История Церкви для детей. Часть 2

Со смертью Констанция кончилась на время власть ариан; но новое испытание постигло Церковь, – неожиданное гонение от язычников. Оно, впрочем, продолжалось недолго и лишь указало, как крепко утвердилась христианская вера и как тщетны и безумны были бы все попытки оживить умирающее язычество.

После Константина Великого сродники царствующего дома были умерщвлены воинами; в живых остались только два малолетних племянника Константина, Галл и Юлиан, спасенные Марком, епископом Арефузским, который скрыл их в церкви. По повелению Констанция молодые князья воспитывались под надзором христианских наставников, в замке Каппадокийской области. Оказывали им почтение, но держали их почти в неволе. Они приняли святое крещение и были впоследствии поставлены чтецами в церкви. Заставляли их строго соблюдать все обряды христианского закона; они постились, посещали гробницы мучеников, делали пожертвования в пользу храмов, сами заложили церковь во имя святого мученика Маманта; но, требуя от них исполнения внешних обрядов, не сумели внушить им любви к Господу и к Его закону. Aриaнские наставники их не отличались христианскими добродетелями. Недобросовестность их, распри и раздоры в церкви, несправедливые и жестокие поступки Констанция, – все это представляло христиан в очень невыгодном свете в глазах молодых князей. Младший из них, Юлиан, с ранних лет возненавидел христианскую веру.

Когда Галл достиг совершеннолетия, то Констанций поручил ему управлять Сирией; но Галл, неспособный, слабый и жестокий, возбудил общую к себе ненависть, и был тайно казнен. Юлиан для довершения образования посещал Грецию и некоторые области Малой Азии. Там он сблизился с приверженцами язычества, которых было еще много, и предался с восторгом изучению языческого богопочитания и неоплатонической философии. В этой науке странно сливались с древними философскими системами Греции восточные учения, суеверия магов и волхвов, и некоторые правила христианской нравственности. Юлиан окружил себя жрецами, гадателями, и они вскоре совершенно овладели им. Они старались подстрекать его любопытство и пленять его воображение, облекая учение свое какою-то таинственностью, и только постепенно, шаг за шагом, раскрывая перед ним смысл и значение обрядов своих; они льстили его честолюбию, предрекая ему величие и славу. Юлиан отдался им совершенно; он отрекся от крещения, совершив над собой языческий обряд очищения через окропление жертвенной кровью, и был торжественно, хотя тайно, принят в число служителей богов. Юлиан не смел прямо объявить себя язычником, и необходимость притворяться и скрывать свои истинные чувства и убеждения еще более усилила в нем ненависть к христианской вере. Двадцати двух лет он был послан в Афины; там он посещал то самое училище, где в то время учились Василий и Григорий. Пребывание в языческом городе и вообще языческое направление, господствовавшее в Афинах, не поколебали твердой веры христианских юношей; напротив, они только сознательнее уяснили себе цель, к которой должны стремиться, и в борьбе с противоположным направлением окрепли для служения Богу. Юлиан же был окончательно привлечен к язычеству.

По некотором времени, императрица Евсевия, покровительствовавшая Юлиану, убедила Констанция дать ему звание кесаря и послать его в Галию. Юлиан отличился мужеством, одержал несколько побед над дикими Германскими племенами, пробрел любовь войска, и через несколько времени был провозглашен императором полками своими. Констанций не утвердил этого избрания; но внезапно умер, в 361 году. Юлиан вступил на престол, как единственная отрасль дома Константина, и уже избранный армией.

Языческая партия обрадовалась, ожила; и действительно, очень скоро оказалось, что она приобрела сильного и ревностного покровителя. Ниспровержение христианства и восстановление язычества – сделались главной целью Юлиана. Он тотчас же объявил себя почитателем богов Греции и Рима, велел во всех городах открыть языческие капища, и где они были разрушены христианами, построить новые на счет христиан. Он сам принимал деятельное участие во всех языческих торжествах, и говорил, что звание верховного жреца для него почетнее и драгоценнее, нежели самый титул императора. Хотя человек образованный, ученый, он был суеверен до крайности, верил всяким гаданиям и заклинаниям, старался узнать будущее по внутренности жертвуемых животных; считал за великую честь принимать какое бы то ни было участие в языческих обрядах: своими руками заколоть жертву, принести дрова, развести огонь. Он вставал ночью, чтобы совершить молитву идолам, начинал день жертвоприношением в честь солнца; возобновлял древние, почти забытые обряды, оказывая равное уважение богам Греции, древнего Рима и Востока. Царский дворец, царские сады наполнились кумирами богов; палаты царские стали походить на языческие капища; везде курился фимиам, везде воздвигались алтари, совершались жертвоприношения. Языческая пария в Риме с восторгом приветствовала новое царствование; языческие софисты и витии поспешили к царскому двору, где вскоре заняли почетные места; все те, которые только из личных выгод исповедовали христианскую веру в прежние царствования, поспешили заявить свою всегдашнюю приверженность к древнему богопочитанию, в надежде привлечь этим царскую милость.

Юлиан понимал, однако, что язычество не может иметь силы, если не преобразуется и не очистится. Христианский закон явил мирy образец нравственной чистоты, которая внушала уважение и удивление даже неверующим; после этого безнравственность язычества должна была неприятно поражать лучших людей между язычниками. И вот Юлиан задумал преобразовать язычество по образцу нравственного закона христиан. Он запретил жрецам являться на публичные увеселения; требовал, чтобы они вели жизнь чистую и воздержную, предлагали народу нравственные поучения; он велел устраивать при капищах странноприимные дома и больницы, на содержание которых выдавал деньги; «стыдно нам», говорил он, «что галилеяне (так звал он христиан) содержат не только своих бедных, но еще и наших».

Стараясь таким образом очистить и возвысить язычество, Юлиан в то же время действовал против христиан самыми хитрыми мерами. Явного гонения он не возбуждал, и даже объявил, что каждый из его подданных свободен покланяться тому божеству, которое считает истинным; с самого начала своего царствования он вызвал из ссылки всех изгнанных; но это было с тайной надеждой, что они распрями своими, помогут ему. Он всячески старался унизить христиан, лишить их средств к образованию, ограничить круг их деятельности. Он запретил им иметь училища, говоря, что для них достаточно изучать Евангелие; он отнимал у христианских церквей средства помогать бедным, и обращал их богатства в пользу капищ; он лишил христиан прав, дарованных им в прежние царствования, и запретил им занимать гражданские должности; да и доступ в суды, в присутственные места, затруднился для христиан, ибо все публичные здания были вновь поставлены под покровительство богов, и у входа их стояли идолы.

Но этим еще не ограничилось. Достаточно было язычникам узнать о ненависти царя к христианам, чтобы во многих городах начались гонения и насилия. В Газе, Аскалоне, Иераполе, язычники, предавали христиан страшным истязаниям; в других местах грабили и разоряли христианские храмы и кладбища, и все это совершалось безнаказанно. Христианские городские начальники были заменяемы язычниками, которые потворствовали таким действиям, и получали потом от Юлиана легкие выговоры и тайные награды. Да и сами указы царя подавали повод к гоненьям. Велено было строить языческие капища на счет христиан, разрушивших их. В Арефузе потребовали на то денег от престарелого епископа Марка, того самого, который некогда спас Юлиана от смерти. Епископ отвечал, что не имеет денег; но если бы и имел, то не дал бы их на сооружение идольского капища. Знали, что он действительно беден; и власти городские, постепенно уменьшая свои требования, готовы были довольствоваться самой малой суммой, которую Марк мог заплатить; но епископу дело было не в деньгах; он готов был скорее умереть, чем дать что-либо на капище. Язычники с яростью бросились на него; стали его бить, влачить по улицам и замучили до полусмерти, но не победили его твердости. Два юноши во Фригии, Амасийский епископ Василий, и множество церковнослужителей скончались мученической смертью. Гонители проникли даже в пустыни, и несколько отшельников подверглись их жестокости. Жители Kecaрии разрушили капища, и по смерти епископа Диания избрали себе епископом Евсевия, занимавшего прежде гражданскую должность. Это до того рассердило Юлиана, что он лишил город разных преимуществ, наложил тяжкую денежную пеню на жителей и несколько человек предал казни. Отнимая имущества у церквей, он говорил: «я действую как лучший друг Галилеян; их закон обещает неимущим царство небесное; я помогаю им достигнуть оного, отнимая у них временные богатства».

Изыскивая все способы оскорбить христиан, Юлиан повелевал кропить кровью от идольских жертв припасы, продаваемые на торжищах. Однажды на первой неделе поста епископу Константинопольскому явился ночью святой мученик Феодор Тирон и сказал: «Запрети христианам употреблять в пищу купленное на рынке; а пусть те, которые не имеют других запасов, сварят у себя пшеницу с медом». С этих пор ведется в церкви обычай употреблять на первой неделе великого поста коливо, в память св. мученика Феодора Тирона.

Юлиан обманом заставлял воинов бросать фимиам на идольский жертвенник, когда раздавал им награды; некоторые из них, узнав потом, что сделали, отказывались от наград; с ними поступали как с ослушниками. Три царские сановника, Иовиан, Валент и Валентиниан, которые все трое были потом императорами, лишились милости Юлиана и были сосланы за то, что явно исповедовали христианскую веру и отказались участвовать в языческом обряде. Юлиан велел снять знамение креста с воинской хоругви; повеление это произвело ропот между христианскими воинами, и некоторые были казнены. С каждым днем положение христиан становилось труднее, и везде происходили волнения.

Возникли они очень скоро в Александрии. Там все были недовольны епископом Георгием. Одни жалели об Афанасии, – другие негодовали на Георгия за его корыстолюбие: он забрал в свои руки все городские доходы и обременял народ поборами. Уже раз александрийцы изгнали его; но Констанций возвратил его; и общее неудовольствие возросло до крайности, когда Юлиан вступил на престол. Вскоре в Александрии вспыхнул мятеж; язычники схватили Георгия, замучили и умертвили его, и вместе с ним некоторых христиан. Юлиан легко простил злодеяние, жертвой которого были христиане, и письменно уверил Александрийцев в своей неизменной благосклонности; но одно обстоятельство раздражило его до крайности, это было возвращение Афанасия. Великий епископ, узнав об указе, вызывающем из ссылки всех изгнанных, и о смерти Георгия, поспешил в Александрию. Паства приняла с восторгом любимого пастыря, бывшего в отсутствии шесть лет; казалось, весь Египет вышел встречать его; везде раздавались благодарственные молитвы; христиане надеялись найти в нем твердого защитника от язычников, которые везде восстановляли капища и старались оживить язычество.

Но действия язычников всего менее беспокоили Афанасия. Он верил вполне силе христианской веры, и считал безумными и тщетными все попытки восстановить и оживить умирающее язычество. Несравненно более тревожили его распри христиан и тот внутренний разрыв, который aрианe произвели в Церкви Христовой. Те немногие епископы, которые не изменили истине во время господства ариан, не хотели иметь общение с теми, кто подписал арианский символ; а между тем из этих последних многие поступали так по простоте, будучи обмануты хитростью ариан. Они потом каялись, уверяя, что не имели и в мысли изменить Никейскому символу. Такое состояние было крайне тягостно; и на это Афанасий обратил прежде всего внимание, стараясь восстановить мир, любовь и единодушие. Он созвал в Александрии собор; с ясностью было вновь изложено учение Церкви о Пресвятой Троице; и по увещанию Афанасия святые исповедники, никогда не изменявшие истине, приняли с любовью падших, кающихся братьев. Афанасий умел соединить мудрую строгость с кротостью и снисходительностью к слабым, не раздражал никого, возбуждал в христианах взаимную любовь. Он заботился о восстановлении мира в Антиохии, разделенной между тремя епископами; писал письма в Рим, Галлию, Испанию, убеждая верующих к единодушному служению Богу в духе взаимной любви. Более других пастырей Афанасий имел право быть строгим; ибо сам неизменно служил истине, много пострадал и остался без укора; потому слова мира и прощения из уст его были везде принимаемы с живейшей радостью; и действия его, проникнутые горячей любовью и ревностью к Господу, усмиряли вражду и раздоры.

Это было крайне неприятно Юлиану. Возвращая изгнанных христиан, он имел в виду воспользоваться их распрями для своей цели. Для этого он постоянно старался возбуждать раздоры; оказывал благосклонность Лжеучителям, в Африке покровительствовал Донатистам, и вновь возбуждал волнения, на время было утихшие. Он возненавидел Афанасия и прислал ему повеление удалиться из Александрии, объясняя, что он не имел права вновь занять свою кафедру без особенного разрешения, – хотя так поступали и все епископы. Афанасий повиновался и удалился из города; православные вознегодовали и обратились к царю с убедительной просьбой возвратить епископа. Это еще более раздражило Юлиана, и он велел изгнать Афанасия даже из Египта. Затем в Александрии получались беспрерывно новые распоряжения, одно другого строже. Велено было сжечь главную церковь в городе и предать Афанасия смерти, если найдут его где-либо в Египте. Христиане со слезами провожали любимого епископа; он утешал их и говорил: «не плачьте, это не большое облако, оно скоро пройдет». Он на ладье поплыл по Нилу к Фиваиде. Воины, имевшие повеление умертвить его, последовали за ним. Они уже почти настигли его, как вдруг Афанасий велел обратить лодку и плыть им навстречу. Воины, не ожидавшие этого, не узнали его. «Далеко ли Афанасий?» спросили они. «Нагоните скоро, если поспешите», отвечали им спутники епископа. Они продолжали плыть; а Афанасий вышел на берег и вновь нашел убежище у пустынных подвижников.

Имея постоянно в виду оскорбить христиан, Юлиан задумал восстановить храм Иерусалимский; он надеялся этим нанести христианам чувствительный удар, доказав им ложность пророчеств. Конечно, как ревностный язычник, Юлиан не мог иметь сочувствия к иудеям, которые не скрывали своего презрения к многобожию; но иудеи ненавидели христиан, и этого было достаточно, чтобы привлечь к ним милость Юлиана. Он написал к ним письмо, в котором, выразив свое участие к печальной участи иудеев, угнетенных будто бы христианами, предлагал им восстановить храм Иерусалимский, и обещал на то свою помощь. «Когда же храм будет окончен, писал он, я сам с вами принесу в нем жертву Господу Саваофу, в благодарность за торжество над христианами». Иудеи приняли это предложение с живейшим восторгом. Восстановление храма было любимой мечтою несчастного народа: с возобновлением древней святыни связывал он надежды на величие и славу. Иудеи вновь возмечтали о независимости и толпами поспешили в Иерусалим. Там они действительно получили от Юлиана щедрое пособие, и наняли сановника царского, которому было поручено надзирать за работами и оказывать иудеям всякую помощь. Уверенные в покровительстве царя, иудеи стали везде наносить оскорбления христианам; во многих городах они предавали их истязаниям, везде безнаказанно ругались над их верой. В Иерусалиме особенно положение христиан сделалось крайне тяжелым от оскорблений, которые наносили им торжествующие иудеи. Святой епископ Кирилл ободрял паству свою; он был твердо уверен, что храм не возобновится, и что Господь поможет служителям Своим.

Между тем приступили к работам. Иудеи с восторгом принялись за священный для них труд; всякий хотел принять в нем участие; всякий жертвовал чем мог. Орудия для работы отделывались золотом и серебром. Женщины отдавали свои дорогие украшения; в полах богатой одежды носили они камни; землю копали серебряными лопатами. Но едва успели расчистить место и приготовить материалы для постройки, как страшное землетрясение с бурей и вихрем разметало все заготовленное, и множество работников было задавлено обломками и камнями. Оставили на время работу; когда же опять приступили к делу, сделалось новое землетрясение, страшнее первого. На этот раз остатки еще уцелевшего основания были вырваны из земли, орудия разнесены вихрем; пламя, клубами вспыхивая из земли, опаляло работников и оставляло на телах и одеждах их начертание креста. Ужас обуял иудеев: они оставили предприятие, убедившись, что сам Бог против них; многие уверовали и крестились. Известили Юлиана о случившемся; он рассердился, запретил упоминать о сем событии, как о чем-то необыкновенном и изгнал епископа Кирилла.

Не удались и в Антиохии действия Юлиана в пользу язычества. В предместии Антиохии, Дафне, стоял великолепный храм, посвященный Аполлону; кумир Аполлона издавна славился прореканиями, и толпы поклонников, бывало, посещали капище, в котором совершались богатые жертвоприношения. Но теперь все изменилось; капище стояло пусто, в предместии была недавно выстроена церковь, в которой покоились тела священномученика Вавилы и трех отроков, пострадавших с ним при Декии вокруг церкви было христианское кладбище; и христиане приходили молиться на том месте, где прежде совершались языческие обряды. Юлиан, собираясь в поход против Персов, прибыл в Антиохию и захотел вопросить идола. Он надеялся найти в капище прежнее великолепие и толпы поклонников с богатыми приношениями; но к великому удивлению своему, он нашел там только одного жреца, который от себя принес гуся в жертву языческому богу. Он стал вопрошать идола; идол не дал ответа. «Что это значить?» спросил разгневанный Юлиан. Жрец приписал неудачу соседству мощей святого Вавилы. Юлиан велел удалить их. Все христиане Антиохийские прибыли в Дафне, и торжественно перенесли мощи в соборный храм, воспевая громогласно: «Велик Господь и достославен паче всех богов: все идолы народов ничто; Господь же сотворил небеса; небеса возвещают правду Его, и все народы видят славу Его! Да постыдятся все служащее истуканам, хвалящиеся ничтожными идолами!» Это страшно раздражило Юлиана, и много христиан было замучено. В то же время он повелел отделать заново и с большим великолепием капище Аполлона; он сам был намерен торжественно открыть его, как вдруг, в ночь на этот день, капище сгорело до основания. Обвинили христиан, и многих предали казни, хотя соседние поселяне утверждали, что огонь с неба ниспал на капище. Свитой епископ Мелетий сопровождал осужденных на место казни, молясь с ними; он был изгнан. Христианские церкви были разграблены в пользу капищ; язычники ругались над христианами и совершали страшные злодейства. Но правосудие небесное скоро постигло гонителей; дядя Юлиана, отступник, как и он, был один из самых жестоких врагов христиан; он тешился их страданиями, нагло ругался над святыней храмов. Вдруг страшная, внезапная болезнь поразила его и некоторых его товарищей, и все они скончались в ужасных мучениях. Но это не вразумило Юлиана; гонение распространилось по всей Сирии; Юлиан письменно восхвалял усердие язычников, когда они жгли церкви и разоряли христианские кладбища, и в сочинениях своих старался опровергать и осмеять христианскую веру.

Царь жил довольно долго в Антиохии, но не сумел привлечь расположение и язычников; они страстно любили увеселения и зрелища, и были недовольны тем, что Юлиан чуждался этих увеселений, а принимал участие в самых нелепых обрядах в честь идолов, которым и язычники перестали верить. Они громко осмеивали его суеверие, его грубое обхождение, саму наружность его, небрежность его, доходившую до неопрятности. Этой небрежностью он думал доказать свое презрение к роскоши.

Недовольный и раздраженный своим пребыванием в Антиохии, Юлиан двинулся в поход с значительными силами. На пути он посещал знаменитые языческие капища, совершал усердно жертвоприношения и вопрошал идолов; давал щедрые пособия на возобновление разрушенных языческих храмов, обещая открыть их с торжественностью на возвратном пути. Но не суждено было Юлиану возвратиться. Одобренный первыми успехами против Персов, он зашел далеко за Евфрат, сжег за собой флот; но был смертельно ранен в сражении неприятельской стрелой. Чувствуя, что смерть близка, он схватил в горсть крови, текущей из раны, и бросил ее на воздух, воскликнув: «Ты победил, Галилеянин!». Затем он скончался, в 363-м году.

Войска, оставшиеся без начальника, поспешили избрать императора; у Юлиана не было детей, и царственный дом пресекся с его смертью. Единодушно избрали Иовиана, христианина, пользовавшегося всеобщим уважением. «Я не хочу начальствовать над язычниками», сказал Иовиан войскам, избравшим его. – «Не язычниками будешь ты предводительствовать, а христианами, воскликнули воины; краткое царствование Юлиана не изгладило из сердец наших истинной веры, и поучений великого Константина». И тотчас же водрузили крест над воинским знаменем.

Не скоро дошла в Константинополь весть о кончине Юлиана в отдаленной стране; но событие это было открыто некоторым святым мужам чудесным образом. Отшельник Юлиан Савас известил учеников своих о смерти царя в самый час его кончины. В Александрии знаменитый христианский ученый, Дидим слепец, во время молитвы ночью услышал слова: «сегодня не стало Юлиана; извести об этом Афанасия».

Афанасий в то время скитался в пустынях Египта, преследуемый воинами, которым было велено убить его. Среди опасности он не знал страха и уповал твердо на Бога. – «Я спокоен как во дни мира, говорил он отшельникам, ибо страдаю ради Христа и укреплен Его благостью; сердце мое готово на все, что пошлет мне Господь». Он советовался с аввой Памвой и с Феодором освященным, куда бы ему направить путь, но Феодор сказал ему: «Тебе нет нужды укрываться в настоящий час; Юлиан пал в Персии».

С небольшим два года царствовал Юлиан, и в это время он употребил конечно самые сильные меры к низложению христианства; но попытки его только доказали силу христианства и слабость язычества; язычество не могло ожить после того, как мир узнал чистый и высокий закон Христа. Гонение послужило еще благотворным испытанием для христиан, которые сошлись теснее, узнав на опыте силу единодушия и любви взаимной.

Новый император поспешил возвратиться из Персии, где положение армии было крайне трудно. Заведенная Юлианом в глубь неприятельской страны, она не имела довольно силы, чтобы продолжать войну, и терпела недостаток во всем. Иовиан был вынужден заключить невыгодный мир, и уступить Сапору некоторые области и города. Низибия, так долго оборонявшаяся, попала под власть Персов; и христиане Месопотамии и других областей пострадали много от новых властителей своих.

На возвратном пути армии крест, предшествовавший войскам, возвещал всем областям, к какой вере принадлежит новый император. Впрочем, он и не замедлил, в посланиях ко всем областным правителям, исповедать себя христианином, объявляя при том полную свободу вероисповедания всех подданных своих. В то же время он возвратил из ссылки изгнанных за веру и отменил все распоряжения Юлиана против христиан. Прибыв в Антиохию, он призвал Афанасия и принял от него письменное изложение Никейского символа, как единого истинного. Христиане обрадовались, и нигде радость не помрачалась гонением на язычников. Мир водворился как бы сам собой; христиане и не думали мстить за перенесенные обиды, но спокойно радовались торжеству истины; проповедники убеждали к кротости и незлобию. Но скоро печаль заменила радость: Иовиан не успел достигнуть столицы и внезапно умер на пути. Общий выбор пал тогда на Валентиниана, уроженца Паннонии, человека твердого, который при Юлиане потерпел за христианскую веру. Избрание Валентиниана, ревностного христианина, ясно доказало, как бессильна была языческая партия, на миг ожившая под покровительством Юлиана.

Миновало гонение от язычников; настало опять гонение от ариан. Валентиниан, по примеру многих предшественников своих, счел нужным избрать себе соправителя; и выбор его пал на младшего брата его, Валента. Он поручил ему Восток, а сам стал управлять западными областями, пребывая то в Милане, то в Трире и Равенне.

Валент принял крещение от арианского епископа Евдокса, и клятвенно обещался ему поддерживать арианское исповедание. Он сдержал слово. С его вступлением на престол возобновились для Церкви тяжелые времена Констанция и господства ариан. Немедленно начались гонения; православные епископы заменялись арианами; православные церкви закрывались или отдавались арианам; вышло повеление, чтобы все епископы, изгнанные Констанцием и возвращенные Юлианом, опять оставили кафедры свои. Прибегали и к более жестоким мерам. Восемьдесят православных епископов, присланные с жалобой на притеснения от ариан, скончались мученической смертью. Подробности их казни возмутительны. Валент, опасаясь общего негодования, велел предать их смерти тайно. Осудили их будто на изгнание; и когда они на корабле довольно далеко отплыли от берега, то корабль подожгли, и все они погибли жертвой жестокости и малодушия Валента.

Указ об удалении епископов произвел сильнейшее волнение в Александрии. Христиане, так еще недавно обрадованные возвращением Афанасия, были готовы стоять за него до смерти: власти городские даже не решались настаивать на исполнении указа; но сам Афанасий, не желая навлечь на Александрию гнев императора, тайно удалился из города и поселился в гробнице родителей. Христиане Александрийские приступили к царю с убедительной просьбой возвратить его. Валент уступил, боясь раздражить против себя весь Египет, тем более что в эту пору явился мятежник Прокопий, к которому многие пристали. Он возвратил Афанасия, и во все время царствования своего не преследовал его. Великий епископ был уже стар, но силы духа не изменяли ему. Он по-прежнему был деятелен и тверд; созывал соборы, излагал учение Церкви, сносился с другими епископами, убеждая их действовать единодушно за истину. Ему усердно помогал Василий, который был пресвитером в Кесарии, а с 371-го года епископом; и Афанасий утешался мыслью, что в нем святая истина найдет твердого и ревностного защитника. Ему самому уже недолго оставалось жить; он скончался в 373 м году, 80-ти лет от роду. Он был епископом 46 лет и, как мы видели, все это время провел в постоянной борьбе за святую истину. Порой самые твердые помощники его падали духом и уступали внешней силе; но ничто не могло поколебать Афанасия; он переносил изгнание, страдания, никогда не изменяя убеждениям и обязанностям своим, и являет нам высокий пример христианского мужества.

Мы видели, что Василий удалился в пустыню. Там, вдали от шума мирского, он служил Церкви, излагая и объясняя письменно учение ее, и стараясь оградить иноков от влияния ереси. Через некоторое время епископ Евсевий призвал его в Кесарию и посвятил его в пресвитеры. Василий стал деятельно помогать ему; но слава Василия возбудила в Евсевии некоторое чувство зависти; и Василий, заметив это, удалился. Епископ, однако скоро понял, что он один не в силах править делами Церкви в такое трудное время, и снова попросил помощи Василия. Вскоре все дела перешли в руки пресвитера, который отдался служению своему с полным самоотвержением. Главным и любимым делом его было проповедование слова Божия. Он проповедовал ежедневно, иногда два раза в день. Избегая глубоких умозрений, не доступных слушателям, он в живом слове излагал им обязанности христианина, объяснял Священное Писание, красноречивым описанием чудес творения возвышал сердца их к Творцу. Он старался возбудить их к христианской деятельности; и слова его, изливаясь из горячего, любящего сердца, действовали сильно и убедительно. Он умел подвигнуть слушателей своих на дела любви и милосердия, сам подавая им пример. Он жил бедно, отказывал себе почти в необходимом; но его заботами устроилось в Кесарии и в окрестностях обширные больницы, приюты, странноприимные дома; все, что имел, он отдавал бедным, помогая и христианам, и иноверцам; сам ходил за больными. Он находил время устраивать обители общежития, писать уставы для иноков и правила для воспитания детей, обличать лжеучения сочинениями своими, входить в сношения с защитниками православия в других городах, в судах заступаться за бедных и угнетенных. И вся эта неутомимая деятельность еще тем более достойна удивления, что Василий был очень слабого сложения и почти постоянно болен; но силы духа побеждали в нем телесную немощь, и Господь укреплял его на полезное служение.

По вдохновению свыше, Василий изложил письменно чин Божественной литургии¹ и составил много молитв.

По смерти Евсевия, в 371-м году, в Кесарии пожелали иметь Василия епископом. Этому сильно противилась партия ариан, и избрание было сомнительно. Но тогда престарелый епископ Назианский, отец Григория, уже слабый и больной велел перенести на носилках себя в Кесарию; его голос решил избрание Василия.

Трудно было Василию усилить деятельность свою; но круг деятельности его стал обширнее; под ведением Кесарийского епископа находились, кроме Каппадокии, епархии Галатии, Понта, Армении; везде происходили смуты, везде православие колебалось. Василий не щадил сил и трудов; он обозревал епархии, писал послания, старался везде отыскать себе усердных помощников. Брат его, Григорий, назначенный епископом в Ниссу, другой брат, Петр, епископ Севастийский, друг его Григорий, содействовали ему, сколько могли. Другие усердные пастыри Церкви соединяли силы свои, чтобы противодействовать успехам арианства, поддерживаемого Валентом. Василий обращался и к сочувствию западных братий, описывая им бедственное состояние истинных христиан на Востоке.

«Вы, может быть», писал он, «подвигнитесь на помощь Церквей восточных, ибо наши испытания тяжки и долговременны; вы же, возлюбленные во Христе братья, знаете, что совершенство закона состоит в любви. Троньтесь нашими бедствиями; не извиняйтесь домашними заботами; дело идет не об одной Церкви, или двух: буря свирепствуют от пределов Иллирии и до пустыни Фиваиды. Превращены догматы благочестия, изглажены уставы Церкви; страсть господствования преобладает; и предстоятельство церковное предлагается в награду за нечестие. Пастыри предают стадо Божие и расхищают милостыни нищих. Исчезла строгость правил; дана широкая свобода грешить... Не стало суда праведного; всякий ходить по желанию своего сердца... Стяжавшие власть через угождение человекам сделались рабами оказавших им милость. У некоторых и защита православия обратилась в орудие взаимной брани; скрывая свою вражду, они дают ей вид поборничества по благочестию. Другие поощряют народ к взаимным ссорам, чтобы общими пороками скрывать свои. Поддерживается непримиримая брань. Этому смеются неверующие; колеблются маловерные... Умолкли уста благочестивых; развязан всякий хульный язык, осквернено святилище. Здравомыслящие убегают домов молитвенных как училищ нечестия, и в пустынях со стенаниями и слезами воздевают руки к Господу, сущему на небесах».

Это послание, подписанное тридцатью двумя епископами, дает нам понятие о страданиях христиан на Востоке; западные епископы оказали, впрочем, мало сочувствия; но все здравомыслящие на Востоке тесно сблизились с Василием.

Валент, зная силу Кесарийского епископа, очень желал привлечь его на свою сторону. Собираясь сам ехать в Кесарию, он предварительно поручил префекту Модесту расположить Василия к общению с арианами. Префект стал убеждать Василия. «Для чего ты противишься государю, говорил он ему, и один остаешься упорным? Для чего не держишься одной веры с царем?»

Василий объяснил, что не может принять заблуждений ариан. Модест стал грозить ему изгнанием, лишением имущества, смертью. – Если можешь, угрожай чем-нибудь другим, возразил епископ. Изгнания я не боюсь, ибо вся земля Господня; отнять имущество нельзя у того, кто ничего не имеет; смерть для меня благодеяние: она соединит меня с Господом, для Которого живу и тружусь.

Величие Василия изумило префекта. «Доселе никто так не говорил со мною», сказал он.

– Вероятно, тебе не случалось говорить с епископом, спокойно отвечал Василий.

Модест, убедившись, что угрозы бессильны, стал представлять Василию все выгоды, который Церковь получит от его уступки.

– Подумай, говорил он, как важно для твоей паствы быть в общении с великим государем. А от тебя что требуется? Только чтобы ты согласился исключить из символа слова «единосущный».

– Конечно, ответил Василий, для государя весьма важно вступить в общение с Церковью, ибо важно спасение души; но допустить исключение из символа хотя одного слова, или изменить в нем что-либо, на это не соглашусь.

– Подумай до завтра, сказал префект.

– Не нужно; завтра я таков же, как нынче.

Модест отпустил Василия, и, когда прибыл царь, донес ему о неуспехе поручения. Были еще сделаны попытки склонить епископа, но все осталось тщетно. Ариане советовали прибегнуть к открытой силе; но Валент боялся раздражать всю область, и не терял надежды убедить Василия. В день Богоявления он пошел в храм, принес дар в пользу Церкви и был поражен величием и торжественностью службы. Тут не удалось ему поговорить с Василием; но в другой раз он имел с ним беседу в алтаре; и слова Василия, как видно, сильно подействовали на него: он оставил епископа в покое.

По некотором времени, впрочем, советы ариан превозмогли, и Валент подписал изгнание Василия. Вдруг сын императора занемог опасно, и Валент, видя в этом Божью кару, поспешно отменил приговор и послал просить молитв епископа. Ребенок выздоровел. Валент уже не тревожил Василия; и гонение, сильное во всех областях, миновало Каппадокию.

Имя и влияние великого Афанасия, как мы видели, ограждало и Александрию от насилия ариан; но, едва умер Афанасий, как во всем Египте началось сильнейшее гонение. Александрийская Церковь избрала в преемники Афанасию благочестивого Петра; но ариане удалили его и прислали своего епископа, Луня. Соединяясь с язычниками и иудеями, они силой вторгались в церкви, производили в них злодеяния и грабежи, ссылали в заточенииe всех православных церковнослужителей.

Но самое гонение, как замечал Афанасий, было красноречивой проповедью против ариан и возбуждало к ним общую ненависть. При Валенте благовествование подвижников обратило к вере многих сарацин, живших близ пустыни, и царица их Мавия пожелала, чтобы был посвящен в епископы Сарацинский инок, Моисей. Он прибыл для этого в Александрию, но перед всем народом отказался принять рукоположение от арианина Лукия. «Я недостоин быть епископом, говорил он; но если уже Господь призывает меня к этому святому служению, то не хочу быть рукоположен тем, кто обагрен кровью Святых». – «Не осуждай меня, не узнав сперва веры моей», сказал Лукий. – «Я знаю вашу веру, отвечал Моисей; пастыри Церкви, томящиеся в заточении, осужденные на работы в рудниках, предаваемые огню, – вот свидетельства вашей веры».

Гонение не пощадило и пустынников; многие, и в том числе оба Макария, были сосланы на дикий остров. Но чудеса и поучения их обратили там много язычников; слава их распространилась еще более, и тогда гонители сочли выгоднее для себя возвратить великих старцев в безмолвные пустыни. Одна знатная и богатая Римлянка, по имени Мелания, посещавшая в это время пустыни, была тоже застигнута гонением. Она в пустыне кормила ежедневно до 5000 иноков, лишенных всяких средств, и последовала за изгнанными в Палестину. Ее хотели заключить в темницу, но остановились, узнав об ее богатстве и славном роде.

В некоторых местностях насилия ариан доводили народонаселение до такой степени исступления, что сами гонители приходили в ужас. Едесский православный епископ был изгнан и заменен арианином; но весь народ отказался от общения с ним, и стал собираться для молитвы в пустынных местах, под открытым небом. Валент повелел Модесту силой разогнать эти собрания и предавать смерти ослушников. Модест обнародовал это повеление, желая избегнуть строгих мер. Но собрания продолжались. Модест отправился с воинами, чтобы исполнить приказание царя, и на пути встретил женщину, которая поспешно шла на молитвенное собрание, ведя за руку ребенка. «Куда идешь? закричал ей Модест; я никого не буду щадить; тебя и ребенка твоего там ожидает смерть!» – «Я это знаю, отвечала женщина, потому и спешу, чтобы с ребенком своим удостоиться мученической смерти». Модест уведомил царя об этом, умоляя его отменить распоряжение свое, потому что пришлось бы предать смерти почти все народонаселение. Валент смягчил указ, но изгнал до восьмидесяти церковнослужителей, несогласных на общение с арианами. На пути к изгнанию народ их встречал с почетом как исповедников; и ревность к истинной вере все более воспламенялась.

К сожалению, арианские заблуждения распространились далеко. Задунайские Готы начали еще с третьего века принимать христианскую веру от пленных, взятых ими на войне. В четвертом веке вера сильно распространилась между Готами; около 360-го года епископ их Ульфила изобрел Готскую азбуку и перевел на Готский язык часть Священного Писания; несколько мучеников положили жизнь за веру Христову в кровавых распрях между Готскими князьями: христианином Фритигерном и язычником Афанарихом; имена Готских мучеников: Никиты, Саввы и других, славились в Церкви; и Церковь Готская сообщалась часто с Церковь Каппадокийской и другими, не смотря на враждебные отношения Готов к империи. При Валенте Готы, теснимые с севера, прислали просить у императора разрешения поселиться во Франкии; между посланными был епископ Ульфила; он заразился арианским лжеучением и по возвращении распространил ересь в народе своем.

Готы действительно перешли Дунай, чтобы поселиться во Фракии; но притеснения от областных начальников и нарушение договоров произвели между ними сильное негодование, и вскоре вспыхнула война. Валент, во главе значительного войска, сам пошел против Готов.

Когда Валент отправился в поход, его на пути остановил святой отшельник, по имени Исаакий, и сказал ему: «Государь, перестань враждовать против Господа, отверзи церкви православные, и Бог благословит путь твой». Царь не обратил внимали на слова эти; но на другой и на третий день отшельник, следуя за ним, приступал к нему с той же просьбой, грозя ему гневом Божьим. «Ты не одолеешь врагов, говорил он, но погибнешь огнем». Разгневанный царь велел заключить Исаакия в темницу, сам же продолжал путь.

Война была несчастлива для Валента; но вести о ней не скоро доходили до Царьграда. Исаакия там держали в заточении и грозили ему смертью по возвращении императора; но однажды Исаакий отвечал: «Он не возвратится; вот уже шесть дней как я слышал смрад от истлевших в огне костей его». Через нисколько времени узнали действительно о бедственной кончине Валента. После несчастного сражения при Адрианополе раненый Валент хотел спастись бегством, и с некоторыми воинами укрылся в малой хижине, стоящей посреди поля. Готы зажгли эту хижину, не подозревая даже, что в ней укрылся царь, который таким образом погиб после тридцатилетнего царствования (378). Исаакий, впоследствии настоятель обители близ Царьграда, известен под именем св. Исаакия Далматского.

Гонение от ариан утихло по смерти Валента. Но епископ Кесарийский недолго наслаждался водворением мира. Труды, заботы, огорчения окончательно расстроили его здоровье, всегда слабое. Последние годы были ему особенно тяжелы; aрианe везде торжествовали; некоторые православные епископы поколебались; другие, оказавшиеся твердыми в вере, претерпели изгнание; в том числе брат Василия, Григорий Нисский, и близкий ему друг, Евсевий Самосатский. С другом своим Григорием он был разлучен. Григорий, назначенный в епископы маленького города Сасима, не захотел управлять паствой, где господствовали ариане, и, по смерти отца, удалился в монастырь св. Феклы, близ Селевкии; в Антиохийской Церкви продолжались смуты; св. Мелентий был в изгнании. Василию все становилось труднее бороться против возрастающего зла. Отрадны ему были только вести с Запада, где Церковь благоденствовала, где Амвросий Медиоланский с успехом отражал попытки ариан, где Иероним Стридонский благотворно действовал на римское общество, а Мартин Турский распространял веру в Галлии. Позднее мы расскажем подробнее об этих усердных служителях Господа. В 379-м году святой епископ Кесарийский скончался. Смерть его была всеобщим горем; народ теснился к его останкам; рыдания заглушали пение церковное; больные старались прикоснуться к его телу, в надежде получить исцеление. Вся церковь оплакивала великого учителя, сильного убедительным словом, твердого и деятельного служителя истины.

Западный император Валентиниан умер за три года до Валента, оставив наследниками престола двух сыновей, семнадцатилетнего Грециана и четырехлетнего Валентиниана II. Грециан готовился было идти на помощь Валенту против готов, когда узнал о смерти восточного императора. Он не счел себя в силах управлять огромной империей, и стал искать себе помощника. Выбор его пал на Феодосия, родом Испанца, сына полководца, прославившегося воинскими подвигами в Британии и Африке. Молодой Феодосий сопровождал отца в походах и потом жил в поместьях своих в Испании, когда Грециан призвал его и поручил ему управление Восточной частью империи. Нельзя было сделать лучшего выбора.

По смерти Валента, изгнанные епископы были тотчас же возвращены из ссылки. Большей частью они нашли в епархиях своих смятение, раздоры, народ, разделенный на православных и ариан. В Антиохии одни продолжали признавать епископом Мелетия, другие Павлина. Запад и Римский епископ поддерживали Павлина. Оба епископа были люди благочестивые; Мелетий предложил Павлину управлять церковью вместе, в духе любви и мира.

Но нигде зло не распространилось и не укоренилось так сильно, как в Константинополе. В продолжение почти сорока лет были там постоянно арианские епископы. И епископы, и граждански власти, во зло православным, покровительствовали всяким лжеучениям; всевозможные ереси разглашались свободно; и страсть к богословским спорам и прениям объяла все народонаселение; на улицах слышались беспрестанные прения; ремесленники, лавочники спорили о божественности Христа, об отношении Его к Богу Отцу; утверждали или отвергали божественность Духа Святого. Из богословских споров возникали непримиримые личные распри. Казалось, совершенно забыли, что сущность христианской мудрости состоит не в умении ловко спорить об отвлеченных предметах, которые превышают ум человека, а в вере, любви, смирении и милосердии.

Между тем как все лжеучения изгладились свободно, Никейское вероисповедание было постоянно преследуемо. Православные не имели в Константинополе ни одной церкви; они собирались втайне для богослужения, иногда в горах и лесах, где часто на них нападали враги. Но среди скорби и гонений они были связаны взаимной любовью, и исполнены горячей ревностью к вере. Как только гонение прекратилось со смертью Валента, то они поспешили написать к Григорию Назианзскому, умоляя его прибыть в Константинополь и взять на свое попечение малочисленную Церковь православную. Григорий любил уединение, но Господь указывал ему путь, на котором он мог быть полезен: он не счел себя в праве отказаться и прибыль в столицу. Он остановился у родственников; и в их доме скоро устроилась церковь, в которой Григорий стал совершать богослужение и проповедовать. Он назвал эту церковь Анастасией что значить воскресение, надеясь, что тут воскреснет православие.

Еретики, разумеется, с самого начала были враждебно расположены к Григорию; но они еще не знали всей силы его; его убогий и смиренный вид, простота его привычек и обхождения возбуждали их насмешки. Они еще не опасались его, но всячески старались оскорбить его; встречая, осыпали его ругательствами; иногда бросали в него камнями; Григорий переносил все спокойно, твердо уповая на Бога. Сначала немного слушателей посещало его бедную церковь; но после каждой его проповеди число их увеличивалось. Скоро малая церковь стала тесна; никогда еще в Константинополе не слышалось такого могучего, убедительного слова; язычники, еретики, равнодушные Миряне, приходившие из любопытства послушать нового проповедника, были увлечены его красноречием. Когда же с кафедры Анастасии раздались его высокие беседы о Богословии, то множество самых отъявленных противников его были окончательно побеждены; громкие рукоплескания и восклицания часто прерывали его речь; и за ним навсегда утвердилось название Богослова. Но эти успехи раздражали до такой степени врагов его, что самая жизнь великого проповедника подверглась опасности. Еретики старались возбудить против него народ; и однажды, в ночь на Пасху, когда Григорий совершал крещение новообращенных, они ворвались в его церковь с оружием и палками, стали ругаться над святыней и нанесли многим раны, в том числе и самому Григорию. На другой же день они потащили его на суд как разбойника, но не достигли желаемого. Григорий возвратился оправданный; и с каждым днем влияние его возрастало, и число слушателей умножалось. Он старался возбудить их к истинно христианской деятельности, внушить им взаимную любовь, отклонить их от споров и распрей, столь противных духу христианского закона.

Между тем, с другой стороны, ему готовился удар. Григорий был доверчив и простодушен; этим воспользовался один недостойный человек, Максим циник, который сумел вкрасться в его доверие, и, втайне действуя против него, достиг того, что был избран в епископы некоторыми христианами. Григорий, глубоко огорченный поступком Максима, пожелал удалиться, чтобы не быть причиной новых смут; но православные изгнали Максима и выразили единодушное желание иметь Григория архиепископом. Максим же нашел покровительство в Риме. В это время прибыл император Феодосий.

Феодосий, с детства воспитанный в христианском законе, принял недавно крещение от епископа Солунского и издал указ, которым, признавая за единое истинное – Никейское вероисповедание, объявлял еретиками всех отвергавших оное. В то же время он повелевал возвратить православным церкви, отнятые у них арианами. Арианский епископ Дамофил выехал из Константинополя; а Григорий был торжественно введен в соборный храм самим императором, при кликах православных: «Григорий епископ!» Эта торжественность была неприятна и тягостна смиренному Григорию, как видно из его собственных слов. Отраднее было бы ему победить противников кроткой силой истины, чем чувствовать себя под покровительством вооруженных воинов и защитой державной власти; эта защита не нужна святой истине. Он шел неохотно, с поникшей головой, видел вокруг себя толпы ариан, недовольных, безмолвных, уступивших лишь силе. Самое небо, казалось, не благоприятствовало торжеству; погода была пасмурна, небо было покрыто тучами; но едва Григорий вступил во святилище, как яркие лучи солнца блеснули из-за туч. Народ признал это счастливым предзнаменованием, и громкими, радостными восклицаниями приветствовал нового епископа. Григорий, твердо веря силе самой истины, удерживал императора от строгих мер против еретиков; но тем не менее ариане еще сильнее возненавидели его и даже покушались на его жизнь. Григорий занемог, и в это время в дом его входили и знакомые, и незнакомые, желавшие знать о нем. Однажды вошел юноша, подкупленный арианами, чтобы умертвить его. Он пришел в комнату, где больной беседовал с друзьями. Некоторое время он слушал епископа, и вдруг пал к его ногам, рыдая и умоляя о прощении. Друзья Григория отвели его в сторону и узнали все от каявшегося. Григорий призвал юношу и сказал ему: «Господь да помилует и простит тебя; только обратись к Нему и служи Ему верно».

В сане архипастыря столицы, Григорий хранил прежнюю простоту привычек и жил строгим подвижником. Многие ставили ему это в укор, ибо прежде епископы Царьграда жили роскошно; но истинные христиане ценили это достоинство, и более и более привязывались к святому пастырю своему.

Однако Церковь все еще волновалась лжеучениями. Особенно распространилось лжеучение Македония отвергавшего божественность Духа Святого. Последователей его звали духоборцами. Феодосий решился созвать вселенский собор. В 381-м году съехались в Константинополь до 150-ти епископов с Востока, и собор открылся под председательством Мелетия Антиохийского, который, впрочем, вскоре скончался; тогда место его, как председателя на соборе, занял Григорий. Григорий настаивал, чтобы преемником Мелетия в Антиохии был Павлин, уже признанный частью Антиохийской Церкви; но избрали Флавиана, и это было причиной долгих смут. Западные Церкви считали епископом Павлина и сообщались только с ним, а восточные были за Флавиана.

Отцы собора, пересмотрев Никейский символ, положили изменить в нем некоторые выражения, чтобы придать ему более ясности и определенности; и дополнили его некоторыми членами, в которых исповедуется божественность Духа Святого, от Отца исходящего, единство святой Апостольской Церкви и чаяние воскресения мертвых. Впоследствии, каноном третьего вселенского собора было постановлено: никогда не изменять в символе ни единого слова, что свято соблюдает православная Церковь, читая доселе символ веры, как он был утвержден в 381-м году, на втором вселенском соборе.

Канонами этого собора, которых всего семь, были решены споры о перекрещении еретиков, определены с большей точностью права епископов и главных митрополий.

Епархия Константинопольская была сравнена с четырьмя большими митрополиями: Рима, Антиохии, Иерусалима и Александрии, и стала считаться второй после Рима, так как Константинополь был второй столицей и назывался вторым Римом. Вошло в употребление называть патриархами епископов этих городов, кроме Римского, за которым преимущественно осталось название папы, употреблявшееся доселе без различия и не означавшее никакого преимущества власти. Собор Константинопольский был признан Вселенским, – сколько по важности его определений, столько и потому, что весь Запад единодушно принял их.

Еще во время заседаний некоторые епископы возбудили спор о правильности назначения Григория. Григорий неохотно принял сан епископа и постоянно жалел о тихой, уединенной жизни: он был слаб и часто болен; ему еще не было шестидесяти лет, но он был уже весь согбен; седая голова его клонилась на грудь, на лице его видны были следы трудов, лишений, душевной борьбы. Только надежда быть полезным удерживала его в столице. Когда же по поводу его возникли ропот и несогласие, то он сказал епископам: «Пастыри Христовой Церкви! Стыдно вам враждовать и спорить, когда вы других должны учить любви и миру. Прошу вас, устройте мирно дела Церкви; если я причина волнения, то, как пророка Иону, бросьте меня в море; и утихнет буря, которую не я воздвиг. Отнимите у меня престол, изгоните меня; я на все согласен и довольно удручен болезнью, чтобы жаждать тихой, спокойной жизни».

Затем он упросил и Феодосия отпустить его, и по окончании собора простился с паствой, которая глубоко скорбела о разлуке с ним. Вместо его избрали Нектария, человека благочестивого, но еще не принявшего святого крещения. Он крестился в соборной церкви и, облеченный в белые одежды новопросвещенного, был провозглашен епископом. Но его избрание не обошлось без смут; Церковь Римская покровительствовала недостойному Максиму, и не хотела Heктария. По этому поводу и по некоторым другим был некоторое время разрыв между Востоком и Западом.

Менее трех лет продолжалось святительство Григория Богослова; но и в это время он убедительным словом и примером много сделал для паствы, которая так долго была волнуема ересью. Его святую деятельность продолжал через шестнадцать лет величайший проповедник христианской Церкви, Златоустый.

Оставив Константинополь, Григорий прежде всего посетил Назианз, чтобы устроить там дела Церкви; в Кесарии произнес надгробное слово другу своему Василию и потом удалился в сельцо Арианз, место своего рождения. Из всего отцовского имения он сохранил лишь небольшой дом, окруженный густым, тенистым садом, через который протекал светлый ручей. В этом тихом убежище провел он последние восемь лет жизни. Часто звали его на соборы; но Григорий, слабый и больной, только письменно принимал участие в делах Церкви. Он вел жизнь самую строгую, подвижническую; но молитва и занятия, с молодости любимые, услаждали его одинокую старость. Он любил в звучных стихах излагать воспоминание о прошедшей жизни: описывал и счастливое детство в родительском доме и нежную дружбу с Василием, пустынные труды, скорби и немощи души среди бурь житейских. «Изнуренный болезнью», писал он, «я в стихах находил отраду, как престарелый лебедь, пересказывающий сам себе звуки крыльев». Во всех сочинениях его высказывается нежное, любящее сердце, душа, озаренная благодатью свыше. Описывает ли он прелесть видимой природы, движения души, говорит ли о назначении человека, он сердцем пламенным возносится к Творцу и Подателю благ, посвящая Ему богатство свое, – дар слова, которым он дорожил более, чем богатствами и величием мира. Великий святитель отошел ко Господу в 390-м году, завещав бедным скудное имущество свое.

Он оставил много сочинений, весьма замечательных: писем, стихотворений, проповедей, возражений против лжеучений, толкований Писания.

Между тем как на Востоке Церковь страдала от ариан, на Западе она благоденствовала. Валентиниан оказывал усердие к христианской вере, не стесняя и не преследуя, впрочем, и язычников. Они могли свободно совершать обряды своего богопочитания; запрещены были только всякого рода заклинания. После Валентиниана вступили на престол сыновья его: Грециан и Валентиниан II; последний был еще малым ребенком. Грециан поручил Восток Феодосию, а сам, живя в Милане, управлял западными областями. Он был воспитан в христианской вере, и добросовестно старался соображать все действия свои с законом Христовым, руководясь советами великого епископа Миланского, – Амвросия.

Амвросий родился около 340-го года от отца язычника, префекта Галлы и Испании: мать и сестра его были христианки. По смерти матери, Марцеллина, сестра Амвросия, заменила ее двум малолетним братьям, и воспитала их с любовью и заботливостью. Они получили блестящее образование, какое тогда давалось в богатых и знатных домах. В это время особенно уважалось красноречие: оно открывало путь к высшим должностям государства; потому отец Амвросий счел за счастливое предзнаменование событие, случившееся в младенчестве сына. Однажды ребенок заснул под деревом; вдруг рой пчел налетел на него; пчелы садились на лицо его, вползли в открытый ротик ребенка и выползали, не сделав ему вреда. Отец запретил отгонять их, надеясь, что сын его будет сладкоречив и могуч словом, так как пчелы оставили мед свой на устах его. Эти надежды действительно сбылись.

Амвросий готовился к гражданской деятельности, и лет 25-ти от роду славился как самый красноречивый адвокат в Риме. Префекта Проб счел его достойным занять одну из самых важных должностей и поручил ему управление Лигурийской области. Проб был христианин, и, убеждая Амвросия управлять с кротостью и правосудием, сказал ему: «управляй не как судья, а как епископ». Амвросий прибыл в Милан, столицу своего округа, и скоро заслужил всеобщую любовь.

Через некоторое время умер Миланский епископ Авксентий, арианин, и надо было избрать ему преемника. В соборном храме, где собрались по этому случаю, шли горячие споры между православными и арианами. Амвросий прибыл в храм как префект, чтобы смотреть за порядком. Вдруг, среди шума раздался детский голос, восклицавший: «Амвросий епископ!» Вслед затем весь народ воскликнул единодушно: «пусть будет Амвросий епископ!» и стал просить его принять это звание. Удивленный Амвросий отказывался, напомнив, что он еще не крещен, что он не готовился к такой должности, и не способен учить и назидать других. Но народ не слушал возражений, а настаивал на своем; восклицание ребенка казалось всем внушением свыше; все были уверены, что Амвросий, заслуживший в звании префекта любовь и уважение всей области, будет и достойным епископом. Послали просить согласия императора, так как Амвросий занимал гражданскую должность. Между тем Амвросий делал все, чтобы отклонить от себя звание, которое страшило его; он даже раз тайно ушел из Милана, но, проходив целую ночь, по утру очутился опять у ворот города. Император утвердил выбор народа, и Амвросий должен был согласиться. Он принял святое крещение, и в семь дней прошел все церковные степени, и быль посвящен в епископы в 374-м году.

Ревностно и добросовестно исполнял он все обязанности звания, которое принял так неохотно. Все имущество свое он роздал бедным, и свободный от мирских забот, отдался вполне служению своему. Чувствуя, как неудовлетворительно было его духовное образование, он стал слушать наставления благочестивого пресвитера Симплициана, и со вниманием изучал творения великих отцов Востока: Василия, Григория, Кирилла Иерусалимского. Вскоре он приобрел необходимый ему познания; красноречивые проповеди его стали привлекать огромное число слушателей, которых он возбуждал к христианской деятельности, и старался отклонить от заблуждений ариан. Арианам покровительствовала императрица Юстина, вторая жена Валентиниана I; но к счастью, Валентиниан оказывал великое уважение Амвросию, а сын его Грециан любил его как отца. Амвросий тоже нежно любил молодого императора и написал для него несколько книг: о вере и таинствах, и радовался его добродетели и благочестию.

Но усердие Грециана к вере христианской скоро возбудило негодование и опасения язычников. Языческая партия была вообще слаба: но если она где-нибудь еще являла некоторую силу, то это было в Риме, где язычество связывалось с воспоминанием о прежнем величии и со всем гражданским бытом империи. Приписывая христианской вере все бедствия свои, римские язычники тем упорнее держались древнего богопочитания; и христианские императоры, боясь оскорбить и так уже недовольный Рим, лишь с крайней осторожностью прикасались к вековым учреждениям, уважаемым Римлянами. Потому, и при распространении христианской веры, в Риме вся внешняя обстановка язычества держалась еще довольно крепко, и язычество могло казаться господствующей религией. В сенате стояли идолы и алтари богов; сенаторы, при вступлении в звание, должны были исполнить языческий обряд; жрецы совершали жертвоприношения в 330-ти языческих храмах. Язычеству делались и более странные уступки: христианские императоры продолжали именоваться верховными первосвященниками (pontifex maximus), – звание, издревле усвоенное главе государства; по смерти они были торжественно причисляемы к богам, по обычаю языческого Рима. В то время, о котором теперь идет речь, языческая партия в Риме имела во главе своей людей, уважаемых за твердость и независимость характера и за горячую преданность отчизне: Претекстата и Симмаха. Под влиянием их, именитейшие граждане Рима, потомки древних патрициев, считали гражданским долгом всеми мерами поддерживать язычество, и оказывать усердие к богам, которые будто возвели Рим на высшую степень славы и могущества. Каждое новое распоряжение в пользу христиан поражало их глубокой скорбью: а Грециан с каждым годом являлся враждебнее язычеству, и предпринимал меры, на которые не решался ни один из его предшественников. Он отнял у капищ принадлежавшие им земли; потом отменил преимущества весталок, – служительниц языческой богини Весты, пользовавшихся величайшим почетом в Риме. Наконец, и это было самым жестоким ударом для Римлян, он велел вынести из сената статую победы. Эта мера возбудила сильное волнение; статуя победы для Римлян была как бы эмблемой древней славы и величия империи, олицетворением самого Рима, могучего и славного. Весь Рим пришел в смятение: решили послать к императору депутацию под предводительством славного оратора Симмаха, чтобы просить отменить повеление. Грециан отверг прошение под предлогом, что депутация не представляет большинства сената. Язычники были глубоко оскорблены, но сделали еще попытку: отправили к императору жрецов, которые поднесли ему одежду верховного первосвященника. Грециан отверг и это, объявив, что одежда языческая неприлична христианину.

Эта твердость в вере лишила молодого императора престола и жизни. Язычники, потеряв всякую надежду склонить его на свою сторону, стали поддерживать военачальника Максима, который, взбунтовавшись в Галлии, провозгласил себя императором; Грециан пошел на него войной, и был предательски убит в Лионе, в 383-м году. На престоле остался брат его, Валентиниан II, под опекой матери, Юстины. Галлия и Испании признали Максима, который собирался идти в Италию, чтобы и тут утвердить владычество свое. Императрица устрашилась и упросила Амвросия быть защитником юного Валентиниана, и идти к Максиму, чтобы отклонить его от похода в Италию. Амвросий принял трудное поручение. Он явился в Трир к Максиму; как бесстрашный и мужественный служитель Христа, не скрыл своего негодовали за убиение Грециана, отказался быть в церковном общении с Максимом, убийцей его, но при всем том достиг желаемого. Максим отложил намерение идти на Италию.

По возвращении в Милан, Амвросию пришлось отражать новые попытки язычников. Надеясь найти в юном Валентиниане более уступчивости, нежели в брате его, римские язычники отправили к нему прошение, в котором умоляли его отменить указы Грециана, враждебные язычеству. Это прошение, писанное Симмахом, тогда префектом Рима, было красноречиво, но, однако обличало слабость язычества. Когда, бывало, гонимые христиане подавали императорам апологии в пользу учения своего, они говорили с твердой верой в Того, Который есть и путь, и истина, и жизнь; не заботясь о выгодах своих, готовые отдать жизнь за веру, они старались только о распространении святой истины: в твердой вере была их неодолимая сила. Теперь пришлось язычеству представлять апологии; но той силы у них нет. Сами язычники уже мало верят богам; они только суеверно преданы им. Симмах, говоря от лица Рима, только умоляет императора пощадить старость великого города, не нарушать его древних обычаев, оставить ему богопочитание, которое будто бы покорило мир его власти; он не смеет говорить о самом язычестве, как об истине. Амвросий написал возражение, в котором твердо отстаивает указы Грециана. «Христианские сенаторы не могут восседать перед алтарем языческим, говорит он; никто не может служить двум господам... Император никого не оскорбляет, если Бога предпочитает всему». Император отвергнул прошение язычников, и указы Грециана остались в силе.

Вскоре за этим пришлось Амвросию бороться с другими врагами; Юстина, мать императора, постоянно покровительствовала арианам; но при Грециане влияние ее было ничтожно. Раз она было достигла того, что в город Сирмиум был назначен арианский епископ; но Амвросий, прибыв туда, отменил назначение. С тех пор Юстина возненавидела Амвросия; и даже услуга, которую он оказал посольством своим к Максиму, не смягчила ее вражды. Пользуясь влиянием своим на сына, она теперь еще ревностнее стала заботиться о выгодах ариан и убедила императора потребовать от Амвросия, чтобы он уступил арианам одну из Миланских церквей. Амвросий отвечал, что, если бы потребовали его собственного имущества, он бы охотно отдал его; но не может уступить того, что принадлежит Богу. После многих безуспешных переговоров воины, по повелению императора, заняли силой одну церковь для ариан; народ взволновался и схватил одного арианского пресвитера, чтобы убить его. Донесли об этом Амвросию, который, продолжая богослужение, послал только диакона освободить арианина; имя и влияние святого епископа тотчас же усмирили народное волнение; но правительство заключило в темницу множество православных. Юстина продолжала действовать в пользу ариан; наговаривала императору против Амвросия, настаивала на требованиях своих; но епископ встречал и убеждения, и угрозы с тою же спокойной, непоколебимой твердостью. «Достояние Божие не в моей власти, говорил он; нужна ли смерть моя, – я готов; не окружу себя народом, не припаду к алтарям для спасения жизни; лучше умру за алтари». Влияние Амвросия на народ было огромно. Однажды воины ворвались уже в храм, где он служил; но вдруг, упав на колени, объявили, что пришли молиться, а не сражаться с верными. Наконец Валентиниан, прекратил гонение, узники были отпущены; волнение утихло, и император не без досады говорил придворным своим, указывая на силу и влияние епископа: «вы и меня готовы бы выдать Амвросию».

В следующем году перед праздником Пасхи требования возобновились. К тому времени влиянием Юстины в Милан был призван арианский епископ, и издан указ, дозволявший арианам совершать богослужение. Она стала вновь требовать, чтобы им уступили одну церковь; и вновь Амвросий отвечал твердым и решительным отказом. Народ опять взволновался, опасаясь за любимого епископа. Амвросий успокаивал его, умолял не прибегать к силе для защиты; напоминал, что молитва – единственное орудие христиан. Это было в торжественные дни страстной недели; народ толпился во храме, где служил епископ и с восторгом и умилением слушал его высокие поучения; иногда вооруженные воины окружали церковь, готовые вломиться в нее; раз пришлось верным оставаться в церкви целую ночь. Такими мерами Юстина думала склонить Амвросия к уступке; но молящиеся забывали об опасности, и епископ продолжал совершать богослужение со спокойной, благоговейной торжественностью. Чтобы облегчить молящимся долгое стояние, Амвросий в это время ввел в Миланскую Церковь антифонное пение на два лика, бывшее давно уже в употреблении на Востоке. Пение его гимна во славу Святой Троицы смягчало скорбь православных. В это же время Господь открыл ему во сне место погребении двух святых мучеников: Гервасия и Протасия, пострадавших во времена гонений. Обрели мощи Святых; и чудесные исцеления, совершавшиеся при них, еще более воспламенили ревность христиан и усилили любовь народа к епископу. Наконец гонение прекратилось, и Амвросий выразил радость христиан в торжественной церковной песне: «Тебе Бога хвалим!»

Гонение прекратилось, впрочем, только от того, что Максим стал вновь угрожать Италии. Устрашенный Валентиниан опять прибегнул к Амвросию и убедил его предпринять вторичное посольство к Максиму. Амвросий согласился, хотя успех был сомнителен. К тому же ему было крайне неприятно вступить в сношение с Максимом после одного поступка его, который привел в негодование всю Церковь. За несколько лет появилась в Испании ересь Присциллианистов, – смесь гностицизма с манихеизмом. Присциллиан, основатель лжеучения, был человек безнравственный, вел порочную жизнь и усердно распространял учение свое, которым заразились многие в Испании и южной Галлии. Некоторые епископы обвиняли его перед Максимом; и Максим, желая прослыть ревнителем истинной веры, осудил на смертную казнь Присциллиана и четырех главных приверженцев его. Это решение привело в ужас всех истинных христиан. Мартин, епископ Турский, уважаемый всей Галлией за святость жизни, умолял Максима отменить приговор; он говорил, что достаточно отлучить от Церкви еретиков, но неслыханное доселе дело, чтобы гражданская власть казнила смертью во имя христианской веры за ложные убеждения. Усилия Мартина и других достойных епископов остались тщетными; и в первый раз (384), смертная казнь, во имя веры Христовой, поразила еретиков. Эта первая казнь возбудила всеобщее негодование и послужила к усилению ереси, потому что приверженцы Присциллиана стали почитать его за мученика. Мартин Турский укорял Максима за поступок, несогласный с духом христианской веры и оскорбляющий святую истину, которая не нуждается для торжества своего в помощи внешней силы. Амвросий, прибыв в Галлию, не захотел быть в общении с епископами, принявшими участие в осуждении еретиков, и высказал Максиму свое негодование.

Максим принял Амвросия не с прежней благосклонностью и упрекнул его за то, что несколько лет тому назад он удержал его от похода в Италию; этот упрек был славой Амвросия, и он охотно принял его. Но на сей раз посольство не было успешно. Максим двинул войско свое на Италию; Валентиниан с матерью бежали в Солунь, но Феодосий вступился за молодого императора и победил Максима, который был убить воинами своими. Феодосий опять утвердил на престоле Валентиниана и помогал ему советами, убеждая его держаться истинной веры.

Амвросий приобретал все более и более влияние на народ; его святая жизнь, его ревность к службе Божией прославили имя его во всем христианском мире; приходили из дальних стран, чтобы видеть его; множество неверующих обращались к Богу, услышав его убедительные поучения; между прочим, блаженный Августин, о котором мы расскажем далее. Амвросий написал много сочинений о христианской нравственности, объяснений на Священное Писание, писем и поучений; устроил чин литургии и других Божественных служб, стараясь как можно более сближаться с обрядами Востока. Вообще он много изучал великих отцов восточных; и подражание им заметно в его сочинениях. Он учредил несколько монастырей, и сестре своей Марцеллине, инокине, посвятил несколько книг об иночестве. Об этом предмете он говорил так красноречиво, что некоторые матери запрещали дочерям своим слушать его проповеди, боясь, как бы он не привлек их к подвижнической жизни; иночество же, так сильно распространенное на Востоке, стало в эту пору развиваться и на Западе. Монастыри устроились в разных местах Италии, на островах Средиземного моря, в Галлии и Испании. Развитию подвижнической жизни сильно способствовали, кроме Амвросия: Мартин Tyрcкий, Павлин Нольский, Иероним Стридонский.

Мартин, уроженец Паннонии, в молодости служил воином в Галлии. Он тогда еще не был крещен, но в числе оглашенных готовился к святому крещению и отличался между товарищами своими честностью, чистотой жизни и милосердием. Сохранилось о нем следующее предание. Однажды, в воротах города Aмиeяca, ему встретился нищий, просящий милостыни. Мартин сам был беден и не имел денег; но, сняв плащ свой, он перерезал его пополам и дал половину нищему. В ту же ночь он увидел во сне Господа Иисуса во славе, окруженного Ангелами и облеченного в половину плаща, поданную нищему. Вскоре затем Мартин принял святое крещение и, оставив военную службу, сделался учеником Илария Пуатьесского. В продолжение всей жизни он бесстрашно защищал истинную веру против лжеучений. Строгая подвижническая жизнь полюбилась ему; он искал уединения, но благочестие и чудеса прославили имя его по всей стране; и, против воли, он должен был согласиться принять звание епископа в города Туре. Он, однако, продолжал жить смиренным подвижником, усердно заботился об искоренении язычества в соседних областях, образовал много благочестивых учеников, устроил несколько монастырей. Сульпицкий Север, христианский историк, описал подробно жизнь и чудеса благочестивого епископа, которого знал лично.

Еще замечательнее деятельность и влияние на современное общество Иеронима. Он родился около 330-го года в городе Стридоне, лежавшем на границе Паннонии и Далмации. Родители его, христиане, были люди богатые, образованные, и послали сына своего учиться в Рим. Там сначала Иероним хранил благочестивые привычки детства, участвовал в молитвенных собраниях, с благоговением посещал гробницы мучеников; но потом увлекся искушениями светской жизни, и с жаром юности и страстной природы предался увеселениям шумной, роскошной столицы. Но это продолжалось недолго; поняв суетность земных наслаждений, мучимый желанием знания и веры, Иероним оставил Рим, и в Аквилее и Трире предался учению и уединенной молитве. Он принял крещение и потом отправился на Восток, чтобы изучать веру Христову и Священное Писание на самых местах библейских событий. Но еще свет божественной мудрости не вполне озарил его душу. Сочинения Цицерона и Платона имели для него более прелести, чем боговдохновенное Писание, которое казалось ему грубо и неудобопонятно. Это мучило его, и он с усилием и напряжением изучал священные книги. В Антиохии он занемог, и ему представилось, что он приведен к престолу Судьи живых и мертвых и слышит от Него вопрос: «Кто ты?» – «Я христианин», с трепетом отвечал он. «Неправда, возражает тот же строгий голос, ты Цицеронианец, а не христианин; где сокровище твое, там и сердце твое».

Глубоко пораженный этим видением, Иероним удалился в дикую, суровую пустыню; и там, в уединении, с горячими слезами молил Бога просветить его душу светом истины, и даровать ему уразумение священных книг. Трудна была ему отшельническая жизнь, и тяжелая внутренняя борьба совершалась в душе его. Его воображению представлялись в пленительном виде покинутые радости мира; воспоминания о роскошном Риме смущали его уединенную молитву и возбуждали в душе уснувшие страсти. Пустынник припадал к Спасителю с горячими слезами, изнурял себя постом и бдением, с напряжением предавался труду. И наконец свет воссиял в его душе, и мир и тишина водворились в ней. Пробыв довольно долгое время в уединении, Иероним посетил святые места отшельников Сирии и Палестины; в Антиохии принял звание пресвитера и прибыл в Константинополь. Во время пребывания в Сирии он изучал еврейский язык, дабы лучше понять Писание; в Константинополе он с восторгом слушал св. Григория Богослова и продолжал заниматься Писанием и другими учеными трудами: он переводил беседы и толкования Оригена, историю Евсевия. В 382-м году, после девяти лет, проведенных на Востоке, Иероним возвратился в Рим, богатый знанием и духовной мудростью. С ним прибыли некоторые восточные епископы: Епифаний Кипрский, Павлин из Антиохии.

Рим произвел на Иеронима тяжелое впечатление. Его поразила суетность духовенства и общества, мелочность стремлений, алчность клириков к приобретению власти и богатства. Странное явление представлял в то время Рим. С одной стороны язычество, как будто еще не тронутое во внешней обстановке своей, но утратившее всякую жизненную силу, держалось еще лишь тем, что в сердцах лучших представителей своих связывалось с любовью к отечеству; с другой стороны христианское духовенство, потеряв из виду главные основания учения Христова, заботилось о приобретении власти и богатства и как будто старалось сделаться наследником прав и преимуществ которое теряло язычество. Римский папа, пользовавшийся, как епископ столицы, уважением Церкви, старался, на этом основании, утвердить власть над Церквами Запада и сделаться «верховным первосвященником». Богатство его было огромно; роскошь его возбуждала укоризны самих язычников. «Я сам бы сделался христианином, если бы мне за это дали звание Римского епископа», говорил шутя язычник Претекстат. Звание епископа сделалось предметом корыстных стремлений; истинные христиане со скорбью увидели кровавую борьбу между двумя искателями папского престола: Дамазом и Урсином, которые оба поддерживали притязания свои силой оружия. Более ста тридцати человек лишились жизни в этих распрях, и победа осталась за Дамазом. «Нисколько неудивительно», замечает языческий историк Аммиан Маркеллин, описывая эти события, «что такая богатая цель возбуждает желания честолюбцев и делается предметом жестокой и упорной борьбы. Счастливый победитель может быть уверен, что будет обогащен дарами Римских дам; что изящество его одеяния привлечет все взоры, когда он проедет по улицам Рима в богатой колеснице; что роскошь царской трапезы едва ли сравняется с роскошью, господствующей в доме Римского епископа». Вот какие мелочные побуждения заставляли домогаться сана, который внушал такой благоговейный трепет святым мужам, как Афанасий, Василий, Амвросий. Правда, это писал языческий историк, может быть, склонный представить христиан в невыгодном свете; но он же воздает дань уважения областным епископам за их простоту и смиренномудрие. К тому же и другие свидетельства подтверждают его слова.

Пример главы действовал и на духовенство Римское: его алчность возбуждала всеобщее негодование; духовные лица приобретали влияние над богатыми женщинами и, выманивая наследства и дары, производили семейные раздоры и скопляли себе огромные богатства. Валентиниан указом; запретил духовным лицам получать наследства лично для себя; их могла получать только Церковь. Эта мера возбудила, конечно, много ропота, но лучшие люди одобряли ее, и Иероним между прочими. «Не жалуюсь на указ», говорил он, «и жалею только о том, что мы заслужили его». Он сильно обличал пороки и алчность клириков; с негодованием говорил и о высшем христианском обществе, которое являло мало христианских добродетелей и походило скорее на языческое суетностью и страстью к роскоши к увеселениям.

Действительно, высшее общество в Риме, как в то время и в Константинополе, еще мало прониклось духом христианской веры; оно как будто только облеклось во внешность ее, храня в сущности много прежнего, – что ясно высказывалось в обычаях ежедневной жизни и вызывало строгие укоризны христианских наставников, осуждавших в особенности тщеславие и страсть к роскоши. Богатые язычники, отправляясь в храм, бывало, сопровождались несметным количеством рабов и прислужников, и любили щеголять друг перед другом богатым убранством колесниц, роскошью одежды, числом зависевших от их прислужников. С той же гордой, но еще более неуместной пышностью отправлялись знатные христиане в церковь Христову. Богатые жены продолжали, как и прежде тратить огромные деньги на наряды свои, отличавшиеся роскошью и изысканностью; так, например, с недавних пор вошло в обычай вышивать золотом на шелковых тканях разные изображения, заимствованные из истории или мифологии; но между тем как язычницы носили на платьях своих изображения богов, похождения Орфея, игр и охот, христианки, не отказываясь от такой дорогой прихоти, вышивали на своих одеждах изображения Евангельских событий, как исцеление расслабленного, умножения хлебов и т. п. Проповедники и в Риме, и в Константинополе строго обличали эту суетность; старались внушить слушательницам своим, что лучше бы в жизни и в делах подражать примерам милосердия Христа, чем изображать их на одеяниях своих. Но весьма многие в христианском обществе ограничивались лишь внешним исповеданием христианской веры.

Но общество, признающее христианский закон, не может развратиться совсем; сила чистого, нравственного закона спасает его от конечной гибели. Всегда найдутся среди его лица, хотя по временам и в небольшом числе, которые будут стараться осуществить в жизни признанный ими закон и быть достойными членами той святой Церкви, к которой принадлежат исповеданием. Их спасительный пример удержит и других на пути истины, или возвратит к нему уклонившихся. Так было и в Риме. Из среды самого этого высшего общества, примыкавшего суетностью к языческому, возникало постепенно другое, которое было проникнуто духом христианской веры и старалось исполнять заповеди Христа о любви к ближним, о смиренном самоотвержении. В этом кругу встречаются нам прежде всего имена благочестивых жен. Когда еще Афанасий Великий был в Риме, рассказы его о восточных подвижниках и подвижницах возбудили ревность к высшим христианским подвигам в кругу некоторых Римских христианок; и одна молодая вдова, Маркелла, решилась отказаться от светской жизни, чтобы посвятить себя совершенно служению Богу и ближним. Знатность, богатство, красота Маркеллы привлекали множество женихов; но она не захотела вступать во второй брак и осталась верна избранному ей образу жизни. Мать ее не одобряла ее намерения удалиться совершенно от общества и Маркелла осталась в Риме; но среди общества суетного и изнеженного вела строгую жизнь, изучала Священное Писание, молилась беспрестанно, употребляла огромное богатство на помощь, бедным и больным. Стараясь видеться с людьми благочестивыми, она радушно принимала у себя в доме пришельцев с Востока: Афанасия и Петра Александрийских, и позднее Иеронима, Епифания, Павлина. Они помогали ей наставлениями и советами.

Пример Маркеллы был благотворителен; около нее образовался кружок молодых жен, одушевленных верой и любовью к Господу. Это был цвет Римского общества по знатности и богатству; но, презирая эти внешние преимущества, они старались лишь о том, чтобы быть достойными звания христианок, высшего звания в мире. Тут были: Мелания, вдова префекта, с двадцати лет посвятившая себя Богу; богатая Павла, наследница Гракхов и Сципионов, с дочерьми своими: Павлиной, Блезиллой и Евстохией, и сестрою Азеллой; Фабиола, основательница первой в Риме больницы; Софрония, Юлиана и другие, имена, которые известны нам из переписки Иеронима. Пришельцы с Востока были радушно приняты в этом дружеском кругу, и Иероним сделался наставником и руководителем благочестивых жен, являвших суетному и изнеженному Риму пример чистейшей добродетели и строгой, деятельной жизни. Он объяснял им Священное Писание, разделял заботы их о бедных и больных. Это было для него отрадой среди неприятностей и огорчений, которые пришлось ему вытерпеть от духовенства, сильно озлобленного против него. Один папа Дамаз оказывал ему расположение; и, по его совету, Иероним стал писать объяснения на некоторые места Священного Писания и переводить Библию. Но Иероним недолго оставался в Риме и года через три возвратился на более сродный ему Восток.

Он опять обошел все священные места Палестины; в Александрии слушал ученого слепца Дидима, и наконец поселился в Вифлееме в пещере, и посвятил себя совершенно молитвам и ученым трудам. Главным занятием его был перевод Священного Писания. Известный до тех пор Латинский перевод, под именем Итальянского, был так искажен переписчиками, в нем было столько вставок и ошибок, что новый перевод стал необходим. Иероним принялся за это дело и, пользуясь знанием Еврейского языка и трудами Оригена и других исследователей Священного Писания, трудился несколько лет, и составил перевод, которому на Западе дали предпочтете перед старыми переводами². Кроме того, он писал толкования на Писание, жизнь знаменитых мужей; был в постоянной переписке с друзьями в Риме; с силой опровергал Римских еретиков: Иовиниана и Вигилянция, которые восставали против иночества, против чествования икон и мощей. Иероним имел утешение увидеть и некоторых из духовных дочерей своих, привлеченных на Восток желанием поклониться святым местам и узнать жизнь подвижников.

Благочестивая Мелания прибыла на Восток еще в царствование Валента, посещала Нитрийских отшельников и вручала им богатые дары. Авве Памве она, между прочим, принесла 300 литр серебра. Отшельник, приняв дар, сказал ученику своему: «Употреби это на нужды братий в Ливии и на островах; они беднее нас». – «Господин мой, сказала Мелания, тут триста литр». Пустынник отвечал: «дочь моя, мне этого не нужно знать; а Господь, взвесивший холмы, и не отвергнувший и двух лепт вдовицы, знает вес твоего серебра». Застигнутая гонением в пустыне, Мелания в продолжение, нескольких дней кормила до 5000 иноков; потом последовала за изгнанными в Палестину и служила и помогала им. Поселившись в Иерусалиме, она соорудила женский монастырь, в котором трудилась 25 лет, и щедро помогала церквам и бедным. Иероним был с ней в постоянной дружбе и помогал ей советами, равно как священник Руфин, Итальянец из Аквилеи, живший в уединенной келье на горе Масличной. Между Руфином и Иеронимом, очень сперва дружными, возник впоследствии спор по поводу Оригена, и Мелания действовала между ними примирительницей. Уже в глубокой старости святая подвижница поехала в Рим, чтобы видеться с семейством. В ту пору Риму со всех сторон угрожали враги. Мелания рассказами своими о Востоке побудила многих последовать ее примеру. Сын ее, Публикола, двадцатилетия внучка ее Мелания с мужем Пинианом, продали огромные поместья свои и с ней предприняли путешествие на Восток, по дороге сооружая обители и щедро помогая нуждавшимся. Вскоре по прибытии в Иерусалим, престарелая отшельница предала душу Богу; но внучка ее Мелания продолжала труды ее. Живя в келье на Масличной горе, она изучала Писание, молилась, ходила за больными и бедными. Она и муж ее пользовались постоянной дружбой Иеронима. Они соорудили несколько монастырей и скончались в бедности, раздав огромное богатство свое.

Павла тоже оставила пышный Рим для Востока. Вместе с Иеронимом она посещала святых подвижников, вручала нуждавшимся богатые подаяния, и наконец поселилась в Вифлееме, где основала монастырь. По дороге из Вифлеема в Иерусалим построила она странноприимные дома для богомольцев. Младшая дочь ее, Евстолия, с тринадцати лет. посвятившая себя Богу, находилась при ней; обе они вели жизнь строгую, всю преданную трудам и молитве; ходили за больными, лишали себя почти необходимого, чтобы более помогать другим, изучали Священное Писание под руководством Иеронима и не жалели о пышной, богатой жизни, которую покинули ради Господа. Павла знала наизусть почти все Писание и, дабы лучше понимать слово Божие, выучилась Еврейскому языку. Из Палестины она часто переписывалась с Римом, где оставила много друзей и трех дочерей замужних; к ним писал и Иероним, давая им советы насчет воспитания детей. Отшельники звали к себе Римских друзей своих, красноречиво описывая им мир и тишину пустынных обителей. Павла скончалась в глубокой старости. «Господи! возлюбих красоту дома Твоего!» были ее последние слова.

Между тем замужние дочери Павлы в Риме подавали пример истинно христианской жизни в среде семейной и общественной. Благочестие их поддерживалось частыми сношениями с матерью и блаженным наставником, особенно же внимательным изучением слова Божия, единого источника истины. Вся жизнь их была посвящена добру, и пример их действовал благотворно на все окружавшее их. Мужья их сделались ревностными служителями Бога.

Мы упомянули о Фабиоле. Эта знатная и богатая римлянка в ранней молодости вышла замуж за человека порочного, развелась с ним, и еще при жизни его вступила во второй брак. Этот поступок мучил ее, и, по смерти второго мужа, она старалась искупить вину свою всенародным покаянием и жизнью, посвященной служению Богу и ближним. Одетая в грубую и бедную одежду, она, в притворе Латеранского храма святого Иоанна, перед целым Римом исповедала грехи свои и молила о прощении. Затем она продала обширные поместья свои и соорудила первую в Риме больницу, где с самоотвержением служила больным, не тяготясь никакими трудами, сама перевязывая раны несчастных и всячески стараясь облегчить их страдания. Желание поклониться святым местам привлекло и Фабиолу на Восток. Иероним, которого она знала в Риме и посетила в Вифлееме, с удивлением говорит о ее благотворительности и о ее знании Священного Писания. Возвратившись в Рим, она снова принялась за труды свои: с участием Паммахия, овдовевшего мужа второй дочери Павлы, соорудила в Остии огромный странноприимный дом, выкупала пленных, посылала вспомоществования в отдаленные области Италии и умерла в бедности. Весь Рим толпился на похоронах богатой Фабиолы, обнищавшей ради Христа и наполнившей Италию благодеяниями своими.

Какой переворот совершила христианская вера! Какая разница между этими смиренными служительницами Христа, полными сострадания и милосердия, и гордыми римлянками-язычницами, которые с наслаждением смотрели на кровавые игры цирка, которые вели жизнь праздную, изнеженную, удивляли Рим пороками своими, необузданной страстью к роскоши, причудливостью затей, не знавших преград! Христианская вера, согрев сердца любовью, указала женщинам, как достойно употреблять время и средства свои. Римские жены-христианки удивляли Рим роскошью благотворительности, для которой как будто тесен был Рим, и которая изливалась обильным потоком во все края мира; строгости жизни, посвященной деятельности, трудам, молитве.

Но в большинстве Римлян учение об отречении от благ земных не встречало сочувствия. Жизнь, посвященная труду и исполнению обязанностей, казалась им лишенной всякой прелести; и со страхом видели они успехи и силу нового учения, которое отнимало у язычества лучших людей. Чернь Римская часто преследовала христианских проповедников угрозами и неистовыми криками; святые подвижницы подвергались клевете и насмешкам; языческие писатели продолжали представлять христиан врагами просвещения. Злоба язычников была тем сильнее, что они внутренне сознавали слабость язычества; ясно видели, как оно распадалось, и как, напротив, христианство росло и крепло, призывая на свою сторону все духовные силы страны. Понятны сожаления язычников, понятно негодование, с которым они встречали всякое новое обращение язычника к христианской вере. Такой взрыв негодования возбудило в язычниках обращение Павлина Нольского и отречение его от величия земного ради Христа.

Павлин, уроженец города Бордо, получил блистательное образование под руководством знаменитого языческого поэта Авзония. Его знатный род, огромное богатство и личные достоинства открывали ему путь к высшим государственным должностям. Действительно, двадцати лет он уже был сенатором, и вскоре затем правителем богатой Кампании. Много было у него приверженных друзей; поэзия, искусства услаждали его досуги, самые высшие почести ожидали его. Но влияние благочестивой жены, Амвросия Медиоланского и других христианских друзей склонило Павлина к принятию святого крещения. Он отдал все сердце свое Богу, а на 25 году от роду, приняв крещение, отказался от сана своего, роздал большую часть имения бедным, и удалился в Пиринейские горы для подвижнической жизни. Укоризны, насмешки, ругательства, посыпались на Павлина со всех сторон от прежних друзей-язычников; самые рабы, которым он даровал свободу, оказывали ему презрение. Авзоний строго укорял его. Но как ни тяжко было испытание, оно не поколебало Павлина: он считал, что ничего не потерял, а все приобрел, посвятив себя служению Христу. Через некоторое время, приняв сан пресвитера, он поселился в бедном местечке Ноле в Кампании, близ мощей святого мученика Феликса, к памяти которого имел особенное уважение. Впоследствии его избрали в епископы. Павлин и жена его Teрeзия жили смиренно, в бедности, потому что все, что имели, раздавали нуждавшимся; но никогда сожаления о прежнем величии не смущали их покоя и счастья. Он составлял высокие гимны во славу Божию, украшал иконами созданные им церкви³; переписывался с христианскими друзьями: Амвросием, Августином, родственницей Меланией. Любовь его к ближним дошла до того, что во время нашествия Вандалов на Италию, истратив уже все, что имел на выкуп пленных, он себя самого продал в рабство, чтобы купить свободу для сына бедной вдовы. Царь Вандалов отпустил его, узнав об этом и уважая его сан и добродетели. Он мирно скончался в 431-м году.

Язычество ничем не могло отразить такой силы христианской веры. Доселе оно имело на своей стороне внешнюю силу, но и она уже изменяла ему.

Христианская вера, все более и более распространяясь, вытесняла везде языческие заблуждения; указ Феодосия на Востоке запретил жертвоприношения; во всех восточных областях разрушались капища, и вместо них созидались христианские церкви; при том обнаруживались обманы идольских жрецов, которые ради выгод своих прельщали суеверный народ разными хитростями; язычники переставали верить им. В некоторых городах Сирии язычники, впрочем, восстали на защиту богов своих и умертвили несколько христиан; но вообще сопротивление было довольно слабо; везде уже число христиан превышало число язычников, и христиане со дня на день усиливались. Только в Александрии произошли довольно значительные беспорядки по поводу низвержения капищ.

Александрийские язычники, раздраженные обличениями епископа Феофила, схватили нескольких христиан и, замучив их, предали смерти. Весь город пришел в волнение, и на улицах происходили кровавые схватки. Наконец, главные виновники мятежа затворились в храме Сераписа, и, делая по временам вылазки, брали в плен христиан, понуждали их к совершению языческого обряда и предавали истязаниям и казни. Напрасны были все усилия гражданских властей; напрасно префект Египетский, во главе военного отряда, убеждал мятежников к покорности, угрожая им в противном случай строгостью закона; мятежники за стенами храма считали себя в безопасности и были уверены, что не решатся употребить силу против них, ибо храм Сераписа был предметом благоговейного почитания для всего Египта. Действительно, префект не предпринял ничего, а дал знать о случившемся императору Феодосию.

Храм Сераписа был одним из самых обширных и самых богатых языческих зданий. Он стоял на высокой, искусственной горе, и был окружен со всех сторон великолепными галереями и зданиями, где жили жрецы и другие служители богов; сто мраморных ступеней вели к нему. По своему положению он, действительно, мог служить неприступной крепостью; особенно же охраняло его от всякого враждебного посягательства суеверное благоговение всего Египта, и даже не одного Египта. С поклонением богу Серапису соединялось боготворение реки Нила. Как известно, в знойном Египте почти не бывает дождей, и весь годовой урожай края зависит от большего или меньшего разлива Нила, который обыкновенно в Августе и Сентябре затопляет всю низменную часть Египта, и илом, оставшимся после разлива, сообщает почве плодородную силу. С незапамятной древности Египтяне воздавали Нилу божеские почести, совершая в честь его торжественные обряды и жертвоприношения. Египет снабжал хлебом часть Малой Азии и Константинополь; неурожай в Египте был всеобщим, народным бедствием. Потому поклонение Сераписа не ограничивалось одним Египтом, и в великолепном Александрийском храме встречались и египтянин, боготворящей Нил в лице бога Сераписа, и грек, для которого тот же идол был олицетворением плодородной силы природы. Эти обряды в честь Нила долго сохранялись даже и при распространении христианской веры, и только что недавно были воспрещены Феодосием, к крайнему неудовольствию язычников. Каков же был ужас язычников, когда пришел ответ императора на донесение Египетского префекта. Феодосий писал в ответе своем, что не хочет мстить за смерть христиан, сподобившихся славной, мученической кончины, но повелевает разрушить храм Сераписа, и статую Сераписа раздробить на куски для раздачи бедным.

Этот указ произвел страшное негодование в языческой партии, но нечего было делать; сам префект, во главе воинов, должен был содействовать христианскому епископу в разрушении храма. В назначенный для этого день огромная толпа народа последовала за епископом и префектом, которые шли исполнять приговор царя. Обозрели все тайные ходы, находившиеся под сводами храма, жилища жрецов, библиотеку, собранную Птолемеем, и наконец вошли в самое святилище, где стояла колоссальная статуя Сераписа, предмет благоговения и страха в продолжение веков. Кумир этот был слит из всех металлов: золота, серебра, меди, олова, чугуна, и весь обложен драгоценными камнями; змей – символ вечности, обвивался вокруг него. Перед кумиром толпа остановилась, объятая страхом, ибо между язычниками существовало поверье, что кто дерзнет коснуться кумира Сераписа, тот будет немедленно поражен смертью, и затем мир разрушится, и все стихии возвратятся в первобытный хаос. Долго никто не решался исполнить приказание епископа и поднять руку на идола; наконец, один воин отважился ударить его молотом; язычники в безмолвном ужасе ожидали его казни; но так как не последовало никакого проявления гнева со стороны Сераписа, то ободренный этим воин решился приставить лестницу, взобрался по ней на самые плечи идола и крепко ударил молотом по голове. Голова покатилась, и затем послышался глухой шум; в ужасе ждали, что будет; но ужас превратился в общий хохот, когда из статуи высыпало целое полчище крыс, которые, встревоженные в своем мирном убежище, теперь рассыпались по храму. Тут уже все бросились на кумира; каждый рубил, чем попало; разбили на мелкие части так долго уважаемого идола. Тем кончилось поклонение Серапису.

Язычники, однако, были в страхе и беспокойстве, «Что, думали они, если разгневанный бог захочет мстить за поругание святыни, и Нил не разольется?» Настала пора, когда обыкновенно вода в Ниле начинает прибывать; весь Египет был в тревожном ожидании; вода не пребывала, и народ стал роптать; префект Египетский, боясь волнения, послал просить у императора позволение совершить установленный обряд в честь Нила, чтобы тем умилостивить разгневанного бога. Феодосий отвечал, что если урожай Египта зависит от языческого обряда и должен быть куплен неверностью Богу истинному, то лучше остаться без хлеба. Господь оправдал и наградил его твердую веру. Не успел еще ответ его дойти до Александра, как Нил поднялся выше, чем когда-нибудь, и урожай был обильнейший. Это нанесло последний удар суеверию язычников.

Действуя так твердо в пользу христианской веры, Феодосий умел ли одерживать самые трудные победы? – победы над собой? умел ли приводить себя в послушание Христа и силою христианской веры смирять в себе порывы страстей? Некоторые события его царствования послужат нам ответом, и покажут силу христианской веры над его сердцем.

По причине войны Феодосий увеличил налоги в некоторых областях. В Антиохии это мера произвела страшное неудовольствие, которое еще усилилось от того, что сборщики податей поступали очень круто и жестоко. Вспыхнул мятеж, и разъяренный народ с угрозами бросился к дому градоначальника и оттуда на площадь, низвергнул статуи императора, умершей императрицы и двух сыновей их, и с воплями и ругательствами влачил их по улицам. Войско усмирило мятеж; главные зачинщики были схвачены, другие рассеяны. За этим взрывом взволнованных страстей последовали уныние и страх; городские власти поступали строго с захваченными мятежниками, а от царя ожидали еще более строгих распоряжений, ибо знали, что он чрезвычайно раздражителен. Вся Антиохия была в страхе. Приступили к престарелому епископу Флавиану и умоляли его ехать в Константинополь, чтобы увещаниями своими стараться смягчить справедливый гнев царя.

Святый старец предпринял путешествие; но не скоро последовал ответ; а между тем жители Антиохии были в самом ужасном, тревожном состоянии. В это время был в Антиохии священник, только что недавно посвященный, но успевший уже прибрести и славу, и влияние красноречием и святой жизнью. Это был знаменитый Иоанн Златоустый. Он один ободрял, утешал народ. Не извиняя преступление Антиохиан, он старался возвысить их души над всяким земным страхом и внушить им то мужество и спокойствие, которые истинный христианин, твердо уповающий на Господа, должен сохранять во всех событиях жизни. Он указывал им на единого всесильного Утешителя; убеждал их более бояться преступления, чем наказания за оное; ибо для христианина одно только страшно – гнев Божий, остальное же ничто; сама смерть не страшна, ибо она начало вечности. Он увещевал народ стараться умилостивить Господа раскаянием, исправлением жизни, исполнением Его святой воли. Весь народ толпился в церкви, где проповедовал Иоанн; площади, театры, цирки, обыкновенно привлекавшие суетных Антиохиан, были теперь пусты; только молитва и поучения Иоанна могли смягчить общую скорбь. По городу ходили страшные слухи; рассказывали, что император, в гневе своем, решил истребить Антиохию с жителями ее, и что уже близки воины, которым поручено исполнение приговора. Множество жителей бежало. Наконец, приехали два царских сановника с поручением произвести строжайшее следствие и объявить, что Антиохия лишена преимуществ столицы. Началось следствие; знатнейшие граждане были преданы суду; употребляли страшные пытки, чтобы вынудить признания; вопли, плач жен и матерей оглашали улицы; Иоанн беспрестанно являлся в судилища, чтобы ободрять несчастных, и молить судей о пощаде для них; иноки, жившие в окрестностях Антиохии, поспешили в город, – лишь только услышали о бедствии его; они являлись в судилища и просили за виновных с мужеством людей, готовых идти на смерть за братьев. Наконец, они и Иоанн убедили судей не совершать казней, пока не получится ответ на посольство Флавиана. «Низвергнутые статуи опять воздвигнуты, говорили они; но, если вы предадите смерти образ Божий, кто же воскресит погибших и возвратит души телам?»

Между тем Флавиан прибыл в Константинополь. Царские сановники, встретившиеся ему на пути, подали ему мало надежды умилостивить Феодосия, которой был в страшном гневе; но несмотря на это, святой старец не отчаивался, твердо уповая на помощь Божию. Явившись к императору, он сперва только безмолвием и слезами выражал скорбь свою о преступлении Антиохиан. Феодосии был тронуть слезами святого епископа; однако выразил сильное негодование против Антиохии. Тогда Флавиан, сознавая вину сограждан своих, стал просить царя о помиловании и прощении. Приближалась Пасха, и к этому времени был обычай отпускать, несколько узников; недавно Феодосий, разослав по областям указ, объявивший об этом, написал в нем: «о если бы я мог, как я возвращаю к свободе узников, воззвать и возвратить к жизни умерших!» Флавиан напомнил царю эти слова: «Антиохия умерла, говорил он; но скажи одно слово, и во тьме и скорби погребенный град воскреснет... Низвергли статуи твои; но ты можешь поставить другие, славнейшие тех. Если ты простишь оскорбивших тебя, то каждый в сердце своем воздвигнет тебе, статую, которая будет драгоценнее златой и серебряной, ибо будет украшена человеколюбием и милостью» Флавиан напомнил царю о Христе, молившемся за распинавших Его, напомнил ему и об обязанности, которую налагало на него звание христианина. «Теперь иудеи и язычники, целая вселенная обращают взоры на тебя, ожидая, каков будет приговор твой; если он будет человеколюбив и кроток, то они прославят Бога и скажут: вот какова сила христианской веры... Наконец, – заключил епископ, – я пришел к тебе не от одних Антиохиан, а послан от Господа нашего сказать тебе: если отпустите людям согрешенье их, отпустит и вам Отец ваш небесный. Другие посланники приносят золото или серебро, или другие драгоценные дары; но я пришел к тебе, государь, с священнейшим законом, и умоляю тебя подражать Господу, Который, будучи ежедневно оскорбляем нами, не перестает подавать нам блага Свои.

Царь был тронуть до глубины души. Заплакав, он сказал Флавиану: «если Господь вселенной, для нас сошедший на землю, для нас принявший образ раба, ради нас пострадавший, умолял Отца о распинавших Его: – Отче, отпусти им, они не знают, что творят,–то могу ли я не простить тем, которые оскорбили меня, подобного им человека!»

Затем Феодосий написал Антиохианам, что предает забвению вину их; и с этим великодушным решением Флавиан возвратился к пастве своей. Но до его возвращения Aнтиохия была уже обрадована письмом, посланным с особенным гонцом. В самый праздник Пасхи Иоанн объявил народу прощение царя, убеждая слушателей своих доказать благодарность свою добрыми делами и благочестивой жизнью.

Как мы видим из этого события, Феодосий был способен на самые великодушные подвиги; но, к сожалению, крайняя раздражительность помрачала его высокие достоинства; не всегда умел он побеждать и удерживать порывы гнева своего. Года через три после рассказанного нами события вспыхнул мятеж в Фессалониках, и народ умертвил градоначальника и нескольких сановников, присланных царем. Феодосий в это время находился в Милане; известие о случившемся возбудило в нем страшный гнев. Епископу Амвросию удалось однакоже укротить первые порывы гнева, и Феодосий обещал ему простить виновных. Но по удалении Амвросия, другие советы превозмогли: приближенные царя так восстановили его против Фессалоникийцев, что, нарушив обещание свое, он послал туда жестокий приговор. По повелению его, воины, окружив цирк, в котором было множество народа, умертвили без разбора до семи тысяч человек, с женами и детьми Весть об этом привела в ужас всех христиан. Амвросий, удаляясь на время из Милана, написал царю письмо, в котором, выразив в сильных словах негодование свое и всей Церкви, убеждал царя раскаяться, и объявил ему, что не может совершать священных таинств в присутствии человека, обагрившего себя кровью стольких невинных людей. Раскаяние пробудилось в душе Феодосия; через некоторое время он, однако, пошел в соборный храм; но у дверей встретил его епископ и от имени Господа воспретил ему войти. Просьбы царя остались тщетны. – «Но и Давид согрешил, однако не лишился милости Божьей», говорил царь.

– Ты подражал Давиду в преступлении, отвечал Амвросий; подражай ему и в раскаяньи.

– Что же мне делать? спросил Феодосий.

– То же, что должен делать каждый убийца; у Бога нет лицеприятия.

Царь удалился, и целые восемь месяцев не был допущен в церковь; иногда возбуждалась в нем раздражительность при мысли о таком отлучении, но чаще скорбь. В праздник Рождества Христова он со вздохом и слезами говорил придворному своему Руфину: «дом Божий открыт для нищих и рабов, но закрыт для меня!» Руфин взялся преклонить епископа, но нашел его неумолимым. «Государь властен отнять у меня жизнь, говорил он: но не властен переменить определений церковных». Наконец, взяв у императора обещание, что никакой смертный приговор не будет приведен в исполнение ранее тридцати дней, Амвросий допустил Феодосия в преддверие храма. Тут великий император стоял среди кающихся, в смиренной одежде, и, ударяя себя в грудь, со слезами повторил молитву кающегося Псалмопевца: прильпе земли душа моя; живи мя по словеси Твоему; благословен eси Господи, научи мя оправданиям Твоим! Народ плакал и стенал вместе с царем, который во всю жизнь сохранил память об этом событии и скорбь о преступлении своем. И современники, и отдаленное потомство достойно оценили величие христианского епископа, бесстрашно уличившего того, кто нарушил христианский закон человеколюбия и справедливости, да и величие царя, признавшего над собой силу христианской истины, и искренно и смиренно покаявшегося.

Пребывание Феодосия на Западе сдерживало попытки римских язычников; они было опять ходатайствовали о восстановлении алтаря победы, но прошение их было снова отвергнуто. Феодосий имел сильное влияние на молодого Валентиниана и убеждал его действовать в пользу христианской веры. Но дела государственные отозвали Феодосия на Восток, и только что он удалился, на Западе началось волнение. Франк Арбогаст поднял знамя восстания и, умертвив Валентиниана (392), провозгласил императором ритора Евгения. Алтарь и статуя победы были вновь восстановлены в Риме; во всех городах открылись языческие капища и стали совершаться, жертвоприношения. Амвросий был принужден оставить Милан, и из Болонии писал Евгению строгие обличения; но власть Евгения скоро имела конец. Феодосий решился идти на него войной. Приготовившись к этому делу молитвой и постом, он в 393 году перешел Альпы, и близ Аквилеи встретил многочисленные войска Евгения. Перед полками Феодосия неслась священная хоругвь Константина; Евгений, хотя по имени христианин, велел нести перед своею ратью изображения Геркулеса, думая этим угодить языческой партии, которая действительно на него возлагала надежды свои. Начался бой, и долго победа как будто клонилась на сторону Евгения; самые опытные вожди Феодосия советовали ему отступить перед превосходными силами неприятеля. «Как, возразил Феодосий, ужели хоругвь креста отступит перед идолом Геркулеса?» и с твердой надеждой на Бога продолжал битву. Вдруг поднялся сильный вихрь на встречу врагам, ослепляя их пылью и обращая назад стрелы их. Они пришли в смятение и наконец, положив оружие, обратились в бегство. Победа осталась за Феодосием; сам Евгений был взят в плен, Арбогаст удавился, и Феодосий вступил в Рим самодержавным государем Востока и Запада. Он простил великодушно всем приверженцам Евгения; но язычеству торжество его нанесло жестокий удар.

Уже на Востоке был обнародован указ, строго воспрещающий жертвоприношения и всякого рода заклинания; этот указ теперь распространился и на Запад. Грациан, отняв у капищ принадлежавшие им земли, этой мерою поставил жрецов в зависимость от правительства, от которого они получили содержание; но Феодосий объявил, что так как христианство – господствующая вера в империи, то он не считает себя в праве употреблять и малейшие части государственных доходов на поддержание язычества; и жрецы были лишены содержания от правительства. Это был великий шаг к искоренению язычества. Христианская вера могла держаться и распространяться вопреки всем человеческим усилиям, среди опасности, гонений, нищеты, ибо была от Бога, и крепка внутренней силой истины; но язычество быстро пало как учреждение как скоро пришлось его последователям, в свою очередь, стать в ряды гонимых и лишиться выгод и власти. Жрецы рассеялись, капища опустели. Остались язычниками те, которые искренно верили богам, а таких было немного, –и те, которые продолжали втайне извлекать выгоду из суеверия. Запрещенные обряды язычества, однако, долго еще совершались в разных частях Италии, Галлии и других областях, и были медленно и постепенно искореняемы распространением иночества. Даже в Риме не решались вдруг запретить разные празднества, сопряженные с язычеством: это произвело бы слишком сильное негодование в народе; на эти празднества отпускались деньги от правительства. Постепенно забывалось первоначальное значение этих празднеств, и они слились с празднествами христианскими, внося, впрочем, в них и прежнюю суетность и разные суеверия, которые не легко искореняются из сердца человека.

Действительно, легко было объявить указом, что христианская вера – вера, господствующая в империи, легко было делать распоряжения против язычества и запретить языческие обряды; но труднее было искоренить язычество из сердца. Покровительство христианской вере приводило к тому, что многие делались притворно христианами, не возродившись к новой жизни; многие, исповедуя Христа, в сердце оставались язычниками. Христианское общество уже далеко не являло тех добродетелей, как в те времена, когда исповедание христианской веры было достаточным свидетельством искренности исповедывавшего, ибо навлекло на него жестокое гонение. Но призвание христианского закона должно было вести к общему улучшению нравов, к усовершенствованию гражданского законодательства, к возвышению нравственного просвещения; человечество должно было стремиться к осуществлению в жизни того нравственного закона, который оно признало за истинный.

После краткого пребывания в Риме Феодосий отправился в Милан; он некоторое время не решался приступать к святым тайнам, ради крови, пролитой в битве, – хотя и в правом деле: так глубоко было в нем благоговение к святым таинствам Церкви. Тут он призвал к себе двух сыновей своих, Аркадия и Гонория, которых хотел благословить перед смертью, ибо он чувствовал, что ему недолго оставалось жить. Один святой пустынник, Иоанн, предрекший ему торжество над Евгением, предсказал тоже, что он скончается вскоре после победы своей. Действительно, в 395-м году, последний великий Римский император скончался на руках Амвросия, разделив царство между юными сыновьями.

В Феодосии мы видим силу христианской веры. При полной, самодержавной власти, что могло бы обуздать порывы его гнева и вспыльчивости, если бы он не признавал внутреннего нравственного закона и не покорялся бы силе христианской веры? Но мы видели, как она сдержала порыв его справедливого гнева против Антиохии и внушила ему милосердие и великодушие. В другом случае он во гневе совершает страшное преступление; но вслед за тем являет величайшее раскаяние и с полным смирением покоряется закону Церкви. В обыкновенной жизни он был воздержен и целомудрен; не любил роскоши, но был крайне щедр к бедным и охотно прощал личные обиды. Он старался дать сыновьям своим христианское воспитание и избрал им в наставники человека, известного ученостью и святой жизнью, Арсения. К сожалению, успехи юных князей не соответствовали ни желаниям отца, ни стараниям достойного наставника.

Жена Феодосия, императрица Флакилла, была истинная христианка, исполненная смиренномудрия и благочестия. Она не только щедро помогала бедным деньгами, но и сама посещала их и ходила за больными. Некоторые лица находили это неуместным, и внушали ей, что императрице достаточно помогать бедным деньгами, но что недостойно ее звания самой трудиться. Флакилла отвечала им: «прилично императорскому званию щедро помогать деньгами; но свои личные труды я даю Тому, Кто благоволил даровать мне это звание».

Святой епископ Амвросий скончался года через два после Феодосия. Заранее предузнав близкую кончину, он сказал друзьям своим: «только до Пасхи пребуду с вами»; – и действительно вскоре за тем занемог. Весть о болезни его огорчила всю страну. Стиликон, правитель Италии при малолетнем Гонории, умолял Амвросия, чтобы он испросил у Бога продолжения жизни; епископ отвечал: «Я не так жил между вами, чтобы стыдиться жизни; но не боюсь умереть; ибо мы имеем доброго Владыку».

Последние дни жизни Амвросий провел в постоянной молитве, радостно ожидая отшествия своего к Господу. Некоторые из приближенных его были поражены сиянием, озарявшим лицо его. Он умер в ночь на великую субботу, в 397-м году; плач огласил улицы Милана в радостные дни Пасхи; все теряли в нем любящего отца и мудрого наставника, и огромная толпа народа теснилась вокруг останков его, которые Господь прославлял чудотворной силой.

Мы видели непоколебимую твердость Амвросия в его сношениях с Юстиной, с Максимом, с Феодосием, милосердие и кротость его равнялись его твердости; щедроты его к бедным не знали границ. Он роздал им все имение свое; он продавал даже церковные украшения, чтобы выкупать несчастных пленных, уводимых варварами: «Церковь имеет золото, говорил он не для того, чтобы сберегать его, но, чтобы употреблять для блага людей». Богослужению Амвросий придал неизвестную дотоле на Западе торжественность. Он устроил чин как литургии, так и других служб. Доселе литургия Медиоланская совершается по чину, установленному Амвросием, сближаясь несколько со службой Восточной Церкви. Амвросий оставил много назидательных сочинений: священных песней, толкований Писания, книг о христианской нравственности.

Читателям нашим уже знакомо имя великого пресвитера Антиохийского, Иоанна Златоустого.

Иоанн родился в Антюхии в 334-м или 347-м году, в богатой и знатной семье. Отец его Секунд занимал важную должность при войсках; мать его Анфуса была для него тем, чем св. Нонна для св. Григория Богослова. Овдовев на двадцатом году, она не захотела вступить во второй брак, а всецело посвятила себя сыну. Она занялась воспитанием его, мудро управляла его имением, старалась дать ему обширное и прочное образование, особенно же основательно познакомить его с Священным Писанием. От матери получил он первые уроки в христианском благочестии; и ничто впоследствии не могло изгладить их из души его: ни поучения языческих наставников, ни примеры товарищей, ни увлечения юности: так сильно влияние матери на воспитание ребенка, на развитие его душевных сил; так прочны впечатления, полученный в детстве. Уже в юношеском возрасте, Иоанн посещал языческие школы, где преподавались философия, красноречие и другие науки, и был из лучших учеников знаменитого Ливания, красноречивого языческого оратора.

В то время Иоанн еще не был крещен. Хотя святые отцы Церкви сильно восставали против обычая отлагать крещение до совершенного возраста, этот обычай был довольно распространен, и основывался отчасти на том, что принявшие крещение не могли уже посещать языческих школ. Сам Иоанн впоследствии порицал этот обычай и убеждал родителей не отлагать крещение младенцев своих, а с первых же дней посвящать их Богу и делать их участниками благодати, которую даровал нам Христос. Окончив образование, Иоанн вступил в гражданскую службу, изучал законоведение и в судах защищал вверенные ему дела. Служба сближала его с людьми светскими; и, по примеру товарищей, он посещал театры, зрелища, участвовал в светских увеселениях. Но эта жизнь скоро показалась ему суетной и пустой; мирские почести не прельщали его; он чувствовал, что только во Христе отрада и покой, свет и истина; стал тщательно изучать Писание; часто ходить в церковь. Святой Мелетий, в то время епископ в Антиохии, полюбил Иоанна и часто приглашал его к себе для духовной беседы. На 28-м году Иоанн принял от него святое крещение; с величайшим благоговением приступил он к таинству, усыновлявшему его Богу; и с этих пор так строго наблюдал за собой, что никогда не употреблял клятвы, не позволял себе не только злословия, но и малейшие шутки над ближним. Все мысли и старания его были устремлены к тому, чтобы сделаться достойным высокого звания христианина. Ему желалось оставить мир для пустынной жизни; но это намерение огорчило мать его. Проливая горячие слезы, она изобразила сыну все скорби раннего вдовства, все заботы свои о его воспитании и о сохранении его имущества. «За все прошу у тебя одной милости, прибавила она, не подвергай меня вторичному сиротству, не пробуждай в душе моей скорби, немного уснувшей; потерпи до моей смерти». Иоанн исполнил волю доброй матери и, оставшись при ней, в ее богатом доме вел строгую, подвижническую жизнь, всю преданную молитве. Мелетий вскоре определил его чтецом в церковь.

У Иоанна было нисколько товарищей, одушевленных, как и он, любовью к Богу; они вместе трудились, стараясь преуспевать в доброте. Один из друзей, решившись сперва жить для одного Бога, потом возвратился в мир; Иоанн по этому случаю написал свое первое известное послание: «К падшему». В этом первом сочинении уже видны те черты, который так прославили его впоследствии живое, увлекательное красноречие, изливающееся из сердца, полного любви; твердость и чистота нравственных правил.

В смиренном звании чтеца Иоанн приобрел такую славу, что его хотели иметь епископом в одном из близких городов; но он уклонился, не считая себя достойным. Избрали одного из его друзей, а он в превосходном сочинении «О священстве» выразил мысли свои о высоких обязанностях священнослужителя, как совершителя таинств и наставника.

По смерти матери, Иоанн исполнил давнишнее желание свое: продал имение, раздал деньги бедным, освободил рабов своих и сделался иноком в одной из обителей близ Антиохии. Он желал посвятить всю жизнь уединенной молитве; но слава его привлекла множество посетителей: кто приходил к нему за советом и наставлением, кто с надеждой исцелиться от недуга, ибо Господь даровал Иоанну чудотворную силу. Исцеляя больных, Иоанн убеждал их к благочестивой жизни, к молитве; с глубоким знанием сердца подавал советы, сообразные с душевным состоянием каждого.

Рассказывают, что в монастыре было однажды Иоанну чудное видение. Ночью явились ему два мужа, озаренные необычайным светом: то были святые апостолы Иоанн и Петр. «Я Иоанн, сказал первый, возлегший на персях Господа во время тайной вечери и оттуда почерпнувший божественные откровения. Дает и тебе Бог увидать глубину премудрости, да питаешь людей негибнущей пищей учения и да заграждаешь уста тех, которые превратно толкуют закон Бога нашего». Петр, вручив Иоанну ключ, сказал ему: «дает тебе Бог ключ церквей святых, да будет связан тот, кого свяжешь, и разрешен тот, кого разрешись». – Упав ниц, Иоанн воскликнул в смирении глубоком: «кто я, чтобы дерзнул принять и понести такое служение; я человек грешный и ничтожный!»

– Мужайся, крепись! сказали апостолы, исполняй повеленное тебе, не утаи дара, данного тебе Богом на просвещение людей Его. Провозглашай смело слово Божие, помня, что Господь сказал: не бойся, малое стадо, яко блогоизволи Отец дать вам царство. И ты не бойся, ибо Господь благоволит просветить тобой души многих. Ты много вытерпишь скорби и гонений, правды ради; но перенеси все твердо, и внидешь в наследие Божие.

Иоанн еще умножил труды свои, готовясь к служению, на которое указывал ему Господь. Он на время удалился из обители, и в уединенной пещере укреплял душу свою постоянной молитвой; в борьбе с самим собой приобретал духовную опытность. Вдали от шума мирского, беседуя с Богом, созерцая красоту Его творения, душа Иоанна все более и более приближалась к источнику света и жизни.

Но труды подвижнической жизни так расстроили здоровье Иоанна, что через нисколько лет он принужден был возвратиться в Антиохию. Он навсегда сохранил благородное воспоминание о тихой, иноческой жизни: во многих беседах своих он впоследствии красноречиво описал спокойствие и тишину пустынных обителей, до которых не достигает шум мирской суеты, где все лишь думают о том, как бы угодить Богу; и, утвердив сердца и помышления свои на твердом камне заповедей Божиих, не возмущаются и не колеблются ни бурей страстей, ни суетой внешней жизни, а наслаждаются истинной свободой, ибо отдались Богу, – истинным богатством, ибо не желают ничего мирского. В то время многие нападали на монастыри, которые отнимали у мира лучших людей; но Иоанн с силой защищал иноческую жизнь.

Вскоре, по возвращении его в Антиохию, св. Мелетий посвятил его в диаконы; а в 386-м году Флавиан, преемник Мелетия, возвел его в сан священника, не причислив его к особенной церкви, но поручив ему должность проповедника. Иоанн за долго до этого в книге своей: О священстве, начертал величественный образ того, чем должен быть истинный священник. Он теперь принял это звание с сердцем, исполненным смущения и трепета, но вместе с тем полного упования на помощь Господа, Который может облегчить всякий труд.

Независимо от трудностей, нераздельных с званием проповедника, это звание было особенно трудно в Антиохии по многим местным обстоятельствам. Мы уже указали на раздоры, которые так долго волновали Церковь Антиохийскую. В одно время было в ней до трех епископов; евстафиане, мелетиане и павлиниане не хотели иметь между собою общения; по смерти Мелетия многие, недовольные назначением Флавиана, продолжали признавать епископом Павлина. Многочисленные еретики: aрианe, евномеи, последователи Савеллия, Павла Самосатского, Македония и разных гностических сект старались распространять учения свои; язычники и жиды, осмеивая распри и разногласия христиан, хулили и поносили веру Христову. Беспрестанно возникали горячие споры; множество христиан, увлекаясь суетными словопрениями и разбирая лишь догматы, пренебрегали обязанностями своими; другие, утомленные спорами, которые раздавались вокруг них, становились равнодушны ко всякому вероисповеданию. Многие, нося имя христиан, ограничились лишь одним внешним соблюдением обрядов Церкви и вели жизнь пустую, всю преданную суетным увеселениям и самоугождению. Цирки, зрелища привлекали равно и язычников, и христиан. Как трудно было дело проповедника среди такого общества! Иоанн скорбел глубоко о разделении христианского общества; сравнивая это состояние Церкви с Церковью первых времен, он с грустью говорил: «тогда во всех была одна душа, было одно сердце: а ныне в одной душе не увидишь такого единомыслия, но везде великий раздор, нигде нет мира».

Сознавая все трудности своих обязанностей, Иоанн, однако, не упал духом; он имел всесильного Помощника, к Которому обращался с полным упованием, и Который благословлял труды его. Приняв звание священника, он решился посвятить новым обязанностям все силы ума и души, всю жизнь свою, и с любовью и горячим усердием принялся за дело. С отеческой заботливостью следил он за душевным состоянием каждого из духовных чад своих; ободрял унывающего, поддерживал колеблющегося, был всем для всех; наставлял, утешал, укорял, соединяя кротость с твердостью, горячую любовь и снисходительность с мудростью. Он старался отклонить христиан от суетных словопрений: убеждал их к христианской жизни и добрым делам, а между тем с силой и твердостью отстаивал правые догматы против лжеучителей. Еретики встречали в нем строгого обличителя их неправомыслия, и вместе кроткого наставника, всегда готового помочь тому, кто добросовестно искал истины. Иоанн проповедовал несколько раз в неделю; и с каждым днем усиливалось влияние его. Суетные Антиохиане, забывая любимые зрелища и увеселения, стали толпами приходить в церковь; многие из тех, которые сперва приходили из пустого любопытства, были тронуты до глубины души могучим словом проповедника: многие, приведенные к живому сознанию грехов своих, рыдали и обливались слезами. Иногда речь проповедника была прерываема рукоплесканиями и шумными изъявлениями восторга; но Иоанн не любил этого. «Что мне в рукоплесканиях и похвалах? говорил он; то мне похвала, если вы исправите жизнь вашу, обратитесь к Богу!»

Рассказывают, что однажды женщина из народа, слушая его, воскликнула: «Учитель духовный Иоанн, золотые уста! учение твое глубоко, и слабый ум наш не все может постигнуть!» С этих пор Иоанн особенно стирался излагать поучения свои в самых простых, общепонятных словах; в народе же сохранилось за ним название Златоустого, под которым он чествуется и Церковью.

В беседах своих Иоанн то объяснял Священное Писание, извлекая из этого источника поучения о ежедневных обязанностях христианина; то пользовался событиями общественной жизни, чтобы напоминать слушателям своим о законе Божьем, чтобы возвышать к Господу сердца их. Более чем когда-либо какой проповедник он жил одной жизнью с паствой своей, делил все ее скорби и радости; на все отзывался словом, исполненным искреннего, горячего участия. Мы уже видели, чем он был для Антиохии в тяжкое время, последовавшее за мятежом; как он являлся на судилища, чтобы ходатайствовать за несчастных; как он ободрял их указанием на милость Божию; как он старался возвысить души их над земным страхом, обращая их к Тому, Кто один может внушить непоколебимую силу и твердость духа. Антиохиане имели в Иоанне отца, утешителя и наставника, который, пользуясь влиянием своим, умел подвигнуть слушателей своих на дела добра и милосердия; он убеждал богатых помогать бедным: устраивал больницы и приюты для страждущих; сильно восставал против роскоши и против жизни праздной и суетной, которая удаляет душу от Бога; заботился о бедных, призреваемых Церковью; подавал советы о воспитании детей.

Иоанн был двенадцать лет пресвитером в Антиохии. В 397-м году умер архиепископ Константинопольский, Нектарий; и Иоанн был призван занять его место. Зная любовь к нему Антиохиан, император Аркадий опасался, как бы это назначение не произвело волнения в народе, и велел Иоанну тайно уехать из Антиохии. В Константинополе приняли с восторгом проповедника, имя которого было известно всему Востоку, но нашлись и недоброжелатели между епископами и пресвитерами, собранными для рукоположения нового пастыря. Многие сами домогались сана архиепископа столицы. Епископ Александрийский, Феофил, желал этого сана для одного приверженного ему пресвитера. Феофил был человек честолюбивый и лукавый и, конечно, знал, что в Иоанне не найдет послушного себе орудия: но за Иоанна стоял сильный при дворе любимец царя, Евтропий. Феофил убоялся его угроз и сам рукоположил Иоанна, но с тех пор стал ему врагом.

Это начало предвещало Иоанну много неприятностей в новом сане; и действительно, архиепископство в Константинополе было для него трудным испытанием. Дела было ему чрезвычайно много, ибо надзору патриарха Константинопольского подлежали церкви нескольких областей; но, посвятив все силы свои на служение Богу, Иоанн не боялся труда и принялся усердно за новые обязанности. К крайнему огорчению своему, он в духовенстве нашел себе мало достойных сподвижников; большинство было равнодушно к святым обязанностям своим и заражено любовью к земным благам, к роскоши и почестям. Домогаясь покровительства людей, сильных при дворе, священники потворствовали их порокам и потому не имели того нравственного влияния, которое могут и должны иметь пастыри душ, добросовестно исполняющие обязанности свои. Исправление духовенства сделалось первой заботой епископа. Он старался столько же наставлять примером, сколько словами: из своего дома удалил всякую роскошь, употреблял все доходы свои на дела милосердия, хранил строгий пост. Не домогаясь милости сильных, он не посещал вельмож, не звал их к себе на пиры, а был постоянно занят или делами паствы, или молитвой, или изучением Священного Писания. Его строгая подвижническая жизнь не понравилась Константинопольскому духовенству: оно вознегодовала еще более, когда Иоанн, вникнув во все дела Церкви, нашел, что доходы церковные употреблялись неправильно, и иногда нечестно. Он удалил некоторых лиц, сократил ненужные расходы и употребил много денег на помощь бедным и на сооружение больниц. Люди, оставленные Иоанном, сделались непримиримыми его врагами.

Вскоре к ним присоединились и все те из мирян, которые были недовольны его строгими обличениями. Иоанн, как ревностный пастырь, обязанный заботиться о спасении вверенных ему душ, в проповедях своих сильно порицал пороки: суетность, сребролюбие, тщеславие, жестокосердие, и его слова казались личным оскорблением людям порочным. Но Иоанн, служа Богу духом правым, не смущался ненавистью врагов, и ревностно продолжал дело свое. Как и в Антиохии, проповеди его стали привлекать огромное число слушателей, и влияние его возрастало с каждым днем.

В то время в Константинополе было еще много ариан, особенно между готами, служившими в царских войсках. По указу Феодосия арианам запрещалось иметь храмы в самом городе, и они могли только совершать богослужение свое за заставой; но за то они перед праздниками с вечера собирались на площадях и в портиках публичных зданий, распевая гимны, исполненные хулений на Пресвятую Троицу. Пение продолжалось до самого утра и привлекало множество народа. Архиепископ тогда устроил и для православных ночные бдения и крестные ходы вокруг церквей, с пением божественных песен. Перед шествием несли серебряные кресты и зажженные свечи. Вот начало крестных ходов. Православные перестали посещать собрания ариан, но однажды, aрианe, раздраженные успехом этой меры, напали на православных, произвели смятение и убийства; тогда император Аркадий совершенно запретил собрания ариан.

Вскоре после этого начальник готов, Гайна, стал просить у Аркадия уступить арианам одну церковь в Константинополе. Царь был готовь согласиться, ибо боялся, как бы Гайна не возмутил всех подвластных ему готов; Иоанн явил тут непоколебимую твердость, и решительно отказался предать церковь Христову хулителям Христа. Гайна сделался врагом Иоанна. Но впоследствии, при возмущении готов, когда вождь их требовал от императора казни двух консулов, Иоанн решился просить за них. Движимый горячей любовью к ближним, он без страха отправился в стан сурового гота, чтобы спасти осужденных. Гайна, тронутый христианским мужеством епископа, принял его с почетом в шатре своем, и поверг детей своих к его ногам, прося его благословения.

Отказавшись предать церковь арианам, Иоанн устроил в Константинополе церковь для готов, обратившихся к вере истинной. Тут богослужение совершалось на готском языке, и Иоанн сам часто проповедовал при помощи переводчика. Это послужило к обращению многих готов.

Вообще распространение слова Божия было одной из главных забот Иоанна; он послал проповедников в Персию, Финикию, к Задунайским Скифам, к племенам Славянским, жившим во Фракии: «Ты первый воздвиг алтари у живущих в кибитках Скифов», писал к Златоустому Кирский епископ Феодорит. Церковные писатели упоминают о проповеднике веры между Гунно-славянскими ордами, Феотиме Скифском, который был епископом в городе Томе (нынешний Кюстенджи); его епархия простиралась от Черного моря до Дуная к Фракии (нынешней северо-восточной Болгарии), и он усердно обходил всю соседнюю страну, проповедуя слово Божие Славянским племенам. Как полагают, вера Христова в этой стране была насаждена с первых веков; уже при Диоклетиане упоминается о христианских проповедниках. Иоанн щедро помогал благовестникам, заботился о переводе божественных служб и Писания и утешался успехом проповедания. «Что теперь учения философов? говорил он; учение рыбарей и скинотворцев не только во иудее, но и на языках варварских блистает светлее солнца. И Скифы, и Оракияне и Сарматы, и Мавры, и Инды, и живущие на крайних пределах вселенной, переведя глаголы их на свой язык, любомудрствуют о том, чего и во сне не представляли себе мудрые язычники».

Отрадно знать, что в этом святом деле принимали участие и женщины, посылая щедрые пособия благовестникам. Иоанн, когда прибыль в Константинополь, нашел тут нескольких благочестивых жен, посвятивших себя на служение Богу и бедным. Он стал направлять их деятельность, помогая им советами и участием, и совокупными трудами их было облегчено много страданий. Известны имена Никореты, Пентадии, Прокулы, Васианны и особенно Олимпиады. Овдовев в ранней молодости, Олимпиада отказалась вступить в брак с родственником царя. Это навлекло на нее гонение; император отнял у нее имущество, под предлогом, что она его расточает, но потом возвратил его. Олимпиада приняла звание диакониссы и посвятила и труды свои, и огромное богатство на пользу ближним. Иоанн Златоустый писал к ней: «Ты от самой юности питала Христа, когда Он алкал; поила Его, когда Он жаждал, нагого одевала, странного ввела в дом свой, больного призрела, узника посетила. Не только дом твой открыт всякому нуждающемуся; но повсюду на земле и на море есть люди, испытавшие щедрость твою». Христианская вера внушала употреблять на пользу общую время и средства, которые людьми неверующими расточаются для самоугождения и часто во вред себе и ближним.

Между тем как заботами великого Святителя слово Божие проникло в далекие страны, в Константинополе раздавались беспрестанно его беседы, полные горячего, живого красноречия: они сильно действовали на слушателей, подвигая их на исправление жизни и на дела милосердия. Всего чаще Иоанн в проповедях своих говорил о любви к ближним; часто укорял народ за легкомыслие и страстную привязанность к суетным увеселениям и зрелищам; укорял богатых за их суетность и жестокосердие к бедным, людей сильных за несправедливые поступки. Смелый обличитель пороков был в то время и любящим отцом для паствы своей; он с снисходительностью принимал кающихся, был доступен для всех. «Обиженный у него ищет помощи», писал современный ему историк; «подсудимый призывает его в защитники; голодный у него просит пищи, нищий одежды, иной обуви с ноги его. «Плачущий у него ищет утешения, больной призора, странник пристанища; вдова льет у него слезы о своем сиротстве, должник поверяет ему скорбь свою; иной просит его быть примирителем домашних ссор». Все с доверием прибегали к Святителю, и никогда доверие это не было обмануто. При множестве дел и забот своих Иоанн находил время на все. Он примирил Антиохийскую церковь с Западом, который долго не признавал Флавиана.

Высокая добродетели Златоуста не смягчили, однако, ненависти врагов его, которые с досадой видели возрастающее влияние его на народ. Одним из самых яростных врагов его был Евтропий, сильный любимец царя. Евтропий сам способствовал к назначению Иоанна в епископы, но возненавидел его как скоро убедился, что не найдет в нем ни угодливости, ни потворства своим порокам. Иоанн смело укорял могучего любимца за его несправедливости, лихоимство, корыстолюбье; твердо защищал обижаемых им. В то время существовало при церкви право убежища; это право состояло в том, что если осужденный находил убежище в церкви, то был неприкосновенен, пока дело его не было рассмотрено вновь. К этому часто прибегали лица, безвинно гонимые Европием, и Иоанн брал их под защиту свою; но это сильно раздражало Европия; он достиг того, что право убежища было ограничено законом. Не предвидел тогда Европий, что ожидало его. Через некоторое время сильный любимец лишился милости царя, и тогда со всех сторон появились обвинители, до сих пор молчавшие из страха; поднялись жалобы, и Евтропий был осужден на казнь. Преследуемый общей ненавистью, несчастный нашел убежище в церкви и великодушного защитника в Иоанне. Вооруженные воины и яростный народ требовали выдачи Евтропия; но Иоанн, обратясь к народу, изобразил в красноречивом слове превратности земного величия и сумел возбудить в слушателях жалость к падшему временщику. «Положим, он обижал вас, говорил Иоанн; но теперь время не суда, а милости. Как произнесете вы слова: остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должником нашим, если сами так упорно требуете наказания должнику вашему?» ... Тронутые слушатели обратились в ходатаи за несчастного; Иоанн отправился к царю просить за него; грозили ему самому изгнаньем, смертью, но великодушный и мужественный Святитель не выдал прибегнувшего к защите Церкви и с опасностью жизни стоял за него. По некотором времени Евтропий сдался, поверив, что его пощадят, но был казнен.

Однако с каждым днем положение св. Иоанна становилось труднее. После падения Евтропия императрица Евдоксия вполне завладела слабым Аркадием. Она была женщина крайне сребролюбивая; чтобы обогатить казну свою, она не гнушалась никакого средства; делала ложные доносы, забирала чужое имущество. Иоанну часто приходилось защищать обижаемых ею и ходатайствовать за них, что чрезвычайно оскорбляло Евдоксию. Она возненавидела Иоанна и не скрывала чувств своих.

Этим воспользовались враги Иоанна; уверенные, что императрица поддержит их, они стали смелее действовать против него. По случаю беспорядков, возникших в Малой Азии, Иоанн объехал епархию и низложил нескольких епископов, которых уличил в злоупотреблениях властью. Низложенные епископы присоединились к врагам Иоанна, и со всех сторон поднялись на святого епископа жалобы самые разнообразные. Между тем как одни жаловались на его крайнюю строгость, другие обвиняли его в излишней снисходительности к преступникам вскоре открылась врагам его возможность действовать решительно.

Несколько Нитрийских иноков, безвинно преследуемых Феофилом Александрийским, прибыли в Константинополь, чтобы просить Златоустого защитить их. Иоанн не взялся разбирать их дела, потому что они принадлежали к чужой епархии, не зависящей от него; но он написал к Феофилу дружелюбное письмо, в котором просил его за них. Феофил оскорбился письмом и, может быть, испугался, ибо показания Нитрийских иноков открывали множество несправедливых его действий, за которые он мог подлежать строгой ответственности; но он знал положение дел в Константинополе, знал ненависть Евдоксии к Иоанну, и потому счел удобным и безопасным явиться туда обвинителем Иоанна, которого давно ненавидел. Взяв с собой некоторых Египетских епископов, на содействие которых мог рассчитывать, он прибыл в Константинополь и, не посетив патриарха, стал давать роскошные пиры всем влиятельным людям и входить в сношение с недоброжелателями Иоанна. Евдоксия втайне содействовала всему, что предпринималось против Святителя; злоба ее против него достигла крайних пределов с тех пор, как донесли ей, будто в одной проповеди Иоанна были оскорбительные намеки на нее. В селении, называемом Дубом, предместии Халкидона⁴, враги Иоанна составили беззаконный собор (403), и представили 29 обвинительных пунктов против Иоанна. В сущности, эти обвинения были настоящим торжеством для Святителя; ибо сколько ни старались враги, они во всей его жизни не могли отыскать пятна, и обвинения были самые пустые и ничтожные. Между прочим, ставилось ему, например, в вину, что он обедал один и не приглашал к себе гостей; более всего опирались на оскорбительные слова произнесенные, будто бы, против императрицы. Беззаконный собор несколько раз приглашал архиепископа явиться к ответу; но Иоанн с невозмутимым спокойствием отвечал всякий раз, что он не может признать законность собора, в котором восседают, как судьи, отъявленные враги его, прибывшие в Царьград для того, чтобы его осудить. Посланные Иоанна подверглись побоям и оскорблениям. Тщетно сорок епископов, оставшихся верными Иоанну, возражали против беззаконных действий собора Дуба и против законности самого собора. Сила была на стороне врагов Иоанна. Они произнесли низложение архиепископа и изгнание его; и слабый император Аркадий, под влиянием Евдоксии, подтвердил приговор.

Когда весть об этом разгласилась, весь народ пришел в волнение. Со всех концов Константинополя устремился он к соборному храму св. Софии и архиерейскому дому, соединенному с ним галереей, и днем и ночью окружал их как бы живой стеной, охраняя горячо любимого пастыря. Одно желание высказывала вся эта толпа. «Просим законного собора; только настоящий собор может судить епископа». Эти слова доходили и до царского дворца. Тоже говорил и Иоанн. «Лже-собор осудил меня; законный собор должен рассудить между мной и обвинителями моими, и оправдать меня здесь, в моей церкви».

Так прошло два дня. Враги Иоанна и императрица Евдоксия приставали к Аркадию, убеждая его силой удалить патриарха: но он опасался народного волнения. В городе стали ходить самые тревожные слухи; говорили уже не только об изгнании, но даже и о смертном приговоре. Народ, взволнованный такими слухами, наполнял церкви, молясь за Иоанна, или толпился на соборной площади, чтобы хоть издали увидеть его, или услышать звук его голоса.

Среди общего смятения один Иоанн был спокоен. Горячая вера и полная покорность воле Божией возвышали его над всяким земным страхом и внушали ему равнодушие к ударам и превратностям судьбы; о себе он не заботился, но мысль о пастве тревожила его, и ей посвятил он эти последнее дни. Беспрестанно переходя от своего дома в соборный храм, и обратно, он то у себя утешал плачущих друзей и приверженцев своих, советами направлял их будущую деятельность, то в храме обращал ко всему народу горячие слова любви, увещания и наставления. Вечером второго дня произнес он в храме св. Софии слово, которое история сохранила.

«Сильные волны, жестокая буря, – сказал он между прочим. Но я не боюсь потопления; ибо стою на камне. Пусть свирепствует море: оно не может сокрушить камня; пусть поднимаются волны: они не могут потопить корабля Иисусова. Скажите, чего мне бояться? Ужели смерти? – Для меня жизнь Христос, а смерть приобретение. Ужели ссылки? – Господня земля и исполнение ея. Ужели потери имения? Мы ничего не принесли в мир; конечно, ничего не можем и вынести из него. Я презираю страх мира сего и посмеиваюсь над его благами; не боюсь нищеты, не желаю богатства; не боюсь смерти и не желаю жизни, разве для вашего преуспеяния. Я для того только касаюсь настоящих обстоятельств, возлюбленные, чтобы вас успокоить. Никто и ничто не может разлучить нас... Мы разделимся местом, но любовью останемся соединены; даже смерть не может разлучить нас: хотя умрет мое тело, но душа будет жива и никогда не забудет о сем народе... Не тревожьтесь настоящими событиями; в одном покажите мне любовь вашу, – в непоколебимой вере. Я же имею залог Господа и не на свои силы полагаюсь. Я имею Его Писание; оно мне опора, оно мне крепость, оно мне спокойная пристань; слова в нем для меня щит и ограда. Какие слова? – Аз с вами есмь до скончания века. Христос со мной; кого мне бояться? Пусть поднимаются на меня волны, пусть море, пусть неистовство сильных, все это слабее паутины. Вы одни удерживаете меня своей любовью, но я всегда молюсь: да будет воля Твоя, Господи! не как хочет тот или другой, но как Ты хочешь! – Вот моя крепость, вот мой камень неподвижный, вот моя трость непоколебимая! Что Богу угодно, то да будет. Если Ему угодно оставить меня здесь, благодарю Его; – взять отсюда, опять благодарю Его».

На следующий день, около полудня, один из придворных императора принес Иоанну повеление немедленно оставить город, прибавив, что при малейшем сопротивлении со стороны народа будет употреблена воинская сила. Тогда Иоанн решил удалиться тайно; и вместе с приставленным к нему чиновником потаенным ходом вышел из дома своего, и направился в отдаленную часть города, где скрывался в одном доме до наступления сумерек. Вечером он с провожатым своим вышел к пристани. Но на пути его узнали некоторые, и тотчас же по городу разнеслась весть, что увозят архиепископа. Толпа народа хлынула к морю, чтобы помешать его удалению; но Иоанн остановил народ. «Я обязан повиноваться императору, сказал он, и не желаю, чтобы хоть одна капля крови пролилась из-за меня». Он поспешно вступил на корабль, уже готовый принять его, и вскоре ночная темнота скрыла от взоров народа удалявшегося Святителя.

Всю ночь Константинополь был в волнении. Дома бедных опустели, народ наполнял храмы, толпился на улицах и площадях, воссылая горячие моления о любимом пастырь, негодуя на врагов его, и повторяя просьбу о созвании законного собора.

Поутру смятение еще возросло. До сих пор Феофил не решился явиться в Константинополь; но после удаления Иоанна, рано по утру, он с толпой приверженцев вступил в столицу, и начал было распоряжаться в Церкви, как победитель в покоренной области; стал отменять распоряжения Иоанна, низлагать верных ему священнослужителей, и замещать их своими единомышленниками, тем награждая их за их действия против архиепископа. Народ, в сильнейшем негодовании, стал охранять церкви, возбраняя вход в них пришельцам, или силой изгоняя их и нанося оскорбления епископам, которые участвовали в соборе Дуба. Когда сам Феофил захотел вступить в кафедральный собор, он встретил сильное сопротивление. Сопровождавшие его Александрийцы обнажили мечи, и между ними и народом у дверей храма и затем в самом храм завязался ожесточенный бой; пролилась кровь; были раненые и убитые, Феофил в ужасе бежал, и впоследствии, спасая жизнь свою от ярости народа, на утлой ладье отплыл от Константинополя.

Подобные кровопролитные схватки происходили и в других церквах; вступились в дело солдаты, и язычники ликовали, видя распри христиан.

Ночь принесла с собой новые ужасы; сделалось сильное землетрясение. Подземные удары были особенно сильны около царского дворца и в самом дворце. Среди ночи императрица Евдокия, в ужасе, вся в слезах, вбежала к императору. «Мы изгнали праведника, воскликнула она, и Господь за то карает нас. Надобно его немедленно возвратить; иначе мы все погибнем». Император, разумеется, согласился. Евдокия сама написала Иоанну письмо, в которому заверяя его, что она не виновата в его осуждении, именем Бога умоляла его возвратиться.

Тотчас же был отправлен с этим письмом один из придворных. За первым посланным последовал второй, третий; так нетерпеливо ожидала испуганная императрица возвращения Иоанна. Народ узнал о случившемся; и вскоре весь залив Константинопольский покрылся лодками. Кто спешил на встречу Святителя, кто ждал его в пристани, чтобы его приветствовать; к ночи лодки осветились факелами; по всему берегу зажглись огни; и архиепископ вернулся при радостных кликах верной паствы своей.

Но он не захотел вступать в самый город, пока не будет всенародно объявлена беззаконность его осуждения, и остановился в одном из предместий. Императрица, узнав об этом, прислала убедительно просить его войти в столицу; народ почти насильно ввел его в кафедральный собор, прося благословения и слова. Иоанн в храме св. Софии благословил паству свою, произнес хвалебное Богу слово, и прочел письмо императрицы.

Конечно, Иоанн не мог считать законными постановления лжесобора, и имел полное право продолжать свое святительское служение; но он желал, чтобы всенародно была открыта его правота, и потому тотчас после возвращения своего упросил императора Аркадия созвать в Константинополе церковный собор, который бы рассмотрел и обсудил действия собора Дуба. Ему хотелось, чтобы на этом новом соборе присутствовали и участники собора Дуба, но при его возвращении они поспешили удалиться, боясь вражды народной; и лжесобор Дуба рассеялся, не докончив даже всех дел, которые подлежали его рассмотрению.

Иоанн же между тем с прежней ревностью вел дела Церкви, учил, проповедовал, удалил несколько недостойных священнослужителей, с прежней силой обличал пороки и уклонения от заповедей Христовых. Разумеется, никто из прежних врагов, не примирился с ним; напротив, неудача их замыслов и его торжественное возвращение еще более озлобили их против него; а они только и ждали удобного случая, чтобы начать новый козни. Случай этот скоро представился.

Прошло месяца два после возвращения Иоанна. По настоятельному желанию тщеславной и властолюбивой Евдоксии, ей воздвигли серебряную статую, которую поставили на площади, перед самым собором св. Софии. При открытии этой статуи на площади происходили шумные увеселения, носившие совсем языческий характер. Иоанн заметил это губернатору города, прося его положить конец бесчинству, оскорбляющему святыню храма; но слова его были тщетны, и в них увидели оскорбление императрице. Гнев ее воспылал вновь на Иоанна. Шумные увеселения на площади не прекратились; особенно в праздничные дни привлекали они множество народа; крики, громкие песни, звуки музыки долетали до храма, и во время богослужения заглушали церковное чтение и пение. Иоанн тогда произнес в церкви сильную речь против зрелищ. Императрице донесли, что в этой речи были слова, оскорбительные для нее. «Опять Иродиада пляшет, опять Иродиада волнуется; опять требует главы Иоанна!» сказал Святитель.

Враги Златоуста теперь оживились новыми надеждами, и употребили все усилия, чтобы окончательно погубить его. В это время рассылались грамоты, призывающие духовенство на предстоящий собор. Была отправлена такая грамота и Феофилу Александрийскому, которого сверх того и все враги Иоанна убедительно просили прибыть. Он отказался, хорошо помня опасность, которой подвергся в Константинополе; но издали направлял все действия единомышленников своих. В Константинополе им удалось так настроить императора Аркадия, что в праздник Рождества Христова император не захотел присутствовать при торжественном богослужении в соборном храме св. Софии, говоря, что не может быть в общежитии с епископом, низложенным собором Дуба.

Вскоре затем начались заседания собора. Собор был созван по желанию Златоуста, чтобы доказать незаконность действий собора Дуба; но враги его, руководимые Феофилом, постарались сделать из него новое орудие против Святителя. Они прежде всего старались доказать, что Иоанн не имеет права считаться епископом после того, как был низложен собором Дуба; и что, нарушив это правило, не только он должен считаться отлученным от Церкви, но что отлучены и все те, которые были в общении с ним, как с епископом.

Оказалось, что правило, на которое ссылались враги Иоанна, было постановление арианского лжесобора, направленное против святого Афанасия Великого, когда еретики старались погубить этого твердого защитника христианской истины. Следовательно, на это постановление опираться было невозможно; это доказали немногочисленные защитники Иоанна; враги его были посрамлены, но не унывали, и наконец, за неимением других средств против Святителя, убедили императора употребить силу.

Уже нисколько месяцев длился собор, или скорее суд над Святителем. Он все это время продолжал спокойно исполнять обязанности свои; и за него стояли сорок епископов из призванных на собор. Приближался праздник Пасхи, который нигде в христианском мире не совершался с такой торжественностью, как в Царьграде, в соборном храме св. Софии. На сей раз император Аркадий велел сказать Святителю, чтобы он не являлся в собор. Между тем в великую субботу, более трех тысяч человек новообращенных должны были принять святое крещение в храм св. Софии. Иоанн прибыл туда по утру; началась священная служба; и уже шло таинство крещения, как вдруг толпа вооруженных воинов с шумом ворвалась в храм, и силой извлекла из оного архиепископа. Народ стал защищать его, многие были ранены и убиты; разогнали новообращенных, готовящихся к крещению; крики ужаса, звук оружия, плач женщин, стоны раненых и умирающих наполнили храм.

Иоанна отвели в дом его, а новообращенные бросились в загородные крещальни и даже бани, где, освятив молитвой воду, духовенство стало довершать прерванное таинство крещения. Но и туда вторглись воины. Многие из них были язычники; они совершали святотатства, расхищали церковные сосуды; в крещальнях кровь смешалась с освященной водой, испуганные жены и девы, готовящиеся к крещению, бежали в ужасе. Схватили многих церковнослужителей, приверженных Иоанну, и заключили их в темницы. Весь город был в смятении.

К ночи Константинополь опустел. Народ, чуждаясь церквей, где распоряжались враги Святителя, собрался на равнине, за городом, для слушания торжественной пасхальной службы. Поутру император, вышел за город, удивился при виде этой толпы людей, облеченных в праздничных одеяниях, а большей частью в белых, как только что просветившиеся святым крещением. «Что это за люди?» спросил он. «Это еретики, чуждающиеся Церкви», ответили ему приближенные. – «Так пусть их разгонят, и захватят их начальников», повелел император, и сам удалился.

Началась страшная расправа. По повелению властей, солдаты бросились на беззащитную, обезоруженную толпу, топтали ее конями своими, рубили мечами, грабили, что могли, оставили на равнине множество раненых и убитых, и увели многих священнослужителей, которых заключили в темницы. Такие же насилия повторялись не раз.

Иоанн в архиерейском доме держали как бы в заточении, между теми, как собор превращался все более и более в скопище ожесточенных врагов его; они настаивали на томи, чтобы признать все решения собора Дуба, и объявить Иоанна лишенным не только священства, но и отлученным от Церкви. Более сорока епископов возражали против этого.

Иоанн между теми, убедившись, что нельзя ждать справедливости от епископов, находившихся под страхом или под враждебными влиянием, решился изложить все дело епископам Западным. Хотя епископы Востока и епископы Запада в это время не часто сносились между собой по церковными делами, но все-таки были в общении, так как церковь была одна, с одним символом веры, одними церковными законами. С ведома единомышленных ему епископов, Иоанн написали письма одинакового содержания епископу Римскому Иннокентию, Миланскому и Аквилейскому; он изложили в этих письмах все случившееся в Константинополе, и отправили их с двумя диаконами Константинопольского клира.

Между тем все усиливалось гонение на всех приверженцев Иоанна; темницы наполнялись все новыми узниками. Иных эти меры устрашали; но в других возбуждали горячую ревность; и многие шли в темницы и на мучения, как на священный подвиг; тюрьмы делались домами молитвы, и народ, чуждаясь церквей, в которых распоряжались гонители, славил и превозносил верность и мужество гонимых. Так полагалось начало разделению между верующими. Приверженцев Иоанна стали называть Иоаннитами, и впоследствии они составили довольно сильную партию.

Враги Иоанна даже пытались умертвить его. Два раза покушались на его жизнь; и, хотя оба раза виновные были схвачены, но избежали суда и наказания. Тогда народ устроил от себя стражу вокруг архиерейского дома, чтобы охранять его и днем, и ночью.

Все это сильнее и сильнее раздражало врагов Святителя. Они настаивали на удалении его; но император колебался, боясь вновь навлечь на себя Божий гнев. Четверо из злейших врагов Иоанна успокоили императора, объявив ему, что берут все дело на свои души, и около праздника Пятидесятницы предъявили Златоусту приговор к изгнанию. Как и в первый раз, пришлось ему удалиться тайно. Он пожелал еще раз быть в храме св. Софии и там проститься с верным ему духовенством и прочими друзьями. Между тем народ, узнав, что Святитель во храме, собрался во множестве на площади, ожидая, что он выйдет главной дверью. Но Святитель, простившись с духовенством, с диакониссами, преподав им наставления и благословение свое, вышел противоположной дверью, и вместе с присланными за ним направился к пристани.

Долго народ ждал; наконец, подозревая случившиеся, некоторые поспешили к морю, но увидали удалявшийся уже корабль; другие стали ломиться в храм, но их отгоняли воины. Произошло опять ужасное смятение; взломали двери, народ хлынул в храм; опять засверкали мечи, опять стоны раненых и умирающих наполнили храм. Между тем поднялась страшная буря, а в ночь в соборе св. Софии вспыхнул пожар, который разрушил храм, здание сената, богатые дома, окружающее площадь, и угрожал царскому дворцу. К утру от обширного храма уцелело небольшое помещение, где хранились церковные драгоценности, оставшиеся не поврежденными.

На следующий день весь город задался одним вопросом: кто виновник пожара? Враги Иоанна, разумеется, тотчас же обвинили его приверженцев; некоторые не постыдились даже назвать его самого. Он только что оставил Халкидон и шел по пути в Никею, когда его нагнали посланные из Константинополя, сообщили ему о пожаре храма и арестовали двух епископов и несколько клириков, шедших с ним в изгнание. Эти лица, как приверженные ему, были заподозрены в случившемся: их отвели обратно в Константинополь; а Святитель, один с сопровождавшими его воинами, продолжал свой трудный путь в Никею.

В Константинополе поспешили назначить ему в преемники восьмидесятилетнего старца Арзация, который действовал во всем за одно с его врагами. Шло теперь строгое следствие по делу о пожаре. Приверженцев Златоуста заключали в темницы, подвергали жестоким пыткам, даже смерти. Не избежали подозрений даже благочестивые жены, уважаемые всем Константинополем за высокую жизнь свою: диаконисы Олимпиада и Пентадия, Никорета и многие другие. Олимпиада, столько же известная высоким благочестием, сколько знатностью рода и громадным богатством, которое она употребляла на помощь бедным и пользу Церкви, была притянута к следствию. Ей угрожали пытками, но она с невозмутимой твёрдостью духа отражала все обвинения; однако была осуждена на уплату денежной пени.

Златоустый между тем достиг Никеи. Всегда болезненный и слабый телом, утомленный путем, он не столько заботился о себе, сколько о приверженцах и друзьях своих. Заботило его сильно и состояние Церкви Константинопольской, особенно, когда он узнал, что преемником ему был назначен Арзаций, известный ему, как человек неспособный; он предвидел смуты и раздоры, которые и не замедлили обнаружиться.

Недолго Святитель отдохнул в Никее. Через месяц уже ему назначили более отдаленное, более суровое место ссылки, Кукуз, маленький город в горах Армении. Много страданий, много опасностей перенес Святитель во время трудного семидесятидневного пути; но встречал везде приветствия любви; народ, пустынники, духовенство толпились на пути его, чтобы получить от него благословение; со слезами восклицали: «лучше бы солнце скрыло от нас лучи свои, чем умолкли бы уста Иоанна».

Кукуз был бедный, маленький город в дикой и бесплодной местности, постоянно подвергавшийся опустошительными набегам соседних Исаврийцев. Утомление долгого путешествия, суровый климат, недостаток в самых необходимых потребностях жизни, окончательно расстроили здоровье Златоуста, всегда слабое. Он во всю зиму не вставал с одра болезни; но если внешний человек и изнемогал, то внутренне был, как и доселе, бодр и силен духом. Постоянно переписываясь с друзьями, он же утешал их, увещевал их не поддаваться унынию и отчаянью, а покорившись воле Божией, бодро трудиться во славу Бога и благо Церкви. Он сам, хотя слабый и больной, подавал им пример деятельности. Некоторые из друзей посещали его, другие доставляли ему средства к щедрой благотворительности. Иоанн стал благодетелем всего края; он помогал нуждавшимся, выкупал пленных, захваченных Исаврийцами; с новой ревностью занялся делом, которое издавна было дорого ему, – благовествованием. Он сообщался с благовестниками, трудившимися на берегах Дуная, в Финикии, и даже на границах Персии, посылал им пособия, направлял их деятельность. Все это дело, начавшееся уже давно под его наблюдением, теперь еще расширилось; и Иоанн из места ссылки, слабый и больной, с живейшим участием следил за его развитием. Через год перевели его далее на север Армении, в Арависсу; но и туда, как и в Кукуз, приходили из отдаленных областей, чтобы видеть великого Святителя, получить от него благословение и наставление; и слава о нем гремела и в дикой Армении. Письма его к друзьям дышали любовью, и высокой христианской мудростью. Особенно замечательны письма к диакониссе Олимпиаде.

Никогда не являлся в таком величии, как теперь, св. Иоанн Златоустый; ни ссылка, ни телесные страдания, никакие внешние невзгоды не могли победить души его, озаренной благодатью Божьей, пламенеющей любовью и верой, и потому возвышавшейся над внешними невзгодами. Он с полной искренностью мог писать в одном из писем своих. «Одно только есть зло, – это грех; одно благо, – добродетель. Все прочее, как бы ни называлось, счастье ли, или бедствие, – только дым, призрак и мечта».

В Константинополе следствие по пожару длилось довольно долго, но не открыло ничего; а множество лиц жестоко пострадало. Несправедливость и насилие отозвались тяжкими последствиями. Мир Церкви был нарушен. Верующие разделились. Очень многие не захотели признать Арзация, утверждая, что так как постановления и собора Дуба, и последующего собора не могут считаться законными, то Иоанн не перестал быть законным пастырем Константинопольской Церкви. Признавшие же Арзация считали так называемых иоаннитов раскольниками; церковные и граждански власти употребляли против них силу, заключали их в тюрьмы, предавали пыткам, разгоняли их молитвенные собрания, как скопища раскольников и еретиков; под угрозами требовали от верующих, чтобы они в знак своей верности Церкви произносили анафему на Иоанна. Эти меры все сильнее раздражали народонаселение, и во всех областях распри и разделение волновали Церковь.

Действия против Златоуста возбудили живейшее негодование на Западе. Император Гонорий писал брату своему Аркадию в защиту Иоанна, умоляя его восстановить мир в Церкви возвращением законного пастыря; негодовали достойнейшие епископы Запада, считавшие Златоуста честью и славою христианской Церкви. Видя, что никакие письма и увещания не действуют на Аркадия, находящегося всецело под влиянием недостойных советников, епископы Италии, собравшись на совещании, решили, что Вселенский Собор единственное средство восстановить в Церкви тишину и порядок. Пять епископов были отправлены на Восток с письмами к Аркадию от императора Гонория, от папы Иннокентия и епископа Миланского. В этих письмах предлагалось обсудить сообща условия будущего собора, который подверг бы рассмотрению все дело. Но как только эти посланные пошли во владенья императора Аркадия, то подверглись всевозможным оскорблениям и даже заточению недалеко от Константинополя.

Это случилось уже после смерти императрицы Евдокии, которая, месяца через три после изгнания Иоанна Златоуста, скончалась в страшных страданиях, родив мертвого младенца. Около того же времени многие из участвовавших в осуждении Святителя были поражены кто болезнями, кто внезапной смертью. Разные бедствия постигли Восточную империю: сильные землетрясения, необыкновенной величины град, опустошившие поля, грозы, заразительные болезни; и весь народ видел в этих явлениях справедливую кару за гонения против праведника. Сам Аркадий, устрашенный этими бедствиями, прибегал к заступничеству уважаемых подвижников, которые в ответ увещевали его покаяться и исправить соделанное им зло. Между прочим, писал он к знаменитому Нилу Синайскому, прося его молитвами своими отвратить гнев Божий, тяготеющий над ним и над Царьградом. Преподобный отвечал ему: «Как дерзну я молиться о городе, который столькими прегрешениями навлек на себя справедливый гнев Божий, который изгнал блаженного Иоанна, столпа Церкви, светило правды, трубу Господню? Ты изгнал его, не имея на то никакого повода, легкомысленно последовав советам людей, поврежденных в разуме, ты лишил верующих святых наставлений, которые они получали от него; подумай об этом; познай согрешения свои и покайся».

Но Аркадий не покаялся и продолжал следовать советам лиц, ожесточенных против Иоанна. Любовь и уважение, оказываемые великому изгнаннику, заступничество за него западных епископов, даже самая благотворная деятельность его, – все это тревожило их; и они легко убедили императора сослать его еще в более отдаленную местность, на берегу Черного моря, в нынешней Абхазии. Вероятно, исполнителям были при этом тайные внушения от врагов Иоанна, потому что повеление было приведено в действие самым жестоким образом. Не обращая внимания, на болезненное состояние Святителя, его вели и в зной, и в проливной дождь; едва дозволяли ему малейший отдых. Через три месяца достигли города Коман; Иоанн был в крайнем изнеможении; ночью явился ему святой мученик Василиск, погребенный в Команах, и сказал: «не унывай, брат Иоанн! Завтра будем вместе». На следующий день Иоанн напрасно просил стражей своих повременить в Команах, они повлекли его далее, но принуждены были возвратиться, потому что он не был в силах продолжать путь. Чувствуя близость смерти, он причастился святых тайн и со словами: «Слава Богу за все», кончил жизнь, всю преданную Господу. Это было 14-го сентября 407-го года. Все христиане, бывшие в городе и окрестностях, стеклись для погребения великого Святителя.

Не легко было восстановить мир в Церкви. Иоанниты, не признавшие Арзация, долго не хотели признать и преемника его, и составляли свои отдельные молитвенные собрания; долго и западные епископы не имели общения с Церковью на Востоке.

Второй преемник Златоустого, архиепископ Аттик, сделал шаг к примирению, внеся имя Иоанна в диптихи, что было равносильно признанию его правоты; а через тридцать лет после смерти Святителя, патриарх Прокл убедил императора Феодосия младшего перенести в Константинополь мощи святого страдальца. Это было совершено с великим торжеством; император выехал на встречу в Халкидон и, повергшись на землю, молил Святителя простить родителям его, Аркадию и Евдоксии; весь залив Константинопольский опять покрылся освещенными ладьями, и народ с благоговейной радостью встретил останки великого пастыря. Это торжество происходило 27-го Января 438-го года и положило конец волнениям.

Едва ли когда проповедник имел на слушателей своих такое сильное влияние, как Иоанн Златоустый. Каждое его слово, изливавшееся из души, полной любви и благоговения, имело неотразимую власть. Число его бесед свыше восьми сот. В них заключаются толкования на многие книги Священного писания: на книгу Бытия, на псалмы, пророчества, на Евангелия Матвея и Иоанна, и почти на все послания Павла; кроме того, много бесед, произнесенных по особенным случаям: как напр. на низвержение статуй в Антиохии, на праздники мучеников, против лжеучения, и другие. Святому Иоанну Златоусту обязаны мы чином литургии, которая совершается почти во весь год. Из снисхождения к слабости человеческой, он сократил несколько литургию св. Василия Великого. За исключением некоторых молитв и тропарей, прибавленных впоследствии, литургия св. Иоанна Златоуста совершается теперь так, как он ее установил; мы далее укажем на дополнения, сделанный после него.

Православная Церковь глубоко чтить великого вселенского учителя и совершает память его 13-го Ноября; 27-го Января празднуется перенесение мощей его, а 30-го Января он опять воспоминается вместе с великими святителями: Василием Кесарийским и Григорием Богословом.

Около конца 4-го века обратился ко Христу язычник, который, под именем блаженного Августина, должен был сделаться одним из великих учителей западной Церкви. Он сам рассказывает о своем обращении в книге под заглавием: Исповедь, раскрывая в ней всю внутреннюю жизнь свою, страдания и томление души, жаждущей истины и увлеченной страстями и заблуждениями; он повествует, какими дивными путями Господь вел его от, тьмы к свету и помог ему уразуметь и полюбить истину.

Августин родился в Нумидийском городе Тагасте, в Африке, в 353-м году. Отец его был язычником, но мать, Моника, была христианка. Она представляет нам чистейший образец христианской добродетели. В ранней молодости выданная замуж за человека безнравственного, вспыльчивого и раздражительного, она сумела внушить ему любовь и уважение своей кротостью и непоколебимой твердостью правил. Не столько словами, сколько примером своей святой жизни, обратила она наконец и его ко Христу: детей своих она старалась воспитать для служения Богу. Много страданий и слез стоил ей старший из них, Августин, которого она, как он сам говорит, вторично возродила к жизни молитвой и слезами, когда он блуждал во мраке безверия.

«С самого раннего детства, пишет Августин, слышал я о жизни вечной, дарованной нам смирением Сына Твоего, Господи, Которому угодно было снизойти до нас. Вскоре после моего рождения мать моя, для которой Ты был единственной надеждой, начертила на челе моем знамение креста; дала мне вкусить таинственной соли Твоей»⁵. Но за этим приготовлением к святому крещению не последовало совершения самого таинства, которое в то время часто отлагалось до совершенного возраста. Августин убедительно просил крещения во время болезни, случившейся с ним в детстве; болезнь прошла, и крещение было отложено.

Родители послали Августина учиться в город Мадавр; он быстро успевал в науках, но увлекся примером товарищей и с шестнадцатилетнего возраста вел жизнь беспорядочную. Отец радовался успехам его в красноречии; но мать скорбела о пороках сына: она далеко не столько дорожила образованием ума его, сколько желала видеть в нем непорочность сердца, чистоту и твердость нравственных правил. Когда Августин на время возвратился из училища в родительский дом, то она с глубокой грустью заметила, что нет в нем ни твердой веры, ни твердых нравственных правил, которые могли бы удержать его от опасных увлечений. Она со страхом отпустила его в Карфаген, и сама по смерти мужа переселилась туда же, чтобы не разлучаться с любимым сыном. Но этот любимый сын долго был для нее только причиной горьких слез. Он вел грешную, развратную жизнь, давал полную волю страстям своим и, наконец, увлекся учением манихеев. Они приобрели над ним власть, уверив его, что нашли истинную мудрость; успокаивали его совесть, извиняя его разврат и пороки действием духа зла, против которого человек будто бы бессилен. Он совершенно отдался лжеучению, и его богохульные мнения о Господе внушали такой ужас несчастной его матери, что она запретила ему жить в ее доме. Дни и ночи проводила она в слезах, умоляя Господа Бога возвратить ей сына, которого она оплакивала, как умершего; ибо жизнь и спасение души его были для нее дороже всего, а она видела, что душа его в опасности. «Но и тогда с высоты небес рука Твоя простиралась ко мне, Господи!» восклицает Августин в исповеди своей; «Тебя тронули мольбы и слезы Твоей верной служительницы. Она оплакивала меня более, чем плачет мать над умершим ребенком своим, ибо видела меня мертвым для Тебя. Ты услышал ее, Господи! Ты не отринул слез ее, которые лились обильным потоком всякий раз, как она возносила к Тебе молитву свою. Не Ты ли, Господи, послал ей это успокоительное сновидение, после которого она снова позволила мне жить в ее дом и вкушать пищу за ее столом, чего она не допускала с тех пор, как я увлекся столь противными ей убеждениями!»

Однажды Моника увидела во сне, что она стоит на длинной узкой черте и погружена в глубокую скорбь; вдруг явился ей Ангел и с участием спросил, о чем она плачет. «Я плачу о погибели души сына», отвечала она. – «Успокойся, отвечал Ангел; где ты стоишь, тут увидишь и его».

«Когда мать рассказала мне этот сон», пишет Августин, «я старался объяснить его тем, что она примет мои убеждения; но она отвечала: «нет, этого не может быть: он не сказал мне, что я стану там, где ты стоишь, но что ты станешь рядом со мной».

Но эта радостная надежда еще не скоро должна была осуществиться. Целых девять лет Августин блуждал во мрак порока и лжи. Он уже кончил образование свое и сам сделался преподавателем красноречия в Карфагене. Чтение Цицерона отвлекло было его на время от суетных увеселений, возбудив в нем более высокие стремления к истине и мудрости; он начал изучать Священное Писание, но величественная простота Писания была еще недоступна его уму, напыщенному ложным знанием; и манихеизм сохранил над ним власть свою. Моника просила одного святого епископа поговорить с сыном, чтобы обратить его. «Еще не время, отвечал он; юноша слишком превозносится своим знанием; оставь его и молись о нем». Моника продолжала со слезами умолять епископа. «Успокойся, сказал он ей; продолжай только молиться: невозможно, чтобы погибло чадо стольких слез».

Против воли матери Августин поехал в Рим, где стал преподавать красноречие. Вскоре он занемог опасно; но теперь не просил крещения, а напротив глумился над священным таинством, ибо потерял уже всякую веру. Но милосердый Господь не оставил его, и неведомыми ему путями вел его к Себе. Понадобился в Милане преподаватель красноречия; обратились к префекту Римскому Симмаху, и он дал эту должность Августину.

В Милане Августин был благосклонно принять святым епископом Амвросием и стал часто слушать его проповеди, пленяясь его красноречием, но нисколько не надеясь найти истины в Церкви Христовой. Душевное состояние Августина было самое мучительное; близкое знакомство с манихеями наконец убедило его, что их учение ложно; суетные увеселения оставили в душе его чувство гнетущей тоски; но привычка к грешной жизни была сильна в нем. Однако же святые истины Христовой веры, проповедуемой Амвросием, мало по малу проникали в его душу, и через некоторое время он решился вписаться в число оглашенных. Мать его, не терпя разлуки с сыном, прибыла в Милан; она обрадовалась, когда узнала, что он понял заблуждения свои; она верила несомненно, что он будет истинным христианином, и продолжала молиться о нем. Это было в то время, когда Амвросий являл в борьбе с арианами такую непоколебимую твердость. Моника познакомилась с святым епископом, слушала его поучения и советы, и он часто говорил сыну ее о счастии иметь такую мать.

В душе Августина совершалась между тем трудная, томительная борьба. То он ревностно изучал философов, надеясь найти в них истину, но видел только стремления к истине, неполную уверенность, и неясные предположения, которые еще более колебали его; то христианское учение представлялось ему, как единый путь к свету и спасению, но с ним боролись страсти, привычки грешной жизни, которых жаль было оставить. «Спаси меня, Господи, но еще не теперь», взывал он иногда из глубины души, терзаемой желанием истины и привязанности к заблуждениям; не решаясь еще отдаться вполне тому Владыке, Который требует всего сердца, а не сердца, разделенного между Им и миром. Иногда приходил он за советом к Амвросию, но почти всегда находил епископа окруженным толпой народа. Два друга Августина, Алипий и Небридий, бывшие его учениками в Карфагене, тоже, как он, мучились сомнениями и нерешимостью. Часто беседовали они вместе о душе, о будущей жизни, о суетности земных благ; мечтали, как бы жить для добродетели; но ни один не имел довольно силы веры и воли, чтобы оторваться от старого и начать новую жизнь, согласную с правилами христианского учения.

Послания Апостола Павла сильно подействовали на Августина. Он стал изучать Писание под руководством старца Симплициана, того самого, который был наставником и св. Амвросия; и истина все более и более озаряла его, разгоняя мрак сомнений. «Слова Твои, Господи, глубоко проникли в сердце мое, – писал он; – со всех сторон я был как бы осаждаем Тобою; не было уже во мне! сомнения насчет жизни вечной, хотя я видел ее только как бы сквозь тусклое стекло, гадательно; я уже понимал, что Ты единый источник всего сущего; не осталось во мне другого желания, как утвердиться в Тебе... Но в том, что касается до христианской жизни, я еще колебался; сердце мое не очистилось от старой закваски; я радовался, что обрел Спасителя, что знаю истинный путь, но не решался ступить на этот узкий путь».

Одно повествование Симплициана глубоко поразило Августина. В молодости своей Симплициан был очень дружен с знаменитым преподавателем словесности в Риме, Викторином, который был язычник. До преклонных лет Викторин исполнял усердно все языческие обряды; тут стал из любви к науке читать Священное писание. Оно сильно подействовало на него, и Викторин наконец убедился, что только в нем истина. Встречаясь с Симплицианом, он говорил ему: «я в душе христианин». – «Не поверю этому и не стану считать тебя христианином, пока не войдешь с нами в церковь Христову», возражал Симплициан. – «К чему?» отвечал Викторин; «разве в стенах церкви заключается христианство?» – Затем он продолжал часто уверять Симплициана, что он христианин, но отшучивался, когда тот предлагал ему идти в церковь. Он боялся насмешек и упреков приятелей, которые все покланялись идолам. Но продолжая читать Писание и все более и более укрепляясь в вере, Викторин понял наконец, что великий грех – не сметь сознаться в вере своей и притворно покланяться идолам, от которых он в душе отрекался. Как в малодушии своем, он однажды вдруг сказал Симплициану: «пойдем в церковь, я решился быть христианином». Обрадованный Симплициан тотчас же пошел с ним, и знаменитый преподаватель, записавшись в число оглашенных, стал со смирением слушать наставления, приготовительные к крещению. Все христиане радовались; язычники же осыпали Викторина укоризнами и насмешками. Когда пришло время Викторину произнести исповедание веры своей перед принятием крещения, то пресвитеры предложили ему сделать это тайно, боясь, как бы его не смутило негодование друзей. Но Викторин захотел всенародно и во всеуслышанье исповедать себя служителем Христовым. Впоследствии, когда вышел указ Юлиана, запрещавший христианам преподавать словесные науки, он оставил кафедру свою, и сохранил верность Господу Иисусу Христу.

Слушая рассказ этот, Августин завидовал мужеству и решимости, которых в себе не находил. Он имел желание служить Богу; но это желание, едва возникшее, не было довольно сильно, чтобы победить страсти, привычки, привязанности, укоренившиеся в его сердце. Он чувствовал, что все это суетно, что его призывал Господь, Который один может дать покой и отраду; он слышал зов: «встань, спящий, и воскресни от мертвых, и освятит тебя Христос!» и на этот зов лениво отвечал: «сейчас, еще одну минуту». Он медлил идти на призыв милосердого Отца небесного; но милосердный Отец не оставлял его и силой привлекал его к Себе.

Однажды к Августину и Алипию пришел один соотечественник их, Понтиан, христианин. Разговаривая с ними, он случайно взял книгу, лежавшую на столе, и с радостным изумлением увидел, что эта книга – послания Апостола Павла; эту книгу он не ожидал найти у Августина. Он стал говорить о Господе, о силе веры; рассказал, как в Египте Антоний, услышав Евангельское слово о добровольной нищете, тотчас же оставил все, что бы совсем отдать себя Богу; далее он стал говорить о множестве людей всех званий, всех состояний, которые, побежденные любовью ко Христу, оставляют мир и, удаляясь в пустыни и монастыри, служат Господу молитвой, лишениями и трудами. Эти рассказы поразили обоих друзей; они никогда еще не слышали о монастырях и подвижниках, хотя близ Милана находилась уже и тогда обитель, которой управлял Амвросий.

Августин был потрясен до глубины души; когда Понтиан ушел, он встал, и голосом, дрожащим от волнения, сказал Алипию: «Что мы делаем? Чего мы ждем? Невежды спешат и восхищают царство небесное; а мы, с суетным знанием нашим, утопаем в плоти и крови! Или стыдно нам следовать за ними, потому что они опередили нас? Не должны ли мы краснеть, что не имеем довольно мужества, чтобы идти за ними?» Августин говорил с страшным увлечением; изменившийся звук голоса, выражение лица, все обличало его душевное волнение.

Он пошел в сад. Алиний последовал за ним, и оба друга сели в отдалении от дома. В душе Августина происходила страшная борьба между горячим желанием отдаться Богу и привязанностью к миру. Он ненавидел себя за нерешимость отдаться Тому, к Кому призывали его все силы души. «Чтобы идти к Тебе, Господи», думал он, «не нужно было ни колесниц, ни кораблей; нужна была только воля; но воля всецелая, твердая, не похожая на те болезненные и колеблющиеся порывы, которые в утомительной борьбе то возвышают душу к небу, то влекут ее к земле».

Утомленный, измученный внутренней борьбой Августин удалился от друга своего; он чувствовал, что в нем поднимается страшная буря, которая должна разразиться слезами; он пал на землю и дал слезам полную волю. «Они лились потоками, и Ты, Господи, принял их, как жертву Тебе угодную», говорил он. «Я взывал к Тебе доколе, Господи, доколе гнев Твой на меня? Забудь неправды прежней жизни моей! – Я чувствовал, что эти-то неправды гнетут меня, и повторял мысленно: – когда же, Господи? завтра-ли? после завтра-ли? почему не сейчас будет конец моему поношению?»

«Пока я это повторял, рыдая и проливая горячие слезы, мне вдруг послышался певучий голос как бы ребенка или молодой девушки, повторяющий несколько раз: – возьми, читай! возьми, читай! – Я изменился в лице, и стал припоминать, нет ли какой игры, в которой дети повторяют этот припев; но ничего подобного я не припомнил и пришел к заключению, что мне повелевается открыть Священное Писание и прочесть то, что представится моим глазам. Так Антоний, как мне рассказывали, услышав в церкви слова: – иди, продай имение и раздай нищим, и получишь сокровища на небеси, – принял их, как повеление Божье, и тотчас же оставил все. Удерживая слезы мои, я встал и пошел к тому месту, где был Алипий, и где я оставил книгу Посланий. Я взял ее, открыл и прочел глазами следующие слова: «не предавайтесь ни пированиям и пьянству, ни сладострастию и распутству, ни ссорам и зависти; но облекитесь в Господа Иисуса Христа, и попечения о плоти не простирайте до похоти» (Рим.8:13–14).

Далее он не стал читать, да и не нужно было; сердце его озарилось светом и миром. Он рассказал Алипию все, что с ним было; Алипий взял отверстую книгу, прочел в ней далее: «немощного в вере принимайте», и применив эти слова к себе, тотчас же, без колебаний и недоумений, твердо решился служить одному Богу.

Как описать радость Моники, когда она узнала, что молитва ее исполнилась, и что любимый сын ее теперь стоить на том пути, на котором она так давно желала его видеть! Августин решился оставить кафедру свою и удалился с матерью и Алипием в загородный дом, где оба друга стали готовиться к святому крещению молитвой и чтением Писания. «Как рассказать все милости, оказанные мне здесь! восклицает он; все средства, которыми Господь исправлял меня, смягчал и воспитывал мое сердце!» Господь, радующийся, как отец, возвращению к Нему заблудившегося сына, поддерживал его, помогал ему всей силой Своей, как бы выходя к нему на встречу, чтобы привести его к Себе. Августин обрадовал святого епископа Амвросия вестью о своем обращении и получил и от него советы касательно изучения Священного Писания. Чтение слова Божия, беседы о христианском законе, составляли постоянное занятие и отраду жителей загородного домика. Моника помогала новообращенным; сердцем, исполненным живой верой и любовью, умом, издавна обращенным к Господу, понимала она то, что им было недоступно. «Нам казалось, говорит Августин, что не слабая женщина, а великий муж восседает между нами, и мы спрашивали, из какого небесного источника текут ее слова».

На праздник Пасхи, в 386-м или 387-м году, Августин, Алипий и молодой сын Августина, Адеодат, приняли святое крещение от Амвросия. Из глубины благодарной души воспели они торжественный гимн, только что перед тем сложенный Амвросием: «Тебе Бога хвалим!» который в то время воспевали и крещаемый, и совершавший крещение.

Вскоре после этого Августин с матерью пожелали возвратиться на родину; но благочестивая Моника не доехала до Африки. Казалось, она только ждала обращения сына, чтобы отойти к Господу, к Которому постоянно стремилась всеми чувствами и мыслями своими. Она могла теперь радостно умереть; она совершила дело свое: исторгла сына из омута страстей и безверия, дала Церкви верного служителя, показала христианским матерям, как сильны моления и слезы матери, как много может сделать слабая женщина, одушевленная верой и любовью.

В Остии, где путники остановились перед отплытием в Африку, мать и сын, оставшись наедине, долго беседовали о будущей, вечной жизни, стараясь разгадать, каково будет блаженство, уготованное Господом для любящих Его. Души их, озаренные любовью и верой, как будто по временам постигали это чувство блаженства, перед которым ничтожны все радости земные. Тут Моника сказала сыну. «Сын мой, теперь уже нет ничего, что бы удерживало меня в сем мире; не для чего мне бы в нем оставаться. До сих пор я для одного желала жить: чтобы видеть тебя истинным христианином. Господь исполнил молитву мою: Он дал мне видеть тебя совершенно преданным Его служению; для чего мне далее жить?»

Эти слова были как бы предчувствием близкой кончины. Через пять дней Моника занемогла и после краткой болезни радостно отошла ко Господу. Перед кончиной она просила сына и бывших при ней, чтобы они не забывали поминать ее перед алтарем Всевышнего, когда раздается Агнец, омывший кровью Своей наш смертный приговор.

Возвратившись на родину, Августин продал имение свое и роздал деньги бедным, а сам сделался иноком; он провел три года в совершенном уединении и в строгих подвигах. Епископ Иппонский, Валерий, против воли его посвятил его в пресвитеры; а в 395-м году он был избран в епископы Иппонские и в продолжение 35-ти лет был самым деятельным пастырем. В епископском сан он жил строгим подвижником; все, что имел, отдавал бедным, готов был положить жизнь за овцы своя. Благодеяния Божьи внушили ему глубочайшее смирение и горячую любовь; он всегда сознавал, что человек грешен и бессилен, и что только благодать Божия производить в нем и желание добра и самое добро. Это убеждение высказывал он во всех писаниях своих, как в Исповеди, так и в писаниях против распространившихся в то время еретических мнений: Манихеев, Донатистов и Пелагиан.

В конце четвертого века вера христианская, так долго гонимая, была наконец объявлена господствующей во всей Римской империи. Конечно, из этого еще не следует, что бы языческое общество вдруг сделалось обществом христианским; долго еще жили в нем языческие начала, прикрытые внешностью христианской; многие, будучи христианами по исповеданию, оставались язычниками по жизни; довольствовались внешним участием в обрядах Церкви, но не старались осуществить на деле закона Христова; много было в обществе суетности, суеверия, лицемерия и других пороков. Святые отцы Церкви упорно боролись против остатков язычества во всех его проявлениях, усердно заботились о том, чтобы христиане жили согласно с исповеданием их, чтобы действительно идолопоклонство побеждалось в них силой христианской веры, возрождающей к новой жизни. Они внушали христианам, что Господу надо покланяться духом и истиной; что вера, принятая сердцем и умом, должна проявиться в жизни живым делом. Они ревностно заботились о распространении просвещения; в беседах объясняли слово Божье, смысл церковных обрядов и священнодействий; при церквах и монастырях устраивали училища, раздавали списки Священного Писания. Иоанн Златоустый укорял тех, которые не имели у себя для домашнего чтения священной книги; это показывает, что легко было приобретать ее, особенно на Востоке. Епископы из клира своего готовили наставников и проповедников; храмы украшались изображениями, которые должны были напоминать и неграмотным священные события; церкви, посвященные мученикам, обыкновенно украшались живописью, представлявшей черты из их жизни.

Просвещение было в то время несравненно более распространено на Востоке, чем на Западе, куда христианская вера проникла позднее. В Италии до шестого века христианство сосредоточивалось в городах, а в деревнях сохранялось еще язычество; между тем как на Востоке слово Божие, трудами святых благовестников и подвижников, проникло в самые отдаленные места, в самые дикие и суровые пустыни. Вместе с верой распространялись и просвещение, и грамотность. Св. Иоанн Златоустый ревностно заботился о переводе Писания на различные наречия и о просвещении варварских племен; это святое дело продолжалось усердно и после его смерти. Церковь Востока посылала благовестников в отдаленные страны; святые подвижники бесстрашно селились между варварами, и благовествованием и примером благочестивой жизни обращали их ко Христу. В пустынных келлиях святые отшельники трудились над изучением слова Божия. Восток духовной деятельностью своей привлекал множество благочестивых мужей с Запада, и таким образом в продолжение нескольких веков имел сильное влияние на церковную жизнь западных христиан.

Сила умственной деятельности на Востоке представляла, может быть, и некоторого рода опасность; мы видели, и впоследствии увидим еще, что беспрестанно возникали там р азличные лжеучения, которые иногда потрясали всю Церковь и возбуждали печальные раздоры и смуты. Но ошибки и заблуждения неизбежны в общем, свободном развитии человеческого мышления; а Церковь бдительно охраняла чистоту христианского учении; всякое появление новой ереси вызывало ее к точнейшему уяснению и определению святой истины; торжественным голосом соборов высказывалось верование Церкви и осуждалось всякое уклонение от него. Когда Церковь вступала в пятый век своего существования, то главный догмат о единосущии и равночестности Сына Божия и Духа Святого с Богом Отцом был ясно определен и выражен в Никео-Константинопольском Символе; споры, возникавшие в пятом веке, в шестом и седьмом, касались преимущественно воплощения Господа Иисуса Христа и соединения в Нем Божественного естества с человеческим. Но надо нам сперва обратить некоторое внимание на ересь Пелагея и спор об Оригене.

Спор об Оригене возник еще в конце четвертого века. Едва ли нужно говорить о нем подробно, потому что в общей истории Церкви это обстоятельство не представляет большой важности. В то самое время, как Иероним занимался в Вифлееме переводом Священного Писания, пользуясь при этом трудами Оригена, некоторые церковные писатели стали доказывать несостоятельность многих мнений великого Александрийского учителя, и требовать, чтобы они были осуждены Церковью. Завязался горячий спор, в котором и защитники и противники Оригена отстаивали упорно свои мнения; Феофил Александрийский даже употреблял силу против некоторых иноков, заподозренных в Оригенизме. Руфин, друг Иеронима, горячо защищал Оригена, справедливо доказывая, что многие мнения были ошибочно приписаны ему; но Иероним, вовлеченный в спор, подал голос против Оригена. В Риме папа Анастасий торжественно отверг сочинения Оригена, как еретические, и запретил их читать; но Восток был справедливее к славному учителю и продолжал почитать его память, хотя некоторый мнения его и были признаны ошибочными.

Гораздо важнее был спор, возникший в начале пятого века по поводу мнений Пелагия. Британский монах Пелагий и товарищ его Целестий утверждали, что благодать Божья не необходима для спасения, что человек может творить добро и спастись собственными силами, что нет первородного греха, и смерть есть закон природы, а не наказание за грехопадение. Это учение разрушало самое основание христианской веры, ибо отвергало необходимость искупления рода человеческого смертью Сына Божия, и представляло Иисуса Христа лишь законодателем, а не Спасителем. Но не вдруг дошли до этих крайних выводов. Пелагий за строгую жизнь был уважаем и на Западе и на Востоке; он осторожно распространял мнения свои, умел ловко отстаивать их, употребляя, двусмысленные выражения, которые затемняли их истинный смысл, и таким образом его мнения распространялись, не встречая сперва сильного противодействия; но по мере того, как они уяснялись, стали их разбирать на соборах; и они были осуждены в Риме, Карфагене и на Востоке. Они встретили сильнейшего обличителя в Иппонском епископе, блаженном Августине.

С самого обращения своего Августин должен был постоянно противодействовать лжеучениям. В Италии еще он опровергал манихеев, так долго его увлекавших; в Африке призывал на совещания донатистов, и ревностно, но безуспешно, старался возвратить их в общение Церкви; ересь Пелагия возбудила в нем живейшее негодование. На себе самом испытал он, как слаб человек, как легко уступает искушению зла. Его томительная борьба с самим собою, его душевные страдания и чудесное обращение укоренили в нем сознание греховности человеческой природы, которую одна только благодать Божья может вести к добру.

Гордые мнения Пелагия показались ему оскорблением Божества, и он возрастал против него со всем жаром страстной души. Но возражая Пелагию и заступаясь с святой ревностью за право благодати, он впал в противоположную крайность; между тем как Пелагий, приписывая все свободной воле человека, отвергал необходимость благодати Божьей, Августин почти совершенно уничтожал свободу человека. Этим положено начало заблуждения предестинатов, представлявших человека лишь мертвым орудием воли Господней, предназначенным заранее или к спасению, или к погибели, без воли, без свободы, и, следовательно, без нравственной ответственности. Ересь Пелагия долго волновала Церковь на Западе, вопрос о свободе человеческой воли, об отношении этой свободы к благодати Божьей, возникал опять в разный времена и возбуждал горячие и продолжительные споры. Между предестинатами, отвергавшими свободу человека, и пелагианами, отвергавшими силу благодати, возникло среднее учение, полупелагианизм старавшееся помирить эти две крайности. Главные представители этого направления, сильно распространявшегося в южной Галлии, были: инок Кассиан, Викентий Лиринейский и Гонорат Марсельский; пелагианизмом же заразились северные области Галлии и Британии. Против этого лжеучения сильно действовали Проспер Аквитанец и епископ Герман Окзерский. Весь этот вопрос остался почти чужд Востоку. Теперь бросим взгляд на внешние, исторические события, потому что они имели сильное влияние и на дела церковные.

Начало пятого века застало на престоле двух сыновей великого Феодосия, Аркадия на Востоке и Гонория на Западе. Оба были равно неспособны управлять империей в такое трудное время, когда ей со всех сторон угрожали сильные и многочисленные враги. Аркадий провел бесславную жизнь под влиянием недостойных любимцев, которые угнетали и грабили его подданных, между тем как Готы и другие племена опустошали северные области империи. Ему наследовал, в 408-м году, восьмилетий сын его, Феодосий младший, под опекой префекта Анеимия. Вскоре шестнадцатилетняя сестра царя, Пульхерия, была призвана разделить престол брата, и показала себя достойной дочерью великого Феодосия: она мудро управляла внутренними делами; а в сношениях с внешними врагами умела поддержать честь Восточной Римской Империи. Имя ее чествуется и Церковью, и историей. Феодосий младший, воспитанный под ее надзором, не являл замечательных доблестей, но был добр, благочестив, уважал науки и просвещение, и изданным им собранием законов прежних императоров, известным под названием Кодекса Феодосиева, облегчил отправление правосудия. Он вел успешную войну с Персией. Но положение империи становилось все труднее, и в последние годы своего царствовали Феодосий был принужден платить дань Гуннам, которые тревожили области его частыми нападениями; в то же время внутреннее управление страдало, потому что доверием царя злоупотреблял недостойный любимец его Хрисанфий. По смерти Феодосия Пульхерия избрала себе в супруги и соправителя сенатора Маркиана, который с мужеством отстаивал достоинство империи. Когда царь Гуннов, Аттила, потребовал у него дани, Маркиан твердо отвечал: «у меня золото для друзей, железо для врагов», и Аттила, оставив в покое Восток, обратил силы свои на Запад. Наследники Маркиана тоже отстаивали империю против врагов, и блестящее царствование Юстиниана (527–565) напомнило миру древнюю славу Римского оружия.

Бедственнее была судьба западной части империи: и уже пятый век видел падение Рима. При слабом Гонории варвары беспрестанно нападали на Италию и соседние области; мужественные вожди, Стиликон и Аэций, одни еще защищали империю, слабевшую с каждым днем. В первых годах пятого века Аларих, король Вест-Готов, опустошив северную Италию, осадил Милан, где жил император. Прибытие Стиликона спасло Гонория; Аларих был разбит Стиликоном в равнинах Поленты, и Рим в последний раз праздновал победу торжеством. В последний же раз при этом случае видел Рим кровавые игры Колизея. Эти игры были запрещены Константином; но они постепенно вновь вошли в обычай; не смотря на строгие порицания христианских проповедников, правительство не решалось лишить народ страстно любимой забавы, и несколько тысяч человек гибло ежедневно в стенах Колизея. Бесстрашный поступок одного инока положил конец этому жестокому обычаю, позорившему христианский город. Торжествовали играми победу при Поленте; вдруг восточный инок, по имени Телемах, бывший в Риме, бесстрашно вступил на арену, чтобы остановить кровавый бой: он заплатил жизнью за великодушный поступок свой: народ в ярости забросал его каменьями, но впоследствии почтил память Телемаха, как мученика, и принял без ропота указ Гонория, воспрещавший кровавые игры (404).

Гонорий перенес столицу в Равенну: но варварские вожди Аларих и Радегаз во главе Готов и Аланов, продолжали опустошать цветущие области Италии. Стиликон новой блистательной победой заслужил наименование спасителя Италии; но славный вождь имел завистников при двор: обвиненный в измене, он был казнен: и через два месяца после его казни Аларих явился к стенам Рима. Изумление и негодование овладели гордыми Римлянами при вести, что варвары дерзают угрожать вечному городу; но опасность отчизны не возбудила в них благородного мужества; они излили месть свою на Серене, вдове Стиликона; обвинив и ее в предательстве, казнили ее по приговору сената. Затем Римляне искали спасения не в оружии, не в молитве, а в каких-то языческих обрядах и заклинаниях, которые должны были будто разрушить неприятельские силы. Когда и это не помогло, когда голод начался в городе, окруженном со всех сторон врагами, – тогда сенат вступил в переговоры с Аларихом. Видя отчаянное положение Римлян, Аларих предъявил чрезмерные требования. «Что же оставишь ты нам, царь, если таковы твои требования?» говорили присланные от сената. – «Жизнь», отвечал гордый вождь. Переговоры, однако, привели к соглашению, и Аларих удалился, взяв с Рима огромный выкуп.

Это было ненадолго. На следующий же год он был опять у стен Рима; Рим сдался и признал императора, назначенного Аларихом, Аталла. Его признала и большая часть Италии, между тем как Гонорий, в стенах Равенны, забыв честь и достоинство державы своей, заботился лишь о своей безопасности. Аталл скоро навлек на себя гнев покровителя своего; и Аларих, в третий раз осадив Рим, вступил в город победителем (410). Рим на этот раз не сопротивлялся.

Аларих исповедывал христианство, но христианство, искаженное арианскими заблуждениями; он повелел воинам своим щадить церкви и жизнь тех, кто найдет убежище в церквах; но город был предан грабительству варваров, которым помогали 40 000 освобожденных рабов. Готы сожгли множество зданий, разграбили пышные дворцы Римских богачей, увели в плен и предали смерти огромное число Римлян, но щадили церкви и церковное имущество. Рассказывают, что однажды воины, ища добычи, ворвались в дом одной диакониссы, у которой нашли богатые золотые сосуды. Они хотели было взять их, но, узнав, что они принадлежат церкви, тотчас известили о том Алариха. По повелению его, сосуды были торжественно перенесены в храм при пении псалмов и под защитой воинов, которые благоговейно охраняли святыню от всякого посягательства. Все присоединившиеся к шествию находили безопасное убежище в храме; и вместе с христианами многие язычники воспользовались, для спасения своего, уважением варваров к святыне христианской.

Сколько бедствий, сколько страданий перенес Рим в это ужасное время! Множество богатых Римлян, потеряв все имущество, были проданы в рабство; иные скитались нищими в чужих странах: те из Римлян, которые сохранили еще поместья в других областях, в Африке, Испании, Кампании, спешили туда. Вскоре все соседние страны, а затем и отдаленные, как Египет, Палестина, Малая Азия, приняли беглецов из Рима и услышали весть о разгроме вечного города. Эта весть потрясла вселенную и наполнила ужасом все сердца. Старец Иероним писал из убогой Вифлеемской кельи своей: «Нет в сем мире ничего, чтобы могло казаться долговечным: и время ничто, если бы мы не имели пред собой вечности. Все, что родилось, должно умереть, и что растет – состариться; и всякое дело рук человеческих должно погибнуть от руки времени. Но кто бы подумал, что и сам Рим, обогатившийся добычей вселенной, некогда падет и, быв матерью народов, сделается гробницей их; что поморья Африки и Востока наполнятся беглецами из развалин всемирной столицы, и что даже убогий приют Вифлеемский даст у себя пристанище богатейшим гражданам всей земли! О суета сует, и всяческая суета!»

Но христианам падение Рима внушало не одну скорбь. Это разительное доказательство бренности земного величия, падение города, который считался вечным и наполнил мир славой своей, возносило помышления и сердца их к тому, что одно вечно и непоколебимо. Блаженный Августин выразил это в превосходном творении своем: О граде Божием. Опровергнув сперва тех, которые считали христианскую веру причиной бедствий империи, он описывает падение Рима, и бренному величию земного города противопоставляет вечность и незыблемость града небесного, Церкви Божией, небесного царства; он убеждает христиан быть достойными гражданами того града, который непоколебим во веки и осенен неувядаемой славой.

Тяжело было видеть между тем малодушие, с каким большинство Римлян переносило судьбу свою. Бессмысленно обвиняя христианство во всех бедствиях своих, одни предавались тупому отчаянью и неутешно скорбели о потере богатства; другие, сохранившие часть имущества, на чужбине искали лишь развлечений и забав; равнодушные к бедствиям отчизны, они являли печальный признак глубочайшего нравственного падения: малодушие и легкомыслие среди несчастья. Нельзя было без негодования видеть Римских беглецов, толпившихся в Карфагенских театрах и цирках. «Народы Востока и самые отдаленные племена оплакивают ваши бедствия; а вы что делаете?» восклицал с негодованием Августин. «Вы толпитесь у входа театров и ищете безнравственных забав. Вам не дорога честь отчизны: вы равнодушны к ней, лишь бы были упрочнены за вами ваши суетные забавы. Вы развратились среди благоденствия и роскоши, и бедствие не вразумило вас. Для вас прошли даром уроки несчастия».

Иначе поступали истинные христиане. Покорные воле Божьей, богатые верой и надеждами, которых ничто не могло отнять у них, они спокойно переносили потерю земных благ и превратности земного счастья; мир удивлялся величию их духа, их твердости, и той деятельной, неутомимой благотворительности, которую взаимная любовь внушала христианам. Сами лишенные почти всего, они употребляли остатки имущества и все силы свои на помощь ближним. Казалось, что они живее чувствовали бедствия ближних, нежели свои собственные. Некоторые женщины являли высокие примеры самоотвержения. Лета, вдова императора Грациана, питала весь Рим во время первой осады города. Прова, знатная и богатая Римлянка, равнодушно смотрела на пожар своего пышного дворца, и в Африке, где нашла убежище, употребляла остатки огромного богатства на выкуп пленных и на помощь всем бедным. Множество несчастных нашли гостеприимное убежище у Палестинских подвижниц. Только в христианах видны были и гражданское мужество, и независимость духа. Многие епископы без боязни защищали христиан, и своей неустрашимостью, мудростью и добродетелями умели внушить уважение самим варварам.

Империя быстро распадалась и теряла область за областью. Из Британии она была принуждена вызвать войска свои, и Британия освободилась от ее владычества. Галлия была у нее завоевана Готами, Бургундами и Франками; Испания – Аланами, Свевами, и наконец Вест-Готами; в Германию втеснялись беспрестанно разные племена Готские и Сарматские; Африкой завладел Гензерих, король Вандалов. Прошло немного более полувека со смерти великого Феодосия, и западная Римская империя, тогда столь обширная, состояла из одной Италии, которой беспрестанно угрожали варвары. Ни Валентиниан III, наследник Гонория, ни приемники его, быстро следовавшие друг за другом на престоле, не были в силах защитить империю; они были рады покупать данью удаление варваров; гордые Римские императоры отдавали сестер и дочерей своих в замужество варварским вождям. В 452-м году Аттила, прозванный бичем народов, подошел к Риму. Ужас овладел городом, но на сей раз бедствие миновало его. Лев Великий, папа Римский, вышел на встречу Аттилы, умоляя его удалиться, и, к удивлению войск своих, Аттила отступил. Сохранилось предание, что ему в видении явились покровители Рима, святые апостолы Петр и Павел, и грозили смертью, если он не удалится.

Через три года после этого Гензерих осадил Рим. Опять папа Лев молил о пощаде; Гензерих обещал щадить жизнь граждан, но город предал грабежу; войска его жгли и грабили целые две недели. Все драгоценности Римских богачей, славные добычи прежних побед, сокровища христианских церквей и золотые статуи языческих богов. все было перевезено на кораблях в Африку, где Гензерих утвердил владычество свое. Множество знатных и богатых Римлян сделались рабами суровых победителей, и множество опять было выкуплено благотворительностью христиан. В Карфагене епископ Деограциан продал церковные сокровища, чтобы помочь несчастным, обратил несколько церквей в больницы, куда помещал страдальцев.

Но и сама Африка, находясь с 428 года под владычеством Вандалов, терпела невыразимые бедствия. Вандалы овладели ею при помощи измены. Сам Римский вождь Вонифатий призвал их; кроме того, им помогали Нумидийскиe Мавры и Донатисты, ожесточенные гонением. Во время осады Ипионы Гензерихом скончался блаженный Августин (430), моля Господа помочь несчастным жителям. Иппона была взята после долгой осады; затем и Карфаген перешел во власть Гензериха, и самые страшные бедствия обрушились на несчастную Африку. К тяготе чуждого владычества присоединились гонения за веру; Гензерих был aриaнин и старался покорить всю страну своему вероисповеданию. Для этого он употреблял самые жестокие меры: пытки, казни. заточение, изгнание, отнятие имущества. Самые достойные епископы были лишаемы кафедр и ссылаемы в заточение в суровые пустыни, или осуждаемы на тяжелые работы: кафедры их отдавались арианам, которые во всем содействовали Вандалам. Наследники Гензериха подражали ему, и Африка терпела все ужасы жестокого гонения в продолжении целого столетия, до тех пор, пока Велизарий положил конец владычеству Вандалов. Церковь Африки, во время этого страшного гонения, оказалась верной Богу. Самые страшные истязания переносились без ропота; слабые женщины предпочитали казнь отречению; святые изгнанники благовествовали слово Божье диким племенам Мавритании, и Господь иногда дивными знамениями помогал служителям Своим. Так, например, несколько исповедников, лишенных языка по повелению жестокого короля Гуннериха, продолжали громко исповедывать веру свою. Это необыкновенное событие засвидетельствовано очевидцами и совершенно достоверно.

После того как Гензерих удалился из Рима, мы еще видим на престоле Западной империи нескольких императоров восточных: но варварские вожди приобретали все более силы, и в 476 м году последний Римский император, Ромул Августул, был свергнуть Одоакром, вождем Герулов, который наименовал себя царем народов; но сам через несколько лет был лишен власти и жизни Осте-Готом Феодориком (493).

И Одоакр и Феодорик признавали верховное владычество Восточного императора; но на деле король Ост Готский, покоритель Италии, победитель Франков и Алеманов, был совершенно независим, и тридцатитрехлетнее царствование его было для Италии временем благоденствия и мира. В это время Боэций и Кассиодор старались распространять науки. Хотя сам необразованный и даже неграмотный, Феодорик уважал просвещение, закон и правду; хотя арианин, он долго не преследовал православных, и только под конец своего царствования омрачил славу свою гонением и несправедливыми казнями Боэция и Симмаха, которых подозревал в измене.

Императоры восточные делали безуспешные попытки освободить Запад от владычества варваров; но лишь в половине шестого века Юстиниан достиг этой цели. Он был родом Славянин, из теперешней Болгарии, и назывался сперва Управдой. Вступив на престол в 527-м году, после дяди своего Юстина, он воевал успешно на Востоке: через полководцев своих, Велизария и Нарсеса, уничтожил владычество Вандалов в Африке и Сицилии, победил Франков и Алеманов, пять раз отнимал Рим у Готов, и наконец утвердил власть свою в Италии (554). Затем, в продолжение двухсот лет, императоры Византии правили большею частью Италии через представителя своего, экзарха Равеннского. Рим с окружной областью, Феррара, Анкона, город близь Адриатики, Неаполь и Калабрия, Равенна и острова Сицилия, Сардиния и Корсика, признавали владычество императора Восточного. Остальная часть Италии была в 570-м году завоевана Лонгобардами.

Конечно, императоры, озабоченные смутами на Востоке, не могли очень внимательно следить за делами в Италии. Представитель их жил не в Риме, а в Равенне: в Риме между тем с каждым годом усиливалась новая власть, власть папы. На Востоке признанное равенство главных кафедр не допускало одного епископа властвовать над прочими; но на Западе никто не мог оспаривать первенства епископа Рима, древней столицы и единственной Апостольской кафедры: в глазах православных христиан Рим был на Западе главным представителем и защитником истинного, Никейского вероисповедания: для варваров имя Рима, всемирной столицы, имело еще сильное обаяние, и епископ Римский представлялся им духовной главой всего христианства. Новые племена, основавшие на развалинах Римской империи новые Европейские государства, оказывали Римскому папе великое уважение; Феодорик отчасти поручал папе управление Римом; и духовенство из Африки, Галлии, Испании, обращались к папе, чтобы получить от Феодорика защиту против варваров. Таким образом папа представлялся заступником всего Западного христианства. Богатство его уже было значительно и давало ему возможность оказывать щедрую помощь нуждающимся: во время голода, наводнения, других бедствий, за помощью обращались к папе; когда нападали варвары, он духовной силой своей укрощал ярость суровых победителей. Народонаселение Италии постепенно привыкало смотреть на власть папскую, как на единственную прочную власть в эти времена смут и переворотов, и от папы ожидать защиты и помощи. Мы увидим далее, как Римские папы сумели воспользоваться всеми благоприятными обстоятельствами, чтобы усилить значение свое и упрочить за собой земные выгоды, и как постепенно духовная власть Рима утверждалась на развалинах утраченного им Bceмирного владычества.

Едва несколько утихли на Западе споры о пелагианизме, как на Востоке началось сильное волнение по поводу лжеучения Нестория. Антиохийский пресвитер Несторий был избран в 428-году в патриархи Константинопольские. Он был уважаем за строгую жизнь, ученость и красноречие, и являл великую ревность к искоренению всяких ересей. Произнося одну из первых проповедей своих, он обратился к царю со словами: «Дай мне страну чистую от еретиков, а я дам тебе царство небесное; помоги мне искоренить ереси, а я помогу тебе против Персов». Ариане и другие лжеучители подверглись строгим преследованиям от Нестория; малейшее отступление от церковных правил встречало в нем неумолимого обличителя.

Однажды один пресвитер из патриаршего клира, произнося в церкви проповедь, выразил мнение, что Пресвятую Деву Марию неправильно именовать Богородицей. Слушатели удивились: все ожидали, что патриарх опровергнет это мнение; но он, напротив, через некоторое время подтвердил слова пресвитера и объяснил, что Пресвятую Деву следуете называть не Богородицей, а Христородицей, потому что она родила не Бога, а простого человека, с которым впоследствии соединилось Божество за святость его жизни. Это богохульное мнение, уже осужденное Церковью в первых веках, возбудило всеобщее негодование; пресвитер Прокл с великой силой обличал неправомыслие Нестория, но Несторий продолжал отстаивать свое мнение; один приверженный ему епископ дерзнул всенародно произнести проклятье на всех тех, кто именует Пресвятую Деву Богородицей. Негодованье в народе все возрастало; но Несторий, пользуясь благосклонностью царя и придворных, продолжал не только беспрепятственно проповедовать учение свое в Константинополе, но и распространял его в других отдаленных местах посредством писанных бесед, которые рассылал по церквям и монастырям.

Эти беседы дошли до Египта и произвели между иноками такое волненье, что патриарх Александрийский, Кирилл, счел нужным принять меры к огражденью паствы своей от влиянья лжеученья. В окружном послании к духовенству и к инокам он ясно обличил ложность нового мнения, не называя, впрочем, Нестория, и к сему последнему написал письмо, в котором опровергал неправые его мысли.

Святый Кирилл, живший некоторое время в пустыне Нитрийской, был патриархом Александрийским с 412-го года, после смерти дяди своего Феофила, того самого, который так враждовал против Златоустого. Святительство Кирилла началось при трудных обстоятельствах. Новатиане были сильны в Александрии и старались распространить свое учение. Кирилл изгнал их из Александрии, заключил их храмы и отобрал у них церковную утварь. В то же время иудеи, ненавидевшие христиан, производили в городе смуты и буйства; среди беспорядков, производимых ими, много христиан было умерщвлено. Кирилл изгнал и их; но эти действия навлекли на него неудовольствие гражданских властей. К довершению затруднений монахи Нитрийcкиe, думая, что патриарху грозит опасность, явились в большом числе в Александрию, чтобы защитить его; к ним присоединились Параболаны: так назывались члены братства, очень многочисленного, издавна основанного в Александрии для хождения за больными и погребения умерших. Кирилл не сумел сдержать излишней ревности своих приверженцев, и между ними и гражданскими властями происходили иногда кровавые схватки. В одной из таких смут один нитрийский инок ранил префекта, Ореста, бросив в него камень; инок был замучен до смерти; но так как Кирилл не лишил его погребения, то сочли, что он благоприятствует действиям приверженцев своих. Вслед за тем девица, по имени Ипатия, преподававшая философию в Александрии, была умерщвлена на улице. Гражданские власти приписывали все эти события влиянию Кирилла, и восстановляли против него императора.

Этот-то человек стал против Нестория, сильного покровительством царя и дружескими связями со многими епископами Востока. Несторий и друзья его были крайне недовольны письмом Кирилла и обвиняли его в желании производить смуты в Церкви. Кирилл отвечал, что ради мира и любви он готов жертвовать всем, только не истиной. «Споры начались не от моего письма, писал он Несторию, но от вредных сочинений, тобой или кем другим рассеянных повсюду. Эти сочинения произвели такое движение в Египте, что я нашелся вынужденным употребить это средство; посему нет никакой причины тебе жаловаться на меня. Исправь свой образ мыслей, уничтожь соблазн, называй Святую Деву Богородицей; иначе будь уверен, что за веру Христову я готов терпеть все, узы и самую смерть».

Между тем в Константинополе волнение усиливалось; все народонаселение, принимавшее горячее участие в вопросах веры, выражало негодование против мнений Нестория: но патриарх Hecторий употреблял силу, чтобы удержать народ в общении с собой; противникам своим запрещал проповедовать: многих пресвитеров лишил духовного сана, обвинив их в ереси. Кирилл в письмах к царю и сестрам его изложил истинное учение Церкви о воплощении Сына Божия; в то же время вступил в сношения с папой Целестином, убеждая его действовать в пользу истины.

Собор в Риме осудил Нестория и определил низложить его, если он не откажется от лжеучения. Это решение было подтверждено собором, созванным Кириллом в Александрии. Кирилл опять писал к Несторию и от имени собора отправил к нему подробное изложение догмата Церкви с присовокуплением двенадцати анафематизм, то есть, объявлений осуждения против двенадцати пунктов лжеучения. Несторий и приверженцы его в возражениях своих опровергали анафематизмы и в свою очередь обвинили Кирилла в ереси. Спор ожесточался. Ни собор, бывший в Риме, ни Александринский, не могли решить дела окончательно, потому что ни Римский епископ, ни Александринский не имели в Церкви первенствующей власти, и Феодосий решился созвать вселенский собор в городе Ефесе. Собор должен был открыться 7-го июня 431-го года, в храме Пресвятой Богородицы.

Кирилл и много епископов прибыли в Ефес за несколько дней до назначенного срока; прибыл и Hecторий, и, как бы опасаясь за себя, выпросил у царя вооруженную стражу, которая день и ночь охраняла жилище его. Император прислал тоже гражданского сановника, которому повелено было присутствовать на заседаниях собора, не принимая участия в богословских прениях, но надзирая лишь за соблюдением внешнего законного порядка; этот сановник держал сторону Нестория, равно как и многие из епископов. Весь Восток волновался, принимая горячее участие в поднятом вопросе. Настал назначенный срок; но еще не прибыли ни уполномоченные от папы, ни патриарх Антиохийский Иоанн с Сирийскими епископами. Знали, что патриарх и все епископы Сирийские были за Нестория, и подозревали, что они медлили умышленно для того, чтобы не участвовать в осуждении Нестория, или чтобы иметь повод возражать против его осуждения, если оно будет произнесено. Прождали их шесть дней, и наконец большинство епископов решило открыть собор без них, под председательством Кирилла. Три раза приглашали Нестория, но он отказывался, не признавая законности собора при отсутствии некоторых епископов; того же мнения держались царский сановник и другие приверженцы Нестория. Но так как большинство было за открытие собора, то заседания начались.

Прежде всего прочли вслух Никейский символ веры, как изложение истинного учения Церкви, а затем возражения Кирилла против Нестория и сочинения сего последнего. Все признали мнения Кирилла согласными с Никейским исповеданием, объяснение же Нестория несогласным. Затем были прочитаны выписки из посланий великих отцов Церкви о воплощении Иисуса Христа; и Несторий был единодушно осужден за неправое учение и объявлен лишенным епископства. Это определение было провозглашено всенародно и сообщено императору.

Через несколько дней прибыли патриарх Антиохийский с Сирийскими епископами, а затем и уполномоченные от папы. Эти последние признали законность решения собора; но патриарх Антиохийский с Сирийскими епископами, не признав его, составили вместе с Нестором и его приверженцами отдельный собор, на котором объявили Кирилла еретиком и определили низложить его и епископа Ефесского за беззаконные действия; об учении Нестория умалчивалось. Это определение они послали императору, как решение настоящего вселенского собора. Император не мог ясно понять всего дела, получая разноречивый известия; и кончилось тем, что он утвердил решения и той, и другой стороны, т. е. низложение и Нестория, и противников его, и велел взять их под стражу.

Когда Константинопольский народ узнал о таком исходе дела, то выразилось общее негодование. Сонм иноков, во главе которых был уважаемый подвижник, святой Далмат, отправились ко дворцу, чтобы просить царя вновь рассмотреть дело; множество народа следовало за иноками. Царь обещал вызвать и выслушать уполномоченных от обеих сторон; народ принял этот ответ с восклицаниями радости, и огромная толпа отправилась в церковь, воспевая псалом 150-й: Хвалите Бога во святых Его! Далмат прочел собравшемуся народу письмо, полученное им от Кирилла, с изложением всего дела, и в народе слышались крики: «Анафема Hecторию!»

Царь действительно призвал по восьми епископов той и другой партии, и по внимательном исследовании всего хода дела истина восторжествовала. Лжеучение Нестория было осуждено, и более двухсот епископов изъявили свое согласие с определениями Ефесского вселенского собора. Эти определения состояли из восьми правил: одно из них воспрещало составлять новый символ веры и в чем-либо изменять Никейский; догмат же Церкви о воплощении Сына Божия был выражен следующими словами:

«Исповедуем, что Господь наш Иисус Христос есть Сын Божий, Бог совершенный и человек совершенный, с душою разумною и телом; что Он прежде век рожден от Отца по Божеству, и в последние времена Он же самый, нас ради и нашего ради спасения, рожден от Maрии Девы по человечеству, так что совершилось единение двух естеств, ради которого единого Христа и единого Господа исповедуем».

Св. Кирилл, возвратившись в Александрию, продолжал управлять Церковью до смерти своей (444); полный ревности к вере истинной, он заботился об искоренении в Египте остатков язычества и написал несколько замечательных сочинений; ему приписывают составлено молитвы пресв. Богородице: Богородице Дево, радуйся. Считают его тоже составителем чина часов для великого пятка. Память его 9-го июня. Несторий жил нисколько лет в монастыре близ Антиохии; но так как он не отрекался от лжеучения своего, то был потом сослан в пустынное место в Египте, где скончался ужасной смертью. Некоторые историки утверждают, что язык его был изъеден червями.

Место Нестория заступил старец Максимиан; ему вскоре наследовал св. Прокл, ученик Иоанна Златоустого, тот самый, который с самого начала опровергал Нестория. Его святительство ознаменовалось перенесением мощей святого Иоанна Златоустого в Константинополь, и удивительными событием, случившимся в 430-м году. Страшное землетрясение привело в ужас весь народ. Христиане крестным ходом обходили город, моля Бога прекратить бедствие и со слезами восклицая: Господи, помилуй! Вдруг, во время молебствия, отрок был поднят на воздух невидимой силой, и когда потом опустился на землю, рассказал, что видел лики ангелов, воспевавших: «Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас!» Как только это пение было повторено, то землетрясение прекратилось, и тогда же было положено употреблять эту священную песнь при Богослужении.

Однако и после решения собора не прекратились споры, возбужденные Несторием. У него было множество приверженцев, которые считали его безвинно осужденным и старались распространять мнение его. В доказательство его правоты они ссылались на сочинения мужей, очень уважаемых Церковью, как недавно умершего Феодора, епископа Мопсуетского, ученика его, Феодорита Кирского, и Ивы, епископа Едесского. В писаниях этих епископов были действительно некоторые мысли, близкие к лжеучению Нестория. Феодорит, один из самых уважаемых епископов Сирии, долго держал сторону Нестория и письменно возражал анафематизмам Кирилла, но потом сознал заблуждения свои, равно как и Ива Едесский, который когда-то в письме заступался за Нестория. Приверженцы Нестория, выписав из сочинений этих святителей все то, что подтверждало их мнения, распространяли эти выписки, переводили их на разный наречия, выдавали их за истинное учение Церкви. Тогда православные епископы, в том числе и Прокл Константинопольский, произнесли осуждение неправым мнениям, не называя по именам тех, кому они принадлежали, дабы не нарушить мира. Но в Сирии волнения не утихали и вызвали наконец строгие меры со стороны начальства. Некоторые Несториане были изгнаны за противозаконные поступки свои; они нашли убежище в Персии; там снискали расположение царя, уверив его, что православные враждебны ему, между тем как они, гонимые в империи, будут ему верными подданными. Пользуясь его покровительством, они завели значительное училище в Едессе, и старались образовать проповедников для распространения своего учения. Действительно, оно распространилось в Египте, Сирии, Индии, и даже проникло в Татарию и Китай. Варсума, один из самых ревностных Несториан, жестоко преследовал православных христиан в Персии, предавал их казни, отнимал у них церкви и ставил Несторианских епископов. Впоследствии, усилившись, Несториане поставили в Ктезифоне патриарха, которому дали наименование Католикоса⁶

Вскоре возникли и в Константинополе новые смуты. Благочестивые епископы, истинно желавшие блага и мира Церкви, боялись возбуждать богословские споры, столь опасные для христианской любви; они знали, сколько эти споры возбуждают взаимной вражды, как часто они служат предлогом для корыстных целей, орудием ненависти и честолюбия. Но, к сожалению, нашлись епископы, которые охотно возбуждали волнение именно для своих личных целей; таков был преемник Кирилла Александринского, Диоскор. Он был горд и властолюбив; ему было неприятно первенство Константинопольской кафедры, хотя это первенство не давало никакой власти; и он употреблял все средства, чтобы придать себе вес и значение. Представляясь ревностным защитником истины, он тщательно отыскивал малейшие следы ереси, беспрестанно возводил разные обвинения. Осуждал то одного, то другого епископа, что производило новые смуты, Феодорит Кирский первый подвергся гонению от Диоскора, который оклеветал его перед царем и сам же поразил его анафемой. Вскоре другие действия Диоскора возбудили негодование всего христианского мира.

В одном Константинопольском монастыре был в то время архимандритом Евтихий, который явил себя ревностным противником Нестория. Но, опровергая лжеучение Нестория, он сам впал в противоположную крайность и стал утверждать, что в Господе Иисусе Христе человеческое естество было совершенно поглощено Божеством, и потому в Нем следует признавать только одно Божеское естество. Некоторые епископы обвинили Евтихия в ереси перед Флавианом, патриархом Константинопольским, преемником Прокла, и один из них потребовал, чтобы мнения Евтихия были подвергнуты рассмотрению поместного собора, который именно в это время происходил в Константинополе. Кроткому и миролюбивому Флавиану очень не хотелось поднимать спора; он знал, как легко в таком отвлеченном вопросе придать всякому необдуманному выражению значение ереси; и, боясь нарушить только-что водворившийся мир, он всячески старался частным образом привести Евтихия к сознанию своего неправомыслия; но все было тщетно, и собор должен был принять обвинения и призвать Евтихия к ответу. Евтихий несколько раз отказывался явиться; Флавиан посылал сказать ему, что ему нечего бояться, что в судьях своих он найдет снисходительность и кротость, что всякий человек подвержен заблуждению и не должен стыдиться сознаться в своих ошибках. Наконец, по третьему зову, Евтихий явился с вооруженной стражей. На вопросы епископов он отвечал двусмысленно, оказывал величайшее пренебрежение Флавиану, но был уличен в ереси и определением собора лишен церковной степени.

Но Евстихий не покорился этому решению и требовал пересмотра дела, писал ко многим епископам и, между прочим, к папе Льву Великому; обвинял Флавиана в склонности к ереси Нестория. Папа узнал от Флавиана об истинном ходе дела, и в письме изложил учение Церкви о соединении во Христе двух естеств: Божеского и человеческого; это изложение осуждало мнения Евтихия. Но Евтихий имел сильных покровителей; за него была императрица Евдоксия и любимец царя Феодосия, евнух Хрисанфий, ненавидевший Флавиана за то, что Флавиан, при посвящении своем, не дал ему денег и на требования его отвечал, что деньги церковные должны быть употребляемы лишь для нужд Церкви и для бедных. Евтихий нашел себе усердного союзника и в Диоскоре Александрийском, который был рад случаю стать против Константинопольского патриарха.

Эти недостойные союзники обвинили Флавиана в ереси и убедили царя созвать собор в Ефесе (449). Диоскор был назначен председателем; участь Флавиана была решена. Диоскор имел в своем распоряжении толпу вооруженных воинов, привел до 1000 иноков, преданных ему, в народе распространил слух, что Флавиан и приверженцы его разделяют единого Господа Иисуса Христа на двух. Диоскор признал изложение учения Евтихия правым; некоторые епископы изъявили желание, чтобы было прочтено письмо папы; но Диоскор этого не допустил и произнес низложение Флавиана, Феодорита Кирского, Домна Антиохийского, как еретиков; угрозами заставлял он епископов соглашаться с его решениями; некоторые были принуждаемы давать свою подпись заранее. Всякое слово Диоскора принималось приверженцами его с горькими одобрениями и вносилось в акты, как определение собора; возражения же не выслушивались и заглушались шумом и криком. Флавиан едва поднял голос, чтобы возражать против беззаконного образа действий, как Диоскор призвал воинов; они вошли с оружием, палками и цепями, и вместе с иноками бросились на святого патриарха; все громко кричали, что надо сжечь или рассечь на двое еретиков, которые дерзают разделять Христа. Патриарху Флавиану нанесли столько тяжких ран, что он скончался через несколько дней. Диоскор произнес и над папой отлучение от Церкви; и среди шума и смятения кончился этот беззаконный собор, справедливо заклейменный названием Ефесского разбоя.

Император, обманутый превратным изложением дела, подтвердил определения беззаконного собора; но со всех сторон поднялись возражения и изъявления живейшего негодования; епископы жаловались на принуждение и насилие; уполномоченные от папы, возвратившись с собора в Рим, рассказали там о беззаконных действиях Диоскора. Папа Лев и множество епископов восточных убеждали Феодосия созвать вселенский собор, но Феодосий внезапно скончался, и уже сестра его Пульхерия и супруг ее, император Маркиан, в 451-м году, созвали четвертый вселенский собор в Халкидоне.

Заседания собора происходили в церкви святой мученицы Евфимии, при участии 630-ти епископов, в присутствии императора и императрицы; председателем был патриарх Анатолий, преемник св. Флавиана. Ересь Евтихия была осуждена; Евтихий и Диоскор были изгнаны; было повторено осуждение ереси Нестория; и по прочтении письма папы Льва был изложен догмат, что «Иисус Христос есть истинный Бог и истинный человек; по Божеству Он вечно рождается от Отца и во всем Ему подобен; по человечеству же Он во времени родился от Пресвятой Девы Богородицы и во всем подобен нам, кроме греха; по воплощению Он имеет одно лицо и два естества, соединенные в Нем неслиянно, неизменно, нераздельно, неразлучно». Собор Халкидонский подтвердил определения бывших прежде трех вселенских соборов и семи поместных и равенство Константинопольской кафедры с Римской, коей она уступала только место. Всех изложенных правил было тридцать. В соборе принимали участие и уполномоченные от папы.

Но и Халкидонский вселенский собор не прекратил смут. Последователи Евтихия, монофизиты, как их звали (это слово значить одноестественники), распространяли повсюду превратное мнение, будто Халкидонский собор признал учение Нестория, и производили смуты и раздоры. Многочисленные приверженцы Диоскора приняли с ропотом нового патриарха, Протерия, и через некоторое время умертвили его. В Палестине и Сирии евтихиане смущали и увлекали за собой множество народа; пустынные обители волновались; не раз доходило до кровопролития между враждующими. Императрица Евдоксия, вдова Феодосия, жившая в Иерусалиме, покровительствовала Евтихиевой ереси; еретики изгнали патриарха Иерусалимского, Ювенала, поставили на его место инока Феодосия, который преследовал православных и старался распространить Евтихиеву ересь.

Через тридцать лет после Халкидонского собора император Зенон, желая примирить враждующие партии, повелел составить и издать так называемую формулу соединения (Енотик), в которой догматы четырех вселенских соборов подтверждались, но о двух естествах умалчивалось. Но эта мера не произвела желаемого действия; споры продолжались; монофизиты разделились на множество разнообразных сект, враждующих и с православными, и между собой; некоторые патриархи антиохийские были заражены ересью. Так патриарх Петр Фулон утверждал, что не одно лицо Божества воплотилось и страдало, а вся Троица; потому к пению Трисвятое (Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный) прибавлял: распныйся за ны. Последователи его составили особую секту, и много было по сему случаю печальных раздоров и даже кровавых схваток. Это учение было принято отчасти Армянской Церковью, не признававшей Халкидонского собора. Император Анастасий тоже не признавал этого собора и гонениями старался распространять свое мнение. Произошли несогласия между восточной Церковью и Римской; и Римский папа, осудив патриарха Акакия, вычеркнул из диптихов его имя.

Еретики утверждали, что не признают Халкидонского собора потому, что им будто оправдана ересь Нестория: ибо собор не произнес осуждения мнениям Феодора Мопсуетского, Феодорита Кирского и Ивы Едесского, в которых было много сходного с учением Нестория. Это утверждали и Hecторианe и считали себя оправданными Халкидонским собором. Распри продолжались уже более ста лет, когда наконец император Юстиниан решился созвать в Константинополе пятый вселенский собор, в 553-м году.

Для этого и папа Вигилий был призван в Константинополь. Долго продолжались прения и споры, и разногласие папы с Восточными епископами. Его положение было затруднительное; он опасался потерять престол свой за противодействие сильному и в Италии, и на Востоке Юстиниану; с другой стороны Церкви Армянская и многие в Италии не разделяли мнения Востока. Но, наконец, из убеждения ли, или под страхом угроз и власти императора, Вигилий уступил; и собор из 165-ти епископов, под председательством Константинопольского патриарха Евтихия, рассмотрев дело о трех главах или о трех учителях Сирийской Церкви, осудил Феодора Мопсутского и те мнения Феодорита Кирского и Ивы, которые оказались сходными с лжеучением Нестория. Собор повторил осуждение Несторию и Евтихию, некоторым мнениям Оригена, и торжественно подтвердил постановления Халкидонского собора. Папа Вигилий, проживший по этому поводу целых семь лет в Константинополе, и претерпевший заточение, был наконец отпущен в Рим после того, как изъявил свое согласие с постановлениями собора. Но он умер на пути; преемник его Пелагий признал 5-й собор; но за это признание Церковь Африканская и Церкви в Аквилее, Милане, Равенне, Истрии, Венеции, отдалились от Римской Церкви; и этот раскол прекратился не ранее, как в 698-м году, когда собор в Аквилее признал пятый вселенский собор.

На Востоке тоже смуты не прекратились. Монофизиты продолжали производить волнения; в Египте, из ненависти к империи, они изгнали греческий язык из церковного употребления; в Персии, Сирии, Армении, они помогали врагам империи. Впоследствии, при избранном ими епископе Иакове Барадее, они очень усилились и стали называться Иаковитами; другая отрасль их называлась Феодосианами, от имени Александринского патриарха, который благоприятствовал им, а позднее Коптами. Под этим названием они существуют и доныне. Бесчисленные секты монофизитов враждовали между собой и повторяли заблуждения, давно уже осужденные Церковью. Сам император Юстиниан хотя ревностный к истине, на время увлекся лжеучением одной из монофизитских сект, утверждавшей, что тело Христово было нетленное и не могло, следовательно, подвергаться страданию. По сему поводу подверглись гонению св. Евтихий Константинопольский и св. Анастасий, патриарх Антиохийский; оба с мужественной твердостью защищали истину против Юстиниана, и Евтихий был сослан в заточение. Перед смертью своей Юстиниан познал свои заблуждения, раскаялся, и поручил наследнику своему Юстину возвратить исповедника. Св. Анастасий, был тоже изгнан по проискам врагов своих. Споры и смуты продолжались еще чрезвычайно долго; возникали беспрестанно новые лжеучения; из ереси монофизитов возникло впоследствии новое лжеучение монофелитов, и тот же спор о соединении двух естеств в лице Иисуса Христа был обсуждаем еще через 130 лет на шестом вселенском соборе.

Религиозные смуты, волновавшие Константинопольскую Церковь, отозвались тяжело на Востоке – в Персии и Армении. Бросим теперь взгляд на состояние христианства в этих странах.

После страшного гонения на христиан Персидских при Сапоре настало для них более спокойное время. В начала пятого века их положение улучшилось вследствие того, что один благочестивый Месопотамский епископ, святой Маруфа, приобрел сильное влияние над Персидским царем Издегердом, которого вылечил от тяжкой болезни. Издегерд прекратил преследование, позволил христианам строить церкви и свободно совершать богослужение. Излишняя ревность одного епископа нарушила общее спокойствие. Авдий, епископ города Сузы, сжег капище, в котором Персы покланялись огню; царь потребовал от епископа возобновления сожженного храма; но Авдий отказался, решившись лучше умереть, чем возобновить языческий храм: он был действительно казнен. Разгневанный царь велел тогда разрушить христианские церкви, и вслед за тем началось гонение (418), которое с краткими промежутками продолжалось целых тридцать лет. Оно достигло крайней жестокости при наследнике Издегерда, Варане. Персидские волхвы или маги побуждали правительство и народ к самым жестоким действиям; придумывались ужасные истязания: христиан заживо зарывали в землю, сдирали с них кожу; но они оказывали мужество и терпение, которые удивляли самих мучителей.

Между лицами, окружавшими царя и занимавшими при дворе важные должности, оказалось много христиан. От них потребовали отречения; но они предпочли смертную казнь. Один из них, Гормиздас, говорил царю: «Какая тебе будет выгода, если я соглашусь на требование твое? Кто согласен отречься от всемогущего Бога, Творца своего, тот будет ли надежным служителем земного царя?» Его лишили сана, имущества, и послали пасти стада, думая тем склонить к отречению; но Гормиздас остался верен Богу и был предан казни. Диакон Вениамин после тяжких мучений заключен был в темницу; ему предлагали жизнь и свободу под условием не проповедовать веры Христовой; он отказался. «Моя обязанность – сообщать другим свет, который я получил, отвечал он; Евангелие произносит строгое осуждение тому, кто скрывал вверенный ему талант». Он скончался мучеником.

Христиане Восточной империи горячо сочувствовали страданиям братьев своих в Персии, и старались оказать им всякое пособие. Несчастные, спасавшиеся из Персии бегством, находили приют и помощь в пределах Восточной империи. Варан, узнав об этом, велел усилить пограничную стражу, задерживать беглецов, и затем стал требовать от императора Феодосия выдачи всех тех, кто нашел убежище в его областях. Феодосий отказал, и возгорелась жестокая война. Положение христиан стало еще хуже; но наконец озлобление Варана против них было побеждено великодушным поступком епископа Акакия. Семь тысяч Персов томились в плену; епископ Амиды, Акакий, собрав клир, предложил продать золотые сосуды церковные, чтобы прокормить и выкупить пленных, что и было исполнено. Этот поступок чрезвычайно поразил Варана; он понял, каков истинный дух той веры, которую он преследовал, велел прекратить гонение, призвал к себе Акакия и вскоре затем заключил мир с Феодосием. До смерти своей он оказывал покровительство христианам; но наследник его, Издегерд II, возобновил гонение.

Первый повод к этому подали волнения в Армении. Одна часть Армении находилась под владычеством Персов, другая признавала власть восточных императоров; как страна христианская, она была более предана империи, с которой находилась в постоянных сношениях по делам Церкви, так как и епископы Армянские, называемые Католикосами, долго принимали рукоположение от архиепископа Кесарийского. Персы старались противодействовать влиянию христиан; Персидские власти преследовали в Армении христианскую веру, греческие книги, и старались убедить народ, что древнее богопочитание было лучше; со своей стороны христиане усердно заботились о распространении и утверждении истинной веры. При мудром и благочестивом царе Армянском Врамшапуге (392) начался золотой век просвещения древней Армении. Архиепископ Армянский Исаак и друг его Месроб посвятили переводу св. Писания всю свою жизнь; они составили Армянскую азбуку (406), перевели святую Библию, завели множество школ, и тем положили прочное основание образованию в Армении. Заботливостью их было переведено на армянский язык множество творений Отцов Церкви, и из их училищ вышли люди замечательные по всем отраслям знания. Моисей Хоренский, первый историк Армении, был один из воспитанников Исаака и Месроба. Такая же благотворная деятельность продолжалась и при патриархе Иосифе, хотя уже к тому времени Персы совсем овладели Арменией. Труды эти были не тщетны. В Армении пробудилась горячая ревность в вере, и когда Издегерд II стал жестоко преследовать христиан, то множество христиан собралось в городе Ардашаде (450), и под председательством Католикоса и епископов было составлено и подписано изложение веры, которое было подано правителям; оно заключалось следующими словами: «От этой веры не могут отклонить нас никакая власть и никакая сила, ни Ангел с небеси, ни земной владыка, ни огонь, ни меч, ни страшнейшие истязания. Достояние наше в ваших руках; располагайте им, как хотите, и если вы только не коснетесь веры нашей, то мы на земле не признаем другой власти, кроме вашей, точно так, как на небесах не хотим иметь другого Бога, кроме Бога истинного. Если же станете иначе поступать, то знайте наше решение: тела наши в вашей власти, терзайте, мучайте нас, мы все стерпим; мы покорно преклоним головы под ваши секиры; мы не лучше отцов наших, которые отдали за веру жизнь и достояние... Вера же наша не от человеков, и нас нечего учить как детей; мы неразрывно соединены с Богом, от Которого нас ничто и никто не разлучит, ни теперь, ни в будущем, ни во веки веков».

Действительно, все усилия Персов уничтожить в Армении христианскую веру оказались тщетными, и гонение только возбудило народную войну и восторженную решимость жертвовать всем ради святой веры. Множество христиан прославило Господа мученической смертью, и во главе их епископ Иосиф; монастыри, храмы были разрушаемы. Красноречиво описали Армянские историки бедствия христиан в Армении и Персии. Оплакивая прекращение Католикосов из рода Григория Просветителя, Моисей Хоренский восклицает: «Плачу о тебе, Церковь Армении, лишенная велелепия престола, великодушного пастыря и мудрого сподвижника. Жилища наши в развалинах, имущество в руках грабителей, вельможи в оковах и народ в угнетении; грады взяты, села преданы пламени и грабежу: везде голод, болезнь и смерть».

Подверглась разрушению и резиденция Ечмиадзинских патриархов; и когда миновало гонение, патриархи стали пребывать в новой столице Армении, Товине, недалеко от Арарата. К бедствиям, претерпеваемым Арменией от притеснителей ее, присоединились вскоре внутренние смуты касательно вопросов веры.

С самого обращения своего Армения была в постоянных сношениях с Церковью Греческой, и главные епископы, или Католикосы, принимали рукоположение от архиепископа Кесарийского; представители Армянской Церкви участвовали во Вселенских соборах и подписывались под постановлениями оных. Церковь христианская твердо держалась учения православной Церкви. Но с тех пор, как Армения подпала власти Персов (428), сношения с Грецией затруднились и, наконец, были совершенно воспрещены. Епископы перестали ездить в Кесарию для принятия рукоположения: на соборе Халкидонском не присутствовали представители Армянской Церкви; и вскоре в Армении распространился слух, будто собор Халкидонский, осудив и отвергнув ересь Евтихия, принял ересь Нестория. Эти слухи были тщательно распространяемы врагами Церкви; узнать истину было трудно, так как сношения Армении с империей были прекращены; и ложное мнение это утвердилось. Действия императоров Зенона и Анастасия еще усилили в империи церковные смуты; и эти волнения отозвались и в соседних странах, в которых еретики распространяли свои ложные толкования. Дошло до того, что в Армении поместный собор произнес анафему на учение, будто бы одобренное Халкидонским собором; через сто лет опять и еще решительнее произнесена анафема на Халкидонский собор и на всех принявших его постановления. Таким образом, по недоразумению и ложному толкованию, Армения отпала от Вселенского православия.

По временам, когда то позволяли обстоятельства, Греческая Церковь делала попытки возвратить отпавших к истинному учению. Созывались соборы; старались разорять недоразумения; некоторые из епископов Армении сознавали свои заблуждения; но другие отстаивали ложные мнения, уже освященные в их глазах давностью времени. Происходили волнения, народные смуты; одна партия обвиняла другую в ереси, предавала ее анафеме. К вопросу церковному примешивались политические страсти; неприязнь Греков и Армян усиливала раздор. В 629-м году собор в Товине, под председательством Католикоса, рассмотрев тщательно постановления Халкидонского собора, признал его; через тридцать лет после этого другой собор предал анафеме и собор Халкидонский и собор Товинский. Армения была уже в это время во власти Аравитян, которые овладели ею в 630-м году.

Обратим теперь внимание на другую страну, близкую к Армении, на Иверию или Грузию.

Уже было рассказано о просвещении Иверии в начале четвертого века. До пятого века Иверская Церковь состояла в зависимости от Антиохского патриарха. Благочестивые цари: Вакурий, Миридат, Арчил, Вахтанг (342–499) много заботились о распространении веры, умножали число кафедр, старались искоренить остатки язычества, устраивали училища. Рано христианское просвещение достигло высшей степени в этой стране; при училищах занимались переводом богослужебных книг с греческого языка на иверский или грузинский, и уже в первой половине пятого века, в царствование Арчила, по желанию царицы Сандухты, был переведен на грузинский язык весь новый завет. Армянский ученый, Месроб, составивший Армянскую азбуку, изобрел и грузинскую.

Ревность к науке и к христианскому просвещению, так сильно пробудившаяся в эту пору в соседней Армении, одушевляла и Иверцев. Иверский архиепископ Петр во второй половине 5-го века усердно заботился о просвещении страны, умножал число школ; повелел исправить богослужебные книги, искаженные переписчиками, и перевести много новых; посылал благовестников в соседние области: в Мингрелию, Имеретию, Кахетию, Колхиду и другие Кавказские области. Заботился о распространении веры и просвещения и царь Вахтанг, основатель города Тифлиса, сделавшегося с 499-года столицей Грузинских царей и украсившегося богатыми церквами. Древнейший из храмов Тифлисских – Метехский, во имя Божией Матери. Вообще было в Иверии много храмов, посвященных Богоматери, потому что Она считалась покровительницей Иверской земли. Древнее предсказание гласит, что когда Апостолы бросили жребий о том, куда идти благовествовать, то и Пресвятая Богородица вынула жребий, и Ей пала на долю земля Иверская и гора Афонская. Древняя столица Михет осталась митрополией архиепископов.

В конце же пятого века или в начале шестого прибыли в Иверию из Сирии тринадцать святых подвижников, которых глубоко чтит Иверская Церковь. Поселившись в пустынных местах, они просияли святостью и мудростью, собрали вокруг себя толпы учеников, сделались основателями монастырей, обращали ко Христу соседних дикарей. Некоторые из этих святых подвижников пострадали за веру во время набегов Персов, которые огнем и мечем опустошали несчастную Иверию, стараясь увлекать христиан к огнепоклонству.

Не мало терпела несчастная Иверия от соседей своих, которые, воюя между собой, мимоходом задевали и ее. То опустошали ее Персы за дружеские отношения ее к Грекам; то Греки за сношения с Персией. Проникали в Иверию и лжеучения, волновавшие соседние страны. В пятом веке один из ее архиепископов оказался склонным к арианской ереси, и старался распространять свои заблуждения, но, уличенный в лжеучении, был отлучен от Церкви. Пытались проникнуть в Иверию и монофизитские споры; но духовенство и народ твердо держались православного учении, и ересь монофизитов была предана анафеме Иверским Католикосом Кириаком. С половины пятого века Иверские архиепископы сделались независимыми от греческой Церкви, как и Армянские архиепископы; они стали называться Католикосами. Католикос, собственно, значить Соборный, всеобщий.

Вера распространилась и в соседних областях: Абхазии и Колхиде. По временам эти области имели своего Католикоса, независимого от Иверского, но который был в сношениях с Греческой Церковью. Это происходило отчасти от того, что о просвещении Кавказских стран очень заботились и императоры, в особенности же Юстиниан, который послал туда греческих священников и строил церкви. Просветив верой кавказских дикарей, он принудил их отказаться от жестокого обращения с пленными. Но трудно было вере Христовой сохраниться между кавказскими горцами, которые по временам бывали отстраняемы от всякого сообщения с христианскими народами, и тогда подпадали под власть и влияние Персов огнепоклонников. Но доселе, в ущельях гор, на крутых скалах, в дремучих лесах Осетии, Абхазии, Сванетии, видны развалины древних церквей; горцы оказывают уважение к этим следам древней святыни и хранить память о некоторых христианских праздниках и великих Святых.

Различные ереси и расколы, конечно, сильно вредили распространению истинной веры: целые народы принимали от проповедников учение, зараженное ересью. Так все племя Готское, принявшее еще при Валенте арианство, твердо держалось этого искаженного вероисповедания; многочисленные отросли Готской семьи, наводнившие весь Запад: Ост и Вест-Готы, Свевы, Аланы, Бургунды, Вандалы, все долго исповедывали арианское лжеучение, также и Лонгобарды. На Востоке арианство утратило силу свою; но за то ереси Нестория и Евтихия с их бесчисленными сектами отвлекали множество христиан от истины. Вместе с усилением и распространением лжеучений заметно и повреждение нравов: разврат усиливался в обществе; вражда и раздоры вытесняли христианскую любовь; суеверие заменяло истинную веру; самое духовенство сильно заразилось корыстолюбием и стремлением к благам мирским. Один из великих отцов Церкви, пр. Исидор Пелусиот, писал в то время: «ныне звание священное сделалось средством к преобладанию; от смирения перешло к гордости, от воздержания к роскоши, от кроткого попечения о доме к самовластию. Одни дерзают продавать священство, другие покупать».

Почти только в монастырях и пустынных келлиях хранилась чистота христианского учения; развивались и сберегались для лучшего времени те святые начала, которые руководят духовной жизнью человека. И в пустыню стремились самые высокие, самые светлые личности, которые не могли стерпеть разврата городов и не видели возможности среди мира бороться со злом и пороком. В пустыню бежали и знатные, и богатые сановники, изведавшие всю суету земного величия, и ученые, знаменитые мудрецы, усвоившие себе всю глубину человеческого знания. Все свои богатства приносили они в жертву Христу, и в тишине созерцательной жизни приобретали более прочные богатства: христианскую мудрость и высоту смирения. Постоянная молитва, постоянное стремление души к Богу, изучение Писания, укрепляли их духовные силы, и пустынная жизнь их оказывалась и не бесполезной для самого мира. Из глубины пустынь их мудрые слова руководили тех, которые среди мира увлекались страстями и сбивались с истинного пути; из пустынь раздавались слова примирения, советы, наставления, обличения неправды; и мир с благоговеньем внимал тем, которые, ради Христа, презрели величие и прелесть мира. Так преподобный Исидор, настоятель обители близ Пелузии в Египте, постоянно следя за делами Церкви, написал из пустыни несколько тысяч писем. Эти письма, обращенные к епископам, к правителям областей, к инокам, к самому императору, содержать то обличения, то советы, то наставления в истинах веры и нравственности, то опровержение ереси, то толкования на Священное Писание. Святая жизнь Исидора, его высокий ум и всестороннее образование внушали к нему всеобщее уважение. До нас дошло более 2000 писем преподобного Исидора Пелусиота; они замечательны как по высокой христианской мудрости, так и по красоте живого слога. Он скончался около половины пятого века.

Одним из славных современников Исидора был преподобный Арсений Великий, уроженец Рима. Как и Исидор, он родился в знатности и в богатстве, но в ранней молодости презрел блага мира, вступил в духовное звание и совершенно предался молитве и учению. Император Феодосий Великий искал в то время наставника для сыновей своих, и ему указали на диакона Арсения, как на одного из самых ученых и благочестивых мужей Рима. Он убедил Арсения предпринять воспитание молодых князей, и в Константинополе возвел его в звание сенатора, называл отцом императора и детей его. Величайшая роскошь окружала Арсения, тысяча слуг прислуживали ему; дворец его сиял золотом, одежды его были самые богатые; но, среди волнения мира, Арсений томился желанием подвижнической жизни и, наконец, на сороковом году от роду, пришел в пустыню Скит, где сделался смиренным учеником Иоанна Колова. Это был пустынник, известный твердостью духа и опытностью в духовной жизни; когда Иоанн пришел в пустыню, то старец, к которому он поступил в ученики, воткнув в землю сухую палку, велел ему ежедневно поливать ее, пока она не принесет плода. Иоанн исполнял это приказание три года, и палка расцвела и принесла плод, который старец назвал плодом послушания. Иоанн вел и Арсения строгим путем отречения, и Арсений удивлял самих пустынников строгостью жизни своей и в особенности глубоким смирением. Он любил молчание, нищету, не охотно давал советы, но принимал наставления от людей самых простых и послушно выполнял повеления старших. Он постоянно молился и хранил память смерти. Феофил, властолюбивый патриарх Александрийский, умирая, воскликнул: «о, сколь блажен ты, авва Арсений, что всегда хранил в уме этот страшный час».

В то же самое время жил преподобный Нил, в ранней молодости слушатель Иоанна Златоуста. Огромное богатство и знатность рода доставили ему блестящее положение при дворе; в молодых еще летах он был префектом Константинопольским, но, не стерпев разврата и суетности столицы, бросил мир, и с молодым сыном своим Феодулом удалился в одну из Синайских обителей. Тут он весь отдался молитве и изучению Писания, жил в тесной пещере, которую сам выкопал, питался лишь кореньями. Он оставил замечательные сочинения о жизни духовной и толкования на Священное Писание. Господь посетил пустынника тяжким испытанием; Сарацины, напав на обитель Синайскую, увели в плен сына его. Они собирались принести юношу в жертву звезде Венере, но епископ Емесский выкупил его; несчастный отец долго оплакивал сына своего как умершего, и нашел его только по прошествии многих лет.

Египетские пустыни: Нитрийская, Скит и другие сияли славой великих подвижников: Паисия Великого, Моисея, Пафнутия, Онуфрия Великого, Марка, прозванного аскетом по строгости жизни. Сей последний оставил много назидательных сочинений: о тех, которые думают оправдаться делами; о покаянии; о крещении; о различных степенях духовного совершенства. Разнообразны были подвиги святых отшельников; иногда любовь к ближним вызывала их из глубины суровых пустынь, и они на время посещали города, как наставники и проповедники. Так, например, Иоанн Колов, узнав, что одна знакомая ему благочестивая женщина, Таисия, от бедности предалась распутной жизни, тотчас же поспешил в Александрию, чтобы, если можно, отвратить грешницу от пути ее. Он слезами и увещаниями своими достиг того, что в душе. Таисии пробудилось живейшее раскаянье. Она решилась оставить все и идти в пустыню. Господь принял ее жертву и послал ей внезапную, мирную кончину. Один подвижник, по имени Серапион Синдонит, посвятил всю жизнь свою на спасение душ ближних. Он знал наизусть все Писание и ходил по городам и весям, проповедуя Божье слово. Однажды он продал себя язычнику комедианту и обратил его к Богу; потом поступил в служение к еретику и тоже обратил и его. Он не имел никакого имущества, кроме одной одежды и Евангелия; наконец продал и это последнее сокровище, чтобы помочь несчастному, которому грозили тюрьмой за долги. «Как решился ты отдать Евангелие свое?» говорил ему один знакомый. – «Я исполнил заповедь, которую оно ежедневно твердило мне», отвечал подвижник.

В шестом веке монофизитские лжеучения проникли в обители и пустыни Египетские, и благочестие стало видимо оскудевать. Лжеучения еще сильнее распространились в Сирии, где большинство епископов подозревалось в склонности к ереси Нестория. Этому обвинению подвергся и один из замечательнейших епископов этой страны, блаженный Феодорит Кирский. Он действительно одно время отстаивал мнения Нестория, но потом сознал и оставил заблуждения свои. Деятельность же его, как епископа, заслужила ему общее уважение. Он обратил к истине множество язычников и еретиков, с отеческой любовью заботился о пастве своей, для пользы которой не раз подвергал жизнь свою опасности. Он жил в крайней бедности, потому что раздавал бедным все, что имел, и переносил с кроткостью несправедливые гонения, благодаря Бога, что терпит безвинно. Среди общей раздражительности, производимой богословскими спорами, Феодорит умел постоянно хранить миролюбивое расположение духа и старался укрощать вражду и распри. Пастырь Кирский был одним из самых просвещенных мужей своего века и, кроме толкований на Священное Писание, он оставил замечательные исторические сочинения: историю Сирских подвижников и церковную историю от 322-го до 450-го года. История этого периода была также описана Сократом и Созоменом; события, следовавшие за этим временем, от половины пятого до конца шестого века, описаны Сирианином Евагрием.

Сирия была богата великими подвижниками; из них особенно славен святой Симеон Столпник. Он родился в простом звании и с тридцатилетнего возраста дал обет служить Богу. Горя любовью ко Христу, ежечасно воспоминая страдания Спасителя, он добровольно налагал на себя труды и лишения. После многих различных подвигов он взошел на высокий столп и, стоя, проводил дни и ночи в молитве; это было недалеко от Антиохии. Отцы пустынники, опасаясь, что не из тщеславия ли Симеон избрал такой род жизни, послали ему повеление сойти со столпа. Симеон тотчас же, без прекословия, стал исполнять это повеление, ибо считал, что послушание выше всякого добровольно избранного подвига. Тогда пустынники позволили ему остаться, убедившись из покорности его, что он действительно служить Богу; и Симеон провел таким образом около сорока лет. Слава его привлекала множество посетителей, которые толпились вокруг столпа его: иные, чтобы послушать его назидательное слово, другие в надежде получить его молитвой исцеление от болезней; язычники, обращенные его благовествованием, приносили идолов своих и разрушали их у подножия столпа; еретики сознавали заблуждения свои. Симеон принимал деятельное участие в делах Церкви посредством посланий, которые читались с благоговением и гражданскими и духовными властями. Он обратил к христианской вере множество Персов, Аравитян, Ливанитов, Иверцев, и скончался во второй половине пятого века, прославленный чудесами. Его примеру последовали: ученик его, Даниил столпник, и позднее Симеон Дивногорец, подвизавшийся на Дивной горе, близ Антиохии. Монастыри Сирские славились строгим подвижничеством, пока не проникли в них лжеучения. Одним из знаменитых монастырей была обитель, называемая неусыпающих, основанная святым Александром на берегах Евфрата. В ней день и ночь не умолкали славословия Господу.

Обители в Сирии и Палестине часто подвергались нападениям Сарацин, которые уводили в плен иноков и продавали их в рабство, а то и часто предавали их мучениям и смерти. Этим бедствиям подвергались особенно обители Синайские, славные благочестием иноков своих. Из иноков Синайских особенно известен Иоанн Синайский, или Лествичник, живший в шестом веке. Он был игуменом Синайской обители и оставил замечательное сочинение: Лествица, в котором описывает степени духовного восхождения к совершенству.

Лавра Фаранская воспитала тоже множество благочестивых подвижников. Из нее вышел знаменитый Евеимий Великий, основатель Палестинской лавры, между Иерусалимом и Иерихоном. Святая жизнь Евеимия, его мудрость и чудотворная сила, дарованная ему Богом, привлекали к нему множество посетителей, и основанная им обитель вскоре сделалась одной из самых значительных во всей Палестине. Одно обстоятельство особенно способствовало к ее распространению. Во время войны с Персами, когда христиане подверглись страшным притеснениям, один Персидский военачальник, по имени Аспевет, сожалея их, оказывал им покровительство; но этим он навлек на себя гнев царя Персидского и был принужден оставить страну свою и искать убежище в империи. Император принял его благосклонно и сделал его начальником над Сарацинскими племенами, подвластными империи. У Аспевета тяжко заболел сын; страдания юноши продолжались уже несколько лет; врачи не могли их облегчить; и уже несчастный отец терял всякую надежду, когда Бог чудным образом явил милость Свою. Однажды Теревон (так звали юношу) обратился с молитвой к Богу истинному. В ту же ночь ему во сне явился почтенный муж в одежде инока, и сказал: «уверуешь ли в Бога истинного, если Он через меня пошлет тебе исцеление?» – «Уверую», отвечал Теревон. «Так приезжай в Палестинскую лавру, где найдешь меня, Евеимия». Теревон сообщил отцу о чудном сновидении; Аспевет повез сына своего в обитель преподобного Евеимия, и юноша действительно получил исцеление. Тогда Аспевет принял святое крещение с семьей и великим множеством Сарацин, значительно расширил обитель и впоследствии сам был настоятелем монастыря.

Один ученик преподобного Евеимия, Савва Каппадокианин, основал близ Иерусалима, в иссохшем русле потока Кедронского, значительную лавру, которая стала известна под именем лавры Саввы Освященного. Другой знаменитый подвижник, преподобный Феодосий Великий, устроил между Иерусалимом и Вифлеемом общежительную лавру. И Савва, и Феодосий твердо отстаивали истину против императора Анастасия, увлекшегося ересью, и ограждали обители свои от влияния лжеучения; они уставами своими ввели в Палестинские монастыри более определенный порядок, чем существовал до них. Савва был начальником над отшельническими обителями, коих он основал несколько; Феодосий – основателем общежительных монастырей, или Киновий.

Во всех этих обителях иноки вели самую строгую жизнь, всю посвященную молитве. В простые дни иноки лавры св. Саввы творили молитву по келлиям своим, а накануне дней воскресных и праздничных и в самые эти дни собирались на общественное богослужение. Ночная служба накануне праздников продолжалась с вечера до утра. Савва построил в своей обители четыре храма, по числу народностей, к коим принадлежали братья, дабы все могли слушать богослужение на понятном языке. Оно совершалось на языках Греческом, Сирском, Армянском и Коптском. В некоторых монастырях существовал между братьями обычай удаляться в самые суровые пустыни на все время Четыредесятницы, а иногда от половины Января до Цветной или Вербной недели. В пустыне они питались лишь кореньями, плодами, и проводили все время в уединенной молитве.

Один Палестинский инок, по имени Зосима, во время такого странствования по пустыне, однажды сподобился чудной встречи. В отдаленной, суровой местности он нашел святую подвижницу, которая уже сорок лет жила одна в пустыне, стараясь молитвой, постом и раскаянием загладить грехи порочной юности своей. Она рассказала Зосиме всю жизнь свою. Родилась она в Александрии и с ранней молодости предалась разврату. Однажды встретились ей богомольцы, ехавшие в Иерусалим к празднику Воздвижения Креста. Она отправилась с ними; но в дверях церкви была удержана какой-то невидимой силой, и никак не могла войти в храм, где молился народ. Тут она вдруг поняла, как грешна была ее жизнь; раскаяние пробудилось в ее сердце; горячие слезы полились из очей; перед образом Пречистой Богородицы, моля Ее о помощи, она дала обет оставить грешную жизнь и служить Господу. После этого она беспрепятственно вошла в церковь и приложилась к честному древу Креста Господня. Она услышала голос, повелевавший ей идти за Иордан. Приняв крещение, причастившись святых Таин, она ушла в за-Иорданскую пустыню. Трудна была ее жизнь: ей пришлось выдержать тяжелую внутреннюю борьбу, знакомую подвижникам, побороть в себе воспоминания и сожаления о прежней жизни; часто, томясь голодом и жаждой, палимая зноем, она переносилась мыслью к роскоши, которая окружала ее в Александрии; слова суетных песен приходили ей на ум, отвлекая от молитвы; но подвижница неутомимо боролась с искушениями; повергшись на землю, она со слезами и сердцем сокрушенным молила Господа помочь ей; и молитва ее была, наконец, услышана. После долгих лет страданий и тяжкой борьбы отшельница обрела покой; смирилась в ней буря душевная, и она вся отдалась Господу. Рассказав все это Зосиме, она просила придти опять на следующий год, и принести ей Святые Дары. На следующий год Зосима исполнил желание святой отшельницы; он увидел, как она перешла Иордан, ходя по воде, и причастил ее Святых Таин. В тот же самый день подвижница перешла в лучшую жизнь; несколько времени спустя, Зосима нашел ее умершей; близ тела были начертаны на песке слова: «Отец Зосима, похорони здесь тело смиренной Maрии, умершей 1-го Апреля; отдай прах праху». Это было, как полагают, в первой половине шестого века. Отшельница чествуется нашей Церковью под именем Марии Египетской.

Стремление к подвижнической жизни проявлялось и на Западе, но с меньшей силою, чем на Востоке. Православная Церковь глубоко чтит память преподобного Алексия, человека Божия, уроженца Рима; он в юных летах оставил отечество, семью, молодую супругу и огромное богатство, чтобы служить Богу в нищете и трудах, Он прибыл в Едессу, и семнадцать лет жил при храме Богородицы, молясь и день и ночь, и питаясь лишь подаянием. Голос с небеси открыл в нем угодника Божия; и Алексий, убегая славы мирской, опять возвратился в Рим, где не узнанный отцом, жил еще семнадцать лет в бедной хижине, у ворот пышного отцовского дворца. Перед смертью его опять голос с неба возвестил о нем; но родители обрели сына своего уже умершим. Император Гонорий, папа и весь народ Римский поклонились телу подвижника, который предпочел смиренную службу Богу всем благам земным. Таким же путем самоотвержения и лишений шел в пятом веке преподобный Иоанн Кущник в Константинополь.

Как мы уже сказали, многие епископы Запада были приверженцы монашеской жизни. Блаженный Августин жил строгим иноком, и при доме своем устроил общество монашествующих, которые от него стали называться Августинианцами. Кассиан Римлянин (некоторые, впрочем, считают его уроженцем Херсонеса), получивший образование на Востоке, привез в Галлию обычаи восточных монастырей, которые он описал в книгах своих: о постановлениях общежительных и разговоры Отцов. В Галлии устроилось много монастырей, особенно на юге, близ Марселя; главным же ревнителем и преобразователем жизни на Западе считается преподобный Венедикт Нурcийский.

Венедикт родился в последней половине пятого века и получил образование в Риме; но разврат товарищей и учителей побудил его удалиться из города; он поселился в пустыне Субиако, недалеко от Рима, и долго убежище его было известно только одному отшельнику, который делил с ним скудную пищу. Но случайно пастухи открыли его пещеру; отшельник прославился чудотворной силой и высокой христианской мудростью; множество народа стало приходить к нему за советом и благословением. Иноки одного монастыря стали просить его быть у них настоятелем; Венедикт долго не соглашался, он предвидел, что его строгие правила не понравятся инокам, привыкшим к довольно распущенной жизни. Так и случилось; когда он, приняв наконец начальство над монастырем, стал вводить в него более строгий порядок, то братья вознегодовали, и одни из них захотел даже отравить его ядом. Тогда Венедикт опять удалился в пустыню и через некоторое время переселился в южную Италию, в Кампанию. Там в некоторых местностях существовало еще идолопоклонство; на горе Косино, в роще, посвященной Аполлону, совершались жертвоприношения; Венедикт поселился тут и благовествованием вскоре обратил множество народа; он срубил Аполлонову рощу и на том месте заложил монастырь, который под именем монастыря Монте-Касино сделался одним из значительнейших в Италии. Венедикт составил для иноков устав, который впоследствии был принят в большинстве западных монастырей. Святой подвижник скончался в 543 м году. Сестра его Схоластика, инокиня, дала устав женским обителям.

Иноческая жизнь имела ревностного приверженца в лице папы Григория Великого, одного из замечательнейших святителей Рима. Он происходил из знатной и богатой семьи, издавна славившейся благочестием; стремясь к подвижнической жизни, он оставил высокое звание префекта Римского, употребил большую часть имения на сооружение семи монастырей в разных местах Италии и сам постригся в одном из них. Но он принужден был покинуть монастырское уединение. Папа Пелагий послал его в Константинополь по делам Церкви: а по смерти Пелагия, он был единодушно избран на его место. Григорий страшился величия и власти; он желал служить Богу смиренной подвижнической жизнью и старался отклонить от себя предложенный сан; он писал к императору Маврикию в Константинополь, прося его не утверждать избрание, скрывался некоторое время в горах; но все было напрасно, и в 590-м году он вступил на престол Римского архипастыря. Это было время трудное для Италии: варвары беспрестанно вторгались в нее, опустошая ее области; заразительные болезни, голод, землетрясения, наводнения, довершали бедствия несчастного края; но все страждущие находили в святом Григории отца и утешителя. Милосердие его не знало пределов: он раздавал бедным все доходы свои, сам терпя лишения; устраивал больницы, сам ходил за больными, и примером своим вызывал Римское духовенство на такие же труды. Постоянно заботясь о распространении слова Божия, он старался образовать проповедников, часто произносил поучения народу, обратил множество Лонгобардов-aриан к вере истинной, и влиянием своим умел укрощать жестокость этих суровых завоевателей Италии.

Дело, которое особенно прославило имя Григория, было обращение Англии. Рассказывают, что, еще будучи иноком, он однажды встретил на торжище пленных юношей, которых продавали в рабство. Он был поражен их красивой наружностью, спросил, откуда их привезли, и христиане ли они. Ему отвечали, что они Англы, привезенные из далекого острова, и что они не знают Бога истинного. С этих пор мысль о благовествовании в Англии не оставляла его. Он хотел сам ехать туда проповедником, просил прислать ему в Рим молодых Англичан, чтобы образовать из них благовестников; и наконец, сделавшись папой, воспользовался первым благоприятным обстоятельством, чтобы осуществить давнишнее намерение свое. В следующей главе мы расскажем подробно об этом деле.

Григорий, храня в сердце глубокое смирение, смотрел на звание свое, как на трудное служение Богу, и именовал и считал себя служителем служителей Христовых. В это время патриарху Константинопольскому было присвоено название патриарха Вселенского; еще предшественник Григория, Пелагий, возбудил по этому поводу спор и не захотел признать поместного собора, который утвердил за патриархом это название. Папа Григорий тоже писал об этом к патриарху Иоанну Постнику и указывал на опасность, которая может возникнуть для Церкви от преимущества одного епископа перед другими: «если тот, которого называют епископом Вселенским, впадет в заблуждение, писал он, то стало быть вся Церковь ошибется с ним». Выражая это опасение, папа неправильно понимал значение названия Вселенского: оно не давало никакой власти и, как выражение почета, употреблялось и прежде в отношении к епископам великих митрополий, в том числе и к папе. Но эти слова святого Григория вполне осуждают позднейшие притязания Римских пап, которые впоследствии присвоили себе и власть и непогрешимость, опасную для Церкви.

Великий Святитель усердно заботился о лучшем устроении церковного Богослужения; он сам давал уроки пения в основанной им певческой школе; доселе употребляемый напев его известен под именем пения Григорианского. Он старался исправить Римскую службу по образцу восточной, установил петь антифоны, ввел в употребление литургию преждеосвященных даров во дни Четыредесятницы, что уже существовало в некоторых восточных церквах. Святой Григорий скончался в 604-м году; он оставил несколько замечательных сочинений: о таинствах; правило пастырское; истолкование некоторых книг Библии; разговоры о жизни и чудесах Италийских Святых. По этой последней книге, заключающей беседы или диалоги между двумя лицами, Григорий назван Двоесловом.

Строгий и определенный порядок Богослужения был в то время предметом общих забот. Многие местные церковные обычаи сделались общим правилом; так, например, обычай Антиохской Церкви произносить Символ веры за каждой литургией был принять в шестом веке, как правило, во всех Церквах. Доселе он читался только тогда, когда епископ оглашал готовящихся к крещению; но клир и народ испросили у патриарха Тимофея позволения петь Символ за каждой литургией. Чтение из жизни Святых заменялись краткими песнями в честь празднуемого Святого. Эти песни, содержавшие хвалу Святому или краткое изложение прославляемого события, стали называться кондаками и тропарями. Творцом многих кондаков был Роман, прозванный сладкопевцем. Он был пономарем при храме Богородицы в Константинополе; полный смиренномудрия и пламенной любви и Господу, он проводил целые ночи на молитве; но он плохо читал, и церковнослужители часто осмеивали его. Пречистая Богородица оказала ему милость Свою. Однажды в ночь на Рождество Христово Она во сне явилась ему и подала свиток. Проснувшись, он почувствовал в сердце необыкновенную радость; и когда за утреней ему пришлось петь на амвоне, он запел сладким голосом вдохновенную песнь: «Дева днесь Пресущественного рождает, и земля вертеп Неприступному приносит: ангели с пастырьми славословят; волсви же со звездою путешествуют; нас бо ради родися Отроча младо, превечный Бог». Все слушали с удивлением слова неизвестной им песни; Роман рассказал о случившемся с ним. С этих пор не оставлял его чудный дар песнопения, он слагал вдохновенные кондаки на главные праздники Господни и Богородичные, на недели поста, на дни Святых. Он скончался в первой половине шестого века.

Преподобный Авксентий, пустынник, тоже сложил много тропарей; патриарх Анатолий в 5-м веке сложил стихиры воскресные, праздничные и в честь святых мучеников; император Юстиниан, ревностно заботившийся о лучшем чине Богослужения, сам сочинил песнь церковную, в опровержение ересей Hecтория и Евтихия: Единородный Сыне и Слове Божий; патриарх Иоанн Постник ввел в обычай петь Херувимскую песнь. Таким образом Богослужение получало все более и более благолепия. Юстиниан построил много богатых храмов, и, между прочим, великолепный храм Софийский⁷. Иоанн Постник в 578-м году собрал все государственные законы, касавшиеся Церкви, и правила вселенских соборов и издал Номоканон или Кормчую книгу, употреблявшуюся при суде церковном.

К этому времени относится закрытие последних языческих школ, в которых преподавалась неоплатоническая философия. Влияние их уже давно ослабело с тех пор, как усилились школы христианские; и когда Юстиниан велел закрыть языческие школы в Афинах, то последние преподаватели философии поехали в Персию, думая там распространить учение свое; но усилия их были тщетны, и они возвратились. Однако краткое пребывание их на Востоке было не бесплодно для тех стран. Через них Персы, а за ними и другие Восточные народы познакомились с философией Аристотеля, сочинения которого были переведены на восточные языки; ими очень занимались Hecториане и Монофизиты.

Это время, впрочем, было не благоприятно успехам просвещения: варвары беспрестанно опустошали и Восток, и Запад, и почти только в обителях иноческих возможно было заниматься наукой. Кроме поименованных нами знаменитых мужей, назовем еще: стихотворца Аполлинария Сидония, бывшего впоследствии епископом Клермонтским; Проспера Аквитанца; папу Геласия, который, узнав, что манихеи в Риме, принимая тело Христово, не принимали крови, предписал непременно преподавать святое таинство под обоими видами всем без исключения; Африканских епископов Вигилия и Фульгенция; Боэция, Кассиодора, бывшего первым сановником при Феодорике, и потом сделавшегося монахом в Калабрии и занимавшегося историческими трудами; Григория, епископа Турского, первого историка Франков; пустынника Феодора Сикеота.

Заметим, что со времени Юстиниана историки называют Византийских императоров греческими; язык греческий совершенно вытеснил латинский, который до того был еще языком правительства и в самом Константинополе; и все резче и резче стало обозначаться разделение между миром Греческим – Восточным, и миром Латинским – Римским. По мере того, как сношения между ними стали реже, просвещение и церковная жизнь приняли совершенно разнородный характер. Самой замечательной чертой этой разницы было то, что на Востоке вся Церковь, то есть все верующие принимали горячее участие в церковной жизни, как члены Церкви: между тем как на Западе духовенство все более и более стремилось сосредоточить эту жизнь в себе: из религии делало себе орудия господства над народом, подданным Церкви, для которого вера становилась делом более внешним. Этот взгляд выражался, между прочим, в том, что Восточная Церковь, при обращении в христианство новых племен, усердно заботилась о том, чтобы они имели церковный книги и Богослужение на понятном им языке, между тем как западные проповедники везде вводили Богослужение на языке Латинском, непонятном народу.

Между тем христианская вера продолжала распространяться. В пятом веке обратилось множество иудеев на острове Крите. Между ними явился какой-то обманщик, который, выдавая себя за воскресшего Моисея, обещал ввести их в землю обетованную. Он собрал толпу народа на гору близ моря, и велел всем бросаться в воду, обещая провести народ по морю, как по суху; некоторые, поверив ему, утонули; другие тогда захотели умертвить обманщика, но он скрылся; тогда почти все решились принять веру Христову. Но в Аравии иудеи, под руководством одного Омерита, называвшего себя сыном Моисея, жестоко преследовали христиан; при Юстиниане они, избрав себе царя в Самарии, страшным образом опустошали Палестину и совершали ужасные злодейства; они были усмирены самыми строгими мерами. В шестом веке приняли христианство племена, жившие близ морей Черного и Каспийского: Ерулы, Лазы, Колхи, Заны и другие.

После Юстиниана состояние империи стало крайне трудно; наследники его должны были беспрестанно отражать нападения Аваров, Гуннов и других племен, напиравших на империю со всех сторон. Император Маврикий, который восстановил на Персидский престол изгнанного Хозроя II, вел несчастную войну с Аварами. Авары, взяв множество пленных, требовали за них огромный выкуп; Маврикий долго не соглашался дать требуемой суммы, и каган или хан Аваров предал смерти до 12 000 пленных. Вскоре после этого вспыхнул в Константинополе мятеж; Маврикий, лишенный престола, принужден был бежать, чтобы спасти жизнь. С сокрушением сердечным сознавая грехи свои, несчастный император молил Господа наказать его в сей жизни, а не в будущей, и кара была ужасная. На его место был провозглашен императором сотник Фока, человек зверской жестокости; схватив Маврикия, он осудил его на казнь, но сперва велел умертвить в его глазах пятерых сыновей его. Тут несчастный Маврикий выказал истинно-христианское величие. Покорный воле Господней, он не проронил ни слова ропота, а только молился, исповедуя правосудие Божие: и такова была любовь к правде, что, когда кормилица его младшего сына захотела спасти младенца, заменив его собственным ребенком, Маврикий не допустил этого и обнаружил великодушный обман. После казни детей своих он сам сложил голову под секиру. Это было в 602-м году.

Расскажем теперь о распространении веры между племенами, основавшими новые государства на Западе. Начнем с Британии.

Британия, покоренная Римлянами, еще в первых веках христианства слышала благовествование слова Божия. Предание считает первыми проповедниками веры в Британии то св. Апостола Петра, то Павла, то Аристовула и Иосифа Аримафейского; многие предполагают, что затем благовестники прибыли с Востока; и это предложение подтверждается тем, что Британская Церковь долго хранила обычаи древнейших Мало-Азиатских Церквей. Римляне несколько веков владели Британией, но никогда не могли покорить себе северных оконечностей страны. В горах Валлиса, в лесах Каледонии (северной Шотландии) и на острове Ерин или Ибернии (нынешней Ирландии, называвшейся тоже и новой Шотландией) жили первоначальные обитатели Британии, вытесненные с юга позднейшими пришельцами: Гаелами и Кимрами, более известными под именем Пиктов и Скоттов. Они мужественно отстаивали свою независимость, и часто тревожили своими набегами области, покоренные Римлянами. Христианство почти не проникло к ним; а если и было проповедано, то утратилось, и слилось с местной религией; жрецы или друиды были главными правителями народа и поддерживали в нем воинственный дух и ненависть к чужому владычеству. Вольнолюбивые горцы смотрели с презрением на Бриттов, покоренных Римской власти и Римскому гражданскому порядку. В опустошительных набегах своих они разрушали города и веси и увозили с собой богатую добычу и множество пленных, которых частью продавали в рабство, частью употребляли на полевые работы.

В первой половине пятого века они с другими пленными захватили шестнадцатилетнего юношу, по имени Сукката или Патрика, и увели его в Ирландию; Патрик сделался рабом одного из вождей и пас стада его. Он родился в южной части нынешней Шотландии, был сын диакона и воспитан в христианском законе; но среди спокойствия домашней жизни он был равнодушен к вере; в бедствии же вера сделалась его единственным утешением, и он беспрестанно возносился молитвой к Господу, Которого пламенно возлюбил. Он писал впоследствии: «Мне было шестнадцать лет, и я не думал о Боге, как бы не зная Его; но в чужой стране Господь открыл душу мою к святой вере; я вспомнил грехи свои, и всем сердцем обратился к милосердому Богу, Который призрел меня в бедствии, сжалился над моей юностью и неопытностью, Который хранил и утешал меня, как отец сына». Это впечатление уже не изгладилось, а напротив крепло с каждым днем в душе Патрика, готовя будущего апостола Ирландии. Лет через шесть Патрик был освобожден, но потом опять взят в плен и увезен в Галлию, где христиане его выкупили. Среди всех этих превратностей судьбы вера поддержала его; по возвращении в отечество и семью, он решился оставить все, чтобы служить Богу, возвещая слово Божье стране, в которой жил невольником. Он опять посетил Галлию, где обозревал монастыри. Северная область Галлии, Арморика, уже тогда называлась Малой Британией или Бретанией, от Британцев, переселившихся туда еще в третьем веке и перенесших с собой в чужой край и веру Христову, и родной язык. Вера свободно распространялась между туземцами, и Патрик мог много заимствовать из учредившихся там монастырей.

Некоторые историки сообщают, что Патрик ездил в Рим, дабы получить от папы благословение на проповедание в Ирландии; но это опровергается дальнейшими событиями. Это событие почти несомненно позднейший вымысел латинян, желавших подкрепить авторитетом древности притязания папы. Более чем через столетие после смерти Патрика папа Григорий относится к Британии, как к стране, ему неизвестной; да и в то время власть папы еще не достигла той степени, чтобы проповеднику в отдаленной стране нужно было обращаться к нему за благословением. Есть тоже предание, что будто еще до Патрика папа посылал в Ирландию проповедника Палладия, но о деятельности его не сохранилось ни малейшего известия; деятельность же Патрика была в высшей степени плодотворна, и его справедливо считают просветителем Ирландии.

Знание наречия и обычаев страны очень помогло Патрику Бог благословил труды его, и в короткое время ему удалось обратить к истинной вере огромное число душ. Он собирал народ в открытом поле, в лесах, и простыми словами рассказывал о жизни, чудесах и учении Спасителя; призывал всех к спасению и жизни вечной. Толпы слушателей становились с каждым днем многочисленнее; слова жизни озаряли и согревали сердца. Идолы низвергались, и строились церкви христианские. Жрецы возненавидели Патрика, видя успех его проповеди, которая отнимала у них прежнее влияние на народ; не раз самая жизнь его была в опасности; но благовестник не боялся ничего, лишь бы преуспевало дело Божие. Чтобы упрочить успехи благовествования, он составил азбуку, выписал из Галлии книги Писания, основал несколько монастырей, чтобы в них образовались наставники и проповедники. Он трудился неутомимо до самой смерти (около 460-го года); и так плодотворна была его святая деятельность, что впоследствии, когда почти вся Британия утратила христианское просвещение под владычеством идолопоклонников, святые начала веры хранились и развивались лишь в Ирландии; в Ирландии кипела духовная жизнь и умственная деятельность; в ее монастырях занимались наукой и изучением Священного Писания; толпы благовестников, в них воспитанных, озаряли светом истины всю средне-западную Европу: часть Галлии, Германии, Швейцарию, Голландию; и далекая Ирландия славилась в целом мире под высоким именем Острова Святых.

Около 420-го года Рим, нуждаясь в войске для собственной защиты, вызвал из Британии легионы свои. Тогда Британцам стало еще труднее защищаться против воинственных жителей севера, и они решились призвать к себе на помощь Англо-Саксов с берегов Эльбы, смелых и предприимчивых мореплавателей, которые часто приставали к берегам Британии то для торговли, то для разбоя. Англо-Саксы под предводительством двух братьев, Генгиста и Горзы, высадились в Британии около половины пятого века, отразили северян, но за оказанную помощь выговорили себе несколько прибрежных округов и островов. Вскоре несчастные Британцы убедились, что призвали себе не союзников, а властителей. Англо-Саксы стали твердой ногой на чужую землю; к ним прибывали все новые силы; и, не довольствуясь уже уступленными землями, они все подвигались вперед, вытесняя туземцев и основывая одно за другим несколько мелких королевств, связанных между собой крепким союзом. Часть Британцев покорилась их власти; многие уехали в Арморику, где нашли родственное народонаселение; многие искали убежище на севере, где общая ненависть к пришельцам примирила их с бывшими врагами. Воинственные горцы северной Каледонии и Валлиса не захотели покориться чуждой власти, как некогда не покорялись Римским силам, и долго вели славную борьбу против пришельцев; но силы их истощались в неравном бою; от приморья Саксонского прибывали на ладьях все новые свежие дружины; и постепенно почти весь край перешел во власть Англо-Саксов, кроме самой неприступной, горной части Валлиса. Британия стала называться Англией от одного из завоевательных племен.

Завоеватели были идолопоклонники. Вражда покоренного племени к чужим властителям долго препятствовала распространению между ними христианской веры, да и в самих Британцах она видимо оскудевала. С самого начала пятого века Британская Церковь заразилась ересью Пелагия; в горах севера вера христианская, отчужденная от общей церковной жизни, все более и более смешивалась с мифологическими преданиями Каледонцев, поддерживаемыми народными жрецами-друидами и певцами. Только неутомимая деятельность Ирландцев поддерживала в стране духовную жизнь. Ревностные проповедники: Ниниан и позднее Ирландец Колумба принесли слово Божие к Пиктам Каледонским; на прибрежных островах устроились монастыри на подобие Ирландских. Из них стал особенно значителен монастырь, устроенный Колумбой на острове Ион; он сделался средоточием духовной деятельности местных благовестников; иноки занимались наукой и изучением слова Божия. Колумба, апостол Каледонских Пиктов, управлял всей Каледонской Церковью, соблюдая древние обычаи, сохранившиеся по преданию от Мало-Азийских Церквей. По смерти его ученики продолжали действовать в том же духе.

Из этих монастырей благовестники ходили на юг. Благовестник Вильфрид ходил из Валлиса в южные области, и некоторые Англо-Саксы обратились. Но вообще сближения было мало между покоренным народом и победителями, и Британское духовенство, поддерживая народную вражду, не делало почти ничего для распространения веры. Так шло дело в продолжение полутора столетий.

Между тем важные события совершались в соседней стране, Галлии. Галлия, как известно, уже очень давно приняла христианскую веру; в ней было много монастырей; во всех главных городах были епископы, которые пользовались значительною властью в делах правления. В пятом веке Римляне утратили власть свою в Галлии, и вся страна была наводнена чуждыми племенами. Вест-Готы и Бургунды овладели ее южными областями, Саксонцы–частью северных; Алеманы и Франки делали беспрестанные набеги; Британцы, покинувшие родину, заняли Арморику. Завоеватели значительнейшей части Галлии, Бургунды и Вест-Готы, были ариане, но не тревожили и не угнетали православных епископов, которые свободно правили Церковью, и по делам церковным сносились с папой, значение которого особенно усилилось с тех пор, как большая часть западных областей перешла во власть ариан; православные видели в нем единого сильного представителя Никейского вероисповедания на Западе, и власть его расширялась все более и более.

Хотя и aрианe не угнетали православных, однако духовенство в Галлии тяготилось их владычеством и потому воспользовалось с радостью первой возможностью избавиться от него. Казалось, что из всех завоевательных племен всех страшнее для Галлии должны были быть Франки; эти идолопоклонники отличались столько же храбростью в битвах, сколько свирепостью, коварством и безмерным корыстолюбием; набеги их были опустошительны для края; они не щадили ни старцев, ни жен, ни детей; жгли города и села, разоряли и грабили церкви. Совесть их не смущалась никаким преступлением. Однако же, именно Франки нашли себе в Галлии союзников в духовенстве, которое увидело возможность через них подавить еретиков и усилить свое значение.

В то время вождем Франков был юноша из дома Меровингов, по имени Хлодовик, властолюбивый и жестокий. Он был женат на христианке, Клотильде, которая часто убеждала его оставить идолопоклонство и обратиться к Богу истинному; но слова ее были долго тщетны; так же тщетны были и убеждения епископов, которые часто посещали лагерь Франков. Однако Хлодовик позволил окрестить сына своего; ребенок вскоре затем скончался, и это еще более удалило короля от христианства. Но однажды, во время битвы с Алеманами при Тольбиаке, когда победа уже видимо клонилась на сторону врагов его, Хлодовик дал обет креститься, если Бог Клотильды поможет ему. Победа осталась за ним, и он исполнил общение свое. Реймский епископ Ремигий торжественно совершил над ним святое крещение (496); 3000 человек из дружины его последовали примеру вождя. Известили папу об обращении короля Франков, который, в знак сыновей покорности, послал в Рим богатые дары.

Христианство, однако, нисколько не смягчило свирепых обычаев Хлодовика и дружины его. Новый закон был принят без внутреннего убеждения, лишь из суеверия; и к стыду франкского духовенства, надо сказать, что оно мало старалось об его истинном обращении. Оно уступило искушению приобрести власть и выгоды, и ради этого пожертвовало нравственным влиянием своим и чистотой христианского учения, потворствуя порокам новообращенных. Духовенство, обрадованное обращением сильного вождя Франков, которое сулило ему много выгод, деятельно употребляло в его пользу влияние свое на жителей края; и при этой помощи вскоре Франки завладели почти всей Галлией. Епископы благословляли предприятие Хлодовика, сопутствовали его войскам, и после кровавых битв делили с ним добычу, получая от него обширные земли и сокровища, отнятые у арианских Церквей. Таким образом обе стороны находили выгоды в этом союзе: духовенство приобретало власть и богатства; Хлодовик же прикрывал свое властолюбие и страшные злодеяния притворной ревностью к службе Божией; страдала только чистота христианского учения. Хлодовик ходил войной на короля Бургундов и овладел его землями; при этом войска его совершали ужасные злодеяния, убивали беззащитных, жгли села, грабили церкви; но епископы величали этот поход священной войной за веру истинную и убеждали короля Бургундов оставить заблуждения арианские и обратиться к вере истинной. «Может ли быть вера истинная там, где столько свирепости и алчности?» воскликнул побежденный вождь Бургундов.

Другой раз, желая отнять у Вест-Готов области их, Хлодовик сказал дружине своей: «не нравится мне, что эти Готы, ариане, занимают лучшую часть Галлии; пойдем на них, и с помощью Божьей возьмем их земли, которые так хороши и плодородны». И Вест-Готы были действительно побеждены при помощи епископов, которые вели тайные переговоры и побуждали народ к восстанию в пользу Франков. Таким образом, шаг за шагом, почти вся Галлия была побеждена и стала называться Францией.

Церковь получила поместья в разных областях; папа присылал тому епископу, которого считал достойнее других, омофор, как знак архиепископской власти над духовенством округа, но мало вмешивался в дела церковные. Полное покорение страны совершилось уже при наследниках Хлодовика; долее всех других областей отстаивала Бретань свою гражданскую и церковную независимость. Она отказалась платить дань королю Франков; отказалась и признать над своей Церковью права Турского архиепископа, который от имени папы требовал себе покорности Бретонского духовенства. Доселе Бретанцы твердо держались древних церковных преданий, привезенных из-за моря ревностными благовестниками, которые первые распространили в их области веру Христову; время празднования Пасхи, образ монашеской жизни и многие обычаи их были не сходны с обычаями остальной Галлии; они ставили себе епископов, не сносясь ни с папой, ни с другими епископами. Требование Турского архиепископа удивило их, и они отвечали отказом; тот отлучил их от Церкви; но они остались к этому довольно равнодушны, не дорожа общением с теми, коих считали чуждыми пришельцами и союзниками врагов своих. Но несчастная область дорого поплатилась за свою любовь к независимости; она беспрестанно опустошалась набегами Франков; епископы побуждали Франкских вождей к войне с непокорным племенем, как к святому делу; священники и иноки вооружались и на конях следовали за войсками, как бы освящая присутствием своим жестокие поступки победителей. Наконец, и Бретань была покорена и приведена в послушание духовной власти Рима, но не ранее, как в десятом веке.

Наследники Хлодовика были, как и он, христиане только по имени: кровавые летописи дома Меровингов представляют ужасную картину разврата и свирепости. Но, не смотря на то, папы, имея во Франкских королях полезных союзников, были к ним в высшей степени благосклонны, называя их любимыми чадами своими, старшими сынами Церкви. Каковы были вожди, такова была и дружина. Грубые и необразованные Франки почти уничтожили в стране и следы того образования, которое существовало при Римском владычестве; грамота была у них в пренебрежении; война и грабеж считались главным делом жизни; ради добычи Франки разоряли сами гробницы, силой отбирали имущество у покоренных туземцев, в набегах своих на села уводили пленных и продавали их в рабство; жизнь их была самая развратная; вера не более как одно суеверие; подаянием в церковь, сооружением монастыря, каким-нибудь внешним обрядом выкупали они преступления, ибо духовенство, мало проникнутое духом истинной веры, продолжало смотреть довольно равнодушно на кровавые поступки вероломства, измены и разврат новообращенных Франков, требуя только наружной набожности, только покровительства служителям Церкви. Оно принимало участие в распрях князей, пользуясь ими для своих выгод: не заботилось о распространении просвещения, поддерживало выгодные для себя суеверия. Таким образом, внешнее значение его росло; епископы принимали довольно деятельное участие в делах правления, угрозой отлучения от Церкви иногда покоряли власти своей самых строптивых вождей, но не имели над народом того благотворного нравственного влияния, которое могли бы прибрести, если бы менее заботились о земных выгодах своих. Народ не охотно признавал служителями Христа тех, которые являлись в союзе с свирепыми завоевателями, угнетали его и обогащались добычей. Таким образом христианство во Франции имело долго характер внешней власти и не приносило столько благих плодов, как в других странах.

Нельзя, конечно, предполагать, чтобы оно оставалось вовсе без доброго влияния. Между епископами находились и истинные служители Христа, и ревностные проповедники, которые с опасностью жизни трудились над обращением язычников. Сила веры особенно была заметна в женщинах; жены высших классов во Франции были в ту пору несравненно образованнее мужчин, более проникнутые духом христианской веры; но лучшие из них удалялись от общественной жизни, полной грубого разврата, и в монастырях предавались молитве, подвигам милосердия, занимались наукой. Множество монастырей было основано женами и дочерьми Франкских королей. Один из замечательнейших был монастырь Koрбий в Пикардии, основанный королевой Батильдой в 7-м веке.

Прошло уже сто лет после обращения Хлодовика, когда папа Григорий предпринял дело обращения Англо-Саксов, которые к этому времени уже основали в Британии семь небольших королевств, известных под общим именем Гептархии, Все короли Гептархии были идолопоклонники; но один из них, Етельберт, король Кентский, женившись на Франкской княжне Берте, дал ей право иметь при себе епископа и свободно покланяться Богу истинному в христианской церкви. Григорий решился воспользоваться этим благоприятным обстоятельством и отправил в Англию сорок Венедиктинских иноков для благовествования; во главе их был монах Августин; папа дал ему письмо к королям⁸ и королеве Франков, прося их оказать пособие проповедникам и дать им переводчиков, знакомых с языком Англии. Проповедники, едва прибыв во Францию, хотели было возвратиться, потому что побоялись затруднений и опасности, но увещания папы убедили их продолжать путь.

В 597-м году Римские благовестники пристали к берегам Англии и послали сказать Кентскому королю, что приехали сообщить ему радостную весть и предложить царство вечное. Король позволил им жить на прибрежном острове и назначил день для совещания с ними; он не решился принять их у себя во дворце, боясь их чар, по тогдашнему суеверию, а сам отправился к ним на остров, где совещание должно было происходить под открытым небом. Проповедники с торжественностью вышли к нему на встречу; перед ними несли большой серебряный крест и изображенье Спасителя. Они стали убеждать короля обратиться ко Христу, Богу истинному, обещая ему за то царство небесное и жизнь вечную.

Етельберт, выслушав их, отвечал: «Слова и обещания ваши хороши; но они новы для меня, и я никак не могу тотчас же оставить обычаи и веру, которые дороги и мне, и подданным моим. Но я верю, что вы приехали сюда с добрым намерением, и потому желаю, чтобы вам было хорошо. Я буду доставлять вам все необходимое и позволяю вам крестить тех, которые примут вашу веру».

Благовестники поселились в городе Кентербери, и вскоре их благочестивая жизнь внушила к ним общее уважение. Рассказывают, что они творили чудеса и молитвой исцеляли больных. Многие уверовали и принимали святое крещение. Вскоре крестился и король Етельберт. Он всенародно объявил себя христианином; но прибавил, что пример его не обязателен для его подданных, и что всякий свободен исповедывать новую веру или прежнюю. Множество народа обратилось; в один день Августин окрестил до 10 000 человек; богослужение совершалось в полуразвалившихся древних христианских церквах. Король дал благовестникам земли, и Августин известил папу об успехе дела и просил прислать помощников, «ибо, писал он, жатвы много, а делателей мало».

Григорий чрезвычайно обрадовался успеху дела, прислал Августину омофор, знак архиепископского сана, церковную утварь, богослужебный книги и нескольких помощников. В письме своем он убеждал Августина не гордиться успехом, а воздавать одному Богу славу и честь; он предписывал кротость и христианскую снисходительность к новообращенным, и величайшую осторожность в отношении к древним обычаям страны; и запрещал нарушать, ради внешнего единства с Римом, те местные обычаи, которые могли быть сохранены без вреда для веры.

Вскоре обратилось и соседнее королевство; туда был послан один из благовестников и стал именоваться епископом Лондонским, по имени главного города. Григорий назначил двенадцать епископов, из коих главным должен был быть епископ Йоркский; а Августину, архиепископу Кентерберийскому, представлялось первенство над всей Церковью Английской, которая признавалась подвластной Риму.

Но устраивая такой порядок, как будто совсем забыли, что на Британских островах издавна существует христианская Церковь; а эта старо-британская или Каледонская церковь, действительно мало заботившаяся о распространении веры между Англо-Саксонцами, считала многочисленных последователей между старым Кельтским населением, жившим на Севере, в Камбрии или Валлисе, Ирландии и нынешней Шотландии; она обратила острова Гебриды и Оркней; в монастырях своих воспитывала юношество и образовала множество ревностных проповедников и ученых. Долго отчужденная от общей церковной жизни, эта старобританская Церковь сохранила или развила в себе некоторые обычаи своеобразные; например, праздновала Пасху по обычаю древних Мало-Азийских Церквей, давно уже оставленному и на Востоке; не держалась общепринятого иерархического порядка. Значительнейшие монастыри, как Иона, Банкор и другие составляли как бы религиозные общины, управляемые своими настоятелями или старейшими, по особенным правилам иноческой жизни. Настоятель монастыря Ионы, особенно уважаемый, как преемник святого Колумбы, имел надзор и над всей Каледонской Церковью. Он вместе с монахами своими посвящал пресвитеров и назначал благовестникам круг их деятельности. Эта Церковь национальная, независимая, имела огромное влияние на туземцев христиан, и настоятели монастырей пользовались всеобщим уважением.

Можно предполагать, что деятельность Августина была бы успешнее и благотворнее, если бы он обратил должное внимание на старо-британское духовенство, и постарался бы действовать в союзе с ним, но он отнесся к нему гордо и надменно. Вообще посланники Римские считали себя как бы завоевателями края. Августин от имени папы послал британским епископам и инокам повеление признать его главой всей Английской Церкви, и в то же время приглашал их на совещание. Это повеление крайне удивило Британцев: они так давно были христиане, привыкли видеть Церковь свою независимой, управляемой собственными настоятелями, и никак не могли понять, почему им вдруг теперь становиться в зависимость от чуждого им Рима. Настоятель Банкорского монастыря ответил Августину от имени Британского духовенства: «Мы всегда готовы оказывать любовь и братскую, христианскую покорность всякому благочестивому христианину, всякому епископу, и епископу Римскому, как и другому; но какой особенной покорности вы требуете от нас тому, кого вы называете папой или отцом отцов, мы этого не понимаем». Однако семь Британских епископов и несколько иноков, преимущественно из Банкорского монастыря, решились идти на назначенное совещание. Древний летописец Англии рассказывает, что они спросили у одного уважаемого пустынника, как им действовать в отношении к Августину. Пустынник советовал покориться архиепископу, если он человек Божий.

– А как нам узнать, Божий ли он человек? спросили они.

Пустынник отвечал: «Если он, по примеру Господа, кроток и смиренномудр, если он, как ученик Господень, носит на себе иго Христа, то он и на вас не станет возлагать другого ига; тогда покоритесь ему».

Они опять спросили, по какому знаку им нужно будет судить о его смиренномудрии; и отшельник сказал, что если, когда они придут на совещание, Августин встанет, чтобы их приветствовать, то считать его человеком Божьим.

Когда Британцы пришли на совещание, то Августин не встал, а повелительным тоном потребовал, чтобы они признали его главенство, и под его руководством содействовали бы ему в обращении Англо-Саксов. Оскорбленные и недовольные Британцы отвечали, что не хотят входить ни в какие сношения с врагами, которые насильно отняли у них земли, пока они их не отдадут; и к этому они прибавили: «Что же касается до того, который не встал перед нами, когда он нам равный, то мы не согласимся признать его начальником».

– Если так, возразил Августин, если вы не хотите иметь мир с братьями, то будете иметь войну с врагами; если не хотите, вместе со мной, указывать путь жизни Саксонцам, то они же будут для вас вестниками смерти.

На этом разошлись с чувством взаимной вражды. Угроза Августина сбылась. По некотором времени, один из королей Англо-Саксонских, идолопоклонник Едельфрид, внезапно напал с значительными силами на область, в которой находился Банкорский монастырь, победил горцев, собравшихся против него, разорил монастырь и умертвил до двухсот иноков. Новообращенные в Римское духовенство видели в этом событии чудесное исполнение пророчества Августина: но Британцы были уверены, что сам Августин возбудил врагов напасть на них. Еще сильнее возгоралось чувство взаимной ненависти между древней, Британской Церковью, и новой, Римской; и вместо того, чтобы соединить усилия свои на благо общее, они только действовали одна против другой. Римское духовенство считало древнюю Церковь еретической и столь же ревностно старалось об искоренении ее, сколько об обращении идолопоклонников. Британское же духовенство стало еще упорнее держаться древних обычаев, противоставя свои предания, заимствованные от древних Мало-Азийских Церквей, от учеников апостола Иоанна, постановлениям апостола Петра, от имени которого говорили приверженцы Рима. Оно еще более отчуждалось от общей церковной жизни и питало в сердцах Британцев и воинственных горцев, вместе с враждой против чуждых властителей, и глубокую ненависть к чуждой Церкви.

Между тем быстрые успехи Римских благовестников оказались непрочными. По смерти кроткого и благочестивого Кентского короля Етельберта, сын его возвратился к идолопоклонству; то же сделали и сыновья соседнего короля. Множество народа последовало примеру вождей; проповедники подверглись гонениям; некоторые из них, упав духом, удалились; но Лаврентий, преемник Августина, решился остаться, и вскоре приобрел такое влияние над королем, что возвратил его Церкви. Другой проповедник, ревностный Павлин, обратил Нортумберландского короля Евдина с помощью супруги его, христианки. Евдин, уверовав, собрал народное вече или совет (Wittena-Ghemot) и, изложив перед ними причины своего обращения и главные истины новой веры, спросил мнение собрания. Большинство признало новый закон лучше старого; один из вождей выразил мнение свое поэтическим сравнением.

«Царь, сказал он, иногда, в зимний день, ты пируешь со своими вождями в теплой комнате перед пылающим огнем; на дворе же вьюга, снег и дождь; вдруг в дверь влетела птичка, пронеслась быстро по комнате и тотчас же вылетела в другую дверь. Это мгновение для нее отрадно: она не чувствует ни холода, ни вьюги; но оно скоротечно: птичка пролетала быстро и опять терпит зимнюю стужу. Точно также скоротечна жизнь человека на земле; также мгновенна, в сравнении с тем временем, которое было прежде и будет после. Это время для нас темно и страшит нас неизвестностью. Если новая вера может сколько-нибудь уяснить нам это время, то надо следовать ей».

Павлин, присутствовавший при совещании, изложил христианское вероисповедание и совет, внимательно выслушав его, решил единодушно оставить прежних богов и принять новую веру. Сам верховный жрец вызвался истребить идолов, а Павлин обходил все королевство, преподавая крещение уверовавшим.

Но не прочен был и этот успех. Евдин погиб на войне против языческого короля Мерсии, Пенды; и тогда христиане подверглись гонению, церкви были разорены, и на время язычество снова водворилось.

Успешнее Римских посланников должны были действовать другие проповедники. Местное британское духовенство принялось теперь горячо за благовествование в Англо-Саксонских королевствах, и начало этому благому делу положил молодой король Освальд. Этот юноша, брат убитого Евдина, лишившись наследия, еще ребенком нашел убежище в монастыре Ионе и был воспитан иноками в любви к христианской вере. Пришедши в возраст, он покорил себе Нортумберланд и тотчас же пригласил проповедников из северных монастырей. Они охотно поехали; но несколько раз готовы были покинуть начатое дело; до того было трудно склонить к вере Христовой сердца одичавших язычников. «Они так упорны, говорил один из проповедников, возвратившись в Иону, что надо совсем оставить надежду обратить их».

Эти слова глубоко поразили одного из бывших тут пресвитеров, Айдана. «Господи!» воскликнул он, «могли ли бы они упорствовать, если бы была возвещена им Твоя любовь? Я пойду, я возвещу им имя кроткого Иисуса, Который не сокрушил трости надломленной». Потом, обратившись к проповеднику, Айдан сказал ему: «брат, не слишком ли требователен был ты к начинающим? Надо было питать их молоком, пока они не окрепнут для более твердой пищи».

Старцы Ионы решили отправить в Нортумберланд самого Айдана; посвятили его в епископы; и он скоро прибыл в королевство Освальда, который принял его с живейшей радостью. Айдан не знал туземного наречия; но сам король всюду сопровождал его, передавая его слова. Скоро весь край огласился живым словом спасения; кротость Айдана привлекала к нему все сердца; он и король трудились ревностно, неутомимо, с горячей любовью; и через короткое время полный успех наградил их заботы: сердца суровых Саксонцев были побеждены Евангельской истиной; воздвиглись церкви и монастыри; и вера водворилась прочно в целой обширной области. Освальд был убит на войне идолопоклонниками; он предал душу Богу, молясь о спасении народа своего, который стал чтить память его, как Святого.

Из Нортумберланда проповедники ходили и в другие королевства, ревностно благовествуя, основывая церкви и монастыри, и при этом соблюдая правила и обычаи древнебританской Церкви. Деятельность их еще усилилась, когда преемник Освальда, Освей, присоединил к своей державе и другие королевства, в которые путь был открыть им через его покровительство; и вера, проповеданная ими, быстро распространилась.

Но их успехи возбуждали негодование и зависть Римских благовестников, которые, при всех усилиях своих, утвердились прочно только в одном из королевств Гептархии, в Кенте. С гневом видели они распространение и усиление Церкви, независимой от власти папской, и вели против нее упорную борьбу; представляли ее учение еретическим и осуждали все ее обычаи. Со своей стороны, и Британское духовенство не щадило Римского; и от такой взаимной вражды не мало страдало дело веры. Британцы, раздраженные высокомерием и презрительным с ними обхождением Римских пришельцев, стали еще упорнее держаться древних обычаев, как своих, примешивая к церковному вопросу чувство национальной независимости и опираясь на это чувство в народе. Народ любил своих проповедников, близких к нему, и охотнее слушал их, чем чуждых, Римских; тем более, что первые отличались простотой и бескорыстием, между тем как Римские благовестники охотно брали и часто выпрашивали дары и земли, говоря, впрочем, что просят не для себя, а для Господа, Который воздаст жертвователям лучшие богатства. Римское духовенство, не любимое народом, заискивало союза с королями и богатыми владельцами, обещая употребить в их пользу свою духовную силу; папы писали к королям письма, в коих обещали и небесные и земные блага тем, которые окажут покровительство Церкви и сыновнее послушание главе ее, папе; они всячески старались склонить на свою сторону и высшее британское духовенство, соблазняя его приманкой богатства и власти. Такая борьба велась упорно в продолжение веков. Возгорались народные страсти; возникали распри в семьях, члены которых принадлежали к разным вероисповеданиям, кровь лилась не раз между враждовавшими. Рим употреблял то хитрость, то угрозы; соблазнял пышностью и властью своей, подкупал себе союзников приманкой мирских выгод и, наконец, одержал победу, хотя и не полную.

Довольно подробные известия об этой вековой борьбе старобританской Церкви с Римской сообщены первым летописцем английской Церкви, Бедой достопочтенным. Пресвитер и инок, он жил в восьмом веке и был горячо предан Римской Церкви, уже утвердившейся в эта время в Англии. Его безъискусственный рассказ, основанный на преданиях, сохраненных народной памятью, дает понятие о способах, употребленных Римом, чтобы подавить и вытеснить местную Церковь, подчинившуюся ему. Эти подробности драгоценны; ибо вековая борьба против Рима оставила глубокие следы в Британской Церкви, впоследствии свергнувшей иго папы.

По смерти святого короля Освальда, в половине 7-го века, владения его перешли к брату его Освею, который, значительно расширив их, сделался самым могучим королем в Англии. Он оказывал покровительство проповедникам, распространявшим в его владениях веру Христову; но сам более заботился о распространении державы своей и даже не страшился прибегать к злодеяниям для достижения этой цели. Так, он предательски умертвил соседнего короля, родственника своего, и овладел его королевством.

В это время духовенство Римское утвердилось почти только в Кенте, и смотрело с завистью на успехи Британских благовестников в остальном крае. Приобресть бы короля Освея, и великий шаг был бы сделан к покорению всей Англии. Открылась возможность приступить к этому делу. Освей сам следовал правилам старобританской или Каледонской Церкви, но жена его принадлежала к Римскому исповеданию. При ней жил во дворце и духовник ее; и таким образом в самом семействе царском водворились различные обычаи двух враждебных Церквей. Между тем как король с приближенными своими уже праздновал Пасху по древнему счислению старо-британской Церкви, королева и духовник ее еще хранили пост; и Пасха совершалась во дворце два раза в году. Были и другие обычаи, не сходные между собой, и каждая сторона отстаивала их упорно. Часто возникали споры, и споры эти становились все ожесточеннее. При каждом случае королева и духовник ее отзывались с презрением об обычае Британской Церкви и старались возбудить в короле сомнения касательно чистоты ее учения.

Вскоре нашелся им ревностный и сильный союзник. Молодой Англичанин, по имени Вильфрид, ловкий и умный, любимый королем, ездил в Рим и возвратился оттуда горячим приверженцем папы. Эта приверженность была в нем не бескорыстна. Он видел в Италии и Франции духовенство, пользующееся властью, богатством, участием в делах государственных; и ему были обещаны такие же выгоды, если ему удастся привлечь могучего короля Освея к послушанию Риму. Он стал ревностно стараться об этом. Беспрестанно возбуждая споры о вере, он отзывался о Британской Церкви, как о еретической; превозносил власть и силу папы; представлял королю, что гораздо приличнее ему покориться в вопросах веры тому, кого признают главой самые могущественные государи всего мира, чем слушаться бедных Британских пресвитеров, которые не имеют никакой власти. Указывалось и на выгоды, которые может доставить союз с папой; более всего Вильфрид сумел воспользоваться к выгоде Рима нравственным состоянием короля. Освей был настолько христианин, что совесть его тревожилась совершенными им преступлениями. Вильфрид старался еще более возбудить в нем угрызения совести и страх вечного осуждения, и затем указывал на единственный, будто, путь получить прощение.

«Только один папа», внушал он, «имеет право и власть прощать такие преступления; ибо эта власть вручена ему Самим Богом. Может ли король надеяться на спасение, если станет поддерживать еретическую Церковь, не имеющую права на существование, а не будет признавать папы, которому Сам Господь дал власть вязать и разрешать, который, как наместник Петра, имеет в своих руках ключи царства небесного и может открыть это царство только тем, которые покорны ему».

Такие внушения, беспрестанно повторяемые, поколебали короля; к тому же и мирские выгоды тянули его к Риму. Он решился созвать на совещание духовенство Британское, которое между тем с беспокойством следило за происками Римской партии, взявшей великую силу при дворе.

Совещание открылось в монастыре Стринсголе. «Почему, сказал король, не следовать бы нам всем одному закону, одному обычаю, так как мы надеемся на одно наследие небесное?»

Британский епископ Кольман отвечал на это: «Поставившие меня епископом научили меня следовать святому закону; они верные служители Божии, и не следует нам унижать их учение; ибо это есть ученье Колумбы, блаженного апостола Иоанна и всех Церквей, которые были под его надзором».

– А наше ученье и наш обычай, возразил Вильфрид, – ученье и обычай Рима, где проповедовали Апостолы Петр и Павел. Этот закон признают и Галлия, и Италия, и весь мир; а вы одни, Пикты и Каледонцы, заброшенные на ничтожных островах, на краю света, дерзнете ли идти против всего мира? Что вы называете нам вашего Колумбу? Как бы свят он ни был, разве можно предпочесть его князю апостолов, тому, Которому Сам Господь сказал: ты еси Петр, и тебе дам Я ключи царства небесного.

Эти слова сильно подействовали на присутствовавших. «Ты сам скажи мне, Кольман, спросил король; правда ли, что Господь сказал эти слова Петру?»

– Правда, отвечал Кольман.

– А нашему Колумбе была ли когда-нибудь дана такая власть? можешь ли это доказать?

– Конечно нет, был ответ Кольмана.

– Следовательно, возразил король, мне лучше покориться Петру, так как у него ключи царства небесного; иначе, когда я приду к дверям, – мне не отворят.

Победа осталась на стороне Рима. Кольман и единомышленные ему епископы и пресвитеры объявили, что не хотят изменить обычаям своим, и признать над Церковью власть папы. Они ушли, кто в свои монастыри, кто в горы Валлиса и северной Шотландии, храня в сердцах вражду к новым обычаям и к власти Рима, которая между тем со дня на день более распространялась.

Вильфрид за услуги, оказанные Риму, был возведен в сан епископа Нортумберланда и награжден обширными землями, отнятыми у древних монастырей. Он стал усердно вводить новые Римские порядки; но высокомерием своим оскорблял подчиненное ему духовенство и неимоверной роскошью возбуждал всеобщее негодование. Не столько убеждениями, сколько наградами и дарами привлекалось духовенство к послушанию Риму; таким образом посвящено было много недостойных епископов. Возникали споры, распри между искателями епископских престолов. Сам Вильфрид, впоследствии обиженный тем, что по смерти архиепископа Кентерберийского, примаса Англии, занял это место не он, а ученый Грек Феодор, присланный из Рима, стал в число недовольных, потерпел низложение и заключение в темнице. Но деятельность его еще не кончилась. Освобожденный из тюрьмы, он обратил и папе подчинил королевство Суссекс, дотоле еще языческое; опять занял место епископа Йоркского; несколько раз ездил в Рим, проповедовал языческим Фризам (в нынешней Голландии) и умер, снова отставленный от епископского звания, но несметно богатый.

В восьмом веке уже вся Англия признавала власть папы, и короли ее оказывались покорными сынами Римского престола. Они часто посылали дары в Рим, установили подать в пользу папы, ходили богомольцами к мощам святого Петра. Но не так скоро признана была власть папы на севере; и только шаг за шагом подвигалась она, вытесняя все далее на север упорнейших противников своих. В горах северной Шотландии и Валлиса держалось и теперь такое же сильное сопротивление влиянию католического Рима, какое было некогда оружию Рима языческого. Старо-британское духовенство, не подчинившееся папе, продолжало поддерживать в народе глубокую вражду к чуждым пришельцам и к приверженцам их, которых представляло предателями веры. В беседах проповедников, в песнях народных, клеймились позором небрежные пастыри-наемники, предавшие овец своих хищным Римским волкам. Раздражение было до того сильно, что когда в конце восьмого века один епископ решился было праздновать Пасху в одно время с Англичанами, то в народе произошло волнение, которое надо было усмирить силой; один из Валлийских вождей, подозреваемый в склонности к Римским обычаям, был умерщвлен народом. Однако постепенно признавали главенство Рима – твердыни старо-британской Церкви: Иона, Банкор, и другие знаменитые монастыри, но так крепка была в них духовная жизнь, так жива умственная деятельность, что и признавая власть Рима, они не дали себя заковать в однообразные формы Римской внешности; и в них осталось много прежнего: ревность к изучению Священного Писания, к благовествованию. Некоторые иноки, до конца оставшиеся тверды в своей привязанности к древним обычаям и вражде к Римскому исповеданию, оставили отечество и перенесли в Германские земли свою ревностную деятельность.

Вообще, никогда не удалось Риму победить вполне дух независимости в Английской Церкви и совершенно подчинить ее себе; во все времена ее истории и поднимались громкие голоса против произвола и нововведений пап; безбрачие духовенства было часто отвергаемо; горячее слово проповедников раскрывало народу истины веры; делались попытки переводить на язык народный Священное Писание, тогда как во всех странах, покорных Риму, обязательно было иметь Писание только на языке Латинском.

Вера христианская оказала вполне благотворное действие свое в Англии. В ранней истории этой страны мы встречаем более примеров кротости, справедливости и любви к правде, чем во всякой другой стране в это суровое время. Многие короли стяжали себе славу добродетели и святости, покровительствовали науке; королевы, оставив пышность двора, служили Господу в смирении и нищете, оказывали помощь нуждавшимся и страдавшим.

Умственная деятельность, так рано пробужденная в Ирландских монастырях, не могла быть вдруг подавлена влиянием Рима; и в седьмом и восьмом веке, когда научное образование стояло на очень низкой степени во всей западной Европе, наукой усердно занимались в монастырях Англии, при которых почти всегда заводились училища. Беда достопочтенный, о котором мы упомянули, как о летописце Английской Церкви, может считаться достойнейшим представителем того благочестиво-ученого направления, которое господствовало между Английскими иноками. Воспитанный в монастыре Вирмуте, он в молодых годах вступил в иночество; и отселе вся жизнь его была посвящена молитве, ученым трудам и воспитанию юношества. Он преподавал в училище при монастыре Ярро; будучи знаком с языками Греческим, Латинским и Еврейским, он тщательно изучал Священное Писание и сделал первую на Западе попытку перевести слово Божие на Английский язык; он переводил Евангелие от св. Иоанна, когда застигла его последняя предсмертная болезнь. Приветствуя радостно минуту отошествия своего к Господу, он скончался в 735-м году, окруженный учениками своими, с хвалой Богу на устах. Ученики Беды продолжали трудиться по его примеру. Один из них, Егберт, впоследствии епископ Иоркский, основал знаменитое иоркское училище, из которого вышло множество ученых и благочестивых мужей, трудившихся над распространением слова Божия и всякого полезного знания. Таков был, между прочим, знаменитый Алкуин, родившийся в самый год смерти Беды достопочтенного. О нем нам придется говорить далее.

В некоторых областях Германии христианская вера начала распространяться очень рано; в третьем и четвертом веке были уже епископства в Прирейнском крае: в Кельне, Трире, Майнце, Спире, Страсбурге, Базеле; распространялось христианство и в придунайском крае, в области, которую Римляне называли Норикой, часть нынешней Австрии и Баварии там города Фавиана, Пассау, Лореакум были главными сосредоточиями христианского просвещения; но эта область, вместе с близкой ей Паннонией, постоянно опустошалась варварами, то Гуннами, а по смерти Аттилы – Аланами, Герулами, Готами, Вандалами; все эти варвары были или язычники, или ариане, и христианство, едва укоренившееся, но устояло против их бурного набега.

Но и в самые тяжкие времена нашествия варваров являлись ревностные христианские подвижники и благовестники. Особенно замечательна в пятом веке деятельность Северина в придунайской области, Норике. Этот несчастный край был страшно разорен варварами: они опустошали поля, грабили и жгли города и веси, уводили за собой множество пленных, которых продавали в рабство. Ужас обуял всех; начальники, правившие областью от имени Римского императора, устрашенные набегом варваров, искали безопасности в более укрепленной местности; Рим не присылал помощи, будучи сам на краю гибели; да и все пути в Италии были уже заняты варварами. Народ, хотя по имени христианский, имел еще самое темное понятие о вере, а в пастырях своих не находил ни наставников, ни утешителей; иные бежали, иные были убиты варварами, иные бездействовали. Бедные жители края были доведены до самого отчаянного положения, терпя все ужасы войны, голода и совершенного безначалия. Вновь начались недавно покинутые языческие обряды; забыт был всякий нравственный закон: всякое чувство сострадания и любви уступило чувству самосохранения. Кто приставал к варварам, грабя вместе с ними; другие составляли шайки разбойников.

В это тяжелое время явился на берегах Дуная, как посланник Божий, бедный странник, которого звали Северином. Ему было лет тридцать; откуда он был родом, осталось неизвестным; знали только, что он некоторое время вел на Востоке подвижническую жизнь; речь и обращение его доказывали, что он получил высокое образование. Скоро он сделался утешителем для бедствующих. Не страшась опасности, терпеливо перенося труды и лишения, он обходил весь край, ободрял и утешал несчастных, и старался восстановить в опустошенной области порядок и благоустройство. Призывая к молитве, к покаянию, проповедуя Христа и жизнь вечную, он сумел внушить богатым сострадание к бедным, унывающим – деятельность и бодрость духа. Даже суровые варвары, видя его безграничное милосердие и мужественную твердость среди опасности, оказывали ему уважение. Пользуясь влиянием своим, он многих обратил к истине; выпрашивал свободу пленных; иногда получал пособия, которые спешил раздать нуждавшимся. Все покорилось ему, и человек Божий сделался истинным начальником всей области, которая благословляла его святую деятельность. В городах и весях устраивал он склады хлеба, одежд, всего необходимого; и таково было общее уважение к нему, что и варвары не дерзали трогать этих запасов, защищенных именем святого мужа. Равнодушный к собственным страданиям, Северин, казалось, чувствовал живо лишь страдания других; часто, в зимнюю стужу, ходил он босой и едва защищаемый плохой одеждой по замерзшим волнам Дуная, неся нуждавшимся пищу и одежду. Все несчастные обращались к нему с доверием; жители Дунайского прибрежья поочередно звали его к себе, считая, что одно его присутствие защитит их от варваров. По временам удалялся он в основанный им близ Фавианы (нынешней Вены) монастырь, чтобы в молитве и в уединении почерпнуть новые силы. Образовал он множество учеников; и когда, после тридцатилетней деятельности в Норике, он с хвалой на устах предал Богу душу свою, все население края оплакивало в нем отца, наставника и утешителя. Останки его были с торжеством, перенесены в южную Италию, когда удрученное новыми бедствиями, вновь разоренное варварами, христианское население Норики решилось перейти в Италию. Несчастная область осталась жертвой варваров, и в ней почти исчезли все следы христианства.

Вся средняя Европа подверглась опустошениям, и кое-где остались лишь слабые следы прежнего просвещения; но и язычество не успело прочно водвориться в этих краях, когда снова началось в шестом веке благовествование святого Евангелия. Обращение Германского племени, Франков, имело влияние и на другие Германские племена, покоренные Франками. Некоторые Франкские епископы и пресвитеры ходили проповедовать в Германские земли. Руперт, Емеран Аквитанец, Авит Виенский и другие трудились между Баварцами, Турингами и Бургундами в шестом веке; пресвитер Гоар в Трирской области построил храм для обучения в нем народа и раздаяния милостыни. Всего же более обязана Германия своим духовным просвещением Ирландским инокам, которые в шестом веке, в седьмом и начала восьмого, обходили весь край, благовествуя слово Божие. Это было время и самой живой духовной деятельности в Ирландских монастырях; туда отдавались на воспитание юноши из всех соседних стран; там они почерпали, вместе с научным образованием, горячую ревность к служению Христу, распространением Его святого слова, и толпы проповедников посвящали всю жизнь святому делу благовествования.

Один из таких ревностных служителей Божьих был инок Фридолин, о котором сохранилось довольно мало известий. Знают, что он трудился в горах Вогезских. Туда же прибыл в конце 6-го века и другой Ирландец, инок Колумбан. С двенадцатью товарищами он поселился в бедной и дикой местности, в горах Вогезских: народ там был крайне груб, не имел даже понятия о земледелии. Иноки стали с великим трудом возделывать землю и скоро внушили своей святой жизнью такое уважение к себе, что жители стали толпами приходить к ним за советами. Иноки охотно поучали их, объясняли им закон Божий, и, хотя сами были бедны, помогали им трудами своими. В устроенном ими монастыре они стали принимать детей на воспитание, и деятельно распространяли и слово Божье, и грамотность, и всякое полезное знание. Число иноков все возрастало; образовалось под управлением Колумбана до трех монастырей, из коих самым значительным сделался монастырь Люксельский. Этот успех возбудил зависть окрестных епископов и пресвитеров, которые не пользовались уважением народа; они возненавидели Колумбана, который часто укорял их за то, что они, как наемники, пекутся о своих выгодах, а не как добрые пастыри, о благе овец своих: стали его всячески преследовать. Колумбан следовал правилам Ирландских монастырей, соблюдал некоторые древние обычаи, не сходные с Римскими, и не считал себя зависимым от папы. Духовенство восстановило против него гражданское начальство. Колумбан был принужден удалиться и перенес свою благотворную деятельность к Свевам, в теперешней Швейцарии. Шафгаузен, Цюрих, потом Брегенц услышали слово Божье от ревностных Ирландцев. Подвергшись потом новым гонениям, Колумбан перешел в Италию, где основал близ Павы монастырь Боббио; иноки этого монастыря усердно распространяли слово возле в северной Италии. Любимый ученик Колумбана, Галл, оставшись в Швейцарии, устроил близ Брегенца пустынножительство, известное под именем Сан-Гальского.

Эти святые мужи образовали множество учеников, которые ревностно продолжали начатое дело; к ним постоянно прибывали из-за моря новые благовестники, особенно же после того, как на Британских островах старо-британская Церковь была подавлена силой Рима. Иноки, не подчинившиеся Риму, поспешили перенести свою деятельность в другие страны, и трудами их святое благовествование распространилось в Швейцарии, Германии и отчасти Франции. Местности близ Дуная, Рейна, горы Вогезские, леса Шварцвальда приняли множество благовестников; основались монастыри, в которых обучалось юношество; в темных лесах и ущельях гор селились подвижники; около них собирались ученики, слушали их наставления и подражали их жизни. Благовестники, всецело преданные службе Божьей, внушали народу величайшее уважение; они ни от кого не принимали даров, жили бедно, трудами рук своих, и неутомимо заботились о благе ближних, возвещая Евангелие и пробуждая дух к умственной деятельности. В местных народных преданиях хранятся доселе имена первых благовестников: Колумбана, Галла и Магноальда, трудившихся во Франции, Швейцарии и частью в Италии, Трутберга и Зегберта – в Шварцвальде; Пирмина, благовествовавшего в Эльзасе; Килиана в окрестностях Вюрцбурга, отдавшего жизнь за убеждения свои. Он запрещал Вюрцбургскому князю вступить в брак с вдовой брата и был убит по повелению сей последней. Об этих благовестниках сохранилось множество сказаний, и в благодарной памяти народа они живут, как Святые и чудотворцы.

Вслед за проповедниками, державшимися старо-британского исповедания, прибыли с Британских островов и другие, уже покорные Риму. Они должны были неминуемо встретиться враждебно с первыми тружениками, и в средней Европе повторилась борьба между Церковью Римской и началами Церкви, независимой от власти папской; и, как на островах Британских, победа осталась за той, которая пользовалась внешней силой.

С трудом водворялось христианство между Фризами и Батавами, в нынешней Голландии и Бельгии. В первые века христианские проповедники мало посещали эти страны, и идолопоклонство успело в них укорениться; а потом, когда обращенные Франки начали заботиться о распространении веры между Батавами и Фризами, то эти племена, ненавидевшие Франков, неохотно принимали веру врагов своих, тем более, что Франкские правители в этом деле часто употребляли меры силы: они менее заботились о благе этих народов, чем об утверждении власти своей над ними. Оттого вера не укоренялась прочно; новообращенные, при каждом успехе оружия своего, оставляли закон Христов, подвергали гонениям христианских проповедников и возвращались к прежней вере. Но были и ревностные благовестники, которым святая истина была дороже жизни. Таковым в начале седьмого века является Аманд, уроженец Нанта; его считают апостолом Бельгии. Он сперва проповедовал между Басками в Пиренеях, потом на берегах Дуная и, наконец, всю остальную жизнь посвятил Бельгии. Не мало страдал он от язычников, трудясь в окрестностях Гента, Люттиха и Местрихта.

Его деятельность продолжал с большим успехом другой Франкский епископ, благочестивый Елигий. Еще в юности, будучи по ремеслу золотых дел мастер, он употреблял все заработанные деньги на дела христианского милосердия, выкупал пленных, помогал им, научал их закону Божию, строил церкви. Впоследствии он был посвящен в епископы Нойона; епархия его обнимала местность, составляющую ныне Бельгию и северо-восточную часть Франции. Любимый королем Дагобертом, он употреблял свое влияние на него во благо народу и прославился ревностью к распространению веры, милосердием и щедрой благотворительностью.

Но при всех усилиях благовестников и правителей вера Христова распространялась медленно. В седьмом веке Ирландец Ливин был убит идолопоклонниками, и не мало трудов пало на долю Английских проповедников, которые в том же веке прибыли к Фризам и Батавам. Один из первых был Вильфрид, тот самый, который в Англии так успешно действовал в пользу папы; за ним последовали Англичане Вигберт, Егберт и Виллиброрд. Деятельность последнего была особенно значительна; он был впоследствии епископом Утрехтским, посещал Данию и остров Гельголанд, проповедуя язычникам, от которых много пострадал. Но, как уже сказано, распространение веры стояло как бы в зависимости от успеха оружия Франков; в начале восьмого века Фризскому королю Ратботу удалось на время освободиться от власти Франков, и торжество его оружия было и торжеством язычества. Рассказывают, впрочем, что, по убеждению благочестивого епископа Вульфрама, суровый язычник изъявил готовность принять святое крещение; но, ступив уже одной ногой в купель, вдруг спросил у епископа: «А что предшественники мои, прежние короли Фризов, на небеси или во аде?» – «Конечно во аде, потому что умерли без крещения», отвечал епископ. «Ну, так я хочу лучше быть во аде со славными предками моими, чем в раю с бедняками», возразил Ратбот, и вышел из купели. Ратбот был впоследствии опять побежден Франками; и тогда снова усилились меры к распространению веры христианской, но более через Британских, чем Франкских благовестников.

В самой Франции христианское просвещение стояло на очень низкой степени. Наследники Хлодовика были большей частью христиане только по имени; страшные преступления, развратная жизнь их, знакомые нам из повествования Григория Турского, ясно доказывали, что язычество не было побеждено в их сердцах силой истинной веры; мало заботилось о чистоте веры и духовенство, соблазнившееся приманкой мирских выгод. С самого водворения христианской веры во Франции, при Хлодовике, епископы, помогавшие ему утвердить власть свою, принимали великое участие в делах государства. Так продолжалось и далее; епископы, как единственные образованные люди в стране, справляли посольства, вели переговоры с чужими властителями, иногда правили городами и областями, занимали должности при дворе. Все это удаляло их от их прямых обязанностей; епископов можно было видеть во дворцах, разделявших заботы и развлечения двора, грубого и развратного; можно было видеть их на войне, на охоте, на шумных и бесчинных пирах: но редко видели епископов в их епархиях; почти никогда не являлись они наставниками и пастырями; и народ был оставлен на попечении низшего духовенства, крайне необразованного и угнетаемого и духовными, и светскими властями. Существовало правило, чтобы епископ, хотя однажды в год, объезжал епархию свою для обзора церковных дел, для обучения народа и принятия жалоб, и чтобы потом дела церковные обсуждались на духовных совещаниях, называемых синодами; но это правило соблюдалось плохо, и синоды постепенно перестали созываться, потому что дела церковные стали обсуждаться на совещаниях государственных, где восседали епископы.

На ту среду, в которой епископы франкские вращались, как вельможи и царедворцы, они не имели благотворного влияния, ибо сами заразились ее безнравственностью. Возлюбя богатство и власть, они часто потакали порокам сильных; ради выгод своих часто жертвовали чистотой христианского учения. Алчность к приобретению с самого начала легла темным пятном на Франкском духовенстве; от новообращенных требовалось лишь наружное уважение к Церкви, чаще всего выражающееся одними дарами; им внушалось, что подаянием в Церковь можно загладить грехи и преступления; варварские вожди, которых сама Церковь благословляла на войну и грабеж, щедро делились с Церковью добычей своей: землями и богатствами, добытыми силой и неправдой. Они охотно дарили Церкви поместья и сокровища, «для оставления грехов и спасения души», веруя, по учению наставников своих, что подаянием в Церковь можно купить и прощение прежних преступлений, и право совершать новые. Таким образом богатства текли так обильно в руки духовенства, что некоторые короли были вынуждены запрещать передачу имений Церкви помимо прямых наследников. Но и это распоряжение не имело желаемых последствий. Духовенство, довольно снисходительное к порокам и преступлениям, грозило проклятием и вечными мучениями тем, которые посягали на его имущество, оспаривая его права; и в тяжебных делах богатство оставалось за ним; имущество церковное было более всякого другого ограждено от насилия, столь частого в это время: ибо за ограбление церковного или монастырского имущества духовенство отлучало виновных от Церкви. Следствием всего этого было то, что в конце седьмого века целая треть земель Галлии принадлежала церквам и монастырям. Эти земли были свободны от всяких налогов и податей; приходское духовенство, кроме того, пользовалось десятинным сбором, и короли жаловались иногда, что Церковь сделала их нищими.

Преданность духовенства мирским выгодам имела последствием порабощение Церкви мирской власти. Издавна право выбора лиц на церковные должности принадлежало приходу; соборы по делам церковным должны были созываться епископами; но короли Франкские присвоили себе эти права, и епископы, получавшие от них богатые поместья, не отстаивали прав Церкви. Опираясь на мирские власти, и они в епархиях своих распоряжались самовластно и произвольно, часто попирая законы церковные, собирая себе огромные богатства; и некоторые из них, при всей зависимости от королей, достигали сильного влияния на дела государственные. При этом порядке вещей, сношения с папой по делам церковным почти совершенно прекратились, хотя на словах признавалось его главенство, но на деле Церковь Галлии была от него независима и управлялась произвольно королем и значительнейшими епископами.

Распоряжаясь самовластно делами Церкви, короли могли иногда налагать руку и на имущество церковное. Они продавали за большие деньги епископские места, а в начале восьмого века нанесли решительный и прямой удар богатству церковному. В это время власть королевская была в руках главного вельможи или мера. Мер Карл Мартель (714–741), известный своей победой над Сарацинами, первый наложил прямо руку на огромные богатства духовенства. Находя затруднительным награждать приверженцев своих землями, он стал давать земли не в дар, а в пользование (что называлось бенефициями), связывая с тем обязательство для получившего землю ставить и содержать известное число воинов. Земель свободных уже было немного. Карл Мартель стал раздавать епархии и монастыри своим приверженцам, которые за то обязывались давать из церковных имуществ бенефиции тем, на кого указывал Карл Мартель. Сыновья его еще произвольнее распоряжались церковными имуществами. Зло и бесчинство в Церкви достигло высшей степени; епархии и монастыри раздавались за воинские заслуги грубым, безграмотным воинам, которые, пользуясь доходами с них, нанимали епископов и священников для исполнения обязанностей. Дела церковные пришли в крайний упадок, ибо епископам некогда было ими заниматься; низшее духовенство, состоявшее большей частью из людей совершенно необразованных, было страшным образом угнетаемо епископами. Нередко люди не свободного состояния вступали в духовное звание, ради средств к жизни, и епископы благоприятствовали этому для того, чтобы иметь более власти над подчиненными им лицами. Исчезло всякое уважение к духовному сану; епископы уважались не за звание их, а как богатые и влиятельные люди; а низшее духовенство грубое, безграмотное, алчное, часто развратное, не могло внушать народу ни уважения, ни доверия. Богатые землевладельцы, строившие церкви при своих замках, часто назначали в них священниками рабов своих, и эти несчастные были на положении последних слуг: с ними обращались презрительно и грубо; они служили за столом господ своих, часто смотрели за собаками. Такое духовенство не могло иметь благоприятного влияния на народ, не могло подвинуть его по пути христианского просвещения.

Таково было состояние Церкви в средней Европе, когда явился человек, который должен был иметь сильное влияние на развитие церковной жизни в Германских и отчасти Франкских землях: англичанин Винфрид, более известный под своим иноческим именем Вонифатия.

Он родился в Англии около 680-го года и, с ранней молодости вступив в иночество, стремился к деятельности благовестника; он желал отправиться в Фризляндию, где уже трудилось много благовестников, но не вдруг получил на то дозволение: духовное начальство старалось удержать в Англии ревностного инока, полезного своими учеными трудами; наконец, он достиг желаемого и, оставив знаменитый монастырь Нутшель, отправился в Фризляндию. Но время было неблагоприятное для деятельности проповедников. Фризский король Ратбот достиг некоторых успехов в борьбе с Карлом Мартелем и вследствие этого жестоко гнал веру врагов своих, разоряя церкви и монастыри и преследуя благовестников. Вонифатий был принужден возвратиться в Англию, но через два года вновь явился благовестником в Германии, испросив сперва в Риме благословение папы Григория на труды свои, ибо Вонифатий был горячим приверженцем папы и везде действовал от имени Римского престола. Он проповедовал на берегах Саалы и Некара, в Тюрингене, Франконии и Гессене. Потом, узнав, что в Фризляндии обстоятельства изменились, он опять отправился туда, и три года помогал Утрехтскому епископу Виллиброрду, после чего опять возвратился к своей деятельности в Германии.

Посетив вторично Рим, Вонифатий там торжественно присягнул в верности папе и получил от него, с званием епископа, обещание покровительства, письма к меру Карлу Мартелю и к светским и духовным властям Германии. Но Вонифатий скоро убедился, что от Карла Мартеля нельзя ожидать содействия: и Карл Мартель и придворное духовенство его, привыкшее распоряжаться самовластно делами Церкви, с неудовольствием видели вмешательство в эти дела папы через уполномоченного его.

Вонифатий обратился вновь к Гессену, где рядом с начинавшейся христианской Церковью язычество было еще довольно сильно. Около Гейсмара стоял огромный, вековой дуб, посвященный богу громовержцу, предмет суеверного поклонения народа. Вонифатий срубил священное дерево. Объятые ужасом язычники ожидали, что божество отмстит дерзновенному; но, когда не последовало ничего, они убедились в бессилии мнимых богов своих, и множество народа согласилось принять крещение; разрушенный дуб послужил на постройку малой церкви во имя св. Апостола Петра. Также успешно действовал Вонифатий и в Тюрингене.

Преемник Григория II, Григорий III, еще расширил права Вонифатия и круг его деятельности, предоставив ему, со званием архиепископа и примаса для всей Германии, право надзора за всей Церковью, власть учреждать епархии, избирать и низлагать епископов. Эти права Вонифатий считал для себя необходимыми: твердо веривший с самого начала в законность папской власти над Церковью, он, при более близком знакомстве с состоянием Церкви в немецких и французских землях, еще более убедился в необходимости подчинить ее вполне папе. Подчинение Церкви верховной власти Рима казалось ему единственным средством освободить ее от произвола всяких светских и духовных властей, и упрочить в ней определенное благочиние и единство вероисповедания. Но дело было трудно: почти везде Вонифатия встречали враждебно, власти противодействовали ему, будучи недовольны дарованными ему правами и не признавая их; старо-британские проповедники, рассеянные по всей Германии, везде старались распространять учение, враждебное Риму; некоторые монастыри, давно основанные, считали себя вполне независимыми от всякого начальства и неохотно подчинялись правилам, вводимым Вонифатием от имени Римского престола; но Вонифатий твердостью своей и неутомимой деятельностью умел победить сопротивление; вся деятельность его была беспрерывной борьбой, то с язычеством, то с светскими и духовными властями, то с проповедниками Церкви независимой. Он проповедовал, устраивал церкви, монастыри и епархии, назначая в них деятелей, преданных ему, которые действовали в его духе. В продолжение нескольких лет он основал епископства: Пассаусское, Фрейзингейское и Регенсбургское в Баварии; Эрфуртское в Тюрингене, Вюрцбургское в Гессене; Ейхштатское в Баварском Пфальце. Из монастырей, устроенных им самим, значительным сделался впоследствии монастырь Фульда, вверенный Вонифатием любимому ученику своему, Баварцу Штурму. Этот монастырь сделался училищем высших наук. Ревностно заботился Вонифатий об образовании юношества, заводил училища, сам воспитывал несколько юношей, которые впоследствии сделались его сотрудниками и помощниками.

Из Англии Вонифатий выписывал книги для школ, утвари для церквей; вызывал иноков и инокинь в вновь устроенные им монастыри. Письма его к папе и к приятелю своему, епископу Даниилу Винчестерскому, содержать чрезвычайно любопытные сведения о состоянии Церкви в средней Европе и о затруднениях, встречаемых, ревностным благовестником.

При жизни Карла Мартеля, правившего Францией и частью Германии, Вонифатию трудно было достигнуть какого-нибудь успеха в Франкских землях; но сыновья Карла Мартеля оказались несколько сговорчивее: Карломан, правитель Австразии (восточной части Франкского королевства, с некоторыми областями нынешней Германии), и Пипин, правитель Невстрии (западной части Франции), допустили вмешательство Вонифатия в дела Франской Церкви, в которой беспорядок и бесчиние достигали крайней степени. Вонифатию удалось восстановить синоды или соборные совещания по делам Церковным, которые уже не созывались в продолжение восьмидесяти лет. На первых же таких синодах были устранены некоторые вопиющие злоупотребления; низложены недостойные епископы, утверждены епископы, назначенные Вонифатием; он сам был признан митрополитом Церкви Австразии, и наконец, вся Франкская Церковь признала над собой полную власть папы. Как мы знаем, эта власть давно признавалась на словах, но мало на деле, и духовенство Франкское, под покровительством светской власти, распоряжалось самовластно делами Церкви. И теперь не без сопротивления достигнуто было это признание. Три значительнейшие епископа Франции Руанский, Реймский и Сенский, которым папа прислал омофоры (Pallium) долго не соглашались принять их, видя в этом признание зависимости своей от папы, и еще долее не соглашались заплатить за них. Их сопротивление было, наконец, побеждено настойчивости Вонифатия.

Всего труднее для Вонифатия были отношения к многочисленным проповедникам, трудившимся до него в Германии. Все почти они принадлежали к независимой старо-британской Церкви. Вонифатий, вполне преданный папе и так ревностно старавшийся подчинить всю Церковь его главенству, непременно должен был встретиться с ними враждебно. Их было очень много во всех областях Германии, и они прибрели огромное влияние, ибо трудились ревностно, бескорыстно и вообще народ слушал их гораздо охотнее, чем тех проповедников, которые действовали за одно с властями и вводили христианскую веру под условием подчиненности папе. Проповедники старо-британской Церкви, глубоко огорченные победой Римских начал у себя, надеялись на торжество своего вероисповедания в Германских землях; они долго и упорно сопротивлялись Вонифатию. Они ненавидели тот государственный строй и порядок, который Вонифатий вводил в Церковь; отвергали безбрачие духовенства, Церковную иерархию; клеймили, как суеверие, множество Римских обычаев. Некоторые из них, дошедши до крайности во вражде своей ко всему, что проповедовала Римская Церковь, всегда склонная к внешности, отвергали, как зло, всякий внешний обряд, а некоторые и сами, упорно и суеверно держась обычаев, которые давно уничтожила Церковь, проповедовали учение, весьма близкое к ереси. Между ними и Вонифатием завязалась упорная борьба, но силы были не равные; Вонифатий имел за себя силу и власть; папы не только позволяли, но и повелевали ему действовать со всевозможной строгостью против «Британских еретиков». Осуждаемые на Церковных совещаниях, некоторые из них подверглись заточению и изгнанию, как проповедники: Адальберт, Климент и Виргилий; но все должны были уступить силе Вонифатия, поддерживаемого не только Римом, куда он совершил и третье путешествие, но и под конец всеми местными властями. Начала Церкви независимой были на время побеждены и в Германских землях.

Вонифатий перед окончанием своих сорокалетних трудов увидел Церковь устроенную, с твердыми правилами благочиния, и подчиненную папскому престолу. Побеждено было сопротивление Галликанских епископов; низложено старо-британское исповедание. Надзирая за основанными им епископствами по всей Германии, Вонифатий сам долго не имел определенной епархии и только перед кончиной своей был назначен архиепископом Майнца. Как пример образа жизни некоторых Франкских епископов того времени, укажем на предместников Вонифатия в этой епархии. В правлении Карла Мартеля она была занимаема одним из полководцев, женатым и отцом семейства. Архиепископ-полководец этот был убит на войне; и Карл Мартель, желая оказать помощь осиротевшему семейству, передал епархию старшему сыну умершего. Гевильлиб, новый епископ, был воин, как и отец, и на следующий же год отправился в поход. Горя желанием отмстить за смерть отца, он зазвал к себе на совещание того, от руки которого пал отец, и собственноручно, предательски, убил его. Такие поступки не были редкостью между тогдашними епископами. Вонифатий, однако, настоял на том, чтобы Гевильлиб был низложен.

Вонифатий испросил у нового папы Захария право (обещанное ему еще Григорием III) при жизни избрать себе преемника и передать ему звание архиепископа Майнцского и примаса Германии. Не охотно согласился на это папа, боясь, как бы обширная Германская Церковь, с примасом во главе ее, не сделалась впоследствии независимой; но отказать Вонифатию было невозможно, и ученику и соотечественнику своему Лулле он (754) передал и звание, и права свои.

Чувствуя близость смерти, Вонифатий пожелал посвятить последние дни и последние силы свои тому делу, которым начал деятельность свою, – благовествование языческим Фризам. Их было еще много, несмотря на труды стольких благовестников.

В сопровождении пятидесяти сотрудников, по большей части иноков, старец спустился вниз по Рейну, переехал Зюйдерзе и расположил шатры свои на берегу реки Дорны. Отсюда он обходил окрестную страну, призывая язычников ко спасению через Иисуса Христа. Несколько тысяч людей крестились. Вонифатий с сотрудниками возвратился к шатрам своим, повелев новообращенным в назначенный день придти для совершения над ними миропомазания. В этот день, 5-го июня 755-го года, он рано по утру услышал шум приближавшейся толпы, и радостно вышел ей на встречу, думая, что это его новообращенные чада; но то была толпа вооруженных язычников, решившихся отмстить благовестникам за поругание богов своих. Товарищи Вонифатия взялись было за оружие, но он остановил их. «Будьте тверды в Боге, тверды духом», сказал он им; «уповайте на Господа: не бойтесь тех, которые могут убить тело». Подняв над головой святое Евангелие, старец спокойно принял смертный удар и предал душу Богу. Ему было 78 лет. Сотрудники его тоже положили жизнь за веру. Останки Вонифатия были перенесены в любимый его монастырь Фульдский, а дело между Фризами продолжал успешно ученик его, Григорий, присоединившийся к нему с 14-ти летнего возраста и полный горячей ревности к вере.

Очень различно судят о деятельности Вонифатия; между тем как одни благоговеют перед ним, как перед основателем Германской Церкви, и считают его деятельность вполне благотворной, – другие укоряют его за то, что он много способствовал к усилению власти папской и, стремясь к внешнему благоустройству Церкви, подавил в ней много добрых начал, внесенных прежними проповедниками; но все признают в нем полную искренность, бескорыстие и самоотвержение, все удивляются его непреклонной силе воли, обширному практическому разуму и совершенной преданности предпринятому делу. Все это, конечно, дает ему право на звание Апостола, Германии, хотя, как мы видели, он и не был первым благовестником в этих землях. Страшные беспорядки в Франкской Церкви, произвольное вмешательство в ее управление светских властей, упадок христианского просвещения, конечно могли дать ему повод предполагать, что под управлением духовной власти Рима лучше сохранятся и разовьются те духовные начала, на которых основана Церковь; сам Вонифатий искренно и деятельно заботился о просвещении вверенных ему людей, об уничтожении беспорядков и злоупотреблений, вкравшихся в Церковь; сильно действовал против продажности должностей, небрежности духовенства к обязанностям своим; и, при глубоком уважении к Римскому престолу, смело говорил папе против злоупотреблений, дозволяемых им. Но Рим уже вступил на ложный путь, стремясь к внешней силе; и с каждым годом деятельность Римской Церкви все более и более удалялась от истинно-христианских начал: благовествование язычникам все более и более принимало характер покорения их власти папской. Признание папской власти было, по-видимому, путь к водворению христианской Церкви, но, в сущности, делалось главной целью, для которой забывалось об истинном просвещении страны. Строились церкви, монастыри, и затем страна считалась христианской страной, между тем как народ только принял крещение и слушал богослужение, но весьма мало знал о вере, особенно же потому, что Римская Церковь везде вводила Латинское богослужение, не переводила на народный язык Священного Писания. Как исключение, немногие ревностные проповедники считали нужным ознакомиться с языком страны и перевести для новообращенных самые необходимые молитвы. Таков был характер деятельности Римских благовестников в продолжение восьмого и девятого века, когда власть папы быстро возросла, благодаря разным благоприятным условиям и на Западе, и на Востоке, как мы увидим далее.

Ученик Вонифатия, Лулла, наследовал его права, но оказался менее, чем он, предан папскому престолу. Папы смотрели на него с недоверием, старались стеснить данные ему права; и впоследствии другие епархии: Кельн, Зальцбург, Пассау, были сравнены в правах с Майнцом, хотя Майнц продолжал пользоваться наибольшим уважением.

Упорнее других немецких племен отстаивали Саксонцы свою старую веру и свою независимость. И у них положили начало Английские благовестники, и первые из них, два Егберта, положили жизнь за веру; затем в продолжение многих лет Франки старались покорить Саксонцев и принудить их к принятию крещения, но напрасно; Вонифатий, часто доходивший до самых границ их, ничего не мог сделать между ними, и только в последних годах восьмого века последовало их обращение, если можно назвать обращением введете христианства силой меча. Это было уже во времена Карла Великого, который упорно боролся с Саксонцами; за войсками его шли священники и иноки, которые совершали крещение над побежденными, рубили их священные деревья и дубравы и ставили церкви; но Саксонцы ненавидели христианство, как веру врагов своих, и всякий успех воинственного вождя их Виткинда имел последствием гонение на христианских благовестников. Тогда разрушались церкви, убивались священники и восстановлялись идолы. Такие действия вызывали страшные возмездия; однажды Карл велел предать смертной казни до 4500 Саксонцев. Наконец, в последних годах VIII-го века, после тридцатилетней борьбы, Саксонцы были окончательно побеждены; их главные вожди приняли крещение, и по всему краю были разосланы священники и иноки. Много было выстроено церквей, основано несколько епархий; новообращенные были обложены десятинной податью в пользу духовенства; но многие еще довольно долго оставались втайне идолопоклонниками и, только называясь христианами, ничего не знали о новой вере; Карл издавал самые строгие законы; назначалась смертная казнь тем, кто не соглашался принять крещение; тем, кто, приняв его, совершал втайне языческие обряды; тем, кто сжигал церкви. Такие меры свидетельствуют о неискренности обращения и, конечно, вредили распространению истинной веры.

Карл Великий старался и далее ввести христианство между Аварами, которых победил в Паннонии, и между разными племенами Славянскими, граничившими с Немецкими, как Хорутанами и Моравами. Заботился об этом и Зальцбургский епископ Арно; но успеха было мало. Христианская вера, проповеданная на непонятном народу языке, не утверждалась и не распространялась; но папы считали страну своей и христианской, как скоро были основаны в ней церкви и епархии. Мы далее расскажем о начале Церкви в этих странах.

Остается нам сказать несколько слов о Церкви в Испании. Там с половины пятого века господствовали арианe Вест-Готы; но они не преследовали народ за Никейское вероисповедание, и мало по малу сами обращались. В конце шестого века представляется первый известный случай мученичества. Царевич Ерменгельд, воспитанный в арианстве, был обращен к истине увещаниями юной супруги своей и Севильского епископа Леандра. Но строгость отца, короля Леовигильда, и в особенности оскорбления, которым супруга его подверглась от свекрови, до того раздражили его, что он с оружием восстал на отца. Он был побежден и заключен в темницу; король предлагал ему прощение и свободу, если он согласится отречься; но Ерменгельду вера стала дороже жизни; он остался тверд в исповедании своем, терпеливо перенес страдания и заточение и умер мученической смертью. Память его совершается Церковью 1-го Ноября. Вскоре по его смерти, Рекаред, второй сын Леовигильда, наследовав отцу, обратился к истинной вере; и арианство пало в Испании (586).

В конце же шестого века совершилось в Испании событие, которое должно было иметь печальные последствия. Духовенство Испанское, заразившиеся духом властолюбия и нетерпимости, мало сносилось с остальной Церковью; оно часто издавало против иноверцев страшные, кровавые законы, несогласные с духом христианства, искало преобладания в делах государственных. На соборе, бывшем в Толеде, оно решилось самовольно сделать изменение в Символе веры, что было воспрещено третьим вселенским собором. Еще недавно, на 5-м соборе, император Юстиниан сильно настаивал, чтобы в Символе, вместо девы Марии, читали Приснодевы Марии; но отцы собора единодушно отвергли это предложение, не считая себя в праве нарушить постановление Вселенского собора. Между тем на Толедском собора, в 589-м году, Испанские епископы, имея в виду недавно низложенное арианство сделали несколько нововведений в богослужении; по образцу восточного обычая ввели в употребление частое повторение славословия Пресвятой Троицы, громогласное чтение Символа веры перед совершением таинства Евхаристии, и, в укор арианам и думая тем возвысить достоинство Сына Божия, они прибавили в Символе, что Дух Святой исходить и от Сына (filioque). В это время смут и волнений, когда Церкви сносились между собою редко, на это событие не обратили должного внимания. Но оно отозвалось позднее важными последствиями.

Между тем как на Западе свет веры истинной озарял новые страны, на Востоке христианство подвергалось опасности погибнуть совсем: со всех сторон появлялись сильные враги, а держава восточных императоров, покровителей Церкви, видимо слабела от внутренних и внешних невзгод.

Мы остановились на бедственной кончине императора Маврикия (602). Краткое царствование злодея Фоки подготовило империи много новых смут и бедствий. Он был ненавидим в Константинополе, где злодеяния его возбуждали общее негодование; Константинопольский патриарх Кириaк смело укорял его за убийство Маврикия. Фока возненавидел Святителя и стал оказывать величайшее расположение Римским епископам, Григорию, и за ним Вонифатию III, которые оба писали ему льстивые письма. Вонифатий решился воспользоваться этим обстоятельством к возвышению своего престола, и обратился к Фоке с просьбой объявить Церковь Римскую главой всех Церквей, обещаясь за это покорить ему всю Италию. Фока согласился; послал в Рим богатые дары, дал епископу Римскому исключительное право именоваться вселенским и повелел считать Римскую Церковь главой всех Церквей. Это постановление дало повод папам еще упорнее отстаивать власть свою над всеми епископами, но оно не было признано на востоке Церковью: ибо только собор, а не царь, имел бы право законно делать подобные постановления. Папы стали требовать повиновения от восточных Церквей и, недовольные их сопротивлением, возбуждали мятежи; папа Агафон требовал, чтобы все постановления Римской Церкви принимались за правила, утвержденные словами Апостола Петра, но эти притязания встречали сильный отпор; даже на Западе епископы Аквилейские, Лонгобардские, Истрийские и Равеннские равняли себя с Римским.

Обрушилась на империю и новая беда: Хазрой, царь Персидский, под предлогом отмстить за убиение Маврикия, объявил войну империи; успехи его были быстры; вскоре большая часть Сирии перешла в его власть. Между тем Фока был свергнут с престола и убит (610), и на его место возведен Ираклий; но война не прекратилась, ибо месть за Маврикия была только предлогом, а не истинной причиной войны. Хозрой ненавидел христианскую веру и желал истребить ее; он всенародно провозглашал, что согласится на мир лишь под условием, чтобы христиане отреклись от веры своей и дали клятву покланяться солнцу. Он завладел Палестиной; из Иерусалима, взятого приступом, увез честный крест Господень (614) и пленного патриарха Захарию; покорил Египет, Ливию, почти всю малую Азию; после долгой осады взял Халкидон и расположил победоносные войска свои в виду самого Константинополя.

Во все это время христиане ужасно страдали; Хозрой преследовал их жестоко в покоренных областях. Иудеи, покровительствуемые им, давали полную волю ненависти своей к христианам и совершали страшные злодеяния. В Антиохии они предавали их огню и мечу, в Палестине выкупили из плена до 90 000 христиан и замучили их. Как всегда, во времена тяжких бедствий, оказалось множество подвигов твердости, милосердия и христианского самоотвержения: Антиохийский патриарх Анастасий скончался на костре за веру свою; патриарх Александрийский, Иоанн Милостивый, явился утешителем всех страждущих. Он в Александрии давал убежище несчастным, выкупал пленных, сам ходил за больными и ранеными, посылал щедрое пособие в Иерусалим на возобновление разрушенных храмов. Вся жизнь святого Иоанна была служением Богу и ближним; со дня посвящения своего в патриархи он выдавал ежедневное пособие 7500-м бедным. Твердо надеясь на милость Божию, он не опасался истощения казны своей, и Господь действительно оправдывал его упование Своей постоянной помощью. Персы завладели Александрией, и тогда святой патриарх отправился в отечество свое, Кипр. Во время пути Ангел возвестил ему о близкой кончине словами: «Царь царей зовет тебя к Себе!» Патриарх радостно предал душу Богу.

Между тем империя находилась уже почти на краю гибели; большей частью областей ее завладели Персы; с другой стороны, воинственное племя Аваров, опустошив Паннонию, Оракию, Италии, угрожало Константинополю. Столица, лишенная обычных подвозов хлеба из Египта, терпела ужасы голода; казна была истощена долгой войной и внутренними беспорядками управления. Ираклий упал духом и, отчаиваясь в спасении, решился удалиться в Африку и предоставить империю судьбе ее. Но этому недостойному решению воспротивился патриарх. Он напомнил Ираклию об обязанностях царя, и в церкви святой Софии взял с него клятвенное обещание жить и умереть с теми, которых Господь поручил ему; народ высказал готовность обороняться до последней крайности. Мужественная твердость патриарха и народа нашла отголосок в душе Ираклия; в нем пробудилась бодрость духа, и после одиннадцати лет бесславного царствования он вдруг явил себя героем. Собрав последние силы, он смело перенес войну в самые владения неприятеля и, рядом блистательных подвигов, в шесть лет возвратил все утраченные области, сокрушил владычество Персов, отбросил Аваров за Дунай и восстановил величие и честь империи. Сам царь, во главе полков своих, сражался как простой воин и, вместе с воинской славой, стяжал и другую, лучшую славу милосердием к пленным, умеренностью и кротостью после торжества. Хозрой искал спасения в бегстве; но был убит по повелению восставшего против него сына, Сироя, который послал просить Ираклия о мире. Мир, славный для империи был заключен, и Ираклий был радостно и торжественно принять народом в Константинополе, как спаситель империи. По случаю счастливого окончания войны с Персами и Аварами была составлена в Царьграде Георгием Писидой, диаконом великой Церкви, благодарственная песнь Богоматери, которую впоследствии, вероятно в IX веке, положено читать на пятой неделе великой Четыредесятницы, в субботу.

Другое мирное торжество ознаменовало и следующий 628-й год. Иерусалиму был возвращен честный крест Господень, который с 614-го года пребывал в Персии. Там чудодейственная сила его служила к распространению христианства. Возвращение честного древа Креста, патриарха Захарии и всех пленных христиан было одним из условий мира. Ираклий для этого торжества поехал в Иерусалим. Духовенство и народ вышли к нему на встречу, держа в руках пальмовые ветки и громко приветствуя его. Царь был облачен в порфиру; золотой венец сиял на голове его; он захотел сам возвратить Иерусалиму его святыню и, приближаясь к городу, взял на ремена честный крест. Но тут совершилось чудесное событие: в воротах на Голгофе крест был остановлен невидимой силой, и ангел, явившись патриарху Захарии, сказал ему: «Не так нес Господь святый крест сей». Патриарх сказал царю: «Государь, не в пышной одежде царской следует тебе нести крест, который ради нас обнищавший Спаситель нес на плечах Своих в смирении и унижении». Ираклий тотчас же снял с себя венец и багряницу, и в бедной одежде, с открытой головой, внес беспрепятственно святой крест в Иерусалим. Патриарх поставил крест на прежнее место, при молитвенных восклицаниях всего народа.

Недолго империя наслаждалась миром. В то самое время, как Ираклий торжествовал победу над Персами, маленький город на границе Сирии был ограблен Сарацинами, которые изрубили отряд, посланный против них. Это событие не возбудило особенного внимания: Сирия и соседние страны привыкли издавна к опустошительным набегам Сарацин; но эта шайка была предвестницей других мощных сил, которые должны были покорить себе полмира. Она состояла из последователей Магомета. Вскоре за тем к Ираклию прибыло от Магомета посольство, убеждавшее его принять Ислам. Так называлось новое учение, основанное лжепророком, явившимся в Аравии.

Аравия, знойная страна, составляющая полуостров, который омывается Персидским заливом, Океаном и Черным морем, и лежащая между Персией и Сирией, была отчасти заселена потомками Измаила; под различными названиями Измаильтян, Агарян, Аравитян и Сарацин, они были страшны для всех окрестных стран. Над потомством Измаила исполнилось в точности библейское предсказание: «Руки его на всех, и руки всех на него». Измаильтяне жили войной и грабежом; мужественно отражали они всякую попытку на их независимость, и с дикой, неудержимой отвагой нападали на соседние народы, грабили города и деревни и делили между собой добычу. Опустошительные набеги их наводили ужас на пограничных жителей; Сарацины не щадили никого; ничто не могло укрыться от их алчности: даже бедные христианские подвижники, жившие лишь для Бога и не имевшие никаких земных богатств, подвергались часто их нападениям; Сарацины разоряли их мирные обители и часто предавали смерти беззащитных, святых старцев. Трудно сказать, в чем именно состояла вера Аравитян: отчасти сохранились между ними древние предания и обычаи евреев; многое было заимствовано от Персидских магов, от древних Халдеев, и с недавнего времени некоторые правила христианской нравственности проникли к ним частью через христианских подвижников, частью через несторианских проповедников. Они покланялись светилам небесным: имели особенное благоговение к древнему храму в Мекке, Каабе, основание которого приписывали Аврааму. В этом храме находилось до 360 идолов и черный камень, спадший будто с неба, был предметом поклонения арабских пилигримов.

Около 570-го года родился в Мекке, в уважаемом племени Корейшитов, основатель новой веры, Магомет. Он в молодости сопровождал торговые караваны, а с 610-го года стал выдавать себя за пророка, получившего будто через Архангела Гавриила небесные откровения. Магомет был умен, хорош собой и красноречив; от богатой жены он получил большое состояние, которым щедро помогал нуждавшимся, и вскоре прибрел довольно много учеников и последователей. «Бог един и Магомет пророк Его» – вот первоначальное основание его учения. Он, впрочем, говорил, что призван не основать, а восстановить веру Ноя, Авраама и других пророков, искаженную будто иудеями и христианами; Иисуса Христа он почитал за великого пророка. Магомет предлагал учение свое в кратких изречениях, которые, будучи впоследствии собраны, составили книгу Алкорана. Он сохранил много иудейских обычаев и предписывал некоторые правила христианской нравственности: милостыню, посты, частую молитву; дозволял многоженство, обещал правоверным рай и вечные наслаждения и, как к делу святому, призывал их к распространению ислама и искоренению врагов Божиих, то есть христиан и идолопоклонников. Магомет подвергся преследованиям от властей, и в 622-м году принужден был бежать из Мекки в Медину. Это бегство принято последователями его за начало их летоисчисления, агиру. В Медине Магомет нашел уже множество последователей; он умел внушить им безграничное доверие и горячую привязанность к себе; умел направить воинственный пыл аравитян к делу, которое представлял им делом священным; учил их презирать опасность и смерть, представляя им, что определенной каждому судьбы миновать нельзя. Вскоре он завладел Меккой, а потом и вся Аравия признала его учение и власть. В лице своем он соединял власть и духовную и гражданскую.

Когда император Ираклий отверг предложение принять ислам, Магомет с значительными силами пошел на него войной. Он умер в 632-м году, но войну; продолжал преемник его Абубекр, первый калиф, или наместник пророка. Успехи Абубекра и наследника его Омара были так быстры, что в восемь лет Ираклий опять утратил почти все области, им же возвращенные империи. В Сирии, Египте, Палестине распространилось учение Магомета и все эти страны признали власть калифа. В 637-м году Омар осадил Иерусалим; жители защищались четыре месяца с отчаянным мужеством, но принуждены были сдаться. Святой патриарх Софроний вел переговоры и сдал город Омару под условием, чтобы были сохранены в целости гроб Господень и христианские храмы. Это условие было соблюдено, на месте же, где стоял храм Соломона, Омар заложил мечеть: так называется молитвенный дом магометан. В продолжение седьмого века калифы распространили власть свою в Персию, Армению, Каппадокию, Кипр, Родос и часть Африки, но потерпели неудачу, осаждая Константинополь, и принуждены были платить дань Греческой империи; это было при императоре Константине Погонате. Считая святой обязанностью своей распространение ислама, калифы после победы требовали от побежденных признания Магомета пророком; налагали на них дань, от которой освобождались лишь те, которые соглашались принять ислам; часто подвергали христиан преследованиям и тяжким истязаниям, ругались над верой их, упрекали их в многобожии и идолопоклонстве, ссылаясь на то, что они поклоняются Святой Троицы и чествуют иконы. Во многих странах христианство очень оскудело, а с этим вместе падало и просвещение: разрушались школы и библиотеки; есть известие, что калиф Омар, овладев Александрией, велел сжечь тамошнюю библиотеку, самую значительную в мире (638). «Если эти книги содержат, то же, что Коран, то они не нужны, говорил он; если же другое, то они вредны». Рассказывают, что в продолжение шести месяцев топили городские бани драгоценными рукописями Александрийской библиотеки, основанной Птоломеем почти за триста лет до Рождества Христова.

Преследуя христиан, победители оказывали покровительство различным еретическим сектам несториан и монофизитов в Египте, Сирии и Месопотамии. Это покровительство не относилось к вере их; но еретики, ненавидевшие православных, которых называли общим именем мельхитов (исповедующих веру царя), оказывались полезными союзниками и верными подданными магометан.

Во все это время внешних невзгод не прекращались и внутренние смуты, возбуждаемые богословскими спорами, еретическая секты продолжали враждовать и между собой, и против православных. Император Ираклий вступился в спор и еще более запутал его. Думая примирить монофизитов с православными, он по совету Константинопольского патриарха Сергия, издал повеление (630) признавать во Христе при двух естествах одну Божественную волю. Это произвело сильное волнение; патриарх Александрийский Кир, согласный с новым учением, подтвердил его на поместном соборе; папа Гонорий тоже пристал к нему; но иерусалимский патриарх Софроний, славный мудростью и ученостью, убедительно доказывал, что новые лжеучителя, которые стали известны под именем монофелитов (единовольники), проповедуют то же, что и монофизиты, и на соборе осудил это лжеучение. Ираклий прибегнул опять к очень неудачной мере. Он обнародовал изложение веры, которым повелевалось без всякого рассуждения и спора признавать одну волю во Христе. Споры не утихли, а усилились. Смелым и красноречивым противником монофелизма явился игумен Максим, очень уважаемый в Константинополе. Он был знатного и богатого рода и в молодости занимал важную должность при дворе, потом вступил в монашество и посвятил себя вполне молитве и ученым трудам.

Внук Ираклия, Констанций, следовал примеру деда своего и в 648-м году обнародовал указ, известный под именем образа веры, в котором запрещал рассуждать о спорном вопросе. Но споры не умолкали; начались по местам гонение против ослушников царского веления; епископы-монофелиты объезжали области, дабы распространять учение свое, и вербовали себе приверженцев то увещаниями, то силой. Тогда Максим, оставив Константинополь, поехал в Италию и Африку, чтобы противодействовать успехам лжеучения. Он имел жаркие прения с монофелитами и нашел себе союзника в Римском папе Мартине, который, созвав собор в Латеране, предал анафеме новую ересь и указы, поддерживавшие ее. Когда об этом узнал император, то послал в Рим схватить Мартина. Папу привезли в Константинополь и, обвинив в вымышленном преступлении, били и мучили его и, наконец, отправили в заточение в Херсонис, где святой страдалец скончался, не изменив истине.

Такая же участь ожидала и Максима. Его с двумя учениками привезли в Константинополь и заключили их в темницы, где они претерпели всякого рода страдания и лишения, но остались непреклонны. Тогда обвинили Максима в измене и послали его во Оракию в заточение. Максим переносил гонение с кротостью и твердостью духа истинного христианина. «Благодарю Бога, восклицал он, что страдаю за вымышленные преступления: да омоются этим вольные прегрешения мои». Через некоторое время возвратили Максима; так как он пользовался всеобщим уважением, то приверженцам монофелизма было крайне желательно склонить его к общению с ними: это могло послужить к утверждению их учения. Употребляли всевозможные меры, чтобы выманить у него согласие: и увещания, и лесть, и угрозы, но все осталось тщетно. Максим был непоколебим; не успев склонить его к соглашению, убеждали его по крайней мере молчать о вере своей.

– Молчать об истине все то же, что отвергать ее, отвечал он.

– Нам дела нет до твоих убеждений, говорили ему; в сердце веруй, чему хочешь, только молчи.

– Господь велит не одним сердцем, но и устами исповедать Его, возразил Максим; святой Апостол говорит: «сердцем веруется в правду: устами же исповедуется во спасение».

Когда убедились, что увещания тщетны, прибегнули к пыткам. Максим с твердостью перенес ужаснейшие истязания; мучили, били его, наконец отрезали ему язык и правую руку, и вместе с учеником, Анастасием, делившим его страдания, отправили его в страну Скифскую. Ученик его умер дорогой, а святой Максим томился три года в заточении, терпя всевозможные лишения. Он скончался в 662-м году. Церковь благоговейно чествует память преподобного Максима Исповедника. Он оставил несколько сочинений, в которых выражаются твердая вера и горячая любовь к Богу и ближним.

Насилия и гонения, конечно, не привели к миру, и открылась необходимость решить вопрос Вселенским собором.

В 680-м году, при императоре Константине Погонате, был созван шестой Вселенский собор, третий Константинопольский. В нем участвовали 170 отцов; после долгих прений было положено: признавать в Иисусе Христе без смешения и разделения две воли, сообразно двум естествам. По истечении 11-ти лет собор вновь открыл заседания свои в царских палатах, называемых Трулльскими; оказывалось необходимыми пересмотреть некоторые правила, касавшиеся церковного благочиния. Повторив осуждение монофелитов и в том числе папе Гонорию, собор принял за закон церковный 85 правил Апостольских, правила Вселенских соборов и семи поместных. Этот собор называется Трулльским и тоже пятым-шестым, потому что был как бы дополнением пятого и шестого.

На шестом соборе участвовал, как один из ревностных защитников истины, св. Андрей Критский, синкелл (домашний секретарь) Иерусалимского патриарха. Впоследствии он был архиепископом на острове Крите, и славился благочестием и усердием к вере. Ему Церковь обязана великим Каноном покаяния, который читается в первые дни великого поста и известен под его именем.

В начале восьмого века император Филиппик хотел было опять восстановить монофелизм и, на беззаконном соборе осудив шестой Вселенский собор, повелел удалить из храмов изображения святых отцов, участвовавших на нем. Это повеление произвело всеобщее негодование; в Риме вспыхнул мятеж, в Константинополе громко роптали, и Филиппик вскоре после этого лишился престола.

Монофелиты, не покорившиеся решению Вселенского шестого собора, собрались на горе Ливане около монастыря Марона, одного из епископов их, и приняли название маронитов, под коим существуют и доныне.

В восьмом веке Сарацины распространили свои завоевания и покорили окончательно Африку, где в очень скором времени почти совсем сокрушили христианство, уже давно слабевшее от беспрестанных волнений донатистов, гонений Вандалов и других причин. Магометане налагали на побежденных дань, от которой можно было освободиться лишь принятием ислама; и уже к концу восьмого века дань не взималась с Африки, потому что весь народ принял закон завоевателей. Страна Киприана и Августина вместе с верой утратила и христианское просвещение; дикость и невежество быстро распространились в областях, где некогда процветали вера и науки. Те, которые еще оставались христианами, хранили втайне веру свою. Впоследствии малое число африканских христиан, приняв некоторые обычаи магометан, стали называться мозарабами.

Из Африки Сарацины распространили власть свою и на близкую Испанию, находившуюся тогда под владычеством Вест-Готов. Предательство одного готского вождя, Юлиана, помогло им. Юлиан, оскорбленный королем Родригом, сам призвал Сарацин в Испанию и помог им завладеть краем. Нашлись и другие условия, благоприятные для завоевателей: король не пользовался доверием и любовью подданных; народ, изнеженный и развращенный, был равнодушен к судьбе страны; духовенство заботилось лишь о власти и выгодах; многочисленные жиды, жившие в Испании, раздраженные жестокими гонениями, готовы были содействовать чужим пришельцам. Испания покорилась безсловно, почти без сопротивления; архиепископ Толедский и сыновья бывшего, низложенного короля Витицы были в числе предателей и изменили гражданскому долгу. Король Родриг прибыл на поле битвы в богатой колеснице, в пурпуровой мантии и золотом венце; но скоро искал спасения в бегстве, и погиб в болотной грязи близ Гвадалквивира (711). Сарацины послали голову его в Дамаск. «Такова, писал один из историков их, судьба вождей, которые удаляются с поля битвы». Очень малое число народонаселения Испании, не покорившиеся Сарацинам, отстаивало независимость свою в одной области Астурии, под начальством Пелагия. Христиане получили от победителей право хранить свою веру и совершать богослужение, но за это должны были платить дань, и многие признали Магомета.

Завоеватели Испании возмечтали покорить себе и соседнюю страну, Францию. Они завладели некоторыми южными областями; но в 732-м году, в полях Пуатье, претерпели сильное поражение от Карла Мартеля, что и остановило на время успехи их на Западе; на Востоке они терпели неудачу лишь при стенах Константинополя, который дважды осаждали без успеха, но Египет, Сирия, Палестина, были покорны власти калифов, живших в Дамаске. Быстро падало просвещение в странах, доселе славных своим образованием: калифы, даже те, которые не возбуждали явного гонения против христиан, преследовали христианское образование, думая тем достигнуть своей цели. Так калиф Авдала под смертной казнью запрещал христианам учиться; он думал этим пресечь их богослужение, которое совершалось по книгам. Впрочем, это было не везде. Впоследствии сами Сарацины стали успешно заниматься науками. Так, в Испании калифы Кордобские были покровителями искусства и науки.

В то самое время, как Церковь страдала от магометан, на нее вдруг поднялась новой грозой безумная ересь иконоборства, которая свирепствовала в продолжение почти ста лет и произвела сильнейшее смятение на Востоке.

Как мы видели, магометане беспрестанно укоряли христиан в идолопоклонстве: говорили, что они отпали от древнего благочестия, поклонения одному истинному Богу, и стали покланяться трем богам и боготворить идолов: так звали они святые иконы. Иудеи, радуясь всякому случаю оскорбить христиан, усердно повторяли это последнее обвинение. Может быть, при упадке духовной жизни и образования, икона, издавна предмет благоговейного поклонения для каждого христианина, в темном народе и делалась иногда предметом обожания, но против всякого суеверия, против всякого уклонения от истины всегда восставали словом святые отцы Церкви; теперь же императоры задумали уничтожить священный обряд властью и силой.

Император Лев Исаврянин (717–741), прославленный воинскими подвигами против магометан, возмечтал через уничтожение икон очистить от суеверия Церковь и обратить к христианству магометан и иудеев. Патриарх Константинопольский, святой Гермоген, с которым царь советовался, объяснял ему истинное значение иконопочитания и, наконец, объявил, что ни царь, ни патриарх не имеют права изменять обычаи Церкви, и что он скорее согласен умереть, чем содействовать беззаконному делу. Царь не послушался возражений патриарха и в 728-м году издал указ, воспрещавший употребление икон в церквах и домах. Доблестный патриарх отказался от своего сана и, претерпев оскорбления, поношения, даже побои, был изгнан из Константинополя; он скончался в изгнании, в глубокой старости, оставив несколько замечательных сочинений. На его место был назначен Анастасий, во всем покорный царю.

Вслед за указом царь повелел вывести из храма и домов иконы и сжечь их на торжище. Это произвело в народе сильное волнение и негодование. Над вратами царского двора стояло еще со времен Константина Великого изображение Спасителя, которое теперь, велено было уничтожить. Присланный от царя военный чиновник, приставив к стене лестницу, стал исполнять царское веление; напрасно толпа мужчин и женщин, окружив его, со слезами умоляла не трогать святого изображения, предмета благоговейного поклонения всего народа; воин вместо ответа ударил по нему молотом. Тогда исступленные женщины опрокинули лестницу: воин убился до смерти; вспыхнул мятеж, который был усмирен лишь силой оружия; множество людей подверглось смертной казни, но весь народ считал их мучениками за святую истину и чествовал память их. Царь, раздраженный сопротивлением, стал прибегать к самым строгим мерам: изгнание, лишение имущества, заточение, пытки и казни, – все было употребляемо против почитателей святых икон; он повелевал разрушать училища, в которых наставники не принимали его мнения касательно икон; сжег в Константинополе, вместе с огромной библиотекой, и двенадцать человек библиотекарей, оттого, что один из них указал в рукописях мнения, противные иконоборству. Эти неистовые меры только воспламеняли страсти, ожесточали народ против правительства, и волнение росло с каждым днем.

Оно сообщалось и всем областям, куда достигали указы царские. Некоторые епископы, из угодливости царю, исполняли его повеления, которые везде возбуждали народное негодование; но нашлись и такие епископы, которые с твердостью отстаивали древние обычаи и права Церкви. Папа Григорий II осудил в Риме ересь иконоборческую и написал к царю письмо, в котором резко укорял его за его поступки. Лев решил низложить папу, но весь народ Римский восстал за своего святителя. Волнение сообщилось всей Италии; негодование было так сильно, что народ во многих городах разрушил царские изображения и готов был провозгласить нового императора и идти войной на Исаврянина. Тогда папы Григорий II и Григорий III остановили сбор податей с итальянских подданных императора.

На Востоке сильнейшим защитником иконопочитания явился Иоанн Дамаскин, славный во всем христианском мире благочестием, ученостью и красноречием. Получив с детства прекрасное образование от Калабрийского инока Космы, которого его отец выкупил из плена, Иоанн сделался впоследствии правителем города Дамаска и пользовался полным доверием калифа. Как только дошли до Дамаска вести о действиях императора против икон и их почитателей, то Иоанн написал к Константинопольской Церкви несколько посланий, в которых с силой и красноречием защищал право христиан изображать воплотившегося Христа и покланяться изображениям Спасителя и Святых Его, нисколько не впадая этим в идолопоклонство. Послания его произвели в Константинополе сильное действие и ободрили православных. Тогда император, чтобы отмстить Иоанну, оклеветал его перед калифом, послав сему последнему подложное письмо, в котором Иоанн будто бы предлагал предать ему Дамаск. Калиф, поверив клевете, велел отрубить у Иоанна правую руку и лишил его сана. Чудесной помощью Пресвятой Богородицы отсеченная рука срослась с суставом своим; невинность Иоанна обнаружилась, но он отклонил от себя почести, которые калиф предлагал ему, и, оставив Дамаск, провел остальную жизнь в строгом подвижничестве в Лавре святого Саввы.

Гонение на иконы еще усилилось при наследниках Льва Исаврянина. Сын его, Константин V Копроним, созвал в 754-м году беззаконный собор из единомышленников своих, которые осудили, как идолопоклонство, всякую честь, воздаваемую иконам, и сравнили почитателей икон с приверженцами Ария, Нестория и Евтихия. Преследовалось тоже, как опасное суеверие, иночество, чествование Божией Матери и Святых и поклонение святым мощам. На внутренних стенах церквей стирали изображения Евангельских событий и заменяли их изображениями деревьев, охоты и т. п. Тридцати-пяти-летнее царствование Константина было для христиан страшным испытанием: казни не прекращались; но православные громогласно заявили, что хотят лучше перенести всякого рода мучения, нежели не почитать Господа и Святых Его в их изображениях. Множество христиан запечатлели веру свою мученической смертью. Св. Андрей Критский (его не должно смешивать с епископом того же имени, сложившим Канон покаяния), отшельник всеми уважаемый, был побит каменьями за то, что смело обличал царя в неправомыслии и жестокости. Святой Стефан Новый, игумен Авксентьева монастыря, был тяжко замучен и сослан в заточение, обитель его была разорена, но ничто не могло победить его твердости, и он был предан смерти. Но, как всегда, бывает в таких случаях, жестокое гонение только воспламеняло усердие верующих. Весь народ оказывал величайшее уважение гонимым епископам; темницы узников за святые иконы делались молитвенными храмами, в которых народ толпился, прося благословения у страдальцев, между тем как он отвращался от епископов-иконоборцев, которые за угодливость царю получали от него дары и почести. Иконы, изгоняемые из домов и храмов, были тем более чествуемы втайне; в честь Богоматери и Святых раздавались высокие песни св. Иоанна Дамаскина, Космы Маюмского, Германа и других, и все православные с восторгом повторяли их. Между тем беспрестанные мятежи и волнения свидетельствовали о всеобщем недовольстве; много гонимых, оставив отечество свое, искали на западе безопасности, некоторые епископы входили в сношение с Римским епископом, тогда очень усилившимся, и искали его покровительства. Римский епископ Стефан, на соборе в Латеране, предал анафеме иконоборцев.

Лев II, сын Копронима, следовал примеру отца и деда; продолжались жестокие казни, разрушались монастыри; воины обыскивали дома, чтобы предавать огню скрываемые иконы; сжигали даже книги, в которых были изображения; но Лев царствовал только пять лет, а вдова его Ирина, приняв правление в малолетстве сына, восстановила иконопочитание. Патриархом Константинопольским был тогда Павел, человек добрый, но слабый, который из малодушия во всем уступал императору-иконоборцу. Это мучило его совесть, и тотчас по смерти Льва он оставил патриарший сан, и, удаляясь в убогую келью, принял схиму⁹. Тщетно Ирина умоляла его править Церковью: он отвечал, что хочет посвятить всю жизнь уединенной молитве и покаянию, и указывал на Вселенский собор, как на единственное средство возвратить мир Церкви, волнуемой иконоборством и распрей с Западом. По совету его избрали в патриархи Тарасия, гражданского сановника, известного твердостью духа и благочестием. Taрaсий долго не соглашался, но наконец уступил общему желанию, под условием, чтобы был немедленно созван Вселенский собор. «Я вижу расторгнутую и разделенную Церковь Божию, говорил он; вижу распри между Востоком и Западом, обоюдную вражду вместо единства мира и любви». Были немедленно разосланы к восточным и западным епископам письма, с приглашаем прибыть на Вселенский собор в Константинополь. Но принуждены были потом назначить другой город; в Константинополе партия иконоборцев была сильна в войске; и толпа воинов, окружив храм, в котором должны были происходить заседания, производила волнения и кричала, что не допустит внести в церковь идолов. Тогда решили, что собор будет в Никее и там в 788-м году открылся седьмой вселенский собор, под председательством Taрacия и при участи 367-ми епископов, между которыми были и посланные от папы Адриана.

Во все время иконоборства церковные сношения были почти совсем прерваны между Римом и Константинополем; и этим временем папы очень усилились на Западе. Папа Адриан, в ответе на приглашение Константинопольской Церкви, обнаружил вполне притязания свои на главенство, которые, как и прежде, не признаны были Востоком.

Собор, на основании Священного Писания и свидетельств из сочинений святых отцов, утвердил иконопочитание, выразив, что следует чествовать святые иконы и оным кланяться не как Богу, а как Его и Святых Его воспоминательному начертанью». Собор опроверг все пункты иконоборческой ереси. Определения собора были сообщены всем Церквам. Римская Церковь приняла их вполне; но не смотря на возрастающую власть папы, некоторые французские богословы и сам король Франции, Карл Великий, возражали, и на соборе Франкфуртском отвергли некоторые пункты.

После краткого спокойствия ересь иконоборческая снова возникла на Востоке, и опять много лет волновала Церковь. Это было время беспрестанных смут и тревог; к тому же внутреннее состояние Византийской империи было самое жалкое; трудно было бы поверить, чтобы страна, просвещенная светом христианской веры, могла пасть так низко в нравственном отношении. Разврат, жестокость и суеверие господствовали при дворе и в народе; совершались беспрестанно самые ужаснейшие злодеяния; церковные и гражданские законы нарушались; императоры увлекались ересью и, преступая границы своей власти, дерзали изменять постановления Церкви, открытой силой поддерживали лжеученья, и жестоко преследовали не согласившихся с их мнениями. Все это производило страшные беспорядки и смятение; вся империя волновалась, беспрестанно в разных местах вспыхивали мятежи, и искатели власти пользовались всеобщим неудовольствием, чтобы вербовать себе приверженцев и овладеть престолом. Торжествующая партия с жестокостью мстила всем противившимся ей, и кровь лилась беспрестанно, то в политических, то в религиозных смутах.

К славе Церкви надо сказать, что в это тяжелое время в ней находились всегда святые мужи, которые с непоколебимой твердостью и высоким самоотвержением охраняли чистоту христианского учения и смело поднимали голос против разврата. Но жизнь этих святых служителей Господних была за то непрерывной цепью страданий. Святый Феодор Студит, который смело обличал императора Константина (сына Ирины) за то, что, расторгнув свой брак с добродетельной супругой и оклеветав ее, он вступил в беззаконный брак с близкой родственницей. Этот поступок царя служил пагубным примером всему двору; патриарх Taрaсий смело укорял царя и лишился его милости: Феодор же, который был в то время игуменом Сакудианского монастыря близ Константинополя, за обличение потерпел жестокие испытания и был сослан в заточение в Солунь вместе с 10-ю иноками. Возвращенный императрицей Ириной по смерти Константина, Феодор сделался настоятелем Студийского монастыря. Вокруг него собралось более 100 братий, которыми Феодор правил с высокой мудростью; он заботился о распространении просвещения, завел при монастыре училище для детей; но благочестивые труды его были снова прерваны гонениями от императора Никифора, который придерживался ереси павликиан. Феодор опять подвергся заточению. Возвращенный наследником Никифора, он опять вытерпел страшнейшие гонения от императора Льва Армянина, который употреблял все усилия, чтобы восстановить иконоборство. Созвав собор из единомышленников своих, он в 814-м году отменил определения Вселенского собора, и стал снова жестоко преследовать почитателей святых икон. Феодор смело говорил ему: «Государь, не нарушай мира Церкви! Апостол сказал, что Бог поставил в Церкви иных апостолами, других пророками, некоторых пастырями и учителями для созидания Церкви; но не упомянул о царях. Оставь Церковь пастырям и учителям. Когда не так, то поверь, что, если бы сам Ангел с неба стал требовать противное вере нашей, не послушаем и его». Увещания Феодора остались тщетны, гонение все усиливалось, все православные были в скорби и унынии. Однажды в праздник Феодор совершил торжественно крестный ход с иконами вокруг монастыря, воспевая церковную песнь, сложенную Иоанном Дамаскиным: «Пречистому образу Твоему покланяемся, Благий!» Император, узнав об этом, велел предать Святого истязаниям и сослать в дальний город, где его заключили в мрачную темницу.

Но Феодор и из темницы действовал в пользу православия, письменно сносился с епископами верными истине, учил, ободрял, утешал страдающих христиан. Силой духа своего поддерживал он патриарха, унывающего среди смут. Не однократно еще мучили его пытками, голодом; из одной темницы переводили в другую более отдаленную, более мрачную. Святой исповедник переносил все терпеливо; силы духа не изменяли ему, хотя и слабели силы телесные. «Мне все равно, куда бы меня ни отослали, говорил он, Бог везде, Господня земля и исполнение ее; но где бы я ни был, не буду молчать, когда следует стоять за правду». Изгнание св. Феодора кончилось только со смертью Льва. Он был тогда возвращен в Константинополь: но, не стерпев разврата столицы, удалился в пустынное место, где скончался (826) на 68-м году, с благодарственной молитвой на устах. Брат св. Феодора, Иосиф, епископ Солунский, также претерпел гонения за иконопочитание.

Гонение на почитателей икон свирепствовало еще около двадцати пяти лет, при Льве Армянине, Михаиле и Феофиле. Разрушались монастыри и пустынные кельи, иноки предавались истязаниям; тому же подвергались и иконописцы. Тогда многие, гонимые на востоке, нашли убежище в Италии, где ввели начало живописи; множество православных искали спасение в бегстве: но не всегда могли укрыться от ярости гонителей, которые преследовали их и в чужих странах; темницы были полны узников, придумывались страшные, неизвестные доселе, истязания. Так, два брата. Феодор и Феофан, присланные к императору Льву от Иерусалимского патриарха для защиты истины, подверглись ужаснейшим пыткам. Вина их состояла в том, что один из них писал поучения, другой составлял каноны в честь святых. Лев мучил их голодом в темнице, а Феофил велел на лицах их начертать железом бранные слова. Они говорили во время истязания: «Пиши, царь! Перед страшным Судьей прочтешь свое писание». Эти святые исповедники чествуются Церковью под названием «начертанных». Инок Иосиф, родом из Сицилии, отправленный православными на Запад за помощью, был схвачен и долго томим в заключении; но в темнице он сделался утешителем и наставником узников; по окончании иконоборческой ереси он поселился в Константинополе, где в высоких песнях восхвалял Святых, и стал известен под именем Иосифа песнописца.

Святый патриарх Константинопольский Никифор подвергся тяжким гонениям от Императора Льва; святой патриарх Мефодий от Михаила и Феофила. Мефодий после жестоких истязаний был сослан на отдаленный остров, и там заключен в подземелье вместе с двумя разбойниками. По смерти императора Феофила, вдова его прекратила гонение, возвратила из ссылки всех изгнанных, в том числе и святого Мефодия. Поместный собор (842), под его председательством, восстановил иконопочитание, осудил иконоборческую ересь и установил торжество православия, совершаемое и до ныне в первый воскресный день Великого поста. Тем кончилась эта безумная ересь, которая в продолжение ста лет терзала Церковь, губила, вместе с иконами, науки, художество, просвещение; жестоко нарушала свободу совести. Бесчисленное множество монастырей было разрушено, и не мало сожжено драгоценных рукописей. Копроним, например, повелевал предавать огню все книги с изображениями.

Замечательно, что именно в это время, когда чествование Святых преследовалось как преступление, слагалась большая часть тех церковных песен, которые до ныне поются в Церкви во славу Пресвятой Богородицы и святых угодников Божьих. Одним из вдохновенных песнопевцев, чествуемых Церковью, был Иоанн Дамаскин, о котором мы упоминали как о ревнителе и защитнике иконопочитания. Презрев величие и почести, Иоанн сделался иноком в обители святого Саввы близ Иерусалима. Предание рассказывает, что когда он прибыл в обитель, то сперва ни один инок не решился принять его к себе в ученики, ибо всем известна была его слава; наконец нашелся один старец, который согласился быть его наставником. Он налагал на великого ученика своего самое трудное послушание, труды, работы; но особенно испытывал его смиренномудрие тем, что воспрещал ему всякую умственную деятельность. Иоанн же любил науку, любил слагать песни духовные. Он безропотно покорился заповеди старца, как ни тяжела была она ему. Но вот, однажды, встретил он инока, который глубоко скорбел о смерти брата; несчастный со слезами умолял Иоанна смягчить скорбь его надгробной песней. Иоанн не утерпел, нарушил заповедь старца, и тут же сложил умилительные надгробные стихи, которые и до ныне поются при погребении умерших. «Какая житейская сладость печали не причастна? Человецы, что всуе мятемся? Все человеческая суета?» Старец, узнав об этом, изгнал Иоанна из калии своей; долго Иоанн плакал, умолял о прощении. Наконец, старец, в наказание велел ему очистить все нечистые места обители, и только по исполнении этого согласился вновь принять его. В ту же ночь старцу явилась Богоматерь, и повелела ему снять с Иоанна запрещение. С этих пор потекли сладкими струями дивные песнопения Иоанна во славу Господа, Богоматери и Святых. Ему Церковь обязана торжественной пасхальной службой, канонами на главные праздники Господни и Богородичные, на Пятидесятницу, на память многих Святых; он составил Октоих или Осмогласник, содержащий воскресные службы, разделенные на восемь голосов. Большая часть его священных песен и молитв были еще при жизни его приняты в состав богослужения. Кроме песен, Иоанн составил еще изложение православной веры, диалектику, книгу о ересях, красноречивые слова против порицателей святых икон. Из обители своей Иоанн опять являлся в Константинополь защитником святых икон во время гонения при Копрониме. С церковного амвона сам Копроним произнес на него анафему, но Иоанн продолжал бесстрашно осуждать ересь. Он скончался около 786-го года.

Товарищ и воспитанник Иоанна, Косма, впоследствии епископ Маюмский, тоже сложил множество церковных песен, исполненных высокой поэзии. Воспевали в то же время славу Святых: Герман Константинопольский, Феодор Студит и некоторые ученики его; Иосиф песнописец, Феофан Сигрианский и Феофан начертанный, Иосиф Солунский, инокиня Кассия или Кассиана, и многие другие; и все это в тяжелое время иконоборства, под опасением пыток и смертной казни. В то же время патриарх Нинифор писал историю от смерти Маврикия до 769-го года.

К смутам от иконоборства присоединялись еще в то время и волнения, производимые павликианами. Трудно с точностью определить, в чем именно состояло их исповедание, во-первых, потому, что в писаниях современников сохранилось довольно мало подробных известий о павликианах; а во-вторых, потому, что они очень скоро сами распались на множество различных толков. В некоторых пунктах их учение сходилось с учением некоторых гностических и манихейских сект. Они считали, что мир сей сотворен не верховным существом, отвергали таинства и внешние обряды Церкви: не признавали церковной иерархии: не уважали ни одной ветхозаветной книги, принимая как слово Божие только книги Новозаветные, и то без посланий Апостола Петра; в объяснении нового завета они часто отступали от взгляда Церкви, придавая многим изречениям иносказательное значение. Не знают наверно, от кого они ведут имя свое; от одного ли из учителей своих, или от апостола Павла, к посланиям которого выражали особенное уважение. Нам придется подробно говорить об них позднее, когда учение их более определилось и породило новые секты и на Востоке, и на Западе. Павликиане, гонимые и церковными, и гражданскими властями в империи, селились в пограничные области, где входили в союз с Сарацинами и другими врагами империи. Много их поселилось в Армении, где они успешно распространяли свое лжеучение и в то же время помогали врагам империи. Это навлекло на них жесточайшее гонение. При императрице Феодоре было истреблено до 100 000 павликиан. Но гонения и жестокости возбуждали в них только сильнейшую ревность к своей вере и вражду к православию и к греческой империи, которую они и впоследствии тревожили частыми набегами. Пользуясь расположением Сарацин, они построили город Табрик, в котором укрепились; и лжеучения их в восьмом и девятом веке очень распространились в соседних с ними областях.

Значение Римского первосвященника сильно возросло в седьмом веке и в восьмом через признание его главенства Англией и всей средней Европой; но особенно возросло оно в девятом веке. Все условия были тому благоприятны: даже ересь иконоборческая, которая мало коснулась Запада, и та способствовала к усилению власти пап, ускорив разрыв, давно готовившийся между Востоком и Западом.

Со времени падения Западной Римской империи Византийские императоры считались верховными владыками Рима, и со времен Юстиниана действительно обладали большей частью Италии, которой управляли через представителя своего, экзарха Равеннского; в Риме же имели наместника, подчиненного экзарху. Избрание пап утверждалось согласием императора. Когда в 554-м году Велизарий взял Рим, папа Сильверий был изгнан и по воле императора Византийского заменен Вигилием. Восточные императоры иногда довольно сурово давали чувствовать папам власть свою: но по мере того, как смуты и беспорядки усиливались на Востоке, власть императора слабела в Италии. Борьба то с Германскими и Славянскими племенами, то с Персами и Магометанами, отвлекала от Италии внимание и силы императоров. Им стало невозможно защищать Итальянских подданных своих от нападения врагов; врагам они не внушали страха; Итальянским подданным своим не внушали доверия; слабостью их воспользовались Лонгобарды; овладели некоторыми Итальянскими областями, принадлежащими Византии, и постоянно держали в страхе всю Италию.

На сколько слабело значение отдаленных императоров Византийских, на столько усиливалось в Италии значение Римских епископов. Не имея собственно государственной власти, они имели все средства защищать народ и помогать ему в минуты трудные. Богатство их было значительно; они уже с пятого века владели обширной поземельной собственностью; и надо сказать, что многие из них употребляли средства свои на нужды и пользу народа: кормили его во время голода, выкупали пленных; иногда содержали на свой счет войско, защищавшее Рим от Лонгобардов; ибо нельзя было ждать помощи с Востока. Таким образом Италия постепенно привыкала обращать взоры свои к папскому престолу и от него ожидать себе помощи и защиты; действительная сила епископов Римских постепенно заменяла призрачную власть императоров Византийских. Средства и силы папы росли по мере распространения на Западе христианской веры; вместе с тем росло и его духовное значение, так как все новообращенные народы изъявляли ему покорность, как главе Церкви.

Понятно, что при таких обстоятельствах папам становилась тягостна и тень зависимости от Византийского императора; но пока не представлялась им возможность отложиться от него; они продолжали изъявлять ему покорность и, защищая Итальянские области против Лонгобардов, отстаивали права императора как верховного владыки Италии. Это было пока согласно и с их собственными выгодами; усиление Лонгобардов было бы для них опаснее, и власть Лонгобардов могла сделаться для них гораздо тяжелее, чем подданство отсутствующему императору. Надо было им действовать с крайней осторожностью и выжидать удобного времени, чтобы без опасности для себя разорвать гражданскую связь с Восточным императором.

Если тягостна была гражданская связь с Востоком, то связь церковная могла казаться еще тягостнее гордому Римскому первосвященнику, которому на Западе открывалась возможность стать главой, владыкой, и законодателем Церкви. Не так, далеко не так, смотрел на него Восток; верный древнему церковному преданию, Восток никогда не видел в епископе Римском главы Церкви, и постоянно отражал всякую его попытку присвоить себе не принадлежавшие ему права; еще недавно папа Гонорий был осужден Вселенским собором, как еретик; и тем было подтверждено, что правление церковное есть соборное, а не принадлежит одному лицу. Патриархи древних митрополий продолжали относиться к папе как равные к равному, уважая в нем только первенство чести; и ничто не изменялось в их отношениях к нему, хотя папа и чрезмерно усилился покорностью новообращенных народов Запада, а Восток был в бедственном положении, теснимый магометанами и волнуем бурей иконоборства. Новообращенные же народы Запада и вожди их верили вполне в вымышленные права папы, и с сыновней покорностью преклонялись перед ним как перед наместником Христа и преемником князя апостолов (так папы начинали именовать апостола Петра). Во всем, что касалось Церкви, Восток представлял резкую противоположность Западу. Своим глубоким уважением к преданиям Церкви он стеснял свободу действия папы. Всякое нарушение постановлений Вселенских соборов, всякое нововведение, несогласное с духом Церкви Христовой, всегда встречало на Востоке сильный отпор; там каждый член Церкви принимал живое участие во всем, что касалось Церкви; предания, постановления ее были всем дороги, охранялись любовью и благоговением всей Церкви, то есть всех верующих. На Западе, новом в церковной жизни, скудном просвещением, папа мог надеяться на полную свободу в этом отношении. Ему представлялась полная власть издавать законы, отменять и изменять древние постановления; народы, обращенные Римскими проповедниками, были научены смотреть на папу как на владыку и главу Церкви; они воспитывались в мысли, что они не столько члены, сколько подданные Церкви; а Церковь, учили западные богословы, есть собственно духовенство, которое, стоя гораздо выше мирян, берет на себя попечение об их душах, и потому в праве требовать от них безусловной покорности. Западное духовенство старалось все более и более проводить такой взгляд, чтобы на нем основать свое преобладание над народами, и из этого преобладания извлечь выгоды.

Все это было далеко от духа Церкви христианской; и неизбежен был разрыв с Востоком, который при всех смутах, обуревающих его, при всех уклонениях от истины отдельных личностей, увлеченных еретическими мнениями, хранил верно истину Христовой Церкви. Этот разрыв мог даже представляться желательным для пап; но необходимо было, чтобы сам Восток дал повод к нему, и чтобы на Западе явилась сила, на которую папа мог бы надежно опереться. Все это представилось.

В то самое время, как уже владычество Восточных императоров стало так шатко в Италии, они еще восстановили против себя народ, покровительствуя ереси. Когда император Филиппик прислал в Рим повеление удалить из Церкви изображения отцов шестого собора, то в Риме произошло волнение, и народ объявил, что не хочет признавать еретика императором. Волнение еще усилилось, когда до Рима дошли указы Льва Исаврянина против икон. Вспыхнуло восстание, грозившее положить конец владычеству Византийских императоров в Италии, где им принадлежали: Равеннский экзархат, Римская область, Неаполь. Амальфи и Гаета с их округами, Апулия, Калабрия и Сицилия с соседними островами. Этим волнением хотели было воспользоваться король Лонгобардов, Люйтиранд; но папа Григорий II, опасаясь более власти Лонгобардов, чем власти Византии, усмирил народ, и тем сохранил еще для Византии ее области. Но в то же время он в письмах резко укорял императора за его действия. На эти письма император отвечал столь же резко; и отношения между Римом и Константинополем стали очень враждебны. Еще резче, еще сильнее предшественника своего действовал папа Григорий III. Он созвал в Риме собор и предал анафеме иконоборцев; император грозил низложить его; но народ Римский восстал за своего епископа, низвергнул статуи императора, и хотел идти на него войной. Папа удержал ярость народа, но позволил итальянским подданным императора не платить ему дани, как еретику. Лев послал флот в Адриатическое море, чтобы смирить непокорных; но флот его погиб от бури. Тогда он отмстил папе тем, что отделил южную Италию и Иллирик вместе с епархиями Ахаии и Пелопонеза от Римской митрополии, причислил их к округу патриарха Константинопольского, и лишил папу доходов с богатых поместий, дарованных некогда Римскому престолу Юстинианом и его преемниками. Это было крайне неприятно папе; но в то же время смуты иконоборческие содействовали к усилению его духовного значения. Между тем как на Востоке духовенство было поставлено в тяжелую необходимость или угождать еретику императору, или жертвовать жизнью, свободой и участием своим в делах церковных, папа в Риме мог почти безопасно стоять за истину, так как он не находился под непосредственной властью императора. Тогда уже не только на Западе, но и многие из угнетаемых на Востоке стали обращаться к нему за помощью, видя в нем представителя и сильного защитника истинного учения Церкви.

Лонгобарды, однако, отнимали у Византии город за городом, и грозили Риму. Тогда папа решился обратиться за помощью к вождю Франков.

В восьмом веке короли Франции из дома Меровингов, наследники Хлодовика, мало походили на воинственного предка своего. Не являлись они на поле брани во главе войска, мало занимались делами правления, и, нося лишь название короля, предоставляли всю власть главному вельможе, палатному меру. Мер Карл Мартель, знаменитый победой над Сарацинами, правил Францией мощной рукой, и самовластно распоряжался даже делами и имуществом Церкви. Папа Григорий III обратился к нему, прося его помощи против Лонгобардов, и присылая ему ключи от гробницы св. Петра и звание римского патриция. Только Византийский император, как владыка Рима, имел право давать это звание; но папа не считал уже нужным щадить его, надеясь найти себе опору в сильном вожде Франков. Однако Карл Мартель не захотел нарушить мира своего с Лонгобардами, и стал вести с ними переговоры. Вскоре за тем он умер; и в том же году (741) скончались и папа Григорий III и Лев Исаврянин. Наследник Льва, Константин Копроним, еще сильнее отца отстаивал иконоборческую ересь; и сношения между Византией и Римом совсем прервались.

Приемник Григория III, 3axaрий, умел жить мирно с Лонгобардским королем, и даже получил от него в дар четыре города, отнятые у Византийского императора. Это положило начало папским владениям в Италии. Особенно важна для пап была услуга, которую папа 3axapий, незадолго перед смертью своей, оказал вождю Франков. Сын Карла Мартеля, Пипин, наследовал власть и сан отца; под его твердым правлением Франки почти забыли, что у них есть законный король, Хильдерих. Но Пипину захотелось к власти присоединить и королевский титул; желая в глазах народа узаконить поступок свой благословением высшей духовной власти, он послал спросить у папы: не надлежит ли тому, кто имеет королевскую власть, носить и королевский титул? Папа 3axaрий отвечал утвердительно; он отрешил Франков от присяги в верности законному королю, которого насильно заключили в монастырь, и повелел им признать царственным домом дом Карловингов, то есть наследников Карла Мартеля, которые стали, вместо Меровингов, именоваться старшими и любимыми сынами Церкви. Некоторые историки полагают, что помазание Пипина на царство совершал Вонифатий, апостол Германии.

Прошел год (752); Лонгобарды опять грозили Риму: папа Стефан, тщетно обращавшись за помощью к императору Византийскому, отправился сам во Францию просить помощи Пипина. Там в монастыре св. Дионисия, близ Парижа, возложил он на главу его королевский венец, и получил от него обещание, что земли, которые удастся отнять у Лонгобардов, будут преданы Римскому престолу. В 754-м году Пипин действительно прибыл в Италию и во главе сильного войска осадил столицу Лонгобардов, Павию. Король Лонгобардов обещал очистить экзархат и передать его папе. Но Пипин едва удалился, как Лонгобарды снова окружили Рим. Папа писал во Францию отчаянные письма; и наконец отправил к Пипину письмо от имени самого апостола Петра, в котором будто сам апостол умолял своих любимых сынов, Франков, спасти его город и достояние от разрушения и разграбления, обещая за помощь и небесные и земные блага, и грозя вечными мучениями в случае отказа. Пипин вторично перешел Альпы, победил Лонгобардов, обложил их данью, и, отняв у них области, составлявшие экзархат, торжественно подарил их святому Петру, или папе, как его наместнику. Константин Копроним потребовал возвращения себе этих земель, как своего достояния; но Пипин отвечал, что имеет полное право располагать тем, что отнял у врагов силой оружия; что проливал кровь воинов своих не за Греков, а за апостола Петра; и что не отнимет у апостола того, что подарил ему для отпущения грехов и спасения души. Император Византийский должен был удовлетвориться таким ответом, потому что не имел возможности возвратить себе отторженные области, которые стали называться имуществом святого Петра или церковной областью. Папа дал Пипину и сыновьям его знаки Римского патрициата, смело присваивая себе права Восточного императора, которого он мог уже не опасаться, опираясь на могущественное покровительство королей Франкских.

Лонгобарды были все еще опасными соседями; но сын Пипина, Карл Великий, окончательно сокрушил владычество их в Италии, сам принял звание короля Лонгобардов, и при этом расширил еще владения Римского престола. Папой был тогда Адриан. Карл торжественно положил на гробницу Св. Петра дарственную запись, закрепляющую за папским престолом владение Римской областью и некоторыми городами, принадлежавшими прежде Византии, или Лангобардам. Полагают, что в числе их были: Болония, Феррара, Анкона; но достоверно не знают и до сих пор, что именно поименовано в дарственных грамотах как Пипина, так и Карла, потому что эти грамоты были очень скоро утрачены или скрыты. Думают, что это сделалось не случайно, а с участием самих пап, которые пожелали придать этим актам другое значение, чем то, которое они действительно имели. Папы старались утвердить мнение, будто Пипином и Карлом не дарованы, а возвращены области и права, которыми епископы Римские пользовались с самых давних времен. Они старались упрочить свое новое величие предъявлением давних вымышленных прав. Для этого была пущена в ход выдумка о дарственной грамоте императора Константина великого. Уже Адриан в письме к Карлу упомянул об этой дарственной грамоте, которой Константин, в благодарность папе Сильвестру, от коего будто принял крещение, уступали ему и преемникам его на папском престоле все права свои на Рим и всю Италию, вследствие чего сам решился основать для себя новую столицу на Востоке.

Поверил ли этой басне Карл великий или нет; только представленный ему пример Константина не побудил его уступить папе своих государственных прав на итальянские области, как не уступил их и Пипин. Папы получили только право пользоваться доходами с так называемой церковной области, и принимать некоторое участие в назначениях на судебной должности; но высший надзор за делами, собственно управления, был в руках наместников (missi domini), которых Франкские короли держали в Риме и в других городах; папы, как и другие подданные, должны были присягать в верности Государю. Таким образом папы сначала нисколько не были полными владельцами и государями церковной области, и только позднее достигли этого. Но в отношении к Восточным императорам папы сделались с этих пор вполне независимы. Они стали говорить смелее, опираясь на свое новое величие, и с каждым годом предъявляли все более и более притязаний на главенство во всей Церкви. Когда в 787-м году известили папу Адриана о созвании 7-го вселенского собора, приглашая его принять в нем участие, то он в ответе своем ясно выразил притязания свои на главенство, повелительно требовал возвращения Иллирика, укорял за назначение патриархом Taрacия, и в назидание Востоку указывал на покорность короля Франкского папскому престолу, – покорность, за которую Господь наградил его победами. Но, как и прежде, притязания эти не были признаны Востоком.

Умер Адриан. Преемник его Лев III (795–816) поспешил в верноподданическом письме к Карлу испросить покровительства сильного государя Франции, Германии и Италии. Это покровительство было для него тем более необходимо, что папский престол достался ему не без борьбы. Он имел против себя многочисленную партию, обвинявшую его в преступлениях, и скоро изведал силу этой парии. Во время церковного торжества вооруженные враги напали на него и нанесли ему жестокие раны; он с трудом спас жизнь свою и, поспешно оставив Рим, отправился искать защиты у Карла, который был тогда в Германии, на сейме в Падерборне. Туда прибыли и обвинители его. Карл, выслушав их, взял сторону Льва, и отряд французских воинов снова возвел Льва на папский престол. Сам Карл вскоре затем прибыл в Рим, чтобы окончательно обсудить дело; епископы объявили, что наместник Петра не может подлежать суду. Довольствовались тем, что папа торжественно поклялся в невинности своей и в несправедливости возводимых на него обвинений. Карл осудил врагов его на изгнание и заточение.

Вскоре папа нашел возможность изъявить Карлу свою благодарность. Наступил праздник Рождества Христова, которым на сей раз начиналось и новое столетие (800). Карл присутствовал при обедне, в храме св. Петра. Вдруг, по окончании обедни, папа подошел к королю, стоявшему против главного алтаря, и торжественно возложил ему на главу императорскую корону. Карл с виду был изумлен неожиданным поступком папы; но много достоверных свидетельств доказывают, что это вовсе не было неожиданностью, но что все было заранее условлено еще в Падерборне между королем и папой. Народ, наполнявший церковь, видя в действии папы внушение свыше, разразился громкими восклицаниями: «да здравствует Карл, Богом венчанный император Римский!» Карл был вполне доволен. Такое именно значение и желал он придать этому событию. Он, владыка всей западной империи, принимал корону из рук папы, но как дар Божий; папа действовал только как орудие Бога, по вдохновению свыше. Другое заключение вывели из этого папы впоследствии, когда достигли большой власти и силы. Указывая на коронование Карла, они утверждали, что папа, и только он один, имеет право давать и отнимать царский венец.

С провозглашением Карла Великого императором Римским, христианский мир распался на две половины: империю Западную и империю Восточную; и с каждым днем обозначалось и определялось резче внутреннее разделение их. Гражданская и церковная жизнь пошли в двух империях совершенно различными путями, и Церковь Восточная и Церковь Западная были уже глубоко разделены внутренне, когда окончательно утвердился между ними видимый разрыв, о коем мы расскажем далее.

К западно-Римскому императору перешло теперь право утверждать своим согласием избрание пап; перешли вообще все права на Рим и Италию, который еще так недавно принадлежали императору Византийскому. Выиграли ли от этого папы? Сначала – вовсе нет; напротив, эти права перешли в более твердый руки, и папы могли и не раз пожалеть о том, что променяли свою зависимость от императора восточного на такие же подданнические отношения к императору Западному, который гораздо более давал им чувствовать власть свою; но величие и власть виделись им впереди. Величие пап не вдруг, и даже не очень быстро достигало полного роста своего; оно понижалось и поднималось сообразно с различными обстоятельствами; дары Пипина и Карла Великого были как бы только зерном, из которого власть папская должна была развиться постепенно, при помощи различных благоприятных условий: умение и энергия некоторых пап, слабости и неспособности преемников Карла Великого.

При Карле Великом эта власть стояла на весьма низкой степени. Хотя Карл и оказывал папе свое мощное покровительство, хотя и обогащал его дарами, но власть он удержал за собой. Самые дары его, самое его покровительство, столь нужное папе, ставили сего последнего в некоторую необходимость угождать государю, или по крайней мере не слишком перечить ему, даже и тогда, когда действия императора явно посягали на признанные права папы, как главы Церкви. В этом отношении Карл не стеснялся. Мы видели, что и предшественники его распоряжались довольно самовластно делами церковными, и что для Галликанского духовенства власть папы была заслонена более близкой и более чувствительной для него властью короля. Более чем когда-нибудь это было при Карле Великом, который входил во все богословские вопросы, и решал их самовластно, не обращая внимания на мнения и возражения папы. Так, например, папа вполне был согласен с постановлениями 7-го Вселенского собора, осудившего иконоборческую ересь; но когда он сообщил эти постановления Карлу, то Карл возражал на них в сочинении, составленном придворными духовными лицами, но в котором говорится от имени Карла. В этом сочинении (libri Carolini) осуждаются иконоборцы, но еще более иконопочитатели, и почитание икон именуется идолопоклонством. Карл доставил это сочинение папе Адриану, как свое возражение на постановления II Никейского собора. Папа довольно слабо защищал постановления Церкви: но, не обратив на это внимания, Карл в 792-м году созвал во Франкфурте собор, который отвергнул 7-й собор, признанный за Вселенский и Римом и Востоком, и запретил почитание икон, дозволив иметь их только как украшение храмов.

Это было еще до торжественного коронования Карла. Когда же Карл сделался императором Западной Римской империи, то власть папы еще стеснилась. Карл считал себя Самим Богом постановленным главой всего Западного христианского мира; и, по его убеждению, права и обязанности его касались столько же Церкви, сколько и государства. Он первый слуга, преданный сын, и вместе с тем верховный покровитель Церкви; защитник ее от внешних врагов и охранитель чистоты ее учения. Он издавал законы касательно церковного благочиния, решал богословские споры; осуждал и преследовал еретиков; одним словом, правил всеми церковными делами во всей обширной империи своей. Что же оставалось папе? Карл сам объяснил это ему. «Мне, писал он папе Льву III, предлежит, с Божьей помощью, оружием отвне защищать святую Церковь от нападения язычников, и опустошений неверными, и укреплять ее внутри через признание католической веры. Вам, святый отец, предлежит, как Моисею, с поднятыми к небу руками, укреплять вашей молитвой мое воинское служение». Действительно, ничего более не оставалось делать папе во все время правления Карла Великого, который царствовал еще четырнадцать лет после коронования своего в Риме; и все это время было временем знаменательным в истории Западной Церкви, дух и направление которой ясно определились.

Император ревностно заботился о распространении веры и просвещения. Сам он получил довольно плохое образование, и только в зрелом возрасте выучился писать; но уважал науку, и старался привлечь ко двору своему людей образованных. Нигде в это время просвещение не стояло так низко, как во Франции. Италия еще сохранила частные сношения с просвещенной Грецией; и науками занимались в Павии, Аквилении, Риме и других городах; Британские острова еще славились своими училищами; в Германии были основаны училища трудами Британских благовестников и Вонифатия; но во Франции было страшное невежество; и не могло быть иначе, когда епархии и монастыри раздавались безграмотным воинам, и службы церковные совершались такими же безграмотными, наемными священнослужителями. Народ почти не имел понятия о законе христианском и был предан грубому суеверию; высшие сановники не знали грамоты; из духовных лиц мало кто умел правильно писать. Карл с первых же годов своего царствования стал заботиться о распространении всякого полезного знания; вызвал из Италии ученых Греков и Итальянцев, из Англии воспитанников тамошних знаменитых училищ, и всеми мерами поощрял их деятельность. Ученый Лонгобард, диакон Павел Варнефрид, Павлин Аквилейский, Феодульф, впоследствии епископ Орлеанский, знаменитый Англичанин Алкуин, оказались его ревностными сотрудниками в заботах о просвещении страны; особенно же сей последний. Ученик, а потом начальник Йоркского училища, Алкуин был один из образованнейших мужей своего времени; горячо, всей душой, был он предан вере и науке; и что делалось лучшего для распространения христианского просвещения, делалось под влиянием Алкуина. Трудами его был исправлен латинский текст Священного Писания; было основано множество школ; положено начало университетам в Париже и Павии. При дворце императорском было основано училище высших наук, где под надзором Алкуина воспитывались юноши из самых знатных семейств. Сам император учился у Алкуина, и пример его возбудил в его семействе и между придворными великую ревность к образованию. Впоследствии Алкуин, по слабости здоровья, оставил двор, и, сделавшись настоятелем обители св. Мартина в Туре, основал и там училище, которым ревностно занимался.

Распространение священного писания было одной из главных забот Алкуина; исправленный им список святой книги подарил он императору после его коронования, как наилучший из всех даров. Он беспрестанно настаивал на необходимости знания и понимания слова Божия. «Без священного писания нет познания Божия, писал он к одному епископу; беда, если слепец водит слепца; оба впадут в яму. Старайтесь о том, чтобы слово Божие пребывало в вас обильно; да не иссякнет между вами источник истины». Когда при обращении Саксов употребляли силу, Алкуин сильно порицал такой образ действий; писал к Карлу, к духовным лицам, сопровождавшим войска, умоляя, чтобы не употребляли иной силы, кроме силы Божьих словес и силы молитвы; но советы Алкуина не всегда слушались, хотя Карл и оказывал ему уважение и дружбу.

По настоянию Алкуина Карл повелел устраивать школы при монастырях и соборных храмах; предписал, чтобы за каждым богослужением священник в проповеди объяснял народу закон Божий: но так как между духовенством было еще мало людей, способных на это, то Карл поручил Павлу диакону собрать проповеди и праздничные поучения древних отцов Церкви. В некоторых городах, в Меце, Суассоне, были основаны школы церковного пения, и из Италии выписаны искусные певцы. Услышав в Греческом посольском храме Греческую службу, в день Богоявления, Карл велел перевести на Латинский язык Греческие антифоны и, как полагают, ввел Октоих Дамаскина. К этому времени относится начало употребления органов в западных церквах. Первый орган был подарен Пипину Греческим императором, Константином Копронимом. Потом Греческий же император Михаил подарил Карлу Великому орган, который был поставлен в соборе Аахенском и употребляем при богослужении.

Карл входил во все вопросы, касающиеся Церкви. Дела церковные, равно как и дела государственные, рассматривались на сеймах, часто созываемых им в разных городах, при участии всех чинов государства; окончательное решение всякого вопроса принадлежало Государю. Им было ограничено и определено число праздников в Галликанской Церкви; были отменены некоторые суеверные обычаи; изданы постановления касательно церковного благочиния; осуждено, как мы уже сказали, почитание икон. Он же в 783-м году повелел ввести в церковную хронологию летосчисление с Рождества Христова. До сей поры считали года от сотворения мира, хотя еще в 556-м году монах, Дионисий Малый, вычислил год Рождества Христова; но принятая в церковную хронологию эра христианская не вошла еще в общее употребление. Появилось в Испании и проникло во Францию лжеучение Адоптианов; и Карл принял живейшее участие в обсуждении ереси и в преследовании еретиков. Это лжеучение было распространяемо епископами Феликсом Ургельским и Елипандом Толедским, которые учили, что Иисус Христос, по человеческому естеству Своему, есть только усыновленный Сын Божий. Папа осудил эту ересь, как отголосок ереси Нестория, а Карл вызвал Феликса на собор в Регенсбург, где Феликс отрекся от мнения, осужденного Церковью. Однако он был заточен в Риме, потом освободился; и долго еще продолжались и устные и письменные прения между Феликсом и богословами, жившими при дворе Карла. Ересь обсуждалась на соборах во Франкфурте, в Аахене; и во всем этом деле император принимал живое участие, как охранитель чистого учения Церкви против ереси.

Конечно, это участие заходило слишком далеко; император не имел достаточно познаний в богословии; случалось тоже, что расчеты политические имели влияние на его решения в вопросах церковных, как, например, в важном вопросе о Символе веры. Мы уже рассказали, что в конце 6-го века Испанское духовенство, самовластно и не сносясь с остальной Церковью, сделало изменение в Символе веры, изложенном Вселенским собором и принятом всей Церковью. К словам, что Дух Святой исходить от Отца, испанские епископы прибавили и от Сына (filioque), думая тем возвысить достоинство Сына Божия против учения Ариан, которое только что было низложено в Испании. То же обстоятельство повторялось и при Карле; учение Адоптианов, которое было только иным названием Арианства, унижало достоинство Иисуса Христа, представляя Его только по усыновлению Сыном Божьим. До сих пор Символ веры вовсе не произносился за литургией во Франции и Германии. Но постановлением Франкфуртского собора повелено произносить символ за литургией, и по воле Карла символ был введен в измененном виде. Алкуин и некоторые другие богословы не одобряли сделанного изменения, хотя и разделяли мнение, выраженное им; несколько раз вопрос этот обсуждался, и несколько лет новый обычай еще колебался: но Карл стоял твердо на своем. Он думал этим опровергнуть ересь; сверх того ему хотелось привлечь к себе духовенство Испанское, что должно было ему облегчить покорение Испании. Позднее, когда у основателя Западной империи установилось некоторое соперничество с империей Восточной, он мог быть и не чужд желания предъявить самостоятельность Запада в Церковном вопросе, и более отделиться от Востока; не имея достаточного богословского образования, он не понимал в то время всей важности сделанного им шага.

Таким образом, вопреки мнению ученейших богословов Франции, и помимо папы, к которому и не обращались, измененный символ стал входить в употребление в Церквах Франции и Германии, как он уже вошел в употребление в Испании. Несколько лет это оставалось неизвестно папе, пока сам Карл, поняв наконец, что сделал шаг довольно важный, не обратился к папе с; просьбой освятить его поступок своим благословением. В то же самое время известие об изменении в символе дошло до папы и другим путем. В одном Иерусалимском монастыре латинские монахи пели символ измененный и, укоряемые за то Греческими иноками, обратились к папе Льву III, и в оправдание свое сослались на обычай Франкской Церкви. Папа Лев велел сказать Карлу, что он не дозволяет делать какое бы ни было изменение в Символе, так как это воспрещено Ефесским Вселенским собором. Еще более, он потребовал, чтобы на время совсем перестали произносить Символ в Церквах Франции и Германии, надеясь, что таким образом нововведение забудется, и что впоследствии можно будет опять ввести Символ в его настоящем виде. Карл не послушался папы. Лев III, во свидетельство своего правоверия и для того, чтобы навсегда сохранить в целости текст Никео-Константинопольского Символа, велел вырезать его по Гречески и по Латыни на серебряных досках и поставить эти доски в храме св. Петра. Но тем не менее, нововведенный Символ утвердился во Франции и Германии, впоследствии проник в Италию, и уже близкие преемники Льва защищали осужденный им Символ против Восточных богословов.

Карл Великий умер в 814-м году, за год еще до смерти короновав на царство сына своего Людовика, как преемника своего. Он оставлял ему огромную империю, в которую входили Франция, Германия до границ Славянских земель, часть Испании, и большая часть Италии. При всех заботах своих о христианском просвещении страны своей, при внимании к Церковным вопросам, Карл Великий, однако в частной жизни своей не отличался чистотой нравственности. Тем не менее, западная Церковь причислила его к лику Святых, и к гробнице его во Аахен стекаются и богомольцы, почитающие в нем угодника Божия, и поклонники его исторического величия.

814–816

Огромная империя, созданная Карлом Великим, недолго пережила мощного основателя своего. Слабым преемникам Карла было, но под силу править ею: множество вопросов подавали повод к спорам и недоразумениям, и более всех вопрос о взаимных отношениях власти гражданской и власти духовной. Римские епископы, с одной стороны возвеличенные дарами Карла, с другой чувствовали себя оскорбленными его самовольными поступками в вопросах Церковных и старались выработать себе положение совершенно самостоятельное и независимое: духовенство Франкское считало себя не подлежащим власти Римского престола, и старалось быть независимым и от власти гражданской. Все это могло быть сдержано и управляемо мощной волей Карла; но, когда его не стало, вспыхнула борьба.

Старший сын и преемник Карла, император Людовик, прозванные благочестивым, был гораздо более склонен к монашеской жизни, чем к царственным трудам. Постоянно окруженный иноками, он заботился о преобразовании монастырей, о распространении веры; но почти не занимался делами государственными, которые пришли в крайний упадок. При нем духовенство могло надеяться достигнуть цели своей: инок Венедикт Анианский, а по смерти его, настоятели Корвийского монастыря, Адальгард и Вала, приобрели над императором сильное влияние, и не только дела церковные, но и дела государственные были в руках духовенства. Оно чрезмерно усилилось и принимало деятельное участие в смутах и волнениях, не прекращавшихся во все время царствования Людовика. Однако, хотя слабость императора предоставляла такое огромное влияние духовенству, духовенство не было предано ему. Когда три старшие сына Людовика, недовольные тем, что он слишком богато наделил младшего сына своего, рожденного от второго брака, подняли оружие против отца, то их сторону держали и значительнейшие лица Франского духовенства, и папа Григорий IV. Обманутый ими, оставленный войском своим, несчастный Людовик был принужден сдаться сыну своему Лотарю, и подвергся унижению и оскорблению. На сейме в Компиене (833) один из архиепископов, Агобард Лионский, как полагают, выступил обвинителем против него, и рассмотрев все действия его, укорял его в том, что он довел до страшного упадка империю, оставленную отцом его в столь цветущем положении. К укорительной речи Агобарда присоединили голоса свои и другие архиепископы. Старый император должен был молча выслушать эти укоры и обвинения, и наконец, на коленях, перед алтарем, во всеуслышание, принести покаяние, исповедуя грехи свои и ошибки своего правления. После этого он должен был сложить с себя оружие; и архиепископ Реймский, облачив его в смиренную одежду кающегося, объявил, что он навсегда лишен права носить оружие и обязан посвятить остальную жизнь молитве и покаянию. Лотарь держал отца своего в заточении целый год, пока не освободил его второй сын и не возвел его снова на престол: но не спокойны были и последние годы царствования Людовика; он умер в 840-м году, удрученный скорбью. Тогда между сыновьями его возгоралась ожесточенная борьба за наследие; до 100 000 человек пало в трехдневной битве при Фонтене; и, наконец, Вердюнским договором (843) раздроблена на три части огромная империя, созданная Карлом Великим. Лотарю, с титулом императора, достались Италия и так называемая Лотарингия; Людовику II Германия; Карлу плешивому собственно Франция.

Но как ни слабы были эти преемники Карла Великого, в отношении к папам они довольно твердо отстаивали права свои, и нисколько не были расположены уступить им своего верховного владычества в Италии и Риме; но папы постоянно старались стать в независимое положение относительно императорского престола. Тяжело и унизительно, как знак зависимости, казалось им обязательство ждать императорского согласия на избрание свое и утверждение своего на папском престоле; они старались обойти это обязательство; вступив на престол, то извинялись поспешностью избрания, то старались умилостивить императора поднесением богатых даров. Но императоры крепко настаивали на этом праве своем, не уступая ничего. Они не раз посылали свои войска и своих уполномоченных в Италию, чтобы напомнить папам достоинство и силу императорского престола; неоднократно подтверждалось, что папа считается законно поставленным тогда только, когда на избрание его получено согласие императора, и когда он сам присягнул в верности императору. Людовик благочестивый отнял даже у Римского народа право участия в избрании пап. Даже после Вердюнского договора, когда императорская власть значительно ослабела разделением империи на три части, и тогда Лотарь, недовольный тем, что папа Сергий занял престол, не дождавшись его согласия, отправил в Италию войско, которое страшным образом опустошило Римскую область; папа и Римляне принуждены были вновь присягнуть в верности императору; и вновь было повторено клятвенное обязательство, не назначать папу без согласия императора.

Между тем, как императоры с такой настойчивостью заявляли это право, Римские епископы старались провести ту мысль, что венчание императоров должно непременно быть совершено папой. Карл Великий, как видно, был иного мнения: получив императорскую корону из рук папы как дар от Бога, он уже считал ее неотъемлемым достоянием и правом своего дома; и за год до смерти сам собственноручно короновал преемника своего который в свою очередь тоже короновал и своего старшего сына: но папы, при первой возможности, повторяли венчание, как будто оно было неполно и недостаточно без их участия. Так, преемник Льва, Стефан III или IV, никем не приглашенный, поехал в Реймс, чтобы возложить корону на главу Людовика, уже венчанного отцом и считавшимся императором целых три года; когда с поручением отца сын Людовика, Лотарь, прибыл в Рим, то папа Пасхалий воспользовался этим, чтобы короновать Лотаря, тоже уже увенчанного отцом. Этим папы старались провести понятие, ясно высказанное впоследствии что наместнику Христа, преемнику св. Петра, дано Богом право располагать короной, и что следовательно власть папы выше власти царской.

В это же время шла борьба между папами и высшим духовенством, и между высшим духовенством и гражданской властью. Некоторые архиепископы Италии не хотели признать свои епархии зависимыми от Рима: архиепископы: Миланский, Равеннский, Аквилейский, считали, что они у себя в епархиях столь же самовластны и самостоятельны, как папа в Римской области. Такие же притязания заявляли и значительнейшие архиепископы или митрополиты Франкские; они не терпели вмешательства папы в церковные дела своих округов. Когда во время споров Людовика благочестивого с сыновьями прибыл во Францию папа Григорий IV, думая быть судьей и посредником между императором и детьми его, то архиепископы партии императора приняли его весьма дурно, не оказывали ему никакого почета, называли его братом. Папа грозил им отлучением от Церкви; они отвечали ему тем же, и сверх того грозили низложением с престола. В своих округах они распоряжались самовластно, созывали соборы, решали дела церковные, не сносясь с папой; сильно притесняли низшее духовенство. Но в отношении к королевской власти, положение духовенства было довольно неопределенно и шатко. Оно могло, случайно, при слабых правителях, взять сильную долю влияния на государственный дела: но между тем права его не были ничем обеспечены от посягательства мирской власти. Как владельцы земель, духовные лица стояли в зависимости от правителей, которые действовали произвольно, то оказывали духовенству уважение, то грабили и угнетали его. Потому мы и видим постоянные стремления духовенства выяснить и определить свое положение, и добиться независимости от светской власти. В девятом веке, когда оно уже вкусило прелесть власти и влияния, эти стремления усилились; оно искало не только независимости, но и преобладания; оно старалось поднять духовную власть выше светской; грубой силе противопоставить священное право. Эту мысль старались провести папы в своих сношениях с императорами, и митрополиты Франкские с королями. До половины девятого века, однако, взаимные отношения еще не определялись ясно: шла борьба, были колебания; но стремления духовенства все более выяснялись. На новые притязания свои ему было необходимо предъявить давние права; и вот, около половины девятого века, появилось знаменитое подложное сочинение: Лже-Исидоровы декреталии, в которых стремления духовенства высказывались ясно и резко.

До сих пор на Западе в вопросах, касавшихся церковного права, руководились собранием церковных канонов или прав, составленных в 6-м веке Дионисием Малым. К этим правилам, по мере надобности, присоединялись новые статьи, сообразно с потребностями тех стран, в которых возникали. Так было собрание правил церковных, составленное в Испании, другое во Франции, главное основание коих все-таки составляло собрание Дионисия. Но вот в тридцатых годах девятого века стало вдруг известно собрание церковных законов, грамот и писем, восходящих до первых времен христианства, до епископа Климента, ученика апостола Петра; и ими поддерживались все те права и преимущества, которые папа и духовенство теперь желали себе присвоить. Это собрание вышло под именем Исидора Севильского, очень уважаемого епископа, жившего еще в 7-м веке; и потому оно известно под названием: Лже-Исидоровых декреталий. Оно заключало, кроме законов, собранных Дионисием, около ста фальшивых грамот, писанных будто разными папами, от первых Римских епископов и до Григория II. К этому присовокуплялась и подложная дарственная грамота Константина, о которой мы уже упоминали.

Главная мысль, выраженная в декреталиях, это мысль о превосходстве духовенства над Мирянами. Духовные лица – это любимые служители Христа, близкие и свои Богу: они во всем выше Мирян, которые называются плотскими, и чадами греха. Духовенство – это Богом установленная власть, правители и судьи: и как душа выше тела, как мир духовный выше мира вещественного, так власть духовная превышает власть мирскую, гражданскую. На этом основами мирянин ни в каком случае не должен позволять себе осуждать кого-либо из духовенства. Есть, конечно, и недостойные священники и епископы; но не мирянину судить о них; он должен переносить от них и несправедливости и притеснения без ропота и сопротивления, как проявление воли Божией; кто оскорбит лице духовное, тот оскорбляет Самого Бога, ибо духовные – представители Самого Бога на земле. Суды над епископами до того затруднялись, что становились почти невозможными. Епископ может быть судим только по свидетельству 72-х лиц, пользующихся общим уважением, и тогда суд производится двенадцатью епископами, и решение принадлежит только папе. Папа, как верховный глава Церкви, первая церковная власть, поставлен на высоту необычайную; он всеобщий, или можно сказать, единственный епископ, от власти которого и прочие епископы заимствуют, власть свою; они послушные орудия его воли, но без его воли ничего не могут сделать. Он один имеет право назначать и низлагать епископов, и созывать соборы; постановления, сделанные без его ведома и согласия, не имеют силы. Митрополит не имеет права суда над епископами своего округа; ибо он только первый между равными; папе одному принадлежит суд; и между ним и епископами стоят только одни его викарные, назначенные им примасы для какой-нибудь страны. Они пользуются большими против остальных епископов правами, как уполномоченные и представители его. Суду папы подлежат и короли, ибо они высшая власть в мире, и за свои действия отвечают только перед Богом. Часто повторяется, что Сам Христос поставил Римскую Церковь главой всей христианской Церкви, и что престолу Римскому принадлежит верховный суд во всех спорных вопросах.

Где именно, и кем были составлены лже декреталии – это вопрос еще до сей поры нерешенный. Одни называют составителем их архиепископа Майнцского, которому в то время император грозил низложением, почему ему могло быть желательно поставить себя вне суда гражданского; другие указывают на епископа Ротгада Суассонского, который, находясь в постоянной борьбе с своим митрополитом, мог желать променять его стеснительную для себя власть на власть более отдаленного папы. Вообще не предполагают, чтобы лже-декреталии были составлены в Риме. Как бы то ни было, они так верно и ясно выражали все те воззрения и стремления, которые выработались в сознании тогдашнего духовенства, что тотчас же вступили в силу, и были приняты беспрекословно. Действительно, папе они представляли власть и силу, выше которых нечего было желать. Духовенство, так часто страдавшее от произвола и несправедливости светских властителей, совершенно ограждалось от их власти; и права его, освященные силой апостольских постановлений, ставились вне всяких посягательств. Конечно, высшее духовенство теряло права свои над низшим; по ему всего было важнее стать в независимое положение в отношении к светской власти; некоторые митрополиты Галликанские впоследствии пробовали возражать; но им было трудно оспаривать правила, которыми они сами уже воспользовались, когда это было для них выгодно. Многим епископам Франкским было удобнее признать полную власть отдаленного от них папы, чем власть теснивших их митрополитов.

По всем этим причинам лже-декреталии были тотчас же признаны, и правила, высказанные в них, распространяемы усердно всем духовенством; ни одного возражения не поднялось против них при их появлении, хотя подложность их была очевидна для всякого, даже мало образованного человека. Декреталии эти были составлены крайне небрежно, с таким незнанием истории, что постоянно встречались самые грубые промахи. Так, например, приводятся в них письма папы Виктора к Феофилу Александрийскому, который жил двумя веками позже него. Папа Милетиад, умерший в 314-м году, упоминает о Никейском соборе, бывшем в 325; при выписках из Писания первые папы пользуются переводом, появившимся в конце 4-го века; постоянно указывается на обычаи, приводятся наименования, не существовавшие в первых веках. Но, не смотря на явную подложность их, лже-декреталии были внесены в закон церковный; и папы стали опираться на них, как на божественное право.

В то самое время, как лже-декреталии стали распространяться, папский престол занял папа Николай (858), вполне способный отстоять все те права, которые они предоставляли папам. И до него, со времен Адриана и Льва III¹⁰, все папы шли неуклонно к цели, которую они предназначили себе; папа Николай превосходил их всех непреклонной силой воли и убеждения в правоте своих притязаний. Он, первый, венчался на папский престол; император Людовик II, присутствовавший при этом, держал ему стремя при торжественном поезде, тем оказывая пап уважение как главе христианской Церкви. Такое же значение имело и коронование папы; о государственной власти не было еще и помина; но гораздо большую власть считал за собою папа Николай; его уже одушевляла мысль, что его надзору поручен весь христианский мир; что суду его, как высшей духовной власти и наместника Самого Христа, подлежит всякое нарушение законов нравственности, где бы и кем бы оно совершено ни было, всякое нарушение порядка и благочестия церковного. С этой мыслью вступил он на папский престол; эту мысль выражал во всех своих поступках. Его действительно высокие достоинства, твердость духа, деятельность, милосердие к нуждающимся, внушали к нему в Риме чувство глубокого уважения и восторженной преданности; между властителями, правившими раздробленной империей Карла Великого, не было ни одного, кто бы мог нравственной силой своей дать отпор чрезмерным притязаниям папы; в лже-декреталиях появился закон, оправдывавший все эти притязания, и освещающей их давностью Апостольского обычая. Таким образом все обстоятельства представлялись вполне благоприятными.

С самого вступления своего на папский престол Николай занял в отношении к епископам положение повелительное. Архиепископ Равеннский издавна считал себя не подчиненным Римскому, и по этому поводу происходили не раз враждебные столкновения между церквами Римской и Равеннской. Когда Николай вступил на папский престол, Равеннской Церковью правил архиепископ Иоанн, человек безнравственный, корыстолюбивый, во всех отношениях недостойный сана своего. Слыша жалобы на него, Николай призвал его в Рим на суд, но Иоанн, не признававший над собой власти папы, не явился, а искал защиты у императора. Император Людовик II действительно заступился за него, и отстаивал его перед папой; но совершенно тщетно. Николай отлучил от Церкви непокорного ему архиепископа, сам устроил в Равенне дела Церкви, отставил нескольких лиц, посвященных Иоанном и, наконец, не смотря на заступничество императора, принудил архиепископа явиться в Рим с покаянием, признать свою зависимость от папы и клятвенно обещаться не ставить епископов и не решать церковных дел, не сносясь с папой.

Упорнее и продолжительнее была борьба Николая с Гинкмаром Реймским. Архиепископ Реймский, самый уважаемый из Галликанских митрополитов, привыкших относиться к Риму довольно независимо, был человек властолюбивый, гордый и настойчивый. Во всех столкновениях своих со светскими властями он отстаивал права духовенства на основании лже-Исидоровых декреталий, ставя высокое значение и независимость властей духовных; но не так охотно признавал он лже-декреталии, когда они от него самого требовали покорности папе, и лишали его власти над духовенством своего округа; он не раз в таком случае намекал на их подложность и несостоятельность. В своем округе он распоряжался вполне самовластно, созывал соборы, низлагал епископов. Один из епископов, низложенный им, Ротгад Суассонский, обжаловал его решение, и апеллировал к папе; до сих пор подобного примера не было, так как Галликанское духовенство ревниво охраняло свою независимость от папы; и потому этот поступок был чрезвычайно неприятен всему высшему духовенству; недоволен был и король, что помимо его апеллировали к папе, отвергая тем его власть, и долго он мешал поездке Ротгада в Рим. Но тем охотнее взялся за это дело Николай; ему теперь представился удобный случай предъявить свое верховное право на управление всей Церковью, свою независимость в отношении к королевской власти, и сломить гордость Галликанского высшего духовенства. Хотя Ротгад был виновен, и вообще является человеком незаслуживающим уважения, он нашел в папе ревностного и твердого покровителя. Во всех письмах своих по этому делу, продолжавшемуся довольно долго, папа постоянно опирался на декреталии, объявляя, с постыдной недобросовестностью, что эти декреталии издавна хранятся в Римском архиве. Многие полагают, что они сделались ему известны лишь через Ротгада, которого и считают составителем их. Собор, осудивший Ротгада, был объявлен несостоятельным, ибо созван без участия папы; Ротгад был оправдан, и папским легатом восстановлен в епископство свое.

Эта была громадная победа над гордым Галликанским духовенством; но другое дело, хотя и не кончившиеся победой для Николая, выше всего другого подняло нравственное значение папского престола. То была борьба папы Николая с королем Лотарингским. Тут папа является защитником правого дела; власть папская могла действительно казаться благотворной, когда она противоставила грубой силе законы христианской нравственности и являлась защитницей справедливости и невинности, как это было в этом деле, самом выгодном для усиления значения и влияния папы. Эта борьба продолжалась почти во все время правления Николая I.

Король Лотарингский, Лотарь II, женатый на сестре Бургундского короля, Титберге, пожелал развестись с женой, чтобы вступить в брак с другой, с страстно любимой им Вальдрадой. Он не постыдился оклеветать жену свою, которая долго отстаивала свою невинность; но, наконец, вследствие дурного обращения с ней мужа, заточения и угроз, согласилась на все, чего требовал от нее король; признала себя виновной, и брак свой расторгнутым. Король тогда созвал собор или синод в Аахен, и все епископы с архиепископами Гюнтером Кельнским и Титгаудом Трирским, родственниками Вальдрады во главе, решили, что брак короля расторгнут, и что он имеет право жениться вновь. Он поспешил жениться на Вальдраде и даже венчал ее королевой. Против беззаконного решения синода Аахенского восстал только архиепископ Гинкмар Реймский, требуя, чтобы дело было рассмотрено собором всего духовенства Франкского. Лотарь обратился тогда к папе, прося его утвердить решение Аахенского собора, или прислать легатов своих, чтобы дело было обсуждено вновь, но к папе уже до этого обратилась с жалобой Титберга, и ему все было известно. Он прислал двух легатов; Лотарь созвал в Метц епископов, но только таких, которых дары или угрозы его заранее расположили к угодливости; легаты папские были подкуплены, и синод в Метце подтвердил решение синода Аахенского. Архиепископы Гюнтер и Титгаут сами отправились в Рим, чтобы склонить папу в свою пользу. Но папа, рассмотрев дело на соборе в Риме, отверг решения предшествовавших соборов, отлучил от Церкви своих легатов; двух архиепископов отрешил от должностей, запретив им священнодействовать, и грозил тем же и всем епископам, принимавшим участие в синодах, если они не принесут покаяния пред апостольским престолом.

Это решение привело в смятение все Лотарингское духовенство. В первый раз дерзал папа отставлять епископов в чужой стране, даже без участия светских и духовных властей той страны. Низложенные архиепископы обратились к императору Людовику II, представляя ему, что действия папы равно оскорбительны для достоинства царской власти, как и для достоинства Духовенства; им удалось так настроить его, что император, находившийся тогда в Италии, двинул войско в Рим, чтобы принудить папу отменить решение свое, и расположился станом вблизи храма св. Петра. Папа оставался тверд и невозмутимо спокоен; не готовил обороны, а только предписал пост и повелел народу молить Бога, да внушит Он императору добрый разум и должное уважение к апостолу Петру. Народ, преданный папе, собрался на общественную молитву. Длинная процессия, предводимая духовенством, с крестами и псалмопением, направилась к храму св. Петра. Воины императора напали на молящихся, ранили и убили несколько человек; сам папа принужден был искать безопасного убежища в храме. Весь город волновался и громко порицал действия императора. Случилось, что воин, опрокинувший крест во время боя, внезапно умер, и император занемог. Все увидели в этом кару небесную, и испуганный Людовик поспешил помириться с папой.

Но Лотарингские епископы не помирились с таким окончанием дела. Двое из низложенных архиепископов, удаляясь из Рима, положили на гробницу апостола возражение против действий папы, и, вместе с другими обвиненными епископами, писали окружные послания, призывая к участию в их деле всех Франкских епископов, оскорбленных в лице их; объявили, что отказываются от церковного общения с папой, искали сближения с Константинопольским патриархом, в то время тоже вовлеченным в борьбу с Николаем I. Один из низложенных архиепископов продолжал священнодействовать, не смотря на запрещения папы; но среди всей этой бури, поднятой им, папа оставался непоколебим и спокоен, не уступая ничего. Напрасно власти светские и духовные умоляли его смягчить свой приговор; он отлучил от Церкви архиепископа Гюнтера, и народ отстал от него; общественное мнение было за папу; положение Лотаря становилось с каждым днем затруднительнее; братья его убеждали его покориться требованиям папы, который продолжал защищать права Титберги. Наконец, Лотарингские епископы принуждены были смиренно принести покаяние, и папа тогда даровал им прощение, строго укорив их за небрежность их в исполнении пастырских обязанностей, и за их снисходительность, за их потворство порокам Лотаря. Сам Лотарь, оставленный родственниками, громко порицаемый, решился сделать шаг для примирения с папой; он униженно просил прощения, и сам собрался ехать в Рим, чтобы оправдаться; но Николай велел сказать ему, чтобы он и не думал являться к нему, пока не отпустит от себя Вальдрады и не признает Титбергу законной супругой своей; что иначе он его с честью принять не может; далее, он требовал, чтобы Вальдрада была прислана в Рим для совершения церковного покаяния. После некоторых колебаний Лотарь принужден был покориться этим требованиям. В присутствии папского легата и высших сановников своих, он принял Титбергу и клятвенно обязался оказывать ей почет как супруге своей и королеве; Вальдраду же отправил с легатом в Рим. Но тем дело не кончилось; Лотарь уступил необходимости, а думал отделаться обманом, Вальдрада с пути в Рим была увезена по тайному распоряжению Лотаря; а с Титбергой он обращался так сурово, что несчастная решилась написать к папе письмо, в котором сама, признавая брак свой расторгнутым, умоляла его признать брак короля с Вальдрадой, между тем как она поступить в монастырь. Но папа и на это не согласился; он отвечал Титберге, что она слабостью своей готовит лжи и пороку торжество, которое может быть опасным примером для всей страны; что она не должна уступать ни угрозам, ни силе, но до конца стоять за правду; что если и умрет под бременем страдания, то ее смерть сравнится с мученической смертью за Самого Христа, за истину; что никогда и ни в каком случае он не признает законным брака короля с Вальдрадой; что дозволить ей вступить в монастырь, только если и супруг ее решится на то же самое. Лотарь не спешил исполнить требовали папы, тем более что его положение стало благоприятнее. Он помирился с императором и с королем Франции, которые оба уже начали тревожиться чрезмерными притязаниями папы; между тем, папа Николай скончался (867). Таким образом начатое им дело не было окончено успешно; но самый ход дела этого необычайно возвысил значение папского престола; твердость и уверенность, с которыми папа предъявлял права свои на верховный суд во всех делах совести, упрочивали в глазах народа эти права за папским престолом. Преемникам Николая оставалось уже только поддержать это высокое значение.

В то самое время, как шла борьба, описанная нами, началась и другая, еще гораздо более значительная по последствиям своим. Спор папы Николая с патриархом Фотием скоро сделался спором между Западной Церковью и Восточной.

842–886

Как не возвысилось теперь значение пап, но Восток не признавал их главенства; Восточная Церковь, сильная древним преданием, постоянно отвергала притязания Римских первосвященников. Подчинить ее себе сделалось главной целью их стремлений. Во второй половине, девятого века представились удобные, по-видимому, для этого обстоятельства. В Константинопольской Церкви, едва отдохнувшей от бури иконоборческой, возникли новые волнения, и враждовавшие партии сами представляли папе возможность вмешаться в их дела. Конечно, папа Николай с радостью воспользовался таким случаем упрочить свои притязания на всемирное владычество.

С 842-го года царствовал в Константинополе молодой император Михаил, под опекой матери своей Феодоры и брата ее, Кесаря Варды. Сей последний, человек умный и способный, но властолюбивый и безнравственный, приобрел сильное влияние над молодым императором, угождая ему и потворствуя его порокам. Михаил, думая только о суетных удовольствиях, охотно предоставлял Варде бремя государственных забот, даже и тогда, когда вышел из-под опеки. Оба тяготились присутствием Феодоры: – Варда потому, что желал править один; Михаил потому, что строгая Феодора мешала шумным и часто бесчинным увеселениям двора. Таким образом возникли при дворе две партии. За Феодору была большая часть духовенства; был в особенности патриарх Игнатий, сын бывшего императора Михаила Курополаты, глубокоуважаемый за святую жизнь. Варда потребовал от патриарха, чтобы он постриг в иночество Феодору и дочерей ее: патриарх не согласился; часто укорял он Варду за его развратную жизнь и, наконец, в великий праздник, в присутствии всего народа, не допустил его к причащению Св. Таин. Варда в гневе низложил Игнатия и отправил его в ссылку; а Феодору с дочерьми ее заточил в монастырь.

Надо было избрать нового патриарха. Канонические правила воспрещали вмешательство гражданской власти в назначения на церковный должности; и недавно еще 7-м Вселенским собором это запрещено было повторено; но правители Византии, имевшие в руках силу, мало стеснялись церковными правилами, и произвольно низвергали и назначали патриархов, что, однако всегда производило волнения в народе. И теперь беззаконное низложение всеми уважаемого Игнатия произвело много ропота и негодования; Игнатий хотя и изъявил согласие на отречение, но многие считали это согласие вынужденным. Варда видел необходимость избрать человека вполне достойного высокого сана патриарха; только это могло бы хоть сколько нибудь загладить его беззаконный поступок; и выбор его пал действительно на такого человека. Фотий, племянник бывшего патриарха Taрaсия, сын и внук мучеников за православие, был известен в целой империи своим высоким умом, громадной ученостью, преданностью Церкви. Он пользовался всеобщими уважением, занимал высокие государственные должности: был начальником царской гвардии, первым государственным секретарем и членом сената, недавно справлял посольство; но среди шума придворной жизни он с пламенной любовью изучал науки и слово Божие. Не было науки незнакомой ему; он занимался и филологией, и философией, и медициной, и историей, и законоведением, и словесностью; вокруг него, в его доме, собирались достойнейшие и ученейшие мужи Царьграда, глубоко уважавшие его; и таково было его влияние на ход образования, на весь ученый мир, что век, в котором он жил, доселе называется в истории веком Фотия. Против такого выбора возражения были невозможны. Большая часть духовенства была предана Фотию, и на соборе, на котором участвовали и приверженцы Игнатия, только пять голосов было против избрания Фотия в патриархи. Но сам он нисколько не желал предлагаемого ему сана и отвечал отказом. «И не испытав на самом деле, писал он впоследствии, я чувствовал себя недостойным архиерейской и пастырской должности; в то же время смущало меня ожидание неприятностей, ныне обуревающих мою душу. Я плакал, умолял, употреблял все меры, чтобы отклонить избрание, умоляя, чтобы пронесли мимо меня чашу многих и многообразных забот и искушений. Поэтому так я и упорствовал, когда влекли меня к принятию священного сана».

Нет повода сомневаться в искренности этих слов; положение Фотия, высокое и независимое, давало ему досуг для любимых им занятий; а сан патриарха при таком правителе, как Варда, так беззаконно поступивший с Игнатием, представлял лишь ряд забот и неприятностей. Фотий несколько раз повторял отказ свой; и не ранее, как через месяц после низложения Игнатия, уступил, наконец, усиленным просьбам императора, который, в сопровождении духовных лиц, приходил умолять его. В продолжение шести дней прошел он все церковный степени, и был посвящен в патриархи.

Конечно, не раз пожалел Фотий, что согласился занять место, упраздненное насильственным и произвольным действием; ожидаемые неприятности обрушились на него со всех сторон. Игнатий, согласившийся вначале отречься от патриаршего сана, теперь настаивал на том, что он законный патриарх; враги Варды держали его сторону, и часть духовенства не признавала Фотия. Варда употреблял силу, чтобы сломить упорство непокорных ему; и Игнатий и сторонники его подверглись жестоким преследованиям; многие претерпели заточение, истязания, лишение имущества. Подобные действия вредили Фотию, хотя он и не был в них виновен; а напротив, всячески старался удержать Варду, и склонить его к кротости и снисходительности. При дворе бесчиние дошло до высшей степени; молодой император открыто глумился над Церковью и ее святыми обрядами; любимой его забавой было передразнивать с пьяными придворными священнодействия Церкви; при этих возмутительных забавах некоторые из приближенных его назывались епископами; и один из придворных сановников представлял патриарха. «Игнатий, говорил Михаил, есть патриарх Феодоры; Фотий – патриарх Варды; а Феоктист – мой». Фотий старался положить конец такому кощунству, но враги обвиняли его в потворстве порокам императора; и патриарх, поставленный недостойным Вардой, нес всю тяжесть действий и виновности покровителя своего.

Собор, созванный в Константинополе, произнес низложение Игнатия, основываясь на его отречении; но это не поправило дела; волнение все росло; и как уже это случалось и прежде при соперничестве двух столиц христианского мира, недовольные Константинополем жаловались в Риме. Теперь, более чем когда-нибудь, низложенный Игнатий и сторонники его могли надеяться найти поддержку со стороны папы, так высоко поставившего звание епископа, и проповедовавшего независимость духовной власти от власти гражданской.

И Фотий решился созвать собор, и просить участия в нем папы. Собор должен был решить, кроме дела об Игнатии, и некоторые другие вопросы церковные, остававшиеся нерешенными после смут иконоборческих. Император написал письмо к папе Николаю; написал к нему и Фотий, извещая его о своем посвящении в патриархи, прося о его братском расположении, и приглашая его принять участие в предполагаемом соборе. Письмо было написано с тем чувством уважения, какое всегда оказывалось епископу Рима, древней, первой столицы империи; но не в том смысле захотел понять его Николай. Он отвечал крайне высокомерно, присваивая себе права главы Церкви и верховного судьи в делах церковных. Он выражал свое неудовольствие за то, что без его ведома и согласия, вопреки будто законам церковным (такой закон значился только в вымышленных декреталиях), был созван собор, низложивший Игнатия; за то, что в патриархи избран мирянин; и писал Фотию, что не может признать его, пока не исследует дела через своих легатов, которых присылал на собор. В то же время он требовал возвращения Иллирика и доходов с областей, отнятых Львом Исаврянином.

Собор открылся в 861-м году, в присутствии более трехсот епископов, между коими были и легаты папские, два епископа. Собор подтвердил низложение Игнатия, и признал Фотия законным патриархом. Вместе с постановлениями собора Фотий отправил к папе Николаю письмо, в котором с утонченной вежливостью, но искусно и твердо отрицал все притязания, предъявленные папой. «Нельзя ставить ему (Фотию) в укор, писал он, нарушение законов, неизвестных Церкви (тем намекая на подложные законы, на которых папа основывал свое право на главенство); что касается до избрания его в патриархи из мирян, то этому было множество примеров в церковной истории на Востоке и на Запада. Впрочем, с первых времен христианства существовали в разных Церквах разные обычаи, что не мешало общению, пока эти разности не касались сущности догматов; и Римская Церковь не раз отступала в обычаях и обрядах от постановлений древней апостольской Церкви; причем он указывал на эти отступления, убеждая папу соблюдать и то древнее постановление, по которому не допускалось, чтобы чужой страны епископ или патриарх принимал и разбирал жалобы лиц, недовольных своим духовным начальством, и не получивших от своего епископа доверительных грамот. На требование папой Иллирика не было ответа.

Папа Николай был конечно крайне недоволен. Он созвал собор в Риме, низложил легатов своих, как подкупленных Константинополем, объявил Игнатия законным патриархом, Фотия поразил анафемой, и грозил тем же и императору Михаилу, если он не приведет в исполнение постановлений его. Но Михаил отвечал очень грубым письмом, в котором писал, что Фотий прав, и что папу не признавали судьей в этом вопросе. Папа продолжал настаивать, но безуспешно.

Фотий между тем деятельно занялся церковными делами. Князь Болгарский изъявил желание принять христианскую веру, и Фотий послал к нему проповедников и священников; письменно объяснил ему догматы веры и правила христианской жизни; к князьям Моравским отправил учителей, Константина и Мефодия, которые понесли в Славянские земли слово Божие на Славянском языке, и тем положили в этих странах прочное основание христианскому просвещению; старался привлечь Армянскую Церковь к союзу с Православной Церковью. Но Болгарские дела повели к ускорению разрыва между Римом и Константинополем, и вызвали против Фотия новые проклятия от Римского епископа.

В то самое время, как Греческие проповедники трудились о распространении христианства в Болгарии, тайные агенты папы внушали новообращенным сомнения в чистоте учения Восточной Церкви. Они говорили им, что им проповедуется не истинное христианство, ибо истинная вера может быть распространяема только через посланных от папы, наместника Апостолов и главы Церкви; что таинства, совершаемые женатыми Греческими священниками, недействительны. Волнуя таким образом новообращенных, они в то же время старались внушать и князю Болгарскому, что зависимость Болгарии от Греции в церковном отношении может повести и к зависимости политической, и что ему гораздо безопаснее войти в сношения с Римом, чем с Константинополем; в то же время император Людовик угрожал Болгарии. Князь Болгарский, в тревоге и недоумении, решился просить помощи и совета у папы. Папа Николай написал ему письмо, в котором преподавал ему правила христианской нравственности и учил покорности Риму, и между тем поспешил отправить в Болгарию епископа и священников, которые стали уничтожать все, что сделали Греки; они вновь помазывали крещенных св. миром, уверяя, что миропомазание, совершенное Греческими священниками, недействительно; установили безбрачие духовенства, пост по субботам; и другие нововведения Латинской Церкви; вводили измененный Символ веры; восставили против употребления народного языка в богослужении, и гнали Греческих проповедников. Фотий, узнав об этом, окружным посланием известил Восток о делах папы в Болгарии и, указав подробно на все отступления Римской Церкви от древнего православия и в догмате, и в обрядах, приглашал Восточных патриархов и епископов на собор в Константинополь. В 867-м году собор осудил нововведения Западной Церкви, и определил низложить папу Николая. Около тысячи епископов подписали постановления собора, и решено было просить содействия императора Людовика, тоже встревоженного властолюбивыми притязаниями папы Николая.

Эти действия Фотия, и в особенности обвинения Западной Церкви в отклонении от догматов Апостольской Церкви, встревожили папу. Мы видели, что нововведение в Символе было решительно осуждено одним из предшественников Николая, папой Львом III; и доски, поставленные в храме св. Петра, свидетельствовали о справедливости слов Фотия; но папа Николай не захотел в этом сознаться. Он написал Гелликанским епископам, чтобы они защищали новое учение, выраженное в Символе. Появилось действительно несколько сочинений в защиту мнения, выраженного словами «и от Сына»; самые замечательные из этих сочинений были писаны епископом Енеем Парижским и иноком Корбийского монастыря, Ратрамном. С этих пор нововведение в Символе, которое было еще лишь частным мнением, утвердилось на Западе как догмат веры.

Между тем обстоятельства очень изменились. Папа Николай скончался (867), и в тот самый год был удален и Фотий. Василий Македонянин, умертвив императора Михаила, занял престол его: Фотий бесстрашно укорял цареубийцу; и Василий, лишив его сана и заключив в монастырь, возвратил Игнатия на Константинопольскую кафедру.

В Риме торжествовали по поводу низложения Фотия; император Василий желал сближения с Западом, и потому папа мог надеяться, что ему во многом уступят. Преемник Николая, Адриан II, на соборе в Риме, в присутствии посланных из Греции, повторил анафему над Фотием, и убедил императора созвать в Константинополе собор для суда над ним. Но около двух лет собирали епископов, которые были бы согласны осудить Фотия; и все-таки нашли их весьма малое число; почти все духовенство было горячо предано патриарху, так твердо защищавшему независимость Церкви и чистоту ее учения, так ревностно исполнявшему обязанности свои. Но наконец собор открылся торжественно в 869-м году. Папа прислал двух легатов; так как три патриарха восточные не прислали уполномоченных, то выставили в виде уполномоченных от них Сарацинских поверенных, приезжавших для выкупа пленных. Вообще действия этого собора были позором для Греков и торжеством Латинян; признана была духовная власть папы над всей Церковью, и Фотий был предан страшному проклятию; постановления собора 869-го года, который доселе Латиняне называют восьмым вселенским, были подписаны, вместо чернил, Евхаристической кровью. Сам Фотий, призванный на собор как обвиненный, не призвал законности его постановлений; на вопросы легатов он не отвечал, против их обвинений не возражал, и поразил всех своим величием и достоинством. Некоторые епископы не побоялись и на соборе с твердостью защищать действия Фотия, объявляя, что постановления собора ничего не значат, когда они не согласны с законами церковными; что посвящение Фотия законно, и поступки его справедливы. Их низложили и предали анафеме так же, как и Фотия. Сего же последнего подвергнули тяжкому заточению; не допускали к нему никого; он около месяца был опасно болен; к нему не допускали даже врача, даже прислуги; отняли у него книги. Семь лет провел Фотий в таком суровом заключении, и явил величие и твердость духа, которых не отрицают даже и враги его; все переносил он с невозмутимым спокойствием, не смущался анафемой, произнесенной над ним. «Анафема, писал он одному другу, произносимая проповедниками истины против нечестия, – казнь страшная; но произнесенная врагами истины, поражает только тех, кто произнесли ее; а невинному, вместо казни, готовит неувядаемую, нетленную славу». – «Истинное божественное блаженство почерпается только из источника словес Божьих и занятия ими, писал он тоже; о чем же мне должно заботиться, не обращая внимания на скорбь? о том, чтобы сохранить душу неприкосновенной и неповрежденной от стрел греха: и, если какая из них поразит душу, и даже нанесет ей язву, возбуждать к излечению раны и восстановлению здоровья. Все же прочее: слава и богатство, красота и сила, могущество и зрелость тела, и более их драгоценная сила слова, – все это лишь призрачные представления».

Между тем и так называемый Латинянами восьмой вселенский собор не восстановил мира между Римом и Константинополем. Во-первых, подписанные всеми присутствовавшими постановления собора не достигли Рима; они были украдены у легатов во время возвратного пути; многие винят в этом Греков, желавших будто уничтожить свидетельство позорных их уступок. Во-вторых, по делу о Болгарии не уступили папе. Болгары к этому времени убедились, что Латиняне ищут над ними только преобладания, и снова обратились к Грекам; тщетно папа настаивал в правах своих касательно Болгарии; патриарх Игнатий, по просьбе присланных в Константинополь Болгар, посвятил для их страны епископа и отправил туда священников. Папа поразил и его анафемой, которую повторял и преемник Адриана, Иоанн VIII. Но Василий, утвердившийся на престоле, теперь мало заботился о хороших отношениях с Римом. После семилетнего тяжкого заключения Фотий был опять призван ко двору; и император, уважавший ученость, вверил ему воспитание своих детей. Первым желанием Фотия было примирение с Игнатием; прежние противники, увидавшись, пали друг другу в ноги, и просили прощения один у другого; самая искренняя дружба заменила прежнюю вражду: когда Игнатия постигла предсмертная его болезнь, Фотий навещал и утешал его; Фотию поручил он, умирая, своих близких и друзей.

По смерти Игнатия, Фотий занял его место (879), и папа Иоанн VIII, желавший мира с Византией, объявил в Риме недействительными все осуждения и анафемы, произнесенные на Фотия, и на собор, созванный в Константинополе, послал легатов своих, которые должны были признать Фотия за законного патриарха, под условием уступки Болгарии. Но Фотий, конечно, не ждал дозволения папы, чтобы считать себя законным патриархом. Под его председательством открылся многочисленный собор, который отверг все постановления собора, бывшего в 869-м году, вновь повторил запрещение прибавлять что-либо к Никео-Константинопольскому Символу и подтвердил равенство прав Римской кафедры и Константинопольской. Все это подписали и легаты папские, надеясь уступчивостью своей достигнуть желаемого преобладания в Болгарии. Но Фотий не уступил и Болгарии. Тогда, по возвращении легатов, посыпались вновь из Рима проклятия на Фотия; повторяли их и преемники Иоанна; наконец удалось врагам Фотия возбудить против патриарха подозрения нового императора Льва, который низложил его. Великий защитник православия скончался в монастыре, под анафемой папы, и в немилости у Греческого императора, в 886-м году.

Имя Фотия доселе ненавистно Латинянам, которые даже именуют ересью Фотия греческое православие, как будто Фотий ввел что-нибудь новое, а не защищал древние апостольские правила. Мы же произносим это имя с глубоким уважением, как имя защитника свободы Церкви от властолюбия пап; ибо на Западе истинное учение все более помрачалось произвольными нововведениями. Разрыв между Римом и Константинополем определился резче; попытки к примирению оставались безуспешны; ибо уже совершились слишком важные отступления Рима от древнего православия; Римская Церковь не хотела сознаться в них, а напротив, отстаивая мнимые права свои, все более и более удалялась от истины, и шла все далее по ложному пути.

Спор с Западной Церковью подал повод Фотию написать несколько догматических сочинений касательно вопросов, разделявших Церкви. Он писал об исхождении Св. Духа; в окружном послании обличал произвольные нововведения Запада. Кроме того, сохранилось много его сочинений и в ином роде: сочинение против павликиан; библиотека, в которой критически рассмотрено до 286-ти сочинений; объяснения св. Писания; несколько проповедей и поучений, отличавшихся глубиной мысли и живым красноречием. Для нас замечательны его три слова о нападении на Константинополь Руссов. Последствием этого нашествия Руссов на Константинополь было крещение Киевских князей Аскольда и Дира и многих Киевлян.

Мы почти с сожалением дали столько места в нашей книге повествованию о событиях, в которых более преобладают человеческие страсти: властолюбие, тщеславие, чем ревность о деле Божьем. Стремления пап к всемирному владычеству, споры и распри, возникавшие по этому поводу, более бы принадлежали гражданской истории, чем церковной, если бы все это не имело такого огромного влияния на ход и развитие церковной жизни вообще, и не возбуждало бы противодействий, не вызывало бы отпора и возражения, в которых, с одной стороны, видно желание более чистых правил веры и христианской нравственности, с другой, еще большие уклонения от святой истины. К тому же необходимо было рассказать подробно о событиях, которые постепенно привели к разрыву между Западной Церковью и Восточной, столь важному для нас, членов Восточной Церкви. Теперь посмотрим на состояние Церкви на Западе и на распространение ее в северных странах Европы.

Внимание наше привлечет, во-первых, империя Карла Великого; заботы этого государя о просвещении страны своей принесли плоды, и при преемниках его много ученых мужей, замечательных богословов, трудились над распространением науки, обучали юношество в многочисленных училищах, готовили благовестников для дальних стран, заботились об улучшении нравов. Ко двору Франкских правителей переселялись ученые мужи с Британских островов, опустошаемых набегами Датчан, которые разрушали церкви, монастыри и училища; вследствие чего просвещение, стоявшее там до сего времени так высоко, значительно понизилось в конце восьмого и первой половине девятого века, и двор Франкский сделался главным средоточием наук на Западе. Из множества знаменитых лиц, живших в это время, назовем: Валяфрида Страбона, ученого толкователя писания; Огобарда Лионского, Клавдия Туринского, Иону Орлеанского, много писавших о церковном благочинии и церковных обрядах; Рабана Мавра, замечательнейшего из учеников Алкуина по обширной учености и горячей ревности к распространению просвещения; инок Пасхазия Радберта, Ратрамна; Ремигия Окзерского, Сервата Лупа; Анастасия библиотекаря, знакомившего Запад с творениями греческих писателей; наконец, Иоанна Скота Еригена, уроженца Шотландии или Ирландии, глубочайшего мыслителя своего времени. Но, не унижая достоинства всех этих замечательных мужей, надо сказать, что сочинения их, распространяя богословские познания между учеными, оставались почти бесплодными для большинства народа; все ученые писали по латыни; книги их вращались в тесном кругу ученых богословов; а для христианского просвещения народа делалось еще весьма мало. Но уже и то было отрадно, что духовенство франкское, до сих пор принимавшее преимущественно участие в делах государственных, теперь стало заниматься богословскими и церковными вопросами.

Такая деятельность стала возбуждаться еще при Карле Великом, и мы видели, что в некоторых Богословских вопросах Галликанское духовенство, с императором во главе его, являло довольно большую независимость относительно Рима, оспаривая мнение и правила, признанные папой. Такое направление видим и теперь. Галликанское духовенство являло расположение разрабатывать церковные вопросы независимо и самостоятельно; Агобард Лионский сильно настаивал на необходимости тщательного изучения и понимания священного писания; боролся против многих суеверных обычаев, вкравшихся в Церковь. Еще большую независимость в мнениях являл Клавдий Туринский, восставая против всякой внешности в церковном служении и отвергая законность власти папы. Уроженец Испании, он провел нисколько лет при дворе Людовика Благочестивого, который назначил его епископом в Турин, желая этим назначением доказать свое право вмешательства не только в политические, но и в церковные дела покорной ему Италии. Клавдий тотчас навлек на себя неудовольствие папы, являясь сильным противником папской власти; навлек неудовольствие и всей паствы своей тем, что велел удалить из церквей иконы, порицал поклонение Святым и чествование мощей св. угодников Божиих. Поступки Клавдия, и сочинения его, в которых, клеймя суеверия и предрассудки, он в то же время порицал обряды и обычаи, освященные церковным преданием, возбудили во многих негодование. Иона Орлеанский, Шотландец Дунгаль и другие, писали на них возражения, осуждая Клавдия, как последователя еретика Феликса Ургельского. Позднейшие протестанты чествуют Клавдия Туринского как одного из предвестников реформации.

Достаточно вкратце упомянуть о двух богословских спорах, которые привлекли участие всех ученейших мужей того времени, и которые, впервые возбужденные в девятом веке, потом часто возобновлялись, особенно же во время реформации: спор об Евхаристии и спор о предопределении. До сих пор никаким собором не было ясно определено понятие об Евхаристии. Пасхазий Радберт, благочестивый инок Корвинского монастыря, уже известный трудами своими по толкованию священного писания, издал книгу о теле и крови Господа, в которой утверждал, что в Евхаристии не вид тела и крови, но действительно присутствует тело, рожденное от Девы, распятое на кресте, и воскресшее из гроба. Это возбудило возражения многих богословов Запада: Ратрамн Koрвийский, Рабан Мавр, Иоанн Еригена оспаривали Пасхазия, объясняя, что в Евхаристии только вид или символ тела и крови Христа; Гинкмар Реймский и много других богословов разделяли мнение Пасхазия; спор тянулся долго; вышло несколько сочинений по этому поводу; но Церковь властью своей не вмешалась в это прение; не последовало никакого решения и ни одно из этих мнений не было осуждено. Два столетия спустя этот спор возобновил Беренгарий.

Иначе поступила власть церковная относительно другого спора. Годешальк, сын Саксонского графа, был с малых лет помещен в Фульдский монастырь, и родители за него дали обет, что он будет инок. Пришедши в возраст, он не почувствовал призвания к иноческой жизни; и собор в Майнце разрешил его от обета, данного за него. Но против этого восстал настоятель Фульдского монастыря, Рабан Мавр; и новый собор, уничтожив решение первого, дозволил Годешальку только перейти в другой монастырь, оставшись все-таки иноком. Годешальк предался изучению творений святых отцов, и в особенности блаженного Августина; один вопрос преимущественно занял все его внимание: это вопрос о предопределении. Основываясь на мнении Августина, который действительно очень ограничивает свободу человека, Годешальк пошел еще далее, и остановился на убеждение, что всякий человек заранее предопределен Богом или к вечному блаженству, или к вечному осуждению, и что это предопределение ничем измениться не может. Это мнение, высказанное Годешальком, дошло до Рабана Мавра, который в это время был уже архиепископом Майнцским; он написал возражение, и призвал Годешалька на собор в Майнц. Годешальк явился с изложением веры; оно было осуждено собором, как еретическое; и сам несчастный инок был отправлен к Гинкмару Реймскому, к округу которого принадлежал монастырь его. Новый собор, под председательством Гинкмара, осудил мнения Годешалька, и требовал, чтобы он отрекся от них. Годешальк не согласился; его секли до тех пор, пока он, побежденный страданием ни бросил в огонь составленное им изложение веры. Но и после этого его осудили на пожизненное заточение. В монастыре, где его содержали как преступника, Годешальк излагал мнения свои; умолял, чтобы ему дозволено было судом Божьим доказать справедливость их; ему предлагали прощение, если он согласится вторично отречься; но он пребыл тверд. Между тем поступки Гинкмара возбуждали негодование; часть духовенства защищала Годешалька: некоторые богословы, как Ратрамн и Серват Луп, прямо отстаивали его мнения: сам заключенный инок обвинял Гинкмара в заблуждениях; искал покровительства папы; несколько лет сряду богословы препирались между собой о темном вопросе предопределения; а несчастный инок пробыл в заточении двадцать один год, до самой смерти своей; и тело его было лишено христианского погребения.

По поводу Годешалька мы упомянули в первый раз о суде Божьем. Этот обычай около этого времени был уже очень распространен в средней Европе. К суду Божьему прибегали обвиненные, тяжущиеся, как к высшему доказательству невинности и правоты своей. Были различные виды судов Божиих: посредством холодной и горячей воды, огня, раскаленного железа, поединка, и т. п. Испытание посредством холодной воды состояло в том, что обвиненного бросали в реку; если он шел ко дну, то его считали невинным и вынимали из воды, ибо считали, что вода не примет виновного, а выбросит его; это испытание употреблялось редко, как неверное; а чаще испытание посредством огня, раскаленного железа, горячей воды. Обвиненный должен был из котла с кипящей водой вынуть положенное на дно кольцо или другой предмет; держать в руке раскаленное железо; рука потом обвязывалась, и если через три дня не оказывалось повреждения, то это считалось доказательством правоты обвиненного. При поединках побежденный считался виновным. Вообще в основании судов Божиих лежала мысль подвергнуть обвиняемого явной опасности, дабы предоставить правосудию Бога заступиться за безвинного. Был даже суд Божий посредством св. Причастия, которое принимали в доказательство невинности, призывая на себя кару небесную в случае обмана. Суды Божьи состояли под ведением Церкви, обыкновенно происходили в самой церкви или на церковном дворе, в присутствии духовных лиц, которые особенными молитвами освещали предметы, служившие для этого. Против судов Божиих многие восставали уже с десятого века; однако этот обычай продолжался весьма долго.

Кроме так называемого суда Божия были и другие обычаи, в которых проявлялось суеверие и превратное понимание закона и обязанностей христианских. Так, например, довольно распространен был обычай гаданья по священному писанию (Sortes Sanctorum). Клали книги св. Писания в церкви или на гробницы прославленных Святых; и наложив на себя пост, совершив молитву, разверзали книгу, и первый попавшийся текст считался предсказанием будущего, указанием или разрешением заданного вопроса. Был обычай крещения колоколов; путешествиям ко святым местам приписывалась такая спасительная сила, что богомолье в Рим, или какой-нибудь знаменитый монастырь, считалось достаточным для искупления грехов и преступлений. Эти мнения, однако, вызывали и опровержения. Вообще, в эту пору, мы видим со стороны некоторых просвещенных и благочестивых епископов довольно много забот о чистоте веры, о распространении просвещения и священного писания; но добрым и здравым понятиям приходилось бороться с общим в народе стремлением к суеверию и с небрежностью и грубостью большей части духовенства, которое, мало понимая сущность закона Христова, превратно толковало оное народу, и пользовалось для корыстных целей его невежеством и суеверием. Вследствие этого много суеверных обычаев укоренилось; внешность заменяла истинный смысл христианского правила или постановления; исполнение внешнего обряда стало вместо внутреннего, молитвенного подвига души.

Духовенству, конечно, принадлежал в это время главный надзор над нравственностью народа. Епископам вменялось в обязанность, хотя раз в год, объезжать епархию свою, чтобы удостовериться, известны ли народу правила христианской веры и наставить его. К этому же присоединяли и суд над проступками, нарушающими законы христианской нравственности. Вот как происходили в Франкском государстве эти так называемый синоды. Епископ, через архидьякона своего, извещал о времени своего прибытия в какую-нибудь местность, и к этому времени собирались туда все те, которые имели нужду в его правосудии. По прибытии своем, епископ избирал из общества семь мужей, пользовавшихся уважением; они давали клятвенное обещание, что скажут всю правду, и тогда предлагали вопросы, которые могут дать понятие о степени развития тогдашнего общества; спрашивалось: не случилось ли в округе убийства, воровства, клятвопреступления; нет ли в округе колдуна, чародея, заклинателя; не творил ли кто-нибудь языческих треб у деревьев, источников и камней: не совершали ли пастухи или охотники заговор над хлебом, травами и тому подобного; не скрывали ли этих заговоров в древесных дуплах, не зарывали ли их на перекрестках, с тем, чтобы предохранить скот от падежа: не уверяет ли о себе какая женщина, что она может волшебством или заклинанием превратить ненависть в любовь, или любовь в ненависть; не имеет ли кто сношений с духом злым; не ел ли кто нечистого: не нарушал ли поста; не отлучался ли кто от обедни в праздник; не работал ли кто в праздник; не отказался ли от уплаты церковного сбора; не оказал ли пренебрежения к духовенству; не нарушил ли закона гостеприимства; заботятся ли восприемники о том, чтобы крестники их знали молитву Господню; не употребляет ли кто фальшивых весов и мер; не дает ли денег подрост; не пел ли кто близ церкви бесчинных песен; не разговаривал ли во время богослужения, и т. д.

После выслушивания свидетелей начинался суд, и виновные подвергались наказаниям, большей частью телесным; но эти телесные наказания могли быть заменены и денежной пеней, или исполнением церковной епитимии; отсюда развилось впоследствии обыкновение выкупать грехи свои определенной мерой денежной пени или определенным числом молитв; уже в восьмом веке явилась книга, сочиненная епископом Галитгаром Камбрейским, в которой определялась мера епитимии за каждый проступок; но между тем против такого чисто наружного покаяния мы встречаем множество возражений: собор Шалонский прямо запретил употребление книг пенитенциальных как они назывались, объявил, что не количество молитв, а искренность их выражают истинное покаяние; ибо сердца сокрушенного и смиренного не презрит Господь. Но так сильно было стремление к одному наружному, так сказать, механическому исполнению церковных постановлений, что в десятом и одиннадцатом веке мы видим этот обычай совершенно утвердившимся и признанным Церковью. За каждый проступок уже было определенное количество молитв и псалмов, определенная мера лишений или добровольных истязаний, вся система наказаний была приведена в такую ясность, что согрешивший мог знать заранее, чем что заменялось; например, год покаяния мог замениться прочтением тридцати псалмов, или столькими ударами, так что тот, на которого Церковь возложила пятилетнее покаяние, мог заменить это прочтением всей псалтири. Покаяние состояло в соблюдении поста, в ношении смиренной, простой одежды и т. п. Все это тоже могло заменяться совершением богомолья, уплатой определенной денежной пени. Постепенно некоторые стали заранее уплачивать будущие проступки, покупать себе безответственность перед совестью, развилась страшная система индульгенций.

Кто отказывался исполнить возложенное на него церковное покаяние, подвергался отлучению от Церкви; за самые важные преступления – анафеме, то есть, ему воспрещалось всякое участие в церковных службах и таинствах, и он сам становился как бы вне закона. Эта мера сделалась впоследствии страшным орудием в руках властолюбивого духовенства. Далее придется говорить об этом подробнее; в восьмом и девятом веке мы видим только начало многих обычаев и постановлений, которые впоследствии развились, поддерживаясь корыстолюбием и властолюбием духовенства, заботившегося о своих выгодах, а мало о своих обязанностях. К правилам, который старались ввести в эту пору, надо причислить безбрачие духовенства. Церковь Римская старалась ввести это, как закон церковный, и в 862-м году было сделано такое постановление на соборе Вормском; но постановление это не было повсеместно признано и на Западе, и даже в Италии встречались до одиннадцатого века женатые священнослужители.

Было сделано не мало попыток к улучшению нравственного состояния Франкского духовенства, которое алчностью своей к приобретению, небрежности в исполнении обязанностей своих и распущенностью жизни возбуждало негодование в лучших из членов своих. Такая попытка была, между прочим, сделана еще около половины восьмого века епископом Хродегангом Мецским, который убедил соборное духовенство жить вместе под его надзором, соблюдая составленные им правила, довольно сходные с правилами монашеской жизни; но не столь строгие. Это было начало каноников, так названных от канонических правил, которым подчинялись. Живя в одном доме при соборном храме, под надзором епископа, каноники получали содержание от соборного храма, имели общий стол, определенную одежду; в определенные часы собирались для общей молитвы, пения часов и слушания главы из священного писания или из канонического устава; потому и все собрание называлось Капитулом (от слова caput, глава). Хродеганг устроил эту общую жизнь только для клира своей соборной церкви: но уже в девятом веке устав каноников, дополненный еще многими правилами, был сделан обязательным для клира всех соборных и некоторых приходских церквей во Франции. Но впоследствии по этому поводы возникало в духовенстве много неудовольствий; многие тяготились строгостью устава; делались послабления, каноники выхлопотали себе право пользоваться и независимо распоряжаться частью церковного имущества и, удаляясь постепенно от строгости первоначальных правил, составили что-то среднее между монашеством, мирянами и клиром; пользовались большой свободой и всеми удобствами жизни. Впоследствии они много занимались воспитанием юношества. Составлялись и женские общества канонисс. из дев и вдов, которые давали обет безбрачной жизни и, не оставляя семьи своей, подчинялись некоторым правилам монашеской жизни.

Преобразование было крайне необходимо и для монастырей, которые, во Франкском государстве особенно, чрезвычайно удалились от первоначальных правил строгости и простоты; в том отчасти был виноват пагубный обычай раздавать монастыри, в награду за услуги, мирянам, воинам, знатным сановникам, которые, пользуясь доходами с монастырских земель, вовсе не заботились о том, соблюдается ли иноками иноческий устав, живут ли они благочестиво или развратно. Случалось нередко, что такой мирянин, владелец монастыря, проживал в нем по месяцам с семейством, друзьями и прислугой для того, чтобы охотиться на обширных монастырских землях, и обитель иноков делалась местом шумных увеселений и бесчинных пиршеств; изгнанные же иноки, странствуя по окрестностям, жили подаянием. Таким образом, иночество пришло в крайний упадок, и явилась необходимость совершенного преобразования. Это сделалось главной целью стремлений строгого Венедикта Анианского. Рожденный в знатном семействе Лангедока, молодой Витица служил воином при Карле Великом. В минуту крайней опасности он дал обет посвятить жизнь свою Богу и принял иночество с именем Венедикта. Стремясь к высшим подвигам иночества, он удивлял сподвижников своих строгостью жизни, изнурял тело постом, бдением, добровольными истязаниями. Видя распущенность жизни иноков, он замыслил создать монастырь, который бы сделался образцом для других; и действительно основал в отцовском поместье монастырь Анианский. Он подчинил иноков, собравшихся около него, уставу Венедикта Нурcийского, строго наблюдая за исполнением этого устава, подавая пример самоотвержения, смирения, трудолюбия. Слава монастыря и настоятеля распространилась далеко; богатые дары и покровительство Карла Великого дали Венедикту возможность основать при монастыре училище высших наук, библиотеку, школу церковного пения; и обитель сделалась одной из значительнейших во Франции. При сыне Карла Великого Людовике Благочестивом, Венедикт достиг огромного влияния на все дела государственные и церковные; ничто не предпринималось без его совета и участия. Он убедил Людовика заняться преобразованием монастырей, и на государственном сейме в Аахене (817), по совещании с настоятелями значительнейших обителей, было решено подчинить все монастыри Франкские уставу Венедикта Нурсийского, пересмотренному и несколько измененному Венедиктом Анианским. Сему последнему поручен высший надзор над всеми иноческими обителями в государстве. Он ревностно занялся возложенной на него обязанностью, беспрестанно объезжая все монастыри и наблюдая за исполнением устава, стараясь распространить просвещение между иноками, увещевая их к строгой и трудолюбивой жизни, к милосердию к бедным. Но как ни ревностно трудился Венедикт до самой смерти своей, деятельности одного человека было мало, чтобы искоренить все злоупотребления, всю испорченность, проникшие во Франкские монастыри. Большая часть из них, по смерти его, впали в прежнее состояние; до десятого века не утратился обычай награждать монастырями заслуженных мирян; и в продолжение многих веков еще раздавались жалобы на упадок иноческой жизни, на распущенность нравов, праздность и невежество иноков, которые были предметом презрения и насмешек мирян. Много благочестивых мужей и после Венедикта Анианского пытались восстановить в монастырях строгость и чистоту древнего благочестия.

Некоторые монастыри имели особенное значение, как училища; таковы были Сан-Галльское, монастырь Рейхенау в Швейцарии; Лорш, Гиршау близ Рейна; Фульда в Баварии, Корвий в Пикардии, во Франции. Этот последний был еще замечателен тем, что в нем с большой силой развилось стремление к благовествованию, и из него вышло довольно много ревностных благовестников; обитель эта даже основала другую, с особенной целью благовествования язычникам. Вот как это было. Карл Великий, покоривши Саксов, поместил несколько Саксонских юношей в разные монастыри, и преимущественно в монастырь Корвийский для того, чтобы они, научившись закону христианскому, могли потом сделаться наставниками в своей стране. Особенно ревностно занялся образованием молодых Саксонцев настоятель Корвийской обители, Адальгард, и, видя успех стараний своих, возымел мысль устроить монастырь в их отечестве. Нашлось довольно достойных иноков, которые изъявили готовность переселиться вместе с Саксонцами, воспитавшимися в Корвийской обители. Много терпели они лишений и нужды в дикой, бесплодной местности, которая едва могла прокормить их, и наконец, основали на берегу Везера, в немецкой земле, монастырь, который стал называться Ново-Корвийским. Людовик Благочестивый оказывал ему помощь, надеясь, что через него откроется возможность благовествования в дальнем крае; устроилась при монастыре школа, в которой главным наставником сделался ученик Пасхазия Радберта, Ансгарий, будущий Апостол Скандинавии. Его ревностная, неутомимая деятельность заслуживает особенного внимания.

Когда, после долгой и упорной борьбы, Карл Великий покорил Саксов своей власти и Римской Церкви, то он возмечтал о покорении и других племен, заселявших восточную часть нынешней Германии. Поморье Балтийское, берега Эльбы и Одера, нынешняя Голштиния и Мекленбург были заселены разными славянскими племенами, перемешанными с немцами и датчанами; между ними горела вражда, и происходила постоянная война. Карл Великий намеревался основать епископство в Гамбурге для распространения веры христианской между окрестным населением, но не успел этого сделать; однако им была основана там Церковь, был помещен священник, и тем положено начало благовествования в тамошнем крае.

В царствование Людовика Благочестивого Датский принц Гаральд, у которого родственник оспаривал престол, просил помощи у Франков и, при этой помощи, победил соперника. Вследствие установившихся дружеских сношений, Людовик в 822-м году отправил в Ютландию посольство, во главе которого были Еббо, архиепископ Реймский, и Галитгар, впоследствии епископ Камбрейский. Они старались расположить Гаральда к принятию христианской веры, но Гаральд, боясь возбудить неудовольствие народа, не согласился принять крещения, однако и не мешал христианским епископам совершать крещение над уверовавшими. Послы пробыли недолго между датчанами и, не достигнув большого успеха, возвратились на родину. Новые смуты, возникшие в Дании, побудили Гаральда снова просить помощи у Людовика. В 826-м году сто судов привезли в Майнц, где находился император, короля Гаральда с семейством и огромным числом спутников: датчан и норманнов. Все они торжественно приняли святое крещение в присутствии императора и императрицы, которые были восприемниками от купели датской королевской четы. Но едва ли можно предполагать тут убеждение в истине христианской веры, еще мало знакомой датчанам. Королю нужна была помощь императора, и все охотно приняли с святым крещением подарки, которыми наделил их ревностный к вере Людовик.

Гаральд изъявил желание, чтобы в его страну были посланы благовестники, и настоятель Корвийского монастыря, обсуждая это дело с императором, указал ему на молодого монаха Ансгария, как на человека способного и ревностного. Ансгарий, родом из окрестностей Aмиенca, с самых ранних лет стремился посвятить Богу жизнь свою. Чудные сновидения указывали ему на блаженство небесное; таинственные голоса увещевали его оставить детские забавы и устремить мысли свои к горнему. Он рано принял иночество и переселился в Ново-Корвинский монастырь, весь посвятил себя молитве и преподаванию в тамошнем училище. Но эта деятельность еще не удовлетворяла его; он стремился к иным трудам; он слышал голос Господень, говорящий ему: «иди и возвратись ко Мне, увенчанный венцом мученичества». Другой раз, на вопросы «Господи, что повелишь мне делать?» он услышал в ответ: «возвещай людям слово Божье». Благовествование язычникам сделалось целью всех его желаний.

С живейшей радостью принял Ансгарий предложение отправиться благовестником в Данию. Из иноков корвийских нашелся ему один сотрудник, и оба отправились в путь. Дело оказалось трудным. Народ датский, крайне недовольный обращением короля, не являл никакого расположения к вере христианской: не было возможности проникнуть в глубь страны; благовестники остановились в южной Ютландии, в городе Гадеби, где основали христианскую школу. Ансгарий выкупал пленных детей и обучал их, в надежде образовать из них благовестников и наставников, но и эта деятельность вскоре была прервана. Гаральд, побежденный соперником, принужден был бежать, и благовестники вслед за ним должны были оставить страну, где на них смотрели враждебно. Но Ансгарий не покидал надежды продолжать начатое дело. Спутник его заболел и умер; он же выжидал благоприятных обстоятельств, чтобы возвратиться к деятельности своей, а между тем искал возможности проникнуть в другую страну, в Швецию. Там, неизвестно кем, было проповедано Евангелие еще в начале восьмого века, и один принц шведский, Скира, принял крещение; с тех пор христианство заглохло среди смут и волнений, но оставалась память о нем; и торговля, и война часто приводили шведов в соприкосновение с христианами, шведские купцы прибыли в 829-м году ко двору Людовика и просили христианских проповедников. Ансгарий с радостью отправился в путь. На пути он и товарищ его были ограблены морскими разбойниками, едва спасли жизнь свою, но достигли города Бирки, где были благосклонно приняты королем Биорном и нашли христианских военнопленных, которые с невыразимой радостью встретили единоверцев и приняли от них святое причастие. Дело благовествования пошло довольно успешно; многие уверовали, и один из правителей страны, Геригар, приняв святое крещение, основал первую христианскую церковь.

Ансгарий пробыл полтора года в Швеции, трудясь неутомимо; когда, возвратившись, он донес императору о ходе дела, то Людовик решился исполнить мысль отца, и, с целью способствовать распространению веры на севере, устроил в Гамбурге епископство Нордальбингское, которое и поручил Ансгарию, посвященному в архиепископа Нордальбингии. Так называлась немецкая земля за Эльбой, граничившая с Датчанами, западная половина нынешней Голштинии с Гамбургом. На содержание епископства были даны доходы с одного монастыря в Фризляндии, но и при этом положение Ансгария было крайне трудное во всех отношениях. Округ его постоянно подвергался опустошительным набегам соседних племен; его жизнь была не раз в опасности; но ничто не устрашало его, ничто не охлаждало его святой ревности; всегда в трудах, терпя лишения, он являл кротость, терпение и мужество истинного служителя Божия, который живет не для себя, а весь для Бога. Надеясь на Его всесильную помощь, надеясь, что он не даст погибнуть благому семени и возрастить его в свое время, он продолжал выкупать пленных отроков из Немцев, Норманнов и Славян, и обучать их вере Христовой. Между тем, он продолжал сношения с благовестниками, трудившимися в Дании и Швеции; там дело колебалось: когда брали верх партии, враждебные христианству, то уверовавшие подвергались гонениям и опасности, и даже иногда благовестники совсем оставляли край. Через несколько лет Ансгария постигло новое бедствие. Норманны, страшно опустошив край, сожгли Гамбург, сожгли церковь, школу и библиотеку, основанные им; едва спасся сам Ансгарий. «Господь дал, Господь и взял, да будет благословенно имя Его», сказал он, как Иов, и удалился на время в поместье одной христианской вдовы, в Голштинии; оттуда он обозревал опустошенный округ свой, принося несчастным утешение веры, внушая им твердость духа и упование на Бога. Сам он терпел крайнюю нищету; наследники Людовика отняли у Нордальбингской епархии доходы, которыми она содержалась, и Ансгарий был лишен средств к жизни. Сотрудники его пали духом и возвратились на родину: но он не оставил начатого дела и, надеясь на лучшие времена, продолжал трудиться один. Действительно, через некоторое время Гамбург и Бремен были соединены в одну епархию, и ревностному архиепископу вновь даны средства продолжать благотворную деятельность свою.

С званием архиепископа Нордальбингии Ансгарий соединял и звание примаса всего северного края и имел надзор над Церковью в Дании и Швеции; но уже в 837-м году епископ Гауцберг, трудившийся в Швеции, был изгнан оттуда партией, враждебной христианству. Несколько раз Ансгарий ездил в Данию и, пользуясь покровительством короля Ериха, построил церковь в городе Шлезвиге; сам король не изъявил желания креститься, но многие уверовали. Успехи христианской веры возбудили негодование языческой партии; вспыхнуло возмущение; король, покровительствовавший Ансгарию, был свергнут с престола и вскоре затем убит (854); отрок Ерик был провозглашен королем, и правивший за него Иарл Шлезвигский, ожесточенный враг христианства, поднял на христиан страшное гонение: многие были казнены, священники изгнаны, и церковь была заперта. Но правление жестокого врага христиан продолжалось недолго. В 856-м году Ансгарий был приглашен самим королем в Данию, и дело благовествования возобновилось.

Между тем и в Швеции, где в продолжение семи лет не было благовестников по причине гонения, слово Божие действовало в тиши сокровенной силой своей: многие из уверовавших оказывались истинными христианами, опасности и гонения не охладили их ревности к службе Божией; из таких был Геригар: его твердость духа, его добродетельная жизнь, имели благотворное влияние на окружавших его, и многие обращались, кто тайно, кто явно. Частые сношения шведов с христианами знакомили их с именем Христовым; и поклонники Тора и Одина (главные божества Скандинавские) начинали приходить к убеждению, что Бог христиан есть Бог могучий и сильный помощник верующих в Него; на родных сходбищах стали рассуждать о том, не признать ли Христа Богом и не воздавать ли Ему честь; как Тору и Одину. Случилось, что однажды, когда враги угрожали Бирке, и жители в страхе умоляли богов своих о спасении, Геригар посоветовал им призвать на помощь Бога христианского; они согласились, и обещались, в случае спасения, хранить пост и дать подаяние бедным во имя Христа; опасность миновала Бирку, с этих пор слава Христа возросла в глазах поклонников Одина, и многие стали чествовать Христа вместе с прочими богами.

Как только открылась к тому возможность, Ансгарий прибыл в Швецию, чтобы утвердить в вере обращенных им и совершить крещение над вновь уверовавшими. В 852-м году предпринял он туда новое путешествие. Король Ерик Датский, любивший его писал к королю Олафу Шведскому, что никогда не встречал он такого праведного и добродетельного человека, как Ансгария; что просит и короля шведского дозволить ему устроить в его государстве христианскую церковь, ибо такой праведный человек может стараться только о том, что воистину хорошо и полезно. Олаф принял Ансгария благосклонно, но не обещался ему содействовать, боясь возбудить негодование в народе, который уже и так был сильно взволнован успехами христианской веры. Многие ревнители древнего богопочитания на народных собраниях грозили гневом небесным отступникам от Тора и Одина, и волнение было так сильно что друзья Ансгария, опасаясь за его жизнь, умоляли его уехать. Но он готов был отдать и жизнь за святую веру. Король между тем бросил жребий о том, допускать ли благовествование веры Христовой; жребий выпал благоприятный для христианства; он дозволял Ансгарию предложить вопрос на обсуждение народного веча. Ансгарий, приготовившись к делу постом и молитвой, предложил собранному народу веру христианскую. Поднялось сильное волнение; но, между тем как многие отвергали предложенное, один уважаемый старец напомнил, что по всему слышанному, тот Бог, о котором идет речь, Бог сильный и могучий, что Он уже многих избавлял от опасности и на море, и на войне, и что неразумно отвергать того, что может оказаться полезным. Слова старца убедили большинство; решено было не препятствовать распространению веры во Христа и дозволить христианам иметь церковь и совершать богослужение. Ансгарий принял это решение с радостью, как начало, обещающее благие плоды впоследствии. Король подарил ему место для основания церкви. Заложена была церковь, и один из любимых учеников Ансгария, Римберт, оставлен в Швеции священником, когда Ансгарий возвратился в Бремен. До самой его смерти продолжалось ревностно дело благовествования.

Последние годы жизни Ансгарий провел в округе своем, трудясь по-прежнему, наставляя в истинной вере, утешая страждущих, выкупая пленных. Любя с молодости уединение, он устроил себе тесную калью, в которую иногда удалялся; но редко доставался ему этот отдых в жизни, совершенно преданной пользе ближних. Слава о его святой жизни привлекала к нему посетителей; издали приносили к нему больных, в уповании, что его молитва исцелить их. «Я не могу творить чудес говорил смиренный Ансгарий, когда славили его, как чудотворца, и прошу у Бога одного чуда, чтобы он благодатью своей соделал меня хорошим человеком». Не дано было Ансгарию положить жизнь в мученичестве за веру; но дано переносить труды и лишения, являя в продолжение тридцати четырех лет неутомимую деятельность во славу Божию. Великий апостол Скандинавии умер в 865-м году.

Преемником Ансгария был любимый ученик его Римберт, описавший жизнь своего наставника, которому подражал в деятельности и самоотвержении. Он был двадцать три года архиепископом Нордальбингии и ревностно трудился над распространением веры в Швеции и Дании; но ни он, ни преемник его Уни не видели ее полного торжества в этих странах. Более столетия еще продолжалась упорная борьба между древним богопочитанием, крепко укоренившимся в народе, и новой верой. Норманны и Датчане сделались грозой Европы; в губительных набегах своих на соседние страны они разоряли христианские церкви, убивали христиан. В Швеции и Дании христиане вновь подверглись гонениям; но благое семя, брошенное Ангарием и учениками его, не погибло совсем: оставалось несколько христиан, оставалась память о благовествовании слова Божия, и в конце десятого века оно возобновилось, как мы увидим далее.

От наездов суровых Датчан особенно пострадали в девятом веке Британские острова. Церкви, монастыри, училища делались добычей пламени, и просвещение так упало, что в конце девятого века мало можно было найти грамотных людей в стране, которая до тех пор славилась училищами своими. Множество ученых мужей переселилось во Францию. В 872-м году вступил на престол Альфред Великий, о котором Англия хранить благодарную память, как о достойнейшем из королей своих. Он победил Датчан и затем употреблял все старания, чтобы просветить народ свой. Сам ревностный христианин, он был глубоко убежден, что благотворно только то просвещение, которое зиждется на законе Божием; что самое необходимое знание – знание слова Божия. Он вызывал отовсюду ученых и благочестивых мужей, сам учился у них, заводил школы; все время свое посвящал молитве, науке и государственным делам. Он видел, как легко и скоро понизилось в Англии образование и, приписывая это отчасти тому, что науки и богословие преподавались не на народном, а на латинском языке, особенно заботился о том, чтобы были переведены необходимые учебные и духовные книги. Он сам, выучившись латинскому языку, перевел на английский язык Псалтирь, некоторые сочинения Григория Двоеслова, историю Английской Церкви Беды Достопочтенного. «Я помню, писал он в предисловии одной из книг своих, что перед последними опустошениями церкви наши и монастыри были богаты книгами; но духовенство извлекало из них мало пользы, потому что не понимало их; предки же наши не переводили этих книг на народный язык, не воображая себе, чтобы мы когда-нибудь могли впасть в такое невежество». Постоянно заботясь об успехах просвещения, Альфред значительно расширил училище в Оксфорде, сделавшееся впоследствии знаменитым университетом; он утвердил в Англии суд присяжных. Этот доблестный, милосердый и мудрый король умер в 901-м году. После него Датчане опять начали опустошать край, и, хотя просвещение развивалось с трудом, но заботы Альфреда не оставались бесплодны.

Теперь обратим внимание на другую страну, в которой, с половины девятого века, христиане тяжко страдали. Большая часть Испании, как мы знаем, была в начале восьмого века покорена магометанами. Нельзя сказать, чтобы они тут явились жестокими гонителями христианской веры. Калифы Кордовские, покровители наук и просвещения, не преследовали христианских подданных своих, и христианам в Испании было гораздо привольнее жить, чем единоверцам их на Востоке. Правда, они должны были ежемесячно вносить поголовную подать; но затем дозволялось им строить церкви и монастыри, свободно совершать богослужение, в своих делах судиться судом своим. Запрещено им было обращать магометан в христианскую веру и поносить Магомета; запрещено было и магометанам хулить Христа, но с той разницей, что злословивший Магомета подвергался смертной казни, а злословивший Христа телесному наказанию. Установились довольно мирные отношения между христианами и победителями их; многие христиане занимали важные должности в государстве; иноки и священники служили посредниками между магометанскими и христианскими правителями. Но вскоре в обществе христианском распространилось некоторое равнодушие к вере: состояние просвещения было тогда выше у арабов, нежели у христиан, и многие христиане охотно посещали цветущие арабские школы, пренебрегая знанием своего закона и отеческих писаний. Иных соблазняло желание стать в ряды господствующих, избавиться от уплаты подати, и много христиан довольно легко перешло в магометанство.

Такие отступления от веры возбуждали, конечно, живейшее негодование ревностных христиан и вызывали иных, в укор отступникам и равнодушным, к громким, иногда неосторожным заявлениям веры своей. Такие заявления приводили к враждебным столкновениям между христианами и мусульманами, возбуждая фанатизм в последних. Случалось, что народ со смехом и бранью встречал христианских иноков и священников; что мусульманские дети бросали в них каменьями; звон колоколов, призывающий верующих в христианские храмы, возбуждал негодование мусульман. С своей стороны, и ревностные христиане не могли без содрогания слышать, как с минаретов провозглашалось всенародно: «Нет Бога, кроме Бога единого, и Магомет пророк Его», и, совершая крестное знамение, иногда громко восклицали: «не премолчи Боже, и сокруши врагов Твоих!»

Такое состоите умов готовило взрыв. Сами христиане разделились на две партии. Одни, умеренные, находили, что следует благодарить Господа и за ту долю свободы, которой пользуются христиане под игом иноверных, воздерживаться от всего, что может раздражить магометан, не отказываться от государственных должностей и употреблять к сохранению добрых отношений все меры, которые только совместны с соблюдением христианского закона. Другая партия, крайних, клеймила позором такой образ действий, именуя его трусостью, малодушием и чуть не отступничеством; они считали грехом малейшее участие в действиях магометанского правительства, и священной обязанностью истинного христианина везде, при каждом случае, открыто заявлять веру свою и ненависть свою к магометанству. «Вы полу-христиане, говорил умеренным Альвар Кордовский, один из представителей крайних; вы не дерзаете молиться в присутствии неверных; не дерзаете знаменоваться знамением креста; не дерзаете исповедывать божество Христа; вы леопарды, принимающие все цвета. Денно и нощно, восклицал он, – поднимается с минаретов голос, хулящий Господа, ибо, славя Его, славят и лжепророка; и горе веку сему, столь бедному в мудрости Христовой, что не найдется никого, кто бы по повелению Божию вознес знамя креста над горами и башнями Вавилона и принес бы Богу жертву вечернюю!»

Нашлось хотя не то, чего желал Альвар, но нашлось много готовых жертв, и первая, павшая за имя Христа, был священник, принадлежавший к партии не крайних, а умеренных. Это было в 850-м году. Перфект, священно-инок в Кордове, вышел из монастыря для каких-то закупок. Встретившиеся ему магометане вступили в беседу с ним и стали расспрашивать о вере христианской и о его мнении касательно Магомета. Он не согласился отвечать на вторую часть вопроса, говоря, что не желает их оскорбить. Они настаивали, просили его говорить с ними откровенно, обещая не оскорбляться его словами и не преследовать его. Перфект тогда отвечал, что, конечно, считает Магомета за одного из лжепророков, о которых возвещал Христос. Магометане выслушали это с затаенной злобой, но отпустили его на сей раз, чтобы не нарушить обещания своего. Но встретив его через некоторое время, они его схватили и обвинили перед судом, как хулителя Магомета. Перфекта заключили в темницу; и так как он не согласился отречься от слов своих, а напротив подтвердил их, смело исповедуя веру свою, то предали его смертной казни.

После этой смертной казни фанатизм Магометан и ревность христиан к мученичеству возгорелись до крайней степени. Кордовский купец Иоанн, обвиненный в том, что поносил Магомета, претерпел жестокие истязания и смертную казнь; юноша, по имени Исаак, вслед за тем сам явился к суду, притворившись, будто желает ближе узнать закон Магомета; когда обрадованный этим судья стал объяснять ему, в чем он состоит, то Исаак стал называть Магомета лжецом и обольстителем и тоже был приговорен к смертной казни. С каждым днем сильнее и сильнее возгоралась восторженная ревность к мученичеству. Юноши, молодые девы, старики, шли объявлять о себе судьям; в мечети являлись вдруг христиане и громко поносили Магомета; из дальних монастырей, из пустынь и лесов приходили в город иноки и отшельники и, громко понося Магомета, слагали головы свои на плаху.

Некоторые священники и миряне из партии умеренных старались удержать такое рвение, объясняя, что самовольное мученичество не есть подвиг, угодный Господу; что истинный христианин должен в смирении и терпении ожидать проявления воли Божией, не бросаясь в опасности, а в любви к ближним щадить и врагов; что в этом неудержимом рвении к мученичеству более высокоумия, чем любви. Слова их были тщетны, а огромным влиянием пользовались священник Евлогий и друг его, Павел Альвар Кордовский, ревнители мученичества, которые пламенными речами еще более возбуждали христиан искать мученического подвига. Наконец, сам калиф Адберам II обратился к двум Испанским митрополитам, архиепископу Севильскому и архиепископу Толедскому, и убедил их своей духовной властью запретить христианам раздражать магометан и искать смерти. Но и слова святителей не помогли. Казни продолжались. В мирные времена бывали браки между христианами и магометанами, причем иногда дети воспитывались в христианстве; теперь магометане постоянно приносили доносы на обращения в христианство. Так, одна девица Флора, рожденная от смешанного брака и воспитанная матерью в христианской вере, была теперь обвинена братом, ревностным мусульманином, в отпадении от магометанства. Истязания и угрозы не подействовали на нее: она пребыла тверда в исповедании своем, но так как не хулила Магомета, то была отпущена. Через некоторое время, возбужденная партией крайних, она сама явилась к судьям, понося лжепророка; ее заключили в темницу и потом казнили.

Митрополит Толедский, видя, что слова его тщетны, велел заключить в темницу священников, возбуждавших в христианах ревность к мученичеству, в том числе, как одного из главных, Евлогия; в то же время он представлял заточенным христианам, что действия их нарушают мир Церкви, что множество церквей лишены пастырей, и вслед за тем христиане во многих местах лишены утешения таинств и богослужения; что если обязанность христианина пребывать твердым во исповедании своем, то не обязанность его произвольно навлекать на себя опасность и смерть. Но из заключения своего писал с своей стороны и Евлогий тем же христианам, хваля их подвиг и воспламеняя ревность их к мученичеству. Упорная борьба продолжалась между партией крайних и партией умеренных. Наконец, по настоянию того же калифа Абдерама, был созван собор в Кордове, и издано постановление, воспрещающее христианам самовольно, без требования, являться к магометанским правителям для исповедания веры своей. Вскоре затем калиф Адберам умер, а преемник его стал теснить христиан, лишал их занимаемых ими должностей; продолжались частые казни, ибо ревность к мученичеству не ослабела, и Евлогий, избранный в архиепископы Толедские, был душой крайней партии. Наконец и он сам в 859-м году был приведен к суду. Власти магометанские сами желали спасти его, уважая святость его жизни и многостороннее образование; но Евлогий, воспламенявший в других ревность к мученичеству, был сам искренне объят той же ревностью. Он открыто поносил Магомета и сложил голову на плахе. Это была одна из последних жертв гонения, которое вскоре за тем утихло, и прежние отношения восстановились между победителями и побежденными. Известия о сем гонении сообщены Евлогием и Павлом Альварезом в двух книгах, исполненных восторженной хвалы мученикам.

Не вся Испания была, впрочем, во власти магометан. В городах Астурии доблестный Пелагий сумел отстоять независимость, а у Бискайского залива зять его Альфонс, который впоследствии соединил под скипетр свой и наследие Пелагия; преданностью своей Церкви он заслужил прозвание Католического; он еще расширил владения свои, отняв впоследствии у магометан и другие области: Галицию и часть Кастилии. Внук его Альфонс II, прозванный целомудренным, тоже одерживал победы над калифами; он был основателем многих церквей и, между прочим, великолепной церкви в Компостелле во имя св. Апостола Иакова, коего мощи были в эту пору перенесены в Испанию (829), и которого Испания считает своим небесным покровителем. Наследники Альфонса продолжали борьбу с калифами, и в конце девятого века уже довольно значительная часть Испании была свободна от власти магометан, коим еще была покорна Испания южная. Церковью правили епископы, и во главе их митрополиты в Севилье и Толеде, долго хранившие довольно независимые отношения к папе.

Настало время, когда и на нашем Славянском языке должны были возвеститься слова жизни. С пятого и шестого века имя Славян все чаще и чаще встречается в истории. Некоторые племена заселили Иллирию; некоторые, освобожденный Аттилой от угнетавших их немецких дружин, распространялись широко по Германии, заселили Балтийское поморье, страну, лежавшую за Эльбой или Лабой, часть нынешней Голштинии и Мекленбурга; овладели Придунайским краем от Баварии и Тироля до Черного моря. Множество Славян издавна поселилось в Греции и слились с туземцами; уже в шестом веке императоры Юстин и Юстиниан, родом Славяне, не считались пришельцами и чужими в империи. Императоры Ираклий и Маврикий призывали Славян в некоторый Греческие области, в которых население было почти истреблено моровой язвой; они заняли Оракию, Македонию, Фессалию, Пелопонез и страну, лежавшую между Савой и Адриатикой, Иллирию и Далмацию. Сперва мирные колонисты и данники, зависевшие от империи, Славяне делались для нее грозными и опасными соседями по мере того, как империя слабела; уже в конце седьмого века Болгары, под предводительством Аспаруха, основали самостоятельное, сильное княжество; тревожили северные области империи, и не раз угрожали Константинополю; Пелопонезом совершенно овладели Славяне, соединенные с Аварами. Сербы и Хорваты, занимавшие Иллирию, отложились от Византии и в начале девятого века частью подпали власти Франков. В Паннонии, где Карл Великий сокрушил владычество Авар, и по левому берегу Дуная в Богемии стало усиливаться Славянское племя Моравов и Чехов. Все эти народы и другие Славяне, жившие по Днепру, Бугу, Висле, Двине, Десне, Оке, Волге, и на озере Ильмене, говорили наречиями сходными между собой, хотя и были расселены на огромном пространстве и мало сносились между собой.

О вере Славян знают мало; и вера и обычаи были не одинаковы у многочисленных Славянских племен; многое заимствовали они от народов, окружавших их. Так, Славяне Балтийского поморья, окруженные Германскими и Скандинавскими народами, долго были идолопоклонниками. Были, конечно, и между ними частные обращения, как, например, при Ансгарии; но вообще их просвещение принадлежит позднейшему времени. Славяне же южные и юго-западные, близкие к Греции, очень рано узнали веру Христову. О епископах Скифских, живших при Дунае в городе Томе (нынешнем Кюстенджи), упоминается в первых веках христианства; и в 10-м веке епархия Скифская принадлежала к округу Константинопольского патриарха, а весь этот край по Дунаю был густо заселен Славянами. Славяне, заселявшие области древней Греции, легко приняли от Греков веру и обычаи. Сербы и Хорваты, призванные Ираклием в Иллирик, еще в VII-м веке приняли крещение от Римских священников, и имели архиепископа сперва в Салоне, потом в Сплете (Spoletro). У западных Славян действовали по временам Латинские миссионеры. Так, в 845-м году крестились в Регенсбурге четырнадцать Чешских вождей, и с этих пор Богемия или Чехия считалась за Регенсбургской епархией.

Немецкие племена, Саксы и Баварцы, неохотно покорившиеся Карлу Великому, звали себе Славян на помощь против него; и Карл, чтобы покорить и тех и других, старался обратить их в христианскую веру. Но это не шло успешно. Вера, проповеданная на чужом языке, вера, как орудие чуждой власти, не привлекала Славян. Двум братьям, Кириллу Мефодию, суждено было сделаться для Славян орудием воли Божией, призвать их к спасению и насадить между ними начало самобытного благотворного просвещения. Это было во второй половине 9-го века.

Константин и Мефодий были родом из города Солуня: но Греки ли они или Славяне, это достоверно неизвестно. В Македонии, где находился Солунь, жило чрезвычайно много славян, и потому язык Славянский был знаком Солунянам. Отец их, Лев, был один из важных сановников города, он имел семь человек детей; из них Мефодий был старший, а Константин младший. Старший, вступив на службу, был назначен правителем Славянского княжества, Струмской области, как полагают; а Константин, который с самого детства являл удивительные способности и любовь к наукам, по просьбе воспитателя малолетнего императора Михаила, был взят в Константинополь и воспитывался при дворе вместе с императором. Сохранилось о нем предание, что еще ребенком он видел во сне семь дев, из коих избрал себе в спутницу жизни Софию, Божию премудрость. Двор Константинопольский был в то время крайне развращен, но науки процветали в столице. Константин, с юности благочестивый, не увлекся опасными примерами и соблазнами, и усвоил себе все хорошее; он пользовался уроками знаменитого Фотия; изучал языки Греческий, Латинский и Сирийский, все науки, и в особенности полюбил философию. Ею он занимался, как высшей мудростью, научавшей человека «жить достойно образа и подобия Творца своего». Пламенная любовь к Господу и к Его святому закону горела в душе молодого Константина; он отверг богатый брак и почести, предложенные ему при дворе, желая всецело посвятить жизнь свою Богу. Некоторое время исполнял он должность библиотекаря, а потом тайно удалился и постригся в иноки; по настоятельной просьбе друзей он согласился возвратиться в Константинополь и преподавать философию.

Имя Константина философа прославилось в столице. Однажды, от эмира или князя Сарацинского пришли к императору послы, которые поносили веру Христову; император решился послать к ним ученого мужа для прения о вере, и выбор пал на Константина, которому было тогда 24 года. Он отправился в Багдад и, со славой исполнив свое поручение, стал потом жить на горе Олимпе, вместе с братом своим Мефодием, который уже давно сделался иноком.

В 858-м году пришли к императору другие послы от Хазар, Кавказского племени, кочевавшего в юго-восточной части нынешней России. Они недоумевали о вере и говорили императору: «Нас смущают евреи и сарацины; хвалят они каждый свою веру; пришли же нам людей сведущих, которые бы сказали нам, которая вера лучшая».

Опять обратились к Константину философу, который охотно принял поручение идти к Хазарам и убедил брата сопутствовать ему. Братья сперва поселились на время в древнем греческом городе Херсоне или Корсуне, на Крымском полуострове; там они учились языку Хазар и тщательно изучали еврейские книги, дабы успешнее спорить с Евреями и Самарянами, которых должны были встретить в земле Хазарской. Древнее предание говорит, что будто они тут встретились с одним Русином или Славянином из Русского края, и нашли переложенными на русский язык Евангелие и Псалтирь, и что Константин выучился русскому языку. Между тем совершили они и в Херсоне памятное дело. Тут, как известно нашим читателям, скончался в изгнании, еще при Траяне, святой мученик Климент, ученик апостольский и Римский епископ. Народ хранил предание, что в продолжение нескольких веков, в годовщину его смерти, море отступало от берегов и открывало верующим доступ к мощам святителя, потопленного в Черном море. Константин и Мефодий пожелали обрести святые мощи; по просьбе их епископ Херсонский Георгий совершил торжественное молебствие около того места, где полагали, что они находились; и действительно, при свете, внезапно воссиявшем с неба, святые мощи были обретены и вынуты из моря.

Выучившись языку Хазар, Константин и Мефодий пошли в их землю и проповедовали там так успешно, что обратили к вере множество народа. Сам каган, или хан принял святое крещение. Константин вступил в прения с учеными евреями, самарянами и магометанами, и красноречиво и мудро доказывал их превосходство истинной веры над их разнообразными учениями. Эти беседы и споры были записаны Мефодием. Каган, довольный, что обрел истинную веру, хотел наградить святых благовестников богатыми дарами; но они отказались от даров, а испросили освобождение всех греков, находившихся в плену Хазар. После этого они пошли в обратный путь и по дороге еще благовествовали одному языческому племени, жившему близ Сурожского, или Азовского моря.

С радостью и почетом приняли святых благовестников в Константинополе. Мефодий сделался игуменом монастыря Полихрона; Константин, живя при церкви Святых Апостолов, предался молитве и учению; но вскоре Господь Бог призвал их к новым трудам. В Славянских народах стало проявляться желание узнать и принять истинную веру, и они обращались к Византии. Давно истинная вера начала проникать в Болгарию, бывшую в частых сношениях с империей, уже в конце восьмого века крестился в Константинополе один из вождей Болгарских; но потом вера христианская была гонима некоторыми из князей Болгарских: один из них, Маломир, казнил в начале IX столетия даже родного брата своего Баяна, не соглашавшегося отречься от христианской веры; но Баян, умирая мученической смертью, предсказал близкое просвещение всей страны; при внуке его Борисе, или Богорисе один Греческий пленный, Феодор Куфара, заботился о распространении веры; а между тем сестра Бориса, бывшая в плену у греков, при размене пленных возвратилась из Царьграда ревностной христианкой. Она старалась обратить своего брата, и Господь помог ей силой Своей: голод и заразительные болезни, свирепствовавшие в Болгарии, вдруг прекратились, как скоро обратились с молитвой к истинному Богу. Это расположило Бориса к вере Христовой, и он послал в Грецию просить наставников. Мефодий прибыл в Болгарию в 861-м году. Некоторые летописцы рассказывают, что, будучи искусным живописцем, он изобразил на стене царского дома картину страшного суда и, объяснив царю значение картины, окончательно убедил его сделаться христианином. Борис при крещении принял имя Михаила, в честь восприемника своего, Византийского императора, и ревностно заботился об обращении своих подданных, которые сначала были недовольны тем, что он оставил веру отцов. Происходили смуты; но постепенно вера стала распространяться. Патриарх Константинопольский. Фотий, письменно объяснял царю веру Христову, излагал правила вселенских соборов и отправил в Болгарию архиепископа и священников. Константин и Мефодий. посетив Болгарию на пути в другие страны, проповедовали там слово Божие на Славянском языке; мы уже рассказали о смутах, которые произошли по поводу Болгарии.

Около того же времени и другие Славяне пожелали христианского просвещения. Княжество Велико-Моравское, возникшее после падения, Авар, считалось христианским; действительно, там были Латинские миссионеры; архиепископу Зальцбургскому было поручено преимущественно обращение Славян, и у него по этому поводу было не мало споров с архиепископом Пассаусским, который считал этот край своим достоянием, и действительно основал для Моравов и других Придунайских народов епископства в Ольмюце, Нитре, Фавиане (Вене). Через всю первую половину 9-го века идут между двумя архиепископами эти споры о том, к какому округу принадлежат Славяне, и кому, следовательно, получать с них подати; а для истинного обращения их почти ничего не делалось. Богослужение на непонятном языке не привлекало народа, и никто не учил его христианскому закону.

Между тем княжество Велико-Моравское быстро росло под управлением Славянских князей. Немецкие императоры, преемники Карла Великого, домогались господства над ним; но самый сильный из князей Моравских, Ростислав, или Растиц, сумел отстоять свою независимость, и государство Велико-Моравское достигло высокой степени могущества, расширясь от Эльбы и до Карпатов. Пожелали Славяне Моравские и Паннонские веры Христовой: и Ростислав и Святополк, князья Моравские, и Коцел, князь Блатенский в Паннонии, в 862 м году решились просить императора, чтобы он прислал им учителей. Послы их говорили: «земля наша окрещена, и народ наш желает держаться христианского закона; но мы не имеем учителей, которые бы объяснили нам веру и святые книги на нашем языке; и так просим тебя, позаботься о нашем спасении и пришли нам епископа и учителя, ибо мы знаем, что от вас закон добрый исходит на другие страны». Император и патриарх обрадовались и, призвав Солунских братьев, предложили им идти к Славянам, Константин, хотя и был в то время болен, охотно согласился; желая упрочить святое дело, он тут же задумал передать Славянским народам Слово Божие писанное. «Эти народы имеют ли буквы?» спросил он у императора. – «Дед мой и отец искали их, но не нашли», отвечал царь. – Как же быть? сказал философ; проповедовать только устно все равно, что писать на песке; а если я стану сочинять буквы, боюсь, как бы не назвали меня еретиком». – «Помолись Богу, Он вразумить тебя», отвечал император.

Константин стал готовиться к святому делу молитвой и сорокадневным постом. Глубоко убежденный в необходимости письменности для лучшего познания веры, он стал трудиться над составлением Славянской азбуки; ему помогали Мефодий и некоторые ученики, назначенные сопутствовать ему. Как только азбука была готова, то Константин перевел на Славянский язык выбор из Евангелий и Апостол для дневных чтений. Некоторые летописцы сообщают, что первые слова, писанные на Славянском языке, были начальные слова Евангелия от св. Иоанна: «искони (в начале) бе Слово, и Слово бе к Богу, и Бог бе Слово». Этот великий труд был радостно приветствован всем Константинопольским духовенством; в присутствии императора был отслужен благодарственный молебен и в 863-м году Константин, Мефодий и некоторые ученики их отправились в Славянские земли, неся Славянам дар бесценный, – слово Божие на их родном языке. Некоторые полагают, что перед отъездом своим Константин был посвящен в епископы. Император, отпуская его, дал ему следующее письмо к князю Ростиславу: «Бог, повелевающий всякому уразуметь истину, сотворил великое дело, явив письмена на нашем языке. Мы посылаем к тебе того самого честного мужа, через которого Господь явил cии письмена, – философа благоверного и весьма книжного. Он несет теб дар честнее всякого золота и камней драгоценных. Помогай ему утвердить вашу речь и взыщи Бога, не ленясь ни на какой подвиг; тогда и ты, приведя своих в Божий разум, восприимешь награду в сем веке и в будущем».

Братья отправились в путь, как полагают, через Болгарию, где проповедовали. Они были радостно приняты князем и народом в Моравском Велеграде и, обходя весь край, учили, проповедовали, объясняли слово Божие. Они обучали детей, устроили богослужение на славянском языке, трудились неутомимо, и в краткое время перевели на славянский язык псалтирь, часослов, служебник, чины таинств, октоих Дамаскина и паремийник, или собрание чтений из ветхого и нового завета.

Всякий раз, как вспоминается нам великое дело святых первоучителей наших, то возносимся с горячей молитвой благодарности к Господу Богу, Подателю благ, Который внушил это дело и помог совершить его. В то время, когда почти во всех странах Европы слово Божие оставалось чуждо народу, когда богослужение совершалось везде, на непонятом народу языке, – в то время, в славянских землях, народ родным словом призывался к познанию и уразумению животворящей истины; святые учители заботились о его посвящении, пробуждали в нем духовные и умственные силы, старались, чтобы он всецело проникся верой, не довольствуясь исполнением одного внешнего обряда. Сохранился древний список славянского Евангелия, с предисловием, которое носит имя блаженного учителя, Константина философа. Из этого драгоценного памятника видно, как усердно он заботился о том, чтобы новообращенные всей душей, и сердцем, и умом, приняли слова спасения. «Услышьте, славяне все, – говорил он им, – слово, еже от Бога прииде, слово, еже кормит души человеческие, слово, еже крепить сердца и умы... Душа не имеет жизни, если словес Божиих не слышит; отверзите прилежно уму двери, оружие примите твердое, еже куют книги Господни; в буквах мудрость Христова является, которая души ваши укрепить... Поймите своим умом, да не ум имея неразумен, на чуждом языке слышите слово, как голос медной трубы звенящее. Без света нет радости оку видеть творение Божие; так и всякой душе бессловесной, не ведящей Божия закона... Душа безбуковная – мертвая является в человеке. Всякая душа отпадает от жизни Божией, когда слова Божия не слышит».

Святые благовестники трудились более четырех лет, чтобы просветить народ и верой, и знанием, и труды их были не тщетны: множество народа уверовало; князь Коцел стал сам учиться грамоте и поручил Константину образование пятидесяти юношей; слово Божие распространялось по всей стране: «и рады быша Словени, слыша величие Божие на своем языке», говорит летописец. Но крайне недовольны этим были немецкие и латинские епископы, которые уже давно трудились в Паннонии и Моравии, но с весьма малым успехом. Заботясь более о своих выгодах и о распространении власти папской, чем об истинном просвещении народа, они не приобрели над ним влияния; богослужение совершали они на чужом язык, Священное Писание не объясняли; требовали лишь наружного обращения, а не соблюдения христианского закона: так, например, дозволяли и многоженство, и языческие жертвоприношения. По прибытии Солунских благовестников, латинские епископы уже совершенно потеряли всякое влияние; народ тотчас же оставил их и обратился к тем, которые наставляли его с такою мудростью и любовью. Это возбудило их зависть: они всячески старались вредить Константину и Мефодию, называли их еретиками, арианами; распространяли в народе понятие, будто слово Божие следует читать лишь на тех трех языках, на которых была сделана надпись на кресте, и что поступающий иначе – злой еретик; наконец, принесли на них жалобу папе Николаю.

Это было в то самое время, когда у папы шел спор с патриархом Фотием, и когда Фотий обличал все неправые действия его в Болгарии и все отступления Римской Церкви от древнего православия. Властолюбивый папа Николай встревожился известием, что и в другой стране, бывшей доселе под властью Рима, раздается Славянская литургия, принесенная из Греции, и призвал к себе в Рим Славянских учителей. Константин и Мефодий не могли иметь в мысли признавать главенство папы, как оно уже признавалось на Западе; но Церковь всегда уважала в папе первенство чести; к тому же только папа мог положить конец крамолам подвластных ему латинских епископов в Moрaвии; братья охотно предприняли путь, взяв с собой часть мощей св. Климента и священные книги, переложенные ими на славянский язык.

По пути святые благовестники проповедовали по славянски Славянским племенам, населявшим Далмацию, и в Венеции имели горячие прения с латинскими иноками и священниками, которые говорили Константину:

«Как же ты сотворил славянам книги, и обучаешь их тому, чего не позволяли ни апостол, ни Римский папа, ни Григорий Богослов, ни Иероним, ни Августин? Мы знаем только три языка, на которых можно по книгам славить Бога: еврейский, эллинский и латинский». Философ отвечал им: «Не льется ли дождь от Бога на все? Солнце не сияет ли на весь мир? Не все ли мы дышим одним воздухом? Как не стыдитесь вы принимать только три языка, а прочим племенам велите быть слепыми и глухими! Бог, по-вашему, или немощен, что не может дать одним того, что дает другим, или завистлив, что не хочет. Нам известно, что многие народы умеют воздавать славу Богу, каждый на своем языке: Армяне, Персы, Абазги, Иверцы, Готы, Обры, Козары, Египтяне, Сирияне и другие. Если не хотите уразуметь того, из писания познайте волю Божию. Давид вопиет: пойте Господеви вся земля, пойте Господеви песнь нову!»

Между тем папа Николай скончался, а преемник его Адриан, одушевленный желанием мира с Востоком, принял благовестников с величайшим почетом. Когда он узнал, что они приближаются к Риму и несут с собой мощи святого Климента, то вышел к ним на встречу за город, сопровождаемый духовенством и множеством народа; все держали в руках зажженный свечи. Он с благоговением принял из рук их святые мощи и перенес их в церковь св. Климента; а книги, переложенные на славянский язык, освятил на престоле древнейшей Римской базилики, святой Maрии Большой.

Константин, от имени своего и брата, составил исподaниe веры, в котором исповедует догматы Никео-Константинопольского символа, отвергая нововведение, признанное Римом: оно заключается следующими словами: «Так исповедую я свою веру с Мефодием, присным моим братом и помощником в службе Божией. В сей вере состоит спасение и упование, и ее предаем мы оба ученикам своим, да, тако веруя, спасутся». Папа остался доволен этим исповеданием веры, осудил тех, которые восставали против употребления Славянского языка, и велел совершать божественную службу частью на латинском, частью на Славянском языке в храме святого апостола Петра и в храме св. Андрея Первозванного, как первого благовестника в Славянских землях. В то же время папа рукоположил Мефодия в пресвитеры и повелел двум епископам своим посвятить в пресвитеры и диаконы некоторых учеников святых благовестников.

Но вскоре по прибытии в Рим, Константин занемог. Непрерывные труды давно расстроили его здоровье; он чувствовал, что ему недолго осталось жить, принял схиму, причем был наименован Кириллом, и стал спокойно готовиться к смерти. Болезнь его продолжалась около двух месяцев. Праведный муж не боялся умереть: одна мысль только тревожила его, как бы после него не остановилось начатое дело просвещения славян. Он убедительно молил брата, не покидать этого святого дела. «Брат, – говорил он перед самой смертью своей, – мы с тобой были, как дружная пара волов, возделывающих одну ниву: и вот я падаю на бразде, рано окончив день свой. Знаю, ты возлюбил уединение на горе Олимпе; но умоляю тебя, не оставляй дела нашего; ты им угодишь Богу». Потом Кирилл стал молиться о просвещенных им племенах, молил Господа сохранить Свое стадо в любви и единодушии, избавить его от заблуждений, наставить его на благо и истину. Окончив молитву и благословив всех присутствовавших, блаженный учитель наш предал душу Богу, имея всего сорок два года от роду. Это было 14-го февраля 869-го года.

Папа и все римское духовенство совершили торжественно отпевание усопшего. Мефодий желал, по завещанию матери, перенести на родину тело любимого брата; но духовенство Римское умоляло папу не допустить этого, и блаженный Кирилл был похоронен в церкви святого Климента, близ обретенных им мощей. Множество духовенства и народа сопровождало прах великого учителя славян до места его покоя. Мощи его и доныне находятся в Риме, в древней церкви святого Климента.

Время шло между тем. Почти два года уже Славяне были лишены учителей своих. Князь Коцел отправил в Рим послов, чтобы просить папу отпустить Мефодия. Адриан отвечал: «не тебе, одному, но и всем тем Славянским странам посылаю учителя от Бога и от святого апостола Петра».

Очень хотелось папе, чтобы обращение Славян шло как будто от него, от Рима, а не от Греции. Отпуская Мефодия, Адриан писал к Славянским князьям: «С радостью узнали мы, что Господь внушил вам желанье искать Его и показал вам, что не одной верой, но и добрыми делами следует служить Ему, ибо вера без дел мертва. Вы просили себе, учителей, и император греческий, предупредив нас, послал к вам блаженного философа Константина с братом. Теперь мы посылаем к вам обратно сына нашего, Мефодия, как мужа, совершенного в разуме и правоверии, чтобы он учил вас, при помощи церковных книг, переведенных, с Божией благодатью, на ваш язык Константином философом. Если и кто другой возможет достойно и правоверно переложить священный книги на язык ваш, дабы вы удобнее могли познать заповеди Божьи, то да будет cие свято и благословенно Богом и нами, и всей католической, апостольской Церковью. Да сбудется слово Писанья: «Яко восхвалят Бога все, язы́цы; и еще: вси возглоголют языки различные величие Божие, якоже даст им Дух Святой отвещевати. А если, кто дерзнет отвращать вас от истины и осуждать книги и язык ваш, такого считайте лжеучителем». Однако, папа требовал, чтобы при богослужении Евангелие читалось сперва по латыни, а уже потом по-славянски, грозя церковным отлучением за нарушение этого повеления. Это могло предвещать будущие гонения. Мефодий был посвящен в епископы Паннонии.

Мефодий свято исполнил последнюю мольбу брата; вся жизнь его, все его труды были посвящены Славянам. Он обучал юношей, трудился над переводом священных книг; назначал священников из Славян, заботясь пуще всего о том, чтобы службы церковные были понятны народу и народ радовался, слушая слово Божие на родном языке; латинская служба, латинские священники были совсем оставлены. Но тем сильнее закипела злоба врагов Мефодия, особенно Зальцбургского епископа, который до прибытия Славянских учителей считал весь тот край своим достоянием и видел, что теперь с каждым днем уменьшается его влияние. Вскоре немецкие епископы приобрели силу и воспользовались ею.

Ростислав упорно отстаивали независимость Велико-Моравского княжества против немецкого императора, который всячески домогался преобладания над ним: долго попытки императора оставались тщетны: соседние Славяне, Сербы и Чехи помогали Ростиславу, но измена низложила его. Племянники его Святополк, князь Нитры, вступили в тайный союз с Немцами и выдал им Ростислава, которого император немецкий велел ослепить и заключить в монастырь на всю жизнь. Немцы стали господствовать в Славянской земле; тогда епископы немецкие призвали Мефодия к суду и грозили ему смертью. Мефодий с твердостью отстаивал свое право распространять слово Божие; «но, впрочем, говорил он, творите вашу волю на мне; я не лучше многих, которые, говоря правду, претерпели мученическую смерть». Епископы достигли того, что Мефодий был заточен в Швабии.

Два года продолжалось его заточение, хотя сам папа и неоднократно требовал, чтобы его освободили; не совсем приятно папе было распространение Славянской службы, но еще менее мог он терпеть своеволие Зальцбургского епископа, который распоряжался самовластно церковными делами в стране, признававшей папу. Наконец, уж преемник Адриана, Иоанн VIII, грозя церковным отлучением непокорным епископам, запретил им священнодействовать, пока не освободят Мефодия: и тогда только святой благовестник вышел из тюрьмы.

К этому времени и политические дела в стране приняли другой оборот. Народ не терпел подданства Немцам; Святополк, не получивший от измены своей ожидаемых выгод, вновь изменил, на этот раз, Немцам, и став во главе Славян, вел против Немцев кровавую войну, которая кончилась независимостью края.

Как только Моравы услышали о возвращении Мефодия в соседнюю область, Паннонию, то стали изгонять латинских священников и послали просить папу, чтобы он посвятил Мефодия в архиепископа Моравского, но он уже был епископом Паннонским. Папа исполнил их желание, и призвал Мефодия в Рим, откуда он воротился епископом Моравским.

Еще шире, еще благотворнее стала деятельность Мефодия. Славянское богослужение проникло за пределы Моравии и Паннонии. Чешский князь Боривой вступил в союз и родство с Святополком Моравским, и вскоре затем принял крещение от Мефодия, вместе с супругой своей Людмилой. Много народа последовало примеру князя, и Славянское богослужение, любезное народу, стало раздаваться и в этой стране. Ученики Мефодия понесли слово Божие и в Польшу; при Висле, говорит древнее житие Мефодия, сидел языческий князь, ненавидевший христиан, но и тут многие крестились. Слово Божие распространялось быстро и все более и более привлекало Славян; многие оставляли церковь Римскую и устремлялись к той, которая просвещала их сердца и умы святой истиной через звуки родного языка.

В восьмом веке Византия почти совсем утратила влияние свое на берегах Адриатики. Славяне Иллирские и Далмацкие перестали считать себя зависимыми от Греческой империи; Хорваты и часть Каринтии подпали власти Франков; в церковном же отношении эта страна была подчинена Риму и от Рима получала священников и епископов; но, в сущности, она знала мало о христианской вере. И на нее повеяло животворным духом. Около половины девятого века Хорваты свергли иго Франков; Далмация, часто тревожимая нападениями Сарацин, получила помощь от Греческого императора, Василия Македонянина, который освободил Рагузу и Бар, осаждаемых арабами. Это подняло значение Греческой империи во всем приадриатическом крае. В то же время пронеслась между Иллирскими Славянами весть, что близкие их единоплеменники совершают у себя божественную службу на родном языке; на родном языке читают слово Божие, принесенное им из Греции. Сами великие первоучители посетили этот край по пути в Рим и благовествовали Далмацким Славянам, и животворно было их живое слово. Древняя Далмацкая летопись сохранила предание о посещении края Славянскими первоучителями: «была тогда великая радость, сообщает она, и христиане, употреблявшие латинский язык, сходили с гор и восхваляли имя Божие». В 878-м году Далмация, отказавшись от подчинения папе, пристала к Восточной Церкви; тоже сделали Хорваты; Сербы отправили послов в Константинополь просить себе священников. Вспомним, что в это самое время папа потерял всякую надежду на преобладание в Болгарии; что, наконец, и новый Славянский народ, Русский, едва начинавший свое гражданское существование, получал христианское просвещение от Церкви восточной.

Около 866-го г. появление Россов под предводительством Киевских князей Аскольда и Дира привело в ужас Константинополь. Русские, в отмщение за какую-то обиду, нанесенную в Константинополе Киевским купцам, страшным образом опустошили окрестности и грозили самой столице. Народ, в страхе, молился; патриарх Фотий, по совершении крестного хода и молебствия, погрузил в море край ризы Богоматери, хранившейся в Влахернском храме, и внезапная буря рассеяла суда Русских. Это бедствие было для них началом спасения. Пораженные таким свидетельством силы Божией, Аскольд и Дир, по возвращении в Киев, послали в Константинополь просить христианских наставников. Патриарх прислал в Киев греческого епископа, который еще более расположил князей к христианской вере; но дружина их, услышав о чудесах, совершенных Господом, требовала чуда, чтобы уверовать. Предание говорить, что епископ, помолясь Богу, положил в огонь святое Евангелие, которое осталось невредимо. Тогда с князьями крестилось и много народа, и вера стала распространяться в Киеве, – матери городов Русских. Россия стала считаться одной из епархий, принадлежавших к Константинопольскому церковному округу. При частых сношениях с Грецией и Болгарией, священные книги стали, конечно, скоро известны Киевским христианам, между коими утверждалось с греческими церковными обычаями и богослужение на народном языке.

Все это конечно должно было тревожить папу. Во второй половине девятого века только что начинала оказываться громадность мира Славянского; некоторые народы Славянские достигли высокой степени могущества, другие начинали свое историческое существование, и в основу их быта ложилась вера христианская, но вера, принятая не из Рима, не как мертвая буква, залог рабства Риму, а как живая сила, залог преуспеяния, развития и духовной свободы. Папа видел целый новый мир, образующийся вблизи его, но не под его влиянием, и Рим должен был употребить все возможные усилия, чтобы подчинить себе хоть часть этого громадного мира. Это до некоторой степени удалось.

Папа беспрестанно получал от немецких епископов жалобы на Meфодия, который, говорили они, отторгает Моравию от послушания римскому престолу, вводя в нее Славянское богослужение и Славянские книги; папа то запрещал петь литургию на языке «варварском» как он выражался, то опять дозволял это, боясь, как бы Moрaвия не пристала совсем к округу Константинопольскому. Епископы латинские, более чем когда-нибудь, старались утвердить мнение, что грешно читать писание на ином языке, кроме греческого, латинского и еврейского; и это нелепое мнение так называемых триязычников или пилатников распространялось, хотя и было осуждено папой; они старались ввести в новообращенной стране измененный Символ; но Мефодий твердо стоял за Символ Никео-Константинопольский, и папа не мог осудить его; он сам читал Символ неизмененный и помнил дело о Болгарии Все заставляло его щадить Мефодия и даже оказывать ему покровительство. Не видя успеха с этой стороны, епископы старались возбудить подозрения императора восточного против Мефодия, представляя Мефодия приверженцем Рима; но и это не удалось: император, призвав Мефодия, принял его с почетом, и патриарх воспользовался для болгар переведенными книгами. Мефодий опять возвратился, претерпев опасности на пути, но с прежней ревностью. Он продолжал переводить священные книги, которых не успел перевести брат его, и, с помощью учеников своих довершил перевод Библии, кроме книг Маккавейских. На которое именно из Славянских наречий были переведены святые книги, о том еще спорят ученые; более общее мнение то, что они были писаны на языке болгарских Славян; но надо помнить, что в 9-м веке, когда только-что начиналась историческая жизнь Славян, все Славянские наречия были гораздо более сходны между собою, чем теперь, когда отдельная историческая жизнь каждого племени самобытно развила его язык и наложила на каждое из Славянских наречий свой отдельный характер. Великий труд свой Мефодий окончил в день св. Димитрия Солунского, к памяти которого он имел особенное уважение, как уроженец Солуня, и совершил торжественно благодарственное моление.

Немецкие епископы, однако, все продолжали преследовать его. Они прибрели влияние на князя Святополка, потворствуя его порокам, между тем как Мефодий часто укорял его, требуя от него, как от христианина, соблюдения христианской нравственности. Немец Вихинг, хитрый и безнравственный, особенно вкрался в доверие князя; через него он добился посвящения в епископа Нитранского и викарного епископа к Meфодию, и был до конца злейшим врагом Мефодия, против которого сумел восстановить и папу; папа поразил его анафемой. Великий учитель Славян переносил все личные оскорбления с христианскою кротостью и продолжал трудиться неутомимо до самой смерти.

В 885 м году, после шестнадцатилетнего святительства, Мефодий предал душу Богу. Он скончался в Велеграде, как полагают, выразив желание, чтобы после него был посвящен в архиепископы Горазд. Ему он поручил продолжать труды его. Но немецкие епископы только ждали смерти Мефодия, чтобы изгнать учеников его. «Прочь Горазда! кричали они; в нем живет Мефодий; нам надо Вихинга». Началось гонение на сотрудников и учеников Мефодия; Горазд, Климент, Наум, Ангеларий, Савва, были в оковах заключены в темницы; подвергли их побоям, оскорблениям и потом отправили их, под стражей солдат, разными путями вон из Моравии. Затем, забрав силу, Немцы, с Вихингом во главе их, стали везде преследовать и запрещать Славянское богослужение и уничтожать все, что сделали великие просветители Славян. По смерти Мефодия было в стране до двухсот священников, им образованных, и в короткое время они были изгнаны или отставлены. Все это делалось без участия и почти без ведома Святополка, занятого тогда ожесточенной борьбой против немцев и мадьяр. Эти последние, суровые язычники, были призваны на Моравию немецким королем Арнульфом впоследствии императором, когда он потерял надежду подчинить ее себе собственными силами.

Пользуясь смутами и безначалием, немецкая партия правила церковными делами в Моравии, и почти четырнадцать лет не было архиепископа. Зальцбургский епископ желал удержать всю страну под своим ведением. Уже в 899-м году, по настоянию Моймира, наследника Святополка, папа посвятил архиепископа для Моравии; но борьба партий, смуты, гонения на народный обычай продолжались до самого падения Велико-Моравского княжества, которое около 906-го года слилось отчасти с новой державой Венгров или Мадьяр, частью с усилившейся тогда Богемией или Чехией.

У соседних чехов вера тоже распространилась среди бурь и невзгод: там шла борьба между народной партией, немецкой, и язычеством. Внук Боривоя, Вячеслав, вступил на престол после смерти отца. Воспитанный бабкой своей, Людмилой, в правилах Восточной Церкви, он оказывал великую ревность к вере; но брат Вячеслава, Болеслав, был с матерью Дрогомирой во главе языческой партии. Благочестивая Людмила была убита по повелению Дрогомиры, и в 935-м году Вячеслав пал от руки собственного брата. Доныне чествуется память св. мучеников Вячеслава и Людмилы. Болеслав смертью брата достиг княжеского престола и, мучимый совестью, впоследствии принял христианскую веру, но уже от латинских священников, которые стали преследовать Славянское богослужение. Немцы стали править всеми делами церковными, папа на соборах запрещал употребление Славянского языка; но среди народа, у Чехов, как и в Моравии, долго хранилась память о богослужении на родном языке; долго хранились древние, священные книги, от поколения к поколению передавались вражда к чужому, немецкому обычаю, и предания древней, родной старины.

Возвратимся теперь к ученикам Мефодия. Благие семена просвещения, посеянные великими первоучителями Славян, не погибли среди гонений, но возросли в другой стране и принесли богатые плоды. То, что мы видим так часто в церковной истории, повторилось и теперь; слепая вражда людей не помешала делу Божию; изгнание благовестников послужило к более широкому и плодотворному распространению святой истины.

Мы уже рассказали, как новообращенных Болгар смущали агенты папские; как они внушали им сомнения в чистоте учения, принесенного из Греции, и старались уничтожить все, что сделали восточные благовестники; как шел спор о Болгарии между Римом и Константинополем. Но скоро Болгары поняли, что папа ищет не пользы страны, а преобладания в ней, и пожелали сблизиться с греческой Церковью. Они прислали послов на собор, созванный в Константинополе в 869-м году, при патриархе Игнатии; послы спрашивали, к какому церковному округу принадлежит Болгария. «Когда вы завоевали страну, в которой теперь живете, каких священников имела она?» спросили у них. «Мы нашли в ней греческих священников», отвечали Болгары. «Стало быть, страна ваша принадлежит к Константинопольской митрополии», отвечали им. Тщетно легаты папские возражали против этого решения; собор, уступивший им так много, не уступил Болгарии; и тогда и на патриарха Игнатия посыпались из Рима анафемы, как они сыпались прежде на Фотия. Но и Игнатий и за ним Фотий продолжали начатое дело обращения Болгар. В Болгарию был послан архиепископ Феофилакт, были посланы священники, и обычаи Церкви греческой утвердились в стране; вера христианская стала быстро распространяться при пособии священных книг, переведенных Кириллом и Мефодием, и покровительстве царя Бориса.

Когда из Моравии были изгнаны ученики Мефодия, то Борис принял их с живейшей радостью, и тогда-то в особенности подвинулось быстро дело просвещения Болгар. Болгарские древние летописи восхваляют святого мужа, который через изобретение славянской азбуки открыл всем Славянам уразумение слова Божия. «Прежде Славяне не имели книг, но чертами и нарезами считали и гадали, будучи язычниками. Крестившись, они по нужде изображали римскими и греческими письменами Славянскую речь, без устроения... и так они пробыли много лет. Потом же человеколюбец Бог, устраивавший все и не оставляющий рода человеческого без разума, но всех к разуму приводящий и к спасению, помиловал народ Славянский, послал ему св. Константина философа, именуемого Кириллом, мужа праведного и любящего истину, и он сотворил Славянам письмена».

Прибытие Славянских благовестников, учеников Мефодия, было в Болгарии радостью для всех. При дворе, в домах вельмож принимали их, как дорогих наставников; учились под их руководством Славянской грамоте; и малые и великие, и народ и знатные люди с радостью слушали священное писание и жития святых угодников. Основано было в Болгарии семь кафедральных соборов, с епископскими кафедрами; основано множество училищ. Святые ученики Мефодия: Климент, Наум, Ангеларий, Савва, Горазд, трудились неутомимо, наставляя новообращенных, обходя города и села болгарские, переводя греческие книги, и Болгария сохранила о них благодарную память, славя их вместе с первоучителями под общим именем седьмочисленников.

При младшем сыне царя Бориса, при Симеоне, просвещение Болгарии поднялось высоко. Получив блистательное образование в Константинополе, почему историки и называют его полу-греком, Симеон был горячо предан вере и науке. Он царствовал с великой славой с 888-го до 927-го года, расширил пределы государства своего, был грозой врагов своих и просветителем народа своего. Его царствование было золотым веком болгарской письменности. Радуясь трудам святых мужей, которые распространяли просвещение в Болгарии, он всячески покровительствовал им, и сам трудился вместе с ними, переводя на Славянский язык выбор из сочинений Иоанна Златоустого, и другие книги.

Из учеников Мефодия всех известнее Климент, который был первым епископом из Славян в Болгарии, именно в Величе; ему приписывают составление азбуки, именуемой Глаголицей, несколько измененной против азбуки, составленной пр. Кириллом, которая по его имени называется Кириллицей. Кириллица та грамота, которую употребляем мы, русские, в наших славянских книгах.

Юго-западная часть Болгарии, область Охридская, более всех других нуждалась в ревностных христианских наставниках: там сперва трудился Горазд, а потом Климент посвятил Охридской области свою деятельность и оставался в ней до самой смерти. Живую картину его деятельности оставил нам один из учеников его, и мы всего лучше опишем ее его словами.

«Объезжая помянутую страну, он проповедовал народу слово Божье, и имел в областях избранных учеников, числом до трех тысяч пятисот. Он пребывал по большей части с ними; и мы, которые всегда были с ним, видя и слыша все, что он говорил и делал, мы никогда не видали его праздным. Он обучал детей, показывая одним значение букв, объясняя другим смысл писанного, иным образуя руку для письма: и даже ночью трудился он, предаваясь молитве, чтению, писанию книг; иногда он в одно время и сам писал и учил юношество. Из учеников своих он образовал чтецов, иподиаконов, диаконов, священников; до трехсот из них разослал он в разные области Болгарии. В образец поставил он себе великого Мефодия; и имея перед собой, как картину искусного живописца, жизнь и дела его, уподоблял им свои собственные поступки, ибо он с юных лет был спутником Мефодия и очевидцем всех его подвигов. Видя, что народ не постигал смысла Писаний, и что даже многие священники Болгарские не понимали греческих книг, так как они обучались только чтению их, а проповеданного слова на Болгарском языке не существовало, он своими трудами разрушил стену невежества, затмевавшего Болгар, и сделался новым Павлом для новых Коринфян; на все праздники сочинил он простые, удобопонятные слова: и в них ты научишься тайнам веры, найдешь похвалы Пречистой Богородице при многократно совершаемых Церковью празднованиях Ей; найдешь повествования о чудесах ее и похвалы Иоанну Крестителю, узнаешь об обретении главы его, о житии и деяниях пророков и апостолов, о подвигах мучеников. Хочешь ли узнать правила св. Отцов? Найдешь их списанными по болгарски премудрым Климентом. Словом, все церковные книги, коими прославляется Бог и Святые Его, и смиряются души, все это нам, Болгарам, передал Климент. Когда Борис украсил Болгарию семью соборными церквами, то и Климент возжелал построить в Охриде собственный монастырь, а потом соорудить там еще другую церковь, где был впоследствии воздвигнуть архиепископский престол. Видя Болгарию, покрытую одними дикими деревьями и лишенную садовых плодов, он перенес туда из Греческой земли всякие плодоносные деревья и прививками облагородил дикие». Климент скончался в 916-м году.

Такова была благотворная деятельность достойных преемников первоучителей; вера распространялась, а с ней и просвещение трудами учеников седьмочисленников. Известны между учеными века царя Симеона: Иоанн экзарх, который перевел творения Иоанна Дамаскина; Константин епископ, ознакомивший Болгар с творениями Афанасия Beликого, Иоанна Златоустого, Исидора Пелусиота; Феодор Дукс; священник Григорий; черноризец Храбр, который сообщает известия о начале христианства в славянских странах. Все славянские народы, и в том числе Русские, у которых в начале XI века, при великих князьях Владимире и Ярославе, вместе с верой распространилась и грамотность, получали книги из Болгарии; обильным и животворным потоком разлились по Славянским странам плоды трудов святых седьмочисленников и учеников их. Время их деятельности было самым цветущим временем болгарской письменности, которая после них стала упадать, как стали упадать и сила, и слава Болгарии. Уже при Симеоне Мадьяры явились грозой соседних стран; призванные против Болгар греческим императором Львом, они овладели частью Болгарии; при преемнике Симеона, Петре, они еще более теснили Болгар; между тем внутренние раздоры волновали страну, тем помогая врагам ее; и через сорок лет после смерти царя Симеона Болгария покорилась Византии.

Вера православная, конечно, удержалась в Болгарии; при царе Петре Церковь Болгарская сделалась даже независимой от Греческой, получив особого патриарха, Дамиана; но это было не надолго. При том же Петре мы видим в Болгарии великого христианского подвижника, преподобного Иоанна Рыльского, с юных лет подвизавшего в пустыне. Впоследствии, когда вокруг него стали стекаться ученики, устроилась обитель Рыльская, влияние которой было благотворно для Болгарии; но Иоанн Рыльский, пустынник и молитвенник, не является деятельным просветителем народа, какими были седьмочисленники. Просвещение стало заметно падать, и при упадке просвещения стала распространяться ересь Павликиан. Один болгарский священник, по имени Богомил, сделался даже как бы вторым основателем этого лжеучения, которое стало сильно распространяться по всей стране и даже проникло в некоторые области соседней Сербии под именем ереси Богомиловой.

Кроме Болгар южных была еще ветвь болгарского народа, поселившегося при Волге и Каме; Болгары Камские и Волжские были в частых сношениях с Россией, вели обширную торговлю с Востоком и около 920-го года приняли магометанство. До самого падения своего они относились враждебно к христианской вере.

Гонение на Славянское богослужение продолжалось долго; папы всеми средствами старались распространить власть Римской Церкви и возвратить себе утраченное, и часто это им удавалось. Хорвация, Далмация вновь подпали власти Рима. В 925 м году, на соборе в Солуне, родине просветителей наших, запрещена была Славянская литургия; то же запрещение повторено в Сплете, в Далмации, но, как видно, не совсем успешно; потому что целое столетие позднее папа Григорий VII дал князю Далмацкому корону под условием, чтобы он уничтожил все народные обычаи. Родной язык в богослужении оставался дорог народу, и отказ в законных требованиях его, гонение на родное, внушали ему не любовь, а вражду к латинскому христианству. Ступив уже раз на ложный путь, Римская Церковь должна была идти по нему иногда далее, чем предполагалось сначала. Так, например, из небрежности к истинному просвещению новообращенных, сперва не переводилось священное писание, не вводилось богослужение на понятном языке. Но постепенно употребление одного латинского языка, как языка церковного, делалось правилом, почти догматом. Это отстаивалось и в противоположность образу действия Восточной Церкви, и как наружный признак единства.

С тех пор как Россия заняла довольно видное место в истории, Римские папы посылали и туда проповедников своих: они старались склонить великого князя Владимира к послушанию Риму, но это им не удалось; Владимир принял крещение в Корсуне от Греческого епископа, в 988-м году.

Дом Карловингов прекратился в Германии в 912-м году, и государи из дома Саксонских герцогов стали править Германией. Как Карл Великий и его преемники, они старались покорить себе Славянские народы. Лучшим средством к достижению этой цели казалось им распространение в этих странах христианской веры через своих миссионеров. Обращенные народы становились в некоторую зависимость от державы, обратившей их; получали от нее преданных ей епископов. Ту же цель преследовали и папы; часто они не столько обращали, сколько приманивали к христианской вере языческих вождей обещанием разных выгод, и особенно обещанием королевского титула тому из вождей, который будет успешнее распространять христианство, конечно, христианство Римское, с папой во главе и с латинским языком. Христианство, принятое от Востока, при употреблении народного языка, преследовалось, как опасная ересь, и не менее язычества. Обещание королевского венца было великой приманкой, так как уже распространилось мнение, что во власти папы давать и отнимать короны; получившие венец от папы признавались, как законные короли, всеми государями Запада; даже Болгарский Симеон, столь ревностный к вере, принятой из Греции и преемник его, Петр, просили королевского титула у папы, который охотно исполнил их просьбу в надежде упрочить свое влияние в Болгарии; надежда, которая, однако, не сбылась.

Таким образом вера, проповеданная с Запада, миссионерами ли немцами, миссионерами ли папы, равно несла народам подданство чуждой власти, и потому принималась неохотно. Охотно принимали ее иногда вожди, соблазненные приманкой выгод, но народ чуждался ее, не видя в ней света Божественной истины, а видя лишь орудие чуждой власти. Оттого происходили частые смуты, особенно там, где народ уже успел полюбить богослужение и Св. Писание на родном языке, и где усвоил себе обряды и обычаи, теперь преследуемые новыми проповедниками. Так было в Славянских землях, получивших начало веры от святых первоучителей. К борьбе между Римским и Восточным христианством иногда примешивались и волнения, производимые язычниками. Проповедники, посланные императором, и проповедники, посланные папой, встречались враждебно, вследствие их взаимных политических отношений и это, конечно, не благоприятствовало успехам истинной веры.

Мы видели, что в Богемии или Чехии, после мученической кончины Вячеслава, стал княжить Болеслав, брат его. Сперва язычник и гонитель христиан, он впоследствии, покорившись немецкому императору Оттону, принял христианскую веру, и являл к ней великое усердие. Ещё более усердия являл Болеслав II, при котором Богемия достигла высокой степени могущества, овладев Морaвией, некоторыми областями Польскими, частью Галиции, потом отнятой у него Русским князем Владимиром. Богемия считалась принадлежавшей к округу Регенсбургского епископа, но Болеслав получил от немецкого императора согласие на отделение ее от Регенсбургской епархии, и основал епископство в Праге (937), что было дозволено папой только под условием соблюдения в Чехии латинского обряда и изгнания Славянского языка из богослужения. Явились ревностные приверженцы латинства в Богемии; сестра Болеслава основала в Праге женский монастырь. Первым епископом Пражским был немец, Саксонский князь Дитмар. Особенно же действовал в пользу латинства второй епископ Пражский, родом Чех, Войтех, сын воеводы Славника, горячо преданный Риму. Он учился в Магдебурге и, приняв в иночестве имя Адальберга, был в 983-м году возведен в сан епископа Пражского; ходил благовествовать в соседние земли, в Beнгрию, Польшу. В народе Чешском, между тем, хранились отчасти обычаи восточной Церкви, Славянские книги, любовь к Славянскому богослужению, отчасти и языческие обычаи, еще не вытесненные недавним просвещением. Адальберт стал круто и беспощадно преследовать и остатки язычества, и родной язык. Народ возненавидел его, и он принужден был оставить Чехию. Удалившись в Рим, он вступил в Бенедиктинский монастырь св. Алексея. Но через несколько лет призванный Болеславом, он снова вернулся в Чехию и, после безуспешных трудов, снова удалился в Италию, где в Монте-Кассинском монастыре предался самому строгому подвижничеству. Движимый горячей ревностью к вере, он, однако, предпринял новые труды и пошел проповедовать языческим Пруссам, у которых нашел мученическую смерть (997). Король Польский Болеслав купил останки святого мученика, которые были торжественно перенесены в город Гнездно.

Большая часть Чехии вскоре после того подпала власти Болеслава Польского. В церковных делах Рим все более и более приобретал влияние, но в народе тайно хранились Славянские книги, тем более любимые, что были преследуемы Немцами. Однажды, один из горцев Чешских, Ульрих, охотясь за зверьми, пришел к пещере, в которой жил благочестивый пустынник, Прокопий, инок Бенедиктинец. Он узнал, что Прокопий, уроженец Богемского местечка Хотунь, был некогда преподавателем в одной из Пражских школ; но отчасти желание уединенной жизни, отчасти гонения, которым подвергался за приверженность к Славянским книгам, убедили его удалиться от мира. Когда нашел его князь Ульрих (1032), он давно уже жил в пещере. Князь был так тронут его благочестивыми речами, что взял его к себе в духовники, и на самом том месте, где он жил, при реке Сазаве, основал Еммуасский монастырь. В этом монастыре, где св. Прокопий стал игуменом, следовали Славянским обрядам, и он сделался средоточением Славянской духовной деятельности. Все окрестное народонаселение стекалось в храм, чтобы слушать понятное ему богослужение; переписывались Славянские книги. Но это было крайне неприятно епископам, и, по смерти Прокопия, иноки Сазавские подверглись жестоким гонениям. Обвиняли их в ереси, происходившей будто от Славянских книг; многие удалились в Венгрию, но потом монастырь был восстановлен на прежних основаниях. Король Чешский Вратислав просил (1078) у папы Григория VII дозволить для Чехов употребление народного языка в богослужении; но папа отвечал, что слово Божие было бы унижено, если бы его передавали народу на языке, для него понятном; и папа Инокентий III повелел по всей стране искоренять этот «безумный и дерзновенный обычай». Тогда начались новые гонения на Еммаусскую обитель: прибыли в нее латинские иноки и стали сжигать все Славянские книги, которые только могли найти. Но еще в XV веке принесли императору Карлу IV несколько уцелевших листов Славянской рукописи св. Прокопия, которая стала почитаться, как святыня.

История христианства в Польше тоже начинается именем Мефодия Он посылал учеников своих проповедовать «языческому князю, сидевшему на Висле». Не знают, на сколько было тогда успешно благовествование; но когда впоследствии пришли проповедники от папы, они нашли и преследовали в Польше Славянское богослужение; вера стала особенно распространяться с тех пор, как в 966-м году Польский князь Мечислав женился на Чешской княжне Дубравке или Домбровке. Адальберт Пражский проповедовал в Польше; папа Иоанн XIII присылал епископа и священников, которых сперва не охотно принял народ, чуждаясь благовестников, незнакомых с его языком; но для обращения народа была употреблена сила, князю был обещан королевский титул, и дело пошло быстрее, особенно при преемнике Мечислава, при Польском короле Болеславе Храбром. Болеслав далеко расширил владения свои: епископства были основаны в Гнездне, Кракове. Познани; ревностно трудился в Польше Адальберт Пражский; были и другие проповедники от папы, которых Болеслав охотнее принимал, чем проповедников от императора немецкого, будучи в войне с ним. Дочь Болеслава была за Святополком, усыновленным племянником Владимира Киевского; и Болеслав, помогая Святополку против Ярослава, вошел победителем в Киев, и вывез оттуда значительные богатства, которые употреблял на построение и укрепление церквей и монастырей в Польше. И Болеслав и преемники его были верными и ревностными приверженцами папы.

В соседстве Польши и Богемии, Угры или Мадьяры в конце девятого века основали сильное государство Венгерское, постоянно расширявшееся новыми завоеваниями. Кочевавшие сперва между Хазарами, на Восток от Волги, и вытесненные оттуда набегами Печенегов, Угры устремились к Придунайскому краю, который они считали почти своим наследственным достоянием, так как им некогда владели родственные им племена: Гунны и Авары. Наш летописец Нестор передает известие, что они шли мимо Киева; скоро под покровительством Альмы и сына его Арпада, потомков Аттилы, как говорит предание, заняли они Придунайский край: Паннонию, Трансильванию, часть Болгарии. Сами христианские князья, враждуя между собою, помогли суровым Мадьярам утвердиться в их соседстве: император греческий Лев звал их на Болгар, король немецкий Арнульф на Моравов. Долго Европа проклинала имя Арнульфа, когда Угры сделались грозой Европы, и когда не только уже соседние страны, но и все области немецкие, Италия, Франция, подвергались нашествию суровых Угров, которые не щадили ничего, превращали в пустыни цветущие области, разрушали и грабили церкви и монастыри, унося с собой несметную добычу. Но страшные для всей остальной Европы, Угры довольно мирно утвердились в Придунайском край, где нашли между Славянским населением остатки родственных им Авар, уже слившихся с Славянами: и не слышно, чтобы население много терпело от их жестокости. Хотя и остальная Европа считала их злейшими врагами христианства, не видно тоже, чтобы они преследовали христиан в стране, которую они нашли уже обращенной святыми первоучителями. Есть даже в древнем житии Мефодия известие, что король Угорский призвал его к себе; друзья старались удержать епископа, боясь за его жизнь, но Мефодий бесстрашно отправился к кралю, надеясь просветить его словами жизни: и суровый краль принял Мефодия с почетом, и просил его молитв.

Около половины десятого века два вождя Мадьярские, Буячу и Дюла или Гюлай, приняли в Царьграде крещение и привезли оттуда священников и епископа, посвященного патриархом. Надо думать, что этот эпископ и священники, распространяли веру; но это не мешало Германским императорам, воевавшим с венгерцами, долго считать их язычниками и в договоры с ними включать требование, чтобы они приняли благовестников. Такой договор был заключен после битвы при Аугсбурге (855), в которой Венгерцы потерпели жестокое поражение от императора Оттона. Этих то благовестников, навязанных им чуждой властью и с целью поработить их чуждой власти, Венгры действительно принимали не охотно, и при малейшей возможности изгоняли их, и мстили Немцам страшными опустошениями. Но ни Немцы, ни папа не унывали, и наконец достигли желаемого.

Один из вождей, крещеных в Константинополе, вскоре оставил веру Христову; но в семье другого, Гюлая, она удержалась; и когда дочь его Шарлота вышла за воеводу Венгерского, Гейзу, то она обратила и мужа своего. К этому времени благовестники папские забрали силу: один из них, Пильгрим, епископ Пассавский, действительно явил великую ревность к вере; сын Гейзы, Войка, принял крещение уже от Адальберта Пражского, и при крещении имя Стефана. Beнгрия все усиливалась; Стефан вступил в брак с Гизелой, дочерью немецкого императора, получил от папы королевский титул и корону, которое доселе венчаются Beнгерскиe короли, и которую почитают за святыню, называя ее короной св. Стефана. Вступив таким образом в семью западных государей, Стефан стал преобразовывать страну свою и вводить в нее немецкие порядки; Римская Церковь достигла сильного преобладания; это не совсем нравилось народу, но при Стефане, которого любили и считали святым, это переносилось терпеливо; но стало (1038), и когда преемник его Петр совсем признал над собой верховную власть немецкого императора, то народ свергнул Петра с престола, а возвел двоюродного брата Стефена, Андрея, укрывавшегося в России, женатого на дочери Ярослава и исповедывавшего восточное православие. Среди смут и партия язычества подняла голову; впоследствии опять партия Немцев и Латинян приобрела силу.

Между благовестниками, трудившимися о распространении веры в Венгрии, не забудем назвать Бруна, описавшего житие Войтеха или Адальберта Пражского. Одушевленный его примером, он из Монте-Коссинского монастыря отправился в Венгрию, в Польшу, и оттуда около 1006-го года в Россию. Там принял его дружелюбно великий князь Владимир, старался отвратить его от намерения идти к Печенгам, представляя ему опасности этого предприятия, но проводил до границы. Брун обратил до тридцати Печенегов; навестил северные миссии, устроенные немецкими императорами для обращения Скандинавов, Пруссов и балтийских Славян. Отправился он затем к суровым Пруссам и увенчался мученической смертью на границе Руси и Литвы, вместе с 18-ю товарищами.

Бросим теперь взгляд на Славян, населявших большую часть Германии, берега Балийского и Немецкого моря. Славянские племена были тут очень многочисленны; значительнейшие были Вагры, Ране, Лютичи, Оботриты или Бодричи, Стодоряне, Велеты, Поморяне. Немцы знали их под общим именем Вандов, и издавна немецкие государи старались покорить их себе, то силой оружия, то христианской проповедью. Но и то и другое долго оставалось тщетно. Воинственные Славяне отражали набеги и Немцев и Датчан, и страшным образом опустошали области врагов своих; некоторые, вместе с Норманнами, были грозой прибрежных стран, живя разбоем и грабежом; другие вели значительную торговлю и основали богатые города, как Юлит, Щетин. В проповедуемой ими вере они видели только орудие порабощения и упорно отстаивали свое язычество вместе с своей независимостью.

Богопочитание Славян прибалтийских и немецких состояло, как и у других славян, в чествовании одного Бога небесного, Сварога, и множества подвластных ему богов, владевших землей и видимой природой. Главным из таких богов был Святовит. В Арконе, на острове Рюгене, стоял громадный идол Святовита, с четырьмя головами, и содержался в великой чести белый конь его, на котором, как верил народ, бог-воитель по ночам выезжал против врагов своей святыни. Балтийские Славяне дошли до большей определенности в своем богопочитании, чем все другие Славянские племена: имели касту жрецов, которые пользовались великими выгодами от жертвоприношений и сильным влиянием на народ. К главным святилищам своим в Арконе, Ретро, Радигоще, стекались по временам представители разных племен, и жрецы, вещатели воли богов, воспламеняли в них усердие к древней, отеческой вере, и ненависть к вере Немцев.

Не унывали немецкие проповедники, и некоторые из них трудились усердно и бескорыстно в деле Божием; иноки Корвийского монастыря по временам посещали остров Рюген. Инок Бозо, выучившись даже языку Славян, долго трудился между ними, и для обращения их основал епископство Мерзебург; но было мало успеха. Император Оттон, более других успевший в войне с Славянами, окружил их целым рядом епископств, откуда должны были действовать миссионеры; на землях, заселенных Славянами, были основаны епископства: Гавельберг, Ольденбург Мейсен, Магдебургу; ревностно трудился епископ Магдебургский, Адальберт другой Адальберт, архиепископ Бременский, всю жизнь свою заботился об обращении Славян, или скорее о причислении их к христианской епархии, ибо мечтал о том, чтобы сделаться патриархом всего севера, и умножал число северных епархий, чтобы иметь свидетельство своей деятельности и достигнуть желаемого.

Но медленно, неохотно обращались Славяне: и если временно покорялись чуждой власти и новой вере, то потом опять возвращались к прежнему идолослужению и страшными опустошительными набегами на немецкие земли старались загладить свое отпадение от отеческой веры. Так, например, один князь Оботритов или Бодричей (в нынешнем Мекленбурге), Мистивой, вступив в дружелюбные отношения к Немцам, принял крещение. Но позднее он призвал в Ретро соотечественников своих и именем великих богов Святовита и Радегаста одушевлял их на бой с Немцами. Северная Германия жестоко потерпела от нападения Славян, разрушавших следы принятого ими христианства. Опять язычество водворилось победоносно; но через несколько лет Мистивой сам искренно возвратился к христианской вере и окончил жизнь, каясь в отступлении своем.

Внук Мистивоя, Годескальд, получил в Люнебурге христианское воспитание; но известие, что Немцы умертвили его отца, возбудило в нем желание отмстить врагам и все жестокие страсти дикого язычника. Во главе язычников он опустошил страшным образом Нордальбингию, окрестности Гамбурга и Голштинию: разрушал церкви, превращал в пустыни цветущие области. Но чувства христианина победили сурового язычника; раскаяние заговорило в нем, и он тем с большей ревностью возвратился к вере Христовой, чем суровее преследовал ее. Основав сильное государство, он посвятил все труды свои на обращение народа своего; призывал благовестников, которым сам помогал, переводя молитвы на Славянский язык, поучая народ: он основал много церквей и монастырей в Любеке, Ольденбурге. Рацебурге, Ленцене, Мекленбурге. Но крайне недовольна была всем этим языческая партия, поддерживаемая жрецами: вспыхнул мятеж, и ревностный Годескальк увенчался мученической смертью в Ленцене в 1066-м году. Много священников и христиан всякого звания разделило его участь. Престарелый епископ Мекленбургский Иоанн подвергся страшным истязаниям и был, наконец, принесен в жертву идолу Радегасту в Ретре. Все христиане подверглись жестокому гонению: церкви и монастыри были разрушены, опустошена была вся окрестная страна, и восстановленное язычество господствовало до конца двенадцатого столетия, вопреки всем усилиям немцев. Современные писатели винят в этом алчность и жестокость немцев. «Славянские племена давно могли бы быть обращены в христианскую веру, писал в XI-м веке летописец Адам Бременский, если бы не препятствовало корыстолюбие немцев, умы которых боле склонны к собиранию дани, нежели к обращению язычников. Не хотят видеть они, какую опасность они на себя накликают своей жадностью, сначала поколебав корыстолюбием своим христианство в Славянской земле, а потом жестокостью принудив подданных к восстанию и отстраняя для людей, которые охотно бы стали веровать, возможность обращения, тем, что требуют все денег». Другой летописец, Гельмольд, говорить: «Одержав победу, славяне вооруженной рукой свергли иго рабства и с таким упорством духа стояли за свою свободу, что скорее решались умереть, нежели принять снова наименование христиан или платить дань начальникам Саксов. Поистине, эту беду породило несчастное корыстолюбие Саксов, которые, покуда были сильны и возвеличивались частыми победами, не хотели признать, что война в руке Божией, и что от Него победа; а напротив, такими налогами угнетали народ Славянский, который удалось подчинить себе войной и договорами, что он горькой необходимостью принужден был сопротивляться Божию закону и подданству герцогам».

Благовествование в Пруссии началось в конце десятого века и было запечатлено мученической смертью многих благовестников, и между прочими Адальберта Пражского, Бруна и его товарищей; после этого язычество еще господствовало между Пруссами целых два столетия.

В других северных странах: Дании, Швеции и Норвегии, происходила также упорная борьба между христианством и древним богопочитанием, дорогим народу. Как ни трудился Ансгарий, но язычество существовало еще целые полтора века после него, хотя и были частные обращения, хотя и ревностно трудились преемники Ансгария: Римберт, Уни. В девятом и десятом веке всем прибрежными, странам были страшны Норманны, которые в разбойнических набегах своих опустошали области и часто захватывали не только города, по и целые государства. Но, приходя в соприкосновение с христианскими народами, и суровые Норманны часто принимали христианство. Так принял христианство Роллон, вождь Норманнов, овладевший Французской областью, которая стала называться Нормандией. Конечно, в жизни, преданной суровым подвигам войны, Норманны не имели ни времени, ни возможности узнать во всей полноте кроткого учения Спасителя, мало объясняемого им и проповедниками, которые часто довольствовались наружным исповеданием; но сами опасности и случайности их бурной жизни внушали им расположение веровать в существо высшее, от которого зависит жизнь и смерть; и они мало по малу приходили к убеждению, что Бог христиан и есть это высшее существо; что Он сильнее спасти и охранить служителей Своих, чем те боги, которым они доселе покланялись и приносили жертвы. Затем, не оставляя еще прежних богов, они начинали присоединять к ним и Христа, пока, наконец, совершенно ни убедились в ложности древнего богопочитания. Таков был ход распространения веры между Норманнами и в завоеванных им землях.

При Ансгарии и преемниках его только часть Дании просветилась верой истинной; в начале 10-го века Датский король Гурм преследовал христианство; победив Саксов, и вступив в союз с язычниками Оботритами, он везде старался подавить новую веру; иначе действовал сын его Гаральд Блатанд, воспитанный матерью в вере Христовой; он, напротив, старался подавить язычество и распространить христианство, но такими же суровыми мерами, какие употреблял отец его. Это внушало народу ненависть к новой вере; происходили мятежи и смуты, и наконец сильная языческая партия, имея во главе сына Гаральда, Свенона, достигла господства; Гаральд пал в битве (991), после пятидесятилетнего царствования, и вновь язычество восторжествовало, но не надолго. Датчане, под предводительством короля Свенона, завладели Англией и разрушали в ней церкви и монастыри, причем скончался мученической смертью достойный епископ Кентерберийский Ельфер; но и Свенон не долго пользовался плодами победы своей: он умер через месяц после восшествия своего на престол Англии, каясь в отпадении своем от христианской веры, как говорят историки; а сын его Канут Великий, соединивший под власть свою Англию, Данию и Норвегию, до самой своей смерти (1035) заботился о распространении христианской веры.

Около того же времени вера Христова утвердилась и в Швеции. Король Олаф в начале XI-го века призывал из Англии благовестников, которые трудились ревностно; но еще была сильна и языческая партия, имевшая главный храм свой в Упсале; король захотел разрушить этот храм, но язычники упросили его избрать для себя лучшую часть королевства и в ней распространять христианскую веру, строить храмы, но не мешать и им покланяться своим богам в своей народной святыне. Король согласился, и в западной части королевства основал в Скаре первое епископство, для коего призвал епископа англичанина. При преемнике его христианская вера сильно распространилась, и успехи ее могли бы быть еще быстрее, если бы не задерживало их властолюбие архиепископа Бременского Адальберта, который, мечтая о сане патриарха всего севера, требовал себе от Швеции покорности, что возбуждало в Шведах дух независимости и усиливало языческую партию, отстаивавшую независимость вместе с древним богопочитанием. Уже раз названный нами летописец, Адам Бременский, замечает, что народ охотно слушал тех благовестников, которые сами отличались добродетельной жизнью; но что многие из них отталкивали от веры новообращенных корыстолюбием и явным небрежением об их истинном благе.

В Норвегии принц Гакон в первой половине 10-го века заботился о распространении христианской веры. Он воспитывался в Англии, при дворе благочестивого короля Ательстана, и избранный народом в короли Норвежские, тотчас же по воцарении своем захотел подавить языческое богопочитание; но взрыв всеобщего негодования встретил его первые попытки, и для того, чтобы сохранить престол свой, он не только должен был таить веру свою, но даже согласиться принимать участие в народных языческих обрядах. Это тяготело над совестью его, и несколько раз возобновлял он попытки свои, но с той же неудачей; он привлек очень немногих из близких своих к христианской вере, а потерял любовь подданных своих, которые видели, что он только притворно участвует в языческих обрядах. Вторжение врагов примирило короля подданных, соединив их для защиты отечества. Будучи ранен в сражении, Гакон дал обет, в случае выздоровления, оставить царство и в христианской земле посвятить жизнь свою молитве и покаянию. Но он умер от полученной раны, и геройская кончина его в битве за отечество примирила с ним самых озлобленных противников его; все его искренно оплакивали, и память о короле Гаконе добром, как его называли, расположила многих в пользу веры, которую он исповедывал. Но языческая партия еще долго оставалась сильна, и суровые меры, употребляемые некоторыми правителями для подавления язычества, только задержали распространение истины, ожесточая народ.

Такие меры употреблял Датский король Гаральд, когда он в 967-м году овладел Норвегией, но не надолго. Строгость его возбудила негодование народа, и этим негодованием воспользовался один из его вождей, Ярл Гакон, чтобы присвоить себе власть. Но как легко было, в это время смут и брожения, присвоить себе власть, также трудно было удержать ее за собой, когда со всех сторон являлись смелые и предприимчивые Норманские вожди, искавшие какого-нибудь престола. Явился скоро такой вождь, Олаф Тригвезон, которого бурная и переменчивая судьба бросала в разные страны, то в Англию, то в Грецию, то в Россию (при Владимире), то в северную Германию. Узнав христианскую веру и уверовав, что Бог христиан сильнее Тора и Одина, Олаф принял крещение, и старался овладеть Норвежским престолом, в твердом намерении искоренить в Норвегии языческое богопочитание. Овладеть Норвегией было легко при общей ненависти к Ярлу Гакону, но ввести христианскую веру трудно. Народному собранию Олаф объяснил, что он требует от подданных своих послушания, достойного людей свободных; что он предлагает им служить тому Богу всемогущему, Которому он сам служит, Который Царь царей, Создатель неба и земли, Который, по милости Своей, служителей Своих соделывает братьями единородного Сына Своего и сонаследниками небесного царства. Но убеждения остались тщетны, и Олаф стал разрушать капища и принуждать подданных своих к принятию крещения. Он был убит на войне против Шведов и Датчан. Несколько лет Норвегия находилась под чуждой властью правителей, которые были довольно равнодушны к успехам веры: могли свободно справлять свое богопочитание и христиане, и язычники, и те, которые покланялись вместе и Христу, и Одину, и Тору; но в 1017-м году овладел Норвегией другой Олаф, прозванный Толстым, привез с собой из Англии епископа и священников, и стал употреблять решительные и самый крутые меры для насаждения христианства: пытки, казни, лишения имущества. Многие из страха принимали крещение, а втайне сохраняли прежнюю веру и соблюдали прежние обряды. По временам вдруг воспламенялась в народе ревность к древнему богопочитанию, и вспыхивали волнения. Так однажды, во время страшного голода, который новообращенные сочли наказанием за отступление свое от отеческих богов, множество разрушенных капищ было восстановлено, и стали совершаться жертвоприношения в честь Одина. Извещенный об этом Олаф объехал всю страну и, рассеяв сборища язычников, предавал казни ослушников, и на местах, где были восстановлены капища, ставил церкви. Однажды, как рассказывают, застал он многочисленное сборище под предводительством вождя, очень уважаемого народом, Гудбранда. Он призывал народ к восстанию против Олафа, обещая помощь великого бога Тора. Громадный идол Тора, украшенный золотом и серебром, был принесен в собрание, и с благоговением смотрели на него язычники, внимая словам Гудбранда. Прибыл и король Олаф с своими витязями. «Где сила Бога христиан? говорил Гудбранд. Где он сам, этот Бог, Которого никто никогда не видал? Вот мы, так имеем видимого бога, великого Тора, перед которым все должны трепетать!» – «Что грозите нам своим бездушным богом, которому предстоит жалкий конец? сказал Олаф. Поднимите глаза к небу, посмотрите, как наш великий бог являет себя в лучах света своего». В это время лучи восходящего света прямо падали на идола; и когда, по словам Олафа, все подняли глаза к небу, Олаф сделал знак одному из бывших с ним, исполину ростом и силой, и тот, ударив идола, с одного размаха разбил и опрокинул его. Из разбитого идола выбежали и выползли разные гады: мыши, ящерицы, змеи. И народ, видя разрушенного идола своего, потерял в него веру.

Но народ не любил Олафа, и общее нерасположение к нему облегчило Датскому королю Кануту завоевание Норвегии. Олаф принужден был искать убежища в чужбине; жил довольно долго в России при дворе Ярослава, и через нисколько лет (1033). оставив в России сына своего Магнуса, вновь прибыл в страну свою, чтобы отнять ее у Канута. Его войско состояло из одних христиан, щиты и шлемы были ознаменованы крестом. Бой был несчастлив для Олафа, который лишился жизни. Но народ стал впоследствии чтить его, как святого и мученика, и когда сын его Магнус достиг престола, то была основана церковь в честь св. Олафа, в которой покланялись останкам короля, совершая память его.

Вера стала распространяться быстро во второй половине 11-го века, и постепенно прекращались воинственные и разбойничьи набеги, которыми прославились Датские и Норманские вожди, отважные Викинги или морские короли, как называет их история. «Просвещенные христианством, говорит летописец северных стран, Адам Бременский, они научились любить мир и довольствоваться малым».

Остров Исландия был в половине 9-го века во власти Норманнов, которые, как говорит предание, уже тогда нашли на нем следы христианской веры, занесенной на дальний север ревностными Ирландскими благовестниками. Но вера глохла под владычеством разбойников-язычников. В половине 10-го века один из этих норманских разбойников, просвещенный верой истинной, положил начало новому благовествованию. Звали его Торвальдом. Еще язычником он был так сострадателен, что употреблял все добро, награбленное им, на помощь бедным и выкуп пленных; попал он в Германию и там встретился с ревностным епископом Фридрихом, который наставил его к вере истинной. Торвальд, уверовав искренно, пожелал просветить и отечество свое и убедил Фридриха отправиться с ним в Исландию; но благовествование не имело успеха: язычники преследовали уверовавших; Скальды или народные певцы поднимали на смех учение христиан; однако совершавшиеся чудеса убедили некоторых в силе Божией, но большинство народа стояло за прежнее богопочитание; первая церковь христианская была сожжена; Торвальд принужден был после многих неудачных попыток оставить остров. Так же неуспешно действовал Олаф Норвежский, старавшийся в конце десятого века просветить Исландцев. Уверовавшие, преследуемые соотечественниками, принуждены были бежать и нашли приют в Норвегии. Уже через много лет двое из них, в сопровождении священников, возвратились благовестниками в страну свою. Около половины 11-го века было основано первое епископство в Скальгольме, и туземные священники, уважаемые всем народонаселением, постепенно искореняли языческие обычаи, долго хранившиеся и между новообращенными. В 12-м веке Адам Бременский говорит с великой похвалой о христианах Исландских, о простоте их нравов, гостеприимстве и взаимной любви.

Другие северные острова: Оркады, Фера, получили тоже благовестников от ревностного Олафа Тригвезона, и везде мы видим повторение почти того же самого: меры силы со стороны первых проповедников и вследствие этого, раздражение народа, упорство его в язычестве, и изгнание благовестников; но потом постепенное водворение учения Христова, действовавшего уже собственной силой своей в сердцах обращенных, и через них привлекающее и других. Из Норвегии же прибыли благовестники и на остров Гренланд, и в половине 11-го века послан туда епископ от Бременского архиепископа Адальберта.

С распространением христианства на севере Европы, власть папская расширилась покорением папскому престолу новых стран. А между тем после папы Николая I, поднявшего так высоко значение папского престола, и после преемников его, Адриана II и Иоанна VIII, наступило время, позорное в истории папства. До пятидесяти пап занимали Римский престол в течении ста пятидесяти лет, и почти все были люди или мало способные, или опозоренные пороками и преступлениями. В постоянной зависимости то от итальянских партий, споривших между собою, то от немецких императоров, они держались на престоле лишь силой чужого покровительства, низлагались и замещались по воле торжествующей партии. А между тем, и при этом нравственном упадке, и при вещественной слабости пап, сама идея папства росла и укреплялась; все более и более утверждалось мнение, что за папским престолом право всемирного суда, право располагать коронами, права, дарованные будто Самим Христом апостолу Петру и его преемникам. Казалось даже, что чем ниже падали папы и нравственно, и вещественно, тем упорнее отстаивали они эти права свои; конечно, потому, что тем более нуждались в силе божественного, неоспоримого авторитета, чтобы имея свою слабость; тем более становилось для них необходимо, чтобы были признаны права, дарованные будто свыше и существовавшие за Римским престолом помимо личных качеств того, кто занимал его.

И все способствовало к усилению власти Римского первосвященника: духовенство большей частью поддерживало его права, потому что само опиралось на те же права в спорах своих с гражданской властью; вожди и искатели престолов старались упрочить свои часто сомнительные притязания его благословением, которое покупали услугами и покорностью; новообращенные воспитывались в понятии о верховной власти Римского первосвященника.

Конечно, изредка поднимались голоса против чрезмерных притязаний пап: поднимались эти возражения особенно со стороны духовенства Галликанского, неохотно признавшего власть Рима. Так, когда папа Адриан отлучил от Церкви короля Французского, Людовика Плешивого, то Гинкмар Реймский, тот самый, который спорил с Николаем I, в сильных выражениях отрицал притязание пап на всемирное владычество и указывал на подложность декреталий; но сам король уступил папе, ибо желал быть императором и нуждался в нем. Хотя сильно возражали Гинкмар и некоторые другие епископы, папа, с согласия короля, Карла Плешивого, назначил во Францию викарного епископа, который должен был по всем делам церковным сноситься с Римом, и покорность короля была, действительно, награждена императорской короной. Венчая Карла этой короной, папа Иоанн VIII (875) первый во всеуслышание высказал, что по божественному праву и по божественному повелению папский престол дарует корону.

Но самый этот папский престол, считавший за собой право располагать коронами, сделался надолго игралищем пaртий, споривших между собою о власти в Италии. Герцоги Сполетский, Фриульский и Тосканский предъявляли притязания на корону, попеременно достигали власти, и вместе с ними возвышались и низводились их приверженцы. Влиянием торжествующей партии назначался папа, и падал, когда счастье изменяло его покровителю. Страшные смуты волновали Рим: случалось иногда, что было в одно время несколько пап; приверженцы одной парии жестоко мстили за временное торжество другой. Так, например, папа Стефан VI или VII, велел вынуть из могилы труп предшественника своего, папы Формозы, с которым долго враждовал, облек его в папские ризы, подверг его суду, и произнесши над ним проклятие, отсек у умершего три перста и велел бросить тело его в Тибр. Сам Стефан был умерщвлен народом. Партия герцогов Тосканских восторжествовала, и тогда наступило для папства такое позорное время, что о нем со стыдом говорят самые горячие приверженцы его. Власть была в руках развратных женщин: Марозии и дочерей ее, Феодоры и Марозии, которые по своей воле располагали папским престолом, назначая на него кого хотели, и низводили, когда хотели, несметно обогащаясь продажей церковных должностей. Были папы, которые властвовали четыре месяца, семь месяцев, и кончали жизнь ядом или в заточении. Разврат, продажность, самые ужасные пороки и преступления господствовали при дворе Римских первосвященников, которые могли удержаться на престоле только угодливостью и дарами бесстыдным женщинам. Такое позорное правление продолжалось более полувека (904–964), и папа Иоанн XII, сын Марозии, был возведен на папский престол восемнадцати лет от роду. Звали его сперва Октавианом, и он первый переменил имя свое, когда сделался папой, что стало потом обычаем. Еще более, чем предшественники его, позорил он сан свой нечестивой, развратной жизнью. Теснимый итальянским королем Беренгарием, он призвал на помощь немецкого короля Оттона, который усмирил смуты и принял императорскую корону от рук недостойного Иоанна XII (962). Но лишь удалился Оттон, как папа изменил покровителю своему и вступил в союз с его врагами. Император внезапно возвратился, и папа, вооруженный, переплыл Тибр, чтобы спастись бегством. Император созвал в храм св. Петра собор для суда над папой и сам держал его сторону против многочисленных обвинителей. «Он еще мальчик, говорил он, может исправиться». Но Иоанн не выказывал ни раскаянья, ни смирения; призванный на собор не явился, а сам грозил отлучением, опирался на свое божественное право. Между тем поднимались на него страшные обвинения, одно горше другого: обвиняли его в разврате, в кощунстве над святыней: рассказывали, что на одном из бесчинных пиров своих в Ватикане, он пил за здравие сатаны, что призывал языческих богов. Решено было низложить недостойного первосвятителя, и под влиянием императора был избран новый папа, Лев VIII (прежде мирянин).

При этом Оттон вновь предъявил прежние притязания западных императоров на верховную власть в Рим, и потребовал от Римлян клятвенного обещания, – не ставить папы помимо согласия императора Но император не мог долго оставаться в Риме: а по удалении его, партии вновь начали происки свои: Марозии вновь удалось возвести на престол Иоанна, но не надолго: он был убит; возведен был Венедикт V, и заточен в замке св. Ангела возвратившимся императором, который вторично возвел Льва VIII.

И преемники Оттона высказывали те же притязания на право избрания папы, и вообще считали за собой те права, которые некогда присвоил себе Карл Великий: но, отвлекаемые от Италии другими делами, они не могли всегда отстаивать силой своих притязаний: по временам являлись они в Рим карателями за нарушенную клятву; и тогда папа, поставленный без их согласия, платился за свое краткое величие суровым заточением, или жестокими истязаниями. Так, например, архиепископ Иоанн Пиаченский, достигнувший папского сана без согласия на то Оттона III, не только претерпел заточение, но ему выкололи глаза и отрезали язык.

Долго еще после Оттона I продолжались в Риме смуты и беспорядки, и папы быстро сменялись по воле партий. Папа Иоанн XIII был заточен императором; Венедикт VI умерщвлен мятежниками; Донус II умерщвлен, как полагают, преемником своим Вонифатием VI, домогавшимся власти. Этот последний внушил к себе такую всеобщую ненависть, что принужден был удалиться из Рима, где избрали на его место другого. Он уехал в Константинополь; но оттуда так щедро расточал деньги, закупая себе приверженцев, что вновь занял престол; по смерти его, народ долго не соглашался почтить его погребением.

Спор с Францией еще усилил смуты и вызвал вновь резкие суждения о папе и отрицания присвоенных им прав. Этот спор возник по следующему поводу. В 987-м году угас во Франции дом Карловингов, и Гуг Капет был провозглашен королем и коронован в Реймсе; но герцог Лотарингский предъявил тоже притязания на престол, и его сторону держал архиепископ Реймский Арнульф. Давно уже во Франции как будто забыли о папе, не обращаясь к нему по делам церковным; но тут, когда возник спор о престоле, Капету пожелалось иметь за себя папу, и он, вместе с преданными ему епископами, написал к папе Иоанну XV письмо, полное изъявлений покорности и уважения. Признавая вполне его верховные права, как главы Церкви, и извиняясь в том, что давно не обращались к нему по церковным делам, король и епископы просили папу признать Гуга Кадета, низложить Арнульфа, и назначить в Реймс другого архиепископа. Соперник Капета тоже обратился к папе за благословением. Папа, опасаясь и той и другой партии, долго не давал никакого ответа; тем временем Гут Капет победил соперника и утвердился на престоле. Достигнув власти без помощи папы, он захотел решать без его участия и дела церковный, и созвал собор, который низложил архиепископа, неугодного королю, и на упраздненное место назначил знаменитого тогда ученого, Герберта. При этом высказалось много резких суждений о папе, и епископы Галликанские, с Гербертом и архиепископом Орлеанским во главе, смело и решительно отрицали притязания пап на всемирное владычество. «Неужели, говорили они, все законы и постановления Церкви могут быть нарушены и изменены произволом одного лица?» Указав на разврат и бесчинство, которые господствовали при последних папах, архиепископ Орлеанский воскликнул: «Неужели же таким чудовищам разврата, таким невеждам в законе Божием должны быть подчинены все в мире священники, – священники, отличающиеся и знанием, и чистотой, и безупречной жизнью? Кто он такой, восседающий в золоте и багрянице на возвышенном престоле? Если в нем нет любви, и он напыщен одним знанием, то он антихрист, восседающий в храме Божием, а если в нем нет ни любви, ни знания, то он в храме Божием как немой идол; и вопрошать его все одно, что вопрошать камень. Не лучше ли обращаться за советом в другие страны, где много достойных епископов действительно просвещены знанием слова Божия, чем в Рим, где суд дается не по правде, а на вес золота?»

Папа, узнав о случившемся, объявил решения собора недействительными, запретил священнодействовать всем епископам, принимавшим в нем участие, и послал во Францию легата своего, чтобы вновь восстановить низложенного Арнульфа. Долго и резко отстаивал Герберт права и свободу Галликанской Церкви, писал к духовным и гражданским властям письма, в которых опровергал притязания папы, совершал священнодействие вопреки запрещению; но наконец и он должен был уступить. Так сильно было слово папы, что народ не захотел присутствовать при богослужении, совершаемом Гербертом, и его самого, доселе всеми уважаемого, избегали, как зачумленного. Он принужден был уступить сан отставленному епископу; и сам король Французский, угрожаемый анафемой, помирился с папой, удовлетворив всем его требованиям.

Этот Герберт, наставник императора Оттона III, впоследствии сам был папой (999) под именем Сильвестра II. Его правление продолжалось недолго, и не видно, был ли он на деле верен убеждениям, высказанным им до возвышения своего. Он первый обратил внимание на бедственное положение Палестины под игом неверных, и от имени Иерусалима писал послание, убеждающее христиан ополчиться для освобождения святой земли.

После смерти Оттона III, который имел сильное влияние на избрание пап, Итальянские партии вновь забрали власть, и вновь является на папском престоле целый ряд недостойных лиц. Один из них, Иоанн XIX, вошел в соглашение с императором Восточным, чтобы за деньги отказаться от притязаний папского престола на главенство, и признать за патриархом Константинопольским те же права на востоке, какими папа пользовался на западе. Уже условились в цене; но дело огласилось, и общее негодование на западе заставило прервать переговоры. Другой папа действительно продал папский престол. Это был Феофилакт, возведенный на престол двенадцати лет от роду под именем Венедикта IX, в 1033-м году. Один из самых недостойных пап между столькими недостойными, он вел самую развратную жизнь, был изгнан из Рима, заменен другим папой, Сильвестром III, вновь достиг власти с помощью императора Конрада; но видя, что ему трудно удержать сан свой, так как все ненавидели и презирали его, он решился его продать за значительную сумму. Нашелся покупщик, священник Иоанн Грациан, который и сделался папой под именем Григория VI. Но оказалось, что продавший престол захотел удержать за собой и престол и деньги; возникли смуты, потому что было разом три папы, из коих каждый имел приверженцев: Венедикт, Сильвестр и Григорий. Император Генрих III, во главе войска, решил дело; все папы были низложены, и под влиянием императора собор возвел на папский престол немца, епископа Бамбергского, под именем Климента II.

Вновь, по требованию Генриха III, была повторена столько раз данная и так часто нарушенная клятва не избирать папы помимо согласия императора; и действительно, под влиянием императора Немецкого были избраны и преемники Климента II: Лев IX, Виктор II, Стефан IX, Николай II; это были по крайней мере люди честные, которые добросовестно старались об улучшении нравственности духовенства. Началось преобразовательное движение, направленное в особенности к прекращению страшного зла, глубоко вкоренившегося в Италии, симонии. Нашим читателям известно, что так называли продажность церковных должностей, по имени Симона волхва, который предлагал апостолу деньги за дары Святого Духа.

Все усилия были теперь направлены к тому, чтобы установить между духовенством более строгие правила нравственности и искоренить разврат, позоривший столицу западного христианства. Во главе преобразовательного движения стояли, кроме пап, кардинал Дамиани и инок Гильдебранд. Этот последний, в особенности, был главным двигателем всего; одаренный силой воли, обширным умом, он и чистотой жизни приобрел всеобщее уважение и при последних папах правил всеми делами церковными. Искоренить позорную симонию, поднять нравственность духовенства было постоянно предметом его стараний. Он вполне разделял мысли, выраженные в лже-Исидоровых декреталиях; считал, что духовенству дано от Бога преобладающее положение над мирянами; но что, при таких правах, оно должно отличаться от мирян и более высокой нравственностью, и строгостью жизни; что, вполне преданное высокому служению своему, оно не должно знать ни забот мирских, ни радостей семейных. Действуя строго против симонии, он столь же сильно отстаивал необходимость безбрачия духовенства. Уже на Западе брак был воспрещен духовным лицам, но запрещение постоянно повторялось опять, потому что постоянно нарушалось, и безбрачие духовенства еще не было делом вполне утвердившимся; даже некоторые итальянские епископы, Туринский, например, до сей поры благоприятствовали бракам подвластных им духовных лиц, считая, что женатому священнику легче сохранить чистую нравственность, чем неженатому, и подавать добрый пример прихожанам своим исполнением ежедневных обязанностей. Но вообще высшее духовенство несколько опасалось затрагивать этот вопрос, чтобы не огласилась еще более безнравственность итальянского духовенства, и так уже мало уважаемого народом. Но теперь строгая партия, во главе которой стояли Гильдебранд и Дамиани, стала действовать решительно. Установить безбрачие духовенства казалось ей одним из средств прекратить симонию, так как людям семейным трудно не заботиться о приобретении и выгодах. Браки духовенства стали преследовать, как ересь, и мирянам запрещалось присутствовать при богослужении, совершаемом женатым священником, и принимать из рук его святое Причастие. В некоторых местах вспыхнули народные волнения. Вмешательство гражданской власти в дела церковные могло быть тоже часто причиной симонии, ибо церковные должности открыто продавались теми, кто ими располагал; сверх того, это участие мирских властей было несовместно с тем высоким, независимым положением, которое декреталии предначертали духовенству. Гильдебранд желал, возвысив духовенство в нравственном отношении, совершенно изъять его из под опеки мирских властей; он желал, чтобы выборы в церковные должности совершались бы свободно самой Церковью (т. е. духовенством, по понятию о Церкви, установившемуся на Западе). Недавно еще было повторено Римлянами обещание не избирать папы без участия императора: но влияние Гильдебранда было уже на столько сильно, что он сумел возбудить в папе Льве IX раскаяние в том, что он принял сан от власти мирской, и он убедил папу вновь подвергнуться выбору церковному. Затем, под влиянием Гильдебранда, папа Николай II издал новое постановление об избрании папы; он постановил, чтобы папа был избираем не народом и не высшими сановниками государства, а высшими сановниками Церкви, кардиналами¹¹; избрание должно было потом только утверждаться согласием прочего духовенства, народа и императора, если, было прибавлено, император от Римского престола принял власть свою. Позднее было постановлено, что папа не только избирается кардиналами, но и из среды кардиналов.

Таким образом, шаг за шагом, конечно, не без борьбы и не без остановок, папство подвигалось все ближе к тому идеалу величия и самостоятельности, который начертали лже Исидоровы декреталии. Это величие было вполне достигнуто замечательнейшим из преемников Николая I, Гильдебрандом, когда он сделался папой под именем Григория VII.

Какие были во все это время сношения Рима с Востоком? Конечно, далеко не дружественные. Приязни уже не было давно; но с тех пор, как Фотий всенародно обличил отступления Рима от древней апостольской Церкви, сношения стали решительно враждебны, и постоянные произвольные нововведения пап с каждым годом резче обозначали разделение между западной Церковью и Церковью восточной. Не было еще явного, сознанного разрыва, но уже не было и единения. Латинское духовенство представляло Греков еретиками, арианами, ослушниками Самого Христа, Который будто дал высшую власть над всем миром Римским папам в лице апостола Петра, вследствие чего папы уже считали всю вселенную своим законным достоянием и ставили свои решения выше соборных постановлений. Трудно было бы им указать, в чем состояла ересь Греков, сохранивших неизменно постановления апостолов и вселенских соборов; но доказательства не нужно было: равнодушие или невежество Запада принимало без разбора мнения духовенства. С своей стороны, патриархи Константинопольские, охраняя свою паству от произвольных нововведений Запада, постоянно обличали всякое новое отступление Римской Церкви от догмата и древнего обряда; они справедливо называли важными отступлениями: изменение в Символе, составленном Вселенскими соборами; употребление в Церкви непонятного языка, что так положительно воспрещает Апостол Павел; властолюбивые притязания, столь противные духу Церкви Христовой. Патриархи: Николай Хрисовер, Сисиний, Сергий, уже после Фотия резко указывали на злоупотребление Латинян; уже имя папы перестало упоминаться в Церкви Восточной, и при новых обращениях в христианскую веру Греческое духовенство тщательно старалось предохранить новопросвещаемых от нововведений и заблуждений Латинян. В народе было к Латинянам неприязненное чувство, и эта вражда усиливалась еще чувством презрения, которое гордые своим просвещением Греки издавна питали к темному Западу.

Делались по временам попытки к примирению и сближению, но они делались императорами вследствие политических видов, или когда император, недовольный патриархом, надеялся найти в папе более снисходительности в делах совести; но духовенство Греческое очень хорошо понимало невозможность сближения иначе, как под условием признать главенство пап; а это значило бы пожертвовать чистотой учения христианского и заранее признать законность всех произвольных нововведений.

Положение патриархов Константинопольских было чрезвычайно трудное. История Византийской империи в это время исполнена смут. Престол достигался часто путем преступления, убийств, предательства; императоры быстро сменялись среди кровавых смут, производимых искателями власти, и нередко самым возмутительным образом нарушались законы и постановления Церкви. Похитители престола, нарушители закона, старались иметь на своей стороне патриарха, чтобы его благословением освятить поступки свои. Если встречали они в нем строгого обличителя, то заточение и изгнание были патриарху наказанием за его христианское мужество; или император грозил обратиться к папе, признать его верховные права и подчинить ему Церковь Восточную. Император мог быть уверен, что найдет полную угодливость в папе, которому прежде всего хотелось быть признанным Византией.

Такое дело вышло при императоре Льве (910) Философе. Не имея детей от трех браков своих, император решился на четвертый брак, запрещенный Церковью. Патриарх Николай Мистик не согласился дозволить этого брака, который, однако, был совершен одним из придворных священников. Патриарх, узнав об этом, лишил священника сана, а императору воспретил вход во храм. Напрасны были и просьбы, и угрозы императора, который тогда обратился в Рим к папе Сергию III. Папа, обрадованный надеждой, что его признает Восток, тотчас же прислал в Константинополь легатов, которые от его имени признали и благословили брак императора и произнесли низложение патриарха. Николай Мистик был заточен в монастырь и заменен Евфимием. Но народ стал волноваться; многие не признавали нового патриарха, поставленного при участии Римских легатов, и продолжали считать патриархом Николая. Когда, по смерти Льва, Николай был восстановлен, то папа Иоанн X вновь послал легатов в Константинополь; и с той же угодливостью новой власти, легаты Римские осудили прежнее постановление, признали Николая, и решили, что четвертый брак не дозволяется. Но папа не получил от угодливости своей ожидаемых выгод, и сношения вновь прервались. В конце 10-го века Николай Хрисовер и его преемники, Сисиний и Сергий, опять обличали отступления Рима от апостольских преданий; в 1025-м году император Василий II, с патриархом Евстафием, чуть не склонили папу Иоанна XIX отказаться за деньги от притязаний папского престола на главенство, о чем мы уже упоминали. Около половины 11-го века, при патриархе Михаиле Керулларии и папе Льве IX, завязались новые сношения, которые сделались в высшей степени враждебны.

Необходимо нам теперь бросить взгляд на судьбу Греческой Церкви в южной Италии. Южная Италия: Калабрия, Апулия, Сицилия и близ лежавшие острова, издревле назывались великой Грецией, по множеству Греческих колоний и Греческого населения. Епископы Сиракузы, Региума, Тавромении, Неополя, были большей частью Греки; в богослужении употреблялся греческий язык, и соблюдались обычаи и обряды Восточной Церкви¹², хотя эта часть Италии, подвластная императорам Восточным, как и вся Италия, и причислялась в древности к округу Римской митрополии. Но когда, во время иконоборческой ереси, папа разрешил от присяги в верности Итальянских подданных императора, то Лев Исаврянин отомстил ему тем, что отделил южную Италию от Римской митрополии и причислил ее к округу патриарха Константинопольского; только пять Латинских епархий в этой стране остались в ведении пап. Это сделалось предметом споров между Римом и Константинополем; папы настаивали на возвращении отнятой у них области, но тщетно; они старались возвратить ее себе при помощи оружия западных императоров, особенно Оттонов, и старались распространить в этой области Латинский язык и Латинские обычаи. Тогда с своей стороны и Византийские императоры, чтобы противодействовать этому, умножили число епархий в южной Италии; и в 968-м году император Никифор Фока причислил к округу Константинопольского патриарха и последние пять епархий, оставшиеся под ведением Рима, и воспретил в Калабрии и Апулии богослужение на Латинском языке.

Но борьба такая была не равна: император был далек и отвлекаем от Италии другими заботами, а папа мог легко воспользоваться каждым обстоятельством для достижения своей цели. С половины десятого века Италия постоянно подвергалась набегам Сарацин; при папе Льве IV они угрожали самому Риму; устрашенные Римляне тогда нашли в папе твердого и мужественного защитника. Южная Италия особенно страдала от этих набегов; в Сицилии Сарацины овладели несколькими городами; епископы ездили в Константинополь умолять о помощи, которую император не всегда мог подать, а папы тем временем пользовались и силой своей, и смутами, и отсутствием епископов, чтобы утвердить в Греко-Итальянских областях свою власть и Латинские обычаи. Стали теснить там Греческий язык; старались ввести и безбрачие духовенства, и измененный Символ; и разные обряды, чуждые Восточной Церкви.

Около половины одиннадцатого века правителем города Бар, столицы Апулии, от имени Греческого императора, был Аргир, полу-грек, полу-итальянец, который употреблял во зло доверие императора и, думая только о своих выгодах, услуживал притворно то Грекам, то папе. Латинянин по вероисповеданию, он благоприятствовал распространению Латинских обычаев в вверенной ему области, и это тем усерднее, что ненавидел Греков, у которых был некоторое время в плену. В это время император Михаил Пафлогонянин послал в Сицилию одного из лучших полководцев своих, Маниака; для войны с Сарацинами; Маниак нанял себе в помощь несколько сотен Норманнов, выходцев из Северной Франции; но измена и происки Аргира довели до того, что Греческий полководец взбунтовался против императора, и что Норманны, усилившись, грозили Риму; папа Лев IX лично повел против них войско и, побежденный, был взят ими в плен. Все это происходило между 1038 и 1054-м годами. Византия потеряла южную Италии, которой владели Норманны.

В то время, как совершались эти события, до патриарха Константинопольского дошло, что в Южно-Итальянских областях, состоявших под его ведением, распространяются обычаи, чуждые Восточной Церкви: пост по субботам, совершение Евхаристии на опресноках вместо квасного хлеба, который с апостольских времен и до девятого века всегда употреблялся на Западе, как и на Востоке, и некоторые другие. Патриарх Михаил Керулларий счел обязанностью своей обратить внимание на такое нарушение древних церковных обычаев и вместе с епископом Охридским Львом, в 1053-м году, написал в Италию епископу Иоанну Транийскому письмо, в котором, с кротостью и умеренностью, указывал на неправильность нововведения и умолял епископов и священников Апулии «исправить себя и народ, и оставить принятые ими нововведения». Некоторые писатели утверждают, что в то же время патриарх велел закрыть несколько монастырей Латинских, находившихся в Константинопольской епархии; но это обвинение ничем не доказано, и все дело было ведено так недобросовестно Латинянами, что в этом позволительно усомниться.

Письмо патриарха к епископу попало в руки кардиналу Гумберту, человеку горячему и запальчивому, который счел это величайшим оскорблением для Римской Церкви и внушил папе, что патриарх распространяет страшные клеветы на папский престол. Вслед затем Михаил Керулларий получил от имени папы письмо, или, лучше сказать, целую статью, состоявшую из сорока одной главы, в опровержение его краткого письма. Впрочем, едва ли мы верно выразились, сказав: в опровержение. Это в высшей степени странное послание не опровергало и не доказывало ничего касательно вопросов, о которых писал Керулларий. Папа разражался бранью высокомерию и бесстыдству Греков, которые осмелились предположить, будто бы Отец небесный не открыл князю апостолов, Петру, как и на чем совершать воспоминание страданий Христовых. (Все на Западе очень хорошо знали, что Евхаристия совершалась на квасном хлебе и до девятого века, и папа не мог не знать, что не от апостола Петра принят обычай совершать ее на опресноках). Затем папа подробно исчислял преимущества и права, дарованные Христом апостолу Петру, и еще подробнее преимущества, дарованные Константином Великим папе Сильвестру и преемникам его. С постыдной недобросовестностью, если не с крайним незнанием истории, папа описывал, как, на четвертый день по крещении своем, Константин даровал папе власть выше власти императорской, «ибо, говорить он, император почитал до крайности нелепым земному владычеству подчинить тех, кого Божественное величество поставило над небесным»; как император снял с себя диадему, чтобы надеть ее на главу Сильвестра; как даровал папе царскую свиту, и клирикам его право ездить на лошадях с белыми чапраками, и носить обувь, какую употребляют сенаторы; как уступил папе Рим, Италию и все провинции, страны и города Западных областей; и как, наконец, эта грамота Константина была подтверждена и подписана на первом вселенском Никейском соборе. Основав на таких сомнительных доказательствах непогрешимость Римского престола во всяком вопросе церковном, папа снова жестоко укорял гордых Греков за то, что не оказывают должного уважения Латинянам, самым близким и любезным ученикам Петра, за которых Господь преимущественно положил жизнь Свою на кресте; между тем как Греки, прежние и нынешние, не что иное, как еретики. Это последнее обвинение папа основывал на словах апостола Павла к Коринфянам: «разумею то, что у вас говорят: я Павлов, я Аполлосов, я Кифин, а я Христов», не замечая, что эти слова гораздо более осуждают Латинян, нежели Греков.

На это странное послание патриарх отвечал учтиво и с братской любовью. Император Константин Мономах желал быть в мире с папой, надеясь через него склонить немецкого императора Генриха III к общей войне против Сарацин и Норманнов; и потому вместе с патриархом писал и император, и просил Льва IX прислать в Константинополь послов для рассуждения о мире церквей и войн против Сарацин и Норманнов. Письма патриарха и императора были переданы правителю Апулии, Аргиру, который взялся доставить их Льву IX. Папа в это время находился в плену у Норманнов, которые, хотя и оказывали ему почет, как главе Церкви, держали его, однако, в плену в Беневенте более восьми месяцев; и когда, наконец, отпустили его, то папа возвратился в Рим больной, и скончался через нисколько дней по возвращении, 19-го апреля 1054-го года. Получил ли он письма от патриарха и императора, сделал ли какое распоряжение, остается сомнительно, как мы увидим далее; но месяца через два, по кончине Льва IX, прибыли в Константинополь послы от его имени; это были: кардинал Гумберт, Петр, епископ Амальфийский, и архидиакон Фридрих, канцлер Римской Церкви. Они принесли от папы к императору письмо, наполненное самой напыщенной лести и похвал Константину Мономаху, который не заслуживал их нисколько; в то же время папа старался восстановить императора против патриарха, обвиняя сего последнего в неслыханном властолюбии, в желании подчинить себе патриархов Александрийского и Антиохийского, и в «многих нестерпимых поступках». Легаты вели себя в Константинополе крайне надменно и во всеуслышание говорили, что пришли научить Греков истинным догматам веры.

Принесли они письмо и к патриарху. Патриарх для совещания с ними созвал собор духовных лиц. Когда легаты прибыли на собор, они, не поклонившись патриарху, только подали ему письмо, исполненное укоризн. «До нас дошла молва о многих нестерпимых вещах, чинимых тобою, но до сих пор мы оставили их нерешенными», писал, между прочим, папа, самовластно присваивая себе право суда над патриархом. Далее – «говорят, что ты новокрещенный, и не по порядку степеней церковных проторгся на высоту епископства. Побуждаемый непомерным честолюбием, ты стараешься отнять у патриархов Антиохийского и Александрийского принадлежавшие им права и подчинить их себе; – величаешь себя патриархом вселенским, – гнусное святотатство, проклятое самопроизволение; наконец, ты являешься клеветником Церкви Римской, а если какая нация на всем земном шаре по гордости в чем-либо не согласна с Римской Церковью, то такую нацию нельзя считать какой ни есть Церковью: ее должно почитать скопищем еретиков, соборищем раскольников синагогой сатаны».

Патриарх, приняв письмо, заметил, что печать сомнительна; а прочитав его, выразил убеждение, что послание не от папы, а подложное. Это предполагать мог он не только по содержанию письма, но и по известиям, полученным им от Иоанна Транийского, которые дали ему повод думать, что письма, отправленные из Константинополя, вовсе не были доставлены папе, а удержаны Аргиром вместе с находившимися при них деньгами; и что все дело шло от Аргира, непримиримого врага Греков и личного врага патриарха. Патриарх указал легатам место позади митрополитов; они обиделись и поспешно оставили собор. Затем патриарх уклонился от нового совещания с ними, ожидая, чтобы они доказали достоверность посольства и подлинность писем, принесенных ими. Между тем он обстоятельно описал весь ход дела патриархам Восточным: Антиохийскому, Александрийскому и Иерусалимскому, прося их содействия в вопросе, касавшемся всей Церкви. В письмах он исчислял и все отступления Римской Церкви от древней Церкви. Положено было иметь по этому поводу состязания с легатами.

Но легаты не дождались этого состязания, не представили требуемого удостоверения, а решились самовластно, самым дерзким поступком, прервать всякие сношения с патриархом. Июля 16-го, они, в присутствии священнослужителей и народа, во время богослужения, положили на престол храма св. Софии грамоту, в которой от имени папы, властью св. Троицы, апостольского престола, седьми соборов и всей Кафолической Церкви предавали анафеме Михаила со всеми его последователями и «защитниками его глупостей», как они выражались. В той грамоте единомысленники Михаила «лжепатриарха, обесславленного злейшими преступлениями», равняются со всевозможными еретиками: с Арианами и другими. Замечательно, между прочим, что обвиняются в том, будто исключили из Символа, что Дух Святый исходить и от Сына. Диаконы убеждали легатов, но напрасно, взять назад эту грамоту: они вышли из храма и, отрясши пыль с ног своих во свидетельство против Греков, оставили Константинополь. Патриарх велел спрятать грамоту для того, чтобы она преждевременно не огласилась в народе.

Известили императора о случившемся, и убеждали легатов возвратиться; но полагают, что император втайне дал им знать, чтобы они не возвращались в Константинополь, где духовенство и народ были до крайности раздражены против них, и жизнь их могла бы быть в опасности. Император был всем делом недоволен в высшей степени: он желал мира с папой, и из политических видов готов бы был и на некоторые уступки в делах церковных, к которым был равнодушен. Твердость и ревность патриарха были ему неприятны, а между тем он боялся угодливостью Риму раздражить духовенство и народ, ненавидевших Латинян. От того весь его образ действий в этом деле был довольно двусмыслен; легаты остались им довольны; во время пребывания своего в Константинополе, они, живя в Студийском монастыре, имели прения с иноком Студийским, Никитой Пекторатой, на писавшим книгу о заблуждениях Латинян; император, как рассказывает Гумберг, описавший пребывание свое в Константинополе, велел сжечь книгу Пектораты против Латинян. Теперь он велел наказать переводчиков грамоты и обрушил гнев свой на Аргира.

Патриарх между тем, через четыре дня по отъезде легатов, созвал собор для рассуждения о случившемся; в декрете собора дело изложено следующим образом: «Нечестивые люди, от темного запада исшедшие, пришли в наш благочестивый град, отколе источник православной веры излился на все концы мира, устремились на развращение здравого ученья своими несообразными мнениями и поступили у нас так бесстыдно, что произнесли анафему на нас и на всех тех, кои не желают принимать их заблуждений. Они притворились, что присланы от папы; но по точном исследовании оказалось, что пришли они сами от себя, склонившись на хитрость Аргира, и представили от имени папы письма подложные, ими самими сочиненные; составили против нас отлучительную грамоту и положили ее на престол св. Софии». За сим изложено в переводе содержит грамоты, подлинник которой сохранен в музее. Отлучительная грамота и составители ее были преданы анафеме.

Западные писатели жестоко укоряли патриарха Михаила Керуллария, как нарушителя мира и виновника разрыва между Восточной Церковью и Западной. Одни, Латиняне, конечно, винят его за непокорность папе; другие за то, что поднял великий шум из за ничтожной будто разницы в обряде. Мы не можем разделить этих мнений. Разрыв между Восточной и Западной Церковью уже совершился изменением Символа, стремлениями Римской Церкви к земному величию, беспрестанными произвольными нововведениями; древнее единство давно уже не существовало, а в этом деле Михаил Керулларий действовал умеренно и с желанием сохранить мир. Не мог он не обратить внимания на произвольное отступление от древнего обычая в епархии, состоявшей под его ведением; замечание епископу Транийскому было сделано в духе братской любви, и нисколько не вызывало той бури брани, которой разразился папа Лев IX, если и признать, что первая статья и второе письмо были писаны им, что из уважения к нему трудно признать. Папа Лев IX был один из немногих пап, достойных уважения: трудно предположить, чтобы он мог написать подобные послания, и патриарх имел полное право думать, что и письма, и посольства не шли от папы. Когда легаты, опять от имени папы, предали анафеме патриарха и всех его единомышленников, то-есть всю Восточную Церковь, то патриарх продолжал не признавать их за уполномоченных от папы и тем сохранил возможность мира между Церквами, ограничивая все дело спором между им, патриархом, и тремя лицами, позволившими себе дерзкий и безрассудный поступок. Как же винить его в разрыве?

И действительно, в то время никто не видел в этом событии разрыва между Церквями. В Риме ближайший преемник Льва IX, Виктор II, оставил все дело вовсе без внимания; а когда в 1057-м году вступил на папский престол, под именем Стефана IX, тот самый Фридрих, который был в Константинополе вместе с Гумбертом, то он тотчас же снарядил посольство в Царьград, для совещания по делам Церкви; но посланные, долго задержанные непогодой, не достигли еще Константинополя, когда получили известие о кончине папы, и потому возвратились в Рим.

В Церкви Восточной долго еще хранили надежду на примирение. Петр Антиохийский, Феофилакт Болгарский, много писавший о вопросах спорных между Греками и Латинянами, признавали наибольшую важность только за изменением в Символе и надеялись, что мир может восстановиться, если только Римская Церковь согласится отвергнуть это нововведение. «Надо снисходительно и в духе мира смотреть на заблуждения братьев, еще мало образованных, мало знакомых с богословскими вопросами, говорили они. Язык их беден, и не может с такой точностью и определительностью, как язык греческий, выразить все тонкости отвлеченного предмета». Но у Латинян дело шло вовсе не о догмате. Мирская власть, мирское величие, вот что стояло для Римского первосвященника впереди всякого церковного вопроса. Церковь Римская все более и более делалась царством от мира сего и, только подчинившись ей, можно было иметь с ней мир.

Безрассудный поступок легатов произвел в народе сильнейшее раздражение. Еще живее стала вражда к Латинянам, которых Греки стали звать Азимитами (от Azyma, опреснок), между тем как они называли Греков Ферментариями.

В конце одиннадцатого века папа Урбан созвал в Бари собор, на котором участвовало православное духовенство Италии. Рассуждали преимущественно об исхождении Св. Духа. Латинские писатели утверждают, что Греки упорно возражали папе и даже заставили его молчать; но что архиепископ Кентерберийский, Анзельм, так ясно доказал Грекам несправедливость их мнения, что они со стыдом умолкли; и тогда была произнесена анафема на всех, кто не признает этого догмата согласно с Римским исповеданием.

Дело легатов и патриарха Михаила Керуллария осталось, вне Константинополя, мало замеченным. Оно сделалось гласно и общеизвестно с XVI го века, когда библиотекарь Ватиканский, Бароний, занимаясь приведением в порядок библиотеки, нашел в ней письмо патриарха к епископу Транийскому и повествование Гумберта. С этих пор стали считать, что окончательный разрыв между Церквами совершился именно в 1054-м году. Хотя мы и считаем, что разрыв существовал ранее, но мы на этом времени остановим повествование наше. Восшествием на папский престол Гильдебранда начинается для Западной Церкви особенно знаменательная эпоха; а о Восточной Церкви надо рассказать порознь, обратив сперва исключительное внимание на судьбы Церкви России. Остается нам бросить взгляд на внутреннее состояние церкви в описанное нами время.

Последние века, описанные нами, история справедливо называет веками темными. Они были таковыми в отношении и просвещения, и христианской жизни, особенно на Западе. Властолюбивые стремления главных представителей Церкви, заботы их о приобретении мирских выгод, совершенно отвлекали их от настоящих их обязанностей: невежество и суеверие распространялись в народе; он не имел Священного Писания на понятном языке; и вера, молитва, покаяние, все имело для него характер внешнего, принудительного закона, лишенного живой и животворной силы. Научное образование вообще еще стояло на низкой степени; просвещение везде было скудно, мертво, и труды ученых, разрабатывавших отвлеченные вопросы богословия и философии, оставались бесплодными для большинства. Конечно, среди многих недостойных были и ревностные, истинно христианские пастыри, которые, глубоко скорбя об упадке христианской нравственности, горячо старались о просвещении паствы своей. Из таковых был Рaфeрий, епископ Веронский, одна из замечательнейших и чистейших личностей Х-го века. Он постоянно старался пояснить пастве своей истинные требования христианского закона и ратовал против недостойных наставников, которые поощряли безнравственность, представляя согрешившим возможность загладить грехи свои совершением наружного покаяния. Уже такое воззрение к этому времени сильно укоренилось. При совершенной неразвитости народа и при невежестве и корыстолюбии духовенства, легко было установиться наружным правилам покаяния, которые давали полный простор грешить, успокаивая грешника ложным упованием на силу совершенной им епитимии. Уже к 10-му веку установилась целая система, определяющая меру епитимии за каждый проступок, и для большего удобства согрешившего определяющая даже, чем заменить наложенную епитимию, о чем мы уже говорили. Против такого воззрения постоянно и сильно боролся Рaфeрий, но с весьма малым успехом; старался поднять нравственность духовенства и должен был запрещать священникам своей епархии посещать кабаки, пьяными совершать богослужение, держать собак для охоты, являться в церковь, имея при себе оружие. Вообще, носить оружие запрещалось духовенству, но это мало соблюдалось, и епископы часто принимали участие в войне. Сам папа Лев IX предводительствовал войском против Норманнов; но когда он был взят в плен, то многие видели в этом наказание за нарушение церковного закона.

Другой замечательный епископ 10-го века был Брун Кельнский, брат императора Оттона I. Заботясь о преобразовании монастырей, о просвещении духовенства, сам с любовью занимаясь наукой, он вместе с тем принимал деятельное участие в государственных делах; везде сопровождая брата своего, он подавал ему мудрые советы имел над ним самое благотворное влияние и заслужил от современников своих прозвание «миротворца» и «великого епископа». Они укоряли его только за излишнюю привязанность к философии, и в народе сохранилось предание, что Христос не захотел оттого принять его в царствие небесное, но что апостол Павел, который сам был несколько философом, упросил за него Христа.

Замечателен по обширному образованию был Герберт, наставник императора Оттона, впоследствии сделавшийся папой под именем Сильвестра II. Виллигис Майнцкий, Бернгард Гильдесгеймский, Ратбот Трирский, Адальберт Майнцкий, отличались христианскими добродетелями: благотворительностью, смирением, и заботились о распространении просвещения.

Вообще Германия имела в это время более достойных пастырей, чем Франция и Италия. То же надо сказать и о ее правителях. Между тем как двор папский являл картину самых ужаснейших пороков, и во Франции господствовали разврат и грубость, – немецкие государи из Саксонского дома: Генрих Птицелов, оттоны и другие, отличались чистой нравственностью и заботились о распространении веры и просвещения. Замечательны благотворительностью и благочестием были и супруга Оттона, Едита, мать его, Матильда, дочери Оттона II, которые кончили жизнь в монастыре.

И народ немецкий был несколько более французского знаком с верой христианской. Священное Писание тоже и в Германии не было переведено; но стихи и целые поэмы, составленные еще в девятом веке, знакомили народ с евангельскими событиями. Одна из таких поэм, «Спаситель», замечательна искренностью и теплотой чувства; замечательны и Евангельские стихи инока Отфрида.

Если обратим взгляд на Англию, то увидим в ней ряд набожных, но слабых королей, над которыми приобрели сильную власть епископы. Из таких епископов особенно известен Дунстан Кентерберийский, живший в десятом веке. Строгий подвижник, одаренный замечательным умом и силой воли, он в звании настоятеля Гластонберийского монастыря, правил всеми делами государства при королях Едмунде и Едреде. Вполне разделяя взгляд лже-Исидоровских декреталий на духовенство, Дунстан ставил власть духовенства выше всякой другой, старался ввести в Англии безбрачие духовных лиц и самые строгие правила иночества. Но строгость его возбудила много негодования: он принужден был на время удалиться из Англии, из которой изгнаны были и все монахи Бенедиктинцы; монастыри их были разорены. Но новый король возвратил Дунстана из ссылки; он был избран в епископы, и вскоре затем занял сан архиепископа Кентерберийского. Тридцать лет, до самой смерти своей (988), правил он опять всеми делами государства: возвратил в Англию Венедиктинцев, управлял монастырями и духовенством со строгостью, доходившей до жестокости, но стяжал уважение мудростью и чистотой жизни.

Преобразование монастырей было в продолжение всего 10-го века и позднее заботой достойнейших пастырей Церкви. Монашеская жизнь была в страшном упадке. Лучшие епископы и настоятели Германии и Франции старались ввести в монастыри более строгие правила, но попытки их были мало успешны. В десятом веке граф Берно Бургундский вступив в иночество, старался восстановить строгое благочиние в некоторых обителях и, наконец, посвятил труды свои обители Клюнийской. Она сделалась образцовым монастырем, и при преемнике его, Одоне, достигла высокой славы. Воспитавшиеся в ней иноки делались настоятелями других обителей, в которых насаждали тот же дух благочестия и строгое благочиние, которыми отличалась Клюнийская обитель. Целый ряд достойных настоятелей упрочил славу ее, и настоятель Клюнийский, имевший надзор за многими монастырями, пользовался первенством между всеми настоятелями монастырей в целой Франции.

В том самом десятом веке, когда во Франции иноки Клюнийские старались восстановить строгость монашеской жизни, такие же стремления пробуждались и в Италии Благочестивые мужи, глубоко негодовавшие на испорченность нравов и на всеместный упадок христианской жизни, удалялись в безлюдные места, где старались подражать суровым подвигам древних пустынников. Но недолго могли они жить в уединении: молва об их святой жизни привлекала вокруг них толпу учеников, надеявшихся под их спасительным руководством избежать соблазнов и увлечений грешного мира; и так устраивались обители. Такое стремление пробудилось с особенной силой в самом конце 10-го века. В городах, при дворе, был страшный разврат, между монахами распущенность, в народе невежество и суеверие вместо веры; между тем утвердилось мнение, что с окончанием века наступить светопреставление и страшный суд. Так объясняли слова Апокалипсиса о том, что древний змий связан на 1000 лет Ужас объял всех. В ожидании страшного суда, многие оставляли все житейские дела, бросали торговлю, не засевали полей, удалялись в пустыни и монастыри; многие отдав все имущество свое церквам и монастырям для спасения души и отпущения грехов, отправлялись в Иерусалим, чтобы там ожидать явления Христа, так как полагали, что страшному суду надлежит быть в долине Иосафатской. Но страшный год миновал; улеглись тревожный опасения и вновь заменились беззаботной жизнью и корыстными мирскими помыслами.

В это время в Италии просиял высокой святостью греческий инок, Нил Калабрийский (910–1006). С самой юности желал он весь отдаться Богу и, одушевленный примерами великих подвижников: Антония, Илариона, избрал строгую и подвижническую жизнь. Но привлеченный молвой о его святости и мудрости, толпы учеников стекались вокруг него. Он принужден был отказаться от уединенных подвигов, сделался основателем нескольких монастырей, написал устав. Со всех сторон приходили к нему за наставлением, и бедные, и богатые, и угнетенные, и сильные. Нил назидал всех словами мудрости и любви; смело говорил правду сильным мира сего и напоминал им о законе Христовом, ими нарушенном. Так укорял он строго императора Оттона III за жестокое обращение с архиепископом Иоанном Пиаченским; и император, сняв корону, со слезами умолял святого инока о прощении и благословении. Полный самоотвержения и горячей любви к ближним, Нил часто предпринимал далекие путешествия, чтобы заступничеством своим спасти от казни осужденного; избавлял целые города от грозившей им жесткой участи. Его влияние было огромно. Святостью жизни прославился и один из учеников его, Варфоломей, настоятель монастыря Крипто-Ферратского. Другой великий подвижник и наставник иноков был Ромуальд, из рода герцогов Равеннских. Еще юношей оставил он блеск и величие мира и святостью жизни приобрел огромное влияние; самые порочные люди страшились его, слово его избавляло угнетенных от насилия властей. Основав несколько обителей для многочисленных учеников, посетив Венгрию с целью благовествования, он кончил жизнь свою в обители, основанной им (1018) в Апеннинских горах, на поле Мальдоли (Campo Maldoli). Иноки этого монастыря стали называться Камальдулами.

Несколько лет позднее, вблизи Флоренции, в так называемой тенистой долине (Villombrosa), Итальянец Иоанн Гуальберт основал тоже обитель, которая отличалась строгостью благочиния. Обители Камальдулов и Валломброза, с древним монастырем Монте-Кассинским, были самыми значительными в Италии.

В южной Италии было много монастырей Греческих; особенно много основалось их во времена иконоборчества, когда иноки, преследуемые на Востоке, принуждены были искать приют на чужбине. Южная Италия была им родственна по древней связи ее с Грецией, и изгнанники принесли в нее и иконопись, запрещенную на Востоке, и строгие правила Восточного монашества. В горах Калабрии поселилось тогда столько подвижников, образовалось столько монастырей и пустынных скитов, что Калабрию сравнивали с древним Египтом. Иноки Греческие отличались перед другими и более строгой жизнью, и более высоким образованием. Многие Греческие подвижники, родом из Италии, почитаются Православной Церковью, как в первых веках: св. Стефан, епископ Региумский, св. Панкратий Тавроменский, св. Маркиан Сиракузский, св. Никон, св. мученик Алфий, св. Григорий Агригентский, св. Лев Катанский (780), так и с десятого века: св. Мефодий, который около 840 го года сделался патриархом Константинопольским; св. Иосиф песнописец, Сицилианец, переселившийся в Пелопонез и много пострадавший за иконопочитание от императора Феофила. При патриархах Игнатии и Фотии он, занимал должность чтеца при Софийской церкви, составил церковные песни, которые и доныне поются в церкви. Замечательны были тоже своим высоким образованием и сочинениями: Марк, епископ Отрантский, Григорий и Феофан Керамеи, епископы Тавроменские, Петр Сицилийский.

На Востоке, колыбели монашества, иноческая жизнь и теперь стояла гораздо выше, чем на Западе, но число монастырей, значительно уменьшилось от того, что многими странами, где некогда процветало иночество, теперь владели магометане. Некоторые подвижники, одушевленные ревностью к святой вере, не боялись селиться и среди враждебного им населения; многие обращали неверующих ко Христу, многие умирали мучениками за веру. В конце IX-го века пр. Феодор, столпник, Едесский, обратил ко Христу Багдадского Калифа Мания и сильно действовал на еретиков, живших в Сирии; Никон Армянин проповедовал покаяние в Армении и на острове Крите, где под владычеством магометан многие отпали от веры. В самом Константинополе и в окрестностях его монастыри славились и благочестием, и ученостью иноков; но с особенной силой в это время процветало иночество на святой горе Афонской.

Полагают, что на горе Афонской были уже сподвижники в первых веках христианства, но о них ничего неизвестно. В девятом же веке, при Василии Македонянине, пустыннике Иоанн Колов основал на Афоне первый каменный монастырь, и император подарил гору инокам, которые были преимущественно Славяне. Как известно, Македония, Пелопонез и некоторые другие области Греческие были в эту пору густо заселены Славянами. Число иноков и подвижников возрастало по мере того, как христианство распространялось между Славянскими народами; но святая гора часто подвергалась набегам Сарацин с острова Крита. Потому долго существовал только один монастырь, но многочисленны были уже отшельнические кельи, в коих одинокие подвижники, вполне отдавшие себя Богу и равнодушные к опасностям, угрожавшим земной жизни, проводили дни и ночи в молитвах, трудах и лишениях. Они уповали на особенную защиту Пресвятой Богородицы; ибо хранилось предание, что когда св. апостолы бросили жребий о том, куда кому идти проповедовать, то Св. Богородица пожелала разделить труды их, и ей досталась на долю земля Иверская и гора Афонская. Предание гласило, что она и посетила жребий свой, и что при приближении ее пали идолы, стоявшие наверху горы. Один из знаменитых отшельников десятого века был преп. Михаил Малеин; а ученик его Афанасий, родом из Трапезунта, сделался основателем общежития на Афоне. Пользуясь покровительством и дарами Никифора Фоки, которому он предсказал венец, и потом Иоанна Цимисхия, Афанасий основал обширную лавру и подчинил иноков строгому общежительному уставу. Рядом с общежитием развилось и отшельничество, и число подвижников и монастырей быстро возрастало; уже в начале одиннадцатого века существовали монастыри: Ксиропотам, Ватопед, Есфигмен и некоторые другие, и было до 700 иноков. Это число возрастало постепенно до 4000; Святая гора, освобожденная от зависимости патриарху, состояла под особым покровительством императора.

Если бросим взгляд на внутреннее состояние Востока, то должны сказать, что оно было далеко не отрадное, хотя христианское просвещение и научное образование стояли конечно гораздо выше, чем в то время на Западе; но это еще не много значит. Двор Константинопольский представлял разврат, жестокость и пороки; жизнь общественная становилась все более в разлад с законом Христовым; жизнь умственная слабела. Между патриархами, занимавшими Константинопольскую кафедру в это тяжелое время, было, конечно, много мужей, вполне достойных уважения, которые с самоотвержением и твердостью духа исполняли трудные обязанности свои, крепко стояли за права Церкви и правила вселенских соборов, и смелым, строгим словом обличали всякое нарушение законов нравственности и церковного благочиния. Из таковых, после Фотия и Игнатия Святого, назовем: Стефана, Антония, Трифона, причисленных Церковью к лику Святых; Николая Мистика, Полиевкта, который славился и чистой жизнью и обширной ученостью, а за красноречие назывался вторым Златоустым. Патриархи: Bacилий, Антоний Студит, Николай Хрисовер, Сисиний, Сергий, тоже оставили по себе добрую память, как мужи добродетельные и твердые духом. Один только из патриархов Константинопольских напоминает собой Римских первосвященников того времени. Это был Феофилакт, сын императора Романа. Возведенный отцом на патриарший престол семнадцати лет от роду, и то обманом, он не заботился вовсе о делах Церкви, занимался охотой и конскими бегами, и умер в молодости вследствие падения с лошади во время охоты.

Что касается до научного образования, то оно стояло высоко. Во время иконоборческой ереси, которая воздвигла гонение на иноков и произвела столько смут в духовенстве и вообще в государстве, общий уровень образования понизился; но науки процвели вновь при ученом Фотии и под покровительством просвещенных императоров, как Василий Македонянин (867–911), Константин Багрянородный (911–917), которые сами занимались наукой и оставили сочинения и исторические, и богословские. Константинополь имел богатые книгохранилища; в монастырях иноки занимались учеными трудами; императоры чествовали ученых мужей. Изучались сочинения древних языческих писателей, разрабатывались исторические вопросы, изъяснялось Священное Писание. При императорах Льве и Константине блаженный Симеон (940), прозванный Метафрастом, излагал жизнеописания Святых, по древним источникам, и составил много церковных песен и молитв, которые доныне употребляются при богослужении. Экумений, епископ Трикки Фессалийский, изъяснял священное Писание; Симеон новый богослов (1032), инок Мамантовой обители, писал сочинения о духовной жизни; Евтихий Египтянин, Леонтий, Иосиф Генезий, Свида, занимались историческими трудами. Около половины одиннадцатого века ученый Пселл занимался и словесностью, и философией, и оставил много сочинений, свидетельствующих о громадной учености. Но, конечно, очень низко стоят все эти писатели IX, X и XI-го веков, если вспомнить о цветущей поре христианского просвещения, когда такая изумительная глубина мысли и сила христианского воодушевления выражались в творениях св. Василия Великого, Григория Богослова, Ефрема Сирина, Иоанна Златоустого и позднее Иоанна Дамаскина. Вдохновения и творческой силы, глубины мысли, мы не видим в позднейших писателях Византийских. При обширной учености, они не были самостоятельными; недостаток живого вдохновения многие старались восполнить мертвой, напыщенной риторикой. Это была словесность времен падения; пользовались богатством, накопленным веками, но мало прибавляли к богатому сокровищу; иссякла живая струя вдохновения. Выше других произведений были церковные песни, которые составлялись беспрерывно со времен иконоборчества, Многие из них дышат живым, искренним чувством любви, умиления, сокрушения.

Сознавая, что умственная жизнь теперь слабела в Византии, надо тем не менее с живой благодарностью помянуть подвиг, совершаемый ею в эти века: среди внутренних бурь и волнений, в виду опасности, грозившей ей со всех сторон, она сохранила в чистоте и целости святое учение. христианское, а для этого надо было не мало силы убеждения и силы воли. Вообще деятельность Востока с первых времен христианской Церкви заслуживает живейшую благодарность всех христианских народов. До девятого века Восток уже утвердил догмат, выразил ясно и со всевозможной точностью учение Церкви; великие Отцы Востока трудами своими облегчили всем последовавшим поколениям понимание святой истины и в бессмертных творениях оставили неиссякаемое сокровище христианской мудрости; проповедники Восточные распространили веру в самых отдаленных землях. И среди каких внешних условий совершались эти великие дела? – Среди постоянной борьбы против бесчисленных врагов. Византии всегда приходилось выдерживать первый, сильнейший напор всех варварских племен, которые, отраженные ее силой, потом сокрушали или опустошали другие государства Европы. И среди этой упорной, почти беспрерывной внешней борьбы, велась такая же непрерывная внутренняя борьба против лжеучений, извращающих истинный смысл учения христианского. Умственная жизнь была с самого начала сильна на Востоке; вопросы веры и Церкви были для всех вопросами жизни; эта живая умственная деятельность, направленная на предметы отвлеченные, на богословские вопросы, должна была естественно во многих порождать уклонения от истины; и действительно, постоянно являлись новые учения, вступали в борьбу с учением и преданиями Церкви и вызывали ее к более глубокому исследованию, к точнейшему определению догматов веры. Как древние иудеи, которые одною рукой отражали врагов, а другой созидали стены Иерусалима, ревностные отцы Церкви и учителя истины, напрягая все силы духовные, отражали лжеучения и созидали науку богословия в щит и ограждение верующим. Соборы, голос Церкви, торжественно выражали верование Церкви, осуждая и обличая всякое уклонение от истины, и определения соборов, как достояние всей Церкви, то есть всех верующих, охранялись общей любовью и общим благоговением.

К сожалению, к мирным победам Церкви гражданская власть присоединяла иногда и меры силы; и это пособие, не нужное святой истине, имело всегда печальные последствия. Кроме того, что оно производило ожесточение против истины или притворные обращения, оно отражалось печально и на делах государственных. Возникали по областям смуты и волнения; еретики, гонимые гражданской властью, вступали в союз с врагами государства, как то делали несториане, монофизиты, павликиане. Если это было так, когда гражданская власть употребляла силу свою за истину, то, конечно, еще больше волнения производила она, когда она сама поддерживала ересь, как это было при императорах арианах и иконоборцах. Никакой религиозный спор не вызвал стольких печальных последствий, как ересь иконоборческая, распространяемая с высоты престола и поддерживаемая всеми мерами силы. Она взволновала все государство, понизила в нем просвещение, потрясла доверие и уважение к законной власти, так что даже блестящие воинские подвиги императоров Исаврянинов не могли помирить с ними народ, глубоко оскорбленный посягательством их на свободу веры и на дорогие ему священные предания; наконец, она же помогла Италии отделиться от империи и усилила значение Римского папы. Более века продолжалась эта борьба, что свидетельствует о силе сопротивления; и когда, наконец, восстановилось спокойствие, то в каких условиях находилась империя? – Магометане теснили ее со всех сторон, все ближе подходя к самой столице, и в подвластных им областях отторгая христиан от святой веры; в самой империи крайний беспорядок в престолонаследии производил страшные волнения, открывая путь к престолу всем искателям власти, которые и достигали его через заговоры и преступления и не могли внушать народу ни уважения, ни любви; на Западе, между тем, Церковь Римская усилилась на основаниях, совершенно противоположных основаниям. Церкви Восточной, и в ее силе чуялась постоянная опасность православному Востоку: ибо она приманивала к себе не чистотой учения, о котором и не было речи, а соблазном земных выгод и земного величия. Победы Никифора, Фоки и Цимисхия на время остановили успехи Сарацин и отторгли из рук их Крит, Антиохию; но империя не могла уже надеяться на торжество; силы магометан все возрастали и все более теснили ее, а в народах Запада, подвластных Римской Церкви, она могла уже предвидеть врагов. Одним она могла купить их помощь, – подчинением Восточной Церкви Церкви Римской, – признанием главенства папы. Императоры Византийские знали это очень хорошо, и многие из них были бы готовы купить уступками, притворными или действительными, помощь Запада. Но веру православную ревниво охранял весь народ, как свое самое дорогое достояние. Ни победы магометан, ни победы над ними не могли волновать его; как волновал малейший шаг, сделанный к сближению с Римом; ибо все знали, что сближение возможно лишь с условием отдать на произвол папе догматы Церкви, постановления Вселенских соборов, все, что с трудом и борьбой выработала и выяснила церковная жизнь в продолжение веков.

С десятого века и до падения Константинополя и далее, Рим, с своей внешней силой, стоял для всего православного Востока постоянной приманкой, предлагая помощь и мирские выгоды в те минуты, когда Востоку грозила наибольшая опасность. Мы расскажем далее ход этой долгой, упорной борьбы, которая вписала много темных страниц в историю и Рима, и Востока, ибо было много лжи и лицемерия в их взаимных отношениях; но между тем доказала и силу православной веры в истинных чадах Церкви.

Разделение Церкви имело печальные последствия и для Запада, и для Востока. Ничто не может заменить живое единство, завещанное Христом. Потому узнают, что вы Мои ученики, если любовь будете иметь между собою, сказал Господь; а теперь между двумя половинами христианского Mирa поселились вражда и недоверие. Жизнь церковная не могла более развиваться с такой полнотой, как в первых веках, когда все христиане чувствовали себя братьями, членами одного великого целого. Рим все более и более уклонялся от предания древней Церкви, и быстро развивались и зрели горькие плоды этих уклонений от святой истины. Произвольные нововведения пап узаконивали всякое нововведение; злоупотребления церковной власти ради земных выгод вызывали частые возражения, поселяли сомнения в чистоте учения, которое проповедовал Рим. Рим должен был прибегать к внешней силе, чтобы удержать хотя бы призрак внешнего единства, когда уже утратилось то внутреннее единство, которое зиждется не на внешнем однообразии, а на внутреннем живом союзе христианской любви и смиренной покорности Божественному закону. Как необходимые последствия этого образа действия, должны были явиться: учение о непогрешимости папы, чтобы хотя его властью и именем удержать распадающееся единство; гонения против всякого проявления свободной мысли; запрещения мирянам читать Священное Писание; а эти меры неминуемо должны были производить раздражение, расколы и распространять безверие.

И на Востоке духовная жизнь стала теперь скудна и бледна; все внимание, все силы сосредоточились на том, чтобы отстоять, охранить догматы и обряды Церкви против посягательств Рима; явилась слепая приверженность к наружному обряду; просвещение падало в странах подвластных магометанам; умственная жизнь слабела; к тому же надо было напрягать все силы против внешних врагов. Но уже из рук дряхлевшей Византии новые народы приняли святое сокровище веры, и приняли всецело, без утайки и примеси, приняли, по выражению апостола: не как слово человеческое, но как слово Божие, которое и действует в верующих. Византия давала новообращенным ею народам Священное Писание, богослужение на родном языке; учила их покоряться не личному произволу одного человека, как это делалось на Западе, а слову Божию и неизменным постановлениям Вселенских соборов. На этих основаниях церковная жизнь могла развиваться у них плодотворно и свободно.

В ту пору, когда Византия довершила свой трудный подвиг, когда семь Вселенских соборов уже ясно выразили учение Церкви, утвердили догмат и определили церковные обряды, как живое выражение церковного догмата, приняла христианство и Россия, которая должна была сделаться самой могущественной из Славянских держав и самой верной хранительницей, вверенной ей истины. Она только-что начинала свое историческое существование, и вера христианская легла глубоко в основание всей ее народной жизни: быть народом христианским сделалось ее главным стремлением; это выразил ясно уже ее первый летописец, когда, исчисляя обычаи других народов, он говорит: мы же, христиане, един закон имамы: елицы во Христа крестихомся, во Христа облекохомся.

В продолжение повествования нашего, объемлющего слишком десять веков, мы постоянно старались к изложению событий церковной истории присоединять указания и на обряды Церкви по мере того, как они входили в употребление. Мы дошли теперь, в рассказе нашем, до знаменательной эпохи: уже семью Вселенскими соборами ясно выражено и уяснено учение святой Апостольской Церкви, в отражение еретикам и назидание верующим; уже Русь приняла веру христианскую с богослужением и обрядами, ясно определившимися в течение девяти веков: в Церкви уже совершился печальный разрыв; Запад отделился от Вселенского единства Церкви, и история этой Церкви пошла уже отдельно от Восточной. Прежде чем приступить к рассказу о дальнейших судьбах той и другой половины христианского мира, обратим внимание на постепенное развитие церковных служб, церковных обрядов, от времен Апостольских до половины одиннадцатого века; укажем, когда, по какому поводу они возникали, усложнялись, и в чем уже тогда установилась разница между Востоком и Западом.

Существенный черты Апостольского богослужения сохранены неизменно святой Церковью, но затем каждый век вносил в церковные службы новые молитвы, новые песнопения, новые обряды. Эти нововведения были вызваны постепенным раскрытием учения и всем ходом исторической жизни Церкви. То предстояла надобность уяснить для общего понимания догмат, подвергшийся спору, или извращению от еретиков, – и возникало новое песнопение, выражающее учение Церкви; то возносились хвала и благодарение Богу за вновь явленные Им милости; то воссылалось моление об отвращении угрожающего бедствия. Таким образом, богослужение усложнялось и между тем получало более торжественности и определенности по мере развития учения; и историческая жизнь Церкви, протекая, оставляла за собой живой след в песнопениях и обрядах ее. Такие следы, конечно, дороги нам. Свидетельства событий давно минувших, но полных значения непреходящего; выражения чувств и мысли братий, давно почивших, но живших, одной с нами верой, они, как звенья – связуют настоящее с прошедшим, красноречиво повествуя нам о вере, надеждах, скорбях и радостях Церкви от начала ее существования. Как часто, не поняв, не уяснив себе этих указаний, многие из нас остаются только безучастными зрителями священнодействий Церкви вместо того, чтобы быть участниками в них, как следует быть истинным членам Церкви, живущим одной с ней жизнью.

Мы знаем, что после Вознесения Господня, святые апостолы, по примеру Христа, посещали храм Иерусалимский, участвуя в богослужении, которое в нем совершалось. Оно состояло в чтении и объяснении Св. Писания, в пении псалмов и других ветхозаветных песней, в приготовлении к жертвоприношению и самом жертвоприношении. Установленные часы для богослужения были третий, шестой и девятый час, что соответствуем нашему седьмому, двенадцатому и третьему по полудни; церковный день считался с вечера, согласно с повествованием о сотворении мира: «и был вечер, и было утро, день первый».

Но для апостолов это богослужение имело уже совсем иное значение, чем для не уверовавших иудеев: слушая Священное Писание, они знали, что уже осуществилось то, на что указывалось через прообразования и пророчества. Между тем как во храме продолжало совершаться преобразовательное жертвоприношение, они знали, что истинная жертва за грехи всего мира уже принесена на Голгофе. Третий, шестой и девятый час, издревле посвященные благодарственному воспоминанию о милостях, явленных Богом с самого сотворения Mирa, теперь освятились для них новыми воспоминаниями о Божественном Учителе и Спасителе. Они воспоминали, что в третьем часу дня Господь Иисус стоял перед Пилатом, окруженный врагами; что в этот же час, по молитве прославленного уже Сына Своего, Господь Бог излил на верующих Духа Святого, даровавшего им знание, мудрость и силу; что в шестом часу дня Господь был распят, пригвоздив на кресте Адамов грех; что в девятом Он предал дух Свой Богу Отцу, возвестив с креста, что совершилось искупление человеков. О всех этих торжественных событиях верующие могли воспоминать только между собой; только между собой могли совершать последнее великое действие, завещанное им Господом, Евхаристию или причащение тела и крови Христа. И действительно, они собирались по домам для преломления хлеба; по примеру Господа, они часто целую ночь посвящали молитве, и первый час дня еще заставали их поющих Господу.

Итак, рядом с древним, ветхозаветным богослужением, возникало и учреждалось богослужение новозаветное. Между тем к Церкви Христовой присоединялись и язычники, для которых служба в храме Иерусалимском не имела значения; сами апостолы, полагавшие сначала, что только последователи Закона Моисея призваны к спасению через Христа, убеждались в том, что, по милости Божией, к спасению через веру во Христа призваны не одни иудеи, но все народы. Наконец, до заключения века апостольского пал храм Иерусалимский, упразднились ветхозаветные жертвоприношения; все указывало на то, что ветхое прошло, теперь все новое. К этому времени уже число христиан было значительно, уже установились степени священства; уже изложен был апостолами чин священных служб и новых священнодействий, внушенных апостолам духом благодати, – чин христианских таинств.

Как совершалось богослужение во времена апостольские? – Мы знаем из книг апостольских, что оно было продолжительно; что оно состояло из пения псалмов и священных песней, чтения и объяснения Св. Писания, совершения Евхаристии, молитв и благодарения. Конечно, в состав нового богослужения вошли песни, воспеваемые и в Иерусалимском храме, в которых воспоминались милости Бога к человеку с самого начала мира, и ветхозаветные чудеса, являвшие то силу, то благость Божию, песни, в которых высказывались пророчества о Мессии и надежды на спасение. Ветхозаветные песни, воспеваемые в Иерусалимском храме, были преимущественно: хвалебная и благодарственная песнь Моисея после чудесного перехода через Чермное море: «поим Господеви, славно бо прославися!» – обличительная песнь Моисея, в которой, по повелению Бога, он указывал народу Израильскому, какая постигнет его участь, если он забудет Бога истинного; благодарственная песнь Анны пророчицы, матери Самуиловой; песнь пророка Исаии, к коей присоединялись и некоторый пророчества его о Мессии; песнь Ионы пророка, из глубины воззвавшего к Господу и спасенного чудесным образом; молитвенная песнь пророка Аввакума, и песнь, которую воспели три отрока среди не опаляющего их пламени; иногда молитвы царей Езекии и Maнассии. К этим ветхозаветным песням, полным для христиан такого глубокого, пророческого значения, богослужение христианское присоединяло новые радостные, торжественные песни, в коих изливались хвала и благодарение за новые милости, за исполненные обещания. Песнь Пресвятой Девы: величит душа моя Господа; песнь Ангелов: слава в вышних Богу и на земли мир, к человекам благоволенье; песнь Симеона Богоприимца: ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром, яко видеста очи мое спасение Твое; славословие Пресвятой Троице: Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, воспевались, конечно, в молитвенных собраниях первых христиан; из сердец, исполненных любви, возносилась молитва, которую Сам Господь оставил ученикам Своим: Отче наш; воссылались прошения и моления обо всем мире, кончавшееся общим восклицанием: Господи помилуй! Песнь Ангельская: свят, свят, свят, Господь Саваоф! и Херувимская аллилуия, тоже, как полагают, были обычны в богослужении с первых времен. Таким образом, богослужение христианское соединяло воспоминания о милостях, явленных Богом с самого начала мира, о надежде на спасение, дарованное Им, с воспоминаниями о событиях самого спасения. С развитием богослужения, в продолжение веков, определилась яснее мысль изобразить и выразить в символических действиях и в песнопениях весь ход священной истории в главнейших ее событиях: сотворении мира и человека, падении человека и спасении его через вольную смерть Христа, – мысль, составляющая сущность нашего богослужения.

В посланиях и деяниях так часто упоминается о единодушном пении верующих, что можно, конечно, предполагать существование множества песнопений, известных всем верным, но которые не дошли до нас. Некоторые ученые исследователи христианской древности думают, что из таких духовных песней взяты следующие слова, приводимые в Посланиях:

Возстани сияй,

и воскресни из мертвых;

и освятит тебя Христос.

Также и следующая:

Бог явился во плоти,

оправдал Себя в духе,

открылся Ангелам,

проповедан между язычниками;

принят с верой в мире;

вознесся во славе.

Уже из слов Апостола мы знаем, что богослужение совершалось по определенному чину. Ученик Апостолов, св. Климент, писал: «все, что заповедал Господь, должно быть совершено по чину. Повелено совершать в известные времена приношения и службы, и совершать не без порядка». Два чина литургии известны от времен Апостольских: литургия св. Иакова, долго сохранявшаяся в Иерусалиме и доселе совершаемая там в день его памяти, и литургия св. Марка, совершавшаяся в Александрии. Они не были изложены Апостолами письменно, но древнее предание сохранило их под именами этих апостолов. Сверх того, Римская Церковь совершала литургию по чину, оставленному ей, как полагают, св. Климентом; а Миланская по чину, оставленному св. Варнавой. Все эти литургии были в существенных чертах своих очень сходны между собой и состояли из приготовления к священному таинству Евхаристии, и из совершения святого Таинства. В первой части литургии пелись псалмы и священные песни, по выбору предстоятеля; читалось Священное Писание, предлагалось поучение. Приближаясь к совершению Таинства, верующие молились о всем мире, благодарили Господа за великие Его благодеяния. Освящение даров совершалось словами Самого Христа, молитвой о ниспослании Святого Духа, да силой Своей явить хлеб телом, и вино кровью Христа, и благословением. Перед освятившеюся жертвой верные опять возносили молитвы за живых и умерших братьев, произносили молитву Господню и потом причащались сперва телом, потом кровью Христа. После причащения следовало благодарение. Заметим, что в первые времена литургией называлось всякое богослужение общественное; впоследствии это название усвоено только той священной службе, в которой совершается Евхаристия. Греческое слово Евхаристия значить благодарение.

В какое время совершалась литургия? – Сперва преимущественно вечером, по примеру вечери Господней. За литургией следовала общая трапеза, называемая агапой или вечерию любви. Все нужное для совершения Евхаристии и следовавшей за ней вечери любви приносили верующие. Божественная служба, чтения, поучения продолжались часто до поздней ночи. Когда начались гонения, и ночные собрания были воспрещены, то христиане стали собираться на общественную молитву перед рассветом; при усилившихся гонениях ежедневные молитвенные собрания сделались невозможными; стали собираться преимущественно в Воскресение, день посвященный воспоминанию о сотворении Mирa и о воскресении Христовом. Когда могли, собирались тоже по субботам, средам и пятницам; эти последние два дня были посвящены воспоминанию о страдании и смерти Христа; потому рано установился в эти дни пост, как знак скорби, и они назывались днями стояния и поста.

Мы видели, что, как дни, так и некоторые часы дня были посвящены особенным воспоминаниям о событиях спасения, и что третий, шестой и девятый час были преимущественно часами молитвы. Понятно, что и первый час дня посвящался Богу. Христиане благодарили Бога за то, что прошла ночь и явился день, и просили Его благословить предстоявшую деятельность их; перед сном они опять совершали молитву. Так установились постепенно службы вечерняя, ночная и утренняя, часто, однако, соединяемые вместе; ибо во времена гонений христиане собирались, когда могли и где могли, и потому часы молитв не могли быть строго соблюдаемы.

Мы имеем весьма мало известий о богослужении и образе совершения Таинств в первых веках. Апологеты, писавшие в защиту гонимых и оклеветанных христиан, считали обязанностью не раскрывать перед язычниками образа совершения высоких таинств христианской Церкви. Но так как во всех христианских церквах свято соблюдались предания, принятые от апостолов, и что общее благоговение охраняло эти предания, то мы смело можем предполагать, что когда гонения утихли, и христиане получили право открыто совершать богослужение, то они стали совершать оное согласно с преданием апостольским; потому очень важны известия, содержавшиеся в постановлениях апостольских, собрании правил и законов церковных, известных уже в начале четвертого века. Упомянем сперва о некоторых известиях, сообщенных апологетами.

Св. Иустин мученик описал Воскресные собрания христиан. Сперва читали памятники апостолов и пророков, «Когда перестанет чтец, пишет Иустин, предстоятель делает наставление и увещевает последовать тем превосходным примерам. Затем все встаем и совершаем молитву. Совершаем моление как о себе, так и о просвещенном (новокрещенном), и о всех других повсюду находящихся, дабы мы достойны были познать истину и на деле быть добрыми исполнителями заповедей, дабы получить спасение. По окончании молитвы, лобызаем друг друга лобзанием любви». – «Потом, к предстоятелю братия приносит хлеб и чашу с водой и вином; он берет и возносить хвалу и славу Отцу всяческих именем Сына и Духа Святого; особенно же благодарит за то, что Он удостоил нас своих даров, и продолжает cие долго». – «Предстоятель воссылает молитвы и благодарения со всей силой усердия; после того, как он совершает благодарение и молитвы, народ возглашает: аминь» – «Так называемые у нас диаконы каждому из присутствующих подают приобщаться хлеба, над которым совершено благодарение, и вина с водой, а отсутствующим относить на дом». – «Мы приемлем cие не так, как простой хлеб, и не так как простое питие... Мы научены и верим, что пища cия, над которой произнесено благодарение молитвой Слова Его, хотя, превращаясь в соки, питает нашу плоть и кровь, есть плоть и кровь воплотившегося Иисуса Христа».

Тертуллиан, немного позднее описывая молитвенные собрания христиан, соединенные с агапой или вечерию любви, говорить: «Вечеря начинается молитвою к Богу; вкушают пищу, но не забывают, что и ночью надо быть на молитве; беседуют, но знают, что Господь слышит все. Когда умоют руки и зажгут свечи, каждому предлагается выйти и пропеть что-либо во славу Божию, из священного ли Писания, или что может от себя. В конце вечери также совершается молитва, которою и доканчивается вечеря, и все расходятся».

Вечери любви делались из приношений верующих, и все вкушали их вместе; но язычники стали представлять эти скромные трапезы безвинными пирами, на коих будто христиане предаются распутству и вкушают тела и крови заколотого ими младенца; тогда христиане в некоторых местностях решили отменить их, как не необходимые принадлежности богослужения. Уже в третьем веке вечери любви совершались почти только во дни поминовений мучеников. В эти дни, называемые днями рождения усопших в надежде жизни вечной, христиане собирались на гробницу мученика, совершали богослужение, читалось вслух повествование о славной кончине усопшего брата, и все верующие, возблагодарив Господа, даровавшего ему силу совершить подвиг свой, молили Бога, да им подастся помощь свыше. Как горяча и искренна должна была быть эта молитва в страшные времена гонений, и как чудесно исполнялась она, когда мученики силой веры побеждали враждебные им силы мира сего и умирали радостно, как торжествующие воины Христа. По молитве, все вместе вкушали пищу, воспоминая усопшего. Постепенно вошло в обычай между христианами таким образом совершать поминовение о близких родных и своих, и в память усопшего оказывать помощь нуждавшимся. Вот начало обычая, сохранившегося у нас и доселе.

После того как прекратились вечери любви, верующие все-таки продолжали приносить в молитвенные собрания все нужное для литургии: хлеб, вино, елей, свечи. Хлеб приносили обыкновенный, квасной. Приношения эти делались в виде жертвы Богу, участия в совершаемом таинстве, и как знак общения с братьями; ибо принятие клиром приношений было как бы признанием церковного общения. От неверующих, от оглашенных, еще не принятых в число членов Церкви, от тяжко согрешивших, и потому на время отлученных от Церкви, Церковь не принимала приношений; но приношения делались от имени умерших, и эти дары принимались Церковью; ибо Церковь, верующая в жизнь вечную, загробную, не может считать усопших чад своих отлученными от общения с ней, а соединяя и живых и умерших в общей любви своей, молит о всех Подателя жизни и бессмертия. Каждый член Церкви дорожил правом участвовать своим приношением в общем богослужении, и потому приношения делались непринужденно, охотно. Имена жертвователей провозглашались диаконом для общей о них молитве и вносились в так называемые диптихи. Это были два поминальные листа в таблицах: на одном вписывались имена живых, на другом имена усопших членов Церкви. Вносились в диптихи имена христиан и отсутствующих уважаемых епископов отдаленных городов и областей, с которыми Церковь местная сохраняла живое общение. Исключить чье-либо имя из диптихов было знаком, что с ним прервано общение. Когда Диакон возглашал имена вписанных в диптихах христиан, вознося о них молитвы, присутствующие, а впоследствии клир от имени парода, отвечали: и всех и вся.

Впоследствии приношения в Церковь заменялись денежными пожертвованиями, которые употреблялись на содержание церкви, церковнослужителей и бедных, призираемых Церковью. Христиане, связанные взаимной любовью, как истинные ученики Христа, спешили подать помощь братьям, которых постигло какое нибудь бедствие: голод, плен и т. п. Этот сбор вручался предстоятелю. О таких пожертвованиях, собираемых преимущественно в день воскресный, или недельный упоминает уже Апостол Павел. Вот начало церковного сбора.

В первые времена все верующие приобщались Святых Тайн за каждой литургией, побуждаемые к тому не холодным чувством обязанности, как это часто бывает теперь, но живым, горячим чувством любви, находящим высшую отраду в общении с Христом через причащение тела и крови Его. Но впоследствии, когда вера распространилась, и когда в общество христиан вступили и люди равнодушные, и преданные житейским заботам, верующие стали приобщаться гораздо реже. Тогда вошло в обычай пред самым окончанием литургии раздавать всем присутствующим части, оставшиеся от просфор, употребленных для совершения Таинств. Это стало называться антидором, что значить: вместо даров. Это служит отчасти и воспоминанием о вечерях любви.

Во втором веке св. Игнатий Богоносец ввел в Антиохийской Церкви Антифонное, переменное или очередное пение двумя хорами духовных стихов, заимствованных преимущественно из псалмов и пророчеств. Этот обычай стал скоро почти общим на Востоке, но песни духовные были не везде одни.

Одна из самых древних песней, употребляемых в церкви, это хвалебная песнь Ангелов уже в том виде, как мы ее знаем теперь: «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение. Хвалим Тя, благословим Тя, кланяемтися, славословим Тя, благодарим Тя, великие ради славы Твоея. Господи Царю небесный, Боже Отче Вседержителю. Господи Сыне Единородный, Иисусе Христе, и Святый Душе. Господи Боже, Агнче Божий, Сыне Отеч, вземляй грех мира, помилуй нас; вземляй грехи мира, приими молитву нашу; седяй одесную Отца, помилуй нас. Яко Ты ecи един Свят, Ты ecи един Господь, Иисус Христос, в славу Бога Отца. Аминь». Распространенная таким образом, она была в употреблении вскоре после времен апостольских.

В третьем веке составляли много песен духовных Климент Александрийский, Непот, епископ Пентапольский. Апостольская Церковь, сильная внутренним, живым единством своим, не мешала некоторому разнообразию во образе совершения богослужения; в некоторых Церквах сохранялись вечери любви, когда они уже были отменены в других, выбор чтений зависел от предстоятелей церкви; в одних церквах пел весь народ, в других один только клир; иногда, как сообщает Тертуллиан, в молитвенных собраниях некоторые из участвующих пели, что внушало им вдохновение. Такой свободой могли легко злоупотреблять еретики, старавшиеся через духовные песни распространять свои неправые мнения. Действительно, много духовых песней и составляли в третьем веке еретики, и старались ввести их в употребление при молитвенных собраниях. Это побудило отцов Церкви обратить более внимания на образ совершения богослужения. В третьем веке св. Григорий Неокесарийский установил для своей паствы литургию; и Неокесарийцы так уважали память великого Чудотворца, что долго не принимали ничего, что не было бы составлено Григорием, «ни действия священного, ни слова, ни какого либо чина таинственного», говорит позднее св. Василий Великий.

В четвертом веке, когда лжеучения Ария и других еретиков производили смуты между христианами, особенно заметны со стороны отцов и предстоятелей Церкви усиленные заботы о том, чтобы точнее и строже установить чин божественных служб. Собор Лаодикийский (368) издал о том несколько постановлений; определил, между прочим, чтобы пел в церкви один клир; но это мало соблюдалось, и еще долго после Лаодикийского собора все присутствующие участвовали в пении и отвечали общими возглашениями на моления, произносимые священнослужителями.

В то самое время св. Василий Великий излагал письменно чин литургии, несколько сократив ту, которая была до него в общем употреблении, но не изменив ее в главных чертах. Это доказывают и известия о древней литургии, сохранившиеся в постановленьях Апостольских, и описание древней Иерусалимской литургии, которое оставил современник, св. Василия, св. Кирилл Иерусалимский. Он в своих оглашениях, излагает чин совершения литургии и некоторых таинств.

Литургия в это время, состояла, как и теперь, из проскомидии (приношения), когда приготовлялись святые Дары, из, литургии оглашенных, при коей присутствовали и не принявшие еще святого крещения, но готовившееся к оному; и литургии верных, в коей участвовали только просвещенные святым крещением. При словах, произнесенных диаконом: оглашенные изыдите, оглашенные уходили из церкви, а верные готовились с усиленным вниманием и благоговением присутствовать при важнейшей части литургии, совершении святого Таинства. Уже все моления и действия священнослужителей указывают на близость Таинства: верующим, готовившимся приступить к трапезе Господней и именовать Бога Отцом, напоминается о великой заповеди, данной Христом ученикам Своим. – «Возлюбим друг друга, да единомыслием исповедуем Отца и Сына и Святого Духа», возглашает священнослужитель; и на эти слова все отвечали, лобызая друг друга в знак взаимной любви, тем признавая, что только те, которые связаны во едино братской, христианской любовью, могут достойно исповедать единого истинного Бога. При возгласе диакона: двери, двери, обращалось особенное внимание на то, чтобы в собрание верных не вошел кто из посторонних. Во времена гонений можно было опасаться, как бы кто не поведал о собрании христиан врагам их; позднее, когда гонения миновались, этот возглас остался историческим свидетельством тяжкого времени гонения и всегдашним напоминанием христианам, что теперь они должны особенно собрать все внимание свое и изгнать из сердец всякую постороннюю, праздную мысль. Вот как в 4-м веке св. Кирилл излагал и объяснял то, что вслед за тем совершалось в церкви.

«Иерей возглашает: горе сердца; ибо действительно в оный страшный час должно иметь сердце, устремленное к Богу, а не долу прилепленным к земле и к земному. Поэтому иерей повелевает всем в оный час оставить житейские заботы, домашние попечения, и иметь сердце на небе устремленным к человеколюбцу Богу. Потом ответствуете: имамы ко Господу, исповеданием сего соглашаясь с иерейским повелением. Никто же да не предстоит таким, чтобы устами говорить: имамы ко Господу, а мыслями иметь ум, прилепленный к житейским заботам.

«Далее говорит иерей: благодарим Господа; ибо подлинно должны мы благодарить Господа, что нас, которые были врагами, примирил с Собой и сподобил Духа сыноположения. На это говорите: достойно и праведно; ибо, благодаря, мы совершаем достойное и праведное дело.

«Потом иерей воспоминает о всем творении видимом и невидимом: об Ангелах, Архангелах, Силах, предстоящих престолу Всевышнего и восклицающих: Свят, Свят, Свят Господь Саваоф».

«После того, освятив себя сими духовными песнями, молим человеколюбивого Бога, да ниспошлет Святого Духа на предлежащие Дары, да сотворит хлеб тело Христово, а вино кровь Христову. Ибо то, чего коснется Дух, конечно, освящается и прелагается».

«Потом, по совершении духовной жертвы, бескровного служения, над умилостивительной сею жертвой молим Бога об общем мире Церкви, о благосостоянии мирa, о царях, о воинах и сподвижниках, о сущих в немощах, о труждающихся; одним словом, о требующих помощи, молим все мы, и приносим жертву сию».

«После поминаем и прежде усопших, сперва патриархов, пророков, апостолов, чтобы Бог, по молитвам и ходатайству их, принял наше прошение; а потом вспоминаем о прежде усопших святых отцах и епископах, и вообще о всех из нас прежде почивших, – веруя, что великая польза будет душам, о которых приносится моление, когда предлагается святая и страшная жертва.

По окончании сего читаем ту молитву, которую Спаситель преподал ученикам Своим, с чистой совестью именуя Богом Отцом и произнося: Отче наш, Иже еси на небесех.

После сего иерей говорит: Святая Святым. Святая суть предлежащие Дары, приявшие наитие Духа Святого. Святы и вы, сподобившееся Духа Святого».

«На cие вы говорите: един Свят, един Господь, Иисус Христос. Истинно един свят Тот, Кто по естеству свят; святы и мы, но не по естеству, а по причастию, подвигу и молитве.

После сего вы слышите певца, божественной песней призывающего вас к причащению св. Таин. Он говорит: вкусите и видите, яко благ Господь.

После того приступай к причащению сперва тела, потом крови Христа. Наконец, дождавшись молитвы, благодари Бога, сподобившего тебя таких Таин».

Излагая таким образом чин совершения Евхаристии, св. Кирилл говорит, что это не новый, а древний обычай, и увещевает хранить сие предание неискаженным. Не изменил его и св. Василий, но ввел в литургию несколько новых молитв.

В Италии чин литургии, установленный учениками Апостолов, в Риме, как говорит предание. св. Климентом, а в Милане Варнавой, был очень сходен с чином литургии Восточной; он впоследствии подвергался многим изменениям и рано утратил первоначальное разделение на литургию оглашенных и литургию верных.

В то самое время, как на Востоке точнее определялся чин богослужения, и отцы Церкви старались оградить свои паствы от еретических учений, то же совершалось на Западе, в Милане, заботами великого святителя Амвросия. Он придал богослужению более великолепия, определил порядок песней из Св. Писания, заимствовал у Востока антифонное пение. Борьба Амвросия против ариан оставила живой след в богослужении Миланской Церкви. Пока aриане, сильные покровительством императрицы, старались распространить свои ложные мнения и овладеть Миланскими храмами, Амвросий назидал народ поучениями и песнопениями. «Тогда, пишет Августин, постановлено петь псалмы и гимны по клирам, по обыкновению Восточному, дабы народ не ослабел под бременем скорби». Эти гимны большей частью составлял св. Амвросий, выражая в них догматическое учение о Св. Троице. Они дышать высокой поэзией. После победы над арианами он воспел торжественную благодарственную песнь, отчасти заимствованную от гимна Богу св. Григория Богослова: «Тебе Бога хвалим, Тебе Господа исповедуем». У нас она доныне поется при благодарственных молебнах; на Западе при литургии и при совершении крещения, при коронации королей и на соборах.

В последующие века Римские епископы много изменили в литургии своей, особенно папы: Геласий, Лев и Григорий Великий, и старались ввести эти изменения и в Миланскую Церковь; но она, глубоко уважая память великого святителя своего, долго отстаивала чин литургии, введенный им, и до сих пор богослужение Миланской Церкви не совсем сходно с Римским.

В Галлии, где вера была проповедана во втором веке учениками Поликарпа Смирнского, установлен был чин литургии Восточной. Эта литургия долго хранилась в Лионе, и только в седьмом веке, властью Рима, были подавлены в Леоне Греческие обычаи. Также Испанская литургия долго хранила сходство с литургией Восточной.

Литургия апостольская была очень продолжительна. Горячая вера и пламенная любовь к Господу, конечно, побуждали первых христиан посвящать Богу большую часть времени своего и в молитве находить высшее утешение; но с течением времени ревность эта охладела: многие жаловались на продолжительность службы, и уже Василий Великий нашел нужным сократить ее. Но она еще казалась слишком длинной. Много времени занимали чтение из ветхого завета, которое следовало за первой ектенией, и поучение, которое произносилось немедленно после чтения Евангелия, до выхода оглашенных из храма. Великий святитель Константинопольский, Иоанн Златоустый, скорбел об охлаждении христиан к молитве; он часто увещевал слушателей своих к чтению и внимательному изучению Священного Писания, к участию в Божественных службах. «Будем внимать чтению не в сии только два часа», – говорил он. Древо, насажденное при потоках вод, не два или три часа при водах, но каждый день, каждую ночь с ними, и потому одевается листьями, покрывается плодами». Многие уже и тогда считали, что продолжительные молитвы нужны лишь монахам и лицам, посвятившим себя исключительно Богу; но Иоанн Златоустый доказывал, что именно людям, занятым деятельностью гражданской, надо чаще искать руководства и силы в изучении слова Божия и в молитве. Однако, видя, что чтению мало внимают и тяготятся продолжительности литургии, великий Святитель снизошел к слабости христиан и решился сократить чин литургии Василия Великого. Чтение из ветхого завета осталось только при литургии великого поста и при вечерней службе. Несколько молитв продолжительных были заменены более краткими.

Нам нет надобности описывать чин литургии св. Иоанна Златоуста, которая совершается у нас во все течение года, кроме десяти дней, когда идет литургия св. Василия Великого, и тех дней четыредесятницы, когда совершается литургия преждеосвященных даров. Укажем на те изменения и дополнения, которые введены уже после Иоанна Златоустого в литургии, известной под его именем.

Первое дополнение сделано вскоре после Иоанна Златоустого, при патриархе Прокле, когда вследствие чудесного события, о котором нами рассказано, введено в богослужение Трисвятое пение: Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас.

При св. Златоусте еще не везде произносили за литургией Символ веры, а читали его в церкви, когда готовили оглашенных к принятию крещения. Это было преимущественно в великий пяток для готовившихся креститься в день Пасхи; потом в день Богоявления и в день Пятидесятницы. Но есть повод предполагать, что в Антиохии Символ произносили за каждой литургией. Когда умножились ереси, то отцы Церкви нашли нужным, чтобы, перед причащением св. Таин, произносилось от имени всех верующих исповедание правой веры. Этот обычай был введен при Константинопольском патриархе Тимофее, между 510 и 517-м годом. В одних церквах читали, в других пели Символ. С востока этот обычай перешел в Рим, в конце 6-го века, когда в Испании было низложено арианство, Толедский собор ввел в Испанские церкви чтение Символа веры, но в измененном виде. Мы знаем, что произошло позднее.

В 6-м веке Церковь волновали еретики, отрицавшие: одни божественность Сына Божия, другие Его человечность. Тогда император Юстиниан изложил исповедание Божества и человечества Иисуса Христа в молитве, которая тогда же (536) вошла в состав литургии: Единородный Сыне и Слове Божий, безсмертен сый, и изволивый спасения нашего ради воплотитися от святыя Богородицы и Приснодевы Марии, непреложно вочеловечивыйся, распныйся же Христе Боже, смертию смерть поправый, един сый Святыя Троицы, спрославляемый Отцу и Святому Духу, спаси нас.

В то время, когда священнослужители принимали приношения и переносили их на престол, после ектении о верных, служба на время прерывалась, народ развлекался. Это подало повод патриарху Иоанну Схоластику (при Юстине Младшем, в 573-м году), установить, чтобы в это время пелась на клиросе песнь, которая бы приготовляла верующих к близкому великому таинству: и тогда же вошла в состав литургии песнь Херувимская: Иже Херувимы, которая в великий четверг заменялась другой: Вечери Твоея Тайныя. Полагают, что патриарх был и составителем этих двух песней, если вторая не принадлежит Златоусту, на что есть тоже указание. В великую субботу произносилась песнь: Да молчит всякая плоть человеча и да стоить со страхом и трепетом.

В 7-м веке, при патриархе Сергии, введена в литургию песнь: Да исполнятся уста наша хваления.

В 8-м веке св. Косьма Маюмский, совоспитанник св. Иоанна Дамаскина, сложил хвалебную песнь Богоматери: Честнейшую Херувим, и тогда эта песнь стала произноситься за литургией. Есть предание, что он сложил эту песнь в великий пяток, день, самый скорбный для Богоматери, и что был обрадован явлением самой Богородицы, которая благосклонно приняла это излияние любви и благоговения. Другое предание говорит, что песнь эта, первоначально составленная Космой, была дополнена в том виде, как мы ее знаем теперь, Ангелом, явившимся одному святому подвижнику на горе Афонской, уже в десятом веке.

Тропари, которые поются перед малым входом, принадлежат разным песнопевцам, жившим после Златоустого. В некоторых церквах было в древности обыкновение читать за литургией или за утренней службой житие воспоминаемого в тот день Святого. Постепенно этот обычай заменился пением кратких песен, составленных в прославление угодника Божия. Эти краткие песни, в которых выражалась или сущность праздника или похвала Святому, стали называться Тропарями и Кондаками и принадлежат песнопевцам позднейшим. Из соединения нескольких таких кратких песней составились пространные песни, называемые Канонами; о них нам придется упомянуть далее.

Заметим еще, что до св. Иоанна Златоустого был обычай причащаться сперва телом, потом кровью Христа, принимая и то и другое из рук священника. Но некоторые стали злоупотреблять святыми Дарами; так, есть предание, что одна женщина, суеверно относясь к силе таинства, стала употреблять для волхвования святую частицу тела Христова. Св. Иоанн Златоустый ввел обыкновение причащать мирян святых Таин под обоими видами вместе, лжицей. Младенцев с древности причащали одной Кровью. Остававшиеся по причащении освященные Дары хранились для причащения больных.

В 368-м году Лаодикийский собор постановил, во время великого поста, как времени скорби и сокрушения о грехах, не совершать литургии полной, кроме субботы и воскресенья. Но св. Василий Великий сообщает, что такой обычай существовал с самой глубокой древности в Церкви Александрийской, и что там, по преданию, принятому от св. Евангелиста Марка, по средам и пятницам великого поста совершалась литургия даров преждеосвященных. В конце шестого или начале седьмого века чин литургии преждеосвященных даров был изложен письменно св. Григорием Двоесловом. В начала седьмого века упоминается о том, что постом поют: «Да исправится молитва моя», и в 612 году введено петь постом, вместо Херувимской песни, другую песнь: Ныне силы небесные с нами невидимо служат: се бо входит Царь славы, се жертва тайная совершена дориносится, верою и любовию приступим, да причастницы жизни вечныя будем: Аллилуиа. Во всеобщее употребление литургия преждеосвященных даров была введена постановлением шестого Вселенского собора, в 680-м году.

Прочие церковные службы также ведут свое начало от первых веков, хотя, конечно, чин совершения их слагался и усложнялся постепенно, при участии святых Отцов Церкви. Часы молитв вечерних, ночных, утренних и денных могли быть строго соблюдаемы уже только тогда, когда гонения миновались; но уже в постановлениях Апостольских мы читаем: «При наступлении вечера, созывай, епископ, Церковь; и по произнесении вечернего, или светильничного псалма, диакон да провозглашает ектению об оглашенных, бесноватых, просвещенных и кающихся». Там же упоминается, что на вечерне произносились: псалом 140-ой: Господи воззвах; молитва: Сподоби Господи, и песнь Симеона Богоприимца. В 311-м году священномученик Афиноген, готовясь к мученической смерти, воспел умилительную песнь, которая доныне поется в вечернем богослужении и указывает на близкое явление света истинного, незаходящего: «Свете Тихий святые Славы Безсмертного Отца Небесного, Святого Блаженного, Иисусе Христе, пришедше на запад солнца, видевше свет вечерний, поем Отца, Сына и Святого Духа Бога. Достоин еси во вся времена пет быти гласы преподобными, Сыне Божий, живот даяй, темже мир Тя славит». Эта песнь очень рано вошла в состав вечернего богослужения.

Об утренней службе мы читаем тоже в постановлениях апостольских: «молитвы творите с утра, благодаря Господа, чтобы Он осветил вас, удалив ночь и приведя день». Во время всенощного и утреннего богослужения произносились псалмы; и какие именно, было очень рано определено, что мы видим из сочинений Афанасия Великого, Василия Великого и других отцов. Выбор псалмов и чтений из св. Писания соответствовал тому символическому значению, которое священные службы удержали доныне и которое с течением времени обозначалось все определительнее.

Наше православное богослужение, как известно, имеет основной мыслью изобразить весь ход священной истории в ее главнейших событиях: сотворение мирa и человека, падение человека и его искупление через вольную смерть Иисуса Христа. На эти события указывают и чтения, и песнопения, и символические действия в трех священных службах: вечерней службе, утренней и литургии. Каждая из этих служб включает еще по три службы: с вечерней совершается последование девятого часа и повечерие; с утренней службой полунощница и первый час; с литургией последование третьего и шестого часа.

Со вечерни начинается ряд служб, так как день церковный считается с вечера. Начинается она последованием девятого часа, страшного и спасительного часа смерти Христа. Затем вечерня, как начинающая ряд служб, посвящена воспоминанию о первых событиях мирa: о творении, о блаженстве первых человеков в раю, о падении их и о милостиво дарованной им надежде на спасение.

Надежда высказывается песнями во хвалу Богоматери; песней Иисусу Христу: Свете тихий; и уже молитва Симеона Богоприимца указывает на исполнение милостивого обещания. Повечерие заключает в себе выражение покаяния и молитвенное прошение к Богу, чтобы Он оградил нас от всякого зла в предстоящую ночь.

В утренней службе, состоявшей из полунощницы, утрени и последования первого часа, воспоминаются, чтением из ветхозаветных книг, те ветхозаветные времена, когда Израиль томился в тяжком рабстве Египетском, воздыхая о земле обетованной: образ всего человечества, томящегося в рабстве греха и ожидающего спасения; в шестопсалмии изливается скорбь, покаяние павшего человека и твердое упование его на обещанную ему милость. Уже в конце вечерней службы указывалось на новозаветные времена: уже близок свет, который должен озарить людей, сидящих во тьме. Действительно, вот раздается песнь Ангелов, возвещающих мирy великую радость: «Слава в вышних Богу и на земле мир; вот торжественное восклицание: Бог Господь и явися нам, благословен грядый во имя Господне! Рассвет дня, так часто застававший первых христиан на молитве, приветствуется радостным славословием: Слава Тебе показавшему нам свет», свет дня, и свет велий, озаривший мир при появлении Солнца правды.

Как новый завет относится к ветхому, так литургия относится к прочим службам церковным. Все прочие службы – только приготовление к сей торжественной, новозаветной службе, которая вся посвящена воспоминанию о Христе и о великом деле искушения человека. В священнейшем таинстве Евхаристии воспроизводится образ всемирного Голгофского жертвоприношения; и верующим под видом хлеба и вина, преподаются само тело и сама кровь Христа, – тело, за них ломимое; кровь, за них пролитая во оставлении грехов.

С четвертого века мы уже видим в церковных службах этот символический характер; с этого же времени мы и имеем о них более подробные сведения. Из писаний святых мужей мы видим, какие пелись псалмы и молитвы. За ночной службой, кроме избранных псалмов, пели псалтирь и по порядку псалмов. Лаодикийский собор постановил, чтобы пение псалмов одного за другим не было непрерывным, но, чтобы по каждом псалме было чтение. Так как псалтирь не в один день вся была воспеваема в церковных собраниях, то разделена была она на двадцать отделений, которые читались последовательно. Для возбуждения внимания слушателей каждое отделение (получившее название кафизмы,¹³ так как во время пения псалтири стоял один певец, a прочие сидели) разделялось еще на три статьи. После каждой из них пелась хвала Пресвятой Троице, и тогда все вставали.

Вот как описывает службу утреннюю св. Василий Великий. «Еще с ночи народ утреннюет у нас в доме молитвы, совершая исповедание в слезах, трудах и сокрушении; наконец, встает от молитвы и становится на псалмопение. Разделяясь на две стороны, он поет попеременно, чем вместе удерживается мысль при словах Божьих, и способствуется обилию внимания и нерассеянности сердец. Затем один начинает петь, a прочие подпевать. Так, проведя ночь в разнообразии псалмопения, и перемешивая оное молитвами, на рассвете, все вместе, как бы одними устами и одним сердцем, поют псалом исповедания, и каждый совершает свое покаяние».

Как и Василий Великий, Иоанн Златоустый часто убеждал христиан посвящать молитве часть ночи; он указывает на установленные псалмы и молитвы для ночного богослужения; сам значительно пополнил ночные службы и придал им более торжественности и благолепия. Особенный случай побудил его к тому. В то время, когда он был архиепископом Константинопольским, aрианe, лишенные права иметь храмы в самом городе, собирались по ночам в портиках и, разделяясь на два хора, пели антифоны, в которых выражали свои еретические мнения; на рассвете они отправлялись торжественно в свои загородные храмы, продолжая петь гимны свои; и это пение, стройное и благозвучное, привлекало множество народа. Тогда св. Иоанн Златоустый, видя, что народ пленяется пением, обратил большее внимание на пение в храмах; ввел общие возглашения, заключавшие исповедания Св. Единосущной Троицы; между прочим, стало чаще повторяться древнее славословие: Слава Отцу и Сыну и Святому Духу. Богослужение ночное стало торжественнее; по клиросам пели искусные певцы, а народ, говорит Златоустый, подпевал стих сильный, содержащий высокое учение. В то время Иоанн Златоустый установил и крестные ходы с молитвенным пением; возносились моления о мире Церкви, о спасении души, об отвращении бедствий, и все прошения заключались общим восклицанием: Господи помилуй! В ходах стали носить серебряные кресты и зажженные свечи. Народ совсем оставил сборища ариан, и в обычай вошли крестные ходы по различным поводам: для моления о прекращении бедствий, в воспоминание милости, дарованной Богом. Ночное богослужение стало совершаться с особенной торжественностью перед великими праздниками и днями наиболее чтимых Святых.

Богослужение ночное было особенно продолжительно в монастырях. В Лавре св. Саввы накануне праздников оно продолжалось с вечера до утра. При таком продолжительном богослужении вошло в обычай совершать во время службы благословение хлеба, вина и елея, и это раздавалась молящимся для подкрепления их сил. Пока они вкушали пищу, читались вслух деяния Апостольские от Пасхи до Пятидесятницы. Хлебов обыкновенно благословлялось пять, в воспоминание пяти хлебов, которыми Господь чудесно насытил пять тысяч человек. Благословение хлебов совершалось обыкновенно после Литии. Лития значить общественное, усердное моление; она совершалась в притворе храма, напоминая моление как бы вне города или обители, возносимая к Богу об отвращении бедствий.

Все службы церковные постоянно обогащались и украшались обилием новых песнопений и молитв, составленных святыми отцами Церкви. Как мы уже сказали, еретики составляли много песней духовных, в которых выражали свои лжеучения, и, пользуясь тем, что в первые времена не был еще строго определен состав церковных служб, они вводили эти песни в общие молитвенные собрания, что заставило отцов Церкви обратить более строгое внимание на то, что пелось в молитвенных собраниях, и составлять духовные песни и молитвы, выражающие чистое учение Церкви. Таким образом, почти все великие отцы оставили след в песнопениях церковных.

Св. Афанасий Великий, так неусыпно заботившийся о чистоте учения Церкви, в книгах своих и письмах к разным лицам давал наставления о молитве, и указывает, какие псалмы читать в какое время при богослужении. Он повелевает читать пред трапезой молитву Господню; им составлена послеобеденная молитва: «Благословен Бог, милующий и питающий нас, и молитва: щедр и милостив Господь, пищу даяй боящимся Его.»

Святому Василию Великому принадлежит множество молитв; между прочими следующие: «Возсияй в сердцах наших истинный свет»; – «Господи Вседержителю»; – «Тя благословим»; – «Боже вечный, безначальный»;– «Боже и Господи сил»; – «Посылаяй свет и идет»; – «Блогословен ecи Владыко Вседержителю»; – молитва для готовящихся к причастию: «Владыко Господи Иисусе Христе Боже наш, источниче жизни и безсмертия». Он же ввел чин вечерни в день пятидесятницы, установив, чтобы во время молитв, читаемых на окончании вечерни, преклоняли колена, в первый раз после Пасхи; во всю Пятидесятницу, как времени торжества и радости, издревле не совершали коленопреклонения, знака скорби и сокрушения. Не совершали коленопреклонения и в дни Воскресные.

Св. Григорий Богослов оставил великое множество духовных стихотворений, не вошедших, однако, в состав божественных служб, но из вдохновенных бесед его; в коих он с такой силой и красноречием излагает истинное учение Церкви, многое потом вошло в церковные песнопения; так из слова его на Рождество Христа: «Христос рождается, славите и пр.»; – из слова на Пасху: «Пасха велия и священная».

Св. Ефрем Сирин вытеснял своими высокими песнопениями еретические стихи гностиков, распространенные ими в Сирии и Месопотамии. Вот что рассказывает древний жизнеописатель его: «Ефрем видел, сколько Едессяне пленяются музыкой и пением, и положил отвлечь их от бесчестных песней; он собрал обетных дев и научил их песням и пению попеременному (по клирам). Песни сии заключали в себе высокие духовные мысли о Рождестве Христовом, Крещении, о посте, о всем устроении спасения во Христе, о страдании, о Воскресении, о Вознесении; к сим присоединялись и гимны мученикам, о покаянии, об умерших. По его распоряжению отроковицы обетные стекались в церковь в светлые Господские праздники, также в празднества мучеников и в воскресные дни. Он назначал им разные песни и учил попеременному пению, пока, наконец, весь город начал собираться к нему, и враги рассеялись».

Приписывают пр. Ефрему до 12 000 духовных песней. Некоторые писаны против еретика Аерия, который учил, что не надо молиться за умерших, между тем как с самых древних времен Церковь возносила к Господу молитвы за умерших и совершала погребения их с псалмопением и торжеством. Из молитв пр. Ефрема мы знаем доселе его молитву Духу Святому: «Господи, царю небесный, утешителю, Душе истины, умилостивись и прости мне, недостойному рабу Твоему»; его молитва Богородице; в особенности же его умилительная молитва, которую слышим во дни великого поста: Господи и Владыко живота моего. Она очень скоро после пр. Ефрема вошла в употребление при великопостной службе, сопровождаемая поклонами

Великий подвижник 4-го века, пр. Макарий Египетский, оставил молитвы утренние и вечерние, и молитву к Ангелу Хранителю.

Из множества молитв, сложенных св. Иоанном Златоустым, напомним следующие: Господи, не лиши меня небесных Твоих благ; молитвы для готовящихся к св. причастию: Господи Боже мой, вем, яко несмь достоин; – Несмь доволен, Владыко Господи, да внидеши под кров души моея; – «Верую, Господи, и исповедую»; благодарственные молитвы: «Благословен Бог, питающей меня от юности моей»; – Слава Тебе, Господи, слава Тебе, Святый.

В V веке, когда еретик Несторий смущал верующих, запрещая именовать пр. Деву Богородицей, во славу Богородицы сложена песнь: Богородице, Дево, радуйся; полагают, что составителем ее был св. Кирилл Александрийский, памятный своей борьбой против Hecтория. Ему же приписывают чин царских часов в великий пяток, впоследствии пересмотренный и дополненный св. Софронием Иерусалимским.

В конце пятого века и в шестом св. Анатолий Иерусалимский, св. Роман сладкопевец, подвижник Авксентий, сложили множество духовных песней в честь праздников и Святых. В начале VII-го века Георгий Писида, диакон великой Церкви в Константинополе, по случаю счастливого окончания войны с Персами императора Ираклия, составил акафистное пение Богородице, и патриарх Сергий постановил совершать ежегодно службу в честь Богоматери с пением этой благодарственной песни, в субботу пятой недели великого поста.

В седьмом же веке патриарх Иерусалимский Софроний изложил чин великих часов на Рождество Христово. Из его слова на этот праздник мы узнаем, что служба издревле совершалась с особенной торжественностью в самом Вифлееме патриархом Иерусалимским; но, когда страной овладели Магометане, при Софронии же, они не допустили обычного торжества в Вифлееме, и служба стала совершаться в Иерусалимском храме Богоматери. С великой торжественностью совершалось в день Богоявления и водоосвящение на самом Иордане, и патриарху Софронию приписывают окончательное образование чина великого водоосвящения в день Богоявления. Самый обычай освящать воду в навечерие этого праздника древний; о нем упоминается ранее IV века.

В восьмом веке составлен и введен в церковное употребление великий канон Андрея Критского, который составил еще много канонов в честь Богородицы и Святых.

Наступило тяжелое время иконоборства: запрещалось славить Богоматерь и Святых, чествовать святые иконы; но между тем никогда благоговейное чувство христиан к святыне не выразилось более высокими и обильными песнопениями, как в это время; св. Герман, Иоанн Дамаскин, Косма Маюмский, Феодор и Иосиф Студиты, Феофан и Феодор начертанные, Феостерик, Иосиф песнописец, Мефодий патриарх, – почти все исповедники за истину, – украсили божественные службы вдохновенными песнопениями в честь Богородицы и Святых. Наконец вселенский собор высказал, что Церковь имеет полное право выражать и словом, и изображениями свое благоговейное почитание Приснодевы и Святых угодников Божьих. В это тяжкое время было сделано много для окончательного определения чина Божественных служб, в особенности трудами св. Иоанна Дамаскина. Поборник истины против иконоборческой ереси и страдалец за истину, Иоанн Дамаскин, как уже известно нашим читателям, в молодых еще годах презрел блеск и величие мира; сделавшись иноком в Лавре святого Саввы, он посвятил Господу жизнь свою и чудный дар песнопения. На тех местах, где совершились события спасения нашего, он воспевал милости Бога и восхвалял Его величие в высоких песнопениях, неподражаемых силой живого одушевления. Вспомним составленную им службу Пасхальную, радостную, торжественную, так живо изображающую чувства, внушаемые христианину великими и радостными событиями Воскресения Христа и победы Его над смертью; вспомним антифоны и песни надгробные, столь трогательные; высоко поэтические тропари Святым и каноны праздничные; хвалебные песни Богородице: «О тебе, радуется, Благодатная, всякая тварь»; «Многая множества моих, Богородице, прегрешений», и другие песни в честь Богородицы, называемые Догматиками, потому что в них выражается догмат Церкви о воплощении Иисуса Христа, в опровержение существовавших еще лжеучений Несториан, Монофизитов и Монофелитов; и мы поймем, что, по всей справедливости, св. Иоанн Дамаскин почитается, как один из величайших Отцов и песнопевцев Церкви.

Так как уже к этому времени церковные службы достигли полноты и определенности, то не мешает нам обратить внимание и на внешний состав некоторых песнопений. Мы заметили, что в службе христианской Церкви воспоминания о милостях, явленных Богом Израилю, избранному народу, соединяются с воспоминаниями о событиях Нового Завета. Тем указывается на неразрывную, живую связь, соединяющую ветхозаветную Церковь с Церковью новозаветной, верующих в грядущего Спасителя с верующими в Спасителя уже пришедшего и совершившего великое дело, на которое указывалось в ветхом завете через пророчества и прообразования. Эта неразрывная связь выражается ясно в песнопениях христианской Церкви, которая, приняв ветхозаветные песни, употребляемые при иудейском богослужении, слила их с хвалебными песнями новозаветными. Обратим внимание на Каноны. Каноном называется собрание священных песней, правильно и по известному размеру соединенных в одно целое. Большая часть праздничных канонов принадлежит Дамаскину; некоторые были составлены ранее его патриархом Анатолием; некоторые в одно время и позднее Космой Маюмским и другими песнопевцами. В полном составе своем Канон состоит из девяти песней, из коих каждая заключает опять несколько кратких песней, называемых Тропарями. Первый тропарь каждой песни называется Ирмосом и отличается от следующих тем, что размером своим и напевом служить образцом для них. Тропари по своему составу, размеру и напеву, подчиняются ирмосу. Таков внешний состав канона; по содержанию же своему каждая из песней канона должна относиться к одной из следующих песней, взятых из Св. Писания.

Первая песнь относится к песне, воспетой Maриaмoй и Моисеем по переходе через Чермное море: Поим Господеви: славно бо прославися (Исх.15).

Вторая песнь заимствуется из обличительной песни Моисея: Вонми небо, и возглаголю, и да слышит земля глаголы уст моих (Второз.32). Эта песнь, как содержавшая строгие укоры и обличения и призывающая к сокрушению и покаянию, опускается в праздничных канонах, но поется в канонах поста.

Третья песнь есть подражание хвалебной песни Анны Пророчицы: Утвердися сердце мое в Господи, вознесеся рог мой в Бозе моем; расширишася уста моя на враги моя; возвеселихся о спасении Твоем (1Цар.2).

Четвертая песнь заимствует содержание свое из песни пророка Аввакума, предвозвещавшей пришествие Сына Божия (Аввак.3): «Господи, услышах слух Твой и убояхся».

Пятая из песни и пророчеств пророка Исаии (Ис.26).

Шестая из песни пророка Ионы (Ион.2). Возопих в скорби моей к Господу Богу моему.

Седьмая и восьмая песни канона берут содержание свое из хвалебных песней трех отроков, оставшихся невредимыми в Вавилонской печи (Дан.3): Благословен еси Господи Боже Отец наших, хвально и прославлено имя Твое во веки; и Благословите вся дела Господня Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Наконец, девятая песнь заимствует содержание свое уже из новозаветных песней: из славословия Пресвятой Девы: Величит душа моя Господа, и славословия 3axaрия, отца Иоанна Крестителя.

Таким образом, воспоминая главнейшие события, в которых с начала мирa выразились сила и благость Господа, Церковь связует их в песнопениях своих с величайшим свидетельством милости Божией, с пришествием Спасителя, к Которому готовил весь ветхий Завет. Некоторые каноны содержать в себе менее девяти или восьми песней, а две и три; тогда они называются: двупеснец, трипеснец. Каждая из этих песней равным образом состоит из ирмоса и нескольких тропарей. Много канонов и служба страстной седмицы принадлежат другу и воспитаннику Иоанна Дамаскина, Косме Маюмскому.

Обилие новых песнопений и дополнения к церковным службам, сделав изменение в круге годовых служб, привели к необходимости вновь пересмотреть и исправить устав церковный. Этот устав по временам уже пересматривался и дополнялся новыми службами. Над этим делом трудились в IV-м веке Харитон Исповедник, потом преподобные Евфимий и Савва Освященный и патриарх Софроний. Святый Иоанн Дамаскин вновь пересмотрел устав, включив в него новые службы. Этот устав, впоследствии еще пополненный Феодором Студитом и в VIII-м веке Марком Отрантским, составляет книгу, известную теперь под именем Типикона или церковного устава.

Затем в Октоихе или осмогласнике Дамаскин собрал службы на воскресные дни, начиная с вечерни субботней: каноны, стихиры, антифоны, которые поются по воскресеньям. Все было разделено на восемь гласов или напевов; каждый глас заключает службу одного воскресного дня. Октоих, в том виде, как он теперь у нас, дополнен после Дамаскина, и в него включены службы на прочие дни седмицы.

Иоанн Дамаскин же, собрав местные месяцесловы, существовавшие до него, составил общий месяцеслов всех Святых. Еще важный труд был совершен этим великим учителем. До сих пор истины христианского учения не были приведены в форму науки и системы. Борьба с еретиками и ревность к распространению истинного учения вызывали Святых Отцов с первых же веков к точному исследованию и объяснению догматов веры; но Иоанн Дамаскин, ученый богослов и глубокий мыслитель, первый собрал объяснения Святых Отцов на догматы Церкви и, сличив их с местами Священного Писания, со свидетельствами вселенских соборов, составил, под именем Точного изложения православной веры, первую книгу, в которой Богословие объясняется систематически, как наука.

После святого Иоанна Дамаскина о чине богослужения очень заботился преподобный Феодор Студит, составивший много канонов и стихир на службу великопостную. Ему принадлежат: канон Честному Кресту и служба на неделю крестопоклонную, канон в неделю мясопустную и много песнопений в честь Святых. Составляли церковные песни и другие иноки Студитские.

Между теми, которые в эту пору воспевали славу Господа и святых угодников Божьих, назовем еще одну деву, инокиню Икасию или Кассиану. Принадлежа к знатному семейству, молодая дева славилась красотой и образованием и, когда император Феофил задумал жениться, то она была в числе одиннадцати дев, из коих он должен был выбрать себе супругу. Рассказывают, что император, держа золотое яблоко в руке, прежде всех подошел к Икасии, дивясь ее красоте. «0т жены произошло все злое», сказал он. «От жены же произошло и все лучшее», отвечала дева. Ответ почему-то не понравился императору, который отошел от нее и избрал другую девицу. Кассия впоследствии основала близ Константинополя монастырь и посвятила Богу жизнь свою. Сложенные ею стихиры дышат высоким поэтическим вдохновением, как, например, стихира на Рождество: Августу единоначальствующему на земли; в особенности же та стихира, которой доселе в среду страстной седмицы прославляется жена, излившая миро на ноги Спасителя: «Господи, яже во многия грехи впавшая жена».

В девятом веке, при патриархе Мефодии, был установлен чин торжества православия (840) по низложении иконоборческой ереси; при Фотии положено освящать воду в начале каждого месяца; до тех пор существовал языческий обычай в начале каждого месяца зажигать костры и прыгать через огонь. Полагают, что чин малого освящения вод, совершаемый ныне при молебнах с водоосвящением, принадлежит патриарху Фотию. Оно совершалось в Константинополе, преимущественно при храме Богоматери, где был источник целебной воды.

После девятого века уже не делалось значительных дополнений к службам церковным. Составилось еще несколько песнопений; так, следует упомянуть о канонах и стихирах императора Льва Премудрого на неделю ваий и другие праздники; установились еще некоторые праздники, но главное, самое существенное уже не изменялось.

Когда Россия приняла веру христианскую, то она с ней приняла и определившийся уже чин богослужения и св. Таинств, соблюдающийся и доселе; приняла точно изложенные догматы веры, объясненные вселенскими соборами и Святыми Отцами и приведенные в научную форму великим Дамаскиным, в ограждение и назидание новообращенным. Трудами Отцов Церкви к этому времени были уже составлены богослужебные книги, заключающие в себе чин и порядок совершения церковных служб: Типикон или церковный устав; Служебник, руководство для священников и диаконов при отправлении вечерни, утрени и литургии; Октоих, Минея Общая и Минея праздичная, содержащие службы, которые совершаются по месяцеслову в честь праздников и угодников Божиих; эти последние службы были собраны патриархом Софронием, Иоанном Дамаскиным и некоторыми позднейшими Отцами девятого века. Триодь постная, содержащая последование служб, совершаемых в великую четыредесятницу и в недели, приготовительная к посту, и Триодь цветная, содержащая службы от Воскресения Христова до недели всех Святых, составлены Космой Святоградцем, Святым Андреем Критским, Иосифом и Феодором Студитами. Немного восследований включены в эти книги позднее 9-го века Никифором Каллистом и Григорием Паламой (XI в.); Ирмологий, собрание песней, взятых из канонов всех служб седмичных и годовых и расположенных по гласам или напевам, приписывается Феодору Студиту, Требник, содержаший чин исправления всех христианских треб, составлялся постепенно; начало его восходит к постановлениям Апостольским, и к девятому веку он почти достиг всей полноты своей; но и позднее делались в нем некоторый изменения и дополнения.

Самые ранние писатели христианские упоминают о чтении в молитвенных собраниях книг ветхого и нового Завета. Сначала, как можно предполагать, выбор чтений зависел от предстоятелей: пресвитеров или епископов; но постепенно чтение определялось сообразно с воспоминаемым временем или событием; так, мы знаем, что уже в четвертом веке книга Бытия читалась в продолжение четыредесятницы; книга Иова на страстной неделе; деяния Апостольские после Пасхи; так, конечно, и чтения из Евангелия определялись по мере того, как установлялись праздники, в воспоминание священных событий. Уже с третьего века известны опыты разделения книг нового Завета на главы; – в пятом веке диакон Евфалий разделил их на отдельные стихи для того, чтобы облегчить чтение. Наверное, не знают, были ли они тогда разделены по зачалам, как мы их знаем теперь; но есть известие, что Амвросий Медиоланский составил так называемый Лекционарий, в котором означил начала и окончания чтений из Евангелия, Апостолов и Пророков, согласно с древним обычаем. Указание чтений на каждую службу вошло в состав богослужебных книг, излагающих последование каждой службы.

Псалтирь, как мы уже сказали, была в четвертом веке разделена на кафизмы, и великие отцы Церкви: Василий Кесарийский, Афанасий и Иоанн Златоустый, часто указывают на то, какие псалмы в какое время читались. Псалтири с последованием служб, то, что у нас называется Следованной псалтирью, не было между Греческими богослужебными книгами; потому и полагают, что она была составлена апостолами Славян, Кириллом и Мефодием, которые и перевели на Славянский язык все тогда известные богослужебные книги.

Исчисление книг, составляющих св. Писание, мы находим у писателей второго и третьего века: Мелитона, Оригена, Евсевия и других; собор Карфагенский в 393-м году окончательно определил, которые из книг Библии считать каноническими, которые нет. Переводы писания появились рано: во втором веке уже были перевод Сирский, перевод Италийский или Латинский. В конце IV-го века был сделан новый Латинский перевод Иеронимом, и этот перевод, известный под именем Вульгаты, стал употребляться на всем Западе; единственные на Западе опыты переводов на наречие народное были сделаны в Англии в VII-м веке Бедой достопочтенным, который начал переводить Евангелие, и королем Альфредом, который в IX-м век перевел Псалтирь. На Востоке же являлись переводы Св. Писания на наречии всех народов Востока. Греческий текст рассматривался и исправлялся часто; очень рано существовало Св. Писание на языках: Сирском, Халдейском, Эфиопском; Иоанн Златоустый и Феодорит Кирский свидетельствуют о том, что новообращенные племена, обитавшие близ Дуная и Черного моря, читали Писание на своих наречиях: вероятно, выбор чтений, входивших в состав богослужения. В 4-м веке Писание было переведено на язык Готский Улфилой; в начале 5-го на Армянский – Месробом, в половин или конце того же века – на язык Грузинский; Копты, Ливаниты читали Писание на своих наречиях; трудами Несториан и Монофизитов оно стало известно и в Персии и других странах; в девятом веке было переведено на язык Славянский.

Таинства совершались согласно преданию, сохранившемуся от времен апостольских; подробное описание чина совершения крещения и миропомазания встречаем в оглашениях Кирилла Иерусалимского, но некоторые молитвы, употребляемые при совершении таинств, были составлены позднее: св. Василием Великим, св. Иоанном Златоустым. Все наружные действия в чине совершения таинств имеют внутреннее, часто символическое значение, выражающее догмат или учение Церкви. Так, в крещении троекратное погружение в купель новокрещаемого во имя Отца и Сына и Святого Духа изображает спогребение Иисусу Христу, посредством Которого единственно мы и получаем упование, что мы воскреснем со Христом; ибо Апостол говорит: «итак мы погреблись с Ним крещением в смерть, дабы, как Христос воскрес из мертвых славою Отца, так и нам ходить в обновленной жизни; ибо, если мы соединены с Ним подобием смерти Его, то должны быть соединены и подобием воскресенья» (Рим.6:4–5). Равно и все другие действия, как крещения, так и следующего за ним миропомазания имеют символическое значение; помазание новокрещаемого елеем знаменует приуготовление его к брани, как воина Христова, которому предстоит борьба с плотью, миром и диаволом, и прививку дикой ветви к доброй маслине, Иисусу Христу; хождение с зажженными свечами вокруг купели знаменует хождение во свете обновленной жизни и вечность обручения христианской души Богу; новокрещаемого именуют новым именем, в знак того, что он начинает новую жизнь; постригают у него волосы на голове в знак того, что он отселе должен исполнять не свою волю, а волю Христа¹⁴. Некоторые из наружных символических действий при совершении таинств в глубокой древности не везде были одни и те же; так например, в одних местностях давали новокрещеному вкушать мед и молоко в знак сладости даров духовных и возрождения к новой жизни; в Африке давали ему соль, тем указывая на слова Христа (Мк.9:50); в Италии иногда вручали новокрещенному золотую монету, напоминая ему тем о вверенном ему таланте. Церковь не стесняла этого разнообразия во внешнем обряде, когда обряд не прикрывал и не выражал мысли, несогласной с учением ее; но она крепко держалась основной мысли, выраженной наружным действием. Так, например, погружение в купель выражало спогребение Христу и смерть ветхого человека с его грехами для возрождения к новой, чистой жизни, и Церковь лишь в случаях крайней необходимости дозволяла отступление от этого обряда и крещение через окропление. Крещение через погружение было общим на Западе и Востоке до 13-го века.

Сначала миропомазание, сообщение даров Святого Духа, следовало везде немедленно за крещением, возрождением к новой жизни; но на Западе с пятого века вошло в обычай, чтобы епископ в известные времена объезжал свою епархию и совершал миропомазание и возложение рук над теми, которые уже приняли крещение от священника. Этот обычай утвердился в 8-м или в 9-м веке повсеместно на Западе, где только епископ совершает миропомазание; между тем как Восток сохранил древний обычай совершать миропомазание немедленно по крещении, и совершал оное каждый священник, но миром, освященным епископом. Впоследствии Латиняне еще более отступили от древнего обычая, приняв за правило сообщать миропомазание только несколько лет спустя после крещения, отрокам, которые предварительно испытуются в знании катехизиса. Случается, что некоторым это таинство не сообщается вовсе.

Во внешних обрядах при всех других таинствах видим то же символическое значение. Так, например, с глубокой древности Церковь употребляла при совершении Евхаристии квасной хлеб, а не опресноки; не только потому, что такой хлеб употребил Христос при установлены таинства Евхаристии, но и потому, что когда иудеи собирались для совершения Пасхи, то вкушали опресноки с горькими травами и это было символом страдания и скорби; наша же Пасха, Сам Христос, есть радость и жизнь. Некоторые иудействующие секты в первые времена употребляли опресноки. Потому то Церковь смотрела на употребление опресноков при совершении Евхаристии, как на обычай неправильный, имеющий характер иудейский, не придавая, впрочем, этому вопросу первостепенной важности.

Хлеб, называемый просфорой, для совершения Евхаристии, двухсоставный, тем выражая соединение двух естеств во Христе. Наверху печать изображает слова: Иисус Христос победитель.

Исповедь или покаяние в первые три века совершалась всенародно. Христиане, во услышание всех, исповедывали грехи свои, и предстоятель Церкви, властью ему данной, иных допускал к причащению св. Таин, а на других возлагал епитимию, более или менее продолжительную. Епитимия тоже совершалась публично. Кающиеся разделялись на четыре разряда. Первые, очень тяжко согрешившие, назывались плачущими и бескровными; им не дозволялось войти даже в притвор церкви, а, стоя на церковном дворе под открытым небом, они просили входящих в храм молиться за них. Кающимся второго разряда, послушающим, дозволялось стоять в притворе храма и во время богослужения слушать чтение и поучение. Припадающие присутствовали при литургии до возгласа: оглашенные изыдите, а потом, по окончании литургии, вне храма, преклонив колена перед настоятелем, получали от него благословение. Наконец, четвертые, стоящие с верными, присутствовали при всей литургии, но не удостаивались святого причастия; по окончании литургии им только подавали освященной воды, что называлось агиасма, святыня. Все кающиеся носили смиренную одежду, иногда остригали себе волосы, воздерживались от мирских удовольствий. Между литургией оглашенных и литургией верных Церковь возносила молитвы о кающихся; и, по совершении епитимии, кающиеся получали разрешение перед всей Церковью посредством разрешительной молитвы и возложением рук. В конце третьего века и начале четвертого века, из снисходительности к кающимся, исповедь открытая заменилась тайной. В конце шестого века патриарх Иоанн Постник, как полагают, составил книгу, в которой определялась мера епитимии за прегрешения: но она не вошла во всеобщее употребление, и епитимии налагались на кающихся их духовниками, по усмотрению сих последних. На западе эти пенитенциальные книги, как они назывались, имели более значения, и, как мы уже сказали, к восьмому веку составились уже определенные правила для епитимии, часто заменявшейся денежной пеней. Епитимия, выражение покаяния и сокрушения, получила характер наказания, которое грешник несет для удовлетворения правосудия Божия. В десятом веке папа Лев III издал грамоты, разрешающие грехи; они продавались при церквах. Епископы имели право отлучать от Церкви тяжко согрешивших и впавших в ересь; при развитии власти папской это право сделалось в руках пап страшным оружием, часто употребляемым для политических или корыстных целей.

Таинство священства имел право совершать только епископ; с апостольских времен мы видим три степени священства: епископ, пресвитер и диакон. Совершается оно через рукоположение, благословение, низводящее на избранного благодать Св. Духа; рукоположение у нас называется хиротонией и совершается согласно с древним обычаем по апостольским постановлениям. Как и в других таинствах, внешние обряды, соблюдаемые при этом, имеют символическое значение, равно как и одежды, употребляемые священнослужителями. На Западе вошло в шестом веке в обычай, а в седьмом в закон, особенное острижение волос священнослужителей; это называлось тонсурой и считалось заимствованным от апостола Петра. Западные епископы носили кольцо в знак обручения Церкви. Постепенно утверждался на Западе обычай, а потом закон безбрачия лиц духовного звания, тогда как на Востоке требовалось лишь безбрачие епископов, и то уже после четвертая века.

Таинства брака, елеосвящения, совершались и совершаются доселе, согласно с древним преданием времен апостольских, но с некоторыми молитвами, составленными позднее.

Из бесед святых Отцов первых веков мы узнаем, что с самого начала христиане праздновали торжественно великие события спасения рода человеческого, но некоторые подробности в праздновании этих воспоминаний определились постепенно. Первым и самым торжественным праздником была издревле Пасха. Христиане приветствовали друг друга радостной вестью воскресения Христова, обменивались, в знак радости, лобзанием любви; есть предание, что дарить друг друга красным яйцом есть обычай самый древний, принятый от Maрии Магдалины, которая поднесла яйцо императору Тиверию, возвестив ему о Христе; нравилось христианам символическое значение яйца, носящего в себе зародыш жизни. С самых первых времен празднику Пасхи предшествовал пост, в воспоминание страданий Христа; но не везде пост был одинаково продолжителен, и не везде Пасха совершалась в одно время; о времени празднования Пасхи были разноглася между Востоком и Западом, и вопрос был решен определением первого Никейского собора, но осталось различие в соблюдении поста: на Востоке рано установился шестинедельный пост, и затем седмица страстная; на Западе пост был менее продолжителен. Ночь на Пасху христиане проводили всю в молитве; при Константине весь город освещался восковыми столбами, в знак всеобщего торжества. С особенным радостным вдохновением св. Отцы Церкви прославляли великое событие Воскресения Христова; вспомним слова Григория Богослова: «Ныне спасение миру, видимому и невидимому. Христос восстал из мертвых; восстаньте с Ним и вы: Христос во славе Своей, восходите и вы; Христос из гроба, освобождайтесь от уз греха; отверзаются врата ада, истребляется смерть, отлагается ветхий Адам, совершается новый. Пасха, Господня Пасха! Она у нас праздников праздник и торжество торжеств!» Эти же слова вошли и в высокие песнопения Дамаскина, которым мы доселе внимаем с радостным умилением.

Торжественно праздновали Апостолы и первые христиане день Пятидесятницы, как праздник в честь Святой Троицы и воспоминание сошествия Св. Духа на верующих. В этот день, в день Пасхи, и в день Богоявления преимущественно принимали крещение оглашенные.

Под общим именованием Богоявления соединялось в первых веках воспоминание о Рождестве Христовом; о Крещении Его, или явлении Его миру и явление Троицы Святой; о поклонении волхвов, первом явлении Христа язычникам; о браке в Кане, Галилейской и насыщении народа пятью хлебами, как явлении чудодейственной силы Христа. Только в четвертом веке стали на Востоке праздновать Рождество Христово и день Крещения, как отдельные праздники. На Западе и доныне в день Крещения празднуется и поклонение волхвов.

Благовещение и Вознесение Господне тоже праздновались со времен апостольских. На праздник Преображения есть беседы Ефрема Сирина; на Рождество Богородицы тоже. В четвертом веке царица Елена основала в Палестине храм в честь Рождества Богородицы; полагают, что ею был выстроен храм и в честь Введения Богородицы.

На праздник Сретения мы находим беседы святых отцов третьего и четвертого века; но с особенной торжественностью стал он праздноваться со времен Юстиниана. Страшное землетрясение и моровая язва опустошили империю, и одному благочестивому мужу было откровение, что бедствие прекратится, если будет установлено торжественное празднование Сретения. Тогда же была составлена песнь церковная о прекращении бедствия, которая и доныне произносится в этот день.

Праздник Воздвижения Креста совершался сначала во второй день Пасхи, когда царица Елена обрела животворящий Крест; но в VII-м веке, когда император Ираклий возвратил его из Персии, к первому торжеству присоединили воспоминание и второго события; тогда положено праздновать Воздвижение Креста 14-го Сентября и хранить в этот день пост, в воспоминание крестной смерти Христа. Сверх того, в знак благодарности Господу, тогда же определено воздерживаться от мясной пищи во всю неделю, предшествующую четыредесятнице.

На Успение Пр. Богородицы есть беседы св. Ефрема Сирина, Иеронима, Августина и других отцов IV-го и V-го веков. Первые известия о чудесном Успении Богоматери сообщает Мелитон Сардийский, живший в конце второго века.

Праздник торжественного вшествия Господа в Иерусалим издревле совершался Церковью в тот же день, когда мы его празднуем ныне, о чем свидетельствуют Афанасий Великий, Иоанн Златоустый и другие.

Празднование святым мученикам встречаем в первых веках христианства, когда ежегодно, в день славной их кончины, именуемый днем рождения их для жизни вечной, христиане собирались к их гробницам, воспоминали их подвиги и совершали литургию, заключавшуюся вечерию любви. Во время гонений тщательно записывались образ страданий св. мучеников, допросы, которым они подвергались, что потом послужило источником к составлению их жизнеописания. Установилось множество праздников в честь мучеников, к ним присоединились и дни поминовения великих пастырей Церкви, пустынных подвижников, ветхозаветных Святых. Каждая местность: город, весь, или обитель, праздновала с особенной торжественностью память тех святых угодников, которые в том месте были похоронены. К местам погребения особенно чтимых Святых стали приходить богомольцы и из дальних стран и городов; так ходили покланяться гробницам св. апостолов Петра и Павла в Риме; в Галлии особенно покланялись гробу св. Мартина Турского. На Востоке всего более посещали, конечно, святые места Палестинские, освященные жизнью и страданиями Самого Христа.

Между тем как память угодников Божиих совершалась обыкновенно в дни их кончины, Рождество Иоанна Предтечи, как предвестника близкого Спасителя, праздновалось повсеместно и считалось днем общей радости. На день Усекновения главы Предтечи есть уже беседы отцов четвертого века, и в этот день, в знак участия верующих в страданиях Крестителя, установлен был пост. Св. Иоанн Предтеча был погребен учениками своими в Севастии Самарийской, и уже в третьем веке была церковь над гробницей его, но глава его была сокрыта Иродиадой. Нашла ее жена Хузы, домоправителя Ирода, и впоследствии благочестивые люди, уважавшие память Предтечи, с благоговением хранили честную главу его, которая при императоре Маркиане была торжественно перенесена в Константинополь, но вновь утрачена во время иконоборства. Первое, второе и третье обретение честной главы Предтечи праздновалось Церковью ранее девятого века.

С торжественностью совершала Церковь и перенесете останков св. угодников. Так, в IV-м веке, при Констанции, были перенесены в Константинополь и положены в храме св. Апостолов тела св. Апостолов Андрея, Луки и Тимофея; при Юлиане отступнике Антиохийские христиане с торжественностью перенесли тело св. епископа Вавилы; в V-м веке весь Константинополь встречал мощи св. Иоанна Златоустого, перенесенные из Коман. День перенесения мощей св. угодника становился ежегодным праздником, совершаемым с особенной торжественностью в тех местностях, где были положены святые останки. Ежегодно праздновались и дни освящения храмов, и дни, ознаменованные особенной милостью Божией, как дни побед, прекращения бедствий и т. п. Рано встречаем мы указания на празднования в честь святых Ангелов, которым стали воздвигаться храмы.

Совершая в определенные дни память св. угодников Божиих, Церковь издревле положила праздновать всем Святым в первое воскресенье после праздника Сошествия Св. Духа; тут выражается мысль, что всякая святость, всякая добродетель есть в человеке действие и плод Духа Святого, сообщающего слабому человеку силу и мудрость. Беседу на праздник всех Святых встречаем уже между беседами св. Иоанна Златоустого; на Западе этот праздник был установлен в седьмом веке папой Вонифатием, который, получив в подарок от императора Фоки Пантеон, бывший храмом всех языческих богов, освятил его в храм Богоматери и всех Святых. В Константинополе храм в честь всех Святых был построен в девятом веке императором Львом Премудрым.

С четвертого века уже распространилось на Востоке сказание о нерукотворном образе Спасителя, находившемся в Едессе, и слава этого образа, подаренного Едесскому князю Авгарю Самим Христом, привлекала в Едессу много богомольцев; уже в восьмом веке стали по местам совершать празднование этому образу, а в 10-м веке императоры Константин Порфирородный и Роман Лакапин купили эту икону у владельцев Едессы, послав им 200 пленных Сарацин. И 12000 сребренников, и обещав никогда не нападать на Едессу. Августа 16-го дня икона была торжественно принята в Константинополе и поставлена в храм Премудрости Божией. С этой поры перенесение нерукотворного образа стало годовым праздником.

В начале этого же века установлен праздник Покрова Божией Матери. В царствование Льва Премудрого, когда Византии угрожали Сарацины, один святой муж, Андрей юродивый, во время всенощной во Влахернском храме Богородицы, увидел на воздухе Богородицу, окруженную ликами Ангелов и Святых, молящуюся о всем мире и покровом своим осеняющую христиан. Это дивное явление Андрей указал ученику своему Епифанию, и вскоре после того было положено праздновать память заступления Богоматери в 1-й день октября, когда было это видение.

Константинополь, посвященный Пресвятой Деве основателем своим, имеет много храмов в честь Богоматери. Особенно славились Софийский храм, построенный сперва Константином, и Одигитрийский или Влахернский близ залива Влахернского, построенный в V-м веке Пульхерией. Понятно, что чествовавшие Пресвятую Деву и Святых угодников Божиих с благоговением взирали и на некоторые предметы, особенно напоминавшие их: на одежду, им принадлежавшую, на образ, их напоминавший. В Константинополь с шестого и седьмого века были установлены празднества в дни чудесного обретения ризы и пояса Богоматери; иконы Богоматери чествовались благоговейно, особенно же иконы, приписываемые Апостолу и Евангелисту Луке, которого древнее предание считает живописцем. Древнее предание гласило, что св. Апостол Лука, написав несколько образов Пресвятой Девы, получил от Нее обетование, что через cии образа благословение ее будет нисходить на верующих. Вот начало чудотворных икон Богоматери. Из таких икон особенно чествовалась так называемая Одигитрия, что значить Путеводительница. Она была поставлена в храме, выстроенном царицей Пульхерией, и получила название свое от того, что слепые, приводимые к образу Богоматери, прозревали и не требовали более проводников. Мореплаватели обыкновенно помещали образ Богоматери на корме корабля. Славились еще иконы Богоматери: Лидская или Римская, Ефесская, Миасинская, Иерусалимская, Филермская и многие другие.

При распределении дней празднуемых Святых соблюдался по возможности следующий многознаменательный порядок. Перед Рождеством Христа воспоминались ветхозаветные патриархи и пророки, возвестившие о Христе; после Рождества Христа праздновалось первомученику Стефану, как первому свидетелю о Христе, пострадавшему за Него, и невинным младенцам. Затем следовали дни памяти и праздники Апостолов и проповедников Евангелия, потом мучеников, исповедников, девственниц.

Та же мысль освящать все дни священными воспоминаниями и, так сказать, ежегодно воспроизводить в стройном порядке весь ход священных событий выражается и в распределении дней недели. Первый день за воскресеньем посвящается Ангелам, как ближайшим к престолу Всевышнего и вестникам воли Божией; – второй – вторник, пророкам, и особенно величайшему из них, Иоанну Предтече, среда посвящена воспоминанию предания Господа на страдание и смерть, при чем воспоминается и Приснодева Мария. В четверг воспоминаются Святые Апостолы, распространившие по всей вселенной учение Христово, и достойные преемники Апостолов. (У нас преимущественно воспоминается между преемниками Апостолов Святитель Николай). Пятница посвящена воспоминанию страданий и смерти Христа и поклонению Животворящему Кресту. В субботу воспоминаются все Святые и все усопшие в надежде жизни вечной. Таким образом службы всей седмицы готовят верующего к торжественному сретению воскресного дня, посвященного воспоминанию о совершившемся спасении и победе над смертью воскресением Христа. Весь год был разделен на четыре части, содержавшие каждая три месяца и начинавшаяся постами. Со времени 1-го вселенского собора новый год стал начинаться с 1-го сентября.

О постах известно с самых первых веков. Христиане постились в среду и пяток, памятуя страдания и смерть Христа; на Западе в третьем уже веке присоединили к этому еще третий день, субботу, в память того, что в этот день Христос лежал в гробу. Вообще, с самого начала было между Востоком и Западом разногласие касательно поста; так, пост перед Пасхой был на Западе менее продолжителен, чем на Востоке; был он там и не так строг: дозволялось вкушать яйца и молоко. Но Церковь, в ненарушимом единстве своем, не оскорблялась таким разнообразием обычаев, ибо они еще не выражали и не прикрывали еретической мысли. Но позднее, когда на Западе установились разные новые обычаи, не вследствие развития местной церковной жизни, а вследствие произвола пап, возведенного в божественное право, тогда Церковь Восточная должна была уже отнестись строже к нововведенным обычаям, истекавшим из ложной мысли.

Другие посты: перед Рождеством Христа, перед днем Святых Апостолов и перед Успением Богородицы, тоже установлены в первые четыре века. Поклонение Честному Кресту на третьей и четвертой неделе великого поста установлено, как полагают, в восьмом веке, и св. Феодором Студитом была составлена служба в неделю Крестопоклонную.

Мы знаем из истории, что построение обширных и богатых христианских церквей началось преимущественно с четвертого века. Прежде, во времена гонений, христиане собирались на молитву, где могли: в домах, в коих особая комната освящалась для богослужения, в подземельях при гробницах мучеников. Во времена свободные от гонений иногда строились церкви, но они были не многочисленны и опять разрушались во времена гонения. Так было в Никодимии при Диоклитиане. Когда же Константин убедился в истине христианской веры, то он позаботился о том, чтобы были основаны великолепные христианские церкви в Палестине и во всех Восточных его областях, в Риме, и в новой столице. Некоторые языческие храмы были обращены в христианские церкви, но это случалось редко, потому что вообще языческие храмы не соответствовали потребностям христианского богослужения. Они большей частью, были довольно тесны: идолы богов стояли в них, но все действия языческого богослужения происходили вне храмов; так как при служении не было чтения и поучения, то не было и нужды в крытом, обширном пространстве для слушателей, что было необходимо при христианском богослужении. Потребностям христианского богослужения прекрасно соответствовали древние базилики, публичные, торговые и судебные залы, продолговатой, четырехугольной формы, разделенные вдоль на три части двумя рядами колонн, так что среднее пространство между колоннами было вдвое шире боковых пространств. Некоторые базилики в Риме были обращены в христианские храмы; другие храмы были построены по архитектуре базилик, но так, что боковые стороны были короче среднего пространства, что придавало всему зданию форму креста. На восточном конце среднего длинного пространства устраивался алтарь, отделенный решетчатой перегородкой или завесой, с одним престолом; вся та часть внутреннего пространства, где, собственно, происходило богослужение, возвышалась над остальной частью. Вместо плоской крыши стали постепенно строить крыши в форме купола.

Самые древние христианские храмы, обращенные из базилик или построенные по форме базилики, были в Риме: базилика Латеранская, во имя св. Иоанна, которая была подарена Римскому епископу Константином; базилика Ватиканская, во имя св. Петра, построенная Константином на Ватиканской горе, месте, где предание предполагало, что происходила мученическая смерть святого Апостола. Стены христианского храма опирались на остатки цирка Нерона, в котором погибло такое множество христиан; храм св. Петра, построенный Константином, стоял до четырнадцатого века. Затем базилика св. Павла за городом, построенная Феодосием, и св. Maрии Большой, построенная папой Ливерием, – были древнейшими храмами.

Равенна, Аквилегия славились множеством богатых христианских церквей; в Константинополе великолепнейшим храмом был храм св. Софии, Премудрости Божией, построенный Константином и значительно расширенный Констанцием. После пожара, истребившего древний храм, Юстиниан построил новый, превышавший богатством и великолепием все храмы столицы.

Сначала при церквах устраивались особые крещальни. Это были круглые здания, середину которых занимал крещальный бассейн, окруженный рядом колонн, между которыми были завесы. Впоследствии, когда повсеместно распространился обычай крещения младенцев, отдельные крещальни перестали строить. Достаточно было заменить их купелью, которая стояла в самой церкви.

При обширных церквах строились еще иногда помещения для утвари церковной, для церковных одежд, и почти всегда библиотеки; кроме того, были дома для церковнослужителей, приюты для сирот и старцев, школы, странноприимные дома. Кладбище часто находилось тоже внутри двора церковного, обнесенного со всеми включающимися в нем зданиями каменной стеной.

В первых веках, когда христиане подвергались гонению, зов к богослужению происходил, вероятно, через устное возвещение особо посылаемыми вестниками; с четвертого века употреблялось ударение в било деревянное или металлическое, т. е. в доски деревянные или металлические. Не знают, наверное, когда были введены в употребление для этого колокола; первое упоминание об них встречается на Западе, где они и изобретены в VI-м веке; во всеобщее церковное употребление входят они на Западе в VIII-м веке. Думают, что на Востоке утвердился обычай иметь колокола для зова к богослужению не ранее девятого века. Тогда стали строить при церквах и колокольни. В седьмом и восьмом веке встречаем на Западе обычай крещения колоколов, осужденный, впрочем, Западной Церковь: при особенных молитвах их омывали водой, помазывали елеем и, освятив призванием Св. Троицы, давали им имена.

Древние Отцы Церкви упоминают об одном престоле в церкви. Это сохранилось на Востоке, но на Западе с восьмого века уже видим в церквах нисколько престолов. Число их особенно умножилось с тех пор, как введен был странный обычай, мисса тайная, отчасти исходящий из употребления непонятного языка в богослужении. Богослужение на языке Латинском, незнакомом народу, слушалось им без душевного участия; присутствие при богослужении все более и более становилось исполнением только внешней обязанности, возлагаемой духовенством на мирян: некоторые священники, из корыстолюбия, стали внушать Мирянам, что особенно душеспасительно для них, если для каждого лица отслужится литургия; непонятную литургию можно было и не слушать, присутствующие от этого ничего не теряли: и вот вошло в обычай, что на одном престоле, в один и тот же день, или на нескольких престолах в одно и то же время совершалось несколько литургий или мисс. Одну главную совершали громко, другие шепотом. В конце девятого века, когда распространилось мнение о близкой кончине мирa, обычай миссы тайной особенно распространился.

Престолы делались каменные и покрывались золотом и серебром. Для походных церквей, при войсках, при миссионерах, брали вместо престола: на Западе освященные, каменные плиты, на Востоке Антиминс, напрестольную пелену, освященную епископом, и в которой были включены частицы святых мощей.

Мы говорили уже о живописи в первых веках; при отделке новых богатых храмов христианских вошли в употребление мозаичные изображения. Стены храмов украшались изображениями ветхозаветных и новозаветных событий, между тем как в передней части храма ставились изображения Христа, Богородицы, новозаветных Святых.

На Востоке сохранилось доныне одно пение в церкви. На Западе с IX-го века вошли в употребление органы.

Как об обычае, рано распространившемся, упомянем о чтении Псалтири над усопшими. Император Юстиниан уже завел жилище для инокинь, обязанность которых была читать Псалтирь над покойниками. Вообще, почти все обряды, при погребении умерших употребляемые у нас, восходят к глубокой древности. Об употреблении свечей при отпевании упоминают Афанасий Великий, Дионисий, св. Иоанн Златоустый; зажженные свечи означали радость и покой перешедшего от мятежного мирa в вечный покой, и торжество ратоборца и победителя. Употребление колива, вареной пшеницы с медом, имеет символическое значение. Зерно, хранящее в себе зародыш жизни, есть символ нашей уверенности в воскресении наших тел (1Кор.15:37–38). Чин погребения составлен Иоанном Дамаскиным и Феофаном начертанным, которых каноны и стихиры поются. В правилах Апостольских мы видим, что усопший издревле поминался в третий день в память тридневного Воскресения Христова; в девятый день по кончине, в честь девяти чинов Ангельских, дабы душа усопшего была принята в мир Ангельский, блаженный; в сороковой, в память вознесшегося в сороковой день Господа, и по примеру Израильтян, сорок дней оплакивавших смерть Моисея; годовщина совершалась в память самого умершего. На Западе в десятом веке в обители Клюникийской установлен день общего поминовения усопших, когда молили Господа избавить их от чистилищного огня; но понятие о чистилище, как о месте среднем между небом и адом, месте, где согрешившие искупали страданиями свои прегрешение, не было еще ясно выражено и на Западе, как догмат Церкви. Это сделалось позднее.

Мы далеко не указали еще на все обычаи и обряды Церкви, вошедшие в употребление и определившиеся до взятого нами времени: но, кажется, уже указали, откуда ведут свое начало главные из них. Указали мы и на важнейшие отступления Церкви Западной от Апостольской Церкви; некоторые из этих отступлений остались только иной формой обряда, другие же развились до степени догмата и отстаивались как догматы. О состоянии учения христианского нам теперь нечего упоминать: мы касались развития учения в повествовании нашем, во сколько это, как нам кажется, доступно молодым читателям, для которых предназначается труд наш. Если наш рассказ внушит им желание подробнее ознакомиться с событиями истории христианской Церкви, глубже вникнуть в ее учение, то цель наша вполне достигнута.

Теперь нам предстоит рассказать порознь о событиях истории церковной в двух половинах христианского Mирa, которые, как мы уже видели, были глубоко разделены в учении около половины одиннадцатого века, и еще более удалились впоследствии одна от другой: разрыв печальный, породивший много страданий. Будем надеяться, что придет время, когда, по милости Божией, восстановится древнее единство, и разъединенные чада Церкви Христовой вновь соединятся в любви и мире, как истинные ученики Христа.