Дни памяти

1 августа – Собор Курских святых

24 августа

Житие

Краткое житие преподобного Иоанна Святогорского

В ми­ру Иван Крю­ков, ро­дил­ся в Кур­ске в се­мье ме­щан в 1795 го­ду. С дет­ства го­рел лю­бо­вью к мо­на­ше­ству и по­движ­ни­че­ству. В воз­расте де­вя­ти лет Иван был от­дан на обу­че­ние ма­сте­ру по из­го­тов­ле­нию из­раз­цов, дол­гое вре­мя пе­ре­но­сил чу­до­вищ­ную же­сто­кость сво­е­го хо­зя­и­на. Через неко­то­рое вре­мя по­сле за­вер­ше­ния уче­ни­че­ства он же­нил­ся по при­нуж­де­нию сво­ей ма­те­ри, от­крыл соб­ствен­ную ма­стер­скую по из­го­тов­ле­нию из­раз­цо­вых пе­чей, а чуть поз­же – два по­сто­я­лых дво­ра и трак­тир. По­сле смер­ти же­ны, в 38-лет­нем воз­расте, по­сту­пил в Глин­скую пу­стынь Кур­ской епар­хии, под ру­ко­вод­ство стар­ца-игу­ме­на Фила­ре­та.

Пол­то­ра го­да яв­лял­ся по­слуш­ни­ком, по­сле че­го по­лу­чил пра­во но­сить ря­су. С са­мо­го по­ступ­ле­ния в мо­на­стырь Иван Крю­ков от­ли­чал­ся про­сто­той и ис­крен­но­стью, усер­ди­ем и неуто­ми­мо­стью в мо­лит­ве, ко­то­рую со­про­вож­дал мно­ги­ми зем­ны­ми по­кло­на­ми. Уже в по­слуш­ни­че­ский пе­ри­од Иоанн про­сла­вил­ся спо­соб­но­стью ис­це­лять боль­ных. В мо­на­сты­ре он овла­дел гра­мо­той. Через 7 лет он был по­стри­жен в ман­тию с име­нем Иоан­ни­кия и на­зна­чен эко­но­мом оби­те­ли. Про­ве­дя 11 лет в этой оби­те­ли и пре­успев в ней ду­хов­но, вме­сте с ча­стью Глин­ской бра­тии во гла­ве с каз­на­че­ем иеро­мо­на­хом Ар­се­ни­ем, он по­лу­чил при­гла­ше­ние от на­сто­я­те­ля древ­ней Успен­ской Свя­то­гор­ской пу­сты­ни Харь­ков­ской епар­хии.

В Свя­то­гор­ской оби­те­ли он был остав­лен в долж­но­сти эко­но­ма и мно­го по­тру­дил­ся для бла­го­устрой­ства Свя­то­го­рья. Вот что о его де­я­тель­но­сти пи­шет Ва­си­лий Неми­ро­вич-Дан­чен­ко:

"Иоанн и тут об­на­ру­жил при­су­щие ему ха­рак­тер и ре­ши­тель­ность. Не пре­ду­пре­див, он рас­по­ря­дил­ся "от­сечь" часть го­ры под го­сти­ни­цу. Про­тив него под­ня­лось все, но он по­бо­рол пре­пят­ствия, и го­ра бы­ла "от­се­че­на". Иоанн вел вой­ну с упра­ви­те­лем По­тем­ки­ных, всту­пал­ся за ограб­лен­ное ими кре­стьян­ство, и хо­тя на сем пу­ти был сми­ря­ем на­сто­я­те­лем, но как упор­ное коз­ли­ще, ис­пол­нив на­ло­жен­ное на него по­слу­ша­ние, вновь всту­пал в бой с гос­под­ски­ми хо­ло­па­ми и от­се­кал го­ры. По­том уж его и сми­рять пе­ре­ста­ли – мах­ну­ли ру­кой. В кон­це кон­цов, впро­чем, ока­за­лось, что Иоанн был прав, за что на него на­ло­жи­ли ман­тию. Во­об­ще, в эту по­ру сво­ей де­я­тель­но­сти, ма­ло­гра­мот­ный, энер­ги­че­ский, не зна­ю­щий уста­ли, упря­мый и изоб­ре­та­тель­ный, Иоанн со­вер­шен­но под­хо­дит к ти­пу се­вер­но­го мо­на­ха-со­лов­ча­ни­на. За­тем Иоанн, а в ман­тии Иоан­ни­кий, яв­ля­ет­ся опять го­стин­ни­ком, опять "от­се­ка­ет" го­ры, ро­ет­ся в зем­ле, как крот, отыс­ки­ва­ет и на­хо­дит ста­рые под­зем­ные хра­мы, соб­ствен­но­руч­но вы­би­ва­ет для них из цель­ных ди­ких кам­ней пре­сто­лы".

Чуть поз­же Иоан­ни­кия ру­ко­по­ло­жи­ли в иеро­мо­на­хи и опре­де­ли­ли ду­хов­ни­ком к бо­го­моль­цам. В этой долж­но­сти он при­ни­ма­ет ак­тив­ное уча­стие в вос­ста­нов­ле­нии под­зем­ных хо­дов. Ра­бо­тая в пе­ще­рах по их рас­чист­ке, он по­лю­бил од­ну из ме­ло­вых ке­лий, в ко­то­рой за­тво­рил­ся в 1850 го­ду, а через два го­да при­нял схи­му. Об ухо­де свя­то­го Иоан­на в за­твор Неми­ро­вич-Дан­чен­ко пи­шет сле­ду­ю­щее:

"Убе­див­шись, что Иоан­ни­кий не пре­воз­но­сит­ся а жаж­дет по­дви­га, Ар­се­ний при­ка­зал ему за­тво­рить­ся в про­стой жи­лой ке­лье и за­пе­реть став­ни. Труд­но бы­ло одо­леть Иоан­ни­кию в пер­вое вре­мя ужас оди­но­че­ства, осо­бен­но по но­чам. Но он при­вык и за­тем пе­ре­брал­ся в ме­ло­вую ска­лу. На­сто­я­тель все еще от­го­ва­ри­вал его. Сто­я­ли хо­ло­да, пе­чи там не бы­ло, и устра­и­вать ее не доз­во­ля­лось, но мо­нах не внял. На­ко­нец, ему раз­ре­ши­ли за­тво­рить­ся со­всем. Вве­ли в ме­ло­вую пе­ще­ру – и за­пер­ли на за­мок. В две­рях бы­ло про­де­ла­но ма­лое окон­це для пе­ре­да­чи пи­щи и пи­тия.

Хо­лод сто­ял там, как в лед­ни­ке.... Так про­шел це­лый год без­вы­ход­но­го пре­бы­ва­ния в за­тво­ре, са­мый труд­ный год, по­то­му что те­ло за­точ­ни­ка еще толь­ко при­вы­ка­ло к сы­ро­сти и хо­ло­ду... Про­бо­ва­ли его ис­пы­ты­вать – вы­во­ди­ли на свет, при­ка­зы­ва­ли остать­ся, но Иоан­ни­кий неиз­мен­но ухо­дил на­зад. Так про­шло еще шесть ме­ся­цев, по ис­те­че­нии ко­то­рых его по­стриг­ли в схи­му и опять на­зва­ли Иоан­ном, раз­ре­ши­ли при­об­щать­ся два ра­за в ме­сяц, а в по­сты еже­не­дель­но".

А. Ф. Ко­валев­ский, оче­ви­дец по­дви­гов за­твор­ни­ка, оста­вил опи­са­ние бы­та его скром­ной ке­лии:

"Пред­ставь­те се­бе, чи­та­тель, тес­ную и низ­кую ке­лию, сво­ды ко­то­рой не вы­ше ро­ста че­ло­ве­че­ско­го, ис­се­чен­ную в ме­лу, свет в ко­то­рую про­ни­ка­ет через уз­кую сква­жи­ну, про­бу­рав­лен­ную на­ру­жу ска­лы на до­воль­но боль­шом рас­сто­я­нии. Ат­мо­сфе­ра ке­лии рез­ко хо­лод­ная и сы­рая, на­по­ми­на­ет со­бою лед­ник: она как бы ко­лет вас и воз­буж­да­ет в те­ле озноб ли­хо­ра­доч­ный. Все убран­ство ке­лии со­став­ля­ет де­ре­вян­ный от­кры­тый гроб с боль­шим над­мо­гиль­ным де­ре­вян­ным кре­стом у из­го­ло­вья, на ко­то­ром на­пи­сан рас­пя­тый Гос­подь; в гро­бе немно­го со­ло­мы и воз­гла­вие, и в та­ком ви­де слу­жил он ло­жем успо­ко­е­ния за­твор­ни­ку, пре­труж­ден­но­му по­дви­гом бде­ния мо­лит­вен­но­го. Вот все успо­ко­е­ние, ко­то­рое доз­во­лял се­бе по­движ­ник: за­тем неболь­шой ана­лой у свя­тых икон, де­ре­вян­ный об­ру­бок, слу­жив­ший вме­сто сту­ла, кув­шин для во­ды, гор­нец для пи­щи, на­голь­ный ту­луп, вет­хая ман­тия с епи­тра­хи­лью и неуга­са­е­мая лам­па­да – удо­вле­тво­ря­ли все жиз­нен­ные по­треб­но­сти за­твор­ни­ка, да еще неиз­мен­ные его тя­же­лые же­лез­ные вери­ги и жест­кая вла­ся­ни­ца, ко­то­рые но­сил он на сво­ем те­ле и ко­то­рые са­ми со­став­ля­ли нема­лое ис­пы­та­ние сво­ей тя­же­стью и остро­той. Пра­ви­ло мо­лит­вен­ное по за­по­ве­ди от­ца Ар­се­ния со­вер­шал он сле­ду­ю­щее: в сут­ки по­ла­гал 700 по­кло­нов зем­ных, 100 по­яс­ных, про­из­но­сил мо­литв Иису­со­вых 5000, Бо­го­ро­дич­ных 1000, чи­тал ака­фи­сты Слад­чай­ше­му Иису­су, Бо­го­ма­те­ри и Стра­стям Хри­сто­вым, по­мян­ник... при­об­щал­ся Свя­тых Хри­сто­вых Тайн... в со­сед­ней пе­щер­ной церк­ви Иоан­на Пред­те­чи, где слу­жи­лась еже­не­дель­но ли­тур­гия по втор­ни­кам...

Сы­рость бы­ла та­кая, что одеж­да недол­го слу­жи­ла, ви­ди­мо ис­тле­ва­ла и рас­па­да­лась. Ми­ри­а­ды на­се­ко­мых ки­ше­ли в ке­лье, в гро­бу и одеж­дах по­движ­ни­ка, уязв­ля­ли до кро­ви его те­ло и на­ру­ша­ли его по­кой, ес­ли толь­ко мож­но на­звать по­ко­ем ло­же в гро­бу при та­кой об­ста­нов­ке. Но кре­пость ду­ха по­движ­ни­ка Бо­жия бы­ла по­ис­ти­не изу­ми­тель­на: все тер­пел он му­же­ствен­но ра­ди Гос­по­да и спа­се­ния сво­ей ду­ши; стра­да­ния Гос­по­да все­гда пред­став­лял он взо­ром ду­ши сво­ей и, про­ти­во­по­став­ляя им свой по­двиг, счи­тал его ни­чтож­ным от ис­крен­не­го серд­ца".

В та­ких тру­дах про­жил по­движ­ник в за­тво­ре 17 лет, при­чем пер­вые 5 лет – без печ­но­го отоп­ле­ния. Раз в ме­сяц свя­той по­ки­дал за­твор, чтобы при­ча­стить­ся Свя­тых Тайн в мо­на­стыр­ской церк­ви. Бра­тия мо­на­сты­ря об­ви­ня­ла по­движ­ни­ка в гор­до­сти и глу­ми­лась над ним, но Иоанн при­об­рёл мно­го по­чи­та­те­лей сре­ди ми­рян.

С се­ре­ди­ны 1850-х го­дов Иоанн при­ча­щал­ся раз в неде­лю, по­сле служ­бы бла­го­слов­лял тол­пя­щий­ся в церк­ви на­род, ра­ди бе­сед с по­се­ти­те­ля­ми от­кры­вал две­ри сво­ей ке­льи.

За по­движ­ни­че­скую, са­мо­от­вер­жен­ную лю­бовь к Бо­гу и ближ­ним Гос­подь при зем­ной еще его жиз­ни спо­до­бил его бла­го­дат­ных да­ров непре­стан­ной мо­лит­вы, да­ра рас­суж­де­ния, про­зор­ли­во­сти, да­ром це­ли­тель­ства и чу­до­тво­ре­ний. От по­сто­ян­но­го пре­бы­ва­ния в тем­но­те по­движ­ник ослеп, и в по­след­ние го­ды жиз­ни мог тво­рить лишь непре­стан­ную Иису­со­ву мо­лит­ву.

За неде­лю до кон­чи­ны, со­хра­няя по­слу­ша­ние во­ле на­сто­я­те­ля, тя­же­ло боль­ной ста­рец был пе­ре­ве­зен на боль­нич­ный мо­на­стыр­ский ху­тор Ах­тыр­ской Бо­жи­ей Ма­те­ри, где 11 ав­гу­ста 1867 го­да мир­но скон­чал­ся. Пре­по­доб­ный Иоанн был по­хо­ро­нен у ал­та­ря боль­нич­ной церк­ви.

Ши­ро­кое на­род­ное по­чи­та­ние Иоан­на на­ча­лось со дня его смер­ти. У мо­щей свя­то­го про­изо­шло мно­же­ство чу­дес­ных ис­це­ле­ний, за­пись ко­то­рых ве­лась в мо­на­сты­ре. По­сле боль­ше­вист­ско­го пе­ре­во­ро­та 1917 го­да, несмот­ря на пре­пят­ствия, чи­ни­мые вла­стя­ми, па­лом­ни­че­ства к мо­ги­ле Иоан­на про­дол­жа­лись.

24 ав­гу­ста 1995 го­да, в день кон­чи­ны, в год 200-ле­тия со дня рож­де­ния, со­сто­я­лось про­слав­ле­ние по­движ­ни­ка Иоан­на, за­твор­ни­ка Свя­то­гор­ско­го, для мест­но­го по­чи­та­ния в ли­ке пре­по­доб­ных Укра­ин­ской Пра­во­слав­ной Цер­ко­вью. С уста­нов­ле­ни­ем в 2003 го­ду Со­бо­ра Кур­ских свя­тых пре­по­доб­ный Иоанн был вклю­чен и в него.

Все­чест­ная гла­ва его бла­го­го­вей­но хра­нит­ся в Свя­то-Успен­ском со­бо­ре Свя­то­гор­ской Лав­ры, где еже­не­дель­но по чет­вер­гам пе­ред Ли­тур­ги­ей слу­жит­ся мо­ле­бен у ра­ки свя­то­го, от ко­то­ро­го по­да­ют­ся ис­це­ле­ния и по­мощь всем с ве­рою при­те­ка­ю­щим. Еже­год­но в день па­мя­ти пре­по­доб­но­го – 24 ав­гу­ста со­вер­ша­ет­ся крест­ный ход во­круг оби­те­ли с его мо­ща­ми, на ко­то­рый со­би­ра­ет­ся до де­ся­ти ты­сяч па­лом­ни­ков.

30 но­яб­ря 2017 го­да Ар­хи­ерей­ский Со­бор Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви при­нял ре­ше­ние об об­ще­цер­ков­ном про­слав­ле­нии пре­по­доб­но­го Иоан­на Свя­то­гор­ско­го с уста­нов­ле­ни­ем да­ты па­мя­ти 24 ав­гу­ста.

Полное житие преподобного Иоанна Святогорского

Жи­тие на­пи­са­но совре­мен­ни­ком Иоан­на За­твор­ни­ка,
Ан­дре­ем Ко­валев­ским.

Ро­ди­ной за­твор­ни­ка был го­род Курск, ро­ди­те­ли его бы­ли небо­га­тые ме­щане по фа­ми­лии Крю­ко­вы. Ро­дил­ся он 20 сен­тяб­ря 1795 го­да и при свя­том кре­ще­нии на­име­но­ван Иоан­ном. Ти­хо и без­вест­но при­шло его дет­ство в се­мье род­ной, сре­ди тру­дов и ли­ше­ний. С се­ми­лет­не­го воз­рас­та уже ощу­ща­лась в нём по­треб­ность спа­сать ду­шу. Од­на­жды со­бра­лись на ули­це де­ти-под­рост­ки, в чис­ле ко­то­рых на­хо­дил­ся и Иван Крю­ков, бу­ду­щий за­твор­ник. Один из сверст­ни­ков его, Се­мён Мо­шин, на­чал рас­ска­зы­вать о сво­ём де­де, ко­то­рый жил в мо­на­сты­ре и спа­сал­ся в за­тво­ре.

Рас­сказ глу­бо­ко за­пал в ду­шу Крю­ко­ва, он несколь­ко раз при­ни­мал­ся рас­спра­ши­вать сво­е­го то­ва­ри­ща о жиз­ни и по­дви­гах его де­душ­ки, вос­кли­цая, «Ох, как хо­ро­шо жить, жить и спа­сать­ся!» С это­го мо­мен­та мысль о мо­на­ше­стве со­став­ля­ла за­вет­ную меч­ту маль­чи­ка, спа­сти ду­шу бы­ло его же­ла­ни­ем ещё в столь ран­ние го­ды. Не до­стиг­нув ещё де­вя­ти­лет­не­го воз­рас­та, на­чал он про­сить ро­ди­те­лей от­дать его в обу­че­ние гра­мо­те, но прось­бе этой суж­де­но бы­ло ис­пы­тать су­ро­вый от­каз. Угне­тён­ные бед­но­стью ро­ди­те­ли на­хо­ди­ли из­лиш­ним же­ла­ние сы­на – ви­де­ли в нём стрем­ле­ние к празд­но­сти. Вме­сто шко­лы его от­да­ли в на­уче­ние ра­бо­тать печ­ные из­раз­цы к хо­зя­и­ну стро­го­му и су­ро­во­му, с ко­то­рым за­клю­чи­ли фор­мен­ное усло­вие на бу­ма­ге. Усло­ви­ем этим маль­чик от­да­вал­ся на 7 лет в пол­ное рас­по­ря­же­ние хо­зя­и­на – ма­сте­ра, ко­то­рый обя­зы­вал­ся в те­че­нии это­го вре­ме­ни вы­учить его де­лать печ­ные из­раз­цы, рас­пи­сы­вать их, му­ра­вить и вы­жи­гать, ро­ди­те­лям же его упла­чи­вать за него еже­год­но 1 рубль 43 ко­пей­ки ас­сиг­на­ци­я­ми, что в те­че­нии 7 лет со­ста­вит с неболь­шим 10 руб­лей ас­сиг­на­ци­я­ми.

Но неслад­ка по­шла жизнь маль­чи­ку в до­ме печ­ни­ка, ко­то­рый имел весь­ма стро­гий и взыс­ка­тель­ный нрав, и ча­сто на­граж­дал сво­их уче­ни­ков жёст­ки­ми по­бо­я­ми, при­том, по боль­шей ча­сти, без­вин­но един­ствен­но по сво­ей строп­ти­во­сти и раз­дра­жи­тель­но­сти. Ива­ну Крю­ко­ву с са­мо­го на­ча­ла до­ве­лось ис­пы­тать его же­сто­кость – с пер­во­го ра­за хо­зя­ин за­ста­вил его кро­шить и рас­ти­рать в ла­до­ни мас­лен­ные вы­жим­ки, не по­ка­зав при этом, как это де­лать. Маль­чик кро­шил вы­жим­ки, но не рас­ти­рал их. Меж­ду тем хо­зя­ин от­лу­чил­ся из до­ма. Воз­вра­тив­шись до­мой в со­про­вож­де­нии од­но­го из сво­их то­ва­ри­щей, хо­зя­ин озлил­ся на маль­чи­ка и силь­но уда­рил его но­гою под пра­вый бок. Удар был так чув­стви­те­лен, что си­дев­ший на зем­ле маль­чик по­ва­лил­ся на­вз­ничь и ли­шил­ся чувств. То­ва­рищ хо­зя­и­на на­чал его упре­кать за столь же­сто­кое об­ра­ще­ние с ре­бён­ком, и по­спе­шил вы­не­сти его на чи­стый воз­дух. По­сле это­го Иван ещё дол­го чув­ство­вал боль в бед­ре.

Од­на­жды Ва­ня чуть не по­пла­тил­ся жиз­нью от же­сто­ко­сти хо­зя­и­на. Ма­стер­ская, где вы­де­лы­ва­лись из­раз­цы, бы­ла весь­ма неопрят­на и тем­на, печь то­пи­лась без тру­бы, от­че­го по из­бе все­гда рас­сти­лал­ся ед­кий, ре­жу­щий гла­за дым. Вы­ра­бо­тан­ные из­раз­цы ста­ви­лись обык­но­вен­но на верх­ние пол­ки. Ко­гда же при­хо­ди­ло вре­мя то­пить печь, то их ста­ви­ли на ниж­ние пол­ки. Од­на­жды, за­ни­ма­ясь этим пе­ре­ме­ще­ни­ем из­раз­цов, Крю­ков не усмот­рел од­но­го из­раз­ца, остав­ше­го­ся при топ­ке пе­чи на верх­ней пол­ке, где он от жа­ру и ды­му рас­трес­кал­ся и ис­пор­тил­ся. Уви­дев это, хо­зя­ин силь­но на­чал бра­нить маль­чи­ка, и схва­тив в азар­те ис­пор­тив­ший­ся из­ра­зец, бро­сил его в маль­чи­ка ост­рым уг­лом, ко­то­рый на­нёс ему силь­ный удар в ле­вый бок на­про­тив серд­ца. Кровь хлы­ну­ла изо рта Крю­ко­ва, и он опять за­мерт­во по­ва­лил­ся на пол, по­си­нел и по­хо­ло­дел, так что сам хо­зя­ин уже пе­ре­пу­гал­ся, вы­нес его на свет, и дол­го рас­ти­рал ему го­ло­ву. За­ме­тив в нём при­зна­ки жиз­ни, он очень об­ра­до­вал­ся, внёс об­рат­но в из­бу, го­во­ря, что не на шут­ку пе­ре­пу­гал­ся. Нуж­но за­ме­тить, что ис­пор­чен­ный из­ра­зец сто­ил в то вре­мя все­го 1 ко­пей­ку, ра­ди ко­то­рой без­рас­суд­ный ма­стер чуть не ли­шил жиз­ни че­ло­ве­ка.

Во­об­ще ти­хий, без­от­вет­ный и без­за­щит­ный Крю­ков слу­жил для него по­сто­ян­ным пред­ме­том на­па­док, озло­бил­ся ли хо­зя­ин на же­ну и де­тей, злость вы­ме­щал на ма­ло­лет­нем ра­бот­ни­ке, на ко­то­ро­го сы­па­лись брань и уда­ры.

Семь лет про­вёл та­ким об­ра­зом Крю­ков в пла­че и сле­зах, тер­пел и кре­пил­ся ду­хом, уте­ша­ясь на­деж­дой на Бо­га и луч­шие вре­ме­на. «Бо­гу так угод­но, нуж­но тер­петь – ча­сто го­ва­ри­вал он сам се­бе – авось всё прой­дёт, бу­дет жи­тиё по­луч­ше». К ис­хо­ду се­ми­лет­не­го стро­ка хо­зя­ин его обед­нел, оста­вил ра­бо­тать из­раз­цы, и ра­бо­тал толь­ко мел­кую гли­ня­ную по­су­ду, ко­то­рую про­да­вал на ба­за­рах. Крю­ков ра­бо­тал вме­сте с ним до уроч­но­го сро­ка. По ис­те­че­нию сро­ка, ви­дя же­сто­кость и неспра­вед­ли­вость хо­зя­и­на, не же­лав­ше­го на­учить его в со­вер­шен­стве ре­ме­с­лу, оста­вил он его и по­сту­пил к дру­го­му ма­сте­ру, спер­ва на 54 руб­ля, а по­том на 100 руб­лей в год.

Про­жив у но­во­го хо­зя­и­на два го­да, Крю­ков по­же­лал оста­вить из­раз­цо­вое ре­мес­ло и по­сту­пил при­каз­чи­ком к од­но­му тор­гов­цу ско­том с жа­ло­ва­ни­ем в 100 руб­лей в год, но вско­ре дру­гой тор­го­вец на­чал через ро­ди­те­лей Крю­ко­ва пе­ре­ма­ни­вать его к се­бе на жа­ло­ва­ние в 200 руб­лей в год. Ро­ди­те­ли на­сто­я­ли, чтобы он при­нял это при­гла­ше­ние, и во­лей-нево­лей, Иван был вы­нуж­ден преж­де сро­ка оста­вить преж­не­го хо­зя­и­на и по­сту­пить к но­во­му. Это бы­ло не со­всем по нра­ву, но бед­ность ро­ди­те­лей, ви­дев­ших в нём един­ствен­ную под­держ­ку за­ста­ви­ла его по­сту­пить по их же­ла­нию.

Вско­ре ро­ди­те­ли на­ча­ли пред­ла­гать ему всту­пить в брак, пред­ло­же­ние это весь­ма опе­ча­ли­ло це­ло­муд­рен­но­го юно­шу, ле­ле­яв­ше­го меч­ту о мо­на­ше­ской жиз­ни. Но по­ло­же­ние пре­ста­ре­лых ро­ди­те­лей, вы­дав­ших до­че­рей в за­му­же­ство и остав­ших­ся в оди­но­че­стве по­ну­ди­ло доб­ро­го и по­слуш­но­го сы­на всту­пить в брак.

Вско­ре умер тор­го­вец, у ко­то­ро­го Крю­ков со­сто­ял при­каз­чи­ком; сын же по­кой­но­го по­вёл тор­гов­лю неис­прав­но, так что боль­шая часть при­каз­чи­ков, в том чис­ле и Крю­ков, от него ото­шли. В это вре­мя Крю­ков по­зна­ко­мил­ся с под­ряд­чи­ком – ма­сте­ром из­раз­цо­вых пе­чей, имев­шем боль­шую ма­стер­скую, и брав­шем под­ря­ды на по­став­ку пе­чей по но­вым ри­сун­кам, убран­ных за­тей­ли­вою леп­ною ра­бо­тою, ко­то­рая в то вре­мя очень це­ни­лась, и про­из­во­ди­лась са­мы­ми ис­кус­ны­ми ма­сте­ра­ми.

Но­вый зна­ко­мец убе­дил Крю­ко­ва оста­вить за­ня­тие тор­гов­лею и взять­ся за преж­нее из­раз­цо­вое ма­стер­ство. По­сту­пив к нему в ма­стер­скую, Крю­ков сде­лал­ся од­ним из пер­вых в ней ма­сте­ров. К это­му по­слу­жил сле­ду­ю­щий слу­чай: хо­зя­ин за­ве­де­ния по­лу­чил за­каз по очень слож­но­му за­тей­ли­во­му ри­сун­ку. За­труд­ня­ясь най­ти ма­сте­ра к ис­пол­не­нию этой ра­бо­ты он на­роч­но вы­пи­сал сво­е­го сы­на, обу­чав­ше­го­ся в Москве леп­но­му ис­кус­ству. Для об­раз­ца бы­ла сде­ла­на од­на печь, ока­зав­ша­я­ся да­ле­ко не под­хо­дя­щей к нуж­но­му ри­сун­ку. Ви­дя это, Крю­ков без ве­до­ма хо­зя­и­на на­чал сам ма­сте­рить печь, и его печь вы­шла го­раз­до луч­ше пе­чи, сде­лан­ной хо­зяй­ским сы­ном. Обе пе­чи, по­став­лен­ные ря­дом, по­ка­за­ны бы­ли хо­зя­и­ну; он очень об­ра­до­вал­ся, уви­дев сде­лан­ную Крю­ко­вым печь, а сы­на сво­е­го же­сто­ко из­бил, по­ста­вив ему в укор, что про­стой из­раз­цо­вый ма­стер пре­взо­шёл его, учён­но­го леп­щи­ка. С тех пор, в те­че­нии вось­ми лет, Крю­ков за­прав­лял у него в за­ве­де­нии про­из­вод­ством по­доб­ных пе­чей, по­лу­чая в год по 600 руб­лей жа­ло­ва­ния и поль­зу­ясь пол­ным до­ве­ри­ем и лю­бо­вью сво­е­го хо­зя­и­на. По ис­те­че­нии вось­ми лет Крю­ков от­крыл от­дель­но от хо­зя­и­на фаб­ри­ку из­раз­цо­вых леп­ных пе­чей и дру­гих по­доб­ных про­из­ве­де­ний, ис­пол­няя зна­чи­тель­ные под­ря­ды по этой ча­сти и по­лу­чая весь­ма хо­ро­ший при­ра­бо­ток. Кро­ме то­го, имел он два по­сто­я­лых дво­ра для про­ез­жа­ю­щих и го­сти­ни­цу, ко­то­рые при­но­си­ли ему по­ря­доч­ный до­ход.

Та­ким об­ра­зом вёл он свои де­ла в от­лич­ном по­ряд­ке 9 лет. Во всё это вре­мя он от­ли­чал­ся трез­вою и бла­го­че­сти­вою жиз­нью, лю­бил по­се­щать хра­мы Бо­жии и все­гда па­мя­то­вал преж­нее своё же­ла­ние по­свя­тить се­бя по­дви­гам мо­на­ше­ства. И вот при­шло то вре­мя, ко­гда про­мыс­лом Бо­жи­им Же­ла­нию это­му суж­де­но бы­ло осу­ще­ствить­ся – су­пру­га его умер­ла, он остал­ся без­де­тен, вско­ре по­хо­ро­нил он пре­ста­ре­ло­го сво­е­го ро­ди­те­ля, по­сле ко­то­ро­го на по­пе­че­нии его оста­лась од­на бо­лез­нен­ная ста­ру­ха – мать.

Сёст­ры его бы­ли в за­му­же­стве и жи­ли от­дель­но, к ним же­лал он при­ютить мать, обес­пе­чив её сред­ства­ми к жиз­ни, сам же немед­лен­но оста­вил су­е­ту мир­скую и уда­лил­ся в мо­на­стырь. Но не без пре­пят­ствия был и на сей раз по­рыв пла­мен­но­го же­ла­ния его ра­бо­тать еди­но­му Бо­гу; сна­ча­ла ста­ру­ха – мать ре­ши­тель­но объ­яви­ла ему, что по­ка жи­ва – не от­пу­стит его в мо­на­стырь. Мать по­жа­ло­ва­лась од­но­му зна­ко­мо­му по­ме­щи­ку на же­ла­ние сы­на уда­лить­ся в оби­тель. Рас­спро­сив по­дроб­но её о всех об­сто­я­тель­ствах жиз­ни ея сы­на, по­ме­щик пря­мо ска­зал, что ей пред­сто­ит те­перь ис­пра­вить преж­нюю ошиб­ку и не за­дер­жи­вать сы­на. Сло­ва эти име­ли за­мет­ное вли­я­ние на ста­ру­ху, она на­ча­ла раз­мыш­лять об уча­сти сы­на, по­пла­ка­ла за него, и ска­за­ла: «Бог с то­бою, от­пу­щу я те­бя в мо­на­стырь, иди с Бо­гом и мо­лись там за ме­ня».

Мать его име­ла до­воль­ное ко­ли­че­ство икон в сво­ём до­ме, из ко­то­рых иные бы­ли укра­ше­ны рез­ны­ми и зо­ло­чён­ны­ми ри­за­ми – и го­во­рит она ему: «Ка­кую из икон дать те­бе на бла­го­сло­ве­ние, сы­нок?» Ми­нуя до­ро­гие, бо­га­то укра­шен­ные ико­ны, сын из­брал в бла­го­сло­ве­ние се­бе мед­ный ли­той крест, ко­то­рым и бла­го­сло­ви­ла его мать.

Крест этот был с тех пор неиз­мен­ным спут­ни­ком его жиз­ни: он но­сил его на гру­ди все­гда, на тол­стой и же­лез­ной це­пи. Нуж­но ска­зать, что в то же вре­мя он сде­лал се­бе из тол­сто­го шин­но­го же­ле­за вери­ги, со­сто­яв­шие из по­я­са и на­плеч­ни­ков, ве­сив­шия око­ло пол­пу­да, ко­то­рыя, воз­ло­жив на се­бя для усми­ре­ния сво­ей пло­ти, но­сил за­тем по­сто­ян­но.

По­сле по­лу­че­ния ро­ди­тель­ско­го со­гла­сия и бла­го­сло­ве­ния на по­ступ­ле­ние в мо­на­ше­ство, Крю­ко­ву пред­сто­я­ло ещё ис­про­сить на это раз­ре­ше­ние Кур­ско­го ме­щан­ско­го об­ще­ства и за­кон­чить под­ря­ды и рас­чё­ты по ним. Упла­тив об­ще­ству все по­ло­жен­ные пла­те­жи и взыс­ка­ния, он не за­мед­лил по­лу­чить от него уволь­ни­тель­ную бу­ма­гу.

В де­ле ж с под­ря­да­ми его за­дер­жи­ва­ли хо­зя­е­ва, с ко­и­ми он имел рас­чё­ты. Услы­шав о на­ме­ре­нии Крю­ко­ва ид­ти в мо­на­стырь, мно­гие из преж­них его за­каз­чи­ков укло­ни­лись от долж­ных ему пла­те­жей, и да­же пред су­дом, по­прав со­весть, в гла­за го­во­ри­ли ему, что ему не долж­ны. «А ес­ли вы не долж­ны, – от­ве­тил им Крю­ков, – то Бог с ва­ми, бог в ми­ло­сты­ню сие от ме­ня да при­мет, вам же чу­жое впрок не пой­дёт, от­че­го же вы преж­де это­го мне пря­мо не ска­за­ли, а толь­ко вре­мя про­во­ди­ли, об­на­дё­жи­вая ме­ня упла­тою?». Та­ким об­ра­зом, око­ло ты­ся­чи руб­лей про­па­ло у Крю­ко­ва, но при­скорб­нее для него бы­ло то, что це­лых пол­то­ра го­да за­дер­жи­ва­ли его эти де­ла сре­ди су­е­ты мир­ской.

На­ко­нец, уви­дел он се­бя со­вер­шен­но сво­бод­ным, и воз­ло­жив­шись на Гос­по­да, оста­вил на­все­гда свой дом 1833 го­да 30 июня, имея от ро­ду 38 лет и 5 ме­ся­цев...

С по­со­хом стран­ни­ка на­пра­вил­ся он спер­ва в Ки­ев, по­мо­лить­ся и по­кло­нить­ся свя­тым мо­щам Ки­е­во-Пе­чер­ских чу­до­твор­цев, по­го­вел в лав­ре Пе­чер­ской, и ре­шил из­брать ме­стом по­дви­гов сво­их Глин­скую Бо­го­ро­диц­кую пу­стынь Кур­ской епар­хии, ку­да от­пра­вил­ся он из Ки­е­ва, усерд­но мо­ля Гос­по­да устро­ить во спа­се­ние ему путь.

При­быв в Глин­скую пу­стынь, Крю­ков очень пле­нил­ся ея уеди­не­ни­ем сре­ди лес­ной ча­щи. Вме­сте с ним за­шли в оби­тель дру­гие кур­ские бо­го­моль­цы, шед­шие с ним в Ки­ев и об­рат­но, в том чис­ле и од­на из его се­стёр. Ви­дя внеш­нее сми­рен­ное и небо­га­тое устрой­ство пу­сты­ни, они на­ча­ли от­кло­нять Крю­ко­ва от по­ступ­ле­ния в небо­га­тый мо­на­стырь, где тру­ды по­слуш­ни­ков бу­дут со­пря­же­ны с боль­шею тя­же­стью, чем в дру­гих, бо­лее обес­пе­чен­ных мо­на­сты­рях. В го­сти­ни­це мо­на­ше­ской, где они оста­но­ви­лись, опа­се­ния эти на­шли под­держ­ку в рас­ска­зе од­но­го ино­ка Глин­ской пу­сты­ни. Он со­об­щил, что глин­ские мо­на­хи и ныне нуж­да­ют­ся в хле­бе, и ве­ро­ят­но мно­гих из бра­тии игу­мен вы­нуж­ден бу­дет вы­слать из мо­на­сты­ря. Рас­сказ этот по­верг в скорбь и уны­ние Крю­ко­ва, ему не страш­ны бы­ли недо­стат­ки в про­пи­та­нии, а стра­ши­ло то, что во­дво­рив­шись в оби­тель, бу­дет вы­нуж­ден вый­ти по­ми­мо сво­ей во­ли. Чи­сто­сер­деч­но рас­ска­зал он своё на­ме­ре­ние и свои опа­се­ния ино­ку, за­ве­до­вав­ше­му мо­на­стыр­ской го­сти­ни­цей. Осве­до­мив­шись о име­ни и на­руж­но­сти мо­на­ха, ко­то­рый сму­тил Крю­ко­ва сво­и­ми рас­ска­за­ми, го­стин­ник ска­зал, что мо­нах этот сам рас­стро­ен по дей­ствию вра­жию и дру­гих в мо­на­сты­ре рас­стра­и­ва­ет сво­и­ми вы­мыш­лен­ны­ми рас­ска­за­ми, ко­то­рым не сле­ду­ет ве­рить. За­тем со­ве­то­вал про­сить на­сто­я­те­ля о за­чис­ле­нии в чис­ло бра­тии. Успо­ко­ен­ный и об­ра­до­ван­ный Крю­ков про­во­дил сест­ру и спут­ни­ков сво­их, а сам остал­ся в Глин­ской пу­сты­ни, жи­вя по­ка в го­сти­ни­це до тре­бо­ва­ния от игу­ме­на.

Вско­ре он был по­зван к игу­ме­ну Фила­ре­ту, в ке­лию его во­шёл он не без тре­пе­та и бла­го­во­ле­ния, и как бы го­то­вясь пред­стать пред ли­це Бо­жие.

– «Что же при­шёл ты к нам, раб Бо­жий, и что те­бе нуж­но?» – спра­ши­вал игу­мен.

– «Же­лаю в оби­те­ли ва­шей по­тру­дить­ся во спа­се­ние греш­ной мо­ей ду­ши», – сми­рен­но от­ве­чал ему Крю­ков.

– «На ка­кое вре­мя?» – ещё спро­сил игу­мен.

– «Ес­ли Бо­гу бу­дет угод­но, то по ко­нец мо­ей жиз­ни».

– «Хо­ро­шо» – ска­зал игу­мен и на­чал рас­спра­ши­вать его о зва­нии, ме­сто­жи­тель­стве, от­пу­щен ли об­ще­ством и име­ет ли о том бу­ма­гу. По­лу­чив удо­вле­тво­ри­тель­ные на всё от­ве­ты, осве­до­мил­ся, чем за­ни­мал­ся в ми­ре, и к ка­кой ра­бо­те и по­слу­ша­нию бо­лее спо­со­бен.

Крю­ков со­об­щил, что в ми­ру имел свою фаб­ри­ку, вы­де­лы­вал из­раз­цы и леп­ные пе­чи, кро­ме то­го, имел го­сти­ни­цу и по­сто­я­лые дво­ры.

– «Всё это нам не нуж­но – ска­зал ста­рик Фила­рет – а вот су­ме­ешь ли ты печ­ку скласть? Это нам нуж­но».

Хо­тя ра­бо­та эта и не бы­ла Крю­ко­ву хо­ро­шо из­вест­на, но он ви­дел её про­из­вод­ство, и не же­лая от­ка­зы­вать­ся от тру­да, ска­зал, что не ру­ча­ет­ся за хо­ро­шее устро­е­ние но­вой печ­ки, но ста­рую по­чи­нить мо­жет. «Ес­ли по­чи­нить мо­жешь, то Ма­терь Бо­жия по­мо­жет те­бе и но­вую скласть» – ска­зал на­бож­ный Фила­рет, и взяв к се­бе его уволь­ни­тель­ную бу­ма­гу опре­де­лил его сна­ча­ла в го­сти­ни­цу мо­на­стыр­скую по­мо­гать го­стин­ни­ку. Бы­ло это 26 ав­гу­ста 1833 го­да. В та­ком по­слу­ша­нии про­был он пол­то­ра го­да. За­тем пе­ре­ве­ли его в мо­на­стырь и да­ли осо­бую ке­лию. В то вре­мя хо­ро­шие на­ня­тые печ­ни­ки пе­ре­кла­ды­ва­ли пе­чи в зим­ней церк­ви Глин­ской пу­сты­ни. Иоан­ну Крю­ко­ву бла­го­сло­вен­но бы­ло при­слу­жи­вать им в ра­бо­те и вме­сте с тем при­смат­ри­вать­ся к ней. Он на­учил­ся печ­но­му ре­ме­с­лу, вы­смот­рел, как де­ла­ют­ся печ­ные обо­ро­ты, но ре­шил сна­ча­ла ис­поль­зо­вать своё уме­ние на сво­ей ке­лье, ко­то­рая бы­ла угар­на и ча­сто ды­ми­ла. Опыт ока­зал­ся уда­чен, и по­том он стал класть пе­чи в ке­ли­ях бра­тии. Ему да­ны бы­ли в по­мощь по­слуш­ни­ки мо­ло­дые, ко­то­рые ча­сто ме­ня­лись, и при­чи­ня­ли ему мно­го хло­пот и скор­бей, ибо за неис­прав­ность их при­хо­ди­лось пред мо­на­стыр­ским на­чаль­ством от­ве­чать ему од­но­му. По слу­чаю пе­ре­строй­ки мо­на­стыр­ско­го по­дво­рья в го­ро­де Глу­хо­ве, как печ­но­го ма­сте­ра по­слал его игу­мен ту­да на це­лый ме­сяц, и па­мят­но бы­ло ему это вре­мя, по при­чине тос­ки и ску­ки, ко­и­ми ис­ку­шал­ся он вне врат мо­на­сты­ря, сре­ди мир­ской су­е­ты.

С са­мо­го по­ступ­ле­ния в мо­на­стырь от­ли­чал­ся он осо­бым про­сто­сер­де­чи­ем, про­сто­тою в об­хож­де­нии и ис­крен­но­стью в сло­вах, был он усер­ден и неуто­мим в мо­лит­ве. В ке­лии сво­ей всё сво­бод­ное от ра­бо­ты вре­мя дня и зна­чи­тель­ную часть но­чи по­свя­щал мо­лит­вам, со­про­вож­дая их мно­го­чис­лен­ны­ми зем­ны­ми по­кло­на­ми.

Вско­ре по при­ез­де с по­слу­ша­ния из Глу­хо­ва, Иоанн уви­дел боль­шое сте­че­ние на­ро­да у свя­тых во­рот оби­те­ли, при­вле­чён­но­го ту­да од­ним боль­ным, одер­жи­мым ду­хом нечи­стым, ко­то­рый в страш­ных кон­вуль­си­ях, с пе­ной у рта из­ры­гал бо­го­хуль­ства и ни­как не хо­тел ид­ти в цер­ковь, ку­да си­лою влек­ли его пять че­ло­век прис­ных. Со­сто­я­ние боль­но­го тро­ну­ло Иоан­на, он по­до­шёл к нему без­бо­яз­нен­но, взял за ру­ку, на­чал уго­ва­ри­вать успо­ко­ить­ся, что по­дей­ство­ва­ло на боль­но­го, ко­то­рый при­сми­рел. Иоанн по­про­сил со­про­вож­дав­ших боль­но­го срод­ни­ков све­сти боль­но­го в его ке­лию и оста­вить там по­ле­жать, а са­мим со­ве­то­вал ид­ти в цер­ковь на бде­ние. Срод­ни­ки не ре­ша­лись оста­вить бес­по­кой­но­го боль­но­го, но Иоанн обе­щал при­смот­реть за ним во вре­мя его от­сут­ствия. Та­ким об­ра­зом, боль­но­го по­ве­ли к его ке­лье, до­ро­га к ко­то­рой про­хо­ди­ла ми­мо ке­лии ду­хов­ни­ка брат­ско­го, слу­чив­ша­го­ся в тот мо­мент на по­ро­ге сво­ей ке­льи.

– «Ку­да ве­дёшь ты боль­но­го, нерав­но что слу­чит­ся, ведь он не в сво­ём уме?» – спро­сил ду­хов­ник.

Взяв у него бла­го­сло­ве­ние, Иоанн ска­зал с про­сто­тою, ему свой­ствен­ную: «Авось Гос­подь по­мо­жет, ни­че­го недоб­ро­го не слу­чит­ся», и по­вёл боль­но­го к сво­ей ке­лии, ко­то­рая бы­ла при огра­де мо­на­стыр­ской, в башне, име­ла все­го од­но ок­но и тес­но­тою сво­ею бо­лее по­хо­ди­ла на тю­рем­ное за­клю­че­ние. Боль­ной из предо­сто­рож­но­сти был ско­ван по ру­кам и но­гам, око­вы эти немед­лен­но снял с него Иоанн, несмот­ря на все предо­сте­ре­же­ния сво­их спут­ни­ков, ко­то­рых всех ото­слал в цер­ковь, а сам остал­ся в ке­лье, за­тво­рив­шись в ней вме­сте с осла­бев­шим, бес­чув­ствен­но ле­жав­шим на по­лу боль­ным, и на­чал со сле­за­ми и зем­ны­ми по­кло­на­ми мо­лить Бо­га о его ис­це­ле­нии. До по­лу­но­чи про­дол­жал он свою мо­лит­ву, во всё вре­мя боль­ной не де­лал ни дви­же­ния и по­хож был на уми­ра­ю­ще­го. Окон­чив мо­лит­ву, Иоанн при­лёг на по­лу под­ле боль­но­го и по­ло­жил свою ру­ку ему на серд­це, ко­то­рое страш­но би­лось и тре­пе­та­ло. Боль­ной как бы за­снул, за­был­ся дре­мо­тою и Иоанн, и так вре­мя про­шло до утра. На утро боль­ной встал со­вер­шен­но здо­ро­вым, осмыс­лен­но от­ве­чал на все во­про­сы, сам по­же­лал от­пра­вить­ся в цер­ковь, где бес­пре­пят­ствен­но вы­сто­ял ли­тур­гию, и от­пра­вил­ся за­тем из мо­на­сты­ря со­вер­шен­но ис­це­лив­шим­ся от сво­е­го неду­га. Иоанн не пре­воз­нёс­ся этим во вред се­бе, он про­сто, чи­сто по-дет­ски от­нёс­ся к это­му со­бы­тию, как к обык­но­вен­но­му, не вы­хо­дя­ще­му за пре­де­лы дру­гих со­бы­тий его жиз­ни, все­це­ло пре­дан­ной и по­свя­щён­ной Гос­по­ду, хра­нив­ше­му его от ис­ку­ше­ний гор­до­стью.

Он по-преж­не­му про­хо­дил неко­то­рое вре­мя по­слу­ша­ние печ­ни­ка, по-преж­не­му ис­пы­ты­вал нема­ло скор­бей от по­мощ­ни­ков сво­их – мо­ло­дых по­слуш­ни­ков. Тру­ды его це­нил игу­мен Фила­рет, он воз­вёл Иоан­на в первую сте­пень мо­на­ше­ства – ря­со­фор, и от­но­сил­ся к нему с бла­го­во­ле­ни­ем, как к доб­ро­му тру­же­ни­ку. Тем не ме­нее, на­ре­ка­ния бра­тии за неудач­но сло­жен­ные пе­чи убе­ди­ли его же­лать пе­ре­ме­ны по­слу­ша­ния.

Од­на­жды ве­че­ром, в раз­ду­мье шёл он к се­бе в ке­лию, об­суж­дая мыс­лен­но, как до­стиг­нуть же­ла­е­мой пе­ре­ме­ны. Про­хо­дя ми­мо боль­шо­го де­ре­ва, сто­яв­ше­го на его пу­ти в огра­де мо­на­стыр­ской, имев­ше­го очень раз­ве­си­стые вет­ви, ему вне­зап­но яви­лась мысль юрод­ство­вать Хри­ста ра­ди и по­двиг юрод­ства на­чать с то­го, чтобы взо­брать­ся на вет­ви это­го де­ре­ва и там по­се­лить­ся на­по­до­бие птиц, пре­бы­вая там в непре­стан­ной мо­лит­ве. Он на­чал об­ду­мы­вать, ка­ким об­ра­зом на­чать этот нелёг­кий, мно­госкорб­ный по­двиг, и зай­дя в ке­лию и на­чал со сле­за­ми мо­лить­ся Гос­по­ду, взы­вая: «Упра­ви, Гос­по­ди, путь мой во спа­се­ние, ука­жи мне ис­тин­ный путь спа­се­ния, на­ставь ме­ня тём­но­го, как мне ду­шу спа­сти?». Дол­го мо­лил­ся он и пла­кал, за­тем лёг на кой­ку, за­снул, и снит­ся ему, буд­то ке­лья его яр­ко осве­ще­на лам­па­дою, при­шли к нему двое пре­крас­ных юно­ши в бе­лых одеж­дах, при­под­ня­ли с кой­ки, на­ло­жи­ли свет­лую свя­ще­ни­че­скую ри­зу и ска­за­ли: «Оставь мысль о юрод­стве, это не твой путь», а за­тем ста­ли неви­ди­мы.

Ду­хов­ник то­же при­знал сон Иоан­на зна­ме­на­тель­ным. Узнав, что он негра­мот­ный, бла­го­сло­вил его учить­ся гра­мо­те и дал для это­го свой псал­тырь сла­вян­ской пе­ча­ти. Иоанн, смет­ли­вый и по­нят­ли­вый от при­ро­ды, ско­ро при­об­вык к гра­мо­те, на­чал чи­тать цер­ков­ную и граж­дан­скую пе­чать и да­же ско­ро­пись, а впо­след­ствии на­учил­ся несколь­ко и пи­сать.

По­тру­див­шись 4 го­да в по­слу­ша­нии печ­ной ра­бо­ты, он был на­зна­чен игу­ме­ном в тра­пе­зу брат­скую, ка­ко­во по­слу­ша­ние про­хо­дил пол­то­ра го­да. В это вре­мя по­вто­рил­ся слу­чай ис­це­ле­ния бес­но­ва­то­го по его мо­лит­ве. Боль­ной был из дво­рян­ско­го со­сло­вия. Иоанн взял его к се­бе в ке­лию, дол­го мо­лил­ся о его ис­це­ле­нии и на утро от­пу­стил от се­бя в здра­вом уме, без при­зна­ков пе­ре­жи­то­го неду­га. Де­лал он это един­ствен­но из со­стра­да­ния к боль­но­му, и ко­гда боль­ной стал его бла­го­да­рить, про­сил ука­зать его своё имя, то он от бла­го­дар­но­сти укло­нил­ся, по­со­ве­то­вав Бо­га бла­го­да­рить, а не его.

По­сле тра­пез­но­го по­слу­ша­ния игу­мен на­зна­чил его эко­но­мом и в 1840 го­ду 22-го июня по­стриг его в со­вер­шен­ный сан ино­че­ства – в ман­тию, на­име­но­вав Иоан­ни­ки­ем. В долж­но­сти эко­но­ма про­был он в Глин­ской пу­сты­ни 5 лет, до са­мо­го пе­ре­се­ле­ния сво­е­го в Свя­то­гор­скую пу­стынь, управ­ляя мо­на­стыр­скою эко­но­ми­ею с нема­лой поль­зою для оби­те­ли. 11 лет про­вёл он в Глин­ской пу­сты­ни, пре­успел в ней ду­хов­но, при­об­рёл на­вык к ве­ли­ким по­дви­гам и тру­дам, и как во­ин Хри­стов пе­ре­шёл в Свя­тые Го­ры об­но­вить древ­ние по­дви­ги та­мош­них преж­них по­движ­ни­ков.

В Харь­ков­ской епар­хии, на лес­ном го­ри­стом бе­ре­гу Дон­ца, у по­дош­вы чуд­ной ме­ло­вой ска­лы, от­вес­ным ко­ну­сом вы­сту­па­ю­щей из лес­ной ча­щи, и от­ра­жа­ю­щей­ся в зер­каль­ной по­верх­но­сти вод, в од­ной из луч­ших по кра­со­те мест­но­стей Укра­и­ны, су­ще­ство­ва­ла древ­няя, неко­гда зна­ме­ни­тая оби­тель Свя­то­гор­ская, упразд­нён­ная в 1788 го­ду. По­сле упразд­не­ния оби­те­ли на ея ме­сте оста­лись – преж­няя ка­мен­ная со­бор­ная цер­ковь Успе­ния, сто­яв­шая у под­но­жия ска­лы, ка­мен­ная цер­ковь Свя­ти­те­ля Ни­ко­лая, сто­яв­шая на са­мой вер­шине ска­лы, вет­хая ка­мен­ная ко­ло­коль­ня с свя­ты­ми во­ро­та­ми и два-три де­ре­вян­ных до­ми­ка, где по­ме­ща­лись свя­щен­ник и при­чёт­ни­ки, от­прав­ля­ю­щие служ­бу в церк­вах преж­не­го мо­на­сты­ря.

1844 го­да, 20-го ап­ре­ля при­бы­ло 12 че­ло­век мо­на­хов Глин­ской пу­сты­ни на но­вое ме­сто по­дви­гов, а 15-го ав­гу­ста то­го же го­да со­вер­ше­но тор­же­ствен­ное об­нов­ле­ние и от­кры­тие мо­на­сты­ря, сно­ва сде­лав­ше­го­ся ме­стом бо­го­мо­лья мно­гих ты­сяч лю­дей.

Пер­во­на­чаль­но брат­ство кое как раз­ме­сти­лось в тес­ных до­ми­ках преж­них цер­ков­но­слу­жи­те­лей, а за­тем на­ча­лась ра­бо­та по воз­ве­де­нию мо­на­стыр­ских зда­ний. Эко­но­мом в Свя­то­гор­ской оби­те­ли был на­зна­чен Иоан­ни­кий, при­об­рет­ший уже неко­то­рую опыт­ность в том по­слу­ша­нии в Глин­ской пу­сты­ни, и поль­зо­вав­ший­ся пол­ным до­ве­ри­ем на­сто­я­те­ля, от­ца Ар­се­ния. Ему, по свой­ству по­слу­ша­ния его, при­шлось бо­лее иных по­не­сти тру­дов и ис­пы­тать скор­бей при этих ра­бо­тах: кро­ме над­зо­ра за под­ряд­чи­ка­ми и на­ня­ты­ми ра­бо­чи­ми, за доб­ро­ка­че­ствен­но­стью стро­и­тель­ных ма­те­ри­а­лов, на нём ле­жа­ла нелёг­кая обя­зан­ность со­гла­со­ва­ния и с же­ла­ни­ем на­сто­я­те­ля, и с же­ла­ни­ем По­тём­ки­ных, от ко­то­рых и по­сту­пал стро­и­тель­ный ма­те­ри­ал. Упра­ви­тель По­тём­ки­на неред­ко дей­ство­вал при по­строй­ках со­вер­шен­но про­из­воль­но, и при­чи­нял нема­ло скор­бей рев­ност­но­му эко­но­му, ко­то­ро­му бы­ло вме­не­но в обя­зан­ность во всём усту­пать и ма­ло про­ти­во­ре­чить, меж тем, как за недо­стат­ки в по­строй­ках при­хо­ди­лось от­ве­чать ему од­но­му. Осо­бен­но мно­го скор­бей по­нёс эко­ном при по­строй­ке го­сти­ни­цы мо­на­стыр­ской: тес­но­та ме­ста, окру­жён­на­го с од­ной сто­ро­ны го­ра­ми, а с дру­гой – бе­ре­гом Дон­ца, по­ну­ди­ло от­сечь несколь­ко со­сед­ней го­ры, чтобы очи­стить нуж­ную для по­стро­ек пло­щадь, на что эко­ном ре­шил­ся без раз­ре­ше­ния и в от­сут­ствии на­сто­я­те­ля. Это по­слу­жи­ло по­во­дом для гне­ва на него на­сто­я­те­ля, опа­сав­ше­го­ся об­ва­лов го­ры. Впро­чем, вско­ре отец Ар­се­ний убе­дил­ся, что грунт кре­пок и об­ва­лов не слу­ча­лось, так что под осталь­ные по­строй­ки он уже сам при­ка­зал рас­чи­щать и от­се­кать го­ры, так как пло­щад­ка, уступ­лён­ная при­ро­дою для ино­че­ска­го жи­тия бы­ла слиш­ком тес­на.

В долж­но­сти эко­но­ма Иоан­ни­кий мно­го по­тру­дил­ся и спо­соб­ство­вал внеш­не­му бла­го­устро­е­нию мо­на­сты­ря. Усер­дие его бы­ло оце­не­но на­сто­я­те­лем, ко­то­рый ис­хо­да­тай­ство­вал ему ру­ко­по­ло­же­ние во иеро­ди­а­ко­на, ко­то­рое со­вер­ше­но про­свя­щен­ным Ин­но­кен­ти­ем 1849 го­да 15 ав­гу­ста.

Вско­ре Иоан­ни­кий сде­лан был го­стин­ни­ком, оста­ва­ясь при этом и эко­но­мом. В это вре­мя Гос­подь спо­до­бил его по­силь­но по­слу­жить к от­кры­тию и воз­об­нов­ле­нию со­кры­та­го в нед­рах зем­ли свя­ти­ли­ща лет древ­них. В древ­нем Свя­то­гор­ском мо­на­сты­ре су­ще­ство­вал неко­гда на во­сток от мо­на­сты­ря в по­лу-го­ре от­дель­ный пе­щер­ный храм очень древ­не­го про­ис­хож­де­ния, ибо уже в на­ча­ле про­шло­го сто­ле­тия (текст на­пи­сан в XIX ве­ке К.Д.) об­вет­шал, за­сы­пал­ся зем­лёй, ко­то­рая по­рос­ла ле­сом, и со­вер­шен­но скрыл­ся от взо­ров люд­ских. За­пу­сте­ние на­ча­лось ещё во вре­мя су­ще­ство­ва­ния древ­не­го мо­на­сты­ря, упразд­нён­но­го толь­ко к кон­цу про­шло­го сто­ле­тия, и неиз­вест­ны при­чи­ны, по­че­му мо­на­стырь до­пу­стил за­пу­сте­ние свя­ти­ли­ща столь древ­не­го. Под ко­нец су­ще­ство­ва­ния преж­не­го мо­на­сты­ря толь­ко смут­ное пре­да­ние име­лось в нём о су­ще­ство­ва­нии в этом ме­сте пе­щер­но­го хра­ма во имя пре­по­доб­ный Ан­то­ния и Фе­о­до­сия.

Один из по­слуш­ни­ков мо­на­сты­ря по име­ни Ми­ха­ил, пас ста­до мо­на­стыр­ско­го ско­та на ме­сте пе­щер­но­го хра­ма, неча­ян­но от­крыл от­вер­стие в зем­ле, слу­жив­шим вхо­дом ту­да, о чём со­об­щил мо­на­хам преж­не­го мо­на­сты­ря, но за­кры­тие мо­на­сты­ря по­ме­ша­ло от­кры­тию хра­ма, а от­вер­стие опять за­сы­па­лось и по­кры­лось зем­лёй. Про­мыс­лом Бо­жи­им, этот са­мый Ми­ха­ил, уже сто­лет­ний ста­рец, по за­кры­тии мо­на­сты­ря про­жи­вав­ший в вот­чине По­тём­ки­ных, до­жил до воз­об­нов­ле­ния мо­на­сты­ря в Свя­тых Го­рах, по­сту­пил в чис­ло его бра­тии и при по­стри­же­нии на­ре­чён со­от­вет­ствен­ным его воз­рас­ту биб­лей­ским име­нем Му­са­фа­и­ла. Он по­ве­дал на­сто­я­те­лю и бра­тии о су­ще­ство­ва­нии пе­щер­но­го хра­ма пре­по­доб­ных пе­чер­ских, от­кры­то­го им в мо­ло­до­сти. И ука­зал то са­мое ме­сто, на ко­то­ром ра­нее то­го ду­хов­ник иеро­мо­нах Фе­о­до­сий ви­дел по но­чам свет, как бы вы­хо­дя­щий из недр зем­ли. На­ча­лись рас­коп­ки на ме­сте хра­ма спер­ва од­ним управ­ля­ю­щим По­тём­ки­ных, без уча­стия мо­на­хов, но ока­за­лись без­успеш­ны­ми, ибо Бо­гу угод­но бы­ло, чтобы храм, из­ры­тый ру­ка­ми ино­че­ски­ми, ими же был и от­крыт.

По бла­го­сло­ве­нию на­сто­я­те­ля, эко­ном Иоан­ни­кий, со­брав к се­бе спо­соб­ную к тру­ду бра­тию, по­сле усерд­ной мо­лит­вы к Бо­гу, на­чал рас­ка­пы­вать по­лу-го­ру в ука­зан­ном ме­сте. Ве­ли­ка бы­ла ра­дость Свя­то­гор­ской бра­тии, но­во­от­кры­тый храм спе­ши­ли от­де­лать и вновь освя­тить, при­чём эко­ном упро­сил от­ца Ар­се­ния рас­ши­рить его при­тво­ра­ми на­пра­во и нале­во.

Для но­во­от­кры­то­го хра­ма Иоан­ни­кий соб­ствен­но­руч­но вы­ру­бил из цель­но­го ди­ко­го кам­ня пре­стол, в нём по­став­лен был же­лез­ный бла­го­укра­шен­ный ико­но­стас, ошту­ка­ту­ре­ны и окра­ше­ны сте­ны, и храм освя­щен во имя пре­по­доб­ных Ан­то­ния и Фе­о­до­сия Пе­чер­ских име­ни ко­то­рых, по пре­да­нию и преж­де был по­свя­щён.

Кро­ме это­го хра­ма под при­смот­ром Иоан­ни­кия про­из­во­ди­лась внут­рен­няя от­дел­ка кор­пу­сов, вновь вы­стро­ен­ных – го­сти­нич­но­го и двух брат­ских. При долж­но­сти, при­том го­стин­ни­ка, от уве­ли­чив­ша­го­ся сте­че­ния на­ро­да и по­се­ти­те­лей сде­лав­шей­ся до­воль­но мно­го­за­бот­ли­вою, он имел мно­го тру­дов и ма­ло вре­ме­ни для по­коя: нуж­но бы­ло всех удо­вле­тво­рить пи­щею и по воз­мож­но­сти успо­ко­ить, ибо с са­мо­го от­кры­тия мо­на­сты­ря и до­се­ле счи­та­ет­ся в Свя­тых Го­рах свя­щен­ною и непре­лож­ною обя­зан­но­стью стран­но­при­им­ства хри­сти­ан­ско­го.

Не из­бе­жал рев­ност­ный инок и ис­ку­ше­ний вра­га спа­се­ния че­ло­ве­че­ска­го, по­ку­шав­ше­го­ся уло­вить его в се­ти сво­им вне­зап­ным и непред­ви­ден­ным на­па­де­ни­ем. Есть пре­да­ние, что од­на из по­се­ти­тель­ниц оби­те­ли, по свой­ству де­мон­ско­му, уяз­ви­лась нечи­стою стра­стью на про­сто­сер­деч­но­го Иоан­ни­кия, и поль­зу­ясь его про­сто­тою, за­зва­ла к се­бе в но­мер, за­пер­ла две­ри и на­ча­ла при­вле­кать ко гре­ху, как неко­гда же­на Пен­те­ф­рия це­ло­муд­рен­но­го Иоси­фа. Ви­дя се­бя в по­доб­ном неча­ян­ном ис­ку­ше­нии, лю­би­тель чи­сто­ты, чтобы из­бе­жать па­де­ния, ри­нул­ся в ок­но и вы­ско­чил из него не без опас­но­сти для сво­ей жиз­ни, ибо бы­ло до­воль­но вы­со­ко от зем­ли. С тех пор на­чал он про­сить на­сто­я­те­ля снять с него по­слу­ша­ние го­стин­ни­ка, что и бы­ло ис­пол­не­но.

Во вни­ма­ние к его тру­дам на поль­зу оби­те­ли на­сто­я­тель хо­да­тай­ство­вал о по­свя­ще­нии его в сан иеро­мо­на­ха, в ко­то­рый он был ру­ко­по­ло­жен в 1849 год 26 ав­гу­ста прео­свя­щен­ным Фила­ре­том, епи­ско­пом Харь­ков­ским. На­ко­нец с него бы­ло сня­то и мно­го­труд­ное по­слу­ша­ние эко­ном­ское, он опре­де­лён был ду­хов­ни­ком для при­хо­дя­щих бо­го­моль­цев и за­мет­но на­чал при­ле­жать уеди­не­нию ке­лей­но­му. Ду­ша его уже со­зре­ла, тре­бо­ва­ла уеди­не­ния и без­мол­вия, и вся­ка мол­ва че­ло­ве­че­ская бы­ла ему тя­гост­на. Свя­то­гор­ская ме­ло­вая ска­ла от­вес­ным утё­сом воз­вы­ша­ю­ща­я­ся из поч­вы Свя­тых гор, вся из­ры­та пе­щер­ны­ми хо­да­ми, иду­щи­ми от ея по­дош­вы до вер­ши­ны, где храм Святи­те­ля Ни­ко­лая, при­вле­ка­ла лю­би­те­лей без­мол­вия сво­им воз­вы­шен­ным, ти­хим уеди­не­ни­ем. «Ес­ли здесь не уметь, то где же мо­лить­ся? Так здесь близ­ко к небу, так да­ле­ко от зем­ли!» – го­во­рил о этой чуд­ной ска­ле прео­свя­щен­ный Фила­рет, ка­ко­вое удоб­ство ея вполне по­сти­гал иеро­мо­нах Иоан­ни­кий.

В то вре­мя ска­ла и ея пе­щер­ные хо­ды бы­ли в за­пу­сте­нии, пе­щер­ные ко­ри­до­ры во мно­гих ме­стах за­ва­ли­лись, бы­ла лишь уз­кая сте­зя, весь­ма стес­няв­шая про­ни­кав­ший в неё на­род. Это не укры­лось от Иоан­ни­кия, он ис­про­сил бла­го­сло­ве­ние на­сто­я­те­ля от­ца Ар­се­ния их очи­стить, и где нуж­но рас­ши­рить для боль­ше­го удоб­ства по­се­ти­те­лей. При­няв­шись за ра­бо­ту с неко­то­ры­ми из бра­тии, не за­мед­лил он при­ве­сти пе­ще­ры эти в луч­ший по­ря­док: в верх­ней ча­сти со­хра­ни­лось несколь­ко тес­ных, ис­се­чен­ных в ме­лу ке­лий, со­еди­нён­ных с об­щим пе­щер­ным хо­дом, на­по­до­бие за­тво­ров пе­щер ки­ев­ских. В ке­лии эти ма­лыя от­вер­стия в ска­ле про­пус­ка­ют свет днев­ной, а ме­ло­вой грунт стен де­ла­ет их опрят­ны­ми и су­хи­ми. Ра­бо­тая в пе­ще­рах при их очи­ще­нии, Иоан­ни­кий осо­бен­но по­лю­бил од­ну из этих ке­лий, где неред­ко от­ды­хал. В ней вспом­ни­лась ему за­вет­ная меч­та его дет­ства, сло­ва сверст­ни­ка о его де­де-за­твор­ни­ке, ко­то­ро­му он так за­ви­до­вал и под­ра­жать же­лал. И он неволь­но по­ду­мал, что ныне, под ста­рость, хо­ро­шо и ду­ше­спа­си­тель­но бы­ло бы эту меч­ту осу­ще­ствить та­ким де­лом. Мест­ность ке­лии пред­став­ля­ла ему все удоб­ства к за­тво­ру в том ме­сте, и ра­дост­но за­би­лось его серд­це при мыс­ли, что ему, мо­жет быть, суж­де­но бу­дет в ней под­ви­зать­ся. Он ис­про­сил поз­во­ле­ния на­сто­я­те­ля сде­лать в этой ке­лии де­ре­вян­ный про­сте­нок и две­ри, и об­ло­жить ея сте­ны дос­ка­ми, и за­тем на­чал про­сить­ся в за­твор.

Отец Ар­се­ний, сам весь­ма опыт­ный в ду­хов­ной жиз­ни и мно­го ви­дев­ший на сво­ём ве­ку ве­ли­ких по­движ­ни­ков бла­го­че­стия в Рос­сии и на Афоне, не уди­вил­ся прось­бе Иоан­ни­кия, но от­нёс­ся к ней очень осто­рож­но. Не от­ка­зы­вая ему в ней на­от­рез, он на­чал его ис­пы­ты­вать, не от вы­со­ко­умия ли у него про­яви­лось же­ла­ние за­тво­ра и не бли­зок ли он к опас­но­сти по­пасть в ду­хов­ную пре­лесть. Про­сто­ре­чие Иоан­ни­кия бы­ло ему из­вест­но, что не об­ла­дал он осо­бою на­чи­тан­но­стью книг свя­то-оте­че­ских, мо­гу­щих предо­сте­речь его от па­де­ния в неви­ди­мой бра­ни с по­мыс­ла­ми и ду­ха­ми тьмы, по­че­му же­ла­ние его под­ви­зать­ся в за­тво­ре, хо­тя и по­нра­ви­лось ему, но и вну­ши­ло се­рьёз­ные опа­се­ния, чтобы не окон­чи­лось оно дур­ным ис­хо­дом, как это бы­ва­ло с ины­ми за­твор­ни­ка­ми лет древ­них.

Ува­жа­е­мый ста­рец оби­те­ли, ду­хов­ник иеро­мо­нах Фе­о­до­сий недав­но пе­ред тем скон­чал­ся, и на­сто­я­те­лю не с кем бы­ло по­со­ве­то­вать­ся в этом де­ле.

Стар­шая бра­тия оби­те­ли, ко­то­рой он со­об­щил же­ла­ние Иоан­ни­кия, от­нес­лись к это­му с ви­ди­мым предубеж­де­ни­ем, пря­мо от­ри­цая это же­ла­ние и на­зы­вая его неумест­ным и опас­ным, в ви­ду край­ней про­сто­ты Иоан­ни­кия. Но отец Ар­се­ний не же­лал от­ка­зать, не ис­пы­тая преж­де си­лы во­ли и спо­соб­но­сти к воз­вы­шен­ным по­дви­гам про­ся­ще­го­ся в за­твор.

Он на­чал ис­пы­та­ние очень муд­ро: опа­са­ясь вы­со­ко­умия в Иоан­ни­кии, преж­де на­чал ис­пы­ты­вать его с этой сто­ро­ны – при­ка­зал ему сво­и­ми ру­ка­ми очи­стить нечи­стые ме­ста в мо­на­сты­ре, чтобы ис­пы­тать, не та­ит­ся ли в нём гор­ды­ня. Иеро­мо­на­ху са­ном есте­ствен­но бы­ло возг­ну­шать­ся по­доб­ным по­слу­ша­ни­ем, но Иоан­ни­кий бес­пре­ко­слов­но ис­пол­нил по­ве­ле­ние, ни­ма­ло не по­гну­шав­шись нечи­сто­та­ми. За­тем отец Ар­се­ний ис­пы­тал его на­прас­ны­ми вы­го­во­ра­ми и взыс­ка­ни­я­ми с него – ста­вил на по­кло­ны пред всею бра­ти­ею в тра­пе­зе, ве­лел отобрать у него луч­шую одеж­ду и снаб­дить из­но­шен­ною, в за­пла­тах. То есть вся­че­ски ста­рал­ся вы­звать в нём дух неудо­воль­ствия или ро­по­та, но твёрд и непо­ко­ле­бим остал­ся ис­пы­ту­е­мый, мол­ча и со сми­ре­ни­ем вы­слу­ши­вал вы­го­во­ры от на­сто­я­те­ля, с по­кор­но­стью под­чи­нял­ся взыс­ка­ни­ям, с усер­ди­ем тво­рил по­кло­ны, до­воль­ство­вал­ся из­но­шен­ною одеж­дою, и толь­ко усерд­но мо­лил­ся Бо­гу укре­пить его в по­дви­ге и спо­до­бить под­ви­зать­ся в за­тво­ре, че­го бо­лее и бо­лее жаж­да­ла его ду­ша.

Отец Ар­се­ний, ви­дя его твёр­дость ду­шев­ную в ис­пы­та­ни­ях и неот­ступ­ныя прось­бы о за­тво­ре, при­ка­зал ему спер­ва за­тво­рить­ся в жи­лой кел­лии, за­тво­рить в ней став­ня­ми ок­на и та­ким об­ра­зом ис­пы­тать се­бя, воз­мо­жет ли он вы­не­сти за­твор в ме­ло­вой ска­ле.

Тру­ден по­ка­зал­ся Иоан­ни­кию за­твор в жи­лой ке­лии: по но­чам чув­ство­вал он необыч­ный ужас, ме­шав­ший ему мо­лить­ся, ка­кая-то осо­бая, непре­одо­ли­мая си­ла влек­ла его в ме­ло­вую ска­лу, ку­да стре­мил­ся он всею ду­шою, так что не утер­пел – тай­но от на­сто­я­те­ля оста­вил за­твор свой в ке­лии и пе­ре­шёл в ме­ло­вую ке­лию в ска­ле, где опять за­тво­рил­ся для ис­пы­та­ний. Здесь, сверх ча­я­ния, не чув­ство­вал он ни­ка­ко­го стра­ха, ни уны­ния, на­про­тив, ощу­щал необы­чай­ную ра­дость, и та­ким об­ра­зом че­ты­ре дня и но­чи про­вёл он в за­тво­ре без вся­ко­го сму­ще­ния.

На­сто­я­тель, од­на­ко, без поз­во­ле­ния ар­хи­епи­ско­па всё не ре­шал­ся окон­ча­тель­но раз­ре­шить ему за­твор, тем бо­лее, что бра­тия бы­ла этим недо­воль­на, и неко­то­рые от­кры­то роп­та­ли, что доз­во­ля­ют Иоан­ни­кию та­кой необыч­ный и труд­ный об­раз по­движ­ни­че­ства. По­ехав в Харь­ков, отец Ар­се­ний за­пер Иоан­ни­кия в его ме­ло­вой ке­лии и взял с со­бою от неё ключ. Это бы­ло сво­е­го ро­да ис­пы­та­ни­ем для бу­ду­ще­го за­твор­ни­ка, остав­ше­го­ся со скуд­ным за­па­сом хле­ба и во­ды в пол­ном за­клю­че­нии.

Прео­свя­щен­ный Фила­рет (сам лю­би­тель и рев­ни­тель ино­че­ства) при­нял осо­бое уча­стие в Иоан­ни­кие, и со­ве­то­вал от­цу Ар­се­нию не пре­пят­ство­вать ему в по­дви­гах за­тво­ра, ра­ди спа­се­ния ду­ши не взи­рать на ро­пот бра­тии, недо­воль­ной необыч­ным сим по­дви­гом их со­бра­та.

Воз­вра­тив­шись из Харь­ко­ва, отец Ар­се­ний по­се­тил за­клю­чен­но­го в ска­ле по­движ­ни­ка, на­шёл его не осла­бев­шим ду­хом. Он сно­ва на­чал пред­став­лять ему всю тя­жесть за­тво­ра в этом ме­сте, сы­рость воз­ду­ха, не пре­кра­ща­ю­щий­ся ни зи­мой ни ле­том хо­лод ме­ло­вой ке­лии, гро­зил дер­жать его в за­тво­ре на зам­ке, не доз­во­лил да­же устро­ить печь в его ке­лии, но на всё со­гла­шал­ся Иоан­ни­кий, лишь бы не раз­лу­чи­ли его с ме­стом по­дви­гов, ко­то­рое воз­лю­би­ла его ду­ша.

Отец Ар­се­ний, на­ко­нец, бла­го­сло­вил по­движ­ни­ка Бо­жия всту­пить окон­ча­тель­но в за­твор в ме­ло­вой ке­лье, за­пер его на за­мок, и лишь ма­лое окон­це в две­ри слу­жи­ло ему для при­ня­тия пи­щи и пи­тья, при­но­си­мых на­зна­чен­ным к нему в услу­же­ние бра­том.

Пред­ставь­те се­бе, чи­та­тель, тес­ную и низ­кую ке­лию, сво­ды ко­то­рой не вы­ше че­ло­ве­че­ско­го ро­ста, ис­се­чён­ную в ме­лу, свет в ко­то­рую про­ни­ка­ет через уз­кую сква­жи­ну, про­бу­рав­лен­ную в на­ру­жу ска­лы на до­воль­но боль­шом рас­сто­я­нии. Ат­мо­сфе­ра ке­лии, рез­ко хо­лод­ная и сы­рая на­по­ми­на­ет со­бою лед­ник, она как бы ко­лет вас и воз­буж­да­ет в те­ле озноб ли­хо­ра­доч­ный. Всё убран­ство ке­лии со­став­лял де­ре­вян­ный от­кры­тый гроб с боль­шим над­мо­гиль­ным де­ре­вян­ным кре­стом у из­го­ло­вья, на ко­то­ром на­пи­сан рас­пя­тый Гос­подь, в гро­бу немно­го со­ло­мы и убо­гое воз­гла­вие, и в та­ком ви­де он слу­жил ло­жем упо­ко­е­ния за­твор­ни­ку. За­тем неболь­шой ана­лой воз­ле икон, де­ре­вян­ный об­ру­бок вме­сто сту­ла, кув­шин для во­ды, гор­нец для пи­щи, на­гор­ный ту­луп, вет­хая ман­тия и неуга­си­мая лам­па­да удо­вле­тво­ря­ли все жиз­нен­ные по­треб­но­сти за­твор­ни­ка, да ещё тя­жё­лые вери­ги и жёст­кая вла­ся­ни­ца, ко­то­рыя но­сил он на сво­ём те­ле, и ко­то­рые са­ми со­став­ля­ли нема­лое ис­пы­та­ние сво­ею тя­же­стью и остро­тою.

Пра­ви­ло мо­лит­вен­ное, по за­по­ве­ди от­ца Ар­се­ния со­вер­шал он сле­ду­ю­щее: в сут­ки по­ла­гал 700 по­кло­нов зем­ных, 100 по­яс­ных, про­из­но­сил мо­литв Иису­со­вых 5000, Бо­го­ро­дич­ных 1000, чи­тал ака­фи­сты. Пер­вый год, впро­чем, по­чти без­вы­ход­но пре­был он в за­тво­ре, вы­хо­дя в пе­щер­ную цер­ковь толь­ко од­на­жды в ме­сяц для при­ча­ще­ния свя­тых тайн, ко­то­рые при­ни­мал в ал­та­ре, ку­да про­хо­дил осо­бым хо­дом, не по­ка­зы­ва­ясь на­ро­ду.

Осо­бо труд­но бы­ло по­на­ча­лу: сы­рость ке­лии и ея по­сто­ян­ный хо­лод, от ко­то­ро­го ма­ло за­щи­щал его ту­луп. Ля­жет для от­ды­ха в свой гроб, укро­ет­ся весь с го­ло­вой ту­лу­пом, и то с тру­дом уле­жать смо­жет от все­про­ни­ка­ю­ще­го до ко­стей хо­ло­да. Сы­рость бы­ла та­кая, что одеж­да дол­го не слу­жи­ла, ви­ди­мо ис­тле­ва­ла и рас­па­да­лась. Ми­ри­а­ды на­се­ко­мых ки­ши­ли в ке­лии, в гро­бу и в одеж­дах по­движ­ни­ка, уязв­ля­ли его те­ло и на­ру­ша­ли его по­кой, ес­ли толь­ко мож­но на­звать по­ко­ем та­кую об­ста­нов­ку. Мно­гие из бра­тии ду­ма­ли, что по­движ­ник не вы­не­сет по­дви­га сво­е­го в ме­ло­вой ке­лии, сам отец Ар­се­ний опа­сал­ся, что с ним слу­чит­ся что-то недоб­рое и по­ну­дит оста­вить его за­твор. Бра­тия да­же от­кры­то глу­ми­лась над за­твор­ни­ком, пред­ска­зы­вая ему, что доб­ром не кон­чит он свою за­тею. Но вре­мя шло, ни­че­го недоб­ро­го с за­твор­ни­ком не слу­ча­лось, на­про­тив, за­мет­но бы­ло ви­ди­мое пре­успе­я­ние в нём ду­хов­ное, и преж­ние на­смеш­ки над ним бра­тии сме­ни­лись неволь­ным ува­же­ни­ем к нему и удив­ле­ни­ем к его по­дви­гу, отец Ар­се­ний и неко­то­рые из стар­шей бра­тии из­бра­ли его сво­им ду­хов­ни­ком.

Про­жив год и шесть ме­ся­цев в неис­ход­ном за­тво­ре, иеро­мо­нах Иоан­ни­кий по­стри­жен был в 1852 го­ду 29 ав­гу­ста, на празд­ник Усек­но­ве­ния Гла­вы Пред­те­чи в ве­ли­кий ан­гель­ский об­раз – схи­му и на­име­но­ван Иоан­ном. По­стри­гал его сам Фила­рет в при­сут­ствии от­ца Ар­се­ния и бо­го­лю­би­вой Та­тья­ны Бо­ри­сов­ны По­тём­ки­ной.

Та­тья­на Бо­ри­сов­на пред ним бла­го­во­ле­ла, за­бо­ти­лась о нём, обе­ре­га­ла сво­им вли­я­ни­ем от неудо­воль­ствия бра­тии, неред­ко сму­щав­шей да­же от­ца Ар­се­ния, так что не будь Та­тья­ны Бо­ри­сов­ны, то мо­жет быть Ар­се­ний да­же по­ну­дил бы за­твор­ни­ка оста­вить за­твор, чтобы успо­ко­ить бра­тию. Нуж­но ска­зать, что бра­тия бы­ла пра­ва в сво­их опа­се­ни­ях и неудо­воль­стви­ях: иные ви­де­ли в нём од­но лишь празд­ное без­дей­ствие и укло­не­ние от тру­дов по­слу­ша­ни­ям мо­на­стыр­ским, ко­то­ры­ми каж­дый из них был за­нят. Дру­гие при­пи­сы­ва­ли ему же­ла­ние пре­взой­ти всех сво­им по­дви­гом и тще­слав­ное ис­ка­ние по­хвал че­ло­ве­че­ских, неко­то­рые опа­са­лись, чтобы по про­сто­те сво­ей за­твор­ник не впал в пре­лесть, и не слу­чи­лось с ним ка­ко­го несча­стия, мо­гу­ще­го от­ра­зить­ся на недав­но воз­ник­шей оби­те­ли.

5 лет про­вёл за­твор­ник в хо­лод­ной ке­лии в неис­ход­ном за­тво­ре, но на­ко­нец не смог да­лее вы­дер­жи­вать ея хо­лод­ной ат­мо­сфе­ры. У него от хо­ло­да сы­ро­сти на­ча­ли де­лать­ся су­до­ро­ги в но­гах, вслед­ствие че­го на­сто­я­тель раз­ре­шил устро­ить у се­бя в ке­лии печь, что он счи­тал ве­ли­чай­шим бла­го­де­я­ни­ем со сто­ро­ны на­сто­я­те­ля. Печь эта, несколь­ко со­гре­ва­ла ме­ло­вую ке­лию, де­лая пре­бы­ва­ние в ней не столь труд­ным и раз­ру­ши­тель­ным для его здо­ро­вья. Да и стро­гость за­тво­ра бы­ла несколь­ко ослаб­ле­на, он еже­не­дель­но, по втор­ни­кам, на­чал вы­хо­дить из ке­лии сво­ей в Пред­те­чен­скую цер­ковь, вы­хо­дил ино­гда на по­рог ал­тар­ных две­рей, чтобы пре­по­дать бла­го­сло­ве­ние жаж­ду­ще­му ви­деть его на­ро­ду.

Со вре­ме­ни по­ступ­ле­ния в за­твор по­движ­ник сам не ли­тур­ги­сал, хо­тя и был об­ла­чён са­ном свя­щен­ства. Есть пре­да­ние, что это ему за­пре­тил сам отец Ар­се­ний, ко­то­ро­му не по­нра­вил­ся невнят­ный го­лос и нераз­бор­чи­вое чте­ние его при свя­ще­но­слу­же­нии.

Имел он так­же обы­чай еже­год­но в сре­ду страст­ной седь­ми­цы остав­лял свою за­твор­ни­че­скую ке­лию, схо­дить со ска­лы и до чет­вер­ти пас­халь­ной седь­ми­цы пре­бы­вать в ке­лии сво­их ке­лей­ни­ков у по­дош­вы ска­лы. Он всё это вре­мя при­сут­ство­вал при служ­бах в мо­на­сты­ре с про­чи­ею бра­ти­ею, бы­вал на тра­пе­зе и за­тем мир­но воз­вра­щал­ся в свою пе­ще­ру на це­лый год.

Ино­гда вы­хо­дил он ноч­ной по­рой на воз­вы­шен­ный гор­ный бал­кон, об­ра­зо­вав­ший­ся в усту­пе Свя­то­гор­ской ска­лы, невда­ле­ке от его ке­лии, чтобы осве­жить­ся ды­ха­ни­ем чи­с­та­го воз­ду­ха. Сю­да ино­гда, ко­гда в оби­те­ли бы­ло ма­ло­люд­но, вы­хо­дил он и днём, при­ни­мал неко­то­рых из бра­тии, при­хо­див­ших к нему для бе­се­ды ду­хов­ной.

Вре­мя своё за­твор­ник про­во­дил в стро­гом ис­пол­не­нии сво­е­го пра­ви­ла мо­лит­вен­но­го, по­ла­гал мно­го­чис­лен­ные по­кло­ны, упраж­нял­ся в мо­лит­вах Иису­со­вых, про­чи­ты­вал по­ло­жен­ные ака­фи­сты, и всё это в су­мра­ке пе­щер­ном, при туск­лом све­те све­чи. Толь­ко од­на­жды, по его соб­ствен­ным сло­вам, ко­гда по­сле мо­лит­вы ноч­ной лёг он от­дох­нуть в свой гроб, по­слы­шал­ся ему шум в пе­щер­ном ко­ри­до­ре, со­пре­дель­ном его ке­лии, и вслед за тем два незна­ком­ца необы­чай­но­го ро­ста взо­шли в его ке­лию, и оста­но­вив­шись, с ве­ли­кою зло­бою смот­ре­ли на него и го­во­ри­ли друг дру­гу: «Съе­дим это­го ста­ри­ка, чтобы не мо­лил­ся он так по­сто­ян­но». За­твор­ник, ожи­дая се­бе смер­ти, сме­жил гла­за и на­чал тво­рить мо­лит­ву Иису­со­ву. Ди­кий хо­хот по­слы­шал­ся в его ке­лии, и при­ви­де­ния за­тем ис­чез­ли.

Со­хра­ня­е­мый ми­ло­стью Бо­жию от на­па­де­ний вра­жих, вза­мен тер­пел по­движ­ник уко­риз­ну от че­ло­ве­ков – ке­лей­ни­ки при­чи­ня­ли ему мно­го непри­ят­но­стей, тя­го­ти­лись им, и по­но­си­ли его в гла­за, они ча­сто пе­ре­ме­ня­лись и не все­гда бы­ли людь­ми бла­го­нрав­ны­ми, так что иные из них бы­ли за­твор­ни­ку тяж­ки. На­ре­ка­ния от стар­шей бра­тии, из ко­их иные глу­ми­лись над его край­ней про­сто­тою и необ­ра­зо­ван­но­стью; дру­гие, под­ме­тив в нём сла­бо­сти невин­ные, пе­ре­тол­ко­вы­ва­ли их в дур­ную сто­ро­ну и ст­ро­го за них осуж­да­ли, на­при­мер, за име­ние са­мо­ва­ра и пи­тие чая, ко­то­рое за­твор­ник из­ред­ка се­бе поз­во­лял, всё это при­чи­ня­ло ему скор­би.

Очень немно­гие ино­ки пи­та­ли глу­бо­кое к нему ува­же­ние и лю­би­ли его как от­ца, по­чи­тая в нём си­лу и кре­пость ду­ха. Но и эти немно­гие, опа­са­ясь на­сме­шек от дру­гих, лишь тай­но и очень неча­сто по­се­ща­ли его ке­лию, ста­ра­ясь не об­на­ру­жить к нему сво­е­го ува­же­ния. За­твор­ник, от­ли­ча­ясь край­ней про­сто­тою и по­чти дет­ским про­сто­сер­де­чи­ем, ма­ло­опы­тен был в кни­гах свя­то­оте­че­ских, не мог и не умел пре­по­да­вать сло­во на­зи­да­ния язы­ком книж­ным, за это его то­же осуж­да­ли стар­шие.

– «На что ты нам сдал­ся, та­кой про­стец, и ка­кая поль­за нам от та­ко­го за­твор­ни­ка, как ты, ко­то­рый и на спа­се­ние ни­ко­го на­ста­вить не су­ме­ет?» – го­во­ри­ли ему не раз.

– «Про­сти­те ме­ня, невеж­ду без­гра­мот­но­го – го­ва­ри­вал обыч­но в от­вет за­твор­ник на по­доб­ные ре­чи – и по­мо­ли­тесь, чтобы мне хоть са­мо­му спа­стись».

Лю­бил он вы­слу­ши­вать от сво­их со­бе­сед­ни­ков из­ре­че­ния свя­то-оте­че­ския, с бла­го­дар­но­стью при­ни­мя дель­ные ука­за­ния млад­ших ле­та­ми, но бо­лее его зна­ко­мых с тво­ре­ни­я­ми свя­тых от­цов. По рас­ска­зу од­но­го из них, за­твор­ни­ку бы­ла про­чи­та­на толь­ко что из­дан­ная книж­ка Иг­на­тия Брян­ча­ни­но­ва «Плач ино­ка», ко­то­рая при­ве­ла его в вос­хи­ще­ние. Как тут всё вер­но ска­за­но – го­во­рил он со сле­за­ми – вот я не мо­гу так вы­ра­зить сло­ва­ми, а тут вот в серд­це всё так чув­ству­ет­ся, как там на­пи­са­но.

В то вре­мя в Свя­то­гор­ской пу­сты­ни был в чис­ле бра­тии один по­слуш­ник из ме­щан го­ро­да Сев­ска Ор­лов­ской гу­бер­нии Фё­дор Ша­ро­нин, по­свя­тив­ший се­бя нелёг­ко­му по­дви­гу юрод­ства Хри­ста ра­ди, ко­то­рое под по­кро­вом ма­ло­умия и при по­мо­щи тру­дов те­лес­ных и бес­пре­ко­слов­но­го по­слу­ша­ния сво­е­му стар­цу, при­ве­ли его к пре­успе­я­нию ду­хов­но­му. В сло­вах и дей­стви­ях Фе­ди, как зва­ли по­слуш­ни­ка в оби­те­ли, та­и­лась глу­бо­кая ду­хов­ная муд­рость и про­зор­ли­вость. Прео­свя­щен­ный Фила­рет, епи­скоп Харь­ков­ский, лю­бил вы­слу­ши­вать рез­кие ре­чи юро­ди­во­го Фе­ди, ко­то­рый об­хо­дил­ся с ним за­про­сто, как с рав­ным се­бе, и все­гда умел ска­зать что-ли­бо на поль­зу ду­ши вла­ды­ки.

Фе­дя со­сто­ял на по­слу­ша­нии в мо­на­стыр­ской куз­ни­це, ко­то­рою за­ве­до­вал ман­тий­ный мо­нах До­ро­фей, ныне игу­мен, про­жи­ва­ю­щий на по­кое в мо­на­стыр­ском ху­то­ре. Фе­дя об­ла­дал боль­шой физи­че­ской си­лой, ра­бо­тал при куз­неч­ном це­хе, ра­бо­тал неле­ност­но и так по­ко­рил­ся сво­е­му стар­цу До­ро­фею, что без его бла­го­сло­ве­ния ре­ши­тель­но ни­че­го не де­лал, да­же пи­щи не при­ни­мал, с его же бла­го­сло­ве­ния ре­шал­ся на са­мые необыч­ные по­ступ­ки, брал, на­при­мер, го­лы­ми ру­ка­ми рас­ка­лён­ное же­ле­зо в куз­ни­це, под­ни­мал необы­чай­ные тя­же­сти, мог по несколь­ку дней про­во­дить без вся­кой пи­щи. Од­на­жды, во вре­мя при­ез­да в оби­тель прео­свя­щен­но­го Фила­ре­та, был он по­зван ко вла­ды­ке, ко­то­рый в это вре­мя ку­шал чай, и по­са­див его под­ле се­бя, на­лил и по­дал ему чаш­ку чая. «Не бу­ду пить, не мо­гу пить» – от­ве­чал Фе­дя. «От­че­го не мо­жешь? – спро­сил вла­ды­ка – я те­бя бла­го­слов­ляю, ку­шай во сла­ву Бо­жию». «Ты-то бла­го­слов­ля­ешь, а вот До­ро­фей не бла­го­сло­вил» – от­ве­чал Фе­дя, и до тех пор не стал пить чай, по­ка не схо­дил за бла­го­сло­ве­ни­ем к от­цу До­ро­фею. Мно­го ди­вил­ся по­слу­ша­нию его прео­свя­щен­ный, ча­сто по­том го­ва­ри­вал, что на­шёл в Свя­тых го­рах но­во­го До­си­фея, без бла­го­сло­ве­ния стар­ца сво­е­го До­ро­фея ни­че­го не де­лав­ше­го. Фе­дя был сми­рён и по­слу­шен, но очень не лю­бил слов «Фе­дя, ты умрёшь», ко­то­рые все­гда в нём вы­зы­ва­ли юрод­ствен­ное буй­ство­ва­ние, и от­ве­чал на их сло­ва в юрод­ствен­ном ви­де: «не умру, а жить бу­ду».

За­твор­ник, мно­го раз слу­шав­ший о бла­го­дат­ном усто­е­нии юро­ди­во­го Фе­ди, од­на­жды на страст­ной седь­ми­це, идя из церк­ви в ке­лию сво­е­го ке­лей­ни­ка, где в это вре­мя пре­бы­вал, встре­тил Фе­дю и за­ду­мал с ним по­шу­тить, ска­зав нелю­би­мые им сло­ва «Фе­дя, ты умрёшь». Юро­ди­вый оста­но­вил­ся, и вме­сто то­го, чтобы по обы­чаю сво­е­му буй­ство­вать, се­рьёз­но взгля­нул на за­твор­ни­ка и ска­зал: «От­че, та­кой ли се­го­дня день, чтобы шу­тить те­бе? Ты иерос­хи­мо­мо­нах и за­твор­ник, а то­го не пом­нишь, что Спа­си­тель за нас греш­ных му­ки страш­ные тер­пел и на кре­сте умер». Ра­зум­ная и об­ли­чи­тель­ная речь юро­ди­во­го так силь­но по­дей­ство­ва­ла на за­твор­ни­ка, что он за­пла­кал и упал в но­ги юро­ди­во­му, про­ся его про­стить нера­зум­ное сло­во. С тех пор за­твор­ник все­гда го­во­рил, что Фе­дя вы­ше его, и пи­тал к нему глу­бо­кое ува­же­ние.

Юро­ди­вый Фе­дя пе­ре­жил его бо­лее чем на год. Пе­ред смер­тию дол­го бо­лел но­га­ми, и око­ло го­да про­ле­жал в боль­ни­це мо­на­стыр­ской, стал бы­ло по­прав­лять­ся и хо­дить. 1868 го­да 30 ян­ва­ря был на пра­ви­ле в боль­нич­ной церк­ви, по­сле ко­то­ро­го необы­чай­но рас­кла­ни­вал­ся и про­щал­ся с бра­ти­ей, а по­том скрыл­ся из боль­ни­цы. Впо­след­ствии был най­ден в двух вер­стах в ле­су под сос­ной бла­го­леп­но ле­жа­щим мёрт­вым. Фе­дя был тай­но под­стри­жен в ман­тию под име­нем Фе­о­фи­ла. Па­мять его чтит­ся бра­ти­ей Свя­то­гор­ской пу­сты­ни.

Из­вест­ный в своё вре­мя по­движ­ник Ки­е­во-Пе­чер­ской лав­ры, иерос­хи­мо­мо­нах Пар­фе­ний пе­ре­дал за­твор­ни­ку по люб­ви к нему брат­ской сло­во со­ве­та и предо­сте­ре­же­ния. Иоанн, с лю­бо­вью и при­зна­тель­но­стью при­няв­ший предо­сте­ре­же­ния и со­вет о Гос­по­де от­ца Пар­фе­ния, воз­го­рел­ся к нему осо­бою лю­бо­вью и по­же­лал лич­но его ви­деть и на­ста­вить­ся от него на путь непре­лест­но­го по­движ­ни­че­ства. Он на­чал про­сить на­сто­я­те­ля поз­во­лить ему ид­ти в Ки­ев, чтобы по­кло­нить­ся та­мош­ним свя­тым и по­ви­дать­ся с от­цом Пар­фе­ни­ем. Это бы­ло в на­ча­ле 1855-го го­да, неза­дол­го пе­ред смер­тью от­ца Пар­фе­ния. Отец Ар­се­ний очень воз­му­тил­ся и оскор­бил­ся прось­бой за­твор­ни­ка. Он на­хо­дил невоз­мож­ным по­сле столь­ких лет за­тво­ра от­пу­стить его в мол­ву че­ло­ве­че­скую, и вся­че­ски уго­ва­ри­вал его не под­да­вать­ся это­му по­мыс­лу и оста­вать­ся в за­тво­ре. «Ты по­сра­мишь се­бя и оби­тель на­шу – с го­ре­чью го­во­рил за­твор­ни­ку на­сто­я­тель. – Ну, по­ду­май сам, что ска­жут о те­бе лю­ди, ко­гда уви­дят те­бя, мно­го­лет­не­го за­твор­ни­ка, вра­ща­ю­ще­го­ся в мно­го­люд­ной ки­ев­ской тол­пе, что ска­жет бра­тия, и без то­го на те­бя роп­щу­щая?». За­твор­ник всё про­дол­жал про­сить­ся в Ки­ев, и это по­слу­жи­ло к охла­жде­нию к нему от­ца Ар­се­ния, ко­то­рый из­брал се­бе дру­го­го ду­хов­ни­ка и сде­лал­ся не столь бла­го­рас­по­ло­жен к за­твор­ни­ку, как преж­де. Но 25 мар­та 1885 го­да Пар­фе­ний скон­чал­ся, и с этим не ста­ло при­чи­ны и на­доб­но­сти ему ту­да пу­те­ше­ство­вать. По сми­ре­нию сво­е­му, со­зна­вая свою край­нюю про­сто­ту и ма­ло­опыт­ность в уче­нии, за­твор­ник, мо­жет быть, слиш­ком увлёк­ся же­ла­ни­ем ви­деть и на­ста­вить­ся от стар­ца Пар­фе­ния, но этим до­ка­зал, что сми­ре­ние его бы­ло нели­це­мер­ное, и чужд он был вся­ко­го со­мни­тель­но­го по­мыс­ла.

По­ка слу­жи­ло за­твор­ни­ку зре­ние, про­чи­ты­вал он неимен­ное своё пра­ви­ло, но от по­сто­ян­но­го по­лу­мра­ка и свеч­но­го осве­ще­ния зре­ние его ис­пор­ти­лось, он не мог чи­тать, с тру­дом раз­лич­ных при­хо­див­ших к нему, на днев­ном же све­те ни­че­го не ви­дел. К нему был на­зна­чен для чте­ния один из ино­ков, сам же за­твор­ник упраж­нял­ся толь­ко в мо­лит­ве Иису­со­вой и по­ла­гал до 1000 зем­ных по­кло­нов в сут­ки. Он очень лю­бил мо­лить­ся с по­кло­на­ми, го­во­ря, что в пе­ре­утруж­дён­ном те­ле ощу­ща­ет­ся дух уми­ле­ния и теп­ло­та сер­деч­ная. «Чи­тать я не ви­жу, то что же мне де­лать, ес­ли не чёт­ки тя­нуть и по­кло­ны тво­рить!» – го­во­рил по­движ­ник ино­ку, за­ме­тив­ше­му, что у него на че­ле и ру­ках боль­шие мо­зо­ли от по­кло­нов. По­слу­ша­ние чте­ца у за­твор­ни­ка дол­гое вре­мя про­хо­дил бла­го­че­сти­вый инок, отец Мар­ти­рий. Ро­дом он из кре­стьян Ека­те­ри­но­слав­ской гу­бер­нии, в ми­ре Мат­фей, быв­ши же­на­тым по­чув­ство­вал осо­бое вле­че­ние к ино­че­ской жиз­ни: по­шёл в Ки­ев по­мо­лить­ся. Мо­лил­ся пред ико­ною Бо­го­ма­те­ри, что ес­ли угод­но ей, чтобы под­ви­зать­ся ему в мо­на­ше­стве, то чтобы осво­бо­ди­ла его от уз су­пру­же­ских. Вер­нув­шись до­мой, узнал он, что су­пру­га его скон­ча­лась, и не мед­ля ушёл в Свя­то­гор­скую пу­стынь, где и по­сту­пил в чис­ло бра­тии.

Од­на­жды, ноч­ною по­рою, чи­тая в ке­лии за­твор­ни­ка, Мар­ти­рий по­лу­чил от него за­ме­ча­ние, что невнят­но про­чи­тал ше­сти­пса­ло­мие. Оскор­бив­шись, Мар­ти­рий упрек­нул стар­ца, что ра­ди него ли­ша­ет­ся он воз­мож­но­сти с про­чи­ей бра­ти­ей бы­вать в хра­ме при служ­бах цер­ков­ных и пор­тит се­бе зре­ние чте­ни­ем у него в по­лу­мра­ке. «Вот ослеп­ну я, как ты, от­че, – го­во­рил он с огор­че­ни­ем, – то­гда я по­смот­рю, кто из бра­тии со­гла­сит­ся хо­дить к те­бе сю­да чи­тать».

Окон­чив чте­ние утре­ни, ча­са в три но­чи, в немир­ном ду­хе на­чал Мар­ти­рий схо­дить по лест­ни­це ска­лы от за­твор­ни­ка, ре­шив­шись бо­лее не хо­дить к нему чи­тать. Лест­ни­ца идёт по гу­стой ча­ще, из нея пред ним ста­ли по­яв­лять­ся ог­нен­ные чу­до­ви­ща, щёл­кав­шие зу­ба­ми и го­то­вые его по­жрать. В ужа­се бро­сил­ся Мар­ти­рий вниз, а чу­до­ви­ща ему кри­ча­ли «Ты наш, по­то­му что огор­чил за­твор­ни­ка!» Вне се­бя при­бе­жал он в свою ке­лию, и ви­дя, что чу­ди­ща устрем­ля­ют­ся в ок­но, за­дёр­нул его за­на­вес­кой и на­чал усерд­но мо­лить­ся, рас­ка­и­ва­ясь в сво­ём ма­ло­душ­ном огор­че­нии за­твор­ни­ка. На утро по­спе­шил он ис­про­сить про­ще­ния стар­ца и с тех пор тер­пе­ли­во сно­сил его же­ла­ния.

Кон­чи­на на­сто­я­те­ля, от­ца ар­хи­манд­ри­та Ар­се­ния 12 ок­тяб­ря 1859 го­да, бы­ла весь­ма чув­стви­тель­на для за­твор­ни­ка. Хо­тя отец Ар­се­ний охла­дил к нему по­сле по­сь­бы от­пу­стить его в Ки­ев, но всё та­ки пи­тал к нему ува­же­ние, за­щи­щал от на­ре­ка­ний бра­тии, и при­ютил в го­сти­ни­це мо­на­стыр­ской его пре­ста­ре­лую сле­пую ста­ру­ху-сест­ру Евдокию Крюкову, остав­шу­ю­ся без средств к су­ще­ство­ва­нию и без при­ю­та. И хо­тя бра­тия роп­та­ла на его за это, но он не взи­рая на ро­пот их успо­ко­ил её при оби­те­ли и во­об­ще за­твор­ник имел мно­го по­во­дов опла­ки­вать его кон­чи­ну. С это­го мо­мен­та за­твор­ник и сам стал го­то­вить­ся к смер­ти. Впро­чем, жизнь его и так бы­ла еже­днев­ным на­по­ми­на­ни­ем смер­ти. За­жи­во по­гре­бён­ный в нед­рах зем­ли, как бы в скле­пе, с нераз­луч­ным то­ва­ри­щем-гро­бом, до­го­рал он как све­ча воз­жён­ная в мо­лит­ве.

Ни­что из жи­тей­ско­го не при­вле­ка­ло стар­ца, ино­гда до­би­ва­лась с ним сви­да­ния его сле­пая ста­ру­ха – сест­ра, но в тя­гость бы­ли ему эти сви­да­ния, тем бо­лее, что воз­буж­да­ли они неудо­воль­ствия на­сто­я­те­ля и бра­тии, так как по стро­го­му уста­ву свя­то­гор­ско­му сви­да­ния ино­ков с жен­щи­на­ми, да­же род­ствен­ни­ка­ми, в сте­нах оби­те­ли бы­ли за­пре­ще­ны. Ко­гда в 1863 го­ду сест­ра его скон­ча­лась, то он с об­лег­че­ни­ем ска­зал, что из­ба­вил­ся от мно­го­го ис­ку­ше­ния.

В ке­лии сво­ей он был непри­хот­лив, не тер­пел ненуж­ных ве­щей. Неред­ко при­хо­див­шие к нему ино­ки пе­ре­ме­ня­ли по­лу­сгнив­шую со­ло­му в его гро­бу, очи­ща­ли в нём пле­сень, устра­и­ва­ли но­вое из­го­ло­вье. Ста­рец ма­ло на это об­ра­щал вни­ма­ния и по-дет­ски поз­во­лял им рас­по­ря­жать­ся в ке­лии, точ­но она ему не при­над­ле­жа­ла. Од­на­жды в его ке­лии был за­ме­чен тя­жё­лый за­пах. Они ре­ши­лись спро­сить о нём стар­ца, он при­знал­ся, что вери­ги его по­ло­ма­лись и на­тёр­ли ему спи­ну за пле­ча­ми. При осмот­ре ока­за­лось, что об­ра­зо­ва­лась глу­бо­кая яз­ва, в ко­то­рой ро­и­лись чер­ви. По на­сто­я­нию ино­ков вери­ги бы­ли сня­ты и сне­се­ны в куз­ни­цу для по­чин­ки, язву омы­ли и при­ло­жи­ли к ней це­ли­тель­ный пла­стырь. Впро­чем, и по­сле это­го ста­рец не пе­ре­стал но­сить свои вери­ги, ко­то­рые по­сле по­чин­ки бы­ли об­ши­ты ко­жею, чтобы не вре­за­лись в его из­мож­дён­ное те­ло.

Весь­ма тя­го­ти­ло и усер­дие к нему на­род­ное, вся­кий втор­ник на ран­ней ли­тур­гии в Пред­те­чен­ской церк­ви со­би­ра­лась тол­па на­ро­да, жаж­дав­шая его ви­деть и по­лу­чить от него бла­го­сло­ве­ние, ра­ди че­го вы­нуж­ден был он по­ка­зы­вать­ся на ал­тар­ных две­рях и бла­го­слов­лять усерд­ству­ю­щих. Неко­то­рые утруж­да­ли его во­про­са­ми, прось­ба­ми в на­став­ле­нии, про­си­ли у него со­ве­тов в де­лах жи­тей­ских, по­ве­ря­ли ему свои скор­би. Как мир­ный ан­гел в одеж­де схим­ни­ка по­яв­лял­ся ста­рец Бо­жий пред взо­ра­ми по­се­ти­те­лей оби­те­ли, крот­ким об­ли­ком за­жи­во ис­сох­ше­го ли­ца и по­туск­нев­ши­ми оча­ми, на­по­ми­ная вре­ме­на дав­но ми­нув­ших лет, век по­движ­ни­ков Ки­е­во-Пе­чер­ских, в глу­бине пе­щер­ной спа­сав­ших­ся и све­тив­ших­ся ми­ру свя­то­стью сво­ею. Под ко­нец жиз­ни всё бо­лее тя­го­тил­ся ста­рец эти­ми вы­хо­да­ми и бе­се­да­ми с людь­ми мир­ски­ми, и на­чал ред­ко по­яв­лять­ся у во­рот ал­тар­ных, где тщет­но жда­ла его тол­па.

Один слу­чай осо­бен­но силь­но на него по­вли­ял: ко­гда вы­шел он бла­го­сло­вить на­род, один при­лич­но оде­тый гос­по­дин, став в сто­роне, вни­ма­тель­но на­блю­дал за ним и усерд­ство­вав­шим к нему на­ро­дом, да­вав­шем день­ги, ко­то­рые за­твор­ник опус­кал на по­став­лен­ное тут же блю­до и ко­то­рые шли в поль­зу оби­те­ли. Ко­гда все уже по­до­шли под бла­го­сло­ве­ние стар­ца, по­до­шёл к нему и на­блю­дав­ший гос­по­дин и гру­бо ска­зал: «Ты цы­ган, а не за­твор­ник!» и на­чал по­но­сить его за то, что бе­рёт с на­ро­да день­ги и об­ма­ны­ва­ет его мни­мой свя­то­стью.

«Я не свя­той, а греш­ник, и пер­вый из греш­ни­ков – сми­рен­но от­ве­чал ста­рец на эти по­но­ше­ния – я сам не бла­го­во­лю то­му, что на­род ко мне усерд­ству­ет и да­ёт мне по­да­я­ние на поль­зу оби­те­ли, но ра­ди по­слу­ша­ния я дол­жен бла­го­слов­лять по­се­ти­те­лей и при­ни­мать их под­но­ше­ния, ко­то­рые мне не нуж­ны, но нуж­ны оби­те­ли на про­корм­ле­ние бра­тии, в том чис­ле и ме­ня, непо­треб­но­го».

Но гос­по­дин не уни­мал­ся сми­рен­ною от­по­ве­дью за­твор­ни­ка и в очень немир­ном ду­хе про­дол­жал его по­ность, так что его по­про­си­ли уда­лить­ся из хра­ма, за­твор­ник же в боль­шом сму­ще­нии вер­нул­ся к се­бе в ке­лию и сей­час же по­тре­бо­вал к се­бе ду­хов­ни­ка сво­е­го, иеро­мо­на­ха Ав­ра­мия, впо­след­ствии иерос­хи­мо­на­ха Ани­ки­ту, ко­то­ро­му ис­по­ве­до­вал по­стиг­шее его сму­ще­ние и про­сил со­ве­та, как ему быть, вы­хо­дить ли к по­се­ти­те­лям, или во­все пре­кра­тить к ним свои вы­хо­ды? «Мо­жет это мне от Бо­га по­слан об­ли­чи­тель для мо­е­го вра­зу­ме­ния?» – го­во­рил ста­рец сво­е­му ду­хов­ни­ку.

Тот как смог, успо­ко­ил за­твор­ни­ка, го­во­ря, что так как он де­лал вы­хо­ды к по­се­ти­те­лям и при­ни­мал их при­но­ше­ния по по­слу­ша­нию, то нече­го ему сму­щать­ся нера­зум­ны­ми на­ре­ка­ни­я­ми мир­ско­го че­ло­ве­ка, не зна­ю­ще­го их мо­на­стыр­ско­го чи­но­по­ло­же­ния и об­ста­нов­ки, но не со­ве­то­вал ему во­все пре­кра­щать свои вы­хо­ды к по­се­ти­те­лям. Но всё-та­ки за­твор­ник го­раз­до ре­же по­сле это­го слу­чая и с ви­ди­мой неохо­той вы­хо­дил к по­се­ти­те­лям и как бы бо­ял­ся при­ка­сать­ся ру­ка­ми сво­и­ми к их под­но­ше­ни­ям, ука­зы­вая са­мим класть их на блю­до. Бы­ли слу­чаи, ко­гда иные уси­лен­ны­ми прось­ба­ми ис­пра­ши­ва­ли се­бе сви­да­ние с ним. Один из по­клон­ни­ков, одер­жи­мый неду­гом ду­шев­ным, гро­зил ли­шить се­бя жиз­ни у по­дош­вы ска­лы, ес­ли его не до­пу­стить ви­деть­ся и бе­се­до­вать с за­твор­ни­ком. Он был до­пу­щен к нему, и дол­го дли­лась их бе­се­да, по её окон­ча­нию по­клон­ник в мир­ном, ра­дост­ном рас­по­ло­же­нии ду­ха вы­шел от за­твор­ни­ка, го­во­ря, что тот снял с него тя­жё­лую мно­го­лет­нюю но­шу, угне­тав­шую всё его су­ще­ство.

Ста­рец Бо­жий под ко­нец сво­ей жиз­ни про­яв­лял как бы на­прав­ле­ние юрод­ствен­ное. Так од­на­жды Та­тья­на Бо­ри­сов­на По­тём­ки­на, по­же­ла­ла по­ка­зать его сво­е­му бра­ту – кня­зю Ни­ко­лаю Бо­ри­со­ви­чу Го­ли­цы­ну, убеж­де­ния ко­то­ро­го бы­ли не в поль­зу мо­на­ше­ства. Он со­мне­вал­ся в ис­тине рас­ска­зов сест­ры о стро­гом за­тво­ре Иоан­на. Та­тья­на Бо­ри­сов­на убе­ди­ла бра­та лич­но по­смот­реть на Иоан­на и на за­твор, и са­ма вы­зва­лась про­во­дить бра­та ту­да. При­шед в ме­ло­вую ке­лию стар­ца, Та­тья­на Бо­ри­сов­на про­си­ла пре­по­дать им бла­го­сло­ве­ние и на­зи­да­ние ду­хов­ное. Ста­рец бла­го­сло­вил при­шед­ших, но вме­сто на­зи­да­ния, на­чал уси­лен­но про­сить Та­тья­ну Бо­ри­сов­ну, чтобы она по­за­бо­ти­лась снять с него порт­рет, го­во­ря, что он очень ну­жен. Ра­зу­ме­ет­ся, при­шед­шие за­по­до­зри­ли в нём тще­слав­ное по­буж­де­ние и с пол­ным разо­ча­ро­ва­ни­ем в его свя­то­сти оста­ви­ли его ке­лию. Прось­ба о сня­тии порт­ре­та с него неод­но­крат­но по­вто­рял за­твор­ник, так что, на­ко­нец, был снят с него порт­рет мас­ля­ны­ми крас­ка­ми од­ним из свя­то­гор­ских ино­ков, ис­кус­ным в жи­во­пи­си. Порт­рет изо­бра­жа­ет за­твор­ни­ка в пол­ный рост, в ман­тии и схи­ме, с рас­кры­тою кни­гою в ру­ках в ко­то­рой на­чер­та­но его на­став­ле­ние о мо­лит­ве Иису­со­вой. К со­жа­ле­нию, он вы­шел неудач­но и ма­ло схож, че­му при­чи­ною был от­ча­сти сам за­твор­ник, ука­за­ни­я­ми сво­и­ми ме­шав­ший жи­во­пис­цу уло­вить сход­ство, что и без то­го, в по­лу­мра­ке ке­лии бы­ло до­воль­но труд­но.

По­доб­но то­му, как по­вли­ял за­твор­ник на Та­тья­ну Бо­ри­сов­ну и ее бра­та, по­вли­ял и на дру­го­го по­се­ти­те­ля оби­те­ли и ея бла­го­де­те­ля – лу­ган­ско­го куп­ца Са­ве­лия Ми­хай­ло­ви­ча Хрип­ко. По­же­лав по­се­тить ке­лию за­твор­ни­ка, Са­ве­лий Ми­хай­ло­вич, че­ло­век ред­ко­го хри­сти­ан­ско­го бла­го­че­стия, ве­ли­кий рев­ни­тель ино­че­ства, ко­то­рый рас­то­чал обиль­ные по­да­я­ния, ду­мал встре­тить в свя­то­гор­ском по­движ­ни­ке ве­ли­ко­го свя­то­го, и шёл к нему с бла­го­во­ле­ни­ем, как к свя­то­му. За­твор­ник по бла­го­сло­ве­нию на­сто­я­те­ля при­нял его в сво­ей ке­лии, бла­го­сло­вил, и на­чал про­сить о вспо­мо­ще­ство­ва­нии сво­им неиму­щим род­ствен­ни­кам по пло­ти. «Ты умер в ми­ру, от­че, ты мерт­вец в ми­ре, ка­кие у те­бя род­ные!» – об­ли­чи­тель­но от­ве­тил на эту прось­бу Са­ве­лий Ми­хай­ло­вич, и не без огор­че­ния оста­вил его ке­лию, вы­ра­жая своё разо­ча­ро­ва­ние, что ду­мал встре­тить свя­то­го, а встре­тил в нём обык­но­вен­но­го че­ло­ве­ка, с немо­ща­ми и сла­бо­стя­ми, свой­ствен­ным всем лю­дям. По­чти все­гда по­сту­пал за­твор­ник с людь­ми, ду­мав­ши­ми ви­деть в нём че­ло­ве­ка свя­то­го, че­го он ви­ди­мо пу­гал­ся, пред­по­чи­тая луч­ше слыть немощ­ным греш­ни­ком.

Но вот при­бли­зи­лось вре­мя скон­ча­ния для доб­лест­но­го по­движ­ни­ка; он ещё за­дол­го до кон­чи­ны де­лал рас­по­ря­же­ния от­но­си­тель­но сво­е­го по­гре­бе­ния. Спер­ва он вы­ра­жал же­ла­ние быть по­гре­бён­ным в той же ке­лии, в ко­то­рой он под­ви­зал­ся, или в со­сед­ней с нею, но по­том раз­ду­мал, стал го­во­рить, что «неудоб­но бу­дет», что «лю­дям тес­но бу­дет, а слу­жа­щим за­труд­ни­тель­но хо­дить в пе­ще­ры, слу­жить па­ни­хи­ды на гро­бе». При этом он за­по­ве­дал, чтобы на гро­бе хра­ни­лись его вери­ги, об уча­сти ко­то­рых он очень за­бо­тил­ся, чтобы они по­сле него не за­те­ря­лись. И дей­стви­тель­но, по­сле его смер­ти недю­жие ста­ли по­лу­чать ис­це­ле­ния от его ве­риг.

Ко­гда в 1864 го­ду бы­ла окон­че­на по­строй­ка ка­мен­ной Пре­об­ра­жен­ской церк­ви на го­ре Фа­вор, за­твор­ник по­же­лал её по­се­тить. Он обо­шёл её кру­гом, по­том взо­шёл в ниж­нюю цер­ковь это­го двух­этаж­но­го хра­ма, по­свя­щен­ную иконе Ка­зан­ской Бо­го­ма­те­ри. По­мо­лив­шись, за­твор­ник с пра­вой сто­ро­ны па­пер­ти этой церк­ви по­со­хом на­чер­тал ме­сто мо­ги­лы и изъ­явил же­ла­ние быть здесь по­гре­бён­ным, но Гос­по­дом бы­ло ука­за­но дру­гое ме­сто его по­смерт­но­го по­коя при Бо­го­ро­дич­ном хра­ме, то­гда со­ору­жён­ном при боль­нич­ном кор­пу­се на ху­то­ре оби­те­ли, в честь ико­ны Бо­го­ма­те­ри Ах­тыр­ской.

С на­ча­ла 1867 го­да за­твор­ник на­чал весь­ма оску­де­вать си­ла­ми те­лес­ны­ми, силь­но каш­лял, с тру­дом хо­дил, так как его но­ги от по­сто­ян­но­го сто­я­ния и сы­ро­сти отек­ли, опух­ли и по­кры­лись яз­ва­ми. Ред­ко по­ка­зы­вал­ся он по­се­ти­те­лям, не мог вы­ста­и­вать ли­тур­гию и си­дя её слу­шал, в ке­лии всё боль­ше ле­жал в сво­ём гро­бу, но и лё­жа непре­стан­но мо­лил­ся. Со­вер­шать преж­нее ко­ли­че­ство по­кло­нов он уже не мог, по­чти от­ка­зал­ся от пи­щи, вку­шая её лишь по­не­мно­гу, как ре­бё­нок.

Уси­лен­ное за­твер­де­ние же­луд­ка не раз гро­зи­ло опас­но­стью его жиз­ни, ино­ки с тру­дом убе­ди­ли его упо­тре­бить сред­ства к об­лег­че­нию это­го неду­га, но они ма­ло при­нес­ли поль­зы. Же­лу­док его, ви­ди­мо, уте­рял спо­соб­ность при­ни­мать и пе­ре­ва­ри­вать пи­шу, с чем не ста­ло у него и ап­пе­ти­та.

В мар­те 1867 го­да печь в пе­щер­ной ке­лии ис­пор­ти­лась, ста­ла ды­мить. За­твор­ник неко­то­рое вре­мя ми­рил­ся с этим неудоб­ством, вы­хо­дя из ке­лии, по­ка не рас­се­ет­ся дым, но по­том стал про­сить об ис­прав­ле­нии пе­чи, ко­то­рую то­пил и ле­том. Для по­чин­ки пе­чи при­шёл к нему опыт­ный в печ­ном ма­стер­стве по­слуш­ник Ми­ха­ил Си­тен­ко.

Встре­тив его в сен­цах, за­твор­ник спро­сил его: «Ты брат?» – то есть из чис­ла бра­тии, и по­лу­чив утвер­ди­тель­ный от­вет, ввёл его в свою туск­ло осве­щён­ную лам­па­дой ке­лию. Вспом­нив, что он и сам был печ­ни­ком, ста­рец хо­ро­шо обо­шёл­ся с Ми­ха­и­лом, и ука­зав на свой гроб, ска­зал: «Вот в нём я от­ды­хаю». По­том, по­мол­чав немно­го и оки­нув гла­за­ми ке­лию, он вы­ра­зи­тель­но при­со­во­ку­пил: «Толь­ко в ны­неш­нее ле­то мне на­до бу­дет вый­ти от­сю­да».

– «Ку­да же, ба­тюш­ка?» – спро­сил Ми­ха­ил. За­твор­ник про­мол­чал и за­дум­чи­во по­смот­рел на свой гроб.

Несмот­ря на сла­бость свою в страст­ную и пас­халь­ную седь­ми­цу, в 1867 го­ду, он по обы­чаю сво­е­му схо­дил вниз ска­лы в ке­лию сво­их ке­лей­ни­ков, при­сут­ство­вал при бо­го­слу­же­ни­ях цер­ков­ных в оби­те­ли, бы­вал на тра­пе­зе, осмат­ри­вал зда­ние стро­ив­ше­го­ся то­гда со­бо­ра, да­же хо­дил по мо­на­сты­рю, как бы про­ща­ясь с ним. В это вре­мя он от­кро­вен­но на­ме­кал неко­то­рым из стар­шей бра­тии, что ско­ро их оста­вит.

Воз­вра­тив­шись в свою пе­щер­ную ке­лию, ста­рец то осла­бе­вал, то воз­мо­гал, и так дли­лось до ав­гу­ста 1867 го­да.

С на­ча­ла ав­гу­ста за­твор­ник окон­ча­тель­но ослаб, слёг в свой гроб и с тру­дом мог с него под­ни­мать­ся. В уда­лён­ной от жи­лья дру­гих ино­ков ке­лье за ним бы­ло очень неудоб­но при­смат­ри­вать, да и сы­рой воз­дух был вре­ден те­перь, и бра­тия ста­ла бо­ять­ся, дабы не умер он вне­зап­но без хри­сти­ан­ско­го на­пут­ствия. Его по­се­ти­ла Та­тья­на Бо­ри­сов­на По­тём­ки­на и ста­ла пред­ла­гать пе­ре­се­лить­ся ему в мо­на­стыр­скую боль­ни­цу, где здо­ро­вый воз­дух, тща­тель­ный уход и бли­зость церк­ви со­от­вет­ство­ва­ли по­треб­но­стям его здо­ро­вья, но ста­рец от­ка­зал­ся вы­ра­зив же­ла­ние за­кон­чить жизнь свою в пе­щер­ной ке­лии. На­сто­я­тель, отец ар­хи­манд­рит Гер­ман, ви­дя край­нюю его сла­бость, то­же стал предлагать ему пе­ре­ме­стить­ся хоть на вре­мя в боль­ни­цу, ко­то­рая сто­я­ла на от­кры­том здо­ро­вом ме­сте. В боль­нич­ном кор­пу­се для него бы­ла при­го­тов­ле­на уеди­нён­ная ке­лия, при­спо­соб­лен­ная к то­му, чтобы пе­ре­се­ле­ние из пе­ще­ры бы­ло не очень за­мет­но, для че­го ок­на бы­ли при­кры­ты, и в ней был по­лу­мрак.

Дол­го не со­гла­шал­ся по­движ­ник и на уве­ща­ния на­сто­я­те­ля пе­ре­се­лить­ся на боль­ни­цу и вы­ну­дил на­сто­я­те­ля на­пом­нить ему обет, дан­ный им пред­ше­ствен­ни­ку его Ар­се­нию: «При пер­вом тре­бо­ва­нии на­сто­я­те­ля ока­зать вам это по­слу­ша­ние» – ска­зал на­сто­я­тель, и ста­рец бо­лее не пре­ко­сло­вил, мир­но пе­ре­се­лил­ся на боль­ни­цу, в при­го­тов­лен­ную для него ке­лию, где на­чаль­ник боль­ни­цы иеро­мо­нах Па­и­сий окру­жил его тща­тель­ным при­смот­ром и сы­но­вьей лю­бо­вью.

Недол­го бы­ло суж­де­но за­твор­ни­ку про­жить в боль­ни­це, все­го 8 дней про­жил он там в край­нем ослаб­ле­нии, по боль­шей ча­сти лё­жа на од­ре, то с от­кры­ты­ми, то с за­кры­ты­ми гла­за­ми. Впро­чем, и от­кры­ты­ми гла­за­ми он по­чти ни­че­го не ви­дел, но и лё­жа не остав­лял мо­лит­вен­но­го по­дви­га.

В это вре­мя не без тру­да бы­ли сня­ты с него тяж­кие вери­ги и по­став­ле­ны тут же при нём, ибо не хо­тел он с ни­ми раз­лу­чать­ся. Снят с него был и мед­ный крест – бла­го­сло­ве­ние его ма­те­ри, ко­то­рый на тя­жё­лой же­лез­ной це­пи но­сил при се­бе по­сто­ян­но, те­перь же тя­жесть сия не под си­лу бы­ла его из­мож­дён­но­му те­лу. С при­хо­див­ши­ми бра­тья­ми он про­щал­ся, неко­то­рых бла­го­слов­лял ико­на­ми и кни­га­ми, та­ким об­ра­зом он раз­дал бра­тии своё иму­ще­ство.

На­ко­нец на­сту­пил и дав­но ожи­да­е­мый и во­жде­лен­ный для него день – 11 ав­гу­ста 1867 го­да. Ко­гда при­шёл к нему иеро­мо­нах Па­и­сий утром, чтобы при­го­то­вить его к при­ча­ще­нию, за­твор­ник ве­се­ло ска­зал ему, что ви­дел хо­ро­ший сон: ви­дел во сне стар­ца Фила­ре­та Глин­ско­го, от­ца Ар­се­ния, и ду­хов­ни­ка Фе­о­до­сия – всех трёх уже по­кой­ных, со­бор­но со­вер­шав­ших мо­леб­ное пе­ние свя­ти­те­лю Ни­ко­лаю, и звав­ших его с со­бой. Иеро­мо­нах Со­фро­ний за­шёл в ке­лию за­твор­ни­ка и меж­ду про­чим спро­сил: «Не бы­ло ли вам, отец Иоанн, ка­ко­го из­ве­ще­ния, ко­гда вы скон­ча­е­тесь?»

– Се­го­дня – утвер­ди­тель­но от­ве­чал за­твор­ник.

Вско­ре по­се­тил его на­сто­я­тель, в при­сут­ствии ко­то­ро­го вы­пил он немно­го чаю, и ко­гда был во­про­шён о ме­сте по­гре­бе­ния, Иоанн предо­ста­вил это во­ле на­сто­я­те­ля. Он про­сил, чтобы его вери­ги бы­ли со­хра­ня­е­мы, и ко­гда на­сто­я­тель пред­ло­жил ему быть по­гре­бён­ным у ал­та­ря боль­нич­ной церк­ви, то не про­ти­во­ре­чил и со­гла­сил­ся.

По вы­хо­де на­сто­я­те­ля по­слуш­ник Гри­го­рий, на­блю­дав­ший за за­твор­ни­ком, за­ме­тил, что ли­цо его, мерт­вен­но блед­ное, на­ча­ло из­ме­нять­ся, про­све­щать­ся, ожи­ви­лось ру­мян­цем. Он пе­ре­кре­стил­ся и улыб­нул­ся, как бы со­зер­цая что-то при­ят­ное. По­том ру­мя­нец про­шёл, ли­цо при­ня­ло свой преж­ний вид, на­ко­нец, день стал кло­нить­ся к ве­че­ру, а за­твор­ник ещё жил.

Отец Со­фро­ний, остав­ший­ся в боль­ни­це, на­чал уже со­мне­вать­ся в ис­тин­но­сти его слов, что се­го­дня скон­ча­ет­ся он.

К ве­че­ру 11 ав­гу­ста на­сту­пи­ла тём­ная гро­мо­вая ту­ча с силь­ной бу­рей, мол­ниею и гро­мом. Сти­хии при­ро­ды как бы за­спо­ри­ли меж со­бой, ве­тер выл, гнул де­ре­вья, да­ле­ко нёс стол­ба­ми пыль, мол­ния свер­ка­ла на небо­склоне по­ми­нут­но и раз­ра­жа­лась силь­ны­ми рас­ка­та­ми гро­ма, дождь на­чал лив­нем лить, шу­мом сме­няя по­ры­вы бу­ри.

В 5 ча­сов 30 ми­нут пол­по­лу­дни за­твор­ник на­чал тя­же­ло ды­шать. Ке­лей­ник его по­спе­шил оклик­нуть Па­и­сия, в при­сут­ствии их дво­их за­твор­ник ды­шал всё ти­ше, устре­мив по­ту­ха­ю­щий взор на ико­ну Спа­си­те­ля, и с мо­лит­вою на устах ис­пу­стил по­след­ний вздох, пре­дав в ру­це его свою свя­тую ду­шу. Мир­но и без­мя­теж­но от­де­ли­лась его ду­ша от те­ла, чтобы вос­па­рить в мир бес­смерт­ных ду­хов. Лик по­чив­ше­го све­тил­ся от­тен­ком ра­до­сти и по­коя незем­ным, мо­лит­вен­но при­крыл иеро­мо­нах Па­и­сий по­тух­шие гла­за, уста бла­го­леп­но бы­ли сжа­ты, и вид ли­ца был весь­ма при­вле­ка­те­лен.

Шу­мев­шая бу­ря и гро­за, вслед за кон­чи­ною за­твор­ни­ка сме­ни­лись ти­ши­ною и бла­го­рас­тво­рён­но­стью осве­жён­но­го до­ждём воз­ду­ха. Неволь­но бро­си­лись в гла­за эта бу­ря и эта гро­за в час кон­чи­ны по­движ­ни­ка Бо­жия и ти­ши­на по­сле его кон­чи­ны, и неволь­но по­ду­ма­лось, что тём­ные ду­хи тьмы, бес­силь­ные в сво­ей зло­бе при­чи­нить вред свя­той, от­хо­див­шей от ми­ра ду­ше, зло­бу свою вы­ра­зи­ли воз­му­ще­ни­ем бу­рею и гро­зою воз­душ­ной ат­мо­сфе­ры. Но здесь недол­го гос­под­ство­ва­ли они, ибо как толь­ко свя­тая, ото­шед­шая от те­ла, ду­ша по­движ­ни­ка вос­па­ри­ла го­ре, так и во­дво­ри­лась ти­ши­на в воз­ду­хе, точ­но по­бе­ди­ла она при­ло­ги ду­хов тьмы и обес­си­ли­ла все их уси­лия.

Ан­дрей Ко­валев­ский. 1880 год. 22 сен­тяб­ря

Случайный тест