­но­стью. И, к сожа­ле­нию, для многих людей именно в этом состо­я­нии заклю­ча­ется сча­стье, и больше его нигде нет. А сча­стье как раз не в этом — не в опья­не­нии стра­стью, не в экс­тазе, а в радо­сти и пол­ноте бытия, кото­рые откры­ва­ются в любви, при­хо­дя­щей позже. Но начало — влюб­лен­ность — для того и дана, чтобы пре­одо­леть себя, свои страхи и свои сомне­ния.

Эскиз любви

Мне очень жаль, что, когда захо­дит речь о любви, чаще под­ра­зу­ме­ва­ется именно состо­я­ние влюб­лен­но­сти. Оно ведь очень крат­ко­вре­мен­ное по срав­не­нию с чело­ве­че­ской жизнью: влюб­лен­ность может длиться от четы­рех меся­цев до года. Конечно, это в сред­нем; чем менее острым, интен­сив­ным явля­ется состо­я­ние влюб­лен­но­сти, тем дольше оно длится. Мак­си­мум три года — и все. Важно пони­мать, что прилив энер­гии, гор­мо­наль­ный взрыв, изме­нен­ное состо­я­ние созна­ния — все это пре­кра­ща­ется по есте­ствен­ным при­чи­нам: орга­низм не может долго пере­жи­вать столь бурные изме­не­ния. И что же, на этом сча­стье закан­чи­ва­ется? Уверяю вас, многие люди убеж­дены в том, что именно так: закон­чился период влюб­лен­но­сти, и любовь ушла. Это рас­про­стра­нен­ная и, увы, при­ми­тив­ная точка зрения, потому что к любви она не имеет отно­ше­ния.

Ведь любовь — это не какое-то состо­я­ние, кото­рое вдруг нашло на чело­века, как туча на небо, а потом ушло. Нет. Любовь — это внут­рен­няя жизнь, это дея­тель­ность, целый внут­рен­ний мир, кото­рый чело­век строит по кир­пи­чику, посте­пенно. Для хри­стиан любовь — это внут­рен­няя Цер­ковь, кото­рую чело­век создает в себе. А влюб­лен­ность можно срав­нить с пери­о­дом, когда закла­ды­ва­ется фун­да­мент и созда­ется некий эскиз буду­щего здания любви. Потом он пере­де­лы­ва­ется мно­го­кратно, и это нор­мально. Пере­де­лы­ва­ется до тех пор, пока мы через свой опыт не откроем, что любовь стоит на пяти китах — знание, вни­ма­ние, ува­же­ние, забота и ответ­ствен­ность.

Влю­биться — и узнать дру­гого

Меньше всего во влюб­лен­но­сти хочется думать — осо­бенно думать о каких-то зада­чах. Но тем не менее перед влюб­лен­ным стоят важные духов­ные задачи. Во-первых, надо про­жить влюб­лен­ность, именно про­жить, не при­ни­мая реше­ний о вступ­ле­нии в отно­ше­ния, о заму­же­стве, о женитьбе, о раз­воде. Влюб­лен­ность — не время для таких реше­ний. Сколь­ких тра­ге­дий уда­лось бы избе­жать, если бы мы это знали!

А вторая задача в этот период — как можно лучше узнать дру­гого. Как можно лучше — то есть загля­нуть за завесу иде­а­ли­за­ции, за маску. Ведь известно, что, влю­бив­шись, мы видим в другом самое хоро­шее и избе­гаем или просто не можем уви­деть плохое. Так устроен чело­век: при встрече с другим он невольно наде­вает некие маски; в случае влюб­лен­но­сти — самую лучшую из них. Непро­сто узнать в это время, каков твой воз­люб­лен­ный на самом деле. А ведь оче­видно, что реше­ние о про­дол­же­нии отно­ше­ний можно при­ни­мать только после того, как мы хоро­шенько познали друг друга с самых разных сторон. Если позна­ние дру­гого невоз­можно, то даль­ней­шее раз­ви­тие отно­ше­ний можно срав­нить с без­огляд­ным вступ­ле­нием на минное поле. Опять вспо­ми­на­ется роман­ти­че­ская исто­рия про алые паруса, когда Ассоль подает руку капи­тану, делает шаг с берега в шлюпку и отправ­ля­ется с ним… Она отправ­ля­ется в tеrrа іnсоgnita, в неиз­вест­ную страну, она вообще не знает своего избран­ника. Мы пони­маем, что «Алые паруса» — кра­си­вая сказка, но эта исто­рия может послу­жить обра­зом того, как влюб­лен­ный чело­век, не зная дру­гого, реша­ется на раз­ви­тие отно­ше­ний. Значит, он не сумел дождаться знания.

А позна­ние друг друга и ува­же­ние друг к другу уже на стадии влюб­лен­но­сти дают людям ощу­ще­ние сча­стья. Но это, если можно так ска­зать, ответ­ствен­ное сча­стье: без потери головы, без опья­не­ния стра­стями. Оно очень важно.

Что такое любовь без знания, слепая любовь? Это, напри­мер, любовь ребенка к роди­те­лям. Ребе­нок любит роди­те­лей абсо­лютно слепо, он их не знает, потому что живет как бы внутри них. Для него мама и папа — это неотъ­ем­ле­мая часть его жизни. Поэтому он не думает о том, какие роди­тели на самом деле. Впер­вые ребе­нок познает своих роди­те­лей в под­рост­ко­вом воз­расте, когда он пыта­ется от них отде­литься. И тут, нако­нец, он смот­рит на роди­те­лей без иде­а­ли­за­ции. Но опять же это нельзя назвать объ­ек­тив­ным зна­нием, это первая попытка. Вот точно также и влюб­лен­ные. Когда закан­чи­ва­ется период влюб­лен­но­сти, у них появ­ля­ется есте­ствен­ная воз­мож­ность посмот­реть друг на друга более-менее трез­выми гла­зами и поду­мать: «А кто ты? Хочу я с тобой дальше раз­ви­вать отно­ше­ния или не хочу?»

Зона риска

Огром­ная тра­ге­дия, когда влюб­лен­ность про­хо­дит и люди вдруг видят дру­гого без при­крас, а они уже состоят в сек­су­аль­ных отно­ше­ниях или, не дай Бог, уже рас­пи­са­лись. При­хо­дит пони­ма­ние, что они не хотят друг с другом про­дол­жать отно­ше­ния, что они чужие друг другу, а раз­ли­чия между ними столь глу­бо­кие, что их невоз­можно пре­одо­леть. Это каса­ется и рели­ги­оз­ных, и миро­воз­зрен­че­ских, и даже соци­аль­ных раз­ли­чий. Меза­льянс, т. е. нерав­ный брак, это вещь совер­шенно реаль­ная, и она нико­гда не исчез­нет. И не надо думать, что в наше время, когда нет сослов­ных барье­ров, когда нет фор­маль­ного деле­ния на дворян, купцов, духо­вен­ство, кре­стьян и про­ле­та­риев, меза­льянса не суще­ствует. Ничего подоб­ного. От него никуда не деться, потому что все люди очень разные.

У муж­чины и жен­щины, при­над­ле­жа­щих к одной соци­аль­ной группе, больше шансов постро­ить дове­ри­тель­ные, более близ­кие отно­ше­ния. Если они из разных соци­аль­ных групп или по уровню обра­зо­ва­ния совер­шенно разные — это уже зона риска. Скорее всего, у них воз­ник­нут серьез­ные раз­но­гла­сия, кото­рые могут поста­вить их на грань раз­ру­ше­ния отно­ше­ний. И прак­тика пока­зы­вает, что сплошь и рядом это так: раз­во­дятся люди, вышед­шие из разных соци­аль­ных групп, из разных куль­тур, из разных рели­ги­оз­ных тра­ди­ций. Мы с моло­ком матери впи­ты­ваем вели­кое мно­же­ство всех этих осо­бен­но­стей и несем их по жизни, порой не осо­зна­вая. И если они не сов­па­дут с теми же при­зна­ками у того, кого я люблю, это может стать почвой для кон­фликта.

Может обна­ру­житься, что про­ти­во­ре­чия между лич­но­стями супру­гов суще­ственны, и они от них отка­заться не могут. Напри­мер, тра­ди­ции роди­тель­ской семьи. Именно это часто бывает первым кри­зи­сом в семей­ной жизни. Моло­дой муж звонит маме и гово­рит: «Мама, она непра­вильно гото­вит яич­ницу. Не так, как мы». Иногда этого бывает доста­точно, чтобы раз­ру­шить брак, я такие при­меры знаю. Или дочь звонит маме: «Мама, он храпит по ночам и носки раз­бра­сы­вает по квар­тире. Гово­рит, что у них так при­нято». Со сто­роны это кажется пустя­ками, какими-то быто­выми глу­по­стями, но, увы, они могут быть пово­дом для серьез­ного раз­лада.

В наше время часто встре­ча­ется такой меза­льянс, когда, скажем, один из моло­дых супру­гов полу­чает высшее обра­зо­ва­ние, а другой нет. Потом появ­ля­ются дети, жене уже не до учебы, и здесь закла­ды­ва­ется очень мощный кризис, кото­рый потом даст себя знать. И только если оба супруга духовно трезво отно­сятся к этому раз­ли­чию обра­зо­ва­ний, они смогут его пре­одо­леть и, может быть, в буду­щем сгла­дить, урав­но­ве­сить. Но это очень суще­ствен­ная вещь, ее нельзя недо­оце­ни­вать.

Осо­бенно труд­ная ситу­а­ция воз­ни­кает в семьях, отсто­я­щих в своей наци­о­наль­ной и/или рели­ги­оз­ной тра­ди­ции доста­точно далеко друг от друга. Скажем, в России могут соеди­ниться через моло­до­же­нов рус­ская город­ская семья и, напри­мер, сель­ская татар­ская семья. Две разные веры, две разные тра­ди­ции, два разных этноса. Общего между ними крайне мало, только что на рус­ском языке все гово­рят. Может быть между выход­цами из таких семей любовь? Еще какая! А что делать? Решиться на брак могут только очень любя­щие друг друга муж­чина и жен­щина. Быть счаст­ли­вым в этом браке будет трудно, но воз­можно. Кстати говоря, из таких сме­шан­ных браков вырас­тают очень силь­ные, кра­си­вые и талант­ли­вые дети, это давно было заме­чено. Но какой кризис при­дется пере­жить их роди­те­лям, этого не знает никто.

«Сча­стье — это когда тебя пони­мают»

Позна­ние дру­гого — это дея­тель­ность чрез­вы­чайно радост­ная, если она совер­ша­ется на основе влюб­лен­но­сти и ей сопут­ствуют ува­же­ние и ответ­ствен­ность. Я имею в виду ответ­ствен­ность за каждый свой шаг: ответ­ствен­ность за зна­ком­ство, за каждую встречу, за каждое слово, за дове­рен­ную свою правду, кото­рую дру­гому никому и ска­зать-то не хотел. И это тоже все при­но­сит огром­ное сча­стье влюб­лен­ным: еще нет брака, нет близ­ких отно­ше­ний, но откры­тие и позна­ние дру­гого уже при­но­сит радость.

Но и откры­тие себя дру­гому может стать под­лин­ным сча­стьем. Ведь боль­шин­ство из нас чув­ствуют себя очень оди­но­кими, мы тяжело пере­жи­ваем непо­ни­ма­ние окру­жа­ю­щих. Помните зна­ме­ни­тый фильм «Дожи­вем до поне­дель­ника», где герой в сочи­не­нии про сча­стье напи­сал одну только фразу: «Сча­стье — это когда тебя пони­мают»? Это один из глав­ных лейт­мо­ти­вов под­рост­ко­вого воз­раста, для 14–15 лет это нор­мально.

А взрос­лый чело­век во влюб­лен­но­сти вдруг откры­вает для себя воз­мож­ность найти это пони­ма­ние, но для этого надо открыться. Открыться — и тебя поймут. Это вели­кое сча­стье! И часто оно начи­на­ется во влюб­лен­но­сти, но пол­но­стью рас­цве­тает только в браке, в интим­ных отно­ше­ниях. Уточню: под интим­ными я пони­маю близ­кие, дове­ри­тель­ные отно­ше­ния, а не сек­су­аль­ные. Сек­су­аль­ные — это отдель­ный вид отно­ше­ний. А интим­ность озна­чает: я дове­ряю дру­гому то, что я больше никому нико­гда не доверю.

Бывают такие люди, про кото­рых гово­рят: одно­люб. Но он одно­люб просто потому, что для него так трудно открыть себя дру­гому чело­веку, что он, открыв­шись одна­жды, уже не ищет чего-то еще. У него есть жена — и все, только она знает все его сек­реты. А у каж­дого из нас куча сек­ре­тов — телес­ных, физио­ло­ги­че­ских, пси­хи­че­ских, пове­ден­че­ских, семей­ных тайн, кото­рые знают только наши супруги и больше никто нико­гда не узнает. Легко ли поэтому поме­нять супру­гов? Крайне сложно. А для многих вновь откры­ваться дру­гому — это просто невоз­можно.

Хромая любовь

Не боюсь повто­риться: любовь начи­на­ется с позна­ния. Иначе полу­ча­ется хромая любовь. Ведь любовь, как мы уже гово­рили, это не вне­зап­ное чув­ство, это — позна­ние, вни­ма­ние, забота, ува­же­ние и ответ­ствен­ность. А как я могу нести ответ­ствен­ность за чело­века, кото­рого я не знаю? Во время влюб­лен­но­сти очень легко позна­вать друг друга. Сил, ресур­сов много, любо­пыт­ства много: «Хочу узнать тебя всю до конца, до каждой кле­точки и чер­точки». Очень хорошо! И позна­вай!

Но как важно не свя­зать себя во время влюб­лен­но­сти более серьез­ными, глу­бо­кими, напри­мер, сек­су­аль­ными отно­ше­ни­ями. Сек­су­аль­ные отно­ше­ния обла­дают такой силой, что они свя­зы­вают муж­чину и жен­щину прак­ти­че­ски навсе­гда. Можно ска­зать, что это насто­я­щий способ пород­ниться. Муж­чина и жен­щина, всту­пив в сек­су­аль­ную связь, ста­но­вятся род­ствен­ни­ками друг другу — не в физи­че­ском, а в духов­ном смысле. Телес­ные отно­ше­ния забыть нельзя, тело обла­дает памя­тью. Если при этом лич­но­сти чужды друг другу — это ужас­ная тра­ге­дия. Муж­чине и жен­щине, кото­рые нахо­дятся в сек­су­аль­ных отно­ше­ниях, очень трудно изу­чать друг друга объ­ек­тивно. Потому что эмоции захле­сты­вают, внут­рен­нее зрение затме­ва­ется этой связью, кото­рая уже раз­ви­ва­ется по своим зако­нам.

Поэтому когда отно­ше­ния начи­на­ются с ран­него сек­су­аль­ного кон­такта, из них, как пра­вило, ничего доб­рого не полу­чится. И даже не с точки зрения нрав­ствен­ных норм, а с точки зрения пси­хо­ло­гии вза­и­мо­от­но­ше­ний двух лич­но­стей. В норме сек­су­аль­ные отно­ше­ния явля­ются про­дук­том любви, дружбы и дове­ри­тель­ных отно­ше­ний. А когда дове­ри­тель­ных отно­ше­ний нет, а уже есть сек­су­аль­ная бли­зость, это озна­чает, что внутри обще­ния двух людей воз­ник­нет стыд и отчуж­де­ние: я еще тебе не дове­рял свое тело, но я уже с тобой пере­спал. В этой ситу­а­ции не может не родиться есте­ствен­ный стыд. А если насту­пает бере­мен­ность, то выбора уже нет: все, ребе­нок делает двоих род­ствен­ни­ками, и не только их, но и обе родо­вые системы, кото­рые за ними стоят, ста­но­вятся род­ствен­ными, хотя мало кому это при­хо­дит в голову. Есте­ственно, какое уж тут сча­стье! Оно ока­зы­ва­ется погре­бен­ным под облом­ками не состо­яв­шихся еще отно­ше­ний.

Заметьте, обра­ща­ясь к этой теме, я почти не затра­ги­вал нрав­ствен­ный аспект, не при­ме­нил ни одного бого­слов­ского тер­мина. Мы гово­рили о пси­хо­фи­зио­ло­ги­че­ских и даже «житей­ских» послед­ствиях добрач­ной бли­зо­сти. Сейчас она счи­та­ется почти обыч­ным делом. Но даже самые рас­ко­ван­ные и «сво­бод­ные от пред­рас­суд­ков» влюб­лен­ные, всту­па­ю­щие в эти близ­кие отно­ше­ния, все равно каждый раз чув­ствуют некий барьер, кото­рый можно пере­сту­пить, а можно оста­но­виться, сделав усилие. Это пример того, как «рабо­тают» биб­лей­ские запо­веди. Ведь они даны нам не как отвле­чен­ный запрет, кото­рый надо соблю­дать просто потому, что Богу так захо­те­лось, или потому, что обще­ство и семья этого тре­буют. Запо­ведь — в данном случае запрет на секс до брака — предо­сте­ре­гает людей от раз­ру­ши­тель­ных послед­ствий их невер­ных шагов, это знак «Стоп!». Если это пони­мать и при­ни­мать, гаран­ти­ро­ван­ного сча­стья, конечно, не будет, но появ­ля­ется гораздо больше шансов достичь зре­лого сча­стья.

«Батюшка, скорей повен­чайте нас»

Вот совер­ша­ется таин­ство вен­ча­ния. Свя­щен­ник спра­ши­вает жениха: «Готов ли ты взять эту жен­щину в жены?» И он отве­чает: «Да». То же спра­ши­вают и у неве­сты. Это вовсе не фор­маль­ное «да», не дань кра­си­вой тра­ди­ции. Это очень важное «да»: согла­сие озна­чает, что супруги берут ответ­ствен­ность за свой выбор перед лицом Церкви, перед лицом роди­те­лей, сви­де­те­лей. Это очень важный момент, и к нему надо гото­виться.

К сожа­ле­нию, у нас в Церкви еще не при­жи­лась обя­за­тель­ная под­го­товка к вен­ча­нию, а она очень нужна. Пси­хо­логи утвер­ждают, что если в загсах и в Церкви ввести обя­за­тель­ную под­го­товку буду­щих супру­гов в тече­ние несколь­ких недель, то как мини­мум пяти­де­сяти про­цен­тов браков не будет. У меня есть кол­леги-пси­хо­логи, кото­рые рабо­тали в загсах как кон­суль­танты. Юноша и девушка подают заяв­ле­ние, а им гово­рят: «Вам надо обя­за­тельно посе­тить пси­хо­лога». И очень часто бывает, что после кон­суль­та­ции они заби­рают заяв­ле­ние. Как и сле­до­вало ожи­дать, в неко­то­рых загсах из-за этого отка­за­лись от пси­хо­ло­гов, гово­рят: «Вы нам просто рас­пу­га­ете всех кли­ен­тов». Кое-где пси­хо­логи еще кон­суль­ти­руют, но таких мест все меньше… Хотя все знают, что поло­вина браков — абсо­лютно необ­ду­ман­ные, люди стре­мятся заклю­чить брак на волне эмоций и иллю­зий, и этого якобы доста­точно, чтобы всю жизнь жить вместе. Просто чудо­вищно! Неуди­ви­тельно, что очень скоро такие браки рас­па­да­ются.

К сожа­ле­нию, я сам венчал такие браки. Это моя свя­щен­ни­че­ская ответ­ствен­ность. У меня есть несколько при­хо­жан, кото­рые разо­шлись чуть ли не через месяц. И я пони­маю, что я ничего не сделал для того, чтобы с ними пого­во­рить перед этим. А неко­то­рые просто не допус­кают этих бесед, гово­рят: «Какой раз­го­вор? Мы уже все решили. Батюшка, вы только нас повен­чайте, а раз­го­во­ров нам с вами ника­ких не надо». А на самом деле такое без­от­вет­ствен­ное отно­ше­ние к одному из важ­ней­ших реше­ний в жизни — это лише­ние себя сча­стья.

Итак, если ввести добрач­ную под­го­товку, неиз­бежно сни­зится число браков. Но ведь и число раз­во­дов пойдет на убыль! Я наде­юсь, что все-таки систему под­го­товки через несколько лет у нас введут обя­за­тельно. Просто пока мы нахо­димся на уровне незре­лого обще­ства. Мы зна­ко­ми­лись с подоб­ной систе­мой в Италии, в Римо-Като­ли­че­ской Церкви. Там те пары, кото­рые хотят вен­чаться, должны встре­титься со свя­щен­ни­ком, пси­хо­ло­гом, врачом, юри­стом и соци­аль­ным работ­ни­ком. Эти беседы про­хо­дят за несколько недель до бра­ко­вен­ча­ния, а потом еще раз после медо­вого месяца им пола­га­ется серия встреч с этими же спе­ци­а­ли­стами. Я думаю, что и у нас что-то подоб­ное будет, когда и обще­ство, и госу­дар­ство, и Цер­ковь осо­знают, насколько это важно — рабо­тать с моло­дыми. Это нор­маль­ный путь к трез­во­мыс­лию и к сча­стью, потому что всякий развод — это вели­чай­шая тра­ге­дия.

Граж­дан­ский брак похож на брак, но…

Одна­жды мне на глаза попа­лись данные социо­ло­ги­че­ского опроса в одном из реги­о­нов России. Резуль­таты каза­лись пара­док­саль­ными: среди опро­шен­ных замуж­них женщин ока­за­лось больше, чем жена­тых мужчин. Это стран­ное на первый взгляд явле­ние социо­логи и пси­хо­логи объ­яс­нили сле­ду­ю­щим обра­зом: многие муж­чины, кото­рые живут в граж­дан­ском браке, не счи­тают себя жена­тыми, а жен­щины в таком поло­же­нии ощу­щают себя замуж­ними. Ком­мен­та­рии излишни, как гово­рится.

То, что у нас при­нято назы­вать граж­дан­ским браком, это все-таки хоть и какой-то куцый, но брак. Людям кажется, что они облег­чают себе жизнь, пре­не­бре­гая «штам­пом в пас­порте», а на самом деле это крайне труд­ная для обоих модель брака. Можно ли в таком союзе быть счаст­ли­выми? Навер­ное. Но это редко бывает. На мой взгляд, сча­стье в такой семье не будет целост­ным. Я знаю такие пары. Как пра­вило, они стал­ки­ва­ются с серьез­ными кри­зи­сами, свя­зан­ными с детьми, с род­ствен­ни­ками и мно­же­ством других спе­ци­фи­че­ских для такого союза про­блем.

Самое слож­ное — когда один из супру­гов вдруг гово­рит: «Нет, это не брак. Я не женат (или я не заму­жем)». Это как раз и сви­де­тель­ствует о том, что для него это еще не насто­я­щий брак. Либо он ждет насто­я­щего, либо в этом браке что-то не так. Очень редко такие супруги гово­рят: «Да, мы женаты». — «А что же вы не рас­пи­сы­ва­лись?» — «Ой, а мы как-то забыли. Но мы не чув­ствуем этого, нам это не мешает».

Про­стые житей­ские вопросы в таких союзах могут вырасти в боль­шие про­блемы. Напри­мер, муж забо­лел, его забрали на «скорой» в боль­ницу, жена при­бе­гает: «Пустите меня в палату к мужу!» А ей гово­рят: «Про­стите, а вы кто?» И вдруг она пони­мает, что фор­мально она своему супругу вот сейчас, перед док­то­ром — чужой чело­век. А если, не дай Бог, все закон­чится тра­гично, при похо­ро­нах — то же самое. «Вы кто ему?» И абстра­ги­ро­ваться от этого в нашей реаль­ной жизни очень сложно.

Или, напри­мер, про­блемы насле­до­ва­ния. Чело­век умер и зара­нее не поза­бо­тился о том, чтобы оста­вить наслед­ство своей спут­нице. Жена­тые могут не думать об этом, потому что по закону многих стран супруги явля­ются наслед­ни­ками первой сту­пени и авто­ма­ти­че­ски насле­дуют все. Но, к сожа­ле­нию, очень часто полу­ча­ется, что жен­щина, кото­рая про­жила со своим граж­дан­ским мужем много лет, уха­жи­вала за ним в болезни и т. д., ничего уна­сле­до­вать не может.

Но глав­ное не в этом. Глав­ное — как сами муж­чина и жен­щина отно­сятся к такому «браку». Многие из них, даже, навер­ное, боль­шая часть, браком свою сов­мест­ную жизнь не счи­тают. И в этом они видят пре­иму­ще­ства такой формы брака, кото­рый всегда можно объ­явить «яко не бывшим», и отно­ше­ния разо­рвать. Такая форма жизни пред­став­ля­ется им более сво­бод­ной. Сво­бод­ной — от ответ­ствен­но­сти. Это при­вле­ка­тельно, но это и есть духов­ная пагуба. Цер­ковь отно­сится к такой сво­боде от ответ­ствен­но­сти как к греху. И с точки зрения пси­хо­ло­гии семей­ных отно­ше­ний сов­мест­ная жизнь без ответ­ствен­но­сти — это деструк­тив­ные отно­ше­ния и про­яв­ле­ние инфан­тиль­но­сти лич­но­сти.

Медо­вый месяц

Ну вот, пред­по­ло­жим, марш Мен­дель­сона отзву­чал, моло­дые повен­чаны, сва­дьба сыг­рана. Начи­на­ется медо­вый месяц. С ним ничего срав­нить нельзя, месяц потому и медо­вый, что он испол­нен необык­но­вен­ной сла­до­сти бытия, он весь про­пи­тан сча­стьем. Этот началь­ный период супру­же­ства, так же как и период влюб­лен­но­сти, содер­жит в себе огром­ный потен­циал, огром­ный ресурс для выстра­и­ва­ния буду­щих отно­ше­ний. И именно для этого он должен быть исполь­зо­ван, потому что в это время все дается легко, на волне чувств пре­одо­ле­ва­ются самые «чудо­вищ­ные» раз­но­гла­сия — и про яич­ницу, и про маму с папой, и про немы­тую посуду.

Хорошо, если это будет работа зрячая, осо­знан­ная, когда люди пони­мают, чего, соб­ственно говоря, надо стро­ить-то. Часто гово­рят, что моло­до­жены в это время при­ти­ра­ются, при­вы­кают. Что значит «при­ти­ра­ются»? Дого­ва­ри­ва­ются? Учатся усту­пать друг другу? И это тоже, но суть совер­шенно в другом. В цер­ков­ной среде очень часто можно услы­шать, что брак — это жерт­вен­ность. Да пого­дите жерт­во­вать! Еще непо­нятно, чем жерт­во­вать-то. Что отда­вать, когда еще ничего нет? Надо сна­чала еще все при­об­ре­сти, выстра­дать.

Медо­вый месяц — это, как и влюб­лен­ность, период позна­ния друг друга, но позна­ния нового — кро­пот­ли­вого, все­сто­рон­него, духов­ного. Здесь важно не только узнать каждую кле­точку тела дру­гого, но и каждое (насколько это воз­можно) мнение, взгляды, чув­ства, спо­собы реа­ги­ро­ва­ния. У влюб­лен­ных или у любов­ни­ков этого нико­гда не бывает по одной про­стой при­чине: любов­ники для своих встреч выби­рают два-три часа в сутки, или пару дней в неделю, или месяц, чтобы съез­дить в отпуск вместе, и все. А супруги вместе посто­янно, все 24 часа в сутки. В этом смысле только у супру­гов есть такой мощный фактор, как един­ство вре­мени и места. Ника­кие другие отно­ше­ния этого един­ства вре­мени и места не дают. Это заме­ча­тель­ное усло­вие, чтобы познать друг друга. Конечно, на сто про­цен­тов это невоз­можно. Но в этот период, когда им хочется быть только вместе, когда на второй план ото­дви­га­ются дру­же­ские связи, пиво и бани, пре­фе­рансы, шопинги и прочее, они мак­си­мально открыты друг для друга.

Жаль, если брак заклю­ча­ется уже в период бере­мен­но­сти жен­щины, потому что у них не будет этого вре­мени. Оно уже будет потра­чено на другие заботы, на другую ответ­ствен­ность. А когда у моло­дых еще нет ребенка, они могут пол­но­стью посвя­тить себя узна­ва­нию не только друг друга, но и семей и друзей друг друга. Это тоже откры­тие. Вот что, напри­мер, в наше время можно счи­тать при­да­ным? При­да­ное — это все мои связи, род­ствен­ные отно­ше­ния, куль­тур­ная среда, все мои сокро­вища, кото­рые я при­ношу с собой в нашу новую семью и готов ими поде­литься.

Моло­до­жены — это люди, кото­рые видят свое реаль­ное могу­ще­ство, оно про­яв­ля­ется в стро­и­тель­стве соб­ствен­ной жизни. Они своими руками создают все новое: новый дом, новое хозяй­ство. Я говорю «новый дом», под­ра­зу­ме­вая, что иде­аль­ный вари­ант для моло­дых — это свой дом, без роди­те­лей, неза­ви­си­мое хозяй­ство. Даже неважно, вре­мен­ный или посто­ян­ный, но свой дом, кото­рый они сами строят. Ощу­ще­ние того, что мы вдвоем можем созда­вать все заново, стро­ить свои отно­ше­ния, заво­дить свой ритм жизни, тво­рить инди­ви­ду­а­ли­зи­ро­ван­ный образ бытия, дает очень много сча­стья и избы­ток сил. Одно из счаст­ли­вых состо­я­ний моло­дой семьи — это именно ощу­ще­ние твор­че­ства. Конечно, инди­ви­ду­аль­ное сча­стье — это не предел, потому что совер­шен­ное бытие в хри­сти­ан­стве пони­ма­ется как надин­ди­ви­ду­а­ли­зи­ро­ван­ный образ бытия. Но путь к нему лежит через выяв­ле­ние инди­ви­ду­аль­но­сти, дру­гого пути нет.

Взрыв бес­со­зна­тель­ного

В жизни нам часто при­хо­дится стал­ки­ваться с ситу­а­цией, когда жена­тый чело­век вдруг влю­бился. Тут уже впору гово­рить не о закладке фун­да­мента новой семьи, но о раз­ру­ше­нии здания преж­него брака. Иногда спра­ши­вают: насколько этот взрыв новой влюб­лен­но­сти зави­сит от воли чело­века?

Я считаю, что это зави­сит в первую оче­редь от его бес­со­зна­тель­ного. Новая влюб­лен­ность — это не «вдруг», она сви­де­тель­ствует о внут­рен­нем про­цессе, кото­рый про­ис­хо­дит в чело­веке. Ведь наш образ иде­аль­ного муж­чины и иде­аль­ной жен­щины закла­ды­ва­ется в дет­стве и в под­рост­ко­вом воз­расте. И он очень тесно связан с обра­зом роди­те­лей, как матери, так и отца, он впи­ты­ва­ется через кино, книги, кар­тинки и т. д. Иде­аль­ный образ тайно живет в бес­со­зна­тель­ном, и мало кому уда­ется его раз­гля­деть, пока он не выяв­ля­ется через влюб­лен­ность. И то, что мы в первом ли браке, в первой ли любви не исчер­пы­ваем этого иде­аль­ного образа, это факт.

Поэтому совер­шенно немуд­рено, что уже в зрелом воз­расте у муж­чины и жен­щины, состо­я­щих в браке, про­сы­па­ется влюб­лен­ность к дру­гому лицу. Это может озна­чать, что иде­аль­ный образ, запря­тан­ный в бес­со­зна­тель­ном, ока­зался нере­а­ли­зо­ван­ным, непо­знан­ным, неот­кры­тым, и вот он дает о себе знать. Важно понять, что это не просто слу­чай­ность, или, как гово­рят, бес попу­тал, или что Гос­подь послал испы­та­ние, а это просну­лась какая-то внут­рен­няя часть меня. И чело­веку, кото­рый привык жить духов­ной жизнью, стоит при­смот­реться: что это такое во мне просну­лось? Чего я хочу? Вот я увидел новую девушку, новый образ, моя жена брю­нетка, а вдруг я увидел блон­динку, и она мне так понра­ви­лась. Что это? Почему вдруг именно она вызвала во мне такие ощу­ще­ния?

В нашем греш­ном состо­я­нии то, что мы так влюб­ля­емся, это нор­мально. Это озна­чает, что мы для себя в нашем бес­со­зна­тель­ном оста­емся тайной. Резуль­тат ли это греха? Да. Именно то, что мы не знаем себя до конца, — резуль­тат все­об­щего греха чело­ве­че­ства. Это как бы наше экзи­стен­ци­аль­ное насле­дие, и ничего мы с этим сде­лать не можем. Но мы можем себя знать и за себя отве­чать!

Управ­ле­ние взры­вом

Новая влюб­лен­ность жена­того чело­века — хоро­ший повод заду­маться. Понятно, что гор­моны мешают, но не пере­кры­вают воз­мож­но­сти ана­ли­зи­ро­вать. Если уж я сам не могу, у меня могут быть близ­кие мне духов­ные друзья. Это очень важная вещь — когда друзья могут помочь. Вот жен­щина рас­ска­зы­вает близ­кой подруге о своем увле­че­нии, а та гово­рит: «Слушай, а чего ты так увлек­лась этим муж­чи­ной? Поду­май — что он тебе?» Друг может под­ска­зать какое-то реше­ние. Веру­ю­щему чело­веку духов­ник может посо­ве­то­вать, если он чело­век опыт­ный; пси­хо­лог может помочь разо­браться — тем, кто этим мето­дом не пре­не­бре­гает. Иными сло­вами, есть спо­собы даже в момент влюб­лен­но­сти поста­вить, по край­ней мере, себе вопрос: почему вдруг я так влю­бился в этот образ?

Нередко бывает, что это образ, свя­зан­ный с мате­рин­ским. И чаще всего мате­рин­ский образ вызы­вает в нас новую влюб­лен­ность тогда, когда мы в душе еще носим надежду на то, что най­дется такая добрая вол­шеб­ница, кото­рая насы­тит меня, бед­ного и несчаст­ного, мате­рин­ским теплом, забо­той и пони­ма­нием, кото­рого я недо­по­лу­чил, как мне кажется, в дет­стве или в отро­че­стве. Ощу­ще­ние недо­по­лу­чен­ной роди­тель­ской эмо­ци­о­наль­ной под­держки очень часто тол­кает нас к новым при­вя­зан­но­стям.

Но дальше встает вопрос: а что же я делаю с этой влюб­лен­но­стью? Понятно, что в какой-то сте­пени я голову поте­рял. Это бывает, это еще не сам по себе грех, это не страшно. Но если я начи­наю при этом выстра­и­вать отно­ше­ния на сбли­же­ние, то это уже мой посту­пок, мой выбор. Я могу этого не делать, а могу делать.

Я могу быть влюб­лен­ным, но не сбли­жаться с тем, в кого я сейчас влюб­лен. А уж если я был когда-то влюб­лен, я знаю — это про­хо­дит. Поэтому нужна выдержка, нужна зре­лость для того, чтобы это просто пере­ждать и не выстра­и­вать ничего.

Но как только я, будучи в браке, начи­наю выстра­и­вать отно­ше­ния с другой воз­люб­лен­ной, тогда, конечно, это грех и раз­ру­ше­ние семей­ных отно­ше­ний. Ведь у меня появ­ля­ется часть моей личной жизни, ограж­ден­ная сек­ре­тами, стра­хами и, как часто бывает, ложью. Я как бы пере­се­ля­юсь в другую свою внут­рен­нюю область, куда моя супруга не входит. Как пра­вило, супруги это всегда тонко чув­ствуют: что-то про­ис­хо­дит с другой поло­ви­ной не так. Жен­щины, конечно, более тонко чув­ствуют. Муж­чины, может быть, не очень, но тоже. Поэтому, по боль­шому счету, ничего скрыть нельзя.

Позна­ко­мимся заново

Но все не так плохо: если влюб­лен­ность во время брака настигла одного из супру­гов, это может быть сиг­на­лом, что в их семье что-то не так, что их брак в кри­зисе, и с этим надо раз­би­раться. Можно пре­одо­леть многие раз­но­гла­сия, если есть любовь. Но для этого надо трезво пред­став­лять, о чем идет речь.

Если в состо­я­нии кри­зиса супруги обра­ща­ются за помо­щью, это хорошо. Если нет — к сожа­ле­нию, это уже риск. И тут важно понять: если чело­век влю­бился, а женат не по любви и нако­нец он увидел любовь, то для брака это очень серьез­ное испы­та­ние. Я должен кон­ста­ти­ро­вать и как свя­щен­ник, и как пси­хо­лог, что огром­ное число браков заклю­ча­ется не по любви, а по тому или иному выгод­ному фак­тору. Опыт пока­зы­вает, что огром­ное коли­че­ство вторых браков начи­на­ется именно с неудачи пер­вого брака и новой глу­бо­кой влюб­лен­но­сти, кото­рая может стать серьез­ной любо­вью.

Если же супруги решили разо­браться в при­чи­нах своего раз­лада и сде­лать попытку сохра­нить свой брак, для этого надо вер­нуться на сту­пеньку назад. Ведь все начи­на­ется с позна­ния друг друга. Если люди всту­пили в брак, не познав друг друга, это при­дется потом исправ­лять, насколько воз­можно. То есть когда супруги ока­за­лись в кри­зисе, то и пси­хо­лог, и свя­щен­ник может им ска­зать: «Ребята, вы чего-то друг про друга не знали. Давайте теперь вы заново нач­нете друг с другом зна­ко­миться». Сколько раз можно заново супру­гам зна­ко­миться? Сколько нужно, столько и можно! При этом отда­вая себе отчет в том, что на самом деле мы нико­гда не знаем друг друга до конца и часто живем в иде­а­ли­зи­ро­ван­ном пред­став­ле­нии друг о друге. Но может ока­заться, что я не хочу заново зна­ко­миться с этой жен­щи­ной, она мне не нра­вится. И тогда при­дется при­ни­мать реше­ние, как быть дальше. Да, это может быть нача­лом конца. Но дру­гого пути нет. Про­дол­жать жить с неве­до­мым чело­ве­ком нельзя. «Я жил с ней, думал, что она такая и такая, ожидал от нее того и сего, а потом я увидел, что она совсем другая. О‑о-о! С такой я жить не хочу». А где ж ты был раньше? Почему ты не исполь­зо­вал годы вашего брака, чтобы ее познать? Или, может быть, ты знал, что она другая, но тебе хоте­лось стать этаким Пиг­ма­ли­о­ном и пере­де­лать ее, создать из нее такую, как тебе угодно? Тогда ты несешь ответ­ствен­ность за то, что ты сделал.

Любя­щие друг друга люди должны изна­чально пони­мать, что пере­де­лать никого нельзя, что супруг — само­быт­ная лич­ность, совер­шенно другая, со своими тра­ди­ци­ями. Для чего жених и неве­ста зна­ко­мятся с роди­те­лями друг друга? Не только для того, чтобы соблю­сти веко­вой ритуал, а для того, чтобы узнать тра­ди­ции другой семьи, чтобы подру­житься, насколько это воз­можно, и соста­вить себе пра­виль­ное пред­став­ле­ние о том, с какой семьей ты соби­ра­ешься пород­ниться. В случае меза­льянса это же сразу видно. Как только про­ис­хо­дит зна­ком­ство с роди­те­лями, тут же поня­тен настрой семьи. Если одна семья согласна, другая не согласна или обе семьи против буду­щего брака — это уже зер­кало тех кон­флик­тов, кото­рые неми­ну­емо ждут моло­до­же­нов. Ромео и Джу­льетта — дети из враж­до­вав­ших семей, и если бы Шекс­пир сохра­нил им жизнь и, что ему не свой­ственно, завер­шил пьесу хеппи-эндом, то рано или поздно эта вражда, скорее всего, про­яви­лась бы в их браке. Поэтому откры­вайте глаза и смот­рите, что вас ждет.

Тяже­лая оско­мина

Не знаю, стоит ли гово­рить, что наше время отли­ча­ется особой все­доз­во­лен­но­стью в обла­сти отно­ше­ний мужчин и женщин. Всегда были люди крайне невоз­дер­жан­ные, пре­не­бре­гав­шие обще­ствен­ными и рели­ги­оз­ными нор­мами. Но время, кото­рое доста­лось нам, очень рас­по­ла­гает к тому, чтобы моло­дежь усво­ила: глав­ный кри­те­рий поиска спут­ника жизни — это именно каче­ство сек­су­аль­ных отно­ше­ний. Все глян­це­вые жур­налы, ток-шоу на теле­ви­де­нии, вся реклама только и твер­дят об этом, побуж­дают искать все новых и новых парт­не­ров, пре­вра­щая секс в тех­но­ло­гию.

С пси­хо­ло­ги­че­ской точки зрения это — риск невоз­мож­но­сти близ­ких отно­ше­ний. Если у муж­чины или у жен­щины мно­же­ство интим­ных связей с парт­не­рами — это уже серьез­ная пред­по­сылка для того, чтобы с каждой связью умень­ша­лись шансы постро­ить под­лин­ные близ­кие отно­ше­ния с другим чело­ве­ком. А ведь каж­дому чело­веку, как бы он ни демон­стри­ро­вал свою рас­кре­по­щен­ность, необ­хо­димы насто­я­щие близ­кие эмо­ци­о­наль­ные отно­ше­ния. Все хотят быть любимы!

Чисто пси­хо­ло­ги­че­ских причин тут немало. Во-первых, надо понять, что выстра­и­ва­ние близ­ких отно­ше­ний тре­бует вре­мени, кото­рое изме­ря­ется не днями, а меся­цами и годами. Стало быть, если у муж­чины или жен­щины в период моло­до­сти, до 30 лет, было более трех сек­су­аль­ных парт­не­ров, значит, отно­ше­ния с ними не были глу­бо­кими. Просто вре­мени бы не хва­тило, если учесть, что на про­жи­ва­ние каждой связи в сред­нем нужно три года.

Во-вторых, если отно­ше­ния не были глу­бо­кими, то от них оста­ется тяже­лая оско­мина и стыд, потому что чело­век рано или поздно обна­ру­жи­вает, что он всту­пил в отно­ше­ния, даже не зная с кем. Конечно, муж­чина помнит лицо парт­нерши, иногда — ее внеш­ние осо­бен­но­сти, а вот каким чело­ве­ком она была, он порой не может вос­про­из­ве­сти. И даже в самых жест­ких, в самых «казар­мен­ных» раз­го­во­рах муж­чины, хва­ста­ю­щие мно­гими свя­зями, отно­ся­щи­еся и к жен­щи­нам, и к самим себе с огром­ным циниз­мом, гово­рят: я же не какой-нибудь там, я вот все-таки знаю, с кем я могу, а с кем я не могу. То есть даже на самой нижней планке нрав­ствен­ного чув­ства муж­чины (а я с этой сто­роны знаю только их) пыта­лись инту­и­тивно найти некий кри­те­рий невоз­мож­но­сти, ниже кото­рого уже некуда падать… С пси­хо­ло­ги­че­ской точки зрения это все выска­зано совер­шенно точно, потому что у чело­века воз­ни­кает чув­ство, что он себя рас­про­дает, он как про­сти­тутка себя ощу­щает. Ведь про­сти­тутка — это гибель лич­но­сти, когда про­ис­хо­дят необ­ра­ти­мые изме­не­ния. Так же и при мно­же­ствен­ных связях — сна­чала неза­метно, а потом все более явно про­ис­хо­дят необ­ра­ти­мые, раз­ру­ши­тель­ные для лич­но­сти изме­не­ния.

Но поймут это муж­чины и жен­щины, только когда им будет за 35. С ужасом поймут. С содро­га­нием жен­щина может при­знаться на кон­суль­та­ции или на испо­веди: как только она поду­мает о том, что до ее люби­мого мужа у нее были другие муж­чины, у нее все внутри холо­деет и ее тошнит. Она гово­рит: «Что я делала с собой?!» Она не была про­сти­тут­кой, она искренне отда­ва­лась каж­дому увле­че­нию, но теперь она чув­ствует, что она себя раз­ру­шала, уни­жала.

Моло­дым кажется, что у них хватит сил это пре­одо­леть, забыть, не обра­щать вни­ма­ния. Ничего подоб­ного! В зрелом воз­расте все всплы­вает: каждое слово, каждое отно­ше­ние. Но моло­дые люди в это не верят, они открыты для поиска все новых и новых эмоций, удо­воль­ствий, кон­так­тов, а мас­со­вая куль­тура их вся­че­ски к этому сти­му­ли­рует. Увы, с каж­дыми новыми сек­су­аль­ными отно­ше­ни­ями реаль­ность насто­я­щих отно­ше­ний умень­ша­ется. Это непре­лож­ный пси­хо­ло­ги­че­ский факт.

Глу­бо­кие же отно­ше­ния, кото­рых жаждет каждая душа, тре­буют напря­же­ния всех сил лич­но­сти. И это воз­можно в том случае, если чело­век сосре­до­та­чи­ва­ется только на одних отно­ше­ниях и все другие для него не суще­ствуют. Только тогда может состо­яться под­лин­ная любовь, кото­рая рас­кры­ва­ется, повто­рюсь, в знании, вни­ма­нии, ува­же­нии, ответ­ствен­но­сти и заботе. Если все это, дей­стви­тельно, реа­ли­зо­вать, на дру­гого или на других уже не хватит сил и вре­мени.

Любовь все пре­вос­хо­дит! Любовь всем доро­жит! Любовь все сози­дает к сча­стью, если мы ее слышим.

Твор­че­ство как стра­те­гия

Мы обре­чены на твор­че­ство

Говоря о твор­че­стве, многие сразу пред­став­ляют худож­ника, писа­теля или скуль­птора — людей так назы­ва­е­мых твор­че­ских про­фес­сий. Я бы сказал, что это верно, но этого недо­ста­точно. Каждый чело­век не просто имеет в своей жизни место для твор­че­ства, но он обязан тво­рить, потому что чуть ли не каждый час ока­зы­ва­ется в ситу­а­ции, где слиш­ком много неопре­де­лен­но­стей, где перед ним воз­ни­кает новая задача, не име­ю­щая ана­ло­гов. Про­стой пример: води­тель ведет машину. Дорога нико­гда не бывает совер­шенно оди­на­ко­вой, каждое мгно­ве­ние ситу­а­ция на дороге меня­ется, и ему надо при­ни­мать, по сути, новые реше­ния. Можно назвать это мик­ро­твор­че­ством, но в нем все равно есть эле­менты насто­я­щего твор­че­ства. Выхо­дит, каждый чело­век обре­чен каждый день тво­рить себя, свою лич­ность и тво­рить свою жизнь. Чело­век явля­ется твор­цом по своей при­роде, твор­че­ство зало­жено в нем как неотъ­ем­ле­мое про­яв­ле­ние образа и подо­бия Божьего. 06 этом гово­рили почти все святые отцы начи­ная с Ори­гена и Васи­лия Вели­кого.

В отли­чие от других существ, чело­век — неза­про­грам­ми­ро­ван­ное суще­ство, у него нет типо­вого пове­де­ния. Хотя иногда люди стре­мятся к пове­де­нию по шаб­лону, по какому-то уже извест­ному, сло­жив­ше­муся навыку, по инструк­ции. Почему это про­ис­хо­дит, почему мы избе­гаем твор­че­ства в своей жизни? Потому что твор­че­ство — это ответ­ствен­ность и риск, ведь каждое само­сто­я­тель­ное реше­ние может быть оши­боч­ным. Люди, кото­рые с дет­ства боятся допус­кать ошибки, обычно очень осто­рожны и с подо­зре­нием отно­сятся к твор­че­ству, потому что твор­че­ство — это сво­бода и, сле­до­ва­тельно, ответ­ствен­ность. А ответ­ствен­ность сопря­жена с тре­во­гой, со стра­хом быть нака­зан­ным, быть осме­ян­ным за ошибку или неудачу.

Ком­плекс «отби­тых рук»

Как пра­вило, эта про­блема уко­ре­нена в дет­стве. В каждом ребенке твор­че­ство про­яв­ля­ется чуть ли не с мла­ден­че­ства. Дети — чрез­вы­чайно твор­че­ские, энер­гич­ные, радост­ные суще­ства. Они все время готовы что-то делать, тру­диться, пости­гать новое, пока им не «отби­вают руки», как гово­рят в народе. Вот самые про­стые вещи: мама не обра­щает вни­ма­ния на рису­нок, кото­рый завер­шил ребе­нок, или домик, кото­рый он построил, или машинку. Просто не обра­щает… Ей все равно, она занята чем-то своим. Когда отец гово­рит маль­чику, кото­рый меч­тает постро­ить лодку или само­лет: «Да что ты! У тебя ничего не полу­чится. Ты это не смо­жешь». Такие слова ложатся слой за слоем в душу маль­чика с ран­него дет­ства. К сожа­ле­нию, мы, взрос­лые, вино­ваты перед детьми: мы можем ляп­нуть ребенку, что «у тебя руки не из того места растут», а ребе­нок слышит это как ужас­ный при­го­вор. Ведь дети некри­ти­че­ски вос­при­ни­мают слова взрос­лых. Они не могут осо­знать, что взрос­лые в этом выра­жают свою эмоцию или какие-то опа­се­ния, а вовсе не оценку своего ребенка. И дитя выно­сит из этого неосо­знан­ное, но очень глу­бо­кое и твер­дое убеж­де­ние, что он самый бес­по­мощ­ный и бес­та­лан­ный, что не стоит даже и начи­нать какое-то новое дело, потому что все равно ничего не полу­чится. И для того, чтобы не убеж­даться в этом лишний раз, без­опас­нее просто ничего не делать. Роди­те­лям важно понять, что этого ни в коем случае нельзя допус­кать.

Но если в дет­стве ребенку «руки отбили», то это очень трудно в зре­ло­сти пре­одо­леть. Воз­можно, но очень трудно. Для этого нужно, конечно, муже­ство, риск изме­нить себя, изме­нить при­вычки души. Важно, чтобы чело­век осо­знал, что у него такой ком­плекс есть — ком­плекс неудач­ника, неуме­лого чело­века и т. д., потому что за долгие годы пере­ста­ешь это заме­чать за собой.

Во-первых, на пути пре­одо­ле­ния этого ком­плекса необ­хо­димо поз­во­лить себе совер­шать ошибки. Это очень важно, потому что без ошибок не бывает ни твор­че­ства, ни учебы. Во-вторых, надо полю­бить само дело. Если мы, начи­ная дело, скорее стре­мимся к резуль­тату, то, оче­видно, мы сде­лаем это дело не очень хорошо, нека­че­ственно. Надо полю­бить сам про­цесс. В этом смысле маль­чики могут поучиться у дево­чек, потому что маль­чики настро­ены на успех, на резуль­тат, а девочки наце­лены чаще на про­цесс, им это больше нра­вится.

И послед­нее: не стоит рас­счи­ты­вать, что все полу­чится с первой попытки, так почти нико­гда не бывает. Нужно настро­ить себя на то, что попы­ток может быть несколько, что при­дется не раз воз­вра­щаться к нача­тому и делать, делать, делать, пока не достиг­нешь резуль­тата. Но, вообще-то говоря, с серьез­ным ком­плек­сом непол­но­цен­но­сти надо рабо­тать со спе­ци­а­ли­стами, это уже путь пси­хо­те­ра­пии.

Твор­че­ство как про­цесс

Здо­ро­вой душе твор­че­ство достав­ляет вели­чай­шую радость, несмотря на ответ­ствен­ность, на риск и свя­зан­ную с ним тре­вогу, потому что в твор­че­стве есть несколько очень важных эмо­ци­о­наль­ных момен­тов.

Во-первых, это ощу­ще­ние себя могу­щим. Не могу­ще­ствен­ным, а могу­щим, т. е. ощу­ща­ю­щим свои спо­соб­но­сти, воз­мож­но­сти, таланты, навыки, знания и т. д. Ведь когда ребе­нок играет, у него коро­бочка из-под чего-то пре­вра­ща­ется в машинку, а какие-то фла­кон­чики — в ворота, или он из куби­ков строит домик и играет с этим. Таким обра­зом, ребе­нок реа­ли­зует воз­мож­ность пред­став­лять, воз­мож­ность тво­рить, пре­об­ра­жать, созда­вать свой мир. Может быть, это одно из самых заме­ча­тель­ных про­яв­ле­ний твор­че­ства, ребе­нок в этот момент — по-насто­я­щему творец, без всякой рефлек­сии. Он, конечно, не знает, что это так назы­ва­ется, но для него это вели­чай­шая радость.

Вот так и взрос­лый чело­век — ему тоже достав­ляет вели­чай­шее удо­воль­ствие и радость, что он что-то сам может. Когда чело­век садится за пись­мен­ный стол, берет бумагу, каран­даш или ручку, в этот момент он, если будет вни­ма­те­лен к себе, может ощу­тить некий внут­рен­ний подъем, какую-то тихую радость — пред­вку­ше­ние сози­да­ния. Даже если он просто напи­шет одну букву на чистом листе, но напи­шет ее с удо­воль­ствием, кра­сиво (это могут быть его ини­ци­алы или первая буква имени люби­мого чело­века), он сотво­рит нечто новое, небы­ва­лое. Такую же радость пред­вку­ше­ния я видел в глазах людей, кото­рые берут топор и гото­вятся обте­сы­вать бревно, чтобы постро­ить дом. Начи­на­ется рабо­чий день, они соби­ра­ются стро­гать доски, уста­нав­ли­вать стро­пила или попе­ре­чину… Каза­лось бы, еже­днев­ная рутина! А люди могут испы­ты­вать пре­крас­ное ощу­ще­ние своих воз­мож­но­стей и сил, пред­сто­я­щего сози­да­ния.

Во-вторых, твор­че­ство как поиск реше­ния всегда увле­ка­тельно, это зани­мает и детей, и взрос­лых. Мы видим энту­зи­азм уче­ного — это ведь не только стрем­ле­ние к само­ре­а­ли­за­ции, к откры­тию, но это еже­днев­ный труд, кото­рый при­но­сит радость. Он далеко не всегда бывает успеш­ным, но ученый раду­ется самому про­цессу поиска, даже еще до резуль­тата. Ведь насла­диться резуль­та­том — это одна сотая часть всей радо­сти твор­че­ства. Кстати говоря, многие твор­че­ские люди сви­де­тель­ствуют, что, когда какая-то работа завер­шена, они быстро теряют к ней инте­рес.

Но, как мы уже гово­рили, твор­че­ству сопут­ствует риск. Ведь чаще всего на девять ошибок при­хо­дится одно удач­ное реше­ние, и это нор­мально. Конечно, странно было бы радо­ваться неудаче, но она не должна отнять радо­сти твор­че­ства. Сделав паузу и пораз­мыс­лив над своей ошиб­кой, чело­век пони­мает, что эта ситу­а­ция его даже под­за­до­ри­вает, побуж­дает искать пра­виль­ное реше­ние. Он про­дол­жает тво­рить, ему опять инте­ресно. Иногда, бывает, уста­нешь и бро­сишь все, больше даже думать не можешь о работе. Но, проснув­шись рано утром, опять воз­вра­ща­ешься к своим зада­чам. Так что не надо думать, что твор­че­ство — это всегда победа, радость, насла­жде­ние. Вовсе нет. Это очень часто неудачи, а иногда — болез­нен­ные про­валы. А когда речь идет о каких-то серьез­ных поис­ках, когда это стоит здо­ро­вья или жизни чело­ве­че­ской, это просто тра­ге­дия. Жизнь не может быть при­не­сена в жертву твор­че­ству, Гос­подь так не устра­и­вал мир. Когда ученые испы­ты­вают новое оружие, сколько людей поги­бает! Это ужасно. Твор­че­ство не должно выхо­дить за пре­делы чело­века, уни­что­жая его самого.

«Кра­сота спасет мир»

С другой сто­роны, очень важно уви­деть в твор­че­стве еще и некую эсте­тику, кото­рая всегда эмо­ци­о­нально окра­шена. Рас­ска­зы­вают, что зна­ме­ни­тый авиа­кон­струк­тор Тупо­лев, сидя в шарашке, чертил крыло само­лета и вдруг гово­рит: «Некра­си­вое крыло. Оно не поле­тит». Кра­сота — непре­мен­ный атри­бут твор­че­ства. Мне посчаст­ли­ви­лось, я был знаком с несколь­кими раз­ными людьми — спе­ци­а­ли­стами в своей рабо­чей про­фес­сии. Один был кузнец, другой был хоро­ший плот­ник, третий — столяр, а чет­вер­тый — токарь-стан очник. Я насла­ждался, глядя на то, как они рабо­тают. И им про­цесс работы достав­лял радость. Я это видел: кто-то пел, кто-то частушки сочи­нял, кто-то любо­вался только что выто­чен­ной дета­лью. И это при том, что неко­то­рые из этих про­фес­си­о­на­лов были уже поги­ба­ю­щими алко­го­ли­ками. Но радо­сти твор­че­ства у них было не отнять, и они любо­ва­лись своей рабо­той. Напри­мер, кузнец, обра­ба­ты­вая горя­чую заго­товку, обра­щает вни­ма­ние на то, каким цветом она све­тится. Тот, кто когда-нибудь имел дело с горя­чим метал­лом, знает, что палитра цветов очень инфор­ма­тивна, она зави­сит от тем­пе­ра­туры, от каче­ства металла, от доба­вок и при­ме­сей. Когда заго­товка про­гре­ва­ется, сразу видны радуж­ные слои, а при закалке надо достичь воро­ного или соло­мен­ного цвета. Что это, как не эсте­тика горя­чего металла? А сва­роч­ные работы? Каза­лось бы, что может быть про­за­ич­нее? А тоже кра­сиво. А бывает, что даже к сварке можно подойти изоб­ре­та­тельно. Один свар­щик решил уди­вить про­дав­щицу, чтобы она ему до откры­тия мага­зина про­дала спирт­ное. Он нашел пустую бутылку и при­ва­рил ее к листу металла, да так крепко, что никто не мог ото­рвать. Он настолько хорошо знал сва­роч­ное дело, что в туже минуту «изоб­рел» способ исполь­зо­ва­ния малого тока, чтобы стекло не выго­рало, а только пла­ви­лось на обмотке элек­трода, и горя­чее стекло сме­ша­лось с метал­лом. Мотивы, что и гово­рить, были у него самые при­зем­лен­ные, а подход — вполне твор­че­ский, даже эсте­ти­че­ский.

Вспом­ним, что Бог, сотво­рив мир, все время при­го­ва­ри­вал: «Хорошо весьма», то есть для Бога суще­ствует эсте­тика. И в осно­ва­нии мира, при тво­ре­нии Солнца, Луны, Земли и неба, была кра­сота. Адам с Евой, Эдем и вся Земля, несо­мненно, были кра­си­вые. Несо­мненно — потому что все это созда­ва­лось с любо­вью, а кра­сота есть не что иное, как образ любви. И зна­ме­ни­тая фраза Досто­ев­ского «Кра­сота спасет мир» — об этом, она должна пони­маться исклю­чи­тельно по-биб­лей­ски, потому что за кра­со­той стоит любовь, кото­рая уже спасла мир. И еще спасет. Поэтому и про­цесс твор­че­ства сам по себе очень радост­ный и любов­ный.

Кривой мона­стырь

Стоит пого­во­рить также о ситу­а­циях, свя­зан­ных с мона­ше­скими тра­ди­ци­ями. Напри­мер, в неко­то­рых житиях мы можем про­честь, что некий талант­ли­вей­ший, ода­рен­ный чело­век при­хо­дит в мона­стырь, и духов­ный настав­ник, желая пога­сить в нем всякие тще­слав­ные мысли, отправ­ляет его на самую грубую, гряз­ную работу. Послуш­ник, таким обра­зом, отка­зы­ва­ется от своей сво­боды и под­чи­няет свою волю, а стало быть и всякий твор­че­ский порыв, духов­нику. Конечно, это про­ис­хо­дит через ломку, как мы бы сейчас ска­зали. Но чело­век, кото­рый встал на духов­ный путь, знает, ради чего он отка­зы­ва­ется от твор­че­ства, от своих худо­же­ствен­ных или интел­лек­ту­аль­ных талан­тов, — ради обре­те­ния другой кра­соты, внут­рен­ней цель­но­сти, молит­вен­но­сти, трез­ве­ния, пока­я­ния. Если чело­век согла­ша­ется на такое послу­ша­ние, значит, он знает, зачем это ему нужно.

Другое дело, когда моло­дые уче­ники предо­став­ляют себя ломать духов­ни­кам, не зная — зачем, просто потому, что они слы­шали: монаху подо­бает послу­ша­ние. Вот это беда, потому что чаще всего это кон­ча­ется ломкой жизни. То же самое каса­ется духов­ни­ков. Если они хотят каким-то обра­зом пре­об­ра­зить лич­ность уче­ника и начи­нают сокру­шать его таланты, не пони­мая, не про­видя его будущ­ность, то горе таким духов­ни­кам. Они за это отве­чать будут.

Вообще, любая школа, а аске­тика — школа суро­вая, свя­зана с пере­смот­ром сте­рео­ти­пов, транс­фор­ма­цией опре­де­лен­ных струк­тур в лич­но­сти чело­века. Но такое изгна­ние лич­ного твор­че­ства из жизни послуш­ника нельзя назвать обще­упо­тре­би­мым аске­ти­че­ским при­е­мом, это оправ­дано лишь в неко­то­рых слу­чаях. Известна, напри­мер, исто­рия про пре­по­доб­ного Паф­ну­тия, кото­рый спе­ци­ально криво построил мона­стырь, чтобы не тще­сла­виться. Его мотивы понятны: он монах, вся­че­ски хотел славы убе­жать и, не желая выслу­ши­вать ком­пли­менты

(«Какой у вас кра­си­вый мона­стырь!»), дал зада­ние постро­ить здания неэс­те­тично, чтобы внеш­няя гар­мо­ния не отвле­кала от духов­ного дела­ния.

Но иногда в цер­ков­ной среде худо­же­ствен­ное твор­че­ство и жела­ние что-то сде­лать кра­сиво вос­при­ни­ма­ется как нечто излиш­нее, ненуж­ное. Сами посу­дите: если бы это было обще­хри­сти­ан­ским пра­ви­лом, не было бы ни пре­крас­ных икон, ни храмов кра­си­вых, ни Андрея Руб­лева, ни храма Покрова на Нерли — ничего не было бы кра­си­вого. Но поскольку мы видим огром­ное число памят­ни­ков хри­сти­ан­ского искус­ства, при­знан­ных во всем мире, невоз­можно гово­рить, что отри­ца­ние твор­че­ства — в при­роде хри­сти­ан­ства. Такого нет и быть не могло. Потому что Бог дал чело­веку дары с любо­вью, а любовь пре­вра­ща­ется в кра­соту.

Ну а когда неко­то­рые цер­ков­ные дея­тели или слиш­ком рев­ност­ные миряне отри­цают все про­яв­ле­ния твор­че­ства, кроме цер­ков­ного, это просто мра­ко­бе­сие какое-то. Хри­сти­а­нин должен быть открыт всему под­лин­ному в свет­ской куль­туре, и не только из мис­си­о­нер­ских сооб­ра­же­ний (чтобы нахо­дить общий язык и «при­об­ре­сти хотя бы неко­то­рых» (1Кор.9:22)). В каждом под­линно высо­ком про­из­ве­де­нии искус­ства выра­жено рели­ги­оз­ное чув­ство, даже если сам худож­ник этого так не фор­му­ли­рует. И хри­сти­а­нин может полу­чить духов­ную пищу и от про­смотра хоро­шего кино, и от чтения каче­ствен­ной лите­ра­туры, от похода в музей или от путе­ше­ствия, осо­зна­вая, что все лучшие про­яв­ле­ния худо­же­ствен­ного твор­че­ства — это дар Бога, кото­рый Он посы­лает через худож­ни­ков. Для совре­мен­ного чело­века это явля­ется необ­хо­ди­мой под­пит­кой.

Все мы рабо­таем…

Цер­ковь чтит сози­да­те­лей

Люди, кото­рые состо­я­лись, реа­ли­зо­ва­лись, нако­пили зна­чи­тель­ное богат­ство, чтобы что-то постро­ить для других, а также те, кто стре­мился к высо­там в ремесле, в искус­стве, они Цер­ко­вью почи­та­емы, многие из них про­слав­лены. Мы знаем имена архи­тек­то­ров, меце­на­тов и бла­го­тво­ри­те­лей, и Цер­ковь их чтит. Скажем, всем в Москве изве­стен Инсти­тут скорой помощи им. Скли­фо­сов­ского, но мало кто знает, что это Стран­но­при­им­ный дом графа Нико­лая Пет­ро­вича Шере­ме­тева. А Цер­ковь его память чтит, он упо­ми­на­ется в цер­ков­ных анна­лах как чело­век, кото­рый пода­рил людям боль­шую боль­ницу и кра­си­вый храм при ней.

Цер­ковь с ува­же­нием и бла­го­дар­но­стью поми­нает ико­но­пис­цев, причем не только тех, кото­рые были мона­хами, как Андрей Рублев. Цер­ковь почи­тает также лите­ра­то­ров и мыс­ли­те­лей: Досто­ев­ского, Гоголя, бра­тьев Кире­ев­ских и многих других. Цер­ковь выде­ляет воинов, пол­ко­вод­цев, напри­мер Федора Уша­кова, Алек­сандра Суво­рова, причем одно­значно с поло­жи­тель­ным знаком, вплоть до свя­то­сти.

А кто не сохра­ня­ется в цер­ков­ной памяти? Как пра­вило, поли­тики и чинов­ники. Эти наблю­де­ния поз­во­ляют выве­сти цер­ков­ное отно­ше­ние к про­фес­си­о­наль­ной дея­тель­но­сти: Цер­ковь не огра­ни­чи­вает стрем­ле­ния чело­века к успеху в про­фес­сии, в слу­же­нии. Стрем­ле­ние к повы­ше­нию в долж­но­сти, полу­че­нию ученой сте­пени или меж­ду­на­род­ной премии и т. д. — все это, я думаю, Цер­ковь при­ни­мает и даже поощ­ряет. Но если это ста­но­вится само­це­лью, если для чело­века полу­че­ние при­зна­ния, нового соци­аль­ного ста­туса ста­но­вится самым важным, а все осталь­ное для него служит лишь только сред­ством, такому чело­веку с Еван­ге­лием будет трудно.

Напри­мер, бан­ков­ский слу­жа­щий честно служит в своем банке, доб­ро­со­вестно делает свое дело, стре­мится зара­ба­ты­вать больше и состав­ляет свой соб­ствен­ный капи­тал, и если он при этом не обкра­ды­вает никого и сам живет по запо­ве­дям, если он хри­сти­а­нин — это Цер­ко­вью при­вет­ству­ется. Кто же объят жаждой достатка, а о сове­сти забы­вает — тот от Церкви уда­ля­ется. У меня есть много друзей, извест­ных фило­со­фов и архи­тек­то­ров, кото­рые пре­красно соче­тают в себе и свою рели­ги­оз­ность, и свой талант, и свою работу, даже если их работа Цер­ко­вью не может быть вос­при­нята прак­ти­че­ски. Думаю, это состав­ляет хоро­ший фон для моло­дых людей, кото­рые хотят состо­яться и реа­ли­зо­ваться в про­фес­сии.

Где сокро­вище ваше?

Иногда спра­ши­вают: как веру­ю­щему чело­веку, осо­бенно муж­чине, при­ми­рить в своей душе, с одной сто­роны, стрем­ле­ние быть успеш­ным среди своего окру­же­ния, а с другой сто­роны — сми­ре­ние как избе­га­ние любой славы, извест­но­сти, ста­тус­но­сти. Я в этом случае вспо­ми­наю двух своих весьма состо­я­тель­ных зна­ко­мых.

Один чело­век быстро раз­бо­га­тел в 1990‑е годы и жил на широ­кую ногу, поку­пая себе очень доро­гие дома, машины, яхты и прочее. Моти­ва­ция у него была про­стая: если он не будет при­об­ре­тать столь доро­гих вещей, его не поймут друзья и парт­неры по биз­несу. Богат­ство, рос­кошь должны были сви­де­тель­ство­вать о его успехе. На мой взгляд, это иллю­зия, свой­ствен­ная стране с началь­ным капи­та­лиз­мом, этакая «гуляй, рва­нина!». Как тот ста­ра­тель из зна­ме­ни­того фильма «Угрюм-река», кото­рый вышел из тайги и поку­пает себе доро­гую парчу на пор­тянки.

Другой мой зна­ко­мец не менее состо­я­те­лен. Будучи посто­ян­ным членом одного при­хода, он напря­женно зани­ма­ется биз­не­сом, рабо­тает очень-очень много. Достиг­нув высо­кого поло­же­ния в биз­несе, он тем не менее отка­зы­ва­ется от всех пуб­лич­ных долж­но­стей, кото­рые ему пред­ла­гают, вплоть до Обще­ствен­ного совета при пре­зи­денте, и ведет очень скром­ный, семей­ный образ жизни, ста­ра­ется жить по-хри­сти­ан­ски. Зато издает доро­гие рели­ги­оз­ные и худо­же­ствен­ные книги, заве­домо нерен­та­бель­ные, — это бла­го­тво­ри­тель­ность. Кроме того, он много разных «мелких» добрых дел творит. Это ли не хорошо? Вот для чего его богат­ство! Нет ника­кого сомне­ния в том, что он цели­ком и пол­но­стью при­над­ле­жит рус­скому Пра­во­сла­вию в нашем тра­ди­ци­он­ном пони­ма­нии. При этом он не пере­стает стре­миться ко все боль­шему успеху, и у него это полу­ча­ется. А в биз­несе по-дру­гому нельзя.

Но там, где эта успеш­ность носит харак­тер сорев­но­ва­тель­но­сти, причем не с точки зрения при­бав­ле­ния капи­тала, или стро­и­тель­ства нового завода, или осво­е­ния рынка сбыта, а сорев­но­ва­тель­но­сти в доро­гих пред­ме­тах рос­коши, в коли­че­стве каких-то наград, даже цер­ков­ных, или в том, чтобы ока­заться поближе к пре­зи­денту, или машину с мигал­кой полу­чить, — вот это не просто порок. Это страсть, путь к поги­бели чело­ве­че­ской души. Но если ты финан­сист и созда­ешь банк, и хочешь стать первым — не для того, чтобы твой лиму­зин был самым доро­гим, а чтобы, напри­мер, устро­ить самую совре­мен­ную систему кре­ди­то­ва­ния, удоб­ную людям и при­но­ся­щую пользу, то в этом нет ника­кого про­ти­во­ре­чия.

Иными сло­вами, на мой взгляд, Пра­во­сла­вие гово­рит чело­веку: «Тру­дись, зара­ба­ты­вай больше. Раз­ви­вайся, при­об­ре­тай новые навыки, даже сорев­нуйся. Полу­чай призы, премии, пожа­луй­ста. Но только чтобы это не кос­ну­лось глу­бины твоего сердца, кото­рое при­над­ле­жит Богу!» Чтобы путе­вод­ной для нас была еван­гель­ская притча: «… где сокро­вище ваше, там будет и сердце ваше» (Мф.6:21).

Где тру­диться хри­сти­а­нину

Если хочется постро­ить свою жизнь по Еван­ге­лию, мы обра­ща­емся к Христу. О Его дет­стве и юности еван­ге­ли­сты мало рас­ска­зы­вают, но оче­видно, что до 30 лет, до выхода на про­по­ведь, Иисус жил со своей семьей, с Марией и Иоси­фом, и, скорее всего, вместе с Иоси­фом рабо­тал. По поводу про­фес­сии Иосифа есть тра­ди­ци­он­ное пред­став­ле­ние, что он был плот­ни­ком. Но гре­че­ский текст дает и иное пони­ма­ние — стро­и­тель­ное мастер­ство, потому что «тектон» — это еще и стро­и­тель. И если Иисус был «стро­и­тель», то это ли не пре­крас­ный пример для дея­тель­но­сти! Научи­тесь воз­во­дить дома для людей, научи­тесь масте­рить стулья и столы. Это же здо­рово! Это же спе­ци­аль­ность, кото­рую освоил Спа­си­тель! Апо­столы были рыба­ками, а многие вет­хо­за­вет­ные пат­ри­архи — ско­то­во­дами. Известно, что пре­по­доб­ный Сергий Радо­неж­ский все время был в работе, да еще игрушки дет­ские из дерева успе­вал выре­зать. Мона­стыри зани­ма­лись кни­го­пе­ча­та­нием. Разве мало раз­но­об­раз­ных бизнес-идей для пра­во­слав­ного пред­при­им­чи­вого чело­века?

Но если вы хотите зара­бо­тать на казино, на рабо­тор­говле, на про­даже оружия или на нар­ко­ти­ках, то ваша совесть нико­гда не поми­рится с Еван­ге­лием. Если вы хотите раз­бо­га­теть за счет «рас­пи­лов» и «отка­тов», то совесть ваша не будет спо­койна. Конечно, ни для кого не секрет, что есть масса направ­ле­ний в биз­несе, кото­рые в усло­виях нынеш­ней рос­сий­ской кор­руп­ции без «отка­тов» рабо­тать не могут. Но если этот режим уйдет и все изме­нится? Можно же пофан­та­зи­ро­вать: и про­ку­ра­тура, и суды, и МВД, и След­ствен­ный коми­тет вдруг заня­лись своими пря­мыми делами, поло­жили конец «отка­там» и «рас­пи­лам». Но люди на про­тя­же­нии пят­на­дцати лет при­учи­лись рабо­тать только так, они уже не смогут пере­стро­иться. И тогда круп­ный бизнес просто сгинет, а Россия оста­нется со сред­ним и мелким биз­не­сом — груст­ное зре­лище!

Есть еще мно­же­ство «погра­нич­ных» обла­стей дея­тель­но­сти, кото­рые кри­ми­наль­ными не явля­ются: напри­мер, желтая пресса, табач­ная фаб­рика. Чело­век рабо­тает, кормит семью, но совесть его саднит: выхо­дит, что он травит людей таба­ком. Я знаю, что на Западе есть такая форма реа­би­ли­та­ции в глазах обще­ства, когда табач­ные ком­па­нии вкла­ды­вают часть своих при­бы­лей в меди­цин­ские экс­пе­ри­менты, в обра­зо­ва­ние, дет­ские дома содер­жат… Что каса­ется желтой прессы, она печа­тает такие вещи, что ее просто в руки брать страшно. Я в метро еду, вижу, что люди это при­вычно читают, не заме­чая, что при обще­нии с миром спле­тен, слухов, жаре­ных фактов и т. д. про­ис­хо­дит необ­ра­ти­мая дефор­ма­ция созна­ния. И горе сотруд­ни­кам этих газет, кото­рые при­учают людей к этому, посвя­щают свои таланты раз­жи­га­нию низ­мен­ных стра­стей.

Цер­ковь не может ска­зать, что тор­говля таба­ком — это допу­стимо, равно как и тор­говля водкой, потому что это гибель народа. Когда народ спи­ва­ется, конечно, это не может оста­ваться без нрав­ствен­ной оценки. Неда­ром в послед­ние несколько лет Рус­ская Пра­во­слав­ная Цер­ковь ини­ци­и­ро­вала и анти­ал­ко­голь­ную кам­па­нию в СМИ, и зако­но­да­тель­ные пред­ло­же­ния по огра­ни­че­нию продаж алко­голя.

Мне кажется, что перед каждым чело­ве­ком рано или поздно встает вопрос: деньги или совесть. И как он решит, зави­сит только от него.

Улыбка, радость, бес­смер­тие

Любой чело­век может быть счаст­лив — и ребе­нок, и взрос­лый. Даже тот, кто не блещет ника­кими интел­лек­ту­аль­ными спо­соб­но­стями. Бывает, что в чело­веке уже с рож­де­ния так ярко пла­ме­неет живая душа, кото­рая есть источ­ник радо­сти, опти­мизма и силы, что ему допол­ни­тельно уже ничего не надо. Но мы-то гово­рим о том, почему иные люди так несчаст­ливы, как им открыть воз­мож­ность сча­стья для себя. Как нам пере­дать убеж­ден­ность в том, что ника­ких пре­пят­ствий ни у кого нет, что сча­стье у них в руках, оно реально?

Весть о бес­смер­тии — через куль­туру и космос

Начнем с глав­ного откры­тия хри­стиан — еван­гель­ского бла­го­ве­стия о Вос­кре­се­нии, о чело­ве­че­ском бес­смер­тии. Эта весть в тече­ние сто­ле­тий сфор­ми­ро­вала мно­го­об­раз­ней­шую хри­сти­ан­скую куль­туру. Мы можем совер­шенно точно утвер­ждать, что, наряду с древ­не­гре­че­ской, древ­не­еги­пет­ской куль­ту­рой, индий­ской и китай­ской, хри­сти­ан­ская куль­тура пода­рила чело­ве­че­ству мир кра­соты и сча­стья от созер­ца­ния кра­соты. Соб­ственно говоря, в сего­дняш­нем мире доми­ни­рует именно хри­сти­ан­ский фун­да­мент эсте­тизма, т. е. кра­соты и рас­кры­ва­ю­щейся в этой кра­соте любви Божьей. Исто­ри­че­ски сло­жи­лось так, что именно хри­сти­ан­ская рели­гия дала такое огром­ное мно­го­об­ра­зие и обилие радост­ных про­из­ве­де­ний в музыке, в живо­писи, в скульп­туре, в неис­чер­па­е­мом море самых разных при­клад­ных видов искус­ства! А это реально помо­гает чело­веку в жизни, потому что он обна­ру­жи­вает в своем духе спо­соб­ность быть счаст­ли­вым и радо­ваться.

Но, кроме этого, хри­сти­ан­ство открыло еще одну сто­рону отно­ше­ния чело­века к миру. По сути дела, хри­сти­ан­ство пода­рило чело­ве­че­ству космос, кото­рый сотво­рен Богом для чело­века и обра­щен к нему. Совре­мен­ные ученые назы­вают это антроп­ным прин­ци­пом: весь космос, в широ­ком смысле, — для чело­века. Мне кажется, это откры­вает совре­мен­ному чело­веку огром­ную радость. Ока­зы­ва­ется, наш мир — это не просто камень в без­воз­душ­ном про­стран­стве, летя­щий неиз­вестно куда, без­жиз­нен­ный, холод­ный, пустой и напол­нен­ный льдом, пылью и газом. Нет, это космос, кото­рый создан для тебя, для меня. Причем создан с уди­ви­тель­ной и надеж­ной защи­той от всяких кос­ми­че­ских «сна­ря­дов». Это созна­ние не просто помо­гает нам жить, а дает основу радо­сти. Этот мир создан для того, чтобы хра­нить нас, чтобы сде­лать нашу жизнь счаст­ли­вой.

Знаю, у многих это может вызвать недо­уме­ние: вся исто­рия чело­ве­че­ства свя­зана с тем, чтобы защи­титься от стихий этого мира. Но необ­хо­ди­мая осто­рож­ность и защита себя и других от опас­но­стей мира сего не отни­мает спо­соб­но­сти радо­ваться. Это как радость победы в войне при огром­ных поте­рях. Это воз­можно? Конечно, многое стра­шит нас, многое может про­изойти с нами на нашей люби­мой пла­нете, но это не лишает нас радо­сти, если мы этого хотим. Страх побеж­да­ется любо­вью и верой.

Вот эти две сто­роны: кра­сота и откры­тие кос­моса — это очень важная вещь для пони­ма­ния чело­ве­че­ского сча­стья. Мир не враж­де­бен нам, он нам дру­же­ствен. Он нам сопри­ча­стен, открыт, мы им можем поль­зо­ваться. Отсюда и вдох­но­ве­ние огром­ного числа ученых и худож­ни­ков, кото­рые откры­вают для себя этот космос.

Глав­ный источ­ник сча­стья — вера в бес­смер­тие

Думаю, оче­видно, что глав­ным пре­пят­ствием к сча­стью чело­века явля­ется неве­рие в соб­ствен­ное бес­смер­тие. Но надо при­знать, что это, дей­стви­тельно, слож­ная вера. Нельзя одним дви­же­нием чув­ства, одним воле­вым уси­лием пове­рить в Вос­кре­се­ние Хри­стово и в соб­ствен­ное бес­смер­тие. Это нечто более серьез­ное, тут тре­бу­ется и внут­рен­няя работа, и дове­рие, и любовь, и что-то еще — то, что мы назы­ваем любо­вью к жизни. Но это воз­можно, потому что мы имеем сви­де­тель­ства такой искрен­ней, твер­дой веры в ликах святых, кото­рые не могли скрыть пас­халь­ной радо­сти при встрече с дру­гими людьми! Таким был пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский. Его при­вет­ствие «Хри­стос вос­кресе, радость моя!» — это воз­глас счаст­ли­вого чело­века, кото­рый хочет поде­литься этим сча­стьем с дру­гими. Откуда у пре­по­доб­ного Сера­фима была такая радость? Это же не от стра­да­ний, не от вериг, кото­рые он носил. Источ­ник его радо­сти — та любовь, кото­рая откры­ва­ется во Христе и дает чело­веку пере­жи­ва­ние сча­стья. Причем такого пол­ного сча­стья, кото­рое даже при при­бли­же­нии врага не оску­де­вает. А у пре­по­доб­ного были враги, мы хорошо знаем, как он это пере­жи­вал. Но это не лишило его сча­стья. Для него это была уже не просто вера — а воздух жизни. Так что же, пре­по­доб­ный Сера­фим был самый счаст­ли­вый чело­век на свете? Думаю,

да. И не только он, но и бес­чис­лен­ное мно­же­ство святых, открыв­ших для себя эту сто­рону жизни, кото­рая осно­вана на пони­ма­нии, на вере, на ощу­ще­нии лич­ного бес­смер­тия. Потому что все, что в этой жизни можно пере­жить тяже­лого, даже ката­стро­фи­че­ского, все это не так страшно чело­веку, как его личная смерть, личное исчез­но­ве­ние, небы­тие. Это делает чело­века несчаст­ным, потому что обес­це­ни­вает всю его жизнь.

Напро­тив, вера в личное бес­смер­тие, вера в Христа Вос­крес­шего дает ощу­ще­ние осмыс­лен­но­сти любых стра­да­ний и пере­жи­ва­ний, потому что за ними стоит нечто гран­ди­оз­ное, нечто неиз­ме­римо боль­шее, чем твоя жизнь, кото­рая сло­жи­лась так, а не иначе. За этим стоит твое же личное бес­смер­тие, в свете кото­рого все совер­шенно по-дру­гому: и болезни, и несча­стья, и неудо­воль­ствия. И, на мой взгляд, вот именно это и есть глав­ный источ­ник сча­стья, кото­рый уко­ре­нен в хри­сти­ан­ской вере.

Я думаю, что древ­ние хри­сти­ане были вооду­шев­лены соб­ствен­ным бес­смер­тием и с этой верой шли на муки. Что значат сего­дняш­ние стра­да­ния и муче­ния, если бес­смер­тен сам чело­век и его душа! Они верили, что Хри­стос Вос­крес­ший стоит рядом и про­тя­ги­вает руку каж­дому, и они были пере­пол­нены этой радо­стью. И поэтому хри­сти­ан­ство обла­дало мощной силой, оно ощу­ща­лось людьми в ранние века как рели­гия жизни, все­ля­ю­щая огром­ный опти­мизм. Хри­сти­ан­ство было про­воз­вест­ни­ком того, что смерти больше нет. Да, она суще­ствует как пере­ход из одного бытия в другое, но больше смерть не страшна, потому что она не есть предел.

Значит, все имеет смысл?

Вот эта благая весть дает осно­ва­ние очень многим жиз­нен­ным стрем­ле­ниям. Прежде всего, стрем­ле­нию к смыслу. Если жизнь про­дол­жа­ется, значит, все, что я делаю здесь, имеет смысл. Имеет смысл моя любовь, мои поступки, мои близ­кие. Имеет смысл, что я оставлю после себя и как я про­должу жить со своими род­ными и люби­мыми в загроб­ной жизни.

В свете бес­смер­тия и любовь полу­чает совер­шенно другое «рас­ши­ре­ние». Она ста­но­вится сози­да­ю­щей силой, потому что она сози­дает не только здесь, не только вре­менно — она творит на века. Любовь строит тот дом, в кото­ром будут жить многие-многие люди: близ­кие, род­ствен­ники, дети, внуки, пра­внуки и т. д. В пси­хо­ло­ги­че­ской работе есть очень важный инстру­мент, кото­рым мы нередко поль­зу­емся, — это ощу­ще­ние внуков и пра­вну­ков, ощу­ще­ние силы и любви, кото­рые им дают их предки, о кото­рых они знают, что те родили своих детей в любви, что они любили друг друга. И люди ощу­щают огром­ную силу, исхо­дя­щую от своих пред­ков, как только они вос­ста­нав­ли­вают свои связи с ними. И именно бес­смер­тие опре­де­ляет здесь хри­сти­ан­ское отно­ше­ние к этим поко­ле­ниям: они не исчезли, ведь для Бога нет мерт­вых. Тогда все обре­тает другой смысл.

Счаст­лив чело­век, кото­рый знает, что бес­смертны его дела, его твор­че­ство, его про­фес­сия, его отно­ше­ния с дру­гими людьми. То есть все, что мы делаем каждый день, вклю­ча­ется, впле­та­ется в общую ткань жизни, кото­рая не обры­ва­ется смер­тью. И тогда по-насто­я­щему не страшны стра­да­ния и болезни. Вот здесь источ­ник сча­стья в хри­сти­ан­ском пони­ма­нии. Ведь мы пре­красно видим, что страх смерти бро­сает огром­ную, все­по­гло­ща­ю­щую тень на чело­ве­че­ское сча­стье. Если бы не страх смерти, люди совер­шенно по-дру­гому вос­при­ни­мали бы все собы­тия в своей жизни, совер­шенно иначе бы улы­ба­лись.

«На холод», в Россию

Мне бы очень хоте­лось, чтобы мои сооте­че­ствен­ники почаще улы­ба­лись, потому что сейчас они в боль­шин­стве своем довольно мрач­ные. Обра­тите вни­ма­ние на лица попут­чи­ков в элек­трич­ках, в метро: в лучшем случае, люди отстра­ненно дрем­лют, в худшем — они угрюмы, чрез­вы­чайно напря­жены, часто их лица выра­жают нена­висть, пре­зре­ние, страх. Общая тональ­ность этих лиц доста­точно депрес­сив­ная, пес­си­ми­стич­ная.

Вспо­ми­на­ется, что в англий­ских детек­ти­вах, в том числе и тех, кото­рые посвя­щены Джеймсу Бонду, есть устой­чи­вое выра­же­ние — «отпра­вить на холод». «На холод» — это озна­чает в Россию, в Совет­ский Союз. Если агента отправ­ляли в Совет­ский Союз или другую страну Вар­шав­ского дого­вора, на сленге раз­вед­чи­ков это зву­чало так: «Он едет на холод». Мне кажется, это очень точная мета­фора, но очень груст­ная для нас, потому что это озна­чает, что чело­век из запад­ного мира, попа­дая к нам, чув­ство­вал не только паде­ние тем­пе­ра­туры воз­духа, но холод чело­ве­че­ских вза­и­мо­от­но­ше­ний, не только враж­деб­ность к нему как к ино­странцу, но и общую холод­ность людей друг ко другу. И до сих пор, увы, мало что изме­ни­лось.

Что с этим делать? Думаю, что одна из пер­во­сте­пен­ных духов­ных задач нашего народа — это вновь начать улы­баться, вновь начать петь. Ведь пели же наши роди­тели и их друзья, причем не только когда напьются, но пели при первой воз­мож­но­сти: чуть пере­рыв или выход­ной, чуть какое-то радост­ное собы­тие в семье — и гар­мошка откуда ни возь­мись появ­ля­лась, и гитара была, и просто пели без ничего. Я помню, еще в 1960‑е годы, когда я был малень­ким, во дворах, как только вос­кре­се­нье или какой-то празд­ник, люди выпьют немножко и начи­нают петь. Из одного, дру­гого окна раз­да­ется пение. Это было здо­рово! А потом это почти что пре­кра­ти­лось. Воз­можно, люди пере­стали петь не потому, что в годы застоя, в 1960–1980‑е, насе­ле­ние стало слиш­ком плохо себя чув­ство­вать. Нет, я думаю, дело не в этом. Скорее, нава­лился груз общей тяже­сти: осмыс­ле­ние про­шлого, тра­гизма своей исто­рии, своих семей. Сейчас редко поют в ком­па­ниях, чаще сетуют на раз­об­щен­ность, на заси­лье теле­ви­де­ния. Людям петь не хочется, настро­е­ние не то.

Не прячь улыбку

Научиться улы­баться и радо­ваться и зара­жать этим других — задача очень важная. Должен при­знаться, что я не пред­став­ляю, как это сде­лать в мас­шта­бах всего нашего народа. Но несо­мненно, что каждый из нас может сде­лать что-то для себя, для своей семьи. Ведь дома, когда мы играем с детьми, или раз­го­ва­ри­ваем с дру­зьями, или просто пьем чай на кухне с женой, мы же улы­ба­емся. Почему, выходя за пре­делы квар­тиры, мы «сни­маем» свою улыбку и прячем ее под маской, в кото­рой ходим по улице? Чего мы опа­са­емся? Что про­изой­дет, если нас с этой радост­ной улыб­кой узнают на улице? Поза­ви­дуют? Обру­гают? Поже­лают зла? Унизят?

Тут нужна какая-то сме­лость, реши­мость. Эта реши­мость должна быть осно­вана на стрем­ле­нии к радо­сти, на идее сча­стья. А вот есть ли такая идея? Я сейчас говорю даже не о зна­ме­ни­тых словах апо­стола Павла «Всегда радуй­тесь», а вообще — о какой-то чело­ве­че­ской идее. Для каж­дого это может быть любая тема, лишь бы она поз­во­ляла радо­ваться.

Я думаю, что жела­ние радо­ваться у людей в зна­чи­тель­ной сте­пени умерло тогда, когда умерла надежда. Ведь надежда на свет­лое буду­щее, какой бы она ни была иллю­зор­ной, обман­чи­вой, наду­ман­ной, радо­вала людей, они верили, что «впе­реди будет лучше». А потом как-то ока­за­лось, что впе­реди ничего хоро­шего нет. И сейчас люди уве­рены в том, что впе­реди их ждет только худшее. И радо­сти нет. Но я не думаю, что улы­баться можно только тогда, когда свет­лое буду­щее нам гаран­ти­ро­вано. Скорее всего, это зави­сит от общей куль­туры людей, от их духов­ного настроя.

Рецепт для себя

А сам я раду­юсь? На людях — улы­ба­юсь? Как-то один фото­граф сделал несколько моих сним­ков, и я увидел, какой я сам нера­дост­ный. Я посмот­рел на себя: напря­же­ние, какая-то угрю­мость, мор­щина на лбу от мрач­ного выра­же­ния лица… Ока­за­лось, что лицо сви­де­тель­ствует лучше, чем что бы то ни было, чем все мои воз­зва­ния.

Одна­жды у меня был такой случай: закон­чился меж­ду­на­род­ный сим­по­зиум хри­сти­ан­ских пси­хо­ло­гов, мы уже уле­тали. В аэро­порту одна кол­лега, пси­хо­лог из Польши, подо­шла ко мне, когда мы уже стояли в оче­реди на реги­стра­цию, и ска­зала: «А вы почаще улы­бай­тесь. Это людям очень нужно». Я хорошо помню ее слова. Видимо, на моем лице она про­чи­тала недо­уме­ние, но ничего не объ­яс­нила, потому что по-русски плохо раз­го­ва­ри­вала, да и вре­мени не было. Но глав­ное, что я запом­нил: навер­ное, мое лицо чаще выра­жает вовсе не то, что я имею в виду. Вот в чем мой рецепт и урок для себя самого: я, видимо, не выра­жаю радо­сти в своем при­выч­ном состо­я­нии. Поэтому «добы­вать», осве­жать эту радость — это что-то вроде работы.

Как только я обна­ру­жи­ваю свое хмурое, оза­бо­чен­ное лицо, я тут же ста­ра­юсь «вклю­чить» на нем ощу­ще­ние сол­неч­ного тепла. И сразу воз­ни­кает виде­ние окру­жа­ю­щего меня мира, кото­рый напол­нен радо­стью, бла­го­стью, щед­ро­стью. Перед гла­зами встают люби­мые кар­тины: это и пере­уло­чек старой Москвы, и зеле­не­ю­щий лужок, и закаты с вос­хо­дами, и вечер­нее море… Я, кстати, очень люблю смот­реть в интер­нете фото­гра­фии про при­роду, про путе­ше­ствия, про зверей (за исклю­че­нием поста­но­воч­ных коше­чек) — это все такой есте­ствен­ный мир! Он почти всегда вызы­вает улыбку, дает ощу­ще­ние сол­нышка на лице, чистой радо­сти. А если еще вспом­нить, что во всей при­роде, прямо на небе, напи­саны самые пре­крас­ные слова: «Я вас люблю!». Ведь когда вы любу­е­тесь зака­том и вос­хо­дом, знайте, что это Бог гово­рит всем: «Я вас люблю!» Это вызы­вает такой подъем! Но только надо при­учить себя об этом думать, иначе выра­же­ние лица опять станет хмурым.

Думаю, это духов­ная задача — радо­ваться и пре­об­ра­жать этой радо­стью отно­ше­ния хотя бы с двумя-тремя своими близ­кими. Посмот­рите на грузин или ита­льян­цев: они каждый день садятся вместе, поют, про­из­но­сят тосты (а ведь это про­из­вод­ные молитвы и про­по­веди), сме­ются, обща­ются. Они раду­ются! После­дуем же их при­меру!

Страх побеж­да­ется Вос­кре­се­нием

Страх побеж­да­ется Вос­кре­се­нием

Первая и наи­глав­ней­шая страсть, кото­рая явля­ется основ­ным пре­пят­ствием между чело­ве­че­ской душой и сча­стьем, — это страх. Страх очень раз­но­об­ра­зен, и власть его над чело­ве­че­ской душой поис­тине сата­нин­ская. Именно страх — глав­ная страсть среди всех стра­стей, царица стра­стей! А в основе любого страха лежит страх смерти, он пере­кры­вает чело­веку воз­мож­ность быть счаст­ли­вым.

В чем состоит задача хри­сти­а­нина, кото­рый стре­мится быть счаст­ли­вым и сде­лать счаст­ли­вым других? Пре­одо­леть этот страх.

Его нельзя уни­что­жить, потому что страх смерти совер­шенно объ­ек­ти­вен. В резуль­тате гре­хо­па­де­ния мы утра­тили свое бес­смер­тие, кото­рое было пода­рено Богом нашим пра­ро­ди­те­лям Адаму и Еве. Этот дар мы поте­ряли и стали смерт­ными не только потен­ци­ально, но и, так ска­зать, акту­ально, т. е. каждый день при­бли­жает нас к смерти.

Побе­дой над этим стра­хом явля­ется Вос­кре­се­ние Хри­стово. Хри­стос Вос­крес­ший гово­рит чело­веку: «Отныне ты бес­смер­тен. Я сокру­шил то, что тебя угне­тало до сих пор, — Я побе­дил смерть. Теперь ты можешь быть счаст­ли­вым». Вера в спа­се­ние — это и есть, соб­ственно говоря, вера в личное бес­смер­тие и в личное бла­жен­ство после смерти, т. е. то, что мы назы­ваем сча­стьем. Все осталь­ное может быть выстро­ено чело­ве­ком в своей жизни, если у него есть вот это глав­ное каче­ство его веры.

Значит ли это, что такое сча­стье отрыто только хри­сти­ан­скому сердцу? И да, и нет. С одной сто­роны, несо­мненно, вера в личное бес­смер­тие помо­гает чело­веку пре­одо­леть страх смерти, дру­гого сред­ства здесь нет. Но у людей, неве­ру­ю­щих во Христа Вос­крес­шего, все-таки есть какие-то пал­ли­а­тив­ные пред­став­ле­ния о своем бес­смер­тии: в виде про­дол­же­ния своей жизни в детях и пра­вну­ках, в своих тво­ре­ниях, в чело­ве­че­ских вза­и­мо­от­но­ше­ниях, т. е. вера в то, что, если я остав­ляю после себя некое добро, я буду жить дальше. В отда­лен­ном, усе­чен­ном смысле это людям помо­гает пре­одо­леть страх и в какой-то сте­пени быть счаст­ли­выми в тех делах, кото­рые, как они наде­ются, их пере­жи­вут.

С хри­сти­ан­ской же точки зрения, конечно, это не реше­ние вопроса. Но беда заклю­ча­ется в том, что для совре­мен­ного веру­ю­щего чело­века вера в догмат Вос­кре­се­ния — серьез­ная труд­ность. При­хо­дится встре­чать хри­стиан, кото­рые на испо­веди гово­рят о том, что они не верят в соб­ствен­ное вос­кре­се­ние и в жизнь за гробом. По их словам, в хри­сти­ан­стве их удер­жи­вает «мораль­ный кодекс»; они счи­тают, что нельзя отка­зы­ваться от нрав­ствен­ных тре­бо­ва­ний, что необ­хо­димо дер­жаться за них как за некие пра­вила, без кото­рых в жизни и в отно­ше­нии к другим людям насту­пит полный хаос. Эти несколько чело­век выска­зали свое неве­рие в Вос­кре­се­ние. А я думаю, что очень многие люди не при­зна­ются, но совер­шенно не верят в то, что их жизнь не кон­ча­ется смер­тью, что их душа обла­дает бес­смер­тием, что насту­пит день телес­ного вос­кре­се­ния всех умер­ших. Мне кажется, что это беда совре­мен­ного поко­ле­ния хри­стиан, а про нехри­стиан и гово­рить нечего.

И это неве­рие — доста­точно силь­ный источ­ник депрес­сии и, соот­вет­ственно, отсут­ствия сча­стья. Вспо­ми­на­ются пуш­кин­ские строки: «А сча­стье было так воз­можно, так близко!» — да страх смерти пере­кры­вает эту воз­мож­ность. Сча­стье заклю­ча­ется в убеж­ден­но­сти, что я не умру, что я и мои близ­кие будут жить вечно. В пас­халь­ном лику­ю­щем тро­паре «Хри­стос вос­кресе из мерт­вых» и заклю­ча­ется наше эмо­ци­о­наль­ное сви­де­тель­ство о нашем хри­сти­ан­ском сча­стье.

«Боженька нака­жет»

Личные отно­ше­ния с Богом Отцом — это общее для всех авра­ами­че­ских рели­гий, но гово­рить о про­ще­нии и о победе над смер­тью мы можем только в хри­сти­ан­стве, а больше нигде. К сожа­ле­нию, у многих хри­стиан неявно, но пре­об­ла­дает вет­хо­за­вет­ное отно­ше­ние к Богу. Отсюда учение о Боге кара­ю­щем, о Боге судя­щем, о Боге, пре­зи­ра­ю­щем людей. Навер­няка каждый из нас слышал, как ребенку гово­рят: «Не делай так, Боженька тебя нака­жет».

Послед­ствия такого выска­зы­ва­ния взрос­лого чело­века глу­боки: ребе­нок при­ни­мает все за чистую монету, и это путь к страху, без­ве­рию и вражде против Бога. Но и в голове у взрос­лого, кото­рый такое про­из­но­сит, видимо, уко­ре­нено пред­став­ле­ние о том, что Бог — не любя­щий и дающий чело­веку бес­смер­тие, а кара­ю­щий и уни­что­жа­ю­щий людей. Это не хри­сти­ан­ство. Даже в Ветхом Завете это было далеко не везде. Все-таки вет­хо­за­вет­ная идея воз­да­я­ния «око за око, зуб за зуб» хоть и звучит угро­жа­юще, но она, во-первых, огра­ни­чи­вала круг потен­ци­аль­ных жертв кров­ной мести (просто отме­нить «сверху» ее тогда было невоз­можно), а во-вторых, соче­та­лась с идеей Божьего мило­сер­дия, не заслу­жен­ного чело­ве­ком блага. В созна­нии вет­хо­за­вет­ного чело­века образы Бога — стро­гого судьи и Бога милу­ю­щего ужи­ва­лись.

Я думаю, неве­рие в свое про­ще­ние многим отрав­ляет жизнь. Это такая свое­об­раз­ная ересь внутри хри­сти­ан­ства, кото­рая заклю­ча­ется в отри­ца­нии боже­ствен­ного про­ще­ния. Мне кажется, что сча­стье чело­веку открыто и дано. Дано в про­ще­нии Божьем. И то, что чело­век про­хо­дит мимо него, или отка­зы­ва­ется от него, или не заме­чает его, — это при­чуда его духов­ного пути. Даже в хри­сти­ан­стве такой чело­век ухит­ря­ется выбрать аспект суда и нака­за­ния, а не аспект про­ще­ния и любви.

«Я самая вели­кая греш­ница!»

Еван­ге­лие дает нам при­меры того, как связь чело­века и Бога вос­ста­нав­ли­ва­ется через про­ще­ние: это и бла­го­ра­зум­ный раз­бой­ник, и блуд­ный сын, это и мно­же­ство исце­лен­ных и про­щен­ных Гос­по­дом людей. Вся исто­рия Церкви полна чудес­ных при­ме­ров про­ще­ния отча­ян­ных греш­ни­ков.

Многие святые отцы обра­щали вни­ма­ние на фун­да­мен­таль­ную вещь: вся сумма грехов менее зна­чима, чем бес­цен­ная чело­ве­че­ская душа. А это озна­чает, что для Гос­пода цен­ность живой души чело­века несрав­нимо весо­мее, чем его грехи. Вера в то, что грехи могут пере­ве­сить добрые дела, — разве она не ере­ти­че­ская, не мра­ко­бес­ная? Ведь воз­ве­ли­чи­ва­ние грехов и их меры в чело­ве­че­ской жизни — это, скорее, вера в дья­вола, как бы уго­жде­ние ему. «Нет таких грехов, — это слова Исаака Сирина, — кото­рые Гос­подь про­стить не может».

Один мой зна­ко­мый, когда посмот­рел фильм «Стра­сти Хри­стовы» Мэла Гиб­сона, сказал: «Я теперь пони­маю, что нет грехов, кото­рые могли бы срав­ниться с воль­ными стра­да­ни­ями Христа на кресте. Все Он там иску­пил, все про­стил». А когда чело­век гово­рит: мол, мои грехи таковы, что меня Гос­подь не про­стит, значит, он отри­цает спа­си­тель­ную миссию Христа, с одной сто­роны, а с другой сто­роны, он утвер­ждает гор­дыню через свою гре­хов­ность. Поис­тине, такой сата­нин­ский метод: «Я такой вели­кий греш­ник, что меня спасти нельзя. Зато какой я вели­кий!» Таким обра­зом многие люди пыта­ются вос­пол­нить свою низкую само­оценку. Нередко можно услы­шать на испо­веди: «О, я вели­кая греш­ница!» Сами пони­ма­ете, чего стоит такое при­зна­ние.

Это про­ис­хо­дит от непо­ни­ма­ния основ хри­сти­ан­ской веры. Еще раз: все грехи не могут затмить зна­чи­мо­сти, цен­но­сти и кра­соты чело­ве­че­ской души и любви Бога. По срав­не­нию с бес­смер­тием чело­ве­че­ской души грех ничто­жен, но он — пре­пят­ствие, он стоит между Богом и чело­ве­ком. Пре­одо­леть грех воз­можно. Разу­ме­ется, для этого нужны вера, воля и труд.

В ожи­да­нии послед­них времен

Вспо­ми­наю одну пра­во­слав­ную семью, в кото­рой чет­веро детей. Они живут в напря­жен­ном ожи­да­нии послед­них времен и целе­на­прав­ленно запа­сают гречку и тушенку. А еще у них есть два ружья, потому что, когда придут голод­ные вре­мена, нужно будет защи­щаться. И рож­да­ется вопрос: это же наша единая Цер­ковь и все мы от одной Чаши при­ча­ща­емся, как такие поляр­ные миро­воз­зре­ния могут в ней суще­ство­вать?

Слава Богу, что у Церкви есть воз­мож­ность сохра­нить здра­во­мыс­лие, несмотря на то что кто-то запа­сает гречку. И это опять страх! Но то, что такие пара­но­и­даль­ные черты про­яв­ляют многие люди, — это факт и при­знак пато­ло­гии. Кто-то попа­дает под вли­я­ние лже­стар­цев, вклю­ча­ется в ожи­да­ние послед­них времен, со всеми выте­ка­ю­щими из этого послед­стви­ями, или всту­пает в борьбу с «вра­гами Пра­во­сла­вия». Слова Христа и апо­стола Павла начи­нают вос­при­ни­мать мета­фо­ри­че­ски, а глав­ная уста­новка чер­па­ется из сомни­тель­ных псев­до­цер­ков­ных источ­ни­ков. Атам можно про­чи­тать, что впе­реди только смерть, Анти­христ, заво­е­ва­ния, окку­па­ция, что Россию — послед­ний оплот Пра­во­сла­вия — раз­де­лят ино­стран­ные дер­жавы, и тотчас насту­пит конец света, поэтому оста­ется только пока­я­ние. Была уже такая исте­рия в России нака­нуне 1492 года: согласно при­ня­тому на Руси лето­ис­чис­ле­нию закан­чи­ва­лась седь­мая тысяча лет от Сотво­ре­ния мира, и многие верили, что после этой даты насту­пит конец света и Страш­ный суд. Поэтому поля не засе­вали, дома не стро­или и даже пас­ха­лий на сле­ду­ю­щие годы не напи­сали. Подоб­ные черты в более мягких формах про­яв­ля­ются среди цер­ков­ных людей не так уж редко. Но при этом сама Цер­ковь нико­гда не зара­жа­ется этой пара­нойей. Она живет и вновь рож­дает своих чад, пре­одо­ле­вая все соци­аль­ные болезни.

Не надо забы­вать, что эти ано­маль­ные явле­ния имеют свои корни не столько в духов­ной сфере, сколько в обла­сти обще­на­ци­о­наль­ных про­блем, учи­ты­вая насле­дие чудо­вищ­ного для России XX века. Нечто подоб­ное, но в мень­шей сте­пени, пере­жи­вают такие страны, как Сербия, Чер­но­го­рия, Бол­га­рия, Греция. Неко­то­рые из них нахо­ди­лись под ком­му­ни­сти­че­ским гнетом, правда, не таким сви­ре­пым, как у нас, а неко­то­рые срав­ни­тельно недавно (по исто­ри­че­ским меркам) осво­бо­ди­лись из-под турец­кого ига. По сути, это исклю­чи­тельно соци­аль­ные фобии, они лишь обле­ка­ются в рели­ги­оз­ную форму. Доста­точно про­чи­тать Еван­ге­лие и сфор­му­ли­ро­ван­ное в цер­ков­ном Пре­да­нии учение о Страш­ном суде, чтобы это уви­деть. Люди, кото­рые по бла­го­сло­ве­нию про­дают квар­тиры, уез­жают в дале­кие деревни, заку­пают про­дукты, пыта­ясь жить абсо­лютно неза­ви­симо от внеш­него мира, — они ведь на самом деле не к Страш­ному суду гото­вятся. Зака­му­фли­ро­ван­ный мотив таких дей­ствий — это страх перед захват­чи­ком, под­со­зна­тель­ная под­го­товка к окку­па­ции другим наро­дом, а вовсе не Анти­хри­стом. Потому что Анти­христ, как известно, как раз всех накор­мит и убла­жит, и гречки будет вдо­воль. То есть эти страхи — не рели­ги­оз­ного харак­тера, в них про­яв­ля­ется пара­но­и­дально-исте­ри­че­ская болезнь обще­ства.

Новые страхи

В наше время появи­лись и совер­шенно особые страхи: нагне­та­ется бес­по­кой­ство, свя­зан­ное с «побе­дой обще­ства потреб­ле­ния», с пост­мо­дер­низ­мом и гло­ба­лиз­мом, кото­рый «уни­что­жит не только все хри­сти­ан­ское, но и чело­ве­че­ское». Есть ли осно­ва­ния бояться? Конечно, страшно, когда чело­век теряет свою сво­боду. Глав­ное, чего люди боятся, — что их сде­лают рабами. Все боятся войны, голода, нищеты. Как ни странно, гораздо меньше боятся эко­ло­ги­че­ской ката­строфы и эко­но­ми­че­ского кри­зиса. Боятся поте­рять работу — да, но кризис сам по себе никого не пугает. Наши сооте­че­ствен­ники боятся, что обес­це­нятся зар­плата и пенсия, и у них есть для этого веские осно­ва­ния. Серьез­ные опа­се­ния вызы­вают неуклон­ное удо­ро­жа­ние лекарств, меди­цин­ских услуг, оди­но­кая и бес­по­мощ­ная ста­рость. Все эти страхи реальны.

Что каса­ется эко­ло­гии, то, на мой взгляд, здесь сле­до­вало бы стра­шиться в гораздо боль­шей сте­пени. То, что про­ис­хо­дит в нашей стране, — чудо­вищно. Люди могут уни­что­жать вокруг себя все: лес, траву, воздух, воду, почву. Подъ­е­хать на машине к лесу, выва­лить помойку или вылить в траву отра­бо­тан­ное масло — обыч­ное дело. И если вы к людям подой­дете и ска­жете: «Что же вы дела­ете?!», то они сразу даже не поймут, о чем вы. Всего-то пол­тора десятка лет, как у нас появи­лась воз­мож­ность купить свой клочок земли. А ведь многие поко­ле­ния наших пред­ков были этого лишены. Когда в совет­ское время при­го­ва­ри­вали: «Все вокруг кол­хоз­ное, все вокруг мое», под­ра­зу­ме­ва­лось не «мое», а — «ничье». Земли много, хозя­ина нет, поэтому можно захлам­лять ее всеми отбро­сами. В Москве все заки­дано пив­ными бан­ками, окур­ками, жвач­ками, запле­вано. Но здесь, по край­ней мере, убор­щи­ков много, а в других горо­дах и посел­ках ничего не уби­рают, все так и валя­ется. Потом все это исти­ра­ется подош­вами и коле­сами машин, и под­ни­ма­ется пыль в воздух, попа­дая в наши глаза и уши, мы всем этим дышим. А в малень­ких пру­ди­ках моем машины, купаем собак — и детей заодно. Скла­ды­ва­ется впе­чат­ле­ние, что люди совер­шенно не осо­знают, что про­ис­хо­дит, что земля гибнет. Но глав­ный загряз­ни­тель — не люди, а госу­дар­ство и круп­ный бизнес. Горо­жане не могут так отра­вить реку, как отрав­ляет ее один только завод, сбра­сы­ва­ю­щий туда свои ядо­ви­тые отходы, и это вла­стью прак­ти­че­ски не кон­тро­ли­ру­ется.

Почему мне не страшно

Скажу о себе: мне не страшно. Не страшно потому, что Бог побе­дил мир. И если Бог этот мир, побеж­ден­ный Им, дал людям, значит, мир нам не опасен. Мы не умрем, хотя можем изрядно отра­вить себе жизнь. Мы будем жить! И потому, даже если горька будет наша жизнь в отрав­лен­ном мире, не страшно! Не страшно жить с Гос­по­дом! Сча­стье силь­нее страха! Так я чув­ствую. Чув­ствую не в без­мя­теж­но­сти, а в непре­стан­ной, еже­днев­ной борьбе помыс­лов стра­хов (самых разных) и помыс­лов радо­сти. И если страхи под­ни­ма­ются из глубин бес­со­зна­тель­ного, то радость нужно ухва­ты­вать серд­цем на взлете, в прыжке. Чтобы сорвать самое слад­кое, спелое яблоко на дереве, нужно под­прыг­нуть, взо­браться повыше. Так и здесь — чтобы вер­нуть себе радость, нужно душой при­под­няться чуть ввысь, чуть над собой, под­нять глаза вверх, уви­деть небо. Небо!

Такое, увы, при­хо­дит не сразу: потре­бо­ва­лось много усилий над собой, духов­ных поис­ков, само­по­зна­ния и пока­я­ния, пси­хо­те­ра­пии, само­дис­ци­плины, чтобы усилия эти достигли резуль­тата. «Ищите и най­дете» (Лк.11:9), — гово­рит нам Сам Гос­подь.

Стра­да­ния не больше жизни

Буря эмоций

В каждом чело­веке, даже в самом урав­но­ве­шен­ном, бурлят эмоции, кото­рые зача­стую мешают при­ве­сти в поря­док свою жизнь, мешают быть счаст­ли­вым. Конечно, сча­стье — это яркое эмо­ци­о­наль­ное пере­жи­ва­ние, оно затра­ги­вает и душу, и тело, и дух — все вместе. Но тут нужно отли­чать эйфо­рию, экстаз или эмо­ци­о­наль­ное опья­не­ние от под­лин­ной радо­сти, бла­жен­ства, сча­стья.

Чело­век время от вре­мени ока­зы­ва­ется в эйфо­рии, напри­мер когда влюб­лен. Но это ско­ро­теч­ное состо­я­ние, а не посто­ян­ная жизнь. Эйфо­рия влюб­лен­но­сти сопро­вож­да­ется повы­ше­нием уровня гор­мо­нов в крови, она свя­зана с опре­де­лен­ной хими­че­ской состав­ля­ю­щей чело­ве­че­ских эмоций, как бы неро­ман­тично это ни зву­чало. Но все это про­хо­дит через несколько меся­цев, поэтому, как мы уже гово­рили в главе о любви, пси­хо­логи не реко­мен­дуют в это время при­ни­мать реше­ние о вступ­ле­нии в брак. Надо подо­ждать, пока эмо­ци­о­наль­ная буря уля­жется.

Конечно, помимо этого могут быть самые разные состо­я­ния, кото­рые при­во­дят к ярким эмо­ци­о­наль­ным пере­жи­ва­ниям. Но они тоже про­хо­дят. Под­лин­ное чело­ве­че­ское сча­стье дли­тельно, но дело не только во вре­мени. Сча­стье тоже всегда ярко эмо­ци­о­нально окра­шено, но в нем нет опья­не­ния чув­ствами, а есть опре­де­лен­ная уме­рен­ность, осо­знан­ность и самого чув­ства, и выра­же­ния чувств, и источ­ника чувств. И глав­ное: если этот источ­ник внутри, если чело­век осо­знает, что он им обла­дает, тогда ему не нужна эйфо­рия. Он удер­жи­вает себя в радо­сти, все время с нею живет. Это образ духов­ной жизни. Это не озна­чает, что он каждый день пляшет, что он каждое утро встает с без­мя­теж­ной улыб­кой, вовсе нет. В жизни каж­дого слу­ча­ются потери, тра­ге­дии, стрессы, но счаст­ли­вый чело­век спо­со­бен сопе­ре­жи­вать, состра­дать сего­дня, здесь и сейчас, другим и спо­со­бен при­ни­мать свое горе. И это ни на день, ни на час не отлу­чает его от той радо­сти, кото­рую он в себе имеет. Однако ею он может вос­поль­зо­ваться только тогда, когда сочтет это воз­мож­ным и нужным. Эмо­ци­о­наль­ное сопе­ре­жи­ва­ние дру­гому — знак нели­це­мер­ной любви. Счаст­ли­вый чело­век несет свое сча­стье неубы­ва­ю­щим и тогда, когда сопе­ре­жи­вает дру­гому, и тогда, когда его самого пости­гают несча­стья, и тогда, когда счаст­лив с ним рядом другой. Сча­стье не стихия, но ресурс, потен­циал, «жем­чу­жина» души.

Вот такое состо­я­ние чело­века, когда он спо­со­бен сопе­ре­жи­вать другим в тот момент, когда им это дей­стви­тельно нужно, и в то же время оста­ваться в своем внут­рен­нем бла­жен­стве, в своей спо­соб­но­сти радо­ваться и быть счаст­ли­вым, — это и есть эмо­ци­о­наль­ная зре­лость. Иными сло­вами, лич­ност­ная зре­лость поз­во­ляет достичь управ­ле­ния эмо­ци­ями. Конечно, не на 100 %, не пол­но­стью, потому что у любого совер­шен­ного чело­века могут быть эмо­ци­о­наль­ные взрывы, всплески, паде­ния и т. д. Но все-таки он спо­со­бен это осо­зна­вать и спо­со­бен дей­ство­вать, даже в состо­я­нии эмо­ци­о­наль­ных подъ­емов с любым знаком, в горе или в радо­сти.

Ока­ме­нен­ное бес­чув­ствие

Ощу­ще­ние сча­стья свя­зано с пони­ма­нием своего места в мире. Невоз­можно стать счаст­ли­вым без трез­вого и сми­рен­ного узна­ва­ния себя, своей меры и того при­зва­ния, кото­рое Гос­подь посы­лает.

Но для совре­мен­ного чело­века пони­ма­ние себя — это очень трудно. Тонны глян­це­вых жур­на­лов, попу­ляр­ных бро­шю­рок, бес­чис­лен­ные тре­нинги зани­ма­ются, как кажется, лик­ви­да­цией пси­хо­ло­ги­че­ской негра­мот­но­сти именно под деви­зом «Познай себя!». Может, кому-то это и помо­гает, но, по боль­шей части, люди при­вы­кают при­стально рас­смат­ри­вать оттенки своих жела­ний, что нередко при­во­дит к болез­нен­ной сосре­до­то­чен­но­сти на себе. А она затя­ги­вает, и трудно потом из нее выбраться на свет Божий и уви­деть ближ­него.

Духов­ная зре­лость пред­по­ла­гает не только знание себя, своих жела­ний и своих чувств, но и своих осо­бен­но­стей, своих отли­чий. Зре­лость — это внут­рен­ний взор. Взор трез­вен­ный и свет­лый: «.если око твое будет чисто, то все тело твое будет светло» (Мф.6:22).

В преж­ние, доком­пью­тер­ные вре­мена было при­нято вести днев­ники, причем этим зани­ма­лись самые разные люди. Напри­мер, не только обра­зо­ван­ные барышни, писа­тели или обще­ствен­ные дея­тели вели еже­днев­ные записи, но и многие подвиж­ники, суро­вые аскеты тоже под­ви­за­лись на эпи­сто­ляр­ной ниве. Сего­дня личные записи пере­ме­сти­лись в интер­нет-днев­ники. Но, согла­си­тесь, далеко не все можно дове­рить пуб­лич­ному про­стран­ству. А для совре­мен­ного чело­века днев­ник своих чувств был бы очень поле­зен, потому что одна из про­блем, с кото­рой при­хо­дится стал­ки­ваться пси­хо­логу, это иногда частич­ное, а иногда полное неуме­ние чув­ство­вать. Нам порой при­хо­дится потра­тить год или пол­тора тера­пев­ти­че­ской работы с тем, чтобы помочь вос­ста­но­вить про­стое чело­ве­че­ское чув­ство­ва­ние. Напри­мер, мы раз­даем список чувств, потому что многие люди просто не знают, как назвать свои чув­ства; осо­бенно трудно с этим у мужчин. Спра­ши­ва­ешь: «Как вы себя сейчас чув­ству­ете?» — «Нор­мально». За этим без­ли­ким «нор­мально» иногда стоит попытка скрыть свои чув­ства, а иногда — эмо­ци­о­наль­ная пустыня. Чело­век не видит, не ощу­щает чувств, у него внутри все как будто покрыто броней. Такое «ока­ме­нен­ное бес­чув­ствие» — болезнь совре­мен­ного чело­века: оно бло­ки­рует доступ к любви, к ощу­ще­нию своей цен­но­сти. Какая там радость, какое сча­стье, если чело­век давным-давно запре­тил себе чув­ство­вать и напро­лом идет к своей цели! При­чи­нами такого душев­ного состо­я­ния явля­ются прежде всего дет­ские нев­розы, пси­хо­ло­ги­че­ские травмы и наси­лие, и пре­одо­леть их непро­сто. В этой ситу­а­ции днев­ник чувств может быть тера­пев­ти­че­ским инстру­мен­том.

Вре­мена не выби­рают

Многие сейчас гово­рят, что мы живем в какое-то особо слож­ное для пси­хики время. Пере­на­сы­щен­ный инфор­ма­цией чело­век несется на работу, а вече­ром, при­ходя домой, не может успо­ко­иться, про­дол­жает барах­таться в инфор­ма­ци­он­ном потоке, пока, нако­нец, не заснет, уронив голову на кла­ви­а­туру. В таких усло­виях разве не труд­нее обна­ру­жить в себе сча­стье?

Нет, я считаю, что ощу­тить себя счаст­ли­вым во все вре­мена было воз­можно и во все вре­мена было непро­сто. Не думаю, что наше время чем-то прин­ци­пи­ально отли­ча­ется в этом смысле: оно по-своему сложно, но по-своему просто. Даже в наше время не все люди живут в такой безум­ной суете. Мы гово­рим о горо­жа­нах, о Москве прежде всего. Но это, как известно, не все чело­ве­че­ство и даже не вся Россия. Хотя и в Москве есть много людей, кото­рые живут тихо, мед­ленно, спо­койно и без избытка инфор­ма­ции. Знаю людей, кото­рые ходят на работу, и работа у них не осо­бенно напря­жен­ная, воз­вра­ща­ются домой и ложатся спать. У них ничего не про­ис­хо­дит и ника­кого пере­на­сы­ще­ния впе­чат­ле­ни­ями и инфор­ма­цией нет. Просто все выби­рают под­хо­дя­щий образ жизни: кому-то нра­вится беготня, суета и пере­из­бы­ток инфор­ма­ции, а кому-то ком­фортно в неспеш­но­сти и покое. Ведь чело­век живет, в конеч­ном итоге, так, как хочет.

Правда, неко­то­рые так себя заго­няют, что теряют ори­ен­тиры и плохо пони­мают, что соот­вет­ствует их ритму, их тем­пе­ра­менту. Напри­мер, флег­ма­тик может ринуться в актив­ную дея­тель­ность, и ему сна­чала даже пока­жется, что он — как рыба в воде. Но не заста­вят себя ждать вспышки раз­дра­же­ния, вне­зап­ный упадок сил, а потом — ощу­ще­ние опу­сто­шен­но­сти. Хорошо, если чело­век пони­мает, что он просто ока­зался не на своей волне, сам с собой не сов­па­дает. Тогда он может сме­нить сферу дея­тель­но­сти, напри­мер, пере­стать бегать и рабо­тать из дома через интер­нет, и все посте­пенно придет в норму.

Еще такой загнан­ный, вечно спе­ша­щий горо­жа­нин пыта­ется спра­виться со стрес­сом, регу­ли­ро­вать свое эмо­ци­о­наль­ное состо­я­ние с помо­щью разных «тех­ни­че­ских средств», напри­мер, откли­ка­ется на объ­яв­ле­ние о заня­тиях йогой. Можно ли таким обра­зом пре­одо­леть нев­ро­ти­че­ские, пси­хо­ти­че­ские состо­я­ния, найти в себе некую тишину, покой? Навер­ное, да. Но только к сча­стью это не имеет отно­ше­ния. Поэтому позна­ние себя — это очень важно. Постро­ить свою жизнь без само­по­зна­ния невоз­можно.

Стра­да­ния не больше жизни

Всякие модные нынче пси­хо­тех­ники, око­ло­во­сточ­ные и пара­ре­ли­ги­оз­ные прак­тики настра­и­вают чело­века на то, чтобы избе­жать стра­да­ния. В хри­сти­ан­стве подход прин­ци­пи­ально иной.

Хри­сти­ане счи­тают, что сча­стье про­из­рас­тает из глу­бины души, где живет фун­да­мен­таль­ное духов­ное ощу­ще­ние бытия: «я есть». Это не телес­ное, не физио­ло­ги­че­ское, не пси­хо­ло­ги­че­ское, а именно духов­ное ощу­ще­ние, пере­жи­ва­ние своего бытия. И оно в своей силе, в своем пер­во­ис­точ­нике настолько силь­ное, что его не может побе­дить сово­куп­ность всех стра­да­ний. Но и это не предел. За ощу­ще­нием бытия стоит Гос­подь, кото­рый дал чело­веку жизнь. И в этом ощу­ще­нии, в этом созер­ца­нии сотво­рен­ный Богом чело­век не огра­ни­чен. Как гово­рят святые отцы, в этом созер­ца­нии чело­век не знает границ и мер, они ему не открыты. И при этом святые отцы своим опытом сви­де­тель­ство­вали, что сна­чала — жизнь, а потом ее стра­да­ния. Если нет жизни, не будет стра­да­ния, а если стра­да­ние есть, значит, жизнь есть!

Нередко мне при­хо­дится стал­ки­ваться с «неис­це­лен­ными стра­да­ни­ями». Мать плачет о погиб­шем сыне, или вдова опла­ки­вает свое горе. Но опла­ки­ва­ние ста­но­вится посто­ян­ным, «неис­це­ли­мым». Кажется, что сила горя настолько велика, что выпла­кать его нельзя.

Но это не так. Сила горя всегда меньше жизни, в кото­рой при­клю­чи­лось горе. Чело­век может избрать «горе­ва­ние» своим смыс­лом жизни, своей глав­ной зада­чей. Это эмо­ци­о­наль­ное застре­ва­ние, фик­са­ция на одной эмоции, когда все осталь­ные чув­ства подав­лены или све­дены на нет. Такое упор­ство­ва­ние в горе есть род зави­си­мо­сти, способ обре­те­ния себя, вывер­ну­тый наизнанку, проще говоря — извра­ще­ние. Горе как способ не жить в жизни.

Помочь таким людям крайне сложно, потому что они закрыты в своем горе, как в ска­фандре, как в скор­лупе, и выхо­дить оттуда не желают. Кроме того, такое горе­ва­ние зача­стую рас­це­ни­ва­ется как нрав­ствен­ный «подвиг», имеет нрав­ствен­ное оправ­да­ние, а это — под­мена духов­ной жизни. Горю­ю­щая мать или вдова мнят, что они служат таким обра­зом пре­дан­но­сти и вер­но­сти усоп­шим. А на самом деле — убла­жают себя, удо­вле­тво­ряют свою потреб­ность в эмо­ци­о­наль­ной бли­зо­сти с лич­но­стью усоп­шего, не отпус­кают его в мир иной. Им кажется, что, если отпу­стят близ­кого от своего сердца, жизнь их ока­жется пусты­ней. Вот и бере­гут свое горе как смысл жизни. А ведь душа их не пустыня, она — рай, оазис, но они не знают об этом, не знают себя.

Мне при­хо­дит на ум диалог из «Рас­тор­же­ния брака» К.С. Льюиса: там рай­ское суще­ство объ­яс­няет даме из ада, что она своей скор­бью по умер­шему сыну, своими показ­ными стра­да­ни­ями тер­ро­ри­зи­ро­вала всю семью, лишая их жизни. Адама твер­дит, что мате­рин­ская любовь — это святое!

Свя­тость и сча­стье: эти два поня­тия как будто из разных миро­по­ни­ма­нии, но они оба о чело­веке. Чело­век веру­ю­щий стре­мится к свя­то­сти; чело­век неве­ру­ю­щий стре­мится к сча­стью. Два век­тора, два пути. Пере­се­ка­ются ли они? Уверен — пере­се­ка­ются! Пере­се­ка­ются в сердце чело­века. Если сердце чисто и настро­ено на Божий «камер­тон», оно не может не быть бла­жен­ным. «Бла­женны чистые серд­цем, ибо они Богаузрят» (Мф.5:8).

Аскеза и чело­веч­ность

Хри­стиан часто уко­ряют в том, что они в боль­шин­стве своем — ханжи, а про­стые люди, мол, в эти­че­ском отно­ше­нии бывают гораздо лучше их. И дей­стви­тельно, тому, кто счи­тает себя хри­сти­а­ни­ном, нужно понять: а стал ли ты чело­ве­ком, скажем, хотя бы в антич­ном пред­став­ле­нии? Греки назы­вали четыре доб­ро­де­тели, опре­де­ля­ю­щих чело­века: рас­су­ди­тель­ность, муже­ство, уме­рен­ность и спра­вед­ли­вость. Имеет ли смысл гово­рить о том, что чело­век должен уви­деть в себе потен­циал чело­ве­че­ского, прежде чем назваться хри­сти­а­ни­ном?

Есте­ствен­ная пози­тив­ность и сверхъ­есте­ствен­ная доб­ро­де­тель

Несо­мненно, это очень важно, так как свя­зано с внут­рен­ней дина­ми­кой чело­века. В ней появ­ля­ются отдель­ные тече­ния, устрем­лен­ные в целом к единой цели, но интел­лек­ту­аль­ная и эмо­ци­о­наль­ная сферы внутри чело­ве­че­ской лич­но­сти по-раз­ному стре­мятся к сча­стью. При­род­ные каче­ства чело­века раз­ви­ва­ются в нем, стре­мясь к логосу при­роды, как гово­рил пре­по­доб­ный Максим Испо­вед­ник. То есть чело­век стре­мится достичь опре­де­лен­ной мак­симы, в нем есте­ствен­ным путем раз­ви­ва­ются осо­знан­ность, разум­ность, спра­вед­ли­вость, состра­да­ние — фор­ми­ру­ется чело­веч­ность. У того, кто тру­дится над своим харак­те­ром, уси­ли­ва­ется твор­че­ское начало, утвер­жда­ется целе­устрем­лен­ность. Но, конечно же, без муже­ства чело­век достичь нико­гда и ничего не сумеет. Но это еще не доб­ро­де­тели в хри­сти­ан­ском пони­ма­нии — это есте­ствен­ная пози­тив­ность, соот­вет­ству­ю­щая при­роде чело­века. Ведь в пол­ноте достичь пози­тив­но­сти, т. е. есте­ствен­ного дви­же­ния к добру, может лишь пре­об­ра­жен­ная при­рода.

Если же мы гово­рим о при­роде, иска­жен­ной грехом (а именно тако­вой обла­дает весь без исклю­че­ния люд­ской род), тогда мы вынуж­дены учесть два про­ти­во­по­лож­ных импульса внутри чело­века. С одной сто­роны, это наше стрем­ле­ние к поло­жи­тель­ному, к добру, а с другой сто­роны — непри­ят­ная осо­бен­ность, посто­янно пре­пят­ству­ю­щая раз­ви­тию при­род­ных качеств — наша рас­по­ло­жен­ность к греху. Но чело­ве­че­ская при­рода не пол­но­стью иска­жена грехом, а лишь частично, и вслед­ствие этого одно­вре­менно дей­ствуют и при­род­ное стрем­ле­ние к совер­шен­ству, и обрат­ный вектор, вле­ку­щий ко греху. Полу­ча­ется, что есте­ствен­ная чело­ве­че­ская пози­тив­ность наты­ка­ется на такую же гре­хов­ную чело­ве­че­скую нега­тив­ность, и эти два начала в чело­веке при­сут­ствуют всегда. Не совсем точно будет ска­зать, что в фор­ми­ро­ва­нии харак­тера эти два начала посто­янно друг с другом борются. Скорее, чело­век учится разумно суще­ство­вать вместе с ними.

Но когда мы гово­рим о доб­ро­де­тели в хри­сти­ан­ском пред­став­ле­нии, мы имеем в виду сверх­при­род­ные каче­ства, а они сами по себе в нас не про­яв­ля­ются. Именно на эти доб­ро­де­тели наце­лена хри­сти­ан­ская нрав­ствен­ность. Почему так трудно при­нять еван­гель­ские доб­ро­де­тели, осно­ван­ные на запо­ве­дях бла­женств Нагор­ной про­по­веди? Что значит, напри­мер, «бла­женны нищие духом»? Или «бла­женны пла­чу­щие» — разве будет кто-то стре­миться к этому, следуя есте­ствен­ным склон­но­стям?

Конечно же, здесь нет соот­вет­ствия при­род­ным чело­ве­че­ским каче­ствам, поэтому «есте­ствен­ным путем», без усилия, эти доб­ро­де­тели при­нять не полу­чится. Кстати, ничего подоб­ного в антич­ном пони­ма­нии нрав­ствен­но­сти, конечно же, не зву­чало.

Вместо чело­веч­но­сти — к высо­там Духа?

Сле­дует ли из этого, что хри­сти­ан­ство отри­цает при­роду чело­века и его есте­ствен­ных доб­ро­де­те­лей? Конечно же, нет.

Но мы знаем, что подвиж­ники ради сверхъ­есте­ствен­ных доб­ро­де­те­лей отка­зы­ва­лись от своих есте­ствен­ных стрем­ле­ний. Это пара­док­сально, но тем не менее это так: на вер­ши­нах созер­ца­ния Бога при­род­ная дан­ность ста­но­вится поме­хой. Поэтому не без осно­ва­ний счи­тают, что высшая аске­тика в какой-то сте­пени может про­ти­во­ре­чить есте­ствен­ной чело­веч­но­сти.

Однако свой­ства высшей аске­тики заклю­ча­ются в том, что ее невоз­можно попу­ля­ри­зи­ро­вать, упро­стить, спу­стив «уров­нем ниже». Высшая аске­тика воз­можна исклю­чи­тельно для тех, кто огром­ным духов­ным трудом и бла­го­да­тью Божьей достиг высот духов­ной жизни, и никак иначе. Беда совре­мен­ного пра­во­сла­вия заклю­ча­ется в том, что эту высшую аске­тику люди «спу­стили в подвал», при­спо­со­били к обы­ден­ной жизни, а это невоз­можно, как гово­рится, по опре­де­ле­нию. Именно поэтому высший аске­тизм чело­ве­че­ского духа стал анти­те­зой есте­ствен­ной чело­веч­но­сти в быту, в семье, в труде, в соци­аль­ных отно­ше­ниях. Воз­никла стран­ная кари­ка­тура — опро­ще­ние глу­боко духов­ной пра­во­слав­ной аскезы, про­изо­шед­шее в резуль­тате того, что об откры­тиях духа стало известно огром­ному числу непод­го­тов­лен­ных людей. Вот так и полу­чи­лось, что, с точки зрения обы­ва­теля, высшая аске­тика выгля­дит анти­че­ло­веч­ной, и не только она, но и вообще хри­сти­ан­ство в целом.

Напри­мер, известно, что неко­то­рые подвиж­ники в тяже­лой болезни отка­зы­ва­лись от лече­ния, от облег­че­ния своих стра­да­ний, поз­во­ляли болезни мучить тело. Такой посту­пок кажется про­ти­во­ре­ча­щим здра­вому смыслу: жизнь стре­мится к исце­ле­нию — подвиж­ник отка­зы­ва­ется от него, жизнь не терпит стра­да­ний — подвиж­ник стре­мится к ним. Для обыч­ных людей это выгля­дит стран­ным. Но на высо­тах духа многое кажется про­ти­во­ре­чи­вым, и понять смысл доб­ро­воль­ных стра­да­ний подвиж­ника очень трудно.

Однако то, что для подвиж­ника осмыс­ленно, для хри­сти­а­нина начи­на­ю­щего или обыч­ного миря­нина невоз­можно и небез­опасно. Подвиг — он не для каж­дого.

Сред­не­ве­ко­вье, напри­мер, стре­ми­лось очень четко раз­де­лить рели­ги­оз­ные уровни чело­ве­че­ского бытия, не пере­ме­ши­вая их. При этом всякое, конечно, слу­ча­лось, но было пони­ма­ние необ­хо­ди­мо­сти такого раз­де­ле­ния. Отре­шив­шись от мир­ской жизни, монахи зани­ма­лись духов­ным дела­нием, стре­ми­лись к обо­же­нию посред­ством непре­стан­ной молитвы и высшей аске­тики. А мир­ской чело­век нико­гда не углуб­лялся в учение об Иису­со­вой молитве, он не раз­мыш­лял о высо­ких доб­ро­де­те­лях сми­ре­ния, послу­ша­ния и отре­че­ния от своей воли. Все это спра­вед­ливо почи­та­лось уделом аске­тов. Обыч­ный же хри­сти­а­нин честно зани­мался своим делом, чаще исходя из логики чело­ве­че­ской праг­ма­тики, и его хри­сти­ан­ское дела­ние было направ­лено на испол­не­ние десяти запо­ве­дей Мои­се­е­вых, как раз и выра­жа­ю­щих воз­мож­но­сти раз­ви­тия есте­ствен­ных пози­тив­ных чело­ве­че­ских качеств, и на испол­не­ние запо­ве­дей Еван­ге­лия, выра­жа­ю­щих нечто боль­шее. Еван­гель­ская запо­ведь Христа о любви вос­при­ни­ма­лась семей­ными людьми в первую оче­редь как призыв быть более чело­веч­ными, мило­серд­ными и вни­ма­тель­ными к окру­жа­ю­щим.

Если аске­тику выне­сти на пло­щадь

Но в какой-то период все стало сме­ши­ваться. Про­изо­шло это, видимо, в XIX сто­ле­тии, когда слова пре­по­доб­ного Сера­фима Саров­ского, что целью хри­сти­ан­ской жизни явля­ется стя­жа­ние даров Свя­того Духа, были «выне­сены на пло­щадь». Тогда же про­сто­лю­дин — герой зна­ме­ни­тых «Откро­вен­ных рас­ска­зов стран­ника своему духов­ному отцу» начи­нает рас­суж­дать о плодах Иису­со­вой молитвы, будучи к этому вовсе не под­го­тов­лен­ным. Автор этих рас­ска­зов не пони­мал, что такое созер­ца­ние и молитва с точки зрения бого­сло­вия и всей пред­ше­ству­ю­щей свя­то­оте­че­ской тра­ди­ции — той самой тра­ди­ции, кото­рая, вместе с дей­ствием Боже­ствен­ной бла­го­дати, при­вела к иси­хазму пре­по­доб­ных Нила Сор­ского, Паи сия Велич­ков­ского и Сера­фима Саров­ского. Но когда высоты их духа были при­спо­соб­лены, «адап­ти­ро­ваны» обы­ва­те­лем к свет­ской жизни, вышла насто­я­щая паро­дия. «Рас­сказы стран­ника», а позже объ­ем­ные изда­ния Сергея Нилуса, став попу­ляр­ными, вно­сили дис­со­нанс в пони­ма­ние хри­сти­ан­ской нрав­ствен­но­сти. Ну а после семи­де­сяти лет ате­изма в России, после упразд­не­ния сосло­вий и раз­рыва цер­ков­ной тра­ди­ции репринты книг подоб­ного рода напол­нили цер­ков­ные лавки, и, будучи издан­ными до рево­лю­ции, они уже поэтому счи­та­лись «самыми пра­виль­ными».

Вместо даров Духа — кли­ника нев­ро­зов

Вспом­ните наших подвиж­ни­ков веры: пре­по­доб­ные Сера­фим Саров­ский и Силуан Афон­ский, архи­манд­рит Софро­ний (Саха­ров), вла­дыка Анто­ний (Блум). Их опыт аскезы напол­нен радо­стью и сле­зами уми­ле­ния, любо­вью к людям. Вот это, я думаю, плоды пре­дель­ной аске­тики, кото­рая поз­во­ляет чело­веку выйти на вер­шины бытия. И мы, под­ра­жая им, можем избрать деви­зом для себя Сера­фи­мов­ское: «Хри­стос вос­кресе, радость моя!» А можем избрать и это: «Мир во зле лежит». Все зави­сит от вашего выбора: какую веру выби­ра­ете, такой она и будет.

Но к концу XX века о стя­жа­нии Свя­того Духа стал рас­суж­дать чело­век, ничего не пони­мав­ший не только в иси­хазме, но и в самом хри­сти­ан­стве. О дарах Свя­того Духа заго­во­рили так, словно это полу­че­ние при­бавки к пенсии, кото­рую можно заслу­жить с помо­щью опре­де­лен­ной тех­но­ло­гии. Аске­тика стала вос­при­ни­маться как набор опре­де­лен­ных инстру­мен­тов, пра­вильно исполь­зуя кото­рые, можно пре­одо­леть грех и при­бли­зиться к бла­жен­ству. То, что для подвиж­ника было ожи­да­нием мило­сти Божьей, стало «тех­но­ло­гией». И вместо испол­не­ния запо­ве­дей Божьих, вместо чело­веч­но­сти рус­ский пра­во­слав­ный чело­век стал стре­миться к стя­жа­нию даров Свя­того Духа через те доб­ро­де­тели, основ кото­рых он не пони­мал и, кстати, пони­мать не осо­бенно-то и хотел. И полу­чи­лось, что хри­сти­ан­ство в России в своих запу­тан­ных выра­же­ниях стало про­ти­во­ре­чить нор­маль­ной чело­веч­но­сти.

В дей­стви­тель­но­сти в самом пра­во­слав­ном Пре­да­нии ника­кого про­ти­во­ре­чия нет, просто это разные этажи одного и того же здания. И невоз­можно верх­ний уро­вень здания постро­ить на зия­ю­щей пустоте; прежде должны быть готовы первый, второй, третий этаж… А стро­ить их тяжело, это тре­бует еже­днев­ных усилий воли. Ниж­ними эта­жами зани­маться чело­веку «высо­ко­ду­хов­ному» неин­те­ресно — резуль­таты ожи­да­ются не столь впе­чат­ля­ю­щие. Другое дело — дары Свя­того Духа, созер­ца­ние, тонкая молитва! Так вот, сразу. Но часто, к сожа­ле­нию, подоб­ное стрем­ле­ние при­во­дит в кли­нику нев­ро­зов, при­нося вместо даров пси­хозы и гал­лю­ци­на­ции.

Но даже если «высо­кое духов­ное дела­ние» не закан­чи­ва­ется столь пла­чевно, в чело­веке погло­ща­ется стрем­ле­ние к есте­ствен­ной пози­тив­ной чело­веч­но­сти, к тому самому при­род­ному логосу, выра­жа­ю­ще­муся в тру­до­лю­бии, отзыв­чи­во­сти, доб­ро­же­ла­тель­но­сти, муже­стве, спра­вед­ли­во­сти, тех каче­ствах, о кото­рых мы гово­рили вна­чале. Прежде не развив в себе чело­веч­но­сти, конечно, чело­век нико­гда и не сможет встать на путь хри­сти­ан­ской аскезы, осо­бенно если совер­шает он этот путь не в мона­стыре или в затворе, а в свет­ском обще­стве. Это внут­ри­лич­ност­ное про­ти­во­ре­чие всегда будет ощу­щаться как боле­вая точка, что, конечно, не даст ощу­ще­ния сча­стья.

Аске­тика, кото­рая ведет чело­века своим путем к пол­ноте сча­стья, — это отдель­ный раз­го­вор. Но важно понять, что в высшей своей форме аске­тика далеко не для всех доступна. Сама по себе она не явля­ется гаран­ти­ро­ван­ной дорож­кой к бес­смер­тию, потому что источ­ник сча­стья — в Хри­сто­вой победе над смер­тью, а вовсе не в инстру­мен­та­рии.

Миссия жизни

Идео­ло­гия выжи­ва­ния

То, что про­изо­шло с нашим наро­дом в XX веке, это огром­ная тра­ге­дия, резуль­та­том кото­рой явля­ется духов­ная ката­строфа. Дух людей не умер, но он ока­зался на грани исчез­но­ве­ния и поэтому при­об­рел особую форму — форму выжи­ва­ния. Эпи­гра­фом к этой духов­ной тра­ге­дии можно взять слова игу­мена Никона (Воро­бьева): «Нам оста­лось только пока­я­ние». И для многих поко­ле­ний свя­щен­ни­ков и мирян уже в наше время эти слова стали лейт­мо­ти­вом их жизни и дея­тель­но­сти.

Это можно понять, если вспом­нить, что в совет­ские годы хри­сти­а­нам запре­ща­лось соци­аль­ное слу­же­ние, мис­си­о­нер­ство, кате­хи­за­ция, вос­крес­ные школы, про­по­ведь, помощь бедным и боль­ным и так далее. Оста­ва­лись только испо­ведь и при­ча­стие. Можно было рано утром поти­хо­нечку прийти в храм, пока­яться, помо­литься, при­ча­ститься — и рас­тво­риться в толпе. Про­по­ведь запре­щена, ника­ких обсуж­де­ний, бесед со свя­щен­ни­ком, чае­пи­тий после службы — ничего нельзя. Вот как, допу­стим, 7 ноября, в день Октябрь­ской рево­лю­ции, мы слу­жили до пере­стройки? Нам при­хо­дила стро­гая инструк­ция от рай­ис­пол­кома (на самом деле из КГБ, но транс­ли­ро­вал ее рай­ис­пол­ком): «Чтобы у вас в 8 часов утра двери, ворота и калитка ограды были закрыты и на тер­ри­то­рии больше ничего не про­ис­хо­дило». Мы должны были слу­жить так, чтобы никто нас не видел и не слышал, и быстро разой­тись. И при­хо­ди­лось испол­нять: насто­я­тель давал рас­по­ря­же­ния клиру, часы читали в пол­ше­стого, в 6.10 начи­нали литур­гию так, чтобы в 7.15 при­ча­сти­лись все, потом моле­бен быстро, и всё — закрыли. Кто-то не слу­шался, но общий настрой был таков.

За несколько деся­ти­ле­тий все при­выкли жить в таких усло­виях, многие выросли с этим посла­нием: «Нам оста­лось только пока­я­ние». И для стар­шего поко­ле­ния духо­вен­ства и архи­ереев это до сих пор оста­ется насто­я­щей пра­во­слав­ной про­грамм­ной дея­тель­но­стью. Я помню, еще в 1990‑е годы, когда уже настало время рели­ги­оз­ной сво­боды, мы гово­рили про вос­крес­ные школы, про кате­хи­за­цию взрос­лых, а стар­шие свя­щен­ники реа­ги­ро­вали с подо­зре­нием: «Чего это вы выду­мали? Это какой-то бап­тизм». Кстати, спра­вед­ли­во­сти ради надо ска­зать, что бап­ти­сты, несмотря на все запреты совет­ской власти, про­дол­жали зани­маться хри­сти­ан­ским про­све­ще­нием. Им в 1960‑е годы доста­ва­лось больше, чем пра­во­слав­ным; их сажали, но они не сда­ва­лись, ходили по домам и пред­ла­гали хри­сти­ан­скую лите­ра­туру.

А уж когда кто-то из свя­щен­ни­ков в 1990–2000‑е годы ходил с мис­си­о­нер­ским словом на рок-кон­церты, это вообще вос­при­ни­ма­лось стар­шими как ужас и мра­ко­бе­сие. Как будто этого нико­гда в Церкви не было! Как будто все забыли, как, напри­мер, свя­щен­но­му­че­ник Вени­а­мин, мит­ро­по­лит Пет­ро­град­ский и Гдов­ский, ходил на заводы, к рабо­чим. Боль­ше­вики при­зы­вали к заба­стовке, орга­ни­за­ции крас­ных дружин, а он про­по­ве­до­вал о том, что надо поза­бо­титься о боль­ных рабо­чих, о вдовах, кото­рые оста­лись без кор­миль­цев, создать проф­со­юз­ные кассы и так далее, то есть вла­дыка вошел в самую гущу соци­аль­ной жизни и про­по­ве­до­вал там Христа.

Вот с этим деви­зом: «Нам остав­лено только пока­я­ние» — мы, свя­щен­но­слу­жи­тели, подо­шли к вре­ме­нам рели­ги­оз­ной сво­боды. Очень мед­ленно, с боль­шим трудом Цер­ковь начи­нает ощу­щать, что наша преж­няя идео­ло­гия, идео­ло­гия выжи­ва­ния, нас давит, тор­мо­зит, не пус­кает в буду­щее. Разу­ме­ется, речь не идет о том, чтобы забыть пока­я­ние — основу хри­сти­ан­ской жизни, но о том, чтобы пере­ме­стить акценты, убрав это «только».

«Жизнь житель­ствует»

Новая полоса в нашей жизни тре­бует уже дру­гого цер­ков­ного век­тора, кото­рый можно было бы опре­де­лить сло­вами свя­того Иоанна Зла­то­уста: «Жизнь житель­ствует». Это озна­чает, на мой взгляд, что Пра­во­сла­вие должно нести людям свет жизни во всем мно­го­об­ра­зии, как пони­мает это Цер­ковь. А утвер­жде­ние жизни — это значит утвер­жде­ние любви, брака, мно­го­ча­дия, утвер­жде­ние достатка, стро­и­тель­ство домов, рас­ши­ре­ние про­фес­си­о­наль­ной сферы, актив­ное уча­стие пра­во­слав­ных хри­стиан в разных обла­стях жизни обще­ства, в том числе в госу­дар­ствен­ном управ­ле­нии, поли­тике и биз­несе. С биз­не­сом, к слову, у нас полу­ча­ется как-то странно: с одной сто­роны, свя­щен­но­слу­жи­тели хотят, чтобы биз­не­смены стали пра­во­слав­ными и жерт­во­вали на бла­го­тво­ри­тель­ность, с другой — мы не хотим, чтобы пра­во­слав­ные стали биз­не­сме­нами.

Мы должны отчет­ливо осо­зна­вать, что у Рус­ской Церкви нико­гда не было столько сво­боды, как сейчас. Но вос­поль­зо­ваться ею она пол­но­стью еще не может. У нас, скажем, пока нет пер­спек­тив­ной про­граммы раз­ви­тия Церкви, нам кажется, что Цер­ковь сейчас должна быть при­мерно такой, как при царе Алек­сее Михай­ло­виче (как мы это пред­став­ляем). Но тра­тить силы на рекон­струк­цию не имеет смысла, надо стро­ить новую жизнь в усло­виях сво­боды. Обра­тите вни­ма­ние: то, чему посвя­щает всю свою жизнь Пат­ри­арх Кирилл, направ­лено, по сути дела, на новую Цер­ковь. Понятно, что речь не идет о нару­ше­нии цер­ков­ной тра­ди­ции, апо­столь­ского пре­ем­ства. Но посмот­рите — все новые доку­менты, кото­рые Цер­ковь при­няла: о соци­аль­ной кон­цеп­ции, о правах и досто­ин­стве чело­века, об ино­слав­ных и многие другие, — все эти собор­ные поста­нов­ле­ния были бы немыс­лимы в доре­во­лю­ци­он­ной Церкви. И тон этим доку­мен­там задан даже не Пат­ри­ар­хом Кирил­лом и не его духов­ным настав­ни­ком мит­ро­по­ли­том Нико­ди­мом (Рото­вым); он задан Помест­ным собо­ром нашей Церкви 1917–1918 годов. В то время это был пик раз­ви­тия сво­боды Церкви. Важно сего­дня про­дол­жить эту линию. Мне кажется, что в первую оче­редь надо поза­бо­титься об обра­зо­ва­тель­ной про­грамме для под­го­товки нового духо­вен­ства, кото­рое должно быть мис­си­о­нер­ски настро­ено, кото­рое бы более всего думало о том, как доне­сти Еван­гель­скую весть до самых разных людей — моло­дежи, школь­ни­ков, рабо­чих, чинов­ни­ков, врачей, учи­те­лей. Пока этого, к сожа­ле­нию, еще нет; пока мы живем так, как будто «нам оста­лось только пока­я­ние».

Ведь если так, то тогда не нужно думать о любви, неза­чем всту­пать в брак, думать о бого­сло­вии семьи, бого­сло­вии интим­ных отно­ше­ний, бого­сло­вии вос­пи­та­ния и так далее. Если нам оста­лось только пока­я­ние, тогда нам не нужны мно­го­чад­ные семьи. Ведь Цер­ковь с амвона и с обще­ствен­ных трибун при­зы­вает: «Рожайте больше детей!» А зачем? Если Цер­ковь живет в послед­ние вре­мена, тогда не нужно ни в брак всту­пать, ни детей рожать. Оста­ется просто пере­ждать это время с тем, чтобы встре­тить конец света. Ведь что сейчас часто слы­шишь от моло­дых? «Ну я приду в храм, мне скажут: “Этого нельзя, того нельзя”». Таким моло­дой чело­век зача­стую видит лицо Церкви. С таким под­хо­дом нам не стоит рас­счи­ты­вать на цер­ков­ную миссию. Мы, конечно, при­вле­чем таким обра­зом неко­то­рых людей, кото­рые согла­сятся на то, чтобы все время пере­жи­вать чув­ство вины, усердно каяться ит. д. А боль­шин­ство не пойдут, скажут: «Ну да, мы верим в Бога. Мы даже счи­таем себя хри­сти­а­нами. Но все эти запреты в вашей Церкви, посто­ян­ная аскеза и само­би­че­ва­ние — не для нас».

Если же мы про­по­ве­дуем любовь к Церкви, к семье, к детям и так далее, тогда давайте ори­ен­ти­ро­ваться на другой взгляд. Тогда должно быть пра­во­сла­вие радо­сти, пра­во­сла­вие любви и сча­стья… А может ли вообще быть пра­во­сла­вие сча­стья? Это не ересь? Смотря как пони­мать сча­стье. Если ожи­дать, что все будет хорошо (знаете, как девушки гово­рят: «Ну скажи, что все будет хорошо!»), то это миф. И Пра­во­сла­вие, конечно, дело иметь с ним не будет.

Сча­стье — Пасха

А если под сча­стьем пони­мать пол­ноту жизни, то да, это как раз про нас, потому что ничего более воз­вы­шен­ного, чем еван­гель­ские строки, больше не напи­сано: «войди в радость гос­по­дина твоего» (Мф.25:21). А совре­мен­ное бого­сло­вие вла­дыки Анто­ния Сурож­ского?

Оно тоже про­ни­зано радо­стью от встречи с Живым Богом. Очень важная миссия Пра­во­сла­вия сего­дня — не просто ска­зать, а пока­зать людям своей жизнью: «Вот наша вера — вера радо­сти и жизни». Разу­ме­ется, мы пони­маем, что в жизни много тра­гич­ного, печаль­ного, доста­точно и греха, и стра­стей, и у нас есть пра­во­слав­ная про­грамма борьбы со стра­стями и с грехом. Но у нас есть и другая про­грамма — утвер­жде­ния жизни и сча­стья. Она особая, не такая, как у этого мира: не через удо­воль­ствия, не через все­доз­во­лен­ность, а через осо­зна­ние своей при­роды, своих вза­и­мо­от­но­ше­ний с Богом и вос­пи­та­ние себя. Поэтому мы гово­рим о пра­во­сла­вии жизни. Сколько бы ни было в жизни горя, а радо­сти все равно больше.

Мы при­выкли к слову «сча­стье», упо­треб­ляем его часто, к месту и не к месту. Но не надо быть линг­ви­стом, чтобы заду­маться над про­ис­хож­де­нием этого слова: в основе его — корень «часть». «Сча­стье» — как часть чего-то боль­шего, общего. Чего же? Думаю, для хри­стиан оче­видно и радостно обна­ру­жить, что «сча­стие» и «при­ча­стие» — одно­ко­рен­ные и по смыслу очень близ­кие слова. Участ­вуя в таин­стве Евха­ри­стии, при­ни­мая при­ча­стие, мы ста­но­вимся частью Тела Хри­стова, соеди­ня­емся с Ним — и так входим в пол­ноту сча­стья.

Сча­стье по-хри­сти­ан­ски — это Пасха! Вос­кре­се­ние Хри­стово — это победа жизни над смер­тью, это победа любви над враж­дой. Сча­стье хри­сти­а­нина — это уве­рен­ность в бес­смер­тии, упо­ва­ние на жизнь, на любовь.

Сквозь все стра­да­ния мира сча­стье светит, потому что Хри­стос побе­дил смерть! Оно светит сквозь чер­ноту пре­да­тельств и цинизма, потому что Гос­подь есть любовь! Сча­стье нико­гда не уходит из сердца чело­ве­че­ского, потому что Бог Своею бла­го­да­тью при­сут­ствует в каждом сердце. И даже тогда, когда послед­няя надежда уте­кает со сле­зами, капля сча­стья тихо напо­ми­нает чело­веку, что оно есть.

Сча­стье будет све­тить всегда, потому что любовь побеж­дает уныние и страх, потому что любовь силь­нее, потому что любовь, как гово­рит апо­стол Павел из своего опыта, «нико­гда не пере­стает» (1Кор.13:8).

Об авторе

Про­то­и­е­рей Андрей Лоргус — клирик храма Свя­ти­теля Нико­лая на Трех Горах, прежде служил в храме Илии Обы­ден­ного, в Высоко-Пет­ров­ском мона­стыре, в пси­хо­нев­ро­ло­ги­че­ском интер­нате.

Родился в 1956 году. Рабо­тал сле­са­рем, буль­до­зе­ри­стом, ста­ра­те­лем, груз­чи­ком, лабо­ран­том, двор­ни­ком, сто­ро­жем, чтецом в храме.

В 1982 году окон­чил факуль­тет пси­хо­ло­гии МГУ. В 1988 году руко­по­ло­жен в дья­коны. В 1991 году окон­чил Мос­ков­скую духов­ную семи­на­рию. В свя­щен­ники руко­по­ло­жен в 1993 году.

Был дека­ном факуль­тета пси­хо­ло­гии Рос­сий­ского пра­во­слав­ного уни­вер­си­тета Иоанна Бого­слова. С 1996 года пре­по­дает антро­по­ло­гию и хри­сти­ан­скую пси­хо­ло­гию в МГУ, в Рос­сий­ском пра­во­слав­ном уни­вер­си­тете, в Инсти­туте хри­сти­ан­ской пси­хо­ло­гии. В насто­я­щее время явля­ется рек­то­ром Инсти­тута хри­сти­ан­ской пси­хо­ло­гии. Читает автор­ские курсы: «Пра­во­слав­ная антро­по­ло­гия», «Духов­ный путь лич­но­сти», «Бого­сло­вие языка и речи», «Пси­хо­па­то­ло­гия рели­ги­оз­ной жизни» и другие.

Зани­ма­ется пси­хо­ло­ги­че­ским кон­суль­ти­ро­ва­нием. Глав­ные направ­ле­ния науч­ных инте­ре­сов — пси­хо­ло­гия лич­но­сти и семей­ная пси­хо­ло­гия.

С 2010 года читает лекции по семей­ной пси­хо­ло­гии в интер­нете на плат­форме Webinar.

изда­тель­ство “Никея”

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки