В чем истинное счастье

свящ. Ф. Пре­об­ра­жен­ский

Опыт выяс­не­ния вопроса с хри­сти­ан­ской точки зрения

Я — путь, истина и жизнь.
Слова Христа Спа­си­теля
.

I

Мы пере­жи­ваем послед­ние годы нашего века. Насту­пает полный важ­но­сти и серьез­ного зна­че­ния час, когда чело­ве­че­ству над­ле­жит сде­лать попытку нрав­ствен­ного само­со­зна­ния, свести счеты своих умствен­ных и нрав­ствен­ных капи­та­лов, и с серьез­ною вдум­чи­во­стью, с воз­мож­ным бес­при­стра­стием огля­нув­шись на дожи­ва­е­мый век, совер­шить акт все­сто­рон­ней нрав­ствен­ной само­про­верки, — этого необ­хо­ди­мого момента в исто­рии и лич­ного и обще­ствен­ного про­гресса. Перед поро­гом нового при­бли­жа­ю­ще­гося века так необ­хо­димо и полезно серьез­ное и вдум­чи­вое раз­мыш­ле­ние о том, чем жило и живет чело­ве­че­ство нашего века, чтобы по общим свой­ствам его жизни и харак­тера пред­со­зер­цать буду­щие пути его жизни и нрав­ствен­ного раз­ви­тая в дали, покры­той таин­ствен­ной заве­сой буду­щего.

К печаль­ным и груст­ным резуль­та­там при­хо­дит вдум­чи­вый наблю­да­тель, обо­зре­вая пест­рую, полную внеш­него блеска и внут­рен­него нестро­е­ния кар­тину жизни совре­мен­ного чело­ве­че­ства. Это век тех­ни­че­ского богат­ства и духов­ной нищеты. Это век кото­рый, при всем вели­чии и тор­же­стве чело­ве­че­ского разума в обла­сти поло­жи­тель­ного знания, остав­ляет в насле­дие своему пре­ем­нику печаль­ное созна­ние своего пол­ного бес­си­лия в ука­за­нии таких иде­а­лов, кото­рые дали бы жизнь жаж­ду­щему обнов­ле­ния чело­ве­че­ству. В эффект­ной золо­той раме, зали­тая элек­три­че­ским светом стоит перед нами эта груст­ная кар­тина людей с оску­дев­шей верой, заглох­шими иде­а­лами хри­сти­ан­ства, изжи­тыми надеж­дами, с поте­рян­ною любови к жизни, — людей, среди общего горя от внеш­них бед­ствий, столь отте­ня­е­мого внеш­ним блес­ком ком­форта сынов новей­шей куль­туры, раз­ди­ра­е­мых внут­рен­ней мукой вечных вопро­сов, этой мучи­тель­ной духовно — нрав­ствен­ной жаждой, для уто­ле­ния кото­рой, наука не в силах найти источ­ники живой воды. Век пора­зи­тель­ного тор­же­ства чело­ве­че­ского разума в обла­сти победы над при­ро­дою, в сфере мате­ри­аль­ного и реаль­ного, и век рели­ги­оз­ного и нрав­ствен­ного оску­де­ния, иссяк­шего фило­соф­ского, худо­же­ствен­ного и мораль­ного твор­че­ства. В рели­ги­оз­ном отно­ше­нии чело­ве­че­ство пере­жи­вает серьез­ный кризис. Блед­неет блеск и сла­беет сила като­ли­че­ства, не смотря на все искус­ствен­ные меры, при­ни­ма­е­мые его слу­жи­те­лями для под­ня­тия его пада­ю­щего авто­ри­тета. Все яснее ста­но­вится его ложное хри­сти­ан­ство, не смотря на вешний блеск и твер­дость его цер­ков­ной орга­ни­за­ции Про­те­стан­тизм, верный своему внут­рен­нему прин­ципу, веду­щему к раз­дору и раз­но­мыс­лию, идет по пока­той плос­ко­сти раз­ло­же­ния. Вместо рели­ги­оз­ного объ­еди­не­ния про­те­стант­ские страны являют кар­тину раз­де­лив­ше­гося цар­ства. Некому под­дер­жать чистое хри­сти­ан­ство, когда даже пред­ста­ви­тели офи­ци­аль­ной церкви, пас­торы открыто выра­жают свое отри­ца­ние лич­ного Бога. Склон­ная, по-види­мому, к кон­сер­ва­тизму англий­ская цер­ковь, уже давно раз­де­лив­ша­яся и про­дол­жа­ю­щая делиться, почти бес­сильна при­оста­но­вить струю раци­о­на­лизма, кото­рая начи­нает втор­гаться в послед­нее время в рели­ги­оз­ное созна­ние англий­ского народа. Фран­ции не скоро опра­виться от гибель­ных, роко­вым обра­зом явля­ю­щихся в ее обще­ствен­ной нрав­ствен­но­сти жизни, плодов ее лег­ко­мыс­лен­ной эман­си­па­ции от всякой рели­гии. Трудно пред­ста­вить себе то мно­го­об­ра­зие общин и сект, ту при­чуд­ли­вую форму их веро­ва­ний и внеш­ней орга­ни­за­ции, какую пред­став­ляет рели­ги­оз­ная жизнь Аме­рики. Но и везде пред­ста­ви­тели офи­ци­аль­ной церкви, за немно­гими исклю­че­ни­ями, только холод­ным при­зна­нием офи­ци­аль­ного кате­хи­зиса и чисто фор­маль­ным уча­стием в цер­ковно-обря­до­вой жизни обна­ру­жи­вают свою внеш­нюю связь с цер­ко­вью, в душе нося убеж­де­ния и веро­ва­ния, кото­рыми не далеко до ате­изма и кото­рые, во всяком случае, поте­ряли хри­сти­ан­скую окраску. В среде пред­ста­ви­те­лей сво­бод­ных про­фес­сий и интел­ли­гент­ного труда, руко­во­ди­те­лей юно­ше­ства и стре­мя­ще­гося к само­об­ра­зо­ва­нию обще­ства, мы видим не только рав­но­ду­шие к вечным рели­ги­оз­ным вопро­сам, но прямое насмеш­ли­вое отно­ше­ние к тому, что состав­ляет сущ­ность хри­сти­ан­ства, во имя истины, науки и сво­боды. В срав­ни­тельно темных и непро­све­щен­ных народ­ных массах, наряду с прак­ти­че­ским ниги­лиз­мом, плодом про­по­веди непри­знан­ных «осво­бо­ди­те­лей» чело­ве­че­ства от власти тьмы, живет темное и неве­же­ствен­ное суе­ве­рие, и дру­зьям хри­сти­ан­ства пред­стоит труд­ная задача внут­рен­него мис­си­о­нер­ства.

Мнимые друзья чело­ве­че­ства, ослеп­лен­ные верой в силу и вели­чие разума, оду­шев­лен­ные будто бы любо­вью к чело­ве­че­ству, в кото­ром они бы желали видеть духов­ное един­ство вместо тяже­лых сцен рели­ги­оз­ной вражды сде­лали все, чтобы поко­ле­бать всякий рели­ги­оз­ный авто­ри­тет, и вместо жела­е­мого всеми един­ства веры рабо­тали на пользу един­ства неве­рия, един­ства индиф­фе­рен­тизма.

Эман­си­пи­ро­вав от вся­кого рели­ги­оз­ного вли­я­ния нрав­ствен­ное созна­ние чело­ве­че­ства, дис­кре­ди­ти­ро­вав, по-види­мому, хри­сти­ан­ство, как и всякую рели­гию, в их основ­ных поло­жив­ших, наука сама взя­лась за изу­че­ние закона нрав­ствен­ной жизни, стре­мясь дать им авто­ри­тет­ное науч­ное обос­но­ва­ние. Увле­чен­ная тор­же­ством своего успеха в сфере мате­ри­ально — прак­ти­че­ского знания, наука пере­шла предел своей ком­пе­тен­ции и взя­лась за дело, в кото­ром недо­ста­точно было и ее метода, и ее науч­ной силы, и обна­ру­жила свою духов­ную ску­дость и бес­си­лие. Стре­мясь постро­ить нрав­ствен­ное учение на незыб­ле­мых осно­ва­ниях точной науки, непо­ко­ле­би­мом осно­ва­нии есте­ство­зна­ния, наука уни­что­жила всякую нрав­ствен­ность и раз­но­об­ра­зием своих системе, кото­рые вели между собою оже­сто­чен­ную борьбу, обна­ру­жила не только бес­си­лье мысли, при­жа­той слепой верой в точные факты, но и подо­рвала зна­че­ние вся­кого нрав­ствен­ного авто­ри­тета. Плоды этой мораль­ной бес­прин­цип­но­сти, с одной сто­роны, и печаль­ным жертвы увле­че­ния нрав­ствен­ными выво­дами новей­ших теорий морали, постро­ен­ных на осно­вах есте­ство­зна­ния, с другой сто­роны, уже отме­чены на стра­ни­цах лите­ра­туры. Мораль­ные прин­ципы, про­ве­ден­ные в жизнь, при­вели к плодам, гибель­ным для той теории, кото­рая их пред­ло­жила. Вместо доли уча­стия в обще­ми­ро­вой нрав­ствен­ной задаче, — вла­гать свой труд в дело нрав­ствен­ного про­гресса чело­ве­че­ства и при свете хри­сти­ан­ской морали рабо­тать для его целей, — наш век отме­чает себя в исто­рии, как время оску­де­ния нрав­ствен­ного твор­че­ства. Ряд теорий, веду­щих к созна­тель­ному обос­но­ва­нию морали эго­изма, так бле­стяще закон­чился этой вполне цини­че­ской тео­рией Ницше, в кото­рой нрав­ствен­ное оску­де­ние нашего века нашло свое край­нее выра­же­ние.

Вместе с тем мысль, увле­чен­ная слепой верой в факты и факты, при­жа­тая своим одно­сто­рон­ним мето­дом к обла­сти внеш­него и мате­ри­аль­ного, обна­ру­жила всю ску­дость фило­соф­ского твор­че­ства. Дух его, под­ни­мав­шей чело­ве­че­ство над види­мым и реаль­ным в область иде­аль­ной твор­че­ской мысли, иссяк, и вместе с этим умствен­ным и нрав­ствен­ным оску­де­нием иссякло и худо­же­ствен­ное твор­че­ство. В дека­дент­стве и сим­во­лизме нашли себе выра­же­ние эта ску­дость худо­же­ствен­ного твор­че­ства и блед­ность наших худо­же­ствен­ных иде­а­лов.

Полна мало отрад­ных явле­ний и поли­ти­че­ская и соци­ально-эко­но­ми­че­ская жизнь чело­ве­че­ства. В обла­сти меж­ду­на­род­ных отно­ше­ний мы не достигли ничего кроме хорошо воору­жен­ного мира, — мира, дер­жа­щего наго­тове жесто­кий меч… Столь сильно зани­ма­ю­щее совре­мен­ные умы соци­ально-эко­но­ми­че­ские вопросы, от реше­ния кото­рых ставят в зави­си­мость все судьбы чело­ве­че­ства, достигли в наше время наи­боль­шей остроты, но улуч­ше­ние соци­ально-эко­но­ми­че­ского строя идет далеко не с тем успе­хом, каким обна­де­жи­вали чело­ве­че­ство его руко­во­ди­тели. Своими про­ти­во­ре­чи­выми, друг друга уни­что­жа­ю­щими тео­ри­ями, своими раз­но­ре­чи­выми про­ек­тами, от осу­ществ­ле­ния кото­рых эти руко­во­ди­тели ожи­дают наступ­ле­ния все­об­щего сча­стья на земле, они на самом деле, едва ли что сде­лали для тех высо­ких целей, какими они, по-види­мому, оду­шев­лены, и их бле­стя­щие утопии очень и очень далеки от дей­стви­тель­но­сти. Они забыли, что одними внеш­ними мерами, каковы бы они ни были, нельзя уни­что­жить этой оже­сто­чен­ной борьбы эго­из­мов, этой изоб­ре­тен­ной наукой и воз­ве­ден­ной ею в непре­лож­ный закон борьбы за суще­ство­ва­ние. Эффектны их уто­пи­че­ские мечты о даль­ней­ших веках, кото­рые про­дол­жат с такою любови их работу, но дей­стви­тель­ность не дает сил верить их прав­до­по­доб­но­сти и осу­ще­стви­мо­сти.

Доста­точно этих общих ука­зан­ных нами черт рели­ги­озно-нрав­ствен­ного и сосально- эко­но­ми­че­ского состо­я­ния совре­мен­ного чело­ве­че­ства, чтоб не оши­биться отно­си­тельно печаль­ных послед­ствий его, столь замет­ных теперь, при исходе нашего века.

Все­об­щее оску­де­ние рели­ги­оз­ных веро­ва­ний и нрав­ствен­ных убеж­де­ний, кото­рые состав­ляют живую основу всякой живой и энер­гич­ной дея­тель­но­сти, обост­ря­е­мое тяже­лыми явле­ни­ями окру­жа­ю­щих бед­ствий и зла, при­вело чело­ве­че­ство к самому без­от­рад­ному пес­си­мизму, кото­рый про­яв­ля­ется в жизни самыми печаль­ными послед­стви­ями. Наука в неко­то­рых ото­шед­ших обанк­ро­ти­лась; обма­нуты надежды, кото­рые воз­ла­га­лись на нее с ее заман­чи­выми обе­ща­ни­ями. Рели­ги­оз­ная вера изжита; дей­стви­тель­ность раз­ру­шает все утопии. В уме и сердце не оста­лось ничего завет­ного и доро­гого. Цен­ность жизни ока­за­лась фаль­ши­вой. Жизнь есть арена слепой погони за при­зрач­ным сча­стьем. Люди стре­мятся вверх по крутой лест­нице, где на каждой сту­пени стоят маня­щие кубки, на дне кото­рых посто­янно ока­зы­ва­ется горечь. Муки тщет­ных стрем­ле­ний сме­ня­ются скукой разо­ча­ро­ва­ния. Повсюду борьба, рев­ность, зависть, глу­пость и злоба. Каждая дорога и каждое поприще есть сцена стра­да­ния. Можно прийти в отча­я­ние, если заду­маться о том, какие беды угро­жают нам еже­ми­нутно, висят незримо над голо­вой, изви­ва­ются среди нас змеями и щел­кают челю­стями отвра­ти­тель­ных дра­ко­нов. Мы живем по истине на поле бес­ко­неч­ного сра­же­ния; вся земля покрыта ране­ными. Чтобы видеть это, доста­точно обра­тить вни­ма­ние на боль­ницы, тюрьмы, углы нищеты, на явные и тайные слезы чело­ве­че­ства. Отсюда, из нашего обы­ден­ного суще­ство­ва­ния, можно взять мате­риал для опи­са­ния ада. (См. ст. «Страх смерти» К. Яроша, «Русск. Вести.» 1898 г. Январь стр. 53). Вот убеж­де­ния, к каким, под сово­куп­ным воз­дей­ствием многих причин, пришло чело­ве­че­ство в наши дни, и нена­висть к жизни заме­нила собою любовь к ней, кото­рая жила в чело­ве­че­стве, не смотря на окру­жа­ю­щее зло, вдох­нов­ля­е­мая теперь — увы! — поте­рян­ной верой в бес­смер­тие души. «Умираю, потому что не нашел смысла жизни», «надо­ело жить» — вот слова сла­бо­воль­ных жертв, задох­нув­шихся в мрач­ной атмо­сфере скеп­ти­цизма и без­ве­рия, — вот почти посто­ян­ный мотив все более и более уве­ли­чи­ва­ю­щихся само­убийств.

Состо­я­ние чело­ве­че­ства было бы очень без­от­радно и без­на­дежно, если бы среди все­об­щих нрав­ствен­ных суме­рек не яви­лись слабые про­светы воз­мож­ного для чело­ве­че­ства пово­рота на истин­ный путь, в своих осно­вах нося­щий живо­твор­ную силу и вечное зна­че­ние кото­рого так было забыто и поте­ряно. Мрак ночи сгу­ща­ется перед рас­све­том, и мы готовы при­вет­ство­вать надежду на зарож­да­ю­щийся свет, кото­рый так нужен, кото­рого так жаждут люди, еще не уга­сив­шие в себе поры­вов к истин­ным целям жизни. Едва заметно про­би­ва­ется эта бод­ря­щая струя живо­твор­ной воды, едва пока­зы­ва­ются моло­дые всходы, но нельзя не заме­тить той внут­рен­ней работы, кото­рая про­ис­хо­дить в лучших людях, ее симп­то­мов и про­яв­ле­ний, кото­рые горят надеж­дой на лучшее буду­щее.

Посмот­рим на эти симп­томы и обод­рим свои надежды.

Долгое гос­под­ство пози­тив­ного направ­ле­ния в науке, столь гибельно отра­зив­ше­еся в чело­ве­че­стве, не могло, однако, окон­ча­тельно истре­бит в нем потреб­ность высших иде­аль­ных инте­ре­сов и целей в жизни. Духов­ная жажда, ложно уто­ляв­ша­яся науч­ными тео­ри­ями, заме­нив­шими преж­ние веро­ва­ния, потре­бо­вала чистой воды. «Гони при­роду в дверь, она влетит в окно», — эти слова равно имеют силу и отно­си­тельно духов­ной при­роды чело­века. При­су­щая чело­ве­че­скому духу неис­ко­ре­ни­мая потреб­ность веры стала выры­ваться наружу. Она прежде всего выра­зи­лась в том разо­ча­ро­ва­нии в полной силе разума и науки, отзвуки кото­рого слышны повсюду. Сама наука в лице своих все более и более уве­ли­чи­ва­ю­щихся пред­ста­ви­те­лей при­знала свое банк­рот­ство в той обла­сти, где она пред­по­ла­гала гос­под­ство­вать, и начи­нает обра­щать мысль чело­ве­че­ства к гони­мой прежде вере. В обла­сти мораль­ных отно­ше­ний слова «нрав­ствен­ный долг», «аль­тру­изм», «любовь», «само­по­жерт­во­ва­ние», «нрав­ствен­ная цель жизни» стали не преж­ними сло­вами с тайным смыс­лом, ничего не име­ю­щим общего с их дей­стви­тель­ным смыс­лом, а фор­му­лами, в кото­рых заметна новая свежая струя нрав­ствен­ного созна­ния. И в науке и лите­ра­туре раз­да­ются сперва робкие, а потом и оду­шев­лен­ные при­зывы к нрав­ствен­ному обнов­ле­нию, источ­ник кото­рого с похваль­ной откро­вен­но­стью ука­зы­ва­ется в забы­том, пре­зи­ра­е­мом хри­сти­ан­стве. Воз­рож­да­ются, мало по малу, рели­ги­оз­ные инте­ресы, ожив­ля­ются нрав­ствен­ные вопросы, и жизнь жаждет новых основ и пре­об­ра­зо­ва­ния. В обла­сти соци­ально-эко­но­ми­че­ской, успех внеш­них мер и пред­при­я­тий, направ­лен­ных к уста­нов­ле­нию долж­ных границ между борю­щи­мися сто­ро­нами, все более и более ста­вится в зави­си­мость от внут­рен­него пре­об­ра­зу­ю­щего умы и сердца нрав­ствен­ного про­цесса. Вопросы о смысле и цели жизни ста­вятся с глу­бо­кой жаждой истины, и мысль начи­нает под­ни­маться над узкою и мер­кан­тиль­ною мора­лью в область высших задач и целей. Вера в бес­смер­тие, эта отрада изму­чен­ного злом мира сердца, начи­нает робко заяв­лять свои права. Отдель­ные лич­но­сти, объ­еди­нен­ные общим жела­нием нрав­ствен­ного воз­рож­де­ния, соеди­ня­ются в кружки и обще­ства с высо­кими целями нрав­ствен­ного само­вос­пи­та­ния. Со всех сторон раз­да­ется ожив­лен­ный призыв к энер­гич­ной борьбе с неду­гами нрав­ствен­ной бес­прин­цип­но­сти и мрач­ного неве­рия в Бога, идеалы, людей и жизнь. Лучшие люди при­зы­ва­ются к упор­ной аске­ти­че­ской работе над собою, чтобы бла­го­творно влиять на ищущих света в жизни лич­но­стей.

Правда, это все слабые намеки, робкие надежды, неуве­рен­ные шаги. Правда, что истин­ные пути и цели еще далеко не сознаны в их чистом виде… И это не уди­ви­тельно… Слиш­ком долго было все­об­щее ослеп­ле­ние перед разу­мом, слиш­ком долго отуча­лось от хри­сти­ан­ства созна­ние чело­ве­че­ства, слиш­ком глу­бо­кие следы оста­вили недуги века в духов­ной орга­ни­за­ции совре­мен­ного чело­века. Чело­ве­че­ство не в силах сразу отре­шиться от той пута­ницы, какую про­из­вела в его умах и серд­цах пере­жи­ва­е­мая эпоха, и долго еще заметны будут следы старых иде­а­лов и теорий, кото­рый, сме­ши­ва­ясь с эле­мен­тами нового учения, обра­зуют особое пере­ход­ное состо­я­ние. Лучшим выра­зи­те­лем этого пере­ход­ного состо­я­ния, пред­став­ля­ю­щего плод внут­рен­ней работы в людях конца нашего века, явля­ется наш оте­че­ствен­ный писа­тель, граф Л. Н. Тол­стой, кото­рый после своей жиз­нен­ной ката­строфы, заклю­чив­шей его увле­че­ния вея­ни­ями нашего века, отыс­кав поте­рян­ный им смысл жизни в пере­стро­ен­ном по своему пони­ма­нию хри­сти­ан­ском миро­воз­зре­нии, явился талант­ли­вым, смелым и вооду­шев­лен­ным про­по­вед­ни­ком нрав­ствен­ного обнов­ле­ния. Как бы ни отно­си­лись совре­мен­ники к его попыт­кам воз­бу­дить дрем­лю­щее созна­ние рус­ского обще­ства, никто не может отри­цать, что в нем харак­терно нашли выра­же­ние и преж­ние увле­че­ния, от кото­рых он осво­бо­дился только на словах, и новые чаяния, направ­лен­ные совре­мен­ным чело­ве­че­ством к хри­сти­ан­ству, пусть очень дале­кие от чистого хри­сти­ан­ства, но все же более и более к нему при­бли­жа­ю­щи­еся. Пусть еще смутна для пони­ма­ния чело­ве­че­ства истин­ная цель чело­ве­че­ской жизни, как это пока­зы­вают новей­шие, так часто теперь появ­ля­ю­щи­еся книги и бро­шюры, посвя­щен­ные веч­ному вопросу о чело­ве­че­ском сча­стье, так назой­ливо сто­я­щему в наши дни перед созна­нием… Пусть блуж­да­ю­щая мысль, не обра­ща­ясь к чистому источ­нику новой жизни, забре­дет иногда в дебри обнов­лен­ного буд­дизма или при­спо­соб­лен­ной по науч­ным меркам тео­со­фии, — пусть она с нераз­бор­чи­во­стью, свой­ствен­ной мучи­тель­ной жажде, бро­са­ется ко всяким источ­ни­кам, чтобы уто­лить свою жажду, — слово «жажду» про­из­не­сено чело­ве­че­ством, источ­ник истин­ной жизни почти осо­знан, работа нача­лась…

Таким обра­зом, на пороге насту­па­ю­щего века чело­ве­че­ская мысль может, при­ка­са­ясь к таин­ствен­ной завесе, скры­ва­ю­щей от нас буду­щее, обра­титься к нему с очень важ­ными запро­сами и чая­ни­ями. Пусть исчез­нет навсе­гда это идо­ло­по­клон­ство перед разу­мом, для кото­рого открыты самые широ­кие гори­зонты в той обла­сти, где он дей­стви­тельно может цар­ство­вать во всем блеске своего вели­чья! Пусть все больше и больше раз­го­ра­ется духов­ная жажда в чело­ве­че­стве, находя окон­ча­тель­ное уто­ле­ние в вечных гла­го­лах Того, Кто имел власть ска­зать о себе: Я — истина, путь и жизнь! Только в духов­ной атмо­сфере веры и любви найдет чело­ве­че­ство вечные и неиз­мен­ные основы истин­ной жизни.

II

Из вопро­сов, кото­рые поста­вила совре­мен­ная, ищущая исхода, чело­ве­че­ская мысль и на кото­рых яснее всего выра­зи­лись и симп­томы про­ис­хо­дя­щей ныне внут­рен­ней работы и основ­ные недо­статки ее направ­ле­ния, мы изби­раем для нашей беседы этот старый, но вечно новый и, в наши дни осо­бенно живо постав­лен­ный вопрос, о чело­ве­че­ском сча­стье, личном и обще­че­ло­ве­че­ском.

Сча­стье! Едва ли в оби­ходе слов совре­мен­ного чело­века есть другое слово, кото­рое бы с такою силою, как бы элек­три­че­ского тока, каса­лось той тайной муки, какую носит в глу­бине сердца чело­век нашего вре­мени. Это оно, раз­ви­тое или не най­ден­ное, уве­ли­чи­вает наши клад­бища преж­де­вре­мен­ными моги­лами людей поте­ряв­ших любовь к жизни. Это оно — пред­мет глу­бо­ких тайных дум и пла­мен­ных молитв совре­мен­ной матери, сму­щен­ной все более и более уве­ли­чи­ва­ю­щимся коли­че­ством моло­дежи, без веры, без надежд, без любви, без опоры и при­вя­зан­но­сти к жизни. Это оно — тайная мечта вся­кого совре­мен­ного суще­ства, темь более жадная и голод­ная, чем дальше отстоит от идеала дей­стви­тель­ность. Это оно — един­ствен­ное слово, кото­рое с таким глухим недо­ве­рием, таким сар­каз­мом, но в тоже время и с тща­тельно скры­ва­е­мой надеж­дой выслу­ши­ва­ется совре­мен­ными преж­де­вре­мен­ными пес­си­ми­стами из лиц моло­дого поко­ле­ния, кото­рые успели разо­ча­ро­ваться в жизни, почти ее не начав. Сча­стье лич­но­сти и сча­стье чело­ве­че­ства — вот тайные пру­жины дея­тель­но­сти, упор­ной и мучи­тель­ной, кото­рую с нерв­но­стью, дохо­дя­щею до болез­нен­но­сти, без руля и без ветрил, с чере­ду­ю­щи­мися момен­тами отча­я­ния и надежды, ведут совре­мен­ные люди. В чем истин­ная жизнь, в чем сча­стье — эти вопросы с воз­буж­ден­но­стию ста­вятся всюду и так или иначе реша­ются в совре­мен­ной лите­ра­туре. Одна книга выхо­дит за другой, отве­чая на жадные запросы ищу­щего сча­стья чело­ве­че­ства.

Я не стану подробно раз­би­рать тех книжек и брошюр по зани­ма­ю­щему нас вопросу, кото­рых так не мало появи­лось в послед­нее время на нашем книж­ном рынке. Я скажу про них лишь одно: все они вну­шены любо­вью к чело­ве­че­ству, заклю­чают много дель­ных и глу­бо­ких мыслей, но вот одна их общая черта: они едва одно или два слова гово­рят о зна­че­нии в жизни чело­ве­че­ства той живо­твор­ной силы, кото­рую мы назы­ваем хри­сти­ан­ством. Умал­чи­вая об этой исто­ри­че­ской силе чело­ве­че­ского раз­ви­тия, об этом дви­га­теле нрав­ствен­ного раз­ви­тия каждой чело­ве­че­ской лич­но­сти, эти книги пред­ла­гают чело­ве­че­ству создать воз­мож­ное для него сча­стье на осно­вах, кото­рые выду­маны и про­ве­дены к жизни той самой силой, о кото­рой они, полные или бес­со­зна­тель­ного или замал­чи­ва­е­мого ими вли­я­ния хри­сти­ан­ских иде­а­лов, совер­шенно не гово­рят, но, лишен­ные внут­рен­ней воз­мож­но­сти понят идеалы хри­сти­ан­ские во всей их чистоте и небес­ном вели­чии, они пред­став­ляют нам жалкие отблески того света, кото­рому они не могут прямо смот­реть в лицо. И оттого это — слабые намеки, обес­цве­чен­ные подо­бия, блуж­да­ю­щие попытки. Про­свет­лен­ные живо­твор­ным светом хри­сти­ан­ства, эти эле­менты чело­ве­че­ского сча­стья, ука­зы­ва­е­мые дру­зьями чело­ве­че­ства, явля­ются во всей своей силе и пло­до­нос­но­сти только тогда, когда попа­дают в родив­шую их бла­го­дат­ную атмо­сферу хри­сти­ан­ской веры. Вос­пол­нит в слабой попытке суще­ствен­ные недо­четы этих во мно­же­стве рас­про­стра­ня­ю­щихся в наши дни книжек — состав­ляет нашу задачу, и к хри­сти­ан­скому реше­нию вопроса о чело­ве­че­ском сча­стье я при­вле­каю ваше вни­ма­ние.

Но вот я уже слышу воз­ра­же­ние, кото­рое я слышал ранее, чем при­сту­пил к своей работе. Хри­сти­ан­ство и сча­стье! Да что может быть общего между рели­гией неба и тем­ными стрем­ле­ни­ями гоня­ю­ще­гося за плот­скими инте­ре­сами чело­ве­че­ства? Что общего между хри­сти­ан­ским аске­тиз­мом и любо­вью к жизни, как ее пони­мает осу­е­тив­шийся чело­век? Что общего между бла­жен­ством и земным сча­стьем, когда это послед­нее, по-види­мому, даже отри­ца­ется во имя пер­вого? Что общего между печаль­ными тонами тяго­те­ю­щей к небу и скуд­ной чело­ве­че­скими радо­стями хри­сти­ан­ской жизни и пест­рыми рос­кош­ными крас­ками вооду­шев­лен­ной любо­вью к жизни кар­тины, рису­е­мой меч­тами чело­ве­че­ства? Что может ска­зать хри­сти­ан­ство и его слу­жи­тель о сча­стье?

Я не стану осо­бенно отве­чать на это воз­ра­же­ние в кото­ром, по-види­мому, при своем бла­го­го­ве­нии к хри­сти­ан­ству выра­жа­ется такое грубое и, к сожа­ле­нию, довольно часто встре­ча­ю­ще­еся в наши дни пони­ма­ние хри­сти­ан­ства. Отве­том на эти недо­уме­ния будет мое чтение.

При всем раз­но­об­ра­зии пред­ла­га­е­мых совре­мен­ному чело­ве­че­ству формул сча­стья, все они схо­дятся в одной общей черте — опре­де­ляют общую сущ­ность чело­ве­че­ского сча­стья, его логи­че­скую схему, почти оди­на­ково. И это понятно. Не смотря на живое раз­но­об­ра­зие инди­ви­ду­аль­ных черт умствен­ных обра­зов людей всех времен, умствен­ная жизнь их идет по общим всем неиз­мен­ным зако­нам. Столь же неиз­мен­ные общие законы заправ­ляют и всею душев­ною жизнью чело­века, при всем раз­но­об­ра­зии нрав­ствен­ных физио­но­мий, раз­но­об­ра­зии умствен­ного и нрав­ствен­ного склада отдель­ных единиц. Понятно, что и все чело­ве­че­ство схо­дится в общем опре­де­ле­нии сущ­но­сти того сча­стья, за фан­та­сти­че­скими при­зра­ками спе­ци­аль­ных выра­же­ний кото­рого оно лихо­ра­дочно гонится, не смотря на то, что согласно умствен­ному и нрав­ствен­ному складу, усло­виям общего умствен­ного, рели­ги­оз­ного и нрав­ствен­ного раз­ви­тия, отдель­ные пони­ма­ния и тре­бо­ва­ния жизни напол­няют эту общую фор­мулу таким живым и раз­но­об­раз­ным содер­жа­нием, что они могут отри­цать друг друга и, при­ве­ден­ные в жизнь, при­но­сят вместо сча­стья нена­висть к жизни. В чем же состоит эта общая фор­мула сча­стья? Чув­ство сча­стья состоит в ощу­ща­е­мом внутри чело­века, в тай­ни­ках его суще­ства, чув­стве насла­жде­ния жизнию, жиз­не­ра­дост­но­сти, бла­жен­ства и любви к жизни, — кото­рое в чело­веке явля­ется как плод внут­рен­него и внеш­него рав­но­ве­сия, воз­мож­ной гар­мо­нии удо­вле­тво­ря­е­мых потреб­но­стей инди­ви­ду­аль­ной лич­но­сти, сооб­разно запро­сам, предъ­яв­ля­е­мым сте­пе­нью ее умствен­ного и нрав­ствен­ного раз­ви­тия. Сча­стье чело­века внутри его: в этом согласны все, и раз­ли­чие между отдель­ными лич­но­стями состоит лишь в ука­за­нии тех эле­мен­тов, кото­рые должны вхо­дить, как необ­хо­ди­мые звенья золо­той цепи сча­стья. Отно­си­тельно этих эле­мен­тов также суще­ствует воз­мож­ное для такого вопроса одно­об­ра­зие в ука­за­нии тех, наи­бо­лее общих, обще­че­ло­ве­че­ских эле­мен­тов, из соче­та­ния кото­рых могло бы сло­житься воз­мож­ное на земле сча­стие совре­мен­ного чело­века. Таковы ука­зы­ва­е­мые боль­шин­ством совре­мен­ных писа­те­лей эле­менты: любовь к науке, любовь к искус­ству, любовь к при­роде, слу­же­ние добру, слу­же­ние обще­ству, слу­же­ние чело­ве­че­ству, физи­че­ский, умствен­ный и нрав­ствен­ный труд, дружба, семья, воз­мож­ное физи­че­ское и душев­ное здо­ро­вье. Кажется, что в этих эле­мен­тах ука­заны все суще­ствен­ные запросы чело­ве­че­ского суще­ства, и чело­ве­че­ству ничего не оста­ется, как после­до­вать умным и дель­ным сове­там совре­мен­ных тео­ре­ти­ков сча­стья. Но вот в чем суще­ствен­ный недо­ста­ток этих попы­ток ука­зать чело­ве­че­ству един­ствен­ную основу воз­мож­ного чело­ве­че­ского сча­стья. Несмотря на всю серьез­ность и науч­ную обос­но­ван­ность этих поло­же­ний рас­кры­тых на почве точных данных вся­кого опыта, несмотря на все­ору­жие авто­ри­те­тов науки из всех обла­стей пси­хо­ло­гии, этики, физио­ло­гии, исто­рии, фило­со­фии, меди­цины п гиги­ены и вообще есте­ство­зна­ния, кото­рые так гор­дятся своим вели­чием и побе­до­нос­но­стью, — несмотря на все это, ука­зан­ные меха­ни­че­ски соеди­нен­ные эле­менты пред­став­ляют нам не живого чело­века, а машину, для кото­рой собраны почти все состав­ные части, но кото­рой не хва­тает объ­еди­ня­ю­щей ее части живо­твор­ной силы, для кото­рой в ее мерт­вом мате­ри­але не дано заро­дыша живой твор­че­ской души, спо­соб­ной дать этим мерт­вым эле­мен­там жизнь, объ­еди­нить их в общем жиз­нен­ном токе, сде­латься источ­ни­ком, дви­га­те­лем и силой все­сто­рон­ней вооду­шев­лен­ной сов­мест­ной дея­тель­но­сти этих эле­мен­тов, про­из­ве­сти то, что, про­ни­кая все эти отдель­ные части, дей­стви­тельно дало бы так страстно иско­мое совре­мен­ным чело­ве­че­ством сча­стие.

И его, это страстно иско­мое сча­стье, дает вся­кому жаж­ду­щему истинно поня­тое хри­сти­ан­ство, не то, кото­рое ныне выдают за него, не эта уди­ви­тель­ная, смесь пара­док­сов и поло­же­ний, в кото­рых хри­сти­ан­ского одни лишь слова, скры­ва­ю­щие тайный смысл совер­шенно нехри­сти­ан­ских воз­зре­ний, не эта под­делка, кото­рая дер­зает назы­ваться истин­ным смыс­лом хри­сти­ан­ства, поте­рян­ного людьми, — а то чистое и бес­при­мес­ное Хри­стово учение, кото­рое пре­об­ра­зило мир и дало чело­ве­че­ству столько вели­ких нрав­ствен­ных харак­те­ров, познав­ших бла­жен­ство истин­ного хри­сти­ан­ского сча­стья на нашей тер­ни­стой земле, и кото­рое доселе и всегда есть живой источ­ник воды, уто­ля­ю­щий всякую жажду на веки, — воды теку­щей чрез путь этой жизни в жизнь вечную и с собой несу­щей и сча­стье жизни земной, и бла­жен­ство жизни небес­ной.

«Стран­ная вещь, — гово­рит один из при­знан­ных чело­ве­че­ством умов (Мон­те­с­кье), что хри­сти­ан­ская рели­гия, не имея, кажется, другой, цели кроме бла­жен­ства в загроб­ной жизни, обес­пе­чи­вает вполне земное сча­стье». Мы, напро­тив, в этом не нахо­дим ничего стран­ного. Это вполне есте­ственно про­ис­те­кает из самой сущ­но­сти хри­сти­анств, как благой вести с неба бедной земле. Бог наде­лил чело­века любо­вью в жизни и вло­жили в его сердце, полное высо­ких потреб­но­стей ко всему свет­лому, доб­рому и пре­крас­ному, живое стрем­ле­ние рас­кры­вать пол­ноту этой жизни в удо­вле­тво­ре­нии всех закон­ных потреб­но­стей своей духовно-телес­ной при­роды. Вся пси­хо­фи­зи­че­ская орга­ни­за­ция чело­века была при­спо­соб­лена к тем высо­ким целям, кото­рых дости­гать на бес­ко­неч­ном про­стран­стве веков над­ле­жало чело­ве­че­ству с его высо­кими запро­сами духа и сердца. Вера в Бога, непре­стан­ное обще­ние чело­ве­че­ского суще­ства с источ­ни­ком всякой жизни — истины, добра и кра­соты, насла­жде­ние кра­со­тами при­роды, раз­но­об­раз­ный труд, направ­лен­ный к пра­виль­ному рас­кры­тию всех физи­че­ских, умствен­ных и нрав­ствен­ных сил, обще­ние между срод­ными по духу, цели и зада­чам суще­ствами, в семье, дружбе, обще­стве, вза­им­ное вос­пол­не­ние не доста­ю­щего среди окру­жа­ю­щих во всех сферах обще­че­ло­ве­че­ских потреб­но­стей — вот содер­жа­ние жизни, кото­рое ука­зано было чело­ве­че­ству основ­ными чер­тами его духовно-телес­ной при­роды. Из этого соче­та­ния для чело­века есте­ственно должно было про­ис­те­кать то чув­ство внут­рен­него удо­вле­тво­ре­ния, кото­рое с полным правом может быть названо сча­стьем. Рай — это символ пол­ного сов­па­де­ния зем­ного сча­стья и небес­ного бла­жен­ства. Но рай был поте­рян, и тщетно блуж­дал чело­век, пыта­ясь воз­вра­тить себе поте­рян­ный рай и обре­сти земное сча­стье. Та потря­са­ю­щая ката­строфа, кото­рая одна только в состо­я­нии объ­яс­нить этот уди­ви­тель­ный тра­ги­че­ский разлад в чело­ве­че­ском суще­стве, эту непо­нят­ную смесь добра и зла, света и тьмы, кра­соты и без­об­ра­зия, все — то, что обра­тило землю — увы! — не в тщетно иско­мый рай, а в подо­бие ада, — она, эта ката­строфа, внесла в жизнь чело­ве­че­ства ту темную и мрач­ную полосу, кото­рую, все более и более сгущая, люди сочли един­ствен­ной долей их ужас­ного суще­ство­ва­ния и, блуж­дая в ее потем­ках, не могли выбраться на истин­ный путь. Остатки света в чело­ве­че­стве были бес­сильны про­све­тить для него темные пути. Чело­ве­че­ство выби­ва­лось из сил жаж­дало, искало, хотело, и нако­нец благая весть с неба про­воз­ве­стила новый и един­ствен­ный путь полу­чить поте­рян­ный рай. Еди­но­род­ный Сын Божий сходит на землю, томив­шу­юся во мраке, и с Ним сходит свет на землю. Хри­стос вопло­ща­ется, при­ни­мая чело­ве­че­скую при­роду в ее нор­маль­ном, неис­ка­жен­ном грехом виде, и живет на земле чело­ве­че­ской жизнью бла­го­слов­ляя скром­ную долю нашего зем­ного суще­ство­ва­ния. Он бла­го­слов­ляет бед­ность, при­ни­мает уча­стие в земных радо­стях, живет радо­стями и скор­бит скор­бями чело­ве­че­ства. И Своею лич­но­стью, и Своим уче­нием он про­по­ве­дует при­ше­ствие цар­ства Божия, а цар­ство Божие может при­не­сти с собою только сча­стье, только мир, только бла­жен­ство. Хри­стос не пере­со­здает чело­ве­че­ской при­роды, омра­чен­ной долгим раб­ством греху, — Он не уни­что­жает на земле чело­ве­че­ского горя, болезни и смерти, Он не пере­стра­и­вает чело­ве­че­ского строя не уни­что­жает насиль­ственно обще­че­ло­ве­че­ских бед­ствий; Он знает, что то семя цар­ства Божия, кото­рое он бро­сает, вырас­тит в древо, под сенью кото­рого найдут себе отраду и сча­стье народы, есте­ственно пере­рож­да­ясь и пре­об­ра­зу­ясь, — что закваска, бро­шен­ная Им в мир, про­из­ве­дет такое бро­же­нье, что и личный мир каж­дого чело­века и общая жизнь чело­ве­че­ства полу­чить новое и мощное направ­ле­ние по новому пути, кото­рый при­не­сет чело­ве­че­ству сча­стье на земле и бла­жен­ство на небе. Истин­ное сча­стье на земле — это то цар­ство Божие, кото­рое есть внутрь вся­кого чело­века и дается ищу­щему как Божий дар, как мир, струя небес­ной жизни, как чудная песня их горних селе­ний, — ощу­ща­ется внутри как гар­мо­ния духа, пре­тво­рен­ного силой Хри­сто­вой, опло­до­тво­рив­шей все лучшие и высшие про­яв­ле­ния чело­ве­че­ской души. Это — мир души, про­щен­ной Богом и при­ми­рен­ной с Ним, — это бла­жен­ство духа в обще­нии любви с источ­ни­ком любви, это — радость сво­боды выпу­щен­ного на про­стор родных полей узника, это — сча­стье удо­вле­тво­рен­ной духов­ной и нрав­ствен­ной алчбы и жажды… Вечно горя­щая звезда небес­ного идеала, ука­зу­ю­щая свет­лую даль вся­кого суще­ство­ва­ния, идет пред слу­жи­те­лем Креста Хри­стова и ведет его путями этой земной жизни, на кото­рых каждый шаг его при­бли­же­ния к иде­аль­ной цели сопро­вож­да­ется тем высо­ким чув­ством внут­рен­него бла­жен­ства, кото­рое одно может дать на земле ощу­ще­ние сча­стья, — ведет чрез воз­мож­ное сча­стье на земле к пол­ному сча­стью и бла­жен­ству на небе.

На этом земном пути что отни­мает хри­сти­ан­ство от тех свет­лых радо­стей, от тех чистых насла­жде­ний, каких алчет на земле наше сердце? Ничего. На этом пути хри­сти­ан­ство что дает чело­ве­че­ству во всем, что каса­ется его выс­шего блага? Все. Это мы пока­жем на сле­ду­ю­щих стра­ни­цах.

Итак, мы ука­зали общую схему чело­ве­че­ского сча­стья, в том его смысле, какой при­дает ему истин­ное хри­сти­ан­ство; мы нашли, что хри­сти­ан­ство сходно с совре­мен­ными тео­ре­ти­ками сча­стья ука­зы­вает его внутри чело­ве­че­ского духа, но обос­но­вы­вает его глубже и, связуя его с веч­ными целями чело­ве­че­ского суще­ство­ва­ния, при­дает ему твер­дую основу и более жиз­нен­ную силу. Но это замет­нее будет для нас, когда мы обра­тимся к рас­смот­ре­нию того, как отно­сится истин­ное хри­сти­ан­ство ко всем ука­зан­ным в совре­мен­ных книгах о сча­стье эле­мен­там, соче­та­ние кото­рых дает чело­ве­че­ству иско­мое им сча­стье.

III

В любви к истине, в свет­лой обла­сти про­све­ще­ния, в насла­жде­ниях умствен­ного позна­ния научают нас искать сча­стья совре­мен­ные учи­теля. Они не нахо­дят слов, чтобы вос­петь вос­тор­жен­ный гимн знанию и науке, и в своем покло­не­нии перед разу­мом и наукой готовы дойти до рели­ги­оз­ного экс­таза. Свет разума — вот начало жизни, полной смысла. Про­све­ще­ние — вот лекар­ство против всех духов­ных неду­гов. Насла­жде­ние интел­лек­ту­аль­ное — вот что спо­собно дать чело­веку сча­стье. Мы не будем оспа­ри­вать этих поло­же­ний. Хри­сти­ан­ство, и ничто другое, воз­вы­сило и оду­хо­тво­рило эту любовь чело­века к истине и знанию; смотря на разум чело­ве­че­ский, как на отра­же­ние разума Боже­ствен­ного, оно окры­лило чело­ве­че­ский ум в его полете в бес­ко­неч­ные пре­делы знания; оно открыло своим воз­вы­шен­ным уче­нием широ­кие гори­зонты, вло­жило любовь к совер­шен­ство­ва­нию в сфере знания. Мы глу­боко согласны, что —

Все добрые мысли, слова и деяния
Свер­ша­ются нами при свете позна­ния,
Все добрые мысли, слова и деяния
К бла­жен­ству ведут, побеж­дают стра­да­ния.

Кн. Цер­те­лев.

но утвер­ждаем, что это глу­бо­кое зна­че­ние света знания и науки может иметь место только тогда, когда это знание и наука не пре­ры­вают духов­ной связи с той вели­кой силой, кото­рая их воз­ро­дила, т. е. силой хри­сти­ан­ства. Чтобы понять истин­ное зна­че­ние знания, обра­тимся к одному древ­нему муд­рецу, кото­рый доста­точно изве­стен чита­ю­щему обще­ству по ложным ссыл­кам на него таких учи­те­лей нрав­ствен­но­сти, как Шопен­гауэр и Л. Тол­стой. Мы имеем в виду автора той непо­ня­той мно­гими книги, кото­рая носить у нас назва­ние Еккле­зи­а­ста. В этой книге содер­жится живая, про­чув­ство­ван­ная испо­ведь одной вет­хо­за­вет­ной лич­но­сти, кото­рой по силе его даро­ва­ния и поло­же­ния в мире при­шлось пере­жить все, увле­че­ния своей эпохи. Подобно Л. Тол­стому, пове­дал он нам мучи­тель­ную свою исто­рию. «И предал я сердце мое тому — гово­рить он, — чтобы иссле­до­вать и испы­тать муд­ро­стью все, что дела­ется под небом» (Еккл. I, 13). Он видел все дела, какие дела­ются под солн­цем; его сердце видело много муд­ро­сти и знания, так что он при­об­рел муд­ро­сти больше всех, кото­рые были прежде над Иеру­са­ли­мом». (I, 14—16). И что же? Бес­си­лие и огра­ни­чен­ность чело­ве­че­ского разума отрав­ляли все его иска­ния истины. После тяже­лых и мучи­тель­ных поис­ков за тео­ре­ти­че­скою исти­ною, после лихо­ра­доч­ных умствен­ных блуж­да­ний в полу­свете истины и мраке заблуж­де­ний, Еккли­зи­аст нашел, что «не может чело­век постиг­нут дел, кото­рые дела­ются под солн­цем, сколько бы не тру­дился в иссле­до­ва­нии» (III, 11; VIII, 17). Если и бывают такие само­уве­рен­ные муд­рецы, кото­рые гово­рят, что знают все, то это ложь (VIII, 17) и им смело можно про­ти­во­по­ста­вить искрен­них Сокра­тов, кото­рые знают только то, что они ничего не знают, — в чем и созна­ются. Но даже и в обла­сти того отно­си­тель­ного знания, какое дано в удел чело­веку, — в этой обла­сти, кото­рая явля­ется малень­ким ост­ров­ком среди необъ­ят­ного океана непо­знан­ного, иссле­до­ва­тель натал­ки­ва­ется на массы ошибок и про­ма­хов, достав­ля­ю­щих ему стра­да­ния.

Но если стрем­ле­ния к муд­ро­сти и знанию отрав­ля­ются горь­ким созна­нием своей огра­ни­чен­но­сти и бес­си­лия, кото­рые не только сужи­вают в роко­вые гра­ницы эти стрем­ле­ния, но и сеют на пути к знанию терния ошибок и про­ма­хов, то это горь­кое созна­ние пере­хо­дит в скорбь, когда вместе с умно­же­нием позна­ния нарож­да­ются новые вопросы, кото­рых не в силах раз­ре­шить чело­век. «Кто умно­жает позна­ния, умно­жает скорбь» (I, 19). Жажда чело­века к знанию неуто­лима. Само­уве­ренно, несмотря на посто­ян­ное созна­ние, что обре­заны крылья чело­ве­че­ского ума, шагая чрез ошибки и про­махи, чело­век идет напро­лом вперед и потом со скор­бью оста­нав­ли­ва­ется перед рядом новых вопро­сов, кото­рых не обнять и не раз­ре­шить само­уве­рен­ному муд­рецу. И вот чело­век похо­дит на того, кто хотел бы ковшом исчер­пать океан. Раз­ви­тый и обо­га­щен­ный позна­ни­ями ум муд­реца яснее видит все несо­вер­шен­ства своей умствен­ной орга­ни­за­ции, все про­ти­во­ре­чия своего отры­воч­ного знания, все несо­вер­шен­ства и ненор­маль­но­сти в мире физи­че­ском и нрав­ствен­ном, и вместе свое бес­си­лие в борьбе с послед­ними1. Неве­же­ство и незна­ние не знает этих умствен­ных мук, этой борьбы сомне­ний и про­ти­во­ре­чий, этой тоски и стра­да­ний при виде огнен­ного херу­вима, охра­ня­ю­щего вход в тот рай муд­ро­сти, где весь уни­верс и космос позна­ются во всей пол­ноте. Вот посему во многой муд­ро­сти много печали (1, 19).

В самом деле, не знания ли его поста­вили перед его взором мучи­тель­ную анти­тезу тлен­но­сти чело­ве­че­ского бытия и вечно сто­я­щего и не исче­за­ю­щего меха­низма при­роды, где все кру­го­вра­ща­ется и повто­ря­ется по ритму стро­гой закон­но­сти (1, 4)? Не изу­че­ние ли явле­ний при­роды, где нет ничего нового, открыло ему наи­бо­лее ярко, что и чело­ве­че­ская куль­тура под­вер­жена тому же закону, и навело его на мысль, оправ­дан­ную опытом чело­ве­че­ства, им изу­чен­ным что и в сфере чело­ве­че­ского труда и дея­тель­но­сти нет про­гресса, что люди воз­об­нов­ляют лишь старое в под­нов­лен­ном виде и лишь пита­ются роко­вой иллю­зией, когда это под­нов­лен­ное старое счи­тают за новое, еще не бывшее под солн­цем? (I, 9 — 11). Не муд­рость ли его открыла ему тягост­ную для само­лю­бия зави­си­мость чело­века от его при­роды, закона вре­мени и все­об­щего физи­че­ского порядка (III, 1 —11)? Не муд­рость ли его поро­дила в его   душе пре­тен­зию иметь пре­иму­ще­ство перед глуп­цом и невеж­дою и не сама ли она раз­била эту иллю­зию пре­иму­ще­ства, когда открыла, что мудрый уми­рает наравне с глупым и забы­ва­ется в потом­стве также скоро, как и глупец (II, 15 —16)? Не она ли, подав­лен­ная фактом смерти, ока­за­лась бес­силь­ной свя­зать этот ужас­ный физи­че­ский жребий всего живу­щего с инстинк­тив­ным стрем­ле­нием чело­века к веч­но­сти (III, 11) и при­вела его душу в ужас­ное состо­я­ние сомне­ния отно­си­тельно бес­смерт­ного назна­че­ния чело­века, уми­ра­ю­щего наравне со скотом (III, 19—21)? Не она ли рас­крыла ему все чело­ве­че­ские заблуж­де­ния, обна­жила все царя­щие над людьми иллю­зии, обри­со­вала ему все ужас­ные про­ти­во­ре­чия в жизни между иде­а­лом и дей­стви­тель­но­стью, натолк­нула на нераз­ре­ши­мые для нее вопросы о судь­бах пра­вед­ных и нече­сти­вых (VII, 15; VIII, 10, 14; IX, 11), — столь пора­жав­ших своей кажу­щейся неспра­вед­ли­во­стью рели­ги­оз­ных и мыс­ля­щих людей всех времен, осо­бенно вет­хо­за­вет­ных, — и не она ли сама пока­зала все свое бес­си­лье «выпря­мить кривое и вос­пол­нить недо­ста­ю­щее» в обла­сти физи­че­ского миро­по­рядка и нрав­ствен­ной жизни чело­ве­че­ства (I, 15; VII, 13)? Не она ли сама, нако­нец, рас­крыла свою соб­ствен­ную огра­ни­чен­ность, свое бес­си­лье, свою погре­ши­мость, и сперва гордая и само­уве­рен­ная, потом пришла к само­от­ри­ца­нию?

Итак, муд­рость Еккле­зи­а­ста наста­вила мно­же­ство вопро­сов, но ни одного из них не раз­ре­шила, — рас­крыла мно­же­ство ненор­маль­но­стей в мире физи­че­ском и нрав­ствен­ном, но ни одной из них не объ­яс­нила и не испра­вила. Осо­знав свое бес­си­лие постиг­нуть дела, совер­ша­ю­щи­еся под солн­цем, и испра­вить «кри­визны» физи­че­ского и нрав­ствен­ного мира, она раз­била само­уве­рен­ную иллю­зию Еккле­зи­а­ста, в муд­ро­сти и зна­ниях искав­шего само­до­вле­ю­щего блага, и отри­ца­ньем самой себя пока­зала всю сует­ность стрем­ле­ний к ней. Скорбь, как резуль­тат созна­ния бес­си­лия, огра­ни­чен­но­сти и ничто­же­ства своей муд­ро­сти, скорбь, как резуль­тат при­зна­ния бес­цель­но­сти и бес­пло­дия жиз­нен­ных стрем­ле­ний в муд­ро­сти найти личное сча­стье и смысл жизни — вот то настро­е­ние, кото­рое овла­дело душой Еккле­зи­а­ста, когда он свел счеты со своими умствен­ными блуж­да­ни­ями.

Но увы! это не личная его неудача. Его тяже­лое чув­ство личной скорби пере­хо­дит в чув­ство скорби миро­вой, когда он, при­смот­рев­шись к жизни других людей, нашел, что такова участь и всех муд­ре­цов, что скорб­ное созна­ние бес­пло­дия всех иска­ний истины и бес­плодно потра­чен­ных сил на борьбу с физи­че­скими и нрав­ствен­ными несо­вер­шен­ствами есть роко­вой удел всех мыс­ля­щих людей, взяв­шихся за это «тяже­лое заня­тие», за эту «тяжкую муку» (I, 13), как он назы­вает стрем­ле­ние людей к муд­ро­сти и зна­ниям и их умствен­ные блуж­да­ния без надежды выбраться на путь все­объ­яс­ня­ю­щей истины.

И вот он, в чув­стве глу­бо­кой скорби, озирая стра­даль­че­ским взором и свои личные, а затем и обще­че­ло­ве­че­ские стрем­ле­ния к муд­ро­сти, уныло вос­кли­цает:

Все суета, суета бес­по­лез­ная,
Духа боль­ного том­ле­ние!2

Рели­ги­оз­ная идея спасла его; при свете веры побе­дил он и свой скеп­ти­цизм в обла­сти знания и свой пес­си­мизм в вопросе о жизни.

Так рас­суж­дал древ­ний мудрец при состо­я­нии знания и муд­ро­сти его вре­мени. Но что же мы скажем о совре­мен­ной науке? За нас отве­тят многие пред­ста­ви­тели совре­мен­ной мысли, кото­рые в наш век покло­не­ния перед разу­мом, не теряя ува­же­ния к вели­чию чело­ве­че­ского разума и своей любви к науке, нашли в себе сме­лость выска­зать про­те­сты против ее чрез­мер­ных при­тя­за­ний в обла­стях, ее веде­нию не под­ле­жа­щих. Таковы Брю­не­тьер, Дю-буа-Рей­монд, Кар­пен­тер и др. Пора­зи­тельны эти голоса, все более и более уве­ли­чи­ва­ю­щи­еся, именно в конце нашего века, когда культ разума нахо­дил себе столько жрецов и поклон­ни­ков. При­зывы бро­сить эту слепую веру в разум, это раб­ское покло­не­ние перед наукой раз­да­ются все чаще и чаще. Когда наука, от хри­сти­ан­ства полу­чив­шая свое воз­рож­де­ние, в своем ослеп­ле­нии всту­пила в гре­хо­па­де­ние своим жела­нием «быть, яко бози», отре­ши­лась от его вли­я­ния и пошла своим путем, воз­вы­шая против хри­сти­ан­ства про­тест во имя сво­боды и разума, она лишила себя живо­твор­ного вли­я­ния этой силы, и, не смотря на все свои успехи в обла­сти знания, должна была прийти к горь­кому созна­нию своего бес­си­лия решить вопросы, кото­рые мучают чело­ве­че­ство, — вопросы полные нрав­ствен­ного зна­че­ния, от реше­ния кото­рых зави­сит сама жизнь. И вот вместо того, чтобы слу­жить истин­ному про­све­ще­нию людей и вместе их сча­стью, она яви­лась источ­ни­ком таких идей и убеж­де­ний, кото­рые внесли в чело­ве­че­ское сердце внут­рен­нюю муку. Она раз­ру­шила веру в Бога, эту силу чело­ве­че­ской жизни, и взамен не дала ничего. Она раз­ру­шила веру в бес­смер­тие и при­ко­вала чело­ве­че­ский ум к этой бедной земле, оста­вив чело­века в жертву бес­плод­ным мукам отча­я­ния. Во имя среды и наслед­ствен­но­сти она уни­что­жила поня­тие сво­боды и нрав­ствен­ной вме­ня­е­мо­сти. Своими тео­ри­ями она раз­вен­чала чело­века и отдала его в раб­ство его живот­ным свой­ствам. Своими уто­пи­ями об улуч­ше­нии обще­ствен­ного строя она разо­жгла хищ­ни­че­ские инстинкты, пожрала мно­же­ство жертв, при­не­сен­ных ей поклон­ни­ками, и, насу­лив рог изоби­лия, обма­нула все надежды. Уче­нием о борьбе за суще­ство­ва­ние она поко­ле­бала нрав­ствен­ную устой­чи­вость и вместо нрав­ствен­ных тре­бо­ва­ний и любви дала про­стор и обос­но­ва­ние эго­изму, самому хит­рому и утон­чен­ному. Она раз­ру­шила все завет­ное и доро­гое, а послед­ним ее словом была без­от­рад­ная песня пес­си­мизма, кото­рая, при всем раз­но­об­ра­зии своих напе­вов и моти­вов, ноет об одном конце вся­кого суще­ство­ва­ния — небы­тии после дей­стви­тельно ужас­ного бытия при свете науки. Лите­ра­тура уже дала нам те печаль­ные типы, какие поро­дила совре­мен­ная наука, отре­шив­ша­яся от всяких хри­сти­ан­ских идей, и жизнь с каждым днем выбра­сы­вает новые и новые жертвы печаль­ного вли­я­ния той силы, кото­рую назы­вают светом. Мы не пре­уве­ли­чи­ваем. Во имя любви к науке мы при­зы­ваем ее к ее гра­ни­цам, к ее источ­нику, в кото­ром найдет она свое истин­ное зна­че­ние и потом сослу­жит чело­ве­че­ству службу, достой­ную ее имени. Да,

Не плоть, а дух рас­тлился в наши дни,
И чело­век отча­янно тос­кует!
Он к свету рвется из пол­ноч­ной тьмы
И, свет обретши, ропщет и бун­тует…

Без­ве­рием палим и иссу­шен
Невы­но­си­мое он днесь выно­сит
И создает свою поги­бель он,
И жаждет веры, но о ней не просит…

Не скажет век с молит­вой и слезой,
Как ни скор­бит пред замкну­тою дверью:
„Впусти меня! Я верю, Боже мой,
Прийди на помощь моему неве­рью”,..

Рас­тле­нье душ и пустота,
Что гложет ум и в сердце ноет, —
Кто их изле­чит, кто при­кроет?
Ты, риза чистая Христа!

Тютчев

Да, не в этом мнимом свете того туск­лого и мрач­ного про­све­ще­ния, какое дает нам неве­ру­ю­щая наука, найдет себе долю дей­стви­тель­ного сча­стья совре­мен­ный чело­век, а в обла­сти воз­вы­шен­ных и широ­ких иде­а­лов хри­сти­ан­ского про­све­ще­ния, в свет­лых лучах хри­сти­ан­ского знания и хри­сти­ан­ской науки.

Одно — позна­ния, иное — вера.
Блажен, кто эти разные начала
В душе своей успеет при­ми­рить…
Как ни были бы велики
Спо­соб­но­сти рас­судка твоего,
Как ни был бы пре­муд­ро­сти твоей
Богат неис­чер­па­е­мый запас,
Без веры вое позна­ния твои
Не при­не­сут желан­ного плода,
Как не дозреет колос золо­ти­стый,
Когда дождем он не был орошен…

(К. Рома­нов).

Но и это еще не все. Воис­тину счаст­лив тот, кто, оза­ря­е­мый светом хри­сти­ан­ской веры, имеет еще воз­мож­ность напол­нить свою жизнь умствен­ными насла­жде­ни­ями, в свете знания найти вос­пол­не­ние высших тре­бо­ва­ний своей духов­ной при­роды. Но что делать тому тем­ному народу, в кото­ром едва-едва, среди темной власти суе­ве­рия и неве­же­ства, про­би­ва­ется луч про­све­ще­ния, часто даже уда­лен­ный от света той веры, кото­рая в нем живет? Для него, этого тем­ного чело­века, вера есть все: и знание, и нрав­ствен­ный кодекс, и закон при­роды, и начало жизни, все —- свет, уте­ше­ние и отрада. В этом вели­кое зна­че­ние хри­сти­ан­ства, кото­рое, осве­щая своими лучами темные пути чело­ве­че­ского знания, при­да­вая своими иде­а­лами высшую цен­ность умствен­ному насла­жде­нию, не лишает своего света и темную массу, не отка­зы­вая и ей в ее запро­сах высшей любо­зна­тель­но­сти и урав­ни­вая всех в праве поль­зо­ваться зна­нием, как необ­хо­ди­мым эле­мен­том зем­ного сча­стья. И тем более хри­сти­ан­ство при­зы­вает всех к энер­гич­ной работе про­све­тит темные массы при свете той веры, кото­рою она живет.

Сейте разум­ное, доброе, вечное,
Сейте: спа­сибо вам скажет сер­деч­ное
Рус­ский народ!

IV

Из обла­сти умствен­ных насла­жде­ний совре­мен­ные тео­ре­тики сча­стья ведут нас в свет­лую область эсте­ти­че­ского насла­жде­ния плодам худо­же­ствен­ного твор­че­ства, в область искус­ства в его раз­но­об­раз­ных про­яв­ле­ниях. Искус­ство, насла­ждена кра­со­той — вот куда при­зы­вают наше изнерв­ни­чав­ше­еся, скуд­ное верой в людей и лишен­ное любви к жизни, полное пес­си­мизма поко­ле­ние. Искус­ство спо­собно под­нять это поко­ле­ние над мрач­ной дей­стви­тель­но­стью в область свет­лых поле­тов фан­та­зии; оно вносит мир и гар­мо­нию в изъ­еден­ную ана­ли­зом и кри­ти­кой душу совре­мен­ного чело­века, оно источ­ник высших, проч­ных и бла­го­род­ных насла­жде­ний среди стра­да­ний лич­ного мира и окру­жа­ю­щего чело­ве­че­ства.

Пре­крас­ные мысли, и чаще их сле­дует повто­рять в наше томи­мое духов­ным голо­дом время. Но в них один недо­ста­ток: они висят на воз­духе, они пред­став­ляют пре­крас­ные фразы, но не совре­мен­ному искус­ству испол­нять эту свет­лую задачу. В самом деле, что сде­лало совре­мен­ное искус­ство в наши дни? Оно нис­пало до нату­ра­лизма и дека­дент­ства. Оно полно мрач­ного пес­си­мизма, на нём отра­зи­лось печаль­ное состо­я­ние общей духов­ной ску­до­сти. Вместо бод­ро­сти оно уве­ли­чило все­об­щее уныние, вместо обла­го­ра­жи­ва­ю­щего вли­я­ния свет­лых обра­зов чистой цело­муд­рен­ной кра­соты оно цинизм воз­вело в перл высшей кра­соты, вместо высших насла­жде­ний оно давало скуку и разо­ча­ро­ва­ние, и многие лучшие про­из­ве­де­ния, шедевры тех­ни­че­ского мастер­ства были лишены вся­кого выс­шего духов­ного смысла и бла­го­род­ной нрав­ствен­ной идеи. Печаль­ное, унылое время! И вот мы видим, что тот, кто был вели­ким худож­ни­ком, отрекся от чистых иде­а­лов искус­ства во имя того, что оно отсту­пило от своих чистых иде­а­лов и спу­сти­лось до позор­ного дела раз­вра­ще­ния нравов.

Но это не то искус­ство, кото­рое должно быть. Это даже не искус­ство, и то, что пред­ла­гают нам под этим именем, есть печаль­ный плод того, что искус­ство лишило себя небес­ной струи хри­сти­ан­ского вли­я­ния, кото­рое одно может опло­до­тво­рить это бла­го­род­ное про­яв­ле­ние чело­ве­че­ского духа. Хри­сти­ан­ство часто упре­кали в том, что оно своими высо­кими нрав­ствен­ными иде­а­лами стес­няло сво­боду искус­ства, но это грубое рас­суж­де­ние не стоит того, чтобы на нем оста­нав­ли­ваться подробно. Хри­сти­ан­ство против всего, к чему пришло совре­мен­ное ложное искус­ство, против кото­рого так часто раз­да­ются теперь прав­ди­вые голоса, и всегда за все то, что поро­дило истин­ное искус­ство всех веков.

Небес­ный худож­ник, вложив в нас бла­го­род­ное стрем­ле­ние к кра­соте, сотво­рив нас худож­ни­ками, в тесной внут­рен­ней связи рели­ги­оз­ных. стрем­ле­ний, умствен­ных потреб­но­стей и нрав­ствен­ных вле­че­ний, в их гар­мо­нии поло­жить проч­ную основу истин­ного раз­ви­тия худо­же­ствен­ного твор­че­ства. Искус­ство есть один из путей, веду­щих чело­века к совер­шен­ству, оно живет в тесной связи с рели­гией и мора­лью. Это исто­ри­че­ский факт, кото­рый пре­красно уяс­ня­ется пси­хо­ло­ги­че­скими и фило­соф­скими сооб­ра­же­ни­ями. Возь­мите лучшие имена, лучшие про­из­ве­де­ния всех родов искус­ства во все хри­сти­ан­ские века, — они вдох­нов­лены рели­ги­оз­ной идеей, они порож­дены твор­че­ским духом, витав­шим в высших сферах хри­сти­ан­ской атмо­сферы.… Данте, Миль­тон, Моцарт, Бет­хо­вен, Рафа­эль, Мике­лан­джело, Пушкин, Лер­мон­тов, Алек­сей Тол­стой, Полон­ский, Надсон, Хомя­ков, Чай­ков­ский, Майков, Досто­ев­ский и др. —э то все пред­ста­ви­тели твор­че­ства в союзе с рели­ги­оз­ной идеей и живо­твор­ной силой хри­сти­ан­ства. Это — дока­за­тель­ства того науч­ного поло­же­ния, что истин­ное худо­же­ствен­ное твор­че­ство всегда соеди­ня­ется с рели­ги­оз­но­стью, и недо­ста­ток рели­ги­оз­но­сти худож­ника можно объ­яс­нить несо­вер­шен­ством его худо­же­ствен­ного даро­ва­ния. Нужно ли напо­ми­нать вам рели­ги­оз­ные мотивы наших поэтов? Они всем известны, и многие из вас уже испы­тали насла­жде­ние от их вдох­но­вен­ных песен о Боге, о любви, о ста­ра­нии, о вечном мире? … Мы не имеем воз­мож­но­сти долго рас­про­стра­няться по этому вопросу и смело утвер­ждаем, что только живу­щее в атмо­сфере хри­сти­ан­ских иде­а­лов искус­ство есть истин­ное искус­ство и истин­ный источ­ник бла­го­род­ного насла­жде­ния, полное нрав­ствен­ной силы и бод­ря­щего зна­че­ния, — истин­ный эле­мент Богом даро­ван­ного чело­веку сча­стья на земле, веду­щего к веч­ному бла­жен­ству неба.

И так, только в союзе с хри­сти­ан­ством искус­ство может совер­шать свою бла­го­род­ную задачу про­све­ще­ния людей; может слу­жить своими пес­нями, обра­зами и зву­ками, вдох­нов­лен­ными выс­шими иде­а­лами хри­сти­ан­ского миро­со­зер­ца­ния, делу зем­ного сча­стья чело­века и нрав­ствен­ному про­грессу, веду­щему чело­ве­че­ство к вечным целям каждой отдель­ной души и всего чело­ве­че­ства.

К истин­ным худож­ни­кам обра­ща­ется Шиллер с глу­боко вер­ными сло­вами:

Что в мире знания открыл мыс­ли­тель смелый,
То заво­е­вано, открыто лишь чрез вас.
Все те сокро­вища, что собрал ум про­зрев­ший,
Из ваших только рук поймет мыс­ли­тель сам…
Ведите же его таин­ствен­ной стезей
По лучшей лест­нице поэзии святой,
Чтоб на конце времен еще порыв живой,
Еще одно святое вдох­но­ве­нье —
И чело­век под­вергся в упо­е­ньи
В объ­я­тья истины самой…

Счаст­ливы во истину те, кто, ода­рен­ные эсте­ти­че­ской душой, вды­хают грудью, в кото­рой сердце бьется хри­сти­ан­ской жизнью, живо­твор­ный воздух истин­ного искус­ства. В часы стра­да­ния, в часы раз­ду­мья, в часы нрав­ствен­ного оди­но­че­ства в при­зы­вах поэта, в мело­диях музыки, в чудной кар­тине, — про­ник­ну­тых выс­шими иде­а­лами, найдет его веру­ю­щее сердце мир, отраду и сча­стье. Для него искус­ство — не только уми­ро­тво­ря­ю­щая песня, достав­ля­ю­щая высшие насла­жде­ния сча­стья, но и призыв к небу и цар­ство небес­ного идеала во всем вели­чии его кра­соты.

Но это удел редких душ, когда свет хри­сти­ан­ства соеди­ня­ется с ее иде­а­лами истин­ного искус­ства и чистого эсте­ти­че­ского насла­жде­ния. Для тем­ного народа, но со свет­лой верой и свет­лой душой, не иско­вер­кан­ной мни­мыми бла­гами совре­мен­ного искус­ства, доселе чудная живо­пись храма и рели­ги­оз­ной кар­тины свет­лые песни хри­сти­ан­ского бого­слу­же­ния, святые звуки цер­ков­ных напе­вов состав­ляют источ­ник его эсте­ти­че­ских насла­жде­ний, а рели­ги­оз­ное пони­ма­ние при­роды и ее поэзии еще более уси­ли­вают зна­че­ние веры для народа, как дающей ему взамен совре­мен­ного искус­ства истин­ную поэзию хри­сти­ан­ского чув­ства, кото­рая одна в силах дать ему бод­рость среди стра­да­ний жизни. К этому насла­жде­нию кра­со­той при­роды мы и обра­тимся.

В живо­твор­ную область вели­че­ствен­ной при­роды, в созер­ца­ние красот худо­же­ственно создан­ного кос­моса увле­кают затем совре­мен­ные тео­ре­тики сча­стья набо­лев­шее сердце совре­мен­ного чело­века. Вот где источ­ник исце­ле­ния души от ее ран и стра­да­ний. В вели­че­ствен­ной тиши при­роды найдет он мир от мук своего внут­рен­него раз­лада, в ее вечной жизни найдет он одоб­ре­ние замер­шей в нем любви к жизни, в ее мощной энер­гии найдет он мощный призыв к насла­жде­нию жизнью и энер­ги­че­ской дея­тель­но­сти, в ее про­сторе и объ­я­тиях найдет он исце­ле­ние своим истер­зан­ным нервам, в ее лоне обно­вят свои изжи­тые силы совре­мен­ные нев­ра­сте­ники и пес­си­ми­сты, — в ней, и больше всего в ней, есть неис­чер­па­е­мый, вечно свежий запас жизни, обод­ре­ния, при­ми­ре­ния, насла­жде­ния, сча­стья… Нет слов чтобы вос­петь доста­точно кра­соты неба, моря, полей, цветов, всего, в чем бьет живой ключ вечной жизни и вечной кра­соты… Мы вполне согласны с этими пре­крас­ными сло­вами, хотя и думаем, что душа совре­мен­ного чело­века едва ли сохра­нила то чистое отно­ше­ние к при­роде, кото­рое воз­можно лишь в сердце, полном хри­сти­ан­ского света и нрав­ствен­ной высоты, и что в при­роду она вно­сить отра­же­ние своей омра­чен­ной души, находя здесь ложное сви­де­тель­ство и под­твер­жде­ние своих мрач­ных мыслей, злоб­ных чувств, оправ­да­ние своих тлен­ных поры­вов… То, что дает при­роде глу­бо­кое вли­я­ние на чело­века, что вносит в нее дей­стви­тель­ную мощную силу быть источ­ни­ком мира, насла­жде­ния, отрады, при­ми­ре­ния, бла­жен­ства, сча­стья, это именно глу­боко рели­ги­оз­ное отно­ше­ние к при­роде, соеди­нен­ное с воз­вы­шен­ным хри­сти­ан­скою верою эсте­ти­че­ски-поэ­ти­че­ским чув­ством. Не в этом без­душ­ном и мерт­вом меха­ни­че­ском взгляде на при­роду, кото­рый раз­ло­жил это тво­ре­ние Божие, живую про­по­ведь о Творце, на мерт­вые части с науч­ной номен­кла­ту­рой, — не в этом взгляде, с кото­рым вос­пи­та­лось наше поко­ле­ние, руко­во­ди­мое наукой о при­роде, надо искать ключ к тому пони­ма­нию при­роды, кото­рое ведет за собой источ­ник насла­жде­ния и бла­жен­ства. Абстракт­ные науч­ные фор­мулы ничего не гово­рят о жизни при­роды. Язык ее пони­мает только тот, кто верует в ее Творца. Немая пред фило­со­фом и ученым, кото­рые при­сту­пают к ней с резцом ана­лиза и молот­ком кри­тики, при­рода откры­вает свои тайны только рели­ги­озно-настро­ен­ному сердцу, душе под­хо­дя­щей к этой при­роде с нежной моль­бой света, мира и любви. Рели­ги­оз­ное чув­ство, хри­сти­ан­ское пони­ма­ние — вот в чем надо искать ключ, чтобы пони­мать при­роду и насла­ждаться ее кра­со­той, находя в ней источ­ник мира, отрады и сча­стья.

Небеса пове­дают нам славу Божию. Звезд­ное небо ест объект рели­ги­оз­ного обо­жа­ния сыно­вей пустыни. «Печать веч­но­сти лежит на всем пре­хо­дя­щем; скром­ный цветок про­ник­нут для (рели­ги­озно-настро­ен­ного) мыс­ли­теля необъ­ят­но­стью, темной, лазур­ной и звезд­ной; мы смот­рим на поля, но при­хо­дим в вос­хи­ще­ние от Бога. Лилия, кото­рою ты любу­ешься, цветет в твоем сердце, и душа твоя укра­ша­ется розами, на кото­рые ты смот­ришь». «Когда бушует буря, вера моя креп­нет; в ура­гане я созер­цаю созна­ние долга и веру в истину, кото­рая свер­кает как молния». (В. Гюго). «Любите друг друга, гово­рит Иисус — и это слово вечно светит для нас, на небе­сах, в цветах, в обнов­лен­ном нашем сердце, как сияние бес­ко­неч­ной любви». (Сюлли Прюдом). Насла­жда­ясь светом элек­три­че­ства, кото­рое хочет пере­се­лить солнце, рели­ги­оз­ное чув­ство невольно вос­кли­цает: молнии, хва­лите Бога… Вот как гово­рить один поэт о при­роде, — его обще­из­вест­ные слова стоят того, чтобы их повто­рить:

Когда вол­ну­ется жел­те­ю­щая нива,
И свежий лес шумит при звуке ветерка,
И пря­чется в саду мали­но­вая слива
Под тенью сла­дост­ной зеле­ного листка;

Когда, росой обрыз­ган­ный души­стой,
Румя­ным вече­ром и утра в час златой
Из-под куста мне ландыш сереб­ри­стый
При­вет­ливо кивает голо­вой;

Когда сту­де­ный ключ играет по оврагу
И, погру­жая мысль в какой-то смут­ный сон,
Лепе­чет мне таин­ствен­ную сагу
Про мирный край, откуда мчится он:

Тогда сми­ря­ется души моей тре­вога,
Тогда рас­хо­дятся мор­щины на челе,
И сча­стье я могу постиг­нуть на земле,
И в небе­сах я вижу Бога!

Нужно ли гово­рить, что Хри­стос любил при­роду и в ее недрах, в тиши Геф­си­ман­ского сада, на покры­той зеле­нью горе, нахо­дил себе отдых и отраду после утом­ле­ния — и здесь, в уеди­не­нии, в обще­нии с при­ро­дой, соби­рал Свои чело­ве­че­ские силы, в молитве и беседе с Отцом и Зодчим всей этой кра­соты? Лучшие выра­зи­тели и носи­тели хри­сти­ан­ских иде­а­лов, подвиж­ники всех веков, изби­рали местом своих подви­гов само­со­вер­шен­ство­ва­ния для вели­ких дел истин­ного чело­ве­ко­лю­бия места, полные вели­чия и кра­соты, где все про­по­ве­до­вало им о Том, Кто был Солн­цем их жизни.

Для веру­ю­щего сердца при­рода есть храм Божий, где вечно сла­вится имя Творца. Звезд­ное небо — это купол, напол­нен­ный бес­чис­лен­ным мно­же­ством пани­ка­дил. Ни одному храму не срав­няться с этим бес­ко­неч­ным храмом по вели­чию, свету и вели­ко­ле­пию. В вос­тор­жен­ных песнях и звуках при­роды слы­шится гимн и хвала Творцу. Все краски, вся жизнь, все цветы, все рас­те­ния от былинки до гиганта, вся живая тварь, от червя до чело­века — есть живая про­по­ведь жизни, дея­тель­но­сти, разума, любви, бес­смер­тия… Вся при­рода ликует и раду­ется с нами, плачет и гово­рит нам слова мира и уте­ше­ния в часы испы­та­ний и скор­бей… Истин­ные худож­ники не могли иначе понять при­роду, как храм Боже­ства, вечную песню о жизни, истине и любви, и это можно ска­зать не о них только, не о лицах с высо­ким эсте­ти­че­ским чув­ством, но и о тех, кто сжился с при­ро­дою и, не имея ни знаний, ни эсте­ти­че­ского раз­ви­тия, одним чутьем своей неис­ка­ле­чен­ной натуры, оза­ря­е­мые светом самой про­стой и дет­ской веры, любят ее как родную, и счи­тают ее своею учи­тель­ни­цей. Я говорю о про­стом народе, для кото­рого она оро­шена его сле­зами и потом, раду­ется и скор­бит с ним и есть самая понят­ная про­по­ведь Творца и Его любви ко всем. Он чув­ствует свое срод­ство с при­ро­дой, лесом, полями, кор­мя­щими его живот­ными, пти­цами, пчелка поет ему о Боге, а небо про­по­ве­дует Еван­ге­лие.

Итак, только оза­рен­ное хри­сти­ан­ством эсте­ти­че­ское чув­ство может найти ъ при­роде истин­ный источ­ник зем­ного сча­стья, мир, отраду и обод­ре­ние в обще­нии с ней, и к про­по­веди о рели­ги­оз­ном пони­ма­нии при­роды

VI

Жизнь чело­века, полная умствен­ных насла­жде­ний, эсте­ти­че­ских эмоций и насла­жде­ний кра­со­тою при­роды, может идти нор­маль­ным путем только при усло­вии пра­виль­ного раз­ви­тия духовно-телес­ных сил чело­века при помощи физи­че­ского и умствен­ного труда, кото­рый сам в себе заклю­чает источ­ник насла­жде­ния сво­бод­ным про­сто­ром рас­кры­тия сил и духовно-телес­ной при­роды. Труд и пра­виль­ный отдых — вот усло­вия истин­ной жизни. Без­де­лье, лень, уста­лость нервов — это послед­ствия взгляда на жизнь, кото­рый не видит в ней ничего вели­кого и серьез­ного. Отсут­ствие физи­че­ского труда, трата даров ума и сердца на бес­смыс­лен­ную игру в мысли и чув­ства — вот та удуш­ли­вая атмо­сфера, в кото­рой зады­ха­ется живая душа, обра­ща­ясь в мрач­ного пес­си­ми­ста с его taedium vitae. Спа­се­ние всех — в нор­маль­ном труде, кото­рый дис­ци­пли­ни­рует нервы, раз­го­няет скуку и разо­ча­ро­ва­ние и свет­лыми момен­тами здо­ро­вого отдыха напол­няют нашу скуд­ную радо­стями жизнь. Труд есть источ­ник самых здо­ро­вых и проч­ных насла­жде­ний.

Эти истины совре­мен­ного вос­пи­та­ния и нрав­ствен­ной гиги­ены нигде не явля­ются в таком глу­бо­ком смысле и зна­че­нии, как в хри­сти­ан­ском миро­воз­зре­нии, и только труд, оза­рен­ный хри­сти­ан­ской идеей, есть в дей­стви­тель­но­сти источ­ник чистых и светло-здо­ро­вых радо­стей чело­века.

Искать раз­ви­тия своих умствен­ных и физи­че­ских сил и в нор­маль­ном труде и отдыхе видеть источ­ник насла­жде­ния и сча­стья — было ука­зано чело­веку его Твор­цом еще в раю. Воз­де­лы­ва­ние рая, назы­ва­ние живот­ных по имени — вот про­яв­ле­ния двух сторон труда — физи­че­ского и умствен­ного. Рабо­тать и мыс­лить — это также есте­ственно, как питаться и дышать. Но то, что было бла­го­сло­ве­нием, стало про­кля­тием, и то, что было делом сво­бод­ного и воль­ного труда, сде­ла­лось рабо­той каторж­ника, при­ко­ван­ного к своей тачке. Поле работы оро­шено сле­зами; хлеб смешан с горе­чью их; умствен­ный труд стал мукой бес­си­лия и тщет­ного блуж­да­ния по темным изви­ли­нам тер­ни­стой дороги. Труд стали нести как тяже­лое бремя, с про­кля­тием бес­силь­ной злобы, и лучшие люди дохри­сти­ан­ских времен предо­став­ляли это тяже­лое бремя рабам, тому, что не имело права на имя и честь чело­века. Хри­стос освя­тил Своим при­ме­ром скром­ный труд плот­ника и считал за сча­стье наре­чен­ного сына — помо­гать наре­чен­ному отцу в его скром­ной доле плот­ниц­кого труда. Он воз­вра­тил труду то бла­го­сло­ве­ние, кото­рое дано было ему в раю, и в неустан­ном труде для других, во всех формах чело­ве­че­ского труда, указал видеть истин­ное содер­жа­ние земной жизни. Хри­стос есть идеал тру­же­ника. В тот день, когда Он взял орудие плот­ника, Он освя­тил знамя сми­рен­ного труда. Вся Его земная жизнь была неустан­ным подвиж­ни­че­ством и, не имея где главы при­к­ло­нить, Он отдал всего Себя на вели­чай­ший труд, столь небла­го­дарно оце­нен­ный чело­ве­че­ством… Его пища была тво­рить волю Послав­шего Его и совер­шить дело Его, и Он делал это дело; доколе был день, ибо скоро насту­пит ночь, когда никто не может делать… Про­воз­вес­ник неустан­ной работы, Хри­стос бла­го­сло­вил и сла­дость отдыха и Сам, конечно, испы­тал это насла­жде­ние, когда в тиши при­роды, в обще­нии с Отцом, в молитве, в святой тишине уеди­не­ния отды­хал, соби­рая свои чело­ве­че­ские силы на новые подвиги неустан­ного труда… Лучшие носи­тели хри­сти­ан­ских иде­а­лов, первые уче­ники Христа и сле­до­вав­шие им святой сонм слу­жи­те­лей хри­сти­ан­ской идеи счи­тали час, про­ве­ден­ный без труда, поте­рян­ным для веч­но­сти. Они смот­рели на труд, как на радост­ное дело, кото­рое явля­ется момен­тами и сту­пе­нью на лест­нице их зем­ного пути к небу. Труд с молит­вою, согре­тый любо­вью к тем, ради кого тру­дишься, есть про­ти­во­ядие унынию и скуке и источ­ник радост­ного насла­жде­ния, а хри­сти­ан­ски про­ве­ден­ное время отдыха есть одна из вели­чай­ших и проч­ных радо­стей жизни.

Хри­сти­ан­ство бла­го­сло­вило труд, уме­рило эго­и­сти­че­ские инстинкты, для кото­рых тре­бо­ва­лась сверх­силь­ная работа, вло­жило в сердце дух тер­пе­ния и доволь­ства скром­ной долей, в кото­рой еще вели­ча­вее глядит жем­чу­жина хри­сти­ан­ской души, и согрело тру­до­вую долю хри­сти­ан­скою любо­вью, кото­рая во имя Хри­стово готова, в забве­нии себя, пожерт­во­вать все свои силы и дары на упор­ный труд для всех бра­тьев во Христе. Неуклонно стре­мясь к рас­кры­тию своих физи­че­ских и нрав­ствен­ных сил путем неустан­ной работы над собой, полный тер­пе­ния и доволь­ства своей скром­ной долей сми­рен­ного тру­же­ника, не зная часов скуки и уныния, с созна­нием радост­но­сти и глу­бо­кого смысла своей работы, идет хри­сти­а­нин, оза­ря­е­мый светом веры, согре­ва­е­мый любо­вью к жизни, цен­ность кото­рой для него бес­ко­нечна, и любо­вью к людям, кото­рые для него все родные, — идет по тер­ни­стому пути жизни и, сея с горь­кими сле­зами, пожи­нает свет­лые радо­сти. Тихий свет лам­пады напол­няет небес­ным миром уста­лую душу работ­ника, и слез­ная молитва есть един­ствен­ный источ­ник отрады и уте­ше­ния для покры­того потом и пылью пахаря, для кото­рого среди его тяже­лого труда слад­кий отдых души, вве­рив­шей судьбу своего посева Небес­ному Сея­телю, есть почти един­ствен­ная его земная радость.

Да, не в этом без­душ­ном физи­че­ском труде, без любви и охоты, по одним лишь осно­вам гиги­ены и стран­ных жела­ний «опро­ще­ния», в кото­ром до комизма дохо­дили жалкие и безы­дей­ные поклон­ники того писа­теля, кото­рый, годный на вели­кое слу­же­ние умствен­ному свету и делу истин­ного искус­ства, пере­ме­нил его на дело печ­ника и сапож­ника, — не в этих коло­ниях людей, в физи­че­ском труде желав­ших забыть свои нрав­ствен­ный язвы, а в скром­ной, тер­пе­ли­вой тру­до­вой доле, без излиш­них пре­тен­зий и тре­бо­ва­ний, но с неис­чер­па­е­мым запа­сом любви, есть истин­ное сча­стье и источ­ник насла­жде­ния, в труде все­сто­рон­нем во имя Христа, при свете Его при­мера, в хри­сти­ан­ской атмо­сфере веры и любви. Вот куда, вот во имя чего нужно бод­рыми голо­сами при­зы­вать совре­мен­ное не спо­соб­ное ни к каким духов­ным подви­гам чело­ве­че­ство: к труду, как про­ти­во­ядию против скуки и разо­ча­ро­ва­ния и источ­нику бодрых и чистых радо­стей. Но для этого потребно нрав­ствен­ное воз­рож­де­ние к делу лич­ного нрав­ствен­ного раз­ви­тия мы и перей­дём теперь.

VII

Свет­лая область нрав­ствен­ных иде­а­лов, жизнь при свете нрав­ствен­ной идеи, посте­пен­ное вос­хож­де­ние по сту­пе­ням нрав­ствен­ного совер­шен­ство­ва­ния и нрав­ствен­ное само­удо­вле­тво­ре­ние, как неко­то­рое чув­ство сча­стия, на каждом моменте этого вос­хож­де­ния к идеалу — вот еще источ­ник радо­сти и сча­стия, более глу­бо­кий, и верный, чем разо­бран­ные нами выше. Правда, не в таком иде­аль­ном виде пред­став­ля­ется этот источ­ник сча­стья в книж­ках совре­мен­ных тео­ре­ти­ков сча­стья, и может быть именно в этом вопросе, как нигде более, хри­сти­ан­ство имеет глу­бо­чай­шее и несрав­нен­ное зна­че­ние. Блед­ные отоб­ра­же­ния и подо­бия хри­сти­ан­ских иде­а­лов нахо­дим мы у совре­мен­ных мора­ли­стов. Они лишили свои идеалы чистоты того идеала нрав­ствен­но­сти, какой про­по­ве­ду­ется хри­сти­ан­ством и, ложно поняв его, не только сами под­чи­ни­лись прин­ципу ути­ли­тарно-эго­и­сти­че­ской морали, но навя­зали его и хри­сти­ан­ской морали, иногда даже при­зна­вая в себе боль­шее бес­ко­ры­стие прин­ци­пов, срав­ни­тельно с хри­сти­ан­ством. Полный роз и шипов, тор­же­ствен­ный и чудный путь нрав­ствен­ного совер­шен­ства совсем почти исче­зает в их холод­ных фор­му­лах, в кото­рых больше тре­бо­ва­ний гиги­ены, выгод­но­сти пове­де­ния, эго­и­сти­че­ских целей земной жизни, чем дей­стви­тель­ного стрем­ле­ния к небе­сам нрав­ствен­ной высоты. Постро­ен­ная на таких нача­лах, про­ти­во­ре­чи­вая в своих основ­ных прин­ци­пах, мораль совре­мен­ных тео­ре­ти­ков раз­ме­няла на мелочь дра­го­цен­ную драхму Хри­стова ученая, не дав ничего взамен свет­лого образа Христа, в кото­ром в такой непод­ра­жа­е­мой пол­ноте осу­ще­ствился высо­чай­ший нрав­ствен­ный идеал, как песня неба на скуд­ной земле. Лишив нрав­ствен­ную дея­тель­ность твер­дой рели­ги­оз­ной опоры и основы, она предо­ста­вила чело­века в жертву его соб­ствен­ного бес­си­лия в борьбе с самим собою и, осудив на нрав­ствен­ную бес­прин­цип­ность, пре­дала его печаль­ной доле без­ве­рия и нрав­ствен­ной сле­поты… А смот­рите, что это за чудное зре­лище чело­ве­че­ской души на пути ее нрав­ствен­ной дея­тель­но­сти, направ­лен­ной к высо­чай­шим целям суще­ство­ва­ния, с мощной силой, схо­дя­щей с неба и дающей дей­стви­тель­ные, истин­ные радо­сти на земле, какими, сопро­вож­да­ется каждый момент даже стра­да­ния на пути к небес­ным высо­там хри­сти­ан­ского идеала! Что может быть выше этого идеала: будьте совер­шенны как Отец ваш небес­ный совер­шен есть! Кто укажет гра­ницы этого про­цесса, кото­рый, начи­на­ясь здесь, на земле, растёт бес­ко­нечно, испол­няя вели­чай­шим смыс­лом весь круг чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти и пере­ходя в свет­лые сферы веч­но­сти? Что спо­собно заме­нить собою свет веры, кото­рый один, среди нрав­ствен­ных суме­рек, может осве­тить темные пути чело­веку, предо­став­лен­ному своей жалкой доле — плыть, без руля и ветрил, в без­гра­нич­ном и вол­ну­ю­щемся жиз­нен­ном море, при сомни­тель­ном руко­вод­стве иде­а­лов без рели­ги­оз­ной морали, рас­плыв­шейся в туман­ных абстрак­циях или с само­до­воль­ным бес­сер­де­чием опо­чив­шей на холод­ных выво­дах науки? Вместо ссылок на наслед­ствен­ность, среду, эво­лю­цию мораль­ных взгля­дов, на закон­ную необ­хо­ди­мость пре­ступ­ле­ний и нрав­ствен­ную невме­ня­е­мость, — на все то, что подо­рвало кредит вся­кого нрав­ствен­ного авто­ри­тета и лишило нрав­ствен­ность ее веч­ного и истин­ного содер­жа­ния, хри­сти­ан­ство, своей духов­ной средой пре­об­ра­зуя наслед­ствен­ность и побеж­дая ее роко­вые послед­ствия, воз­вы­сив ответ­ствен­ность чело­века до вели­чай­шей сте­пени, влияя нрав­ствен­ным обра­зом на чело­ве­че­скую сво­боду, дей­стви­тельно яви­лось нрав­ствен­ной силой, воз­ро­див­шей чело­ве­че­ство, источ­ни­ком всей совре­мен­ной куль­туры в лучших ее выра­же­ниях, и дей­стви­тельно, воз­вы­шая чело­века над мерт­выми гра­ни­цами дей­стви­тель­но­сти, есть благая весть с неба на землю, кото­рую она пре­тво­ряет в подо­бие неба. И солнце не срав­нится с луче­зар­ным обра­зом, данным на веки в иде­аль­ном лике Христа, кото­рого даже злая кри­тика неве­рия не могла очер­нить ни одним словом! Это не неопре­де­лен­ный образ выду­ман­ного в наши дни «сверх­че­ло­века», это не туман­ное очер­та­ние скуд­ного нрав­ствен­ным твор­че­ством идеала нашего вре­мени, а живое вопло­ще­ние идеала на земле, в той или другой сте­пени доступ­ное и для каж­дого чело­века — хри­сти­а­нина через тер­ни­стый путь личной Гол­гофы. Это не блуж­да­ю­щая в потем­ках непо­знан­ных целей и ненай­ден­ных путей совре­мен­ная мораль, при­во­дя­щая ее слу­жи­те­лей, после бес­плод­ных муче­ний и стра­да­ний неиз­вестно куда стре­мя­щейся души, в нир­вану отри­ца­ния и бездну уныния, а свет­лый и ясный, как Божий день, свет­лый и ясный для веры путь, кото­рый чело­века, при свете луче­зар­ной звезды, через тернии внут­рен­ней борьбы и аске­тизма, не исклю­ча­ю­щая, однако, истин­ных и свет­лых радо­стей, сопро­вож­да­ю­щих каждый момент его духов­ного роста, ведет к вечным целям пол­ного усо­вер­шен­ство­ва­ния и пол­ного бла­жен­ства, ведет путем посте­пен­ного про­свет­ле­ния к самому источ­нику света мира и жизни. Это не бес­плод­ная и почти непо­силь­ная для чело­века борьба, кото­рой плохо помо­гают самые лучшие и дель­ные советы совре­мен­ных мора­ли­стов от лица, по-види­мому, воору­жен­ной точ­ными фак­тами науки, — той науки, кото­рая осо­знала бес­си­лие чело­века выйти из жесто­ких и узких границ эго­изма и выгоды, — а радост­ная дорога, на кото­рой для чело­века, мучи­мого жаждой, везде готовы ключи живой воды и на кото­рой жалкой немощи чело­ве­че­ской дается в дар неис­чер­па­е­мый запас мощной энер­гии и силы в бла­го­дат­ном обще­нии вино­град­ных ветвей с един­ствен­ной в мире Лозой истин­ной жизни. Это не серые идеалы скуд­ной совре­мен­ной мысли, испол­нен­ные холода совре­мен­ных сердец, для кото­рых нет выше кри­те­рия, как выгоды утон­чен­ного эго­изма, а небес­ные идеалы истин­ной жизни, высоты кото­рых не изме­рить чело­ве­че­ской мерой, кото­рые будучи рож­дены в бла­го­дат­ной сфере Бого­че­ло­века, суть для людей сла­дост­ный путь, свет­лое отра­же­ние боже­ствен­ной жизни, нис­по­сы­ла­ю­щее на землю небес­ное бла­го­во­ле­ние и испол­ня­ю­щее чело­века дей­стви­тель­ного сча­стья и радо­сти в жизни. Нет высших совет­ни­ков и друзей в этой обла­сти для того, кто в про­цессе само­усо­вер­шен­ство­ва­ния стал бы искать истин­ного смысла этой жизни, как вели­кие подвиж­ники хри­сти­ан­ства, бывшие не только  хри­сти­ан­скими геро­ями, кото­рых недо­стоин весь мир, но и луч­шими пси­хо­ло­гами и мора­ли­стами, у кото­рых так можно научиться совре­мен­ным ученым тому знанию души и ее внут­рен­ней жизни, кото­рого недо­стает совре­мен­ной пси­хо­ло­гии, в лабо­ра­то­рии Вундта ищущей раз­ре­ше­ния вопро­сов, не укла­ды­ва­ю­щихся в тиски физио­ло­ги­че­ского метода. В своем истинно-аске­ти­че­ском взгляде — увы, как многие не пони­мают этого перла нрав­ствен­ной науки! — в своем взгляде, тре­бу­ю­щем от чело­века воз­мож­ных усилий для все­сто­рон­ней борьбы с теми язвами плоти и духа, кото­рые мешают внед­ре­нию в чело­веке истин­ного духа хри­сти­ан­ства, его идеала бого­по­до­бия, — они явля­ются истин­ными выра­зи­те­лями хри­сти­ан­ских иде­а­лов, отпе­чат­лев­шихся в их аске­ти­че­ских писа­ниях, столь мало еще раз­ра­бо­тан­ных нашей наукой, не осо­знав­шей их цен­но­сти, но пред­став­ля­ю­щих, бес­спорно, лучшие про­из­ве­де­ния хри­сти­ан­ского твор­че­ства в обла­сти бес­ко­неч­ных вопро­сов сове­сти и нрав­ствен­ного созна­ния.

Нет надоб­но­сти долго об этом гово­рить. Доста­точно и ска­зан­ного, кото­рое может быть и слабо, но всё-таки под­твер­ждает, что лишь в обла­сти оза­рен­ного светом веры хри­сти­ан­ского само­по­зна­ния, согре­того лучами любви ко Христу, может совре­мен­ный чело­век, изъ­еден­ный духов­ными язвами, не только найти исце­ле­ние своих ран и неду­гов, но и дей­стви­тель­ное сча­стье на земле, кото­рое скудно и бледно без горных вершин хри­сти­ан­ских иде­а­лов и рос­кош­ных цветов нрав­ственно-хри­сти­ан­ского пре­успе­я­ния и совер­шен­ства.

Итак, призыв к Хри­сто­вой вере, к дей­стви­тель­ному неуга­са­ю­щему свету жизни, призыв к ее свет­лым и нелож­ным обе­то­ва­ниям, призыв к жизни неба на земле — вот ука­за­ние пути сча­стья на земле и бла­жен­ства на небе.

VIII

Не дости­га­е­мая на пути лич­ного нрав­ствен­ного усо­вер­шен­ство­ва­ния, раз­об­щен­ного от вли­я­ния хри­сти­ан­ских иде­а­лов, цель чело­ве­че­ского сча­стья пере­но­сится затем в более широ­кую сферу слу­же­ния обще­ству или даже шире — слу­же­ния чело­ве­че­ству. Совре­мен­ным тео­ре­ти­кам сча­стья кажется эго­и­стич­ным хри­сти­ан­ство, кото­рое, по-види­мому, так уси­ленно тре­бует сосре­до­то­че­ния воли чело­века на его внут­рен­нем «я» в деле того, что на дог­ма­ти­че­ском языке назы­ва­ется личным спа­се­нием. Это обви­не­ние хри­сти­ан­ства, вернее даже кле­вета на него легко устра­ня­ется самым легким при­кос­но­ве­нием кри­тики, и мы увидим, что хри­сти­ан­ство и в этом вопросе не только опе­ре­дило чело­ве­че­скую мысль, но и есть высший живой источ­ник самой само­от­вер­жен­ной дея­тель­но­сти на пользу чело­ве­че­ства и в узкой смысле зем­ного сча­стья, и в широ­ких целях нрав­ствен­ного про­гресса.

Не в этом без­душ­ном, скуд­ном и по сухо­сти его источ­ника, и по бес­си­лию его средств, и по бес­цель­но­сти его про­цесса, холод­ном слу­же­нии чело­ве­че­ству, этому новому богу совре­мен­ных аль­тру­и­стов, может найти успо­ко­е­ние и исход своих нрав­ствен­ных сил сердце совре­мен­ного чело­века, кото­рое лишено было здо­ро­вой атмо­сферы рели­ги­оз­ной идеи, как город­ской житель лишен того здо­ро­вого воз­духа, кото­рым дышит житель про­стора полей и лесов. Без­душна дея­тель­ность совре­мен­ного бла­го­тво­ри­теля. Отпла­чи­ва­ю­щий день­гами за то, чтобы скорее ушел вско­лых­нув­ший его эпи­ку­рей­ское настро­е­ние бедный и без­об­раз­ный калека, — отпла­чи­ва­ю­щий самыми лег­кими мате­ри­аль­ными жерт­вами, чтоб оправ­даться в отсут­ствии живого чув­ства любви к бед­но­сти и болез­нен­но­сти, бла­го­тво­ря­щий под гром­кими фра­зами любви к чело­ве­че­ству из-за мелких инте­ре­сов славы бла­го­тво­ри­теля и еще более мелких целей удо­вле­тво­ре­ния своего мел­кого само­лю­бия, в погоне за кото­рым утра­чено всякое чув­ство сим­па­тии к душе чело­века, ищущей не только, мате­ри­аль­ной помощи, но и духов­ного пони­ма­ния, совре­мен­ный чело­ве­ко­лю­бец или филан­троп не заслу­жи­вает назва­ния слуги заве­тов вели­кого Чело­ве­ко­любца. Холо­дом веет от такого бла­го­тво­ри­теля: ску­дость нрав­ствен­ной силы пре­вра­щает его слова о бла­го­тво­ри­тель­но­сти в подо­бие лице­мер­ного чтения про­по­ве­дей, кото­рые скорее можно обра­тит к самому ора­тору, и пере­хо­дит, нако­нец, в озлоб­ле­ние при совер­ше­нии тех дел, какие ука­зует ему его поло­же­ние в обще­стве, его не при­зна­ва­е­мый нрав­ствен­ный долг и его отсут­ству­ю­щая в дей­стви­тель­но­сти и живу­щая только на словах мнимая любовь к чело­ве­че­ству, кото­рое он в сущ­но­сти пре­зи­рает. Даже там, где оста­ток часто несо­зна­ва­е­мых хри­сти­ан­ских убеж­де­ний и веро­ва­ний заме­няет ту низкую основу бла­го­тво­ри­тель­но­сти, о кото­рой мы сейчас гово­рили, нача­тая с иде­аль­ными меч­тами и вспых­нув­шей искрой любви к чело­ве­че­ству, дея­тель­ность на благо других не редко подобна семени, упав­шему на каме­ни­стую почву: от скоро при­хо­дя­щей влаги оно быстро воз­рас­тает, но, не имея глу­бо­ких корней в хри­сти­ан­ских иде­а­лах, скоро засы­хает от паля­щих лучей солнца… Без духов­ной силы, без пони­ма­ния души ближ­него невоз­можна бла­го­тво­ри­тель­ность или какое — либо слу­же­ние чело­ве­че­ству. Без внут­рен­ней силы любви, кото­рая растет бес­ко­нечно только в атмо­сфере хри­сти­ан­ской веры, невоз­мо­жен пас­тырь, педа­гог, врач, адво­кат и вообще пред­ста­ви­тель какого-нибудь слу­же­ния благу чело­ве­че­ства. Без веры в Бога, без бла­го­дат­ного обще­ния с силой хри­сти­ан­ского упо­ва­ния, в кото­ром только одном можно найти опору и силу жизни, невоз­можно ни это оду­шев­ле­нье, кото­рое делает слу­же­ние чело­ве­че­ству своею един­ствен­ною целью жизни и ищет всех пово­дов, чтоб заявить свои чело­ве­ко­лю­би­вые стрем­ле­ния, ни это посто­ян­ство и устой­чи­вость, кото­рые под­та­чи­ва­ются посто­янно небла­го­дар­но­стью чело­ве­че­ства и своим внут­рен­ним недо­воль­ством, невоз­можно ни это само­от­вер­же­ние истин­ных кре­сто­нос­цев Христа, когда вся богато ода­рен­ная лич­ность, со всей высо­той нрав­ствен­ного раз­ви­тия, при­но­сится в жертву чело­ве­че­ству даже до поло­же­ния души своей за други своя, ни эта упор­ная мучи­тель­ная борьба с глу­боко гнез­дя­щи­мися в суще­стве чело­века эго­и­сти­че­скими и плот­скими стрем­ле­ни­ями, — борьба, кото­рая посто­янно пере­жи­вает часы победы и часы паде­ния и кото­рая может быть ведена с верою в ее побе­до­нос­ность и успех только тем, кто вос­пи­тался и дышит истин­ным духом хри­сти­ан­ских рели­ги­озно-оду­шев­лен­ных иде­а­лов. Скуд­ная духов­ной силой, такая дея­тель­ность кон­ча­ется ужас­ным созна­нием своего бес­си­лия и мукой скуки и разо­ча­ро­ва­ния в той идее слу­же­ния чело­ве­че­ству, кото­рая сперва каза­лась таким маня­щим кубком, полным насла­ди­тель­ной влаги. Разо­ча­ро­вав­шийся аль­тру­ист, при­шед­ший к пол­ному созна­нию бес­смыс­лен­но­сти и непо­силь­но­сти пред­при­ня­той им задачи, дела­ется харак­тер­ным поклон­ни­ком Ницше, если только не найдет уте­ше­ния в соблаз­ни­тель­ной, но смер­то­нос­ной для вся­кого нрав­ствен­ного чув­ства, бездне гру­бого эпи­ку­рей­ства. Самое чело­ве­че­ство, как объект нашей сам-отвер­жен­ной дея­тель­но­сти, только в хри­сти­ан­стве явля­ется в своем истин­ном зна­че­нии, как собра­ние душ, из кото­рых каждая дороже всего мира, носит дра­го­цен­ное подо­бие образа Божия и, искуп­лен­ная Хри­стом, удо­ста­и­ва­ется высо­кой чести быть мень­шим — не рабом, нет, а братом Того, у Кого мы недо­стойны бы при­кос­нуться ъ ремню Его сапога. Для совре­мен­ного чело­века чело­ве­че­ство есть не только фикция самого неопре­де­лен­ного очер­та­ния, — оно есть стадо существ, выро­див­шихся из живот­ных, с основ­ными нача­лами живот­ной жизни, только путем эво­лю­ции, достиг­шей того духов­ного раз­ви­тия, на кото­ром оста­но­вился XIX век. Чело­ве­че­ская лич­ность исче­зает в этой теории, как волна в океане; каждый день на алтарь этого бога-чело­ве­че­ства при­но­сятся кро­ва­вые жертвы, и лишен­ное духа любви чело­ве­че­ство в своей жизни пред­став­ляет види­мую и неви­ди­мую повесть кро­ва­вых пре­ступ­ле­ний и жертв борьбы за суще­ство­ва­ние, — этого закона, столь пре­красно выяс­нен­ного пред­ста­ви­те­лями совре­мен­ной морали, уда­лив­шейся от тех хри­сти­ан­ских иде­а­лов, кото­рые ее поро­дили и имеют силу воз­ро­дит снова для сча­стья людей. Хри­сти­ан­ство при­знает цен­ность каждой отдель­ной чело­ве­че­ской лич­но­сти и в их вза­им­ной работе на пользу вза­им­ного сча­стья и нрав­ствен­ного про­гресса видит един­ствен­ный смысл жизни и отдель­ного чело­века и всего чело­ве­че­ства, связуя всех силою вза­им­ной любви на друж­ную дея­тель­ность для высшей общей цели кото­рая через пути этой жизни ведет всех к буду­щей жизни, полной света и любви, на новой земле и под новым небом, где все вспом­нят все свои слезы и скорби и осо­знают, что ни одна из них не была про­лита или пере­жита бес­плодно для веч­но­сти. Только в этой, оза­рен­ной светом веры и согре­той любо­вью хри­сти­ан­ства само­от­вер­жен­ной дея­тель­но­сти на пользу все­об­щего сча­стья и нрав­ствен­ного про­гресса есть для совре­мен­ного чело­века дей­стви­тель­ный неис­чер­па­е­мый источ­ник насла­жде­ний в этой жизни, дающий истин­ное сча­стье, как пут к небу. Но мир раз­вен­чал эту любовь, дар веры, пере­вел ее на язык чело­ве­че­ских блед­ных звуков и мелких чувств, — и оттого скука, разо­ча­ро­ва­ние и уныние — жалкие, бедные песни земли заме­нили чудные звуки небес, при­зы­ва­ю­щие чело­века к сча­стью на земле и бла­жен­ству на небе.

К воз­врату этой миро­вой силы хри­сти­ан­ства и должны быть направ­лены все усилия истин­ных друзей чело­ве­че­ства…

Жизнь есть дости­же­ние совер­шен­ства в посте­пен­ной победе чело­века над собой, над своими эго­и­сти­че­скими инстинк­тами, во имя всех объ­еди­ня­ю­щей хри­сти­ан­ской любви. И мы верим и наде­емся, что чело­ве­че­ство уто­мится, нако­нец, безум­ной борь­бой эго­из­мов.

И тогда сама Бес­ко­неч­ная Любовь явит себя миру, и воз­ра­ду­ется мир, обнов­лен­ный любо­вью и радост­ный.

IX

От насла­жде­ний, кото­рые при­но­сит чело­ве­че­ству оду­шев­лен­ная дея­тель­ность на пользу обще­ствен­ного блага на основе любви к чело­ве­че­ству, совре­мен­ные тео­ре­тики сча­стья пере­но­сят нас в сферу свет­лых радо­стей семей­ного сча­стья. Счаст­ли­вый брак и нор­мально постав­лен­ная семья — вот источ­ник сча­стья на земле, допол­ня­ю­щий все другие сто­роны обще­че­ло­ве­че­ского сча­стья. Чтобы при­дать дей­стви­тельно отрад­ный вид этому благу на земле поль­зу­ются всеми дан­ными гиги­ены и житей­ской муд­ро­сти, чтобы через посред­ство мудрых иде­аль­ных сове­тов уста­но­вить воз­мож­ную почву для истинно-счаст­ли­вого брака и нор­маль­ной семьи. Все данные точных наук при­вле­ка­ются быть кир­пи­чами этого чуд­ного здания насто­я­щей семьи. Но вычис­лив все усло­вия пра­виль­но­сти брач­ных отно­ше­ний, усло­вия пра­виль­ного дето­рож­де­ния и гиги­е­ни­че­ских основ пер­во­на­чаль­ного вос­пи­та­ния, зна­че­ния чего нельзя, конечно, отри­цать, совре­мен­ные тео­ре­тики сча­стья, верные духу вре­мени, за всеми этими внеш­ними усло­ви­ями не усмот­рели той нрав­ствен­ной идеи, кото­рая лежит в основе вся­кого брака и семьи, и потому пред­ло­жили совре­мен­ному чело­ве­че­ству все, но только не брак в нрав­ствен­ном смысле. Да и откуда им было заим­ство­вать проч­ные данные для обос­но­ва­ния нрав­ствен­ной идеи брака? Они отвер­гают силу хри­сти­ан­ства в этом вопросе и навя­зы­вают даже ему отри­ца­ние брака, как чисто живот­ного про­яв­ле­ния чело­ве­че­ской при­роды, как акта слу­же­ния благу одной лишь плот­ской лич­но­сти, как это мы видим, напри­мер, у Л. Тол­стого. Они про­по­ве­дуют сво­боду любви и в огра­ни­че­ниях хри­сти­ан­ской морали видят без­душ­ную стро­гость неуме­рен­ного аске­тизма. Из совре­мен­ной морали и в ее тео­ре­ти­че­ских взгля­дах, осно­ван­ных на есте­ственно-науч­ной почве, и в прак­ти­че­ском осу­ществ­ле­нии ее в жизни нельзя почерп­нуть ничего, кроме отри­ца­ния форм совре­мен­ного брака. Брак постав­лен в колеб­лю­щи­еся и губи­тель­ные усло­вия измен­чи­во­сти чело­ве­че­ского чув­ства и соци­аль­ной сделки, а в иных слу­чаях в уза­ко­нен­ную форму про­стого плот­ского сожи­тия. Лег­кость игри­вой морали пере­шла и в область этого вопроса, и лишен­ное нрав­ствен­ных иде­а­лов обще­ство мало дает черт для ука­за­ния поло­жи­тель­ных сторон брака и мно­же­ство черт, кото­рые ведут ко взгля­дам на брак, как на цепи каторж­ника, источ­ник мук и про­кля­тий. Совре­мен­ные браки, отторг­ну­тые от света нрав­ствен­ной идеи и хри­сти­ан­ских иде­а­лов, пред­став­ляют дей­стви­тельно пло­до­твор­ную почву для воз­рас­та­ю­щего все более и более пес­си­мизма и потери любви к жизни и ее радо­стям. В кар­тине Позд­ны­шев­ского брака, данной Л. Тол­стым в его «Крей­це­ро­вой Сонате», может быть, сгу­щены краски, но во всяком случае она — довольно прав­ди­вое отра­же­ние боль­шин­ства совре­мен­ных браков, кото­рые созданы или на почве ско­ро­про­хо­дя­щей чув­ствен­ной любви, или на зыбкой и обман­чи­вой почве рас­чета, будет ли то поло­же­ние в свете или финан­со­вые сооб­ра­же­ния. Не про­ник­ну­тые нрав­ствен­ной идеей браки часто, под видом внеш­них лице­мер­ных при­ли­чий, заклю­чают в себе не источ­ник сча­стья, а источ­ник тща­тельно скры­ва­е­мой от люд­ских взоров внут­рен­ней муки и про­кля­тий истер­зан­ного злобой и ложью сердца. Но как часто банк­рот­ство такой брач­ной сделки при­во­дит к концу, кото­рый уве­ли­чи­вает про­ис­хо­дя­щую в совре­мен­ном чело­ве­че­стве истин­ную драму отча­я­ния и пес­си­мизма. Какою же может быть после этого семья, и какое ужас­ное горе тогда тем, кто бросил плоды этого ужас­ного брака гибель­ной слу­чай­но­сти лица, лишен­ного здо­ро­вых усло­вий истин­ного вос­пи­та­ния? … Чтобы понять и создать идеи нрав­ствен­ного брака, нужно сде­лать спа­си­тель­ный пово­рот от гибель­ных усло­вий совре­мен­ной нрав­ствен­ной бес­прин­цип­но­сти к той силе, кото­рая сде­лала брак нрав­ствен­ным союзом для высших нрав­ствен­ных целей, нужно воз­ро­диться совре­мен­ному чело­ве­че­ству и в живо­твор­ной атмо­сфере хри­сти­ан­ства искать основ такого брака и семьи, кото­рый есть дей­стви­тельно даро­ван­ный Богом источ­ник свет­лых и чистых радо­стей.

Тот, кто в наши дни со страст­но­стью фана­тика явился обли­чи­те­лем плот­ского направ­ле­ния жизни совре­мен­ного чело­ве­че­ства и в край­но­сти увле­че­ния своими выду­ман­ными пси­хо­ло­ги­че­скими и нрав­ствен­ными нача­лами высту­пил с отри­ца­нием брака и про­по­ве­дью все­об­щего дев­ства без духов­ной чистоты, какую дает ему только хри­сти­ан­ство, — не мог, однако, не сознать и не выска­зать, что только там брак еще пред­став­ляет отрад­ное явле­ние, где еще веруют в таин­ство брака, т. е. в хри­сти­ан­стве, и это неволь­ное при­зна­ние силы хри­сти­ан­ства в обла­сти этих чело­ве­че­ских отно­ше­ний стоит того, чтоб к нему при­слу­шаться и его поклон­ни­кам.

В пол­ноте нрав­ствен­ного един­ства и вза­и­мо­по­мощи при выпол­не­нии жиз­нен­ной задачи и в оду­хо­тво­рен­ном цело­муд­рии отно­ше­ний состоял бла­го­слов­лен­ный Богом брач­ный союз первых людей. Миро­вая ката­строфа нару­шила эту нрав­ствен­ную норму, и пре­об­ла­да­ние чув­ствен­но­сти вытес­нило духов­ную сто­рону брака и уни­зило жен­щину, предо­ста­вив про­из­вол муж­ским инстинк­там. Нужно было новое Боже­ствен­ное учение, чтобы вос­ста­но­вит чистую идею брач­ной жизни. Хри­стос не только бла­го­сло­вил скром­ный сва­деб­ный пир одной бедной семьи, кото­рый сопро­вож­дал, веро­ятно, совер­ше­ние союза на нрав­ствен­ной почве, но и воз­вы­сил его высоту до сте­пени нерас­тор­жи­мо­сти союза, соче­тан­ного Богом, при­звав жен­щину на вели­кое дело слу­же­ния любви в семье и обще­стве. Про­по­вед­ник Хри­стова учения, св. Павел упо­до­бил тайну брака див­ному подо­бию союза Христа с Цер­ко­вью. Пре­ем­ники апо­сто­лов про­дол­жали про­по­ве­до­вать свя­тость и нрав­ствен­ное зна­че­ние хри­сти­ан­ского брака, и вот вам сви­де­тель­ство, как отно­си­лись к нему даже те, кто по свой­ствам своего поло­же­ния могли суро­вее смот­реть на этот источ­ник земной радо­сти, но кто лучше знали чело­ве­че­скую душу и лучше пони­мали явле­ния чело­ве­че­ской жизни, чем те, кото­рые ныне высту­пают непри­зван­ными про­по­вед­ни­ками. Вот, напри­мер, слова Тер­тул­ли­тана: «Как я могу — гово­рил он — достойно изоб­ра­зить сча­стье брака, кото­рый заклю­чает Цер­ковь, скреп­ляя при­не­сен­ной жерт­вой и запе­чат­ле­вая бла­го­сло­ве­нием, кото­рый воз­ве­щают ангелы и кото­рый объ­яв­ля­ется дей­стви­тель­ным со сто­роны Отца Небес­ного? Какое слав­ное иго двух веру­ю­щих, кото­рые имеют одну надежду, живут по одним пра­ви­лам и служат одному Гос­поду! Оба суть брат и сестра, оба сорабы — в них нет раз­де­ле­ния плоти и духа. В нем, воис­тину, два в плоть едину, а где одна плот, там и один дух. Вместе молятся они, вместе постятся, поучая один дру­гого, уве­ще­вая и под­дер­жи­вая один дру­гого. Вместе они в церкви, вместе за вече­рей Гос­под­ней, вместе в скор­бях, в гоне­ниях, во время покоя и радо­сти. Никто из них не скры­вает один от дру­гого, никто не избе­гает дру­гого, никто не бывает дру­гому в тягость. Бес­пре­пят­ственно посе­ща­ются боль­ные, под­дер­жи­ва­ются бедные. В нем без при­нуж­де­ния дается мило­стыня, без сму­ще­ния при­но­сится жертва, без пре­пят­ствия совер­ша­ется молитва. В сов­мест­ном пении раз­да­ются псалмы и песни. Супруги сопер­ни­чают между собой, кто из них лучше хвалит Гос­пода. Хри­стос раду­ется, видя и слыша все это, и посы­лает им мир Свой; где — двое, там и Он, а где Он — там уже не место какому-либо злу» … Брак есть школа тер­пе­ния и доб­ро­де­тели, — гово­рить Кли­мент Алек­сан­дрий­ский. Св. Гри­го­рий Бого­слов, сам вели­кий подвиж­ник, гово­рит, что «жизнь без брач­ной любви не полна, сурова и без­домна. Необя­зав­ши­еся супру­же­ством, по его словам, не нахо­дят себе уте­ше­ния ни в народ­ных собра­ньях, ни на пир­ше­ствах, они угрюмы, чужды для мира; родив­шись для жизни, не любят самого корня жизни, и в сердце их нет еди­но­ду­шия и любви». Он не скры­вает и труд­но­стей брач­ной жизни, но эти труд­но­сти в браке — по словам св. Гри­го­рия, — легче пере­но­сятся, потому что раз­де­ля­ются между двоими; брак полнее печа­лями, но полнее и радо­стями; общие заботы супру­гов облег­чают для них скорби, и общие радо­сти для обоих вос­хи­ти­тель­нее; испы­та­ния пере­но­сятся силою любви и вза­им­ной при­вя­зан­но­сти; в нем больше мира и здо­ро­вья. Часто бывает, что во время тяжкой болезни или в затруд­ни­тель­ных обсто­я­тель­ствах отсту­пают от чело­века все, не только друзья, но и близ­кие род­ствен­ники. Только жена не изме­няет ему и всех пре­вос­хо­дит своею забот­ли­вою, пре­ду­пре­ди­тель­ною любо­вью. И вот мы видим, что пророк и царь Давид, выра­жая чрез­мер­ную любовь и опла­ки­вая одного из люби­мых им и сер­дечно пре­дан­ных ему, берет для этого в пример не любовь отца или матери, дитяти или брата… но чью? Уди­вися любовь твоя от мене, — сказал Давид, — яко любовь жен­ская (2Цар.1:26). И поис­тине любовь эта имеет более силы, нежели всякое гос­под­ство…

У св. Зла­то­уста мы можем найти гораздо больше мудрых сове­тов для постро­е­ния здания брака и семьи, чем у совре­мен­ных тео­ре­ти­ков сча­стья.

Одним словом, хри­сти­ан­ство воз­вы­шает и оду­хо­тво­ряет все есте­ствен­ные чело­ве­че­ские чув­ства и стрем­ле­ния, внося всюду, во все земные радо­сти, струю небес­ной силы. Не лишен этого света и истин­ный брак. Если мы при­ба­вим, что Хри­стос любил детей и свой­ства дет­ской души ставил образ­цом духов­ного состо­я­ния, нуж­ного для члена Цар­ства Божия, то бла­го­твор­ное вли­я­ние хри­сти­ан­ства на брак и семью станет вполне ясным, равно как и то, что только в оду­хо­тво­рен­ной нрав­ствен­ной идеей хри­сти­ан­ства браке и семье может быть найден дей­стви­тель­ный источ­ник чело­ве­че­ского сча­стья.

X

Оста­ется послед­ний необ­хо­ди­мый эле­мент, вхо­дя­щий как усло­вие общего сча­стья, — эле­мент того физи­че­ского и душев­ного здо­ро­вья, при кото­ром только воз­можно поль­зо­ва­ние всеми разо­бран­ными нами бла­гами жизни. И это то, чего недо­стает совре­мен­ному чело­веку, и к воз­вра­ще­нию его направ­лены заботы совре­мен­ных тео­ре­ти­ков сча­стья… Они вос­хва­ляют меди­цин­скую науку, пред­ска­зы­вают победу ее над болез­нями… Они пре­красно гово­рят о зна­че­нии воз­духа, пита­ния, гим­на­стики, путе­ше­ствий, вся­кого рода гиги­ены, они воз­ла­гают надежды на сред­ства, изоб­ре­тен­ные наукой, — а жизнь в ответ несет самые печаль­ные резуль­таты… Боль­ницы пере­пол­нены, смерт­ность повы­ша­ется, клад­бища уве­ли­чи­ва­ются… Несмотря на раз­ви­тие меди­цины, кото­рая однако еще далеко не пере­шла на путь точ­ного метода и доселе имеет много колеб­лю­щихся поло­же­ний, несмотря на лучшие — так утвер­ждают — сани­тар­ные усло­вия, несмотря на все ста­ра­ния под­дер­жат дрях­ле­ю­щее поко­ле­ние и оста­но­вить про­цесс вырож­де­ния, болез­нен­ность не умень­ша­ется, и хилое чело­ве­че­ство, изве­рив­шись в самой науке, клянет эту полную стонов и мук земную жизнь.

Нельзя, конечно, отри­цать ни зна­че­ния меди­цин­ской науки, ни силы сани­тар­ной работы, но есть нечто, очень силь­ное, чего не хва­тает совре­мен­ному чело­веку и что, вопло­щен­ное в жизни, воз­вра­тило бы скорее, чем все эти сред­ства, телес­ное и нерв­ное здо­ро­вье совре­мен­ному чело­веку. Это сила хри­сти­ан­ского аске­тизма, насколько она каса­ется того союза тела с духом, рас­строй­ство кото­рого и ведет к таким печаль­ным резуль­та­там вырож­де­ния и одрях­ле­ния совре­мен­ного чело­ве­че­ства. Темные взгляды на жизнь, лишен­ные нрав­ствен­ной основы, при­вели чело­ве­че­ство к тому, что в раз­вин­чи­ва­ю­щей нервы и губи­тель­ной для тела удуш­ли­вой атмо­сфере плот­ских удо­воль­ствий люди стали искать забве­ния той пустоты, какую обна­ру­жи­вает их внут­рен­ний мир, и той муки, какую вносит в их сердца отсут­ствие нрав­ствен­ных прин­ци­пов и убеж­де­ний. Жизнь коротка, и нечего жалеть ее сил. «Будем есть и пить, ибо завтра умрем» — этот девиз древ­ней язы­че­ской рас­пу­щен­но­сти стал деви­зом и совре­мен­ного, оску­дев­шего верой чело­ве­че­ства. Среди грубых соблаз­нов дей­стви­тель­но­сти, раз­жи­га­ю­щих ничем не сдер­жи­ва­е­мые инстинкты и про­буж­да­ю­щих пре­уве­ли­чен­ные потреб­но­сти, в изли­ше­ствах вся­кого рода рас­тра­чи­вает оно свои душев­ные и телес­ные силы — и наука ока­зы­ва­ется бес­силь­ной бороться с нерв­ным веком … Побольше хри­сти­ан­ства, этой вечно живо­твор­ной силы, побольше его нрав­ствен­ных иде­а­лов, побольше его аске­ти­че­ских начал — и поло­же­ние испра­вится, и надежда вос­си­яет над гиб­ну­щим миром. Хри­сти­ан­ство уста­нав­ли­вает пра­виль­ные отно­ше­ния между плотью и духом. Оно про­по­ве­дует жизнь спо­кой­ного и радост­ного труда, оду­шев­лен­ного верою и любо­вью; оно предо­сте­ре­гает от изли­шеств эпи­ку­рей­ского бес­стыд­ства и рас­траты сил, при­зы­вая к пра­виль­ному и осмыс­лен­ному поль­зо­ва­нию бла­гами жизни и вре­ме­нем; оно научает ценить не только небес­ный, но и земной смысл жизни; при­зы­вая к внут­рен­ней работе, оно вос­пи­ты­вает волю, спо­соб­ствует пре­об­ла­да­нию духа над телом, вносит в жизнь чело­века гар­мо­нию, спа­сает его от мук лич­ного мира, зави­сти, злобы, лег­ко­мыс­лен­ной игры в жизнь, служит осно­вой истин­ного вос­пи­та­ния и есть источ­ник здо­ро­вых радо­стей пра­вильно раз­ви­того, уме­рен­ного в потреб­но­стях и оду­хо­тво­рен­ного его нрав­ствен­ной силой, духовно и телесно здо­ро­вого стран­ника по доро­гам мира в буду­щее цар­ство, где нет ни болезни, ни печали, ни воз­ды­ха­ний. Итак, в живо­твор­ную область воз­рож­да­ю­щей силы хри­сти­ан­ства надо вести наш болез­нен­ный и нерв­ный век. Дис­ци­пли­ной аске­ти­че­ского подвига надо лечить совре­мен­ного чело­века. В здра­вых нача­лах хри­сти­ан­ских взгля­дов на тело, душу и жизнь надо ждать обнов­ле­ния уста­лых воль и изжи­тых сил совре­мен­ного чело­века. Только в союзе с этой основ­ной аске­ти­че­ской зада­чей, только на основе начала воз­дер­жа­ния и уме­рен­но­сти можно успешно дей­ство­вать совре­мен­ной науке в задаче ее борьбы со злом дрях­лого совре­мен­ного чело­ве­че­ства. И только здесь, только в хри­сти­ан­стве, поло­жена основа истин­ному сча­стью — поль­зо­ваться бла­гами здо­ро­вья духов­ной и телес­ной при­роды, этому усло­вию для воз­мож­ного осу­ществ­ле­ния ука­зан­ного хри­сти­ан­ством истин­ного смысла жизни. В нем — залог здо­ро­вья и дол­го­ле­тия. Оно спасет совре­мен­ное уста­лое чело­ве­че­ство. Оно про­льет мир и радость в сердца, спо­соб­ные доселе только к мелким чув­ствам и скуч­ным песням пес­си­мизма.

XI

Наша работа при­хо­дить к концу. Рас­смот­рев основ­ные эле­менты ука­зы­ва­е­мого совре­мен­ными мыс­ли­те­лями содер­жа­ния чело­ве­че­ского сча­стья, мы не станем затруд­нять ваше вни­ма­ние такими, напри­мер, мень­шего зна­че­ния эле­мен­тами, как польза уеди­не­ния, радо­сти дружбы и т. п. И здо­ро­вый взгляд на зна­че­ние в нрав­ствен­ном само­вос­пи­та­нии уеди­не­ния, сред­ства для само­со­бран­но­сти духа, освя­щен­ного при­ме­ром Христа и истол­ко­ван­ного носи­те­лями хри­сти­ан­ской идеи аске­тизма, и нрав­ствен­ные основы истин­ной дружбы, — все это освя­ща­ется хри­сти­ан­ством и идет, как живые части, в то слож­ное явле­ние, кото­рое назы­ва­ется сча­стьем хри­сти­а­нина. Вообще, хри­сти­ан­ство испол­няет глу­бо­кого нрав­ствен­ного смысла всю жизнь чело­века и все оду­хо­тво­ряя и воз­вы­шая, вносит во все чистоту и проч­ность насла­жде­ний, обо­га­щая нашу жизнь небес­ными радо­стями, кото­рых отра­же­нием служит наше земное сча­стье. Оно земной жизни про­ти­во­по­став­ляет буду­щую загроб­ную, зем­ному сча­стью — блага веч­ного обще­ния с Богом, земной правде — правду вечную. Оно грозит судом Божиим угне­та­те­лям, под­ни­мает взор угне­та­е­мых к Богу, грозит скуп­цам и черст­вым бога­чам низ­вер­же­нием башни их мате­ри­аль­ного бла­го­со­сто­я­ния, а гордым муд­ре­цам — раз­ру­ше­нием и само­от­ри­ца­нием их муд­ро­сти, обе­щает пра­вед­ным спо­кой­ные дни зем­ного бла­го­ден­ствия, обли­чает сует­ность земных стрем­ле­ний, ука­зы­вает истин­ный источ­ник зем­ного сча­стья и всех в виду веч­но­сти и загроб­ного воз­да­я­ния при­зы­вает к рели­ги­озно-нрав­ствен­ной дея­тель­но­сти. Но хри­сти­ан­ство сде­лало еще больше. Воз­вра­тив чело­веку рай, испол­нив нашу земную жизнь рай­скими пес­нями мира и любви, оно дало еще чело­ве­че­ству то, чего не может дать наука, где бес­сильно чело­ве­че­ское рас­суж­де­ние, — объ­яс­нив при­чины, смысл, цели и нрав­ствен­ное зна­че­ние таких фактов, как болезнь, скорби и смерть…

Болезни — как много горя при­но­сят они чело­ве­че­ству! Какие стоны раз­да­ются на земле! Сколько боль­ниц и стра­да­ний! Хри­сти­ан­ство не уни­что­жило болез­ней, этого послед­ствия нару­ше­ния первым чело­ве­ком гар­мо­нии своих нор­маль­ных отно­ше­ний. Но к тому, что аске­тизм хри­сти­ан­ский сделал для вопроса о болез­нях, о чем мы гово­рили уже, надо при­ба­вить еще, что хри­сти­ан­ство создало в сердце чело­века субъ­ек­тив­ную силу в борьбе с болез­нью — дух хри­сти­ан­ского сми­ре­ния и тер­пе­ния, дух покор­но­сти воле Божией и глу­боко-при­ми­ри­тель­ный взгляд на болезнь, как сред­ство, веду­щее к нрав­ствен­ному воз­рос­та­нию, а в объ­ек­тив­ной жизни оно про­ти­во­по­ста­вило чело­ве­че­скому стра­да­нию вели­кую силу хри­сти­ан­ского мило­сер­дия и любви. Там легче болеть и стра­дать, где дух тер­пе­ния боль­ного, его вера в Про­мысл, соеди­ня­ется с отрад­ной атмо­сфе­рой само­от­вер­жен­ного мило­сер­дия любя­щего сердца с его словом ласки, дружбы и сми­рен­ным слу­же­нием хри­сти­ан­ской послуш­ницы… Хри­сти­ан­ство, и только оно одно, про­из­вело ту реформу и в исто­рии боль­ных, и в жизни женщин, —реформу, кото­рая при­ми­ряет боль­ного со злом болезни и дает ему столько нрав­ствен­ного света и уте­ше­ния, исте­ка­ю­щего из само­от­вер­жен­ной хри­сти­ан­ской любви… О, если бы этой любви, цели­тель­ницы стра­да­ний болезни, испол­нен был весь мир! О, если бы бла­го­ухан­ный ала­вастр мера любви нико­гда не оску­де­вал в чело­ве­че­стве!

Скорби — вот другое страш­ное горе, кото­рое томит живое чело­ве­че­ское сердце… Одна печаль сме­няет другую. Иногда слезы не успе­вают высох­нуть… Сколько стра­да­ний от внут­рен­него раз­лада, от поте­рян­ных надежд, сомне­ний веры, муче­ний сове­сти, неоправ­дав­шихся меч­та­ний, от раз­луки, от обмана, от гнета, — сколько стра­да­ний, кото­рых не выска­жешь словом, и кото­рые во всей их пол­ноте выстра­дал один лишь Стра­да­лец на Гол­гофе … Но у него же, Цели­теля душ, надо искать объ­яс­не­ний истин­ного смысла всех повин­ных и так назы­ва­е­мых непо­вин­ных стра­да­ний, и только хри­сти­ан­ство объ­яс­нило этот смысл, указав зна­че­ние чело­ве­че­ских стра­да­ний, как путей, веду­щих к небес­ному идеалу. Стра­да­ния — вели­кая истина жизни; они ее — необ­хо­ди­мое усло­вие, потому что, очи­ща­е­мая стра­да­ни­ями, душа чело­века, наобо­рот, «заглох­нет без горя, как буря без гроз». Под вли­я­нием хри­сти­ан­ства лучшие поэты были пев­цами стра­да­ния и любви. «Я жить хочу, чтоб мыс­лить и стра­дать», — эта любовь к жизни несмотря на всю горечь стра­да­ния вну­шена хри­сти­ан­ством. Как муки Гол­гофы оза­ря­лись верой в буду­щий свет вос­кре­се­ния, так личная Гол­гофа каж­дого есть путь к сча­стью и бла­жен­ству. Псал­тирь полна поэ­ти­че­ских уроков о зна­че­нии скор­бей и стра­да­ний в деле при­бли­же­ния к идеалу. Слово Гос­пода: «не оставлю вас сиры, прииду к вам» — в часы печали и скорби сияет над миром, как луч уте­ше­ния и свет­лого упо­ва­ния, нис­по­сы­ла­е­мый на землю, покры­тую сле­зами. Оно порож­дает в веру­ю­щей душе отрад­ную надежду, что «кто сеял горь­кими сле­зами, тот жатву радо­сти пожнет».

Про­свет­лен­ное хри­сти­ан­ством сердце при­ми­ря­ется с стра­да­ни­ями жизни, и даже больше: оно — по слову поэта — «Не отдаст за бла­жен­ство покоя креста бла­го­дат­ных стра­да­ний и слез», потому что видит в них верный путь к свет­лой цели. «Душа под­ни­ма­ется к небу, когда теря­ешь то, что любишь. Ты, о Хри­стос, знал, что в жизни есть един­ствен­ное добро — любовь, и един­ствен­ная истина — стра­да­ние» (Мюссе).

Скорбь — настав­ник стро­гий и суро­вый, но необ­хо­димо слу­шаться этого вер­ного настав­ника. Она сры­вает покры­вало с наших иллю­зий и будит наш сон, когда мы забы­ва­емся в невер­ных мечтах. Она дает нам ключ — оце­ни­вать, чего стоит каждая вещь на земле. Как сча­стье при­туп­ляет чув­ство нрав­ствен­ного при­зва­ния! Чело­век при­вы­кает думать, что он живет и дей­ствует без­уко­риз­ненно, но гроз­ный това­рищ хоть одна­жды посе­щает наш очаг, он будит уснув­шую совесть, указуя нам высшие нрав­ствен­ные цели; он сми­ряет нас, совер­шает пере­мены в нашем духов­ном мир, увле­кая его туда, где не будет скорби, — и верно слово, что по следам печали входит в дом радость и спа­се­ние. Все, кто истинно стра­дал, чув­ство­вал отре­ше­ние от земли, обнов­ле­ние веры, кото­рая в минуту печали пока­зы­вает нам отвер­стое небо. Будем бла­го­дарны стра­да­ниям: они научают нас любит, они дают нам свет­лые радо­сти любви со сто­роны ближ­них. Луч любви, тер­пе­ния и веры при­ми­ряет чело­века со скор­бью, в кото­рой он видит свет­лые цели…

Скорбь пере­но­сит нас к вопросу о веч­но­сти. Хри­сти­ан­ство не только при­ми­рило чело­века с болез­нью, не только внесло высший смысл в стра­да­ния, но сде­лало бес­силь­ным и послед­него врага чело­века — смерть. Оно не уни­что­жило смерти, как закона при­роды, но сде­лало ее новым рож­де­нием для новой жизни. Все пас­халь­ные песни, кото­рые так под­ни­мают нашу душу в свет­лые сферы веч­но­сти, про­по­ве­дуют одно: Хри­стос побе­дил смерть… Где, смерть, твое жало? Ад, где твоя победа?

Могила — это уго­то­ван­ная мате­рью сырой землей колы­бель буду­щего насель­ника новой земли, где нет ни болезни, ни скорби, ни смерти, а одна жизнь веч­но­сти. Сила, кото­рая всему дает жизнь, есть любовь, это отра­же­ние Боже­ствен­ной жизни в холод­ных серд­цах людей: она — очаг сча­стья на земле и свет­лая мечта надежд веч­но­сти… Она про­свет­ляет духов­ный взор чело­века и делает понят­ной для сердца дивную связь всех отдель­ных явле­ний жизни с ее вечным пер­во­ис­точ­ни­ком.

XII

Нам оста­ется ска­зать несколько слов об отно­ше­нии хри­сти­ан­ства не к лич­ному сча­стью отдель­ных людей, но и к общему сча­стью всего чело­ве­че­ства. И здесь наш взгляд на зна­че­ние хри­сти­ан­ства не может быть иным, чем в преды­ду­щих разъ­яс­не­ниях. Объ­еди­няя всех в союзе любви и указуя вечные цели исто­ри­че­скому про­цессу, оно при­зы­вает всех к дру­жи­ной работе на слу­же­ние общему сча­стью и нрав­ствен­ному про­грессу всех людей. Любовь изле­чи­вает язвы жизни и облег­чает ее стра­да­ния: веч­ность дает смысл каждой эпохе, каж­дому народу, каж­дому исто­ри­че­скому явле­нию. Там, где на поле чело­ве­че­ской исто­рии светят бес­чис­лен­ные звезды и лучи от Солнца все­мир­ной любви; нет места для скуч­ных песен пес­си­мизма, и тер­ни­стый путь жизни ведет людей — каж­дого в личной его доле и всех в живом союзе и един­стве — к сов­мест­ной радо­сти в сия­ю­щей в свет­лой дали, вечной жизни на новой земле, под новым небом, — жизни, при­об­ре­та­е­мой тяже­лым, но радост­ным подви­гом вза­им­ной работы на общее сча­стье и бла­жен­ство…

Итак, в хри­сти­ан­стве исче­зает роко­вая про­ти­во­по­лож­ность между сча­стьем отдель­ного лица и общим сча­стьем всех людей, и работа лич­ного нрав­ствен­ного совер­шен­ство­ва­ния неза­метно сли­ва­ется с готов­но­стью отдать свои силы на «святую борьбу» для блага всех.

Хри­сти­ан­ство есть источ­ник земных радо­стей и небес­ных упо­ва­ний. В нем спа­се­ние и основа жизни чело­ве­че­ства, источ­ник истин­ного чело­ве­че­ского сча­стья.

Да раз­дастся же, да не умол­кает про­по­ведь хри­сти­ан­ства, — да гремят бод­рыми зву­ками при­зывы к един­ствен­ному при­ста­нищ от обман­чи­вых при­зра­ков, соблаз­ня­ю­щих душу совре­мен­ного чело­века. Пусть сознает при­бли­жа­ю­щийся XX век, что «жизнь без Христа лишь слу­чай­ный сон». Будем верить, думать, чув­ство­вать и посту­пать по-хри­сти­ан­ски, и Бог мира и любви испол­нит нашу жизнь радо­стей и сча­стья — проч­ного, чистого и веч­ного.

Мы слышим голос Хри­стов: ищите цар­ствия Божия и правды Его, и все при­ло­жится вам, и на вопрос: где и в чем искать истин­ного сча­стья? — с твер­дым убеж­де­нием, с верою в сердце, с вос­тор­гом отве­чаем:

„Гос­поди, куда нам идти? Ты имеешь гла­голы жизни вечной”.


При­ме­ча­ния:

1. Шопен­гауэр ссы­ла­ется на Еккле­зи­а­ста, когда дока­зы­вает свою мысль, что гени­аль­ный чело­век стра­дает более посред­ствен­но­сти; для гени­аль­ного ума яснее все зло мира, все зло слепой и нера­зум­ной воли к жизни. Эту ссылку нельзя счи­тать неудач­ной. Конечно, для муд­реца яснее все кри­визны физи­че­ского и нрав­ствен­ного мира – отсюда миро­вая скорбь понят­нее в устах муд­реца, чем гово­ря­щей с чужих слов посред­ствен­но­сти.
2. Изло­же­ние воз­зре­ний Еккле­зи­а­ста на чело­ве­че­скую муд­рость и знание взято из бро­шюры автора: К вопросу о сча­стье. Мнимый пес­си­мизм вет­хо­за­вет­ного „Суета сует“, стр. 12—17. М. 1898.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки