Руководство для сельских пастырей
1862. Т. 2. № 18–35

Не весте ли, яко храм Божий есте, и Дух Божий живет в вас?

Слово апостола к коринфским христианам (1Кор.3:16)

Смотря на этот храм, в котором мы с вами стоим, вознесем молитвы Господу, в котором ныне же принесена вами бескровная жертва, за наши грехи, – смотря на этот храм, я вспомнил о храме внутреннем, который в нас, вспомнил, что и мы – храм св. Духа. Поэтому, слова Апостола к коринфским христианам повторяю и при обращении к вам, слушатели христиане: не весте ли, яко храм Божий есте... Перестройка нашей церкви навела меня на мысль о внутреннем храме. Для нынешнего праздника нашего скажем о том и другом храме.

Вы видите, что церковь наша хотя и не так давно построена, однако от времени она начала приходить в ветхость: извне, иное дождь повредил, другое ветер пошатнул или сорвал; внутри, пыль покрыла все и помрачила; иное от времени стало казаться старым, – не по вкусу нынешнему. При виде такого упадка храма, у вас родилось желание и усердие поновить храм, чтобы он соответствовал своему назначению – быть домом молитвы, чтоб самая наружность храма напоминала посетителю о величии и красоте здесь присутствующего Бога. Видите сами, храм наш несколько времени поновляется и вот уже некоторыми частями его мы любуемся. Мало того, мы, – нам свойственно, потому что мы свои и свое нас занимает и радует: на наш храм любуются со стороны – прихожане других церквей: хорошее всем приятно! – Перейдем теперь к храму внутреннему – к самим себе. Когда было совершено над вами таинство крещения, тогда Духом Святым мы рождены в новую духовную жизнь (Ин.3:5); мы тогда обновлены, освящены, или, говоря применительно к храму, вновь построены. И Дух Святый, – Сам строитель нашего внутреннего храма – духовной жизни, тогда же благоволил избрать обновленную Им храмину Себе в жилище: сердце христианина есть как бы алтарь или главное место присутствия Духа Святого. Не так давно построен и внутренний наш храм: мой, например, лет 30-ть, ваш – 60-т, ваш – 20-ть и проч., т. е., в минуту крещения во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Куда как красив был внутренний ваш храм, когда Дух Святый обновил его Своим благодатным присутствием! – Образ Божий, помраченный в человеке грехом прародительским, был возобновлен, а душа была живым подобием Творца своего. Однако, не смотря на недавнее устроение внутреннего нашего храма, заглянем в него, все ли в нем исправно, неповрежденно и красиво? Не повредил ли в нем чего ветер лжеучения? Не насела ли суетная пыль на сердце? Не пошатнулся ли основный столп нашего храма – вера? Не оторвался ли якорь нашего спасения – надежда? Уцелела ли кровля нашего храма – любовь? О други мои, страшусь войти в храмину души своей, боюсь заглянуть в нее! Вся она обвешала! всюду в ней пыль и нечистота: образ Божий снова потемнел и обезображен. Куда делась красота храма? Где те святые изображения, которыми Строитель Святый украсил наш внутренний храм? – Где любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание (Гал.5:22)? Куда это все девалось? Зачем и откуда – вместо любви – отвращение; вместо радости – уныние; вместо мира – вражда и мятеж; вместо долготерпения – ропот; вместо благости – жестокость; вместо милосердия – скупость; вместо веры – холодное рассуждение; вместо кротости – гордость; вместо воздержания – плотоугодие? Откуда все это? Враг человека посевает эти плевелы... И обветшала так сильно наша внутренняя храмина! И сердце, вместо того, чтоб быть жилищем Святаго Духа, сделалось вместилищем страстей. От сердца начали исходить злые помышления, прелюбодеяния, убийства, кражи, лихоимства, злоба, коварство, непотребство, завистливое око, богохульство. Все сие зло извнутрь всходит, и оскверняет человека (Мк.7:21, 22, 23). Очевидное дело, братие, и внутренний ваш храм требует поновления, поправки; неприлично быть в таком унижении храму Духа Святаго. И ужели, возобновляя храм внешний, который есть отображение внутреннего, будем равнодушно смотреть на запустение внутреннего храма нашего?... Разумно ли это будет? Когда мы хочем в какой-либо сосуд налить благовонной масти, тогда заботимся о том, чтоб вымыть сосуд, как можно, чище – и не столько снаружи, сколько внутри. Дух Святой всегда хочет жить в нашем внутреннем храме – в сердце. О чистоте сердца и должны мы всего более заботиться. Правда, мы с вами возобновляем свой храм каждогодно – покаянием, которое очищает грехи. Но все как-то худо идет наше дело, – мало успехов! – Поновляемое и очищаемое, скоро, или тотчас опять темнеет и ветшает. О это ведь не внешний храм, который снаружи стоит только поштукатурить, а внутри покрасить красками, – и будет благолепен надолго; нет, внутренний храм не то, что внешний; – он есть самая наша жизнь духовная, – следовательно, пока живем – на всякий час должны поддерживать этот храм – очищать сердце. Чем же? Молитвою, ежечасным покаянием, постоянным деланием добра – только этими средствами можно сохранить чистоту внутреннего храма душевного; – а при малейшей беспечности – тотчас в нем все пустеет и чернеет. Жалко, очень жалко, что у нас ощутительный недостаток в бодрствовании над самими собою, – беспечность крепко обладает нами... Что же делать, спросите? Надо приложить заботы о возобновлении внутреннего нашего храма: всеми силами надо стараться очищать себя от скверны и духа. Не умеем сами сделать этого, – попросим других. – Мы и этого храма каменного не сумели бы сами украсить, – почему и попросили опытных в этом деле людей, и они возобновили стены храма, – видите, как хорошо! – Так и там – в обновлении внутреннего храма, – сами мы мало опытны; но просим же самого Господа, Который сумет возобновить ваши силы, данные Им же; обратимся с усердною просьбою к Его Матери и святым угодникам Его, которые своею жизнью дали нам и план и указали средство, как возобновлять ветхого человека, тлеющего в похотях. Если, по милости Божией, свою внутреннюю храмину мы возобновим, то не только нам самим будет приятно, потому что в душе водворится мир и радость о Духе Святе, но и св. ангелы и св. Божии угодники будут радоваться, смотря на обновленное жилище Духа Святаго: «великая бывает радость на небе, когда и один грешник обратится на путь покаяния». – Ныне особенную молитву принесем Матери Божией пред этою иконою Ея – Корсунскою, и ради праздника¹ Ее будем просить, чтоб Она сама была ходатаицею и строительницею внутреннего храма нашего. Аминь.

Свящ. Василий Никольский

Г. Усмань

В встрече и праздновании светлого праздника Пасхи, у православного нашего простолюдина вообще есть много светлого, отрадного, истинно – христианского, – много такого, что, действительно, невольно заставляет радоваться с ним и за него и людей глубоко понимающих, как должно встречать и проводить христианские праздники. Но и здесь, как во многих других случаях его религиозной жизни, за внешним, по-видимому, чисто-христианским благочестием проглядывает нечто такое, что не мирится с христианским благочестием и даже враждебно ему.

Оставляя в стороне все суеверия, какие проявляются в простонародье во всех концах обширного нашего отечества, остановим наше внимание, для подтверждения нашего положения, на важнейших суевериях, с которым и встречает праздник святыя пасхи простолюдин южнорусских наших губерний².

Ждет не дождется малороссийский простолюдин своего радостного, светлого «великого дня». Но вот и великодная суббота; солнце клонится к западу, приближается ночь пред пасхою. От чего же иному простолюдину не весело и даже страшно? В сумерки убирая свою скотину, он с великим страхом решается пойти в сарай или погреб, дрожит при встрече с кошкою, собакою и старается подобру-по здоровью убраться в избу... Где причина его робости, его суеверного страха? А вот где. Он верит, что черти во всю страстную седмицу страшно злятся и беснуются, вечером же в субботу пред пасхою они бегают, по его мнению, в виде кошек или собак, по улицам и дворам, воют на кладбищах и рыщут вокруг церквей. Черти, прибавляет суеверный, шатаясь около храмов Божиих, чтобы пугать молящихся, не смеют, однако войти в церковь и в те домы, в которых страстною свечою возожжены кресты на дверях и потолках. Поэтому-то, думает он, выходя из дому или из церкви в эту ночь, нужно непременно иметь при себе страстную свечу и, видя бегущую тень, или другое какое-либо приведение, надобно прочитать три раза «да воскреснет Бог и расточатся врази Его...», и – страшное явление исчезнет... Вот наступила уже ночь. Из отдаленных частей прихода мало-помалу начинают собираться прихожане к церкви, редко поодиночке, а чаще довольно большими кружками, с страстными свечами в руках. Но все ли спешат туда с целью – в молитве и бдении встретить величайшее из торжеств христианских? Все ли ведут себя в церкви, при богослужении, как должно? Нет сомнения, что большинство идет в церковь для молитвенного бдения; но есть и такие, которые спешат в церковь не совсем с чистыми побуждениями и целями. Очень многие верят, что ведьмы ночью под светлое воскресенье всеми мерами стараются ухватиться за замок церковной двери и держаться за него; что здесь-то, у дверей может увидеть их всякий, кто имеет кусочек сыра заговенного³. И вот некоторые из суеверов, запасшись мнимо-чудесным сыром, идут именно для того, чтобы стать подле дверей и узнать, сколько в селе ведьм и кто они именно. Верят также, что на заутрени под «велик-день» можно видеть в церкви всех колдунов и даже увидеть всех умерших родных и знакомых. Чтобы увидеть колдуна, должно, говорят, одеться с ног до головы в новое платье и во время пасхальной заутрени стать с первым яйцом курицы на таком месте, откуда можно бы было видеть весь народ и замечать – не стоит ли человек с рогами? «Кто с рогами, тот и колдун, потому что он – окаянный, продал душу диаволу, принял и вид его». Чтобы увидеть душу умерших родных и знакомых, достаточно, по мнению суеверов, с страстною свечою спрятаться как-нибудь в церкви, когда из нее выходят все для крестного хода и запирают двери; по выходе живых, тотчас являются в церковь все умершие в селе когда-либо, и спрятавшийся может видеть их, не будучи сам примечен ими. И вот одни из суеверных смельчаков идут в церковь, чтобы узнать, есть ли колдуны в селе, и кто они именно, другие – чтобы увидать умерших покойников и знать, каковы они с виду. Существует даже такое убеждение у народа, что кто хочет быть вором и удачно промышлять этим запрещенным ремеслом, тот должен во время заутрени украсть у кого-нибудь хоть самую незначительную вещь. Почему не допустить, что могут найтись в деревне и такие негодяи, которые пойдут в церковь в это время именно для этой постыдной цели? Простой народ наш во всей России верит глубоко, что в первый день светлого Воскресения все черти связаны и что их тогда легко видеть всякому желающему, равно как можно видеть и домового. Не станем рассказывать, какие нелепые средства предлагает для этого народное суеверие, и не можем допустить, чтоб нашелся какой-либо несмысленный, который решился бы для ненужного свидания с нечистою силою употреблять какие бы то ни было средства. Достаточно и того, что есть люди, которые верят подобным нелепостям и любят рассказывать о них. С такими нелепыми суевериями и поверьями простолюдин наш идет в храм Божий, на светлое и торжественнейшее богослужение святые пасхи и, страшно подумать, может быть, иной идет даже с дерзким намерением поверить на опыте пред престолом Святейшего свои нечестивые суеверия. Но и то, что сказано, далеко еще не все. В малороссии живет в простонародье убеждение, что ночью под «велик-день» горят клады, т. е., деньги, зарытые в земле, что их можно узнать потому, что на месте, где они зарыты, будет гореть свеча светом белым, если клад состоит из серебра, желтым – если из золота, красным – если из меди. Кто из крестьян не желает сделаться богатым? – И потому охотники попытать счастья в искании кладов всегда были. Эти-то удалые искатели кладов, после целодневного поста (без этого, говорят, ничего не увидишь и клад не дастся в руки), когда добрые христиане спешат в церковь, отправляются на целую ночь искать клада, который, говорят, в эту ночь взять легко, потому что, во время пасхальной заутрени, все черти, обыкновенные хранители кладов, бывают связаны или лежат ничком. Другие, водясь этим же убеждением и веря, что в полночь пасхи наиудобнее достать, так называемый, неразменный рубль, предпринимают безумные поиски для отрытия и завладения этим талисманом. Существует также в народе древнее всеобщее верование, что кто хочет быть искусным, например, музыкантом, сапожником и под., тот должен заниматься своим ремеслом или искусством в то самое время, когда идет в церкви пасхальная заутреня, ничего не боясь, хотя бы ему являлись и привидения. Поэтому-то, вероятно, на людей искусных в каком бы то ни было ремесле и особенно на музыкантов малороссиянин смотрит, как на людей «заправившихся под велик-день⁴. Случается, также слышать рассказы, что пасхальная полночь, когда черти особенно смирны и сговорчивы, есть самое лучшее время для одолжения у них денег, хоть простолюдины замечают сами, что это грешно.

Вот суеверия, с которыми многие из южнорусского простонародья встречают светлый праздник Воскресения Христа Спасителя. Как грязны и бессмысленны эти суеверия и как много в них положительно антихристианского духа и как поэтому они пагубны и не терпимы в христианине, нет нужды доказывать. Грустно и невыразимо больно становится на душе при мысли, что вся эта нечисть живет еще в сознании и жизни нашего православного простонародья. Не понятно, как все эти дикие, грубые, антихристианские суеверия держатся у того самого народа, который так глубоко верит в величие и святость праздника Воскресения Христова, искренно любит и душевно чтит его. Как и чем объяснить это явление противоположных и на первых раз не объяснимых крайностей? Словом, где начало и корень суеверий, содержимых народом в праздник Воскресения, при горячей любви сего же народа к великому дню св. пасхи? По нашему мнению, там же, где корень большинства поверий и суеверных народных обрядов, приуроченных к другим великим праздникам церковным, именно – или в совершенном незнакомстве с историей христианских праздников, или в знакомстве с ними одностороннем, не полном, искаженном суевериями и поверьями давно отжитой старины. Суеверия, приуроченные народом к пасхе, вышли, по нашему мнению, преимущественно из второго источника, именно – из одностороннего, не полного и, в следствие неполноты, восполненного вымыслами знания празднуемого события. Мне случалось слышать о евангельских событиях, воспоминаемых и празднуемых церковью в св. пасху и дни, предшествующие ей, следующую южнорусскую легенду: «Как умерли царь Давид да премудрый Соломон, – на земле совсем перевелись милостивые и правдивые цари. Вот Господь, по милосердию к народу православному, и послал Христа, чтобы Он дал людям евангелие и был царем в Иерусалиме. Христос долго ходил по земле, учил людей, как в Бога веровать, как молиться и как почитать старших..., а чудес-то – чудес сколько творил Он, Господь милосердый!.. Вот после всего этого и пришел Христос в Иерусалим. Люди – добрые сей час вышли на встречу Христу и поставили его царем; но окаянные жиды возненавидели Христа, взяли Его праведного, связали, долго мучили, и в великодную пятницу распяли Его на кресте. Когда Христос после смерти сходил со креста во ад, то сатана сделал для него стул железный с железными ручками, знать для того, чтобы заковать Его на этом стуле. Вот Христос пришел во ад, а сатана и говорит ему: «сядь, Господи, на этом стуле». Христос сел, посидел, и опять встал. «Садись же ты», говорит Господь. Сатана послушался и сел; но железные ручки стула вдруг обхватили его и срослись так, что он не мог уже вырваться оттуда⁵, а Христос забрал тогда грешные души и вывел из ада. Сатана видит, что плохо, – призывает всех своих слуг и велит им распилить железные ручки стула, чтобы вырваться из неволи. День и ночь целый год пилят их все бесы адские, и к концу года уж вот-вот перепилят, а тут в церкви запоют: «Христос воскресе!» и опять срослись те ручки, во ад – та же история целый год и, говорят, будет продолжаться она до страшного суда. Не легче пришлось поплатиться и остальным бесам, прогуливавшимся тогда по земле и творившим пакости людям. Те из них, которые в минуту воскресения Христова были поближе к Иерусалиму, увидевши над гробом Христовым необыкновенный свет, ослепли и пали на землю и не могли встать, пока Христос вознесся на небо; а тех, которые были подальше от места воскресения Христова, ангелы связали железными цепями, в которых они и находятся всю светлую седмицу. С того времени, присовокупил рассказчик, бесы, застигнутые на земле светлым праздником, тоже или слепнут, или бывают связаны в продолжение светлого праздника и так будет с ними во веки вечные по воле Христа Господа. Зато, когда приближается велик-день и особенно накануне его, бесы бывают весьма сердиты, стараются выместить людям, и тогда их особенно нужно бояться, и чтобы повыгнать их из дома или двора, нужно страстною свечою напалить везде кресты».

Трудно не убедиться из этой народной легенды о страдании Иисуса Христа, Его смерти и воскресении, что простой народ о событиях, воспоминаемых церковью в день пасхи и дни ей предшествующие, имеет только односторонние, но по местам совершенно неправильные, а главное – весьма неполные сведения. Имея одни общие, неопределенные понятия о страдании, сошествии во ад и воскресение Иисуса Христа и не довольствуясь такими неполными понятиями о событиях чрезвычайно важных и близких сердцу христианина, простолюдин должен был пополнить их своими, им самим выдуманными, суеверными вымыслами и нелепыми баснями, к которым или примешаны были существовавшие уже в народе верования языческие, или привились новые суеверия – с христианским, но совершенно искаженным, воззрением. Так, с суеверной выдумкой, будто бесы в последние дни страстной седмицы стараются в злости выместить на людях лишение своей свободы в продолжение светлой седмицы, связаны ложные верования в то, будто в означенные дни, беснующиеся черти бегают в виде кошек, собак и зверей по дворам, на кладбищах – на погостах храмов; отсюда – суеверный панический страх крестьянина, отсюда и такие вещи, как страстная свеча и крест, ею напаленный, сделались предметами суеверного чествования. Верование, что с полночи пасхальной все бесы и вся нечистая сила связаны по рукам и ногам, что они бессильны, смирны, что в это время их легко видеть и наилегче надуть, дало начало нелепым поверьям, будто в церкви можно видеть колдуна, ведьму, а во дворе и сараях – черта и домового, будто легко в это время добыть шапку невидимку, неразменный рубль, овладеть кладом и проч., и проч.

Если же таков, как мы указали, корень известных нам пасхальных суеверий простонародных, то не трудно найти и средство, которым нужно пользоваться для искоренения этих вековых, нетерпимых болезней сознания и жизни народной. Средство это есть – по возможности полное и правильное ознакомление нашего простолюдина с евангельской историей страданий, смерти и воскресения Иисуса Христа. Простолюдину нужно указать при этом все, что привнесено в эту историю невежеством и суеверием, показать, что все, привнесенное в эту историю, есть бессмысленная выдумка, не оправдываемая евангельской историей, ни разумом, а главное – внушить, что все подобные суеверия противны христианству и вредны во многих отношениях тем, которые верят им⁶. И мы думаем, что едва ли когда-либо благовременнее и успешнее можно сделать все это, как не в самые же дни св. пасхи, частью и в церковных поучениях, но особенно при посещении священниками домов своих прихожан. У простолюдина, как сам он выражается, в первый день пасхи всегда так светло и легко на душе, так много веры и любви к виновнику торжества – Христу Спасителю! Когда, значит, благовременнее рассказать и объяснить простому народу историю страданий, смерти и воскресения Господа? Душа простолюдина в это время, умягченная любовью к Христу, примет и глубоко усвоит трогательно-умилительную и животворно-радостную историю Его живоносного воскресения с предшествующими и последующими обстоятельствами. Когда приличнее разоблачить нелепые суеверия и поверья, примешанные невежеством к евангельскому благовествованию, показать их бессмыслие и несбыточность, показать, как они грязны и мрачны, как они оскорбительны для воскресшего Господа и пагубны для суеверов, как страшно и грешно несть эти плевелы в душе в храм, где прославляется имя Воскресшего, – когда, как не в самый же праздник пасхи? Известно также, что большею частью тогда, как молодежь сельская первый день праздника проводит в играх и хороводах, люди пожилые сидят дома, и разумнейшие из них объясняют другим, что и как отправлялось в церкви, или рассказывают, как умеют, историю о воскресении, особенно если рассказчик – грамотей. И нужно видеть, с каким вниманием и радостью другие, менее сведущие, слушают тогда каждое слово безыскусного и нередко тоже малосведущего историка! Грешно было бы не воспользоваться таким прекрасным настроением нашего простолюдина и не позаботиться об утолении его жажды религиозных познаний и живо сознаваемого духовного голода. Сельским пастырям весьма благовременно и необходимо с обычаем ходить по домам прихожан с крестом соединить и повествования евангельской истории о воскресении Христовом, для очищения ее от народных суеверных вымыслов.

С. Грушевский

Любимейший друг!.. В письме вашем ко мне, вы, между прочим, говорите: «от чего это такой порядок и такое благочиние в вашей приходской церкви, в навечерие Богоявления? Везде, где мне приходилось бывать в этот день, я встречал большой беспорядок при почерпе святой воды. И в городах, и в селах при этом бывает такая неурядица, такой шум и толкотня, что нельзя без улыбки, или даже без смеха, смотреть на это народное смятение. В иных местах дело доходит даже до драки, при посредстве кувшинов и других сосудов. А у вас дело это совершается совсем иначе. Тихо, чинно, в глубоком молчании и строгом порядке каждый подходит к священной воде и с крестным знамением почерпает оную. От чего это так, кто успел поставить эту необразованную массу в такое должное отношение к церковной святыне?»

Очень рад удовлетворить вашей любознательности, зная, что она происходит не от простого любопытства, а именно от того, что вы интересуетесь религиозною жизнью нашего народа. Скажу вам прежде всего, что замеченный вами факт не есть единственный. Если бы вы побыли у меня долее, вы увидели бы, что такое же благочиние, такое же благоговение и такой же порядок народ соблюдает и в других подобных случаях: при причащении св. таин, при знаменовании освященным елеем на всенощных бдениях в большие праздники, при раздаче вербы в неделю ваий и при других священных церемониях.

Такой порядок и благочиние в церкви заведены у нас не так давно, еще на моих глазах, старанием теперешнего нашего священника о. А. Прежде и у нас бывало не меньше беспорядка, как и в других местах. Бывало, в подобных случаях, толкотня, шум, крик доходит до того, что хоть из церкви бежи. И покойный священник наше о. И. бывало говорит: «что сделаешь, ведь вольница народ. Говоришь, и слушать не хотят. Бранью тоже ничего не возьмешь. Пусть – как хотят. Мое дело – освятить воду, да и убирайся пока сам цел». – Так было у нас годов 20-ть тому назад.

Настоящий наш священник вывел совершенно этот беспорядок и бесчинство. Само собою, это стоило ему немалых трудов. В продолжении нескольких лет он не переставал внушать постоянно, да и теперь внушает прихожанам, как жить по-христиански, по-божьему, «по закону», как выражаются наши мужички, – постоянно объяснял и объясняет им, как вести себя по отношению к священным предметам, как обращаться с ними. Всегда, где бы ни пришлось ему беседовать с народом – в церкви ли – при богослужении, или в домах – при совершении какого-либо таинства, при отпевании молебна, погребения, при обхождении прихода с молитвой, св. водой, на поле – при мольбах об успехах земледелия, – словом везде, где только открывалась возможность всеять доброе семя, никогда он не упускал случая дать доброе назидание своим прихожанам. Таким образом дело вразумления и научения постоянно сопровождает всякую деятельность нашего пастыря в отношении к его детям духовным. Дело это он считает не менее важным и обязательным для себя, как совершение служб церковных и частных треб. Отсюда-то, кажется, у него такая постоянная учительность, проникающая всю его жизнь, всякую его деятельность –в церкви ли, в приходе ли. В богослужении священник наш как-то всегда сам входит в содержание службы: читает и молится, поет и благоговеет; – ни одно слово, ни один как бы звук не проранивается у него без чувства, без мысли. Везде осязательная законность, важность дела, оживляющая сила чувства. Слушая его, невольно увлекаешься содержанием службы и словами служителя Божия, невольно получаешь расположение поступать сообразно с его наставлениями. Самое лицо священника приобретает от того особенную важность. От того все слушают его, все уважают. От того и слово его сильно, действенно и плодотворно. «Если бы наше богослужение выполнять, как следует, – с полным чувством и выразительно, –это одно для нашего народа было бы лучше и действеннее проповеди, обращенной к нему», часто говорит он. Согласно с таким убеждением, он особенно старается, чтоб всякое чиноположение церкви было именно живым органом и славословия Богу, и услаждения и наставления человеку... Таким образом, и помимо прямого учения, он всех нас учит самою службою церковною – вполне смысленным, неуклонным выполнением ее, как именно требуется уставом церкви и благими обычаями христиан. Следствием сего – такие прекрасные плоды, которых вы были случайным свидетелем.

Хотел было на этом кончить свое письмо, но не могу не указать еще на один похвальный обычай, введенный в нашем приходе. Когда священник ходит по приходу с св. крестом, св. водой, или с молитвой: в каждом доме, хозяин дома, прилично одетый, встречает его пред дверьми и, принявши тут от него благословение и мир своему дому, сопровождает его в дом. Чрез это, посещение домов прихожан священником, получает характер чисто христианский. В доме везде стол уже накрыт чистою скатертью, пред св. иконами теплится лампада или свеча и, по возможности, все домашние – дома. И тут нередко, смотря по обстоятельствам, заводится отеческая, пастырская беседа. Каждый малютка подносится к кресту, подводится под благословение; зачастую сам входит в разговор с батюшкой. Дело, по-видимому, незначительное; но это, как нельзя лучше, сближает пастыря с пасомыми. Того отчуждения паствы от пастыря, какое замечается в некоторых приходах, у нас решительно нет. Во многих местах священником пугают даже детей, на встречу с священником смотрят, как на предзнаменование чего-то худого. У нас ни в ком не встретите такого взгляда. Идет батюшка наш по улице: ребятки отовсюду бегут к нему под благословение и даже вступают с ним в беседу. Он иногда оделит их орешками, или чем-нибудь другим, что случится у него в кармане. Из возрастных ни один мужичок не пройдет мимо священника, чтоб не воздать подобающего служителю Божию почтения снятием шапки и приличным поклоном, и, если можно, принимают благословение. Потому что все знают, что с священником часто бывают святые Дары, святый крест и другие священные вещи. Так уже научены и настроены им все. И это отнюдь не есть преследование одной формальности, одной внешней обрядности. Вся обрядность наша имеет в виду действие на внутреннее чувство христианина. Форма, внешность, обряд необходимы для того, чтобы человеку плотскому под видимыми образами передать духовный смысл богослужения. Чувство человека поражается прежде всего внешними чувственными образами, а отсюда уже возносится к сверхчувственному. Зря истину в образах, поучаясь ей образно, христианин неприметно естественным путем доходит к той же истине, к тому же добру и высочайшей красоте, к каким стремятся все люди, все человечество, хоть, может быть, некоторые другими путями. Надеюсь. впрочем, что путь, которым ведет наш пастырь своих прихожан, путь прямый, неуклонно ведущий к предположенной цели – нравственному преспеянию пасомых.

Н. С...

Сельцо П.

Т. г. А. у.

Отцы и матери христианских семейств Ваше внимание хотелось бы мне обратить на жалкое положение ваших детей. Неоднократно и от вас я слышал и сам это вижу, что наш молодой народ час от часу становится избалованнее, падче на дела дурные, богопротивные: похождения нашей молодежи самый мерзкие в безнравственные. Посмотрите, до чего дошло: не успеют дети достигнуть совершеннолетия, и уже принимаются за глупости, за бесчинства, за мерзости; посмотреть – мальчики, от земли не видно, а лезут уже в драку друг с другом, готовы один у другого все волосы на голове вырвать. И не только между собою заводят ссоры в драки, но и посторонним от них проходу нет. Иногда нельзя доброму человеку проехать мимо деревни: забросают палками или камнями, а чаще всего – скверными ругательными словами. Не доброе это дело. Не такие должны быть дети у отцов и матерей – христиан. И что ждет впереди таких детей и их родителей при таком воспитании! Ничего не будет удивительного, если, по достижении ими совершеннолетия и самостоятельности, буйство их не будет ограничиваться нападениями на посторонних, и не один отец и не одна мать вкусят из горькой чаши сыновнего непослушания и самоуправства. А маленькие девушки? Не успеют подняться на ноги, а уже с жадностью бегут на беседки. Горькая доля их ждет! Чему они научатся в этих сборищах, где нескромные игры, бесстыдные песни, а иногда и еще худшее что-нибудь составляют необходимую принадлежность? Маленькие девушки будут сидеть по целым вечерам и смотреть, как юноши и девицы неистовствуют. Незавидная доля ждет в зрелом возрасте их и их отцов, и матерей!..

И как велись в жизнь нашей молодежи эти непотребные сборища С ранней осени и до сенокоса, у холостяков и девиц постоянные сходьбища, песни, неистовый хохот, дурные разговоры. Прекрасно, истинно христианское препровождение времени! Так-то и святятся нами воскресные и праздничные дни После этого удивительно ли, что молодой народ наш совсем потерял стыд: поезжай священник деревнею, иди несколько почтенных стариков тем местом, где сидит богомерзкое сборище молодцов и девиц; будь уверен, не отойдут одни от других, не переменят даже своих неприличных поз. Со стороны – стыд и срам; а наша молодежь лишь посмеивается. Что этого гаже? Разврат из стен выбился на улицу и нагло смотрит на всех и на все. А пьянство? Взрослые холостяки и еще недоростки пьют вино гораздо исправнее пожилых, а пьяные (нередко и трезвые) делают то, что в недавние годы и в ум никому не приходило. Не знаю, до чего дойдет; а и в настоящую пору пройти по селу не безопасно. Попал на артель молодежи хоть человек средних лет, хоть старик, хоть крепкий, хоть хилый: давай его бить, чем и по чему ни попало. За то ведь у нас лихая молодежь без камня, без гири, или без полена и кола не ходит. Чудные дела! Еще осуждают бар, что они, для потехи, зайцев травят. Да и у нас своя охота, охота не за зайцами, а за людьми, которых мы отважно бьем нередко даже до полусмерти.

Придет разгульный юноша домой, и дома у него своя ловля, свои бесчинства: из буяна, каким он был на дороге, из развратника, чем он был на беседе, здесь он становится вором. Отец ключи от амбара плохо не клади, мать муку и лен покруче запирай; а иначе родной сын оберет их почище чужого. И не редкость, что у крестьянина семян не достает, подати заплатить не чем; а от чего? Сын или дочь очень умны; ему трудно копейку в кошелек положить, а на другую – свечку Богоматери поставить; между тем как у его щеголя – внука рубль ни по чем. Почти те же пороки и у девиц: и они исправно обирают отцов и матерей, ловко вино пьют и даже мастерицы скверными словами браниться.

Чего же тут доброго ожидать?.. За то у нас и дошло до того, что девица вздумала за кого замуж, – так выкрала наперед платье у родителей; а потом свернулась, да и пошла к избранному, с которым вместе живет по неделе и больше, невенчанная. Вот тебе и родительское благословение Наши дочери, не как прежде, не нуждаются в благословении, хотя и сказано в священном писании, что «благословение отчее утверждает домы чад, а клятва матерняя разрушает до основания». Потому так хорошо и живется!..

Господи! Даждь ми реки слез, чтобы я мог достойно оплакать ужасное положение своей паствы, которая год от году все ближе и ближе подвигается к совершенному растлению. Господи, Господи! И моя паства не задумала ли быть вторым Содомом в Гоморрою?

Против такого недуга, против смертной болезни молодого поколения хотелось бы предложить какое-нибудь врачевство, если не для того, чтобы исцелить от болезни, по крайней мере хоть для того, чтобы остановить дальнейшее распространение этой заразы духовной.

От чего так дурны, никуда негодны дети? От того, что их худо воспитывают, или лучше совсем не воспитывают. Что в самом деле отцы делают для воспитания своих детей? То же, или почти то же самое, что и звери для своих. Накормить, обуть, одеть ребенка, а после, как он подрастет, научить той работе, которою сами занимаются, – вот и весь круг воспитания! Но для отцов и матерей – людей, к тому же и христиан, как недостаточно воспитывать таким образом детей своих!

Пожалуй, отцы скажут, что они детей своих обучают грамоте, что многие из детей бойко читают по печатному, умеют писать, и написанное разбирать. Не спорю. Да разве в том вся сила обучения ребенка? Ему с детства нужно внушать правила нравственности, правила любви христианской. Но ваши учители и учительницы не в состоянии этого делать. Они сами нетверды в вере, а еще менее способны утвердить в ней других; они скорее приведут детей к расколу.

Чего же доброго ожидать от таких руководителей детей ваших, чего ожидать и от самых детей, вверенных их руководству? Вот разве чего: научатся ваши дети ругать церковь, издеваться над ее уставами и постановлениями, презирать служителей алтаря Господня, т. е., научатся, как удобнее и легче погибнуть навеки, низвергнуться на самое дно ада. А нравы детей, бывших в школе деревенских мастеров и мастериц? Едва ли не хуже детей, которым Бог не привел побывать в этой школе.

Если вы, отцы и матери христианских семейств, желаете добра и себе я своим детям, если хотите избавиться ответа на страшном суд Христовом, за гибель ваших кровных, предоставьте воспитание чад ваших вашему духовному отцу и пастырю, который тверд в вере и проникнут истинною любовью к своей пастве. Он употребит все меры, чтобы напаять юные сердца своих питомцев доброю христианскою нравственностью, чтобы вырвать их из той бездны, куда необходимо они должны низринуться за старшими своими братьями и сестрами, если оставить их воспитание в прежнем виде.

Священник Иоанн Сибирцев

Вологодской епархии

– Сообщенные нам известия, полученные из двух великорусских губерний, представляют две совершенно противоположные картины нравственного состояния прихожан двух приходов. Само собою, нельзя требовать, и нет даже надежды подвести все наши сельские общества под один нравственный уровень, как трудно достигнуть подобного равенства даже в членах одного общества, в лицах одного воспитания. Но при всем том нельзя отрицать и того, что благоразумная заботливость и доброе влияние деятельного пастыря церкви может внушить христианские чувства и дать христианское направление большинству своих прихожан. Постоянная и неизменная ревность по вере и неусыпная заботливость о нравственном преспеянии своих прихожан почтенного о. А. достигли счастливых результатов. Не приписывая безусловно важного значения тем внешним обнаружениям благочиния и христианского поведения, которыми отличаются прихожане о. А., мы, однако же думаем, что в деле нравственного воспитания нашего простолюдина и это составляет значительный шаг. Когда христианин обнаруживает внешнее благоговение к святыне, сохраняет благочиние, и показывает постоянную внимательность при богослужении – в храме и в других местах, то не может быть, чтобы внутренней смысл богослужения, молитв, и вообще всей христианской обстановки не проникал никогда в его душу; тем более, когда благоразумный и заботливый пастырь всеми мерами старается уяснить и привести в сознание своих пасомых внутреннее значение христианских обрядов, таинств, и вообще всего богослужения, и всей внешней обстановки его. Кроме того, мы уверены, что такой ревнитель веры и благочестия, как почтенный о. А., не мог сосредоточить всю свою пастырскую деятельность исключительно на церковной дисциплине, на внешнем благочинии и поведении своей паствы; это значило бы остановиться на средствах, не преследуя цель, которая ими достигается. Без сомнения, забота его простиралась и на внутреннее расположение, на нравственное состояние и развитие своих прихожан. Жаль только, что автор письма о пастырской деятельности о. А. не обратил внимания на эту важную сторону жизни его паствы. Без того, мы не можем утвердительно сказать, достиг ли о. А. и во влиянии на внутреннюю жизнь своих пасомых тех же счастливых результатов, какими сопровождалась его деятельность, направленная на внешнее благочиние и христианскую дисциплину.

Совсем не такую картину рисует пред нами размышление священника Сибирцева о нравственном растлении своих прихожан. Греховная порча так глубоко пустила корни в его приходе, так велась в жизнь его паствы, что разврат публично показывает себя без всякого стыда, не соблюдая даже наружного благоприличия. Но осмелимся ли мы произнести строгий суд над этим бедным пастырем, которому паства причиняет столько горя? Возложим ли всю ответственность за жалкое нравственное состояние его прихожан только на него, приписывая все его беззаботности, нерадению или неумению? Нет, у нас не достанет духу произнести такой решительный и, может быть, не справедливый суд. Такая энергическая, как бы, жалоба, такая заботливость и любовь к своей пастве, такой молитвенный вопль к Богу, какими исполнены чувствования почтенного о. Сибирцева, вовсе не говорят о его нерадении и холодности. Сколько есть приходов, в которых нравственное состояние прихожан ничуть не лучше этого⁷, и которых пастыри однако же молчат и покоются в сладкой нравственной дремоте, нисколько не тревожась нравственным растлением паствы, не представляя себе даже и того, что погибель паствы неизбежно влечет за собою погибель пастыря, если он нисколько не заботится предотвратить ее. Им кажется, что такое состояние удовлетворительно, что паства их может и должна оставаться в этом горестном положении. Жалкая, достойная порицания апатия! Но энергический протест против существующих обычаев, но горькая жалоба о. Сибирцева – показывают, что он не оставался праздным зрителем нравственного расстройства своей паствы, что он не оставлял никаких средств, доступных ему, к прекращению нравственной порчи, так широко разлившейся по его приходу. Нет, мы не бросим камня осуждения в этого достойного пастыря! Сколько есть сторонних обстоятельств, которые часто парализуют самую энергическую, самую ревностную деятельность пастыря церкви! Обстоятельства эти большею частью слагаются из местных условий народного быта⁸, и – значит, обусловливаются самым историческим ходом народа. Но нередко плодотворной деятельности пастыря поставляют непреодолимые препятствия личный произвол, самовластие и чаще всего корыстолюбие некоторых личностей, близко заинтересованных положением и судьбой известного населения и имеющих на него большое влияние⁹. Таким образом, сваливать всю ответственность за подобные печальные явления на одних пастырей было бы величайшею несправедливостью, особенно в тех случаях, когда они, подобно о. Сибирцеву, глубоко проникнуты сознанием своего долга и всякую болезнь, всякое заблуждение своей паствы горячо принимают к сердцу.

Известно, что латинские священники, равно как и немецкие и английские пасторы пользуются почетом среди других сословий, и имеют большое значение во мнении простого народа, между прочим, от того, что они стоят во главе сельского простонародья, заправляют всею жизнью простого народа, деятельно участвуют во всех ее проявлениях. Они нисколько не уступают в деятельности другим сословиям. В иностранном обозрении журнала «Христианское Чтение», между прочим, так говорится об английских пасторах: «это самые деятельные, самые повсеместные распространители цивилизации и знаний по приходам Англии. Прежде всего бесспорно они устроили в большей части приходов школы и управляют ими. Они хлопочут пред богатыми соседями о подписке на основание и поддержание школ; они сами много жертвуют на них – в пропорции далеко не соразмерной с их собственными доходами, и все свои избытки употребляют на это святое дело. Кроме школ дневных, английский клир открыл школы ночные для взрослых мужчин и женщин, занятых днем работами, и в юности не получивших никакого воспитания, которые вследствие этого без ночных школ никогда бы не научились ни читать, ни писать. Во многих ночных школах обучение мальчиков, особенно даровитых, переходит далеко за пределы первоначального воспитания. Многие отрасли естествознания и истории преподаются здесь обстоятельно. Классы пения, столько развивающего человечность в простом народе, также заведены в Англии священниками. В некоторых округах священники вместе с своими друзьями организовались в прочные и постоянные общества, которые в порядке ведут преподавание в ночных школах, и в понятливых учениках лекции их возбуждают живой интерес. За тем сельским же приходским священникам обязаны своим существованием сельские английские библиотеки, в которых прихожане берут на дом книги; число книг в сельских английских библиотеках не редко достигает нескольких сот; это приносит великую пользу умственному в нравственному образованию низших классов... Даже более частные и мелкие обстоятельства жизни английских поселян не остаются вне внимания и заботливости священников. В начале нынешнего столетия образованный человек, входя в комнату английского поселянина, неприятно поражался дурным вкусом картин, развешанных по стенам. Картины большею частью представляли бандитов или убийц, и большею частью это были самые дрянные карикатуры. Благодаря настояниям и внушениям духовенства, в селах английских произошла в течение последних десятилетий замечательная перемена к лучшему в способе украшения комнат. Вместо прежних карикатурных изображений разбойников, теперь на стенах домов поселянских висят хорошие литографические снимки с картин Рафаэля, Микеланджело и других великих живописцев. Но это только побочные занятия в служении английского клира общественному благосостоянию; нечего говорить о проповедях, почти постоянно произносимых английскими священниками в своих приходских церквах, о назидательных частных беседах с прихожанами, о восстановлении ими разрушившихся церквей и других собственно пастырских занятиях. Одно из главных средств, которыми приходской священник в Англии содействует улучшению образования вех классов народа, – это то, что он приводит богатых в соприкосновение с бедными и заинтересовывает первых в пользу последних. Для этого он пользуется сельскими годовыми праздниками, установляет общественные собрания по случаю, например, жатвы и прибегает к другим мерам.

После такого заявления деятельности в деле общественного служения, понятно, почему иностранное духовенство пользуется таким огромным весом среди других сословий и имеет такое большое значение в массе простого народа. Духовные – передовые люди целого низшего класса народа. И наше сельское духовенство может и должно заявить подобного рода деятельность, ко благу пасомого им народа, не по стремлению к преобладанию, а по требованию самих обстоятельств. Наши сельские пастыри, несмотря на все черные краски, какими рисовали их до сих пор в светской литературе, до настоящего времени пользовались уважением простого народа; народ простой любил и уважал их. Но такое отношение сельских пастырей к простому народу на чем опиралось? На том, что служение сельских пастырей доселе не расходилось с требованиями сельского простолюдина. Наш крестьянин до настоящего времени, что хотел видеть в сельском пастыре? Прежде всего он желал находить в нем аккуратного исполнителя нужных ему священных служб и треб; далее, он хотел видеть в нем хорошего управителя и блюстителя порядка в церкви; наконец – опытного руководителя и советника в некоторых трудных обстоятельствах его жизни. Сельский пастырь по возможности удовлетворял этим потребностям и пасомые были довольны. Но теперь, когда у простолюдина нашего пробуждаются новые требования, когда он хочет выйти из прежней колеи своей жизни, – хочет учиться грамоте и письму, жить жизнью всего общества, – теперь он может потребовать от сельского пастыря, как главного своего руководителя, и нового служения себе. Он захочет видеть в пастыре лице, сочувствующее своим пробуждающимся стремлениям, лице помогающее ему, улучшающее средства к достижению его целей. Он захочет видеть в нем живого участника и деятеля во всех своих начинаниях и предприятиях. Претензию на такое именно служение сельского пастыря простолюдин может заявить, потому что до сих пор он имел высокое понятие об этом лице, смотрел на него, как на человека нерядового, стоящего выше его по образованию. С своей стороны пастырь, не желающий врознь жить от жизни своей паствы, сочувствующий благу своих пасомых, не может также не принять к сердцу их интересов и стремлений, клонящихся к истинной их пользе. По самому званию своему – быть всегдашним хранителем и блюстителем вверенной ему паствы, он не может стоять в стороне от современных пробуждающихся движений и направлений в народе. Так, самая история и обстоятельства жизни народной вызывают пастыря на чреду нового служения обществу! От пастыря теперь зависит –откликнуться на этот вызов, заняться с усердием удовлетворением современных требований и упрочить навсегда за собою почетное место среди других сословий и в массе народа.

Судя по тому сочувствию, какое наше сельское духовенство заявило к делу народного образования, по тем заботам, которые оно высказывает по поводу других потребностей народа, мы можем надеяться, что пастыри наши сумеют поставить себя в надлежащее отношение к современным от них требованиям. Мы смеем думать, что наше сельское духовенство выскажет свое усердное внимание ко всем добрым народным начинаниям, как оно высказало его к делу народного образования. Мы хотим, чтобы во всех добрых начинаниях нашего народа, во всех добрых предприятиях его, инициатива принадлежала духовенству, чтобы пастыри наши наперед угадывали, так сказать, все пути, по которым должна направиться жизнь народа. Такого труда, такой деятельности мы хотим со стороны нашего сельского духовенства. И так как в настоящее собственно время решается вопрос, кому быть во главе народного образования, кто может быть истинным руководителем его на поприще развития; то духовенство наше должно принять самое деятельное участие в правильном решении этого вопроса. Мы вполне сознаем, что духовенство наше в настоящую пору не в таком положении, чтобы оно исключительно могло посвятить себя занятиям народным, что на нем, кроме забот по приходу, лежат еще обязанности семейные, заботы хозяйственные; но вопрос об улучшении быта духовенства, о предоставлении ему больших выгод уже поднят в нашей литературе. И нужно думать, что он разрешится в пользу духовенства; а между тем, принятие на себя духовенством новых трудов, новых забот по делу народному может содействовать благоприятнейшему разрешению этого вопроса. Сам народ не захочет, чтобы ревностные его пастыри и руководители были скудно вознаграждены. Для того, чтобы иметь успех в подобного рода деятельности, пастырям нашим полезно было бы знать все лучшие меры, прилагаемые уже, или такие, которые полезно приложить – для того, чтобы дело устроилось хорошо. Мы с своей стороны обращаем внимание пастырей на Братство для поддержки народных школ, образующееся в с-петербургской епархии. Желательно, чтобы подобные братства были устрояемы и в других епархиях. Они были бы полезны не только для поддержания народных школ, но и для поощрения всякого рода деятельности народной. Несколько лиц светских и духовных, братски сочувствующих делу, действуя общими силами, не с большими трудами и пожертвованиями, могут повести дело с успехом. Далее, мы обращаем внимание наших пастырей на предположение г. Беляева¹⁰ о замещении нынешних, не вполне образованных, причетников, кончившими полный семинарский курс, хотя эта мысль еще требует обсуждения и устранения многих препятствий, для приведения ее в дело. Но если бы она осуществилась когда-либо, то пастыри наши, при занятии должностей сельских учителей образованными причетниками, имели бы помощниками себе в образовании народа людей близких к себе не только по самому званию, но и по убеждениям. А это не последняя выгода и для пастырей, особенно же для пасомых. Считаем необходимым пояснить эту мысль. С некоторого времени, у нас начали издавать о разных предметах для чтения крестьян особые книги, о которых трудно сказать, будут ли они существенно полезны для народа. Возьмем для примера книгу, изданную для народного употребления под заглавием «Рассказы о Боге человеке и природе» – чтение для детей дома и в школах. С.-Петерб. 1849 года, и представим о ней суждение, высказанное в «Душеполезном чтении». «Книга не начинается, как надлежало ожидать по заглавию, учением о Боге Творце, о происхождении мира и человека, о данных от Бога человеку способностях, о происхождении от первого человека, по порядку природы, семейства, и потом общества и государства, что было бы и с священными преданием согласно, и для детей в повествовательном виде просто. Напротив того, книга начинается в образе рассказов изложением демократической теории образования человеческого общества, по методу виртембергского педагога Вурста, о общественном договоре Иакова и Иосифа, составленном ими для защиты собственности, по учению Руссо. После краткого рассмотрения подобного содержания всей книги, автор говорит: «чего надлежит ожидать, если крестьяне, по несчастию, поймут и примут теорию, заключенную в этих рассказах? Не приметят ли они, что нынешнее их общество основано не по cей теории, что, например, окружный начальник начальствует над ними не по их договору и выбору¹¹? А ведь надобно сказать, что в настоящую пору не редкость встречать такие промахи в светской народной литературе, которые прямо идут против истин религии, свято признаваемых народом. Так, в шестой книжке журнала «Народное чтение» за 1861 г. вы найдете статью, в которой автор разуверяет простолюдина в вере его насчет существования, каких бы то ни было, нечистых сил. Цель автора разубедить простой народ в поверьях его касательно леших, домовых, ведьм. Конечно, не должно потворствовать заблуждению и предрассудкам народа; но, опровергая одно, не должно посягать на другое, чего не должно опровергать. Разуверьте, например, простолюдина в том, что нет в мире никаких нечистых сил; – в какое отношение вы поставите его к повествованиям евангелия о исцелении многих одержимых нечистыми духами? Далее, как он станет смотреть на таинство крещения, при совершении которого тоже слышит заклинательные молитвы, отречение от диавола и его дел? Как наконец, потерявши веру в существование диавола, народ должен понимать необходимость таинства искупления? Видите ли, какой отсюда широкий выход к своевольному пониманию и других истин религии. И в результате может выйти воспитание не нравственно-религиозное, но антирелигиозное, ведущее не к исправлению и улучшению, а к большему упадку народной жизни. Сельские пастыри могли бы поставить преграду разливу подобных понятий, если бы имели сотрудниками, в деле народного образования, людей, которые получили полное семинарское образование и имеют достаточные и правильные понятия об истинах веры и нравственности христианской, а, следовательно – могут сообщить их безошибочно к разумению простого народа. Желательно, чтобы священники имели таких помощников по крайней мере в тех школах, которые ими же устроены и остаются в их заведывании. В одном из наших журналов эта мысль проводится гораздо далее¹²: «пусть, говорится там, люди одного направления, близко знающие друг друга, соберутся и устроят одну школу, а люди другого направления – другую, – и каждый пусть делает свое дело, не стесняя другого. но и не стесняясь другим... А какая школа более удовлетворит потребностям народным, пусть решит сам народ. Где преподавание будет более соответствовать народным потребностям, туда, конечно, народ и пойдет. И мы уверены, что в тех школах, где закон Божий не будет преподаваться, где напротив под видом искоренения предрассудков будут колебать религиозные и нравственные убеждения народа, в этих школах едва ли будет много посетителей. Да, мы уверены в этом...» Вызов благородный и уверенность основательная, в приложении к воскресным школам для возрастных, о которых и говорится в приведенных выше словах; но было бы не осторожно применить эту меру к обучению детей. По нашему мнению, не безопасно предоставить не сведущему испытание собственным опытом силу лекарств, для удостоверения в том, какое из них вредно, а какое целебно. Многие могут отравиться прежде, нежели дойдут до искомого убеждения путем опыта, не руководимого знанием. Да и о возрастном простолюдьи должно сказать, что, хотя нет сомнения, что наш здравомыслящий православный народ тотчас оставит учителей, в которых заметит дух неправомыслия; но лучше, если бы вера его в истины, проповедуемые христианством, не подвергалась опасному испытанию от духа лести, сомнения и неверия, пока не утвердится надлежащим знанием. И дай Бог, чтобы у нас никогда не дошло до такого раздвоения начал народного просвещения. Нельзя, впрочем, не согласиться с тем, что если бы, в подрыв благонамеренному направлению народного образования, могли у нас возникнуть школы с направлением ложным и вредным для веры и нравственности народа; то долг пастырей церкви – противопоставить таким школам – другие, где учение имело бы твердую опору в непреложных истинах веры Христовой и, следовательно – было бы направлено к истинному благу народному.

(Корреспондентам» Киевского Телеграфа», писавшим об этом предмете)

В 1-м № «Руководства для сельских пастырей» за 1860-й год напечатана небольшая статейка: «Училище для девиц духовного звания при лебединском женском монастыре» в которой, при описании устройства этого нового в киевской епархии заведения, высказано несколько замечаний о необходимости и характере воспитания женщины духовного звания и о программе ее обучения. Статейка эта не имела никаких притязаний на решение каких-либо педагогических вопросов; последние мысли высказаны в ней мимоходом, слегка, и направлены единственно к тому, чтобы вызвать в женщине духовного звания, особенно в жене священника сельского, стремление к более сознательной и плодотворной, для окружающей ее среды, деятельности. Некоторые из периодических изданий, посвященных делу народного образования (например, «Народное Чтение», «Педагогический Вестник») тогда же заявили свое сочувствие к этому требованию от жены сельского священника, именно – «быть истинною матушкою прихода», «принять на себя заботы об училище для крестьянских девиц», «дать совет матери касательно домашнего воспитания детей», действовать на кроткое обращение мужей с женами и под. Но не так посмотрел на нее, в лице своих сотрудников, «Киевский Телеграф»; он восстал против всех положений ее, и – вот уже третей год – все воюет против нее и воюет! Сначала выступил священник киевской епархии В. Антонов (К. Тел. 1860 г. № 54). При чтении статейки нашей, с первых же строк ему стало «больно и грустно», что будто в ней распускаются «невыгодные отзывы о духовенстве, исключительно сельском, а в особенности о женском поле духовного звания». И чтож было болеть и грустить? В статейке нет и тени упрека женщине духовного звания, а напротив – искреннее сочувствие к ее незавидному и нисколько не зависящему от нее положению в обществе, и желание скорейшего выхода из этого положения к более благотворному значению для своей среды. Под гнетом этой импровизированной боли и грусти, смутно глядел о. Антонов потом и на всю статейку; он был неспокоен, и не мог правильно понять дела и даже логично изложить свои мысли. – Затем какой-то г. С. Е. (№ 97-й) насчитал в статейке нашей 8 положений, будто «диаметрально противоположных» современным требованиям педагогии, – пересчитал их, двусмысленно пожалел, что он дотоле был противного им мнения – и только! не счел нужным даже опровергнуть хоть одно из них. Затем еще два раза (уже в 1861 г., не помним – в которых №№) являлся священник Антонов, уже не с болью и грустью, а с каким-то самохвальством и безотчетною желчностью. Далее в №№ 44-м, 46-м, и 92-м, того же года, помещены две статьи, которые, впрочем, теперь признает пустыми и сам «Телеграф». Наконец в 19-м № настоящего года опять является г. С. Е; прежние 8 положений он сводит теперь только к 2-м, и предостерегает вновь открытое в Киеве училище для девиц духовного звания от последования заключенным в них требованиям. Мы не отвечали на все эти статьи: их пустота и задёрство, невероятная безразборчивость «Телеграфа», печатающего, что попало, без всякой определенной мысли, избавляли нас от ответа; мы думали еще, что время покажет правого и виновного. Но время проходит, а обвинения все умножаются, – запутывают дело, выставляют его в ложном виде, из-за статейки клевещут на весь журнал «Руководство для сельских пастырей». Г. С. Е. идет впереди этой оппозиции: сводит мнение других оппонентов, произносит о них приговор, и подает свое мнение, выставляя его требованием современной педагогии; изложение его определеннее и яснее понятий и языка прочих статей. Его-то статьи мы избираем для объяснения пред своими оппонентами.

Все обвинения, изложенные в этих статьях, сводятся к двум: 1) о необходимости и характере училища для девиц духовного звания и 2) об обрядности, как главном предмете в программе обучения их.

В статье нашей ход мыслей о необходимости училища для девиц духовного звания и характере воспитания их, такой. Во всех сословиях обращено внимание на важное значение женщины для нравственного развития общества, а потому и на воспитание ее. Только (это говорилось более двух лет назад) на женщину духовного звания еще не обращали такого внимания; а она, по своему положению, должна быть «представительницею религиозного вкуса, примером супруги и матери – христианки, в частности – жена священника сельского, при всеобщих современных заботах о простом народе, могла бы быть «истинною матушкою прихода, принять на себя заботы об училище для крестьянских девиц, дать совет матери, касательно домашнего воспитания детей, действовать на кроткое обращение мужей с женами и под. Чтобы она соответствовала такому требованию, нужно дать ей воспитание, основанное на началах религиозно-народных. Но светские пансионы не дают такого воспитания; училища, временно открываемые по деревням захожими и бедными гувернантками, не имеют в себе ничего воспитательного; притом же, те и другие для большей части священников недоступны по материальным их средствам. Итак, нужно бы устроить училище, которое и давало бы воспитание религиозно-народное, и доступно было бы для дочерей всех священников. – Г. С. Е. выводит отсюда, что требуем «особых закрытых училищ дли девиц духовного звания», что мы проповедуем кастичность, разъединение с обществом. Какова логика! Есть ли у нас какое-нибудь понятие о сословном разъединении, кастичности, и есть ли хоть намек на закрытость? Мы желали, чтобы училище для девиц духовного звания было не таким, как пансионы и деревенские школки – на основании не сословности¹³, а несостоятельности этих пансионов и школ в отношении к идее воспитания, – эту идею выводили из ближайшего, наглядного для женщины духовного звания факта, именно – внешнего положения ее, но не делали ее исключительною, свойственною одному кругу духовному, не отрицали ее необходимости для других кругов. Вся беда для этого господина произошла от того, что мысли свои о воспитании мы высказали бегло, мимоходом, не развили по всем пунктам, так хоть в рот клади (потому что не они были главным предметом статьи), а самому сообразить было трудновато. Проследим свои и его мысли по порядку.

Мы говорили, что женщина, «соединенная неразрывною связью с учителями и представителями религии, назначенная быть в обществе примером супруги и матери-христианки, представительницею религиозного вкуса, боится этого высокого призвания...» Г. С. Е. замечает на это, что «ни потребности, ни назначение девиц (не девиц, впрочем, говорится у нас, а – жены священника) духовного звания нисколько не отличаются от потребностей и назначения девиц всех других званий», и что «жена священника, как и всякая другая жена не есть особа духовная»... К чему это замечание? Духовная ли она особа, или нет, различаются ли ее потребности и назначение от потребностей и назначения других женщин или нет, речь у нас вовсе не об этом. Мы не разграничиваем здесь обязанностей женщины духовного звания от обязанностей других женщин, не выделяем ее из общества, не говорим другим женщинам, что быть примером супруги и матери-христианки – не их назначение, не их дело, а дело одной жены священника; мы хочем только в положении жены указать ей сильнейшее побуждение быть примером супруги и матери-христианки, представительницею религиозного вкуса. Если вы хотели знать отсюда наше мнение о потребностях жены священника в отношении к потребностям других женщин, то должны были перефразировать наши слова так: «всякая женщина, но преимущественно жена священника должна быть такою-то и такою. Что же, мы не правы в этом? Приглядитесь просто, без предубеждения, к жизни – не к той идеальной, возможной жизни, где каждое лицо и каждое семейство находит все разумные определения для себя в собственном сознании, не ищет примера, не увлекается подражанием, потому что до такой жизни далеко еще нашему обществу, – и не к той жизни либеральной, которая заявляет себя только безусловным отрицанием всякой нормы и системы, всего положительного, и хочет существовать на всей своей дикой и необузданной воле, – а к той, которая течет вокруг нас, проникает несравненное большинство нашего общества, которая требует для себя нравственных примеров внешней деятельной поддержки и руководства, – и скажите, где ей естественнее всего искать примера христианских семейных отношений, как не в семействе того, кто поставлен учителем и представителем религии, то есть – в семействе священника? Так бывает во всех почти наших приходах: каждый христианский обычай в семействе священника, каждое религиозное дело, порядок домашний, взаимные отношения супругов и детей, а также прислуги, сильно влияют на семейства прихожан, будучи усвоиваемы гораздо скорее, нежели пример другого семейства. И обратно: где прежде всего семейства прихожан ищут поверки, уяснения и руководства в своих домашних религиозных делах, как не в семействе священника? В городах, где население разнородно, переменчиво, это еще не так заметно; но в деревнях (а преимущественно к жене сельского священника мы и обращали свои требования) такое значение семейства священника должно признать безусловно; – здесь образца лучших семейных отношений прихожане ищут единственно в доме священника. Должно ли, по-вашему, священническое семейство отвечать на эти требования и ожидания прихода, или нет? Если – да, то отсюда-то и вытекает для жены священника назначение – преимущественно пред другими женщинами быть супругою и матерью-христианкой, представительницею религиозного вкуса. Очевидно, что такое значение дает ей не сословность, а сама жизнь, как она заявляет себя на наших глазах; оно ведет не к разъединению с обществом, а напротив к внутреннейшему единству с ним. – Вы не хотите пустить вперед жену священника в развитии христиански-семейных отношений? Почему же? Не думаем, чтобы в вас говорил эгоизм. Не странно требовать от кого бы то ни было, чтобы в нравственном христианском развитии он шел вперед всех, но слишком странно и дико не допускать до этого, заставлять идти позади всех. Быть может, вы хотели сказать своим замечанием, что и всякая другая жена должна жить так, чтобы быть примером супруги и матери-христианки, а не одна только жена священника? Если так, то и прекрасно; у нас нет и намека на отрицание такого требования, а напротив, мы совершенно согласны с этим: пусть каждая жена старается быть примером христиански-семейных отношений, представительницею религиозного вкуса. Будем заявлять это желание каждый в своем круге, – вы, положим, в дворянстве, мы – в духовенстве, будем представлять общие и частные побуждения к этому. С своей стороны, мы заявили такие побуждения для жены священника.

Для жены священника сельского мы представили побуждения к воспитанию в началах религиозно-народных, в современных нравственных потребностях деревни. Выпишем наши слова об этом: ... «В селах, в семейной жизни священника прихожане стараются видеть образец лучшей жизни во всех отношениях, и здесь, поэтому, жена священника могла бы иметь важное значение. При наступающем (говорилось 2 года назад) улучшении быта крестьян, когда по деревням станут умножаться, например, училища для девиц, кому ближе всего в приходе принять на себя заботы о таком училище, как не жене священника? Кому удобнее, как не жене священника, дать совет матери касательно домашнего воспитания детей, действовать на кроткое обращение мужей с женами, позаботиться о сироте, калеке, утешить несчастную вдову и проч.» ... Г. С. Е. и в этом с нами, как выражается он, «диаметрально противоположного мнения»; но, оставляя в стороне все другие предметы, он останавливается только на училище, и говорит, «что жена священника, как и всякая другая жена, имеющая свое семейство и хозяйство, не имеет никакой возможности заниматься школою и обучением народа (точнее бы: крестьянских девиц), и что забота об этом никак не может относиться ближе всего к ней именно, а не к кому-либо другому». Не имеет никакой возможности и всякая другая жена... А где же нашли эту возможность дамы, по всем почти городам открывшие воскресные женские школы? А ведь они имеют же свое хозяйство и семейство. Где берут возможность дамы, составляющие многие благотворительные общества, например – дамское московское общество для распространения полезных и дешевых книг в народе, общество для пособия бедным в Киеве и проч., и проч.? Неужели хозяйство и семейство всецело должны поглощать личность женщины, и запрещают ей всякое служение обществу (не подумайте – юридически, в чинах)? Г. С. Е. хочет возвратить для женщины времена Домостроя, ограничивавшего все значение жены единственно хозяйством и семейством: «подобает поучити мужем жен своих... Восстав от ложа своего, предочистив себе и молебная совершив женам и девкам (т. е. женской прислуге) дело указати дневное, всякому рукоделию, что работы: дневная ества варити, и которым хлебы печи: ситные и решетные; и сама б знала как мука сеяти, как квашня притворити и замесити, и хлебы валяти в печи, и квасные и бухоны, и вспеклися, а колачи и пироги такоже; а еству мясную и рыбную, и всякие пироги, и всякие блины, и всякие каши и кисели, и всякие приспехи печи и варити, все бы сама государыня умела; велети пирогов зьделати: в скоромные дни скоромною начинкою, какая лучится; а в посные дни с кашею, или с горохом, или с соком, или репа, или грибы, или рижики, или капуста... То государыня домовная. А сама бы государыня отнюдь никакоже никоторыми делами, опрично немощи, без дела не была. Муж ли придет, гостья обычная ли придет, всегда б над рукодельем сидела сама; то ей честь и слава, а мужу похвала». Однако ж и тогда еще русская женщина прорывалась из этого затворничества в общество и служила ему, иногда весьма благотворно. Сам составитель Домостроя, священник Сильвестр бессознательно изменяет своему идеалу женщины, когда, в письме к сыну своему, ставит образцом женщины его мать, которая не стеснялась своею затворою. «А мати твоя многие девицы и вдовы пустошные и убогие воспитала в добре наказании, изучила рукоделию и всякому домашнему обиходу и, наделив, замуж давала; а мужеский пол поженили у добрых людей. И все те дал Бог, свободны, своими добрыми домами живут; многи во священническом и во дьяконском чину, и в дьяцех и в подьячих, и во всяких чинах. Они рукодельничают всякими промыслами...» Вот как вела себя в своем кружке жена священника Сильвестра! Подобным образом может и должна служить обществу, в своем круге, и всякая другая жена. А женщина деревенская – образованная, чем удобнее может служить обществу, как не нравственным пособием деревне? Теперь, как никогда более, простой народ заявляет нужду в нравственном руководстве и образовании, и тот, кто чем-нибудь связан с народом, мало-мальски образованная личность, какого бы звания она ни была, идет против коренных требований общественного блага, если отказывается служить ему, чем и как может. – «Не имеет никакой возможности заниматься школою и обучением народа жена сельского священника» ... На это мы заметим г-ну С. Е., что в киевской епархии существуют уже крестьянские женские школы, в которых занимаются обучением исключительно жёны и дочери священников... «Забота об этом (обучение крест. девиц) никак не может относиться ближе всего к ней именно (жен сельского священника), а не к кому-либо другому». Почему же? Неужели и здесь говорит в вас эгоизм? Если же вы хотите сказать, что и ко всякой образованной женщине деревенской равно должно быть близко дело обучения крестьянских девочек, то – опять – прекрасно Как, бы успешно пошло у нас дело образования женской половины народа, если бы каждая деревенская женщина думала о себе так Предположите, что в деревне живут семейства помещика, управляющего и священника; женская половина каждого из этих семейств, равно считает близким к себе народное обучение, и все вместе деятельно принимаются за него... Но это – мечта Совсем не то выходит на деле. От чего это, как только заговорило общественное мнение о необходимости обучения простого народа, люди, знакомые с бытом русской деревни, сразу обратились за этим к сельскому духовенству, возбуждали его к этому, настаивали? Между тем, к кому бы, кажется, обратиться за этими услугами народу, как не к дворянству, которое столько веков пользовалось потовым трудом народа? Предвидим ваш ответ, часто повторяемый теперь в светской литературе: «духовенству приказали, оно безответно...» Но где же вы видели, чтобы долг, обязанность не требовали для себя внешнего возбуждения, приказа, особенно, если этот долг возникает вновь, для огромной массы, заключающей в себе бесчисленные степени сознания и требует скорого исполнения? Вот вам пример. Положим, вы помещик; имение у вас родовое, или благоприобретенное, добытое долгим коптением на какой-нибудь выгодной службе. Живете вы в своих хоромах, да работаете крестьянами, и не думая о том, каким образом совершилось на Руси закрепление стольких миллионов народа, и есть ли в вашем праве над крестьянами принцип чистой человечности. Но вот, вдруг общественное мнение в России и в Европе заговорило о необходимости освобождения русских крестьян. Что, освободили ль бы вы своих благоприобретенных крестьян по одному только резону общественного мнения? Бог знает! По крайней мере, без решительных мер правительства, длившихся почти пять лет, не обошлось это дело. А кажется, что выше для образованного гражданина, человечнее свободы гражданской, прав каждой личности? А кажется, кто единственно мог и должен был дать свободу крестьянам, как не дворянство! Видно и самый ясный и возвышеннейший долг, нигде не может обойтись без внешнего, настоятельного возбуждения!.. Подобное нечто и в распоряжении о школах крестьянских. Минуя сравнения этих примеров, очевидные для каждого, заметим вывод: значит, первоначальное обучение простого народа составляет ближайший и необходимейший долг духовенства, если к нему так настойчиво обратились практические умы. Кроме духовенства, в деревнях из образованных классов живет только дворянство; – если бы ему предоставлено было обучение народа, многие ли деревни теперь имели бы крестьянские школы? Мы не говорим уже о западных и юго-западных губерниях, где дворянство, по современным своим национальным интересам, почти враждебно народу; не говорим и о таких школах, какая открыта гр. Толстым в его имении – Ясной Поляне (тульской губ.), – это школа единственная в помещичьих имениях. Много ли школ хоть таких, в которых какой-нибудь барский сынок, соскучивший в деревне, от нечего делать. зазовет к себе нескольких крестьянских мальчиков, убьет с ними неделю и даже месяц, и из тщеславия шлет потом в какую-нибудь газету громкое известие о своей школе! – Много ли у нас помещиков, которые, по каким бы то ни было побуждениям, занимались бы обучением народа грамоте? Правда, есть у нас господа, которые выступают в разных экономических журналах с громкими статьями об улучшениях в народном быту, пишут замашистые проекты народного образования и образцовых школ для народа, жалуются на равнодушие своих собратьев к этому делу; но сомнительно еще, есть ли в их собственных имениях школы для народа, и, если есть, принимают ли они сами участие в обучении простолюдья. Значительное же большинство дворянства просто и не думает о крестьянских школах. В 46-м № Соврем. Летописи Р. В. 1861 г., корреспондент «С Юга» говорит, например, что в екатеринославской губернии есть семейства помещиков, в которых считается до 12-ти взрослых дочерей, а между тем в маленькой деревушке такого семейства нет и помину о школе. Говоря все это, мы вовсе не хотим заподозрить дворянство в несочувствии к народу и в частности к его образованию; мы только говорим, что оно, по нынешним своим обстоятельствам, по хлопотливому для него переходному времени, не может взяться за образование народа. Остается, значит, в деревнях только один круг, способный к обучению народа, и притом свободный от всех современных обстоятельств дворянства, – это духовенство. Итак, кому же, по нынешним обстоятельствам, ближе всего заняться школою и обучением народа, как не духовенству? А если этот долг лежит на нем, то почему же вы исключаете из него женскую половину? Почему бы обучение крестьянских девочек «не ближе всего к ней именно, а не к кому-либо другому»? –Еще: к кому простой народ доверчивее, откровеннее, ближе, – к духовенству ли, ведающемуся с ним в самых задушевных интересах, тесно связанному с ним по всем занятиям, обычаям, хозяйству, всему домашнему строю и душевному складу, или к дворянству, строго замкнутому пред мужиком в своем особом благородном кружке, резко отличающемуся от него своим домашним строем, началами своей жизни? А первоначальная школа, особенно в среде низших крестьян, до сих пор не знавшей ее, и требует именно этой внутренней, непритворной и наглядной для народа близости учащего к учащемуся. Народ успел нажить большие предубеждения против своих помещиков; он постоянно при них как будто чего-то боится, неохотно встречается даже с ними, тогда как с священником он себе запросто, как с своим человеком, различающимся от него только степенью сознания и понимания дела. В этих отношениях нет различия между мужескою и женскою половиною: народ так же недоверчив к помещицам, как и к помещикам, и так же близок к жене священника, как и к самому священнику. Было бы, поэтому, крайнею несправедливостью, если бы духовенство, как в мужеской, так и в женской половине, не воспользовалось таким значением своим, и совершенно неправ г. С. Е., утверждая, что дело обучения крестьянских девочек никак не ближе к жене священника, чем к кому-либо другому. Не сословность налагает на нее эту обязанность, а жизнь, окружающая ее, современные обстоятельства и потребности деревни.

Представив такое положение жены священника, мы требовали для нее воспитания религиозно-народного, не находили такого воспитания в нынешних светских пансионах, и желали видеть для девиц духовного звания новое училище, основанное на началах религиозно-народных. Г. С. Е. замечает на это: «а мы были доселе диаметрально противоположного мнения, – мы думали, что религиозные познания одинаково необходимы как для девицы духовного звания, так и для всякой другой, – что религиозное обучение существует и теперь во всех учебных заведениях... Выходит, что мы жестоко ошибались». Но как определения обязанностей жены священника мы искали не в сословности ее, и не прикрепляли этих обязанностей единственно к ней, а только желали видеть ее впереди других жен в этом отношении, так и здесь религиозно-народного обучения мы требуем вовсе не на основании сословности, и вовсе не делаем его привилегией только девиц духовного звания. Мы говорили об обязанностях жены священника, вовсе не сличая их с обязанностями других женщин; так и об училище говорим, вовсе не делая параллели с другими училищами. Откуда же вы можете знать, как думаем мы о других училищах женских? Откуда вы добываете, что мы не считаем для всех других девиц религиозных познаний необходимыми и не видим религиозного обучения во всех учебных заведениях? «Выходит» и в самом деле, «что вы во всем жестоко ошибаетесь». Мы говорили о пансионах, не касаясь других учебных заведений, и говорили о религиозно-народном воспитании, а не о религиозном обучении, и не видели его в строгом смысле в «пансионах благородных девиц». С тех пор много воды уплыло: повсюдные толки об их закрытости, мишуре, отрешенности от прямых требований жизни к легкому и приятному препровождению времени и к наружной дрессировке, значительно ослабили в них этот характер, и дали им больше свободы, больше жизни и смысла. А все-таки, говоря правду, в них нет еще воспитания религиозно-народного. В них преподают закон Божий, утром и вечером читают молитвы, ходят к литургии, и только! Все это превращается там в форму, потому что смысл и дух религиозный условливается и всецело подчиняется, как и другие науки, иной, царящей в них науке, – незримой, без имени и системы, без сознания и свободы, – наружной выдержке. Мы предлагаем устроить такое училище, в котором бы не эта наука царила над всем воспитанием, а наука о религии, – проникала бы все другие науки, направляя их к высочайшей истине, и, оживляя духом свободы, сообщала бы всему строю воспитания характер христианский. – При этом требовали мы и народности в воспитании. Что ни говорите, а «пансионы благородных девиц» воспитывают не для общей жизни, а для известного кружка, определяемого этою надписью на них; воспитанница не выносит из них той душевной силы, прямоты и простоты, с которыми можно ужиться в каждом кружке народа, скоро понять его и служить ему. Вы не знаете, а мы хорошо знаем, как часто горюют, например, отцы-священники о своих дочерях-пансионерках: пансионерка дичится всего круга деревенского, и ни с чем здесь не хочет мириться; семинарист, уездный чиновник, служащий на заводе, в экономии и под. – все не тот, образ которого сложился для нее в пансионе, – не городом, не вечерами, не светскостью веет от них, хоть они честны, добры и с познаниями. Не очевидно ли, что пансионы воспитывают для кружка, а не для общества, народа? Мы желали, чтобы училище для девиц духовного звания чуждо было этого сильного недостатка, и давало бы им такое воспитание, в котором не частные свойства какого-нибудь кружка, например – так называемого светского, или же хоть и «благородного» в известном смысле, а то, что есть общего во всех классах народа, что объединяет их и равно уважительно во всех их, – честность, неподдельная правда, прямота, искренность и под., были главными задачами, – воспитание, в котором девица не дичилась бы в каждом круге, уважала бы прежде всего добро и правду, в каком бы костюме они не пришли к ней, – в костюме ли семинариста, или уездного чиновника, служащего по разным делам и проч., и проч. – После этого, что значит направленные против наших мыслей об училище для девиц духовного звания выражения: «зачем разъединяться» и под.? Разъединяет ли такая система воспитания с обществом, или, напротив, внутренне объединяет с ним? Разве учреждение нового училища есть признак разъединения с обществом? Вот вам пример. До 1859-го и даже 60-го года спокойно господствовали в женском воспитании институты и пансионы; вдруг являются педагоги, недовольные ими, и открывают женские гимназии на началах, отличных от начал этих благородных заведений. Что же, и это – разъединение, кастичность? Не из того ли выводите вы такое заключение, что мы предлагаем эту идею воспитания «для девиц духовного звания»? Да поймете ли вы, наконец, что статья наша имела в виду круг духовный только потому, что он ближе к нам, знакомее, что он первее всего у нас на глазах, а не потому, что ему одному, как бы, нужно воспитание народно-религиозное, а другим кругам не нужно? Положим, в вашем семействе кто-либо болен: вы приглашаете для него доктора, лечите его; все внимание ваше обращено на больного. Но вот кто-нибудь замечает вам: «а разве другим больным не нужно лечение? Притом же, есть больницы, где лечат больных; зачем же вы отделяетесь от других?» ... Что бы вы ответили такому господину? Нужно иметь большое терпение и хладнокровие, чтобы отвечать хоть что-нибудь на такое пустое замечание... «Для чего – наивно говорит свящ. Антонов – хвалиться, что наше лучше, и что́ мы изобретаем, то именно надежно и хорошо?» Трудно и обнять вкоротке всю пошлость этого замечания. 1) Кто же хвалится? 2) Кто говорит, что это наше, а в не чье-нибудь другое, не всех? 3) Кто же говорит, что, то только хорошо, что мы изобретаем? и проч. Далее: все что учреждается на свете, все зачиналось сперва от кого-нибудь – двух, трех, или же в каком-нибудь одном кружке, который оповестил об этом другие кружки, и, нашедши средства, осуществил свою мысль в учреждении, и это учреждение, нашедши потом сочувствие в обществе, принято всеми. Но идут годы, и эти учреждения оказываются недостаточными, – опять двое-трое людей или кружок приходит к мысли устроить это дело иначе... Неужели, поэтому, в основе всех учреждений лежат эгоизм, хвастовство? «А нам кажется, что лучше всего то, с чем все согласны, что все одобряют, и что все хвалят», заключает Антонов, и повторяет г. С. Е., вполне сочувствующий к предыдущей его фразе. Но такое эльдорадо существует только в вашем воображении, а в современном русском мире, к сожалению, нет ни одного учреждения, которое все хвалили бы, все одобряли бы; всюду ломка, перестройка, искание новых, лучших начал. Женские гимназии едва явились, и что-то не подвигаются вперед; институты в настоящем году имеют быть преобразовываемы, но и это грядущее преобразование их для многих педагогов далеко неудовлетворительно; «пансионы благородных девиц» всматриваются, куда поворотят «институты благородных девиц»; Смольный институт сначала спустился было только к статским, а теперь (в конце прошлого года) снизошел даже до надворных, а общественное мнение недовольно и этим его снисхождением, и хочет, чтобы он отворился и для губернских и для всех безчиновных – и проч., и проч. Почему же, при этой всеобщей перестройке женских учебных заведений, не заявить своих мнений о воспитании и кругу духовному?

Теперь перейдем к другому пункту обвинения. В программе обучения в предположенном училище, главным предметом поставили мы церковную обрядность. Г С. Е. и здесь «диаметрально противоположного мнения», и говорит, что «в обучении религиозном должно быть главным дух религии, а не обрядность. Замечание это извиняется в авторе недоразумением его в рассуждении церковной обрядности. Если бы вас спросили: что нужно делать, дабы узнать дух народа, или одного человека? Вы отвечали бы: нужно изучать образ жизни его, – занятия, обычаи, порядки, наклонности, все поведение его. Обратно: что делает занимающийся историей, изучая образ жизни того или другого народа, разные учреждения его, обычаи, порядки, законы и проч.? Забавляется, упражняет память? Нет, он ищет духа народного, жизни, характер народа. Если бы вам сказали: чтобы узнать народ, нужно изучать образ жизни его, а вы заметили бы: нет, нужно изучать дух его, – какой толк был бы в вашем замечании? То же самое и здесь: чтобы узнать жизнь религиозную, нужно изучать образ этой жизни, выражаемый в заповедуемый христианам церковью, как единственною хранительницею и представительницею религии, т. е. ее установления, обычаи, правила, уставы, службы, все ее поведение, словом – ее обрядность. Обрядность представляет жизнь церковную, как она есть, во всей ее полноте и цельности, объединяет в себе и дает жизнь, дух, направление и догмату, и морали, – последние имеют к ней такое же отношение, какое имеют наука и законодательство ко всему образу жизни народа, будучи сами частным явлением ее. И простой, здравый разум с первого взгляда заметит, что церковная обрядность не есть только форма, механизм, простая смена разных действий, а напротив – полная и определенная система, в которую входят все явления и требования христианской жизни. Анализируя разные обряды, службы, и частные действия, и правила, он найдет в них и всю догматику, и целую систему нравственности, и целую историю внутренней жизни христианина, и полную картину действий божественных в отношении к миру, найдет ответ на каждый запрос душевный, и руководство для каждого состояния душевного. Нисходя к последним основаниям этой разнородной среды, он заметит в ней силу, дающую всему строю богослужебному мысль, единство, возбуждение, направление, характер. Эта сила есть дух религии, а вся совокупность обрядовых действий есть непосредственное выражение его, и помимо этих действий нельзя уловить его. Можно ли после этого сказать, что нужно изучать дух религии, а не церковную обрядность? Мы уже не говорим о таинствах церкви и о бескровной жертве; вне обрядов они недоступны человеку; божественная сила сообщается только посредством их. В религиозном воспитании женщины мы поставили на первом плане обрядность, потому что не специалисту науки, тем более богословия, имеющему в виду жизнь, как она есть в своей обыденности, цельности и полноте и в своей непосредственности, каково и есть положение женщины, этот путь несравненно удобнее в изучении религии, чем путь догматики или катехизиса и нравственного богословия, – этот путь гораздо жизненнее, занимательнее и легче для нее. Обрядность прямо приводит к изучению религиозной жизни; из нее воспитанница узнает и догматы религии, и нравственные начала, и правила поведения в различных случаях жизни и в различных душевных состояниях, и притом не в отвлеченных только представлениях, но в полном применении к жизни, в живом их взаимодействии между собою. Что мы именно так понимали в прежней статье это дело, показывают слова наши... «Излагать церковную обрядность, раскрывая мысль и глубокое значение богослужебных обрядов... Эта видимая сторона религии, дающая возможность нашей вере с чувством соприкасаться с предметами ее, дышащая вечною любовью и миром, вполне соответствует и удовлетворяет натуре женщины, требующей в семействе и обществе взаимной неизменной преданности, нежности, и любви». Почему г. С. Е. опустил из виду эти выражения? Но, кажется, он не опустил их, а только не понимает их значения. «До настоящего времени – говорит он – во всех слоях нашей народной жизни обрядность или форма (значит, то и другое у него тождественно?) преобладает во всех родах и видах в значительной степени, до того что исполнение внешних форм и обрядов (?) религии в большей части народа только и известно, и почитается достаточным». – Автор, очевидно, сбивается на исполнение обрядности. Но как же не взять себе в толк, что исполнение тем или другим человеком обрядности, и самая обрядность существуют отдельно, независимо одно от другого, и что об одном нельзя судить по-другому? У него, действительно, нет этого различия: что видит он в исполнении обряда (купцом, крестьянином, чиновником), то признает за смысл и значение самого обряда. «Мы спешим оговориться – продолжает он – что не имеем в виду никакой мысли против обрядности, совершенно необходимой во многих () случаях, но полагаем достаточным поставить эту обрядность по крайней мере на втором плане». Вот как он поправился! Но если вы считаете обрядность одною формою, т. е., упражнением только лба, колен, спины, различными механическими движениями, то для чего бы вы считали ее необходимою во многих случаях? Для чего хоть и на второй, даже и на последний план в таком случае ставить ее в воспитании женщины? Для того, чтобы она умела подать кадильницу диакону, вовремя свечу зажечь в церкви, петь, читать на клиросе и под.? Видите ли, как несостоятельна и ваша оговорка.

Мы кончили свои объяснения. Читатель видит, что нам приходилось проходить с нашими оппонентами, так сказать, азбуку того дела, за которое так ретиво взялись они. Мы не касаемся других их выходок и замечаний, чтоб не тратить попусту слов. Что сказать, например, об этом притязании г. С. Е. на какой-то безусловный авторитет, по которому он отделывается только афоризмами: скажет свое мнение, и не считает нужным хоть чем-нибудь подпереть его, из чего-нибудь вывесть его и объяснить? – Что сказать и об этой заносчивости, с которою он относится к «Руководству для сельских пастырей», осуждая его безусловно и голословно, и предупреждая священников и киевское училище для девиц духовного звания не следовать его понятиям? Не говорим уже о священнике Антонове, который свои педагогические познания доказывает тем, что имеет скуфью, который, защищая в жене священника неграмотность, говорит, что ей «совершенно некогда быть примером доброй жизни и христианских правил, или о свящ. Ницкевиче, который, настрочивши совершенно невинную статейку, не относящуюся притом к делу, говорит в заключении, что он со страхом подписывает свою фамилию под своею статьёю. Но не можем умолчать о том, что «Киевский Телеграф», печатая целую фалангу статей против нашей статьи, в знак, конечно, полного своего согласия с ними, в то же время (в прошлом году) напечатал и эту самую нашу статью от слова до слова, не снабдив ее никаким примечанием, даже не потрудившись означить, кому она принадлежит, и откуда взята¹⁴.

Е. К.

В числе вопросов, занимающих внимание литературы нашей в настоящее время, одно из первых мест занимает вопрос о расколе. Нет журнала, нет газеты, где бы вопрос этот не задавался хотя какой-нибудь стороной. Думаем, что читателям нашим не безынтересно будет, познакомиться с современным взглядом нашей литературы на этот вопрос.

Сочинения против раскола писались издавна, со времени самого заявления протеста раскольниками против чистоты православия нашей церкви. Но это были в собственном смысле сочинения против раскола, т. е., сочинения, имеющие целью изобличить, доказать ложь, несправедливость раскольничьих мнений и толков. Только в последнее время стали смотреть на это явление с исторической точки зрения, стали показывать, что, при всей своей нелепости и грубости, явление это имело почву в жизни русского народа, находило себе сродную пищу в ее разнообразных направлениях.

Важным сочинением в этом роде, хотевшим именно исторически объяснить происхождение раскола из разнообразных направлений жизни русского народа, – была монография г. Щапова: Русский раскол старообрядства, рассматриваемый в связи с внутренним состоянием русской церкви и гражданственности в XVII веке и в первой половине XVIII века. Сочинение Щапова. Казань 1859 г. В предисловии к своему труду, состоящему из 547 страниц большого формата, автор замечает, что «раскол старообрядчества составляет характеристическое явление в развитии русского народа, особенно его нижних классов. В нем, так сказать», продолжает автор, «сохранился окаменелый отколок древней России, выразилась русская народность XVII века в ее отрешенности от иноземных элементов реформы Петра Великого и XVIII столетия, проявилась преимущественно своеобразная историческая жизнь массы народа, жизнь религиозная и гражданская, жизнь умственная и нравственная». Далее, по словам г. Щапова, «в русском расколе обнаружились: многознаменательное выражение народного взгляда на общественный и государственный порядок России, проявление недовольства низших классов народа, плод болезненного, страдательного, раздраженного духа народа. Вместе с этим», по замечанию автора, «в отрицании раскольниками священства выразилась ненависть народа к тогдашнему духовенству, а также проявились и взаимные между ними отношения. Наконец, в бесчисленных нелепых раскольничьих толках, освящающих множество самых грубых пороков, отразилась темная сторона нравственного и общественного развития нашего народа и крайняя недостаточность народного просвещения и воспитания». Высказав такой взгляд, г. Щапов в своей монографии исторически доказал действительное развитие в жизни русского народа изложенных им направлений. Он обнял жизнь русского народа со всевозможных сторон, – нравственной, религиозной, гражданской и общественной, и повсюду видел ненормальность ее направления.¹⁵

Сочинение г. Щапова, по выходе в свет, было многими встречено с сочувствием. Критики многих журналов отозвались о нем с похвалою¹⁶. Перемена во взгляде на раскол, перемена в методе его исследования способствовала, конечно, такому вниманию публики. Но были такие, которые далеко не удовлетворялись трудом г. Щапова, называли его набором риторических фраз и украшений без всякой серьезной мысли и цели¹⁷. Такой отзыв, со стороны этих деятелей литературы, сочинение г. Щапова вызывало против себя своим неумеренным тоном к заблудшим братьям – раскольникам. Г. Щапов во всех движениях раскольничьих не видел ничего более, кроме отсталости в убеждениях, узкости в религиозных взглядах, упадка в нравственных силах. Он не хотел обратить внимания на то, от чего такие состояния не породили в других странах подобного явления, а именно в России, – что здесь, в основе этих раскольничьих движений, за темными сторонами могли скрываться другие стремления, не так мрачные и отвратительные.

Критика «Современника» в 1860 году, по поводу сочинения в таком же направлении, явившегося на французском языке¹⁸, относительно этого враждебного тона к раскольникам, сделала такие замечания. «Известно всем, следящим за современной литературой, что она, после своего возрождения, почти радикально изменила прежнее отношение к некоторым явлениям общественной и частной жизни, и прежние отзывы о деятелях, распоряжавшихся ходом и направлением этим явлений... Но нам кажется, будто современная литература не всегда верна своему новому направлению и делает иногда поразительные промахи в их развитии и применении к частным явлениям и фактам».

«Все, конечно, помнят грозное ополчение, составившееся в нашей литературе для защиты евреев, для уничтожения того презрения, которому подвергалось это племя за свои религиозные убеждения, и за грехи своих отцов; литература горячо вступилась за отверженных сынов Израиля, и с жаром защищала их человеческое достоинство и человеческие права. Естественно было ожидать от литературы подобного же образа действования и в отношении к другим, – в отношении, например, к нашим раскольникам. Положение раскольников имеет ведь некоторую аналогию с положением евреев, – и она притом еще гораздо ближе последних к нашему сердцу – Литература, если б она строго держалась своих принципов, должна была, – если не защищать последователей раскола, по крайней мере – сделаться их беспристрастным судьей, – пересмотреть историю раскола, до сих пор имеющую вид обвинительного акта, или донесения следственной комиссии, найти в ней какой-нибудь смысл, вопреки общему взгляду на раскол, как на странную аномалию, противную началам здравого разума. Эта литература, защищающая права человеческой личности и проповедующая свободу, должна была, следуя своим гуманным принципам, в образе раскольника разглядеть разумные человеческие черты, – признать за ним и здравый смысл, и хоть каплю добрых нравственных начал, при отсутствии которых человек превратился бы в диавола. Это было бы очень полезно для успешности самых забот об уничтожении раскола. Ведь он коренится в убеждениях, и для его искоренения нужно изменить убеждения людей, держащихся его. А чтобы привести человека к изменению прежних его убеждений, тому, кто захочет просветить его, необходимо расположить его к себе, приобрести его доверие, любовь. Можно ли возбудить эти чувства иным путем, как обнаружением искреннего доброжелательства к нему? А можем ли мы иметь доброжелательство к человеку, если не постараемся заметить в нем некоторых добрых качеств, увидеть в нем существо, достойное нашей любви, несмотря на его раскольнические заблуждения? Потому, для искоренения раскола, необходимо не ограничиваться мыслями об ошибочности и грубости раскола (кто из нас сомневается в том, что раскол – невежественное заблуждение?), – нет, надобно вместе с этим смотреть добрыми глазами на жалких людей, омраченных им. Боритесь с расколом, но любите раскольников¹⁹. Таким требованиям современной литературы по отношению к раскольничьим заблуждениям сочинение г. Щапова, новое по методу и способу исследования, не вполне удовлетворяло. Щапов выставил нам темную сторону раскола, рассказал историю происхождения его, как невежества и заблуждения, но не показал доброй стороны его, не сказал, что собственно давало такую силу и энергию этому невежеству и заблуждению. Он не хотел проникнуть в закулисные тайны этого заблуждения. Пред его глазами исчезала всякая возможность добра среди мрака и невежества. Вследствие такого взгляда, его сочинение в читателях порождало не любовь и сострадание к заблудшим братьям, а холодность и презрение.

С этой точки зрения, пред судом литературы, не могли заслужить полного сочувствия и одобрения, и такие сочинения, каковы: Об антихристе против раскольников. Соч. г. Нильского. 1859 г. О необходимости священства против беспоповцев. Соч. бакалавра с. петербургской духовной академии Предтеченского. Спб. 1861 г. Сочинения эти, как показывают самые их заглавия, имели в виду цель полемическую – доказать раскольникам ложность и несправедливость их мнений и толков раскольничьих. Но у нас задолго до настоящего времени являлись сочинения с подобными целями. Читайте сочинения Питирима, Димитрия ростовского и других пастырей церкви прошлого столетия, и там вы найдете подобные обличения. Но какую пользу принесли подобного рода сочинения? Писаные по требованию обстоятельств и времени, сочинения эти до сих пор остаются памятниками пастырской деятельности, но раскольничьи заблуждения не престают, число последователей не уменьшается. Нам нужно тоже писать обличения, нужно делать указания на заблуждения раскольников; но эти обличения, эти указания под пером нашей руки должны получать другой вид и направление. Наша речь должна прежде всего отзываться любовно, духом мира и христианского снисхождения к заблудшим. Предшественники наши в этом отношении должны быть нашими учителями и руководителями. Они писали строго, с упреком, и труды их не венчались блестящим успехом. Наша речь должна быть тиха, спокойна. Мы должны переменить свое отношение к заблудшим, не говорить им жестоко: «вы отщепенцы, раскольники, на нашей стороне все учение церкви истинной и православной», – а приводить их к сознанию этого постепенно, путем раскрытия пред ними истории их отделения от нас, указанием на источники развития в них такого или иного заблуждения. Такой путь успешнее поведет к желанной цели. Сочинения г. Нильского и г. Предтеченского далеки от таких требований. Они таким способом пишут свои обличения: – раскольники насчет такого-то предмета так учат, а наша церковь об этом предмете предлагает такое учение, – и учение нашей церкви подтверждают рядом свидетельств, взятых из учения Христа Спасителя, учения апостолов, учения отцов церкви²⁰. Все это так, но только против этих доказательств раскольники представят свои свидетельства, и спор из-за буквы будет продолжаться целые столетия.

С этой точки зрения, не могло заслужить одобрения в нашей литературе и следующее сочинение. Описание некоторых сочинений, написанных русскими раскольниками в пользу раскола. Записки Александра Б. Спб. 1861 г. Книга эта, как показывает самое ее заглавие, может иметь интерес. В нашей литературе, за исключением нескольких отдельных монографий, по этому предмету еще ничего не писалось. Между тем, многие занимавшиеся расколом чувствуют нужду в знакомстве с ним не по одним сказаниям историй или учебников, а желают читать и подлинные сочинения раскольников. Книга эта для таких лиц могла бы заменить в некотором отношении подлинные сочинения, которые они не всегда могут достать. Сочинитель в своем предисловии такое и дает значение этой книге: «это описание имеет целью ознакомить лица, занимающиеся расколом, с письменными памятниками, в которых раскол раскрывается, чтобы эти лица, зная, какое оружие употреблял и употребляет против нас раскол, яснее понимали, какое оружие должны мы употреблять против раскола (стр. 2). Но дело в том, как он выполняет свое желание. «О каждом из этих сочинений», говорит он, «будут предложены прежде: А) сведения касательно внешней его стороны, именно сведения об исторических обстоятельствах сочинения: а) его писатель... б) побуждения к написанию и назначении сочинения и т. п. Б) сведения касательно внутренней стороны сочинения, именно сведения: а) о главном предложении, главной мысли или идеи сочинения; б) его плане» и т. д. Таким образом, сочинитель, как заметила критика современника в свое время, делает прямо критический разбор сочинения. Он не представляет из него выписей, не знакомит с характером, не приводит ценных отрывков, характеристических мест, а представляет, большею частью, малейшие отрывки и разбирает их. Таким образом, он не знакомит нас с сочинением, а заставляет произносить о нем суд. Прочитав его книгу, мы почувствуем только негодование, ненависть к авторам подобных сочинений, но мы не узнаем, что, собственно, руководило ими, какая задушевная их мысль была при написании известного сочинения. А это, собственно, и нужно нам узнавать при изучении раскола, дабы уметь с искренностью поговорить с раскольником.

После заявления таких требований нашей литературы по отношению к расколу, у нас не переставали писаться сочинения еще в прежнем виде²¹. Но были такие деятели науки, которые не оставались глухими и к этим требованиям, которые поняли, что нужно изучить это явление и с другой точки зрения. В конце прошлого года стали являться книги с такими оглавлениями: История выговской старообрядческой пустыни. (Изд. по рукописи Ивана Филиппова с соблюдением его правописания). Большой том, с 11-ю портретами знаменитых старообрядцев и двумя видами выговского мужеского и женского общежительных монастырей. Раскольничьи дела XVIII столетия, заимствованные из дел преображенского приказа и тайной розыскных дел канцелярии. Житие протопопа Аввакума им самим написанное. Рассказы из истории старообрядства переданные Максимовым. по раскольничьим рукописям, с портретом Ивана Корнилия и др. под. Не пришлось нам знакомиться с содержанием этих книг, – таковы ли они на самом деле, как показывают их оглавления; – но мы читали выдержки из предисловия к одной из этих книг. Г. Максимов, автор «Рассказов», вот что говорит в предисловии к своей книге: «во всех сочинениях о русском расколе мы встречаем один весьма важный и существенный недостаток – это вообще недостаток знания внутренней его жизни, объясненной, в таком поучительном и знаменательном обилии, в сочинениях, писанных самыми раскольниками. До сих пор мы слышали только одних противников раскола, не слыхали его защитников и приверженцев; являлись только одни обвинители и судьи, не видно было самых обвиняемых, не слышно их оправданий. Оттого-то вообще такая неясность и запутанность понятий о самой сущности дела, оттого-то обнародование раскольничьих сочинений столько же необходимо, сколько и полезно. Они одни в состоянии выяснить окончательно этот туманный и запутанный вопрос. Строки эти показывают, насколько пробудилась потребность изучения раскола с другой точки взгляда в людях, интересующихся этим явлением. Г. Максимов прямо заявляет необходимость изучения внутренней жизни раскола, мыслей, легших в основу всех движений раскольничьих.

Перечисляя сочинения по расколу, вышедшие в недавнее время, мы не имели в виду знакомить своих читателей с подробным их содержанием, или делать об них критический отзыв, а хотели, как сказали выше, передать им направление литературы в разрешении этого вопроса. Для этого мы представляли отзывы некоторых журналов об этих книгах. Нам бы хотелось, чтобы читатели наши, которым приходится иметь дело с раскольниками, тоже не были глухи к современным требованиям литературы. Пора сознать, что меры, не растворенные любовью и христианским снисхождением, ни к чему не приведут. Замечания критики современника, что раскол коренится в убеждениях людей, что для искоренения его нужно прежде всего переменить убеждения людей, а для достижения сего последнего нужно снискать их доверие и расположенность к себе, – нам кажутся вполне справедливыми. Нужно нам понять, что из-за слепой привязанности к какой-нибудь букве, к какому-нибудь внешнему обряду народ не может стоять от нас в удалении целых два столетия. Есть же в настоящее время между раскольниками люди образованные, люди, не слишком привязанные к букве и не так дорожащие обрядом, но при всем том остающиеся в расколе, значит, под видом внешней буквы, под видом внешнего обряда лежит тут другая сила, отталкивающая их от нас. Нужно нам бросить всякую уверенность, всякий расчет на успех обращения раскольников, когда в деле с ними мы будем ограничиваться только уменьем, что и где сказать, какие доводы представить на известную истину. Подобная мера испытывалась целые два столетия, но не ознаменовала себя никакими значительными успехами. Для успешности действия нам нужно, как выражается г. Максимов, ознакомиться с внутреннею жизнью раскольников, с заветными мыслями, управляющими их действиями; тогда только, изучив их жизнь по их книгам, поговорив с ними от сердца, мы можем рассчитывать на успех²².

Отрадно слышать, что наконец сложилось общее, повсеместное убеждение в необходимости распространения грамотности между простым народом. И давно бы пора дружными, соединенными силами приняться за это доброе, общеполезное дело. «Да от кого же более всех зависело это», возражают обыкновенно нам – сельским пастырям? «Не вам ли первым нужно было потрудиться в образовании простолюдинов, а между тем, даже и теперь вы менее других заинтересованы этим делом, и менее других сочувствуете ему»? Далее следуют обычные упреки в нашей, будто бы, апатии, отсталости, односторонности нашего направления, неумении взяться за дело и проч., и проч. И не больно бы уже слышать от людей мыслящих, понимающих дело; а то приходится терпеть подобные упреки почти от всякого встречного и поперечного. Что делать? Не привыкать стать, видно, нам к подобным выходкам против нас. Не состязаться с упрекающими хотим мы, а сказать несколько слов для уяснения дела. Чтобы обследовать точнее – от чего происходит это, как говорят, нерадение сельских священников к обязанности учить крестьянских детей, стоит только обратить должное внимание на обстановку сельских пастырей. Тогда откроется и то, как несправедливо мнение тех, которые думают, будто бы сельские священники вообще равнодушно относятся к делу народного образования. Мы знаем, что потребность обучать грамоте своих прихожан давно ощущалась священниками, и многие из них даже горячо принимались за это дело; и при всем том оно оказывалось безуспешным. От чего же, спросите вы? От того, что встречались и доселе еще встречаются такие обстоятельства, которые способны охладить самое горячее усердие. И при открытии воскресных школ в городах, неоднократно встречались препятствия, которые иногда замедляли это открытие, и даже не раз заставляли совсем отказываться от общеполезного дела. Но там выигрывает дружное содействие нескольких деятелей, тогда как в селе, по большой части, один священник – и начальник школы, и наставник, один же он собственною особою составляет и педагогический совет, и проч. О материальных средствах мы уже и думать не смеем. Их совсем нет. Мало того, бедный священник не находит себе не только содействия, но и сочувствия. Для примера представлю прежде то, что пришлось испытывать самому мне при открытии школы.

С самого поступления моего на приход, я хотел открыть школу в своем селе. Много придумывал я всяких средств, как бы удобнее приступить к этому делу, но дело все как-то не клеилось. Наконец, слишком чрез два года, Господь помог мне кое-как уладить дело. В 1849-м году я открыл у себя школу. Слава Богу, думаю, начало сделано, будет и продолжение. Около 30-ти мальчиков стали посещать школу. Занимаюсь с ними год, другой, и третий. Были, конечно, неудобства, как, например, дурное помещение школы – в курной, темной и угарной избе, недостаток пособий при покупке книг и принадлежностей для письма и тому под.; но у меня был, по крайней мере, один добрый человек, вотчинный начальник, грамотный крестьянин, который сочувствовал мне, и, по возможности, содействовал, и это утешало меня. Наконец вотчинный начальник сменен; его место заступил другой, совсем неграмотный, который не только не обращал никакого внимания на мою школу, но еще и противодействовал мне, и я, оставшись совершенно без всяких средств и содействия, принужден был, к крайнему прискорбию моему, решительно отказаться от своей задушевной, заветной мысли – продолжать обучение мальчиков. Пожар, истребивший почти все село наше в 1852 году и, вследствие сего, переселение большей части крестьян в деревни, довершили падение моей школы. Таким образом, я снова остался при одной мысли когда-либо осуществить свое желание. И вот опять проходят годы; мальчики, бывшие ученики мои, сделались взрослыми крестьянами; а я все еще оставался при одном желании.

В прошлом 1861-м году последовало указное предписание из св. синода об открытии сельских школ, и Высочайшее повеление – ежемесячно доносить ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ о состоянии сих школ, и этот благотворный случай дал нам – сельским пастырям самое лучшее средство действовать на прихожан. Много располагало прихожан в нашу пользу одно то, что на открытие в селах школ последовало Высочайшее повеление. Подобно другим, сопастырям своим, я стал убеждать моих прихожан, чтобы они оказали мне свое содействие к открытию школы. Не мало труда стоило мне уговорить их, чтобы для школы отведена была квартира, так как помещение в моем доме неудобно для этого. 26-го сентября предположено открыть школу. Но и в этот самый день оказалось – было препятствие, по поводу недоразумения между крестьянами и хозяином отведенной нам квартиры, которое состояло в том, что хозяин квартиры требовал по 30 коп. серебром с мальчика на зиму и отопление его небольшого дома, а прихожане не соглашались на это. Но это недоразумение кое-как улажено. Хозяин наш согласился довольствоваться денежным взносом по 25 коп. сереб. с мальчика и возом дров с каждого. Обязательство, без сомнения, самое легкое, тем более, что за обучение мальчиков не требовалось и не требуется никакой платы, и самые буквари розданы мальчикам безденежно. 19 мальчиков в означенный день поступили в школу. От души благодарил я Господа Бога, что Он помог мне начать дело. С 27-го числа сентября началось и обучение. И, при помощи Божией, дело пошло успешно. Меня особенно утешало непринужденное, охотное и неопустительное посещение мальчиками школы. Были случаи, что дети плакали и жаловались мне, когда отец, или мать оставляли их дома для каких-нибудь домашних надобностей. Чего же бы, кажется, оставалось мне желать более? Только учить мальчиков. Но и тут последовали неудачи. Хозяин отведенной нам квартиры стал жаловаться мне, что крестьяне не доставляют ему обещанных дров. Как ни появлюсь я в школу, он тотчас же встречает меня своими жалобами. А что я могу сделать для него? И чем виноват я, что крестьяне не исполняют своего обязательства? Не раз, правда, жаловался я сельскому старосте и просил его содействия, но и это не помогло. Обратился было с жалобою в волостное правление, но и там только обещали, а ничего не сделали. И вот пять месяцев перебивался я кое-как, убеждая хозяина моего чтобы он не высылал нас из своего дома. Отсюда – прямое заключение, что священнику одному весьма трудно и даже невозможно поддерживать школу. Для этого необходимо дружеское содействие сельских властей, чего у нас до сих пор нет. Положим, что дело священника – быть наставником в школе; но поддержать ее в материальном отношении следовало бы кому-нибудь другому. Можно ли же судить после сего священника, что он не умеет взяться за дело, что он не хочет трудиться, одним словом – что он кругом виноват, когда никому не хочется поддержать его, – когда другим как будто до этого и дела нет?

Случай, описанный мною не редкий, а очень обыкновенный. Недавно один священник – мой сосед горько жаловался, что он, при всем своем желании открыть школу в своем селе, ничего не мог сделать. В чем же препятствие? спрашиваю его. – А в том, что прихожане не отводят дома для помещения школы. – Вы бы просили начальство сельское, говорю я ему. Просил не раз, но до сих пор нет никакого толку. – Неужели и опять виноват священник? Скажут, он должен убеждать прихожан? Но это уже испытано, и не имело успеха. Или должен уступить свой дом для школы? Но куда же прикажете деваться его семейству, особенно если оно многочисленно? Конечно, пожертвовать собственным спокойствием, – еще возможное дело. Но пожертвовать спокойствием и здоровьем своих малолетних детей – это, кажется, было бы слишком несправедливо. Помещение самого священника сельского, по большей части, бывает и без того тесно, а при большом семействе и вовсе неудобно.

Другой священник, тоже сосед мой, рассказывал, что он открыл школу в своем доме. Ему понадобились некоторые принадлежности для школы, именно: столы, скамейки и т. п. И вот он обратился к сотскому, чтобы тот доставил ему нужное. Неохотно выслушал предложение священника сотский, и тогда только исполнил желание его, когда священник догадался угостить его. Замечательно, между прочим, еще то, что тот же самый сотский объяснил священнику, что от него зависит больше и меньше собрать мальчиков в школу, а если захочет он, то не будет и ни одного мальчика. Понятно, что потребовалось новое угощение сотского, чтобы только не препятствовал он делу. Судите же после того, каково положение сельского священника, когда он зависит даже от сельского полицейского чиновника, и когда этот последний, вместо того, чтобы содействовать священнику в устройстве школы, еще мешает ему и расстраивает дело.

Совсем не то было бы, если бы сельским священникам оказывалось стороннее содействие. Во многих селах давно были бы открыты школы. Что ни говорят о сельских пастырях, а они втихомолку делали и делают свои дела. Об усердии их к делу народного образования, кажется, ясно свидетельствует число сельских школ, возросшее в последнее время в огромную цифру, хотя открытие школ и до сих пор во многих местах сопряжено с большими затруднениями. Не солжем против истины, если скажем, что большая часть сельских пастырей, совсем не думая о материальных интересах, почитают себя уже достаточно награжденными в том случае, когда Господь помог им устроить школу в своем приходе.

Свящ. В. М–н

Сотворившей все, Отец небесный о всем печется и промышляет, всем управляет и все поддерживает. Слово Божие учит нас, что не только все великие действия и события в мире происходят по воле Творца, но что Он питает и лесную птичку, одевает и полевой цветок. Но особенное примышление Отец небесный являет о человеке. От самого творения его и доныне, Он осыпает его Своими щедротами неисчисленными, посылает ему все потребное для жизни настоящей, особенно – все необходимое для блаженства в жизни будущей. И на нас недостойных всегда устремлено око Его божественного провидения. Для нашего исправления и вразумления, Бог посещает нас болезнями, засухою и наводнением, градом и саранчою, смертью родных и друзей, утратою имущества и другими испытаниями; для возбуждения в сердцах наших большей любви к Себе, Он посылает нам, по молитве церкви, времена мирна и безболезненна, дожди плодоносны, благорастворение воздуха, обилие плодов земных, домашнее согласие, успех в делах и предприятиях, здоровье и благоденствие, избавляет от различных бед и утрат. Мы верим несомненно, что по Божию велению, наш Ангел хранитель не раз защитил нас от врагов, видимых и невидимых, от опасной болезни и наглой смерти, не раз удержал нас от искушения и порока – руководил к благочестию и добродетели. Священное писание говорит, что даже волоса на голове нашей сочтены и ни один из них не падает без воли Божией. Так велика и бесконечна забота, так непрерывно попечение Отца небесного о каждом из нас.

И добрые христиане глубоко верят в промышление Божие о них. Часто случается слышать, как они говорят: «на то воля Божия, так Богу угодно, без Бога ни до порога, Бог наша надежда, Бог помилует, Бог даст, Бог послал и т. под. Надежда на Бога похвальная Вера в промысл Божий достойная христианина То только худо, что она бывает иногда неосновательна и даже богопротивна. Есть люди, которые, веря в промысл Божий, все предоставляют ему и сами не решаются ничего делать, особенно в некоторых трудных обстоятельствах жизни; веруя, что все, случающееся с ними, непременно происходит по Божию велению, они считают грехом употреблять свои меры и усилия, чтоб избавиться от той или другой беды, устранить или обойти угрожающую им опасность. Зажжет, например, молния дом подобного человека, – он не станет тушить пожар, потому что пожар произошел не без воли Божией, и тушить его, значить, противиться Богу. Сядет ли на хлеб его саранча, – он боится прогонять или истреблять ее, думая, что никто не смеет мешать ей исполнять волю, пославшего ее Бога. Заболеет ли подобный человек, – он не станет лечиться. «Выздоровею», говорит он, «если Бог не пошлет смерти», а болезнь между тем, сначала ничтожная, делается опасною, и человек умирает, сиротит свое семейство, тогда как в начале болезни самое легкое пособие могло бы скоро возвратить ему здоровье. Такие люди приписывают промыслу все свои промахи, всякое несчастие, произошедшее от собственной их лени, опрометчивости, или неразумия. Посеет, например, человек плохие зерна на худо вспаханной, либо истощенной от постоянного сеяния ниве, посеет не вовремя; нива не уродила, а человек говорит: «Бог не дал урожая». Поедет человек по реке в санях, по рыхлому весеннему льду, либо в ветхом малом челноке, и не по льду, да в бурю; лед проломился, лодка развалилась, либо опрокинулась, человек утонул, – и родные его и знакомые твердят: «такую уж Бог послал смерть». Не оденется человек в зимнюю пору, как следует, простудится, заболеет, и он говорит всем: «Бог послал» или «злой человек наслал недуг». Но я никогда бы не пересказал вам всех тех случаев жизни, в которых люди неразумные вину своих несчастий возлагают на Бога.

Грешно так думать и так делать, бр. мои! Бог не делает над нами никакого насилия. Он только помогает нам успешнее совершать безгрешные дела наши и предприятия, а делать мы должны сами. Он только укрепляет силы наши душевные и телесные на всякое доброе дело, но не стесняет ни ума нашего, ни воли, ни рук, ни ног. Он дарует нам все способы к приобретению необходимого для будущей и полезного для настоящей жизни, а трудиться для приобретения этого необходимого и полезного должен сам человек. Бог дал нам разум для того, чтобы мы понимали, как нам жить на свете, что хорошо и что худо, дал волю, чтобы мы свободно могли делать добро и отвращаться от зла; но управлять нашим разумом и волею – мы должны сами: сами должны молиться, поститься, подавать милостыню, ходить в церковь и проч. Бог дал нам землю, дал семена, вразумил, что, где и как те сеять. – а сеять должен сам человек; Бог только произращает и т. под. Какое ж имеет право беспечный ленивец, словно, лежа на боку и не желая двинуть пальцем, говорить: «Бог даст, Бог поможет?» Бог и без того много дал, Он, конечно, и поможет; да нужно с нашей стороны хоть уменье и старанье воспользоваться Его даяниями, нужно ожидать от Бога только помощи, а не самого дела. Конечно, Бог и из камня некогда извёл воду, пятью хлебами насытил пять тысяч человек. Но это – чудеса, редкие явления Божественного всемогущества, которые Он творит по своей воле. И ждать таких чудес, – мы ни в каком случае не должны. Бог не даст нам во всякое время, когда нам захочется, ни хлеба готового, ни денег, ни одежды, ни жилища, ни всего прочего. Он только снабдил человека различными силами душевными и телесными, указал различные способы и орудия. Пользуйся же этими силами и орудиями разумно и с толком, – и ты приобретешь все необходимое для жизни. Благоразумно, поэтому, поступают те люди, которые не искушают промысла безрассудным ожиданием всего нужного от Бога, которые и сами трудятся и ожидают успеха в делах и пособия в трудах от Бога, которые думают и говорят «на Бога надейся, а сам не плошай; – трудись, так и Бог поможет».

Но есть еще более неразумные люди, которые и сами ничего не предпринимают, для избавления себя от беды, для прекращения, постигшего их несчастья, и не ожидают помощи от Промысла, не просят помилования у Бога, думая и говоря: «чему быть, того не миновать». Им кажется, что эти несчастия предназначены им еще от рождения, или даже прежде рождения, и потому они говорят: «так уж мне на роду написано», – и уверены, что эти несчастия неизбежны и неизменны, что злая судьба должна вполне над ними совершиться, и что никакие усилия наши ни уменьшить, ни предотвратить их не могут. Клевета на Бога всемилосердого. Гибельное неверие во всемогущество Его, вредное недоверие к своим силам (маловерие)! Разве есть несчастие, которое могло бы пересилить любовь и крепость Творца вселенной! Разве премилосердый Отец небесный может осуждать безвинно, еще до рождения кого бы то ни было, на несчастие! Зачем же такому бы и рождаться? Для чего давать нам силы душевные и телесные, если они ни на что нам не пригодятся, не в силах устранить грозящей нам опасности, прекратить постигшее нас злополучие?

О, бр. мои, не будем сомневаться в благом примышлении о нас Отца нашего небесного; будем крепко веровать, что око Его провидения постоянно бодрствует над нами, что Он помогает нам, укрепляет нас, защищает, – силен избавить нас от всякой беды, подать нам все нужное. Но, уповая на промысл Божий, будем пользоваться и дорожить и собственными силами, не будем, в минуты злоключения, предаваться грешному и безумному бездействию; что можно сделать самим, будем делать сами, а в тех только случаях, делах и предприятиях, которые превышают наши силы, и которых успех не от нас зависит, просить с верою и ожидать с надеждою чудодейственной помощи Божией Аминь.

И. Э.

Если было историческое происшествие, которое произвело самое могущественное действие на судьбу человечества, то это проповедь евангельская. Это событие столь чрезвычайно и необыкновенно, что нет другого, которое могло бы с ним сравниться. Мы не будем говорить здесь о самом предмете проповеди, о том неоспоримом превосходстве учения христианского, которое оно имеет над всем, что ему предшествовало или последовало; не будем распространяться и о великих последствиях проповеди, т. е., о покорении и преобразовании мира верою христианской. Мы возьмем это событие в нем самом, в его начале, в духе тех, которые его внесли в мир или осуществили, и утверждаем, что одной идеи покорить целый мир правде посредством слова, достаточно для того, чтобы убедить нас в необыкновенном и божественном происхождении христианства.

Идея апостольства не заключалась в прошедшей жизни рода человеческого, не могла быть и следствием обстоятельств, среди которых явилась; она не была плодом ни сознания человеческого, ни вековых умственных трудов, – но имела источник свой «в едином Боге».

До христианской проповеди прошло 55-ть веков. В продолжение этого огромного периода времени род человеческий видел рождение и смерть многих религий и философий. Но вникая в их начало и форму, не трудно убедиться, что они именно потому так быстро изменялись и падали, что имели характер частный и местный.

Кто беспристрастно изучал древние религии и философии, тот не мог не заметить, что в них все ограничено и условно; только вина идея национальности, и при том, нациоальости сосредоточенной в самой себе, в своей собственной жизни, без всякого благотворного отношения к счастию целого человечества. Конечно, бывали попытки объединить различные верования; но эти попытки всегда оставались тщетными.

Посмотрим на человечество дохристианское на трех главных пунктах его деятельности религиозной и умственной: на Востоке, в Греции и Риме; мы найдем сколько национальностей, столько же и религий, совершенно различных, из коих ни одна не хочет распространиться за пределы посредством устной или письменной проповеди. Индия имела свое богопочтение, Китай свои верования. Персия свои системы религиозные, Египет свои таинства, Ассирия свои храмы; но ни одному основателю школы или религии и не приходило на мысль взять несколько семян своего учения и бросить их за границы своей страны. И если бы кому-нибудь из браминов сказано было взять в одну руку «Веду», а в другую страннический посох, и идти далеко от своего шалаша и своей области, для обращения к отечественной религии народов иностранных, индиец ответил бы, что мир для него кончается р. Гангом, а человечество – кастой браминов. До такой степени идея всякого сближения посредством уз религиозных, т. е., идея апостольства была чужда древнему миру!

Но быть может, по переходе из этого неподвижного Востока в пламенную и прогрессивную Грецию, мы найдем какое-нибудь стремление к религиозному единению? Может быть, там заметим благородное усилие к распространению света единобогопочтения? Да и почему бы этой идее, если она была истинна и столь естественна духу человеческому, не выйти из образованной Греции? Почему бы еллинскому племени, столь богатому духовными силами, не измыслить религиозного апостольства? Почему оно не воспользовалось надлежащим образом своим характером откровенным и своим несравненным красноречием? Греция разве не была отечеством наук и искусств, источником цивилизации? Не произвела ли она золотого века, когда сиянием славы литературной покрыты были великие имена, коими гордится философия?

Но не смотря на все это, Греция, еще менее, чем Восток, сознавала необходимость единообразного и общего верования. Там не только всякая страна, но и всякий город, всякое местечко имели свое богослужение, свои обряды, своих богов. Вследствие живого воображения греков, религиозная мысль принимала у них тысячу форм, одетых красками поэзии самой прихотливой; но их мифология не могла привиться ни к одному народу. Если их философия имела характер не столь частный, как у других народов, если она обиловала идеями более общими, за то она никак не хотела выйти из ограды школьной и стен города. Чем более она возвышалась, тем менее старалась быть понятною; чем далее распространялась, тем глубже скрывала свои тайны. Ни Сократ, ни Платон не чувствовали нужды быть слышанными «издалеча»; а о покорении своему учению целого мира у них не было и мысли. И если бы кто предложил им переменить трость писателя на посох апостола, если бы кто посоветовал им идти миссионерами своих систем до границ Ефиопии и Инда, где они могли быть убитыми людьми, которых презирали как варваров, то такой человек представился бы глазам их совершенно безумным. Почему? Потому, что идея апостольства не растет естественно в духе человеческом; потому что от философа до апостола – такое огромное расстояние, что одно только христианство могло перешагнуть его.

Мечта о единстве политическом весьма заметна была в древнем мире: она попеременно волновала великие народы, жившие до рождества Христова. Все они более или менее стремились к всемирному владычеству, желая достигнуть его силою орудия. Из Ассирии, где эта мечта, по-видимому, родилась, она перешла в Мемфис, оттуда в Персеполис, из Персеполиса в Афины, и, наконец, в Рим. Древняя история полна этих гигантских предприятий, которые все почти решительно не удались. Тогда как честолюбие Кира или Александра не знало других границ, кроме границ мира, когда корабли Тира и Карфагена собирали со всей вселенной дань своей торговлей, когда легионы римские бороздили все пути востока и запада: глаз наблюдателя не отыщет среди всех этих стремлений к всеобщей монархии, ни малейшей попытки возвести род человеческий к единению желанному и разумному, единению религиозному и нравственному. Были люди, которые говорили: «вселенная моя»; но не было ни одного, который сказал бы: «надобно, чтоб моя религия была религией всех».

Конечно, если где мысль о соединении людей под владычеством одной о той же религии и основании на земле единого религиозного общества, если где, говорим, эта мысль могла естественно явиться в духе человеческом: то это в Риме, в центре обширнейшего единения политического, которое когда-либо существовало на земле. Она могла выйти только оттуда. Только там, на берегах Тибра, в центре величия римского, могла быть колыбель ее. Богу угодно было сосредоточить в римской империи все политические труды древнего мира, и после осьми-вековых усилий род человеческий был свидетелем такого зрелища, какого еще не представляла история. Империя, которая простиралась от океана до Евфрата и от берегов Темзы до водопадов Нила; три великие ветви рода человеческого, т. е., Сима, Хама и Афета, присоединившиеся к этому великому стволу; галлы, британец, германец, ивеpиeц, пумиды, далматы, этруски, еллины, пареяне и много других народов, вращавшихся один возле другого в этом обширном муравейнике; и над столькими народами, покорившимися волею или неволею, начальство одного города или одного человека, «как символ единства», – это действительно было такое зрелище, какого мир еще не видел. Если же, повторяем, идея соединить всех людей у подножия одного алтаря и под правила одного закона, пересоздать религиозные обычаи рода человеческого, если эта идея могла истечь естественно из сознания человеческого, то она могла выйти только из этого города, который один между всеми наслаждался необыкновенным счастьем: «видеть в продолжении четырех веков мир у ног своих».

Но было ли так? Языческий Рим, властитель мира, измыслил ли религиозное апостольство? Он, понимавший, что подвластные ему народы хотят освободиться от его владычества, покушался ли обратить хотя один из них к служению своим богам? Здесь-то со всею ясностью открывалась невозможность для человечества воссоздать собственными силами единство религиозное и нравственное.

При виде этого разнообразия верований и религий, что сделал Рим? Покушался ли он привести их к единению? Нет, он только «смешал» их. Вместо того, чтобы прогнать богов иностранных, он наполнил ими свои храмы, стал им покланяться, сделал их туземными и дал им права гражданства. И вот мы видим его преклоняющим колена пред всеми божествами мира. Изида и Серапис, Церера и Диана, Цибелла и Астарта, Эскулап и Апис – занимают место с Марсом и Вестой. Гадатели Этрурии, волхвы армянские, астрологи халдейские, предвещатели Фригии, тайновидцы Фракии, гимнософисты Индии, – словом все, что может удовлетворить суеверие народа-царя, теснится в его лоне, и из множества всех этих верований возвышается храм – Пантеон, возвышается как бы для того, чтобы возвестить всему миру, что Рим есть столица народов и место свидания всех богов.

Вот что сделал Рим, столица Мира древнего! Он произвел весьма странное и беспорядочное смешение религий и учений, какие только были под солнцем. Гиббон сказал, и современный рационализм нередко повторял после него, что «до времен Августа мир в продолжении нескольких веков трудился над единством христианским, и что, следовательно, все само собою стремилось к тому, чтобы произвесть этот великий результат». Это совершенно ложно. Что политическое единение, осуществленное в римской империи, могло благоприятствовать распространению христианства, – это дело вероятное; но что когда-либо существовала мысль установить единство в религии, – этого никак не может сказать, внимательно изучавший историю времен прошедших. Нет, мир стремился не к единству верований, а к их смешению; дух человеческий пришел не к мысли о едином Боге, а к боготворению всего, к философскому и народному пантеизму. Для того, чтобы поставить единение на место смешения, он должен был воспрепятствовать приливу верований, должен был запрудить ручей, а не способствовать ему разливаться. Но этого ни один человек не только не мог сделать, но и не мог представить. Пантеон, – вот символическое изображение целей и намерений древнего мира!

Подобная мысль явилась в век Августа; но никак не в Риме. Из Рима не могла выйти идея о возведении рода человеческого к единению религиозному, посредством свободного убеждения или слова. Она явилась не в следствие побед империи, не внутри этого военного стана, откуда выходили легионы для завоевания мира; – а в недрах Азии, у народа малого и презираемого всеми, который не принимал почти никакого участия в общем движении, который казался неспособным к произведению такой мечты, и притом во время упадка его сил и его национальности. Вот в какое время и при каких обстоятельствах является человек, который говорит собравшимся вокруг него рыбарям: «шедше, научите вся языки, крестяще их во имя Отца и Сына и Святаго Духа». – Итак, или история рода человеческого останется неразгаданной загадкой, или проповедь Христова не есть дело человеческое.

Но может быть, это слово было выводом всей истории этого народа; может быть, оно вырвалось из его груди, как крик честолюбца, которое, будучи слишком долго сдерживаемо, возгоралось с особенною силою? Каждая нация не имела ли своего гения, своих способностей? Подобно тому, как Спарта была организована для военных занятий, Афины для усовершенствования искусств, Рим для упражнения в самодержавии, – не был ли Израиль создан для сосредоточения жизни религиозной? Таким образом, идея апостольства не сама ли вытекала из сознания этого народа?

Но если есть какой-либо факт, который выходил бы из устройства царства израильского, из его законов и его характера национального, то это тот, что идея апостольства всегда была чужда духу этого народа. Мы только что сказали, что чувство национальности управляло всей древностью; но мнения религиозные и богопочтения всегда оканчивались на пределах отечественных. Нигде это чувство не было так живо и глубоко, как у народа еврейского. Самый закон его казался исключающим всякую пропаганду религиозную; потому что запрещал ему иметь общение с народами иностранными. Единственный храм, исключительное место его собраний, религиозный церемониал, который применялся только к нему одному, – все поставляло религию иудейскую в границы слабого владычества этого народа и его обычаев. Без сомнения, догматическая и нравственная часть его религии была общим наследием всего человечества; но его церковный устав и его политический кодекс удерживали эту религию в границах Иудеи. Без сомнения, еще Израиль читал в священных книгах, что все народы земли будут связаны одним законом; но этот закон будет ли его собственный? Это такой предмет, о котором писания не говорят, или даже предсказывают противное. Если бы, вместо того, чтоб быть в продолжении всей истории народов в высшей степени консервативным, Израиль почувствовал в себе гений и дар апостольства; то он подумал бы об исполнении подобной миссии в прекрасные дни своей славы, подумал бы тогда, когда Давид и Соломон вознесли его на самую высокую степень могущества. Но было далеко не так. В это время более, чем когда-нибудь, он был привязан к своему храму и своей земле. И нужен был громовой удар для того, чтобы оторвать его от его полей, от его фиговых деревьев, чтобы рассеять его в долинах ассирийских. Там, на берегах рек вавилонских, чего он просит у своих победителей? Просит земли своих праотцов и храма своего Бога. Он стремится только к тому, чтобы вести жизнь уединенную и оседлую; он хочет только сохранить вместе с национальностью святыню, которую поручил ему Бог, и вовсе не думает о том, чтобы бросить вдаль семена своего учения. Словом, идея апостольства была совершенно чужда духу народа еврейского.

Итак, не из среды Израиля и не из сознания других народов Иисус Христос извлек великую идею покорить весь мир Своему учению посредством проповеди. Это так справедливо, что первое препятствие, какое встретила религия христианская на своем пути, произошло от народа иудейского, от его узких и плотских понятий; и только после больших усилий, христианство могло освободиться от тех преград, которые воздвигал дух народа, колеблющегося между грубым идеалом Мессии-победителя и ограниченным чувством ревнивой народности.

Посмотрим теперь, какую форму получила вначале религия христианская от Иисуса Христа и Апостолов. Дабы охарактеризовать наставления Спасителя, возьмем одну из прекраснейших страниц нового сочинения, которое написано пером самым твердым и самым изящным²³.

«Немногие годы, которые Иисус Христос провел в общественном служении роду человеческому, были постоянной проповедью, чудесным действием слова. Он не писал системы. В часы размышления, Он не воздвиг ни одного из тех памятников умственных и философских, которые не заметны бывают для толпы современников, а удивляют только последующих мудрецов. Он говорил во всякое время, на всяком месте, всем людям, во всех формах. Рожденный в бедности, и провождая образ жизни совершенно открытый, Он обыкновенно обращался среди народа. Когда видели Его сидящим на каком-либо утесе, на берегах озера Геннисаретского или на берегах Иордана, народ сбегался слышать из уст Его слово, слово мудрое и сильное, величественное и скромное, которое глубоко проникало в душу, занимая воображение притчами. Иисус Христос редко давал своим беседам научное развитие. Он пользовался происшествиями дня, обыкновенно отвечал на вопросы, которые ему предлагали, и затем давал наставление ясное и доступное разумению каждого. Всем, были ли то женщины или дети, мудрые или невежды, друзья или враги, Он говорил каждому его языком, Он шел прямо к душе слушателя, открывая сокровенные ее мысли и усугубляя действие слова своим кротким и проницательным взором, в котором нежность отца соединялась с важностью учителя и судии».

«Иисус Христос не писал системы. Обращаясь к целому человечеству, Он не имел желания представить свое учение в форме недоступной для великого числа слушателей. Его евангелие имеет характер всеобщности. Форма философской системы неприлична была наставлениям Богочеловека. Большая часть истин, которые Он принес на землю, были возвышены над понятиями человеческими, и потому тон Его разговоров долженствовал быть простой и доступный всем. Так Он и поступал, проходя города и веси. Смотря на нивы, Он увещевал своих учеников надеяться на провидение, которое одевает и питает птиц, кажущихся малыми и ничтожными. Семя, бросаемое земледельцем в землю, подает ему случай изъяснить действие слова святого. К нему приводят малое дитя, и Он проповедует о простоте. Находясь среди явлений жизни пастушеской, Он указывает на пастыря душ, несущего на плечах своих заблудшую овцу. От вещественного хлеба, умноженного в пустыне, переходит Он к хлебу таинственному, питающему жизнь души. Виноградная лоза, смоковница, горчичное зерно, брачное пиршество, происшествия из жизни семейной и гражданской, – вот точка опоры этих наставлений, где каждое слово есть плод света, есть откровение. Наконец, здесь не видно никакого усилия, никакого исследования. Он не рассуждает, а беседует; не спорит, а утверждает: говорит с важностью, «как имеющий власть». Встречая сомнение или отрицание, Он указывает на дела свои: «если не верите словам Моим, то поверьте делам, которые Я совершил». Противоречие Его не смущает и не колеблет. Откройте какую угодно книгу, которая есть дело человеческое, – вы найдете там труд мысли, усилие духа, которое непременно проявляется в каком-нибудь месте; мы видим, например, что только после продолжительной беседы Сократ и Платон находят желанную истину; и когда им казалось, что истина найдена, тогда они содрогаются от восторга пред этим плодом своего ума. Один только Христос не удивляется истинам, которые Он проповедует. Они текут из Его уст, как величественная и спокойная река. Чувствуешь в спокойствии Его голоса (который нисколько не обнаруживает следов напряжения), видишь по светлости Его лица, что истина для Него не есть победа, а есть видение, что она не временно является в Его душе, но живет в ней постоянно, что она нераздельна с Его природой, что истина есть Он, и Он один мог сказать: «Аз есмь истина».

«Дабы исполнить великое дело проповеди евангельской, Иисус Христос избрал небольшое число учеников. Он не искал их в высших слоях общества, или между учителями храма, но в классе низшем и простом, между неучеными и даже неграмотными людьми. Он не вдруг изменил их, не преобразовал их посредством внезапного озарения, но воспитывал их для служения слову с тою мудростью, которая не ускоряет ничего, которая мало-помалу рассеивает предрассудки, и постепенно исправляет неправильный образ воззрения. Иногда учитель жалуется на их медленное понимание, даже на их маловерие. Их сомнения, вопросы, которые они предлагают, ответы, которые дают Ему, все показывает, что истина медленно входит в их души. Но Он предсказал им, что настанет день, когда они облекутся мудростью и силою. Этот день настал, и их посланничество началось. Эти люди, недавно сомневавшиеся и робкие, которых дух возмущаем был национальным ложным представлением о Мессии-завоевателе, спрашивают воскресшего Христа: «Господи, когда восстановляешь царство Израиля»? – эти люди начинают открыто и без страха проповедовать о том, что они видели и слышали, и что «их руки осязали, – о Словеси животнем». Живо и быстро проповедь их проникает в души, которых неиспорченное чувство не противится ясности их свидетельства. Иудеям они представляют пророчества ветхого завета, показывая исполнение их в лице Иисуса Христа, язычникам указывают на суетность идолослужения, существование жизни будущей. Они достигают, наконец, того, что «во всю землю изыде вещание их и в концы вселенныя глаголы их».

– Господин обер-прокурор Святейшего Синода, Ахматов довел до сведения Святейшего Синода, что ЕГО ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО, во внимание к тому, что число сельских училищ при приходских церквях значительно умножается в киевской епархии, ВЫСОЧАЙШЕ повелеть соизволил объявить митрополиту киевскому Арсению и вверенному ему духовенству признательность от АВГУСТЕЙШЕГО ИМЕНИ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА.

– Когда крестьяне таращанского уезда с. Зраек 9-го марта сего года, собравшись, толковали по предмету подписанной Уставной грамоты и при этом делали упреки, и даже угрозы сельским своим урядникам за то, что они первые подписали грамоту, местный священник Александр Жигаловский своими благоразумными увещаниями прекратил таковый беспорядок. По извещении о сем от г. начальника киевской губернии, его высокопреосвященство, Арсений митрополит киевский и галицкий (24 апреля) объявляет за сие священнику Жигаловскому архипастырскую признательность.

Ныне у нас, бр., день поминовения усопших. В нынешний день св. церковь призывает всех православных христиан молиться об умерших сродниках и благодетелях каждого, и вообще о всех почивших в вере и надежде воскресения и жизни вечной. Она, как любвеобильная мать, постоянно, со для рождения нашего и до смерти, освящает, руководит и приготовляет нас к небесному царствию; заповедует оставшимся живым творить поминовение усопших в 3-й, 9-й и 40-й дни по смерти их, как дни особенно важные для души. Заповедует, кроме того, творить поминовение об умерших и в день годичной памяти их. Сверх того, назначает для того же особые дни в году. За всем этим, внушает каждому творить моления о упокоении преставившихся ежедневно, после утренних и вечерних молитв.

Так заботится о нас св. церковь! но внимательны ли мы к такому ее материнскому попечению о нас, о усопших отцах и братиях наших?

Вот ныне св. церковь призывает всех христиан в храм Божий и на могилы присных наших. И мы, правда, собрались в храм Господень на общую молитву за умерших. Но много ли нас здесь собралось? Некоторые даже не знают, что ныне день общего поминовения; другие хотя и знают об этом, хотя и ждут этого дня, но для чего? Не для того, чтоб, почитая память умерших, пойти в церковь помолиться о упокоении душ усопших; а для того, большею частью, чтоб в этот день поутешиться тем утешением плоти, которому от лет древних обыкли мы. Правда, и они воспомянут покойников, но каково это поминовение? Да, бр., не так у нас совершается поминовение, как требует св. церковь.

Приходит, например, срочный день памяти умерших – хоть 40-й. Домашние покойного просят священно-церковно-служителей совершить обычные церковные молитвы поминовения. Приглашаются на поминовение покойного или покойной, сродники и знаемые. Все это так, по-христиански. Но дело в том: куда приходят эта званные? Приходят, большею частью, прямо в дом. Но неужели только в доме и поминовение? Неужели оно только в обеде – питье и еде? Обед – уже последующее; главное же поминовение – в совершении литургии о упокоении души преставившегося, в отпении панихиды в память умершего. А вот при этих-то главнейших и существенных действиях поминовения обыкновенно почти никто и не бывает, кроме самих домашних, да и то не всех. В дом умершего, на обед сойдется многое множество, а в церковь и на могилу покойного – почти никого. Идти в дом покойника и ноги не устали, и есть время, а преклонять колена пред алтарем Господним, и тяжело и некогда нам. Тогда как это-то последнее и нужно, главнее всего для христианина. Не подобает, бр, сим тако бывати.

И ныне, каждый отец или мать семейства должны бы прежде всего идти в храм Божий и вести за собою семью, внушая ей молиться о упокоении умерших отец и братий их пред алтарем Господним. А после того, поклонившись праху их на любезной могиле, незазорно, в духе упования и любви, разделять и вкушать свою трапезу. Кажется, излишне доказывать важность поминовения вообще. Истина эта признается ведь всеми вами; только как-то мы не привыкли выполнять дело это, как следует. Поэтому и слово мое к вам, бр., состоит только в указании, как бы направить это священное дело, как следует быть ему, по закону Божию, по смыслу св. церкви. В таком духе совершаемое, оно было бы крепкою нитью, связывающею весь род известной семьи, обнимало бы всех своею совершенно-братскою любовью, было бы надежною порукою за то, что добрые завещания, слова и примеры дедов хранились бы в потомстве, как заветная святыня, как драгоценное достояние чистых верований и доброй жизни. Тогда бы не один из нас почувствовал силу и значение тех знаменательных слов наших предков, которыми они обыкновенно начинали всякое дело: «за предстательствы отец наших, Боже, поможи!» ...

А ведь не один из наших предков, наших ближних, знакомых и друзей, пред последним своим смертным вздохом, следовательно – в самые важные, дорогие минуты его жизни, не один из них просил вспоминать его. Тоже заповедует и св. церковь. И вот как мы дорожим последним завещанием наших дедов и отцов! Мы даже не считаем нужным прийти в церковь, чтобы участвовать в общей молитве ее об отшедших отцах и братиях наших. А как дороги для них наши молитвы! Ведь по смерти нет уже для них покаяния, и только молитвы и приношения наши и св. церкви могут умилостивить правосудие Божие за их грехи и неправды.

Помните каждый отец и мать семейства, что рано ли, или поздно, а придется и вам умереть. И что ж? Сын или дочь твоя, не наученные твоим наставлением, не вразумленные твоим примером, будут ли поминать тебя, как бы тебе хотелось, будут ли молиться о тебе, как следует православному христианину? Придет день памяти твоей, день переселения души твоей от этого мира, наступит день общего поминовения усопших, – ты, находясь за пределами гроба, пред лицем праведного судии, сильно возжаждешь молитвенной помощи других. Но дети и домашние, как и теперь, пребудут глухи к гласу св. церкви, к твоему желанию, забыв и твою предсмертную просьбу к ним об этом. И твоя могила не огласится так нужным для тебя на том свете отрадным церковным пением, не облагоухается молитвенным вздохом к Отцу небесному о упокоении тебя, не услышится над нею из уст нищей братии: «помяни, Господи, душу» его или ее, потому что дети твои не подумают о делах благотворения. Верно слово Господа нашего: в нюже меру мерите, возмерится и вам, т. е., что сам делаешь, как поступаешь, так поступят и в отношении к тебе. Ты не чтишь памяти умерших, не приходишь на могилы их, даже в день общего поминовения усопших: не придут и на твою могилу, и она также будет осиротелою и забытою, как и другие, и память твоего имени забудется, может быть, в первом же поколении. Горько, тяжко, бр., такое забвение умерших оставшимися живыми!

Не забудет нас только св. церковь, равно заботящаяся о всех своих чадах. И не унывай, скорбная душа, среди бедной обстановки твоего внешнего положения. Не унывай, что вот ты, как бы забытая всеми и теперь, тем более будешь забыта по смерти, что некому будет и помянуть тебя. Забывают люди; но зрит Господь на твой благочестивый вздох о себе, на твое священное желание лучшей жизни. Не вспомнят о тебе люди, но вспомнит общая мать наша, св. церковь православная. Она заботится о всех своих чадах, кто бы где ни был. В такой своей любвеобильной заботливости о всех, она, не полагаясь на доброе расположение каждого, сама обще молится о других и нарочито установила в предпразднственный сей день общую память о всех, прежде почивших в вере и надежде воскресения в вечной жизни, да ниспошлет свою милость и умершим, Обладающий живыми и мертвыми, и да не лишит и тех общего христианского утешения, какое подается благодатью св. Духа – Господа всем нам. Аминь.

С. Н. С.

В газете «День» (№ 19-й), издаваемой И. Аксаковым, напечатано письмо корреспондента из Харькова о бедственном положении выходцев из Богемии, наших единоплеменников чехов, в Диканьке, – имении князя Кочубея. В этом письме, между прочим, сказано, что «поступки духовенства нашего, при погребении умерших соплеменников, должны сильно оскорбить русского человека: священник, не смотря на усильные просьбы чехов, отказывался отпеть тело покойника и освятить гроб! Составитель прошения с отчаянием говорит об этом обстоятельстве и сравнивает похороны своих соотечественников в имении князя Кочубея с похоронами самоубийц в чешской земле». К этому г. редактор «Дня» делает от себя подстрочное примечание, в котором порицает священника, как кривотолка, превратно понимающего учение православной церкви, и пускается в богословские рассуждения, основанные на одних умозаключениях, а не на положительном учении православной церкви. «Можно ли», говорит он, «так криво попинать учение нашей православной церкви! Ведь церковь признает крещение лютеран и католиков и не перекрещивает их; ведь те и другие веруют в будущую жизнь и царствие Божие: – так как же можно отказывать им в исполнении простого христианского обряда, отказывать в христианском утешении и заставить хоронить христианина, как собаку!» Очевидно, что ни корреспондент, ни редактор не знают, что иноверцев, умерших без присоединения к православию, хоронить по обряду православной церкви нельзя: этого ни закон гражданский, ни постановления православной церкви не дозволяют. Таким образом, суждения редактора, опирающиеся якобы на учение православной церкви, разбиваются о положительные постановления той же церкви, и мы были бы вправе, исполненный негодования упрек его, возвратить ему и сказать в том же роде: «можно ли так криво толковать, не зная», и проч.? Но мы этого не сделаем. Светского человека нельзя винить в незнании канонического права; а ошибку в вину не ставят. Скажем только, что с таким личным взглядом на предмет, с такими догматическими умствованиями, основанными на своей логике, а не на канонических постановлениях церкви, можно зайти весьма далеко.... Мы настолько имеем доверие к религиозным убеждениям редактора газеты «День», что охотнее приписываем такие суждения, если не опрометчивости и недоразумению, то чувству христианского сострадания и национальным симпатиям к единоплеменникам, чем религиозному индифферентизму, проглядывающему в его словах. Мы не думаем оскорбляться и логикою корреспондента, который обобщает частный случай и по поводу его делает порицание подряд всем духовным. Диканьский священник отказался отпеть умершего чеха, а он, взывая к чувству русского человека, призывает негодование общественного мнения на всё духовенство, сделан поступок одним лицом, а он говорит, что поступки нашего духовенства при погребении умерших соплеменников должны сильно оскорбить русского человека. Если бы корреспондент был из самой Диканьки; то это выражение было бы естественно, просто и значило бы: «вашего диканьского духовенства», – а то корреспондент-то из Харькова... По-нашему, такое обобщение не совсем логично²⁵. Но и на этот раз такие суждения мы согласны приписать лучше неточности выражения, чем намерению кольнуть все духовенство и преднамеренному, сознательному желанию кинуть камешек в чужой огород. Но не в этом дело; мы не для полемики, не для отражения порицаний взялись за перо. Мы хотим быть беспристрастными к себе до самоосуждения; мы имеем в виду обратить внимание на заявленный факт с той точки зрения, с которой он может представлять возможность и основательность порицания. Нам кажется, что не следует оставлять без внимания упреки, хотя бы то было и опрометчивые, не надобно относиться с пренебрежением к протестам, хотя и неосновательным; в них может быть своя доля правды. Хотя порицание корреспондента и несправедливо в отношении к заявленному им факту в том его виде²⁶ как он передан; но мы полагаем, что горький упрек его имел же какое-нибудь основание. Он положительно говорит, что чехи сравнивают похороны своих соотечественников в имении князя Кочубея с похоронами самоубийц в чешской земле. Такое положительное заявление дает повод заключать, что священник, при погребении умерших чехов, не сделал того, что мог и должен был сделать: вероятно, он не сопровождал умерших иноверцев до могилы в священных облачениях и с пением положенного стиха, потому что при таком участии священника в погребении нельзя было бы этого сказать и сравнивать похороны чехов с похоронами самоубийц. Такие недоразумения и случаи, по неимению у нас Свода законов церковных, весьма понятны и нисколько неудивительны; по тому же самому неудивителен и вопрос об этом предмете, предложенный редакции Руков. д. с. п. одним священником, на который редакция сделала мимоходом короткий ответ²⁷. Правило церкви о участии православных священников в погребении умерших иноверцев и о мере этого участия, если и известно кому, то разве по преданию. Представься такой вопрос в селе, где нет ни Свода законов, ни Полного Собрания законов; – не мудрено, если священник придет в затруднение. Справиться негде. В церковном архиве, особенно содержимом в беспорядке, нелегко отыскать указ об этом святейшего синода, на пространстве нескольких десятков лет, не зная года этого указа. В Кормчей об этом ничего нет²⁸. Оглавление законов российской церкви – книга, изданная давно, сделалась библиографическою редкостью. В Сборниках церковно-гражданских постановлений, относящихся до духовенства, изд. в 1850 г. Е. Колоколовым и в 1860 г. И. Александровым, не помещены статьи Свода законов о погребении²⁹. В Записках по церковному законоведению, изд. в Киеве, хотя и трактуется о действиях православной церкви в отношении к иноверным, – например, о браках с иноверцами, об обращении их к православной церкви, но о погребении их – ни слова. Позволяем себе предполагать, что священник, если и отказался принять законное участие в погребении иноверца – чеха, то сделал это просто по неведению. Чтобы помочь таким недоразумениям, для предостережения других священников, и пополнить пробел упомянутых нами выше Сборников, мы приведем гражданские и церковные постановления, относящиеся до погребения иноверцев.

Закон гражданский не только предоставляет священнику провожать умершего иноверца с места до могилы, а и положительно обязывает его к тому, но в таком только случае, когда нет пастора или священника того исповедания, к которому принадлежал умерший, или какого другого; но если есть на месте пастор или священник, хотя бы даже другого исповедания, то обязательство это теряет свою силу. Именно, вот как об этом гласит закон (Свод. Зак. том. 13. Уст. Врач. изд. 1857 г. ст. 922): «Если умрет иноверец христианского исповедания, и не будет священника или пастора ни того исповедания, к которому умерший принадлежал, ни иного: то препроводить труп с места до кладбища обязан священник православного исповедания по правилам, в Своде церковных законов означенном». Понятно, почему закон обязывает православного священника принимать участие в погребении иноверца; вышеприведенный диканьский случай на опыте показывает, как тяжело и горько родственникам хоронить умершего без всякого христианского обряда, как будто самоубийцу, и какой вопиющей ропот возбуждает отсутствие хоть какого-нибудь утешения веры. Правило же церковное повелевает православному священнику умерших иноверцев сопровождать до кладбища в ризе и епитрахили, и опускать в могилу с пением Святый Боже. Мы приведем здесь самый текст этого церковного постановления, заключающегося в указах святейшего синода от 24 авг. 1797 г. и от 20 февраля 1800 года³⁰, из которых последний Высочайше утвержден (Полн. Собран. Закон, том. XXVI № 19289). Пун. 2. «Поелику обыкновение есть лютеранским пасторам погребать умерших реформатской религии, и реформатских лютеран; то, где есть таковые или подобные других исповеданий пасторы, им и предоставить погребение служащих в войсках российских чиновников других религий». Пунк. 3. «А буде кто из таковых чиновников католицкой, реформатской и лютеранской религий преставится, желая погребен быть от священника греко-российского исповедания, а пастора ни которой из упомянутых религий не будет: в таком случае, как они учение евангельское содержат и надежду полагают во Христе Спасителе мира, и при том определили себя на защищение нашего православного отечества, священникам полковым тела их провожать с места до кладбища в ризах и епитрахили и опускать в землю при пении стиха Святый Боже» и пр.

Так как в этом постановлении не упоминается ни о пении заупокойной литии, которою обыкновенно начинается вынос тела, ни о возглашении вечной памяти; то, по букве закона, участие священника в погребении иноверца должно заключаться в следующих пределах: священник должен прийти в дом, где лежит тело умершего и, облачась в священные одежды, не петь заупокойной литии, а начать вынос пением «Святый Боже» и сопровождать гроб до могилы с пением того же стиха, притом, конечно, в преднесении креста и с кадильницею, как это обыкновенно делается в православной церкви, и опускать гроб в могилу с одним и тем же пением, без возглашения вечной памяти.

(Продолжение следует).

В некоторых великорусских губерниях, по селам, доселе существует этот, оставшийся, вероятно, еще от древнего язычества славян в жизни народа, и потому противный духу христианства, обычай. Мы опишем его здесь, как он совершался в одном селе нижегородской губернии, лет 10-ть тому назад.

Недели за четыре до Семика, несколько взрослых девушек собиралась в одну какую-нибудь, уступленную им для праздника, заднюю или переднюю избу, и начинали здесь особую, отдельную жизнь. Все время до Семика они занималось пряжей и другими работами, сами варили себе пищу, сами вели свое хозяйство, и к домашним ходили только на короткое время, как будто в гости. Съестные припасы доставались самими девушками: они брали их у своих родных, если родные были богаты, у знакомых, сочувствовавших девичьему празднику, и даже, в случае крайности, похищали из погребов и чуланов разных хозяев. К дню Семика готовились все лучшие кушанья: варилось пиво, пеклись пироги, жарились куры, готовились сдобные печенья из теста и пр. С этого дня работы оставлялись и начинался праздник, который продолжался три дня.

Праздник этот состоял в том, что к девицам, поселившимся в отдельной избе, проходили в гости другие девицы и женщины – пить пиво и есть варево и печенье, а смотреть на угощение приходили мужики и парни. Угостившись, девушки и женщины брали хозяев к себе: и толпы веселых праздновательниц Семика расходились в разные стороны с веселыми песнями, в сопровождении множества любопытных зрителей мужеского пола. Из гостей хозяйки – девушки также с песнями и с толпою зрителей, из разных мест и в разное время, возвращались в свою сборную избу, и приводили новых гостей, которые оставались оказать внимание их вареву и печенью. Три дня проходили незаметно в таких беспрерывных прогулках. Песни и шум в сборной избе не умолкали даже по ночам; некоторые девушки, особенно резвые и вольные, бывали даже нетрезвы.

Ночью, накануне четвертого дня Семика, праздник окачивается. В эту же ночь приготовляются девушки, живущие в сборной избе, к похоронам Семика; в приготовлении им помогают и другие девушки, и молодые женщины, недавно вышедшие замуж. Набивают соломой чучело в виде человека, одевают это чучело в старое, изношенное мужское платье, кладут на приготовленные носилки и оставляют до утра.

Утром чучело относят за село, в овраг, как покойника. Носилки берут на плечи четыре девушки, впереди идет девица зрелых лет с распущенными волосами и в широком кафтане, с широкими рукавами. Эта девица жалобно поет... («Святый Боже»). Позади носилок, шагов на пять от них, идет другая девица тоже с распущенными волосами и с старым лаптем в руках, привязанным к верёвке, которым она машет... (как кадилом). Из числа девушек выбирается одна чувствительная, умеющая искусно плакать. Ее объявляют матерью Семика, и, с этим именем, она идет за носилками тотчас, плачет, мечется, бросается к носилкам и громко причитает стихами, в коих выражается сильная скорбь о сыне – Семике. За этой процессией тянется огромная толпа детей обоего пола, девиц и женщин, между которыми встречаются и немолодые. С мнимой матерью Семика плачут и другие девицы, и женщины.

Подошедши к оврагу, носильщицы быстро кидают вместе с носилками чучело в овраг. В то же время плакальщица перестает плакать, наряженные для церемонии разряживаются, все успокаиваются и отправляются прямо по домам. Некоторые только девушки возвращаются в сборную избу, чтобы взять там что-нибудь забытое, или управить неисправленное.

«Семиковыми похоронами» (так называется церемония бросанья чучела в овраг) оканчивается «девичье гулянье».

Жители села, в котором этот обычай существовал искони, и где мне случалось самому наблюдать его, при перемене хозяйственных и экономических условий своего быта, неблагоприятной для подобных праздных гульбищ и церемоний, мало-помалу оставили этот нехристианский обычай. И теперь «Семиковы похороны» там уже не совершаются.

Но, и в настоящее время, есть места в Великороссии, где это гулянье и эти похороны еще держатся. Пастырский долг требует, чтобы священники таких мест обратили на гулянье и похороны Семика свое внимание и приняли меры убеждения к искоренению их.

Пишущий эти строки не помнит точно стихов, которыми девица, избранная мать семика, провожала его за село, и которые она выкликала, приближаясь к оврагу. А эти стихи, оставшиеся от древних времен и переходившие, в устах девушек, из поколения в поколение, кажется, всего лучше могли бы объяснить смысл, какой придается похоронам семика девушками. Хорошо бы было, если бы священники узнали точнее содержание этих стихов и познакомились со всеми принадлежностями гулянья, где оно есть, сколько возможно подробнее, чтобы вернее определить смысл обычая. Подробное раскрытие нелепости смысла, соединяемого с обычаем, для успеха в научении истине, полезно будет дополнять разъяснением того обстоятельства, что обычай представляет смесь древнего языческого обряда с кощунством над обрядом христианского погребения, и что в этом обычае нет ничего привлекательного для человека, кроме разгула, на который все добрые люди смотрят неодобрительно, и который нередко сопровождается для девушек потерей доброго имени. Тогда те же девушки, которые стараются каждый год совершать гулянье и похороны по бессознательному подражанию прежним девушкам, поймут, что обычай – нехорош, противен и здравому толку, и святой вере, и ясно увидят то, чего прежде видеть им не позволяло слепое подражание. Да и старшие в семействах – отцы и матери – будут удерживать их от юношеских порывов к независимому веселью, когда в свою очередь услышат от священника наглядное и убедительное описание незаконности и греховности этого веселья и напоминание о вреде его для нравственности, конечно известном всем жителям прихода.

В. С.

Читатели наши знакомы отчасти с личностью экс-иезуита Пассальи. В одном из прошлогодних номеров нашего журнала были представлены некоторые сведения об этом лице и некоторые мысли из его брошюры, направленной против светской власти папы³¹. Пассалья, прежде чем приступил к изданию брошюр, пробовал основать журнал под названием la Civita Catholica, далее пытался основать общество из духовных лиц. Целью своего журнала и общества он поставлял – противодействовать неограниченному произволу римской курии и стараться примирить итальянский народ с партией клерикалов. Но журнал не удался, общество подверглось формальному запрещению от римского двора и не было поддержано итальянским духовенством. Тогда Пассалья приступил к брошюрам. Кроме известной уже читателям, им были написаны еще две. Некоторое время, по поводу этих брошюр, было довольно шума в иностранных журналах. Журналы, служащие органами либерализма на западе, восторженно прославляли способности и благородную смелость великого итальянского богослова. Органы ультрамонтанские напротив, с презрением и злобою отзывались об этом титле и о брошюрах о. Пассальи, который, заметим, не так давно пользовался полною их симпатией. Не смотря, однако ж, на литературный шум, брошюры Пассальи мало имели успеха в обществе; и это приписывают иезуитскому характеру и иезуитским убеждениям, и наклонностям, от которых не сумел или не захотел совершенно отвлечься римский богослов, и которые проглядывают в его брошюрах. В самом деле, во всех трех своих брошюрах, экс-иезуит ненарушимо исповедует главные ультрамонтанские истины, что папа есть непогрешимый наместник Иисуса Христа, что он должен пользоваться в церкви высшим, «божественным авторитетом, что от него должно производить важность и достоинство всех церквей, что без него не могут существовать никакой епископ, и никакая церковь» и проч. Французский журнал, l'Observateur catholique, справедливо замечает, что человек, допускающей такие начала, сам себя лишает права судить о делах папы и обязывать его к чему бы то ни было. Из этих начал логически следует, что о. Пассалья смиренно должен преклонять главу пред всякими претензиями папскими, какого бы свойства он ни были. Разве, может быть, о. Пассалья допускает, что папа непогрешим не безусловно, но только до тех пор, пока согласен с ним?

Одновременно почти с этими попытками римского богослова, началось довольно сильное движение между духовенством южной Италии. Возникновение этого движения нельзя приписывать влиянию Пассальи; но оно стремится к той же самой цели, которую имел в виду экс-иезуит, только стремится более решительно и определенно и действует на лучших основаниях. Вождем движения явился некто Лоренц 3axapий (Lorenzo Saccaro). Может быть по примеру Пассальи, он основал журнал и учредил общество, которое назвал также «обществом взаимного вспомоществования». Общество это быстро распространилось особенно между низшим клиром бывшего неаполитанского духовенства. В скором времени оно почувствовало себя в такой силе, что имело смелость отправить от своего имени послание в римскую курию с предложением отказаться от светской власти. Журналы предрекают успех этому обществу и ожидают от него много хорошего. Приводим здесь отзыв об этом обществе, помещенный в L'Union Chrelienne.

«На севере итальянского полуострова религиозное движение запечатлено духом ультрамонтанским, который отнимает у него все его значение. Сочинения о. Пассальи не могут иметь влияния по причине непоследовательности, которая встречается в них на каждом шагу. Иезуит слишком напитан предрассудками, чтобы быть в состоянии управлять религиозным движением. Это – несчастье, что во главе религиозной редакции на севере Италии стоит о. Пассалья. Его сочинения, темные и нелогичные, ясно доказывают, что на него нельзя много рассчитывать и что он может сообщить ложное направление законным стремлениям Пьемонта и бывших герцогств».

«Гораздо лучше направлено движение в южной Италии. Там надлежаще понимают современное положение дел и, не прибегая к фальшивым уловкам, начинают с вопросов фундаментальных. Там не довольствуются слабою бранью против светской власти, которая падет сама собою, но прямо берутся за вопрос о духовном папстве, – вопрос, который гораздо более имеет важности, и который в наше время должен господствовать во всяких религиозных спорах. В самом деле, духовное папство есть самое прямое препятствие всякому расширению истинного христианского духа. Его честолюбивые желания, деспотизм, который оно старается удержать над умами, его претензия на непогрешимость, которою оно пользуется только для подавления самых законных стремлений к евангельской свободе, все это образует нераспутанную сеть препон всякого рода уму и совести, и при помощи этих-то препон папство надеется сохранить свое владычество. Если нападут на него во имя истории и интересов христианства, если постараются доказать, что всякие претензии папства на духовное владычество осуждаются словом Божиим, равно как и преданиями первенствующей церкви, то папство не только не будет более в состоянии сохранить своей светской власти, которая с некоторого времени почти не существует, но потеряет и духовное свое владычество, которое доселе служило великим бичом для церкви Христовой».

«В бывшем королевстве обоих Сицилий образовалась церковная ассоциация, с целью заставить папство довольствоваться тем значением, какое указано ему на первом вселенском соборе. Эта ассоциация, имеющая уже большое число членов, в основание своих действий приняло программу, с надлежащею ясностью изображающую те реформы, к осуществлению которых положено стремиться. Между этими реформами есть общие и частные, касающиеся церкви итальянской. Мы не будем заниматься последними. Возникшее общество понимает лучше, чем кто другой, что нужно для его страны и для его национальной церкви. Достаточно будет сказать, что мы ничего не нашли в них противного дисциплине церкви. Что касается общих вопросов, то мы обратили внимаете особенно на два первые члена программы³².

1) Чтобы римская церковь прежде всего добровольно и без всякого ограничения сложила с себя бремя светской власти и сделалась смиренною ученицею бедности распятого Учителя и законною наследницею рыбаря-апостола.

2) Чтобы епископ ее довольствовался простым первенством чести, которое уступала ему христианская древность, и чтобы в этом смысле национальные церкви согласились признать в его лице центр католического единства, сохраняя при этом полную независимость, основанную на апостольском их происхождении, в деле богопочтения и церковной дисциплины».

«Общество объявляет себя против суеверий, извративших в западной церкви почитание Богоматери и Святых; оно требует дозволить семейную жизнь священникам и уничтожить все религиозные ордена, за исключением конгрегаций, учрежденных для дел милосердия. Насчет последнего пункта, мы находим, что общество слишком уже огорчается преступлениями, которых оно было свидетелем. Оно должно бы требовать только реформы полезных орденов, какого бы свойства они ни были, и уничтожения всех прочих; ибо истинные монашеские ордена имеют основание для существования в недре христианства».

«Ассоциация, по-видимому, допускает, что римская кафедра, возвратившись к своему каноническому значению, все-таки должна остаться центром католичества. Но решение этого вопроса должно бы предоставить церкви; конечно, есть обстоятельства в пользу Рима, но в самом его прежнем владычестве можно бы находить законные побуждения к недоверию. Церковь может избрать для себя и другой центр, кроме Рима. Это вопрос практический, который пока должно оставить в покое» ...

«Желаем успехов итальянскому обществу, которых ожидать оно имеет полное право. Мы с удовольствием встретили в древнем владении ультрамонтанизма эти благородные стремления к дисциплине первенствующей церкви, и за счастье почли прочитать в журнале des Debols следующие известия:

«Общество либерального низшего клира, которого и апостольская ветвь находится под руководством Лоренц Захария, делает быстрые успехи. Оно считает уже членами своими до шестисот священников неаполитанских и до четырех тысяч итальянских, и вступает в сношение с низшим католическим клиром во Франции, Германии и Англии. Верования этого возрождающегося католичества отныне определены и изложены с замечательным искусством в одном неизданном сочинении. Это сочинение, называющееся возвращение к первобытному католичеству (Le Retour, аu Catholicisme) принадлежит секретарю общества, М. Cassiano del Collа обнаруживает в авторе глубокую библейскую эрудицию и обширное знакомство с отцами церкви и древними христианскими памятниками».

«Общество разделяется на несколько комитетов, расположенных в главных городах Италии. Все комитеты зависят от одного центрального, который находится в Неаполе, и который при начале своей деятельности принял скромное титло: церковное общество взаимного вспомоществования. Неаполитанский комитет имеет органом своим журнал Colonna di Fuoco; от этого комитета был отправлен замечательный адрес к святому отцу, о чем говорилось в журналах несколько месяцев назад».

«Мы не знаем, действительно ли существуют сношения между ассоциациею итальянскою и духовенством других церквей; но несомненно, что повсюду распространено желание возвратиться к состоянию первенствующей церкви, которой прекрасное устройство так глубоко извращено злоупотреблениями духовного папства³³.

Поводом к составлению предлагаемой статьи послужил 17-й № газеты «День», в котором, как будто с особенною целью, собраны статьи, обличающие духовных пастырей в неблагоговейности и поставляющие этот порок в духовных отцах одним из предлогов к стеснению не только духовенства, но и вообще православия, и к распространению католицизма. Я разумею статьи Воропонова и ксендза иезуита...

Впрочем, не буду писать критику на эти статьи. Известие Воропонова требует предварительного исследования и дознания на месте описываемого им происшествия, и скорее есть дело духовной администрации, нежели литературы. В этом случае я соглашаюсь с тверитянином Аркадием Прогресистовым, что на каждое литературное произведение следует смотреть с административной и политической точки зрения³⁴. Что касается проекта ксендза (иезуита, то он есть дело, уже осужденное газетой «День» и не одобряемое благонамеренной, здравой мыслью; с другой стороны, предлагаемая им мера в отношении к делу веры, кроме того, что низкая, но и не действительная.

Тем не менее неблагоговейность священнослужителя есть дело великой важности. Почтенный о. Сила Архангельский свидетельствует, что «крестьяне тех сел и деревень, где есть раскольники, если не видят в своем храме насущной пищи по своему вкусу, то для утоления духовного голода, нередко отправляются в раскольничью молельню, где, надо отдать справедливость, внешняя обстановка не без эффекта³⁵. И это лишь одно из многих зол, проистекающих от неблагоговения духовного пастыря, в отношении к богослужению. Потому так неприятно видеть этот порок в пастыре церкви.

На светлом, ангелоподобном сане пастырском ложится слишком заметным, темным пятном и всякая другая, менее преступная страсть, и всякой другой порок, извиняемый в обыкновенном человеке: но неблагоговейность есть такой порок в отношении к богослужению, который преимущественно нетерпим в пастыре и в который, однако ж, пастыри приходские легче, нежели в другие пороки, могут впадать и скорее в нем огрубевать.

Откуда и как возникает этот порок в лицах, служащих алтарю Господню? К сожалению, он возникает из тех самых обстоятельств, от которых происходит и трепетом проникнутое непрестанное славословие серафимов. Священники, на поприще жизни своей, поставлены ближе всех к Господу; место для их служения назначено самое священнейшее; дело служения их – недосягаемое по высоте и таинственности. Вообще им предоставлено высокое дерзновение пред Господом – ходить во дворе Господнем как в доме собственном, проникать в тайны лицем откровенным, глаголать пред Господом со всяким дерзновением. Понятно, что они должны бы стяжать в некоторой степени многоочитость херувимов, чтобы постигнуть высоту своего состояния. Но дивный в делах своих промысл не возбраняет иногда восходить на эту священную высоту и таким, которым св. писание дает прямое название слепцов, для которых все равно – ходить ли на площади, или – в великолепных чертогах, – на цветистом ли лугу, или на краю стремнины. С другой стороны, и постигающие высоту своего служения, и даже имеющие благоговение к святыне, могут время от времени терять дух благоговения. Причины этого заключаются в свойстве привычки, по которой и страшное, и высокое, и священное, от частого обращения с ним, представляется не так страшным и не столь высоким, и священным. Самая же привычка получает ненадлежащее направление от того, что священнику, в особенности сельскому, не всегда достается совершать высокие и святые тайнодействия церковные с надлежащим приготовлением и настроением духа, в особенности по требованию обстоятельств, не терпящих отлагательства, каковы: крещение слабых младенцев, исповедь и причащение опасно больных; во время св. четыредесятницы священник бывает изнурен целодневным исповедованием своих пасомых, готовящихся к причащению святых таин, и при этом в тот же день он должен совершать и дневное рядовое богослужение; таким образом, как бы по необходимости, ослабевает в нем сила благоговения.

Когда дух неблагоговения и бесстрашия к святыне овладеет священником; тогда неминуемы нестроения и беспорядки во всем, – в его лице и голосе, в словах, движениях и действиях, и в положении внешнем, и вообще во всем, окружающем такого священника. В молитвенном славословии, в подобных случаях, проявляется или бессмысленная торопливость, или безжизненная вялость даже в тех изречениях, которыми выражается самая сущность действия высочайшего и таинственного, или непозволительные пропуски в действиях, и очевидная поразительная беспорядочность самых действий; неблагоговейный обращается с предметами священными, как будто с простыми и обыкновенными; в положении самого стана его выражается не только небрежность, но какая-то, проникнутая как бы презрением, невнимательность к священным вещам и к самим священнодействиям; неблагоговейный священник делает непристойные взгляды и озирания по сторонам, безвременное сиденье, перехождение с места на место и т. п.; не считает неблагопристойностью в священном облачении обращаться с знакомыми как дома, смеяться, если что видит смешное, кричать на сослужителей и народ; иной неблагоговейный часто поправляет на себе одежды, волосы; иной не задумывается употреблять для действий священных предметы достоинства низкого, даже при возможности иметь лучшие, и проч.

Из многих видов неблагоговейности есть один, в котором исчисленные беспорядки бывают незаметны, но который виновностью своею пред очами Божиими едва ли не превосходит все виды неблагоговейности. Это, по видимому, стройные, но проникнутые духом спесивой гордости, и предстояние, и служение, и обращение с другими при священнослужении. Таким обращением и служением, в храм кроткого и смиренного Господа Иисуса вносится дух мирской гордыни. Причины этого вида неблагоговейности скрываются в недостатке величия внутреннего, в бездушии и безжизненности духовной.

О тех видах неблагоговейности, или правильнее – чрезвычайной дерзости, когда, среди священного места или даже во время каких-либо священнодействий, возникают между священно- и церковнослужителями ссоры, оканчивающиеся едва не драками, – и упоминать не следовало бы, дабы не возмущать духа благочестивого читателя безобразною картиною; но, к сожалению, не к радости приходского духовенства, говорили и говорят об этом указы правительственные, а еще громче, от времени до времени, не престающие доселе дела.

Какие печальные следствия влечет за собою неблагоговейность? Неблагоговейность, в каких бы видах ни выражалась, бесспорно влечет за собою расстройство церкви Божией. Народ остается не только без назидания в предметах и действиях, учрежденных для назидания, но растлевается соблазном от неблагоговейности самой очевидной. Самый горький плод этого неблагоговения тот, что народ видимо теряет уважение к действиям священным, и даже самую веру в их спасительность, приобретает холодность ко храму Божию и тяготится присутствием при богослужении. Святилище Божие, под надзором и управлением неблагоговейного пастыря, по внешней нечистоте и беспорядочности является беднее обиталища, простого, но опрятного поселянина: церковные одежды разорваны и запачканы или разбросаны в беспорядке, сосуды и другие святыни не чищены; алтарь и весь иконостас в пыли в паутинах, – словом, во всем окружающем неблагоговейного – нечистота и неблагопристойность; самое обрядовое богослужение, которым приукрашена церковь Божия как невеста Христова, и от одного недостатка в неблагоговейном пастыре духа и жизни, а тем паче от неблагоговейного священнослужителя, начинает представляться украшением ветхим и даже не везде приличным. Поэтому, неблагоговейный, поступая вопреки ясному повелению слова Божия – подобает строителю Божию быти благоговейну (1Тим.3:2), бесчестит церковь Божию, а себе уготовляет гнев Божий и совершенное отлучение от общения с невестою Христовою. Как велик гнев Божий на неблагоговейного пастыря, стоит только вникнуть в смысл слов, изреченных самим Богом чрез пророков священникам ветхозаветной церкви: ныне заповедь сия к вам, священницы: аще не услышите и аще не положите на сердцах ваших, еже дати славу имени моему, глаголет Господь Вседержитель, то послю на вы клятву и проклену благословение ваше и не будет в вас, зане вы не влагаете в сердца ваша. И уразумеете, яко аз Господь послах к вам заповедь сию, еже быти завету моему к левитом, глаголет Господь Вседержитель. Завет мой бе с ним жизни и мира, и дах ему боязнию боятися мене и от лица имене моего устрашатися ему. (Мал.2:1, 2. 4, 5, снес. Зах.11:15. 16; Ос.4:6; Иез.34:1–10). Кроме этого, довольно вспомнить, к каким мерам должен был прибегнуть смиренный сердцем и кротчайший Спаситель, во время земной своей жизни, для исправления неблагоговения в храме иерусалимском. А что неблагоговейный пастырь готовит себе неминуемое отлучение от святилища Божия, это со всею очевидностью говорят самые положительные законы, по коим за неблагоговейность положено прямо извергать из священного сана. И потому святая церковь, желая предотвратить в пастыре неблагоговейность, угрожает неблагоговейному страхом самого строгого наказания и объявляет об этом каждому при рукоположении в сан пастырский в ставленной граммате, которую он обязывается³⁶ после того прочитывать дома у себя каждый воскресный день.

Как и чем предотвращается и врачуется неблагоговейность? Неблагоговейность зависит от недостатка внутреннего, глубокого, непритворного благочестия христианского, от привычки к священнодействиям, при частом совершении их, как бы к обыкновенным мирским занятиям, и от влияния худого примера. Поэтому лучшее и легчайшее средство предотвратить самую привычку неблагоговейности есть служение, сколько возможно, внимательнейшее по самом рукоположении, когда благодать рукоположения действует ощутительнее и служащий не успел еще присмотреться и приобрести холодности к святыне, и самую службу начинает под руководством мужей опытнейших. При ослаблении же духа благоговения, священник должен употреблять средства внутренние, как-то: размышление с одной стороны о высоте и благотворности служения, с другой – о проклятии, грозящем за служение небрежное. – Чтобы удержать в себе дух благоговения и чтобы благоговение не было лицемерным, чтобы, при совершении богослужения, уста говорили от сердца и все кости рекли: Господи, Господи – для сего священник должен заботиться о надлежащем приготовлении к всякому богослужению не чрез одно только размышление о предстоящем богослужении, его силе и действии, – хотя и это очень полезно и необходимо, – но и очищением ума от худых мыслей, сердца от нечистых желаний и успокоением, чрез посредство покаяния, совести, возмущаемой каким-либо грехом, особенно тяжким. При совершении священнодействий, он должен прилагать самое заботливое внимание ко всему, что совершает, действовать с подобающею священною важностью, читать молитвы и произносить возгласы³⁷, «со всяким благоговением и велим вниманием, известно ведый, яко Бог от уст его, якоже некия многоценныя бисеры cия приемлет»³⁸; равно должен памятовать и то, что «доброе чтение молитв и возгласов обильно назидает слушающих и низводит благодать Божию на присутствующих»; наконец он должен «свою внутреннюю веру изображать смиренным зрением очес и благоговейным поднятием рук, и всем действом, благочестивым же стоянием и всею поставою внешнею»³⁹. По совершению же священнодействий, священник должен искренно и усердно благодарить Бога за удостоение совершения богослужения и молиться, чтобы совершенное им священнодействие было спасительным для всех тех, при которых, и ради которых оно совершено.

Для поддержания и возбуждения ослабевающего духа благоговения, священник может и должен пользоваться также и средствами внешними, – посещать, например, те места, где совершается служение благоговейное. Посещение подобных мест полезно священнику особенно для научения благоговейному и назидательному совершению церковных церемоний и действий священнических. Ему, например, нужно знать, как кадить, как осенять крестом, как погружать крест при освящении воды, как помазывать елеем, и очень многое другое... Во всех сих случаях, от незнания самых приемов, при совершении священнодействий, он занят мыслью не о благоговейном возношении ума и сердца к Богу, а о том, как поступать в том или другом случае: какое, например, ему самому нужно принять положение наружное, и какое наилучшее положение следует дать священному предмету, при посредстве которого он священнодействует. А потому и совершение священнодействия может быть торопливое и прерывистое, не дышащее благоговением в совершающем его, и не возбуждающее благоговения в предстоящем. Научившись же во время посещения тех мест, где совершается служение благоговейное, правильным и благоговейным приемам при совершении священнодействий, и проникнувшись сам, совершаемыми им священными церемониями, он смело и благоговейно употребляет приемы, возбуждающие благоговение в предстоящих.

Кроме того, так как от порядка внешнего весьма много зависит настроение внутреннее; то священник должен особенно заботиться о чистоте и стройном порядке всего, принадлежащего храму; здесь самая заботливость о порядке невольно сделает его внимательнее, а, следовательно, и благоговейнее в служении.

Еще одно из средств к возбуждению и поддержанию духа благоговейности, при его ослабевании, – это заботливость и вне храма выражать в себе благоговение мыслями, словами и поступками, как в собственном доме – в кругу членов семейства или во время беседы с прихожанами, так и вне дома – в кругу духовного своего семейства, – руководимых им словесных овец. В противном случае, приученный вне храма Божия к неблагоговейности, пастырь церкви, по свойству привычки, как бы по необходимости, будет выражать в себе туже неблагоговейность и во храме, при священнодействии у престола Всевышнего.

Впрочем, и при самой заботливости о благоговении, надобно помнить, что дух благоговения и умиления сердечного есть дар, посылаемый свыше, который не подается нам иногда, не смотря на все наши усилия стяжать его, и ниспосылается, когда мы совершенно не ожидаем его. А потому, как можно чаще, нужно обращаться к Богу с теплою молитвою, дабы Он от своей всесильной благодати ниспослал для пастыря духовного этот необходимый дар.

П. Попов, Г. Кременев

Недостаток во врачах в настоящее время, несмотря на значительное увеличение числа их, все еще довольно ощутителен, особенно в деревнях, где простой народ, в случае болезни, по необходимости обращается за советом к колдунам, знахарям, ворожеям, которые на лечение смотрят с своей точки зрения и почти все болезни лечат отдуванием, нашептыванием и спрыскиванием. А, между тем, как часты в деревнях случаи, в которых нужна скорая и разумная помощь, и сколько несчастных погибает от недостатка такой помощи. В настоящей статье мы намерены поговорить о случаях замирания, или, так называемой, мнимой смерти. Весьма полезными деятелями, за недостатком в селах врачей, при оживлении обмерших, могли бы быть сельские пастыри. Сельскому пастырю, живущему постоянно среди простого народа, необходимо познание средств, при помощи которых если не всегда, то, по крайней мере, весьма часто можно возвратить еще не совсем угасшую жизнь несчастным, находящимся в состоянии замирания. Мы постараемся изъяснить здесь случаи мнимой смерти, причины ее, и средства к оживлению, а также признаки действительной смерти, для того, чтобы в случае сомнения, священник мог заблаговременно употребить нужные средства к оживлению мнимоумершего.

Под именем мнимой смерти или замирания разумеют то состояние, в котором приостановлены дыхание и движение сердца, но сохранена способность к жизни. Замирание может произойти от различных причин. Так, от механических препятствий, действующих снаружи, как, напр., от сжатия грудной клетки во время драки, от насильственного содержания тела в беспрерывном напряжении, напр., при долговременном щекотании весьма чувствительных особ под мышками и возбуждения судорожного смеха; при насильственном побуждении к беганию; во всех таких случаях грудная клетка не может надлежащим образом расширяться и суживаться. Сюда же нужно отнести случаи от повешения и удавления петлею. – От механических причин, запирающих воздухоносные пути изнутри, как удушение инородными телами. От недостатка воздуха в окружающей среде. Сюда принадлежит утопление, разрежение воздуха. От замерзания. От вдыхания порченного окружающего воздуха, напр., испорченного угольною кислотою, окисью углерода (угарным газом) и другими газами. Мнимая смерть новорожденных, мнимая смерть от нервных болезней, – от каталепсии, падучей болезни, столбняка, истерики, обморока, и друг. Чаще всего бывают замирания от угара, утопления, замерзания, повешения, у новорожденных – реже всего от вышеупомянутых болезней. – Обратимся теперь к объяснению происхождения мнимой смерти. Предполагая известным процесс кровообращения, равно как и анатомическое строение легких, рассмотрим процесс дыхания. В легких, как известно, происходит превращение венозной крови (черной) в артериальную (алую) при посредстве кислорода воздуха. Атмосферный воздух, которым мы дышим, состоит из смеси двух газов – кислорода и азота. Оба эти газа находятся в таком количестве, что в 100 частях по весу воздуха находится 23 ч. кислорода и 77 ч. азота; по объему же на 100 ч. воздуха 20,788 ч. кислорода и 79,212 ч. азота. Из этих газов кислород играет главную роль при дыхании. Кроме этих газов, в воздухе находится еще угольная кислота, в небольшом, впрочем, количестве, именно от 0,05% до 0,092% по весу. – При дыхании атмосферный воздух теряет кислородный газ, переходящий в кровь, и воспринимает в себя, газ угольной кислоты из крови. Относительно выделения угольной кислоты из крови известно следующее: а) что воздух, выделяемый в начале выдыхания, беднее углекислотою, нежели воздух, выделяемый при конце выдыхания, потому что в начале выдыхания большая часть воздуха, без сомнения, выходит из бронхов, а в конце исключительно из легочных пузырьков. Эта разность в содержании углекислоты исчезает, коль скоро воздух оставался в легких 10 секунд, прежде чем выделился. б) Среднее содержание угольной кислоты в выдыхаемом воздухе тем больше, чем дольше он оставался в легких. в) При редком, но глубоком дыхании, углекислоты в выдыхаемом воздухе больше, нежели при частом, но поверхностном; ибо, в первом случае больше времени для механической смеси оставшегося воздуха с вдохнутым, и, вместе с тем, увеличена поверхность соприкосновения воздуха с кровью. г) С понижением температуры окружающей среды увеличивается количество выделяемой углекислоты, от ускоренного окисления углеродистых соединений. д) С увеличением давления воздуха увеличивается количество углекислоты. Если в воздухе, которым мы дышим, угольной кислоты больше против обыкновенного количества, тогда выделение угольной кислоты из крови задерживается, а если это количество угольной кислоты в воздухе еще больше увеличивается, тогда она не только не выделяется из крови, но, напротив, всасывается кровью, что подтвердили опыты над кроликами и кошками, когда их заставляли дышать в атмосфере, содержащей 21% угольной кислоты. – е) Ускоренное кровообращение при нормальном дыхании увеличивает количество углекислоты; поэтому при телесных движениях, у мужчин, во время бодрствования, угольной кислоты выделяется больше, нежели во время сна у женщин. Когда же кровообращение продолжается, а дыхание совершенно приостановлено, или воспрепятствовано, тогда накопляющаяся в крови углекислота тем скорее действует вредным образом на кровь, чем скорее кровообращение. Это подтверждается опытами над животными, подверженными зимней спячке. Если летучую мышь или ежа, находящихся в состоянии зимнего сна, положить под воду, имеющую температуру 13° Цельсиуса термометра, мышь на 16 минут, а ежа на 22 мин., то они оба остаются живыми; – если же они не находятся в зимнем сне, тогда умирают. Это происходит оттого, что в первом случае, когда животные находятся в зимнем сне, кровь течет у них медленнее, следовательно, меньше углекислоты образуется в крови, между тем как в противном случае бывает наоборот. По этой же причине люди, попавшие в воду в состоянии обморока, могут дольше оставаться в ней без вреда для себя, нежели люди, попавшие в воду в полном сознании.

Известное количество угольной кислоты всегда находится в крови, следовательно – она нужна для правильности дыхания: углекислота содействует дыханию тем, что действует раздражающим образом на конечные веточки блуждающего нерва, идущего от головного мозга и дающего веточки, кроме других органов, также и воздухоносным пузырькам, Это раздражение передается головному мозгу, а отсюда посредством отражения или, так называемого, рефлекса, к дыхательным мускулам. Большее же количество угольной кислоты в крови действует на нее отравляющим образом, производит смерть. Из этого видно, что во всех случаях мнимой смерти, от какой бы причины она ни происходила, причиною ее есть не недостаток воздуха, а накопление углекислоты в крови и неудаление ее из легких, следовательно – отравление крови угольною кислотою. Явления, сопровождающие мнимую смерть до перехода ее в настоящую, бывают различны, смотря по периодам. Различают 4-ре периода мнимой смерти. В 1-м периоде люди, подвергнувшиеся какой-нибудь из упомянутых причин, испытывают прежде всего чувство тяжести, трудность дыхания, вследствие чего делают произвольные усилия к большему расширению груди, для более свободного дыхания. Со стороны кровообращения в этом периоде не замечается особых изменений, кроме несколько неправильного и учащенного пульса.

Во 2-м периоде задыхающиеся начинают ощущать крайний недостаток в воздухе и потребность в нем; они при этом чувствуют давящую боль под ложечкою, сжатие гортани, невыносимую тоску. Тут же наступает ослабление умственных способностей, чувство давления на мозг, потемнение во глазах, шум и звон в ушах, ослабление всех чувств, и вскоре за этим следует совершенное прекращение самосведения. Дыхание обнаруживается едва только приметным движением грудной клетки; движения сердца до того делаются слабы, что приложенная к груди рука едва может ощущать их. Поэтому пульс бывает весьма слаб, мал и неровен. В 3-м периоде, вслед за этим состоянием, наступает почти совершенное прекращение дыхания и кровообращения. Лицо и губы разбухают, жилы на шее и лице выдаются в виде снурков. Присутствие дыхания можно узнать только помощью стекла, пламени и др. Удары сердца и пульсации артерий можно замечать только по временам, в самом слабом и неровном такте. В 4-м периоде все отправления психические и физиологические совершенно исчезают, и мнимая смерть переходит в полную или в настоящую.

Но бывают случаи, в которых самое внимательное выслушивание в продолжении нескольких минут не могло открыть ни биения, ни дрожания сердца, и между тем наблюдали возвращение к жизни, именно – это наблюдали у новорожденных и у холерных. Поэтому мы считаем не лишним изложить здесь признаки действительной смерти. Хотя удостоверение в действительности смерти составляет более предмет медицинской полиции, но, по нашему мнению, оно необходимо и для сельского пастыря, дабы избежать возможности похоронить человека, находящегося в состоянии кажущейся смерти. – Известно несколько несомненных признаков действительной смерти: окоченелость, отсутствие мышечной сократительности под влиянием электричества или гальванизма, отсутствие биения сердца, открываемого выслушиванием, и гнилостное разложение. Окоченелость может составлять временное явление, чтобы убедиться в отсутствии мышечной сократительности, нужно производить опыт; гнилостное разложение замечается довольно поздно. Следовательно, отсутствие биения сердца составляет верный и удобный признак смерти: исследования и опыты врачей доказали несомненность этого признака. B самом деле, прикладывая ухо к стороне сердца у умирающего, мы всегда слышим биение сердца, и после прекращения хрипа оно все еще явственно, тогда как биение артерий незаметно ни на шее, ни на членах, и мы не замечаем никакого дрожания под рукой, приложенной к груди. – Если сердцебиение не слышно при выслушивании на всех тех точках, где оно должно быть слышно в течение 5-ти минут, то нельзя сомневаться в действительности смерти. Поэтому, если убедиться в совершенном прекращении биения сердца два раза: в минуту смерти и по истечении законного срока для погребения, то едва ли нужно откладывать погребение до появления первых признаков гниения. Если для большей предосторожности хотят употребить и другие способы исследования, то нужно употребить гальванизм для возбуждения сокращения мышц; но как для этого нужны снаряды, то гораздо лучше и проще в таком случае прижигание раскаленным железом. Этот способ исследования верен и удобоприменим. Раскаленное железо на трупе не производит ни струпа, ни красноты в виде кружка, ни красной полосы. Значительная степень жара и продолжительное прижигание у живого разрушит всю толщину кожи, на трупе же едва вызовет высыхание кожи и увядание поверхности кожи; более высокая степень жара и более продолжительное прижигание производит только простое обугливание, без всякого признака разбухания или воспаления кожи вокруг прижженного места. По нашим законам верный знак смерти есть гнилость во всем теле. Признаки, доказывавшие гнилость тела, а потому и смерть его, суть следующие: 1) на поверхности тела оказываются зеленоватые, синие и черноватые пятна, 2) раздувается живот, 3) изо рта и носа истекает смрадная сукровица, 4) тело становится мягко, как тесто, 5) верхняя кожица отстает от тела, 6) глаза делаются вялы, тусклы; от прижатия остаются на них ямки или морщины, 7) тело начинает испускать особую вонь, смрад и запах трупа.

Убедившись посредством вышеописанных способов исследования в том, что в данном случае не действительная, а только кажущаяся смерть, нужно, немедля ни минуты, приступить к употреблению средств, могущих пробудить спящую жизнь, и употреблять их настойчиво и терпеливо, никогда не отчаиваясь в успехе: были случаи, когда люди находились в состоянии обмирания от погружения в воду 15–20 минут, и были возвращаемы к жизни. – Что касается до предсказания, т. е., относительно успеха лечения, то здесь нужно принимать во внимание многие обстоятельства; так, предсказание благоприятнее у новорожденных, между тем как в возрасте между 8 и 30 годом истинная смерть наступает относительно скорее; более надежды на успех, если человек попал в воду натощак, если он всплывал на поверхность воды нисколько раз и всякий раз захватывал немного воздуха, если он попал в воду в состоянии обморока. Отсутствие болезней легких, сердца дают также право надеяться на лучший исход.

Мы уже выше сказали, что обмершие могут возвращаться к полной жизни. В таких случаях, первый жизненный признак обнаруживается в сердце весьма слабыми и неявственными его движениями, которые обыкновенно бывают неровные, неправильные, и которые можно только заметить при самом тонком и тщательном выслушивании. Эти шевеления вскоре делаются правильными и более сильными, так что глазами уже можно замечать легкие движения в грудной клетке. По мере проникания воздуха в грудную клетку, пульс начинает возвышаться, теплота восстановляется, и воскресающий, сначала по временам только открывавший челюсти, зевая, начинает наконец дышать ровно и спокойно. – К признакам оживания относится также потускнение зеркала, держимого перед ртом, чувствительность зрачка к свету, легкие движения глазных мускулов и глазных век.

Что касается до самых способов подания помощи мнимоумершим, то мы изложим здесь самый простейший и самый лучший; – это способ английского врача Маршалль-Галля, состоящий в следующем:

1) Открыв лицо и грудь страждущего (за исключением времени суровой зимы), помогать ему тотчас же, на месте, на открытом воздухе. Для освобождения горла, 2) пациента осторожно положить на живот, лицом к земле, подложив одну его руку под лоб. Тогда все жидкости и даже самый язык выходит изо рта, допуская этим свободное вхождение воздуха в дыхательное горло. Если дыхание восстановляется, – ждать и наблюдать; если же оно вовсе не обнаруживается или обнаруживается неправильно, то для возбуждения дыхания 3) тотчас же поворотить страждущего на бок. 4) Возбуждать ноздри табаком, или горло кончиком пера и тому подобн., обрызгивать холодною водою лицо, предварительно отогретое трением, или же обрызгивать лицо и грудь то теплою, то холодною водою. Если все это безуспешно, то, не теряя ни минуты, тотчас же искусственно производить дыхание. 5) Снова положить страждущего ничком, приподняв грудь его, подложенным под нее свертком какого-нибудь платья. – 6) Переворачивать его на бок и немного на спину, и тотчас же неожиданно опять ничком; делать это аккуратно, безостановочно, попеременно переворачивая его таким образом раз 15 в минуту, часто меняя бока. Когда больной лежит на груди, то в этой полости, сдавливаемой тяжестью тела, имеет место выдыхание; если же, напротив, его ворочают на бок, то давление на нее уничтожается и получается вдыхание. 7) Положив страждущего снова ничком, неожиданно вдоль задней части груди производить приличное и всюду ровное давление, прекращая его пред самым поворотом на бок. Первое усиливает выдыхание, второе способствует началу вдыхания. Результат этих мер – дыхание, и, если не слишком поздно, – самая жизнь. – 8) Платками и т. п. энергически тереть верхние конечности по направлению вверх, доводя их до красноты. Через это в венах кровь передвигается к сердцу. 9) Поддерживать таким образом теплоту и сухость членов, и покрывать член одеждою, какую только можно достать у присутствующих. 10) Не надо ни продолжительных горячих ванн, ни лежания на спине, ни наклонного положения. Теплую ванну можно употребить только после восстановления дыхания; до восстановления же дыхания употребление теплых ванн вредно, потому что, ускоряя кровообращение, они вместе с тем увеличивают количество угольной кислоты в крови. Теплые ванны вредны и тем, что отнимают много времени для своего приготовления, и мешают попеременному действию тепла и холода на кожу, чем удается иногда вызвать рефлективные дыхательные движения.

Некоторые советуют, во время произведения искусственного дыхания, держать перед носом пациента слабый нашатырный спирт; и действительно опыты подтвердили хорошее действие этого средства. Так., например, мышь умерла в известном количестве воздуха (5 унций) по истечении 40 минут, другая мышь, в том же количестве воздуха с малым прибавлением аммиачного газа, жила 90 минут. Это можно объяснить тем, что аммиак соединяется с выдыхаемой угольною кислотою, и тем условливается возможность дальнейшего выделения угольной кислоты из крови; животное, следовательно, может жить в этой атмосфере до тех пор, пока не истребит последнего атома кислорода. Поэтому, хорошо было бы развивать аммиачный газ там, где приходится людям дышать в атмосфере, очень богатой углекислотою.

Описанный нами способ подания помощи употребляется при всех родах кажущейся смерти. От какой бы причины она ни происходила, всегда нужно стараться восстановить дыхание. Так, в мнимой смерти новорожденных сперва нужно употребить попеременно теплые и холодные обливания груди, потом попеременное погружение тела до шеи, то в холодную, то в теплую воду, и это должно повторять несколько раз в течение одной минуты; раздражать нос, кожу, – тщательно очистить рот и нос от слизи, а если это не помогает, – прибегнуть к произведению искусственного дыхания, причем, можно держать перед носом открытую бутылочку с слабым нашатырным спиртом.

В мнимой смерти от замерзания, замерзшего первоначально нужно осторожно раздеть или на месте, или в нетопленной комнате, и постепенно оттаивать, а потом мало-помалу согревать. Для этого все тело страждущего, исключая лицо, погружают в снег, или в толченый лед, а за неимением того или другого, в ванну из холодной воды. При этом грудь и члены нужно тереть снегом, или покрывать суконками, намоченными в холодной воде. Коль скоро члены сделаются подвижными, тогда обсушивают тело пациента, переносят его в нетопленную комнату и начинают тереть его суконками. Потом поступают по вышеизложенному способу.

В случаях замирания от каталепсии, падучей болезни, и друг., где обмирание происходит от судорог дыхательной щели, также немедленно нужно приступить к произведению искусственного дыхания.

Наконец, остается еще сказать, что когда мнимоумершие возвращены к жизни, то не следует считать их окончательно спасенными, ибо были случаи, что они опять впадали в прежнее состояние, и если их оставить без всякого внимания, то легко можно погубить жертву, едва спасенную от неизбежной смерти. – Поэтому, когда такие больные начали дышать, то нужно их поместить в прохладном месте, заставлять по временам делать глубокие вдыхания, побольше телесных движений, чтобы вызвать ускоренное кровообращение, усиленное расширение грудной клетки, и таким образом способствовать к скорейшему выведению излишнего количества угольной кислоты, вредно действующей на организм.

П-ий

В последние два, три года в духовных журналах наших неоднократно говорилось о школах при сельских церквах минской епархии. Было известно, что школы эти по преимуществу – плод пастырской заботливости преосвященнейшего Михаила, минского архиепископа, что возбужденное и непрерывно поощряемое своим архипастырем местное духовенство выказывает много усердия и постоянства в благом деле народного обучения. Но очень и очень мало слышно о сочувствии и содействии этому делу со стороны местных землевладельцев. Слышно было даже о проявлениях противоположного настроения или, по крайней мере, о крайнем разногласии помещиков и священников во взгляде на условия и цели образования западнорусских крестьян. Первые хотели бы дать учащемуся крестьянскому молодому поколению польский букварь и катехизис, имея в далекой перспективе возможность и надежду отучить народ от родной речи и веры; последние стараются путем образования еще более укрепить и сделать сознательнее в своих пасомых ту веру и народность, в каких они жили искони. При таком положении дела, в высшей степени утешителен всякий факт, свидетельствующий о том, что школа, находящаяся в заведывании священника, пользуется сочувствием и поддержкою помещиков. Чем реже такие факты, тем они дороже для всякого стороннего, сочувствующего делу народного образования, наблюдателя и тем еще важнее их местное значение. Об одном из таких интереснейших фактов недавно сообщил нам священник минской епархии, бобруйского уезда, села Дороги, о. Антоний Савич.

С самого поступления своего на приход в означенное село, деятельный о. Антоний, следуя внушениям своего архипастыря, поставил себе за правило немедленно заняться обучением прихожан, как повседневным молитвам, так и грамоте. Молитвы усвоялись ими успешно, но обучение грамоте шло туго. Для этого дела, казалось, недоставало у них ни досуга, ни охоты, ни сознания надобности его. Зато, когда в 1860 году заслышали наши крестьяне об уничтожении крепостной зависимости, они, как бы пробудились от сна, почувствовали нужду в грамотности, заохотились к учению. Надобно было спешить пользоваться этим благодетельным настроением, и почтенный о. Антоний взялся за дело бодрее и решительнее. «По первому общему вызову моему», говорит он, «явилось ко мне 15 мальчиков и 5 девочек. Охота их к учению превзошла мои ожидания. Едва ли во многих казенных училищах ученики так аккуратно ходят в класс и так усердно занимаются, как стало заниматься мое небольшое ученическое общество. Учение шло два, три часа утром и почти столько же пополудни. Так продолжалось с 4-го октября 1860 по 12-е июня 1861 г. Успехи учащихся подвинули мысль о грамотности и между крестьянами соседних деревень моего прихода, так что к 1-му окт. прошлого года из каждой деревни прибыло в школу по три и четыре мальчика: – и в настоящее время я имею в своем училище 30-ть мальчиков и 10-ть девочек из крестьян, да 2 пономарских. Учатся гражданской и церковной грамоте, писанию, катехизису, св. истории, арифметике и пению. Обучением занимаюсь я сам, а в случае моих отлучек по приходу, место мое занимает дьячок Радзивилович. При этом с признательностью должен высказать я, что успехам грамотности много содействует г. мировой посредник – помещик Стефан Быковский: частым посещением нашей школы, раздачей наград лучшим ученикам, он возбуждает у них охоту к занятиям. В начале великого поста, школу нашу посетил временно исправляющий должность директора слуцкой гимназии, инспектор г. Герман с учителем гимназии г. Францкевичем. По испытании учеников в преподаваемых предметах, первый дал о нашей школе отзыв, для нас очень ободрительный, который передаю буквально: «никогда я не думал и не воображал, чтобы на деревне могла быть такая школа».

«По поводу наступления весенних работ, 1-го апреля родители учащихся прибыли ко мне и просили увольнять детей их домой для помощи в хозяйстве. Требования их показались мне резонными, и я не мог не соглашаться на них. Но увольняя их детей домой, я в свою очередь предъявил желание, чтобы они присылали ко мне детей по воскресеньям для повторения, изученного ими, и вообще для поддержки, а может быть и дальнейшего хода учения. Родители согласились на это очень охотно. Между тем, по примеру всех учебных заведений, в ряд которых мне утешительно ставить и мою маленькую школу, а еще более для поощрения учащихся к возбуждению большего внимания к делу грамотности у моих прихожан, я решился 3-го апреля устроить открытое испытание моих учеников. Приглашены были и прибыли на это испытание все родители учащихся, лучшие домохозяева с детьми, волостной старшина, сельские стороны, также гг. мировой посредник Быковский с женою и дочерью, помещик подполковник Янковский с женою и семейством, помещик Осецинский, чиновники Толкач и Конколович и другие лица из местного дворянства. Был приглашен и местный благочинный, но занятия по службе попрепятствовали ему прибыть к нам в назначенное время. Ученики испытываемы были в знании закона Божия, св. истории ветхого и нового завета, которую они рассказывали своею простонародною речью, также в чтении гражданской и церковной печати, описании из книги и под диктовку, в первых действиях арифметики. Почти все отвечали очень удовлетворительно, к истинной радости присутствующих. Жена мирового посредника г-жа Быковская, с глубоким участием и живейшим наслаждением слушавшая отчетливые и смышленые ответы детей, матерински обласкала и наградила их, для поощрения к дальнейшим трудам: 10 девочек получили корсеты и прекрасные ленты, а 30 мальчиков хорошие шейные платки. Жена г. подполковника Янковского некоторых лучших учеников и учениц наградила маленькими иконками, платками, лентами, конфектами, а по окончании испытания, по распоряжению г-жи Быковской, еще розданы были ученикам баранки и пряники. Испытание это длилось около 5 часов, начавшись и кончившись молитвою. Родители учащихся живо выражали свою душевную благодарность за обучение и воспитание детей их. В заключение волостной старшина Сергей Поляк всех посетителей и посетительниц пригласил на скромную сельскую закуску».

Едва ли что нужно прибавлять к этому рассказу почтенного о. Антония. Нужно быть на месте, чтобы видеть, что значит, что может сделать ревность добрая пастыря к св. делу образования своих прихожан, столько нуждающихся в нем и столько далеких от него. Нужно быть на месте, чтобы постигнуть, как ценны те, пока редкие, опыты участия к делу образования крестьян, подобные которым передал нам почтенный о. Савич. При виде этих опытов христианской любви к меньшим братиям, этого благородного и просвещенного образа действий по отношению к ним лиц, принадлежащих к местному благородному сословию, становится отраднее за будущность наших западнорусских крестьян, на которых почти привыкли смотреть у нас, как на людей забитых, загнанных, поверженных в крайнюю апатию и нищету, вообще стоящих много ниже крестьян и малороссийских, и великороссийских. И мы думаем, что многие поблагодарят почтенного о. Савича за то приятное и отрадное ощущение, какое порождает сообщенное им известие о его дорогской школе. Мы желали бы, чтобы и другие священники порадовали наших читателей сообщением подобных фактов.

Несогласия между болгарами православного исповедания и великою церковью, как обыкновенно называют себя константинопольский патриарх и его синод, усилившиеся особливо в прошедшие два, три года, не престают возмущать православную болгарскую церковь и в настоящее время. Несогласия эти возникли из того, что болгарам хочется иметь свою церковную иерархию и совершать богослужение на понятном им славянском языке; но греки не желают освободить несколько миллионов православных христиан от подчинения константинопольской церкви, и чрез то лишиться дохода, получаемого от болгар в большем количестве, нежели от христиан из греков, а потому и не уступают требованию болгар. Эти плачевные нестроения в восточной церкви не могли и не могут не сопровождаться гибельными последствиями вопиющей неправды, ожесточения и мщения с той и, с другой стороны.

До каких размеров возросла вражда и ненависть между греками, желающими отстоять древнее право константинопольской церкви на Болгарию, и болгарами, усиливающимися добыть новое право отделенности, самостоятельности и независимости своей церковной иерархии, по примеру королевства греческого, где церковью управляет синод, или по образцу церковного управления в Сербии, – об этом можно судить по некоторым событиям, о которых рассказывают константинопольские и болгарские газеты и корреспонденты разных газет и журналов европейских.

Душою болгар, недовольных распоряжениями и действиями великой константинопольской церкви, касательно церковных дел в Болгарии, был Иларион, митрополит Макариополя. Он много хлопотал и пред собором греческих епископов и пред турецким начальством, чтобы в Болгарию были рукополагаемы епископы и священники из природных болгар, чтобы во всей Болгарии богослужение совершалось на славянском языке, и чтобы местная церковь в некоторой только зависимости состояла от константинопольского патриарха, и управлялась главным образом своими епископами. Но митрополит сей, к которому болгарские патриоты обращались с любовью, при руководстве и усилиях которого они надеялись достигнуть желанной цели, теперь, так же, как и ближайший его сотрудник Авксентий, епископ Диррахия, по определению собора, низложены, лишены своих епископских престолов и всякого церковного достоинства, и должностей и приговорены к отлучению.

В 1859 г., по настоятельному требованию полянинской епархии, которой угрожала в то время, ненавистная благонамеренным болгарам уния, был возведен во епископа этой епархии, архимандрит Парфений, воспитанник московской духовной академии, «инок строгой жизни, зрелой учености, трудолюбия неутомимого, родолюбия восторженного, и смирения неподражаемого». Мы выписали подлинные слова македонского корреспондента газеты «День», чтобы показать, какое высокое мнение имеют болгары о епископе Парфении. Он своими пастырскими добродетелями и неутомимыми трудами, и попечением о благе вверенной ему епархии приобрел восторженную любовь своей паствы. О высоких его достоинствах и делах лучше всего свидетельствует отзыв его недоброжелателей и врагов. «Какой это владыка», – говорят они, – «с старшинами не знается, чубуков у него и в заводе нет; возится с попами, учит их как читать в церкви; дома не живет, все ездит по деревням, да строит училища»⁴¹. Но осенью прошедшего 1861 г. владыка Парфений был отдан под суд собора, созванного солунским митрополитом Неофитом, за то, что Парфений осмелился по́дать своего предшественника уменьшить на половину, и – из нее отделил на свое содержание только третью часть, а остальные деньги назначил на устройство училищ – с целью приготовить людей, способных заменить в болгарских церквах язык эллинский природным болгарским. По последним известиям из Константинополя (от 20 января), владыка Парфений и до сих пор находится в тюрьме солунского митрополита. Об освобождении его сильно хлопочет в Константинополе его паства; но будет ли успех от этого ходатайства, не известно.

Недавно в Заптие, в цареградской тюрьме, умерли два брата Д. и К. Милодиновы, один 10-го, другой 12-го января. Все думают, что их отравили. Все их преступление состояло в том, что они были народные деятели, горячо любили родную Болгарию, всеми силами стремились поддержать в народе любовь к национальности, и желание своей национальной церковной иерархии, и с энергией противодействовали проповедникам унии. Их обвинили в тайных сношениях с русскими агентами и, как изменников, посадили в тюрьму. Греческие пастыри, пишет константинопольский корреспондент газеты «День», слишком дурно зарекомендовали ни в чем невинных братьев пред турецким правительством, которое, вследствие коварных наговоров и интриг фанариотов, стало считать их государственными преступниками, дурно обходилось с ними, и довело, наконец, до преждевременной смерти. Русское посольство в Константинополе, при всем добром желании помочь несчастным, не могло вмешаться в их дело, как потому, что они были турецкими подданными, так и потому, что заступничество за них, со стороны России, еще более могло заподозрить их в глазах оттоманского правительства. Милодиновых хотели и могли освободить из тюрьмы католики, но с условием, чтобы они приняли унию; страдальцы не согласились изменять православию, и погибли насильственною смертью. Смерть братьев Милодиновых за православную веру и за народность болгарскую возбуждает неподдельную, глубокую скорбь в сердцах болгар и усиливает ненависть к греческому духовенству, которому приписывают их погибель. Первым обвинителем Д. Милодинова в измене Турции считают митрополита солунского.

Как на самое поразительное проявление неудовольствия болгар на притеснение греческих фанариотов, можно указать на следующее ужасное событие в Софии. В Софии константинопольский патриарх назначил митрополитом Дорофея. Болгары смотрели на него, как на фанариота, и потому не пустили его в дом митрополии, на том основании, что они желают иметь национального первосвятителя, согласно обещанию, данному турецким правительством⁴². Встретив такое сопротивление, митрополит обратился с жалобою к паше, прося его содействия к усмирению непокорных. Паша распорядился по-своему; он велел позвать к себе всех болгар, которые были известны ему, как горячие патриоты и поборники болгарской национальности, и всех их без разбора подверг известному турецкому наказанию. Митрополит после сего, сопровождаемый полицейскими служителями, вошел в митрополию; но на другой же день был найден убитым в покоях, занятых им накануне. Корреспондент газеты «День», упоминая об этом событии, прибавляет что те же, или почти такие же сцены происходят между пастырями и пасомыми и в других болгарских епархиях. Журнал Ost und West уверяет, что жители 200 болгарских деревень, вследствие беззаконных действий фанариотского духовенства, желают принять католическое вероисповедание, а 60000 болгар хотят просить ходатайства Наполеона пред вашингтонским правительством о назначении им места жительства в Америке, опять вследствие притеснений и жестокостей того же фанариотского духовенства. Мы, конечно, не ручаемся за достоверность этих известий. – Год тому назад, некоторые журналы тысячами исчисляли болгар, принявших унию, когда их было только несколько десятков; – мы приводим показания сего журнала для того, чтобы видеть, какие сведения распространяются в западной Европе о положении болгар и об отношении их к греческому духовенству.

Грустно читать такие, и подобные им известия, часто сообщаемые газетами, о плачевных нестроениях в восточной церкви, о вражде и ненависти, которые взаимно питают друг к другу члены одной церкви, братья по вере во Иисуса Христа, завещавшего мир и любовь своим ученикам. Но особенно прискорбны для всего православного мира и вредны для православной церкви эти нестроения на Востоке, эта вражда между греками и болгарами – потому, что они дают возможность пронырливому Риму, давнишнему врагу православия, вмешиваться в церковные дела православного Востока, проповедовать унию в Болгарию, совращать нетвердых в вере с пути истины и повергать их к подножию разрушающегося папского престола.

После того, как архимандрит Иосиф, самим папою, 2-го апреля 1861 г., в присутствии кардиналов и всех воспитанников пропаганды, посвященный в сикстинской капелле в архиепископа и апостольского викария болгар, отрекся от унии и от всякого общения с пропагандистами и единения с Римом, после того, как народ ясно выразил свое отвращение к новому учению и ненависть к проповедникам и поборникам сего учения, – распространение унии в Болгарии было – приостановилось и глашатаи оной примолкли. Но в настоящее время усердные слуги папства и изменники православия опять и с большими средствами и усилиями взялись за дело пропаганды в Болгарии. Во главе проповедников унии в этой стране стоят теперь: главный папский легат на востоке – Брунон и армяно-католический патриарх; составился целый комитет, в пользу распространения унии, которой благоприятствуют посольства французское и австрийское, и турецкое правительство. Вместо Иосифа, который, как выше сказано, отрекся от унии и живет теперь в России,⁴³ произведен другой униатский архиерей, рукоположены также новые священники, которые и посланы в Адрианополь и в другие города проповедовать унию, сеять плевелы погибели там, где давно насаждено и столько веков росло и приносило спасительные плоды благочестия св. семя православной веры Христовой. Мы еще не имеем подробных сведений о действиях этого новосоставленного комитета и новоучрежденной «особой конгрегации для дел римской пропаганды в православной церкви», о которой Пий IX особою буллою, 6-го генваря сего 1862 г., торжественно возвестил христианскому миру. Укажем только немногие случаи, известные из газет, где и как действуют поборники Рима в Болгарии, и какие последствия их усилий.

Из Адрианополя сообщают⁴⁴, что хотя в последнее время в этом городе мало слышно о примерах обращения в унию, но не смотря на то, в тамошней униатской церкви, по воскресным дням и по праздникам собирается много любопытных. Болгарам хочется слышать славянский язык при богослужении!.. Там уния работает довольно деятельно. Силы ее мало-помалу организуются, а, следовательно, и опасность для православных, увеличивается. В самом Андрианополе управляет делами унии поп – Рафаил, один из молодых болгар, сопровождавших Иосифа в Рим. В Казанлыке поселился ревностный поборник унии – Цанков, недавно высланный из Тернова тамошним пашой, за вмешательство в церковные дела. При содействии униатского священника Ставчо, он увлек несколько болгар к признанию папы главою церкви. В тоже время Цанкову удалось, вероятно на деньги, доставленные католическою пропагандою из Константинополя, открыть в Казанлыке униатское училище. Для привлечения Болгар к унии, униатские эмиссары распускают в народе слух, что все принявшее унию, по распоряжению турецкого правительства, получат независимость от греческих епископов, и подати, ими платимые правительству, будут уменьшены. Адрианопольский митрополит выхлопотал по этому поводу от тамошнего генерал-губернатора циркуляр, коим оповестил свою паству, что слухи, распускаемые католическими пропагандистами об уменьшении податей в случае принятия унии, совершенно несправедливы. – Униатская пропаганда, недовольная неуспешными результатами своих действий в адрианопольской епархии, перенесла, в настоящее время, значительную долю своей деятельности в демотикскую и ираклийскую епархии. В окрестностях Узюн-Кёпри проповедует унию, вместе с другими эмиссарами, один бывший священник православного исповедания, лишенный сана за дурное поведение, и по этому поводу перешедший в католичество.

Для решения болгарско-греческого вопроса о иерархии, на днях, – пишут из Константинополя, – составится комиссия из болгар и греков, которая должна решить этот вопрос. Нельзя не желать, чтобы этот вопрос, причинивший столько зла на Востоке, решен был скоро и удовлетворительным образом для обеих сторон. Если болгарский вопрос решится скоро и хорошо, то прекратится вражда и ненависть между греками и болгарами, и восстановится мир и благостояние св. Божиих церквей на Востоке, и не только не будет новых униатов из болгар, но и совратившиеся с пути правого возвратятся к православию. Но если, уверяет константинопольский корреспондент «Дня», греческий патриарх не удовлетворит хотя сколько-нибудь болгар, то серьезно можно опасаться, что пропаганда католиков успеет совратить многих в унию.

Да вразумит Господь всех, от кого зависит умиротворение православных христиан в Болгарии, ускорить это умиротворение; ибо, пишет тот же корреспондент, по причине смутных церковных обстоятельств, в Болгарии находятся в беспорядке все общественные заведения, как то: училища, церкви и т. п., и начинает проявляться некоторое равнодушие вообще к религии.

Если мы обратим хотя небольшое внимание на различные способы чтения, употребляемые в нашей православной церкви при богослужениях, то легко заметим, что они во многом разнятся от способов произношения, употребительных в современной нам жизни. Понятно, что мы разумеем преимущественно те способы церковного произношения, в которых преобладает одно господствующее начало – протяжение и сокращение слогов, соединенное с большим или меньшим повышением голоса.

Известно, что этому произношению не учит современная нам наука словесности, даже церковные науки не принимают никакого участия в образовании его. В этом деле, с самых древних времен и доселе, единственною наставницею была церковная практика, руководимая живым преданием. И, так как наша православная церковь всегда с заботливостью хранила священные предания касательно совершения богослужений, то, надобно думать, – и в этом случае она старалась сохранить способы чтения, бывшие в древней церкви. Это положение подтверждается следующими соображениями.

Связь мысли с словом, очевидная для всякого, до того неразрывна и тесна, что должна была перейти и в звуки человеческого слова. Известно, что звуками можно выражать различные состояния человеческого духа, и наши мысли, особенно же чувствования, легко находят в голосе нашем соответственные им звуки. Теперь, когда слово достигло большего развития и образования, нетрудно находить для каждой мысли оболочку, установленную, так сказать, обыденною формою, притом, в настоящее время, многие мысли и чувства поверяются немой бумаге, и потому в современных нам языках нелегко с первого раза отличить эту способность передавать характер мысли в самых звуках слова. Но не таковы были языки древние: в них было много движения и певучести. Эти качества происходили частью от большей впечатлительности древнего человечества, частью же от самого свойства языков древних, имевших долгие и короткие слоги и ударение. Если и теперь все симические языки не утратили этого свойства, если, по замечанию одного нашего ориенталиста, аравитяне, например, не понимают, что такое читать стихи по-нашему и напевают их особенным речитативом, который свойственен только одной этой пьесе и уже не может повториться в другой, если, по исследованиям того же ученого, финикийцы, аравитяне, персы и турки имели, или и теперь имеют, свою метрическую систему⁴⁵; то не может быть, чтобы не имел ее язык, который по справедливости считается родоначальником всех языков. Таким образом, если взять во внимание потребность духа выразить свои мысли и чувства известными звуками, и способность первого языка к подобному выражению, то, в приложении этих положений к предметам священным, надобно допустить, что первое слово человека о Боге и Его отношениях к человеку должно было излиться в особенных звуках – простых, но величественных, трогательных и вместе благоговейных. Теория эта оправдывается и опытом. Блаженный Августин говорит: «что нашим пророкам был очень знаком строй и порядок речи по способу музыкального искусства, которое во всей полноте излагает науку об известном числе или ритме, – свидетель тому Иероним муж ученейший, который в некоторых книгах писания указывает даже самый метр, – по еврейскому, впрочем, подлиннику»⁴⁶. Кроме того, книги Моисеевы отмечены в еврейской библии особенными знаками ударения, которых больше тридцати. Наши ученые пропускают их без внимания, но для евреев и доселе эти знаки служат вместо нот и по указанно их и теперь евреи читают Пятикнижие на распев. Правда, эти знаки ударений вместе с точками, изображающими гласные и вообще определяющими правильное чтение, поставлены учеными евреями не ранее пятого или шестого века нашей эры; но самая необходимость изобретения их показывает явно намерение изобретателей – сохранить от повреждения способ чтения, который хранился по живому преданию. Итак, можно с достоверностью положить, что чтение, по крайней мере Пятикнижия, в древнем храме иерусалимском производилось нараспев.

Известно, что христианская церковь многое, касающееся внешности богослужения, заимствовала от иудейского богослужения. Курение, например, фимиама, возжжение светильников, пение псалмов и чтение некоторых книг ветхого завета перенесено из иудейской в новозаветную церковь, и перенесено, конечно, в том виде, в каком совершалось и в церкви ветхозаветной. Изменение в чтении могло произойти только вследствие необходимости, именно тогда, когда оно начало совершаться не на еврейском языке. Но устройство греческого языка, на котором написан новый завет, весьма благоприятствовало певучести чтения. Совершенная просодия этого языка требовала, чтобы не только стихи были петы или произносимы речитативом, но, чтобы и самая проза, особенно численная, была произносима нараспев. И если взять во внимание, что греческий язык при долготе и краткости слогов имел еще ударения, то можно понять, что долгота и краткость требовали продолжения или сокращения звуков при произношении, а ударения давали ему повышение и понижение. Такой же способ чтения свойствен был и латинской речи, потому что и латинский язык имел просодию сходную с греческою. Но был ли этот способ удобоприменим к чтению священного писания, которое составляет основание христианского богослужения? – «Если бы у меня было свободное время», говорит блаженный Августин, «я мог бы некоторым самохвалам, языку наших священных писателей предпочитающим свой язык, не по истинному величию, а по надутости его, – я мог бы, говорю, показать все совершенства и красоты витийства, заключающиеся в священных письменах мужей, которых промысл избрал для нашего научения⁴⁷. Даже много мог бы найти как в нашем переводе латинском, так особенно в подлинном языке писания таких украшений слога, каких вовсе нет в сочинениях людей, которые преимущественно тщеславятся размеренным складом речи»⁴⁸. Если же в священном писании легко было находить плавность и даже размеренный склад речи, то не трудно было и произносить его нараспев. И действительно у того же блаженного Августина находим даже частные наставления, как произносить некоторые места св. писания. Так, например, приводя слова пророка (по латинскому переводу): они думали, подобно Давиду, иметь сосуды песней, пия в фиалах вино и намащаясь наилучшими мастями, он замечает: «сии три члена лучше произнести так, чтобы, повысивши голосом два первых члена в периоде, окончить третьим», и далее продолжает: «последние слова пророка: и не страдаху ничего же в сокрушении Иосифове (Ам. 6:5, 6), произнесешь ли их непрерывно одним духом, чтоб вышел один член, или же на словах: не страдаху ничего же переведешь дух, и потом с новою силою прибавишь: в сокрушении Иосифове, – чтобы образовался двухчленный период, – эти слова пророка получают необыкновенную красоту»⁴⁹. В этих наставлениях нельзя не видеть применения правил ораторской декламации к чтению священного писания. Впрочем, этим мы не думаем сказать, чтобы к церковному чтению священного писания применена была целиком система ораторской или стихотворной декламации. Так как, по замечанию того же Августина, «есть некоторый особенный род красноречия, который один только приличен божественным писателям и других далеко превышает не напыщенностью, а твердостью и основательностью»⁵⁰; то должен был создаться и особый род церковного произношения, быть может несколько проще ораторского, но зато величественнее и торжественнее, и все-таки произношения не отрывочного, как наше современное, а протяжного и певучего (cantus obsceurior).

Такой способ чтения, вошедши в употребление с первых веков, должен был удержаться в христианской церкви не только, впрочем, потому, что она всегда заботилась о сбережении во всей целости преданий, которые получила от времен апостольских, но особенно потому, что он очень приличен богослужению. Им достигаются две цели, не последние в деле общественного богослужения: протяжность произношения способствует внятности чтения, а певучесть его возбуждает дух к различным чувствованиям, то возвышенным, то умилительным и вообще способствует благочестивому настроению духа молящихся. «Добрый слушатель», по замечанию одного пастыря церкви, «не столько получает назидания от тщательного разбора священного писания, сколько согревает свое чувство от того, когда ему с жаром и искусством произносят места писания»⁵¹. И этой причине наиболее должно приписать то, что древнее произношение церковное и с изменением языков не изменилось в основных своих началах.

И действительно во всех христианских церквах, которые получили начало в древности, как то: у греков и других восточных христиан, равно и латинцев, всегда читали и теперь читают при богослужениях нараспев. Наша русская церковь, по справедливости почитаемая древнею, перенесши из Греции все богослужения, сохранила также и способ чтения древней вселенской церкви, который принесен сюда греческим клиром. Конечно, славянский язык, на котором у нас начало совершаться богослужение, не имел выгод древних языков, и чтение протяжное и певучее едва ли свойственно ему было по природе, как оно не свойственно и другим европейским языкам, но так как от этого чтения могут всегда проистекать указанные нами выгоды, то есть внятность и поразительность, то оно и сохранено нашею церковью на пользу чад своих. Кроме того, самая особенность церковного чтения нараспев кладет на самое богослужение печать древности, невольно уважаемой, и, будучи освящена вековым употреблением вселенской церкви, сообщает церковному произношению священный характер.

Признавая, что чтение, употребительное в нашей церкви, есть чтение древнее, мы не думаем однако же сказать этим, что оно перешло к нам от древности в том самом виде, в каком было у древних, т. е., со всеми модуляциями и интонациями древнего произношения. Не будучи сохранено в каких-либо определенных знаках, например, нотах, церковное чтение должно было оразнообразиться от множества причин. Довольно и того, что тема или главный мотив произношения остались одни и те же; доказательством сему служит то, что, при всем кажущемся разнообразии чтения у разных народов, везде господствует одно начало – протяжение с повышением голоса и один характер простоты и величия, свойственных священным предметам, и умилительности, приличной благоговейному чувству молящихся. Но частнейшие, так сказать, оттенки в видоизменениях звуков по необходимости должны были оразнообразиться по разности языков и требований народного вкуса. От того-то у греков слышим иные интонации при церковном чтении, у латинцев – иные, у нас, наконец, в России, несмотря на то, что мы приняли способы чтения от греков, образовались по времени своеродные и также, по различию языков и племен России, разнородные способы церковного чтения.

Кто имел случай прислушиваться к церковному произношению в разных местностях нашего православного отечества, тот мог заметить, что оно бывает следующих видов:

1) Чтение нараспев. Каждый пункт, начинаясь тоном средним, продолжается волнующимися звуками с повышениями и понижениями, не выходящими из границ четырех тонов с их подразделениями, и оканчивается небольшим повышением голоса; некоторые слоги протягиваются в средине пункта меньше, в конце, пред отдохновениями – больше; пространство пункта соразмеряется частью объемом предложения, частью же пространством дыхания; во всех пунктах, или остановках, господствует одинаковая модуляция, но последний пункт имеет довольно длинный и часто искусный финал. По рассказам стариков, это чтение было господствующим на юге России во времена старой киевской академии. Поэтому-то, может быть, это чтение и теперь еще можно слышать в южных губерниях наших. Оно довольно похоже на современное греческое церковное чтение; но не имеет ни носовых звуков, ни трелей, которыми любят щеголять греки. Так читают теперь только немногие старые священники евангелие, акафисты, возгласы, и молитвы при богослужении; таким же образом читают апостол, паремии и символ веры и старинные дьячки, научившееся такому чтению у своих предшественников. Этот способ чтения кажется близким к древнему произношению, но в настоящее время мы, к сожалению, не имеем почти никаких данных для поверки того, в какой именно мере он близок, или насколько удалился от древнего чтения. Остается, значит, в оценке его руководиться другим началом, именно: соответствием этого чтения намерениям церкви и народному вкусу. Простота и величие, внятность и благоговейная умилительность певучего чтения очевидна с первого раза, и если бы мы имели возможность собрать опытные наблюдения о впечатлении, какое производит оно на слушателей, то думаем, что и наблюдения оказались бы в его пользу. Вот одно из наших личных наблюдений: назад тому лет около двадцати в К. разнесся добрый слух, что у мощей святые великомученицы Варвары иногда по вторникам какой-то иеромонах читает акафист с искусством поразительным, и возбуждающим умиление. Я поспешил услышать это умилительное чтение. Небольшой придел св. Варвары битком был набит людьми, которые принадлежат здесь к высшему кругу общества. Они слушали с благоговейным удивлением, вероятно, не слышанное ими дотоле чтение. А это было чтение нараспев, которое легко услышать в каждом малороссийском селе, где остались еще старинные священники, и – мне случалось не раз слышать чтение гораздо приятнейшее и искуснейшее; чем то, которым восхищалась к-ская благочестивая публика. И действительно, хотя это чтение нравится малороссам, быть может и потому, что они привыкли к нему, но и независимо от народного вкуса, в нем много мелодии, и очень жаль, что оно доселе не положено на ноты кем-либо, знающим музыкальное дело. А это так легко бы сделать, потому что в этом чтении нет звуков, неуловимых для нотных знаков, и мотив его легко передать на музыкальном инструменте.

Но этот способ чтения нараспев мало-помалу и оттуда, где был в употреблении, вытесняется у нас другим способом чтения без повышений с одними протяжениями. При чтении держатся одного господствующего тона на одной ноте, с интонацией только на ударениях; голос незаметно возвышается к концу чтения. Протяжения употребляются в средине пунктов меньшие, в конце большие. Самое окончание произносится протяжнее всех предыдущих слов с повышением голоса на один тон. Это чтение у нас самое употребительное в настоящее время. Его можно слышать везде, где священниками, окончившее курсы в семинариях; так читают и все почти лица, принадлежащие к высшей иерархии церковной. Таким способом читается все, что во время богослужения приходится читать и возглашать священнослужителям; причетники же так читают только апостол и паремии. Это чтение очевидно есть упрощенное чтение нараспев, – и упрощенное не без достаточной причины. Чтение нараспев требует много упражнения и гибкости, и, при недостатке искусства в чтеце, не может нравиться; между тем, этот второй способ чтения не требует почти подобного упражнения, потому что он легко заучивается и не кажется неприятным даже в устах неискусного чтеца. Выгода на стороне последнего чтения огромная, если взять во внимание то, что у нас нет теперь и не предвидится в скорости школ и учителей для упражнения в церковном чтении. И если первый способ чтения имеет нечто трогательное и даже печальное, так что он особенно пригоден для чтения страстных евангелий; – зато второй носит отпечаток величественной простоты и спокойствия, каким отличается и евангельское благовествование. При отрицательном достоинстве, то есть – не трудности, этот способ чтения имеет и положительные достоинства: внятность, которая зависит от медленности и протяжности чтения, и величие, которое происходит от простоты декламации и одинаковости господствующего тона.

Таким образом, если нет возможности и, пожалуй, надобности восстановить древнее чтение в подлинном его виде, то можно довольствоваться и таким, какое оно теперь, будет ли это чтение нараспев или только протяжное. То и другое напоминают нечто освященное употреблением древней вселенской церкви, то и другое, будучи весьма внятны и торжественны, возбуждают в душе слушающих благоговейное чувство; наконец, если уж и это нужно, оба имеют свою приятность. Следовательно, то и другое чтение пусть и остаются в церковном употреблении; только бы при этом соблюдались общие правила изящного и правильного произношения. И если нужно сделать касательно этого практические замечания, то они будут относиться не к самым способам чтения, а к читающим. И, во-первых, если косность чтения вообще для того и допускается церковью, чтобы оно было внятнее, то эта цель не достигается тогда, когда оно будет торопливо и поспешно. Поспешное чтение бывает, когда священнослужитель не дожидается, пока клир окончит пение, и во время самого пения читает эктении, возгласы, молитвы, акафисты и проч. Торопливым же бывает тогда, когда слова произносятся с быстротой, не дающей возможности и знающему содержание читаемого следить за каждым словом. Тот и другой недостаток у нас не редкость, а надобно желать, чтобы он составлял по крайней мере, редкость и исключение. Во-вторых, еще язычники заметили, что «не может тронуть чувство то, что оскорбляет слух». У нас нет надобности, как в западной церкви, приспособляться к тонам органа, и священник – господин своего голоса и сам всегда может установить для себя тон соответственно с собственными средствами. Но при этом желательно, чтобы имелись в виду, по крайней мере, две главнейшие потребности слуха, – громкость голоса – без особенного напряжения и единство господствующего тона между клиром и священнослужителями. Нарушение этих требований слуха у нас также не редко и, конечно, потому, что не обращают на него должного внимания, а кажется, мало требуется труда, чтобы соразмерить силу своего голоса с пространством храма, особенно сельского и немного надобно искусства, чтобы приучиться действовать в один тон с певцами, особенно при возглашении эктений. Не было бы излишнею роскошью, если бы священнослужители заботились и о том, чтобы голос их имел благозвучие и приятность. Но если этого можно требовать не от всякого, то «довольно будет и того», как замечает святый Амвросий Медиоланский, «если голос священнослужителей будет безыскусствен и чист, потому что сладкогласие зависит от природы, а не от искусства. Пусть он будет отличен способом произношения и исполнен мужественной силы; пусть избегает простонародных, деревенских звуков и, не домогаясь сценического эффекта, сохраняет священный склад (rithmum)»⁵². Наконец, хотя нам не известно, какой был подлинный выговор живой славянской речи, но так как теперь принято читать ее без изменения, – как она сохранялась в письменах, то справедливо требовать, чтобы из церковного чтения удалены были национальные акценты и местные выговоры. Каждая буква должна быть произносима так, как она напечатана.

3) Третий способ церковного чтения такой; начинают с самых низких нот и продолжают с протяжениями меньшими в средине и очень длинными в конце предложений; постепенно возвышают голос до самых верхних нот и оканчивают чтение нередко с самым крайним напряжением голоса. Этот способ употребляется диаконами (преимущественно имеющими басовый голос), при чтении евангелия, апостола и при возглашении многолетия. Им подражают, нередко безобразно, и дьячки, слышавшие протодиаконское чтение и имеющие притязание на басовый голос. Об этом способе чтения, к сожалению, нельзя отнестись так же одобрительно, как о двух первых. Это диаконское чтение несообразно ни с намерениями церкви, ни с преданиями древности, ни с требованиями здравого вкуса. Не думаю, чтобы можно было представить какое-либо разумное основание повышения голоса от края до края. Этого не требуют ни положительный устав церкви, ни содержание чтений, ни душевная польза христиан. Тут видно одно только намерение, – обнаружить голос во всей его широте. Самый искусный чтец, обладающей огромными физическими средствами, может возбудить только удивление и доставить удовольствие немногим любителям. Но что сказать о тех чтецах, которые не имеют ни силы голоса, ни искусства? Их чтение приводит нередко в соблазн самого благочестивого слушателя. Вместо слова мира, проповедуемого евангелием, он слышит раздирающие слух звуки, которыми часто совершенно заглушается смысл речи и всякое чувство, кроме чувства страха за чтеца; потому что напряжение его груди, горла и головы заставляет опасаться за целость его здоровья. Нельзя не повторить желания, которое однажды высказано уже в «Руководстве для сельских пастырей»⁵³, желания, чтобы этот способ чтения, как вовсе непригодный для церкви, хотя и употребительный только в церкви, был у нас вовсе оставлен. «Прекрасна и приятна, говорит святой Амвросий Медиоланский, «благопристойность, когда мы наблюдаем ее не только в поступках, во и в самых речах. Заботьтесь о том, чтобы не переступить границ в способах произношения и чтобы речь не звучала чем либо неприличным... Пусть благопристойность сдерживает самый звук голоса»⁵⁴. Слова эти, как будто прямо направлены против произношения, о котором мы говорим здесь. Оно именно переступает границы благородных способов произношения, звучит дико и неприлично и не сдерживается скромностью, которая должна составлять неотъемлемое качество всякого христианина, а тем более служителя церкви Христовой. И как можно полагать, что это чтение есть крайность второго способа, то направить его не трудно, возвратив его в должные пределы. Пусть, пожалуй, в продолжении и конце чтения голос и усиливается, – это даже естественно; но пусть он усиливается незаметно и без всякого напряжения, чтобы только речь не ослабевала, и возвышается в весьма ограниченной мере, так чтобы между начальными и последними нотами чтения разница восходила не более, как до двух-трех тонов. Тогда и это чтение может быть не только терпимо, но и одобряемо.

4) Наконец последний способ церковного чтения состоит в том, что читают монотонно, с большею или меньшею скоростью, с протяжениями, а иногда и без протяжений в конце пунктов. Священники так читают только при исправлении треб и особенно при совершении таинства крещения; зато дьячки, кроме апостола, паремий и символа веры, все сплошь и рядом читают этим способом. В чтении большинства их две крайности. Что им известно, то они читают с неописанною быстротою, которая, при самом напряженном внимании слушателя, не дает возможности понять что-либо из читаемого. Иной церковник, с крепкими легкими, за одним духом прочитывает весь псалом: «помилуй мя, Боже». У кого грудь слабее, тот делает и отдыхи, но часто не там, где требует того смысл речи, потому что редкий из них обращает на него внимание. Не будем приводить много примеров несвоевременного отдохновения в чтении. Достаточно указать один, чаще прочих встречающийся. Прекрасный богородичен: «что тя наречем, о благодатная!» читают ежедневно, когда совершается богослужение; но как вы поймете его священную красоту, когда нередко слышите остановку после слов «небо» или «Деву»? Но борзо читается только то, что заучено дьячком, именно: часы, шестопсалмие и вторая, и третья кафисмы псалтыри; все же прочее, особенно же канон читается тупо, неровно, а иногда и неправильно. Заметно и тут покушение читать скоро, но на первом многосложном и малоизвестном слове происходит запинание и часто один слог неудобочтимый тянется довольно долго, пока чтец сумет разобрать следующие склады слова. Не говорю уже о том, что есть и такие чтецы, у которых из частиц не бо выходит небо и проч. Это бывает теперь довольно редко, однако же бывает. Вообще чтение наших причетников неблагообразно и требует исправления. Но в чем должно состоять это исправление? Надобно ли исправить самый метод чтения, или только погрешности против него чтецов? Почтенный о. Александр Луканин, писавшей нечто о церковном чтении еще в 1860 году⁵⁵, требует, чтобы оно было внятно, то есть: громко, неспешно, раздельно и выразительно. Нельзя не согласиться, что это законные требования, но нельзя также не видеть, что все они относятся к чтецам, а не к методу чтения. Протяжные окончания отдохновений и пунктов дают ясно разуметь, что и церковническое чтение имеет тоже начало, какое господствует и в прочих способах церковного чтения, т. е., имеет в основании своем древнее произношение, но не помним, чтобы где-либо церковный устав повелевал читать монотонно. Монотонность произошла частью от безучастия чтецов к смыслу читаемого. В типике напротив находим по местам такого рода замечания: «глаголем возгласно; читаем кротким и тихим гласом; начинаем косно и с сокрушенным сердцем и гласом», или же: «поем на скоро труда ради бденнаго». Очевидно, что тут нет и помину о монотонности, следовательно – она и не составляет неотъемлемой принадлежности церковного чтения. Впрочем, и самое монотонное чтение имеет свои выгоды, в настоящее время очень важные. Во-первых, при неразвитости наших причетников, из которых иные едва ли и понимают все читаемое ими, этот способ, не требующий понижений, соответствующих изменениям в смысле речи, избавляет чтеца от ошибок в декламации, которые были бы неизбежны, если бы его заставили читать с интонацией. Во-вторых, и самому малограмотному чтецу не трудно внушить, чтобы он читал неспешно, и растолковать, чтобы при чтении обращал внимание на знаки препинания и на ударения. Пусть чтец делает остановки на запятых меньшие, на двоеточиях большие, а на точках еще большие; пусть возвышает голос на том именно слоге, на котором ударение, и чтение его будет внятно, т. е., неспешно, раздельно, правильно и не лишено некоторой интонации; – а этого пока и довольно. Кому случалось слышать церковническое чтение в киево-печерской, например, лавре и других монастырях, тот мог заметить, что в нем, не смотря на некоторое однообразие, есть что-то спокойное, благоговейное и умилительное. Читающий со смыслом и чувством невольно присоединяет и интонацию, но небольшую, нисколько не изменяющую ровности тона, господствующего в этом чтении. Все это показывает, что и этот способ чтения при лучших чтецах пригоден для церковного употребления, и совершенно заменять его и вытеснять новым способом чтения, какой употребляется в современном общежитии, едва ли есть достаточное основание. Если бы при счастливых обстоятельствах это нововведение и не возбудило неблагоприятных толков в простом народе, который с давних времен привык к существующему ныне образу чтения церковного; то все-таки оно, как нововведение, без настоятельной надобности, не должно быть допускаемо. Вульгарный метод чтения было бы необходимо вводить в церковное употребление только тогда, когда бы употребительное теперь церковное чтение оказалось совершение негодным. Но мы видели уже, что способы чтения церковного сами по себе хороши. Если же они терпят от чтецов, то также может потерпеть и вульгарный метод чтения, только недостатки будут еще заметнее. Правда, в проповедях у нас допускают современное произношение; но это потому, что проповеди имеют наставительное, а не молитвенное содержание, предлагаются в форме живой беседы и сказываются на современном языке.

Вообще, если у нас, как и везде, принято, ne misceantur sacra profanis, если храм имеет отличие от дома, если церковные сосуды и священные облачения устрояются иначе, чем сосуды и одежды, употребляемые в житейском быту, если церковные напевы не таковы, как напевы народных песен, если, наконец, и самый язык, на котором совершается богослужение, есть язык древний, а не современный, то и церковному произношению, употребляемому при богослужениях, прилично иметь свое собственное, церковное обличие и удержать свой особенный характер благоговения, приличного святости храма, торжественности, приличной величию содержания богослужений, важности, степенности и умеренности, свойственных священному сану, и, наконец, внятности, простоты и трогательности, приятных простому смыслу и доброму чувству христиан. Долг священно- и церковнослужителей заботиться только о том, чтобы освященные вековою церковною практикою способы чтения не терпели в устах их повреждений, но сохраняли в себе этот священный характер со всеми его добрыми качествами.

К. Думитрашков

Отпевать иноверцев по обряду православной церкви дозволяется только тогда, когда они обратятся к православной вере. При этом заслуживает особенного внимания то, что для находящихся в болезни и при смерти облегчается обращение к православной вере и упрощается порядок присоединения к церкви. Известно, что есть особый чин присоединения к церкви католиков, лютеран и реформатов, по которому присоединяющийся первоначально исповедуется в своих грехах пред священником, потом отрицается от прежних религиозных заблуждений, исповедует православную веру и ее догматы, обещает послушание церкви, вводится в храм за конец епитрахили, преклоняет колена и пр., и пр., и, наконец, получает разрешение от священника, освобождается от отлучения и запрещения, положенного православною церковью на неправомыслящих христиан. Все эти обряды, по исключительности положения присоединяемого и невозможности их выполнить, в болезни оставляются, и те из иноверных христиан, которые признают таинство миропомазания и уже миропомазаны, присоединяются к церкви исповедью и возложением священнической руки, а не имеющие этого таинства – посредством помазания святым миром. При этом нужно только прочитать положенные в чин присоединения молитвы – просительную: Господи Боже Вседержителю, едине святе и во святых почиваяй, – и разрешительную: Господь и Бог наш Иисус Христос, ключи царствия небесного апостолам своим вручивый и давый им всю власть своею благодатию еже вязати и решити человека от грехов на земли и пр., что и удобно сделать при чтении молитв пред исповедью и после исповеди. – Ссылаемся опять на подлинный текст закона (синод. указа от 20 февраля 1800 г. п. 4): «Если же кто из них пожелает пред кончиною своею принять наше исповедание; такового присоединять к нашей церкви в рассуждении краткости времени и слабости больного при одной, с возложением священнической руки, исповеди, а кто не помазан св. миром, то, помазав на челе оным и удостоив потом причастия св. таин, погребать по кончине по всему чиноположению нашея церкви».

В этом последнем случае, может быть, кому-нибудь представится вопрос: должно ли, при болезненном положении присоединяемого и при исключительном порядке присоединения, отбирать от него требуемое ст. 25-ю устава духовных консисторий показание или подписку с обещанием пребывать в послушании церкви всегда неизменно, на тот случай, если он выздоровеет? Но такое недоумение, если кому и представится, легко разрешается само собою, если обратить внимание на то, что статья устава духовных консисторий есть узаконение позднейшее (1811 г.), никаким другим последующим узаконением не отмененное, а указ святейшего синода – постановление прежнего времени, а постановления прежнего времени естественно не отменяют постановлений времени позднейшего. К тому же надобно взять в соображение и сущность того и другого закона: постановление св. синода относится собственно к чину церковному и изменяет порядок церковного присоединения и нисколько не касается других, требуемых законами, юридических, гражданских условий и, следоват., не изменяет требований статьи устава и не отменяет показания или обязательства, которое в собственном смысле есть акт юридический, гражданский. Значит, письменное показание о желании присоединиться к церкви во всяком случае должно отбирать. При этом не будет, кажется, противозаконно, если вместо грамотного больного, который не может писать, за болезнью подпишется, по его просьбе, другой с объяснением в подписи, что рукоприкладство чужою рукою сделано по болезни, подобно тому как за не умеющих писать прикладывают руки посторонние люди, прибавляя: «по неумению грамоте, по личной просьбе».

Что касается до того, где хоронить иноверцев, то на этот раз существует следующий закон: «Для погребения иноверцев отводятся кладбища близ кладбищ, находящихся при православных церквах» (примеч. к ст. 910. Том. 13. Уст. Врач.).

Покончив с правилами о погребении умерших иноверцев, обратим внимание на общие постановления о погребении умерших. Нередко священники и на этот раз своими действиями впадают в противоречие закону, не по чему другому, а единственно по незнанию закона, по недоразумению. Так, например, многие не знают, что в законе о погребении умерших не ранее трех дней после смерти, известном тоже по преданию, есть ограничения и исключения, и оттого всех умерших, не обращая внимания на род болезни, от которой кто умер, хоронят чрез три дня. Между тем, умерших от заразительных болезней, как то; от гнилой и прилипчивой горячки, оспы, кори, скарлатины, законом повелено хоронить ранее узаконенного срока, в предотвращение распространения заразы между живыми. Вот этот закон: «Запрещается вообще хоронить мертвых прежде истечения трех суток по удостоверении в смерти (Улож. о наказ. ст 1081), если смерть последовала не от чумы или какой-либо другой заразительной болезни, как то: гнилой и прилипчивой горячки, оспы, кори, скарлатины: в сих только случаях, чтобы предотвратить распространение заразы между живыми, приступать к погребению прежде означенного срока, как cиe относительно чумных определяется (Том. 13. Уст. Врач. изд. 1857 г.⁵⁶) ст. 917).

Правда, что трехдневный, или правильнее трехсуточный, срок не везде строго наблюдается, и чаще хоронят чрез двое суток в третьи, либо на исходе третьего дня; но все-таки такой срок излишне продолжителен для умерших от заразительных болезней, тогда как в этих случаях чем скорее погребсти, тем лучше. Положительно – определенного срока, для погребения таковых умерших, не полагается, и по смыслу закона не только допускается, но даже повелевается хоронить прежде истечения трех дней, следоват., можно и на другой день, и даже в самый день смерти, лишь бы удостовериться в действительности смерти: в статье сделана ссылка на чумных: как cиe относительно чумным определено, а умерших от чумы, или с признаками сей или другой заразительной болезни, определено погребать немедленно (Том. 13 Уст. Карант. ст. 1286). С другой стороны, не должно опускать из виду того, что бывают болезни и припадки, после которых человек впадает в бесчувственное состояние, перестает дышать, лишается животной теплоты, костенеет, и, по видимому, лишается жизни. Мы говорим о мнимой смерти. Мнимая смерть иногда случается после сильного кровоистечения, после важных наружных повреждений и ран, после трудных родов, сильных обмороков, истерических припадков и судорог, после паралича, падучей болезни, сильного исступления, от удушья, судорожного кашля, от радости, гнева или испуга, пьянства, у замерзших, утопших, задохшихся от угара, пораженных молнией. В случае смерти от таких болезней и припадков, лучше всего отложить погребение и после истечения трех суток, дотоле, пока не окажется признаков истинной смерти, именно – гнилости, запаха трупа и смрада, а на теле – зеленоватых, синих и черных пятен, раздутия живота, сукровицы из рта и носа. Благоразумная осторожность требует особенно не торопиться погребением умерших в родах, пока не покажутся эти знаки гнилости⁵⁷. Здесь мы должны указать еще на одно недоумение, нередко встречающееся, но серьезное по своей сущности. Бывают такие случаи: умрет человек, который хотя и был нездоров, но почему-нибудь не напутствован, например – по невниманию и нерадению родственников, или потому что родственники, либо сам больной день за день откладывали пригласить священника, в надежде на выздоровление, или по другим причинам, или по свойству болезни не ожидали, что она будет иметь такой неожиданный исход; – и некоторые священники отказываются хоронить такого без освидетельствования и дозволения полиции. Поступают же так, по ложному убеждению, будто бы законом запрещено хоронить таковых, без полицейско-медицинского осмотра, а также по опасению придирок со стороны полиции и ответственности. Другое дело, когда священнику неизвестно достоверно, был ли умерший болен, или, когда сомнительно полагаться на удостоверения о его болезни со стороны родственников, которые имеют побуждение и выгоды ввести священника в обман, чтобы он отпел, или, когда есть повод подозревать, что человек умер скоропостижно; а то бывает иногда, что священник за несколько недель или дней до смерти сам по какому-нибудь случаю видел его в болезненном состоянии, или еще до смерти его слышал о его болезни, и при всем том отказывается хоронить без бумаги от станового пристава. Между тем, такой отказ возбуждает досаду и ропот в прихожанах, которые должны неделю-две караулить покойника до прибытия полицейского чиновника, производит неудовольствие на священника и даже вражду со стороны родственников умершего по поводу проволочек и убытка, порождает в них и в прихожанах подозрения относительно его бескорыстия и честности, попусту тревожит полицию, и оскорбляет чувство народа к праху умерших, тревожимому осмотром полицейского чиновника с сотскими: народ не любит, когда, как говорят, без нужды бывают трясения костями умершего. А закон вот что говорит: «запрещается под опасением ответственности по ст. 1082 Улож. о наказ. прежде осмотра судебно-медицинского предавать земле следующие трупы: а) тела умерших вскоре после наружного механического насилия: от ушибу, от раны, от падения с значительной высоты и т. п. б) тела умерших скоропостижно с необыкновенными припадками, подающими повод к подозрению в отраве; в) тела умерших по наружном употреблении вредных паров, мази, ванн, умываний, пудр и т. п. г) найденное мертвое тело с знаками наружных насилий или без оных; д) вообще тела людей, бывших по видимому здоровыми и умерших скоропостижно от неизвестной причины; е) найденное мертвое тело новорожденного младенца, ж) также в тех случаях, когда есть подозрение в умышленном умерщвлении и изгнании плода; и з) когда возникнут жалобы о приключившейся смерти от непозволительного лечения шарлатанами и другими лицами, не имеющими права на лечение» (Том. 13 Уст. Врач. ст. 918). Здесь, как всякий видеть может, вовсе не упоминается о людях, бывших больными, но умерших без христианского напутствования. Следовательно, когда священнику достоверно известно, что умерший был нездоров, когда священник знал о его болезни или потому, что сам видел его в таком положении, или еще до смерти слышал о том от других достоверных лиц, тогда может хоронить его без всякого сомнения и опасения придирок со стороны полиции.

С другой стороны, в этом отношении существует между священниками и другое ложное убеждение, что каждого человека, умершего после напутствования, можно хоронить без полицейско-медицинского осмотра и дозволения. А выше приведенный закон показывает, что могут быть случаи, когда и напутствованного хоронить без освидетельствования и распоряжения полиции нельзя. Например, человек пал с высоты, но еще не убился до смерти, или задавлен тяжестью, ушиблен чем-нибудь до полусмерти, но оставался несколько времени в сознании, избит кем-нибудь, изувечен лошадьми, от раны истекает кровью, но жив еще; священник тотчас или чрез несколько часов успел его исповедать и приобщить св. таин; – человек этот вскоре помер. По смыслу закона, хоронить такого человека не должно, пока не освидетельствует его полиция и пока не даст на то дозволения. Или, человек был болен, напутствован священником, но он после того, для излечения болезни, прибегал к употреблению вредных паров, например, подкуривался киноварью, употреблял вредные мази, принимал сулему, крепкую водку и пр., и от ядовитого действия употребленных лекарств помер, а об этом священнику кто-нибудь объявил; или: вам объявляют, что такого-то, напутствованного вами, лечил такой-то знахарь киноварью, сулемой и пр., и залечил, что от его лекарств больной помер; – тоже хоронить нельзя без судебно-медицинского осмотра, не смотря на то, что больные были напутствованы. При таких обстоятельствах, если бы священник похоронил умершего, он поступил бы противу закона; и в этих случаях можно справедливо опасаться, основанных на законе, притязаний полиции.

(Окончание следует).

Всякому известно существующее в простом народе поверье о порче человека силою слова и даже взгляда. Имевши случаи несколько раз наблюдать, так называемых, порченых людей, я убедился, что порча, нередко сопровождаемая действительными и даже опасными болезнями, происходит, если не исключительно, то по большей части, от невежества, неуменья дать себе отчета в причине болезни и от мнительности тех, на коих действуют «злые», по мнению их, люди.

Расскажу здесь об одном из моих наблюдений над мнимо испорченным человеком. В недавнее время приехал ко мне из деревни Белоусова старик, с просьбою, чтобы я, по случаю отлучки из села их приходского священника⁵⁸, съездил немедленно к нему в дом напутствовать его сына – сорокалетнего, женатого мужичка. «Чем он нездоров? – спросил я. – Да мы сами не знаем, батюшка, – был ответ. – Захворал третьего дня, да так больно, что, кажется, умирает. – «От чего же это он захворал так крепко?» Да вот от чего: третьего дня утром он привез щепки к Константину Яковличу Баташеву⁵⁹; подъехал к саду и стал сваливать. В это время у сада на столбике сидела мать Матвея слепого – нищего, которая живет, знаешь, почти напротив того сада.

«Знаю, знаю, дедушка, продолжай!»

– Вот, когда он свалил щепки, она, не вставая с места, обращается к нему и говорит: «не домой ли пойдешь мужичок?» Домой, родимая – «Так возьми пожалуйста с собой у меня кумоху», – сказала и ушла. Сын-то, кажись, перекрестился; но уж, видно, поздно. Приехал домой: дрожь так и бьет его; лег на печь, да и захворал. Мы зовем обдать: нейдет; – ужинать, – нейдет; вчера весь день также не ел, да и сегодня только молочка хлебнул; все хуже да хуже; видно, она смертного дала этим словом; а малый дети... жена...

Непритворное чувство горести, и слезы, с которыми говорил старик, дали мне заметить, что он говорит не шутя. – «Вот что случилось с сыном-то», прибавил он, отирая слезы на глазах.

«Что же, дедушка, кумоха с ним?»

– Нет, батюшка, не кумоха; а так весь расслаб, дух захватывает, того и гляди умрет. Потрудись ради Бога, съезди. –

Я поспешно оделся и не более как чрез полчаса был уже у больного. Смотрю, больной сидит на лавке у двери⁶⁰ в одной рубашке, весь в поту и жестоко кашляет.

«Что у тебя болит, любезный», – спросил я, после обыкновенных приветствий домохозяевам.

– Все, батюшка, все болит; особенно вот тут тяжело, сказал он, указывая на сердце; боюсь, как бы не умерети от лихого слова. –

Я постарался, сколько мог, успокоить больного касательно его предубеждения и дал ему слегка почувствовать ошибочность наших мнений на счет других, сказавши, что мать Матвеева – женщина, сколько я знаю, не злая, кормится милостынею и честными трудами, ходит в церковь, исповедуется и причащается наравне с другими православными. Примиривши таким образом его заочно с мнимой лиходейкой (искренно или нет, Бог весть), я исповедал и приобщил его св. таин. После того, вступивши с ним в дружеский разговор, я открыл настоящую причину болезни.

Поставляя фуру в назначенное место, он шел пешком при своем возе, потом складывал груз с него, вследствие чего порядочно вспотел; на обратном же пути домой, когда воз его опорожнился, он сел на него и, таким образом, порядочно погретый и ходьбой, и работой, проехал более пяти верст при 20-ти градусном морозе и довольно пронзительном восточном ветре. Само собою, он прозяб, и потому, приехавши домой, залез на печь, чтобы согреться. Сначала он почувствовал боль в руке и боку, которые, вероятно, были более подвержены влиянию ветра, после в нем открылся жар и все признаки простудной горячки. Причина болезни тут очевидна, и только суеверие необразованного мужичка могло искать ее в порче, насланной будто бы лихим словом нищей старушки, особенно когда мысль о порче была подтверждена всем семейством и преимущественно женскою его половиной, которая, вместо всякого утешения и помощи больному, сказала: «тебе бы надо три раза передернуть ее своей плетью; а так как ты не сделал этого, то умрешь, непременно умрешь». Такое суеверие, конечно, может подействовать иногда на душу простолюдина, и даже совершенно здорового человека может расстроить. Я постарался, сколько мог, объяснить больному настоящую причину его болезни, посоветовал ему некоторые лекарства, и, кажется, вполне изгнал от его головы мысль о порче. Не известен мне в настоящее время ход его болезни; по крайней мере, – вот уже другая неделя после моего посещения, и нет еще никакого слуха об усилении болезни, или о смерти его.

Подобные случаи народного заблуждения встречаются нередко. И как бы хорошо было, если бы все мы – сельские священники, почаще и внимательнее вглядывались в домашний быт своих прихожан, где растут и укореняются разные предрассудки и суеверия. Особенно, где есть школы (а их ныне очень много), священник имеет возможность ослаблять в малолетних детях, восприимчивых ко всему, силу народных поверий и предрассудков. К сожалению, должно сознаться, что не все мы обращаем должное на это внимание. Есть даже и между священниками, хотя очень немногие, которые сами несвободны от подобных заблуждений.

B селе Л. семеновского уезда, года два или три тому назад, случилась в доме священника покража. Чтобы открыть виновных в этом деле, он послал свою дочь – невесту, в деревню к ворожею. Тот заставил ее смотреть в воду, приказавши ей, когда она увидит там человека, приметить черты лица его и ткнуть двумя пальцами в воду, чтобы таким символическим действием выколоть вору глаза, и после, по этой примете удобнее отыскать его. Посланная возвратилась ни с чем; а о. А., приехавши ко мне для подачи объявления в стане о своей покраже, со всею уверенностью и сожалением рассказывал нам, что так как дочь его не выполнила условий, предложенных ей знахарем, боясь греха (она бы, пожалуй, исполнила их, да в воде-то никого не видела, кроме себя, и ткнуть в глаза было некому), то все поиски теперь тщетны. Такое суеверие непростительно в пастырях душ христианских, на коих лежит обязанность предохранять и очищать свою паству от всех предрассудков и грубых пороков.

Другой случай из быта простого народа, о котором я хочу здесь рассказать, свидетельствует о глубокой вере и искреннем благочестии нашего необразованного мужичка.

В нашем селе один крестьянин страдал болезнью жестокого запоя, со всеми дурными последствиями его. Жалко было смотреть на этого человека, истощенного пьянством, не менее прискорбно было видеть и его семейство, сильно страдавшее от его запоя. Жена и покойная мать-старушка испытали все возможные бедствия от такого домохозяина: народилось много детей... бедность... побои... страх внезапной его смерти... все это придавало самый мрачный колорит семейному быту этого дома. И вдруг, без всяких внешних пособий, наш пьяница избавился от своего недуга. Проходит месяц, другой... текут годы; но страсть не возвращается. – Известно, что страдающие запоем сами чувствуют гибельные следствия пьянства и всячески стараются освободиться от своей болезни. Всех спрашивают они, чем избавиться им от своего недуга. «Молитвою», скажу всем таким. – Крестьянин, о котором идет речь, несколько лет ежедневно читал со слезами на коленях молитву своему ангелу – архистратигу Михаилу об избавлении его от запоя, часто, весьма часто ходил в храм к богослужению, где, не обращая внимания ни на что, на коленах со слезами жарко молился Богу. У нас не проходило ни одной встречи с ним ни в доме, ни на улице, чтобы он с теми же слезами и поклонами не просил молиться и «вынимать части» за него. От того нередко, во время болезненных припадков, я удостаивал его св. таин, по надлежащем очищении души и тела исповедью и молитвою. Об исповеди его и говорить нечего. Душа его была настроена к постоянному сознанию своей греховности пред Богом, так что, если бы у меня достало терпения, он готов был каждый день исповедовать свои согрешения. Глубокое чувство умиления при этом всегда поражало меня удивлением. Cия-то сила веры произвела неожиданную чудесную перемену в его жизни. Благодарение Господу! Вот уже шесть лет как я имею утешение видеть в этом погибавшем человеке трезвого, умного, набожного и благочестивого христианина, примерного отца семейства и полезного члена общества.

Свящ. В. Беляев

Если пастырь церкви обратит внимание на то, как необходимо, как полезно и вместе приятно посещение больных, то в нем, без сомнения, родится сильное желание старательно посещать больных и умирающих и по возможности помогать им.

Необходимость посещения больных вытекает из следующих положений:

1) От доброй христианской кончины зависит все благополучие умирающего и его вечная судьба. На какую сторону упадет подгнившее дерево, на юг ли, или на север, так оно и будет лежать всегда, пока истлеет, если никто не тронет его с места. Если умирающий оканчивает свою жизнь хорошо, то он будет на прекрасном небе вечного блаженства; если же дурно, то его уделом будут вечные мучения.

2) Вред от дурной смерти неисправим. Потому что мы умираем только раз, и кто отойдет отсюда грешником, тот не может более покаяться. Ламах, полководец македонский, увещевал своих солдат быть всегда бдительными во время военных действий, потому что нерадение во время войны всегда сопровождается худыми последствиями. Как же более необходимы бдительность и заботы в ту последнюю борьбу, когда дело идет о вечном благе борющегося!

3) Никогда человек не нуждается так много в помощи, как при переходе от временного бытия к вечному; потому что в это время борьба бывает жестока, а силы слабы, препятствия к блаженству очень трудны и многое множество помыслов терзает душу умирающего. А между тем, враг человека спешит воспользоваться этим коротким временем, чтоб смутить душу, употребляя всевозможные средства. Поэтому пастырь церкви, как друг и помощник больного, должен предварять все это духовным оружием, идти к больному и употребить все свое старание, чтоб его утешить, воодушевить и защитить.

Польза посещения больных не менее ясна, если мы представим, что пастырь церкви может тут приготовить вечную жизнь не только больному, но и самому себе.

Какая душа, вышедшая твоими трудами и твоею помощью из опасного волнения житейского моря, и вступившая в безопасную пристань вечного покоя, может забыть тебя? Действительно, она не перестанет благодарить Бога и просить Его благодарным сердцем, чтоб ты был ее сотоварищем на небе, ты, который на земле был ее помощником и руководителем к небу. Если апостол сказал о филиппийцax: «вы мое веселие, вы моя награда», то не можешь ли и ты сказать: «вы мое веселие, вы моя награда» – тем, которых ты привел к вечной радости и вечной награде? Но что посещение больных доставляет великую приятность и радость, за это ручается собственный опыт столь многих пастырей церкви и свидетельство столь многих больных. Что может быть радостнее для больного, как в минуты великой нужды найти друга, который идет к нему с советом и делом? Что может быть для него приятнее, как найти друга, который очистит его совесть, осветит его душу, внушит ему надежду вечного блаженства? Что может быть также приятнее для пастыря церкви, как вырвать у сатаны и приобрести для Бога, уберечь от ада и привести на небо душу, за которую Сын Божий пролил собственную кровь? Как при смертной молитве будет радовать пастыря мысль, что он так много утешал умирающих и что Бог мерою, которою он мерил, возмерит ему самому! Как неописанна будет, наконец, его радость на небе, когда он увидит многие души, обязанные ему блаженством, которым они наслаждаются на небе!

Священник вообще, и в особенности тот, который желает быть полезным больным и умирающим, должен иметь много добрых качеств и познаний. Если при помощи их, он спасет тело и душу болящего, то может сказать с радостью: «Господи! два таланта Ты мне дал, вот я еще два приобрел». Между различными, необходимыми при посещении больных, добродетелями важнейшая суть:

1) Молитва. Друг больных должен испросить себе особенную милость Божию чрез внутреннюю и внешнюю молитву, и должен советовать тем, которых он посещает, с особенною ревностью обращаться к Богу, особенно при совершении таинства божественной евхаристии.

2) Ревность душевная. Без этого он будет исполнять свою обязанность вяло, за что, конечно, не будет любим больными и, следовательно, мало может приносить пользы для спасения их душ.

3) Терпение и крепость душевная. Это для того, что, при посещении больных, ему придется испытать много трудностей и скорби, которые принесут с собою болезнь и пороки болящего, и которые он должен взять на себя. При этих качествах, он будет владеть и своею душою, и душою больного.

4) Приветливость душевная. Больные, большею частью, испытывают сильные страдания; поэтому нужно, чтобы пастырь услаждал их горечь медом святой и утешительной беседы.

5) Благоразумие. Нужно верно взвешивать, что, как и пред кем говорить. Нужно остерегаться, чтоб разговор не показался проповедью; нужно говорить не скоро, не утруждать больных, по от времени до времени давать им отдых и выказывать участие. Для этого пастырь может молиться и побуждать к тому окружающих. С образованными людьми нужно менее говорить, но только духовно-содержательнее и отчетливее. Не нужно поступать так, как будто ты хочешь их учить, но только известное уже им приводить на память.

Что касается знания, то пастырю в этом случае нужно:

1) Знать, по крайней мере, разрешение обыкновенных случаев, например, при каких условиях можно разрешить того, кто не дал никаких знаков покаяния? Можно ли и при каких условиях разрешить потерявшего язык и даже сознание?

2) Пастырь должен знать, как утешать больного, как приучать его к терпению и другим добродетелям, как укрепить его против различных искушений, как расположить его к молитве. Все это пастырь должен прежде обдумать и иметь в своей памяти; потому что, в противном случае, он своим служением может принести маловажную пользу больному и незначительное назидание для окружающих. Если каждый пастырь должен приготовить себя так, чтобы уметь подать назидание на всяком месте, почему же и тому, который посещает больных, не воспитать себя так, чтобы быть в состоянии сказать правду больному, не усиливая его страданий?

3) Нужно знать состояние больного, – образованный ли он или необразованный, терпелив ли, при здравых ли чувствах, христианскую ли жизнь он вел доселе, или он только пред смертью сделался верующим, приобщался ли он св. таин, сделал ли он завещание, не лежит ли у него чего-нибудь важного на сердце и т. д.

Прочие законоположения о погребении умерших следуют:

«Долбленые гробы из толстых дубов, сосен, ели и из прочих заповедных деревьев делать запрещается» (Примеч. к 444 ст. 8 том. Свод. Закон. Уст. Врач.). «Священник не может уклоняться от погребения умершего, если не имеет к сему особых законных причин (Том. 13 Уст. Врач. ст. 921). «В Санкт-Петербурге запрещается носить мертвых для погребения мимо Зимнего дворца (там же ст. 924). «Мертвые должны быть погребаемы на отведенных для того кладбищах вне городов и селений» (там же ст. 925).

«Узаконение о не погребении мертвых внутри городов относится и к монастырям внутри городов находящимся, за исключением лишь тех, в коих погребение мертвых издавна продолжается с ведома самого правительства, и вошло в обычай, на котором основались благочестивые обеты и завещания лиц и семейств; в сих монастырях дозволяется погребать мертвые тела по прежнему, но с тем, чтоб при том не были упускаемы узаконенные медицинские предосторожности, и чтоб вновь по городам не учреждались кладбища там, где оных прежде не было (там же Примеч. к ст. 925).

«Трупы зарывать как можно глубже, так, чтобы глубина ямы была не менее двух аршин с половиною» (там же ст. 926)

«Могилы зарывать вровень с площадью (с местоположением)» (ст. 927).

«В С.-Петербурге над могилами насыпать земли или песку не менее полуаршина и насыпь сию накрепко убивать» (ст. 928).

«Кладбищенские священники неослабно наблюдают, чтобы определенные могильщики, и посылаемые для погребения умерших от воинских команд и других мест служители, исполняли с точностью правила в предшедших трех статьях означенные. В случае ослушания, они дают знать о сем как своему начальству, так и местной полиции, и виновные подвергаются взысканию» (там же ст. 929).

«Тела, преданные уже земле, запрещается без особенного дозволения от министра внутренних дел вырывать для перевезения в другое место» (там же ст. 930).

«На сем основании (ст. 930) запрещается и в случае учреждения нового кладбища, без особого дозволения, вырывать, находящиеся на старом гробы и мертвые тела для перенесения их в другие места. Запрещается также в сем случае обращать прежнее под пашню или другим, каким бы то ни было образом истреблять оставшиеся на оном могилы» (там же, ст. 931).

«Запрещается непогребенные тела перевозить в губернии из одного уезда в другой без особого на cиe разрешения начальника губернии, а если в губернии имеет пребывание генерал-губернатор, без разрешения сего последнего» (там же ст. 933).

«Лишивший себя жизни с намерением, и не в безумии, сумасшествии или временном от каких-либо болезненных припадков беспамятстве... если принадлежит к одному из христианских вероисповеданий, лишается христианского погребения» (Улож. о наказ. ст. 2021).

«Тело умышленного самоубийцы надлежит палачу в бесчестное место оттащить и там закопать» (Том. 13 Уст. Врач. ст. 923).

Относительно погребения умерших от чумы в карантине, существуют особые правила, а как в статье о погребении умерших от заразительных болезней прежде трехдневного срока сделано указание на погребение чумных, то мы приведем и это узаконение. Вот оно:

«Умершие от заразы погребаются нагие на карантинном кладбище в ямах не менее одной сажени глубины, без гроба или в открытых гробах и засыпаются негашеною известью на ¼ аршина высоты. Умершие от чумы или с признаками сей или другой заразительной болезни погребаются немедленно по осмотре карантинными медиками, когда cиe признается по обстоятельствам нужным» (Том. 13 Уст. Врач. о карант. ст. 1286).

Прочих статей, как не имеющих применения в селах, мы не приводим.

Относительно кладбищ городских существуют следующие постановления:

«Для кладбищ городских отводить места за городом на выгонной земле, в местах удобных, расстоянием от последнего городского жилья не менее ста сажен (Том. 13 Уст. Врачеб. ст. 909).

«Местное гражданское начальство назначает места под кладбища городские и построение церквей на оных, по сношении с епархиальным начальством» (там же ст. 910).

«Кладбища огораживать или заборами и плетнями, или земляным валом, делая, впрочем, насыпь не выше двух аршин и окапывая около нее рвы поглубже и пошире» (ст. 911).

«На кладбищах устроять церкви или часовни, исключая кладбищ раскольнических. С дозволения начальства могут быть переносимы на оные и старые церкви из города» (ст. 912).

«Запрещается над погребенными при церквах устроять какие-либо будки для чтения псалтыря, но читать оный внутри церквей, или в приделах, или в притворах церковных» (ст. 913).

«Вообще кладбища при каждом городе устрояются общим иждивением обывателей» (ст. 914).

О кладбищах же сельских постановлены следующие правила:

«Кладбищ среди селений не иметь, но учреждать оные позади не ближе полуверсты от них при построении новых церквей» (Том. 13 Уст. Врач. ст. 915).

«Старые кладбища среди селений до 13 Декабря 1817 года по большим дорогам существования велено переводить оттуда исподволь» (Примеч. к ст. 915).

«Опустевшие кладбища, среди населенных мест находящиеся, огораживать владельцам той земли, на которой они устроены были, а в безлесных местах обводить рвом. Никакого строения на сих кладбищах не возводить» (ст. 916).

В заключение не можем не заявить, что духовенство крайне нуждается в систематическом Своде законов церковных.

священник А. Луканин

От редакции. – Когда предлагаемая статья готова уже была к печати, мы прочитали в 30 № «Дня» объяснение протоиерея Зеленского диканьской Николаевской церкви, по поводу диканьских происшествий. С удовольствием решаемся перепечатать это объяснение, устраняющее всякий повод к обвинению почтенного протоиерея Зеленского, а чрез него и всего русского духовенства (как сделала газета «День») в холодности и бесчувственности к нашим единоплеменникам, в непонимании, или ложном понимании своих обязанностей и постановлений православной церкви. Но, печатая это объяснение, вполне оправдывающее диканьского протоиерея, редакция тем не менее сочла нужным напечатать и статью о. Луканина. Статья эта написана только по поводу диканьских происшествий, а имеет более широкую задачу. Она обнимает все действующие постановления – церковные и гражданские, относительно погребения умерших. Надеемся, что, за недостатком хороших сборников церковных законов, и при недостаточном знакомстве многих священников с ними, предлагаемый свод о. Луканина послужит для нашего духовенства немалым пособием, и предохранит его от многих ошибок и поводов к обвинению в непонимании церковных постановлений. А нам всеми мерами нужно заботиться избежать всяких поводов к нареканию. Современное общество строго следит за всякою общественною деятельностью и не оставляет без строгого обличения всякий поступок, выходящий из пределов законности и общественного порядка. Если действия диканьского протоиерея, в существе законные, ложно понятые, и ложно перетолкованные, вызвали такие громкие обвинения и упреки не только против него, но и против всего духовенства, то чего можно ожидать духовенству от общественного мнения, если поступки некоторых из его членов, хотя произошедшие в следствие недоумения, будут на самом деле противозаконны?

Вот и самое письмо протоиерея Зеленского, николаевской церкви в Диканьке к г. редактору газеты «День».

«Господин редактор! Занимаясь своими обязанностями к пастве и воспитанием детей своих, у меня мало остается времени для чтения литературных произведений, и я, конечно, не узнал бы об обвинениях, взводимых на меня в 19 № «Дня», если бы не производили следствия по этому предмету, в марте месяце сего года. Эти обвинения несправедливы».

«В Диканьке умер один чех; я был тогда в Полтаве: чехи, как я узнал по возвращении домой, приходили меня просить сопровождать тело усопшего, но, не ожидая моего возвращения, похоронили сами покойника. На другой день я в полном облачении отслужил панихиду на его могиле»⁶².

«Потом в моем приходе умерло двое детей, я сопровождал их в простом облачении до могилы, с назначенным обрядом по нашим церковным правилам. Двух новорожденных, по просьбе родителей, крестил по обряду нашей православной церкви, – их имена можно видеть в метрике нашей Николаевской церкви. В подтверждение всего сказанного, могу представить свидетельства, но мне кажется, что при моем сане достаточно моего удостоверения. Не надлежит моему сану заниматься газетною полемикою, но я убедительно прошу журналы, перепечатавшие статью № 19-го газеты «День», защитить меня против незаслуженного укора».

Протоиерей Иосиф Зеленский

Село Диканька.

21-го апреля 1661-го года.

«Об изменениях в чине литургий: Иоанна Златоустого, Василия Великого и Григория Двоеслова, указанных в Поморских Ответах и Мече Духовном». Сочинение студента с.-петербургской духовной академии ΧΧΙ-го курса, игумена (ныне инспектора кишиневской семинарии, архимандрита) Варлаама Чернявского.

Без сомнения, многим из читателей наших давно уже известно сочинение, о котором мы намерены сказать два-три слова. Имея в виду тот интерес, который возбудило оно в некоторых из них, надеемся, что эти два-три слова не покажутся скучными и не вовремя сказанными, как для тех из наших читателей, которые уже знакомы с этим сочинением, так и для тех, которые, почему бы то ни было, не успели еще, или не имели возможности познакомиться с ним.

Содержание сочинения «Об изменениях в чине литургией...» составляют обрядовые разности, или лучше, особенности в совершении литургии, которые православною церковью нашею допускаются теперь, по снисхождению ее к заблуждающим чадам своим, при совершении литургии в храмах единоверческих, но которые, однако ж, всегда служили, и теперь еще служат для большинства раскольников, камнем претыкания, на пути к соединению с нами, даже в единоверии. Все эти разности автор очень удачно делит на три отдела. К первому отделу он относит разности в обрядах при совершении проскомидии, как-то: разность в количестве просфор, употребляемых при совершении литургии⁶³, в печати просфор⁶⁴, в количестве частиц вынимаемых из просфор⁶⁵, разность в словах: «жрется Агнец Божий, вземляй грех мира»⁶⁶ и, наконец, разность в словах: «время сотворити Господеви, владыко благослови»⁶⁷.· Ко второму – относит разности собственно в литургиях св. Иоанна Златоустого и св. Василия Великого, как-то: разность в пении аллилуйи на антифонах в великие праздники господские⁶⁸, в пении трисвятаго⁶⁹, при совершении малого входа⁷⁰,· при чтении евангелия⁷¹, в пении стиха – «слава Тебе, Господи, слава Тебе»⁷², в простертии антиминса на св. престоле⁷³, в обрядах во время пения херувимской песни⁷⁴, в пении самой херувимской песни⁷⁵, в чтении тропарей при поставлении святых даров на престоле, после великого входа⁷⁶ в пении аллилуия после херувимской песни⁷⁷, в обрядах по поставлении святых даров на престоле после великого входа⁷⁸ в чтении символа веры⁷⁹, в пении песни – «Достойно и праведно есть...»⁸⁰, в поклонах во время произношения слов – «примите, ядите»⁸¹, разность в звоне⁸², в открытии глав при произношении тех же слов – «приимите...»⁸³, в произношении слова – аминь, после призывания святого Духа на дары⁸⁴, в обрядах при причащении священнодействующих а алтаре⁸⁵, в песнях после возгласа священника: «спаси Боже люди Твоя...»⁸⁶ и, наконец, разность в окончании литургии⁸⁷. К третьему отделу автор относит разности в литургии преждеосвященных даров, как-то: разность в поклонах⁸⁸ и разность на великом выходе⁸⁹.

Все эти разности рассматриваются автором с целью полемическою. «Раскольники», говорит он, «всегда усиливались и усиливаются доказать, что чинопоследования литургий, находящиеся в служебниках новопечатных, так искажены и развращены различными изменениями, отступлениями, прибавлениями, отложениями и проч., что по ним не может быть совершено таинство причащения. Эти-то укоризны, взводимые раскольниками на церковь православную, по поводу мнимых изменений в литургиях, мы», продолжает автор, «и взяли на себя – опровергнуть».

Каким же путем хочет автор сочинения «Об изменениях в чине литургий» ... достигнуть своей цели, и достигает, ли оной в самом деле?

Путь этот такой. Прежде всего, как и следовало предполагать, автор обозначает сущность той или другой разности, или «изменения в чине литургий», или лучше – указывает определенные, положительные убеждения спорящих сторон, касательно предмета спорного. Потом представляет целый ряд книжных доказательств и свидетельств, которыми, по древнему обычаю, вооружаются у него спорящие стороны – каждая с целью, конечно, доказать истинность своих, и неправоту, и ложность чужих убеждений. B заключение выводится, что мы, в своих мнениях и убеждениях, касательно известного спорного пункта, как нельзя более справедливы, а раскольники – как нельзя более несправедливы. Положим, что так. Но убедится ли в этом раскольник, если бы пришлось ему прочесть сочинение «Об изменениях в чине литургий» ...?

Представьте, читатель, что мы спорим с вами об известном предмете. Вы думаете об этом предмете так, а я – совершенно иначе. Вы представляете тысячи доказательств в защиту своего мнения и, опираясь на них, утверждаете, что вы совершенно правы, а я – нет; я, со своей стороны, представляю вам столько же доводов в защиту своего мнения и утверждаю, что я совершенно прав, а вы – нет. Итак, кто же из нас прав, и кто – нет? Да, право, не разберешь. Так чем же, наконец, порешим мы свой спор? Остается, читатель, одно надежное средство для этого: нужно полагать, что – как вы, так и я в известных представлениях о предмете спора – правы, а в других – несправедливы; что на стороне каждого из нас есть своя доля истины, хотя у каждого есть также свои особенные заблуждения, или предрассудки касательно предмета спора. Если же так, то нам и помириться уже не трудно. Для этого стоит только каждому из нас повнимательнее и беспристрастнее обсмотреть все то, что так, или иначе содействовало, или противодействовало развитию и окончательному образованию в каждом из нас тех или других понятий и убеждений, касательно данного предмета спора, нужно только проследить историю тех понятий и убеждений наших, касательно этого предмета, в которых мы не сходимся с вами и из-за которых между нами поднялся спор. Тогда вы, читатель, ясно будете видеть, – почему я не мог думать и не думаю о предмете спора точно также, как и вы; а я буду видеть, – почему вы не могли думать и не думаете о нем точно также, как я. Мало этого: тогда каждый из нас ясно будет видеть, – как именно нужно и справедливее думать об известном предмете, или поступать в известном данном случае, и почему именно нужно и справедливее думать, или поступать так, а не иначе.

Выходя из такого понятия об опровержении заблуждений вообще, мы думаем, что автор сочинения «Об изменениях в чине литургий...» сделал большую ошибку, написавши свою книгу по образцу, или по методу древлеписанных и печатанных «Обличений неправд раскольнических, на которые употреблено столько искренних и добросовестных трудов, но которые, как, без сомнения, известно это и почтенному автору, к сожалению, не принесли, или почти не принесли никакого плода. История, история, – вот что оправдывает истину и обличает ложь, вот пред чем не может устоять никакое заблуждение, как бы глубоко ни вкоренилось оно в жизнь человека, никакое упорство в заблуждении, каким бы фанатизмом ни отзывалось оно. Если бы автор сочинения «Об изменениях в чине литургий...» представил нам, хотя в самых кратких очерках, историю каждого из этих изменений, тогда его сочинение было бы и важным приобретением для науки о расколе вообще и редкою жертвою любви к делу обращения заблуждающих раскольников в лоно церкви. Конечно, в таком случае ему пришлось бы многое прочесть, очень много подумать – потребовалось бы от него много труда и терпения... Но все же этот труд, это терпение были бы, по нашему мнению, несравненно легче и плодотворнее, чем совершенно безнадежный труд и терпение, как, без сомнения, употребил автор, читая и перечитывая «Поморские Ответы», «Меч духовный», разные «Обличения»..., «Розыски»..., бесчисленные «служебники» и требники», и прочие сим подобные книги, в которых – или просто только указываются «изменения», – или же – указываются и вместе доказываются, или опровергаются, – или же, наконец, и доказываются и вместе опровергаются. Правда, что – как в «Ответах», так и в «Мече», и в некоторых других подобного рода сочинениях, есть особые статьи, или отделы, специально, так сказать, посвященные «изменениям» ... но, как бывает обыкновенно, – для избежания ли неполноты и неопределенности, или и просто, быть может, для избежания сомнения касательно существа того или другого «изменения», автору нашему все же необходимо было прочесть от доски – до доски и «Ответы», и «Меч», и некоторые другие подобного рода сочинения... Мы не говорим, чтобы книжные разбирательства спорных пунктов у нас с раскольниками были вовсе уже не нужны и совсем неуместны. Нет, – они всегда нужны и даже необходимы, так как раскольники, опираясь на них единственно в своих мнениях, того же самого требуют и от нас. Но они будут полезны и плодотворны только тогда, когда мы не будем только голословно приводить, или цитовать разные доказательства и свидетельства по разным служебникам и требникам, как цитуют их раскольники, когда не будем только составлять одни кодексы, или сборники их, а когда покажем, – как, в самом деле, то, или другое из них относится к предмету спора, и на сколько выясняет его. А для этого-то и необходимо разрешать спорные пункты путем чисто – историческим. Тогда всякое доказательство и свидетельство действительно будет у нас доказательно, и будет говорить за истину, или опровергать ложь, как нельзя больше и сильнее; потому что вы сумеете тогда и, как нельзя вернее, оценить его и, как нельзя лучше, приложить к делу. Тогда вы легко и верно поймете раскольника, а раскольник поймет вас. Тогда и вы – без раздражительности, и раскольник – без фанатизма будете высказывать свои мнения и выслушивать друг друга. А это-то и есть та ближайшая и, можно сказать, главная цель, которую всегда нужно иметь в виду, принимаясь за дело обращения раскольников. Впрочем, автор сочинения «Об изменениях в чине литургий...» сам, по-видимому, признает необходимость сейчас только высказанного нами приема, в деле разрешения спорных пунктов у нас с раскольниками. Жаль только, что он признает ее тогда, когда спор оказался уже оконченным, когда, то есть, книга его уже написана. В заключении, приложенном к сочинению, упомянувши о том, что «изменения в чине литургий…» несущественны, и что церковь наша совершенно права, допустивши эти изменения, – автор прибавляет, между прочим: «мы видели, что эти незначительные изменения сделаны церковью сообразно с практикою православной церкви греко-восточной и древней русской»⁹⁰. Не знаем, что хотел этим сказать автор. Быть может, он хотел сказать, что «у нас, также, как и на Востоке, бывали и прежде кое-какие изменения и отступления. Почему ж не сделать их и после?.. Положим, что так. Но для нас странно, – как он, не коснувшись, в своем сочинении, ни одним словом собственно «практики православной церкви греко-восточной и древней русской», говорит в заключении сочинения, что он сделал свое дело на основании практики церковной... Впрочем, кажется, автор понимает церковную практику несколько иначе, нежели понимаем мы. Представивши множество мест и цитат из разных древлеписанных и древлепечатанных книг и сочинений, он думал, вероятно, что он защищал истину и опровергал ложь на основании и древней практики церковной. Но ужели, в самом деле, доказывать свои мнения и опровергать раскольнические ссылкой на бесчисленное множество мест и цитат из древних церковных, печатных, или рукописных книг и сочинений, значит доказывать и опровергать, на основании древней практики церковной? По нашему крайнему разумению, практика церковная совсем не то, что церковные книги и сочинения. Практика церковная, – это самая жизнь церкви в данное время, в данных обстоятельствах, в условиях; это, так сказать, внутреннее, непосредственное, живое отношение членов церкви к жизни самой церкви, то есть, к ее учению, священнодействиям и управлению, и выражение этого отношения в самой жизни, в форме, то есть, таких или иных религиозных убеждений и действий. В том-то и дело, что наш автор, разумея, почему-то, под древнею практикою церкви нашей разные служебники и требники, и другие церковные книги – в строгом смысле этого слова, ни одним словом не коснулся собственно практики церкви нашей, до времени открытого появления тех или других раскольнических мнений, и раскола вообще. Не хотелось бы думать, что он не без соображения уклонялся от подобного нелегкого труда. Проследить, и проследить обстоятельно и с большим вниманием жизнь нашей церкви и нашего народа, начиная, по крайней мере, со времени введения в отечество наше христианства до половины XVII века, труд действительно серьезный, требующий и больших сил и большого терпения... Скорее мы готовы думать, что он просто таки предполагал на этом пути одни только неудобства для себя, препятствия, опасности,... не осмелился идти тем путем, которым другие, не менее достойные последователи никогда еще не ходили. Быть может, это представлялось ему невниманием к лучшим примерам..., очевидным уклонением от прямого пути... и проч...

Таким образом выходит, что автор сочинения «Об изменениях в чине литургий...» едва ли может надеяться достигнуть той цели, для которой, как сам говорит, писал свое сочинение. Мы думаем даже, что это сочинение, если бы пришлось его читать раскольникам, не только не расположило бы их в нашу пользу, но еще более оттолкнуло бы их от нас. Раскольники, без сомнения, читали немало сочинений в этом роде, и потому, трата времени на чтение подобных же сочинений должна возбудить в них одно неудовольствие.

Что касается важности и значения сочинения «Об изменениях в чине литургий...» собственно по отношению к науке о расколе, то, на основании вышесказанного, мы не имеем никаких побуждений – вместе с «объявлением об отпечатании и поступлении в продажу» этого сочинения, рекомендовать его «вообще, как весьма хорошее пособие для тех, на которых лежит обязанность воспитывать будущих деятелей церкви». Не только слушать лекции, составленные в подобном роде, но даже и читать подобные сочинения, – право не достанет у воспитанника терпения. По крайней мере, мы испытали это на себе. Мы помним, и долго будем помнить те убийственные часы и минуты, в какие проповедовали нам когда-то о разных служебниках и требниках, о годах и месяцах бесчисленных изданий их, и проч. Помним, и долго будем помнить, – как это, бывало, ждешь – не дождешься окончания класса. Дело науки о расколе состоит не в изучении только этих служебников и требников, не в том, чтобы перечислить все годы и месяцы бесчисленных изданий их, – а в том, главным образом, чтобы привести раскол, как явление исторической, религиозно-общественной жизни нашего народа, к возможно ясному, отчетливому и живому сознанию воспитанников. Только в этом смысле наука о расколе может быть названа наукой и возбуждать живой интерес к себе, и только к этой цели, направленные те или другие сочинения, по предмету раскола, могут входить в обширную область науки о расколе вообще и пользоваться тут правом гражданства.

Вообще, сочинение «Об изменениях в чине литургий...» если для кого и может иметь значение, так это именно для сельских наших пастырей. В некоторых семинариях наших совсем не читают науки о расколе, и потому воспитанники тех семинарий, поступающие на священнические места, не имеют почти и понятия о расколе и раскольниках. В других семинариях хотя и читается эта наука, но слушание лекций по предмету ее не составляет занятия обязательного для всех воспитанников: их слушают только тридцать или сорок избранных воспитанников, – не более. Значит, большинство воспитанников, поступающих на священнические места, опять-таки остается без всяких сведений о расколе. По этим условиям, рассматриваемое нами сочинение для сельских пастырей наших, действительно – находка. Правда, что в нем не найдет священник «весьма хорошего пособия в деле с немалочисленным классом раскольников», как сказано в «Объявлении об отпечатании и поступлении в продажу» этого сочинения, если бы это пособие ему понадобилось; потому что, как замечено уже выше, в этом сочинении нисколько не сказано о том, откуда возникали, как постепенно слагались и перешли, наконец, в закон те или другие раскольнические мнения, касательно совершения или чинопоследования литургий. Но в нем увидит священник, что все эти разности и изменения, из-за которых раскольники восстают на нас как на еретиков и отступников от древней веры и благочестия, касаются не существа дела, даже не важных каких-нибудь обрядов и священнодействий, а одних только дробных обычаев, слов, букв, и проч. Иначе сказать: тут познакомится священник с общим характером и направлением наших обвинителей – раскольников. Он увидит тут, что раскольники наши ратуют собственно не за веру во Христа Спасителя, а за веру в «Иисуса, единою иотою пишемаго», ревнуют не о хвале Богу, а о «сугубой аллилуии», не о соединении со Христом в таинстве евхаристии, а о количестве просфор, и проч.... По крайней мере, в сочинении «Об изменениях в чине литургий...» эти изменения, или разности обозначены так определенно и ясно, что действительно могут возбуждать и, как мы знаем, возбуждают в сельских читателях наших – священниках живой интерес и сочувствие к целому сочинению. Правда, что эти изменения, или разности обозначены здесь точно также, как обозначены они в «Поморских ответах», «Мече духовном» и других сочинениях. Но сельскому священнику, не знакомому с наукой о расколе, без сомнения, нет до этого нужды: ему лишь бы узнать откуда-нибудь, в чем это, в самом деле, не сходимся мы с раскольниками, и из-за чего они отделяются от церкви. Нам пришлось слышать, что все это священник может гораздо лучше узнать и основательнее познакомиться с характером раскола нашего из самых же источников, на основании которых писано сочинение «Об изменениях в чине литургий...» то есть, из «Поморских ответов», «Меча духовного» и других сочинений подобного рода, чем из сочинения «Об изменениях»⁹¹... Положим, что так. Но многие ли сельские священники в состоянии иметь под руками эти и подобные книги, которые иногда так трудно достать и человеку, поставленному в более выгодные, в этом отношении, условия жизни?..

Когда меланхолик страдает религиозным помешательством, когда он тоскует и беспокоится касательно нравственного состояния, или спасения души своей, тогда он, при проявлении своей мании и первоначальном развитии ее, всегда ищет утешения в религии, и ищет потому, что уверен в возможности для него религиозного утешения.

Средством к достижению религиозного утешения он всегда избирает подвиги и притом самые усиленные: или по целым суткам бессознательно молится и коленопреклоняется, или налагает на себя самый строгий пост, так что без присмотра за ним может умереть с голоду, всегда ищет уединения, бегает от людей и часто уходит в пустынные места для удобнейшего совершения своих подвигов, а с тем вместе и для скорейшего усовершенствования своей нравственности. Слишком напряженное стремление меланхолика к достижению нравственного совершенства, если не будет приостановлено на первых порах, может окончиться самыми гибельными последствиями. Меланхолик, давши преувеличенное значение своим подвигам, может впасть в самообольщение, – вообразить, что он достиг святости, близости к Богу и сподобился дара прозревать в будущее и творить чудеса; или же, напротив, считая свои подвиги слишком малозначащими, а нравственное падение свое слишком глубоким, может дойти до состояния отчаяния и покуситься на самоубийство. И в домах умалишенных и вне их, были неоднократные примеры, что страждущие сильным религиозным помешательством и дошедшие до отчаяния, нередко сами себе открывали кровь, перерезывали себе горло, удавливались, или покушались на это.

В каком бы виде религиозная мания ни проявлялась, до какой бы степени развития ни доходила, при медицинских средствах лечения ее никогда не должно оставлять без употребления и, собственно, религиозных средств, так как последние из них, при лечении религиозной мании, всегда могут быть действительнее первых. В чем меланхолик сам ищет своего успокоения, или уврачевания, в целительности каких средств он сам уверен, те средства всегда благотворнее могут действовать на него⁹². С другой стороны, и при лечении телесных болезней всегда назначаются те медикаменты, которые успокаивают болезнь и приостанавливают развитие ее; почему же при лечении религиозного помешательства не пользовать больного собственно религиозными средствами, к которым он сам обращается и которые, как увидим ниже, и успокаивают его болезнь и врачуют ее? – Конечно, на стороне других средств, при лечении религиозной мании, никогда не может быть столько преимущества, как на стороне религиозных средств; но cии последние сами по себе, при употреблении их меланхоликом, не могут сопровождаться благотворными последствиями, так как всякий меланхолик, при своем умопомешательстве, никогда не может как следует воспользоваться ими. Тут необходимо участие опытного и благоразумного психиатра. Это участие естественнее всего принимать священнику, которому нередко как духовному отцу больного ближе других известно состояние души его, и который более всякого другого обязан заботиться о спасении ее. Имея в виду то обстоятельство, что приходским священникам нередко приходится иметь попечение об умалишенных, прежде нежели они поступают в богоугодные заведения, мы предлагаем свои замечания об этом предмете, собранные нами вследствие собственных наблюдений над больными подобного рода. Мы ограничимся только замечаниями о религиозной мании, так как лечение ее более, чем лечение другого рода помешательств, зависит от средств нравственно-религиозных, требует особенно пастырского содействия.

Лечение религиозной меланхолии на первых порах, когда она начинает только развиваться, когда больной предпринимает подвиги к достижению нравственного совершенства, гораздо легче, чем после совершенного развития ее. При начале этой болезни, в каком бы виде она ни обнаружилась, меланхолик, при ложном представлении о глубине духовного падения своего и об ожидающей его вечной погибели, очень далек от отчаяния в улучшении своей участи; в нем еще не успело развиться ложное убеждение в невозможности для него покаяния, надежда на возможность нравственного усовершенствования в нем еще сильна, – почему он и обрекает себя на чрезвычайные подвиги. Но при этих добрых проявлениях меланхолии, в каждом больном более или менее устанавливается ложный взгляд на качество прежней деятельности своей, на слабость нравственных сил своих и на строгость Божественного правосудия, нещадно карающего всякое преступление, – вследствие чего он и предается слишком сильной тоске. Приступая к уврачеванию меланхолии, необходимо первоначально снискать расположенность и доверие больного, а потом 1) вместе с ним разобрать прежнюю деятельность его и установить в нем правильный взгляд на значение ее, причем, следует припомнить ему правила христианской нравственности и показать насколько они осуществлены в жизни его; 2) раскрыть ему учение о Божественном правосудии в соединении его с неизреченным человеколюбием Божиим и доказать примерами из церковной истории, что пред правдою Божией имеет значение не только всякое доброе дело, но и благочестивое намерение, что Господь милует грешников не только раскаявшихся, но и начинающих раскаиваться; 3) весьма полезно беседовать с ним о спасительности крестных заслуг Господа нашего Иисуса Христа, о значении веры и благодати в деле оправдания человека и значении в сем случае собственных сил человека. При таком воздействии на больного тоска и беспокойство его постепенно могут ослабевать, уверенность в возможности нравственного усовершенствования постепенно укрепляться, надежда на милосердие Божие более и более возрастать. Нет сомнения, что эти благотворные последствия религиозного воздействия тогда могут окончился полным успехом, когда психиатр возьмет на себя труд, сколько возможно долее, беседовать с своим пациентом и во время продолжительного присмотра за ним постарается установить в нем правильный взгляд на деятельность свою и исправить ложный образ мышления его. В противном случае, если психиатр, заметивши, что пациент его выздоравливает, оставит сего последнего без своего присмотра; то религиозное помешательство не замедлит возобновиться, особенно при уединении больного, и то, что созидалось в продолжение многих недель и даже месяцев, что стоило самых сильных трудов, может разрушиться в самое короткое время.

Уединению меланхолика, удалению от людей, а тем более желанию уйти в пустынные места нужно всячески противодействовать. О подвигах, на которые меланхолики обрекают себя, и о воздействии психиатра на эти подвиги сказано будет ниже.

Когда религиозное помешательство переходит в самообольщение, то лечение его бывает значительно труднее; потому что при самообольщении в человеке уже вполне устанавливается уверенность в действительности своих ложных представлений, касательно своей святости, и многократных явлений ему самого Бога, и в обилии присущих ему благодатных даров пророчества и чудотворения. Страдающий этою фантастическою болезнью считает себя выше всякого Божественного закона и отвергает необходимость для него всех церковных священнодействий. Он никого не хочет слушать, напротив сам хочет учить всех, не желает, чтоб кто-либо врачевал его, но преподает средства для уврачевания всякого, встречающегося с ним. Психиатр, желающей с успехом действовать на самообольщенного меланхолика, первоначально должен обнаруживать доверие к нравственному состоянию своего пациента, для того чтобы снискать расположенность его. Но когда значительно сблизится с ним, тогда должен постоянно следить за его фантастическим бредом и выжидать времени, в которое этот бред сам по себе ослабевает, и больной несколько успокаивается. Спокойствие больного, ослабление фантастического бреда – для психиатра есть самое лучшее время успешно действовать при лечении самообольщения.

Для того, чтобы поколебать ложное самоубеждение меланхолика в его святости, первоначально необходимо коснуться его жизни, разобрать ее, и, не отвергая доброго проявления ее, стараться указать самообольщенному ее действительную худую сторону, противную заповедям Божиим, и показать, насколько худая сторона превышает добрую. Причем нужно спрашивать больного, чем именно он загладил свои богопротивные дела и каким образом достиг высоты своего нравственного совершенства. Указанные им подвиги и добрые дела надобно вместе с ним разобрать, показать их недостаточность к достижению святости и стараться убедить его, что полнота нравственного совершенства недостижима для человека в настоящей жизни. Если святоша не раздражается такого рода собеседованием, то следует убеждать его, что святость его есть произведение расстроенного воображения, так как жизнь его ничем не отличалась от жизни самых обыкновенных людей, потом, на основании примеров из церковной истории, показать, что люди истинно благочестивые, и стоявшие на высокой степени нравственного совершенства, никогда не хвалились своею святостью, напротив, всегда оплакивали свои грехи, и – что тщеславие своими совершенствами есть духовная гордость, послужившая для некоторых подвижников причиною их глубокого падения.

Когда самообольщенный меланхолик бредит частыми явлениями Бога и святых ангелов Его, тогда, для более успешного действия при лечении его болезни, необходимо сперва ослабить в нем фантастический бред, и, если возможно, довести больного до забвения своих ложных представлений. Средством к достижению сего нужно избирать продолжительное занятие больного физическими трудами, или обливание его холодною водою. И как только психиатр заметит, что ложные представления больного значительно ослабели, тогда должен 1) установить взгляд его на свои видения, дабы после того, на основании его собственного взгляда, доказать ложность его самообольщения, 2) – беседовать с ним о причине и сущности воображаемых им явлений, об их цели и последствиях; 3) раскрыть ему свойства, причины и последствия истинных явлений и показать при этом, что весьма многим самообольщенным подвижникам являлся сатана в образе ангела светла и даже самого Иисуса Христа.

Весьма трудно поколебать ложную уверенность меланхолика в своей самосвятости, трудно разубедить его в действительности воображаемых им явлений; но кто поставит своею задачею поколебать самообольщение меланхолика, тот нередко может успеть. Был на пользовании при киевском доме умалишенных меланхолик Н. Т., который, после усиленной подвижнической деятельности, пал в гордость, хвалился своею святостью и близостью к Богу и перестал исповедоваться и приобщаться св. таин, уверяя всех, что уже не имеет нужды ни в таинствах, ни в молитве. Сколько я ни старался поколебать самообольщение Η. Т., он не уступал никаким усилиям моим. Когда он заболел опасно, когда уже не было надежды на выздоровление его, я начал действовать на него слишком решительно, неоднократно приходил к нему и убеждал принять от меня святое напутствие веры; но он всякий раз утвердительно отвечал, что не нуждается в церковном напутствии, предназначенном не для праведников, подобных ему, но для грешников, что когда он стоял на низшей степени духовного совершенства, тогда являлись к нему св. ангелы и преподавали ему тайны Христовы, а теперь он не нуждается даже и в ангельском напутствовании. Я указывал ему на слабости и пороки, свойственные грехолюбивой природе человеческой, от которых и он, как человек, несвободен, доказывал ему, что самообольщение его есть произведение фантазии и, может быть, бесовское наваждение, что уверенность его в самосвятости есть духовная гордость, равняющаяся диавольской гордости, что явления, о которых он бредит, никогда не существовали на деле, если же и существовали, то, может быть, не отличались от неоднократных явлений сатаны некоторым возгордившимся подвижникам. – Долго духовная гордость самообольщенного Η. Т. оставалась непоколебимою. Наконец, раскрытый мною из жизнеописания св. Марии Египетской пример, что и сия святая, достигшая высочайшей степени нравственного совершенства, не без напутствия веры умерла и не от ангелов приняла тайны Христовы, а от смиренного служителя Божия, иеромонаха Зосимы, – так благотворно подействовал на самообольщенного гордеца, что он прослезился и решился приобщиться святых таин Христовых. Тогда я, припомнивши ему большую часть грехов, свойственных природе человеческой, спрашивал его, непричастен ли он этим грехам; и когда усыпленное самообольщением сознание его воскрешало в памяти своей некоторые нравственные преступления, когда он мало-помалу начал сознаваться в грехах своих, тогда я раскрыл ему всю глубину духовного падения его, преподал ему таинство покаяния, воодушевил его надеждою на молитвенное ходатайство церкви Христовой и беспредельное милосердие Божие к кающемуся грешнику, и, наконец, приобщил святых таин Христовых, – после чего он умер, как истинный христианин.

Если при самообольщении меланхолик воображает себя пророком, то, при уврачевании этой религиозной болезни, весьма полезно просить самообольщенного пророка, чтоб он предсказывал не судьбу церкви Христовой, не судьбу государств и народов (о чем всегда пророчествуют и самообольщенные пророки), а обыкновенные физические явления и житейские события. До 1858 г. находился в киевском доме умалишенных самообольщенный пророк М. З., который постоянно писал пророчества о судьбе церкви Божией и европейских государств, и весьма часто снабжал меня своими мнимыми пророчествами, за что я даже материально благодарил его, с целью войти с ним в более близкие сношения. Но, получая от него эти фантастические бредни, я не мог убедить его в их ложности, так как он никогда определенно не указывал на время исполнения их; почему я счел за лучшее просить его, чтобы он писал для моей надобности пророчества о погоде за несколько дней вперед, и о времени окончания каких-либо предприятий моих; и когда эти предсказания не исполнялись, я просил надписывать на них же, почему они не исполнились. Собравши значительное количество их, я приглашал к себе М. З. и вместе с ним занимался продолжительными работами в саду, с целью посредством труда и усталости ослабить его фантастический бред. Замечая усталость в М. З., я приступал к собеседованию с ним касательно его пророчеств и, на основании неисполнения их, действовал против сумасбродства его; причем, сообщал ему понятия об истинных пророчествах и об истинных пророках, и чрез сличение истинных пророков с ним, и пророчеств их с его бреднями доказывал его самообольщенное самозванство. Долго не мог я разубедить мнимого пророка в его самообольщении; почти в течение трех лет частые беседы мои с ним оставались без успеха. Весьма часто случалось, что М, З., после довольно обличительного разговора с ним, в продолжение нескольких недель не хотел даже встречаться со мною и часто угрожал мне предсказанием наказания за мое недоверие; однако я продолжал разубеждать его с настойчивостью, благовременно и безвременно и, наконец, довел до сознания ложности его предсказаний и его пророческого знания.

Если при религиозном умопомешательстве больной усвояет себе дар чудотворения, то, для разубеждения его, весьма полезно, как можно чаще, водить его к покойникам и настоятельно требовать, чтобы он привел в действие свой фантастический дар воскрешением их, или требовать от него других каких-либо самых обыкновенных сверхъестественных действий и про всяком требовании стараться на самом деле обнаружить, или изобличить его ложное представление на счет своей чудотворности.

Бывают самообольщенные, которые воображают себя Сыном Божиим, Иисусом Христом. С таковыми весьма полезно беседовать о месте рождения их, об их родителях, о воспитании их, об их жизни и значении их деятельности, и доказывать, что они не имеют никакого сходства с личностью Богочеловека.

(Окончание будет).

В наших духовных журналах неоднократно выставлялись черты из пастырско-учительской деятельности духовенства католического и протестантского. И, конечно, не было бы никакой несообразности в том, если бы православный священник, с мудростью и разборчивостью, воспользовался в чем-либо плодами опытности своего собрата по служению, хоть бы принадлежащего и к другому исповеданию. Вся искушающе, говорит св. апостол, добрая держите. Широта православного воззрения не допускает, как известно, того эгоистического и узкого взгляда прежних (частью и нынешних) папистов, по которому, вне католичества, ни в каком другом исповедании невозможно спасение, следовательно – не возможно истинное благочестие, имущее обетования живота грядущаго⁹³. С другой стороны, если мы в своих богословских исследованиях и системах так часто пользуемся пособиями богословской науки, расцветшей в мире протестантском и католическом; то от чего же, повторяем, не пользоваться нам и практическими опытами той и другой стороны, применяя их, с необходимою осторожностью и разборчивостью, к условиям и особенностям нашей жизни, церковной и народной? Но еще более сообразно заимствоваться нам подобными опытами из среды, которая ближе и родственнее нам исповеданий католического и протестантского. Разумеем униатскую церковь соседней Галиции. Припомним, что это церковь некогда единая с нашею православною церковью; что, после времен сильного преобладания над нею латинства, она в настоящее время единодушно стремится к восстановлению у себя древних обрядов и уставов церкви Восточной; что духовенство ее имеет сильное влияние на народ, стараясь, путем образования возвысить христианскую жизнь его, поднять и развить и национальную жизнь его, улучшить, упорядочить самый быт его частный и общественный. Понятно, что в деятельности этого духовенства может быть для вас много назидательного и приложимого к нашей среде, тем более, что народ, на который обращена эта деятельность, есть народ русинский, русский, соплеменный нашим южно-руссам или малороссам. Черты и образцы этой деятельности можно усмотреть из очень дельной газеты «Слово», издаваемой в Львове, служащей органом галицийских русинов и наполняемой, по преимуществу, статьями и корреспондентами священников, которые там вообще образованны⁹⁴. Мы передадим здесь (в переводе) один факт, рассказанный в письме в эту газету одного приходского священника, помещенном в 20-м № ее под заглавием; «пример як заводити стипендии для сельской молодежи».

«Захотелось вам узнать, каким это образом удалось мне в моем приходе учредить стипендии для дьячков. Правда, что доселе редко где слышно было о подобных стипендиях, а может быть и совсем не было их, но для меня дело это было не очень тяжелою задачей. И так как я рад бы был, чтобы и другие церкви имели таких же стипендиатов, как моя, то охотно опишу вам все, что касается моих стипендиатов. Но сначала прошу у вас терпения, потому что хочу наперед рассказать вам о причинах, побуждавших меня к описываемому предприятию».

«Получивши, восемь лет тому назад теперешний приход свой, я застал в нем одного дьячка, который, имея жену и некоторое хозяйство в Ключеве, привык было приходить сюда только в воскресные и праздничные дни, а затем на все будни удалялся в свое местожительство в трех милях отсюда. Какая польза была для меня и моих прихожан от этого дьячка, представить себе легко. Потому-то, после многих и напрасных увещаний, я принужден был отставить его и, имея здесь одного хлопца, несколько обученного церковному пению, принял его в дьячки к своей церкви. Доучил я его тому, чего он еще не знал, как в пении, так и церковных уставах; но скоро минуло ему 20 лет, и его взяли в солдаты. Принимаю на его место другого, который немного приучился было уже при первом, но и его постигла та же участь. Чтобы обеспечить себя на будущее время от такой беды, я между тем стал обучать пению моих школяриков⁹⁵ и достиг уже того, что эти писклята умели хорошо петь при службе Божией⁹⁶ и стали петь сами в то время, когда другой мой регент взят был в военную службу. Таких хлопчиков было у меня сначала только четыре, но к ним каждогодно прибирал, я еще нескольких из младших школяряков и с тех пор доселе постоянно обучаю таких пению и церковным уставам. И душа радуется, как эти детки запоют в церкви, в праздник ли то или в будень! Слезы струились у нас от радости, когда эта детвора в первый раз пела службу Божию по давнишним семинарским партитуровым, истинно русским нотам⁹⁷. Милый Боже! зачем эти прекрасные напевы теперь отменены во Львове! Наш народ не может так скоро перенять теперешних, новых напевов, из чего и видно уже, что они не наши, а чужие, хоть и нельзя им отказать в своей красоте».

«Вот с той-то поры я решительно взялся учить моих мальчиков так, чтобы они могли быть настоящими дьячками. А чтоб чрез наборы в военную службу пение в церкви моей не упадало, я положил каждый год умножать число их новыми учениками. Чрез это и прихожане мои заохочены были усердно посылать деток своих в школу; последние же так полюбили церковное пение, что летом даже в школьные праздники они с 5 часов утра собираются в школу и, не дожидаясь пока я приду учить их (пению), сами товарищеским кружком выправляют свое пение. Таким-то образом завел я у себя певческую школу и, слава Богу, могу теперь похвалиться 13-ю певчими (спеваками)».

«Чтоб более заохотить их к делу, я определил для них следующего рода награду за службу: собравши всю дьячковскую роковщину и прочие годичные доходы дьячка в особый ящик, я сосчитал все в среду светлой недели. т. е., при конце дьячковского года: оказалось в ящике до 100 р. а. в..⁹⁸ Сумму эту я разделил на четыре части; три части отдал трем старшим мальчикам, а четвертую разделил пополам двум младшим. Итак, старшие получили по 25 р., а младшие по 12 р. 50 к., внушивши им, чтобы за эти деньги, в ближайшую ярмарку, они купили себе одежу на целый год. Одевши их таким образом, я в течение следующего года опять собрал такую же сумму и опять роздал им, но уже не на одежду, а на покупку себе каждым из старших по паре бычков. Так и сделано. Теперь, по выросте этих бычков и продаже их, да еще по добавке к вырученной плате нового годичного дохода по 25 р. а. в., певцы мои будут в состоянии иметь по паре быков, способных к работе. Ими будут они возить дрова до Коссова, и заработают и на корм быков, и себе на одежу. А если еще послужат при церкви по году, то из своих быков дождутся волов, а за стипендию поделают себе кованые возы и примутся за хозяйство, а, как уже имеющие средства к жизни, уступят места свои другим – младшим».

«Кроме певческой школы, устроил я для моих стипендиатов и школу садоводства или питомник, находящийся при самой церкви. Питомник этот разделил я на столько частей, сколько стипендиатов, так что каждый из них имеет свой участок, в котором он обязан насадить молодых дерев, прищепить их, обчищать, поливать, обсыпать, – вообще держать свой участок в порядке и исправности, по данной, впрочем, инструкции. За такую работу каждый из них, по истечении года, получает столько щеп, сколько сортов дерев в его участке; остальные же щепы расхватывают соседние священники и паны по 10 коп. сер. за штуку; деньги эти собираются для употребления на церковные нужды».

Из этого можете видеть, что подобные стипендии могут быть заведены при каждой приходской церкви. Польза от этого была бы велика. Во-первых, священник никогда не был бы в затруднении касательно дьячка. Должность его по очереди могли бы исполнять по неделе стипендиаты, проживая на этот раз при самой церкви у священника (разумеется, на его содержании); кроме того, все стипендиаты будут собираться каждый день летом и зимой в 7 часов утра на ученическую обедню и петь при богослужении, как именно заведено у меня. Для виновных в несоблюдении этой обязанности назначается штраф, а именно; за опущение всего богослужения 10 кр., за опоздание – 5 кр. Деньги, собранные из этих штрафов, употребляются на покупку книг, а книги при конце года разделяются ученикам поровну. Впрочем, мои стипендиаты так привыкли к порядку, что в этом году не было ни одного штрафу. – Для церкви это учреждение полезно тем, что на долгое время обеспечивает для нее хорошее пение. Самые же стипендиаты смолоду привыкают тут к порядку, труженичеству и умеренности, становятся набожными, вообще людьми доброго поведения; пустым и незаботливым о себе нет доступа к стипендиям. При этом имеется в виду и будущий вещественный интерес их: добрый парубок, наживший себе пару хороших волов, прилично приодетый, может в свою пору засвататься у хорошего хозяина. Все это наконец заохочивает бедных поселян наших к делу образования, каждый из них видит, что этим путем он всего вернее дождется утешения себе от своего дитяти. Вот почему в моем приходе бедные охотнее отдают детей в учение, чем богатые. – Я думаю даже, что если бы подобные стипендии заведены были по всем приходам нашим, то от этого была бы немалая польза и всему обществу русскому; в нем значительно уменьшился бы печальный пролетариат, состоящий из безместных причетников, и при том устранились бы справедливые жалобы на то что добрые и заслуженные дьячки ничем не обеспечены у нас на старость».

«Я очень жалею, что доселе принужден ограничиваться очень малым числом стипендиатов. Правда, что питомник (дерев) мог бы обеспечить стипендии еще нескольким ученикам; но доходы от него мы должны были пока обращать в пособие к тем небольшим местным средствам, на какие мы строили свою новую церковь. Когда же, Бог даст, очистим долги, сделанные нами на эту постройку, тогда не только увеличим число стипендиатов, но постараемся также запасти средства на одежу и книги бедным ученикам, и даже устроить громадскую (мирскую) библиотеку. А когда сады наши разрастутся, и мы дождемся отличных и обильных плодов, то устроим громадскую товчню на яблочник⁹⁹, и громадскую пивную. Тогда-то призабудется горилка, исчезнет пьянство, а доход нынешних питейных мест останется при громаде».

И. Л.

С приятностью читается этот простой и сердечный рассказ умного и заботливого священника галицийского. Чтобы лучше понять тот восторг, с каким он говорит о своих певчих-стипендиатах, нужно припомнить, что в настоящее время галицийское духовенство, восстановляя у себя утраченный чин богослужения восточной церкви, обратило особенное внимание на церковное пение. Оно должно теперь вытеснять органы, заведенные в очень многих церквах, по подражанию костелам; потому и хотят, чтобы пение это было по возможности стройное, хорошее и не давало повода жалеть об органах. В той же газете «Слово» (№ 17) помещено письмо сельского учителя, который описывает богослужение в одной сельской церкви, где, коснувшись стройного церковного пения, слышанного им в этой церкви, прибавляет: «на что же еще лучшие органы, чем те, какие представляет нам стройное и единогласное пение наших русинов: Господи помилуй! Десять органов не дадут такой музыки: душа радуется, когда слушаешь ее. Особенно чудно пение наших клириков во Львове, когда они, например, поют в день св. Георгия или Покрова Божьей Матери (храмовые праздники): слушая это пение, восторгаешься в мере высшей и забываешь о земном! О, если бы повсюду завелось у нас хорошее пение, то народ наш тверже стал бы при древних обрядах своих, полюбил бы их так, как любили их наши предки!»

Не иначе, как с полным сочувствием мы можем следить за подобными стремлениями и деятельностью галицийского духовенства. Возможно было бы для нас заявлять такое сочувствие и самым делом. Если стесненное галицийское духовенство успевает развивать у себя такие добрые учреждения, как описанные выше стипендии; то тем уместнее бы быть подобным учреждениям у нас. При особых условиях быта нашего духовенства, требуются, конечно, особые приемы деятельности: но за ними дело не станет, они сами укажутся, как скоро приходской священник проникнут такими человеколюбивыми и разумными стремлениями, какие открываются нам в рассказе галицийского священника. Мы привыкли довольствоваться заведенными порядками, или же ждать всего от правительства. Но почему бы не устроить чего-нибудь и самим? Например, известно, что, довольствуясь дьячком, так сказать, официальным, во многих приходах не заботятся более о благолепии церковного пения, a пение это бывает в православном храме несравненно хуже, чем где-либо в бедной униатской церкви в Галиции. Думая, что правительство достаточно уже заботится о народе, следовательно, и о прихожанах каждого сельского пастыря, не считают себя обязанными подумать, погадать о их детях, сиротах, между тем небольших усилий иногда достаточно было бы для приискания им какого-нибудь приюта, занятия, обеспечения. Описанное учреждение галицийского священника – дело немаловажное и весьма благодетельное: однако ж он уверяет, что оно не было для него трудной задачей. Многое и для нас оказалось бы не трудным, простым, если бы только было у нас довольно решимости сделать доброе дело...

Государственный Совет, в департаменте законов и в общем собрании, рассмотрев представление г. главноуправляющего 2-м отделением собственной ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА канцелярии относительно порядка приготовления иноверцев нехристиан к принятию православной веры и относительно совершения над сими лицами, по обряду ее, таинства святого крещения, мнением положил: I. В дополнение и изменение подлежащих статей Свода Законов постановить: 1. Над малолетними евреями, магометанами, и язычниками, не достигшими четырнадцатилетнего возраста, совершается таинство святого крещения по обряду православной веры не иначе, как с согласия их родителей или опекунов, изъявленного письменно. Изъятия из сего правила могут быть допускаемы лишь по усмотрению важных к тому причин, с разрешения Святейшего Синода. 2. Над иноверцами, достигшими уже четырнадцатилетнего возраста, таинство святого крещения может быть совершаемо и без согласия их родителей или опекунов, если будет с совершенною достоверностью приведено в известность, что сами обращающиеся желают и требуют присоединения к церкви православной и что они имеют достаточные сведения в ее догматах и учении. 3. Не достигшие совершеннолетия, то есть двадцати лет с годом, иноверцы, которые готовятся к святому крещению по обряду церкви православной, наставляются во всех существенных основаниях веры в течение шести месяцев; для наставления же иноверцев совершеннолетних оставляется в своей силе древний сорокадневный срок, с допущением, впрочем, как прежде, и теперь, и более краткого, по нужде и смотря по успехам наставляемого. Примечание. Установленный в сей статье шестимесячный для несовершеннолетних иноверцев срок не должен быть принимаем в смысле срока непреложного, при сем должны быть принимаемы в соображение как понятия, так и степень убеждения обращающегося. 4. Опасно больные иноверцы всякого возраста могут, по желанию их, быть крещены без промедления, с соблюдением установленных церковью правил и с тем: во 1-х, чтобы к крещению таких лиц было приступаемо не прежде, как по надлежащем совершенно надежном удостоверении, что они находятся не в состоянии беспамятства, лишающего их возможности выразить с сознанием и разумением свою волю; во 2-х, чтобы о совершении такого крещения по нужде было безотлагательно доносимо епархиальному начальству, и в 3-х, чтобы новокрещенного в таких обстоятельствах, буде он выздоровеет, епархиальное начальство поручало благонадежному духовному лицу для назидания и утверждения в христианстве. 5. Обряд таинства святого крещения должен быть совершаем над иноверцем в церкви (за исключением случаев болезни иноверца) и всегда в присутствии благонадежных свидетелей или ближайшего местного начальства. Прежде начатия сего священного обряда, как священнослужители, долженствующие совершить оный, так и местное начальство, обязанное присутствовать при оном, должны тщательно удостовериться, что иноверец принимает святое крещение добровольно и с должным разумением, и без сего убеждения ни в каком случае не совершается и не допускается крещения. По совершении сего церковного обряда, присутствовавший при оном ближайший местный начальник обязан засвидетельствовать собственноручно совершение обряда крещения в метрической книге. 6. В тех случаях, когда иноверцы нехристианского исповедания, принявшие христианскую веру, семьями или отдельно, должны оставить прежнюю свою оседлость среди бывших единоверцев их и водвориться в городах или селениях между христианами, им определяется из казны в пособие при переселении и новом водворении, евреям, каждому без различия пола, от пятнадцати до тридцати рублей серебром, а детям в половину, калмыкам же простолюдинам, имеющим семейства, по пятнадцати, а холостым по восьми рублей. II. Вместо содержащегося в пункте 3-м статьи 166-й Уложения о наказаниях (свод. закон. 1857 года т. XV, кн. 1-й) правила, постановить, что наказание, определенное в законе за какое-либо преступление или проступок, может не только быть уменьшаемо в мере, но даже смягчаемо и в степени, и в самом роде оного, «когда иноверец нехристианского исповедания, во время следствия или суда, примет православную или другую терпимую и признаваемую законною в Империи христианскую веру». На подлинном мнении государственного совета написано: ЕГО ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО воспоследовавшее мнение в общем собрании государственного совета относительно порядка приготовления иноверцев нехристиан к принятию православной веры и относительно совершения над сими лицами, по обряду ее, таинства святого крещения, Высочайше утвердить соизволил и повелел исполнить. О содержании означенного Высочайшего повеления, для должного по оному исполнения, дано знать преосвященным епархиальным архиереям циркулярными указами Святейшего Синода от 13 марта сего 1862 года.

Близость св. Златоуста ко временам первобытной церкви христианской дает неоспоримую важность его учению о пастырском служении. Он учил так, как учила первобытная церковь христианская, как было в употреблении у христиан его времени. Посему на свидетельства его можно смотреть, как на общий голос всей церкви христианской. Трудами своими в церкви Антиохийской и на кафедре Константинопольской св. Златоуст приобрел уважение всей церкви вселенской. Слава его гремела во всем христианском мире, и все смотрели на него, как на великого учителя церкви, еще при жизни его. С тех пор и доселе церковь не преставала и не престает почитать св. Златоуста великим учителем. Труды, понесенные св. Златоустом в церкви и пастве, способствовали ему глубже понять то высокое значение и ту трудность, которые соединены с пастырским служением.

Основываясь на такой важности учения св. Златоуста о пастырском служении, мы приступаем к его изложению. Задача предложенного исследования состоит в том, чтобы все мысли св. Златоуста о пастырском служении, рассеянные в разных местах его творений, привести в систематический порядок.

Священство, по учению св. Златоуста, есть Богом учрежденный чин, для совершения спасения всех людей и приведения их к Богу, посредством учения и богослужения. Что такое именно понятие о священстве имел св. Златоуст, – это увидим, когда раскроем учение св. Златоуста о происхождении и цели пастырского служения, о необходимости и важности священства в деле спасения людей.

Священство есть не человеческое учреждение; оно имеет происхождение свое от Бога. Все домостроительство нашего спасения св. Златоуст приписывает действию Божию; а посему и учреждение церковной иерархии и богослужения есть также дело Божественной воли. В объяснении слов Апостола; Той дал есть овы убо апостолы, овы же пророки, овы же благовистники, овы же пастыри и учители (Еф.4:11), – св. Златоуст между прочим говорит: «Сам дал, дабы ты не противоречил». И далее, в объяснении следующего стиха, раскрывает эту мысль так: «Бог тебя почтил и поставил, чтобы ты усовершал и устроял другаго. Ибо и апостол для того был, и пророк для того пророчествовал, и евангелист благовествовал, и пастырь, и учитель – все одно дело восприяли»¹⁰⁰.

Иисус Христос, как основатель церкви христианской и вечный ее первосвященник, положил основание священной иерархии, поставивши апостолов. Он дал им те права, возложил на них те обязанности, которые соединены с достоинством священства. Им дана власть отпускать грехи¹⁰¹ и крестить¹⁰²; на них возложена обязанность благовествовать¹⁰³ и пребывать в молитве и служении. Все cии права и обязанности принадлежат священству; и потому на апостолов можно смотреть, как на священников, поставленных самим Иисусом Христом.

Божественное учреждение апостольского служения простирается и на все священство христианское. Св. Златоуст так в одном месте рассуждает о священстве новозаветном: «священнослужение совершается на земле – по чиноположению небесному. Так и должно быть. Ибо не человек, не ангел, и не другой кто-либо из сотворенных, но сам Утешитель учредил служение, а людей, еще облеченных плотью, соделал представителями служения ангелов»¹⁰⁴. – Божественное происхождение христианского священства св. Златоуст показал, как тем, что признавал его преемственным служению апостольскому, так и тем, что действия лиц священных почитал не их только собственными, но действиями, живущего в них, и чрез них действующего, Духа благодати. Слова, которыми Иисус Христос поручил оставляемую Им паству апостолам, св. Златоуст относит не к ним одним, но ко всему священству христианскому. «Послушай, что Христос говорит своим ученикам: шедше научите вся языки и проч. Не им только cие сказано было, но и нам. А что не им только возвещено было это, ясно из слов – до скончания века¹⁰⁵. В другом месте, приводя те же слова Иисуса Христа, св. Златоуст так рассуждает: «здесь Он повелевает возвестить по всей вселенной сокращенное учение, которое сам вручил вместе с заповедью о крещении»¹⁰⁶. В этом месте св. Златоуст прямо показывает, что проповедь и крещение должны существовать до скончания века, и что с теми, которые будут совершать их, Спаситель будет пребывать Сам. – В других местах святитель прямо говорит, что священство установлено от Бога. Так, в одной из бесед на первое послание к коринфянам, убеждая священника не высокомудрствовать и не гордиться своим священством, он приводит ту причину, что священство не его, а дано ему от Бога, и потому он должен пользоваться им, как чужим (αλλοτpιον). И далее так продолжает: «ибо если бы тебе вручена была на сохранение царская порфира, тебе должно было бы не злоупотреблять одеждою и загрязнять ее, но с большим старанием соблюдать для давшего. Слово ли получил? Не превозносись и не поступай гордо. Не твое есть дарование; не будь непризнателен к тому, что есть Божие»¹⁰⁷. «И мы приняли дух посланничества», говорит он в другом месте, «и приходим от Бога. Ибо таково достоинство епископства»¹⁰⁸. В толковании на евангелие от Иоанна также говорится, что священство от Бога¹⁰⁹. Угрожая слушателям за их невнимательность, в одном месте св. Златоуст говорит, что священники имеют слово острее меча, и учение жесточае огня; «ибо мы получили достоинство от божественной благодати, которою и можем сие сделать (наказать согрешающих)»¹¹⁰.

С другой стороны, божественное происхождение священства открывается из того, что пастыри совершают свое служение силою св. Духа, которого они суть только орудия. «Что дарует Бог», говорит св. Златоуст, «не священническою силою совершается; все от благодати, – его дело только отверзать уста; все совершает Бог, – священник только, символ выполняет». Далее он приводит в пример Иоанна Крестителя, который низвел Духа святого на Иисуса Христа. «Для чего cие так совершается», спрашивает он и отвечает, – «дабы ты знал, что священник исполняет только обряд. «Приношение», говорит он далее, «кто бы ни совершал его – Петр ли или Павел, одно и то же, которое Иисус Христос предал ученикам своим, которое совершают и священники. Это (последнее) нисколько не меньше; потому что не люди его освящают, но Тот, Кто его освятил»¹¹¹. – «Право священников – вязать и решить, приобретено не их собственною силою или заслугами, но даровано им Богом, призвавшим их к священству». В одном месте, обращаясь к тому, на которого налагает узы (запрещение), св. Златоуст говорит: «если кто их разрывает, – я свое дело исполнил и в прочем не повинен; слово твое будет пред Богом, призвавшим меня вязать»¹¹². В другом месте св. Златоуст об этом так рассуждает: «ими (священниками) совершается жертвоприношение, совершаются и другие ничем не меньшие служения, относящиеся к достоинству и спасению нашему». Далее говорит святитель, что к ним относятся слова Иисуса Христа: елика аще свяжете на земли, будут связана на небеси и пр. (Mф.18:18). «И земные владыки», продолжает он, «имеют власть связывать, но только тела; а те узы связывают душу, проникают небеса; и что священники определяют на земли, то Бог утверждает, на небе»¹¹³. Таким образом, по учению св. Златоуста, священство – не человеческое учреждение, а учреждение божественное, которое и первоначально основано божественною силою, и после основания не оставлено самому себе, но постоянно поддерживается содействием божественной благодати.

Говоря о священстве, как о божественном учреждении, св. Златоуст различает в нем степени. Собственный пример его показывает, каково было в его время устройство церковной иерархии. Он сперва был поставлен диаконом, потом пресвитером, и, наконец, епископом. И, сообразно с этими степенями, деятельность его более и более расширялась. То же находит и в учении св. Златоуста. Хотя он признавал одну только главу церкви – Иисуса Христа¹¹⁴, тем не менее он признавал первенство одного в каждой частной церкви. «И между братиею», говорит он, «надобно, чтобы один кто-нибудь повелевал, другие повиновались»¹¹⁵. В других местах говорит он, что это первенство принадлежит епископу¹¹⁶, который выше пресвитера по сану¹¹⁷. То же различие находит св. Златоуст и между другими степенями священного сана. «Как в доме», говорит он, «каждый назначается для особого дела; так и в церкви различные жребии служения»¹¹⁸. Но различая жребии служения, св. Златоуст признает божественное происхождение всех степеней священства – епископства, пресвитерства и диаконства. Божественное происхождение первых двух степеней очевидно и из предыдущего изложения учения св. Златоуста о происхождении священства, и из толкования его на послание апостола Павла к Тимофею, где он достоинство епископа и пресвитера почитает почти одинаковым¹¹⁹. Из этого же последнего места можно заключить о божественном происхождении и последней степени; потому что здесь святитель требует почти тех же достоинств и от диакона, каких от епископа и пресвитера. «Смотри», говорит он о диаконе, «как и здесь полагает (апостол) диакону быть не новокрещенну. Ибо, когда говорит – и сии убо да искушаются прежде, как это же сказано им и об епископе, – этим самым показывает связь его (с епископом), ибо никакого между ними средостения нет; посему и говорит, как и там (о епископе) – не новокрещенну»¹²⁰. То же можно заключить и из следующего места, «для тебя сидит пресвитер, для тебя стоит диакон, трудится, изнуряется¹²¹. Этими словами показывает, что и диакон также, как и пресвитер, выполняет не свое дело, но Божие; и он служит для спасения людей. А в этом и состоит вообще дело священства.

С недавнего времени, у нас в России, и правительство, и частные лица стали деятельно заботиться об открытии и поддержании в селах школ, и благодаря такому всеобщему стремлению к распространению грамотности между простым народом, во многих селах открыто по одной, а в некоторых даже по две и по три школы. Но до этого времени грамотность в простом народе была редким явлением. Общественные школы были заведены только в немногих казенных селах, а в помещичьих имениях их не было почти нигде. Частным обучением занимались в некоторых местах дьячки, просфирни и другие не штатные лица духовного звания. Но и эти школы были в редких селах и нигде не имели достаточного количества учеников. Учители этих школ не всегда пользовались хорошею репутацией и потому не имели в обществе авторитета. А между тем, потребность грамотности и тогда проявлялась у некоторых крестьян. Те из них, которые по своим материальным средствам стояли выше других, или отличались своим здравым смыслом, или получали некоторый лоск образованности, путешествуя по разным городам России, для каких-нибудь торговых, или промышленных целей, – непременно желали обучить детей своих грамоте, чтобы облегчить для них прохождение того пути, на котором с таким трудом и усилием они успели пробить узкую тропу, вследствие своей неграмотности. Им хотелось видеть детей своих не только грамотными, но и с развитым толком. И вот в достижении этой желанной цели являются на помощь им разные грамотеи, или начетчики из раскольников, славящиеся в селе, или в целом округе, своею ученостью, или какие-нибудь странники и странницы, зараженные расколом, о строгом благочестии и высокой учености которых с благоговейным почитанием отзывается народная молва. Этим-то людям с извращенными религиозными понятиями и с скудными, но горячо защищаемыми запасами ложных сведений, отцы нередко вручают своих детей не только на обучение, но и на воспитание. В простоте сердца, почитая себя людьми несведущими, темными, они вполне доверяют опытности и практической мудрости, избранных ими учителей, и вполне без всякого контроля вверяют им всю душу своих неопытных детей. В свою очередь и раскольники не дремлют в пpиискивании себе подобных воспитанников и в распространении между ними своих религиозных лжеучений, особенно если видят, что попавшиеся в их руки воспитанники принадлежат к зажиточным семействам, от которых, следовательно, со временем можно ожидать немалой прибыли расколу¹²³. И вот как для пользы раскола так еще более для своей личной выгоды, эти учители, большею частью люди бездомные, не имеющие обеспеченных средств существования, со всею энергией сектантов принимаются за воспитание своих доверчивых питомцев. Они обучают их не иначе, как по своим книгам, обращая особенно внимание их не на дух учения, а на букву, передают им, по мере возможности, свои воззрения, причем, без сомнения, не забывают опровергать истинное учение православной церкви; и таким образом мало-помалу напояют неопытные сердца и умы детей гибельным ядом раскола, чего, конечно, достигают без особенных усилий, при той преданности и доверчивости, какие оказывают им их питомцы. И дитя выходит из их рук, если не вполне раскольником, по крайней мере – с верою, что только по старой псалтири или часослову можно учиться, что в церкви православной, к которой оно доселе принадлежало, многое испорчено, что спасения можно достигнуть только в их старой вере, которую исповедуют они – раскольники. Семена брошены на добрую почву; по окончании учения немного остается расколу употребить усилий, чтобы эти семена принесли достойные плоды, чтобы из этих неопытных сынов православной церкви вышли заклятые, да еще грамотные раскольники. Таким образом, когда истинное просвещение мало-помалу разрежает ряды раскола, невежество или ложно понятое образование опять пополняет их новыми членами. И не этим ли путем пришли к расколу очень многие богатые русские купцы, вышедшие из крестьян или из других низших классов общества, так как мы еще выше заметили, что в обучение раскольникам отдают детей своих люди большею частью зажиточные?

Но гибельное влияние учителей раскольников простирается не на одних только их воспитанников. Нередко попадают в их сети отцы и матери и даже целые семейства, в которых они имеют учительскую практику. Само собою, что при частом сношении с этими семействами раскольников-учителей не может дело обойтись без религиозных рассуждений и прений, к чему раскольники имеют такую наклонность. И нельзя сомневаться, на чьей стороне остается победа, при этих прениях. Невежество, очень малое знакомство с истинами религии с одной стороны, и достаточное знание как начал, так и опор раскола с другой, очевидно всегда дадут перевес раскольникам в религиозных спорах с православными простолюдинами. Вследствие этого авторитет, которым они и без того пользуются, возрастает еще больше, доверие к их лжеумствованию распространяется более и более в православном семействе; наконец, сын православной церкви теряет доверие к своему пастырю и к истинному учению церкви. Нужно знать то сильное и обаятельное влияние, какое имеют эти лжеучители над неопытными душами своих жертв, чтобы понять, как они преодолевают последнюю преграду в достижении своей цели – веру простолюдина в учение православной церкви и доверенность к словам своего пастыря. «Тебе батька в церкви так-то говорил», рассуждает раскольник», а я скажу тебе вот что и докажу тебе это из книг». Догматизм, с которым произносятся подобные слова, куча доказательств, приводимых им в подтверждение своих слов, наконец множество выдержек из разных книг, ложно понятых и ложно перетолкованных, – все это омрачает неопытного слушателя и не убеждает, а принуждает его согласиться с своим противником. Тот же склад ума, та же народная речь и тот же способ собеседования, с какими раскольник приступает к простолюдину, сближает его с ним более, нежели с своим пастырем, которого речь никогда не бывает так приспособлена к духу и потребностям своих слушателей, вследствие того, что он не принадлежит к их классу, ни по рождению, ни по воспитанию. Таким образом недостаток школ доселе нередко служил причиною распространения раскола в простом народе. Нет сомнения, что с открытием школ по всем или по очень многим селам и с повсеместным распространением грамотности этот путь к распространению раскола должен навсегда преградиться. Для семейств, незараженных расколом, не будет никакого повода отдавать детей своих в научение раскольникам или странницам-раскольницам. Приходская школа под руками; доступ в нее открыт для всех и даже безвозмездно. Что может заставить прихожан искать себе учителей особых за углами? Это для них тем более не нужно, что главными надзирателями и учителями приходских школ назначены священники, к которым прихожане имеют гораздо более доверия и расположения, нежели к другим каким-либо учителям. Что ни говорили, и что ни говорят теперь об отсталости и нравственном принижении наших сельских священников, но для своих прихожан они всегда служат важным, непререкаемым, авторитетом, как в других отношениях, так особенно в религиозном. А у простого народа обучение грамоте тесно связано с религиозным воспитанием. И потому можно надеяться, что в школы, находящиеся под управлением местных священников, прихожане скорее и с большею охотою поведут своих детей, нежели к каким-либо другим учителям. И если мы из разных мест слышим отзывы, что многие крестьяне не хотят отдавать детей своих в приходские школы, то причин этого уклонения нужно искать не в недоверии или неуважении к учителям-священникам, а в чем-то другом – в бедности, в неосознании еще благих плодов грамотности, а иногда в подозрении каких-то особенных целей правительства в распространении грамотности, клонящихся будто бы не к благу народа. Можно надеяться, что с дальнейшим развитием грамотности по селам, этот мрак, покрывающий такою непривлекательною завесою грамотность, рассеется, и народ с большим доверием и с большею охотою будет отводить детей своих в сельские школы.

С другой стороны, если до сих пор многие крестьяне отдавали детей своих для обучения грамоте раскольникам, то, опять-таки, не вследствие предпочтения их своим священникам; раскольники были почти единственные грамотные люди, которые принимали на себя обязанность учить детей. Священники почти нигде не принимали на себя этой обязанности частным образом; они были учителями только в тех местах, где были устроены школы, большею частью – в казенных имениях и очень редко в помещичьих. А в эти школы, равно как и в те немногие, где священники занимались обучением частным образом, народ всегда с большею охотою и доверием отдавал своих детей, нежели какому-либо другому учителю, особенно раскольнику. Случавшиеся совращения в раскол детей, обучавшихся у раскольников, или даже целых семейств их, фанатическая уверенность раскольничьих учителей в правоте своих ложных верований, тяжелый деспотизм их над совестью людей, имевших несчастие подпасть их гибельному влиянию, – все это немного возбуждает доверия к ним в людях, которых они еще не втянули в омут своих заблуждений. И потому можно надеяться, что, при повсеместном открытии школ и при свободном и безвозмездном доступе в них, православные сыны церкви воспользуются этим благодеянием; сюда будут отдавать своих детей для обучения и оставят своих прежних учителей из раскольников, которые, таким образом, навсегда потеряют свою учительскую практику в православных семействах.

Нельзя также допустить, чтобы школы грамотности, оказывая столь благотворное действие в религиозном отношении на православные семейства, остались без всякого влияния на раскольников. По причине еще недавнего повсеместного открытия приходских сельских школ, мы не можем указать на факты, оправдывающие наше предположение. Но, что школы благотворно действуют на раскол, это показывают нам опыты тех из них, которые существуют с давнего времени. В указе св. синода, напечатанном (не вполне) в 39-м № Духовной Беседы за 1861 год, сказано, между прочим, что «Нижегородский дьячок Мухин с 1840 года постоянно занимается обучением обывательских детей Нижнего Новгорода, употребляя на занятие с ними до 8 часов в сутки, и что таковые труды Мухина большею частью сопровождаются добрыми успехами в учебном и нравственном отношениях, так что некоторые из детей, зараженных расколом, вследствие убеждений, внушенных при обучении, оставляют раскольнические заблуждения и вступают в недра св. церкви». Из этого указа видно, что в школу дьячка Мухина ходят не только дети православных, но и раскольников. Если же раскольники отдают в обучение детей своих к дьячку, в губернском городе, где они легко могут найти школы, управляемые лицами, не принадлежащими к духовному званию, или отыскать себе особых учителей, по своему убеждению, то тем более этого можно ожидать на селах. В селе единственная школа – приходская, состоящая в ведении священника. Правда, доселе раскольники имели своих особенных учителей; в очень немногих местах содержали общественные школы под надзором своих единоверцев, а большею частью принимали и содержали учителей в своих домах. Но к этому последнему, без сомнения, вынуждал их недостаток сельских школ. Многие ли согласятся теперь содержать своих учителей, когда под боком будут приходские, для всех открытые, школы? Много нужно самоотвержения и раскольнической ожесточенности, чтобы и при настоящем положении дела удержать своих тяжелых учителей-начетчиков или каких-нибудь странниц. Ввести в свой дом чужого человека, пользующегося нередко авторитетом грамотея, начетчика, человека, которого нравственное влияние тяготеет над целым домом, которого прихоти, а иногда и деспотизм часто бывают невыносимы для целого семейства, – согласитесь, это нелегкое дело. Присоедините сюда, что этому чужеядному растению нужно дать помещение, содержание, часто даже жалованье большее или меньшее, – обстоятельство не последней важности, когда говорим о человеке, который нередко сам нуждается в насущном хлебе. Не предпочтут ли теперь раскольники своим, так обременительным для них, учителям приходские школы, где дети их будут обучаться безвозмездно, или если и с платою, то очень незначительною, а их семейства при этом не будут стеснены присутствием и содержанием чужого человека? Если некоторые закоренелые и зажиточные раскольники останутся при своих старых учителях, то большинство недостаточных, без сомнения, уступят новому порядку. Для них безвозмездные школы будут очень приятною неходкою; – особенно в настоящее время, когда радикальное преобразование крестьянского быта требует от них лишних расходов, и когда особенно дорог для них не только рубль какой-нибудь, но даже копейка.

Итак, можно с уверенностью полагать, что дети раскольников будут посещать сельские приходские школы, как и теперь уже показывают некоторые опыты. Но как скоро они начнут обучаться в православных школах, они не могут не подвергнуться благотворному влиянию духа православия, господствующему в этих школах. Близкое общение с детьми православных, частое чтение и повторение последними молитв, принятых православною церковью, охотное и усердное хождение детей в церковь в дни праздничные и воскресные, – все это производит живое впечатление на свежие, еще не закоренелые в расколе, души раскольничьих детей. У них невольно рождается желание прочитать молитвы, или псалмы из псалтири, по нашим книжкам, даже часто пробуждаются мысли и охота побывать в церкви православной. Из прежней школьной жизни нам памятны несколько случаев, как дети раскольников, обучавшихся вместе с нами, присмотревшись и привыкши из детства к нашему богослужению, в зрелом возрасте, когда деспотическая власть родителей совершенно теряла над ними свою силу, окончательно оставляли раскол и присоединялись к православию¹²⁴. Об этом же предмете, в частном письме, адресованном в редакцию одним священником, мы прочитали следующее: «В продолжение двухлетнего моего занятия в училище, учился и доныне учится один крестьянский сын, из раскольников. Отец его, человек торговый и грамотный, из семейства православного, выучившись читать от грамотея крестьянина, свыкся с старинными книгами и, заведши торговлю с раскольниками, преклонился к старообрядству. Когда я открыл безмездное училище, он при случае предложил мне следующее: «Ваше благословение! Я слышал, ты открыл училище; а мне хочется Ваню-то (указывая на сына) хорошенько выучить, дабы он после был хорошим торговцем. Но только с тем, чтобы его учить по старинной моей псалтири; а ты мне в этом пожалуйста не откажи». На это я охотно согласился. Мальчик явился ко мне с азбукой, писанной полууставом, которую отец его купил на нижегородской ярмарке за 30 копеек. Трудно мне было по этой азбуке приучить мальчика основательному чтению. Но мальчик был с хорошими дарованиями и скоро преодолел все трудности и стал читать основательно. Видя в своей старинной псалтири постоянные титла с пропусками знаков, необходимых для выговаривания слов, мой мальчик начал бросать свою псалтирь и в класс, назначенный для чтения, перестал даже носить ее в училище, а всегда обращался ко мне; для чего я давал ему четьи-минеи или псалтирь церковной печати. Ныне этот мальчик основательно читает по книгам церковной и гражданской печати». Очевидно, что этому мальчику остается один шаг до полного отделения от раскола и присоединения к православной церкви. Если он отверг самую основу раскола, потерявши веру в старинные книги, то само собою он отвергнет и учение, основанное на чтении этих книг, и примет учение, которое внушают ему книги новой церковной печати¹²⁵.

Рассказанный здесь случай, показывает, как раскольники смотрят на православные школы. Они не прочь отдать своих детей сюда для обучения; но не забывают употребить и свои предосторожности против отпадения детей от раскола. Если они даже требуют, чтобы дети их учились по их старинным книгам и, за недостатком печатных раскольничьих азбук, покупают рукописные, то, без сомнения, они дают им еще кучу советов, как вести себя в школе, чтобы соблюсти в чистоте свою правую веру. Такие предостережения, конечно, затруднят несколько для священников распространение православного учения между детьми раскольников, но не отнимут у них возможности тем или другим способом подрывать раскол и сеять семя православия в юных сердцах своих воспитанников. Тем более, что дети раскольников совсем иначе смотрят на эти вещи, нежели их отцы, как видно из приведенного нами письма. Для отца дорога старинная книга, по которой он поет два раза аллилуия, читает Исус и проч., а сыну больше нравится книга новой печати, по которой ему легче читать. Таким образом, на первых же порах оказывается, что советы отцов недолго сохраняются школьниками-детьми. Православное товарищество, дух школы православной, и вся прочая обстановка скоро оказывают свое благотворное влияние на раскольничье дитя, в сердце которого раскол еще не успел пустить глубоко своих корней.

Итак, сами обстоятельства слагаются к торжеству православия над заблуждениями раскола. Само собою, священник – законоучитель или вообще учитель в сельских школах, если в нем не иссякли та пламенная ревность по вере, то заботливое попечение о спасении душ, которых требует от него евангелие и св. церковь, – не останется праздным зрителем при этом новом движении в пользу православия. Он должен принять в нем участие, должен воспользоваться и, без сомнения, воспользуется благоприятным моментом исторического хода обстоятельств, чтобы довершить победу православия над расколом, чтобы соделать торжество церкви более верным и более прочным. Для этого не нужно ему употреблять особенных изворотов и особенных усилий. Обыкновенное наставление своих питомцев в правилах веры и деятельности христианской, которое, без сомнения, священники считают делом первой важности в своем учительстве, почти вполне будет достаточно для предложенной цели. Нет необходимости, заметивши в школе детей-раскольников, начинать свое вероучение прямым обличением раскола. Такой путь небезопасен. В памяти детей, на первых порах, еще не успели изгладиться советы и наставления своих отцов-раскольников, и они, без сомнения, передадут им о том анти-раскольничьем учении, которое преподается им в школе; и отцы раскольники, до изуверства преданные своему заблуждению, при первом же случае не преминут отобрать своих детей из школы. Пусть лучше они слушают общее наставление в православной вере, пусть увидят и отцы их (если дети будут им передавать наставления, слышанные в классе), что в вероучении нашем нет ничего нового и лишнего сравнительно с их верованием. И когда они сколько-нибудь ознакомятся, как с содержанием православного учения, так и с духом его, проникнутым полною любовью и к своим единоверным и к заблуждающим, и терпимостью к иным исповеданиям христианским, тогда только можно, по временам и при случае, с осторожностью, указывать на некоторые разности раскольнического учения и с мягкостью без всякой желчи опровергать их¹²⁶.

Д. П.

Обозрев епархиальные католические капитулы, приступим к рассмотрению приходского духовенства римско-католической церкви, так как оно, по правилам этой церкви, за исключением низших чинов, относится к той же иерархической степени, к которой принадлежат и члены капитулов.

Из членов, обыкновенно входящих в состав причта римско-католических приходов, два главнейшие – настоятель и его викарий. Во всяком приходе, конечно, должен быть настоятель; но кроме того, в католических приходах всегда почти бывает и викарий, хотя для нас, привыкших к порядку православной церкви, на первый взгляд не видна его необходимость. Итак, составим прежде всего отчетливое понятие об этих двух важнейших членах римско-католического приходского духовенства.

Настоятелем, парохом, куратом (curatus, curé, parochus, plebaous, rector) в римско- католической церкви называется священник, на которого возложено попечение (cura) о спасении известного числа верных, живущих в определенной части епархии¹²⁸. Значит, это то же самое, что у нас приходский пастырь или приходский священник. Только в римско-католической церкви много иначе смотрят на эту должность, чем у нас, и что касается до ее значения и положения, то она там много имеет особенностей в различных отношениях. Это зависит наиболее от особенного начала, которое господствует во всем устройстве римско-католического клира, и которое не раз мы уже указывали, частью же от того, что каноническое значение этой должности, допускаемое и у нас, в римской церкви гораздо более развито, выяснено и доведено до последних, крайних форм.

В римско-католической церкви есть два взгляда на должность куратов, т. е., настоятелей приходов. По одному взгляду эта должность есть установление церковное, а не божественное; ее не установлял Иисус Христос, а установили епископы; лица, отправляющие эту должность, не могут быть названы пастырями церкви Христовой, – они не более, как поверенные епископа, который один в своей епархии есть пастырь. По другому взгляду, должность приходских пастырей установлена самим Иисусом Христом, который, как известно, послал на проповедь, кроме двенадцати учеников, еще семьдесят: приходские пастыри суть такие же преемники семидесяти учеников, как епископы двенадцати; и потому они сотрудники епископов, а не поверенные их; они не имеют существенного отличия от них, а только степенное; они владеют теми же самыми правами, как и епископы, только в меньших размерах; они малые епископы, прелаты; без их согласия не могут ничего установлять епископы¹²⁹.·

Спор об этом издавна слышался между римско-католическим духовенством; но с особенною силою он поднят в половине прошлого века во Франции, Италии и даже в Испании, по преимуществу римско-католической стране, и не утихает до настоящих дней. Держащиеся первого взгляда, большею частью фанатические поборники папства, утверждают, что парохизм (parochisme от parochus), т. е., учение о преувеличенном значении парохов, приходских настоятелей, есть изобретение тайных еретиков, желающих отделиться от церкви и привлечь верных если не к неверию, то по крайней мере в протестантство. Искатели раскола церковного, по их объяснению, понимают, что народ не может остаться без религии и без церкви, а церковь и религия невозможны без иерархии; и потому они согласны дать народу иерархию, только устроенную по их собственным мыслям, а не по тем началам, которыми издавна руководствуется церковь; основание церковной иерархии составляет сан папский и затем епископский; напротив, неблагонамеренные без меры превозносят сан куратов, в ущерб сану епископскому и затем – папскому. Главною задачею их при этом служит то, чтобы доказать, что иерархия, а, следовательно, и церковь с религией могут существовать и без епископов, тем более без папы¹³⁰.

При этом естественно раздается вопрос: не переходит ли в римской церкви этот спор и эта противоположность взглядов в самые постановления и обычаи церкви, если не всеобщие, то по крайней мере местные? нет ли там инде постановлений и обычаев, унизительных для приходских пастырей, а инде преувеличивающих их значение? Трудно ожидать, чтобы папская иерархия, отличающаяся строгим единством своей системы, могла сознательно допустить в себе явное противоречие касательно одной и той же должности. Без сомнения, споры о значении куратов не всегда оставались только в литературе, но нередко могли переходить в самую жизнь. Не пером только одним кураты старались и стараются распространить свои права, но иногда и самою практикою церковною. Но в подобных случаях закон католической церкви, по толкованию папского правительства, всегда поставляется на стороне епископов против куратов. Уже то одно обстоятельство, что поборники парохизма обнаруживают склонность ко протестантству, служит порукою, что римский двор не может им сочувствовать, и не может допустить выразиться их взгляду в самых постановлениях церкви.

Между тем, в постановлениях и канонических началах западной церкви, можно находить повод к указанной нами противоположности взглядов на значение приходских пастырей. Пространство власти и значение членов иерархии, в римско-католической церкви, определяется не столько тою иерархическою степенью, на которой они стоят, т. е, диаконством, священством, епископством, сколько полномочием папским: лицо, имеющее, например, степень диакона, в силу полномочия папского, может пользоваться многими правами, свойственными священству и епископству. Вследствие этого начала достоинство приходских пастырей с одной стороны может быть смешиваемо с достоинством диакона и даже иподиакона, и может производиться главным образом от полномочия епископского; с другой стороны, оно может быть смешиваемо с достоинством епископским и резко отличаемо от достоинства обыкновенных священников, и в этом-то заключается повод с одной стороны унижать это достоинство, с другой преувеличивать оное.

По церковному римско-католическому праву, священникам дозволяется не только в делах церковного управления, но даже и в богослужении, являться в качестве диаконов, как бы скрывая настоящую свою степень; этим дозволением они часто пользуются на самом деле. Канонисты западные иногда утверждают, что в древности будто бы пресвитеры имели такую же самую юрисдикцию и авторитет, как и диаконы. Если же теперь их права и обязанности распространились, так это потому, что с умножением числа христиан, епископы, не будучи сами в состоянии отправлять своих пастырских обязанностей, возложили часть этих обязанностей на пресвитеров, а на диаконов не возложили. Но не всякому священнику, и не в одной и той же мере, епископ передает, лежащие на нем обязанности: иным он передает только право благословения и освящения святых даров. – это капелланы и вообще священники, имеющие одно только право совершать литургию; иным поручает свое право и обязанность исповеди и проповедания слова Божия, – это приходские викарии; иным, наконец, он вручает и свой жезл пастырский, возлагая на них права и обязательства пастырей церкви¹³¹. Такие канонические положения не дают ли повода думать, что право и обязанности приходского пастыря не соединены существенно со степенью пресвитерскою, что эти права и обязанности епископы могли бы возложить и на диаконов, как возложили на пресвитеров, что пастырство приходских настоятелей не есть нечто, существенно им принадлежащее как пресвитерам, а есть не более как порученность (mission spécial), возложенная на них епископами, что они не пастыри церкви в собственном смысле, а только поверенные пастыря?

Куратам принадлежат права исповеди, проповедания слова Божия, исправления треб христианских. Они пользуются этими правами не только во время своего куратства, но и по увольнении от этой должности, и не в одном только своем приходе, за исключением немногих случаев. Между тем как викарии куратов пользуются этими правами не вполне, не самостоятельно и только временно; прочие же священники вовсе лишены этих прав¹³². – Епископ не должен и не может назначать викариев в приходы, против желания куратов, а в древности они имели полное право, не сносясь предварительно с епископом, принимать к себе викариев и отрешать их, в прежние времена они имели право рукополагать в низшие церковные должности¹³³. – Как прежде указанное учение церковного права подает повод унижать сан куратов, так, наоборот, эти права их не дают ли повода думать, что кураты строго должны быть отличаемы от обыкновенных священников, что в достоинстве их есть нечто существенно новое, сверх прав и преимуществ, обыкновенно усвояемых пресвитерам, что они те же епископы в меньших размерах? Из куратов составлялись и теперь, большею частью, составляются кафедральные капитулы, члены которых составляют совет епископский и во время отсутствия епископа управляют епархиями. Кураты города Рима, облеченные титлом кардиналов, составляют совет папы и управляют всею католическою церковью¹³⁴. – Не подает ли это повода думать, что настоятели приходские суть истинные прелаты, т. е., лица с высшим правительственным значением, что они могут быть поставляемы выше сана епископского и могут заменять собою епископов?

Словом сказать, повод, к указанному нам спору о достоинстве приходских настоятелей, подает самое смешение иерархических степеней, существующее в католической церкви: а это смешение ввели и распространили сами папы с нарочитою целью уравнять и обезразличить пред лицем своего собственного сана все прочие достоинства и чины: епископство, куратство, диаконство, сан кардинальский и проч., – с целью провесть мысль, что в ногах папского престола эти достоинства ничего не значат и в этом отношении равны все между собою.

Итак, что касается до письменных общих постановлений римско-католической церкви, то они совершенно одинаково относятся к обеим сторонам, спорящим между собою о достоинстве приходских настоятелей. В этих постановлениях и та и другая сторона может находить отчасти поддержку себе, отчасти опровержение. Но, обращаясь к живой практике римского правительства, видим, что как скоро ясно определился характер враждующих сторон и обозначились их более интимные стремления, оно решительно стало на стороне епископов против куратов. Большею частью, в настоящее время, оно поставляет приходское духовенство и в том числе настоятелей в безусловную зависимость от епископов: особенно это должно сказать, имея в виду те страны, где епископы составляют самое важное и необходимое орудие в руках папского правительства, т. е. приматства и нунциатуры. В самой же церковной области зависимость куратов от епископов весьма ослабляется; так как здесь епископы не имеют уже того значения в глазах папского престола¹³⁵, какое имеют в приматствах и нунциатурах.

Вот что можно сказать о значении в римско-католической церкви приходских настоятелей. Мы видим отсюда, что, хотя римские католики не все совершенно согласны между собою насчет важности этого сана, но вообще он у них поставлен довольно высоко: сословие пресвитеров у них не представляется сплошною массою, а имеет некоторую градацию, постепенно возвышающуюся, в которой сан куратов составляет последнюю почти, высшую ступень. Это потому, что не все, имеющие сан пресвитера, пользуются совершенно одинаковыми правами, не всякий, получающий этот сан с самых молодых лет, есть уже по тому самому пастырь церкви, положим в ограниченном смысле, и равняется всякому настоятелю прихода.

Но в западной церкви парохи или кураты имеют значение не только церковное, но и гражданское. Как в канонах, так и в практике там вполне сознательно и отчетливо высказывается, что должность куратов имеет двоякий характер, церковно-гражданский. Вот как об этом говорят западные канонисты: «нет ничего удивительного, что служители религии имеют влияние на гражданское состояние своих пасомых, что они служат вместе и истолкователями закона божественного и служителями закона гражданского. Этот двоякий характер встречается на каждом шагу в лице приходских настоятелей. Многие таинства рассматриваются и должны быть рассматриваемы как гражданские дела, притом большой важности, и закон гражданский, по сему самому, касается их с некоторых сторон; а настоятели приходов, как строители таинств, обязаны исполнять постановления закона. Религия хочет при помощи этих служителей своих привесть верных к вечной жизни, чрез исполнение откровенных заповедей; государство, в свою очередь, пользуется ими для обеспечения и утверждения законного порядка между гражданами. Сан курата имеет право на особенное уважение столько же в глазах политики, как и христианина¹³⁶. Приходские настоятели пред возведением в этот сан дают присягу в верности гражданской власти; для самого утверждения их в должности полагается необходимым формальное признание от гражданской власти. Их свидетельства о крещении, браке, смерти и проч., считаются важнейшими гражданскими документами, без которых ни один гражданин не может обойтись.

Примечание. Обращаясь к приходским пастырям православной церкви, мы видим, что они на деле пользуются также не только церковным значением, но и гражданским. Формальное утверждение в должности приходских священников у нас не требуется от гражданской власти; но они все присягают в верности Государю, и их метрические свидетельства столько же важны у нас в гражданском отношении, как и на западе. Но этот двоякий характер должности приходского пастыря не выражен ясно в нашем церковном праве и почти совершенно не сознан и не понят нашим обществом. И этой причине в известной степени нужно приписывать некоторые из малоосновательных нападок нашего общества на наше духовенство. Например, у нас для многих кажется странным, что метрические свидетельства священников имеют столь огромное значение в гражданских делах. Но что странного и непонятного в том, что в христианском обществе, где церковь прознается основным общественным учреждением, акт крещения, вводящего в жизнь христианскую, признается актом вступления в жизнь гражданскую? Что удивительного, если в таком обществе, без документа о крещении, мы лишаемся многих прав гражданских? Или: другие у нас никак не хотят объяснить себе ни из каких законов правды того, что священники за исправление треб, совершение таинств получают вознаграждение, точно также, как какой-нибудь ремесленник получает плату за свои труды. Это именно от того, что не понимают гражданского значения приходских пастырей, не понимают, что они, будучи служителями церкви, в то же время и служители отечества или общества, что если общество требует от них, для блага своих членов, занятий исключительно своими духовными пастырскими обязанностями, то оно обязано вознаграждать их средствами содержания за эту службу. Если пастырское служение есть служение не только церкви, но и обществу, то почему же оно не должно быть вознаграждено также, как вознаграждаются все другие гражданские служения?

(Продолжение следует).

Избранный громадою на парохию должен был представить в кафедру архиерейскую документы о своем избрании, без которых ему нельзя было получить священнический сан. Документов этих требовалось иногда, смотря по обстоятельствам, значительное количество.

1) Свидетельство громады, что она действительно избрала его на парохию. Это свидетельство писали в форме прошения к наместнику или к протопопу о засвидетельствовании их выбора и достоинства избранного ими, или же к самому архиерею о рукоположении его, если он не имел священного сана, или – об утверждении на приходе, если избранный был уже священником¹³⁸.

2) При этом прилагали контракт, заключенный с избранным, «на чем ему в парохии жить». Громада, сама избирая себе священника, сама же должна была и содержать его, и архиерей никого не рукополагал, пока громада не обеспечит его на парохии. Обычный тогда, самый простой, непосредственный способ содержания приходского духовенства, – это плата за требы, определяемая количеством труда наружного, механического. Поэтому, контракт заключал в себе подробное указание, сколько за какую требу каждый прихожанин обязывается платить своему выборному, будущему священнику, и что вообще вся громада определяет ему за его молитвы о ней, службы в церкви¹³⁹. Если священник по своей воле принимал в свой приход викарного, для помощи себе, то он же давал своему помощнику и все содержание; между ними только двумя, мимо громады, заключаем был и контракт¹⁴⁰.

Иногда по чьему-либо наговору, или по проискам кандидатов, не удостоенных выбора, архиерей заподозривал подлинность означенных документов; в таком случае требовалось при них и письменное свидетельство лиц, присутствовавших на выборе в качестве депутатов от правления, или от старшины козацкой – в козацких деревнях, от помещика – в имениях помещичьих, от монастыря – в имениях монастырских.

Все эти документы представлялись в местное духовное правление. Это последнее должно было засвидетельствовать их, а также способность избранного к должности священника по познаниям его и нравственности. Познания определялись здесь пока только умением читать и писать; преимущественное внимание обращалось на нравственность и усердие к церкви. Правление писало, что N «жития честного, непорочного, во всяких обхождениях благопостоянен, в церкви Божией радетелен, в прочих же обхождениях благоизряден», или же, что он «честен, добронравен, к тому чину подвижный», так же «учителен, в книге заповедем Божиим добре сведущ» и под., и заключало, что он достоин того места, на которое «промуется» (от promoveo). При этом означало, сколько в том приходе дворов и бездворных хат, что требовалось для дальнейшего процесса дела в кафедре архиерейской. – Этот документ назывался на тогдашнем канцелярском языке «презентом», «аппробациею», «интерцессиею», «концессом».

Со всеми этими документами и, большею частью, с депутацией от прихожан, кандидат отправлялся в кафедру архиерейскую, где производился весь тогдашний процесс производства в священный сан и определения на приход. Опишем это место, чтобы понять положение в среде его искателя прихода.

До 1786 года, когда все епархиальное управление в малороссии преобразовано и соединено в одном присутственном месте, названном дикастерией, это управление представляло два главных средоточия: а) консистория, или же «освященный консистор», иначе «собор честных делегатов» (от delego = депутатов, – людей, которым поручается производство какого-либо дела), состоявшая из начальников монастырей и кафедральных чинов, в 18 веке заведовала только судебной и исполнительной частью в епархиальных делах, получая все распоряжения по епархии от архиерея; б) кафедра архиерейская заведовала всеми делами посвящения, перемещения с одного прихода или монастыря в другой, освящения церквей, выдачею антиминсов и просительных книг, вcеми окладами в епархии на архиерея, производством в духовные чины и под., вообще всеми делами, дававшими, по древним церковным постановлениям, доход архиерею. Обыкновенно кафедра находилась в кафедральном монастыре, имения которого назначены были единственно на содержание архиерея и его штата, так что, поэтому, управление делами монастыря и кафедральными делами в епархии было нераздельно, и заключалось в «правлении кафедральном», называвшемся и просто «кафедрою». Это правление или кафедру составляли, очевидно, исключительно лица монашествующие, начальствовавшие в кафедральном монастыре, и служившие ближайшими помощниками архиерея во всех его делах. Это были: наместник, считавшийся степенью после настоятелей первых в епархии монастырей; кафедральный писарь – одно из важнейших лиц в епархии, по своим обязанностям: он докладывал архиерею все дела, поступавшие от всех мест в епархии, записывал и передавал по назначению резолюции его, управлял кафедральной и, большей частью, консисторской канцелярией и вообще был секретарем по всем епархиальным делам. Степень имел он после настоятелей средних монастырей. Архидиакон, в противоположность нынешнему времени, выбиравшийся всегда из «ученых», т. е., учившихся в академии киевской, или в черниговской и переяславской семинариях. Он занимался обучением ставленников катехизису, смотрел за поведением их, и мог своим мнением в этом случае уничтожить концесс протопопский, преградить ставленнику дальнейший ход, затем он надзирал за обучением богослужению диаконов, и заведовал выдачей всяких грамот архиерейских и всеми сборами с ставленников в пользу архиерейской кафедры. – Эти три лица были самыми почетными в кафедре: к ним имел отношение всякий, кто имел дело в кафедре, и потому все духовные низшие власти, при всяком удобном случае, спешили к ним «с поклоном». Часто, при этой своей должности, они были и начальниками монастырей: так наместники киево-софийской кафедры в последнее время (до 1786 г.) были настоятелями выдубицкого монастыря, а кафедральные писари – настоятелями киево-петропавловского монастыря (упраздненного в 1786 г.). Во время архиерейских объездов епархии, они находились неотлучно при архиерее, и составляли, так называвшуюся, «походную контору» – временное высшее правительственное место, подчинявшее себе и кафедру и консисторий, и служившее единственным органом для сношений епархии с своим архиереем. При всем этом, они всегда были и членами консистории. – Далее следовали: духовник кафедральный, свидетельствовавшей и очищавший совесть ставленника и вообще всех искателей приходов; – экзаменатор, свидетельствовавшей познания и умственные способности их; – крестовый иеромонах, т. е., настоятель домовой архиерейской церкви (находившейся под крестом – ςαυροπύγεια, или же ведением одного архиерея); под надзором этого иеромонаха, рукоположенный во священника обучался богослужению. За этими лицами следовал длинный ряд чинов, участвовавших в служении архиерейском, а потому – служивших при рукоположениях и имевших свою долю дохода с ставленников. – Вообще кафедральный монастырь и служба при архиерее считались тогда еще, кроме учителей академии, для всех самым видным в епархии местом и самым надежным путем к получению первых мест в нее. Архимандриты и игумены монастырей избирались преимущественно из этой среды. Между тремя кандидатами на киевскую митрополию в 1721 был избран и наместник софийской кафедры; в 1722 году Арсений Берло из архидиаконов прямо сделан архимандритом ставропигиальнаго межигорского монастыря. Певчие и комнатная прислуга архиерея получала хорошие приходы в деревнях и местечках. По этой выгодности кафедральной службы, в кафедральный монастырь поступало все, что было лучшего в епархиальном монашестве. – На все видных должностях были люди, окончившие курс в тогдашних латинских школах; постоянное обращение в среде правительственной сообщало им такт, практичность, и настроенность этой самой среды, – они видимо выдвигались пред всем прочим монашеством. – И эту-то среду, как говорится, сверху донизу должен был пройти ставленник, часто взятый от плуга, или из поповичей, не знающих другой сферы, кроме домашней, деревенской.

Прежде всего здесь подавал он архиерею, вместе с прежними документами, всепокорнейшее доношение¹⁴¹, которое препровождало его к экзаменатору. Экзамен состоял исключительно в испытании умения читать по славянски и русски и петь. Вовсе не преграждали пути к священству, даже в последние годы описываемого нами времени, экзаменаторские отметки, вроде такой, например, «читает по церковной печати посредственно, по гражданской нетвердо, поет наслышком»¹⁴². Боле сведущих, особенно учившихся в латинских школах, найти для громады было трудно. Отсюда-то Черниговский архиепископ Иларион Жураковский, отказывавший таким кандидатам, навлек на себя неудовольствие всей своей епархии, был виною многих возмущений, долгого запустения церквей, в которых некому было совершать богослужения, и, наконец, сам пал в неравной борьбе с народом. Оставалось, как и водилось всюду в прежние времена, архиерею самому, посредством своих помощников или других лиц по усмотрению, обучать представленного кандидата всей науке священнической.

После экзамена предстояла исповедь. Сколько видно из отметок духовников на делах ставленников, на исповедь их смотрели тогда не как на экзамен совести, дознание – можно или нельзя дать просителю священный сан, а – как на очищение и приготовление совести и нравственного чувства к этому великому сану. Причем брали во внимание только собственное расположение кающегося к прежней его жизни и к будущему служению. Если исповедующийся искренно раскаивался в прежних нравственных проступках и свидетельствовал, что в будущем не повторит их намеренно, то его признавали достойным сана. В архивах мы не встречали ни одного случая, чтобы кому-либо отказано было в сане на основании исповеди. Духовник обыкновенно писал на деле: «N совесть свою очистил, сужду его быти достойна иерейскаго сана».

В случаях подозрения болезненности кандидата, весьма, впрочем, редких, приступали к освидетельствованию здоровья его. Но доктора были редки, да и не приобрели они еще в тогдашнем обществе расположенности к своему искусству. Поэтому, освидетельствования производились в консистории или в кафедре самими членами этих мест, отчего и выходили в этом разе затруднения для кандидата, который получал отказ единственно из-за неуместных притязаний членов на медицинские познания¹⁴³. Этими приемами и ограничивались предварительные обряды над кандидатом. Но при этом не доставало еще одного, весьма важного по каноническим постановлениям, именно – свидетельства о браке. Это свидетельство ограничивалось единственно заверением протопопского правления, что представляемый кандидат «женат». Но отсюда не видно, в который раз он женат. По тогдашнему положению дела, это трудно было и решить: приходит, например, в деревню человек, поселяется в ней, живет лет 10–15, ведет себя честно, женится у доброго хозяина, – его никто не допрашивает, откуда он пришел, кто он, не требуют никакого вида. При праве свободного перехода поспольства от одного землевладельца к другому, далеко еще не угасшем в малороссии в тот век¹⁴⁴, такой порядок дела был, самым обыкновенным и повсюдным. А если не требовали от мирян никакого вида местные земские власти, то тем более не требовали его, да на основании давних обычаев, нажитых под управлением Польши, и не знакомы были с нуждою в нем и священники, обвенчавшие их. Посему очень возможно, что подобного захожего, до обнаружения его двоеженства, громада могла избрать на праздную свою парохию... Так, в первых годах того века, лохвицкий протопоп Иван Рогачевский узнал, что один из подведомых ему священников женат уже в третий раз, и приказал ему явиться на суд к киевскому митрополиту. Но священник этот, чтобы спастись, тотчас же донес местному светскому суду, что знает за протопопом «слово и дело» – именно, будто он не читал (каких-то) «царских грамот» в церкви. Протопопа тотчас схватили, пытали потом в тайной канцелярии, и сослали сначала в Соловецкий монастырь, а оттуда в Архангельск, а о троеженце-доносчике никто потом и не вспоминал¹⁴⁵. В те же годы, стародубский житель Феодор Лисовский, по церковному суду, предан епитимии за то, что женился на бежавшей от своего отца девице, и бывшей с ним до того времени в противозаконной связи. Однако брак его с этою девицею не расторгнут. Вскоре затем он покинул свою жену, переселился тайно в Глухов, женился в другой раз, избран на глуховскую парохию, рукоположен киевским митрополитом в священника, а чрез несколько времени сделан даже протопопом глуховским. В 1713 году первая жена его проведала о нем и сделала донос. Его лишили сана¹⁴⁶. Впрочем, примеры эти в 18 веке редки, потому что в то время уже редкая парохия, по смерти священника, не имела наследника; а в священнических семействах, более других сословий оседлых, распознавание дел о женитьбе было легко, – всякий житель деревни знал и видел, раз или два-три раза женат уже наследник.

После показанных приготовлений, кандидата, за исключением, конечно, окончивших курс в латинских школах, поручали экзаменатору – в киево-софийской кафедре, обыкновенно, архидиакону – для теоретического обучения обязанностям священника. По каким руководствам производилось это обучение, решить мы не можем; в ставленнических и других подобных делах не встречается указания на них, а говорится только неопределенно об «экзаменаторской школе с толкованием». Тогда не было еще ни каких-нибудь систем пастырского наставления, ни катехизисов, кроме известного катехизиса Петра Могилы, который, конечно, по своей методе недоступен был для таких учеников. Вероятнее всего, эта наука производилась по обрядовым и пастырским статьям Петра Могилы, напечатанным при его требнике, потому что все тогдашнее служение священников в приходах представляет в себе дух и все требования этих статей, и самый требник Могилы всегда был здесь в большом уважении, как руководитель и авторитет во всех понятиях и случаях пастырства. Самый закон об обучении кандидатов в кафедре постановлен в этом крае, или может быть только восстановлен, после падения его во время иерархических беспорядков под управлением татарским и польским, Петром Могилою, который держал при кафедре иных кандидатов по полугоду и более¹⁴⁷. Обширные статьи его – самые полные для тогдашнего времени пастырские наставления; к обыкновенному чтению их и затверживанию присоединяли «толкование» разных пунктов. С тем вместе кандидат упражнялся в чтении и пении, постоянно бывая на клиросе. Надзиратель постоянно поверял его успехи, руководил занятиями, т. е., просто приказывал прочитывать, или затверживать то и другое, и наблюдал за его поведением. По окончании всего обучения, он писал на деле кандидата: «Ν экзаменаторскую школу с толкованием изучил и в бытность свою у мене усмотрен правил хороших».

После такого отзыва кандидата посвящали в стихарь и рукополагали в диакона и, наконец, в священника. Степени эти он проходил в одну, много в две недели. Но вслед за тем наступала новая наука – практическое обучение богослужению и совершению разных обрядов. Она производилась обыкновенно под надзором крестового иеромонаха. Понятно, как происходило это обучение, – оно, неизбежно, было машинальным, потому что новопосвященный не умел и ступить в алтаре и при совершении обряда. Но был недостаток, происходивший оттого, что обучение производилось в монастыре, именно – обучающийся не встречался здесь с требами, присвоенными только мирским священникам, например – совершение таинств крещения и брака. Совершать эти таинства и другие подобные обряды он учился уже на деле, у опытных священников. Когда крестовый иеромонах давал удовлетворительный отзыв об успехах рукоположенного, тогда ему выдавали «усыновительную грамоту»¹⁴⁸. При выдаче этой грамоты, с него брали расписку, 1) что он будет ежедневно прочитывать ее и поступать так, как в ней написано, и 2) будет совершать богослужение так, как научен в кафедре. С 1767 года, по Высочайшему указу, вместе с грамотою выдавали копию с сенатского указа о том, чтобы крестьяне не подавали на своих помещиков непозволительных жалоб.

Но, кроме показанных испытаний и обучения, у ставленника была еще очень важная для него забота, именно – экономическая. После первого экзамена в исповеди, он должен был тотчас уплатить в кафедру деньги: омофорные, консоляционные и клировые. Омофорною вообще называлась плата архиерею от паствы за разные освящения, благословения, грамоты, и вообще за все служение его, которого наружным отличием от священников был в древности только омофор¹⁴⁹. Кроме частных, случайных нужд духовенства, требовавших разрешения или рассмотрения в кафедре, за что каждый раз оно должно было платить определенную сумму, которая поступала на содержание архиерея, всякий священник ежегодно платил в архиерейскую кафедру за каждый двор в своем приходе: столовых 2 коп., мировых ½ коп., солодовых ¼ коп., за каждую бездворную хату (т. е. двор бобыля, не пользовавшегося пахотным полем) половину этой суммы. Ставленники пред рукоположением должны были внести эту сумму, не в зачет ежегодной платы, за свой будущий приход. Тут же вносили и за грамоты: на стихирь 60 коп., на сан диакона 1 руб., на сан священника 1 р.; всего: 2 р. 60 коп. – Консоляционной называлась плата, поступавшая на награду (утешение, как выражались тогда, consolalio) всем лицам, служившим в длинной процедуре приготовления и рукоположения в сан, как то: наместнику, писарю, экзаменатору, духовнику, архидиакону, крестовому иеромонаху, экклесиарху, и ризничему, выдававшим облачения рукоположенному, и получавшим свою долю, которую тот вносил в кассу, под названием: «за одеяние», – уставщику, певчим, иподиаконам, кафедральному казнодзее¹⁵⁰, крестоноше, орельщику и проч. и проч.; на этот предмет ставленник платил особо: за посвящение в стихарь 2 р. 19¾ коп., в диакона 4 р. 39½ коп., в священника 6 р. 52½ коп., всего: 13 руб. 11¾ коп. Такую сумму платили, впрочем, только «промовавшиеся» на целую парохию, или же на место настоятеля прихода, старшего священника; викарные же и половинные платили половину ее, и в росписях кафедральных первая сумма называется полною кондициею (состояние, место), последняя – половинною. – Сбор этих денег прекращен по преобразовании малороссийских кафедральных управлений (1786 г), когда архиереям и всему штату кафедральному положено постоянное жалованье от правительства. – Собственно в киевской кафедре этот сбор уничтожен еще в 1775 году митрополитом Гавриилом Кремевецким, стоявшим в челе тогдашних духовных лиц, требовавших решительного преобразования старинного патриархального способа содержания духовенства; в награду кафедральным чинам за эту утрату он назначил часть свих омофорных доходов. – Клировыми назывались деньги, вносимые на канцелярию консистории. Как показывает название этой части ставленнической платы, она назначалась собственно на клир – древнее название архиерейских чинов и прислужников. В описываемое же нами время, она имела именно это, указанное нами, назначение, вероятно потому, что, по первоначальному своему устройству и характеру, канцелярия консистории (явившейся уже в 17 веке) тоже входила в состав клира архиерейского¹⁵¹. Священники платили этих денег 2 руб.

Таким образом, плата в кафедре (в 20 и более тогдашних рублей) для ставленников, особенно бедных, была, по тогдашнему времени, довольно чувствительна. Многие, по несостоятельности к ней, просили отсрочки ее, а многие – и «всецелаго отпущения и прощения» ее, что весьма часто и получали. Если сообразим при этом, что иному ставленнику приходилось добиваться сана нисколько месяцев, и в продолжении их содержать себя в городе, оставив дома без прибыли свое хозяйство и семейство, и примем во внимание неизбежные и законные в то время по всем ведомствам поклоны «с подарками», особенно лицам, которые ближайшим образом имели влияние на ход дел ставленника; то мы не можем совсем отвергать показания многих священников, попадающиеся в следственных делах того времени, что им «промоция» стоит в кафедре (разумеется, вероятно, с содержанием) от 200 до 300 и более тогдашних рублей; по крайней мере, нельзя не признать, что производство во священники стоило для ставленников недешево. В этом убеждают часто показания тех лиц, которые, получив священный сан в Молдавии или в Греции («про запас»), на вопрос в своей кафедре, почему они не искали сана в своей кафедре, простодушно отвечали, что у них не стало бы денег на посвящение, а волосские и греческие епископы посвящают гораздо дешевле, часто «за едину службу», т. е., за отработку какой-нибудь повинности на них¹⁵².

Кто «промовался» в приходы, составлявшие имения ставропигиальных монастырей (киево-печерского и межигородского) и неподчиненные (до 1769) епархиальному правительству, как и монастыри эти, тот проходил всю процедуру ставленническую, до самого рукоположения, в «соборах» или правлениях монастырских. Первоначальная просьба, с контрактом от прихожан, а в имениях лаврских и с концессом от киево-печерского протопопского правления, которому подчинены были, со времен Петра Могилы, все священники лаврских имений, а само оно подчинялось единственно лаврскому «собору», подавалась архимандриту монастыря, и, по резолюции его, здесь же соборный писарь, духовник, архидиакон, и другие чины производили экзамен, исповедь, теоретическое, а в последствии и практическое обучение ставленника и под. По окончании всех предварительных порядков, архимандрит поручал кому-либо из проживавших в монастыре «на покое» архиереев (в лавре редко не было таких архиереев, особенно выходцев из турецких областей; бывали они и в монастыре межигорском) рукоположить ставленника, что тот и исполнял, пользуясь от него доходом за грамоту, которую и подписывал. Если же в монастыре не было таких архиереев, то архимандрит отсылал ставленника к киевскому митрополиту с просьбою о рукоположении. Последнее, впрочем, делалось собственно в 17 веке; в 18-м же редко бывали примеры этого, и ставленники принуждены были для рукоположения делать трудные поездки из монастыря к черниговским или переяславским архиереям, и оттуда снова возвращаться в собор для окончательного утверждения своих документов. Это началось с 1695 года, когда митрополит Варлаам Ясинский начал хлопотать о подчинении софийской кафедре всех лаврских и межигорских приходов, находившихся в черте тогдашней киевской епархии. Лавра сильно стала против такого требования: богатая средствами, имевшая благожелателей в Москве и в Петербурге, никогда не видевшая в своих делах епархиального вмешательства, всегда отличавшаяся стойкостью и неуступчивостью в делах «о неподсудности», она защищала вместе и межигорский монастырь, значительно теперь обедневший. Спор длился во все правление Ясинского, Иоасафа Кроковского, особенно в первые годы (1722–1725) Варлаама Ванатовича, склоняясь то на ту, то на другую сторону. С этих-то поводов лавра и межигорский монастырь всегда почти отсылали ставленников своих к черниговскому или переяславскому епископам, если в них никого не было из архиереев «на покое». Приходы эти изъяты из ведомства своих монастырей уже в 1769 г., и подчинены епархиальным начальствам.

Я. В прошедшей беседе говорили мы с тобой о таинстве крещения. Теперь, по порядку духовного вашего обряда, следует говорить о таинстве покаяния. Опять скажу тоже, что как нет у вас истинного крещения, так нет и истинного покаяния.

Мол. Неправда! Пятый пункт нашего обряда говорит о покаянии.

Я. Вот он-то и не говорит ничего об этом.

Мол. «Исповедание свидетельствуем, по свидетельству пророка Давида (Пс.110:1): «исповемея Тебе, Господи, всем сердцем моим в совете правых «и в совме» – и по свидетельству 1-го собор, посл. Ин.2:1: «аще кто согрешит, ходатая имамы к Отцу Исуса Христа, праведника, и той есть отпущение о «грехах наших». – Вот как читается пятый пункт. И как же ты говорил, что нет у нас покаяния?

Я. Да! Нет у вас истинного покаяния.

Мол. Не понимаю я тебя. Как же назвать это иначе, как не покаянием, когда мы обращаемся к Богу, и говорим: «Господи, грешны мы пред Тобою, прости нас и помилуй!» Ужели такое исповедание наше пред Богом идет на воздух и ничего не значит?

Я. Не скажу, чтоб ничего не значило, а, пожалуй, весьма и весьма мало значит.

Мол. Отчего же?

Я. Оттого, что вы презираете настоящее покаяние, то самое, которое для христиан установил Иисус Христос, именно – покаяние пред священником.

Мол. Да разве лучше каяться перед священником, чем перед Богом?

Я. Лучше бы было для вас, если б вы покаялось прежде перед священником.

Мол. Как же пророк Давид прямо исповедался Богу: исповемся Тебе, Господи, всем сердцем моим?

Я. Пророк Давид этими словами говорит не о покаянии, а о славословии Божием. Прочитай весь этот псалом от начала до конца, и ты увидишь, что тут речь идет об исповедании Божием, т. е., о прославлении Бога, а совсем не об исповеди во грехах, как вы думаете, и потому напрасно приводите слова эти. Но если уж вы указываете на пророка Давида, так я укажу вам и на его исповедь. Согрешил Давид пред Богом, – отнял жену у Урии хеттеанина. Что ж делает Давид? Обращается к пророку Нафану, кается перед ним, и рече Давид к Нафану: согреших ко Господу. И рече Нафан к Давиду: и Господь отъя согрешение твое, и не умреши (2Цар.12:13). Вот видишь ли, что и пророк Давид каялся перед пророком Нафаном, а вы не хотите каяться перед священником!

Мол. Да разве священников ваших можно сравнивать с пророками? Далеко не родня¹⁵³.

Я. А я скажу тебе, что, родня, и родня близкая.

Мол. Помилуй Бог, не греши и сам, да и меня в грех не вводи.

Я. Будь спокоен; греха нет никакого.

Мол. Как? И наши деревенские попы (ваших городских не знаю), которые и вино пьют, и табак нюхают, и песни поют, будут сродни пророкам?

Я. Не осуждай и деревенских священников. У них есть судия Бог; Он их осудит за грехи их. А мы с тобой только должны твердо помнить, что благодать священства есть великая благодать. Вот по этой благодати они и родня пророкам! Вот по этой благодати и дано им великое право вязать и разрешать нас – и тебя и меня, т. е., или отпускать нам грехи наши, или оставлять их на нас! Аминь глаголю вам, сказал Спаситель, елика аще свяжете на земли, будут связана на небеси: и елика аще разрешите на земли, будут разрешено на небеси (Мф.8:18). И в другом месте: яко же посла мя Отец, и Аз посылаю вы; и сие рек, дуну, и глагола им; приимите Дух Свят; имже отпустите грехи, отпустятся им; а имже держите держатся (Ин.20:23). Это божественное право дано было сперва апостолам, а потом преемственно переходит на архиереев и священников, – о чем мы прежде и говорили с тобою.

Мол. Не знаю. А кажется, слишком много величаешь ты священников.

Я. Не я, а сам Христос возвеличил их. Святый Златоуст, – слыхал, думаю, ты об этом великом вселенском учителе, – говорит (в слове о священстве): «Отец весь суд дал Сыну, а Сын весь суд дал священникам.

Мол. Но я все-таки не понимаю, почему надо каяться перед священником, а не прямо перед Богом? Святый апостол Иоанн не говорит о священниках, а говорит прямо об Иисусе Христе: аще кто согрешит, ходатая имамы ко Отцу Иисуса Христа, праведника, – и той есть очищение грехов наших (Ин.2:1).

Я. Непонятного здесь нет. Ходатай за грехи наши пред Богом Отцом действительно есть Иисус Христос; но дело в том, что доступа прямого к этому безгрешному Ходатаю не могут иметь грешные люди, а нужен для них посредник. Вот этот, самим Богом учрежденный посредник, и есть священник. Не пойдешь без доклада и к царю земному, а должен сперва обратиться к тому, кто для этого назначен. И священников, в этом случае, можно назвать нашими докладчиками у Царя небесного; они и возносят к Нему наши молитвы, и от Него принимают для нас благодать. И как пророк Нафан изрек Давиду прощение Божие: Господь отъя сказал он, согрешение твое, и не умреши; так и священник изрекает истинно-кающемуся прощение грехов следующими словами: «Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами своего человеколюбия да простит ти, чадо, вся согрешения твоя, и аз недостойный иерей, властию Его данною мне, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь».

Мол. Да как же Иисус Христос в молитве: Отче наш, позволяет нам прямо обращаться к Богу, и прямо просить Его? От чего ж не делать пред Ним и исповедания грехов, и не просить об отпущении их, как сказано в молитве: и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим?

Я. Никто вам не запрещает делать этого.

Мол. Зачем же осуждать наше покаяние?

Я. Затем, что, делая одно, не делаете другого, а может быть не делаете ни того, ни другого¹⁵⁴.

Мол. Я не понимаю слов твоих.

Я. Слова мои очень просты, если захочешь понять их.

Мол. Нет! не понимаю.

Я. Вы делаете одно, т. е., прямо каетесь перед Богом, в чем, впрочем, я сомневаюсь; но не делаете другого, – не хотите каяться перед священником, а это и дурно. Покаяние ваше перед Богом, если б оно и было в самом деле, без форменного покаяния перед священником будет бесплодно.

Мол. Почему ж это так?

Я. Потому, во-первых, что каяться перед священником сам Бог повелел; потому во-вторых, что, каясь перед Богом вы не знаете, простит ли вам Бог, и можете понапрасну успокоиться в грехах своих, и таким образом прилагать грехи ко грехам.

Мол. А священник ваш знает, что Бог простил кому-нибудь грехи?

Я. Знает.

Мол. Да откуда ж ему это известно?

Я. Бог ему открывает.

Мол. Каким же это образом?

Я. Чрез святую церковь. Святая церковь, состоящая под управлением невидимой главы – самого Иисуса Христа, определила точно, какой грех прощается и какой нет, и какой грех прощается прямо, а какой под условием известной меры наказания церковного, т. е., епитимии. И вот священники, на основании церковных правил, и делают различение грехов во время исповеди. Иным прямо читают разрешительную молитву, которую ты слышал сейчас от меня, – на других же налагают епитимии, и, смотря по важности греха и по мере исправления согрешившего, сокращают или продолжают их. Видишь ты теперь, что исповедь наша очень разборчива, и очень спасительна, не то, что ваша немая и безотчетная исповедь.

Мол. Ну, если уже ты нападаешь так на нашу исповедь перед Богом, так я скажу тебе, что мы исповедуемся и друг перед другом, но только не перед вашими священниками.

Я. Тем хуже!

Мол. Напротив. Апостол Иаков повелевает исповедоваться не пред священником, а исповедовать друг другу свои согрешения. Исповедайте друг другу согрешения, и молитеся друг за друга, яко да исцелеете (Иак.5:16). Вот так мы и делаем! В собраниях своих и открываем грехи друг другу, а особенно старцам и мужам добродетельным, которые дают в этом случае душеспасительные наставления для того, чтоб мы отстали от грехов, и полюбили добродетель.

Я. Взаимная исповедь дело доброе, но без исповеди перед священником дело не полное и не всегда надежное, и ею одной ограничиться нельзя. Грех есть то же, что и болезнь. Как врачевание болезней поверяется опытному и правильно ученому лекарю, – так и врачевание грехов не всем можно поручать, а надобно поручать опытному, духовному врачу, – врачу, поставленному на сию должность самим Богом, именно священнику. Иначе, ни в том ни в другом случае успеха не будет.

Мол. Но апостол Иаков рассуждает не по твоему. Он говорит: исповедайте друг другу согрешения, яко да исцелеете. Значит – взаимная исповедь избавляет от грехов и без ваших священников.

Я. Мое толкование нисколько не противно апостолу Иакову, и одна ваша взаимная исповедь не избавит вас от грехов без священника.

Мол. Как же это так?

Я. Апостол Иаков не упомянул в этом изречении о священнике, но не везде ж и все ему нужно было повторять; излишние пояснения и повторения могут скорее запутать и затемнить выражение. А что он не исключает здесь священников, это увидишь и ты сам, если прочтешь у того же апостола, в той же главе в предыдущем только стихе, следующие слова: болит ли кто в вас, да призовет пресвитеры церковные и молитву сотворят над ним и проч. ... Согласно с апостолом Иаковом говорит и апостол Павел: аще и впадет человек в некое прегрешение, вы духовнии исправляйте такового духом кротости. Итак, не старцам вашим и не мирянам поручают святые апостолы врачевание грехов, а духовным пресвитерам церковным, или, что тоже, священникам. – Кому ж теперь прикажете более верить, – вам или апостолам? Скажу тебе решительно, что напрасно вы убегаете от священников. Кто бежит от них, тот бежит от спасения души своей. – Но я наскучаю тебе беседами о вере. И, как мне кажется, нередко ты сердишься на меня.

Мол. Нет я никогда на тебя не сердился, а так иногда от слов твоих закипит и завернется сердце, – тяжело станет на душе; но все это скоро опять и пройдет. А чтоб на сердце что-нибудь имел я против тебя, избави меня Бог. Ведь я вижу, что ты мне зла не пожелаешь.

Я. Да! И не желал и не желаю, – а мне хочется, – скажу тебе от души, по совести, – вразумить тебя и открыть тебе, сколько могу, ваши заблуждения. И вот теперь же я хочу еще поговорить с тобой об одном из важнейших божественных таинств, которого вы, к несчастию, не принимаете, именно – о таинстве святого причастия.

Мол. О нет! Мы принимаем его.

Я. Принимаете на словах, а отвергаете делом.

Мол. Нет! Не отвергаем «О причастии рассуждаем: причаститеся божественным и животворящим тайнам, аще кто Бога боится и хранит заповеди той и причастник его по свидетельству пророка Давида псал. 159 ст. он: причастник аз есмь всем боящимся и хранящим заповеди твоя. К евреям Апостол пишет гл. 6. ст. 4 и причастников бывших и Духа Святого и доброго вкусивших божия глагола» и проч. («Обряд дух. Христ.» пункт 6). Вот поэтому, всякий раз мы причащаемся, когда сохраняем заповеди Божии, читаем или слушаем слово Божие. А как это делать приходится иногда каждый день, так каждый день тогда и причащаемся.

Я. Вот поэтому-то и говорю я, что нет у вас на самом деле святого причастия. Истинное причастие состоит в таинственном принятии, под видом хлеба в вина, тела и крови Господа нашего Иисуса Христа, а не в боязни перед Богом, не в исполнении заповедей и не в слушании слова Божия, как говорится в вашем «Обряде».

Мол. Но ведь «Обряд» наш говорит согласно писанию пророческому и апостольскому, как и ты сам изволил слышать.

Я. И согласно и противно. Согласно по букве, противно по смыслу.

Мол. Не разумею я этого.

Я. Так выслушай же повнимательнее. Слова пророка Давида: причастник аз есмь боящимся и хранящим заповеди Твоя, – ничего решительно не говорит о таинстве святого причастия, – и пророк Давид не имел и в мыслях говорить об этом. «Господи, я причастник, т. е., сообщник всем боящимся Тебя, и хранящим повеления Твоя (ст. 63), спаси меня от нечестивых, которые ищут погубить меня» (4, 95). Есть ли здесь хоть намек какой на причастие? Привязываетесь к одному слову: причастник; но я думаю, немного нужно смысла, чтобы понять значение этого слова. Иметь часть с кем-нибудь, быть в сообществе с кем-нибудь, – вот и настоящий смысл этого слова! А что точно этот смысл в этих словах, сам ты увидишь, ежели прочитаешь весь псалом. Вот тебе псалтирь! То же самое скажу тебе и о словах апостола Павла: и причастников бывших Духа Святого и доброго вкусивших Божия глагола и проч. Опять привязываетесь к одному слову: причастников, а в настоящий смысл не вникаете. Апостол Павел говорит здесь о людях, которые пренебрегли благодатью, и которые, получив дары Духа Святого, отпали потом от Бога, – что их невозможно снова обновлять покаянием, как людей отверженных и упорных, а о таинстве причащения здесь нет и мысли. Вот тот же апостол Павел, который сказал слова эти в послании к евреям, – в послании к коринфянам о таинстве причащения говорит ясно: яко мудрым глаголю, судите вы, еже глаголю. Чаша благословения, юже благословляем, не общение ли крови Христовы есть? Хлеб, его же ломим, не общение ли тела Христова есть? Яко един хлеб, едино есмы мнози; вси бо от единого хлеба причащаемся (гл. 10. ст. 15, 16, 17). Дело кажется очень ясное?

Мол. Ну, воля твоя, как тебе угодно, а мы видимого хлеба и видимого вина не приемлем и принимать не желаем; потому что крепко держимся того наставления, что видимое упование несть упование, а хлеб и вино вещи видимые. Да и Спаситель нас к этому не принуждает, когда говорит: не о хлебе едином жив будет человек, но о всяком глаголе, исходящем из уст Божиих, и в другом месте: делайте не брашно пребывающее, но брашно, пребывающее в живот вечный, еже Сын Божий вам даст (Ин.6:33). Итак, причащайтесь вы, как вам угодно, по-своему, но и нас не стесняйте причащаться по-нашему.

Я. Нет, любезный, в таком великом и божественном деле, как таинство причащения, свобода неуместна; не так надо делать, как бы кому захотелось, а как Господь приказал.

Мол. Мы и поступаем по заповеди Господа.

Я. Т. е., по своему произволу, – толкуете слова Спасителя, как вам угодно, а не так, как угодно Спасителю. Под словами хлеб и брашно, в приведенных тобою изречениях Спасителя, ты разумеешь святое причастие, чего Спаситель вовсе не разумел. Прочти евангельскую историю, и ты увидишь, по какому случаю сказаны слова эти. Спаситель сказал эти слова по случаю насыщения народа пятью хлебами и двумя рыбами, и сказал в поучение, чтобы народ о пище телесной много не заботился, а больше слушал слова Его.

Мол. Вот я и сказал тебе то же самое, что Спаситель приказал нам слушать слово Божие; в этом и состоит причастие.

Я. Но любезный! Слово Божие и святое причастие две вещи совершенно различные. Слово Божие нужно само по себе, а святое причастие необходимо само по себе. Прочитай со вниманием слова установления таинства св. причастия: ядущим им (когда Спаситель с учениками своими вкушал пасху иудейскую), приял Иисус хлеб и благословив преломил и даяше ученикам рече: приимите, ядите, сие есть тело Мое. И прием чашу хвалу воздав даде им глаголя; пийте от нея вси: сия бо есть кровь Моя нового завета, яже за вы и за многия изливаемая во оставление грехов (Мф.26:26–28). Видишь, думаю, и понимаешь теперь, что совершение таинства причащения совсем другое дело, чем чтение слова Божия, и что как слово Божие читать надобно, так необходимо и причащаться.

Мол. Вижу и понимаю, что Спаситель, готовясь к вольному страданию, совершил все это с своими учениками. Но мало ли чего совершал Спаситель? Во всем Ему подражать не можем.

Я. Но здесь-то необходимо подражать Ему; потому что, совершив это таинство, Он тут же присовокупил заповедь: сие творите в Мое воспоминание.

Мол. Заповедь эту исполняем мы; страдания и смерть Спасителя мы воспоминаем, и веруем, что Он честною своею кровью искупил нас от греха.

Я. И думаете таким образом исполнить заповедь Его?

Мол. Думаем!

Я. Послушай! Так толковать слова Божии – грех. Спаситель не сказал: «воспоминайте об этом, а сказал прямо и ясно: сие творите в Мое воспоминание, т. е., делайте то, что Я теперь делал, в воспоминание обо Мне. А делать что-нибудь и воспоминать об этом деле – две вещи разные. Это поймет, кажется, и самый неграмотный человек.

Мол. Хорошо! Но поступали ль апостолы в этом деле по примеру Спасителя?

Я. Несомненно!

Мол. Почему ж в евангелии об этом ничего не сказано?

Я. Потому что в одной книге обо всем сказать нельзя. В евангелии много не сказано и о делах Спасителя. Суть же и ина много, говорит евангелист Иоанн в последней главе своего евангелия, яже сотвори Иисус, яже аще бы по единому писана быша, ни самому мню всему миру вместити пишемых книг. Но вот прочитай в послании апостола Павла к коринфянам: аз бо приях от Господа, еже и предах вам, и далее: елижды аще хлеб сей ясте и чашу сию пиете, смерть Господню возвещаете, дóндеже приидет (1Кор.11:23–26). Апостол Павел не был вместе с Спасителем на тайной Его вечери с учениками, Господь сам открыл Ему об этом таинстве; аз бо приях от Господа, говорит он. Значит, велико и необходимо это таинство, когда сам Господь открыл его апостолу Павлу.

Мол. А нам Господь не открывает¹⁵⁵ об этом. Значит, оно для нас и не нужно.

Я. Для всех нужно; Спаситель сказал: пийте от нея (чаши) вси.

Мол. Пусть пьют все, кому это нужно, а для нас не нужно.

Я. Жалею я о вашем ослеплении и не понимаю, как можно дойти до такого упрямства.

Мол. Да как же поступать нам иначе, – посоветуй. Ты толкуешь так, а слово Божие говорит иное. У Премудрого прямо сказано: не рождения плодов питают человека, но слово Твое тебе верующих соблюдает (Прем.16:26). Значит, хлеб и вино, которые вы употребляете в причастии, как рождение земных плодов, не питают человека, а только одно слово Божие питает его и соблюдает, – как мы и делаем.

Я. Много я имею сказать тебе на это, но не теперь, а в другое время; а теперь вот что только скажу тебе: если одно слово Божие питает тебя, зачем же ты вкушаешь каждый день хлеб и воду? А если хлеб и воду каждый день вкушаешь ты, то почему же считаешь ненужным вкусить иногда божественного хлеба, и пить из божественной чаши, в которой предлагается не простое рождение плодов, не простой хлеб и не простое вино, но такие хлеб и вино, которые, по слову молитвы и освящения, таинственно и непостижимо прелагаются Духом Святым в истинное тело и кровь Господа нашего Иисуса Христа, и потому таинственно питают нас?

Мол. Не почитаю этого нужным.

Я. И я сегодня не почитаю нужным более говорить с тобою. Поди, и помолись Богу, чтобы Он вразумил тебя.

Павел Остроумов

Викарием приходским называется, состоящий при настоятеле прихода священник, который помогает ему в деле пастырского служения, и который может заменять его в случае болезни, отсутствия, и пр. Первый вопрос, который поставит себе насчет этой должности каждый, привыкший к порядку нашей православной церкви, есть, без сомнения, следующий: вследствие каких потребностей установлена эта должность в католических приходах и почему она распространена там почти везде? Установление этой должности в римско-католических приходах главным образом должно приписывать особенным некоторым обстоятельствам, в которых поставляла история тамошнее приходское духовенство.

По мнению западных канонистов, эта должность также почти древняя в церкви, как и должность самих приходских пастырей. История VI и VII веков церкви показывает нам, что епископы нередко вызывали к себе в свои епископские города сельских священников, оказавших особенные заслуги в составе своего кафедрального клира. В подобных случаях, вызываемые настоятели старались удерживать за собою свои прежние приходы и посылали от себя туда молодых священников, которые исполняли бы все пастырские обязанности вместо (vice) их – отсутствующих, и которых потому называли викариями. Такой обычай был дозволен и признан юридически некоторыми поместными соборами на западе. Кроме того, в некоторых случаях сами епископы назначали и должны были назначать, по предписанию канонов церкви, викарных священников в приходские церкви; именно: 1) в том случае, если настоятель оставлял свой приход на значительное время по законным причинам; 2) если он по болезни или другим обстоятельствам оказывался неспособным к отправлению своей обязанности, между тем, были причины оставить за ним эту должность на некоторое время; 3) наконец, если приход был слишком обширен или многолюден, так что одному священнику нельзя было успеть совершать все требы и таинства¹⁵⁶. Вот некоторые из причин, по которым назначались викарные священники в некоторые католические приходы. Отсюда, однако, еще непонятно, почему именно во всех почти римско-католических приходах есть викарии, между тем как указанные нами обстоятельства вовсе не имеют характера всеобщности и повсемественности.

В средние века весьма часто обязанности приходских пастырей отправляли на западе монахи. По общим каноническим постановлениям, монахи не могут владеть приходами; общежитие и повиновение особенным начальникам, кажется, слишком противоречат тому, чтобы возлагать на них обязанности пастырей сельских. Однако, очень многие конгрегации, принадлежащие к ордену блаженного Августина, владели приходскими церквами в то время, когда сравнительная малообразованность белого клира заставляла будто бы церковь обращаться к монахам. Но в скором времени увидели, что и монашествующее духовенство в должности приходских пастырей отнюдь не лучшее благо и потому монахи, по распоряжению нескольких провинциальных соборов, должны были возвратиться в свои монастыри¹⁵⁷.

При этом многие монастыри, которых члены отправляли пастырские обязанности в некоторых приходах, старались все-таки удержать за собою эти приходы, основываясь, между прочим, на том, что многие из таких приходов образовались из бывших дач или ферм монастырских. Эта претензия монастырей была уважена; многим из них, в лице их настоятелей, предоставлено пользоваться титулом и правами настоятелей соседних приходских церквей, а иногда и не соседних, но таких, в которых некогда пользовались этими правами их подчиненные. Но так как монахам нельзя было уже лично жить в приходах, то они старались приискивать священников из белого духовенства и отправлять их в свои приходы в качестве викариев своих. Все доходы, получаемые в бенефиции известной приходской церкви, поступали в монастырь к настоятелю, который считался действительным пастырем того или другого прихода, а викарию уделялась только часть, необходимая для его содержания (portio congrua). Викариев своих монастыри имели право, когда им угодно отзывать с приходов и заменять другими. Таким примером монастырей вздумали воспользоваться обыкновенные настоятели приходов из белого духовенства. Они начали стараться захватывать в свои руки несколько приходов, покупая деньгами согласие на то епископов. Потом распоряжались этими приходами как своими фермами, отдавали их капелланам и бесприходным священникам, с обязательством в определенные сроки предоставлять им известную часть доходов и ежегодно возобновлять с ними договор. Впоследствии церковное правительство увидало много беспорядков, произошедших от этого обыкновения, но не могло его истребить, и ограничилось только тем, что положило предел самовластию куратов и монастырей, пользовавшихся их правами, которые они имели при определении и договорах с своими викариями¹⁵⁸. От того, с течением времени, каждый почти римско-католический приход, вследствие постоянных усилий своих настоятелей, или приобретал большее или меньшее число викариатств, или же, наоборот, сам делался викариатством какого-нибудь соседнего прихода. Церковное правительство перестало, наконец, противиться этому порядку вещей и начало держаться того правила, что лучше прибавить лишнего викария тому или другому настоятелю, нежели дробить приходы. Отсюда объясняется то обстоятельство, что в состав почти каждого римско-католического прихода входит несколько приписных церквей, и все приходы значительно обширны и многолюдны. После сего становится понятным и то, почему при каждом почти настоятеле прихода бывает и викарий.

В древности кураты имели полное право сами принимать к себе и удалять викариев. Ныне они также имеют сильное влияние на определение викариев; однако, последнее принадлежит епископу. Общее правило на этот случай такое: ни епископ не может назначать викария в какой-нибудь приход против воли настоятеля, ни настоятель не имеет права принимать к себе викарием священника помимо воли епископа. Викарии пользуются такими же правами, как и кураты; но употребление этих прав подчиняется распоряжению настоятеля. Кроме того, викарии не имеют права свидетельствовать духовных завещаний и других документов гражданских. Имеют право публичного проповедования слова Божия в церкви, но не могут давать частных домашних наставлений прихожанам: вообще их нельзя рассматривать как пастырей церкви, а только как помощников пастыря. Викариатство их, т. е., миссию, порученность, которая на них лежит, должно производить, однако ж, от епископа, а не приходского настоятеля.

Кроме куратов и викариев бывают в католических приходах, хотя не во всех, ассистенты, которые содержатся, кажется, только для сообщения большей торжественности богослужению. Это священники, которые во время праздников и религиозных церемоний стоят сбоку предстоятеля и помогают ему в служении¹⁵⁹.

Для полноты понятия о приходских священниках римско-католической церкви, считаем нужным присоединить еще нисколько замечаний о взаимном их отношении друг к другу. Внутренние дела каждого прихода естественно подлежат распоряжению настоятеля; ему подчинены в своих действиях все лица, входящие в состав приходского причта. Далее одни из приходов рассматриваются как род викариатства по отношению к другим соседним, и потому причт первых поставляется к причту последних в такие отношения, которые более или менее подобны обыкновенным отношениям викариев к своим настоятелям. Мы знаем, что в римско-католических приходах весьма часто бывают приписные церкви, и они составляют, в собственном смысле, викариатства, а священники, служащие в них, считаются викариями настоятеля. Но если в каком-нибудь приходе образуется новый приход, то он хотя уже не составляет части первого, однако титулуется иногда викариатством, а настоятель его сохраняет некоторую подчиненность в отношении к настоятелю старого прихода. Он не есть в собственном смысле викарий последнего, не зависит от него в своих действиях и сам пользуется всеми правами настоятеля; однако, титулуется настоятелем викарным и обязан уступать первенство и отдавать честь настоятелю старого прихода, как будто его викарий¹⁶⁰.

Сегодня мы празднуем память святого равноапостольного великого князя Владимира, который просветил русскую землю святым крещением. Радуюсь, что этот достопамятный для нас, но небольшой в церковном кругу, праздник совпадает ныне с воскресным днем. Это дает мне возможность беседовать о сем равноапостольном муже пред собранием более многочисленным, нежели какое бывает в церкви в другое время, когда этот праздник приходится в буднишний день. Полагаю, что для вас и полезно, и приятно будет услышать рассказ о том, как при посредстве св. Владимира православная христианская вера, которую мы ныне исповедуем, утвердилась и распространилась в нашем отечестве. Преподобный Нестор летописец, которого нетленные мощи и доселе почитают в киевских пещерах, пространно повествует об этом событии; но я, для облегчения памяти вашей, постараюсь, руководствуясь его сказанием, изложить вам коротко историю введения христианской веры в Россию, и потому буду касаться преимущественно только тех обстоятельств жизни св. Владимира, которые соединяются с крещением его самого, а за ним и всего русского народа.

Еще блаженная великая княгиня Ольга, бабка Владимирова, приняла в Цареграде святое крещение. Тогда же как с достоверностью полагают, и многие приверженные к ней русские просвещены были Христовым учением. Но, к сожалению, сын Ольги – Святослав, несмотря на все убеждения матери, не захотел познать истинного Бога и оставался в язычестве, т. е., воздавая божескую честь идолам, сделанными из вещества руками человеческими. Такой же ложной веры долго держался и сын его Владимир. Доколе он был язычником, дотоле жил нечестиво, – приносил людей в жертвы идолам, т. е., приказывал резать и сожигать их пред истуканами перуна, и хорса, и дажбога, и стрибога, и других ложных богов; был осквернен многоженством и сладострастием, и даже обагрил руки свои братоубийством, умертвивши брата своего Ярополка. Но преблагий Бог, как некогда сделал Павла из врага Христова Его апостолом и ревностным проповедником веры христианской; так и теперь благоволил обратить Владимира от нечестия к истинному благочестию. Утвердившись на киевском престоле, Владимир своими воинскими и гражданскими делами заслужил уважение соседних народов, и они, чтобы снискать его дружелюбие, начали предлагать ему свою веру. С этою целью сначала приходили к нему из Болгарии последователи ложного пророка Магомета, которого чтят теперь турки и другие восточные народы, приходили также из Рима латинцы от папы, и даже – жиды; но Владимиру не понравилась их вера. Наконец, по Божиему повелению, пришел к нему просвещенный монах из Греции, в которой издавна исповедовали истинную православную веру. Показавши ложность и суетность магометанской и жидовской веры и уклонение от православия латинцев, он рассказал Владимиру коротко всю историю Божественного попечения о спасении всех человеков: поведал ему, как Бог в продолжении пяти тысяч лет, чрез пророков приготовлял людей к принятию Спасителя, как Он потом воплотился, учил и творил чудеса, страдал, умер, воскрес и по воскресении Своем повелел апостолам проповедать евангелие всем людям, во всем мире; и, наконец, присовокупил повествование о будущей загробной жизни и страшном суде Христовом, в котором каждый получит по заслугам награду или наказание. Владимир, увидевши при сем изображение, которое показал ему монах, как праведные идут с веселием в рай, a грешники – с горестью – в муку вечную, глубоко воздохнул и сказал: «добро сим одесную, горе же сим ошуюю». И сильно подействовало на душу Владимира правдивое сказание греческого монаха; созвал он бояр и старейшин на совет и порешил с ними послать разумных людей в чужие земли, чтобы осведомиться на месте о достоинстве каждой веры, какую ему предлагали принять. Не понравилась и послам Владимира ни магометанская, ни латинская, ни жидовская вера, и пришли они наконец в Константинополь. По изволению греческих царей – Василия и Константина, они были допущены к слушанию богослужения в православной церкви, которое на ту пору совершал патриарх со всем подобающим благолепием. Как же показалось послам Владимира это богослужение? «Ввели нас», доносили они потом великому князю, «туда, где служат Богу своему, и не знаем, на земле или на небе мы были; ибо на земле петь таковые красоты и благочиния, и не можем всего объяснить, только знаем, что Бог с ними и сам пребывает». Вспомнивши, что и мудрая Ольга приняла крещение в Греции, Владимир и бояре порешили и сами принять православную греческую веру. Но, чтобы не быть в подчинении у греков, они, как непросвещенные еще светом евангелия, заповедующего мир, решились достать себе веру с оружием в руках. Для сего Владимир отправился с войском в теперешний Крым, который принадлежал тогда грекам, и осадив город Корсун или Херсон, взял его и требовал от греческих царей в супружество сестру их Анну. Цари соглашались отдать ее замуж за Владимира, если он примет святое крещение. Но прежде чем Анна – сестра царей – прибыла с священниками к Владимиру, Господь, для вразумления его, посетил его глазною болезнью. Анна советовала Владимиру принять скорее святое крещение, обнадеживая его исцелением от недуга. Владимир, наперед уже расположенный к православной вере, принял таинство святого крещения, и тут же прозрел. «Теперь познал я Бога истинного», воскликнул он, просветившись и телесными и умственными очами. Чудесное исцеление Владимира при святом крещении расположило и бывших с ним бояр его принять христианскую веру. Получивши достаточное наставление в православной вере и вступивши в брак с царевною Анною, Владимир взял с собою нескольких священников, церковные сосуды и иконы на благословение себе и мирно возвратился в Киев. Здесь он тотчас повелел истреблять идолов, рубить и жечь их или бросать в реку с поруганием. Потом, воодушевляемый святою ревностью о спасении всего народа своего, повелел всему городу Киеву идти к реке для принятия святого крещения. Народ, привыкший повиноваться воле княжеской, с радостью спешил исполнить ее. «Если бы это было нехорошо», говорил он, «то князь и бояре не приняли бы крещения». И вышел на другой день Владимир с священниками на Днепр. Там уже собралось бесчисленное множество людей; они вошли в воду, а священники совершали крещение. «И была», замечает преподобный Нестор, «великая радость на небеси и на земли о таком множестве душ спасаемых». Примеру киевлян вскоре последовали и жители других мест русского княжества. А Владимир начал строить церкви и украшать их иконами, священными сосудами и крестами. Все это случилось в 988 году по рождестве Христове, стало быть – почти за девятьсот лет до нашего времени. Христианская вера имела самое благодетельное действие на Владимира. Омывши водами святого крещения все свои прежние грехи, он все прочее время жизни проводил как муж богопросвещенный и благочестивый. Сам любя книги, повелел заводить школы для отроков, с тою целью, чтобы при помощи грамоты научить их вере и благочестию. Радуясь сам, по выражению летописца, и телесно и душевно о том, что люди его сделались христиане, он не хотел, чтобы кто-нибудь из них скорбел от нужды, и потому каждую неделю раздавал нищим и нуждающимся богатую милостыню – пищей, питием и одеждой. Не менее благотворно было действие веры Христовой и на всех русских, принявших ее по указанию св. Владимира. Вера Христова научила русских познанию истинного Бога, любви к Нему и ко всем людям, особенно ближним о Христе, и указала им путь к наследию живота вечного. А чтобы утвердить русских в том, что принятая ими вера есть истинная, православная и руководствующая несомненно ко спасению, она, по особенному благоволению Божию, вскоре по крещении земли русской, просияла нетлением мощей многих святых угодников и доныне источающих благодать исцеления и утешения всем верующим. – Такою-то спасительною верою, под руководством и по указанию святого Владимира, просвещены были предки наши, и сию-то самую веру спасительную, по благодати Божией, содержит и ныне ненарушимо вся русская земля. Значит, достойно и праведно церковь именует святого благоверного великого князя Владимира равноапостольным: ибо и он, как апостол, послужил к распространению православной веры Христовой в нашем отечестве. Помолимся же к святому Владимиру, чтобы он и ныне, как древле после крещения киевлян, рек и о нас к Богу то же слово: «Боже! призри на люди сия и даждь им ведети Тебе истиннаго Бога и утверди в них веру праву и несовратну во веки веков». Аминь.

При религиозном умопомешательстве, если больной не доходит до самообольщения, но, продолжая и постоянно усиливая свои подвиги, и по причине своих ложных умопредставлений, не находя в них успокоения и нравственного утешения, мало-помалу впадает в отчаяние касательно возможности нравственного усовершенствования. Страждущий меланхолией на этой степени ее развития, считая себя величайшим грешником, окончательно погибшим, представляя свое глубокое падение безвыходным, постоянно скорбит или плачет и наконец доходит до того, что не только боится каяться, но даже знаменать себя крестом и ходить в церковь. На всякое убеждение в возможности для него покаяния он всегда отвечает: «поздно мне каяться; не могу; я окончательно, безвозвратно погиб». Постоянная тоска о решенной уже погибели нередко оканчивается покушением на самоубийство. – Лечить больного и на этой степени развития меланхолии естественнее и надежнее чисто религиозным способом, пользуясь при этом, насколько укажет надобность, и медицинскими средствами. Если, при состоянии отчаяния, меланхолики страдают крайним расслаблением и по телу, то, прежде собственно религиозного воздействия на них, надобно позаботиться о подкреплении их телесных сил, так как телесное расслабление человека служит для души его сильнейшим препятствием к восприятию внешних впечатлений. Но когда отчаянные меланхолики не совершенно расслаблены телом, то, возбудивши сознание их посредством холодных ванн, следует непосредственно приступать к уврачеванию их души. На них надобно действовать также, как и на меланхоликов, страждущих первоначальным обнаружением своей мании; по преимуществу же надобно беседовать с ними о всеобщности и силе крестных заслуг Господа нашего Иисуса Христа, о возможности покаяния для всякого грешника, – разъяснять им, что все дело Божественного домостроительства совершено не для праведников, а для грешников, и указывать примеры из жизнеописания святых угодников Божиих, что самые тяжкие грешники, принесши истинное покаяние, достигли самой высокой степени нравственного совершенства.

Из пользовавшихся в кирилловской больнице от сильной религиозно-нравственной мании, некто А. особенно памятен для меня и по чрезвычайному отчаянию своему, и по благотворным последствиям религиозного воздействия на уврачевание его душевного недуга. Он до того нравственно пал, что даже воображал рога на своей голове и считал себя диаволом. Приступая к воздействию на него, я всякий раз заставлял его работать около часа, или класть несколько поклонов, или же обливал его холодною водою, и когда этим способом несколько ослаблялось его жалкое состояние, припоминал ему, что диавол боится св. креста, евангелия Христова и освященной воды. После того окроплял его святою водою, возлагал на голову его св. евангелие и крест, и потом подводил к зеркалу, утверждая, что диавольских рогов нет у него на голове. Несчастный А., смотря в зеркало и пожимая плечами, сознавался, что действительно не видит рогов на своей голове; тогда я приказывал ему руками ощупать голову, не остаются ли следы бывших рогов, и когда он опять утверждал, что не ощущает, я уверял его, что рога, которые он воображал на своей голове, существовали не на деле, а только в его ложном представлении. Более двух недель возвращалось к моему пациенту ложное убеждение в существовании рогов на голове его; но, повторяя указанный способ врачевания, я довел его до окончательного разубеждения насчет рогов. Разубедивши А. в действительности рогов, я приступил к врачеванию его отчаяния. Выше указанные мною средства лечения этой болезни, благотворно подействовали на А. Весьма часто беседуя с ним о возможности покаяния для всякого грешника, я в то же время приводил его в церковь Божию для участвования в общественном богослужении. Первоначально он боялся даже переступить порога храма Господня; но я вводил его в церковь Божию и советовал стоять в ней во все продолжение службы Божией, объясняя ему при этом важность и спасительность участвования в общественном богослужении. По окончании священнослужения, я всякий раз беседовал с ним о плодах таинства покаяния и убеждал его принять исповедь. Долго А. отказывался от исповеди, утверждая, что грехи его превосходят милосердие Божие, и что исповедь не принесет ему никакой пользы. Наконец, во время одной из таковых бесед, когда А. с сильным жаром высказал свое отчаяние и начал бежать от меня, я, остановивши его, подвел к иконе распятия Христова, и велел взглянуть на язвы Спасителя. Как только блуждавший взор моего пациента остановился на распятом, я не замедлил беседовать с ним о силе крестных заслуг Христовых и уверял его, что нет греха, который бы не был пригвожден ко кресту Господню, нет беззакония, которое не было бы омыто кровью Христовою. Смотря на икону распятия Христова и слушая беседу мою, отчаянный меланхолик вдруг прослезился. Обильные слезы были благодатным началом уврачевания его сильной религиозной мании.

Показавши общие нравственно-религиозные способы, какие прилично священнику употреблять применительно к разным степеням религиозного помешательства, считаем необходимым сказать и о частнейших нравственно-религиозных средствах, которых нередко ищут сами больные. Мы разумеем утешение веры, искомое ими в чтении книг духовного содержания, в беседе с священником, в исповеди, и приобщении святых таин. Можно ли дозволять умалишенным эти средства?

Книг, в которых изображается беспредельное милосердие Божие к кающемуся грешнику, в которых описываются плоды таинства покаяния, сила и всеобщность крестных заслуг Господа нашего Иисуса Христа, в которых раскрывается учение о благодати Божией, совершающей спасение человека, – никогда не должно возбранять меланхолику; так как от чтения их не только не возбуждается, но еще облегчается тоска и беспокойство в каждом душевнобольном, скорбящем о безвыходности своего нравственного состояния. В киевском доме умалишенных, весьма часто доставляют умалишенным книги духовного содержания, – и те книги, в которых содержатся указанные мною и подобные им предметы, всегда благотворно действуют на религиозно-помешанных, когда сии последние читают оные, особенно при искреннем участии сестер милосердия, присматривающих за отделениями умалишенных. Что же касается книг, в которых изображается нравственное падение человека со всеми ужасными последствиями своими и раскрывается учение о божественном правосудии, нещадно карающем не только всякое противозаконное дело, но и всякую нечестивую мысль, всякое праздное слово, в которых описывается страшный суд Божий и вечные мучения грешников, – то книг такого содержания не следует давать нравственно-больному меланхолику; иначе от чтения их очень легко может усилиться беспокойство касательно ложно-воображаемого безотрадного нравственного состояния. Человек раздражительного темперамента наружно может казаться спокойным, но малейший внешний толчок во всей силе обнаруживает его раздражительность. То же бывает и с религиозно-помешанным, тоскующим под гнетом своих ложных представлений. Когда он живет при одних, установившихся в нем, ложных идеях, касательно жалкого состояния нравственности своей, – внутренняя тоска его не так ощутительна и заметна; но заговорите с ним о предмете его тоски, дайте ему прочитать книгу, в которой описывается глубина духовного падения человека, в которой изображается страшный суд Божий и вечные мучения грешников, религиозно-болезненное состояние его обнаружится во всей силе своей.

Можно ли дозволять меланхолику разговоры с лицами духовного звания? Между лицами духовного звания есть люди весьма опытные, которые своими разговорами не только не возбудят в меланхолике тоски, но всегда умерят и облегчат ее; они найдутся, о чем и как с пользою можно побеседовать с религиозно-помешанным. С другой стороны, между ними, также, как и между обыкновенными врачами-психиатрами, есть и такие, которые неопытностью своею всегда могут возбудить в больном тоску в беспокойство. Последнего рода лица духовного звания никогда не должны брать на себя труд беседовать с меланхоликами.

Наконец, можно ли допускать страждущих религиозным помешательством к молитве, как общественной, так и частной, к исповеди, и приобщению святых таин Христовых?

Если слишком усердная молитва, как общественная, так и частная, повергает меланхолика в крайнее телесное изнеможение, если она усиливает степень религиозного помешательства, доводит больного до самообольщения, а тем более, когда она доводит больного до состояния отчаяния; – в таком случае психиатр с благоразумием должен противодействовать молитве, отвлекать больного от этого действия, которое, будучи само по себе очень спасительно, при умопомешательстве приносит вред бессознательному подвижнику. Был на пользовании в кирилловской больнице послушник одного из монастырей, который, страдая меланхолией, решился достигнуть высоты нравственного совершенства. Он молился по целым суткам. Слишком усиленная молитва его, не руководствуемая сознанием и духовной опытностью монастырских старцев, сперва довела напряженного подвижника до крайнего изнеможения, как телесного, так и душевного, а потом окончилась совершенною антипатией ко всем священнодействиям религии, так что он не хотел даже креститься. Молитве, сопровождающейся подобного рода последствиями, необходимо противодействовать, но не безусловно. Противодействие всегда должно состоять в благоразумном сокращении молитвы и ослаблении молитвенных подвигов; причем, на первом плане всегда должно быть возбуждение сознания. Это же правило психиатр должен иметь в виду и при воздействии на меланхоликов, молящихся без усиленного напряжения. Молитва, совершаемая в меру, без напряженного усилия, под руководством людей благонамеренных, никогда не сопровождается печальными последствиями для религиозных меланхоликов, даже при сильном развитии их мании, напротив, всегда доставляет им хотя минутное успокоение и весьма нередко ослабляет их ложные представления, возбуждающие тоску и беспокойство. Неоднократные наблюдения мои над религиозными меланхоликами, молящимися и в храме Божием, и в своих каморах, вполне подтверждают это.

Весьма нередко случается, что религиозно-помешанные, после усиленных нравственных подвигов, впадая в отчаяние, боятся не только молиться, но даже креститься. Молитва и для этих нравственно-больных весьма спасительна. А. и М., пользовавшиеся в кирилловской больнице от умопомешательства, воображая себя величайшими грешниками, для которых безвозвратно потеряно спасение, боялись не только молиться, но даже переступить порог храма Божия. Но когда их насильно вводили в церковь, когда принуждали их креститься и класть земные поклоны, они, по выходе из храма Божия, если не всегда получали отраду для души своей, по крайней мере – не так решительно высказывали свое отчаянное нравственное состояние.

Желанию религиозных меланхоликов принести исповедь и принять епитимью можно противодействовать только в одном случае, зависящем, собственно, от неопытности или неосторожности духовника, выпускающего из виду нравственно-тяжкое состояние своего духовного чада. Нравственно-помешанный во всякое время, а по преимуществу на исповеди, изображает грехи свои в ужаснейшем размере, часто обвиняет себя в таких нравственных преступлениях, которых и не думал совершить, и требует, для заглаждения грехов своих, епитимьи самой многосложной и самой тяжелой. Конечно, слишком неосторожно поступит тот духовник, который, не обративши внимания на душевное состояние своего духовного чада, изречет слишком грозный приговор над его нравственностью и наложит на него тяжкую епитимью. Меланхолик сам по себе слишком строго осуждает нравственность свою и налагает на себя чрезвычайные подвиги; но, если к этому присоединится грозный приговор духовника и слишком тяжкая епитимья, тогда безотрадное состояние меланхолика может значительно усилиться. В журнале «Современная Медицина»¹⁶¹ советуют противодействовать желанию религиозных меланхоликов исповедоваться, и дальнейшим проявлениям религиозности. Вероятно, «Современная Медицина» разумела неосторожных духовников: иначе нельзя и объяснить этого совета. Но когда меланхолик обращается к духовнику опытному и осторожному и желает принять от него исповедь и епитимью, то слишком неблагоразумно было бы противодействовать этому святому проявлению религиозности. Если меланхолик просит себе исповеди и епитимьи, то, конечно, просит на основании убеждения (хотя и малосознательного), что первая преподает разрешение кающемуся, а вторая служит действительным средством к успокоению совести, требующей положительного удовлетворения за прощенный грех. Быть не может, чтобы преподанные на основании такового убеждения исповедь и епитимья не сопровождались благотворными последствиями. Опытный духовник всегда сумет преподать умалишенному чаду своему исповедь и епитимью в таком виде, что та и другая непременно облегчат его слишком болезненное нравственное состояние. Преподавая исповедь, опытный духовник, не столько теоретическим учением о плодах покаяния и силе крестных заслуг Иисуса Христа, сколько бесчисленными примерами милосердия Божия к раскаявшимся грешникам, убедит самого отчаянного меланхолика в возможности для него помилования. Если меланхолик, во время исповеди просит себе епитимью, опытный духовник сумеет назначить ему и епитимью такого свойства, что выполнение ее никогда не может сопровождаться неблагоприятными последствиями; – он назначит епитимью самую умеренную и, следя за выполнением ее, будет давать ей доброе направление.

Следует ли противодействовать желанию меланхоликов приобщаться таин Христовых? – Св. церковь положительно воспрещает преподавать таинство причащения только тем умалишенным, у которых сознание находится в бесчувственном состоянии и которые богохульствуют¹⁶². Если же умалишенные, при потере рассудка, не совершенно лишены сознания, если они пред исповедью и во время исповеди сами просят напутствовать их тайнами Христовыми, если эта просьба их действительно основывается на возможном для них сознании важности и спасительности таинства евхаристии, далее – если они в действиях своих всегда обнаруживают благоговение к священнодействиям веры, то духовник никогда не должен отказывать им в тайнах Христовых, уповая, что благодать Божия, немощная врачующая и оскудевающая восполняющая, силою и могуществом своим восполнит неполноту их сознания, так же как восполняет и неполноту сознания детей, допускаемых к тайнам Христовым, и, если будет угодно Господу, чрез святое напутствие уврачует их.

Весьма нередко бывают случаи, что духовника приглашают напутствовать умалишенных, крайне ослабевших, отходящих в другой мир, которые почти не могут объясняться. В этих случаях духовник должен руководствоваться 1) прежним нравственным состоянием болящего к смерти, а 2) древнею практикою церкви, выраженною в 35-й главе декретов папы Евсевия (IV в.). «Когда требующий покаяния, по явлении к нему священника, перестанет владеть языком, постановляю, чтобы он сам просил покаяния, т. е., чтобы чрез какое-либо движение воли своей сделал знак, что желает покаяться, – а священник восполнил бы все, и так, как предписано для больных кающихся, т. е., он должен прочесть молитвы и помазать больного св. елеем, а потом напутствовать его таинством евхаристии¹⁶³.

В заключение замечаний своих о врачевании религиозно-помешанных нравственно- религиозными средствами, считаю себя вправе прибавить еще следующее замечание: благонамеренные врачи, проникнутые истинным духом христианства, и сами начинают лечить больных при помощи Божией и пациентам своим советуют начинать лечение по предварительном испрошении той же небесной помощи. Господь созда врача, говорит премудрый сын Сирахов, от Вышняго же есть исцеление... Господь созда от земли врачевания... и Той дал есть художество человеком, да славится в чудесах своих: теми уврачева и отъят болезни их. Чадо, в болезни твоей не презирай, но молися Господеви, и Той тя исцелит... И даждь место врачу, Господь бо его созда: и да не удалится от тебе, потребен ти есть. Есть время, егда в руку его благоухание: ибо и тии Господеви молятся, да управите им покой и исцеление ради оздравления (Сир.38:1, 2, 4, 6, 7, 9, 12–15).

Свящ. П. Орловский

В духовных училищах наших, руководством к изучению церковного устава служит «Краткое объяснение церковного устава для белоградских семинаристов, написанное и в Московской синодальной типографии 1800 года напечатанное».

Это, по своему объему, весьма тощенькая брошюрка: в ней – всего 20-ть страниц. Из них 6-ть отчислены в конце под «роспись господским праздникам и статским высокоторжественным дням»; остальные 14-ть страниц наполнены, собственно, объяснением церковного устава. Объяснение это, несмотря на свою краткость, разделено на четыре особые отделения: о богослужении воскресном, о праздничном в невоскресные дни служении, о служении простодневном, и о служении субботнем. Все это сплошь подразделено на 38 параграфов. Содержание этого краткого объяснения очень бедно и неудовлетворительно. Что такое церковный устав, чем он занимается, – об этих и подобных, существенно необходимых здесь вопросах, в этом руководстве нет и помину. Напрасно вы стали бы также искать в нем общей картины неизменяемого богослужения, с которою необходимо познакомить ученика, большею частью решительно незнакомого с составом и порядком богослужения. «Краткое объяснение церковного устава» указывает только те случаи в богослужении, где изменяется его содержание, каковы «на Господи воззвах, на стиховне, по ныне отпущаеши, на Бог Господь» и проч., и отмечает все возможные перемены в отправлении богослужения известными богослужебными терминами, большею частью непонятными для ученика. Поэтому, из «Краткого объяснения церковного устава» вышел коротенький конспект богослужебной казуистики, наполненный одними богослужебными терминами, постоянно повторяющий одни и те же случаи, где привносится эта казуистика и потому неполный, сухой, сбивчивый, решительно не дающийся ни сознанию, ни даже памяти ученика, и, вследствие этого, совершенно бесполезный.

Но не смотря на эту краткость объяснения церковного устава, заучивание его стоит ученикам непомерных трудов. Многие из читателей наших, конечно, по собственному опыту знают, что это за египетская работа – зазубривание урока по церковному уставу. Припомните, когда назначили вам из устава первый урок, состоящий всего из 10-ти строк. Какой маленький урок, думали вы в восторге, и желая скорее сбыть его с рук, читали: «краткое объяснение церковного устава»; но слово «устав» для вас совершенно непонятно, а пояснения его нет. Не могли вы также узнать из книги и того, что такое: великая вечерня, девятый час, тропарь, кондак, предпразднество, попразднество, слава Святому, и ныне Богородичен, о которым говорятся здесь. Вам только одно было известно, что урок надобно выучить непременно, и вы твердили мудреные, неизвестные и, по-видимому, совершенно бессвязные слова; бились над ними целый час, иногда и больше, и наконец почти бессознательно заучивали урок. Победа над следующими уроками стоила вам еще больших трудов и усилий. Там, кроме предлогов, союзов, да числительных – 4, 6, 10 и под., все слова непонятны; пред вами то и дело мелькали: Господи воззвах, стихиры, славы и ныне по гласу Святаго. Богородичны, крестобогородичны, октоихи, минеи, эксапостиларии и проч., неведомые вам слова. Долго без устали заучивали вы эти слова, а урок не давался, словно заколдованный клад какой. Случалась даже так, что, идя в класс, ученик бывало держит пред собою сказанный устав и, чтобы не забыть урока, читает его дотоле, пока придет в училище. Но и это не всегда помогало; начинает бывало выслушиваться пред аудитором, собьется на одном слове, и – весь труд долговременного заучивания пропал невозвратно... Вообще, гораздо легче выучить нисколько десятков греческих или латинских вокабул, чем один параграф из церковного устава; потому что там хоть слова и неизвестные, но по крайней мере различные и потому легче воспринимаются и удерживаются памятью; в церковном же уставе, напротив, каждая страница наполнена одними и теми же терминами, которые постоянно меняют свои места и постоянно пугают ученика, незнающего, что они значат вообще, какой смысл и значение получают они в таком или другом месте, в связи с такими или другими словами. Вследствие этого «Краткое объяснение церковного устава» представлялось для ученика каким-то набором слов, для понятия бессмысленных, для памяти неудержимых, и неприложимых к делу. Надежда на краткость устава недолго радует ученика. Хоть весь уставь состоит, как замечено, из 14-ти страниц крупной печати, однако же его должно учить, также, как и латинскую грамматику, в течение целого курса, с тем только существенным, различием, что из грамматики чему-нибудь ученик научится, а из устава, в награду за неимоверный труд, узнает только то, что есть богослужение воскресное, праздничное и простодневное, что существуют какие-то тропари, кондаки, богородичны, ипакои и проч. К концу первой трети, когда пройденное начинали повторять к экзамену, вы горько убеждались, что все, выученное вами, совершенно забыто, и вам нужно учить вновь, учить целые два года то, что вы учили несколько раз и всегда забывали...

Таков-то старинный учебник по классу церковного устава в наших училищах. Таких трудов, тяжелых, бесплодных трудов, стоит малюткам его изучение. Сознавая его неполноту, темноту и сбивчивость, и неимоверную трудность изучения его, учители некоторых уездных училищ начали выдавать собственные записки по церковному уставу. Грех не сказать спасибо уже за одно то, что господа учители пришли к мысли о несостоятельности существующего печатного руководства и необходимости заменить его чем-нибудь более удовлетворительным и более пригодным для ученика; нам случалось иметь четыре экземпляра таких записок, принадлежащих четырем различным учителям. Все эти записки, говоря вообще, лучше, а одни из них даже гораздо лучше печатного руководства по церковному уставу. Но так как они не предъявлены обществу печатно и составляют домашнее училищное дело, то мы и не считаем себя вправе говорить об них подробнее. Заметим только, что как бы ни были хороши записки учителя для малолетних учеников, по какому бы ни было предмету, но они неудобны уже по тому одному, что к труду заучивания налагают на учеников новый, для многих еще очень тягостный труд переписки лекций. Впрочем, записки по церковному уставу, как и по другим предметам, редко в каких училищах дозволяется выдавать учителям. Поэтому, в силу существующего порядка, почти везде церковный устав изучается по печатному руководству 1800-х годов, о котором мы только что говорили. Нельзя после этого удивляться, если многие из священников в своем, по крайней мере, кругу высказывали справедливую жалобу на отсутствие у нас сколько-нибудь дельного и удовлетворительного учебного руководства по предмету чрезвычайно важному в деле богослужения, особенно для тех из учеников, которые поступают в причетники из училища, не вынося оттуда никакого знания относительно отправления церковных служб. Поэтому мы искренно обрадовались, когда прочитали известие о выходе в свет «Записок по церковному уставу, составленных учителем Иваном Загорским для учеников елисаветградского духовного училища». Долгом считаем познакомить с этою книгою наших читателей, издавна сетующих на неудовлетворительное преподавание церковного устава в наших училищах. Мы желали, чтобы наши суждения о новых «Записках по церковному уставу» были по возможности беспристрастны, верны и искренни; и вот почему мы должны были наперед сказать несколько слов о существующем печатном руководстве по этому предмету.

«Записки по церковному уставу» г. Загорского составляют довольно большую брошюру (из 110 стран. в 8^о). Первые четыре страницы занимают «предварительные понятия», далее до сотой страницы идет «общее последование девяти церковных служб»; на последних десяти страницах помещены «краткие сведения о церковных праздниках». Итак, записки по церковному уставу состоят из трех особых отделений или частей: предварительной, существенной и дополнительной. В предварительной части излагаются следующие понятия: определение и состав общественного богослужения православной церкви, где автор дает своеобразное понятие об общественном богослужении и перечисляет непременные виды всякого суточного богослужения, или, так называемой, церковной службы (§ 1); общий порядок совершения девяти церковных служб, подразделенных автором, соответственно временам, в которые они совершаются, на три порядка: богослужение вечернее, утреннее и полуденное § 2); случаи, в которых изменяется общий порядок совершения церковных служб (§ 3); замечание о некоторых церковных службах. Автор разумеет и излагает здесь частнейшие виды некоторых церковных служб: говорит, например, что повечерие бывает великое и малое; полунощница – недельная, субботняя, повседневная; часы имеют свои междочасия; литургия бывает троякая: Златоустого, Василия Великого и Григория Двоеслова, с обозначением, когда что из указанного отправляется (§ 4). Предварительные понятия оканчиваются замечанием об отверстии катапетасмы и царских врат (§ 5). Обо всем этом нет и помину в известном нам «кратком объяснении церковного устава». В существенной части или «общем последовании девяти церковных служб» автор излагает по порядку последования о богослужении вечернем, утреннем, полуденном. Так как каждое из этих последований имеет свои виды и, кроме того, каждое из них имеет свои особенности, определяемые временем и случаем, то автор подразделяет каждое из главных последований. Общее, например, последование вечерни разлагается у него на великую вечерню, совершаемую отдельно от утрени, вечерню седмичную, вечерню малую, повечерие великое и малое. Таким же образом рассматривается каждый из видов последований полунощницы, утрени, часов, и литургий. Каждый из частнейших видов богослужения суточного подробно описывается от начала до конца, с указанием по ряду всего, что входит в известный церковный чин и что есть в нем существенного и неизменяемого, и с обозначением, что совершается современно и на клиросе причетником и в алтаре, и вне алтаря священнослужителями. Вот образчики описаний частнейших видов служб в рассматриваемых нами записках «По окончании девятого часа священник возглашает: Благословен Бог наш... чтец – аминь: приидите поклонимся З-ды и читает вечерний псалом: благослови душе моя Господа... (пс. 103); а священник в это время, покадивши храм, тихо читает светильничные молитвы пред царскими вратами. По прочтении вечернего псалма и светильничных молитв, диакон, а если нет его, священник, произносит великую ектению: миром Господу помолимся... заключающуюся возгласом священника: яко подобает тебе всякая слава... (см. начало последования великой вечерни, совершаемой отдельно от утрени). «Священник возглашает: благословен Бог наш... чтец отвечает: аминь. Слава тебе Боже наш, слава тебе; царю небесный..., трисвятое... Пресвятая троице... Отче наш... Господи помилуй 12 раз, приидите поклонимся трижды и следующие три псалма: 16-й услыша Господи правду мою» ... и т. д. (послед. 3-го часа). «Священник и диакон исходят пред царские затворенные врата и делают три малые поклона; потом диакон в полголоса говорит: благослови владыко! священник: благословен Бог наш; диакон: царю небесный... трисвятое, пресвятая троице... Отче наш... священник: яко твое есть царство... и читаются тропари: помилуй нас Господи... слава. Господи помилуй нас... и ныне, богородичен: милосердия двери; затем оба целуют икону Спасителя, произнося тропарь: пречистому твоему образу» и т. д. (общее послед. литургия св. Иоан. Злат.) В таком тоне, с такою полнотой и подробностью автор описывает всякое последование с общей неизменяемой стороны богослужения. Все же частности и изменяемые случайности в богослужении, например: число стихир на Господи воззвах, на стиховне, литии, и кому и откуда читать какие стихиры, число канонов на утрени, тропари и кондаки, читаемые поныне отпущения, на Бог Господь, на часах и полунощницах, и другие подобные изменяемые частности – не входят в общую картину чинопоследования, а поставлены им особо в примечаниях или под выносками, Так, под выносками указаны прокимны дневные на вечерни, прокимны утренние воскресные, аллилуйные припевы на утрени в пост и под. В примечаниях поставлено даже указание – когда как читается псалтирь во весь год, что такое тропарь храму и дню и под. Наконец в прибавочной части записок, как и в кратком объяснении церковного устава, помещены сведения о церковных праздниках. Самые праздники церковные разделены здесь, соответственно характеру отправляемого на них богослужения, на три отдела: на великие после двунадесятых, средние и малые, отличающиеся в месяцесловах особыми знаками. Уставное основание для такого деления то, что первым по уставу дается предпразднество, попразднество, отдание, полиeлей, всенощное бдение; вторые – имеют только две последние принадлежности, а остальные – не имеют ни тех, ни других.

Основываясь на указанном содержании «записок по церковному уставу» г. Загорского, и сопоставляя их с печатным учебником по этому предмету, мы можем не обинуясь сказать, что записки г. Загорского, вообще говоря, далеко лучше существующего печатного руководства по уставу. В «записках» даны свои предварительные понятия, необходимые во всяком руководстве, и особенно, в руководстве по уставу церковному, где так много предметов, с которыми необходимо предварительное ознакомление; в них общественное богослужение, рассмотренное в порядке девяти служб неизменного суточного богослужения, представлено в одной довольно полной и целостной картине, и потому гораздо удобнее дается памяти и сознанию ученика; в них, вследствие устранения меняющихся в богослужении частностей и подробностей, поставленных вне общей картины богослужения, в примечаниях, значительно устранена сбивчивость, путаница, затрудняющая разумное усвоение дела, и наполовину сокращена непонятная для ученика богослужебная терминология. Но в то же время «записки по уставу» г. Загорского не чужды и недостатков, как в составе их, так и принаровлении их к цели. Г. Загорский, как мы видели, ограничивается понятием (не совсем верным) об общественном богослужении, его составе из девяти служб, порядке их совершения, с указанием случаев, когда оно изменяется, и частнейших его видов; между тем, сведений о богослужебных книгах, по которым совершается общественное богослужение, объяснения богослужебных (уставных) терминов и других понятий, существенно здесь нужных, – совершенно нет. Об отверстии церковных врат и катапетасмы, о которых в настоящем разе можно говорить при описании самого богослужения, автор рассуждает без особой надобности в предварительной части: допустив это, он должен был поместить в «записках» на равных правах еще несколько подобных сведений, например – о возжжении светильников, о временах каждения храма, и подобных вещах, для которых, как и для отверстия царских врат и катапетасмы, типик посвятил целые главы¹⁶⁴. В существенной части есть тоже важные промахи. Так, начиная последованием вечерни описание девяти служб общественного богослужения, автор должен был, следуя принятому порядку богослужения, начать подробным описанием девятого часа, между тем, он ограничивается таким выражением: «по окончании девятого часа священник возглашает: благословен Бог наш... чтец, аминь» ... Предположите, что вы совершенно незнакомы с богослужением, – вы естественно спросите: да что же такое девятый час, в какой книге найти его и как его отправлять? Автор, при описании каждой из девяти церковных служб и частных видов этих служб, слишком уже щедр на подробности и на повторения одного и того же. Каждую почти службу, каждый вид ее он начинает в таком роде: «священник: благословен Бог наш... чтец: аминь, слава тебе Боже наш... царю небесный... трисвятое» и проч.; в описании часов, за исключением немногих слов, буквально одно и то же повторяется четыре раза. К чему же подобные утомительные повторения? Не лучше ли бы ограничиться выражениями подобного рода: «Начало такой-то службы обыкновенное, или что-нибудь в этом роде? Автор «записок», не ознакомив учеников с терминологией уставной в предварительной части, не позаботился ознакомить их с нею и в существенной части, между тем как знакомство с этими вещами для большинства учеников – дело существенной важности. Автор, вероятно из подражания «Краткому объяснению церковного устава», на который часто делает ссылки, мало и довольно неотчетливо коснулся богослужения св. четыредесятницы; о существенном отличии богослужения, так называемых, двунадесятых праздников, решительно ничего не сказал, за исключением того разве, что эти праздники имеют предпразднества, попразднества, отдание и полиeлей со всенощным бдением. Зато в «записках» его подробно трактуется о таких вещах, без которых легко обойтись, или достаточно указания на те места в известной книге, где подробно трактуется о тех вещах. К чему, например, заниматься было указанием того, когда и что именно в течение года читается из псалтири, когда достаточно было сослаться на «указ, како пети псалтирь во все лето», помещенный в начале всякой простой и следованной псалтири? К чему также переписывать было в «записках» все праздники великие (после двунадесяти), средние и малые, когда достаточно было указать условные знаки, коими отличаются эти праздники, и сказать, что все они записаны с этими знаками в месяцесловах, помещаемых в разных богослужебных книгах? И благо еще, если указанные сведения о чтении псалтири и праздниках помещены в «записках» для одной справки, и ученики не обязываются заучивать их; в противном же случае автор водился весьма нечеловеколюбивыми идеями; из-за этого одного ученик вправе смотреть на его записки, как на тяжкое иго.

Впрочем, при всех указанных недостатках, «записки» г. Загорского все-таки бесспорно много лучше, существующего у нас печатного руководства по этому предмету. И мы искренно благодаря почтенного автора за его труд в пользу общего важного дела, не можем не пожелать, чтобы его «Записки по церковному уставу», пока нет по этому предмету лучшего руководства, приняты были в руководство в наших училищах. Но вместе с этим не можем не пожелать и того, чтобы или сам автор означенных записок, или кто-либо другой, преподающий церковный устав и знакомый с богослужебным делом, составил новые, более удовлетворительные записки.

Вот план, по которому можно бы, по нашему мнению, написать учебник по уставу более удовлетворительный и соответствующий своему назначению.

Устав имеет своим предметом, подобно типику, состав и чин православного богослужения; он должен начертать картину неизменяемого общественного богослужения и указать те случаи и те, так сказать, места в общей картине богослужения, когда и где изменяется его содержание. Но устав, как учебник, не может ограничиться раскрытием одного этого дела. Имея в виду учеников, большею частью незнакомых с общим составом богослужения, а тем менее с церковно-богослужебными книгами и богослужебной терминологией, он, как учебник, допустил бы пробел, если бы, ограничившись, подобно «Запискам по церковному уставу» г. Загорского, изложением чина и порядка девяти служб, составляющих общую картину богослужения, с указанием случаев его изменяемости, – опустил из виду, по возможности полное и отчетливое разъяснение ученику, указанных выше предметов. Таким образом, устав как учебник, по нашему мнению, должен состоять, кроме краткого введения из двух существенных частей: из предварительной или приуготовительной и существенной. Самый учебник может быть, по нашему мнению, построен так: введение, соответственно задаче и цели науки, должно дать ученику понятие об общественном богослужении православной церкви, его цели, высоком значении в христианской жизни и условиях, при которых возможно это значение. Указание этих условий (порядок, чин и благолепие в богослужении) поведет к понятию о необходимости науки, которая познакомила бы, готовящихся к священно- и церковнослужительству с содержанием, порядком, и чином богослужения, – к необходимости науки по церковному уставу. Изложением затем понятий о церковном уставе, его задаче, цели, и составных частях можно завершить содержание введения в устав. Предварительная или приуготовительная часть церковного устава должна ознакомить ученика, а) с церковно-богослужебными книгами, предназначенными для общественного богослужения, б) с уставной и церковно-богослужебной терминологией, и в) с главнейшими, часто повторяющимися действиями, входящими в общественное богослужение. Знакомя с богослужебными книгами, устав не имеет надобности пускаться в исторические и археологические о них исследования, а должен только кратко ознакомить с чинопоследованиями и службами, входящими в состав книги, и указать, какие книги непременно входят во всякое (каждодневное) богослужение и какие нет, и когда употребляются книги последнего порядка. Само собою разумеется, что больше должно познакомить с книгами первого порядка. Сюда же, пожалуй, может быть отнесено краткое перечисление священных одежд и сосудов, с кратким описанием их и указанием употребления и обхождения с нами с уставной точки зрения. Например, говоря о церковных одеждах, нужно заметить, что возложение их на себя должно предваряться крестным знамением и лобызанием креста, на них изображенного; что без епитрахили нельзя совершать священнику никакого богослужебного дела и под. Относительно терминологии и номенклатуры уставной и богослужебной, учебник по церковному уставу должен с одной стороны выяснить значение каждого термина и названия богослужебного, доказать, что значит, например, чин, последование, служба, вечерня, повечерие, полунощница, тропарь, стихира, ипакой, седальны, что значат выражения уставные «на Господи воззвах, на Бог Господь, на стиховне, на хвалитех» и проч., с другой стороны – указать, когда читается, поется и совершается известная песнь или известная часть богослужения, обозначенная таким или другим термином. Под известными, часто повторяющимися действиями, входящими в общественное богослужение, мы разумеем отверстие и закрытие церковных врат и катапетасмы, выходы священнослужителей из алтаря – царскими вратами, северными дверьми, каждения св. трапезы или всего храма, возжжение светильников, и другие, определенные уставом, действия. Касательно каждого из этих действий достаточно сказать сколько раз оно повторяется во время суточного богослужения, когда именно и как совершается.

Существенная часть богослужения, после предварительных замечаний о составе, порядке богослужения и под., должна изложить как целостную картину общего, неизменяемого богослужения, так и те случаи, и времена, когда оно изменяется или вообще, или в частностях. Следовательно, она должна состоять из двух отделений. – Первое отделение должно изложить картину неизменяемого суточного богослужения в порядке девяти церковных служб и соответственно времени их совершения, именно: девятый час, вечерню малую и большую, повечерие, полунощницу, утреню, часы: первый, третий и шестой и литургию, – с их видами. Описание каждой отдельной службы должно ограничиться изложением только того, что существенно и неизменно в ней. Меняющиеся частности и случайности, каковы: тропари и кондаки на часах стихиры и их число с славами и ныне, на Господи воззвах, на стиховне, на литии, каноны с числом стихов на утрени и под., не должны обременять общей картины, а должны быть поставлены вне ее – в особых примечаниях, и вменять ученику выучивать их наизусть нет никакой необходимости. Они должны быть показаны ему после изучения каждой особой службы и непременно по самым книгам богослужебным, применительно к данному случаю, например, на вечерни великой под воскресение без полиелейного святого и нарочитого праздника на Господи воззвах из октоиха седмь стихир, из минеи месячной три, и т. п. Для этого отделения может пригодиться все целиком, с небольшими изменениями, «общее последование девяти церковных служб» из записок г. Загорского. – Второе отделение должно познакомить ученика с богослужением св. четыредесятницы в общих чертах и без уклонений в казуистику, для решения и выяснения вопросов которой существуют «Марковы главы», с богослужением страстной и светлой седмиц, пятидесятницы со стороны особенностей богослужения этого времени. После этого устав должен коснуться, так называемых, двунадесяти великих праздников; но не более как коснуться, – именно: в этом случае ему нет надобности излагать историю каждого праздника, указывать, когда, где, и по какому случаю он установлен, – а только показать, что особенного совершается в богослужении по уставу в такой или другой праздник. В заключение всего, пожалуй, может быть помещено краткое замечание о церковных праздниках, их разделение на великие – недванадесятые, средние и малые, о внешних знаках (крестике окруженном, полуокруженном и проч.), по которым можно отличать их, и существенных особенностях богослужения, по уставу для них положенного. Подробно же перечислять все вообще праздники и дни святых нет надобности.

Такой учебник, если бы он явился к услугам учащегося юного поколения, будет, конечно, объемистее двумя-тремя десятками страниц «Записок по церковному уставу» г. Загорского. Но это не должно устрашать гг. учителей по этому предмету. Теперь церковный устав положено преподавать в среднем и высшем отделениях уездных училищ; значит, для изучения его отсчитываются целые четыре года. В столько времени, по нашему мнению, можно пройти учебник довольно объемистый и основательно познакомиться с наукою, более трудною и сложною, чем церковный устав.

С. Гр-ский

Между вами ходят о святом пророке Илии сказания совершенно неверные и поверья ложные. Так, например, многие из вас думают, что во время грозы св. Илия ездит по небу на колеснице, и верят, что он писал с неба какое-то письмо, которое иные даже списывают и хранят с благоговением. Не верьте этому. Не ездит святой Илия по вебу во время грозы. Слово Божие упоминает о громе и молнии прежде нежели жил Илия, а разум и наблюдение учат, что они происходят, от естественных причин, также как дождь, ветер, и прочие воздушные явления, по законам, установленным Богом от начала света. Не писал также Илия и никакого письма с неба. Все, что писали святые пророки и апостолы, заключается в книгах священного писания, которые иначе называются библией. В этой же библии, в конце третьей и начале четвертой книги царств, описаны и деяния святого пророка Илии. Но так как многие из вас, по неграмотности, а другие за недосугом и неимением библии, не читают ее, то я сегодня, в честь и память св. пророка Илии, расскажу вам о его деяниях и чудесах, согласно с тем, как об этом повествует слово Божие.

Пророки были такие праведные люди, которые, по внушению Духа Святого, предсказывали будущее, особенно касательно пришествия на землю Иисуса Христа и судьбы церкви Божией, – которые возвещали людям волю Божию и учили их благочестию. Одни из них известны своими священными писаниями, таковы: Моисей, Давид, Исаия, Иеремия, Иезекииль, Даниил, Ocия, Иоиль, Амос, Авдий, Иона, Михей, Наум, Аввакум, Софония, Аггей, Захария и Малахия; другие славны своими чудесами и трудами на пользу церкви. К числу последних принадлежит и пророк Илия. Он жил за восемьсот с лишком лет до рождества Христова, во время разделения еврейского царства на иудейское и израильское, при благочестивом царе иудейском Иосафате и злочестивых царях израильских – Ахааве и Охозии. Он был родом из галаатского города Фесвии, отчего и называется Фесвитянином.

При злочестивом царе и народ в царстве израильском был крайне нечестив. Удержать израильтян от нечестия и обратить к Богу можно было не иначе, как вразумивши их наказанием; и вот Илия именем Господа Бога сил, Бога израилева, возвещает царю израильскому Ахааву, что вперед не будет не только дождя, но даже и росы дотоле, пока сам он – Илия скажет. После сего Илия, но повелению Господню, удалился к потоку Хорафу, против Иордана. По глаголу Господню, вороны утром и вечером приносили пророку хлеб и мясо, а питье доставлял поток. Но когда он иссяк от бездождия и засухи, тогда Господь повелел Илии идти в Сарепту сидонскую, где заповедал некоторой вдовице пропитать его. Но у этой бедной вдовы была только горсть муки в водоносе и немного елея в сосуде. Илья обещал вдове, что ни мука в водоносе, ни елей в сосуде не истратятся дотоле, пока Господь не пошлет дождя. И действительно, по слову Илииному они не истрачивались, хотя их и употребляли каждодневно. Здесь же сотворил Илия великое чудо. Разболелся сын вдовы и умер. Мать плакалась на Илию, думая по неразумию, будто бы он причиною смерти сына ее. Но пророк Божий не огорчился неправедным ропотом женским, а взял мертвеца в свою горницу и положил его на постели, на которой сам спал. Трижды он дунул на умершего отрока и призвал Господа. Господь услышал молитву праведника, и душа отрока возвратилась в него. Жива и невредима возвратил Илия сына матери. Тогда она познала, что Илия человек Божий и слово Господне сильно во устах его.

Между тем, по слову Илииному, в еврейской земле не было дождя три года с половиною, по замечанию апостола. Настал голод. Даже у царя не стало корму для лошадей и скота, и вот, чтоб достать где-нибудь травы, сам царь пошел в одну сторону, а Авдия, мужа богобоязливого, послал в другую. На пути Авдий встретился с пророком Илиею, который повелел ему идти к царю Ахааву и сказать ему: Илия здесь. Но Авдий, зная жестокость царя, боялся, чтоб и его не убили, как недавно убивали пророков Господних, по повелению злочестивой царицы Иезавели, особенно если Ахаав не найдет Илии. Илия обещал не уходить и показаться Ахааву. Узнавши о прибытии Илии, царь пошел к нему и сказал: «зачем ты развращаешь израильтян?» – «Не я развращаю», отвечал пророк, «а ты и семейство твое, потому что вы оставили Господа Бога и покланяетесь идолу Ваалу». И требовал Илия, чтобы царь велел собрать всех ложных пророков Вааловых на гору Кармил. Туда же собрались и израильтяне. Доколе вы хромаете на обе ноги? сказал им Илия: «следуйте и покланяйтесь одному кому-либо – или Богу или Ваалу. Вот я остался один пророк Божий, а Вааловых пророков четыреста пятьдесят. Пусть нам дадут двух волов. Пусть пророки Вааловы выберут себе одного, а я возьму другого. Мы раздробим их и возложим на дрова, и огня не будем поджигать. Пусть они помолятся своему Ваалу, а я призову имя Господа Бога моего, и кто из них пошлет огонь, тот и есть истинный Бог». Послушались доброго глагола Илииного. Напрасно пророки Вааловы кричали с утра до полудня: Ваал! послушай нас. Глухой и бездушный идол не мог ни услышать их, ни помочь им. Напрасно они, по жестокому обычаю своему, кроили себя ножами и били бичами. Огня не было. Илия только стоял и ругался над ними, говоря: «крепче зовите, может быть спит, так встанет, или другое что делает, может быть некогда ему, – ведь он Бог!» Наступал уже вечер. Тогда Илия повелел отступить бесстыдным пророкам; соорудил жертвенник, положил дрова и возложил на них вола, разобранного на части; потом, чтоб устранить всякое сомнение, велел поливать дрова водою – дотоле, пока весь ров, которым окопан был жертвенник, наполнился водою. Тогда помолился Илия ко Господу, и Господь внял молитве праведника. Огонь спал с неба и потребил жертву и дрова, и воду, и камень, и даже землю слизал. После этого Илия по праву, дарованному им Богом, велел схватить ложных пророков и предать их как обманщиков и врагов Божиих, смерти, – Ахааву же возвестил, что скоро будет дождь. И действительно, после усиленной молитвы пророка, небо помрачилось облаками и полил великий дождь. Ахаав под дождем возвращался в город Иезраель на колеснице, а Илия, подпоясавшись, бежал пред колесницею. Огорчилась нечестивая царица Иезавель, что Илия избил любимых ею пророков Вааловых, и поклялась тотчас же умертвить его. Но Илия бежал сначала в Вирсавию, а потом в пустыню.

Утомленный преследованиями царя и царицы, пророк просил себе смерти от Господа. «Довольно уже с меня», взывал он, «возьми от меня душу мою, Господи, ибо я не лучше отцов моих». Потом в изнеможении уснул он под деревом: Два раза будил Илию ангел Господень, и два раза давал ему в пищу хлеб ячменный и воду в питье. Эта пища настолько укрепила его, что он не ел после того целые сорок суток, пока не пришел к горе Хориву. Здесь-то Илия удостоился особенного явления ему самого Господа Бога. Это было вот как: прошла пред Илиею сначала сильная буря, но не в буре Господь; после бури было землетрясение, но не в землетрясении Господь, затем – огонь, но и не во огне Господь. Наконец услышал Илия глас хлада тонка, и здесь-то был Господь. Услышав тихий глас Господень, Илия покрыл лице свое одеждою и жаловался опять Господу, что он один остался ровнитель закона Его и что ищут души его. Тогда Господь повелел ему помазать в пророка, вместо себя, Елиссея сына Сафатова. Илия нашел по указанию Божию, Елиссея и бросил на него свою верхнюю одежду, которая, заметьте, называлась милотию. Это означало призвание Елиссея в пророка.

После сего Илия еще раз, по повелению Господа, обличил царя Ахаава за неправедное убийство Навуфея. Ахааву хотелось достать у Навуфея виноградный сад, который находился в смежности с царским гумном, а Навуфей не хотел уступить отцовского наследства. Озлобленная отказом, царица Иезавель подучила беззаконных мужей оклеветать Навуфея в хуле на Бога и на царя; а за эту вину, по еврейскому закону, осуждали на смерть. Навуфея оклеветали, и он был осужден и побит камнями, а царь поспешил завладеть его виноградником. Илия в этом самом винограднике обличил царя и предсказал ему, что его съедят псы. Вскоре после того Ахаав был убит на войне, и псы точно лизали кровь его.

Сын Ахаава Охозия, царствовавший после него, был также нечестив, как и отец его. Однажды он упал с окна высокого дома своего и, заболевши от того, послал вопросить у Ваала, скверного бога Аккаронского, выздоровеет ли? Илия, по повелению ангела Господня, возвратил послов и велел сказать царю, что он не встанет уже с постели. «Кто вас возвратил?» спросил Охозия послов своих. «Муж», говорят, «косматый и подпоясанный». Царь догадался, что это был Илия, и послал за ним пятидесятиначальника и с ним пятьдесят человек. Увидели они Илию на верху горы и требовали, чтобы он сошел к ним, по приказу царя. Но по слову Илииному, небесный огонь поразил их всех. Царь послал в другой раз столько же людей за Илиею, но и эти были убиты огнем небесным. Ожесточенный Охозия посылает и в третий раз пятьдесят человек, но, посланный с ними пятидесятиначальник, боясь участи прежних посланцев, пал на колени пред Илиею и просил пощадить его. Илия пошел с ним к царю и сказал ему: «зачем ты послал вопрошать Ваала, скверного бога в Аккарон, как будто нет Бога во Израиле, чтобы его спросить? За это не встанешь ты с постели, на которой лежишь, потому что непременно умрешь». И умер Охозия, по глаголу Господню, сказанному Илиею.

Наконец пришло время отшествия Илии ко Господу. Заметил это Елиссей, который с тех пор, как призвал его Илия, служил ему. Илия хотел на этот раз удалиться от Елиссея. «Посиди здесь», сказал он Елиссею, «а меня Господь послал в Вефиль». Елиссей поклялся, что не покинет его, и пришли оба в Вефиль, где ученики пророческие сказали также Елиссею, что Господь возьмет Илию к себе. «Посиди здесь, Господь посылает, меня в Иерихон», сказал опять Илия Елиссею; Елиссей снова поклялся, что не оставит его. Когда они пришли в Иерихон, сыны пророческие сказали Елиссею также о скором взятии Илии от земли. И тут Илия тоже сказал Елиссею: «посиди здесь, а меня Господь послал до Иордана». Но Елиссей не покинул его и пошел с ним и до Иордана, а пятьдесят учеников пророческих смотрели на них издалека. Пришедши ко Иордану, Илия ударил своею милотию по водам, и воды реки расступились. Когда они переходили через реку, Илия сказал Елиссею: «проси у меня, что тебе сделать?» Елиссей просил вдвойне того пророческого духа, который был в Илии. Просьба очень велика, заметил Илия, однако обещал, что она исполнится, если Елиссей удостоится видеть его отшествие. И когда они шли и беседовали, вдруг явилась огненная колесница и кони огненные, и разделили их. Илия же вихрем взят был яко на небо. Елиссей удостоился видеть это и закричал: «отче, отче! колесница Израилева и конница его». Но Илия скрылся; только милоть его пала сверху, и Елиссей поднял ее. Напрасно ученики пророчеств искали Илию три дня. Они не нашли его, потому что он взят от земли. Только уже спустя восемьсот с лишком лет, когда Иисус Христос преобразился на горе Фавор, ученики Христовы – Петр, Иаков и Иоанн видели его и Моисея, беседовавших с Господом.

Вот достоверное сказание о жизни и чудесах святого пророка Илии. Когда ваши дети, которые теперь, слава Богу, почти все начали учиться грамоте, научатся хорошо читать, тогда вы заставите их прочитать об этом в самой библии. Теперь, из выслушанной вами истории о святом пророке Илии выведите для себя хоть такое замечание, что Бог особенно любит ревнителей благочестия и своею всесильною помощью готов содействовать им всегда в делах, предпринимаемых на пользу святой церкви. Аминь.

Этот и напечатанный в предыдущем № опыт исторических поучений приводят к мысли о возможности преподать простому народу церковную историю, общую и отечественную, с церковной кафедры. Что знание ее необходимо для народа, – в этом нет никакого сомнения. Простолюдин часто слышит в церкви названия ветхозаветных и новозаветных лиц и происшествий: но этим и ограничиваются, большею частью, все его сведения об них; а потребность исторического знания заставляет его слушать, Бог знает кем и когда составленные, религиозные рассказы, часто очень нелепые. Но тот же простолюдин, с доверчивостью слушающий теперь эти рассказы, поймет их нелепость и перестанет им верить тотчас, как скоро вы познакомите его с происшествием или лицом, как оно изображено действительною историей. Кроме того, в настоящее время путь исторический считается лучшим к достижению солидных знаний в области наук. Почему не пойти этим путем и пастырю церкви, желающему привести своих пасомых к познанию науки христианской? Все знают и говорят, что храм есть христианское училище: почему же в этом училище не преподать и священную историю, тем более, что оно открыто для всякого возраста и состояния, тогда как в школах учится только молодое поколение? По нашему мнению, исторические сведения, минуя уже все нравоучения, которые естественно связываются с ними, будут самым лучшим подготовлением простого народа к уразумению догматики и практики христианской. С церковной кафедры удобно преподавать народу священную историю врозь, в разбавку, применительно к праздникам, но возможно налагать и в хронологическом порядке. В изложении библейских происшествий надобно удерживать тон и колорит библейского повествования, простого, и по местам драматического; в рассказах же из истории церковной, общей и отечественной, наиболее нужно заботиться о раздельности, ясности и, так сказать, наглядности повествования. Большое облегчение сельским приходским пастырям и услугу простому народу оказал бы тот, кто бы потрудился составить сборник исторических поучений, пригодный для чтения простому народу с церковной кафедры.

Ред.

Писателем второго евангелия был евангелист Марк. Он не был уже из числа двенадцати учеников Спасителя, а принадлежал, по преданию нашей церкви, к числу семидесяти апостолов¹⁶⁵. По происхождению он был еврей, также, как и евангелист Матвей, и был спутником апостола Петра и сотрудником его в проповеди о Христе. Св. апостол Петр в своем послании называет Марка своим сыном (1Пет.5:13), в том, вероятно, смысле, что он обратил его ко Христу и сделался таким образом духовным его отцом.

Путешествуя и проповедуя вместе с апостолом Петром, св. Марк вместе с ним же пришел в главный город римской империи – Рим. Жители этого города, которые слушали проповедь апостола Петра и св. Марка, и уверовали в Иисуса Христа, просили Марка, чтобы он не оставил их без письменного засвидетельствования о том, о чем он говорил им вместе с апостолом Петром. Св. Марк, по их просьбе, написал свое благовествование или евангелие. Апостол Петр прочитал и одобрил это благовествование, и позволить читать всем верующим. Таким образом, на евангелие Марка можно смотреть как на благовествование апостола Петра.

В евангелии от Марка короче говорится о тех же самых событиях жизни Спасителя, о которых пространнее благовествует евангелист Матфей. Так евангелист Матфей говорит о предках Спасителя, описывает Его рождество, события после рождества и далее, в своем повествовании, помещает длинные речи, большие притчи Спасителя. Евангелист же Марк, сказавши вначале, что это – евангелие Иисуса Христа, Сына Божия, прежде говорит об Иоанне Крестителе и крещении от него нашего Спасителя, а потом начинает повествовать о делах Спасителя, – Его учении, проповеди, чудесах, и нигде не помещает таких длинных бесед Спасителя, как у евангелиста Матфея нагорная проповедь (гл. 5, 6, 7), или обличение против иудеев (гл. 23). Такое различие у обоих евангелистов, в описании одних и тех же событий, объясняется тем, что Матфей писал для иудеев, и писал с тою целью, чтобы показать, что Иисус Христос есть действительный Мессия, посланный от Бога. Поэтому он в своем евангелии, останавливался на рождестве Христа Спасителя, показывал, от каких предков Он происходил, замечал знамения и чудеса, сопровождавшие Его рождение, приводил самые речи и обличения Спасителя против иудеев, желая показать во всем этом исполнение пророчеств, данных иудеям относительно явления Мессии на земли. Евангелист же Марк не имел нужды говорить обо всем этом. Он писал свое евангелие для христиан из язычников, которым нужно было дать понятие о Христе, как о Боге, нужно было сказать, что такое за лице – Христос Спаситель, что Он сделал, чему учил. Поэтому евангелисту Марку нужно было собрать ряд таких знамений и чудес Спасителя, ряд таких Его дел, из описания которых язычники поняли бы, что описываемое лице Иисуса Христа есть лице Божественное. Посему-то евангелист Марк в своем благовествовании и описал преимущественно такие дела, слова, и наставления Спасителя, из рассказа о которых язычник действительно мог увериться в божественности лица Спасителя.

Более подробное содержание евангелия Марка таково: Иоанн Предтеча крестит, приходящих к нему; Христос Спаситель тоже у него крещается. После крещения и искушения от диавола, Господь начинает проповедовать евангелие, призывает учеников, исцеляет бесноватых и больных (гл. 1–4), предлагает учение в притчах, затем опять исцеляет бесноватого, одержимого множеством бесов, и кровоточивую жену, воскрешает умершую, посылает на проповедь апостолов, насыщает пять тысяч пятью хлебами и двумя рыбами, обличает иудеев, преображается пред учениками на фаворе (4–9), предсказывает свою смерть, входит в Иерусалим – тот город, в котором Ему должно было пострадать и умереть, предлагает разные наставления иудеям, предсказывает разрушение города Иерусалима и кончину всего мира, страдает, умирает, воскресает и возносится на небо (9–46). Таково все содержание евангелия Марка.

После написания евангелия, евангелист Марк из Рима ходил с проповедью о Христе в другие страны языческие. Много еще трудился он, много обошел стран, проповедуя слово Божие. Предание, пределами его проповеди назначает Египет и близ лежащие области – Ливию и Пентаполь. В египетском городе Александрия, где он больше всего потрудился, и где был, по преданию, епископом, он возбудил против себя ненависть язычников за то, что обратил многих ко Христу. В один праздничный день язычники напали на то место, где христиане молились. Св. Марк совершал в то время службу. Язычники схватили его, привязали за шею и волочили по городу. Тело святого, ударяясь об острые камни, обагрялось кровью; но св. мученик благодарил только Бога, что Он сподобил его страдать за Его имя. Брошенный в темницу, и на другой день подверженный подобному же поруганию, св. Марк предал дух свой Богу. Память его церковь наша празднует 25-го апреля. Чтения из его евангелия церковь преимущественно предлагает по субботам и воскресным дням, великого поста.

Писателем третьего евангелия был евангелист Лука. Он не принадлежал тоже к числу двенадцати учеников Спасителя, и считался в числе семидесяти апостолов¹⁶⁶. По происхождению, он был уже не еврей, а язычник. Родился он в Антиохии сирийской¹⁶⁷, лежащей вблизи страны иудейской. В молодых летах св. Лука занимался науками, изучил еврейский и греческий языки, был врачом¹⁶⁸, и даже живописцем¹⁶⁹. Живя в стране, лежащей вблизи Иудеи, св. Лука мог слышать, что в народе иудейском явился великий учитель и чудотворец. Раз пришел он в Иерусалим, застал там, по преданию нашей церкви, Спасителя, слушал Его учение и сделался Его последователем. Предание нашей церкви свидетельствует, что из числа двух учеников, которым Иисус Христос, по воскресении своем, явился в Эммаусе, один был евангелист Лука¹⁷⁰. По вознесении Господа, св. Лука сделался проповедником Его учения в числе семидесяти апостолов. А когда апостол Павел обратился ко Христу, св. Лука сделался неразлучным его спутником в проповеди о Христе. С апостолом Павлом он обошел много стран, с ним же был он и в Риме.

Обращаясь с ближайшими слугами и самовидцами Христовыми, св. Лука мог хорошо узнать жизнь нашего Спасителя, Его учение и дела. И вот, спустя несколько времени по вознесении Господа, когда число верующих более и более возрастало, а самовидцы и ближайшие слуги Христовы, занятые проповедью, не могли всегда при них быть и рассказывать им о жизни и делах Спасителя, некоторые, может быть и несведущие, желая восполнить этот недостаток, стали описывать жизнь и дела Спасителя. Св. Лука, как хорошо узнавший жизнь и дела Спасителя, желая восполнить недостаток письменного благовествования о жизни и делах Его, по желанию некоторого Феофила, описал жизнь Спасителя в особом евангелии, которое и называется евангелием от Луки.

В начале своего благовествования св. Лука сообщает несколько таких событий, о которых другие евангелисты не говорят. Так он рассказывает об откровении, данном Захарии, отцу Иоанна Крестителя, о рождении от него сына, повествует о благовещении пресвятой Деве Марии, об ангельской песни, слышанной пастырями во время рождения Спасителя, о принесении Спасителя во храм в четыредесятый день по рождестве. Далее, он благовествует о тех же самых событиях, о которых говорят и первые два евангелиста, только и здесь он описывает иногда такие события, представляет такие притчи, о которых не упоминают первые два евангелиста. Так, у него одного находятся притчи о богаче и Лазаре, о блудном сыне, о мытаре и фарисее, о человеке, впадшем в разбойники; он один говорит о семидесяти учениках Спасителя, о десяти прокаженных, исцеленных Спасителем. Страдания и смерть Спасителя описаны у него подробнее, чем у первых двух евангелистов.

Более подробное содержание евангелия св. Луки таково: Ангел, посланный с неба, является Захарии во храме и говорит, что у него родится сын. Захария, который был уже стар, сомневается, и, в наказание за неверие, делается немым. Архангел Гавриил благовествует Деве Марии, что от нее родится сын, который назовется Сыном Всевышнего; Мария принимает это благовестие с благоговением; между тем, у Захарии рождается сын Иоанн (гл. 1). Император языческий Август издает повеление сделать народную перепись, родители Спасителя идут в город Вифлеем вписаться; от Девы Марии рождается Спаситель; многочисленное воинство небесных сил прославляет Его рождение и поет песнь «слава в вышних Богу». Спаситель обрезается по закону иудейскому, спустя сорок дней приносится в храм, где встречает Его старец Самсон, берет на руки и говорит: «ныне отпущаешь раба твоего, Владыко» и проч. Анна пророчица возвещает о Нем всем ожидающим избавления в Иерусалиме. Спаситель растет, укрепляется духом и в двенадцать лет наставляет во храме учителей иудейских (гл. 2). Иоанн Креститель проповедует. Спаситель у него крещается. Потом исчисляются предки Спасителя (гл. 3), и описывается – как Иисус постится, искушается диаволом, учит в городе Назарете, творит чудеса, изгоняет бесов, исцеляет больных (гл. 4), учит с корабля, стоящего на берегу озера, исцеляет прокаженного, расслабленного (гл. 5), и сухорукого, избирает двенадцать учеников, произносит длинную беседу о блаженствах, начинающуюся словами: «блаженны нищие духом» (гл. 6), исцеляет сына одного сотника, воскрешает единородного сына вдовы. Жена грешница слезами омывает ноги Спасителя (гл. 7). Спаситель говорит притчу о семени, утишает бурю во время плавания, исцеляет человека, одержимого множеством бесов, и жену кровоточивую, воскрешает дочь Иаира (гл. 8), посылает учеников на проповедь, насыщает пять тысяч пятью хлебами и двумя рыбами, спрашивает учеников – за кого они считают Его, преображается на горе Фавор пред некоторыми из них (гл. 9), посылает на проповедь семьдесят учеников, предлагает притчу о человеке, впавшем в разбойники (гл. 10), научает учеников молитве: «Отче наш» и проч., исцеляет глухонемого, обедает у фарисея (гл. 11), дает наставление ученикам и народу, предлагает притчу о богаче, имевшем хороший урожай в поле (гл. 12), исцеляет жену, одержимую нечистым духом, предлагает притчи – о большом пире, о погибшей овце, о блудном сыне, о богаче и Лазаре (гл. 13–16), исцеляет десять прокаженных, опять предлагает притчи – о неправедном судии, о мытаре и Фарисее, предрекает свою смерть, исцеляет слепца (гл.17:18), заходит в дом мытаря Закхея, приближается к Иерусалиму, плачет о нем, изгоняет из храма продающих и купующих, предлагает притчу о винограднике, посрамляет фарисеев и книжников своими ответами, предрекает разрушение города Иерусалима и кончину мира (гл. 19, 20, 21), совершает тайную вечерю, уходит на гору Елеопскую, молится, предается Иудою, ведется на суд, осуждается на пропятие, распинается среди двух разбойников, умирает при затмении солнца и землетрясении, полагается в новом гробе (гл.22:23). Жены идут помазать тело Его, но не находят во гробе. Ангелы говорят им, что Христос воскрес из гроба. Спаситель сам является двум ученикам, шедшим в Еммаус, потом – всем собранным вместе, обещает послать им от Отца – Духа Святого и возносится на небо. Таково содержание евангелия от Луки.

Обошедши с апостолом Павлом многие страны с проповедью о Христе, после пребывания в Риме, св. Лука возвратился на восток, в страны иудейские; здесь много еще он трудился, проповедуя слово Христово, и уже в старости предал дух свой Богу. Тело его было погребено в городе Ефесе и соделалось источником многих чудес. Во время же христианского царя Константина, оно, вместе с телами св. апостолов Андрея и Тимофея, было перенесено в столичный город Константинополь. Память св. евангелиста Луки церковью празднуется октября 18-го дня. Чтения из евангелия св. Луки церковь предлагает нам преимущественно в воскресные дни, следующие за воздвижением честнаго креста и при наступлении великого поста.

Познакомившись с составом приходского причта, скажем несколько слов о том, как управляется приходское духовенство в римско-католических епархиях.

Большее или меньшее число приходов составляет особый округ в епархии, который именуется деканатом. Каждый деканат имеет свое особое название; из всех настоятелей, которых приходы составляют тот или другой деканат, один называется деканом и пользуется правами ближайшего начальника всего приходского духовенства, заключающегося в деканате. Разделение епархий на деканаты приспособляется к гражданскому разделению той или другой страны. Так, например, в французской империи департаменты разделяются на кантоны, а кантоны на общины; сообразно с этим и епархии в французской церкви разделяются на деканаты, а деканаты на приходы, так что каждый кантон департамента составляет особый деканат в епархии, который от него заимствует и свое название, и каждая община в кантоне составляет особый приход в деканате. Деканы иногда называются во Франции архипресвитерами. В городах епископских также есть деканы, имеющие право посещать и осматривать приходские церкви и наблюдать за поведением городского духовенства: этими правами пользуются здесь деканы, входящие в состав капитулов, или архипресвитеры, также, по большей части, состоящие членами капитулов. Должность деканов почти совершенно соответствует должности наших благочинных или соборных протоиереев. В иных местах деканы избираются епископом, а в других избираются самими приходскими настоятелями из среды себя¹⁷¹. На деканаты разделяются римско-католические епархии и в нашем отечестве.

Епархиальный начальник обязан ежегодно посещать большую или меньшую часть своей епархии, так чтобы в два года, а по крайне мере, в три, обозреть всю епархию. Этот осмотр епархии он может поручать и своему викарию. Кроме того, приходские церкви обозреваются еще в определенные времена архидиаконом. Понятие о должности архидиакона мы уже составили, при обозрении кафедральных капитулов, в состав которых входят, между прочим, и лица носящие эту должность. Но они не всегда входят в состав капитулов; а во всяком случае, т. е. состоят ли или не состоят они членами капитулов, они принимают участие в управлении епархиальном. В прежние времена архидиаконы имели весьма большое значение в епархиях, которое даже было стеснительно для епископов. Они пользовались тогда многими такими правами, которые со временем частью поступили к викариям и оффициалам, частью возвратились к епископам, так как, по существу дела, им всегда и принадлежали. Теперь это значение потеряно архидиаконами, отчасти потому что везде распространена должность великих викариев и оффициалов, а отчасти потому что в более обширных епархиях теперь имеется обыкновенно по нескольку архидиаконов, из коих каждый имеет влияние только на известную часть епархии, составляющую его архидиаконство, тогда как в древности в каждой епархии было по одному архидиакону, который имел влияние на все дела по всей епархии. Важнейшее право, остающееся теперь за ними, – это одно право визитации или осмотра приходских церквей и капелл, состоящих в архидиаконстве. Во время своей визитации, они могут решать некоторые мелкие споры клириков между собою и с мирянами; имеют право осматривать кроме приходских церквей и частные капеллы. Кроме того, в нунциатурах, где допускается влияние католического духовенства на народное образование, во время визитации, архидиаконы испытывают начальников и начальниц школ в вере, и о результатах своего испытания доносят епископу, вместе с общим отчетом в своей визитации. В прочее время находясь при епископе, архидиаконы имеют право и обязанность представлять ему достойных рукоположения, присутствуют при испытании, которое дают епископы, ищущим священного сана, служат епископу при самом рукоположении их, и распоряжаются о введении в должность, вновь определяемых бенефициантов¹⁷².

За сим, нам следует говорить о лицах, стоящих на степени диаконства, и о низших чинах римско-католического клира.

Лица, облеченные достоинством диаконов в католической церкви, имеют также права и обязанности богослужебные, как и в нашей; впрочем, есть и некоторые особенности, – например: диаконы там иногда, с позволения священников, раздают народу евхаристию; чаще, нежели у нас, являются на церковной кафедре и в качестве совершителей таинства крещения¹⁷³. Прав правительственных на них не возлагается, также как и у нас¹⁷⁴; нет каких-нибудь особых церковно-правительственных епархиальных служений и должностей, которые усвоялись бы степени диаконской. Но в православной церкви лица, имеющие сан диаконов, все-таки считаются необходимым звеном иерархии, хотя не столько для правительственных целей, сколько для богослужебных. Потому у нас везде, где только есть возможность и потребность совершать церковное богослужение с надлежащей полнотой и торжественностью, есть и лица, состоящие на степени диаконской: у нас, как известно, они есть не только при кафедральных и соборных церквах, но и во многих приходах. В католической церкви, при кафедральных и коллегиальных церквах, бывают диаконы, но диаконы временные; лучше сказать – при таких церквах всегда почти бывают лица, которые, стремясь к сану священника, временно остаются пока на степени диаконов. В приходских церквах чрезвычайно редко бывают диаконы. Вообще, лица, стоящие на этой степени, в западной церкви не считаются необходимыми. Впрочем, всякому, ищущему степеней священства, считается непременно нужным пройти степень диаконскую, и потому всякий член иерархии принимает сан диаконский в свое время, но принимает потому только, что нельзя его минуть, а не потому, чтобы исполнять обязанности диаконские всегда или, по крайней мере, долгое время¹⁷⁵. Обязанности или служение диаконское считается и в римско-католической церкви необходимым для полной торжественности богослужения. Но лица с этою степенью не считаются необходимыми от того, что эти обязанности или служение может исполнять при богослужении и лице, облеченное саном священника. Даже так может быть, что за священника может стоять на богослужении младший, а за диакона старший. Это не считается странностью. В наших юго-западных краях, где есть римско-католические приходы, часто можно видеть, как старик ксендз, во время торжественных религиозных церемоний, исполняя сам должность диакона, ставит на место предстоятеля молодого своего викария, который имеет лучший голос и более представительную наружность.

Латинские иподиаконы исполняют при богослужении то, что у нас обыкновенно возлагается при соборном служении частью на младших диаконов, частью на пономарей; так, они готовят воду для алтаря, подают священные сосуды предстоятелю, читают нараспев апостол и проч. Эти обязанности, также, как и диаконские, могут исполнять и сами священники в иподиаконском облачении. Количество лиц, носящих этот сан постоянно, очень незначительно в западной иерархии; однако, все-таки значительнее, чем у нас. Иногда в некоторых приходах бывают иподиаконы в должности ключарей или ризничих. Замечательно, что в римской церкви иподиаконство причисляется к высшим и священным степеням иерархии (ordines majores et sacri). Как скоро какой-либо член иерархии принимает этот сан, он неразрывно соединяется с церковью и должен навсегда прервать связь с миром, обречь себя вечному девству. А в нашей церкви чин иподиакона не причисляется к степеням священства, а относится к низшей степени клира; так было и в древности по сознанию самих католиков¹⁷⁶.

К следующей, за рассмотренною нами, степени западной иерархии относятся, как уже знаем¹⁷⁷, четыре служения – вратаря, чтеца, заклинателя и аколуфа.

Вратарь (остиарий) имеет обязанностью отпирать и запирать церковь, звонить в колокола, подавать книгу священнодействующему, наблюдать за чистотой в церкви и проч.

Чтец читает и поет при богослужении; кроме того, на нем лежит обязанность наставлять в истинах веры детей и оглашенных.

Обязанность заклинателя (экзоркета), как показывает самое название этой должности, должна состоять в чтении заклинаний над бесноватыми и различными больными. На эту же обязанность, экзоркетов указывает чин самого их рукоположения; епископ вручает им при рукоположении, книгу заклинаний и в молитве испрашивает им благодать изгнания бесов. Между тем, давно уже в западной церкви запрещено клирикам, стоящим на низших степенях, заклинать как оглашенных пред крещением, так и одержимых злыми духами по крещении. Произносить заклинания могут только священники при совершении таинства крещения; а для заклинаний в других случаях и священники должны иметь особенное полномочие от епископа. Римский первосвященнический служебник предписывает экзоркетам наблюдать за благочинием в церкви, за порядком во время принятия народом евхаристии и проч. Почему же они называются заклинателями? Это название они сохраняют со времен первенствующей церкви. Тогда, действительно, они имели обязанностью произносить заклинания; тогда эта обязанность возлагалась на низших клириков с нарочитою целью – показать презрение к силе диавольской.

Аколит или аколуф (ἀκολουθος, провожатый, последующий, служащий) обязан зажигать свечи, предносить светильники, подавать священные сосуды, поддерживать покров над чашею, служить при облачении священнослужителей и проч.¹⁷⁸

Каждый клирик должен проходить эти четыре должности постепенно, одну за другою, в том порядке, в каком они здесь представлены, начиная с должности чтеца, как самой низшей. Эту последнюю должность можно принимать не ранее 14-ти летнего возраста, а следующие за нею не ранее как чрез год. Но весьма часто эти четыре должности даются в римской церкви разом за одно рукоположение.

В приходских церквах обязанности, свойственные указанным низшим степеням клира, обыкновенно отправляются вольнонаемными людьми из мирян, которые вовсе не причисляются к духовенству¹⁷⁹. Более же важные из этих обязанностей, особенно из обязанностей аколуфа, исполняют иподиаконы, или же священники в иподиаконском облачении. А самые чины возлагаются на воспитанников семинарий. По прошествии определенных лет обучения, воспитанник семинарии облекается в клерикальную одежду и возводится на степень чтеца, которого обязанности иногда он и в самом деле исполняет в какой-либо церкви по праздничным дням. О том, как он проходит свою должность, представляется епископу свидетельство от ректора семинарии. Соображаясь с этим свидетельством, епископ делает повышение. Прошедшие первый курс семинарии, должны получить все quatuor ordines minores; прошедшие второй курс, получают иподиаконство, прошедшие третий – диаконство, а прошедшие последний – четвертый курс, получают достоинство священников-капелланов, которые имеют право совершать мессу, но не имеют права исповеди, самостоятельного проповедования слова Божия, вообще не имеют права пастырей церкви¹⁸⁰.

Самую низшую степень епархиального католического клира составляют носящие простую тонсуру, tonsurati, постриженцы. Тонсура означает гуменце, которое западные клирики носят на главе в том месте, где вырезываются им волосы при пострижении. Носить тонсуру обязаны все члены как белого, так и черного духовенства и – на всех степенях и чинах церковных: это ость общий знак состояния клириков. Простые клирики носят весьма малую тонсуру. По мере того, как восходит клирик на высшие степени, его тонсура увеличивается. Самую большую тонсуру носят священники; впрочем, есть монахи, у которых, по уставу ордена, голова совершенно обнажается от волос. Но тонсуратами, т. е., носящими тонсуру называются самые низшие клирики, потому что тонсура служит для них единственным знаком их духовного звания, потому что, кроме тонсуры, они не имеют никаких других отличий, свойственных клирикам. В этом последнем смысле тонсура не есть церковный чин, а есть состояние приуготовительное¹⁸¹.

Некоторые из западных канонистов утверждают, что обычай возлагать тонсуру на клириков начался в церкви с 80-го года по рождестве Христовом. Другие, напротив, утверждают, что в первые века церкви не было никакого различия между низшими клириками и мирянами ни в чем, касающемся платья, волос и вообще наружности. Как бы то ни было, но в первые времена христианства если и употреблялась тонсура, то она давалась вместе с низшими церковными чинами и только в 6-м веке начали возлагать тонсуру отдельно, и прежде возведения в низшие степени клира. Желающий принять тонсуру должен представить свидетельство не только о крещении, но и о конфирмации; он должен быть наставлен в главнейших, по крайней мере, истинах спасения, должен уметь читать и писать. По определению некоторых соборов, для получения тонсуры нужно иметь 7-ми летний возраст, а по определению других – 12-ти летний¹⁸². В состоянии простой тонсуры весьма часто находятся лица знатного происхождения, которые занимаются разными частями управления по делам церкви и государства. И они остаются в этом состоянии до тех пор, пока представляется им возможность занять выгодную, доходную должность, соединенную с тою или другою из степеней иерархии. Это они делают с тою целью, чтобы долее сохранять возможность возвратиться в мир – к условиям светской жизни, и, чтобы, теряя эту возможность, быть уверенными, что не даром ее теряют. Ибо, по канонам западной церкви, лица, носящие тонсуру и четыре низшие чина, не неразрывно соединены с церковью; они не произносят обета безбрачия и во всякое время в их воле состоит снять с себя клерикальную одежду и возвратиться в состояние мирское. Многие лица из мирян в западной церкви принимают тонсуру не для того, чтобы проходить низшие должности в церкви, но, чтобы иметь право на получение дохода с известной церковной бенефиции, которая уступается для них церковным правительством, по особенным каким-нибудь видам. Впрочем, для этого не всегда бывает непременно нужно принимать тонсуру. Проходят также состояние тонсуры и ученики семинарий прежде получения степени чтеца¹⁸³.

В заключение нашего обзора считаем нелишним сказать несколько слов об особенных гражданских правах и общественном положении католического духовенства в папских областях, о средствах содержания тамошнего, преимущественно приходского, духовенства, и об отношениях его к своим пасомым. Избираем на этот раз одни папские области, потому что положение и устройство духовенства в этих областях считается образцовым в католической церкви, потому что некоторые, притом главнейшие особенности римского духовенства принадлежат всему римско-католическому клиру; а если и есть довольно таких прав и привилегий, которыми пользуется одно только духовенство церковной области, то, по крайней мере, правительство папское всегда стремится приобрести эти права и в других странах для своего клира.

Главная особенность в общественном положении всего католического духовенства состоит в том, что члены его, как известно, ведут безбрачную жизнь. Вследствие сего, как в церковной области, так и в других странах, духовенство не составляет особого сословия, которого бы поколения наследственно принадлежали к духовному званию. В папских областях духовенство набирается из всех классов общества, но преимущественно из низших и бедных классов, для которых положение духовного лица представляется наиболее заманчивым. Но, не составляя особого сословия с наследственными правами, и происходя из всех сословий, католическое духовенство образует, однако ж, совершенно отделенную, изолированную часть общества и очень похоже на касту. Это происходит оттого, что Рим порвал первую естественную связь, соединяющую индивидуум человеческий с его ближним, – семейство. По канонам западной церкви, всякий член клира, обрекая себя навсегда девству, должен в то же время совершенно забыть семейство своих родственников; церковь должна заменять для него отца и матерь. Оттого члены католического духовенства не имеют никаких общих интересов, связывающих их с тем обществом, среди которого они действуют; они совершенно равнодушны к той среде, в которой стоят; их не трогает ни горе, ни счастье их сограждан, потому что их благополучие от того не теряет и не выигрывает ничего существенного.

От той же самой причины зависит особенная крепость и стройность католического клира. В самом деле, этот клир удивительно предан и покорен своему правительству, удивительно гибок и самоотвержен в исполнении его поручений; при всей своей громадности, он действует в руках папы как одна стройная машина, послушная самомалейшему движению его руки. Очевидно, это было бы невозможно, если бы члены клира были обременены семействами, если бы они питали сочувствие к национальностям и различным кружкам общества, с благоденствием которых связано счастье их семейств¹⁸⁴. Но не будем забывать, что преданность и покорность правительству, суть качества второстепенные для служителей церкви Христовой. Церковный клир не есть армия или министерство какое-нибудь; служители церкви – не чиновники. Конечно, надобно, чтобы в действиях их наблюдалось согласие, единство, и стройный порядок; но необходимо еще, чтобы они с ревностью о благе церкви Христовой соблюдали ненарушимо любовь к истине и правде, и, чтобы они, для достижения своих целей, никогда не избирали средств, противных духу евангелия. К несчастию, этих-то последних качеств и не заметно в римско-католическом духовенстве. Будучи, большею частью, хорошими чиновниками, члены его редко представляют качества, свойственные истинным преемникам апостолов.

К главным гражданским привилегиям, которыми пользуется духовенство в папских областях, относятся следующие две: 1) канонического устава (del kanone) и 2) исключительного суда (del foro). Привилегия канонического устава ограждает духовных от личных оскорблений: всяк, кто подымет руку на духовное лицо, в эту самую минуту ipso facto отлучается от церкви. Привилегия исключительного суда освобождает духовных от всякого суда, кроме папского¹⁸⁵. К этим привилегиям присоединяется весьма много других, которые имеют более или менее близкую связь с ними. По силе этих привилегий духовенство резко отличается от прочих классов общества; оно имеет для себя особые частные законы; оно судится не так как прочие граждане; за что простой гражданин ссылается на галеры, за то самое священник отправляется на дачу, некоторого рода. Духовенство считается господствующим классом общества, ибо, по тамошнему учению, государство принадлежит церкви и ее служителям. Будучи свободно от всяких государственных податей и повинностей, духовенство владеет лучшими землями в государстве и имеет право на лучшие посты и должности в обществе. Заметим, что некоторыми из указанных привилегий пользуется духовенство и в других католических странах. Так, привилегией исключительного суда оно пользовалось в бывшем королевстве неаполитанском до последнего переворота.

(Окончание будет).

Рассуждая в одном месте о священстве, св. Златоуст указывает на следующую цель его: «дело идет», говорит он, «не о смотрении за пшеницею или житом, но о самом теле Христовом. Ибо церковь, по словам ев. апостола Павла, есть тело Христово (Кол.1:18). Посему тот, кому оно вверено, должен стараться о возможном благосостоянии и усовершенствовании красоты оного и отовсюду смотреть, чтобы не было где-нибудь пятна, или порока, или другого какого безобразия, повреждающего доброту и благолепие. Итак, в чем другом состоит долг его, как не в том, чтобы по мере сил человеческих показать сие тело достойным непорочныя и блаженныя Главы онаго»¹⁸⁶. Итак, священник имеет целью своего служения дело Божие; он должен заботиться о красоте и благолепии церкви, как тела Христова; иначе – он должен распространять в людях и поддерживать дело спасения, совершенного Иисусом Христом. Рассуждая о назначении апостолов, св. Златоуст, между прочим, говорит, что апостолы (a вместе с тем и священники, как их преемники) должны были заботиться о том, чтобы исправленное Иисусом Христом опять не испортилось¹⁸⁷. И это назначение – поддерживать, совершаемое Иисусом Христом, спасение людей – обязывает пастырей обращаться к самому Иисусу Христу, как Начальнику нашего спасения, с ходатайством о своей пастве. «Итак, – говорит святитель – священник поставлен на средине между Богом и человеческою природою, низводя оттуда на нас милости и вознося туда наши молитвы, прогневавшего Господа примиряя с общею природою, и нас, которые оскорбили Его, исхищая из рук Его»¹⁸⁸. Как ходатай, как постановленный Богом правитель церкви, священник должен отдать отчет в исполнении своего дела, отчет во грехах всего вверенного ему разумного стада. «За всех, которыми ты управляешь», – говорит святитель, обращаясь к священнику, – «за всех жен, мужей и отроков, ты должен дать отчет»¹⁸⁹.

Итак, общая цель священства есть попечение о спасении людей. Эта общая цель в приложении к самому служению пастырей распадается на нисколько частных, при обозрении которых откроется вся необходимость пастырского служения. Эта частная цель священства открывается из рассмотрения тех различных действий, посредством которых пастыри идут к своей главной цели. Путь, которым Промыслу угодно было вести падший род ко спасению, не есть единый; не сверхъестественною только помощью Бог ведет нас в свои обители, но и естественными средствами. И священники, как орудия божественного провидения, приводят нас ко спасению несколькими различными средствами. И потому назначение их состоит в том, чтобы выполнять средства, которыми Бог поручил вести род человеческий ко спасению, – средства, которые им одним принадлежат и ими только могут быть выполняемы.

1) Первое, для чего представляется необходимым учреждение пастырского достоинства, есть распространение веры христианской, которое должно продолжаться до скончания века. Об этом распространении, в одной из бесед на послание к солунянам, на слова из евангелия от Матфея – шедше научите вся языки и пр., св. Златоуст говорит: «не им одним (апостолам) сие сказано, но и нам; потому что не им одним обещано, как видно из слов – до скончания века, но и тем, которые пойдут по их стезям»¹⁹⁰. На распространение веры христианской, как обязанность пастырского служения, св. Златоуст указывает, когда говорит, что главные обязанности пастырского служения суть – уничтожение еллинского суеверия, устроение церкви, и попечение о душах¹⁹¹. Таким образом, на пастыре лежит обязанность распространения учения христианского. Правда, св. Златоуст возлагает эту же обязанность и на всякого, кто только называет себя христианином. В одном месте, объясняя слова Иисуса Христа – вы есть свет миру и соль земли, – он обязывает всех христиан быть светильниками для других. «Ибо какая польза от светильника», говорит он, «если он не светит садящему во тьме? Какая польза от христианина, если он никого не приобретает, не приводит к добродетели?» А что это относит он ко всем христианам, это видно из предыдущих его слов. Сетуя об отсутствующих, и о погибели многих, он вдруг делает такой оборот речи: «что ж нам-то, скажет кто-нибудь? Вас-то это наиболее и касается»¹⁹². И в других местах св. Златоуст всех христиан приглашает к обращению язычников¹⁹³. Но если и всякий верующий не чужд обязанности распространения христианского учения, то обязанность эта на каждом лежит не так необходимо, как на пастыре церкви. Говоря о том, что всякий верующий может быть учителем, св. Златоуст прибавляет – «если хочет». «Всякий из вас, – говорит он, обращаясь к верующим, – если захочет может быть учителем»¹⁹⁴. Притом, обязанность обращать язычников возлагается на верующих, можно сказать, отрицательно. Св. Златоуст обязывает их вести жизнь, согласную с требованиями закона христианского, чтобы, в противном случае, религия христианская не теряла в глазах неверных, но приобретала между ними друзей. «Научи прежде себя», говорит св. Златоуст в вышеприведенном месте; «если ты научишь себя всему, что тебе повелено исполнить, чрез это приобретешь себе много подражателей»¹⁹⁵. И если простые верующие вступают в состязание с язычниками, то только с позволения пастыря. «Если бы вы, – говорит святитель верующим, – внимательно занимались писанием и каждодневно приучали себя к борьбе, то я не стал бы внушать вам удаляться состязания с язычниками, советовал бы вступать с ними в борьбу, ибо истина сильна»¹⁹⁶.

Но если всякий верующий, как член церкви, должен заботиться о славе ее имени и о распространении христианства, то тем более должен заботиться о сем священник. Тогда как простой член церкви свободно приглашается к этому и волен учить или не учить – пастырь принуждается к этому необходимо, по самому званию своему. Проповедование есть одно из необходимых действий пастырского служения. «Проповедовать и благовествовать, – говорит св. Златоуст, – это для меня священство, это жертва, мною приносимая»¹⁹⁷. И так как проповедь есть необходимая обязанность пастыря, то никакие трудности не должны его устрашать и освобождать от этого дела. В одном из писем к пресвитерам, трудящимся в Финикии, св. Златоуст пишет: «умоляю вас, да не устрашает вас никто... Ежели останетесь на своем месте, то хотя бы тысячи опасностей встречались, – вы их препобедите... Помыслите, сколько претерпели блаженные апостолы... И пребывая в темнице, они не оставляли вверенного им служения... Если вы не захотите последовать мне и станете слушаться тех, которые обольщают и развлекают вас, – не моя вина; и вы знаете, на кого падет тогда осуждение и наказание»¹⁹⁸. Таким образом, пастыри, как призванные к проповеди, подвергаются осуждению и наказанию за упущение в этом деле. Ко всем также пастырям, как апостольским преемникам, можно отнести слова св. Златоуста, относящиеся к апостолам. Объясняя слова Спасителя – не убойтеся от убивающих тело и пр.... он между прочим замечает: «ибо что Он (Спаситель) говорит? Вы боитесь смерти, а потому и не смеете проповедовать? Но потому самому вы и проповедуйте, что боитесь смерти. Это вас избавит от истинной смерти. Ибо, хотя вас будут умерщвлять. но не погубят того, что в вас есть самое лучшее, хотя бы о том и всемерно старались»¹⁹⁹. И пастырь, который трудится в слове о учении, наиболее восхваляется. Приведши слова апостола о том, что пресвитеры сугубой чести сподобляются наиболее те, которые трудятся в слове и учении, св. Златоуст вопрошает: «где теперь те, которые говорят, что не нужно слова и учения? Посему и Тимофея к этому убеждает, говоря; в сих поучайся, в сих пребывай, и опять – внимай себе и учению: и пребывай в них: cия бо творя и сам спасешися и послушающии тебе. И хотел, чтобы сих более всех других почитали, полагая ту причину, что они великий труд предпринимают»²⁰⁰.

Почитая столь важным и столь необходимым долгом пастыря проповедование веры, св. Златоуст с любовью восхваляет ревность к проповедованию везде, где только замечает ее. Восхваляя св. Игнатия Богоносца, св. Златоуст между прочими его заслугами приводит и ту, что он не преставал проповедовать и поучать и в то время, когда влеком был в Рим на смерть. «Не только для жителей Рима был учителем, но и для всех городов встречавшихся на пути его, научая презирать жизнь настоящую, и все, что к ней относится почитать ничтожным, а любить только будущую и обращать взоры свои к небу»²⁰¹. И этому учил он как словами, так и делами²⁰². Не менее усердия в распространении веры христианской оказал и сам св. Златоуст. Известны заботы его о церкви готфской, об уничтожении язычества в Палестине, и особенно заботы его о распространении евангелия в Финикии. Будучи даже в заточении, он не преставал заботиться о финикийской проповеди, часто писал письма к трудившимся там проповедникам, увещевая их трудиться тем с большею ревностью, чем больше предстояло трудностей и опасностей²⁰³.

С такою же необходимостью, как и распространение христианства, лежит на пастыре обязанность нравственного образования своей паствы. Не всегда бывает для него случай, не всегда настоит необходимость распространять учение веры вне пределов своего округа, проповедовать между людьми, еще не обратившимися к христианству. Но своя паства, вверенные его попечению души, из которых за каждую он должен дать ответ, всегда требуют его забот, всегда нуждаются в его наставлениях. Хотя и в этой области пастырского служения св. Златоуст допускает всеобщее право учительства и наставления; но если сравнить заботы и попечения пастыря о нравственности своих пасомых с теми, какие всякий должен иметь о своем ближнем, то можно видеть, что последние очень ограничены и не необходимо обязательны, тогда как заботы пастыря должны простираться на всю его паству и необходимо обязательны для него. – Учительство, к которому обязывается всякий верующий, ограничивается тесным кругом домашним; а если когда выходят за пределы его, то становится совершенно необязательным. – «Всякий, если захочет», говорит св. Златоуст, «имеет возможность быть учителем. Ты не можешь управлять такою церковью, зато можешь увещевать свою жену; не можешь беседовать с таким множеством, но можешь умудрять своего сына; не можешь простирать слово учительства к такому множеству, но можешь сделать лучшим своего слугу²⁰⁴. – Но это только обязанность смотрения за своим семейством, – домашнего воспитания. Эту обязанность действительно св. Златоуст возлагает на отцов семейства и матерей, и за неисполнение ее обличает их. Так в одном месте он упрекает родителей за небрежение о воспитании детей, говоря: «дети ваши поют сатанинские песни и не знают ни одного псалма»²⁰⁵.

По отношению ко всем ближним, верующие тоже могут быть учителями. В одной из бесед на послание к ефесеям, св. Златоуст советует всем так: «если кто увидит согрешающего брата, не поноси его, потому что это не принесет ему никакой пользы, а только оскорбит его. Но если ты убедишь его в том, что нужно делать, – ты окажешь ему великую милость. Если ты научишь его иметь чистые уста, если ты убедишь его никого не злословить, – очень многому ты наставишь его и сделаешь ему великую милость²⁰⁶. Подобны приведенным, и все другие места у св. Златоуста о праве всеобщего учительства. Нет нужды в долгих рассуждениях для того, чтобы видеть, как учительство это отличается от того, к какому обязывается пастырь церкви. Здесь все предлагается в условной форме – под условием свободного желания и всеобщих, способствующих к тому, обстоятельств, и за неисполнение обязанности нет никакой ответственности. Даже самые отеческие заботы о своем семействе, которые почитаются необходимыми для отцов и матерей, служат, как бы только пособием и облегчением забот, возлагаемых на пастыря. «Надобно бы вам только учиться от нас», говорит св. Златоуст, обращаясь к отцам семейства, «а женам и детям – от вас: но вы все оставляете нам; от этого и труд велик»²⁰⁷. Из этих слов святителя видно, что и самое домашнее воспитание должно зависеть от учительства пастыря; от отцов семейства он требует, чтобы они научали своих домашних тому, чему сами научены от пастыря.

Но пусть на самом деле, для нравственного образования семейства весьма полезно домашнее воспитание, – чрез это необходимость пастырского учительства не устраняется. Сколько можно найти таких, которые или не радят о воспитании детей, или по каким-нибудь обстоятельствам, например, – необразованности, бедности, не могут дать им воспитания, пройти с ними школу благочестия! Сколько таких, которые не принадлежат ни к какому семейству, не имеют никаких родственных попечителей! И сами главы семейств от кого должны получать нравственные уроки? «Из подчиненных священнику», – говорит св. Златоуст, – «большая часть стеснена работами житейскими, от чего охлаждается расположение упражняться в делах духовных. Посему учитель должен, так сказать, каждодневно сеять, дабы слово учения, по крайней мере, сею непрерывностью могло удержаться в слушателях. Обильное богатство, великость роскоши, нерадение, происходящее от роскошной жизни, и, кроме того, многие другие терния подавляют посеянные семена... С другой стороны, жестокость несчастия, нужда бедности, непрестанные притеснения и другие причины, противные прежним, отнимают охоту заниматься божественными предметами»²⁰⁸. Поэтому все дело учительства остается на долю пастыря. И обязанность нравственного образования паствы не на волю его предоставляется, но вменяется ему необходимо. Св. Златоуст говорит, что епископ, если не будет показывать народу, что делать, не будет невинен; а мирянин не имеет никакой необходимости к этому²⁰⁹. В другом месте он сравнивает заботы мирян с заботами священника и показывает резкое между ними различие. «Ты заботишься только о своем», – говорит он, – и, если хорошо управляешь им, не будет тебе никакого ответа за других. Но священник, хотя бы и правильно располагал свою жизнь, но если не тщательно заботится о тебе и всех вверенных ему, – с нечестивыми отойдет в геенну; а часто, не преданный за свои грехи, гибнет за наши»²¹⁰.

Непосредственное знакомство мирян с св. писанием, как главным источником христианской нравственности и вообще христианского образования, не устраняет ли от них нравственный надзор пастыря? – Действительно, св. Златоуст смотрел на свящ. писание, как на источник христианской нравственности, и требовал, чтобы пастыри, обвиняя, исправляя, и назидая своих пасомых, – все это делали на основании св. писания²¹¹; а мирянам не только позволял чтение его, но даже заповедовал. В IX беседе на послание к колоссаям на слова апостола – слово Христово да вселяется в вас богатно – св. Златоуст между прочим говорит: «послушайте вы – мирские, которые печетесь о женах и детях, как и нам очень много повелевает читать писание. И не просто, или как случится, но с великим тщанием»²¹². Но чтением св. писания вовсе не уничтожается право и долг пастырского учительства. Не все миряне могут, или имеют время сами читать: неграмотность, бедность, домашние заботы часто не позволяют им предаваться этому благочестивому занятию. «Большая часть собравшихся сюда с нами», говорит св. Златоуст в одной из бесед на послание к римлянам, «обязаны воспитывать детей, заботиться о жене, хлопотать о доме; а потому не могут посвятить себя всецело такому труду (чтение св. писания). По крайней мере, не поленитесь принять собранного другими, и на выслушание предлагаемого употребить такое же тщание, с каким скопляете деньги»²¹³. Но и при самом чтении писания, увещания и наставления пастыря необходимы. «И при чтении писания, говорит св. Златоуст, мы должны иметь увещания от учителей²¹⁴. Потому что в св. писании много темного и непонятного. И церковные поучения для того и читаются пастырем, чтобы озарять разум слушателей и открывать им смысл писания»²¹⁵. «Нашею заботою», – говорит святитель, – «должно быть то, чтобы вы со тщанием узнавали силу написанного²¹⁶. Для этого он советовал своим слушателям наперед прочитывать те места писания, которые он намеревался объяснять. «А чтобы книга сия», говорит св. Златоуст, приступая к объяснению евангелия от Матфея, «была для вас удобопонятнее, прошу и убеждаю вас, так как это делали мы при изъяснении и других писаний, предварительно обращать внимание на то отделение, которое я намерен буду изъяснять, чтобы познанию предшествовало чтение; это много может облегчить нас»²¹⁷.

После повествования о несчастном грехопадении наших прародителей, и о том, как Господь Бог наказал их за непослушание воле своей, изгнавши из рая, и чем утешил их в горьком их положении, перейдем, дети мои, к рассказу о дальнейшей жизни наших прародителей и об их детях и потомках.

Вот таким образом, как известно вам, Адам и Ева стали жить уже не в раю, и, вместо готовых плодов для пищи, должны были они сами в поте лица возделывать землю, чтобы достать себе пропитание. По времени начали у них рождаться дети. Как же звали первых детей их?

Первый сын Адама и Евы назывался Каином, а второй Авелем.

Почему они так названы?

Когда родился первый сын, – Адам и Ева подумали, что это есть тот обещанный избавитель (вспомните обещание Божие о Спасителе...), который освободит их от наказания за грех, и от смерти; потому в радости подумали, что вот нашли, приобрели они теперь спасителя в своем сыне, и – назвали его приобретением, т. е., по-еврейски Каином. Но, вероятно, Каин, с возрастом своим, начал обнаруживать худые наклонности, причинял отцу о матери огорчения, – и Адам и Ева увидели, что первый сын их не будет их спасителем; потому, когда родился у них другой сын, то, в знак напрасного ожидания, а может быть и в предчувствии того, что этот сын будет причиной новых горестей, новой печали, назвали его суетою, плачем. т. е., по-еврейски Авелем. Итак, имя Авель – значит суета, плач.

Кроме Каина и Авеля, у Адама и Евы были другие дети; но об них мы доколе не будем говорить, а сначала скажем только о первых двух сынах.

Чем занимались первые дети Адама и Евы – Каин и Авель, когда они сделались большими, – выросли?

Каин занимался земледелием, обрабатывал землю, а Авель сделался пастырем овец, т. е., пастухом стада.

Каковы были эти дети Адама и Евы, т. е., одинаковы ли они были по своим наклонностям, поступкам и вообще по характеру, или не одинаковы?

К сожалению, неодинаковы. Авель был нрава тихого, имел сердце доброе, кроткое, как все благонравные дети; напротив, Каин был нрава сурового, имел сердце злое, завистливое, вообще имел характер недобрый.

Откуда же видно, что Авель был добр, а Каин зол? При каком случае они особенно показали различие своих характеров?

А вот при каком: однажды оба они приносили Богу жертвы. Но вы не знаете, что такое жертва. Слушайте же. Жертвой называется то, что приносится в дар (жертвуется) Богу. Хотя Бог ни в чем не нуждается, но Он сам научил Адама и Еву приносить жертвы. Бог повелел Адаму закалать животных, – тельцов, ягнят и козлов, кожу с них употреблять себе на одежду, а мясо сожигать. Вот это последнее, т. е., сожигание мяса и называется принесением жертвы, жертвоприношением. Кроме животных, можно было приносить в жертву и плоды земные. Для чего повелел Бог проносить жертвы? Вот для чего, – чтобы тот, кто приносит жертву, воспоминал при этом, что он грешник пред Богом, и молился бы в это время о помиловании, о прощении грехов своих, молился бы о том, чтобы скорее пришел на землю обещанный Спаситель, который должен избавить всех от грехов и смерти. Потому нужно было приносить жертву с сокрушением сердца, со слезами покаяния, от всего усердия, с теплою молитвою о Спасителе. И кто так приносил жертву, того жертва была приятна Богу, и приносившего ее, Он любил и миловал; а кто приносил жертву без молитвы, без покаяния, того жертвы Бог не принимал и гневался на него. – Так вот, я сказал, Каин и Авель приносили свои жертвы, – Каин от плодов земных, а Авель от первородных из стада, т. е., первого молодого ягненка, козленка или теленка. Авель приносил свою жертву от чистого сердца, со всем усердием, со всею любовью и теплою молитвою к Богу о помиловании; напротив, Каин приносил свою жертву от нечистого сердца, без усердия, без любви к Богу и благоговения к Нему. Бог, как знающий все, что на сердце у человека, принял жертву доброго Авеля, и чрез то показал свое благоволение к нему, а жертвы злого Каина не принял, и чрез это показал свое неблаговоление к нему.

Как узнали Каин и Авель, что жертва одного из них принята Богом, а жертва другого не принята, или иначе – чем Бог выразил свое благоволение к жертве Авеля и неблаговоление к жертве Каина?

Святые отцы думают (Златоуст), что Бог ниспослал с неба огонь на жертву Авеля, а на жертву Каина нет. Из этого Каин и Авель узнали, чья жертва угодна Богу, а чья не угодна. Думают и еще иначе (как изображается это на картинах), т. е., что дым от жертвы Авелевой поднимался вверх, как бы к самому небу, а от Каиновой жертвы расстилался по земле, и из этого Каин заключил что жертва его не угодна Богу. Как бы то ни было, только Каин узнал, что его жертвы не принял Бог, а Авелеву принял. Что же было дальше?

Каину показалось обидно, досадно почему его жертва не принята. Зло взяло его, – как это младшего брата Бог любит больше его? И прежде сердце у Каина было недоброе, а после этого он сделался еще злее, – до такой степени начала мучить его зависть, что у него похудало лице, – я он не мог смотреть прямо на брата. Досада и гнев мучили его. Душа его наполнилась худыми мыслями...

Милосердый Господь не желал, чтобы Каин сделал какое-либо зло; он сказал Каину: «почему ты огорчился и почему поник ты лицем своим? Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица, а если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит, и к тебе стремление его, но ты господствуй над ним», т. е. Бог увещевал Каина покаяться и исправиться. Но это увещание не подействовало на злого Каина; он решился убить ненавистного для него брата Авеля.

Как же он совершил свое злое намерение?

Лучше бы, дети, вовсе не знать нам этой ужасной истории, лучше бы вовсе не слышать нам, как брат поднял руку на брата... Только разве для того, чтобы знать, до какого страшного греха могут довести человека злоба и зависть, выслушаем страшную повесть.

После того, как и увещание Божие не подействовало на Каина, он в своей злобе начал искать случая, как бы избавиться от ненавистного брата. Однажды Каин сказал Авелю: «пойдем в поле». Добродушный Авель, не подозревая ничего злого, послушался брата, пошел с ним в поле, и, – когда они довольно далеко отошли от жилища, Каин напал да Авеля и.… убил его. Так земля в первый раз обагрилась кровью человеческою, кровью кроткого Авеля, пролитою рукою брата!

Как Бог наказал Каина за братоубийство?

Никто из людей не видел злодейства Каинова, но Бог видел его и не замедлил обличить преступника. Господь спросил Каина: «где Авель – брат твой?» Этим вопросом Господь хотел привести Каина к сознанию преступления, к раскаянию: но братоубийца в своей злобе далек был от покаяния; он вздумал скрыть свой грех от Всеведущего, захотел обмануть Бога, и потому с дерзостью отвечал: «не знаю, – да разве я сторож брату моему?» Смотрите, дети, как одно преступление ведет за собою другое и третье... Каин, мало того, что убил своего брата, хотел еще обмануть и Бога и скрыть вину свою. Но Бога ведь нельзя обмануть; Бог все знает, потому Он тотчас же осудил злого, нераскаянного убийцу. Господь сказал Каину: «что ты сделал? – Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли. И ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои, чтобы принять кровь брата твоего от руки твоей. Когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя; ты будешь изгнанником и скитальцем на земле». Ужасно, дети, слышать такой приговор, и Каин, выслушавши его, в отчаянии воскликнул: «наказание мое больше, нежели снести можно. Вот, Ты теперь сгоняешь меня с лица земли, и от лица Твоего я скроюсь, и буду изгнанником и скитальцем на земле; и всякий, кто встретится со мною, убьет меня». Но Господь сказал ему: «за то всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро». И чтобы кто-нибудь в самом деле не убил Каина, Господь положил на лице его знамение²¹⁹, по которому всякий, встречавшийся с Каином, бежал от него прочь. После сего приговора Божия Каин ушел от места жилища своего и поселился далеко от родных своих.

(За сим должно быть повторение истории Каина и Авеля).

Можете представить себе, дети, как горько и тяжело было Адаму с Евой вдруг лишиться двоих детей. Верно много-много пролили они горьких слез об убитом Авеле и об Каине, навсегда лишившем себя благоволения Божия, и скрывшемся из дому родительского. В такой печали Адаму в Еве нужно было особенное утешение, которое сколько-нибудь смягчило бы их скорбь и облегчило их души. Сам Бог подал им это утешение. В чем же состояло оно?

В том, что Бог даровал им третьего сына – Сифа, который был такой же добрый и кроткий, как Авель, который своим благочестием и послушанием доставлял родителям радость и утешение и таким образом заменял для них убитого брата.

Имя Сиф значит основание; потому что в лице его было положено основание новому благочестивому племени. Как от Каина – убийцы рождались дети нечестивые и злые, и он сделался родоначальником злого, нечестивого племени, которое не знало и не хотело знать Бога; так, напротив, от Сифа рождались дети благочестивые и добрые, и он стал родоначальником благочестивого племени, в котором сохранялось почитание истинного Бога. Дети и потомки Сифа за свое благочестие и святую жизнь назывались сынами Божиими, в отличие от потомков Каина, которые за свою порочную жизнь назывались сынами человеческими.

Кто из потомков Сифа был особенно знаменит своим благочестием и святостью жизни?

И все потомки Сифа, как сказал я, были люди благочестивые и добрые; но из них особенно замечательны, так называемые, патриархи, т е., начальники отцов, или родоначальники благочестивых семейств, по-нашему – прадеды и прапрадеды. Имена этих патриархов следующие: Енос, Каинан, Малелеил, Иаред, Енох, Мафусаил, Ламех и Ной. Бог давал им чрезвычайно продолжительную жизнь, так что, например, Мафусаил жил на земле 969 лет. Из сих патриархов особенно замечателен Енох – тем, что Бог не позволил ни болезням, ни смерти прикоснуться к нему, и взял его живого к себе на небо. Запомните же, что из всех людей только один Енох, да еще, как после узнаем, Илия пророк не умирали на земле, а живые взяты на небо, – Илия на огненной колеснице, Енох же, неизвестно каким образом.

Навсегда ли потомки Сифа пребыли верными Богу, людьми добрыми и благочестивыми?

К несчастию, ненадолго, именно – только до тех пор, пока они не имели никаких связей с нечестивыми потомками Каина; как же скоро вступили они в эти связи, то и сами начали развращаться и делаться злыми. Потомки Сифа начали брать в замужество дочерей потомков Каина. Нечестивые жены эти начали учить нечестию мужей и детей своих; от этого и в потомстве Сифовом стали постепенно умножаться пороки, и, наконец, умножились до того, что на всей земле не осталось ни одного доброго, богобоязненного человека, кроме Ноя, сына Ламехова. Он один был праведен, благочестив, и достоин милости и благоволения Божия. Но об Ное подробно будем говорить в следующей раз.

А. В.

При настоящем положении сельских священников наших, сельское хозяйство составляет для них один из главных источников содержания. Жалованье, которое назначено (впрочем, еще не во всех епархиях), далеко не так значительно²²⁰, чтобы удовлетворять всем потребностям священника и дать ему возможность жить прилично своему общественному положению. Еще одному человеку в селе можно бы хоть скудно довольствоваться этим жалованьем, но у нас священники женаты; и притом, так как вдовы и сироты нашего духовенства, не имея большею частью своего угла, пользуются самым ничтожным пособием, каждому почти священнику приходится содержать, кроме жены и детей своих, мать, сестер, братьев, племянников и других родственников, а иногда даже чужим помогать.

Кроме жалованья для священника есть только два источника содержания: плата за требы и сельское хозяйство. Но плата за требы составляет и весьма скудный, и современным обществом считаемый не вполне сообразным с достоинством священнического служения, источник доходов. Еще в городских приходах она более или менее значительна, потому что падает на класс людей более достаточных. Но в селах она падает на класс народа самый бедный, и потому, весьма ничтожна и совершенно недостаточна для содержания священника. Сельский священник в праздничное время ходит иногда целую неделю по домам прихожан, – и много, если соберет рублей 8–10. В губерниях великорусских, где земля хуже, чем на юге России, и дает мало дохода священнику, эти хождения с крестом и святой водой более распространены; но при всем том они дают мало дохода, потому что копеечных сборов не соберешь много. Денежный оборот между крестьянами очень незначителен, так что они иногда затрудняются платить деньгами даже государственные подати и налоги, а в торговле очень часто обходятся меной естественных продуктов²²¹. Потому и сборы в пользу духовенства, и платы за требы церковные, получаются нередко естественными продуктами. Но и эти сборы также очень незначительны и далеко не обеспечивают содержания священника с семейством. – Кроме того, по нашему мнению, подобное отношение священника к прихожанам служит важным препятствием к неуклонному и достойному исполнению им своего долга. Поставленный в материальную зависимость от своих прихожан, священник, естественно, делается более надлежащего снисходительным к их просьбам и слабостям. Бывают даже такие случаи, что священники за хорошую плату позволяют прихожанам, уклоняющимся от православия, исполнять требы церковные не по уставам церкви, а по обычаям раскольническим. Мы сами имели случай видеть, как во время пасхи и других праздников, когда священник ходит по домам прихожан, в деревнях, населенных раскольниками, выставляются перед домами столики с разными съестными припасами и с приношением известной суммы денег – для того, чтобы священник, забравши выставленное, не входил в дом. При таком положении дела и в прихожанах понижается степень уважения к священнодействиям церковным и священнослужителям церкви, и священники получают неправильный взгляд на свои обязанности, привыкая смотреть на требы церковные, как на доходную статью. Жалованье духовенству произвело в этом отношении довольно благотворные результаты. По крайней мере, в губерниях южнорусских, – вследствие ли того, что духовенство получает жалованье, или вследствие других местных причин, – хождения священников по домам прихожан за сборами, сколько нам известно, не бывают так часты и не сопровождаются такими явлениями, как в великорусских губерниях.

Таким образом, при настоящем положении духовенства, сельское хозяйство остается главным и почти единственным безукоризненным источником содержания священников. Против занятия священников сельским хозяйством есть несколько возражений; но все они основаны на мечтательных взглядах, или на положение сельского священника или на достоинство его служения. Говорят, например, что занятия сельскохозяйственные унижают достоинство священнического служения, что человеку, поставленному быть учителем народа и совершителем таинств божественных, неприлично самому заниматься обрабатыванием земли и скотоводством. Но уже простому здравому смыслу подобное возражение кажется неуместным и странным. Неужели есть какое-нибудь честное и полезное занятие, которое было бы неприлично человеку, как бы ни был он высоко поставлен, – особенно такое занятие, как земледелие, которое служит основой благосостояния многочисленных обществ, и которым занимаются целые миллионы народа? Тем неосновательнее считать уничижением таинства то, что священник совершает его теми же руками, какими накануне или в другие дни возделывал землю. По нашему понятию, только нечестное занятие неприлично, а всякое честное и полезное занятие нисколько не унижает сана и вполне прилично священнику, конечно – если оно соединяется с частыми отлучками из прихода (как, например, торговля), не мешает исполнению его главных обязанностей. Нам случалось видеть священника в различных положениях: и в уходе за домашним скотом, и на пашне – за плугом, и, сознаемся откровенно, вид его в таком положении не только не производил на нас неприятного впечатления, напротив вселял уважение к нему. Конечно, есть люди, которым кажется странным, если они, приехавши в дом сельского священника, застанут его за хозяйственными занятиями, одетым в простой крестьянский кафтан. Нам случалось слышать от чиновников, которые по обязанностям службы приходили в соприкосновение с сельскими священниками, подобные рассуждения: «помилуйте, – приедешь к священнику, а он в мужицкой свите работает на дворе, так что сразу и не отличишь его от простого работника и обойдешься с ним грубо, а потом узнаешь, что это священник, – и нужно извиняться; даже и под благословение как-то неловко подойти». Нам кажется, что этот барский взгляд, по которому работой прилично заниматься только человеку неблагородному, а благородному – нельзя, по которому с человеком, одетым в крестьянское платье, можно обойтись и грубо, и даже как-то неловко подойти под благословение священника, если он одет в крестьянское платье, – совершенно несправедлив и напоминает что-то давнее, средневековое и отнюдь не вытекает из современного гуманного направления. По нашему мнению, напротив, нет никакого другого занятия более приличного священнику, как занятия сельскохозяйственные. Во-первых, здесь нет никакого повода к соблазну, ко вражде и соперничеству против ближних, потому что здесь ничто не зависит от людей, а все зависит от Бога, управляющего явлениями природы, и от собственного труда. Потом, в занятиях сельскохозяйственных, священник находится в постоянном непосредственном обращении с природой, с ее явлениями, самыми важными и благотворными для человека. А природа, как говорят, после откровения есть лучший учитель о Боге, правде и истине, и потому, вообще замечено, что земледелец бывает по преимуществу религиозен. И это очень естественно; потому что никто лучше земледельца не чувствует на себе влияния всемогущества и премудрости Божией, влияния Его промысла, благодеющего людям. Здесь именно небеса поведают славу Божию и творение руку Его возвещает твердь. Здесь лучше всего человек научается смирению и сознанию своего ничтожества и греховности пред Богом, потому что здесь особенно наглядно и ясно исполняется древняя заповедь Бога: в поте лица твоего снеси хлеб твой. – Потому, нам кажется, что после совершения таинств и богослужений церковных и после занятий умственных, занятия сельскохозяйственные – самые приличные и сообразные с достоинством священнического служения.

Говорят, что занятия сельскохозяйственные мешают умственным занятиям священника, и служат одной из главных причин неразвитости и малообразованности нашего духовенства. Взгляд, подобно предыдущему, совершенно несправедливый. Малообразованность некоторой части сельского духовенства имеет совершенно другие причины, которые заключаются отчасти в малоразвитости всего общества русского, отчасти в положении сельского духовенства, в его бедности, в отношениях его к другим образованным сословиям, но никак не в занятиях сельскохозяйственных. Занятия эти не только не мешают, напротив, содействуют духовному развитию священника. Ничто так не укрепляет и не отрезвляет ум человека, как непрестанное обращение с природой. Здесь человек сбрасывает с себя всю внешнюю кору условных приличий и предрассудков общественных, и приучается смотреть на вещи прямым и здравым взглядом. Обращение с природой возвышает и укрепляет душу, и располагает ум к возвышенным и серьезным мыслям. Оно, как известно, было точкою отправления всех знаний и наук человеческих. В занятиях сельскохозяйственных человек постоянно сталкивается с явлениями природы, благодетельными или враждебными для него, и постоянно побуждается искать объяснения этих явлений. Таким образом, можно сказать, что занятия сельскохозяйственные служат главным рычагом образования, но никак нельзя сказать, чтобы они служили причиной малообразованности человека. Конечно, у нас привыкли соединять с понятием о земледельческих занятиях представление о крестьянине, трудящемся до изнеможения, огрубевшем в этих трудах, исполненном множества предрассудков в суеверии, и лишенном всякого образования, и нам кажется, что эта неправильная комбинация понятий и служит главным источником, указанного нами мнения о том, что занятия сельскохозяйственные служат одной из главных причин малообразованности нашего сельского духовенства. Люди, держащиеся этого мнения, при мысли о сельскохозяйственных занятиях священника, сейчас же представляют, что он сделается таким же грубым, необразованным и суеверным, каким является в их представлении крестьянин. Против этого мы можем много сказать. Во-первых, необразованность и все недостатки крестьян зависят вовсе не от земледельческих трудов, а от того, что труды эти доселе не были самостоятельны, а выгоды, получаемые от этих тяжелых трудов, не были ничем для него обеспечены. Крестьянин трудился, не надеясь вполне воспользоваться плодами своих трудов; оттого он трудился вяло, с неохотой, без энергии и не заботился об улучшении своего труда, что, как известно, служит исходным пунктом образования и развития. Потому, в настоящее время, когда труд крестьян получил самостоятельность и обеспеченность, всюду почувствовалась потребность образования простого народа, и притом, почувствовалась самим народом. Таким образом и с этой точки зрения ясно видно, что труды земледельческие не только не препятствуют, напротив, содействуют образованности человека; тем более, что указанное нами условие, задерживавшее прежде развитие труда и образования между крестьянами, в занятиях священника никогда не имело и не может иметь места. – Во-вторых, говоря о необходимости и благотворности занятий сельскохозяйственных для священника, мы вовсе не имеем в виду требовать, чтобы он непременно сам своими руками возделывал землю и вообще занимался хозяйственными работами, как, например, занимается ими крестьянин. Нет нужды говорить о том, что на первом плане занятий священника должны стоять его специально-служебные обязанности. Но, с одной стороны, мы уверены, что как бы ни был добросовестен священник в исполнении своих служебных обязанностей, и как бы усердно ни занимался он науками, во всяком случае у него всегда будет достаточно времени для занятий сельскохозяйственных. Уверенность свою мы основываем на собственных наблюдениях и на сознании самих священников, с которыми нам приходилось встречаться в жизни. С другой стороны, надел земли священников гораздо значительнее надела крестьян и дает им полную возможность иметь хозяйство в более обширном виде, в котором все, так называемые, черные работы падают на долю обязанных, или наемных работников, а на долю самого священника остается общее наблюдение и руководство в хозяйстве. Мы встречали таких священников, которые не только сохраняли, но и развивали свое умственное образование, и в то же время успевали быть сельскими хозяевами в широком смысле этого слова. Кроме узаконенного количества земли, они нанимали землю и возделывали ее наемными работниками, что разумеется требовало от них серьезного внимания к хозяйству; и, однако ж, от этого не только не было ущерба для их служебных и умственных занятий, напротив, обширность хозяйства содействовала им. Получая хорошие выгоды от своего хозяйства, они имели возможность жить независимо от сборов с прихожан за церковные требы и, следовательно, держать себя по отношению к ним твердо и с достоинством, без излишних уступок их слабостям и заблуждениям, – уступок, так обыкновенных при зависимом от благосклонности прихожан положении священников. Потом они имели возможность покупать для себя книги в достаточном количестве, недостаток которых, как известно, служит важною причиною неразвитости и малообразованности многих сельских священников. Вообще, насколько мы имели возможность наблюдать быт сельского духовенства, мы всегда замечали, что священники, усердно занимавшиеся сельским хозяйством, всегда были усерднее и добросовестнее в исполнении своих пастырских обязанностей, и вообще серьезнее смотрели на дело своего служения, чем те священники, которые, живя в приходах многолюдных и богатых, и пользуясь большим сбором с прихожан, не занимались сельским хозяйством.

Но особенно важное значение имеют сельскохозяйственные занятия для священника в том отношении, что сближают его с народом и доставляют ему неисчислимое множество самых удобных случаев для благотворного исполнения обязанностей религиозно-нравственного учителя прихожан. Ничто так не сближает сельского священника с прихожанами, как занятия сельскохозяйственные. Здесь его нужды и потребности сталкиваются с нуждами и потребностями прихожан, и, потому, происходит постоянный взаимный обмен услуг и пособий. Здесь ему представляются обширные средства для изучения внутренних условий и характера быта своих прихожан, потому что русский крестьянин по преимуществу земледелец. С земледелием связаны главные его радости и печали, лучшие его надежды и самые сильные опасения. Крестьянин, можно сказать, живет в поле и полем. Здесь вырабатываются его религиозные и нравственные понятия, здесь развивается его ум и сердце, здесь возрастают и укореняются в нем наряду с добрыми семенами и разные суеверия и предрассудки. Таким образом, в сфере сельскохозяйственных занятий священник легче и удобнее всего может сблизиться с бытом своих прихожан, сделаться для них отцом и учителем духовным, соучастником во всех радостях и печалях тяжелой их жизни, все направляя во славу Божию и в духовную пользу своих прихожан. Здесь он всего легче может обличать и искоренять разные предрассудки и суеверия простого народа и распространять в нем здравые понятия о предметах мира вещественного и духовного. Особенно много добра может сделать священник, как сельский хозяин, своим прихожанам теперь, когда, с освобождением крестьян от крепостной зависимости, они выходят из-под опеки помещиков и управляющих, и получают возможность и право свободного труда. Привыкши к обязательному труду под надзором управляющих и экономов, крестьяне, будучи теперь поставлены в необходимость трудиться свободно – без всякого надзора, естественно не могут иногда сразу найтись в новом положении и свыкнуться с свободным трудом. Оттого происходят часто важные упущения в хозяйстве крестьян, которые иногда могут вредно отозваться на общем хозяйстве целой местности. В этом случае лучшим помощником и учителем крестьян может быть деятельный священник, опытный в сельском хозяйстве. Пользуясь более других лиц из образованных классов доверием народа, и хорошо знакомый, по собственному опыту, с условиями и потребностями сельского хозяйства, он может с успехом действовать на крестьян и советом и объяснением, и примером. Он может наглядно объяснить и доказать примером своего хозяйства выгоды свободного труда и условия его успешности. Он может предостеречь крестьян от разных ошибок и объяснить им разные недоразумения, которые естественно могут случиться при переходе их от обязательного к свободному труду. Наконец, так как улучшение хозяйства и вообще материального быта служит, как мы выше сказали, исходным пунктом и самым сильным побуждением образования человека, то священник, если только он сам усердно и разумно занимается сельским хозяйством, может при этом наглядно, промером своего хозяйства, показать важное значение грамотности и учения в сельском хозяйстве и тем особенно сильно содействовать распространению образования в простом народе. Вообще в этом отношении представляются бесчисленные случаи, в которых священник может сделать добро своим прихожанам.

Принимая во внимание, все сказанное нами, мы выводим такое заключение, что церковные земли, как один из источников· содержаний сельского духовенства, с одной стороны не только не мешают, напротив чрезвычайно много содействуют успешному исполнению священником пастырских обязанностей в отношении к прихожанам, с другой – представляют безукоризненное обеспечение его материального положения.

П. Р.

В майской книжке Отечественных Записок за настоящий год²²² напечатано любопытное (неоконченное, впрочем) дело, касающееся некоторых священно-церковнослужителей рязанской епархии, следующего рода:

«Раненбургский и касимовский предводители дворянства довели до сведения рязанского по крестьянским делам присутствия о разных со стороны церковно- и священнослужителей злоупотреблениях, получивших сильное развитие со дня обнародования Положения. Так, например, все общество комарских крестьян терпит от своего духовенства обиды: за венчание с них требуют 4 руб. 50 к., два хлеба, половину барана, и три осьмухи вина, а если встречается в этом какое-либо противоречие, то просителей прогоняют. Касимовский предводитель за № 623 пишет, что села Дубровок священник Мирославцев притесняет крестьянина Федора Гаврилова Дроздова, подозревает его в наклонности к расколу, и требует не выдавать ему паспорта на отлучку. Дроздов же уверяет, что он раскола не придерживается, в удостоверение чего представил священнику Мирославцеву три священнические (?) свидетельства о том, что он был у исповеди и св. причастия в 1859, 1860, и 1861 годах, но священник Мирославцев задержал у себя эти свидетельства и препятствует ему отправиться на промыслы, вследствие чего он может понести убытки на 200 (?) р. На два требования мирового посредника священник Мирославцев не дал формального ответа, а благочинный на подобное же требование отвечал посреднику, что он сам будет в селе Дубровках и обстоятельно узнает о деле. Между тем, на спрос, одиннадцать крестьян деревни Окуловой, при трех сторонних добросовестных, показали, что они не подозревают Дроздова в расколе, что от задержания Дроздов действительно может потерпеть убыток, что священник Мирославцев всячески притесняет крестьян побором денег за исполняемые им требы и что они не желают иметь его у себя. Вследствие чего, мировой посредник, дабы не расстроить совершенно хозяйство Дроздова, разрешил выдачу ему письменного вида на отлучку, и обстоятельства настоящего дела передал на рассмотрение касимовского мирового съезда, который, с своей стороны, постановил довести обо всем изложенном до сведения губернского присутствия и просит оное: 1) сделать распоряжение об удовлетворении крестьянина Дроздова за понесенные (!) им убытки от задержания священником Мирославцевым; 2) действия этого священника передать на обсуждение епархиального начальства; 3) вменить, чрез кого следует, в обязанность духовенству исполнять все письменные требования мировых посредников по их должности, и 4) исходатайствовать установления определенного вознаграждения за совершение священнослужителями христианских треб, а относительно крестьянских свадеб учредить порядок, предлагаемый посредником Олениным (?)».

Далее следует справка, в которую поставлено другое (прежде когда-то бывшее) подобного рода, уже решенное рязанским епархиальным начальством, дело, касательно священно-церковнослужителей рязанской епархии. «Г. начальник губернии, получив копию с решения березовского волостного схода (спасского уезда) о притеснениях, делаемых крестьянам с. Березова священно- и церковнослужителями при исполнении церковных треб, препроводил оную 11 августа²²³ на распоряжение архиепископа рязанского, который 28 октября отвечал начальнику губернии, что определением рязанской духовной консистории, утвержденным его преосвященством, заключено: «как из рапорта старшины березовской волости не видно, какого именно села и каким именно священником церковные требы обложены произвольно и отяготительно для прихожан, и как жалоб к епархиальному начальству на притеснение кого-либо священно- и церковнослужителями ни от кого нет, и таковые жалобы, согласно 202 ст. 2 ч. X. т. св. зак., должны быть подаваемы к епархиальному начальству, и по смыслу ст. 48 XV т., должны быть подкрепляемы ясными доказательствами со стороны жалующихся на духовенство; да сверх сего плата за исправление приходских треб не должна зависеть от общественного приговора, или обязательного предписания начальства, но от добровольного усердия и возможности жертвователя каждого отдельного домохозяина (как это по всей России ведется в православной церкви) потому что самое даже малозначительное уложение за преподавание приходских треб для бедного прихожанина было бы отяготительно, и в то же время ограничило бы добровольно прихожанина балле состоятельного и усердного; то могущие быть от кого-либо из священников притесненными прихожане сами, особенно теперь, по случаю освобождения крестьян от крепостной зависимости, имеют полное право жаловаться на того священника епархиальному начальству, на законном основании, без всякого в этом случае вмешательства в деле духовенства с прихожанами, по богослужению и требоисправлениям, посторонних лиц²²⁴, и тем паче, что на такое вмешательство нигде в действующих законах разрешения не видно».

На основании такой справки, рязанское губернское присутствие, по возникшему, вследствие донесений раненбургского и касимовского предводителей дворянства, делу, касательно священно-церковнослужителей рязанской епархии, постановляет следующее определение: «Из вышеприведенных обстоятельств оказывается; что временно-обязанные крестьяне, по неопределенности вознаграждения за церковные требы, действительно (?) терпят от священно- и церковнослужителей притеснения, ибо количество оного зависит единственно (?) от произвола последних; что, кроме того, присоединяемые к денежным поборам (!) второстепенные (?) доходы натурою – вином, хлебом, и баранами – обременительны для крестьян, и что сочинение священно- и церковнослужителями неосновательных просьб²²⁵ вводит крестьян в заблуждение, отчего могут возникать беспорядки. Хотя на этом основании и следовало бы просить епархиальное начальство об устранении на будущее время подобного рода неудобных отношений между прихожанами и священно- и церковнослужителями, но, из приведенной выше справки, видно, что епархиальное начальство по требованиям сего рода распоряжения не делает и, с своей стороны, находит, что притесняемые священно- и церковнослужителями прихожане сами должны обращаться к епархиальному архиерею, без всякого в этом случае вмешательства посторонних лиц; между тем, по смыслу (?) законоположений 19 февраля, попечение о временно-обязанных крестьянах лежит на обязанности мировых учреждений, и потому губернское присутствие определяет: О вышеизложенном представить на благоусмотрение г. министра внутренних дел и присовокупить, что, по мнению губернского присутствия, установление определенного денежного вознаграждения за все требы, отправляемые священно- и церковнослужителями, избавит крестьян от, терпимых ими иногда в подобных случаях, притеснений и, кроме того, могло бы способствовать еще к установлению нравственных отношений между священно- и церковнослужителями и их прихожанами. Воспрещение духовенству писать крестьянам просьбы, большая часть которых оказывается неосновательными, послужило бы к устранению беспорядков, могущих возникнуть от превратных (?) иногда толкований Положения. О настоящем распоряжении уведомить касимовского и раненбургского предводителей дворянства».

Изложивши дело, составитель хроники прибавляет от себя коротенькое замечание, в котором, также, как и в своем маленьком предисловии, где он иронически настоящий факт называет делом «по части душеспасительной», – выражает свое чувство ненависти и презрения к лицам, на которых взводятся обвинения. «Не знаем, – говорит он, – какой исход получит настоящее ходатайство, но нельзя не согласиться, что вопрос поставлен интересно. Жаль только, что рязанское присутствие не обратило надлежащего внимания на показание крестьян с Дубровки и Окуловой, так категорически выражавших нежелание иметь у себя священником г. Мирославцева. Что делать в тех случаях, когда больной не желает обращаться к казенному врачу, а ищет помощи у вольнопрактикующих? Почему же справедливо навязывать крестьянам врача, помимо их желания, да еще врача – шарлатана» (!)?

Не знаем, – заметим с своей стороны – насколько вероятны, взводимые на священно-церковнослужителей рязанской епархии, обвинения в разных будто бы с их стороны злоупотреблениях. Желательно, чтобы лица обвиняемые или вообще те, которым хорошо известны обстоятельства дела, печатно заявили пред обществом свои объяснения по возникшему делу, так как оно, так или в иначе, огласилось в журналах и газетах. Нельзя, впрочем, не удивляться нетерпеливой торопливости некоторых из наших светских журналов и газет, с какою они берутся судить и рядить о таких предметах, обстоятельства которых еще не уяснились формально. Вот и настоящее дело – довольно, как видно, неопределенное и надлежащим образом нерасследованное, а между тем его спешат представить в таком виде, как кому хочется, из-за него возбуждается негодование к служителям церкви, позорится их честь и достоинство, клеймится имя законного священнослужителя без всякого, может быть, основания, бесчестным названием шарлатана. Быть может и настоящее дело объяснится также просто, как – недавно бывшее диканьское²²⁶, из-за которого также в журналах много было шуму, хотя литературный характер того и другого дела не один и тот же.

Особенность настоящего праздника состоит, между прочим, в обычае христиан приносить в храм Божий начатки некоторых плодов для освящения.

Благочестивый обычай сей ведет свое начало с древнейших ветхозаветных времен, именно – со времени поселения народа еврейского в земле обетованной. Вводя евреев из Египта в землю обетованную, кипящую, по выражению писания, медом и млеком, Господь Бог чрез пророка Моисея, заповедал, чтобы они всякий раз, при собирании плодов на своей земле, прежде всякого употребления, начатки оных плодов приносили в дом Божий, в благодарность за благодеяния Господни и для освящения к употреблению. В исполнение этой заповеди, евреи действительно в каждое время собирания плодов приносили в дом Божий как первородных от своих стад, так и первые плоды с своих полей и садов – начатки пшеницы и жита, и плод всякого древа, вина, и елея и проч. И часть из этих приношений, по закону, отделялась в жертву Богу, остальное же поступало в пользу священников²²⁸.

В нашей христианской церкви, конечно – по примеру церкви ветхозаветной, также положено древними святыми отцами в настоящий праздник приносить в храм Божий и освящать начатки некоторых плодов, например, винограда – в тех странах, где он родится, а у нас – плодов, зреющих к этой поре в нашей стране, приношение которых освящено местным религиозным преданием. Таковое установление церкви совершенно законно и благотворно для нас. Чувство благодарности требует, чтобы первый и лучший плод был посвящен Богу, который подает нам пищу и вся обильно в наслаждение; с другой стороны, чтобы новые плоды послужили нам в пользу, а не во вред, как это нередко иногда случается, необходимо испрашивать благословения Божия для употребления оных. Потому-то устав церковный, прежде настоящего праздника, не позволяет употреблять плодов, над которыми обыкновенно положено совершать освящение, и на нарушителей этого правила налагает запрещение и лишение сих плодов чрез весь август месяц.

Поблагодарим, возлюбленные братие, Господа Бога за Его великую благодать, которую Он явил нам и в полях наших, и в садах, и во всех наших занятиях; помолимся, чтобы Он благословил нам употребить, поданные Им плоды, в пользу нашу, и, чтобы и вперед не оставлял нас своим отеческим милосердием. Аминь.

При самом действовании на раскольников словом вразумления и наставления, нужно всегда иметь в виду следующие, особенно важные, обстоятельства:

1) Между раскольниками много встречается таких, с которыми трудно и даже невозможно войти в рассуждения о вере или в разборе таких мыслей, которые отделяют их от православных. Причина этому та, что они сознают себя решительно неспособными и непризванными к такому важному делу, каково суждение о предметах веры, и не понимают даже важности подобных суждений. Поэтому на всякую попытку завести с вами речь о вере, даже при коротком знакомстве и сближении с ними, они или прямо отвечают отказом от собеседования, или же, хотя и будут слушать говорящего, но без всякого почти внимания и участия к делу. Ясных, раздельных и отчетливых понятий, о строго соблюдаемых ими правилах и содержимых мнениях, они вовсе не имеют, да и не считают нужным иметь оные. Все это предоставляют они исключительно своим наставникам, которым всегда доверяют, как самым лучшим и непогрешимым. В этом отношении авторитетам, из которых большая часть, в свою очередь, также невежественны и слепы, как и руководимые ими. Кто решится иметь дело с такими людьми, тому отнюдь не следует приступать к ним прямо с речью о тех или других заблуждениях, по которым они уклоняются от церкви православной, отнюдь не следует укорять, или обличать их за слепую веру их и убеждения. В этих случаях, не вдаваясь в спорливый, или обличительный тон, нужно позаботиться первее всего дать надлежащее направление их умственной деятельности, возбудить, или заохотить их к самостоятельному обсуждению тех или других понятий и верований. А для этого постарайтесь довести их до сознания того, что, – мы ли неправы или они, – во всяком случае, каждый непременно и со всем тщанием и усердием должен вникнуть в это дело и рассмотреть его со всех возможных сторон, никогда не опуская представляющихся к тому случаев и благоприятных обстоятельств. Дайте им понять, что разумное усвоение истины есть долг, предписываемый каждому человеку и собственною совестью, и словом Божиим. В подкрепление подобных увещаний и вразумлений, можно указать множество мест и изречений священного писания, которыми предписывается и внушается христианину разумное усвоение истин веры и правил жизни, и которые больше всего уважаются раскольниками. Таково, например, место во 2-м послании апостола Павла к коринфянам (2Кор.13:5), где он говорит, между прочим: себе искушайте, аще есте в вере, себе искушайте. Таково еще место у того же апостола, в послании его к римлянам (Рим.14:5), где еще сильнее и очевиднее выражена указанная нами мысль: киждо, говорит здесь апостол, своею мыслию да извествуется. Таково же место у апостола Петра в первом его послании (1Пет.3:15), где говорится, между прочим, что христиане должны быть присно готовы ко ответу всякому вопрошающему их словесе о их уповании. Таково еще место в евангелии от Иоанна (Ин.4:22), где Христос Спаситель, беседуя с Самарянкою, обличает самарян в том, что они кланяются Богу, егоже не ведят. Мало этого: ваш долг наставлять заблуждающих правильному разумению самых оснований и духа веры и церкви Христовой. В этом отношении нужно, как можно проще, яснее и основательнее, представить раскольникам ту мысль, что вера Христова утверждается не на чем-либо другом, как только на слове Божием; что ничего не должно так опасаться в деле веры и в самой жизни, как противления этому слову, или несогласия с ним: что учение слова Божия со всею точностью, с возможною полнотною и определенностью раскрыто и изъяснено в известных всему миру христианскому, а не темных каких-либо и недостоверных, памятниках древнего и вселенского верования; что, далее, церковь Христова в известном порядке устроена и управляется неведомою силою невидимо пребывающего в ней главы ее Иисуса Христа и благодатью Святаго Духа; что существенный состав истинной церкви Христовой и известные необходимые принадлежности оной от самого начала ее были и до конца будут одни и те же; что вся сила спасения, получаемого в церкви Христовой, состоит, собственно, в твердом и верном до смерти хранении всех догматов и определений веры, в постоянном и истинном соблюдении всех Христовых заповедей, в общении таинств и во всегдашнем, совершенном союзе с законно избираемыми и поставляемыми пастырями церкви; что, наконец, истинное просвещение, любовь, порядок, мир и вообще все то, что усовершает и возвышает душу человека и его нравственную жизнь и силы, яже к животу и благочестию, а не другое что, составляют дух истинной веры и церкви Христовой Эти коренные и общие понятия нужно, конечно, всеми силами постараться раскрыть и утвердить в умах раскольников, дабы, таким образом, хотя сколько-нибудь возбудить и заохотить их к сознательному взгляду на дело веры и с тем вместе доставить им возможность поверять этими общими началами и понятиями всякие частные суждения о вере. Наконец, нужно объяснить заблуждающим, что и у нас и у них, при всем напряженном отчуждении их от нас, вера совершенно одна и та же; что наша отечественная церковь равно заботится матерински и о нас и о них, что она никогда не считала и не считает их людьми другой веры, отступниками или еретиками; что она всегда смотрела и доселе смотрит на них, как на дорогих сынов своих, купленных кровью ее Основателя, хотя и скорбит о их невнимательности к своему спасительному гласу и непокорности ее любвеобильному в деле спасения руководству, хотя и опасается за то, что их ошибки и заблуждения, которые, впрочем, извиняет она, когда в них не упорствуют, могут, рано или поздно, навсегда удалить их от нее и, следовательно, от спасения, если они пребудут упорны в своих заблуждениях и отчуждении от нее; что далее, те из них, которые воссоединяются с церковью, никогда не обязывались и не обязываются оставлять все то, что прежде признавали и твердо хранили они, – что все, соблюдаемое и хранимое ими, как святыня вне общения с церковью, отнюдь не переменяется и не уничтожается и по возвращении их в недра ее, а только исправляется или восполняется тем, что совершенно необходимо по учению и закону Христа Спасителя, что все это получает в ней только силу благодатного освящения и проникается духом Христовым, получает правильный вид, устройство и законный порядок.

2) Раскольники часто удаляются от рассуждений с нами о вере потому единственно, чтобы не испытать в присутствии других того неприятного положения, в которое могут поставить их обличители их заблуждений. Чтобы, сколько возможно менее иметь препятствий с этой стороны, в своем действовании на них словом убеждения, всякий раз, когда намереваетесь завести рассуждение с раскольниками по поводу каких-нибудь заблуждений с их стороны, вы должны наперед глубоко проникнуться сознанием того, что вам предлежит тут великое дело обращения заблуждающих на путь спасительной истины и жизни Христовой; что вы, следовательно, призваны сюда не для того, чтобы только состязаться с заблуждающими и побеждать их своим знанием, или диалектикой, а чтобы возвестить им истину евангелия и насадить в сердцах их семена веры и жизни Христовой. А для этого нужно, при всяком данном случае, поставлять для себя целью не то, чтобы как-нибудь сразить противника, обезоружить его, поставить в тупик и, следовательно, в необходимость согласиться с вами. Нет: истинная цель ваша в этом случае должна состоять в том, чтобы помочь своему совопроснику стать на прямом пути к истине, вы должны, как можно ближе, довести его до нее и возбудить в нем живейшее к ней сочувствие. Поэтому, не нападайте на него, как на жертву, которая должна быть принесена вашим познаниям к диалектике; даже не опровергайте мнений противника вашего так чтобы эти опровержения были для него тяжкими ударами, или стрелами его уязвляющими: это не идет к вам. Любовь, любовь, – вот что должно располагать вами в отношении к заблуждающим собратьям. Всякое ваше слово, всякое выражение и целая речь ваша должны служить только к тому, чтобы, сколько возможно, более разъяснить заблуждающим совопросникам и облегчить для них уразумение их погрешностей, дабы, таким образом, расположить их к свободному признанию этих погрешностей и возбудить желание оставить их по доброй своей воле.

3) Так как раскольники ничего более не ожидают от лица, назначенного к обращению их в православие, кроме уничижения и поругания их веры, то они всячески стараются избегать разговоров и суждений с таким, по убеждениям их, человеком, от которого ничего нельзя услышать, кроме оскорбления и унижения их веры и их религиозного чувства. Поэтому, самый первый прием обращения к раскольникам может, пожалуй, повлечь за собою решительный разрыв с ними, и сделать их недоступными для вас навсегда, если этот прием будет, в каком-нибудь отношении, не по духу им, если в нем будет подан хотя малейший повод к возбуждению религиозного фанатизма раскольников, готовых ратовать за самую малость в деле веры на жизнь и смерть. Для избежания этого 1) нужно, как можно лучше всматриваться в характер самых убеждений спорщиков-раскольников и стараться определить, откуда заимствует особенную свою силу пламенная приверженность их к своему толку и верованиям, – от рассудка их, который производит у них тем более твердую и непоколебимую уверенность в истинности и правоте своих верований и толка, чем более бывают они от природы наклонны увлекаться односторонними взглядами в деле уразумения истины вообще; или же горячая приверженность их к мнениям и верованиям своей секты имеет основание в сердце их, в одной, особенного рода, живости и сил одушевляющего их религиозного чувства. 2) Ни в каком случае не следует обращаться к ним с своим словом прямо в качестве обличителя и даже наставника. Такого рода отношения, особенно на первых порах, крайне неприятны и оскорбительны для раскольников. Как неблагоразумно было бы прямо, ни с того, ни с сего, вызывать их на какое-нибудь прение о вере, или требовать от них внимания и уважения к себе, как к учителю и наставнику; так равно ошибочно было бы, приступая к ним и заводя с ними дело, прямо выражать явное намерение свое произвести в их образе мыслей и верований решительную перемену. Дело обращения раскольников не так легко, чтобы сразу, одною какою-нибудь беседою приобрести у них авторитет учителя и положить прочное начало их обращению. Напротив, избегая всего решительного и самоуверенного, нужно держаться, во всяком данном случае, такого образа действования, какой вполне приличен и вполне соответствует вашему сану и призванию, нужно держать себя в этом случае и относиться к заблуждающим так, как бы вы были отцом их, братом, другом, и вообще самым первым и ближайшим поверенным их мыслей, верований и убеждений. Поэтому в разговоре или беседе с ними нужно стараться выражать свои мысли не иначе, как в виде благонамеренных советов и желаний сердечных, позаботясь наперед о том, чтобы приобрести у них, чем только можно по обстоятельствам и положению вашему среди их, авторитета и право давать такие советы и выражать такие желания. А для этого нужно оказывать полное свое внимание и уважение к тем убеждениям и верованиям раскольников, которые составляют самое дорогое достояние в душах их; всегда нужно оказывать искреннюю готовность слушать их с таким же непритворным участием, с каким желали бы вы, чтобы они слушали вас. 3) Что касается до намеренных и нарочитых рассуждений и собеседований с раскольниками о делах веры, то, если уж настоит нужда и необходимость в них, – лучшим, кажется, и единственным приступом к ним может и должно служить искреннее, непритворное изъявление с вашей стороны сердечного сокрушения о том, что и мы – православные, и они, будучи так близки и так согласны между собою, во многом остаемся, однако ж, совершенно чуждыми друг другу. Полезно указать, пре этом, в истории церкви на некоторые, более важные разделения и расколы со всеми гибельными следствиями их для самих раскольников.

Считаем нелишним показать здесь самый прием спора с раскольниками, заимствованный нами из наставлений одного опытного миссионера-священника, действующего между раскольниками.

Чтобы опровергать действительно и основательно, должно держаться следующего хода, или приема опровержения заблуждающих: 1) узнав предварительно заблуждение, его сущность и основание, равно как и самый образ мышления заблуждающих, прежде всего нужно с точностью определить предмет спора и отделить его от того, в чем сходятся обе спорящие стороны, так чтобы осталось в виду одно только спорное: «вот о чем идет дело у вас! вот что я признаю, а ты отвергаешь». Иначе каждая сторона будет говорить свое, и после долгого спора каждый будет находить, что он говорил совсем не о том, о чем следовало говорить; а из этого не может произойти никакого убеждения. 2) Нужно также определить причины, какие заблуждающий представляет в доказательство своего мнения, и повторить их ему точно, беспристрастно и без ослабления их силы, дабы заблуждающий сам признал, что его поняли совершенно верно, что его мыслей нисколько не искажают, что и сам он, в этом случае, выразил бы их не иначе. 3) Нередко случается, что спорящие, в жару своего спора, уклоняются от предмета, начинают спорить о постороннем, и тем спутывают друг друга. Поэтому отнюдь не должно ни случайно, ни, тем более, намеренно, уклоняться от предмета спорного, нерешенного, также, как и противника своего, когда он видимо уклоняется от предмета, нужно тотчас же остановить и сказать ему: «вот наш предмет, – решим сначала его, а тогда уже можно будет перейти и к другому чему-нибудь». Это избавляет от множества самых неприятных последствий, которые происходят от бестолковых споров, особенно у людей, которые не научились владеть своим самолюбием. 4) Самое опровержение должно состоять в разрушении причины, или основания заблуждения, или несправедливого мнения, которого держится заблуждающий. Начинать же опровержение нужно или теми истинами, в которых заблуждающий согласен с нами, и показывать связь и согласие истины, им отвергаемой с нами; или же нужно обращать его внимание на несогласие с этими истинами и на вредные последствия, от такого несогласия происходящие, и произойти могущие. При этом нужно, конечно, постепенно представлять одно доказательство за другим, с надлежащею ясностью и силою, не оставляя разъяснять, или доказывать известный предмет или истину дотоле, пока заблуждающий уяснит себе и выразумеет их совершенно. 5) Из всякого заблуждения можно выводить множество последствий самых нелепых, таких, которые даже и в голову не приходили заблуждающему, и которые отнюдь не составляли его мнения или заблуждения, а тем более не составляли и не составляют правил жизни его и поведения. И, конечно, несправедливо было бы принимать все эти нелепые последствия за действительные мнения заблуждающего; поступая таким образом, мы тотчас же отвратим от себя сердце его и сами будем виновны в его отчуждении от нас и ожесточении против нас. Заблуждения весьма часто бывают только делом ума, а сердце действует совсем по другим началам, которые никак не суть последствия такого заблуждения. Посему нужно представлять заблуждающим все нелепые и опасные последствия их заблуждений не для того, чтобы чернить их ими, но – чтобы показать им последствия заблуждения, которых они, по простоте своей, быть может вовсе не предвидят. 6) В заключение же всего должно несколько раз повторить все доказательства известного положения, делая это неспешно и не оставляя делать дотоле, пока заблуждающий поймет и совершенно выразумеет вас. – При таком приеме вразумлений может произойти если не совершенное убеждение, то, по крайней мере, то, что заблуждающие потеряют несколько доверия к мнениям и верованиям своего толка и сделаются способнее к принятию истины.

Недавно случай привел меня познакомиться и разговориться о пастырской деятельности с одним сельским священником. Беседа о. А-ра так заинтересовала меня, что я, расставшись с ним, записал ее вполне, сколько мог припомнить. Надеясь, что уважаемый о. А-р извинит мою нескромность, я отсылаю этот рассказ его в редакцию Рук. для сел. паст., в уверенности, что она не откажется поместить на страницах своего журнала эту беседу, как замечательный и достойный подражания опыт пастырской деятельности.

Уж 9-ть лет, говорил мне о. А-р, как я сделался сельским священником. В продолжении этого времени я побывал в двух приходах, теперь живу в третьем. Дело пастыря я прохожу с усердием и горячей любовью к прихожанам, во-первых, как к людям простым, необразованным, как к детям по уму, во-вторых – как к моим духовным питомцам, образовать нравственно, развить и усовершить которых я принял на себя обязанность пред Богом, церковью и обществом. Признаюсь, много требуется терпения, труда, настойчивости, осторожности, умения и опытности, чтобы священнику приобресть и упрочить влияние на прихожан, и чтобы успешно, хотя не скоро, направлять их жизнь и образ мыслей к христианскому усовершенствованию и разумному улучшению.

Не буду останавливаться на времени, проведенном мною в первых двух приходах, а прямо перейду к своей деятельности в последнем – третьем приходе. Сюда я поступил в июле 1860 года.

С первых же дней в новом приходе меня поразил странный обычай крестьян проводить время между заутреней и обедней. После заутрени крестьяне оставались в церкви, сходились в кружки, начинали толковать о домашних и других житейских делах, начинали шуметь, спорить. Я оставил без внимания шум крестьян раза два-три: пройду между ними, не скажу ни слова, и на меня никто не обратит внимания. В четвертый раз я после заутрени приостановился в алтаре. Крестьяне сошлись в кружки. Начался крик, смех, местами – брань. Я выхожу из алтаря, обращаюсь к народу и говорю:

«Что это, православные, на сходку что ли вы пришли, или есть у вас такие дела, о которых вам безотлагательно нужно перетолковать? Вы шумите в храме, смеетесь, даже ссоритесь. А храм – такое место, в котором всего более присутствует Господь Бог. Ну станете ли вы шуметь и кричать в доме помещика, когда войдете туда за чем-нибудь? станете ли кричать и смеяться между собой, когда к вам выйдет сам помещик? – Неверно, никогда не станете. Как же вы позволяете вести себя так перед Богом, как побоялись и постыдились бы вести себя перед помещиком? Вам нужно или хочется поговорить? Выйди из храма на паперть, а всего лучше – в ограду, и там беседуйте. Всему свое место. Толковать и шуметь в храме, как на сходке или на базаре, не приходится: здесь требуется стоять благоговейно, тихо, скромно, молиться Богу, слушать чтения и пения во время службы, беседовать с Богом своею мыслью, своею душою, когда службы нет. Так ли, православные?»

– Так батюшка, так, – раздались голоса крестьян.

– Так прошу вас вперед не оставаться в храме после заутрени для разговоров, шуму и крику в церкви. Остался в церкви, – молись; хочешь толковать, – иди из церкви в другое место.

Тихо, не говоря ни слова, крестьяне начали выходить из церкви. Я вышел за ними.

Странный обычай проводить время между заутреней и обедней в храме, за шумными беседами о своих делах, исчез совершенно, по крайней мере ни разу не повторился.

Конечно, крестьяне и сами понимали, что поступают неприлично; но они не оставляли дурной привычки потому, что не уважали прежнего священника, который не имел на них никакого влияния. Прежний священник до того был слаб и безвлиятелен, что ничем не мог распорядиться в церкви: хозяевами здесь были прихожане. Они переставляли иконы, как им вздумается, заставляли священника совершать службы и требы, когда им вздумается, даже забыли и думать, что священник – полный распорядитель в церкви.

Н с этой привычкой прихожан – считать себя хозяевами и распорядителями в церкви – пришлось мне скоро столкнуться.

Приалтарная часть храма была устроена нехорошо: из боковых дверей к царским вратам вела узенькая солея, потом широкая солея выходила в храм против царских врат, но выходила ровно, сливаясь с церковным помостом. Поэтому, узенькая солея до царских врат постоянно грозила опасностью упасть, а на большую солею часто нельзя было пробиться из-за народа. Потом в левой стороне, между клиросом и амвоном, стоял большой крест – аршина в 3 выш. и четв. 3 ширины, который закрывал от стоявших на левой стороне церкви алтарные украшения. Я распорядился крест поставить на другое место – к стене; иконостас весь открылся народу; потом я начал перестраивать солеи, – но иконостасную расширил, а амвонную приблизил к алтарю и отделил от помоста возвышением.

Прихожане начали роптать на переделку солеи и особенно на перемещение креста. «Что это, – говорили они между собой, – поп ломает церковь? Разве до него плохо было? Ведь молились не хуже людей. И батюшка – дай Бог царство небесное – умел править свое дело... а крест-то испокон веку тут стоял; и деды и прадеды наши тут его помнят; да ему тут – на виду и стоять всего лучше. В ропоте народа принял участие и причт. Я всегда обращался с причетниками ласково, но мои смелые замечания прихожанам и самостоятельные распоряжения в церкви как будто оскорбили причетников, не привыкших в священнике видеть усилий к исправлению различных недостатков по приходу и по церкви, и не имевших понятия о правах и обязанностях священника.

Переделка кончилась. Храм получил более светлый вид. Раз, выходя из алтаря после обедни, я останавливаюсь на амвоне, и спрашиваю:

– Довольны ли вы, православные, новым видом храма?

– Довольны, батюшка, очень довольны.

– Я слышал, что некоторые из вас роптали на перестройку

– Все, батюшка, роптали. Знамо, не знали, что лучше и красивее будет.

– Теперь послушайте, православные, – начал я: у вас есть обыкновение распоряжаться в церкви, как дома. Вы переставляете с места на место иконы, как вам понравится, вы переносите от иконы к иконе подсвечники, лампадки, передвигаете аналои. Это – неправильно. Распорядитель в храме – я. Под моим надзором все иконы, лампадки, подсвечники, аналои и пр. должны стоять в порядке, благообразно и, по возможности, постоянно на одном лучшем месте. А вы переставляете иконы и переносите разные другие вещи, я слышал, часто по одной ссоре с соседом или по прихоти. Так вот что я вам скажу: если даже свою собственную, принесенную из дому, икону вам хочется поставить где-нибудь в церкви, вы должны испросить на это позволения и места; если хочется только переставить, опять должны сказать и об этом, объяснить причину и потом сделать то, что вам посоветуют. Что вы принесли в храм, на это смотреть, как на собственность, нехорошо: это – все равно, что подарить кому-нибудь вещь, да то и дело и твердить ему об этой вещи: «вот, мол, что я тебе подарил» ... а где что лучше поставить, куда что лучше перенесть, это предоставьте уж мне. Впрочем, если кто видит, что очень бы хорошо было делать перемену чего-нибудь, или переставить что-нибудь, тот выскажи свою мысль мне, и, если мысль эта дельная и справедливая, я никогда не откажусь исполнить ваше желание.

Таким образом, и дело о перестройке в храме, и об установлении порядка, об устранении произвольного распоряжения в храме иконами и разными другими предметами, уладилось. Между тем, на душе у меня лежал беспорядок подхода ко кресту при конце службы, которого я еще не касался, чтобы, затеявши два дела разом, не испортить как-нибудь обоих.

Обыкновенно народ подходил к кресту с шумом, давкой, и криком; раза два напирающие кучи, теснимые задними кучами, втискивали меня в алтарь. Теперь, вышедши к народу с крестом, я начал говорить прихожанам о том, что они напрасно теснятся, давят друг друга, что они могут, если только захотят, подходить к кресту в порядке, пусть только подходят, как стоят. Начали подходить: человек 20-ть подошли в порядке, потом опять пошла давка. Я приостановил отпуск и попросил присутствующих разделиться на две половины и образовать между собою проход. Разделились, как стояли во время службы, – мужчины очутились на правой стороне, женщины – на левой. – «Подходите сначала мужчины». Подошли... «Ну, теперь вы – женщины». Подошли... «Так и всегда подходите. Вы ведь не на позор какой глядеть лезете, а приступаете к кресту, прося у Господа милости на те дни, которые вы проведете до следующей службы. И куда торопиться? Успеете и прийти домой, и пообедать. Вам время нужно? дело торопливое есть? – Подходите в порядке. Так вы скорее подойдете к кресту. А то у вас сколько времени пропадает в толкотне; часто вы скучиваетесь так, что долго никто не выдерется из толпы, и целые минуты ждешь, смотря на вашу, неуместную в храме Божием, борьбу пока кто-нибудь с измятыми боками, с растрепанными волосами, с раскрасневшимся лицом не выбьется из плотной кучи... а за ним другой выбивается с таким же трудом. Из-за чего эта неприличная толкотня и напрасная трата времени? Видно, и времени-то у вас лишнего много, что вы им не дорожите, и благоговения-то мало, что вы как будто забываете, что находитесь в храме и подходите к кресту.

В следующий раз мужчины подошли в порядке, а женщины начали толкаться. Опять начался шум, крик. Я посоветовал отступить задним на несколько шагов, а за ними отсторониться назад и передним, и потом подходить в порядке. Отсторонились было, но потом опять нахлынули: задние ряды, увидя впереди свободное место, бросились сюда: началась новая давка. Я поднял крест, благословил им всех, и сказал: «Бог вас благословит, а я благословлять вас св. крестом не стану, потому что вы не умеете подходить. И вперед не буду давать вам креста, пока не научитесь наблюдать порядка, подходить чинно». Женщины ушли, не облобызав креста.

С этих пор и к кресту все подходят у меня чинно и тихо, – сначала мужчины, потом женщины, и ни толкотни, ни шуму не бывает.

Узнал я, что пасха проводится в моем приходе очень неблагопристойно, что крестьяне начинают гулять и веселиться с первого же дня, только придут из церкви, что причт с иконами служит молебны на дворах, а в домы не входит, и что часто, когда на дворе поется пасха, из избы раздаются голоса песен, стук пляски, нескромные слова подгулявших гостей и пр. Я решился дать другое направление пасхальной встрече св. икон, и начал дело свое задолго до пасхи, частными беседами с прихожанами. Прихожу ли с требой к крестьянину, еду ли с ним для требы или нахожу другой какой удобный случай поговорить, – я обыкновенно замечаю:

– Говорят, у вас пасху празднуют так и так...

– Да, батюшка, ты говоришь правду.

– Ведь это нехорошо. Пасха – самый святой и великий праздник Христов. Грешно начинать его песнями и пьянством, всего лучше начать его молитвой в доме, освящением дома радостными песнями воскресения и святыми иконами, а бражничать и кричать в избах, когда на дворе стоят святые иконы и поются церковные песни о воскресении Христа, спасшего нас своею смертью, просто стыдно и срамно, да и великий грех.

– Так, батюшка, так! Уж заведенье только такое, а то мы и сами видим, что дело-то идет неладно.

– Зачем же дело стало? Стоит только захотеть, и оно пойдет иначе. Я бы желал, чтобы прежде посещения дома с иконами никто не начинал гулянья, чтобы иконы принимались не на дворе, а в избе, и чтобы праздник встречался чинно, по-христиански, а не Бог весть как. Согласятся ли на это прихожане?

– Всякий согласится. Как не согласиться на хорошее?

– Ведь это будет лучше, чем прежде?

– Известное дело – лучше: что и говорить

Так, при всех удобных случаях, я старался разъяснить прихожанам неприличие прежнего обычая и внушить им свободное, сознательное, собственное желание иной, лучшей встречи великого праздника.

Перед самой пасхой я сказал в церкви одно за другим три поучения, в которых объяснил смысл праздника пасхи, значение молебных хождений с иконами по домам, неуместность посещения иконами дворов, а не домов, неприличие до приема св. икон в доме не только бражничать и пьянствовать, но даже и вообще скромно начинать мирское угощенье, и пр., и советовал благоговейно и пристойно, по-христиански, встречать праздник.

Нашлись люди, которые стали толковать, будто я требую перемены для своих выгод: «он» – говорили эти люди – «хочет брать по двугривенному за молебен» (не знаю, на чем основывали они такую догадку). Я счел за лучшее вовсе не обращать внимание ни на какие толки, ни на какие произвольные догадки.

Отправляемся на пасху с иконами: нас везде принимают в домы. Здесь мы встречаем порядок и трезвость: изба вымыта, на столе белая скатерть и чистый хлеб, у кивота горит свеча; нет ни души, которая бы имела хоть малые следы неутерпевшей выпивки. По окончании молебна, хозяин или хозяйка дает денежное вознаграждение (коп. 2–3–5. редко 7 сер.): я беру деньги и, не глядя, кладу в карман. Так дело шло в селе и потом по деревням (в приходе несколько деревень). И чем дальше, тем заметно-радушнее и усерднее принимали нас прихожане. Не было ни одного дома, где бы я заметил хоть малейшее отступление от моих советов.

Когда мы стали определять сумму вознаграждений, оказалось, что она была вдвое больше против прежних годов: обыкновенно набирали, бывало, в пасху до 6-ти рублей серебром, а теперь мы имели более 10 рубл. И хлеба мы набрали больше, чем в прежние годы. Я объясняю это тем, что теперь крестьяне, не развлекаемые гуляньем, благоговейно участвуя в молебне, по естественному живому чувству признательности за внимание и сближение с ними, давали нам больше. Прежде молебен, отравлявшийся на дворе во время гулянья крестьян в избе, казался им привычным посещением причта, не нужным для них и только стесняющим их веселье, а нужным для одного причта, который поет для получения платы: вот крестьяне и бросали причту, что вздумается, с расчетливою скупостью. А теперь молебен утешал их, вводил их в общение с церковью, вносил освящение в их домы: и они невольно, под влиянием горячей признательности, вознаграждали причт щедрее. Скажу еще, что я и причетникам внушил не терять трезвости во время молебнов, – выпить, среди трудов, рюмки две в день, и не пить больше. Причетники соблюли этот совет, хоть и не совсем свободно: мой взгляд часто заставлял их отказываться от третьей рюмки, которая была уже в руках. Служение молебнов совершалось чинно, благоговейно, как в храме. Крестьяне не могли и этого не заметить, и, без сомнения, чувствовали удовольствие, видя в причетниках любимую ими степенность и уважение к святому делу, к себе и к ним – прихожанам.

Между нашею братией – сельскими священниками – есть лица (и их немало), которые утверждают, что крестьянин не любит священников, которые не пьют водки, и что не пьющий водки ничего с ними не сделает по своему желанию. Неправда, и отчасти правда. Неправда потому, что крестьянин уважает священника, который не пьет водки, как и своего брата – мужика непьющего. Крестьянин недаром называет водку зельем и злом, и с уважением отзывается о непьющих: «капли в рот не берет – золотой человек!» Я 9-ть лет служу священником, никогда не пил водки, частью по привычке и частью по слабому здоровью, и никогда не приходилось мне раскаиваться в этом ради успехов своего влияния на прихожан и вообще ради успехов своей пастырской деятельности. Справедливо мнение защитников употребления водки в том смысле, что за водкой священник может вытянуть у крестьянина лишний ковш зерна, лишнюю копейку денег и пр., т. е., в смысле неблагоприятном для той искренности и прямоты, с которыми должен священник обращаться с прихожанами; потому что крестьянин, протрезвившись, сам же после пожалеет о лишнем ковше и лишней копейке, и резко осудит священника за свой собственный промах. А благотворных действий трезвости священника на приход и на успех всех его предприятий и не перечесть, если, разумеется, она соединяется с другими качествами истинного пастыря.

После я узнал, что крестьян поразила моя манера не смотреть на получаемое вознаграждение. «Священник-то и не смотрит, что ему дают», – говорили крестьяне, и потом, обращаясь к недоброжелателям, разглашавшим, будто я хочу брать за молебен по двугривенному, прибавляли: «а еще говорили, что он и хлопочет для денег». – «Погодите», отвечали некоторые из этих: «что будет дальше: он (священник) забылся, или для первого началу так делает. Поглядите, так ли все будет». – Из села мы перешли в деревню, из деревни в другую, третью... Крестьяне села спрашивали деревенских, жители одной деревни жителей других деревень, смотрю ли я, что дают, и требую ли по двугривенному? и, когда оказалось, что я нигде не смотрел, и ни у кого не требовал, все убедились, что, устрояя новый образ встречи св. икон на пасху, я не имел в виду никаких корыстных расчетов.

Еще непристойнее, чем пасху, прихожане мои проводили дни летних годовых молебнов об урожае. Для этих молебнов у села был свой определенный день, у деревень тоже свой, у каждой – особенные дни. Определенные дни установились, вероятно, по случаю столкновений во время бездождия или ненастья: каждой деревне хотелось отслужить молебен у себя поскорее; вот, наконец, для избежания неприятностей в нужде, положили ежегодно праздновать свой день молитвою о плодородии, об отвращении засухи и вредной сырости.

Празднование совершалось так. После литургии поднимали иконы, отправлялись в деревню, обходили ее кругом, служили общий молебен и потом посещали с иконами все дворы по порядку. К дню праздника варили пиво, покупали водку, и начинали гулянье почти с утра, так что многие являлись в храм нетрезвыми, а если праздник был деревенский, то, случалось некому из жителей деревни было поднять и нести иконы, – все они оказывались к этому неспособными.

И по этому делу я предварительно старался в частных беседах, при разных удобных случаях, разъяснить прихожанам неуместность бражничества и пьяного веселья в такой день, когда следует поститься и молиться, и говорил, что, если они хотят ознаменовать свою радость об исполнении близкого их сердцу желания – помолиться Богу за урожай угощением, так пусть угощают родных и знакомых после приема св. икон, после приема не на дворе, как важивалось прежде, а в доме, в избе, как делалось в пасху. Потом всякий раз, как подходил где-нибудь молебный праздник об урожае, я, в последнее пред тем воскресенье, говорил поучение, в котором уж публично напоминал прежние частные советы, разъяснял неразъясненные мысли, и приглашал всех к порядку и благоговению.

Опять случилось так, что празднование годового летнего дня начиналось сперва духовною трапезою и молебном, и потом уже сопровождалось обычным угощением родных и знакомых. Являясь в дома крестьян, и теперь, как и в дни пасхи, я везде встречал чистоту, порядок, трезвость и искреннее радушие. В одном только доме нашел я резкую неисправность. Нас принял старик-хозяин, потом в избу вошел сильно нетрезвый сын его и начал шуметь. Молебен еще не начинался. Я взял нетрезвого за руку и тихо сказал ему:

– Иван, оставь избу! Нехорошо пьяному быть и перед начальником, а ведь мы пришли сюда с св. иконами, со Спасителем, Богоматерью, и угодниками Божиими. Так тебе приличнее удалиться отсюда, чтобы своим нетрезвым присутствием ее оскорблять св. икон.

Иван, однако, нродолжал шумШ, и взявлял ре¬шительное HaMtpenie присутствовать при молебвК

Я обратился к старику-отцу, и говорю:

– Не могу, дедушка Тимофей, служить у вас в доме: на мне будет грех, если перед св. иконами будет стоять нетрезвый и непокойный сын твой; сохрани Бог, он может еще не удержаться от скверных слов. Напрасно ты не позаботился удержать его от водки до времени. Знаешь, какой-день-то...

С этими словами я направился в следующий дом.

Затем, через несколько домов, входим в избу, тут сидит подгулявший сельский крестьянин, пришедший на праздник в деревню.

– А ты, Николай Карпыч, успел уж и угоститься? – говорю я.

– Виноват, батюшка.

– Раненько, друг мой.

– Да я, батюшка, был там, где вы уж служили.

– Так-сюда-то бы тебе погодить, пока мы кончим дело Божие: ведь неприлично нетрезвому присутствовать при святой службе.

– Виноват, батюшка, виноват, не приноровился. Только уж ты не суди меня, Христа ради, не прогоняй, я помолюсь здесь.

Так как крестьянин был еще в полном сознании, твердо стоял на ногах и вел себя кротко, я его оставил.

После молебна Николай Карпов взял мои руки, начал целовать их и говорить:

– Благодарствую, батюшка, за вразумление нас глупых, благодарствую, и уж никогда вперед этого не сделаю.

На другой день старик, хозяин дома, в котором я не служил молебна, ради нетрезвого сына, пришел ко мне в село просить прощения за сына.

– На предки-то (на будущее время), батюшка, не обходите, – говорил старик со слезами.

В ответ ему, я повторил то, что говорил в доме, и прибавил, что не сержусь ни на него, ни на сына, который поступил нехорошо, и которого я осуждаю, как священник; но не служил молебна потому, что присутствие нетрезвого есть оскорбление святых икон, объяснил, потом старику, что у меня нет и не может быть намерения обходить его в следующие разы, но что если сын опять будет нетрезв, то я опять не буду служить на дому у него молебна.

Старик обещался удерживать вперед сына и ушел довольный, что я на него не сержусь.

Около церкви моего прихода в старину было отведено большое пространство, обнесенное оградой и служившее кладбищем. Впоследствии кладбище перенесено за село, ограда из экономических видов сокращена, и за нею остался значительный пустырь – праздное, неровное место, изрытое следами старинных могильных возвышений и впадин. Этот пустырь лежал даром, без всякого употребления, и мне пришло на мысль – вспахать его, засеять пшеницей, а потом, года через два-три, когда грунт сровняется, засадить фруктовыми деревьями и таким образом и причту принести пользу – небольшой доходец от сада, и церкви украшение. Отдавая, по обыкновению, внаем крестьянам свою часть земли, я в числе условий положил и то, чтобы они весной вспахали сами пустырь около церкви и засеяли зерном, которое я дам. Наемщики земли сообщили об этом крестьянам. Крестьяне начали роптать. «Что это», говорили они: «поп хочет тревожить кости наших отцов и дедов? Наемщики испугались ропота и угроз, которыми их наделили бойкие из односельцев, и пришли ко мне с покорнейшей просьбой. Так и так, «батюшка: отступись от условия». – «Нет», – говорю, «братцы, не отступлюсь: вы обещались, вы и должны вспахать и засеять пустырь. А уж уладить дело с миром – я беру на себя. Мир сам не понимает, на что ропщет». Пришла пора, наемщики вспахали землю и засеяли... взошла отличная пшеница. Крестьяне, как я слышал, продолжали роптать на нововведение.

Раз, кончивши заутреню, я вышел из церкви и, увидев, что в ограде садят прихожане – старики и молодые, присоединился к ним. Потолковал с ними, кое-о чем, и вдруг говорю:

– А вот говорят, вы – православные, сердитесь на меня за вспашку земли около ограды?

– С миром бы следовало посоветоваться, батюшка, – отвечал один из крестьян.

– Это земля церковная, – заметил я: – и я полный ее распорядитель. Мне также нет нужды советоваться об ней с миром, как никому из вас нет нужды советоваться с миром о том, начинать ли пахать свой участок, или нет. Если бы я вздумал вас беспокоить, вашим трудом вспахать и засеять пустырь, ну-так: а то я задумал ее вспахать, и вспахал, трудом своих съемщиков, которым заплатил своей землей.

– Да тут было кладбище, – заговорил другой крестьянин. – Тут лежат кости наших отцов и дедов. Мы эти кости почитаем, а ты, батюшка, их тревожишь.

– А я думаю, что не тревожу, а успокаиваю кости отцов и дедов ваших. Прежде по этому месту ходила скотина, прежде на нем оставлялись нечистоты, а теперь, посмотри-ка, на нем растет пшеница Божия, и его скотская нога топтать не будет. Опять, ты говоришь, что вы почитаете кости отцов и дедов ваших, а этого не видно было. Почитают кости отцов тогда, когда на них ставят кресты, служат панихиду, молятся Богу. У тебя есть здесь старинные родные?

– Как же, батюшки покойного отец, Игнатием звали, тут схоронен.

– Что же поставил ты крест на его могиле?

– Нет.

– Служил, когда панихиду?

– Нет. Да и никто не служил.

– Это и значит, что вы только говорите о почитании отцов и дедов, а на самом-то деле их вовсе не почитаете. Позаботился ли ты о том, чтобы по костям твоих предков не ходила скотина? Загородил ли ты могилку своего деда?

– Нет.

Крестьянин засовестился и ушел на конец дальней скамьи за других.

– Так-то и никто из вас, – продолжал я, обращаясь к крестьянам, – не заботился нисколько об успокоении отцов и дедов, которые схоронены на этом кладбище. А я позаботился. Наверное, костям предков ваших лучше под зеленой нивой, под светлой пшеницей лежать, чем быть потаптываемыми скотиной. Кроме того, я думаю, сравняв рытвины и буераки, засадить это место фруктовыми деревьями; костям ваших предков это будет покоем и отрадой, храму Божию – красой, а причту – нам, служащим для вас в храме, маленьким вспомоществованием. Я думаю, что сад и вам понравится лучше, чем нечистый кочковатый пустырь.

– Дело, батюшка, дело, – говорили крестьяне, – мы тогда тебе и присадочков надаем что ни на есть лучших.

– Заранее благодарю. Надеюсь также, что для вас не будет стоить труда привезти в свободное время, хоть в праздник, бочку воды, и вылить на деревья для будущей красы храма и для собственного удовольствия, отдохнуть под ветвями деревьев в жаркое время между заутреней и обидней?

– Да, батюшка, мы это сделаем.

– Так теперь вы не сердитесь на меня за то, что я вспахал пустырь у ограды?

– Как можно, батюшка? Не сердимся, а благодарим за заботу. Мы видим, ты все стараешься, чтобы эдак все сделать получше-то.

– Ну, спасибо вам, что вы понимаете мою заботу, как следует. Мне приятно, что я каждый раз нахожу вас рассудительными: с умными людьми и умные дела делать можно

За совершение важных треб – за свадьбу, похороны, и т. п., у нас существовала определенная плата. Случалось, крестьянин придет, принесет неполную плату, просит не брать больше, кланяется, умоляет, – ну и отпустишь его с Богом. Плата была небольшая, старинная. Доходы стали уменьшаться. Причетники начали жаловаться мне на мою неуместную снисходительность, которая при разделе особенно чувствительно отзывалась на их маленьких частях. Причетники говорили мне, что как бы мала ни была плата, всегда найдутся крестьяне, которые станут упрашивать об уменьшении и ее, что старинная плата за труд только и остается в одном духовенстве, что от этого духовенство час от часу и становится беднее и беднее. Я нашел, что замечания причетников справедливы. В самом деле, хоть бы в теперешнем моем приходе, плата за свадьбу и 15 лет назад была рубль, и теперь рубль: точно также и вознаграждение за другие требы, менее ценные. А между тем, средства к жизни стали втрое-вчетверо дороже против прежнего, и для духовных лиц также, как и для мирян: духовным никто не уступает своих произведений и товаров дешевле ради того, что они не поднимают платы за свой труд. И чуть ли отчасти не от этого бедность духовенства наших мест в последнее время сделалась поразительною. Размышляя так, я, повторяю, нашел замечания причетников справедливыми. Но мне не хотелось притеснять и прихожан. Итак, я начал поступать вот как. Если крестьянин, просит уступки в плате за требу, я объясняю ему свои доходы и свое положение, объясняю, как плохо будет наше положение от этих уступок, и потом говорю крестьянину:

– Уступить для кружки я не могу. В кружку должно быть опущено столько, сколько положено за требу. Не доложу я всего, причетники в праве требовать с меня додачи хоть из своих. Итак, если ты, действительно, никак не можешь теперь заплатить всего, я за тебя положу в кружку недостающее – из своих денег. Будут деньги, ты принесешь мне остальные.

Крестьянин соглашается, и уходит.

Замечательно, что, после таких объяснений, ни один крестьянин не удерживал у себя недоданных за требу денег долго: в скором времени каждый или приносил с благодарностью, или присылал, если был из неблизкой деревни.

(Будет окончание).

Первый прием новопосвященного в приходе был различен, смотря по тому, каким путем приобрел он свою парохию, именно – по выбору ли громады, или по наследству, или же непосредственно по воле и назначению архиерея.

Первый случай был самый благоприятный для него. Большею частью, при самом отправлении избранного для рукоположения, громада нанимала подводу для него, нагружала ее харчами, и отправляла с ним, из среды себя, одного-двух хозяев, поручив им все заботы о материальных нуждах его. Эти последние, в качестве депутатов, являлись с ним во всех кафедральных инстанциях, жили с ним до окончания всего дела, расходуя во всех случаях громадскую сумму, и привозили его обратно в деревню. – Новопосвященный, по приезде из кафедры, прежде всего являлся в духовное протопопское правление, которое тотчас посылало от себя в деревню депутата – члена своего, или наместника протопопского – для введения его в должность. Последний, прибыв в приход, собирал всю громаду в храм, читал вслух всем ставленническую грамоту рукоположенного, и, вместе с громадою, представлял ему все хозяйство церковное. Тогда только начинались новые, настоящие отношения священника к своим прихожанам. Из храма все хозяева шли к нему в дом с поздравлением. Громада заявляла при этом довольство успехом своего желания, своего выбора; это было их честью, их гордостью, и, чтобы поддержать эту честь в околотке, чтобы их, громадский священник ничем не уступал всем соседним, тут же делала его полным хозяином. Для этого каждый прихожанин должен был тут же дарить что-нибудь своему священнику на хозяйство: один дарил корову, другой – теленка, третий – овцу, тот – воз, другой – плуг, иной – рало, кто копну-другую сена, кто хлеб в зерне, крупу, и проч. Женщины таким же образом снаряжали на хозяйство свою новую паниматку: гуси, утки, куры, лен и пенька, утиральники, скатерти, полотно и под., щедро ассигновались и немедленно препровождались в дом священника. Этот один визит громады делал и бедняка хозяином.

Иной колорит принимал первый шаг в приходе наследника. Громада предоставляла его только его собственному праву, и была равнодушна, как к нуждам его посвящения, так и к нуждам его хозяйства, и он сам уже запрашивал к себе хозяев, сам заискивал у них. Но иной наследник уже слишком эгоистично относился к своему праву, особенно – если он был состоятелен, и считая за честь себе, что он не от громады получил приход, на каждом шагу старался дать это почувствовать, как громаде, насмехаясь над ее притязаниями на зависимость от нее священников, так и священникам, выбранным на приход, называя их в обществе «мужицкими попами». На возбуждение этого эгоизма сильно влияло быстро развивавшееся тогда в русской администрации чиновничество, бюрократизм, вытеснявший всюду выборное начало. Чиновнику льстила независимость от среды, к которой он приставлен, и ответственность только пред высшею властью, далекой от него, не имеющей возможности вникать в его частные поступки, побуждения и цели, определяющие характер и значение его службы. С другой стороны, громада, при усиливавшемся праве помещиков и чиновничества, быстро лишалась своего значения в своих собственных делах, и становилась пустым словом, которое означало только грубую и пьяную массу, безгласную пред последним пищиком (писцом) судейским. Это был первый и самый больший червь, начинавший разъедать внутреннюю связь духовенства с народом, в какой находилось оно в малороссии, и тем успешнее действовавший, что эта связь не имела никакого развития, даже законного определения. – Эти же самые побуждения сильно влияли и на кандидатов, искавших приходов только в кафедре, мимо выбора прихожан или права наследства

Но прием этих последних в приходе был гораздо неприязненнее, нежели прием наследников. Примеры этому мы видели, когда говорили о самом акте выбора²²⁹ – видели, как Родзянки палками выгнали из церкви народ и причетников, собравшихся выслушать ставленническую грамоту митрополита Арсения Могилянского одному священнику на приход, который они считали наследственным в своей фамилии – как прихожане местечка Мглина не пустили даже в церковь священника, мимо их выбора и согласия, рукоположенного черниговским архиепископом Иродионом Жураковским, и не захотели выслушать его грамоты, но «в другой церкви оную выслухавши, по обыкновению их лисовому, аки весьма возгоготаша, рекуще, яко весьма Якимовича священником маты соби не хошут», как писал гетману Апостолу сам Жураковский. – Но часто несогласие на выбор и одного какого-либо влиятельного члена громады сильно затрудняло для новопосвященного первые шаги его в приходе. Вот, напр., выдержка из донесения Рафаилу Заборовскому священника Петра Галецкого, который находился в таких обстоятельствах: «(по возвращении из кафедры и духовного правления) приготовил себе по обычаю священническому к священнодействию на 26 февраля и стал на проскомидии, наместника же Комищанского (село Комищна) Иоанна Завадовского просил, дабы данную мне нижайшему от Ясне в Богу преосвященства вашего граммату в слух парохияном по литургии прочел, к якой церкве вышпомянутий наместник Иоан Завадовский з другим священником соборной Иленской Комищанской церкви Деманом Андреевым я прийшол, и уже в ту пору часы читались, и сталы в притворе олтарном; а вышозначенной церкви прихожане Яков Махота да Стефан Воловик, прежде прибытия моего с Киева в дом, фасталы мене нижайшего в церковь не пустить и ключи церковние до себе отобрать, что и учинилося, пришедши в церковь помянутий Яков Махота и по своему легкомыслию и запалчивости вбежал в олтарь и стал шуметь, не боясь Бога и страшнаго его суда в олтаре божественном, яко не подобает мирскому и входить в олтарь, и другаго половиннаго настоятеля Иерея Романа Семенова викария Иоанна Завадовскаго богомерзкими словами бранить, что не объявил ему Махот, что я буду священнодействовать, и услишавши такий вопль вышепомянутий наместник увойшол в олтарь, и стал оному Махоте воспрящать шуметь, то он Яков Махота, оставя векария, стал наместника многими скверными и непристойными словами бранить; когда же окончилась литургия, то помянутий наместник грамоту мою ставленную вслух парохияном прочитал, и вси прихожане яко доволны будучи мною как тогда (при выборе) неединаго худаго слова не сказалы, так и ныне; толко он Махота един яростно изнов убежавши в олтарь стал шумуть и бранить неподобными словами как наместника так и векария за вышеизображенную причину; я ключи церковние по выходе моем с церкви узял и держал у себе три дня... и ныне мне нижайшему не малое озлобление и обиду помянутий Махота, не допуская к священнодействию, делает»...²³⁰

После первого приема, когда все улаживалось, новому священнику сдавали храм и все церковное имущество, о которых он должен быть заботиться вместе с старостою, ключником, и всею громадою, как главный хозяин церкви. – Форму тогдашних храмов можно и теперь видеть на многочисленных здешних храмах, построенных в прошедшем веке и стоящих доныне; это – узкое продолговатое здание, расположенное от запада к востоку, о трех куполах, идущих в ряд в длину здания, из коих средний выше и шире остальных двух. Внизу, вокруг всего храма шло опасанье (опаясанье), т. е., покрытая сверху галерея. Опасанье, с одной стороны, служило большей прочности храма, подпирая некрепкие его стены; с другой стороны – вмещало в себе и защищало от непогоды тех, кому, по тесноте храма, не было места в нем, а также и тех, которым запрещен был вход в церковь, как, например, кровоточивым, оглашенным и проч. По этой же галерее, во время ненастья, совершались и церковные процессии вокруг храма. Во многих местах опасанья остаются и доселе.

Храмы были небольшие, редко каменные, обыкновенно же рубленные из бревен, на подвалинах, от чего не редкостью были храмы покосившиеся, потому что подвалины скоро подгнивали. Бревна в стены не старались ложить симметрически, – толстое клали на более тонкое; новое, и притом сырое – на старое и гнилое. Когда, во время прутского похода, Петр 1-й, предвидевший, что должен будет уступить заднепрскую украину Польше, велел немедленно переселять оттуда на левый берег Днепра всех жителей; то последние, увозя с собою все пожитки, разбирали и увозили и храмы, а потом на новых своих поселениях пытались из этого дерева только воспроизвести прежнее здание²³¹. – При этом, за редким исключением, стены ни снаружи, ни внутри не обшивались досками, тем более не штукатурились, от чего в них оставались значительные щели. Кровли весьма редко бывали железные, обыкновенно же – на каменных зданиях черепичные, на деревянных – из теса или соломенные. Понятно отсюда, почему в те времена храмы ветшали так скоро, что во многих местах по два и по три раза в продолжение столетия требовалось строить новые. На всем пространстве малороссии, сельские храмы представляли один грустный вид: это были, большею частью, расположенные в маленьком вишневом садике здания, почернелые, прижатые к земле, подпертые с разных сторон, заплатанные то соломой, то дранью, усеянные галками и воробьями.

Постройка нового храма была самым трудным делом в деревне. В деревнях, принадлежавших монастырям, она производилась всегда почти на иждивение самих же монастырей. В местечках при церквах оставались еще некоторое время мастеровые цехи, составлявшие род братств, и имевшие на своем попечении весь храм. Но с 1745 года они значительно охладели к заботам о храмах, когда их повсюду приписали к городским посадам и подчинили во всех делах городским управлениям; а с 1767 года, когда их обложили подушною податью, они совершенно прекратили эти заботы. – В деревнях богатых помещиков значительная жертва начиналась от самих владельцев. Но в мелкопоместных, в деревнях казацких, по общей несостоятельности, никто не имел решимости принять на себя инициативу этого долгого и трудного дела. В таких местах, разумеется – самых многочисленных, сам священник должен был вести это дело. Весь расчет тогда был на «доброхотных дателей» и на разные промыслы. Прежде всего он испрашивал у архиерея просительную книгу (при этом платилось на кафедру архиерейскую 1 рубль) и, покинув дом и семейство, отправлялся сам в запорожскую сечь. Сечь, до самого уничтожения своего, служила для малороссии настоящим золотым рудником. Лишенные всякого влияния на дела этой последней и всякого участия в политических делах, праздные запорожцы занялись в этот век преимущественно торговлею и скотоводством. Находясь на перепутье между Востоком и Россией, владея огромными степями, соляными озерами и самою широкою частью Днепра и Кубани, они держали в своих руках торговлю соседних мест персидскими и турецкими материями, лошадьми, рогатым скотом, рыбою, солью. Крымские, армянские и персидские купцы, польские евреи, наполняли ярмарки запорожские. Разгульные холостяки, не имевшие никаких целей в будущем, после счастливой распродажи товаров, шумно пировали и горстью рассыпали вокруг себя серебро, показывая тем казацкое богатство и вместе презрение к деньгам и часто разом спуская с рук все приобретение. Малороссийские, молдавские, болгарские, в особенности греческие монахи, священники, нищие всякого рода, угнетенные за православие в Польше, толпами бродили по площадям, по куреням, прося именем всего святого, распевая разные священные песни, величая запорожцев защитниками Христовыми. Щедро сыпались отовсюду подаяния... Но, поминая славу старой сечи, славу опоры малороссии – защитницы православия, запорожцы, не любившие греков и великороссов-просителей, внимательны были к голосу своих пришаков, малороссов; и эти последние верно могли рассчитывать на значительные подаяния, которые соразмерялись при этом с умением их жалобно и хорошо пропеть священные песни, рассказать про казацкую славу и вообще держать себя пристойно. Деньги, материи, скот, рыба вялая, соль, вывозились из сечи этими просителями в огромном количестве; им давали проводников и остерегали от всяких дорожных случайностей, тогда как других, в особенности греков, часто бывало в сечи обдарят, а на дороге обдерут²³². Рыбу, соль и под. иные продавали тут же на ярмарках; иные же, для больших барышей, везли все это на нескольких возах домой, и продавали на соседних ярмарках, причем священник сам сидел на возу, и оглашал, что продает «на храм Божий», и этим привлекал к себе многочисленных покупателей.

Чтобы умножить добытое, иной священник, с старостою или кем-либо из почетных прихожан, отправлялся с просьбою на соседние ярмарки. Оба с иконами и воздушками, предшествуемые дьяком или школяром, оповещавшим в толпе, посредством звонка, о процессии, обходили воз за возом, продавца за продавцом; гроши и копейки щедро подавались в тарелочки, а мехоноша сзади то подбирал хлеб в зерне, прядиво, куски полотна и под., то возвращался навьюченный к своему возу, и снова, опорожнив мешки, догонял процессию... Тут же находили и другого рода жертвователей: иной обещал дуба на церковь, коваль обещал сделать крючки к дверям, гончар воз черепицы, сокирнык (плотник) обещал даром поработать неделю-другую и под.

Но были и другого рода не менее оригинальные сборы. Были примеры, хоть и редкие, что священник, имея свой небольшой капитал, летом, когда вся деревня в жаркой работе, и в церкви почти не бывает народу, накупив на ярмарках тощего и негодного для работы скота, нанимал степь, и сам с одним-двумя работниками пас этот табун в продолжении всего лета, проводя ночи в курене, кормясь сухарями и кулешом. Осенью он пригонял на большие ярмарки жирный скот и продавал его мясникам. Барыш был выгодный, затраченный капитал почти удвоялся. На эти деньги он в продолжении зимы, когда скот весьма дешев, покупал его гораздо больше прежнего, и летом снова отправлялся в степи и потом опять продавал. Это занятие продолжал сряду несколько лет, и приобретал иногда столько денег, что в состоянии был построить каменную церковь.

Немалую услугу приносили в этом разе и церковные гошпитали, в которых жили старцы т. е. престарелые и вообще нищие всякого рода. В подобных случаях последние распускались на промысл: они не заходили далеко, плелись в соседние деревни, разведывая, где храмовой праздник, у кого похороны, или поминовение усопших, и, снося в общую кассу все, что Бог посылал. Староста старечий переводил все это на деньги. В городе Кролевце в 1742 году, во время постройки церкви, когда, после окончания каменных подвалов за недостатком денег прекратилась работа, в старечей скрыне нашли столько давнего запасу, что оказалось возможным продолжать прерванную постройку.

В ином месте все работы по постройке храма принимал на себя какой-либо зажиточный прихожанин; он собирал пожертвования, умножал их разными промыслами и заведовал потом всею постройкой. – Таким-то способом строились тогда все храмы. Не смотря на замашистые притязания и обнаружения общественности, эта общественность так была неразвита, что в случаях решительных терялась, пятилась за спину какой-нибудь выдающейся личности, и тянулась за нею. Только после таких примеров деятельности на пользу нужд церковных, громада выступала с своими жертвами, состоявшими почти исключительно в хозяйственных произведениях, которые главный распорядитель переводил на деньги, или на материалы для храма, или на наем рабочих: лучшие же хозяева, желавшие оставить по себе в церкви памятку, принимали на себя сооружение какой-либо частной вещи, например – сосудов служебных, или колокола, или иконы, хоругви и под. Но честь храмоздателя оставалась навсегда за главным деятелем, и в ведомостях о церквах постоянно читаем: «построена тщанием и иждивением NN с доброхоты». Ему потом было самое почетное место в храме, а по смерти и место погребения. Священник же, построивши церковь своим «тщанием и иждивением», кроме безответного распоряжения ею, оставлял своим потомкам самое сильное право на наследство своей парохии. Здесь, к слову заметим, что в предшествовавшие времена постройка храмов была еще более частным делом. В этом был особенный интерес, перенятый от Польши, и не доживший в малороссии до XVIII века. Строили церкви обыкновенно владельцы деревни в таких же видах, в каких строили они мельницы, винокурни и под., чтобы иметь из них такие же выгоды, как и из последних. Владелец церкви или награждал ею пожизненно кого-либо из своих слуг, или, чаще всего, отдавал ее в аренду, закладывал за долги, продавал и под. К арендатору нанимался священник, за известную плату ему или повинность, покупая у него право служить в его храме и совершать в приходе все требы. Арендаторами деревенских церквей, как и мельницы, винокурни и под., обыкновенно были евреи. Они довели этот промысл до свойственной им мелочности, и выжимали барыши из каждой частности церковной: каждый, имеющий нужду к храму, шел торговаться прежде с жидом – отдельно: за вход в храм, за такое или другое облачение и проч. вещи, необходимые при обряде, за звон и под.; литургию можно было служить только на жидовских просфорах и на жидовском вине и проч., и проч. Этим-то путем явилось, странно бросающееся в глаза, неизбежное соседство малороссийских храмов, – соседство корчмы и жидовского жилья. Чтобы иметь свое хозяйство и ведомство пред глазами, жид поселялся подле самой церкви, а торговал водкой всегда в своем доме. Аренды храмов впоследствии отняты у евреев, но жидовское жилье по наследству переходило к детям и внукам арендатора и т. д., которые удерживали в руках своих аренду водки, и продавали ее в том же самом доме.

Праздники и святые, в честь которых строились сельские малороссийские храмы, все почти приходились в месяцы осенние. Осень – самое благодатное время в деревне: в полях все собрано, всего призапасено вдоволь, все свободны от работ, для каждого был тогда один непрерывный праздник. Всякий случай давал побуждение повеселиться; каждое семейство считает долгом помянуть всех своих покойников парастасом и большим обедом. Отсюда понятно, почему и храмовые праздники для малоросса казались самыми приличными в осень. Кроме того, окончание каждого полезного занятия совпадало с каким-либо праздником или днем особенно чтимого церковью святого; они, поэтому, считались покровителями тех занятий, и были самыми уважаемыми в народе. Цикл этих праздников начинался от Спаса (Преображения Господня) и продолжался до Кузьмы и Дамьяна (1-го ноября). На Спаса поспевают лучшие здесь овощи садовые – груши и яблоки, разрешаются и благословляются церковью, к этому же времени вполне устаивается уже мед в ульях, почему пробуют пасеку. До первой Пречисты (Успение Богородицы – 15 августа) поспешают, чтобы в поле было чисто-пречисто, т. е., чтобы хлеб был собран и свезен. – День Семена (1-го сент. св. Симеона столпника), памятный в православных странах, как начало нового года, и народ до сих пор остается с этим самым значением своим. С ним в годовой жизни селянина соединяется конец всего старого и начало всего нового: старый хлеб весь уже убран с полей, всходят новые посевы (озимые); наймы и все сделки по полевым работам оканчиваются к этому дню. Теперь только хозяева, после целого лета работ и потового труда, вздохнут свободно, и поэтому начинают свои праздники, и следующий за сим праздник второй Пречисты (Рождество пресв. Богородицы, 8-го сентября) проводят шумно, почему и храмов в честь этого праздника в малороссии гораздо больше (кроме Покрова пресв. Богородицы), нежели в честь всех других праздников и святых. – Храмы в честь Воздвижения честного креста (14 сент.) сравнительно редки, может быть от того, что в этот праздник положен пост. По окончании полевых работ, кончаются заботы и по другой отрасли летних занятий – скотоводства. В продолжении лета, на огромных степях малонаселенной тогда страны, паслись табуны овец, лошадей и рогатого скота, и к октябрю все это становилось тучным, крепким. От Ивана Богослова (26 сент.) до Кузьмы и Дамьяна (1 ноября) происходит сбыт скота. На Ивана Богослова, на Покрову (1 окт.), на Параски (14 октяб. пресв. Параскевы и другой Параскевы, именуемой Пятницею), на Луки (евангелиста, 18 окт.), на Дмитра (мироточивого, 26 окт.), на Кузьмы и Дамьяна и отчасти на Михаила (архистратига, 8 нояб.) были самые большие ярмарки в крае, – табуны лошадей нагонялась сюда, кроме того, запорожцами и крымскими татарами. Все эти дни были, поэтому, самыми оживленными для малоросса, и их он особенно уважал, а потому избирал и для храмовых праздников. Средина осени – самое веселое время, а потому и храмы в честь Покрова пресв. Богородицы – самые многочисленные в малороссии (храм запорожский был посвящен этому празднику). – Из весенних праздников встречаются храмы только в честь великомученика Георгия (23 апр.), покровителя земледелия. Этот день празднуют в полях, и качаются по новых всходах. – Изредка встречаются храмы и в честь летних святых, памятных в народе: св. апост. Петра и Павла, (29 июня, больше, впрочем, по влиянию католичества), св. пророка Илии (20 июля), производящего, по понятию народа, своим огненным поездом по небу молнию и гром и охлаждающего воду, так что с его дня нельзя уже купаться в прудах и реках, – и св. Пантелеимона (27 июля), прозванного в народе Полыкопом, потому что он будто бы зажигает снопы и копы хлеба, которые ставятся в этот день, почему никто не жнет в этот день хлеба. В продолжении зимы – времени совершенного замирания страны и отсутствия всякого оживленного занятия, нет ни одного храмового праздника, кроме отчасти св. великомученицы Варвары (4 декаб.) и св. Николая (6-го дек.), наиболее уважаемых в народе.

Внутрь храма входили чрез бабынец (пристройки у западных дверей храма, вроде крытого крыльца). Так названа эта часть потому, что здесь во время богослужения, стояли старухи, бабы; достаточные – для большего простора и свободы, чтобы не тесниться внутри храма, а бедные – чтобы у входящих и выходящих просить милостыню. Из бабынца дверь вела в первую часть храма, расположенную под западным куполом; здесь стояли обыкновенно дети с матерями. Эта часть убрана была разными небольшими иконами, обвешанными простыми чистыми полотенцами и цветами. На правой стене, почти во всю длину ее, висела большая картина страшного суда, с самыми причудливыми, но естественными, по понятиям народа, видами мук (например, одному черти вбивают воловий рог в нос за то, что он нюхал табак; рог – обыкновенный сосуд для табаку, – другого заставляют лизать раскаленную сковороду за то, что много врал, а иной пьет зажженную смолу за то, что отказывал жаждущему в воде); а на левой – нередко изображение мученической смерти апостолов, или страданий великомученицы Варвары. – Следующая часть, средина храма, находившаяся под большим куполом, была больше остальных частей. Здесь по правую сторону стояли, во время богослужения, мужчины, а по левую –женщины²³³. По правую сторону, подле иконостаса, был клирос, означенный аналоем и кучкою богослужебных книг в углу. Эти последние не всегда находились в храмах в полном своем круге, особенно более других и значительно, по времени, дорогие, например, минеи месячные. Все книги были исключительно старой печати южнорусской, и, значит, различались от великорусских изданий как в тексте, так и в составе своем, так как южнорусские типографчики были совершенно свободны от всякой цензуры, и не стеснялись одною какою-либо, хоть и общепринятою, редакцией той или другой книги, тем более, что и в самой греции, до позднейшего времени, не было закона – употреблять всюду такую, а не иную редакцию, и в каждой местности были значительные различия в составе служб, в тексте и выборе молитв и песней. В описываемое нами время, богослужебные книги в этой стране печатались в киево-печерской и черниговской типографиях, единственно с одобрения в первой – архимандритов и собора лавры, в последней – архиепископа черниговского, и, собственно, только копировались прежние издания. Для прекращения разногласия этих изданий с книгами великорусскими, часто выходили указы (например, в 1720, 1727, 1728 году), чтобы первые печатаемы были не иначе, как по строгом сличении их с последними. Но лавра мало заботилась об этом, почему митрополиту Рафаилу Заборовскому велено отобрать от всех малороссийских церквей все книги прежней южнорусской печати, и выписать для них единственно московские издания. Сколько труда стоило тогда сельским церквам собрать сумму на все богослужебные книги! Но деньги собраны, а между тем московская типография уведомила, что она не в состоянии напечатать все требуемые книги! Священники стали тогда покупать книги, какие попадались, преимущественно в польской украине – почаевской печати. По восшествии на престол Елисаветы Петровны, снова потребовали от церквей богослужебные книги. В 1753 разрешено митрополиту Тимофею Щербацкому учредить при софийской кафедре особую типографию, причем приказано, чтобы «противо печатаемых в московской типографии книг несогласия отнюдь не было... при продаже же всякого звания по выходе из печати книг наиприлежнейше стараться, чтобы цены тем книгам всесовершенно были умеренные без всякой народной тягости²³⁴. Но типография эта, неизвестно почему, не была открыта. А между тем лаврская типография продолжала печатать прежние издания, мало заботясь о строгом согласии их с изданиями московскими. Тогда указами 1766 и 1772 года велено ей решительно бросить издания южнорусские и только перепечатывать слово в слово издания московские²³⁵. При этом сделано распоряжение, чтобы ново-рукоположенные священники давали в кафедре расписки, что они будут совершать богослужение так, как научены в кафедре; а замеченные в отступлении от этого, вызываемы были в кафедру «для апробации их в священнослужении»²³⁶. При митрополите Гаврииле Кременецком (1771–1783) священники должны были выписывать для церквей книги только чрез консисторию, которая, в свою очередь, относилась за ними только в московскую типографию²³⁷.

В левом углу подле иконостаса стояли ставники – большие свечи, расписанные зеленою, красною и др. красками. Во время чтения евангелия, пения херувимской песни и достойна, а также во время процессий, староста зажигал их и раздавал, впереди стоявшим, почетным прихожанам. То были последние остатки маленьких деревенских братств, прекративших свою деятельность в половине прошлого века. Каждое братство считало долгом, при богослужении, ставить за всю свою корпорацию пред местною иконою свечу; но в последствии, когда распространился обычай сычения и продажи меду, как одной из отраслей братского дохода, а значит обращено особенное внимание на пасеку, стало обычаем, что каждый братчик имел свою свечу в храме, и держал ее при богослужении и в процессиях церковных. Братства пали, но укоренившийся обычай религиозный живо сохраняется народом. – В этой же стороне, во всю стену висела картина страданий Христа Спасителя, а напротив, позади клироса, вдоль стены расположены были хоругви. Последние были ничто иное, как большие куски красного, зеленого, черного, желтого цвета, аршина в полтора, привязанные к длинным, расписанным шестам, имеющим сверху крест. Их бывало десятка по два и по три в церкви; они употреблялись в процессиях и похоронах, и неслись впереди.

Иконостас был всегда в три яруса. В характере живописи ярко высказывалось направление средневековой итальянской школы, сильно распространенное с тех пор во всем католическом мире, и, разумеется, едва узнаваемое в произведениях деревенских маляров. Это направление, как и всякое другое, неизбежно подчинилось схоластике, которая проникнула его своими представлениями и опутала парнасским колоритом. Из более распространенных и более священных для народа, укажем: 1) младенец-Спаситель, спящий на кресте. Вокруг него символы всех будущих его страданий, будто виденных им в младенчестве во сне. Внизу четверостишие:

Страшный сон и дивная перина,

На ней же спит cия Бог – дитина.

Но что реку? Како может спати?

Издетска учится за ны страдати.

2) Коронация Богоматери. Отец и Сын возлагают корону на коленопреклоненную пред ними Богородицу, Дух Святый носится над нею. Стих:

Отец Деву, Сын матерь, Дух Святый невесту

Венчают Марию пречисту.

Повсюду, на иконах рождества Христова, изображали Богоматерь в сильных страданиях, в противоположность церковному учению о безболезненном рождении; тут же и бабка Соломония, пособляющая ей в болезнях и омывающая младенца-Христа²³⁸.

Алтарь находился под третьим, восточным куполом. Напрестольные сосуды весьма редко были серебряные, но почти всюду оловянные. Священнические и напрестольные облачения были, за редким исключением, полотняные, обшитые позументом. К праздникам жена священника или старосты церковного мыла их и выглаживала.

Вообще вся внутренность храма вполне отвечала его наружности. Значительные щели в стенах давали свободный пропуск всем воздушным переменам и различным воздушным обитателям, так что подлинно, по выражению прихожан одной церкви того времени, при богослужении, вместе с народом «предстояли в храме и славили Господа: снег, град, голоть, дождь, дух бурен и птицы небесныя»²³⁹. Однако все это никого тогда не поражало и не перечило вкусу и религиозным потребностям времени.

Е. Крыжановский

1 Учение православно-католической веры, изложенное приходским священником в беседах к своим прихожанам. IV тома. Санкт-Петербург. 1860 г.

2 Катехизические поучения, говоренные в Рождество-Богородичной церкви села Стадницы киевской епархии, таращанского уезда, приходским священником, а ныне киево-златоверхо-михайловского первоклассного монастыря рясоф. иеромонахом Иоанном Голованским. Часть первая. Киев. 1862 г.

3 Беседы на символ веры, говоренные симбирской епархии, буинского уезда, села Городище, священником Петром Богоявленским. Санкт-Петербург. 1862 г.

4 Краткие катехизические поучения о молитве Господней, произнесенные в павловской мариинской церкви священником Павлом Ватвеницким. Выпуск первый. Санкт-Петербург. 1861 г.

5 Поучения православного священника к своим прихожанам, по руководству пространного христианского катехизиса. Сочинение П. В. Н. Издание третье. Москва. 1861 года.

У нас с некоторого времени духовная литература стала обогащаться трудами приходских священников по части проповеднической деятельности. Такое явление весьма утешительно. Недостаток проповедей в народном духе, применительно к его состоянию и быту, у нас давно чувствовался пастырями церкви, внимательными к делу своего служения. В периодических духовных изданиях, особенно в «Воскресном Чтении» за предыдущие годы, помещалось много проповедей в подобном направлении. Настоящие периодические духовные журналы тоже стараются, сколько возможно, удовлетворять этой потребности. Как велик был запрос на подобного рода произведения, видно из того, что проповеди, сколько-нибудь применительные к народному быту и духу, у нас выдерживали несколько изданий. Проповеди, например, Родиона Путятина вышли в настоящем году двенадцатым изданием. Беседы сельского священника к прихожанам, изданные преосвященным Антонием, тоже печатались несколько раз. Нельзя сказать, чтобы запрос на подобного рода произведения в настоящее время уменьшился. В редакцию нашего журнала часто поступают требования со стороны священников о помещении проповедей, применительных к народному быту и состоянию. Пробуждение в народе грамотности, желание учиться, прежде всего может обратиться на сознательное усвоение истин религиозных. И священнику, если когда, то особенно в настоящее время, придется часто являться на церковной кафедре с проповедью, удовлетворяющею этой потребности народной. Следовательно, при теперешнем положении духовенства, когда ему при исполнении своих обязанностей необходимо бывает пользоваться пособиями других, в настоящее время найдется из священников много подписчиков, которые пожелают иметь под руками, хорошо составленную проповедь, для того, чтобы прочитать ее в церкви с пользою для своих прихожан. Нужно только, чтобы проповедь в самом деле была хороша, чтобы она была действительно народною, чтобы пастырь церкви, читая ее прихожанам, чувствовал, что он читает полезную и назидательную проповедь для своих слушателей, чтобы в свою очередь народ сознавал, что пастырь его не попусту тратит слова, а говорит дело, приводит его к сознательному усвоению истин религиозных.

Когда же проповедь церковная будет народною, когда пастырь церкви будет сознавать, что он поучает и назидает народ? Во-первых, тогда, когда проповедь церковная будет пригодна для слушателей разного состояния по умственному и нравственному образованию. Вы читаете, например, догматическое богословие преосвященного Макария или преосвященного Антония, вы замечаете, что истины христианские излагаются здесь известным методом: каждая истина подтверждается прежде всего из св. писания, затем из предания, и, наконец, представляются, касательно ее, здравые соображения разума. Когда вы учились, такое знакомство с истинами христианскими для вас было необходимо. Вы должны были узнать основу каждой истины, ее источник и употребление в церкви. Но вы не право поступили бы, если бы, выступая на церковную кафедру, таким же способом стали трактовать об истинах христианских. Чего б вы этим достигли? Ведь слушатель, с которым вы имеете дело, уверен, что вы говорите ему истину божественную; к чему ему ваши цитаты, ваши уверения из отцов церкви? Введите его в самую область истины, дайте ему почувствовать ее истинность, ее животворность; тогда он сам сознает необходимость ее хранения в чистоте и правоте. А для этого раскрываемую или объясняемую вами истину вы должны окружать не одними цитатами или выдержками из св. писания и св. предания, а поставлять в живое соприкосновение с обстоятельствами жизни, с нравственными расположениями и чувствованиями своих слушателей. Для этого вы должны делать из истин, предлагаемых вашим слушателям, живое приложение к их состоянию. Апостолы все писали об одном и том же предмете. Но всмотритесь, как они умеют высказать одну и ту же истину применительно к самым разнообразным обстоятельствам и самым различным понятиям. Апостол Павел пишет послание к ефесеям; он говорит им о самых высоких истинах; о избрании их, прежде создания мира, быть им святым и непорочным в Иисусе Христе; о искуплении кровью Его и оставлении грехов в наследничестве в Иисусе Христе. И тут же, при изложении этих высоких догматических мыслей, апостол обращается к ефесянам и говорит: «в Нем и вы, услышав слово истины, евангелие спасения вашего, и уверовав в Него, запечатлены обетованным Святым Духом, и вас, которые были мертвы по преступлениям и грехам вашим, в которых вы некогда жили, по обычаю мира сего, по воле князя, господствующего в воздухе... Бог, будучи богат милостью, по великой своей любви и мертвых вас по преступлениям оживотворил со Христом» (Еф.1:2). Вспомните, что апостол пишет это к христианам, только что перешедшим из язычества и, следовательно, вполне помнившим прежнее свое состояние, и настоящее; как, поэтому, благотворно и животворно должно быть для них воспоминание об этих священных истинах! Умейте же и вы, теперь излагаемую вами истину, догматическую или нравственную, передать своим слушателям так, чтобы она проникала до глубины их сознания; поставьте ее среди таких обстоятельств и понятий, которые имели бы самое живое и непосредственное отношение к вашим слушателям. Тогда ваша проповедь действительно будет поучительна и назидательна; тогда она живо почувствуется вашими слушателями. Для этого, опять повторим, когда вы говорите своим слушателям о премудрости или единстве Божием, не старайтесь только показать, что св. писание изображает эти свойства Божии, а поглядите несколько глубже, попытайтесь узнать, почему оно говорит об этих именно свойствах, и тут живо и наглядно представьте своим слушателям, как необходимость, так животворность и благотворность содержания этих истин, тут войдите в соприкосновение с представлениями и воззрениями своих слушателей.

Впрочем, в таком виде вы должны писать проповедь только тогда, когда хотите ее сделать поучительною вообще для всех слушателей. Но если вы свою проповедь назначаете для поселян, если вы готовитесь читать ее в приходской церкви, – проповедь ваша должна получить еще особеннейшие свойства. Желая объяснить своим слушателям истины христианские наглядно, и применительно к их быту и состоянию, вы должны брать – из природы ли или из обыденных между ними понятий – такие, которые вполне приличны простому народу и доступны его сознанию. Странно было бы встречать в поучениях к простому народу, при объяснении, например, величия и могущества Божия, описание моря, пространства пределов вселенной, разнообразия пород животных, совершенно неизвестных народу, и невиданных им. Неблагоразумно было бы, при изъяснении истин христианских простому народу, приводить разные недоумения и возражения ученых. Как будто жизнь простого народа так убога и бедна, что из нее нельзя позаимствовать картин для уяснения, излагаемых вами истин. Как будто у него нет своих поверий и воззрений насчет известных истин, в соприкосновение с которыми можно было бы с большим удобством поставлять, объясняемые вами истины. Умейте прислушаться к говору поучаемого вами народа, наблюдайте ближе его жизнь, – вы найдете там неисчерпаемый материал для содержания своих поучений. Там есть свои обыденные занятия, свои постоянные встречи с известными видами и картинами природы, там сложились известные поверья и воззрения насчет некоторых истин: – умейте ими только пользоваться. А от сближения с подобного рода понятиями, от введения в свою проповедь таких элементов народных, поучение ваше сделается собственно – народным. Тогда оно будет иметь интерес для селянина, когда он увидит себя в кругу сродных ему понятий, когда он почувствует, что свет откровения есть и для него свет, освещающий его собственную дорогу. И таким характером проповедь церковная и должна быть запечатлена. Для ученых она должна быть ученым раскрытием и изложением истин, для простых – простым объяснением истин. Читайте вы послание апостола Павла к римлянам и послание апостола Иакова к рассеянным иудеям. В послании к римлянам речь построена чисто на ученый лад, в послании Иакова она проста, безыскусственна, основана на понятиях самых простых, и в то время ходячих между бедным и простым классом народа иудейского.

Мало того, что вы в понятиях, заимствуемых вами для уяснения известной истины, должны быть близки к среде народной, самый язык ваш должен носить тень этой народной жизни. Странно было бы, если бы вы обыденные понятия народные стали излагать книжным языком, или облекать в ученую витиеватость, несвойственную простому народу. Это сразу оттолкнуло бы его от внимания к вашей проповеди. Народ простой должен видеть в вас человека во всем самого близкого к себе, не говоря уже о том, что понятия народные могут быть ясно и удобопонятно переданы только народным языком.

Само собою разумеется, кому лучше стать в такое близкое и непосредственное отношение к простому народу, как не тому лицу, которое из детства живет среди его и потом всю жизнь проводит с ним? Приходскому священнику удобнее всего выполнить все эти условия. Он владеет всеми к тому нужными средствами. Жизнь народа у него пред глазами; нужно только христианские истины до того самому сознать, чтобы потом уметь приложить их к жизни народа, чтобы из них сделать живое применение к требованиям своих слушателей. А это необходимо сделать каждому проповеднику, выступающему на церковную кафедру, тем более такому, который желает быть народным учителем, который изданием своих трудов в свете хочет и другим облегчить труд проповеднического служения. Мы не сомневаемся, что всякий труд на пользу общую, какого бы свойства он ни был, никогда не остается без добрых последствий. Так, автор катехизических поучений, иеромонах Голованский, говорит, что «плодом его такого труда было то, что прихожане его, по действию Духа Святаго, видимо делались лучшими в материальном и нравственном отношениях; а из римско-католиков присоединено им к православной церкви сто семь лиц»²⁴⁰. Другой, автор «учения православно-католической веры», в предисловии к своему изданию, тоже говорит: «уповаю, что благодать Божия, давшая мне дерзновение беседовать о высочайших тайнах спасения, отверзала сердца слышавших к приятию глаголов живота, – и весть Господь те добрые души, которые из немощного моего слова извлекли и сохранили назидание себе». Мы готовы даже думать, что проповеди их принесли более плодов, чем сколько заявили сами авторы их; но не менее уверены и в том, что проповеди наших пастырей были бы еще благоплоднее, если бы в них объясняли истины христианские, сообразно умственному развитию и нравственному состоянию своих слушателей, и делали в них выводы и приложения из объяснения слова Божия и истин христианских, применительно к толкам и мнениям, ходячим в той среде, которую проповедник назидает. Таких качеств, такой удобоприменимости к среде, получаемой пастырем церкви и в способе изложения, и объяснения истин христианских, и в способе их применения, от современных проповедей мы требуем потому, что при настоящем пробуждении народной мыслительности, проповедь слова Божия, годная и доступная народному сознанию, может составить одно из сильных средств к его разумному и правильному развитию, и что поэтому, если когда, то особенно в настоящее время проповедь эта нуждается в близости и сродстве с народною жизнью, и если когда, то особенно в настоящее время пастыри церкви чувствуют нужду в проповедях подобного рода. Поэтому, поименованные в начале нашей статьи проповеди, мы, руководясь сознанием современной потребности, станем ценить по мере удовлетворения этой потребности.

(Продолжение в следующем №)/

В опубликованном 1860-го года отчете о мерах, принятых к улучшению быта православных поклонников в Палестине, было подробно изложены предположения о построении Русских богоугодных заведений и дома для Русской духовной миссии, близ Иерусалима, в смежности с стенами Святаго Града.

Работы эти, начатые в 1860 году, были ведены до сих пор чрезвычайно деятельно и, благодаря Бога, весьма успешно.

В настоящее время постройки находятся в следующем положении:

Совершенно отстроены:

1) Отрадная стена вокруг всей, принадлежащей Русскому правительству, главной площади на Мейдаме, содержащей в себе около 16000 квадр. саженей, оконченная и сложенная на протяжении около 900 саженей.

2) Дом о трех комнатах для сторожей.

3) Дом для служб, заключающей в себе несколько жилых комнат, баню, прачечную, сараи и конюшни.

В этих двух домах уже живут временно строители и Русские мастеровые.

и 4) Большой открытый бассейн и шесть весьма больших закрытых водохранилищ.

Продолжают строиться:

1) Главное сооружение – собор во имя Св. Живоначальныя Троицы – выведенное уже во всех частях до куполов.

2) Двухэтажное большое здание для Русской духовной миссии с домашнею в нем церковью во имя Св. Великомученицы Царицы Александры, оконченное вчерне и уже покрытое террасною крышею. В нем делаются теперь внутренние приспособления.

3) Госпиталь на 60 человек, оконченный также по 1-му этажу; верхний этаж выведется нынешнею весною.

4) Мужской приют на 300 поклонников, для которого уже положен фундамент.

В небольшом расстоянии от Мейдама устроены довольно обширный сад и огород, с которых уже собираются разные овощи.

Принадлежащее нам место в самом Св. Граде Иерусалиме, в смежности с храмом Гроба Господня, очищается от находившейся там толщи мусора в 5 саж. высоты. При очистке этой, отрыты в подземельях остатки портиков и пропилеи, образовывавших главный вход в преддверие древнего Святогробского храма времен Св. Равноапостольного Царя Константина.

В течение сего 1862 года предположено довершить отделку дома для духовной миссии, окончить вчерне собор и госпиталь, поднять до 2-го этажа мужской приют и заложить приют для женщин.

До времени окончания начатых построек странноприимных домов, богомольцы наши размещаются в Иерусалиме во временных приютах, доставляющих им просторное и здоровое помещение с теми принадлежностями, которые существенно необходимы для жизни.

Приюты эти, разделенные на мужские и женские, помещаются в нанятых частных домах в самом Св. Граде, и состоят в заведывании смотрителей и смотрительниц из русских же поклонников и поклонниц, добровольно принявших на себя эту службу по общественному делу.

Надзор за размещением в приютах русских поклонников возложен на русского консула в Иерусалиме, к которому каждый из прибывающих во Святой Град богомольцев может обращаться с просьбою об отводе ему помещения, если имеется свободное место.

За помещение во временных приютах в течение определенного времени не взимается с поклонников никакой платы, а предоставляется всякому, по своим средствам и усердию, делать добровольное пожертвование, которое употребляется на поддержание заведений и дальнейшее улучшение быта поклонников.

Время, в течении которого позволяется поклонникам жить в русских приютах бесплатно, определяется местными обычаями поклонничества и необходимостью предоставить всем возможность прожить в Иерусалиме достаточное для поклонения Св. местам время, без стеснения других, не занимая и слишком долго места, которое нужно для другого. По сему предмету установлено правилом, что бесплатно дозволяется жить в наших приютах: после праздника Пасхи – со дня приезда до праздника Воздвижения честнаго животворящего Креста Господня, т, е. по 14-е сентября; а после 14-го сентября – со дня приезда до конца светлой недели. С лиц, желающих остаться в приютах более одного срочного времени, взимается за каждый лишний срок по 3 р. с. с человека в пользу приютов.

Для заболевающих поклонников устроен в самом Иерусалиме особый русский временной госпиталь, состоящий из двух отделений, мужеского и женского. В нем может быть помещено до 40 человек. Каждый больной имеет железную кровать с тюфяком и подушками, при ней столик и стул, и сверх того, пользуется госпитальным бельем и посудою. При госпитале состоят особый врач, а заведывание хозяйственною частью и присмотр за больными возложены на смотрительницу Авд. Ал. Голикову, под руководством которой состоят несколько достойных русских женщин, исполняющих в госпитале должность сестер милосердия, с христианским усердием.

Лечение и все содержание больных, пользующихся в Русском госпитале, дается совершенно бесплатно.

Наподобие иерусалимских временных приютов устроены такие же странноприимные дома в Яффе, Рамле, Кайфе и Назарете. Известно, что в Яффе и Рамле необходимо останавливаться на пути в Иерусалим, а в Кайфе – при посещении Назарета, если идти в Галилею из Бейрута.

При сем излагается краткий отчет о количестве, собранных по 1 января 1862 г., денег на улучшение быта православных поклонников в Палестине, и, о произведенных по то же время расходах, на построение собора и новых приютов, и на содержание госпиталя и временных приютов в Иерусалиме, Назарете, Яффе, Рамле и Кайфе:

С марта 1858 года до 1-го января 1862 года получено на улучшение быта православных поклонников в Палестине, от частных пожертвований и других источников... 659924 р.

С осени 1858 года до ныне израсходовано:

1) На покупку земель в Палестине ... 54813 р. 63 к.

2) На обзаведение и содержание временных приютов в Иерусалиме, Яффе, Рамле, Кайфе, и Назарете... 47073 р.

3) На устройство и содержание госпиталя... 14959, 60 к.

4) На строительные работы... 407293, 95

5) На перевод сумм в Иерусалиме по курсу. 30586, –

Итого израсходовано... 554726 р. 18 к.

Оставалось налицо к 1-му января 1862 года... 105197 р. 82 к.

С 1-го января 1862 г., по смете, потребно на окончание начатых построек, на возведение, еще не начатого женского приюта, и на содержание временных приютов до окончания постоянных заведений около... 350000 р.

За сим остается ожидать, что частные пожертвования лиц, усердствующих и принимающих участие в преуспеянии Св. Града Иерусалима, пополнят недостающую сумму.

В особенности необходимо ныне получение пожертвований на сооружение иконостасов в соборе Св. Живоначальныя Троицы, и в домовой церкви духовной миссии, и на снабжение сих храмов нужными церковными священными принадлежностями.

Сообщая во всеобщее сведение о таковом состоянии Русских временных приютов и строящихся богоугодных сооружений в Святой земле, долгом считаем напомнить, что все пожертвования на окончательную отстройку собора и приютов в Палестине принимаются в Петербурге, в здании Главного Адмиралтейства, в Комиссариатском Департаменте Морского Министерства, и что для сборов на этот же предмет выставлены во всех церквах особые кружки с надписью: «на улучшение быта православных поклонников в Палестине».

Радуйся, обрадованная, во успении твоем нос не оставляющая

Когда апостолы и прочие верующие, окружавшие смертный одр Божией Матери, умоляли с крепким воплем и со слезами многими премилостивую Владычицу, как общую всех Матерь, чтобы она не оставила их в сиротстве; то она повелела им не плакать, а радоваться о ее отшествии; потому что, представши ближе к престолу Божию, она удобнее может молить о них Господа. При этом она уверяла, что не оставит их в сиротстве и по своем успении, и что не только их, но и весь мир будет посещать, назирать и благодетельствовать. Вскоре по успении своем, пресвятая Богородица подтвердила это обещание: по устроению Божию, при погребении Богоматери не было апостола Фомы, как некогда не случилось ему быть и при явлении Господа ученикам своим по воскресении Его из мертвых. Прибывши в Иерусалим, св. Фома неутешно скорбел, что не удостоился участвовать в погребении Богоматери, и хотел, по крайней мере, видеть пречистое тело ее во гробе. В сопровождении св. апостолов он пошел в Гефсиманию – место ее погребения; но, приникши во гробе, не нашел там пресвятого тела Царицы небесной. Можете представить себе, братие, как скорбел св. Фома и как недоумевали прочие апостолы, что не нашли во гробе тела Богоматери. Но Царица небесная, вознесенная по успении своем на небо с пречистою плотью своею, предстала апостолам во время трапезы их, преподала им мир и благословение и обещала всегдашнее покровительство всему роду человеческому.

Это покровительство Богоматери видели впоследствии телесными очами святые Андрей юродивый и ученик его Епифаний. Во время всенощного бдения во влахернском храме в Константинополе, пресвятая Дева, внимая теплым молитвам святых о спасении христианского рода, явилась на воздухе, окруженная ликами ангелов и архангелов и прочих святых. Она покрывала ворующих честным своим омофором и молилась за весь род христианский.

Заступление Божией Матери, во успении своем нас не оставляющей, видели не один раз и в нашем любезном отечестве. По благодати Божией, Богоспасаемая Россия находится, так сказать, под особенным покровительством Матери Божией. Вскоре, по введении в русскую землю православной веры, при создании в Киеве церкви печерской, пресвятая Владычица сама чудесным образом прислала из Царяграда мастеров церковных, четырех каменоздателей к преподобным отцам нашим Антонию и Феодосию печерским; сама она вручила им мощи св. мучеников Артемия, Полиевкта, Леонтия, Акакия, Арефы, Иакова и Феодора, повелев положить оные в основании церковном; сама она нарекла имя церкви, говоря: «Богородицина да будет»; сама она вручила храмоздателям святую икону честнаго успения своего, наконец, сама она, посылая каменоздателей, напутствовала их сими словами: «хощу церковь себе возградити в России – в Киеве. Приду же и сама видети церковь и в ней хощу жити». Таким образом, с тех самых пор, когда Матерь Божия благоволила вселиться в древне-престольном граде православной России, она оказывает свое особенное заступленное всей земле русской; очевидным доказательством сего служат чудотворные иконы Матери Божией. Вы сами знаете название, силу и чудеса многих чудотворных икон, прославленных в нашем отечестве; слышали вы и, быть может, знаете, что св. церковь совершает даже праздники в честь Казанской, Федоровской, Смоленской, Тихвинской и других икон Богоматери. Что же значит это обилие у нас чудотворных икон пресвятыя Богородицы? Это значит, что Царица небесная не оставляла нас в годину тяжких испытаний, защищая от нападений вражеских и даруя победу и одоление на супостата; это значит, что она не оставляла нас во время общественных бедствий и смятений, прекращая мор и глад и несогласия народные.

Пресвятая Богородица, как являла в прежние времена, так и ныне являет нам благоволение свое. Кто из нас, 6р., не испытал над собою в жизни особенного заступления Божией Матери? Поистине, Царица небесная, представши по успении своем одесную Царя небесного, непрестанно ходатайствует о всех нас, и мы все имеем в ней заступницу усердную, крепкую поборницу и утешительницу всякой души христианской, помощи требующей. Ей дана благодать не только молиться за нас, но и наши молитвы, с верою и упованием к ней воссылаемые, приносить к Богу. Она есть наша надежда и покров, она есть покровительница сирот и вдов заступление, она есть обидимых защита и скорбящих радость, и посему-то мы благоговейно воспеваем ей: радуйся обрадованная, во успении твоем нас не оставляющая!

Но, возлюбленные! недовольно знать только то, что пресвятая Дева и во успении своем нас не оставляет; надобно помнить и то, что она тогда только помогает нам, когда мы сами приближаемся к ней. Что же для этого нужно? Требуется чистота ума и сердца; ибо, как может честнейшая херувим и славнейшая без сравнения серафим приблизиться к нашей нечистоте? Требуется усердная и чистая молитва; требуется вера нелицемерная, любовь искренняя и упование христианское. – Когда мы постараемся иметь все это, тогда и пресвятая Владычица наша не отступит от нас, и будет нам всегдашним покровом и заступлением. Аминь.

С. И. Г.

Не говоря о важном значении естественных наук в деле общечеловеческого образования, мы намерены здесь обратить внимание на особенное отношение их к пастырю церкви.

С какой бы стороны ни взяли состояние сельского священника, – со стороны ли его пастырского служения, или со стороны практических условий его быта, – везде чувствуется неотразимая потребность знания наук естественных. – Священник должен быть учителем своих прихожан, проповедником слова Божия, истолкователем откровения божественного. Но, природа есть, как обыкновенно говорят, книга о Боге и Его божественных совершенствах. Она везде, во всех своих произведениях, громогласно возвещает величие и славу Божию, из нее многие издревле учились познанию о Боге. Священник, являясь истолкователем откровения божественного, постоянно должен опираться в своем учении на природу с ее разнообразными и величественными произведениями, как на ясное для всякого откровение Бога о Самом Себе, – и особенно сельский священник, потому что он имеет дело с людьми простыми, для которых большею частью недоступны умозрительные доказательства, и которые убеждаются легко наглядными – фактическими доказательствами. Поселянин по преимуществу близок к природе. Вся его жизнь, с младенчества до смерти, проходит в непосредственном обращении с природой. Под влиянием разнообразных явлений природы развиваются его ум и сердце, вырабатываются его религиозные (часто суеверные) понятия. Поэтому священнику, обязанному быть религиозно-нравственным учителем народа, необходимо иметь ясное и верное познание о тех явлениях природы, под влиянием которых живут и развиваются его прихожане, чтобы его слово имело силу и убедительность для них. Уже всеми признано, что натуральные качества известной местности имеют весьма сильное влияние на индивидуальное развитие обитателей этой местности. Под влиянием их образуется у жителей ее особенный склад ума, особенный способ воззрения на вещи, особенный нравственный характер. Следовательно, чтобы успешно действовать на них словом убеждения, необходимо изучить те местные условия, под влиянием которых образовалась в них та или другая индивидуальность. А изучить эти условия нельзя без знакомства с естественными науками. – Таким образом, пастырская деятельность священника необходимо требует от него знакомства с науками естественными. И все деятельные и добросовестные в исполнении своих пастырских обязанностей священники, с которыми нам приходилось встречаться в жизни, сознавали эту необходимость, – и недостаток научного изучения естественных наук старались восполнить практическим изучением тех местных натуральных условий, под влиянием которых живут их прихожане и пришлось жить им самим.

Если взять, с другой стороны, практические условия быта сельского священника, то необходимость изучения наук естественных будет еще яснее и, так сказать, осязательнее. Сельский священник, по своему положению в жизни, всего естественнее и справедливее должен быть земледельцем и вообще сельским хозяином. Земледелие может и должно быть для него главным источником содержания. Но всякому известно, как важно и необходимо для успешного ведения сельского хозяйства знание наук естественных. Все произведения сельского хозяйства находятся в непосредственной зависимости от влияния явлений природы. Но так как явления природы происходят вследствие своих внутренних причин, без всякого отношения к нашим желаниям и, следовательно, не могут быть управляемы нами по произволу, напротив, сами деспотически управляют занятиями и произведениями сельскохозяйственными; то сельскому хозяину прежде и главнее всего необходимо изучить те явления природы, которые имеют влияние на его хозяйство. Тогда он будет уметь вовремя воспользоваться благоприятными для своего хозяйства явлениями природы и вовремя предотвратит неблагоприятные. Мало того, так как все явления природы находятся между собою в строгой последовательности и в непрерывной причинной связи, то он будет уметь предугадывать, благоприятны ли или неблагоприятны будут явления природы для известных работ в известное время, а с этим будет соображать свои сельскохозяйственные занятия. Наука дает человеку много средств управлять по своим намерениям и нуждам готовыми результатами, уже произошедших явлений природы, т. е., направлять их в пользу своих занятий, или – если это уже решительно невозможно – по крайней мере ослаблять и предотвращать их вредные и разрушительные действия. Так, например, известные свойства почвы не в нашей воле: они уже существуют готовыми, когда мы поселяемся на известной местности; но мы можем, с помощью научных средств, изменить эти качества сообразно с нашими намерениями. Точно также гром и молния, град и дождь происходят помимо наших желаний, но мы можем смягчать и предотвращать их действие на произведения сельскохозяйственные. Одним словом, сельский хозяин, знакомый с естественными науками, есть, до известной степени, властелин природы и занимается сельским хозяйством далеко с большим спокойствием, уверенностью и надеждою на успех, чем хозяин необразованный, все работы которого вполне подчинены ничем неотвратимому влиянию явлений природы.

Все эти доказательства необходимости знания наук естественных для сельских священников мы приводили потому, что между ними есть немало таких, которые, вследствие неправильного взгляда на эти науки, или по нерадению, не изучивши естественных наук в семинарии, не сознают необходимости знания их для сельского священника. – В пастырской деятельности такие священники ограничиваются обыкновенно точным исполнением своих формальных обязанностей, т. е., аккуратно совершают богослужения в определенные дни; исполняют требы церковные, произносят с церковной кафедры, определенное начальством, число проповедей – и на этом успокаиваются, не заботясь много о том, достигает ли своей цели их пастырская деятельность, приносит ли она духовную пользу их прихожанам, содействует ли она их нравственному преуспеянию. Для такой деятельности, конечно, не нужно знать не только естественных, но и многих других наук, преподаваемых в семинарии; стоит только взять в руки служебник или требник, и совершать по нем службы церковные. И действительно, такие священники, не чувствуя потребности в знании чего-либо другого, кроме церковно- богослужебных книг, недоумевают, зачем их учили в семинарии такому множеству наук, и считают совершенно излишним преподавание в семинариях всех других наук, кроме специально-богословских²⁴¹. Но, когда священник желает, чтобы его пастырская деятельность приносила пользу не ему одному – материальную, а главным образом его прихожанам – духовную, чтобы его слово было словом истинного учителя веры и нравственности, чтобы оно просвещало прихожан, очищало их от ложных понятий о Боге и нравственности, от грубых суеверий и предрассудков, и доставляло им истинные понятия о предметах мира видимого и невидимого, тогда он неизбежно почувствует потребность знания, кроме богословских, и наук естественных. Нам самим случилось слышать, как сельский священник, после разговора с прихожанином, в котором ему не раз приходилось ссылаться, для доказательства своей мысли, на явления природы, которых, однако ж, он не мог объяснить по желанию своего собеседника, горько раскаивался в том, что он не воспользовался в семинарии возможностью изучать естественные науки, и убеждал молодых людей, еще обучающихся в семинарии, не упускать случая приобрести сведения в этих науках. – В отношении сельского хозяйства также есть много сельских священников, которые, довольствуясь знанием обыкновенных крестьянских приемов и способов хозяйственных, считают излишним знание наук естественных. Они обыкновенно думают, что вот идет же у них довольно успешно хозяйство без всяких научных приемов: зачем же им знать науку? На это мы им можем заметить, что и эти простые, обыкновенные в крестьянском быту, приемы хозяйственные были когда-то изобретены человеком, и, что прежде их, существовали другие, еще простейшие приемы; почему же человек не хотел довольствоваться первыми и счел нужным сделать шаг вперед в сельском хозяйстве, усовершенствовать и усложнить, употребляемые им прежде, способы хозяйственные? Здравый смысл отвечает на это; человек заметил, что, употребляемые им прежде способы хозяйственные, не вполне достигают своей цели, не приносят надлежащих результатов, мало удовлетворяют его нуждам, и потому счел нужным усовершенствовать их, чтобы они более соответствовали его потребностям. Но так как ум человеческий, по своим внутренним законам, не может навсегда остановиться в своем развитии на одной какой-нибудь точке, а постоянно идет вперед с одной ступени на другую: то и в сельском хозяйстве за первым усовершенствованием последовали новые усовершенствования, изобретались постепенно лучшие приемы и способы хозяйственные. Почему же священник, если смотреть на него и как на сельского хозяина, не хочет быть последовательным, и, принявши один усовершенствованный способ сельского хозяйства, не хочет принимать новые способы, еще лучшие, еще совершеннейшие? – И отчего немногие из священников, занимающихся хозяйством, изучают, исследуют и испытывают новые приемы по хозяйственной части? Иной и видит, что старые приемы хозяйства не вполне достигают своей цели, и что новые лучше и применимее к делу, да не хочет заняться изучением и испытанием новых приемов. А между тем, стоит только попытаться применить к делу усовершенствованные способы хозяйства, и сейчас же будет заметно, что новые научные способы лучше и удобнее старых, обыкновенных.

Полагаем, что мы достаточно показали необходимость знания наук естественных для сельских священников. Необходимость эта основывается, как мы выше выясняли, 1) на потребностях пастырского служения, 2) на условиях практического быта священников. Говорить о том, что необходимость эта основывается на коренном свойстве человеческой натуры, которая силою внутренних законов своих неудержимо стремится к познанию внешней природы, – мы сочли излишним, как о предмете общеизвестном и общепризнанном. – Но странно то, что необходимость знания наук естественных для сельских священников действительно существует, а между тем, очень многие сельские священники решительно незнакомы с этими науками. От чего зависит это странное явление, а не говорит ли оно против, указанной нами, необходимости? Касательно последнего пункта, действительно многие из людей, интересующихся ходом духовного образования, на основании указанного нами странного явления, заключают, что знание наук естественных совершенно излишне для сельских священников и, что, следовательно, не было никакой нужды вводить эти науки в круг семинарского образования. Говорят: сами священники не чувствуют потребности в знании наук естественных, – зачем же им навязывать эту потребность? Многие из самих священников недоумевают, зачем набивают в семинариях головы детей их такими мудреными и, по их понятию, бесполезными в их быту науками. – Против такого мнения достаточно заметить только то, что, если известная потребность не сознается человеком, из этого нельзя еще заключать, что она и не существует. Потребности существуют помимо того, сознает или не сознает их человек, и сознание их пробуждается вследствие или более благоприятных для этого сознания обстоятельств или высшей степени развития, – и если бы в наших руках была возможность облегчить переход несознаваемой потребности в сознательную, то мы погрешили бы против истины и справедливости, если бы не воспользовались этой возможностью. На основании этого именно положения, образованный класс людей считает своей обязанностью распространение в народе грамотности. Народ в большей части случаев оказывал недоверие к грамотности, нежелание учиться, и, однако ж, люди образованные сочли своей обязанностью возбуждать в нем стремление к учению, и на это возбуждение употребили немало трудов, даже материальных средств. Наконец, положение это служит одним из основных положений педагогии. Почему же не применить его в настоящем случае? Если многие сельские священники, вследствие разных неблагоприятных обстоятельств, не развили в себе во время воспитания потребности знания наук естественных, то на обязанности человека образованного лежит из этого не делать заключения о том, что знание этих наук излишне для священников, а, напротив, стараться возбудить в них эту потребность – на том основании, что и практические нужды жизни и требования специального служения их ясно говорят о необходимости для них знания наук естественных.

Но от чего же зависит это печальное явление? – Потребность существует, и многими ясно сознается; существуют и средства для удовлетворения ее – именно, преподавание естественных наук в семинариях; а между тем, она не только не удовлетворяется, напротив, заглушается в сознании тех людей, в жизни которых она существует. Еще в недавнее время (да и теперь многие так делают) всю вину этого взваливали на семинарское воспитание. И начальство-то семинарское не обращает, по их мнению, должного внимания на изучение естественных наук, так что знание или незнание их нисколько не изменяет общей аттестации воспитанника, и преподаватели не могут заинтересовать учеников своею наукою, будучи сами мало знакомы с нею. Но если это мнение и имеет некоторую долю правды по отношению к воспитанию в семинариях в прежние времена, то оно вполне несправедливо по отношению к настоящему семинарскому образованию. Теперешнее начальство обращает должное внимание на изучение всех предметов, и резкое различие между главными и неглавными предметами осталось только в воспоминании воспитанников старых времен, а в действительности, решительно вышло из употребления. И о теперешних преподавателях естественных наук нельзя сказать, что они мало знакомы с своим предметом. В настоящее время при всех семинариях преподавателями этих наук состоят воспитанники горыгорецкого института, в котором, без сомнения, они приобрели достаточное знакомство с науками естественными, как теоретическое, так и практическое, потому что естествознание – специальность этого заведения. Если чем здесь виновато семинарское воспитание, то разве обширностью своей программы. Многосложность предметов семинарского курса препятствует точному и основательному изучению каждого из них. Но корень зла здесь лежит гораздо глубже. Преподавание естественных наук начинается очень поздно, именно – в среднем отделении семинарии, когда воспитанники уже значительно привыкли к формализму школы, и, когда, поэтому, природа с ее многочисленными явлениями не очень интересует их, – тем более, что до того времени в них не была возбуждена и поддержана любовь к естествознанию. А между тем, в свое время, это сделать было так легко и так удобно. И это время – детство. В этом периоде природа почти исключительно поглощает внимание дитяти. Первое, что обращает на себя внимание дитяти, – это предметы и явления природы и наблюдение над, окружающими человека, предметами и явлениями природы, – наблюдение невольное и неизбежное, в первое время, ограничивающееся маленькой сферой той местности, на которой родился человек, а с возрастом постепенно расширяющееся, – служит главным рычагом развития молодого ума. Стоит только разумно и добросовестно поддерживать человека на этом естественном и неизбежном пути развития, т. е., объяснять ему то, чего он не понимает в явлениях природы, направлять его внимание на то, чего он не замечает и т. п., и тогда изучение наук естественных будет совершаться само собою, неприметно для изучающего, до того времени, когда его сознание разовьется настолько, что он будет в состоянии понять идею природы, объемлющую собою всю совокупность разнообразных предметов и явлений ее, последовательность этих явлений и разграничение их по различным классам, на основании различных внутренних признаков. Тогда наступит пора научного – систематического изучения естественных наук. Поэтому нормальный путь изучения естественных наук, по нашему мнению, должен быть такой: внимание мальчика с малолетства должно быть обращаемо на окружающие его явления и предметы природы – и преимущественно на такие, которые не превышали бы его понимания. Следовательно, ясно, что дело должно начинаться с описательных наук и должно иметь характер простого рассказа или беседы, но никак не научного изложения, и, притом, должно начинаться до школы, даже вообще до учения грамоте, с того момента, когда начнет развиваться понимание мальчика. Поэтому мы призываем сельских священников обратить серьезное внимание на эту сторону воспитания детей. У нас обыкновенно под учением детей родители понимают только то время, когда они начинают учить детей читать и писать. Но на самом деле учение детей должно начинаться далеко ранее этого времени – с того момента, когда ребенок обратит в первый раз внимание свое на окружающие его предметы и попросит у родителей объяснения этих предметов. Оно так и бывает на самом деле, только с тем различием, что дети, оставаясь без надзора до того времени, когда их, так сказать, официально начнут учить читать, успевают в это время выучиться многому дурному. И мы призываем родителей исправить эту ошибку, которая часто имеет гибельное влияние на все последующее умственное развитие и образование детей, серьезнее заняться воспитанием своих детей, не тяготиться их докучливыми вопросами и требованиями объяснений, внимательнее прислушиваться к их детскому лепету. Без этого все реформы и улучшения в школе не очень много улучшат воспитание. Затем, когда дети еще до школы –в первое время своего умственного развития – получат некоторое понятие об окружающих их явлениях и предметах природы, по крайней мере получат навык наблюдать эти явления и размышлять о них, – навык этот должен быть поддерживаем и развиваем в низших учебных заведениях, – в духовных училищах. Для этого в программу этих заведений должно быть введено изучение описательных естественных наук (зоологии, ботаники, и минералогии), – изучение не в виде научной системы, но, как мы выше говорили, в виде простого рассказа или беседы с детьми о тех предметах и явлениях, которые они видят вокруг себя. Подготовленный таким образом к изучению естественных наук воспитанник, легко и с охотой может перейти к научно-систематическому изучению этих наук в семинарии. При подобной, по нашему мнению, нормальной подготовке, науки эти не будут казаться воспитанникам какой-то terra incognita, изучение которой и бесполезно, и, в высшей степени, скучно и утомительно. При такой подготовке, изучение этих наук будет представлять живой интерес для воспитанников и будет приносить благотворные плоды.

П. Р.

Автор «учения православно-католической веры» беседы к своим прихожанам изложил в четырех томах. Первый том: «о Боге вообще, и как Творце и Промыслителе»; второй: «о Боге как Спасителе нашем»; третий: «о Боге как о (?) Святителе нашем»: четвертый: «о Боге как праведном Судии всех и Воздаятеле». Сообразно этим оглавлениям, он и беседы свои расположил в порядке, приличном каждой рубрике. В первом томе он поместил беседы о Боге едином по существу, куда вошли беседы об общих свойствах Божиих: всемогуществе, всеведении и др., – о Боге троичном в лицах, и о Боге как Творце и Промыслителе, куда, после раскрытия учения о пресвятой Троице, вошли беседы о творении мира видимого и невидимого и о промышлении над этими мирами. Беседы второго тома исключительно посвящены учению о лице Иисуса Христа, где, после указания некоторых пророчеств и прообразов, излагается учение о земной жизни Христа Спасителя, о царском и первосвященническом Его служении. В третьем и четвертом томах помещены беседы, тоже приличные своим оглавлениям: – в третьем – о благодати и церкви; в четвертом – о жизни загробной. Порядок, как видите, взят из богословских систем, признанных в нашей церкви за руководство при изучении богословия. Конечно, при изложении учения веры, и простому народу нужно держаться какого-нибудь порядка. И конечно, в этом отношении лучше попользоваться готовым, данным порядком. Дело здесь не в порядке, а в том, как автор изложил, обделал беседы, подведенные под этот порядок. Он произносил эти беседы пред своими прихожанами; есть ли в них изъяснение истин христианских, доступное прихожанам? а) упростил ли он истины христианские до того, чтобы прихожане его, без труда и насилия, могли ясно и сознательно усвоить их; б) развил ли он их, сообразно понятиям и нравственному состоянию своих прихожан; в) употребил ли язык, понятный народу?

Вот начало вступительной речи автора: «многоразличны могут быть предметы знания человеческого. Но знание ни одного из них не необходимо столько, притом без исключения для каждого человека, как знание предметов православно-католической веры. Пусть я недостаточно знаю науку землеописания (географию), я не стыжусь малого знания этой науки, потому что немного теряю от того (?); пусть я совсем не знаю других общепринятых наук, например – гражданской истории и т. под., – если не имел еще времени и способов изучить сии науки – не беспокоит меня мое незнание их, и также не стыжусь я открыться, что «не знаю». Но одного только незнания я и стыжусь, и боюсь, именно – предметов веры православной. Этими немногими словами автор хотел возбудить внимание и уважение в своих слушателях к предлагаемому предмету. Скоро после этих слов он предлагает себе такой вопрос: «почему же так важно изучение сих предметов?» Достиг ли же автор своей цели? Поняли ли, или лучше сказать, не перестали ли его слушать прихожане с первых слов, когда он заговорил им о землеописании, гражданской истории и т. п.? Не знаем, какого рода слушатели были у автора учения православно-католической веры (из издания не видно, в городе или селе были произнесены эти беседы; книга прямо озаглавлена: «учение... изложенное приходским священником в беседах к своим прихожанам»); но, насколько нам известно, большинство приходских даже городских слушателей не настолько развито, чтобы для сознательного уяснения важности излагаемого предмета, можно было ставить его в параллель, с вышеприведенными науками. Нечего говорить уже о сельских прихожанах, детей которых только в настоящее время начали знакомить с грамотою. Странно, что автор, для уяснения своим слушателям важности науки религии, стал унижать пред ними значение других наук. Правда и апостол Павел, в первом послании к коринфянам, желая показать коринфянам силу и значение проповеданного им слова пред их пустым суесловием и надутою ученостью, приводит слова пророка Исаии: «уничтожу мудрость, и разум разумных ниспровергну. Где мудрец, где книжник, где искусный в состязаниях века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие?» (Ис.29:14, 33:18) и после – слова пророка Иеремии: «хвалящийся, хвались Господом (Иер.9:24; сн. 1Кор.1:19, 20, 31). Но нужно принять во внимание, к каким христианам апостол пишет эти слова. У коринфян, развитых научно, мелкие ученые споры, любовь к пустословию, переходили пределы; у них преобладало не столько серьезное ученое направление, сколько пустая игра в словопрениях; им нужно было писать подобным образом. Для них имели интерес и значение, вышеприведенные слова апостола, потому что любовь к словопрениям у них дошла до страсти, и в этом ослеплении они мелкие свои споры ставили выше всего. Но какие мысли и чувства у наших слушателей могли дать повод проповеднику ни во что ставить географию и гражданскую историю пред наукою религии? Мало того, что приходские наши слушатели не сознают значения и важности поименованных наук, они даже вовсе не знают их. Пред нашими приходскими слушателями, не питающими особенной любви и расположенности к науке, не только не должно так отзываться о других науках, но надобно стараться возбуждать в них охоту и любовь к ним. Так можно говорить пред слушателями, сознавшими свои потребности, и развитыми. И как будто проповеднику нельзя было другими путями достигнуть своей цели; как будто обыденная жизнь народная не могла представить некоторых нужных занятий и знаний для сравнения с учением веры.

На начало похож и конец проповеди. «Источниками или началами нашего учения», говорит проповедник, «будут слово Божие, то слово, которое не своею волею, но от Святаго Духа просвещаемы глаголаша святии Божии человицы (2Пет.4:21), – и священное предание, важность и необходимость коего боговдохновенный апостол утвердил таким вселенским (?) наставлением: стойте и держите предания, имже научистеся или словом или посланием нашим (2Сол.2:15). Но и словом Божиим, и священным преданием будем мы пользоваться не иначе, как под руководством церкви, т. е., св. пастырей и учителей христианских, особенно первых веков христианства, когда утверждалась на земле вера» (стр. 6). Хорошо так говорить нам с вами, читатель, которые с первых лет нашего обучения привыкали к подобному различению источных начал религии. Но будет ли понятно подобное голословное различение для простолюдина, которому никогда не приходилось знакомиться с этою ученою терминологией, и который все, что поется и читается в церкви, привык считать словом Божиим. Не лучше ли сделал бы проповедник, если бы, желая упомянуть об этих источных началах, задал себе вопрос, чем он будет руководствоваться при изложении своего учения, и тут, вкоротке, указал на те источники, которыми владеет церковь, показав их происхождение и выяснив их различие. Тогда слушатели поняли бы в чем дело, и научились бы в собственном смысле отличать предание от св. писания. Проповедник, видно, сам чувствовал неловкость подобного школьного метода изложения своей проповеди, и в конце приведенного места сделал выноску и заметил, что о предании и св. писании он будет обширнее трактовать в третьем томе. Но к чему подобная отсрочка? Не лучше ли было здесь это сделать. Верно в той догматической системе, которою автор руководствовался, не в начале изложено учение о предании и св. писании, а где-нибудь при конце или в средине. В том-то вся и беда наша, что мы никак не можем понять того отличия, которое должно существовать между школьным изложением учения христианского и живою проповедью слова Божия. В школе, где требуется строго-систематическое изложение истин, такой распорядок истин в их изложении уместен; но при устном собеседовании, где главное дело – не система истин, а их объяснение, удобное по месту и времени, к чему подобная систематичность?

Избежал ли пастырь-проповедник в последующих проповедях этих недостатков? Вот вторая его беседа «о том, что Бог есть един». «Святое писание», –так начинается эта беседа, – «изображает нам Бога или в самом себе, или по отношению к тварям. Созерцая Его, при свете того же описания, в самом себе, мы, во-первых, научаемся, что Он есть един в существе своем. Побеседуем ныне о сем. Единство Божие есть главнейший догмат истинной веры. Когда Бог давал евреям, избранному своему народу, закон на Синае, то первою своею заповедью, и, следов., как бы основанием всего ветхозаветного закона, положил именно сей догмат: Аз есмь Господь Бог твой... И в новом завете Христос Спаситель первейшею заповедью поставил веру в единого Бога.... Понятие о единстве Божием глубоко напечатлено в душе каждого человека» ... «Называя Бога единым», – продолжает проповедник, – «мы веруем, что Он един не по числу только, а и по существу своему, всецело, как, например, одно солнце в мире» ... и проч. Все это так. Но походит ли это на беседу? Не прямое ли это заимствование из догматического богословия? К чему простолюдину приводить доказательства о единстве Божием из св. писания? Он верит этому и без того, и в доказательство своей веры ежедневно читает в символе: «верую во единого Бога». Да и так ли нужно говорить об этом предмете, если автор захотел уже ввести простолюдина в круг понятий богословских? Ведь это язык школы; а проповедь церковная, по самому названию, данному ей пастырем-проповедником, «беседа», должна быть живою речью пастыря-проповедника к своему слушателю. И какое нравственное приложение можно сделать для простолюдина из подобного разъяснения и изложения истин христианских? Такое, вероятно, какое пастырь-проповедник делает «Бр.! в вашей вере нет ни одного догмата, который бы не назидал; посему из каждого догмата мы можем и должны извлекать себе нравоучение. Вот и догмат о единстве Божием научает нас многому, а особенно обязанности братского единодушия. Апостол прямо указывает на сию обязанность, когда говорит, что у нас един Бог и Отец всех, иже над всеми и чрез всех, и во всех нас (Еф.4:6). В самом деле, как нам не сохранять единения духа между собой, когда в каждом обстоятельстве своей жизни необходимо должны мы обращаться к единому Богу и иметь Его главною целью для себя? Например, доволен ли кто остается своим состоянием, – долг благодарности побуждает его сказать: «слава Богу!» Постигли ль иного потери и несчастья, – он говорит: «угодно было Богу посетить меня» и проч.... Подобного рода нравоучения как легко выслушиваются, так легко и забываются. Простолюдин, как ни прост, однако ж требует, чтобы была какая-нибудь связь между излагаемою истиною и выводимым из нее приложением; он не слишком увлекается длинным рядом поучений и наставлений, поставленных без всякой связи; он хочет также знать, как известная истина вяжется с выводами, которые делают из нее. Автор, в вышеприведенных наставлениях, в подтверждение обязанности братского единодушия, приводил слова апостола: един Бог и Отец всех, иже над всеми и чрез всех, и во всех нас (Еф.1:6). Почему же он сам не подражал апостолу в раскрытии этой истины? Почему он, вместо длинного ряда доказательств о единстве Божием из св. писания, не выяснил, не представил наглядно – в картинах природы, в действиях и расположениях своих слушателей этой истины апостольской, что един Бог и Отец всех, иже над всеми и чрез всех, и во всех нас? Тогда бы истина догматическая о единстве Божием, которую он всячески старался доказать, сама собою ясно представилась слушателям. Тогда бы и истины нравственные, который он старался привязать к раскрываемой истине догматической чрез общую оговорку, сами собою раскрылись при излагаемой истине. В школьном изложении, для раздельного понимания и усвоения истин, всегда должно быть между ними как бы рассечение, разделение. Там догмат и истина нравственная никогда не могут сливаться между собою; наше мышление не привыкает видеть их в таком положении; и потому там уместно такого рода изложение: «после уяснения известной догматической истины, укажем, как ее следствия, истины нравственные». Но другое дело – при изложении истин в живой и собеседовательной речи. Речь живая должна быть прямым выражением живой действительности; а в живой действительности подобное разграничение не существует. Здесь истины теоретические и практические живут вместе и нераздельно. Поэтому рассечение и разделение их в живой и собеседовательной речи также неуместно. Здесь истина теоретическая так должна быть раскрываема, чтобы с нею вместе раскрывалась, или лучше сказать, чтобы уже содержалась в ней, истина практическая. Пример подобного рода назиданий и наставлений мы можем видеть в беседах и речах самого Спасителя. Возьмите какую угодно Его притчу – о сеятеле (Мф.13), или о пастыре (Ин.10), или даже частное Его наставление в виде следующего: иже не приимет креста своего, и в след Мене грядет... (Мф.10:38, 39), – в них всегда, в ряд с истиною догматическою, истиною о Самом себе, как виновник известного действия, Спаситель дает нравственное наставление. Это, конечно, маленькие образчики; но они указывают как должны писаться большие наставления церковные – догматического или нравственного содержания. В поучениях наших истина догматическая или нравственная так должна излагаться, чтобы при раскрытии одной уже виднелось содержание другой, чтобы слушатель, слушая изложение одной истины, чувствовал в душе своей веяние или соприсутствие другой, в связи с нею стоящей. Характером единства, близости и сродства истин догматических и нравственных должны быть запечатлены собеседовательные церковные поучения. Нечего говорить уже, что эти нравственные приложения должны иметь самое близкое отношение к поучаемому народу.

Не первая только, и вторая беседа такого рода, а все они сплошь да рядом одинаковы. Везде автор следует одному и тому же порядку: сначала приводит свидетельства из св. писания, затем свидетельства – из предания, под конец представляет соображения разума; отступления делает там, где случаются поучения чисто исторические, состоящие из одних повествований библейских, или, где представляется много недоумений и возражений, которые он тоже считает своею обязанностью исчислить до подробности. Пусть бы он, положим, держался и такого порядка, если он ему слишком уж понравился; но при этом, пусть бы постарался сколько-нибудь оразнообразить это сухое и отвлеченное изложение, пусть бы, подчас, делал живое обращение к своим слушателям, старался завлечь их внимание вопросами или же другими живыми оборотами речи; но как в первой и второй беседах, так и во всех до конца, вы не найдете ничего подобного, исключая нравственных приложений и заключений, где автор, как бы на время, прерывает свое однообразие, и переходов от одного предмета к другому в исторических поучениях или догматических, где автор не видит возможности связать одну часть проповеди с другою иначе, как посредством вопросов. Особенно нам жалко было просматривать исторического содержания поучения автора, вроде объясняющих, например, происхождение зла в мире. Что, кажется, естественнее всего для простолюдина в поучениях подобного рода, как передать библейские повествования о таковых предметах с нужными пояснениями? Нет, автор и здесь не захотел отстать от своего метода; он целые беседы посвятил на собрание и опровержение разного рода недоумений и возражений против библейских сказаний. 38-я беседа, озаглавленная так: «о том, что зло нравственное, или грех, не от Бога», состоит из решения таких возражений: «говорят, человек слаб, не ангел: может ли он не грешить? другие дерзают говорить: человек родится со страстями; такова уж его судьба». К чему наводить слушателя, верующего от всей души слову Божию, на такие мысли, которые ему в голову не могут прийти? В поучениях подобного рода лучше всего выставить разного рода несообразности, замечаемые в мире окружающем, и показать, как слово Божие говорит об этих явлениях, подтвердив верность сказания библейского, примерами, взятыми из опыта и природы.

За невозможностью писать хорошие поучения народные, пусть наши пастыри для своих прихожан составляют хотя и такие. Мы ценим и уважаем труд. Но мы бы не хотели, чтобы подобные труды являлись в печати. Труд печатный расходится по рукам и, при нашем уважении к печатному слову, делается образцом для других. Следовательно, печатаемые проповеди должны далеко возвышаться над проповедями, произносимыми только устно, и даже иметь совершенства большие, нежели какие есть в прежде напечатанных проповедях. Но в разбираемом труде мы не находим особых совершенств, и признаем его гораздо ниже некоторых прежних проповеднических трудов, известных в нашей литературе по этой части поучений, например, прот. Родиона Путятина, бесед, изданных преосвящ. Антонием. Беседы, разбираемые нами – компиляция из наших богословских систем и многих других книг духовного содержания, как показывает обилие цитат, но компиляция неудачная, отвлеченная и сухая, ни в раскрытии истин, ни изложении их, не примененная к простому народу. Что ж, если сельский пастырь, обремененный многими заботами, для пособия в проповедническом труде захочет выписать, разбираемые нами проповеди, и станет читать их в своей церкви? Мало того, что он не принесет никакой пользы подобным проповедованием своим прихожанам, он может отбить у них всякую охоту к слушанию церковных проповедей. Проповеди, самим автором произносимые в церкви, могли еще иметь интерес для слушателей в том отношении, что, читая их, автор мог читать с воодушевлением как собственный труд; но какой интерес могут получить эти проповеди в устах другого священника, не могущего читать с увлечением такие сухие и безжизненные поучения? А между тем, несколько слов, сказанных им без всякого приготовления, но близко примененных к своим слушателям, гораздо более влияли бы на его прихожан, чем проповеди печатные, но изложенные сухо и вяло, без всякого отношения и сочувствия к требованиям его паствы. Сельские пастыри не могут считать подобных бесед не только образцовыми, но даже и пригодными для чтения их прихожанам с церковной кафедры. Эти беседы пригодны только как материал для составления собственных проповедей; в них читатели могут найти много выдержек из разных мест писаний отеческих, житий св. угодников, проповедей преосвященного Филарета московского, и др. произведений проповеднических, пользующихся уважением в нашей церкви; но именно только как материал, а отнюдь не как проповеди годные для произношения в церкви. Кто не имеет под руками богословских систем преосвящ. Макария, преосвящ, Антония, тот может запастись и этими проповедями для пособия, при составлении своих проповедей.

(Окончание следует).

Сегодня, братие, у нас двоякий праздник: во-первых, день воскресный, и, во-вторых, воспоминание торжественного коронования и священнейшего миропомазания ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА Благочестивейшего Государя ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВИЧА, Самодержца Всероссийского и Супруги ЕГО, ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА Благочестивейшей ГОСУДАРЫНИ ИМПЕРАТРИЦЫ МАРИИ АЛЕКСАНДРОВНЫ. Отлагая собеседование с вами по случаю воскресного дня, я намерен, в настоящее время, предложить вашему благочестивому вниманию поучение по случаю высокого Царского торжества, пользуясь вашим настоящим присутствием в храме, который вы, в торжественные Царские дни, не понимая надлежащим образом значения оных, к сожалению, мало посещаете.

Настоящий высокоторжественный день есть тот самый, в который Благочестивейший Государь наш, за шесть лет тому назад, торжественно принял от Бога, в Его св. церкви, и возложил на себя царский венец – получил в то же время и другие принадлежности царские – скипетр и державу, и был помазан святым миром, по особенному чину церковному, «приобщив сему священному действию» и Августейшую Супругу свою. – Возложение венца на главу Царя означает, что сам Бог украшает и возвеличивает Его пред всеми людьми в государстве; принятие Царем скипетра и державы выражает поручение Ему Богом полной, самодержавной власти, над народом, управляемым; чрез помазание святым миром сообщаются Царю Духом Святым сила и крепость духовная для управления царством, или для подъятия и понесения тех великих трудов и подвигов, которые необходимо соединены с царствованием.

Если мы обратим, братие, внимание наше только на значение одних этих священнодействий, которые совершаются в св. церкви над Царем при короновании Его; то отсюда легко можем увидеть, что Царь – не простой человек, – что, следовательно, к Нему должны быть и отношения наши особенного рода.

1) Господь Бог видимо превознес Царя пред всеми людьми в царстве, даровал Ему особенные благодатные дары; следовательно, мы должны относиться к Царю с величайшим благоговением, как к Высочайшей на земле Особе, как к живой святыне Божией, и потому, не только словом, тем паче делом, но и в мысли не должны иметь к Царю какого-либо неуважения или осуждения. Царь принадлежит одному Богу, и Ему одному отдает отчет; «Царь судит всех, а Царя судит один Бог».

2) Царю Господь Бог поручил полную власть и сделал Его своим наместником в царстве, сообщив Ему, чрез таинственное помазание, особенные для этого силы и дарования; следовательно, мы должны оказывать Ему всецелую преданность и любовь. В каких бы обстоятельствах ни находились мы, – неизменно должны соблюдать свои верноподданнические обязанности к Царю, и никогда, ни в каком случае, не только не должны поддаваться ложным внушениям людей злонамеренных, насчет власти Царской, потому что такие внушения – не от Бога и клонятся не ко благу, а к несчастью нашему, общественному и частному, но должны быть готовы жертвовать за Царя самою жизнью своей, если бы потребовали того обстоятельства.

3) Царь действует от лица Бога и Его Божественною силою; отсюда – наша непременная обязанность иметь к Нему совершеннейшую покорность и повиновение. Чего бы Он ни потребовал от нас, какие бы распоряжения ни делал, мы обязаны, с душевною готовностью, без малейшего ропота или неудовольствия, исполнять все Его требования и повеления, от всего сердца веруя, что Господь Бог, промышляющий о нас чрез своего Помазанника, все желания и действия Его направляет к нашему истинному счастью и благополучию. Произвольных толков людских, тем более противных Царским распоряжениям, не должны мы слушаться, но должны всячески отвергать их, потому что они всегда направляются врагом Божиим к произведению беспорядков в царстве мира и любви.

Коротко сказать: Господь Бог, венчавши ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА в св. церкви своей, возвеличил Его пред всеми людьми в царстве, предоставил Ему свои неограниченные права и полную власть над вверенным народом, облек Его своею силою Божественною, и чрез это самое внушает нам относиться к Царю с чувством особенного благоговения, иметь к Нему совершеннейшую преданность и любовь, повиновение и покорность.

Если бы мы, братие мои, понимали, как следует, те истинно-отеческие чувства, которые питает к нам благосердый Монарх наш, если бы мы умели оценить те мудрые и благотворные для нас дела Его, которые совершились или совершаются в глазах наших; то невольно и в нашем сердце возгорались бы чувства благоговения, любви и преданности к Благочестивейшему Государю и Отцу нашему, и выражались бы искреннею, сыновнею, самою живою и деятельною покорностью велениям Его.

Поблагодарим, возлюбленные, ныне, и не перестанем благодарить всегда Господа Бога за отеческую милость Его, которую Он показал нам, венчавши на царство любвеобильного Монарха, Благочестивейшего ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВИЧА. Вознесем к престолу Божию теплые сыновние молитвы о здравии и спасении, долгоденствии и благоденствии Его и Августейшей Супруги Его, Благочестивейшей ГОСУДАРЫНИ ИМПЕРАТРИЦЫ МАРИИ АЛЕКСАНДРОВНЫ, мудрой и благосердой споспешницы ВЫСОЧАЙШЕГО Супруга. Да укрепит, утвердит и утешит Их благость Божия в их истинно-великих намерениях, предприятиях и делах, да сохранит в мире и тишине, радости и веселии и во всяком благополучии весь Царствующий Их Дом, к славе и украшению царства и церкви православной. Аминь.

Петропавловский приход в павловском графини Строгоновой заводе (оханскаго уезда пермской губернии) состоит из мастеровых, завода и крестьян; раскольников немного. Почти все мастеровые и крестьяне – православные: большая часть мастеровых к церкви усердны, обязанности христианские исполняют, но многие заражены некоторыми раскольническими понятиями, например – относительно перстосложения; держатся некоторых раскольнических обычаев, например – по умершим в день их памяти читают кануны дома, а в церкви поминают редко; грамотные из них, обучившееся у мастеров и мастериц, любят читать только книги церковной печати, например – Четьи-Минеи, Ефрема Сирина, Кириллову книгу и т. п., также рукописные сборники (цветники), но не любят книг гражданской печати новейшего издания. Одна половина крестьян предана церкви, другая проникнута раскольническими понятиями и держится многих раскольнических заблуждений. Такое состояние прихода, открытого притом недавно (в 1845 г.), представляло почву, засеянную плевелами раскола и еще необработанную. Плевелы эти, хотя не укоренились глубоко, но и не были еще искоренены и заключали в себе опасные задатки прозябания. Идеи раскола слишком живучи и плодливы, как корни крапивы. Поэтому учреждение училища, в видах искоренения этих идей, было весьма благодетельно, и вслед за открытием в 1815 г. прихода, по желанию помещика графа С. Г. Строгонова, при помощи и содействии местного управления, в 1847 году открыто и училище при церкви. Управление графини Строгоновой, до уничтожения крепостного состояния, способствовало священникам во всех селах своего ведомства (а сел этих в охапском уезде 7 с 26000 душ. м. п. крестьян, кроме 2 заводов с 2200 мастеровых м. п.) к заведению училищ, отводило кое-какие помещения, давало учебные принадлежности и пособия, лишь бы духовенство взялось обучать безмездно. Так и здесь: управление отвело удобное помещение для училища, снабдило учебными принадлежностями и пособиями. Сначала занимался обучением престарелый священник Федор Шабуров (с 1847 по 1854 год) при помощи диакона Григория Макушина и дьячка Афанасия Луканина, потом, с увольнением священника Шабурова за штат, обучал священник П. А. Серебренников (в 1855 до ноября 1856 года). С поступлением в конце 1856 года другого священника на место Серебренникова, дело обучения пошло слабо и, наконец, совсем оставлено. Уже в октябре месяце 1859 года, когда поступил нынешний священник Димитрий Попов, при просвещенном и ревностном участии его и при заботливом энергическом содействии заводского приказчика П. А. Калинина, училище возобновлено и получило надежное и прочное существование. Заботливостью г. Калинина устроено было особенное помещение для училища в квартире священника, которая для этого была перестроена; по невозможности одному священнику вести дело школы, приглашен в помощь священнику местный дьячок Афанасий Луканин; г. Калинин изыскал средства производить ему вознаграждения по 1 руб. 50 к. сер. в месяц; – и обучение с 19 октября пошло без перерыва и остановки и по сие время идет весьма успешно. Учебные пособия и принадлежности даны от управления помещицы, а некоторые приобретаются и на счет церковный. Предметы обучения: грамота, счисление и закон Божий. Чтению, письму, и цифрам обучает дьячок Луканин, закону Божию – священник. Замечателен взгляд прихожан на обучение и предметы обучения. «Научите вы наших детей», – говорят они, – «чтению, чтобы они могли читать божественные книги, научите мало-мальски писать, чтобы умели записать кое-что про себя, подписать свое имя, где нужно, разобрать написанное: научите считать для торгу и покупки, да выучите цыфири: цыфирь нам нужно в заводе, записывать количество выделанного железа и разные сорты, а шибко много учить не надобно, до большой грамоты нам доводить робят не нужно; переучатся, – измотаются, измошенничаются; выйдут плуты, а нам нужны добрые сыновья, работники и пособники по домашнему хозяйству, а не писаря и ученые белоручки». Относительно закона Божия требования их ограничиваются тем, чтобы дети знали и умели прочитать молитвы и заповеди. С выходом из крепостной зависимости, требования их на этот счет сделались несколько шире: некоторые родители просят, чтобы детей их научили получше писать; другие, после окончания учения, отдают их в волостное правление, чтоб здесь они за перепиской бумаг больше попрактиковались. Умение хорошо писать сгодится, как говорят, на всякий случай.

Обучение чтению начинается по ланкастерским таблицам, но по методу, несколько видоизмененному и приноровленному к помещению и условиям училища; ланкастерская формалистика и дисциплина устранены. На первой таблице буквы изображены в обыкновенном порядке, как и в обыкновенных букварях; на второй – буквы размещены в другом порядке, именно – по форме очертания; в третьей еще в ином порядке: сначала гласные в строку, потом согласные в столбец, как в таблице умножения множители и множимые, и тут же, в строку от согласных, сочетания букв, прямые слоги: ба, бе, би, и пр., ва, ве, ви и пр.; на четвертой – слоги обратные: аб, ав и пр.; на следующих таблицах – слова: последних таблиц около 10. По методе ланкастерской обыкновенно таблицы развешиваются по стенам, около каждой таблицы образуется кружок учеников, которые изучают буквы, слоги, слова и пр.; к каждой таблице и, образующемуся около нее кругу, назначается один из старших учеников, уже умеющих читать; он руководит учащихся, указывает палочкой попеременно то на ту, то на другую букву, на тот или другой слог и произносит их; прочие ученики за ним повторяют. Когда таким образом несколько заучат названия букв и познакомятся с их очертанием, старший поочередно спрашивает, стоящих в кругу учеников, каждого по одиночке и, указывая на букву, ожидает ответа. Если ученик не отвечает, – старший произносит букву сам; если ученик назовет букву неправильно – он поправляет. Этот метод несколько видоизменен. Здесь таблицы тоже развешиваются на стене, и около них составляются кружки; но старших учеников, умеющих уже читать, не ставят (если и ставят, то редко, в особенно нужных случаях). Это для того, чтобы не отрывать их от своих занятий и не возбудить в прихожанах ропота, что-де их детей отвлекают от дела и, для облегчения учителя, заставляют учить других. Ставить старших ко всем таблицам и кружкам неизбежно при многолюдстве учеников, а при небольшом числе учащихся не настоит большой необходимости. Учитель первоначально сам несколько раз проучивает учеников по первой таблице, указывая попеременно на каждую букву, произносит ее наименование; ученики, стоя в кружке, смотрят на таблицу и вслух повторяют за учителем. Так делается несколько раз – дотоле, пока, если не каждый ученик в отдельности, то все в совокупности, не узнают наименования всех букв: если один ученик еще не запомнил наименования нескольких букв и не ознакомился с их очертанием; то эти буквы запомнил и знает другой ученик, если не другой, то третий. А для того, чтобы увериться, все ли буквы они знают, учитель указывает на ту, другую, третью, не произносит их, а предоставляет отвечать каждому, кто знает. Уверившись, что ученики общими силами могут прочитывать всю таблицу, учитель предоставляет их самим себе, назначает из учеников того же кружка старшего, который поспособнее и получше прочих знает таблицу, а сам занимается с другими учениками. Его дело только наставить, как они должны продолжать урок одни, и наблюдать, чтобы эти ученики продолжали заниматься своим делом. А продолжают они изучать буквы так. Один из учеников берет в руки указательную палочку, показывая на буквы, произносит вслух ту, другую, третью, а, бе, ве; прочие стоящие около таблицы смотрят и наблюдают. Если читающий, указывая букву, несколько приостановился, замешкался, молчит, кто-нибудь другой из учеников, знающих наименование буквы, произносит ее; или, если читающий произносит ее неправильно, кто-нибудь из товарищей поправляет его: в числе двух-трех или пяти-шести человек всегда найдется знающий ту букву, которая затруднила товарища. Когда прочитает всю таблицу первый, тогда передает указку другому. Этот точно также вслух других произносит буквы; прочие следят за ним и поправляют его. Затем читает третий, четвертый и т. д., наконец опять первый. Это повторяется несколько раз, – и дело идет довольно быстро, без остановок. Бывает нередко, особенно при обучении по букварям средней системы, что мальчик прочитает весь алфавит без ошибки, потому что он заучил наименования букв в данном порядке наизусть; но – спросите его на удачу назвать ту или другую букву в средине, – он не скажет ее наименования, а если скажет правильно, то не потому, что знаком с ее формою и звуком, а потому что знает звук соседних, особенно предыдущих букв, и по ним добирается в уме до наименования той буквы, на которую ему указывают. Например, спросят его буквы г, п, т; он не знает, но видит перед ними знакомые буквы в, о, с, и память ему подсказывает, что после в следует г, после о стоит п, после с – т; но те же буквы в каком-нибудь отдельном слове или слоге, в связи с другими буквами покажутся ему незнакомыми. Чтобы учащиеся не машинально – посредством заучивания на память, а сознательно усваивали наименования и очертания букв, для этого и учитель проучивает, и ученики, оставленные у таблицы одни, прочитывают буквы таблицы поочередно один после другого, попеременно – то в строку от левой руки к правой, то столбцом сверху книзу. По окончании класса, тот же урок задается ученику на дом. Ему дается азбука, и учитель поставляет ему в обязанность, дома повторять те же буквы по азбуке, а на случай затруднения рекомендует ему, живущего в соседстве ученика, уже умеющего читать, чтобы новичок вечером пришел к нему повторять урок, а этому поставляет в обязанность подучивать новичка. На следующей день учитель его экзаменует. Если он еще не знал всех букв, то оставляется у той же таблицы; если же знает буквы по порядку и потом может назвать некоторые, указываемые учителем, вразбивку по выбору, – переводится к следующему кругу, к другой таблице. Более способные из учеников в один школьный урок, с помощью повторения дома, узнают очертания и наименования всех букв, как в обыкновенном порядке, так и вразбивку, другие – урока в два – в три. А, как и за всем тем мальчик может сбиваться в произношении букв, сходных по очертанию и смешивать их, то его, по изучении первой таблицы, по вышесказанному способу, ставят ко второй таблице, в которой буквы напечатаны не в порядке обыкновенного алфавита, а по сходству очертания букв, именно в таком порядке: сначала буквы имевшие прямые черты, потом прямые с косвенными, далее круглые, наконец ломаные. Здесь учащийся вполне и окончательно знакомится с очертанием и звуком каждой буквы. Учитель уж не проучивает его, и с первого раза заставляет читать, сказывает те буквы, кои он произносит неправильно или смешивает, исправляет ошибки, пройдет таблицу раза два-три, а если еще у этой таблицы стоят два-три человека, то он предоставляет их самим себе, и они, читая таблицу попеременно, тоже поправляют друг друга, как у первой таблицы. Здесь дело обходится очень скоро; очертания и наименования букв уже известны из первого урока: остается только лучше узнать и различать буквы сходные по очертанию. Иной способный ученик, хорошо изучивший буквы у первой таблицы, с первого же раза прочитает вторую таблицу без ошибки, и после немногих повторений переводится к третьей. На третьей таблице изображены буквы гласные в строку, и согласные столбцом, и в строку против согласных прямые слова – ба, бе, би, бо, ва, ве, ви, во и пр.; на четвертой – слова обратные – аб, ев, иж, оз, ум, юк и т. д., на пятой – слоги в три буквы (из двух согласных и гласной), на шестой – слоги из четырех букв – сбра, всхо, изде, благ, твор, скол, на седьмой – двухсложные склады – баю, ваю, гаю, даю и пр. Далее следуют таблицы слов а) двухсложных из 4 букв; небо, дубы, рыба, б) двухсложные же из 5 букв: время, ольха, стало, члены, в) таковых же из 6–7 букв: воздух, персик, г) трехсложных: светило, маслина, бабочка и пр. и д.) многосложных слов: новомесячие, землетрясение и т. д. Таблицы слогов иногда проходят только первые две, т. е. третью и четвертую, и потом, минуя таблицы слогов, пятую и шестую, переходят к таблицам слов, чтобы не мучить напрасно детей над слогами, не имеющими смысла и значения. Слоги такого рода в последствии будут встречаться в словах, и они научатся выговаривать их в осмысленном слове. Слоги изучают, не складывая – беаба, веава, абеаб и пр., а прямо – ба, ва, ге, де, аб, ен, оз, ум. Слова точно также: не складывают – эн е не бе о бо небо, а прямо не–бо. мо–ре, ры–ба. Приемы и порядок обучения по этим таблицам те же, что и у первой таблицы, т. е., учитель только проучивает несколько раз и притом не всю таблицу вдруг, а только, или одну строку слогов, или один столбец слов; и затем, если у таблицы человека три-четыре, он оставляет их одних продолжать начатое, читать поочередно и поправлять друг друга. Только в тех случаях, когда у таблицы только один ученик, или хотя двое-трое, но малоспособные, – оставит одного из старших учеников для руководства. По изучении первой строки слогов или первого столбца слов, проучивает вторую строку, второй столбец и т. д. Последние таблицы содержат извлечение из евангелия и деяний апостольских. Ученики, поступившие к этим таблицам, до половины класса читают по ним, а потом другую половину класса проводят в чтении молитв по книжкам. Это делается с целью, чтобы приучить детей постепенно перейти от крупной печати на таблицах к мелкой книжной, и, чтобы, упражняясь в чтении, они в то же время изучали на память и молитвы. После таблиц и молитв ученики переходят к книге: чтение из евангелистов гражданской печати. Одновременно с этим ученики приучаются к церковной печати, и для этого в один день занимаются чтением этой книги, а на другой читают часослов или псалтирь. Особенное внимание со стороны учителя обращено на то, чтобы дети не спешили выговаривать слово, не вглядевшись в него, чтобы выговаривали слова, не растягивая их и не повторяя первых слогов, как это нередко можно слышать у иных школьников, причем, читающий бывает похож на заику. Наблюдают также, чтобы останавливались на знаках препинания. И действительно, при испытаниях в июне 1861 года и мае 1862 г., замечено, что ученики читают ровно, неторопливо, без скачков, без повторения слогов, без перерыва слов, без заикания; делают коротенькие остановки на запятых и более продолжительные на точках. От этого и содержание читаемого для самих детей понятнее. Еще в то время, когда ученики проходят таблицы слов, священник по временам объясняет им слова, неупотребляемые в простонародном языке, и потому для них новые, неслыханные, непонятные, например – светило, маслина. новомесячие, землетрясение. Когда же они перейдут к таблицам, содержащим историческое чтение из деяний апостольских, и потом по книге, тогда он же занимается с ними объяснительным чтением. При этом имеется в виду то, чтобы ученики обращали внимание на то, что читают, понимали и усвояли читаемое. Порядок, приемы и образчик объяснительного чтения мы представим впоследствии, как дополнение к предлагаемой статье.

Мы нарочно подробно распространились о процессе обучения, чтобы познакомить наших читателей с порядком и приемами преподавания. При нынешнем распространении училищ, заводимых духовенством, всякое указание опыта будет не излишне. В павловском училище, с самого открытия его (с 1847 года), учат по таблицам, и таким долголетним опытом уверились, что по таблицам и учителю легче, и ученики выучиваются скорее. Учителю легче потому, что он только несколько раз проучит по таблице и, притом, не каждого порознь, а несколько человек разом; и потом следит за каждым в отдельности, указывает каждому особо по надобности: ученики сами себе помогают, сами друг друга поправляют, а если и представится надобность указать, поправить, когда они в чем-нибудь затруднятся, то это он делает для всех вдруг, а не для каждого особо. То время, которое он убил бы на руководство каждого букварника в изучении букв и слогов, он употребит на занятия с другими учениками. Ученики выучиваются скорее потому, что внимание их постоянно занято, постоянно возбуждается; один читает, прочие смотрят; – последние знают, что настанет и их очередь читать, а потому смотрят внимательно, чтобы, когда приведется им читать, не стать в тупик перед какой-нибудь буквой; при этом стараются заметить те особенно буквы или слоги, которых они не знают. Впрочем, одно это возбуждение внимания было бы недостаточно: иные рассеянные могли бы смотреть на таблицу безучастно, без внимания, или про себя машинально повторять буквы, или глядеть по сторонам, если бы каждого не подстрекало соревнование. Желание подсказать товарищу, подучить его, исправить его ошибку поддерживает и усиливает внимательность; желание высказать свое знание, отличиться побуждает его зорко следить за чтением товарища, за произношением букв или слогов. Всякому известны неудобства обучения грамоте большого числа учеников по букварям. Не говорим о том, что обучение по азбукам, состоящее в бессмысленном затверживаньи букв и складов, мало заинтересовывает детей, нисколько не способствует развитию понятий, в чем, конечно, нельзя не упрекнуть и метод обучения по таблицам; укажем на трудность для учителя обучать по азбукам многих вдруг, и на трудности для учеников выучиться скоро. Учитель при этом должен руководить каждого особо, каждому указывать, каждого поправлять. Пока он занимается с одним, другие, оставленные самим себе, бессмысленно тычут в азбуку указкой, и голосят: а, бе, ве, ге, де, или: он, покой, рцы, слово, твердо. ферт, хер и проч., а нередко вовсе не на те буквы указывают, которые произносят. А когда-то еще дойдет очередь заняться учителю с этими грамотниками и наставить их на путь истинный. А если поручить другим старшим ученикам руководить каждого из младших, начинающих алфавит или продолжающих склады, то это отвлечет большое число старших учеников от их занятий, и замедлит собственное их обучение. Таким образом, много времени тратится на бессмысленное зазубривание на память именования букв. Нередко можно видеть, что мальчик весь алфавит истыкал указкой до дыр, измочалил бумагу, стер буквы, так что не различишь и от и, с – от о з – от э и пр., а букв все еще не знает, а если и выучил алфавит, то вразбивку не сумеет назвать каждой буквы. Он знакомится окончательно с очертанием и звуком букв уже впоследствии, когда учит склады, и потом, когда учится читать по складам слова и речения. Учась же, он изорвет если не две азбуки, то непременно одну, так что по ней другому учиться уж нельзя; а таблицы, наклеенные на картон, служат годов даже десять, и только первые и третьи таблицы портятся скорее, но все-таки служат годов пять-шесть. Таким образом, учение по таблицам имеет весьма значительное преимущество пред обучением по букварям. Сверх того, если наставнику нет возможности быть почему-нибудь на уроке, то дело обучения не встретит остановки; надобно только к каждому кружку и к каждой таблице поставить по одному из старших учеников, которые занимали бы младших поочередно и руководили их при изучении той или другой таблицы. Впрочем, надобно заметить, что эта система может быть введена только в помещениях довольно обширных и удобных, в которых есть места для таблиц и для кружков около стен, а в каких-нибудь церковных сторожках и тому подобных тесных помещениях она неудобоприложима. Обучение же без учителя – при помощи старших – тогда только может идти успешно, когда введена будете ланкастерская, несколько упрощенная, дисциплина, которая приучает учеников к порядку и повиновению звонку и команде первого старшего или надзирателя; а без того ученики плохо будут слушаться старших: неповиновение, уклонение от порядка, и шалости, в отсутствие учителя неизбежны.

В павловское училище были выписаны азбуки архимандрита Викторина, Лермонтова и Золотова (сокращенная), чтобы сделать по ним опыт обучения грамоте, для сравнения, с употребляемым здесь, методом. Азбука архим. Викторина имеет огромное преимущество пред обыкновенными прежними азбуками: она предлагает изучение букв по частям, начиная с гласных, и после изучения нескольких букв переходит прямо к имеющим смысл словам и речениям, и тем много облегчает учеников, не обременяя их памяти, вдруг, множеством различных начертаний и звуков; но обучение по ней признано неудобным при введенном уже в училище способе; потому что по этой азбуке все-таки надобно приучивать и руководить каждого ученика особо, а это отнимает у учителя много времени, в ущерб занятиям с другими учениками, из которых один учит то, другой – другое, пятый, десятый занимаются не тем, чем первый и второй. При этом могут повторяться те же неудобства, что и при обучении по обыкновенным азбукам, только в меньшем размере. Метод Золотова, азбуку Лермонтова, и другие, составленные применительно к тому же методу, одобряют потому, что обучение по этому способу избавляет ученика от бессмысленного затвержевания букв и слогов, заинтересовывает его с первого урока, заохочивает к учению, а главное, развивает понятия, приучает к смыленному толковому чтению. Способ этот новый. Понятно, что учителю нужно разумно и с сознанием усвоить его, и умение им воспользоваться. Учение начинается со слов из разрезных картонных букв, если и по книге, но все-таки прямо со слов. При этом, учитель должен разлагать слова на слоги, слоги на буквы, сравнивать очертание одной буквы с другой, говорить о звуке буквы, о различии звуков при замене одной буквы другою, и проч., и проч.; должен растолковать, объяснить все это. Очевидно, что при таком способе учителю нужно иметь хороший навык и способность объяснять вразумительно и просто, а со стороны детей требуется сосредоточенность и напряженное внимание, которым редко обладают дети 7–9 лет. Кроме того, представлялось еще следующее затруднение. Положим, учитель позанялся с одними учениками, растолковал, объяснил им, что было нужно на тот раз; надобно уделить время на занятия с другими; что же в это время будут делать те? Обучение без постоянных объяснений, без постоянного руководства со стороны учителя, по этому способу невозможно. Поэтому, как ни хорош этот способ, особенно для одиночного обучения, но он не был введен по вышеупомянутым причинам. Сочли за лучшее не менять прежнего, довольно удобного и привычного способа, на новый, хотя и лучший, но мало знакомый и вовсе непривычный.

(Продолжение будет).

Как дополнение к сведениям, напечатанным в 13-м № «Руководства для сельских пастырей», – о числе сельских училищ, открытых до октября прошедшего года, православным духовенством при приходских церквах, и о числе обучавшихся в этих школах мальчиков и девочек, – предлагаем новые сведения, заимствованные, как и прежние, из официальных источников, о числе школ, устроенных нашим духовенством, и о числе, обучавшихся в них учеников и учениц, с сентября 1861 г, по апрель настоящего 1862 г.

Чтобы нагляднее показать постепенный ход дела народного обучения, за которое с такою любовью и усердием взялось ваше духовенство, мы покажем: во-первых, как ежемесячно – с сентября 1861 г. по апрель 1862 г, – постоянно умножалось число сельских школ, открываемых духовенством, и обучавшихся в них мальчиков и девочек, и, во-вторых – сколько было таких школ и учившихся в них в конце марта настоящего года в каждой епархии.

Во всех епархиях было:

В каждой епархии²⁴³ в марте месяце настоящего 1862 г. сельских училищ и учащихся было:

Всего по апрель месяц настоящего года открыто православным духовенством при приходских церквах, в 48-ми епархиях, 21239 училищ, учащихся в них состояло 369159.

Таким образом, в полгода, – с октября 1861 г. по апрель 1862 г., – число школ при приходских церквах увеличилось с 9126 до 21239, число учащихся возросло: мальчиков с 129712 до 316411, и девочек с 27769 до 52748.

Эти сотни тысяч, по собственному желанию учащихся у своих духовных отцов, не заявляют ли торжественно о том, какое учение нужно народу, и какие учители ему по душе? Эти тысячи училищ, заведенные и поддерживаемые почти одним духовенством, не служат ли ясным доказательством усердия нашего православного духовенства к делу народного просвещения? А насколько способно оно к этому делу, – покажут успехи его.

Б.

Начальник пермской губернии, от 16 декабря 1861 года за № 485, сообщил г. министру внутренних дел, что, по соглашению с местным преосвященным, признано особенно полезным печатать, произносимые в губернии, замечательные проповеди в губернских ведомостях, в тех видах, что эти ведомости получаются во всех волостях у крестьян государственных и временно-обязанных, и проповеди, в них напечатанные, могли бы заменять, в некоторой степени, известный недостаток книг для народного чтения. Между тем, помещение всех подобного рода статей в губернских ведомостях, затрудняется по случаю отдаленности от Перми духовно-цензурных комитетов (ближайший находится в Москве), без разрешения которых они, по существующим узаконениям, не могут быть напечатаны в местной газете. Вследствие сего, начальник пермской губернии просил его, г. министра внутренних дел, исходатайствовать, чтобы дозволено было небольшие статьи духовного содержания помещать в пермских ведомостях, с одобрения местного епархиального преосвященного, собственно, в уважение отдаленности пермской губернии от мест, где учреждены духовно-цензурные комитеты. Принимая в соображение, что проповеди духовенства могут оказать благотворное влияние на мирный и правильный ход крестьянского дела, и, что просмотр сих проповедей местным епископом составляет вполне достаточное за них ручательство, г. тайный советник Валуев полагал, что, как настоящее представление начальника пермской губернии, так и другие подобные сему ходатайства, могут быть удовлетворяемы. Святейший Синод, признавая предложенное ему бывшим синодальным прокурором, предположение начальника пермской губернии, выраженное в отношения министра, за № 46, – о помещении в губернских ведомостях произносимых духовными лицами замечательных проповедей, весьма полезным, – определил: предписать циркулярными указами преосвященным епархиальным архиереям, чтобы они, по усмотрению своему, разрешали печатание проповедей в губернских ведомостях, по ходатайствам о том местных гражданских начальств (февраля 28 дня 1862 г.).

Недавно Рим видел в стенах своих многочисленное собрание представителей католической церкви и усердных католиков из мирян, какого, говорят, не было в нем со времен лютеранского собора, с 1139 года. В начале июня настоящего года собралось в стенах вечного города более трехсот епископов, трех тысяч прелатов и нескольких тысяч мирян из всех стран, где живут христиане, признающие римского епископа главою церкви, особенно же из Франции и Испании²⁴⁴. Это-то многочисленное собрание и называют католики римским собором, да еще вселенским.

Предлогом к созванию этого собора была канонизация католических миссионеров, убитых в Японии более нежели за 200 лет пред сим. Парижская газета Presse сообщает о них следующие очень небольшие сведения. Японские мученики, канонизация которых совершилась в Риме, были распяты 5 Февраля 1597 года. Большая часть их японцы, остальная испанцы. Из обнародованных, по случаю канонизации, жизнеописаний этих мучеников, весьма неясно видны причины, за что они были распяты. Смерть их приписывается злобе одного вероломного бонзы, по имени Якунна, которому удалось склонить духовного императора Японии – Сиогуна подписать приговор, которым осуждались на казнь иезуиты и францисканцы, имевшие в Миако свой дом, коллегию и церковь, и надоевшие, по обычаю, японцам своими происками, интригами и жадным корыстолюбием. Этим приговором воспользовались бонзы, и вместе с теми, к которым он относился, предали смерти и тех из христиан, особенно миссионеров, которых приговор сей совершенно не касался. Изображения сих мучеников, с обозначением чудес, совершенных ими после смерти, выставлены теперь для чествования и назидания в петровской базилике.

Итак, побуждением к созванию римского собора выставлена, в официальном приглашении на собор, канонизация японских мучеников. Но священная коллегия, во главе которой стоит самовластный и непогрешимый, по догматическому учению Рима, властитель католической церкви, без сомнения, могла сама, как и бывало прежде, внесть в святцы два десятка новых святых не только без согласия, но и без ведома епископов. Зачем же, в самом деле, были собраны в Рим из всех, даже отдаленных стран, эти многочисленные епископы и прелаты? Характер собрания, о котором мы говорим, занятия епископов и прелатов, собравшихся в Риме, их усилия поддержать светскую власть папы, все показывает, что действительною целью собрания их в Риме было не церковное торжество канонизации нескольких новых святых, но торжественный протест в пользу мирского владычества папы, протест против тех изменений, которые угрожают внешней обстановке католицизма, и демонстрация против тех, которые усиливаются лишить папу, не принадлежащей ему, светской власти. Окруженный тысячами представителей своей церкви, первосвященник римский хотел показать миру, что католичество еще не утратило своей силы, и дело, им защищаемое, еще не проиграно; а многочисленностью поборников светской власти римского престола он думал застращать своих врагов.

8-го июня по римскому календарю, а по-нашему 27-го мая, когда православная церковь праздновала св. пятидесятницу, совершилась в Риме церемония канонизации японских мучеников, со всею роскошью и великолепием католических обрядов. В семь часов утра, в день торжества, внутренность храма св. Петра осветилась бесчисленными огнями. Освещение было великолепное, «заливавшее всю церковь морем света». Оно происходило от 30 канделябр, каждый в 40 футов высоты, и от множества громадных подсвечников, развешенных по стенам храма от самого купола до низу. В 8-м часов величественная процессия, назначенных присутствовать при торжестве канонизации, вступила в собор св. Петра. Впереди шли разные духовные ордена, за ними епископы, а потом архиепископы, патриархи, и кардиналы, в белых митрах и со свечами в руках. Проходя мимо гробницы св. Петра, все епископы снимали митры. Папу несли каммериры на его почетном кресле, под балдахином. Процессия и в собор проходила между рядами солдат, шпалерами поставленных в церкви. На обширном столе лежали разные вещи, приготовленные для подачи их папе во время проскомидии. Эти вещи были: великолепные, богато украшенные свечи, голуби, горлицы, канарейки, щеглята и другие птицы, заключенные в роскошные клетки, два посеребренные и два позолоченные хлеба, и два серебряные бочонка, один с белым, другой с красным вином. Самая канонизация совершена прежде обедни, и окончилась в половине одиннадцатого часа, пением торжественного: Те Deum. Гимн этот пели по очереди клир и народ, и звуки его «возносились какою-то плотною, непреодолимою массою». После канонизации, папа, переменив облачение, служил папскую обедню, во время которой чередное евангелие было прочтено сначала по-латыни, а потом по-гречески, и самим папою сказана проповедь. Все торжество окончилось в час пополудни. Вечером того же дня, т. е, в воскресенье 8-го июня, предположено было по-праздничному иллюминовать собор св. Петра, но проливной дождь, сопровождаемый страшными раскатами грома, воспрепятствовал этой иллюминации.

Так совершилось пышное торжество канонизации новых святых римской церкви, – эта внешняя, показная сторона римского собора, предназначенная маскировать внутреннюю, скрываемую работу против тайных и явных подкопов, подводимых со всех сторон под вековое здание светской власти пап! Задача, для решения которой, собственно, и собраны были в Ватикан из всех стран представители римской церкви, состояла в том, чтобы найти надежные средства отстоять светскую власть римского престола и навсегда закрепить ее в руках первосвященников римских. Решению этой-то задачи и посвящено было почти все время пребывания епископов в Риме и все их совещания и усилия. Чем же решил эту жизненную для папского престола задачу новый римский собор? Результат совещаний и соображений епископов по этому делу, несколько дней сходившихся для сего во дворце Альшиери у кардинала Рейзаха и монсеньора Нарди, обнаружился на другой же день после канонизации японских мучеников. 9-го июня н. с., в понедельник, происходило в Ватикане заседание полуоткрытой консистории. Полуоткрытою консисторией называется собрание, на которое допускаются не только кардиналы, но и архиепископы и епископы. На этой консистории папа произнес латинскую речь, в которой прямо высказал цель собрания и определенно поставил вопрос, решение которого он возложил на представителей церкви. Он оплакивал заблуждения, распространяемые между народом против откровения, католической церкви и истинной философии, а также против законов божественных, церковных и гражданских. Он оплакивал притеснения, которым подвергается свободная церковь в свободном государстве, и явную войну против светской власти папы, которую он признает учреждением божественным и неизбежно необходимым для блага церкви и царств. В заключение своей речи папа просил епископов неусыпно бодрствовать против этих пагубных заблуждений, усердно стараться останавливать их распространение, и заботиться о пользе матери их – римской церкви. Ответом на речь папы, со стороны епископов, было обещание поддерживать светскую власть римской церкви всеми средствами. Под средствами, которыми поборники папства хотели располагать в пользу мирского владычества римского первосвященника, они разумели, как показали последствия, не только пастырские увещания в виде частных наставлений и поучений церковных и епископские послания, но и интриги, политические демонстрации, вербовку солдат в папскую армию и т. п. Затем кардинал Маттеи, в качестве декана епископов, приблизился к папскому престолу и прочел адрес. Адрес этот, наделавший в свое время довольно шуму, был составлен примасом Англии, кардиналом Уэйзманом, и подписан 21-м кардиналом и 241-мя епископами. В нем говорится о заблуждениях, рассеянных в настоящее время в обществах, и доказывается, что власть светская необходима для независимости папского престола; потом адрес одобряет поведение римского первосвященника в течение последних трех лет и все, что он сделал с целью защитить права папского престола, а в заключение убеждает и просит его твердо идти путем, которым он до сих пор шествовал, и не уступать ничего, принадлежащего церкви. Заседание консистории окончилось обедом в первой и великолепной зале ватиканской библиотеки; приглашенных к обеду было триста человек.

Приверженцы папы много рассчитывают на римский собор в деле защиты светской власти своего первосвященника. Одна римская газета, указывая на многочисленность епископов, пришедших в Рим в сопровождении священников и ревностных мирян не по собственному только желанию, а по внушению наций, видит в этом горячее сочувствие делу папы 200 миллионов католиков, и не сомневается, что римский собор в глазах верующих решает победу. Сам осторожный кардинал Антонелли, в ноте к уполномоченным римского двора, уверял, что последнее собрание епископов придало большую силу папскому престолу. Но неумолимые события, вызванные самим римским собором, говорят совсем другое. Они, как пробуждение рассевает сладкие грезы сна, безжалостно разбивают отрадные мечты и светлые надежды поборников мирского владычества пап.

Из 45 кардиналов, бывших на римском соборе, адрес папе подписали только 21, а 24 кардинала уклонились от заявления своего сочувствия к действиям римской курии. Из французских епископов, не бывших на соборе, число которых простирается до сорока, только шесть или семь изъявили свое согласие на адрес, поднесенный папе. Не значит ли это, что и высшие сановники католической церкви, ближайшие слуги папского престола – не все сочувствуют делу, защищаемому папою?

Даже бывшие на соборе, и подписавшие адрес первосвященнику римскому, – и те далеко не все остались довольны действиями сего собора, и не все возвратились домой с тем добрым расположением и сочувствием к папе, с каким пришли в Рим. Так французские епископы остались недовольны своим пребыванием в Риме, потому что, как им показалось, там молодым священникам и простым аббатам оказано было более, предупредительности, нежели им; потому что они, привыкшие видеть себя в своих кафедральных соборах, облаченными в золото и драгоценные камни, там – в Риме вынуждены были являться без всякого блеска, без своего пастырского креста и в простой полотняной митре. Так, испанские епископы были огорчены выставкой напоказ всего блеска папского двора, и удалились из Рима с убеждением, что в нем вовсе нет той простоты и чистоты нравов и обрядов, которые характеризуют высокое учение Христово. А австрийские епископы с своей стороны оскорбились тем, что папа, видимо, более рассчитывает на поддержку французских прелатов, нежели на них. Многие епископы, пишет римский корреспондент Сев. Пчелы²⁴⁵, несмотря на свое усердие к католицизму, были сильно огорчены в Риме, видя отсталость от них римских прелатов во всех отношениях, и какое-то ребячество в действиях папы. В первой консистории он плакал без всякого достаточного к тому повода, так что это встревожило иностранных прелатов, а во второй, он явился, также без всякого очевидного повода, веселым, беспечным, исполненным пылкого мужества, и готовым бросить вызов всем могущественным владыкам мира сего. Вообще же иностранные кардиналы, епископы, прелаты, и разных званий священники, как пишут из Милана²⁴⁶, выехали из вечного города, более чем когда-либо, убежденные в том, что светская власть папы приближается к концу. Удивительно ли, если это недовольство, это охлаждение к Риму, и уверенность, что светское владычество папы доживает последние дни, ослабит у многих энергию и отнимет охоту ратовать за то, за что ратовать совершенно бесполезно, а некоторых, более благоразумных побудит оставить папу и перейти в лагерь его противников?

В то время, когда епископы на соборе приготовляли торжественную декларацию в пользу светской власти папы, в Италии сами же духовные лица подписывали другой адрес от имени итальянских населений против сей власти. О. Нассалия и аббат Исаия, редакторы издающейся в Турине либеральной духовной газеты «Mediatore», напечатали в этой газете адрес, о котором мы говорим, убеждая папу отказаться от светской власти, как причины всех затруднений, уже три года мешающих Италии устроиться окончательно. Адрес этот в несколько дней подписан 8500 лицами, в числе которых немало епископов и других высших духовных сановников. О. Пассалия предпослал этому документу прекрасную статью, где приводит неопровержимые доказательства, что для римского первосвященника нет другого средства спасти католическую церковь, как только отказавшись от светской власти, как источника всех ее бедствий.

Адрес епископов папе вызвал энергический протест в итальянском парламенте, который, как выражение непреклонной воли миллиона итальянцев, конечно не останется без последствий, неблагоприятных для папы. «Слова, произнесенные в Ватикане», – говорится в этом протесте – «провозгласили всякую сделку с папою невозможною. Подобные выражения делают совершенно излишней всякую дальнейшую нерешительность, так долго сдерживавшую итальянцев. Когда прелаты высказывают желания политической реакции, когда негодяи, выходя из папских владений, опустошают провинции Италии, европа должна убедиться, что одна только власть итальянского короля, в союзе с итальянским народом, может окончательно устроить римские дела».

Если ко всему сказанному прибавить неудовольствие императора французов, которого папа в своей речи включил в число гонителей церкви, также признание итальянского королевства со стороны России и Пруссии, что без сомнения придает новому королевству новые нравственные силы; то нельзя не согласиться, что римский собор, виновник всех этих явлений, не только не задержит хода событий, стремящихся разрушить папский престол, но и ускорит решение римского вопроса, конечно, не в пользу папы. «Двести миллионов католиков душою и телом преданных св. отцу», на которых указывают клерикалы, как на естественных союзников и защитников папы, – или шутка, или пустые слова, которым, без всякого сомнения, не придают смысла и те, которые их произносят. В двухстах миллионах, принадлежащих католицизму только в силу крещения католическим священником, число приверженцев Рима, готовых приносить жертвы властолюбию своего первосвященника, весьма невелико. Это знает весь мир! Католикам, равнодушным к религии, – а их немало в недрах римской церкви, – до Рима нет дела; а усердные и верующие – вполне убеждены, что римская церковь гораздо более выиграет, чем потеряет, с падением обветшалого учреждения, которое называется царством пап.

Действия епископов в Риме, цель этих действий, и последствия, которые мы изложили без всякого изменения и пристрастия, дают право утверждать, что собрание, бывшее в Риме, о котором мы говорили, не имеет никакого законного основания присвоять себе название не только вселенского, но и поместного церковного собора; это собрание – просто политическая демонстрация, и демонстрация, притом, пагубная не для тех, против кого она направлена, но – для тех, кем она устроена.

С. М. Б-в

Обучение письму производится тоже по-особенному, отличному от обыкновенного, способу. Пропитывают олифой, т. е. вареным постным маслом, листы бумаги, сушат их досуха; разводят в воде мелко истолченного и просеянного мелу; в средину, пропитанного маслом листа, вкладывают литографированный лист прописи. На этой-то бумаге ученики и пишут очиненным пером, обмакнутым в разведенный в воде мел. Черты букв прописи ясно видны сквозь промасленную бумагу; по этим чертам они и водят пером, стараясь выдержать, сколько можно, все очертание каждой буквы. Когда напишут страницу, – стирают написанное сырой тряпкой, сушат лист хорошенько, и снова таким же образом на той же странице начинают писать тоже; либо лист оставляют сохнуть, и пока он высохнет, пишут на другом; написавши этот, опять пишут на первом. После каждого раза ученик показывает учителю написанное; тот делает соответствующие указания, наставления, указывает на буквы, нехорошо, неточно написанные. Начинающие учиться письму пишут сначала прямые черты и закругленные, потом подкладывают другие листы прописей, и пишут буквы строчные, далее прописные, затем слова и изречения. При этом, конечно, может случиться то, что ученик станет копировать буквы, писать слова и речения, а не будет знать того, что он пишет; занятие его в том случае будет чисто механическим, бессмысленным делом. Чтобы осмыслить занятие ученика, чтобы он знал, что пишет, учитель в то время, как ученик показывает ему написанную страницу, или заставляет его прочитать все, что он написал, или произнести несколько из написанных букв, особенно тех, кои очертанием отличаются от печатных, либо произнести какое-нибудь слово, наудачу выбранное.

Когда таким образом мальчик привыкнет к правильному очертанию букв, когда он, как говорят, набьет руку, тогда его заставляют писать чернилами на обыкновенной бумаге, прямо с прописей по линейкам, без графической сетки, т. е. без продольных косвенных линий. Хотя при замене, пропитанной маслом скользкой бумаги на обыкновенную мягкую, и при перемене меловой воды на чернила, ученик не тотчас начинает писать правильно и красиво; но после непродолжительного времени почерк его улучшается и скоро совершенствуется. В июне месяце 1861 года, по должности благочинного, обозревая училище, я удивлен был красотою и правильностью почерка на обыкновенной бумаге чернилами, и с изумлением узнал, что мальчики стали учиться писать – некоторые с ноября, другие с декабря; значит, только в шесть-семь месяцев они выучились так красиво и правильно писать. Но чистописание было далеко не единственное их занятие; в то же время они учились и чтению, и счислению и закону Божию.

Рекомендуем всем священникам, которыми заведены училища при церквах, этот способ, по вашему мнению, удобный, легкий, скорый и дешевый, и удовлетворительно соответствующий потребностям и обстоятельствам училищ при церквах. Учителю нет надобности показывать, как какую букву писать, и постоянно руководить ученика: подкладка под масляной бумагой сама учит ученика правильному очертанию букв. Дело учителя только научить правильно держать перо и руку. Копируя буквы и слова с подложенной прописи, ученик удобно и легко научается правильному очертанию букв, и вырабатывает довольно красивый почерк, притом скоро; а при обучении письму по сетке, глазомерно, с прописи, трудно достигнуть тех же результатов в короткое время, без постоянного и опытного руководства со стороны учителя. Нам нередко случалось видеть опыты чистописания, обучающихся в сельских училищах государственного ведомства, крестьянских мальчиков, которые учились писать от руки с прописей, или просто без прописей – по указанию наставника. Почерк, большею частью, неправильный, нередко – до безобразия; буквы неуклюжие, непропорциональные, угловатые, не имеют надлежащей округлости; взаимное соединение и расположение букв неровное. Этих недостатков нет в опытах чистописания по предлагаемому способу. А сколько ученики переведут бумаги, пока пишут черты, буквы, прописи, пока вырабатывают почерк! Здесь ученик пишет на одном и том же листе два-три месяца и больше, пока не набьет руку. Это тоже своего рода экономический расчет для церковных училищ, бедных средствами. А прописи ныне есть очень дешевые, например – изд. Лермонтова и К° 5 коп. за экземпляр. Есть еще прописи Лагузева 1-й и 2-й курс; ц. каждого курса 10 к. Прописи для скорописного почерка, сост. Золотовым, Спб. 1861 г. ц. 10 к. Прописи эти одобрены и рекомендуются комитетом грамотности²⁴⁷.

Чтобы окончательно приучить ученика без образца правильно изображать в буквах произносимые слова, для этого можно заставлять его впоследствии писать не с прописи, а на память те изречения, которые он писал до того времени и, которые, конечно, знает наизусть, потом заставлять писать с книги. Не за всякой же буквой он будет заглядывать в книгу и смотреть, какая буква после какой следует, а конечно, бросив взгляд на слово, будет на память воспроизводить его на бумаге, и заглянет в книгу разве тогда, когда придет в недоумение, какую букву, после нескольких уже написанных, следует писать. Таким образом в нем будет возбуждаться и поддерживаться самодеятельность в воспроизведении слов. Наконец можно будет заставлять его писать на память то, что он знает наизусть, например – символ веры, заповеди, молитвы, либо писать под диктовку. Есть, конечно, другие, гораздо лучшие методы обучения, по которым выучиваются писать твердо, четко и красиво; но курсы этих методов, по которым обращаются в собственном смысле хорошие писцы, довольно продолжительны. К тому же личное искусство учителя в каллиграфии, педагогические приемы и способности составляют при этих методах весьма важное условие. Церковные училища весьма редко могут удовлетворять этому условию, да и задача их в этом отношении состоит не в том, чтобы приготовить письмоводителей и писарей, а просто грамотных людей. Если мальчик научится разбирать написанное, сумеет написать письмо, хоть некрасиво, но разборчиво, записать что-либо на память, сделать под каким-либо актом подпись, – и достаточно! а предлагаемый метод удовлетворяет этим незатейливым требованиям.

Обучение арифметике ограничивается умением писать количества до миллиона, сложением, вычитанием, и таблицею умножения; также учатся сложению и вычитанию на счетах. С цифрами ученики знакомятся тогда, когда учатся писать. На листе прописи внизу осталось место; оставшуюся строку или полторы они и дописывают цифрами, и, таким образом, узнают знаки, которыми изображаются количества. Изображать же числа учатся сначала в десятках, потом в сотнях и т. д., и притом одновременно – и на доске мелом и на счетах. Один ученик написал на доске данное число, другой кладет то же число на счетах; потом последний пишет на доске, а первый кладет на счетах; таким же образом чередуются все, обучающиеся счислению. Сложению и вычитанию учатся практически, без заучивания определений и правил, и без доказательств; в то же время и над теми же данными для сложения и вычитания количествами, другие ученики делают выкладку на счетах. После таблицы умножения знакомятся несколько с именованными числами и упражняются в умственном вычислении. Для этого из обыденной жизни предлагаются, какие-либо простые задачи, которые могут быть решены при помощи сложения и вычитания, и при пособии таблицы умножения.

Обучение закону Божию начинается изучением молитв: Царю небесный, Святый Боже, Пресвятая Троице, Отче наш, пред учением и после учения, пред обедом и после обеда, на сон грядущим и утренних. Изучают молитвы тогда, когда, научившись несколько читать, от таблиц переходят к книге, причем, первым опытом упражнения в чтении, бывают молитвы. По мере заучивания делается удобовразумительное объяснение той или другой молитвы. Когда после объяснения молитв, понятия учеников несколько раскроются и уяснятся, когда они несколько попривыкнут особо выражаться на своем языке; тогда уже приступают к изучению свящ. истории и катехизиса. Изложение св. истории идет совместно с катехизисом, в параллель с объяснением символа веры. Из св. истории ветхого завета детей сначала знакомят с повествованием о сотворении мира и человека, о грехопадении прародителей и обетовании Искупителя, и с тем вместе объясняют первый член символа веры. Далее, чтобы поставить в ближайшее и прямое соотношение грехопадение с искуплением, тотчас переходят к новозаветной истории, и продолжается тот же способ совместного параллельного объяснения. При объяснении 2-го и 3-го членов символа веры, рассказывается, между прочим, история благовещения и рождения Иисуса Христа; при объяснении 4-го члена – история предания Иисуса Христа, осуждения на смерть, страдания и погребения и т. д.; в 7-м члене излагается учение Иисуса Христа о Его втором страшном пришествии; в 8-м члене говорится, между прочим, о сошествии Святаго Духа на апостолов; в 9-м члене – о распространении апостолами церкви Христовой, в 10-м о установлении Иисусом Христом таинств. При объяснении заповедей, ученикам рассказываются отдельные эпизоды из св. писания ветхого и нового завета; например, в начале, пред объяснением заповедей о Моисее, о выходе евреев из Египта, о синайском законодательстве; при объяснении 1-й и 2-й заповеди – о развращении рода человеческого пред потопом и после потопа, о уклонении от познания истинного Бога и о распространении идолопоклонства; при объяснении 3-й заповеди – о том, как понимали ее евреи времен Иисуса Христа и как Он учил понимать ее; при объяснении 4-й заповеди – о строении Моисеем скита и о построении Соломоном храма, а также о том, как понимали евреи, современные Христу, эту заповедь, и как Он учил исполнять ее, и при этом рассказываются из жизни Иисуса Христа случаи исцеления больных в субботу, нарекания, какие делали за это Иисусу Христу фарисеи, и ответы Его; при объяснении 6-й заповеди – история о Каине и Авеле и т. д. Заучивание по руководствам не имеет места: объяснение молитв, символа веры, заповедей, рассказы из св. истории, вопросы, ответы, – все делается изустно. А чтобы после классов дети не оставались без занятия, им даются на дом книги: «Чтение из книг ветхого завета» и «Чтение из четырех евангелистов», а также «Начатки христианского учения»; наставник указывает каждому ученику главы для чтения дома. На следующий день он требует отчета в прочитанном.

При преподавании закона Божия, священник старается выполнить свою задачу относительно воспитания детей в духе православия и относительно внушения здравых понятий о вере и обрядности церковной. Для этого он, в видах искоренения раскольнических понятий и обычаев, при изъяснении молитв, изложении истин веры или сказаний священной истории, во всяком удобном случае преследует эту цель и, между прочим, наприм., обращает внимание учеников на обличения Спасителем фарисейских мудрований и обычаев и подробно раскрывает смысл этих обличений. Так, например, при объяснении 9-го члена символа веры, раскрывает неосновательность известного ходячего афоризма, употребляемого раскольниками: «церковь не в бревнах, а в ребрах», в 11-м члене не упускает случая трактовать о поминовении усопших – домашнем в церковном, о важности и силе церковного поминовения и о значении в этом отношении бескровной жертвы и т. п. А чтобы знание истин веры и нравственности не оставалось мертвым капиталом, мертвой буквой, законоучитель прилагает особенное старание проводить эти истины в жизнь и деятельность. Для этого, при объяснении молитв, символа веры, при изложении св. истории, всегда выводит нравственные уроки для жизни, и особенно старается раскрыть и уяснить детям, что главным признаком и отличительным свойством христианской жизни должны быть снисхождение, милосердие, любовь, – любовь не на словах, а на деле. При этом обыкновенно нравоучение всегда применяется к житейским случаям, чаще встречающимся в домашнем и общественном быту простого народа. Надобно сказать по справедливости, без преувеличения и лести, что при опытности в преподавании, при своих педагогических способностях, выражающихся в даре слова и в умении приноровиться к понятиям детей, открыть в предмете такие стороны, которые ускользнут от внимания других, священник прекрасно выполняет свою задачу. Между прочим, чтобы показать родителям пользу грамотности и плоды учения их детей, он, обходя домы прихожан со св. водою, останавливается подольше в тех домах, в которых есть дети, учащиеся грамоте, спрашивает детей о чем-нибудь из закона Божия, предлагает объяснить что-нибудь из молитвы Господней, из символа веры, какую-нибудь заповедь. Спрашивает, например, пятую заповедь, и дети с объяснением отвечают, что этою заповедью Бог повелевает почитать родителей, слушаться их, а когда состарятся, поить, кормить и покоить их, после смерти поминать их, и молиться за них Богу. Также священник спрашивает, читали ли они дома какие-нибудь книги, какие именно, что вычитали, и при этом всегда старается наводить на мысль о пользе грамотности и знания закона Божия.

(Окончание следует).

В недавнее время во Франции появилось общество, с направлением религиозно-мистическим, известное под именем спиритов (spirites). Отечество спиритизма есть, говорят, америка; там первоначально проявилось такое направление ума и веры, и с сочувствием принято потом во Франции. Общество спиритов во Франции состоит из несколько тысяч людей, принадлежащих образованному классу, и стоящих очень высоко в общественном мнении.

Сведения об обществе спиритов, заимствуем мы у очевидца.

Главное убеждение спиртов состоит в том, что души, отошедших из сего мира людей, могут входить в сношение с людьми, остающимися на земле; стоит только захотеть этого и надлежащим образом приготовить себя к общению и беседе с душами умерших. Убеждение это основано на теории, по которой «духи переселяются беспрерывно из одного мира в другой, высший или низший, смотря по заслугам. Ведет себя дух хорошо, и переведут его из земли на луну, или венеру, или другую какую-либо планету; – шалит, капризничает, гордится, ворует, – в наказание ссылают обратно на землю, или в какой-либо другой, еще низший мир». Вот с этими-то душами, которые, за непохвальные их качества, посланы на землю, и могут входить в сношение кто захочет, или лучше, кто способен и достоин. Как происходит это сношение с душами, – мы сейчас увидим.

В средних числах февраля, настоящего года, в Париже происходило заседание общества спиритов, куда удалось пробраться, хотя и не без труда, одному из наших соотечественников. Заимствуем у него нисколько сведений об этом заседании. Зала, в которой происходило заседание спиритов, необширна и убрана скромно. Но в ней видна некоторая таинственная обстановка; там – череп головы человеческой, а там – изображение какого-то невероятного растения; далее облака, ангел, дитя, женщина в экстазе, и тому подобные хитрости. При входе в залу, вы замечаете прямо против дверей к одной стороне – длинный стол, за которым посредине сидит президент общества, а по сторонам – его помощники или посредники – медиумы (mediums), на которых-то и сходят духи, заставляя их пророчествовать. Остальное пространство залы заставлено стульями для членов общества. Во время вдохновения бледные лица медиумов принимают самое странное, полу-умное выражение, а руки с карандашами судорожно пишут по бумаге и передают то, что вздумается духам поведать миру.

Прошло несколько битых часов; но никаких чудес не показано, и пророчеств не оказалось налицо. Вероятно, или духи были не в духе, или все это время употреблено на приготовление к столь важному делу. Наконец, президент произнес спич; затем прочитаны письма корреспондентов общества, в которых говорилось о быстром распространении общества и разных чудесах. «Неверующе преклоняются, наконец, пред светом истины!» воскликнул президент. «Это стоит камня Моисеева, из которого забил ключ воды».

Приступили к вызыванию душ. Президент задал несколько вопросов, вроде следующих: есть ли в настоящее время какие-либо духи в комнате, и желают ли они побеседовать с обществом? Оказалось, что тут был дух Юлия Цезаря, Карла Великого, Августина блаженного, Беранже, – остроумного в оригинального поэта; много было и других духов. Медиумы записывали карандашами их слова к ним. От времени до времени президент общества передавал публике то, что сообщали духи медиумам. Один из духов распространялся, между прочим, очень много о том, что человечество вообще необразованно и невежественно, что его надобно просвещать. Другой дух трактовал о том, что война никогда не прекратится на земле, но с течением времени ее будет меньше и меньше. Блаженный Августин произнес длинную речь языком отборным, слогом академическим; но (не мешает заметить) этот слог бессмертного духа августинова был выправлен предварительно одним из смертных медиумов. Еще один из духов (кажись дух Юлия Цезаря) говорил до того много, что, наконец, потерял нить своей мысли, сбился, что называется, с толку, так что президент почел за нужное заметить, что и у духов бывают своего рода странности. Остальные духи отличались еще получше; они заспорили между собою о каком-то предмете и перебранились донельзя: дух Нерваля, как сказывает наш очевидец, обругал Понсари и Шанфлери.

Что – все это? Спектакль, приятное препровождение времени? или – это важный шаг открытия в науке? или – это дар природы, способность общечеловеческая, обусловливаемая некоторыми обстоятельствами, не подмеченная в былое время? или, наконец, все это – мистификация, чтобы не сказать больше? То несомненно, что в природе, нас окружающей, есть много непонятного для нас, а в природе невидимой, духовной и еще более совершенно непонятного. Между тем, ум человеческий, по самой природе своей, имеет наклонность уяснять себе сокровенную, таинственную сторону всякого явления, бытия. Но при усиленном стремлении нередко впадает он в некоторое, так сказать, расслабление и, не видя в непонятном для него естественного отправления законов бытия, предполагает тут присутствие некоторых сил духовных, враждебных или благодетельных человеку. Отсюда объясняется очень давняя вера в волшебство, которое праздными умами приведено было в некоторую систему. От такого расслабления, от заблуждения и суеверия разум спасается только при помощи науки и веры. Подвигаясь шаг за шагом вперед, наука проходит все царства видимой природы, открывая действующие в ней законы и силы. Добытые ею познания становятся достоянием всего человечества. Если же и после сего какой-либо специалист хвалится знанием сокровенной силы природы или новым открытием в области науки и не только не умеет разъяснить их, но и противоречит сам себе и здравому смыслу; то разум вправе не признать за истинное того, что без надлежащего объяснения все-таки остается для него непонятным и противоречащим его законам. С другой стороны, вера Христова, в слове Божием и церковном учении, открыла нам из области сверхчувственного все, что необходимо знать человеку для его спасения. Значит, всякий верующий, стоящий за истину учения веры, не обинуясь должен отвергать всякое новое учение, противное тому, которое преподает нам святая церковь. Наконец, если новое открытие делается ремеслом некоторых только людей, для целей чисто специальных и материальных, и прикрывается таинственностью ради обмана, то – это шарлатанство, достойное презрения, если не запрета.

Приложим эти положения к спиритизму. В чем состоит секрет его, или – какая сила похищена у природы, с помощью которой «спириты творят чудеса, пред которыми преклоняются неверные», – на это едва ли могут отвечать добросовестно и посвященные в таинства спиритизма. Вековые опыты и наблюдения не оправдывают присутствия душ, отошедших из мира сего, на нашей планете везде и во всякое время, и возможности поговорить с ними, когда нам вздумается. Теория еще менее говорит в пользу спиритизма. Что известно разуму о состоянии душ, по разлучении их с телом? Положительного и решительного ответа ожидать от него нельзя. Душа, по выходе ее из тела, вступает в такую область бытия, которая сокрыта от наблюдений разума. Правда, этот загадочный вопрос не остался у философов без попыток некоторого решения. Были мнения об этом предмете различные: но самая противоположность этих мнений приводит к одному верному заключению, что будущего, загробного состояния своего душа не знает во время жизни своей в теле на земле, да и знать не может сама собою, без пособия откровенного учения. Таким образом теория, которую полагают в основание учения своего сами спириты, не выдерживает критики разума и крайне несостоятельна уже по тому одному, что противоречит даже опытам спиритизма, описанным выше. Каким образом, например, блаженный Августин попал в общество спиритов, когда, по их теории допускается общение только с душами, изгнанными за проступки из других высших миров на землю?

Противореча здравому смыслу, спиритизм еще более противоречит откровенному учению об общении живых с умершими. Мы уверены, что читателям нашим совершенно известно это учение, и потому не считаем нужным сопоставлять его с заблуждением спиритизма, а предоставляем им самим усмотреть всю несообразность учения спиритов с духом православного учения об отношении живых к умершим. Припомним только кстати замечание св. Златоуста на притчу о богатом и лазаре. «Что души грешников», – говорит сей святитель, – «по смерти не могут здесь пребывать, послушай богача, который много о сем просил, и не получил желаемого. Если бы это возможно было, то он пришел бы и возвестил о происходящем там. Из сего видно, что души, по отшествии отсюда, уводятся в некую страну, и, уже не имея возможности возвратится оттуда, ожидают страшного оного дня»²⁴⁸.

Наконец, что думать о спиритизме, если смотреть на него, как на отдельное общество, преследующее свои специальные цели?

Что спиритизм действительно имеет специальную цель, – в том легко убедиться из соображения следующих обстоятельств. Во 1-х, общество спиритов есть общество скрытое, тайное. Но если бы оно имело убеждения истинные, если бы владело тайною священною, или разумною, то отчего бы не высказаться ему гласно, зачем скрываться впотьмах? Истина любит свет, а ложь избегает света, чтобы не обличились дела ее злые. Во 2-х, общество спиритов преследует интерес материальный. Быть членом этого общества не всякий может, а только тот, кто обладает материальными средствами, кто предварительно в год может внести в кассу общества 100 франков. Сумма, конечно, не великая для богатых; но истина, как истина, непродажна и не покупается на вес золота. Мы понимаем здесь истину, как некоторое общечеловеческое достояние, которое необходимо всем и каждому, – необходимо не столько для временной жизни, сколько для вечности. И – такую истину можно получить не иначе, как за деньги?! В 3-х, непосредственные члены общества, представители его, жрецы мистерий – лица слишком подозрительные. Президент общества (мы говорим об обществе в Париже) – человек немолодой (лет 50-ти), с выражением в лице лисье-добродушным, как говорит очевидец. Какое же заключение следует отсюда? – Медиумы – люди довольно молодые. Но кто не знает, что молодость бывает слишком восприимчива, что она способна и быть обманутою и даже обманываться! Мы заметили выше, что один из медиумов, по окончании вдохновения или беседы с духом, записавши речь Августинову, взялся выправлять эту речь по-своему. Это что значит? Ужели он не мог, под влиянием того же духа, который, конечно, должен дорожить своей репутацией, прочесть эту речь и без поправок, в том же смысле, в каком передана она духом? Если дух воодушевлял его на бумаге, то тем более в самом произношении речи не оставил бы его. Видно, что медиум этот был еще новичок. Довольно, кажется, и этого, чтобы видеть, что спиритизм есть мистификация, а может быть и шарлатанство.

Если верить письмам корреспондентов общества спиритов, то спиритизм распространяется по всему миру с непомерной быстротой. Все таинственное так привлекательно. Ведь не очень давно легковерием и суеверием была занесена к нам вера в вертящиеся столы; что удивительного, если и спиритизм будет занесен к нам тем же легковерием и суеверием? Очевидец, рассказавший о собрании спиритов в Париже, замечает, что одна дама из русских долго не верила бредням спиритизма; но потом мало-помалу поддалась обману. А таких дам странствует немало по образованным краям Европы. Чего доброго, – легко статься может, что спиритизм пожалует и к нам, когда возвратятся наши дамы из-за границы. – Вот почему захотелось нам познакомить наших читателей с обществом спиритов.

С. И. Г.